/
Автор: Комарова В.П.
Теги: поэзия драматургия литературная критика литературоведение мировая литература
Год: 1983
Текст
П.КОМАРОВА
Их'-
К ;
ЛЕНИНГРАДСКИЙ ОРДЕНА ЛЕНИНА
И ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ А. Л. ЖДАНОВА
В. П. КОМАРОВА
ШЕКСПИР
и
ЮНТЕНЬ
К 450-летию со дня рождения
Монтеня
ЛЕНИНГРАД
ИЗДАТЕЛЬСТВО ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
1983
Печатается по постановлению
Редакционно-издательского совета
Ленинградскоео университета
^Предлагаемая книга — первое в советском литературоведении мо-
нографическое исследование, в котором сопоставлены драмы Шекспира
и «Опыты» французского философа-гуманиста Монтеня в идейном
и текстуальном аспектах. В ней пересматривается распространенное
мнение, что воздействие Монтеня на Шекспира обнаруживается толь-
ко начиная с трагедии «Гамлет», и утверждается, что оно сказалось
уже в хрониках «Ричард II» и «Король Джон». Автор устанавли-
вает сходство и различие в представлениях Шекспира и Монтеня
о природе и человеке, о социальном неравенстве, о преступлении и на-
казании.
Ре ценз епты: докт. филол. наук В. Е. Балахонов (Ленинград-
ский ун-т), докт. филол. наук Л И. Ровда (Ин-т русской литературы
АН СССР— Пушкинский дом).
ИБ № 1704
Валентина Петровна Комарова
ШЕКСПИР И МОНТЕНЬ
Редактор И. С. Яворская
Обложка художника О. Д. Недзвецкой
Художественный редактор А. Г. Голубев
Технический редактор Е. Г. Учаева
Корректор Н. М. Каплинекая
Сдано в набор 22.11.82. Подписано в печать 2.05.83. М-41115. Формат 60х90'/и,-
Бумага тип. № 2. Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. неч. л. 10,5.
Усл.-кр. отт. 10,63. Уч.-изд. л. 11,20. Тираж 15 000 экз. Заказ 3751. Цена 80 кои.
Издательство ЛГУ имени А. А. Жданова. 199164. Леинград, Унинерснтет-
ская наб., 7/9.
Республиканская ордена «Знак Почета» типография им. Анохина Управления
по делам издательств, полиграфии и книжной торговли Совета Министров
Карельской АССР. 185630. Петрозаводск, ул. «Правды», 4.
4603020000—117
К --------------- 152—83
076(02)—83
С) Издлтсльстио Лсшпн’рлд-
СКОГО ylllllH’pCH •« til,
1983 г.
ВВЕДЕНИЕ
В истории английской литературы вторая половина XVI в.—
эпоха расцвета поэзии, драматургии, исторической прозы, ре-
лигиозной и политической публицистики. Этот период был также
золотым веком английского переводческого искусства. Почти
все переводы того времени отличались выразительностью, жи-
востью, энергией и немало способствовали обогащению на-
циональной литературы и английского языка. Достаточно вспом-
нить, что именно в это время получили широкое распростра-
нение английская Библия в переводе Вильяма Тиндаля (1484? —
1536), «Метаморфозы» Овидия в переводе Артура Голдин-
га (1536?—1605?), сборник «Дворец удовольствий», содержа-
щий переводы сочинений античных, французских и итальянских
авторов. Его издатель Вильям Пейнтер (ок. 1540—1594) вклю-
чил в этот сборник занимательные истории из произведений
Плутарха, Геродота, Джованни Боккаччо, Матео Банделло,
Джиральди Чинтио, Джованни Фиорентино и других авторов.
Особенно много переводных произведений было опубликова-
но в конце XVI и начале XVII в., что связано с деятель-
ностью таких переводчиков, как Томас Норт (1535?—1601)
и Филемон Холланд (1552—1637). Первый познакомил англичан
с Плутархом, второй — с сочинениями Тита Ливия, Плиния Стар-
шего, Светония, Ксенофонта и других античных писателей.
Поэт и драматург Джордж Чапмен (1559?—1634) был изве-
стен современникам как талантливый переводчик Гомера,
эпиграмматист Джон Харингтон (1561—1612) перевел поэму
Лудовико Ариосто «Неистовый Роланд», а историк и филолог
Генри Севил (1549—1622), ректор Итонского колледжа, был
также первым переводчиком «Историй» Корнелия Тацита.
Многочисленные переводы с греческого, латинского, фран-
цузского и итальянского языков знакомили образованных англи-
чан с иноземной культурой, прежде всего античной и ре-
з
нессансной, и несомненно оказывали большое идейное и худо-
жественное воздействие на английских поэтов и драматургов.
Эдмунд Спенсер, Филип Сидней, Кристофер Марло, Бенджа-
мин, или Бен, Джонсон — эти и многие другие современные
Шекспиру авторы, как и сам Шекспир, испытали воздействие
античности и европейского Ренессанса, однако их оригиналь-
ность сказывается настолько сильно, что многие исследователи
избегают употреблять термин «влияние», когда идет речь
о Шекспире и наиболее знаменитых его современниках. Освое-
ние уже сложившихся культур в период бурного становления
английской национальной литературы представляет собой слож-
ный, во всех отношениях творческий процесс и не ослабляет,
а укрепляет оригинальность воспринимающей культуры. Изуче-
ние этого процесса — трудная задача.
Особенно труден для исследователей вопрос о влиянии Мон-
теня на Шекспира. Знакомство Шекспира с «Опытами» не вы-
зывает сомнений. К концу XVI в. сочинение Монтеня было
одним из самых популярных в Европе; во Франции оно изда-
валось двенадцать раз, а из других стран ранее всего
приобрело известность в Англии. Переводчиком «Опытов» на
английский язык был Джон Флорио (1553?—1625), сын итальян-
ского протестанта, нашедшего пристанище в Лондоне. Джон
Флорио родился в Лондоне, получил образование в Оксфор-
де и приобрел известность как создатель двух интересных
учебников итальянского языка и как составитель итало-англий-
ского словаря.1 Эти издания свидетельствуют о его даровании
лингвиста, о большой начитанности и культуре. В них он по-
мещает отрывки из сочинений Данте, Боккаччо, Банделло, Ариос-
то, Тассо, Кастильоне, не боится цитировать Макьявелли и Аре-
тино.2
Считается, что Шекспир познакомился с «Опытами» в пе-
реводе Джона Флорио по изданию 1603 г., поскольку в биб-
лиотеке Британского музея есть экземпляр этого издания, на
котором обнаружен автограф Шекспира. Однако подлинность
надписи оспаривается. Есть предположение, что Шекспир лично
знал Джона Флорио и мог читать перевод «Опытов» до его
опубликования по мере того, как этот перевод создавался. По-
видимому, в 1589 г. (по некоторым источникам, в 1591 г.)
Джон Флорио стал воспитателем в доме Генри Ротсли графа
Саутгемптона, покровителя Шекспира. Саутгемптона большинст-
во исследователей считают тем таинственным другом, которому
посвящены сонеты Шекспира. О несомненной дружеской при-
вязанности Шекспира к молодому графу говорят посвящения
в изданиях поэм «Венера и Адонис» (1593 г.) и «Обесчещен-
ная Лукреция» (1594 г.). Шекспир мог познакомиться с Джо-
ном Флорио именно в доме Саутгемптона.
Шекспир мог знать Флорио и независимо от Саутгемптона:
Флорио был другом Бена Джонсона, как об этом свидетель-
4
ствует дарственная надпись на издании комедии «Вольпоне»:
«Любящему отцу и достойному другу м-ру Джону Флорио, по-
мощнику его музы преподносит Бен. Джонсон этот знак друж-
бы и любви».3 (В этой комедии Бен Джонсон упоминал о том,
что у Монтеня заимствуют мысли английские драматурги.)
Известно, что Шекспира и Бена Джонсона связывала давняя
дружба, поэтому знакомство с Джоном Флорио могло
произойти и благодаря Джонсону.
В пользу предположения о том, что Шекспир был знаком
с «Опытами» до появления издания 1603 г., говорят и дру-
гие соображения. Как будет показано в дальнейшем, уже в хро-
никах 1595—1596 гг. появляются идеи, сходные с различны-
ми суждениями Монтеня в первой книге его «Опытов». Кроме
того, как установил исследователь Дж. Тейлор, в период, пред-
шествующий изданию «Опытов» на английском языке, но осо-
бенно в последующие несколько лет, лексика Шекспира обога-
тилась словами, которых не было не только в его произведе-
ниях, но и в английском языке. Тейлор насчитал 750 новых
слов и установил, что они заимствованы из перевода Флорио.4
В данной книге сопоставление произведений Шекспира с «Опы-
тами» сделано именно по английскому переводу Джона Флорио.
Сравнивать Шекспира и Монтеня весьма трудно. Во-первых,
потому, что любое произведение Шекспира исследователи оце-
нивают с различных, подчас непримиримых позиций. Извест-
но, что произведения Шекспира использовались в идеологичес-
кой борьбе во многие эпохи. Во-вторых, потому, что если лич-
ность Монтеня раскрывается читателю почти на каждой стра-
нице «Опытов», то в драмах Шекспира подобного проявления
личности автора нет. В «Опытах» мы читаем собственные
мысли Монтеня по самым разным вопросам, его наблюдения
о себе, своем характере, привычках, вкусах, манерах, настрое-
ниях, встречаемся с искренним и глубоким анализом телесной
и духовной природы человека вообще и автора «Опытов» в ча-
стности. Иное дело — драмы Шекспира. Они вмещают «мириады
умов», в них — великое многообразие человеческих характеров,
в речах персонажей выражены взгляды его героев, изменчи-
вые, продиктованные целями, страстями, настроением героя
в данный момент действия. Известно, что никто из персона-
жей Шекспира не выступает от имени автора, даже Гамлет,
наиболее близкий Шекспиру герой, изображен «со стороны»,
и далеко не всегда можно принять его суждения за автор-
ские.
Различие творческих индивидуальностей Монтеня и Шекспи-
ра не исключает их идейного и эстетического воздействия друг
на друга. Ведь они были современниками, отразившими общие
черты эпохи Возрождения и своеобразие двух близких нацио-
нальных культур, связанных друг с другом в процессе много-
векового взаимодействия. Сложность сравнительного анализа
заключается и в том, что сходство суждении этих авторов
часто возникало независимо от какого-либо «влияния». Шекспир
откликался на те же исторические, политические и нравствен-
ные вопросы, что и Монтень, оба гения размышляли над сход-
ными явлениями жизни, и их выводы определялись общей гу-
манистической культурой Возрождения. Подобное сходство
встречается у гениев разных времен, не читавших друг дру-
га, и в мировосприятии далеких друг от друга народов?
«Опыты» Монтеня не были для Шекспира источником, ка-
ким были «Хроники Англии, Шотландии и Ирландии» Рафаэла
Холиншеда или «Жизнеописания благородных греков и римлян»
Плутарха. У этих авторов Шекспир брал сюжеты, факты и пси-
хологические портреты исторических героев, сохраняя во мно-
гих случаях содержание и стиль речей героев. Изменения
Шекспир вносил сознательно ради воплощения собственных
замыслов, однако он очень редко допускал серьезные искаже-
ния в освещении исторического прошлого. К Монтеню Шекспир
относится иначе — как внимательный читатель, увлеченный, раз-
мышляющий над прочитанным, но не стремящийся что-либо
запомнить и использовать при создании той или иной драмы.
Установлен всего один случай, когда Шекспир почти дослов-
но сохранил текст Монтеня в переводе Флорио, вложив отры-
вок из главы «О каннибалах» в уста Гонзало, персонажа
драмы «Буря». Поэтому так трудно говорить о влиянии Мон-
теня на Шекспира в обычном смысле слова.
Трудности сравнения усугубляются и потому, что «Опыты» —
одно из самых противоречивых сочинений XVI в.
История создания «Опытов» помогает понять, почему возни-
кают противоречащие друг другу суждения о мировоззрении
Монтеня. Монтень создавал «Опыты» в течение последних двад-
цати лет жизни, но можно сказать, что это сочинение под-
готовлено всей его жизнью, начиная с раннего детства. Его
отец Пьер Эйкем, мэр города Бордо, был человеком не-
обыкновенных нравственных достоинств и гражданских добле-
стей. Как пишет Монтень, отец отправил сына сразу после
рождения в деревню и держал его там, пока ему нужна была
кормилица. Отец заботился о том, чтобы его сын узнал
жизнь простых людей и проникся к ним добрыми чувствами.
Метод обучения мальчика был своеобразным: с двух лет
к нему был приставлен учитель-немец, превосходный знаток ла-
тыни, но не знавший ни слова по-французски. Никто из окру-
жающих не должен был произносить французских слов, и пер-
вым языком Мишеля был латинский. Семилетний мальчик чи-
тал Вергилия и Плавта просто для удовольствия. Шести лет
он был отдан в лучший коллеж Франции—Гийенский. Впо-
следствии Монтень вспоминал, что уже в детстве в нем вос-
питали любовь к независимости, свободе суждений, поскольку
его никто не принуждал и не наказывал, везде он встречал
6
доброжелательность, любовь, уважение к его личности и сво-
боде.
Предполагают, что после окончания коллежа Мойтень про-
должил обучение в университетах Бордо, Тулузы и Парижа,
хотя точных сведений об этом периоде его юности не сохра-
нилось. В двадцать четыре года Монтень — член парламента
Бордо. Он участвовал в государственной деятельности до июля
1570 г., т. е. в течение тринадцати лет. В 1565 г. .он женился,
от этого брака родились шесть дочерей, но все, кроме одной,
умерли вскоре после рождения. В 1568 г. умер/Пьер Эйкем
де Монтень, и после раздела наследства между его пятью сы-
новьями и тремя дочерьми Мишель Монтень стал владельцем
имения и родового замка.
В 1571 г. он удалился от государственных дел и начал
писать «Опыты». Первая и вторая книги были опубликованы
в 1580 г. После этого Монтень предпринял путешествие по
Франции, Италии, Швейцарии, частично описанное в его днев-
нике. Он посетил Верону, Падую, Венецию, Флоренцию, Фер-
рару, Рим, видел Торквато Тассо, римского папу Григория XIII.
Во время этого путешествия он получил известие, что избран
мэром Бордо. Монтень неохотно принял этот пост, принял по
свойственному его натуре чувству долга, уступив настоятельным
советам короля Генриха III и Генриха Наваррского, будуще-
го короля Генриха IV, одного из самых выдающихся. истори-
ческих деятелей Франции.
Сохранились документы, свидетельствующие о том, что Ген-
рих Наваррский пользовался советами Монтеня в вопросах го-
сударственного правления.6 Монтень своей деятельностью на
посту мэра помог Генриху Наваррскому добиться победы над
войсками католической Лиги. После воцарения Генриха IV
в 1589 г. Монтень получил предложение короля стать одним
из его ближайших советников, но отказался, так как он был
уже тяжело болен — жестоко страдал от камней мочевого пу-
зыря, а ослабление зрения и слуха препятствовало его обще-
нию с людьми.
Монтень спешит закончить «Опыты». Во время работы над
третьей книгой он читает множество сочинений античных, италь-
янских и французских историков и вводит 600 добавлений
в первые две книги.7 Полное издание «Опытов» было опубли-
ковано в 1588 г., но Монтень не оставляет своего труда. Вы-
писки и заметки для нового издания содержат цитаты из со-
чинений Тита Ливия, Тацита, Аристотеля, Цицерона, Диогена
Лаэрция и многих других авторов. 13 сентября 1592 г. он
умер в своей комнате во время мессы. В 1595 г. выходит по-
смертное издание «Опытов». В нем много добавлений личного
характера, некоторые места приобретают черты исповеди. Забо-
тясь о том, чтобы предстать перед потомками в истинном све-
те, Монтень описывает свои страдания от мучительных болей,
7
попытки скрыть от окружающих эти страдания и с помощью
философии приготовить себя к смерти, угрожающей ему еже-
дневно. Издание 1595 г. подготовила почитательница Монтеня
Марн де Гурне, и долгое время текст этого издания считал-
ся окончательным. Однако после того, как в конце XVIH в.
был найден еще один экземпляр «Опытов» с пометками Мон-
теня, издатели стали учитывать и эти исправления в тексте,
что еще более усугубляет противоречивость сочинения Монте-
ня. Переводы на другие языки сделаны с различных фран-
цузских изданий.
Содержание «Опытов» настолько многообразно, что трудно
назвать сторону жизни человека, природы и мироздания в це-
лом, о которой Монтень не высказал какого-либо суждения.
В «Опытах» мы находим суждения о философах, историках,
поэтах, о замечательных людях и событиях, о психологии че-
ловека, о свойствах животных, о загадках мироздания, о вос-
питании, о нравах и обычаях народов всех времен. Вольтер
дал одну из лучших оценок Монтеня в ответном письме
графу Трессану, писателю и переводчику, приславшему в подарок
Вольтеру исследование, в котором содержалась защита Монте-
ня от критических нападок. Вольтер называл «Опыты» хоро-
шим средством против скуки и благодарил Трессана за его
выступление в защиту «этого очаровательного человека», при-
бавляя собственные аргументы: «Какая вопиющая несправедли-
вость — утверждать, будто Монтень только и занимался тем,
что комментировал древних авторов, между тем как в дейст-
вительности он лишь цитирует их в соответствующих случаях...
Он подкрепляет свои мысли рассуждениями великих мужей
древности, он судит их, спорит с ними, разговаривает с ними,
со своим читателем, с самим собой. Он всегда оригинален в по-
казе вещей, всегда блистает воображением, он всегда худож-
ник, наконец, в нем есть то, что я люблю — он всегда умеет
сомневаться. Хотел бы я знать, мог ли он заимствовать
у древних авторов то, что он говорит о наших нравах, обы-
чаях, об открытом в его время Новом Свете, о граждан-
ских войнах, свидетелем которых он был, о фанатизме обеих
боровшихся сторон, разорявших в то время Францию».8
Книга Монтеня служила неиссякаемым источником мыслей
для читателей позднейших времен. Из нее заимствовали мак-
симы Блез Паскаль и Ларошфуко, поклонниками Монтеня были
многие французские и английские философы и писатели.
В Англии в начале XVII в. возник под влиянием «Опытов»
особый жанр «эссе», который в равной мере относится к фи-
лософии и к художественной литературе. Именно в Англии
влияние Монтеня сказалось раньше, чем в других странах.
Исследователь творчества Монтеня Пьер Виллей объясняет
популярность «Опытов» в Англии особенностями перевода Джо-
8
на Флорио, тем, что, несмотря на ошибки и неточности, этот
перевод полон жизни и вдохновения.9 Кроме того, Флорио дает
в тексте перевод всех цитат (а их в «Опытах» свыше тыся-
чи) параллельно с текстом оригинала на латинском, греческом
или итальянском языках, поэтому читателям не приходилось
искать переводы цитат в конце книги, где они помещены, на-
пример, в русских изданиях. Флорио поясняет в самом тексте
новые термины, незнакомые понятия, связанные с жизнью древ-
ней Греции или Рима, благодаря этому он облегчает мало под-
готовленному читателю восприятие античной культуры, филосо-
фии, истории и поэзии. О переводе Флорио с похвалой отзы-
вались современники, например в 1600 г.— автор сборника
«Опытов» Вильям Корнваллис, а в 1602 г.— поэт и драма-
тург Самюэл Дениел.19 Следовательно, перевод получил извест-
ность еще до его публикации.
Вопрос о времени, в течение которого Флорио работал над
переводом, не вполне ясен. Фрэнсис Йейтс утверждал, что на-
чало работы относится к 1598 г., но это весьма сомнитель-
но. Известно, что в 1599 г. Флорио обратился за разреше-
нием напечатать «Опыты», а вряд ли подобный труд мог быть
выполнен за один год. С. Тюрк упоминает о том, что в спис-
ках Книгоиздательской компании сохранилась запись от 20 ок-
тября 1595 г. о разрешении на публикацию «Опытов», и пред-
полагает, что речь шла о переводе, сделанном кем-то еще до
Флорио,11 тем более, что Флорио упоминал о каких-то более
ранних попытках перевести «Опыты» на английский язык. Од-
нако вероятнее всего, что Джон Флорио начал перевод еще
до публикации издания 1595 г., но при появлении этого изда-
ния изменил первоначальный вариант перевода по новому
тексту.
Поскольку Флорио переводил с издания 1595 г., то нуме-
рация нескольких глав первой книги «Опытов» отличается от
принятой в большинстве изданий: глава 14-я «О том, что наше
восприятие блага и зла в значительной мере зависит от
представления, которое мы имеем о них», перенесена в изда-
нии 1595 г. в другое место и стала главой 40, а следователь-
но, изменилась нумерация глав 15—40, произошло смещение на
один номер. Например, известная глава «О каннибалах» в сов-
ременных изданиях является главой 31, а в издании
1595 г. и в переводе Флорио это глава 30. Текст пе-
ревода Флорио также соответствует изданию 1595 г. и отли-
чается от современного текста.
В конце XIX в. в своем издании «Опытов» в переводе
Флорио профессор Генри Морлей отмечал достоинства первого
английского перевода: по его мнению, Флорио передал благо-
родный дух сочинения Монтеня лучше, чем другие перевод-
чики, и помог читателям ближе всего подойти к пониманию
«Опытов».12
9
Интересный анализ особенностей Флорио-переводчика со-
держится в исследовании Г. Д. Райта, который доказывает,
что именно Джону Флорио принадлежит первый английский
перевод «Декамерона» Боккаччо, изданный без указания пере-
водчика в 1620 г.13 Важнейшая черта перевода Флорио —
стремление усилить эмоциональное воздействие оригинала или
дать этическую оценку там, где ее нет в тексте Монтеня.
Например, Флорио добавляет эпитеты «беспутный», «беззакон-
ный», «противоестественный» там, где они отсутствуют в под-
линнике,14 цитирует Торквато Тассо, чтобы вставить похвалу
учености, высказывает открыто осуждение убийц Вильгельма
Оранского («два негодяя», вместо «те двое»), заменяет слово
«месса» более приемлемым для протестантов — «служба»,
смягчает суждение Монтеня об учении Виклифа, идеолога
английских лоллардов. Переводы античных авторов, для кото-
рых Флорио прибегнул к помощи Мэтыо Гвинна,15 также не
всегда точны.
Перевод Флорио обогатил английский язык, так как Флорио-
лингвист проявляет удивительную смелость в создании новых
английских слов для передачи смысла того или иного фран-
цузского слова или словесного оборота. Он ввел в английский
язык большое количество редких слов, и характерно, что
именно эти слова часто использует Шекспир, хотя в ином кон-
тексте и для иных целей. Обращение к переводу Флорио иногда
помогает глубже понять смысл некоторых необычных слов и сло-
восочетаний у Шекспира.
В данной книге шекспировский текст сопоставлен с текстом
«Опытов» f в переводе Джона Флорио по изданию Генри
Морлея:
Montaigne М. The Essayes of Michael lord of Mon-
taigne /Transl. by John Florio/ Ed. with an introd, and
a glossary by Henry Morley. London, [1886].
Поэтому в большинстве случаев ссылки даются именно на
это издание и русский перевод сделан автором с английско-
го текста Флорио. Цитаты на английском языке (сопровождае-
мые прозаическим переводом) приводятся в тех случаях, когда
необходимо показать словесные совпадения в тексте Шекспира
с текстом «Опытов», подтвердить сходство с ним в стиле
и лексике. В этих случаях шекспировский текст приводится так-
же в оригинале, как по изданиям XIX—XX вв., так и по изда-
ниям XVI в. (например, текст второго кварто трагедии
«Гамлет» (1604) и текст первого фолио (1623)):
Shakespeare W. The Complete works. A new ed. / Ed.
with an introd, and glossary by Peter Alexander. London;
Glasgow, I960.
Shakespeare reprints: 2. Hamlet: Parallel texts of the
First and Second quartos and the First folio / Ed. by
Wilhelm Vietor. Marburg, 1891.
io
Shakespeare W. Hamlet / Ed. by H. H. Furness.
Vol. 1—2. London; Philadelphia, 1877.
Другие английские издания произведений Шекспира указаны
в примечаниях.
Сопоставление перевода Флорио с оригиналом сделано по
французскому изданию:
Montaigne М. Oeuvres completes /Textes etablis par
Albert Thibaudet et Maurice Rat / Introd, et notes par
M. Rat. [Paris, 1962].
В тех случаях, когда необходимо лишь выявить идейное
сходство или различие в суждениях Монтеня и Шекспира, нет
необходимости приводить по-английски текст перевода Флорио
или оригинальный шекспировский текст, достаточно дать рус-
ский перевод «Опытов» и драм Шекспира. Для этого
использованы следующие издания:
Монтень М. Опыты Кн. 1. 2-е изд. / Перевод А. С. Бо-
бовича. М.; Л., 1958; Кн. 2 / Изд. подгот. Ф. А. Коган-Берн-
штейн, А. С. Бобович и А. А. Смирнов. М.; Л., 1958;
Кн. 3 / Изд. подгот. А. С. Бобович, Ф. А. Коган-Бернштейн,
Н. Я. Рыкова и А. А. Смирнов. М.; Л., 1960.
Шекспир В. Избранные произведения / Под ред.
М. П. Алексеева и А. А. Смирнова. М.; Л., 1950. По этому
изданию цитируются «Макбет» в переводе М. Л. Лозинского,
«Король Лир» и «Буря» в переводе Т. Л. Щепкиной-Куперник.
Переводы в этом издании отличаются большей точностью, чем
во многих позднейших русских изданиях. В этом издании нет
нумерации строк, поэтому строки даются по английскому изда-
нию, а затем указывается страница русского издания.
Шекспир В. Полное собрание сочинений. В 8 ми т. / Под
общ. ред. С. С. Динамова и А. А. Смирнова. М.; Л.,
1936—1950.
Шекспир У. Полное собрание сочинений. В 8-ми т. / Под
общ. ред. А. Смирнова и А. Аникста. М., 1957—1960.—
В этом издании также нет нумерации строк, поэтому и здесь
строки указаны по английскому изданию, но после них
даются том и страницы русского издания.
Если при цитатах Шекспира нет указания, чей перевод, это
означает, что перевод сделан автором книги, так как для
большей точности стихотворный перевод пришлось заменить про-
заическим.
Ссылки на все указанные издания приводятся в тексте в со-
кращениях.
11
СОКРАЩЕНИЯ
Издания Шекспира и Монтеня, упоминаемые в тексте*
Е.— Montaigne М. The Essayes of Michael lord of Montaigne / Transl.
by John Florio / Ed. with an introd, and a glossary by Henry
Morley. London, [1886].
Furness—Shakespeare W. Hamlet / Ed. by H. H. Furness. Vol. 1—2.
London; Philadelphia, 1877.
Oeuvr.— Montaigne M. Oeuvres completes /Textes etablis par Albert
Thibaudct ct Maurice Rat /Introd, et notes par M. Rat. [Paris, 1962].
Victor,
Victor,
Vietor,
Q, — First quarto
Q2 — Sckond quarto
i?i — First folio
Shakespeare reprints: 2. Hamlet:
Parallel texts of the First and
Second quartos and the First folio /
Ed. by Wilhelm Vietor. Marburg, 1891.
Избр.— Шекспир В. Избранные произведения / Под рсд. М. П. Алексеева
и А. А. Смирнова. М.; Л., 1950.
Псс—Шекспир В. Полное собрание сочинений. В 8-ми т. / Под ред.
С. С. Дииамова и А. А. Смирнова. М.; Л., 1936 — 1950.
ПСС—Шекспир У. Полное собрание сочинений. В 8-ми т. , Под общ.
ред. А. Смирнова и А. Аникста. М., 1957—1960.
* Общепринятая система отсылок используется на издания:
Shakespeare W. The Complete works. A new ed. / Ed. with an introd,
and glossary by Peter Alexander. London; Glasgow, 1960.— Указываются лишь
акт, сцена и строки драмы.
Монтень М. Опыты. Кн. 1. 2-е изд. М.; Л., 1958; Кн. 2. М.; Л., 1958;
Ки. 3. М.; Л., 1960.— Приводятся книга, глава н страница.
Названия драм Шекспира
русские
Г.
ir.IV
2r.IV
T.V
ir.vi
2T.V1
3RVI
r.vin
З.С.
К-
К.Д.-
К.Л.
М.
М.М.
о.
Р.П.
р III.
ю.ц.
английские
Т.
11.
1H.IV
2H.IV
H.V
1H.VI
2H.V1
3H.VI
H.VIII
W.T.
Сог.
K-J-
K.L.
М.
М.М
О.
R.II
R.III
J.C.
Буря
Гамлет
Король Генрих IV, часть первая
> » >, часть вторая
Король Генрих V
Король Генрих VI, часть первая
> » >, часть вторая
» > », часть третья
Король Генрих VIII
Зимняя сказка
Кориолан
Жизнь и смерть короля Джона
Король Лир
Макбет
Мера за меру
Отелло
Король Ричард II
Ричард III
Юлий Цезарь
12
Глава I
ИСТОРИЯ И ПОЛИТИКА В «ОПЫТАХ» МОНТЕНЯ
И В ХРОНИКАХ ШЕКСПИРА
Метод Монтеня и Шекспира в освещении истории
Монтень обогатил мировоззрение Шекспира. Не только соб-
ственные наблюдения и мысли Монтеня, но и многочисленные
примеры и рассуждения, почерпнутые Монтенем из сочинений
античных авторов, углубили мышление Шекспира. В «Опытах»
около 400 цитат и примеров из Плутарха, около сотни цитат
из поэмы Лукреция «О природе вещей», одного из самых
дерзких материалистических произведений римской философии
и поэзии, цитаты и пересказы из сочинений Платона, Аристо-
теля, Сенеки, Цицерона, Тацита, Тита Ливия и других авто-
ров. «Опыты» — квинтэссенция древней мудрости, которую жад-
но впитывали образованные люди эпохи Возрождения. Сужде-
ния самого Монтеня неизменно оказывают нравственное воз-
действие на читателей, ибо они высказаны человеком, воспи-
танным на античной этике, философии, общественных идеалах,
человеком, который с ранней юности принимал участие в бур-
ной политической жизни своего времени и приобрел немалый
опыт в области практической политики.
Для Шекспира, как и для Монтеня, содержание истории —
это жизнь государства: сословные и религиозные конфликты,
борьба честолюбцев за власть, междоусобные распри, заговоры
и мятежи, народные восстания и войны с внешним врагом.
Политика для обоих писателей — неотъемлемая и важнейшая
часть истории, тесно связанная с другими сторонами жизни.
В «Опытах» Монтеня, как и в драмах Шекспира, разброса-
ны сотни суждений об исторических событиях и деятелях,
о формах правления, о государственных законах, о соотноше-
нии политики и религии, политики и этики в жизни государ-
ства. Монтень и Шекспир, независимо друг от друга, воспри-
нимают историю как динамический процесс, сущностью и дви-
жущей силой которого являются противоречия между людьми,
13
сословиями, народами, государствами. И подобно тому как
в «Опытах» приведены противоположные суждения древних
лософов и историков, да и собственные высказывания Монте-
ня противоречат одно другому, так и в драмах Шекспира
персонажи судят о сложных вопросах бытия по-разному в за-
висимости от их целей в данный момент, от их жизненных
позиций, продиктованных обычаями, воспитанием, потребностя-
ми момента.
Различие в изображении истории у Монтеня и у Шекспи-
ра связано прежде всего с особенностями жанра. С одной сто-
роны, перед нами философское сочинение, с другой — драмы
и трагедии. Монтень при изложении какой-либо темы включа-
ет в повествование факты, эпизоды, примеры, взятые из жиз-
ни разных народов и из самых разных исторических эпох, он
приводит эти примеры в подтверждение той или иной мысли,
не задаваясь целью воссоздать событие или нарисовать харак-
тер исторического лица. Напротив, у Шекспира история пред-
стает в определенный момент в данной стране, в конкретный
период жизни общества и государства. Прошлое существует
в живом действии, в столкновении героев и сословий, в борь-
бе человеческих страстей и интересов, порождающих те или
иные события. Шекспир оживляет прошлое не для подтвержде-
ния какой-либо идеи или концепции, не для иллюстрации сов-
ременных ему проблем — в его хрониках события и люди су-
ществуют как бы независимо от автора, от его политических
и исторических взглядов. Объективность — важнейшая черта
шекспировского историзма, поэтому так трудно определить исто-
рические концепции Шекспира, несравненно труднее, чем
выяснить позиции Монтеня.
Вместе с тем утверждение некоторых шекспироведов, будто
Шекспир только ставит проблемы, не давая их решения,
нельзя оставить без возражений. Во-первых, подобная неясность
авторской позиции проявляется только в хрониках и истори-
ческих трагедиях и касается политических и религиозных во-
просов. В психологических и философских драмах авторская
позиция выражена вполне ясно, и зритель, если он видит под-
линно шекспировскую постановку, хорошо знает, кого из ге-
роев Шекспир любит, а кого ненавидит,— никакого морально-
но релятивизма в его произведениях нет. Во-вторых, даже по
отношению к историческим драмам нельзя сказать, что в них
не проявляется позиция автора. Правда, Шекспир не навязы-
вает читателям и зрителям какой-то определенной политической
теории, предоставляя свободу в оценке событий, но в каждой
драме показано, к какому выводу приводит развитие полити-
ческих конфликтов.
Драмам Шекспира свойственна особенность, отличающая
их не только от исторической драматургии его современников,
но и от исторических драм позднейших времен: Шекспир
и
воссоздает отношения между участниками события таким обра-
зом, что сторонники противоположных взглядов высказывают
свои оценки с равной убежденностью и убедительностью для
слушателей, т. е. они говорят, как в самой жизни. Однако
Шекспир в ходе развития драматического действия показывает,
какие оценки оказались верными, а какие — ошибочными. Пе-
редано соотношение субъективных представлений героев о со-
бытиях с «реальной жизнью», какой эта жизнь изображена
в хрониках. При этом взгляды участников событий не являют-
ся вполне «субъективными», так как они определяются не толь-
ко особенностями характера, но и обусловлены разными на-
правлениями в политической борьбе. Поэтому поражение одних
героев и победа других связаны с закономерностями истори-
ческого развития. Мировосприятие героев как бы подвергает-
ся проверке жизнью.
Давно отмечено, что в драмах Шекспира история не яв-
ляется хаотическим и бессмысленным чередованием событий,
Шекспир обнаруживает в развитии событий глубоко скрытые
законы даже в тех случаях, когда в источниках, которыми он
пользовался, нет подобного понимания закономерности происхо-
дящего. В этом отношении Шекспир несомненно близок Мон-
теню и даже во многих случаях превосходит французского
мыслителя. Финал любой исторической драмы Шекспира сви-
детельствует о том, что Шекспир не изображает разрешение
конфликтов как установление гармонии, напротив, он намекает
на возникновение и развитие в будущем, при новом правле-
нии, новых конфликтов — именно в этой особенности его ме-
тода сказалась глубина его историзма.1 Можно утверждать,
что и в «Опытах» Монтеня исторический процесс тоже освещен
как смена одних противоречий другими. В данном случае сход-
ство метода Монтеня и метода Шекспира порождено свойст-
венной людям эпохи Возрождения диалектикой мышления.
При освещении политики и Монтень, и Шекспир признают,
что в государственной политике невозможны обычные этические
нормы и оценки, нет абсолютного добра и абсолютного зла.
Пожалуй, только бессмысленная жестокость вызывает и у Мон-
теня, и у Шекспира негодование и резкое осуждение. Одна-
ко гибель побежденного в политической борьбе они восприни-
мают как неизбежность. В хрониках и исторических трагедиях
Шекспира нередки случаи, когда поражение героя закономер-
но и необходимо для блага государства, но сам герой вы-
зывает сочувствие, например Генрих VI, Хотспер, Констанса,
кардинал Вулси, и, особенно, король Ричард II. Ричард II не
был тираном, но он не умел управлять и обременил поддан-
ных налогами. Это привело к всеобщему восстанию, которое
возглавил двоюродный брат короля Генрих Болингброк, легко
одержавший победу. Низвергнутый и заключенный в тюрьму
Ричард II вызывает сочувствие, а Генрих, провоцируя убийст-
15
во Ричарда, вызывает этическое осуждение. Однако с точки
зрения государственной политики решение нового короля про-
диктовано необходимостью, и это подтверждается в последующей
хронике «Король Генрих IV», где недавние союзники Генри-
ха — могущественные феодалы поднимают против него мятеж,
якобы в защиту «прав» Ричарда II, которого сами же лишили
власти. Только поддержка народа помогла Генриху IV удер-
жать власть. Если бы он оставил в живых Ричарда, его по-
ложение было бы еще более трудным. Сложность разделения
добра и зла в политике представлена в хрониках Шекспира
во всей ее трагической неразрешимости. Если Монтень гово-
рит о противоречии между политикой и человечностью как фи-
лософ и ученый, то Шекспир раскрывает трагизм подобного
положения вещей, заставляет протестовать против этого и со-
чувствовать человеческому страданию.
Законы и необходимость в жизни государства
В вопросе о соотношении закона и необходимости в жиз-
ни государства «Опыты» могли оказать самое непосредствен-
ное воздействие на Шекспира. Этот вопрос с особенной ясностью
и глубиной Шекспир ставит именно в хрониках, написанных
в 1596—1597 гг., когда он начал читать Монтеня, который
обращается к этой теме во многих главах.
Монтень говорит о разных видах законов. Древнейшие из
них — законы природы. Они не подвержены воздействию лю-
дей и недоступны полному постижению, ибо природа вечна
и бесконечна, а человек смертен и жизнь его коротка. Более
доступны пониманию законы, порожденные обычаями и тради-
циями данного народа и его особой историей. Эти законы
изменчивы, различны у разных народов и в разное время. Еще
более изменчивы государственные законы, устанавливаемые
властью на данный период истории, порождаемые потребностя-
ми государства. Именно эти законы Монтень подвергает рас-
смотрению во многих главах, они же более всего интересуют
Шекспира в хрониках.
Монтень приводит сотни примеров, когда обычаи и законы,
жестокие и чудовищные в глазах одного народа, считаются
нормальными для другого. Даже в одном государстве нет ни-
чего более подверженного постоянным колебаниям и изменениям,
чем законы. В 12-й главе второй книги «Опытов» Монтень
упоминает о том, что за время, прошедшее со дня его рож-
дения (т. е. с 1533 г.) англичане три или четыре раза ме-
няли законы не только в политике, наиболее неустойчивой
в жизни общества, но и в самом важном деле — в вопросе
о религии. Да и у нас, продолжает Монтень, стало законным
то, что недавно считалось государственным преступлением. Так
в завуалированной форме, не называя имен, Монтень напоми-
16
наст о недавнем событии (он писал это в 1590 г.), означав-
шем поворотный момент в истории Франции,— о воцарении
Генриха Наваррского. Народное восстание в Париже в 1588 г.
вынудило Генриха III бежать из столицы, в 1589 г. Генрих III
был убит и королем Генрихом IV стал Генрих Наваррский,
вызывающий неизменные похвалы Монтеня. Вместо короля-ка-
толика на престоле оказался протестант. Монтень советует
вспомнить, как всего лишь год назад относились партии като-
ликов и протестантов к вопросу, «считается ли законным ради
защиты веры вооружиться и поднять мятеж против государя?»,
для какой партии утвердительное решение этого вопроса было
опорой веры и какая партия отвечала на этот вопрос отри-
цательно. После воцарения Генриха Наваррского каждая пар-
тия заняла в этом вопросе противоположную позицию. Мон-
тень, таким образом, признает, что представления о «законном»
и «незаконном» действии определяются материальными интере-
сами.
Сходная трактовка проблемы законности в жизни государ-
ства выражена в хронике Шекспира «Король Ричард II» (1596),
где показан насильственный захват власти Генрихом Болинг-
броком, будущим королем Генрихом IV. Шекспир определяет,
какие причины способствовали падению Ричарда и победе Ген-
риха. Если Монтень лишь изредка упоминает о том, что
вопросы законности связаны с вопросом, в чьих руках власть
и владения (земли, имущество, деньги), то в хронике Шекспи-
ра экономические основы прочности власти и законов выдви-
нуты на первый план. Ричард «сдал государство в аренду»,
т. е. щедро и бесконтрольно раздавал земли фаворитам, он
обременил налогами и поборами народ и в результате всеоб-
щего восстания утратил власть — был низвергнут, хотя он был
законным королем.
Дядя Ричарда и Генриха — старый герцог Йорк, искренний,
преданный и верный подданный, который заботится о госу-
дарстве,— в самом начале воспринимает мятеж Генриха против
Ричарда как незаконный. Йорк пытается призвать Генриха
к закону, обвиняет его в измене, грозит возмездием. Генрих
в ответ напоминает о причиненных ему обидах: его лишили
прав наследовать земли и титул его отца, король отдал его
владения выскочкам, его герб поруган. Каким же путем под-
данный может добиться своих прав, если закон в руках того,
кто его нарушает, спрашивает Генрих, и слышит ответ Йорка,
что нельзя восстанавливать справедливость с помощью неспра-
ведливости (R.II, II, 3, 134, 141 —145).
Однако после того как мятежники одержали победу и Йорк
увидел, что весь народ приветствует Болингброка, а в Ричар-
да бросает грязью, Йорк усматривает в этой воле народа волю
бога. Именно герцог Йорк первым приносит в парламент из-
вестие, что «лишенный перьев» Ричард отказался от власти.
3754
17
Йорк теперь обращается к Генриху «великий герцог Ланкастер-
ский», предлагает взойти на трон, откуда «спускается Ричард»
и первый провозглашает: «Да здравствует Генрих Четвертый!»
(R.II, IV, 1, 107—112). Так меняется его представление
о «законном» короле.
Известие о том, что королем стал Генрих Болингброк, до-
ставлено в Вестминстер во время заседания парламента. Услы-
шав речь Йорка, сторонник Ричарда епископ Карлейль при-
зывает лордов не нарушать прав законного помазанника божье-
го, так как это преступление навлечет возмездие на многие
грядущие поколения. Сторонник Генриха Нортемберленд сразу
же приказывает арестовать епископа и объявляет присутствую-
щим, что они находятся под арестом до выяснения их пози-
ции. В такой обстановке Генрих признается королем, а Ричард
отрекается от престола.
Итак, захватив власть путем мятежа, победив благодаря
поддержке всех сословий государства, Генрих Болингброк вы-
нужден прибегать к насилию, чтобы эту власть узаконить и ук-
репить. После того как парламент избрал Генриха королем
(а покорность парламента, как показывает Шекспир, была от-
части обеспечена применением силы), Генрих уже воспринимает-
ся как законный правитель и герцог Йорк становится верным
слугой нового короля. При этом Шекспир не изображает по-
ведение Йорка как слабость или покорность обстоятельствам.
Когда Йорк случайно узнает, что его сын Омерль принял
участие в заговоре против Генриха, его возмущение заговором
сына звучит с гораздо большей силой, чем былое недоволь-
ство мятежом Генриха, когда тот возглавил мятеж. Тогда Йорк
видел, что на троне законный, но неспособный правитель, а те-
перь он всей душой за нового короля, потому что правле-
ние Генриха IV укрепило государство. Йорк выдает заговор
сына королю и требует наказать изменника, хотя Омерль все-
го лишь хранит верность Ричарду, в его глазах — законному ко-
ролю, поднимая мятеж против того, кто совсем недавно сам
считался изменником. Генрих, понимая горе Йорка, прощает
Омерля. Поступок Йорка лишен соображений выгоды или лич-
ной безопасности — это поведение подданного, который долгое
время отвергает незаконный протест, даже если считает пра-
вителя плохим, но отвергает лишь до тех пор, пока не побе-
дил «изменник». Тогда воля народа и парламента превращает
в его глазах недавнего «изменника» в законного государя, ко-
торому он повинуется с еще большим рвением, так как по-
литика нового короля соответствует общим интересам. Так
Шекспир в живом столкновении характеров передаст пси-
хологию тех граждан, которые не являются активными уча-
стниками событий, но повинуются необходимости и меняют свои
представления о «законном» и «незаконном».
И Шекспир, и Монтень, изучая историю и политику, воз-
18
можно независимо друг от друга, приходят к выводу, что
противоречие между законом и насилием существовало в исто-
рии во все времена, что оно является неустранимым и не-
избежным в жизни государства, особенно в периоды общест-
венных потрясений. Монтень — противник междоусобных войн,
он утверждает, что если государство благоденствует, то и го-
судари, и подданные должны соблюдать законы. Благоденст-
вующее государство, как и здоровое тело, не нуждается в ле-
карствах. Болезни государства, даже опасные, нужно лечить
осторожно, в рамках существующих законов. Только в исклю-
чительных случаях, когда законные средства слишком медлен-
ны и трудны, приходится прибегнуть к насильственному изме-
нению законов (Е., I, 22, 49). Монтень вынужден признать,
что иногда судьба «являет нам столь настоятельную необходи-
мость», что законы должны отступить, ибо опасно сопро-
тивляться бурно растущему новому, если за ним стоит сила.
Торжествует «крайняя необходимость», и разумнее склонить пе-
ред ней голову (Е., I, 22,.49).
Соотношение закона и насилия служит темой многих диало-
гов в хронике Шекспира «Жизнь и смерть короля Джона»
(1597), в которой ставится вопрос о движущих силах в поли-
тике. В первых же сценах выясняется, что король Джон не-
законно захватил престол, устранив от власти своего племян-
ника Лртура, который был сыном старшего брата и потому
по законам престолонаследия имел больше прав на английскую
корону. Мать Артура Констанса призвала на помощь фран-
цузского короля Филиппа, и тот предъявляет «права» на Англию
и. главное, на английские владения во Франции от имени
«законного» претендента принца Артура.
Шекспир показывает, что «право» на власть определяется
реальным соотношением сил: об этом говорит сцена у ворот
города Анжера (K.J., П, 1). Горожанам безразлично, кто из
двух королей «законнее», но им далеко не безразлично, кто
сильнее. Они отказываются впустить в город как войско
французского короля Филиппа, так и английское войско Джона,
предлагая королям в битве решить, кто из них «законнее»,
и надеясь, что противники ослабеют и город сохранит неза-
висимость от всех. Однако едва короли решают временно
объединить силы и совместно разрушить город, горожане, испу-
ганные таким поворотом событии, находят путь к примирению.
Они предлагают заключить брак между племянницей короля
Джона принцессой Бланкой и французским дофином Людови-
ком. И как только Джон согласился отдать в приданое Блан-
ке английские владения во Франции, французский король за-
был о «правах» Артура и Констансы. Оставленная без под-
держки Констанса изливает скорбь в проклятиях, в ее словах
передано противоречие между законом и справедливостью:
«...если закон не может восстановить право, пусть будет за-
19
конным, чтобы закон не защищал неправду. Закон не может
передать королевство моему сыну, ведь тот, кто удерживает
королевство, держит в своих руках и закон: когда закон —
сама неправда, как может закон запретить мне проклинать?»
(KJ., HI,1, 185—190). В этой словесной казуистике скрыт важ-
ный вывод: тот, кто владеет государством, владеет и законом.
В хронике «Король Джон» Шекспир показывает, что пози-
ция всех участников событии по отношению к законам, клят-
вам, договорам и политическим союзам определяется выгодой
или необходимостью выбирать меньшее зло. В шекспироведении
установилась верная в общих чертах трактовка отдельных мо-
ментов этой хроники — по мнению исследователей, тема прин-
ца Артура возникла в связи с судьбой Марии Стюарт. Лю-
бопытно, что в «Опытах» Монтеня, где почти отсутствуют упо-
минания о событиях английской истории, есть весьма вырази-
тельное напоминание о казни Марии Стюарт в 1587 г.:
«Прекраснейшая королева, супруга величайшего короля хри-
стианского мира,— разве не умерла она недавно от руки па-
лача!». В издании 1595 г. добавлено: «О недостойная и вар-
варская жестокость!» (Е., I, 18, 26). Несомненно, Шекспир об-
ратил внимание на эту эмоциональную оценку, типичную для
французских политиков и историков, и противопоставил ей
в завуалированной форме более объективную и многосторон-
нюю картину событий, изображая судьбу Артура. В сочинениях
английских историков и во многих драмах современников
Шекспира содержится защита действий королевы Елизаветы по
отношению к Марии Стюарт. Шекспир дает более трагическое
освещение судьбы юного принца, намекая на судьбу шотланд-
ской королевы. Трусость, подлость и жестокость короля Джона
по отношению к племяннику несомненно играют роль в раз-
витии событий и способствуют гибели Артура, но в конечном
счете в хронике Шекспира Артур является жертвой полити-
ческой борьбы между европейскими государствами, он и его
мать Констанса — не более чем орудие в политике римской
католической церкви. Шекспир нигде не допускает мысли о том,
что воцарение этого юного принца, за которым стоят враги
Англии, было бы для государства благом, хотя по-человечески
Артур вызывает сочувствие. Эмоциональной оценке Монтеня
Шекспир противопоставляет более объективную историческую
оценку важнейшего политического акта английского парламен-
та: законы подчиняются государственной необходимости.
Политика и религия
В хронике «Жизнь и смерть короля Джона» поставлен
опасный вопрос о соотношении политики и религии в жизни
государства — вопрос, который с необычайной смелостью решает
Монтень в тех главах, где он говорит о религиозных войнах
20
в современной ему Франции. Те, кто разжигает религиозный
фанатизм и ненависть толпы к «еретикам», вызывают у Мон-
теня негодование, так как, по его мнению, они всего лишь
преследуют собственные честолюбивые или корыстные цели:
«Заметьте, разве мы не лепим, как из воска, противополож-
ные формы из столь правильного и твердого вероучения?
Когда это было более очевидно, чем в наши дни во Фран-
ции. Те, что направляют его налево, и те, что направляют
его направо; те, что говорят ложь, и те, что говорят правду,
одинаково используют и приспосабливают его для своих на-
сильственных и честолюбивых предприятий и столь согласно
творят с его помощью бесчинства и беззакония, что трудно
поверить их сомнительному утверждению, будто между ними
существуют различия в мнениях по вопросу, от которого за-
висит все наше поведение и закон нашей жизни» (Е., II, 12,
221). Флорио изменяет подлинник: выделенные слова в ориги-
нале гласят: «те, кто говорит „это черное1* и те, кто говорит
..это белое*1» (Oeuvr., II, 12, 420).
Монтень пишет о «наглости» политиков, извращающих бо-
жественные законы, о пороках, скрытых в религиозных уче-
ниях,— о жестоких массовых жертвоприношениях, о фанати-
ческих самоубийствах, о насильственном введении христианства
но вновь открытых землях. Он с иронией и негодованием пи-
шет о христианской религии, которая редко побуждает к доб-
роте и умеренности, но «творит чудеса» в тех случаях, когда
возбуждает дурные страсти: ненависть, жестокость, честолюбие,
жадность, фанатизм, порождающий религиозные преследования
(!.. II, 12, 222).
Словесная казуистика в спорах об истинной религии вы-
зывает у Монтеня столь же ироническое отношение, как у Рабле
или Деперье, и, скрываясь за цитатами из сочинений древ-
них философов, он подвергает сомнению толкования Библии
и дает реалистическое объяснение приводимым в священном
писании фактам. Вместе с тем он оценивает религиозные нов-
шества, введенные Лютером, как трезвый политик, и считает
их опасными для государства. Изменение отдельных догматов
во Франции привело к религиозным войнам, а если породить
сомнение в отдельных положениях, полагает Монтень, то воз-
никнет недоверие и к другим догматам, которые недоступны
пониманию толпы. Подобной политикой можно усилить нежела-
тельное, по мнению Монтеня, стремление массы людей во всем
сомневаться, обо всем задавать вопросы (Е., II, 12, 219).
В борьбе католиков и гугенотов Монтень увидел более глу-
бокие противоречия, чем различия в религиозных воззрениях, и,
признавая, что католицизм еще очень силен во Франции, он
считал учение Лютера опасным для существования государст-
ва.
Сходная позиция по отношению к реформации выражена
в поздней хронике Шекспира «Король Генрих VIII», где за-
21
щитниками католической веры выступают кардинал Вулси, лорд-
канцлер (Томас Мор) и епископ Гардинер. Шекспир намекает
в этой драме на экономические основы политики Генриха VIII
по отношению к церкви, раскрывает связь между религиозны-
ми ересями и государственной политикой (H.VIII, V, 3).
В соответствии с историческими источниками Шекспир изо-
бражает Генриха VIII хитрым политиком, жестоким деспотом,
который только делает вид, что заботится о государстве. Связь
Реформации с народными движениями показана в драме попутно,
в сцене, где высшие прелаты церкви и королевские советники
обсуждают способы борьбы с ересью.
Епископ Гардинер требует, чтобы королевский совет при-
менил к еретикам самые суровые меры: если из жалости за-
пустить опасную болезнь, то вскоре последуют мятежи, восста-
ния, потрясение всего государства. И Гардинер напоминает
членам совета о крестьянской войне в Северной Германии.
Сторонники реформации, архиепископ Кранмер и Томас Кром-
вель, уверенные в поддержке короля, призывают судей проявить
«терпимость» к их убеждениям, но «все» члены королевско-
го совета приговаривают Кранмера к заключению в Тауэре,
и только появление короля меняет ситуацию. «Ты жаждешь
крови, человек жестокий!» (Г.VIII, V, 3; ПСС, 8, 326, пер.
Б. Томашевского),— гневно обращается Генрих к Гардинеру и,
выбранив советников, просит Кранмера быть крестным отцом
новорожденной принцессы Елизаветы. Произвол короля, его рав-
нодушие к вопросам веры и к мнению совета показаны
в этой сцепе с большой смелостью. Однако и Гардинер,
фанатичный преследователь протестантов, не вызывает сим-
патий.
Шекспира роднит с Монтенем терпимость к религиозным
верованиям людей, осуждение сурового фанатизма. Известно,
что среди друзей Монтеня были и католики, и протестанты,
что, признавая опасность религиозных новшеств, Монтень вместе
с тем поддерживал вождя гугенотов Генриха Наваррского как
талантливого полководца и политика и, возможно, одобрил бы
его переход в католичество в 1593 г. ради умиротворения
партий, прекращения распрей и установления порядка в госу-
дарстве.
В драмах Шекспира, написанных при жизни королевы Ели-
заветы, вопросы религиозной борьбы затрагиваются крайне ред-
ко и осторожно — известно, что королева Елизавета запреща-
ла обсуждать эти вопросы. Однако в хрониках Шекспира имен-
но церковники выступают как хитрые и жестокие политики,
которые ради корыстных интересов церкви разжигают вражду
между государствами, возглавляют мятежи внутри страны, если
король своей политикой вызывает их недовольство. Таковы
епископ Винчестерский в хронике «Король Генрих VI», архи-
епископ Йоркский Скруп в хронике «Король Генрих IV»,
архиепископ Кентерберийский в хронике «Король Генрих V».
Наиболее резкую сатирическую оценку получает посланец рим-
ского папы кардинал Пандольф в хронике «Жизнь и смерть
короля Джона». В далекое прошлое, в эпоху правления Иоан-
на Безземельного Шекспир переносит конфликты, типичные для
эпохи правления Тюдоров и для политической обстановки
1590-х годов. Одна из центральных в хронике — проблема от-
ношения политики и религии.
Для того чтобы собрать средства на ведение войны во Фран-
ции, король Джон приказал шерифам возложить расходы на
аббатства и монастыри, и его правая рука Бастард объявля-
ет, что его не остановят «книга, колокольный звон и свеча»
(атрибуты отлучения от церкви), если золото и серебро увле-
кают его вперед. Он обещает «потрясти мешки аббатов». Ко-
роль, таким образом, посягнул на богатства католической
церкви, а чтобы оправдать этот грабеж, Джон объявил себя
главой церкви, совсем как Генрих VIII через три столетия.
У Шекспира и у других драматургов были основания пре-
вратить Иоанна Безземельного (короля Джона) в некоего пред-
шественника Генриха VIII, поскольку Иоанн вступил в конфликт
с римским папой и с английскими баронами, но потерпел
поражение и был вынужден даровать баронам «Великую хар-
тию вольностей». Хартия в данном случае для Шекспира не
представляла интереса, а политика Джона по отношению
к церкви освещена в драме весьма подробно.
Кардинал Пандольф прибыл из Рима во Францию как раз
в момент, когда заключен брачный союз между принцессой
Бланкой и дофином Людовиком, когда французский король Фи-
липп восхваляет благословенный для Франции день, когда за-
ключен выгодный мир с Англией. Но Пандольф приказы-
вает Филиппу порвать только что заключенный договор и вновь
объявить войну «еретику», отлученному от церкви. Французский
король, хотя и ужасается, услышав, как Джон «богохульству-
ет», но тем не менее не хочет терять так легко полученные
земли и призывает Пандольфа не требовать нарушения «свя-
того» брачного союза. Чтобы заставить короля Филиппа по-
кориться его приказу, Пандольф прибегает к угрозам, напо-
миная королю о кострах, на которых сжигают еретиков; играя
словами «клятва», «истина», «проклятие», он строит доказатель-
ство того, что всегда и во всем нужно подчиняться церкви:
Только религия велит хранить верность клятвам,
Но ты поклялся против религии,
Клялся против вещи, которой клянутся,
И сделал клятву залогом истины,
Но против клятвы...
