$/{изнь 8

ЗЛ/И ЕЧДТЕ/1ЬН ЫХ
ЛЮДЕЙ

Основана в 1890 году
Ф. Павленковым
и продолжена в 1933 году
М. Горьким

ВЫПУСК

2184

(1984)
Леонид ЛИлечин

ЭРНСТ ГЕНРИ

ф

МОСКВА
МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ
2023
УДК 94(47+57)(092)
ББК 63.3(2)63-8

М72

знак информационной	г ।

продукции	**

18ВМ 978-5-235-05102-7

© Млечин Л. М., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия»,
художественное оформление, 2023
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Несколько смелых решений определили его жизнь.

В 1919 году, в разгар Гражданской войны в России, он
уехал из Москвы и добрался до Берлина, где — страстно
увлеченный левыми идеями — присоединился к немецким
коммунистам и до последнего вздоха сражался за те идеа-
лы, в которые когда-то поверил.

Что бы произошло, если бы он остался в России? Он мог
в 16 лет запросто погибнуть в кровавой Гражданской войне.
А мог бы — с его темпераментом — стать заметным партий-
ным работником или крупным советским журналистом и
совсем молодым угодить в жернова Большого террора...

В начале 1933 года он срочно выехал из Берлина в Лон-
дон к тяжело больной сестре и там обосновался.

А если бы он остался в Германии? Нацисты уже пришли
к власти, и он как коммунист и еврей очень быстро оказал-
ся бы в концлагере. Шансов выжить было совсем немного...

Уже после войны, в конце 1946 года, он внезапно полу-
чил указание из Москвы сдать дела в советском посольстве
в Лондоне и вернуться в Советский Союз. Он не видел ро-
дину почти три десятилетия. Плохо представлял себе со-
ветскую жизнь. Вернулся и через несколько лет оказался в
тюрьме по сфабрикованному обвинению.

А если бы он остался в Лондоне? Одаренный человек с
широкими познаниями, владевший и немецким, и англий-
ским как родным, он вскоре перебрался бы в Соединенные
Штаты, где стал бы уважаемым профессором, писал тол-
стые книги и прожил жизнь в комфорте и уважении.

Но Эрнст Генри не мог поступить иначе!

«Он напоминал иностранца, а не тамбовского урожен-
ца, — таким его увидел коллега по «Литературной газете». —
Он мало говорил, вел себя крайне сдержанно, был всегда
гладко выбрит, с аккуратно подстриженными седыми уса-
ми. Лицо его было всегда спокойно и непроницаемо. От-
вечал на приветствие холодно. Одевался просто и чисто, но
элегантно: темные брюки со стрелкой, легкая шерстяная
водолазка, галстука я на нем не видел, и пиджак — светлее
брюк — с круглыми бортами».

Да, тамбовским уроженцем он точно не был, хотя имен-
но этот город ему, оформляя паспорт, вписали в графу «ме-
сто рождения».

Герой Советского Союза генерал-лейтенант Николай
Иванович Бирюков, освобождавший Будапешт, вспоминал:

«Ровно в час 9 мая 1945 года наступление, ведение огня
и преследование бежавшего врага было прекращено. Над
австрийской землей установилась тишина. Наступил пер-
вый день мира, кончился 1418-й день Великой Отечествен-
ной войны.

Никто не мог уснуть в эту ночь. Я — тоже. Опять и опять
перед мысленным моим взором, как наяву, рисовалась
стратегическая карта: Центральная и Восточная Европа,
Балканы, стрелы ударов направлены через нашу границу на
Киев, Ленинград, Москву. Это Гитлер начал пресловутый
“Дранг нах Остен”, и германские механизированные кор-
пуса вторглись на территорию Советского Союза...

Сейчас эта карта знакома каждому школьнику, изуча-
ющему отечественную историю. Мне же впервые довелось
познакомиться с ней еще за два года до войны, после воз-
вращения из республиканской Испании. Нет, я не прони-
кал в святая святых германского Генерального штаба. Карта
была напечатана в книжке, которую я купил в московском
киоске. Книжку перевели с английского. Она называлась
“Гитлер против СССР”.

