/
Автор: Хедлунд С.
Теги: экономические науки основные понятия стоимость капитал фонды общие основы экономического развития политика право история россии
ISBN: 978-5-7598-1003-2
Год: 2015
Текст
ь Невидимы!/]рукй*^
опыт России
и общественная
Способы объяснения
системного провала
Я I
д
!
J
)
1
Стефан Хедлунд
СЕРИЯ
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ
ТЕОРИЯ
ВЫСШАЯ
ШКОЛА
) К О Н
£
СЕРИЯ
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ
ТЕОРИЯ
INVISIBLE HANDS,
RUSSIAN
EXPERIENCE, and
SOCIAL SCIENCE
Approaches to Understanding
Systemic Failure
STEFAN HEDLUND
л-Зидимые РУКИ,
ОПЫТ РОССИИ
И ОБЩЕСТВЕННАЯ
НАУКА
Способы объяснения
системного провала
СТЕФАН ХЕДЛУНД
Перевод с английского
Н.В. АВТОНОМОВОЙ
под научной редакцией
В.С. АВТОНОМОВА
Издательский дом
Высшей школы экономики
МОСКВА, 2015
УДК 330.1
ББК 65.011
Х35
Составитель серии
ВАЛЕРИЙ АНАШВИЛИ
Научный редактор
ВЛАДИМИР АВТОНОМОВ
Дизайн серии
ВАЛЕРИЙ КОРШУНОВ
Хедлунд, С.
Х35 Невидимые руки, опыт России и общественная наука. Спо-
собы объяснения системного провала / пер. с англ. Н. В. Авто-
номовой; под науч. ред. В. С. Автономова; Нац. исслед. ун-т
«Высшая школа экономики». — М.: Изд. дом Высшей школы эко-
номики, 2015. — 424 с. — (Экономическая теория). — 1000 экз. —
ISBN 978-5-7598-1003-2 (в пер.).
В этой книге исследуются ситуации, в которых деятельность на нацио-
нальном и международном уровнях приводит к катастрофическим послед-
ствиям, а сложные аналитические модели общественной науки оказывают-
ся при этом совершенно бесполезными. Автор исследует такие примеры,
как глобальный финансовый кризис, провал попыток добиться быстрых
системных изменений в странах бывшего СССР, а также неспособность
достичь развития в странах третьего мира. Анализируя многовековую
российскую историю и недавний опыт столкновения России с ничем не
ограниченным капитализмом, автор призывает к разработке подхода, осно-
ванного на так называемом новом институционализме. Он показывает, что
для понимания причин системного провала требуется подход, который
объединял бы разобщенные подразделы общественной науки, тяготеющие
ко все большей специализации. Утверждая, что ради роста теоретической
утонченности общественным наукам пришлось поступиться широтой под-
хода и чуткостью к роли культурно-исторической специфики разных стран,
книга убеждает нас в необходимости найти новый способ моделировать
мотивы человеческой деятельности.
УДК 330.1
ББК 65.011
ISBN 978-5-7598-1003-2 (рус.)
ISBN 978-0-521-76810-8 (англ.)
© Stefan Hedlund 2011
Published by the Press Syndicate
of the University of Cambridge, 2011.
© Перевод на рус. яз., оформление.
Издательский дом Высшей школы
экономики, 2015
: СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОЯЗЫЧНОМУ ИЗДАНИЮ.........9
ПРЕДИСЛОВИЕ.................................17
ВВЕДЕНИЕ......................................29
НЕВИДИМЫЕ РУКИ..............................35
Когда жадность была добродетелью..........35
Кризисы капитализма.......................43
ОПЫТ РОССИИ.................................51
ПЛ АН ИССЛЕДОВАНИЯ.........................56
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС..........59
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ЛИНИИ РАЗЛОМА.................62
ЛИДЕРЫ И ОТСТАЮЩИЕ..........................67
Почему некоторые бедняки
остаются бедными..........................77
II. ПРЕДМЕТ И ТРАДИЦИЯ
ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ...........................88
ЕВРОПЕЙСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ.....................91
НЕОКЛАССИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ..................101
От Смита к Маршаллу......................103
Возражения против неоклассической теории.108
«ВОЙНА ПЛЕМЕН».............................115
Экономика «общество?.....................116
Порядок клевания.........................125
Ш. РЫНКИ В УСЛОВИЯХ
ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ.............130
. ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКАЯ ПУТАНИЦА................132
СТРОИТЕЛЬСТВО СОЦИАЛИЗМА...................139
Утопическиепроекции......................140
Управление экономикой....................144
КОМАНДНАЯ ЭКОНОМИКА...........................152
Правила игры................................153
Механизмы инфорсмента.......................158
Эндогенная адаптация........................159
ВОСПРИЯТИЕ, ПРИОРИТЕТЫ
И СПОСОБНОСТЬ К РЕФОРМАЦИИ....................164
IV. ИСТОРИЧЕСКОЕ НАСЛЕДИЕ РОССИИ................173
РОССИЯ — ДРУГАЯ...............................175
МАТРИЦА МОСКОВИИ..............................179
Возникновение самодержавия..................180
Условные права собственности................182
Правовое регулирование......................184
Принудительная мобилизация..................186
РЕФОРМА И ВОЗВРАТ
К СТАРЫМ ПОРЯДКАМ.............................188
Петр 1......................................189
Послепетровская эпоха.......................193
По направлению к революции..................198
СОВЕТСКИЙ ПОРЯДОК.............................200
ИЗ ПЕПЛА......................................204
V. ПОВСЕМЕСТНЫЕ РЫНКИ...........................210
НАСЛЕДИЕ АДАМА СМИТА..........................211
СОЦИАЛЬНО
СКОНСТРУИРОВАННЫЕ РЫНКИ.......................217
Рост рынка..................................218
Средиземноморские примеры...................222
Роль хорошего государственного управления...226
Неформальный сектор.........................229
РЫНКИ И ИЕРАРХИИ..............................232
Вертикальная интеграция.....................234
Внутри иерархической структуры
командной экономики.........................237
ОТ НЬЮТОНА ДО УИЛЬЯМСОНА......................243
6
VI. ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЙ ВЫБОР................247
ИСТОРИЯ УСПЕХА...........................250
Деятельность или эволюция?..............251
Вехи «восхождения Запада»...............254
ГРАНИЦЫ ПОЛИТИЧЕСКОГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА......262
ПОВЕДЕНИЕ, УПРАВЛЯЕМОЕ НОРМАМИ...........272
СИСТЕМНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ......................282
VII. ИСТОРИЯ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ................287
ИСТОРИЯ И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НАУКА............290
Неоклассическая парадигма...............291
Зависимость от пути.....................293
Историческая экономическая теория ......298
Воскрешение старого институционализма...302
НОВЫЕ ИНСТИТУЦИОНАЛИЗМЫ..................309
Институционализм рационального выбора...311
Социологический институционализм........315
Исторический институционализм...........318
И ВНОВЬ ЗАВИСИМОСТЬ ОТ ПУТИ..............323
VIII. ЗАВЕРШАЯ ДИСКУССИЮ...................333
ЖАДНОСТЬ И ФИНАНСОВЫЕ КРИЗИСЫ............334
ПРОБЛЕМА ДОЛГОСРОЧНОЙ ПЕРСПЕКТИВЫ........340
ВЕРНЕМСЯ К ОПЫТУ РОССИИ..................353
IX. ВЫВОДЫ ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ..........365
ПОНИМАНИЕ ФИНАНСОВЫХ КРИЗИСОВ............366
ПРОБЛЕМЫ ЗАВИСИМОСТИ ОТ ПУТИ.............369
СУТЬ ПРОБЛЕМЫ............................373
НАМЕЧАЯ НОВЫЙ КУРС.......................381
БИБЛИОГРАФИЯ.............................397
Посвящается Лилиан — с любовью, как всегда
ПРЕДИСЛОВИЕ
К РУССКОЯЗЫЧНОМУ ИЗДАНИЮ
Когда в начале 2011 г. увидело свет первое — англоязыч-
ное — издание этой книги, глобальная экономика подавала
признаки восстановления. Многие верили, что худшая стадия
ипотечного кризиса, начавшегося в США, миновала. Мало кто
был готов предсказать, что идет вторая волна рецессии, спро-
воцированная европейским долговым кризисом. Сегодня мы
имеем дело с американско-европейским финансовым кризисом,
который все еще далек от завершения. Этот кризис дорого обо-
шелся глобальной экономике, а также населению, которое вы-
нуждено жить в условиях программ строгой экономии.
Когда я садился писать предисловие к первому изданию, пере-
до мной была книга, в которой много внимания уделялось гло-
бальному финансовому кризису, начавшемуся в США осенью
2008 г. В центре внимания книги был тот факт, что экономиче-
ская теория оказалась не способна ни должным образом кон-
цептуализировать причины этого кризиса, ни предложить дей-
ственное решение. Я успел написать о кризисе, разразившемся
в Греции весной 2010 г. и потребовавшем финансовой помощи в
размере 110 миллиардов евро; эта сумма была собрана совмест-
ными усилиями Брюсселя и Международного валютного фонда.
Однако в то время я не хотел рассуждать о грядущей фрагмен-
тации еврозоны и о кризисе самого евро.
Сейчас, когда я пишу предисловие к русскоязычному изда-
нию, для таких рассуждений настало самое время. В ответ на
растущий скептицизм по отношению к евро в Великобритании
британский премьер-министр Дэвид Кэмерон предложил про-
вести референдум о том, не нужно ли Великобритании просто
выйти из Европейского союза. Найджел Лоусон, служивший
финансовым секретарем казначейства при Маргарет Тэтчер
(с 1983 по 1989 г.), высказался еще резче: он потребовал, чтобы
Великобритания вышла из ЕС просто потому, что попытки от-
воевать у Брюсселя отданную ему власть обречены на провал.
Хотя в 1975 г. Лоусон выступил за присоединение к ЕС, сегодня
он считает его «бюрократическим монстром», которого полно-
стью преобразил долговой кризис.
9
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
В Германии все чаще можно услышать, что отказ от немецкой
марки был ошибкой, и пришло время сделать выводы. Бывший
министр финансов Германии Оскар Лафонтен в 1999 г. актив-
но выступал за объединение Европы и общую валюту, а нын-
че публично отказался от своего прежнего мнения и открыто
призвал Германию отказаться от евро. Сегодняшняя траектория
развития ведет ни много ни мало к катастрофе.
Хотя пока непонятно, чем ситуация закончится, сейчас про-
исходит поразительная политическая трансформация. Введение
евро было, возможно, одним из самых амбициозных проектов
в глобальной финансовой истории. Потенциальные преимуще-
ства в то время считались громадными, а национальные про-
тестные движения жестко подавлялись. Если спустя менее двад-
цати лет неспокойного существования этот проект закончится
провалом, это приведет не только к колоссальному политиче-
скому позору. Это также приведет к громадным затратам для
всех европейских стран, которым придется заново воссоздавать
свои национальные валюты.
В отличие от понятия «провал» в самом широком смысле, по-
нятие «системный провал», о котором столько написано в этой
книге, связано с проблемами системной реакции на события.
Прежде всего оно касается способности общественных наук,
особенно экономической теории, концептуализировать причи-
ны кризисов и находить действенные способы решения проб-
лем. Начиная с момента наступления ипотечного кризиса, эко-
номическая политика и рекомендованные экономистами меры
выхода из ситуации выглядят крайне неутешительно. Началось
все с отрицания проблемы и надежд на то, что рынки самостоя-
тельно справятся с ситуацией, а продолжилось ad hoc вмеша-
тельством в экономику и временными мерами, о последствиях
которых мало кто задумывается.
Анализируя произошедшее, мы можем проследить за ви-
русным распространением греческого кризиса в другие стра-
ны Европейского союза. Страны, пострадавшие сильнее всего,
стали называться явно уничижительным термином «государ-
ства PIIGS» (то есть Португалия, Италия, Ирландия, Греция и
Испания). В то время как оказать финансовую помощь Греции
было еще подъемно, после принятия решения о ее выкупе мно-
гие ясно осознали, что полноценный кризис в крупной стране,
10
Предисловие к русскоязычному изданию
такой как Испания или особенно Италия, окажется просто гу-
бительным и предположительно способен даже привести к раз-
валу еврозоны.
Однако важно то, что вне этого осознания мало кто задумал-
ся о том, что привело к кризису и как можно преодолеть систем-
ный провал. Стандартная экономическая наука продолжает
настаивать на универсальности своих принципов и на прак-
тической неактуальности культурной и институциональной
специфики. Хотя все больше людей постепенно понимают, что
пострадавшие от кризиса страны, возможно, слишком сильно
различались между собой, чтобы успешно интегрироваться в
зону единой валюты, однако мало кто понимает, каким образом
различия между странами можно концептуализировать, и как
это должно повлиять на экономическую политику.
Вплоть до того, как кризис разразился на Кипре, общепри-
нятый подход заключался в том, что страна, нуждавшаяся в
финансовой помощи, сначала должна была представить план
принятия мер строгой экономии, который бы возлагал бремя
корректировки на все население. Очевидная альтернатива —
позволить кредиторам взять на себя часть издержек, связанных
с выдачей рискованных кредитов, — отметалась как угроза ста-
бильности финансовой системы. Угроза недобросовестности
при таком положении дел должна быть очевидной.
По сути, происходило то, что нобелевский лауреат Джозеф
Стиглиц назвал приватизацией прибыли и социализацией
убытков. Вначале рынки демонстрируют полную готовность
наживаться на дивидендах от выдачи рискованных кредитов с
высокой процентной ставкой. Затем, когда рискованность этих
кредитов оборачивается реальностью, они бросаются к нало-
гоплательщикам, требуя финансовой помощи. Учитывая, что
принятие чрезмерно рискованных решений вообще-то было
одной из существенных причин глобального финансового кри-
зиса, кажется не слишком мудрым поощрять такое поведение.
Институциональное обучение тому, что, по сути, можно свести
к прибыльной и лишенной риска деятельности, происходит од-
новременно быстро и эффективно.
Финансовая помощь, которую в итоге решено было оказать
Кипру, была первым случаем отхода от этой практики. Мерам
строгой экономии сопутствовал частичный арест средств, нахо-
п
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
дившихся на частных банковских счетах, что стало называться
термином «bail-in». Поскольку до кризиса Кипр служил одно-
временно безопасной гаванью для русских денег и крупным пря-
мым зарубежным инвестором в российскую экономику, России
пришлось взять на себя существенную часть издержек кипрской
стабилизации. Само собой, Россия не была этому рада.
Одновременно с этим ухудшающаяся обстановка в еврозоне
очевидным образом не способствовала крайне необходимому
восстановлению американской экономики. Американский го-
сударственный долг продолжал увеличиваться, и сегодня его
фактическая сумма содержит столько нулей, что ее трудно про-
честь. Конгресс продолжает придерживаться политики отрица-
ния проблемы, что заводит страну в спорадические бюджетные
тупики, такие как «фискальный разрыв» в начале 2013 г., и вы-
зывает растущее недовольство Вашингтоном со стороны насе-
ления. Поскольку перспектив сбалансированного федерального
бюджета все еще не заметно, очевидно, что экономике страны
наносится долгосрочный ущерб.
Эти события можно рассматривать с двух точек зрения.
Можно смотреть на политические конфликты, рождающиеся
по мере того, как накапливаются социальные издержки приня-
тых мер экономии, а пострадавшее население пытается найти
козла отпущения. Та ярость, которую выказывают многие гре-
ки по отношению к Германии, является только частью истории.
Перед нами маячит самый настоящий призрак возвращения в
Европу 1930-х годов, где по улицам маршируют левые и правые.
Все подготовлено для такого развития событий. В то время как
ксенофобские партии наживаются на ситуации, сообщество,
формирующее экономическую политику, никак не может прий-
ти к согласию о том, что же нужно делать.
Нобелевский лауреат Пол Кругман занял позицию безжа-
лостного критика мер жесткой экономии, которые приводят к
массовой безработице. Его предостережения приводят на ум
старую поговорку о том, что, оказавшись в яме, нужно прежде
всего перестать копать. У нас есть серьезные основания беспо-
коиться о социальных издержках. В некоторых странах возник
ощутимый риск воспитания потерянного поколения. Весной
2013 г. в Греции и Испании безработными были трое из пяти
молодых людей в возрасте до 25 лет. Нам еще предстоит уви-
12
Предисловие к русскоязычному изданию
деть, приведут ли те меры, которые должны спасти еврозону,
к смерти пациента. Однако системный провал больше нельзя
игнорировать.
С более общей точки зрения мы можем волноваться о том,
что дурную репутацию заработает само понятие либеральной
рыночной экономики и дерегулированных финансовых рынков.
Это не только проложит дорогу новым мерам государственного
контроля, которые могут помешать экономическому росту. Раз-
вивающиеся страны, которые когда-то смотрели на США и ЕС
как на лидеров и рассматривали западную систему как модель
для подражания, уже начали от них отворачиваться. С учетом
быстрого роста стран БРИКС баланс сил и влияния в «большой
двадцатке» в настоящее время меняется.
Понятно, что сейчас еще слишком рано говорить о закате
«западной модели», однако уже есть все основания беспокоить-
ся об относительном значении экономического либерализма в
противовес экономическому авторитаризму, а также о жизне-
способности частной предпринимательской деятельности под
растущим гнетом государственного капитализма. Обществен-
ные науки в целом и экономическая теория в частности должны
как следует поработать, если хотят сохранить элемент релевант-
ности в анализе экономической политики. Перечисленные об-
стоятельства вызывают глубокую тревогу, но и это еще не все.
Как говорится в предисловии к англоязычному изданию, наше
понимание системного провала не ограничивается финансовы-
ми кризисами. Параллельно теме кризисов в книге развивается
тема роли социальной науки в нахождении и осуществлении
политических мер, направленных на достижение системных из-
менений путем внешнего вмешательства.
Начатые США вторжения в Ирак и Афганистан в свое время
рассматривались как средство распространения либеральной
демократии и основанной на правилах рыночной экономики.
Сегодня они остаются напоминанием о том, что может случить-
ся, если формировать политику, исходя из ошибочного понима-
ния институционального контекста.
Дорого заплатив за возможность посмотреть на ситуацию с
высоты накопленного опыта, мы должны бы сегодня понимать,
что глубоких институциональных изменений нельзя добиться
путем прямых внешних действий, не важно, что для этого ис-
13
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
пользовать: крылатые ракеты и вооруженное вторжение или
условия получения крупных кредитов и другие «пряники».
События, последовавшие за подобными попытками, наглядно
доказали их несостоятельность, а «цветные революции» пока-
зали, насколько ограничены внутренние меры достижения тех
же целей.
Когда эта книга отправлялась в печать, только-только на-
чалась «арабская весна», спровоцированная самосожжением
отчаявшегося тунисского торговца фруктами в декабре 2010 г.
Вдохновленные тем, что получило название «жасминовая ре-
волюция», активисты в Египте и Ливии последовали примеру
Туниса, организовав собственные «революции». В то время как
египетский переворот привел к смене режима и победе партии
«Братья-мусульмане», ливийский привел к кровавой граждан-
ской войне, которая, в свою очередь, стала причиной внешнего
вооруженного вторжения — вначале с воздуха, а затем путем
тайной наземной операции. Хотя в то время эта военная опе-
рация считалась успешной, когда пожар перекинулся в Сирию,
остальной мир не смог решиться на продолжение вооруженно-
го вмешательства. Кроме того, международное сообщество не
могло прийти к консенсусу о том, насколько мудрым будет та-
кое вмешательство. Россия выдержала вторжение войск НАТО
в Ливию, но резко выступила против повторения этой ситуа-
ции в Сирии.
Глядя на события по прошествии времени, мы можем заклю-
чить, что, хотя режимы сменились, а диктаторы были свергну-
ты и в некоторых случаях даже убиты, мечты о либеральной
демократии и основанной на правилах рыночной экономике в
странах, затронутых «арабской весной», остаются не более реа-
листичными, чем в Ираке и Афганистане. Чем все закончится,
еще неясно, однако системный провал уже очевиден.
Основной урок, который нам нужно запомнить: внезапная
революция представляет собой нечто совершенно отличное
от постепенной институциональной эволюции. В то время как
революцию можно совершить путем внешних действий, ин-
ституциональная эволюция происходит только как побочный
продукт другой деятельности, чаще всего совершенно неожи-
данным образом. Значение этого наблюдения связано с тем фак-
том — его часто подчеркивает современная институциональная
14
Предисловие к русскоязычному изданию
теория, — что именно неформальные нормы обеспечивают ле-
гитимность формальным правилам. Если формальное создание
правил путем прямых действий отклоняется слишком далеко от
траектории эволюции неформальных норм, негативные послед-
ствия не замедлят себя ждать.
Идеальным примером подобной ситуации служит цепочка
событий, последовавших за распадом СССР. В то время не толь-
ко считалось, что Россия стремительно перейдет к либеральной
демократии и основанной на правилах рыночной экономике,
но и ожидалось, что Европа будет переформирована в Евро-
пейский союз с общей конституцией, общей валютой и общим
самосознанием. Сегодня трудно сказать, которая из этих двух
надежд обернулась большим разочарованием, однако заметно
много общего между неспособностью политических мер долж-
ным образом концептуализировать проблемы и предложить
адекватные меры для исправления ситуации.
В предисловии к этой книге я цитирую двух авторов, принад-
лежащих к двум разным эпохам. Один из них — Амартия Сен,
который рассматривал начало глобального финансового кри-
зиса как повод для всех экономистов усомниться в природе со-
временного капитализма и задуматься о том, какой тип эконо-
мической теории мог бы справиться с насущными проблемами.
Другой — Лайонел Роббинс, который уже в 1952 г. заявил, что
преследование собственных интересов, не ограниченное пра-
вильными институтами, не гарантирует ничего, кроме хаоса.
Пока такие выдающиеся акторы, как Всемирный банк, занима-
ются самокопанием, пытаясь понять, что пошло не так, эти два
автора указывают, на что нужно обратить внимание.
В тот момент, когда это издание отправляется в печать, рус-
ские экономисты поголовно приближаются к консенсусу о том,
что стратегия роста на основе природных ресурсов себя ис-
черпала, и стране нужна новая модель роста. О необходимо-
сти фундаментальной диверсификации российской экономики
постоянно твердят внешние наблюдатели и организации, и все
больше россиян начинают соглашаться с этим. Однако мало кто
готов подробно объяснить, что именно это значит и что именно
надо делать.
О достоинствах диверсификации по сравнению с ростом на
основе природных ресурсов можно говорить с технической точ-
15
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ки зрения сравнительного преимущества. Однако к проблеме
причин пандемической коррупции и в целом отвратительного
инвестиционного климата нельзя подойти, не учитывая роли
неформальных институтов. Это вновь возвращает нас к раз-
нице между революцией и эволюцией, к пониманию того, что
границы и результаты вмешательств на основе деятельностного
подхода будут ограничиваться неформальными институтами,
роли и происхождение которых остаются неясными, если не
сказать покрытыми тайной.
Системный провал европейской интеграции и российского
перехода к рыночной экономике с этой точки зрения можно
рассматривать и как системный провал общественной науки.
Рост специализации и сложности теорий обернулся худшим
пониманием контекста и сниженной чуткостью к критически
важной роли специфики каждой страны — к тому культур-
ному и историческому наследию, которые заставляют разные
страны так по-разному реагировать на одинаковые внешние
потрясения и/или вмешательства. В результате этого размена
мы наблюдаем близорукость и неважные политические реко-
мендации.
Эта книга не ставит целью ни найти решения сегодняшних
кризисов, ни даже ответить на вопросы о релевантности те-
ории. Ее скромная задача — предложить читателю пищу для
размышлений. Рассматривая сегодняшние кризисы в контексте
эволюции теорий социальной науки, начиная с европейского
Просвещения, книга призывает ученых расширять горизонты
и выходить за узкие рамки отдельных научных дисциплин. Воз-
можно, в какой-то небольшой степени это поможет и той дис-
куссии о возможных путях развития, которая ведется сейчас
в России.
Автору остается только выразить благодарность Владимиру
Автономову за его дружбу и помощь при переводе книги на рус-
ский язык и надеяться, что потенциальные рецензенты, обнару-
жив в книге неизбежные недостатки и огрехи, проявят milost.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Иногда планы проваливаются, а предпринятые действия
приводят к непредвиденным последствиям. В этом нет
ничего примечательного. Все, что пошло не по плану, обычно
исправляется само собой, а непредвиденные последствия, как
правило, можно компенсировать дополнительными действия-
ми. Идея этой книги выросла из осознания того, как важны для
общественных наук случаи, в которых этого не происходит, то
есть случаи настолько запущенные, что системные механизмы
самокоррекции с ними не справляются, и аналитические моде-
ли социальной науки оказываются бесполезными.
Основная идея книги заключается в том, что такие выдаю-
щиеся случаи системного провала представляют собой последо-
вательность неких событий, соединенных причинно-следствен-
ными связями, и, чтобы понять эти связи, необходимо учесть
множество факторов, которые в полном объеме больше не мо-
жет охватить ни один из узкоспециализированных подразделов
современной общественной науки. Причины этого просты и
связаны с компромиссом: постоянно усложняя теорию, мы вы-
нуждены поступиться широтой подхода, а также восприимчи-
востью к неоднозначной роли культурно-исторической специ-
фики. Когда мы рассматриваем рутинные незначительные из-
менения, преимущества подобного подхода перевешивают его
издержки. Однако в случае крупномасштабных общественных
трансформаций, которые заканчиваются системным провалом,
мы сталкиваемся с проблемой: теоретическая сложность науки
вселила в ученых чрезмерную уверенность в непогрешимость
ее предсказаний, а также в способность политических мер до-
стигать намеченных целей.
Чтобы проиллюстрировать эти достаточно смелые заявле-
ния, вспомним падение Берлинской стены — событие, кото-
рое многие восприняли как начало новой эпохи. Ожидалось,
что последствия окончания «холодной войны» будут самыми
лучшими: высвободятся средства, которые уходили на гонку
вооружений, случится выгодный для всех переход от плановой
к рыночной экономике, сформируется обстановка плодотвор-
ного международного сотрудничества, и, Ч'1'СГрсрбенно важног
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Европа, не разделенная больше железным занавесом, начнет
играть в мире новую роль.
Памятный момент для всех, кто ожидал увидеть Европу в но-
вой роли, наступил в декабре 1991 г. На собрании в небольшом
голландском городе Маастрихте европейские лидеры гордо со-
гласились запустить свой великий проект строительства Евро-
пейского союза (ЕС). Негласно задумывавшийся как Соединен-
ные Штаты Европы, ЕС должен был не только иметь собствен-
ный парламент, собственное правительство и конституцию.
Самое главное, что должно было быть у ЕС, — это собственная
валюта, контролируемая Европейским центральным банком.
Это решение должно было положить конец тому времени, когда
Генри Киссинджер язвил насчет отсутствия номера, по которо-
му можно было бы позвонить в Европу.
За двадцать лет, прошедших с объединения Германии в октяб-
ре 1990 г., Европе пришлось выучить два важнейших и крайне
болезненных урока. Первый заключался в том, на что я уже на-
мекал: ошибки не всегда исправляют себя сами, во всяком слу-
чае, не с желательными последствиями. Так, например, хотя де-
регулирование необходимо для работы рыночной экономики,
оно не гарантирует результата в виде хороших экономических
показателей. Хотя проведение выборов необходимо для работы
демократической системы, оно не гарантирует результата в виде
демократии. Второй урок заключается в том, что, даже если вла-
сти признают, что политическое вмешательство иногда бывает
совершенно необходимым, оказывается, что они существенно
ограничены в своих целях, кроме того, они сильно рискуют по-
лучить в результате своих действий совсем не те результаты,
к которым стремились.
Оба эти урока на первый взгляд могут показаться довольно
тривиальными. Однако немало печальных событий, проис-
ходящих в этом мире, происходят именно из-за пренебреже-
ния глубинным смыслом этих уроков. В качестве примеров мы
рассмотрим четыре катастрофических события, случившихся
в период с 1991 по 2010 г. Все они подтверждают, что назрела
необходимость что-то изменить не только в экономической по-
литике, но и в тех общественных науках, которые утверждают,
что являются основой формирования правильной политики и
строительства хорошего общества.
18
Предисловие
Первый из примеров — внезапный распад Советского Союза,
в мгновение ока изменивший всю архитектуру глобальной безо-
пасности. Этот распад принес с собой конец трех искусственно
созданных федераций (помимо самого СССР, еще и Югославии
и Чехословакии), приведя к расторжению Варшавского догово-
ра о военном сотрудничестве, а также к роспуску Совета Эконо-
мической Взаимопомощи, образованного социалистическими
государствами, находившимися в сфере влияния Советского
Союза. Последовавший за этим процесс адаптации представля-
ет для нас интерес с двух сторон.
Непосредственным последствием «демократических револю-
ций», прокатившихся по Центральной Европе, стали громкие
призывы к национальному самоопределению. Когда-то эти при-
зывы прославил Вудро Вильсон, озвучив свои знаменитые че-
тырнадцать пунктов в Конгрессе США. Теперь они стали ассо-
циироваться с жестким национализмом, который в отдельных
случаях привел к этническим конфликтам, этническим зачист-
кам и кровавым гражданским войнам. С учетом той очевидно
инструментальной роли, которую сыграли в этом процессе
культурно-исторические особенности (временами с катастро-
фическими последствиями), урок заключался в том, что по-
строение государства не такой уж легкий процесс, и очевидно
не такой процесс, который можно пускать на самотек.
Второй аспект не так нагляден, как первый, однако амбициоз-
ный переход от централизованного планирования и коммунизма
к рыночной экономике и капитализму — перестройка — также
оказался куда более сложным процессом, чем предполагалось.
Конец советской власти ознаменовал собой конец устоявшего-
ся общественного порядка, основой которого были институты,
созданные, чтобы подавлять демократию, рыночную экономику
и правовое регулирование. Те, кто верил, что для восстановле-
ния после советской власти достаточно провести системную
перезагрузку, не учли, что со временем эти институты обросли
нормами, верованиями и ожиданиями, которые к моменту рас-
пада СССР глубоко укоренились среди населения. Таким обра-
зом, эти институты не поддавались прямолинейной коррекции
путем простого изменения формальных правил игры.
Второй из наших четырех примеров — это вторжение в Ирак
в марте 2003 г., возглавленное США. Будучи нарушением норм
19
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
международного права (вероятно), оно также послужило ис-
точником глубокого раскола в союзе западных стран (несо-
мненно). Даже игнорируя разговоры о том, лежала ли в основе
этого конфликта нефть, нельзя усомниться, что те, кто выступал
за начало операции, преследовали цели более амбициозные, чем
избавление мира от Саддама Хусейна и от того оружия массово-
го уничтожения, которым он предположительно владел.
Амбициозная идея заключалась в том, чтобы внедрить в Ира-
ке демократию и тем самым принудить остальные деспотиче-
ские режимы арабского мира последовать его примеру. После
этого по миру должна была прокатиться новая волна демокра-
тизации, идущая рука об руку с появлением успешных рыноч-
ных стран, обещающих соблазнительные возможности для но-
вого бизнеса. Как нам теперь известно, события развивались не
совсем по плану. Реальными последствиями вторжения стали
усиление Ирана, дестабилизация Пакистана, углубление и без
того глубокого ближневосточного конфликта, а также увеличе-
ние роли «Аль-Каиды».
Вывод, который можно сделать из этой ситуации, вновь свя-
зан с ролью культуры и истории: как детерминант функциони-
рования клановых обществ и как движущие силы того глубо-
кого антагонизма, который существует между исламскими и
западными странами. Ставка была сделана на предполагае-
мую универсальность западных ценностей. Считается, что все
страны мира охотно приняли бы тот общественный порядок,
который установился в Западной Европе, Северной Америке
и еще в нескольких странах, будь у них только такая возмож-
ность. События, развернувшиеся в Ираке, ставят под сомнение
некоторые воистину фундаментальные идеи общественной
науки. В соответствии с популярными деятельностным и функ-
циональным подходами оставалось лишь предоставить Ираку
соответствующую возможность, чтобы события сами собой на-
чали складываться наилучшим образом. Расчет не оправдался,
и нужно подумать, чему это нас учит.
Третий пример — глобальный финансовый кризис, разразив-
шийся в сентябре 2008 г. и начавшийся, как принято считать,
с краха почтенной инвестиционной фирмы Lehman Brothers.
Шок и ужас, последовавшие за кризисом, открыли нам глаза на
то, насколько близоруко смотрят на мир финансовые рынки и
20
Предисловие
правительственные организации, ответственные за управление
экономической политикой и за контроль над ней. Бесценное
время, потраченное на споры о том, действительно ли проис-
ходящее является кризисом, можно считать первым намеком
на цену, которую в итоге пришлось заплатить за непонимание
работы рынков.
Кризис разразился в результате сочетания жестких и мягких
факторов. К жестким факторам можно отнести законодатель-
ные инициативы, разработанные для того, чтобы освободить
рынки и предположительно улучшить показатели их деятель-
ности. Хотя эти законы были необходимым условием наступле-
ния кризиса, ни один из них не был достаточным условием его
наступления. В реальности кризис стал возможным благодаря
волне неолиберальной идеологии, вдохновленной Милтоном
Фридменом и внедренной в жизнь политиками, следовавшими
примеру Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана.
Ситуация с глобальным кризисом указывает на необходи-
мость разделять законный собственный интерес, без которого
рыночная экономика невозможна, и повальную человеческую
жадность, которая является серьезнейшей угрозой существо-
вания рынков. Технически можно сказать, что причиной раз-
разившегося кризиса стали такие действия, как отмена в 1999 г.
закона Гласа — Стигалла 1933 г. Однако фундаментальной при-
чиной кризиса было постоянное размывание норм самоогра-
ничения, которое шло рука об руку с развитием общественной
культуры воинствующего индивидуализма. Здесь перед нами
встает вопрос: как общественные науки должны моделировать
homo economicus, и как это влияет на разработку экономиче-
ской и прочей политики? В дальнейшем мы подробно обсудим
эти темы.
Четвертым, и последним, примером выступает повторение
финансового кризиса в апреле 2010 г., когда внезапно до евро-
пейских лидеров дошло, насколько близко Греция подошла к
государственному банкротству. Греческий кризис заставил нас
обратить внимание на высокомерие европейцев, отразившееся
в Маастрихтском соглашении, и усвоить две вещи. Во-первых,
что критики быди правы, когда указывали на несовместимость
общей монетарной политики и бюджетных политик в каждой
стране. Во-вторых, что мы живем в мире, где политика и ко-
21
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
рыстные интересы всегда оказываются сильнее попыток соблю-
дать формальные правила, которые почему-либо им мешают.
В теории решение греческой проблемы действительно было
найдено. Пакт стабильности и роста 1997 г. был подписан как раз
для того, чтобы ни один член ЕС не мог выйти за обозначенный
предел государственного долга и бюджетного дефицита относи-
тельно объема валового внутреннего продукта (ВВП). Если бы
все правительства выполняли свои обязательства по договору,
кризиса могло бы и не случиться. Однако проблема в том, что
правительства преследуют прежде всего свои собственные инте-
ресы, и, если эти правительства представляют крупные, сильные
страны, их нарушения остаются безнаказанными. Учитывая, что
до наступления кризиса и Германии, и Франции было позволе-
но откровенно и безнаказанно нарушить Пакт стабильности,
кажется вполне справедливым, что, когда Греции потребова-
лась помощь, именно Франции и Германии пришлось заплатить
больше всех. Вся эта ситуация отражает серьезную морально-
этическую угрозу: правительства испытывают искушение на-
рушать правила и фальсифицировать финансовую отчетность,
а кредиторы испытывают искушение умышленно запутывать
вопрос в надежде, что в конце концов, когда понадобится, по-
мощь будет получена за счет налогоплательщиков.
Греческий кризис случился вскоре после глобального финан-
сового кризиса, в момент, когда экономика только-только начала
приходить в себя, и навлек новые страдания на ни в чем не по-
винное население. Вспоминая вспышки общественного гнева по
поводу готовности правительств во время глобального кризиса
оказывать финансовую помощь банкирам, но не населению, ин-
тересно отметить, что реструктуризация долга (которую банки-
ры столь щедро предлагали той же Греции, пока не разразилась
беда) даже не рассматривалась как вариант решения проблемы.
Приоритетом оставалась защита тех, кто был виноват в произо-
шедшем.
Понятие системного провала будет использоваться далее
для описания именно таких событий именно такого масштаба.
Изучив, что произошло за рассматриваемые двадцать лет, мы
сможем составить впечатление о том, насколько полученные
результаты отличаются от ожиданий периода начала новой эры.
Ущерб был нанесен существенный, и ничто не предполагает, что
22
Предисловие
в обозримом будущем мы сможем считать исчерпанным любой
из четырех упомянутых выше инцидентов.
Разумеется, из этого вовсе не следует, что близится конец све-
та. В долгосрочной перспективе во всех этих событиях нет ни-
чего уникального. История изобилует примерами финансовых
кризисов, этнических конфликтов и гражданских войн, а также
случаев непродуманного правительственного вмешательства в
экономику. Поводом внимательно изучить именно эти четыре
события служит то, что полученные результаты оказались бес-
конечно далеки от изначальных ожиданий, а также то, что мы
все еще продолжаем пытаться понять, что произошло и почему
так случилось.
Как уже было сказано, мы хотим отделить свое специфиче-
ское понимание системного провала от того простого факта,
что запланированное не всегда осуществляется и что политиче-
ские меры часто влекут за собой непредвиденные последствия.
В большинстве случаев, когда это происходит, негативные по-
следствия каким-то образом сглаживаются сами собой. Нас же
интересуют иные случаи: случаи, когда происходящее оказы-
вается настолько непредвиденным, что системы и те, кто ими
управляет, терпят неудачу. Мы изучим эту тему широко: рас-
смотрим процессы, которые происходят в долгосрочной, сред-
несрочной и ближайшей перспективе.
Начав с долгосрочной перспективы, мы рассмотрим случаи
стабильно провальных попыток вырваться из тисков неудачных
институциональных решений. Провал этих попыток проявля-
ется в том, насколько далеко разошлись в ходе истории траекто-
рии экономического развития разных стран, а также в том, как
страны третьего мира пытаются и не могут спастись из ловуш-
ки бедности и от того неудачного соотношения политических
сил, которое приводит к формированию разбойных режимов.
Основная сложность в том, что очень многие бедные страны
оказались совершенно не восприимчивыми к попыткам — даже
самым настойчивым — что-то в них изменить. К примеру, весь-
ма печален опыт оказания помощи зарубежным странам в эпоху
после Второй мировой войны. Пытаясь возместить ущерб, нане-
сенный политикой колониализма, богатые страны направляют
в бедные огромный объем помощи, но пока почти ничего не су-
мели добиться. Программы структурных преобразований были
23
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
основаны на теориях агентских отношений и функционализма,
но не принесли устойчивого сокращения депривации. Хотя не-
которым странам, например Китаю, все же удалось вырваться
из бедности. Как правило, это были как раз не те страны, кото-
рым больше всего досталось зарубежной помощи.
В среднесрочной перспективе мы имеем два десятка лет, в ходе
которых страны Центральной и Восточной Европы пытались со-
вершить переход к демократии, рыночной экономике и правово-
му обществу. Учитывая, каких различных результатов достигли
за это время разные страны, мы вновь можем поставить под со-
мнение предпосылку об универсальности экономических зако-
нов. Деятельностный подход, свойственный «вашингтонскому
консенсусу», ограничивался тем, чтобы задать несколько пара-
метров, таких как «правильные права собственности», а затем
просто ждать, пока рынок сделает оставшуюся работу. Тот факт,
что среди представителей общественных наук до сих пор идут
споры о том, что и почему пошло не так, а также о том, пошло ли
вообще что-нибудь не так, показывает, что мы имеем дело с во-
просом первостепенной важности. Опять же случилось так, что
лучше других справились с переходом к рынку вовсе не те стра-
ны, которые больше всего получали консультаций и помощи из-
вне; прекрасной иллюстрацией здесь служит пример России.
В краткосрочной перспективе мы наблюдаем глобальный
финансовый кризис и последовавший за ним кризис в Греции.
И тот и другой поражают не только масштабом убытков и по-
литическими беспорядками, но прежде всего тем, что оба кри-
зиса очевидно оказались полной неожиданностью для властей.
За исключением нескольких людей, на которых не обратили
внимания, никто из власть имущих не предвидел ни первого,
ни второго кризиса. С учетом того, какая громадная индустрия
занимается сегодня предсказанием поведения рынков, это зву-
чит как приговор. В критический момент, когда предсказания
были отчаянно необходимы, системы отказали. Тот факт, что
подобное случалось уже много раз, хотя, возможно, и не в та-
ком глобальном масштабе, как сегодня, и, вероятно, еще много
раз случится в будущем, подтверждает, что мы столкнулись со
всемирной, огромной и важной проблемой.
Наш подход к обрисованным здесь задачам делится на три
взаимосвязанные темы. Одна из них связана с верой в понятие
24
Предисловие
невидимых рук, которые предположительно направляют проис-
ходящее в сторону социально желательных последствий. Другая
тема — изучение опыта России как важнейшего примера, а тре-
тья — исследование того, какие выводы из всего произошедше-
го должны сделать для себя общественные науки.
Исходя из веры в невидимые руки, начало которой положил
Адам Смит, в либеральной традиции существует тенденция
считать, что, если не давать правительству вмешиваться в эко-
номику, дела наладятся сами собой. Согласно деятельностному
подходу дерегулированные рынки сами собой приведут к эконо-
мической эффективности, проведение выборов обеспечит демо-
кратию, а написание законов обернется правовым обществом.
Возникающие в связи с этим проблемы расположены на двух
уровнях. Первый — уровень отдельных акторов, где вполне
разумные предпосылки о собственном интересе приводят к
уже менее очевидным выводам о совпадении индивидуального
блага с коллективным. Хотя признается, что такое совпадение
происходит не всегда, отклонения от него нередко рассматрива-
ются как нарушения, которые должны выправиться сами собой.
Поэтому общественные науки уделяют так мало внимания той
мотивации, которая определяет, будет актор соблюдать правила
или уклоняться от их соблюдения.
На втором уровне — уровне государства — мы обнаруживаем
аналогичную веру в собственный интерес, который должен за-
ставить правительства максимизировать коллективное благо, в
том числе постепенно оптимизировать налогообложение и обес-
печить оптимальное предложение общественных благ, чтобы
улучшить деятельность рынков. Все эти усилия должны соответ-
ствовать идеалам подотчетности, прозрачности и рационально-
го управления. Однако и здесь мы должны учесть соблазн поста-
вить узкие собственные интересы выше общего блага. Главный
вопрос касается того, что может заставить правительство сойти
с праведного пути и отправиться по дороге, которая ведет в ко-
нечном счете к хищничеству и откровенной клептократии.
Сложность заключается в том, чтобы на обоих уровнях смо-
делировать обстоятельства, в которых будет предпринято дей-
ствие, соответствующее или противоречащее коллективному
благу. Если мотивы действия описываются в рамках концепции
невидимых рук, то логика требует, чтобы в описании присут-
25
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ствовали оба варианта. Ни в том ни в другом случае мы не го-
ворим о силах природы или о генетической предрасположен-
ности, а только о существовании норм, верований и ожиданий,
укорененных в традициях, коллективной памяти и культуре в
самом широком смысле слова. Хотя нередко исследователи ука-
зывают на связь между экономической эффективностью и раз-
ными «мягкими» переменными, такими как религия, что может
считаться свидетельством того, что «культура имеет значение»,
такой подход не отвечает на вопросы о причинах происходяще-
го и о возможностях исправить ситуацию.
Вторая из наших трех тем связана с историческим опытом
России, который используется в книге как богатый источник
иллюстративного материала. Этот выбор обусловлен четырьмя
причинами. Во-первых, в России существует давняя традиция
антирыночного управления, это позволяет показать, что может
произойти на уровне действий индивида, когда правительство
запрещает населению свободно заключать договорные контрак-
ты на горизонтальном уровне. Во-вторых, в России есть такая
же давняя традиция внедрения изменений сверху при пассив-
ном участии населения или при его полном отсутствии, что
демонстрирует ограниченность деятельностного подхода к по-
литическому вмешательству. В-третьих, в истории России было
несколько случаев и государственного кризиса (в 1598, 1917 и
1991 гг.), и кризиса финансового рынка (в 1998 г.), что может
поспособствовать нашему пониманию причин системного про-
вала. Четвертая, последняя причина использовать опыт России
связана с тем, что ее глубокие исторические корни, уходящие в
XV в. и еще дальше в прошлое, могут пролить свет на теорию
зависимости от пути.
Наша третья основная тема связана с ролью общественных
наук и создаваемых ими теорий. Она является главной в книге,
и ее задача в том, чтобы соединить уроки, вынесенные из первых
двух тем, для достижения общего понимания тех причин, кото-
рые приводят к системному провалу, и выводов о том, как сле-
дует трактовать эти причины. Главная сложность заключается
в понимании мотивов действий, которые на уровне индивидов
можно рассматривать как выбор между работой и уклонением
от нее либо как выбор между созданием добавленной ценности
и чисто распределительной деятельностью. На уровне государ-
26
Предисловие
ства различие между поиском ренты и предоставлением ренты
может послужить иллюстрацией того, как оказание отдельным
людям преференций укореняется в отношениях, построенных
на личных связях, что приводит к негативному воздействию на
управление.
В общих чертах можно признать, что такие понятия, как
homo economicus, homo politicus, homo sociologicus и даже homo
sovieticus, служат удобными условными обозначениями для на-
боров базовых предпосылок, определяющих подходы разных
общественных наук. Вспомнив, что было сказано выше о не-
видимых руках, мы можем сформулировать две теоретические
проблемы. Одна из них заключается в том, что эти наборы ба-
зовых предпосылок фундаментально отличаются друг от друга
в вопросах, связанных с действиями индивида. Как надо моде-
лировать деятельность: как инструментально рациональную и
дальновидную или же как результат того, что бездумные инди-
виды находятся в плену у прошлого и не имеют почти никакой
свободы для совершения взвешенного выбора? Другая проб-
лема связана с выделением тех компонентов институциональ-
ного контекста трансакций, которые определяют, что выберет
индивид: соблюдение правил или уклонение от них. При каких
условиях выбор в пользу уклонения становится настолько рас-
пространенным, что наступает системный провал?
Мы начнем с вводного tour d'horison1: обсудим глобальный
финансовый кризис в контексте дискуссии о кризисах капита-
лизма, а также предшествовавшую кризису русскую гиперде-
прессию, которая иллюстрирует, что может произойти, если
внезапно освободить рынки. Столь обширный эмпирический
контекст нужен прежде всего для того, чтобы осознать всю
серьезность проблем, которые будут обсуждаться далее.
Работа над этой книгой началась в 2007 г. во время творческо-
го отпуска, который я провел в Центре российских и евразий-
ских исследований им. Дэвиса при Гарвардском университете.
Я отправился туда с намерением написать книгу о новом инсти-
туционализме и существовании институтов, не поддающихся
реформам, немало примеров которых продемонстрировал нам
нелегкий постсоветский переход к рыночной экономике. Хотя со 1
1 Обзор (фр.).
27
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
временем я расширил и пересмотрел тему книги, значительная
часть материала была собрана именно в это время. Я хотел бы
выразить глубокую сердечную благодарность Центру им. Дэвиса,
моим друзьям и коллегам, работающим в нем. Особую призна-
тельность выражаю Тиму Колтону, Маршаллу Голдману, Лорен
Грэм, Марку Крамеру, Тому Оуэну, Ричарду Пайпсу, Тому Сай-
монсу и Лиз Тарлоу.
Время на то, чтобы собраться с мыслями, появилось у меня
благодаря щедрому гранту от Института им. Кеннана при Меж-
дународном научном центре им. Вудро Вильсона. Этот грант
позволил мне весной 2008 г. провести месяц в Вашингтоне, где
я также пользовался гостеприимством Института европейских,
российских и евразийских исследований при Университете
им. Джорджа Вашингтона. Спасибо Блэру Раблу и особенно
Джеймсу Миллару, старому и дорогому другу, которого, к со-
жалению, больше нет с нами. Последние слова благодарности я
должен обратить к Роланду Сюи из Института международных
исследований им. Фримена Спольи при Стэнфордском универ-
ситете, где я недолго, но очень продуктивно пребывал как лау-
реат стипендии Анны Линд в декабре 2009 г.
Много коллег помогали мне продвигаться по пути переосмыс-
ления и переписывания этой работы. Среди них были четы-
ре анонимных рецензента, которым издательство Cambridge
University Press поручило прочитать первый набросок книги.
Я также должен поблагодарить Скотта Пэрриса, своего редак-
тора, который терпеливо ждал, когда переписывание рукописи
принесет удовлетворительный результат. Среди тех, кто потра-
тил время на прочтение рукописи целиком и дал мне особенно
ценные советы, были Арчи Браун, Юкка Гроноу, Филип Хансон,
Юджин Хаски, Дэвид Лейн, Томас Оуэн, Ричард Роуз и Хайнрих
Фогель. Наконец, я благодарю Нилай Акжамак за помощь в ис-
следовательской работе и подготовке справочных материалов.
Теперь, когда прозвучали все благодарности, нам остается
добавить обычную оговорку о том, что автор несет ответствен-
ность за все возможные ошибки и упущения в книге, и мы мо-
жем погрузиться в мир финансовых рынков, в мир, где движе-
ния быстры, а память коротка, где смертельный грех алчности
может в эпоху гордыни даже называться добродетелью.
28
Введение
Внезапное наступление глобального финансового кризиса
спровоцировало целый ряд потрясений, всколыхнувших
глобальную экономику и принесших крупные общественно-
политические беспорядки. Когда средства массовой информа-
ции начали педалировать тему корпоративной жадности как
причины всего произошедшего, финансовые районы Нью-Йорка
и других городов наполнились агрессивными демонстрантами,
требующими возмездия. После этих протестов руководители
компаний перестали летать на корпоративных самолетах, пере-
сели на скромные автомобили и отправились в Конгресс США с
просьбой помочь им за счет налогоплательщиков. В разгар бес-
порядков биржевые маклеры даже одевались попроще, выходя
на люди, потому что боялись публичной расправы.
Под давлением справедливо рассерженных людей, потеряв-
ших не только рабочие места, но нередко и дома, и сбережения
всей жизни, политики поклялись найти виновников произошед-
шего. Выдающимся, но далеко не единственным примером был
республиканский сенатор Джон Маккейн, который на предвы-
борном митинге в сентябре 2008 г. пообещал избирателям, что,
если его изберут, он «положит конец безрассудству, коррупции
и необузданной жадности, которые привели к кризису на Уолл-
стрит»1. Чуя, куда дует ветер, его примеру последовали и другие
политики.
В сущности, в этом не было ничего странного. За крахом
крупнейших многонациональных корпораций, многие из кото-
рых славились своим профессионализмом, последовали разо-
блачения невообразимо расточительных бонусных схем и эгои-
стичного корпоративного поведения. Дойдя до высшей точки
во время скандала вокруг Бернарда Медоффа, организатора
крупнейшей финансовой пирамиды, народный гнев, подогре-
ваемый рассказами о якобы прозвучавших, но не услышанных 1
1 Далее см.: URL: http://www.motherjones.com/mojo/2008/09/mccain-
attacks-wall-street-greedwhile-83-wall-street-lobbyists-work-his-campaign
(ссылка по состоянию на 12 мая 2009 г.).
29
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
вовремя предупреждениях, обрушился также на службу фи-
нансового контроля. Общая атмосфера ярости по отношению к
мошенникам с финансового рынка невольно заставляла вспом-
нить Данте, поместившего грешников, повинных в алчности,
в четвертый круг ада.
Помимо вспышек гнева и эмоциональных призывов к от-
мщению, глобальный финансовый кризис принес с собой глу-
бокие дискуссии о природе капитализма и современной рыноч-
ной экономической системы. В свете провала неолиберальных
экономических реформ в России в этих дискуссиях активнее
зазвучала давняя критика в адрес неолиберальной экономиче-
ской политики. Учитывая, насколько серьезной была глобаль-
ная рецессия 2008-2009 гг., как и предшествовавшая ей гипер-
депрессия в России в 1990-е годы, можно понять, почему в мире
вновь ожили старые споры о том, к чему в конечном счете при-
дет капитализм. Некоторые даже выражали радость по поводу
его ожидаемой кончины. Позже мы еще вернемся к этой теме.
В менее политизированных кругах велись более сдержанные
дискуссии о таких вопросах, как растущая привлекательность
кейнсианства по сравнению с монетаризмом. Предвосхищая
начало новой эры активного государственного вмешательства в
деятельность рынка, некоторые выражали опасения, что прави-
тельство может переусердствовать и помешать экономическо-
му росту. В более широком контексте звучали также аргументы
о преимуществе, к примеру, немецкой «социальной рыночной
экономики» перед предполагаемой жадностью Уолл-стрит.
Мы не собираемся следовать по стопам ни одной из этих
дискуссий. Наша задача — пойти дальше тех политических и
идеологических дебатов, предметом которых является некий
неопределенный «кризис капитализма». Поэтому будем искать
причины системного провала, неразрывно связанные с той ин-
ституциональной схемой, которая известна нам под названи-
ем «рыночная экономика». Таким образом, наше исследование
охватит темы куда более обширные, чем просто финансовые
рынки.
Рассуждая о роли капитализма за пределами кризиса ипотеч-
ного кредитования, Амартия Сен отмечает: «Вопрос, встающий
особенно остро, теперь связан с природой капитализма и с тем,
нужно ли эту природу менять». Утверждая, что «идея капита-
30
Введение
лизма действительно исторически сыграла важную роль», но
что «теперь ее полезность, возможно, почти исчерпала себя»,
Сен говорит о необходимости обсудить, «какая экономическая
наука нужна нам сегодня»2.
Подход, который мы используем далее, отталкивается как раз
от последней части утверждения Сена. Говоря более конкретно,
мы исследуем, как экономическая наука пытается преодолеть
врожденное противоречие между преследованием собствен-
ных интересов, которое создает добавленную ценность и со-
ответствует идеалам политики laissez-faire в духе Смита, и по-
ведением, которое вырождается в простую жадность, оказывая
обширное и сегодня даже слишком очевидное влияние на ста-
бильность и работу рыночной экономической системы.
В книге достаточно смело утверждается, что глобальный кри-
зис в сочетании с провалом попыток системной экономической
трансформации в постсоветской России (а также в сочетании
с десятилетиями провальных попыток стимулировать разви-
тие в странах третьего мира) обнажил необходимость поиска
нового курса для всей общественной науки. Теоретические и
практические инструменты, использовавшиеся общественной
наукой для решения проблем, связанных с этими процессами,
просто не могли справиться с задачей, о чем свидетельствуют
весьма плачевные результаты. Прежде всего это касается роли,
которую культурная и историческая специфика играет в опре-
делении того, как акторы реагируют на изменения в наборе воз-
можностей.
Суть вырисовывающейся перед нами теоретической пробле-
мы можно описать словами Лайонела Роббинса, заявившего,
что «преследование собственных интересов, не ограниченное
соответствующими институтами, не гарантирует ничего, кроме
хаоса»3. Это утверждение, взятое из труда Роббинса «The Theory
ofEconomic Policy in English Classical Political Economy» («Теория
экономической политики в английской классической политиче-
*' 2 Sen A. Capitalism beyond the Crisis // New York Review of Books. 2009.
Vol. 56. No. 5. P. 1 (цит. no: URL: www.nybooks.com/articles/22490, ссылка
по состоянию на 14 мая 2009 r.J.
3 Robbins L. The Theory of Economic Policy in English Classical Political
Economy. London: Macmillan, 1952. P. 56.
31
Невидимые руки, onjiT России и общественная наука
ской экономии»), таит в себе три обширных исследовательских
вопроса. Первый вопрос — о том, почему призывы к дерегули-
рованию в духе Адама Смита и сопутствующая им вера в не-
видимую руку не всегда приводят к желательным результатам.
Второй вопрос — о том, что понимать под «соответствующими
институтами», которые могут предотвратить хаос. Третий во-
прос — получим ли мы, если ответим на первые два вопроса,
такую теорию, которая поможет нам планировать успешное це-
ленаправленное вмешательство в рынок, обеспечивающее эко-
номике эффективность?
Хотя в книге часто упоминаются основные силы, послужив-
шие формированию явления, известного как «подъем Запада»
(rise of the West), и причины того, почему этот опыт нелегко
воспроизвести в третьем мире, эмпирические иллюстрации в
основном взяты из опыта России. Причины этого просты. Гло-
бальный финансовый кризис может быть плодотворным при-
мером для обсуждения того, как законный собственный инте-
рес способен выродиться в чистую жадность и привести к опу-
стошающим последствиям. Однако он не сравнится со всеми
теми уроками, которые можно вынести из опыта долгосрочной
антирыночной политики в России, а также из результатов ам-
бициозных намерений после распада СССР внедрить в стране
радикальные «системные изменения».
Вспомним, что проект перехода СССР к рыночной экономике
основывался на слепой вере в превосходство рынков над плани-
рованием в натуральном выражении. Вспомним также, что все
те, кто отстаивал шоковые реформы, единогласно призывали к
полному дерегулированию, называя его панацеей, которая вы-
свободит здоровые силы рынка. Нам просто необходимо объяс-
нить, почему фактическим результатом постсоветских реформ
стали гипердепрессия, гиперинфляция, массовое обнищание
населения и катастрофа в сфере здравоохранения4.
Наше объяснение отчасти будет основываться на том факте,
что корыстные краткосрочные интересы успешно коррумпиро-
вали процесс реформ, и вследствие этого фактически принятые
меры сильно не дотянули до ожиданий реформаторов. Однако
4 Hedlund S. Russia’s «Market» Economy: A Bad Case of Predatory Capita-
lism. London: UCL Press, 1999.
32
Введение
более фундаментальные причины провала мы будем искать в
устройстве постсоветских реформ, связанном с «вашингтон-
ским консенсусом» (о котором мы еще поговорим позже). Это
устройство отражает те теоретические заблуждения, из-за кото-
рых мы должны пересмотреть свое понимание не только цент-
рализованного планирования, но и идеала функционирующей
рыночной экономики5.
Наша попытка такой переоценки будет предпринята в широ-
ких рамках теории нового институционализма, при этом особое
внимание будет уделяться взаимодействию между формальны-
ми правилами, неформальными нормами и теми механизмами
реализации этих правил и норм, которые были описаны Дугла-
сом Нортом6. Пытаясь объяснить первопричину глобально-
го финансового кризиса и провала попытки дерегулирования
экономики постсоветской России, мы будем лавировать между
двумя подходами. Первый подход — это тот акцент, который
новая институциональная экономика делает на роли транс-
акционных издержек при выборе между рынком и иерархией,
в формулировке Оливера Уильямсона7. Второй подход — это
фундаментальный аргумент новой экономической социологии,
5 Нечто похожее о теретическом заблуждении говорил Джозеф Сти-
глиц весной 1999 г. в свете российского финансового кризиса в августе
1998 г. Его утверждение, однако, касалось недооцененности измене-
ний, происходящих в современной экономической науке, и недопони-
мания специфических условий перехода к рынку. См.: Stiglitz J.E. Whi-
ther Reform? Ten Years of the Transition. 1999 (текст доступен по ссылке:
URL: http://siteresources.worldbank.org/INTABCDEWASHINGTON1999/
Resources/stiglitz.pdf, ссылка по состоянию на 1 октября 2009 г.).
6 North D.C. Institutions, Institutional Change and Economic Performance.
Cambridge: Cambridge UniversityPress, 1990. См. также: North D.C. The New
Institutional Economics // Journal of Institutional and Theoretical Economics.
1986. Vol. 142. No. 1; North D.C. Institutions // Journal of Economic Perspec-
tives. 1991. Vol. 5. No. 1; North D.C. Institutions and Credible Commitment 11
Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1.
7 Williamson O.E. Markets and Hierarchies: Analysis and Antitrust Implica-
tions. New York: Free Press, 1975; Williamson O.E. The Economic Institutions
of Capitalism. New York: Free Press, 1985 (рус. пер.: Уильямсон О. Экономи-
ческие институты капитализма. СПб.: Лениздат, 1996); Williamson O.E.
Reflections on the New Institutional Economics 11 Journal of Institutional and
' Theoretical Economics. 1985. Vol. 141. No. 1; Williamson O.E. The Mecha-
nisms of Governance. New York: Oxford University Press, 1996.
33
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
предложенный Марком Грановеттером; он гласит, что мотивы
деятельности заложены v социальных структурах8.
Опыт России как нельзя лучше подходит для того, чтобы по-
мочь нам найти ответы на заданные здесь вопросы, по одной
причине: в течение многих веков до советского эксперимента
в России существовала устойчивая антирыночная традиция,
вследствие которой экономическая эффективность была низ-
кой. Поскольку за каждым историческим случаем ослабления
государственного контроля и репрессий следовал откат к преж-
нему состоянию, причем временами этому откату предшество-
вал период крупных пертурбаций и хищнического поведения,
мы можем заключить, что «соответствующие институты», о
которых говорил Лайонел Роббинс, в стране так и не появи-
лись. Более того, с учетом того, что все попытки реформ в Рос-
сии имели форму целенаправленных вмешательств «сверху», ее
опыт дает нам множество примеров того, какие типы препят-
ствий могут мешать успеху подобных начинаний.
Более специфическая задача книги — привлечь внимание к
роли культуры и истории — связана с прежними попытками ав-
тора сформулировать теорию российской зависимости от пути9.
Для решения этой задачи автор намерен скомбинировать тео-
рии исторического институционализма, предложенные полито-
логами10 11, с аргументами экономистов об экономической теории
истории и исторической специфики11. В целом поиск будет ве-
8 Granovetter М. Economic Action and Social Structure: The Problem of Em-
beddedness 11 American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91. No. 3. См. также:
White H. Where do Markets Come From? 11 American Journal of Sociology.
1981. Vol. 87. No. 3.
9 Hedlund S. Russian Path Dependence. London: Routledge, 2005.
10 Thelen K. Historical Institutionalism in Comparative Politics // Annual
Review of Political Science. 1999. Vol. 2. No. 1; Pierson P. Increasing Returns,
Path Dependence, and the Study of Politics 11 American Political Science Re-
view. 2000. Vol. 94. No. 2.
11 David P.A. Historical Economics in the Long Run: Some Implications
of Path Dependence I Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics.
London: Routledge. 1993; David P.A. Why Are Institutions the «Carriers of
History»?: Path Dependence and the Evolution of Conventions, Organiza-
tions and Institutions // Structural Change and Economic Dynamics. 1994.
Vol. 5. No. 2; Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of
Historical Specificity in Social Science. London; New York: Routledge, 2001;
34
Введение
стись на фоне теорий старой американской школы институцио-
нализма и общей эволюции общественных наук, происходившей
на протяжении последних двух веков.
Прежде чем перейти к содержанию, немного порассуждаем
о том, что уже было сказано во «Введении» о невидимых руках
и об опыте России. В продолжение темы невидимых рук я про-
веду разбор глобального финансового кризиса и сравню его с
прежними дискуссиями о кризисах капитализма. К теме опыта
России я присовокуплю обзор российского опыта постсовет-
ских реформ, подчеркивая, что освобождение рынков привело
не к увеличению добавленной ценности, а к гипердепрессии
и целому сонму общественных бед.
Все это будет сделано с намерением подготовить почву для
того, чтобы на более теоретическом уровне подобраться к фун-
даментальному конфликту между законным собственным ин-
тересом и чистой жадностью — к конфликту, который является
основной темой всей книги.
НЕВИДИМЫЕ РУКИ
Прежде чем приступить к непростой теме жадности, сделаем
одну оговорку. Хотя мы не морализаторы, а теоретики, мораль
все же играет важную роль в определении действий индивида.
Вследствие этого мы должны будем придать особое значение
тем процессам формирования общественных норм, которые
могут сдержать или поощрить преследование индивидом соб-
ственных интересов, выходящее за пределы того, о чем когда-то
писал Адам Смит. Чтобы подготовить почву для подобных рас-
суждений, мы начнем свое путешествие в Голливуде.
Когда жадность была добродетелью
11 декабря 1987 г. фильм «Уолл-стрит» вышел на экраны 730 ки-
нотеатров по всей территории Соединенных Штатов. Он собрал
более 4 млн долларов за первые же выходные; в целом по Се-
Hodgson GM'. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Structure
and Darwinism in American Institutionalism. London; New York: Routledge,
2004.
35
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
верной Америке картина собрала 43,8 млн долларов12. В филь-
ме, снятом Оливером Стоуном, Майкл Дуглас играет роль Гор-
дона Гекко, крайне успешного, но совершенно беспринципного
захватчика компаний. Чарли Шин играет роль честолюбивого
молодого биржевого маклера Бада Фокса, который в начале
фильма боготворит Гекко, а в конце предстает перед Комиссией
по ценным бумагам и биржам по обвинению в использовании
инсайдерской информации.
Этот фильм актуален для нашей темы просто потому, что
превосходно изображает этику и мораль (точнее, их отсутствие)
среди воротил с Уолл-стрит в бурные 1980-е годы13. В одной из
ключевых сцен Гекко обращается к совету директоров и акцио-
нерам вымышленной компании под названием Teldar Paper:
«Дело в том, дамы и господа, что жадность за неимением лучше-
го слова — это хорошо. Жадность — это правильно. Жадность
работает. Жадность проясняет и описывает саму суть эволюци-
онного духа. Жадность во всех ее формах — жадность до жизни,
до денег, до любви, до знаний — движет человечество вперед, и
жадность, помяните мое слово, спасет не только Teldar Paper, но
и ту разваливающуюся корпорацию, что мы называем США»14.
12 См.: URL: http://www.boxofficemojo.com/movies/?id=wallstreet.htm
(ссылка по состоянию на 5 ноября 2008 г.).
13 Проявив необыкновенное чутье, в сентябре 2009 г. Оливер Стоун на-
чал снимать продолжение фильма под названием «Уолл-стрит-2: деньги
не спят». Учитывая события, случившиеся после сентября 2008 г., вторая
часть фильма имела все шансы затмить по популярности первую (см.:
URL: http://www.nytimes.com/2009/09/08/niovies/08stone.html, ссылка по
состоянию на 18 января 2010 г.). Интересно, что, хотя первый фильм счи-
тается культовым на финансовых рынках США, однако, когда для съемок
продолжения фильма Стоуну понадобился доступ в банковский офис,
ему пришлось обратиться к канадскому банку Royal Bank of Canada.
14 См.: URL: http://www.youtube.com/watch?v=JaKkuJVy2YA (ссылка по
состоянию на 5 ноября 2008 г.). Предполагается, что вдохновение для
речи Гекко Стоун почерпнул в выступлении американского финанси-
ста Айвана Боэски 18 мая 1986 г. в Школе управления бизнесом Берк-
ли. В этом выступлении Боэски сообщил будущим рыночным игрокам:
«Жадность — это хорошо; кстати говоря, я считаю, что жадность — здо-
ровое чувство. Можно быть жадным и не испытывать угрызений сове-
сти». Сам Боэски впоследствии отсидел два года в тюрьме и выплатил
.т штраф в размере 100 млн долларов за торговлю инсайдерской информа-
цией. Кроме того, ему навсегда было запрещено работать на финансо-
36
Введение
Этот монолог стал объектом постоянного цитирования, пре-
жде всего потому, что противоречит давней традиции осуж-
дать жадность, присущей западной культуре и особенно хри-
стианской вере. В Библии сказано, что «корень всех зол есть
сребролюбие»15, и жадность традиционно причисляется к семи
смертным грехам, за которые человек может быть осужден на
вечные муки16. Фома Аквинский в своей «Сумме теологии»,
в которой он прокомментировал все или почти все вопросы за-
падной христианской теологии, написал, что жадность являет-
ся «грехом против Бога, как и любой смертный грех, посколь-
ку заставляет человека пренебречь вечным благом ради блага
временного»17.
То, что происходило среди теологов, постепенно просачива-
лось и в мир светских людей. С начала XIV в., когда писалась
«Сумма теологии», писатели и художники стали развивать тему
семи смертных грехов. В результате семь грехов прочно укоре-
нились в широкой культурной традиции того, что со временем
стало называться западной цивилизацией.
Выдающийся пример использования темы грехов в ис-
кусстве — великая поэма Данте Алигьери «Божественная
комедия»18. История написания «Божественной комедии» пред-
вых рынках (см.: URL: http://www.answers.com/topic/ivan-boesky, ссылка
I по состоянию на 11 ноября 2008 г.).
15 Библия. 1-е Тим. 6:10.
< 16 Католическая церковь выделяет простительные грехи и смертные,
которые могут привести к осуждению на вечные муки, если не будут
отпущены на исповеди или прощены вследствие полного раскаяния
грешника. Семь смертных грехов — это гордыня (superbia), алчность
(avaritia), блуд (luxuria), зависть (invidia), чревоугодие (gula), гнев (ira)
и леность (acedia).
17 «Сумма теологии» писалась в период с 1265 по 1274 г. и осталась неза-
конченной после смерти автора. См. современное издание: Aquinas S.T.
Summa Theological Complete English Edition in Five Volumes. London:
Sheed & Ward, 1981. Приведенная цитата в этом издании находится в
третьем томе на с. 1680.
18 «Комедия», как ее сокращенно называл сам Данте, состоит из трех
частей: «Ад»; «Чистилище» и «Рай». Части были опубликованы по от-
дельности в 1317,1319 и 1320 гг. Только в 1472 г. три части были изданы
вместе, и только к середине XVI в. поэма появилась в печати под назва-
нием «Divina Commedia».
37
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ставляет для нас особый интерес. Данте писал «Комедию» по
следам раздиравшей Флоренцию внутренней борьбы между
партией гвельфов, которая поддерживала папу римского, и
партией гибеллинов, которая поддерживала римского импера-
тора19. Данте принял неправильную сторону в этом конфликте
и был выслан из города и к тому же приговорен к сожжению
в случае возвращения во Флоренцию. Его литературная месть
обеспечила ему место в зале славы западных писателей всех
времен.
На протяжении всей «Божественной комедии» Данте упорно
и со вкусом клеймит жадность, гордыню и зависть, называя их
основными причинами этической и политической коррупции
во Флоренции. В первой части поэмы Вергилий проводит для
автора экскурсию по аду, поделенному на девять кругов20. Пере-
ходя от одного круга к другому, Данте встречает персонажей,
которые при жизни были высокопоставленными и властными
людьми, но после смерти оказались обречены на вечную кару.
В четвертом круге он встречает грешников, в том числе извест-
ных пап и кардиналов, которые при жизни были повинны в
смертном грехе жадности и теперь подвергаются таким мукам,
что их едва можно узнать (отметим, что Данте, красочно и бес-
пощадно описавший эти муки, сам, возможно, был повинен в
смертном грехе блуда).
19 Эти имена имеют немецкое присхождение. Они появились во время
конфликта между Вельфами, герцогами баварскими, и швабскими Го-
генштауфенами из Вайблингена. В итальянский язык эти слова попали
в XII в., во время правления Фредерика Барбароссы. Симпатии по отно-
шению к той или иной партии отчасти определялись богатством: имев-
шие меркантильные интересы семьи тяготели к гвельфам, стоявшим в
оппозиции по отношению к имперским властям, но практические со-
ображения также играли некоторую роль. Города, которым угрожала
Папская область, принимали сторону гибеллинов, а те, на кого сильнее
давила Римская империя, присоединялись к гвельфам. После оконча-
тельного разгрома гибеллинов в 1289 г. гвельфы раскололись на «белых»
и «черных», которые продолжили бороться уже между собой.
20 Четыре круга посвящены смертным грехам: второй — блуду, тре-
тий — чревоугодию, четвертый — жадности, а пятый — гневу. На дне
девятого круга мы находим самых известных предателей в истории
человечества: Иуду, предавшего Христа, и Брута, предавшего Юлия
Цезаря.
38
Введение
Влияние Дантова описания смертных грехов на общество
оказалось глубочайшим. Неудивительно, что писатели левых
симпатий с особенным удовольствием цитируют его сладо-
страстное описание вечных мук банкиров в аду. Однако с точ-
ки зрения общественной науки совершенно необходимо не
поддаваться соблазну осуждать без разбора любую жадность;
жадность — это неотъемлемое нравственное качество чело-
века, диктующее ему экономическое поведение. Мы, в конце
концов, пока еще не живем в мире Гоббса, где идет война всех
против всех.
Разумеется, мы не пытаемся сказать, что жадность — это
хорошо, или что Гордон Гекко был прав, говоря, что она «опи-
сывает суть эволюционного духа». Мы пытаемся сказать, что
действия, мотивацией которых принято считать жадность, сле-
дует рассматривать как последствия системных дефектов, несо-
вершенства рынков, подвергающих акторов соблазнам, кото-
рые для многих — хотя и не для всех — могут оказаться просто
неодолимыми.
Суть проблемы касается критической роли собственного ин-
тереса, без которого говорить о рыночной экономике не было
бы никакого смысла. Как мы увидим в следующих главах, мыс-
лители еще со времен Адама Смита сознавали, что собственный
интерес необходимо каким-то образом ограничивать. Не так
давно Кеннет Эрроу отмечал, что «этические элементы в той или
иной степени встречаются в каждом контракте; без них рынок
не мог бы функционировать»21. Аналогичным образом Джеймс
Бьюкенен указывал на то, что «жизнь в обществе, вероятно,
была бы невыносимой, если бы нам требовались формальные
правила для каждой без исключения области, где могут возник-
нуть межличностные конфликты»22. О том, что все хорошо ра-
ботающие рынки нуждаются в том, что мы будем называть «зо-
лотым правилом» нравственности, говорил также Жан-Филипп
Платто, писавший, что «повсеместное присутствие в социуме
всеобщей нравственности может сократить чрезмерно высокие
21 Arrow К.J. Information and Economic Behavior. Stockholm: Federation of
Swedish Industries, 1973. P. 24.
22 Buchanan J.M. The Limits of Liberty — Between Anarchy and Leviathan.
Chicago: Chicago University Press, 1975. P. 118.
39
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
затраты на то, чтобы заставлять людей придерживаться правил
23
честного поведения» .
Финансовые рынки имеют тенденцию регулярно переклю-
чаться в режим превышения допустимой нормы жадности, ког-
да законный собственный интерес, подчиняющийся «золотому
правилу», вырождается в чистую жадность, и это влечет гибель-
ные последствия. В задачи регулирующих органов входит пре-
дотвращение подобных сбоев при помощи точных и аккурат-
ных вмешательств таким образом, чтобы не задушить пресле-
дование законных собственных интересов. Однако реальность,
отраженная Оливером Стоуном в фильме об Уолл-стрит, полна
примеров того, насколько сложной может оказаться эта задача.
Как только среди акторов распространяется стадная менталь-
ность брокеров и топ-менеджеров, охочих до краткосрочной на-
живы любой ценой, результатом неминуемо становится полный
отказ от сдержанности, а затем наступает катастрофа.
В качестве утрированного примера того, что именно должны
предотвращать регулирующие и контролирующие органы, мож-
но рассмотреть подробнее случай Бернарда Медоффа. В тече-
ние многих лет Медофф работал в совете директоров NASDAQ
и за это время создал себе солидную репутацию на Уолл-стрит,
однако в конечном итоге поддался соблазну жадности. Исполь-
зуя свою инвестиционную фирму Bernard L. Madoff Investment
Securities LLC как платформу, он выстроил самую выдающуюся
финансовую пирамиду в истории финансового мошенничества.
После того как 12 декабря 2008 г. ФБР арестовало Медоффа, за-
головки газет кричали, что его инвесторы, включая несколько
крупнейших европейских банков, потеряли фантастическую
сумму в 50 млрд долларов23 24. Еще удивительнее были заявле-
ния, что за многие годы до наступления кризиса осведомители
безуспешно пытались заставить Комиссию по ценным бумагам
23 Platteau J.-P. Behind the Market Stage Where Real Societies Exist. Part II:
The Role of Moral Norms Ц Journal of Development Studies. 1994. Vol. 30.
No. 3. P. 756.
24 Подробный рассказ об этом деле, убытки по которому в итоге соста-
вили 65 млрд долларов и обернулись для Медоффа тюремным сроком
( в 150 лет, см. по адресу: URL: http://www.ft.com/indepth/madoffscandal
(ссылка по состоянию на 15 июля 2010 г.).
40
Введение
и биржам принять хоть какие-то меры25. Медофф очевидным
образом был выше всяких подозрений.
От случая Медоффа можно отмахнуться, сказав, что его пи-
рамида была несомненным криминальным мошенничеством и
не имела отношения к рутинным задачам финансового контро-
ля. Однако существует множество других примеров того, на-
сколько сложно осуществлять этот контроль. Чтобы объяснить,
как жадность может послужить раздуванию финансовых пузы-
рей, что в конечном итоге приводит к огромным потерям, до-
статочно вспомнить такие нашумевшие случаи, как дела Enron,
WorldCom и Arthur Andersen26.
Энергетическая компания Enron была создана в 1985 г., ее го-
ловной офис располагался в Хьюстоне. Когда 2 декабря 2001 г.
компания заявила о банкротстве, она считалась седьмой круп-
нейшей корпорацией в Соединенных Штатах и имела 21 тыс. со-
трудников в 40 странах мира. Более того, вплоть до самого кон-
ца компания была любимчиком биржевых брокеров, зачарован-
ных акциями, цена которых была в 55 раз больше приносимого
ими дохода27. Ее банкротство побило все прежние рекорды по
понесенным убыткам, а раскрытые впоследствии весьма твор-
ческие бухгалтерские методы Enron вызвали громкий скандал.
Менее восьми месяцев спустя, 22 июля 2002 г., еще один лю-
бимец финансовых рынков — телеком-гигант WorldCom, имев-
ший 85 тыс. сотрудников в 65 странах мира, — принес рынку
25 URL: http://money.cnn.eom/2009/02/04/news/newsmakers/madoff_whist
leblower/index.htm (ссылка по состоянию на 1 октября 2009 г.). Интервью
с одним из тех, кто пытался разоблачить пирамиду, см. по ссылке: URL:
http://www.guardian.co.uk/husiness/2010/mar/24/hernardmadoff-whist
leblower-harry-markopolos (ссылка по состоянию на 15 июля 2010 г.).
26 В подробном и полном резкой критики описании этих событий Пол
Кругман вопрошает, «как это возможно, чтобы страна, в которой столь-
ко всего происходит, так быстро покатилась по наклонной плоскости»,
и утверждает, что это «история о руководстве — невероятно плохом ру-
ководстве в частном секторе и в правящих кругах». См.: Krugman Р. The
Great Unraveling: Losing Our Way in the New Century. New York: Norton,
2003. P. XVI.
27 Как раз перед тем, как компания обанкротилась, журнал «Fortune»
шестой год подряд назвал Егпоп «самой инновационной компанией в
Америке» и поместил ее в верхний квартиль в списке «100 лучших ра-
ботодателей».
41
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
еще большие убытки и вызвал такой же, если не более громкий,
скандал28. Вслед за этими драмами последовало банкротство
международной бухгалтерской и аудиторской фирмы Arthur
Andersen, насчитывавшей 100 тыс. работников по всему миру.
Поручившись за отчетность Enron и WorldCom, Arthur Ander-
sen непоправимо скомпрометировала свою репутацию.
Удивительно прежде всего то, что, несмотря на огромные
финансовые потери и громкие публичные скандалы, мы так
мало вынесли из этих уроков и так много немедленно забыли.
По мере того как рынки восстанавливались и появлялись но-
вые возможности для получения краткосрочной прибыли, сия-
ние рынка вновь затмевало понимание необходимости как-то
ограничивать масштаб действий, мотивированных чистой жад-
ностью. В этот раз дорога в ад была вымощена хитрыми фи-
нансовыми инструментами, природу и действие которых не
понимали до конца даже их создатели. Радостно напевая «Don’t
worry! Be happy!», и рынки, и общественность вновь позволили
уверить себя в том, что жадность — это хорошо.
Когда ранней осенью 2008 г. на мир обрушилась лавина гло-
бального финансового кризиса, за это нежелание учиться на
ошибках пришлось заплатить крахом корпораций, которые
вплоть до самого конца имели прекрасную репутацию и от-
личные кредитные рейтинги. После неожиданного и весьма
неоднозначного банкротства уважаемой инвестиционной
фирмы Lehman Brothers, основанной в 1850 г„ Конгресс США
неохотно согласился предоставить огромные средства для вы-
купа страхового гиганта AIG29. Когда общественности стало
28 Когда WorldCom объявила о банкротстве, у нее было на 107 млрд
долларов заявленных активов, что сделало ее крупнейшим банкротом в
истории США. Заявленные активы Егпоп составляли «всего» 63,4 млрд
долларов (далее см.: URL: http://money.cnn.com/2002/07/19/news/world
com_bankruptcy/, ссылка по состоянию на 12 ноября 2008 г.).
29 2 июня 2008 г. агентство Standard & Poors понизило рейтинг Lehman
Brothers с А+ до А, а 9 сентября добавило к нему негативный прогноз —
до А-. Это был по-прежнему инвестиционный рейтинг значительно
выше среднего, хотя и с оговоркой, что «экономическая ситуация мо-
жет повлиять на финансирование». Всего неделю спустя, 15 сентября,
Lehman заявила о банкротстве. С активами на 639 млрд долларов она
легко побила предыдущий рекорд убытков, поставленный компанией
WorldCom. 12 мая S&P понизило рейтинг компании AIG с АА до АА-,
42
Введение
известно о тех рискованных схемах начисления корпоратив-
ных бонусов, которые толкали финансистов на неоправдан-
ный риск, газеты вновь запестрили обвинениями в жадности
и общей аморальности. И уже после всего этого произошел
случай Бернарда Медоффа.
Кризисы капитализма
Наш основной вопрос в связи с вышесказанным: и что же из
всего этого следует? Действительно ли, например, капитализм
содержит семена собственного разрушения? Карл Маркс был
первым, но далеко не единственным, кто так считал. Эта идея
не утратила своей актуальности как тема для дебатов и сегод-
ня. Даже поверхностный взгляд на то, как капитализм описы-
вался и обсуждался за последний век, покажет, что мы стол-
кнулись со случаем неоднозначной роли невидимых рук: они
одновременно способствуют производству богатства и уни-
чтожению той самой основы, на которой зиждется вся система
капитализма.
В книге «Великая трансформация: политические и экономи-
ческие истоки времени», опубликованной в 1944 г., Карл По-
ланьи предсказал, что внутренние социальные противоречия
приведут рыночную экономику к самоуничтожению: «Лишен-
ные предохраняющего заслона в виде системы культурных ин-
ститутов, люди будут погибать вследствие своей социальной
незащищенности; они станут жертвами порока, разврата, пре-
ступности и голода, порожденных резкими и мучительными
социальными сдвигами»30. То, что одними было расценено как
идеологически окрашенная попытка выдать желаемое за дей-
ствительное, для других стало источником большого беспокой-
ства. В своем классическом труде 1942 г. «Капитализм, социа-
что по-прежнему является четвертым лучшим инвестиционным рей-
тингом. 16 сентября, через день после банкротства Lehman, рейтинг
AIG был понижен до А-. На следующий день Конгрессу США пришлось
прийти на выручку компании со срочным кредитом в размере 85 млрд
долларов. В отличие от Lehman, компания AIG была сочтена слишком
крупной, чтобы позволить ей обанкротиться.
30 Полати К. Великая трансформация: политические и экономические
истоки времени. СПб.: Алетейя, 2002. С. 87.
43
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
лизм и демократия» Йозеф Шумпетер сформулировал один из
своих самых знаменитых вопросов и ответов: «Может ли капи-
тализм выжить? Нет, не думаю»31.
В то время как Карл Маркс предсказывал, что капитализм
будет уничтожен теми, кого он эксплуатирует, Шумпетер счи-
тал, что он будет уничтожен собственным успехом. Он утверж-
дал, что успех капитализма приведет к появлению класса ин-
теллектуалов, зарабатывающих на жизнь нападками на ту са-
мую буржуазную систему частной собственности и свободы,
которая сделала возможным их существование. В противо-
положность Марксу, который приветствовал уничтожение
капитализма, Шумпетер считал его катастрофой: «Если врач
говорит, что его пациент умирает, это не значит, что он жела-
ет такого исхода. Можно ненавидеть социализм или, по край-
ней мере, относиться к нему холодно и критически, но все же
предвидеть его приход. Так рассуждали и рассуждают многие
консерв аторы »32.
За подобного рода предсказаниями — и беспокойством — не-
редко стояли воспоминания об отбившихся от рук индустри-
альных баронах-грабителях, а также о новой традиции нуво-
ришей разбрасываться деньгами. Эта традиция, среди прочего,
вдохновила Торстейна Веблена, отца-основателя американского
институционализма, на написание своей самой известной рабо-
ты «The Theory of the Leisure Class» («Теория праздного класса»).
Эта книга, вышедшая в 1899 г., ввела в обращение ставшее по-
пулярным понятие «демонстративное потребление»33. Хотя Пер-
вая мировая война успешно положила конец расточительности
капиталистов, в послевоенные «бурные 1920-е» годы совмест-
ные усилия бутлегеров и капиталистов привели к наступлению
сверкающей «джазовой эпохи», столь выразительно описанной
Фрэнсисом Скоттом Фицджеральдом в романе 1925 г. «Великий
Гэтсби». Затем произошел крах на Уолл-стрит и наступила Ве-
ликая депрессия.
31 Шумпетер Й.А. Капитализм, социализм и демократия. М.: Экономи-
ка, 1995. С. 103.
32 Там же. С. 104.
33 Веблен Т.Б. Теория праздного класса. М.: Прогресс, 1984. Гл. 4.
44
Введение
С учетом этой мрачной предыстории неудивительно, что аме-
риканская школа экономического институционализма, обес-
покоенная социальными последствиями американского ка-
питализма, стала столь популярной. Более того, поскольку со
временем полное господство в экономическом мире захватила
неоклассическая традиция, следует отметить тот факт, что в
первые десятилетия XX в. именно институциональная школа
представляла американскую экономическую ортодоксию, и
именно она контролировала все престижные журналы и из-
вестные университеты34.
В 1917 г. Веблен выражал весьма пессимистичный взгляд на
будущее капитализма, предполагая, что зарождающееся соци-
альное напряжение приведет к неминуемому расколу между
собственниками и несобственниками. В свете подъема социа-
лизма результатом должны были стать либо развал рыночной
экономики, либо восстановление прав собственности путем
вооруженного конфликта35.
В годы между двумя мировыми войнами, движимый стрем-
лением стимулировать реформы, выдающийся экономист-ин-
ституционалист Джон Коммонс объявил, что хочет спасти ка-
питализм, убедив его «производить прибыль, творя добро»36.
Учитывая, что его главная работа по институциональной эко-
номике была опубликована в 1934 г., не так уж и удивительно,
что Коммонс нашел основания беспокоиться о развитии общей
экономической ситуации37. Как выразился его коллега Уэсли
34 Веблен получил назначение в Чикагский университет в 1892 г. и во
время пребывания в Чикаго работал управляющим редактором журна-
ла «Journal of Political Economy», престижного и по сей день. Ситуация
стала меняться только в 1930-е годы, а с выходом в 1936 г. «Общей тео-
рии» Джона Мейнарда Кейнса она окончательно преобразилась. Когда
институционалисты замолчали, дебаты продолжились между кейн-
сианцами и монетаристами, но это уже, как говорится, совсем другая
история.
35 Veblen Т. An Inquiry into the Nature of Peace and the Terms of its Perpe-
tuation. New York: Macmillan, 1917. P. 366-367.
36 Commons J.R. Myself. New York: Macmillan, 1934. P. 143.
37 Возможно, стоит отметить, что его первая крупная работа была по-
священа правовому регулированию. См.: Commons J.R. Legal Foundations
of Capitalism. New York: Macmillan, 1924. (Рус. пер.: Коммонс Дж.Р. Пра-
вовые основания капитализма. М.: Изд. дом ВШЭ, 2011.)
45
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Митчелл, Коммонс был весьма далек от уверенности в том, что
капитализм на самом деле можно спасти, сделав его добрым38.
Сам Коммонс писал, что считает «сомнительным, что в совре-
менных условиях можно решить, что является наилучшей по-
литикой: русский коммунизм, итальянский фашизм или бан-
ковский капитализм Соединенных Штатов»39.
После окончания Второй мировой войны рост популярности
кейнсианства и построение государства всеобщего благосо-
стояния, в том числе программа «Великое общество» Линдона
Джонсона, привели к тому, что беспокойство о судьбе капита-
лизма поутихло и уступило место надеждам на сближение ры-
ночной и плановой систем. Параллельные тенденции усиления
государственного контроля над рыночной экономикой на Запа-
де и роста доверия к рынкам со стороны плановых экономик на
Востоке некоторыми были восприняты как знак того, что эти две
системы вскоре сольются в одну40. Однако к концу 1980-х годов,
с распадом советской системы, эти надежды, в свою очередь,
сменились предсказаниями о конце истории и верой в триумф
капитализма41.
С наступлением глобального кризиса круг замкнулся, и мы
вернулись к беспокойству о неминуемом крахе капитализма и,
может быть, даже к надеждам наэтот крах. В качестве показатель-
ного примера можно прослушать длинное интервью с Эриком
Хобсбаумом, транслировавшееся Би-Би-Си 18 октября 2008 г.
Историк-марксист Хобсбаум, представленный слушателям как
«один из выдающихся ветеранов британского левого фланга»,
признает, что он и другие левые испытывали определенную
мрачную радость, видя, как сбываются их предсказания: «Это
38 Mitchell W Commons on Institutional Economics 11 American Economic
Review. 1935. Vol. 25. No. 4. P. 649.
39 Commons J.R. Institutional Economics: Its Place in Political Economy. New
York: Macmillan, 1934. P. 903.
40 Самым цитируемым сторонником этой теории был голландский эко-
номист Ян Тинберген, нобелевский лауреат по экономике 1969 г. См.:
Tinbergen J. Do Communist and Free Economies Show a Converging Pat-
tern 11 Soviet Studies. 1961. Vol. 12. No. 4.
41 Fukuyama F. The End of History? 11 National Interest. 1989. No. 16. Sum-
mer; Fukuyama F. The End of History and the Last Man. New York: Free
Press, 1992.
*
46
Введение
определенно крупнейший кризис капитализма с 1930-х годов...
Как предвидели Маркс и Шумпетер, глобализация, присущая
капитализму, не только уничтожает культурно-историческое
наследие и традиции, но и несет с собой нестабильность. Она
действует через серию кризисов. Это трагический эквивалент
развала Советского Союза. Теперь мы знаем, что закончилась
целая эпоха»42.
Хотя заявление о конце эпохи было, возможно, некоторым
преувеличением, оно отражало то, как кризис повлиял на обще-
ственное восприятие роли государства. Во многом так же, как
Великая депрессия спровоцировала и кейнсианство, и «новый
курс» Рузвельта, ипотечный кризис и последовавшая за ним
приостановка межбанковского кредитования поспособство-
вали — во всяком случае, на какое-то время — дискредитации
потока неолиберальной агитации за свободные рынки. Начав-
шись с монетаризма Милтона Фридмена, этот поток подготовил
почву для программ массовой приватизации, а кульминацией
его стало всеобщее дерегулирование глобальных финансовых
рынков. Таким образом, шлюз оказался открыт, и при том, что
общественные нормы все активнее поддерживали гедонистиче-
ское самообогащение, все было подготовлено для того, чтобы
врожденная людская жадность привела к наступлению глобаль-
ного финансового кризиса.
С учетом масштаба понесенных убытков — как в реальном
секторе, так и на финансовых рынках — в обвинениях недо-
статка не было. Однако проблематика, стоящая перед нами
сегодня, куда сложнее, чем грядущий конец капитализма. Ее
истинную суть необходимо рассматривать в контексте выше-
упомянутого вопроса Сена о том, какая экономическая наука
нужна нам сегодня.
Поскольку жадность была присуща людям всегда, ее нельзя
считать единственной движущей силой. Попросту говоря, кон-
станта не может быть сама по себе использована для объясне-
ния вариации. Для объяснения требуется что-то еще; что-то, не
исчерпывающееся провалом попытки при помощи формальных
мер ограничить эгоистические действия, идущие вразрез с об-
42 См.: URL: http://news.bbc.co.uk/today/hi/today/newsid_7677000/76776
83.stm (ссылка по состоянию на 11 ноября 2008 г.).
47
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
щим благом. Это что-то можно интерпретировать только как
наличие (или отсутствие) норм, убеждающих акторов следовать
золотому правилу: не поступать с другими так, как не хочешь,
чтобы поступали с тобой.
От Макса Вебера мы узнали, что существование «протестант-
ской этики» благоприятствует экономической эффективности.
Основой аргументации Вебера была идея, что хороший кальви-
нист должен принять набор норм, соответствующих вере. Если
эти нормы, в свою очередь, приводят к накоплению богатства,
то это дополнительный бонус, а не самоцель. Самоцелью явля-
ется образ жизни43. В своей менее известной работе под назва-
нием «Протестантские секты и дух капитализма», основанной
на впечатлениях от поездки по Америке в 1904 г., Вебер расска-
зывает о том, как люди, знакомясь друг с другом, могут упоми-
нать о своей принадлежности к той или иной вере или церкви,
чтобы получить определенный кредит доверия44. На террито-
рии индейских резерваций, которые посетил Вебер, правовые
нормы были в лучшем случае слаборазвитыми. Взаимодействие
в рамках сети, основанной на честности и верности, позволяло
это компенсировать.
Не так давно Фрэнсис Фукуяма в своей книге о роли дове-
рия и общественных добродетелей упомянул последствия упор-
ных попыток североамериканских протестантов проповедовать
свою веру в традиционно католических странах Латинской Аме-
рики. Фукуяма предположил, что эти попытки представляют
собой «лабораторию для измерения последствий культурных
изменений», и пришел к выводу, что переход граждан в пятиде-
сятническую церковь «привел... к достижениям в области обще-
ственной гигиены, к увеличению частных накоплений, к повы-
43 Weber М. Die protestantische Ethik und der Geist des Kapitalismus II Ar-
chiv fur Sozialwissenschaften und Sozialpolitik. 1904/1905. Vol. 20. No. 1;
Vol. 21. No. 1. Англ. nep. cm. b: Weber M. The Protestant Ethic and the Spirit
of Capitalism. London: Routledge, 2001. (Рус. пер.: Вебер M. Протестант-
ская этика и дух капитализма. Ивано-Франковск: Иствью, 2002.) Крат-
кое изложение см. в: Weber М. General Economic History. New York: Col-
lier Books, 1961. Ch. 30.
44 Weber M. The Protestant Sects and the Spirit of Capitalism 11 Gerth H.H.,
Mills C.W. (transl. and eds). From Max Weber: Essays in Sociology. New York:
Oxford University Press, 1946. P. 303.
48
Введение
шению образовательного уровня, наконец, к росту дохода на
душу населения»45.
Чтобы не уйти с головой в дебаты о достоинствах крайне не-
однозначного тезиса Вебера, давайте вернемся к более общему
вопросу о роли норм как ограничений46. В частности, давайте
отметим утверждение Сена о том, что «ориентированный на
прибыль капитализм всегда полагался на поддержку со сторо-
ны других институциональных ценностей»47. В то время как
роль религиозных норм в достижении координации и сотруд-
ничества не подлежит сомнению, серьезному сомнению под-
лежит вопрос о том, до какой степени другие типы норм могут
целенаправленно вводиться в общество для выполнения той
же самой функции. Далее мы попытаемся решить эту непро-
стую задачу, сравнивая деятельностный подход, типичный
для экономической теории и нового институционализма, со
структурным подходом, принятым в социологии и старом ин-
ституционализме.
Не упоминая о новом институционализме и, возможно, не
думая о нем, Сен точно описывает суть подхода: «Необходимо
также взвешенное понимание того, как работают разные инсти-
туты, как различные организации — от рынка до государствен-
ных институтов — могут пойти дальше краткосрочных реше-
ний и помочь сделать мир порядочнее»48.
Вспоминая предупреждение Роббинса насчет дерегулирова-
ния и хаоса, мы можем спросить: что же определяет выбор ак-
торов в пользу стратегий, нацеленных на создание добавленной
ценности и способствующих общему благу, то есть делающих
мир порядочнее, либо же в пользу стратегий перераспредели-
45 Fukuyama Е Trust: The Social Virtues and the Creation of Prosperity. New
York: Free Press, 1995. P. 44-45. (Рус. пер.: Фукуяма Ф. Доверие: социаль-
ные добродетели и путь к процветанию. М.: ACT, 2004. С. 82.) Более пол-
ное изложение аргументации см. в: Martin D. Tongues of Fire: The Explo-
sion of Protestantism in Latin America. Oxford: Blackwell, 1990.
46 Сбалансированную дискуссию о тезисе Вебера см. в: Marshall G. In
Search of the Spirit of Capitalism: An Essay on Max Webers Protestant Ethic
Thesis. London: Hutchinson Education, 1982.
47 Sen A. Capitalism beyond the Crisis Ц New York Review of Books. 2009.
Vol. 56. No. 5. P. 3.
48 Ibid. P. 6.
49
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
тельных, таких как коррупция, рентоориентированное поведе-
ние и захват государства, которые потребляют реальные ресур-
сы, душат экономическую эффективность и тем самым умень-
шают общественное благо? В соответствии с тем, что было ска-
зано выше, мы можем перефразировать этот вопрос и спросить:
как можно одновременно поддержать преследование законных
собственных интересов и ограничить неумеренное преследова-
ние интересов, движимое чистой жадностью?
Это исключительно сложная задача потому, что разные под-
разделы общественных наук совершенно по-разному понимают
мотивацию человеческой деятельности. В либеральной эконо-
мической традиции в качестве основной движущей силы дея-
тельности обычно рассматривается дальновидное преследова-
ние собственных интересов. Однако с точки зрения социологии
картина выглядит принципиально иначе. Юн Эльстер говорит в
связи с этим об одном из «самых давних расколов между обще-
ственными науками», а именно о «противостоянии между двумя
школами мысли, которые традиционно ассоциируются с Ада-
мом Смитом и Эмилем Дюркгеймом, — между homo economicus
и homo sociologicus». В то время как первый предположительно
ведом инструментальной рациональностью, поведение второго
диктуется социальными нормами: «Первого “тянет вперед” пер-
спектива будущего вознаграждения, а последнего “подталкива-
ют” сзади квазиинерционные силы»49.
Поистине фундаментальное различие между этими двумя
подходами можно свести к различию между методологиче-
ским индивидуализмом экономической науки, которая рас-
сматривает институты как правила игры, и методологическим
холизмом социологии, которая считает, что мотивация чело-
веческой деятельности содержится в социальных структурах.
В следующих главах у нас будет еще много причин вернуться
к этим вопросам. В частности, мы обсудим то обстоятельство,
что при внимательном прочтении в трудах Адама Смита обна-
руживаются идеи куда более глубокие, чем просто освобожде-
ние рынков.
49 Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cam-
bridge University Press, 1989. P. 97.
50
Введение
ОПЫТ РОССИИ
Здесь мы перейдем к более конкретному случаю: к недавнему
столкновению России с капитализмом. Это столкновение было
отмечено беспредельной жадностью и бессердечием, а также
паттернами демонстративного потребления, какие и не снились
Великому Гэтсби. Полученный результат оказался настолько
далек от запланированного появления современной демократи-
ческой России, основанной на либеральной правовой рыночной
экономике, что необходимо задать несколько очень серьезных
вопросов.
Однако, прежде чем продолжить, отметим, что у нас нет на-
мерения ни возвращаться к старым дебатам о том, что лучше —
шоковая терапия или постепенные реформы, ни выдвигать вер-
сии того, что можно или нужно было сделать иначе. Напротив,
мы планируем продолжать подчеркивать различие между обра-
зом радикальных реформ, который педалировали сторонники
«вашингтонского консенсуса», и теми ограниченными мерами,
которые были воплощены в реальность. Рассматривая образ
радикальных реформ как чисто теоретическое упражнение с
целью найти способ быстрого перехода от централизованного
планирования к рыночной экономике, мы сталкиваемся с по-
истине критически важным вопросом, который почему-то так
никто и не задал.
Это вопрос о том, какого логичного развития событий мож-
но ожидать, если рынки, которые долгое время подвергались
удушающему государственному контролю и эффективному
подавлению, внезапно подверглись полному дерегулированию,
да еще в условиях наличия крупных государственных акти-
вов, доступных для расхищения. Чего при этом стоит ждать
от акторов: они воспользуются возможностью для создания
предприятий, улучшающих управление страной и создающих
добавленную ценность, либо они ударятся в беспредел и маро-
дерство, желательно в сговоре с правительственными чинов-
никами? Ответ на этот вопрос зависит от наших убеждений от-
носительно выбора между соблюдением правил и уклонением
от их соблюдения.
Чтобы понять, почему этот вопрос так и не был задан, поче-
му очевидный, казалось бы, ответ на него так и не был принят
51
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
во внимание, мы должны для начала учесть всю сложность пла-
нирования и воплощения того, что в тот момент именовалось
«системными изменениями». Возможно, столь многие экономи-
сты не сумели по заслугам оценить риски, связанные с рефор-
мами, в силу того, что для экономического анализа задуманный
проект был чем-то из ряда вон выходящим.
Стандартный подход неоклассической экономической тео-
рии предполагает незначительные изменения в условиях ceteris
paribus и совершенной информации. Если ситуация соответ-
ствует этим предпосылкам, предсказания теории будут близки к
реальности. Однако в случае России реформаторы столкнулись
с крупномасштабными изменениями, происходящими одновре-
менно во многих областях, да еще в неординарной ситуации, от-
меченной всеобщей неопределенностью.
Экономисты отреагировали на эту сложную задачу соглас-
но классическому афоризму Наполеона: «On sengage, et puis
on voit» («Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже
видно будет»), В соответствии с российской традицией «мак-
симализма», о которой мы еще поговорим подробно, рефор-
маторы Бориса Ельцина прежде всего хотели как можно более
основательно уничтожить старую систему50. Только после этого
они собирались начать готовить почву для появления чего-то
нового. Возведение сложной системы институтов, которые в
совокупности составляют работающую рыночную экономику,
считалось довольно простой задачей. Выполнять ее предпола-
галось преимущественно — если не исключительно — за счет
отказа от государственного контроля и проведения повальной
приватизации государственной собственности. Хотя кому-то
это может показаться незаслуженным оскорблением, но слож-
но не вспомнить тут Ленина с его упрощенными взглядами
50 Говоря словами одного из ведущих зарубежных консультантов пра-
вительства Гайдара, «нужно помнить, что между командной экономи-
кой и рыночной экономикой лежит пропасть... вначале старая система
должна быть уничтожена, а потом фундамент нового здания рыночной
экономики должен быть возведен на другой стороне пропасти» (процит.
в: Johnson J.E. The Russian Banking System: Institutional Responses to the
Market Transition 11 Europe-Asia Studies. 1994. Vol. 46. No. 6. P. 973. Foot-
note 11).
52
Введение
на управление командной экономикой, которое он сравнивал с
управлением почтой .
Шумиха, окружавшая начало «шоковой терапии», сопрово-
ждалась громкими речами о достоинствах рыночной эконо-
мики и о необходимости как можно лучше освободить рынки.
Молодые реформаторы экономики из России знали, какие слова
хотят услышать западная пресса, рынки, спонсоры и политики,
произносили их и получали за это щедрое вознаграждение. За
несколько месяцев группа ранее никому не известных молодых
людей превратилась в глобальных суперзвезд зарождающегося
рыночного ослепления. Одновременно со славой к ним пришло
богатство и довольно спокойное отношение к проблеме нрав-
ственнои угрозы .
Красивые слова о свободном рынке потому так успешно
сформировали представления зарубежных стран о том, как Рос-
сия приспосабливается к постсоветскому существованию, что
они идеально соответствовали фундаментальным убеждениям
профессиональных экономистов. Учитывая все то, что было
известно (или считалось известным) о страшной неэффектив-
ности централизованного экономического планирования, пере-
ход к рыночной экономике был просто обязан повысить эконо-
мические показатели страны".
Важным фактором, сформировавшим ментальность и ожи-
дание того, что ведущий экономический консультант россий-
ского правительства назвал «грядущим российским бумом»51 52 53 54,
была вера в «экономические законы», которые, как предпола-
51 Полная цитата звучит так: «Все народное хозяйство, организованное
как почта... — вот наша ближайшая цель». См.: Ленин В.И. Государство и
революция // Поли. собр. соч. М.: Изд-во полит, лит-ры, 1969. Т. 33. С. 50.
52 Wedel J.R. Collision and Collusion: The Strange Case of Western Aid to
Eastern Europe 1989-1998. New York: St. Martins, Wedel, 1998; Janine R.
Tainted Transactions: Harvard, the Chubais Clan and Russia’s Ruin // Natio-
nal Interest. 2000. No. 59. Spring.
53 Взвешенный обзор дискуссии см.: Roland С. Transition and Economics:
Politics, Markets, and Firms. Cambridge, MA: MIT Press, 2000. Ch. 15. (Pyc.
пер.: Ролан Ж. Экономика переходного периода. Политика, рынки, фир-
мы. М.: Изд. дом ВШЭ, 2012.)
54 Layard R„ Parker J. The Coming Russian Boom: A Guide to New Markets
and Politics. New York: The Free Press, 1996.
53
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
гается, каким-то образом стоят выше культурных и истори-
ческих различий между странами. На причину проблематич-
ности подобного подхода указал Йозеф ван Брабант в своей
работе о политической экономии переходного периода: «В от-
личие от правовых принципов (с их нормативными закона-
ми) или объективных данных (как в физике), экономический
закон может существовать только благодаря человеческой
деятельности»55.
Суть, как немедленно согласились бы социологи, здесь в том,
что принятие экономических решений никогда нельзя рассмат-
ривать вне контекста социального окружения. В следующих
главах мы еще многое скажем об этой важнейшей связи. Согла-
шаясь, что социальный контекст можно определять по-разному,
как и понимать причины принятия тех или иных решений, мы
все же должны признать, что, приступая к системным измене-
ниям на основе шоковой терапии, экономисты слишком мало
учитывали вопросы, связанные с социальным, культурным или
историческим контекстом.
Боевой призыв, прекрасно отражающий отношение мейн-
стрима экономической науки к сложнейшему вопросу инсти-
туциональных преобразований, прозвучал в октябре 1991 г.
на семинаре Мирового банка в Бангкоке. В этот критический
для российской политики переходный момент, спустя всего
несколько недель после провала августовского путча, Лоуренс
Саммерс, тогдашний главный экономист Мирового банка, про-
изнес следующую речь: «Расскажите всему миру истину: законы
экономики не отличаются от законов проектирования. Один и
тот же набор законов работает везде»56.
Не удивительно, что молодые российские реформаторы, ко-
торые теперь стали министрами, поспешили присоединиться к
растиражированному средствами массовой информации обще-
му мнению. В феврале 1992 г., например, ровно такой же взгляд
на законы экономики высказал Петр Авен, на тот момент быв-
ший российским министром внешних экономических связей:
55 Brabant J.M. van. The Political Economy of Transition: Coming to Grips
with History and Methodology. London: Routledge, 1998. P. 27.
56 Процит. в: Keegan W. The Specter of Capitalism: The Future of the World
Economy after the Fall of Communism. London: Vintage, 1993. P. 109.
54
Введение
«С точки зрения экономистов, особенных стран не существует.
Если экономическая теория — это наука с собственными зако-
нами, то все страны и все планы экономической стабилизации
57
одинаковы» .
Когда начало становиться очевидным, что события раз-
виваются, возможно, не совсем по плану, основной реакцией
стало отрицание проблемы, а также серия защитных отгово-
рок. Вначале в защиту проводимой политики было заявлено,
что катастрофическое падение показателей ВВП объясняется
статистической иллюзией, связанной с тем, что советская ма-
нера ведения отчетности отличается от рыночной. Затем по-
следовали утверждения о том, что значительная часть продук-
' щии командной экономики имела столь малую ценность, что
сниженная производительность постсоветской экономики, по
сути, является улучшением. Последним аргументом стали обе-
щания неминуемого экономического бума, который уже не за
горами.
Пока все это происходило, современные российские бароны-
грабители вконец распоясались, захватывая все больше государ-
ственных активов и наживая огромные частные состояния, —
все это за счет российского государства и десятков миллионов
простых россиян, которых на праздник мародерства не пригла-
сили57 58.
Результат может послужить яркой иллюстрацией поговорки
«из огня да в полымя». Из советской реальности стагнации и
медленного погружения в кризис Россия была брошена в хао-
тический и глубоко разрушительный «дикий» капитализм, ко-
торый продлился почти десять лет и принес с собой гиперин-
фляцию, гипердепрессию, финансовый коллапс, обнищание
населения и демографический кризис, который заставил аме-
риканского демографа Николаса Эберштадта назвать Россию
«больным человеком Европы». Соглашаясь, что страна долгое
время находилась «во власти постоянно затягивающейся петли
серьезных демографических проблем, которые можно с полным
57 Процит. в: Goldman М. Lost Opportunity: What Has Made Economic Re-
form in Russia So Difficult? New York: Norton, 1994. P. 106.
58 Goldman M. The Piratization of Russia: Russian Reform Goes Awry. Lon-
don: Routledge, 2003.
55
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
правом назвать словом “кризис”», он считал, что этот «кризис
изменяет область возможностей всей страны и ее населения —
непрерывно, напрямую и в худшую сторону»59.
Основная причина столь массового заблуждения многое го-
ворит нам о недостатках аналитических методов общественной
науки, которые как раз являются основной темой этой книги.
В следующих главах мы назовем причиной этого заблуждения
сочетание таких факторов, как непонимание истинной при-
роды централизованного планирования и того, чем исправная
рыночная экономика отличается от своих разнообразно из-
вращенных альтернативных двойников — от грабительского
рентоориентированного капитализма и захвата государства до
неприкрытой клептократии. При обсуждении обоих факторов
аргументация будет основана на связи между правилами и мо-
тивацией.
Говоря словами Авнера Грейфа, «поведенческие предписа-
ния — правила и договоры — суть не что иное, как инструкции,
которыми можно пренебречь. Чтобы нормативные правила по-
ведения имели силу, индивиды должны иметь мотивацию сле-
довать им». Более того, мотивацию Грейф понимает очень глу-
боко: «Под мотивацией я имею в виду широко определяемый
набор стимулов, включающий ожидания, верования и интерна-
лизированные нормы»60.
ПЛАН ИССЛЕДОВАНИЯ
Вопросы, которые освещаются в следующих главах данной кни-
ги, вращаются вокруг очерченных выше тем в попытке устано-
вить, как и когда преследование законных собственных интере-
сов способствует общему благу, а когда выходит за рамки при-
емлемого и деградирует до уровня чистой жадности. Используя
выражение «невидимые руки» во множественном числе, мы
подчеркиваем необходимость обратить внимание не только на
59 Eberstadt N. Russia, The Sick Man of Europe // Public Interest. 2005. Win-
ter. P. 1.
60 CreifA. Institutions and the Path to the Modern Economy: Lessons from
Medieval Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 7-8. (Pyc.
пер.: Грейф А. Институты и путь к современной экономике. Уроки сред-
невековой торговли. М.: Изд. дом ВШЭ, 2013.)