Но ты поклялся лишь для того, чтобы быть проклятым;
И еще более проклят, упорствуя в своей клятве...
(K J., HI, I. 279—287)
23
Словесная казуистика в речах Пандольфа служит Шекспи-
ру средством создать сатирически обобщенный портрет жесто-
кого, циничного и хитроумного политика.
Зловещая роль Пандольфа усилена в дальнейшем: в тот
момент, когда французские войска разбиты, принц Артур за-
хвачен в плен англичанами и французский дофин Людовик,
поставленный во главе войска, уже готов заключить мир,
Паидольф убеждает его предъяви ть «права» на Англию от име-
ни принцессы Бланки, хотя брачный союз Людовика и Блан-
ки был расторгнут сразу после его заключения по требова-
нию Пандольфа. Нелепость притязаний очевидна. Однако Пан-
дол ьф убежден, что независимо от всяких юридических «прав»,
в Англии начнется мятеж, потому что король Джон умертвит
Артура при известии о высадке французов. Предсказания Пан-
дольфа сбываются, в Англии начинается мятеж, и Джон, испу-
ганный мятежом лордов внутри страны и нашествием фран-
цузов, поспешно примиряется с римским папой. Тогда Пан-
дольф от имени римского папы приказывает мятежникам вер-
нуться на путь покорности.
Ситуация в хронике Шекспира напоминала современникам
о европейской политике в конце XVI в., в частности об из-
менении политики Генриха Наваррского: под влиянием обста-
новки во Франции и под нажимом католических стран —
Италии и Испании — Генрих IV перешел в католичество. В оцен-
ке роли католической церкви Шекспир мог бы согласиться
с Монтенем, который писал, что римские папы и деятели церк-
ви приспосабливают с помощью хитроумных доводов религиоз-
ное учение для своих целей (Е., I, 31, 99).
В хронике Шекспира используют религию в политике в своих
интересах не только Пандольф, Джон и Филипп, но и вто-
ростепенные персонажи, например мать Артура Констанса. Когда
Констанса призывает Филиппа снова объявить войну Англии,
леди Бланка, не желая терять только чго полученного мужа
упрекает Констансу, что «ее устами говорит не вера, а нуж-
да». В ответ Констанса оправдывает свою позицию. «О, если
ты удовлетворишь мою нужду,— обращается она к Бланке,—
которая жива лишь потому, что умерла вера, тогда нужда
нуждается в правиле: вера воскреснет вместе со смертью
нужды. О, придави нужду, поднимешь веру, возвысь нужду
и ты подавишь веру» (K.J., III, 1, 211—216). Снова, как и во
многих других местах драмы, словесная казуистика скрывает
реальные отношения. Например, слова Констансы разительным
образом напоминают о приведенном выше рассуждении Мон-
теня, в котором шла речь о внезапном изменении в позиции
католиков и гугенотов после воцарения Генриха IV. В хро-
нике «вера» зависит от «нужды» (“need”), т. е. от практи-
ческих потребностей, в «Опытах» идет речь о подчинении
«истины» «нужде». Монтень завершает пример из недавней
24
истории Франции выводом, который преподнесен в иронически-
безличной форме: «А мы сжигаем людей, которые говорят, что
истину следует принудить нести ярмо нашей потребности»
(’’And we burn those men which say that truth must be made
to abide the yoke of our need’’ E., II, 12, 221). В выводе
Монтеня подчинение истины требованиям «нужды» выглядит
как закономерность, хотя в начале рассуждений Монтень обли-
чает использование религии ради корыстных целей.
В хронике Шекспира преобладает сатирическое освещение
политики. В оценке политики Франции Шекспир расходится
с Монтенем. У Монтеня вынужденный компромисс Генриха На-
варрского с католиками не вызывал осуждения, и ирония от-
носится к англичанам, которые несколько раз меняли полити-
ку и религию в течение столетия. Напротив, Шекспир крити-
чески освещает колебания французского короля, как бы наме-
кая на то, что Генрих Наваррский, ссылаясь на необходи-
мость, заключил союз с Испанией и Италией, иными словами
«вера» короля оказалась в подчинении у «нужды», т. е. не-
обходимости. Вместе с тем вывод Шекспира о роли церкви
в политике вполне согласуется с суждениями Монтеня.
Выгода как движущая сила в жизни общества
В истории и в жизни общества Монтень и Шекспир об-
наруживают мощную движущую силу, которую называют выго-
дой, или потребностью (’’commodity”, ’’profit”, ’’gain”, ’’need”).
Наиболее глубоко и многосторонне проблема движущих
сил в истории и политике освещена Шекспиром в хронике
«Жизнь и смерть короля Джона», и возможно, что это про-
изошло не без воздействия «Опытов». В монологе одного из
самых активных и привлекательных персонажей хроники —
Бастарда (такое прозвище получает Филипп Фальконбридж, не-
законный сын Ричарда Львиное Сердце) выгода предстает как
отрицательная сила, увлекающая мир на путь подлости, по-
буждающая и королей, и нищих изменять вере, клятвам, тор-
говать честью и предавать друзей. Выгода (Шекспир употребля-
ет в этом монологе слово ’’commodity”, связанное с торгов-
лей, которое часто встречается в переводе Флорио) —это
«хитрый дьявол», «сводня», «посредник», «уклон к подлости»,
который отклонил мир от «незаинтересованности» (’’indifference”)
(KJ., II, 1, 561—598).
Монтень вполне определенно говорит о том, что к измене-
нию законов и верований людей побуждает выгода. «Владение»
и «обычай» лежат в основе законов, и если, преодолев опас-
ности, идти против течения мощной реки законов, то у исто-
ков найдешь еле заметный ключ — выгоду или древний, уже
неразумный обычай (Е., II, 12, 299).
Одна из самых коротких глав «Опытов» называется «Вы-
года одного — ущерб для другого» (I, 22; Е., I, 21). В ней
25
Монтень приводит примеры, подтверждающие истинность тезиса,
вынесенного в заголовок. Афинянин Демад осуждал другого
афинянина за его ремесло — торговлю похоронными принадлеж-
ностями, которая приносит прибыль, если многие умирают. Мон-
тень возражает, что на этом основании плохим можно назвать
почти любой способ получать доход: купец, земледелец, архи-
тектор, судья — все получают выгоду в ущерб другим людям.
Врачи процветают, когда много больных, и даже священники
заслуживают почет благодаря нашим порокам и смерти. Мон-
тень приводит суждение древних о всеобщем законе природы:
«Рождение, рост и увеличение каждой вещи есть изменение
и разрушение другой» и заканчивает главу цитатой из Лукре-
ция, довольно точно переданной у Флорио: «Все, что, изме-
нившись, выходит за свои пределы, означает смерть того, чем
оно было раньше» (Е., I, 21, 41).
Но Монтень высказывает суждения и о совсем иной вы-
годе, господствующей лишь в человеческом обществе, о выгоде
жестокой, эгоистической, враждебной самой жизни. В семнад-
цатой главе второй книги «Опытов» Монтень откликается на
идеи Макьявелли, высказанные им в семнадцатой главе сочи-
нения «Государь», где Макьявелли анализирует эгоистические
мотивы поступков политических деятелей и, на первый взгляд,
оправдывает их жестокость и лицемерие соображениями необ-
ходимости; Монтень признается, что он ненавидит новейшее уче-
ние, оправдывающее притворство и лицемерие в жизни и в по-
литике ссылками на «выгоду». По его мнению, восхваляемое
всеми притворство свидетельствует о деградации и низости души
лицемера, о его трусости, поскольку он скрывается под маской
и не осмеливается предстать в своем истинном виде (Е., II,
17, 332).
Монтень признает вслед за Макьявелли, что такие достоин-
ства государя и правителя, как человечность, сдержанность,
верность слову и клятвам, умеренность и превыше всего спра-
ведливость, встречаются в его время редко, ибо в политике
господствует выгода. Монтень пересказывает и другое суждение
Макьявелли, содержащее предостережение тем государям, кото-
рые предпочитают выгодное справедливому: «Выгода, или польза
(’’the commodity or profit”), увлекает их (людей и госуда-
рей.— В. А.) к первому нарушению верности (а повседневно
некоторые совершают и другие предательства), и святотатства,
убийства, мятежи, измены предпринимаются ради какой-то вы-
годы. Но эта первая выгода влечет за собой бесчисленные по-
тери и опасности: такого государя (способного нарушить слово
и предать.— В. К.) отстраняют от всех торговых сделок и дру-
гих переговоров по причине его ненадежности» (Е., II, 17,
332—333). В этом месте Монтень не называет Макьявелли, хотя
передает его мысли весьма точно. Однако через несколько
страниц в этой же главе, говоря о том, что в политических
26
делах открывается большой простор для противоречивых мне-
ний, он признает рассуждения Макьявелли по данному вопро-
су «весьма основательными» (Е., II, 17, 336). Правда > здесь
же он добавляет, что и доводы Макьявелли, и доводы его
противников могут быть опровергнуты.
Монтень откликается на идеи Макьявелли и в другой гла-
ве— «О дурных средствах, служащих благой цели» (II, 23),
где приводит примеры, когда правители были вынуждены при-
бегать к жестоким мерам для спасения государства. Двойствен-
ность представлений Монтеня о роли выгоды в жизни и в по-
литике сказывается во многих местах «Опытов»: с одной сто-
роны, Монтень, подобно Макьявелли, признает, что выгода в ее
различных видах и формах является движущей силой в раз-
витии общества, но вместе с тем его нравственное чувство
и чувство сострадания протестуют против такого ненормального
положения вещей в мире.
Такая двойственность проявляется и в хрониках Шекспира,
особенно в упомянутом выше монологе Бастарда. Источники
идей Шекспира, высказанных в этом монологе, не установле-
ны. На мой взгляд, некоторые мысли навеяны чтением Спен-
сера и Монтеня. Прежде всего сравним монолог Бастарда
с содержанием вступления и второй песни в пятой книге
поэмы Эдмунда Спенсера «Королева фей» — «Легенда об Арте-
гале, или О справедливости».
Спенсер описывает, как в древние времена в мире расцве-
тала добродетель, не было вражды и войн, все были равны,
царила справедливость. Однако уже давно мир уклонился от
первоначального пути, «выбежал из круга», изменились люди,
их представления о добре и зле. Он считает изменчивость всех
вещей законом природы, подвергает сомнению систему Птоле-
мея.2 Возврат к древним временам Спенсер признает невозмож-
ным. В аллегорической картине, нарисованной во второй песни,
он противопоставляет мятежника Гиганта, воплощающего всеоб-
щее стремление к равенству, борцу за справедливость Арте-
галу. Первый требует восстановить равенство, собирается
взвесить все дела и поступки на огромных весах, его окру-
жают «глупцы, женщины и мальчишки», а позднее толпы не-
довольных. Артегал возражает Гиганту, что равенство неосуще-
ствимо: невозможно взвесить слова и мысли, а, кроме того,
крупица добра перевешивает на весах справедливости горы зла.
Наконец, с помощью Железной руки Артегал низвергает Ги-
ганта со скалы в морскую бездну. Как видим, признавая, что
мир становится все хуже и хуже, Спенсер, тем не менее,
иронически относится к «уравнительным» идеям.3
Как и в монологе Бастарда, в рассуждениях Спенсера при-
сутствует мысль о том, что мир устроен плохо, что он укло-
нился от ровного пути, когда не было неравенства, что изме-
нились представления людей о добре и зле, что все в мире
27
подвергается постоянному изменению. Однако Спенсер не гово-
рит о причинах, отклонивших мир от верного пути, более того,
он отвергает объяснение, данное в речи Гиганта, который убеж-
ден, что причина всех зол — неравенство между людьми, на-
родами, государствами.
Бастард в хронике Шекспира называет главную причину,
которая отклонила мир с пути справедливости: эта причина —
выгода, т. е. эгоистический интерес. Такое объяснение согла-
суется со многими суждениями Монтеня. В монологе Бастар-
да встречается любопытное словесное совпадение с текстом из
семнадцатой главы «Опытов», где Монтень упоминает о воз-
зрениях Макьявелли на политику. Монтень приводит цитату
из Тибулла для доказательства того, насколько трудны эти-
ческие оценки в государственных делах:
Когда одна чаша весов уравновешена другой,
То ни одна из них не опускается вниз и не поднимается вверх.
(Е., II, 17, 336)
Первая строка в переводе Флорио ”As when an even
skale with equall weight is peized” сходна с мыслью Бастар-
да: «Мир, который сам по себе хорошо уравновешен. Направ-
лен ровно по ровному пути» (The world who of itself is
peised well Made to run even upon even ground...”, K.J., II,
1, 575—576). В ином контексте и для других целей Шекспир,
возможно бессознательно, использовал необычную метафору, ко-
торая и у Монтеня, и в словах Бастарда связана с этической
оценкой политики.
Монолог о «выгоде» Бастард произносит в момент, когда
короли заключили союз, по его мнению, означающий попрание
этических принципов: Филипп Французский ради выгоды отка-
зался поддерживать Артура, а Джон отдал английские владе-
ния, чтобы устранить претендента на английскую корону.
«Безумный мир! безумные короли! безумный союз!» — воскли-
цает Бастард. В числе приведенных им примеров, как ради
выгоды жертвуют добродетелью, встречается упоминание, как
«выгода» (’’commodity”) — этот «приятный джентльмен», ли-
шает девственности ту, у которой ничего нет, кроме имени «де-
вица». Эта метафора могла быть навеяна чтением «Опытов».
У Монтеня встречается, правда в ином контексте, остроумное
сопоставление «девственности» и «выгоды»: выгода от сохране-
ния девственности всем известна, однако, следуя природе, ее
сохранить трудно, а следуя обычаю и законам — легко (”...chas-
titie is an excellent virtue, the commoditie whereof is very
well knowne...”, E., I, 12, 46).
Шекспир вполне мог разделять убеждение Монтеня и Макья-
велли об относительности представлений о том, что является
выгодным в политике (рассуждение Монтеня приведено выше).
28
Все события в хронике «Жизнь и смерть короля Джона» толь-
ко на первый взгляд подтверждают истинность вывода Бастар-
да о господстве «выгоды» — в действительности поступки пра-
вителей, которые казались им выгодными, привели совсем к иным
результатам, чем они ожидали, оказались трагически «невыгод-
ными», даже гибельными для всех участников событий:
предложение Бастарда объединенными силами разрушить город
Анжер привело к заключению нежелательного для целей Бас-
тарда «безумного» союза; возобновление войны Франции с Ан-
глией по приказу Пандольфа привело к тому, что Франция
зря потеряла людей и деньги, оказалась орудием политики
Рима; Констанса, желая сделать горячо любимого Артура ко-
ролем, лишилась сына, сошла с ума от горя и умерла;
король Джон, задумав освободить Англию от власти Рима, на-
влек вторжение врагов в Англию, а желая избавиться от Ар-
тура, вызвал мятеж лордов внутри страны, в результате вы-
нужден был покориться Риму, а в конце концов был отравлен,
как можно предполагать, по приказу врагов-католиков. Таким
образом, Шекспир решает вопрос о соотношении выгоды и спра-
ведливости в духе Монтеня — невозможно следовать только
эгоистической выгоде,, не навлекая на себя непредвиденных
трагических последствий.
Правитель как человек
В главе «Против праздности или безделья» (II, 21) Монтень
восхваляет правителей, для которых первой и главнейшей обя-
занностью была деятельность на благо государства: он приво-
дит десятки примеров доблести и героизма правителей. Когда
тяжелобольному императору Веспасиану врач советовал бросить
государственные дела, тот отвечал: «Император должен умирать
стоя». Страдающий от жестоких болей правитель Феса Молей-
Молук ободрял воинов в сражении, где и погиб, приказав
скрыть его смерть от войска; император Юлиан, восхваляемый
Монтенем за его мудрость, справедливость и терпимость к от-
вергаемой им христианской религии, говорил, что «философу
и честному человеку перевести дух и то возбраняется» (II,
21, 413). Этим властителям Монтень противопоставляет короля
(его он опасается назвать по имени), который отличался
леностью, занимался ничтожными и пустыми делами, не забо-
тился о своих подданных и никогда не командовал войсками.
Комментаторы предполагают, что Монтень имеет в виду Генри-
ха III, и это говорит о смелости автора, поскольку сужде-
ние опубликовано еще в первом издании, т. е. в правление
Генриха III.
Другого короля, знаменитого воинской доблестью, которого
он ставит очень высоко, Монтень также не называет, не же-
лая прослыть льстецом. Предполагают, что похвалы относят-
29
ся к Генриху Наваррскому. Эти оценки добавлены в издании
1595 г., т. е. тогда, когда Генрих Наваррский уже стал
королем Генрихом IV. Этот король, продолжает Монтень, про-
явил в период гражданских распрей такие ценные в государ-
ственном деятеле качества, как ум и смелость военачальника,
гибкость политика, принимающего верные решения, способ-
ность выбирать советников, справедливость и неустанное стрем-
ление к деятельности.
Размышляя о качествах, необходимых хорошему правителю,
Монтень признает, что такие добродетели, как справедливость
и мягкость, могут вступать в противоречие с требованиями
«необходимости». Государственные деятели вынуждены следовать
более гибким моральным нормам, бывают моменты, когда по-
литика не согласуется с человечностью и когда ради спасе-
ния государства приходится отказаться от библейских запове-
дей (Е., II, 23: «О дурных средствах, служащих благой цели»).
«Добродетель, которая требуется для руководства мирскими де-
лами, есть добродетель с выпуклостями, выемками и изгиба-
ми, чтобы ее можно было прикладывать и пригонять к че-
ловеческим слабостям, добродетель, не беспримесная и не
безыскусственная, не прямая, не беспорочная, не устойчивая
и не незапятнанная. Одного из наших королей упрекают за то,
что он слишком бесхитростно следовал добрым и праведным
увещаниям своего исповедника. Государственные дела требуют
более смелой морали» (III, 9, 266).
Итак, порицая в ряде случаев Макьявелли, Монтень иногда
высказывает типичную для учения Макьявелли мысль о неизбеж-
ном различии между моралью частного человека и этикой управ-
ления государством. Для успеха в политических делах, как
и для победы в войне, необходимы особые качества, к Александру
Македонскому или Юлию Цезарю трудно подходить с теми
же нравственными мерками, какие применяются по отношению
к обычным людям.
Вместе с тем Монтень осуждает жестокость во всех ее прояв-
лениях, хотя и признает вслед за античными историками, что
насилие в политике неизбежно, а борьба в жизни общества
является естественным состоянием. Бессмысленная жестокость,
пытки и издевательства над поверженным врагом вызывают
у Монтеня страстное негодование. В этом отношении Шекспир
особенно близок Монтеню. Шекспир усиливает трагизм противо-
речия между политикой и человечностью и показывает сложность
оценки исторических лиц.
Шекспир всегда изображает правителей не только в госу-
дарственной жизни, но и в их отношениях с друзьями и близкими,
создавая многосторонние характеры, наделяя королей обще- i
человеческими достоинствами и слабостями. Исследователи
темы «Шекспир и Монтень» приводят некоторые параллели ’
в тексте хроники «Король Ричард П» с текстом «Опытов» и недо-
зо
умевают, почему могло возникнуть сходство. Если же признать,
что Шекспир уже в 1596 г. начал читать Монтеня в переводе
Флорио, сходство легко объяснить.
Например, в третьей сцене первого акта хроники Шекспира
происходит любопытный диалог между старым герцогом Гонтом
и его сыном Генрихом Болингброком, которого Ричард II при-
говорил к изгнанию. Гонт советует сыну рассуждать, «как муд-
рецы»: представить, будто он отправился в путешествие или
спасается от чумы, вообразить, что не король изгнал его, а он —
короля. Этот совет напоминает некоторые места главы
«О том, что наше восприятие блага и зла в значительной мере
зависит от представления, которое мы имеем о них» (I, 14).
Особенно ощутимо идейное и стилистическое сходство ответной
речи Генриха и размышлений Монтеня. Генрих возражает отцу:
Кто сможет удержать в руке огонь
Лишь мыслью о морозах на Кавказе?
Иль утолить голодный аппетит
Одним лишь представлением о пире.
Кататься голым в декабре но снегу,
Воображая в мыслях летний зной.
(R. II, I, 3, 294—301)
Признавая, что силой воли можно ослабить страдание,
Монтень добавляет и возражение: «Можем ли мы заставить нашу
кожу поверить, что удары бича лишь щекочут ее? Или убедить
наши органы вкуса, что настойка алоэ — это белое вино?...
Можем ли мы побороть общий закон природы, согласно которому
все живущее на земле боится боли?» (I, 14, 70).
В главе «О существующем среди нас неравенстве» (I, 42) Мон-
тень говорит об истинной сущности и ценности людей, о том, что
король не может судить верно о людях, его окружающих,
поскольку видит только маски и личины. Существующая в об-
ществе иерархия скрывает подлинную ценность людей. Сопостав-
ление этой главы с текстом хроники Шекспира «Король Ричард II»
убеждает в том, что Шекспир уже в 1595—1596 гг. внимательно
читал Монтеня, и, возможно, прочел именно эту главу ранее
всех других.
Монтень призывает судить о человеке по свойствам его
души и тела: «Пусть он отложит в сторону свои богатства
и звания и предстанет перед вами в одной рубашке. Обладает ли
тело его здоровьем и силой, приспособлено ли оно к свойственным
ему занятиям? Какая душа у него? Прекрасна ли она, одарена
ли способностями и всеми надлежащими качествами? Ей ли
принадлежит ее богатство или оно заимствовано? Не обязана ли
она всем счастливому случаю? Может ли она хладнокровно
видеть блеск обнаженных мечей? Способна ли бесстрашно встре-
тить и естественную и насильственную смерть? Достаточно ли
в ней уверенности, уравновешенности, удовлетворенности? Вот
в чем надо дать себе отчет и по этому надо судить о существующих
между нами громадных различиях» (I, 42, 323).
31
Если отнять у императора все великолепие, окружающее его,
то окажется, что он такой же смертный человек, как и его
подданные: «Трусость, нерешительность, честолюбие, досада и
зависть волнуют его, как всякого другого... А разве лихорадка,
головная боль, подагра щадят его больше, чем нас?» (I, 42, 325).
«К тому же, если тело и душа в плохом состоянии, к чему все эти
внешние удобства жизни? Ведь малейшего укола булавки,
малейшего душевного волнения достаточно для того, чтобы
отнять у человека всякую радость обладания всемирной властью»
(I, 42, 326). Монтень приводит суждения философов и самих
правителей о тяготах, заботах и неудобствах, которые испытывают
цари и властители: они пресыщены удовольствиями, лишены
истинных друзей, не слышат искренних похвал — ведь и тиранов,
и хороших правителей окружают лестью. Истинные блага у ко-
ролей такие же, как и у их подданных: они нуждаются в пище
и сне, а их корона не защищает их от солнца и дождя (I, 42,
330—331).
Шекспировский Ричард II после утраты власти постигает
подобные истины, однако все эти самоутешения не помогают
Ричарду примириться с мыслью, что он уже не король, а всего
лишь человек. Прежде всего он вспоминает о том, что он смертен,
что смерть его близка. Монтень, приводя примеры необычной
и неожиданной смерти разных людей (Е., I, 19, 30), приходит
к выводу о необходимости быть готовым к смерти в любой момент,
ибо даже случайно упавший камень или укол булавкой могут
убить человека. Ричард говорит только о смерти, подстерегающей
королей: «Одни были низложены, другие — убиты на войне,
некоторых преследовали призраки ими свергнутых, одни отрав-
лены женами, другие умерщвлены во сне,— все убиты» (R. II, III,
2, 157—160). Шекспир подчеркивает политический момент:
властителю всегда угрожает опасность, ибо внутри короны
царствует Смерть — шутиха, презирающая его величие и пыш-
ность. Она позволяет ему сыграть роль монарха, внушающего
страх, убивающего взглядом, исполненного тщеславного само-
мнения. Потом она маленькой булавкой протыкает стену замка —
и прощай, король. Ричард приходит к горестному признанию:
«Ничто не можем мы назвать своим, кроме смерти» (R. II, III,
2, 152).
Он обращается к окружающим: «Накройте головы, не насме-
хайтесь над плотью и кровью торжественным почтеньем, отбросьте
уваженье, традиции, церемонии, обряды — во мне вы ошибались.
Я питаюсь хлебом, как вы, страдаю от горя, нуждаюсь в друзьях;
если я подвластен всему этому, как можете вы называть меня
королем?» (R. II, III, 2, 175—177). Ричард пытается покориться
судьбе, и тут же при малейшей надежде на возможность борьбы
его настроение меняется — он готов действовать, и только
все новые известия о переходе войск и народа на сторону
Генриха Болингброка порождают в нем отчаяние и горестные
32
сетования на судьбу. В сцене отречения от власти Ричард как
будто играет роль, усиливая свои страдания тем, что вспоминает,
как он утратил власть, земли, богатства, свободу, наконец,
он со слезами спрашивает победителя, позволит ли он жить
низвергнутому королю. Он предчувствует, что ему грозит смерть.
Он становится просто человеком.
Королева Изабелла призывает Ричарда мужественно перенести
свое падение: «Как, разве мой Ричард утратил себя, ослаб и телом
и духом? Разве Болингброк свергнул твой ум? Разве он завладел
твоим сердцем? Умирающий лев в ярости от поражения вытяги-
вает лапу и ранит землю, а ты, подобно школьнику, покорно
несешь наказание, целуешь кнут и пресмыкаешься покорно перед
гневом —ты, лев и царь зверей!» (R. II, V, 1, 26—34). В словах
Изабеллы, возможно, содержится отклик на приведенное выше
рассуждение Монтеня о том, что сущность человека — это его
душа и тело, ум и сердце, а самое ценное в нем — не обществен-
ное положение, а нравственные достоинства — мужество, гор-
дость, готовность стойко переносить несчастья.
Философский монолог Ричарда II, произнесенный в тюрьме
незадолго до появления его убийцы (R. II, V, 5, 1—41)
также вызывает некоторые ассоциации с рассуждениями Мон-
теня. Монтень приводит цитаты из сочинений древних авторов,
из которых следует, что душа человека заключена в мозгу. В моно-
логе Ричарда встречается любопытная метафора: сравнивая свою
темницу с внешним миром, он говорит, что с помощью воображе-
ния может населить тюрьму своими мыслями: «Мозг я буду
считать женщиной для моей души, а душу — отцом; они вдвоем
порождают потомство размножающихся мыслей, а мысли насе-
ляют этот маленький мир» (R. II, V, 5, 6—9).
И в мыслях о божественных вопросах, и в честолюбивых
мечтах, и в несбыточных надеждах — во всех человеческих стрем-
лениях проявляется недовольство судьбой: король, страдая от
изменников, хотел бы поменяться положением с нищим, но став
нищим, он подавлен бедностью и убеждается, что королем быть
лучше. И Ричард приходит к выводу: «Но кто бы я ни был,— ни я,
ни любой, кто всего лишь человек, ничем не будет доволен, пока
не успокоится, став ничем» (R. II, V, 5, 38—41).
Возможно, что сравнение судьбы короля и нищего в монологе
Ричарда навеяно сходным рассуждением Монтеня об одино-
честве. В главе «Об уединении» (1,38) Монтень говорит о том,
что одинокий человек, утратив друзей, близких, богатство, может
сохранить все, что принадлежит только ему, т. е. свои мысли,
чувства, способности, творческие силы, и с помощью воображения
окружить себя людьми — тогда он и в одиночестве будет «дово-
лен»; Монтень приводит пример относительности и изменчивости
человеческих суждений: нищий, просящий милостыню, кажется
Монтеню довольным судьбой, он часто выглядит лучше, чем
хозяин замка. Однако потом, когда Монтень ставит себя на место
з
37Б4
33
нищего, он представляет себе, как его преследуют бедность, пре-
зрение окружающих, болезни, тогда собственные страдания
кажутся менее значительными и Монтень просит бога даровать
ему довольство своей судьбой (Е., I, 38, 111 —112).
Напрашивается вывод не только о сходстве, но и о различии
взглядов Монтеня и Шекспира в данном вопросе — об одино-
честве и «довольстве» собственной судьбой. В хронике
Шекспира одиночество героя — вынужденное, горестное и не-
устранимое. Ричард заключен в тюрьму и предполагает, что его
ждет насильственная смерть. Он признает, что «недовольство»—
свойство человеческой природы, • ведь человек успокаивается
и становится «доволен» только в смерти, когда он превращается
в «ничто». Рассуждению Монтеня о возможности «довольства»
своей судьбой соответствует в монологе Ричарда противопо-
ложный вывод: мысль, «клонящаяся к довольству», утешитель-
ная, примиряющая с невзгодами, иллюстрирована горьким
примером: посаженные в колодки утешают себя тем, что и до них
многие испытали это позорное наказание и после них многие
будут таким образом наказаны. «Утешение» получается
двусмысленное и грустное.
Не только Ричард II, лишенный власти, но и Генрих V в зените
славы говорит о тяготах королевской власти. Монолог Генриха V
в начале IV акта может быть сопоставлен с рассуждениями
Гиерона в «Опытах» (I, 42, 330), которые Монтень нашел
у Ксенофонта. Царь Гиерон утверждал, что цари лишены
свободы в своих действиях и не знают искренней дружеской
привязанности. Их окружают церемониями и почестями не за
какие-либо личные достоинства, а в силу традиции и обычая
и еще более из страха, поскольку правитель никогда не может
отличить похвалу от лести. У Шекспира Генрих V признается,
что король пьет не сладостный напиток дружбы или привязан-
ности, а «отравленную лесть». Разве церемонии и почести излечат
его от огненной лихорадки? Доля бедного слуги, поденщика,
раба кажется Генриху V спокойнее и счастливее:
Известно мне,
Что ни елей, ни скипетр, ни держава,
Ни меч, ни жезл, ни царственный венец,
Ни вышитая жемчугом порфира.
Ни титул короля высокопарный,
Ни трон его, ни роскоши прибой,
Что бьется о высокий берег жизни,
Ни эта ослепительная пышность —
Ничто не обеспечит государю
Здоровый сон, доступный бедняку.
(Г. V. IV, 1, 255—264, НСС, 4, 447, пер. Е. Бируковой)
Однако жизнь в изображении Шекспира сохраняет свойствен-
ное психологии людей противоречие: и Генрих VI, и Ричард II,
и Генрих V говорят о тяготах и обязанностях правителей и,
34
казалось, готовы поменяться судьбой с простым их подданным,
но их поступки свидетельствуют о другом: никто из них не согла-
шается уступить хотя бы часть власти, они защищают ее любой
ценой. Более того, даже характер человека становится иным,
когда он достигает вершины власти. Принц Генрих в хронике
«Король Генрих IV» был человеком искренним, простым в обра-
щении с друзьями, доступным даже людям самого низкого поло-
жения. Но едва он из наследного принца превращается
в короля Генриха V, он возвышается над всеми, отвергает своего
бывшего друга сэра Джона Фальстафа и превращается в поли-
тика, чьи поступки определяет государственная необходимость.
Противоречие между человеком и правителем предстает и у Шекс-
пира, и у Монтеня как закономерное и неустранимое. В «Опытах»
Монтень рассуждает об этом как философ и историк, в драмах
Шекспира это противоречие выступает как трагедия для мно-
гих героев.
Формы государства и наилучшая политика
Монтень и Шекспир, как и другие гуманисты эпохи Возрожде-
ния, отрицательно относятся к тиранической форме правления,
которая вызывает протест с нравственной и с политической!
точки зрения. Однако и тот и другой особенно опасными для
государства считают междоусобные войны, разрушающие госу-
дарство, которое становится добычей внешних врагов. В этом
вопросе нет необходимости говорить о влиянии Монтеня на
Шекспира, ибо оба автора всего лишь разделяют общепринятые
в античной и ренессансной историографии концепции.
Уже в ранней трилогии «Король Генрих VI», изображая войну
Алой и Белой розы, Шекспир раскрыл перед зрителями ужасы
внутренних раздоров, а в поздней дилогии «Король Генрих IV»
показал необходимость и историческую закономерность твердой
монархической власти. Для Монтеня вопрос о единстве Франции
и установлении прочной власти и порядка был еще более
острым, чем для Шекспира,— если в Англии уже целое столетие
господствовал абсолютизм, то Франция во времена Монтеня
страдала от жестоких религиозных распрей. По словам английско-
го историка Вильяма Кемдена, все французское государство
распадалось на части. Поэтому во многих главах Монтень говорит
о необходимости единства и твердой власти.
В хрониках Шекспира, написанных в 1596—1599 гг., идет
речь о политике, которая обеспечивает наилучший порядок в госу-
дарстве. В хронике «Король Ричард II» этот вопрос поставлен
в аллегорическом диалоге садовников (R. II, III, 4). Истоки
высказанных здесь идей различны. По-моему, важнейшим
источником послужила Шекспиру речь идеолога восстания Уота
Тайлера — кентского священника Джона Болла. Из этой речи
35
заимствована идея о необходимости ввести равное и справедливое
распределение и требование выполоть сорняки, отнимающие
пищу у полезных растений.
Можно высказать предположение, что Шекспир, вероятно
неосознанно, откликается в этом диалоге и на весьма любо-
пытное рассуждение Монтеня в главе «О дурных средствах, служа-
щих благой цели» (II, 23). Монтень говорит о том, что госу-
дарства, подобно людям, могут рождаться, расцветать и увядать
с возрастом, а могут и заболевать. И чтобы вернуть им здоровье,
нужно иногда поступать решительно и жестоко. Так, например,
римляне избавляли города от «лишних», т. е. праздных, людей
и отправляли их заселять провинции, возделывать новые земли,
иногда затевали войны, чтобы кровопускание охладило горяч-
ность юности,— они понимали, что нужно «отсечь побеги и раз-
редить крону... ветвистого дерева, слишком дерзко и буйно раз-
росшегося» (“to iop the sprigs and thin the branches of this over-
spreading tree too much abounding in ranknesse and gailiardise,
E. II, 23, 348—349). Шекспир исключает мысль о войне или
поселениях для отвлечения горячей молодежи, а вместо этого
усиливает социальный момент, намекая на отношения сословий
в государстве. Порядок, говорит садовник, достигается под-
держкой плодоносящих ветвей,а лишние побеги нужно отсекать
('‘Superfluous branches we lop away that bearing boughs may live’
R. II, III, 3, 63—64) и поясняет, что речь идет о дворянах, гордых,
знатных, богатых и праздных. Нужно всех уравнять.
Мысль о справедливом распределении доходов в государстве
встречается и у Монтеня. Монтень советует правителям во
внутренней политике избегать расточительства и пышности —
ведь подданные будут считать, что это их богатства столь нера-
зумно растрачиваются, что зрелищами насыщают их глаза
на те средства, на которые можно было насытить их желудки.
При распределении зерна Монтень предлагает правителям прояв-
лять особую бережливость и справедливость — каждый должен
получить то, что он заслужил, неумеренная щедрость, награда
не по заслугам приведут подданных к жадности и наглости.
Придание королевскому двору излишней внешней пышности,
по мнению Монтеня, свидетельствует всего лишь о малодушии
правителя и нисколько не способствует укреплению его власти
(III, 6, 459). Монтень в «Опытах» советовал правителям устано-
вить единые законы для всех сословий государства, лишить
дворян их привилегий, отказаться от двойного понятия «чести».
Монтень писал о том, что дворянская независимость от законов
представляет опасность для государства. Он доказывал, что судьи
не должны зависеть от влияния сословных интересов, настаивал
на введении общей для всего государства законности. Пометки
Монтеня на проекте судебных реформ показывают, что Генрих
Наваррский советовался с Монтенем в столь важном государст-
венном деле4.
36
Политика, которую восхваляют садовники в хронике «Король
Ричард II», изображена в двух частях хроники «Король
Генрих IV». В образе Генриха Болингброка герцога Ланкас-
терского, а затем короля Генриха IV Шекспир обобщил много-
численные представления историков о правильной государствен-
ной политике и хорошем правителе, который может проводить
ее в жизнь. Генрих IV сумел нс только захватить власть
в удобный момент, но и удержать ее, справиться с много-
численными мятежами, укрепить власть короля и навести
порядок в государстве. Шекспировский Генрих IV умеет управ-
лять государством.
Пока Генрих Болингброк преследовал цель отнять власть
у законного, но непригодного к управлению государством
Ричарда II, он стремился завоевать любовь простого народа:
с уважением приветствовал и бедного ремесленника, и торговку
устрицами; скромностью, простым обращением, любезностью
Генрих, казалось, «погружался в глубину их сердец» (’’did seem
to dive into their hearts”, R. II, I, 3, 25). Эта метафора встречается
в рассуждениях Монтеня о самопознании и познании других
людей: недостаточно, пишет он, судить о человеке по его внешнему
поведению и поступкам, необходимо проникнуть в глубоко
скрытые мотивы поведения, а чтобы понять себя, человек
должен «погрузиться в глубину своего сердца» (’’dive into his
heart”), увидеть, какие родники и источники питают те или иные
движения души (Е., II, 1, 168). Нетрудно видеть, что сходная
метафора у Шекспира имеет иной смысл, хотя и возникла,
возможно, не без влияния Монтеня.
Последующие действия Генриха, уже захватившего власть,
показывают, что он намеревается править совсем иначе, нежели
его предшественник. Политика Генриха IV—историческое
обобщение политики укрепления европейского абсолютизма
в XVI в., причем характерной не только для Тюдоров, но и для
Генриха Наваррского в период завершения гражданских войн
и после того, как он стал королем Генрихом IV. О политике нового
короля Шекспир сообщает зрителям постепенно, на протяжении
двух частей хроники «Король Генрих IV». Ранее всего мы
узнаем о ней от врагов Генриха, поднимающих против него
мятеж, объединяющий всех недовольных новым королем.
Сначала Хотспер сообщает, что новый король взялся «рефор-
мировать» законы под предлогом, что они «слишком тяжким бре-
менем легли на государство», что Генрих «кричит о злоупотребле-
ниях, притворяясь, что оплакивает бедствия страны, и этой
личиной, притворной справедливостью он покорил все сердца»
(1Н. IV, IV, 3, 77—78). Хотсперу речи короля о справедливости
кажутся притворством, прикрывающим лишь стремление Ген-
риха IV расправиться с недавними своими союзниками. Политика
Генриха, действительно, опасна для них: он не только низложил
Ричарда II, но и приказал его убить, казнил его сторонников,
37
отправил в изгнание Мортимера, ближайшего родственника ни-
звергнутого короля, отдалил от себя Вустера и Нортемберленда,
унизил Хотспера, приказав передать в казну выкуп за пленных,—
словом, Генрих последовательно и решительно оттесняет от
власти знатных и могущественных пэров Северной Англии и
Уэльса. Мятежники вынуждены восстать ради своего спасения.
Теперь в их глазах Генрих —«подлый политик», «чертополох»,
которого они сами взрастили.
В ответ на упреки главарей мятежа сторонник короля Уэстмор-
ленд убеждает их, что не король, а время наносит им обиды.
В речи, обращенной к сыну, Генрих, вспоминая, что он наме-
ренно устранил своих бывших друзей, которые могли стать опас-
ными для государства, объясняет свою политику требованием
времени, необходимостью укрепления абсолютизма. При этом
опору новый король ищет в народе.
Так закономерности истории раскрываются в хронике
благодаря изображению соотношения сил в государстве в период
укрепления абсолютной монархии, подавляющей феодальную
раздробленность.
В одной из сцен Шекспир вводит развернутую метафору,
сравнивая планы мятежников с планами разрушения старого
здания и постройки нового. Это сравнение неоднократно
встречалось в политических трактатах, есть оно и в «Опытах»
Монтеня. Флорио добавляет пояснения к тексту оригинала:
«Хорошо организованное государство можно уподобить строению
или зданию из различных частей, соединенных друг с другом
такой связью, что невозможно сдвинуть или переместить одну
из них без того, чтобы целое обязательно не было потревожено
и это почувствовало» (Е., I, 22, 47). Как правило, говорит
Монтень, те, кто решается колебать здание государства,
обычно первыми погибают под обломками, когда здание рушится.
Сравнение государства со зданием в 9-й главе третьей
книги содержит другую мысль — спокойную убежденность Мон-
теня в прочности существующих веками государств, несмотря
на многочисленные потрясения. Он по-прежнему предостерегает
людей, желающих ради утверждения своих взглядов расшаты-
вать государственный порядок: «Когда какая-нибудь часть вы-
падает со своего места, это дело легко поправимое; можно при-
нимать меры и к тому, чтобы повреждения или порча, естествен-
ные для любой вещи, не увели нас слишком далеко от наших
начал и основ. Но браться за переплавку такой громады и менять
фундамент такого огромного здания — значит уподобляться тем,
кто, чтобы подчистить, начисто стирает написанное, кто хочет
устранить отдельные недостатки, перевернув все сущее вверх
тормашками, кто исцеляет болезни посредством смерти» (III, 9,
222). За этим суждением следует экскурс в историю римского
государства, которое продолжало существовать несмотря на
тиранию, мятежи и войны. «Не все, что колеблется, падает.
Остов столь огромного образования держится не на одном гвозде,
38
а на великом множестве их. Он держится уже благодаря
своей древности; он подобен старым строениям, из-за своего
возраста потерявшим опору, на которой они покоились, без
штукатурки, без связи, и все же не рушащимся и поддерживаю-
щим себя своим весом» (III,9, 225—226).
Шекспир, отталкиваясь от распространенного сравнения
государства со зданием, создает вполне оригинальную аллегорию
во второй части хроники «Король Генрих IV», в речи одного
из участников мятежа лорда Бардольфа. Этот эпизодический
персонаж не имеет личных причин для недовольства политикой
короля и способен объективно взвесить силы. Если в рассужде-
ниях Монтеня преобладала идея опасности новшеств для госу-
дарства, а также мысль о том, что под обломками разрушенного
здания чаще всего гибнут те, кто начинал разрушение, то в
хронике Шекспира на первый план выступает мысль о том, что
в таком великом деле, как разрушение старого государства и соз-
дание нового, нужно взвесить свои силы и возможности.
...Задумав строить.
Исследовать сперва мы станем почву,
Потом начертим план; когда ж готов
Рисунок дома,— вычислить должны,
Во сколько обойдется нам постройка,
Но коль превысит смета наши средства,
Что сделаем? Начертим план жилища
Размеров меньших или затею бросим.
Тем более в таком великом деле.
Когда хотим разрушить государство
И возвести другое, мы должны
Исследовать и почву и чертеж,
Избрать фундамент прочный, расспросить
Строителей — знать средства наши, можно ль
Врага нам перевесить, а не то
Сильны мы будем только на бумаге.
Владея именами, не людьми;
И мы подобны будем человеку,
Который план строения начертит,
Но увидав, что не хватает средств,
Оставит недостроенное зданье —
Нагой скелет — на произвол дождей
И на расправу яростной зиме.
(2 Г. IV, I, 3, 41—62, ПСС, 4, 140—141, пер. Е. Бируковой).
Предсказания и предостережения Бардольфа оказываются
бесплодными, никто из главарей мятежа не внимает трезвому
голосу благоразумия. В последний момент перед началом
решающего сражения предводители с доверием отнеслись
к обещаниям принца Джона Ланкастерского *я распустили
войско. Они были немедленно схвачены и казнены — как бы
оправдалась мысль Монтеня о том, что зачинщики первыми
гибнут.
В финале хроники «Король Генрих IV» принц, вступая
на престол, успокаивает братьев: «Не Амурату Амурат насле-
дует, но Генрих Генриху» (2H.IV, V, I, 48). Эта неожиданная
39
фраза, как поясняют комментаторы, связана с недавним собы-
тием: в 1596 г. турецкий султан Амурат IV, вступив на престол,
пригласил на пир своих братьев и приказал их удушить.
Возможно, что Шекспир выбрал это имя не без влияния «Опытов».
Монтень упоминает о жестокости нескольких Амуратов: например,
Амурат I, подавив мятеж сына, приказал, чтобы участников
мятежа казнили их близкие родственники, а другой Амурат,
живший в XV в., захватив город Истм, принес в жертву шестьсот
молодых греков, чтобы их кровь омыла грехи его отца. Шекспир
как бы дополняет примеры, найденные в «Опытах», сходным
примером из недавней истории Турции.
Хроника «Король Генрих V» обычно трактуется как рассу-
дочное произведение об «идеальном правителе». Ее сопоставляют
с сочинением Томаса Элиота «Правитель» (1531). Правда, в
новых исследованиях это распространенное толкование справед-
ливо подвергнуто сомнению.
Генрих V изображен как умный политик, отважный военачаль-
ник, искусный и в делах церкви, и в делах правления. Успех ему
приносят такие качества, как прямота и скромность, красноречие
и доблесть в бою,— эти его достоинства выдвинуты на первый
план. Вместе с тем уже в самом начале хроники показано, что
с этической точки зрения Генрих V далеко не «идеален»: в делах
правления он — хитрый лицемер, готовый предпочесть выгодное
справедливому, но умеющий оправдать свою политику. Совер-
шенно очевидно, что он начинает несправедливую войну.
В обоснование «прав» Генриха V на Францию архиепископ
Кентерберийский произносит длинную речь, которая является
примером казуистики и призвана скрыть эгоистические интересы
церкви. Архиепископ прибегает не только к аргументам, по-
черпнутым из библии и анналов истории, но и к аналогии с жизнью
природы. Он приводит в пример жизнь пчелиного улья и заканчи-
вает речь нелогичным выводом: «Поэтому, государь,— во Фран-
цию!» (Н. V, I, 2, 183—214).
Установлено, что основой для аллегорической картины из
жизни пчел, нарисованной в речи архиепископа Кентербе-
рийского, послужило рассуждение Томаса Элиота в книге «Пра-
витель» о разумном распределении обязанностей у пчел. Однако
весьма вероятно, что чтение «Опытов» как раз в 1598—1599 гг.
побудило Шекспира использовать эту известную со времен
античности аллегорию.
Монтень упоминает о пчелах для подтверждения того, что
человек не единственное разумное существо, поскольку многих
животных природа наделила сходными способностями: «Сущест-
вует ли более благоустроенное общество, с более разнообразным
распределением труда и обязанностей, с более твердым рас-
порядком, чем у пчел? Можно ли представить себе, чтобы столь
налаженное распределение труда и обязанностей совершалось
без участия разума, без понимания?» (II, 12, 146).
40
В речи архиепископа Шекспир сохранил мысль Элиота и
Монтеня об удивительно разумном распределении обязанностей
у пчел. Но он развил аллегорию в конкретных образах, ввел
драматический динамизм, свойственный реальной жизни, и пояс-
нил, как эта аллегория используется в политических интересах
правителей. Последний момент, возможно, подсказан Шекспиру
парламентской борьбой: в 1593 г. спикер Эдуард Кок использовал
сравнение парламента с пчелиным ульем для того, чтобы убедить
палату общин согласиться на обременительные субсидии пра-
вительству, необходимые якобы для помощи увечным солдатам,
а на самом деле для ведения войны во Франции и Нидерландах5.
Кок любил блеснуть ученостью в палате, где огромное
большинство составляли юристы и дворяне с университетским
образованием. Его сравнение парламента с ульем пестрит латинс-
кими фразами, он начинает фразу по-английски, а заканчи-
вает ее по-латыни. Доказывая необходимость нового налога,
Кок напоминал, что в «прекрасном государстве маленьких пчел»
вся добыча принадлежит королю, который наказывает ленивых,
бездеятельных трутней, не имеющих жала. Кок закончил речь
пояснением и без того ясной аллегории: «Ваше величество —
царственная правительница и благородная королева, которой
все мы служим, защищенные тенью ваших крыльев... В Вашем
счастливом государстве мы питаемся медом, высасывая его
из каждого цветка; но где пчела высасывает мед, там паук
извлекает яд: и у нас есть такие пауки; но всех трутней мы
изгоним из улья, будем служить Вашему величеству и противо-
стоять любому врагу, кто покусится на Вас, на наши земли
и имущество. Наши жизни простерты у ног Вашего величества
в ожидании приказа»6.
Вполне возможно, что Шекспир, читая Элиота и Монтеня,
обратил внимание на сравнение государства с пчелиным
ульем именно потому, что в парламенте это сравнение исполь-
зовали защитники новых налогов, причем использовали с при-
митивной прямолинейностью, преследуя конкретные цели.
Шекспир, создавая монолог архиепископа, откликался на самые
актуальные вопросы своего времени. Если у Монтеня в при-
веденном выше примере идет речь о законах природы, то
в хронике Шекспира показано, как политики с помощью рас-
суждений о всеобщих законах оправдывают существующее
в обществе разделение труда и иерархию, а также действия,
выгодные, но несправедливые. Вскоре выясняется, что решение
начать войну с Францией принято задолго до того, как были
произнесены юридические и философские оправдания политики
короля.
*
* *
Сопоставление «Опытов» Монтеня и хроник Шекспира
приводит к выводу, что Шекспир познакомился с «Опытами»
41
уже в 1595—1596 гг., что в нескольких случаях в хрониках
встречаются идейные и словесные совпадения с текстом «Опытов»,
что в самом подходе Шекспира к вопросам истории и политики
есть сходство с подходом к ним Монтеня, хотя это сходство
возникает независимо от воздействия «Опытов». Оба автора
проявляют объективность в оценке исторических лиц и событий,
воспринимают историю как противоречивый процесс, где
движущей силой выступает выгода, т. е. личные, сословные и
государственные интересы, побуждающие правителей и народы
к изменению законов и верований.
В ряде случаев рассуждения Монтеня о политике и религиоз-
ных войнах его времени несомненно способствовали углублению
историзма Шекспира, эти суждения французского мыслителя
могли привлечь внимание Шекспира к закономерностям
исторического развития. В хрониках, написанных после 1595 г.,
возрастает число философских аллегорий, поясняющих сложные
ситуации в политике.
И Монтень, и Шекспир показывают правителя не только в его
государственной деятельности, но и как человека, изображая
психологическую сложность характеров исторических лиц, кото-
рые вынуждены жертвовать человечностью ради требований
государственной необходимости. Оба автора отрицательно отно-
сятся к тирании и жестокости, к междоусобным распрям и войнам.
Монтень и Шекспир утверждают необходимость твердой
власти и порядка в государстве, хотя и признают, что жизнь
любого государства неизбежно включает периоды внутренних
конфликтов и внешних столкновений. Главное назначение прави-
теля оба писателя видят в деятельности не ради собственной
славы, но ради блага подданных и государства. Советы, какой
должна быть полезная для страны политика, Монтень высказы-
вает как спокойные философские размышления. В хрониках
Шекспира наилучшая политика представлена в столкновениях
человеческих судеб и неизбежно приводит к применению
насилия ради укрепления государства.
В хрониках изображена смена одних конфликтов другими.
Шекспир, подобно Монтеню, признает, что гармония в истории
и в жизни общества никогда не существовала, хотя люди
стремятся ее достичь. Историческая позиция Шекспира близка
позиции Монтеня — и тот и другой воспринимают историю
не как круговорот разрозненных событий или хаотическое
нагромождение фактов, но как единый процесс, в котором настоя-
щее порождено прошлым и указывает на будущее: и тот и другой
полагают, что люди могут и должны постигать законы
истории и политики, чтобы разумно действовать.
42
Глава II
МОНТЕНЬ И ШЕКСПИР ОБ ИСТОРИЧЕСКИХ ДЕЯТЕЛЯХ
И СОБЫТИЯХ
Отношение Монтеня и Шекспира к историческим
источникам
Более всего Монтеня и Шекспира сближает интерес к истории,
который проявился у них с ранней юности и сохранился до конца
творческой жизни: известно, что Монтень до последних дней
читал книги по истории Европы, Америки и Востока и вносил
в текст «Опытов» добавления исторического характера. Известно
также, что среди первых произведений Шекспира — трилогия
«Король Генрих VI», а последним его произведением, которое
он не успел закончить, была историческая драма «Король
Генрих VIII».
Многие англичане признавались, что историю Англии они
изучают по хроникам Шекспира и если бы Шекспир обратился
к созданию исторических трудов, он мог бы стать выдающимся
историком в ту эпоху, которая отмечена расцветом историографии
в Италии, Франции и Англии. Талант Монтеня-историка оценили
его современники и, как упоминает Монтень, они уговаривали
его написать историю гражданских войн во Франции, потому
что взор его не ослеплен страстями, а кроме того, он участвовал
в событиях и близко знал вождей разных партий. Действительно,
Монтень был хорошо знаком с такими выдающимися госу-
дарственными деятелями, как Генрих Наваррский, герцог Гиз,
Мишель де Л’Опиталь, Филипп Дюплесси-Морне. Монтень отго-
варивался тем, что он враг всякой усидчивости, что ему трудно
сохранить последовательность в повествовании, так как у него
слишком своеобразная манера излагать свои мысли. Попутно он
намекал и на другую причину: если бы он стал писать историю
своего времени, он случайно мог опубликовать собственные сужде-
ния, согласные со здравым смыслом, но противоречащие
закону и потому подлежащие наказанию. Писать о прошлом
безопаснее — там можно опираться на чужие мнения (Е., I, 20, 41,
глава «О силе воображения»).
43
Мишель Монтень изучал исторические сочинения с другими
целями, чем Шекспир. Монтень признавался, что ищет в трудах
историков прежде всего понимания человека и человеческой
природы. Он не стремился воссоздать событие или характер
исторического лица всесторонне во всей их конкретной
неповторимости и своеобразии, какими они предстают в дра-
мах Шекспира.
В главе «О книгах» Монтень писал, что выше всего он ценит
два рода историков: непосредственных, каким был простодушный
и добрый Фруассар, и «превосходных», т. е. проницательных
и глубоких, как, например, Плутарх или Сенека. Первые
добросовестно и подробно излагают факты и различные их
объяснения, не стремясь привести их в цельную систему, предо-
ставляя читателю самому сделать выводы и дать оценки. Вторые
умеют выбрать из нескольких объяснений наиболее верное и на-
правляют читателя по правильному пути. Наилучшие сочинения
написаны очевидцами событий, поэтому особенные похвалы
вызывают у Монтеня греческие и римские историки. Худшие
историки произвольно отбирают факты, чтобы они соответсвовали
их субъективным оценкам, но даже хорошие историки иногда
приспосабливают свои суждения к требованиям эпохи. Например,
Сенека порицает убийц Юлия Цезаря, по мнению Монтеня, по той
причине, что он писал свое сочинение в период римской им-
перии (Е., II, 10, 207—209).
Сходной оценкой историков руководствовался Шекспир,
например, при отборе материала из «Хроник Англии, Шотландии
и Ирландии», составленных Рафаэлем Холиншедом. В этом
обширном труде собраны сочинения нескольких сотен историков,
разные по своей ценности. Холиншед поступил как безыскус-
ственный простодушный собиратель, он не выбирал авторов,
следуя какой-либо политической концепции. Создавая драмы-
хроники, Шекспир использует те части источника, которые напи-
саны историками или «простыми», или «превосходными»,
по классификации Монтеня. Например, при создании сцен
восстания Кэда в хронике «Король Генрих VI» Шекспир изучил
несколько разделов за два столетия истории Англии и наиболь-
шее число фактов взял из описания восстания Уота Тайлера,
как оно дается в изложении Фруассара и очевидца восстания —
монаха Сент-Ольбенского монастыря. В раздел о правлении
Ричарда III Холиншед почти без изменений включил лучшее
историческое сочинение об этом периоде «Историю Ричарда 111»
Томаса Мора, историка глубокого, проницательного, остроумного
и к тому же превосходного стилиста. Именно из этой части источ-
ника Шекспир заимствовал материал для хроники «Ричард III»,
сохранив многие психологические оценки и антитираническую
направленность сочинения Томаса Мора.