Ее автор Эрнст Генри — блестящий журналист и публи-
цист, не скрывая своих симпатий к стране социализма, пи-
сал о будущем нашем столкновении с фашизмом так просто,
ясно, убежденно, что ему нельзя было не поверить. Он ничего
не придумывал, он оперировал только известными фактами.
Ему было известно очень многое, и Генри умел это многое
правильно сгруппировать и проанализировать. Сделанные
им выводы я не раз вспоминал на войне, а вернувшись до-
мой в сорок пятом, тотчас разыскал и перечитал эту книгу.

Не все, что предсказывал Эрнст Генри, сбылось. Одна-
ко и сегодня (точнее, особенно сегодня, так как мы можем
сравнить) она читается с огромным интересом. Поражают
и частности и общие положения.
Например, о предстоящей борьбе за Ленинград, о ле-
нинградцах он писал: “Это люди особого склада; таких лю-
дей воспитывают только революции... Всякий, кто попыта-
ется напасть на Ленинград, наткнется на провод высокого
напряжения. Это уже было однажды продемонстрировано
в 1919 году”.

И подтверждено в 1941 — 1945 годах — можем добавить
мы сегодня.

А вот что писал Эрнст Генри о будущей войне вообще:

“На грубую, чисто техническую стратегию фашизма
социалистическая армия ответит еще более сильным ору-
жием — укреплениями, танками, самолетами, подводны-
ми лодками. Морально, однако, она ответит таким гневом,
таким взрывом всей внутренней и человеческой энергии
высшего социального порядка, таким негодованием, что в
языках пламени этого взрыва автоматическая армия агрес-
соров превратится в груду пепла”.

Далее Генри пишет о первой стадии войны, о бешено
рвущихся на восток гитлеровских армиях. На второй ста-
дии вступают в дело потенциальные резервы — экономиче-
ские, социальные и чисто военные, и, конечно же, резервы
духовной стойкости воюющих сторон. Соотношение сил
изменилось, что начинает резко сказываться на всем про-
тяжении от Балтийского до Черного моря. После этого ис-
ход борьбы уже предопределен, так как “Гитлер проиграл
уже в тот момент, когда он остановился в первый раз”.

А вот как закончил Генри свою книгу: “Мир никогда
еще не был свидетелем такого разгрома, какому подвер-
гнутся гитлеровские вооруженные силы”».

Могу еще добавить, что Эрнст Генри оказался совет-
ским человеком, работавшим за границей, — Иваном Фе-
доровичем Леонидовым. Об этом я узнал недавно, когда
вручали ему орден Ленина».

Вот это, пожалуй, единственное, в чем генерал Бирю-
ков ошибся. Звали автора той книги иначе. И орденом Ле-
нина его не отметили.

Но с именем Эрнста Генри связаны истории и более
масштабные.

Писатель Юрий Щеглов (Юрий Маркович Варшавер)
пересказал то, что ему в давние времена поведал замести-
тель главного редактора «Литературной газеты» Артур Сер-
геевич Тертерян, много чего повидавший в жизни:

«В первые дни войны по приказу Сталина Поскребы-
шев позвонил Берии и приказал: немедленно разыскать для
Иосифа Виссарионовича книги Генри “Гитлер над Евро-
пой” и “Гитлер против СССР”.

Приказ Поскребышев отдавал тихим голосом, но жест-
ко. Он звонил мне несколько раз, но таблетка нитроглице-
рина была всегда со мной! — тертеряновские глаза источа-
ли одновременно и доброжелательность, и угрозу. — Берия
кинулся исполнять. Изданий нигде нет: ни в библиотеках,
ни на руках. Бестселлеры Семена Николаевича вроде не
запрещены, но держать их дома опасно. Никто из ближай-
шего кремлевского окружения не желал признаться, что
книги Генри не видел даже издали, а не то что держал в
руках! Поскребышев вечером матом покрыл всю Лубянку,
чего никогда не делал, и еще раз матом — на рассвете. Там
поняли, что дело плохо, и нашли. У Эрнста Генри отнять
выдающиеся аналитические способности нельзя. Сталин
искал в его книгах ответ на какие-то свои вопросы...»