56
Введение
адаптацию отдельных акторов на микроуровне, но и на роль го-
сударства в создании условий, которые могут привести к благо-
приятным последствиям.
Государственным органам следует заняться тем, что выше
было описано как точное и аккуратное регулирование, то есть
попытаться предотвратить вспышки краткосрочной жадности,
не задушив при этом того легитимного риска, который необхо-
дим для долгосрочной экономической эффективности. Государ-
ству также придется, что еще более важно, позаботиться о тех
макроэкономических процессах формирования общественных
норм, которые приводят к интернализации частных норм на
микроуровне. Только там, где один уровень перетекает в другой,
мы можем ожидать развития частных норм, которые поддержи-
вают успешную экономическую деятельность.
В попытке описать, как культура и история влияют на приня-
тие сегодняшних решений, мы наметим схему того, как системы
норм и организационных структур раз за разом воспроизво-
дятся с течением времени, даже в случаях, когда такое воспро-
изведение очевидно неэффективно. Как уже говорилось, в ходе
аргументации будут обсуждаться прежние теории зависимости
от пути, а также теория нового институционализма вообще.
В целом аргументация делится на восемь ступеней.
В первой, подготовительной главе рассматриваются вера
в возможности и собственный интерес, которая составляет
столь существенную часть либеральной экономической тра-
диции. Вторая глава обеспечивает дополнительный контекст:
в ней рассказывается, как общественная наука в разное время
подходила к ключевой проблеме того, как институты предопре-
деляют действия индивида. В третьей главе говорится о цен-
трализованном экономическом планировании и утверждается,
что в дискуссиях об этой «альтернативной системе» слишком
много внимания уделяется формальным правилам и ограни-
чениям и слишком мало — неформальным нормам и случаям
сговора. Четвертая глава отталкивается от того, что командная
экономика была российским нововведением, и утверждает, что
многие из ее неотъемлемых институциональных черт могли
произрасти из российской традиции. В пятой главе призна-
ется, что рынки существуют везде, и предлагается придавать
больше значения не формальному наличию рынков как тако-
57
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
вых, но качеству поддерживающих их институтов. В шестой
главе обсуждаются границы государственного вмешательства
в экономику и подчеркивается разница между эволюционными
институциональными изменениями и целенаправленным вы-
бором институтов. Седьмая глава посвящается роли истории
в общественных науках, при этом в ней утверждается, что ра-
стущий приоритет формального моделирования привел к по-
тере перспективы, в результате чего экономистам стало легко
абстрагироваться от важнейшего взаимодействия между пра-
вилами и нормами. Наконец, в восьмой главе подводится итог
всей аргументации, а в девятой главе обсуждается, какие из нее
можно сделать выводы.
I. Возможности
и собственный интерес
С тех самых пор, как Адам Смит представил миру свой бес-
смертный труд «Богатство народов», либеральная рыночная
экономика основывается на центральной роли возможностей.
Если бы только можно было дать рынкам достаточную свободу
и при этом сдержать государство, все сложилось бы наилучшим
образом. Предприниматели и потребители сами выискивали бы
лучшие из доступных возможностей для максимизации прибы-
ли и полезности, конкуренция помогла бы сделать так, что все
ресурсы были распределены самым разумным образом, а общее
благосостояние максимизировалось.
Неудивительно, что основанная на этих предпосылках эконо-
мическая теория склонна оптимистично смотреть на рыночные
силы, приводимые в движение преследованием собственных
интересов. Подобный оптимизм любопытным образом контра-
стирует с эпитетом «мрачная наука», которым одарил полити-
ческую экономию писатель викторианской эпохи Томас Кар-
лейль1. Он писал под впечатлением от зловещих предсказаний 1
1 Карлейль известен прежде всего своими трудами о французской ре-
волюции (см.: Carlyle Т. The French Revolution: A History. Vol. 1-3. Lon-
don: Chapman and Hall, 1837). Считается также, что это он впервые ис-
пользовал термин «мрачная наука», комментируя труды Мальтуса. Хотя
Карлейль действительно использовал слово «мрачный» для описания
предсказания о кризисе народонаселения, нужно отметить, что поли-
тическую экономию как таковую он раскритиковал в 1849 г. в статье в
журнале «Frazier Magazine» под названием «Occasional Discourse on the
Negro Question» («Некоторые рассуждения по негритянскому вопро-
су»), в которой призывал вернуться к рабовладельческому строю, что-
бы регулировать рынок труда в Вест-Индии. Он утверждал, что силы
свободного рынка наносят бывшим рабам серьезный моральный и эко-
номический урон. Добрый друг Карлейля — либеральный экономист
Джон Стюарт Милль — яростно противостоял этому предложению.
Спустя четыре года статья Карлейля вышла в виде отдельной книги под
еще менее удобоваримым названием (см.: Carlyle Т. Occasional Discourse
on the Nigger Question. London: Bosworth, 1853).
59
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Томаса Мальтуса и Давида Рикардо о грядущем сокращении
численности населения ввиду нехватки продовольствия2. Одна-
ко вскоре этому положению дел суждено было измениться.
Под влиянием стремительного технологического развития и
неоклассической революции в экономической науке начала фор-
мироваться вера в то, что экономический рост каким-то обра-
зом может позаботиться о себе сам. Прежние «мрачные» мысли
о естественной ограниченности рыночных сил забылись, а роль
либерального правительства свелась к тому, чтобы не мешать
рынку. На основании почти аксиоматической предпосылки о
том, что экономический человек инструментально рационален,
то есть ориентирован на последствия своих действий и тем са-
мым на будущее, экономисты мейнстрима привыкли считать,
что исторические и культурные особенности не принимаются и
не должны приниматься в расчет.
Вас что-то смущает в этом подходе? Хотя многие представи-
тели гуманитарных наук, а также социологи и политологи от-
ветили бы на этот вопрос утвердительно, большинство эконо-
мистов ответили бы отрицательно, и в рамках своей области
они были бы правы. Мы не собираемся принимать ту или иную
сторону в споре о том, какая наука главнее, и не хотим выста-
вить современную экономическую науку в невыгодном свете.
Эта наука как таковая аналитически куда глубже, чем мог бы по-
думать сторонний наблюдатель, прочитав несколько отрывков
из учебников по экономической теории. Надо также отметить,
что немало усилий было положено на то, чтобы уточнить стан-
дартные предпосылки экономической теории мейнстрима, что
постепенно делает ее все более способной анализировать проб-
лемы объективной реальности3.
2 Мальтус волновался, что рост населения обгонит экономический рост
и упрется в непреодолимые ограничения. Рикардо предвидел, что под
давлением растущего населения сельское хозяйство будет расширять-
ся за счет использования все менее плодородных земель, что приведет
к росту прожиточного минимума и будет тормозить экономический
рост. Оба они недооценили динамические последствия технического
прогресса.
3 Далее см.: Eggertsson Т. Economic Behavior and Institutions. Cambridge:
Cambridge University Press, 1990 (рус. пер.: Эггертсон T. Экономиче-
ское поведение и институты. М.: Дело, 2001); Williamson О.Е. The Есо-
60
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС
Несмотря на это, мы продолжим считать, что ориентация
современной экономической теории на инструментально ра-
циональное дальновидное поведение содержит проблему. Од-
нако эта проблема не является проблемой противопоставления
экономической теории всем остальным общественным наукам.
Совсем наоборот. Мы будем рассматривать фундаментальную
роль, которую играет в экономической теории понятие эконо-
мического человека, как знак или, возможно, как симптом дол-
госрочной тенденции к специализации, которая делает обще-
ственную науку в целом все менее чувствительной к некоторым
по-настоящему крупным и актуальным проблемам.
Не вдаваясь прямо сейчас в детали, мы можем достаточно
широко очертить круг этих проблем при помощи двух про-
вокативных вопросов. Первый вопрос касается того, почему
бедные страны склонны оставаться бедными, а второй — того,
имеет ли история значение. Оба этих вопроса в высшей степени
противоречивы: первый — потому, что заставляет нас обратить
внимание на ожесточенные споры о продажности и намерен-
ной эксплуатации бедных богатыми, а второй — просто потому,
что разные научные дисциплины смотрят на него совершенно
по-разному. Не последней при рассмотрении второго вопроса
является проблема того, как определять историю, особенно как
определять культуру. Действительно, как и с какой целью?
Прежде чем продолжить наше путешествие по вселенной об-
щественной науки, стоит отметить, что задачей данного текста
не является нахождение (или даже поиск) окончательных отве-
тов на какие-либо из только что заданных вопросов. Это было
бы чрезмерно амбициозное предприятие. Наша цель куда более
скромна: наметить линии разлома между разными обществен-
ными науками и поискать формулировки вопросов, которые их
объединяют, в надежде, что дальнейшие исследования помогут
общественным наукам постепенно прийти к реинтеграции.
Задача настоящей главы заключается в подготовке почвы
к дискуссии, которая будет представлена в следующих главах,
и эта подготовка пройдет в три этапа. Первый этап задаст кон-
nomic Institutions of Capitalism. New York: Free Press, 1985 (pyc. nep.:
Уильямсон О. Экономические институты капитализма. СПб.: Лениздат,
1996).
61
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
текст, в котором мы обсудим появление и значение границ меж-
ду разными общественными науками. Затем мы поговорим о
растущем разрыве в развитии между богатыми и бедными стра-
нами, а после этого — о том, почему не все, а только некоторые
бедные страны склонны оставаться бедными.
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ЛИНИИ РАЗЛОМА
Приступая к вопросу о расхождениях между разными общест-
венными науками, можно вспомнить описанный Юном Ольсте-
ром «давний раскол» между экономической теорией и социоло-
гией. Экономисты строят свои модели, исходя из того, что эко-
номический человек всегда будет преследовать возможности,
всегда будет готов адаптироваться и будет ведом «невидимой
рукой» по направлению к максимизации общественного блага.
Социологи же строят свои модели человеческого поведения, ис-
ходя из понимания человека как существа, застрявшего в про-
шлом, как бездумной игрушки обстоятельств, чьи действия
никак не связаны с возможной выгодой в будущем. Для эко-
номистов история не имеет никакого значения. Для социоло-
гов история — это все. Могут ли и те и другие быть правыми
одновременно?4
Безусловно, кто-то скажет, что это слишком упрощенное опи-
сание разногласий между двумя уважаемыми научными дисцип-
линами. На это возражение мы можем ответить, что сравниваем
не дисциплины как таковые, но, скорее, стереотипы фундамен-
тальных предпосылок относительно человеческого поведения.
Поскольку можно с уверенностью предположить, что такие
предпосылки имеют существенную власть над умами предста-
вителей соответствующих научных дисциплин, разумно будет
4 Различие между двумя дисциплинами юмористически отражено в
следующем саркастическом высказывании экономиста Джеймса Дью-
зенберри: «Я всегда говорил своим студентам, что разница между эко-
номической теорией и социологией очень проста. Экономическая наука
изучает, как люди делают выбор. Социология изучает, почему у людей
никакого выбора нет» (см.: NBER. Demographic and Economic Change
in Developed Countries: A Conference of the Universities-National Bureau
Committee for Economic Research. Princeton: Princeton University Press,
1960. P. 231).
62
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС
предположить, что мы столкнулись здесь с весьма реальной
проблемой. В той степени, в которой фундаментальные предпо-
сылки о человеческом поведении способствуют формированию
некоей системы убеждений относительно такого поведения, по-
иск причин и следствий будет соответствующим образом огра-
ниченным или предубежденным.
Со стороны экономической науки можно предположить, что
вера в возможности и дерегулирование породила ожидания,
гласные или негласные, того, что рыночные силы самостоятель-
но могут решить все или почти все окружающие нас проблемы.
В предисловии к своей книге, провокационно названной «The
Wealth and Poverty of Nations» («Богатство и бедность народов»),
Дэвид Ландее описал это мировоззрение следующим образом:
«Вот как считает классический экономист: рост является есте-
ственным явлением и происходит везде, где существуют воз-
можности и безопасность. Удалите все препятствия, и рост сам
о себе позаботится»5.
Основная причина, по которой мы решили уделить так много
внимания Адаму Смиту и понятию экономического человека,
заключается в том, что современная экономическая теория при-
обрела очень необычную роль, причем не только по отношению
к гуманитарным наукам, в которых культура и история занима-
ют уважаемое положение, но и по отношению к другим обще-
ственным наукам, которые иногда утверждают, что экономиче-
ские предпосылки и модели недостаточно адекватно описывают
проблемы реального мира.
Мы не хотим сказать, что все экономисты равнодушно от-
носятся к вопросам культуры и истории или что «все осталь-
ные» без энтузиазма относятся к формальному моделированию,
столь характерному для современной экономической теории.
Проблема, которую мы пытаемся сформулировать, заключает-
ся в другом: несмотря на наличие областей взаимопонимания
между разными подразделами общественной науки, в целом эти
подразделы пошли такими разными путями, что у нас почти не
осталось оснований для проведения междисциплинарных ис-
следований.
*
5 Landes D. The Wealth and Poverty of Nations: Why Some Are so Rich and
Some so Poor. New York: Norton, 1999. P. 31.
63
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Дуглас Норт, историк экономики, получивший Нобелевскую
премию по экономике в 1993 г., высказывал беспокойство по по-
воду тенденции экономической науки ко все большей специа-
лизации, равно как и по поводу все более расходящихся путей
разных общественных наук. Поскольку его беспокойство имеет
непосредственное отношение к нашей аргументации, мы про-
цитируем достаточно большой отрывок из Норта: «Экономи-
ческая теория — это теория выбора; очень хорошо. Но она от-
казывается исследовать контекст, в котором происходит выбор.
Мы выбираем из альтернатив, которые сами по себе являются
порождениями человеческого ума. Таким образом, основой ис-
следований является то, как ум работает и понимает свое окру-
жение. Но что такое это окружение? Окружение человека — это
человеческое творение, состоящее из правил, норм, способов
делать вещи, а также традиций, которые в совокупности опре-
деляют рамки человеческого взаимодействия. Это окружение
представители общественных наук делят между разрозненны-
ми дисциплинами — экономической теорией, политологией,
социологией, — но творения человеческого ума, необходимые
нам для осмысления нашего окружения, не совпадают с этими
искусственными категориями»6.
Заявление Норта является не чем иным, как мощным высту-
плением в защиту достоинств неоинституциональной теории,
одним из отцов-основателей которой является сам Норт. Одна-
ко, с нашей точки зрения, особенно важно, что эта цитата по-
казывает, почему аналитический разрыв между экономической
теорией и другими общественными науками просто необходи-
мо принимать всерьез.
Если мы соглашаемся, что человеческое поведение действи-
тельно обусловлено «правилами, нормами, традициями и спо-
собами делать вещи», что звучит довольно правдоподобно, то
мы уже отдаляемся от аккуратного экономического человека и
приближаемся к тому, что Эльстер называет «джунглями» обще-
ственных норм7. Если в реальности мы наблюдаем результаты, не
6 North D.C. Understanding the Process of Economic Change. Princeton:
Princeton University Press, 2005. P. 11.
7 Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cam-
bridge University Press, 1989. P. 100.
64
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС
совпадающие с нашими ожиданиями, то можно ли считать, что
мы вообще располагаем правильными инструментами для объ-
яснения причин, по которым реальность расходится с теорией?
Давайте рассмотрим конкретный пример. Если тот хаос, в
который погрузилась российская экономика в результате невер-
ной политики экономической шоковой терапии, действительно
можно было бы предвидеть при помощи инструментов стан-
дартной неоклассической экономической теории, то как могло
получиться, что целая толпа экономистов так долго не могла по-
нять, что что-то в стране идет не так? В то же время если этот
провал объясняется неспособностью теории предвидеть угрозу
и обезвредить ее, то какие мы должны сделать из этого выводы?
Так как разные общественные науки исходят из совершенно
разных предпосылок о том, что определяет реакцию индивидов
на изменения в их окружении, возможно, проблема не ограни-
чивается тем, что у нас нет достаточно точных инструментов
для понимания человеческой деятельности и человеческого
взаимодействия. Если наше понимание насущных проблем по-
строено на шатком фундаменте, то и наша способность нахо-
дить решения для облегчения общественных бед также вызыва-
ет сомнения. Даже беглого взгляда на окружающие нас реалии
достаточно для того, чтобы подтвердить самое пессимистичное
мнение по поводу роли общественной науки в решении обще-
ственных проблем.
В случае, например, когда экономист верит в силу возмож-
ностей и призывает к дерегулированию и освобождению пред-
положительно здоровых рыночных сил, социолог может искать
причины проблемы в прошлых действиях и рекомендовать бо-
лее масштабные общественные или культурные изменения. Как
нам определить, кто из них прав? Возможно ли, что некоторые
проблемы решаются только при помощи инструментов из арсе-
нала экономистов, а другие — только при помощи инструмен-
тов социологов или, к примеру, политологов? Если это так, то
кто должен определять, к какому именно врачу обращаться за
помощью?
Мы можем даже оказаться в ситуации, когда институциональ-
ные схемы, преимущественно, но не исключительно находящие-
ся в неформальном измерении институциональной матрицы
страны, порождают проблемы, к которым мы просто не знаем,
65
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
как подступиться. Эту ситуацию можно понимать по-разному,
но при ближайшем рассмотрении разные точки зрения оказы-
ваются лишь разными подходами к одной и той же проблеме.
Первый подход: поиск формальных правил, позволяющих
возникать деструктивному поведению (такому как поиск рен-
ты, коррупция или неприкрытое мошенничество), или поиск
отсутствующих неформальных норм, которые могли бы такое
поведение блокировать. Второй подход: определение потенци-
ально доступных мер улучшения общественной обстановки и
поиск вредных формальных или неформальных институтов,
которые мешают осуществлению этих мер, или же поиск недо-
стающих полезных институтов, которые могли бы облегчить
и поддержать движение в «правильном» направлении.
Мы не говорим о ситуациях, которые просто не могут изме-
ниться или быть измененными. Это было бы ненаучно. Свои
аналитические усилия мы хотели бы направить на поиск ситуа-
ций, в которых глубинные причины по-разному определяемых
общественных бед были недопоняты, и в результате этого не-
допонимания предложенные методы улучшения ситуации ока-
зались в лучшем случае бесполезными. В самом худшем случае,
при определенных условиях даже самые благонамеренные по-
литические вмешательства могут приводить к непредвиденным
и очень нежелательным последствиям.
Попытка внедрения системных изменений в России изоби-
лует примерами именно такого развития ситуации. Когда об-
щественная наука столкнулась лицом к лицу с последствиями
распада советского уклада, всем было очевидно, что ситуация
представляет собой в некотором смысле гигантскую лаборато-
рию. Впервые представители общественной науки могли пред-
принять эксперимент подобного масштаба, с участием реаль-
ных людей и реальных обществ. Этот эксперимент не вполне
дотягивал до контролируемых и воспроизводимых лаборатор-
ных условий экспериментов точных наук, но был к ним бли-
зок, очень близок. Его можно было даже интерпретировать как
«естественный эксперимент» истории, о котором писали Джа-
ред Даймонд и Джеймс А. Робинсон8.
8 Diamond J., Robinson J.A. (eds). Natural Experiments of History. Cam-
bridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2010.
66
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС
Учитывая уникальность представившейся возможности, ло-
гично было бы подходить к поставленной задаче непредвзято,
без профессиональных предубеждений и корыстных интересов.
Однако экономисты разработали достойную всяческого сожа-
ления политику «перехода», построенную на предположении,
что результат беспрецедентного эксперимента по трансформа-
ции общества может быть известен заранее.
Как мы говорили, во второй главе рассказывается об эволю-
ции общественных наук, начиная с классической политической
экономии. Сейчас же мы вернемся к вере в возможности и соб-
ственный интерес, а также к вопросу о том, как эта вера ведет
к повальному дерегулированию. Разумно ли предполагать, что
один и тот же набор мер по либерализации экономики может
оказывать одинаковое воздействие на любую страну независи-
мо от ее исторического наследия и культурного контекста?
ЛИДЕРЫ И ОТСТАЮЩИЕ
Если бы мир действительно функционировал согласно сти-
лизованным правилам из учебника по экономической теории,
многое в нем было бы иным, в частности, мы могли бы с полным
правом ожидать наступления конвергенции. Даже если внача-
ле ситуация в каких-то странах была бы не слишком удачной,
освобождение торговли могло привести к выравниванию цен на
факторы производства, а возросшая мобильность как труда, так
и капитала должна была способствовать улучшению аллокации
факторов производства, что привело бы к сокращению разницы
в экономической эффективности, богатстве и благосостоянии.
Однако если мы посмотрим на то, как развиваются события в
реальном мире, мы найдем очень мало свидетельств того, что
такая конвергенция действительно происходит.
Глядя на опыт последних двух веков, мы видим два выдаю-
щихся паттерна, которые подтверждают наши слова. Первый
паттерн — это необычайный скачок развития, по следам ко-
торого были написаны такие книги, как «The Rise of the West»
(«Возвышение Запада»)9, «The Rise of the Western World» («Подъ-
9 McNeill W.H. The Rise of the West: A History of the Human Community.
Chicago, IL: University of Chicago Press, 1963.
67
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ем западного мира»)10 11, «The Unbound Prometheus» («Освобож-
денный Прометей»)11, «How the West Grew Rich» («Как Запад
стал богатым»)12, а также «The Origins of Capitalism and the “Rise
of the West”» («Происхождение капитализма и “возвышение
Запада”»)13. Второй паттерн — это неудачные попытки менее
успешных стран нагнать Запад, соревноваться с его успехом или
даже имитировать этот успех. Такие неудачные попытки поро-
дили несколько пренебрежительное выражение «The West and
the Rest» («Запад и все остальные»)14.
В то время как XIX в. был временем колониализма и импе-
риализма (факторов, которые впоследствии стали считаться
причиной отсталости стран третьего мира), только в XX в. про-
пасть между богатыми и бедными, или между Севером и Югом,
разверзлась по-настоящему. По расчетам Энгаса Мэддисона,
еще в 1820 г. средний уровень валового внутреннего продукта
(ВВП) на душу населения в тогдашних «недоразвитых» странах
составлял около половины аналогичного показателя в разви-
тых странах. Однако к 1998 г. «пропасть в развитии» выросла
ни много ни мало в 7 раз. Если сравнить Соединенные Штаты
10 North D.C., Thomas R.P. The Rise of the Western World: A New Economic
History. Cambridge: Cambridge University Press, 1973.
11 Landes D. The Unbound Prometheus: Technological Change and Indus-
trial Development in Western Europe from 1750 to the Present. Cambridge:
Cambridge University Press, 1969.
12 Rosenberg N„ Birdzell L.E., Jr. How the West Grew Rich: The Economic
Transformation of the Industrial World. New York: Basic Books, 1986. (Pyc.
пер.: Розенберг H., Бирдцелл Л.Е.-мл. Как Запад стал богатым. Эконо-
мическое преобразование индустриального мира. Новосибирск: Экор,
1995.)
13 Mielants Е.Н. The Origins of Capitalism and the «Rise of the West». Phila-
delphia, PA: Temple University Press, 2007.
14 Это понятие как таковое существует уже некоторое время, но широ-
кую известность приобрело в связи с дебатами о тезисе Сэмюэла Хан-
тингтона о «столкновении цивилизаций» (см.: Huntington S.P. The Clash
of Civilizations 11 Foreign Affairs. 1993. Vol. 72. No. 3; Huntington S.P. The
Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York: Simon
and Schuster, 1996. Рус. пер.: Хантингтон С. Столкновение цивилиза-
ций. M.: ACT, 2003). Недавно это понятие упоминалось в: Scruton R. The
West and the Rest: Globalization и the Terrorist Threat. Wilmington, DE: ISI
Books, 2002.
68
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС
и Африку в этот период, увидим, что пропасть разрослась до до-
стойного сожаления соотношения 20:1 и продолжала расти15.
Как объяснить эти явления? Перед нами встают две непростые
задачи. Первая, основная задача: объяснить, почему с течением
времени разные страны добились таких разных экономических
результатов. В своей основополагающей работе об институцио-
нальных изменениях, процитированной в предисловии, Норт
подчеркивает важность именно этого вопроса: «Главная загадка
человеческой истории — как объяснить широкую дивергенцию
траекторий исторических изменений»16.
Вопрос, заданный Нортом, затрагивает саму суть веры эко-
номистов в возможности и собственные интересы: «Почему бы
политическим руководителям государств со стагнирующей эко-
номикой не заимствовать у других более успешную политику?
Как объяснить глубокие различия в экономическом развитии
на протяжении длительного периода времени?»17. Этим же во-
просом задается Авнер Грейф в дискуссии о роли культурных
убеждений: «Почему общества не перенимают институциональ-
ную структуру экономически успешных стран?»18. Действитель-
но, почему?
Ответ Норта на заданный им вопрос вызывает большой ин-
терес, в том числе и потому, что он недвусмысленно списывает
всю вину на пробелы в развитии применяемой теории: «Со-
существование разных экономических систем и различия в их
функционировании в течение долгого времени также не получи-
ли удовлетворительного объяснения со стороны экономистов,
занимающихся вопросами роста, хотя они прилагают к этому
огромные усилия в течение последних 40 лет. Этому есть про-
15 Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris: OECD,
2001. P. 17. Категория «развитых стран» (группа «А») включает Западную
Европу, США, Канаду, Австралию, Новую Зеландию и Японию. К «сла-
боразвитым странам» (группа «Б») относится весь остальной мир.
16 Норт Д. Институты, институциональные изменения и функцио-
нирование экономики. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997.
С. 21.
17 Там же. С. 23.
18 Greif A. Cultural Beliefs and the Organization of Society: A Historical and
Theoretical Reflection on Collectivist and Individualist Societies 11 Journal of
Political Economy. 1994. Vol. 102. No. 5. P. 912.
69
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
стое объяснение: применяемой теории не под силу эта задача»19.
Подобная формулировка может показаться чрезмерно резкой,
но она подчеркивает весьма важную проблему.
Корни этого спора уходят значительно глубже банального
поиска виноватых. Неспособность бедных стран догнать бога-
тые — настоящий вызов теории мейнстрима, потому что эта
неспособность идет вразрез с идеей о том, что рыночные силы
выравнивают различия в экономических достижениях путем
вознаграждения успеха и наказания неудачи. Как пишет Норт,
развитие с течением времени должно было продемонстрировать
на практике работу того механизма, согласно которому «конку-
ренция должна устранить более слабые институты и способ-
ствовать выживанию тех институтов, которые лучше решают
человеческие проблемы»20. Более того, этот механизм должен
был затронуть предпринимателей как в экономической, так и в
политической сфере. Простая логика предполагает, что неудач-
ные решения должны искореняться с течением времени.
Если посмотреть на ситуацию в более широком контексте,
неспособность рыночных сил привести к конвергенции между
разными странами также идет вразрез с глубоко укоренившей-
ся верой в возможность «догоняющего роста». Начиная с Алек-
сандра Гершенкрона среди ученых крепла вера в то, что задерж-
ка в развитии — это хорошо, что страна, которая запаздывает,
получает преимущество, поскольку имеет потом возможность
скопировать достижения богатых стран и при этом избежать
их ошибок21. Если убрать все помехи и дать экономическим
агентам свободно искать возможности, то пропасть в развитии
должна сама собой заработать как мощный двигатель экономи-
ческого роста. Поскольку ни одно из этих убеждений не удалось
пока подтвердить фактами из реальной жизни, мы вправе усо-
мниться в правдивости всей теории.
19 Норт Д. Институты, институциональные изменения и функциониро-
вание экономики. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997. С. 27.
20 Там же. С. 22.
21 Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective. Cam-
bridge, MA: Harvard University Press, 1962. (Рус. пер.: Гершепкроп A.
Экономическая отсталость в исторической перспективе. М.: Изд. дом
ГУ ВШЭ, 2004.)
70
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС
Перейдем ко второму вопросу, который еще сложнее пер-
вого. Отвлечемся от неспособности рыночных сил самостоя-
тельно справиться с задачей и задумаемся, как так вышло, что
совместный результат вначале деколонизации, затем потока по-
мощи в развитии, а потом и глобализации оказался настолько
разочаровывающим. За несколькими важными исключениями,
все эти меры не оказали никакого существенного воздействия
на размер пропасти в развитии.
Возвращаясь к расчетам Мэддисона, мы можем выделить не-
сколько интересных тенденций22. Первая тенденция заключает-
ся в том, что период с 1950 по 1973 г. выглядит как «золотой век
беспрецедентного благосостояния». Мировой уровень ВВП рос
почти на 5% в год, а мировой уровень ВВП на душу населения —
почти на 3% в год. Хотя одни регионы развивались быстрее дру-
гих, везде наблюдался рост благосостояния и даже некоторая
конвергенция (хотя эта конвергенция преимущественно со-
стояла в сокращении пропасти между США и другими капита-
листическими странами).
В следующие четверть века ситуация резко изменилась к худ-
шему. Общий рост мирового уровня ВВП на душу населения
снизился более чем в 2 раза, а между регионами стала нарастать
дивергенция.
К плюсам можно отнести то, что несколько стран Азии (пре-
имущественно Китай и Индия), совокупное население которых
составляет половину всего населения мира, в этот период раз-
вивались даже быстрее, чем во время «золотого века». Успехи
этих стран можно было бы считать мощным эмпирическим
подтверждением теории «догоняющего роста».
К минусам относится появление в этот же период группы из
168 «нестабильных» стран, совокупное население которых со-
ставляет примерно треть населения мира. Эти страны, скорее,
отставали, чем догоняли. С 1973 по 1998 г. в Африке подушный
доход не вырос, в Восточной Европе и бывших странах СССР он
упал на четверть, а в латиноамериканских и многих азиатских
странах вырос лишь на малую долю по сравнению с «золотым
веком». Хотя случай «стран с переходной экономикой» нужно
22 Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris: OECD,
2001. P. 22-23.
71
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
рассматривать как особенный, и некоторые расчеты глобаль-
ного коэффициента Джини для домохозяйств (коэффициент
Джини измеряет, какую долю дохода получают различные доли
домохозяйств) показывают, что на глобальном уровне нера-
венство понемногу выравнивается, судьба 168 «нестабильных»
стран все же демонстрирует тенденцию, которую можно на-
звать, мягко выражаясь, печальной.
Из приведенных цифр нужно сделать три важных вывода.
Во-первых, страны, достигшие экономического развития и ста-
бильного снижения депривации, не принадлежали к числу тех
стран, которые получили больше всего поддержки и финансо-
вой помощи из-за рубежа. Это говорит о том, что в определен-
ных условиях рыночные силы работают куда лучше, чем зару-
бежная помощь. Довольно удивительно, к примеру, что с 1961 г.,
когда процветающая британская колония Танганьика получи-
ла независимость, по 1998 г„ когда Танзания была причислена
к беднейшим странам мира, ВВП на душу населения в стране
вырос с 418 до 553 международных долларов. За это время по-
казатель ВВП на душу населения в Южной Корее вырос более
чем в 10 раз — с 1124 до 12 152 международных долларов23. В то
время как Танзания шла по пути «африканского социализма»
при активной поддержке Запада, Южная Корея выбрала страте-
гию экономического роста на основе экспорта.
Второй вывод довольно парадоксален в том смысле, что
«страны-победители», экономическое развитие которых шло в
соответствии с верой во всесилие возможностей и собственно-
го интереса, почти никогда не приводятся в подтверждение вер-
ности теории. Об их достижениях почему-то отзываются как о
«чуде» — начиная немецким Wirtschaftswunder в Германии при
Конраде Аденауэре и заканчивая мощным ростом «азиатских
тигров». Немало споров велось о том, как объяснить эти слу-
чаи, предпринимались попытки найти эконометрические дока-
зательства того, какие факторы роста сыграли тут наибольшую
23 Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris: OECD,
2001. P. 304, 326. Стандартом измерения служат национальные валю-
ты, пересчитанные в доллары по паритету покупательной способности
Гири — Хамисом в 1990 г. Подробнее об этом см.: Maddison A. Monitoring
the World Economy 1820-1992. Paris: OECD Development Centre, 1995.
P. 164-179.
72
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС
роль. Пожалуй, самым отрезвляющим было предположение
Пола Кругмана, который сказал, что никакого чуда в этих стра-
нах не наблюдалось, а наблюдалось лишь большое количество
усердного труда24.
Третий — возможно, самый пессимистичный — вывод касает-
ся плачевных результатов, достигнутых «нестабильными» стра-
нами. Наперекор всеобщей вере в конвергенцию и догоняющий
рост сегодня мы наблюдаем мир, четко поделенный на победи-
телей и проигравших. Ландее в присущей ему прямолинейной
манере описывает ситуацию следующим образом: «В мире есть
три типа стран: страны, в которых люди тратят много денег на
то, чтобы похудеть; страны, в которых люди едят, чтобы жить;
страны, в которых люди не знают, как и когда они в следующий
раз поедят»25.
Посреди растущего пессимизма по поводу возможности сти-
мулировать развитие в странах третьего мира в хаос внезапно
окунулись страны второго мира. Когда Советский Союз и стра-
ны Восточной Европы, в которых господствовало централизо-
ванное планирование, погрузились в кризис, этот кризис пока-
зался многим «окном возможности» для внедрения «системных
изменений». Надежды возлагались преимущественно на силы,
заключенные в возможностях и собственных интересах, и вы-
свободить эти силы должно было дерегулирование.
Хотя напрямую никто этого никогда не говорил, временами
казалось, что «вашингтонский консенсус»26 о том, как нужно
проводить реформы, был основан на убеждении, что сочета-
24 Krugman Р. The Myth of Asia’s Miracle // Foreign Affairs. 1994. Vol. 73.
No. 6.
25 Landes D.S. The Wealth and Poverty of Nations: Why Some Are so Rich
and Some so Poor. New York: Norton, 1999. P. XIX.
26 Изначально это понятие было изобретено Джоном Уильямсоном
для описания тех советов, которые Всемирный банк и МВФ предлага-
ли в поддержку экономических реформ в Латинской Америке в конце
1980-х годов (см.: Williamson J. (ed.). Latin American Adjustment: How
Much Has Happened? Washington, DC: Institute for International Econo-
mics, 1990). Впоследствии это выражение стало популярным при обсуж-
дении реформ в странах бывшего СССР; вначале оно звучало с уваже-
нием, но постепенно приобретало все более презрительный характер.
См. также: Williamson J. Democracy and the «Washington Consensus» //
World Development. 1993. Vol. 21. No. 8. P. 1329-1336.
73
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ние демократии, рыночной экономики и верховенства закона
представляет собой некое естественное исходное положение
дел в обществе. Если двигаться из этого состояния, успех будет
гарантирован при условии устранения всех помех. Заявления,
сопутствовавшие реформам, отчетливо отражали это убежде-
ние. К примеру, выражалась надежда на то, что «грабительскую
руку» государства можно будет одеть в «бархатную перчатку»
приватизации27.
Однако результат оказался весьма далек от ожиданий. Вместо
того чтобы продемонстрировать стремительное восстановле-
ние экономики и догнать Запад, все страны с экономикой пере-
ходного типа погрузились в переходный кризис, за которым по-
следовали общественные пертурбации, иногда весьма и весьма
серьезные28. В случае Российской Федерации ВВП страны толь-
ко к 2007 г. сумел доползти до уровня 1990 г.29 Очевидно, что
где-то была допущена ошибка, причем крупная. Вопрос в том,
что же это была за ошибка.
Выступая в вашингтонском Центре имени Вудро Вильсона в
июне 1997 г., глава Федеральной резервной системы Алан Грин-
спен вынес следующий вердикт вере в системные изменения и
шоковое дерегулирование рынка: «Значительная доля того, что
мы считали само собой разумеющейся частью нашей свобод-
ной рыночной системы и называли человеческой природой,
оказалось вовсе не природой, а культурой»30. В следующих гла-
27 Shleifer A., Vishny R. The Grabbing Hand: Government Pathologies and
Their Cures. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998.
28 Нужно понимать, что в разных странах ситуация сложилась по-раз-
ному. В Польше, например, снижение ВВП продолжалось чуть более
двух лет, а затем начался стабильный рост. См.: Hanson Р. Barriers to
Long-Run Growth in Russia // Economy and Society. 2002. Vol. 31. No. 1.
P. 64 and passim.
29 C 1989 г., последнего года, когда в СССР был отмечен экономиче-
ский рост, и до 1998 г„ когда наступил финансовый кризис, ВВП упал
на 43,7%. К концу 2006 г. ВВП все еще был на 5,5% ниже уровня 1989 г.
(данные доступны по ссылке: URL: http://www.ebrd.com/country/sector/
econo/stats/sei.xls).
30 Greenspan A. Remarks by Chairman Alan Greenspan. 1997. Текст досту-
пен по адресу: URL: http://www.federalreserve.gov/boarddocs/speeches/
1997/19970610.htm (ссылка по состоянию на 19 января 2010 г.). Здесь
74
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС
вах у нас еще появятся основания вернуться к такому понима-
нию «культуры».
Сейчас мы можем завершить эту тему, отметив, что реаль-
ность как в странах третьего мира, так и в «переходных» стра-
нах бывшего СССР разительно отличается от того, чего мы мог-
ли бы ожидать, исходя из веры в возможности и собственный
интерес. Опять же, учитывая, сколько сил развитые страны
вложили в попытки стимулировать развитие или переход к ры-
ночной экономике советами, поддержкой и помощью, можно
заключить, что результаты очень сильно отстают от того, чего
мы были бы вправе ожидать, если бы мир функционировал со-
гласно рыночным идеалам.
В качестве примера можно рассмотреть случай России. По
сравнению с другими странами с переходной экономикой Рос-
сия получила непомерный объем финансовой помощи и креди-
тов, а также безоговорочную политическую поддержку, в рам-
ках которой Запад закрыл глаза на целый ряд событий, заслу-
живавших критики31. К таким событиям можно отнести проти-
воречивший Конституции разгон Верховного Совета Борисом
Ельциным в октябре 1993 г„ решение Ельцина начать первую
войну в Чечне в декабре 1994 г., а также разнообразные уловки,
которые привели к перевыборам Ельцина летом 1996 г.
стоит отметить, что эта речь была произнесена более чем за год до фи-
нансового кризиса, разразившегося в Москве в августе 1998 г. Если бы
руководители западных фондов были готовы услышать Гринспена, сло-
во которого в обычных условиях никогда не ставилось под вопрос, они
могли бы, возможно, избежать потери миллиардов долларов, вложен-
ных в обесценившиеся российские ценные бумаги и выданных в виде
кредитов. К несчастью, слова Гринспена о России были слишком далеки
от преобладавшей на рынке моды.
31 Один из ведущих консультантов российского правительства —
Джеффри Сакс — в ходе дискуссий об объеме помощи требовал для
России 30 млрд долларов ежегодно в течение первых пяти лет реформ.
Суммы, полученные Россией, были в итоге куда меньшими. Хотя многие
из тех, кто принимал участие в этой дискуссии, утверждали, что помощь
такого масштаба не могла бы не оказать влияния на ход дела, и, не пре-
доставив ее, Запад совершил нечто вроде предательства, этот аргумент
остается шатким. Кажется более вероятным, что дополнительные мил-
лиарды помощи просто растворились бы в воздухе точно так же, как те
миллиарды, которые все же были выплачены.
75
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Все эти события иллюстрируют, насколько непродуктив-
но молчать об отрицательных поступках из неоправданного
страха, что критика только ухудшит ситуацию. Действитель-
но ли было мудро обойти молчанием ельцинские методы по-
давления парламента, надеясь, что это вернет его на более де-
мократический путь? Возьмем еще более очевидный пример:
действительно ли было мудро молчать о политике буквально
ничем не ограниченной выдачи кредитов, которой придержи-
вался Международный валютный фонд, несмотря на то что
Кремль беззастенчиво нарушал все договоренности и наме-
ренно перенаправлял полученные кредиты на финансирование
таких предприятий, как война в Чечне или кампания по пере-
избранию Ельцина32?
Отдельной формой косвенного ущерба, нанесенного полити-
кой молчания, стало то, что кремлевским политтехнологам ни-
чего не стоило проецировать на Запад имидж успешной стра-
ны, не имевший ничего общего с фактами жизни. Достаточно
вспомнить события августа 1998 г., когда российский рубль был
девальвирован и финансовые рынки страны рухнули. Огром-
ные убытки, понесенные западными инвесторами, были, как
минимум, отчасти последствием ошибок, допущенных при ана-
лизе ситуации до наступления кризиса33.
Ответная реакция на коммерческий и политический кризис
была, безусловно, до какой-то степени мотивирована тем, как
демонстративно российское правительство и Центральный
банк поддерживали собственных инсайдеров за счет зарубеж-
ных инвесторов. Однако нельзя исключать, что негодование За-
пада могло быть вызвано чувством, что кризис вообще-то был
предсказуем, но очень многие ученые мужи были слишком ко-
32 Hedlund S. Russia and the IMF: A Sordid Tale of Moral Hazard // Demokra-
tizatsiya. 2001. Vol. 9. No. 1. P. 104-136.
33 Непосредственным следствием кризиса стал дефолт по государствен-
ным обязательствам, известным как ГКО, на сумму 40 млрд долларов.
К этому нужно прибавить кредиты, выданные российским банкам и
также не возвращенные, а также прочие займы, из которых почти ника-
кие в итоге не были выплачены полностью. Трудно вычислить, сколько
именно потеряли зарубежные инвесторы в этом кризисе, потому что
? многие сделки заключались по весьма неординарным схемам, но оче-
видно, что сумма была существенной.
76
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС
рыстны и охочи до краткосрочной прибыли, чтобы предвидеть,
что неправильное управление финансовыми рынками России
чревато их полным коллапсом. В игру вновь вмешалась жад-
ность, и результат оказался предсказуем.
Почему некоторые бедняки
остаются бедными
Ставки в игре были очень и очень высокими: от бедственного по-
ложения, в котором оказалось население, до растранжиренной
финансовой помощи или безнадежно утраченной репутации по-
литиков и целых организаций. Неудивительно, что на эту тему
велись ожесточенные споры с целью понять, что же пошло не так
и кого можно в этом обвинить34. Мы обойдем стороной эти спо-
ры и попытаемся ответить на более глубинный вопрос: почему
одни бедные страны успешно вырвались из нищеты и достигли
стабильного роста, а другие остались безнадежно бедными?35
34 В случае конкретно России обвинения были направлены даже на по-
литиков высшего уровня. В ходе президентской кампании 2000 г., когда
Альберт Гор соперничал с Джорджем Бушем, полностью состоявшая из
республиканцев комиссия Конгресса США, возглавляемая Кристофером
Коксом, подготовила объемистый доклад под названием «Путь России
к коррупции», в котором рассказывалось, «Как администрация Клин-
тона экспортировала государственное управление вместо свободного
предпринимательства и подвела российский народ» («How the Clinton
Administration Exported Government Instead of Free Enterprise and Failed
the Russian People», текст см. по ссылке: URL: http://www.globalsecurity.
org/wmd/library/news/russia/2000/russia/index.html). Учитывая участие
вице-президента Гора в деятельности весьма неоднозначной комиссии
«Гор — Черномырдин», республиканцы явно пытались очернить его до-
стижения во внешней политике и тем самым испортить его перспекти-
вы на выборах. До какой степени «доклад Кокса» повлиял на результат
выборов, сказать теперь невозможно, но он явно не помог Гору.
35 Само собой разумеется, вопросу непреходящей бедности стран тре-
тьего мира посвящена обширная литература. Не пытаясь дать даже
самый краткий обзор всей этой литературы, мы упомянем только две
книги на эту тему. Одна из них — знаменитая работа Поля Колье (Paul
Collier) «The Bottom Billion: Why the Poorest Countries Are Failing and
What Can Be Done About It» (Oxford University Press), в которой сурово
осуждаются правительства богатых стран и благотворительные органи-
зации за то, что они предпочли забыть о беднейших странах, население
которых в совокупности составляет около миллиарда. Другая — работа
77
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Проблема здесь в том, что объяснить, почему ситуация в
стране изначально сложилась неудачно, еще не означает объяс-
нить, почему впоследствии эта страна не смогла изменить си-
туацию к лучшему. Чтобы прояснить разницу, давайте немного
отклонимся от темы. Примеров можно привести много, но, раз
уж мы пристально рассматриваем Россию, возьмем пример из
российской истории.
Дополнительной причиной этого выбора служит то, что Рос-
сию часто представляют как страну, отличающуюся от осталь-
ной Европы. Иногда Россия даже описывается как sui generis —
уникальная страна, которую нельзя сравнивать с другими стра-
нами* 36. Мы не станем сейчас комментировать подобный подход
(он подробно рассматривается в четвертой главе) и только от-
метим, что основные причины, которыми принято объяснять
особенное положение России, связаны с климатом и религией.
То, что Киевская Русь, ставшая со временем Московией, а
затем и Россией, приняла православие в конце X в., — факт.
То, что обширная часть территории, которая со временем стала
называться Россией, отмечена крайне неблагоприятным клима-
том, — тоже факт, как и то, что ситуация в Московии с самого
начала была непростой. С учетом этих обстоятельств неудиви-
тельно, что любой стандартный текст о российской истории
содержит раздел, в котором говорится о суровости природы и
о принятии православия37.
Грегори Кларка (Gregory Clark) «А Farewell to Alms: A Brief Economic His-
tory of the World» (Princeton University Press, 2007; рус. пер.: Кларк Г. Про-
щай, нищета! Краткая экономическая история мира. М.: Изд-во Инсти-
тута Гайдара, 2012). В этой книге предполагается, что именно культура
(а не эксплуатация, географическое положение или наличие природных
ископаемых) объясняет богатство и бедность стран. Обе книги явно и
неявно спорят с распространенным убеждением, что бедные страны
можно развить при помощи внешнего вмешательства.
36 См., например: Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Charles
Scribner s Sons, 1974. P. 23. (Рус. пер.: Пайпс P. Россия при старом режиме.
М.: Независимая газета, 1993.)
37 Например: Billington J.H. The Icon and the Axe: An Interpretive History
of Russian Culture. New York: Vintage, 1970. (Рус. пер.: Биллингтон Дж.
Икона и топор. Опыт толкования истории русской культуры. М.: ВГБИЛ
им. М.И. Рудомино, 2001.) См. также: Pipes R. Russia under the Old Re-
gime. New York: Charles Scribner’s Sons, 1974.
78
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС
Кто-то может возразить здесь, что некоторые страны, напри-
мер Греция, приняли православие и при этом не оказались на
той особой траектории развития, по которой пошла Россия;
кроме того, некоторые страны, например Канада, расположены
в не менее неблагоприятных климатических зонах, но тоже не
пошли по этой траектории.
Такие возражения можно частично отмести, указав на то,
что православие и суровые природные условия были необхо-
димыми, но недостаточными условиями для развития россий-
ской специфики. Чтобы завершить объяснение, надо добавить
третий фактор — также неоспоримый факт: наличие серьезных
внешних угроз безопасности страны.
Российский историк Василий Ключевский видел угрозу безо-
пасности в кочевых племенах, обитавших вдоль восточной
границы страны: «В продолжение XVI в. из года в год тысячи
пограничного населения пропадали для страны, а десятки ты-
сяч лучшего народа страны выступали на южную границу, что-
бы прикрыть от плена и разорения обывателей центральных
областей»38. Менее пылкий канадский историк Уильям Макнейл
видит эту угрозу в западных странах, которым нужно было про-
тивостоять, несмотря на их военное превосходство39.
В обоих случаях мы можем вспомнить, что писал Ландее о не-
обходимости наличия и возможности, и безопасности. Однако
ни в одном из случаев мы не можем объяснить, почему Россия
оставалась «отстающей» еще долгое время после того, как до-
билась и мощи, и безопасности, и после того, как пожизненная
государственная служба перестала быть обязательной для всех
дворян.
Вывод из российского примера можно разложить на два цент-
ральных вопроса. Во-первых, если нам случается наблюдать
удивительную живучесть институтов на протяжении длитель-
ного времени, то располагаем ли мы теоретическими инстру-
ментами для объяснения того, как и почему институты могут
воспроизводиться? Попытки ответить на этот вопрос породи-
38 Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций. Т. 1. М.: ACT,
2002. С. 563. •
39 McNeill W.H. The Rise of the West: A History of the Human Community.
Chicago: University of Chicago Press, 1963. P. 604-611.
79
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ли рассуждения на тему множественных и неудачных равнове-
сий, институциональных ловушек и возможной зависимости от
пути. Мы обсудим эту тему в главе VI, где утверждается, что
история играет большое значение в развитии экономики.
Во-вторых, если мы рассматриваем наблюдаемую преем-
ственность институтов как проблему (чего явно не происходит
в случае успешного «возвышения Запада»), то располагаем ли
мы подходящими инструментами, чтобы найти способ вы-
рваться из плохого равновесия? Попытки рассуждений на эту
тему вынужденно строятся вокруг эндогенных, а не экзоген-
ных факторов. Кроме того, в ходе таких попыток приходится
иметь дело, скорее, с неформальной, чем с формальной, сторо-
ной институциональной матрицы страны, что возвращает нас
к вопросу о том, почему и каким именно образом и история
имеет значение.
Суть аргументации в том, что в течение нескольких десяти-
летий попытки богатых промышленных стран стимулировать
развитие в странах третьего мира, а затем добиться перехода к
рыночной экономике в странах бывшего СССР явно основыва-
лись на неполном понимании поставленных задач. Это, в свою
очередь, привело к чрезмерной концентрации внимания на ис-
правлении формальных институтов — от веры в то, что дере-
гулирования достаточно для стимуляции догоняющего роста,
до активной поддержки программ структурной перестройки,
спонсируемых МВФ, и до траты миллиардов долларов на по-
мощь и льготные кредиты. Как мы уже знаем из приведенных
выше цифр Мэддисона, результат всех этих усилий никак нель-
зя назвать успешным.
С точки зрения экономиста предметом спора тут является
вопрос о том, до какой степени страны могут преуспеть в реа-
лизации своего полного потенциала. Техническая сторона во-
проса может быть описана при помощи понятия границы про-
изводственных возможностей, идея которого в том, что страны
могут реструктурировать состав производимой продукции пу-
тем простой переаллокации ресурсов. На основании производ-
ственных функций, определяемых технологией, граница произ-
водственных возможностей показывает, от какого количества
одного блага придется отказаться ради производства лишней
единицы другого блага. Теория общего равновесия предпола-
8о
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС
тает, что страны могут свободно выбирать, в какой точке этой
границы они желают находиться, а также — это особенно важ-
но — что именно в этой точке они находятся всегда.
Можно даже не объяснять, что подобный подход не совпа-
дает с фактами жизни. Чтобы несколько провокационным спо-
собом объяснить, почему так происходит, мы можем обратить-
ся к классической статье Мансура Олсона «Крупные купюры
на тротуаре: почему одни страны богаты, а другие бедны»40.
Он начинает изложение с известного анекдота о том, как про-
фессор и аспирант идут по улице. Когда аспирант нагибается,
чтобы подобрать с земли лежащую купюру в 100 долларов, про-
фессор удерживает его, говоря, что, если бы купюра была на-
стоящей, ее бы уже давно подобрал кто-то другой. Это смешной
анекдот — во всяком случае, для экономистов, — потому что он
отлично иллюстрирует веру в возможности и максимизацию по
всем направлениям, которая предполагает, что перезаключение
контрактов будет продолжаться, пока все сделки не окажутся
заключены, а все валяющиеся стодолларовые купюры — подо-
браны.
Олсон задается вопросом: почему в мире так много стран,
в которых все тротуары усыпаны стодолларовыми бумажками,
то есть стран, которые даже не начали приближаться к своим
границам производственных возможностей? Он приводит оше-
ломляющую примерную оценку потерянных таким образом де-
нег: «Суммы, утраченные в результате того, что бедные страны
достигают только небольшой доли своего экономического по-
тенциала, а богатые страны достигают его не полностью, изме-
ряются триллионами долларов»41.
Давайте прибавим к этой чистой потере тот факт, что по-
настоящему высокие темпы роста никогда не наблюдаются в уже
разбогатевших странах, а наблюдаются только в избранной груп-
пе бедных стран. В таком случае настоящей задачей становится
поиск факторов, определяющих, какая из бедных стран успеш-
но вырвется из ловушки бедности и какие страны с переходной
40 Olson М. Big Bills Left on the Sidewalk: Why Some Nations Are Rich
and Others Pbor // Journal of Economic Perspectives. 1996. Vol. 10. No. 2.
P. 3-24.
41 Ibid. P. 22.
81
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
экономикой смогут успешно дойти до намеченной цели — до
либеральной рыночной экономики. Если этими факторами, как
считает Олсон, действительно являются строительство правиль-
ных институтов и проведение правильной политики, то весь-
ма соблазнительно звучит мысль, что «лучшее, что общество
может сделать, чтобы увеличить свое благосостояние, — это
поумнеть»42. Впрочем, что конкретно это означает, в статье так
и не объясняется.
Несколько иной подход к этой же проблеме мы находим в
работе Джоэля Мокира о роли технологической креативности
в экономическом прогрессе. В то время как Олсона интересу-
ют причины, по которым страны не достигают своего полного
производственного потенциала, Мокир задается вопросом о
том, в каких условиях технологический прогресс может уве-
личить производственный потенциал страны, что экономисты
понимают как отодвигание границы производственных воз-
можностей.
В своей книге Мокир отмечает, что шансы на успех распреде-
ляются между странами крайне несправедливо: «Уровень жиз-
ни, на который может рассчитывать среднестатистический че-
ловек, родившийся, скажем, в деревне в Камеруне или в городе
на Яве, совсем не похож на уровень жизни, на который может
рассчитывать тот, кто родился в городе Гринвиче в штате Кон-
нектикут или в норвежском Осло»43.
На первый взгляд это замечание кажется тривиальным, од-
нако в аргументации Мокира есть аспект, весьма далекий от
тривиальности. Настаивая, что технологический прогресс рав-
нозначен бесплатному обеду в том смысле, что представляет
«увеличение производительности, несоизмеримое с увеличени-
ем усилий и издержек, необходимых для его достижения», он
бросает вызов экономической ортодоксии: «Сейчас меня инте-
ресует вопрос не о том, почему одни люди креативнее других, а
о том, почему существовали и существуют общества, в которых
креативных людей больше, чем в других»44.
42 Olson М. Big Bills Left on the Sidewalk: Why Some Nations Are Rich and
Others Poor // Journal of Economic Perspectives. 1996. Vol. 10. No. 2. P. 21.
43 Mokyr J. The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic
Progress. New York: Oxford University Press, 1990. P. 3.
44 Ibid. P. 8.
82
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС
Тем самым подведя итог бесконечного обсуждения пробле-
мы, как объяснить технологическое развитие как социальный
феномен, содержащийся в том, что мы можем назвать культур-
ным аспектом институциональной матрицы общества, Мокир
решительно переносит эту проблему в институциональное
поле. Он также цитирует историка экономики Росса Томпсона,
говоря, что «технический прогресс сродни Богу. Его много об-
суждают, одни ему поклоняются, другие его отвергают, но мало
кто его понимает»45.
Если мы согласимся, что объяснение должно основываться,
скорее, на эндогенных, чем на экзогенных факторах, мы немно-
го продвинемся вперед, но до ясности будет еще далеко. Как
утверждает Ландее, на проблему экономической неразвитости
можно смотреть с двух разных сторон, и его аргументы вызы-
вают в памяти то подобие системы убеждений в экономической
науке, о котором мы говорили выше. Ландее пишет, что есть два
подхода к поиску эндогенных объяснений: «Один подход гово-
рит, что мы так богаты, а они так бедны, потому что мы такие
хорошие, а они такие плохие; то есть мы трудолюбивые, знаю-
щие, образованные, эффективные и производительные, а они —
наоборот. Другой говорит, что мы так богаты, а они так бедны,
потому что это мы такие плохие, а они такие хорошие; мы жад-
ные, беспощадные, агрессивные эксплуататоры, в то время как
они слабые, невинные, добродетельные и хрупкие жертвы»46.
Основное различие между этими диаметрально противополож-
ными подходами связано не столько с неоднозначной ролью
алчности, сколько с ролью тех систем убеждений, которые огра-
ничивают видение политиков. На одном уровне ведется поиск
возможных виновников проблемы, а на втором — поиск той ча-
сти институциональной матрицы, в которой может скрываться
причина проблемы. Давайте начнем с первого уровня.
Если мы предполагаем, например, что глубинные причины не-
равномерного экономического развития нужно искать в Брюссе-
ле, то мы ясно представляем, что требуется, чтобы найти выход
45 Mokyr J. The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic
Progress. New York: Oxford University Press, 1990. P. 6.
46 Landes D.S. Why Are We So Rich and They So Poor? // American Eco-
nomic Review. 1990. Vol. 80. No. 2. P. 1.
83
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
из ситуации. Приняв как факт, что страны третьего мира больше
выиграют от отмены протекционистской сельскохозяйственной
политики в Европе, чем от получения компенсаторной денежной
помощи из-за рубежа, мы можем заключить, что выход заклю-
чается в отказе от корыстных интересов и в последующих объ-
яснениях с раздраженными французскими фермерами. Хотя на
практике это решение может упереться в непреодолимые поли-
тические препятствия, из-за которых нам выгоднее продолжить
выплату неразвитым странам компенсации на миллиарды евро
налогоплательщиков, теоретически ситуация не представляет
сложности.
Если же мы предполагаем, что корень проблемы заключается,
например, в политической культуре Дар-эс-Салама, то мы упи-
раемся в крупную теоретическую проблему. Если стабильному
снижению депривации, как предполагает Лоуренс Харрисон, на
самом деле мешают причины, заложенные в той части инсти-
туциональной матрицы, которую можно назвать «культурой»,
то перед нами встает сложнейшая задача: «Если какие-то куль-
турные ценности действительно являются фундаментальными
препятствиями на пути прогресса — если они помогают объ-
яснить неподатливость проблем бедности и несправедливости
во многих странах третьего мира, — то у нас нет выбора, кроме
как способствовать культурным изменениям»47.
Это утверждение явно переносит нас на второй из двух уров-
ней, поскольку касается того, в какой части институциональной
матрицы следует искать решение стоящей перед нами пробле-
мы, однако остается неясным, что делать дальше. Переключить
внимание с формальных причин на неформальные интуитив-
но кажется правильным решением, но этот подход открывает
перед нами ящик Пандоры, полный теоретических и методоло-
гических осложнений.
Если даже временно мы закроем глаза на все возможные
возражения, связанные с тем, что у нас нет морального права
призывать к культурным изменениям, все равно нам никуда
47 Harrison L.E. Why Culture Matters П Harrison L.E., Huntington S.P. (eds).
Culture Matters: How Values Shape Human Progress. New York: Basic Books,
2000. P. XXXI. (Рус. пер.: Культура имеет значение / под ред. Л. Харрисо-
на, С. Хантингтона. М.: Московская школа политических исследований,
2002.)
84
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС
не деться от того проблемного факта, что политические меры,
которые необходимо принять для достижения этих изменений,
весьма туманны. Харрисон не только признает, что «с культурой
действительно сложно иметь дело как на политическом, так и на
эмоциональном уровне». Он также отмечает, что с ней «трудно
иметь дело на интеллектуальном уровне из-за проблем, связан-
ных с определениями и количественными измерениями, а так-
же из-за того, что причинно-следственные связи между культу-
рой и прочими переменными, такими как политика, институты
и экономическое развитие, действуют в обе стороны»48 49.
Возвращаясь к случаю России, давайте вспомним уверения
Гринспена, что переход России к рыночной экономике прова-
лился из-за отсутствия в стране рыночной культуры и инфра-
структуры. Вот как он продолжил свою мысль: «Та капитали-
стическая культура и инфраструктура, которая поддерживает
рыночную экономику в капиталистических странах, создава-
лась на протяжении многих поколений: законы, традиции, нор-
мы поведения, а также разнообразные предпринимательские
профессии и методы работы, которые в экономике централизо-
ванного планирования не играют заметной роли» ’.
С такой постановкой вопроса легко согласиться, однако
Гринспен ставит перед нами ту же проблему, что и политологи,
которые утверждают, что страны с высоким уровнем доверия
или с большим социальным капиталом экономически оказыва-
ются успешнее стран, где эти показатели ниже50. Возможно, эти
48 Harrison L.E. Why Culture Matters П Harrison L.E., Huntington S.P. (eds).
Culture Matters: How Values Shape Human Progress. New York: Basic Books,
2000. P. XXXII. (Рус. пер.: Культура имеет значение / под ред. Л. Харрисо-
на, С. Хантингтона. М.: Московская школа политических исследований,
2002.) См. также: Harrison L.E. Underdevelopment Is a State of Mind: The
Latin American Case. Lanham: Madison Books, 2000.
49 Greenspan A. Remarks by Chairman Alan Greenspan. 1997. Текст до-
ступен по адресу: URL: http://www.federalreserve.gov/boarddocs/spee
ches/1997/19970610.htm (ссылка по состоянию на 19 января 2010 г.).
50 Оба эти понятия не обделены вниманием ученых из разных областей
социальных наук. О первом см.: Fukuyama Е Trust: The Social Virtues
and the Creation of Prosperity. New York: Free Press, 1995. (Рус. пер.: Фу-
куяма Ф. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. М.:
3 ACT, 2004.) Понятие «общественного капитала» обычно приписывается
социологу Джеймсу Коулмену (особенно см.: Coleman J.S. Foundations
85
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
наблюдения и верны, но не ясно, что тут причина, а что след-
ствие, кроме того, остается тайной, какие практические выводы
можно сделать из них. В следующих главах у нас будет повод
вернуться к этим вопросам.
Теперь, чтобы завершить первую часть дискуссии о возмож-
ностях и собственном интересе, вспомним период краха совет-
ской системы и подчеркнем ту роль, которую сыграла обще-
ственная наука в концептуализации предстоявших России за-
дач. Поскольку стратегия преследования (часто хищнического)
краткосрочных собственных интересов со временем вылилась
в нечто совершенно отличное от того, чего ожидали многие на-
блюдатели, остается только заключить, что общественная наука
совершила существенные промахи при анализе ситуации.
В следующих главах мы попытаемся продемонстрировать,
что экономическая теория мейнстрима не смогла понять самой
сути командной экономики, и она буквально отказалась учиты-
вать всю тяжесть исторического наследия России. Кроме того,
она воспитала в экономистах идеализированное понимание
того, на что способны освобожденные рынки. Последовавшее
за этим глубокое разочарование так было описано Гринспеном,
который лучше многих других олицетворяет истинный дух ры-
ночной экономики: «Немногие экономисты задумывались об
институциональных основах свободного рынка до того, как
рухнула стена и стало очевидным, что нужно развивать рыноч-
ную экономику в странах Восточной Европы, где раньше цар-
ствовало централизованное планирование. Сами того не же-
лая, люди из стран бывшего СССР стали участниками нашего
эксперимента. Некоторые из полученных уроков были просто
поразительными. Крах централизованного планирования не
привел к автоматическому становлению капитализма, несмотря
на радужные предсказания многих консервативно настроенных
политиков»51.
of Social Theory. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990. Ch. 12).
Однако первым это понятие употребил Гленн Дури (Glenn С. Loury) в
работе «А Dynamic Theory of Racial Income Differences» (cm.: Phyllis A. W,
La Mond A.M. (eds). Women, Minorities and Employment Discrimination.
Lexington, MA: Lexington Books, 1977. P. 176).
51 Greenspan A. The Age of Turbulence: Adventures in a New World. New
York: Penguin, 2008. P. 139.
86
I. ВОЗМОЖНОСТИ И СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС
Если мы добавим, что разочарование ожидало не только
«консервативно настроенных политиков», но и многочислен-
ных сторонников теории мейнстрима, участвовавших в форми-
ровании переходной политики, останется только сделать вывод,
что мы должны пересмотреть свое понимание мотивов пресле-
дования собственных интересов — от убеждений и ожиданий
до глубоко укоренившихся общественных норм.
Давайте посмотрим на причины, в силу которых обществен-
ная наука вообще и экономика в частности оказались совер-
шенно не готовы справиться с задачами, которые открылись им
вместе с дверью в великую «лабораторию реформ».
II. Предмет и традиция
общественной науки
С незапамятных времен исследование и совершение откры-
тий составляют неотъемлемую часть человеческого суще-
ствования. Люди издавна стремились улучшить свой удел, при-
думывая все новые способы обеспечить свою жизнь и выис-
кивая для этого места получше, что выражалось в постоянном
потоке низкотехнологичных инноваций, а также в постепенной
колонизации новых земель. На более зрелищном уровне эти
попытки ассоциируются у нас с великими именами, с путеше-
ственниками и изобретателями, о свершениях которых расска-
зывается в книгах по истории.
История научных и географических открытий заворажива-
ет, прежде всего как захватывающий рассказ. Невозможно не
увлечься приключениями великих путешественников, кото-
рые отправлялись в путь в поисках Индии и Китая, погружа-
лись в самое сердце Африки и состязались в том, кто первым
достигнет Северного и Южного полюсов. Также невозможно не
увлечься историями о жизни и работе великих ученых, совер-
шивших прорывы в математике, астрономии, физике, медицине
и т.д. И те и другие подтверждают, что независимо от культур-
ной принадлежности люди всегда были одержимы стремлением
к открытиям и усовершенствованиям.
На более глубоком уровне рассмотрения, однако, становит-
ся очевидно, что захватывающий рассказ полон осложнений и
важных вопросов, ответы на которые до сих пор не получены.
Почему, например, технический прогресс так неравномерно за-
тронул разные культуры? Почему китайцы и арабы, когда-то
настолько опережавшие европейцев, «внезапно» сошли с дис-
танции? Существуют ли особенности, которые делают одни
культуры более благоприятными для совершения научных и
географических открытий, чем другие? Правильно ли Джоэль
Мокир спрашивает: «Какие социальные условия делают ин-
дивидов новаторами, какие стимулы, мотивы и институты ве-
88
И. Предмет и традиция общественной науки
дут к созданию экономики, поощряющей творческий подход к
технологиям?»1.
В то же время уверены ли мы, что знаем всю правду о том,
как невероятный скачок технологической креативности вне-
запно перенес несколько европейских стран на траекторию раз-
вития, которая впоследствии стала известна как «восхождение
Запада»?2 Правы ли Дуглас Норт и Роберт Томас, когда тесно
связывают этот процесс с рынками и правами собственности?3
Можем ли мы на самом деле объяснить, почему паровому дви-
гателю пришлось дожидаться Джеймса Уатта, хотя необходи-
мая для его создания технология была известна еще в Древнем
Египте?4 И согласны ли мы, что 1750 г. правильно определен как
начало того подъема, который привел к появлению «Запада»?5
В данной главе мы не пытаемся найти ответы на все эти во-
просы. У нас более узкая цель: обсудить появление и эволюцию
организованного знания, а также постепенный рост того, что
со временем, в начале XIX в., стало называться «общественной
наукой»6. Однако пока будем следовать своему плану, нам мо-
жет оказаться полезным не забывать обо всех этих вопросах.
1 Mokyr J. The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic Prog-
ress. New York: Oxford University Press, 1990. P. 8.
2 Landes D. The Unbound Prometheus: Technological Change and Industrial
Development in Western Europe from 1750 to the Present. Cambridge: Cam-
bridge University Press, 1969; Rosenberg N., Birdzell L.E., Jr. How the West
Grew Rich: The Economic Transformation of the Industrial World. New York:
Basic Books, 1986.
3 North D.C., Thomas R.P. The Rise of the Western World: A New Economic
History. Cambridge: Cambridge University Press, 1973.
4 Первооткрывателем этой технологии был греческий ученый Герои
Александрийский, предположительно живший в I в. до н.э. Изобретен-
ный им паровой шар, вращаемый силой пара, хотя и был основан на
том же принципе, что и паровой двигатель, так и не нашел широкого
практического применения.
5 На основе своих расчетов мирового уровня ВВП в прошедшем веке
Энгас Мэддисон бросает вызов традиционно принятому мнению и пред-
полагает, что переход к быстрому росту произошел только в 1820 г. (См.:
Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris: OECD,
2001. P. 45.) Это предположение подтверждается тем, что никто из клас-
сических экономистов, активно работавших во второй половине XVIII в.,
не упоминает об ускорении экономического роста в недавнем прошлом.
6 Впервые этот термин приведен в книге Уильяма Томпсона (William
Thompson) 1824 г. «Ап Inquiry into the Principles of the Distribution of
89
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
На протяжении большей части истории человечества просле-
живается четкая связь между наукой и географическими откры-
тиями, с одной стороны, и улучшением условий человеческой
жизни — с другой. Конечно, приходится признать, что изобре-
тательность человека имеет и обратную сторону, поскольку по-
зволяет ему постоянно совершенствовать способы нанесения
вреда себе подобным. Однако нельзя не изумляться тому, как
эта изобретательность со временем все сильнее улучшает каче-
ство жизни человечества. Как минимум, это верно в отношении
точных наук.
Однако, как только мы обратим внимание на вопросы, кото-
рые непосредственно относятся к данному тексту, — вопросы
усовершенствования общественного порядка, увидим совер-
шенно другую историю. В этой области, как указывает Альберт
Хиршман, попытки усовершенствований начали предприни-
маться не так давно: «Когда-то, хотя не так уж и давно, соци-
альный, политический и экономический порядок, при котором
жили мужчины и женщины, воспринимался как нечто само
собой разумеющееся»* 7. Причиной несчастий и несправедливо-
сти долго считалось нечто неизменное, например, человеческая
природа или Божья воля. Только в XVIII в. мыслители начали
предполагать, что человеческое счастье можно организовывать,
меняя общественный порядок. Эту задачу сформулировал в
своем знаменитом высказывании Сен-Жюст: «Счастье — это
новая идея для Европы»8. То было время Просвещения и пер-
вых шагов к созданию общественной науки.
Основной вопрос, который мы будем задавать далее: до ка-
кой степени современная общественная наука действительно
соответствует идеалам улучшения жизни человека? Не вышло
ли так, что в последние несколько десятилетий основные тен-
Wealth, Most Conducive to Human Happiness; Applied to the Newly Proposed
System of Voluntary Equality of Wealth». Книга переиздавалась под следую-
щим названием: Thompson W An Inquiry into the Principles of the Distribu-
tion of Wealth, Most Conducive to Human Happiness. New York: Augustus
M. Kelley, 1963. Термин появляется в главе «Preliminary observations».
7 Hirschman A.O. Rival Interpretations of Market Society: Civilizing, De-
structive, or Feeble? 11 Journal of Economic Literature. 1982. Vol. 20. No. 4.
P. 1463.
8 Ibid.
90
II. Предмет и традиция общественной науки
денции в общественных науках вели нас в неверном направле-
нии — в сторону ars gratia artis (искусства для искусства), а не
в сторону наращивания общественно полезных знаний? Этот
вопрос намеренно сформулирован провокационно, и ответы на
него, возможно, окажутся не полностью удовлетворительными.
Однако он помогает нам сфокусировать внимание.
Давайте начнем с краткого взгляда на европейское Просвеще-
ние. Будучи, пожалуй, самым глубоким из всех тех интеллекту-
альных преобразований, которые сформировали западную ци-
вилизацию, оно задаст подходящий контекст нашей дискуссии о
системных различиях. Просвещение по сей день остается пред-
метом активных споров, потому что идея «усовершенствуемого
общественного порядка» появилась тогда же, когда люди начали
осознавать непреднамеренные последствия человеческих дей-
ствий и решений. Первая идея была продуктом французского
Просвещения, а вторая — вкладом шотландских философов-
моралистов9. Трения между этими двумя подходами оказали
сильнейшее влияние на то, как более поздние мыслители стали
воспринимать капитализм и рыночную экономику: как нечто,
способствующее хорошим манерам и морали, либо как нечто,
разрушающее их.
В этом-то контексте мы и займемся кратким изложением того,
как исследование человека и общества, когда-то единое, превра-
тилось в многочисленные и узкоспециализированные научные
дисциплины, которые продолжают все больше отдаляться друг
от друга. В заключение мы также кратко обсудим, как постоян-
ные попытки общественных наук подражать точным наукам
стали «зависимыми от пути», и почему этот процесс может ока-
заться сложно повернуть вспять.
ЕВРОПЕЙСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ
Явление, получившее название «Просвещение», было резуль-
татом усилий довольно небольшой группы людей, действовав-
ших на протяжении довольно недолгого времени. Большин-
ство выдающихся работ, обыкновенно ассоциирующихся с
9 Hirschman А.О. Rival Interpretations of Market Society: Civilizing, De-
structive, or Feeble? // Journal of Economic Literature. 1982. Vol. 20. No. 4.
P. 1463-1464.
91
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
этой важной фазой культурной истории Европы, было опуб-
ликовано на протяжении нескольких лет — с 1748 по 1751 г.10 11
Перед тем как более подробно обсудим эти труды, отметим,
что европейское Просвещение возникло во времена весьма и
весьма бедственные.
Предшествовавшие Просвещению этапы Реформации и
Контрреформации привели не только к установлению турбу-
лентных взаимоотношений между церковью и государством
(при этом многие сильные мира сего колебались в своих симпа-
тиях), но и к Тридцатилетней войне, которая полностью истощи-
ла значительную часть сегодняшней восточной Германии. Даже
после того, как в 1648 г. война завершилась Вестфальским ми-
ром, отношения между монархами и их подданными оставались
конфликтными. В Англии эти конфликты привели к Славной ре-
волюции 1688-1689 гг. Во Франции они привели к консолидации
абсолютной монархии. Зарождающемуся классу «просвещен-
ных» европейских интеллектуалов было над чем подумать.
Каркас движения Просвещения составляла группа француз-
ских, английских и шотландских мыслителей, которые в случае
французов стали называться philosophies (философами). Их от-
крыто объявленной целью было улучшение условий человече-
ского существования, и они предлагали различные способы до-
стижения этой цели. Хотя некоторые из этих мыслителей были
склонны оглядываться на более счастливое прошлое (в частно-
сти, Руссо, но также и Адам Фергюсон), большинство из них
твердо верили в прогресс и в необходимость толерантности по
отношению к людям разных вер11. Можно сказать, что это было
10 Первой публикацией стала работа Монтескье «О духе законов»
1748 г., за ней в 1750 г. последовала книга Руссо «Рассуждения о науках
и искусствах», а кульминацией стало появление в 1751 г. первого из-
дания монументальной «Энциклопедии» Дени Дидро (в конечном ито-
ге в «Энциклопедию» вошло 35 томов, 71 818 статей и 3129 иллюстра-
ций; первые 28 томов под редакцией Дидро были изданы между 1751 и
1766 гг., а последняя часть, алфавитный указатель размером в два тома,
вышла в 1780 г.).
11 Примером может послужить Вольтер. Его «Трактат о толерантности»,
опубликованный в 1763 г., был написан, чтобы оправдать протестанта
по имени Жан Калас, которого несправедливо обвинили в том, что он
убил своего сына, чтобы не дать ему перейти в католицизм. Вокруг этого
дела возникла огромная шумиха, однако, несмотря на жестокие пытки,
92
II. Предмет и традиция общественной науки
время, когда наука стала по-настоящему «общественной» в том
смысле, что сконцентрировалась на вопросах, имевших прак-
тическую важность для человеческого существования.
Хотя главными звездами Просвещения были французы (та-
кие мыслители, как Вольтер, Руссо, Монтескье и Дидро), для
глубинного его понимания нам необходимо также учесть не-
сколько течений мысли, зародившихся в Англии и Шотландии
и оказавших на Просвещение существенное влияние. Мы мо-
жем насчитать четыре таких течения, при этом три из них стали
влиятельными также во Франции.
Первое течение стало следствием «научной революции»12, и
мы можем связать его с именем Исаака Ньютона. В своем зна-
менитом труде «Математические начала натуральной филосо-
фии» (часто его называют просто «Начала»), опубликованном
в 1687 г., Ньютон изложил теорию всемирного тяготения и зако-
нов движения, которая стала основой классической механики.
Популярная метафора, связанная с именем Ньютона, сравнива-
ет Вселенную с огромными часами, в механизме которых каж-
дое движение можно понять при помощи разума, а значит, пред-
сказать. Подобный подход не надо путать с атеизмом. Ньютон
был религиозным человеком, более того, он предупреждал, что
не следует понимать Вселенную просто как механизм, сходный
с громадными часами: «Тяготение объясняет движение планет,
но не может объяснить, кто запустил их движение. Бог управ-
ляет всем и знает все, что делается или может быть сделано»13.
Хотя Ньютон таким образом подчеркивал, что это Бог создал
часы и завел их механизм, вывода это не меняло: мир можно по-
нять при помощи одного лишь разума, не обращаясь к религии
или мистицизму.
обвиняемый так и не признал свою вину и был задушен. Во многом бла-
годаря Вольтеру он был посмертно реабилитирован. См.: Voltaire. Trea-
tise on Tolerance. New York: Cambridge University Press, 2000.
12 Среди историков науки само это понятие считается противоречи-
вым. Оно использовано здесь только для того, чтобы предположить,
что череда открытий в естественных науках подкрепила веру в то, что
гуманитарные науки требуют такого же упорядоченного и дисциплини-
рованного подхода.
13 Tiner J.H. Isaac Newton: The True Story of His Life as Inventor, Scientist
and Teacher. Milford, MI: Mott Media, 1975. P. 107.
93
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Эта идея оказала сильнейшее влияние на мыслителей Про-
свещения. В общих чертах она зародила в них веру в то, что
использование Ньютоном натурфилософии для упорядочения
Вселенной можно воспроизвести в области политической фило-
софии, то есть что рациональное мышление способно создавать
порядок и в вопросах политики и экономики. На более практи-
ческом уровне эта вера была сформулирована в одном из самых
важных принципов Просвещения — деизме, который бросал
вызов церкви, ставя разум выше религии14.
Вторым течением, оказавшим влияние на мыслителей Про-
свещения, был британский эмпиризм15, одним из представите-
лей которого был сам Ньютон. Эмпиризм вел свое начало от фи-
лософии Аристотеля и был заново введен в европейскую куль-
туру Джоном Локком. В своем «Опыте о человеческом разуме-
нии», изданном в 1690 г., Локк предположил, что человеческий
разум — это чистая доска. Говоря словами Локка, разум — это
«белая бумага», на которой с течением жизни запечатлевается
опыт человека16. Философский вывод из этой идеи заключается
14 Здесь нужно отметить, что, как и Ньютон, philosophies не были
атеистами. Они продолжали верить в роль Бога как создателя и даже
предложили ввести культ верховного существа, который был бы ли-
шен мистических и сверхъестественных аспектов религии. В конце
концов, если Бог создал рациональную Вселенную, то он тоже должен
быть рациональным, а это исключает любое обращение к мистицизму.
Некоторые считают, что деизм деятелей Просвещения мог быть всего
лишь маской, придуманной, чтобы избежать наказания за атеизм, счи-
тавшийся в то время преступлением. Если это действительно так, то
страстный призыв Вольтера к толерантности нужно считать отчасти
(или полностью) корыстным. Впрочем, это остается лишь предполо-
жением.
15 Некоторые из наиболее влиятельных текстов см. в: The Empiricists.
Garden City, NY: Anchor Books, 1974.
16 Формулировка Локка звучит так: «Предположим, что ум есть, так
сказать, белая бумага без всяких знаков и идей. Но каким же образом он
получает их? Откуда он приобретает тот [их] обширный запас, который
деятельное и беспредельное человеческое воображение нарисовало с
почти бесконечным разнообразием? Откуда получает он весь материал
рассуждения и знания? На это я отвечаю одним словом: из опыта. На
опыте основывается все наше знание, от него в конце концов оно про-
исходит». См.: Локк Д. Соч.: в 3 т. Т. 1. Опыт о человеческом разумении.
(Философское наследие. Т. 93). М.: Мысль, 1985. С. 154.
94
II. Предмет и традиция общественной науки
в том, что чистого разума не существует, и знание можно полу-
чить только путем индукции, основанной на опыте.
В то время как на родине у Локка появилось множество вер-
ных последователей, включая таких корифеев, как Джордж
Беркли в XVII в., Давид Юм в XVIII в. и Джон Стюарт Милль в
XIX в., в континентальной интеллектуальной традиции продол-
жал доминировать рационализм, то есть вера в то, что знание
можно получить только путем дедукции из известных истин.
Традиция рационализма, корни которой лежат в трудах Плато-
на, связана с такими великими именами, как Декарт, Лейбниц и
Спиноза. Среди французских philosophies один только Вольтер
пытался отстаивать эмпиризм, и это был неравный бой. Фран-
цузская эмпирическая наука в долгу перед этим человеком и его
усилиями.
Третье из четырех английских течений, оказавших влияние
на Просвещение, связано с природой отношений между госу-
дарством и его обитателями; оно ведет начало от трудов Тома-
са Гоббса. За точку отсчета Гоббс принял то, что в отсутствие
общества люди жили бы в воображаемом «естественном со-
стоянии», в котором у всех были бы одинаковые естественные
права, в том числе право причинять вред другим ради собствен-
ной выгоды. При таких условиях неизбежным результатом ста-
нет «война всех против всех» (bellum omnium contra omnes), в
которой «жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и
кратковременна»17. Именно чтобы предотвратить этот ужас-
ный результат, люди когда-то давно сформулировали «обще-
ственный договор», согласно которому граждане добровольно
отказывались от прав и свобод в пользу абсолютной власти, Ле-
виафана, способного сохранять порядок.
17 Учитывая важность этой усеченной цитаты, ее стоит повторить здесь
целиком: «В таком состоянии нет места для трудолюбия, так как никому
не гарантированы плоды его труда, и потому нет земледелия, судоход-
ства, морской торговли, удобных зданий, нет средств движения и пере-
движения вещей, требующих большой силы, нет знания земной поверх-
ности, исчисления времени, ремесла, литературы, нет общества, а, что
хуже всего, есть вечный страх и постоянная опасность насильственной
смерти, и жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратко-
временна». См.: Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть госу-
дарства церковного и гражданского. Избранные произведения: в 2 т.
Т. 2. М.: Мысль, 1964. С. 152-153.
95
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
«Общественный договор», предложенный Гоббсом, вос-
принимался как основополагающая истина, не подлежащая
пересмотру. Локк же решил пойти по пути разработки более
«договорной» в подлинном смысле слова системы. Основным
различием между их подходами стало понимание «естественно-
го состояния», центрального для всех теорий «общественного
договора». Гоббс находил это состояние совершенно ужасным,
так что любая форма абсолютной власти, не важно, насколько
деспотичной, была для него предпочтительнее. Локк, напро-
тив, считал естественное состояние мирным и гармоничным.
Поскольку этому состоянию могла угрожать война, возможно,
затяжная, имело смысл назначить верховного правителя18. Кри-
тически важно для Локка было то, что этот правитель сохранял
власть только тогда, когда защищал и поддерживал права сво-
их подданных. Если же их права нарушались, договор считался
расторгнутым, и подданные были вправе восстать19. В противо-
вес Гоббсу Локк, таким образом, признавал, что некоторые фор-
мы тирании могут оказаться хуже естественного состояния.
Во Франции с понятием «общественного договора» прежде
всего связано имя Жан-Жака Руссо. Для Руссо естественное
состояние было состоянием безоблачного существования, ко-
торое постепенно разрушалось модернизацией; хотя сам он
никогда не использовал термин «благородный дикарь», имен-
но ему приписывается авторство этого понятия. Взгляды Руссо
на развращающее воздействие цивилизации были изложены в
двух работах. В трактате «Рассуждение о науках и искусствах»,
опубликованном в 1750 г., Руссо утверждает, что искусствами
и науками движет гордость и тщеславие, и рост знаний проло-
18 Локк считает, что есть одна «главная причина того, что люди обра-
зуют общество и отказываются от естественного состояния. Ведь когда
имеется какая-либо власть, какая-либо сила на земле, от которой мож-
но получить помощь, если к ней обратиться, продолжение состояния
войны исключается и спор решается этой властью». См.: Локк Д. Два
трактата о правлении. Соч.: в 3 т. Т. 3. М.: Мысль, 1988. С. 273-274.
19 Локк утверждает, что когда целью, ради которой давалась власть,
«явно пренебрегают или оказывают ей сопротивление, доверие по не-
обходимости должно быть отобрано, и власть возвращается в руки тех,
кто ее дал, и они снова могут поместить ее так, как они сочтут лучше для
их безопасности и благополучия». См.: Там же. С. 349.
96
II. Предмет и традиция общественной науки
жил путь государству, которое уничтожило личную свободу и
творчество. В трактате «Рассуждение о происхождении и осно-
ваниях неравенства между людьми», вышедшем в 1754 г., Руссо
более подробно изложил, каким образом появление частной
собственности и разделения труда, столь основополагающих
для Адама Смита, привело к деформированию «общественного
договора», благоприятствующего богатым и власть имущим20.
В качестве реакции именно на это положение дел Руссо опуб-
ликовал свой самый знаменитый труд — трактат «Об обще-
ственном договоре, или Принципы политического права», в
котором утверждал, что «общественный договор» необходимо
пересмотреть. Как и Локк, Руссо считал, что обязательства пра-
вительства и граждан должны быть взаимными. Любое прави-
тельство, писал он, которое не выполнило своих обязательств
по защите и поддержке прав и свобод граждан, должно считать-
ся нарушителем договора, составляющего основу его полити-
ческой власти. Руссо также подчеркивал, что договор должен
основываться на правах и свободах всех граждан, а не только
богатых и власть имущих21.
20 Обе эти работы были отправлены на конкурс эссе, который финанси-
ровала Дижонская академия. Первый трактат — «Рассуждение о науках
и искусствах» — был удостоен приза. Второй — «Рассуждение о проис-
хождении и основаниях неравенства между людьми» — был слишком
длинным и противоречивым, чтобы рассматриваться всерьез (перево-
ды на английский язык см.: Rousseau J.-J. The Social Contract and the Dis-
courses. New York: Alfred A. Knopf, 1993). Возможно, самой впечатляю-
щей чертой этих рассуждений было то негативное отношение, которое в
них демонстрировалось по отношению к знаниям, прогрессу и частной
собственности. Это обстоятельство в сочетании со сложным характе-
ром Руссо отгородило его от других французских philosophies.
21 Здесь, безусловно, не время и не место для обсуждения сложностей
и провокаций, содержащихся в эссе Руссо об «общественном договоре».
Небесполезно, однако, отметить, что вскоре за публикацией этого эссе
последовал выход другой основополагающей работы Руссо: «Эмиль,
или О воспитании». В этой книге Руссо предлагал радикальную систему
образования, которая позволила бы его неиспорченному «естественно-
му человеку» жить в испорченном обществе. Книгу немедленно было
велено сжечь как в Париже, так и в Женевской республике, гражда-
нином которой был Руссо. Эти две неоднозначные книги, вышедшие
с интервалом в несколько месяцев, заставили Руссо бежать, спасаясь от
правосудия.
97
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Четвертым — и последним — фактором влияния со сторо-
ны Англии была собственно Славная революция22. В результате
того конфликта, который привел к свержению короля Якова II и
возведению на трон Вильгельма Оранского, парламент успешно
заставил нового монарха принять набор правил, превративший
Англию в конституционную монархию, которая со временем
стала парламентской демократией. Документом, излагающим
этот набор правил, был «Билль о правах», возможно, самый
важный документ в политической истории Англии со времен
Великой хартии вольностей23. В Билле оговаривалось некоторое
количество позитивных прав граждан, а также приводился спи-
сок ограничений, налагаемых на власть монарха. Этот документ
можно рассматривать как первую — неявную — договоренность
о делении власти на три ветви: исполнительную, законодатель-
ную и судебную.
Для французского барона де ла Бред де Монтескье, по совпа-
дению рожденного в 1689 г., пример этой «революции» в госу-
дарственном устройстве стал источником вдохновения. В своей
знаменитой работе «О духе законов», опубликованной в 1748 г.,
он заложил основание всех последующих теорий о разделении
ветвей власти. Поскольку краеугольным камнем мышления
Монтескье было понятие политической свободы, его крайне
заботило введение того, что в будущем стало известно под на-
званием «система сдержек и противовесов». Вдохновленный
рассуждениями Локка, сформулированными во втором из двух
22 О событиях, окружавших этот переломный момент в историческом
развитии Англии и Европы, см.: Vallance Е. The Glorious Revolution, 1688:
Britain’s Fight for Liberty. London: Little, Brown, 2006.
23 Полное название этого документа, принятого парламентом в 1689 г.,
звучало как «Ап Act Declaring the Rights and Liberties of the Subject and
Settling the Succession of the Crown» («Акт, декларирующий права и
свободы подданного и устанавливающий наследование короны»). Ему
предшествовали 23 статьи, впоследствии получившие название «Декла-
рация прав», которые были вручены Вильгельму перед принятием им
трона. Во время коронации Вильгельма убедили поклясться поддержи-
вать законы, принимаемые парламентом. Подробнее см.: Schwoerer L.G.
The Declaration of Rights, 1689. Baltimore: Johns Hopkins University Press,
1981 (в этой книге содержатся полные тексты вышеупомянутых доку-
ментов).
98
II. Предмет и традиция общественной науки
его трактатов о правлении, Монтескье утверждал, что исполни-
тельная, законодательная и судебная функции правления долж-
ны выполняться разными органами, чтобы любые попытки
одной ветви власти нарушить политическую свободу граждан
74
ограничивались другими ветвями .
Усилия французских philosophies напрямую повлияли на
два великих эксперимента по построению государства, кото-
рые последовали всего через три десятилетия после публика-
ции их шедевров. Ярче всего это влияние проявилось в случае
Французской революции 1789 г.; несмотря на все ее кровавые
бесчинства, революция все же ввела в обиход каталог прав,
перечисленных в «Декларации прав человека и гражданина».
' (Подобное отношение к philosophies представляло разительный
контраст с тем, как к ним относились при монархии. Критика
церкви и непоколебимая преданность philosophies граждан-
ским свободам привели их к очень натянутым отношениям с
королевской властью. Монтескье был вынужден опубликовать
«О духе законов» анонимно. Вольтер значительную часть жиз-
ни провел в ссылке, а Руссо после публикации «Обществен-
ного договора» был вынужден бежать, чтобы не быть аресто-
ванным24 25.
24 Montesquieu С. de S. The Spirit of Laws. Amherst, NY: Prometheus Books,
2002. См., в частности, книгу одиннадцатую «О законах, устанавли-
вающих политическую свободу в ее отношении к государственному
устройству», где подчеркивается «душевное спокойствие, основанное
на убеждении в своей безопасности» и утверждается, что «если власть
законодательная и исполнительная будут соединены в одном лице или
учреждении, то свободы не будет» (см.: Монтескье Ш.-Л. О духе зако-
нов. М.: Мысль, 1999. С. 138).
25 Учитывая, какое громадное влияние Руссо оказал на поколения бу-
дущих мыслителей и государственных деятелей, стоит отметить, что его
положение среди других philosophies было обособленным. В течение по-
следних 15 лет жизни его здоровье постоянно ухудшалось, кроме того,
у него развилась паранойя, заставлявшая его кусать руки, пытавшиеся
его кормить. Его жизненный опыт описан в трех автобиографических
произведениях, в которых он пытается оправдать свою жизнь и свои
труды: «Les confessions» («Признания»), «Dialogues de Rousseau: juge de
Jean-Jacques» («Диалоги: Руссо судит Жан-Жака») и в незаконченной
работе «Les Reveries du promeneur solitaire» («Прогулки одинокого меч-
тателя»).
99
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
При этом не подлежит сомнению, что лучшим историческим
примером воплощения теорий Просвещения в реальные по-
литические действия была не Франция, а Америка с ее Амери-
канской революцией. При составлении «Декларации независи-
мости» в 1776 г. Томас Джефферсон явно черпал вдохновение в
трудах Руссо, например, во вступительных словах «Обществен-
ного договора»: «Человек рождается свободным, но повсюду он
в оковах»26. Американская Конституция, принятая в 1787 г., во
многом опиралась на введенные Монтескье понятия разделения
властей и системы сдержек и противовесов. Джеймс Мэдисон,
формулируя в 1789 г. 10 поправок к Конституции, черпал вдох-
новение в трудах Вольтера. Не будет преувеличением сказать,
что отцы-основатели американской республики воплотили на
практике то, что philosophes всего лишь описали в своих рабо-
тах. Занимательно также, что еще один француз — Алексис де
Токвиль — стал автором одной из самых важных книг о дости-
жениях американцев.
Мы можем завершить эту тему, проведя параллель между
Токвилем и другим знаменитым французским путешественни-
ком — маркизом де Кюстином. Прочитав в книге Токвиля «Де-
мократия в Америке» знаменитое предсказание о том, что буду-
щее принадлежит Америке и России27, Кюстин решил стать, как
выражались некоторые, «Токвилем России». Однако результаты
трудов этих двух авторов оказались разительно непохожими.
Токвиль отправился в Америку, чтобы изучать демократию, и
вернулся вдохновленный увиденным. Когда в 1839 г. Кюстин от-
правился изучать Россию, он надеялся обнаружить там лучшую
альтернативу французскому режиму, однако вернулся из своей
поездки глубоко разочарованным человеком. Его книга «Россия
26 Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М.: Наука, 1969. С. 152. Во французском ориги-
нале говорится: «L’homme est пё libre, et partout il est dans les fers».
27 Этот отрывок из самого конца первой книги звучит так: «В настоя-
щее время в мире существуют два великих народа, которые, несмотря
на все свои различия, движутся, как представляется, к единой цели.
Это русские и англо-американцы. Оба этих народа появились на сцене
неожиданно. Долгое время их никто не замечал, а затем они сразу вы-
шли на первое место среди народов, и мир почти одновременно узнал
и об их существовании, и об их силе». См.: Токвиль А. де. Демократия
в Америке. М.: Весь Мир, 2000. С. 296-297.
100
II. Предмет и традиция общественной науки
в 1839 году» остается классической работой о самодержавии в
России в XIX в.28
Контраст между книгами Токвиля и Кюстина важен для на-
шей дискуссии преимущественно потому, что подтверждает,
насколько важны для строительства либеральной демократии и
рыночной экономики, основанной на системе правил, те проб-
лемы, которые воплощает понятие «общественного договора».
Этот контраст также указывает на основополагающую причи-
ну, по которой российское развитие пошло по столь радикально
иной траектории. В последующих главах мы еще много скажем
на эту тему. Сейчас же обратим внимание на развитие более
узкой экономической науки, которое со временем привело к по-
явлению современного экономического мышления и экономи-
ческой теории.
НЕОКЛАССИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
В то время как труды французских philosophes преимущественно
касались вопросов государственного устройства и обеспечения
гражданских прав и свобод, наиболее важный вклад англичан
и шотландцев касался проблемы экономического либерализма.
Как мы уже отмечали, основной идеей Адама Смита, восприня-
той обществом, была идея laissez-faire — политика развития рын-
ков при минимальном вмешательстве со стороны государства.
К этому можем добавить влияние ньютонианской механики. Как
мы тоже уже отмечали, именно она убедила многих мыслителей
периода Просвещения, что политические и экономические сис-
темы можно понять примерно так же, как тяготение и законы
движения, то есть как некоторую человеческую версию плане-
тарной системы, ньютоновского «часового механизма».
Это была взрывная смесь, последствия которой оказались
весьма далеко идущими. Прежде чем перейти к рассказу о том,
28 Custine A. Empire of the Czar: A Journey through Eternal Russia. New
York: Doubleday, 1989. Оригинал был издан в 1843 г. под названием «Let-
tres de Russie». Запрещенная в России, эта книга 6 раз переиздавалась
во Франции и была переведена на английский язык (на русском языке
книга вышла полностью под названием «Россия в 1839 г.». — Примеч.
пер.). См. также: Kennan G.F. The Marquis de Custine and His Russia in
1839. Princeton: Princeton University Press, 1971.
101
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
как наследие Смита трансформировалось в узкоспециализиро-
ванную дисциплину «экономической науки», давайте ознако-
мимся с общим контекстом, в котором писали свои работы
Смит и остальные экономисты классики.
В то время как Смита принято считать основателем школы
классической экономической теории29, начиная с XVII в. в ходу
было понятие «политическая экономия»30. Это название ука-
зывало на то, что объектом исследования экономистов были
не изолированные рынки, но, скорее, более емкое понятие го-
сударственной, политической экономии. Другими известными
представителями этой традиции были Давид Рикардо31, в кото-
ром интерес к экономике пробудило «Богатство народов» Сми-
та, и Томас Мальтус, в 1805 г. назначенный профессором первой
в Англии кафедры политической экономии32. В 1821 г. Джеймс
Милль, отец Джона Стюарта Милля, даже основал Клуб поли-
29 Первой группой ученых, назвавших себя экономистами, были фран-
цузские физиократы, основной задачей которых была борьба с меркан-
тилизмом. Их призыв к правительству развивать промышленность и
торговлю выражался в классической фразе «laissez faire et laissez passer».
Физиократы также считали, что богатство народов происходит из сель-
ского хозяйства, а города паразитируют на деревне. Только сельскохо-
зяйственный труд, по их мнению, производил ценность. Основным на-
следием этой школы стала работа Франсуа Кенэ «Экономическая табли-
ца», опубликованная в 1758 г. См.: Quesnay Е Tableau Economique. Tokyo:
Bibliothfeque de la Faculty des sciences £conomiques, University Nihon, 1980.
См. также: Kuczynski M„ Meek R.L. (eds). Quesnay s Tableau Economique.
London: Macmillan, 1972.
30 Этот термин впервые прозвучал в 1615 г. в работе французского
поэта-экономиста Антуана де Монкретьена «Трактат политической эко-
номии». См.: Montchrestien A. de. Traicte de Ibeconomie politique. Geneve:
Droz, 1999.
31 Главный труд Рикардо «Принципы политической экономии и нало-
гообложения» был опубликован в 1817 г. В нем он излагает свою теорию
о связи между демографическим давлением и земельной рентой, а также
фундаментальный принцип сравнительного преимущества, который
объясняет, почему все страны могут получить выгоду от свободной
торговли.
32 Эта кафедра была открыта в колледже East India Company College, ко-
торый закрылся в 1858 г. Главной работой Мальтуса было «Эссе о прин-
ципе народонаселения», впервые изданное в 1798 г. В этой книге прозву-
чало упоминавшееся выше «мрачное» предсказание Мальтуса о том, что
рост населения обгонит рост объема продовольственных ресурсов.
102
II. Предмет и традиция общественной науки
тической экономии, члены которого встречались, чтобы читать
газеты и обмениваться мыслями.
То значение, которое политическая экономия придавала роли
государства, а значит, и политики, в создании общих правил
игры, предполагало невозможность провести четкую границу
между теми разделами общественной науки, которые мы знаем
сегодня под названиями «экономическая теория» и «политоло-
гия». Неоклассическая революция повлекла за собой полный
разрыв с этой традицией. Под влиянием Смитовой политики
laissez-faire, предполагающей невмешательство государства в
работу рынков, родилась параллельная школа мысли. Эта школа
придерживалась мнения, что разделение политики и экономии
должно найти отражение и в научном мире, чтобы экономисты
могли более профессионально заняться изучением, как работа-
ют рынки.
Далее мы увидим, как традиция классической экономической
мысли и политической экономии превратилась в неоклассиче-
скую экономическую теорию, которая со временем стала все
сильнее опираться на математическое моделирование, и как эта
перемена курса породила возражения с самых разных сторон.
В заключение главы мы скажем несколько слов о состоянии
межплеменной войны, в которое вступили представители раз-
ных развивающихся подразделов общественной науки.
От Смита к Маршаллу
Адам Смит по сей день остается неким идолом экономической
традиции, и на то есть существенные причины. Его вера в пре-
имущества, которые несут с собой специализация и разделение
труда, по-прежнему составляет не только основу экономической
теории вообще, но и основу более ориентированных на эконо-
мическую политику доводов в пользу свободной торговли. Его
знаменитый рассказ о работе булавочной фабрики, который за-
нимает большую часть первой главы «Богатства народов», так-
же не теряет своей популярности. Если 10 специализированных
рабочих производят 48 000 булавок в день, производительность
одного рабочего составляет 4800 булавок в день. Если бы каж-
дый рабочий занимался производственным процессом от на-
юз
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
чала до конца, он бы не произвел и 20 булавок в день, а может
быть, и вовсе ни одной33.
Нетрудно понять, почему Смит был так очарован этим при-
мером, почему булавочная фабрика до сих привычно помина-
ется в учебниках по экономической теории. Доводы Смита как
таковые сильны и логичны. Проблему представляет не вера в
потенциальную выгоду, которую несут специализация и разде-
ление труда, но, скорее, связанная с ними вера в мистические
силы не менее знаменитой «невидимой руки». До какой степени
мы можем полагаться на инструментальную рациональность
экономических акторов, то есть на то, что они станут исследо-
вать все существующие возможности для получения выгоды
в будущем? Можем ли быть уверены, что они будут стремиться
к краткосрочной прибыли и максимизации полезности, соблю-
дая то, что мы называем «золотым правилом», то есть не стре-
мясь к личной выгоде за счет других?
В то время как большинство современных экономистов со-
гласятся, что на эти вопросы можно дать ответ в лучшем случае
условно положительный, они также скажут, что это не особенно
важно. Достаточно того, что большинство акторов чаще будут
действовать правильным образом. Возможные проблемы будут
всего лишь отклонением от нормы, и с ними можно справить-
ся в рамках стандартной парадигмы. Модели, конечно, не могут
быть полной (и при этом полезной) картиной реальности. Мы
еще обсудим это в главе VII.
Однако, с точки зрения социологов, как современных, так и
классических, именно такого типа вопросы предположитель-
но иллюстрируют, почему современная экономическая наука
почти полностью утратила актуальность для реальной жизни.
Экономических акторов нельзя рассматривать или моделиро-
вать в изоляции. Тот выбор, который делает homo sociologicus,
осуществляется не на основе клинически чистого расчета от-
носительных издержек и выгод. Скорее, можно сказать, что он
вырастает из шумного, тесного мира социальных отношений,
где есть нормы, традиции, привычки, обиды, обязательства и
просто иррациональное поведение. Как мы вскоре увидим, эко-
номисты отмахнулись от таких возражений.
33 См.: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов.
М.: Эксмо, 2007. С. 70-73.
104
II. Предмет и традиция общественной науки
Отправной точкой «маржиналистской революции» была пред-
посылка о том, что все экономические акторы максимизируют
полезность всюду, где могут. Говоря более конкретно, это озна-
чает, что потребители будут расширять потребление, пока (убы-
вающая) полезность, получаемая от, например, последней чашки
кофе, не сравняется с выплачиваемой ценой, а производители
будут расширять производство, пока (возрастающие) издержки
производства последней единицы товара не будут полностью
покрываться получаемой ценой. Вследствие этого центральны-
ми понятиями новой теории стали термины «предельная полез-
ность» и «предельные издержки». В более обобщенном виде эту
революцию в экономическом мышлении можно рассматривать
как первый шаг в сторону теории общего равновесия, которая
долго составляла суть современной экономической науки34.
Одним из выдающихся отцов-основателей этого нового на-
чинания был французский экономист Леон Вальрас. Его имя
прежде всего ассоциируется с понятием tatonnement и с вооб-
ражаемым аукционистом, который выкрикивает меняющиеся
цены, пока рынки повсеместно не придут в состояние, когда
спрос равен предложению35. Вальрас, впрочем, был не един-
ственным отцом «маржиналистской революции». Совершенно
независимо от него и друг от друга эту же теорию развивали
Стенли Джевонс в Англии и Карл Менгер в Австрии36.
34 Классическая формулировка модели общего равновесия принадле-
жит нобелевским лауреатам Кеннету Эрроу и Жерару Дебре. См.: Ar-
row К., Debreu G. The Existence of an Equilibrium for a Competitive Eco-
nomy// Econometrica. 1954. Vol. 22. No. 3. P. 265-290. См. также: Debreu G.
Theory of Value. New York: Wiley, 1956.
35 Walras L. Elements deconomie politique pure ou Theorie de la richesse
sociale. Lausanne: Imprimerie L. Corbaz, 1874. (Рус. пер.: Вальрас Л. Эле-
менты чистой политической экономии, или Теория общественного бо-
гатства. М.: Изограф, 2000.) Стоит отметить, что появление и распро-
странение теории игр привело к существенному падению интереса к
общему равновесию.
34 Их основные работы: Jevons WS. Theory of Political Economy. London:
I Macmillan, 1871; Menger C. Grundsatze der Volkswirtschaftslehre. Wien:
i’ W. Braumiiller, 1871. Очертания центральной теории предельной полез-
ности можно было различить уже в ранней работе Джевонса «General
Mathematical Theory of Political Economy» («Общая математическая тео-
рия политической экономии»), опубликованной в 1862 г. (Изначально
эта работа вышла в форме короткой и малоизвестной лекции, но че-
Ю5
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Хотя эти ранние авторы сыграли в развитии науки важную
роль, именно английский экономист Альфред Маршалл вписал
свое имя в историю экономической мысли как человек, который
превратил политическую экономию в экономическую теорию.
Его книга «Принципы экономической науки» не только ввела
в обиход само понятие «экономическая наука». Она также мо-
жет рассматриваться как истинная отправная точка развития
неоклассической традиции, которая в последние десятилетия
царит в экономической науке безраздельно37.
Именно тогда экономисты-теоретики начали закладывать
основание современной экономической теории с ее мощным
акцентом на общую теорию и на формализованное математиче-
ское моделирование. Большинство современных экономистов,
если не все, сказали бы, что это был процесс здоровый и полез-
ный, однако он также сигнализировал о возникновении слож-
ных отношений между экономической наукой и более престиж-
ными точными науками, а именно физикой и математикой.
Эти отношения надо рассматривать в контексте научной ре-
волюции, о которой мы уже говорили. В Древнем мире не де-
лалось различий между точными науками, такими как матема-
тика, и науками, изучающими политику и экономику или даже
поэзию. Аристотель мог применить к любой из них одну и ту
же философскую методологию. Даже во времена Томаса Гоббса
еще существовала вера в единство описательной науки, что поз-
тырьмя годами позже была издана отдельным трудом: Jevons IVS. Brief
Account of a General Mathematical Theory of Political Economy // Journal
of the Royal Statistical Society. 1866. Vol. 29. June. P. 282-287.) Менгер от-
личался от двух других основателей теории не только тем, что основал
собственную «школу», которая затем развилась в знаменитую австрий-
скую школу. Он также был гораздо менее склонен представлять свои
идеи в виде математических формул. Некоторые исследователи сочли
это основанием для того, чтобы поместить его в отдельную категорию.
37 Marshall A. Principles of Economics. London: Macmillan, 1890. (Рус.
пер.: Маршалл А. Основы экономической науки. М.: Эксмо, 2008.) Для
полноты картины можно добавить, что со временем был найден консен-
сус относительно того, кто первым сформулировал теорию предельного
анализа и кто по праву должен считаться ее основателем. Это немецкий
экономист Генрих Госсен (см.: Gossen Н.Н. Entwicklung der Gesetze des
menschlichen Verkehrs und der daraus fliessenden Regeln fur menschliches
Handeln. Braunschweig: Vieweg, 1854).
106
П. Предмет и традиция общественной науки
водило ему утверждать, что Левиафан представляет собой на-
учное описание политического сообщества38.
Ньютонианская механика изменила это положение дел. За
возрастанием веры в то, что законы движения могут адекват-
но объяснить Вселенную, последовал, как мы уже отмечали,
рост веры в то, что аналогичным образом можно объяснить
и явления экономико-политической сферы. А поскольку при-
родную сферу можно было объяснить законами, выраженными
в математической форме, гуманитарные науки ощутили необхо-
димость разработать собственные законы. Так началась долгая
и до сих пор с неясным исходом битва общественных наук за
право мутировать из гуманитарных наук в точные.
В качестве примера связанных с этим проблем можно отме-
тить, что подход многих экономистов к внедрению «системных
изменений» в экономику стран бывшего СССР был в большой
степени обусловлен существованием четко очерченного набора
универсально применимых «экономических законов». Резуль-
тат, как мы помним, оказался отнюдь не триумфальным. В ходе
последовавших за этим провалом дебатов, нередко весьма язви-
тельных, некоторые авторы назвали причиной неудачи извра-
щенную веру в то, что экономическая теория — точная наука,
которую можно рассматривать и применять в изоляции от
общественно-культурной реальности.
Мы не станем возвращаться к этим дебатам, но сопоставим
веру в экономические законы, так прочно укоренившуюся в
начале посткомйунистических 1990-х годов, с той атмосферой
сомнений и разочарования, которая распространялась среди
экономистов в начале XX в. Эту атмосферу так описывал Ген-
ри Мур в 1914 г.: «В последнюю четверть прошлого века эко-
номисты питали большие надежды относительно способности
экономической теории стать “точной наукой”. Передовые тео-
ретики считали, что развитие доктрин полезности и ценности
заложило базу экономической науки, основанной на точных по-
нятиях, и на этой основе вскоре можно будет построить креп-
кую структуру из взаимосвязанных частей, которая своей опре-
деленностью и неопровержимостью напоминала бы строгую
38 Предположительное мнение Гоббса здесь процитировано из ста-
тьи «Social sciences» в онлайн-энциклопедии Wikipedia (URL: http://en.
wikipedia.org/wiki/Social_sciences).
107
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
красоту физико-математических дисциплин. Но эти надежды
не сбылись»39. Утверждая, что «где-то должна была быть серьез-
ная ошибка», Мур предполагает, что «объяснение можно найти
в предубежденной точке зрения, согласно которой экономисты
рассматривали возможности науки, а также в радикально не-
верных методах, которыми они пользовались». Предубеждение
и ошибочный метод заключались в необоснованной вере в то,
что экономическую теорию можно развивать так же, как мате-
матические науки: «Экономическая теория должна была стать
“исчислением удовольствий и страданий”, “механикой полез-
ности”, “общественной механикой”, “physique sociale”»40. Для
неоклассической экономической теории и ее приверженцев это
был нелегкий период.
Возражения против неоклассической теории
Возражения в адрес неоклассической революции звучали с раз-
ных сторон, но самым язвительным ее критиком была зарожда-
ющаяся американская институциональная школа. Неприкрытая
враждебность, которую Торстейн Веблен питал к неоклассиче-
ской экономике, отражена в его сокрушительном обличении по-
нятия экономического человека, написанном в 1898 г.: «Гедони-
стическая концепция уподобляет человека быстродействующей
машине для исчисления ощущений наслаждения и страдания,
которая вибрирует как некая однородная глобула стремления
к счастью и приходит в движение под воздействием стимулов,
оставаясь при этом неизменной. У него нет ни прошлого, ни бу-
дущего. Он представлен изолированным субъектом, находя-
щимся в устойчивом равновесии, которое нарушается лишь под
ударами внешних сил, перемещающих его то в одном, то в дру-
гом направлении»41.
39 Moore H.L. Economic Cycles: Their Law and Cause. New York: Macmillan,
1914. P. 84-85. (Курсив мой. — S. H.)
40 Ibid. P. 85.
41 Veblen T. Why Is Economics Not an Evolutionary Science? // Quarterly
Journal of Economics. 1898. Vol. 12. No. 4. P. 389. Цит. по: Веблен T. Почему
экономическая наука не является эволюционной дисциплиной И Исто-
ки. Из опыта изучения экономики как структуры и процесса. М.: Изд.