Обратим внимание еще на одно суждение Монтеня, с кото-
рым мог бы согласиться Шекспир. Монтень, восхваляя итальян-
44
ского историка Гвиччардини за беспристрастность и свободу
суждений, за отсутствие в его оценках каких-либо проявлений
ненависти, злобы, зависти и тщеславия, отмечает, однако,
существенный недостаток в его освещении мотивов и побуждений
людей. Гвиччардини ни одного поступка, даже самого знаменитого
и славного, не выводит из побуждений добродетели, веры и
совести, «как будто все они изгнаны из мира и угасли» (Е., II,
10, 210), но приписывает причины любого деяния какому-либо
пороку, случаю или какой-то выгоде. Между тем, продолжает
Монтень, «невозможно представить себе, чтобы среди столь
бесконечного числа поступков, о которых он судит, не было
порожденных велениями разума. Разложение никогда не может
настолько поразить всех, чтобы не нашлось людей, избегнувших
всеобщей порчи» (Там же). В другом месте Монтень признает,
что, хотя государственная необходимость требует, чтобы одни
предавали, другие лгали, а некоторые убивали, эти действия
обычно совершают люди суровые или покорные или те, кто
готов ради спасения отечества пожертвовать совестью и честью,
как в древности жертвовали жизнью (Е., Ill, 1, 402). Однако
в любую эпоху находят применение и добрые качества — искрен-
ность, прямота, правдивость (Там же, 403). Этот вывод о при-
роде человека вполне соответствует гуманистическим воззрениям
Шекспира.
Монтень ставит Плутарха выше Тацита и посвящает целую
главу защите своих любимых авторов — Сенеки и Плутарха —
от критики французского историка Жана Бодена. Существует
предположение, что именно похвалы Монтеня пробудили
у Шекспира интерес к Плутарху, которого Шекспир, по-видимому,
начал внимательно изучать уже в 1598—1599 гг. Монтень
ценил Плутарха более всего за его «Жизнеописания», за умение
историка раскрыть внутренние побуждения героев, показать
разнообразие и цельность характеров. Монтень восхваляет
беспристрастность и правдивость повествования Плутарха.
Бодену казались неправдоподобными приводимые у Плутарха
примеры удивительного мужества, стойкости и терпения самых
разных людей. Монтень не только доверяет Плутарху, но и сооб-
щает, что сам он знает немало примеров, когда простые
крестьяне выдерживали страшные истязания и пытки во время
религиозных распрей. «А сколько было людей, которые
мужественно шли на костер умирать за чужие идеи, непонятные
и неизвестные им!» (II, 32, 468). Монтень заканчивает свое
рассуждение психологическим наблюдением о природе человека:
«Каждый убеждает себя, что он — наилучший образец челове-
ческой природы, по которому должны равняться все другие.
Поступки, не соответствующие этому образцу, искусственны и
фальшивы. Узнает ли он что-либо о качествах и поступках
другого? Первое, что он призывает для совета и приговора —
его собственное поведение: каков он сам, таков и мировой порядок.
45
Какая опасная глупость и непереносимая нелепость!» (Е., II,
32, 369).
Отмеченная Монтенем черта в психологии людей была из-
вестна и Шекспиру, поэтому нельзя доверять полностью ни суж-
дениям шекспировского героя о себе, ни его мнениям о других
персонажах. О глубине психологизма у Шекспира говорит тот
факт, что оценки исторических лиц в его драмах не имеют
значения абсолютных истин и далеко не всегда отражают
авторскую позицию. Эти оценки определяются характером
и взглядами персонажей, которые их высказывают; более того,
у данного персонажа они меняются, как это часто бывает
в жизни, в соответствии с изменениями ситуации.
Стихийно и независимо от Монтеня Шекспир придерживается
еще одного принципа Монтеня: «...когда судят об отдельном
поступке, то прежде чем оценить его, надо учесть разные
обстоятельства и принять во внимание весь облик человека,
который совершил его» (II, 11, 116). В драмах Шекспира
сходные поступки получают разные этические оценки.
Шекспиру близка важнейшая особенность метода Монтеня
в изображении исторических героев прошлого: стремление
к справедливости и объективности. Отмечено, что Шекспир не
приписывает известным государственным деятелям каких-либо
поступков, которые они в силу своего характера не могли бы
совершить, он лишь подчеркивает их качества, на которые
указывают исторические источники. Со времен романтической
критики известен метод изучения шекспировских характеров:
нужно сопоставить все суждения героя с его поступками,
а также все мнения о герое, высказанные другими персонажами,
и тогда, возможно, получим верное представление о герое,
отражающее замысел Шекспира. Можно добавить, что именно
таков метод самого Шекспира при изучении источников — он
не просто отбирает оценки исторического лица, предлагаемые
Холиншедом или Плутархом, но сравнивает разные факты
и свидетельства, чтобы правдиво воссоздать характер.
Октавиан Август в оценке Монтеня и в драмах
Шекспира
В главе «О непостоянстве наших поступков» (II, 1) Монтень,
приводя многочисленные примеры непоследовательности в пове-
дении людей, делает вывод, что человеческая природа проти-
воречива в своей сущности: «Мы все созданы из кусочков
и заплаток и представляем столь бесформенную и разнообразную
смесь, что каждая часть и каждое мгновенье играют свою
роль» (Е., И, 1, 168). Поэтому даже хорошим историкам так
редко удается понять побуждения и поступки людей, о которых
они пишут.
46
Особенно противоречивы оценки выдающихся исторических
и политических деятелей. В качестве примера он приводит мнения
об императоре Октавиане Августе, в характере которого историки
обнаруживают столько противоречий и непоследовательности,
что даже самые смелые и суровые из них отказываются вынести
о нем какое-либо определенное суждение (Е., II, 1, 165). Напри-
мер, факты, приводимые Светонием, создают необыкновенно
сложный и противоречивый образ. И сам Монтень не объясняет
читателям характера «божественного Августа», но рассказывает
случай из его жизни, который произошел, когда императору
было сорок лет и который позволяет судить о некоторых особен-
ностях личности Августа. Этот эпизод напоминает в изложении
Монтеня отрывок из талантливо написанной драмы, так как
Монтень представил событие в диалогах (Е., I, 23, 50—51).
Когда император Август получил сведения о том, что римлянин
благородного происхождения племянник великого Помпея
Цинна задумал его убить, он сначала решил отомстить заго-
ворщику и призвал друзей прийти к нему на следующий день,
чтобы обсудить с ними, что предпринять. Ночью он испытывал
мучительные сомнения и начал рассуждать как бы про себя: «Как?
Неужели обо мне скажут, что я живу в страхе и допускаю,
что мои враги гуляют в свое удовольствие на свободе? Оставить
ли на свободе того, кто решил совершить попытку отнять у меня
жизнь, которую я много раз спасал на море и на суше во многих
гражданских войнах и во многих сражениях? И теперь, когда
я установил всеобщий мир на земле, будет ли на свободе тот,
кто решил не просто убить меня, но принести в жертву?»
(Монтень поясняет, что Цинна задумал убить Августа во
время жертвоприношения.) Постепенно Август стал говорить
громче, так что его услышала лежащая рядом его жена Ливия.
Речь Ливии, приведенная Монтенем, позволяет судить о том,
что ранее Август сурово наказывал всех многочисленных за-
говорщиков, но Ливия советует ему попробовать иной метод
борьбы с врагами — милосердие. Тогда Август на следующее
утро призвал к себе Цинну и произнес перед ним выразительную
речь. Монтень, передавая часть рассуждений Августа, упоминает,
что беседа императора с Цинной длилась более двух часов.
Он довел Цинну до слез, пощадил его и вскоре сделал его
своим другом. После этого заговоры против Августа прекрати-
лись. Из этих довольно подробных драматических диалогов
возникает представление о незаурядных способностях Августа-
правителя и о его даровании актера.
Шекспир оказался проницательнее историков и «решил»
психологическую загадку этого характера: видимая справедли-
вость и внутренняя холодность и жестокость. Шекспир не ставил
целью осветить многообразную государственную деятельность
создателя римского принципата, поскольку в трагедиях «Юлий
Цезарь» и «Антоний и Клеопатра» Октавиан показан в самом
47
начале его правления, он еще не принцепс, а триумвир. Тем боль-
ший интерес представляют наблюдения Шекспира, раскрывающие
главное в характере Августа. В трагедиях Шекспира имя
Августа — Октавий.
Октавий, каким он изображен у Шекспира, не проявляет
обычных человеческих страстей, не выказывает даже честолюбия,
хотя все его действия устремлены к захвату и упрочению власти.
В трагедии «Юлий Цезарь» он с холодным спокойствием вводит
проскрипции и составляет список жертв для массового убийства,
он даже уступает триумвиру Марку Антонию голову Цицерона,
хотя Цицерон оказал молодому Октавию поддержку своими ре-
чами. Когда Марк Антоний предлагает ему после победы устра-
нить третьего правителя — Лепида, Октавий, не выдавая своих
планов ни одним неосторожным словом, защищает «опытного и
храброго воина». Между тем он уже замыслил править
единолично.
В трагедии «Антоний и Клеопатра» Октавий восстанавливает
Лепида против Антония, уверяя, что им движет не вражда к «ве-
ликому сопернику», а забота о государстве; ведь Антоний и в
Александрии занят рыбной ловлей, ночными кутежами, он раздает
целые королевства своим шутам и развлекается с рабами, в то
время как двое — Октавий и Лепид — несут тяжкое бремя
правления. Нет оснований сомневаться в его искренности.
В дальнейшем в момент, когда Риму угрожает молодой Секст
Помпей, захвативший вместе с пиратами все морские пути,
необходимость вынуждает Октавия примириться с Антонием,
а чтобы упрочить союз, он отдает Антонию в жены свою
сестру Октавию, хотя знает, что Антоний любит Клеопатру.
Однако едва войско Помпея разбито объединенными силами
триумвиров, Октавий начинает пренебрежительно обращаться
с Антонием, который теперь ему не нужен. В конце концов Октавий
одерживает победу над соперником, порабощенным любовью к
Клеопатре. Шекспир наделил Октавия искусством высшей поли-
тики в борьбе за власть: он всегда говорит и поступает так,
как нужно для победы, поэтому невозможно судить о его истин-
ных чувствах, он их не проявляет. Шекспир говорит не только
о непревзойденном искусстве актера, но и о более сложной особен-
ности характера Августа: получается впечатление, что он испы-
тывает только те чувства, какие должен испытывать в данный
момент. Например, узнав о смерти Антония, он видит, что всех
его друзей огорчила эта смерть. И он произносит похвалы
мертвому врагу, которые звучат искренне, и окружающие верят,
что Октавий огорчен. Однако Шекспир вводит в его речь при-
знание, что вдвоем они бы не могли управлять миром — этим
Октавий оправдывает свою борьбу с Антонием.
Октавий — единственный из римлян, кого не волнует обаяние
Клеопатры и кто не испытывает к ней сострадания. Он опасается,
как бы Клеопатра не лишила себя жизни, но только потому, что
48
хочет привезти пленную царицу Египта в Рим, чтобы она
придала блеск его триумфу. Он понимает, что подобный
триумф укрепит его власть. Именно это решение победителя
в большей степени, чем горе, вынуждает Клеопатру к само-
убийству. Шекспир объяснил главное в характере Октавия — он
проявляет эмоции, какие нужны для его честолюбивых и госу-
дарственных целей. Это политик и правитель во всем, именно
в государственной деятельности проявляется человеческая
сущность Октавиана Августа.
Александр Македонский и Юлий Цезарь в оценке
Монтеня и Шекспира
К Александру Македонскому Шекспир относился сдержаннее,
чем Монтень. Монтень считает Александра одним из трех вели-
чайших людей мира. Два других, по его мнению, это Гомер и
Эпаминонд. Восхищение Монтеня вызывали прежде всего военные
победы Александра и тот факт, что уже к тридцати годам
Александр создал обширную империю. Что касается его личных
качеств, то и Монтень, и Плутарх сообщают немало фактов
поразительной жестокости, несдержанности, вспыльчивости
и тщеславия Александра, который под влиянием вина впадал
в безудержный гнев и превращался в тирана. Монтень кратко
перечисляет факты, которые подробно изложены у Плутарха:
после завоевания Фив Александр приказал убить шесть тысяч
жителей, а тридцать тысяч обратил в рабов, он истребил
персидских и индийских пленников, нарушив обещание их поми-
ловать; казнил за незначительный проступок воина Менандра,
приказал распять врача, который не смог вылечить его любимого
друга полководца Гефестиона, уничтожил коссеев (Плутарх
сообщает, что в знак траура по Гефестиону Александр устроил
«охоту» на это племя и перебил всех, способных носить оружие).
В пьяном гневе он убил своего друга Клита (Плутарх подробно
рассказывает о том, как Клит дерзко поносил Александра в при-
сутствии многих людей и как Александр, убив копьем друга,
пытался покончить с собой — эти подробности Монтень не
сообщает).
Особенно сильное негодование у Монтеня вызывает жестокость
Александра по отношению к доблестному защитнику города
Газы Бетису. Возмущенный тем, что Бетис проявил презрение
к победителю, не преклонил колени и не молил о пощаде,
Александр приказал проткнуть ему пятки и, привязав к колес-
нице, волочить по земле, пока его тело не было разорвано,
изувечено, искромсано на части. Этот пример Монтень
приводит в начале первой книги и высказывает суровый приговор:
«...может быть виной была природная неистовая ярость, не тер-
пящая никакого противодействия» (Е., I, 1, 2—3). Во второй
4
3754
49
книге Монтень называет темперамент Александра Македонского
вспыльчивым, необузданным, гневным, упоминает и о том, что
Александр был склонен к хвастовству и не терпел порицаний.
Подобно стремительному потоку, он яростно сокрушал все
препятствия. Убийства, грабежи и опустошения в Индии он
объясняет молодостью Александра и его стремлением щедро
вознаградить военачальников (Е., II, 34, 376).
Приводимые Монтенем факты, несмотря на многочисленные ।
похвалы талантам и способностям Александра, весьма сущест-
венно умаляли величие знаменитого полководца древних времен.
Ни чтение «Опытов», ни чтение Плутарха не породили у Шекспира
стремления возвеличить Александра Македонского. Напротив,
создается впечатление, что в его драмах имя Александра
упоминается без всякого восхищения.
В хронике «Король Генрих V» в беседе офицеров Гауэра
и Флуэллена комически сопоставлены Александр Македонский
и Генрих V. Флуэллен, услышав от Гауэра, что король Ген-
рих V «самым достойным образом» приказал перерезать глотки
всем пленным, вспоминает об Александре. Он хочет сказать
«Александр Великий», но, будучи родом из Уэльса, вместо эпитета
«великий» (’’Great”) произносит слово «большой» (’’Big”), ко-
торое в его произношении звучит как ”Pig”, что означает
«свинья». Получается, что он называет великого завоевателя
«Александр-свинья» (Н. V, IV, 7, 13). Когда Гауэр его по-
правляет, Флуэллен отвечает, что разница невелика. Флуэллен
завершает свое сопоставление самым «убедительным» доводом:
«Александр, как богу и вам известно, в гневе, в ярости, в бе-
шенстве, в исступлении, в недовольстве, в раздражении и в него-
довании, а также в опьянении, напившись эля и разъярившись,—
как бы это сказать,— убил своего лучшего друга Клита» (Г. V,
IV, 7, 31—37, ПСС, 4, 463, пер. Е. Бируковой). А Генрих V «в здра-
вом уме и суждении» прогнал толстого рыцаря, шутника и проказ-
ника. Флуэллен не может вспомнить имя этого рыцаря, и Гауэр
напоминает — сэр Джон Фальстаф. Эффект подобной параллели
в момент, когда король приказал убить всех пленных, не лишен
двусмысленности, а собранные Флуэлленом синонимы действи-
тельно соответствуют недостаткам характера и темперамента
Александра Македонского, перечисленным у Монтеня в более
краткой и резкой форме, чем, например, о них сказано у Плутарха.
И позднее Александр Великий в драмах Шекспира упоминается
без каких-либо восхвалений. Гамлет, рассуждая на кладбище
над черепом Йорика о тленности славы говорит о том, что
благородный прах Александра может превратиться в затычку
в пивной бочке, а его череп пахнет не лучше, чем череп шута (Н., V,
1). В поздней драме «Зимняя сказка» король Леонт когда-то из
ревности приказал убить жену и дочь. Теперь он беспокоится
о наследнике. Паулина, отговаривая Леонта вступать во второй
брак (зная, что Гермиона, его первая жена, не умерла).
50
успокаивает его и приводит ему в пример Александра Великого,
который, не имея потомства, оставил корону «самому достойному»
(W. Т., V, 1, 47). Образованные зрители хорошо знали, что
империя Александра распалась после его смерти.
Александр Македонский упоминается попутно и в исторической
трагедии «Кориолан», и снова в весьма двусмысленном контексте:
Менений Агриппа описывает, что Гай Марций Кориолан, подобно
Александру, окружен при дворе вождя вольсков Ауфидия
пышностью и великолепием, что ему все поклоняются, как богу
(Cor., V, 4, 23). Восхищение Менения вызывает обожествление
того, кто изменил Риму и ведет на Рим врагов, кому покло-
няются давние враги римлян — вольски, кто принял своего
бывшего друга и наставника Менения сурово и высокомерно, кого
в близком будущем ожидал бесславный конец: по приказанию
Ауфидия Кориолан был предательски убит.
Можно сделать вывод, что Шекспир не сохранил ни одной
похвалы Александру Македонскому из многочисленных оценок,
найденных им у Монтеня и Плутарха. Ни в одной драме
Шекспира нет прославления побед и доблестей Александра,
но в нескольких случаях перечислены его слабости и пороки.
Из фактов, приводимых в источниках, Шекспир упоминает лишь
поступки, которые не придают герою величия, хотя и называет
Александра Великим.
Из всех исторических деятелей прошлого у Монтеня и у
Шекспира наибольший интерес вызывает Юлий Цезарь. Монтень
видит в Цезаре цельный человеческий характер, несмотря
на противоречия в словах и поступках этого выдающегося
государственного деятеля. Прежде всего он восхищается умом
Цезаря, который виден во всех его делах. Ум Цезаря обнаружи-
вается и в том, как он сосредоточивает войска и проводит битву
при Фарсалии, и в том, как он упорядочивает свою жизнь и осу-
ществляет свои цели в делах обычных, пустяковых и любовных:
ибо человек проявляется в любом его поступке (Е., I, 50, 150).
Монтень высоко ценит Цезаря-историка, ставит его выше
Цезаря-полководца. «Записки о гражданской войне» и «Записки
о Галльской войне» Монтень внимательно изучал и комментиро-
вал, сделав более 600 пометок на полях*. В «Опытах» Монтень
не раз признается, что читает Цезаря с благоговением и почте-
нием, постигая его величие. Монтень восхищается искренностью
и точностью его сочинений, ясностью и чистотой слога.
Цезаря-оратора Монтень в некотором отношении ставит выше
Цицерона, находя речи Цицерона излишне многословными и
искусственными. Цицерон был «сверх всякой меры тщеславен»,
и это сказывалось в его речах. Им не хватало также убежден-
ности. Например, говоря о презрении к смерти, Цицерон
пытается убедить слушателей в том, в чем сам не уверен (Е., II,
31, 364). Напротив, речи Цезаря были проникнуты такой страст-
ностью и были столь выразительными и оригинальными по форме,
51
что он увлекал за собой воинов и мог резко изменить настроение
солдат. Речи Цезаря перед началом битвы римляне записывали
и сохраняли эти записи (Е., II, 34, 375).
По мнению Монтеня, Цезарь как полководец не уступает
Александру Македонскому, и даже превосходит его, потому что
Александр более обязан удаче и своим военачальникам, а Це-
зарь — своему опыту, мудрости и военному искусству. В главе
«О способах ведения войны Юлия Цезаря» (II, 34) Монтень
настолько восхищается гением Цезаря-полководца, что не пори-
цает его жестокость по отношению к варварам и всячески под-
черкивает его великодушие по отношению к римлянам, которые
сражались на стороне Помпея. Изобретательность, стратегические
и тактические расчеты, стремительность и быстрота передвижения
войск — таковы особенности ведения войны, свойственные
Цезарю. Монтень пишет, однако, и о полной свободе Цезаря
от этических принципов в войнах с варварами: Цезарь любой
ценой стремился выгадать время, прибегая к переговорам,
соглашениям и уступкам, чтобы затем, нарушив обещания,
неожиданно атаковать противника. Подобные приемы воена-
чальника Монтень считает естественными в войнах, однако он
упоминает и о том, что Юлий Цезарь даже по отношению
к врагам отказывался совершать выгодные, но позорные преда-
тельские поступки, которые могли его опорочить (Е., II, 34, 377).
О достоинствах Цезаря как полководца говорит также исклю-
чительная преданность ему его солдат, хотя он и предъявлял
к ним суровые требования. Цезарь требовал от солдат пови-
новения, дисциплины и храбрости. За мятежи он карал жестоко,
однако за пороки солдат, не влияющие на успехи в войне,
не наказывал, побежденные города и земли он отдавал воинам
на разграбление и допускал полную свободу для низменных
инстинктов и проявления тщеславия — разрешал своим солдатам
иметь богатое оружие и одежду.
Главным побуждением в обширных завоеваниях Цезаря,
отмечает Монтень, было честолюбие. В оценке честолюбия Мон-
тень, подобно Плутарху, проявляет двойственность. Он считает
стремление к славе заблуждением и даже болезнью челове-
ческой природы, однако признает, что честолюбие — одна
из самых сильных и распространенных страстей, оно простительно
в таких выдающихся людях, как Александр Македонский,
Алкивиад или Цезарь. Человек готов поделиться с лучшим
другом богатством, даже отдать за него жизнь, но никто не хочет
отдать свою славу. Монтень признает, что страсть эта полезна
для общества, когда побуждает людей быть верными долгу,
совершать подвиги, преодолевать страх. Властители учатся
доблестям, когда видят, что мир чтит память Траяна и с омерзе-
нием произносит имя Нерона,— некогда столь грозное, оно
безнаказанно подвергается проклятиям и поношению (II, 16, 352).
Однако, чтобы надолго сохранилась слава, нужно, подобно
52
Цезарю, выиграть пятьдесят два крупных сражения у превос-
ходящего числом врага. Между тем имена многих военачальников
Цезаря и Александра жили в памяти столько, сколько прожили
их жены и дети. Монтень иронизирует над тщеславием мно-
жества людей, превозносящих себя за незначительные дела и
достоинства: «Но когда жалкие карликовые душонки пыжатся и
лопаются от спеси и думают, что, решив правильно какое-либо
судебное дело или поддерживая порядок среди сражения
у каких-нибудь ворот города, они покроют славою свое имя, то
чем выше они надеются на этом основании задрать голову,
тем больше выставляют напоказ свою задницу» (III, 10, 305).
Шекспир во всех произведениях изображает честолюбие исто-
рических деятелей как страсть разрушительную. В этом он
проявляет последовательность и убежденность. Начиная с первых
хроник, он показывает, как борьба за власть, порождаемая
честолюбием, приводит государство к гражданским войнам,
к господству беззакония, преступления и тирании. Герцог
Ричард Йоркский и королева Маргарита, Ричард III, Эдмунд,
Макбет, Кориолан — все охвачены честолюбием, и им нет оправ-
дания. Более сложную оценку вызывает Юлий Цезарь.
Честолюбие было главной, всепоглощающей страстью Цезаря.
Даже его природное сладострастие, побудившее его четыре раза
менять жен и иметь несколько любовниц, тем не менее отступало
перед стремлением к славе. Цезарь, как пишет Монтень, не
жертвовал ради любовных дел ни одной минутой времени, если
оно требовалось для честолюбивых и государственных предприя-
тий. «Эта страсть так безраздельно перевешивала все другие и
владела его душой с такой бесконтрольной властью, что увлекала
его, куда хотела» (Е., II, 33, 371).
Монтень пишет очерк о Цезаре в духе жизнеописаний
Плутарха, перечисляя и достоинства, и недостатки великого
человека. Удивительны были способности Цезаря во всех
областях знания, его ученость, проницательность и подвижность
ума, трудолюбие и другие добродетели: мягкость и милосердие
к римским гражданам, личное бесстрашие. В «Опытах»
приведены примеры воинской храбрости Цезаря. К тому же он
был неприхотлив и воздержан в еде и питье.
По мнению Монтеня, все эти «благородные склонности,
богатые дарования, достойные качества были изменены, заду-
шены и затемнены неистовой страстью честолюбия» (’’were
altered, smothered, and eclipsed by this furious passion of
ambition”, E., II, 33, 372). В некоторых местах Флорио усиливает
в переводе отрицательную оценку Монтеня (“the corruption and
filthiness of his pestilent ambition”, E., II, 10, 209).
Монтень перечисляет губительные последствия этого «край-
него тщеславия»: Цезарь превратился в «вора», который
растрачивал общественное достояние, он объявил, что самых
дурных и порочных людей, помогавших ему, будет награждать
53
таким же образом, как самых честных; он хвастался, что
превратил великое римское государство в пустой звук (Е., II,
33, 373). Он приказал считать его слова законом, поручил
секретарю записывать все, им сказанное, сидя принимал сенато-
ров в полном составе и терпел, чтобы ему оказывали почести, как
божеству. Суждение Монтеня о том, что все поступки Цезаря
определялись его честолюбием, повлияло на Шекспира: в траге-
дии «Юлий Цезарь» упомянуты почти все перечисленные
Монтенем проявления тщеславия Цезаря. Некоторые примеры
и оценки Монтеня Шекспир использует и в других произведе-
ниях, в ином контексте. Например, цитированные выше
по-английски суждения, как предполагают, нашли отклик
в словах Гамлета о том, что бесчисленные добродетели человека
может опорочить в общем мнении один единственный недостаток
(”His virtues.../Shall in the general censure take corruption/From
that particualar fault”, H., I, 4, 33—36).
Шекспир прочел с особым вниманием все, что говорит
Монтень о поведении Юлия Цезаря, и столь же внимательно
он читал Плутарха — главный источник Шекспира при написании
римских трагедий. Иногда суждение Монтеня о тщеславии
Цезаря помогало Шекспиру несколько изменить оценки Плутарха.
Например, Плутарх упоминает о том, что Цезарь искренне
разгневался, когда его назвали «королем», но при этом
сообщает факты о поведении Цезаря в этот момент2, которые
позволяли Шекспиру усомниться в искренности Цезаря и дать
поведению Цезаря иное объяснение, чем у Плутарха, более
близкое оценке Монтеня: в трагедии Шекспира Цезарь отвергает
предлагаемый Марком Антонием венец притворно, с сожалением,
лишь потому, что его отказ от короны приветствует народ.
Шекспир усилил отрицательную оценку тщеславия Цезаря,
данную в «Опытах», хотя и стремился создать исторически
верный характер.
В трагедии Шекспира сохранены мнения Монтеня и Плутарха
о достоинствах Цезаря: во многих сценах и друзья, и враги
признают величие Цезаря, который парит па не достижимой для
других высоте и, подобно колоссу, удерживает на своих плечах
мир. Однако в словах и поступках самого Цезаря, находящегося
на вершине славы, Шекспир подчеркивает его всепоглощающее
тщеславие, самообожествление и самовосхваление.
Некоторые суждения Цезаря, приведенные у Монтеня с одоб-
рением, Шекспир преподносит с явной иронией. Например,
Монтень, сообщая, что Цезарь умел внушить солдатам бес-
страшие своими речами, приводит строки из поэмы Лукана
«Фарсалия», в которых рассказывается, как Цезарь явил пример
бесстрашия перед мятежным легионом. Флорио в переводе
последней строки увлекается игрой слов: «...бесстрашный, не
страшась ничего, он внушал страх» (’’Fearless and fearing none
was to be feared’,’ E., I, 23, 53). Шекспир вводит подобную же
54
игру слов в эпизоде, когда Цезарь, раздраженный тем, что
народ приветствовал его отказ от венца, высказывает Антонию
свое мнение о Кассии. Суждение Цезаря о Кассии Шекспир взял
у Плутарха, но там лишь мимоходом упоминается признание
Цезаря, что он более всего боится таких бледнолицых и тощих
людей, как Гай Кассий3.
Шекспир поясняет, чем вызван этот страх: Кассий, по мнению
Цезаря, много читает, слишком много думает и слишком
глубоко проникает в причины поступков, а такие люди якобы
опасны, так как завидуют величию других. Цезарь приписы-
вает Кассию чувство зависти, но Шекспир подсказывает зрителям
иное объяснение: Цезарь опасается, что проницательный
Кассий разгадает его стремление стать королем и будет его
врагом. Когда Антоний успокаивает Цезаря: «...не бойся его,
Цезарь», тот спохватывается и пытается скрыть проявленную
слабость: «...но я его не боюсь; однако если бы я был доступен
страху...» (J. С., I, 2, 198—199), и далее он снова рассуждает
о своих опасениях. Завершается эта речь Цезаря словами, кото-
рые подчеркивают ироническое отношение Шекспира к Цезарю:
Я говорю: таких бояться должно,
Но не боюсь,— ведь я все так же Цезарь.
(I rather tell thee what is to be fear’d
Than what I fear; for always I am Caesar)
Зайди-ка с правой стороны — я глух
На ухо левое— и откровенно
Скажи мне, что ты думаешь о нем.
(Ю. Ц., I, 2, 211—215, Псс, VI, 24 пер. М. П. Столярова)
В приведенном выше переводе Флорио игра слов усиливает
восхищение храбростью Цезаря. У Шекспира подобная игра
слов используется для того, чтобы в юмористическом свете
представить тщеславие Цезаря и вместе с тем показать, что
именно тщеславное самовозвеличение побуждало Цезаря пре-
одолевать страх.
Аналогичная борьба в душе Цезаря происходит в момент,
когда страшный сон Кальпурнии и предсказания оракула вызвали
у Цезаря суеверный страх и он после некоторых колебаний
решил не идти в сенат, хотя только что несколько раз
повторил: «Цезарь выйдет» и произнес эффектную сентенцию
о храбрости: «Трус умирает много раз до смерти./Однажды
лишь вкушает смерть храбрец» (Ю. Ц., II, 2, 32—33, Псс, VI, 51,
пер. М. П. Столярова). Однако, когда посланный заговорщиками
Децим Брут, которого Цезарь считает другом, истолковал
предзнаменования в благоприятном для Цезаря смысле, сообщил
о решении сената преподнести Цезарю корону, упрекнул его
в трусости, Цезарь, успокоенный и ободренный, опасаясь того,
что сенат изменит свое решение, следует за Децимом в сенат —
навстречу своей гибели.
55
В этой сцене Шекспир как будто бы возражает Монтеню,
•опираясь на свидетельство Плутарха. Монтень восхищался тем,
что Цезарь с благородной решимостью, без страха и тревоги
воспринимал известия о заговорах, вверяя себя богам и судьбе.
«Таково же, бесспорно, было его поведение в день, когда за-
говорщики умертвили его» (I, 24, 168),— заключает Монтень.
В данном случае память изменила Монтеню, ибо Плутарх
сообщает, что в последний период жизни, добившись диктаторской
власти, Цезарь стал проявлять внимание к предсказаниям и пред-
знаменованиям. В день убийства он, уступив Кальпурнии, а также
из-за предсказаний оракула, послал Антония с приказом рас-
пустить сенат, но в этот момент появился Децим Брут и пере-
убедил Цезаря. Шекспир близко следует изложению Плутарха,
но добавляет самовосхваления Цезаря, подчеркивая, что именно
тщеславие побудило его преодолеть страх.
Чтобы усилить впечатление от тщеславия Цезаря, которое
проявляется постоянно даже в мелочах, Шекспир отклоняется
от источника. Плутарх рассказывает о том, как на пути в сенат
Цезаря остановил Артемидор — римлянин, желающий предупре-
дить его о готовящемся покушении. Цезарь несколько раз
пытался прочесть поданный ему свиток, но толпа помешала
ему это сделать. В трагедии Шекспира Артемидор про-
сит Цезаря прочесть его послание, так как оно касается
Цезаря лично, однако Цезарь объявляет: «Что касается нас
лично, будет рассмотрено в последнюю очередь» (J. С., Ill, 1, 8).
Так снова тщеславие увлекает его к гибели.
Шекспир подчеркивает главный недостаток Цезаря еще в
большей степени, чем Монтень. За несколько минут до первого
удара, нанесенного Каской, судьба предоставляет Цезарю еще
одну возможность избежать гибели. Заговорщики один за другим
просят Цезаря вернуть из изгнания его личного врага Публия
Цимбра. Даже Брут и Кассий умоляют его простить Публия.
Если бы в этот момент диктатор проявил подлинное или показное
великодушие, он мог расстроить планы заговорщиков. Цезарь
поступает как ослепленный тщеславием человек, прославляя
собственную «твердость» и сравнивая себя с Полярной
звездой:
Будь я, как вы, то я поколебался б,
Мольбам я внял бы, если б мог молить.
В решеньях я неколебим, подобно
Звезде Полярной: в постоянстве ей
Нет равных среди звезд в небесной тверди.
(Ю. Ц., Ill, I, 58—62, Псс, 5, 266, пер. М. Зенкевича)
В этот момент Брут мог окончательно убедиться, что его
опасения оправдываются: «природа» Цезаря изменилась под
влиянием единоличной власти — произошло то отделение «власти»
от «милосердия», которое приводит к «злоупотреблению». Это из-
менение в характере Цезаря давно заметил более проница-
56
тельный и лучше знающий людей Кассий, возмущенный темг
что Цезарь возомнил себя «бессмертным», «богом», пренебрегает
друзьями и приближает к себе людей, подобных Антонию —
неразборчивых в средствах хитрых интриганов. Впоследствии
Брут говорит Кассию во время ссоры: «Разве великий Юлий
истек кровью не ради справедливости?» Разве не убили они
«первого человека мира лишь за поддержку грабителей?» (J. С.*
IV, 3, 19—23).
Слова умирающего Цезаря «И ты, Брут! Тогда пади,
Цезарь!» (”Et tu, Brute! Then fall, Caesar!” J. C. Ill, 1, 77)
вызывают противоречивые комментарии, а их источник не уста-
новлен. Латинская фраза «И ты, Брут», ставшая крылатой,
встречается в драме «Правдивая история о Ричарде герцоге
Йорке», опубликованной в 1594 г., но это не источник, а пере-
работка ранней хроники Шекспира «Король Генрих VI, часть
третья», где данной фразы нет. В хронике «Правдивая история...»
прибавлены слова, обращенные к Бруту: «И ты тоже хочешь
заколоть Цезаря!», которые совершенно обесцвечивают латинскую-
сентенцию Цезаря и говорят о бездарности автора переработки.
Шекспировское добавление к словам Цезаря: «Тогда пади, Це-
зарь!» нигде не встречается. Эти слова подсказаны Шекспиру
следующим моментом в повествовании Плутарха: когда Цезарь
увидел, что Брут заносит меч, он закрыл голову плащом и пере-
стал сопротивляться. В трагедии Шекспира этот момент
использует с своих целях Марк Антоний в речи над трупом
Цезаря, объясняя предсмертный жест диктатора тем, что Цезарь
более всего был потрясен неблагодарностью Брута.
Возможна и другая ассоциация в связи с этой репликой Це-
заря: она возникает при чтении эпизода из жизни Александра
Македонского, изложенного в «Опытах» Монтеня. Монтень
заимствует из Плутарха пример, который, по его мнению, говорит
об удивительной решимости и твердости его героя: когда
Александру донесли, что его любимый врач Филипп подкуплен
Дарием и собирается его отравить, Александр дал Филиппу про-
честь донос, а сам в этот момент выпил принесенное врачом
лекарство. «Не для того ли он сделал это, чтобы показать,
что если друзья хотят убить его, он не будет избегать их, а согла-
сится с их предательством» (Е., I, 23, 53).
Эта ассоциация приводит к более глубокой трактовке послед-
них слов Цезаря. Обычно в них усматривают горестное обвинение
Бруту, обвинение в неблагодарности и предательстве. Но смысл
многих слов героев Шекспира многозначен, в них скрыто как бы
несколько идей, что позволяет воспринимать реплики героев
по-разному. Многозначен и смысл этой реплики.
В трагедии Шекспира, как и в «Опытах» Монтеня, Марк
Брут предстает как высший авторитет в вопросах этики, как
один из благороднейших граждан, для которого смысл жизни
заключен в служении общему благу. Еще в середине XIX в.
57
<5ыло отмечено сходство между некоторыми мыслями Монтеня
и суждениями шекспировского Брута о добродетели, о судь-
бе, о дружбе и гражданском долге.4 Возможно, что в драме
Шекспира слова умирающего Цезаря «И ты, Брут! Тогда пади,
Цезарь!» выражали не только скорбь при виде измены дру-
га, но и более глубокую мысль: если уж такой человек, как
Брут, осудил своего друга Цезаря, то Цезарь должен пасть.
В глазах Шекспира Цезарь как личность — велик, но принцип
цезаризма заслуживает осуждения.
О заговоре Брута и Кассия и о гражданских войнах
В изображении заговора Брута и Кассия против Цезаря
проявилось важнейшее отличие позиции Шекспира от позиции
Плутарха и Монтеня.
Плутарх и особенно Монтень, восхищаясь благородством
Брута и Кассия, считают, однако, деятельность Цезаря полез-
ной для Рима, а его убийство — причиной возобновления граж-
данских войн. Плутарх несколько раз говорит о том, что за-
говорщиков поддерживал аристократический сенат, что у мно-
гих из них были личные причины ненавидеть Цезаря, так как
они принадлежали к побежденной партии Помпея, что на сто-
роне Юлия Цезаря были его воины, а также неимущие слои
народа. И у Плутарха, и в «Опытах» Монтеня приведены при-
меры любви солдат и народа к Цезарю. Более того, Плутарх
в нескольких местах говорит о том, что римское государство,
измученное гражданскими войнами, нуждалось в твердой еди-
ноличной власти.
Все эти сведения источника Шекспир опускает. Он исполь-
зует и развивает мимоходом высказанное наблюдение Плутар-
ха совсем иного характера. Возможно, он обратил внимание
на эту мысль Плутарха под влиянием Монтеня.
Описывая, как молодой Цезарь привлек к себе расположе-
ние народа красноречием, щедростью и любезностью в обраще-
нии, Плутарх говорит, что только один Цицерон заподозрил
в этом опасность. Потом, когда Цезарь уже покорил триста
народностей, уничтожил один миллион в войнах и еще один мил-
лион обратил в рабство, с ним уже поздно было бороться. И тогда
сенаторы поняли, «что нельзя считать незначительным начало
ни в каком деле. То, что не пресечено в зародыше, быстро
возрастает, ибо в самом пренебрежении оно находит условия
для беспрепятственного развития».5 У Монтеня встречается сход-
ное рассуждение: начала всех вещей слабы и нежны, поэтому
мы должны зорко присматриваться к началам, ибо, подобно
тому как в их ростках мы не различаем опасности, так же
в период их расцвета мы не увидим от нее лекарства (Е., III,
10, 523). Вполне возможно, что именно эти рассуждения под-
сказали Шекспиру заключительный вывод в монологе Брута
Г»Н
в начале второго акта, в котором он убеждает себя, что Це-
зарь должен пасть. Единоличная власть, по мнению Брута,
может превратиться в тиранию, поскольку она «может» изме-
нить «природу» Цезаря. Однако Брут признает, что этот аргу-
мент нельзя привести в оправдание заговора, поэтому он ре-
шает представить народу дело таким образом, что в самом
честолюбии Цезаря уже заключена опасность, что это — змеи-
ный зародыш, который, вылупившись, будет вредоносным (J. С.,
II, I, 30—34).
Характерно, что Шекспир и в монологе Брута, и во всей
трагедии решает вопрос о честолюбии Цезаря совсем иначе,
нежели Плутарх и Монтень, которые видят в нем и благо,
и зло. Брут убежден, что честолюбие, порождающее стремле-
ние к единоличной власти, неизбежно приведет к «крайностям»,
т. е. этот «зародыш», «возрастая», станет опасен, «как его
порода», поэтому ядовитую змею нужно убить в скорлупе.
В монологе Брута Шекспир высказал собственное решение
проблемы предотвращения тирании в государстве — ни Плутарх,
ни Монтень об этом не говорят.
Монтень восхищается благородством Брута, для него заго-
вор Брута и Кассия — это смелый гражданский подвиг. Вместе
с тем Монтень несколько раз говорит об опасности подобно-
го средства спасения государства. (Как будет показано в даль-
нейшем, эти рассуждения Монтеня напоминают некоторые
мысли Гамлета.) «Всякий, кто хочет устранить только то, что
причиняет ему страдания, недостаточно дальновиден, ибо благо
не обязательно идет следом за злом; за ним может после-
довать новое зло, и притом еще худшее, как это случилось
с убийцами Цезаря, которые ввергли республику в столь ве-
ликие бедствия, что им пришлось раскаиваться в своем вме-
шательстве в государственные дела... Все крупные перемены
расшатывают государства и вносят в них сумятицу» (III, 9,
223); Флорио усиливает эмоциональные оценки в этом месте:
’’...all violent changes and great alterations, disorder, distemper
and shake a state very much” (E., Ill, 9, 489). Характерно,
что Монтень добавил это суждение после прихода к власти
Генриха Наваррского (оно приведено в издании 1595 г.,
Oeuvr., Ill, 9, 935—936) — власть Генриха IV была непрочной,
ибо католики призывали народ к его свержению, а Монтень под-
держивает нового короля.
Шекспир не только не использует это рассуждение Монтеня
в трагедии «Юлий Цезарь», но как бы возражает Монтеню.
В трагедии Брут и Кассий ни разу не «раскаиваются»,
а восхваляют свой подвиг: поражение принесет им больше
славы в веках, чем Антонию и Октавию их подлая победа.
Иное, чем у Монтеня, отношение Шекспира к политическим
заговорам объясняется тем, что политическая обстановка в Ан-
глии в это время была иной, чем во Франции.
53
Вместе с тем судьба Брута и Кассия и для Монтеня, и для
Шекспира служит подтверждением исторической закономер-
ности: те, кто расшатывает государство, обычно первыми поги-
бают под обломками, не пользуются плодами смуты — зачина-
тель только мутит воду, а ловить рыбу станут другие (Е., I,
22, 48). Это суждение Монтеня продиктовано прежде всего его
горестными раздумьями о трагических для Франции последст-
виях религиозных войн. Монтень выступает против насаждения
религиозных взглядов насильственными средствами, ибо при
этом рассекается на части тело родины. Он ссылается на Пла-
тона, который запрещал вводить улучшения ценой кровопроли-
тия и разорения граждан, излечивать болезни смертоносными
средствами (III, 12, 329).
Шекспир задолго до знакомства с «Опытами» изобразил
бедствия междоусобных распрей в трилогии о правлении Ген-
риха VI, где показана война Алой и Белой розы. В некото-
рых сценах первой части трилогии содержатся намеки на бу-
шующие во Франции конца XVI в. распри, и не случайно
Шекспир создал героический характер Жанны д’Арк. В позд-
них хрониках Шекспир последовательно рисует ужасы граждан-
ских войн и мятежей, хотя при этом он признает закономер-
ность внутренних потрясений в историческом процессе. Шекспир,
как и Монтень, воспринимает междоусобные раздоры как са-
мую страшную болезнь государства. Он вполне мог согласить-
ся с горькими словами Монтеня: «О, чудовищная война! Дру-
гие войны врываются к нам извне, эту мы ведем сами про-
тив себя, калеча свое собственное тело и отравляя себя своим
же ядом. По природе своей она так мерзостна и губительна,
что как бы сама себя уничтожает вместе со всем прочим,
сама себя раздирает в исступленной ярости. И чаще всего мы
видим, что она выдыхается сама по себе, а не из-за недо-
статка в необходимых припасах или из-за силы врага. Какая
бы то ни было воинская дисциплина ей совершенно чужда.
Она стремится справиться с мятежом, но мятеж в ней самой,
она хочет покарать неповиновение, и сама же дает пример
его, ведущаяся в защиту законов — превращается в восстание
против них же. К чему же мы пришли? Лечебные средства
наши только распространяют заразу... В этих общественных
недугах поначалу еще можно разобрать, кто здоров, кто болен;
но когда болезнь затягивается, как это произошло у нас, то
она охватывает все тело с головы до пят: ни один орган не
остается незатронутым» (111,12, 327—328).
Можно ли считать подобные суждения Монтеня о своем
веке и положении Франции проявлением своего рода историче-
ского пессимизма? Думается, что нет, если вспомнить его дру-
гие размышления о судьбах государств, которые в прошлом
претерпевали еще худшие потрясения и тем не менее сохраня-
ли свое существование. Монтень, как бы возражая тем, кто
60
приходит в отчаяние, наблюдая бедствия Франции, и думает,
что весь мир гибнет, советует представить, что в это самое
время другие страны и другие люди наслаждаются покоем и бла-
гополучием, хотя тоже были на краю гибели,— общественные
болезни, хотя и опасные, не обязательно приводят к смерти.
Такой стоицизм и трезвая объективность Монтеня вполне
созвучны историзму Шекспира. В его хрониках одни конфлик-
ты сменяются другими, ибо такова суть исторического процесса.
Признавая неизбежность исторических конфликтов, и Мон-
тень, и Шекспир тем не менее призывают своих соотечествен-
ников к единству. В эпоху религиозных войн Монтень не толь-
ко защищает терпимость к чужим верованиям, но и стремится
примирить враждующие партии. Подобными призывами к миру
и прекращению распрей наполнены и хроники Шекспира, где
драматург защищает необходимость твердой власти в государ-
стве. Однако в трагедии «Юлий Цезарь» его позиция меняется,
в ней отсутствует эта главная для хроник тема. В Англии
в конце XVI в. призыв к единству был менее актуален, чем
во Франции в это же время.
Монтень осуждает не только заговоры, предпринятые ради
честолюбивых целей. Он считает опасными насильственные из-
менения существующего порядка, даже если они направлены
к улучшению государственного устройства. Монтень говорит
о прочности традиций в жизни каждого народа: одни наро-
ды, «воспитанные в свободе и самоуправлении, считают все
другие формы правления чудовищными и противоестественными.
Те, кто привык к монархии, поступают так же. И какую бы
возможность к изменению ни предоставила им судьба, даже
когда с величайшим трудом они сбросили надоевшего им госпо-
дина, они торопятся посадить нового с подобными же труд-
ностями, потому что не могут решиться возненавидеть господ-
ство» (Е., I, 22, 46). У Флорио стоит ’’tutorship” вместо фран-
цузского ”la maistrise” (Oeuvr., I, 23, 115).
Не повлияло ли это рассуждение Монтеня на изображение
позиции народа в трагедии «Юлий Цезарь»? Шекспир уже
в первой сцене, в отличие от Плутарха, показал неустойчи-
вость в отношении народа к великим людям: ремесленники ра-
дуются триумфу Цезаря, его победе над Помпеем, но когда
трибуны, сторонники побежденной партии, напоминают толпе,
как совсем недавно она восторженно приветствовала Помпея,
ремесленники молча расходятся (J. С., I, 1). После речи Брута,
оправдывающей убийство Цезаря, Шекспир дает совершенно
иную, чем в источниках, реакцию народа — в толпе раздаются
крики: «Живи, Брут, живи, живи!» «Пусть он будет Цезарем!»,
«Лучшая часть Цезаря будет увенчана в Бруте» (J.C., III,
2, 41—51). Если для Брута главное — восстановление свободы,
избавление от власти одного человека, то народ привык
подчиняться одному и для него имеют значение только лич-
61
ные качества правителя, а в формах правления толпа не
разбирается.
Трагедия Шекспира «Юлий Цезарь» отражает резкое измене-
ние в политических позициях Шекспира.6 В хрониках Шекспир
защищает необходимость твердой королевской власти в борьбе
с феодальной раздробленностью и гражданскими войнами, но
в первой римской трагедии он под влиянием изменившейся
обстановки в Англии, а также под влиянием Плутарха ставит
вопрос о том, что неограниченная власть таит опасность ти-
рании. В некоторых речах Кассия можно видеть также воз-
действие на Шекспира сочинения Этьена Ла Боэси «О добро-
вольном рабстве», которое называли также «Против одного».
Монтень признается, что это юношеское произведение его друга
сильно повлияло на его взгляды, но он не поместил этот
трактат в свои «Опыты», поясняя, что идеи Ла Боэси стали
распространять те, кто желает ниспровержения государствен-
ного порядка, хотя трактат был написан только в защиту
свободы против тиранов (Е., I, 27, 83). Название сочинения
Флорио переводит: “Voluntary servitude” и “The against-one”
(Е., I, 27, 83, 89).
В монолог Кассия Шекспир вставил повторение слов «один
человек» в контексте, напоминающем о сочинении Ла Боэси.
Правда, необходимо принять во внимание также возможное воз-
действие на Шекспира трагедии Робера Гарнье «Корнелия» в пе-
реводе Томаса Кида, опубликованном в 1594 г., так как
в «Юлии Цезаре» Шекспира и в «Корнелии» Гарнье встре-
чаются сходные места. Однако философия истории в трагедии
Шекспира иная: Шекспир противопоставил искаженному осве-
щению прошлого в произведении французского драматурга бо-
лее верное, основанное на изучении источников изображение
заговора против Цезаря. Единственный персонаж, напоми-
нающий героя Гарнье,— Гай Кассий. Однако у Гарнье не под-
черкивается в такой степени, как у Шекспира, протест против
власти «одного человека». Кассий в трагедии Шекспира воз-
мущен тем, что «один» владеет миром:
Рим, ты утратил благородство крови.
В какой же век с великого потопа
Ты славился одним лишь человеком?
Кто слышал, чтоб в обширных стенах Рима
Один лишь признан был достойным мужем?
И это прежний Рим необозримый.
Когда в нем место лишь для одного?
(Ю.Ц., I. 2, 151 — 157, ПСС, 5, 229, пер. М. Зенкевича)
Знакомство Шекспира с трактатом Ла Боэси не доказано,
и тем не менее в этом монологе Кассия и в диалоге
Кассия и Каски можно видеть отклик, вероятно неосознанный,
именно на трактат о добровольном рабстве: Кассий хочет
62
привлечь Каску к участию в заговоре и называет Цезаря ти-
раном. Неожиданно, как бы спохватившись, он восклицает:
«Может быть, я говорю с добровольным рабом; тогда я знаю,
что должен буду держать ответ. Но я вооружен, и опасности
для меня безразличны» (J.C., I, 3, 112—115). Необычное со-
четание «добровольный раб» (“a willing bondman”) могло быть
подсказано названием сочинения Ла Боэси.
Отношение Кассия к опасности как «безразличное» (“indiffe-
rent”) вызывает в памяти очерк Монтеня о поведении Пир-
рона, который в соответствии с учением стоиков и скептиков
воспринимал все вещи как «безразличные» (’’beholding and
receiving all things as indifferent”, E, II, 29, 359).
Особенно созвучны рассуждениям Монтеня речи Кассия, в ко-
торых он защищает право человека на самоубийство. Сходст-
во очевидно, если сравнить эти речи Кассия и цитаты из
произведения Горация в главе «Опытов» «Философствовать —
значит учиться умирать» (I, 20), а также вывод самого Мон-
теня: необходимо, чтобы душа избавилась от страха и муче-
ний, от позора бедности, от несправедливостей судьбы, чтобы
она властвовала над страстями, зная, что смерть освободит
от бедствий: «вот в чем состоит истинная и высшая свобода,
дающая нам средства презирать насилие и несправедливость
и насмехаться над тюрьмами, оковами и кандалами» (Е., I,
19, 32—33).
Монтень не одобряет, однако, поспешности, с какой Брут
и Кассий покончили самоубийством,— по его мнению, они этим
способствовали окончательной гибели свободы (Е., II, 3, 176).
В трагедии сохраняется верность источнику, и Кассий несколь-
ко раз пытается покончить с собой при малейшей опасности
провала заговора, а смерть Брута вызывает скорбь у друзей
и у врагов.
И Монтень, и Шекспир в силу исторических причин более
всего анализируют особенности монархической формы правле-
ния, так как в их эпоху именно твердая власть монарха вы-
водила государство из общественных потрясений. Для Монте-
ня эта проблема была несравненно более живой и острой, по-
скольку Францию терзали войны католиков и протестантов.
Однако с воцарением Генриха Наваррского возникла возмож-
ность умиротворения страны, и Монтень желал этому способ-
ствовать. Отсюда его частые призывы к сохранению порядка
в государстве. Большинство историков оценивают правление
Генриха IV как прогрессивное.
Монтень признает необходимость твердых законов. Произ-
ведения Шекспира содержат сходные мысли о роли законов
в жизни общества. Особенно сильно звучит эта тема в хро-
нике «Король Генрих IV, часть вторая», где в финале тор-
жествует Верховный судья, а новый король обещает ему во
всем повиноваться.
63
Для поддержания порядка в государстве правители в драмах
Шекспира прибегают к ссылкам на бога и законы природы.
Этот прием подсказан драматургу изучением истории и совре-
менной ему политической борьбы, а, возможно, и Монтенем.
Аналогичные примеры приводит Монтень, когда говорит о луч-
ших законодателях и правителях. Чтобы научить народ разли-
чать добро и зло, Платон, Нума, Серторий, Ликург, Драконт,
Солон и многие другие ссылались на волю богов, если не
хватало человеческих доводов, прибегали к нелепым вымыслам,
«чтобы налагать узду на народ и держать его в подчинении»
(П, 16, 353); у Флорио: ”to keep the people in awe and duty”
(E., II, 16, 323).
Монтень, признавая народное правление в Афинах наиболее
естественной формой государственного устройства, тем не ме-
нее приводит немало примеров жестоких и вредных решений
и действий народного собрания. Для Монтеня не возникало
вопроса о преимуществах абсолютизма над народовластием
в современной ему Франции, раздираемой внутренними раздо-
рами, ибо, по его мнению, установить порядок в подобных усло-
виях мог только король, способный объединить страну и уста-
новить мир.
Для Англии на рубеже XVI и XVII вв. вопрос о торже-
стве королевской власти над остатками феодальной вольницы
уже отходил на второй план, ибо английский абсолютизм об-
наружил тиранические тенденции, а противоречия между коро-
лем и парламентом обострялись с каждым годом. Парламент
предъявлял все более настойчивые требования и притязания.
Для Шекспира могли представлять немалый интерес суждения
Монтеня о так называемом «народном правлении».
Общеизвестно, что в драмах Шекспира проявилось глубо-
кое сочувствие страданиям народа, его интерес к людям всех
сословий, даже тех, кто стоял на низших ступенях социаль-
ной лестницы. В «Опытах» Монтеня встречается немало сужде-
ний о трудолюбии, смелости и героизме простых людей. Как
видим, в сочувствии к народу Монтень и Шекспир родствен-
ны друг другу. Гораздо более сложным является вопрос об их
позиции в оценке исторической роли народа.
Шекспир как в ранних хрониках, так и в поздней траге-
дии «Кориолан» неизменно показывает, какой мощной силой
бывает народ в государственной жизни. Не только судьба пра-
вителей, но и судьба всего государства часто определяется уча-
стием крестьян и ремесленников в событиях. Оценка действий
народа в каждой драме Шекспира различна. Например, мя-
теж возбужденного римского народа в трагедии «Юлий Цезарь»
приводит республику к гибели, народная толпа в данном слу-
чае становится игрушкой в руках опытного оратора и, увле-
каемая страстями, губит своих защитников. В трагедии «Корио-
лан» горожане отчасти являются послушным орудием трибу-
64
нов, преследующих в борьбе с патрициями собственные эгоисти-
ческие цели. В подобном изображении мятежного народа
Шекспир солидарен с Монтенем, ибо в «Опытах» встречается
огромное количество примеров неразумных, бессмысленно
жестоких поступков толпы. После Варфоломеевской ночи 1572 г.
и парижского восстания 1588 г. Монтень не мог иначе говорить
о мятежной толпе, как о «многоголовом чудовище» (Е., I, 23, 53).
Даже дикарей-каннибалов Монтень ставит выше современ-
ных ему фанатиков: «Я нахожу, что гораздо большее вар-
варство пожирать человека заживо, чем пожирать его мерт-
вым, большее варварство раздирать на части пытками и истя-
заниями тело, еще полное живых ощущений, поджаривать его
на медленном огне, выбрасывать на растерзание собакам
и свиньям (и мы не только читали об этих ужасах, но сов-
сем недавно были очевидцами их, когда это проделывали не
с закосневшими в старинной ненависти врагами, но с сосе-
дями, со своими согражданами, и, что хуже всего, прикрываясь
благочестием и религией), чем изжарить человека и съесть его
после того, как он умер» (I, 31, 266); Флорио несколько уси-
ливает эмоциональность Монтеня, напоминающего о Варфоло-
меевской резне 1572 г. (Е., I, 30, 96).
Если сравнить изображение народных мятежей в римских
трагедиях Шекспира с некоторыми рассуждениями Монтеня, то
окажется немало общего в их объяснениях психологии колеб-
лющейся, несамостоятельной народной массы. Монтень, говоря
об изменчивости настроений возбужденной толпы, усматривает
в этом не только проявление неразумия в такие моменты, когда
гнев и ненависть подавляют способность разумно рассуждать,
но также и свойство человеческой природы вообще, способность
человека воспринимать одну и ту же вещь с разных сторон.
Например, Монтень считает вполне вероятным, что скорбь Юлия
Цезаря при известии о смерти его врага Помпея была искрен-
ней, как и скорбь Тимолеона, убившего своего брата-тирана.