Книги Эрнста Генри будут переизданы в новой России.
Предисловие напишет академик Евгений Максимович
Примаков, который руководил и внешней разведкой, и ди-
пломатией, и всем правительством:

«Мне посчастливилось быть знакомым с автором этих
книг, выдающимся журналистом, ученым, одним из са-
мых сильных аналитиков, занимавшихся столь сложной
проблемой — обстановкой, складывавшейся в Европе в
результате грубого вмешательства в ее дела фашистской
Германии. Автор мастерски показал за счет чего и при чьей
помощи смог вырасти фашизм в Германии, как он смог
встать над Европой, как он мог в качестве грозной силы вы-
ступить против СССР.

Я хотел бы подчеркнуть, что Эрнст Генри, или А. Лео-
нидов, или Аркадий Лосев, или С. Ростовский был чело-
веком, одновременно обладающим огромными знаниями
и блестящим пером. Эти книги в мое время были широко
известны. По ним учились. Но думаю, что они были полез-
ны не столько в учебно-пропагандистском, сколько в по-
литическом плане. Эти книги не могли не интересовать тех,
кто в Советском Союзе принимал политические решения».

Известный писатель Борис Николаевич Полевой, Ге-
рой Социалистического Труда, двукратный лауреат Ста-
линских премий, автор знаменитой книги «Повесть о на-
стоящем человеке», вспоминал, как пытался понять, кто
такой Эрнст Генри:

«В юности своей всегда с уважением читал две Ваши кни-
ги, а потом в трагические военные годы, всегда, вспоминая
8
Ваши книги, поражался, сколь точно удалось Вам предуга-
дать трагическое развертывание событий — до наступления
на Ленинград и Киев, до неприступности Москвы.

А уж сколько догадок насчет Вашей личности мы стро-
или! Начиная с того, что Вы один из одумавшихся и по-
рвавших с Гитлером его приближенных, и кончая тем, что
Вы — это один из английских офицеров, занимающийся
Европой в Интеллидженс Сервис...

С восхищением перед Вашей космической прозорливо-
стью жму Вам руку».

Уже в более поздние годы британские журналисты,
откликаясь на его статьи в «Литературной газете», пере-
живавшей тогда свой расцвет, уважительно писали: «Он
не только известен на Западе двумя своими книгами, на-
писанными под псевдонимом Эрнст Генри. Он своего рода
советский Уолтер Липпман». Американец Уолтер Липпман
по праву считается влиятельнейшим журналистом XX века.
Ему было всего 25 лет, когда президент США Теодор Руз-
вельт назвал его «самым талантливым молодым американ-
цем». Липпмана без преувеличения читала вся Америка, к
нему прислушивался политический истеблишмент.

Британские журналисты ставили Эрнста Генри выше
Уолтера Липпмана: «Разница состоит в том, что Эрнст Ген-
ри не только политический комментатор, но и одновремен-
но был полуофициальным представителем власти. Так что
его статьи заслуживают куда большего внимания, чем им
обычно уделяют».

В декабре 1979 года лондонская леволиберальная га-
зета ТИе Оиагскап («Страж») сообщила ошеломительную
новость: крупный британский искусствовед, хранитель
Королевской картинной галереи Энтони Блант подал в от-
ставку и отказался от, дарованного ему королевой Елизаве-
той II титула рыцаря.

Что стало причиной?

Энтони Блант, который прежде служил в британской
контрразведке МИ-5, признался, что на самом деле с до-
военных пор работал на советскую разведку. Лондонские
газеты уверенно писали, что его советским связным был
Эрнст Генри.

Другая лондонская газета ТИе ОЬзегчег («Наблюдатель»)
вышла с шапкой: «Рассекречен тот, кто руководил шпион-
ской работой Энтони Бланта»: «Это бывший член ЦК Ком-
мунистической партии Германии, который прибыл в Лон-
дон в середине 30-х. Сейчас он живет в Москве под именем
Семена Николаевича Ростовского. Но его лучше знают как
Эрнста Генри, чьи статьи печатают “Известия” и “Литера-
турная газета”.

По нашим сведениям, Эрнст Генри в предвоенной Гер-
мании, исполняя поручение Коминтерна, занимался нала-
живанием отношений с социал-демократами. По его мне-
нию, их отказ присоединиться к народному фронту сыграл
роковою роль в приходе нацистов к власти.

Генри покинул Германию и два года путешествовал по
Европе. Одна из поставленных перед ним задач — оценить
силу антинацистских настроений в Германии. В 1936 году
он получил должность в советском посольстве в Лондоне.
Под дипломатическим прикрытием он должен был обеспе-
чивать верную службу завербованных советской разведкой
британских интеллектуалов.