дом ГУ ВШЭ, 2006. С. 25.
108
II. Предмет и традиция общественной науки
В то время как Веблен просто отверг неоклассическую тео-
рию без лишних дискуссий, другие ученые подошли к ее опро-
вержению более серьезно. Методологически значимые возраже-
ния против «маржиналистской революции» были выдвинуты
немецкими экономистами — представителями исторической
школы. Под влиянием Вильгельма Рошера они разработали под-
ход, отрицавший формирование общих теоретических систем42.
Утверждая, что экономические «законы» нельзя рассматривать
вне контекста, представители исторической школы призывали к
подробным эмпирическим исследованиям, целью которых было
найти законы исторического развития43. Только основываясь на
этом знании, считали они, можно будет сформулировать более
узкие «экономические» теории.
Такой индуктивный подход означал не только отказ от узкой
специализации экономической науки и призывы к междисцип-
линарной деятельности, которая охватывала бы и историю, и
социологию. Сторонники историзма также отрицали методоло-
гический индивидуализм, составлявший ядро «маржиналист-
ской революции», поддерживая вместо него методологический
холизм или коллективизм. В основе этого спора лежит сомнение
в природе знания, о чем мы упоминали выше.
В своей работе 1890 г. о предмете и методе политической
экономии Джон Невилл Кейнс (отец куда более известного эко-
номиста Джона Мейнарда Кейнса) сравнивает «две уважаемые
школы, одна из которых описывает политическую экономию
как позитивную, абстрактную и дедуктивную науку, а вторая —
как этическую, реалистичную и индуктивную»44. Он также от-
мечает, что, хотя обе эти школы ссылаются на авторитет Адама
Смита, чтобы подкрепить свои аргументы, непредвзятое про-
чтение показывает, что Смит пользовался и дедуктивным, и ин-
42 Основная методологическая работа этой школы: Roscher W.G.F.
Grundriss zu Vorlesungen uber die Staatswirtschaft nach geschichtlicher Me-
thode. Gottingen: Dieterich, 1843.
43 В продолжение своей идеи о необходимости серьезного изучения
исторических деталей Рошер ввел различие между «ремесленниками»
(Handwerker) и «мастерами» (Kiinstler) истории; первые должны были
собирать данные, а вторые — их анализировать.
44 Keynes J.N. The Scope and Method of Political Economy. 4th ed. London:
Macmillan, 1917. P. 9-10. (Курсив автора. — S. H.)
109
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
дуктивным методами, то есть вначале создавал теорию, а затем в
силу возможностей проверял ее на прочность. Более специали-
зированный дедуктивный метод в политической экономии был
разработан Рикардо и особенно Джоном Стюартом Миллем45.
Настаивая на индуктивном подходе, историческая школа по-
рвала с английской традицией и пошла по собственному пути
развития. На этом пути она столкнулась с непреодолимыми
проблемами. Поскольку повторное наблюдение в обществен-
ной науке невозможно, Рошер предложил холистический под-
ход, который создавал бы знание путем выявления и сравнения
путей экономического развития всех стран. Здесь не место вда-
ваться в философские проблемы знания и метода, возникаю-
щие при данном подходе46. Однако мы можем отметить мас-
штабность целей, которые историческая школа ставила перед
собой. «Поскольку во всех странах были свои обычаи, привыч-
ки и традиции, создававшие их уникальную историю и опреде-
лявшие современный общественный строй, Рошер считал, что
задача экономической науки заключается отнюдь не в объясне-
нии закономерностей, которые можно выделить из рациональ-
ного поведения индивидов. Ее первичной задачей он считал
анализ исторического развития таких “целых”, как страны, эко-
номические системы и классы, а также определение историче-
ских законов их развития. Общественные науки, считал он, это
теория истории»47. Основным следствием последнего заявле-
ния было проведение четкой разделительной линии на акаде-
мическом песке: «Главным утверждением исторической школы
является то, что общественные науки — это науки историче-
ские, и они совершенно не похожи на естественные науки»48.
В еще более провокационной манере историческая школа за-
являла, что «общественные науки — это не науки sui generis,
но теория истории, поэтому они являются частью историче-
ской науки. Позитивные науки делятся только на науку и исто-
45 Mill J.S. Essays on Some Unsettled Questions of Political Economy. Lon-
don: J.W. Parker, 1844.
46 Далее см.: Milford К. Reseller’s Epistemological and Methodological Posi-
tion: Its Importance for the Methodenstreit // Journal of Economic Studies.
1995. Vol. 22. No. 3, 4, 5.
47 Ibid. P. 39.
48 Ibid. P. 38.
110
II. Предмет и традиция общественной науки
рию»49. Учитывая этот настрой, не приходится удивляться ни
тому, что влияние немецкой исторической школы на развитие
экономической теории оказалось ничтожно малым, ни тому, что
усилия ее членов привлекали пристальное внимание как исто-
риков, так и представителей других общественных наук. Одна-
ко у себя на родине историческая школа оказала колоссальное
влияние на несколько поколений немецких экономистов50.
В 1880-е годы историческая школа имела такую безраздель-
ную власть над научным сообществом Германии, что любая
форма влияния на немецких экономистов со стороны как клас-
сической, так и неоклассической теории была исключена. Од-
нако начиная с 1883 г. сторонники историзма вступили в оже-
сточенную дискуссию по поводу методологии, в знаменитый
Methodenstreit, в котором за явным преимуществом победили
их оппоненты Карл Менгер и австрийская экономическая шко-
ла51. Несмотря на поражение в этом споре, историческая школа
49 Milford К. Roscher’s Epistemological and Methodological Position: Its Im-
portance for the Methodenstreit // Journal of Economic Studies. 1995. Vol. 22.
No. 3,4, 5. P. 31.
50 Вильгельма Рошера обычно причисляют к «старой» исторической
школе, к которой также принадлежали Бруно Гильдебранд и Карл Книс.
Лидером «молодой» исторической школы был Густав фон Шмоллер,
который в 1900 г. считался одним из самых выдающихся европейских
экономистов. Сегодня его имя почти забыто. Среди других видных уче-
ных, связывавших себя с немецкой школой, мы найдем и Макса Вебера.
Некоторые также считают, что труды Йозефа Шумпетера продолжают
традиции этой школы.
51 Первым раундом в этой битве была публикация в 1871 г. упоминав-
шейся выше работы Менгера «Основания учения о народном хозяй-
стве». Являвшаяся частью «маржиналистской революции», эта книга
излагала субъективную теорию ценности, совершенно противоречив-
шую классической. Настоящий конфликт начался в 1883 г., когда Менгер
более широко подошел к вопросу о методологии общественных наук,
явно намереваясь поставить историзм на причитающееся ему место.
См.: Менгер К. Исследование метода социальных наук и политической
экономии в частности. 1883 // Менгер К. Избранные работы. М.: Терри-
тория будущего, 2005. С. 289-450.
Тогда со стороны немцев Густав фон Шмоллер написал уничтожаю-
щую рецензию на работу Менгера, назвав ее нерелевантной (Schmol-
ler G. von. Zur Methodologie der Staats- und Sozial-Wissenschaften //
Schmoller’s Jahrbuch. 1883. Bd. 7. Heft 3. S. 975-994). Менгер ответил в
1884 г. публикацией «Die Irrthiimer des Historismus in der deutschen Na-
tionaloekonomie» (Wien: A. Hoelder). Последовавшая за этим битва умов
111
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
не только успешно сохранила свое положение в Германии, но и
сумела расширить сферу влияния на Америку. Когда американ-
ский экономист Ричард Т. Эли, учившийся в Гейдельберге, объ-
единился с Джоном Р. Коммонсом и Уэсли К. Митчеллом, чтобы
основать американскую институциональную школу, вдохнове-
ние они черпали преимущественно из наследия немецкой исто-
рической школы, пару десятилетий в начале XX в. они имели
большой успех* 52.
Вернемся немного назад — в конец XIX в. Пока немецкие эко-
номисты вели бои по поводу методологии, в Европе возникла
еще одна группа критиков неоклассической революции; их дово-
ды по сей день продолжают сеять раздор среди представителей
общественных наук. На сцене появилась экономическая социо-
логия, созданная одновременно независимо друг от друга Мак-
сом Вебером в Германии и Эмилем Дюркгеймом во Франции53.
Как и Эли, Вебер учился в Гейдельберге, где, само собой, ему
преподавалось учение немецкой исторической школы. Когда
в 1895 г. его назначили на кафедру политической экономии во
Фрайбургском университете, он назвал себя одним из млад-
ших представителей этой школы, а в следующем году вернул-
ся в Гейдельберг, где стал профессором политической эконо-
мии54. Самой знаменитой и самой раскритикованной работой
Вебера стала упоминавшаяся выше «Протестантская этика и
бушевала два десятка лет. Менгерова сокрушительная критика «истори-
ческого метода» и его доводы в защиту экономической теории все еще
считаются решающим аргументом в этом дебате. См. также: Haller М.
Mixing Economics and Ethics: Carl Menger vs Gustav von Schmoller // Social
Science Information. 2004. Vol. 43. No. 5; Schumpeter J.A. History of Eco-
nomic Analysis. London: Allen & Unwin, 1954. P. 800-819. (Рус. пер.: Шум-
петер Й.А. История экономического анализа. СПб.: Экономическая
школа. Ч. IV. Гл. 4.)
52 Подробный рассказ об этом см.: Hodgson G.M. The Evolution of Insti-
tutional Economics: Agency, Structure and Darwinism in American Institu-
tionalism. London; New York: Routledge, 2004.
53 Краткий обзор см.: SmelserN.J., SwedbergR. The Sociological Perspective
on the Economy /I Smelser N„ Swedberg R. (eds). The Handbook of Eco-
nomic Sociology. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.
54 Недолгое Веберово руководство кафедрой во Фрайбурге памятно
прежде всего его «Фрайбургской речью», в которой он выразил свои ли-
беральные убеждения.
112
II. Предмет и традиция общественной науки
дух капитализма», вышедшая в 1904-1905 гг. и определенно
отражавшая тот факт, что сам Вебер был воспитан матерью-
кальвинисткой55.
Однако для нашей темы куда важнее то, что в 1908 г. Вебер
был назначен редактором монументального справочника по
экономической теории: двенадцатитомного «Grundriss der Sozi-
aloekonomik» («Очерк социальной экономии»). Замысел Вебера
был определенно междисциплинарным. В учебник вошли статьи
из области экономической теории, экономической истории и
экономической социологии; более того, обе стороны все еще
пылавшего Methodenstreit были приглашены принять участие
в проекте. Собственный вклад редактора в эту работу — книга
«Хозяйство и общество» — содержит то, что Нил Смелсер и Ри-
чард Сведберг назвали «неким основополагающим документом
экономической социологии»56. В этой книге Вебер последова-
тельно подчеркивает ту роль, которую играют общественные
отношения в формировании рыночных взаимодействий. На-
звание работы, «Хозяйство и общество» также указывает на то,
что неоклассическая революция еще не успела полностью отде-
лить рынок от его социального контекста.
Эмиль Дюркгейм кажется полной противоположностью Ве-
беру, возможно, потому, что он никогда не учился политической
экономии или экономической науке и не преподавал ни то ни
другое. Все, что он знал, он впитал самостоятельно, и сомни-
тельно, что он многое знал о происходящей «маржиналистской
революции». Возможно, это обусловило его общее довольно
негативное отношение к экономической теории: «Дюркгейму
не нравилось многое из того, что он читал по экономической
теории, — очевидно, из-за его антипатии к утилитаризму, инди-
видуализму и спекулятивным рассуждениям»3'.
55 Перевод см.: Weber М. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism.
London: Routledge, 2001. (Рус. пер.: Вебер M. Протестантская этика и дух
s. капитализма. Ивано-Франковск: Иствью, 2002.)
56 Smelser N.J., Swedberg R. The Sociological Perspective on the Economy //
1 Smelser N„ Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Prin-
ceton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 10; Weber M. Wirtschaft und
Gesellschaft. Tiibingen: J.C.B. Mohr (P. Siebeck), 1922.
’> ' 57 Smelser N.J., Swedberg R. The Sociological Perspective on the Economy //
Smelser N„ Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Prin-
ceton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 11.
113
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
В своей знаменитой лекции о «социологии и общественных
науках», опубликованной в 1909 г.58, Дюркгейм отдает дань ува-
жения Огюсту Конту — человеку, который, как считается, ввел
понятие социологии как науки об обществе. У Дюркгейма были
все причины быть очарованным этим ученым-позитивистом.
Опережая программу формализации, которую со временем раз-
работали неоклассические экономисты, Конт считал, что социо-
логия должна стать «социальной физикой» (physique sociale).
Вторя убежденности Конта в том, что социология рано или
поздно займет место на самой вершине иерархии наук, Дюрк-
гейм ничего, кроме презрения, не питал к роли и положению
экономической теории: «Став ветвью социологии, экономиче-
ская наука будет естественным образом вырвана из своей изо-
ляции и одновременно более глубоко пропитана идеей научного
детерминизма»59.
Возможно, самое критическое расхождение между Дюрк-
геймом и неоклассическими экономистами касалось его отказа
принять их акцент на роли индивида, воплощенный в поня-
тии homo economicus. Для Дюркгейма введение этого понятия
было равноценно созданию несуществующего мира, причем с
серьезными последствиями для науки политической экономии:
«Она оставалась абстрактной, дедуктивной наукой, занятой не
наблюдениями за реальностью, а созданием более или менее же-
лательного идеала. Ибо этот абстрактный человек, этот систе-
матический эгоист, ею описанный, является лишь порождением
разума. Настоящий человек — человек, которого мы все знаем,
которым каждый из нас является — сложен в другом смысле: он
принадлежит времени, стране; у него есть семья, город, роди-
на, религиозная и политическая вера; и все эти и многие другие
факторы смешиваются и соединяются друг с другом тысячей
разных способов»60.
58 Durkheim Ё. Sociologie et sciences sociales // Bouasse H. et al. (eds). De la
methode dans les sciences. Paris: F. Alcan, 1909.
59 Цит. no: Durkheim Ё. On Institutional Analysis. Chicago: University of
Chicago Press, 1978. P. 81-82.
60 Это заявление впервые прозвучало во вводной лекции «Cours de
science sociale: Le<;on dbuverture», опубликованной в 1888 г. в журнале
«Revue internationale d’enseignement». Цит. no: Durkheim Ё. On Institution-
al Analysis. Chicago: University of Chicago Press, 1978. P. 49-50.
114
II. Предмет и традиция общественной науки
Среди всех возражений в адрес неоклассической революции
в экономической науке, прозвучавших в последние десятилетия
XIX в., тезисы, выдвинутые Контом и Дюркгеймом, стоят особ-
няком. Не ограничиваясь возражениями по поводу методоло-
гии, они шли на прямой конфликт, на то, чтобы раз и навсегда
решить, какая из двух наук стоит выше другой. Сложившуюся
в результате этого конфликта обстановку можно описать как
«война племен»; в этом состоянии войны разделы обществен-
ной науки находятся уже несколько десятилетий, и конца ему
пока не видно.
«ВОЙНА ПЛЕМЕН»
Прежде чем мы углубимся в рассказ о происхождении и послед-
ствиях этого злосчастного конфликта, давайте очень коротко
обсудим общий контекст его развития, начиная с экономистов-
классиков. Хотя Адам Смит по праву славится как отец эконо-
мической науки, его подход, как мы уже отмечали, включал куда
больше, чем просто рассмотрение рынков. Смита отличало уме-
ние сочетать экономическую теорию с глубоким пониманием
общественных отношений и институтов61. Поскольку он писал
еще до того, как экономическая теория и социология перестали
быть одной наукой, для него было естественно занять такую ши-
рокую позицию. По мнению Джона Стюарта Милля, разумный
человек не стал бы отрицать, что «маловероятно, что человек
будет хорошим экономистом, если он ничем другим, кроме эко-
61 Показательно, что, несмотря на враждебность по отношению к по-
литической экономии, многие ранние социологи восхищались Сми-
том. Некоторые даже утверждали, что Смит был, скорее, социологом,
чем экономистом. В качестве иллюстрации приведем цитату из книги
о Смите, написанной знаменитым чикагским социологом Албионом
Смоллом: «Человек, читающий “Богатство народов” в первый раз, зна-
комый с общим социологическим взглядом на общество, но не знако-
мый с экономической литературой, без труда и сомнения классифици-
ровал бы эту книгу как исследование в особой области социологии». Да-
лее Смолл утверждает, что «социологи сохранили живительную искру
моральной философии Смита» (см.: Small А. IV' Adam Smith and Modern
Sociology: A Study in the Methodology of the Social Sciences. Chicago: Uni-
versity of Chicago Press, 1907. P. 1, 4).
115
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
номики, не занимается. Поскольку социальные явления воздей-
ствуют и реагируют друг на друга, они не могут быть правильно
поняты в отдельности»62.
Экономика и общество?
Немецкие ученые еще долго пытались объединить интерес к
экономике с пониманием ее общественного и исторического
контекста, даже тогда, когда неоклассическая революция сфоку-
сировала все внимание экономической науки на рынках и эко-
номическом человеке. Хотя Карл Маркс разработал собствен-
ное понятие экономической теории, он без проблем сочетал
его с социологией. Вебер, как мы уже отмечали, подчеркивал
значение и экономики, и общества и приложил все силы, что-
бы «Очерк социальной экономии» стал междисциплинарной
энциклопедией. Еще более показательно, возможно, то, что
знаменитый австрийский экономист Йозеф Шумпетер не отка-
зывался читать лекции по социологии63. В своей посмертно из-
данной работе «История экономического анализа» он разделил
экономическую науку на четыре области: экономическая исто-
рия, статистика, теория и экономическая социология64.
62 Цит. по: Маршалл А. Принципы экономической науки. Т. 3. М.: Про-
гресс-Универе, 1993. С. 209.
63 Хотя Шумпетер был экономистом-теоретиком и считал себя членом
австрийской неоклассической школы, он также сотрудничал с Вебером
и принадлежал к Немецкой социологической ассоциации. В эссе о Паре-
то, который также старался провести границу между двумя науками, он
отмечает, что «нет ничего удивительного в том, что экономисты часто
обращаются к социологическим вопросам. Значительная часть их рабо-
ты — практически все, что говорится об институтах и силах, формирую-
щих экономическое поведение — неминуемо заходит на территорию со-
циологической науки» (см.: Шумпетер Й. Десять великих экономистов.
От Маркса до Кейнса. М.: Изд-во Института Гайдара, 2011. С. 196).
64 См. гл. 2 «Интерлюдия I» («Техника экономического анализа»). Эко-
номическая социология относительно других областей определяется у
Шумпетера тем, что основывается на разделении труда, при этом «эко-
номический анализ исследует устойчивое поведение людей и его эконо-
мические последствия; экономическая социология изучает вопрос, как
они пришли именно к такому способу поведения» (см.: Шумпетер Й
История экономического анализа. Т. 1. СПб.: Экономическая школа,
2001. С. 24).
116
II. Предмет и традиция общественной науки
Настоящий вызов этой традиции бросил Огюст Конт за не-
сколько десятков лет до того, как Альфред Маршалл ввел в
обиход термин «economics». Главной целью Конта было про-
движение философии позитивизма; преследуя эту цель, он
написал свой энциклопедический труд «Cours de philosophic
positive» («Курс позитивной философии»), разные тома которо-
го были изданы в период с 1830 по 1842 г.65 В четвертом томе
«Курса», вышедшем в 1839 г., Конт ввел понятие «социологии»
вместо прежнего термина «социальная физика»66, и в нем же
провел свою знаменитую атаку на «мнимую науку» политиче-
ской экономии. Те, кого он называл «нашими экономистами»,
предположительно (и ошибочно) считались выходцами из ря-
дов юристов и писателей. Они были чужды самой идее научного
наблюдения, а их тщеславные и детские заявления были лишь
стерильными формами метафизики, не имевшими никакой на-
учной ценности67.
Несмотря на все свои фактические и аналитические недо-
статки, критика Конта не лишена была логики. Суть филосо-
фии, изложенной в «Cours de philosophic positive», заключалась
в том, что накопление знаний — эволюционный процесс, про-
текающий в три стадии. Начинаясь с теологической стадии, он
переходит к стадии метафизической, а затем достигает завер-
шенности на научной, или позитивной, стадии, которая харак-
теризуется полным пониманием. Эта схема относится ко всем
разнообразным ветвям науки. Согласно «энциклопедическому
закону» Конта, наука развивается так, что каждый последую-
щий шаг опирается на предыдущий. Порядок шагов такой: ма-
тематика, за ней астрономия, физика, химия и биология, а затем
кульминация — общественная наука. Поскольку общественная
65 Comte A. Cours de philosophic positive. Vbls 1-6. Paris: Bachelier, 1830-
1842.
66 Comte A. Cours de philosophic positive. 3d ed. Vol. 4. Paris: ВаШёге, 1869.
,. P. 185. Понятие вводится в примечании, в котором Конт утверждает, что
। это «exactement equivalent ё mon expression, deji introduite, de physique
,... sociale». Понятие «physique sociale», в свою очередь, вводится в малоиз-
вестной статье 1822 г. под названием «Plan des travaux scientifiques neces-
saries pouf reorganizer la societe» (воспроизводится в: Comte A. Opuscules
de Philosophic Sociale, 1819-1828. Paris: E. Leroux, 1883).
67 Comte A. Cours de philosophic positive. P. 193-204.
117
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
наука должна послужить интеграции всех научных открытий,
сделанных до нее, physique sociale, которую Конт переименовал
в sociologie, будет кульминацией всех знаний. Она будет «коро-
левой всех наук». О политической же экономии можно просто
забыть.
Нечего и говорить, что те, в чей адрес была обращена эта яз-
вительная нападка, не остались к ней равнодушными. Выдаю-
щиеся экономисты, такие как Джон Стюарт Милль, Джон Кэрнс
и Альфред Маршалл, резко отреагировали на нее, осуждая Кон-
та за его поверхностную и необоснованную критику68. В своей
уже упоминавшейся книге о предмете и методе политической
экономии Джон Невилл Кейнс суммировал те чувства, которые
питали ведущие британские экономисты по отношению к социо-
логии на рубеже веков: «Конт обвинил политическую экономию
в том, что она радикально стерильна в плане результатов. Но
какие результаты продемонстрирует нам социология, задуман-
ная как наука всех наук, изучающая общественную жизнь чело-
века в целом?»69. Общее заключение по поводу нападок Конта
на политическую экономию гласило, что социология в научном
смысле бесполезна и ничего не может предложить экономиче-
ской науке.
На американской стороне Атлантического океана реакция
на предположительное посягательство социологов на чужую
территорию также была враждебной. Примерно так же, как
Дюркгейму было нелегко внедрить социологию во Франции70,
68 Mill J.S. Auguste Comte and Positivism. London: Triibner, 1865. P. 80-83;
Cairnes J. M. Comte and Political Economy // Caimes, Essays in Political
Economy: Theoretical and Applied. London: Macmillan, 1873. P. 283-284;
Marshall A. The Present Condition of Economics. London: Macmillan, 1885.
P. 34-38; Marshall A. Principles of Economics. London: Macmillan, 1890.
P. 72-74. (Рус. пер.: Маршалл А. Принципы экономической науки. T. 3.
М.: Прогресс-Универс, 1993. С. 208-209.)
69 Keynes J.N. The Scope and Method of Political Economy. P. 139.
70 В 1887 г. Дюркгейм получил место в Университете Бордо, где при-
соединился к факультету философии. Выбрав в качестве поля деятель-
ности образование, он пытался добиться признания социологии как
отдельной научной дисциплины. Спустя десять лет работы в Бордо он
получил повышение: первое во Франции звание профессора «социаль-
ной науки». В 1898 г. он основал журнал «L’Annee Sociologique», ставший
площадкой для достижения его целей. В 1902 г. его позвали в Сорбонну.
118
II. Предмет и традиция общественной науки
ранним американским социологам очень сложно было убедить
университеты признать социологию отдельной научной обла-
стью. Дополнительным препятствием было отсутствие единого
мнения на тему того, что, собственно, представляет собой со-
циология. На заседании Американской экономической ассоциа-
ции в Нью-Йорке в 1894 г. дело дошло до открытого конфликта,
в ходе которого присутствовавшим социологам было объявле-
но, что у них «нет права отгораживать себе часть общественной
науки без согласия экономистов»71.
Осознав, что единственный шанс завоевать признание для со-
циологии как полноправной науки — это заручиться поддерж-
кой со стороны экономистов, социологи решили немного сдать
позиции и отказаться от изучения экономической и политиче-
ской сферы. Этим решением, по сути, они согласились занимать-
ся «такими невостребованными темами, как семья, отклонение
от нормы, преступления и городская патология»72. В более позд-
ней переписке чикагский социолог Албион Смолл назвал социо-
логию «удобным ярлыком для всех тех остатков человеческих
знаний, которые нельзя было отнести к другим наукам»73.
Со временем у социологов появились собственные кафедры
в университетах, а в 1905 г. они основали Американское социо-
логическое общество. Однако отказ социологии от экономиче-
ских исследований имел кое-какие печальные последствия. Он
Вначале он был понижен с профессора до всего лишь лектора по кур-
су, но в 1906 г. ему было возвращено профессорское звание, на этот раз
профессора «науки образования». В 1913 г. название кафедры Дюрк-
гейма специальным министерским указом было изменено. Она стала
именоваться «кафедра науки образования и социологии». Четыре года
спустя, в 1917 г., Дюркгейм умер.
71 Swedberg R. Economics and Sociology: Redefining Their Boundaries:
Conversations with Economists and Sociologists. Princeton, NJ: Princeton
University Press, 1990. P. 10. Более широкий контекст противостояния
между экономистами и социологами этого периода см. в: Swedberg R.
Economic Sociology: Past and Present // Current Sociology. 1987. Vol. 35.
No. 1. P. 17-20.
72 Granovetter M. The Old and the New Economic Sociology: A History and
an Agenda // Friedland R„ Robertson A.F. (eds). Beyond the Market Place:
Rethinking'Economy and Society. New York: Aldine de Gruyter, 1990. P. 89.
73 Swedberg R. Economic Sociology: Past and Present // Current Sociology.
1987. Vol. 35. No. 1. P. 20.
П9
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
не только подготовил почву для длительной вражды, которая
сильно затруднила все дальнейшие попытки междисциплинар-
ных исследований. Он также обеспечил экономистам де-факто
монополию на изучение рынка, что положило конец вебериан-
ской традиции изучения экономики и общества74.
К концу 1940-х годов ситуация дошла до того, как выразил-
ся Сведберг, что «экономисты и социологи мало знали о трудах
друг друга и часто относились друг к другу враждебно»75. В сво-
ей уже упоминавшейся «Истории экономического анализа»
Шумпетер дал еще более четкую формулировку этого процесса:
«Начиная с XVIII в. экономическая наука и социология расходи-
лись все дальше друг от друга, так что в наше время средний
экономист и средний социолог совершенно безразличны друг к
другу и предпочитают пользоваться соответственно примитив-
ной социологией и примитивной экономической наукой соб-
ственного производства, вместо того чтобы применить научные
результаты, полученные соседом, причем ситуация усугубляется
взаимной перебранкой»76. Однако дело было не только в борь-
бе за территорию. В глубине конфликта, задавшего экономиче-
ской теории и социологии разные траектории развития, лежали
серьезные расхождения в вопросах методологии. Как ясно дал
понять опыт Methodenstreit, эти вопросы могут затронуть саму
основу, raison d’etre, научной дисциплины. У Шумпетера мы на-
ходим предупреждение никогда не забывать, что подлинные
научные школы — это явления социологической реальности,
сходные с живыми организмами: «Они имеют свою структуру
(отношения между лидерами и последователями), свои флаги,
свои боевые кличи, свой дух, свои человеческие интересы. Их
74 Как отмечают Роджер Фридленд и А.Ф. Робертсон, с рынка вытесня-
лась не только социология. Зарождающаяся наука антропология стала
заниматься нерыночными отношениями, а политология сосредото-
чилась на институтах и дилеммах, связанных с участием населения в
национальном государстве. См.: Friedland R„ Robertson A.F. Beyond the
Market Place 11 Friedland R„ Robertson A.F. (eds). Beyond the Market Place:
Rethinking Economy and Society. New York: Aldine de Gruyter, 1990. P. 5.
75 Swedberg R. Economics and Sociology. Redefining Their Boundaries:
Conversations with Economists and Sociologists. Princeton, NJ: Princeton
University Press, 1990. P. 13.
76 Шумпетер Й. История экономического анализа. Т. 1. СПб.: Экономи-
ческая школа, 2001. С. 32.
120
II. Предмет и традиция общественной науки
антагонизмы описываются общей социологией групповых ан-
тагонизмов и борьбы партий. Победа и захват, поражение и по-
теря территории сами по себе являются ценностями для подоб-
ных школ и важным аспектом их истинного существования»77.
В то время как среди экономистов укоренилось мнение о со-
циологии как о псевдонауке, социологи досадовали на «эконо-
мический империализм». Один из подходов к глубинной при-
чине методологических различий, вызывающих столько разно-
гласий, был предложен итальянским экономистом Вильфредо
Парето в «Трактате общей социологии»78. Как пишет Сведберг,
«он исходил из предпосылки о том, что экономическая теория
изучает рациональные действия, а социология — нерациональ-
ные, или, говоря терминами Парето, “логические” и “нелогиче-
ские” действия»79. Интересно, что эта точка зрения приводится
и в классической работе Пола Самуэльсона «Основания эконо-
мического анализа», где говорится, что «многие экономисты
академического круга разграничили бы экономическую теорию
и социологию, сказав, что они изучают соответственно рацио-
нальное или иррациональное поведение, причем термины эти
определяются в нечетком контексте теории полезности»80.
Некоторые, как Шумпетер, пытались сохранить какие-то
каналы для связи открытыми, но их усилия были тщетными.
Прекрасным примером служит Толкотт Парсонс, учившийся на
экономиста, но переметнувшийся на другую сторону и ставший
одним из виднейших американских социологов. Задавшись це-
лью продолжить Веберово учение об экономике и обществе81,
он посвятил значительную часть своей работы изучению от-
ношений между двумя науками. В его книге «The Structure of
77 Шумпетер Й. История экономического анализа. Т. 1. СПб.: Экономи-
ческая школа, 2001. Т. 3. С. 1074.
78 Pareto V. Trattato di sociologia generale. Firenze: G. Barbera, 1916.
79 Swedherg R. Economics and Sociology: Redefining Their Boundaries:
Conversations with Economists and Sociologists. Princeton, NJ: Princeton
University Press, 1990. P. 11.
80 Samuelson P. Foundations of Economic Analysis. Cambridge: Harvard
University Press, 1947. P. 90. (Рус. пер.: Самуэльсон П. Основания эконо-
мического анализа. СПб.: Экономическая школа, 2002.)
81 В 1956 г. он стал соавтором книги именно с таким названием. См.:
Parsons Т„ Smelser NJ. Economy and Society: A Study in the Integration of
Economic and Social Theory. Glencoe, IL: Free Press, 1956.
121
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Social Action» («Структура социального действия»), вышедшей
в 1937 г., центральной была тема разделения труда. Экономи-
ческая теория, считал Парсонс, должна сконцентрироваться на
цепочке целей и средств, с которой связана рациональная адап-
тация редких средств для достижения альтернативных целей.
Роль же социологии, писал он, заключается в изучении той ча-
сти цепочки, которая связана с безусловными ценностями82.
Как отмечает Марк Грановеттер, подход Парсонса был не-
продуктивен по двум причинам. Раскритиковав экономистов-
институционалистов, он помог сжечь потенциальные мосты
между экономической теорией и социологией, а предложив фор-
мальное разделение труда между этими двумя науками, он помог
закрепить их размежевание. «Если экономическая теория была
полностью адекватна в рамках своей области, отдельной от об-
ласти социологии, которая должна была заниматься системами
ценностей и институциональными предпосылками экономиче-
ской деятельности, то у экономистов почти не было мотивации
обращать внимание на социологию, если только их не интересо-
вали эти темы, которые в тот период мало кого интересовали»83.
В качестве примера растущей враждебности между эконо-
мической теорией и социологией84 можно вспомнить Карла
82 Parsons Т. The Structure of Social Action: A Study in Social Theory with
Special Reference to a Group of Recent European Writers. New York: McGraw
Hill, 1937. P. 771. (Рус. пер.: Парсонс T. О структуре социального дей-
ствия. М.: Академический Проект, 2000.)
83 Granovetter М. The Old and the New Economic Sociology: A History and
an Agenda // Friedland R., Robertson A.F. (eds). Beyond the Market Place:
Rethinking Economy and Society. New York: Aldine de Gruyter, 1990. P. 91.
84 Чтобы у читателя не создалось впечатления, что враждебность была
односторонней — только со стороны социологов по отношению к эко-
номистам, мы можем привести несколько противоположных выска-
зываний известных экономистов из интервью, проведенных Ричардом
Сведбергом. Комментируя работу Толкотта Парсонса, ведущего амери-
канского социолога 1950-х и начала 1960-х годов, Гэри Беккер сказал, что
«чтение Парсонса озлобило меня на социологию»; Кеннет Эрроу исполь-
зовал такие слова, как «пустая и претенциозная», «нелепая», «лишенная
всякого эмпирического содержания», «тавтологичная» и «просто ужас-
ная»; Роберт Солоу упомянул о «плохих метафорах», после которых он
остался «на самом деле крайне недоволен» (Swedberg R. Economics and
Sociology: Redefining Their Boundaries: Conversations with Economists and
Sociologists. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990. P. 29, 135,271).
122
II. Предмет и традиция общественной науки
Поланьи, прославившегося изобретением понятия «укоренен-
ность» (embeddedness)85. Продолжая добрую традицию, нача-
тую Дюркгеймом, Поланьи писал свои труды с нескрываемой
антипатией по отношению к экономической теории. Он был
убежден, что распространение того, что он называл «рыночным
менталитетом», приведет к уничтожению общества: «Для Пола-
ньи сама идея совершенно не регулируемого рынка труда была
отталкивающей, и он считал рыночную идеологию британских
экономистов некоей недоброй утопией»86.
Если отвлечься от того, что Шумпетер называл «взаимной
перебранкой», мы увидим, что попытка создать экономическую
социологию как некое совместное предприятие между эконо-
мической теорией и социологией была весьма трудной задачей.
Вспомним, что Юн Эльстер называет «давним расколом» между
общественными науками. В основе давнего противостояния
между homo economicus и homo sociologicus лежат диаметраль-
но противоположные взгляды на целый ряд проблем, среди ко-
торых центральное место занимает методологический индиви-
дуализм (эта тема была также ключевой в ходе Methodenstreit,
85 Введение в обиход этого термина обычно связывают с уже упоми-
навшейся работой Поланьи «Великая трансформация». Учитывая то
огромное значение, которое приобрел этот термин в социологическом
анализе, стоит отметить, что в основном труде Поланьи, насчитыва-
ющем более 300 страниц, он звучит только дважды (см.: Barber В. АП
Economies Are «Embedded»: The Career of a Concept, and Beyond H So-
cial Research. 1995. Vol. 62. No. 2. P. 401). Какое удивительное сходство
с Адамом Смитом, который только один раз упомянул свою «невиди-
мую руку» в «Богатстве народов»! В обоих случаях выражения, прочно
вошедшие в обиход соответствующих научных дисциплин, изначально
использовались авторами как условное обозначение для образа мыш-
ления. В случае Поланьи лежащий в основе высказывания метод ярче
всего проявился в статье: Polanyi К. The Economy as an Instituted Pro-
cess H Polanyi K., Arensberg C.M., Pearson H.W. (eds). Trade and Markets
in Early Empires: Economies in History and Theory. Glencoe, IL: Free Press,
1957. (Рус. пер.: Поланьи К. Экономика как институционально оформ-
ленный процесс И Поланьи К. Избранные работы. М.: Территория бу-
дущего, 2010. С. 47-81.) Подробнее мы еще поговорим об этих вопросах
в главе VI.
86 Smelser N.J., Swedberg R. The Sociological Perspective on the Economy 11
Smelser N., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Prin-
ceton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 14.
123
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
разделившего индуктивный и дедуктивный подходы к получе-
нию знаний).
Хотя подход как таковой был изначально сформулирован
Карлом Менгером в ходе полемики с немецкой исторической
школой, именно Шумпетер ввел в обиход сам термин «методоло-
гический индивидуализм» и объяснил, что он означает. В своей
работе 1908 г. «Сущность и основное содержание теоретической
национальной экономии» он посвятил целую главу проведению
границы между «политическим и методологическим индивидуа-
лизмом, утверждая, что последний означал лишь, что «описы-
вая определенные экономические процессы, мы должны исхо-
дить из действий индивидов»87. Такое определение идет вразрез
с точкой зрения социологов, поскольку в социологии индивиды
не могут быть отделены от своего социального контекста.
С течением времени, по мере того как неоклассическая тра-
диция завоевывала все больше сторонников среди экономи-
стов, методологический индивидуализм получил почти аксио-
матический статус. В 1994 г. Кеннет Эрроу писал: «Краеуголь-
ным камнем принятой экономической теории считается то,
что все объяснения должны даваться в терминах действий и
реакций индивидов»88. В своей лаконичной и глубокой книге
«Nuts and Bolts for the Social Sciences» («Из чего сделаны обще-
ственные науки») Эльстер отмечал, что взгляд на индивидуаль-
ную человеческую деятельность как на «элементарную единицу
общественной жизни» — то есть методологический индивидуа-
лизм — «банально соответствует истине»89.
Однако по другую сторону баррикад царили совершенно
иные взгляды. В своем монументальном труде «Foundations of
Social Theory» («Основания социальной теории»), вышедшем в
1990 г., Джеймс Коулмен не соглашается с тем, что он называ-
ет «вымыслом» в экономической теории. Он выносит следую-
щий вердикт поведению экономического человека как пред-
87 Schumpeter J.A. Das Wesen und der Hauptinhalt der theoretischen Natio-
naloekonomie. Leipzig: Duncker & Humblot, 1908. P. 90-91.
88 Arrow KJ. Methodological Individualism and Social Knowledge // Ameri-
can Economic Review. 1994. Vol. 84. No. 2. P. 1.
89 Elster J. Nuts and Bolts for the Social Science#. Cambridge: Cambridge
University Press, 1989. P. 13.
124
II. Предмет и традиция общественной науки
мету анализа: «Этот вымысел гласит, что общество состоит из
ряда независимых индивидов, каждый из которых действует,
чтобы достичь независимых целей, и что функционирование
социальной системы состоит из комбинации таких независи-
мых индивидов. Этот вымысел выражается в экономической
теории совершенной рыночной конкуренции, которая наибо-
лее ярко отразилась в предложенном Адамом Смитом образе
“невидимой руки”»90.
Порядок клевания
Возможно, самая заметная и достойная сожаления особенность
фрагментации общественной науки, начавшейся в конце XIX в.,
это появление строгой неофициальной иерархии — порядка
клевания. На первый взгляд эту иерархию можно принять за
продукт утверждения Конта о том, что социология — наука всех
наук. При ближайшем рассмотрении, однако, мы обнаружим,
что корни ее уходят в ньютонианскую механику и связанную с
ней веру в то, что общественные науки могут и должны разви-
ваться так же строго, как и естественные науки.
Глубоко показательно то, что различие между точными и
гуманитарными науками также рассматривается как различие
между «настоящей» и всеми прочими науками, а также то, что
науки, попавшие во вторую категорию, всеми силами стремятся
из нее вырваться. В результате этого сформировался неофици-
альный порядок клевания, при котором статус науки зависит от
ее теоретической и методологической утонченности. На прак-
тике он породил веру в то, что «настоящая» наука должна быть
непременно завернута в упаковку сложной математики: чем
сложнее формулы, тем выше степень теоретической изысканно-
сти (тот факт, что профессиональные математики не в восторге
от попыток представителей общественных наук подражать их
профессии, обычно остается без внимания).
Поскольку экономическая теория лучше остальных наук под-
давалась такой формализации, неудивительно, что коллеги из
других областей с удовольствием обвинили экономистов в ис-
90 Coleman J.S. Foundations of Social Theory. Cambridge, MA: Belknap Press
of Harvard University Press, 1990. P. 300.
125
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
пользовании предположительно нереалистичных предпосылок,
от которых напрямую зависит успех их моделей. Однако нам
куда больше говорит тот факт, что некоторые из старейшин
экономической теории тоже нашли повод возразить против
тенденции ко все более формалистической специализации.
Описывая непростые отношения между экономической тео-
рией и экономической историей, нобелевский лауреат Роберт
Солоу, один из отцов теории экономического роста, строго
предупреждает: «Подозреваю, что попытка строить экономиче-
скую теорию как точную науку, основанную на аксиомах, обре-
чена на провал». Затем он вспоминает о вере Конта в physique
sociale, однако не без иронии: «У меня сложилось впечатление,
что лучшие, самые острые умы нашей науки ведут себя так, как
будто экономическая теория — это физика общества. Существу-
ет всего одна универсально верная модель мира. Ее всего лишь
91
нужно применить» .
Нобелевский лауреат Рональд Коуз выражается не менее рез-
ко, говоря о все большей концентрации внимания на техниче-
ской стороне определения цен и связанном с ней невнимании
ко всем остальным аспектам экономической системы: «Иногда
действительно кажется, что экономисты считают, что их наука
занимается только системой ценообразования, а все за предела-
ми этой системы к ним не имеет отношения»91 92.
В более общих выражениях Эльстер отмечает, что «обще-
ственным наукам понадобится множество световых лет, чтобы
сформулировать общие законоподобные закономерности че-
ловеческого поведения». Он предлагает представителям обще-
ственных наук, вместо того чтобы разрабатывать многослож-
ную высокую теорию, сконцентрироваться на «определении
малых и средних механизмов человеческой деятельности и взаи-
модействия — на достоверных, часто наблюдаемых способах их
осуществления»93. Это предупреждение исходит из уст ведуще-
91 Solow R. Economic History and Economics 11 American Economic Review.
1985. Vol. 75. No. 2. P. 328, 330.
92 Coase R.H. The Institutional Structure of Production 11 American Eco-
nomic Review. 1992. Vol. 82. No. 4. P. 714.
93 Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cam-
bridge University Press, 1989. P. VIII.
126
II. Предмет и традиция общественной науки
го специалиста в области теории рационального выбора, так что
им не стоит пренебрегать94.
Мы обсуждаем здесь «войну племен» по той причине, что по-
рядок клевания выстроился не только среди общественных наук,
но и непосредственно внутри самой экономической теории, при-
чем даже в большей степени. Застолбив за собой то место науки
наук, которое Конт когда-то пытался отвести социологии, эко-
номисты организовали внутри своего сообщества специфиче-
скую культуру междоусобного соперничества, согласно которой
мерой статуса и престижа является математическая сложность.
Эту ситуацию идеально иллюстрирует классическое антропо-
логическое эссе «Life among the Есоп» («Жизнь среди эконов»)
Акселя Лейонхуфвуда95.
Это юмористическое эссе описывает маленькое, но стойкое
племя — эконов, члены которого делятся на касты, известные
как области, у каждой из них имеются собственные тотемы, из-
вестные как модли. Эконы проживают в деревнях, известных
как «ф-теты», а правят ими старейшины, которые позволяют
молодежи переходить в статус взрослых только после того, как
те создадут достаточно качественный модль. Управление пле-
менем осуществляется в ходе традиционных племенных со-
ветов, проходящих в середине зимы96. Соперничество среди
членов племени находит отражение в строгой иерархии. Хотя
относительный статус микров и макров не определен, все эко-
ны склоняются перед величием мат-эконов, создающих самые
изысканные модли, и все пренебрежительно смотрят на низ-
шую касту регионтов, презираемых за связи с чужими племе-
нами, такими как политоги и социолы, а также за то, что ставят
под угрозу моральные устои племени, недостаточно уважая
строительство модлей.
94 Далее см.: Elster J. (ed.). Rational Choice. New York: New York University
Press, 1986.
95 Leijonhufvud A. Life among the Econ 11 Western Economic Journal. 1973.
Vol. 11. No. 3. Воспроизведено в: Gans J.S. (ed.). Publishing Economics.
Cheltenham: Edward Elgar, 2000. (Рус. пер.: Лейонхуфвуд А. Жизнь среди
эконов П THESIS. 1993. Вып. 3. С. 277-287.)
96 Для читателей-неэкономистов поясним, что эти советы олицетворя-
ют ежегодные конференции Американской экономической ассоциации,
традиционно проходящие в начале января.
127
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Пока разные разделы общественной науки продолжают кон-
центрироваться каждый на своем круге узко очерченных проб-
лем, поддающихся анализу при помощи соответствующих набо-
ров инструментов, можно говорить, что все в порядке. Однако
когда мы сталкиваемся с устойчивой неспособностью стран вы-
рваться из тисков бедности либо с великими экспериментами в
области прикладной социологии, такими как попытка внедрить
системные изменения в странах бывшего СССР, нам приходится
задуматься о последствиях все большего отдаления сегодняш-
ней общественной науки от любознательности Смита и класси-
ческих экономистов, не говоря уже о philosophes вообще.
В то время как процесс углубления специализации и совер-
шенствования методологии дал общественным наукам види-
мость того, что они все больше нагоняют точные науки, он
также привел к появлению того, что можно назвать огромной
дырой в середине. При ближайшем рассмотрении оказывается,
что ответы на многие важные вопросы, которые стоят перед
нами сегодня, следует искать в тех пустотах, которые оказались
не покрыты, к примеру, экономической теорией, социологией и
политологией. Перспектива того, что эти пустоты заполнятся
серьезными междисциплинарными исследованиями, к сожале-
нию, весьма ничтожна.
Точно как в эссе Лейонхуфвуда об экономической теории,
каждая из общественных наук разработала собственный внут-
ренний порядок клевания, в рамках которого строятся — и раз-
рушаются — карьеры. Попытка имитировать точные науки, из-
вестная как «зависть к физике», привела к чрезмерной и очевид-
но зависимой от пути концентрации внимания на формализа-
ции и математической строгости. Похоже, что этому процессу
будет весьма сложно дать обратный ход, даже если попытки это
сделать и будут предприняты, на что сегодня нет никаких на-
меков. Более того, мы еще даже близко не начали обсуждать всю
мудрость решения исключить из анализа историю и культуру
(к этой теме мы вернемся в главе VII).
Эту главу мы начали с обсуждения удивительного стремле-
ния человека исследовать и открывать новое, постоянно искать
способы улучшения человеческого существования. Мы видели,
сколько интеллектуальных сил потребовалось на поддержку
этой цели в области как точных, так и гуманитарных наук. Мы
128
II. Предмет и традиция общественной науки
вынуждены завершить главу на менее оптимистичной ноте и
вновь спросить: не чрезмерно ли общественная наука сфокуси-
ровалась на ars gratia artis, на разработке моделей и подходов,
которые никогда могут не понадобиться никому за пределами
узкого круга единомышленников и коллег?
Уже в 1973 г., когда математическая сложность только начи-
нала входить в моду среди представителей общественных наук,
Лейонхуфвуд посчитал нужным закончить свое юмористиче-
ское эссе об эконах на довольно мрачной ноте: «Действительно,
почти все эконографы соглашаются, что современное искусство
создания модлей достигло беспрецедентных эстетических вы-
сот. Но это сомнительный повод для оптимизма»97.
Давайте теперь посмотрим на роль рынков в условиях режи-
ма централизованного экономического планирования. Эта тема
имеет огромное значение для дальнейшей дискуссии о попытках
внедрения системных изменений и о фундаментальной необхо-
димости различать (экзогенный) институциональный выбор и
(эндогенные) институциональные изменения.
97 Leijonhufvud A. Life among the Econ // Western Economic Journal. 1973.
Vol. 11. No. 3. Воспроизведено в: Gans J.S. (ed.). Publishing Economics.
Cheltenham: Edward Elgar, 2000. P. 337.
129
III. Рынки в условиях
централизованного
планирования
В период «холодной войны» на изучение экономических сис-
тем сильно повлияло разделение Европы и структуры гло-
бальной безопасности в целом на два враждебных друг к дру-
гу блока, или на две разные сферы интересов. В то время как
«свободный мир» ассоциировался с либеральной рыночной
экономикой, коммунистический блок считался сторонником
централизованного экономического планирования. Вследствие
этого страны третьего мира были поделены на страны, силой
принужденные принять систему советского типа, и страны,
считавшиеся просто неразвитой версией западных стран.
Хотя время от времени предпринимались спорадические по-
пытки привнести в эту схему нюансы — например, представить
Японию как отдельную «модель», — в экономической мысли в
целом план и рынок продолжали считаться признаками двух
взаимоисключающих экономических систем1. Вследствие этого
традиция экономической компаративистики, зародившаяся в
дискуссиях о рыночном социализме в 1930-е годы, подразуме-
вала сравнение механизмов аллокации ресурсов, связанных с
социализмом (централизованным планированием) и капита-
лизмом (рынком). Основной целью сравнительной теории было
исследование обстоятельств, при которых одна из этих систем
могла бы считаться более эффективной1 2,
1 В литературе по экономической компаративистике было исключе-
ние — работа, в которой признавалась роль ценностей и экономика
СССР сравнивалась с экономикой США, Японии и Китая. См.: Haitani К.
Comparative Economic Systems: Organizational and Managerial Perspec-
tives. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1986.
2 Djankov S„ Glaeser E., La Porta R., Lopez-de-Silanes F„ Shleifer A. The New
Comparative Economics 11 Journal of Comparative Economics. 2003. Vol. 31.
No. 4. P. 595-596.
130
Ш. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
Внезапный крах советского экономического планирования
положил конец подобным дискуссиям. Он оказал большое
влияние на научный мир и сопровождался общим ликованием
по поводу победы демократии и либеральной рыночной эконо-
мики, в некоторых случаях даже гипотезами о конце истории.
Вот весьма показательный вердикт: «Социализм порождал ни-
щету и неэффективность, не говоря уже о массовых убийствах,
осуществленных несколькими коммунистическими диктатора-
ми, практиковавшими его. Капитализм, напротив, обычно по-
рождал развитие и богатство»3. Вследствие этого «новая эко-
номическая компаративистика» сконцентрировалась на «ва-
риациях капитализма», о чем мы еще поговорим в следующих
главах.
Здесь же мы продолжим тему наследия централизованного
планирования, которое сыграло такую значительную роль в
посткоммунистической попытке перейти к рыночной эконо-
мике. В мире, где рыночная экономика оказалась единственной
выжившей экономической системой, было достаточно просто
допустить две необоснованные предпосылки: во-первых, что
все страны с централизованным планированием теперь с удо-
вольствием перейдут к чисто рыночной экономике, а во-вторых,
что этот переход можно осуществить простым уничтожением
регулирующих органов старой системы.
Основная цель настоящей главы — оспорить эти предпо-
сылки. Исследуя роль той рыночной активности, которая про-
исходила и до сих пор происходит в условиях самого жесткого
централизованного экономического планирования, мы подго-
товим почву для дискуссии о той дальновидной инструменталь-
ной рациональности, которую принято связывать с нормально
функционирующей рыночной экономикой, и о роли укоренен-
ных норм и верований, которые должны подкреплять системы
формальных правил и изменить которые оказалось сложнее,
чем формальные правила.
Перед тем как перейти к рассмотрению этих задач, нам при-
дется сделать краткое отступление и обсудить терминологиче-
5 Djankov S., Glaeser Е„ La Porta R„ Lopez-de-Silanes E, ShleiferA. The New
Comparative Economics // Journal of Comparative Economics. 2003. Vol. 31.
No. 4. P. 596.
131
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
скую путаницу, окружающую политическую и научную комму-
никацию в постсоветском мире, которая мешает пониманию
действительно важных факторов успешных институциональ-
ных изменений.
ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКАЯ ПУТАНИЦА
Во-первых, отметим, что триумф рыночной экономики остается
неполным. Пять коммунистических стран упорно продолжают
придерживаться системы советского типа в разных вариациях.
Помимо выдающегося случая Китая, у нас есть пример Вьетна-
ма, Лаоса, Кубы и Северной Кореи. Возникает занимательный
вопрос: до какой степени эти бастионы можно рассматривать
как показательные для экономической системы, которая про-
должает фундаментально отличаться от рыночной экономики?
С тех самых пор, как в 1978 г. Дэн Сяопин начал проводить
осторожные реформы, в Китае наблюдается стабильно расту-
щая зависимость от элементов рыночной экономики. Вдохнов-
ленные экономическим успехом Китая, Вьетнам и Лаос также
начали двигаться в этом направлении. В противоположность
им Куба и особенно Северная Корея сохраняют режимы, упор-
но не желающие платить политическую цену за потенциальные
экономические улучшения. Дополнительно усложняет картину
возрожденная тоталитарная Венесуэла, которая, скорее, удаля-
ется от рыночной экономики, чем приближается к ней.
Новизна всей ситуации отражается в недавно появившейся
и даже забавной игре по придумыванию ярлыков, в ходе ко-
торой ученые мужи и правительства предлагают свои наборы
замысловатых необходимых признаков как демократии, так и
рыночной экономики. Список этих признаков длинен и всем
хорошо знаком, так что здесь воспроизводить его нет нужды.
Важно, однако, то, что мотивация подобной изобретательно-
сти бывает двух типов, и эти типы отражают разницу между
институциональным выбором и институциональными изме-
нениями.
Мотивация первого типа характерна для правительств тех
стран, где коммунистический строй сохранился по сей день
или существовал в прошлом. Эти правительства пытаются
оправдать нежелание выпустить из рук бразды правления го-
132
Ш. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
сударством, называя свои системы «суверенная демократия»,
«авторитарная рыночная экономика» или даже «рыночная эко-
номика по-китайски». Мотивация второго типа характерна
для знатоков, которые придумывают собственные ярлыки для
описания наблюдаемых особенностей политических и эконо-
мических систем тех стран, которые, как считается, находятся
в переходном состоянии на пути к демократии и рыночной эко-
номике. Первый тип мотивации отражает стремление предот-
вратить полный переход, а второй — провал попытки достичь
этого перехода.
Проблема ярлыков заключается в том, что они, скорее, уси-
ливают беспорядок, чем устраняют его. Стремительный рост
', количества ярлыков-определений отражает фундаментальную
концептуальную путаницу, проистекающую от отсутствия кон-
। сенсуса о том, что находится или должно находиться в центре
нашего внимания. До определенной степени можно проследить,
как корни этой путаницы уходят в стародавнюю ассоциацию
между экономическими системами и идеологией, в противо-
стояние между сверхдержавами. Эта ассоциация была неудач-
ной в том смысле, что обсуждение преимуществ и недостатков
рыночной и планируемой экономики, как правило, переходило
в дебаты, часто враждебные, о недостатках и достоинствах ка-
питализма и социализма вообще4.
Одним из первых негативных последствий подобных деба-
тов стало то, что ключевые системные характеристики — такие
как свободные рынки и права собственности — стали идеоло-
гической лакмусовой бумажкой для определения того, кто под-
держивает какую сторону конфликта. Когда заявить о своей
4 Ничего не значит тот факт, что есть существенные различия между
понятиями «социализм» и «коммунизм». Хотя и тот и другой были
представлены по всему миру в виде идеологии и в виде политических
движений, когда мы начинаем говорить о политической системе, по-
строенной в Советском Союзе, имеет смысл воспользоваться советом
Арчи Брауна и говорить не о социализме, а о Коммунизме с большой
буквы. (См.: Brown A. The Rise and Fall of Communism. London: Vintage
Books, 2009. P. 11.) Учитывая, однако, что сам Советский Союз называл
свою систему «социалистической» и в западных дебатах о капитализме
обычно противопоставлялся социализму, а не коммунизму, мы будем
придерживаться принятого противопоставления капитализма и со-
циализма.
133
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
лояльности стало важнее, чем попытаться найти понимание,
оказалось, что проблем не избежать. К примеру, то, что частная
собственность сама по себе стала считаться первоочередной
задачей, проявилось в пренебрежении тем, как и когда можно
проводить приватизацию, чтобы избежать большого сопутству-
ющего ущерба. Можно даже не упоминать, что противостояние
между приверженцами рыночной и плановой экономики весьма
затруднило беспристрастный поиск истинных различий между
этими двумя системами.
Еще более неудачным оказался итог самопровозглашенного
идеологического триумфа Запада. Оптимистичные призывы к
стремительной либерализации и приватизации, звучавшие пе-
ред применением к России шоковой терапии, обнажили всеоб-
щее нежелание осмысливать истинный масштаб предстоявших
изменений. Зачарованные перспективой крупных инвестиций
и возможностей для бизнеса, ученые и наблюдатели уверовали,
что крах коммунизма каким-то образом автоматически приве-
дет к успешному переходу от плановой экономики к рыночной.
Последствия, которые вытекали отсюда для разработки марке-
тизационных реформ, оказались глубоко негативными.
Основная проблема такого подхода была связана с полным
пренебрежением критической ролью тех повсеместных — хотя
и коррумпированных — рынков, которые существовали при
системе централизованного планирования и в отсутствие кото-
рых система, безусловно, не смогла бы продержаться так долго.
Когда СССР внезапно и окончательно развалился, и Россия,
как и ее новорожденные соседи, заявила о готовности поскорее
перейти к либеральной рыночной экономике, экономисты ока-
зались особенно плохо подготовлены к этой ситуации.
Возвращаясь к игре в навешивание ярлыков, скажем, что важ-
но провести разделительную линию между учеными с норма-
тивными установками, которые пытаются отстоять идею боль-
шего или меньшего государственного вмешательства в рынок, и
учеными с позитивными установками, которые занимаются не
тем, как рынки должны функционировать, а тем, как они функ-
ционируют в реальности. Ученые с нормативными установками
уже давно ведут дебаты о природе капитализма. В дополнение
к понятию «государственный капитализм», использовавшемуся
как русскими, так и немецкими социалистами перед револю-
134
III. Рынки В УСЛОВИЯХ централизованного планирования
цией в России в 1917 г.5, в 1930-е годы члены американской ин-
ституциональной школы ввели в употребление еще и термин
«банкирский капитализм»6, а впоследствии западные ради-
кальные интеллектуалы начали нападать также на «монополи-
стический капитализм»7. Хотя все эти понятия были обязаны
своим появлением конфликту между капитализмом и социа-
лизмом, после краха централизованного планирования ученые
также начали исследовать «вариации капитализма» внутри
мира несоциалистической рыночной экономики. В таких иссле-
дованиях «экономически либеральные» страны сравнивались
с «экономически координируемыми», и основным предметом
изучения были страны с развитой рыночной экономикой и раз-
ным институциональным устройством8.
В то время как на эти разнообразные темы было сказано
немало интересного, все они имеют общую отправную точку:
существование экономической системы, ориентированной
на рынок. Использование ярлыков послужило не тому, чтобы
привлечь внимание к основам рынка как такового, а тому, что-
бы начать нормативную дискуссию о государственном вмеша-
тельстве.
5 Это понятие как таковое было введено русским анархистом Ми-
хаилом Бакуниным, а затем использовалось немецким социалистом
Вильгельмом Либкнехтом, а также русским большевиком Николаем Бу-
хариным. По прошествии времени оно стало популярным выражением
при критике любых экономических систем. К примеру, когда русский
экономист Андрей Илларионов ушел с поста советника президента Вла-
димира Путина в декабре 2005 г„ он объяснил свой уход протестом про-
тив введения в России государственного капитализма (см.: International
Herald Tribune. 2006. January 25). Обширную дополнительную информа-
цию см.: URL: http://en.wikipedia.org/wiki/State_capitalism (ссылка дана
по состоянию на 18 января 2010 г.).
6 Джон Коммонс считал, что развитие капитализма — это процесс,
состоящий из трех стадий: купеческий капитализм, потом капитализм
работодателя, затем банкирский капитализм. См.: Commons J.R. Institu-
tional Economics: Its Place in Political Economy. New York: Macmillan, 1934.
P. 763.
7 Baran P.A., Sweezy P.M. Monopoly Capital: An Essay on the American Eco-
nomic and Social Order. New York: Monthly Review Press, 1966.
8 Hall P.A., Soskice D. An Introduction to Varieties of Capitalism // Hall P.,
’ ' Soskice D. (eds). Varieties of Capitalism: The Institutional Foundations of
Comparative Advantage. Oxford: Oxford University Press, 2001.
135
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Мы не собираемся сейчас разбираться ни с нормативными
аспектами того, какую политику надо вести в отношении сво-
бодных рынков, ни с преимущественно политическим вопро-
сом о том, какие страны можно по праву назвать рыночными
для целей мировой торговли. Нас интересует, скорее, базовое
понимание того, что составляет рыночную экономику, и изуче-
ние того, что необходимо для экономического успеха.
Как еще будет подробно рассказано в главе V, рынки суще-
ствуют везде и в любых условиях, даже при самых негибких
формах централизованного планирования. Даже в Албании
времен правления Энвера Ходжи, возможно, самой репрессив-
ной из всех европейских коммунистических стран, и в Север-
ной Корее времен Ким Чен Ира можно найти элементы добро-
вольного горизонтального обмена. Таким образом, отправной
точкой спора об очевидном различии между системами долж-
на быть не формальная дихотомия плана и рынка, но, скорее,
специфический набор способов государственного вмешатель-
ства, из-за которых в рынки той системы, которая стала назы-
ваться командной экономикой, внедрились крайне своеобраз-
9
ные нормы ,
Чтобы оценить важность формирования таких норм, вспом-
ним слова Алека Ноува о «возможном социализме», о том, что
«если предположить, что все будут идентифицироваться с четко
понятным общим благом, то конфликт между общим и частным
интересом, а также сложные вопросы централизации/децентра-
лизации можно считать несуществующими»9 10. Короче говоря,
если бы Коммунистическая партия действительно преуспела в
создании породы «советских людей», то командная экономика,
возможно, могла бы сработать.
Как оказалось, однако, советские граждане остались пора-
зительно верны не социалистической утопии, но знаменитой
Смитовой «склонности к торговле, обмену одного товара на
9 Понятие «командная экономика» впервые приведено в работе: Gross-
man G. Notes for a Theory of the Command Economy // Soviet Studies. 1963.
Vol. 15. No. 2. P. 101-123.
10 Nove A. The Economics of Feasible Socialism. London: George Allen &
Unwin, 1983. P. 10.
136
III. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
другой»11. Проблема заключалась в том, что государство на-
ходило подобные склонности граждан неуместными, так что в
ответ они разработали набор норм, поддерживавших и рацио-
нализировавших действия, противоречащие государствен-
ным интересам. Именно эти нормы мы будем рассматривать
не только как главную причину неудачного опыта России с ка-
питализмом, но и как важный урок на тему противостояния
теорий укорененности и дальновидной инструментальной ра-
циональности.
Случай России представляет огромную аналитическую важ-
ность потому, что обязательное экономическое планирование
было российским нововведением. Первый пятилетний план
.был введен в СССР в октябре 1928 г. и был выполнен досроч-
но к концу 1932 г. Впоследствии эта модель была скопирована
во многих других странах, ближних и дальних, но началась она
в советской России. Объем литературы, научной и ненаучной,
на тему разных аспектов экономического планирования просто
огромен. Разумеется, у нас нет желания сейчас сколько-нибудь
подробно перечислять технические аспекты этой системы11 12.
Мы преследуем другую цель, а именно, исследовать, как рос-
сийский опыт жизни при командной экономике может помочь
понять то, что приводит к появлению функциональной рыноч-
ной экономики и экономической эффективности. Мы сосредо-
точимся на существовании повсеместных — хотя и коррумпи-
рованных — рынков и будем искать исторические корни кол-
лективизма. Делать это будем в три стадии.
Первая стадия будет посвящена исследованию програм-
мы большевиков по строительству социализма, при этом мы
будем сравнивать идеологический контекст проекта в целом,
привлекший к себе столько внимания, и более узкие научные
аспекты интеллектуальных истоков «коллективистской эконо-
мики» и централизованного планирования как ряда техниче-
ских проблем.
11 Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.:
Эксмо, 2007. С. 76.
12 Подробные обзоры см. в: Gregory P.R., Stuart R.C. Soviet Economic
Structure and Performance. New York: Harper & Row, 1974; Nove A. The So-
viet Economic System. Boston: Allen & Unwin, 1977.
137
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Установив эти общие рамки, перейдем к вопросу о том, как
на самом деле работала командная экономика под прикрытием
своего разнообразно украшенного фасада. Здесь мы попытаемся
доказать, что государственный запрет на добровольный гори-
зонтальный обмен привел к появлению ряда «неподавляемых»
рынков, которые являются благодатным материалом для иссле-
дования появления отчетливых норм, убеждений и ожиданий.
В заключение мы обрисуем роль понятий и приоритетов, ко-
торые, как можно предположить, были распространены среди
лиц, управлявших системой. Это очень важно не только для по-
нимания того, чем СССР отличался от Запада, но и для того,
чтобы доказать, что наше понимание «системного провала»
надо уточнить в нескольких аспектах.
Для начала следует сказать, что само понятие «провала» оче-
видным образом несет важный нормативный компонент. С точ-
ки зрения экономической теории оно может казаться весьма
четким. Если система не соответствует критериям эффектив-
ности, связанным с максимизацией прибыли, то мы считаем ее
провалом — либо рынка, либо государства. С точки зрения мо-
рали все немного более сложно. Можно считать целью достиже-
ние системой стабильного снижения депривации, и тогда мно-
гие случаи будут признаны провальными. Однако целью может
быть также определенный тип общественного порядка — ска-
жем, социализм или капитализм, или даже фундаментальный
ислам, — и тогда вопрос провала или успеха становится не та-
ким очевидным. Возможен и третий вариант: приоритет пред-
почтений элиты, и именно этот вариант был актуален в СССР.
Если правители готовы принять снижение экономической эф-
фективности как цену достижения других целей, то провал сни-
жения депривации придется оценивать с учетом популярных
представлений о системе как таковой. Как отмечает Арчи Браун,
«провал должен восприниматься как провал, а любое такое вос-
приятие обусловлено культурой, как и атрибуция причин того,
что считается провалом»13. У нас будет немало причин вернуть-
ся к этому разграничению в следующих главах.
13 Brown A. Cultural Change and Continuity in the Transition from Commu-
nism // Harrison L.E., Berger P.L. (eds). Developing Cultures: Case Studies.
New York: Routledge, 2006. P. 388.
138
Ш. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
Давайте теперь посмотрим, какие сложности были связаны с
внедрением в России советского порядка. Это внедрение будем
считать первой из двух попыток радикального изменения сис-
темы, предпринятых в России в XX в.
СТРОИТЕЛЬСТВО СОЦИАЛИЗМА
Большевистская попытка построить постимперское государ-
ство была исключительной с разных точек зрения, в том числе
с точки зрения связанного с ней насилия. Эти мрачные истори-
ческие события пересказывались уже много раз, нет нужды их
описывать здесь14. Однако нам важно, что проект «строитель-
ства социализма» в стране вырос из состояния полного хаоса,
в котором всем заправляли импровизация и антикризисное
управление.
Когда Ленин и его сторонники пришли к власти, у них не
только не было никакой программы, которой можно было руко-
водствоваться. Карлу Марксу, как мы знаем, почти нечего было
сказать о том, что произойдет после окончательного краха ка-
питализма. Еще хуже было то, что страшная Гражданская война
привела к необходимости завладеть не только властью, но и до-
статочным запасом провизии для Красной Армии и контроли-
руемых ею городов. Захват власти повлек за собой намеренный
красный террор, а захват провизии осуществлялся через систе-
му принудительной реквизиции (продразверстка), которая вела
к схваткам с вооруженными крестьянами. Весь этот период впо-
следствии получил название «военного коммунизма»15.
Только когда ситуация стабилизировалась и власть была кон-
солидирована, стало возможно различить два паттерна, важ-
нейших для будущего. Первый заключался в том, что проект
строительства государства стал ассоциироваться с проецирова-
нием утопии. Эта ассоциация давала пищу постоянным дебатам
о капитализме и социализме, при этом вызывая бурный энтузи-
азм у социалистов из ближних и дальних стран. Второй паттерн
заключался в том, что начали складываться основы нового типа
14 См.: Rosefielde S. Red Holocaust. London: Routledge, 2009.
15 Далее см.: Nove A. An Economic History of the U.S.S.R. Harmondsworth:
Pelican, 1969. Ch. 3.
139
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
экономической системы. Начавшись с увлечения Ленина немец-
кой военной экономикой, контролируемой государством, этот
процесс шел путем экспериментирования с различной степенью
ограничения рыночных сил, кульминацией его стало появление
обязательного экономического планирования. Планирование
стало отличительным признаком советской системы и остава-
лось им до самого ее конца.
Переходя к рассмотрению этих паттернов одного за другим,
не будем забывать ранее сделанные оговорки о нормативных
дискуссиях на тему капитализма и социализма; такие дискуссии
обычно затрудняли понимание того, как на самом деле работа-
ют рынки (в смысле добровольного горизонтального обмена) в
условиях от обязательного централизованного экономического
планирования до либеральной рыночной экономики.
Утопические проекции
С точки зрения системного подхода важно отметить, что тот
Советский Союз, который хотели создать большевики, был за-
думан не как государство в традиционном понимании этого
слова, но, скорее, как политический и идеологический проект
по строительству социализма. Несмотря на все те пылкие речи,
которые Ленин произносил, обличая Российскую империю как
«тюрьму народов», несмотря на призывы к национальному са-
моопределению, как только власть оказалась в руках правите-
лей нового советского государства, эти вопросы потеряли для
большевиков интерес.
Официально Советский Союз действительно был союзом
определяемых по этническому признаку советских республик,
которые, в свою очередь, состояли из определяемых по этниче-
скому признаку автономных регионов. Однако этнически рус-
ской советской республики не существовало, это подразумева-
ло, что, с точки зрения русских, русским был весь СССР16.
16 Для ясности отметим, что Российская Социалистическая Федера-
тивная Советская Республика — РСФСР — сама по себе была особой
федерацией обладавших этническим самоопределением автономных
республик и территориально определяемых регионов. То есть никакая
отдельная часть этой федерации этнически не была определена как
«русская».
140
III. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
Наше понимание советского государства как идеологиче-
ского проекта, а не как традиционного государства, отражено
в §1 «брежневской» Конституции 1977 г., где говорится: «СССР
строит социализм». Из этого понимания, безоговорочно приня-
того задолго до того, как оно было закреплено в Конституции,
можно сделать несколько выводов. Поскольку вопрос строи-
тельства государства на основе национальных или территори-
альных признаков даже не обсуждался, этническая принадлеж-
ность стала считаться второстепенной, как и границы. Вместо
них центральную позицию заняла Коммунистическая партия,
взявшая на себя руководство строительством. Печально извест-
ная шестая статья той же Конституции закрепляла за партией
«руководящую роль», смысл которой так и не был разъяснен
более подробно17. По этой же логике служба государственной
безопасности, в момент распада СССР называвшаяся КГБ, рас-
сматривалась как меч и щит партии, и ее ролью было не столько
защищать государство или территорию, сколько охранять раз-
вивающийся проект.
Суть этих наблюдений заключается в том, что создание
СССР было не строительством государства, а попыткой соз-
дать новый мировой порядок, причем продвигаемый вперед
мощной волной энтузиазма, как внутреннего, так и внешнего.
Формирование норм, убеждений и ожиданий поэтому должно
было сыграть в процессе критическую роль. Пока советские
рабочие гордились тем, что строят будущее, когда их отправ-
ляли на показательные стройки вроде гигантского металлур-
гического завода в Магнитогорске или гидроэлектростанций,
возводившихся вдоль Волги, западные радикальные интеллек-
туалы радовались тому, что им казалось зарождающейся новой
цивилизацией, свободной от несправедливости и притеснений
капиталистического режима.
Одним из радовавшихся интеллектуалов был американский
радикальный журналист Линкольн Стеффенс, посетивший Со-
ветскую Россию в 1919 г. Вернувшись в Америку, потрясенный
тем, что ему показали дружелюбные экскурсоводы, в 1921 г.
Стеффенс сделал свое знаменитое заявление: «Я побывал в буду-
17 Несколько туманный принцип отношений между партией и госу-
дарством гласил, что партия «руководит», но не «управляет».
141
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
щем, и оно работает»18. Как и многие, многие другие, он вскоре
разочаровался в новом порядке и стал обычным реформистом.
Другим примером этого же типажа была американская анар-
хистка Эмма Гольдман (рожденная в Литве), которую несколько
раз арестовывали, в конечном итоге осудили, а затем депорти-
ровали из Америки в Россию. Вначале исполненная энтузиазма
по поводу всего, что делали большевики, Гольдман также разо-
чаровалась в них, уехала из России и всю жизнь путешествовала
по свету; среди прочего, в ходе своих странствий она участвова-
ла в гражданской войне в Испании19.
По мере того как начали вырисовываться контуры экономи-
ческой системы СССР, круг поклонников нового режима пере-
стал ограничиваться радикалами и революционерами. Многие
мыслители из числа европейских и североамериканских левых с
энтузиазмом приветствовали новую систему, считая ее лучшей
альтернативой нестабильности и социальному неравенству ры-
ночной экономики. Некоторые из них, такие как Морис Добб,
утверждали, что преимущества принятия социалистической
системы настолько велики, что рассуждения о подробностях
ее реализации имеют второстепенное значение20. Другие, такие
как социалисты-фабианцы Сидней и Беатрис Уэбб, даже счита-
ли социалистическую систему «новой цивилизацией»21.
Стоит ли говорить о том, что кризис на Уолл-стрит в 1929 г.
и начало Великой депрессии дополнительно способствовали
распространению подобного отношения. Они также спровоци-
ровали таких не похожих ученых, как Карл Поланьи и Йозеф
18 Более распространенная версия этой цитаты напечатана на ти-
тульной странице книги, опубликованной женой Стеффенса в 1933 г.:
«Я видел будущее, и оно работает». См.: Winter Е. Red Virtue: Human Re-
lationships in the New Russia. New York: Harcourt, Brace, 1933. См. также:
Steffens L. The Autobiography of Lincoln Steffens. New York: Literary Guild,
1931.
19 Ее впечатления изложены в книге: Goldman Е. Му Disillusionment in
Russia. Garden City, NY: Doubleday, 1923.
20 Dobb M. Economic Theory and the Problem of a Socialist Economy 11
Economic Journal. 1933. Vol. 43. No. 172. P. 588-598.
21 Webb S„ B. Soviet Communism: A New Civilisation? London: Longmans,
Green, 1935. В последующем издании, вышедшем в 1937 г., авторы опу-
стили вопросительный знак в заголовке.
142
III. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
Шумпетер, на предсказания, полные как страха, так и надежды,
о грядущей кончине капитализма. Мы можем вспомнить здесь
и Schadenfreude — злорадство, с которым Эрик Хобсбаум встре-
тил глобальный финансовый кризис в сентябре 2008 г.
Вернувшись к 1930-м годам, мы можем увидеть, как изна-
чальный энтузиазм столкнулся с реальностью, в которой уто-
пия постепенно превращалась в антиутопию22. Десятилетие на-
чалось с ужасов массовой коллективизации, повлекшей смерть
миллионов людей. За ней последовали Большой террор, унес-
ший жизни еще нескольких миллионов, и печально известные
показательные процессы в Москве, которые уничтожили остат-
ки оппозиции в стране23. Само собой разумеется, в той мере, в
которой правда об этих событиях стала известна за пределами
страны, она охладила пыл всех, кроме самых преданных, сто-
ронников социализма. За этим, однако, последовал период во-
енного союзничества против нацистской Германии, во время
которого «дядя Джо» внезапно сделался другом Запада, и СССР
стал рассматриваться как меньшая угроза.
В ходе «холодной войны», во время которой отношения
между Москвой и Западом вновь стали напряженными, на-
чалась вторая волна энтузиазма по поводу СССР, движимая
людьми, которых Пол Холландер заклеймил как «политических
пилигримов»24. Если участники первой волны питали надеж -
22 Термин «утопический» был введен Джоном Стюартом Миллем в
выступлении перед палатой общин, в котором Милль бичевал государ-
ственную земельную политику в Ирландии. Учитывая то, какими ужас-
ными событиями были отмечены 1930-е годы в СССР, можно, вероятно,
с полным правом употребить здесь даже предложенную Миллем аль-
тернативу: «какотопический».
23 Conquest R. The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Ter-
rorfamine. New York: Oxford University Press, 1986; Conquest R. The Great
Terror: Stalins Purge of the Thirties. London: Macmillan, 1968. (Pyc. nep.:
Конквест P. Большой террор. Кн. 1,2. Рига: Ракстниекс, 1991. Перерабо-
танная версия последней книги под названием «The Great Terror: A Reas-
sessment» вышла в издательстве Oxford University Press в 1990 г., когда
Конквест смог исправить текст, сверившись с недавно открывшимися
советскими архивами.)
24 Hollander Р. Political Pilgrims: Travels of Western Intellectuals to the So-
viet Union, China, and Cuba, 1928-1978. New York: Oxford University Press,
1981.
143
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ды на новый мировой порядок, то участниками второй волны
двигало, скорее, недовольство капиталистическим порядком,
а не искреннее желание понять суть советской системы. Ко вто-
рому изданию своего исследования на эту тему Холландер дал
подзаголовок: «Западные интеллектуалы в поисках хорошего
общества»25.
Беда большинства — если не всех — этих поклонников совет-
ской системы была в том, что они концентрировались на соб-
ственных проекциях, а не на реальности. Строительство совет-
ского социализма было им интересно не само по себе, но лишь
как источник доводов против капиталистической системы. В та-
ком случае весьма логично было не обращать внимания на то,
как экономические акторы на самом деле приспосабливались к
эксперименту по замещению свободных рынков обязательным
планированием. Отметив, что этот дефект будет иметь большое
значение для нашего понимания соперничества между плано-
вой и рыночной экономиками, мы перейдем к краткому обсуж-
дению того, как в реальности большевики подошли к проблеме
управления своей социалистической экономикой.
Управление экономикой
К моменту наступления революции в России экономисты уже
некоторое время заигрывали с понятием «коллективистская
экономика». Одним из первых таких экономистов был италья-
нец Вильфредо Парето, который вместе со своим французским
коллегой Леоном Вальрасом создал лозаннскую экономическую
школу. Для нас важно, что Парето подчеркивал, что коллек-
тивистская экономика должна опираться точно на те же эко-
номические категории, что и рыночная: цена, зарплата, норма
процента и так далее. Эти категории могут называться иначе и
иначе определяться, утверждал Парето, но без них гипотетиче-
скому «министерству производства» придется продвигаться в
темноте на ощупь, не зная, как организовать производство26.
25 Hollander Р. Political Pilgrims: Western Intellectuals in Search of the Good
Society. New Brunswick, NJ: Transaction, 1998.
26 Pareto V. Cours d^conomie politique professf* a l’Universitf‘ de Lausanne.
Lausanne: F. Rouge, 1896.
144
III. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
В 1908 г. идею Парето подхватил итальянский экономист Эн-
рико Бароне, который представил ее элегантную математиче-
скую формулировку в виде системы уравнений. Решив эту сис-
тему уравнений, можно было найти оптимальный набор цен и
количеств. В отсутствие частной собственности, писал Бароне,
информационную функцию системы цен можно сохранить при
помощи системы «эквивалентов», которые должны определять-
ся министерством посредством уравнений. Однако главным
открытием Бароне было то, что распределительную функцию
гибких рыночных цен невозможно заместить системой урав-
нений. Чтобы минимизировать издержки и максимизировать
благосостояние, потребовалось бы провести крупномасштаб-
ные эксперименты27. Ключевой вопрос о том, как должны быть
организованы такие эксперименты на практике, Бароне, однако,
оставил без ответа.
Когда большевики пришли к власти, у них не было времени,
чтобы оценивать красоту подобных теорий. Нужно было обес-
печить себе запас продовольствия на ближайшее будущее, и для
этого было решено прибегнуть к силовым методам. Это откло-
нение важно, поскольку ставит под сомнение изначальные на-
мерения строителей социалистической системы. Хотя со време-
нем советская пропаганда стала тиражировать образ «научного
социализма», опирающегося на централизованное экономиче-
ское планирование, полученный результат вовсе не был пред-
определенным28. С учетом того что в реальности в стране про-
исходил хаотический поиск практических решений, возможны
различные интерпретации.
Некоторые считают, что использование силы вначале было
обусловлено необходимостью, последующая либерализация от-
ражала стремление допустить смешанную форму экономики и
силовое внедрение обязательного планирования было делом рук
27 Barone Е. Il ministro della produzione nello stato collettivista // Giornale
degli Economist!. 1908. September/October, 2. Переведено и переиздано
в: Hayek F.A. von. Collectivist Economic Planning: Critical Studies on the
Possibilities of Socialism. London: G. Routledge, 1935.
28 Можно отметить, что понятие «научный социализм» использова-
лось социалистами с тех самых пор, как его предложил французский
анархист Пьер-Жозеф Прудон. См.: Brown A. The Rise and Fall of Com-
munism. London: Vintage Books, 2009. P. 16.
145
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Сталина. Другие считают, и это звучит более правдоподобно,
что использование силы вначале продемонстрировало лидерам-
большевикам, как партия может взять под контроль экономи-
ческую сферу, что либерализация по факту была отступлением
от намеченного курса и введение планирования было возвра-
29
том к исходно принятым принципам «военного коммунизма» .
Хотя мы, безусловно, никогда не узнаем, кто прав в этом споре,
он важен, потому что подчеркивает конфликт между полити-
ческим контролем и экономической эффективностью, который
со временем стал неким отличительным признаком командной
экономики.
Однако мы точно знаем, что когда ранняя фаза «военного
коммунизма» уступила место ленинской новой экономической
политике, некоторое время казалось, что государственный кон-
троль сможет сосуществовать с хотя бы небольшим простран-
ством для рыночных отношений29 30. Весьма показательной чертой
нэпа было то, что первые задачи, поставленные перед Госпланом
(Государственная комиссия по планированию, основанная в
1921 г. и впоследствии завоевавшая дурную славу), имели мало
общего с планированием в его более позднем смысле. В первые
годы Госплан занимался всего лишь составлением ежегодных
наборов «контрольных цифр», отражавших предполагаемые
показатели производства и служивших данными для формиро-
вания политики. Решительный шаг в сторону централизован-
ного экономического планирования в том смысле, в каком мы
понимаем его сегодня, был сделан в 1927 г., когда контрольные
цифры превратились в обязательные для исполнения команды.
Начиная с 1928 г. этот режим работы стал краеугольным камнем
советского порядка.
Учитывая то, что было сказано выше о поддержке со сто-
роны интеллектуалов и об энтузиазме по поводу советского
29 Эта точка зрения очень ясно изложена в: Szamuely L. First Models of
the Socialist Economic Systems: Principles and Theories. Budapest: Akade-
miaiKiadd, 1974.
. 30 Изменение курса происходило при мрачных обстоятельствах. Когда
крестьяне отреагировали на принудительную реквизицию сокращени-
ем посевов, начался голод, и в феврале 1921 г. Ленин предпринял резкое
изменение политики, отказавшись от многих мер по изъятию продо-
вольствия.
14б
III. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
эксперимента, нужно отметить, что попытка популяризации
социализма и социалистической экономики протекала не без
сопротивления. Одним из первых критиков централизован-
ного планирования был выдающийся австрийский экономист
Людвиг фон Мизес, утверждавший уже в 1920 г., что подавле-
ние определяемых рынком цен сделает невозможной любую
форму рационального «экономического расчета». Эффектив-
ность потребления будет все еще возможна; к примеру, люби-
тель пива и трезвенник по-прежнему будут иметь мотивацию
для взаимно выгодного обмена. Однако критически важные
отношения между производителями будут отмечены отсут-
ствием оценок, которые необходимы для эффективности в
любой форме. Мизес также указывал на проблему управлен-
ческой мотивации в ситуации, когда связь между усилиями и
вознаграждением оказывается разорвана, и на проблему бан-
ковской деятельности в отсутствие денежных рынков. Обе эти
проблемы действительно разрослись в СССР до гигантских
масштабов31.
Научный контраргумент на возражения Мизеса прозвучал
в 1930-е годы, когда польский экономист-марксист Оскар Ланге
в общих чертах обрисовал, как можно решить проблему инфор-
мации. Трюк заключался в том, чтобы позволить воображае-
мому аукционисту устроить Вальрасово tatonnement в Мини-
стерстве производства. При наличии определенных правил для
принятия решений, писал Ланге, потребители и руководители
будут реагировать на цены, объявляемые аукционистом, при-
мерно так же, как они реагировали бы на них в условиях рынка.
Более того, Ланге утверждал, что, поскольку Министерство про-
изводства способно поставить общие интересы выше частных,
социалистическая экономика будет и более эффективной (без
монополий и негативных внешних эффектов), и более справед-
ливой, чем рыночная32.
31 Mises L. von. Die Wirtschaftsrechnung im sozialistischen Gemeinwesen 11
Archiv fur Sozialwissenschaften. 1920. Vol. 47.
32 Lange O. On the Economic Theory of Socialism // Review of Economic
Studies. 1936, 1937. Vol. 4. No. 1-2. См. также: Lippincott B. (ed.). On the
Economic Theory of Socialism. Minneapolis: University of Minnesota Press,
1938.
147
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Основная проблема широко признанного аргумента Ланге
заключалась в том, что он лишь демонстрировал теоретическую
возможность социалистической экономической системы, ис-
ключавшей право на частную собственность. Его аргумент ни-
чего не говорит о том, как эту систему реализовать на практике.
Возражения, аналогичные предложенным фон Мизесом, озву-
чили впоследствии Фридрих фон Хайек и Абрам Бергсон. Фон
Хайек утверждал, что вследствие причин, связанных преимуще-
ственно с проблемой информации, централизованное планиро-
вание всегда будет уступать рыночной экономике33, а Бергсон
настаивал, что руководство предприятий будет недостаточно
мотивировано, чтобы следовать бюрократическим правилам,
которые должны занять место рынка34.
Десятилетия, последовавшие за введением обязательного
планирования, были отмечены постоянными попытками выра-
ботать оптимальную методику планирования, будь то таблицы
затрат и выпуска, линейное программирование или математи-
ческая теория оптимизации. В основе этой работы лежали идеи
Парето, Бароне и Ланге о том, что коллективистская экономика
должна имитировать рыночную. В 1975 г. Леонид Канторович
и Тьяллинг Купманс получили Нобелевскую премию по эко-
номике за формулировку «теоремы двойственности», которая
формально доказывала эквивалентность совершенного плани-
рования и совершенных рынков35.
К этому времени сформировались также ожидания того, что
развитие мощных компьютеров поможет разрешить проблему
обработки информации и тем самым сделает оптимальное пла-
нирование практически осуществимым. Экономисты из элит-
ного московского Центрального экономико-математического
33 Hayek F.A. von. The Road to Serfdom. Chicago: University of Chicago
Press, 1944. (Рус. пер.: Хайек Ф.А. фон. Дорога к рабству. М.: Экономика,
1992.)
34 Bergson A. Market Socialism Revisited И Journal of Political Economy.
1967. Vol. 75. No. 5. P. 655-673.
35 Kantorovich L. The Best Use of Resources. New York: MacMillan, 1968;
Koopmans T., Montias M. On the Description and Comparison of Economic
Systems 11 Eckstein A. (ed.). Comparison of Economic Systems. Berkeley:
University of California Press, 1971. См. также: Weitzman M. Prices versus
Quantities // Review of Economic Studies. 1974. Vol. 41. No. 4. P. 477-491.
148
III. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
института начали разработку «Системы оптимального функ-
ционирования экономики», или СОФЭ. Этот проект несколько
лет служил источником вдохновения и оптимизма для совет-
ских экономистов36.
Однако достаточно скоро стало очевидно, что даже при помо-
щи сверхбольших компьютеров практическая проблема плани-
рования остается неразрешимой, и оптимизм начал сменяться
разочарованием. Все более становилось ясно, что между совер-
шенным планированием и реальными практиками советской
жизни лежала пропасть. Растущий разрыв между совершенным
и реальным планированием весьма ясно указывал на то, что на-
учный поиск системы оптимального планирования не имеет
практической релевантности. Хотя некоторые страны действи-
тельно до сих пор практикуют централизованное планирование
в той или иной форме, послужной список этой системы не слиш-
ком обнадеживает. Она больше не считается альтернативой ры-
ночной экономике и не порождает новых научных работ об «аль-
тернативных системах»37.
Таким образом, весьма маловероятно, что что-либо близкое
к формальным структурам советской модели планирования
когда-нибудь будет использоваться в России вновь. Более того,
учитывая трудности, испытанные Россией при попытке отка-
заться от этой системы, мы вновь хотим подчеркнуть различие
между формальной системой планирования, воплощенной в
бюрократии и плановых документах, и неформальным раз-
витием среди граждан стратегий, позволяющих справляться с
ежедневной реальностью глубоко дисфункционального обяза-
тельного планирования38.
у
* 36 Sutela Р Socialism, Planning and Optimality: A Study in Soviet Economic
Thought. Helsinki: Finnish Society of Sciences and Letters, 1984.
37 Исключением из этого правила, причисляющим культуру к важным
детерминантам системных различий, является работа: Rosefielde S.R.
Comparative Economic Systems: Culture, Wealth, and Power in the 21st Cen-
tury. Malden, MA: Blackwell, 2002.
38 Советская пропаганда часто ссылалась на победу во Второй миро-
вой войне кар на оправдание системы экономического планирования,
построенной при Иосифе Сталине. Пытаясь опровергнуть это утверж-
, • дение, Холланд Хантер и Януш Ширмер проанализировали при помо-
щи компьютера первые пятилетние планы и пришли к заключению, что
149
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Говоря более конкретно, мы должны задаться вопросом о
том, какая часть централизованного планирования в том виде,
в каком оно реализовалось на практике,' основывалась на интел-
лектуальных усилиях по созданию оптимально действующей
системы коллективистской экономики, а какая его часть осно-
вывалась на традиционных российских паттернах организации
экономического обмена. Ниже мы утверждаем, что за современ-
ным фасадом сложных методик планирования скрывалась ре-
альность, поразительно схожая со стародавними институцио-
нальными паттернами.
Доказать это утверждение будет чрезвычайно важно для
дальнейшей дискуссии о роли культуры и истории в формиро-
вании сегодняшнего принятия решений. Доказательство потре-
бует не только отступления на тему непростого исторического
наследия России, которое будет содержанием следующей главы,
но и обсуждения того, что мы понимаем под эталоном рынка
и рыночной экономики, чему посвящается глава V.
По прошествии десятилетий мы можем заключить, что, хотя
Оскар Ланге и выиграл теоретический спор о возможности со-
циалистической экономики, и хотя теорема двойственности
доказала равнозначность совершенного рынка и совершенного
планирования, однако те, кто утверждал, что в реальности пла-
нирование будет уступать либеральной рыночной экономике,
оказались правы, как минимум, с точки зрения эффективности.
Однако для того, чтобы эта мысль укоренилась в сознании лю-
дей, потребуется время.
Еще долгое время после того, как СССР был осмеян и осыпан
прозвищами вроде «банановая республика без бананов» или
«Верхняя Вольта с ядерным оружием», сторонние наблюдатели
продолжали восхищаться способностью советской экономи-
ки к мобилизации. В конце концов, именно индустриализация
СССР позволила остановить и победить военную машину на-
система планирования была настолько иррациональной, что нецентра-
лизованная система обеспечила бы куда более высокий уровень про-
изводства, чем тот, который наблюдался в реальности. См.: Hunter И.,
Szyrmer J.M. Faulty Foundations: Soviet Economic Policies, 1928-1940.
Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992. Благодарю Тома Оуэна за
то, что он привлек мое внимание к этой работе.
150
III. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
цистской Германии. Никто не отрицал, что именно СССР сделал
первые шаги в космической гонке; также широко признавалось,
что СССР шел вровень с США в период гонки вооружений во
время «холодной войны». Более того, для среднестатистическо-
го советского гражданина обычная жизнь в 1970-е годы очевид-
ным образом кардинально отличалась от жизни в 1920-е.
Поразительным воплощением этой веры в советскую мо-
дель был тот факт, что еще в 1989 г. как официальная статисти-
ка СССР, так и данные ЦРУ показывали, что Россия нагоняет
Америку по уровню жизни. И те и другие данные предполага-
ли, что уровень ВВП в России на душу населения (выраженный
в долларах) составлял 68% от американского уровня. Однако
всего два года спустя этот показатель, рассчитанный по рыноч-
ному валютному курсу, упал до 14,7%39. Во-первых, это пред-
полагает, что результат семидесятилетней попытки догнать
развитые страны был более-менее моментально сведен на нет.
Во-вторых, это показывает, что с цифровыми показателями
что-то неладно.
С учетом высокого уровня ВВП неудивительно, пожалуй, что
многие до конца верили, что советская система сможет протя-
нуть еще продолжительное время. Если бы не реформы Михаи-
ла Горбачева и не дальнейшая вендетта между ним и Борисом
Ельциным, вполне может быть, что система протянула бы еще
десять лет как минимум. Вопрос заключается в том, какой вы-
вод мы должны из этого сделать.
Справедливо ли описывать советский эксперимент с центра-
лизованным экономическим планированием как случай систем-
ного провала? Как уже упоминалось, наше определение понятия
«провал» требует уточнений. Подходя к ситуации с западными
мерками, мы смело ответили бы на заданный вопрос утверди-
тельно, но справедливо ли применять в данном случае запад-
ные критерии? Может быть, соперники играли в разные игры?
Речь здесь не только о проблеме предположительного универ-
сального превосходства либеральной рыночной экономики.
Куда большее значение имеет роль политических приоритетов,
которые могут отрицательно влиять на экономическую эффек-
39 Rosefielde S. Efficiency and Russia’s Economic Recovery Potential to the
Year 2000 and Beyond. Aidershot: Ashgate, 1998. Table SI. P. XXII.
151
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
тивность40. Прежде чем мы возьмемся за эти фундаментальные
проблемы, надо внимательно ознакомиться с тем, что на самом
деле представляла собой командная экономика.
КОМАНДНАЯ ЭКОНОМИКА
Прежде всего, у нас нет сомнений, что внедрение централизо-
ванного экономического планирования было одним из осново-
полагающих событий XX в. Оно оказало большое влияние на
противостояние сверхдержав и огромное воздействие на поиск
альтернатив преобладающей системе рыночного капитализма.
Описывая, как на самом деле работала система централизо-
ванного планирования, мы на время отложим все эти аспекты
в сторону. Признавая, что реальное строительство командной
экономики существенно отличалось от идеального мира с цен-
трализованным экономическим планированием, мы проигно-
рируем технократические идеи о нахождении оптимальных ре-
шений проблем планирования. Более того, вспомнив, что уже
было сказано выше о нормативных аспектах сравнения капита-
лизма и социализма, мы также закроем глаза на идеологические
проекции, утверждающие превосходство социалистической
экономики.
Дальнейшая дискуссия служит нашей основной цели: со-
поставить веру в благотворное воздействие невидимых рук с
повторяющимися и разнообразными случаями системного про-
вала. Для достижения этой цели мы подойдем к теме с точки
зрения того, как индивид адаптируется к государственному за-
прету экономических возможностей. Мы попытаемся доказать,
что в условиях командной экономики, как и в условиях рыноч-
ной экономики, действия индивида были мотивированы его
собственным интересом.
'’° Все дополнительно усложняется тем простым фактом, что экономи-
ческая система СССР была создана, чтобы способствовать мобилизации
ресурсов сверх их эффективного использования. До какой степени по-
страдал общий выпуск, надо оценивать в сравнении с уровнем репрес-
сий, необходимым для сохранения высокого выпуска, иначе получится,
что при Сталине система была более эффективной, чем при Брежневе.
Сбалансированное описание работы системы в послевоенное время
см. в: Hanson Р. The Rise and Fall of the Soviet Economy: An Economic His-
tory of the USSR from 1945. London: Longman, 2003.
152
III. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
На первый взгляд кажется очевидным, что экономика центра-
лизованного планирования была особым случаем, отличным от
рыночной экономики. Однако ее отличия от рыночной эконо-
мики ограничивались двумя факторами: существованием фор-
мальных правил, введенных, чтобы подавлять свободный гори-
зонтальный обмен, и государственных учреждений, созданных
для того, чтобы формулировать команды и приводить их в ис-
полнение. Хотя работа этого формального аппарата привлекает,
и заслуженно, внимание многих ученых, с институциональной
точки зрения он представлял собой всего лишь правила игры и
особенности приведения этих правил в исполнение.
Критический третий фактор, решающий судьбу всей систе-
мы, носил совершенно иной характер. Коротко его можно опре-
делить как мотивацию экономических акторов следовать пра-
вилам, обходить их или даже уходить от их выполнения. Имен-
но глядя на подобные неформальные детерминанты реального
экономического поведения, мы обнаруживаем, что возможно-
сти и собственный интерес в условиях централизованного эко-
номического планирования играли не менее важную роль, чем
в идеальной рыночной экономике, хотя и проявлялись иначе.
Следовательно, суть приведенной ниже аргументации в том,
что мы должны сосредоточиться не на типичных для системы
централизованного планирования формальных правилах и
агентствах по их приведению в исполнение, а на неформальном
контексте тех вездесущих, хотя и коррумпированных рынков,
которые скрывались в системе. Преследуя эту цель, мы будем ак-
тивно использовать упоминавшуюся выше институциональную
триаду Дугласа Норта, состоящую из формальных правил, не-
формальных норм и механизмов приведения их в исполнение.
Правила игры
Центральной характеристикой командной экономики была
криминализация того добровольного горизонтального обмена,
который составляет суть рыночной экономики. Хотя вначале
предполагалось, что законодательный запрет распространится
на все формы горизонтального обмена, из практических сооб-
ражений масштаб сократился до запрета обмена между произ-
водителями. Таким образом, советская реальность оказалась от-
мечена полностью командной экономикой на уровне отношений
153
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
между предприятиями и одновременно квазирынками труда и
потребительских товаров. Хотя квазирынки оказали большое
влияние на то, как акторы адаптировались к системе, сейчас мы
сосредоточимся на отношениях между предприятиями.
Решение подавить рыночную координацию между производи-
телями имело целый ряд последствий, которые в сочетании при-
вели к установлению совершенно новых правил игры. Однако
попытки понять, как адаптировались к ситуации управляющие
предприятиями в СССР, осложняются тем фактом, что советский
экономический язык содержал некоторые неверно используемые
термины. В книгах и статьях по советской экономике регулярно
говорилось о большинстве фундаментальных институциональ-
ных черт, составляющих рыночную экономику, начиная от денег
и цен, банков и капитала и заканчивая предприятиями.
Так как функции, связанные с этими понятиями в команд-
ной экономике, резко отличались от функций аналогичных по-
нятий в рыночной системе, путаница была неминуема. Разумно
ли было, говоря конкретно, рассуждать о советском «предприя-
тии», или надо было использовать иную терминологию? Давай-
те для начала обратимся к вопросам ценообразования, которое
является основой рыночного механизма, и денег, без которых
вообще нет смысла говорить об экономике.
При рыночной системе свободно определяемые цены предо-
ставляют акторам информацию об изменяющихся возможно-
стях, а бюджетные ограничения, связанные с угрозой банкрот-
ства, добавляют им мотивации действовать исходя из получен-
ной информации. Если, например, спрос на определенные благо
или услугу пошел вверх, рост цены сообщит производителям,
что следует увеличить производство, а потребителям — что
надо сократить потребление. Пока ценам позволено свободно
меняться, этот «рыночный механизм» гарантирует, что все рын-
ки будут находиться в постоянном движении по направлению к
равновесию, и, следовательно, все ресурсы всегда будут исполь-
зоваться эффективно.
В версии оптимальной социалистической экономики, пред-
ложенной Ланге и рассмотренной выше, цены определялись
уже не горизонтальным рыночным обменом, предполагающим
частную собственность, а вымышленным аукционистом. Одна-
ко суть в том, что цены по-прежнему должны были выполнять
154
III. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
функцию источника информации. Как ранее утверждал Парето,
ссылаясь на гипотетическую «коллективистскую экономику»,
оптимальный социализм в этом смысле предположительно мог
бы функционировать так же, как рыночная экономика.
В советской реальности, поскольку производителям законо-
дательно запрещалось заниматься горизонтальным рыночным
обменом, информация приняла форму команд, формулируемых
в натуральном выражении. Однако, поскольку считалось неце-
лесообразным оценивать эффективность на основе натураль-
ных показателей — то есть сравнивать яблоки и груши, — назна-
чались «цены», на основании которых можно было рассчитать и
сравнить друг с другом стоимостные показатели. Поскольку эти
показатели должны были использоваться в качестве мерил, те
цены, на которых они основывались, должны были оставаться
неизменными в течение продолжительного времени. Даже если
вначале такие цены могли иметь некоторое отношение к реаль-
ной жизни, со временем они становились менее и менее реле-
вантными как источник информации. Основным следствием
этого было то, что производителям приходилось работать в си-
туации сильно искаженной информации, где оценка их деятель-
ности основывалась на нерыночных соображениях, природа
которых подробнее будет описана далее.
Переходя к вопросу о советском денежном обращении, от-
метим, что роль денег в рыночной экономике обычно сводится
к трем функциям: служить мерой ценности, средством обмена и
средством накопления. Роль денег в советской экономике была
совершенно иной. Во-первых, учитывая, что цены фиксирова-
лись произвольно, не было никакого смысла говорить о «цен-
ности»; когда советская экономика обрушилась, существенная
доля общего промышленного производства в реальности соз-
давала отрицательную добавленную ценность, что на советском
языке называлось «самоедской продукцией»41. Во-вторых, по-
41 В исследовании, проведенном во время распада СССР, 7,7% рос-
сийского промышленного производства генерировало краткосрочную
отрицательную добавленную ценность. При учете обстоятельств долго-
срочного характера, например, износа производственных фондов, эта
цифра составила бы шокирующие 35,8%. См.: Senik-Leygonie С., Hughes G.
Industrial Profitability and Trade among the Former Soviet Republics // Eco-
nomic Policy. 1992. Vol. 7. No. 2. P. 360, 364.
155
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
скольку добровольный горизонтальный обмен между произво-
дителями был нелегален, деньги могли служить средством об-
мена только в двух ситуациях: при выплате зарплат и при трате
семейного дохода. Поскольку ни та ни другая сфера не влияла на
принятие решений производителями, их можно назвать в луч-
шем случае квазирынками. В-третьих, хотя рублевые вклады
можно было делать на счета в государственном сберегательном
банке — Сбербанке, никаких других способов использовать
деньги как средство накопления не существовало.
Последнее наблюдение подтверждает более широкую идею
о том, что советскую банковскую систему невозможно рацио-
нальным образом сравнить с ее тезкой — банковской системой
при рыночной экономике. Исходя из того, что в СССР произ-
водители не могли обращаться в банки за кредитами, и им не
позволялось использовать официальные деньги как платежное
средство при сделках, получается, что банки не могли высту-
пать в своей главной роли: посредника между вкладчиками
и инвесторами. Из этого, в свою очередь, следует, что деньги
в обращении представляли собой закрытую систему, оказы-
вавшую нулевое (легальное) воздействие на реальную сторону
экономики.
Согласно инструкциям, содержащимся в плане, государ-
ственный банк выделял производителям определенный объем
наличных рублей, которые руководство должно было распре-
делить в качестве зарплат. После этого работники могли вы-
бирать: потратить полученные деньги или сберечь. В первом
случае «деньги» обменивались на блага в государственных роз-
ничных магазинах, откуда они вновь возвращались в государ-
ственный банк. Во втором случае «деньги» клались на счета в
государственном сберегательном банке, откуда возвращались
в тот же общий фонд.
Немало усилий было приложено в попытке установить свя-
зующее звено между этой необычной формой обращения денег
и советской инфляцией. Так как цены были негибкими, вопро-
са об открытой инфляции цен быть не могло. Вместо этого экс-
перты заигрывали с понятием «скрытая инфляция», которое
включало разнообразные обходные пути переоценки стандар-
тов качества с тем, чтобы получить более высокую цену за, по
сути, тот же самый товар, и с понятием «рублевый навес», опре-
156
III. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
деляемым как вынужденное накопление рублей, которые нельзя
было потратить на покупку товаров или услуг.
Мы воздержимся от комментариев в адрес подобных по-
пыток, кроме того, отметим, что к 1991 г., последнему году су-
ществования СССР, Москва печатала деньги в таких масштабах,
что годовой объем новых денег превысил общий объем рублей,
напечатанных за предыдущие 30 лет42. Вследствие этого либе-
рализация цен в январе 1992 г. просто не могла не привести к
спирали инфляции, которая стремительно обернулась гипер-
инфляцией, уничтожившей сбережения и обеспечившей удач-
но устроившихся инсайдеров широкими возможностями для
краткосрочной спекуляции.
Приняв, таким образом, что советская командная экономика
не была основана ни на ценах, ни на деньгах, мы можем перейти
к основному вопросу, заданному раньше: как понимать суще-
ствование того, что в СССР называлось «предприятием»? Здесь
для нас важны два обстоятельства.
Первое обстоятельство следует из подавления добровольно-
го горизонтального обмена. Поскольку производители не уча-
ствовали ни в продаже, ни в покупке, а только в получении и
доставке товаров согласно плану, у них не было необходимости
ни в маркетинге, ни в производственной бухгалтерии, ни в дру-
гих составляющих сегодняшней модели управления бизнесом43.
Поскольку без этих составляющих оставалось лишь производ-
ственное предприятие с отделом кадров, основные задачи на-
чальников предприятия были весьма мало связаны с «экономи-
кой». Самым главным приоритетом управляющего было веде-
ние переговоров с теми, кто выдавал предписания на распре-
деление необходимых факторов производства. Задача, коротко
42 Всего в 1991 г. было напечатано 137,3 млрд рублей, в то время как за
период с 1961 по 1990 г. их было напечатано 133,8 млрд. (См.: Экономика
и жизнь. 1992. № 10. С. 9.)
43 В интересах, как минимум, точности нужно отметить, что в совет-
ской экономике были особые торговые организации, поставлявшие по-
требителям товары, которые временами просто невозможно было про-
дать ни по какой цене. Для таких организаций маркетинг имел значение.
Однако главная мысль заключается в том, что (легальные) отношения
между производителями полностью регулировались командами, а не
влиянием потребителей.
157
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
говоря, заключалась в том, чтобы подкупить поставщиков, а не
потребителей.
Второе обстоятельство связано с отсутствием прав собствен-
ности и еще более важно, чем первое. Так как предприятия не
выступали как правовые субъекты, любая возможность моти-
вировать руководство и работников увеличением стоимости
акций была утрачена. Однако еще критичнее это обстоятель-
ство сказалось на правовом регулировании. Отсутствие угрозы
банкротства и невозможность взять кредит по ставке, соответ-
ствующей риску, имели фундаментальное значение для право-
вой системы как таковой. И здесь мы возвращаемся к теме ин-
форсмента.
Механизмы инфорсмента
Идеи о коллективистской экономике, описанные выше, были
аналогичны теории общего равновесия в том смысле, что обе
системы не требовали формального инфорсмента. При усло-
вии, что все акторы идентичны, все имеют одинаковые пред-
почтения и все соблюдают заданные правила, оптимальность
гарантирована. Однако проблема этих предпосылок была в том,
что они исключали самую суть проблемы: тот факт, что акторы
отреагируют на невозможность экономического выбора укло-
нением от выполнения правил.
Переходя к проблеме инфорсмента правил командной эко-
номики, мы будем отталкиваться от существования серьезных
внутренних противоречий в процессе планирования, преиму-
щественно вследствие системного искажения и сокрытия ин-
формации. Исходя из того что формальные команды, давав-
шиеся производителям, часто ставили перед производителями
почти непреодолимые препятствия, собственные интересы
управляющих неминуемо диктовали им умышленно запуты-
вать ситуацию и избегать выполнения правил.
Все те органы инфорсмента, которые были организованы для
предотвращения подобной реакции, страдали от отсутствия
общепринятых критериев. Поскольку цены не отражали и не
могли отражать экономическую реальность, измерять эффек-
тивность предприятий с точки зрения ценности было пробле-
матично. Так как штрафы и премии приходилось увязывать с
158
III. РЫНКИ В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
физическими показателями объемов производства, открыва-
лось обширное поле для самых разных манипуляций. Соот-
ветственно, отношения между принципалами и их агентами
основывались на сложной системе ведения торгов, в которой
искажение и сокрытие информации были важнейшими страте-
гическими активами.
Подводя итоги, можно сказать, что инфорсмент правил ко-
мандной экономики провалился, потому что критерии оцен-
ки были слишком размытыми. Вместо классических правовых
принципов прозрачности, последовательности, предсказуемо-
сти, пропорциональности и равенства командная экономика
оказалась отмечена непрозрачностью, непоследовательностью
и произволом, которые могли лишь повредить успешному ин-
форсменту формальных правил.
Всеобщее уклонение от выполнения правил было одновре-
менно спровоцировано и подкреплено традиционной слабо-
стью российской правовой системы, которую граждане издавна
считали лишь набором инструментов в руках власть имущих.
Отсутствие по-настоящему независимой судебной системы и
отказ правителей принять прозрачность привели к появлению
правовой культуры, в которой мораль постоянно ставилась
выше закона, и при этом власть имущие оставляли за собой пра-
во решать, что именно соответствует нормам морали в конкрет-
ный момент времени. Невероятная жизнестойкость тех норм,
убеждений и ожиданий, которые зародились в государственных
правоохранительных органах, отражена в понятии «правовой
нигилизм». Таким образом, можно заключить, что органы и
институты, созданные для того, чтобы следить за исполнением
правил командной экономики, просто не могли не ставить эко-
номических авторов в очень специфическую ситуацию выбора.
Эта ситуация ничем не напоминает те предпосылки об автоном-
ности и вере в беспристрастность безличных государственных
органов, которые лежат в основе рыночной экономики.
Эндогенная адаптация
Из этих наблюдений следует то, что нужно рассматривать как
истинное ядро командной экономики, а именно отчетливые
паттерны эндогенной адаптации к повсеместному произволу.
159
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Согласившись, что советское государство не смогло добиться
заявленной цели и создать советского человека, и советские
граждане сохранили склонность к использованию возможно-
стей и собственного интереса, мы делаем вывод, что нам нужно
сосредоточиться на том, как советские граждане осуществляли
свое стремление к обмену и бартеру. Найденное ими решение,
как мы предполагали выше, заключалось в уклонении от выпол-
нения правил.
Вечный страх перед неожиданными событиями, которые
могли сорвать выполнение плана, или другие многочисленные
причины, которые могли привести к жестким санкциям, вы-
нуждали руководителей предприятий строить защитные буфе-
ры. Хотя это строительство было связано с непроизводитель-
ным хранением производственных ресурсов, прежде всего оно
представляло собой установление тесных личных связей, осно-
ванных на взяточничестве, услугах и обязательствах, известных
как «блат» и способных снизить риски44. Поскольку в таких
отношениях участвовали как руководители предприятий, так
и чиновники, вступавшие в сговор ради изобретения подполь-
ных путей обхода формальных команд, они вместе действовали
против попыток государства мобилизовать ресурсы. Соответ-
ственно, правоохранительным органам нужно было разрабаты-
вать еще более хитроумные способы наблюдения, и вся система
в целом была проникнута коррупцией45.