Поэтому и на толпу можно воздействовать таким образом, что
ее настроение мгновенно изменится, если представить событие
иначе. Нетрудно видеть, что в поведении мятежного народа
в хрониках Шекспира передана эта особенность психологии тол-
пы, причем Шекспир приходит к такому изображению задолго
до знакомства с «Опытами», независимо от Монтеня, еще в три-
логии о Генрихе VI.
Как видим, и Монтень, и Шекспир в данном случае де-
лают сходные выводы, однако Шекспир в большей степени,
чем Монтень, интересуется причинами подобной изменчивости
в поведении мятежников. Каждое изменение настроения толпы
он психологически объясняет, углубляя источник. Шекспир при-
влекает внимание зрителей также и к социальным причинам
мятежа: мятежники в его драмах — и повстанцы Кэда, и пле-
беи в трагедии «Юлий Цезарь», и горожане в трагедии «Ко-
5
3754
65
риолан»,— совершая жестокие поступки, искренне убеждены
в справедливости своих действий. Более того, как и в истори-
ческой действительности, в хрониках и трагедиях Шекспира та-
кое потрясение государства, как мятеж или восстание против
существующего порядка, всегда предстает в конкретно-истори-
ческом освещении и не может быть оценено как абсолютное
зло или добро. Как справедливо писал Зденек Стржибрны,
Шекспир создавал драму, а не трактат или памфлет, и уча-
стие народа и его роль в данный момент истории входят
в динамическое понятие «время».7 Народ в XVI в. был охва-
чен недовольством, поднимал мятежи и был действительно ко-
леблющейся массой, поэтому нельзя упрекать Шекспира в пред-
взятости.8 Логическим противопоставлениям порядка и необхо-
димости, которые встречаются в «Опытах», у Шекспира соот-
ветствует художественное изображение истории, когда новое
время расшатывает старый порядок, а концепции правителей
о «порядке» в мироздании и в обществе опровергаются реаль-
ной жизнью.9 Конфликты между историческими личностями, со-
словиями, правителями и народом, между государствами и на-
родами были неизбежны, это реальное содержание историческо-
го процесса. Таким образом, в освещении народных восстаний
у Монтеня и у Шекспира проявился стихийный материализм
эпохи Возрождения.
Г лава 111
НЕКОТОРЫЕ ФИЛОСОФСКИЕ ИДЕИ В «ОПЫТАХ» МОНТЕНЯ
И В ТРАГЕДИИ «ГАМЛЕТ»
О добре и зле. О человеке и внешнем мире
Трагедия Шекспира «Гамлет» еще в конце XIX в. при-
влекла внимание исследователей темы «Шекспир и АЪонтень».
Существует обширный список параллелей, обнаруженных в тек-
сте трагедии и в «Опытах» Монтеня, поставлен вопрос о влия-
нии философии Монтеня на Шекспира в трагедии «Гамлет».
Однако сопоставления философских воззрений Монтеня и
Шекспира не привели еще к каким-либо общепринятым вы-
водам, кроме признания, что в их взглядах отразились глубо-
кие противоречия эпохи. Тезис о противоречивости мировоззре-
ния Монтеня является общим местом в критических работах.
Известно, что Монтень не заботился о том, чтобы привести
свои суждения в стройную систему. Однако, несмотря на то,
что мы находим у Монтеня казалось бы противоположные
суждения, при постоянном и внимательном чтении «Опытов»
в характере автора можно обнаружить цельность, а в его взгля-
дах — единство основных принципов. Поэтому вряд ли справед-
ливо говорить об «эклектизме» его философии.2
Сопоставление суждений Монтеня с идеями трагедии «Гам-
лет» позволяет глубже понять философские позиции этих
двух гениев эпохи Возрождения. Наибольшее количество парал-
лелей в тексте трагедии исследователи обнаружили с двумя
главами «Опытов»: «Апология Раймунда Сабундского» (II, 12)
и «О том, что философствовать — это значит учиться умирать»
(I, 20). Монтень назвал двенадцатую главу «Апологией...» для
того, чтобы маскировать собственные философские воззрения:
он делает вид, что защищает взгляды средневекового испан-
ского богослова, а на самом деле полемизирует с ним, выска-
зывая наиболее опасные философские, религиозные и полити-
ческие идеи, часто скрывая их за цитатами из древних
67
авторов. Установлено, что в «Опытах» почти нет заимствова-
ний из Ветхого и Нового завета,3 а из античных авторов —
три тысячи цитат, причем именно в главе «Апология...» содер-
жатся наиболее смелые цитаты из поэмы Лукреция «О при-
роде вещей».4 Основные вопросы человеческого бытия Монтень
решает в духе античного материализма.
Отношения человека и окружающего мира, восприятие добра
и зла и вопрос о борьбе со злом — эти проблемы всегда
интересовали философов, поэтов и вообще мыслящих людей
любой эпохи. И Монтень, и Шекспир обращаются к ним по-
стоянно, однако именно в трагедии «Гамлет» эти проблемы
определяют общий замысел произведения.
Для понимания трагедии особенно важны многочисленные
суждения Гамлета о добре и зле. Остановимся лишь на тех
высказываниях героя на данную тему, которые связаны с идея-
ми «Опытов». В беседе Гамлета с Розенкранцем и Гильден-
стерном при первой встрече Гамлет еще доверяет своим
друзьям и открыто высказывает свои мысли, в частности свое
широкоизвестное суждение, которое обычно рассматривают вне
контекста: «...нет ничего ни хорошего, ни плохого, только раз-
мышление делает это таким...» (Н., II, 2, 249). Это и дру-
гие философские рассуждения Гамлета содержатся только в тек-
сте первого фолио, изданного в 1623 г. друзьями Шекспира —
актерами Хеминджем и Конделлом, так как в издании второ-
го, «хорошего», кварто 1604 г. отсутствуют строки 238—268,
т. е. весь философский диспут Гамлета и двух друзей. Нет
этой части текста и других философских рассуждений в пер-
вом издании 1603 г., так называемом «плохом», или «пиратском»,
кварто, которое является упрощенной и искаженной переработ-
кой популярной в тот момент трагедии.
Попутно хотелось бы высказать гипотезу текстологического
характера. Издатель первого («пиратского») кварто Никлас
Линг почти сразу же издал второе кварто. Вероятно, кто-либо
из друзей Шекспира был настолько огорчен появлением в пе-
чати искаженного и вульгаризированного текста первого квар-
то, что немедленно предложил издателю подлинный текст тра-
гедии — так появилось прижизненное издание, вполне достовер-
ное, но имеющее ряд расхождений с текстом первого фолио.
Предполагают, что в изданиях 1603 и 1604 гг. данный отры-
вок разговора Гамлета с друзьями был выпущен из цензур-
ных соображений — в обстановке 1601 —1604 гг. подобные суж-
дения были опасны. Однако возможно и другое предположе-
ние: Шекспир добавил эту часть разговора позднее, после бо-
лее внимательного чтения «Опытов».
Известный шекспировед Ф. П. Уилсон предполагает, что
Шекспир мог использовать следующие четыре источника для
приведенной выше мысли Гамлета. В сочинении «Трактат
о нравственной философии» Вильям Болдуин приводил сужде-
68
ние Платона: «Ничего не является для человека несчастьем,
если он этого таковым не считает, ибо любая судьба хоро-
ша для того, кто ее стойко и с терпением переносит».
В произведении итальянского математика и философа Джиро-
ламо Кардано «Об утешении» встречается изречение: «Чело-
век — не более, чем его ум», а в поэме Эдмунда Спенсера
«Королева фей» есть наиболее близкое словам Гамлета сужде-
ние: «Только мышление определяет добро и зло». Наконец,
в 1597 г. Никласом Лингом была издана антология «Политеу-
фия, или Государство мудрости», где приведено сходное изре-
чение: «Нет ничего горестного, если мысль не считает его та-
ковым».5 На первый взгляд, нет оснований обращаться к Мон-
теню в поисках истоков этой довольно распространенной идеи.
Однако подобное впечатление возникает потому, что сентенция
Гамлета рассматривается изолированно от контекста.
В предполагаемых источниках идет речь о стойкости и тер-
пении человека в несчастьях, человеческая мысль выступает как
средство уменьшить страдания. Между тем если вернуть изре-
чение Гамлета в соответствующее место трагедии, то окажет-
ся, что правы исследователи, отсылающие нас к Монтеню, к гла-
ве «О том, что наше восприятие блага и зла в значительной
мере зависит от представления, которое мы имеем о них»
(1,40)6 и к главе «О Демокрите и Гераклите» (I, 50). Преж-
де всего бросаются в глаза словесные и стилистические совпа-
дения (приводим слова Гамлета в орфографии издания фолио
1623 г.): ’’...for there is nothing either good or bad, but thin-
king makes it so: to me it is a prison” (Victor, F,, 100).
У Монтеня в переводе Флорио мы читаем: ”If that which
we call evill and torment, be neither torment nor evill, but
that our fancie only gives it that qualitie, it in us to change
it” (E., I, 40, 117). ”Our good and our evill hath no
dependancy but from our selves” (E., I, 50, 151).
Первое из приведенных изречений Монтеня связано с основ-
ным философским вопросом о соотношении бытия и мышления.
Древнегреческие мудрецы утверждали, что людей мучают не
сами по себе вещи, а представления о вещах: если бы в са-
мой природе была заключена оценка вещей, то все люди воспри-
нимали бы их одинаково, ведь все наделены способностями ощу-
щений; но добро и зло — не в самих вещах. И Монтень го-
тов согласиться с ними: «Если то, что мы называем злом
и мучением, не является ни мучением, ни злом, и только наше
воображение придает ему это качество, то от нас зависит из-
менить это». В подтверждение справедливости этой мысли Мон-
тень приводит много примеров, когда смерть воспринималась
не как зло, а как избавление от невзгод, как желанная га-
вань и пристанище, он рассказывает о стойкости мучеников,
философов и простых людей в момент смерти, когда их воля
69
и дух были способны преодолеть мучения тела. В этой же
главе, однако, Монтень говорит о том, что соотношение ду-
ховного и телесного имеет множество оттенков: известно, что
все живое боится боли, и одним воображением ее не преодо-
леть.
Второе изречение: «Наше добро и наше зло зависят от нас
самих» встречается в главе, где идет речь об относительности
человеческих суждений о вещах, событиях и людях. К этой
идее Монтень возвращается во многих главах «Опытов». Смерть
страшна и безобразна для Цицерона, желанна для Катона, без-
различна для Сократа. Внешний мир человек воспринимает че-
рез свои чувства и разум, а потому нельзя оправдывать свое
поведение, ссылаясь на капризы фортуны. Монтень, как и боль-
шинство античных философов, признает свободу воли для че-
ловека, а следовательно, свободу различно судить о вещах.
Он приводит примеры противоположных суждений о мире и со-
бытиях: Демокрит, считая человеческое существование пустым
и нелепым, всегда сохранял презрительное и насмешливое выра-
жение лица; напротив, Гераклит, сокрушаясь о жизни, испы-
тывал жалость к людям и потому был постоянно печален.
Диоген называл людей мошками и пузырями, надутыми вет-
ром, а Тимон, прозванный человеконенавистником, страстно же-
лал людям зла и гибели. Такое разнообразие мнений Монтень
считает вполне естественным и соответствующим человеческой
природе (Е., I, 50, 150—151).
В трагедии «Гамлет» Шекспир придает философской беседе
о жизни явно политический характер, но исходит из тех же
общефилософских обобщений, что и Монтень. Гамлет после не-
скольких шуток о благосклонности фортуны спрашивает своих
друзей, почему фортуна посылает их сюда — в тюрьму. На
удивленную реплику Гильденстерна он поясняет «Дания — тюрь-
ма». Розенкранц пытается придать этому суждению более
безопасное направление: «Тогда весь мир — тюрьма», но Гам-
лет возвращается к той же мысли: «И превосходная: со мно-
жеством затворов, темниц и подземелий, причем Дания — одна
из худших». На возражение Розенкранца «Мы этого не ду-
маем, принц» Гамлет отвечает своим парадоксальным изрече-
нием: «Ну так для вас это не так; ибо нет ничего ни хо-
рошего, ни плохого, только размышление делает это таким:
для меня она тюрьма» (Г., П, 2, 249—250, Избр., 435, пер.
М. Л. Лозинского).
Розенкранц и Гильденстерн начинают уверять принца в том,
что он воспринимает Данию как тюрьму только из-за неудов-
летворенного честолюбия. Метафора, относящаяся к честолю-
бию (строки 251—264), подсказана, как предполагает Дж. Тей-
лор, любопытной цитатой из Ариосто, которую Монтень при-
водит в главе «О нежелании уступать свою славу»:
70
Слава, которая обольщает честолюбивых людей
Своим мелодичным голосом и кажется столь прекрасной,
Всего лишь — эхо, сон, даже тень сна.
Которая улетает и уплывает при дуновении ветра.
(Е., I. 41, 127)
Метафора Ариосто «слава — сон, или тень сна» использо-
вана в реплике Гильденстерна «самая сущность честолюбца —
всего лишь тень сна» (Г., И, 2, 255—257, Избр., 435, пер.
М. Л. Лозинского). Очень важно, в какой момент произнесена
эта реплика. Бывшие друзья Гамлета по приказу короля стали
шпионами принца, которым поручено выведать причину его ме-
ланхолии. Они воспринимают сентенцию «Дания — тюрьма» как
ограниченные люди, не способные понять и объяснить состоя-
ние Гамлета. В его недовольстве они видят только проявле-
ние его честолюбия, так как не могут предположить иных мо-
тивов, кроме личных побуждений и целей: ведь Клавдий отнял
престол у наследного принца. В ответе Гамлета содержится
одна из самых необычных шекспировских метафор, смысл ко-
торой ускользает от собеседников: «О боже, я бы мог зам-
кнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконеч-
ного пространства, если бы мне не снились дурные сны» (Г.,
II, 2, 253—255, Избр., 435, пер. М. Л. Лозинского). Коммен-
тарии этих слов весьма противоречивы. По нашему убеждению,
Гамлет выражает в них признание, что его скорбь не связа-
на с крушением его честолюбивых замыслов. Казалось бы, эти
слова Гамлета опровергают его позднейшие самообличения:
«Я очень горд, мстителен, честолюбив» (Г., Ill, 1, 124—125,
Избр., 440, пер. М. Л. Лозинского),— говорит он Офелии. Но
ни одно их этих самообвинений не подтверждено в его пове-
дении — это один из многих примеров психологической глуби-
ны Шекспира в изображении характеров, когда герой сам себя
не понимает.
Гильденстерн и Розенкранц воспринимают это признание
по-своему, так, как воспринимают обыватели все необычное в по-
ведении гениальных людей. Они принимаются убеждать Гам-
лета в том, что им движет честолюбие: «А эти сны и суть
честолюбие; ибо самая сущность честолюбца — всего лишь тень
сна», «нс более, чем тень тени». Гамлет с резкостью возвра-
щается к политической теме: «Тогда наши нищие суть тела,
а наши монархи и напыщенные герои суть тени нищих» (Г.,11,
2, 262—263, Избр., 435, пер. М. Л. Лозинского). Ирония Гам-
лета по отношению к собеседникам достаточно ясна, однако
смысл всего разговора заключен не только в резких полити-
ческих суждениях Гамлета, которые пугают его друзей-шпионов
и кажутся им проявлением безумия. Для выяснения его смыс-
ла существенными являются некоторые сопоставления идей Гам-
лета с суждениями Монтеня.
71
Гамлет говорит о могуществе человеческого разума, который
может дать философу власть над бесконечным пространством,
поэтому для мудреца земное честолюбие не имеет ценности.
Мудрец был бы счастлив, если бы его не тревожило зло, за-
ключенное во внешнем мире, т. е. если бы не «дурные сны».
Напоминание о «дурных снах» особенно интересно в связи с тем,
что вопрос о снах после смерти вскоре возникает в монологе
Гамлета «Быть или не быть» (Н., HI, 1).
Слова Гамлета о том, что в скорлупе ореха он мог бы
чувствовать себя королем бесконечного пространства, сопостав-
лены с несколькими отрывками из «Опытов» Монтеня в книге
С. Тюрк. Она приводит восемь цитат, в которых усматривает
сходство с этой идеей Гамлета. Однако некоторые из них имеют
весьма отдаленное отношение к данной метафоре. В рассужде-
ниях Монтеня идет речь о том, что человек, вырванный из
всех связей с обществом, в полном одиночестве может силой
мысли довольствоваться самим собой. Для мудреца не страшны
нужда, смерть, утраты, он не подвластен ударам судьбы. Такой
человек, говорит Монтень, выше всех царств, «он сам для себя
королевство».7 Таким образом, по мнению С. Тюрк, у Монтеня
и у Гамлета выражена мысль о независимости мудреца от
внешнего мира, о его способности замкнуться в кругу собст-
венных мыслей, ограничить свой мир самим собой: «Это бес-
конечное пространство, королем которого является Гамлет, не
мир фантазии, как кажется Робертсону, а его собственная ду-
ша».8 «Дурные сны» — земные страсти, нарушающие самоудов-
летворенность души, увлекающие душу на путь страданий, по-
скольку она не вполне отказалась от внешних связей. А сле-
довательно, искушения внешнего мира отвлекают душу от идеа-
ла стоиков — от безмятежности и спокойствия. Эти пояснения
С. Тюрк к шекспировскому тексту уводят в сторону от реаль-
ного смысла метафоры в словах Гамлета.
Приведенные в книге С. Тюрк цитаты из «Опытов» больше
соответствуют другому рассуждению Гамлета — его оценке Го-
рацио:
...ты человек,
Который и в страданьях не страждет
И с равной благодарностью приемлет
Гнев и дары судьбы; благословен.
Чья кровь и разум так отрадно слиты,
Что он не дудка в пальцах у фортуны,
На нем играющей.
(Г.,III, 2, 63—69, Избр., 441, пер. М. Л. Лозинского)
С этими словами Гамлета сравнивают приводимую Мон-
тенем цитату из сатиры Горация, в которой восхваляется не-
возмутимость мудрецов, умеющих противостоять внешним
воздействиям:
Мудрец, кто в высшей мере господин над самим собой,
Кого ни нужда, ни смерть, ни оковы не могут устрашить,
72
Стойко сопротивляющийся желаньям, презирающий почести,
Сам в себе заключенный, пребывающий в столь чистой сфере.
Что на его ровной и гладкой поверхности ничто внешнее не может
удержаться.
Против такого бессильна атака судьбы.
(Гораций, кн. 2, сатира 7. Е., I, 42, 129)
И далее Монтень говорит, что такой человек «сам для себя
королевство». Гамлета восхищает в Горацио его стоицизм, уме-
ние владеть страстями, в финальной сцене Горацио называет
себя «древним римлянином», возможно, что его имя не случай-
но напоминает имя римского поэта.
Что касается рассматриваемой метафоры Гамлета, то она до-
пускает иное истолкование, очень далекое от приводимых
обычно суждений Монтеня об одиночестве и стоицизме. Прежде
всего Гамлет не выражает никакого желания быть в ореховой
скорлупе. Перевод М. Л. Лозинского «я бы мог замкнуться»
неточно передает предположение Гамлета ”1 could be bounded
in a nutshell» (H., II, 2, 253—254). В оригинале нет оттенка
добровольности подобной «замкнутости». Скорее, смысл этих
слов: «я бы мог быть заключен», «я бы мог быть замкнут».
Гамлет не восхваляет одиночества, он всего лишь признает,
что мудрец, чей разум способен овладеть бесконечным простран-
ством, везде — король, даже отграниченный от внешнего мира
и заключенный в ничтожно малом пространстве.
Реплика Гамлета начинается восклицанием «О боже!», сви-
детельствующим о горьком протесте Гамлета в ответ на по-
дозрение, высказанное Розенкранцем, убежденным, что причина
меланхолии принца — в его честолюбии, в том, что Дания
слишком тесна для его духа. По-видимому, Гамлет хочет ска-
зать, что сравнение Дании и всего мира с тюрьмой не свя-
зано с его личным положением в этом мире, что даже в скор-
лупе ореха его дух не чувствовал бы себя стесненным, а, на-
против, он мог бы считать себя царем бесконечного простран-
ства. Он отвергает объяснение его друзей-шпионов, подозре-
вающих его в честолюбивых стремлениях.
Вторая часть реплики Гамлета — упоминание о том, что он
видит «дурные сны»,— должна быть истолкована как пояснение
причин его скорби, о которой он говорит несколько позже, в из-
вестном монологе о мире и человеке. Здесь, в метафорической
форме Шекспир как бы поясняет зрителям, что Гамлет испы-
тывает глубокие страдания не потому, что у него отняли
престол. Вряд ли можно говорить в данном случае о какой-
то борьбе между стоическим спокойствием и земными страстя-
ми, достаточно связать образ «дурных снов» с подобным об-
разом в монологе Гамлета «Быть или не быть»: страдания,
порожденные в душе героя существованием зла в мире, при-
водят его к мысли о самоубийстве, но тут же возникает
опасение, что после смерти он увидит сны, т. е. не избавится
от страданий. Нет оснований видеть в метафоре «дурные сны» —
73
символ личных слабостей или страстей; совершенно ясно, что
речь идет о зле внешнего мира, которое является причиной
его меланхолии.
В той же беседе с Гильденстерном и Розенкранцем Гамлет
произносит монолог (Н., II, 2, 292—309), который сопостав-
ляют с «Опытами». Несмотря на стилистическое сходство и не-
которые словесные параллели, вряд ли в данном случае сле-
дует говорить о согласии или расхождении идей Гамлета
с мыслями Монтеня, ибо в словах Гамлета Шекспир передал
типичное для многих античных, средневековых и ренессансных
сочинений представление о двойственной природе мира и чело-
века, т. с. о существовании добра и зла. Монолог этот в боль-
шинстве советских изданий приводится в переводе М. Л. Ло-
зинского, но в полном собрании сочинений Шекспира в вось-
ми томах перевод почему-то изменен в соответствии с текстом
второго кварто 1604 г. таким образом, что получилась бес-
смыслица (ПСС, 6, 58). Приводим верный перевод М. Л. Ло-
зинского, принятый в других изданиях: «Последнее время,—
а почему, я и сам не знаю,— я утратил всю свою веселость,
забросил все привычные занятия; и, действительно, на душе
у меня так тяжело, что эта прекрасная храмина, земля, ка-
жется мне пустынным мысом; этот несравненнейший полог,
воздух, видите ли, эта великолепно раскинутая твердь, эта ве-
личественная кровля, выложенная золотым огнем,— всё это ка-
жется мне не чем иным, как мутным и чумным скоплением
паров. Что за мастерское создание — человек! Как благороден
разумом! Как бесконечен способностью! В обличии и в дви-
жении — как выразителен и чудесен! В действии — как сходен
с ангелом! В постижении — как сходен с божеством! Краса
вселенной! Венец всего живущего! А что для меня эта
квинтэссенция праха? Из людей меня не радует ни один...»
(Г., II, 2, 292—309, Избр., 435, пер. М. Л. Лозинского).
В этом рассуждении Гамлета обычно видят доказательство
того, что герой разочарован в жизни, потому что его идеалы
столкнулись с действительностью. Несомненно, Гамлет говорит
о страшном нравственном потрясении, изменившем его пред-
ставления о мире. Вместе с тем нетрудно заметить, что Гам-
лет противопоставляет внешний мир собственному восприятию
этого мира: «на душе у меня тяжело», «кажется мне», «для
меня», «меня не радует». Так возникает одна из главных фи-
лософских проблем трагедии — противопоставление прекрасно-
го и безобразного, бесконечных возможностей и способностей
человека ничтожеству реальных людей, какими они теперь ка-
жутся герою. Окружающий Гамлета мир действительно стра-
шен, и в трагедии восприятие этого мира в речах Гамлета
предстает как истинное с позиции Шекспира, хотя Гамлет в бе-
седе с Розенкранцем и Гильденстерном несколько раз возвра-
щается к мысли об относительности воззрений людей на мир.
74
В монологе Гамлета содержится также признание, что мир
сам по себе прекрасен и величествен, что плохим его делают
люди. Именно в этом отношении возможно говорить о сход-
стве мыслей Гамлета (и в данном случае Шекспира) с некото-
рыми философскими идеями Монтеня, высказанными в главе
«Апология Раймунда Сабундского».
В отрывке из «Опытов», по стилю напоминающем этот па-
негирик-обличение мира и человека в трагедии Шекспира, Мон-
тень как будто говорит от имени Раймунда Сабундского и за-
щищает священное писание, доказывая ничтожество человека.
Вместе с тем Монтень развивает здесь собственные мысли о не-
зависимости природы от человека: «Кто уверил человека, что
это изумительное движение небосвода, этот вечный свет,
льющийся из величественно вращающихся над его головой све-
тил, этот грозный ропот безбрежного моря,— что все это со-
творено и существует столько веков только для него, для его
удобства и к его услугам? Не смешно ли, что это ничтож-
ное и жалкое создание, которое не в силах даже управлять
собой и предоставлено ударам всех случайностей, объявляет себя
властелином и владыкой Вселенной, малейшей частицы которой
оно даже не в силах познать, не то что повелевать ею!»
(Е., II, 12, 225). И далее Монтень рассуждает о могучем влия-
нии небесных светил на жизнь земли, о непознаваемости бога,
который в представлении Монтеня сливается с природой, веч-
ной, существующей вне человеческих понятий о мудрости, исти-
не, справедливости.
Весьма характерно, что и у Монтеня, и у Шекспира от-
сутствует библейское толкование первопричины зла в мире.
Основа пороков, по библии,— грехопадение Адама и Евы, грех
перед богом, нарушение его запрета. Этот «первородный грех»
будто бы привел к тяжки последствиям для последующих
поколений, потому что человеческая природа была испорчена.
Отсюда понимание порока как греха перед богом. Напротив,
у Монтеня и у Шекспира выражено гуманистическое понима-
ние зла, свойственное эпохе Возрождения. Злом является все,
что приносит вред другим людям, при этом в разные эпохи
и у разных народов представления о добре и зле меняются —
такой вывод очевиден для читателя «Опытов». Если зло —
порождение человеческого общества, то и борьбу с ним дол-
жен вести человек — к такому выводу приводит читателей Мон-
тень; к этой же мысли, как мы увидим в дальнейшем, обра-
щается Шекспир в трагедии «Гамлет».
О разуме и страстях. О женской природе
Вопрос о соотношении разумного и чувственного начал в че-
ловеке — один из труднейших вопросов философии. У Монтеня
встречается немало различных суждений, предлагающих материа-
листическое решение данной проблемы, но он редко говорит
75
от своего имени: «... для человека всегда оставалось неизвест-
ным,— пишет он,— каким образом умственное впечатление вы-
зывает такие изменения в телесном и материальном предмете,
какова природа этой связи и сочетания этих удивительных
сил» (II, 12, 243). Подвергая сомнению веру в бессмертие
души, Монтень предполагает, что душа находится в мозгу,
поскольку ранения, поражающие мозг, тотчас отражаются на
душевных способностях. Именно из мозга душа проникает во
все части тела (II, 12, 253). Далее Монтень подробно излагает
мнение Эпикура и Демокрита, согласно которому душа рождается
вместе с телом, сначала она слаба, потом достигает зрелости,
потом ослабевает и приходит к старости, а затем впадает
в дряхлость. Она подвержена усталости, болезням, возбуждается
от одних лекарств и засыпает от других, т. е. ее природа
материальна (II, 12, 256). Он подтверждает этот вывод много-
численными цитатами из поэмы Лукреция; в одной из них идет
речь о том, что душа рождается вместе с телом, растет вместе
с ним и вместе с ним стареет:
The minde is with the
body bred, we do behold,
It jointly growes with
it, with it it waxeth old.
(E„ II, 12, 280)
Некоторое сходство с этой цитатой из Лукреция можно обнару-
жить в словах Лаэрта, обращенных к Офелии, где подобная
философская мысль неожиданно привлечена, чтобы предостеречь
Офелию. Лаэрт уверяет сестру, что принц не властен в своем
выборе, что с возрастом изменяется его ум и душа, подобно
тому как возрастают и его телесные силы
For nature crescent doth not grow alone
In thews and bulk, but as this temple waxes,
The inward service of the mind and soul
Grows wide withal.
(IL, I, 2, 11-14)
Скептицизм Гамлета в вопросе о бессмертии души сказался
в монологе «Быть или не быть», а также в его последних словах
перед смертью: «Остальное — молчание» (Н., IV, 5, 350). Этот
скептицизм более всего сближает Гамлета и Монтеня.
Вместе с тем Шекспир показывает, что Гамлета отличает
от Горацио и, как можно сделать вывод, от стоиков и скептиков
древности его темперамент. Ему совсем не свойственна уравно-
вешенность и невозмутимость философов, их способность отвле-
каться от бедствий мира и собственных страданий. Напротив,
Гамлет наделен бурным,страстным темпераментом, он восприни-
мает факты сначала эмоционально, его первая реакция — им-
пульсивная, непосредственная, насыщенная личными эмоциями.
Только на следующей стадии он уже соединяет страсть и разум,
76
говорит как мыслитель, для которого типичны сравнения, обобще-
ния, поиски, сомнения и колебания.
Если вспомнить многочисленные рассуждения Монтеня о неко-
торых особенностях психологии ученого, то окажется, что Гам-
лет обладает многими из них. Но от ученых, да и от самого
Монтеня Гамлета отличает его страстный, «взрывчатый» тем-
перамент. Еще в конце XVIII в. критик В. Ричардсон отметил
особенность темперамента Гамлета: его ум находится в состоянии
сильнейшего возбуждения, речь наполнена неприятными, болез-
ненными образами, при этом Гамлет во всем повинуется благо-
родным побуждениям, исходит из высшего принципа добродетели
и нравственной красоты.9
Скептицизм Гамлета, более горький и трагический, чем
у Монтеня, однако эта черта мировоззрения Гамлета, действи-
тельно, сближает героя Шекспира с Монтенем: их роднит твор-
ческий характер скептического отношения к миру. И Монтень,
и Гамлет подвергают сомнению многие привычные для окружа-
ющих верования и понятия, при этом ни тот ни другой не удов-
летворены позицией скептика, для них сомнение должно служить
поискам истины. В переводе Джона Флорио часто встречается
слово «сомнение». Возможно, что некоторые рассуждения Мон-
теня послужили импульсом при создании «космогонических»
идей Гамлета, введенных Шекспиром в письмо Гамлета Офелии
(заметим попутно, что один этот момент мог бы служить доста-
точным опровержением суждения о том, что Офелия, якобы,
не способна понять Гамлета). В любовное послание Шекспир
вводит странные идеи:
Сомневайся в том, что звезды — это огонь;
Сомневайся в том, что солнце движется;
Сомневайся в том, что правда — лжец,
Но никогда не сомневайся в том, что я люблю.
(Н., II, 2, 115—118)
Из этих неожиданных в таком письме советов Гамлета
становится ясно, что Гамлет, подобно Монтеню, признает право
человека на сомнение в вопросах науки и этики, что он обратил
внимание на открытие Коперника, хотя и сопроводил сомнением
новое учение, наконец, в словах Гамлета можно почувствовать,
что он склонен верить в постоянство человеческих чувств.
В «Опытах» Монтеня все области человеческого знания
подвергнуты анализу с точки зрения разума: «Кто пожелает
отделаться от всесильных предрассудков обычая, тот обнаружит
немало вещей, которые как будто и не вызывают сомнений,
но вместе с тем и не имеют иной опоры, как только морщины
и седина давно укоренившихся представлений. Сорвав же с подоб-
ных вещей эту личину и сопоставив их с истиною и разумом,
такой человек почувствует, что хотя прежние суждения его
и полетели кувырком, все же почва под ногами у него стала
тверже» (I, 23, 149).
77
Монтень излагает суждения различных философских школ
о природе и человеке таким образом, что ему удается подвергать
сомнению любые учения, в том числе и христианскую религию.
Признание поступательного развития человеческого разума при-
водит Монтеня к выводу об относительности научных истин.
Например, он не отвергает безоговорочно открытие Коперника,
он даже называет его хорошо обоснованным, но высказывает
предположение, что подобно тому как это открытие опровергает
Птолемееву систему мироздания, в которую весь мир верил
три тысячи лет, так и в будущем, еще через тысячу лет может
появиться третья точка зрения, ниспровергающая две пред-
шествующие (II, 12, 281). Монтень не заслуживает упрека
в недоверии к новому. Напротив, он проявляет черты подлинно
научного мышления, когда в защиту своего права на сомнение
приводит сведения, полученные Геродотом от египетских жрецов
об изменениях в мироздании: за одиннадцать с лишним тысяч
лет солнце меняло путь четыре раза. Опираясь на Лукре-
ция, Монтень полемизирует с некоторыми суждениями Пла-
тона.
Разуму человека нет пределов, пытливости его нет конца:
«Удовлетворенность ума — признак его ограниченности или уста-
лости. Ни один благородный ум не остановится по своей воле
на достигнутом: он всегда станет притязать на большее и выби-
ваться из сил и рваться к недостижимому... Его стремления
не ведают четкой намеченной цели и строгих рамок, пища его —
изумление перед миром, погоня за неизвестным, дерзновение»
(III, 13, 259—260).
Ученый, говорит Монтень, стремится исследовать любую вещь,
проникать в сущность вещей, скрытую за многоразличием
внешних свойств; мыслитель умеет ставить вопросы. Мон-
тень вводит слово «questionable» (Е., II, 12, 219)— «возбуж-
дающий вопросы», якобы порицая стремление подвергать сомне-
нию общепринятые истины. Здесь он осуждает учение Лютера,
приводящее, по его мнению, к атеизму. Однако в дальнейшем,
цитируя материалистические суждения Лукреция, он сам осно-
вательно колеблет основы христианской религии. В более поздней
главе «Обычай острова Кеи» Монтень утверждает, что философу
и ученому свойственно во всем сомневаться, все исследовать, обо
всем спорить, а право предлагать решения пусть присваивают
себе проповедники (Е., II, 3, 174). Интересно, что Гамлет при
виде призрака обращается к нему с бесстрашием и дерзостью
ученого, готового вести беседу и с посланцем неба, и с адским
духом: «Ты приходишь в таком облике, возбуждающем вопросы,
что я заговорю с тобой» («Thou comest in such a questionable
shape / That I will speak to thee», H., I 4, 43—44).
Гамлет подобен ученому в своем стремлении знать истину
любой ценой, даже ценой жизни. Он признается уже в первый
момент появления на сцене, что его не обманывает внешность
78
вещей: «Кажется, госпожа? Нет,— есть; я не знаю «кажется»
(«Seems, madam? Nay, it is; 1 know not seems», H., I, 2, 76).
И далее поясняет, что он прекрасно умеет отличить истинную
скорбь от притворной. Реплика Гамлета «Нет,— есть» отда-
ленно напоминает об одном рассуждении Монтеня о возмож-
ностях человеческого разума познать суть вещей. Снег кажется
белым, пишет Монтень, но можно ли сказать, что существо
снега в его белизне? Дают ли наши чувства возможность по
внешним свойствам вещей познать их истинную сущность?
«Или они принимают то, что кажется, за то, что есть, ибо им
не хватает истинного знания, что есть то, что есть» («... taking
what appeareth for what is for want of truly knowing what
is that is», E., II, 12, 310).
Означает ли это словесное сходство в реплике Гамлета
сознательное намерение Шекспира напомнить зрителям, читаю-
щим Монтеня, о весьма трудном для понимания рассуждении
или это всего лишь бессознательный отклик, сказать невозможно.
Однако вполне вероятно, что Шекспир обратил внимание на
одно из наиболее глубоких материалистических рассуждений
философа. Приведенная выше фраза предшествует другой,
гораздо более значительной. Монтень поясняет, о каком проти-
воречии между внешностью и сущностью идет речь и в чем
состоит истинное знание: «Но все-таки что же, действительно,
то, что есть? То, что вечно, то, что никогда не рождалось
и никогда не будет иметь конца и в чем никакое время не
может произвести внешних и внутренних изменений» (Там же).
Монтень признает здесь, что мир вечен, что он един в своей
сущности, хотя многоразличен в проявлениях.
В шекспироведении широко распространено представление
о Гамлете как о юном мечтателе, не знавшем жизни до возвра-
щения из Виттенберга, чьи идеалы столкнулись с господством
зла и преступления в мире. Несомненно, что смерть отца,
поспешный брак матери и известие о преступлении Клавдия
вызвали в душе Гамлета потрясение, изменившее во многом его
мировосприятие и отношение к людям. Однако в тексте трагедии
нет доказательств того, что Гамлет не знал жизни до этого
нравственного потрясения. Гамлет в трагедии с самого начала
наделен знанием жизни и проницательностью. Например, когда
друзья сообщают ему о появлении призрака, он высказывает
мысли, которые у него могли возникнуть раньше: «это очень
странно», «это меня беспокоит», «я подозреваю подлую игру»
(Н., I, 2, 220, 224, 254). Прежде чем призрак начал говорить,
Гамлет задает вопрос: «Что делать мы должны?» (Н., I, 4, 57).
Страшное известие вызвало его восклицание: «О, моя вещая
душа!» (Н., I, 5, 40), следовательно, он подозревал правду.
Он разгадывает замыслы врагов, едва они успели зародиться,
и действует быстро и решительно, когда ему грозит смертельная
опасность.
79
Гамлету в трагедии тридцать лет. Это выясняется в сцене
на кладбище (Н., V, I, 137, 143, 157). Предполагают, что этот
возраст Шекспир дал своему герою не без влияния Монтеня.10
То-обстоятельство, что в тексте первого кварто возраст Гамлета
не указан, не имеет значения, поскольку этот текст является
искаженной и сокращенной переработкой шекспировской пьесы.
Тридцать лет — возраст зрелости, и представление, что Гамлет
очень молод, ошибочно. Монтень утверждает, что к тридцати
годам все способности человека получают полное развитие: все
великое совершено в возрасте от двадцати до тридцати лет;
Христос и Александр Македонский умерли в 33 года, Сципион
Африканский и Ганнибал приобрели славу в юности; как в древние,
так и в новые времена больше славных дел было совершено
до тридцати лет, чем после. Для себя Монтень считает рубежом
именно тридцатилетний возраст. «Возможно, что у тех, кто
умеет хорошо использовать свое время, знание и опыт растут
вместе с жизнью, но подвижность, быстрота, стойкость и другие
душевные качества, непосредственно принадлежащие нашему
существу, более важные и основные, слабеют и увядают» («О воз-
расте», I, 57, 400). Если Шекспир действительно определил воз-
раст Гамлета под влиянием Монтеня, то по его замыслу Гамлет
находился не на грани юности и зрелости, а в расцвете сил,
ибо не только для Монтеня, но и для эпохи античности и Возрож-
дения тридцать лет — это возраст максимальной творческой ак-
тивности как в науке, так и в практической жизни.
Гамлет в представлении окружающих — ученый. Например,
Офелия называет его ученым, воином и придворным; Гамлет,
обращаясь к Горацио, признается: «На небе и земле больше
вещей, Горацио, чем воображает наша философия» (Н., I, 5,
166—167). Нет оснований принимать текст кварто — «ваша
философия», здесь текст фолио гораздо более логичен, поскольку
Гамлет не противопоставляет «свою» философию взглядам Го-
рацио и не отказывается считать себя философом. Реплика
вполне в духе некоторых скептических рассуждений Монтеня
о невозможности познать все тайны природы.
Гамлет в высшей степени наделен еще одной способностью,
которую Монтень считает главной для философа — верное нрав-
ственное чувство. В главе «О пьянстве» (П, 2) Монтень согла-
шается с суждением Сократа, утверждавшего, что главная задача
мудрости — отличать добро от зла. Гамлет обладает столь
тонкой и чуткой душой, таким обостренным чувством различе-
ния добра и зла, что он испытывает глубокое и прочное
отвращение к пороку и преступлению, определяющее его реакции
на все происходящее в мире. Отсюда и его восприятие поступка
матери: его нравственное чувство оскорблено тем, как быстро
Гертруда забыла прекрасного и любящего мужа, благородного
человека, доблестного короля, которого, казалось, любила
искренне и сильно. В речах Гамлета в сильнейшей степени
80
выражены ненависть, отвращение, презрение, сарказм, ирония,
тяжкая скорбь, но в них нет чувств мелких, которые ему иногда
приписывают критики,— нет озлобленности, раздражительности,
нет и ненормальной неврастеничности (существует монография
«Гамлет как неврастеник», где искажены все его поступки).
Гамлет воспринимает частный факт как ученый и философ —
он сравнивает, сопоставляет, обобщает. Первая непосредствен-
ная эмоциональная реакция на частное явление сменяется
анализом и философским выводом о некоторых общих законах
природы. Так, например, суждения Гамлета о пороках, произне-
сенные незадолго до появления призрака (Н., 1, 4), как уже
упоминалось, исследователи сравнивают с рассуждением Монтеня
о том, что одна главная страсть Юлия Цезаря — честолюбие —
уничтожила в глазах многих его многочисленные достоинства.
В данном случае слова Гамлета можно сравнить также с мыслями
Монтеня в главе «О пьянстве» (II, 2). Монтень признается,
что осуждение этой страсти коренится в его собственных чув-
ствах, поскольку его разум относится к данной слабости харак-
тера менее сурово, чем ко многим другим человеческим порокам,
порожденным страстями и привычками, которые являются более
губительными для общества.
Монтень приводит цитату из поэмы Лукреция «О природе
вещей», рисующую внешний облик и поведение пьяницы:
тяжестью охвачены его члены, ноги отказываются передвигаться,
язык заплетается, мысли спутаны, в глазах туман, усиливаются
крик, икота, болтливость. Он называет пьянство страстью грубой,
телесной и земной, поражающей разум, низводящей человека до
животного. Он добавляет, что в его время этой порочной
страсти предается самый грубый и неотесанный народ (II, 2, 169).
Гамлет со смешанным чувством негодования и стыда за своих
соотечественников говорит о том же:
Тупой разгул на запад и восток
Позорит нас среди других народов;
Пас называют пьяницами, клички
Дают нам свинские; да ведь и вправду
Он наши высочайшие дела
Лишает самой сердцевины славы.
(Г., I, 4, 17—22, Избр., 426, нор. М. Л. Лозинского)
От этой конкретной страсти Гамлет переходит к философским
размышлениям о причинах недостатков в людях, и здесь Шекспир
обнаруживает знакомство не только с главой «О пьянстве»,
но также и с другой главой «Опытов» — «О раскаянии» (III, 2).
В этой главе, интересной во многих отношениях, дан анализ
различных недостатков и пороков в характерах людей, а также
их причин, возможностей их исправления и пределов этих воз-
можностей. Монтень различает какие-то врожденные склонности,
измененные воздействием воспитания, среды, общества, эпохи.
Отдельные места в трагедиях «Гамлет», «Король Лир», «Макбет»,
81
6
3754
в поздней драме-сказке «Буря» соответствуют идеям Монтеня
в этой главе.
И Монтень, и Шекспир признают, что далеко не все в поведе-
нии человека обусловлено воздействием общества и поддается
рационалистическому объяснению. Например, трудно объяснить,
почему иной раз натуры дурные под влиянием какого-либо
странного импульса поступают хорошо, а хорошие — могут со-
вершить дурной поступок. В рассуждении Гамлета Шекспир,
возможно, желал напомнить мысль Монтеня о некоторых при-
родных свойствах человека, о наследственных предрасположе-
ниях, которые можно воспитанием усилить и развить, но можно
и ослабить. Однако полностью уничтожить их не удается. Шекспир
несколько изменяет мысль Монтеня: в «Опытах» идет речь о
склонности вообще, о талантах и способностях, а не только
о наклонности к дурному. Гамлет говорит лишь о недостатках
и пороках человека. Одни пороки — порождение самой природы.
Гамлет признает, что присущие некоторым от рождения недостат-
ки не зависят от их воли, ибо «природа не может выбирать
свои истоки», а потому нельзя винить таких людей. Если Мон-
тень говорит о том, как в моменты душевных потрясений
проявляется независимо от воли человека его глубоко скрытая
сущность, часто отбрасываются манеры и принципы, внушенные
воспитанием, то у Шекспира мысль о всемогуществе врожден-
ного недостатка приводит к оправданию человека, к признанию
болезненности порочных склонностей.
Другие пороки связаны с темпераментом или страстью,
разрушающей укрепления и ломающей ограды, воздвигнутые
разумом. Слово «complexion» в данном контексте большинство
комментаторов связывают с медицинской терминологией и опре-
деляют как «темперамент». Еще в древности различали четыре
темперамента: холерический, сангвинический, флегматический
и меланхолический и предполагали, что чрезмерное проявление
особенностей темперамента могло привести к нарушениям в по-
ведении человека. Однако, по-видимому, Гамлет говорит здесь
не столько о темпераменте, сколько о склонности или страсти.
Кстати, в этом смысле слово «complexion» употребляется иногда
в переводе Флорио. Гамлет говорит о том, что какая-либо
чрезмерно развившаяся склонность человека может подавить
в нем разумное начало и привести к пороку.
Есть еще пороки, порожденные привычкой,— эта мысль
Гамлета согласуется с рассуждениями Монтеня о роли привычки
в жизни людей. Гамлет упоминает о силе привычки не только
в этом монологе перед появлением призрака, но и позднее
в разговоре с матерью. Дурная привычка («habit»), говорит он,
может, подобно испорченной горькой дрожжевой закваске,
привести к порче, она искажает все поведение человека (Н., I, 4,
29). Эта же идея встречается у Монтеня: можно отказаться
от пороков, порожденных случайно возникшей страстью, но
82
«те, которые в силу длительных привычек («by long habits»)
укоренились в сильном желании и бросили якорь в мощной
воле, не поддаются противодействию» (Е., II, 2, 411). Порок
может быть «ливреей природы» или «звездой фортуны», и он
позволяет «общему осуждению» опорочить все добродетели
и бесконечные достоинства человека — это размышление Гамлета
завершается сентенцией, смысл которой для нас понятен,
однако заключенная в словах Гамлета текстологическая загадка
признана неразрешимой.
Гамлет произносит обычный для его способа мышления фило-
софский вывод, который в лучшем переводе — М. Л. Лозинско-
го — передан изречением: «Крупица зла / Все доброе проникнет
подозреньем / И обесславит» (Г., I, 4, 36—38, Избр., 426).
Комментарии в издании X. X. Фернеса занимают семь страниц
текста петитом (Furness, I, 82—88), причем среди них преоблада-
ют весьма фантастические домыслы. В тексте второго кварто
фраза, действительно, содержит загадочное слово «еа!е»:
«... the dram of eale / Doth all the noble substance of a doubt / To
his owne scandie» (Victor, Q2, 51). В фолио этого монолога
нет.
Конечно, предположение, что следует читать «ill» — «зло»,
наиболее приемлемо по смыслу. Однако необходимо принять во
внимание особенности шекспировских словесных образов: у Шекс-
пира метафора реалистична во всех своих частностях и элемен-
тах, и если метафоричность связана с каким-то конкретным
свойством или предметом, обычно эта конкретность сохраняется.
В данном случае слово «substance», переводимое как «сущность»,
связано с чем-то конкретным, в лексике Шекспира оно обычно
означает нечто материальное, составляющее основу вещи, не
зависящую от внешних обстоятельств.
Логика развития метафоры подсказывает, что в данном
случае слово «еа1е» должно означать нечто конкретное,
т. е. имеется в виду или драхма — крупица вещества, или
драхма — капля какой-то жидкости, при этом и вещество, и жид-
кость должны обладать способностью быстро и резко менять
состав и свойство другого вещества. Искать решение этой загадки
должны химики, изучив представления елизаветинцев о свойствах
различных химических веществ. Было высказано парадоксальное
предположение, что Шекспир написал «easle», что могло в орфо-
графии того времени означать «eisel» — «уксус», а типограф
второго кварто опустил букву «s». Во всяком случае, речь идет
о чем-то конкретном.
Гамлет обобщает факты с помощью кратких и емких изре-
чений — эта особенность свойственна и стилю Монтеня; не
случайно именно из «Опытов» Паскаль и Ларошфуко заимство-
вали немало изречений о человеческой природе. В первом же
монологе (Н., I, 2) Гамлет рассуждает о поведении своей
матери, и его вывод «Слабость, твое имя — женщина» удиви-
83
тельным образом напоминает некоторые суждения Монтеня
о чертах женской природы. Перевод слова «frailty» на русский
язык всегда вызывал трудности. Попытки перевести его как
«ничтожество», «непостоянство», «вероломство» совершенно не-
удачны. Перевод М. Л. Лозинского «Бренность, ты |Зовешься:
женщина!» (Г., I, 2, 146, Избр., 422) наиболее верный, но и он
не передает всех оттенков, скрытых в слове «frailty». Зрители
эпохи Шекспира хорошо знали библейское изречение «Плоть
слаба». Это изречение остроумно обыграно в словах Фальстафа:
«Ты видишь, у меня больше плоти, чем у другого, следовательно,
больше и слабости» (Н. IV, III, 3, 167—168). В словах Гамлета
идет речь о нравственной нестойкости, о моральной нетребова-
тельности. Гамлет возмущен тем, что его мать вышла вторично
замуж слишком быстро: «и башмаков еще не износив, в которых
шла за гробом», «зверь, лишенный разуменья, скучал бы долее»,
«остатки от поминок пошли на брачный пир», саркастически
говорит он Горацио.
Слово «слабость» в несколько ином смысле подходит и к Офе-
лии — ее чистота, нежность, женственность, ум, даже ее остро-
умие (например, ее ответы Лаэрту) и ее несомненно глубокое
чувство любви к Гамлету соединены с несамостоятельностью
суждений. «Я не знаю, милорд, что я должна думать» (Н., I, 3,
104),— говорит она отцу. Офелия верит Гамлету, но она верит
и предостережениям Лаэрта и Полония, она не усомнилась в том,
что Гамлет безумен, она не сомневается и в том, что ее отец
и король Клавдий подслушивают ее беседу, чтобы помочь принцу.
Она выслушивает резкости Гамлета с болью не только за себя, но
и за него. Постепенно она начинает догадываться о каких-то
тяжких и непонятных для нее тайнах. Смерть отца от руки
Гамлета, болезнь Гамлета и его отъезд — слишком тяжкие
удары для Офелии, и она, натура хрупкая, беспомощная
в одиночестве и горе, утрачивает разум. В других драмах
героини Шекспира не оправдывают суждений о слабости жен-
щины. Джульетта, Дездемона, Виола, Имогена, Изабелла не
проявляют подобных «слабостей» характера. В целом Шекспир
как будто возражает Монтеню, создавая столь сильные женские
характеры. И только в одной трагедии суждения эти подтвержде-
ны — в трагедии «Гамлет».
Монтень несколько раз возвращается к наблюдениям о раз-
личии в характерах мужчин и женщин. Дружбу между мужчинами
Монтень ставит выше, чем любовь к женщине. Удел женщин
ограничен. Управляют миром мужчины, а если женщина хочет
заняться чем-то кроме любви и семьи, то ей доступны только
религия, поэзия, история, этика. В главе «О некоторых стихах
Вергилия» (III, 5) Монтень, рассуждая о различных видах любов-
ных наслаждений, отстаивает право женщин на плотские ра-
дости в браке — их плоть слаба, как и у мужчин, а между
тем общество осуждает женщин за проявление подобного рода
84
слабостей. В главе «О дружбе» (Е., I, 27, 84—85) Монтень
говорит о неспособности женщин испытать чувство, подобное
истинной дружбе, так как их ум недостаточно развит и силен.
Он описывает редкое чувство дружбы между ним и Этьеном
Ла Боэси: это постоянная взаимная жадность познать самые
глубокие тайны сердца, сходство в стремлениях и мыслях,
понимание каждого душевного движения — таковы признаки
истинной дружбы, возможной только между мужчинами.
Некоторые исследователи усматривают в резких репликах
Гамлета, обращенных к Офелии, воздействие критических
суждений Монтеня, в которых сказывается якобы его пренебре-
жительное отношение к женщине. Между тем при чтении «Опытов»
не возникает мысли о презрении Монтеня к слабому полу,,
хотя он и говорит о недостатках интеллекта, воли, постоянства
и стойкости у большинства женщин, склонных к тому же к болт-
ливости и ревности. Все эти рассуждения Монтеня подчинены
тезису о непостоянстве и изменчивости человеческой природы
вообще. Монтень утверждает лишь различие в отношении об-
щества к этим недостаткам — если мужчине прощают кипение
крови и бурные любовные наслаждения, то женщинам предпи-
сано воздержание и терпение, даже если в браке они обманутся
в своих ожиданиях. Такой порядок Монтень считает древним,
освященным обычаем и выгодным для мужчин. При других
нравах пришлось бы изучать науку любви во избежание позора
измен и расторжения браков по воле женщин (Е., III, 5, 435—436).
Поведение Гамлета в сцепе с Офелией давно вызывало
у критиков недоумение, порождая обвинение героя в бесчеловеч-
ности и жестокости.11 Между тем, что особенно важно, Офелия,
отвечая на парадоксы Гамлета с печальным достоинством,
скорбит более всего о страшной перемене, постигшей принца,
воспринимая его речи как проявление безумия. Шекспир,
возможно бессознательно, заимствовал у Монтеня несколько фраз
и слов, отмеченных в книгах Дж. Тейлора и С. Тюрк. Ирония
Монтеня по отношению к притворству женщин, прибегающих
к хитростям и косметическим уловкам, сохранена в словах Гам-
лета. Поступок матери пошатнул его доверие ко всем женщинам;
слабость Офелии, ее покорность отцу усилили это недоверие,
но его диалог с Офелией было бы ошибкой воспринимать
как проявление негодования и раздражения Гамлета. Слова
Гамлета в данный момент нужно понимать, исходя из его
целей и намерений.
Вряд ли можно отрицать, что разочарование в матери
повлияло на отношение Гамлета к Офелии, но главное все-таки
в другом: необходимо вспомнить реакцию Гамлета на рассказ
призрака, и тогда мы увидим, что ни личное разочарование,
ни скептические суждения Монтеня о слабостях женщин не
объясняют поведения Гамлета по отношению к Офелии и к Гер-
труде. После рассказа призрака Гамлет дает клятву «помнить»—
8S
помнить только о своем долге перед убитым отцом. Он обещает
стереть с табличек своей памяти все записи, занесенные его
юной наблюдательностью и размышлениями, все изречения, вы-
писанные из книг, все отпечатки, словом, все чувства и мысли,
которые до этого момента казались ему важными. Теперь это
не более чем «пустые, глупые записи» — так комментируют слова
«trivial fond records» (Н., I, 5, 99). Слово «fond», по мнению
комментаторов, в том числе и А. Шмидта, означает «глупые».
Однако Шекспиру вряд ли нужно добавлять к слову «trivial»
второй эпитет с таким же значением. Может быть, эпитет
«fond» означает «дорогой, нежный, любимый». В данном случае
подобное толкование более подходит — ведь Гамлет любит и
любим, но испытанное им потрясение заставляет его сразу
же отказаться от всех чувств, кроме долга перед памятью отца.
С этих позиций становится понятным его дальнейшее поведение
по отношению к Офелии. Надев маску безумца, он с глубокой
скорбью прощается с Офелией в немой сцене, о которой мы
узнаем из ее рассказа (Н., И, 1, 11—100).
В начале третьего акта диалог Гамлета и Офелии непосред-
ственно следует за монологом Гамлета «Быть или не быть»,
где идет речь о самоубийстве, а косвенно — о возможном действии
Гамлета против Клавдия. Гамлет не видит иного выхода, как
окончательно убедить Офелию в своем безумии, внушить ей
отвращение к радостям жизни в этом порочном мире, дать
совет укрыться от всеобщей порчи и ближайших потрясений
в монастыре. При этом не нужно забывать, что Гамлет
догадался о скрывающихся шпионах. Сарказм Гамлета, его
резкость поражают Офелию контрастом по сравнению с прежним
Гамлетом. Офелия окончательно убеждается, что принц безумен,
а Клавдий получает основание опасаться этого безумия. Можно
утверждать, что и по отношению к Офелии справедливы слова
Гамлета, поясняющие его обращение с матерью: «Я должен
быть жесток лишь для того, чтобы быть добрым» (Н., III, 4, 178).
Диалог Гамлета и Гертруды после сцены мышеловки сви-
детельствует о доброй жестокости, вернее, суровости принца по
отношению к матери и о том, что Гертруда — не порочная, а
всего лишь слабая женщина, она не знала о преступлении Клав-
дия, она любит сына и обрадована тем, что сын ее — не сумасшед-
ший, она готова даже что-то делать, но не может помешать
Клавдию отправить принца в Англию. В последней сцене траге-
дии умирающая Гертруда предупреждает Гамлета о том, что
напиток отравлен. Речь Гамлета, обращенная к матери, напол-
нена резкими, даже грубыми образами, он «говорит кинжалами»,
но не ради того, чтобы излить собственное негодование, а ради
«добрых» целей — вернуть Гертруду на путь добродетели. Если
помнить об этих целях, то его речь никак нельзя принять за не
поддающийся контролю взрыв эмоций гнева и раздражения.