Русские понимали, что с молодыми выпускниками луч-
ших британских университетов, такими как Энтони Блант,
Ким Филби, Дональд Маклин и Гай Бёрджес, должен ра-
ботать не стандартный офицер НКВД. Эрнст Генри с его
космополитическим прошлым — он чувствовал себя как
рыба в воде в России, Германии или Англии, — с его опы-
том борьбы против нацистов представлялся очевидным вы-
бором. Наверное, у него были и иные обязанности в рези-
дентуре советской разведки в Лондоне».

Так кто же такой Эрнст Генри?

Автору и самому интересно найти ответ на этот вопрос.

Мой дедушка — земляк и почти ровесник Эрнста Ген-
ри. Мой отец полтора десятка лет редактировал очень по-
пулярную в Советском Союзе «Литературную газету» и
с удовольствием печатал статьи Эрнста Генри, а в моем
книжном шкафу стояла самая известная книга, написанная
Эрнстом Генри.
Часть
первая

ПРЕДВИДЕНИЕ
Пасынки империи

Большую часть своей жизни Эрнст Генри прожил с вы-
данными ему совершенно официально документами на имя
Семена Николаевича Ростовского, родившегося в Тамбове
в 1900 году. На самом деле он появился на свет 16 февра-
ля 1904 года в Витебске в семье торговавшего льном купца
и спичечного фабриканта Абрама Хентова, которого чаще
именовали Аркадием. И назвали мальчика Леонидом Хен-
товым.

Составляя автобиографию, он написал: «Настоящие
имя, отчество и фамилия — Леонид Абрамович Хентов.
С 1922 года проживаю по паспорту, выданному тогда по
линии Коминтерна через берлинское полпредство на имя
Ростовского Семена Николаевича (позднее обновленному
лондонским посольством). В 1920—1922 гг. имел и другие
паспорта и документы в процессе подпольной работы».

Паспорта, как и другие документы, в ту революцион-
ную эпоху не имели никакого значения. Имена и фамилии
постоянно меняли — по разным причинам. Одним выда-
вали документы прикрытия — для исполнения секретной
миссии. Другие в подполье привыкли к псевдонимам, ко-
торые становились фамилиями. Третьи поправляли роди-
телей и избавлялись от неблагозвучных имен и отчеств...
В историю он вошел как Эрнст Генри. Так мы и станем его
именовать.

В семье было десять детей. Все кроме него — девочки.
В каком-то смысле совсем неплохо: сестры заботятся о ма-
леньком брате. И даже балуют.

В семь лет он сел за школьную парту. Учился в Витебской
Александровской мужской гимназии. Обучение в ней стоило
денег и не всем было доступно. Но дела его отца шли вполне
прилично, и он мог оплатить образование своих детей.
Когда мальчика приняли, в гимназии обучались 644 уче-
ника, из них 435 православного вероисповедания, 77 — ка-
толического, 103 — иудейского. В гимназии была хорошая
библиотека и музей естественной истории. Но доучиться
не удалось. Когда вспыхнула революция, учебное заведе-
ние закрыли, а в его здании разместился Детскосельский
военный госпиталь. А в мае 1920 года здесь будет развернут
временный пункт управления Западного фронта, которым
командовал будущий маршал Михаил Николаевич Туха-
чевский...

Что на школьной скамье изучал Эрнст Генри? Вот
предметы гимназического курса: закон Божий; русский
язык с церковно-славянским и словесность; логика; ри-
торика; математика; физика; химия; история; география;
польский, французский и немецкий языки, латынь. При-
чем всем предметам в старой России учили основательно,
гимназической латыни хватало на всю жизнь. Поучиться в
университете у Эрнста Генри из-за революции не получит-
ся. Но гимназическое образование, полученное в Витебске,
позволит ему в дальнейшем чувствовать себя на равных с
профессорами и докторами наук. Они с карандашом в ру-
ках станут штудировать его книги и статьи.

Особенно легко Эрнсту Генри давались гуманитарные
предметы и иностранные языки, что очень скоро откроет
ему мир. Юноша рано пристрастился читать газеты. И в нем
проснулась страсть к изложению своих мыслей на бумаге.