В результате сформировалась двойная схема, в которой все
были обязаны играть по официальным правилам, но в то же
время все находились в ситуации, в которой уклоняться от ис-
полнения правил и обходить их было просто необходимо для
выживания. Таким образом, определенный объем официаль-
ного производства товаров и услуг реализовывался согласно
обязательному плану, то есть шел в зачет выполнения плана.
Параллельный же объем производства — часто более высокого
44 Ledeneva А. V Russia’s Economy of Favors: Blat, Networking and Informal
Exchange. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.
45 Далее см.: Olson M. Power and Prosperity: Outgrowing Communist and
Capitalist Dictatorships. New York: Basic Books, 2000. Ch. 8. (Рус. пер.: Ол-
сон M. Власть и процветание. Перерастая коммунистические и капита-
листические диктатуры. М.: Новое издательство, 2012. Гл. 8.)
160
1П. РЫНКИ В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
качества — реализовывался «налево», становясь частью неофи-
циальной экономики, которая была, строго говоря, нелегальна,
но при этом совершенно необходима для работы официальной
части экономики.
Начиная от простых рабочих и заканчивая кремлевскими
чиновниками — все акторы участвовали в этих двойных играх.
Колбаса лучшего качества продавалась в государственных мага-
зинах из-под полы по более высокой цене и тем самым генериро-
вала излишек, который направлялся в общий резерв наличных,
использовавшихся для неофициальных платежей. Чиновники
могли использовать свою власть по выдаче разрешений и льгот,
чтобы вымогать такие неофициальные платежи, а управляющие
предприятиями, регулярно получавшие некачественные произ-
водственные ресурсы, нанимали специальных посредников —
толкачей, которые могли вести неофициальный обмен с други-
ми производителями.
Описываемая реальность представляла собой удивительный
набор искаженных рынков, характеризуемых разной степенью
незаконности. Первым эту реальность описал советский эконо-
мист Арон Каценелинбойген в статье 1977 г. «Цветные рынки
в Советском Союзе»46.
Перейдем теперь к описанию воздействия этих различных
типов искаженной рыночной деятельности на важнейшие про-
цессы строительства взаимоотношений и формирования норм;
для этого нам понадобится понятие «неподавляемый рынок»
(irrepressive market). В общем смысле это понятие означает до-
бровольный горизонтальный обмен, запрещенный правитель-
ством на основании морали. Классические примеры таких рын-
ков касаются секса, наркотиков и азартных игр. Вводя законы,
запрещающие определенную деятельность, связанную с этими
занятиями, правительство порождает новый тип рынка, для
которого характерно стойкое желание определенных сегментов
населения продолжать заниматься деятельностью, объявлен-
ной вне закона.
Стойкость подобного спроса имеет два типа последствий.
Во-первых, возрастающий риск, связанный с запретом, застав-
46 Katsenelinboigen A. Colored Markets in the Soviet Union 11 Soviet Studies.
1977. Vol. 29. No. 1. P. 62-85.
161
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ляет цену товара или услуги расти, в результате чего доход и
богатство переходят из рук потребителей в руки поставщиков.
Подъем организованной преступности можно рассматривать и
как образец этой трансформации, и как важную составляющую
той цены, в которую обществу обходятся подобные вмешатель-
ства в рынок.
Во-вторых, хотя в «нормальных» случаях правоохранитель-
ные органы существуют для защиты одной стороны от потен-
циального грабежа со стороны другой, в ситуации неподавляе-
мого рынка обе стороны предпочитают, чтобы государство
оставалось в стороне. В итоге, поскольку ни одна из сторон не
заинтересована напрямую сообщать о нарушении закона в со-
ответствующие органы, правоохранительным организациям
приходится полагаться на такие обходные пути, как покупка
информации, провокация на совершение преступлений, а так-
же открытые угрозы. Все эти меры отрицательно сказываются
на качестве правопорядка. Учитывая эти проблемные побочные
эффекты, а также тот факт, что государство несет существен-
ные издержки в связи с преследованием и заключением нару-
шителей, неудивительно, что многие выступают в защиту лега-
лизации запрещенных видов деятельности47.
В демократическом обществе очевидным обоснованием вве-
дения запретов на упомянутые выше виды деятельности служит
то, что государство оставляет за собой как право, так и обязан-
ность защищать своих граждан от последствий аморальности48.
Хотя мыслители-либертарианцы возражают, что у государства
47 Особенно в США, где в начале 2009 г. ошеломляющее количество
граждан — 7,3 млн американцев (каждый 31-й взрослый) — находилось
в национальной тюремной системе. Цифра включает заключенных след-
ственных изоляторов и тюрем, граждан, осужденных условно, освобож-
денных условно-досрочно, а также находящихся под другими формами
исправительного контроля. В 2008 финансовом году штаты США, по
оценкам, потратили более 52 млрд долларов на то, чтобы заключить в
тюрьму и контролировать тюремное население; за 10 лет с 1988 г. эта
сумма увеличилась на 300%. (URL: http://www.wsws.org/articles/2009/
mar2009/pris-m04.shtml, ссылка по состоянию на 13 октября 2009 г.)
48 Можно, конечно, утверждать, что та цена, которую заплатило бы об-
щество за разгул законной торговли сексом, наркотиками и азартными
играми, превысила бы цену введения запрета, ио здесь это не важно.
162
III. РЫНКИ В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
нет никакого права подобным образом вмешиваться в эконо-
мику, здесь явно не место для философских спекуляций о роли
государства по отношению к своим субъектам. Давайте лучше
признаем, что, в то время как неподавляемые рынки представ-
ляют собой лишь островок в море законного экономического
обмена, централизованное экономическое планирование дове-
ло подавление рынков до крайности.
Де-факто криминализируя любой добровольный горизон-
тальный обмен между производителями, руководство страны
принудило к фундаментальной перестановке все экономическое
игровое поле. Эта перестановка имела далеко идущие послед-
ствия не только для управления производством. Связанный с
ней дефицит, столь типичный для командной экономики, имел
не менее серьезные последствия для ежедневной жизни потре-
бителей. Поскольку только для того, чтобы выжить, граждане
постоянно были вынуждены заниматься разнообразными неза-
конными сделками, система кишела неподавляемыми рынками
разной степени незаконности, и все эти рынки были более или
менее социально вредны.
Последствия такого подталкивания акторов к ситуации, в
которой все поголовно были вынуждены заниматься крими-
нальной деятельностью, можно рассматривать как обобщение
уже описанных результатов неподавляемых рынков: правоохра-
нение было вынуждено пользоваться окольными методами, ко-
торые опирались на агрессивную слежку и угрозы и серьезно
подрывали легитимность государства. Кроме того, эти методы
не давали развиться потенциалу межличностного доверия, ко-
торый мог бы способствовать накоплению продуктивного со-
циального капитала.
Подводя итог, можно сказать, что, в то время как официаль-
ная сторона системы была «чистой» и легко поддавалась техни-
ческому анализу в математической форме, у командной эконо-
мики была также очевидно запутанная неофициальная сторо-
на. Отмеченная сетями тесных личных связей, составляющими
сложные общественные1 структуры, эта сторона куда хуже под-
давалась моделированию, а значит, и пониманию. Возможно,
как предполагали Ричард Роуз и Иэн Макаллистер в статье о
постсоветских стратегиях выживания семей, здесь мы сталки-
163
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ваемся со специфическими характеристиками, которые лучше
всего определяют антропологические исследования4’.
Поскольку эффективность системы в конечном итоге опреде-
ляется тем, как отдельные акторы адаптируются к меняющимся
правилам игры, именно в этом аспекте адаптации надо искать
причины и объяснение системного провала. Эта тема, в свою
очередь, заставляет нас обратить внимание на роль государства
как инициатора изменений, ответственного за разработку и осу-
ществление новых правил. Поэтому мы завершим дискуссию о
рынках в условиях централизованного планирования разгово-
ром о вопросах восприятия, приоритетов, а также способности
системы к реформации.
ВОСПРИЯТИЕ, ПРИОРИТЕТЫ
И СПОСОБНОСТЬ К РЕФОРМАЦИИ
Вспомним для начала, что мы уже говорили о необходимости
переосмыслить понятие «системный провал». Тот факт, что в
конечном итоге советская система рухнула, и в последние де-
сятилетия своего существования она явно уступала рыночной
сопернице с точки зрения обеспечения благосостояния людей,
очевидно необходимо сопоставить с теми приоритетами, кото-
рые могли быть у руководства страны.
На некоторое время мы можем забыть о том, действительно
ли и в какой степени советские лидеры верили, что централи-
зованное экономическое планирование эффективнее рыночной
экономики, а также о том, действительно ли они надеялись, что
развитие вычислительных технологий со временем поможет ре-
шить проблему нехватки информации. Все сводится к тому, о
чем писал Александр Янов в своей книге о попытке проведения
сельскохозяйственной реформы в СССР в 1960-е годы: «Не-
минуемо ответ на вопрос о том, работает ли система, зависит
от того, что подразумевать под словом “работает”. С точки зре-
ния политического контроля колхозная система работает очень
хорошо; с точки зрения производства продуктов питания сис-
49 Rose R., McAllister I. Is Money the Measure of Welfare in Russia? // Re-
view of Income and Wealth. 1996. Vol. 42. No. 1. P. 88.
164
III. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
тема не работает, поскольку не была создана для того, чтобы
работать»50.
Замечание Янова нужно рассматривать в контексте контра-
ста между бесспорной способностью командной экономики до-
биться принудительной мобилизации ресурсов на макроуровне
и не менее бесспорной ценой, которую пришлось за это запла-
тить с точки зрения утраты экономической эффективности на
микроуровне, а также с точки зрения глобальной конкуренто-
способности. Добавим к этому тот факт, что система поддер-
живала политические задачи по закреплению военной мощи
и предоставлению привилегий элите, и можно предположить,
что власть охотно заплатила за эти преимущества неэффектив-
ностью на микроуровне. Подробнее этот вопрос исследуется в
главе IV, где говорится об историческом наследии России.
Продолжая утверждать, что российская элита вполне мог-
ла играть в собственную игру, мы предположим, что задачи
по обеспечению стране военной мощи, а элите — привилегий
легко перевесили любые соображения экономической эффек-
тивности, как статической, так и динамической. Такую точку
зрения подтверждает тот факт, что командная экономика имела
три существенных политических преимущества, связанных с
мобилизацией, извлечением ресурсов и привилегиями; все эти
преимущества следует иметь в виду, говоря о возможной эконо-
мической неэффективности системы.
Первое преимущество заключалось в том, что, подавляя су-
веренитет потребителей и ставя производителей в непосред-
ственную зависимость от физического распределения ресур-
сов, можно было жестко контролировать долю потребления в
ВВП. Были ли потребители довольны тем, что получали, — это
уже была политическая проблема, не влиявшая на фактическое
управление производством. Если принималось решение произ-
водить станки, производящие станки для производства стан-
ков, как гласила одна из метафор того времени, то потребите-
лям приходилось с этим просто смириться. Истинным отличи-
тельным признаком системы был суверенитет производителей,
а не потребителей.
50 Yanov A. The Drama of the Soviet 1960s: A Lost Reform. Berkeley, CA:
Institute of International Studies, 1984. P. 22.
165
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Второе политическое преимущество командной экономики,
явно связанное с первым, заключалось в том, что в рамках доли
ВВП, отведенной на накопление капитала, выбор приоритетных
инвестиционных проектов также определялся политикой. Если,
к примеру, руководство системы решало, что СССР должен идти
вровень с США в гонке вооружений и, возможно, даже обогнать
их в космической гонке, оно могло просто выделить на эти цели
необходимые фонды. Если это решение приводило к военным
тратам, которые относительно ВВП многократно превышали
американские, или если оно вытесняло продуктивные инвести-
ции в гражданские проекты, которые могли сделать невоенные
советские товары конкурентоспособными на мировом рынке,
то так тому и быть.
Третье преимущество командной экономики — вероятно, са-
мое важное для элиты — заключалось в том, что эффективное
подавление денежного обмена приводило к серьезной утрате
прозрачности при распределении благосостояния. Как уже от-
мечалось, в СССР были официальные деньги, и рабочие по-
лучали зарплаты в этих деньгах, но это была лишь небольшая
часть общей картины. Учитывая, что существенная часть бы-
тового потребления происходила за счет распределения благ
через различные административные системы предпочтений
и нормированного распределения, советский рубль по факту
служил расширенной формой продовольственных талонов. Он
предлагал потребителю выбирать только определенные не рас-
пределяемые товары, и его нельзя было законным образом кон-
вертировать в рыночные валюты.
Непрозрачность была важна не только для обеспечения при-
вилегированным членам некогда знаменитой советской но-
менклатуры обширных скрытых возможностей набивать свои
карманы51. Что еще более важно, она служила основанием от-
ношений зависимости и преданности, опиравшихся на распре-
деление избирательных услуг и бонусов, а эти отношения со-
ставляли ядро модели управления государством. Цена, которую
51 Voslensky М. Nomenklatura: The Soviet Ruling Class. Garden City, NY:
Doubleday, 1984. (Рус. пер.: Вселенский M.C. Номенклатура. Господству-
ющий класс Советского Союза. М.: Советская Россия — МП «Октябрь»,
1991.)
166
III. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
пришлось заплатить за эту привилегию, измерялась в потере
возможности контроля и учета и в возникновении тех форм
коррупции и игр влияния, которые стали визитной карточкой
советской системы.
Все эти особенности можно рассматривать как общие по-
следствия основных принципов командной экономики, послед-
ствия, которые четко прослеживались во всех странах с эконо-
микой советского типа. В одних странах ситуация была хуже,
в других — лучше, например, прагматичную Венгрию шутливо
называли «самым счастливым бараком в лагере», но то были раз-
личия количественные, а не качественные. С чисто формальной
точки зрения система была прочной. Даже в самых эффектив-
ных социалистических странах попытки проведения частичных
реформ проходили очень тяжело.
Истинная проверка того, насколько глубоко формальные
правила командной экономики уходили корнями в нефор-
мальную часть институциональной матрицы каждой отдель-
ной страны, стала возможна, когда влияние Москвы ослабло, а
затем произошел крах советской системы как таковой. Помня
о том, что централизованное планирование было российским
изобретением, мы можем добавить, что корни всех тех нефор-
мальных норм, убеждений и ожиданий, которые наполняли
формальную модель мотивацией для человеческой деятельно-
сти, должны были хотя бы отчасти произрастать из российской
традиции.
Хотя дело строительства социализма привлекло немало по-
следователей из разных стран и культур, мы будем считать, что
некоторые фундаментальные принципы системы имели отчет-
ливое российское происхождение. Задачей следующей главы
будет внимательнее рассмотреть это историческое наследие,
определить основные паттерны его институционального вос-
произведения, а также установить ту преемственность, которая
перешла в советскую систему при ее формировании.
С точки зрения способности к реформированию советскую
систему можно было рассматривать как набор формальных
правил и механизмов их инфорсмента, достаточно однородный
во всех странах с экономикой советского типа. Большевистская
революция была не уникальна в том, что зародилась изнутри
и снизу, — в противовес коммунистическому порядку, насаж-
167
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
даемому извне и сверху. Однако случай России отличается от
остальных в том смысле, что формальные правила и механиз-
мы, получившие впоследствии известность как «советская мо-
дель», зародились в российском контексте. Хотя существовали
некоторые вариации этой модели, большинство коммунистиче-
ских последователей преданно копировали ее. Важным делает
это наблюдение тот факт, что культурно-историческое насле-
дие, то есть те неформальные нормы, которые поддерживали
и определяли функционирование формальной системы, были
очень разными в различных странах.
Предварительный вывод заключается в том, что, хотя в Рос-
сии правила и нормы развивались эндогенно, в ходе процесса
взаимного подкрепления, в других странах правила навязыва-
лись сверху и ложились на систему норм, которая не могла не
противостоять этому навязыванию. Тот факт, что в ходе пост-
советской адаптации разные страны пошли по совершенно не
похожим траекториям развития, подтверждает мощную роль
культуры и истории в определении таких траекторий.
Весьма симптоматично было то, что, хотя почти все новые
правительства, организованные для проведения постсоветских
реформ, публично придерживались одной формальной цели —
построить демократию и рыночную экономику, — правящая
элита в разных странах имела очень разное понимание того, что
на самом деле можно и нужно для этого сделать, и очень разные
приоритеты. В одних странах присутствовала общность инте-
ресов, помогавшая проводить болезненные, но необходимые
реформы. В других благие намерения реформаторов оказались
перехвачены более сильной хищнической элитой. В самых не-
удачных случаях у нас есть основания подозревать, что запад-
нические реформы вообще не были возможны.
В годы после краха СССР можно было наблюдать не нача-
ло всеобщего перехода к либеральной рыночной экономике,
а, скорее, зарождение поразительного разнообразия. Из мира
поверхностно однородных стран с командной экономикой, ко-
торые были построены по российской/советской модели, вне-
запно выросло множество не похожих друг на друга траекторий
развития. В соответствии с вышесказанным некоторые страны
выпутались из ситуации с минимальным количеством затрат
168
III. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
и были вознаграждены за это членством в Европейском союзе.
Другие застряли в подвешенном состоянии, в котором не ясно,
продолжаются ли в них институциональные изменения в той
или иной форме. Третьи оказались в состоянии недееспособно-
сти или близком к тому.
Тот факт, что Российская Федерация оказалась в средней ка-
тегории — среди стран, застрявших в подвешенном состоянии
с недоразвитыми институтами, — удивителен не только из-за
того неумеренного количества внимания, советов и помощи,
о котором мы говорили выше и которое могло бы сгладить
путь России к успешной западнической реформе. Куда более
удивителен был тот энтузиазм, с которым российские рефор-
л маторы приняли предполагаемую необходимость радикально
порвать с прошлым, лежавшую в основе политики шоковой
терапии.
Хотя этот энтузиазм укрепил веру внешних наблюдателей в
то, что Россия находится на пути к успешной интеграции с за-
падными странами, мы утверждаем, что кардинальная смена
курса сама по себе была признаком того, что Россия оставалась
в тисках прошлого. Безраздельное принятие перехода к рынку
можно рассматривать как проявление того, что Юрий Лотман
и Борис Успенский называли древней российской культурной
традицией максимализма, — неспособности найти нейтральный
путь между двух крайностей52.
Анализируя прошлое России, мы обнаруживаем среди ее от-
личительных черт то обстоятельство, что маятник всегда дости-
гает крайнего положения перед тем, как двинуться в обратную
сторону. Так было, когда Ленин начал борьбу с царизмом, и так
было вновь, когда Ельцин начал борьбу с коммунизмом. Учиты-
вая эти исторические факты, нам кажется достаточно важным
понять, на самом ли деле российская элита видела необходи-
мость в реформах в момент распада СССР.
Ключевой вопрос заключается в том, были ли недостатки
старой системы, возможно, очевидные для сторонних наблю-
52 Lotman Y.M., Vspenskii В.А. The Role of Dual Models in the Dynamics of
Russian Culture (Up to the End of the Eighteenth Century) 11 Shukman A.
(ed.). The Semiotics of Russian Culture. Ann Arbor: University of Michigan,
1984.
169
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
дателей, достаточными для того, чтобы людям внутри системы
тоже захотелось сменить ее на что-то новое. Несомненно, среди
прозападной интеллигенции страны стремление к реформам
было очень серьезным, но так было еще со времен Александра
Герцена, и это стремление всегда было периферийным явлени-
ем. Возможно, нам следовало бы серьезнее отнестись к печально
известным словам президента Путина, сказанным в ходе обра-
щения к российскому Федеральному Собранию в апреле 2005 г„
о том, что «развал Советского Союза был величайшей геополи-
тической катастрофой века»53.
Понимая, что серьезная программа прозападных реформ,
включающая подотчетность государственного управления и
беспристрастный инфорсмент в деловой сфере, поставила бы
под угрозу получение ренты элитами, мы предлагаем нетради-
ционную интерпретацию теории о преследовании собственных
интересов и возможностей.
Несмотря на то что крах советского порядка действительно
был грандиозной возможностью для перемен, не похоже, что
в стране было единое мнение о том, как и с какими целями
нужно подходить к этой возможности. Весьма вероятно, что
не принадлежащая к прозападной интеллигенции элита виде-
ла в крахе СССР лишь беспрецедентную возможность для на-
живы, возможность ковать железо, пока горячо. Сомнительно,
чтобы правящая элита действительно хотела каких-то серьез-
ных перемен, помимо тех, на которых можно было нажиться.
Та легкость, с которой президент Путин успешно пресек —
де-факто, если не де-юре — почти всю работу по строительству
демократических институтов, начатую при Михаиле Горбачеве,
показывает, как немного, похоже, было сторонников у западни-
ческих реформ54. Эту мысль подтверждают опросы обществен-
53 URL: http://archive.kremlin.ru/eng/speeches/2005/04/25/2031_type700
29type82912_87086.shtml (сссылка по состоянию на 12 октября 2010 г.).
54 Хотя имя Бориса Ельцина принято связывать с российскими ре-
формами по внедрению в стране демократии и рыночной экономики,
сбалансированное изложение фактов указывает на то, что именно Ми-
хаил Горбачев предпринял первые важнейшие шаги по уничтожению
советской системы. Без его личных идеалов и верности идее, а также без
руководства, которое он взял на себя в ранние годы перестройки, мир,
возможно, никогда не узнал бы Ельцина, преданность которого идеалам
170
III. Рынки В УСЛОВИЯХ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ПЛАНИРОВАНИЯ
ного мнения тех времен, которые свидетельствуют о том, что
население в большинстве своем поддерживало многие, если не
все, основные принципы путинского возврата к авторитариз-
му. Исследовав опросы общественного мнения, проведенные в
первый срок правления Путина, Ричард Пайпс обнаружил, что
подавляющее большинство россиян считало демократию мо-
шенничеством, частную собственность — прикрытием для кор-
рупции, а чужаков — не заслуживающими доверия. Население
чувствовало себя комфортно в государстве с одной партией,
ставило порядок выше закона и не видело проблемы в цензуре
средств массовой информации. Прежде всего россияне хотели
вновь увидеть Россию великой державой и считали, что ак-
тивное вмешательство правительства в экономическую жизнь
страны было способом достичь этой цели55.
Перед тем как взглянуть на историческое наследие России,
вспомним, что было сказано выше об идеологическом столкно-
вении между капитализмом и социализмом. В этом столкнове-
нии крылось фундаментальное противостояние между индиви-
дуализмом и коллективизмом, противостояние, которое лежит
в основе контраста между централизованным экономическим
планированием и либеральной рыночной экономикой. Ключе-
вой вопрос здесь касается направления причинно-следственной
связи между планированием и коллективизмом. Была ли кол-
лективная природа командной экономики порождением новой
идеологии социализма, или, возможно, корни системы уходили
глубоко в историю России?
Вторая точка зрения была отлично сформулирована Кандзи
Хаитани, который настаивает, что «индоктринация, проведен-
ная советским правительством, не создала коллективистскую
демократии и основанной на системе правил экономики оказалась до-
статочно нестойкой. Трагедия Горбачева была в том, что уничтожение
советской системы привело также к краху советского государства. Мы
никогда не узнаем, можно ли было этого избежать. Сильные доводы
в защиту Горбачева как истинного реформатора изложены в: Brown А.
Seven Years that Changed the World: Perestroika in Perspective. Oxford: Ox-
ford University Press, 2007.
55 Краткое изложение результатов, полученных несколькими фондами
общественного мнения, см. в: Pipes R. Flight from Freedom: What Russians
Think and Want 11 Foreign Affairs. 2004. Vol. 83. No. 3. P. 9-15.
171
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ориентацию русского народа; скорее, оно помогло сохранить,
взлелеять и расширить традиционный коллективизм, развив-
шийся в стране за века жизни при диктаторском режиме»56.
Это замечание весьма нетривиально. Если в стране имеется
многовековая традиция норм, поощряющих коллективизм и
принятие диктаторского правления, можем ли мы продолжать
верить, что дерегулирование автоматически привело бы эту
страну к либеральной рыночной экономике? Помня об этом до-
статочно жестко сформулированном вопросе, давайте перейдем
к подробному рассмотрению опыта России и к тем урокам, ко-
торые можно из него извлечь.
56 Haitani К. Comparative Economic Systems: Organizational and Manage-
rial Perspectives. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1986. P. 40.
172
IV. Историческое
наследие России
До сих пор мы подчеркивали общую роль возможностей и
собственного интереса как детерминантов экономического
развития; мы также признавали необходимость выйти за рамки
предпосылок о гедонизме и рациональности, на которых осно-
вана неоклассическая экономическая традиция. В соответствии
со своим стремлением охватить широкий институциональный
контекст трансакций, мы также предположили, что нужно про-
вести разграничение между дальновидной инструментальной
рациональностью и теми неформальными типами мотивации,
которые так или иначе укоренены в общественных структурах.
Именно при исследовании того, как такие неформальные
типы мотивации могут влиять на выбор индивида, мы видим
необходимость учитывать также роль факторов, которые мож-
но определить как «культурные». Поскольку это, в свою оче-
редь, приведет к рассмотрению долгосрочной перспективы и
возможной зависимости от пути, нам приходится дополнять
неисторический сам по себе анализ трансакционных издержек
пониманием движущих сил истории. Чтобы такое понимание
было действительно полезным, оно должно отличаться от по-
пулярной западной традиции, породившей то, что сегодня мы
знаем как демократию и основанную на правилах рыночную
экономику.
Как мы неоднократно говорили, случай России подходит для
этого идеально. История России содержит яркие иллюстрации
критических поворотных моментов; стремления к реформам, за
которым следует откат к прошлому; причин, которые заставля-
ют институты самовоспроизводиться, а также отчетливо анти-
рыночного управления. Короче говоря, история России служит
интересным контекстом, в котором возможности и собствен-
ный интерес приводят к результатам, совершенно отличным от
тех, которые принято ассоциировать с невидимыми руками и
экономической эффективностью. Рассказ о российской исто-
173
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
рии, задающий контекст для следующих глав, делится на четыре
части, выстроенные в хронологическом порядке.
В первой части говорится о зарождении в XIV и XV вв. ин-
ституциональной матрицы, совсем не похожей на матрицы,
развивавшиеся в других странах Европы1. Эта матрица была
сформирована особыми обстоятельствами и, несмотря на
свою непохожесть, была вполне рациональной для нужд того
времени.
Во второй части описывается, как изначально неблагопри-
ятные обстоятельства с течением времени менялись и все силь-
нее давили на матрицу, принуждая ее адаптироваться, однако
это давление так и не привело к стойкому результату. Эта исто-
рия полна противоречий, связанных в основном с преемствен-
ностью институтов и субъективным пониманием причин воз-
врата к прошлому.
В третьей части утверждается, что создание большевиками
советского порядка можно интерпретировать не как введение
утопического нового порядка, но как воссоздание глубоко уко-
ренившихся институциональных паттернов Московии, паттер-
нов, пошатнувшихся в период, известный как «эпоха великих
реформ».
В четвертой, последней части рассматриваются постсовет-
ские события и утверждается, что плачевные последствия то-
тальной либерализации при Борисе Ельцине демонстрируют,
почему возможностей и собственного интереса не всегда доста-
точно для экономической эффективности. Кроме того, в четвер-
той части утверждается, что возврат к авторитарному режиму,
произошедший при Владимире Путине, был очередным витком
возвращения к стародавним институциональным паттернам.
Прежде чем перейти к основной части этой главы, мы корот-
ко обсудим, почему Россия часто рассматривается как страна, 1
1 Джефри Хоскинг открывает свой рассказ о России и россиянах за-
явлением о том, что «северо-евразийская равнина это не только гео-
графическое расположение России, но и ее судьба». (См.: Hosking С.
Russia and the Russians: A History from Rus to the Russian Federation. Har-
mondsworth: Penguin Press, 2001. P. 1.) Более нейтральное описание за-
рождения российского государства на восточной границе степей см.,
например, в: McNeill W.H. The Rise of the West: A History of the Human
Community. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1963.
174
IV. Историческое наследие России
глубинно отличная от остальной Европы. Вспоминая, что было
сказано о системном провале, особое внимание мы будем об-
ращать на те неоспоримые достижения, которые стали частью
идеального образа России и которые, пожалуй, до сих пор мож-
но рассматривать как важные факторы, обусловившие дальней-
шее развитие страны.
РОССИЯ — ДРУГАЯ
Одной из самых удивительных черт российской истории явля-
ется то, что ничто не предполагало, что маленькое поселение в
излучине реки Москвы со временем вырастет в столицу сверх-
державы глобального масштаба. Все было против такого исхода,
включая суровый климат, слабую обеспеченность ресурсами и
удаленность как от рынков, так и от торговых маршрутов, не
говоря уже о неблагополучной обстановке в регионе. По логике
вещей результат должен был стать совсем иным. Как сказал об
этом Ричард Пайпс, «природа на первый взгляд предназначи-
ла России быть раздробленной страной, составленной из мно-
жества независимых самоуправляемых общностей»2. Тот факт,
что Россия не только выжила, но даже превратилась в империю,
надо поэтому рассматривать как выдающееся достижение.
Причина, по которой об этом достижении нельзя забывать,
заключается в том, что поверхностный взгляд на российскую
историю не дает особых поводов для оптимизма насчет буду-
щего страны. В книге с говорящим названием «The Agony of the
Russian Idea» («Агония русской идеи») Тим Макдэниел так под-
водит итоги истории стабильного системного провала в России:
«Реформы в России: на протяжении веков они неизменно про-
валивались, иногда сменяясь реакционным режимом (вспом-
ним, как Александр III дал обратный ход “великим реформам”
Александра II, проведенным в 1860-е и 1870-е годы), а иногда
приводя к полному краху системы (1917 и 1991 гг.)»3.
2 Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Независимая газета, 1993.
С. 66.
3 McDaniel Т. The Agony of the Russian Idea. Princeton, NJ: Princeton
University Press, 1996. P. 174. Здесь я был раскритикован Арчи Брауном,
подчеркнувшим, что в 1991 г. развалилось советское государство, а не
советская система. Коммунистическая система с большой буквы К была
175
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Противоречие между этими двумя точками зрения, между
достижениями и постоянным провалом, лежит в основе рас-
пространенного взгляда на Россию как на «особенную» по сво-
ей природе страну. С аналитической точки зрения историю
достижений проследить проще всего. Она начинается с опи-
сания неблагоприятных исходных условий и рассказывает, как
специфические меры позволили стране преодолеть серьезные
препятствия. Разногласия возникают не при пересказе того,
что можно считать объективными фактами принятых мер, но
при обсуждении субъективного восприятия этих мер и их ре-
зультатов.
Важная тенденция в формировании внешнего восприятия
была задана уже первыми западными путешественниками, по-
сетившими Московию, — такими людьми, как Джайлс Флетчер
и барон Сигизмунд фон Герберштейн. Познакомившись с рус-
ским XVI в., в котором царил Иван Грозный, они вернулись с
рассказами о «грубом и варварском царстве», отмеченном тира-
нией и деспотизмом4. Примерно такое же впечатление отраже-
но в упоминавшейся выше книге маркиза де Кюстина «Empire of
the Czar» («Империя царя»), которая в России была запрещена.
В своей классической «длинной телеграмме» 1946 г., в которой
излагалась политика сдерживания Советского Союза, Джордж
Кеннан утверждал, что поведение СССР обусловлено традици-
онно русской паранойей5.
Список отрицательных отзывов можно продолжать долго.
В него можно включить и значительно более оптимистичные
разрушена при Михаиле Горбачеве, предположительно в течение 1989 г.
Подробное изложение этой аргументации см. в: Brown A. Seven Years that
Changed the World: Perestroika in Perspective. Oxford: Oxford University
Press, 2007. Ch. 7.
4 Эта бессмертная фраза принадлежит Ричарду Ченслеру, чья компания
Muscovy Company коротко состояла в торговых отношениях с Иваном
Грозным. Подробнее см.: Berry L.E., Crummey R.O. (eds). Rude and Barba-
rous Kingdom: Russia in the Accounts of Sixteenth-Century English Voyag-
ers. Madison: University of Wisconsin Press, 1968; Poe M. T. A People Born to
Slavery 11 Russia in Early Modern European Ethnography, 1476-1748. Ithaca,
NY: Cornell University Press, 2000.
5 Телеграмма Кеннана, ставшая впоследствии знаменитой, впервые была
опубликована анонимно, под псевдонимом «X» (Kennan G.F. [«X»] The
Sources of Soviet Conduct // Foreign Affairs. 1947. Vol. 25. No. 4. P. 566-582).
176
IV. Историческое наследие России
описания, приводимые многими радикальными западными ин-
теллектуалами6. Однако, исходя из того, что было сказано выше
о восприятии и приоритетах, можно заключить, что для глубо-
кого понимания того, как историческое наследие России может
повлиять на текущие события в стране, необходимо учесть, как
сами россияне, а не чужестранцы воспринимали специфиче-
ские российские проблемы и способы их решения.
Если то, что чужестранцы рассматривали как системный про-
вал, многие русские воспринимали как великие достижения, то
налицо огромное недопонимание. Поскольку мы придаем боль-
шое значение взаимодействию между формальными правилами
и неформальными нормами, для нас критически важно, чтобы
рассказ о принятых мерах и полученных результатах включал,
насколько это возможно, аспект внутреннего восприятия, вли-
явшего именно на формирование норм.
Прежде чем перейти к этим задачам, скажем всего несколько
слов о понимании достижений. В следующих главах мы много
будем говорить об изменениях в остальной Европе, об изме-
нениях, частью которых Россия не стала и которым не смогла
даже успешно подражать. С точки зрения норм и восприятия
параллельно рассказу о том, чего в России не хватало, обяза-
тельно должен идти рассказ о том, как русские восполняли эти
пробелы. Только так мы можем подойти к критически важно-
му вопросу об интерпретации, а также о том, как коллективные
воспоминания о прошлом могут продолжать влиять на события
в настоящем.
В своей классической работе «Muscovite political folkways»
(«Политические обычаи в Московии») Эдвард Кинан призывает
своих читателей не обманываться тем, что он называет «гипоте-
зой о депривации», то есть перечислением всех тех изменений в
Западной Европе, в которых Россия выбрала не принимать уча-
стия. Он предлагает довольно убедительный довод: «Гипотеза о
депривации очень слабо объясняет ту политическую культуру,
которая развилась в Московии, а также не отвечает на вопрос о
том, почему эта культура была — несмотря на черты, которые
1 6 Более подробный рассказ и дискуссию о том, чем Россия является и
не является, см. также в: Рое М. The Russian Moment in World History.
Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003. Ch. 1.
177
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
западным людям могут показаться непривлекательными или
“несовершенными” — такой эффективной и так прекрасно под-
ходила для удовлетворения нужд Московии»7.
Основная мысль Кинана заключается в том, что выжива-
ние и даже сила и демографическая жизнеспособность славян
могли обеспечиваться «на удивление стройным и стойким на-
бором порядков и установок». Он делает вывод, что «создание
специфической и удивительно эффективной политической
культуры во враждебной и угрожающей среде, бывшей колыбе-
лью политической культуры России, было самым выдающимся
достижением этого народа»8. Хотя русские и не смогли успеш-
но сымитировать западную систему, не понятно, почему надо
считать, что их собственное решение проблемы было хуже за-
падного.
Маршалл По тоже подчеркивает достижения Московии
«в исключительно неудачной среде». По отмечает, что перед
великими князьями, которых поддерживала небольшая группа
бояр, с самого начала стояла «незавидная задача объединить об-
ширный, бедный, слабо заселенный регион на дальнем северо-
востоке Европы и мобилизовать его для постоянной защиты от
массы агрессивных соседей». При этом, подчеркивает он, «рус-
ские не только выжили, но и преуспели, создав за чуть более
века империю, простиравшуюся от Архангельска до Киева и от
Смоленска до Камчатки»9.
Более того, По соглашается с Кинаном, говоря об устойчивости
институциональных решений, когда-то созданных для решения
узкоспецифических проблем своего времени: «Практически по
любым стандартам политическая культура Московии оказалась
выносливой, протянув в своей первозданной форме почти два
века, а также, по мнению некоторых теоретиков преемственно-
сти, дожив в том или ином облике и до наших времен»10. За-
вершая аргументацию, трудно не согласиться с рациональны-
7 Keenan Е. Muscovite Political Folkways И Russian Recdew. 1986. Vol. 45.
No. 2. P. 119.
8 Ibid. P. 122.
9 Poe M.T. A People Born to Slavery // Russia in Early Modem European
Ethnography, 1476-1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. P. 220.
Ibid. P. 219.
178
IV. Историческое наследие России
ми основаниями того, что По называет «логичной стратегией
адаптации, позволившей элите Московии выстроить империю
в чрезвычайно сложных условиях»11. Остается обсудить совсем
другой вопрос, который представляет главную аналитическую
сложность всей теории преемственности институтов.
Как могли крайне специфические институциональные меры,
’ появившиеся в не менее специфических условиях, оказаться та-
кими живучими? Говоря конкретно, как так вышло, что основ-
ные черты институциональной матрицы Московии оставались
по большому счету неизменными еще долгое время после того,
как перестали быть рациональными, тем самым причиняя
огромный ущерб будущим поколениям?
Это основополагающие вопросы, которые здесь мы затронем
лишь предварительно, оставив более глубокое исследование
роли истории и возможной зависимости от пути для главы VII.
Теперь же обратимся непосредственно к истории, начав с за-
рождения связной институциональной матрицы11 12.
МАТРИЦА МОСКОВИИ
Первое организованное государство, появившееся на террито-
рии восточных славян, называлось Киевская Русь, центром его
был Киев — сегодняшняя столица Украины. Задолго до того, как
Москва начала набирать силу, Киев стал одним из крупнейших
городов в Европе, разбогатев в значительной степени на торгов-
ле с Византией. Согласно некоторым источникам, стремитель-
но растущие богатство и великолепие Киева ставили его в один
ряд с самим Константинополем13.
11 Рое М.Т A People Born to Slavery // Russia in Early Modem European
Ethnography, 1476-1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. P. 226.
12 Длинная версия истории рассказывается в: Hedlund S. Russian Path De-
pendence, London: Routledge, 2005. Более краткое изложение см. в: Hed-
lund S. Vladimir the Great, Grand Prince of Muscovy: Resurrecting the Rus-
sian Service State // Europe-Asia Studies. 2006. Vol. 58. No. 5. P. 781-785.
13 Cm: Blum J. Lord and Peasant in Russia: From the Ninth to the Nineteenth
Century. New York: Atheneum, 1964. P. 15, где процитировано на этот счет
несколько источников той эпохи, например, упоминается Адам Бремен-
ский (1076), писавший, что Киев соперничал с Константинополем.
179
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Проблема киевской историографии заключается в том, что
у нас мало источников. Не считая нескольких незначительных
исключений, историки по-хорошему могут опираться только
на один доступный источник: «Первоначальную летопись», или
«Повесть временных лет», предположительно составленную в
начале XII в.14 Вследствие этого трудно сказать что-то конкрет-
ное о том, как были организованы киевское общество и киев-
ская экономика.
Однако нам точно известно, что начиная с XII в. угроза
безопасности в государстве стала причиной постоянно усили-
вающейся миграции в сторону севера — в лесистый и малона-
селенный бассейн Волги и Оки. Затем, после разграбления Кон-
стантинополя венецианцами во время IV Крестового похода, в
1203-1204 гг. Киев был исключен из средиземноморской тор-
говли, а в 1240 г. монголы окончательно уничтожили Киевскую
Русь, сравняв город с землей. Чтобы Киев вновь стал похожим
на город, потребовалось около века или больше. Поэтому наша
история начинается не с Киева, а с Москвы.
Возникновение самодержавия
Понятие «Московия» обычно используется для обозначения
великой державы, которая в XIV и XV вв. возникла на севере
на смену Киевской Руси. Это было время, когда Русь, «русская
земля», в целом находилась под властью монголов, а ее много-
численные крошечные княжества постоянно враждовали друг
с другом, поэтому объединение было поистине амбициозной
задачей. Первое, что нужно было сделать, чтобы справиться с
общим врагом, — это объединить власть.
Корни разобщенности уходили в киевские времена, когда
землями управляли совместно все члены княжеского рода, ко-
14 Cross S.H. (ed., transl.). The Russian Primary Chronicle. Cambridge, MA,
1953. Даже авторство этого документа являлось предметом ожесточен-
ного спора. Вначале оно приписывалось монаху по имени Нестор, но
затем стало представляться как компиляция нескольких документов.
Предполагаемым автором компиляции был некий Сильвестр, игумен
Выдубецкого монастыря в Киеве. Далее см., например: Kluchevsky V.O.
A History of Russia. Vol. 1. London: J.M. Dent, 1911. Ch. 1. (Ключевский B.O.
Русская история. Полный курс лекций. Т. 1. М.: ACT, 2002. Гл. 1.)
180
IV. Историческое наследие России
торый, как утверждалось, вел начало от легендарного вождя ви-
кингов Рюрика. Согласно чрезвычайно сложному «лествичному
праву» князья назначались правителями разных городов, посте-
пенно продвигаясь вверх по иерархической лестнице, на самой
вершине которой находился пост великого князя Киевского.
По мере того как центр притяжения смещался на север, а
власть Киева слабела, старая иерархия все больше расшатыва-
лась. В результате этого отношения между князьями и их го-
родами все больше усложнялись. Поскольку в распределении
власти и собственности огромную роль играли смерть и наслед-
ство, этот период стал известен как эпоха удельной Руси. По-
сле смерти князя его имущество должно было быть поделено
между всеми его сыновьями, что усугубляло раздробленность
и слабость.
Вызов этой системе был брошен московским княжеским до-
мом, и Москва добилась успеха по двум причинам. Первая при-
чина была просто счастливой случайностью: московские кня-
зья жили долго, и к моменту дележа наследства немногие из их
сыновей оставались в живых. Вторая причина была связана с
особыми талантами москвичей, преимущественно в области ве-
дения переговоров с монгольскими хозяевами. Москва начала
свой путь к власти при князе Иване I по прозвищу Калита (или
1 «денежная сумка»). Калита успешно выторговал у монголов
право работать сборщиком налогов по всей Руси. Как писал рос-
сийский историк Василий Ключевский, «никто из князей чаще
Калиты не ездил на поклон к хану, и там он был всегда желан-
ным гостем, потому что приезжал туда не с пустыми руками»15.
Главное достижение пришлось на 1328 г„ когда православный
митрополит решил перенести свою кафедру из более древнего
и престижного Владимира в Москву, которая вследствие этого
стала играть роль одновременно светского и духовного центра
Руси. Оставаясь номинально великим князем Владимирским,
по случаю переезда митрополита Иван Калита добавил к свое-
му титулу: «великий князь Московский и всея Руси». В течение
следующего века его преемники мирным путем поглотили все
остальные северные княжества, кроме одного. Исключением
15 Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций. Т. 1. М.:
ACT, 2002. С. 373.
181
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
был Новгород, ставший мишенью затяжных военных действий.
Завоевание Новгорода началось с небольшой военной кампа-
нии при Иване III в 1471 г., а закончилось полным разрушением
города при Иване Грозном в 1570 г.
Суть тех изменений, в результате которых московский кня-
жеский дом стал занимать столь видное положение, можно опи-
сать как трансформацию старого порядка, при котором великий
князь был primus inter pares — первым среди равных ему чле-
нов княжеской семьи, в систему полноценного самодержавия,
в которой не было формализованных средств для привлечения
правителя к ответственности16. Самодержавие, которое можно
назвать символом московской модели, резко отличалось от сло-
жившегося в тот же период феодализма Западной Европы, ко-
торый был в значительной степени договорным и основанным
на правах.
Условные права собственности
После того как принцип самодержавия основательно закрепил-
ся на Руси, следующим логичным шагом было трансформиро-
вать систему традиционного наследования собственности, из-
вестную еще с киевских времен как «вотчинное землевладение»,
в систему получения земель в обмен на военную службу, кото-
рая стала известна как «поместное землевладение». Вторую сис-
тему будем называть системой условных прав собственности,
хотя это и не совсем верный термин, поскольку он предполагает
двустороннюю сделку.
Появление поместной системы было связано с военными
нуждами. По мере того как Московия расширялась на восток,
она поглощала обширные территории, которые только частич-
но были заселены и возделывались. Из-за этого сформировалась
совершенно новая концепция. Эти области заселялись людьми,
16 Вспомнив, что было сказано выше о подмене понятий и ложных дру-
зьях переводчика, стоит отметить, что изначальное греческое понятие
правления автократа (autokrator), по-русски самодержавие, означало
форму самоуправления, при которой византийский император не при-
знавал никаких внешних — то есть иностранных — ограничений своей
власти. В Московии это понятие означало, что великий князь не призна-
вал вообще никаких ограничений — ни внешних, ни внутренних.
182
IV. Историческое наследие России
состоявшими на военной службе, и те становились землевла-
дельцами, представляя собой «живую изгородь против степных
набегов»17.
Вначале в этом порядке не было ничего особенного. Посколь-
ку князей, которым можно было служить, было много, а бояре
сохраняли свое имущество в форме наследственной вотчины,
возможность великих князей налагать на князей воинскую по-
винность была ограниченной.
Настоящая трансформация происходила в два частично сов-
павших во времени этапа, оба из них были связаны с объеди-
нением земель. Первый этап был связан с сокращением числа
князей, которым можно было служить, что ограничивало сво-
боду бояр. Второй этап был связан с растущим вследствие экс-
проприации количеством свободных земель, позволявших по-
бедоносным московским князьям все щедрее раздавать земли
за службу.
Вначале медленный, процесс набрал максимальную скорость
после победы Москвы над Новгородом. Поскольку побежденное
население этого географически обширного княжества в боль-
шинстве своем уничтожалось или депортировалось, освобож-
далось много земель, которые великий князь Московский мог
раздавать тем, кто состоял у него на службе. Выжившие москов-
ские бояре вскоре обнаружили, что у них остался лишь один
господин, которому можно было служить, и совсем не осталось
земель, которые они могли бы назвать своими. Так зародилось
то, что Ричард Хелли назвал русским «служилым государством»
(service state), к которому мы вскоре вернемся18. В течение сле-
дующего века было размыто формальное разграничение между
вотчиной и поместьем, а в 1731 г. это разграничение и вовсе
было ликвидировано.
Неограниченная власть в сочетании с введением условных
прав собственности имела весьма далеко идущие последствия.
Когда московскому князю нужны были ресурсы, чтобы воевать,
ему не надо было договариваться со знатными землевладельца-
17 Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций. Т. 1. М.:
, ACT, 2002. С. 563.
18 Hellie R. The Structure of Modern Russian History: Toward a Dynamic
Model // Russian History. 1977. Vol. 4. No. 1. P. 1-7.
183
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ми. Он мог просто отдать команду и принудительно призвать
людей на службу. Мы применили слово «условный» неточно,
потому что оно подразумевает право дворян отказаться от
службы и потерять свое поместье. Такого права у них не было.
Самая суть новой системы заключалась в том, что служба стала
всеобщим обязательством.
Именно в этих обстоятельствах мы найдем истинный ключ к
успеху Московии, и в них же кроется повод предполагать, что,
несмотря на невысокую экономическую эффективность, мо-
сковские, а затем и российские правители, возможно, включая
Владимира Путина, стали рассматривать эту систему как sine
qua non своего выживания.
Правовое регулирование
В ранний период удельной Руси у бояр было законное право
выбирать, кому служить, и менять одного князя на другого по
собственному желанию. В сохранившихся княжеских догово-
рах того времени приведена стандартная формулировка этого
права: «А бояром и слугам межи нас вольным воля»19. По мере
того как это право все больше ограничивалось, а затем было
полностью отменено, условия жизни менялись не только для
бояр. Для князей, а со временем и для единственного оставше-
гося великого князя этот процесс имел два типа последствий.
Первый был связан с возросшим риском дезертирства и пре-
дательства, что стало следствием принуждения к службе. Пы-
таясь заставить военнообязанных действительно появляться
на поле битвы по зову властей, московские князья стали вме-
шиваться в их право выбирать место службы. И бояре, и мел-
кие князья на службе у Москвы были вынуждены приносить
клятву о том, что никогда не оставят службу, и представлять
поручителей, которые гарантировали их верность20. Со вре-
менем требования к количеству необходимых поручителей
19 Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций. Т. 1. М.:
ACT, 2002. С. 349.
20 Об истоках этой системы см.: Dewey H.W, Kleimola A.M. Russian Col-
lective Consciousness: The Kievan Roots П Slavonic and East European Re-
view. 1984. Vol. 62. No. 2. P. 180-191.
184
IV. Историческое наследие России
возросли, как и штрафы за дезертирство. При Иване Грозном
некоторым боярам на подозрении приходилось приносить бук-
вально сотни гарантийных писем, при этом им грозили штра-
фы до 25 000 руб.21
В результате этого в высших слоях боярского класса появи-
лась система перекрестной коллективной ответственности,
при которой дезертирство одного человека грозило наказани-
ем всем. Исторической предшественницей этой системы была
круговая порука, изначально обозначавшая взаимопомощь и
совместную ответственность. При московских князьях круго-
вая порука приобрела политический аспект зависимости и под-
чинения, который очень прочно укоренился и оказался крайне
живучим.
К этой системе интернализированного взаимного контроля
добавилось обязательство все активнее доносить друг на друга.
Вначале оно было неотъемлемой частью всех договоров между
князьями: князья договаривались сообщать друг другу о всех
возможных угрозах и случаях неверности. Однако централиза-
ция власти в руках великого князя изменила ситуацию. Теперь
все подданные стали обязаны «сообщать обо всех, кто говорил
с ними на темы, в любой форме вредящие интересам великого
князя, его жены, его детей или их земель»22.
Как и в случае других важных преобразований в Моско-
вии, формализация новых обязанностей произошла несколько
позднее. Согласно печально известному закону о «слове и деле»,
формально вписанному в свод законов — Соборное уложе-
ние — в 1649 г., все подданные должны были под страхом смер-
ти немедленно докладывать о критике в адрес царя в любой
форме23.
21 Dewey H.W. Political Poruka in Muscovite Rus 11 Russian Review. 1987.
Vol. 46. No. 2. P. 128.
22 Kleimola A.M. The Duty to Denounce in Muscovite Russia 11 Slavic Re-
view. 1972. Vol. 31. No. 4. P. 765.
23 Джеймс Биллингтон считает, что это «вероятно, представляет собой
экстраполяцию на все общество жестких обязательств монахов докла-
дывать о любом нарушении устава внутри иосифлянских монастырей».
См.: Billington J.H. The Icon and the Axe: An Interpretive History of Russian
Culture. New York: Vintage, 1970. P. 64. (Рус. пер.: Биллингтон Дж. Ико-
на и топор. Опыт истолкования истории русской культуры. М.: ВГБИЛ
им. Рудомино, 2001. С. 95.)
185
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Второе последствие прикрепления бояр на службе было свя-
зано с тем фактом, что с ростом контроля со стороны властей
бояре имели все меньше способов зарабатывать на жизнь. Для
великого князя, который не имел доступа ни к торговым, ни к
ресурсным источникам богатства, это означало серьезные труд-
ности. Не имея достаточно денег на зарплаты или не имея денег
вообще, он был бы вынужден искать альтернативные способы
вознаграждать людей за службу.
Решение было найдено в форме кормления, или дозволе-
ния кормиться с земель, которыми чиновники были назначе-
ны управлять. Облегчив проблему ограниченности ресурсов,
это решение уничтожило договорные отношения, по которым
служащие получали фиксированные зарплаты, и заменило их
системой зависимости от получения прибыльных постов с бо-
гатым кормлением.
Таким образом, система правового регулирования, включав-
шая право на наследование собственности и право по своему
желанию менять князя, преобразовалась в нерегулируемое обя-
зательство нести службу, а договорное право получать зарплату
за свою работу уступило место подачкам, распределяемым по
желанию правителя. Трудно вообразить систему, которая эф-
фективнее душила бы частное предпринимательство и иннова-
ции снизу.
Принудительная мобилизация
На протяжении всего существования Московии истинной дви-
жущей силой строительства институтов были соображения
безопасности. Вначале для таких соображений имелись веские
основания. Киевская Русь постоянно подвергалась набегам
степных народов, которые иногда проникали даже в Киев. По-
сле монголо-татарского нашествия у русских появилось еще
больше причин бояться, что их имущество будет уничтожено,
а сами они попадут в рабство.
Говоря о необходимости обороняться от опасностей, грозив-
ших Московии даже после победы над монголами, Ключевский
звучит почти сентиментально: «В продолжение XVI в. из года
в год тысячи пограничного населения пропадали для страны,
а десятки тысяч лучшего народа страны выступали на южную
186
IV. Историческое наследие России
границу, чтобы прикрыть от плена и разорения обывателей
центральных областей»24.
По мере того как Московия набирала силу, можно было бы
предположить, что ощущение растущей безопасности приведет
к изменению курса, и служилая знать получит больше свободы.
Однако произошло обратное. После своего первого поражения
в Новгороде Иван Великий положил начало политической куль-
туре, глубоко проникнутой ксенофобией. Границы были закры-
ты, а те иностранцы, которые все же впускались в государство,
находились под постоянным контролем, и им не разрешалось
контактировать с местным населением.
Уверенная, что она окружена врагами и на кону постоянно
стоит ее выживание, Московия выстроила модель, идеальную
для мобилизации ресурсов с целью защиты от врагов. В процес-
се строительства этой модели она не только создала систему, в
которой государство служило единственным двигателем роста.
Она также сделала существование врага необходимым услови-
ем для поддержания практики постоянной мобилизации ресур-
сов. Оба этих паттерна просуществовали вплоть до окончания
советской эпохи.
Чтобы описать суть процесса, мы можем вернуться к поня-
тию русского «служилого государства», которое упоминалось
выше. Если допустить, что основной движущей силой является
предполагаемая угроза безопасности, логика показывает, как
сильные правители запускают программы массовой мобилиза-
ции в поддержку обороны, и эти программы предполагают су-
ществование строгих иерархических связей преданности и под-
чинения. В долгосрочной перспективе в истории России было
три случая таких «революций служилого класса»: при Иване
Грозном, Петре Великом и Иосифе Сталине25.
Историческая динамика этой модели предсказывает, что пе-
риоды авторитарного экономического роста и расширения во-
енного присутствия, которые следуют за подобными «револю-
циями», завершаются трудными временами, которые, в свою
24 Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций. Т. 1. М.:
ACT, 200*2. С. 563.
25 Hellie R. The Structure of Modern Russian History: Toward a Dynamic
Model // Russian History. 1977. Vol. 4. No. 1.
187
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
очередь, приводят к авторитарному восстановлению прежнего
порядка26. Основной вывод, который можно из этого сделать,
гласит, что историческое развитие России демонстрирует фун-
даментальную преемственность институтов, которая сохраня-
ется даже перед лицом радикальных переворотов.
РЕФОРМА И ВОЗВРАТ К СТАРЫМ ПОРЯДКАМ
Рассматривая живучесть институционального устройства,
сформировавшегося в Московии, мы должны для начала при-
знать, что принятые властями меры были рациональной реак-
цией на острые нужды своего времени. История достижений,
подробно изложенная Кинаном, По и др., вряд ли стала бы воз-
можной при каком-то другом общественном устройстве. На-
стоящая сложность в том, чтобы объяснить, как постепенная
трансформация изначально неблагоприятных условий могла не
привести к реорганизации основных аспектов институциональ-
ной матрицы. В попытке разобраться с этим вопросом мы обна-
руживаем, что русская историография делится на две противо-
борствующие школы.
Более заметная из этих двух школ основывается на «теории
преемственности» и связана с такими учеными, как Ричард Хел-
ли, Эдвард Кинан, Ричард Пайпс и Маршалл По. Позаимствовав
у Макса Вебера понятие патримониального государства, в ко-
тором стерто разграничение между властью и собственностью,
Пайпс даже утверждает, что Россия развилась в государство
sui generis, которое нельзя сравнивать с другими странами или
системами: «Патримониальный режим... это самостоятельный
режим, а не искаженная форма чего-то еще»27. Вторая школа
26 Это понимание повторяющихся «трудных времен» как периодов,
перемежающих или акцентирующих циклы репрессии и либерализа-
ции, является основой теории Александра Янова о происхождении и
эволюции российского самодержавия (см.: YanovA. The Origins of Auto-
cracy: Ivan the Terrible in Russian History. Berkeley; Los Angeles: University
of California Press, 1981). См. особенно его описание «политической спи-
рали» (с. 59-65).
2' Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Charles Scribners Sons,
1974. R 23. В 1996 г. Пайпс писал: «Чувство изолированности и уникаль-
ности, наследие православного христианства, к несчастью, сохраняется.
188
IV. Историческое наследие России
связана с именем Мартина Малии, который утверждает, что со
времен Петра Великого и вплоть до октябрьской революции
1917 г. Россия находилась на том же пути, что и остальные ев-
ропейские страны, только с отставанием на 50 лет28. С его точки
зрения, приход к власти большевиков был тем поворотным со-
бытием, которое помешало России дальше двигаться в сторону
Европы: «Советская Россия... представляет собой одновремен-
но максимальное отклонение от европейских норм и громадное
отклонение от собственного российского пути развития»29.
Оценить, какая из этих точек зрения лучше объясняет, по сути,
одни и те же события, сложно, потому что первая в основном
касается мер, принятых для преодоления препятствий, а вторая
фокусируется на восприятии этих мер, причем преимуществен-
но иностранцами. Поскольку нас волнует вопрос экономической
эффективности, достаточно важно отметить отношение Малии
к этой теме: «В сущности, экономическая сторона процесса была
наименее актуальна для решения судьбы современной России.
Куда более критическую роль сыграла идеология»30.
Далее следует более подробный рассказ об этом противопо-
ставлении, в ходе которого мы пытаемся понять повторяющий-
ся конфликт между двумя тенденциями: попытками внедрить в
стране более либеральные правила и параллельной живучестью
фундаментальных норм. Этот рассказ служит иллюстрацией к
нашему аргументу о том, что возможностей и собственных инте-
ресов не всегда достаточно для экономической эффективности.
Петр I
Личность Петра Великого воплощает самую суть противоречия
между двумя подходами. Одни считают его великим либераль-
ным реформатором, человеком, который, как сказал Пушкин,
Современные россияне чувствуют себя аутсайдерами, народом sui gene-
ris, не принадлежащим ни к Европе, ни к Азии» (см.: Pipes R. Russia’s Past,
Russia’s Future 11 Commentary. 1996. June. P. 35).
28 Malia M. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to
the Lenin Mausoleum. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999.
P. 418-419.
, 29 Ibid. P. 12.
30 Ibid. P. 13-14.
189
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
прорубил окно в Европу и который поставил Россию на путь
движения в сторону Запада. Другие считают его антихристом,
основателем русского полицейского государства и создателем
командной экономики. И все это один и тот же человек.
Чтобы понять, почему Петр I вызывает такие противоречи-
вые мнения, следует вспомнить, что конец XVII в. в России был
временем смуты. Страна тяжело переживала негативные по-
следствия церковного раскола, религиозного противостояния,
произошедшего по итогам Большого московского собора 1666 г.
Пытаясь провести реформы, которые бы вернули церковь к ис-
тинным корням православия, патриарх Никон спровоцировал
внутренний конфликт, который едва не расколол церковь по-
полам. Джеймс Биллингтон вполне объяснимо называет это
событие coup deglise (церковным переворотом), сравнимым по
значимости с большевистским переворотом, произошедшим
250 лет спустя31.
Раскол так глубоко повлиял на Россию благодаря, в частно-
сти, предшествовавшим ему событиям: в XVII в. эффективное
совместное правление царя Михаила I и его отца, патриарха
Филарета, привело к появлению в государстве системы теокра-
тической власти. Когда церковнослужители решили разрушить
эту конструкцию изнутри, весьма логично, что они сумели так-
же расшатать и сами основы государства.
Когда Петр приступил к своей программе модернизации,
церковь оказалась легкой добычей. Призвав ввести в стране
европейскую моду на платье и бритье бороды, Петр совершил
символическую атаку на иконографические традиции церкви.
К этому добавились более осязаемые меры, такие как проведе-
ние попоек — известных как Всепьянейший собор, — на кото-
рых церковнослужители высмеивались и унижались. Другой
мерой стало, например, решение не назначать нового патриарха
после смерти действовавшего патриарха Адриана в 1700 г.
К этому времени церковь была настолько ослаблена внутрен-
ними конфликтами, что не могла больше сопротивляться: «Coup
de grace был нанесен жертве, которая и так дышала на ладан и
поэтому почти не дернулась: протестов не было — было одно
31 Биллингтон Дж. Икона и топор. Опыт истолкования истории рус-
ской культуры. М.: ВГБИЛ им. Рудомино, 2001. С. 161.
190
IV. Историческое наследие России
лишь безмолвное повиновение. Ни одна церковь христианского
мира не дала себя секуляризовать с таким равнодушием, с ка-
ким это сделала церковь русская»32.
Хотя атака на церковь была важной частью программы Пет-
ра, более значимой стороной этой программы была модерниза-
ция государства. Движимый желанием порвать с византийским
прошлым страны, в 1697-1698 гг. Петр отправился за грани-
цу — в Великое посольство — учиться. Путешествуя инкогнито
под именем Петра Михайлова, царь со своим окружением по-
сетил несколько европейских стран, прежде всего Голландию и
Англию, где учился кораблестроению и современным методам
управления.
Призванный домой срочными депешами о мятеже старове-
ров в армии, Петр был вынужден для начала навести порядок
в доме. Крупный и сильный мужчина, который, как утвержда-
лось, мог снести человеку голову одним ударом топора, Петр
лично принял участие в подавлении мятежа. Маркиз де Кю-
стин писал: «Видели, как он за один вечер собственными ру-
ками отрубил двадцать голов, и слышали, как он хвастал своей
ловкостью»33.
Выйдя из камеры пыток, царь начал работать над своей ре-
путацией великого западника: он приструнил чиновников и
задумывался даже о разделении короны и государства. Вводя
такие понятия, как «общее благо» или «выгода всего народа»,
Петр активно пытался развивать веру в связь между частным
и общественным благом.
Наиболее осязаемым проявлением стремления Петра к но-
визне и рациональности стал новый, более эффективный го-
сударственный аппарат, копия шведской системы коллегий.
С появлением в 1720 г. генерального регламента множество
старых московских приказов уступили место вначале девяти
административным коллегиям, организованным, скорее, по
функциональному, чем по географическому или историческо-
му, признаку.
32 Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Независимая газета, 1993.
С. 315.
33 Custine A. Empire of the Czar: A Journey through Eternal Russia. New
York: Doubleday, 1989. P. 440.
191
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Истинная суть модернизации состояла в том, чтобы увеличить
эффективность командования и контроля, а не в том, чтобы об-
легчить проявление инициативы снизу. Так, хотя Петр действи-
тельно ввел в России первую программу светского образования,
чтобы учить молодых дворян математике и другим полезным
наукам, он сделал это с целью повысить их квалификацию в во-
енных делах, таких как навигация и артиллерийское дело.
Отсутствие любых попыток разрешить истинное предпри-
нимательство снизу было отражено в «Табели о рангах» — за-
коне, введенном в 1722 г. Новая система пришла на смену
старой внутренней системе рангов и продвижения по службе,
которую поддерживали сами дворяне. Она ввела в стране обя-
зательную пожизненную государственную службу, на которой
продвижение основывалось, скорее, на достоинствах, чем на
происхождении.
Продолжая издавна принятую в Московии традицию кон-
тролировать население в целом, Петр также дополнил преж-
нее законодательство о «слове и деле», организовав отдельную
политическую полицию. Как сказал об этом Марк Раев, Пре-
ображенский приказ был задуман для того, чтобы «вынюхи-
вать, привлекать к ответственности и наказывать всех заподо-
зренных в политической подрывной деятельности»34. В глазах
Пайпса, «масштаб его деятельности и полная административ-
ная самостоятельность дают основание видеть в нем прототип
одного из основных органов любого современного полицейско-
го государства»35.
К концу Петровской эпохи русское государство было суще-
ственно секуляризовано и модернизировано. Оно высвобо-
дилось из тисков духовенства. Государственный аппарат был
упрощен, строились промышленные отрасли, а также создавал-
ся океанский флот. Коротко говоря, Петр успешно запряг всех
своих подданных в модернизаторский проект строительства
империи. Однако сделал он это при помощи типично русских
34 Raeff М. Imperial Russia: Peter I to Nicholas ] 11 Auty R., Obolensky D.
(eds). An Introduction to Russian History. Cambridge: Cambridge University
Press, 1976. P. 142.
35 Пайпс P. Россия при старом режиме. М.: Независимая газета, 1993.
С. 175.
192
IV. Историческое наследие России
методов, добившись того, что Пайпс назвал «апогеем царист-
ского патримониализма»36.
Вспомним, что Хелли считал эпоху Петра Великого второй
«революцией служилого класса» вследствие связи между сооб-
ражениями безопасности и введением командного управления
и контроля ради того, чтобы облегчить массовую мобилизацию
всех ресурсов для защиты государства. Петр успешно победил
и Швецию, и Турцию и объявил себя императором — в тради-
циях Московии это был явный признак достижения.
У этого достижения, однако, была своя цена. Раев объясняет
экономическую политику Петра распространенными в то время
принципами меркантилизма: «Правительство не только обес-
печивало основную часть покупательной силы и инвестицион-
ного капитала, оно также задавало ряд жестких стандартов про-
изводства, диктовало методы промышленного производства и
предоставляло значительную долю рабочей силы, приписывая
крепостных к шахтам и фабрикам»37. Этот период станет еще
понятнее, если рассматривать его как первый в истории случай
командной экономики.
Послепетровская эпоха
Первая настоящая проверка того, действительно ли Россия
пошла по тому же пути, что и Европа, как утверждает Малия,
пришлась на послепетровскую эпоху. С завершением Северной
войны в 1721 г. Петр обеспечил безопасность того, что теперь
стало империей, и избавил страну от постоянного страха за су-
ществование. Вследствие этого дворянство, что довольно логич-
но, стало выражать сомнения в необходимости пожизненной
службы. Более того, у властей не было особых причин возражать
дворянам. Стремясь построить современный государственный
аппарат с профессиональными государственными служащими,
власть могла и обойтись без нередко некомпетентных дворян.
В 1730 г. императрица Анна сократила срок обязательной служ-
бы до 25 лет, а в 1762 г. Петр III и вовсе отменил ее.
36 Pipes R. Property and Freedom. New York: Alfred A. Knopf, 1999. P. 187.
37 Raeff M. Imperial Russia: Peter I to Nicholas I // Auty R., Obolensky D.
(eds). An Introduction to Russian History. Cambridge: Cambridge University
Press, 1976. P. 126.
193
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Во времена правления Екатерины II положение дворянства
улучшилось еще больше. В 1785 г. ее «Жалованная грамота дво-
рянству» предоставила ему права на собственность и справед-
ливый суд, не говоря уже о том, что были отменены телесные
наказания. Императрица, рожденная в Германии, также разду-
мывала над возможностью отменить крепостное право, которое
она считала предосудительным. События, однако, повернулись
так, что ей пришлось отказаться от этой мысли, они привели,
скорее, к обратному движению, чем к реформам.
Во-первых, в 1773-1775 гг. произошло кровавое пугачевское
восстание. Ужас, испытанный при этом Екатериной, дополни-
тельно подстегнула Французская революция, которая привела
к казни в 1793 г. Марии-Антуанетты, подруги императрицы,
и к убийству в 1792 г. шведского короля Густава III, кузена Ека-
терины. Императрица, начавшая свое правление как отважный
реформатор, не только дружившая и переписывавшаяся с фран-
цузскими philosophes, но и позволявшая читать и переводить их
труды, постепенно пришла к репрессивному режиму.
Век девятнадцатый был отмечен дальнейшим качанием ма-
ятника между реформами и репрессиями. После убийства сына
Екатерины Великой — склонного к репрессиям императора
Павла на трон взошел его сын Александр I, вначале либераль-
ный правитель. Он вернулся к процессу реформ, а впоследствии
победил Наполеона и принял участие в Венском конгрессе, где
Россия впервые выступила как «жандарм Европы».
Однако войны с Наполеоном произвели на царя очень тя-
желое впечатление. Уверовав в необходимость поддерживать
status quo, Александр постепенно отказался от своей решимости
продолжать реформы. Многие из тех, кто возлагал большие на-
дежды на либеральные реформы, были разочарованы. В 1825 г.
группа разочарованных офицеров, побывавших в Европе и по-
знакомившихся там с последствиями конституционного разви-
тия и других изменений, задумала убить царя. Поскольку Алек-
сандр умер своей смертью за несколько месяцев до запланиро-
ванного нападения, мишенью их «декабристского» восстания
стал его младший брат и преемник — царь Николай I.
Пришедший к власти посреди восстания, Николай стал по-
следним по-настоящему сильным самодержавным царем в
России. В ходе его правления в стране развилась странная обо-
194
IV. Историческое наследие России
ронная ментальность, которая описывается как «дисциплина
военного лагеря — состояние осады, ставшее нормальным со-
стоянием общества»38. Центром власти была личная канцеля-
рия, самой печально известной частью которой было III отде-
ление. Возглавляемое генералом Бенкендорфом, это отделение
было хорошо организованной политической полицией с весьма
широкой сферой полномочий. «Иностранцы, инакомыслящие,
преступники, сектанты, писатели — любые носители идей нахо-
дились под его наблюдением»39. Как и Преображенский приказ
Петра Великого, III отделение не контролировалось никакими
другими государственными органами, подчиняясь непосред-
ственно самому царю.
Суть правления Николая I содержалась в триаде «самодержа-
вие, православие, народность», сформулированной министром
просвещения графом Уваровым. Заявленной целью режима
было «служить идеологической дамбой, которая будет сдержи-
вать всех критиков существующего порядка». Уваров не скры-
вал своих ограниченных целей: «Если я преуспею в том, чтобы
на 50 лет отсрочить то будущее, которое готовят для России тео-
рии, я выполню свой долг и умру с миром»40.
Это заявление достаточно четко отражает противоречивость
того времени. За репрессивным фасадом самодержавия посто-
янно шли размышления о необходимости реформ. Сам Бенкен-
дорф отзывался о крепостном праве как о «пороховом складе
под государством»41. В некоторых других отделах канцелярии
обдумывались такие вопросы, как правовая реформа. Но, не-
смотря на это, до смерти Николая I не было предпринято ника-
ких конкретных мер, способствующих хоть каким-то изменени-
ям в либеральном направлении.
Семена, проросшие под прикрытием репрессивной власти Ни-
колая I, набрали силу при его преемнике Александре II, возможно,
самом талантливом и подготовленном правителе, который когда-
либо занимал русский престол. Вместе с эпохой Петра Великого
38 Kochan L„ Abraham R. The Making of Modern Russia. Harmondsworth:
Penguin, 1990. P. 160.
39 Ibid. P. 161.
40 Ibid.
41 Ibid. P. 162.
195
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
эпоха Александра II служит важнейшей иллюстрацией идеи, что
Россия находилась на том же пути развития, что и Европа.
Великие реформы Александра II включали отмену крепост-
ного права в 1861 г., правовую реформу и появление органов
местного самоуправления (земская реформа) в 1864 г.42 Хотя
все эти преобразования представляли собой фундаментальные
изменения в формальных правилах игры, их результат оказал-
ся недолговечным и/или они были введены слишком поздно.
Особенно непродуманной оказалась отмена крепостного права.
На этот раз растущее разочарование и недовольство вылились
в волну террора, кульминацией которого стала смерть царя в
1881 г. от бомбы, брошенной террористом.
Александр III, находясь под сильным влиянием Константи-
на Победоносцева, реакционера и светского главы православ-
ной церкви, прибег к программе авторитарного восстановления
старых порядков. Целью этой программы было исправить то,
что Победоносцев называл «преступной ошибкой» его отца. До-
стижения земской реформы были свернуты, правовая реформа
была размыта введением чрезвычайных полномочий и военных
трибуналов, а разговоры о том, чтобы облегчить долговое бре-
мя крестьян, были отвергнуты как ослабляющие их моральную
стойкость. Одним из одиозных явлений при этом режиме была
прокатившаяся по стране открытая волна антисемитизма. По
мнению Победоносцева, треть евреев должна была умереть,
треть — эмигрировать, а еще треть — ассимилироваться43.
Идеология правления Александра III представляла собой
продолжение реакционной триады «самодержавие, правосла-
вие, народность». Основным отличием было то, что в России
произошли глубинные изменения, из-за которых контролиро-
вать ситуацию стало еще сложнее, чем прежде. Оппозиция са-
модержавию укрепилась благодаря реформам Александра II, и
террористы стали находить поддержку даже среди чиновников
и дворян.
Хотя понимание необходимости реформ постоянно нараста-
ло, сама мысль о любых конституционных ограничениях власти
42 Например, см.: EklofB., Bushnell J., Zakharova L. (eds). Russia’s Great Re-
forms, 1855-1881. Bloomington: Indiana University Press, 1994.
43 Kochan L„ Abraham R. The Making of Modern Russia. Harmondsworth:
Penguin, 1990. P. 225.
196 /
IV. Историческое наследие России
оставалась под запретом. В ответ на требования основать на-
циональное законодательное собрание, которое либералы счи-
тали «венцом здания», даже Александр II посреди своих великих
реформ повторял категорический отказ: «Surtout, pas d’Assemble
de notables!» («Главное — никакой Ассамблеи знати!»)44.
Достаточно симптоматично, что властного, волевого Алек-
сандра III сменил его слабый, но упрямый сын. Когда Николай II
взошел на трон в 1894 г„ он, вероятно, сделал это с большей не-
охотой, чем любой другой царь в истории. Убеждаемый в том,
что поддерживать самодержавие — его личная обязанность пе-
ред Богом, Николай настаивал, что конституционная реформа
совершенно невозможна. Однажды, когда с ним заговорили на
эту тему, он просто отмел мысли о реформе как «бессмыслен-
ные мечты»45.
Процесс, который мог бы позволить России по-настоящему
порвать с прошлым, начался в последнем десятилетии XIX в. Под
уверенным и компетентным руководством министра финансов
С.Ю. Витте российская экономика вошла в фазу стремительно-
го роста. Затронув сразу несколько секторов, этот рост привел к
росту промышленного производства в стране более чем в 2 раза.
На рубеже веков Россия была ведущим мировым производите-
лем нефти, рубль был конвертируем, а зарубежные инвестиции
текли в страну рекой. Строительство Транссибирской магистра-
. ли имело особое значение, поскольку железная дорога способ-
ствовала распространению рыночных отношений и увеличива-
, ла тем самым монетизацию российской экономики.
Однако важно то, что все эти преобразования были приме-
ром индустриализации, шедшей против логики рынка. Основ-
ной проблемой Витте было отсутствие национального капита-
ла, которое создавало нужду в зарубежных инвестициях. Реше-
нием этой проблемы стало обложение крестьянства большими
налогами. Крестьяне были вынуждены производить излишек,
который можно было экспортировать, а затем импортировать
необходимые капитальные блага. Циничная логика, лежавшая
44 Malia М. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to the
Lenin Mausoleum. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999. P. 168.
45 Kochan L„ Abraham R. The Making of Modern Russia. Harmondsworth:
Penguin, 1990. P. 232.
197
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
в основе этой политики, отражена в классическом заявлении
предшественника Витте — министра финансов И.А. Вышне-
градского: «Недоедим, но вывезем»46.
Особенность этого случая в том, что он представлял собой
мощное отклонение от «нормального» паттерна индустриа-
лизации, при котором рост производительности в первичном
секторе позволяет переносить ресурсы во вторичный сектор —
обрабатывающую промышленность. В России сельскохозяй-
ственная производительность не сумела дойти до уровня, на ко-
тором такой переход ресурсов мог бы произойти без ущерба для
первичного сектора. Игнорируя этот факт, Витте ввел полити-
ку принудительного изъятия, которая принесла существенные
краткосрочные результаты, но имела не менее существенные
долгосрочные последствия. Крестьяне, и без того отягощенные
растущими выплатами за землю, которую они получили вместе
с независимостью, теперь должны были нести еще и дополни-
тельное бремя тяжелых налогов.
По направлению к революции
Век двадцатый начался с голода и беспорядков, кульминацией
которых стала революция 1905 г. — событие, принудившее Ни-
колая II пойти на существенные уступки. Его по праву знамени-
тый Октябрьский манифест предусматривал выборы в первую
российскую Государственную Думу, а также введение основных
законов, которые закрепляли за населением полный набор прав
и свобод. В следующий год премьер-министр П.А. Столыпин
начал амбициозную программу по стимулированию развития
частного сельского хозяйства.
Вопрос заключается в том, можно ли рассматривать этот на-
бор реформ как финальный прорыв России в становлении ры-
ночной экономики на основе четких правил. Одни исследовате-
ли утверждали, что эндогенные факторы вымотали бы Россию,
даже если бы в ней не произошло всех тех внутренних волне-
ний, которые разразились после Первой мировой войны. Дру-
гие игнорировали подобные контрафактные домыслы и пред-
46 Volin L. A Century of Russian Agriculture: From Alexander II to Khrush-
chev. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1970. P. 63.
198
IV. Историческое наследие России
полагали, что «вопрос о том, стала ли бы Россия современным
индустриальным государством, если бы не война и революция,
по сути, лишен смысла»47.
Это замечание справедливо, однако дело в том, что речь идет
о крупнейшей попытке переделать Россию на западный манер,
причем с формальной точки зрения эта попытка выглядела
очень многообещающей. Почему она провалилась — это во-
прос, который упирается в наши убеждения по поводу перспек-
тив соответствующей трансформации неформальных норм, а
эти перспективы вынуждены остаться гипотетическими. Нам
точно известно, что Первая мировая война подготовила почву
для прихода большевиков, и внедренный ими советский поря-
док положил конец всем надеждам на то, что Россия продолжит
двигаться в сторону Европы.
Здесь возникает важнейший вопрос о последствиях той про-
граммы, которую стали реализовывать большевики, как только
упрочили свое положение во власти. Традиционно считается,
что они начали радикальные системные изменения в сторону
строительства нового утопического мирового порядка. Мы же
предполагаем, что в реальности это было движение назад в бу-
дущее. Подавив все тенденции в сторону строительства демо-
кратических институтов и правовой рыночной экономики, ко-
торые постепенно набирали силу в предыдущие полвека, начи-
ная с Великих реформ Александра II, Ленин и его приспешники
успешно возродили историческое наследие Московии, отмечен-
ное долгосрочной зависимостью от пути.
Далее мы рассмотрим внедрение советского порядка с точ-
ки зрения контраста между модернизацией и западничеством.
Хотя не подлежит сомнению тот факт, что советская эпоха была
для России временем обширной модернизации, и индустриа-
лизованный СССР разительно отличался от преимущественно
аграрной имперской России, правда и то, что СССР перенял у
своей предшественницы значительную часть институтов. Из-за
этого мы не можем считать, что в связи с модернизацией ключе-
вые аспекты давней институциональной матрицы страны пре-
терпели фундаментальные изменения.
47 Nove A. An Economic History of the USSR. Harmondsworth: Pelican,
1982. P. 43-44.
199
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
СОВЕТСКИЙ ПОРЯДОК
В попытке описать суть большевистской программы мы будем
использовать модель, разработанную Яношем Корнай для объ-
яснения появления социалистической экономической системы.
Рассуждения Корнай основаны на аналогиях из области биоло-
гии и показывают, как один шаг приводит к другому, потом к
третьему, и т.д. Говоря более конкретно, введение монополии на
власть ведет к подавлению частной собственности, что, в свою
очередь, убивает рыночный обмен, это приводит к отчетливому
упору на количество продукции и т.д.48
Основные доводы Корнай связаны с параллельным внедре-
нием мощной идеологии тоталитаризма, которая в некотором
смысле придает системе собственную цель и волю. Не будь этой
системы мощных общественных норм, формальное введение
правил относительно власти и имущественных отношений не
привело бы к появлению того особого случая, которым стала со-
циалистическая экономическая система. Корнай рассматривает
правила и нормы как «тело и душу» системы49.
Первым шагом большевистской программы — вполне в со-
гласии с логикой рассуждений Корнай — было подавление дви-
жения в сторону политической либерализации и возвращение к
системе самодержавия. С практической точки зрения этот шаг
означал вначале запрет всех несоциалистических партий, за-
тем выяснение отношений с социалистическими конкурентами
и, наконец, централизацию всей власти в руках единственной
выжившей партии, которая скоро стала известна как Коммуни-
стическая партия Советского Союза (КПСС).
Истинную суть правления единственной партии, хотя и под
прикрытием номинального сосуществования партии и государ-
ства и слов о коллективном управлении, можно описать двумя
фундаментальными принципами. Во-первых, вся власть по фак-
ту принадлежала руководству партии, а во-вторых, эта власть
использовалась не в соответствии с формальными правилами,
48 Kornai J. The Socialist System: The Political Economy of Communism.
Oxford: Clarendon Press, 1992. Особенно гл. 15 (Корнай Я. Социалисти-
ческая система: Политическая экономия коммунизма И Вопросы эконо-
мики. 2000).
49 Ibid. Р. 361.
200
IV. Историческое наследие России
а также в отсутствие формальных механизмов беспристрастно-
го внешнего инфорсмента. Несмотря на все внешние различия,
советская политическая система, таким образом, сохранила то
же отсутствие подотчетности, которое зародилось еще в Моско-
вии, и пронесла эту черту до самого конца.
Установив монополию на власть, большевики перешли к
подавлению тех ограниченных проявлений частной собствен-
ности, которые появились в стране за десятилетия реформ.
Номинально этот шаг осуществлялся под видом повальной на-
ционализации, заявленной целью которой было введение «об-
щенародной собственности». Это понятие, впрочем, не имело
реального смысла. Что принадлежит всем, де-факто не принад-
лежит никому. Истинной целью национализации было подавле-
ние правового и экономического института собственности как
таковой.
Жизненная важность этого на первый взгляд технического
различия стала очевидна позднее, когда после распада СССР
пришло время приватизировать номинально принадлежавшие
государству предприятия. Если бы эти предприятия оставались
правовыми субъектами в собственности государства, привати-
зация была бы делом чисто техническим; вспомним обширные
программы приватизации, которые прокатились по многим
европейским странам в 1980-е годы. Однако оказалось, что, до
того как приступать к российской приватизации, необходимо
вновь ввести в стране само понятие собственности на произ-
водственные активы и воспитать в гражданах уважение к за-
конным правам на такую собственность. Как хорошо известно,
эта задача оказалась очень нелегкой.
Рассмотрим теперь третий шаг в цепочке рассуждений Кор-
най. Корнай рассматривает, как подавление денег и собствен-
ности привело к необходимости придумать какой-то видимый
«механизм координации», который мог бы заменить невидимую
руку Адама Смита. Формальное решение было найдено в виде
колоссального государственного аппарата централизованного
планирования, сложности и особенности которого обсужда-
лись в предыдущей главе.
Поместив этот процесс в исторический контекст, мы можем
ясно увидеть, что, как только большевики подавили денежное
обращение, они вернулись к старой системе вознаграждения
201
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
своих служащих при помощи кормления и поместья, принятой
еще в Московии, Местным партийным начальникам позволя-
лось набивать карманы примерно так же, как кормленщикам
старых времен. Служилые высокого уровня в новом служилом
государстве превратились в современных помещиков, которым
предлагалось ограниченное использование различной государ-
ственной собственности; примерно на таких же условиях вла-
дели землей бояре и даже монастыри в Московии. То, как во-
енным начальникам было позволено использовать рекрутов в
качестве бесплатной рабочей силы, иногда отдавая их работать
на предприятия, которым не хватало рабочих рук, также напо-
минало старую систему приписных крестьян.
Учитывая, какую фундаментальную роль играют в правовой
рыночной экономике правовое регулирование и договорные
отношения, весьма немаловажно отметить, как старательно
большевики дистанцировались от того развития законности,
которое происходило в последние десятилетия Российской им-
перии. Одним из первых законодательных актов большевист-
ского правления стал «Декрет № 1», в котором говорилось, что
старые законы будут соблюдаться «только в той мере, в какой
они не были отменены революцией и в какой они не противоре-
чат революционному сознанию и революционному понятию о
справедливости»50. Поместив, таким образом, мораль выше за-
кона и оставив за собой право определять норму морали, новый
режим начал свое правление с насмешки над самыми основны-
ми принципами права.
Четвертым и последним шагом на пути к строительству со-
ветского порядка стал шаг, который лучше всего отражает идею
Хелли о том, что сталинская эпоха была третьей революцией
служилого класса. Оказавшись перед лицом необходимости
военной модернизации, Сталин запустил массовую кампанию
по индустриализации, вновь используя давно проверенные
методы. Как когда-то Витте, но значительно более жестокими
методами Сталин обложил тяжелой данью сельскохозяйствен-
ный сектор, нанеся ему невосполнимый урон. Кроме того, как
50 Yakovlev A.M. The Rule-of-Law Ideal and Russian Reality 11 Frankowski S.,
Paul B. Stephan III (eds). Legal Reform in Post-Communist Europe: The View
from Within. Dordrecht: Martinus Nijhoff, 1995. P. 10.
202
IV. Историческое наследие России
и многие его предшественники, Сталин решил узаконить свою
политику принудительного изъятия, вновь прибегнув к офи-
циальной ксенофобии, вплоть до воскрешения старого мифа
о том, что Москва — это третий Рим51.
Обратившись к той самой политике, которую использовал
Иван Грозный после победы над Новгородом, Сталин опять за-
крыл границы с внешним миром и жестко ограничил контакты
с иностранцами. Знакомая старая практика политической кру-
говой поруки была восстановлена в форме коллективной ответ-
ственности за проступки, а также в форме удержания друзей
и родственников в качестве заложников. Коммунистическая
партия легко вошла в роль, которую в XV в. играли монастыри,
став опорой самодержавия и источником идеологии, в частно-
сти ксенофобии.
Истинная суть всего этого процесса заключалась в целена-
правленном использовании образов врага для того, чтобы уза-
конить принудительную мобилизацию ресурсов для военно-
промышленного комплекса. Результатом стал внушительный
рост военной мощи страны. Вполне в соответствии с тем, как
Хелли называл и Московию, и Российскую империю «гарни-
зонными государствами», про Советский Союз принято было
говорить, что у СССР не было военно-промышленного ком-
плекса, СССР и был военно-промышленным комплексом. Как
писал Корнай, сочетание репрессивных формальных правил
с тоталитарной идеологией обеспечило системе четко опреде-
ленную цель.
В главе III мы упоминали, что все фундаментальные аспек-
ты модели, созданной Сталиным, просуществовали вплоть до
полного распада всей системы. Таким образом, видим здесь
мощный пример системного многовекового сопротивления за-
падническим реформам, в том числе переносу или имитации
институтов рыночной экономики, основанной на правилах.
” ‘ 51 Этот миф оказался настолько успешным, что даже в 1984 г. немецкий
' канцлер Гельмут Коль объяснял, что российское «стремление к экспан-
сии и вера в то, что мать Россия принесет спасение миру», развилось
из идеи о том, что «Москва — это третий Рим, после Византии» (цит.
по: Рое М.Т. Moscow the Third Rome: The Origins and Transformation of
a «Pivotal Moment» // Jahrbiicher fur Geschichte Osteuropas. 2001. Bd. 49.
Heft 3. S. 428).
203
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Продолжая придерживаться нашей предпосылки о том, что
советские граждане не меньше любых других были склонны к
мене, торговле и обмену одного на другое, мы зададимся теперь
следующим вопросом: что произошло бы, если бы внезапно
у них появилась свободная возможность открытого обмена?
Привели ли бы дерегулирование и приватизация командной
экономики к появлению функциональной рыночной экономи-
ки и экономической эффективности?
ИЗ ПЕПЛА
Истинная проверка того, насколько сильно практика командной
экономики основывалась на национальных нормах, убеждени-
ях и ожиданиях, произошла после формального краха системы,
случившегося буквально за одну ночь. В результате этого краха
мы увидели, как разные страны пошли по совершенно разным
траекториям развития. Это предполагает, что одним странам
было проще, чем другим, отбросить наследие коммунизма и
централизованного экономического планирования.
Мы завершим эту главу кратким рассказом об адаптации
России к постсоветскому миру демократии, рыночной эконо-
мики и законности. Сконцентрировавшись на взаимодействии
между формальными правилами и неформальными нормами,
мы предположим, что повальная либерализация при Борисе
Ельцине привела к тому, что радикально новые правила мощ-
но разошлись с сохранившимися со старых времен нормами,
убеждениями и ожиданиями. Мы также предположим, что ав-
торитарная реставрация при Владимире Путине помогла им
вновь объединиться.
В данном случае нерелевантен вопрос о том, могло ли рос-
сийское правительство под руководством Егора Гайдара вы-
брать какую-то другую экономическую политику. Важно то,
что дерегулирование и приватизация открыли населению об-
ширное поле возможностей, и на этом поле акторы, движимые
собственными интересами, встали перед жестким выбором:
как поступить наиболее рационально? Довериться зарождаю-
щимся институтам новой рыночной экономики и, соответ-
ственно, заняться деятельностью, связанной с добавлением
204
IV. Историческое наследие России
ценности? Или же предположить, что преобладать станет стра-
тегия хищничества, и, соответственно, заняться поиском рен-
ты и другими формами деятельности, связанными с перерас-
пределением благ?
Как мы знаем, подавляющее большинство акторов выбрали
второй вариант, и последствия этого выбора были крайне не-
гативными. Это известная история, которая упоминалась выше
и которую нет нужды повторять еще раз. Важно здесь, поми-
мо массового разграбления государственных активов, то, что,
несмотря на формальное введение в России рыночной эконо-
мики, бытовые стратегии выживания остались завязанными
на старые методы использования знакомств и другие формы
нерыночной деятельности. Живучесть этих методов подробно
описана Аленой Леденевой52. Используя данные исследования
центра «Новый российский барометр», Ричард Роуз даже на-
шел причины назвать Россию посткоммунистического периода
«антисовременным обществом»53.
Хотя можно считать, что опыт ельцинской эпохи подтверж-
дает нашу идею о том, что возможности и собственные инте-
ресы, возможно, необходимы, но недостаточны для появления
экономической эффективности, оценить период правления
Владимира Путина несколько сложнее. Основная и очевидная
причина сложности в том, что подскочившие цены на нефть
привели к такому массовому притоку нефтедолларового богат-
ства, что все остальные экономические факторы потеряли свое
значение54.
52 Ledeneva A.V. How Russia Really Works: The Informal Practices that
Shaped Post-Soviet Politics and Business. Ithaca: Cornell University Press,
2006.
53 Rose R. Living in an Anti-Modern Society 11 East European Constitutional
Review. 1999. Vol. 8. No. 1-2. P. 68-75.
54 За десять лет — с 1999 по 2008 г. — в России был зафиксирован общий
( накопленный излишек внешнеторгового баланса в размере 587,4 млрд
долларов (URL: http://www.cbr.ru/eng/statistics/credit_statistics/). Вслед-
, । ствие этого международные резервы Центрального банка достигли пи-
кового значения в 596,6 млрд долларов в августе 2008 г. (URL: http://www.
cbr.ru/eng/hd_base/mrrf/?C_mes=01 &C_year=2008&To_mes=04&To_
year=2010&x=32&y=6&mode). Только у Китая и Японии резервы были
больше.
205
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
В блистательные дни президентства Путина человеку, слу-
чайно оказавшемуся в Москве, было бы и впрямь сложно не со-
гласиться, что Россия наконец успешно совершила долгождан-
ный переход к современной рыночной экономике. К картине
поразительного обновления города — новые торговые центры,
роскошные гостиницы и сияющие казино — добавлялись такие
изменения, как стильная одежда, частые поездки за границу,
а также не менее удивительный современный жаргон как в по-
литике, так и в средствах массовой информации и рекламе.
Несмотря на то что отрицать, что во всех этих отношениях
Россия действительно стала напоминать современное запад-
ное общество, именно здесь необходимо проявить осторож-
ность, чтобы не перепутать поверхностные изменения с более
глубинными. Осторожность должна пойти даже дальше при-
знания того, что образцово-показательная Москва находится
совсем в иной вселенной, чем провинциальная Россия, которая
до сих пор пребывает в досовременном прошлом. Централь-
ный вопрос касается того, можно ли обоснованно назвать бы-
стро растущую капиталистическую экономику России — с ее
кажущимся бесконечным потенциалом для зарубежных инве-
стиций и роста котировок акций — успешной рыночной эко-
номикой.
Для Владимира Путина время его двух президентских сроков
просто не могло оказаться удачнее. Он переехал в Кремль ровно
перед тем, как в экономике России начался эффектный подъем,
а съехал оттуда как раз перед тем, как глобальный финансовый
кризис заставил этот подъем налететь на глухую стену. Восемь
лет нефтяного богатства и стремительного экономического ро-
ста, разделяющие эти два события, мешают нам справедливо
оценить, действительно ли за это время в стране завершилась
настоящая системная трансформация.
Вопрос, по сути, сводится к тому, можно ли интерпретиро-
вать модернизацию, которая, безусловно, происходила в Рос-
сии, как вестернизацию. Если мы понимаем вестернизацию как
успешное внедрение полного набора институтов, ассоциируе-
мых с работой эффективной рыночной экономики, то это пред-
положение не только сомнительно выглядит с теоретической
точки зрения, но и плохо согласуется с наблюдаемыми фактами
действительности.
206
IV. Историческое наследие России
Чтобы убедиться, что экономические достижения путин-
ского правления были преимущественно ширмой, обратим
внимание на следующие три обстоятельства. Во-первых, соглас-
но официальной статистике, только в 2007 г. российской эконо-
мике наконец удалось доползти до уровня 1990 г., что предпо-
лагает, что средний ежегодный экономический рост в период
с 1990 по 2007 г. был примерно нулевым55. Сравните эти данные
со средним ежегодным экономическим ростом в Китае с 1978 г.:
около 10%. Во-вторых, согласно данным, представленным Орга-
низацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР)
в 2006 г., доля вложений в основной капитал в российском
ВВП за удачные 2000-2005 гг. составила лишь 18%, в Китае же
она составила 40%. Эта цифра указывает на то, что инвести-
ции были слишком малы, чтобы исправить результат той за-
пущенности, в которую основные фонды пришли за время
правления Ельцина56. В-третьих, с учетом того, какие огромные
интеллектуальные силы когда-то содержались в военно-про-
мышленном комплексе СССР, весьма показательно с точки
зрения провала перехода к рыночной экономике то, что основ-
ная часть этого капитала была просто разбазарена. Согласно
многим источникам, к тому времени, как Дмитрий Медведев
въехал в Кремль, шансы российской промышленности достичь
инновационного и технологического развития, необходимого
для конкурентоспособности на мировом рынке, были уже
очень малы57.
Хотя все эти факты отчасти развенчивают миф об успехе пу-
тинского правления, мы должны сосредоточиться не на идеоло-
гической и не на деловой составляющей строительства в России
рыночной экономики, но, скорее, на микроуровне, на мотива-
55 К концу 1998 г. ВВП упал на 43,7%, а к концу 2006 г. он все еще был на
5,5% ниже уровня 1989 г. (см.: URL: http://www.ebrd.com/country/sector/
econo/stats/sei.xls).
ц 56 OECD. Economic Survey of the Russian Federation 2006. Paris: OECD.
2006. R 26-27.
57 Например, см.: Cooper J.M. Can Russia Compete in the Global Eco-
nomy? // Eurasian Geography and Economics. 2006. Vol. 47. No. 4. R 407-
425; Desai R.M., Goldberg I. (eds). Can Russia Compete? Washington, DC:
Brookings Institution, 2008.
207
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ции граждан заниматься предпринимательством, создающим
добавленную ценность. Здесь наша основная задача — объяс-
нить, почему при замене дисфункциональной командной эко-
номики на технически превосходящую ее рыночную экономику
не произошло роста эффективности. Более конкретно, мы бу-
дем искать глубинные причины, которые совместно помешали
успешному переходу России к эффективной рыночной эконо-
мике, основанной на правилах.
Если учесть мощный приток нефтяного богатства в стра-
ну, становится особенно заметно, как мало было достигнуто
в плане развития технологии и инфраструктуры и как слабы
были попытки добиться этого развития. Даже в энергетиче-
ском комплексе, где действительно были крупные средства на
исследования и технологическое развитие, наблюдалась четко
выраженная склонность к краткосрочной выгоде, то есть тен-
денция идти по пути наименьшего сопротивления, в проти-
вовес инвестированию в деятельность, способную принести
долгосрочную прибыль. Все или почти все эти обстоятельства
можно объяснить теми давними особенностями институцио-
нальной матрицы страны, которые описывались в предыду-
щей главе.
Примерно так же, как можно доказать, что прежний СССР
перенял базовые институты времен Московии, можно утверж-
дать, что Российская Федерация начала XXI в. в некоторых
аспектах также была поразительно похожа на Московию. Мож-
но привести разные общие черты: от автократической модели
правления и нечетких прав собственности до появления мо-
дернизированной формы служилых дворян, зависимых от до-
брой воли правителя, до роста ксенофобии, которая служила
«топливом» для патриотизма и постоянных опасений за без-
опасность страны.
Вытекающую из этого дискуссию о долгосрочной зависи-
мости от пути мы оставим для главы VII. Настоящую же главу
завершим следующим наблюдением: хотя Россию официально
признали рыночной экономикой и Евросоюз, и США, Китаю
в этом признании было отказано. И наоборот, Китай входит во
Всемирную торговую организацию, а Россия — нет (написано
в 2011 г. — Примеч. ред.). При этом в Китае на протяжении трех
208
IV. Историческое наследие России
десятилетий наблюдается ежегодный экономический рост поч-
ти на 10%, а Россия продемонстрировала нулевой ежегодный
рост в период с 1990 по 2007 г., так что непонятно, какой смысл
навешивать на них те или иные ярлыки.
Действительно ли наше понимание фундаментальных эконо-
мических процессов как-то обогащает знание того факта, что
после семи десятилетий командной экономики Россия наконец
стала рыночной экономикой? В следующих главах мы пойдем
дальше ярлыков и попытаемся понять, какие институциональ-
ные черты способствуют или препятствуют экономической эф-
фективности.
V. Повсеместные рынки
До сих пор мы утверждали, что рынки можно найти где угод-
но, даже при самых репрессивных формах командной эко-
номики. Мы уже говорили о том, что дихотомия плана и рынка,
составляющая суть теорий об альтернативных экономических
системах, не совсем верна, и указывали на необходимость об-
суждения тонкостей, связанных с неформальным институцио-
нальным контекстом рыночных сделок. Следующие две главы
будут посвящены исследованию вначале того, как неформаль-
ные нормы могут мешать попыткам создания эффективной эко-
номики, а затем того, как такие нормы могут самовоспроизво-
диться на протяжении веков, даже если их последствия крайне
вредны для экономической эффективности.
В настоящей главе мы подготовим почву для этого исследо-
вания, рассмотрев более пристально вторую часть противопо-
ставления план — рынок. К уже приведенным доводам о не-
понимании истинной сути централизованного планирования
мы добавим несколько уточнений, связанных с теоретическим
идеалом инструментально рациональной, обращенной в буду-
щее рыночной экономики, свободной от исторического и куль-
турного контекста.
Со времен Адама Смита либеральная экономическая тра-
диция опиралась на описанную им «склонность к торговле,
к обмену одного предмета на другой»1. Существование мощ-
ного желания обмениваться чем-либо с другими считалось до-
казательством того, что индивиды всегда выискивали способы
улучшить свое положение, так что сторонники свободной тор-
говли продолжали верить, что экспансия рынков приведет к
эффективности и экономии на масштабе и тем самым принесет
всем выгоду. Относится ли это рассуждение в равной степени
ко всем странам и культурам? Чтобы ответить на этот чрезвы-
чайно важный вопрос, внимательно рассмотрим ту институ-
циональную среду, которая окружает ситуацию обмена. 1
1 Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.:
Эксмо, 2007. С. 76.
210
V, Повсеместные рынки
Вначале представим доказательства того, что взгляды Адама
Смита на мир были куда сложнее, чем принято считать в либе-
ральной экономической традиции, связанной с его именем. Так,
мы проиллюстрируем основные принципы и ограничения ли-
беральной экономической традиции и покажем, что с течением
времени экономическая наука все больше теряла связь со свои-
ми смитовскими корнями.
Затем мы введем различие между простыми рынками и более
обобщенным понятием рыночной экономики, которой крити-
чески необходимо хорошее государственное управление. При
этом мы опишем условия, необходимые для того, чтобы про-
стой рыночный обмен вырос в эффективную экономику, и под-
черкнем, что традиционный взгляд на то, что представляет со-
бой рынок, нуждается в серьезном пересмотре.
Третьим шагом будет перенесение всей дискуссии в рамки
теории о противопоставлении рынков иерархиям, при этом
упор будет сделан на роль нерыночных способов принятия ре-
шений, как вообще, так и в контексте командной экономики.
В заключение обрисуем общие тенденции в эволюции экономи-
ческой мысли от Исаака Ньютона до Оливера Уильямсона.
НАСЛЕДИЕ АДАМА СМИТА
Приступая к теме наследия Адама Смита, полезно будет отме-
тить, что в свое время Смит имел все основания выступать в
защиту возможностей и собственных интересов, или дерегули-
рования и свободной торговли. Смит был сыном таможенного
чиновника и сам поработал в этой сфере, так что у него были
не только теоретические познания, но и собственный практиче-
ский опыт для того, чтобы сформулировать свою критику пре-
обладавшей тогда системы меркантилизма.
Хотя победа рыночного либерализма действительно принесла
с собой огромные преимущества в форме свободной торговли
и ограниченного правительства, у нее была и обратная сторона.
Как уже отмечалось в нашей дискуссии о жадности, идеологи-
ческий аспект laissez-faire временами оказывал не слишком здо-
ровое влияние на формирование норм вообще и деловой этики
в частности. В данном разделе мы стремимся продемонстриро-
вать, что есть все основания критически отнестись к тому, как
211
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Смита сделали неким заложником в деле защиты нерегулируе-
мого собственного интереса.
Несмотря на то что Смит прославился как экономист, он все
же был профессором моральной философии и, вероятно, мог
легко различить собственный интерес, регулируемый соответ-
ствующими нормами, и собственный интерес, выродившийся в
чистую жадность, являющуюся смертным грехом. В предисло-
вии к изданию «Богатства народов» 2000 г. Роберт Райч с понят-
ным возмущением пишет: «Один из парадоксов в истории идей
заключается в том, что “Богатство народов” — книга, посвящен-
ная улучшению благосостояния простого человека, а не купцов
или дворян, использовалась новым классом промышленников
как теоретическое оправдание отказа от попыток облегчить эти
и прочие беды общества»2.
Выступая в близком ключе, Амартия Сен утверждает, что
глобальный финансовый кризис, разразившийся в сентябре
2008 г., был как минимум отчасти порожден «чрезмерно за-
вышенной оценкой мудрости рыночных процессов». Сен счи-
тает, что Смит ясно представлял себе опасности, связанные с
возможным крахом веры в финансовые рынки и бизнес во-
обще: «Как оказалось, эти проблемы были сформулированы
Смитом еще в XVIII в., однако их проигнорировали те, кто был
у власти в последние годы, особенно в США, и кто неустанно
приводил цитаты из Адама Смита в поддержку раскрепощения
рынка»3.
Безусловно, Смит твердо заявлял, что каждый человек сам
должен заботиться о себе. В его первой крупной работе — «Тео-
рии нравственных чувств» — эта мысль выражена следующим
образом: «Всякий человек по внушению природы заботится, без
сомнения, прежде всего о самом себе; и так как ему легче, чем
всякому другому, заботиться о самосохранении, то эта обязан-
ность, естественно, и возложена на него самого»4. Он также был
убежден, что люди, в отличие от животных, имеют внутреннее
2 Smith A. The Wealth of Nations. New York: Modern Library, 2000. P. XIX.
3 Sen A Capitalism beyond the Crisis 11 New York Review of Books. 2009.
Vol. 56. No. 5. P. 4 (цит. по: URL: www.nybooks.com/articles/22490, ссылка
дана по состоянию на 14 мая 2009 г.).
4 Смит А. Теория нравственных чувств. М.: Республика, 1997. С. 97.
212
V. Повсеместные рынки
стремление улучшать условия своей жизни путем обмена с дру-
гими людьми. Это убеждение отражено в словах о склонности
к обмену и торговле.
Известная всем, цитируемая многими, а прочитанная едини-
цами, книга Смита «Богатство народов» выступает неким сим-
волом либеральной экономической традиции и доводов в защи-
ту свободной торговли. В ней — во вводном рассказе о работе
булавочной фабрики — мы обнаруживаем первое описание тех
благ, которые можно получить от использования сравнитель-
ного преимущества.
Именно Смит сформулировал то, что стало одним из цент-
ральных положений либеральной рыночной экономики: соб-
ственные интересы играют роль движущей силы человеческой
деятельности. Его собственная формулировка была достаточно
резкой и стала обязательной цитатой в экономических текстах:
«Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника
ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих
собственных интересов»5.
Несколько парадоксальная логика, на которой основано это
высказывание, объясняет, как, преследуя собственные интере-
сы, люди, будто ведомые невидимой рукой, будут способство-
вать наилучшему для всех исходу. В собственной формулировке
Смита звучит явное удивление тем фактом, что результат дей-
ствий жадных купцов и землевладельцев действительно может
послужить всем на благо: «Он преследует лишь свою собствен-
ную выгоду, причем в этом случае, как и во многих других, он
невидимой рукой направляется к цели, которая совсем и не вхо-
дила в его намерения»6.
Актуальность этих наблюдений для интересующих нас во-
просов, таких как жадность на Уолл-стрит и жесткое столкно-
вение России с капитализмом, связана с тем, что из рассужде-
ний Смита экономисты сделали вывод, что рынки способны
самостоятельно решить большинство проблем, если не все
проблемы вообще, и что государство, таким образом, надо дер-
5 Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.:
Эксмо, 2007. С. 77.
6 Там же. С. 443.
213
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
жать в узде. Реальный мир, как мы отмечали в главе I, устроен
не совсем так. Более того, мы давно и хорошо знаем, почему он
устроен не так.
В противовес той оптимистичной идее, которая стала ассо-
циироваться с либеральными политическими мерами laissez-
faire, мы можем привести другие идеи Смита, которые доказы-
вают, что он прекрасно представлял себе также и темную сторо-
ну мотивации деятельности в собственных интересах индивида.
В своих трудах, особенно в «Теории нравственных чувств», Смит
не жалеет слов, чтобы предупредить читателя об опасности для
общества, которую несет свободная игра рыночных сил, движи-
мых собственным интересом: «Любовь и благорасположение не
менее, стало быть, необходимы для существования общества,
как и справедливость. Без этих первоначальных побуждений
оно не может процветать, хотя и может существовать, между
тем как воцарение несправедливости неизбежно должно разру-
шить его»7.
Собственное понятие Смита о справедливости, типичное для
последующих поколений шотландских и английских мыслите-
лей, также сформулировано весьма четко: «Мы можем уйти на
поиски богатства, почестей как угодно далеко и пользоваться
всем для приобретения превосходства над другими людьми. Но
если мы станем поперек их дороги, то снисходительность об-
щества к нам прекращается. Оно не может допустить того, что
переходит за пределы благородного соперничества»8.
Даже в «Богатстве народов», которое чаще всего цитируется
в поддержку политики laissez-faire, Смит предостерегает про-
тив «низменной жадности, монополистических стремлений
7 Смит А. Теория нравственных чувств. М.: Республика, 1997. С. 100.
8 Там же. С. 98. Тот факт, что сейчас, скорее, философы, чем экономи-
сты, заново открывают для себя Адама Смита (причем особое внимание
уделяется его ключевому понятию «беспристрастного наблюдателя»),
дополнительно иллюстрирует тот вес, который имела в трудах Смита
моральная философия, в отличие от полной концентрации на освобож-
дении рынков, которой подвержены целые поколения экономистов.
Своим просвещением в этой области я обязан Арчи Брауну. См. также:
Raphael D.D. The Impartial Spectator // Skinner A.S., Wilson T. (eds). Essays
on Adam Smith. Oxford: Clarendon Press, 1975.
214
V. Повсеместные рынки
купцов и промышленников, которые ведь и не являются и не
должны являться владыками человечества»9. Он предупрежда-
ет о потенциальных последствиях свободного преследования
собственных интересов: «Представители одного и того же вида
торговли или ремесла редко собираются вместе даже для раз-
влечений и веселья без того, чтобы их разговор не кончился за-
говором против публики или каким-либо соглашением о повы-
шении цен»10 11.
Достаточно показательно то, что в цитируемых здесь трудах
Смита общим объемом около 1700 страниц метафорический
образ невидимой руки встречается только трижды, и то по-
ходя. Есть все причины согласиться с Эммой Ротшильд в том,
что Смит, возможно, использовал этот образ лишь как «иро-
ничную, но полезную шутку»11.
Учитывая, как глубоко окопалось в либеральной рыночной
экономике понятие невидимой руки и связанная с ним вера в
возможности и собственный интерес, возможно, стоит отме-
тить, что для тех, кто изучает труды Адама Смита, остаются
загадкой причины, по которым он вообще прибег к этой мета-
форе. Немало размышлений было посвящено тому, не пережил
ли Смит перелома в убеждениях, когда от приоритета норм и
нравственности в «Теории нравственных чувств» перешел к
очевидному принятию собственного интереса в «Богатстве на-
родов». В литературе этот вопрос иногда называют «проблемой
Адама Смита»12.
Хотя позитивная идея, содержащаяся в «Богатстве народов»,
отодвинула на задний план предупреждения, сделанные Сми-
том до нее, в «Теории нравственных чувств», факт состоит в
том, что последствия политики, позволяющей людям преследо-
9 Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.:
Эксмо, 2007. С. 476.
10 Там же. 174.
11 Rothschild Е. Adam Smith and the Invisible Hand 11 American Economic
Review. 1994. Vol. 84. No. 2. P. 319. См. также: Rothschild E. Economic Sen-
timents: Adam Smith, Condorcet, and the Enlightenment. Cambridge, MA:
Harvard Uriiversity Press, 2001.
12 Подробнее см.: Macfie A.L. The Individual in Society: Papers on Adam
Smith. London: Allen & Unwin, 1967.
215
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
вать собственные интересы без ограничений, давно известны
и прокомментированы.
Вспомнив об уже упоминавшемся беспокойстве Йозефа Шум-
петера насчет кончины капитализма по причине внутренних
конфликтов, мы можем процитировать следующий отрывок из
его президентского обращения к Американской экономической
ассоциации в 1949 г.: «Ни одна социальная система не может
функционировать, если она базируется исключительно на сети
свободных контрактов между (законодательно) равными парт-
нерами, в которой каждый руководствуется ничем иным, кроме
собственных (краткосрочных) утилитарных целей»13.
Как мы вскользь уже отмечали во вводной главе, в 1952 г.
Лайонел Роббинс писал на эту же тему, что «преследование соб-
ственного интереса, не ограниченное соответствующими инсти-
тутами, не гарантирует ничего, кроме хаоса»14. Хотя Роббинс
подчеркивает, что дерегулирования недостаточно для обеспече-
ния экономической эффективности (на этот факт также указы-
вал Дуглас Норт в своей нобелевской лекции в 1993 г.15), остается
неясным, что именно он подразумевает под «соответствующими
институтами».