Гамлет хочет передать матери свою ненависть к убийце, возбу-
86
дить отвращение к его грязным ласкам, надеясь, что нравственное
начало в душе матери поможет ей преодолеть слабость плоти.
Для этого он прибегает к грубой натуралистической лексике,
он напоминает о возрасте, когда «огонь в крови угас», когда
поступками должен управлять разум, он советует попробовать
воздержание — и тогда привычка придет ей на помощь. Кроме
нескольких несущественных словесных совпадений в речи Гамлета
Дж. Робертсон и Дж. Тейлор обнаруживают воздействие
рассуждений Монтеня о силе привычки — силе, не только помо-
гающей порокам, но и укрепляющей добрые начинания.
Монтень говорит о том, что целомудрие противоречит при-
роде, но легко подчиняется обычаю и привычке, что законы,
диктуемые совестью, также возникают из обычая. Особенно
близко идеям Гамлета рассуждение Монтеня, приведенное
Дж. Тейлором, в котором он восхваляет воздержание отшель-
ников, уединившихся, чтобы готовить себя к смерти: «Суровость
их дисциплины благодаря привычке перестает казаться им тягост-
ной, их плотские вожделения, будучи подавляемы, успокаивают-
ся и замирают, ибо они поддерживаются в нас тем, что мы бес-
препятственно удовлетворяем их» (I, 39, 308; Е., I, 38, 112).
Цель Гамлета и в диалоге с матерью, и в сцене пред-
ставления «Убийство Гонзаго» — вызвать в душе Гертруды
своего рода катарсис, очищение от греха, а в душе Клавдия —
угрызения совести. Идея катарсиса связана с античной эсте-
тикой, и в трагедии Шекспира немало таких моментов, которые,
как установил Ф. Брокбенк, сближают авторский замысел с
целями Софокла в трагедии «Эдип-царь».12 Мысли Шекспира
о роли театра согласуются с некоторыми рассуждениями Мон-
теня о театральном искусстве: по его мнению, актер настолько
проникается чувствами героя, что проявляет искреннее стра-
дание, бледнеет и проливает настоящие слезы. Об этой же
способности актера сострадать своему герою говорит Гамлет
в монологе о Гекубе: «Что ему Гекуба? Что он Гекубе, чтоб
о ней рыдать!» (Г., П, 2, 552—553, Избр. 438, пер. ЛА. Л. Лозин-
ского). Искусство в глазах Монтеня и Шекспира — могучее
средство воздействия на разум и чувства людей, оно призвано,
как говорит Гамлет, держать зеркало перед природой, изображая
пороки и добродетели, показывая всякому веку его подобие
и отпечаток (Н., III, 2, 22—24). В трагедии «Гамлет», как и в позд-
ней драме-сказке «Буря», искусство выступает союзником че-
ловека в борьбе за исправление мира.
О смысле жизни. Монолог Гамлета «Быть или не быть»
Для понимания замысла Шекспира в трагедиях особенно
важны монологи героев, произносимые в кульминационные мо-
менты действия, например, монолог Брута в начале второго
87
акта, в котором он окончательно убеждает себя в необходи-
мости убить Цезаря, монолог Макбета в седьмой сцене первого
акта, где переданы борьба доброго начала в душе Макбета
и его честолюбия; монолог Отелло в третьем акте — его прощание
с жизнью. Во всех этих внутренних монологах героев раскрывает-
ся сущность их целей и характеров. Наиболее важен для понима-
ния трагедии монолог Гамлета «Быть или не быть» в первой
сцене третьего акта (Н., HI, 1, 56—68).
О целях Гамлета мы узнаем задолго до этого монолога,
после того как Гамлет услышал от призрака о преступлении
Клавдия. Гамлет произносит несколько реплик, в которых
обычно усматривают сходство с идеями Монтеня. Например,
слова Гамлета: «... можно улыбаться, улыбаться и быть него-
дяем...» (Н., I, 5, 108) сопоставляют с рассуждением Монтеня
о противоречии между внешностью и сущностью людей, о злодеях,
скрывающих злобу под маской мягкости и вежливости.13
Более близкие параллели обнаружены при сопоставлении слов
Гамлета «Век вывихнут» («The time is out of joint», H., I, 5, 189)
и суждениями Монтеня о своей эпохе: во Франции все дела
«вышли из рамок» («out of frame») —это выражение встре-
чается в «Опытах» неоднократно, а в трагедии сходное выра-
жение употребляет король Клавдий, когда сообщает, что, по
мнению Фортинбраса, датское государство «вышло из суставов
и рамок» («our state to be disjoint and out of frame», H., I, 2, 20).
Вывод Гамлета после рассказа призрака завершается сходной
метафорой: «Век вывихнут, о проклятая судьба, зачем я рожден,
чтобы его вправить».14
Таким образом, долг мести за убитого отца сразу же
превращается для Гамлета в задачу исправления своего века:
для этой цели он стирает с табличек своей памяти все другие
желания и чувства. Надев маску безумца, он воздействует на
окружающих таким образом, что вызывает у преступного короля
страх и угрызения совести, а у Гертруды пробуждает сознание
вины и внутреннее беспокойство. Но Гамлет обещал призраку
сразу же помчаться на крыльях, чтобы отомстить убийце,— а этого
обещания он не выполняет. Он и сам не понимает, что препят-
ствует ему немедленно исполнить долг и убить Клавдия. Ответ
на этот вопрос дан в монологе «Быть или не быть».
В конце XIX в. исследователь темы «Шекспир и Монтень»
Дж. М. Робертсон, приводя некоторые словесные совпадения,
обнаруженные в трагедии и в «Опытах», утверждал, что монолог
«Быть или не быть» очень далек по своему общему настроению
от воззрений Монтеня, что Монтеню ближе идеи персонажа
драмы «Мера за меру» Клавдио, который рисует своей сестре
Изабелле страшный мир смерти, когда у него родилась надежда
спасти свою жизнь ценой позора сестры (М. М., Ill, 1, 119—133).
Близость речи Клавдио и рассуждений Монтеня о смерти
отмечена многими авторами, однако все-таки Робертсон неправ,
£8
отрицая сходство монолога «Быть или не быть» с идеями
Монтеня.
Прежде всего невозможно отрицать, что вопрос об этической
оценке самоубийства ставится во многих местах «Опытов», как
и вопрос об отношении к смерти и о существовании потусторон-
него мира. Кроме совпадений в частностях существует родство
идей Гамлета с одной из центральных идей Монтеня, к которой
он возвращается несколько раз, начиная от первых глав и кончая
последними главами «Опытов».
Для эпохи Монтеня и Шекспира вопрос о борьбе со злом
был одним из самых главных вопросов бытия, а для философских
воззрений Монтеня весьма существенным был и вопрос о смерти.
Сопоставление почти каждой строки монолога «Быть или не быть»
с отдельными суждениями Монтеня помогает глубже понять не
только многие спорные места монолога, но и общий замысел
Шекспира в этой трагедии.
Текст монолога приводится здесь по двум изданиям — пер-
вому фолио и второму, «хорошему», кварто, если нужно ого-
ворить смысловые расхождения. Предпочтение отдано тексту
фолио, сохранена его орфография и пунктуация, более разра-
ботанная, чем в тексте второго кварто. Кроме того, в тексте
первого фолио есть особенность: некоторые слова — как сущест-
вительные, так и прилагательные — напечатаны с заглавной
буквы. Возможное объяснение этой особенности заключается
в следующем: первое фолио печаталось с экземпляра рукописи,
по которому пьеса исполнялась в театре «Глобус»,— в этом
экземпляре и пунктуация, и заглавные буквы показывали
актерам, как нужно произносить текст, отмечая особенности
интонации.15
Первая мысль Гамлета — мысль о самоубийстве:
То be, or not to be, that is the Question:
Whether tis Nobler in the minde to suffer
The Slings and Arrowcs of outragious Fortune,
Or to take Armes against a Sea of troubles
And by opposing end them: to dye, to sleepe
No more.
(H., Ill, 1, 56—61)
Начальные строки монолога вызывали споры исследователей
(в издании X. X. Фернеса они получают пять страниц коммен-
тариев). Были предложены многочисленные поправки (эмеида-
ции), в настоящее время отвергнутые. Например, в некоторых
изданиях введена запятая после слова «minde», отделяющая
его от последующего «to suffer» и объединяющая со словом
«Nobler»; отсюда ошибочные переводы М. Вронченко, Н. По-
левого, Д. Аверкиева и других переводчиков XIX и XX вв.,
а также перевод М. Л. Лозинского, в целом наиболее точный.
В текстах кварто и фолио никакой запятой после «mind» нет.
Смысл вопроса: что доблестнее — «быть», т. е. стойко переносить
89
атаки судьбы — «терпеть в душе пращи и стрелы разъяренной
(неистовой, жестокой) судьбы» или «не быть», т. е. окончить
свои страдания самоубийством. Сложность истолкования первых
строк монолога заключается в том, что идея самоубийства
облечена в метафору, создающую представление о борьбе
со злом здесь, на земле; эта метафора придает всему монологу
двойственность, позволяющую воспринимать его с двух различных
позиций. Однако первый конкретный смысл метафоры «поднять
оружие против моря волнений» означает «умереть», как об этом
говорят заключительные слова «умереть, уснуть». Сама по себе
метафора, как предположил К- М. Инглеби еще в 1875 г.,
заимствована из «Историй» Элиана в переводе А. Флеминга,
изданном в 1576 г. Элиан рассказывает о странном обычае
древних кельтов: кельтские воины в полном вооружении с обна-
женными мечами и поднятыми дротиками бросались в бушующее
море и сражались с волнами, чтобы показать свою силу и отвагу.
В устах Гамлета — героя древней легенды Саксона Грамма-
тика — ассоциация вполне естественная, однако для елизаветин-
ского героя метафора звучит странно, тем более как иллюстра-
ция доблести самоубийства. Возможно, что, встретив описание
этого древнего обычая, Шекспир был поражен мыслью о нера-
венстве сил в подобной борьбе с бушующей стихией и исполь-
зовал метафору для идеи самоубийства. Однако возможно, что
метафора, столь неточно переводимая как «море бедствий»,
подсказана Шекспиру чтением Монтеня. Слово «troubles»
в данном случае связано с душевным состоянием человека,
а не с внешними «бедствиями», смысл этого слова — «тревоги,
беспокойства, горести, волнения, заботы» — ассоциируется имен-
но с внутренними страданиями и волнениями. У Монтеня
встречается весьма близкая по смыслу метафора в девятой
главе третьей книги «О суетности». Он говорит о том, что
тщеславные и суетные дела окружающего мира похищают у че-
ловека главное — его способность познать самого себя: «Мы
стремимся вперед вместе с течением, но повернуть назад,
к себе самим — действие болезненное; так и море волнуется,
бушует и тревожится, когда преградой заставляют его повернуть
обратно» («the sea likewise is troubled, raging and disquieted
when ’tis turned and driven into itselfe», E., Ill, 9, 514).
Проблема, поставленная в первых строках монолога, ин-
тересовала Монтеня, собиравшего факты о самоубийстве выда-
ющихся лиц и суждения философов по этому вопросу. Встреча-
ются и словесные совпадения с текстом «Опытов», возникшие
у Шекспира бессознательно, хотя проблема в целом, возможно,
была подсказана многочисленными размышлениями Монтеня.
Рассуждая о смерти, Монтень говорит о том, что прыжок
от «дурного бытия» к «небытию» («from an ill being into a not
being») не так опасен и резок, как от процветания к боли
и горестям, ибо слабое согбенное тело менее способно нести
90
тяжкую ношу («to beare and under goe a heavie burden»),
как и слабая душа. Душу мы должны поднять на борьбу
с яростью и насилием этого врага — смерти (Е., I, 19, 32).
Монтень упоминает, что от стрелы смерти невозможно укрыться,
а следовательно, лучше всего не убегать от нее трусливо, а проти-
востоять ей, вступать в поединок решимостью своего духа
(«combat her with a resolute minde»), быть к ней готовым в лю-
бой момент (Е., I, 19, 30). Примером стойкости служит
Монтеню историк, который в смертный час более всего сокрушал-
ся о том, что смерть столь безжалостно прервала его труд,
доведенный только до пятнадцатого или шестнадцатого фран-
цузского короля. И сам Монтень проявлял стойкость и умел
сопротивляться ударам судьбы, хотя в одной из глав признает,
что фортуна не была по отношению к нему особенно яростной
(«fortune... committed nothing outrageously against me... that
is beyond my strength, or that I could not well bear», E., Ill, 9, 512).
Этическая оценка самоубийства в «Опытах» сложна и проти-
воречива и определяется конкретными обстоятельствами. Напри-
мер, главу «О том, что наше восприятие блага и зла в значительной
мере зависит от представления, которое мы имеем о них» Мон-
тень заканчивает признанием, что наиболее несчастен человек,
не способный покончить свои мучения добровольным бегством —
самоубийством, но и не имеющий мужества, чтобы им сопротив-
ляться и продолжать жить и терпеть (Е., I, 40, 127).
В главе «Обычай острова Кеа» (II, 3) встречаются явные
идейные и словесные совпадения с текстом монолога Гамлета
«Быть или не быть». «Смерть — лекарство от всех зол. Это
самая верная гавань, которой не нужно бояться, а часто к ней
следует стремиться. Все равно всех ждет один конец — покончит
ли человек с жизнью сам или он ее терпит...» (П, 3, 174).
Приводя многочисленные суждения в пользу самоубийства,
которое является привилегией, дарованной человеку богом,
если он допустил, что для человека жизнь становится хуже
смерти, Монтень переходит к суждениям совершенно иного
рода.
Мы посланы в мир не только для себя, но и для отечества,
поэтому никогда нельзя покидать крепость. Больше стойкости
в том, чтобы нести цепь, которая привязывает к жизни, чем
в том, чтобы ее порвать. И Монтень цитирует Лукреция и Лу-
кана — эти поэты считали самоубийство проявлением страха
перед будущим. Стихи Лукана в переводе Флорио напоминают
о строках монолога Гамлета:
The very feare of ils to come, hath sent
Many to mighty dangers: strongest they.
Who fearful! things (’endure are ready bent.
If they confront them, yet can them delay
(E„ II. 3, 175)
Гамлет также говорит о страхе перед злом, которое после-
дует после удара кинжала, и о том, что лучше переносить
уже знакомое зло.
Монтень, признает, что иногда обстоятельства вынуждают
достойно принять смерть (как поступил Сократ), но лишь
тогда, когда смерть — вынужденное зло. Больше стойкости в по-
ведении легендарного Регула, претерпевшего мучения в плену,
чем в самоубийстве Катона Утического, не желающего перенести
победу Юлия Цезаря. Монтень считает ошибкой и самоубийство
Брута и Кассия, потому что более достойный путь — бороться
до конца.
Против самоубийства Монтень приводит больше доводов,
чем в его защиту: не будет ли трусостью, а не доблестью
забиться в дыру или укрыться в гробнице, чтобы избежать
ударов судьбы? Платон называл самоубийство, не вызванное
общественным приговором, проявлением слабости, жалкой ис-
пуганной храбрости, ибо презрение к жизни противоестественно
с точки зрения тех, кто наделен более благородной и богатой
натурой («have a nobler and richer being», E., II, 3, 175).
Этим самоуничтожением ничего не приобретает даже тот, кто
хочет сравниться с ангелами, ибо он, перестав существовать
(«being по тоге»), не сможет ощутить радости. Кроме того,
ценой смерти он не уничтожит зла в этом мире и потому его
смерть не принесет выгоды никому («bring us no commodity
at all», E., II, 3, 176).
В конце главы «История Спурины» (II, 33) Монтень яснее
всего высказывает собственную позицию: он порицает тех, кто
уклоняется от общественных обязанностей, от этого тернистого
пути многоликих правил и ограничений, ибо такой уход подобен
смерти ради избавления от тягостной заботы о том, как
правильно действовать и хорошо прожить жизнь. Гораздо
большая трудность сохранить честность и чистоту, исполняя свой
долг посреди житейских волн: чистота и доблесть Сципиона
имеют тысячу разных обличий, добродетель Диогена — только
одно (Е., II, 33, 373—374). На вопрос, что «благороднее»,
Монтень отвечает — «быть».
Сопоставление смерти и сна часто встречается в рассуждениях
Монтеня. Он приводит множество цитат из Лукреция и других
античных философов, которые были убеждены в том, что душа
умирает вместе с телом, что смерть — прекращение всех стра-
даний и всех ощущений, уничтожение всего, полный покой.
Гамлет говорит о том, что сон смерти прекращает сердечную
тоску и страдания, свойственные человеческой природе, унасле-
дованные нашей плотью: («the thousand Natural shockes / That
Flesh is heyre too?»); в этом он видит желанное завершение,
конец («Tis a consummation /Devoutly to be wish’t», Vietor,
Flt 129).
92
Давно отмечено словесное сходство в указанных строках
монолога и в некоторых местах «Опытов». Монтень пишет
о смерти: она может быть добром, потому что ею кончаются
многие несчастья («ending thereby many miseries», E., I, 19, 34)
и приводит слова Лукреция: смерть должна быть для человека
безразличной — «ведь нет ни другого света, ни другой ночи,
и после смерти не будет другого тебя, который живой будет
оплакивать тебя, мертвого...— Когда умрешь, тебя совсем не
будет» («Dead, because you аге по тоге», там же).
В главе «Апология Раймунда Сабундского» Монтень цити-
рует сходные суждения Лукреция о смерти и добавляет собствен-
ные выводы: «что однажды утратило свою бытие, то уже не су-
ществует больше» («What hath once lost its being is no more», E., II,
12,263); все человеческие чувства смертны, при разделении
двух частей — тела и души — наступает смерть и уничтожение
нашего бытия («the death and consummation of our being»,
там же, 264).
Монтень согласен с мнением Эпикура, который считал
невозможным для смертной природы судить о бессмертной.
Душа и в этой жизни легко блуждает, бросаемая в плавание
«по широкому, беспокойному и бурному морю человеческих
суждений» (Е., II, 12, 264). Монтень скрывает собственную
позицию за цитатами из древних философов, однако обилие
суждений, отрицающих бессмертие души, признающих невоз-
можность создать мир из ничего, без материи, и других идей
Лукреция, Эпикура, Протагора, Демокрита говорит о привлека-
тельности для Монтеня философских концепций античных
материалистов.
Немало общего с Монтенем в том перечислении бедствий,
от которых Гамлет надеется избавиться уходом из жизни,
ударом кинжала. Смертью человек «сбрасывает бренный шум»,
говорит Гамлет. Метафора «mortal coil» вызвала сомнения
издателей и комментаторов. «Смертный шум» — подобное соче-
тание казалось им странным. У Шекспира слово «coil» не
раз встречается в значениях «шум, суета, беспорядок, суматоха»,
и в данном случае речь идет о беспорядочной суете смертных
чувств и тревог.
В переводе Флорио у Монтеня встречается выражение
«coil and hurly-burly», когда он описывает споры философов
(Е., II, 12, 262). В другом случае Монтень определяет заботы
и занятия людей как «тщеславие» или «суетность» (в уже упоми-
навшейся большой главе «О суетности», III, 9). Это и праздная
пустая болтовня, когда целые тома слов пишутся только ради
слов (вспомним Гамлета: «слова, слова, слова»), это и мелкие
ничтожные злоключения и неприятности, которые приходят тол-
пой и угнетают больше, чем сильные, но редкие потрясения;
это и многочисленные хозяйственные заботы, семейные и общест-
венные обязанности; наконец, это пороки, порожденные в обществе
93
длительной гражданской войной: измены, утрата веры, тирания,
жестокость, жадность, несправедливость (Е., Ill, 9, 482—484).
Именно в этой главе Монтень говорит о главном назначении
человека: если он хочет быть достойным гражданином, то
все свои добродетели он должен направить на общую пользу,—
в этом состоит его «благороднейшее призвание» («the honorablest
vocation is to serve the commonwealth», E., Ill, 9, 485—486).
В монологе Гамлета Шекспир соединил метафорические и
конкретные определения того зла, от которого Гамлет хочет
«бежать». Как уже давно отмечено, названные Гамлетом
бедствия почти не имеют отношения к его личным горестям.
Метафоры создают обобщенный образ «зла»: «пращи и стрелы
яростной судьбы», «море бедствий», «природные страдания
плоти», «бренный шум», «плети и глумленья века» — все эти
метафоры объединены словом «calamity», «страшное бедствие,
несчастье». Но тут же Гамлет прибавляет социально окрашен-
ные «тяготы», которые приходится переносить в этой жизни:
«несправедливость угнетателей», «медлительность законов»,
«наглость властей», «пинки, получаемые терпеливым достоин-
ством от недостойных». Личная скорбь Гамлета слилась с го-
рестями и страданиями других людей, а личная месть превра-
тилась в задачу исправления мира.
Подробнее следует остановиться на двух моментах, которые
в каноническом тексте трагедии в большинстве изданий пере-
даны по тексту второго кварто, хотя во всех изданиях первого
фолио стоят другие слова. Общепринятый текст в строках
71—72: «the proud man’s contumely», т. e. «презренье гордеца»,
и «the pangs of despised love», т. e. «боль презренной (или
отвергнутой) любви». Между тем в тексте первого фолио стоят
«the рооге mans Contumely»—«позор бедняка», или «презренье
к бедняку», и «the pangs of disposed love»—«боль (или тоска)
неоцененной любви» (Vietor, F,, 129).
Прежде всего существуют доводы внешнего характера в за-
щиту текста фолио. Его готовили к печати актеры, друзья
Шекспира, упомянутые им в завещании (он оставил им по памят-
ному кольцу). Актеры не могли не знать текста монолога попу-
лярной и часто исполнявшейся трагедии. Даже если в первона-
чальной рукописи, с которой печатался текст «хорошего кварто»,
и были слова «гордец» и «презренной любви», то несомненно
в позднейших постановках Шекспир заменил их. Есть сообра-
жения иного плана, связанные с конкретной ситуацией: в глазах
Гамлета «неоцененная» любовь более мучительна, чем отвергну-
тая с презрением, ибо презрение любимой уже придает чувству
любящего иное качество, и слово «pangs» — сильнейшие муки,
близкие к предсмертным мученьям, вряд ли подходит к чувству,
испытавшему презрение, особенно если герой наделен топкой
и глубокой душой. Оригинальный, единственный раз употреб-
ленный Шекспиром эпитет «неоцененный» исчез из текста тра-
гедии, «не оцененный» многочисленными комментаторами.
94
Что касается выбора между «гордец» и «бедняк», то и в
данном случае, по моему глубокому убеждению, следует отдать
предпочтение тексту первого фолио (из русских переводчиков
этому тексту следовал Д. В. Аверкиев, который перевел:
«презренье к бедняку»). Чтение Монтеня лишний раз убеждает
меня в истинности текста первого фолио. Выше уже было
отмечено, что в речах Кассия в трагедии «Юлий Цезарь» ска-
зывается сходство идей и стиля с некоторыми стихотворными
цитатами героического содержания, приведенными в «Опытах»,
например в главе «О том, что философствовать — это значит
учиться умирать» (I, 20). Можно добавить, что в монологе
Гамлета конкретные «бедствия» отчасти соответствуют приведен-
ным в этой же главе «Опытов» страданиям, от которых можно
избавиться самоубийством: душа избавляется от беспокойства,
мучения и страха, от тиранов, ей не страшен ни беспокойный
ветер, господствующий над бурным морем, ни рука Юпитера,
рассыпающая гром, ибо такая душа властвует над страстями
и желаниями, над позором бедности, над несправедливостью
судьбы (Е., 1, 19, 32—33). «Позор или стыд бедности» дополняет
здесь, как и в монологе Гамлета, общую картину страданий;
между тем «презренье гордеца» нигде у Монтеня не упомянуто.
Вряд ли в данном контексте и Гамлет мог счесть это презренье
сколько-нибудь значительным бедствием.
Интересно, что в первом кварто 1603 г., сохранившем для
нас текст примитивной «пиратской» переделки шекспировской
трагедии, философские идеи монолога исключены, страх опре-
делен как страх перед божьим судом, а «зло» приняло доступный
для малоподготовленного зрителя облик: презренье богачей,
проклятья бедняков богатым, притеснения, которые терпит вдова,
обиды, чинимые сироте, ощущенье голода, власть тирана
(Vietor, Q„ 128).
Упоминание о том, что сон смерти может быть наполнен
сновиденьями,— поворотный момент в развитии мысли Гамлета.
Он усомнился, принесет ли ему смерть избавление от страданий.
Такое сомнение сильнее всего выражено у Монтеня в приводимой
им речи Сократа на суде. Трудно найти более далекие друг
другу характеры, чем Сократ и Гамлет. Гамлету, пожалуй, свой-
ственны лишь способность Сократа обобщать факты и явления
и необыкновенно тонкая диалектика в этических оценках.
Темперамент Гамлета — полная противоположность темпера-
менту Сократа, чья невозмутимость при всех обстоятельствах
и превратностях судьбы изумляла его современников и почи-
тателей в последующие века. Гамлет в своей реакции на проис-
ходящее в мире обнаруживает страстный непримиримый темпе-
рамент борца, охваченною многими страстями и не умеющего
эти страсти смирять или скрывать. Маска безумца позволяет
ему излить свою скорбь, ненависть, негодование, презрение,
отвращение — эмоции, порожденные господством зла и преступ-
ления в мире.
95
При всей противоположности характеров Гамлета и Сократа
у них есть нечто общее, и словесные совпадения в их речах,
отмеченные критиками, подчеркивают общую особенность их
мышления: обоим свойственно стремление к познанию истины
путем изучения всех граней и аспектов явления, путем сомнения
и предвидения. Сократ, приговоренный к смерти, размышляет
о ней как философ. В главе «О внешности» Монтень приводит
цитаты из «Апологии Сократа» Платона и пересказывает от-
дельные места из этого сочинения. В речи Сократа высказаны
два противоположных суждения о смерти, как и в монологе
Гамлета. Главная мысль Сократа имеет явное сходство с вопро-
сом, волнующим Гамлета: определить свое отношение к чему-
либо можно только, если обладаешь знанием. Я не знаю, что
такое смерть, говорит Сократ, и не видел никого, кто бы мне
поведал о ее свойствах. Возможно, что смерть безразлична или
желанна, если верить, что наступит улучшение, мы встретимся
с достойными и знаменитыми людьми, умершими раньше нас,
и избавимся от дурных судей. Если смерть — уничтожение бытия
(«а consummation of one’s being»), ее можно счесть улучшением,
поскольку это означает вхождение в длинную и спокойную
ночь («into a long and quiet night») — ведь нет ничего столь
сладостного в жизни, как спокойный отдых и мягкий сон, сон
без сновидений («quiet rest and gentle sleep, and without dreames»,
E., Ill, 12, 540—541).
Поскольку неизвестно, добро или зло смерть, то нельзя
и страшиться ее, продолжал Сократ, и ради меня («for my re-
garde») вы можете поступить, как вам угодно. Однако далее
Сократ с достоинством пытается доказать судьям, что ради
спокойной совести и репутации афинян, а также ради его детей
и друзей, судьи могли бы помиловать человека, которого мир
считает мудрецом, известного своей бедностью и полезными
действиями в частной и государственной жизни. Приводя эту
апологию, Монтень заканчивает ее панегириком Сократу и на-
поминанием о позорной участи его обвинителей, к которым
афиняне относились с презрением, как к отверженным, что
вынудило их покончить с собой.
Возможно, Шекспир, как говорит Дж. Тейлор, «зажигая
свой факел от любой свечи»,16 использовал очерк Монтеня,
но это не означает, что он разделял философию Монтеня или
Сократа.
Можно согласиться с теми, кто убежден, что, Шекспир, созда-
вая монолог Гамлета, помнил о приведенной выше речи Сократа.
Однако Шекспир меняет главный вывод Сократа. Афинский
мудрец утверждал, что неизвестность полезна; если природа
смерти вызывает сомнение, то нет оснований для страха. В моно-
логе Гамлета противоположная мысль: неизвестность увеличи-
вает страх, мешает нанести удар кинжала. «Страх чего-то
после смерти» — вот в чем препятствие. Слова «there’s the rub»
96
переводят как «вот препона» (М. Вронченко), «вот и затрудненье»
(Н. Полевой), «вот и остановка» (А. Л. Соколовский), «вот
преткновенье» (А. Месковский), «вот преграда» (П. П. Гнедич),
«вот в чем препятствие» (Д. В. Аверкиев), «вот в чем трудность»
(М. П. Лозинский), «вот в чем секрет» (Б. Пастернак; вероятно,
его вольный вариант вызван желанием дать что-либо иное,
чем в многочисленных переводах предшественников). Все приве-
денные переводы не могут передать метафору подлинника.
У Шекспира введен своеобразный и емкий по смыслу совершенно
конкретный образ «the rub», означавший первоначально специ-
альный термин — «неровность, возникающая на пути шара при
игре в шары». В драмах Шекспира это слово чаще всего
употребляется, когда идет речь о неожиданном и неприятном
препятствии, вызывающем раздражение. Например, в тексте
трагедии «Кориолан» есть любопытная метафора: «... и Кориолан
не заслужил того, чтобы этот бесчестный заслон был предательски
положен на ровном пути его достоинства» («... nor has Coriolanus /
Deserv’d this so dishonour’d rub, laid falsely / In th’ plain way
of his merit», Cor., Ill, 1, 59—61) —это говорит военачальник
Коминий, когда трибуны преграждают Кориолану и патрициям
путь в сенат.
Установлено, что в «Хрониках» Холиншеда в разделе «История
Ирландии» это слово встречается также в переносном значении:
«как опасно быть бугорком («to be a rubbe»), когда король
намерен выровнять аллею».17
Можно высказать и еще одно предположение в связи со
словом «rub»: импульсом для его использования в монологе
Гамлета послужило Шекспиру одно из самых дерзких и еретиче-
ских суждений Монтеня в главе «Апология Раймунда Сабунд-
ского», внимательно прочитанной Шекспиром (как уже упомина-
лось, в драмах Шекспира обнаружно больше всего слов и идей,
встречающихся в этой главе). Монтень иронизирует над незыб-
лемостью учения Аристотеля в таком стиле, что возникает
мысль, будто речь идет не о древнем учении, а о христианских
догматах: схоластические суждения Аристотеля являются нашими
заповедями, хотя они, возможно, так же ошибочны, как и всякие
другие. Почему не поверить в платоновские идеи, в атомы
Эпикура, в учение Левкиппа, Демокрита, Анаксимандра или
Пифагора? Однако человек обычно озабочен лишь тем, -чтобы
защищать принятое им учение, его «разум покоится на прочной
основе, а рассуждение развивается без преграды и остановки
на своем пути» («we finde our reason well grounded and we
discourse without rub or let in the way», E., II, 12, 275).
Итак, именно здесь у Монтеня слово «rub» означает, как
и в монологе Гамлета, что-либо, мешающее довести мысль до
конца, нарушающее логику исследования вопроса. Для Гамлета
таким препятствием становится опасение последствий его «удара
кинжалом» — «покоя» после удара может не быть, ведь его
ждет «неоткрытая страна, из которой не возвращается ни один
97
7
3751
путешественник» (Н., Ill, 1, 79—80). Сходное сравнение есть
в «Опытах» (Е., II, 6, 184—185). Страх перед будущим «смущает
волю» — так переводят слова «puzzles the will». Данный глагол
имеет еще несколько значений, более сильных — «запутывает,
сковывает волю, озадачивает, ставит перед трудной, неразре-
шимой загадкой».
Это же опасение «заставляет нас терпеть зло, которое мы
имеем, а не бежать к другому, о котором мы не знаем» (Н., III, I,
82—83),— таков философский вывод Гамлета. Шекспир ввел
здесь слово «ills» — множественное число от абстрактного
слова «зло». Необычность этого употребления, видимо, побудила
создателей текста первого кварто заменить абстрактное «ills»
конкретным «evilles», употребление которого во множественном
числе вполне законно, однако Шекспиру в данном контексте
требовалось наиболее общее слово для обозначения зла во
всех его формах. Употребленное во множественном числе, оно
помогает представить все знакомые формы зла в противополож-
ность тем его видам и формам, еще не известным, которые,
возможно, ожидают героя после удара кинжалом.
Общий вывод Гамлета ассоциируется для читателя «Опытов»
со многими важнейшими суждениями Монтеня, с идеями, ко-
торые в наибольшей степени связаны с его мировоззрением.
На этих идеях необходимо остановиться подробнее, поскольку
именно они позволяют понять позицию Гамлета в трагедии
Шекспира. Итак, речь идет о борьбе со злом, которое нам
известно. Заметим сразу же, что в этой части монолога силь-
нее всего проявляется второе, скрытое, глубинное содержание
рассуждения Гамлета. Если на поверхности обсуждается
вопрос о самоубийстве, то, как это давно почувствовали иссле-
дователи, за темой самоубийства Шекспир скрыл более опасную
тему — убийство порочного и преступного Клавдия, убийцы,
захватившего престол. Может ли удар кинжала, подобный тем
ударам, которые поразили Юлия Цезаря, избавить мир от зла —
вот в чем второй, скрытый вопрос Гамлета. Словесные совпа-
дения с идеями «Опытов» в данном случае немногочисленны,
ибо в монологе вывод передан одной фразой. Вопрос о том,
можно ли изменить существующий порядок ради устранения
его недостатков и исправления существующего зла, Монтень
ставит во многих главах, и его решение определяет гражданскую
позицию автора. Вспомним, что Монтень отвечает на этот вопрос
в момент, когда власть во Франции переходила, а затем и перешла
в руки Генриха Наваррского — в глазах Монтеня выдающегося
государя, способного принести Франции мир и порядок. Мон-
тень иронически упоминал о том, как обе партии — католиков
и протестантов — после смены короля изменили свое отношение
к тезису о возможности поднять мятеж против короля ради
защиты веры, намекая, что теперь именно враги Генриха IV
принялись защищать право на мятеж и убийство правителя.
98
Еще в 1902 г. Элизабет Р. Хукер привела наиболее близкую
параллель из девятой главы третьей книги «Опытов»: «Старей-
шее и лучше всего знакомое зло («evil!») всегда более переносимо,
чем свежее и не изведанное опытом несчастье». 8 Само по себе
совпадение любопытно, однако его значение можно понять глубже,
если воспринимать его в контексте рассуждений Монтеня.
В этой главе Монтень много говорит о себе, о своих забо-
тах и болезнях, отчасти оправдывая возрастом и болезнями
свой уход от общественных дел, к которым его стремился вернуть
Генрих IV. Затем он переходит к мыслям о государственном
устройстве, о связанных с ним традициях, об опасности ново-
введений. Именно здесь он упоминает о том, что Брут и Кассий
ввергли государство в еще более страшные бедствия, чем прав-
ление Цезаря. «Мир сам себя не умеет лечить; он настолько
нетерпелив ко всему, что его мучает, что помышляет только
о том, как бы поскорее отделаться от недуга, не считаясь с ценой,
которую необходимо за это платить» (III, 9, 222). Нельзя
излечиться от частного зла, если не будет общего улучшения
(«... to be freed from a present evill is no perfect cure, except there
be a general amendment of condition», E., Ill, 9, 489).
Монтень убежден, что «насильственные изменения и великие
перемены» приводят государство к беспорядку, хаосу, потрясе-
нию, и кто предвидел бы все последствия и тщательно взвесил
все обстоятельства, отказался бы от этих изменений. И Монтень
приводит пример из сочинения Тита Ливия, пример, который
и завершается указанным выше выводом, совпадающим со
словами Гамлета. Во время мятежа в Капуе народ угрожал
расправиться с тиранами, которые так долго их угнетали.
Пакувий Калавий, человек, уважаемый согражданами, предло-
жил, чтобы прежде чем казнят того или иного из ненавистных
им сенаторов, они нашли ему более достойную замену. Восстав-
шие единодушно требовали казни каждого из тех, кого выводили
из сената. Однако при обсуждении качеств нового правителя,
выдвигаемого на смену низвергнутому, начинался такой шум и
беспорядок («hurly-burly»), что толпа никак не могла прийти
к согласию. Постепенно все стали потихоньку расходиться,
и каждый уносил в душе убеждение, что старое зло более перено-
симо («that the oldest and best known evill is ever more tolerable
then a fresh and unexperienced mischiefe», E., Ill, 9, 489— 490,
это добавлено в издании 1595 г.).
Далее в тексте этой главы встречается еще одно совпадение
со словами Гамлета. Монтень приводит остроумное суждение
Солона о возможности «перераспределения» зол в государстве:
если все виды зла собрать в одну кучу, то каждый предпочтет
унести обратно то количество зла, которое у него есть, чем
начать законное распределение всего этого хаоса зол и принять
отмеренную ему часть (Е., III, 9, 490). Именно в этой притче
встречается любопытное совпадение: «... that would not rather
99
chuse (!) to carry back with him such evils as he alreadie
hath, than come to a lawfull division with other men of that
chaos of evils...» Ср. вывод Гамлета: «rather bear those ills
we have» (H., Ill, 1, 81).
Для понимания монолога существенна его заключительная
часть. Шекспир не заканчивает монолог героя приведенным выше
выводом, совпадающим с выводом Монтеня. Гамлет добавляет
философские сентенции, подвергающие сомнению его собственный
вывод, хотя по внешности завершающие изречения только
поясняют этот вывод. «Так совесть делает из нас трусов»,— го-
ворит Гамлет. Перевод слова («conscience» как «сознанье»,
«размышленье», «мысль», «дума» вызывает самые серьезные
сомнения, хотя это восприятие поддержано большинством ком-
ментаторов и создателем «Шекспировского словаря» А. Шмидтом.
Оно для нас стало привычным, и трудно от него отказаться.
Между тем сочетание «совесть» и «трусость» нередко в языке
персонажей Шекспира, и нет сомнений в том, что для зрителей
эпохи Шекспира это слово означало только «совесть».
Изучение ?Лонтеня вносит дополнительный аргумент в пользу
такого восприятия. В одном из рассуждений Монтень высказывает
нравственное осуждение фанатиков и честолюбцев, которые ради
торжества своих взглядов ввергают государство в состояние
гражданской войны со всеми ее бедствиями, несчастьями
и порчей нравов. Они развязывают многие известные пороки
ради того, чтобы сражаться с сомнительными и спорными
заблуждениями. Монтень имеет в виду религиозные войны во
Франции и потому упоминает о совести: «И есть ли пороки
худшие, нежели те, которые нестерпимы для собственной
совести и для здравого смысла?» (I, 23, 153). Перевод Флорио
отдаленно напоминает о монологе Гамлета: «Is there any worse
kinde of vices than those which shocke a man’s ownc conscience
and natural knowledge» (E., I, 22, 48). Итак, современная Мон-
теню гражданская война (т. е. потрясение государства) не
имеет в глазах Монтеня нравственного оправдания, противоречит
совести и естественному разуму.
Представления Монтеня о совести, как доказал в своем
исследовании Раймон Ла Шарите, определяются изучением де-
ятельности человека. Совесть — способность человека отличать
справедливое от несправедливого, она включает и страх перед
возмездием, и религиозное чувство, но у Монтеня чаще всего
понятие совести имеет светский характер — это природный,
естественный моральный суд человека над собой, тот внутренний
трибунал, который не поддается постижению со стороны.19 Из
многочисленных суждений шекспировских персонажей о совести
создается представление о ней, вполне созвучное светскому
мышлению Монтеня. Однако в монологе Гамлета оставлен
лишь один аспект в представлениях о совести — она вызывает
у человека страх.
юо
Монолог Гамлета Шекспир заканчивает метафорой «И так
решимости природный цвет хиреет под налетом мысли бледным»
(перевод М. Л. Лозинского точно передает смысл). По мнению
многих комментаторов, Шекспир считает мысль губительной для
действия. Но такое восприятие монолога отрывает метафору
от контекста. В монологе Гамлета речь идет не о противополож-
ности мысли и действия вообще, не о том, что всякая «мысль»
якобы разъедает природную решимость и волю к действию
и потому нежелательна. Именно для того, чтобы показать,
что мысль должна предшествовать действию, Шекспир вводит
в трагедию двух героев, действующих быстро и решительно,
не задумываясь о причинах событий и последствиях их поступков:
Лаэрт мстит без колебаний и, отвергая долг подданного, подни-
мает мятеж и становится орудием в руках подлого Клавдия;
Фортинбрас ведет войско сражаться за клочок земли, «где
даже негде схоронить убитых». Как справедливо заметил К. Мюир,
эти герои не пример для подражания.20
Гамлет быстро и умно действует в моменты, когда ему грозит
смертельная опасность, когда его импульсивный поступок — не
более чем действие, продиктованное мощным инстинктом само-
сохранения. Однако в монологе «Быть или не быть» идет речь
о другом тине действия, которое названо «enterprise». В сочине-
ниях шекспировской эпохи это слово означает, как правило,
деяние, имеющее общественное, политическое или государствен-
ное значение, это не поступок частного лица, не просто
личная месть Гамлет говорит о действии, которое влечет за
собой общественные потрясения.
В таком же смысле Монтень много раз употребляет слово
«enterprise». Во многих главах «Опытов» Монтень говорит о необ-
ходимости проявлять осторожность при изменении законов,
верований, государственного устройства, ибо всякое новшество
может иметь непредвиденные последствия (см., например:
Е., III, 9, 489 и др.). Вместе с тем он признает, что всесторон-
нее обдумывание не всегда приводит к успеху, и умы простые,
полагающиеся на судьбу, а также пути низменные и избитые
лучше подходят для дела. «Глупо думать, что человеческая
мудрость может вполне сыграть роль судьбы, и напрасным будет
предприятие («enterprise») того, кто надеется охватить все при-
чины и следствия и привести дело к успеху собственной рукой»
(Е., Ill, 8, 477).
Гамлет как бы соглашаясь с Монтенем, говорит о том, что
необходимо предвидеть последствия общественно значимого дей-
ствия. Однако в метафоричности последних слов монолога
«Быть или не быть» скрыты сомнение в правильности такой
позиции и соответствие другой мысли Монтеня о неизбежном
риске в великих делах. Гамлет признает, что «предприятия
великой мощи и значения» встречают преграду в слишком тща-
тельном размышлении о последствиях, их «потоки» сворачи-
101
вают в сторону и «теряют имя действия» (II., II1, 1, 86—88).
Попутно заметим, что следует подвергнуть сомнению выбор
текста последних строк монолога, который принят в большинстве
изданий XIX и XX вв. Вероятно, по соображениям большей
доступности издатели и комментаторы предпочитают текст
второго кварто «enterprises of great pitch and moment» (Vietor,
Q2. 131), хотя в других изданиях XVII в. стоит текст первого
фолио: «enterprizes of great pith and moment» (Vietor, Fb 130).
Даже в последующих изданиях кварто и во всех изданиях
фолио принят текст первого фолио — везде стоит слово «pith»,
а не «pitch». Попробуем доказать, что метафора в тексте фолио
больше согласуется с закономерностями шекспировского метафо-
рического мышления, т. е., что здесь должно стоять «pith», а не
«pitch».
Слово «pitch» в языке Шекспира неизменно связано с поня-
тием «высота», как в буквальном, так и в переносном смысле.
Например, о честолюбивом стремлении говорится: «До какой
высоты взмывает его отвага!» («How high a pitch his resolution
soars!», R, II, I, 1, 109); трибуны, сторонники побежденной
партии Помпея хотят заставить Цезаря «лететь на обычной
высоте» («fly ап ordinary pitch» иначе он взовьется высоко
за пределы людских взоров (J. С., I, 1, 74—75). По мнению
сторонников текста кварто, Гамлет представляет себе высшую
точку в полете сокола, который во время соколиной охоты
взлетает до предела и затем бросается на жертву. Сторон-
ником этой эффектной метафоры был, например, Дж. Довер
Уилсон.21
В защиту текста фолио «pith» — «мощь», «сила», «энергия» —
можно привести и аргументы, связанные с развитием метафоры
в следующей строке: «... их потоки сворачивают в сторону».
В тексте фолио метафора выдержана во всех ее элементах,
в Heii все логично, если переставить части предложения так,
чтобы выявить эту логику создания метафоры, получим: «... и пред-
приятия (начинания) великой мощи и значения при этом сообра-
жении сворачивают в сторону свои потоки и теряют имя действия».
Великое деяние сравнивается здесь с мощным напряжением
и энергией водных потоков, чей путь может быть остановлен
преградой. Ни о каком «взлете» сокола в подобном контексте
речи нет. Да и полет хищной птицы вряд ли ассоциируется
с «великим предприятием», эпитет «great» — «великий» подходит
к слову «pith» — «мощь», «энергия», но выглядит искусственным
применительно к «высоте». Для слова «pitch» у Шекспира
находятся другие эпитеты: «high»,«lofty». Давно необходимо
вернуться к подлинно шекспировской метафоре, а между тем
издатели и комментаторы, избравшие текст второго кварто,
даже не упоминают о существующем разночтении.
Монолог Гамлета «Быть или не быть» наиболее точно перевел
лучший советский переводчик Шекспира М. Л. Лозинский. Одна-
ко в его перевод было бы желательно внести изменения, если
принять предлагаемые в данной работе текстологические
поправки. Изменения, внесенные в перевод М. Л. Лозинского,
выделены курсивом:
Быть или не быть — таков вопрос:
Что благороднее — терпеть в душе
Праши и стрелы яростной судьбы
Иль, взяв оружье против моря бед,
Противоборством их кончить: умереть, уснуть —
И только; и сказать, что сном кончаешь
Тоску и тысячу природных мук.
Наследье плоти,— как такой развязки
Нс жаждать? Умереть, уснуть.— Уснуть?
И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность:
Какие сны приснятся в смертном сне.
Когда мы сбросим этот бренный шум,—
Вот что велит нам медлить; вот причина
Того, что бедствия так долговечны;
Кто снес бы плети и глумленье века
Гнет сильного, презренье к бедняку,
Мучения любви неоцененной, косность судей,
Заносчивость властей и оскорбленья,
Чинимые безропотной заслуге,
Когда б он сам мог дать себе расчет
Простым кинжалом? Кто бы плелся с ношей.
Чтоб охать и потеть под нудной жизнью,
Когда бы страх чего-то после смерти —
Тот неоткрытый край, из чьих пределов
Нс возвращался путник,— волю нс сковал,
Терпеть нас вынуждая злые беды,
Л не бежать к другим, от нас сокрытым.
Так совесть трусов делает из нас,
И так решимости природный цвет
Хиреет под налетом мысли бледным,
И мощные потоки начинаний,
Сворачивая в сторону свой ход,
Теряют имя действий.
(Н., Ill, 1, 56—88)
Что же мешает Гамлету нанести удар кинжала? Страх в данном
монологе выступает как опасение еще худших зол. Гамлет
не раз доказывал, что не испытывает страха перед смертью —
об этом говорит его поведение в сцене с призраком, а импульсивные
поступки, предпринятые ради самозащиты, не имеют отношения
к проблеме великого деяния, о которой идет речь в монологе.
Именно проблема героического деяния становится главной
уже с самого начала трагедии. В этом лишний раз убеждает
сравнение трагедии с ее источником — с легендой об Амлете
в сочинении Саксона Грамматика «Деяния датчан». Там выведен
умный, проницательный и решительный герой, который в одиноч-
ку доводит до конца опасное предприятие — мстит за отца
и освобождает страну от тирана. Он становится королем,
долго управляет своим народом, но в конце концов падает
жертвой измены и предательства своей второй жены Герме-
103
труды (не потому ли Шекспир изменил имя матери героя — в
источниках его мать Герутта помогает Амлету, а его вторая
жена Герметруда предает его. В трагедии несколько измененное
имя—Гертруда). В саге Саксона Грамматика личная месть
героя также представлена как общественное деяние. В этой саге
подвиги Амлета сравниваются с подвигами Геркулеса (не отсюда
ли упоминания Геркулеса и Немейского льва в шекспировской
трагедии?). Вспомним, что трагедия «Гамлет» непосредственно
следует за трагедией «Юлий Цезарь». Как заметили исследова-
тели еще в конце XIX в., речь Брута на форуме по стилю
напоминает речь Амлета,22 обращенную к народу после убийства
Фенгона: «Одна и та же рука растерзала короля и в тот же
миг отняла у вас свободу и древние вольности. Какой же
безумец выберет низменное рабство, если ему дана радость
вкусить свободу, возвращенную без опасностей и кровопроли-
тия?.. Где найдешь столь неразумного и нерассудительного
человека, что горевал бы при виде наказанной измены. Кто
ропщет на справедливое возмездие, постигшее узурпатора и ти-
рана, кровопийцу и злого пса?.. Я не желал подставлять под
топор палача ваши головы и предпочитал единолично нести
бремя долга, ибо сознавал, что мне одному оно по силам».23
Если бы монолог Гамлета «Быть или не быть» Шекспир
поместил в конце трагедии, то Гамлета можно было бы назвать
скептиком, не знающим, что делать. Во всяком случае, в момент
произнесения монолога Гамлет как бы соглашается с Монтенем
и признает, что действие может вызвать непредсказуемые
последствия, что общественно значимое деяние должно быть
оправдано совестью и мыслью. В этом монологе идет речь
о единстве совести и мысли, которое необходимо герою. В данном
случае мысль — это свойство человеческого разума сдерживать
страсти, познавать и оценивать свои поступки, ибо, если нет
знания, действие может быть бесплодным. Решимость в великих
делах порождается предвидением последствий, иначе не достичь
цели. Монолог помещен в начале третьего акта, за ним следуют
скорбно-саркастический диалог с Офелией, советы актерам,
сцена «мышеловки», во время которой Гамлет испытывает
нечеловеческое напряжение и почти теряет способность играть
роль, наконец, убийство Полония во время разговора с матерью.
При виде войска Фортинбраса Гамлет восклицает: «О мысль
моя, отныне ты должна кровавой быть, иль прах тебе цена»
(Г., IV, 4, 65-—66, Избр., 452, пер. М. <Л. Лозинского); в этих
словах не без основания исследователи видят преодоление коле-
баний Гамлета, его готовность к действию. В состоянии Гамлета
происходит глубокое изменение. Монолог, который завершается
приведенными только что словами, во многом противопоставлен
монологу «Быть или не быть». Он вызывает несколько аналогий
с мыслями Монтеня (их приводят Фейс, Робертсон, Хукер, Тюрк,
Эллродт). Отсутствие монолога в тексте первого фолио вызывало
104
недоумение комментаторов и не получило во всех отношениях
убедительного объяснения. Высказывалось предположение, что
в тот момент, когда создавалась трагедия, весь поход Фортин-
браса и комментарии Гамлета содержали немало злободневных
намеков, которые позднее утратили интерес для зрителей,
и потому вся сцена была исключена. Возможно также, что
этот монолог Гамлета, насыщенный философскими размышления-
ми и осуждением войны и столь решительным призывом к крово-
пролитию в последних строках, не возбуждал у зрителей
одобрения и замедлял действие. Для понимания трагедии моно-
лог имеет, однако, весьма серьезное значение. Для сравнения
с Монтенем тоже.
Если в монологе «Быть или не быть» Гамлет говорил о том,
что мысль препятствует великим делам, то в данном монологе
содержится восхваление разума, способности к суждению, ко-
торое смотрит вперед и назад (точнее—«до» и «после»).
Разум делает человека подобным божеству, именно разум отлича-
ет человека от животного, для которого жить — значит есть
и спать. Цель разума — действие (Н., IV, 4, 33—39). Таким
образом, в начале монолога высказана важнейшая мысль о связи
мысли и действия.
Сравнение с Монтенем хотелось бы начать с цитаты, в ко-
торой нет словесных совпадений, но которая заключает в себе
вывод Монтеня о роли и значении сильного интеллекта для
практической жизни. Монтень восхищается античными филосо-
фами, которые были великими в познаниях и еще более вели-
кими в деяниях: «Так что если в какое-либо время они под-
вергались испытанию в действии, они взлетали на такую высоту
(«... Hie so high a pitch») и в столь величественном полете
(«so lofty a flight»), что всякий мог ясно видеть, как их ум
н дух удивительно обогатились и возвеличились благодаря позна-
нию вещей» (Е., 1, 24, 56).
К этому выводу Монтеня близки его рассуждения, совпа-
дающие по смыслу, стилю и форме с начальными идеями четвер-
того монолога Гамлета.24 «Какая польза от знания, если оно
делает нас более робкими?.. Неужели разум («intelligence»),
дарованный нам небом для величайшего блага, мы употребим
к нашей гибели? Неужели отвергнем цель природы и всеобщий
порядок, и превращение вещей, предполагающие, что каждый
человек использовал свои возможности и средства для собствен-
ной пользы?» («... use his instruments and meanes for his owne
com modi tie», E., I, 40, 119). В других местах Монтень утверждает,
что «рассуждение» должно направлять людей к «действию»
(«Discourse... should... direct us to action», E., II, 6, 184),
что бытие — это движение и действие («being consisteth in
moving and action»), и бог снабдил людей способностью сужде-
ния («capacitie of discourse»), чтобы они сознательно, следуя
разуму, а не как животные, подчинялись законам (Е., II, 8, 192).
Во многих главах «Опытов» Монтень говорит о могуществе
разума и духа человека, и противоречивые мысли Гамлета
о роли разума как бы отражают противоречивость позиции
Монтеня. С одной стороны, Монтень признает, что философы
не в состоянии понять мир, и «тот, кто собрал бы в одну кучу
и взвалил на себя бремя глупостей, порожденных человеческой
мудростью, мог бы рассказать удивительные вещи» («Не that
should fardle-up a bundle or huddle of the fooleries of man’s
wisdom, might recount wonders», E., II, 12, 278). Однако через
несколько страниц он удивляется силе человеческого духа,
не признающего никаких преград (эти мысли напоминают
некоторые монологи Кассия в трагедии «Юлий Цезарь»). Великие
причины вынуждают общество налагать узду и сковывать
блуждающий и опасный дух. Ему ставят преграды религия,
законы, обычаи, предписания, наказания и награды — и все-таки
он ускользает из всех этих оков (там же, 285).
«Любознательность, пытливость человеческого разума, стремя-
щегося познать суть вещей, настолько велика, говорит
Монтень, что воспринимается как проклятие в священном
писании (Е., II, 17, 325) (не отсюда ли сентенция Гамлета,
который свою цель «вправить век» назвал своей «проклятой
долей»?). В случаях, когда размышление мешает человеку
сделать выбор, разум становится подобен обоюдоострому мечу
и опасен тем, что порождает нерешительность и слабость.
И Монтень приводит цитату из Ювенала, содержащую песси-
мистический вывод: «Какие бы постыдные примеры мы ни исполь-
зовали, за ними следуют еще худшие» («Examples of so filthy
shamefull kinde / We never use, but worse remaines behind»,
E., II, 17, 336).
Вряд ли можно утверждать, что Шекспир сознательно со-
хранил стиль и ритмику этой цитаты в переводе Флорио; вероят-
нее всего, отдельные моменты сохранились в памяти и возникли
в словах Гамлета: «Я должен быть жесток лишь для того,
чтобы быть добрым / Так за плохим началом последует еще
худшее продолжение («... thus bad begins and worse remains
behind», H., Ill, 4, 177—178). Конец второй строки совпадает
с концом цитаты из Ювенала. Начало этой цитаты сходно по
стилю со строкой из монолога Гамлета в акте, где он принимает
решение действовать «Примеры, простые и грубые, как земля,
призывают меня» («Examples grosse as earth exhort me», H.. IV,
4, 46; Victor, Q2, 225).
И в цитате из Ювенала, и в приведенных выше словах Гамлета
говорится о борьбе со злом, однако авторская позиция
различна. У Ювенала пессимистическое признание: за одним
злом последует худшее, а в словах Гамлета смысл противопо-
ложный: жестокость в обращении с матерью служит добру,
предстоящее «худшее» действие — убийство Клавдия, таким
образом, также осмысляется как добро. В монологе четвертого
106
акта заключена столь же глубокая диалектика: примеры бессмыс-
ленных войн должны побудить героя к выполнению кровавого,
но справедливого долга.
Диалектическая взаимосвязь «жестокости» и «доброты» в рас-
суждениях Гамлета напоминает об одном интересном психоло-
гическом этюде Монтеня в главе «О физиогномии» (Е., III, 12,
545). В этой главе встречается немало примеров, вызывающих
в памяти те или иные места из произведений Шекспира. Мон-
тень размышляет о глубоко скрытых мотивах поведения чело-
века. о собственных манерах и внешности, о необходимости
видеть различие между мягкостью и наивностью, суровостью
и грубостью, дерзостью и злобой, грустью и презрением. Монтень
приводит два противоположных суждения об истинно добрых
людях: Харилл, король Спарты, утверждал, что не может счи-
таться хорошим тот, кто не может быть плохим по отношению
к дурным людям. Напротив, Платон считал хорошим только
того, кто хорош и для дурных людей. Нетрудно увидеть из слов
Гамлета, что Шекспир как бы соглашается с мнением Харилла
и возражает Платону.