Отчего именно город Витебск, расположенный на обо-
их берегах Западной Двины и впадающей в него речки
Витьба, да и другие городки и местечки Западного края
Российской империи подарили миру так много талантов?
Может быть, от того, что сам город Витебск был красивый,
веселый, живой? И это богатство красок с юных лет впи-
тывали родившиеся здесь живописцы. Если единственный
мальчик в семье тяготел к слову, то одна из его старших се-
стер — Полина Хентова — стала заметным художником.

Особенно живописен город был весной, когда расцвета-
ли вишни и яблони. Садов было много, и весной казалось,
точно город окутан пуховыми облаками. Осенью радовал
аромат яблок, антоновки, приобретавшей поздней осенью
какую-то неповторимую янтарную окраску и чудесный
вкус... В Витебске было тогда одиннадцать библиотек, два
театра, музей, кинотеатр, цирк, симфонический оркестр,
три типографии, три литографических мастерских, семь
фотоателье...
Того старого Витебска, где родился Эрнст Генри, давно
нет. Он почти полностью сгорел во время Великой Отече-
ственной. И моя тетя, школьная учительница, вернувшись
после войны в город не смогла найти не только дом, где вы-
росла, но даже улицу, на которой он стоял. Но город чу-
дом сохранился. Прежде всего на полотнах земляка Эрнста
Генри — знаменитого Марка Шагала. А рядом, в Двинске*
родился другой замечательный живописец — Марк Рот-
ко. И совсем неподалеку — если взглянуть на карту Рос-
сийской империи — художники Леон Бакст, Хаим Сутин
и Наум Габо. Этот великолепный список — свидетельство
того, что в тех местах возникла критическая масса талан-
тов, необычная концентрация одаренных индивидуально-
стей, создававшая редкостную творческую атмосферу.

В Северо-Западном крае Российской империи, в черте
оседлости, там, где разрешалось жить евреям, произошел
мощный выброс творческой энергии. Больше половины
жителей Витебска, где родился и вырос Эрнст Генри, были
евреями. И многие воспринимали его именно как еврей-
ский город.

Марк Шагал даже говорил:

— Если бы я не был евреем, как я это понимаю, я не был
бы художником или был бы совсем другим художником.

Если бы не первый раздел Польши, евреев в России
вовсе бы не было. Но присоединив к своей империи в
XVIII веке немалую часть Польского королевства, импе-
ратрица Екатерина II обрела и еврейских подданных. Им
было обещано равенство в правах, но они его так и не до-
ждались.

Евреи в силу давних религиозных предрассудков вос-
принимались в империи как нежелательный элемент. Ведь
только в XX веке II Ватиканский собор убрал из церковных
текстов упоминания о вине еврейского народа за распятие
Иисуса Христа. 28 октября 1965 года католическая церковь
приняла декларацию, осуждающую все проявления анти-
семитизма и подчеркивающую, что ни древние, ни совре-
менные евреи не несут ответственности за смерть Христа.
И лишь в 1987-м папа Римский Иоанн Павел II (Кароль
Войтыла) впервые посетил римскую синагогу и, беседуя с
главным раввином Рима, назвал иудеев «старшими братья-
ми христиан».

* До 1893 г. город именовался Динабургом, затем Двинском, а с
1920 г. Даугавпилсом, ныне это второй по величине город Латвии.
Долгое время евреи жили в своих местечках в Россий-
ской империи обособленно. Власть это не устраивало.
Правительственный указ от 1845 года предписал евреям
отказаться от традиционной одежды и одеваться, как все.
Обучение русскому языку уменьшило изоляцию еврейских
местечек. Разрушение традиционной еврейской общины
вело к вовлечению евреев в общую жизнь России. Они
принялись учить русский язык и получать образование. Но
устроить свою жизнь евреям было трудновато. Без пере-
хода в православие дорога на государственную службу за-
крыта, военная карьера невозможна. Занятие земледелием
исключалось — иудеям не разрешали покупать землю. Ра-
ботать в промышленности нельзя, поскольку запрещалось
селиться в крупных городах, где строились заводы. Основ-
ная масса евреев существовала в беспросветной нищете,
перебивалась ремесленничеством, кустарничеством, мел-
кой торговлей. Отсюда и пошло представление о евреях как
о торгашах, которые ни к чему другому не пригодны. Но
оставались еще медицина, наука, культура и искусство...