То же самое можно сказать и о продолжении процитирован-
ного ранее утверждения Алана Гринспена о природе и куль-
туре. Хотя его понимание «капиталистической инфраструкту-
ры» можно счесть достаточно прямолинейным, этого нельзя
сказать о «капиталистической культуре» и связанных с ней
традициях, поведении и практиках. Однако именно они каса-
ются самой сути институциональной теории, а именно взаи-
модействия между формальными правилами и неформальны-
ми нормами.
13 Schumpeter J.A. The March into Socialism // American Economic Review.
1950. Vol. 40. No. 2. P. 448.
14 Robbins L. The Theory of Economic Policy in English Classical Political
Economy. London: Macmillan, 1952. P. 56.
15 Точная формулировка звучала так: «Перенесение формальных по-
литических и экономических правил успешных западных рыночных
экономик в страны третьего мира и Восточной Европы не является до-
статочным условием для достижения экономической эффективности»
(North D.C. Economic Performance through Time // American Economic
Review. 1994. Vol. 84. No. 3. P. 366).
216
V. Повсеместные рынки
Давайте взглянем на зарождение рыночной экономики с точ-
ки зрения такого взаимодействия, то есть посмотрим, как про-
стой обмен трансформировался в то, что Мансур Олсон назвал
«социально сконструированными рынками» (socially contrived
markets)16.
СОЦИАЛЬНО
СКОНСТРУИРОВАННЫЕ РЫНКИ
В своей вышеупомянутой книге о рынках и иерархиях Оливер
Уильямсон открывает аргументацию предположением о том,
что «вначале были рынки»17. В полную противоположность
ему Джефри Ходжсон утверждает, что «рынок сам по себе яв-
ляется институтом, с которым связаны общественные нормы
и обычаи, установленные меновые отношения и сети переда-
чи информации, которые тоже требуют объяснения»18. Между
этими двумя заявлениями зажат весь смысл нашей дальнейшей
дискуссии о том, что может обеспечить или затруднить эконо-
мическую эффективность.
Утверждение о том, что рынки существовали всегда, являет-
ся в некотором смысле трюизмом. Если, с одной стороны, под
рынком мы понимаем добровольную сделку двух индивидов,
стремящихся улучшить свое благосостояние путем обмена, то
такой рынок, безусловно, существовал с самого зарождения че-
ловечества. Если же, с другой стороны, мы понимаем под рын-
ком физическое пространство, выделенное специально для та-
ких сделок, то у такого рынка тоже очень давняя история, хотя,
возможно, и не такая давняя, как у простого обмена.
Ходжсон говорит не о базовом процессе трансакции, состав-
ляющем основу рыночной экономики, но, скорее, о том факте,
16 Olson М. Power and Prosperity: Outgrowing Communist and Capital-
ist Dictatorships. New York: Basic Books, 2000. P. 183. (Рус. пер.: Олсон M.
Власть и процветание: Перерастая коммунистические и капиталистиче-
ские диктатуры. М.: Новое издательство, 2012. С. 188.)
17 Williamson O.E. Markets and Hierarchies: Analysis and Antitrust Impli-
cations. New York: Free Press, 1975. P. 20.
18 Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Struc-
ture and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004.
P.20.
217
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
что с течением времени институциональный контекст транс-
акций все более усложнялся19. В результате этого усложнения
трансакция становилась все плотнее окружена или встроена в
густую сеть как формальных, так и неформальных институтов.
Продолжая придерживаться Смитовой предпосылки о том,
что все акторы движимы собственными интересами, мы можем
так сформулировать аналитическую задачу общественных наук
в целом: выяснить, что именно в этой сети может обеспечить
эффективную экономическую деятельность, а что имеет обрат-
ный эффект. Давайте для начала рассмотрим простейшую фор-
му обмена и опишем условия, при которых она может транс-
формироваться в современную экономику, определяемую здесь
как обстоятельства, в которых изначально спонтанные рынки
преобразились в социально сконструированные.
Рост рынка
Чтобы проиллюстрировать базовые основы рыночной эконо-
мики, авторы учебников по экономике для студентов нередко
рассказывают историю о том, как встреча Робинзона Крузо с
Пятницей позволила заменить автаркию взаимно выгодной
торговлей. Как и в случае с булавочной фабрикой Смита, суть
примера в том, чтобы показать, как разделение труда приво-
дит к специализации и росту эффективности на основе срав-
нительного преимущества. Логика этого рассуждения отлично
согласуется с примером успешного развития западного мира, о
котором мы говорили в главе I и который подробнее обсудим в
главе VI.
Но существует одна ранняя стадия экономического разви-
тия, которую мы можем назвать базарной экономикой (bazaar
economy) и которая выбивается из этой положительной исто-
19 Согласно расчетам Дугласа Норта и Джона Уоллиса, доля трансакци-
онного сектора (определяемого как деятельность, поддерживающая эко-
номический обмен) в ВВП США выросла с менее 25% в 1870 г. до более
45% в 1970 г„ а в 2000 г. (по прогнозу методом экстраполяции) должна
была превысить 50% (см.: Wallis J.J., North D.C. Measuring the Transaction
Sector in the American Economy // Engerman S., Gallman R.E. (eds). Long-
Term Factors in American Growth. Chicago, IL: University of Chicago Press,
1986; North D.C. Understanding the Process of Economic Change. Princeton:
Princeton University Press, 2005. P. 91-93).
218
V. Повсеместные рынки
рии20. Она важна, поскольку при ней акторы занимаются доб-
ровольным горизонтальным обменом, но не получают тех пре-
имуществ, которые предлагает положительная динамика кано-
нической истории. Как мы вскоре убедимся, эта ситуация пред-
ставляет собой реальность для значительной части институ-
ционально недоразвитых стран третьего мира. Несмотря на
десятилетия попыток достичь развития при помощи внешней
поддержки, этот тип институционального устройства упорно
не поддается изменениям.
То, о чем мы говорим, может быть охарактеризовано как са-
морегулируемые (self-enforcing) рынки наличного товара. По-
скольку обе стороны полностью контролируют трансакцию,
а также поскольку они, скорее всего, не планируют вступать в
'отношения повторно, необходимость каждой стороны в инфор-
мации о другой стороне минимальна, как и необходимость во
внешней помощи для инфорсмента данной сделки. Этот пример
поразителен в том смысле, что идеально соответствует идеалу
свободного рынка, во всяком случае, на поверхностном уровне.
Здесь нет государства, нет контролирующих чиновников, нет
и заседаний корпоративных правлений, где жадность может из-
вратить процесс принятия решений. Это мир свободных пред-
принимателей, заключающих свободно обсуждаемые сделки с
анонимными партнерами.
Очевидный минус заключается в том, что подобные рынки
имеют крайне низкую добавленную ценность и не могут поэто-
му служить основой современной экономики или современного
общества. В качестве утрированной иллюстрации можно пред-
ставить, что все население страны выстроено в длинную колон-
ну, в которой индивиды по очереди продают друг другу один и
тот же одноразовый бритвенный станок. Когда станок дошел до
конца колонны, мы зарегистрировали множество трансакций,
а значит, большие поступления в ВВП, но речь по-прежнему
идет об однократной возможности побриться.
Чтобы описать, что происходит, когда рынки наличной про-
дукции с низкой добавленной ценностью становятся более слож-
ными рынками, где растущее разделение труда обеспечивает вы-
сокую добавленную ценность и стимулы для развития технологи-
20 Подробнее см.: McMillan J. Reinventing the Bazaar: A Natural History of
Markets. New York: Norton, 2002.
219
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ческого прогресса, мы можем ввести различие между трансфор-
мационными и трансакционными издержками. По мере того как
рынок расширяется и объем производства растет, экономия на
масштабе приводит к снижению трансформационных издержек.
Однако параллельно этому процессу растущий уровень слож-
ности приведет к росту трансакционных издержек. Поскольку
росту размеров рынка будут сопутствовать издержки, которые,
с одной стороны, падают, а с другой — растут, результат процес-
са не определен. Учитывая критическую важность этих наблюде-
ний, может быть полезно порассуждать об этом вопросе.
Хотя история о специализации и сравнительном преимуще-
стве объясняет, как расширяющиеся рынки могут создавать
рост, нет никаких гарантий, что все произойдет именно так.
Как мы уже неоднократно говорили, вера в возможности и
собственные интересы, которая так сильна среди экономистов,
плохо согласуется с наблюдениями за реальной жизнью в стра-
нах, попавших в «ловушку бедности», а также со всеми теми
недочетами и даже с системным провалом, которые мы видим
в странах, переходящих от плановой к рыночной экономике.
Причины того, что мы наблюдаем столько случаев системного
провала, нельзя понять, не поднимая проблемы роста трансак-
ционных издержек. В реальном мире существует бессчетное ко-
личество сделок, которые нельзя заключить, бесчисленное мно-
жество трансакций, которые были бы взаимно выгодны обеим
сторонам, но не произошли, и все это по той простой причине,
что издержки, связанные с осуществлением этих сделок, превы-
шают потенциальную выгоду. По сути, именно об этом говорит
Олсон в процитированной выше работе о «крупных купюрах,
лежащих на тротуаре», и именно эта тема стала предметом мно-
жества интересных исследований в рамках «новой институцио-
нальной экономики»21.
21 Ранняя всесторонняя работа по этой теме: Eggertsson Т. Economic Be-
havior and Institutions. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. (Pyc.
пер.: Эггертсон T. Экономическое поведение и институты. М.: Дело,
2001.) Более поздние обзоры см. также в: Furubotn E.G., Richter R. (eds).
The New Institutional Economics: A Collection of Articles from the Journal of
Institutional and Theoretical Economics. College Station: Texas A & M Uni-
versity Press, 1991; Furubotn E.C., Richter R. Institutions & Economic Theory:
The Contribution of the New Institutional Economics. Ann Arbor: University
of Michigan Press, 1998 (рус. пер.: Фуруботн Э.Г., Рихтер P. Институты
220
V. Повсеместные рынки
Ключевой момент здесь в том, что рынкам самим по себе
будет нелегко находить решения, позволяющие снизить транс-
акционные издержки и тем самым сгладить путь к экспансии.
Причина этого очень проста и заключается в том, что необходи-
мые решения часто будут иметь характеристики коллективных
благ, то есть таких благ и услуг, которые, будучи однажды предо-
ставленными, смогут бесплатно быть использованы кем угодно.
Поскольку отдачу от инвестиций в предоставление таких благ
будут получать все, трудно найти способ разделить издержки.
Как правило, для решения этой проблемы требуется вмеша-
тельство государства22.
Примеры таких решений разнообразны — начиная от таких
тривиальных мер, как стандартизация мер и весов, и заканчи-
вая сложнейшей задачей организации всех тех законов и пра-
воохранительных учреждений, которые в сочетании составля-
ют правопорядок. Вышеупомянутый «подъем Запада» как раз
опирался на взаимодействие между свободными рынками и го-
сударством, выступавшим в роли производителя необходимых
коллективных благ23. Как и в случае с ролью невидимой руки,
направляющей возможности и собственный интерес, здесь есть
серьезное концептуальное расхождение между тем, что пред-
сказывает теория, и тем, что мы наблюдаем на практике.
Олсон вводит понятие второй невидимой руки, которую он
называет «невидимой левой рукой». При этом он утверждает,
что государством движет всеобъемлющий собственный инте-
и экономическая теория. Достижения новой институциональной эко-
номической теории. СПб.: Изд. дом СПбГУ 2005); Menard С. (ed.). In-
stitutions, Contracts and Organizations: Perspectives from New Institutional
Economics. Cheltenham: Edward Elgar, 2000; Menard C„ Shirley M.M. (eds).
Handbook of New Institutional Economics. Dordrecht: Springer, 2005.
22 В качестве исключения из правила мы можем отметить многолет-
нюю работу нобелевского лауреата Элинор Остром по теме управления
общинами. В ее книге приведены случаи, когда управление общей соб-
ственностью было на удивление эффективным. См.: Ostrom Е. Govern-
ing the Commons: The Evolution of Institutions for Collective Action. Cam-
bridge: Cambridge University Press, 1990. Нобелевская лекция Остром
доступна по ссылке: URL: http://nobelprize.org/nobel_prizes/economics/
laureates/2009/ostrom-lecture.html.
23 См., например: North D.C., Thomas R.P. The Rise of the Western World:
A New Economic History. Cambridge: Cambridge University Press, 1973.
Ch. 1.
221
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
рес, заключающийся в том, чтобы предоставлять коллективные
блага, улучшающие работу рынка, по той простой причине, что
тем самым государство увеличивает налогооблагаемую базу24.
Как и в случае с мясником, пивоваром и пекарем, получается,
что мы можем обойтись без доброй воли государства и поло-
житься на его собственный интерес.
Предварительный вывод, который напрашивается из темы
невидимых рук у Смита и Олсона, кажется крайне оптими-
стичным. Не прибегая к альтруизму ни в какой форме, рынки
и государства совместными усилиями могут сделать, чтобы
действия индивида всегда были направлены и к коллективно-
му благу. Однако в реальности мы видим, что только некоторые
страны успешно движутся по обещанному пути к процветанию.
Мы вскоре вернемся к этой теме, однако для начала рассмотрим
еще несколько примеров, на этот раз из истории возникновения
международной торговли в Средиземноморье.
Средиземноморские примеры
Фактором, вызвавшим расцвет торговли, стали крестовые по-
ходы и связанная с ними утрата контроля мусульманского и
византийского флота над водами восточного Средиземномо-
рья в конце XII в. Византийская империя начала терять силу, и
ее влияние над восточной частью Средиземноморья ослабло,
что открыло обширные возможности для торговцев из запад-
ной части региона25. Вместе с этими возможностями возникли
сложности и риски, связанные с перевозкой грузов на дальнее
расстояние: от опасностей на море, грозивших кораблям со сто-
роны как стихий, так и пиратов, до проблем информационного
24 Olson М. Power and Prosperity: Outgrowing Communist and Capitalist
Dictatorships. New York: Basic Books, 2000. P. 13. (Рус. пер.: Олсон M.
Власть и процветание: Перерастая коммунистические и капиталистиче-
ские диктатуры. М.: Новое издательство, 2012. С. 40.)
25 Причиной, изначально уничтожившей «древнее единство Средизем-
номорья», было не столько «нападение арабов», сколько господство Ви-
зантии. Поэтому постепенное ослабление византийцев стало важным
фактором, позволившим западным державам, в частности, венециан-
цам, вернуться в Восточное Средиземноморье. Подробнее см.: Lewis A.R.
Naval Power and Trade in the Mediterranean, A.D. 500-1100. Princeton, NJ:
Princeton University Press, 1951. P. 97 and passim.
222
V. Повсеместные рынки
и правового характера, неминуемо возникающих при торговле
с неизвестными людьми, принадлежащими к отдаленным и не-
знакомым культурам.
За решение этих проблем взялись две группы, причем у каж-
дой был свой подход. Одну группу составляли торговцы еврей-
ского происхождения, выходцы из Багдада, мигрировавшие в
Магриб, мусульманский регион, куда входили сегодняшние
Марокко, Алжир и Тунис26. Другую группу составляли про-
славившиеся впоследствии города-государства севера Италии,
в частности, Венеция и Генуя27. Эти две группы, как пишет Ав-
нер Грейф, выбрали радикально разные стратегии. В то время
как магрибинцы выбрали путь сотрудничества с родственни-
ками и близкими соратниками, уязвимыми для неформальных
социальных санкций, генуэзцы и венецианцы выбрали путь
строительства институтов, основанных на принятии государ-
ством ответственности за договоры и права собственности. Как
пишет Грейф, они «прекратили использовать древний обычай
заключения договора через рукопожатие и разработали об-
ширную правовую систему для регистрации и осуществления
договоров»28.
Этот пример важен для нашей темы по трем причинам.
Во-первых, он очень четко иллюстрирует критически важную
роль государства как третьей стороны договора, обеспечива-
ющей его исполнение. Магрибинцы исчезли из истории, а на
севере Италии наступил длительный период экономического
роста и накопления богатства. При более близком рассмотре-
нии случай северной Италии может также показать, как разные
правители решали важнейшую проблему доверия, то есть как
26 Более подробное исследование, посвященное магрибинцам, см. в:
Greif A. Contract Enforceability and Economic Institutions in Early Trade:
The Maghrebi Traders’ Coalition // American Economic Review. 1993.
Vol. 83. No. 3. P. 525-548.
27 Подробное обсуждение случая Генуи см. также в: Greif A. On the
Political Foundations of the Late Medieval Commercial Revolution: Genoa
during the Twelfth and Thirteenth Centuries // Journal of Economic History.
1994. Vol. 54. No. 4. P. 271-287.
28 Greif A. Cultural Beliefs and the Organization of Society: A Historical and
Theoretical Reflection on Collectivist and Individualist Societies // Journal of
Political Economy. 1994. Vol. 102. No. 5. P. 937.
223
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
удавалось убедить потенциальных торговцев положиться на го-
товность и возможность государства выполнить взятые на себя
обязательства. Приведенный выше рассказ о традиционном от-
сутствии в России подотчетности государства дополнительно
подчеркивает важность этих наблюдений.
Вторая причина, по которой пример Средиземноморья так
важен, связана с тем, что мы говорили выше о противопоставле-
нии коллективизма индивидуализму, то есть о противопостав-
лении коллективистских решений, основанных на неформаль-
ных санкциях, решениям индивидуалистическим, основанным
на вере в анонимные государственные учреждения. Грейф не
делает никаких выводов, но указывает на то, что успех двух
разных групп мог зависеть от выбранной ими стратегии: кол-
лективистского приоритета норм или индивидуалистического
приоритета правил. Он также находит «интригующим» то, что
решение, найденное магрибинцами, напоминает решения, ис-
пользуемые во многих сегодняшних развивающихся странах,
а решение генуэзцев служит моделью развитого Запада29. При-
веденное выше описание давней российской традиции обраще-
ния к коллективистским решениям, включая круговую поруку
коллективных обязательств, дополнительно подчеркивает важ-
ность его аргументов.
Однако больше всего приведенный пример важен потому, что
указывает на необходимость сосредоточиться на причинах про-
должительной дивергенции. Поразительно, что в то время как
север Италии — один из самых процветающих регионов в Евро-
пе, юг страны (Mezzogiorno) принадлежит к беднейшим регио-
нам. Причины такого контраста были подробно исследованы в
широко известной книге Роберта Патнэма «Чтобы демократия
работала», в которой проводится фундаментальное различие
между «криминальным капитализмом» юга и «социальной ры-
ночной экономикой» севера30.
29 GreifA. Cultural Beliefs and the Organization of Society: A Historical and
Theoretical Reflection on Collectivist and Individualist Societies // Journal of
Political Economy. 1994. Vol. 102. No. 5. P. 943.
30 Putnam R. Making Democracy Work: Civic Traditions in Modern Italy.
Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993. См. также: Leonardi R. Re-
gional Development in Italy: Social Capital and the Mezzogiorno 11 Oxford
Review of Economic Policy. 1995. Vol. 2. No. 2.
224
V. Повсеместные рынки
При «криминальном капитализме» трансакции происходят
в обстановке недоверия и низкого уровня общественного капи-
тала, напоминающего о классическом описании «аморального
фамилизма» (amoral familism), предложенного Эдвардом Бэн-
филдом31. Общественные отношения в большой степени пер-
сонализированы, а разрешением конфликтов занимаются либо
доверенные лица, либо криминальные авторитеты. В результа-
те такой организации масштаб рынка сильно ограничивается,
а временной горизонт для производительных инвестиций со-
кращается.
Для «социальной рыночной экономики», напротив, харак-
терна институциональная среда, которая способствует доверию
и высокому уровню общественного капитала. Когда акторы го-
товы довериться анонимным государственным учреждениям,
они также готовы торговать с анонимными партнерами, соот-
ветственно, масштаб рынка расширяется, а экономическая эф-
фективность растет.
Больше всего в рассказе Патнэма поражает то, что деление
Италии на север и юг демонстрирует зависимость от пути, на-
чавшуюся еще в XII в. Несмотря на крупные капиталовложения
со стороны фонда Cassa per il Mezzogiorno, современное прави-
тельство в Риме так и не сумело устранить разрыв в развитии,
и недовольство в северной части страны привело к появлению
политических организаций, выступающих за ее отделение (на-
пример, «Северная лига»). Знать причину проблемы, похоже,
еще недостаточно для того, чтобы исправить ее.
Полагая, что случай Палермо может помочь нам лучше понять
случай Москвы32, давайте теперь внимательнее рассмотрим роль
государства. Поскольку из предыдущей главы мы помним, что
отсутствие четкой границы между властью и собственностью
было одной из отличительных черт русской традиции, продол-
жим пристально изучать роль государства как беспристрастной
третьей стороны, задачей которой является охрана нерушимо-
сти договоров и прав частной собственности.
31 Banfield Е. The Moral Basis of a Backward Society. Glencoe, IL: Free Press,
1958.
32 Hedlund S„ Sundstrom N. Does Palermo Represent the Future for Mos-
cow? // Journal of Public Policy. 1996. Vol. 16. No. 2. P. 113-155.
225
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Роль хорошего государственного
управления
Есть два основных подхода к рассмотрению государства с эко-
номической точки зрения. Можно рассматривать его как ней-
тральную часть институциональной матрицы, как сеть контрак-
тов или как беспристрастный орган, задачей которого является
максимизация всеобщего благосостояния. Согласно этой точке
зрения, правительство просто растворится в рынке, примерно
как кусочек сахара растворяется в чашке кофе. Оно продолжит
существовать и будет служить определенной цели, но будет не-
видимым и не будет актором само по себе.
Противоположный подход признает, что правительство мо-
жет быть актором само по себе и может иметь интересы, не
всегда согласующиеся с предпочтениями его граждан. Крайние
варианты такого сценария — клептократическое и хищническое
государства. Не касаясь крайностей, которые, как правило, бы-
вают весьма саморазрушительными, мы можем предложить на-
бор довольно технических причин, по которым правительство
должно быть признано самостоятельным актором.
Можно встретить ситуации, в которых желание максими-
зировать налоговые поступления приводит к дискриминации,
просто потому, что некоторые группы проще облагать налога-
ми, чем другие. Можно встретить ситуации, в которых опреде-
ленные группы находятся в льготных условиях: либо потому,
что поддерживают правительство, либо потому, что являются
потенциальной угрозой. Можно встретить государства, в ко-
торых правитель чувствует себя настолько неуверенно, что ра-
циональная в целом оптимизация налогообложения со време-
нем оказывается заблокирована.
Однако все эти ситуации представляют собой случаи, в ко-
торых правительство действует в контексте рынка. Поскольку
нашей главной задачей является рассмотрение того, что Сен
называет «колоссальными ограничениями, связанными с ве-
рой исключительно в рыночную экономику и мотив получения
прибыли»33, примеры из опыта России важны для нас именно
33 Sen A. Capitalism beyond the Crisis П New York Review of Books. 2009.
Vol. 56. No. 5. P. 2 (цит. no: URL: www.nybooks.com/articles/22490, ссылка
дана по состоянию на 14 мая 2009 г.).
226
V. Повсеместные рынки
потому, что управление Россией так долго и упорно было анти-
рыночным.
Централизованное планирование было, безусловно, экстре-
мальным случаем, поскольку установило в стране всеохватыва-
ющую иерархию, которую невозможно было покинуть. И эпоха
империи, и постсоветский период демонстрируют стиль управ-
ления, который подталкивал акторов, скорее, играть в игры
влияния, чем заниматься преследованием собственных интере-
сов, как предписывает Смитова невидимая рука.
Возвращаясь к нашему основному вопросу о том, как из
спонтанных рынков могут развиваться рынки социально скон-
струированные, как произошло при социальной рыночной эко-
номике на севере Италии, давайте рассмотрим более конкретно
роль государства в защите беспристрастной судебной власти.
Чтобы связать этот аргумент с трансакциями, мы можем поза-
имствовать часть дискуссии Уильямсона об управлении и рас-
пределении трансакций.
Уильямсон предлагает делить трансакции на торговлю на
рынке наличного товара, заключение долгосрочных договоров
и иерархию. При этом он утверждает, что ни рынок налично-
го товара, ни иерархические трансакции не требуют особен-
ной поддержки со стороны судебной власти: «Разочарованные
участники рынка наличного товара могут с легкостью ограни-
чить риски и облегчить свое положение, прекратив договор и
обратившись к другим партнерам. Внутренняя организация
служит собственным апелляционным судом последней инстан-
ции. Напротив, трансакции, попавшие в средний сегмент [меж-
ду рынком и внутренней иерархией. — Примеч. науч, ред.}, мо-
жет быть трудно стабилизировать»34.
Основная идея Уильямсона заключается в том, что, если су-
дебная власть не будет организована «информирование и не-
коррумпированно», то трансакции, попавшие в средний сегмент,
будут стремиться к одной из двух полярных крайностей. «Суть
в том, что качество судебной власти можно оценить косвенным
путем: высокоэффективная (с точки зрения управления) эконо-
34 Williamson О.Е. The Institutions and Governance of Economic Develop-
ment // Proceedings of the World Bank Annual Conference on Development
Economics 1994. Washington, DC: World Bank, 1995. P. 181.
227
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
мика поддерживает большее количество трансакций в среднем
сегменте, чем экономика с проблемной судебной властью. Ина-
че говоря, в экономике с низкой эффективностью распределе-
ние трансакций будет более двувершинным: в ней будет больше
трансакций на рынке наличного товара и иерархических транс-
акций, но меньше трансакций из области среднего сегмента»35.
Позаимствовав термин у Олсона, мы можем охарактеризо-
вать средний сегмент Уильямсона как производство, которое
является «правоемким» (property-rights intensive)36. Олсон счи-
тает, что «знакомое выражение “капиталоемкий” затмевает кри-
тически важную роль подлежащих инфорсменту прав». Вновь
возвращаясь к примерам из истории России, можем вспомнить,
что выше мы назвали размытые или отсутствующие права соб-
ственности, возникшие в результате бесконтрольности прави-
тельства, истинным ключом к пониманию специфики россий-
ского случая.
Основания этого аргумента можно, в свою очередь, вывести
из стойкого отсутствия в российской традиции независимой
судебной власти. Когда власть людей становится выше власти
закона, это неминуемо влечет за собой неприятие правил, что
подталкивает акторов все чаще прибегать к личному влиянию,
нарушая фундаментальный принцип автономности на рынке.
С точки зрения динамики такая ситуация имеет достаточ-
но серьезные последствия. Если плохо работающая судебная
власть заставляет трансакции стремиться к полюсам двувер-
шинной шкалы распределения, это приведет к снижению спро-
са на реформы, которые могли бы поддержать производство,
«емкое с точки зрения прав собственности». Снижение спроса
на реформы, в свою очередь, отрицательно скажется на спросе
на инвестиции в сложный человеческий капитал. В результате
экономика рискует попасть в ловушку неэффективного равно-
весия с плохо работающей судебной системой. Именно это, по-
хоже, произошло не только в России, но и на юге Италии.
35 Williamson О.Е. The Institutions and Governance of Economic Develop-
ment II Proceedings of the World Bank Annual Conference on Development
Economics 1994. Washington, DC: World Bank, 1995. P. 181-182.
36 Олсон M. Власть и процветание: Перерастая коммунистические и ка-
питалистические диктатуры. М.: Новое издательство, 2012. С. 193.
228
V. Повсеместные рынки
Неформальный сектор
Чтобы продолжить рассуждения о роли государства относи-
тельно рынка, мы можем вернуться к нашему обсуждению тра-
диционных саморегулируемых рынков и предложить их совре-
менную версию. Эта версия, именуемая как «неформальный
сектор», представляет собой явление, давно и хорошо извест-
ное нам по странам третьего мира, а также теперь и по стра-
нам бывшего коммунистического блока. Начнем со стран тре-
тьего мира.
Человек, попавший в любой из многочисленных мегаполи-
сов третьего мира, тут же ощутит, что в них буквально кипят
активная деятельность и предпринимательство. Однако добав-
ленная ценность, производимая в результате этой деятельно-
сти, остается незначительной. Причинам этого казуса посвя-
щается книга Эрнандо де Сото «Загадка капитала», в которой
утверждается, что основной причиной недоразвитости явля-
ется отсутствие защищенных законом прав собственности. На
основе эмпирических исследований де Сото и его коллеги сде-
лали вывод, что общая стоимость недвижимости, находящейся
в пользовании, но не в законном владении бедного населения
стран третьего мира и бывшего советского блока, составляет
не менее 9,3 трлн долларов. Де Сото называет такую недви-
жимость «омертвленным капиталом в городской и сельской
37
недвижимости» -
Вспомнив, что было сказано о неподавляемых рынках в гла-
ве III, мы можем отметить, что, хотя и те, и другие рынки явля-
ются саморегулируемыми, неформальный сектор имеет прин-
ципиальное отличие, причем это отличие напрямую связано с
ролью государства. Неподавляемые рынки возникают вслед-
ствие правительственных запретов, а неформальные рынки —
вследствие того, что государство не поддерживает необходимые
институты. Де Сото пишет об этом весьма красочно: «Когда вы
выходите за двери высящегося на берегу Нила отеля Hilton, вы
не покидаете пределов высокотехнологичного мира факсовых
аппаратов, телевидения, мороженого и антибиотиков. Жители
37 Де Сото Э. Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на
Западе и терпит поражение во всем остальном мире. М.: ЗАО «Олимп—
Бизнес», 2004. С. 30.
229
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Каира могут наслаждаться всеми этими вещами. Вы всего лишь
оказываетесь за пределами мира, в котором сделки с правами
собственности защищены законом»38.
Эти иллюстрации релевантны для нашего рассказа, так как
позволяют дополнительно подчеркнуть, что дерегулирования
и веры в свободные рынки совершенно недостаточно, чтобы до-
биться экономической эффективности. Попытка России перей-
ти от плановой к рыночной экономике послужила весьма пе-
чальным подтверждением необходимости одновременно учи-
тывать два фактора: как мотивацию отдельных акторов либо
придерживаться правил, либо уклоняться от их исполнения,
так и мотивацию государства принимать на себя ответствен-
ность за поддержку первой, а не второй стратегии.
Чрезвычайно важно то, что реальным результатом россий-
ской рыночной реформы стало превращение набора неподав-
ляемых рынков в рамках единой командной иерархии в набор
хищнических иерархий, соперничающих друг с другом и окру-
женных обширным неформальным сектором. Слегка перефра-
зируя Шумпетера, эти результаты можно рассматривать как
разрушительное созидание.
В то время как предприниматели из иерархий, ориентиро-
ванных на добывающую промышленность, успешно захватили
государство и отобрали у него его активы, предприниматели
из неформального сектора были предоставлены государством
сами себе и были вынуждены самостоятельно разбираться с вы-
могающими у них деньги рэкетирами и, госслужащими.
Важнее всего, возможно, было то, что отсутствие в стране
защищенных прав частной собственности не позволило по-
явиться в ней финансовым рынкам ни в каком смысле, не счи-
тая краткосрочных спекуляций. В итоге предприниматели в не-
формальном секторе, которые могли бы стать основой активно-
го малого бизнеса, на практике оказались отрезаны от кредитов.
Вследствие этого они также оказались эффективно отрезаны от
возможности развивать свой бизнес. Более того, поскольку не-
распределенные доходы стали служить основным источником
38 Де Сото Э. Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на
Западе и терпит поражение во всем остальном мире. М.: ЗАО «Олимп—
Бизнес», 2004. С. 26.
230
V. Повсеместные рынки
инвестиций, хищническая элита оказалась в положении явно
более выгодном, чем мелкие предприниматели.
Рассматривая этот результат более пристально, мы заметим,
что политическая стратегия либерализации рынков и прива-
тизации государственной собственности, которая так педали-
ровалась в начале реформ, в конце концов не сумела сделать
экономику страны эффективной. Наглядным примером слу-
жит акцент, который делали российские реформаторы на «при-
ведение в порядок прав собственности»; именно он дал повод
Уильямсону написать: «Но более глубокая проблема в том, что
приведение в порядок прав собственности — это слишком
узкое понимание самой сути институциональной экономики.
Куда более общей необходимостью является необходимость
привести в порядок институты, частью которых выступает
собственность»39.
Так что при обсуждении рынков и рыночной экономики мы
должны четко формулировать, как определяем и понимаем эти
явления. Рынки в тривиальном смысле акторов, обмениваю-
щих орехи на ягоды на опушке леса, существовали всегда, но
как только мы начинаем искать необходимые условия эффек-
тивности экономики в форме «социально сконструированных
рынков», сразу все существенно усложняется.
Давайте придерживаться нашей предпосылки о том, что
экономическая эффективность во многом определяется тем,
как государство относится к задаче гарантировать права соб-
ственности и исполнение договоров. У нас есть причины осо-
бо подчеркивать гарантию прав собственности. Как настаивает
Олсон, собственность не может быть отделена от государства:
«Индивиды могут владеть имуществом без государства, так, как
собака владеет костью, однако без государства не существует
частной собственности. Собственность — это социально защи-
щенное притязание на актив, набор прав, реализуемых судами,
которые поддерживает силовая власть государства»40.
39 Williamson О.Е. The Institutions and Governance of Economic Develop-
ment // Proceedings of the World Bank Annual Conference on Development
Economics 1994. Washington, DC: World Bank, 1995. P. 173.
40 Olson M. Why the Transition from Communism Is so Difficult // Eastern
Economic Journal. 1995. Vol. 21. No. 4. P. 458.
231
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Это утверждение, однако, оставляет открытым вопрос о том,
как можно гарантировать права собственности. Как пишет
Грейф, «чтобы понять, как гарантируется собственность, не-
обходимо знать, почему те, кто физически способен нарушать
установленные правила, воздерживаются от этого»41. Это отно-
сится не только к отдельным акторам, но и к государству, причем
даже в большей степени к государству. Одной из классических
проблем в отношениях между государством и рынком являет-
ся то, что если государство достаточно сильно, чтобы защитить
права частной собственности, оно также достаточно сильно и
для того, чтобы нарушить эти права.
Чтобы подвести итог всем этим наблюдениям, можно исполь-
зовать понятие Олсона «государство, расширяющее рынок»
(market-augmenting government), или государство, достаточно
сильное для того, чтобы нарушать права собственности, но в
то же время достаточно ограниченное для того, чтобы делать
это по собственной прихоти. Олсон заключает, что для процве-
тающей экономики нужны государства, расширяющие рынок42.
В то время как история восхождения Запада, описанная выше,
легко вписывается в эту теорию, случай России демонстриру-
ет последствия экономического развития, при котором стерты
границы между властью и собственностью, или между государ-
ством и рынком. Давайте теперь рассмотрим эти идеи в контек-
сте нерыночного принятия решений.
РЫНКИ И ИЕРАРХИИ
При «естественном» положении вещей, поверхностно следую-
щем из «Богатства народов», предполагается, что все экономи-
ческие акторы одинаковы: все они располагают полной инфор-
мацией, все рациональны и дальновидны. Рынки устанавлива-
ют цену, а индивиды ее принимают. Решения о максимизации
полезности осуществляются только через изменения количеств.
В этом мире, где рынок достиг совершенной конкуренции, что
41 Greif A. Institutions and the Path to the Modern Economy: Lessons from
Medieval Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 7.
42 Опсон M. Власть и процветание: Перерастая коммунистические и ка-
питалистические диктатуры. М.: Новое издательство, 2012. С. 9.
232
V. Повсеместные рынки
обеспечивает стабильное движение к уникальному глобально-
му оптимуму, нет места для фирм, организаций и государств.
Однако в реальной жизни эти разновидности иерархии, заме-
щающие рынок, важны и вездесущи.
Герберт Саймон предлагает образ марсиан, разглядывающих
Землю в телескоп, в который видны общественные структуры.
Если предположить, что фирмы имеют вид зеленых областей,
а рыночные сделки — красных линий, экономика в целом при-
обретает вид красной паутины на зеленом фоне. Марсианин
стал бы описывать эту картину не как «сеть красных линий,
связывающих зеленые пятна», но, скорее, как «крупные зеленые
области, связанные красными линиями». Если бы ему сказали,
что зеленые области называются организациями, а красные ли-
нии — рыночными сделками, он бы удивился, почему вся кон-
м “43
струкция в целом называется «рыночной экономикой» .
Очевидный ответ на этот кажущийся парадокс заключает-
ся в том, что именно рынок задает общие правила игры. Даже
если львиная доля всех трансакций в современной экономике
происходит в рамках иерархических организаций, находящихся
вне рынка, таких как домохозяйства, фирмы и государства, эти
трансакции все равно происходят в контексте рынков. В каче-
стве примера можно привести случай израильского кибуца43 44.
Несмотря на то что внутренняя социальная организация ки-
буца коллективна до такой степени, что в нем нет никаких ры-
ночных отношений, таких как цены, зарплаты или даже пенсии,
успех кибуца все равно зависит от окружающей его рыночной
экономики45.
Мы приводим эти примеры потому, что случай СССР пред-
ставлял собой их полную противоположность: всеобъемлющую
иерархическую структуру, подавлявшую любой (законный) доб-
ровольный горизонтальный обмен. Последствия этого, как мы
43 Simon Н. Organizations and Markets // Journal of Economic Perspectives.
1991. Vol. 5. P. 27.
44 Barkai H. Growth Patterns of the Kibbutz Economy. Amsterdam: North-
Holland, 1977.
45 В качестве дополнительной иллюстрации мы можем вспомнить ста-
рую шутку о тбм, что глобальный триумф советского порядка будет
вынужден остановиться у границ последнего капиталистического госу-
дарства, потому что это государство понадобится для определения цен.
233
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
вскоре убедимся, были весьма далеко идущими: институты, со-
ставляющие то, что мы называем функционирующей рыночной
экономикой, не служили опорой экономике, а коррумпирова-
лись. Из этого случая необходимо извлечь уроки о роли нефор-
мальных норм в поддержании или торможении экономического
прогресса. Начнем, однако, с более общих вопросов.
Вертикальная интеграция
Первым, кто подошел к вопросу о вертикальной интеграции
с точки зрения экономической теории, был Роналд Коуз. Его
знаменитая работа под названием «Природа фирмы», вышедшая
в 1937 г., объясняла, почему интернализация решений в рамках
иерархии иногда помогает сэкономить на трансакционных из-
держках46. В традиции «новой институциональной экономики»,
которую мы упоминали выше, Коуз оказал такое мощное влия-
ние в вопросах трансакционных издержек47, что многие пред-
ставители этой школы забывают, что о роли трансакций немало
говорилось еще во времена ранней американской институцио-
нальной школы48.
46 Coase R.H. The Nature of the Firm // Economica. 1937. Vol. 4. No. 16.
P. 386-405.
47 Все ведущие представители этой новой научной области признава-
ли, что находятся в коллективном долгу перед Коузом. См., например:
Matthews R.C.O. The Economics of Institutions and the Sources of Growth //
Economic Journal. 1986. Vol. 96. No. 384. P. 903-918; North D.C. The New In-
stitutional Economics // Journal of Institutional and Theoretical Economics.
1986. Vol. 142. No. 1. P. 230-237; Williamson O.E. Reflections on the New In-
stitutional Economics // Journal of Institutional and Theoretical Economics.
1985. Vol. 141. No. 1. P. 187-195. См. также: Hutchison T.W. Institutionalist
Economics Old and New // Journal of Institutional and Theoretical Econo-
mics. 1984. Vol. 140. No. 1. P. 20-29.
48 Когда новые институционалисты ссылаются на старых, они обычно
делают это в снисходительной манере, утверждая, что те пренебрегали
теорией и анализом, что обесценило все их усилия. Джеймс Бьюкенен так
резюмирует это отношение: «Их методологическая наивность заставляла
их думать, что наблюдение и описание каким-то образом автоматически
порождают предсказательные теории, гипотезы, в то время как на самом
деле мы знаем, что верно почти противоположное». См.: Buchanan f.M.
An Economist’s Approach to «Scientific Politics» // Buchanan J. (ed.). What
Should Economists Do? Indianapolis, IN: Liberty Press, 1979. P. 147.
234
V. Повсеместные рынки
В теории институтов, предложенной Джоном Коммонсом в
1934 г., трансакция была помещена в самый центр анализа49.
Хотя определение Коммонса было более широким, чем в более
позднем анализе трансакционных издержек, он предельно чет-
ко высказался о том, почему трансакция важна: «Именно этот
сдвиг от товаров и индивидов к трансакциям и правилам кол-
лективной деятельности отмечает переход от классической и
гедонистической школ к институциональным школам экономи-
ческой мысли»50.
Как и Гоббс с Локком, Коммонс рассматривал введение прав
собственности на дефицитные ресурсы как потенциальный ис-
точник общественных конфликтов. Как и Смит, он подчеркивал
опасности, которые несет с собой ничем не ограниченное го-
сподство собственных интересов. В противоположность Смиту,
однако, он не видел никакой невидимой руки, которая наведет
во всем порядок. Как мы уже отмечали, он беспокоился о судьбе
капитализма и много писал о том, как четкие правила и санкции
могут защитить индивидов от негативных последствий пресле-
дования другими индивидами собственных интересов51.
Чего Коммонс не обсуждал, так это то, насколько намерен-
ное политическое вмешательство вообще способно преуспеть
в достижении заявленных целей. Этот вопрос связан не только
с основополагающей проблемой того, какую степень свободы
выбора имеют политики при внедрении или корректировке ин-
ститутов, которые теоретически должны выполнять определен-
ные заданные функции. Он также возвращает нас к смежному
фундаментальному вопросу о том, какая мотивация способна
заставить акторов выбирать стратегии, основанные на выпол-
нении правил, а не на уклонении от их выполнения, что важно
для экономической эффективности. Обе эти проблемы обсуж-
даются в следующей главе.
Вспомним вышеупомянутое описание рынков и иерархиче-
ских структур, предложенное Уильямсоном, который признает,
49 Commons J.R. Institutional Economics: Its Place in Political Economy. New
York: Macmillan, 1934.
50 Commons J.R. Institutional Economics // American Economic Review.
1931. Vol. 21. Yto. 4. P. 652.
51 Commons J.R. Legal Foundations of Capitalism. New York: Macmillan,
1924.
235
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
что он в долгу у Коммонса. В этом описании упор сделан на то,
как трансакции то и дело переходят из рыночных в иерархиче-
ские и наоборот, чтобы минимизировать трансакционные из-
держки. Уильямсон вводит ключевое понятие «сравнительный
институциональный выбор», чтобы показать, что адаптация
организации к изменяющейся ситуации на рынке является по-
стоянным процессом, движущей силой которого служит соб-
ственный интерес52.
Основная идея Уильямсона в следующем: чтобы понять фак-
торы, влияющие на выбор между рынком и иерархической
структурой (то есть почему фирмы иногда решают обойти ры-
нок и прибегнуть к иерархическим методам организации), не-
обходимо учесть комбинацию человеческого фактора и фактора
среды.
Что касается человеческого фактора, для начала можно при-
знать, что индивиды принимают решения в условиях, которые
Герберт Саймон назвал «ограниченной рациональностью»53.
Это понятие подразумевает, что способность решать сложные
проблемы сдерживается одновременно нейрофизиологией,
ограничивающей возможности человека по переработке инфор-
мации, и языковыми рамками, усложняющими коммуникацию.
Сюда мы можем добавить также оппортунистическое поведе-
ние. То, что Уильямсон называет «вероломным преследованием
собственных интересов», представляет собой стратегическое
манипулирование информацией и искажение намерений, кото-
рые сам Уильямсон описывает как «выборочное или искажен-
ное предоставление информации или заведомо недостоверные
обещания о будущем поведении»54.
Однако недостаточно рассмотреть ограниченную рациональ-
ность в отрыве от окружения. Только когда мы добавим в кар-
тину сложное окружение, ограниченные способности индивида
по переработке информации начнут выглядеть сдерживающим
фактором. Аналогичным образом недостаточно рассмотреть
52 Williamson О.Е. Markets and Hierarchies: Analysis and Antitrust Impli-
cations. New York: Free Press, 1975. P. 8-10.
53 Simon H. Models of Man. New York: Wiley, 1957. P. 198.
54 Williamson O.E. Markets and Hierarchies: Analysis and Antitrust Impli-
cations. New York: Free Press, 1975. P. 26.
236
V. Повсеместные рынки
оппортунистическое поведение само по себе. При большом ко-
личестве акторов оппортунистическое поведение будет нежиз-
неспособным. Только при небольшом их числе оппортунизм
представляет собой отчетливую угрозу.
Основные преимущества, которые Уильямсон приписыва-
ет вертикальной интеграции, можно разделить на три группы.
Во-первых, внедрение иерархии смягчает эффект ограниченной
рациональности. В пределах иерархической структуры реше-
ния могут приниматься последовательно, на основе ограни-
ченной информации, а адаптация может происходить по мере
течения времени. Во-вторых, внутренняя организация облег-
чает проблемы, связанные с оппортунистическим поведением,
как за счет снижения его потенциальной выгоды, так и за счет
усовершенствованных методов общественного и других видов
контроля. В-третьих, создание иерархических структур также
связано с более мягкими характеристиками, такими как появ-
ление эффективных коммуникативных кодов и конвергентных
ожиданий, что создает особую «атмосферу». К этой группе от-
носится среди прочего корпоративная культура.
В то время как все это полезно для понимания того, почему
иерархические структуры иногда замещают посредничество
рынка, мы должны сознавать, что функционирующая рыночная
экономика всегда отмечена постоянной конкуренцией между
иерархией и рынком, а значит, выбор будет определяться изменя-
ющимися обстоятельствами, то есть трансакционными издерж-
ками. Командная экономика эффективно подавила этот выбор.
Поскольку это обстоятельство имело далеко идущие последствия
как для управления, так и для других институтов, окружающих
трансакции, подробнее рассмотрим то развитие неформальных
норм, которое сопутствовало подавлению выбора.
Внутри иерархической структуры
командной экономики
Мы назвали бесконтрольное управление страной основной чер-
той институциональной матрицы Московии и триггером, опре-
делившим остальные компоненты этой матрицы, в частности
подавление частной собственности. Мы также утверждаем, что,
хотя правители могли сознавать, что такая модель управления
237
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
страной негативно отражается на экономической эффектив-
ности, содержавшийся в этой модели потенциал мобилизации
ресурсов и контроля для них перевешивал все подобные сооб-
ражения. Давайте попробуем рассмотреть упорный отказ рос-
сийской политической элиты принять любую форму подотчет-
ности как истинную определяющую черту российской эконо-
мической модели и посмотрим, куда это нас приведет.
Если придерживаться веры Смита в «склонность к торговле
и обмену» и сопутствующую ей роль преследования собствен-
ных интересов, то основным последствием введения команд-
ной экономики надо считать быстрое распространение непо-
давляемых рынков. Учитывая риск разоблачения, связанный
с деятельностью на таких рынках, акторы были вынуждены
развивать способности к укреплению доверия в рамках под-
польных группировок. В результате этого трансакции ока-
зались практически «встроены» в социальные структуры, а
государство как таковое стало играть роль лишь экзогенного
источника неприятностей. Более того, учитывая, что и сговор,
и коррупция снижают общую экономическую эффективность,
государство было вынуждено выделить ресурсы на контроль за
ними и вмешательство, что дополнительно подрывало его соб-
ственную легитимность.
В ответ на то, что государство вынудило акторов играть в пе-
рераспределительные игры влияния, у акторов развились такие
типы ожиданий, убеждений и интернализированных норм, ко-
торые стали определять выбор между уклонением от выполне-
ния правил и их выполнением. На этой стадии мы уже говорим
не о намеренном институциональном выборе, в том смысле, что
институты служат правилами игры согласно деятельностной
точке зрения. Напротив, здесь мы имеем дело с неформальной
адаптацией к уничтожению возможностей для законного част-
ного предпринимательства. Мы опишем три типа последствий
этого процесса, а затем сравним их с теми выгодами, которые
нашел в вертикальной интеграции Уильямсон.
Во-первых, говоря о смягчении последствий ограниченной
рациональности, мы можем отметить, что подавление добро-
вольного горизонтального обмена привело к утрате той инфор-
мации, которую акторы на рынке получают через ценовой меха-
низм. При этом не только сделалась невозможной любая форма
238
V. Повсеместные рынки
«рационального расчета», выражаясь словами Людвига фон
Мизеса. Как отмечал Абрам Бергсон и другие, при этом также
был затруднен контроль за руководством предприятий, пото-
му что их деятельность больше нельзя было оценивать с точ-
ки зрения выполнения бюджета или движения курсов акций.
Из-за этого было потрачено немало бумаги и чернил в попытках
определить, какие объективные функции максимизировались
руководством советских предприятий.
Из всего этого можно сделать заключение, что, хотя вер-
тикальная интеграция, типичная для централизованного пла-
нирования, создавалась вовсе не для того, чтобы сэкономить
на трансакционных издержках, она привела к аналогичным
последствиям в отношении нерыночного способа принятия
решений. Вынужденные работать в условиях рассеянной и
существенно искаженной информации, управляющие отреа-
гировали тем, что прибегли к последовательному принятию
решений, рассматривая проблемы по мере поступления, не
предпринимая или почти не предпринимая попыток заглянуть
в завтрашний день. То дополнительное обстоятельство, что не-
предсказуемый стиль государственного управления мог в лю-
бой момент привести к неожиданным изменениям в системе
взысканий и поощрений, также стимулировало их использо-
вать нерыночные формы влияния в попытке обезопасить себя
от рисков. В результате трансакционные издержки увеличива-
лись, а возможностей для рациональной аллокации ресурсов
становилось меньше.
Во-вторых, говоря об оппортунистическом поведении, сле-
дует отметить, что в случае централизованного планирования
вертикальная интеграция явно не помогла снизить мотивацию
акторов заниматься вероломным преследованием собственных
интересов. Формально ситуация была, действительно, похожей.
Командная экономика уничтожала те возможности для наживы,
которые приносит оппортунистическое поведение на открытом
рынке, и давала принципалу дополнительные полномочия для
вмешательства в ситуацию. Однако в отсутствие окружающего
их рынка результат был совершенно иным. Когда акторы при-
вязаны к иерархической структуре, из которой нельзя выйти
законным путем и в которой возможности повлиять на их соб-
ственную ситуацию крайне ограничены, у них есть вся возмож-
239
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ная мотивация, чтобы заниматься тем, что Уильямсон назвал
«стратегическим манипулированием информацией и искаже-
нием намерений». Сюда же нужно включить незаконную суб-
ституцию и просто воровство.
Поскольку и планирующие органы, и руководство пред-
приятий вынуждены играть в одни и те же игры, связанные с
обманом и манипулированием, последствия будут носить эпи-
демический характер. Когда принципал начнет учитывать оп-
портунистическое поведение агентов, агенты обнаружат, что
раскрытие их намерений и возможностей приводит к немедлен-
ным штрафным санкциям, поскольку директивы плана повы-
шаются. Возникшие в результате этого издержки опять будут
измерены с точки зрения снижения эффективности аллокации
ресурсов. Стремление запасать производственные ресурсы ради
собственной безопасности приведет к падению статической эф-
фективности, а отсутствие вознаграждения за принятие рисков
отрицательно скажется на динамической эффективности.
Третий тип последствий, наиболее важный с неформальной
точки зрения, — это блокирование добровольного горизон-
тального обмена; он связан с «атмосферой», возникающей внут-
ри иерархии. В случае вертикальной интеграции у Уильямсона
акторы разрабатывают коммуникационные коды и демонстри-
руют конвергенцию ожиданий; все это способствует лучшему
принятию решений. В рассматриваемом нами случае результа-
ты будут аналогичными, но они опять же не будут служить на
благо системы. Агенты, вынужденные прибегнуть к преступной
деятельности, будут разрабатывать подпольные коммуникаци-
онные коды, усовершенствующие их способность входить в
сговор против принципала. Они будут демонстрировать кон-
вергенцию негативных ожиданий, в частности, по отношению
к государственному вмешательству. Возможно, самая важная
черта складывающейся среды, в которой вознаграждаются те,
кто может «победить систему», то есть надуть государство, свя-
зана с распространением негативного отношения к предприни-
мательству.
В современной рыночной экономике сектор малого бизнеса
играет двойную роль: роль инкубатора для изобретений и роль
основного источника роста. Более того, поскольку трансакции
240
V. Повсеместные рынки
в малом бизнесе зависят от институтов, поддерживающих бес-
пристрастный инфорсмент и заключение долгосрочных догово-
ров, логично, что экономика высокой эффективности ассоции-
руется со стремительным ростом трансакционного сектора.
В случае России мал никогда не был особенно удал. Россий-
ская традиция отмечена стабильным отсутствием государства,
способного и желающего принять на себя роль беспристрастной
третьей стороны, следящей за исполнением договорных обяза-
тельств. Исходя из того что вследствие этого произвольные пол-
номочия осуществлять контроль и вымогать взятки перешли
к представителям государственного аппарата, вполне логично,
что в обществе развилось строго отрицательное отношение к
предпринимательству и той дифференцированности доходов,
которая возникает в результате частной инициативы.
В долгосрочной перспективе мы можем выделить две ти-
пично российские характеристики, которые весьма слабо со-
гласуются со стремлением построить рыночную экономику,
основанную на правилах. Во-первых, российские коммерсанты
всегда вели торговлю в непосредственной близости от хищных
агентов государства. Сегодняшний ажиотаж вокруг пропла-
ченной Кремлем кампании против коррупции всего лишь от-
ражает тот факт, что мы имеем дело с запущенной эпидемией.
После того как коммерсанты имперской эпохи освободились от
фактического рабства, они все равно остались в лапах разно-
мастных чиновников. Затем власть перешла к большевикам и
коммерческая деятельность официально была объявлена пре-
ступной, что усилило уязвимость коммерсантов, а в постсовет-
скую эпоху они были вынуждены трудиться под двойным игом
коррумпированных чиновников и преступников-рэкетиров. На
протяжении всего этого пути не было никаких причин ожидать
возникновения у коммерсантов веры в то, что анонимные госу-
дарственные органы станут гарантировать им права собствен-
ности и исполнение обязательств по договорам.
Вторая характеристика, производная от первой, касается
природы российского экономического обмена, для которого
типична игра с нулевой суммой. Бесчестность русских ком-
мерсантов имперского периода была легендарной, и на то были
веские причины. Под властью своевольного правительства, на-
241
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
живающегося на любой деятельности, приносящей прибыль,
акторы ничего не выигрывают от честности и прозрачности55.
Хотя у них есть мощный стимул вступать в сговор против госу-
дарства, что требует некоторого доверия друг к другу, у них нет
стимула воздерживаться от того, чтобы при случае не надуть
также и партнера по сделке. Классическое русское выражение
«кто кого», которое часто звучит в применении к политическим
играм, применимо и к деловым сделкам.
Вновь вспомнив Уильямсона и его факторы, создающие осо-
бую «атмосферу», мы можем процитировать здесь его аргумент
о том, что трансакции сами по себе не могут рассматриваться
как нейтральные: «Признание того факта, что альтернатив-
ные методы экономической организации порождают разные
меновые отношения и что эти отношения ценятся сами по
себе, требует, чтобы мы рассматривали организационную эф-
фективность более широко, чем того требует обычный расчет
эффективности»56.
Чрезвычайно важно на этой стадии признать, что все поня-
тие предпринимательства опирается не только на такие техни-
ческие аспекты, как гарантированные права собственности и
вера в заключение долгосрочных договоров. Куда большую роль
играет сопутствующее им чувство того, что предприниматель
контролирует всю цепочку событий — от появления идеи до
приложения усилий по ее реализации и получения вознаграж-
дения. Когда процесс работает согласно идеалам, почерпнутым
из Смитовой политики laissez-faire, логично предположить, что
предпринимательство будет проникнуто чувством самореали-
зации, которое придает энергии усилиям предпринимателя.
Если, однако, для окружающего общества характерны социаль-
ные нормы, осуждающие предпринимательство как «спекуля-
цию», а также презрение к доходам и богатству, происходящему
55 Ричард Пайпс считает, что «редко случалось, чтобы правительство
не поспешило ввести царскую монополию, как только частная инициа-
тива выявляла существование рынка на какой-нибудь... товар», и что
«трудно представить себе практику, более губительную для предприни-
мательского духа». См.: Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Неза-
висимая газета, 1993. С. 258.
56 Williamson О.Е. Markets and Hierarchies: Analysis and Antitrust Impli-
cations. New York: Free Press, 1975. P. 38-39.
242
V. Повсеместные рынки
от такого рода деятельности, не менее логично предположить,
что у предпринимателя будут совсем иные чувства57.
Эти последствия особенно осложняют любую попытку мас-
штабной трансформации или реконструкции общества, потому
что здесь мы имеем дело уже не с ожиданиями, которые воз-
можно изменить при помощи непрерывного непротиворечиво-
го опыта, подкрепляющего новые правила. Мы также говорим
не об убеждениях, способ изменить которые тоже можно най-
ти. Как только мы попадаем в царство интернализированных
норм относительно того, что считается правильным и долж-
ным, нам приходится столкнуться с проблемами из категории
общественных норм — области, которую Эльстер откровенно
назвал «джунглями»58. В следующей главе у нас будут причины
вернуться к этим вопросам. Сейчас же подведем краткий итог
нашей аргументации и завершим ее.
ОТ НЬЮТОНА ДО УИЛЬЯМСОНА
Рассказывая об общественной науке, мы выбрали в качестве от-
правной точки механику Исаака Ньютона и то влияние, кото-
рое его сравнение Вселенной с огромными часами оказало на
гуманитарные науки. Мы видели, как с течением времени пред-
ставители общественных наук все больше усилий тратили на
то, чтобы формулировать свои теории в виде моделей, которые
все больше приближались к моделям точных наук. В последние
30 лет, в частности, математическая сложность стала главным
показателем качества научных изысканий.
Поскольку разные ветви общественной науки по-разному
поддаются такой теоретической формализации, все отчетливее
становится процесс увеличения дистанции между обществен-
ными науками, одновременно с которым эти науки выстраи-
ваются согласно некоей внутренней иерархии, своеобразному
«порядку клевания». Разговоры о междисциплинарных иссле-
57 Более подробное обсуждение общественно-культурного контекста
предпринимательской деятельности см. в: Greenfield S.M., Strickton А.,
Aubey R.T. (eds). Entrepreneurs in Cultural Context. Albuquerque: University
of New Mexico Press, 1979.
58 Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge:
Cambridge University Press, 1989. P. 100.
243
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
дованиях иногда используются в декоративных целях, но суро-
вая реальность говорит нам, что рациональное рассмотрение
перспектив построения внущрцдисциплинарной карьеры под-
тверждает незыблемость границ разных социальных наук.
Такое развитие событий влияет на интересующую нас тему
преимущественно в связи с уже упоминавшимся «расколом»
между экономической наукой и социологией. Мы оставим эту
критически важную проблему для подробного обсуждения в
следующей главе, а настоящую главу закончим еще нескольки-
ми замечаниями о том, как современная экономическая наука
все больше теряет из виду самую суть либеральной экономиче-
ской традиции.
В своей исключительно популярной книге «Экономические
институты капитализма» Уильямсон подготавливает почву
для презентации собственного подхода к новой институцио-
нальной экономике, описывая, как развивалась экономическая
наука в течение 30 лет с 1940 по 1970 г.: «Аллокация экономи-
ческой деятельности между фирмами и рынками считалась за-
данной величиной; фирмы описывались как производственные
функции; рынки служили сигнальными устройствами; контрак-
тация происходила при помощи аукциониста; споры же просто
игнорировались, потому что предполагалось, что судебные ре-
шения эффективны»59.
Цитируя многих авторов, которые в 1970-е годы начали сом-
неваться в мудрости неоклассического подхода, Уильямсон
все же приходит к выводу, что введение концепции трансак-
ционных издержек, составляющей существенную часть новой
институциональной теории, было совершенно необходимым.
Ссылаясь конкретно на утверждение Коуза о том, что «со-
временная институциональная экономика — это самая пра-
вильная экономическая теория»60, он сокрушается о том, что
неоклассическая теория продолжает ориентироваться на мак-
симизацию. Если бы признавались все релевантные издержки,
. 59 Williamson O.E. The Economic Institutions of Capitalism. New York:
Free Press, 1985. P. 7. (Рус. пер.: Уильямсон О. Экономические институты
капитализма. СПб.: Лениздат, 1996.)
60 Coase R.H. The New Institutional Economics // Journal of Theoretical and
Institutional Economics. 1984. Vol. 140. No. 1. P. 231.
244
V. Повсеместные рынки
пишет Уильямсон, этот подход не вызывал бы возражений, но
традиция максимизации не поощряет такого признания. «Вме-
сто этого роль институтов принижается в пользу утверждения
о том, что фирмы рассматриваются как производственные
функции, потребители — как функции полезности, аллокация
деятельности между альтернативными способами экономиче-
ской организации — как нечто данное, а оптимизация счита-
ется повсеместной»61.
Пожалуй, неудивительно, что экономическая наука, отяго-
щенная подобными недостатками, оказалась настолько не спо-
собна справиться с той разрухой, которую оставил после себя
провалившийся проект строительства централизованного эко-
номического планирования. Базовой предпосылкой перехода,
который рисовали себе экономисты, было то, что и командная
экономика, и рыночная экономика поддаются анализу в духе
Ньютоновых «больших часов», то есть что игра полностью за-
висит от формальных правил и органов инфорсмента. Заявляя,
что с точки зрения экономической политики все страны, по
сути, одинаковы, российские реформаторы отказались даже за-
думаться о третьей составляющей институциональной триады
Норта: о неформальных нормах, которые обеспечивают леги-
тимность формальных правил.
До какой степени более полноценный аналитический подход
мог бы помочь предотвратить произошедшую гипердепрессию и
сопутствующие ей бедствия, сейчас не важно. Сейчас мы хотим,
скорее, подчеркнуть ту критическую роль, которую сыграли в
ситуации убеждения, ожидания и интернализированные нормы,
сохранившиеся с советских времен, а отчасти и с более раннего
периода истории России. Вопрос о том, возможен ли был другой
исход, напрямую связан с нашими убеждениями относительно
пределов намеренного вмешательства в область неформальных
норм, того, что Уильямсон называет «атмосферой».
Для более глубокого понимания того, что Коуз считает «са-
мой правильной экономической теорией», нужно выйти за рам-
ки механики «больших часов» и сосредоточиться на взаимодей-
ствии между формированием общественных и частных норм.
61 Уильямсон О. Экономические институты капитализма. СПб.: Лениз-
дат, 1996. С. 94.
245
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Именно в этой области мы можем найти объяснение многих
системных провалов, например, разрухи, возникшей в резуль-
тате шоковой терапии в России в 1990-е годы, и финансового
кризиса, разразившегося на Уолл-стрит десятью годами позже,
не говоря уже о многолетних безуспешных попытках добиться
развития в странах третьего мира.
Когда Уильямсон опубликовал свою книгу об экономических
институтах капитализма, в общественных дебатах на тему эко-
номической политики прокатилась волна призывов к неоли-
беральному дерегулированию, приватизации и минимальному
правительству. Это был период, когда и в частной, и в обще-
ственной культуре зародилась вера в то, что жадность — это хо-
рошо, а самообогащение — это добродетель. Эта вера дополни-
тельно укрепилась с крахом коммунизма и распространением
мифа о конце истории, что только подстегнуло дерегулирова-
ние и ослабление механизмов государственной защиты против
хищнической финансовой деятельности.
Как мы отмечали во вводной главе, на рубеже веков эти убеж-
дения укрепились в обществе настолько, что скандалы, разра-
зившиеся вокруг компаний Enron, WorldCom и Arthur Andersen,
вызвали лишь небольшой резонанс. Глубоко показательно было
то, что людей, пытавшихся привлечь внимание к укрепляющей-
ся пирамиде Медоффа, просто игнорировали. Глобальный фи-
нансовый кризис, начавшийся с банкротства Lehman Brothers,
был другим, во всяком случае, вначале.
Возможно, тот факт, что в кризисном 2009 г. Нобелевская
премия по экономике досталась Оливеру Уильямсону и Эли-
нор Остром, отражает растущее беспокойство об адекватно-
сти методов современной экономической науки. И Уильямсон,
и Остром были награждены за свое нестандартное мышление.
Нам предстоит увидеть, повлияет ли это беспокойство на раз-
витие экономической науки. Теперь же давайте рассмотрим
ключевой вопрос о намеренном институциональном выборе и
о том, как такой выбор отличается от эндогенных институцио-
нальных изменений.
VI. Институциональный
выбор
В своем главном изложении институциональной теории
Дуглас Норт пишет: «Институты — это “правила игры” в
обществе, или, выражаясь более формально, созданные чело-
веком ограничительные рамки, которые организуют взаимо-
отношения между людьми»1. В этом утверждении содержится
очевидная истина. С незапамятных времен люди пытаются ре-
гулировать свои отношения с другими людьми, создавая прави-
ла. Начавшись с неписаных кодов, обычаев и норм, передаваясь
следующим поколениям по традиции, со временем создание
правил становилось все более формализованным и все более
сложным.
В современном обществе создание и выполнение правил и
предписаний способствует появлению многочисленных рабо-
чих мест, часто хорошо оплачиваемых, в самых разных отраслях,
как в государственном, так и в частном секторе. При этом не
нужно поддаваться соблазну считать недостаточно развитыми
те традиционные общества, которые продолжают опираться на
неписаные правила. Как показало множество антропологиче-
ских исследований, системы неформальных норм, характерные
для сообществ, которые иногда называют «первобытными», мо-
гут быть очень сложными1 2.
Однако, как мы утверждали выше, если рассматривать проб-
лему строго с точки зрения экономической эффективности, то
эмпирические данные явно подтверждают, что системы фор-
мальных правил, выполнение которых обеспечивает надеж-
ная и беспристрастная третья сторона, порождают большую
экономическую эффективность, чем неформальные системы,
1 Норт Д. Институты, институциональные изменения и функциони-
рование экономики. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997.
С. 17.
2 См., например: Colson Е. Tradition and Contract: The Problem of Order.
Chicago: Adeline, 1974.
247
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
поддерживаемые общественной цензурой и санкциями. Кон-
траст между севером и югом Италии отлично иллюстрирует эту
мысль, как и более масштабный контраст между Россией и За-
падом. Следующий вопрос, который мы должны задать: почему
страны с плохо функционирующей судебной системой, кото-
рые продолжают порождать обширные неформальные секторы
с низкой добавленной ценностью, так давно пытаются, но не
могут последовать положительному примеру более успешных
стран?
Мы несколько раз касались этого важнейшего вопроса в
предыдущих главах, когда цитировали высказывания Норта
и др. о возможностях и собственных интересах, очевидно необ-
ходимых, но недостаточных для того, чтобы вызволить бедные
страны из нищеты или чтобы помочь странам с централизо-
ванным планированием успешно перейти к рыночной системе,
основанной на правилах. Мы можем добавить еще один вопрос,
заданный Дэвидом Ландесом в дискуссии о том, почему бедные
не богатеют: «Определенно, мотивация у них есть: пропасть
между тем, что есть, и тем, что может быть, огромна. Возможно-
сти тоже присутствуют. Как только (вставьте сюда подходящее
условие) будет сброшено иго колониализма, правительство на-
зовет рост главной целью, планы будут разработаны, а необхо-
димые ресурсы будут мобилизованы, рост и развитие наступят
точно так же, как ночь наступает вслед за днем. Вот только они
никак не наступают»3.
Эта идея идет вразрез с укоренившейся верой в то, что само
отставание в развитии позволяет отстающей стране с легкостью
нагнать более успешные страны. Но, кроме этого, она идет враз-
рез с верой в благотворное влияние рынков и конкуренции как
в политике, так и в экономике. Как пишет Норт, постепенному
развитию должны сопутствовать такие механизмы обратной
связи, благодаря которым «конкуренция должна устранить бо-
лее слабые институты и способствовать выживанию тех инсти-
тутов, которые лучше решают людские проблемы»4.
3 Landes D.S. Why Are We So Rich and They So Poor? // American Eco-
nomic Review. 1990. Vol. 80. No. 2. P. 6.
4 Норт Д. Институты, институциональные изменения и функциониро-
вание экономики. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997. С. 22.
248
VI. Институциональный выбор
Поиск возможных ответов на заданные вопросы можно на-
чать с обсуждения того, что следует понимать под выражением
«созданные человеком». Является ли институциональная мат-
рица любого общества результатом намеренного внедрения
определенного набора правил, разработанных для достижения
четко поставленных целей? Или же она является результатом
эволюционного процесса, возможно, даже такого, в ходе кото-
рого институты создаются и воссоздаются как побочные про-
дукты другой деятельности?
От ответа на этот вопрос зависит очень многое. В конечном
анализе, как указывает Авнер Грейф, весь вопрос сводится к на-
шему мнению о той «степени выбора, которой обладают инди-
виды в обществе при отборе своих институтов»5. С точки зре-
ния экономической теории ответ очевиден. Если считать, что
акторы — это ценополучатели, которые реагируют только пу-
тем изменения количества, а значит, играют согласно правилам,
то институты рассматриваются как правила игры. Вследствие
этого создание правил рассматривается как инструментально
рациональный процесс реагирования на возникающие проб-
лемы путем введения правил, разработанных для выполнения
конкретных функций.
Этой деятельностной (agency), или функционалистской, точ-
ке зрения, типичной не только для экономической науки, но и
для нового институционализма, мы можем противопоставить
точку зрения, характерную для социологии и для старого инсти-
туционализма, согласно которой движущие силы человеческой
деятельности укоренены в социальных структурах. В традиции
такого структурного (structural), или культурного, подхода ин-
ституты рассматриваются как явления, которые «превосходят
индивидуальных акторов и являются неизменными культурны-
ми особенностями обществ, определяющими поведение»6.
Иными словами, это просто новая формулировка того, что
Юн Эльстер назвал «давним расколом» между разными обще-
5 Greif A. Institutions and the Path to the Modem Economy: Lessons from
Medieval Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 12. (Pyc.
пер.: Грейф А. Институты и путь к современной экономике. Уроки сред-
невековой торговли. М.: Изд. дом ВШЭ, 2013. С. 38.)
6 Там же. С. 38.
249
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ственными науками. Этот раскол весьма серьезен не только по-
тому, что мешает проведению потенциально полезных междис-
циплинарных исследований. Главная его проблема в том, что в
реальности ученые ни в какой форме не пришли к согласию ни
о том, чем мотивирована человеческая деятельность, ни о том,
как создаются и применяются важные правила игры. Оставшая-
ся часть настоящей главы будет посвящена исследованию того,
какие в связи с этим могут быть последствия. Хотя в основном
наши рассуждения будут носить общий характер, в качестве ил-
люстрации мы продолжим использовать печальный опыт столк-
новения России с капитализмом.
Начнем с рассмотрения уроков, которые можно извлечь из
изучения основных движущих сил в случае «восхождения За-
пада»: истории успеха, о которой мы неоднократно, хотя и ко-
ротко, упоминали в предыдущих главах.
ИСТОРИЯ УСПЕХА
Появлению того, что мы можем назвать «западной цивилиза-
цией», посвящено множество исследований и дискуссий. Это
неудивительно, если учесть, насколько сильно данный процесс
повлиял на весь остальной мир. В конце концов, ведь блестя-
щий экономический и технический прогресс, начавшийся в
Европе в XVIII в., привел к появлению и империализма, и ко-
лониализма, не говоря уже о двух опустошительных мировых
войнах. Поэтому чувство вины и стыда в значительной степени
послужило мотивацией многочисленных попыток Запада за-
гладить нанесенный ущерб. Эти попытки обычно имеют фор-
му выплаты крупных денежных сумм, однако усилия по сокра-
щению пропасти между богатыми и бедными пока остаются
безуспешными.
Хотя от всех этих вопросов мы собираемся держаться в сто-
роне, они тем не менее важны для нас с точки зрения контекста.
Речь идет не только о появлении огромного бюрократического
аппарата, занимающегося помощью. Скорее, речь о безуспеш-
ных попытках общественных наук создать употребимые теоре-
тические модели в поддержку усилий по достижению развития.
Отметив, что у нас все еще нет четкого понимания условий, не-
обходимых для успешной передачи институтов, пересадки пра-
250
VI. Институциональный выбор
вовых норм или имитации институтов в более общем смысле,
давайте кратко рассмотрим, что же мы предлагаем имитировать
менее удачливым странам.
В конце концов, недостаточно просто призывать бедные стра-
ны копировать механизм работы Запада. Сложно не вспомнить,
что Роберт Лукас однажды написал об имитации в случае эконо-
мических «чудес» в Азии: «Однако просто посоветовать обще-
ству “следовать корейской модели” примерно так же содержа-
тельно, как посоветовать начинающему баскетболисту “следо-
вать модели Майкла Джордана”»7. Если бы все было так просто,
Джордан не был бы звездой; звезд не осталось бы вообще нигде,
кроме как на небе.
Деятельность или эволюция?
История успеха Запада поражает прежде всего тем, что у нее нет
начала. Как сказал об этом Маршалл По, «историки десятиле-
тиями пытались определить, когда и как европейцы вступили
на путь движения к своему сегодняшнему состоянию. Убеди-
тельного ответа найдено не было, потому что у европейского
пути нет заметного, узнаваемого начала»8. Нет единого мнения
о том, какой год считать отправным: 1750-й или 1820-й, кроме
того, ведутся жаркие споры о том, что на самом деле послужило
причиной индустриализации9. Процесс был эволюционным, и в
' Lucas R.E. Making a Miracle // Econometrica. 1993. Vol. 61. No. 2. P. 252.
8 Poe M.T. The Russian Moment in World History. Princeton, NJ: Princeton
University Press, 2003. P. 60.
9 He намереваясь вступать в эти дебаты, мы можем все же отметить,
что понимание институциональных изменений в Англии в XVII в. как
основы и даже объяснения последующей промышленной революции
является достаточно спорным. Мансур Олсон, например, достаточно
ясно заявляет, что случай британского развития после 1688-1689 гг.
«относительно понятен», и что «как почти всем известно, за консоли-
дацией отдельных и более-менее демократических прав, произошед-
шей во время Славной революции, последовала промышленная рево-
люция». (См.: Olson М. The New Institutional Economics: The Collective
Choice Approach to Economic Development // Clague C. (ed.). Growth and
Governance in Less-Developed and Post-Socialist Countries. Baltimore:
Johns Hopkins University Press, 1997. P. 52.) Альтернативный взгляд на
причины и объяснения успеха Запада см. в: Clark G. A Farewell to Alms:
251
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ходе него в основное течение событий вливались многочислен-
ные притоки.
Нечто противоположное, и это важно с аналитической точ-
ки зрения, мы видим в случае России, где институциональные
изменения, или реформы, традиционно были инициативой
власти. С поражения Петра I под Нарвой в 1700 г., которое по-
ложило начало Великой северной войне, в стране сложился чет-
кий паттерн проведения реформ в качестве реакции на внешние
угрозы* 10. Крупные военные проигрыши, такие как поражения
под Нарвой, в Крымской или в Русско-японской войне, прово-
цировали изменения, нацеленные на то, чтобы сократить раз-
рыв между Россией и «развитыми» странами Европы. Каждый
раз, как это происходило, — по инициативе великих царей
и/или выдающихся министров — самодержавие реагировало на
чрезвычайную ситуацию попыткой «спустить» сверху рефор-
мы, основанные на импортированных моделях.
Хотя иногда это и приводило к технической модернизации,
как утверждалось в главе IV, России ни разу не удалось перей-
ти порог вестернизации, и ее реформы никогда не достигали
стадии устойчивости. В качестве выдающегося примера можно
привести законодательную (Уложенную) комиссию, созванную
Екатериной Великой в 1767 г. С интеллектуальной точки зре-
ния созыв этой комиссии представлял собой важный шаг. В со-
ответствии с общим духом просвещенного (во всяком случае,
вначале) правления Екатерины членам комиссии разрешалось
A Brief Economic History of the World. Princeton, NJ: Princeton University
Press, 2007. (Рус. пер.: Кларк Г. Прощай, нищета! Краткая экономическая
история мира. М.: Изд-во Института Гайдара, 2012.) Кларк считает, что
политические и экономические институты, обыкновенно связываемые
с индустриализацией, появились задолго до нее и со временем приве-
ли к глубоким культурным изменениям, заставившим людей принять
такие экономические привычки, как усердный труд, рациональность и
образование. Радикально левую интерпретацию см. в: Frank A.G. Re-
Orient: Global Economy in the Asian Age. Berkeley: University of California
Press, 1998. Ch. 6.
10 Можно утверждать, что такой же паттерн существовал в Московии
и раньше, к примеру, когда Иван Грозный вел со Швецией Ливонскую
войну, имевшую серьезные отрицательные последствия. Здесь, однако,
мы не будем развивать эту тему.
252
VI. Институциональный выбор
читать такие важные работы, как «О преступлениях и наказа-
ниях» Беккариа и «О духе законов» Монтескье11. Несмотря на
то что это способствовало появлению в стране группы профес-
сиональных юристов, которые поддержали процесс обсужде-
ния правовых реформ, в течение следующего века работа этих
деятелей не принесла практического результата. Комиссия Ека-
терины просто-напросто исчезла.
Этот случай иллюстрирует то, что По называет социальной
инженерией ab novo. Европейские монархи, стремившиеся к из-
менениям, всегда имели в своем распоряжении важные ресурсы
для модернизации в форме таких промежуточных институтов,
как организованные сословия, самоуправляемые города, рели-
гиозные организации, гильдии, а также местные парламенты.
Эти институты часто были обузой для исполнительной власти,
однако временами их можно было использовать в своих целях.
В России ничего подобного не было. Хотя для самодержавия
было характерно завидное единство командования, которое
упрощало целевую мобилизацию, власть никогда не могла по-
ложиться на то, что внедряемые ею изменения поддержат дви-
жущие силы снизу, со стороны общества. Когда власть желала
перемен, ей приходилось целенаправленно выделять необходи-
мые ресурсы сверху11 12.
Общий паттерн российского экономического развития, сло-
жившийся в результате этой модели, приобрел свойство «дви-
гаться резкими скачками», как выразился Александр Гершен-
крон в своей классической работе «Экономическая отсталость
в исторической перспективе». Движимые военными нуждами,
11 Beccaria С. An Essay on Crimes and Punishments. Clark, NJ: Lawbook
Exchange, 2006; Montesquieu C. de. The Spirit of Laws. Amherst, NY: Pro-
metheus Books, 2002. Небезынтересно будет отметить, что влияние на
реформы Екатерины оказали не только французские philosophies, но и
шотландские просветители. «Наказ», подготовленный императрицей
для законодательной комиссии, отчасти опирался на предложение,
написанное неким Семеном Десницким, учившимся в Глазго у Адама
Смита. См.: Brown А.Н. [Archie] Adam Smith’s First Russian Followers //
Skinner A.S., Wilson T. (eds). Essays on Adam Smith. Oxford: Clarendon
Press, 1975. P. 263. '
12 Poe M.T. The Russian Moment in World History. Princeton, NJ: Princeton
University Press, 2003. P. 60.
253
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
эпизоды инициируемой государством мобилизации ресурсов
приводили к рывкам стремительного экономического разви-
тия, за каждым из которых следовал кризис: «Именно чрез-
мерные правительственные поборы увеличивали вероятность
того, что ускоренное развитие уступит место длительному за-
стою, поскольку напряжение было запредельным. Неизбеж-
ным следствием становились долгие периоды экономической
стагнации»13.
В этой ситуации нас прежде всего интересует то, что, хотя
для российской традиции всегда были типичны случаи эконо-
мического вмешательства сверху, которое вполне согласуется
с деятельностным подходом, реакция населения на подобное
вмешательство обычно шла вразрез с сопутствующей ему верой
в инструментальную рациональность. Вместо того чтобы адап-
тироваться к новым правилам и следовать им, акторы упорно
предпочитали либо уклоняться от выполнения правил, либо на-
рушать их. В результате, как описывалось в предыдущих главах,
возникли неподавляемые рынки, эпидемия коррупции, а также
четкое предпочтение персонализированных игр влияния.
Чтобы лучше понять, почему эти структурные паттерны ока-
зались настолько устойчивыми, почему рыночные силы не под-
держали более экономически эффективные способы решения
проблем, давайте вернемся к истории успеха Запада, которую
русские много веков так отчаянно пытались повторить по той
простой причине, что их собственная модель раз за разом про-
игрывала западной в создании военной мощи. В этой истории
мы можем наметить четыре основные вехи.
Вехи «восхождения Запада»
Первая, самая очевидная веха — это римское право, благодаря
которому были сформулированы до сих пор используемые пра-
вовые составляющие понятия частной собственности, а именно
право пользования (usus), право получения дохода (usufruct),
право распоряжения (abusus). Что еще более важно, древние
13 Гершенкрон А. Экономическая отсталость в исторической перспек-
тиве / пер. Г.Д. Гловели И Истоки: Экономика в контексте истории и
культуры. Вып. 5. М., 2004.
254
VI. Институциональный выбор
римляне провели четкую границу между властью государства
(imperium или potestas) и правом граждан на собственность
(dominium или proprietas). Так, например, Цицерон утверждал,
что правительство не может вмешиваться в частную собствен-
ность, потому что она была создана для защиты от правитель-
ства, а философ Сенека считал, что властителям принадлежит
власть надо всем, но собственность принадлежит отдельным
людям14.
Хотя Возрождение, по-итальянски называвшееся Rinasci-
mento и начавшееся в Тоскане в XIV в., традиционно ассоции-
руется у нас с изящными искусствами, именно оно вновь обра-
тило внимание общественности на основные составляющие
классического наследия, такие как римское право. Это повтор-
ное открытие привело к тому, что старые римские права соб-
ственности попали в Декларацию прав человека и гражданина
времен Французской революции, а также в Кодекс Наполеона
в 1804 г. В Кодексе Наполеона, как подчеркивает Ричард Пайпс,
французское право уничтожило все феодальные ограничения
прав собственности и почти дословно вернулось к римским
формулировкам: «Собственность есть право пользоваться и
распоряжаться вещами абсолютнейшим образом при условии,
что это пользование не будет таким, которое запрещено зако-
нами или регламентом. Никто не может быть принуждаем к
уступке своей собственности, если только это не делается ради
общего блага и если заранее не предоставляется справедливое
возмещение»15.
Громадную роль, сыгранную римским правом в западной
традиции, можно сопоставить с отсутствием в российской тра-
диции четкой границы между властью и собственностью. Хоро-
шо известно, что Возрождение не затронуло Россию ни в какой
значимой степени. Римское право не оказало серьезного влия-
ния на правовые традиции России, и по сей день в стране нет
ничего, даже отдаленно напоминающего границу, проведенную
когда-то Цицероном и Сенекой между властью государства и
14 Pipes R. Property and Freedom. New York: Alfred A. Knopf, 1999. P. 12-
13. (Рус. пер.: Пайпс'Р. Собственность и свобода. М.: Московская школа
। политических исследований, 2000. С. 25-26.)
15 Там же. С. 65-66.
255
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
собственностью индивидов. В отсутствие сферы частной соб-
ственности не имеет смысла говорить о разделении государства
и общества. В сущности, смысл приведенной выше цитаты из
Пайпса, в которой Россия описывается как «патримониальное
государство», заключается в том, что государство и общество
смешаны.
Перейдем теперь ко второй вехе. Для этого нам придется
вспомнить, что было сказано выше об истоках международной
торговли в Средиземноморье. Для начала, исследователи согла-
шаются, что «богатство Запада началось с роста ремесла и тор-
говли, впервые отмеченного в XII в. в Италии»16. Это событие
нашло отражение в языке. Поразительно, как многие из терми-
нов, до сих пор использующихся при обсуждении экономиче-
ских вопросов, позаимствованы из итальянского: summa, saldo,
conto, budgetto, firma, credit и даже banca rotta.
Венеция и Генуя сделали примерно следующее: они отреа-
гировали на перспективу получения прибыли строительством
очевидно новаторской политической системы. Вполне в согла-
сии с нашей эволюционной точкой зрения Грейф заключает,
что «история итальянских городов-государств конца средне-
векового периода — это история эндогенного зарождения по-
литических систем, очевидно направленных на продвижение
экономических интересов их основателей»17.
Хотя чисто технически найденные решения — институты
дожа в Венеции и подеста в Генуе — несколько различались, оба
они закрепляли за государством роль защитника незыблемости
договоров и частной собственности.
С севера Италии торговцы привезли эту новую модель ком-
мерческой деятельности в долину Роны, а через шампанские яр-
марки она попала в Нидерланды и Соединенное Королевство,
16 Rosenberg N., Birdzell L.E., Jr. How the West Grew Rich: The Economic
Transformation of the Industrial World. New York: Basic Books, 1986. P. 35.
(Рус. пер.: Розенберг H„ Бирдцелл Л.Е.-мл. Как Запад стал богатым. Эко-
номическое преобразование индустриального мира. Новосибирск:
Экор, 1995. С. 41.)
17 Greif A. Political Organizations, Social Structure, and Institutional Suc-
cess: Reflections from Genoa and Venice during the Commercial Revolu-
tion // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1995. Vol. 151.
No. 4. P. 734.
256
VI. Институциональный выбор
где в 1776 г. Адам Смит взялся за перо, чтобы описать, как все
произошло. Опять же процесс был основан на эволюции, на эн-
догенных институциональных реакциях, направленных на сни-
жение трансакционных издержек и тем самым на расширение
масштабов рынка.
В параллельной истории развития России шли одновременно
похожие и непохожие процессы. Хотя похожие элементы отно-
сятся в основном к контрафактной историографии, к событиям,
которые, скорее, могли бы произойти, чем произошли фактиче-
ски, они все же составляют полезный фон для лучшего понима-
ния непохожих элементов.
Явление, известное в эпоху русского Средневековья как Гос-
подин Великий Новгород, было ярким исключением из всего
последующего процесса возвышения Московии. Оказавшись
на северной оконечности торгового маршрута, открытого ви-
кингами, направлявшимися в Константинополь, новгородские
купцы встали перед теми же проблемами, что и их современ-
ники в Венеции и Генуе. Реакция новгородцев на эти проблемы
была аналогичной: они начали строить демократические ин-
ституты, основанные на твердом правовом регулировании. Как
пишет Пайпс, Новгород «предоставлял своим гражданам такие
же, а кое в чем и более существенные права, если сравнивать
их с правами тогдашних жителей Западной Европы»18. Весьма
любопытно, что новгородцы, сами того не зная, сымитирова-
ли найденное генуэзцами решение: наняли внешнего правителя
19
для поддержания закона .
Постепенно став важной частью, хотя и не полноправным
членом, Ганзейского торгового союза, город со своими купцами
1 18 Пайпс Р. Собственность и свобода. С. 210-211.
19 С начала XIV в. Новгород постепенно превращался из княжества в
г республику под управлением мэра (посадника) и Народного собрания
Я) (веча). В качестве главнокомандующего и опоры судебных процессов
город на контрактной основе нанимал князя со стороны. Были приняты
строгие ограничения, запрещавшие князю среди прочего жить в преде-
! лах города, владеть землей или участвовать в коммерческой деятельно-
сти. Все это сильно напоминает более раннюю генуэзскую модель найма
' >. на роль подеста приезжего, который получал плату за свою работу пос-
ле окончания срока службы и благодаря этому был вне участия в оли-
гархической борьбе за власть и наживу.
257
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
начал по-настоящему богатеть, о чем свидетельствуют роскош-
ные археологические находки. Продолжая параллель с Венецией
и Генуей, можно сказать, что XIV и XV вв. были периодом, когда
Новгород, говоря словами Хенрика Бирнбаума, представлял со-
бой «арену пульсирующей городской жизни, сложной социопо-
литической деятельности и напряжения, а также стремительно
растущей, продуктивной экономической деятельности. Это был
центр широко раскинувшейся, преимущественно междуна-
родной торговли, а также сердце процветающей многогранной
70
культуры» .
В конечном итоге, однако, Новгород был уничтожен Мо-
сквой. Торговля с Ганзой была прекращена, немецкие коммер-
санты высланы из государства, а их товары конфискованы20 21.
Долгое противостояние между Москвой и Новгородом можно
также рассматривать как открытый конфликт между двумя си-
стемами. Новгород был классическим примером торгового го-
сударства, в котором развивались институты в поддержку его
коммерческих целей, а Москва была архетипическим военным
государством, всегда готовым пожертвовать экономической
выгодой ради достижения политического контроля. В итоге
победила Москва.
Сопоставление не только Москвы и Новгорода, но и Рос-
сии и Запада можно рассмотреть в контексте данных, которые
Джеймс Брэдфорд Делонг и Андрей Шляйфер собрали о росте
европейских городов в период до промышленной революции.
Проанализировав методом регрессии связь между ростом горо-
дов и типом правителей в Западной Европе в период с 1050 по
1800 г., они сделали вывод, что «сильная княжеская власть сис-
тематически оказывалась связана с задержкой развития город-
ской торговли»22.
20 Birnbaum Н. Novgorod in Focus: Selected Essays by Henrik Birnbaum.
Columbus, OH: Slavica, 1996. P. 73.
21 Подробный рассказ о взлете и падении Ганзы см.: Nash E.G. The Han-
sa: Its History and Romance. New York: Dodd, Mead, 1929.
22 De Long J.B., Shleifer A. Princes and Merchants: European City Growth
before the Industrial Revolution 11 Journal of Law and Economics. 1993.
Vol. 36. No. 2. P. 674.
258
VI. Институциональный выбор
Третья, очевидно связанная с предыдущими, веха восхожде-
ния Запада касается появления сильных городов и сопутствую-
щей кончины европейского феодализма. Этот процесс, начав-
шийся со средневекового магдебургского права, был отмечен
стремлением городских жителей отвоевать для себя побольше
правил и привилегий. Зарождающийся класс городских ком-
мерсантов столкнулся с тем, что успех их торговли сильно за-
висит от защиты горизонтальных коммерческих отношений.
Обеспечить защиту горизонтальным отношениям в вертикаль-
но организованном обществе значило вступить в конфликт с
феодальной властью. Уступки, выторгованные коммерсантами
в результате этого конфликта, сыграли важную роль в ограни-
чении власти монархии. Как отмечает Анри Пиренн, зарождаю-
щийся «средний класс» был сам по себе привилегированным
орденом: «Он составлял отдельную правовую группу, и то осо-
бенное законодательство, которым он пользовался, изолирова-
ло его от общей массы сельских жителей, которых все еще было
подавляющее большинство среди населения»23. Конечный итог,
зафиксированный в нескольких немецких городских уставах,
можно описать классическим выражением «Stadtluft macht Frei»:
«городской воздух освобождает». Буквально это выражение
означало, что любой беглый серв, прожив в городе год и один
день, попадал под защиту закона24.
В России не было аналога и этому важному западному усо-
вершенствованию. Напротив, городские коммерсанты долго
страдали от крепостной зависимости почти так же, как и кре-
стьяне. Рассказы о том, как купцы продавались в настоящее
рабство только ради того, чтобы избежать долгов, служат мрач-
ной иллюстрацией того, насколько ужасным, вероятно, было
их существование25. Все, что было сказано и написано об от-
сутствии в российской традиции буржуазии, или среднего
класса, нужно рассматривать именно в этом контексте. На
23 Pirenne Н. Medieval Cities: Their Origins and the Revival of Trade. Prin-
ceton, NJ: Princeton University Press, 1969. P. 213.
24 Магдебургское право определяло свободу как «естественную свобо-
ду человека делать,’что он хочет, при условии, что это не запрещено за-
коном». См.: Пайпс Р. Собственность и свобода. С. 143.
25 Пайпс Р. Россия при старом режиме. С. 261.
259
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
протяжении веков, как пишет Пайпс, «Москва не могла сми-
риться с существованием таких привилегированных очагов ав-
тономии, из которых могла бы вырасти настоящая городская
цивилизация, ибо они шли вразрез с вотчинными порядками
царства»26.
Возвращаясь к Новгороду, отметим, что и в Новгороде, и в
Пскове, считавшихся городами-братьями, существовали город-
ские уставы, подробно описывавшие и права, и обязанности жи-
телей27. Новгородские правители смогли ввести в употребление
то, что Делонг и Шляйфер называют истинным ключом к эко-
номическому успеху: неприкосновенность частной собствен-
ности. В отличие от своих коллег из Московии, новгородские
купцы могли не бояться «возможности ареста, разорения или
казни по приказу правящего князя, равно как и возможности
разорительного налогообложения»28.
Четвертая, и последняя веха — это Славная революция в
Англии, а также последующие революции в Америке и Фран-
ции. Помня, что Славная революция послужила вдохновением
для Просвещения, а Просвещение — в свою очередь, вдохнове-
нием для революций в Америке и Франции, мы можем заклю-
чить, что имеем дело с важнейшими ментальными преобразо-
ваниями, которые происходили в гармонии с формированием
все более сложных формальных правил игры. Основная причи-
на, по которой революция в Англии привела к таким «славным»
результатам, заключается в том, что она произошла в разгар
развития интеллектуальной традиции (Гоббс, Локк, Монтескье,
шотландское Просвещение), поддерживавшей выдвинутые ре-
волюционерами требования. Как подчеркивает Норт, подобный
итог должен был иметь далеко идущие последствия: «Структу-
ра мотивации способствовала не только эволюции правовой
структуры, такой как торговое законодательство, и росту науки,
26 Пайпс Р. Россия при старом режиме. С. 263.
27 Текст псковского устава уцелел целиком, а новгородского — только
фрагментами. Подробнее см.: Kaiser D.H. (ed., transl.). The Laws of Rus —
Tenth to Fifteenth Centuries. Salt Lake City, UT: Charles Schlacks Jr., 1992.
28 De Long J.B., Shleifer A. Princes and Merchants: European City Growth
before the Industrial Revolution // Journal of Law and Economics. 1993.
Vol. 36. No. 2. P. 671.
2б0
VI. Институциональный выбор
но и развитию военной технологии, которое со временем при-
вело к европейской гегемонии»29.
Случай Славной революции уникален, а также релевантен
для нашей темы благодаря тому факту, что прогресс, начавший-
ся в Англии после революции, так медленно распространялся
на континент, а в обширных областях остального мира и по сей
день не был полностью воспроизведен. В то время как эконо-
мическая теория предсказывала, что предприниматели быстро
скопируют решения, придуманные их более успешными кон-
курентами, история значительной части Азии, Африки и Ла-
тинской Америки изобилует случаями провала переноса, или
имитации, институтов, особенно в критически важной области
инфорсмента прав собственности.
Соглашаясь с замечанием Норта о том, что случай Англии
настолько «очевидно отделил опыт Западной Европы от всего
остального мира»30, мы можем вспомнить слова Грейфа, ска-
завшего, что Венеция и Генуя иллюстрируют эндогенное появ-
ление саморегулируемых институтов. В XII в. не было никаких
иностранных моделей, которые можно было бы сымитировать.
Оказавшись лицом к лицу с поразительными возможностями
для заработка, венецианцы и генуэзцы отреагировали появле-
нием правил и норм, подразумевавших исполнение государ-
ством своих обязательств по обеспечению выполнения догово-
ров и неприкосновенности прав собственности.
Здесь нужно сделать важный вывод о том, что четыре вехи,
ознаменовавшие развитие Запада, а до некоторой степени
и Новгорода, следует рассматривать как иллюстрации одного и
того же явления: того, как эндогенный процесс реагирования на
возможности заставил рынки развиваться в согласии с упоми-
навшимся выше Олсоновым понятием «государства, расширяю-
щего рынок».
Именно по этой причине мы не можем определить очевидную
точку, после которой начались все те разнообразные процес-
сы, которые привели к созданию «Запада». Кроме того, именно
29 North D.C. Institutions and Credible Commitment 11 Journal of Institu-
tional and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 17.
30 Ibid. P. 19.
26l
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
здесь, в контексте динамичного взаимодействия между государ-
ством и рынком, мы отчетливее всего видим, почему контраст
между традициями строительства институтов в России и на За-
паде нужно рассматривать как столкновение если не цивилиза-
ций, то, как минимум, исторических традиций.
Главная мысль всего рассказа в том, что наблюдать за про-
цессом успешного строительства институтов и, возможно, даже
понимать причины этого успеха, не то же самое, что знать, как
перенести готовые решения в иные социально-культурные
условия. Чтобы понять это, достаточно вспомнить, что говорил
Лукас о предложении следовать модели Майкла Джордана.
ГРАНИЦЫ ПОЛИТИЧЕСКОГО
ВМЕШАТЕЛЬСТВА
Перейдем теперь к вопросу о том, что можно сделать, чтобы
справиться с недоразвитостью стран третьего мира, с провалом
перехода к рынку стран бывшего советского блока, а также с
корпоративной жадностью на Уолл-стрит. Для начала давайте
вернемся к тому, что уже было сказано о либеральной эконо-
мической традиции laissez-faire. Пока мы рассуждаем в рамках
этой традиции, кажется разумным предположить, что, если бы
только мы могли освободить рынки и дать предприниматель-
ству править бал, ситуация бы сложилась как нельзя лучше.
В конце концов, именно эту мысль несет образ невидимых рук
как у Смита, так и у Олсона.
Чтобы понять, почему реальные результаты этой стратегии
нередко оказывались разочаровывающими, несмотря на благие
намерения реформаторов, нужно рассмотреть не только проб-
лему деятельности (как и кем делаются правила), но и критиче-
ски важную роль собственных интересов (при каких условиях и
до какой степени акторы выбирают следовать правилам). Самая
суть проблемы связана с вопросом о том, будут ли индивиды
пассивно адаптироваться к изменениям в правилах, или же они
будут активно стремиться улучшить свое положение, нарушая
или обходя правила. Только рассмотрев эту ситуацию страте-
гического выбора, мы сможем понять причины тех системных
провалов, о которых мы столько говорили выше.
2б2
VI. Институциональный выбор
Начнем с критически важной роли собственного интереса.
Здесь мы можем вернуться к Адаму Смиту и согласиться с Эм-
мой Ротшильд в том, что счастливый результат «благожела-
тельности мясника, пивовара или булочника» основывается на
том, как акторы воспринимают свои возможности: «Успех не-
видимой руки зависит от того, как люди решают преследовать
собственные интересы: при помощи политического влияния,
применения силы или еще как-то». Если принять тот факт, что
поведение акторов иногда может быть разрушительным для
деятельностного подхода, то придется признать и некоторые се-
рьезные последствия. «Таким образом, требуются и правильные
институты, и правильные нормы, благодаря которым индиви-
ды станут преследовать свои интересы в рамках правил четко
определенных игр и не станут пытаться влиять на институты
или правила» .
Хотя упомянутые Ротшильд «правильные институты и пра-
вильные нормы» отражают суть проблемы, ее формулировка
как таковая затрудняет понимание того различия, которое не-
обходимо провести между формальными правилами и механиз-
мами обеспечения их соблюдения, с одной стороны, и интер-
нализированными нормами — с другой. Если наша цель — не
позволить акторам преследовать собственные интересы в обход
или нарушение правил, что оказывает серьезное воздействие
на деятельность системы в целом, то государство и его органы
должны взять на себя более активную роль. Вопрос только в
том, какой должна быть эта роль.
Вспомнив об уже упоминавшихся опасностях, связанных
с использованием «невидимой руки» как карт-бланша для ни-
чем не ограниченного преследования собственных интересов,
вернемся к Лайонелу Роббинсу и его предупреждению о том,
что преследование собственных интересов, не ограниченное
соответствующими институтами, не гарантирует ничего, кро-
ме хаоса. В своих рассуждениях Роббинс подчеркивает, что
Смитова невидимая рука не есть ни божий перст, ни некая сила
природы, являющаяся внешней по отношению к человеку. На-
*
31 Rothschild Е. Adam Smith and the Invisible Hand // American Economic
Review. 1994. Vol. 84. No. 2. P. 321.
263
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
против, именно видимая рука законодателя, то есть политиче-
ский процесс, пытается исключить из сферы преследования
собственного интереса те возможности, которые не согласу-
ются с общественным благом. «Речь совершенно не о том, что
рынок решит все проблемы; напротив, рынок может только на-
чать решать какие-то проблемы, в то время как множество дру-
гих проблем уже были решены другим способом. За пределы
функций рынка выходят не только особые услуги, приносящие
выгоду всем людям без исключения, но и та правовая струк-
тура, без которой рынок просто не мог бы существовать. Без
Юмовой теории справедливости или чего-то очень похожего
на нее классическая теория собственных интересов повисла бы
в воздухе. Артефактом является не только хорошее общество,
32
но и сам рынок» .
Суть в том, что «соответствующие институты» должны вклю-
чать намного больше, чем просто формальные правила и меха-
низмы обеспечения их исполнения, которые вместе составляют
«правовую структуру». Слова Роббинса о том, что «артефактом
является и сам рынок», основанные на идеалах Просвещения,
приводят на ум процитированные выше слова Джеффри Ходж-
сона о том, что «рынок сам по себе является институтом, с ко-
торым связаны общественные нормы и обычаи, установленные
меновые отношения и сети передачи информации, которые
сами по себе требуют объяснения»32 33.
Возможно, самое важное, что можно почерпнуть у Смита
при внимательном прочтении, это мысль, что либеральная
традиция дерегулирования и laissez-faire, неразрывно связан-
ная с его именем, не учли критически важного взаимодействия
между видимой и невидимой руками. Вторя словам Роббинса
о видимой руке, Амартия Сен замечает, что «самый очевид-
ный провал рыночного механизма связан с теми вещами, ко-
торые рынок оставляет несделанными». Весь смысл либераль-
32 Robbins L. The Theory of Economic Policy in English Classical Political
Economy. London: Macmillan, 1952. P. 56-57.
33 Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Struc-
ture and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004.
P.20.
264
VI. Институциональный выбор
ной идеи заключается в том, чтобы разрешить и поддержать
конструктивное преследование собственных интересов и при
этом гарантировать, что адекватное государственное вмеша-
тельство обеспечит населению общественные блага и обезо-
пасит его от действий, мотивированных жадностью: «Смит
отвергает то государственное вмешательство, которое исклю-
чает рынок, но не то вмешательство, которое разрешает ры-
нок, при этом пытаясь делать все те важные вещи, которых не
делает рынок34.
Эти наблюдения возвращают нас к вопросу о водоразде-
ле между экономической наукой и социологией, которому мы
посвятили так много внимания в предыдущих главах. В своей
«Истории экономического анализа» Йозеф Шумпетер отмечает:
«Экономический анализ исследует устойчивое поведение лю-
дей и его экономические последствия; экономическая социоло-
гия изучает вопрос, как они пришли именно к такому способу
поведения»35.
Согласившись, что суть проблемы связана с нашим пони-
манием того, чем руководствуется и мотивируется человече-
ская деятельность, давайте вспомним предложенное Оливером
Уильямсоном разделение неоинституционального экономиче-
ского анализа на четыре разных уровня36. Нижний уровень —
это территория неоклассической теории. Именно здесь акторы
ведут себя как инструментально рациональные «экономиче-
ские люди», поэтому адаптация здесь происходит непрерывно и
мгновенно. Уровнем выше расположены теории корпоративно-
го управления, где вводится понятие конкуренции между рын-
ками и иерархическими структурами. На этом уровне, где тон
34 Sen A. Capitalism beyond the Crisis П New York Review of Books. 2009.
Vol. 56. No. 5. P. 3 (цит. no: URL: www.nybooks.com/articles/22490, accessed
J on May 14, 2009).
। 35 Шумпетер Й. История экономического анализа. Т. I. СПб.: Экономи-
ческая школа, 2001. С. 24.
<> 36 Williamson O.E. The New Institutional Economics: Taking Stock, Looking
Ahead 11 Journal of Economic Literature. 2000. Vol. 38. No. 3. P. 596-600.
; Основные аргументы Уильямсона также можно найти в: Williamson О.
;i Transaction Cost Economics: How It Works; Where It Is Headed 11 De Econo-
mist. 1998. Vol. 146. No. 1. P. 23-58.
265
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
во многом задают исследования самого Уильямсона, адаптация
к меняющимся обстоятельствам проходит медленнее и не так
очевидно. На третьем уровне находятся теоретические подхо-
ды к «институциональной среде», окружающей экономическое
и политическое поведение; этот предмет принято связывать с
трудами Дугласа Норта.
Однако для нас сейчас актуальнее всего верхний из четырех
уровней Уильямсона, на котором расположено понятие «со-
циальной укорененности». Это понятие, связанное с именем
Карла Поланьи, охватывает целый ряд социально и культурно
определяемых явлений, таких как нормы, обычаи, традиции и
религия. Исследования в области проблем, существующих на
этом уровне, часто бывают весьма неоднозначными, в основ-
ном потому, что связаны с объяснениями, основанными на
культурных особенностях37. Большинство экономистов, в том
числе институциональных, обычно рассматривают этот уро-
вень более-менее как данность, которая не вызывает особого
интереса.
Хотя интуитивно кажется очевидным, что человеческое по-
ведение находится под влиянием таких факторов, как те, что
были перечислены выше, невероятно трудно найти и объяс-
нить более точно те механизмы, благодаря которым культурная
специфика и разные культурные традиции могут приводить к
различиям в уровне экономической эффективности стран се-
годня. Все, что мы можем сказать достаточно уверенно, — это
то, что изменения на этом уровне происходят очень медленно,
если вообще происходят. Уильямсон говорит о сотнях или даже
тысячах лет.
Здесь возникает теоретическая проблема, связанная с тем,
что если подход экономистов обеспечивает четкие причинно-
37 Среди выдающихся работ, авторы которых не побоялись этих слож-
ностей, такие книги, как: Banfield Е.С. The Moral Basis of a Backward So-
ciety. Glencoe, IL: Free Press, 1958; Putnam R. Making Democracy Work:
Civic Traditions in Modern Italy. Princeton, NJ: Princeton University Press,
1993 (рус. пер.: Патнэм P. Чтобы демократия сработала. Гражданские
традиции в современной Италии. М.: Ad Marginem, 1996); Hunting-
ton S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New
York: Simon & Schuster, 1996 (рус. nep.: Хантингтон С. Столкновение
цивилизаций. M.: ACT, 2003).
266
VI. Институциональный выбор
следственные связи, поступаясь при этом реалистичностью, то
подход социологов обеспечивает реалистичность, поступаясь
при этом конкретикой относительно того, что именно означают
такие термины, как «укорененность». Показательно, что разные
авторы применяют совершенно разные подходы.
В то время как Марк Грановеттер предполагает, что эконо-
мическая деятельность укоренена в социальной структуре38,
Ранджай Гулати и Мартин Гарджуло предлагают более широкий
подход, в который входит отношенческая, структурная и пози-
ционная укорененность39, а Шэрон Зукин и Пол Димаджо идут
еще дальше, добавляя когнитивную, культурную, структурную
и политическую укорененность40. Во введении к своей книге
«Handbook of Economic Sociology» Нил Смелсер и Ричард Свед-
берг заключают, что «понятие укорененности продолжает нуж-
даться в большей теоретической конкретизации»41.
Отсутствие четких определений имеет значение преимуще-
ственно потому, что социологи так часто и так давно использу-
ют укорененность для обоснования своей критики в адрес ме-
тодологического индивидуализма. Как мы помним из главы II,
в начале XX в. Торстейн Веблен разнес в пух и прах само по-
нятие «экономического человека», а почти век спустя Джеймс
Коулмэн все еще отзывался об этом понятии как о «фикции».
Основная проблема подобных нападок, истоки которых в
давнем враждебном отношении к неоклассической экономи-
ческой теории, начавшемся с Огюста Конта и Эмиля Дюрк-
гейма, в том, что непонятно, какую альтернативу предлагают
38 Granovetter М. Economic Action and Social Structure: The Problem of
Embeddedness // American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91. No. 3. P. 481-
510. (Рус. пер.: Грановеттер M. Экономическое действие и социальная
структура // Западная экономическая социология. Хрестоматия / под
! ред. В.В. Радаева. М.: РОССПЭН, 2004. С. 131-158.)
5 39 Gulati R„ Gargiulo М. Where Do Interorganizational Networks Come
*1 From // American Journal of Sociology. 1999. Vol. 104. No. 5. P. 1439-1493.
40 Zukin S„ DiMaggio P. Introduction // Zukin S., DiMaggio P. (eds). Struc-
,. tures of Capital: The Social Organization of the Economy. New York: Cam-
bridge University Press, 1990. P. 14-23.
41 Smelser N.J., Swedberg R. The Sociological Perspective on the Economy 11
Smelser N., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Prin-
ceton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 18.
267
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
критики. В этом замечании звучит не пристрастное отношение
к одной из сторон спора, но, скорее, обеспокоенность тем, что
общественные науки до сих пор не сумели добиться той реин-
теграции исследований экономики и общества, которую начал
Макс Вебер.
Внимательное прочтение работ Поланьи позволяет выявить
две интерпретации понятия «укорененность». С одной стороны,
у нас есть его знаменитая критика зарождения саморегулируе-
мого рынка, которой посвящена основная часть главного труда
Поланьи «Великая трансформация» и которую, вероятно, стоит
процитировать здесь достаточно пространно хотя бы потому,
что это текст исключительной силы42.
Основная его идея в том, что появление рыночной экономи-
ки представляет собой уникальное событие. Никогда до этого
в истории человечества рынки не представляли собой «что-то
большее, чем простое дополнение к экономической жизни». До
этого на протяжении всей истории человечества экономическая
система поглощалась социальной системой на основании домо-
хозяйств, реципрокности и перераспределения. Саморегули-
рование рынка было результатом превращения в товар земли,
труда и денег, что в конечном итоге угрожает привести к появ-
лению «единого огромного рынка».
Утверждая, что «характеристика труда, земли и денег как то-
варов есть полнейшая фикция», Поланьи заключает, что «имен-
но на этой фикции построены реальные рынки труда, земли и
денег». Он также протестует против использования «фикции
товара» как обоснования для невмешательства в свободную ра-
боту рыночного механизма.
В противоположность Смиту с его оптимистичным взглядом
на невидимую руку Поланьи опасается, что рыночный меха-
низм станет «единственным вершителем судеб людей и их при-
родного окружения», в конечном счете это «уничтожит чело-
веческое общество» и «люди будут погибать вследствие своей
социальной незащищенности». Поскольку людей нужно будет
защищать «от разрушительного действия этой “сатанинской
42 Поланьи К. Великая трансформация. СПб.: Алетейя, 2002. Приведен-
ные далее цитаты взяты со с. 82-91.
268
VI. Институциональный выбор
мельницы”», от общества потребуется контрманевр: защитная
реакция43.
За этими жесткими и иногда забавными высказываниями
кроется проверяемое предположение о критически важных
отношениях между экономикой и обществом. Утверждая, что
рыночная экономика возможна только в рыночном обществе,
Поланьи заявляет, что саморегулируемый рыночный механизм
«требует ни более ни менее как институционального разделе-
ния общества на экономическую и политическую сферы». Суть
этой аргументации можно свести к процессу, в ходе которого
экономика перестает быть укорененной44.