Для жизненной позиции Монтеня существенным является при-
знание, что человек, особенно человек выдающегося ума.
рождается для деятельности и поисков истины. Такая же мысль
определяет позицию шекспировского Гамлета — именно отсюда
его постоянные самообвинения. Поэтому нельзя односторонне
выбирать из речей Гамлета и из «Опытов» только пессимисти-
ческие суждения о мире, как это делает Ллойд Сирс в своей
интересной во многих отношениях работе «Проблема зла у Шекс-
пира».25 Автор придает скорби Гамлета религиозный оттенок,
утверждая, что ее истоки — в библейском изречении «Плоть
греховна», а следовательно, зло неустранимо. Ссылаясь на
Дж. Робертсона, автор усматривает у Монтеня идею бесплод-
ности усилий человека, согласие с учением стоиков о всесилии
судьбы в делах человеческих, сходство с идеями Иннокентия III
о том, что человек смертен и обречен на страдания. Л. Сирс
и в позиции Гамлета видит ужас перед смертью, все более
пессимистическое признание бесполезности усилий человека.
Гак он весьма тонко искажает смысл монологов Гамлета. Вместе
с тем Сирс прав, когда, сопоставляя некоторые суждения
Гамлета и Монтеня, приходит к выводу, что и тот и другой
лишены стойкой христианской веры в вопросе о загробной
жизни.
Другой исследователь Б. Джозеф обнаруживает совпадения
отдельных слов Гамлета с некоторыми местами проповедей Гуго
Латимера, популярного проповедника первой половины XVI в.,
который не раз обвинялся в ереси, а в царствование Марии
Кровавой был сожжен па костре. Совпадения, действительно,
есть в монологе «Быть или не быть» («calamities», «oppression»,
«dread»), по они никак не подтверждают вывод Джозефа,
107
утверждающего, что Гамлета удерживает от самоубийства и’от
убийства Клавдия страх перед вечным проклятием.26. Если
Латимер говорил о «страхе перед жалким состоянием вечного
проклятия», то Гамлет — о страхе перед чем-то, что последует
за смертью. Приведенные в книге Джозефа примеры из сочи-
нения Р. Паркинса «Изложение веры» (1595) свидетельствуют
лишь о том, что Шекспир мог использовать некоторые выра-
жения из речей елизаветинского проповедника, но не убеждают
нас в том, что Гамлет разделял веру в божественное провидение.
Скептицизм и сомнения в монологах Гамлета высказаны доста-
точно ясно.
Более правильное решение вопроса о назначении человека
в «Опытах» и в трагедии «Гамлет» предлагает Роберт Эллродт
в статье «Самосознание у Монтеня и у Шекспира».27 В трех
маленьких главах второй книги «Опытов» («Мы неспособны
к беспримесному наслаждению», гл. 20, «Против безделья»,
гл. 21 и «О дурных средствах, служащих благой цели», гл. 23)
автор обнаруживает сходство с рассуждениями персонажей
Шекспира. Действительно, в этих главах встречаются парал-
лели и с хрониками «Ричард II» и «Король Джон», и с философ-
скими суждениями в трагедии «Гамлет». Выводы Эллродта
могут быть дополнены.
Монтень, отстаивая необходимость деятельной жизни, цити-
рует место из Тацита о том, что великие деяния сопровождаются
несправедливостями, которые обычно оправдывают общественной
пользой, и от себя добавляет, что именно по этой причине
для общественных дел служат- помехами такие качества чело-
веческого духа, как излишняя чистота, проницательность и топ-
кость мысли, ибо высшие требования философии непригодны
для практической жизни. Острота и живость духа, беспокойство,
изменчивость — все эти свойства мыслителей и ученых мешают в
делах, где необходимы меньшая чувствительность и тонкость,
но большая покорность требованиям необходимости: «Человече-
ские дела должны вершиться более грубыми и поверхностными
натурами...», «Нельзя исследовать дела слишком тщательно и
глубоко» (Е-., II, 20, 345). Итак, по мнению Монтеня, души
утонченные, склонные к самоанализу, нравственно чуткие менее
годятся для практических дел, чем умы более грубые и простые,
а излишнее размышление о причинах и следствиях губительно
для государственных дел.
Существенной для Монтеня является также мысль о природ-
ном стремлении человека действовать ради будущего, хотя это
часто противоречит доводам благоразумия: природа поступила
мудро, она более ревностно заботится о том, чтобы люди дей-
ствовали, чем о том, чтобы они владели истиной: это способ-
ствует сохранению человечества на земле. Деяние важнее зна-
ния— к такому выводу приходит в конце трагедии и Гамлет.
В четвертом своем монологе Гамлет говорит о том, что разум
108
дан человеку для действия. Ранее в монологе «О Гекубе» (Н., II,
2, 565—575) Гамлет называл такие причины своего промедления,
как «трусость» и «голубиную печень», т. е. мягкость харак-
тера, и отвергал эти причины, обвиняя себя в горьких и грубых
самообличениях («а dull and muddy mettled rascal», «an ass»,
«a whore», «a very drab», «a scullion»).
В четвертом акте Гамлет выдвинул еще два объяснения —
«скотское забвение» и «трусливая скрупулезность», присущая
слишком тщательному размышлению о событии; если мысль
четвертовать, то на одну часть мудрости придется три части
трусости»:
...some craven scruple
Of thinking too precisely on th’event,
Л thought which quarter’d hath but one part wisedom,
And ever three parts coward.
(H., IV, 4, 40—43; Vietor, Q2, 225)
Этот вывод Гамлета согласуется с одним из самых глубоких
суждений Монтеня, отрицавшего позицию скептиков: «Ни одно
благородное действие не совершено без риска... Мудрость
столь нежно скрупулезная и столь скрупулезно осторожная,
является смертельным врагом великих деяний» («No noble
act is atchieved without danger... A wisedome so tenderly precise,
and so precisely circumspect, is a mortall enemie to haughty
executions», E., I, 23, 53). И Шекспир, и Монтень подходят
к решению вопроса о соотношении мысли и действия диалек-
тически — размышление о причинах и следствиях необходимо,
но оно не должно приводить к отказу от выполнения долга,
от высоких замыслов и великих свершений.
В этом монологе Гамлета звучит протест против слишком
долгого и тщательного обдумывания предприятия. Слова «craven
scruple», с трудом поддающиеся переводу, поясняют этическую
самооценку Гамлета. Как предполагают комментаторы, «craven»
когда-то означало «петух, побитый в схватке, смирившийся и дро-
жащий от страха», а слово «scruple» связывалось с представ-
лением о колебаниях, вызванных слишком мелочной совестливо-
стью и тщательным взвешиванием доводов «за» и «против».
Гамлет, таким образом, в данный момент как бы призывает
свою «мысль» перейти к действию, кровавому, но необходимому.
Эта идея монолога вызывает в памяти одно из глубоких сужде-
ний Монтеня, который, признавая высокое назначение философии
в жизни людей, вместе с тем сожалеет, что в его время
она превратилась в пустой звук.
В главе «Апология Раймунда Сабундского» в одном из ли-
рических отступлений Монтень напоминает о великом назначе-
нии философии и косвенно порицает ту роль утешителя, призы-
вающего к забвению горестей, какую она стала играть: «Как?
Неужели та философия, которая должна вложить в мои руки
109
оружие, чтобы сражаться с судьбой, которая должна укрепить
мою отвагу, чтобы подавить и повергнуть к моим ногам все
человеческие бедствия, неужели она будет столь слаба, что
заставит меня подобно пугливому кролику заползти в потаенную
дыру или подобно побитому петуху дрожать от страха
и уступить?» («... like a fearfull cunnie сгеере into some
lurking-hole, and like a craven to tremble and yeeld», Е.» II, 12, 250,
добавлено в переводе Флорио). И далее Монтень возражает
Цицерону, убежденному, что человек может предать вечному
забвению неприятное прошлое («... burie in perpertuall oblivion
things past against us», там же). Гамлет в своей ситуации
называет забвение «скотским» («bestial oblivion», Н., IV. 4, 40).
Гамлету упорно приписывают убеждение, что один человек,
постигнув все зло мира, не может взяться за его исправление,
ибо понимает, что одному не справиться с этой задачей. Внима-
тельное чтение трагедии приводит к выводу, что нигде нет этой
мысли. Возможно, что она возникала у Шекспира, она могла
возникнуть и возникает у зрителей, но Шекспир нигде ее не
приводит, и это связано, как мне представляется, с героическим
началом в мировоззрении Шекспира. Гамлет в монологе четвер-
того акта утверждает нечто противоположное: «Я не знаю,
почему я все еще говорю «это нужно сделать»,— ведь у меня
есть причина, воля, сила и средства сделать это» (Н., IV, 4, 45).
Рассуждение о жертвах бессмысленного похода, когда двадцать
тысяч идут на смерть ради «прихоти и вздорной славы» напол-
няет Гамлета готовностью к кровавому действию.
Таким образом, в-речах и монологах Гамлета, действительно,
встречаются отклики на многие существенные для мировоззрения
Монтеня идеи о назначении человека, о роли разума и волн
в его жизни, об изменчивости человеческой природы, о добре
и зле в жизни общества и в характере людей. При этом отклики
часто не говорят о сознательном использовании Шекспиром
тех или иных мыслей Монтеня. Как справедливо доказывал
Дж. Тейлор, при сравнении драм Шекспира с источниками
или с сочинениями других авторов, нельзя забывать, что чужие
идеи служат всего лишь импульсами, что самое существенное —
реакция Шекспира, ибо Шекспир воссоздает жизни и характеры
героев, следуя особым законам драматического искусства.28
Сопоставление трагедии «Гамлет» и «Опытов» Монтеня
приводит к более глубокому пониманию философских идей
Шекспира, высказанных в этой трагедии — о сущности мирозда-
ния, о восприятии добра и зла, о человеке и его назначении
в жизни, о борьбе со злом в человеческом обществе. Для Шекспи-
ра, как и для Монтеня, высший смысл жизни состоит не в созер-
цании, а в деянии, и для выдающегося человека — в деянии
героическом, оправданном совестью и разумом, пониманием при-
чин зла и предвидением последствий этого деяния для общества.
1 ю
Глава IV.
МОНТЕНЬ И ШЕКСПИР
О ПРИРОДЕ ОБЩЕСТВЕННЫХ КОНФЛИКТОВ
(«Король Лир», «Макбет» и «Кориолан»)
О законах природы и общества
В великих трагедиях Шекспира судьбы героев определяются
глубокими психологическими и социальными конфликтами,
в которых проявляются закономерности жизни человеческого
общества. Герои трагедий, как и Шекспир, воспринимают их
как законы природы. В шекспироведении было отмечено, что
слово «природа» особенно часто упоминается в трагедии Шекспи-
ра «Король Лир», и это связано с авторским замыслом. Сопостав-
ляя эту трагедию с «Опытами», Дж. Тейлор обнаружил несколько
близких и отдаленных параллелей и пришел к вполне обоснован-
ному выводу, что Шекспир откликался на некоторые идеи Монтеня
о природе и обществе. Комментарии Тейлора могут быть допол-
нены, если рассматривать сходные места в связи с общим
замыслом Шекспира в трагедии «Король Лир».
Прежде всего поражает многозначность понятия природы
в «Опытах» и в драмах Шекспира. Наиболее общее значение
слова «природа» в «Опытах» включает все, что существует
в мироздании, в том числе человека с его чувствами и мыслями
н человеческое общество с его законами. В глазах Монтеня
человек —• часть природы, у него нет преимуществ перед другими
ее созданиями, а что касается способности человека мыслить,
творить, изобретать, то не является ли она причиной несчастий
общества, не приводит ли эта способность к изобретению жесто-
ких пыток, к возникновению противоестественных жестоких
обычаев у народов? Превосходство человека над животными
покупается дорогой ценой, было бы лучше и безопаснее для
человечества не выходить за пределы законов природы (Е., II,
12, 228—231).
Понимание слова «природа» в таком всеобъемлющем зна-
чении, как «все, что существует», встречается у Шекспира
сравнительно редко. В драмах Шекспира слово «природа» может
ill
означать не только внешний по отношению к человеку мир,
но употребляется также и в связи с естественными человеческими
чувствами и ощущениями. Словарь Александра Шмидта даст
сотни оттенков значений этого слова у Шекспира именно в связи
с жизнью людей: оно означает физическое и нравственное
состояние человека, его ощущения и страсти, все особенности
его личности, а также свойства вещей, их принадлежность
к виду и роду, сущность тех или иных вещей и явлений. Слово
может применяться и в значении «человеческая жизнь», «суще-
ствование»2.
Особенно часто в драмах Шекспира слово «природа» означает
противостоящий человеку мир с его собственными законами —
с этим миром человек вступает в самые разные отношения,
воспринимая природу как внешнюю силу, причем одни люди
верят, что над миром природы и человека властвует бог, другие
убеждены, что «божественное» начало в природе—это всего
лишь ее собственные законы. Второе восприятие природы
более всего родственно философии Монтеня. В главе «Апология
Раймунда Сабундского» он сначала излагает положения Рай-
мунда, который доказывает, что природу и человека сотворил
всемогущий бог, однако затем в рассуждениях самого Монтеня,
сказывается его сомнение в существовании бога, наконец,
приводимые им цитаты из сочинений античных философов и
собственные суждения Монтеня опровергают христианское уче-
ние о сотворении мира и бессмертии души.
Природа независима от каких-либо разумных существ — эта
идея часто встречается в «Опытах»: движение небесных сводов,
вечный свет, льющийся с небес, постоянное, вызывающее ужас
у человека движение океана — разве можно признать, что все это
создано для человека? Правда, Монтень с довернем относи гея
к суждениям древних о том, что звезды и другие небесные
тела оказывают влияние на жизнь и судьбы людей, однако он
ограничивает это влияние действием общих законов мироздания,
считая, что жизнь человеческого общества развивается по соб-
ственным законам.
Даже нравственные законы, о которых обычно говорят,
что они порождены природой, в действительности, пишет Монтень,
порождены обычаями, условиями, традициями в жизни людей,
но они стали такими древними и привычными, что воспринима-
ются как законы природы. А между тем вне человеческого
общества нет ни добра ни зла. Монтень иронически говорит
о распространенных заблуждениях людей, обвиняющих в своих
несчастьях богов, звезды и планеты (III, 9, 490—491).
Многие из приведенных мыслей Монтеня в той или иной
степени находят соответствие в речах персонажей трагедии
«Король Лир», в которых встречается слово «природа». И добрые
и злые герои в этой трагедии обращаются к «природе» — они
или призывают ее в союзницы в своих делах, или обвиняют
112
ее в своих несчастьях. В трагедии «Король Лир» судьба отцов,
страдающих от неблагодарности и жестокости детей, предстает
на фоне жизни всего общества, а в обществе господствуют
эгоизм, жестокость, предательство, неблагодарность, социальная
несправедливость. И герои трагедии высказывают суждения о
причинах зла в обществе, законы которого они воспринимают
как законы природы. Дж. Ф. Дэнби, например, утверждает,
что концепция «природы» у Шекспира находит наиболее полное
выражение в трагедии «Король Лир».3
Близкое сходство между мыслями Монтеня и мыслями пер-
сонажей в трагедии «Король Лир» Дж. Тейлор и другие авторы
усматривают в рассуждениях старого герцога Глостера и его
побочного сына Эдмунда о причинах зла в человеке и обществе.
У Шекспира, как и в «Опытах», сталкиваются два объяснения.
Глостер объясняет распад всех естественных человеческих
связей в обществе влиянием небесных светил. После его ухода
Эдмунд называет это объяснение «превосходной глупостью»
(«the excellent foppery of the world», K. L., I, 2. 128).
В несчастьях, порожденных «излишествами нашего собствен-
ного поведения» («the surfeit of our own behaviour»), говорит
Эдмунд, люди обвиняют высшие силы: «... как будто мы ста-
новимся злодеями — по неизбежности, глупцами по небесному
велению, плутами, ворами и мошенниками — от воздействия
небесных сфер, пьяницами, лгунами и прелюбодеями — под
влиянием небесных светил, и вообще как будто всем, что в нас
<ч п» гнусного, мы обязаны божественному произволению. За-
м<’| .н ел иная увертка развратника — сваливать ответственность
i.i (поп блудливые наклонности на звезды» (К. Л.,1, 2, Избр., 521,
in р I. Л Щенкиной-Купсрник).
Верные мысли, как иногда бывает у Шекспира, произносит
I'Hoiiii оклеветавший брата, предавший отца, произносит,
пбнили, что он сам оправдывал свое злодейство, призывая
н.1 помощь природу и отрицая законы общества, лишающие
<чо прав пл наследство.
Лнл.'кн ичпое столкновение мнений встречается в «Опытах».
< очной стороны, Монтень признает, что небесные тела оказывают
нлпчиие ил судьбу людей, на их настроение, мысли и желания,
чю hi»’ 1ДЫ управляют ходом вещей на земле (Е., II, 12, 225);
0/1НЛКО в другом месте он утверждает, что наибольшая часть
человеческих бедствий — результат их собственных излишеств
н нсблпгоразумия («Those that our owne surfeit, or excesse,
• >i iiiI'.mmIiH, or human indiscretion confer upon us», E., Ill, 9, 491).
Xnpiihii’piio, что слово «foppery», употребленное Эдмундом,
Несколько раз встречается в «Опытах» в сходном контексте,
когда, р.имншляя о человеческих суевериях, Монтень называет
нч «глупостью» (Е., I. 25, 75). Монтень с некоторой иронией
piHcy biacT об удивительной вере людей в то, что их смерть —
ш* мпропою значения и может совершиться только по
и
113
воле богов. Он цитирует слова Цезаря из поэмы Лукана,
произнесенные во время морской бури: «Неужели боги тратят
столько усилий, чтобы меня погубить?», приводит и цитату
из Вергилия, где сообщается, что солнце оделось в траур после
смерти Цезаря. Монтень называет эти и подобные утверждения
«обычной глупостью» («common foppery»), добавляя, что люди
легко поддаются этому обману (Е., II, 13, 311). При этом
Монтень признает, что мудрейшие законодатели и в глубокой
древности, и в античности прибегали к подобным «глупостям»
чтобы свои законы представить как волю богов, чтобы внушить
людям страх и почтение к обычаям и законам общества.
Обращение к божественной силе Монтень считает признаком
слабости — люди, не способные дать разумное объяснение
событий, прибегают к «фальшивой монете», к суевериям и вы-
мыслам (Е., II, 16, 323).
Вместе с тем Монтень признает, что вера в высшую
силу, в божественное провидение глубоко укоренилась в чело-
веке, и атеизм он считает редким и противоестественным учением.
При этом вера особенно сильна у людей .старых и слабых,
а также в моменты несчастий и общественных потрясений.
«Я как раз размышляю,— писал Монтень,— откуда проистекает
столь всеобщее заблуждение, что во всех наших замыслах
и предприятиях мы немедленно обращаемся к Богу... и в любой
момент, когда мы нуждаемся в помощи и поддержке, мы
взываем к нему, не размышляя о том, справедлив или несправед-
лив повод» (Е., I, 56, 158). У бога просят помощи и скупец,
и честолюбец, и вор, и изменник, и убийца, его именем оправды-
вают любые несправедливости (Там же, 161).
В драмах Шекспира, герои, как правило, разделяют господ-
ствующие в обществе верования. И добрые, и злые люди обра-
щаются к богу и ссылаются на него во многих случаях жизни.
Однако именно в трагедии «Король Лир» Шекспир создает
парадоксальную ситуацию, когда обращения к богу или богам
(действие происходит в древние времена) служат для обличения
несправедливого устройства мира. Страдающие от жестокости
детей старцы — Лир и Глостер — обвиняют природу и богов
в том, что мир плохо управляется их волей и властью. В этом
отношении Шекспир вполне оригинален и независим от каких-
либо источников и от Монтеня, хотя в ряде случаев в трагедии
существуют словесные совпадения с «Опытами».
Природа и боги — вот те внешние силы, которые, по мнению
Лира и Глостера, виновны в несчастьях людей. «Есть ли
какая-либо причина в природе, которая порождает эти жестокие
сердца» (III, 6, 76—78),— спрашивает Лир в символической
сцене суда над нс=благодарными дочерьми. Для Шекспира, как
и для Монтеня, «природное» начало в человеке определяется
не только его «телесными» потребностями и особенностями
темперамента, но и глубокими, древнейшими связями в человече-
114
ском обществе, которые уже воспринимаются как незыблемые.
Таким вечным, незыблемым законом природы кажутся Лиру
и Глостеру любовь между родителями и детьми и обязанности
детей перед родителями. Неблагодарность и жестокость детей
по отношению к родителям — нарушение самых священных
законов природы (в данном случае, как и во многих других,
Шекспир не делает различия между законами общества и зако-
нами природы). Именно поэтому Лир обвиняет природу и при-
зывает ее в союзники против дочерей. Как это свойственно
добрым и благородным людям, Лир сначала не хочет даже
верить себе и замеченные им и его свитой невнимание, хму-
рость и пренебрежение со стороны Гонерильн пытается приписать
собственной излишней чувствительности. Только после раздражен-
ного нравоучения, прочитанного ему Гонерильей, уразумев ее
лживость и черствость, Лир с проклятьями и бессильными сле-
зами призывает природу отомстить за него — «иссушить чрево»
той, кого он «ошибочно» считал своей дочерью, а если Гонерилья
родит ребенка, пусть она произведет на свет чудовище, «чтоб
знала, что острей зубов змеиных неблагодарность детища»
(К. Л., I, 4, 310—311, Избр., 525, пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник).
Самому Лиру его гнев и проклятия кажутся искажением
его прежней природы — Лир вспоминает, каким он был добрым
отцом (К. L., III, 4, 20). Именно потому, что Корделию он
любил больше всех, он в первой сцене трагедии с такой горечью
и остротой воспринимает ответ Корделии на вопрос о том,
как она любит отца. Сухой и краткий ответ Корделии порожден
ее протестом против неискренних пышных речей ее сестер, но
Лиру он кажется проявлением черствости и неблагодарности.
Охваченный гневом, он изгоняет и Корделию, и своего верного
Кента, который заступается за нее.
11оведенпе Корделии в этой сцене соответствует ее характеру —
она не способна лгать, а кроме того, как заметил еше А. Брэдли,
Корделия и в дальнейшем немногословна и не может выразить
свою любовь к отцу в каких-либо сильных внешних проявлениях.
Брэдли даже утверждает, что Корделия должна была бы посту-
питься «истиной» ради любви к отцу.4 Возможно, что Шекспир
ввел реплику Лира «Пусть истина будет тебе приданым», чтобы
подчеркнуть главную черту характера юной Корделии, неизбеж-
но приводящую человека к гибели — непреклонную нравственную
стойкость.
Возникает аналогия с одним рассуждением Монтеня в главе
«Как нужно владеть своей волей» (III, 10). Монтень признается,
что люди, следуя инстинкту, приспосабливаются к потребностям
и правилам общества. Поэтому мудрые люди говорят не то,
что истинно, а то, что полезно. «Истина имеет свои преграды,
невыгоды и неудобства» (Е., III, 10, 516). В другом месте
Монтень упоминает о том, что истинная, «совершенная» любовь
не боится поранить искренностью чувства любящего, но вместе
с тем правда в таких случаях не должна быть сказана грубо
и прямо в форме нотаций, но выражена в мягкой и приятной
речи (Е., III, 13, 553). Если вспомнить об этих советах Монтеня,
то можно, пожалуй, согласиться с Брэдли, что Шекспир не
во всем одобряет Корделию в первой сцене; ее несчастная
судьба как бы подтверждает справедливость суждения Монтеня
о том, что люди, чьи нравственные принципы намного возвыша-
ются над общепринятыми взглядами, обычно бывают несчастны
и оказываются в одиночестве (Е., III, 3, 417—419).
Резкость Лира по отношению к Корделии и Кенту исследова-
тели воспринимают часто как проявление его холерического
темперамента и деспотизма властителя, не привыкшего к непокор-
ности. Между тем психологическое объяснение может быть
иным: Лир горячо любил Корделию, надеялся, по его признанию,
что она будет ему в старости «доброй нянькой», и чем сильнее
была его любовь, тем горестнее разочарование, вызывающее
в нем вспышку ярости. Как вскоре признает Лир, ничтожно
малая вина Корделии как будто вырвала с места «все зданье
его природы» (К- L., I, 4, 288—291). Поведение Лира в первой
сцепе трагедии его верный слуга Кент и его шут воспринимают
как умопомрачение, граничащее с безумием. Эта реакция
окружающих лишний раз показывает, что в прошлом Лир вовсе
не был деспотом, и сам он впоследствии винит себя только
в несправедливом отношении к Корделии и Кенту и в том, что
он мало думал о несчастных бедняках: «Я человек, против
которого больше согрешили, чем грешен он сам» (К. L., Ill, 2,
59—60). Его сочувствие страданиям бедного Тома, забота
о шуте, о бедных и несчастных подданных — все это говорит
о природной доброте Лира, о его обостренном чувстве справед-
ливости.
Некоторые моменты в изображении психологии Лира находят
соответствие в «Опытах», в главе о воспитании детей (I, 26)
и в главе «О привязанности отцов к их детям» (И, 8). Д. Тейлор
обнаружил, что рассуждение Монтеня во второй из упомянутых
глав близко некоторым идеям, включенным Шекспиром в под-
ложное письмо, которое Эдмунд читает герцогу Глостеру и ко-
торое якобы написал законный сын Глостера Эдгар. Монтень
серьезно советует отцам делиться имуществом с их взрослыми
сыновьями, иначе скупость вынудит детей к противозаконным
и противоестественным поступкам в поисках средств к жизни
(Е., II, 8, 193, 195). В подложном письме высказана мысль,
что стареющие отцы должны бы передавать свои богатства
сыновьям, а поскольку Глостер этого не сделал, намечен замысел
его убийства (К. L., I, 2, 45—50).
Монтень признает, что любовь родителей к своим детям —
это всеобщий инстинкт, порожденный стремлением к продол-
жению рода, она всегда гораздо сильнее, чем любовь детей
к родителям. Чувство родителей стихийное, слепое и часто
116
неразумное, они не умеют воспитать в детях ответную любовь,
хотя все жаждут проявлений этой любви (Е., II, 8, 194).
Желание родителям смерти Монтень считает столь ужасным
и противоестественным, что его ни в коем случае нельзя
ни оправдать, ни простить, однако Монтень предостерегает
родителей, которые уверены, что благодеяниями и всякого рода
помощью детям они обязательно обеспечат благодарность детей.
Только воспитанием и постоянным общением отец может
вызвать к себе то почтение и доверие, которое будет радовать
его до глубокой старости. Если же и в этом случае дети ока-
жутся жестокими животными, то их следует ненавидеть, как
зверей, презирать,как невежд,и избегать, как выродков (Е., II, 8,
196). Отношение «Лира как бы соответствует этим советам
Монтеня. Лир просит богов не делать его таким глупцом,
чтобы он покорно сносил неблагодарность своих дочерей, но
внушить ему «благородный гнев».
Проклятия Лира кажутся Регане и Гонерилье проявлением
старческих недостатков. Уже в конце первой сцены трагедии
они обмениваются опасениями: ведь и в лучшие годы Лир был
«вспыльчив», а «болезненные и холерические» годы еще усилят
эти черты характера — неустойчивость, вспыльчивость, непостоян-
ство (К. L., I, 1, 292—300). Шекспир показывает, что этим
неблагодарным и жестоким дочерям свойственно искаженное
представление о людях и мотивах их поведения. Возможно,
что Шекспир обратил внимание на весьма глубокое суждение
Монтеня о психологии низменных и подлых душ, не способных
поверить в благородные побуждения других людей, понять пове-
дение людей мудрых и своеобразных. Монтень говорит о том,
что для мудрецов «жить — значит мыслить», однако если они
пренебрегают притворством и «не одалживают себя» душам под-
лым и низменным («to base and vulgar spirits»), то этих
мудрецов покидают все — и в частной, и в общественной
жизни, ибо «всякая мудрость неприятна, если она не приспо-
сабливается к общей глупости» («all wisdome is unsavourie
that is not conformed to common insipience», E., Ill, 3, 417).
В другом месте Монтень, не называя источник, приводит афо-
ризм «Для каждого его собственные нечистоты хорошо пахнут»,
взятый из сочинения Эразма Роттердамского «Пословицы»
(«Stercus cuique suum bene olet — Ev’ry man’s ordure well/To
his own sense doth smell» («Adagia» III, IV, 2, E., HI, 8, 474).
Монтень добавляет, что при здоровом обонянии это невозможно,
хотя обычно люди, осуждая чужие недостатки, не замечают
собственных.
В трагедии «Король Лир» сходная сентенция подготовлена
изображением отношения Гонерильи кЛиру, утратившему власть.
Его гнев и проклятия она воспринимает как старческие кап-
ризы, странности, она приказывает слугам проявлять к Лиру
непочтительность и невнимание, резко поучает и наставляет
117
отца, которому подобное обращение кажется нарушением глу-
боких незыблемых законов природы. Гонерилья искренне убеж-
дена, что «этот праздный старик» должен проявить покорность,
что «старые дураки впадают в детство». Когда ее муж герцог
Ольбени слышит проклятия Лира и спрашивает, чем вызван
столь сильный гнев, Гонерилья спокойно отвечает: «Не думай о
причине, пусть он проявляет свое старческое слабоумие» (К. L.,
I, 4, 313—315). В ее презрительных репликах не только притвор-
ство и расчет, но и собственное, доступное ее подлому восприя-
тию объяснение поведения Лира. Много позднее герцог Ольбени.
уразумев, насколько жестока его жена, говорит ей: «О, Гоне-
рилья, ты же не стоишь пыли, которую грубый ветер бросает
тебе в лицо» (К. L., IV, 2, 30—31) и пытается убедить се
в чудовищности ее отношения к отцу, но слышит презрительную
реплику: «Перестань, нравоученье глупо» (К- L., IV, 2, 37).
Ответная сентенция герцога Ольбени напоминает о пословице
из сочинения Эразма Роттердамского, приведенной в «Опытах»
Монтеня: там идет речь о людях, не способных отнестись к соб-
ственным недостаткам объективно. Герцог Ольбени говорит:
«Мудрость и доброта дурным людям кажутся дурными, / Гниль
обоняет лишь собственный запах» («Wisdom and goodness to
the vile seem vile / Filths savour but themselves», K. L., IV, 2.
38—39). Слово «vile» («порочный, низменный, подлый, дурной»)
соответствует словам «base and vulgar» в приведенном выше
переводе Флорио, а слово «filths», которое, будучи употреблено
по отношению к людям, выражает крайнее отвращение, возможно,
возникло как смягченный вариант слова «ordure», употреблен-
ного Джоном Флорио при переводе афоризма Эразма Роттердам-
ского. Шекспир, вероятно бессознательно, объединил в изречении
герцога Ольбени два рассуждения Монтеня о психологии людей
низменных, обыденных, себялюбивых настолько, что даже их
пороки кажутся им привлекательными. Если Монтень спокойно
размышляет об особенностях человеческой психологии, то в реп-
лике Ольбени выражено отвращение к подлости и пороку.
В этот момент гонец приносит известие о том, что муж Реганы
Корпуэл вырвал глаза старому Глостеру, но был убит слугой.
Реакция Гонерильи лишний раз подчеркивает ее жестокость —
она выражает удовлетворение тем, что Глостер наказан.
Извращенное представление о добре и зле проявляет и Ре-
гана. Когда старый Глостер, подвергнутый пыткам за то, что
помог Лиру бежать, призывает на помощь Эдмунда, Регана
сообщает Глостеру, что именно Эдмунд его предал, и добавляет:
«Он слишком хорош, чтобы тебя жалеть» (К. L., III, 7, 90),
ибо предательство сына по отношению к отцу она воспринимает
как поступок, достойный похвалы,— ведь Эдмунд выдал «измен-
ника».
Некоторые совпадения в тексте трагедии с мыслями
Монтеня возникают в речах короля Лира. Например, во многих
местах «Опытов» Монтень говорит о том, что болезни тела
118
оказывают влияние на состояние человека и на его внешнее
поведение (Е., II, 12, 288—289 и др.). В трагедии Лир, услышав,
что Регана и ее муж не желают его принять, ссылаясь на
нездоровье, сначала пытается их оправдать, хотя это оправдание
более походит на самообман. Лир говорит, что болезнь может
изменить человека, что ум страдает вместе с телом и человек
забывает о своих обязанностях перед другими людьми (К. L., II,
4, 107—110). Когда он убеждается, что Регана еще более жес-
тока, чем Гонерилья, он сравнивает дочерей с болезнью своей
плоти, с нарывами или язвой на собственном теле. В этих
словах Лира Шекспир еще раз усиливает мысль, что жес-
токость детей — извращение природы, болезнь, вызывающая
отвращение.
Гнев и скорбь Лира постепенно разрушают его рассудок.
В критических работах, особенно в исследовании К. Мюира,
доказано, что Шекспир изобразил различные виды безумия
в соответствии с медицинскими суждениями о его причинах
и внешних проявлениях. 5 Отмечено и сходство в изображении
безумцев с рассуждениями Монтеня о безумии. Одной из главных
причин безумия Монтень считает слишком сильное потрясение
и возбуждение, вызванное в душе человека какой-то идеей
или неистовой страстью, подавляющей все другие чувства и мысли
(Е., II, 12, 281). Монтень упоминает также и о родстве безумия
с необычными проявлениями духа у одаренных людей: «Кто
не знает, как тесно безумие соприкасается с высокими порывами
свободного духа и с проявлениями необычайной и несравненной
добродетели?.. Глубочайшие умы бывают разрушены своей
силой и тонкостью» (II, 12, 189); Флорио неточно перевел
«Infinis esprits» (Oeuvr., II, 12, 472), как «Diverse spirits»,
но здесь же превосходно передал риторику Монтеня в описании
трагической судьбы Торквато Тассо (Е., II, 12, 248—249). Лира
иногда называют «гениальным безумцем», который в состоянии
безумия высказывает мудрые истины.
Безумию Лира предшествует сцена, которую можно считать
кульминационным моментом в развитии событий. Это знаменитая
сцена в степи, когда выгнанный дочерьми из дома Лир превра-
щается в великого бунтаря против господствующей в мире неспра-
ведливости. Сначала он призывает стихии уничтожить все на
земле, все творения природы, все семена, порождающие небла-
годарных людей. «Rumble thy bellyful!» — обращается он к не-
бесам (буквально: «Громыхай во всю утробу!»; необычное слово
«bellyful» встречается в переводе Флорио, как заметили иссле-
дователи, но в ином контексте: например, Монтень признается,
что он высказывает истину не полностью («not my belly-full»),
но лишь столько, насколько осмеливается (Е., III, 2, 410).
Лир вспоминает, что от ярости бури страдает и он сам:
сначала он готов покорно принять гнев небес, но буря страстей
в его душе столь велика, что он стремительно переходит от
одной мысли к другой:
119
Вот и здесь, ваш раб.
Старик несчастный, презренный и слабый!
Но вы, угодливые слуги, в помощь
Злым дочерям вы всей небесной мощью
Обрушились на голову — такую
Седую, старую! — О стыдно, стыдно!
(К. JI., III. 2, 19—24, Избр., 536, пер. Т. Л. Щспкиной-
Куперннк)
Верный шут пытается отвлечь мысли Лира горькими посло-
вицами, а Кент умоляет короля укрыться в жалкой хижине,
вспоминая, что он еще никогда не видел столь страшной бури.
Лир охвачен все той же мыслью — о возмездии всем порочным
и злым людям. Теперь он призывает «великих богов» карать
убийц, преступников, лицемеров — все скрытые грехи должны
бояться гнева богов (К. L., Ill, 2, 49—60).
Перед самой хижиной оп снова возвращается к причине
своих страданий, поясняя Кенту, что тело чувствительно к стра-
даниям, если свободен от страданий ум, но буря в его мозгу
отняла у него все другие чувства (К. L., III, 4, 6—14). Это
суждение Лира сопоставляют с несколькими идеями Монтеня
о взаимосвязи ощущений человека и его душевного состояния.
По мнению Монтеня, чувства могут давать искаженные представ-
ления о вещах, поскольку они зависят от характера и состояния
здоровья, а разум не всегда может проверить истинность ощу-
щений. И, кроме того, страсти, которые подчиняют себе ум
человека, притупляют его чувства.6 Лир признается, что уже
ничего не может чувствовать, кроме той боли, которая бьется
в его мозгу. Ее название — «дочерняя неблагодарность». Он
добавляет, что такое состояние — путь к безумию.
В главе «О некоторых стихах Вергилия» (III, 5) Монтень
анализирует природу и особенности любовной страсти. Об этой
главе напоминают некоторые суждения Отелло, Яго и Эмилии
о любви и ревности, а также отдельные места в трагедии
«Антоний и Клеопатра». Шекспир несомненно обратил внимание
и на те страницы, где Монтень, говоря о страстях, признает
что в них нельзя отделить чувственное начало от духовного —
в жизни человека, в этой «земной тюрьме», две стороны тесно
связаны, я только путем философских рассуждений их искусствен-
но разделяют. «Есть основания требовать, чтобы тело не пре-
давалось страстям и желаниям настолько, что это навлечет
ущерб и разрушение для духа. Но не является ли столь же
основательным признание того, что и дух не должен следовать
своим желаниям в ущерб телу, причиняя нашему телу вред
и подвергая его опасности» (Е., III, 5, 454—455). Справедли-
вость этого суждения Монтеня подтверждается в трагедиях
Шекспира в психологии нескольких героев, особенно Гамлета,
Ричарда II, короля Лира.
Изменения в характерах героев под влиянием ударов судьбы
свидетельствуют также о сходстве позиции Шекспира и Монтеня
120
и в вопросе о взаимоотношении человека и общества. Монтень
соглашается с Титом Ливием, который утверждал, что люди
воспринимают общественные бедствия в той степени, в какой
эти несчастья отражаются на их собственных судьбах (Е., III, 12,
536). Ричард II, заключенный в тюрьму, понимает свою вину
перед государством, Гамлет в монологе «Быть пли не быть»
говорит уже не о личных страданиях, а о болезнях и бедствиях
общества, король Лир постепенно переходит от навязчивой
мысли о неблагодарных дочерях к мыслям о страданиях других
людей.
Незадолго до того момента, когда Лир утрачивает рассудок,
в его душе наступает прозрение: он испытывает жалость к другим
людям, к нищему из бедлама и к шуту. В своей «молитве»
Лир выразил глубокое сострадание всем «бедным, нагим не-
счастливцам» и обвинил себя в том, что он, будучи королем,
мало думал об их судьбе.7 Лир завершает этот монолог при-
знанием, что необходимо более справедливо распределить жиз-
ненные блага. Так в душе Лира личная трагедия приводит
к социальному прозрению.
О социальном неравенстве
В освещении социальных конфликтов, особенно социального
неравенства, Шекспир глубже, чем Монтень, изображает причины
общественных столкновений и конфликтов, все виды несправед-
ливости, при этом социальные основы противоречий раскрыты
с большей трагической силой, чем в каких-либо произведениях
его современников, в том числе и в «Опытах».
Монтень в главе «О существующем среди нас неравенстве»
(I, 42), доказывая, что правители — такие же люди, как и их
подданные, потому что испытывают такие же физические и нрав-
ственные страдания, ограничивается в своем анализе обществен-
ной иерархии этическими сопоставлениями, не делая вывода
о несправедливости самой иерархии, отличий и привилегий.
Правда, ЛАонтень признает, что император, чье пышное велико-
лепие («glorious pomp», Е., I, 42, 129) всех ослепляет,— обык-
новенный человек со многими слабостями. Он даже предлагает
королям и принцам отказаться от роскошных одежд как от не-
нужных излишеств («superfiuons expenses», Е., I, 43, 134).
Шекспир, как это давно замечено, использует сходные
выражения, в данном случае, вероятно, сознательно, так как он
трагически усиливает тему неравенства, попутно затронутую
в рассуждении Монтеня. Король Лир в конце монолога о судьбе
его бедных, нагих, несчастных подданных, лишенных крова
и пищи, напоминает правителям «Лечись, величье!» («Таке
physic, pomp!») и требует «стряхнуть излишки» («shake the
superflux to them») — поделиться с бедняками (К., L, III, 4.
33—35).
121
Если посмотреть на человека в его естественном виде, рас-
суждает Монтень, то окажется, что он слабее многих других
животных, меньше наделен полезными свойствами. Некоторые
люди, продолжает он, жалуются на свою судьбу: другие живот-
ные одеты в шкуры, шерсть, перья и панцири, природа
вооружила их когтями, клыками, зубами и жалом для нападения
и защиты, у человека же ничего этого нет. Монтень порицает
подобные жалобы людей на природу и говорит о том, что человек
не обижен природой, но и не возвеличен над другими ее творе-
ниями, он может приспособиться к любым условиям (Е., II, 12,
228—229). В другом месте он, как бы дополняя это свое возраже-
ние, рассуждает о способности человека отнимать у других су-
ществ все, что ему необходимо для жизни: «Когда я наблюдаю че-
ловека совсем нагим... и вижу его недостатки, его зависимость от
природы, многочисленные несовершенства, то прихожу к выводу,
что у нас больше причин, чем у других существ, прикрывать
нашу наготу. И нас можно простить за то, что мы берем в долг
у тех, кого природа одарила больше, чем нас, чтобы воспользо-
ваться их красотой и отнятой у них шерстью, волосами, перьями
и шелком украсить самих себя» (Е., II, 12, 244).
В трагедии Шекспира король Лир, увидев Эдгара в облике
«бедного Тома» — нищего из бедлама, признает, что перед
ним — истинный человек, бедное, нагое, двуногое животное,
нищий, ничем не задолжавший природе. «Ты не должен червяку
за шелк, зверю за шкуру, овце за шерсть, кошке за ароматы»
(К. L., III, 4, 107—114),— говорит он. Сумасшедший Лир сры-
вает с себя одежды, называя их «данными в долг». Заимствуя
у Монтеня некоторые отдельные мысли и словосочетания,
Шекспир обостряет их социальную значимость. Например, уста-
новлено словесное сходство некоторых социальных суждений Лира
и Глостера с местами из «Опытов», Монтень сочувственно ци-
тирует мнение философов, согласно которому бедность существует
лишь в восприятии людей, а природа учит человека довольство-
ваться тем, что ему необходимо (Е., III, 10, 517). У Шекспира
встречаются сходные в отдельных словах, но различные по
содержанию мысли: когда дочери Лира говорят, что ему не
нужны слуги, он возражает им: «О, не ссылайтесь на нужду:
наши последние нищие в их бедности все же наделены излишком.
Разреши природе иметь не больше, чем ей нужно, жизнь человека
будет столь же дешевой, как жизнь животного» (К. L., II. 4
267—270).
Шекспировский герцог Глостер высказывает горький упрек
богам: ради забавы они убивают людей, как шалуны-мальчишки
убивают мошек (К. L., IV, 1, 38—39). У Монтеня, хотя и в ином
контексте, выражена сходная мысль. Говоря о своеволии страстей,
он вспоминает, как Платон упрекал богов в том, что они создали
человека, чтобы играть им, как своей игрушкой (Е., III, 5, 446).
В другом месте, описывая гражданские распри во Франции,
122
он приходит к выводу: «Боги играют нами, как мячиками,
бросая нас вверх и вниз и во всех направлениях», и, вспоминая
о раздорах в древнем Риме, цитирует аналогичное суждение
Плавта о богах, играющих людьми, как теннисными мячами
(Е., III, 9, 490).
Слепой Глостер, готовясь к самоубийству, обращается к «ве-
ликим богам» и говорит им, что он «терпеливо» отвергает этот
мир и «сбрасывает свое великое горе». При некотором сходстве
с размышлениями Монтеня о самоубийстве (они приведены
в главе о трагедии «Гамлет») следует признать, что Шекспир
вводит весьма парадоксальную мысль: Глостер оценивает свое
самоубийство как проявление терпения и покорности воле богов,
пославших ему столь тяжкие страдания. И Глостер добавляет:
«Если бы я и дольше mojt терпеть это и не вступить в ссору
с вашей великой непреодолимой волей, то моя коптящая, нена-
вистная природа сгорела бы дотла» (К. L., IV, 6, 37—40).
Глостер этими словами хочет уверить себя, что боги хотят его
смерти и он им повинуется. А если он будет продолжать жить,
то будет обвинять богов и тогда его все равно ждет жалкий
конец. Он делает шаг вперед, думая, что бросается в пропасть,
и упав на ровном месте, сначала теряет сознание. Когда Глостер
приходит в себя, то сначала сожалеет, что он остался жив,
и его слова в этот момент напоминают суждение Монтеня о само-
убийстве как средстве избавиться от тиранов: «Неужели несчастье
лишено дара смерти? Было утешением думать, что оно может
обмануть ярость тирана и повергнуть его гордую волю» (К. L., IV,
6, 61—64). В критике отмечено сходство этих слов со многими
местами «Опытов». Характерно, однако, что Шекспир добавляет
продолжение: Эдгар убеждает отца, что видел рядом с ним
дьявола, который толкал его в пропасть, побуждая к самоубий-
ству; и бедный Глостер, убежденный, что боги чудесным
образом спасли его, решает терпеливо сносить свои несчастья.
Он доживает до того момента, когда Эдгар смог ему от-
крыться, и умирает просветленным на руках у сына — упоми-
нанием о такой кончине Глостера Шекспир отвергает
самоубийство.
«Лир постигает несправедливость всего общественного порядка,
жестокость власти, лицемерие и продажность правосудия. Наи-
более резкие обличения Лир высказывает, когда видит ослеплен-
ного Глостера и узнает его. В этих речах Лира критики нашли
слова, явно заимствованные Шекспиром из перевода Флорио,
слишком редкие и необычные, например «pell-mell» или «handy-
dandy», но главное сходство с Монтенем — в общем направ-
лении мыслей Лира. У Монтеня упоминание о «прелюбодеянии»
и других смертных грехах не имеет столь резкого социального
звучания, как в словах Лира. Вместе с тем суждения Монтеня
о законах и правосудии могли подсказать Шекспиру нек * ..ые
идеи в монологах Лира в этой сцене (К. L., IV, 6).
Отношения между законным и незаконным изменчивы и
неопределенны, признает Монтень, ибо честного и справедливого
человека можно «на законном основании» повесить, поскольку
он может совершить поступки, этически оправданные, но проти-
воречащие закону, и наоборот, многих людей, находящихся
под защитой закона, можно было бы «по требованию философии»,
т. е. нравственных законов, заслуженно высечь. Таков мир,
в нем законы и заповеди следуют своим путем, а люди — своим
(Е., III, 9, 507—508). «Как много я видел приговоров, более
преступных, чем само преступление»,— восклицает Монтень
и добавляет, что часто законы столь искажены и несправедливы,
что поощряют беспорядок и продажность (Е., III, 13, 549—550).
В трагедии Шекспира «Пир говорит о продажности судей,
о том, что палач не менее порочен, чем его жертва, которую
он сечет:
Сквозь рубище порок малейший виден;
Парча и мех все спрячут под собой.
Позолоти порок — копье закона
Сломаешь об него; одень в лохмотья —
Пронзит его соломинка пигмея.
Виновных нет! Никто не виноват!
(К. Л. IV, 6; 164—169, Избр., 551. пер. Т. Л. Щепкиной-
Куперпик)
Весь мир в трагедии «Король Лир» жесток и порочен. Соци-
альное неравенство, продажность суда, жестокость власти — все
эти стороны жизни общества предстают в речах Лира, Глостера
и шута как искажение нормального хода вещей, как болезни
общества, от которых нет лекарства. В таком же духе освещает
Монтень пороки общества, жестокость и преступления в прошлом
и настоящем — как нарушение законов природы.
Сравнение взглядов Шекспира и ?Лонтеня на причины зла
в обществе говорит о том, что оба автора видят за психологи-
ческими конфликтами более общие закономерности, порождаю-
щие подобные конфликты. Одной из основных причин зла и тот
и другой считают социальное неравенство, причем Шекспир
раскрывает эту причину с большей трагической силой и глубиной.
О гфеступленнк и наказами
Проблема преступления и наказания решается Шекспиром
в философской трагедии «Макбет» столь оригинально, что вряд ли
возможно найти аналогии в других произведениях до Шекспира
и в произведениях его современников. Однако некоторые весьма
существенные представления о психологии людей, совершающих
преступление, и о неизбежном возмездии ассоциируются с пси-
хологическими размышлениями Монтеня.
124
Шекспир создал психологическую и философскую трагедию,
в которой по природе не жестокие люди совершают преступление
под воздействием честолюбия. Выше уже говорилось о том,
какой сильнейшей непреодолимой страстью считают и Монтень,
и Шекспир честолюбие, искажающее все другие доблестные
и добрые качества человека. Ни Монтень, ни Шекспир не
определяют истоков этой страсти. У Шекспира в трагедии
«Макбет» выведены образы ведьм для того, чтобы представить
в аллегорической и метафорической форме таинственные, непо-
нятные и непознанные истоки зла в человеческой природе.
Макбет принадлежит к тем героям Шекспира, которые совер-
шают преступления как бы вопреки своей природе. Леди Макбет
опасается, что в душе ее мужа слишком много «молока челове-
ческой доброты», что он одержим честолюбием, но ему не
хватает «болезни», которая сопутствует честолюбию, т. е. не хва-
тает решимости достичь цели любыми средствами. В трагедии
особенно важную роль играет монолог Макбета в седьмой сцене
первого акта, в котором передана борьба в душе Макбета
и раскрыты побуждения, ведущие к преступлению, и чувства,
удерживающие человека от преступления.
Сопоставление с текстом «Опытов» помогает пояснить два
спорных места в этом монологе. Макбет понимает, что долг
подданного, законы родства и гостеприимства должны удержать
его от страшного замысла лишить Дункана жизни. Кроме того,
Дункан — добрый, мягкий, всеми любимый правитель, его убий-
ство вызовет всеобщую жалость и скорбь. Шекспир вводит
в монолог Макбета сложную метафору: жалость, подобная на-
гому новорожденному младенцу верхом на вихре или небесному
херувиму верхом на невидимых воздушных скакунах, ударит
вестью об ужасном злодействе в каждый глаз и вызовет
такие потоки слез, что ветер захлебнется слезами. Итак, по за-
мыслу Шекспира, самая мощная, непреодолимая сила, проти-
востоящая преступлению — «жалость», человеческое сострада-
ние. И сам Макбет охвачен в этот момент жалостью к Дункану.
Макбет завершает монолог признанием, что к преступлению
его побуждает только честолюбие. Введенный -Шекспиром образ
вызывает различные толкования. Макбет говорит: «... у меня
нет иных шпор, чтобы колоть бока моего намерения, а всего
лишь безудержное честолюбие (буквально: «скачущее, несущееся
вперед»—«vaulting ambition»), которое перепрыгивает через себя
и падает на другого (М., I, 7, 25—28). Смысл метафоры
не вполне ясен. «Намерение, побуждение» представлено в виде
коня, на котором мчится честолюбие, но почему честолюбие
в скачке прыгает через самого себя, наконец, на что или на
кого оно «падает»? Может быть, фраза не кончена: всадник-
честолюбие, не рассчитав сил, прыгает в седло, но падает
по другую сторону коня — такое толкование помогает объяснить
отказ Макбета от своего замысла.8 Но метафора «несущееся
125
честолюбие» предполагает, что всадник уже находится в седле,
значит ли это, что во время скачки всадник падает со скакуна?
Известно, что метафоры и аллегории в драмах Шекспира
сохраняют реальные отношения вещей и явлений, они реалистичны
по природе, и если понять особенности метафоричности мышления
Шекспира, то можно лучше постигнуть глубокие замыслы дра-
матурга. В данном случае метафора, возможно, подсказана
любопытным рассказом Монтеня в главе «О боевых конях»
(I, 48). Боевые скакуны римлян были обучены мчаться во время
боя по двое, так, чтобы всадник мог в полном вооружении
перескакивать с одного коня на другого. Подобный обычай
был у нумидийскнх воинов. Запасная лошадь в полном снаряже-
нии мчалась рядом, чтобы всадники подобно наездникам
в состязании («vaulters») могли в самом пылу сражения пере-
прыгнуть с усталого коня на другого (Е., I, 48, 142—143).
Если метафора действительно подсказана упомянутым у Мон-
теня военным обычаем, то ее смысл иной, чем в объяснениях
большинства комментаторов: Макбет говорит не о том, что
всадник-честолюбие выбито из седла или свалилось на другую
сторону коня, а сравнивает честолюбие с воином, который
в пылу битвы перескакивает с усталого коня на запасного.
Сравнение передает напряжение честолюбца, охваченного ярост-
ной воинственной страстью, но также и усталость загнанного
в скачке коня.
В начале этого же монолога встречается образ отравленной
чаши, которую правосудие подносит к губам убийцы. Макбет
пытается понять, почему даже мысль о преступлении наполняет
его ужасом, он признается, что не боится возмездия после
смерти, но страшится земного суда:
Когда конец кончал бы все, — как просто!
Все кончить сразу! Если бы убийство
Могло свершиться и отсечь при этом
Последствия, так, чтоб одним ударом
Все завершалось и кончалось здесь,
Вот здесь, на этой отмели времен,—
Мы не смутились бы грядущей жизнью.
Но суд вершится здесь же. Мы даем
Кровавые уроки,— нм внимают
И губят научивших. Правосудье
Подносит нам же чашу с нашим ядом.
(М., I, 7, I —12, Избр., 568, пер. М. Л. Лозинского)
Предполагают, что образ отравленной чаши подсказан эпи-
зодом из «Опытов». Цезарь Борджиа герцог Валентино, извест-
ный своими злодеяниями, задумал отравить кардинала Адриана
во время ужина в Ватикане, для чего он послал туда бутылки
с отравленным вином, наказав слуге беречь их до его прихода.
Третий участник ужина папа Александр VI, отец герцога Вален-
тино, прибыл ранее сына и потребовал вина. Слуга, думая.
126
что вино герцога Валентино было особенно хорошего качества,
подал отравленную бутылку. В этот момент появляется сам
Цезарь Борджиа. Не подозревая, что слуга нарушил его приказ,
он наливает вино и поднимает кубок (чашу) за здоровье отца.
Папа Александр VI умер сразу же, а Цезарь Борджиа долго
болел (Е., 1,33, 101).
Кроме обычного толкования образа отравленной чаши как
возмездия в виде внешнего правосудия, приводящего преступ-
ника к физической гибели, возможно иное восприятие метафоры,
идущее от рассуждения Монтеня в главе «О раскаянии»
(III, 2). Монгень не связывает раскаяние с религиозными веро-
ваниями и страхом перед небесным судом, но дает рационали-
стическое, или, как мы бы сказали, физиологическое объяснение
природы раскаяния. Человек, чей разум порабощен пороком,
чье суждение искажено и поражено болезнью, испытывает осо-
бое душевное состояние. «Злоба всасывает большую часть соб-
ственного яда и тем сама себя отравляет» (Е., III, 2, 410).
Монтень добавляет, что порок, подобно язве на теле, оставляет
раскаяние в душе, которая сама себя растравляет. Если горе
может быть побеждено с помощью разума, то раскаяние само
порождено разумом, усиливающим внутренние мучения.
Макбет, подавленный мыслями о предстоящем злодеянии,
отказывается от своего намерения. В этот момент внутренних
колебаний роковым для Макбета оказывается вмешательство
его жены: ее холодного презрения Макбет не может вынести.
Один из ее аргументов почти совпадает с суждением Монтеня
об оценке намерений и побуждений, правда, у Монтеня идет
речь о женской чести: оскорбление, нанесенное богу и совести,
столь же велико, если возникает желание совершить бесчестный
поступок, как если бы этот поступок был совершен (Е., 11,16, 324).
Леди Макбет, как будто перефразируя это сомнительное сужде- •
ние, подстрекает мужа к убийству: «Разве ты боишься таким
же быть в деянии и доблести, каков ты в своем желании»
(М., 1,7, 39—41).