Благодаря сестре Полине Эрнст Генри очень рано узнал
имена родившихся по соседству мастеров, которые вскоре
прославились на весь мир.

Дабы получить образование, пасынки империи уезжали
за границу. Марку Шагалу повезло — выдающийся россий-
ский юрист и депутат Государственной думы Максим Мо-
исеевич Винавер назначил юному живописцу стипендию,
на которую в 1911 году Шагал уехал в Европу — учиться и
работать.

Марк Ротко, ныне один из самых дорогих художников
в мире, появился на свет в городе Двинске, в Витебской
губернии. Маркус Янкелевич Роткович — так его тогда
звали — учился в хедере (еврейской религиозной школе),
изучал иврит и тору, первые пять книг канонического ев-
рейского Священного Писания. Потом семья перебралась
в Соединенные Штаты. «Трагический опыт катарсиса есть
единственный источник любого искусства, — писал сам
Марк Ротко. — Мои картины — это непредсказуемое путе-
шествие в неизвестный мир. Скорее всего, зритель предпо-
чел бы в него не отправляться».

Один из основоположников модернизма и основателей
конструктивизма, скульптор и архитектор, создатель нового
пластического языка Наум Габо появился на свет в городе
Брянске. Юным уехал за границу. Родители отправили его
учиться медицине в Германию. Он не захотел стать врачом,
перешел в Высшее техническое училище в Мюнхене, но ув-
лекся философией и историей искусств. Он не получил ху-
дожественного образования. Но это ему не помешало.

Хаим Сутин появился в местечке Смилович Минской
губернии в бедной семье, где было одиннадцать детей. Он
с раннего детства хотел рисовать! Убежал из дома в Минск,
чтобы учиться живописи. Перебрался в Вильно, где запи-
сался в Школу изящных искусств, а потом отправился в
Париж. Во Франции расцвел его талант.

Леон Бакст — псевдоним Лейба-Хаима Израилевича
Розенберга, родившегося в Гродно. Это также черта осед-
лости. Но его дедушка поставлял сукно русской армии и
приобрел право жить в столице. Он перевез внука в Санкт-
Петербург, помог ему стать вольнослушателем Император-
ской Академии художеств. Бакст стал знаменитым портре-
тистом. Петербургский журнал «Столица и усадьба» писал:
«Сейчас Бакст — один из наиболее популярных художни-
ков, спрос на него громадный. Рассказывают, что с восьми
часов утра к нему трезвонят беспрестанно по телефону по-
клонники, интервьюеры дежурят часами у его дверей». Но
в 1909 году Леона Бакста выслали из Петербурга как еврея,
не имеющего права жить в столице. На следующий год он
отправился в Париж.

Судьбы у этих мастеров — соседей Эрнста Генри — раз-
ные. Одно их объединяет. Они появились на свет в старой
России, где им не были рады. Пасынки империи, они по-
кинули родные места и нашли приют в более благоустро-
енных краях. Поэтому в их распоряжении всегда были хо-
рошие краски и хороший холст, и у них была возможность
творить. Им не пришлось, как тем, кто остался в родных
краях, в худшем случае рисовать начальника лагеря, а луч-
шем, сидя на собраниях, внимать малограмотным партий-
ным секретарям.

Не только данный им от бога талант, но и нечто уви-
денное, впитанное и осознанное в детстве, проведенном в
черте оседлости в Северо-Западном крае Российской им-
перии, определило их невероятный успех.

«Здесь ваши могилы, — писал Марк Шагал. — Ваши
надгробия. Заборы, мутная речка, утоленные молитвы —
все перед глазами. Слова не нужны. Все во мне: то притаит-
ся, то зашевелится, то взметнется, как память о вас».

Прошлое не умирает. И Эрнст Генри всю жизнь будет
искать в прошлом объяснения происходящему на его гла-
зах.
Революция в России. И в Германии

Эрнст Генри вспоминал: «В 1914 году отец, уехавший
по делам своего льняного дела в Гамбург, был с момен-
та возникновения Первой мировой войны интернирован
немцами. И с того времени навсегда застрял за границей.
Мать, психически заболевшая еще в 1909 или 1910 году, так
и осталась в психической лечебнице до своей смерти в Мо-
скве в 1924 году».