Эта интерпретация резко контрастирует с другим использо-
ванием у Поланьи понятия «укорененности», которое мы на-
ходим в его знаменитом афоризме: «Человеческая экономика,
таким образом, укоренена в институтах, экономических и не-
экономических, и опутана ими»45. В этом высказывании мож-
но услышать выступление против рациональности и атомизма
экономического человека. Критика распространения рыночных
отношений, начатая Поланьи в «Великой трансформации», была
продолжена им в работе 1947 г. под названием «Наша устарев-
шая рыночная ментальность», в которой он клеймит «иллюзию
43 Его понятие «двойственного процесса» отражает суть событий XIX в.,
когда распространение саморегулируемых рынков привело к защитной
реакции общества в виде усиления регулирования. «Общество пыта-
лось защитить себя от опасностей, которыми угрожала ему саморегули-
руемая рыночная система, — таков лейтмотив всей истории этой эпохи»
(Поланьи К. Великая трансформация. СПб.: Алетейя, 2002. С. 91).
44 Подробнее см.: Lie J. Embedding Polanyis Market Society 11 Sociological
Perspectives. 1991. Vol. 34. No. 2. P. 219-235. Идет дискуссия о том, дей-
ствительно ли именно это имел в виду Поланьи. Принимая как факт, что
точного ответа на этот вопрос мы никогда не получим, отметим только,
что его критика саморегулирования довольно сложно согласуется с по-
ниманием рынка как укорененного явления.
45 Polanyi К. The Economy as an Instituted Process // Polanyi K., Arens-
berg C.M., Pearson H.W. (eds). Trade and Markets in Early Empires: Econo-
mies in History and Theory. Glencoe, IL: Free Press, 1957. P. 250. (Pyc. nep.:
Поланьи К. Экономика как институционально оформленный процесс И
Западная экономическая социология. Хрестоматия / под ред. В.В. Радае-
ва. М.: РОССПЭН, 2004. С. 82-104.)
269
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
того, что экономический детерминизм является общим законом
для всего человеческого общества»46. Однако вопрос о том, что
экономику и общество можно изучать только вместе, является
уже не предположением, подлежащим проверке, но фундамен-
тальным холистическим принципом.
Основная проблема, как отмечет Куртулус Джемиджи, в
том, что нужно выбрать что-то одно. Если действительно эко-
номическое развитие привело к тому, что экономика стала ин-
ституционально отделена от общества (эта идея согласуется с
методологическим индивидуализмом и логикой понятия эко-
номического человека), то довольно бессмысленно отстаивать
методологический холизм, при котором экономика не может
быть отделена от общества. На карту здесь поставлена способ-
ность экономической социологии выдвинуть собственную тео-
рию рынка: «Однако необходимо признать, что укорененность
в этой испостаси не дотягивает до теоретической альтернативы
экономической теории мейнстрима»47.
Причина, по которой эти вопросы считаются такими важны-
ми, в том, что, когда социологи Гарвардского университета отре-
агировали на появление новой институциональной экономики,
предъявив свою собственную «новую экономическую социоло-
гию», их разработки опирались на понятие укорененности. Как
пишет Ричард Сведберг, зарождение всей области как таковой
можно связать с публикацией в 1985 г. вышеупомянутой рабо-
ты Грановеттера «Экономическая деятельность и социальная
структура»48.
46 Polanyi К. Our Obsolete Market Mentality // Commentary. 1947. Vol. 3.
February. Перепечатано в: Dalton G. (ed.). Primitive, Archaic, and Modern
Economies: Essays of Karl Polanyi. New York: Anchor Books, 1968. Quote
on p. 70.
47 Gemici K. Karl Polanyi and the Antinomies of Embeddedness // Socio-
Economic Review. 2007. Vol. 6. No. 1. P. 26.
48 Swedberg R. New Economic Sociology: What Has Been Accomplished,
What Is Ahead? // Acta Sociologica. 1997. Vol. 40. P. 162. См. также:
Guillen M.F. et al. (eds). The New Economic Sociology: Developments in an
Emerging Field. New York: Russell Sage, 2002. (Рус. пер.: Сведберг P. Новая
экономическая социология: что сделано и что впереди И Западная эко-
номическая социология. Хрестоматия / под ред. В.В. Радаева. М.: РОСС-
ПЭН, 2004. С. 111-132.)
2/0
VI. Институциональный выбор
В этой влиятельной статье Грановеттер воскресил понятие
укорененности Поланьи и использовал его для того, чтобы рас-
критиковать одновременно «пересоциализированное» понима-
ние социальной деятельности, выросшее из теории Парсонса, ко-
торая рассматривает индивидов как пленников интернализиро-
ванных норм и ценностей, и «недосоциализированный» подход
неоклассической экономической теории, которая рассматривает
социальные последствия как простую совокупность действий,
предпринятых изолированными индивидами. Утверждая, что
оба подхода несовершенны, он предложил третий путь, осно-
ванный на том, как социальная деятельность укоренена в сетях
социальных отношений49.
Комментируя статью и критикуя использование укоренен-
ности как парадигмы для экономической социологии, Грета
Криппнер утверждает, что и Грановеттер, и его многочислен-
ные последователи все поняли неправильно: «Пытаясь придер-
живаться нейтрального курса между равными рисками недо- и
пересоциализированного подхода к деятельности, Грановеттер
посадил свой корабль на мель, налетев на концепцию — свой-
ственную обоим подходам — того, что экономика и общество
имеют разную природу»50.
Основной довод Криппнер заключается в том, что, сосредо-
точившись на каком-то одном аналитическом аспекте, таком
как сети общественных отношений, социологи воспринимают
рынок как нечто само собой разумеющееся. Тем самым они, в
сущности, признают отделение экономики от социального, ко-
торое можно найти также у Поланьи, предмета их критики. Тот
факт, что исследователи-социологи, как правило, уклоняются от
анализа рынка с тех самых пор, как ранние социологи уступили
эту область экономистам, характерен также для литературы о
«социологии рынка», которой в последнее время становится все
больше. В своих попытках «укоренить» рынок исследователи
поднимаются на такой высокий уровень абстракции, что «соци-
альное содержимое дистиллируется из социальной структуры».
'л 49 Granovetter М. Economic Action and Social Structure: The Problem of
Embeddedness // American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91. No. 3. P. 481.
« 50 Krippner G.R. The Elusive Market: Embeddedness and the Paradigm of
Economic Sociology 11 Theory and Society. 2001. Vol. 30. No. 6. P. 801.
271
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
В результате этого «экономическая социология оказывается в
парадоксальной позиции: она поддерживает асоциальную ры-
ночную модель неоклассических экономистов»51.
Вспоминая слова Роббинса о том, что «артефактом являет-
ся и сам рынок», и слова Ходжсона о том, что «рынок сам по
себе является институтом», мы остаемся в недоумении отно-
сительно того, готова ли новая экономическая социология по-
мочь нам преодолеть «раскол» между экономической наукой
и социологией, в который, кажется, проваливается так много
важных вопросов, заданных здесь. Возможно, как предполага-
ет Джемиджи, «теоретический вакуум характеризует экономи-
ческую социологию»52. Вместо того чтобы продолжать разби-
раться в этом внутреннем споре между социологами, давайте
перейдем к более подробному обсуждению поведения, управ-
ляемого нормами, и сопутствующего риска того, что опреде-
ленные виды неформальных норм могут тормозить экономи-
ческий прогресс.
ПОВЕДЕНИЕ, УПРАВЛЯЕМОЕ НОРМАМИ
Давайте вспомним, что было сказано в нашей вступительной
главе о жадности как смертном грехе и о ее различных практи-
ческих проявлениях, которые мы встречаем повсюду от мегаго-
родов третьего мира до Московского Кремля и нью-йоркской
Уолл-стрит. Основная мысль в том, что жадность в том виде,
в каком ее описывает Данте и осуждает христианство, должна
рассматриваться как неотъемлемая черта человеческой лично-
сти. Она может быть неравномерно распределена между разны-
ми индивидами, возможно, даже между разными культурами,
но она определенно присуща нам с незапамятных времен.
Что изменяется с течением времени, так это свобода дей-
ствий, позволяющая жадности реализовываться в виде поведе-
ния, отвратительного как социологически, так и экономически.
Как свидетельствует глобальный финансовый кризис, эту сво-
51 Krippner G.R. The Elusive Market: Embeddedness and the Paradigm of
Economic Sociology // Theory and Society. 2001. Vol. 30. No. 6. P. 797,802.
52 Gemici K. Karl Polanyi and the Antinomies of Embeddedness // Socio-
Economic Review. 2007. Vol. 6. No. 1. P. 28.
272
VI. Институциональный выбор
боду действий только отчасти ограничивают правила и предпи-
сания, а также специальные контрольные учреждения. Значи-
тельно важнее этих формальных способов вмешательства ока-
зывается то, насколько общественная культура поощряет или
ограничивает преследование собственных интересов. Если пре-
обладающие общественные нормы поддерживают поведение,
приближающееся к чистой жадности, и враждебно относятся
к навязчивому вмешательству государства в свободу способно-
сти рынков создавать богатство, то мы имеем все необходимые
условия для нежелательных последствий.
Опять же, пожалуй, стоит отметить, что те опасности, о ко-
торых здесь говорится, давно известны и обсуждены. Недавние
политические дебаты о чрезмерном стремлении к риску, связан-
ном с так называемой «культурой» схем бонусного вознаграж-
дения на финансовом рынке, уходят корнями в предупреждение
Адама Смита насчет «расточителей и спекулянтов». Аргумент
Смита заключался в том, что у государства есть обязательство
при помощи законов о ростовщичестве не допускать, чтобы
деньги попадали в руки тех, кто их «скорее всего растратит и
уничтожит»53. Историческую параллель открыто проводит
Сен: «Безотчетная вера в способность рыночной экономики
корректировать себя, которая виновата в отмене большинства
регулирующих мер в США, настолько мало принимала в расчет
деятельность прожектеров и спекулянтов, что это шокировало
бы Адама Смита»54.
В качестве еще одного примера критически важного взаимо-
действия между государственной политикой и нормами, влия-
ющими на действия индивидов, мы можем вспомнить случай
скандинавского государства всеобщего благосостояния. В са-
мом начале этого крупнейшего эксперимента в области социаль-
ной инженерии, когда налоговые ставки еще были умеренными,
а налогоплательщики воспринимали как отдачу спонсируемые
государством социальные программы, частные нормы явно
поддерживали государственную политику. Хотя даже в этот пе-
53 Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.:
Эксмо, 2007. С. 363.'
54 Sen A. Capitalism beyond the Crisis П New York Review of Books. 2009.
Vol. 56. No. 5. P. 4.
273
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
риод находились индивиды, которые обманывали налоговиков,
их было мало, и уклонение от уплаты налогов точно не счита-
лось поводом для гордости.
Серьезные проблемы начались тогда, когда чрезмерно вы-
сокие предельные ставки налогообложения начали тревожить
средний класс. По мере того как в обществе начало распро-
страняться недовольство высокими налогами, были запущены
два негативных процесса. С формальной стороны крепнущая
мотивация законным образом минимизировать уплачиваемые
налоги привела не просто к тому, что реальные ресурсы стали
уходить на непродуктивную перераспределительную деятель-
ность. Добавив нагрузки правоохранительным органам, она
также привела к снижению риска быть выведенными на чистую
воду, тем самым усиливала у населения мотивацию незаконно
уклоняться от уплаты налогов. Однако важнее всего было то,
что с неформальной стороны в стране происходил сдвиг норм
относительно уплаты налогов. Ситуация, в которой жульни-
чать с налогами было стыдно, постепенно трансформировалась
в ситуацию, в которой уклонение от налогов стало не просто
общепринятым; для некоторых оно стало даже достижением,
поводом для гордости.
Последствия этой трансформации касаются хрупких взаи-
моотношений между формальными правилами игры и нефор-
мальными нормами, обеспечивающими этим правилам леги-
тимность. Продолжая рассматривать скандинавский случай,
можно сказать, что ущерб, нанесенный высоким предельным
налогообложением, оказалось сложно исправить даже в средне-
срочной перспективе. Причина этого проистекает из базовой
институциональной асимметрии. В то время как увеличение
предельной ставки налогообложения привело к негативному
сдвигу поддерживающих норм, снижение ставки до приемле-
мого уровня никак не гарантировало восстановления прежнего
набора норм.
То же самое можно сказать применительно к случаю эпиде-
мии коррупции в России. Хотя всем понятно, что коррупция
среди полицейских или таможенников может объясняться низ-
кими зарплатами (возможно, даже сочетанием низких зарплат
и принятия населением того, что полицейские и таможенники
вымогают взятки), ничто не гарантирует, что повышение им
274
VI. Институциональный выбор
зарплат поможет быстро снизить уровень коррупции. Чтобы
это произошло, то есть чтобы индивиды изменили свои нормы
относительно моральности коррупции, надо обеспечить им по-
стоянный опыт, которого хватило бы, чтобы преодолеть хоро-
шо известный пороговый эффект. Дело в том, что формальные
правила можно изменить мгновенно, а неформальные нормы
изменяются только постепенно.
Продолжая уточнять наше понимание неформальных огра-
ничителей деятельности индивида, мы можем рассмотреть та-
кие простые случаи, как традиция, обычай и простая рутина, то
есть те способы, которыми мы всегда делаем вещи. Хотя такие
институты важны в смысле экономии в ежедневном процессе
принятия решений, они малорелевантны в случаях, когда речь
идет об обширной общественной трансформации.
То же самое можно сказать об обычаях, сложившихся, что-
бы решать координационные проблемы, например, по какой
стороне улицы ехать водителям: по левой или по правой. Здесь
важен не выбор как таковой, который не играет значения, но,
скорее, необходимость достичь всем известного равновесия.
С обычаями связана одна проблема, весьма релевантная для
нашей темы, и эта проблема в том, что как происхождение,
так и функции обычая могут временами оставаться недопо-
нятыми. Возьмем повсеместно принятый обычай при привет-
ствии протягивать вперед правую руку. Как предполагает Пол
Дэвид, изначально этот жест мог быть способом показать, что
в правой руке нет оружия55. Однако суть в том, что обычай
как таковой остается в силе еще долгое время после того, как
(возможное) объяснение потеряло всю силу. Как мы увидим
позже, это верно также в отношении более сложных случаев
общественных норм.
Настоящие осложнения начинаются при рассмотрении более
фундаментального аспекта моральных и общественных норм,
которые, как мы увидим, выступают серьезным ограничителем
намеренного политического вмешательства, а также институ-
ционального выбора вообще. Для начала мы можем вернуться
55 David Р.А. Why Are Institutions the «Carriers of History»?: Path Depen-
dence and the Evolution of Conventions, Organizations and Institutions //
Structural Change and Economic Dynamics. 1994. Vol. 5. No. 2. P. 205.
275
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
к противопоставлению такого инструментально рационального
поведения, которое согласуется с деятельностным подходом, и
тех разных типов движимого нормами поведения, которые свя-
заны со структурным подходом.
Представим себе человека, который идет по парку и держит
в руке кожуру от только что съеденного банана. Поскольку не-
сти эту кожуру означает нести определенные издержки в смыс-
ле дискомфорта, рациональным действием было бы просто
бросить ее на землю. Единственные издержки такого действия
будут эстетическими, связанными с последствиями разбрасы-
вания мусора. Если человек не оборачивается и вряд ли пойдет
по этой же тропинке в ближайшее время, эти издержки можно
считать равными нулю. Таким образом, логичное действие оче-
видно.
Этот случай — вариант классической дилеммы безбилетника.
Если бы все акторы действовали подобным же инструменталь-
но рациональным образом, издержки в плане разбрасывания
мусора суммировались бы, и всем стало бы хуже. В реальности,
как мы все знаем, полным-полно аналогичных примеров.
Вернемся к случаю с банановой кожурой. Есть два разных
способа решить проблему, и один из них согласуется с деятель-
ностным подходом. Если запретить мусорить и подкрепить этот
запрет штрафом, общество сможет изменить индивидуальный
расчет издержек и выгод. Пока мы остаемся в рамках инстру-
ментально рационального, дальновидного поведения, ход дей-
ствий будет зависеть от размера штрафа в сочетании с риском
быть пойманным. Увеличивая либо то, либо другое, или и то и
другое до достаточно высокого уровня, общество имеет техни-
ческую возможность обуздать почти все или все виды нежела-
тельного поведения.
Однако здесь следует учесть два фактора. Первый фактор свя-
зан с тем, что издержки инфорсмента по сравнению с выгодой,
связанной с обузданием нежелательного поведения, во многих
случаях окажутся запретительно высокими. Второй фактор
связан с тем, что общество не примет штрафов, которые с точ-
ки зрения справедливости и нравственности будут считаться
непропорциональными нарушению. Вместе эти два фактора
серьезно ограничивают возможность общества положиться на
методы формального вмешательства.
276
VI. Институциональный выбор
Второй вариант решения проблемы отличается от первого,
поскольку полагается на то, что интернализированные нормы
ограничат или полностью исключат определенное поведение.
Неявно ссылаясь на Вебленову критику экономического чело-
века, Норт подчеркивает, что базовая задача идеологии в том,
чтобы «побуждать группы к поведению, идущему вразрез с про-
стым, гедонистическим, индивидуальным расчетом издержек и
выгод»56. Он также выделяет тот простой факт, что в отсутствие
подобных норм организованное общество будет просто невоз-
можным: «В самом деле, неоклассический мир был бы джунгля-
ми, и никакое общество не смогло бы в нем выжить»57.
Давайте предположим, что моральные нормы, религиозные
или идеологические, могут мотивировать индивидов на то, что-
бы воздержаться от определенных действий, вредных для обще-
го блага, или даже на то, чтобы предпринять другие определен-
ные действия, полезные для общего блага. Если бы этого мож-
но было добиться намеренным вмешательством, это было бы
очень выгодно. Предположим, например, что библейские десять
заповедей были введены для того, чтобы удержать верующих
от убийства, воровства, супружеской неверности и лжесвиде-
тельства. Если бы реформаторы на самом деле могли способ-
ствовать эволюции и интернализации норм, мешающих такому
поведению, то их усилия могли бы привести к огромному об-
легчению нагрузки на правоохранительные ограны. Хотя этот
пример, вероятно, фактически неверен в том, что представляет
религиозное вмешательство как основанное на инструменталь-
ной рациональности, он позволяет нам лучше понять, что по-
ставлено на кон.
Тот факт, что все общества инвестируют огромные средства в
неспециализированное образование, свидетельствует о стрем-
лении сохранить те неписаные знания, которые выходят за
пределы профессиональных умений: «Образовательная система
общества просто необъяснима с точки зрения узких неоклас-
сических понятий, поскольку значительная ее часть очевидно
56 North D.C. Structure and Change in Economic History. New York: Norton,
1981. P. 53.
57 Ibid. P. 11.
277
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
нацелена на внедрение ценностей, а не на инвестирование в че-
ловеческий капитал»58.
То же самое можно сказать о корпоративных инвестициях
в создание «корпоративной культуры». Мы можем вспомнить
рассказ Уильямсона о том, как создание иерархий будет связа-
но с появлением эффективных коммуникационных кодов и с
конвергентными ожиданиями, что в сумме приведет к созда-
нию особой «атмосферы». В этом же ключе Дэвид предполагает,
что организации, требующие конкретных каналов для работы
с информацией, выработают или намеренно введут конкретные
коды, которые облегчат фильтрование, координацию и сжатие,
необходимые для обработки широких потоков информации59.
Здесь возникает вопрос: почему общества полностью не пе-
реключились на развитие таких кодов или культур? Частично
мы можем ответить на этот вопрос, рассмотрев советскую по-
пытку вырастить в стране «советского человека». Если бы ока-
залось возможным трансформировать советских граждан в
акторов, проникнутых на частном уровне нормами, соответ-
ствующими тем, что транслировались на общественном уровне,
то командная экономика, в конце концов, могла бы оказаться
осуществимой на практике. Однако в реальности попытка при-
вела к серьезной разобщенности между общественным и част-
ным мирами, что привело не к соблюдению правил, а, скорее,
к уклонению от их выполнения в экстремальных формах. Воз-
можно, лучшее описание многочисленных нелепиц, возникших
в результате, содержится в чрезвычайно смешном сатирическом
романе советского писателя и философа Александра Зиновьева
«Зияющие высоты»60.
Вернувшись к случаю банановой кожуры, мы можем отме-
тить, что индивиды, которыми движут моральные нормы, в лю-
бой ситуации воздерживаются от того, чтобы мусорить (а так-
же соблюдают скоростной режим на абсолютно пустой дороге).
58 North D.C. Structure and Change in Economic History. New York: Norton,
1981. P. 54.
59 David P.A. Why Are Institutions the «Carriers of History»?: Path Depen-
dence and the Evolution of Conventions, Organizations and Institutions //
Structural Change and Economic Dynamics. 1994. Vol. 5. No. 2. P. 212-213.
60 Zinoviev A. The Yawning Heights. New York: Random House, 1979. (Зи-
новьев A.A. Зияющие высоты. Разные издания.)
2/8
VI. Институциональный выбор
Поскольку сложно понять, как можно хоть сколько-нибудь зна-
чимым образом трансформировать такие нормы при помощи
намеренного политического вмешательства, нам больше нечего
сказать на эту тему. Индивиды, которыми, напротив, движут со-
циальные нормы, не станут мусорить только в том случае, если
на них кто-то смотрит. Этот случай представляет особый ана-
литический интерес, поскольку он предполагает, что действия
индивида обусловлены не только соображениями собственной
выгоды, но и соображениями о том, как на его действия могут
отреагировать другие люди.
Поведение, движимое нормами, вообще отличается от ин-
струментально рационального поведения тем, что оно не ориен-
тировано на результат. Норма предписывает людям предприни-
мать или не предпринимать определенные действия независимо
от их результата. Речь может идти об условности, например, если
происходит А, то надо делать Б, но норма никогда не предпола-
гает рациональных действий в том смысле, что если хочешь Б, то
делай А. Социальные нормы отличает то, что их должны разде-
лять другие люди, и их подкрепляет одобрение или неодобрение
других людей. Такие нормы имеют большую власть над разумом
из-за сильных эмоций, которые может спровоцировать их на-
рушение. Большинство индивидов просто стремится получить
одобрение своих действий и боится неловкости, беспокойства,
вины и стыда, связанных с ожидаемым неодобрением61.
Это сложный вопрос: в то время как действия, движимые
социальными нормами, в значительной степени будут «слепы-
ми, вынужденными, механическими или даже бессознательны-
ми», в некоторых случаях они также оставляют пространство
для мастерства, выбора, толкования и манипулирования. Тот
факт, что нам так мало известно как об истоках, так и о функ-
циях многих социальных норм, только усложняет ситуацию и
побуждает Эльстера заключить, что «следовать за путеводной
звездой рациональности, нацеленной на получение результата,
легче, чем искать путь в джунглях социальных норм»62.
61 Далее см.: Elster ). Nuts and Bolts for the Social Sciences. Cambridge:
Cambridge University Press, 1989. Ch. 12.
62 Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge:
Cambridge University Press, 1989. P. 100.
279
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
По следам нашей дискуссии о различиях (если не сказать о
конфликте) между методологическим индивидуализмом эко-
номической науки и методологическим холизмом социологии
важно отметить, что разграничение между рациональностью и
социальными нормами нельзя считать лишь отражением этих
различий, Эльстер, к примеру, твердо убежден, что социальные
нормы, определяемые как «склонность чувствовать стыд и ожи-
дать наказания со стороны других при мысли об определенных
запрещенных действиях», вполне вписываются в чисто инди-
видуалистскую концепцию63. Он считает, что существование
общих убеждений и эмоциональных реакций не должно при-
водить к рассмотрению норм как сверхиндивидуальных сущно-
стей, каким-то образом существующих независимо от тех, кто
их поддерживает. В то время как социологи придерживаются
мнения о том, что понятие «экономического человека» — чи-
стый вымысел, те, кто считает методологический индивидуа-
лизм «банально истинным»64, остаются при своем мнении о
том, что на свалку должны отправиться доводы о различных
формах укорененности.
Перед тем как завершить наше обсуждение институциональ-
ного выбора и ограниченности намеренного политического
вмешательства, давайте вновь вернемся к деятельностному под-
ходу. Самая главная сложность, с которой мы столкнемся, рас-
сматривая роль норм в качестве мотивации человеческой дея-
тельности, возникает в связи с тем, что очень многие преобра-
зования, необходимые для осуществления широкой социеталь-
ной реконструкции, возникают лишь как побочные продукты
других действий, причем часто не вполне понятным образом.
Во вводной главе говорилось о том, как Алексис де Токвиль в
своем классическом исследовании под названием «Демократия
в Америке» утверждал, что экономический успех Соединенных
Штатов был, по сути, побочным продуктом строительства де-
мократических институтов. Рассматривая вопрос с более тео-
ретической точки зрения, Эльстер подчеркивает, что многие
63 Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cam-
bridge University Press, 1989. P. 105-106.
64 Elster J. Nuts and Bolts for the Social Sciences. Cambridge: Cambridge
University Press, 1989. P. 13.
280
VI. Институциональный выбор
желательные результаты могут быть просто вне досягаемости
целенаправленной политики. «Некоторые умственные и соци-
альные состояния, похоже, могут возникать лишь в качестве по-
бочных продуктов действий, предпринятых с другими целями.
Они, таким образом, никогда не могут возникнуть в результате
интеллектуальных или целенаправленных усилий, поскольку
сама попытка таких усилий исключает то самое состояние, ко-
торого мы пытаемся достичь»65.
Идея здесь в том, что, хотя мы должны оставаться сосредото-
ченными на факторах, лежащих в основе действий индивидов,
однако при рассмотрении этих факторов необходимо учитывать
наличие общественной культуры, общественных норм, которые
будут влиять на принятие решений. В то время как личный мо-
тив жадности будет существовать всегда, его реальное влияние
будет сдерживаться типом общественных норм, которые транс-
лируются через публичные дебаты и присущи государственной
политике. Возможности намеренного вмешательства нужно
рассматривать в этом контексте.
Случаи, в которых большинству людей очевидно, что борьба
с «безбилетниками» поможет всем (такие как кампания «Keep
America Clean»), будут резко отличаться от случаев, в которых
глубоко укоренившиеся социальные нормы предписывают лю-
дям очевидно иррациональные действия. Положить конец раз-
брасыванию мусора проще, чем положить конец вендеттам и
«преступлениям чести».
В отношении конкретного случая России мы утверждаем,
что попытки предпринять рыночную реформу натолкнулись на
препятствие в виде глубоко укоренившихся, отчетливо анти-
рыночных социальных норм. Говоря словами Сергея Васильева,
к таким нормам относятся «коммунальный дух (в противовес
индивидуализму), презрительное отношение к коммерции как
профессии, недоверие к богатым и особенно недавно разбога-
тевшим людям, а также неприязнь к процветающим соседям»66.
В несколько более широких терминах, которыми мы пользо-
65 Elster J. Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality. Cambridge:
Cambridge University Press, 1983. P. 43.
66 Vasiliev S.A. Economic Reform in Russia: Social, Political and Institutional
Aspects // Aslund A. (ed.). Russia’s Economic Transformation in the 1990s.
London: Pinter, 1997. P. 26.
281
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
вались до сих пор, мы можем назвать такие факторы, как от-
четливое недоверие по отношению к формальным договорам и
правам собственности, низкий уровень доверия по отношению
к государственным органам и индивидам за пределами сетей
личных связей, склонность к вероломному преследованию соб-
ственных интересов, а также общее предпочтение нерыночных
видов деятельности в противовес рыночным. Более подробно
рассмотрев попытки осуществления системных изменений, мы
сможем одновременно проиллюстрировать и завершить эту
дискуссию.
СИСТЕМНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ
Приняв аксиому Норта о том, что институты создаются людь-
ми, в этой главе мы попытались исследовать те ограничения, с
которыми сталкиваются попытки намеренного внедрения ин-
ституциональных изменений. Начав с вопроса Грейфа о том,
какой свободой выбора располагают индивиды в обществе при
выборе своих институтов, мы изложили историю успешного
«восхождения Запада» как эволюционного процесса поступа-
тельных эндогенных изменений, в ходе которых внедрение фор-
мальных правил шло синхронно с постоянной трансформацией
неформальных норм. Славная революция в Англии, в частно-
сти, была приведена в качестве примера случая, когда измене-
ние формальных правил было успешным, потому что идеально
вписалось в параллельные культурные преобразования.
Случай России, напротив, мы изложили как историю, отме-
ченную постоянными попытками (часто спровоцированными
военными поражениями) внедрения экзогенных изменений
сверху. Мы также утверждали, что провал попыток добиться
соответствующей трансформации неформальных норм приво-
дил к постоянному возвращению ситуации в исходное положе-
ние. Оставив причины этого возвращения для обсуждения в
будущей главе, здесь мы завершим аргументацию об институ-
циональном выборе, вновь обратившись к образу Ньютоновых
«больших часов».
Последняя российская попытка внедрения системных изме-
нений может рассматриваться как яркий случай намеренного
институционального выбора, который реализовывался согласно
282
VI. Институциональный выбор
вере в ньютонианскую механику. Вследствие этого она выступа-
ет не просто лакмусовой бумажкой для оценки веры в возмож-
ности и преследование собственного интереса. То, что в реаль-
ности было проектом обширной социетальной трансформации
и реконструкции, представляло собой также проверку нашего
разделения подходов на деятельностный, при котором измене-
ния стимулируются путем введения новых правил, и эволюци-
онный, при котором подчеркивается, как акторы будут адапти-
роваться к таким изменениям. Вдобавок мы можем вспомнить
предложенное Шумпетером разграничение между упором эко-
номической науки на выбор, который делают люди, и упором со-
циологии на то, почему они делают этот выбор.
Что касается деятельностной точки зрения, то рекомендации
по экономической политике, на которых был основан метод шо-
ковой терапии, были достаточно прямолинейными. Укрывшись
за громкими словами о либерализации, стабилизации и прива-
тизации, экономисты занимались тем, что формулировали ка-
завшиеся очевидными законы и указы, направленные на дерегу-
лирование цен, прекращение субсидирования государственных
предприятий, отказ от множественных валютных курсов и про-
чие меры. В целом экономисты твердо верили в то, что экономи-
ческую политику можно и нужно формулировать без оглядки
на культурную специфику страны и/или особое историческое
наследие.
Сейчас, когда мы оглядываемся назад и видим последовав-
шую за этим гипердепрессию, нам хочется переключиться на
эволюционную точку зрения. Как могли дерегулирование и при-
ватизация не привести к тому росту эффективности, который,
казалось, был гарантирован при применении неоклассической
теории и о котором так много говорили реформаторы? Говоря
более конкретно, успешный результат включал бы трансформа-
цию монолитной иерархии централизованного планирования
и ее множественных неподавляемых рынков в социально скон-
струированные рынки при поддержке расширяющего рынок го-
сударства. На микроуровне успех был бы связан с появлением
акторов, предпринимающих конструктивные усилия по созда-
нию добавленной ценности (в соответствии с образом невиди-
мой руки) как нечто согласующееся с их собственными интере-
сами. Однако в реальности произошло совсем другое, причем
283
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
вполне предсказуемо. Очутившись перед лицом возможностей,
мотивированные собственными интересами акторы в подавля-
ющем большинстве предпочли заниматься перераспределитель-
ной, а не создающей добавленную ценность деятельностью.
Крах централизованного контроля привел в действие два
типа механизма адаптации. Один способствовал появлению не-
четких иерархических структур, занятых в хищнических схемах
по присвоению и разбазариванию активов. Другой привел к по-
явлению аморфного неформального сектора, состоявшего из
акторов, пытавшихся заработать на жизнь за пределами того,
что Эрнандо де Сото называет «стеклянным колпаком», то есть
за пределами области юридически действенных сделок с права-
ми собственности67. Вместе эти два механизма привели к об-
ширному «омертвению капитала» и общему низкому уровню
добавленной ценности. Шедший параллельно с этим упадок на
глобальном сырьевом рынке только усугублял эти проблемы.
Вспомнив распределение трансакций у Уильямсона, здесь
мы вновь видим знакомый случай: неподотчетность правитель-
ства и плохо функционирующую судебную систему, а значит, и
бимодальное распределение трансакций, которое несовмести-
мо с высокоэффективной экономикой. Весьма показательно,
что примерно такую же историю можно было бы рассказать и
о других бывших советских республиках, особенно о государ-
ствах Средней Азии, которые долгое время пробыли субъекта-
ми Российской империи, и что единственным настоящим ис-
ключением из этого правила можно назвать три прибалтийские
республики.
Прибалтийские республики долгое время были всего лишь
пограничными территориями России и при этом имели недав-
67 De Soto Н. The Mystery of Capital: Why Capitalism Triumphs in the
West and Fails Everywhere Else. New York: Basic Books, 2000. (Pyc. nep.:
Де Сото Э. Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на За-
паде и терпит поражение во всем остальном мире. М.: Олимп—Бизнес,
2004.) Цитата, которая используется на протяжении всей работы, взята
из сделанного Фернаном Броделем описания раннего капиталистиче-
ского сектора общества как живущего под стеклянным колпаком, от-
резанного от остального общества и не способного его завоевать. См.:
Braudel Е Civilization and Capitalism: 15th-18th Century. Vol. 2. The Wheels
of Commerce. Berkeley: University of California Press, 1992.
284
VI. Институциональный выбор
ний опыт достаточно демократической, основанной на правилах
рыночной экономики, так что им удалось успешно воспроизве-
сти «западное» самосознание, поддержавшее внедрение «расши-
ряющих рынок» институтов. Введение новых правил шло одно-
временно с трансформацией или восстановлением поддержива-
ющих их неформальных норм. Хотя можно все еще сомневаться
в том, насколько жизнестойкой была эта трансформация, но не-
возможно сомневаться в ее успешности по сравнению с Россией.
То же самое можно сказать о нескольких странах Центральной
Европы, где включению в состав Европейского союза не сопут-
ствовал в полной мере ожидаемый прогресс по направлению
к развитию функциональной рыночной экономики.
В заключение в качестве очень особенного случая можем
вспомнить процесс объединения Германии, который представ-
лял собой крайне целенаправленный институциональный вы-
бор. На протяжении 40 лет экономика Германской Демократи-
ческой Республики находилась в тисках «командной иерархии».
Результатом стала масштабная деградация инфраструктуры
и технологий, а также физического капитала в целом. Если бы
на этом история кончалась, то объединение с тогда еще очень
успешной рыночной Федеративной Республикой Германией и
сопутствовавшие этому объединению огромные инвестиции
должны были привести ГДР к стремительному выходу из кри-
зиса и выравниванию уровня жизни в ГДР и ФРГ. Однако этого
не произошло. Почти 20 лет экономика восточной части страны
оставалась крайне проблемной.
Поскольку две Германии были населены людьми с очень похо-
жим многовековым культурно-историческим наследием, пред-
варительное объяснение должно быть связано с последствия-
ми достаточно короткого послевоенного опыта. Вынужденные
играть в игры командной экономики, которые мы подробно опи-
сали выше, немцы в ГДР были подвергнуты процессу разучения
действием (unlearning by doing), то есть им пришлось развить от-
четливо антирыночные умения и антирыночный человеческий
капитал вообще. В основе этого процесса можем обнаружить
подверженность внешнему воздействию набора социальных
норм, существовавших еще в Московии. Стойкость проблемы
показывает, что достаточно короткий период антирыночного
социального порядка в ГДР оказал на людей большее влияние,
285
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
чем более длительный период рыночной экономики, основан-
ной на правилах. Возможно, это служит доказательством того,
что поломать основание прочного рыночного порядка проще,
чем починить.
Время, которое потребуется двум Германиям для объеди-
нения на более глубоком уровне, критическим образом будет
зависеть от перспектив гармонизации двух отчетливо разных
наборов социальных норм, а также, хочется надеяться, от их
перспектив сойтись в одной точке, которой будет являться иде-
ал демократии и правовой рыночной экономики. О хрупкости
институциональной структуры, поддерживающей этот идеал,
нам многое говорит то, что спустя 20 лет после формального
объединения немцы из обеих Германий все еще говорят о Mauer
im Kopf — «стене в голове». Не забывая об этих мрачных ком-
ментариях, давайте теперь более подробно рассмотрим доводы
в пользу важности роли культуры и истории.
VII. История имеет значение
История имеет значение — это заявление одновременно ба-
нальное и проблематичное. Оно банально в том смысле, что
ни людей, ни организации, ни даже государства никогда нельзя
рассматривать как живущие полностью в настоящем времени, а
проблематично в том смысле, что требует от нас демонстрации
причинно-следственной связи. Чтобы быть достоверным, аргу-
мент о том, что история влияет на сегодняшнее положение дел,
должен содержать нечто большее, чем поразительные истори-
ческие параллели. Истинная проблема заключается в определе-
нии процессов, при помощи которых решения, принятые в про-
шлом, даже отдаленном, продолжают оказывать нетривиальное
влияние на решения, принимаемые сегодня.
В этой главе мы попытаемся решить эту проблему. Для это-
го нам понадобится внимательно изучить набор очень разных
подходов к установлению связи между прошлым и настоящим.
Поскольку роль экономической науки — наш приоритет, логич-
но будет центральное положение отвести именно экономиче-
ским подходам. Однако мы также рассмотрим, как справлялись
с этой же задачей исследователи из рядов социологов и поли-
тологов; это поможет нам наметить в общих чертах, как роль
истории может быть с пользой более широко включена в анализ
в общественных науках.
Поскольку это очень масштабная задача, мы лишь в очень об-
щих чертах обсудим все задуманное. Однако, даже просто задав
правильные вопросы, мы сможем существенно продвинуться
по направлению к разрешению всех тех проблем, которые были
сформулированы в предыдущих главах.
Чтобы начать с утрированного примера того, как история
может не иметь значения, представим компьютер для игры в
шахматы, который никогда не смотрит в прошлое. Запрограм-
мированный так, чтобы быть идеально рациональным и всег-
да смотреть только в, будущее, он обрабатывает всю доступную
информацию и рассчитывает оптимальный ход. Короче говоря,
он действует в совершенном соответствии с предпосылкой, на
287
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
которую опирается «экономический человек». Хотя все согла-
сятся, что никакую человеческую деятельность никогда нельзя
будет точно описать подобным образом, предпосылки неоклас-
сической экономической традиции приближаются к этому опи-
санию достаточно близко. Поэтому значительная часть критики,
направленной, как мы видели, на эту традицию, от Торстейна
Веблена и до Джеймса Коулмана, фокусировалась в основном на
сведении сложной человеческой мотивации к действию к фор-
мально элегантной простоте.
Мы также видели, что попытки добавить в экономическую тео-
рию реализма подчеркнули тот факт, что люди часто действуют
согласно предпосылкам об ограниченной рациональности. Они
должны принимать решения, основываясь на неполной и, воз-
можно, искаженной информации. Их способность обрабатывать
эту информацию ограничивается целым рядом факторов, и вре-
менами у них есть мотивация обманывать. Однако важнее всего
то, что люди всегда имеют склонность оглядываться на прошлое.
То же самое можно сказать о фирмах, об организациях и госу-
дарствах. Хотя есть разные мнения относительно того, можно ли
говорить о воле, когда речь идет не о людях, кажется совершенно
ясным, что у фирм, организаций и государств есть коллектив-
ная или организационная память, и все они культивируют само-
сознание — начиная от корпоративной культуры и заканчивая
национальным самосознанием, — которое по своей природе
целенаправленно связано с историческими событиями — реаль-
ными или вымышленными. Немалые усилия и ресурсы, затра-
чиваемые на поддержание и распространение таких воспомина-
ний и самосознания, говорят о том, что они являются важными
механизмами мотивации и координации.
Следующий вопрос касается того, что же именно видят акто-
ры, глядя в прошлое. Тривиальная часть ответа содержит целый
ряд факторов — от физического наследия, например, зданий до
ментального наследия традиций и, конечно, простой инерции.
Все эти факторы важны. Такие вопросы, как качество суще-
ствующей инфраструктуры и технологий, влияют на выбор воз-
можной экономической политики, а память о том, как мы всегда
делали вещи, тормозит процесс изменений.
Однако для того, чтобы ответить на заданный вопрос, мы
должны добавить сюда еще один компонент. Чтобы быть ана-
288
VII. История имеет значение
литически значимым, историческое влияние должно мешать
рациональной, направленной в будущее максимизации полез-
ности или прибыли. Более конкретно, история имеет значение
в нетривиальном смысле только в тех случаях, когда мы можем
доказать, что она не позволяет рыночным силам избавиться от
непригодных институциональных решений как в политике, так
и в экономике.
Чтобы пояснить эту мысль, вспомним описанную выше исто-
рию успеха, в которой немалую роль играет кумулятивное ис-
торическое влияние. В нашем описании эволюционного про-
цесса можем обнаружить непрерывное накопление опыта, ста-
бильный рост технического мастерства, поэтапный прирост
физического капитала, а также формирование вспомогательных
убеждений, ожиданий и норм. Все эти факторы служили осно-
вой и опорой для следующих шагов. Рассказ о том, как разви-
вался процесс эндогенно движимого успеха, — отдельная увле-
кательная история, однако для нашей темы она нерелевантна.
Существуют убедительные аргументы, согласно которым изу-
чение причин системного провала приносит лучший результат,
чем попытки просто углубить наши знания о том, как странам
удавалось достичь успеха. Согласившись, что необходимо изу-
чить и сократить те социально-экономические издержки, в ко-
торые нам обходится провал, мы столкнемся с существенными
недочетами в теоретических построениях общественной науки.
Во-первых, сам факт провала явно идет вразрез с позитивной
сутью либеральной экономической традиции и связанного с ней
стремления воздерживаться от вмешательства в рынки. Но, что
еще более важно, в тех случаях, когда причины сегодняшнего
провала уходят корнями в прошлое, просто необходимо сделать
так, чтобы теории успешно учитывали это воздействие. Именно
это составляет основную задачу настоящей главы.
Наша дискуссия останется преимущественно в рамках уже на-
чатого в предыдущих главах сравнения деятельностного подхо-
да экономической науки со структурным подходом социологии.
Утверждение о том, что история имеет значение, в деятельност-
ном подходе отталкивается от предпосылок об инструменталь-
но рациональном поведении, что подразумевает, что прошлые
решения воплотились в инвестиции, которые влияют на рас-
чет издержек и выгод. В структурном подходе акторы рассмат-
289
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
риваются как пленники прошлого, иногда даже как «бездумные
игрушки» частной или коллективной памяти. В обоих случаях
мы увидим неэффективные институциональные решения, упор-
но противостоящие изменениям, несмотря на появление теоре-
тически лучших решений. Давайте для начала рассмотрим роль
истории в экономической науке.
ИСТОРИЯ И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НАУКА
На первый взгляд весьма соблазнительным может показаться
аргумент о том, что существует целая самостоятельная дисцип-
лина, занимающаяся историей и экономикой, а именно эконо-
мическая история. Несмотря на то что с некоторой натяжкой
экономическими историками можно назвать достаточно мно-
гих выдающихся ученых, включая нескольких нобелевских лау-
реатов, эта дисциплина как таковая весьма далека от четкости
и последовательности.
Как область знаний экономическая история начала расти
в конце XIX в. Источниками вдохновения для нее послужила
отчасти немецкая историческая школа, а отчасти «щедрое ис-
пользование исторических примеров Адамом Смитом, Карлом
Марксом, Альфредом Маршаллом и другими учеными, разви-
вавшими экономическую теорию»1. В годы между двумя миро-
выми войнами стало очевидно, что экономическую историю
ожидает серьезный конфликт по поводу того, должна ли она
существовать отдельно и иметь собственные факультеты, учеб-
ные программы и профессиональные сообщества, или же быть
интегрирована в экономическую науку или даже в историю. Од-
нако с течением времени принадлежность экономической исто-
рии к экономической науке становилась все более отчетливой,
и с появлением в 1960-х годах «новой экономической истории»,
основанной на «клиометрии», экономическая история прочно
вошла в состав неоклассической традиции1 2.
1 Kindleberger С.Р. Historical Economics: Art or Science? New York: Har-
vester Wheatsheaf, 1990. P. 12.
2 Происхождение «клиометрии» обычно связывают с публикацией ста-
тьи А. Конрада и Дж. Мейера (см.: Conrad А.Н., Meyer J.R. The Economics
of Slavery in the Ante-Bellum South // Journal of Political Economy. 1958.
Vol. 66. No. 2. P. 95-130). Клиометрическое общество было основано
290
VII. История имеет значение
Хотя найдутся те, кто считает иначе, постоянный рост по-
пулярности статистических и математических моделей глубоко
показателен в отношении того, как далеко современная эконо-
мическая история ушла от немецкого историзма. Безусловно,
верно, что это новое начинание привело к появлению многих
ценных исследований, однако верно и то, что де-факто втор-
жение неоклассической экономической теориии на террито-
рию истории заставило экономическую науку потерять из виду
прошлое.
Как пишет Грэм Снукс в сборнике работ по историческому
анализу в экономической науке, «самое показательное, что мож-
но сказать о современной экономической теории, это то, что она
утратила аспект времени». Это, как ему кажется, весьма при-
скорбно: «Если самые важные и срочные проблемы требуют ре-
алистичного анализа динамики человеческого общества, и если
современная экономическая теория немногое может сказать нам
по этому поводу, то насколько серьезно общество должно вос-
принимать эту науку?»3. Другие сформулировали эту же мысль
еще точнее, особенно Джеффри Ходжсон, чьи рассуждения о
том, как экономическая наука позабыла историю, сыграют не-
маловажную роль в нашей дискуссии4.
Неоклассическая парадигма
Суть в том, что любая попытка ввести в экономический мейн-
стрим элементы исторической и/или культурной специфики
должна начаться с рассмотрения того положения почти полной
гегемонии, которого достигла сегодня неоклассическая тради-
ция. Как когда-то заметил Томас Кун, победоносные парадигмы
в 1983 г., а в 1993 г. Дуглас Норт и Роберт Фогель получили Нобелевскую
премию за «возобновление исследований в области экономической
истории путем применения экономической теории и количественных
методов для объяснения экономических и институциональных измене-
ний». См. также: North D.C. Beyond the New Economic History // Journal
of Economic History. 1974. Vol. 34. No. 1. P. 1-7.
3 Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge,
1993. P.l.
4 Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical
Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001.
291
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
всегда переписывают историю своей области5. В нашем слу-
чае достаточно легко ошибочно заключить, что мы наблюдаем
прямую и непрерывную традицию, начавшуюся с публикации
в 1890 г. классической работы Альфреда Маршалла «Принципы
экономической науки». Это проблематично в том смысле, что
конкурентные традиции воспринимаются как теоретически ме-
нее годные и потому достойные забвения.
Хотя влияние Маршалла трудно переоценить, не менее важ-
но отметить, что его предельный анализ, появление которого
известно как «маржиналистская революция», был принят ши-
рокой публикой только несколько десятилетий спустя. Как ука-
зывает Юваль Йонай в своем рассказе о «борьбе за душу эконо-
мической науки», предельный анализ действительно завоевал
широкую популярность в конце XIX в. и вошел в экономический
учебный план. Однако он был лишь одной из многих областей
одинаковой важности: «Он стал основным инструментом эко-
номистов только после Второй мировой войны. До этого време-
ни вполне можно было быть успешным экономистом, не владея
предельным анализом и даже мало что зная о нем»6.
Конкурентами неоклассической традиции были другие шко-
лы — начиная от марксизма и немецкого историзма и заканчи-
вая зарождавшимся американским институционализмом. Оста-
вив марксизм в стороне, стоит отметить, что Маршалл, хотя и
прославился как «отец» неоклассической традиции, которая по
сути своей дедуктивна, был не чужд индуктивным, то есть эм-
пирическим, подходам историзма и институционализма7.
5 Кун утверждает, что появление новой парадигмы приводит к посте-
пенному исчезновению старых школ: «Исчезновение этих школ частич-
но обусловлено обращением их членов к новой парадигме. Но всегда
остаются ученые, верные той или иной устаревшей точке зрения. Они
просто выпадают из дальнейших совокупных действий представителей
их профессии, которые с этого времени игнорируют все их усилия» (см.:
Кун Т. Структура научных революций. М.: Прогресс, 1977. С. 39). Хотя
Кун пишет о «научных революциях» в естественных науках, маршалли-
анская «маржиналистская революция» в экономической теории весьма
подходит под его описание.
6 Yonay Y.P. The Struggle over the Soul of Economics: Institutionalist and
Neoclassical Economists in America between the Wars. Princeton, NJ: Prin-
ceton University Press, 1998. P. 31.
7 Ibid. P. 32.
292
VII. История имеет значение
Однако важнее всего, пожалуй, не навязывать Маршаллу роль
связующего звена между идеалом laissez-faire у Адама Смита и
тем мощным сопротивлением государственному вмешательству
в рынок, которое характерно для более поздней неоклассиче-
ской традиции. Напротив, ранние неоклассические экономисты
были не меньше Смита чувствительны к случаям, когда частные
и общественные интересы могут противоречить друг другу, и
вмешательство государства становится необходимым. Это со-
ображение, как мы помним, стало впоследствии неким raison
d’etre американских институциналистов.
В конце концов, Йонай приходит к выводу, который согла-
суется с рассуждениями, приведенными в этой книге, а имен-
но, что ведущая школа британской экономической теории пре-
красно понимала всю сложность человеческой природы и ту
важнейшую роль, которую играют институты в формировании
человеческого поведения. «Она рассматривала исторические
исследования как неотъемлемую часть экономической науки
и отвергала мнение о том, что экономику надо анализировать
саму по себе»8. Веком позже подобные соображения оказались
почти забыты.
Приняв тот факт, что современная экономическая наука была
сведена преимущественно к антиисторическому построению
сложных формальных моделей, давайте перейдем к тому, как
была разработана теория «зависимости от пути», чтобы решить
вопрос об историческом влиянии в рамках неоклассической па-
радигмы.
Зависимость от пути
Впервые появившись в работах, опубликованных Полом Дэви-
дом и Брайаном Артуром в 1980-х годах, теория зависимости
от пути предложила ряд убедительных аргументов о том, как
ранние случайные события могут привести к формированию
пути развития, при котором неудачные решения не устраня-
ются. Основное следствие этой идеи для экономической тео-
рии мейнстрима состоит в том, что ранний выбор технологии
8 Yonay Y.P. The Struggle over the Soul of Economics: Institutionalist and
Neoclassical Economists in America between the Wars. Princeton, NJ: Prin-
ceton University Press, 1998. P. 35.
293
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
может закрепиться и стать крайне невосприимчивым к пере-
менам. Таким образом, вместо одного уникальным образом
определяемого равновесия мы должны принимать во внима-
ние множественные случаи равновесия, причем одни из них
явно хуже других.
Первый, и по сей день самый популярный, пример зависимо-
сти от пути предложил Дэвид в 1985 г.: раскладка клавиатуры
QWERTY9. Изначально эта раскладка была введена компани-
ей Remington, производителем оружия, в 1873 г. по той простой
причине, что она позволяла продавцу быстро напечатать слово-
сочетание «type writer» («печатная машинка»). Последующие ис-
следования показали, что альтернативное расположение букв на
клавиатуре могло бы обеспечить большую скорость печати. Не-
смотря на существование очевидно лучшей раскладки клавиату-
ры, рыночные силы не смогли искоренить менее удачную10.
9 David Р.А. Clio and the Economics of QWERTY // American Economic
Review. 1985. Vol. 75. No. 2. P. 332-337. (Рус. пер.: Дэвид П. Клио и эконо-
мическая теория QWERTY // Истоки: из опыта изучения экономики как
структуры и процесса. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006. С. 139-150.) Среди
других примеров: победа стандарта видеомагнитофона VHS над Beta-
max, триумф легководных атомных реакторов в Соединенных Штатах,
борьба между компьютерами Microsoft и Macintosh, а также конкурен-
ция между разными стандартами в таких областях, как электроснабже-
ние и ширина железнодорожной колеи. (Подробнее см.: Puffert D.J. Path
Dependence, Network Form, and Technological Change // Sundstrom W,
Guinnane T, Whatley W. (eds). History Matters: Essays on Economic Growth,
Technology, and Demographic Change. Stanford, CA: Stanford University
Press, 2003. P. 80-88. Обширный список исследований этих случаев с раз-
ными альтернативами см. также в: Mahoney J. Path Dependence in Histo-
rical Sociology// Theory and Society. 2000. Vol. 29. No. 4. P. 512, fn. 24.) Хотя
нужно признать, что некоторые из этих примеров были оспорены на
чисто технических основаниях, для нашей темы это не так важно.
10 Особенно жесткая критика в адрес теории зависимости от пути была
представлена Стенли Либовицем и Стивеном Марголисом. Вначале они
отвергли техническую легитимность примера с клавиатурой QWERTY,
а затем подвергли сомнениям релевантность всей теории в целом. См.:
Liebowitz S.J., Margolis S.E. The Fable of the Keys // Journal of Law and Eco-
nomics. 1990. Vol. 33. No. 1. P. 1-25 (рус. пер.: Либовиц С., Марголис С. Бас-
ня о клавишах И Истоки: из опыта изучения экономики как структуры
и процесса. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006. С. 151-182); Liebowitz S.J., Margo-
lis S.E. Network Externality: An Uncommon Tragedy // Journal of Economic
Perspectives. 1994. Vol. 8. No. 2. P. 133-150; Liebowitz S.J., Margolis S.E. Are
294
VII. История имеет значение
Дэвид предлагает три объяснения этой загадки, все достаточ-
но прямолинейные. Первое касается технической взаимосвязан-
ности между оборудованием, то есть клавиатурой, и тем про-
граммным обеспечением, которое существует в памяти маши-
нистки. Второе ссылается на системную экономию на масштабе,
в том смысле, что работодатель предпочтет покупать оборудо-
вание, для которого уже существует готовое программное обес-
печение, а машинистка при этом будет стремиться приобрести
именно те умения, которые пользуются наивысшим спросом.
Таким образом, рынок сойдется на одном стандарте. По случай-
ному стечению обстоятельств этим стандартом стала раскладка
QWERTY, которая изначально совсем незначительно опережа-
ла конкурирующие раскладки. Третье объяснение заключается
в том, что, хотя издержки переподготовки машинисток меньше
не становились, издержки преобразования оборудования стре-
мительно падали. Вследствие этого программное обеспечение
оказалось отмечено квазинеобратимостью инвестиций11.
Этот пример убедительно говорит нам о следующем. Во-пер-
вых, исторические случайности играют большую роль в опреде-
лении траекторий роста и технологического развития разных
стран, чем принято думать. Во-вторых, несмотря на свобод-
ную конкуренцию и свободный доступ к информации, подоб-
Network Externalities a New Source of Market Failure? // Research in Law and
Economics. 1995. Vol. 17. No. 0. P. 1-22; Liebowitz S.J., Margolis S.E. Path
Dependence, Lock-in, and History // Journal of Law, Economics, and Organi-
zation. 1995. Vol. 11. No. 1. P. 205-226; Liebowitz S.J., Margolis S.E. Policy and
; Path Dependence: From QWERTY to Windows 95 // Regulation: The Cato
( Review of Business & Government. 1995. Vol. 3. P. 33-41. Опровержение
.< см. в: David P. Path Dependence and the Quest for Historical Economics: One
' More Chorus of the Ballad of QWERTY // Discussion Papers in Economic
and Social History. 1997. No. 20. November (текст доступен по ссылке:
URL: http://www.nuffield.ox.ac.uk/economics/history/paper20/david3.pdf,
ссылка приведена по состоянию на 9 ноября 2009 г.); David Р.А. Path
Dependence, Its Critics and the Quest for «Historical Economics» // Gar-
rouste P., loannides S. (eds). Evolution and Path Dependence in Economic
Ideas: Past and Present. Cheltenham: Edward Elgar, 2001.
11 David P.A. Clio and the Economics of QWERTY // American Economic
, Review. 1985. Vol. 75. No. 2. P. 332-336. (Рус. пер.: Дэвид П. Клио и эконо-
мическая теория QWERTY И Истоки: из опыта изучения экономики как
структуры и процесса. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006. С. 145-149.)
295
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ные траектории роста могут оставаться замкнутыми в плену
неоптимального выбора в течение долгого периода времени.
В-третьих, «необратимость вследствие обучения и привычки»
играет важную роль в создании эффектов ловушки (lock-in)12.
Вскоре после публикации исторической статьи Дэвида Брай-
ан Артур взялся за объяснение и формальное моделирование
того, как незначительные случайные события в истории могут
заставить экономику страны замкнуться на технологии, кото-
рая не является оптимальной с точки зрения потенциала для
развития. Отталкиваясь от понимания возможного существова-
ния положительной обратной связи, или возрастающей отдачи,
что является отклонением от традиционной неоклассической
предпосылки об убывающей предельной отдаче, Артур опреде-
лил четыре источника возникновения самоподдерживающихся
механизмов, которые в сочетании могут приводить к тому, что
менее удачная технология вытесняет более удачную13.
Первый источник — высокие издержки наладки производства,
или фиксированные издержки, которые означают, что стоимость
производства единицы товара будет сокращаться по мере рас-
ширения производства. Второй источник — эффект обучения,
который означает, что чем шире продукт распространен, тем
лучше его качество или ниже издержки. Третий источник — эф-
фект координации, который возникает в результате сотрудни-
чества с экономическими агентами, занятыми в аналогичных
предприятиях. Четвертый источник — адаптивные ожидания,
которые приводят к тому, что преобладание продукта на рынке
усиливает веру потребителей в его дальнейшее преобладание.
Итоговый результат отмечен четырьмя характеристиками:
во-первых, существуют множественные варианты равновесия,
что предполагает, что результат процесса не определен; во-
вторых, неэффективные решения возможны, то есть возможно,
что победит не самая лучшая технология; в-третьих, может соз-
12 David Р.А. Clio and the Economics of QWERTY 11 American Economic
Review. 1985. Vol. 75. No. 2. P. 336.
13 Arthur ft'B. Self-Reinforcing Mechanisms in Economics 11 Anderson P.W.,
Arrow K.J., Pines D. (eds). The Economy as an Evolving Complex System.
Reading, MA: Addison-Wesley, 1988. P. 10 and passim. См. также: Ar-
thur WB. Competing Technologies, Increasing Returns, and Lock-In by His-
torical Events // Economic Journal. 1989. Vol. 99. March. P. 116-131.
296
VII. История имеет значение
даться ловушка несовершенной технологии, из которой трудно
выбраться; в-четвертых, существует зависимость от пути, то
есть избранную траекторию могут определять мелкие и/или
случайные исторические события.
В написанной впоследствии книге на ту же тему Артур под-
черкивает, что понятие множественных вариантов равновесия
является основным для теории зависимости от пути. «Я убедил-
ся, что ключевым препятствием, с которым сталкивается эконо-
мическая наука при рассмотрении убывающей отдачи, является
неопределенность — результат возможности множественных
вариантов равновесия». Возможность разных вариантов равно-
весия, в свою очередь, вытекает из существования возрастаю-
щей отдачи. Остается только спросить: как анализировать тра-
екторию, ведущую систему по направлению к тому или иному
из этих вариантов равновесия? «Поэтому был необходим метод
для разрешения вопроса о том, как одна из нескольких альтер-
натив — один вариант равновесия, одно решение, одна струк-
тура, — “выбиралась” в условиях возрастающей отдачи»14.
В предисловии к книге Артура Кеннет Эрроу говорит о тех
трудностях, через которые пришлось пройти поколениям эко-
номистов, прежде чем они свыклись с существованием возрас-
тающей отдачи, создающей проблемы в элегантных теориях,
основанных на предпосылке о постоянной отдаче. Он также
хвалит Артура за найденное им решение: «Именно в этом кон-
тексте точные, сопровождаемые моделями исследования Брайа-
на Артура заставили нас всех ясно понять, какие последствия
влекут за собой конкретные типы моделей»15.
Подводя итог темы зависимости от пути, можно сказать, что
она не слишком сильно отходит от неоклассической теории
мейнстрима, и это ее основное качество. Подходы Дэвида и Ар-
тура ведут свое начало от общепринятых теоретических фор-
мулировок и поддаются формальному моделированию. Однако,
как только мы покидаем весьма обособленное царство техноло-
гического выбора, ситуация начинает усложняться. Как вскоре
увидим, приведенные выше аргументы можно использовать для
14 Arthur IV.В. Increasing Returns and Path Dependence in the Economy.
, Ann Arbor: University of Michigan Press, 1994. P. XV.
15 Ibid. P. IX-X.
297
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
объяснения того, как зависимость от пути возникает в истори-
ческом развитии и в более общем смысле. Однако в отношении
критически важного аспекта причинно-следственной связи по-
лученные результаты куда хуже поддаются моделированию16.
Прежде чем мы перейдем к рассмотрению подобных попыток,
предпринятых учеными из разных подразделов общественных
наук, стоит сказать еще несколько слов о тех «несогласных» эко-
номистах, которые настаивают на необходимости исторической
экономической теории.
Историческая экономическая теория
Одним из главных сторонников расширения предмета экономи-
ческой науки был Чарльз Киндлбергер, умерший в 2003 г. в воз-
расте 92 лет. Сам себя назвавший «экономистом-литератором»,
Киндлбергер использовал свое престижное положение профес-
сора экономики в Массачусетском технологическом институте,
чтобы неустанно критиковать крепнущую зависимость эконо-
мической науки от математики и узких моделей рационального
человеческого поведения. Его самая известная книга «Мании,
паники и крахи», вышедшая в 1978 г., рассказывала, как новые
открытия становились причиной кредитной экспансии, приво-
дя к неистовым спекуляциям ради краткосрочной наживы. По
мере того как рынки осознают, что имеют дело с зарождающей-
ся финансовой пирамидой, изначальная мания превращается в
панику, и крах становится неибежным17.
Начинаясь с рассказа о тюльпаномании в Голландии в 1636 г.
и об афере британской «Компании южных морей» в 1720 г., кни-
га Киндлбергера демонстрирует, что в историю финансовых
16 В то время как первоначальная теория была основана на самопод-
держивающихся механизмах, которые можно было моделировать
строго научно, по мере своего распространения концепция часто стала
пониматься в том более широком смысле, что история имеет значение
вообще, а это уже совершенно другое предположение. В качестве ил-
люстрации того, как широко распространилась концепция, можно при-
вести тот факт, что запрос «path dependence» в поисковике Google при-
носит около 2,5 млн результатов (на 21 ноября 2009 г.).
, 17 Kindleberger С.Р. Manias, Panics, and Crashes: A History of Financial Cri-
• ses. London: Macmillan, 1978.
298
VII. История имеет значение
кризисов вплетено некоторое количество общих нитей, которые
чрезвычайно важны для понимания того, как нужно планиро-
вать государственное регулирование. Аргумент Киндлбергера
шел вразрез с преобладавшей в то время гипотезой эффектив-
ного рынка, которая допускала возможность пирамид только в
условиях незрелого или склонного к мошенничествам рынка.
В некрологе журнала «Экономист» подчеркивалось, что Киндл-
бергеру повезло прожить достаточно долго, чтобы увидеть, как
его идеи были с лихвой реабилитированы18. После краха рынка
ценных бумаг в 1987 г., обвала азиатских рынков в 1997-1998 гг.,
а также аферы с бумом интернет-компаний в 2001 г. изучение
финансовых пирамид стало повальным увлечением во всем
научном сообществе. Переизданная в 2000 г„ книга Киндлбер-
гера стала обязательной для чтения на Уолл-стрит. Учитывая,
что все это произошло до банкротства Lehman Brothers и по-
следовавшего за ним глобального финансового кризиса, можно
вспомнить кое-что, о чем говорилось во вступительной главе:
мы поразительно мало чему учимся и очень быстро забываем.
Единственное, чему учит нас история, — тому, что история ни-
чему нас не учит.
Киндлбергер всеми силами пытался изменить это положение
дел, призывая экономистов принять подход исторической эко-
номической теории, который был бы шире, чем подход экономи-
ческой истории. В работе «Historical Economics: Art or Science?»
(«Историческая экономическая теория: искусство или наука?»)
он выражал сожаление о том, что «экономическая история сама
по себе раздвоилась на клиометрию, которая манипулирует
статистикой и моделями в попытке доказать спорные исто-
рические утверждения, или, скорее, опровергнуть доказанное
другими, и на традиционную экономическую историю, кото-
рая более индуктивна»19. Свою позицию Киндлбергер форму-
лировал четко: «Я исповедую историческую экономическую
теорию, а не экономическую историю, и использую историче-
18 См.: URL: www.princeton.edu/~markus/research/papers/bubbles_crashes_
< media_mention_July2003.pdf (ссылка по состоянию на 21 ноября
2009 г.).
.. 19 Kindleberger С.Р. Historical Economics: Art or Science? New York: Har-
vester Wheatsheaf, 1990. P. 3.
299
Невидимые руки, опыт России и общественная наука •
ские эпизоды для проверки универсальности экономических
моделей. Многие экономические модели достоверны и хорошо
вписываются в конкретные обстоятельства; вопрос в том, на-
сколько они универсальны, насколько можно полагаться на то,
что они будут источником понимания и мудрости в конкрет-
ных обстоятельствах»20. В ходе круглого стола, организован-
ного в память Чарльза Киндлбергера, Рональд Финдлей назвал
«уникальным вкладом в нашу науку» восстановление истории в
роли «неотъемлемого аспекта экономического анализа между-
народной торговли, экономических циклов, финансовой па-
ники, экономического развития, да и почти любого экономи-
ческого явления». О самом Киндлбергере Финдлей сказал, что
«он был историческим экономистом, не просто экономистом
или историком экономики, но удивительной и неразделимой
смесью того и другого»2"1.
Теперь мы должны задать вопрос о том, отражает ли все вы-
шесказанное качества только одного человека, или же это гово-
рит о необходимости развития новой (как минимум, частично
новой) научной дисциплины. Отвечая на этот вопрос, мы согла-
симся со Снуксом, что речь вовсе не о том, чтобы забросить все,
чего достигла дедуктивная экономическая теория. Скорее, «мы
должны дополнить ее историческим анализом краткосрочных
и долгосрочных экономических проблем — проблем, которые
являются неотъемлемой частью динамичных процессов челове-
ческого общества»22.
Для более конкретного обсуждения того, как этого можно до-
стичь, давайте вернемся к Полу Дэвиду. В работе, написанной
уже после первого изложения формальной теории зависимости
от пути, Дэвид развивает тему, которая чрезвычайно важна для
нашего понимания развития общественной науки. Базируясь
на общей вере в строгие «законы природы», которая была ха-
рактерна для XVIII в., он показывает, как не только естествен-
20 Kindleberger С.Р. Historical Economics: Art or Science? New York: Har-
vester Wheatsheaf, 1990. P. 3-4.
21 Findlay R. Kindleberger: Economics and History // Atlantic Economic
Journal. 2005. Vol. 33. No. 1. P. 19.
22 Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge,
1993. P. 1-2.
300
VII. История имеет значение
ные, но и общественные науки — в частности, экономическая
наука — оказались под сильнейшим давлением, направленным
на то, чтобы пренебречь ролью истории.
После Адама Смита экономистов стало все глубже затяги-
вать моделирование, в котором влияние изначальных условий
считается незначащим. Предположение о том, что изменения в
обществе, как и изменения в природе в мире Дарвина, всегда
происходят «медленно, постепенно и непрерывно», позволяло
анализировать экономическую теорию при помощи математи-
ческого метода исчисления бесконечно малых величин. В ито-
ге мы оказались в ситуации, в которой, как отмечалось выше,
«значительная часть современной экономической теории оста-
ется по сути своей антиисторической» .
Ссылаясь на тот растущий интерес, который физики и фило-
софы физики начали проявлять к вопросам причинности (то
есть к вопросам не только о том, как что-то произошло, но и по-
чему оно произошло), Дэвид утверждает, что невнимательность
экономистов к вопросам причинных объяснений «обеднила со-
временную экономическую теорию». Затем он призывает раз-
вивать историческую экономическую теорию, которая была бы
направлена на «понимание причин того, почему определенные
цепочки событий в прошлом способны оказывать устойчивое
24
влияние на сегодняшнее положение дел» .
Хотя есть все причины согласиться с этими призывами к но-
вому курсу, который сделал бы экономическую теорию более
чувствительной к долгосрочному влиянию истории, однако
продемонстрировать нужду в чем-то еще не значит найти реше-
ние проблемы. Ключевой вопрос здесь касается того, чего будет
стоит современной экономической теории адаптация, как она
сможет справиться с непростой задачей внедрения в мейнстрим
экономического анализа элементов истории, не говоря уже об
элементах культуры. В поисках ответа на этот вопрос давайте
перейдем к противоположному концу спектра и обсудим при-
зывы к воскрешению американского институционализма.
23 David Р. Historical Economics in the Long Run: Some Implications of Path
Dependence // Snodks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London:
Routledge, 1993. P. 29.
24 Ibid.
301
Невидимые руки, опыт России и общественная наука -
Воскрешение старого институционализма
Упреки в том, что современная экономическая теория свелась
к антиисторическому упражнению в строительстве элегантных
моделей, можно рассматривать как продолжение того спора
между институционалистами и экономистами-неоклассиками,
который бушевал в первые несколько десятилетий XX в. По-
скольку этот спор, в свою очередь, восходит к на первый взгляд
непреодолимому методическому расколу между дедуктивным
и индуктивным подходами к науке, мы имеем дело с самой
природой того, что мы считаем наукой и приемлемым научным
методом. В этой книге мы не ставим перед собой задачу раз-
решить эти вопросы. Однако мы воспользуемся спором о науч-
ном методе в качестве контекста для рассказа о том, как сложно
вернуть историю в исследование экономических вопросов.
Мы можем сказать, что классическая политическая экономия
встала на путь, который привел ее к неоклассической эконо-
мической науке и современной математической экономике, во
времена Давида Рикардо. Как мы уже отмечали, Адам Смит был
и готов, и способен сочетать построение дедуктивных теорий
с эмпирическими исследованиями и проверкой этих теорий.
Именно Рикардо, выражаясь словами Снукса, «совершенно от-
делил строительство экономических моделей от опыта прошло-
го». Именно он «лишил экономическую науку всего, что считал
излишним по отношению к рассматриваемой экономической
проблеме, включая историю, социологию, философию и инсти-
туциональный контекст»25.
Попытки Рикардо упростить и обобщить политическую эко-
номию, в то время считавшиеся уникальными, имели своих
критиков. Томас Мальтус, например, назвал эти попытки «опро-
метчивыми» и для себя выбрал более уравновешенный подход:
сочетание дедукции с элементами исторического метода26. С те-
25 Snooks G.D. The Lost Dimension: Limitations of a Timeless Economics //
Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge,
1993. P. 47.
26 Его полный вердикт звучал так: «Основной причиной ошибки, а так-
же тех разногласий, которые существуют сегодня среди ученых авторов,
пишущих о политической экономии, кажутся мне опрометчивые по-
пытки все упростить и обобщить» (Ibid. Р. 48).
302
VII. История имеет значение
чением времени, как мы знаем, «маржиналистская революция» и
все большая популярность сложной математики привели к тому,
что дедуктивный метод глубоко укоренился среди экономистов.
Однако он так и остался спорным. В своем рассказе о том, как
современная экономическая теория забыла историю, Ходжсон
приводит цитату из эссе Кейнса, опубликованного в 1933 г.:
«Если бы только труды Мальтуса, а не Рикардо послужили ис-
ходным пунктом для последующего развития экономической
науки XIX в., насколько мудрее и богаче был бы мир сегодня!»27.
Учитывая ту горячность, с которой некоторые ученые сего-
дня пытаются реабилитировать исторически-индуктивный ме-
тод, стоит отметить, что даже самые жесткие критики неоклас-
сической экономической теории признают, что дедуктивная
теория оказалась удивительно успешной: «Выдающийся успех
общественных наук, особенно в период после Второй мировой
войны, послужил возвышению экономической науки»28 29. Эконо-
мическая теория — единственная из всех общественных наук,
чьи представители могут получить Нобелевскую премию. Ее
отчетливо племенная культура и строго упорядоченная иерар-
хия, «порядок клевания», оказались настолько влиятельными,
что соседние племена начали жаловаться на «экономический
29
империализм» .
Признавая эти достижения, Снукс сожалеет о сопутствую-
щем им уроне, о том, что «появление экономической теории
как науки, основанной на дедукции... привело к принижению
важности прикладной экономической науки вообще и эконо-
мической истории в частности». Суть его аргумента состоит в
том, что «наша дисциплина превратилась из практического эм-
пирического искусства политической экономии в абстрактную
дедуктивную науку под названием экономике»30.
27 Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical
Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001. P. 5.
28 Snooks G.D. The Lost Dimension: Limitations of a Timeless Economics //
Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge,
1993. P. 41.
29 Granovetter M. Problems of Explanation in Economic Sociology //
Nohria N„ Eccles R.G. (eds). Networks and Organizations: Structure, Form
and Action. Boston, MA: Harvard Business School Press, 1992. P. 33.
30 Ibid. P. 42.
303
Невидимые руки, опыт России и общественная наука .
Основной вопрос, возникающий здесь, касается того, можно
ли с пользой для дела инкорпорировать в современную экономи-
ческую науку утраченное наследие институционализма и исто-
ризма. Одно дело — говорить, что «в годы между двумя миро-
выми войнами институционалисты сами были мейнстримом»31,
и вспоминать слова Куна о том, как «успешные парадигмы»
всегда переписывают историю. Любой, кто выступает за реа-
билитацию институционализма, должен понимать, что ин-
ституционалисты не были «школой» в традиционном понима-
нии использования единого, согласованного общего подхода,
поэтому не смогли разработать собственной последовательной
теории, которая смогла бы соперничать с неоклассической па-
радигмой.
Аргументация в защиту институционализма ослабляется еще
и тем, что старые институционалисты не отстояли своих пози-
ций. Английская историческая школа удерживала положение в
Лондонской школе экономики под защитой Сиднея и Беатрис
Уэбб, но затем все же была вытеснена с приходом Джона Хикса
в 1926 г., Лайонела Роббинса в 1929 г. и Фридриха фон Хайека в
1931 г.32 Хотя американцы продержались несколько дольше, они
были слишком разобщены, чтобы эффективно противостоять
натиску. В то время как Торстейн Веблен и его последовате-
ли стремились уничтожить неоклассическую теорию в целом,
Джон Коммонс и Уэсли Митчелл называли себя частью мейн-
стрима и призывали всего лишь расширить предмет экономи-
ческой теории.
Йонай, один из самых горячих современных защитников ста-
рых институционалистов, отвечает на это, что у институцио-
налистов была теория, но другого толка, чем неоклассическая
теория. Утверждая, что институционализм представлял со-
бой «процветающую, мощную и плодотворную школу», Йонай
31 Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical
Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001. P. 4.
32 Snooks G.D. The Lost Dimension: Limitations of a Timeless Economics //
Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge,
1993. P. 51. Подробнее об этом см.: Hodgson G.M. How Economics For-
got History: The Problem of Historical Specificity in Social Science. London:
Routledge, 2001. Ch. 5.
304
VII. История имеет значение
энергично призывает вернуться к этой теории33. На основе тща-
тельного анализа ранних дебатов между сторонниками инсти-
туционализма и неоклассицизма он выдвигает три центральные
проблемы, разделившие два лагеря и по сей день остающиеся
основными линиями огня34.
Первая касается ключевого вопроса о том, что представляет
собой истинная наука. В ответ на стандартный аргумент о том,
что историзм был лишь нетеоретическим сбором огромного ко-
личества данных, институционалисты возражали, что экономи-
ческие системы нельзя рассматривать как механические системы
и возрастающая сложность социального мира угрожала свести
экономическую теорию к метафизике. Обоснованность этого
возражения отражена в предупреждении Снукса о том, что эко-
номическая теория остается под «очень реальной угрозой стать
подразделом метафизики и тем самым стать нерелевантной для
практического мира людей»35. В то время как сторонники нео-
классики, со своей стороны, соглашаются, что параллели с ми-
ром физики несовершенны, они продолжают настаивать, что
отклонения от рационального и предсказуемого поведения до-
статочно малы, чтобы ими можно было пренебречь. В конечном
счете, чтобы оценить простоту моделирования по сравнению с
эмпирическим результатом, надо сначала вынести суждение об
относительной важности искажений реальности в модели.
Вторая точка расхождения имеет аналогичную природу. Ее
предметом являются предпосылки о гедонизме и рациональ-
ности, на которых основывается понятие экономического че-
ловека, и в этом споре к институционалистам присоединились
социологи и прочие представители общественных наук; вместе
они осудили эти предпосылки как совершенно нереалистичные.
Хотя когда-то такой взгляд на человеческую природу рассмат-
ривался совершенно серьезно, к примеру, Стэнли Джевонсом,
33 Yonay Y.P. The Struggle over the Soul of Economics: Institutionalist and
Neoclassical Economists in America between the Wars. Princeton, NJ: Prin-
ceton University Press, 1998. P. 75-76.
34 Ibid. Ch. 4-5 and passim.
35 Snooks G.D. The Lost Dimension: Limitations of a Timeless Economics //
Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge,
1993. P. 43.
305
Невидимые руки, опыт России и общественная наука .
более поздние представители неоклассической школы согласи-
лись с тем, что этот взгляд действительно слишком упрощен.
Их линия защиты вновь была построена вокруг релевантности.
Соглашаясь, что обучение и адаптация являются мощными
корректирующими факторами, неоклассическая школа продол-
жает настаивать, что в долгосрочной перспективе акторы будут
действовать согласно законам спроса. Поэтому модели можно
строить так, «как будто» предпосылки об экономическом чело-
веке были оправданы. Какая из сторон права, опять же зависит
от того, что мы думаем относительно размера и релевантности
искажений реальности в моделях.
Третий предмет спора отличается от первых двух. Ссылаясь
на структурные сложности в современной экономике, институ-
ционалисты поставили под сомнение предпосылку совершен-
ной конкуренции как ядра неоклассической теории. Инсти-
туционалисты указали многочисленные несовершенства — от
рекламы и навязывания покупателям товаров до загрязнения
окружающей среды, недостаточной безопасности на производ-
стве, чрезмерной эксплуатации природных ресурсов и регуляр-
ных депрессий — и весьма убедительно обосновали вмешатель-
ство в рынок видимой руки законодателей. Хотя многие из этих
несовершенств с тех пор были включены в теорию мейнстрима
под общим названием «экстерналии», остается дискуссионным
вопрос, до какой степени идея старого институционализма в
реальности была воспринята.
Институционалистами, в отличие от неоклассиков, двигало
стремление заняться грязной работой, растущими социальны-
ми проблемами стремительно меняющегося мира и решить их.
Они ощущали необходимость подчеркивать практическую по-
лезность своей работы и верили, что для этого нужен индуктив-
ный подход. Кроме того, именно в области социальной инже-
нерии американский институционализм был влиятельнее всего,
хотя и не везде, а только на некоторых участках.
Наименее спорным является наследие Уэсли Митчелла. Его
работы в области эмпирического и количественного метода в
значительной части послужили основой для развития экономи-
ческого прогнозирования, которое и сегодня остается важной
частью формирования экономической политики. Роль Джона
Коммонса была несколько иной. В то время как его увлеченность
зоб
VII. История имеет значение
проблемой законодательства в области социального обеспечения
способствовала формированию «нового курса» президента Руз-
вельта, его увлеченность видимой рукой государства оказалась
слабее неолиберального стремления к минимальному прави-
тельству, и предложенное Коммонсом более широкое определе-
ние институтов было почти забыто. Однако самая спорная часть
наследия институционалистов остается связанной с именем
первого институционалиста — Торстейна Веблена, чье пылкое
осуждение неоклассики привело к сожжению многих мостов.
Можем ли мы с пользой для дела спасти хоть что-то из того зна-
чения, которое он придавал роли психологии, а также разнице
между деланием денег и производством благ? Неоклассическая
школа отвечает на этот вопрос по большей части отрицательно,
утверждая, что только последовательная дедуктивная теория
может сделать экономическую науку по-настоящему полезной.
Самые громкие возражения против подобного мнения, те-
перь глубоко укоренившегося в теории мейнстрима, прозву-
чали из уст Джеффри Ходжсона. В одной из своих многочис-
ленных публикаций на тему институтов, эволюции, историзма
и старого институционализма он символически воздает долж-
ное Веблену: «Может пройти сто лет с момента смерти Веблена
в 1929 г., прежде чем общественная наука признает его одним
из ведущих социальных теоретиков всех времен»36. Объясняя,
что он имеет в виду, Ходжсон цитирует следующий отрывок из
Фрэнка Хана: «Все то ценное, что имели сказать мертвые, мы
уже давно восприняли, и когда нам нужно вновь сказать то же
самое, наши формулировки, как правило, лучше»37. Ходжсон
добавляет, что Хан игнорирует возможность того, что «многие
ценные знания просто были забыты»38.
36 Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Structure
and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004. P. 9.
Подробное изложение «вебленианского институционализма» см.: Ibid.
Part III. О более широком контексте см. также: Hodgson G.M. Evolution
and Institutions: On Evolutionary Economics and the Evolution of Econo-
mics. Cheltenham: Edward Elgar, 1999.
37 Hahn F. Autobiographical Notes with Reflections // Szenberg M. (ed.).
Eminent Economists: Their Life Philosophies. Cambridge: Cambridge Uni-
versity Press, 1992>. P. 165.
38 Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical
Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001. P. XV.
307
Невидимые руки, опыт России и общественная наука .
Важный аспект критики Ходжсона связан с тем, что сам он
называет «границами объяснительного объединения общест-
венных наук»39. Мы уже говорили о влиянии ньютонианской
механики на эволюцию общественной науки вообще и на эко-
номическую теорию в частности. Говоря о «соблазне общей тео-
рии», Ходжсон отмечает, что в нем нет ничего странного per se,
что в природе науки заложено стремление к общим теориям и
попыткам объединения. В качестве крайнего примера он при-
водит поиск в физике теории всего (Theory of Everything), или
великой объединенной теории (Grand Unified Theory).
Необходимо, однако, отметить, что между общественными
и естественно-научными дисциплинами лежит пропасть: «Тео-
рия о том, что причиной каждого события являются боги, — это
объяснительное объединение, но оно имеет небольшое научное
значение. Аналогичным образом... нефальсифицируемая общая
теория, такая как “каждый максимизирует полезность”, также
имеет небольшую объяснительную ценность»40. Хотя Ходжсон
специально отмечает, что он против отказа от дедуктивной тео-
рии, он настаивает на необходимости признать, что ее объясни-
тельная способность имеет границы. Поскольку максимизацию
полезности, в частности, можно подстроить под любой тип по-
ведения, остается неясным, что она может объяснить. Мы еще
вернемся к этому вопросу в последней главе.
Еще один аспект критики Ходжсона — возможно, даже бо-
лее важный — касается «исторической специфики», то есть по-
нимания того, что разные социоэкономические явления могут
требовать теорий, которые в некоторых аспектах отличаются
друг от друга: «Адекватная теория (например) феодальной
системы может отличаться от адекватной теории (например)
капитализма»41. Как только признаем существование разных
типов социоэкономических систем, как во времени, так и в про-
странстве, мы больше не можем продолжать придерживаться
единой теории, подходящей для них всех. Согласившись, что у
таких систем много общих черт, мы должны будем определить
существенные различия между ними.
39 Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical
Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001. P. 4.
40 Ibid.
41 Ibid. P. XIII.
308
VII. История имеет значение
В той мере, в которой вообще можно определить такие раз-
личия и построить частные теории, мы также найдем важный
фактор, который позволяет разграничить общественные и есте-
ственные науки. Как отмечает Ходжсон, в то время как социо-
экономические системы очень сильно изменились за последние
несколько веков, законы физического мира не менялись со
времен Большого взрыва. «Это одна из причин того, что эконо-
мическая теория должна быть ближе к биологии, чем к физике:
в биологии существует проблема исторической (или эволюци-
онной) специфики»42. На этом призыве уделять большее внима-
ние эволюционной экономической теории закончим обсуждать
проблемы экономической теории как таковой.
НОВЫЕ
ИНСТИТУЦИОНАЛИЗМЕ!
Обратив свое внимание в сторону смежных дисциплин, мы
можем найти такие подходы к роли истории, которые отчасти
конкурируют с подходом экономической теории, а отчасти до-
полняют его. Соглашаясь с мнением Пола Дэвида о том, что
институты — «носители истории»43, давайте перейдем к более
обширной области, которая стала известна под названием «но-
вый институционализм»44. В предыдущих главах мы нередко
42 Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical
Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001. P. 26.
43 David P.A. Why Are Institutions the «Carriers of History»?: Path Depen-
dence and the Evolution of Conventions, Organizations and Institutions //
Structural Change and Economic Dynamics. 1994. Vol. 5. No. 2. P. 205-220.
44 Одной из ключевых работ в этой области была статья: March J.G., Ol-
sen J.P. The New Institutionalism: Organizational Factors in Political Life //
American Political Science Review. 1984. Vol. 78. No. 3. P. 734-749. Cm.
также: March J.G., Olsen J.P. Rediscovering Institutions: The Organizational
Basis of Politics. New York: Free Press, 1989; March J.G., Olsen J.P. Elabora-
ting the «New Institutionalism» // Rhodes R.A.W., Binder S.A., Rockman B.A.
(eds). The Oxford Handbook of Political Institutions. Oxford: Oxford Univer-
sity Press, 2008. Среди других работ по теме см.: Brinton М.С., Nee V. (eds).
The New Institutionalism in Sociology. New York: Russell Sage Foundation,
1998; Peters B.G. Institutional Theory in Political Science: The «New Institu-
tionalism». London: Pinter, 1999; Powell W. W, DiMaggio P.J. (eds). The New
Institutionalism in Organizational Analysis. Chicago: University of Chicago
Press, 1991.
309
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
упоминали о новой институциональной экономике. Теперь мы
поговорим о вкладе, который внесли в институционализм по-
литология и социология.
Признавая, что существует «заметная неразбериха» относи-
тельно того, что есть институционализм и чем он занимается,
и соглашаясь, что «он не представляет собой единой теории»,
Питер Холл и Розмари Тейлор выделяют три разных течения,
возникших в этой области: институционализм рационального
выбора, исторический институционализм и социологический
институционализм45. По большому счету, это деление согласу-
ется с нашим противопоставлением деятельностного подхода
экономической теории и структурного подхода социологии,
только теперь между двумя крайностями появилось среднее
звено в виде «исторического институционализма».
До какой степени пропасть между деятельностным и струк-
турным подходами, или между методологическим индивидуа-
лизмом и методологическим холизмом или коллективизмом,
действительно можно преодолеть — ключевой вопрос, который
звучит на протяжении всей книги. В следующей главе мы по-
ставим себе задачу подвести итог этой дискуссии. Является ли
решением исторический институционализм, как неявно пред-
полагают Холл и Тейлор, — это более узкий вопрос, к которому
мы вскоре вернемся.
Продолжая помнить о роли институтов как носителей исто-
рии, мы очень кратко обрисуем основные этапы дискуссии. Пре-
жде всего перед нами встает вопрос о том, как зарождаются ин-
ституты. Ответы на этот вопрос давались разные: от случайных
событий (зависимость от пути) до поступательной эволюции46,
разумного проектирования (деятельностный подход или функ-
ционализм), побочных продуктов других действий (Токвиль и
45 Hall Р.А., Taylor R.C.R. Political Science and the Three New Institutiona-
lisms // Political Studies. 1996. Vol. 44. P. 936 and passim.
46 Дуглас Норт пишет, что институты «развиваются поступательно, свя-
зывая прошлое с настоящим и будущим; вследствие этого история во
многом рассказывает об институциональной эволюции, в которой исто-
рическое функционирование экономики разных стран можно понимать
. только как часть последовательных исследований». См.: North D.C. Insti-
‘ tutions П Journal of Economic Perspectives. 1991. Vol. 5. No. 1. P. 98.
ЗЮ
VII. История имеет значение
Эльстер), а также чистого волшебства47. Второй шаг — устано-
вить влияние различных институтов на деятельность индивида.
Ответы на этот вопрос (homo economicus или homo sociologicus)
были предложены в предыдущих главах, и мы еще вернемся к
ним позже. Третий шаг, который представляет собой основную
тему данной главы, связан с тем, как институты поддержива-
ются с течением времени. Четвертый шаг — тема предыдущей
главы — касается того, в какой мере институты можно менять
при помощи намеренных действий.
Разнообразные подходы к роли истории, связанные с тремя
разными течениями нового институционализма, будут обрисо-
ваны в следующих разделах, начиная с того, что Холл и Тейлор
называют институционализмом рационального выбора.
Институционализм
рационального выбора
Подход к исследованию институтов с точки зрения теории ра-
ционального выбора в политологии представляет собой нечто
вроде моста, соединяющего политологию с экономической тео-
рией вообще, а также с новой институциональной экономикой
в частности. Тесно связанный с именами Кеннета Шепсле и Бар-
ри Вайнгаста, этот подход вырос из исследований американско-
го Конгресса и был основан на инструментах из области «новой
экономической теории организации», которые подчеркивают
значение прав собственности, поиска ренты и трансакционных
издержек48.
47 Последний вариант был предложен очень рано — в 1928 г. — в книге
Эдуарда Сайта: «Когда мы изучаем политические институты, один за
другим, они выглядят возведенными без сознательного плана, почти
как коралловые рифы. Не было никакого предварительного проекта,
набросков архитекторов, чертежей; человек выполнял задуманное при-
родой, можно сказать, действовал вслепую в ответ на ее неявные ко-
манды». См.: Sait Е. Political Institutions — A Preface. Boston: Appleton-
Century-Crofts, 1938. P. 16. Цит. no: Shepsle K.A. Studying Institutions: Some
• Lessons from the Rational Choice Approach // Journal of Theoretical Politics.
1989. Vol. 1. No. 2. P. 145.
48 Hall P.A., Taylor R.C.R. Political Science and the Three New Institutiona-
lisms // Political Studies. 1996. Vol. 44. P. 943, а также другие указанные в
работе источники.
311
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
С учетом подобного происхождения, вполне естественно,
что институционализм разумного выбора имеет с неоклас-
сической экономической теорией несколько общих предпо-
сылок — таких, как порядок предпочтений, инструментально
рациональное поведение, направленное на максимизацию по-
лезности, стратегическое взаимодействие, а также направлен-
ность в будущее. Отмечая, что «каноническая» теория рацио-
нального выбора уже 40 лет является основой политологии,
Шепсле подчеркивает ее связь с неоклассической традицией
в экономической теории: «Она стала орудием общественно-
научных исследований и привела к появлению теоретических
микрооснований, к ориентации на равновесие выведенных де-
дуктивным методом теорем и предположений о политической
деятельности, методологии сравнительной статики, порождаю-
щей проверяемые гипотезы, а также к накоплению инструмен-
тов и подходов, традиционно встречающихся в учебных про-
граммах ведущих университетов»49. В одной из ранних статей,
вышедших, когда новая институциональная экономика только
зарождалась, Шепсле выразил удивление тем фактом, что эти
две научные дисциплины так мало взаимодействуют друг с
другом через разделяющую их ограду. Хотя после длительного
периода пренебрежения экономическая теория вновь начала
проявлять интерес к институтам, Шепсле считал, что «полито-
логия не послужила для этого ни вдохновением, ни толчком».
Это удивительно, писал он, в том смысле, что «изучением ин-
ститутов (вместе с историей политической мысли) занималась
как раз политология». Шепсле объясняет это тем, что «в пла-
не общей теории было создано немногое», и вследствие этого
«экономисты не стали ждать и изобрели научное исследование
институтов de nova»50.
С учетом того, как близок институционализм рационально-
го выбора к неоклассической экономической традиции, воз-
никает вопрос: есть ли в нем настоящая новизна, что-то, что
49 Shepsle К.А. Rational Choice Institutionalism // Rhodes R.A.W., Bin-
der S.A., Rockman B.A. (eds). The Oxford Handbook of Political Institutions.
Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 23.
50 Shepsle K.A. Studying Institutions: Some Lessons from the Rational Choice
• Approach 11 Journal of Theoretical Politics. 1989. Vol. 1. No. 2. P. 131-132.
312
VII. История имеет значение
подтверждало бы гордое утверждение Шепсле о том, что «по-
литологии больше не нужно уступать изучение институтов
экономистам»51 52 ?
Доводы самого Шепсле, изложенные в кратком, но емком ис-
следовании этой области, построены на разделении интерпре-
таций на те, которые рассматривают институты как экзогенные
сдерживающие факторы, или правила игры, и те, которые кон-
центрируются на создании правил самими игроками, то есть
эндогенно. Первая группа использует традиционные термины
теории игр, а вторая представляет «равновесные способы де-
лать дела». Далее Шепсле проводит разделительную линию меж-
ду структурированными институтами, устойчивыми к течению
времени, такими как Конгресс США, и неструктурированными
институтами, аморфными и более переменчивыми, такими как
нормы и другие формы мотивации к сотрудничеству, согласо-
ванной и коллективной деятельности. Утверждая, что институ-
ционализм рационального выбора позволяет весьма успешно
анализировать структурированные институты, Шепсле заклю-
чает, что нам необходимо развивать свое понимание неструк-
турированных институтов, погружаясь в такие проблемы, как
ограниченная рациональность, обращаясь к поведенческой эко-
номике, экономике трансакционных издержек и аналитическим
52
нарративам .
У Барри Вайнгаста мы находим очень близкий подход. В по-
пытке «объяснить конкурентные преимущества теории рацио-
нального выбора» он перечисляет три категории вопросов, на
которые она отвечает. Первая категория принимает институты
за экзогенную данность и изучает их влияние на рациональных
акторов. Вторая спрашивает, почему институты необходимы, и
подчеркивает, что они помогают получать выгоду от сотрудни-
чества. Третья рассматривает институты как эндогенные явле-
ния и спрашивает, почему одни формы институтов появляют-
51 Shepsle К. A. Studying Institutions: Some Lessons from the Rational Choice
Approach // Journal of Theoretical Politics. 1989. Vol. 1. No. 2. P. 146.
52 Shepsle K.A. Rational Choice Institutionalism // Rhodes R.A.W., Bin-
> der S.A., Rockman B.A. (eds). The Oxford Handbook of Political Institutions.
i Oxford: Oxford University Press, 2008 passim. См. также: Bates R.H. et al.
Analytic Narratives. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998.
313
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ся, а другие нет. Для этой категории вопросов особенно важны
условия, обеспечивающие веру в обещания и появление само-
поддерживающихся институтов .
Перейдя от политологии к области социологии, где мы видели
самые глубокие расхождения с неоклассической экономической
традицией, мы также обнаруживаем элементы теории рацио-
нального выбора, которая скорее инкорпорирует, чем оспарива-
ет, экономическую теорию. Исходя из аргумента о том, что со-
циальная организация и социальные институты не представле-
ны в неоклассической экономической теории, Джеймс Коулман
предлагает посмотреть на экономическую социологию с точки
зрения теории рационального выбора. По сути, это означает ис-
пользование инструментов экономической теории, модифици-
рованных с учетом социологических идей53 54.
Вначале Коулман описывает четыре знакомых нам крае-
угольных камня экономической теории: методологический ин-
дивидуализм, максимизацию полезности, социальный оптимум
и системное равновесие. Хотя социология рационального вы-
бора отличается от экономической теории тем, что признает
существование «социальных аномалий» в действиях индивида,
она еще сильнее отличается от функционализма в социологии,
поскольку отрицает, что социальный оптимум и социальное
равновесие — одно и то же. Это объясняется тем, что из-за про-
блем с коллективными действиями индивидуальные действия
могут никогда не достичь оптимального по Парето результата.
Идей, которые Коулман предлагает позаимствовать из со-
циологии, также четыре. Первая фиксирует существование
институтов, вторая — роль социального капитала, третья —
53 Weingast В. Rational Choice Institutionalism // Katznelson I., Milner H.V.
(eds). Political Science; The State of the Discipline. New York: Norton, 2002.
P. 660 and passim. Более раннее изложение примерно тех же идей см.
также: Weingast В. Political Institutions: Rational Choice Perspectives //
Goodin R.E., Klingemann H.-D. (eds). A New Handbook of Political Science.
Oxford: Oxford University Press, 1996.
54 Coleman J. A Rational Choice Perspective on Economic Sociology //
Smelser N.J., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Prin-
ceton, NJ: Princeton University Press, 1994. (Рус. пер.: Коулман Дж. Эконо-
мическая социология с точки зрения рационального выбора // Западная
„ экономическая социология. Хрестоматия / под ред. В.В. Радаева. М.:
РОССПЭН, 2004. С. 159-184.)
314
VII. История имеет значение
социальное происхождение прав, а четвертая — тот факт, что
индивиды могут иногда приобрести полезность, поступившись
контролем. В то время как первые две идеи, скорее, общеизвест-
ны, третья обращает наше внимание на важные соображения,
связанные с конфликтом и распределением власти, а четвертая
подчеркивает мысль, крайне релевантную в свете глобального
финансового кризиса. Отказ от контроля и решение следовать
за лидером может привести к появлению нестабильных или
даже неуправляемых систем, для которых характерны «заскоки,
паники, мании, моды, «“пузыри” и крахи»55.
В общем и целом, с точки зрения теории рационального вы-
бора социологи смотрят на институты примерно так же, как и
политологи. Прежде всего на тех и на других оказали мощное
влияние предпосылки о поведении, взятые из экономической
теории. Хотя это увеличивает предсказательную силу теорети-
ческого моделирования, приоритет инструментальной рацио-
нальности также предполагает функциональный взгляд на роль
и появление институтов, то есть он предполагает, что институ-
ты создаются для выполнения определенных задач. Вследствие
этого почти ничего не говорится о том, как институты сохраня-
ются с течением времени, равно как и о тех проблемах, которые
могут возникать при попытке отсеять неудачные решения. Хотя
институционализм рационального выбора в рамках социоло-
гии действительно делает попытку немного размыть грани-
цы, он остается привязанным к основной идее. Чтобы увидеть
фундаментально иной подход, нам придется перейти на другую
сторону и взглянуть на подход, который был бы более социоло-
гическим.
Социологический институционализм
Социология намного раньше остальных общественных наук на-
чала заниматься институциональным анализом. Эта традиция
уходит корнями еще в теорию бюрократии Вебера и представ-
ление Дюркгейма о социологии как о «науке об институтах»,
55 Коулман Дж. Экономическая социология с точки зрения рациональ-
ного выбора // Западная экономическая социология. Хрестоматия / под
ред. В.В. Радаева. М.: РОССПЭН, 2004. С. 169-170.
315
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
так что литература по этой теме весьма объемна. С 1950-х годов
социология расширилась за счет функционализма, предложен-
ного Толкоттом Парсонсом, однако она не всегда четко объяс-
няла, как отличать организации от институтов. Более того, в
противоположность экономической теории социология лучше
может объяснить, как создаются институты, чем то, как они ра-
ботают56.
Как и институционализм рационального выбора, выросший
из экономической теории организации, новый институцио-
нализм в рамках социологии также уходит корнями в теорию
организации. Поводом для появления этой новой области по-
служило растущее неудовлетворение некоторых социологов
традиционным подходом, предполагавшим разделение соци-
ального мира на части, отражающие формальную рациональ-
ность целей и средств, типичную для современных форм орга-
низации, и части, характеризующиеся практиками «культурно-
го» происхождения. Начиная с Вебера, социологи считали, что
подход с точки зрения целей и средств основан на внутренней
рациональности, направленной на поиск все более эффектив-
ных способов организации современного общества. Культура,
напротив, рассматривалась как нечто совершенно иное57.
Критикуя рационалистские подходы к организации, Фрэнк
Доббин даже говорит об усиливающейся «балканизации обще-
ственной науки», вследствие которой экономисты, а с недавних
пор и политологи «строят свои аргументы об инструменталь-
ности на основе математических формул, которые, как пред-
полагается, описывают асоциальную, акультурную суть уни-
версальных экономических законов». Антропологи и социо-
логи, напротив, «строят свои аргументы о культуре вокруг эм-
пирических фактов, которые, как предполагается, описывают
нерациональную, историческую суть локализованных соци-
альных практик»58.
56 Peters B.G. Institutional Theory in Political Science: The «New Institutio-
nalism». London: Pinter, 1999. P. 97-99 and ch. 6 passim.
57 Hall P.A., Taylor R.C.R. Political Science and the Three New Institutiona-
lisms // Political Studies. 1996. Vol. 44. P. 946.
58 Dobbin F. Cultural Models of Organization: The Social Construction of
Rational Organizing Principles // Crane D. (ed.). The Sociology of Culture.
Oxford: Blackwell, 1994. P. 119.
316
VII. История имеет значение
Суть аргументации новых институционалистов сводилась к
тому, что они опровергали элемент предполагаемой рациональ-
ности при выборе институтов. Многие формы и алгоритмы, ти-
пичные для современных организаций, нужно рассматривать,
скорее, как культурно специфичные практики, сродни мифам
и церемониям, изобретаемым обществами в результате процес-
сов, связанных с передачей культурных порядков в более общем
смысле. Вследствие этого даже самые на вид рациональные из
бюрократических практик Вебера требуют объяснения с точки
зрения культуры59.
По мнению Холла и Тейлор, социологический институциона-
лизм отличается от других разновидностей нового институцио-
нализма тремя особенностями60. Первая из них — то, что социо-
логические институционалисты склонны определять институты
горазо шире, чем политологи. Помимо тех формальных правил,
практик и норм, которые учитывает и экономический инсти-
туционализм, они включают в институты системы символов,
когнитивные сценарии и этические шаблоны, которые создают
рамки значения, направляющие человеческую деятельность.
Поскольку подобный подход эффективно стирает концептуаль-
ную границу между институтами и культурой, его можно рас-
сматривать как отражение «когнитивного поворота» в социоло-
гии, а также как попытку оспорить типичное для политологии
деление объяснений на институциональные (организационные
структуры) и культурные (общие установки и ценности).
Вторая особенность касается необычного понимания отно-
шений между институтами и деятельностью индивида. В со-
ответствии с культурным подходом социологический инсти-
туционализм подчеркивает роль институтов в обеспечении
когнитивных сценариев, категорий и моделей, незаменимых
для деятельности. Под влиянием социального конструктивиз-
ма считается, что институты обеспечивают те самые условия,
59 Hall Р.А., Taylor R.C.R. Political Science and the Three New Institutio-
nalisms // Political Studies. 1996. Vol. 44. P. 946-947, а также дальнейшие
ссылки на разные подходы. См. также: DiMaggio P.J., Powell IVIV Intro-
duction // DiMaggio P.J., Powell W.W. (eds). The New Institutionalism in Or-
ganizational Analysis.'Chicago: Chicago University Press, 1991.
60 Hall P.A., Taylor R.C.R. Political Science and the Three New Institutiona-
lisms // Political Studies. 1996. Vol. 44. P. 947-950.
317
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
в которых явлениям культурной жизни придается значение.
Выйдя за пределы стратегического расчета рациональных ак-
торов, мы сталкиваемся с базовыми предпочтениями и фун-
даментальными свойствами личности. Основная идея не в
том, что акторы инструментально рациональны, но в том, что
именно социум определяет, что индивид расценивает как ра-
циональное поведение.
Третья особенность связана с тем, как зарождаются и из-
меняются институциональные практики. В противовес функ-
ционалистскому подходу, объясняющему институты с точки
зрения функций, которые они предназначены исполнять, со-
циологический институционализм утверждает, что организа-
ции принимают конкретные организационные формы, потому
что эти формы многими ценятся в более широком культурном
контексте. Это происходит даже в тех случаях, когда институт
фактически оказывается неадекватным с точки зрения дости-
жения формальных целей организации. Джон Кэмпбелл назы-
вает это «логикой социальной уместности» в отличие от «логи-
ки инструментальности»61.
Хотя благодаря этим особенностям социологический инсти-
туционализм смотрит на отношения между институтами и дея-
тельностью индивида совершенно не так, как неоклассическая
экономическая теория, и даже не так, как институционализм
рационального выбора, он оставляет без ответа вопрос о том,
как институты развиваются и как они могут сохраняться на
протяжении времени. Чтобы ответить на этот вопрос, мы мо-
жем обратиться к третьей разновидности нового институцио-
нализма — к историческому институционализму.
Исторический институционализм
Описывая институционализм рационального выбора, Шепсле
коротко рассказывает о том, как политология подвергалась мощ-
ному воздействию со стороны соседних научных дисциплин:
«Поведенческая революция в политологии была триумфом со-
61 Campbell J.L. Institutional Analysis and the Role of Ideas in Political
Economy (1995). Цит. no: Hall P.A., Taylor R.C.R. Political Science and the
Three New Institutionalisms // Political Studies. 1996. Vol. 44. P. 949.
318
VII. История имеет значение
циологии и психологии. Революция рационального выбора,
начавшаяся в 1960-е и 1970-е годы и продолжающаяся по сей
день, — это триумф экономической теории»62. Перейдя к обла-
сти исторического институционализма, мы обнаружим третий
источник вдохновения: он расположен между теми подходами,
которые мы назвали структурным и деятельностным63.
История появления этого стремительно расширяющегося
подраздела политологии связана во многом с ростом популяр-
ности бихевиоризма после окончания Второй мировой войны64.
В ходе несколько запоздавшего аналога «маржиналистской ре-
волюции» в экономической теории политологи все больше увле-
кались исследованиями общественного мнения, которые стали
возможны благодаря развитию компьютерных технологий.
В 1960-е годы прежняя традиция изучения истории и инсти-
туциональных структур была почти заброшена. В 1970-е годы,
однако, она возобновилась, и в 1980-е и 1990-е годы расцвела,
приобретя дополнительные аналитические характеристики.
Ведущей силой этого процесса, говоря словами Элизабет Сан-
дерс, была «все более громкая критика» институтов, которые
долгое время воспринимались как нечто само собой разумею-
щееся. Демократические институты, издавна ассоциируемые со
стабильным экономическим ростом, начали вызывать критику,
и ученые стали задавать проницательные новые вопросы. Как
получилось, что «стабильная, адаптивная зависимость от пути
западных институтов пережила кризис и подорвала веру в идеи
и процессы, на которых эти институты были основаны?». Этот
вопрос вновь привлек внимание к идеям, которые можно было
рассматривать как «мятеж историков и представителей обще-
ственных наук против ориентированного на индивида бихе-
62 Shepsle К.A. Studying Institutions: Some Lessons from the Rational Choice
Approach 11 Journal of Theoretical Politics. 1989. Vol. 1. No. 2. P. 133.
63 Обычно считается, что понятие «исторический институционализм»
впервые прозвучало в работе: Skocpol Т. States and Social Revolutions:
A Comparative Analysis of France, Russia and China. Cambridge: Cambridge
University Press, 1979.
64 Далее см.: Thelen K„ Steinmo S. Historical Institutionalism in Compara-
tive Politics // Steinmo S., Thelen K., Longstreth F. Structuring Politics: His-
torical Institutionalism in Comparative Analysis. New York: Cambridge Uni-
versity Press, 1992. P. 1-7.
319
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
виоризма, который доминировал в политологии... и против его
главной парадигмы: плюрализма»65.
В то время как подход, основанный на рациональном выборе,
все больше концентрировался на микромотивах деятельности
индивида, протекающей в рамках стабильных институциональ-
ных ограничений, исторические институционалисты обратили
свое внимание на более широкие цели такой деятельности и на
проблемы, связанные с различными формами взаимодействия.
Первый подход требует абстрактного и упрощенного отноше-
ния к функциям, выполняемым рыночными силами, а второй
имеет более нормативный и реформистский уклон, который
напоминает старую американскую институциональную школу.
Говоря очень коротко, Сандерс приходит к выводу, что институ-
ционализм рационального выбора считает предпочтения чем-то
само собой разумеющимся, а исторический институционализм
интересуется тем, «как идеи, интересы и позиции порождают
предпочтения, как (и почему) они развиваются со временем»66.
Решительно выступая в защиту этого подхода, который пред-
положительно «делает видимыми и понятными всеобъемлющие
контексты и взаимодействующие процессы, формирующие и
переформирующие государства, политику и процесс выработ-
ки государственного политического курса», Пол Пирсон в соав-
торстве с Тедой Скочпол перечисляет три главные сильные сто-
роны исторического институционализма. Первая заключается
в том, что исторические институционалисты «берутся за круп-
ные, существенные вопросы, которые имеют непосредственный
интерес для широкой общественности, равно как и для ученых
коллег». Вторая сильная сторона в том, что они «серьезно от-
носятся ко времени», а третья — в том, что они «анализируют
макроконтексты и строят гипотезы о совместных эффектах ин-
ститутов и процессов»67.
65 Sanders Е. Historical Institutionalism // Rhodes R.A.W., Binder S.A.,
Rockman В.A. (eds). The Oxford Handbook of Political Institutions. Oxford:
Oxford University Press, 2008. P. 41.
66 Ibid. P. 43.
67 Pierson P, Skocpol T. Historical Institutionalism in Contemporary Political
Science // Katznelson I., Milner H.V. (eds). Political Science: The State of the
Discipline. New York: Norton, 2002. P. 693-696 and passim.
320
VII. История имеет значение
Помимо стремления заниматься проблемами реального мира
и «избегать академического созерцания пупка», главной чертой
этого подхода мы считаем его упор на отслеживание историче-
ских процессов. Сюда относятся проблемы определения точного
времени и последовательности событий; эти проблемы подчер-
кивают «сплетения» (conjunctures), определяемые как результаты
взаимодействия между отдельными причинно-следственными
цепочками, а также возможное существование зависимости от
пути, о котором мы вскоре поговорим подробнее.
Повторяющейся темой в работах исторических институцио-
налистов является критическое отношение к теории рациональ-
ного выбора и к следующему из нее функционализму68. Призна-
вая, что ученые, придерживающиеся теории рационального вы-
бора, все чаще обращаются к исследованию исторических собы-
тий, Пирсон и Скочпол считают подобные начинания не более
чем «иллюстративной историей». В противовес теоретическому
подходу рацинального выбора, который концентрируется на
микроуровне, исторические институционалисты рассматрива-
ют мезоуровни и макроуровни, изучая «взлет и падение инсти-
тутов с течением времени, исследуя истоки, влияние и стабиль-
ность или нестабильность конкретных институтов, равно как и
более широких институциональных конфигураций»69.
Спор между теорией рационального выбора и историческим
институционализмом напоминает конфликт между старой
школой американского институционализма и молодой неоклас-
сической школой. Его можно рассматривать как компромисс
между аналитической строгостью и более широким подходом,
анализирующим институты в контексте. Хотя анализ институ-
тов в контексте, безусловно, сам по себе заслуживает похвалы,
он имеет свою цену.
68 Обширный обзор аргументов соответствующих сторон см. в; The-
len К. Historical Institutionalism in Comparative Politics // Annual Review of
Political Science. 1999. Vol. 2. No. 1. P. 369-404.
69 Pierson P, Skocpol T. Historical Institutionalism in Contemporary Poli-
1 tical Science // Katznelson I., Milner H.V. (eds). Political Science: The State
of the Discipline. New York: Norton, 2002. P. 705-707. См. также: Thelen K„
Steinmo S. Historical Institutionalism in Comparative Politics 11 Steinmo S.,
Thelen K., Longstreth F. Structuring Politics: Historical Institutionalism in
Comparative Analysis. New York: Cambridge University Press, 1992. P. 7-10.