В трагедии Шекспира Макбет испытывает в момент совер-
шения убийства столь сильное потрясение, что забывает об
опасности, а леди Макбет теряет сознание, когда обсуждается
страшное преступление. И Макбет, и леди Макбет сломлены
нравственно сразу после убийства. Монолог Макбета «Я словно
слышал крик: «Не спите больше! Макбет зарезал сон»» (М.,
II, 2, 35—40, Избр., 571, пер. М. Л. Лозинского) говорит
о муках совести. При этом Макбет не понимает причины своих
мучений, ему кажется, что его страшит возмездие. Чтобы
избавиться от внутренних мучений и постоянного беспокойства,
Макбет совершает все новые преступления. Шекспир как бы
соглашается с некоторыми суждениями Монтеня в главе «О совес-
ти» (Е., II, 5, 182). В ней Монтень рассказывает, как некий
Бесс из Пеонии разорил гнездо воробьев и убил птенцов, а когда
127
его спросили, зачем он это сделал, ответил, что птенцы ложно
обвиняли его в убийстве отца. О том, что Бесс убил отца,
никто не знал, кроме самого отцеубийцы: так совесть преступ-
ника наказывает его невидимыми бичами. Тут же Монтень
сообщает мнения древних философов: если Платон утверждал,
что наказание следует за преступлением, то Гесиод был убежден,
что наказание рождается вместе с преступлением (Там же).
В драмах Шекспира все злодеи рано или поздно испытывают
угрызения совести, все, кроме Яго. Но именно в трагедии «Макбет»
показано, как наказание — страшный суд совести — рождается
вместе с преступлением и не вызвано страхом перед возмез-
дием, а порождено муками, причины которых герои не могут
понять.
Глубокие психологические причины раскаяния и мучении
совести в трагедии «Макбет» раскрываются таким образом,
что далеко не сразу их можно увидеть. Муки совести прояв-
ляются в монологах Макбета, в его болезненном воображении,
в метафорах, поясняющих его душевное состояние. Однако в тех
объяснениях, которые сам герой дает своему поведению, выражен
более понятный зрителям страх героя перед возмездием. Постоян-
ный страх тиранов описывают многие историки и авторы поли-
тических трактатов. Монтень в главе «Трусость — мать жесто-
кости» (II, 27) приводит примеры жестоких поступков, порож-
денных этим страхом, и делает интересное наблюдение:
«Что побуждает тиранов быть столь кровожадными? Забота
о своей безопасности, ибо их малодушное сердце не оставляет
им других средств обезопасить себя, кроме средства искоренить
всех, кто в какой-либо степени может им угрожать... Первые
жестокости... порождают страх перед справедливым возмездием,
и из этого страха проистекает поток новых жестокостей, чтобы
одна могла задушить другую» (Е., II, 27, 356). Этот вывод
Монтеня находит подтверждение в трагедии Шекспира «Макбет».
Монтень в данной главе не освещает социальных и полити-
ческих причин тиранических действий, а большинство приводимых
им примеров отвратительно жестоких пыток, о которых сохра-
нились сведения в истории, оставляют впечатление, что речь
идет о противоестественной, патологической жестокости. Напро-
тив, у Шекспира в драмах любая жестокость психологически
мотивирована и в конце концов вызывает возмездие. В хронике
«Ричард III» показаны не только психологические, но и поли-
тические причины возникновения тирании, которая неизбежно
вызывает сначала нравственный протест, а затем восстание или
заговор. В трагедии «Макбет», посвященной в большей степени
психологическим и философским проблемам, возмездие предстает
как мучения совести, и лишь в конце трагедии — как всеобщее
восстание против тирана.
128
Об актерском искусстве в политике
В исследованиях, посвященных сопоставлению «Опытов»
Монтеня и драматургии Шекспира, не раз упоминалось о
любви Монтеня к театру, о его даровании актера. В юности
он исполнял главные роли в трагедиях Марка Антуана Мюре
и Джорджа Бьюкенена, в «Опытах» он с большим уважением
говорит об актерах и порицает городские власти, которые не
оказывают театрам должной поддержки. В одной из глав —
«О том, что нужно владеть своей волей» (III, 10) — Монтень,
рассуждая о психологии общения людей друг с другом, выска-
зывает мысль о том, что человек должен настолько овладеть
внешними проявлениями чувств, чтобы, не теряя достоинства
и не утрачивая индивидуальности, приобрести хотя бы немногие
актерские способности, необходимые для общения с разными
людьми.
Об актерском искусстве Монтеня свидетельствует пример
из его жизни, когда в его замок ворвался отряд солдат с наме-
рением его ограбить. Вскоре предводитель этого отряда был
так восхищен спокойствием и приветливостью хозяина, что отка
зался от первоначального замысла. Описывая свою деятель
ность на посту мэра Бордо, Монгень вспоминает, как необходи
мость побуждала его находить общий язык с представителями
враждующих партий, не жертвуя своим достоинством. Он при
знается, что искусство притворства дается ему с трудом, что
он глубоко презирает ложь и предпочитает следовать истинной
природе, а не насиловать свой характер. Вместе с тем в «Опытах»
немало суждений совсем иного рода.
«Большинство наших занятий подобны театральным представ-
лениям»,— говорит Монтень и подтверждает эту мысль латин
ской цитатой «Весь мир лицедействует» (Е., III, 10, 518). Мон
тень приводит любопытное свидетельство оратора Квинтилиана*
актеры бывали настолько захвачены страданиями своих героев,
что даже после спектакля плакали, а сам Квинтилиан, желая
вызвать у слушателей скорбь, с удивлением замечал, что про-
ливает искренние слезы, что его лицо покрывается бледностью,
а во всем облике виден человек, охваченный искренним горем
(«behaviour of a man truly dejected with grief», E., Ill, 4, 426)
Замечено, что у Шекспира некоторые мысли об актерском
искусстве перекликаются с идеями Монтеня, например монолог
Жака «Весь мир — театр» в комедии «Как вам это понравится»
слова Гамлета о внешних проявлениях скорби («dejected haviour
of the visage», H., I, 2, 79—85), суждения Гамлета об игре
трагика в монологе о Гекубе (Н., II, 2, 544—550).
Монтень, признавая, что все люди в той или иной мере
актеры в жизни, советует играть взятую на себя роль добро-
совестно, однако не забывать, что это всего лишь роль, не
делать маску и внешний облик своей сущностью, ибо некоторые
9
3754
129
настолько увлекаются игрой и притворством, что утрачивают
собственные свойства личности. Монтень часто пишет о своем
отвращении к притворству и ко всякой лжи, о том, что готов,
скорее, утратить благополучие и имущество, чем заставить
себя отказаться от своих убеждений.
Актерское искусство необходимо лишь для того, чтобы под-
чинить свои страсти требованиям разума и долга, проявить
терпимость к чужим мнениям, суметь оценить достоинства
врага, умерить гнев и жажду мести, обуздать свободу суждения,
если этого требует общее благо. Монтень против аскетизма
и самопожертвования, во многих местах «Опытов» он призы-
вает людей к сохранению независимости от посягательств
общества на их внутренний мир, однако вместе с тем он тре-
бует сдерживать личные склонности и страсти ради «общего»,
т. е. ради общего блага, и за эту способность особенно восхва-
ляет Марка Брута (можно вспомнить слова шекспировского
Брута о мотивах его участия в заговоре: только ради «общего»,
J. С., II, 1, 12). Только немногие действительно гениальные
умы, признает Монтень, имеют право быть судьями всех своих
поступков и могут не зависеть от общего мнения: «Поистине
мало таких уравновешенных, сильных и благородных душ,
которым можно было бы предоставить поступать по их собствен-
ному разумению и которые, благодаря своей умеренности и
осмотрительности, могли бы свободно руководствоваться своими
суждениями, не считаясь с общепринятыми мнениями. Но все
же надежнее и их держать под опекой. Разум — оружие, опасное
для самого его владельца, если только он не умеет пользо-
ваться им благоразумно и осторожно» (II, 12 267—268). Мон-
тень признается, что такие люди — редкое исключение, что они
по своей сущности не могут причинить зла обществу своими
оригинальными мнениями и поступками. Что же до всех остальных,
то их поведение должно находиться под контролем общества,
ибо если допустить свободу для проявления страстей, то это
приведет к хаосу и потрясениям в обществе.
Монтень сочувствует человеку, способному говорить все,
что он думает, и даже приводит суждение Аристотеля, который
считал способность открыто высказывать любовь и ненависть
признаком великой души (Е., II, 17, 332). Он полемизирует
с Макьявелли и другими авторами, убежденными, что человек,
не умеющий притворяться, не может царствовать (Там же).
Монтень глубоко презирает ложь в повседневном общении людей,
но он вынужден признать, что актерское искусство необхо-
димо в политике. Сам он, однако, предпочитает следовать своей
природе (Е., II, 17, 333).
У Шекспира конфликт выдающегося человека и общества
показан в трагедии «Кориолан», где герой не желает насиловать
свою природу и притворяться, даже когда его социальная группа
утрачивает власть и может ее удержать только хитростью и
130
обманом. Патриций и военачальник Гай Марций, получивший
прозвище «Кориолан» за взятие города Кориолы, обладает,
казалось бы, прекрасным качеством, которое так ценит в людях
Монтень,— Кориолан ни при каких обстоятельствах не желает
скрывать свои мысли и свою ненависть к трибунам и пле-
беям. Его мать Волумния, его друг и наставник Менений Агриппа,
командующий Коминий умоляют Кориолана польстить народу,
чтобы получить должность консула и спасти государство от
мятежа. Волумния выступает как защитник «политики»: если
на войне притворство не бесчестит, то почему Кориолан считает
его бесчестным в дни мира, ведь народу нужны только слова,
не выдающие истинных чувств. И Волумния показывает сыну,
как он должен сыграть роль перед народом, она дает ему урок
актерского искусства: нужно не только говорить, но и жестами
выражать чувства, явиться перед народом с непокрытой головой,
вытянув руку встать на колено, опустить голову как будто это
спелая ягода, готовая упасть от прикосновения (Cor., III, 2,
73—80). Эта игра Волумнии вызывает восхищение Менения,
который сам всю жизнь играет роль искреннего друга народа,
хотя ненавидит и презирает плебеев не менее, чем Кориолан.
В минуту опасности Менений готов поправить беду «заплатой
любого цвета» (Cor., Ill, 1, 252—253).
Ни от одного из своих друзей-патрициев Кориолан не услышал
совета искренне любить народ и заботиться о его нуждах. Об
этом говорят ему только трибуны и плебеи. Друзья советуют
ему только притворяться, чтобы достичь власти, а затем усми-
рить народ. В «Жизнеописаниях благородных греков и римлян»
Плутарх представил Менения мудрым и добрым старцем,
которому народ верит. Шекспир же не вывел в трагедии ни одного
патриция, который бы действительно проявлял какую-либо заботу
о народе, а не стремился бы лишь к сохранению своей власти
и привилегий.
Отступив от Плутарха, Шекспир вложил в уста героя монолог,
выражающий отвращение к лести и притворству:
Так я решился! Прочь, мой дух!
Пускай душа распутницы в меня вселится..
Пускай
Улыбки негодяев поселятся
В моих щеках гримасой! Буду плакать,
Как школьники, мрача слезами взор,
И через зубы стану я цедить
Слова, как нищий, а мои колени.
Которые лишь гнулись в стременах.
Пускай как у него за подаяньем
Согнутся. Нет? Не в силах, не могу
Перед собою лгать: подобным делом
Приучишь к подлости себя навек!
(К., HI, 2, III —123. Псс, VI, 396-397, пер.
под ред. А. А. Смирнова)
131
Кориолан по своей природе не может стать актером в поли-
тике и предпочитает погибнуть. Судьба Кориолана напоминает
о нескольких рассуждениях Монтеня, посвященных судьбе героев,
чьи этические представления расходятся с общепринятыми.
хМонтень ненавидит ложь ради личной выгоды, но он признает
необходимость приспосабливаться к нравам и обычаям страны,
в которой он живет. Он даже высказывает критическое суждение
об одном из своих любимых героев — о Катоне: его добродетели
были слишком суровы, а этические требования слишком жес-
ткими для тою времени, в которое он жил (Е., II1, 9, 508).
Шекспировский Кориолан пытается притвориться, но не выдер-
живает взятой на себя роли и при первой же провокации со
стороны трибунов начинает обличать народ. Римляне изгоняют
его как «изменника», и Кориолан действительно становится
изменником, он переходит на сторону давнего врага римлян
Ауфидия и во главе племени вольсков начинает поход против
Рима. Снова Волумния обращается к сыну, используя различные
средства воздействия: произносит полные гражданского пафоса
монологи, становится перед сыном на колени, приказывает
жене Кориолана и его маленькому сыну пасть к ногам Корио-
лана. И ее незаурядное актерское искусство спасает Рим: Корио-
лан уступает матери и заключает мир с римлянами. Ауфндин,
который давно замыслил убить Кориолана, даже если тот
победит римлян, теперь пользуется удобным предлогом, и по его
приказу Кориолана предательски убивают.
Выступая против Рима во главе вольсков, Кориолан искренне
убежден, что «неблагодарное отечество» заслуживает мести,
герою недоступно сознание глубокого, ничем не отменяемого
долга перед обществом. Трагическая судьба Кориолана
заключает в себе глубокий нравственный урок — нет ничего
позорнее измены, даже если отечество поступает несправедливо
по отношению к своему защитнику. Благороднейшие качества
характера — отвага, стойкость убеждений, честность, искрен-
ность — все эти доблести не имеют абсолютного, не зависимого
от общества и времени значения, они существуют в оценках
людей, следовательно, связаны с этическими представлениями
эпохи, с социальной и политической борьбой, с жизнью об-
щества и государства. Даже выдающийся герой и полководец
не может быть независим о г законов политической борьбы,
а требование свободы для проявления своих взглядов неосущест-
вимо в обществе, где господствуют острые социальные конфликты.
Монтень не раз признается, что живет в страшное время,
когда государство подобно телу, «рассеченному на части».
Флорио перевел необычное слово «desmambremens» (Ocuvr.,
HI, 9, 972) как «dismembrings or havocks» (E., Ill, 9, 509).
Можно вспомнить, что Шекспир использует его как глагол
в трагедии «Юлий Цезарь» («not dismember Caesar»), а в тра-
гедии «Кориолан» персонажи говорят о государстве, как о теле,
132
пораженном болезнью. Этические оценки, по мнению Монтеня,
всегда относительны: в теле, пораженном болезнью, «изъеден-
ном червями», наименее испорченная часть считается здоровой,
«ибо наши качества определяются только в сравнении»
(Е., III. 9, 509).
Приведенный вывод Монтеня напоминает оценку поведения
Кориолана, данную в словах Луфидия: «So our virtues / lie
in the interpretation of the time» (Cor.', IV, 7, 49—50), получающих
столь противоречивые комментарии и, как правило, ошибочно
переводимых. Точнее всего их можно перевести: «Так наши
добродетели / Заключены в понимании времени». Эти слова оз-
начают, что достоинства человека не имеют вечной ценности,
они существуют в оценках общества — в одну эпоху доблесть
героя превозносится, другая эпоха его славу ниспровергает.
Кориолан не мог понять, что время изменилось, что народ стал
сильнее патрициев и диктует сенату свои требования. Монтень
во многих местах «Опытов» признает, что даже если человек
по своим взглядам и привычкам принадлежит другому веку,
он должен или изменить их, или скрывать их от сограждан.
Монтень говорит о силе обычая, который становится второй
природой (Е., III, 10. 517). Кориолан, напротив, отказывается
подчиняться обычаю, если обычай требует от него нравственного
падения. Если во всем поступать, как велит обычай,
пыль древних веков не будет сметена и сквозь горы заблуж-
дений не пробьется истина (Cor., II, 3, 115—1 18)гово-
рит он.
У Шекспира, как у Монтеня, время предстает как социальная
борьба эпохи и порожденные ею нравственные противоречия.
В освещении противоречия между личностью и обществом
Шекспир занимает несколько иную позицию, чем Плутарх
или Монтень, убежденные, что даже выдающийся человек обязан
подчиняться требованиям времени, законам общества. Шекспир
осуждает героя не за его нравственную стойкость, а лишь за
измену Риму. Гибель такого героя, который не может ни изменить
свои взгляды, ни скрывать их, является неизбежной, она
порождена непримиримостью социальных конфликтов. Поэтому
часть вины Кориолана Шекспир как бы переносит на общество.
В трагедиях «Король Лир», «Макбет» и «Кориолан» постав-
лены многие вопросы, волнующие и Монтеня, например о при-
чинах пороков людей, о социальном неравенстве, об отноше-
ниях детей и родителей, о преступлении и наказании, о судьбе
выдающихся личностей в обществе. В этих трагедиях редко
встречаются словесные совпадения с текстом «Опытов», но можно
сделать вывод, что идеи Монтеня часто служили творческим
импульсом для Шекспира, отдельные суждения Монтеня,
133
сознательно или бессознательно видоизмененные, развиты в ре-
чах шекспировских персонажей или, наоборот, подвергнуты сом-
нению. Шекспир дает и вполне оригинальное решение обсужда-
емых Монтенем проблем. Поэтому речь должна идти не столько
о влиянии Монтеня на Шекспира, сколько о некоторой общности
гуманистических позиций в освещении психологических и соци-
альных явлений, типичных для многих времен. Жизнь, как она
изображена в этих произведениях Шекспира, оказывается более
трагичной, чем в размышлениях философа.
134
Глава V
ПРОБЛЕМА ИСПРАВЛЕНИЯ ОБЩЕСТВА В «ОПЫТАХ»
И В ДРАМЕ ШЕКСПИРА «БУРЯ»
Мир социальных конфликтов
Драма «Буря» (1611 или 1612 г.) содержит единственную
в произведениях Шекспира обширную цитату из «Опытов»,
из главы «О каннибалах» (I, 31). Еще в конце XVIII в. ком-
ментаторы установили, что Шекспир несомненно имел перед
глазами текст этой главы в переводе Флорио и передал
его довольно точно, лишь с небольшими изменениями. До
настоящего времени драма «Буря» не получила убедительного
истолкования*. Она представляет интерес в связи со многими
идеями «Опытов», и, поскольку она менее известна широкому
читателю, чем другие произведения Шекспира, будет полезно
напомнить ее содержание и дать ее общую трактовку.
Просперо, властелин волшебного острова, в прошлом
был герцогом ААиланским. Увлекаясь наукой и магией, он
на время передал управление своему брату Антонио, но тот,
владея ключами от всех должностей в государстве, привлек
на свою сторону придворных и добился изгнания законного
герцога Просперо. Просперо вместе с маленькой дочерью Миран-
дой спасся на лодке благодаря помощи благородного советника
Гонзало, который снабдил их одеждой, пищей, и, главное,
волшебными книгами. На острове Просперо подчинил себе
дикаря Калибана и волшебное существо — Ариэля и воспитал
Миранду. Теперь, через много лет, судьба предоставила ему
возможность наказать своих врагов и вернуться в мир людей.
На корабле возвращались из Туниса король Неаполя Алонзо,
который когда-то помог Антонио захватить власть, его сын принц
Фердинанд, брат короля Себастьян, советник Гонзало и сам
узурпатор Антонио. Их корабль по воле Просперо потерпел
крушение, но все спаслись, хотя Алонзо думает, что погиб
его сын Фердинанд. В конце концов Просперо наказывает
виновных, возвращает себе власть, а Миранда становится
женой Фердинанда.
135
В середине XIX в. критик Эмиль Монтегю назвал «Бурю*
«завещанием» Шекспира, который, прощаясь с театром, дал
в этой пьесе в аллегорической форме синтез своего искусства.
Друзья Шекспира поместили ее в самом начале изданного ими
первого фолио 1623 г. именно потому, что для них «Буря»—
это «микрокосм» всей драматургии Шекспира2. Несомненно,
в пьесе господствует мир искусства: музыка, поэзия, зрелища,
видения — результат волшебных чар Ариэля, и можно согла-
ситься с теми, кто увидел в драме стремление Шекспира в
поэтической форме дать итог своим размышлениям о роли
искусства в жизни людей. Однако в этом состоит лишь одна
из многих других сторон этого многопланового произведения.
Любопытные наблюдения оставила знаменитая шекспи-
ровская актриса XIX в. Фанни Кембл, которая серьезно
занималась изучением Шекспира и написала комментарии к его
пьесам. Она увидела в драме картину жизни всех сословий
общества и изображение разных человеческих страстей. Низшее
звено «цепи бытия»— дикарь Калибан, воплотивший грубое
начало в человеке, за ним идут слуги- короля: шут Тринкуло и
дворецкий Стефано—невежест енные пьянчуги, следующее
звено — дворяне Себастьян и Антонио, жестокие и эгоистичные.
Светлое начало в цепи бытия — добрый Гонзало, страстный
и нежный Фердинанд, чистая и прекрасная Миранда. Этим
миром управляет мудрец Просперо с помощью Ариэля. В восприя-
тии Кембл Ариэль — это «глубокий всепроникающий интеллект,
но лишенный всех моральных представлений и чувства от-
ветственности»; поэтому дух знания должен быть подчинен духу
любви3. В данном этическом истолковании «Бури» много верного,
однако оно не раскрывает социальной и философской
проблематики произведения.
По нашему мнению, драма «Буря»— это философская
аллегорическая пьеса-сказка, в которой Шекспир ставит вопрос
о средствах преобразования человека и человеческой жизни.
В ней нашли отражение античные и ренессансные проекты
переустройства общества, а также представления о жизни племен
во вновь открытых землях. В частности, Шекспир откликается
на социальные идеи Монтеня, высказанные в главе «О канни-
балах». Центральная мысль Монтеня в этой главе — противо-
поставление близкой к природе жизни дикарей и жизни
цивилизованных народов. Именно эта идея привлекла внима-
ние Шекспира.
Некоторые комментаторы отметили, что из главы «О канниба-
лах» Шекспир заимствовал не только рассуждение о жизни
диких племен, но и сопоставление «природы» и «искусства»,
сделанное Монтенем в связи с определениями «варварский» и «ди-
кий». Плоды называют «дикими», пишет Монтень, если их по-
рождает сама природа. Между тем более правильно называть
«дикими» или «незаконнорожденными» те плоды и творения,
которые созданы искусством человека. Монтень доказывает,
136
что естественные добродетели нецивилизованных племен более
достойны восхищения, чем нравы, испорченные искусством,
а плоды, растущие в этих новых землях, вкуснее, чем привычные
европейцам. Нет оснований восхвалять искусство перед «великой
и могучей матерью-природой» (Е., I, 30, 94). Шекспир по-своему
использует сравнение природы и искусства в диалоге Поликсена
и Пердиты в драме «Зимняя сказка», написанной в поздний
период творчества. Пердита, показывая гостям свой сад, при-
знается, что не разводит таких цветов, как гвоздики и левкои,
потому что за их пестроту их называют «незаконными» детьми
природы, их разнообразие — результат искусства человека.
Поликсен возражает, что само искусство прививок, улучшающее
природу, порождено природой (W. Т., IV, 4, 89—97).
В рассуждениях о жизни диких племен во вновь открытых
землях Монтень иронизирует над людьми, которые считают
варварством нравы и обычаи дикарей, не замечая, что история
цивилизованных народов являет гораздо больше примеров
жестокости и варварства, чем жизнь первобытных племен. Люди
извратили законы природы, разрушили ее красоту, природа
«задыхается» от их изобретательности. Описывая жизнь племен,
не знающих цивилизации, Монтень восхищается естественностью
и простотой их отношений между собой. У них есть свои заблуж-
дения, но они не знают таких противоестественных пороков,
как измена, предательство, неверность, тирания, жестокость
(Е., I, 30,94—96). У них нет неравенства. Высказывая смелые мыс-
ли о несправедливости неравенства, Монтень приводит любопыт-
ный эпизод из недавней истории: послы диких народов, при-
быв ко двору Карла IX, удивлялись, почему сильные бородатые
люди подчиняются мальчику, вместо того чтобы выбрать из своей
среды умного и сильного вождя. Убежденные в том, что люди
должны быть равны, как две «половинки», послы были поражены
тем, что одни имеют все удобства и пресыщены яствами, а дру-
гие, истощенные голодом, нагие, измученные бедностью, просят по-
даяния у ворот. Им казалось странным, почему эти нуждающиеся
во всем «половинки» терпеливо переносят такую явную несправед-
ливость и почему они не схватят за горло тех других и не подожгут
их дома (Е., 1, 30, 98).
В главе «О средствах передвижения» (III, 6) Монтень,
описывая зверства испанцев в Перу, говорит о том, что именно
нравственные достоинства туземцев, их честность и доверчивость
сделали их жертвами завоевателей, которые быстро научили
дикарей всем порокам цивилизованного общества. Он с него-
дованием пишет об уничтожении древней культуры индейцев:
«Сколько городов разрушено до основания, сколько народов
истреблено под корень, сколько миллионов людей перебито
беспощадными завоевателями, и богатейшая и прекраснейшая
часть света перевернута вверх дном ради торговли перцем
и жемчугом: бессмысленная победа» (III, 6, 165, в английском
переводе Флорио: «миллионы невинных людей обоего пола всех
10
3754
137
положений и возрастов убиты, уничтожены, изрезаны мечами...
О, эти механические победы! О, подлое завоевание!», Е., III,
6, 464). Слова «mechamques victoires» (Oeuvr., 6, 889) Флорио
перевел буквально. Вероятно, Монтень назвал так победы,
достигнутые только превосходством ооужия у завоевате-
лей.
Таким образом, Монтень при сопоставлении близкой к природе
жизни нецивилизованных племен с современной ему жизнью
европейцев обращает внимание на более справедливое обществен-
ное устройство у диких народов, на отсутствие у них нера-
венства и острых социальных конфликтов.
В драме «Буря» социальная тема возникает в первой сцене,
изображающей бедственное положение корабля во время морс-
кого шторма, вызванного мудрецом Просперо (Т., I, 1, 1—66). Эта
сцена помогает понять общий замысел Шекспира. Например,
А. Шлёссер рассматривает ее как символический пролог,
показывающий, что в период потрясений государство спасает
опытный боцман, а король и советники только мешают ему4.
Добавим, что начальную сцену следует воспринимать в связи
с темой преобразования общества и исправления зла — цент-
ральной темой всей драмы. Метафора «корабль — государство»—
одна из наиболее распространенных в античности и в эпоху
Возрождения, она встречается во множестве исторических и по-
литических трактатов. В сочинении воинствующего протестанта
Джона Фокса, известном под кратким названием «Мученики
церкви», содержится развернутая аллегория: Англия сравни-
вается с кораблем, застигнутым бурей, для спасения которого
необходимы единство всех сословий и сохранение общественной
иерархии5. Использует эту метафору и Томас Мор: говоря
о роли мудрецов и философов в жизни государства, он
призывает их не отказываться от государственных дел, даже
если невозможно исправить пороки людей — ведь нельзя по-
кидать корабль, захваченный бурей.
В хрониках Шекспира метафора «корабль — государство»
встречается неоднократно. Например, король Генрих VI, узнав
о начале мятежа герцога Йорка, употребляет важную по зна-
чению аллегорию: едва мой корабль уцелел в бурю, как был
осажден пиратами (2 Н., VI, IV, 9, 32—33). Он сравнивает
народное восстание Кэда с бурей, со стихийным бедствием,
а мятеж честолюбца ради захвата власти — с пиратским
налетом. Развернутая аллегория введена в речь королевы
Маргариты, обращенную к немногим ее сторонникам после по-
ражения Ланкастеров: корабль застигнут бурей, мачта снесена,
канат порван, якорь потерян, половина матросов утонула,
но еще жив кормчий — сама королева будет управлять госу-
дарством. Дальнейшее развитие этой метафоры помогает зри-
телям представить соотношение сил династий Ланкастеров и
Йорков и возможные пути спасения Маргариты и ее войска:
138
Эдуард Йоркский — беспощадное море, герцог Кларенс — зыбкий
песок обмана и коварства, Ричард Глостерский — изрезанный
зубцами смертельно опасный утес — таковы враги бедного ко-
рабля Ланкастерского королевского дома. Если покинуть
корабль, то у берега всех засосет песок, высадиться на край
утеса — смоет волнами, поэтому нужно оставаться на корабле
и продолжать борьбу с бурей (3 Н., VI, V, 4, I—37). Здесь
буря, грозящая кораблекрушением,— аллегория внутренних
смут и мятежей в государстве, настолько опасных, что они
угрожают его существованию.
Монтень обычно вводит образ корабля, когда речь идет
о государстве и общественной деятельности. Особенно значи-
тельны аналогии, связанные с кораблем, в главе «О том, что
нужно владеть своей волей» (III, 10), где Монтень рассуждает
об отношениях человека и общества, о характере и поведении
человека, о его долге перед другими людьми и перед самим
собой. «Кто желает своей родине блага не иначе, чем я, то есть
без того, чтобы предаваться скорби о ней и худеть от этого,
тот будет огорчен, но не станет отчаиваться, видя, что ей грозит
гибель или существование, равнозначное гибели. Несчастный
корабль: им стараются овладеть — и с такими несхожими
целями — волны, ветры и кормчий...» (III, 10, 298). Вспоминая
о своей деятельности мэра, Монтень говорит о качествах, кото-
рые необходимы человеку, вступающему на какой-либо об-
щественный или государственный пост, и дает такому человеку
совет обдумать предварительно, сможет ли он справиться с обя-
занностями кормчего: «Не велика хитрость взойти на корабль,
но раз уж взошел на него, смотри в оба! Тут уж приходится ду-
мать о множестве вещей, а это потруднее и посложнее.
Разве не много проще совсем не входить, чем войти, чтобы
выйти?» (Там же, 300).
Шторм в драме «Буря» символизирует потрясение общества —
опасное средство, которое применяет мудрец Просперо для
восстановления справедливости. Кораблю — государству угро-
жает гибель, стихийное бедствие, и в этот момент поведение
всех людей на корабле, как оно изображено Шекспиром, напо-
минает поведение сословий в эпоху социальных потрясений.
Рухнули социальные перегородки. «Убирайтесь с дороги, я го-
ворю»,— кричит боцман королю Алонзо, Себастьяну и Антонио,
которые мешают матросам работать. Когда Гонзало напоминает
ему, что нужно более почтительно относиться к королю, тот
отвечает: «Какое дело этим волнам до имени короля»(Т.,1, 1, 16)
Гонзало, не теряя чувства юмора, успокаивает себя и других: они
не утонут, ибо этому боцману суждена смерть на виселице. Это за-
мечание отражает иронию Шекспира: добрый Гонзало уверен,
что дерзкого боцмана повесят за оскорбление короля и совет-
ников после того, как именно этот грубый кормчий спасет
корабль.
139
В этот момент Антонио и Себастьян осыпают матросов и
боцмана грубой бранью и нелепыми обвинениями. На их руга-
тельства боцман отвечает: «Работайте сами» (Б., I, 1, 41).
«Нас лишают жизни эти пьяницы» (Б., I, 1, 55),— объявляет
Антонио и желает боцману утонуть. В период стихийного
бедствия, угрожающего гибелью всему обществу, обнажаются
социальные конфликты и проясняется истинная ценность людей —
таков смысл аллегории в этой краткой сцене.
Тема социальных конфликтов продолжена и в других сценах
драмы. Однако если в первой сцене бедствие (морской шторм)
вызвано искусством Просперо, т. е. разумом и властью ученого
для восстановления справедливости, то в комических сценах
бунта дикаря Калибана и пьяниц Стефано и Тринкуло против
Просперо Шекспир показывает, что потрясение государства мо-
жет быть вызвано и неразумным стихийным началом. Их бунт —
это разгул темных сил, которые только могущество мудреца
Просперо может удерживать в подчинении. Так социальная
тема в драме органически связана с другой темой — о роли
науки и искусства в жизни человеческого общества. В ее трак-
товке у Шекспира встречаются идеи, навеянные чтением «Опытов».
Ученый и общество
Вопрос о долге ученого перед обществом решали многие
философы и поэты. В эпоху Возрождения широкое распростра-
нение получила идея Платона, который утверждал, что управлять
государством должны философы. Говоря о положении в современ-
ных им государствах, Томас Мор в «Утопии» и Томас Старки
в «Диалоге между кардиналом Полем и Томасом Лапсетом»
настаивали на том, чтобы для уменьшения несправедливости
и злоупотреблений ученые принимали участие в государственных
делах. Фрэнсис Бэкон в сочинении «Новая Атлантида» рисует
картину идеального государства, где правителями являются
ученые.
Монтень убежден в том, что долг любого выдающегосся чело-
века — принять участие в современной ему борьбе и выбрать пра-
вильный путь среди бушующего моря страстей и интересов.
Сам Монтень, как уже упоминалось, не принял предложения
короля Генриха IV стать его советником потому, что был уже
тяжело болен и спешил закончить «Опыты», а также потому,
что всегда стремился к независимости, ибо не хотел быть
«ничьим рабом, кроме разума», а на королевской службе со-
хранить независимость трудно (Е., Ill, 1, 404).
Монтень превозносит ученых, которые избавляют человечество
от многих страданий и проникают в тайны природы. Однако
он убежден, что истинных ученых мало, ибо заниматься
наукой могут лишь сильные умы, а они встречаются редко.
В главе «Об искусстве собеседования» Монтень с иронией говорит
о том, что люди, которые могли быть хорошими земледельцами.
140
торговцами или ремесленниками, взваливают себе на плечи
непосильное бремя ученых занятий, многие из них живут тем,
что подхватывают чужие мысли, а затем чванятся перед
теми, кого ограбили. «Не помогайте им»,— призывает Монтень
истинных ученых (III, 8, 191, 197—198). Особенно необходимы
знания и способности правителям: «...тем, кто нами повелевает
и правит, кто держит в руках своих судьбы мира, недостаточно
обладать разумением среднего человека, мочь столько же,
сколько можем мы; и если они не превосходят нас в достаточной
мере, то уже тем самым оказываются гораздо ниже нашего
уровня» (Там же, 191).
Некоторые рассуждения Монтеня дают основание видеть
в нем скептика по отношению к учению Платона о правителях-
философах и трезвого реалиста, историка и ученого, который
понимает закономерности истории и политики. Монтень восхи-
щается деятельными и умными правителями, но он несколько раз
говорит о том, что взгляды истинных ученых, талантливых мысли-
телей, открывающих новые пути в науке, как правило, настолько
своеобразны, что не встречают понимания у окружающих людей,
а сами ученые часто не разбираются в практических делах
и не способны насиловать свою природу ради требований
политики и государственной необходимости. Поэтому Монтень
не утверждает, что государством должны управлять философы.
Изучение истории приводит его к иному выводу — великие
мудрецы погибают, подобно Сократу.
У Шекспира тема «ученый и общество» преподнесена в алле-
горической сказочной драме и решена по-другому, чем у Монтеня.
Отказ мудреца Просперо от политической власти ради стремления
овладеть тайнами природы повлек опасные последствия для
самого ученого и для государства. Если мудрецы удалятся
от государственных дел, показывает Шекспир, то власть захватят
негодяи, а от этого пострадают искусство, наука и сами ученые.
Просперо спасается «чудом», волей «провидения», как он сам
это объясняет Миранде, но Шекспир вводит и тему волшебной
силы, которая помогает Просперо. Исследователи давно отме-
тили, что герой драмы для овладения силами природы и искусства
не прибегает к помощи злых сил, не заключает договора с дьяво-
лом, как это делает Фауст. Источник его могущества в книгах,
т. е. в накопленном до него знании. Наука, человеческое знание
дает ему возможность повелевать двумя разными стихиями,
которые олицетворяют в пьесе Ариэль и Калибан.
В драме «Буря» властителем мира становится мудрец, управ-
ляющий всеми сторонами жизни природы и общества с помощью
науки и искусства. Таким образом, Шекспир утверждает,
что исправление общества возможно благодаря знанию законов
природы и искусства. Просперо должен восстановить справедли-
вость ради себя и своей дочери, но при этом он ставит задачу
более общую, родственную целям Гамлета — сделать мир лучше.
141
Его средства для исправления пороков — наука, искусство,
воспитание и принуждение.
Просперо исправляет людей с помощью Ариэля. По приказу
Просперо Ариэль повелевает силами природы и искусства и яв-
ляется аллегорическим воплощением могущественных сил разума,
управляющих природой. Он умеет летать, плавать, бросаться в
огонь, использовать облака для быстрого передвижения, вызывать
морской шторм, гром, молнию, рев водяных валов, вой ветра,
жужжание насекомых. Кроме того, он вызывает любовь в
сердцах Миранды и Фердинанда, безумие и раскаяние у
преступников, странное очарование даже у Калибана, который
поддается воздействию его музыки. Ариэль поэтически симво-
лизирует также и власть искусства над душами людей. В изобра-
жении роли искусства в жизни общества Шекспир вполне мог
согласиться с Монтенем, который во многих местах «Опытов»
говорит о важной роли фантазии, творчества в жизни людей
и разделяет учение Аристотеля о «катарсисе», о том, что искусство
«очищает» души людей. В главе «О силе нашего воображения»
Монтень говорит о том, что воображением можно вызвать болезнь
и излечиться от болезни, внушить любовь или отвращение, что
оно исцеляет страсти и страдания, потому что дает все новую
пищу нашим чувствам и смягчает остроту первоначальных
горестей (III, 4, 68). Тема «очищения» людей под влиянием
искусства — одна из основных в драме «Буря», где особенно
красочно изображена роль театра.
Вот, например, как происходит «исправление» короля Алонзо,
который когда-то помог Антонио незаконно захватить власть.
Ариэль увлекает путников в глубину острова, заставляет их
блуждать в тумане, изнемогая от усталости, наконец, окружает
путников странными фигурами, которые приносят еду, танцуют,
приглашая всех к накрытому столу. Звучит торжественная
музыка. Все это напоминает Гонзало рассказы путешествен-
ников о необыкновенных существах, живущих в горах и о чуде-
сах, в которые никто не верит. Неожиданно гремит гром, сверкает
молния, появляется Ариэль в виде гарпии, и от взмаха его
крыльев пиршественный стол исчезает. Ариэль обличает «трех
грешников»— Антонио, Себастьяна и Алонзо, напоминая об
изгнанном герцоге Просперо. Алонзо раскаивается и воспри-
нимает гибель сына как наказание. Вскоре и он, и его приближен-
ные утратили разум от страшных видений (III, 3). Рассказывая
Просперо об их страданиях, Ариэль признается, что ему жалко
этих безумцев. Он просит Просперо смягчиться. И Просперо
прощает своих врагов: «благородный разум» должен усмирить
мстительную ярость, признает Просперо. Когда король и придвор-
ные возвращаются, Просперо напоминает им об их преступле-
ниях и прощает всех.
Одна из основных проблем, поставленных в драме,—
проблема свободы искусства, актуальная и для Монтеня.
142
Монтень в одном из рассуждений об отношении искусства и поли-
тической власти сокрушается о том, что в современной ему
жизни наука и искусство принуждены идти одним путем, пред-
начертанным властью, поэтому способности человеческого
воображения не могут свободно развиваться (Е., II, 12, 286).
Ариэль, как об этом напоминает ему Просперо, был когда-то
рабом ведьмы Сикораксы, которая за строптивость заключила
Ариэля в расщепленную сосну. Просперо освободил Ариэля, но
заставил его служить своим целям. По-видимому, образ Сико-
раксы символизирует политические и религиозные преследования,
угнетающие человеческий разум и фантазию.
Ариэль благодарен Просперо за освобождение от рабства
у Сикораксы, но он стремится к независимости даже от доброго
правителя. Наука и искусство подвластны Просперо, но они
всегда стремятся к свободе, поэтому даже от гения требуется
сверхчеловеческое напряжение, чтобы заставить эти силы слу-
жить его замыслам и целям. По своей природе эти творческие
силы свободны, таинственны, их власть над жизнью людей
почти безгранична, однако они вынуждены подчиняться или
добрым или злым правителям — так решает Шекспир тему
свободы науки и искусства в человеческом обществе. Задача
ученого — подчинить себе эти мощные силы, чтобы с их помощью
сделать людей лучше.
Утопия и действительность
В числе произведений, оказавших влияние на общий замысел
драмы Шекспира «Буря», упоминают «Утопию» Томаса Мора.
Например, А. Шлёссер считает, что в образе Гонзало есть нечто
общее с Рафаилом Гитлодеем из «Утопии», и даже предполагает,
что Гонзало носит в кармане книгу «Утопия». Шекспир был зна-
ком с утопическими идеями по разным источникам3. Однако
цитата из «Опытов» в драме «Буря» не оставляет сомнения
в том, что Шекспир желал привлечь внимание именно к рассуж-
дениям Монтеня о жизни диких племен и к некоторым его
высказываниям о возможности существования идеальных
государств.
В главе «О суетности» Монтень, возмущаясь чудовищными
нравами в его стране, тем не менее признает, что сообщества,
скрепленные жестокими законами, существовали долго в реаль-
ной жизни, а идеальные государства возможны только в пред-
ставлении Платона и Аристотеля. «Все описания придуманных
из головы государств — не более чем смехотворная блажь,
непригодная для практического осуществления...».«Ожесточенные
и бесконечные споры о наилучшей форме общественного уст-
ройства и о началах, способных нас спаять воедино, являются
спорами, полезными только в качестве упражнений нашей
мысли» (III, 9, 220—221; к французскому слову «ridicules»
143
(Oeuvr., 934) Флорио добавляет «and foolish», (E., Ill, 9, 488).
Рассуждая о разных типах властителей, Монтень скептически
относится даже к возможности осуществить главную цель
управления: тот, кто мог бы изобрести способ, как соблюдать
законы, выбирать должностных лиц, следуя разуму, и продвигать
людей по заслугам, установил бы совершенную форму правле-
ния (Е., III, 8, 476).
Шекспир вряд ли мог согласиться с выводом Монтеня о бес-
полезности всяких проектов наилучшего устройства государства.
В его хрониках и римских трагедиях огромную роль играют
советы, обращения, рассуждения и аллегорические сцены,
посвященные вопросам государственного устройства и наилучшей
политики. Драма «Буря» свидетельствует о том, что Шекспир,
изображая поэтический мир волшебного острова, подвластный
Просперо, относился к утопиям гуманистов и древних философов
серьезно и сочувственно.
Прежде всего это видно из монолога Гонзало, в котором
Шекспир почти дословно пересказывает наблюдения Монтеня
о жизни народов во вновь открытых землях (глава «О канниба-
лах», Е., I, 30, 94, 96). Это место «Опытов» Джон Флорио
перевел на английский язык довольно точно. Шекспир сохраняет
язык перевода Флорио, но, перечисляя то, чего не будет в идеаль-
ном государстве, добавляет к тексту Монтеня некоторые
существенные моменты, связанные с английской жизнью,
например, «огораживания», типичные для Англии XVI в.
У Монтеля отрывок, использованный Шекспиром, начинается
со слов: «Вот народ, ответил бы я Платону, у которого нет
никакой торговли, ни письменности, ни знания чисел, ни имени
правителя, ни политического превосходства; ни слуг, ни богатства
или бедности; ни договоров, ни наследований, ни разделов
имущества, никаких занятий, кроме праздности...» (Е., I, 30, 94).
И дальнейший рассказ использован в речи Гонзало (Т., II, 2,
137—162).
Рассуждение Гонзало об устройстве своей «колонии»
Шекспир прерывает комментариями Себастьяна и Антонио,
которые высмеивают мечты Гонзало. Но на этом основании
нельзя говорить, что Шекспир высмеивает саму идею идеального
государства. Нельзя забывать, что Себастьян и Антонио
проявляют презрение ко всем окружающим, в минуты несчастья
они издеваются над Гонзало, растравляют раны Алонзо, а
позже задумывают заговор и убийство Алонзо. Сатирически
относятся к проектам Гонзало только грубые и циничные
негодяи, способные на предательство и убийство ради захвата
власти.
Услышав первые слова Гонзало «Если бы этот остров был моей
колонией», они делают вид, что слово «plantation» воспринимают
не как «колония», а как «плантация» или «посадка». «Он засеял
бы ее крапивой»,— прерывает его Антонио. «Или щавелем или
144
мальвой»,— подхватывает Себастьян. «И был бы королем, что
я бы сделал?»,— продолжает Гонзало. «Не мог бы напиться
из-за отсутствия вина»,— снова прерывает его Себастьян.
Гонзало, не обращая внимания на пренебрежительные реплики,
рисует картину жизни государства, в котором все устроено
противоположным образом, чем везде (далее выделены слова,
добавленные Шекспиром). В его государстве «не будет никакой
торговли, ни имени правителя, ни знания письменности,
ни богатства, ни бедности, ни слуг, ни договоров, ни наследо-
вания, ни границ, ни огораживаний земель, ни пашни, ни вино-
градников, ни металлов, зерна, вина или масла; никаких занятий,
все будут жить в праздности — и мужчины и женщины, но в не-
винности и чистоте. Не будет власти» (у Монтеня в переводе
Флорио «по politike superiorite»—у Шекспира «по sovereignty»).
В этот момент Себастьян и Антонио улавливают противо-
речие: «Но он хотел бы стать королем». «Конец его Государства
забывает свое начало». Гонзало продолжает мечтать: все в его
государстве будет в общем пользовании, а природа будет
давать средства к жизни без труда и усилий («АП things in
common nature should produce / Without sweat or endeavour»,
T., II, 1, 153—154). Эти идеи встречаются во многих описаниях
жизни диких племен, которые Шекспир мог читать. Монтень
также сообщает об отсутствии у этих племен собственности
и неравенства, но вместе с тем рассказывает и о том, что
нецивилизованные народы оказывают своим вождям и прори-
цателям почести, как богам. Все владения старшие передают
младшим в общее пользование («...leave this full possession of
goods in common»), а девственная земля даст людям все, что
нужно для жизни, в изобилии без труда («...which without
labouring toyle, doth in such plenteous abundance furnish them
with all necessary things», E., I, 30, 96).
В целом монолог Гонзало почти не содержит отступлений от
текста Монтеня. И лишь заключительная часть этого монолога
резко отличается по своему характеру от рассуждений Монтеня.
В главе «О каннибалах» Монтень восхищается доблестью
и бесстрашием индейцев, их стойкостью перед лицом смерти.
Он считает, что войны между дикими племенами не столь жестоки,
как войны в истории цивилизованных народов, у которых измена,
предательство, жестокость — обычные явления (Там же, 96—97).
О справедливых войнах утопийцев повествует и Гитлодей в «Уто-
пии», хотя утопийцы считают войну делом отвратительным,
бесславным, а кровавые победы у них вызывают стыд7.
Напротив, Шекспир, как бы возражая Мору и Монтеню, вло-
жил в уста Гонзало мечту об исчезновении всякой вражды
и всяких войн, всех видов оружия: «Измен, преступлений, мечей,
копий, ружей, ножей, вообще нужды в оружье я не желал бы»
(Т., II, 1, 154—155). Нет оснований усматривать в этом иронию
Шекспира. Мечта гуманистов об исчезновении вражды и вой
145
народов, о способах установления всеобщего мира на земле —
одна из древнейших и благороднейших надежд человечества.
Даже при понимании ее «утопичности» мыслители и поэты
возвращаются к этой идее снова и снова. Когда Гонзало упо-
минает об изобилии для своего «невинного народа», его слушатели
снова обмениваются репликами.— Себастьян «И не будет
браков между его подданными?»— Антонио «Нет, конечно,
все будут праздны: шлюхи и плуты». В этих сентенциях
Шекспир отразил восприятие идеальных проектов людьми
низменными и циничными. Гонзало мечтает о том, как своим
совершенным правлением он затмит золотой век, и слышит
презрительные возгласы «Боже храни короля!», «Да здравствует
Гонзало!» (Т., II, 1, 162—163).
Как же воспринимает эти проекты тот, кому они адресованы
в первую очередь,— король Алонзо? Он даже не слушает
Гонзало, так как занят скорбными мыслями о предполагаемой
гибели сына. «Прошу тебя, перестань,— приказывает Алонзо,—
ты говоришь о пустяках» (Т., II, 1, 164). И Гонзало обыгрывает
слово «ничто», переводимое как «пустяки», в своих ответных
репликах, намекая, что Антонио и Себастьян «смеются по
пустякам», т. е. проявляют свою глупость.
Если Монтень в приведенном выше рассуждении считает
споры об идеальном устройстве занятием бесплодным, то
Шекспир явно сочувствует благородным целям Гонзало и
Просперо. Вместе с тем он вводит комментарии слушателей,
чтобы подчеркнуть, что в реальной жизни подобные проекты
неосуществимы. Нельзя согласиться с теми, кто увидел в «Буре»
комическое освещение утопических идеалов8, но вместе с тем
Шекспир не разделял и восхищения жизнью примитивных
племен, которое выразил Монтень в главе «О каннибалах».
Образу естественного, невинного и доблестного дикаря, нарисо-
ванному Монтенем, Шекспир противопоставил образ Калибана.
Предполагают, что даже по имени этот персонаж должен был
напомнить образованным зрителям главу «О каннибалах».
Образ Калибана ставит комментаторов и исследователей
перед многими весьма сложными психологическими и социаль-
ными вопросами. Если воспринимать этот образ вне связей с
эпохой Шекспира, то замысел драмы неизбежно подвергнется
искажению. При неисторическом подходе исследователи отно-
сятся к этому персонажу как к воплощению социальных явлений
позднейших времен, видят изображение низших слоев общества,
угнетенных и выполняющих черную работу. Некоторые авторы
бунт Калибана воспринимают даже как революцию низов
против угнетателей. Абстрактно-психологическое восприятие
Калибана, якобы символизирующего низменные стороны в чело-
веческой природе, также является упрощением авторского
замысла.
Чтобы понять, почему этот персонаж вызывает столь противо-
146
речивые чувства у читателей и, вероятно, вызывал разные чувства
у зрителей театра «Глобус» во времена Шекспира, необходимо
вернуться в эпоху, когда Шекспир создавал драму «Буря».
Калибан — одно из самых своеобразных и оригинальных
созданий поэтической фантазии Шекспира — несомненно по-
рожден эпохой великих географических открытий. Историк
английской драмы А. Уорд еще в конце XIX в. был вполне
прав, когда утверждал, что образ Калибана связан с много-
численными в XVI в. описаниями жизни дикарей на вновь откры-
тых островах и землях, например, в сочинении Ричарда Хак-
люйта «Главные плавания, путешествия и открытия, сделанные
английской нацией на море и на суше», опубликованном в 1589 г.
и вторым изданием в трех томах в 1598—1600 гг. Возможно,
что Шекспиру были знакомы и «Утопия» Томаса Мора, и
«Город солнца» Томмазо Кампанеллы, а также документы,
связанные с плаванием Джорджа Саммерса в 1609 г.
По мнению Уорда, на создание образа Калибана более всего
повлиял Монтень — Шекспир якобы противопоставил это чудо-
вище образу «благородного дикаря» в «Опытах». С этим послед-
ним выводом трудно согласиться хотя бы потому, что Калибан
наделен сильным поэтическим воображением, его речь, как эго
заметили еще С. Кольридж и В. Шлегель, изобилует поэти-
ческими образами, взятыми из мира природы, он примитивен,
груб, но его нельзя назвать низменным или пошлым, он не вызы-
вает презрения9. Естественно предположить, что способность
Калибана к поэтическому воображению и к восприятию
музыки связана с интересом Шекспира к фольклору, к творчес-
кому восприятию мира, которое свойственно даже примитивным
народам. Однако при чтении главы «О каннибалах» трудно
отказаться от несколько необычной гипотезы: Шекспир наделил
Калибана столь поэтической речью не без влияния Монтеня,
потому что в данной главе Монтень приводит песенки, услышан-
ные им от одного из дикарей. Монтень восхищается богатством
воображения, простотой слов и музыкальностью напева (Е., I, 30,
97—98), и Шекспир мог с ним согласиться. Даже современный
читатель в данном случае разделяет мнение Монтеня. Кроме
того, путешественники свидетельствуют, что туземцы проявляли
удивительную восприимчивость к музыке.
Отношения Калибана и Просперо в некоторой степени
напоминают отношения дикарей и колонизаторов. Калибан
вспоминает, как доверчиво он встретил Просперо и как затем
Просперо отнял у него остров и заставил себе служить.
Но далее выясняется, что дикарь обращен в рабство за то,
что пытался обесчестить Миранду, теперь он выполняет черную
работу — доставляет дрова, разводит огонь, готовит у.
Возникает ассоциация с идеальной «Утопией»— там тяжелый
труд выполняют рабы, а в рабство обращают за преступления.
Обращение Просперо с Калибаном поражает резкостью, даже
147
грубостью: «лживый раб», «отвратительный», «зловредный»—
такими словами подкрепляет Просперо свои приказы. У Просперо
есть для этого и другие основания — при встрече с Тринкуло и
Стефано Калибан проявляет и трусость, и пресмыкательство,
и подлость. За глоток «божественного напитка» он готов отдать
новым «богам» весь остров и призывает их убить ненавистного
«тирана» Просперо. По-видимому, Шекспир представил отноше-
ния Калибана и Просперо в таком свете, чтобы в аллегорической
форме дать скептический комментарий к проектам уничтожения
конфликтов в идеальных государствах. Возможны две причины
подобного освещения событий. Во-первых, Шекспир, в отличие
от Монтеня, не верит в возможность мира между дикарями
и колонизаторами. Отношения раба и господина, полагает он,
неизбежно порождают ненависть и недоверие с обеих сторон.
Во-вторых, Шекспир не разделяет восхищения Монтеня
нравственными качествами диких народов. Правда, Калибан
во многом лучше, чем Антонио или Себастьян, он доверчив,
непосредствен, по-своему умен и поддастся доброму воздейст-
вию. Вместе с тем Шекспир признает, что только воспитанием,
добротой и обучением не изменить дурных свойств в людях,
необходимо принуждение.
Когда Просперо силой волшебства привлек на остров
людей, то сразу же на острове проявились все пороки того
общества, от которого бежал Просперо и которые он пытается
исправить: честолюбие, предательство, лень, пьянство, неве-
жество, ненависть10. Антонио даже уговаривает Себастьяна
убить спящих Алонзо и Гонзало и захватить неаполитанский пре-
стол, и только вмешательство Ариэля спасает короля и советника
от смерти. Попутно можно заметить, что вовремя просыпается
именно Гонзало и спасает короля, как когда-то спас Просперо.
Старый советник и в дальнейшем заботится о жизни Алонзо.
Все поведение Гонзало в драме показывает, что этот «мечтатель»
скромно и незаметно помогает добру и справедливости, и в
конце драмы Просперо обращается к нему с уважением и со сло-
вами благодарности.
Как видим, сопоставление образа Калибана с описанием
«естественного» человека, лишенного знаний и благ цивилизации,
свидетельствует о весьма скептическом отношении Шекспира
к идеализированной картине жизни дикарей в «Опытах» Монтеня.
Не прибегая к сатире, но с помощью комических сцен и коммен-
тариев Шекспир подвергает сомнению попытки представить жизнь
во вновь открытых землях как пример для подражания.
Вполне прав Кеннет Мюир, утверждая, что Шекспир считал
возврат к примитивному первобытному коммунизму невозмож-
ным и нежелательным1 . К такому же выводу приводит анализ
комических сцен, в которых участвуют Калибан, Тринкуло и
Стефано — в этих сценах показано, что жизнь, на первый
взгляд весьма близкая «естественному» состоянию, обращает
148
людей в животных. В комических сценах возникает также проб-
лема «свободы», весьма существенная для общего замысла драмы.
Свобода — благо и зло
Вопрос о «свободе» ставят в драме два персонажа —
Ариэль и Калибан. Решение принимает Просперо. Стремление
Ариэля к свободе Просперо считает законным, и требуя от
Ариэля все новых добрых и полезных дел, он обещает дать
ему свободу. По мнению Шекспира, наука и искусство требуют
свободы для развития способностей человека к творчеству.
Например, в 66-м сонете Шекспир в числе мучительных для
него бедствий упоминает зависимость искусства от прави-
телей: «...язык искусства связан властями». Столь же определенно
говорит и Монтень о стремлении науки, философии и всех
видов искусства к независимости от внешней власти, вспоминая,
какого разнообразия достигли философия и искусство в Греции
и Риме (Е., II, 12, 286).
Реальная картина, с которой были знакомы и Монтень и
Шекспир, отличалась от желаемой — и наука и искусство
подчинялись духовной и светской власти. В «Буре» Ариэль сна-
чала был в рабстве у Сикораксы, потом должен был служить
доброму и мудрому правителю. Свобода — естественное состоя-
ние Ариэля, потому Просперо лишь иа время заставляет его слу-
жить своим целям. Таким образом, творческие силы представлены
здесь как нечто сверхчеловеческое, таинственное, как непостижи-
мый дух исканий, воображения, порождающего все виды
искусства.
Если стремление Ариэля к свободе является благом, так
как способствует развитию творческих сил в жизни общества,
то стремление к свободе Калибана мудрый правитель волшебного
острова считает опасным, и события подтверждают правоту
Просперо.