Какие печальные строки! Мальчик очень рано лишился
матери. И надолго расстался с отцом. Конечно, в ту пору
дети взрослели быстрее, но все равно тяжко остаться без
родителей.

Первая мировая война вспыхнула как-то незаметно. Ни-
кто не верил, что она начнется, и Аркадий Хентов не успел
вернуться из Германии в Россию. Как только 1 августа 1914
года началась война несколько тысяч подданных Россий-
ской империи, находившихся волею судеб на территории
кайзеровской Германии оказались враждебными иностран-
цами, которых унижали при каждой возможности.

Оставшиеся без родителей дети прожили военные го-
ды самостоятельно, привыкая принимать трудные реше-
ния. Они видели: по мере того как война затягивалась, в
обществе накапливалось раздражение и недовольство.
В начале 1917 года оно выплеснулось на тех, кто симво-
лизировал власть — на императора Николая II и импера-
трицу Александру Федоровну. Император отрекся от пре-
стола, империя рухнула. Власть перешла к Временному
правительству. Временное — потому, что оно собралось
управлять страной лишь до созыва Учредительного со-
брания, которому предстояло определить государствен-
ное устройство России, принять законы и одобрить новое
правительство.

Эрнст Генри: «Я остался на попечении старших сестер
в крайне стесненных материальных условиях, так как ком-
мерческое дело отца было ликвидировано, и оставленных
денег едва хватало. После Февральской революции я с се-
страми Полиной и Минной переехал в Москву и продол-
жал учиться в гимназии (тогда в Хлебном переулке).

Заинтересовался политикой будучи гимназистом.
С апреля или мая 1917 года начал регулярно читать “Прав-
ду” и московский “Социал-демократ”, ходил в помещение
МК и Московского областного бюро в Капцовском учили-
ще за литературой».
От рождения Эрнст Генри тонко чувствовал и был не-
равнодушным к страданиям других людей. Это вовлекло
его в революционную деятельность.

Заинтересовавший его «Социал-демократ» — ежеднев-
ная газета, издававшаяся московскими большевиками с
марта 1917 года. Ровно через год, когда советское прави-
тельство и ЦК партии большевиков спешно переехали из
Петрограда в Москву, «Социал-демократ» объединили с
главным печатным органом — газетой «Правда». Редакция
газеты, за которой ходил Эрнст Генри, как и Московский
комитет большевиков, расположились в Леонтьевском пе-
реулке в здании городского мужского начального училища,
основанного в 1892 году на пожертвования купца Алексан-
дра Сергеевича Капцова.

Думаю, что я понимаю, почему юного Эрнста Генри так
влекла к себе революция и почему он тянулся к большеви-
кам. Мой дедушка, Владимир Михайлович Млечин, тоже
родился в Витебске — на три года раньше Эрнста Генри.
Он в шестнадцать лет (в те годы рано взрослели!) присо-
единился к большевикам и впервые взял в руки винтовку,
в восемнадцать — вступил в Красную армию. Вот, как Вла-
димир Млечин на склоне лет вспоминал себя тогдашнего:
«Жил бесстрашно, верил в завтрашний день, в грядущий
день. Что значили невзгоды перед лицом мировой револю-
ции, в атмосфере энтузиазма и непреклонной силы веры?
Вот-вот начнется царство социализма на земле.

Величайшим пороком считалось лицемерие, иезуит-
ство, макиавеллизм — грехами смертными. Чинопочи-
тание, низкопоклонство, холуйство наказывалось обще-
ственным презрением. Не было различия между “эллином”
и “иудеем”. Мы верили, как первые христиане».

Февральская революция и по сей день считается всего
лишь прелюдией Октября. Но именно Февраль избавил
Страну от архаичной системы управления. Временное пра-
вительство объявило амнистию по всем делам политиче-
ским и религиозным, свободу союзов, печати, слова, собра-
ний и стачек. Отменило все сословные, вероисповедные и
национальные ограничения. Начало подготовку к созыву
на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосо-
вания Учредительного собрания.

Прекратилась дискриминация евреев. Полина, сестра
Эрнста Генри, вступила в Московское отделение Еврей-
ского общества поощрения художеств, занимавшегося про-
светительской деятельностью, и вместе с чудесным худож-
ником Эль Лисицким — в кружок еврейской национальной
эстетики «Шомир». Она выставляла свои работы, в основ-
ном портреты. В 1918 году ее приняли в Московский про-
фессиональный союз художников-скульпторов.