321
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Пирсон и Скочпол убеждены в преимуществах своего под-
хода: «Без исторического институционализма наша наука ли-
шилась бы значительной части своей способности решать про-
блемы, актуальные для всех политологов. А без исторических
институционалистов политологии было бы почти нечего ска-
зать о вопросах, критически важных для людей как в башне из
слоновой кости, так и за ее пределами»70.
На это можно со всей очевидностью возразить, что историче-
ский институционализм недалеко ушел от рассказывания исто-
рий, что разбор исторических примеров и сравнение небольшо-
го количества стран не могут произвести достоверного знания,
и весь подход в целом страдает от неразрешимых методологиче-
ских проблем. В основе этого диспута лежит наиболее спорный
компонент исторического институционализма, а именно его
потенциальная роль моста, переброшенного через методологи-
ческий разрыв между структурой и действием.
Комментируя статью Холла и Тейлор, цитировавшуюся выше,
Колин Хей и Дэниел Уинкотт утверждают, что подход теории
рационального выбора и подход социологического институ-
ционализма основаны на «взаимно несовместимых предпосыл-
ках», и любая попытка интерпретировать исторический инсти-
туционализм как состоящий из сочетания этих двух подходов
является «медвежьей услугой этому самостоятельному подходу
к институциональному анализу»71. Вспоминая, что отмечал Юн
Эльстер о «давнем расколе» в общественных науках, Хей и Уин-
котт говорят о «непреодолимом барьере» и предполагают, что,
только выйдя за пределы этого «бесполезного дуализма», исто-
рический институционализм сможет развиться в самостоятель-
ный, последовательный и конструктивный подход.
В ответ на это Холл и Тейлор соглашаются, что проблема
структуры и действия чрезвычайно важна, но приводят важ-
ное возражение. Предполагать, что исторический институцио-
нализм потенциально может предложить новаторский под-
70 Pierson Р, Skocpol Т. Historical Institutionalism in Contemporary Political
Science 11 Katznelson I., Milner H.V. (eds). Political Science: The State of the
Discipline. New York: Norton, 2002. P. 721.
71 Hay C„ Wincott D. Structure, Agency and Historical Institutionalism //
Political Studies. 1998. Vol. 46. P. 951.
322
VII. История имеет значение
ход, — это одно, и такое предположение может оправдаться или
не оправдаться. Однако утверждать, что такой подход уже был
предложен, — это совсем другое, и оно явно не соответствует
действительности. Размышляя о том, произойдет ли это когда-
либо в самом деле, Холл и Тейлор отмечают, что это амбициоз-
ная задача, сравнимая с поиском философского камня. Несмо-
тря на то что исторический институционализм имеет все шансы
на развитие, сегодня то, о чем пишут Хей и Уинкотт, выглядит
«скорее, списком пожеланий, чем сформированной теорией,
V V
хотя это и хороший список пожелании» .
Завершая рассказ о новых видах институционализма, хочется
использовать старую остроту о том, что мы все еще пребываем
в неясности, однако теперь на куда более высоком уровне. Воз-
можно, рассеять туман, окружающий вопрос о противостоянии
структуры и действия, нам поможет возвращение к проблема-
тике зависимости от пути.
И ВНОВЬ ЗАВИСИМОСТЬ ОТ ПУТИ
Выше мы уже изложили теорию зависимости от пути в форму-
лировке Пола Дэвида и Брайана Артура, основанной преиму-
щественно на наблюдениях о выборе технологий. Мы также
отмечали, что ученые из разных областей общественной науки
переняли этот подход и попытались продемонстрировать, как
социально-политическое развитие может оказаться зависимым
от пути в более широком смысле. Прежде чем мы подробнее
обсудим эти попытки, необходимо подчеркнуть, что в рамках
экономической теории аргументы о зависимости от пути также
не ограничивались одной лишь сферой технологий. Напротив,
они применялись в самых разных контекстах.
Как подчеркивал Пол Кругман в своем исследовании появле-
ния «промышленного пояса» в США, один из самых успешных
случаев обнаружения зависимости от пути связан с расположе-
нием производств в пространстве: «Если в экономической тео-
рии и есть область, в которой зависимость от пути определяется
безошибочно, то это экономическая география — расположение
72 Hall Р.А., Taylor R.C.R. The Potential of Historical Institutionalism: A Res-
ponse to Hay and Wincott H Political Studies. 1998. Vol. 46. P. 960.
323
Невидимые руки, опыт России и общественная наука .
производственных объектов в пространстве»73. Множество
факторов объединяются для создания зон или кластеров спе-
циализированной экономической деятельности — от высоких
технологий в Силиконовой долине до модной индустрии на се-
вере Италии.
Зависимость от пути применялась также в теории внешней
торговли и в теории эндогенного роста; при желании список
можно было бы продолжить74. В итоге, однако, можно сказать,
что все подобные попытки остаются строго в рамках неокласси-
ческой традиции мейнстрима и продолжают использовать су-
ществование возрастающей отдачи для демонстрации того, как
самоподдерживающиеся процессы могут приводить к появле-
нию зависимости от пути75. Рассмотрим теперь случаи, которые
не так легко поддаются элегантному моделированию, для этого
вернемся к Дугласу Норту.
Как мы помним из предыдущих глав, теория Норта об инсти-
тутах и институциональных изменениях стремилась расширить
предмет изучения неоклассической традиции, продолжая при
этом твердо стоять на ее основных предпосылках. Комменти-
руя смещение фокуса внимания с технологических изменений
на институциональные, Норт указывает на то, что в случае ин-
ститутов на формирование траектории изменений влияют две
силы: возрастающая отдача и несовершенные рынки с высоки-
ми трансакционными издержками. При конкурентных рынках
73 Krugman Р. History and Industry Location: The Case of the Manufacturing
Belt // American Economic Review. 1991. Vol. 81. No. 2. P. 80. См. также:
Krugman P. Increasing Returns and Economic Geography 11 Journal of Politi-
cal Economy. 1991. Vol. 99. No. 3. P. 483-499; Arthur W.B. Increasing Returns
and Path Dependence in the Economy. Ann Arbor: University of Michigan
Press, 1994. Ch. 4.
74 Например, см.: Helpman E„ Krugman P. Market Structure and Foreign
Trade. Cambridge, MA: MIT Press, 1985; Romer P.M. Increasing Returns
and Long-Run Growth // Journal of Political Economy. 1986. Vol. 94. No. 5.
P. 1002-1037.
75 Кеннет Эрроу отклоняется от этой традиции, утверждая, что вслед-
ствие необратимости инвестиций зависимость от пути может возни-
кать даже при постоянной отдаче. См.: Arrow KJ. Path Dependence and
Competitive Equilibrium // Sundstrom W„ Guinnane T., Whatley W. (eds).
History Matters: Essays on Economic Growth, Technology, and Demographic
Change. Stanford, CA: Stanford University Press, 2004.
324
VII. История имеет значение
и отсутствии возрастающей отдачи от институтов последние
просто не имели бы значения.
Допущение возрастающей отдачи предполагает, что к си-
туации применимы все четыре самоподдерживаемых механиз-
ма, описанные Артуром. Разделяя тот интерес к деятельности
Конгресса США, который вообще характерен для институцио-
нализма рационального выбора, Норт приводит в пример вы-
сокие изначальные издержки создания Конституции США и
последовавшие за ее созданием эффекты обучения и координа-
ции, а также эффект адаптивных ожиданий, которыми было от-
мечено развитие политической системы США.
Возрастающая отдача, однако, представляет собой только
часть картины. Пока рынки конкурентны или пока они хотя
бы примерно соответствуют модели с нулевыми трансакцион-
ными издержками, конкуренция обеспечит устранение несо-
вершенных решений, а акторы будут вынуждены постоянно
и правильно обновлять модель мышления. Вследствие этого
долгосрочная траектория развития будет эффективной. Не-
эффективность может возникнуть, только если отказаться от
этих предпосылок. «Но если рынки несовершенны, обратная
связь в лучшем случае фрагментарна, а трансакционные из-
держки велики, то направление развития будет формироваться
субъективными моделями игроков, модифицированными идео-
логией и очень несовершенной обратной связью. Тогда возни-
кают и укрепляются дивергентность развития и устойчивость
неэффективного характера экономики, а выбор, который дела-
ют игроки, определяется их исторически сформировавшимся
мировоззрением»76.
Суть этого аргумента в том, что история имеет значение не
только потому, что возрастающая отдача может влиять на соз-
дание и сохранение конкретных институциональных схем. Для
нашей темы более важно то, что в условиях несовершенной
конкуренции, несовершенной информации и высоких транс-
акционных издержек акторы могут замкнуться на таких мен-
тальных моделях окружающего их мира, которые окажут глу-
бокое влияние на принятие ими решений в будущем. Коротко
76 Норт Д. Институты, институциональные изменения и функциони-
рование экономики. С. 123-124.
325
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
говоря, мир возрастающей отдачи институтов — это мир, где
«несовершенные, “на ощупь”, действия игроков отражают труд-
ности расшифровки сложной окружающей среды с помощью
имеющихся у них ментальных конструкций — идей, теорий
и идеологий»77.
С точки зрения нашей основной темы — противопоставле-
ния структуры и действия — первая часть аргументации кажет-
ся вполне соответствующей подходу исходя из рационального
выбора, а вторая не так очевидна. Обращение к идеологии и
ментальным моделям может означать уклон в сторону струк-
турализма, а значит, возможность для преодоления пропасти.
Однако при ближайшем рассмотрении мы увидим, что по-
прежнему находимся в рамках парадигмы рациональности и
функционализма.
В работах на другие темы Норт среди прочего применял под-
ход трансакционных издержек для изучения политики78. Вме-
сте с Полом Милгромом и Барри Вайнгастом он демонстриро-
вал, как проблема доверия и выполнения условий договоров на
средневековых рынках решалась эндогенно, при помощи «тор-
говцев правом»79; в соавторстве с Вайнгастом он также подчер-
кивал роль внушающих доверие обязательств (credible commit-
ments)80. Развивая эту же тему самостоятельно81, он ссылался на
Шепсле82. В общем, получается, что мы действительно остаемся
в рамках институционализма рационального выбора.
77 Норт Д. Институты, институциональные изменения и функциони-
рование экономики. С. 124.
78 North D. С. A Transaction Cost Theory of Politics // Journal of Theoretical
Politics. 1990. Vol. 2. No. 4. P. 355-367.
79 Milgrom P.R., North D.C., Weingast B.R. The Role of Institutions in the Re-
vival of Trade: The Law Merchant, Private Judges, and the Champagne Fairs //
Economics and Politics. 1990. Vol. 2. No. 1. P. 1-23.
80 North D.C., Weingast B.R. Constitutions and Commitment: The Evolution
of Institutions Governing Public Choice in Seventeenth Century England //
Journal of Economic History. 1989. Vol. 49. December. P. 803-832.
81 North D.C. Institutions and Credible Commitment // Journal of Institu-
tional and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 11-23.
82 Shepsle K.A. Discretion, Institutions and the Problem of Government
Commitment // Bourdieu P., Coleman J. (eds). Social Theory for a Changing
Society. Boulder, CO: Western Press, 1991.
326
VII. История имеет значение
Намереваясь «рассмотреть недостатки теории рационально-
го выбора применительно к проблеме институтов», Норт под-
черкивает мотивационные и когнитивные аспекты83. Его аргу-
менты по поводу мотивации следуют из роли, которую играют
такие факторы, как идеология, альтруизм и добровольные стан-
дарты поведения. При этом привязка к теории рационального
выбора сохраняется: Норт утверждает, что существует обратное
соотношение между богатством и подобными альтернативны-
ми ценностями. Аргументы о познании и ментальных моделях,
в свою очередь, обращаются к ограниченной рациональности
и тем самым, скорее, уточняют теорию рационального выбора,
чем оспаривают ее84.
Норт четче всего формулирует основную суть своей аргу-
ментации, когда пытается защититься от обвинений в детерми-
низме: «В каждом эпизоде участники событий имели выбор —
политический и экономический — между реальными альтер-
нативными решениями. Зависимость от траектории предше-
ствующего развития концептуально сужает набор альтернатив
и обусловливает связь между решениями, принимаемыми в
разное время. Но речь совсем не идет о том, что прошлое неот-
вратимо и безальтернативно предопределяет будущее»85. Вспо-
миная процитированные выше высказывания о том, напри-
мер, что экономическая теория — это наука о выборе, который
делают люди, а социология — о том, что у людей нет никакого
выбора, можно сделать вывод, что Норт остается на экономиче-
ском конце спектра. Его попытки учесть роль идеологии также в
основном вращаются вокруг роли трансакционных издержек86
и вокруг тех функций, которые выполняет идеология в изме-
83 Норт Д. Институты, институциональные изменения и функциони-
рование экономики. С. 37.
84 Ограничение связано с подходами из области когнитивной психоло-
гии, которые мы сейчас не станем рассматривать. См.: North D.C. Under-
standing the Process of Economic Change. Princeton: Princeton University
Press, 2005; North D.C., Denzau A.T. Shared Mental Models: Ideologies and
Institutions // Kyklos. 1994. Vol. 47. No. 3.
85 Норт Д. Институты, институциональные изменения и функциони-
рование экономикй. С. 127.
86 North D.C. Ideology and PoliticaL/Economic Institutions // Cato Journal.
1988. Vol. 8. No. 1. P. 15-28.
327
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
нении расчета издержек и выгоды87. Основная проблема этого
подхода заключается в признании границ функционализма. Мы
вернемся к этой теме очень скоро.
Оставив четко обозначенную сферу экономической теории,
мы можем вернуться к Полу Пирсону и к роли историческо-
го институционализма. В своего рода программном заявлении
Пирсон подчеркивает критическое значение процессов зави-
симости от пути: «Если аргументы насчет зависимости от пути
действительно применимы к обширным областям политической
жизни, они потрясут многие подразделы политических исследо-
ваний. В этом эссе утверждается, что они к ним применимы»88.
Аргументация Пирсона прочно основывается на изложении
Брайаном Артуром роли возрастающей отдачи, привязки ко
времени и последовательности событий, множественных рав-
новесий, критических развилок, а также возможности того, что
мелкие незначительные события могут повлечь за собой круп-
ные последствия. Переступив разделительную черту между эко-
номической теорией и политологией, Пирсон для начала пере-
числяет четыре особенности, благодаря которым возрастающая
отдача преобладает в политике: центральная роль коллективной
деятельности, высокая плотность институтов, использование
политической власти для усиления нарушений симметрии вла-
сти, а также присущие политике сложность и непрозрачность.
Затем он добавляет три особенности, которые делают процессы
возрастающей отдачи в политике особенно интенсивными по
сравнению с экономической сферой: отсутствие или слабость
усиливающей эффективность конкуренции и обучения, мень-
ший временной горизонт политических акторов, а также склон-
ность к поддержанию status quo, присущую политике89.
Предлагая подробные и убедительные доводы по всем семи
факторам, он заключает, что «осведомленность о процессах воз-
растающей отдачи может изменить не только вопросы, которые
мы задаем, но и ответы, которые мы на них получаем». Особенно
87 North D.C. Structure and Change in Economic History. New York: Nor-
ton, 1981. Ch. 5.
88 Pierson P. Increasing Returns, Path Dependence, and the Study of Poli-
tics // American Political Science Review. 2000. Vol. 94. No. 2. P. 251.
89 Ibid. P. 257 and passim.
328
VII. История имеет значение
важно здесь то, что аргументы по поводу возрастающей отдачи
«выступают убедительным противовесом функционалистским
объяснениям в политологии, которые нередко принимаются
безо всяких возражений»90. В соответствии с предыдущими
утверждениями о достоинствах исторического институциона-
лизма Пирсон утверждает, что признание существования зави-
симости от пути, следующей из возрастающей отдачи, бросает
вызов «высокомерному стремлению создать политологическую
науку, которая была бы основана на принципе экономности и
общности и имела бы великую предсказательную силу»91 92.
Резко критикуя то, что он называет «функционализмом, сосре-
доточенным на акторе», в противовес «социальному функцио-
нализму», Пирсон перечисляет несколько важных ограничений,
которые имеют существенные последствия для всей теории ра-
ционального выбора. Первое связано с тем, что, хотя акторы мо-
гут быть одновременно инструментальными и дальновидными
на будущее, у них может быть так много и таких разных целей,
что результат их деятельности может не соответствовать пред-
почтениям тех, кто ее направлял. Второе ограничение ставит
под сомнение степень инструментальности акторов, а третье
добавляет, что даже если акторы инструментальны, они могут
быть недостаточно дальновидны. Четвертое — пожалуй, самое
важное — ограничение связано с возможностью того, что, даже
если акторы дальновидны и имеют всего одну инструменталь-
ную цель, крупнейшие институциональные последствия могут
быть непреднамеренными. Наконец, изменения в широком со-
циальном окружении и в характере самих акторов могут раз-
47
мыть связь между намерениями и результатами .
Другой подход к той же проблеме можем найти в области исто-
рической социологии, которая тоже, как считают ее представи-
тели, «предлагает инструменты анализа, особенно удачно под-
ходящие для исследования зависимости от пути»93. Вторя исто-
90 Pierson Р. Increasing Returns, Path Dependence, and the Study of Poli-
tics // American Political Science Review. 2000. Vol. 94. No. 2. P. 263.
91 Ibid. P. 266.
92 Pierson P. Politics in Time: History, Institutions, and Social Analysis. Prin-
ceton, NJ: Princeton University Press, 2004. P. 108-122.
93 Mahoney J. Path Dependence in Historical Sociology // Theory and So-
ciety. 2000. Vol. 29. No. 4. P. 507.
329
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
рическим институционалистам, утверждающим, что они более
широко понимают институты, исторические социологи выходят
за рамки «утилитарного» подхода, проистекающего из неоклас-
сической экономической традиции. Этот расширенный подход
связан с вопросом воспроизведения институтов и подчеркивает
значение случайностей и критических развилок в объяснении
того, как может формироваться зависимость от пути.
Джеймс Махоуни иллюстрирует этот подход, говоря, что при
применении разных типов социологических объяснений можно
получить разное понимание как воспроизведения институтов,
так и возможных причин отказа от них. Суть в том, чтобы скон-
центрироваться на роли потенциальной неэффективности пути
развития, что является «интересным результатом только в срав-
нении с утилитарными теоретическими рамками неоклассиче-
ской экономической теории»94. Махоуни предполагает, «свобод-
но интерпретируя» предложенное Рэндаллом Коллинзом опи-
сание четырех социологических традиций95, что утилитарное
объяснение необходимо дополнить объяснениями, основанны-
ми соответственно на функции, власти и легитимации96.
Исходный утилитарный подход рассматривает акторов как
движимых рациональным расчетом издержек и выгоды. Неэф-
фективные решения могут возникать и закрепляться просто по-
тому, что издержки переключения на новую технологию или от-
каза от старой перевешивают потенциальную выгоду. Пока мы
остаемся в рамках традиционной рыночной ситуации, вывод
напрашивается оптимистичный при условии, что давление со
стороны конкурентов и эффект обучения постепенно изменят
расчет в пользу оптимального результата. Исторические социо-
логи, вместе с историческими институционалистами могут до-
бавить, что подобные утилитаристские механизмы коррекции
в социально-политическом мире будут менее выраженными.
Вследствие этого есть «все причины полагать, что институты,
94 Mahoney J. Path Dependence in Historical Sociology // Theory and So-
ciety. 2000. Vol. 29. No. 4. P. 516.
95 Collins R. Four Sociological Traditions. New York: Oxford University
Press, 1994. (Рус. пер.: Коллинз P. Четыре социологических традиции. M.:
Территория будущего, 2009.)
96 Краткая аргументация приводится в: Mahoney J. Path Dependence in
• Historical Sociology // Theory and Society. 2000. Vol. 29. No. 4. P. 515-526.
330
VII. История имеет значение
зависимые от пути и поддерживаемые утилитарными механиз-
мами, будут особенно стойкими за пределами рынка»97.
В функциональном объяснении считается, что институт во-
обще появляется и воспроизводится просто потому, что служит
некоей функции в рамках общей системы. В случаях возникно-
вения зависимости от пути, когда появление института объяс-
няется случайностью, воспроизведение института с течением
времени может пойти по пути менее функциональному, чем
доступные альтернативные решения. Хотя эта идея аналогична
случаю неэффективности в утилитарном объяснении, ей не-
достает корректирующих механизмов, связанных с логикой
рынка. Как только механизм самоподдержания оказывается
запущен в действие, возврат к прежнему состоянию возможен
только вследствие экзогенного шока всей системы, к которой
принадлежит институт.
Объяснения самоподдержания, основанные на власти, ана-
логичны утилитарным в том смысле, что тоже предполагают,
что акторами движет расчет затрат и выгоды. Их отличие в том,
что они признают, что институты могут служить неравномер-
ному распределению результатов, что по-разному обеспечен-
ные этими результатами акторы могут иметь конфликтующие
интересы относительно воспроизведения институтов. Таким
образом, институциональное решение может сохраняться даже
тогда, когда большинство индивидов или групп в обществе
предпочли бы его сменить. Хотя этот подход почти ничего не
говорит о происхождении институтов, он использует динами-
ку власти, чтобы объяснить, что воспроизведение институтов
и изменение мнений возможны только в результате ослабления
властвующей элиты. Вследствие этого аргументы о зависимо-
сти от пути, которые следуют подходу, основанному на власти
и конфликте, могут использоваться для объяснения как долго-
срочной стабильности, так и внезапных катастрофических
трансформаций.
Четвертый, и последний, подход фундаментально отличается
от предыдущих тем, что основан на легитимации, то есть на ин-
ституциональном воспроизведении, движимом субъективными
t
97 Mahoney J. Path Dependence in Historical Sociology // Theory and Soci-
ety. 2000. Vol. 29. No. 4. P. 519.
331
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
убеждениями акторов в том, что справедливо или правильно
с точки зрения нравственности. В то время как первые три объ-
яснения по-разному выведены из рационального расчета полез-
ности, функциональности и власти, здесь мы сталкиваемся с тем,
что правильный способ поведения диктуют нормы. Самопод-
держание происходит вследствие растущей легитимации инсти-
тута, который изначально зарождается как моральный стандарт.
Учитывая, что зависимость от пути может быть связана как с ак-
тивным одобрением, так и с пассивным молчаливым согласием,
здесь мы сталкиваемся со сложными когнитивными проблема-
ми и с риском появления разрыва между частными ценностями
и официальной политикой. Таким образом, мы вновь вернулись
к «давнему расколу» между структурой и действием.
На этом мы завершаем аргументацию. В следующей главе
подведем ее общий итог, а в главе IX обсудим, какие уроки могла
бы почерпнуть из нее общественная наука.
VIII. Завершая дискуссию
Мы начали свое путешествие в мире финансовых рынков,
где наблюдали, как внезапно разразившийся глобаль-
ный финансовый кризис принес с собой призрак возвращения
к Великой депрессии 1930-х годов. Рынки, потрясенные бан-
кротством респектабельного инвестиционного банка Lehman
Brothers, охватил страх, который стремительно перекинулся в
общественно-политическую сферу. Инвесторы толпой броси-
лись к выходу, пытаясь продать все, что можно, а банкиры от-
казались выдавать кредиты. Реальный сектор экономики вошел
в штопор, и разъяренные граждане начали предъявлять корпо-
рациям обвинения в неискоренимой жадности.
Оказавшись в самом центре беспорядков, правительства
столкнулись с двойной проблемой. С одной стороны, необхо-
димо было действовать быстро, чтобы остановить растущую
волну паники, которая в самом деле могла бы привести к гло-
бальной депрессии. С другой стороны, необходимо было про-
демонстрировать решительные политические меры по обузда-
нию разнообразных проявлений жадности, которые очень мно-
гие считали главной причиной кризиса. Хотя было достаточно
легко увлечься сложившейся драматической ситуацией, важно
помнить, что эти события составляли только часть общей, куда
более сложной картины.
Основная причина того, что мы решили так акцентировать
роль финансовых рынков, в том, что происходящее на этих
рынках в некотором смысле можно сравнить с вершиной айс-
берга. Мы, безусловно, не пытаемся преуменьшить тяжесть сло-
жившейся ситуации. Как показали недавние события и как по-
казывает исторический опыт, финансовые кризисы могут очень
тяжело повлиять на реальную сторону экономики и тем самым
принести серьезные проблемы для населения.
Не теряя из виду нашу основную тему — системного провала,
важно отметить, что не верхушка айсберга потопила «Титаник».
Истинные опасности как для кораблей, так и для экономических
систем никогда не лежат на поверхности. Тот факт, например,
333
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
что «мании, паники и крахи» составляют столь неотъемлемую
часть истории рыночной экономики, крайне показателен. Он
демонстрирует, что перед нами стоят проблемы, глубоко уко-
рененные в институциональных структурах, окружающих эко-
номические трансакции. В предыдущих главах мы попытались
пролить свет на эти проблемы с разных сторон. Здесь мы под-
ведем итог основных аргументов, а в последней главе обсудим,
какие из них можно сделать выводы с пользой для обществен-
ной науки.
Глава делится на три части. В первой перечислены уроки,
которые можно извлечь из финансового кризиса 2008-2009 гг.,
а также из последовавшией за ним паники в Европе, которая
разразилась весной 2010 г., спровоцированная страхами перед
греческим дефолтом. Вторая касается долгосрочной перспек-
тивы и роли невидимых рук. В третьей части возвращаемся
к опыту России как источнику дополнительных иллюстраций
аргументов об укорененности.
ЖАДНОСТЬ И ФИНАНСОВЫЕ КРИЗИСЫ
Сейчас, оглядываясь на то, как правительства и центральные
банки отреагировали на кризис ипотечного кредитования и
последовавшую за ним заморозку глобальных финансовых
рынков, мы можем вполне справедливо сказать: после доста-
точно медленного старта все же были приняты решительные
меры, смягчившие то, что могло бы превратиться в очень се-
рьезную глобальную депрессию. Это оценочное суждение, и
многие, конечно, с ним не согласятся. Однако в целом создает-
ся впечатление, что, хотя население пострадало очень неравно-
мерно, мировая экономика все же избежала кризиса и понесла
ограниченный ущерб. Опасения вернуться в 1930-е годы не
оправдались.
При этом кризис стал хорошим поводом задуматься о том,
какие уроки можно и нужно извлечь из произошедшего. Во-
первых, мы медленно прореагировали на начавшийся кризис,
что позволило ситуации зайти дальше, чем нужно. Поразитель-
но, что, несмотря на достаточно свежий опыт финансового кри-
зиса в Азии и пузыря доткомов, ни рынки, ни правительства так
долго не хотели осознавать и принимать всю тяжесть происхо-
334
VIII. Завершая дискуссию
дящего. В США, кроме этого, в ответ на призывы к решитель-
ному государственному вмешательству звучало возражение о
возможной угрозе национализации банков.
Первой реакцией американского правительства стал набор
ad hoc вмешательств в экономику, среди которых были спасе-
ние от банкротства и продажа при посредничестве правитель-
ства таких инвестиционных банков, как Bear Stearns и Merrill
Lynch. Кроме того, де-факто правительство приняло под свой
контроль ипотечных гигантов Fannie Мае и Freddie Мас. Толь-
ко после банкротства Lehman Brothers и спасения в течение не-
скольких дней после этого страхового гиганта AIG забрезжило
понимание того, что так продолжаться не может, и надо запус-
кать в действие программу обширной финансовой поддержки.
При поддержке председателя ФРС Бена Бернанке в середине
сентября 2008 г. министр финансов Генри М. Полсон предложил
«Troubled Asset Relief Program» (TARP) — программу по спасе-
нию проблемных активов. Утвержденная Конгрессом в начале
октября, эта программа выделила беспрецедентную сумму в
размере 700 млрд долларов на поддержание финансовой систе-
мы в целом1.
1 Хотя этот план поддерживал не только президент Джордж Буш, но и
оба кандидата в президенты, и руководство Демократической партии
в Конгрессе, ему противостояло большинство республиканцев. Утверж-
денная со второй попытки, когда рынки находились в свободном паде-
нии, программа TARP позволила Министерству финансов до конца года
выплатить первый транш в размере 350 млрд долларов. Отказавшись от
ранее заявленной им цели облегчить нагрузку на банковские балансы,
скупив токсичные ипотечные ценные бумаги по цене выше номинала,
министр Полсон вместо этого решил прибегнуть к обширным впры-
скиваниям капитала. На первой стадии каждый из девяти основных
банков получил не меньше 25 млрд долларов. Последняя крупная сум-
ма досталась автомобильным концернам Chrysler и GM (подробный
список всех компаний, получивших поддержку в результате действия
TARP, см.: URL: http://projects.nytimes.com/creditcrisis/recipients/table,
ссылка по состоянию на 18 января 2010 г.). Решительный отказ админи-
страции использовать средства TARP для предотвращения потери пра-
ва выкупа ипотеки, основной угрозы для широкого населения, вызвало
дополнительное возмущение общественности (подробности о TARP
см. по ссылке: URL: http://topics.nytimes.com/top/reference/timestopics/
subjects/c/credit_crisis/bailout_plan/index.html?inline=nytclassifier, ссылка
по состоянию на 26 декабря 2009 г.).
335
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
В то время программа вызвала много нареканий, однако спу-
стя год большинство аналитиков соглашались, что это вмеша-
тельство, которому сопутствовали аналогичные меры, принятые
Евросоюзом и другими правительствами, оказалось успешным.
Действуя при поддержке центральных банков, которые сокра-
тили процентные ставки и существенно увеличили денежную
массу в обращении, правительства, наконец, скоординирова-
ли свои действия. Безусловно, были понесены большие убыт-
ки. Огромный масштаб дефицитного финансирования привел
к беспрецедентной потребности в заемных средствах, что на-
несло серьезный ущерб государственным финансам во многих
странах. Однако итог остается прежним: кризис 1930-х годов не
повторился. К началу 2010 г. стали появляться признаки того,
что худший этап кризиса миновал. Затем разразился греческий
кризис, к которому мы вскоре вернемся.
Что касается второй части проблемы — необходимости дер-
жать в узде присущую людям жадность, чтобы исключить воз-
можность повтора ситуации, — здесь все сложилось совсем
иначе. Теперь, когда пыль улеглась и мы можем подвести итог
произошедшему, вывод, вероятно, будет заключаться в том, что
правительства успешно справились с симптомами, но не устра-
нили причины их появления.
Вначале казалось, что политическая ситуация созрела для
серьезной реформы финансового рынка, в том числе для из-
менения правил игры и роли надзорных организаций. В США
основным инструментом считалась программа TARP, в которой
оговаривалось, что финансовые и прочие институты, получав-
шие деньги налогоплательщиков в качестве помощи, должны
будут следовать строгим правилам при выплате вознагражде-
ния руководству. Другие правительства пошли по тому же пути,
хотя и в разной степени.
Если бы это давление со временем не ослабло, если бы вре-
менные правила трансформировались в постоянное законода-
тельство, к чему многие призывали, мог бы начаться процесс
фундаментальных институциональных изменений, включаю-
щий трансформацию неформальных норм относительно этики
финансового рынка. Впрочем, оказалось, что систему взболта-
ло, но не смешало. Несмотря на негодование общественности,
культура выплаты руководству надбавок к зарплате и бонусов на
336
VIII. Завершая дискуссию
финансовом рынке оказалась в высшей степени устойчивой —
не только в Соединенных Штатах, но и в Европейском союзе.
Администрация Обамы, до его инаугурации работавшая в
тесном сотрудничестве с администрацией Буша, получила по
наследству ответственность за управление кризисом и за при-
нятие решений о том, что делать со второй половиной програм-
мы TARP. После проведения «стресс-теста» банков, уже полу-
чивших финансовую поддержку, в июне 2009 г. было принято
решение, что 10 крупных банков вернут полученные денежные
вливания правительству, и тем самым с них будут сняты огра-
ничения на выплату корпоративных бонусов. В частности, в
декабре банку Bank of America было разрешено вернуть прави-
тельству 25 млрд долларов. Исходя из того что банк находил-
ся в процессе найма на работу нового генерального директора,
считалось необходимым снять правительственные ограниче-
ния, наложенные на выплаты руководству2.
Разумеется, такое развитие ситуации только усилило негодова-
ние общественности. Без правительственной поддержки многие
крупные банки, вероятно, просто обанкротились бы. Выручен-
ные на деньги налогоплательщиков, они не просто выжили. Они
нажили такую прибыль, что в течение года смогли вернуть пра-
вительству деньги, полученные по программе TARP, и вернуться
к прежнему режиму раздачи бонусов и надбавок к зарплатам.
Причины, которые привели к этому печальному результату,
можно разделить на поверхностные и более фундаментальные,
и они предполагают, что история с пирамидами и кризисами
будет повторяться. К поверхностным причинам можно отнести
традиционные примеры короткой памяти и политиков, и фи-
нансовых рынков, благодаря которой даже самые болезненные
удары быстро сменяются обычным рабочим режимом. Хотя та-
кой взгляд на циклические системные провалы противоречит
базовым предпосылкам экономической теории насчет обучения
и адаптации, он мало что добавляет к нашему пониманию глу-
бинных причин этих провалов.
Если риски являются обязательной составляющей работы
финансовых рынков, то надзорные органы стоят перед задачей,
2 См.: URL: http://www.nytimes.com/2009/12/03/business/03bank.html,
ссылка по состоянию на 18 января 2010 г.
337
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
которая в чисто неоклассическом мире была бы просто невы-
полнимой. Если считать, что максимизация прибыли и полез-
ности является основной движущей силой экономических ак-
торов в более широком смысле, и гедонистическое поведение
акторов будет особенно ярко выраженным в краткосрочном
контексте работы финансовых рынков, то провести различие
между законным принятием риска, чрезмерной склонностью к
риску и готовностью прибегнуть к откровенному мошенниче-
ству будет просто невозможно при помощи одного лишь госу-
дарственного регулирования.
Безусловно, можно провести доработки. Можно ввести пра-
вила, по которым выплата бонусов производилась бы с задерж-
кой и при этом учитывались бы последствия краткосрочного
принятия рисков. Можно увеличить требования к капиталу для
банков, тем самым сократив их возможности для безрассудной
выдачи кредитов, и можно даже формально отделить традици-
онные банковские операции от чисто спекулятивных. Говоря
конкретно, восстановление закона Гласа — Стигалла (о котором
мы еще поговорим в последней главе) и введение аналогичных
законов в других западных странах были бы очень полезными
для предотвращения повторения сценария «они слишком круп-
ные, чтобы обанкротиться». Однако даже если бы такие фор-
мальные меры могли быть полезными, их было бы недостаточ-
но, чтобы ликвидировать соблазны вести себя чрезмерно спе-
кулятивно или прибегать к мошенничеству. Даже если ввести
драконовские штрафы, ситуация останется неуправляемой
вследствие перегруженности правоохранительных органов и
моральных возражений против непропорционально жесткого
наказания, о которых мы говорили выше.
Спасительной силой, которая не даст нам скатиться по на-
клонной плоскости, придется выступить интернализирован-
ным нормам. В дискуссии выше мы подчеркивали роль види-
мых рук в сравнении с руками невидимыми и указывали, что
правительство должно эффективно устранять из набора воз-
можностей акторов такие варианты, которые очевидно нано-
сят вред общественному благу. Мы только что утверждали, что
этой цели нельзя достичь при помощи одного лишь прямого
регулирующего вмешательства, но факт в том, что цели и дух
государственной политики все же оказывают воздействие на
338
VIII. Завершая дискуссию
формирование общественной культуры, а через него и на фор-
мирование частных норм.
Проблема с точки зрения общественной науки заключается
в аналитической асимметричности ситуации. Традиционными
методами можно объяснить, как непродуманная государствен-
ная политика может разрушить такие нормы, которые, напри-
мер, поддерживают аккуратную выплату налогов и не дают на-
селению считать жадность положительным качеством. Однако
попытка продемонстрировать, как формальное восстановление
прежней политики может быть связано с восстановлением так-
же прежних неформальных норм и культурных ценностей, свя-
занных с честностью и доверием, — совсем другая задача.
Именно здесь мы должны всерьез задуматься об аргументах
структуралистов по поводу укорененности, возможно, даже
вспомнить о том, что Торстейн Веблен придавал особое значе-
ние психологии и необходимости различать предприниматель-
ство ради производства благ и предпринимательство просто
ради денег. У нас еще будет повод вернуться к этим вопросам
при обсуждении тех выводов, которые могла бы сделать из на-
шей дискуссии общественная наука.
Перед тем как перейти к теме долгосрочного подхода и роли
невидимых рук, мы должны сделать несколько кратких заме-
чаний о кризисе в Греции. Когда внезапно выяснилось, что
правительство Греции накопило бюджетный дефицит в 2009 г.
в размере 13% и вряд ли сможет выполнить требования по об-
служиванию долга в 2010 г., ситуацию усугубило сочетание трех
факторов.
Первым фактором стало то, что кризис возник в ситуации,
когда многие европейские правительства оказались вынуждены
потратить крупные средства на спасение частных компаний от
банкротства, что привело к огромному дефициту бюджетных
средств и к стремительному накоплению государственного дол-
га. Из-за этого на финансовых рынках было мало возможностей
для того, чтобы провести еще и операцию по спасению Греции.
Второй фактор был связан с пониманием того, что в попыт-
ках уклониться от общих правил по размеру бюджетного дефи-
цита греческое правительство получило ценную поддержку со
стороны игроков финансового рынка, предложивших «инстру-
менты», достаточно непрозрачные для того, чтобы скрыть си-
339
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
туацию от общественности. Из-за этого правительствам стало
политически дополнительно сложно оказывать Греции помощь,
не призывая кредиторов принять участие в убытках.
Третьим — очевидно решающим — фактором стало то, что
неоказание помощи Греции могло бы привести к краху всего
проекта общей европейской валюты. Оказавшись перед лицом
перспективы огромной утраты политического престижа и не
менее колоссальных сложностей, связанных с попытками рекон-
струировать национальные валюты, руководители Евросоюза
буквально стали заложниками Греции. Поэтому 10 мая, прекрас-
но сознавая, что нарушают собственные правила, они согласи-
лись выделить почти триллион долларов в попытке удержать
долговой кризис в Греции от распространения на другие обреме-
ненные долгами страны Европейского союза3.
Был или не был нанесен общей валюте смертельный удар,
такой, что ее неминуемая кончина является только делом вре-
мени, — это вопрос, на который мы не будем искать ответ. Вме-
сто этого давайте обратим внимание на проблемы, связанные
не с краткосрочными спекулятивными кризисами, но, скорее,
с паттернами долгосрочной неспособности достичь развития.
Такое смещение фокуса внимания потребует серьезного пере-
смотра выдвигавшихся ранее аргументов по поводу роли неви-
димых рук, причем в обоих значениях: в значении направления
эгоистических действий индивида в сторону общего блага, как
у Смита, и в значении понимания государством того, что рас-
ширение рынков соответствует их интересам, как у Олсона.
ПРОБЛЕМА
ДОЛГОСРОЧНОЙ ПЕРСПЕКТИВЫ
В предыдущих главах мы постоянно возвращались к ключевому
вопросу о том, что же приводит к долгосрочному расхождению
траекторий экономической эффективности в разных странах и
в разных экономических регионах мира. Мы также задавались
вопросом о том, почему только некоторым бедным странам уда-
3 См.: URL: http://www.csmonitor.com/Money/new-economy/2010/0510/
EU-rescue-plan-buystime-to-defuse-Greek-debt-crisis, ссылка по состоя-
. нию на 13 июня 2010 г.
340
VIII. Завершая дискуссию
лось вырваться из бедности и достичь стабильного развития.
В попытке расширить аналитический подход мы добавим к уже
сказанному несколько отличную точку зрения на тот длинный
процесс институциональной эволюции, который привел к «воз-
вышению Запада».
В качестве отправной точки мы возьмем наблюдение Вин-
сента Острома о том, что «XX в. был отмечен революционным
стремлением к проведению множества великих экспериментов
по учреждению порядка в человеческих сообществах», а также
его аргумент о том, что все эти «великие эксперименты» были
«подвержены влиянию потенциальных источников провала и
краха»4. Остром приводит примеры крупных трансформаций
общественного порядка, начиная от революций в Англии, Аме-
рике, во Франции и в России и заканчивая более недавними по-
пытками построить новые государства в Африке и Азии. Об-
щим знаменателем этих трансформаций является то, что новая
центральная власть вводит новый набор формальных правил,
обладающий конституционным достоинством. В случаях, когда
это приводит к провалу, его можно объяснить тем, что власть
переоценила способность новых правил привести к ожидаемым
изменениям в поведении людей.
Хотя Остром не формулирует проблему подобным образом,
суть вопроса касается первого и второго условий общественно-
го порядка, а именно достижения координации и сотрудниче-
ства. При уже знакомых нам стандартных предпосылках о гедо-
низме и инструментально рациональной максимизации прибы-
ли и полезности, причем в условиях совершенной информации,
проблема не представляет аналитической сложности. Однако,
поскольку окружающая нас реальность полна многочисленных
громких случаев системного провала, причин которых мы так
и не понимаем до конца, теоретический подход должен где-то
ошибаться. Вопрос в том, где именно.
Свою многократно цитировавшуюся выше работу «The Rise
of the Western World» Дуглас Норт и Роберт Томас начинают со
следующего программного заявления: «Эффективная органи-
4 Ostrom V. Great Experiments and the Welfare State: Basic Paradigmatic
Changes // Sankhder M.M., Jain S. (eds). Social Security, Welfare and Polity.
New Delhi: Deep & Deep, 2004. P. 49,66.
341
Невидимые руки, опыт России и общественная наука •
зация — ключ к росту; именно развитие эффективной эконо-
мической организации в Западной Европе привело к восхожде-
нию Запада»5. Это понимание вполне соответствует теории
рационального выбора в рамках неоклассической экономиче-
ской ортодоксии, в которой целью считается оптимизация пу-
тем тонкой настройки формальных правил. Пока мы остаемся
в рамках теории мейнстрима, в этом подходе нет ничего суще-
ственно неверного. Однако он не слишком хорошо отвечает на
интересующие нас вопросы6.
Реконструкция того, как эффективная организация помог-
ла добиться экономических успехов, углубит наше понимание
того, какие составляющие необходимы для успеха, однако мало
скажет нам о том, чего может быть достаточно для достиже-
ния экономической эффективности. Более того, она оставля-
ет открытым критически важный вопрос о том, возможно ли
вообще перенести опыт успеха одной страны в другую страну.
Исторические факты подсказывают, что ответ на этот вопрос
чаще всего бывает отрицательным, и это требует объяснения.
Для этого объяснения потребуется сначала прояснить усло-
вия, которые помогут нам, например, «привести в порядок пра-
ва собственности». Экономические исследования установили
мощную связь между экономической эффективностью и обес-
печением прав собственности. Эта связь доказана скрупулез-
ным теоретическим моделированием и подтверждена экономе-
трическими данными. Однако, как указывает Авнер Грейф, она
оставляет без ответа вопрос о том, как можно более или менее
обеспечить права собственности. «Для понимания того, как
обеспечивается защищенность прав собственности, необходи-
мо знать, почему те, кто физически может злоупотребить пра-
вами, воздерживаются от подобных действий»7.
5 North D.C., Thomas R.P. The Rise of the Western World: A New Economic
History. Cambridge: Cambridge University Press, 1973. P. 1.
6 Исследование развития капитализма, в котором подчеркивается роль
идей и ценностей, см. в: Appleby J. The Relentless Revolution: A History of
Capitalism. New York: Norton, 2010.
7 Greif A. Institutions and the Path to the Modern Economy: Lessons from
Medieval Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 7. (Pyc.
пер.: Грейф А. Институты и путь к современной экономике. Уроки сред-
невековой торговли. М.: Изд. дом ВШЭ, 2013. С. 32.)
342
VIII. Завершая дискуссию
Довольно-таки отрезвляет, например, то, что, когда Россия
приступила к приватизации своей экономики после развала со-
ветской экономики централизованного планирования, никакие
знания о правах собственности, многократно опубликованные,
ей не помогли. То, что началось как упражнение в идеологиче-
ском триумфализме при поддержке МВФ и Всемирного банка,
вскоре превратилось в кошмарное массовое мародерство, в ко-
нечном итоге окончившееся кризисом 1998 г. Столкнувшись с
выбором между созданием добавленной ценности и расхище-
нием, подавляющее большинство акторов выбрали второе, а
государство, казалось, с радостью им подыгрывало8. Чего-то
явно не хватало, чего-то, что не могло быть объяснено в рамках
одной теории рационального выбора.
Аргументация Острома следует именно этой логике, хотя и
неявным образом. В качестве примера он подробно описыва-
ет историю успеха американской революции, активно цитируя
упоминавшуюся выше работу Алексиса де Токвиля «Демокра-
тия в Америке», из которой Остром выдирает понятие «вели-
кого эксперимента»: «Именно здесь цивилизованным людям
предстояло [провести великий эксперимент:] попытаться соз-
дать общество, основанное на принципиально новых устоях, и,
применив теории, прежде либо вовсе не известные миру, либо
признанные неосуществимыми, явить человечеству такой уди-
вительный строй жизни, к которому вся предыдущая история
никак его не подготовила»9.
Перед тем как мы перейдем к Токвилю и американскому «ве-
ликому эксперименту», стоит, возможно, сказать еще несколько
8 Фактический результат российской приватизации описан Джоэлем
Хеллманом как «равновесие частичной реформы», при котором те, кто
в самом начале имел доступ к инсайдерской информации, успешно
обеспечили себе стабильный поток ренты, заблокировав дальнейшие
реформы. Он заключает, что политика должна была быть направлена
не столько на то, чтобы обезопасить государство от тех, кто в кратко-
срочной перспективе проиграл, но, скорее, на то, чтобы ограничить тех,
J кто в краткосрочной перспективе выиграл. Поскольку последние, веро-
ятнее всего, действовали в сговоре с государством, трудно себе пред-
ставить, как можно было это сделать. См.: Hellman J.S. Winners Take All:
The Politics of Partial Reform in Postcommunist Transitions // World Politics.
1998. Vol. 50. No. 2. P. 203-234.
9 Токвиль А. де. Демократия в Америке. M.: Прогресс, 1992. С. 42.
343
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
слов о Славной революции, произошедшей в Англии в 1688-
1689 гг. Победу, которую английский парламент одержал тогда
над королем, Норт называет «критическим водоразделом в раз-
витии», поскольку она отметила начало конституционального
процесса, в ходе которого подданные начали искать способы
формально ограничивать королей и правительства. Это собы-
тие было важно прежде всего потому, что представляло собой
успешное «обуздание произвола правительства относительно
прав собственности»10 11.
Оставаясь в рамках нашей идеи о том, что новый набор фор-
мальных правил должен подкрепляться параллельной эволю-
цией поддерживающих эти правила норм, мы можем сделать
вывод, что «обуздание произвола правительства» не могло быть
успешным, если шло исключительно через насаждение новых
формальных правил. Если бы договор между королем и пар-
ламентом не подддерживали всеобщие ментальные модели,
этот договор остался бы простой формальностью, без особых
практических последствий. Как подчеркивает Норт, настоя-
щим ключом к успеху было то, что ментальные модели акторов
того времени были «не менее специфичными для конкретного
контекста»11.
Здесь мы можем вернуться немного назад и отметить, что
контекст в разных европейских странах в XVI-XVII вв. был до-
статочно похожим. Монархии находились в состоянии борьбы
с дворянами, независимыми городами, а также с разнообраз-
ными духовными властями. Результатом Славной революции в
Англии стало то, что монархия эту борьбу проиграла. Вследствие
этого ей пришлось принять конституционные ограничения на
осуществление власти, которые со временем превратились в
основы современной парламентской демократии. Во Франции
монархия одержала победу, запустив в действие долгосрочный
процесс централизации полномочий вокруг абсолютной власти
французского государства12.
10 North D.C. Institutions and Credible Commitment // Journal of Institu-
tional and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 19.
11 Ibid. P. 17.
12 Различия между расходящимися траекториями развития Англии и
, Франции можно, как мне напомнил Том Оуэн, датировать ранним Сред-
‘ невековьем. В это время в Англии Великая хартия вольностей 1215 г.
344
;• VIII. Завершая дискуссию
Комментируя это крайне важное различие, Френсис Фукуя-
ма отмечает, что оно имело далеко идущие последствия для
дальнейшего развития политической культуры в обеих стра-
нах: «Централизация политических полномочий во Франции
разрушила автономность добровольных ассоциаций и поста-
вила следующие поколения французов в большую зависимость
от централизованной власти, будь то власть монархическая
или республиканская. В Англии, напротив, самоорганизован-
ность общества заметно повысилась, потому что люди пере-
стали зависеть от центральной власти при разрешении споров.
Эту привычку английские поселенцы захватили с собой в но-
вый мир»13.
Возвращаясь к Норту, можно вспомнить его объяснение
того, почему английская «революция» сумела добиться таких
«славных» результатов, а именно тот факт, что она произошла
в период расцвета интеллектуальной традиции (Гоббс, Локк,
Монтескье и шотландские просветители), явно поддерживав-
шей требования, выставленные парламентом. Результат, как
мы знаем, был весьма ощутимым. Он способствовал эволюции
правовой структуры, поощрил рост науки, а также развитие
тех военных технологий, которые со временем привели к геге-
монии Европы.
В то время как положительный пример Англии оказался
уникальным в том смысле, что повторить английский успех не
удалось ни в Испании, ни в Африке, ни в Китае или Латинской
Америке, он успешно принялся в колониальном мире Север-
ной Америки, где расцвел и разросся до невероятной степени.
Вот как звучит полный энтузиазма вердикт Токвиля: «Имми-
гранты, обосновавшиеся в Америке в начале XVII в., каким-то
образом смогли отделить демократические принципы от все-
положила конец абсолютной власти монархии, а во Франции в 1302 г.
монархия упрочила свои позиции, когда Филипп Красивый одержал
победу над папой Бонифацием VIII при поддержке совещательного со-
брания священнослужителей, дворян и горожан, которое со временем
стало Генеральными штатами. С этой точки зрения Славную револю-
цию в Англии можно рассматривать как продолжение более длительной
исторической тенде'нции.
13 Fukuyama Е Trust: The Social Virtues and the Creation of Prosperity.
New York: Free Press, 1995. P. 39.
345
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
го того, против чего они боролись в недрах старого общества
Европы, и сумели перевезти эти принципы на берега Нового
Света»14.
Здесь мы видим важный эмпирический пример к нашей тео-
ретической дискуссии о происхождении институтов. Согласно
деятельностному и функционалистскому подходам наборы фор-
мальных правил можно целенаправленно внедрять в общество,
чтобы получить благие результаты. Предполагается также, что
эти наборы правил можно копировать у более успешных кон-
курентов. В этой книге мы не только перечислили ряд случаев,
когда перенос или имитация институтов провалились, иногда
даже несмотря на длительные попытки. Мы также ставим под
сомнение тот успех, которого могла бы добиться Славная ре-
волюция строго в рамках функционализма, без поддержки со
стороны параллельной трансформации укорененных норм и
ценностей.
В рамках того контекста, который мы попытались задать
в предыдущих главах, успех американской революции можно
в значительной степени объяснить набором побочных эффек-
тов. Когда в стране был запущен конституционный процесс,
требовавший широкого участия общественности и поощряв-
ший открытые дебаты о ряде фундаментально важных проблем
(особенно в «Записках Федералиста»), и эксперты, и граждане
оказались под воздействием формальных процессов создания
Конституции и государства, которые развили в них мощные
поддерживающие нормы.
Важной причиной того, что книга Токвиля остается класси-
кой, служит тот акцент, который он делает на роли побочных
эффектов при формировании демократического правления:
«Возникающая при демократической форме правления непре-
рывная деятельность в политической сфере переходит затем и
в гражданскую жизнь. Возможно, что в конце концов именно
в этом и состоит основное преимущество демократии. Ее глав-
ная ценность не в том, что она делает сама, а в том, что делается
благодаря ей»15.
14 Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 34.
15 Там же. С. 191.
346
VIII. Завершая дискуссию
Основная идея в том, что социальная система, которая стала
известна как «западная», появилась не в результате целенаправ-
ленных действий, но, скорее, в результате положительных по-
бочных эффектов других действий. «Демократические учрежде-
ния, а также природные условия страны, несомненно, являются
хотя и не прямой, как утверждают многие, но косвенной причи-
ной удивительного развития промышленности, наблюдаемого
в Соединенных Штатах»16.
Мы видим здесь энергичный призыв обратить внимание на
неформальную сторону институциональной матрицы страны,
то есть структурный аргумент об укорененности. По мнению
Острома, Токвиль явно верил, что «традиции и повадки аме-
риканского народа, отражаемые в их привычках сердца и ума,
являются первичными факторами, институциональное устрой-
ство находится на втором месте по важности, а материальные
условия жизни в стране — на третьем»17.
Неудивительно, что Юн Эльстер продемонстрировал интерес
к этой же теме, написав, что «преимущества демократического
строя, иными словами, в основном и по сути своей являются
побочными эффектами». В то время как демократию принято
считать хорошей системой правления, Токвиль утверждает, что
как механизм для принятия решений она уступает аристокра-
тии. Однако «сама деятельность в рамках демократического
правления имеет побочный эффект в виде определенной энер-
гии и неугомонности, который благоприятен для промышлен-
ности и порождает процветание»18.
Идея здесь в том, что теория рационального выбора, кото-
рая подчеркивает роль инструментально рационального пове-
дения, должна быть дополнена аргументами относительно тех
мотивирующих сил, которые содержат социальные структуры.
Приняв эту идею, мы будем вынуждены решительно пересмот-
16 Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 192. (Кур-
сив мой. — S.H.)
17 Ostrom V. Great Experiments and the Welfare State: Basic Paradigmatic
Changes 11 Sankhder M.M., Jain S. (eds). Social Security, Welfare and Polity.
New Delhi: Deep & Deep, 2004. P. 52-53.
18 Elster J. Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality. Cambridge:
Cambridge University Press, 1983. P. 95-96.
347
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
реть перспективы успешного внедрения демократии в стра-
нах, где еще нет опыта использования плодов демократической
системы правления, — например, в России или даже в Ираке.
Можно ли действительно начинать проект строительства демо-
кратических институтов с предпосылки о tabula rasa, о чистом
листе, на котором можно наметить общий новый план для всех
стран?
Этот вопрос был предметом постоянных размышлений и спо-
ров среди отцов-основателей американской республики. В пер-
вом параграфе первого эссе «Федералиста» Александр Гамильтон
рассуждает об интеллектуальной и экспериментальной важно-
сти работы, посвященной формированию Конституции Соеди-
ненных Штатов: «Часто отмечалось, что, по-видимому, народу
нашей страны суждено своим поведением и примером решить
важнейший вопрос: способны ли сообщества людей в результате
раздумий и по собственному выбору действительно учреждать
хорошее правление или они навсегда обречены волей случая или
насилия получать свои политические конституции?»19.
Результат «великого эксперимента», предпринятого этой до-
вольно маленькой группой людей, оставил непреходящий след
не только в эволюции политической и конституциональной
систем. Он также стал источником значительной части эмпи-
рических данных для создания современной теории рациональ-
ного выбора. Однако вопрос, который «великий эксперимент»
оставил без ответа, касается критически важной роли глубоко
укорененных норм и ценностей. До какой степени можно счи-
тать общеприменимой ту описанную выше интеллектуальную
традицию, которая охватывает Гоббса и Локка, мыслителей
шотландского Просвещения и французских philosophes, а также
американских отцов-основателей? Действительно ли эта тради-
ция сформулировала универсальные ценности, или же она яв-
ляется особым случаем, который может принести плоды только
на своей собственной благоприятной почве?
Этот вопрос заставляет нас вспомнить, что говорилось в
главе VI о разнице между институциональными изменениями
и институциональным выбором. Запустив «великий экспери-
19 Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и
Дж. Джея. М.: Изд. группа Прогресс — Литера, 1994. С. 29.
348
VIII. Завершая дискуссию
мент», те, кто стоит у власти, могут, конечно, с полным правом
ожидать изменений, но будут ли эти изменения именно такими,
как они ожидали? Ответ на этот вопрос зависит от того, какие
предпосылки мы имеем относительно сферы влияния намерен-
ных действий, то есть до какой степени желаемый результат на-
ходится в сфере того, чего можно добиться при помощи прямых
действий.
Здесь мы попадаем в безвыходное положение. Если у демо-
кратии есть положительные побочные эффекты, и если мы
скажем людям, что они должны заняться строительством де-
мократических институтов не ради их самих, но, скорее, ради
неких неясных косвенных результатов, не будем ли мы обре-
чены на провал? Как пишет об этом Эльстер, нужно искать
другие способы обоснования демократии, поскольку «если у
системы нет неотъемлемых преимуществ с точки зрения пра-
восудия или эффективности, мы не можем последовательно и
публично отстаивать ее внедрение только ради ее побочных
эффектов»20.
Токвиль приводит аналогичный аргумент относительно аме-
риканской системы суда присяжных: «Не знаю, приносит ли
пользу суд присяжных тяжущимся, но убежден, что он очень
полезен для тех, кто их судит. Это одно из самых эффективных
средств воспитания народа, которыми располагает общество»21 22.
Вновь мы видим, что основной чертой системы является ее по-
бочный продукт, причем этот побочный продукт не возник
бы, если бы участников нельзя было как-то иначе мотивиро-
вать принять участие в деятельности системы. «Необходимым
условием того, чтобы система суда присяжных оказывала вос-
питательное воздействие на присяжных заседателей, — именно
за этот эффект ее рекомендовал Токвиль — является вера при-
сяжных в то, что они делают нечто стоящее и важное, что не
72
является частью их личного развития» .
20 Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и
Дж. Джея. М.: Изд. группа Прогресс — Литера, 1994. С. 96.
21 Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 212.
22 Elster J. Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality. Cambridge:
Cambridge University Press, 1983. P. 96.
349
Невидимые руки, опыт России и общественная наука .
Если мы можем заключить, что и демократия, и правопоря-
док, — а значит, и рыночная экономика — были успешно по-
строены на основаниях, которые являются, по сути, побочны-
ми продуктами других действий и деятельности, то куда это нас
приведет? Куда нас, в таком случае, заведут «археологические»
раскопки, цель которых заключается только в том, чтобы от-
крыть, как были построены те формальные институты, кото-
рые привели к восхождению Запада? Действительно ли нам
достаточно знать, что гарантированные права собственности
способствуют эффективной экономической деятельности? Раз-
ве нам не нужно также знать, при каких условиях те, кто имеет
возможность нарушать права собственности (от государства до
криминальных группировок и нечистоплотных деловых парт-
неров), не станут этого делать? И не придется ли нам рассма-
тривать эти условия как «культурное» явление, которое неким
образом укоренено и которое будет разным в разных странах
и в разное время?
Здесь стоит вспомнить, что Эрнандо де Сото выбрал в каче-
стве иллюстрации к своему рассказу о неформальном секторе
в странах третьего мира и об огромных суммах связанного с ним
«мертвого капитала» метафору Фернана Броделя, сказавшего,
что ранний капиталистический сектор общества существовал
«в стеклянной банке», отрезанный от остального общества, не
способный распространиться в него и завоевать его. Сам факт
того, что такая старая метафора до сих пор вполне употреби-
ма, говорит о том, что, несмотря на наличие и возможностей,
и собственных интересов, метафорические невидимые руки
явно не могут с одинаковой успешностью выполнять функции,
которые предписывает им сценарий либеральной экономиче-
ской традиции.
Выводы из всего сказанного столь же ясны, сколь и прово-
кативны. Если понятию невидимых рук — в единственном или
во множественном числе — вообще, суждено иметь какое-то
значение, помимо чисто магического, то нам придется пони-
мать его как отражение норм и ценностей, укорененных в со-
циальных структурах, иногда весьма глубоко. В некоторых слу-
чаях такие неформальные институты способствуют поведению,
соответствующему традиции либерального свободного рынка;
350
VIII. Завершая дискуссию
в других случаях толкают акторов — в том числе и правитель-
ства — действовать явно против общего блага.
Проблема общественной науки в том, что мы так мало пони-
маем о тех факторах, которые влияют на поведение акторов, на-
правляя его в ту или иную сторону, что наша способность раз-
рабатывать меры для коррекции этих факторов также серьезно
ограничена. У нас еще будут причины вернуться к этим важным
вопросам в последней главе.
Возвращаясь к идее Острома о «великих экспериментах»,
обреченных на провал, мы можем рассматривать потрясаю-
щий экономический успех англо-американского случая как
•исключение, которое подтверждает и в некотором смысле под-
черкивает правило. Что по-настоящему требует нашего вни-
мания, так это не истории успеха, а богатый опыт системных
провалов, который оставил значительную часть третьего мира
в безнадежной бедности и не дал таким странам, как Россия,
быстро перейти к демократическому правлению и экономике,
основанной на правилах. Какую часть этого опыта мы можем
объяснить в рамках деятельностной теории или теории рацио-
нального выбора?
В своей статье о том, как многие поколения исландцев пыта-
лись, но не смогли развить в стране специализированную ры-
боловную промышленность, Трэйн Эггертссон помогает нам
лучше понять, почему только возможностей и собственных
интересов может быть недостаточно для достижения хороших
результатов. На основании теории о возможностях и инстру-
ментальной рациональности экономисты мейнстрима, безу-
словно, никак не смогли бы предсказать, что акторы, живущие
в суровых природных условиях, станут считать приоритетом
сельское хозяйство и только часть времени будут посвящать
«богатейшим рыбным ресурсам, со всех сторон окружающим
их страну»23. Тот факт, что именно это происходило в Ис-
ландии со Средневековья и до XIX в., действительно, требует
объяснения. Эггертссон предполагает, что «в долгосрочной
перспективе у экономической стагнации существуют полити-
23 Eggertsson Т. Ко Experiments, Monumental Disasters: Why It Took a
Thousand Years to Develop a Specialized Fishing Industry in Iceland П Jour-
nal of Economic Behavior and Organization. 1996. Vol. 30. No. 1. P. 2.
351
Невидимые руки, опыт России и общественная наука.
ческие и социальные корни, и она свидетельствует о провале
попыток сотрудничества, координации и организации». От-
крыто ссылаясь на «великие эксперименты» Острома, он спра-
шивает, могут ли существовать «патологические институты»,
из-за которых общества замыкаются в неудачном положении.
«Однако долгосрочный экономический провал может также
отражать неспособность экспериментировать как таковую —
социальный паралич, при котором институты препятствуют
экономическому прогрессу и удерживают сообщества на уров-
не низкого дохода»24.
В более поздней работе Эггертссон рассматривает попытку
России перейти к рыночной экономике и приходит к еще более
провокативному выводу. Возможно, пишет он, что существует
«патологическая зависимость от пути», которая вплотную при-
ближается к чистому детерминизму. «Сильную зависимость
от пути (которая сама по себе неоднозначна) можно сравнить
с открытием ослабленных генов у определенных групп людей,
и ее последствия для структурной политики разрушительны. Не
похоже, чтобы у нового институционализма имелись какие-то
инструменты или способы для манипулирования моделями на
этом уровне, что указывает на новый тип детерминированности
политики и требует дополнительного изучения»25.
Россия — определенно не единственная страна, в истории
которой есть примеры долгосрочного системного провала.
Выше мы задавались вопросом: как вышло так, что Китай и
исламские страны, когда-то далеко опережавшие Европу в раз-
витии, превратились из лидеров в отстающих? Мы также отме-
чали, как сильно латиноамериканская часть Америки отстала
от северной части. Однако прежде всего мы подчеркивали тот
факт, что деколонизация не сумела привести к эндогенному
экономическому развитию в Африке и во многих других стра-
нах третьего мира.
24 Eggertsson Т. No Experiments, Monumental Disasters: Why It Took a
Thousand Years to Develop a Specialized Fishing Industry in Iceland 11 Jour-
nal of Economic Behavior and Organization. 1996. Vol. 30. No. 1. P. 2.
25 Eggertsson T. Rethinking the Theory of Economic Policy: Some Implica-
tions of the New Institutionalism II Nelson J.M., Tilly C., Walker L. (eds).
Transforming Post-Communist Economies. Washington, DC: National Aca-
demy Press, 1997. P. 75.
352
VIII. Завершая дискуссию
Случай России отличает от других (и делает особенно слож-
ным для анализа) не живучий паттерн экономической отстало-
сти как таковой и даже не тот факт, что колонизация не сыгра-
ла в истории России никакой роли. Особенность российского
случая в том, что географически Россия расположена в Европе,
и веками интеллектуальный дискурс в стране вращался вокруг
на вид неразрешимого конфликта между попытками модерни-
зации и вестернизации. Попытки модернизации можно считать
отражением деятельностного подхода, который требует инсти-
туциональных изменений ради достижения лучшего управле-
ния и экономической эффективности. Попытки вестернизации
же отражают существование в стране глубоко укорененных
норм и систем ценностей — религиозных, и не только, — кото-
рые эффективно не давали вестернизации произойти.
Если в понятии патологической зависимости от пути есть
какой-то смысл, отличный от неприемлемого детерминизма, то
оно должно отражать глубину укорененности тех норм и ценно-
стей, которые не дают «великим экспериментам» достичь запла-
нированных результатов. Опыт России, к которому мы сейчас
вернемся, содержит важнейшие иллюстрации этого аргумента.
ВЕРНЕМСЯ К ОПЫТУ РОССИИ
Рассказывая об опыте России, до сих пор мы достаточно близ-
ко следовали подходу «теории преемственности» в попытках
проиллюстрировать паттерн устойчивого воспроизведения ин-
ститутов на протяжении длительного времени. В центре этого
подхода находится понятие регулярных «революций служило-
го класса», предложенное Ричардом Хелли. По мнению Хелли,
именно «повторение революций служилого класса и направле-
ние ресурсов на создание гарнизонного государства» является
движущей силой развития страны и формирует «возможно,
наиболее удивительный паттерн в современной российской
истории»26.
Нет сомнений в том, что опыт России представляет анали-
тически сложный случай противоположности всему тому, что
26 Hellie R. The Structure of Russian Imperial History П History and Theory.
2005. Theme issue 44. December. P. 89.
353
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
было сказано выше об успешном институциональном разви-
тии. Одним из наиболее поразительных фактов в истории Рос-
сии является то, что после окончания первого периода Смут-
ного времени (1598-1613 гг.), в ходе которого произошел пол-
ный крах Московии, когда бояре наконец собрались вместе,
чтобы избрать нового царя, они не стали принимать Великую
хартию вольностей и не попытались осуществить Славную ре-
волюцию.
Так как новый царь — Михаил Романов — происходил не из
самого влиятельного рода, нет сомнений в том, что по-настоя-
щему влиятельные семьи могли бы, если бы хотели, просто на-
вязать ему определенные права и обязанности, аналогичные
тем 23 условиям «Декларации прав», которые получил Виль-
гельм Оранский перед там, как взойти на английский престол.
Поэтому тот факт, что вместо этого бояре решили полностью
воссоздать автократию Ивана Грозного, надо рассматривать
как намеренный выбор, отражающий общее понимание того,
что результат этого выбора будет отвечать их общим интере-
сам. Согласуется ли эта идея с тем приоритетом возможностей
и собственных интересов, который характерен для теории ра-
ционального выбора?
Можно, конечно, утверждать, что каждый тип реально пред-
принятых действий соответствует теории максимизации полез-
ности, а значит, может рассматриваться как полностью рацио-
нальный. Однако, как отмечал Джеффри Ходжсон в предыду-
щей главе, теория, которая объясняет все, в реальности не объ-
ясняет ничего. Основная проблема заключается в том, чтобы
определить, как и когда в инструментально рациональное по-
ведение вмешаются укорененные неформальные нормы.
Далее мы коротко вернемся к опыту России не с тем, чтобы
вновь ворошить аргументы о воспроизведении институтов, но
с тем, чтобы более подробно взглянуть на «великие эксперимен-
ты», предпринятые с целью вырваться из циклического паттер-
на эрозии и воспроизведения институтов. Отталкиваясь от той
роли, которую Хелли отвел революциям служилого класса при
Иване Грозном, Петре I и Иосифе Сталине, мы вначале рассмот-
рим институциональную матрицу, сложившуюся в результате
первой из этих революций, затем перейдем к событиям после-
петровского периода и завершим событиями, предшествовав-
354
VIII. Завершая дискуссию
шими реставрации Владимира Путина. Наша основная задача:
сравнить объяснения с точки зрения деятельностного подхода
с объяснениями с точки зрения структуры, а также продемон-
стрировать стойкость глубоко укорененных норм.
Описывая формирование уникальной институциональной
матрицы Московии, мы подчеркивали деятельностный подход.
Учитывая небогатые ресурсы, которыми располагало государ-
ство для решения стоявших перед ним проблем, такие страте-
гии, как автократия и условные права собственности, можно
было назвать инструментально рациональными. То же самое
можно сказать о процессе адаптации отдельных акторов к но-
вым правилам игры, которые были заложены при реализации
этих стратегий.
В одном из своих любимых примеров Норт подчеркивает, что
если матрица выигрышей в обществе вознаграждает отрицатель-
ное поведение, то рациональные акторы будут мотивированы
совершенствоваться в таком поведении. «Наиболее выигрышные
умения и знания будут функцией структуры вознаграждений,
присущей институциональной матрице. Если наиболее высокую
норму прибыли в обществе имеет пиратство, то организации в
этом обществе будут инвестировать в знания и умения, которые
сделают из них лучших пиратов»27.
Для бояр Московии выбор оказался простым. Как пишет об
этом Роберт Крамми, «Московия не предлагала амбициозному
человеку никаких других вариантов». В теории амбициозный
человек мог просто отказаться от службы и остаться в своем по-
местье, но на практике этот вариант был нереалистичным, и не
только потому, что его, скорее всего, не допустили бы власти.
Учитывая внушительную централизацию контроля над распре-
делением ресурсов, характерную для Московии, остаться вдали
от Москвы означало быть забытым, а значит, обеднеть. Обедне-
нию способствовало и то, что частные поместья по-прежнему
придерживались практики делить имущество между наслед-
никами на все более уменьшающиеся части. Единственное, что
можно было противопоставить этому ведущему к бедности
27 North D.C. Toward a Theory of Institutional Change // Barnett W.A., Hi-
nich MJ., Scofield N.J. (eds). Political Economy. Cambridge, MA: Cambridge
University Press, 1993. P. 62.
355
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
дроблению, — получение новых земель, которое гарантировала
служба. Существовала, конечно, еще возможность сбора взяток
и пошлин, но именно земельный вопрос по-настоящему привя-
зал бояр к службе28.
Хотя деятельностный подход может достаточно далеко за-
вести нас в объяснении того, как сформировалась институцио-
нальная матрица Московии, мы будем считать, что самый важ-
ный аспект этого процесса был связан не столько с формальной
стороной инструментально рационального выбора, сколько с
неформальной стороной рационализации. Именно неформаль-
ная сторона привела к появлению того, что Норт назвал отчет-
ливыми ментальными моделями, которыми обусловлены дей-
ствия индивида.
Одна из основных причин того, что бояре неохотно отказы-
вались от службы, была связана с их крупными инвестициями
в самоподдерживаемую систему сохранения иерархии, извест-
ную как местничество. Подробно задокументированная одер-
жимость бояр получением правильных «мест» в порядке кле-
вания отражала не только те выгоды, которые сулил служебный
рост. Что более важно, она также влилась в систему норм благо-
даря тому, что повышение по службе означало жизненно важ-
ное повышение статуса и «чести». К началу XVII в., как пишет
Крамми, «русское знатное сословие носило ярмо службы, как
хорошо выезженная лошадь»29.
Конечный результат чрезвычайно удивлял сторонних наблю-
дателей: «Большинство европейцев просто не могли поверить,
что у русских был этический идеал, согласно которому служба
царю была почетной обязанностью каждого подданного»30. Од-
нако в ментальной вселенной, формировавшейся среди жите-
лей Московии, служба царю «была тем самым условием, кото-
рое гарантировало им свободу и достоинство». На человека без
господина они смотрели как на «поистине несчастное существо,
потому что он был мишенью для насилия и оскорблений, ко-
28 Crummey R.O. Aristocrats and Servitors: The Boyar Elite in Russia, 1613—
1689. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1983. P. 35.
29 Ibid. P. 34.
30 Poe M.T A People Born to Slavery II Russia in Early Modern European
. Ethnography, 1476-1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. P. 223.
356
VIII. Завершая дискуссию
торым хищные человеческие существа так склонны друг дру-
га подвергать. Но человек на службе — особенно на службе у
царя — находился под защитой силы своего господина и делил
с ним его достоинство»31.
Эта система, введенная при Иване III и Иване Грозном в XV
и XVI вв., достигла своего апогея при Петре I. Как подробно
описывается в главе IV, Петрова революция служилого класса
успешно преодолела неувязки, возникшие вследствие террора
при Иване Грозном и Великого раскола, который едва не рас-
колол на части и церковь, и государство. Однако для нас наи-
более релевантны события, развернувшиеся в послепетровский
период, когда Россия сделалась империей, и старые методы при-
нудительной мобилизации уже нельзя было рассматривать как
необходимые для обеспечения внешней безопасности.
В противовес нашему прежнему рассказу о том, как Россия
не сумела вырваться из модели Московии, сейчас мы обратим
внимание на компоненты противоположной точки зрения — на
идею процесса постепенной вестернизации, начавшейся при
Петре I и нарушенной большевиками. Чтобы подчеркнуть сме-
щение фокуса внимания, можно вспомнить аргумент Мартина
Малии о том, что «экономический аспект процесса был наиме-
нее актуален для решения судьбы современной России: куда бо-
лее критическую роль сыграла идеология»32. Хотя нам известно,
что Россия не сумела достичь стабильной трансформации фор-
мального аспекта институциональной матрицы, о неформаль-
ном аспекте и его воздействии на попытки реформ все еще про-
должаются споры.
Речь идет не только о воздействии неформальных реформ на
то, до какой степени акторы уважают и соблюдают изменения
в формальных правилах. Хотя понимание этой взаимозависи-
мости фундаментально важно для институционального подхо-
да в целом, оно также требует осознания связи между публич-
ной идеологией и формированием частных норм. Тот факт, что
31 Рое М.Т A People Born to Slavery II Russia in Early Modern European Eth-
nography, 1476-1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. P. 223-224.
32 Malia M. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to
the Lenin Mausoleum. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999.
P. 13-14.
357
Невидимые руки, опыт России и общественная наука-
публичный дискурс в России, в том числе и западные представ-
ления о нем, действительно производил впечатление растущей
вестернизации, никак нельзя считать убедительным свидетель-
ством того, что частные нормы проходили через аналогичный
процесс трансформации. Отсутствие непрерывных изменений
в траектории экономического развития, вне циклического пат-
терна реформ и отката к прежней ситуации, должно предосте-
речь нас от подобных выводов.
Наиболее важной чертой ранней послепетровской эпохи
была постепенная эрозия института служебной повинности.
Исходя из возможностей и собственных интересов, можно было
бы предположить, что этот процесс должен был сподвигнуть
бояр на создание собственных предприятий, и вследствие это-
го сформировалась бы экономическая система, основанная на
плюрализме, конкуренции и инициативе снизу. Однако в реаль-
ности подавляющее большинство бояр предпочло оставаться
на службе, вероятно, по совокупности причин, среди которых
были рациональные соображения сравнительного преимуще-
ства и приверженность «служилому этическому идеалу».
Вслед за полным отказом от формальной служебной повинно-
сти ранняя послепетровская эпоха пережила краткий, но чрез-
вычайно важный период, в ходе которого русская элита находи-
лась под влиянием идеалов и дискурса Просвещения. Екатерина
Великая не только подружилась и переписывалась с philosophes.
Она также разрешила ввозить в страну и переводить их труды,
позволив им, таким образом, влиять на проект реформ. Вслед-
ствие этого ее законодательная комиссия ввела понятия разделе-
ния власти и экономики, основанной на правилах, а изданная ей
Жалованная грамота дворянству подтвердила его формальные
права на собственность и соответствующие процедуры.
Вспоминая вопрос Александра Гамильтона о том, «способны
ли сообщества людей в результате раздумий и по собственному
выбору действительно учреждать хорошее правление», можно
было бы ожидать, что Россия будет стремиться повторить аме-
риканский пример создания конституционного порядка, кото-
рый стал бы фундаментом для рыночной экономики, основанной
на правилах. Однако окончательный ответ на этот вопрос был
отрицательным, во всяком случае, в краткосрочной перспективе.
Как рассказывалось выше, уже во время правления Екатерины
358
VIII. Завершая дискуссию
начался спад реформ, за ним последовал период нерешительно-
сти при Александре I, а затем и абсолютно репрессивный режим
при Николае I. Введенный при Николае Уголовный кодекс ис-
черпывающе отражал природу и масштаб реставрации33.
Однако за репрессивным фасадом, как утверждают Малия и
другие, идеологическая вселенная страны постепенно изменя-
лась. Даже в собственной канцелярии Николая 1 были отделы,
занятые вопросами правовой реформы и отмены крепостного
права.
Вторая стадия послепетровского периода началась с Алек-
сандра II, чьи знаменитые великие реформы можно с полным
правом рассматривать как «великий эксперимент» в том смыс-
ле, в каком это выражение употребляли Токвиль и Остром. Осу-
ществленная Александром отмена крепостного права проложила
путь повышению эффективности в сельском хозяйстве, а значит,
и основанному на рынке перемещению ресурсов во вторичный
сектор обрабатывающей промышленности. Введенная им ре-
форма судебной системы вернула к жизни екатерининские идеа-
лы Просвещения и сделала возможной независимую судебную
власть. Наконец, его реформа местной администрации в форме
земств проложила путь свободному волеизъявлению и большей
инициативе снизу.
Вновь вспомнив вопрос Гамильтона, можно было бы рас-
судить, что в результате этих реформ самодержавие и государ-
ственная опека над любой экономической деятельностью в стра-
не должны были смениться на разделение властей и экономику,
основанную на правилах. Однако результат, как мы помним, был
совершенно противоположным. После убийства Александра II
наступило время правления Александра III, отмеченное откатом
к прежним порядкам и реставрацией с целью, выражаясь сло-
вами Константина Победоносцева, исправления «преступной
ошибки» прежнего режима.
Третья, последняя стадия послепетровского периода была
тем, что выше мы назвали «демократическим эпизодом» на-
, 33 Ричард Пайпс отмечает, что «таким образом, можно с полным осно-
ванием утверждать, что разделы третий и четвертый российского Уло-
жения о наказаниях 1845 г. есть для тоталитаризма то же, что Магна
Карта — для свободы». См.: Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.,
2004. С. 384-385.
359
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
чала XX в. Начавшийся с кровавых протестов 1905 г„ которые
вынудили самодержавие пойти на существенные уступки, этот
период был отмечен значительными формальными шагами в
сторону строительства демократических институтов, таких
как выборы в Народное собрание и введение Основного зако-
на, фиксирующего широкий ряд прав. Кроме того, в это время
экономический рост последнего десятилетия XIX в. был усилен
за счет важной земельной реформы. Однако результатом вновь
стали откат к прежним порядкам и реставрация. После ужасов
Первой мировой войны и прихода большевиков к власти, к кон-
цу 1920-х годов Иосиф Сталин завершил третью в русской исто-
рии революцию служилого класса.
Проанализировав более чем двухсотлетнюю историю раз-
вития событий в послепетровский период, мы можем вернуться
к тому, что уже было сказано о связи между публичным дискур-
сом и частными нормами. Хотя можно достаточно убедитель-
но доказать, что русская элита переживала постепенную и ста-
бильную вестернизацию, и мы видим многочисленные попытки
активного вмешательства с целью внедрить в стране формаль-
ные компоненты демократии и правовой экономики, цикличе-
ская история реформ и реставраций показывает, что чего-то
явно недоставало. Это «что-то» можно интерпретировать с точ-
ки зрения политики как мощные корыстные интересы внутри
государственного аппарата, но можно интерпретировать и как
присутствие глубоко укорененных норм, поддерживающих са-
модержавие и антирыночное управление, норм, которые было
просто невозможно сдвинуть с места. Весьма показательным
был тот факт, что даже для либерального Александра II мысль
о Дворянском собрании была нереальна.
Хотя Эльстер писал совсем в другом контексте, весьма важ-
ной представляется его мысль о том, что «разная степень кор-
рупции в разных странах объясняется во многом степенью
патриотической настроенности чиновников в этих странах, а
не искусно выстроенными институтами». Суть в том, что мы
не должны безоговорочно верить, что изменение формальных
правил игры само по себе приведет к желаемым результатам.
«Мораль и социальные нормы, похоже, значат больше, чем
просвещенный собственный интерес. Желания значат больше,
Збо
VIII. Завершая дискуссию
чем возможности»34. Не важно, как мы назовем эти факторы —
«доверие», «социальный капитал» или же «укорененные нор-
мы», факт остается фактом: на пути целенаправленных инсти-
туциональных изменений стоят препятствия, и мы не знаем,
как с ними бороться.
Возможно, самое основополагающее различие, которое мы
наблюдаем между Россией и западной частью Европы, заклю-
чается в том, что Россия не была подвергнута действию тех глу-
боких правовых и ментальных трансформаций, которые стали
результатом формирования европейской городской культуры.
Вследствие этого в России не развился отчетливый «средний
класс», который стал основанием европейского развития после
возрождения торговли в X в.35 Чтобы проиллюстрировать зна-
чимость этой мысли, можно вспомнить цитировавшееся выше
исследование Брэдфорда Делонга и Андрея Шляйфера, в кото-
ром анализируются связи между городской торговлей и типом
политического устройства.
Сделав вывод, что мощная царская власть была губительна
для торговли, они пришли к заключению, которое пугающе на-
поминает наш рассказ об историческом наследии Московии.
Правящие цари «считали правовой порядок инструментом кон-
троля, а не ограничителем своих действий». Они жили в «горо-
дах-паразитах», которые «не были центрами ни торговли, ни
городской промышленности, а только обиталищем чиновников
и излюбленным местом проживания землевладельцев». Под их
властью права собственности никогда не были гарантированы:
«У подданных нет прав; у них есть привилегии, которые длятся
ровно столько, сколько пожелает царь»36.
С этой точки зрения формирование Московии как центра-
лизованного государства с мощной царской властью было, воз-
можно, не лучшим, что могло произойти с русскими. «Становле-
34 Elster J. Nuts and Bolts for the Social Sciences. Cambridge: Cambridge
University Press, 1989. P. 158.
35 Pirenne H. Medieval Cities: Their Origins and the Revival of Trade. Prin-
ceton, NJ: Princeton University Press, 1969. Ch. 4 and passim.
36 De Long J.B., Shleifer A. Princes and Merchants: European City Growth
before the Industrial Revolution // Journal of Law and Economics. 1993.
Vol. 36. No. 2. P. 673,675, 679.
361
Невидимые руки, опыт России и общественная наука .
ние абсолютистского управления и царской власти — события,
с точки зрения экономического роста достойные сожаления,
а не ликования»37. Однако, вспомнив, что мы говорили выше о
соревновании в разных играх, можно, во всяком случае, пред-
положить, что с течением веков особая траектория развития
России стала ассоциироваться с мощными механизмами рацио-
нализации, которые подкрепляло то, что каждая попытка откло-
ниться от этой траектории несла с собой беспорядок и потерю
престижа. Мысли об экономической отсталости с этой точки
зрения можно рассматривать как второстепенные по сравнению
с более глубоко укорененными убеждениями и ожиданиями от-
носительно достоинств избранной траектории.
В эту модель отлично вписывается наше описание советской
эпохи как времени воссоздания в осовремененном обличье
проверенных и знакомых компонентов институциональной ма-
трицы Московии, вплоть до того, что Коммунистическая пар-
тия стала играть роль православной церкви, а образ внешних
врагов использовался для обоснования принудительной мо-
билизации ресурсов. Сталинская революция служилого класса
успешно подавила все те подвижки в сторону вестернизации,
которые произошли в послепетровский период. Она также на-
вязала гражданам новую ментальную вселенную, чтобы стереть
из их памяти все остатки идеалов и устремлений Просвещения.
Хотя связанные с этим подавление рынков и полный приоритет
мобилизации ресурсов и привели к росту относительной техно-
логической отсталости, с точки зрения Кремля, эта цена вполне
могла выглядеть оправданной. В конце концов, неэффективное
использование ресурсов всегда можно было скомпенсировать
за счет все более интенсивной мобилизации ресурсов.
Программа постсоветского восстановления, начатая Бори-
сом Ельциным, может, в свою очередь, служить подтверждени-
ем того, что мы говорили о противопоставлении объяснений,
основанных на деятельностном подходе, объяснениям, осно-
ванным на структурном подходе. С точки зрения деятельност-
ного подхода программа была почти идеальной. В ней были все
37 De Long J.B., Shleifer A. Princes and Merchants: European City Growth be-
fore the Industrial Revolution // Journal of Law and Economics. 1993. Vol. 36.
No. 2. P. 700.
362
VIII. Завершая дискуссию
основные компоненты формального строительства демократи-
ческих институтов, включая Конституцию, принятую референ-
думом, и в ней были формальные основы правовой экономики.
Более того, чтобы противостоять ментальной вселенной совет-
ского времени, идеологическая вестернизация была вознесена
на такую высоту, на которой она была практически святее папы
римского.
Результат этой программы отражает то, о чем Дуглас Норт
сказал в своей нобелевской речи: «Поскольку именно нормы
обеспечивают правилам “легитимность”, революционные из-
менения никогда не бывают такими революционными, как того
хотели бы их сторонники, и приводят не к тем результатам, ко-
торые были запланированы»38. Вместо того чтобы приспосабли-
ваться к новым формальным правилам либеральной демократии
и рыночной экономики, акторы в подавляющем большинстве
предпочли придерживаться прежних стратегий блата и личных
связей, сочли размытые права собственности разрешением на
хищническую деятельность, а также продемонстрировали зна-
чительную толерантность к автократическим амбициям прези-
дента. Цена, которую за это пришлось заплатить с точки зрения
гипердепрессии и связанных с ней социальных проблем, была
совершенно разорительной.
С приходом к власти Владимира Путина в движение была
запущена очередная фаза реакции и реставрации. Считать ли
ее четвертой революцией служилого класса, как предлагает
Хелли, — вопрос вкуса, но нет сомнений, что для многих рос-
сиян она стала долгожданным окончанием «смутного времени»
при Ельцине. Как мы уже отмечали, ранние опросы обществен-
ного мнения показывали, что большая часть населения поддер-
живает авторитарную программу Путина.
Основная идея этого отрывка в целом заключается в том,
что, вместо того чтобы спорить, действительно ли при Ельцине
Россия наконец «стала» страной с рыночной экономикой39, мы
38 North D.C. Economic Performance through Time // American Economic
Review. 1994. Vol. 84. No. 3. P. 366.
39 Критическую оценку этого предположения см. в: Hedlund S. Such
a Beautiful Dream: How Russia Did Not Become a Market Economy // Rus-
sian Review. 2008. Vol. 67. No. 2. P. 187-208.
ЗбЗ
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
должны сосредоточиться на том, что для положительного ре-
зультата совершенно необходимо, чтобы акторы считали, что
подчинение новым правилам соответствует их собственным
интересам. Давайте вспомним, как превращение Венеции и Ге-
нуи, а также Новгорода в экономически успешные города было
связано с эндогенной эволюцией институтов, включая государ-
ство, расширяющее рынок, и поддерживающие его невидимые
руки, укорененные в социальных структурах. Случай Моско-
вии демонстрирует противоположную тенденцию: упорные по-
пытки использовать целенаправленную деятельность, чтобы не
только изменять формальные правила, но и трансформировать
ментальные модели, являющиеся, по сути, побочными продук-
тами и расположенные поэтому за пределами сферы намерен-
ного политического вмешательства.
Теперь подведем итог тех выводов, которые можно сделать из
всего вышеизложенного для общественной науки.
IX. Выводы
для общественной науки
Во вступительной главе мы упоминали об опасениях Дугласа
Норта в связи с тем, что разные подразделы общественных
наук расходятся все дальше друг от друга. Отмечая, что окру-
жение человека — это «человеческое порождение, состоящее из
правил, норм, способов делать вещи, а также традиций, кото-
рые в совокупности определяют рамки человеческого взаимо-
действия», Норт сожалеет, что ученые делят это окружение на
оторванные друг на друга области. Проблема в том, что эти от-
дельные «искусственные категории» не совпадают с теми кон-
струкциями, которые производит человеческий разум, чтобы
осмыслить окружающую реальность1.
Эта проблема чрезвычайно актуальна для нашей темы, по-
скольку многие из сегодняшних острых вопросов расположены
в той области, где пересекаются экономическая наука, социо-
логия и политология и где когда-то, теперь уже в отдаленном
прошлом, у них действительно был общий подход. Используя
аналогию из области астрономии, мы могли бы говорить здесь о
расширяющейся научной вселенной, внутри которой с течени-
ем времени семейство общественных наук все сильнее дроби-
лось, и его подразделения все больше отдалялись друг от друга,
в результате в самом центре осталась аналитически нейтраль-
ная зона. Сможем ли мы заполнить эту пустоту за счет подхо-
дов из области нового институционализма, нам еще предстоит
увидеть.
Заключение делится на четыре части. В первой подводится
итог нашему пониманию финансовых кризисов, которые рас-
сматриваются как случаи краткосрочного системного провала.
Во второй коротко излагается все, что было сказано о причинах
и следствиях зависимости от пути, которая представляет собой
долгосрочный системный провал. В третьей части обсуждаются
1 North D.C. Understanding the Process of Economic Change. Princeton:
Princeton University Press, 2005. P. 11.
365
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
ключевые аспекты институционального контекста трансакций,
в которых следует искать корни проблемы. В четвертой части
намечается план возможного нового курса для общественной
науки.
Прежде всего мы стремимся показать, что в тех случаях, ког-
да события идут по неблагоприятному пути, современная обще-
ственная наука не способна полностью понять мотивацию чело-
веческой деятельности. Из-за этого поиск решений проблемы
системного провала остается запертым в поле тяготения и на-
пряжения между деятельностным и структурным подходами.
ПОНИМАНИЕ
ФИНАНСОВЫХ КРИЗИСОВ
Вновь вернувшись к непростой теме жадности и работы фи-
нансовых рынков, можно отметить, что подход, основанный на
теории рационального выбора, прекрасно объясняет те глубин-
ные трансформации, которые претерпел современный капита-
лизм в последние несколько десятилетий. Мы можем показать,
как традиционный приоритет продуктивных долгосрочных
инвестиций, нацеленных на технологическое развитие и строи-
тельство увеличивающих ценность промышленных структур,
постепенно вытеснялся приоритетом краткосрочных и свобод-
но перемещающихся инвестиций, нацеленных на финансовую
отрасль, которая при этом все больше отрывается от реальной
стороны экономики.
При помощи тех же самых инструментов мы можем также
объяснить, как трансформировалась соответствующая манера
предпринимательской деятельности, как традиционных про-
мышленных магнатов вытеснили венчурные капиталисты, за-
хватчики компаний и, вообще, акторы, которые больше концен-
трируются на краткосрочной прибыли (в том числе на бонусах),
чем на долгосрочной экономической целесообразности и увели-
чении ценности.
Чего мы не можем сделать, так это предложить методы борь-
бы с этими новыми формами моральной угрозы, которые оче-
виднейшим образом связаны с проблематичным сегодняшним
сосуществованием реального и финансового секторов эконо-
мики. Учитывая события последних нескольких лет, возможно,
366
IX. Выводы ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ
пришло время спросить: какая доля сегодняшней финансовой
деятельности продуктивно (в любом смысле слова) связана с
первичной задачей финансовых рынков — роли посредника
между держателями сбережений и инвесторами? Можем ли мы
просто отказаться от некоторых вредных чисто спекулятивных
видов деятельности, но при этом не нанести ущерба первона-
чальному предназначению финансовых рынков?
Здесь возникает искушение прислушаться к словам нобелев-
ского лауреата и бывшего главного экономиста Всемирного бан-
ка Джозефа Стиглица, раскритиковавшего программу TARP как
систему, в рамках которой «мы социализируем убытки и при-
ватизируем прибыль». По мнению Стиглица, экономика США
превратилась в некий «эрзац-капитализм»2. Хотя подобная кри-
тика весьма эффективно поддерживает в людях злость на тех,
кто предположительно несет ответственность за финансовый
кризис, она не слишком помогает нам понять, как можно пре-
дотвратить повторение подобных ошибок в будущем.
Безусловно, верно, что политика дерегулирования, например,
отмена упоминавшегося выше закона Гласса — Стигалла, вве-
денного в 1933 г. для борьбы со спекуляцией, усугубила тяжесть
глобального финансового кризиса3. Однако подобные формаль-
ные изменения правил не могут сами по себе считаться причи-
ной кризисов. Суть вопроса необходимо вновь рассматривать
как отражение структурных аргументов об укорененности.
Стиглиц был существенно ближе к истине, когда в одной из
более ранних работ резко критиковал роль неолиберальной
экономической политики в создании условий для дерегулиро-
вания финансового рынка, а также в параллельном распростра-
2 См.: URL: http://www.cnbc.com/id/34921639 (ссылка по состоянию на
4 февраля 2010 г.).
3 Центральное положение закона, запрещавшее компании, владеющей
банком, владеть также другими финансовыми компаниями, было отме-
нено 12 ноября 1999 г. с введением Закона Грэмма — Лича — Блайли.
Тем самым были открыты ворота шлюза, и крупные банки начали тор-
говать на финансовом рынке новыми сложными продуктами, такими
как «ценные бумаги, обеспеченные ипотечными кредитами», «обеспе-
ченные залогом долговые обязательства» и «структурированные инве-
стиционные инструменты», которые, собственно, и привели к кризису
ипотечного кредитования.
Зб7
Невидимые руки, опыт России и общественная нау-ка
нении веры в то, что жадность является добродетелью. «Мир
недобро обошелся с неолиберализмом, с этим арсеналом идей,
основанных на фундаменталистском понятии о том, что рынки
сами корректируют свою деятельность, эффективно распреде-
ляют ресурсы и одновременно служат общественным интере-
сам. Именно этот рыночный фундаментализм лежал в основе
тэтчеризма, рейганомики и так называемого “вашингтонского
консенсуса” в поддержку приватизации, либерализации и неза-
висимых центральных банков, занятых исключительно пробле-
мами инфляции»4.
Вспомнив, какое значение Токвиль придавал «привычкам
сердца и ума», мы можем утверждать, что причинно-след-
ственная цепочка начинается с политически мотивированного
сдвига в общественной культуре, которая все больше внима-
ния уделяет самообогащению, движется в направлении реше-
ний о дерегулирования финансового рынка, а затем приводит к
последствиям в виде возобновления «маний,'паник и крахов».
Вспомнив также наши аргументы о несимметричных отноше-
ниях между политикой, приводящей к эрозии норм, поддер-
живающих правовую экономику, и политикой, целью которой
является перезагрузка норм и ценностей, мы имеем перед со-
бой схему той дилеммы, которая встает перед нами в связи с
кризисами финансовых рынков. Хотя мы можем объяснить,
как и почему происходят эти кризисы, у нас нет достаточных
теоретических оснований, чтобы предложить, как предотвра-
тить их повторение5.
4 См.: URL: http://www.project-syndicate.org/commentary/stiglitzl01
(ссылка по состоянию на 29 января 2010 г.).
5 5 июля 2010 г. президент Обама получил одобрение Сената на про-
ведение обширной реформы финансового регулирования, получившей
название Закона Додда — Фрэнка. По словам президента, этот закон
должен был «организовать защиту американского потребителя более
эффективно, чем когда-либо за всю историю Соединенных Штатов, и по-
ложить конец спасению крупных банков за счет денег налогоплательщи-
ков» (см.: URL: http://news.spreadit.org/wall-street-reform-passed-senate-
. obama-financial-regulatoryreform/, ссылка по состоянию на 17 июля
2010 г.). Закон вступил в силу 21 июля. Хотя с точки зрения деятельност-
ного подхода это была важнейшая веха, со структурной точки зрения
укорененности неочевидно, что эта мера сама по себе окажет значитель-
ное воздействие на нормы и этику финансового рынка.
368
IX. Выводы ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ
Далее, рассуждая о сути стоящих перед нами проблем, мы
вернемся к тому различию, которое Веблен провел между про-
изводством благ и деланьем денег, и поговорим о необходимо-
сти больше внимания уделять психологии. Однако перед этим
мы кратко обсудим наше общее понимание проблем историче-
ского влияния и зависимости от пути.
ПРОБЛЕМЫ
ЗАВИСИМОСТИ ОТ ПУТИ
В предыдущей главе мы исследовали появление попыток ин-
тегрировать историю в общественно-научный анализ. Эти по-
пытки принимали форму исторической экономической тео-
рии, исторической социологии и исторического институцио-
нализма в более широком смысле. В центре этих попыток мы
увидели весьма неоднозначное понятие зависимости от пути.
Большинство, наверное, согласится, что такие области, как вы-
бор технологий, расположение производственных объектов
в пространстве, а также формулирование эндогенной теории
роста, действительно демонстрируют паттерны возрастающей
отдачи и положительной обратной связи, которые создают за-
висимость от пути. Однако и здесь можно найти поводы для
разногласий.
Самые жестокие нападки на оригинальные формулировки
Пола Дэвида были совершены Стэнли Либовицем и Стивеном
Марголисом. Мы уже упоминали о возникшем вслед за этим
споре, так что теперь вернемся к нему преимущественно для
того, чтобы подчеркнуть один из его основных аспектов: проб-
лему поправимости или непоправимости зависимости от пу-
ти6. Основным предметом спора является тип информации,
доступный в исходной точке. Существуют три возможности,
которые принято называть первой, второй и третьей степенью
зависимости от пути. В первом случае делается выбор, который
впоследствии становится фиксированным. Этот выбор осно-
вывается на неполной информации, но поскольку он, в конце
6 См. особенно: Liebowitz S.J., Margolis S.E. Path Dependence, Lock-in, and
I' History// Journal of Law, Economics, and Organization. 1995. Vol. 11. No. 1.
P. 205-226.
369
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
концов, оказывается оптимальным, проблемы не возникает. Во
втором случае выбор делается на основе неполной информации,
становится фиксированным и впоследствии вызывает сожале-
ния. Поскольку ситуация непоправима, она также не представ-
ляет проблемы. Настоящая проблема — проблема поправимой
зависимости от пути — возникает в случае зависимости от пути
третьей степени. В этом случае выбор, который впоследствии
вызывает сожаления, делается, несмотря на то что полная ин-
формация была доступна еще в исходной точке. Если рыночные
силы не могут исправить положение дел на основании конку-
ренции и собственных интересов, мы имеем дело с серьезным
провалом рынка, который ставит под сомнение всю неокласси-
ческую ортодоксию. Считая, что этот тип провала рынка должен
встречаться исключительно редко, Либовиц и Марголис делают
вывод, что неоклассическая экономическая теория остается вне
опасности.
В своей убедительной аргументации в защиту аналитиче-
ской важности теорий зависимости от пути Пол Пирсон при-
водит две критически важные мысли. Во-первых, недопусти-
мо исключать возможность непоправимой зависимости от
пути. Подобное пренебрежительное отношение может быть
уместным при формировании политики, когда нет смысла за-
ниматься невозможными случаями, однако если мы пытаемся
понять, почему общества развиваются в очевидно неэффек-
тивных направлениях, то понимание причинно-следственной
связи приобретает громадное значение. Во-вторых, если гово-
рить о поправимой зависимости от пути, непонятно, насколь-
ко можно полагаться на корректирующие силы обучения и
конкуренции в рыночном контексте. Как только мы обращаем
взор в сторону политики, возможности этих сил немедленно
сокращаются, а проблемы зависимости от пути, соответствен-
но, возрастают7.
7 Pierson Р Increasing Returns, Path Dependence, and the Study of Poli-
tics // American Political Science Review. 2000. Vol. 94. No. 2. P. 256-257.
См. также: Puffer t D.J. Path Dependence, Network Form, and Technological
Change // Sundstrom W„ Guinnane T, Whatley W. (eds). History Matters: Es-
says on Economic Growth, Technology, and Demographic Change. Stanford,
CA: Stanford University Press, 2003. P. 66-68.
370
IX. Выводы ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ
Необходимо признать, что, хотя экономические подходы к
зависимости от пути прочно укрепились в неоклассической
парадигме и применяются к узкоспецифическим проблемам,
однако как только мы перемещаемся в область соседних дис-
циплин, сталкиваемся с тем, что Питер Холл и Розмари Тейлор
назвали «существенной неразберихой». Попытки экономистов
повысить чувствительность экономической науки к роли исто-
рии нуждаются в поощрении, но нужно также по достоинству
оценить и «когнитивный поворот» в социологии и попытки
исторических институционалистов «серьезно отнестись ко
времени» и сконцентрироваться на том, «как идеи, интересы
и позиции создают предпочтения». Однако при этом тем, кто
придерживается подобных подходов, вместе со сторонниками
исторической экономической теории и «исторической специ-
фики» приходится противостоять безусловной аккуратности
и аналитической силе, которую имеет дедуктивная теория по
сравнению с индуктивной.
Норт признает, что фундаментальная предпосылка о рацио-
нальности была достаточно полезной для экономистов (и пред-
ставителей других общественных наук) при исследовании огра-
ниченного ряда проблем из области микроэкономики, однако
он утверждает, что эта предпосылка также оказалась и чрезвы-
чайно вредной. «В самом деле, некритическое принятие пред-
посылки о рациональности катастрофически сказывается на
большинстве крупных проблем, стоящих перед общественными
науками, и является крупнейшим препятствием на пути будуще-
го прогресса»8. Однако его собственный акцент на «несовершен-
ных, “на ощупь” попытках» акторов расшифровать свое окруже-
ние тоже не уводит нас дальше ограниченной рациональности и
проблем познания.
Настоящим прорывом было бы преодолеть разрыв между
«логикой инструментальности», которая согласуется с функ-
ционализмом и теорией рационального выбора, и «логикой со-
циальной уместности», которая бы объединяла соображения
«культурно специфических практик». Давайте вспомним упо-
мянутую в главе VI критику в адрес попыток экономической
8 North D.C. Understanding the Process of Economic Change. Princeton:
Princeton University Press, 2005. P. 5.
371
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
социологии представить конкурентоспособную альтернативу
экономической теории мейнстрима, утверждая, что «эконо-
мическую социологию характеризует теоретический вакуум».
Похоже, что предстоит еще пройти достаточно долгий путь,
прежде чем социальный конструктивизм удастся привести к
мирному и конструктивному сосуществованию с теорией ра-
ционального выбора. Показательно также и то, что Холл и Тей-
лор считают утверждения о том, что исторический институ-
ционализм сможет преодолеть пропасть между деятельност-
ным и структурным подходами, «скорее, списком пожеланий,
чем полноценной теорией».
Однако все это не нужно воспринимать как отказ от заяв-
ленной цели: интегрировать историю и культурную специфи-
ку в современную общественную науку. Хотя эта цель и не до-
тягивает до трансформации экономической теории в некую
форму метафизики, она все же представляет значительную
сложность.
Акцентируя внимание на возникающих при этом методоло-
гических сложностях, мы можем повторить не только то, что
французский историк Фернан Бродель написал о капитализ-
ме, обитающем под «стеклянным колпаком», но и то, что он
писал о la longue duree (долгих периодах). В своей выдающей-
ся работе о Средиземноморье во время правления Филиппа II
Бродель писал: «Цивилизации трансформируются только на
протяжении очень длительных периодов времени и незаметно
для глаза, несмотря на свое очевидное непостоянство»9. Цент-
ральным понятием в этом контексте является формирование
отчетливых ментальных моделей, которые Бродель называет
mentalite. Связь со структурным подходом и укорененностью
здесь очевидна.
9 Braudel Е The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of
Philip II. Vol. 2. New York: Harper Colophon Books, 1976. P. 773. В своей
знаменитой статье на эту же тему, вышедшей в 1958 г., Бродель отмеча-
ет, что в longue duree перспективе экономической истории за пределами
или в основе циклов и структурных кризисов лежат «старые способы
мышления и действия, упорные парадигмы отмирают медленно, ино-
гда вопреки всякой логике». (Курсив мой. — S. Н.) Цит. по: URL: http://
en.wikipedia.org/wiki/Longue_dur%C3%A9e, ссылка по состоянию на
• 11 февраля 2010 г.
372
IX. Выводы ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ
СУТЬ ПРОБЛЕМЫ
Мы добрались до конца длинной цепочки аргументов на тему
причин системного провала. Настало время взяться за суть
проблемы, а именно за вопрос о том, можем ли мы надеяться,
что наше понимание проблемы улучшится настолько, что смо-
жем наконец предложить какие-либо действия по успешному
ее решению. В качестве отправной точки мы вновь можем взять
идею Лайонела Роббинса о том, что преследование собственных
интересов, не ограниченное должными институтами, не гаран-
тирует ничего, кроме хаоса.
Несмотря на то что в предыдущих главах мы привели немало
примеров того, что призывы к laissez-faire и дерегулированию
в духе Адама Смита не всегда приносят желаемые результаты,
и мы настаивали, что, начиная со Смита, ученые, не связанные
идеологией, прекрасно знали, насколько опасно предоставлять
полную свободу тяге к самообогащению, мы были не слишком
конкретны, говоря о том, что же считать «должными инсти-
тутами».
Одна из главных причин этой расплывчатости связана с по-
разительным отсутствием единого понимания самого понятия
«институты». Литература по новому институционализму ки-
шит комментариями по этому поводу. Одни авторы пытаются
ввести собственные определения, а другие лишь выражают со-
жаление. И эта проблема не нова.
Еще во времена ранних американских институционалистов
Торстейн Веблен ввел определение, основанное на человеческой
культуре и преобладающих духовных установках: «Институты
являются, по сути, превалирующими привычками мышления
о конкретных отношениях и конкретных функциях индивида и
общества». В более поздних работах он сосредоточился на том,
как подобные установки становятся укорененными, рассматри-
вая институт как «природу узуса (usage), который стал аксио-
матическим и незаменимым вследствие привычки и всеобщего
принятия»10.
10 Далее см.: Waller W.T., Jr. The Evolution of the Veblenian Dichotomy:
Veblen, Hamilton, Ayres, and Foster // Journal of Economic Issues. 1982.
Vol. 16. No. 3. P. 759.
373
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Джон Коммонс, напротив, сконцентрировался на инструмен-
тальной функции институтов по расширению возможностей,
а не только по их ограничению, утверждая: «Мы можем опреде-
лить институт как коллективное действие ради контроля, осво-
бождения и расширения возможностей деятельности индиви-
да». Более того, коллективное действие как таковое он опреде-
лял как «освобождение деятельности индивида от ограничений,
давления, дискриминации или несправедливой конкуренции со
стороны других индивидов»11.
Перейдя к более современным работам, которые мы цити-
ровали в главе V и которые связывают институты конкретно
с рынком, можем вновь сопоставить утверждение (определенно
риторическое) Оливера Уильямсона о том, что «вначале были
рынки», со словами Джеффри Ходжсона о том, что «рынок сам
по себе является институтом», а также с настойчивым утверж-
дением Лайонела Роббинса о том, что «артефактом является не
только хорошее общество, но и сам рынок».
Попытки этих ученых расширить узкий деятельностный под-
ход к институтам как к правилам игры до широкого структур-
ного подхода, который включает социально-культурный кон-
текст, определенно достойны похвалы. Однако они немедленно
привлекают наше внимание к не менее поразительному отсут-
ствию общего понимания: «Удивительным фактом является то,
что в литературе по экономической теории и экономической
истории так мало обсуждается центральный институт, кото-
рый лежит в основе неоклассической экономической науки, —
рынок»11 12.
Хотя экономисты, как правило, ведут себя так, как будто это
вовсе не проблема, социологи оказались в затруднительном по-
ложении из-за того, что когда-то давно отдали исследование
рынков на откуп экономической теории. С тех пор как это про-
изошло, в социологической литературе то и дело звучат ярост-
ные нападки на рынки и рыночную ментальность, например, со
11 Commons J.R. Institutional Economics // American Economic Review.
1931. Vol. 21. No. 4. P. 649, 651.
12 North D.C. Markets and Other Allocation Systems in History: The Chal-
. lenge of Karl Polanyi // Journal of Economic History. 1977. Vol. 6. P. 703-
716.
374
IX. Выводы ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ
стороны Карла Поланьи и его последователей, однако попытки
экономической социологии создать собственную теорию рынка
оказались не вполне успешными. Как отмечалось в главе VI, кри-
тики достаточно жестко заявили, что использование для этой
цели понятия укорененности не является полноценной теоре-
тической альтернативой экономической теории мейнстрима.
Отсутствие общего понимания того, что представляет собой
рынок, проблематично не только с точки зрения теории. Как от-
мечает Ходжсон, оно влияет также на формирование политиче-
ских мер достижения экономического развития, заставляя нас
вспомнить аргументы о том, что культура имеет значение. «По-
нимание институциональной природы рынков также жизненно
важно в контексте экономического развития. Этот процесс свя-
зан с глубоко укорененными культурными и моральными мате-
риями, связанными с поведенческими нормами, необходимыми
для работы рынка»13.
Проблему поиска «должных институтов» можно рассмот-
реть с Нортовой тройственной точки зрения формальных пра-
вил, неформальных норм и механизмов инфорсмента. Пока мы
остаемся в плоскости формальных правил, деятельностный
подход и подход теории рационального выбора прекрасно нам
подходят. Осложнения возникают только в связи с тем, как со-
поставить правила с ограничениями, а также в связи с вопро-
сом о том, рассматривать организации как игроков или как ин-
ституты. Эти проблемы мы можем отложить14.
Серьезные проблемы возникают только тогда, когда мы об-
ращаемся к плоскости неформальных норм. Здесь мы сталки-
ваемся не только с конфликтом между методологическим ин-
дивидуализмом и методологическим холизмом, который вновь
заставляет нас вспомнить слова Эльстера о «давнем расколе»
в общественных науках. Мы также сталкиваемся с необходи-
мостью учитывать историю, которая в любом случае должна
рассматриваться как носитель норм, ценностей, верований и
ожиданий. В чисто неоклассическом мире смотрящих только
13 Hodgson G. How Economics Forgot History: The Problem of Historical
Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001. P. 254.
14 Подробное обсуждение см. в: Hodgson G.M. What Are Institutions? //
Journal of Economic Issues. 2006. Vol. 40. No. 1. P. 2-5.
375
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
вперед рациональных акторов не было бы места для учета по-
добного багажа.
В дополнение к этим осложнениям история также будет
играть выдающуюся роль в третьей части триады — в инфорс-
менте. В то время как вопросы относительно инфорсмента
правил и норм третьей стороной (государством) многократно
обсуждались в работах по теории рационального выбора, это
обсуждение было не лишено проблем. Говоря о желательном
ограничении дискретной власти правителя, Барри Вайнгаст
отмечает, что для этого нужны не только «институты, которые
ограничивают и определяют законные границы действий госу-
дарства». Для успеха потребуется также «набор общих для всех
граждан убеждений, который заставляет их возмущаться про-
тив государства, когда оно пытается перейти границы, опреде-
ленные этими институтами»15.
Норт ясно пишет, что для этого необходимо: «Ключ к ус-
пеху — это становление такого государственного устройства,
которое будет поддерживать и реализовывать на практике та-
кие институциональные ограничения, и на нынешней стадии
развития нам очень мало известно о подобной институцио-
нальной системе»16.