Шут Тринкуло, увидев Калибана, мечтает о том, как это
«чудовище», будь оно показано в Англии, помогло бы
Тринкуло разбогатеть. Дворецкий Стефано сразу же начинает
«приручать» дикаря, который будет подарком для любого
императора. Сначала он дает испуганному Калибану глотнуть
из бутылки. Благодаря «божественному напитку» Стефано
превращается в глазах Калибана в бога и повелителя.
Калибан вовлекает новых «богов» в заговор против Просперо,
уговаривает Стефано сжечь книги Просперо, размозжить ему
голову бревном, пока он спит. Итак, в «низах» общества
возникает заговор против «тирана» Просперо ради «свободы»
для проявления грубых и низменных инстинктов.
Вскоре, однако, Стефано и Тринкуло занялись примеркой
роскошных одежд, которые развесил на их пути Ариэль.
Калибан умоляет их не отвлекаться от цели и сначала «со-
149
вершить убийство». Стефано возвращается к бунтарским
идеям, только услышав о красоте Миранды. Тогда он объявляет,
что согласен убить Просперо, взять в жены Миранду и стать
королем острова и фальшиво напевает:
Смейтесь над ними, глумитесь над ними.
Глумитесь над ними и смейтесь над ними:
Ведь мысль свободна!
(Б., III, 116—118, Избр., 610, nep. Т. Л. Щеп киной-Купер и и к)
Очень комично звучит в устах пьянчуги-дворецкого припев
«Мысль свободна!»
Вопрос о трактовке Шекспиром понятия «свобода» в драме
«Буря» запутан в одной из статей, где отношения Просперо,
Калибана и Ариэля истолкованы как отношения отца и детей,
и если Ариэль стремится к свободе для возвращения к естествен-
ному состоянию «невинности», то Калибан якобы хочет освобо-
диться от рабства12. Однако попытки воспринимать Калибана
как сторонника «свободы» несостоятельны, ведь Калибан готов
отдать Стефано и весь остров, и свою свободу и готов целовать
ноги новому господину и королю. Он радуется только освобожде-
нию от всякого труда и мечтает о том, как он сможет побить
Тринкуло за его насмешки.
«Бунт» пьяных слуг и дикаря едва не закончился гибелью
мудреца и волшебника — такой поворот сюжета несомненно
говорит и о скептическом отношении Шекспира к идее возвраще-
ния человека к естественному состоянию, и о том, что он
разделял опасения гуманистов, как бы народные мятежи
не привели к гибели культуры. Мятеж изображен у Шекспира
по-разному в зависимости от исторических обстоятельств:
оправданным является всеобщее восстание против тиранов
Ричарда III и Макбета, двойственную оценку вызывают мятеж
Кэда в хронике «Король Генрих VI» и восстание дворян в хронике
«Король Ричард II», осуждены мятежные феодалы в драмах
«Король Генрих IV» и «Король Генрих V». В драме «Буря» затея
Калибана предстает как нелепое, бессмысленное и глупое
действие, это не восстание, не серьезный мятеж, даже не бунт
низов, а всего лишь преступный замысел глупцов и невежд.
В аллегорической форме Шекспир сатирически изобразил
стремление к свободе от труда и долга, от всяких сдерживаю-
щих начал порядка и этики, от доводов здравого смысла и
человечности. Принуждение для людей, подобных Калибану,
Стефано и Тринкуло, примененное чарами Просперо, выступает
как общественная необходимость.
В драме есть моменты, связанные с темой воспитания
и относящиеся к воспитанию молодых героев пьесы — Миранды
и Фердинанда. Один из критиков когда-то заметил, что
Миранда способна вызвать восхищение у мужчин в большей
мере, чем у женщин. Действительно, Миранда привлекательна
150
таким» качествами, как женственность, искренность, чистота,
непосредственность в выражении чувств, доброта и беззащит-
ность. Миранда выросла вдали от людей, воспитана мудрым
отцом, но воспитана «книжной» мудростью, а не общением
с разными людьми, не опытом и знанием жизни, а потому ей
всегда нужен защитник. Такое воспитание, полагает Шекспир,
придает героине неотразимое обаяние, но при этом создает столь
редкостный характер, что он назвал героиню «Миранда», что
означает «вызывающая изумление» (латинское mirus значит
«удивительный, восхитительный», но также «странный, причуд-
ливый») .
Весьма интересны методы воспитания, применяемые Просперо.
В некотором отношении его система напоминает рассуждения
Монтеня о воспитании среди простых сельских тружеников
и о воспитании женщин. В главе «О том, что трудности распаляют
наши желания» (II, 15) Монтень предписывает женщине
сдержанность, скромность, умение скрывать любовь, убегать
от преследований, намеренно воздвигать преграды перед
поклонником. Это нужно для нее самой — ведь все, что легко
достигнуто, мало ценится. Исходя из тех же принципов,
Просперо создает препятствия перед Мирандой и Фердинандом,
зная, что любовь, преодолев трудности и выдержав все испы-
тания, будет прочнее и ценнее. Он заставляет Фердинанда
заниматься физическим трудом, ради любви к Миранде
принц соглашается таскать бревна и признается, что даже тяже-
лый труд становится удовольствием, когда его выполняешь ради
любимой. Просперо знает, что жалость — союзница любви, что
Миранда, желая помочь юноше, сильнее его полюбит. И наконец,
Фердинанд говорит Миранде, что стремится к браку с той же
страстью, с какой раб мечтает о свободе.. Миранда кажется
ему совершенством.
Просперо, узнав о любви Фердинанда, призывает его к сдер-
жанности: если до священного обряда брака «развяжешь узел
девственности», тогда «бесплодная ненависть, презрение с горечью
во взгляде и раздоры осыплют брачное ложе столь отвратитель-
ными сорняками, что вы оба его возненавидите» (Т., IV, 1, 15—22).
Фердинанд заверяет его, что он стремится к спокойному союзу,
к прекрасному потомству и долгой жизни, а потому его
честь никогда не растает перед вожделением. Достаточно про-
честь суждения Монтеня о любви и браке, чтобы уловить в них
много сходства с позицией Шекспира в тот период, когда его до-
чери выходили замуж,— предполагают, что тема брака и любви в
«Буре» отражает некоторые биографические моменты в жизни
семьи Шекспира.
В конце пьесы Просперо прощается с силами природы,
которые были ему подвластны. В его обращении «Вы, эльфы хол-
мов, ручьев, озер и рощ», сказалось знакомство Шекспира с
текстом «Метаморфоз» Овидия в переводе Артура Голдинга13.
151
У Овидия Медея произносит заклинание, она перечисляет
таинственные, грозные, могучие явления природы, которую
хочет себе подчинить. Шекспир сохраняет общий характер моно-
лога, многие слова и стиль перевода Голдинга, но заканчивает
монолог прощанием Просперо с этой «грубой магией». Просперо
вспоминает о своем могуществе: он мог заставить померкнуть
солнце, вызвать грозу и ветер, вскрыть могилы и разбудить
спящих. Но теперь он отречется от магии, он сломает свой
жезл, зароет его глубоко в землю и утопит свои книги. Просперо
возвращается в мир людей (Т., V, 1, 33—57).
Это решение Просперо некоторые критики воспринимали как
отказ от борьбы со злом. Прав, однако, В. Узин, возражавший
против тезиса о «примирении» Просперо и Шекспира с жизнью,
какая она есть14. Просперо — гений, мыслитель, ученый, овла-
девший тайнами природы, творец, овладевший тайнами искусства,
оказывает мощное воздействие на людей. Там, где бессильны
чары искусства, он применяет принуждение и насилие с помощью
науки. Он восстановил справедливость, изобличил преступление,
вызвал раскаяние и сделал людей лучше, он вернул себе власть,
обеспечил счастье дочери. Прощальные монологи Просперо со-
держат признание, что волшебная власть Просперо заключена
прежде всего в искусстве театрального представления, и потому
правы исследователи, увидевшие в драме желание Шекспира как
бы подвести итог своему творчеству и пояснить задачи искусства
в обществе.
Отказ Просперо от магии нужно воспринимать как признание
того, что даже власть гения имеет пределы. Просперо — живой
человек из плоти и крови, подчиненный законам природы,
смертный среди смертных людей, рано или поздно он исчезнет
как все в мире, материальное и духовное. Философский вывод
Шекспира во многом близок мыслям Монтеня о единстве природы,
о связи духовного и материального в вечном и бесконечном
мироздании — примеры подобных рассуждений Монтеня встре-
чаются во многих главах его «Опытов».
Анализ «Бури» и сравнение ее с «Опытами» приводят нас к
выводу, что в этой аллегорической драме Шекспир выражает
мечты гуманистов об идеальном устройстве общества, что он со-
чувствует благородным стремлениям исправить людей и избавить
их от страданий. Вместе с тем он не разделяет восхищения
Монтеня жизнью диких племен, показывает, что мечты о возвра-
щении к естественному состоянию невозможно воплотить в жизнь.
Шекспир противопоставляет утопическим проектам Гонзало
деятельность Просперо и тем самым утверждает, что цель
152
человечества — не возвращение назад, к < естественному со
стоянию, к свободе от труда и знаний, а путь вперед к овладе-
нию тайнами природы и искусства. Одна из главных мыслей
Шекспира в этой драме — утверждение могущества знаний, на-
копленных человечеством. Шекспир, возражая против некоторых
идей Монтеня, высказанных в главе «О каннибалах», в то же
время соглашается с общим философским выводом Монтеня
о могуществе науки, открывающей все новые тайны природы.
1 । 3754
153
I
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Сравнение текста произведений Шекспира и «Опытов»
Монтеня позволяет сделать вывод, что Шекспир знакомился
с некоторыми главами «Опытов» уже в 1596—1597 гг. по переводу
Джона Флорио в рукописи, по мере того, как этот перевод
создавался.
Он не изучал Монтеня как источник, а читал для удовольствия,
впитывая новые идеи, обогащая свою лексику. Множество новых,
необычных слов, впервые возникающих в английском языке бла-
годаря переводу Флорио, вторгаются в речь шекспировских пер-
сонажей, часто в таком же значении, как у Флорио, но в совер-
шенно иных сочетаниях, в ином контексте.
В мировоззрении Шекспира произошли изменения начиная
именно с 1596—1597 гг. В хрониках зрелого периода историзм
Шекспира глубже и многограннее, чем в драмах о правлении
Генриха VI и Ричарда III. Шекспир обращается к вопросам о
движущих силах в истории, о взаимосвязи прошлого, настоящего
и будущего, о закономерностях смены правления, о принципах
и формах государственной власти. Изложение событий приоб-
ретает диалектичность и философскую проблемность.
В мир Шекспира вторгаются сюжеты, характеры из античной
истории, в его политических воззрениях происходит резкое
изменение, начиная с трагедии «Юлий Цезарь», а исторические
герои приобретают психологическую сложность и глубину. Исто-
ризм Шекспира во многом становится близок историзму Монтеня
и античных авторов. В трагедиях «Юлий Цезарь» и «Кориолан»
Шекспир показывает, как социальные и этические конфликты
определяют судьбу героев. У Монтеня Шекспир мог воспринять
противоречивость исторической и этической оценки героев,
диалектику законного и незаконного в политической жизни
общества.
Наибольшее воздействие Монтеня на Шекспира сказы-
вается в трагедии «Гамлет», в личности Гамлета. Можно со-
гласиться с большинством исследователей, что именно здесь
154
чаще всего встречаются словесные и идейные совпадения.
Вместе с тем нет оснований воспринимать эту трагедию как
отклик на идеи Монтеня: у Шекспира существует собственный
замысел, не связанный с влиянием других авторов, но отра-
жающий общечеловеческие проблемы, типичные для многих
веков. Обобщения Шекспира в его великих трагедиях слишком
всеобъемлющи и синтетичны, чтобы их можно было объяснять
воздействием других произведений.
Поэтому при сопоставлении текста «Опытов» и трагедий
«Гамлет», «Король Лир», «Макбет» или «Кориолан» плодо-
творным является сравнение позиций обоих авторов при осве-
щении тех или иных психологических, философских и социальных
вопросов. Совпадения, идейные и стилистические, помогают
не только понять реакцию Шекспира на тот или иной импульс,
исходящий от Монтеня, но иногда и решить спорные вопросы
шекспировского текста. Нельзя также забывать, что любые мысли
героев Шекспира не выражают авторской позиции в такой степени,
как размышления Монтеня. Поэтому необходима осторожность
в выяснении философских воззрений Шекспира даже в тех слу-
чаях, когда говорит герой, вызывающий симпатии зрителя.
Вместе с тем возникает вывод о близости некоторых
философских и социальных идей трагедий Шекспира к суждениям
Монтеня, например, к его мыслям о диалектике добра и зла,
о причинах зла в мире, о разуме и страстях, о неравенстве,
о назначении человека, о преступлении и наказании. Шекспира
интересуют во многом те же вечные и неразрешимые проблемы,
какие волновали Монтеня, и он дает возможность судить о проти-
воречивости и многогранности жизненных конфликтов и челове-
ческих характеров.
Историзм и диалектичность мышления — вот в чем Шекспир
более всего близок Монтеню. Любое явление и французский
философ, и английский драматург воспринимают как порожден-
ное данным моментом, соотношением фактов и тенденций в жизни
и в то же время обнаруживают в этом явлении черты, общие
для других времен. Диалектика индивидуального и общечелове-
ческого, психологического и социального проявляется в драмах
Шекспира в еще более сложных формах и сочетаниях, чем
в «Опытах», поскольку в драмах герои действуют и меняются.
Изменчивость как главный закон жизни природы и общества
господствует как в драмах Шекспира, так и в рассуждениях
Монтеня, при этом и тот и другой стремится в изменчивости
и многоразличии определить внутренние, глубоко скрытые законы.
В некоторых случаях Шекспир, как бы откликаясь на ту или
иную мысль Монтеня, развивает ее таким образом, что выявляет
новые, более глубокие связи и стороны, не замеченные Монтенем.
Так, например, цитируя отрывок из главы «О каннибалах»,
Шекспир дополняет картину идеального общества такими чер-
тами, как отсутствие огораживаний, исчезновение войн и оружия.
155
Важнейшая особенность мировоззрения Шекспира — его
гуманизм, сочувствие человеческому страданию, ненависть к
жестокости. Эта черта Шекспира сближает его с Монтенем.
Монтень восхищается доблестью и героизмом, которые, как он
убежден, встречаются в любые, даже самые страшные
времена истории. И в этом отношении Шекспир солидарен
с Монтенем — ни в одной драме Шекспира не изображено
всеобщее нравственное падение, как это сделано, например,
в трагедии Бена Джонсона «Падение Сеяна». Шекспир — более
глубокий реалист, чем его современники, при изучении прошлого
он не мог не видеть, что даже в мрачные эпохи тирании и
беззакония в людях сохранялись нравственные достоинства.
Об этом же не раз говорит Монтень, например возражая Гвич-
чардини и Макьявелли.
Общим для Монтеня и Шекспира можно считать также
исторический оптимизм. Монтень, описывая жестокие нравы
своего времени, не впадает в отчаяние, вспоминает о горестных
событиях в прошлом и о том, что и общество, и государство
сохраняют жизнестойкость и выживают, хотя людям кажется,
что наступил уже конец света. Он не теряет веры в торжество
жизни и, подобно античным историкам, считает конфликты и
потрясения явлением закономерным, свойством самой жизни.
В финале хроник и трагедий Шекспира зло изобличено и нака-
зано, а благородные и добрые герои гибнут, но не теряют своих
нравственных доблестей, не утрачивают героических особенностей
характера. Философская позиция Шекспира отличается гораздо
большим трагизмом, во многих случаях спокойным рассуждениям
Монтеня Шекспир противопоставляет скорбные и мрачные кар-
тины человеческих страданий, и все же в финале зритель
испытывает не ощущение полного отчаяния и подавленности,
а чувство нравственного очищения, укрепляющее его стойкость
и мужество в борьбе с бедствиями. Героическое начало в жизни
сохранено и в «Опытах» Монтеня, и в творчестве Шекспира.
156
ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
1. Любопытны названия этих учебников Джона Флорио: «Первые плоды,
которые знакомят с речью, веселыми пословицами, остроумными суждениями и
прекрасными изречениями» (1578), «Вторые плоды, собранные с двенадцати
деревьев, обладающие разным, но восхитительным вкусом для языков
итальянцев и англичан. С добавлением сочинения „Сад отдыха, содержащий
шесть тысяч итальянских пословиц'» (1591). Флорио вводит в текст
учебников примеры из повседневной речи, простые диалоги на разные темы,
рифмованные наставления и изречения. Установлено знакомство Шекспира
с этими сочинениями. Из второго учебника Шекспир заимствовал реплики для
диалога Гамлета и Осрика (Muir К. The sources of Shakespeare’s plays.
London, 1977, p. 1G9), а из итальянских пословиц взял необычное выражение
“the beast with two backs” («животное с двумя спинами») для реплики Яго
(Wilson F. Р. The proverbian wisdom of Shakespeare.— In: Wilson F. P.
Shakespearean and other studies. Oxford, 1969, p. 151). Издание итало-английского
словаря «Мир слов» Флорио посвятил нескольким лицам, в том числе графу
Саутгемптону. Саутгемптона он называет «яркой жемчужиной среди пэров»,
«несравненным по благородству, воинской доблести и искусству» (A Worldc
of wordes, or most copious and exact Dictionarie in Italian and English,
collected by John Florio. Printed at London by Arnold Hatfield for Edw.
Blount, 1598).
2. G a s q u e t E. Le courant machiavelien dans la pensee et la litteTature
anglaises du XVI e siecle. Paris, 1974, p. 22.— Автор ссылается на Ф. Йейтса,
который предполагал, что цитаты из сочинений Макьявелли и Аретино вызвали
угрозу по адресу Флорио со стороны Джона Элиота, автора сатирического
сочинения «Орфоэпия Галлика» (1593). По мнению Элиота, переводчики
таких вредных авторов — это «змеи, отравляющие английскую нацию», они
заслуживают пыток с помощью «страпнадо» и изгнания из страны
(Yates Г. A. John Florio: the hfe of an Italian in Shakespeare s England.
Cambridge, 1934, p. 150—151).— Йейтс вполне прав, отвергая вымыслы ком-
ментаторов Шекспира, которые утверждали, будто Джон Флорио послужил
прототипом Олоферна в комедии «Бесплодные усилия любви».
3. М с Р h с г s о п D. Ben Jonson’s library and marginalia: An annotated
catalogue. (Chapel Hill], 1974, p. 73.
4. Taylor G. C. Shakspere’s (sic!—B. K) debt to Montaigne. Cambridge,
1925, p. 3—4.— Тейлор приводит список редких слов, общих у Шекспира и
Монтеня, например: bellyful, calamities, cauldron, circumscribed, consummation,
cgregriously, equivocation, frustrate, hecticke, manslaughter, marble-hearted,
men-children, quary, questionable, rapsody, rumble, solicitation, ticklish, tittle-tattle,
unproportionate. Наиболее полный перечень параллелей в тексте трагедии
«Гамлет» с «Опытами», снабженный интересными комментариями, дает Сюзанна
Тюрк: Т й г с k S. Shakespeare und Montaigne: Ein Beitrag zur Hamlet-Frage.
Berlin, 1930.— Критический обзор основных работ, посвященных теме: «Шекспир
и Монтень» содержится в статье: В е р ц м а н И. Е. Шекспир и Монтень.—
В кн.: Шекспировские чтения. 1977/Под. род. А. Аникста. М., 1980, с. 50—81.
Отдельные сопоставления идей Монтеня и Шекспира сделаны в статье: Арта-
монов С. Д. Монтень, Шекспир, Пушкин: Филиация идей.— В кн.: Писатель
и жизнь. М., 1968 (Учен. зап. Литер, ин-та им. А. М. Горького, вып. 5).
5. О «типологических схождениях» и сравнительном анализе литератур
за последние десятилетия появились многочисленные труды: Дюриш и и Д.
Теория сравнительного изучения литературы/Пер. со словац. М., 1979; Класси-
ческое наследие и современность. Л., 1981; Сравнительное изучение
литератур: Сборник статей к 80-лстию академика М. П. Алексеева. Л., 1976;
Неупокоева И. Г. История всемирной литературы: Проблемы системного и
сравнительного анализа. М., 1976; Ров да К. И. Славянская общность и проб-
лемы культуры.— В кн.: История, культура, этнография и фольклор сла-
вянских народов: VII Международный съезд славистов: Варшава, август 1973:
157
Доклады советской делегации. М.» 1973; Сравнительное изучение сла-
вянских литератур. М., 1973, и др.
6. Bonnefon Р. Montaigne et ses amis. Nouv. ed. T. 1—2 Paris
1898, t. 2. p. 91—97.
997 Ю0 3 m P ' ° П Introduction aux “Essays” de Montaigne. Paris, 1900,
8. V о I t a i г e F. M. A. de. Correspondence and related documents/Defi-
nitive ed. by Theodore Besterman. T. 10. Geneve, 1970, p. 68—69 (21 aout 1746)
Перевод по кн.: Монтень M. Опыты. 2-е изд. Кн. 1. M.; Л., 1958 с 455
9. V i I I е у Р. Montaigne en Anglelerre.— Revue de deux mondes
1913, t. 17, 1 sept., p. 120—122.
10. Bigorie de Laschamps F. Michel de Montaigne, sa vie, ses
oeuvres et son temps. 2 ed. Paris, 1860, p. 210.
11. Tu rc k S. Op. cit„ S. 20—21.
, M°n 1 аД?.пе The EssaYes of Michad lord of Montainge/Transl.
by John 1 Iorio / Ed. with an introd, and a glossary by Henry Morley London
{1886], p. XXVI—XXVIII.
13. W г i g h t II. G. The First English translation of the “Decameron” (1620)
Cambridge (Mass.), (a. o.), 1953.
14. Ibid., p. 202.
15. Ibid., p. 197—199.
I. Выводы относительно историзма Шекспира, кратко изложенные в данной
главе, обоснованы в моей докторской диссертации, защищенной в Ленин-
градском государственном университете в 1973 г. (Комарова В II
Личность и о ударство в исторических драмах Шекспира и его современников:
Авторсф. докт. дис. Л., 1973). Часть диссертации вошла в монографию:
Комарова В. П. Личность и государство в исторических драмах
Шекспира. Л., 1977.
2. S р е п s с г Е. The poetical works of Edmund Spenser/Ed. with
critical notes by J. C. Smith and E. De Selincourt. London, (a. o.), 1912, p 276—277
3. Ibid., p. 284-285.
4. Bonnefon P. Montaigne et ses amis, t. 2, p. 91—92.
5. Впоследствии Э. Кок выступал обвинителем в судебных процессах
1601 —1603 гг. (см.: Johnson С. W. The Life of sir F.dward Coke, LorJ
Chief Justice of England in the reign of James I with memoirs of his
contemporaries. Vol. 1—2. London, 1837).
6. T о u n s h c n d II. Historical collections: or an exact account of the
proceedings of the four last parliaments of Queen Elizabeth... London 1680
p. 45, 81 etc.
Глава II
1. Bonnefon P. Montaigne et ses amis. Nouv. cd. T. 1—2. Paris, 1898
t. 1, p. 264—265.
2. P I н t a r c h. The lives of the noble Grecians and Romans... transl.
out of Greeke into French by James Amiot... and out of French into English by
sir Thomas North. London, print. Miller, (1631), p. 738.
3. Ibid., p. 739.
4. Bigorie de Laschamps F. Michel de Montaigne. Paris, I860
p. 211.
5. Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 3-х т. Т. 2. М., 1963, с. 452.
6. О кризисе в политических взглядах Шекспира см.: Комарова* В. II.
К вопросу о трактовке трагедии Шекспира «Юлий Цезарь».— Вести. Ленннго
ун-та, 1959, № 14.
7. Stfibrny Z. Shakespearovy historicke hry. Praha, 1959, s. 72—75,
78—79.
8. Ibid., s. 92—93.
158
9. См.: С т ш и б р н ы Зд. Время в «Троиле и Крессиде».— В кн.: Шекспи-
ровские чтения. 1977. ЛА., 1980, с. 114.— См. также ранее опубликованные
статьи: St fib г пу Z. 1) The idea and image of time in Shakespeare’s early
histories.— Shakespeare Jahrbuch, 1974, Bd. 110; 2) Time in «Troilus and
Cressida».— Shakespeare Jahrbuch, 1976, Bd. 112—Проблема «времени» в
произведениях Шекспира получила в трудах Зд. Стржибрны глубокое
и всестороннее рассмотрение.
Глава ill
1. Первым серьезным исследованием считается книга Дж. ДА. Робертсона
(Robertson J. ДА. Montaigne and Shakespeare, and other essays on cognate
questions. London, 1909). Более ранние монографии Г. Ф. Штедефельда и Я- Фейса
изобилуют субъективными суждениями, хотя некоторые отмеченные ими парал-
лели подверглись впоследствии пристальному изучению. Г. Ф. Штедсфельд
увидел в трагедии «Гамлет» попытку Шекспира освободиться от влияния скепти-
цизма ДАонтеня (S t е d с f е I d G. F. Hamlet, ein Tcndcnzdrama Sheakspearcs
(sic!) gegen die skeptische und kosmopolitische Weltanschauung des Michael
de AAontaigne. Berlin, 1871). Я. Фейс пошел еще дальше и воспринял образ
Гамлета как сатиру на ДАонтеня (Feis J. Shakspere (sic!) and AAontaigne: An
endeavour to explain the tendency of ’’Hamlet” froni allusions in contemporary
works. London, 1884). Я. Фейс сравнивает «Опыты» с текстом первого
кварто, не принадлежащим Шекспиру. Некоторые ошибки Я- Фейса повторил
В. В. Чуйко. Например, он утверждал, что издание 1603 г. (первое кварто)
является первоначальным вариантом шекспировской трагедии. Однако ои не
повторяет одиозных суждений Я. Фейса (например, Я- Фейс утверждал,
что Гамлет «без причины» убивает «бедного Полония» и своих друзей
и следует девизу иезуитов «цель оправдывает средства»). В. В. Чуйко
пришел к иному выводу, чем Г. Ф. Штедефельд или Я. Фейс, признавая
скептицизм ДАонтеня более «оптимистичным», чем мрачный пессимизм
поздних трагедий Шекспира (Ч у й к о В. В. Шекспир, его жизнь и произведения.
СПб., 1889, с. 428—429).
2. Например, И. Е. Верцман говорит об эклектизме Монтеня как о чем-то
само собой разумеющемся: «Пусть философия Монтеня эклектична, пусть
отвергает гелиоцентризм — великое открытие космологии его эпохи, но какая
раскованность ума!» (Верцман И. Е. Шекспир и ДАонтеиь.— В кн.: Шекспи-
ровские чтения. 1977. ДА., 1980, с. 53.— Заметим попутно, что открытие
Коперника Монтень нс «отвергает», как будет видно из дальнейших аргументов.
3. Богуславский В. М. Монтень и философия культуры.— В кн.:
История философии и вопросы культуры. М., 1975, с. 205—207.
4. Hendrick Р. J. Montaigne, Lucretius and scepticism: an interpretation
of the Apologie de Raimond Sebund (Proc. R. Irish Acad. Ser. C., vol. 79, N 5).
Dublin. 1979, p. 143.
5. Wilson F. P. Shakespeare’s reading.— Shakespeare survey Ill.
Cambridge, [a. o.], 1950, p. 19.
6. Параллели приводят К. Элце, Я. Фейс, Дж. Робертсон, С. Тюрк и др.
См.: Turck S. Shakespeare und Montaigne: Ein Beitrag zur Hamlet-Frage.
Berlin, 1930, S. 67.
7. T й г с к S. Op. cit., S. 86—87.
8. Ibid., S. 87.
9. Richardson W. Essays on Shakespeare’s dramatic characters.
London, 1784, p. 148—149; Дж. M. Мэрри справедливо писал о том, что нравствен-
ные проблемы, волнующие Гамлета, нельзя воспринимать с позиций людей
XX в., ибо для Гамлета и вопрос о самоубийстве и сомнения в бессмертии души
были гораздо более острыми, а главным для пего был вопрос о том, что
благороднее — терпеть зло или рискнуть жизнью в борьбе (ДА и г г у J. М. Sha-
kespeare. London, 1936, р. 244—246, 254, 260 etc.).
10. Тй rck S. Op. cit., S. 128—129.
11. Ibid., S. 80—81, 93; E w b a n к I.-S. ’’Hamlet” and the power of words.—
Shakespeare survey. 30. Cambridge, [a. o.], 1977, p. 101.
159
12. Brockbank J. Ph. Hamlet the bonesetter.— Shakespeare survey.
30. Cambridge, [a. o.], 1977, p. 113.
13. T u гс к S. Op. cit., S. 75.
14. Русского перевода, удовлетворительного во всех отношениях, нет.
Наиболее распространенные переводы в XIX в.: М. Вронченко: «Наш век
расстроен, о несчастный жребий./Почто же я рожден его исправить»;
Н. Полевой: «Событие вне всякого другого! Преступленье проклятое!
Зачем рожден я наказать тебя»; в XX в.: М. Лозинский: «Век расшатался,
н скверне»"! всего./Что я рожден восстановить его»; Б. Пастернак: «Распалась
жизни нить,/Как мне обрывки их соединить»; А. Радлова: «Век вывихнут.
О тяжкий жребий мой — Я вправить век рожден своей судьбой» (лучший перевод).
15. Fries Ch. С. Shakespearean punctuation.— Studies in Shakespeare,
Milton and Donne. New York; London, 1925, p. 70; вряд ли можно сомневаться
в том, что у издателей первого фолио были рукописи Шекспира, ибо нет никаких
доказательств, что они сгорели в 1613 г. (Chambers Е. К. William
Shakespeare: A study of facts and problems. Vol. 1 — 2. Oxford, 1930, vol. I,
p.^ 150—152). Историю первого фолио всесторонне исследовал У. У. Грег
(Greg W. W. The Shakespeare First folio, its bibliographical and textual
history. Oxford, 1955 ).
16. T а у I о г G. C. Shakspere's (sic!) debt to Montaigne. Cambridge,
1925, p. 3/—38.
17. Wilson F. P. The proverbial wisdom of Shakespeare.—In:
Wilson F. P. Shakespearean and other studies. Oxford, 1969, p. 171.
18. Hooker E. R. The relation of Shakespeare to Montaigne.— PMLA,
17, N. S. 10, 1902. Приведено также в кн.: Turck S. Op. cit., S. 44.
19. 1.a Charite R. C. The concept of judgement in Montaigne. The
Hague, 1968, p. 133—135.— В советском шекспироведении Б. Н. Киязевский
убедительно доказал, что слово ’conscience” в монологе Гамлета означает
именно ’’совесть”, а не ’’сознание”, однако он считает, что в данном случае
«совесть» воспринимается как религиозное понятие (К и я з е в с ь к и й Б. 1)
Про фьюсофьске значения сл1в ’’conscience”, ’’soul” та ’’death” в драм!
IIicKcnipa «Гамлет».— В кн.: Питания романо-германсько! фЬтологп. Лыив,
1961; 2) Значение н употребление философской лексики в драме «Гамлет»
Шекспира: Автореф. канд. дне. Львов, 1963). Еще в конце XIX в. в журнале
«Вестник Европы» А. Реньяр писал о том, что в словах Гамлета выражено
желание Шекспира «обнаружить слабые стороны христианской морали, делающей
нас всех трусами» (см. об этом комментарии К. И. Ровды в кн.: Шекспир
и русская культура/Под ред. М. П. Алексеева. М., Л., 1965, с. 568— 569).
20. Мюир К- Гамлет.— В кн.: Вильям Шекспир: К четырехсотлетию
со дня рождения: 1564—1964: Исследования и материалы. М., 1964, с, 168.
21. Shakespeare W. The Tragedy of Hamlet, Prince of Denmark/Ed.
by John Dover Wilson. 2nd ed. repr. Cambridge, the Univ, press, 1948, p. 192,
note 86.
22. Ф и ш e p К. I амлет Шекспира. M., 1905, c. 51.— Автор ссылается
па статью Э. Трауманна (Trauma nn Е. Hamlet die Tragodie des Men-
schengeistes.— Shakespeare-Jahrbuch, 1894, № 29, 30, S. 257).
23. Бельфоре Ф. де. История третья — о гом, какую хитрость
задумал Гамлет, в будущем король Датский, чтобы отомстить за своего
отца Хорввендила, убитого его родным братом Фанговом, и о других событиях
его жизни.— В кн.: Европейская новелла Возрождения. М., 1974, с. 436
24. Эти совпадения, отмеченные исследователями, собраны в книге С. Тюрк
(Т й г с k S. Op. cit., S. 53—55).
25. Sears L. С. The Problem of evil in Shakespeare. Chicago, 1941,
p. 23, 30, 37 etc.
26. Joseph B. Conscience and the King: A Study of ’’Hamlet’.’ London,
1953, p. 113, 115, 139.
27. E I I г о d t R. SelFconsciousness in Montaigne and Shakespeare.—
Shakespeare survey, 1975, vol. 28, p. 41.
28. T а у 1 о г G. C. Op. cit., p. 37.
160
Глава IV
1. Taylor G. C. Shakspere’s (sic!) debt to Montaigne. Cambridge,
Harvard univ. press, 1925, p. 9—11; см. также очерк Кеннета Мюира «Флорио
и „Король Лир”», помещенный в качестве приложения в его новом Арденнском
издании текста трагедии. Это наиболее основательное современное издание
снабжено обширными и разнообразными научными комментариями и несколькими
приложениями: Shakespeare W. King Lear/Ed. by Kenneth Muir. Sth ed.,
rev, and reset. Reprinted. London, 1969, p. 249—253.— Здесь же К. Мюир приво-
дит список интересных параллелей, обнаруженных им в тексте сочинения С. Харс-
иета «Изобличение ужасных происков папистов» (1603).
2. Schmidt Л. Shakespeare-LcxicoiJ. Л Complete dictionary of all
the English words, phrases and constructions in the works of the poet. 3d.
ed. rev. and enl. by Gregor Sarrazin. Vol. 1—2. Berlin, 1902, vol 2, p. /58—759.
3. Dan by J. F. Shakespeare’s doctrine of nature: Л study of 'King
Lear”. London, 1949.
4. В r a d I e у A. C. Shakespearean tragedy. [Reprinted]. New York,
1965, p. 263—264.
5. Muir K. Madness in ’King Lear’.— Shakespeare survey, I960, 13.
6. T а у I о r G. C. Op. cit., p. II.
7. Шведов Ю. Эволюция шекспировской трагедии. М., 1975, с. 350 —351.
8. У комментаторов не возникает сомнений в том, что после слова
’’other” должно стоять "side” (1, 7, 28; см., например, комментарии в изд.:
Shakespeare \V. The tragedy of Macbeth/Ed. by E. K. Chambers.
London, [a. o.J, 1904, p. 106). Предлагаемая мною ассоциация с текстом
Монтеня не более чем гипотеза, не колеблющая общепринятого восприятия
этого спорного места. Однако следует принять во внимание тот факт, что
в издании первого фолио после слова ’other’ стоит точка, т. е. мысль
Макбета завершена.
Глава
1. Обзор критических исследований XX в. в статьях И. А. Рацкого
убеждает в том, что восприятие драмы «Буря» отличается большим раз-
нообразием суждений (Рацкий И. А. 1) «Буря» В. Шекспира.— В кн.:
Классическое искусство Запада: Сб. статей. М., 1973, с. 123—148; 2) Некоторые
концепции последнего периода шекспировского творчества в зарубежной
критике XX в.— В кн.: Современное искусствознание Запада: Очерки. М.,
1977); см. также: Twentieth century interpretations of The Tempest.
A coll, of critical essays/Ed. by Hallett Smith. Englewood Cliffs, New Jersey
[cop. 1969J.
2. Комментарии в издании: Shakespeare W. The Tempest/Ed. by
H. H. Furness. Philadelphia, 1892, p. 359.
3. Ibid., p. 361—362.
4. Schlosser A. Shakespeare. Analyscn und Interpretationen. Berlin;
Weimar, 1977, S. 486—493.
5. Styles Ph. The Commonwealth: ’’degree, priority and place”.— In:
Shakespeare in his own agc/Ed. by A. Nicoll.— Shakespeare survey, 1964,
vol. 17, p. 110.
6. Кожевников В. M. Шекспир и коммунистическая мечта его времени.—
Филол. науки, 1964, № I, с. 21, 24—26.— Один из источников сведений
о жизни диких племен — рассказы моряков о Новом Свете. См.: James D. G.
The dream of Prospero. Oxford, 1967, p. 75—76.
7. Mop T. Утопия/Пер. с лат. Ю. M. Каган/Комментарии Ю. M. Каган
и И. H. Осиновского/Вст. статья И. Н. Осиновского. М., 1978, с. 242—243.
8. Р h i I I i p s J. E. The state in Shakespeare’s Greek and Roman
plays. New York, 1940, p. 56 (note 69).— Например, Д. Траверси убежден в том,
что Гонзало изображен сатирически, а реальный дикарь — Калибан — гораздо
опаснее, чем его цивилизованные сообщники Стефано и Тринкуло (Т г a ver-
si D. Shakespeare: the last phase. London, 1965, p. 225—226, 234—236).
161
9. Комментарии в: Shakespeare W. The Tempest/Ed. by II. H. Furness,
p. 276—278, 380—383; Schlegel A. W. A course of lectures on dramatic
art and literature. London, 1846, p. 395.— О Калибане см. также введение в изд.:
Shakespeare \V. The Tempest/Ed. by Frank Kermodc. 6th ed. repr.
London, 1971, p. XXVI—XXXIII и статью Дж. Уилсона Найта (Knight
G. Wilson. Caliban as a Red Man.— In: Shakespeare’s styles: Essays
in honour of Kenneth Мии/Ed. by Philip Edwards, Inga-Stitia Ewbank and
G. K. Hunter. Cambridge univ. press, [1980|, p. 205— 220.
10. Ан ик ст А А. Творчество Шекспира. M., 1963, с. 580.
11. Мюир К- Шекспир и политика.— В кн.: Шекспир в меняющемся
мире: Сб. статей. М., 1966, с. 138—139.
12. Siskin С. Freedom and loss in the ’’Tempest”.— Shakespeare
survey, 1977, vol. 30, p. 148—149.
13. Текст перевода Голдинга и примечания в: Shakespeare W. The
Ternpest/Ed. by II. H. Furness, p. 234—235.
14. Узин В. Последние пьесы Шекспира.— В кн.: Шекспировский сборник.
1947. М„ [ 1948|, с. 203—204.
162
SUMMARY
The comparison of Montaigne’s ’ Essays” to the plays of Shakespeare is
fruitful in many aspects: wc can better understand the outlook of both authors,
the conceptions of Shakespeare and even some of the trxtological problems
in his plays. When reading the ’ Essays in John Florio’s translation one
comes to the firm conclusion that Shakespeare had had access to this trans-
lation long before it appeared in press in 1603, during the years
1595-1599.
Shakespeare did not study the ’’Essays” as he studied his main sources —
Plutarch and Holinshed, but must have enjoyed reading them for pleasure,
imbibing the new ideas not only from Montaigne but also from the numerous
ancient and modern writers quoted in the ’’Essays”. In a very short
space of time he had acquired a deeper know edge of Greek ami Roman
history, philosophy and poetry, of the original and bold views of Lucretius
and other ancient philosophers.
The language of Shakespeare s heroes in the plays written after 1596
quickly enriched, and it was proved by the scholars that many new words
were rare or not known in the English language before Florio’s translation
of Montaigne. Used by Shakespeare in a different context they usually retain
the meaning given to them by Flono, which helps to clarify some difficulties
of Shakespeare s text It is even possible to venture a tempting guess that
Shakespeare might have consciously chosen some rare words he had met in those
essays which contain the most dangerous discourses of Montaigne.
The chronicle plays of the years 1596—1599 King John”, Richard H”,
’’Henry IV” show a much deeper treatment of such problems as the leading
powers in history, the relations between past, present and future, between law
and necessity in state politics, the role of religion in political conflicts. Many
points arc relative to some of the most essential ideas of the ’’Essays”, such
as the part played by ’’commodity” in human life and history, the fate of
the ruler and the best politics, the social conflicts and their causes.
By 159f) when Shakespeare turned from Holinshed to Plutarch, his poli-
tical outlook underwent a radical change, the picture of history in ’’Julius
Caesar” became more complex and the actions of the heroes more deeply
motivated. The most striking example of Montaigne’s influence is the attitude
of Shakespeare towards Julius Caesar. Montaigne is more critical than Plu-
tarch to this great hero of the Roman history,— while admiring Caesar’s ta-
lents of the statesman, warrior and orator he says that all these excellent
gifts and qualities were smothered and eclipsed by the furious passion of am-
bition. Shakespeare must have taken into consideration this judgement of Mon-
taigne as a clue to the hero’s character when depicting his extreme vanity
as the leading motive of all his actions.
We must also bear in mind that some trends of thought common to
Shakespeare and Montaigne were due to the general Renaissance atmospehere.
Both Montaigne and Shakespeare reveal their objectivity and historial insight
more typical to the Greek and Roman historians than even to the progres-
sive Renaissance historical thinking. They treat history as the dynamic process
in which the leading power appears to be ’’commodity ’ — that is gain, profit
or necessity, either personal or ’’general” — the interests of the commonwealth
or community.
163
Both Montaigne and Shakespeare show their sympathy with the suf-
ferings of the people, both are convinced that the people has ever been a great
power in history, yet this power can be good or evil. Montaigne was a witness
of the fury of the fanatical multitude during the massacre at Saint Bartho-
lomew’s day; Shakespeare found in his sources a great many facts of cruelty
and fanatism during the popular revolts when the commons and the Roman
plebeians were led by demagogues. In depicting the psychology of the waver-
ing multitude Shakespeare reveals the same views as Montaigne, though this at-
titude must not be ascribed to Montaigne’s influence — it is common to many
writers of the Renaissance. Shakespeare’s method in presenting the popular re-
volt had been born long before he began reading the ’’Essays”.
There is no doubt that Montaigne’s discussion of political and religious
questions was a kind of creative impulse to Shakespeare when he depicted
the conflicts between humanity and state necessity. While appealing to the
audience with the speeches on the necessity of order in the state both authors
treat the conflicts and changes as an indispensable part of the historical pro-
cess. History for them is neither chaotic clashing of interests nor a strait line
of events but a complex, dynamic and dialectic process in which the present
is brought forth by the past and is pointing to the future; and this process
must be studied to frame the best policy tor the state and society, which
agrees to the demands of the time.
There is much in common between Montaigne and Shakespeare in their
concept of ’time’ as the power that brings forth the most radical changes
in the material and spiritual world, but Shakespeare shows more definitely
than Montaigne that the concept ’’new time” means first of all the new
relations between social groups in their struggle for power and commodities
of life.
The attitude of Montaigne and Shakespeare towards the eminent historial
heroes is both ethical and historical — they are convinced that the conflict bet-
ween ethical and political values was typical for all epochs in history, yet
it is desirable to look for the balance between humanity and state necessity.
Both authors condemn cruelty and tyranny.
The influence of Montaigne upon Shakespeare’s philosophical outlook is
usually seen in ’’Hamlet”, where the scholars have found many parallels in
language and thought. It is evident that Shakespeare was deeply impressed
by some important ideas of the ’’Essays” that stirred his imagination. But
it would be wrong to analyse the tragedy as the reaction to these ideas of
Montaigne’s ’’Essays ’. Shakespeare had his own conception in every play, and
his pattern was never born under the influence of any other author. Howe-
ver, the comparison with ’Hamlet” is helpful and adds much to the many
previous works on the subject of Montaigne’s influence on Shakespeare.
While discussing the philosophical problems of the tragedy we must bear
in mind that even Hamlet, the most noble hero of Shakespeare is not created
as the author’s mouthpiece.
One of the main parallels is studied by many commentators — that is
Hamlet’s maxim ’’there is nothing either good or bad but thinking makes it
so” (H., II, 2, 249). This saying is connected with the general trend of
discourse in chapter 40 of the First Book, in Florio’s translation: ’’That the
taste of Goods or Evils doth (sic!) greatly depend on the opinion we have
of them”.
It is necessary to analyse Montaigne’s and Hamlet’s sayings in their con-
text in order to grasp their full significance and to feel the main difference
in the attitude of Montaigne and Hamlet. Montaigne’s discussion of the re-
lativity of human opinions on the questions of good and evil is mostly ethical
and psychological. Hamlet departs from the similar philosophical generaliza-
tions, and Montaigne’s ideas serve as a strong impulse. But Shakespeare
placed this maxim in a different context, audaciously political: ’'Denmark is
a prison”, "to me it is a prison”. The succeeding metaphors linked with
the theme of ambition have also a political turn, and the commentators
comparing them to some philosophical ideas of Montaigne did not conceive
164
the main difference; while Montaigne speaks of the man’s freedom from
human passions, Hamlet argues his freedom from ambition yet he confesses
the impossibility for him even if ’’bounded in a nutshell”, to be free from ' bad
dreams”. The image must be linked with his passionate reaction to dreams”
that may come after death in his monologue ’ Го be or not to be”: ’’bad dreams’
that disturb him mean the external evil world, ’’unweeded garden that grows
to seed”.
It is well known that the main task of Hamlet is not that of revenge,
but the 'enterprise of great pith and moment’ or, as he states it in the end
of the first act: ’The time is out of joint: О cursed spite, fliat ever 1 was
born to set it right” (H., I. 5, 189—190). These words are the core of the
tragedy and it is helpful to trace the links with Montaigne when discussing
the problem of Hamlet’s ’’delay”.
The causes of this delay are revealed in Hamlet s monologue ”To be or
not to be” (H., Ill, I, 56—88) which is from the beginning to the end ambiguous:
the two trends of meditation are so closely united that it is impossible to
divide them. The problem of suicide hides another and more dangerous prob-
lem of a heroic enterprise, of killing the vile murderer who is the king of
the state.
There are some striking resemblances in Montaigne's and Hamlet’s reflec-
tions upon suicide: is it nobler to end one’s miseries by the self-destruction
or to continue living? Montaigne cites different judgements upon suicide, and
some writers call death a remedy against the evils of this life, but Montaigne
comes to the conclusion that there is more constancy and valour in enduring
one's sufferings than in ending them by being no more”. The whole chap-
ter ”A custome of the He (isle) of Cea” (II, 3) was studied by Shakespeare
as well as some other essays in which the question of suicide is discussed.
Montaigne quotes many opinions of the authors who treat suicide as the noble
action, but he also cites the contrary sayings in which suicide is qualified
as cowardness and not virtue, for it is the way taken from fear of ills to
come.
Hamlet's ideas are compared by some commentators to the speech of
Socrates as given in the "Essays”. The verbal coincidences are prominent, yet
the trend of thought is different. Socrates states the impossibility to foresee
what comes after death: a ’’consummation” — an entering into a long and quiet
night, a sleep without drcams, or something unknown, and if we do not know
what comes after death we must not fear it. Hamlet’s deduction is different:
if we do not know the future we must pause before acting. Shakespeare shows
two men acting without thinking — Laertes and Forlinbras, and their acting
is senseless and harmful.
Comparing Hamlet’s description of the calamities of life to some passages
in the "Essays" it is possible to see that the text of the First folio is to
be taken as genuine, that we must read ’The poor man’s contumely”,
’ dispriz’d love' and ’’enterprises of great pith and moment”, though the modern
editions prefer in these cases the text of the Second quarto.
The enumeration of evils in Hamlet’s monologue helps to see the hidden
concept of the whole monologue: under the question of suicide seen on the
surface we find another problem: is it nobler to fight against evils, to save
the world from evils with a bare bodkin, as it was attempted by Bnitus and
Cassius, or to think of the future — the words ’there is the rub” indicate
the turning point in Hamlet’s argument.
This must be compared to many passages in the ’’Essays”, especially
those passages written after 1589 when Henry of Navarre became the king
Henry IV. Montaigne thought Henry to be good and talented statesman who
is able to save France from civil wars, and Montaigne w'ith a vigor and firm
conviction speaks against the subvertion of the present order. If we turn, for
instance, to the essay ’Of vanity’ (III, 9) we find Montaigne’s credo: ”1 am
of this opinion that the honorables! vocation is to serve the commonwealth
and be profitable to many” (HI, 9, 485—486).
Montaigne is grieved by the present state of affairs when France ”is out
165
of frame”, ’’much crazed and out of tune’ , but he is convinced that the
vices arc too deep and numerous and there cannot be a cure without a ’’ge-
neral amendment of condition ’. Besides, good does not necessary succeed evil
for a worse evil may succeed it (III, 9, 489). He relates the episode of the
insurrection in Capua from the work of Livius: the people after great ’’hur-
ly-burly’ were brought to believe that ’’the oldest and best known evill is ever
more tolerable than the fresh and unexperienced mischiefe” (111, 9, 489—490)
These and other reflections cited by Montaigne are in keeping with Ham-
let s argument.
However, neither Montaigne nor Shakespeare takes this position as the final
and the best for a noble and brave man. It is true that the ’’enterprises
of great pith and moment’ must be deeply considered: they must be tried by
conscience,— that is moral judgement, and by thought,— that is the foreknow-
ledge of the consequences. Yet in the very end of the famous monologue this
issue of Hamlet’s thinking is made ambiguous and doubtful by an ethically
impressive maxims: ’’thus conscience doth make cowards of us all’’, ’’the native
hue of resolution” is ’’sickled over”, and ’’enterprises” do not turn to
actions.
These final words lead the way to Hamlets fourth monologue (II., IV»
4, 31—66) which can be convincingly commented only if we link it with the
monologue ”To be or not to be”. The comparison with Montaigne may be
helpful in this case as it was in the case of suicide. Montaigne disapproves
of those who do not fulfil the duties of a citizen, he prizes more the valour
of Scipio Africanus than the virtue oi Diogenes (II, 33, 373 -374). He repeats
that men are born to be doing, that being consists in moving and acting,
and nature is more jealous of our actions than of our knowledge. He
emphasizes that discourse should direct us to action and performance . One
quotation is known as the close parallel to Hamlet's argument. Montaigne
writes: ' Since it hath pleased God to endow us with some capacitie of dis-
course, that as beasts we should not servily be subjected to common I awes
but rather with judgement and voluntary liberty apply ourselves unto them...
...only reason ought to have the conduct of our inclinations” (II, 8, 192). Mon-
taigne admits that ’human enterprises should be managed more grossely” and
affairs need not be sifted so nicely and so profoundly,” vaine is his enterprise
that presumeth to embrace both causes and consequences”. He reminds of the
saying of Julius Ceasar that haughty enterprises were to be executed and not
consulted upon. All these ideas must have been taken by Shakespeare as
stimulating impulses in the explanation of the causes of Hamlet’s delay, and
the process of Hamlet’s thinking leads him to the final words ”my
thought be bloody or be nothing worth”. Shakespeare, as well as Montaigne,
leads the audience to think that the atm of setting the world aright must
be executed.
In dealing with the tragedies "King Lear”, “Macbeth”, and “Coriolanus”
the most fruitful method is to compare the positions of both authors con-
cerning the same philosophical, psychological and social questions: the relations
between men in society, the question of inequality, of the ultimate goal of
man’s life, of the crime and punishment and other problems that are usual-
ly called universal and eternal.
’’Macbeth” is the only tragedy of Shakespeare which treats in all aspects
the problem of psychological effect of crime on the man who commits such
a hideous crime as a murder from the motive of ambition. The tragedy gives
the description of the inward sufferings of the heroes, which is in keeping
with the sayings of the ancient writers cited by Montaigne: punishment is born
in the soul of the criminal at the very moment when the crime is
committed. It is noted by some commentators that the image of the ’’poisoned
chalice” wras created under the impression of the episode told by Montaigne —
how Ceasar Borgia fell a victim of his own attempt to poison cardinal Adrian.
It must be added that more important is another discourse of Montaigne: he
says that malice usually sucks up its own venom, for the inward evil poisons
one’s own mind even if nothing external seems to threaten the man.
*
166
The tragedy of ’ ’Coriolanus” is seldom mentioned in connection with Mon-
taigne. However, the central problem of this play is debated in many essays
and is essential to Montaigne’s outlook. The tragedy deals with the relation
between man and society, man arid the lime in which he lives. Montaigne
cites with approval the opinion of Aristotle and other philosophers who admi-
re frankness, lionesty and boldness in expressing one’s love or hate. Montaigne
makes a confession that he prefers to be true to his nature and hates 'universal
doctrine of dissimulation”. Yet he is forced to admit that a certain kind of acting
is necessary for a man in his private and public life. He quotes the opinions
of those who say that men who cannot dissemble cannot be good politicians and
statesmen.
Shakespeare presents this problem as the tragedy — he shows the noble
and valiant man unable to be false to his nature and to hide his political
views, despising dissimulation as the most inherent baseness. But his high
ethical virtues are turned to the contrary qualities when he becomes
traitor and revenger of his own country. This position is shown to proceed
from his ’’defect of judgement”, from unability to see that the ethical values
arc not absolute, they exist only in society. Shakespeare treats this problem
in the same vein as Montaigne but makes it more clear that the fate of the
hero is rooted in the deepest and ancient social conflicts.
The philosophical allegorical play 'The Tempest” contains the only quota-
tion from Montaigne—the speech of Gonsalo on the ideal commonwealth studied
by many commentators. It is possible to add some comments to show that
Shakespeare’s aim was not to criticise old Gonsalo, but to depict the reac-
tion of the statesmen to whom these noble ideas are directed: their attitude is
either cinically scornful or indifferent. This picture of the ideal commonwealth
is shown to be only a dream — as in Montaigne’s discourse. The character
of Caliban is conceived as a critical comment on the description of the na-
tural life in the essay "On Cannibals”, yet it is also slated that Shakespeare
shares Montaigne’s belief in the power of science and art used for the re-
formation of men and society.
Both Montaigne and Shakespeare have the dialectical outlook when treating
history and life—they take any fact in the numerous links with all sides of
human life, depicting the complex relations of individual and universal, of psy-
chological and social in the character of man. Shakespeare s tieroes arc
changed in the course of action — he as well as Montaigne sees the human
nature as ever changing under the influence of many factors.
There are some cases when Shakespeare, as if taking up Montaigne s theme,
reveals new aspects and links and helps to perceive the hidden law's of de-
velopment in a much deeper and complex way than it is done in Mon-
taigne’s "Essays”.
Humanism and belief in the powers of good is typical for both authors —
they are deeply convinced that even in the time of cruelty and destruction
there are noble men and heroic actions. The pessimism of Ben Jonson’s "Sejanus”
is alien to Montaigne and to Shakespeare.
The calamities are too mighty to be endured and the heroes perish in the
struggle but even in thoir death they remain great and noble. Both Mon-
taigne and Shakespeare retain tragical and heroic belief that the powers of
good in human society will be never vanquished.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение...................................................... 3
Г л а в а I. ИСТОРИЯ И ПОЛИТИКА В «ОПЫТАХ» МОНТЕНЯ
И В ХРОНИКАХ ШЕКСПИРА
Метод Монтеня л Шекспира в освещении истории . ... 13
Законы и необходимость и жизни государства . ... 16
Политика и религия................................ 20
Выгода как движущая сила в жизни общества . . . 25
Правитель как человек................... . . 29
Формы государства и наилучшая политика..............35
Глава II. МОНТЕНЬ И ШЕКСПИР ОБ ИСТОРИЧЕСКИХ ДЕЯТЕ-
ЛЯХ И СОБЫТИЯХ
Отношение Монтеня и Шекспира к историческим источникам . 43
Октавиан Август в оценке Монтеня и н драмах Шекспира ... 46
Александр Македонский н Юлий Цезарь в оценке Монтеня
и Шекспира..........................................49
О заговоре Брута и Кассия и о гражданских войнах....58
Г л а в a III. НЕКОТОРЫЕ ФИЛОСОФСКИЕ ИДЕИ В «ОПЫТАХ»
МОНТЕНЯ И В ТРАГЕДИИ «ГАМЛЕТ»
О добре и зле. О человеке и внешнем мире...........67
О разуме и страстях. О женской природе.............75
О смысле жизни. Монолог Гамлета «Быть или нс быть» .... 87
Глава IV. МОНТЕНЬ И ШЕКСПИР О ПРИРОДЕ ОБЩЕСТВЕННЫХ
КОНФЛИКТОВ («Король Лир», «Макбет» и «Кориолан»)
О законах природы и общества.................... .111
О социальном неравенстве......................... 121
О преступлении и наказании...................... . 124
Об актерском искусстве в политике................ 129
Глава V. ПРОБЛЕМА ИСПРАВЛЕНИЯ ОБЩЕСТВА В «ОПЫТАХ»
И В ДРАМЕ ШЕКСПИР/А «БУРЯ»
Мир социальных конфликтов . .................... .135
Ученый н общество................................. 140
Утопия и действительность............... . . . 143
Свобода благо и зли............................. .149
Заключение ................. . .................. 154
Примечания................................................. .157
Summary... ................................................ .163