Соглашаясь, что только общепринятые концепции могут
придать значение правилам, Ходжсон предлагает «определить
институты в широком смысле как долговечные системы уста-
новленных и укорененных социальных правил, которые струк-
турируют социальные взаимодействия». «Социальная структу-
ра», соответственно, определяется как «набор значимых отно-
шений между индивидами, который может привести к каузаль-
ным взаимодействиям»17.
Такой акцент на межличностных отношениях заводит нас
в область еще одного классического минного поля: нужно ли
15 Weingast B.R. Constitutions as Governance Structures: The Political Foun-
dations of Secure Markets 11 Journal of Institutional and Theoretical Econo-
mics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 305.
16 North D.C. Institutions and Credible Commitment // Journal of Institu-
tional and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 21.
17 Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Struc-
ture and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004.
P. 12, 14.
376
IX. ВЫВОДЫ ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ
рассматривать общество как нечто большее, чем совокупность
индивидов, или же просто как сумму членов этого общества?
Первый подход является основной идеей методологического хо-
лизма или коллективизма, согласно которому деятельность огра-
ничивается укорененными нормами, а легитимность правитель-
ства зависит от субъективной веры граждан в то, что является
справедливым или целесообразным с точки зрения морали18.
Опыт России показывает, как корректирующие меры, сформи-
рованные на основе теории рационального выбора, блокируют-
ся укорененными убеждениями относительно целесообразности
системы как таковой19. Мощные моральные и/или идеологиче-
ские возражения против индивидуализма, частной собственно-
сти и рыночных отношений в целом — а также против их защит-
ников — относятся к этой же категории.
Независимо от того, какую важность мы придаем этим фак-
торам, в конечном анализе действия предпринимаются индиви-
дами. Для Эльстера, который считает методологический инди-
видуализм «тривиально истинным», очевидно, что институты
нельзя рассматривать как «монолитные величины», которые
18 Краткое обсуждение проблем методологического коллективизма
см.: Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Struc-
ture and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004.
P. 23-28.
19 Крепкие нормы коллективизма, которыми была пронизана совет-
ская эра, в целом уходят корнями в глубокое прошлое и существовали
задолго до большевиков. Связанные с сильным неприятием самообо-
гащения путем коммерческой деятельности, подобные нормы оказали
мощное негативное влияние на попытки развития коммерции и город-
ской культуры той разновидности, которая была так типична для За-
падной Европы. В то время как функциональное происхождение этих
норм вызывает громкие споры, нетрудно документально подтвердить,
что коммунальные сельские институты, такие как мир и община, ро-
мантизировались и считались некоей сущностью всего русского. Не-
мало говорит об этом наследии то, что после прихода к власти больше-
виков бедные крестьяне взяли дело в свои руки и насильно положили
конец начатым при премьер-министре Столыпине в 1906 г. попыткам
позволить всем желающим сделаться частными фермерами, владею-
щими законными правами на свою долю общинной собственности.
Советская модель коллективного сельского хозяйства выросла из это-
го спонтанного крестьянского движения (см.: Hedlund S. Crisis in Soviet
Agriculture. London: Croom Helm, 1984; Hedlund S. Private Agriculture in
the Soviet Union. London: Routledge, 1989).
377
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
способны распространять и затем выполнять решения, приня-
тые в верхах. «Разговоры об институтах — лишь завуалирован-
ные разговоры об индивидах, которые взаимодействуют друг
с другом, а также с людьми вне институтов. Каким бы ни был
результат взаимодействия, он должен быть объяснен с точки
зрения мотивов и возможностей этих индивидов»20.
Из этого следует, что мы вернулись к теории выбора индивида,
хотя, возможно, и не в форме теории рационального выбора.
Исходя из сильной версии методологического индивидуализ-
ма контекст принятия решений индивидом считается чем-то
само собой разумеющимся (предпосылки теории игр). Хотя при
этом увеличивается предсказательная сила, это также равно-
значно игнорированию факторов, которые в совокупности со-
ставляют знаменитые невидимые руки, направляющие действия
индивида иногда в непредсказуемом направлении. Государства,
организации и фирмы можно иногда для удобства рассматри-
вать как акторов, но при этом мы тоже будем лишь завуалиро-
ванно обсуждать индивидов, действующих порой под влиянием
конфликтующих интересов.
Суть дела заключается в том, что иерархические структуры
в разнообразных формах служат вместилищами характеристик
организационной «культуры», которая может быть унаследо-
ванной, но может быть и результатом целенаправленных усилий
и предметом манипуляций. Живя и действуя в рамках подоб-
ных иерархических структур, индивиды будут постоянно под-
вергаться влиянию элементов общественной культуры, которые
могут сочетаться или не сочетаться с частными нормами.
Понимание того, как индивиды справляются с расхожде-
ниями между частными и общественными нормами и моралью,
а также с соответствующими ожиданиями относительно того,
как с ними справляются другие, является сложнейшей задачей
общественных наук. В конечном счете, как предполагает Ходж-
сон, «остается тем не менее объяснить индивидов»21. Эконо-
20 Elster J. Nuts and Bolts for the Social Sciences. Cambridge: Cambridge
University Press, 1989. P. 158.
21 Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Struc-
ture and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004.
P. 6.
378
IX. Выводы ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ
мическая теория дольше других наук игнорировала эту задачу.
Чтобы проиллюстрировать, как экономисты намеренно игно-
рируют проблемы человеческой мотивации, Ходжсон цитиру-
ет Фридриха фон Хайека: «Если сознательные действия можно
“объяснить”, то это задача для психологии, а не для экономиче-
ской теории... и ни для какой другой общественной науки»22 23.
Мы неоднократно ссылались на различие, которое проводит
Веблен между предпринимательством ради производства благ и
предпринимательством просто ради денег, говоря о том, как раз-
ные социоэкономические контексты порождают разные типы
норм относительно соотношения коллективных и индивидуаль-
ных интересов. Даже если мы предположим, что мотив жадно-
сти вечен, возможности для жадного поведения определяются
не только формальными правилами, но даже больше нефор-
мальными ограничительными нормами, существующими как в
частной, так и в общественной культуре.
Сложность вопроса усугубляется тем, что, хотя действия, дви-
жимые социальными нормами, в значительной степени будут
слепыми, компульсивными, механическими или даже неосознан-
ными, в некоторых случаях у акторов будут широкие возмож-
ности для применения умений, выбора, интерпретации и мани-
пулирования. Нам мало известно о происхождении и функциях
многих социальных норм, что дополнительно усложняет дело.
Эльстер сказал по этому поводу, что «следовать за путеводной
звездой рациональности, нацеленной на получение результата,
легче, чем искать путь в джунглях социальных норм» .
Возможно, самая разрушительная форма критики, направ-
ленной против деятельностного и функционального подходов,
связана с теми двумя классами заблуждений, которые описы-
вает Эльстер. Один класс — это моральное заблуждение относи-
тельно побочных следствий, противоречащая сама себе форма
инструментальной рациональности, направленная на достиже-
ние желательных целей, которых можно достичь исключитель-
22 Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Struc-
ture and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004.
P. 38.
23 Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge:
Cambridge University Press, 1989. P. 100.
379
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
но в результате других действий. К этой категории относятся
попытки радикальных системных изменений. Другой класс —
это интеллектуальное заблуждение относительно побочных
следствий, стремления объяснить наблюдаемое и желательное
состояние как последствие деятельности, нацеленной на его до-
стижения, даже если причинно-следственную связь доказать
никак нельзя24 25. Примером подобных заблуждений может слу-
жить готовность политиков и правительств заявить об ответ-
ственности за положительные события, не пытаясь узнать, что
на самом деле могло привести к этим событиям.
С точки зрения формирования государственной политики
эти наблюдения не только должны заставить задуматься всех
тех, кто верит в корректирующую силу рынка, как в экономиче-
ской, так и в политической сфере, но должны также навести нас
на мысль о способности намеренного вмешательства приводить
к намеченным результатам. Признавая, что «общественным
наукам понадобится множество световых лет, чтобы сформули-
ровать общие законоподобные закономерности человеческого
поведения», Эльстер предлагает нам лучше заняться «определе-
нием малых и средних механизмов деятельности и взаимодей-
ствия людей»43.
Соглашаясь с определением механизмов как «достоверных,
часто наблюдаемых способов происхождения событий», Пир-
сон предполагает, что общественной науке стоит больше скон-
центрироваться на «социальных механизмах, имеющих ярко
выраженный временной аспект»26. Именно в этом контексте
нужно рассматривать его приводившееся выше предупрежде-
ние насчет «высокомерного стремления создать политологиче-
скую науку, основанную на принципе экономности и обобще-
ния и имеющую великую предсказательную силу»27.
24 Elster J. Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality. Cambridge:
Cambridge University Press, 1983. P. 43.
25 Elster J. Solomonic Judgments. Cambridge: Cambridge University Press,
1989. P. VIII.
26 Pierson P. Politics in Time: History, Institutions, and Social Analysis.
Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004. P. 6.
27 Pierson P. Increasing Returns, Path Dependence, and the Study of Poli-
• tics // American Political Science Review. 2000. Vol. 94. No. 2. P. 266.
38O
IX. Выводы ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ
НАМЕЧАЯ НОВЫЙ КУРС
Итак, к чему же мы пришли? Во-первых, следует отметить, что
почти ничего из того, что говорилось в предыдущих главах, не
имеет особой релевантности для рутинных ситуаций незна-
чительных изменений, когда акторы располагают адекватной
информацией, а большинство параметров, определяющих си-
туацию выбора, хорошо известны. В последние несколько де-
сятилетий общественные науки прилагают все усилия, чтобы
отточить методы, разработанные именно для таких ситуаций,
и, без сомнения, в этой области наблюдается большой прогресс.
Переходя к разговору о разработке нового курса, важно иметь
это в виду.
Как было сказано в предисловии, в этой книге обсуждаются
вопросы совершенно иного характера. Помимо случаев, когда
зависимость от пути мешает желаемым изменениям, мы об-
суждали неординарные ситуации очень значительных измене-
ний, происходящих сразу по многим направлениям в условиях
полной неопределенности и существенного расхождения с пре-
обладающими нормами, убеждениями и ожиданиями. Такая
форма изменений может возникать эндогенно, например, когда
«мании и паники» приводят к финансовым крахам, а может за-
пускаться экзогенно властями, пытающимися предпринимать
«великие эксперименты» — от посткоммунистического пере-
хода к рынку и внедрения демократии в Ираке и Афганистане
до попыток спасти страны третьего мира от бедности. Общим
знаменателем для таких ситуаций является то, что в подобных
условиях общественная наука сталкивается со сложностями,
перед которыми на сегодняшний день она бессильна.
Опять же, все это говорится не для того, чтобы поставить
под сомнение ценность главной опоры современной общест-
венной науки: традицию построения дедуктивных моделей.
Однако если согласиться со словами Эльстера о том, что обще-
ственным наукам понадобится множество световых лет, чтобы
сформулировать общие закономерности человеческого поведе-
ния, мы имеем основания утверждать, что постоянно сужаю-
щийся фокус внимания на дедукции является, скорее, частью
проблемы, а не частью решения. Хотя нам никак не обойти
, фальсифицируемость, которая, как настаивает Карл Поппер,
381
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
является основным критерием приемлемой науки, мы должны
также признать, что из-за преобладания аккуратно сформули-
рованных гипотез, способных устоять перед самыми безжа-
лостными проверками, страдают более широко сформулиро-
ванные вопросы, релевантные для окружающих нас серьезных
жизненных проблем28.
Полезно будет вспомнить здесь, что Мансур Олсон сказал
как-то об исследователях, предпочитающих заниматься по-на-
стоящему крупными вопросами: «У многих исследователей
есть... тяготение к мелочам, а в журналах попадаются работы,
в которых все, может, и правильно, вот только интересоваться
этим нет никакого смысла. Как настоящий боец ищет слабое
место противника, так и настоящий ученый ищет возможно-
сти прорыва, то есть такие области, где оправданы серьезные
притязания»29.
Приняв аргумент исторического институционализма вообще
о том, что мы должны сконцентрироваться на крупных пробле-
мах, и Пирсона в частности о том, что мы должны остерегаться
«высокомерных стремлений», мы должны сделать вывод, что у
нас также есть весомые основания выступить в пользу реинте-
грации, которая вернет нас к подходу «экономики и общества»,
предложенному еще Максом Вебером. Поскольку при этом мы
должны отталкиваться от утверждения Ходжсона о том, что
индивиды продолжают нуждаться в объяснении, а также от
понимания роли государства в формировании общественной
культуры, мы можем пойти только одним путем: частично вос-
кресить традицию индуктивной науки.
28 Во время развала советского порядка существовало достаточно
много специалистов по СССР, известных под названием «советологи»,
и некоторые из них были русскими эмигрантами. Эти специалисты до-
статочно глубоко понимали работу всей советской системы. В частно-
сти, отдельного упоминания здесь заслуживает Алек Ноув. Хотя сейчас
кажется достаточно очевидным, что знания этих ученых могли доба-
вить столь необходимого реализма попыткам внедрения радикальных
системных изменений, в то время они с легкостью оказались списан-
ными за неактуальностью. Весьма показательно, что модной стала тема
дедуктивного общего моделирования.
29 Эти слова цитирует Чарльз Кадвелл в своем предисловии к книге:
Олсон М. Власть и процветание. М.: Новое издательство, 2012. С. 15.
382
IX. ВЫВОДЫ ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ
Хотя гарвардские экономисты, обосновавшиеся в Уайденер-
холле, сочтут эту идею святотатством, однако по соседству, на
другом берегу реки Чарльз, сидят их коллеги из Гарвардской
школы бизнеса, которые давным-давно практикуют метод кейс-
стади, разработанный в Гарвардской школе права в XIX в. и
основанный на индукции. Гарвардская школа бизнеса объясня-
ет ценность этого подхода точно так же, как и Школа государ-
ственного управления им. Кеннеди: он развивает в учащихся
лидерские качества и умение принимать решения в условиях
ограниченной или даже недостаточной информации30.
В применении к экономическому и социологическому мейн-
стриму попытка дополнить традицию дедуктивного модели-
рования идеями, полученными индуктивным методом кейс-
стади, на практике означала бы призыв к междисциплинарным
объяснительным попыткам, какие когда-то предпринимал
Адам Смит и какие после него были по большей части забро-
шены. Как только мы согласимся, что невидимая рука — это
лишь эвфемизм для обозначения укорененных норм, убежде-
ний и ожиданий, которые позволяют нескоординированным
действиям многих индивидов приводить к согласованным и
даже эффективным результатам, мы должны согласиться, что
ключ к преодолению пропасти между деятельностным и струк-
турным подходами кроется в призыве Ходжсона к «объясне-
нию индивидов».
Кейс-стади событий, разыгрывающихся во времена «великих
экспериментов» и других форм системного шока, будут край-
не полезны для понимания того, как и почему фактическое по-
ведение может отклоняться от предсказаний, основанных на
тех узких и отчасти противоречивых предпосылках, которые
связаны с homo economicus, homo sociologicus и homo politicus.
Причина этого была сформулирована Робертом Бейтсом с соав-
торами. Признавая, что теория рационального выбора позволя-
ет успешно анализировать результаты той или иной политики
в стабильных институциональных обстоятельствах, они отме-
30 Подробнее см. на сайтах Школы бизнеса (URL: http://www.hbs.edu/
learning/case.html) и Школы государственного управления (URL: http://
www.ksgcase.harvard.edu/content/Teaching_Resources/Using_the_Case_
Method.html).
383
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
чают также, что «в переходные моменты правила определены
нечетко, а символы, эмоции и риторика кажутся важнее интере-
сов, расчетов и хитрости»31. Аналогичным образом Адам Пше-
ворски отмечает, что переходные моменты являются момента-
ми максимальной неопределенности, в это время люди могут
просто не знать, что именно будет в их интересах32.
Попытка исследовать относительную важность, которую
имеют в смутные времена прямолинейные интересы в противо-
вес более мягким и более глубоко укорененным неформальным
нормам, потребует возврата к исходным формулировкам по-
нятий собственного интереса и невидимых рук. Хотя именно
имя Адама Смита стало ассоциироваться с верой в спонтанный
порядок, благодаря которому нескоординированные действия
многих индивидов приводят к результатам, благоприятным для
всех, Смит был совсем не одинок. Аналогичные взгляды мы на-
ходим у его современников, таких как Дэвид Юм и Адам Фер-
гюсон33, и если мы посмотрим на этот вопрос шире, то неявное
понятие невидимой руки можно найти у философов Просвеще-
ния, предшествовавших шотландцам34.
Примером может послужить Иммануил Кант, чья статья
«Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» со-
держит формулировки, неуловимо похожие на те, которые впо-
следствии прославил Смит: «Отдельные люди и даже целые на-
роды мало думают о том, что, когда они, каждый по своему разу-
31 Bates R.H., de Figueiredo R.J.P., Jr., Weingast B.R. The Politics of Interpreta-
tion: Rationality, Culture, and Transition 11 Politics & Society. 1998. Vol. 26.
No. 2. P. 222.
32 Ibid. Цит. no: Przeworski A. Democracy and the Market: Political and
Economic Reforms in Eastern Europe and Latin America. Cambridge: Cam-
bridge University Press, 1991. (Рус. пер.: Пшеворский А. Демократия и
рынок. Политические и экономические реформы в Восточной Европе и
Латинской Америке. М.: РОССПЭН, 2000.)
33 Ferguson A. An Essay on the History of Civil Society. New York: Cam-
bridge University Press, 1996; Hume D. A Treatise of Human Nature (ed. with
an introd, by E.C. Mossner). Harmondsworth: Penguin, 1969. (Pyc. nep.:
Юм. Д. Исследование о человеческом разумении. М.: Прогресс, 1995.)
См. также: Herman A. The Scottish Enlightenment: How the Scots Invented
the Modern World. London: Fourth Estate, 2001.
34 Выражаю свою благодарность Юкке Гроноу за то, что он обратил мое
внимание на этот факт.
384
IX. Выводы ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ
мению и часто в ущерб другим, преследуют собственные цели,
то незаметно для самих себя идут к неведомой им цели приро-
ды, как за путеводной нитью, и содействуют достижению этой
цели, которой, даже если бы она стала им известна, они бы мало
интересовались» .
До Канта на эту же тему высказывался Мандевиль, хотя и в
несколько ином ключе. В своей поэме «Басня о пчелах, или По-
роки частных лиц — благо для общества», вышедшей в 1715 г.,
он приводит те же самые аргументы в пользу того, что действия
многих могут привести к результатам, которые в конечном ито-
ге послужат на благо всем. Славу, или, точнее, недобрую славу,
книге принесло то, что Мандевиль проводит четкую линию
между частными пороками и общественными добродетелями.
Движимые порочной жадностью в форме самого низкого и под-
лого поведения, даже распутники будут производить положи-
тельный экономический результат, просто потому, что их дей-
ствия создадут спрос на совершение других действий. Как мы
видим, задолго до того, как ловкачи с Уолл-стрит заявили, что
жадность — это хорошо, можно было утверждать, что хищни-
чество и низкие страсти в конечном итоге пойдут всему обще-
ству на благо35 36.
Хотя в итоге мы можем заключить, что Смитова концептуа-
лизация невидимой руки вполне соответствовала общей линии
философской мысли его времени, важно добавить, что лежа-
щий в основе этого понятия аспект нравственности вызывал
существенные разногласия. В то время как Кант, например, счи-
тал, что действиями движет нечто вроде сил природы, Манде-
виль открыто призывал к вмешательству политиков. Задолго до
того, как Лайонел Роббинс подчеркнул необходимость в «види-
мой руке» законодателя, Мандевиль понимал, что человеческие
страсти приведут к общественному благу только в том случае,
если кто-то будет направлять их в правильное русло.
35 Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане //
Кант И. Собр. соч.: в 8 т. Т. 8. М.: Чоро, 1994. С. 12.
36 feKCT воспроизводится в: Mandeville В. The Fable of the Bees, or Private
** Vices, Publick Benefits. Indianapolis: Liberty Classics, 1988. (Рус. пер.: Ман-
девиль Б. Возроптавший улей, или Мошенники, ставшие честными. М.:
Наука, 2000.)
385
Невидимые руки, опыт России и общественная наука.
Основной вопрос здесь касается взаимодействия между со-
циальным порядком и тем, что Жан-Филипп Платто называет
«обобщенной нравственностью» («generalized morality»). В сво-
ем «Трактате о человеческой природе», изданном в 1740 г., Дэвид
Юм высказал глубоко оптимистический взгляд на эволюцию
институтов рыночной экономики. Утверждая, что обществен-
ное благо может быть достигнуто только в том случае, если ин-
дивидами будут двигать не одни лишь эгоистичные страсти, но
и чувство нравственности, он был уверен, что нравственному
поведению способствуют рациональные соображения. Таким
образом, собственность, право и государство можно было рас-
сматривать как результат эволюции человеческого общества.
Полностью противоположной точки зрения придерживался
Эдмунд Берк, который утверждал, что расширение коммерции
само по себе зависит от предыдущего существования необходи-
мых норм. В своих «Размышлениях о революции во Франции»,
вышедших в 1790 г., он писал о «манерах» и «цивилизации»,
а также о «естественном инстинкте защиты собственности»,
основанном на «духе рыцарства» и «духе религии»37.
На карту здесь поставлен вопрос о том, можно ли ожидать,
что рыночная экономика постепенно и неосознанно приведет
к созданию социальных условий, от которых зависит ее суще-
ствование. Как мы помним из предыдущей дискуссии, Смит
в данном вопросе высказывается неоднозначно. С одной сто-
роны, в первой главе «Теории нравственных чувств» четко за-
является: «Какую бы степень эгоизма мы ни предположили в
человеке, природе его, очевидно, свойственно участие к тому,
что случается с другими, участие, вследствие которого счастье
их необходимо для него, даже если бы оно состояло только в
удовольствии быть его свидетелем»38. С другой стороны, в «Бо-
гатстве народов» содержится множество предупреждений по
поводу последствий человеческого эгоизма и хищнических ин-
стинктов.
37 Берк Э. Размышления о революции во Франции и заседаниях неко-
торых обществ в Лондоне, относящихся к этому событию. М.: Рудоми-
но, 1993.
38 Смит А. Теория нравственных чувств. М., 1997. С. 30.
386
IX. Выводы ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ
Связанная с этим задача общественной науки касается фун-
даментальной необходимости моделировать нравственность,
а также нормы в более общем смысле. По мнению Платто, нам
предстоит еще долгий путь: «Для того чтобы разработать тео-
рию норм, мы должны знать, как они возникают, как поддержи-
ваются, как меняются со временем (как исчезают и замещаются
другими нормами), а также можно ли ими манипулировать и
как это делать. Все эти вопросы по сей день остаются, по сути,
без ответов»39.
В своем классическом исследовании торговой экспансии и
конкуренции между страстями и интересами Альберт Хирш-
ман прослеживает истоки оптимистического взгляда на то, как
коммерция может способствовать эволюции благоприятных
поддерживающих норм, и находит эти истоки еще у philoso-
phes. В работе «О духе законов» Монтескье утверждает, что
демократия может выжить только тогда, когда богатства не
слишком много, когда оно не распределено чересчур неравно-
мерно, но затем делает исключение для «демократии, основан-
ной на торговле». Причина этого в том, что распространение
торговли несет с собой некую «мягкость» (douceur), которая
способствует развитию положительного духа коммерции40. Та-
кой взгляд на торговлю как на мощную силу, исправляющую
нравы, можно найти также у Юма и Смита, и этот взгляд пита-
ет предпосылки неоклассической экономической теории о том,
что мы можем спокойно игнорировать культуру и связанные
с ней нормы41.
Другие авторы предлагали и другие толкования, подчер-
кивая, как распространение торговых и капиталистических
отношений размывает и разъедает основы цивилизованного
общества. К уже цитировавшимся выше мнениям Карла Марк-
са, Карла Поланьи и Йозефа Шумпетера мы можем добавить
39 Platteau J.-P. Behind the Market Stage Where Real Societies Exist. Part II:
The Role of Moral Norms // Journal of Development Studies. 1994. Vol. 30.
No. 3. P. 777.
4,1 Монтескье Ш. О духе законов. М.: Мысль, 1999. С. 49.
41 Описание достоинств, перечисленных Юмом и Смитом, см.: Rosen-
berg N. Neglected Dimensions in the Analysis of Economic Change // Oxford
Bulletin of Economics and Statistics. 1964. Vol. 26. No. 1. P. 62-66.
387
Невидимые руки, опыт России и общественная наука-
несколько более амбивалентное мнение Георга Зиммеля, чей
убедительный рассказ об отчуждающей роли денег смягчен
положительной оценкой конкуренции как института, кото-
рый «поощряет эмпатию и строительство сильных социальных
связей»42.
Именно в этой давней традиции фундаментального расхож-
дения в интерпретации и оценке мотивов человеческой дея-
тельности мы находим веские причины не только утверждать,
что институты имеют значение, но и соглашаться с Платто в
том, что нам просто необходима теория норм, теория, которая
описывала бы и происхождение, и движущие силы изменений,
а также возможности для манипулирования. При этом следует
отметить, что существует довольно много фактов, подтверж-
дающих заявления о важности культуры и истории как храни-
лищ укорененных норм, что предполагает наличие связи между
историческим наследием и настоящим днем.
В качестве примера можно привести исследование Рафаэля
ла Порты с соавторами, где эмпирически исследуются детерми-
нанты качества государственного управления во многих стра-
нах. Среди прочего авторы выясняют, что в странах, унаследо-
вавших французское или социалистическое право либо имею-
щих большую долю католического или мусульманского насе-
ления, государственное управление работает хуже. Дело в том,
что в то время как традиция общего права, возникшая в Ан-
глии, стремилась ограничить власть государства, альтернатив-
ные традиции французского гражданского права и советского
социалистического права стремились поддержать амбиции по
строительству государства и усилению контроля за обществом.
Аналогичным образом иерархической природе католицизма и
ислама в исследовании приписывается негативное влияние ре-
лигиозного фактора43.
42 Hirschman А.О. Rival Interpretations of Market Society: Civilizing, De-
structive, or Feeble? // Journal of Economic Literature. 1982. Vol. 20. No. 4.
P. 1472. Цит. no: Simmel G. Conflict and the Web of Group Affiliations.
Glencoe, IL: Free Press, 1955. P. 61-63. См. также: Hirschman A.O. Rival
Views of Market Society and Other Recent Essays. Cambridge, MA: Harvard
University Press, 1992.
43 La Porta R. et al. The Quality of Government // Journal of Law, Economics
and Organization. 1999. Vol. 15. Na 1. P. 222-280.
388
IX. Выводы ДЛЯ общественной науки
Хотя подобные связи бывают достаточно мощными, как в
случае, например, исследовавшихся ранее связей между рели-
гией и коррупцией, а также религией и экономической эффек-
тивностью, мы так и не знаем, как институты воспроизводятся
со временем44.
Признавая, что новые институционалисты из числа эконо-
мистов выстроили активную исследовательскую программу
на основании предпосылки о том, что институты во многом
определяют работу организаций и экономики, Виктор Ни и Пол
Ингрэм заключают: «Однако без теории происхождения норм и
знания механизмов, при помощи которых институты формиру-
ют поведение индивидов, новые институционалисты не могут
удовлетворительно объяснить разную экономическую эффек-
тивность разных стран»45.
В отношении таких «механизмов» Ла Порта и соавторы пред-
полагают, что «культурные теории могут работать через поли-
тику», что означает, что политическое наследие может иметь
больший вес, чем культурное. Основная идея в том, что по-
литическая интерпретация религиозных переменных может
быть адекватнее в том смысле, что использование религии в
политических целях «могло формировать политику таким об-
разом, что в конечном итоге она стала крайне неблагоприятной
для развития рынка». Аналогичным образом Ла Порта считает,
что трансформацию таких норм, как нетерпимость и ксенофо-
бия, характерных для Японии в эпоху сегуната Токугава, в более
близкие к западным убеждения, типичные для Японии в период
Мэйдзи, можно объяснить переходом от необходимости конт-
ролировать внутренние угрозы безопасности при сегунате к
необходимости защищаться от внешней угрозы при реформа-
торах Мэйдзи: «Коротко говоря, культура очень часто бывает
сформирована политикой»46.
44 Inglehart R. Culture and Democracy // Harrison L.E., Huntington S.P.
(eds). Culture Matters: How Values Shape Human Progress. New York: Basic
Books, 2000.
45 Nee V, Ingram P. Embeddedness and Beyond: Institutions, Exchange, and
Social Structure // Brinton M.C., Nee V. (eds). The New Institutionalism in
Sociology. Stanford, CA: Stanford University Press, 2001. P. 40-41.
46 La Porta R. et al. The Quality of Government 11 Journal of Law, Economics
and Organization. 1999. Vol. 15. No. 1. P. 230,264.
389
Невидимые руки, опыт России и общественная наука •
Последнее замечание особенно релевантно для нашего глав-
ного аргумента о том, что общественная культура влияет на
частные нормы. Однако перед тем как перейти к этому вопро-
су, скажем еще несколько слов о необходимости моделировать
и понимать формирование и трансформацию тех норм, кото-
рые влияют на экономическую эффективность и регулируют ее.
Не важно, будем ли мы отстаивать прямую связь религиозных
убеждений с экономической эффективностью или же косвен-
ную связь через политику, находящуюся под влиянием рели-
гии. Перед нами в обоих случаях встанут одни и те же базовые
вопросы. Можем ли мы предположить, например, что распро-
странение торговли окажет положительное или отрицательное
влияние на нормы, связанные с доверием, честностью и граж-
данственностью вообще?
Возвращаясь к Максу Веберу, мы можем обнаружить в его
классической работе о протестантской этике и духе капитализ-
ма аргумент, созвучный оптимистичным взглядам Монтескье,
а именно что «повсеместное распространение беспринципного
преследования собственных интересов было куда более рас-
пространенным в докапиталистических странах, чем в более
конкурентных капиталистических странах»47. Хотя Вебер был
социологом, его «институциональная теория свободно заим-
ствовала идеи из экономической науки», а его «понятие рынка
было практически неотличимым от принятого неоклассически-
ми экономистами»48. В свете того, что мы говорили о пропасти
между социологией и экономической наукой, это интересные
наблюдения. Следующие цитаты позволяют нам частично, хотя
и не полностью, причислить Вебера к методологическим инди-
видуалистам: «Интересы (материальные и духовные), а не идеи
непосредственно господствуют над деятельностью людей; но и
“картины мира”, создаваемые “идеями”, очень часто служили
47 Platteau J.-P. Behind the Market Stage Where Real Societies Exist. Part [I:
The Role of Moral Norms 11 Journal of Development Studies. 1994. Vol. 30.
No. 3. P. 769.
48 Nee V. Sources of the New Institutionalism // Brinton M.C., Nee V. (eds).
The New Institutionalism in Sociology. Stanford, CA: Stanford University
Press, 2001. P. 5-6. Цит. no: Collins R. Webers Last Theory of Capitalism:
A Systematization // American Sociological Review. 1980. Vol. 45. No. 6.
P. 928.
390
IX. Выводы ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ
вехами, указывающими путь, по которому следовала динамика
интересов»49.
Метафора вех указывает нам ровно на тот аналитический
пробел, где, как утверждалось ранее, нужно искать ответы на
основные вопросы теории и методологии общественной науки.
Исходя из нашей прежней метафоры общественной науки как
расширяющейся Вселенной, нам придется сделать вывод, что,
только объединив точки зрения экономической науки, социоло-
гии и антропологии и проведя целенаправленные исследования
фактического развития событий во времена крупных обществен-
ных сдвигов, мы сможем углубить свое понимание человеческой
мотивации. Далее, признав справедливость наблюдения Норта
о скудности дискуссий на тему центрального института, лежа-
щего в основе неоклассической экономической теории, — само-
го рынка, — мы видим дополнительную необходимость прийти
к лучшему пониманию истоков и функций тех институтов, ко-
торые вместе составляют это неуловимое понятие. Однако есть
веские причины, по которым эта задача все еще остается столь
сложной для выполнения.
В своем вышеупомянутом изложении альтернативных взгля-
дов на рыночное общество Хиршман выражает удивление, что
люди, восхваляющие капиталистическую систему, должны, ка-
залось бы, быть заинтересованы в поддержании идеи о том,
что «множественные акты покупки и продажи, типичные для
развитых рыночных обществ, формируют разноообразные об-
щественные связи, такие как доверие, дружелюбие, общитель-
ность, и тем самым помогают сплачивать общество». Однако
же, продолжает он, «в реальности подобные логические рас-
суждения отчетливо отсутствуют в профессиональной литера-
туре по экономической теории». Причина этого парадокса свя-
зана с тем, что мы уже говорили о неоклассической традиции в
предыдущих главах: «Экономисты, которые желают рынку до-
бра, не могут использовать аргумент об объединяющем эффек-
те рынков, точнее, они сами связали себе руки и лишили себя
возможности его использовать. Дело в том, что этот аргумент
49 Вебер М. Социальная психология мировых религий // Гараджа В.И.,
Руткевич Е.Д. (ред.). Религия и общество. Хрестоматия по социологии
религии. М.: Наука, 1994. С. 288,
391
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
невозможно применить к идеальному рынку с совершенной
конкуренцией»50.
Многие сейчас приходят к пониманию того, что нормы до-
верия, честности и прозрачности влияют на экономическое по-
ведение. Вторя тому, что писал Эрроу о роли этики, Трэйн Эг-
гертссон заявляет: «Нет сомнений, что одной из важнейших и
сложнейших задач, которые встанут перед новым институцио-
нализмом в будущем, будет объяснение того, что Эрроу называ-
ет коммерческой нравственностью»51. Проблема, как отмечает
Хиршман, в том, что ввести это понимание в уравнение оказа-
лось невероятно сложно, а последствия такого введения оказа-
лись, скорее, отрицательными. «Подобным образом экономисты
попытались наделить рынок экономической легитимностью. Но
при этом они пожертвовали социологической легитимностью,
которая с полным правом могла использоваться для объясне-
ния того, как функционирует большинство рынков в реальном
мире — в отличие от модели совершенной конкуренции»52.
Структурное отсутствие у многих экономистов искренней
готовности слушать и учитывать аргументы, выдвигаемые со-
циологами, заставило одного из моих коллег, любезно согласив-
шегося прочитать и прокомментировать черновик этой книги,
отметить, что «экономическая теория теперь стала научнее фи-
зики». Однако «существует такая область, как прикладная физи-
ка, а прикладной экономики нет. Как социологам взаимодей-
ствовать с аутичной наукой?»53.
50 Hirschman А.О. Rival Interpretations of Market Society: Civilizing, De-
structive, or Feeble? II Journal of Economic Literature. 1982. Vol. 20. No. 4.
P. 1473.
51 Eggertsson T. Mental Models and Social Values: North’s Institutions and
Credible Commitment 11 Journal of Institutional and Theoretical Economics.
1993. Vol. 149. No. 1. P. 25. Цит. no: Arrow KJ. Kenneth Arrow 11 Swedberg R.
(ed.). Economics and Sociology. Redefining Their Boundaries: Conversations
with Economists and Sociologists. Princeton: Princeton University Press,
1990. P. 139.
52 Hirschman A.O. Rival Interpretations of Market Society: Civilizing, De-
structive, or Feeble? 11 Journal of Economic Literature. 1982. Vol. 20. No. 4.
P. 1473-1474.
53 Этот коллега пожелал быть названным «известным экспертом по
британской государственной политике». Его настоящее имя может быть
раскрыто только по устному запросу.
392
IX. Выводы ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ
Основная причина отсутствия коммуникации и искренне-
го стремления прийти к общему пониманию того, как нужно
моделировать и понимать роль и адаптивность неформальных
норм, восходит к методологическому индивидуализму и мето-
дологическому холизму, которые на первый взгляд невозможно
примирить. Идея методологического холизма о том, что обще-
ственный порядок не может быть сведен к поведению отдель-
ных социальных акторов, — наследие Эмиля Дюркгейма, кото-
рое помогло зацементировать линию разрыва. Вот что пишет
об этом Виктор Ни: «Методологический холизм в социологии
мешает принятию тонкого теоретического подхода, лежащего
в основе парадигмы нового институционализма. Эта безвыход-
ная ситуация ведет к тому, что социология становится все более
изолированной от объединенной общественной науки именно
в тот момент, когда в понимании и объяснении общественного
порядка происходит стремительный прогресс»54.
Экономисты продолжают настаивать на методологическом
индивидуализме, доходя почти до нормативного индивидуа-
лизма, предпосылки о том, что не может существовать отдель-
ных интересов, связанных с корпоративным, общинным или
национальным благосостоянием, которые не были бы более или
менее суммой благосостояния или интересов отдельных людей.
Однако социологи никак не соглашаются с этим. Традиция но-
вой экономической социологии, развившаяся в ответ на появле-
ние в экономической теории нового институционализма, осно-
вывается на понимании укорененности, на открытом призна-
нии роли социальной структуры и осуждении того, как «новый
экономический империализм стремится воздвигнуть огромное
строение на узком и хрупком фундаменте»55.
В ответ на аргументы Грановеттера об укорененности Оли-
вер Уильямсон писал, что, за небольшими исключениями, «вся
аргументация соответствует теории трансакционных издержек,
и значительную ее часть эта теория предвосхитила. Экономиче-
54 Nee V. Sources of the New Institutionalism 11 Brinton M.C., Nee V. (eds).
The New Institutionalism in Sociology. Stanford, CA: Stanford University
Press, 2001. P. 11.
55 Granovetter M. Economic Institutions as Social Constructions: A Frame-
work for Analysis U Acta Sociologica. 1992. Vol. 35. No. 3. P. 4.
393
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
скал теория трансакционных издержек и теория укорененности
очевидным образом дополняют друг друга во многих аспек-
тах». Продолжая развивать эту позитивную интерпретацию,
Уильямсон выражал уверенность, что прежние неуважитель-
ные отношения сегодня уступили место диалогу и «здоровому
напряжению»56. Однако прошло почти двадцать лет, а мы все
еще продолжаем тонуть в болоте общего непонимания того, как
нам следует моделировать и понимать роль неформальных норм
(не важно, считать ли их укорененными или нет) в определении
индивидуальной и коллективной деятельности.
Возможно, самая сложная задача, которая продолжает перед
нами стоять: попытаться понять границы возможностей созна-
тельного или бессознательного манипулирования нормами, как
с экзогенной деятельностной точки зрения целенаправленного
политического вмешательства, так и с эндогенной структурной
точки зрения адаптации индивида с целью снизить когнитив-
ный диссонанс. Возможно, кросскультурное и междисципли-
нарное сравнение того влияния, которое разное культурное
наследие оказывает на подобные процессы во времена крупных
общественных пертурбаций, могло бы помочь общественной
науке продвинуться вперед.
Пойдя по этому пути, мы не только вернемся к идеалам мыс-
лителей Просвещения, особенно к счастливому сосуществова-
нию политической экономии и моральной философии, которое
когда-то было характерно не только для Адама Смита, но и для
таких его современников, как Адам Фергюсон и Дэвид Юм. Мы
также, как минимум, отчасти воскресим и пересмотрим на-
следие немецкой исторической школы и старого американско-
го институционализма. Возможно, в конечном итоге мы даже
убедимся, что Ходжсон был прав, называя Торстейна Веблена
одним из величайших теоретиков в традиции общественной
науки.
Однако шансы того, что произойдет что-либо из этого, нуж-
но рассматривать как мизерные. Из положительных моментов
надо отметить то, что немало хорошего было сказано о недо-
56 Williamson О.Е. Transaction Cost Economics and Organization Theory //
Smelser N.J., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology.
. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 77, 85.
394
IX. Выводы ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКИ
статках функционализма и деятельностного подхода, и много
сил было вложено в то, чтобы сделать современных представи-
телей общественной науки более чувствительными к значению
культурной специфики и тех укорененных убеждений, ожида-
ний и норм, которые сохраняются в ходе истории57. Хотя мы
назвали немало ведущих представителей общественных наук,
призывающих к новому, более всеобъемлющему подходу, мы
не можем отрицать тот факт, что эти ученые продолжают оста-
ваться в меньшинстве58.
Внимательное изучение любого подраздела современной
общественной науки подтвердит то, о чем мы говорили выше:
за последние десятилетия тенденция ко все более узкой спе-
циализации внутри научных дисциплин приобрела мощную за-
висимость от пути. Она прочно закрепилась в университетских
учебниках и программах, в рациональном выборе тем для дис-
сертаций, в ожиданиях относительно того, какие работы будут
или не будут напечатаны в ведущих журналах, и, разумеется,
в оценке перспектив получения пожизненных академических
должностей. Самоподдержание зависимости от пути возникло
в результате обширных инвестиций в соответствующие умения,
а также в результате интернализации узкой дисциплинарной
культуры и идентичности, связанной с сохранением внешней и
внутренней иерархии — порядка клевания.
Это достойно глубочайшего сожаления, потому что пробле-
мы системного провала, требующие нашего внимания, остают-
ся непосильными, и мы даже близко не придвинулись к такому
успешному формальному дедуктивному моделированию мо-
тивов деятельности индивида, которое бы обладало аналити-
ческой и предсказательной мощью дедуктивных естественных
наук. Эта перспектива безрадостна прежде всего для беднейших
стран мира, но также безрадостна она и для всех тех, на кого
влияют финансовые кризисы, провальные «перестройки», а так-
57 Ряд недавних кейс-стади см. в: Harrison L.E., Berger P.L. (eds). Develo-
ping Cultures: Case Studies. New York: Routledge, 2006.
58 Недавнюю попытку интегрировать соображения культурно-истори-
ческого характера см. в: Zweynert J. Interests versus Culture in the Theory
of Institutional Change // Journal of Institutional Economics. 2009. Vol. 5.
No. 3. P. 339-360. В этой работе вводится понятие «культурный пред-
приниматель».
395
Невидимые руки, опыт России и общественная наука .
же халтурные попытки внедрения демократии путем внешнего
вмешательства.
Весьма соблазнительно завершить книгу еще одной цитатой
из юмористической зарисовки Акселя Лейонхуфвуда об эконах,
написанной еще в 1973 г. Лейонхуфвуд завершает свой рассказ
на мрачной ноте: «Действительно, почти все эконографы согла-
шаются, что современное искусство построения модлей достиг-
ло невиданных эстетических высот. Но есть сомнения, что это
является поводом для оптимизма»59. Я пишу эти строки спустя
почти сорок лет, за которые общественные науки достигли еще
более впечатляющих высот эстетической утонченности. Однако
сегодня, пожалуй, мы еще сильнее сомневаемся, что это являет-
ся поводом для оптимизма.
59 Leijonhufvud A. Life among the Econ // Western Economic Journal. 1973.
Vol. 11. No. 3. P. 337.
396
БИБЛИОГРАФИЯ
Appleby J. The Relentless Revolution: A History of Capitalism. New York:
Norton, 2010.
Aquinas T.S. Summa Theologica: Complete English Edition in Five Volumes.
London: Sheed & Ward, 1981.
Arrow K.J. Information and Economic Behavior. Stockholm: Federation of
Swedish Industries, 1973.
Arrow K.J. Kenneth Arrow // Swedberg R. (ed.). Economics and Sociology.
Redefining Their Boundaries: Conversations with Economists and Socio-
logists. Princeton: Princeton University Press, 1990. P. 133-151.
Arrow K.J. Methodological Individualism and Social Knowledge // Ameri-
can Economic Review. 1994. Vol. 84. No. 2. P. 1-9.
Arrow K.J. Path Dependence and Competitive Equilibrium // Sundstrom W.,
Guinnane T, Whatley W. (eds). History Matters: Essays on Economic
Growth, Technology, and Demographic Change. Stanford, CA: Stanford
University Press, 2004. P. 23-35.
Arrow K, Debreu G. The Existence of an Equilibrium for a Competitive
Economy// Econometrica. 1954. Vol. 22. No. 3. P. 265-290.
Arthur W.B. Self-Reinforcing Mechanisms in Economics // Anderson P.W.,
Arrow KJ., Pines D. (eds). The Economy as an Evolving Complex System.
Reading, MA: Addison-Wesley, 1988. P. 9-27.
Arthur W.B. Competing Technologies, Increasing Returns, and Lock-In by
Historical Events // Economic Journal. 1989. Vol. 99. March. P. 116-131.
Arthur W.B. Increasing Returns and Path Dependence in the Economy. Ann
Arbor: University of Michigan Press, 1994.
Banfield E.C. The Moral Basis of a Backward Society. Glencoe, IL: Free Press,
1958.
Baran P.A., Sweezy P.M. Monopoly Capital: An Essay on the American Eco-
nomic and Social Order. New York: Monthly Review Press, 1966.
Barber B. All Economies Are «Embedded»: The Career of a Concept, and
Beyond // Social Research. 1995. Vol. 62. No. 2. P. 387-413.
Barkai H. Growth Patterns of the Kibbutz Economy. Amsterdam: North-
Holland, 1977.
Barone E. Il Ministro della Produzione nello Stato Collettivista П Giornale
degli Economisti. September/October. 1908. No. 2. P. 267-293. (Transl.
as: Barone E. The Ministry of Production in the Collectivist State //
397
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Hayek ЕА. (ed.). Collectivist Economic Planning: Critical Studies on the
Possibilities of Socialism. London: G. Routledge, 1935. P. 245-290.)
Bates R.H., de Figueiredo R.J.R, Jr., Weingast B.R. The Politics of Interpre-
tation: Rationality, Culture, and Transition // Politics & Society. 1998.
Vol. 26. No. 2. P. 221-256.
Bates R.H. et al. Analytic Narratives. Princeton, NJ: Princeton University
Press, 1998.
Beccaria C, Marchese di. An Essay on Crimes and Punishments. Clark, NJ:
Lawbook Exchange, 2006 (original published in 1764).
Bergson A. Market Socialism Revisited 11 Journal of Political Economy. 1967.
Vol. 75. No. 5. P. 655-673.
Berry L.E., Crummey R.O. (eds). Rude and Barbarous Kingdom: Russia in
the Accounts of Sixteenth-Century English Voyagers. Madison: Univer-
sity of Wisconsin Press, 1968.
Billington J.H. The Icon and the Axe: An Interpretive History of Russian
Culture. New York: Vintage, 1970. (Рус. пер.: Биллингтон Дж. Икона
и топор. Опыт толкования истории русской культуры. М.: ВГБИЛ
им. М.И. Рудомино, 2001.)
Birnbaum Н. Novgorod in Focus: Selected Essays by Henrik Birnbaum. Co-
lumbus, Oh: Slavica, 1996.
Blum J. Lord and Peasant in Russia: From the Ninth to the Nineteenth Cen-
tury. New York: Atheneum, 1964.
Brabant J.M. van. The Political Economy of Transition: Coming to Grips
with History and Methodology. London: Routledge, 1998.
Braudel F. The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of
Philip II. Vol. 2. New York: Harper Colophon Books, 1976 (first published
in 1949).
Braudel F. Civilization and Capitalism: 15th-18th Century. Vol. 2. The Wheels
of Commerce. Berkeley: University of California Press, 1992.
Brinton M.C., Nee V. (eds). The New Institutionalism in Sociology. New
York: Russell Sage Foundation, 1998.
Brown A.H. [Archie] Adam Smith’s First Russian Followers 11 Skinner A.S.,
Wilson T. (eds). Essays on Adam Smith. Oxford: Clarendon Press, 1975.
P. 247-273.
Brown A. Cultural Change and Continuity in the Transition from Commu-
nism 11 Harrison L.E., Berger P.L. (eds). Developing Cultures: Case Stud-
ies. New York: Routledge, 2006. P. 387-405.
Brown A. Seven Years that Changed the World: Perestroika in Perspective.
Oxford: Oxford University Press, 2007.
398
Библиография
Brown A. The Rise and Fall of Communism. London: Vintage Books, 2009.
Buchanan J.M. The Limits of Liberty — Between Anarchy and Leviathan.
Chicago: Chicago University Press, 1975.
Brown A. An Economists Approach to «Scientific Politics» // Buchanan J.M.
(ed.). What Should Economists Do? Indianapolis, IN: Liberty Press, 1979.
P. 143-159.
Cairnes J. M. Comte and Political Economy, in Cairnes, Essays in Political
Economy: Theoretical and Applied. London: Macmillan, 1873. P. 265-311.
Cardoso F.H., Faletto E. Dependency and Development in Latin America.
Berkeley: University of California Press, 1979.
Carlyle T The French Revolution: A History. Vol. 1-3. London: Chapman
and Hall, 1837.
Carlyle T. Occasional Discourse on the Nigger Question. London: Bosworth,
1853.
Clark G. A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World. Prin-
ceton, NJ: Princeton University Press, 2007. (Рус. пер.: Кларк Г. Про-
щай, нищета! Краткая экономическая история мира. М.: Изд-во Ин-
ститута Гайдара, 2012.)
Colson Е. Tradition and Contract: The Problem of Order. Chicago: Adeline,
1974.
Coase R.H. The Nature of the Firm // Economica. 1937. Vol. 4. No. 16.
P. 386-405.
Coase R.H. The New Institutional Economics // Journal of Institutional and
Theoretical Economics. 1984. Vol. 140. No. 1. P. 229-231.
Coase R.H. The Institutional Structure of Production // American Economic
Review. 1992. Vol. 82. No. 4. P. 713-719.
Coleman J.S. Foundations of Social Theory. Cambridge, MA: Belknap Press
of Harvard University Press, 1990.
Coleman J. A Rational Choice Perspective on Economic Sociology //
Smelser N.J., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology.
Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 166-180. (Pyc. nep.:
Коулман Дж. Экономическая социология с точки зрения рацио-
нального выбора // Западная экономическая социология. Хрестома-
тия / под ред. В.В. Радаева. М.: РОССПЭН, 2004. С. 159-184.)
Collier Р. The Bottom Billion: Why the Poorest Countries Are Failing and
What Can Be Done About It. Oxford: Oxford University Press, 2008.
Collins R. Webers Last Theory of Capitalism: A Systematization // American
Sociological Review. 1980. Vol. 45. No. 6. P. 925-942.
399
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Collins R. Four Sociological Traditions. New York: Oxford University Press,
1994. (Рус. пер.: Коллинз P. Четыре социологических традиции. M.:
Территория будущего, 2009.)
Commons J.R. Legal Foundations of Capitalism. New York: Macmillan, 1924.
Commons J.R. Institutional Economics // American Economic Review. 1931.
Vol. 21. No. 4. P. 648-657.
Commons J.R. Institutional Economics: Its Place in Political Economy. New
York: Macmillan, 1934.
Commons J.R. Myself. New York: Macmillan, 1934.
Comte A. Cours de philosophic positive. Vols 1-6. Paris: Bachelier, 1830-
1842.
Comte A. Cours de philosophic positive. 3d ed. Vol. 4. Paris: Balliere, 1869.
Comte A. Opuscules de Philosophic Sociale, 1819-1828. Paris: E. Leroux,
1883.
Conquest R. The Great Terror: Stalin’s Purge of the Thirties. London: Mac-
millan, 1968. (Рус. пер.: Конквест P. Большой террор. Кн. 1, 2. Рига:
Ракстниекс, 1991.)
Conquest R. The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terror-
famine. New York: Oxford University Press, 1986.
Conquest R. The Great Terror: A Reassessment. Oxford: Oxford University
Press, 1990.
Conrad A.H., Meyer J.R. The Economics of Slavery in the Ante-Bellum
South // Journal of Political Economy. 1958. Vol. 66. No. 2. P. 95-130.
Cooper J.M. Can Russia Compete in the Global Economy? // Eurasian Geo-
graphy and Economics. 2006. Vol. 47. No. 4. P. 407-425.
Cross S.H. (ed., transl.). The Russian Primary Chronicle. Cambridge, MA,
1953.
Crummey R.O. Aristocrats and Servitors: The Boyar Elite in Russia, 1613-
1689. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1983.
Custine A., Marquis de. Empire of the Czar: A Journey through Eternal Rus-
sia. New York: Doubleday, 1989 (original published in 1843).
David P.A. Clio and the Economics of QWERTY // American Economic Re-
view. 1985. Vol. 75. No. 2. P. 332-337. (Рус. пер.: Дэвид П. Клио и эконо-
мическая теория QWERTY И Истоки: из опыта изучения экономики
как структуры и процесса. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006. С. 139-150.)
David РА. Historical Economics in the Long Run: Some Implications of
Path Dependence // Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics.
London: Routledge, 1993. P. 29-40.
4OO
Библиография
David Р.А. Why Are Institutions the «Carriers of History»?: Path Depen-
dence and the Evolution of Conventions, Organizations and Institu-
tions // Structural Change and Economic Dynamics. 1994. Vol. 5. No. 2.
P. 205-220.
David PA. Path Dependence and the Quest for Historical Economics: One
More Chorus of the Ballad of QWERTY // Discussion Papers in Eco-
nomic and Social History. 1997. No. 20. November. P. 1-47. URL: http://
www.nuffield.ox.ac.uk/economics/history/paper20/david3.pdf, accessed
on November 9, 2009.
David PA. Path Dependence, Its Critics and the Quest for «Historical Eco-
nomics» // Garrouste P., loannides S. (eds). Evolution and Path Depen-
dence in Economic Ideas: Past and Present. Cheltenham: Edward Elgar,
2001. P. 15-40.
Debreu G. Theory of Value. New York: Wiley, 1956.
De Long ]., Shleifer B. and A. Princes and Merchants: European City Growth
before the Industrial Revolution 11 Journal of Law and Economics. 1993.
Vol. 36. No. 2. P. 671-702.
DesaiR.M., Goldberg!, (eds). Can Russia Compete? Washington, DC: Broo-
kings Institution, 2008.
De Soto H. The Mystery of Capital: Why Capitalism Triumphs in the West
and Fails Everywhere Else. New York: Basic Books, 2000. (Pyc. nep.:
Де Сото Э. Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на
Западе и терпит поражение во всем остальном мире. М.: Олимп—
Бизнес, 2004.)
Dewey H.W. Political Poruka in Muscovite Rus // Russian Review. 1987.
Vol. 46. No. 2. Pl 17-134.
Dewey H.W., Kleimola AM. Russian Collective Consciousness: The Kie-
van Roots // Slavonic and East European Review. 1984. Vol. 62. No. 2.
P. 180-191.
Diamond J., Robinson J.A. (eds). Natural Experiments of History. Cambridge,
MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2010.
DiMaggio P.J., Powell W. W. Introduction // DiMaggio P.J., Powell W.W. (eds).
The New Institutionalism in Organizational Analysis. Chicago: Chicago
University Press, 1991. P. 1-40.
DjankovS., GlaeserE., La Porta R„ Lopez-de-Silanes E, Shleifer A. The New
Comparative Economics // Journal of Comparative Economics. 2003.
Vol. 31. No. 4. P. 595-619.
Dobb M. Economic Theory and the Problem of a Socialist Economy // Eco-
nomic Journal. 1933. Vol. 43. No. 172. P. 588-598.
401
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Dobbin F. Cultural Models of Organization: The Social Construction of Ra-
tional Organizing Principles // Crane D. (ed.). The Sociology of Culture.
Oxford: Blackwell, 1994. P. 117-153.
Durkheim Ё. Cours de science sociale: Le^on dbuverture // Revue interna-
tionale denseignement. 1888. Vol. 15. P. 23-48.
Durkheim Ё. Sociologie et sciences sociales // Bouasse H. et al. De la me-
thode dans les sciences. Paris: F. Alcan, 1909. P. 259-285.
Durkheim Ё. On Institutional Analysis. Chicago: University of Chicago
Press, 1978.
EberstadtN. Russia, The Sick Man of Europe. The Public Interest, 2005. Win-
ter. URL: http://www.nationalaffairs.com/public_interest/detail/russia-
the-sick-man-ofeurope, accessed on February 9,2010.
Eggertsson T Economic Behavior and Institutions. Cambridge: Cambridge
University Press, 1990. (Рус. пер.: Эггертсон T. Экономическое пове-
дение и институты. М.: Дело, 2001.)
Eggertsson Т No Experiments, Monumental Disasters: Why It Took a Thou-
sand Years to Develop a Specialized Fishing Industry in Iceland // Journal
of Economic Behavior and Organization. 1996. Vol. 30. No. 1. P. 1-23.
Eggertsson T Rethinking the Theory of Economic Policy: Some Implica-
tions of the New Institutionalism 11 Nelson J.M., Tilly C., Walker L. (eds).
Transforming Post-Communist Economies. Washington, DC: National
Academy Press, 1997. P. 61-79.
EklofB., Bushnell J., Zakharova L. (eds). Russia’s Great Reforms, 1855-1881.
Bloomington: Indiana University Press, 1994.
Elster J. The Empiricists. Garden City, NY: Anchor Books, 1974.
Elster J. Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality. Cambridge:
Cambridge University Press, 1983.
Elster J. (ed.). Rational Choice. New York: New York University Press, 1989.
Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cam-
bridge University Press, 1986.
Elster J. Nuts and Bolts for the Social Sciences. Cambridge: Cambridge Uni-
versity Press, 1989.
Elster J. Solomonic Judgments. Cambridge: Cambridge University Press,
1989.
Ferguson A. An Essay on the History of Civil Society. New York: Cambridge
University Press, 1996 (original published in 1767).
Findlay R. Kindleberger: Economics and History // Atlantic Economic Jour-
nal. 2005. Vol. 33. No. 1. P. 19-21.
402
Библиография
Frank A.G. ReOrient: Global Economy in the Asian Age. Berkeley: Univer-
sity of California Press, 1998.
Friedland R., Robertson A.F. Beyond the Market Place // Friedland R., Ro-
bertson A.F. (eds). Beyond the Market Place: Rethinking Economy and
Society. New York: Aldine de Gruyter, 1990. P. 3-49.
Fukuyama F. The End of History? П The National Interest. 1989. No. 16.
Summer. P. 3-18.
Fukuyama F. The End of History and the Last Man. New York: Free Press,
1992.
Fukuyama F. Trust: The Social Virtues and the Creation of Prosperity. New
York: Free Press, 1995. (Рус. пер.: Фукуяма Ф. Доверие: социальные
добродетели и путь к процветанию. М.: ACT, 2004. С. 82.)
Furubotn E.G., Richter R. (eds). The New Institutional Economics: A Col-
lection of Articles from the Journal of Institutional and Theoretical Eco-
nomics. College Station: Texas A & M University Press, 1991.
Furubotn E.G., Richter R. Institutions and Economic Theory: The Contri-
bution of the New Institutional Economics. Ann Arbor: University of
Michigan Press, 1998. (Рус. пер.: Фуруботн Э.Е, Рихтер P. Институты
и экономическая теория. Достижения новой институциональной
экономической теории. СПб.: Изд. дом СПбГУ, 2005.)
Gemici К. Karl Polanyi and the Antinomies of Embeddedness // Socio-Eco-
nomic Review. 2007. Vol. 6. No. 1. P. 5-33.
Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective. Cam-
bridge, MA: Harvard University Press, 1962. (Рус. пер.: Гершенкрон A.
Экономическая отсталость в исторической перспективе. М.: Изд.
дом ГУ ВШЭ, 2004.)
Goldman Е. Му Disillusionment in Russia. Garden City, NY: Doubleday,
1923.
Goldman M. Lost Opportunity: What Has Made Economic Reform in Rus-
sia so Difficult? New York: Norton, 1994.
Goldman M. The Piratization of Russia: Russian Reform Goes Awry. Lon-
don: Routledge, 2003.
Gossen H.H. Entwicklung der Gesetze des menschlichen Verkehrs und der
daraus fliefienden Regeln fur menschliches Handeln. Braunschweig:
Vieweg, 1854.
Granovetter M. Economic Action and Social Structure: The Problem of
Embeddedness // American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91. No. 3.
P. 481-510. (Рус. пер.: Грановеттер M. Экономическое действие и
403
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
социальная структура // Западная экономическая социология. Хре-
стоматия / под ред. В.В. Радаева. М.: РОССПЭН, 2004. С. 131-158.)
Granovetter М. The Old and the New Economic Sociology: A History and an
Agenda // Friedland R., Robertson A.E (eds). Beyond the Market Place:
Rethinking Economy and Society. New York: Aldine de Gruyter, 1990.
P. 89-112.
Granovetter M. Economic Institutions as Social Constructions: A Frame-
work for Analysis // Acta Sociologica. 1992. Vol. 35. No. 3. P. 3-11.
Granovetter M. Problems of Explanation in Economic Sociology // Nohria N.,
Eccles R.G. (eds). Networks and Organizations: Structure, Form and Ac-
tion. Boston, MA: Harvard Business School Press, 1992. P. 25-56.
Greenfield S.M., Strickton A., Aubey R.T. (eds). Entrepreneurs in Cultural
Context. Albuquerque: University of New Mexico Press, 1979.
Greenspan A. Remarks by Chairman Alan Greenspan, 1997. URL: at http://
www. federalreserve.gov/boarddocs/speeches/1997/19970610.htm, ac-
cessed on January 19, 2010.
Greenspan A. The Age of Turbulence: Adventures in a New World. New
York: Penguin, 2008.
Gregory P.R., Stuart R.C. Soviet Economic Structure and Performance. New
York: Harper & Row, 1974.
Greif A. Contract Enforceability and Economic Institutions in Early Trade:
The Maghrebi Traders’ Coalition // American Economic Review. 1993.
Vol. 83. No. 3. P. 525-548.
Greif A. Cultural Beliefs and the Organization of Society: A Historical and
Theoretical Reflection on Collectivist and Individualist Societies // Jour-
nal of Political Economy. 1994. Vol. 102. No. 5. P. 912-950.
Greif A. On the Political Foundations of the Late Medieval Commercial Rev-
olution: Genoa during the Twelfth and Thirteenth Centuries // Journal of
Economic History. 1994. Vol. 54. No. 4. P. 271-287.
Greif A. Political Organizations, Social Structure, and Institutional Success:
Reflections from Genoa and Venice during the Commercial Revolutin //
Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1995. Vol. 151. No. 4.
P. 734-740.
Greif A. Institutions and the Path to the Modern Economy: Lessons from
Medieval Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. (Pyc.
пер.: Грейф А. Институты и путь к современной экономике. Уроки
средневековой торговли. М.: Изд. дом ВШЭ, 2013.)
Grossman G. Notes for a Theory of the Command Economy // Soviet Stud-
ies. 1963. Vol. 15. No. 2. P. 101-123.
404
Библиография
Guillen М.Е et al. (eds). The New Economic Sociology: Developments in an
Emerging Field. New York: Russell Sage. 2002
Gulati R„ Gargiulo M. Where Do Interorganizational Networks Come
From? // American Journal of Sociology. 1999. Vol. 104. No. 5. P. 1439-
1493.
Hahn E Autobiographical Notes with Reflections, in Michael Szenberg (ed.).
Eminent Economists: Their Life Philosophies. Cambridge: Cambridge
University Press, 1992. P. 160-166.
Haitani K. Comparative Economic Systems: Organizational and Managerial
Perspectives. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1986.
Hall P.A., Taylor R.C.R. Political Science and the Three New Institutiona-
lisms 11 Political Studies. 1996. Vol. 44. P. 936-957.
Hall P.A., Taylor R.C.R. The Potential of Historical Institutionalism: A Res-
ponse to Hay and Wincott 11 Political Studies. 1998. Vol. 46. P. 958-962.
Hall P.A., Soskice D. An Introduction to Varieties of Capitalism 11 Hall P.A.,
Soskice D. (eds). Varieties of Capitalism: The Institutional Foundations of
Comparative Advantage. Oxford: Oxford University Press, 2001. P. 1-70.
Haller M. Mixing Economics and Ethics: Carl Menger vs Gustav von
Schmoller // Social Science Information. 2004. Vol. 43. No. 5. P. 5-33.
Hanson P. Barriers to Long-Run Growth in Russia // Economy and Society.
2002. Vol. 31. No. 1. P. 62-84.
Hanson P. The Rise and Fall of the Soviet Economy: An Economic History of
the USSR from 1945. London: Longman, 2003.
Harrison LE. Underdevelopment Is a State of Mind; The Latin American
Case. Lanham: Madison Books, 2000.
Harrison L.E. Why Culture Matters // Harrison L.E., Huntington S.P. (eds).
Culture Matters: How Values Shape Human Progress. New York: Basic
Books, 2000. P. XVII-XXXIV. (Рус. пер.: Культура имеет значение I
под ред. Л. Харрисона, С. Хантингтона. М.: Московская школа
политических исследований, 2002.)
Harrison L.E., Berger P.L. (eds). Developing Cultures: Case Studies. New
York: Routledge, 2006.
Hay C„ Wincott D. Structure, Agency and Historical Institutionalism // Po-
litical Studies. 1998. Vol. 46. P. 951-957.
Hayek EA. von. Collectivist Economic Planning: Critical Studies on the Pos-
sibilities of Socialism. London: G. Routledge, 1935.
Hayek EA. von. The Road to Serfdom. Chicago: University of Chicago Press,
1944. (Рус. пер.: Хайек Ф.А. фон. Дорога к рабству. М.: Экономика,
1992.)
405
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Hedlund S. Crisis in Soviet Agriculture. London: Croom Helm, 1984.
Hedlund S. Private Agriculture in the Soviet Union. London: Routledge,
1989.
Hedlund S. Russia’s Market Economy: A Bad Case of Predatory Capitalism.
London: UCL Press, 1999.
Hedlund S. Russia and the IMF: A Sordid Tale of Moral Hazard // Demokra-
tizatsiya. 2001. Vol. 9. No. 1. P. 104-136.
Hedlund S. Russian Path Dependence. London: Routledge, 2005.
Hedlund S. Vladimir the Great, Grand Prince of Muscovy: Resurrecting
the Russian Service State // Europe-Asia Studies. 2006. Vol. 58. No. 5.
P. 781-785.
Hedlund S. Such a Beautiful Dream: How Russia Did Not Become a Market
Economy // Russian Review. 2008. Vol. 67. No. 2. P. 187-208.
Hedlund S., Sundstrom N. Does Palermo Represent the Future for Mos-
cow? // Journal of Public Policy. 1996. Vol. 16. No. 2. P. 113-155.
Hellie R. The Structure of Modern Russian History: Toward a Dynamic
Model // Russian History. 1977. Vol. 4. No. 1. P. 1-7.
Hellie R. The Structure of Russian Imperial History // History and Theory.
2005. Theme issue 44. December. P. 88-112.
Hellman J.S. Winners Take All: The Politics of Partial Reform in Postcom-
munist Transitions // World Politics. 1998. Vol. 50. No. 2. P. 203-234.
Helpman E., Krugman P. Market Structure and Foreign Trade. Cambridge,
MA: MIT Press, 1985.
Herman A. The Scottish Enlightenment: How the Scots Invented the Mo-
dern World. London: Fourth Estate, 2001.
Hirschman A.O. The Passions and the Interests: Political Arguments for
Capitalism before Its Triumph. Princeton, NJ: Princeton University Press,
1977.
Hirschman A. O. Rival Interpretations of Market Society: Civilizing, Destruc-
tive, or Feeble? // Journal of Economic Literature. 1982. Vol. 20. No. 4.
P. 1463-1484.
Hirschman A.O. Rival Views of Market Society and Other Recent Essays.
Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992.
Hobbes T. Leviathan, Harmondsworth: Pelican, 1968 (original published
in 1651).
Hodgson G.M. Evolution and Institutions: On Evolutionary Economics and
the Evolution of Economics. Cheltenham: Edward Elgar, 1999.
406
Библиография
Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical
Specificity in Social Science. London; New York: Routledge, 2001.
Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Struc-
ture and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge,
2004.
Hodgson G.M. What Are Institutions? 11 Journal of Economic Issues. 2006.
Vol. 40. No. 1. P. 1-25.
Hollander P. Political Pilgrims: Travels of Western Intellectuals to the Soviet
Union, China, and Cuba, 1928-1978. New York: Oxford University Press,
1981.
Hollander P. Political Pilgrims: Western Intellectuals in Search of the Good
Society. New Brunswick, NJ: Transaction, 1998.
Hosking G. Russia and the Russians: A History from Rus to the Russian Fe-
deration. Harmondsworth: Penguin Press, 2001.
Hume D. A Treatise of Human Nature / ed. with an introd, by E.C. Mos-
sner. Harmondsworth: Penguin. 1969 (original published in three vo-
lumes in 1739-1740). (Рус. пер.: Юм. Д. Исследование о человеческом
разумении. М.: Прогресс, 1995.)
Hunter Н, Szyrmer J.M. Faulty Foundations: Soviet Economic Policies, 1928-
1940. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992.
Huntington S.P. The Clash of Civilizations // Foreign Affairs. 1993. Vol. 72.
No. 3. P. 22-49.
Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Or-
der. New York: Simon and Schuster, 1996. (Рус. пер.: Хантингтон C.
Столкновение цивилизаций. M.: ACT, 2003.)
Hutchison T. W. Institutionalist Economics Old and New // Journal of Institu-
tional and Theoretical Economics. 1984. Vol. 140. No. 1. P. 20-29.
Inglehart R. Culture and Democracy 11 Harrison L.E., Huntington S.P. (eds).
Culture Matters: How Values Shape Human Progress. New York: Basic
Books, 2000. P. 80-97.
Jevons WS. Brief Account of a General Mathematical Theory of Political
Economy 11 Journal of the Royal Statistical Society. 1866. Vol. 29. June.
P. 282-287.
Jevons WS. Theory of Political Economy. London: Macmillan, 1871.
Johnson J.E. The Russian Banking System: Institutional Responses to the Mar-
ket Transition // Europe-Asia Studies. 1994. Vol. 46. No. 6. P. 971-995.
Kaiser D.H (ed., transl.). The Laws of Rus — Tenth to Fifteenth Centuries.
Salt Lake City, UT: Charles Schlacks Jr„ 1992.
407
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Katsenelinboigen A. Colored Markets in the Soviet Union 11 Soviet Studies.
1977. Vol. 29. No. 1. P. 62-85.
Kantorovich L. The Best Use of Resources. New York: Macmillan, 1968.
Keegan W. The Specter of Capitalism: The Future of the World Economy
after the Fall of Communism. London: Vintage, 1993.
Keenan E. Muscovite Political Folkways // Russian Review. 1986. Vol. 45.
No. 2.P. 115-181.
Kennan G.E [«X»] The Sources of Soviet Conduct // Foreign Affairs. 1947.
Vol. 25. No. 4. P. 566-582.
Kennan G.E [«X»] The Marquis de Custine and His Russia in 1839. Prin-
ceton, NJ: Princeton University Press, 1971.
Keynes J.M. The General Theory of Employment, Interest and Money. New
York: Harcourt, Brace, 1936.
Keynes J.N. The Scope and Method of Political Economy. 4th ed. London:
Macmillan, 1917 (first edition published in 1890).
Kindleberger C.P. Manias, Panics, and Crashes: A History of Financial Crises.
London: Macmillan, 1978.
Kindleberger C.P. Historical Economics: Art or Science? New York: Har-
vester Wheatsheaf, 1990.
Kleimola A.M. The Duty to Denounce in Muscovite Russia // Slavic Review.
1972. Vol. 31. No. 4. P. 759-779.
Kluchevsky V.O. A History of Russia. Vol. 1. London: J.M. Dent & Sons,
1911.
Kluchevsky V.O. A History of Russia. Vol. 2. London: J.M. Dent & Sons,
1912.
Kochan L., Abraham R. The Making of Modern Russia. Harmondsworth:
Penguin, 1990.
Koopmans T.C., Montias M. On the Description and Comparison of Eco-
nomic Systems // Eckstein A. (ed.). Comparison of Economic Systems.
Berkeley: University of California Press, 1971. P. 27-78.
Kornai J. The Socialist System: The Political Economy of Communism. Ox-
ford: Clarendon Press, 1992.
Krippner G.R. The Elusive Market: Embeddedness and the Paradigm of Eco-
nomic Sociology// Theory and Society. 2001. Vol. 30. No. 6. P. 775-810.
Krugman P. History and Industry Location: The Case of the Manufacturing
Belt // American Economic Review. 1991. Vol. 81. No. 2. P. 80-83.
Krugman P. Increasing Returns and Economic Geography // Journal of Po-
litical Economy. 1991. Vol. 99. No. 3. P. 483-499.
408
Библиография
Krugman Р. The Myth of Asia’s Miracle // Foreign Affairs. 1994. Vol. 73.
No. 6. P.'62-78.
Krugman P. The Great Unraveling: Losing Our Way in the New Century.
New York: Norton, 2003.
Kuczynski M., Meek R.L. (eds). Quesnay’s Tableau economique. London:
Macmillan, 1972.
Kuhn T.S. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago: University of
Chicago Press, 1962.
La Porta R., Lopez-de-Silanes F., Shleifer A., Vishny R. The Quality of Go-
vernment // Journal of Law, Economics and Organization. 1999. Vol. 15.
No. 1. P. 222-280.
Landes D.S. The Unbound Prometheus: Technological Change and Industrial
Development in Western Europe from 1750 to the Present. Cambridge:
Cambridge University Press, 1969.
Landes D.S. Why Are We So Rich and They So Poor? 11 American Economic
Review. 1990. Vol. 80. No. 2. P. 1-13.
Landes D.S. The Wealth and Poverty of Nations: Why Some Are So Rich and
Some So Poor. New York: Norton, 1999.
Lange O. On the Economic Theory of Socialism: Part One // Review of Eco-
nomic Studies. 1936. Vol. 4. No. 1. P. 53-71.
Lange O. On the Economic Theory of Socialism: Part Two // Review of Eco-
nomic Studies. 1937. Vol. 4. No. 2. P. 123-142.
Layard R„ Parker J. The Coming Russian Boom: A Guide to New Markets
and Politics. New York: Free Press, 1996.
Ledeneva A. V. Russia’s Economy of Favors: Blat, Networking and Informal
Exchange. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.
Ledeneva A. V How Russia Really Works: The Informal Practices that Shaped
Post-Soviet Politics and Business. Ithaca: Cornell University Press, 2006.
Leijonhufvud A. Life among the Econ // Western Economic Journal. 1973.
Vol. 11. No. 3. P. 327-337. (Reprinted in: Gans J.S. (ed.). Publishing Eco-
nomics, Cheltenham: Edward Elgar, 2000. P. 3-13.) (Рус. пер.: Лейон-
хуфвуд А. Жизнь среди эконов II THESIS. 1993. Вып. 3. С. 277-287.)
Lenin V.I. The State and Revolution. Peking: Foreign Languages Press, 1976.
Leonardi R. Regional Development in Italy: Social Capital and the Mez-
zogiorno 11 Oxford Review of Economic Policy. 1995. Vol. 2. No. 2.
P. 165-179.
Lewis A.R. Naval Power and Trade in the Mediterranean, A.D. 500-1100.
Princeton, NJ: Princeton University Press, 1951.
409
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Lie J. Embedding Polanyi’s Market Society // Sociological Perspectives. 1991.
Vol. 34. No. 2. P. 219-235.
Liebowitz S.J., Margolis S.E. The Fable of the Keys // Journal of Law and Eco-
nomics. 1990. Vol. 33. No. 1. P. 1-25. (Рус. пер.: Либовиц С., Марголис C.
Басня о клавишах И Истоки: из опыта изучения экономики как
структуры и процесса. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006.)
Liebowitz S.J., Margolis S.E. Network Externality: An Uncommon Tragedy //
Journal of Economic Perspectives. 1994. Vol. 8. No. 2. P. 133-150.
Liebowitz S.J., Margolis S.E. Are Network Externalities a New Source of
Market Failure? // Research in Law and Economics. 1995. Vol. 17. No. 0.
P. 1-22.
Liebowitz S.J., Margolis S.E. Path Dependence, Lock-in, and History // Jour-
nal of Law, Economics, and Organization. 1995. Vol. 11. No. 1. P. 205-
226.
Liebowitz S.J., Margolis S.E. Policy and Path Dependence: From QWERTY to
Windows 95 // Regulation: The Cato Review of Business & Government.
1995. Vol. 3.P. 33-41.
Lippincott B. (ed.). On the Economic Theory of Socialism. Minneapolis: Uni-
versity of Minnesota Press, 1938.
Locke J. Two Treatises on Government. London: R. Butler, 1821 (original
published in 1689).
Locke J. An Essay concerning Human Understanding. Oxford: Clarendon
Press, 1975 (original published in 1690).
Lotman Y.M., Uspenskii B.A. The Role of Dual Models in the Dynamics
of Russian Culture (Up to the End of the Eighteenth Century) // Shuk-
man A. (ed.). The Semiotics of Russian Culture. Ann Arbor: University of
Michigan, 1984. P. 3-35.
Loury G.C. A Dynamic Theory of Racial Income Differences // Wallace P.A.,
La Mond A.M. (eds). Women, Minorities and Employment Discrimina-
tion. Lexington, MA: Lexington Books, 1977. P. 153-186.
Lucas R.E. Making a Miracle // Econometrica. 1993. Vol. 61. No. 2. P. 251—
272.
Macfie A.L. The Individual in Society: Papers on Adam Smith. London: Al-
len & Unwin, 1967.
Maddison A. Monitoring the World Economy 1820-1992. Paris: OECD De-
velopment Centre, 1995.
Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris: OECD,
. 2001.
410
Библиография
Mahoney J. Path Dependence in Historical Sociology 11 Theory and Society.
2000. Vol. 29. No. 4. P. 507-548.
Malia M. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to the
Lenin Mausoleum. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999.
Malthus T. An Essay on the Principle of Population, as It Affects the Future
Improvement of Society. London: J. Johnson, 1798.
Mandeville B. The Fable of the Bees: Or, Private Vices, Publick Benefits, In-
dianapolis: Liberty Classics, 1988. (The original was published in a first
edition 1714 and in an expanded edition in 1723.) (Рус. пер.: Манде-
виль Б. Возроптавший улей, или Мошенники, ставшие честными.
М.: Наука, 2000.)
March J.G., Olsen J.P. The New Institutionalism: Organizational Factors in
Political Life 11 American Political Science Review. 1984. Vol. 78. No. 3.
P. 734-749.
March J.G., Olsen J.P. Rediscovering Institutions: The Organizational Basis of
Politics. New York: Free Press, 1989.
March J.G., Olsen J.P. Elaborating the «New Institutionalism» // Rho-
des R.A.W, Binder S.A., Rockman B.A. (eds). The Oxford Handbook of
Political Institutions. Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 3-20.
Marshall A. The Present Condition of Economics. London: Macmillan, 1885.
Marshall A. Principles of Economics. London: Macmillan, 1890. (Pyc. nep.:
Маршалл А. Основы экономической науки. M.: Эксмо, 2008.)
Marshall G. In Search of the Spirit of Capitalism: An Essay on Max Webers
Protestant Ethics Thesis. London: Hutchison, 1982.
Martin D. Tongues of Fire: The Explosion of Protestantism in Latin America.
Oxford: Blackwell, 1990.
Matthews R.C.O. The Economics of Institutions and the Sources of Growth //
Economic Journal. 1986. Vol. 96. No. 384. P. 903-918.
McDaniel T. The Agony of the Russian Idea. Princeton, NJ: Princeton Uni-
versity Press, 1996.
McMillan J. Reinventing the Bazaar: A Natural History of Markets. New
York: Norton, 2002.
McNeill W.H. The Rise of the West: A History of the Human Community.
Chicago: University of Chicago Press, 1963.
Menard C. (ed.). Institutions, Contracts and Organizations: Perspectives
from New Institutional Economics. Cheltenham: Edward Elgar, 2000.
Menard C., Shirley M.M. (eds). Handbook of New Institutional Economics.
Dordrecht: Springer, 2005.
411
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Menger С. Grundsatze der Volkswirtschaftslehre. Wien: W. Braumfiller, 1871.
Menger C. Untersuchungen fiber die Methode der Socialwissenschaften: und
der politischen Okonomie insbesondere. Leipzig: Duncker & Humblot,
1883.
Menger C. Die Irrthfimer des Historismus in der deutschen Nationaloko-
nomie. Wien: A. Holder, 1884.
Mielants E.H. The Origins of Capitalism and the Rise of the West. Philadel-
phia, PA: Temple University Press, 2007.
Milford K. Roscher’s Epistemological and Methodological Position: Its Im-
portance for the Methodenstreit // Journal of Economic Studies. 1995.
Vol. 22. No. 3, 4, 5. P. 26-52.
Milgrom P.R., North D.C., Weingast B.R. The Role of Institutions in the Re-
vival of Trade: The Law Merchant, Private Judges, and the Champagne
Fairs 11 Economics and Politics. 1990. Vol. 2. No. 1. P. 1-23.
Mill J.S. Essays on Some Unsettled Questions of Political Economy. London:
J.W. Parker, 1844.
Mill J.S. Auguste Comte and Positivism. London: Trfibner, 1865.
Mises L. von. Die Wirtschaftsrechnung im sozialistischen Gemeinwesen //
Archiv fur Sozialwissenschaften. 1920. Bd. 47. S. 86-121.
Mitchell W. Commons on Institutional Economics // American Economic
Review. 1935. Vol. 25. No. 4. P. 635-652.
Mokyr J. The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic Pro-
gress. New York: Oxford University Press, 1990.
Montchrestien A. de. Traicte de loeconomie politique. Geneve: Droz, 1999.
Montesquieu C. de S. The Spirit of Laws. Amherst, NY: Prometheus Books,
2002 (original published in 1748).
Montesquieu C. de S. The Spirit of Laws. London: Colonial Press, 1900 (origi-
nal published in 1748).
Moore H.L Economic Cycles: Their Law and Cause. New York: Macmillan,
1914.
Nash E.G. The Hansa: Its History and Romance. New York: Dodd, Mead,
1929.
NBER. Demographic and Economic Change in Developed Countries:
A Conference of the Universities-National Bureau Committee for Eco-
nomic Research. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1960.
Nee V. Sources of the New Institutionalism // Brinton M.C., Nee V. (eds).
The New Institutionalism in Sociology. Stanford, CA: Stanford University
Press, 2001. P. 1-16.
412
Библиография
Nee V., Ingram P. Embeddedness and Beyond: Institutions, Exchange, and
Social Structure // Brinton M.C., Nee V. (eds). The New Institutionalism
in Sociology. Stanford, CA: Stanford University Press, 2001. P. 19-45.
North D. C. Beyond the New Economic History // Journal of Economic His-
tory. 1974. Vol. 34. No. 1. P. 1-7.
North D.C. Markets and Other Allocation Systems in History: The Chal-
lenge of Karl Polanyi // Journal of Economic History. 1977. Vol. 6. Winter.
P. 703-716.
North D.C. Structure and Change in Economic History. New York: Norton,
1981.
North D.C. The New Institutional Economics // Journal of Institutional and
Theoretical Economics. 1986. Vol. 142. No. 1. P. 230-237.
North D.C. Ideology and Political/Economic Institutions // Cato Journal.
1988. Vol. 8. No. l.P. 15-28.
North D.C. Institutions, Institutional Change and Economic Performance.
Cambridge: Cambridge University Press, 1990.
North D.C. A Transaction Cost Theory of Politics 11 Journal of Theoretical
Politics. 1990. Vol. 2. No. 4. P. 355-367.
North D.C. Institutions // Journal of Economic Perspectives. 1991. Vol. 5.
No. l.P. 97-112.
North D.C. Institutions and Credible Commitment 11 Journal of Institutional
and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 11-23.
North D.C. Toward a Theory of Institutional Change 11 Barnett W.A., Hi-
nich M.J., Scofield N.J. (eds). Political Economy. Cambridge: Cambridge
University Press, 1993. P. 61-69.
North D.C. Economic Performance through Time // American Economic
Review. 1994. Vol. 84. No. 3. P. 359-368.
North D.C. Understanding the Process of Economic Change. Princeton, NJ:
Princeton University Press, 2005.
North D.C., Denzau A.T. Shared Mental Models: Ideologies and Institu-
tions // Kyklos. 1994. Vol. 47. No. 3. P. 3-30.
North D.C., Thomas R.P. The Rise of the Western World: A New Economic
History. Cambridge: Cambridge University Press, 1973.
North D.C., Weingast B.R. Constitutions and Commitment: The Evolution of
Institutions Governing Piiblic Choice in Seventeenth Century England //
Journal of Economic History. 1989. Vol. 49. December. P. 803-832.
Nove A. The Soviet Economic System. Boston: Allen & Unwin, 1977.
413
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Nove A. An Economic History of the USSR. Harmondsworth: Pelican,
1982.
Nove A. The Economics of Feasible Socialism. London: George Allen & Un-
win, 1983.
OECD Economic Survey of the Russian Federation 2006. Paris: OECD,
2006.
Olson M. Why the Transition from Communism Is so Difficult 11 Eastern
Economic Journal. 1995. Vol. 21. No. 4. P. 437-461.
Olson M. Big Bills Left on the Sidewalk: Why Some Nations Are Rich and
Others Poor // Journal of Economic Perspectives. 1996. Vol. 10. No. 2.
P. 3-24.
Olson M. The New Institutional Economics: The Collective Choice Approach
to Economic Development 11 Clague C. (ed.). Growth and Governance in
Less-Developed and Post-Socialist Countries. Baltimore: Johns Hopkins
University Press, 1997. P. 37-64.
Olson M. Power and Prosperity: Outgrowing Communist and Capitalist Dic-
tatorships. New York: Basic Books, 2000. (Рус. пер.: Опсон M. Власть и
процветание. Перерастая коммунистические и капиталистические
диктатуры. М.: Новое издательство, 2012.)
Ostrom Е. Governing the Commons: The Evolution of Institutions for Col-
lective Action. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.
Ostrom V Great Experiments and the Welfare State: Basic Paradigmatic
Changes // Sankhder M.M., Jain S. (eds). Social Security, Welfare and Po-
lity. New Delhi: Deep & Deep, 2004. P. 46-83.
Pareto V. Cours d’economie politique professe й l’Universit£ de Lausanne.
Lausanne: F. Rouge, 1896.
Pareto V. Trattato di sociologia generale. Firenze: G. Barbera, 1916.
Parsons T. The Structure of Social Action: A Study in Social Theory with
Special Reference to a Group of Recent European Writers. New York:
McGraw Hill, 1937. (Рус. пер.: Парсонс T. О структуре социального
действия. М.: Академический Проект, 2000.)
Parsons Т, Smelser N.J. Economy and Society: A Study in the Integration of
Economic and Social Theory. Glencoe, IL: Free Press, 1956.
Peters B.G. Institutional Theory in Political Science: The New Institutio-
nalism. London: Pinter, 1999.
Pierson P. Russia’s Past, Russia’s Future // Commentary. 1996. June. P. 30-38.
4Ц
Библиография
Pierson Р. Increasing Returns, Path Dependence, and the Study of Politics //
American Political Science Review. 2000. Vol. 94. No. 2. P. 251-267.
Pierson P., Skocpol T. Historical Institutionalism in Contemporary Political
Science // Katznelson 1„ Milner H.V. (eds). Political Science: The State of
the Discipline. New York: Norton, 2002. P. 693-721.
Pierson P. Flight from Freedom: What Russians Think and Want // Foreign
Affairs. 2004. Vol. 83. No. 3. P. 9-15.
Pierson P. Politics in Time: History, Institutions, and Social Analysis. Prin-
ceton, NJ: Princeton University Press, 2004.
Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Charles Scribner’s Sons,
1974. (Рус. пер.: Пайпс P. Россия при старом режиме. М.: Независи-
мая газета, 1993.)
Pipes R. Property and Freedom. New York: Alfred A. Knopf, 1999. (Pyc.
пер.: Пайпс P. Собственность и свобода. M.: Московская школа
политических исследований, 2000. С. 25-26.)
Pirenne Н. Medieval Cities: Their Origins and the Revival of Trade. Prin-
ceton, NJ: Princeton University Press, 1969 (original published in 1929).
Platteau J.-P. Behind the Market Stage Where Real Societies Exist. Part II:
The Role of Moral Norms // Journal of Development Studies. 1994.
Vol. 30. No. 3. P. 753-817.
Poe M.T. A People Born to Slavery. Russia in Early Modern European Ethno-
graphy, 1476-1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000.
Poe M.T. Moscow the Third Rome: The Origins and Transformation of a
«Pivotal Moment» // Jahrbiicher far Geschichte Osteuropas. 2001. Bd. 49.
Heft 3. S. 412-429.
Poe M.T. The Russian Moment in World History. Princeton, NJ: Princeton
University Press, 2003.
Polanyi K. The Great Transformation. New York: Farrar & Rhinehart, 1944.
Polanyi K. Our Obsolete Market Mentality // Commentary. 1947. Vol. 3.
February. P. 109-117. Reprinted: Dalton G. (ed.). Primitive, Archaic, and
Modern Economies: Essays of Karl Polanyi. New York: Anchor Books,
1968. P. 59-77.
Polanyi K. The Economy as an Instituted Process // Polanyi K., Arens-
berg C.M., Pearson H.W. (eds). Trade and Markets in Early Empires:
Economies in History and Theory. Glencoe, IL: Free Press Polanyi, 1957.
P. 243-270. (Рус. пер.: Поланьи К. Экономика как институционально
оформленный процесс // Поланьи К. Избранные работы. М.: Терри-
тория будущего, 2010. С. 47-81.)
415
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Powell ШИ', DiMaggio P.J. (eds). The New Institutionalism in Organizatio-
nal Analysis. Chicago: University of Chicago Press, 1991.
Przeworski A. Democracy and the Market: Political and Economic Reforms
in Eastern Europe and Latin America. Cambridge: Cambridge University
Press, 1991. (Рус. пер.: Пшеворский А. Демократия и рынок. Поли-
тические и экономические реформы в Восточной Европе и Латин-
ской Америке. М.: РОССПЭН, 2000.)
Puffert D.J. Path Dependence, Network Form, and Technological Change //
Sundstrom W, Guinnane T., Whatley W. (eds). History Matters: Essays
on Economic Growth, Technology, and Demographic Change. Stanford,
CA: Stanford University Press, 2003. P. 63-95.
Putnam R. Making Democracy Work: Civic Traditions in Modern Italy.
Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993. (Рус. пер.: Патнэм P.
Чтобы демократия сработала. Гражданские традиции в современ-
ной Италии. М.: Ad Marginem, 1996.)
Quesnay F. Tableau ficonomique. Tokyo: Biblioth£que de la Faculte des scien-
ces economiques, Universite Nihon, 1980 (original published in 1759).
Raeff M. Imperial Russia: Peter I to Nicholas I // Auty R., Obolensky D. (eds).
An Introduction to Russian History. Cambridge: Cambridge University
Press, 1976. P. 121-195.
RaphaelD.D. The Impartial Spectator // Skinner A.S., Wilson T. (eds). Essays
on Adam Smith. Oxford: Clarendon Press, 1975. P. 83-99.
Reiss H.S. (ed.). Kant: Political Writings. Cambridge: Cambridge University
Press, 1991.
Ricardo D. On the Principles of Political Economy and Taxation. London:
John Murray, 1817.
Robbins L. The Theory of Economic Policy in English Classical Political
Economy. London: Macmillan, 1952.
Roland G. Transition and Economics: Politics, Markets, and Firms. Cam-
bridge, MA: MIT Press, 2000. (Рус. пер.: Ролан Ж. Экономика пере-
ходного периода. Политика, рынки, фирмы. М.: Изд. дом ВШЭ,
2012.)
Romer P.M. Increasing Returns and Long-Run Growth // Journal of Political
Economy. 1986. Vol. 94. No. 5. P. 1002-1037.
Roscher W.G.F. Grundriss zu Vorlesungen iiber die Staatswirtschaft: nach
geschichtlicher Methode. Gottingen: Dieterich, 1843.
Rose R. Living in an Anti-Modern Society // East European Constitutional
Review. 1999. Vol. 8. No. 1-2. P. 68-75.
416
Библиография
Rose R., McAllister I. Is Money the Measure of Welfare in Russia? // Review
of Income and Wealth. 1996. Vol. 42. No. 1. P. 75-90.
Rosefielde S. Efficiency and Russia’s Economic Recovery Potential to the Year
2000 and Beyond. Aidershot: Ashgate. 1998.
Rosefielde S. Comparative Economic Systems: Culture, Wealth, and Power in
the 21st Century. Malden, MA: Blackwell, 2002.
Rosefielde S. Red Holocaust. London: Routledge, 2009.
Rosenberg N. Neglected Dimensions in the Analysis of Economic Change //
Oxford Bulletin of Economics and Statistics. 1964. Vol. 26. No. 1.
P. 59-77.
Rosenberg N., Birdzell L.E., Jr. How the West Grew Rich: The Economic
Transformation of the Industrial World. New York: Basic Books, 1986.
(Рус. пер.: Розенберг H., Бирдцелл Л.Е.-мл. Как Запад стал богатым.
Экономическое преобразование индустриального мира. Новоси-
бирск: Экор, 1995.)
Rothschild Е. Adam Smith and the Invisible Hand // American Economic
Review. 1994. Vol. 84. No. 2. P. 319-322.
Rothschild E. Economic Sentiments: Adam Smith, Condorcet, and the En-
lightenment. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001.
Rousseau J.-J. Emile, ou de leducation. Paris: E. Flammarion, 1911 (original
published in 1762).
Rousseau J.-J. The Social Contract and the Discourses. New York: Alfred
A. Knopf, 1993.
Samuelson P. Foundations of Economic Analysis. Cambridge, MA: Harvard
University Press, 1947. (Рус. пер.: Самуэльсон П. Основания экономи-
ческого анализа. СПб.: Экономическая школа, 2002.)
Sanders Е. Historical Institutionalism // Rhodes R.A.W, Binder S.A., Rock-
man B.A. (eds). The Oxford Handbook of Political Institutions. Oxford:
Oxford University Press, 2008. P. 39-55.
Sait E. Political Institutions — A Preface. Boston: Appleton-Century-Crofts,
1938.
Schmoller G. von. Methodologie der Staats- und Sozial-Wissenschaften //
Schmoller’s Jahrbuch. 1883. Bd. 7. Heft 3. S. 975-994.
Schumpeter J.A. Das Wesen und der Hauptinhalt der theoretischen Natio-
nalokonomie. Leipzig: Duncker & Humblot, 1908.
Schumpeter J.A. Capitalism,-Socialism, and Democracy. New York: Harper &
Brothers, 1942. (Рус. пер.: Шумпетер Й.А. Капитализм, социализм и
демократия. М.: Экономика, 1995. С. 527-528.)
417
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Schumpeter J.A. The March into Socialism // American Economic Review.
1950. Vol. 40. No. 2. May. P. 446-456.
Schumpeter J.A. Vilfredo Pareto, 1848-1923 // Schumpeter J.A. Ten Great
Economists: From Marx to Keynes. New York: Oxford University Press,
1951. P. 110-142.
Schumpeter J.A. History of Economic Analysis. London: Allen & Unwin,
1954. (Рус. пер.: Шумпетер Й.А. История экономического анализа.
СПб.: Экономическая школа, 2004.)
Schwoerer L.G. The Declaration of Rights, 1689. Baltimore: Johns Hopkins
University Press, 1981.
Scruton R. The West and the Rest: Globalization and the Terrorist Threat.
Wilmington, DE: ISI Books, 2002.
Sen A. Capitalism beyond the Crisis // New York Review of Books. 2009.
Vol. 56. No. 5. P. 3. URL: www.nybooks.com/articles/22490, accessed on
May 14, 2009.
Senik-Leygonie C., Hughes G. Industrial Profitability and Trade among
the Former Soviet Republics // Economic Policy. 1992. Vol. 7. No. 2.
P. 354-386.
Shepsle K.A. Studying Institutions: Some Lessons from the Rational Choice
Approach 11 Journal of Theoretical Politics. 1989. Vol. 1. No. 2. P. 131-147.
Shepsle K.A. Discretion, Institutions and the Problem of Government Com-
mitment 11 Bourdieu P., Coleman J. (eds). Social Theory for a Changing
Society. Boulder, CO: Western Press, 1991.
Shepsle K.A. Rational Choice Institutionalism // Rhodes R.A.W, Binder S.A.,
Rockman B.A. (eds). The Oxford Handbook of Political Institutions. Ox-
ford: Oxford University Press, 2008. P. 23-38.
Shleifer A., Vishny R. The Grabbing Hand: Government Pathologies and
Their Cures. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998.
Simmel G. Conflict and the Web of Group Affiliations. Glencoe, IL: Free Press,
1955.
Simon H. Models of Man. New York: Wiley, 1957.
Simon H. Organizations and Markets // Journal of Economic Perspectives.
1991. Vol. 5. P. 25-44.
Skocpol T. States and Social Revolutions: A Comparative Analysis of France,
Russia and China. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.
Small A. W Adam Smith and Modern Sociology: A Study in the Metho-
dology of the Social Sciences. Chicago: University of Chicago Press,
1907.
418
Библиография
Smelser N.J., Swedberg R. The Sociological Perspective on the Economy //
Smelser N.J., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology.
Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 3-26.
Smith A. The Theory of Moral Sentiments. Indianapolis: Liberty Classics,
1976. (The original was published in a first edition 1759 and in a sixth and
last edition in 1790, only weeks before the author’s death.)
Smith A. The Wealth of Nations. New York: Modern Library, 2000. (The ori-
ginal was published in 1776, under the somewhat more elaborate title
An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations.)
Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge,
1993.
Snooks G.D. The Lost Dimension: Limitations of a Timeless Economics //
Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge,
1993. P. 41-66.
Solow R. Economic History and Economics // American Economic Review.
1985. Vol. 75. No. 2. P. 328-331.
Steffens L. The Autobiography of Lincoln Steffens. New York: Literary Guild,
1931.
Stiglitz J.E. Whither Reform? Ten Years of the Transition, 1999. URL: http://
siteresources.worldbank.org/INTABCDEWASHINGTON1999/Resources/
stiglitz.pdf, accessed on October 1,2009.
Sutela P. Socialism, Planning and Optimality: A Study in Soviet Economic
Thought. Helsinki: Finnish Society of Sciences and Letters, 1984.
Swedberg R. Economic Sociology: Past and Present 11 Current Sociology.
1987. Vol. 35.No. l.P. 1-221.
Swedberg R. Economics and Sociology: Redefining Their Boundaries: Con-
versations with Economists and Sociologists. Princeton, NJ: Princeton
University Press, 1990.
Swedberg R. New Economic Sociology: What Has Been Accomplished,
What Is Ahead? // Acta Sociologica. 1997. Vol. 40. P. 161-182. (Pyc. nep.:
• Сведберг P. Новая экономическая социология: что сделано и что впе-
* реди И Западная экономическая социология. Хрестоматия / под ред.
В.В. Радаева. М.: РОССПЭН, 2004. С. 111-132.)
Szamuely L. First Models of the Socialist Economic Systems: Principles and
Theories. Budapest: Akademiai Kiado, 1974.
Thelen K., Steinmo S. Historical Institutionalism in Comparative Politics //
Steinmo S., Thelen K.j Longstreth F. Structuring Politics: Historical Insti-
tutionalism in Comparative Analysis. New York: Cambridge University
Press, 1992. P. 1-32.
419
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
Thelen К. Historical Institutionalism in Comparative Politics // Annual Re-
view of Political Science. 1999. Vol. 2. No. 1. P. 369-404.
Thompson IV An Inquiry into the Principles of the Distribution of Wealth,
Most Conducive to Human Happiness. New York: Augustus M. Kelley,
1963.
Tinbergen J. Do Communist and Free Economies Show a Converging Pat-
tern? // Soviet Studies. 1961. Vol. 12. No. 4. P. 333-341.
Tiner J.H. Isaac Newton: The True Story of His Life as Inventor, Scientist and
Teacher. Milford, MI: Mott Media, 1975.
Tocqueville A. de. Democracy in America. New York: Alfred A. Knopf, 1945.
(Французский оригинал был опубликован в двух томах в 1835 и
1840 гг. под названием «De la Democracie en Am6rique».)
Vallance E. The Glorious Revolution, 1688: Britain’s Fight for Liberty. Lon-
don: Little, Brown, 2006.
Vasiliev S.A. Economic Reform in Russia: Social, Political and Institutio-
nal Aspects // Aslund A. (ed.). Russia’s Economic Transformation in the
1990s. London: Pinter, 1997. P. 25-37.
Veblen T. Why Is Economics Not an Evolutionary Science? 11 Quarterly Jour-
nal of Economics. 1898. Vol. 12. No. 4. P. 373-397.
Veblen T. The Theory of the Leisure Class: An Economic Study in the Evolu-
tion of Institutions. New York: Macmillan, 1899.
Veblen T. An Inquiry into the Nature of Peace and the Terms of its Perpe-
tuation. New York: Macmillan, 1917.
Volin L. A Century of Russian Agriculture: From Alexander II to Khrush-
chev. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1970.
Voltaire. Treatise on Tolerance. New York: Cambridge University Press,
2000. (Transl. by Brian Masters; transl., ed. by Simon Harvey. Original
published in 1763.)
Voslensky M. Nomenklatura: The Soviet Ruling Class. Garden City, NY:
Doubleday, 1984. (Рус. пер.: Восленский M.C. Номенклатура. Господ-
ствующий класс Советского Союза. М.: Советская Россия — МП
«Октябрь», 1991.)
Waller W.T., Jr. The Evolution of the Veblenian Dichotomy: Veblen, Hamil-
ton, Ayres, and Foster // Journal of Economic Issues. 1982. Vol. 16. No. 3.
P. 757-771.
Wallis J.J., North D.C. Measuring the Transaction Sector in the American
Economy 11 Engerman S., Gallman R.E. (eds). Long-Term Factors in Ame-
rican Growth. Chicago: University of Chicago Press, 1986. P. 195-161.
420
Библиография
Walras L. Elements d’economie politique pure ou ТЬёопе de la richesse so-
ciale. Lausanne: Imprimerie L. Corbaz&Cie, 1874. (Рус. пер.: Вальрас Л.
Элементы чистой политической экономии, или Теория обществен-
ного богатства. М.: Изограф, 2000.)
Webb S. and В. Soviet Communism: A New Civilisation? London: Long-
mans, Green, 1935.
Weber M. Die protestantische Ethik und der Geist des Kapitalismus 11 Archiv
fur Sozialwissenschaften und Sozialpolitik. 1904/1905. Vol. 20. No. 1.
P. 1-54; Vol. 21. No. 1. P. 1-110.
Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Tubingen: J.C.B. Mohr (P. Siebeck),
1922.
Weber M. The Social Psychology of the World Religions // Gerth H.H.,
Mills C.W. (transl., eds). From Max Weber: Essays in Sociology. New York:
Oxford University Press, 1946. P. 267-301.
Weber M. The Protestant Sects and the Spirit of Capitalism // Gerth H.H.,
Mills C.W. (transl., eds). From Max Weber: Essays in Sociology. New
York: Oxford University Press, 1946. P. 302-322.
Weber M. General Economic History. New York: Collier Books, 1961.
Weber M. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. London: Rout-
ledge. 2001 (original published in 1904/1905). (Рус. пер.: Вебер M.
Протестантская этика и дух капитализма. Ивано-Франковск: Ист-
вью, 2002.)
Wedel J.R. Collision and Collusion: The Strange Case of Western Aid to
Eastern Europe 1989-1998. New York: St. Martins, 1998.
Wedel J.R. Tainted Transactions: Harvard, the Chubais Clan and Russia’s
Ruin // The National Interest. 2000. No. 59. Spring. P. 23-34.
Weingast B.R. Constitutions as Governance Structures: The Political Foun-
dations of Secure Markets // Journal of Institutional and Theoretical Eco-
nomics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 286-311.
Weingast B. Political Institutions: Rational Choice Perspectives // Good-
in R.E., Klingemann H.D. (eds). A New Handbook of Political Science.
Oxford: Oxford University Press, 1996. P. 167-190.
Weingast B. Rational Choice Institutionalism // Katznelson L, Milner H.V.
(eds). Political Science: The State of the Discipline. New York: Norton,
2002. P. 660-692.
Weitzman M. Prices versus Quantities 11 Review of Economic Studies. 1974.
Vol. 41. No. 4. P. 477-491.
421
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
White Н. Where Do Markets Come From? 11 American Journal of Sociology.
1981. Vol. 87. No. 3. P. 517-547.
Williamson J. (ed.). Latin American Adjustment: How Much Has Happened?
Washington, DC: Institute for International Economics, 1990.
Williamson J. Democracy and the «Washington Consensus» 11 World Deve-
lopment. 1993. Vol. 21. No. 8. P. 1329-1336.
Williamson O.E. Markets and Hierarchies: Analysis and Antitrust Implica-
tions. New York: Free Press, 1975.
Williamson O.E. The Economic Institutions of Capitalism. New York: Free
Press, 1985. (Рус. пер.: Уильямсон О. Экономические институты ка-
питализма. СПб.: Лениздат, 1996.)
Williamson O.E. Reflections on the New Institutional Economics 11 Jour-
nal of Institutional and Theoretical Economics. 1985. Vol. 141. No. 1.
P. 187-195.
Williamson O.E. Transaction Cost Economics and Organization Theory //
Smelser N.J., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology.
Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 77-107.
Williamson O.E. The Institutions and Governance of Economic Develop-
ment, Proceedings of the World Bank Annual Conference on Develop-
ment Economics 1994. Washington, DC: World Bank. 1995. P. 171-197.
Williamson O.E. The Mechanisms of Governance. New York: Oxford Uni-
versity Press, 1996.
Williamson O.E. Transaction Cost Economics: How It Works; Where It Is
Headed // De Economist. 1998. Vol. 146. No. 1. P. 23-58.
Williamson O.E. The New Institutional Economics: Taking Stock, Looking
Ahead // Journal of Economic Literature. 2000. Vol. 38. No. 3. P. 595-613.
Winter E. Red Virtue: Human Relationships in the New Russia. New York:
Harcourt, Brace, 1933.
Yakovlev A.M. The Rule-of-Law Ideal and Russian Reality // Frankowski S.,
Paul B. Stephan III (eds). Legal Reform in Post-Communist Europe: The
View from Within. Dordrecht: Martinus Nijhoff, 1995. P. 5-19.
Yanov A. The Origins of Autocracy: Ivan the Terrible in Russian History.
Berkeley: University of California Press, 1981.
Yanov A. The Drama of the Soviet 1960s: A Lost Reform. Berkeley, CA: Insti-
tute of International Studies, 1984.
Yonay Y.P. The Struggle over the Soul of Economics: Institutionalist and
Neoclassical Economists in America between the Wars. Princeton, NJ:
Princeton University Press, 1998.
422
Библиография
Zinoviev A. The Yawning Heights. New York: Random House, 1979.
Zukin S„ DiMaggio P. Introduction 11 Zukin S., DiMaggio P. (eds). Structures
of Capital: The Social Organization of the Economy. New York: Cam-
bridge University Press, 1990. P. 1-36.
Zweynert ]. Interests versus Culture in the Theory of Institutional Change 11
Journal of Institutional Economics. 2009. Vol. 5. No. 3. P. 339-360.
Невидимые руки, опыт России и общественная наука
White Н. Where Do Markets Come From? 11 American Journal of Sociology.
1981. Vol. 87. No. 3. P. 517-547.
Williamson J. (ed.). Latin American Adjustment: How Much Has Happened?
Washington, DC: Institute for International Economics, 1990.
Williamson J. Democracy and the «Washington Consensus» 11 World Deve-
lopment. 1993. Vol. 21. No. 8. P. 1329-1336.
Williamson O.E. Markets and Hierarchies: Analysis and Antitrust Implica-
tions. New York: Free Press, 1975.
Williamson O.E. The Economic Institutions of Capitalism. New York: Free
Press, 1985. (Рус. пер.: Уильямсон О. Экономические институты ка-
питализма. СПб.: Лениздат, 1996.)
Williamson O.E. Reflections on the New Institutional Economics 11 Jour-
nal of Institutional and Theoretical Economics. 1985. Vol. 141. No. 1.
P. 187-195.
Williamson O.E. Transaction Cost Economics and Organization Theory //
Smelser N.J., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology.
Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 77-107.
Williamson O.E. The Institutions and Governance of Economic Develop-
ment, Proceedings of the World Bank Annual Conference on Develop-
ment Economics 1994. Washington, DC: World Bank. 1995. P. 171-197.
Williamson O.E. The Mechanisms of Governance. New York: Oxford Uni-
versity Press, 1996.
Williamson O.E. Transaction Cost Economics: How It Works; Where It Is
Headed 11 De Economist. 1998. Vol. 146. No. 1. P. 23-58.
Williamson O.E. The New Institutional Economics: Taking Stock, Looking
Ahead // Journal of Economic Literature. 2000. Vol. 38. No. 3. P. 595-613.
Winter E. Red Virtue: Human Relationships in the New Russia. New York:
Harcourt, Brace, 1933.
Yakovlev A.M. The Rule-of-Law Ideal and Russian Reality 11 Frankowski S.,
Paul B. Stephan III (eds). Legal Reform in Post-Communist Europe: The
View from Within. Dordrecht: Martinus Nijhoff, 1995. P. 5-19.
Yanov A. The Origins of Autocracy: Ivan the Terrible in Russian History.
Berkeley: University of California Press, 1981.
Yanov A. The Drama of the Soviet 1960s: A Lost Reform. Berkeley, CA: Insti-
tute of International Studies, 1984.
Yonay Y.P. The Struggle over the Soul of Economics: Institutionalist and
Neoclassical Economists in America between the Wars. Princeton, NJ:
Princeton University Press, 1998.
422
Библиография
Zinoviev A. The Yawning Heights. New York: Random House, 1979.
Zukitt S., DiMaggio P. Introduction // Zukin S., DiMaggio P. (eds). Structures
of Capital: The Social Organization of the Economy. New York: Cam-
bridge University Press, 1990. P. 1-36.
Zweynert J. Interests versus Culture in the Theory of Institutional Change 11
Journal of Institutional Economics. 2009. Vol. 5. No. 3. P. 339-360.
Научное издание
Серия «Экономическая теория»
СТЕФАН ХЕДЛУНД
НЕВИДИМЫЕ РУКИ,
ОПЫТ РОССИИ
И ОБЩЕСТВЕННАЯ НАУКА
СПОСОБЫ ОБЪЯСНЕНИЯ
СИСТЕМНОГО ПРОВАЛА
Главный редактор
ВАЛЕРИЙ АНАШВИЛИ
Заведующая книжной редакцией
ЕЛЕНА БЕРЕЖНОВА
Редактор
НАДЕЖДА АНДРИАНОВА
Художник
ВАЛЕРИЙ КОРШУНОВ
Верстка
СВЕТЛАНА РОДИОНОВА
Корректор
НАДЕЖДА АНАНЬЕВА
НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ
УНИВЕРСИТЕТ «ВЫСШАЯ ШКОЛА ЭКОНОМИКИ»
101000, Москва, ул. Мясницкая, 20
Тел./факс: (495) 611-15-52
Подписано в печать 10.12.2014
Формат 60x90/16
Гарнитура Minion Pro. Усл. печ. л. 26,5
Уч.-изд. л. 22,5
Тираж 1000 экз.
Изд. № 1622. Заказ № 6925.
Отпечатано способом ролевой струйной печати
в ОАО «Первая Образцовая типография»
Филиал «Чеховский Печатный Двор»
142300, Московская область, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1
Сайт: www.chpd.ru, E-mail: sales@chpd.ru, т/ф. 8(496)726-54-10