Временное правительство сразу же оказалось со всех
сторон под огнем яростной критики. Это была первая
власть в России, которая позволяла себя как угодно оце-
нивать — и не карала за это. И все теперь разносили новых
руководителей страны в пух и прах. Февраль очень скоро
привел к Октябрю, когда большевики совершили военный
переворот и взяли власть. В Петрограде, где свергли Вре-
менное правительство, практически обошлось без крови.
А москвичи оказали сопротивление. Большевики открыли
огонь из пушек по Кремлю, гибли люди. Это происходило
на глазах Эрнста Генри. Он вспоминал: «Мальчиком, стоя
у ворот дома № 51 на Арбате в Москве, я наблюдал за пере-
стрелкой красногвардейцев с юнкерами Александровского
военного училища».

Новая власть жестоко подавила сопротивление и нача-
ла переустраивать жизнь страны. Большевики твердо взяли
курс на административно-плановую экономику с отказом
от частной собственности. Национализация и введение
военного коммунизма привели к самому крупному круше-
нию экономики в истории. Промышленное производство
обвалилось, начался голод, население побежало из горо-
дов. Эрнст Генри: «Материальные условия семьи продол-
жали ухудшаться, и в 1918 году я с сестрами уехал от голода
в Киев, оккупированный тогда немцами (правительство
Скоропадского). Тогда мне было 14 лет».

Молодые люди приняли решение, которое в ту пору
многим москвичам казалось спасительным, — бежать от
голода и разрухи на Украину, в ту пору мирную и хлеб-
ную. Кто такой Скоропадский? 29 апреля 1918 года в Ки-
еве открылся Всеукраинский съезд хлеборобов. На съезд
приехал тот, кого давно ждали и с кем связывали большие
надежды — генерал-лейтенант царской армии Павел Пе-
трович Скоропадский. Его встретили аплодисментами и
провозгласили на староукраинский манер гетманом всея
Украины.

Гетману было 45 лет. Обладатель крупных поместий в
Черниговской и Полтавской губерниях, Павел Скоропад-
ский окончил Пажеский корпус, кавалергард, командир
лейб-гвардии Конного полка, генерал-майор Свиты Его
Величества. В Первую мировую командовал 5-й кавале-
рийской и 1-й гвардейской кавалерийской дивизиями,
XXXIV армейским корпусом. 1 января 1916 года получил по-
гоны генерал-лейтенанта, был награжден орденом Св. Геор-
гия 4-й степени.

После Февральской революции Павел Петрович не
хотел оставаться в стороне от большой политики. В марте
1917 года казачий съезд образовал организацию под назва-
нием Укрсннське Шлъне Козацтво. а октябре открылся съезд
украинских вольных казаков. Возглавил казаков в качестве
генерального атамана командир I Украинского армейского
корпуса генерал-лейтенант Павел Скоропадский. Его со-
ратник полковник Иван Вуколович Полтавец-Остраница
стал генеральным хорунжим. Украинское вольное казаче-
ство — это было что-то вроде добровольной военизирован-
ной милиции, занимавшейся наведением порядка и борь-
бой с бандитизмом.

Съезд хлеборобов постановил: «Для спасения страны
нам необходима сильная власть. Нам необходим дикта-
тор — согласно старинным обычаям — гетман».

Председательствующий объявил:

— Слово предоставляется ясновельможному пану гет-
ману Скоропадскому.

— Господа! Искренне благодарю вас за предложенную
власть, — сказал Павел Петрович. — Не для собственной
выгоды беру ее на себя, а для прекращения анархии прини-
маю эту власть от вас. На вас и на благородные слои населе-
ния я буду опираться. Молю бога, чтобы он помог мне спа-
сти Украину от крови и гибели, перед которой она стоит.

Скоропадский объявил об образовании Украинской
державы.

Генерал Петр Николаевич Врангель вспоминал, как он
прибыл в Киев, чтобы увидеть Скоропадского. Гетман за-
нял дом генерал-губернатора. «В приемной, — писал Вран-
гель, — мне бросился в глаза какой-то полковник с бритой
головой и клоком волос на макушке, отрекомендовавшийся
полковым писарем Остраница-Полтавец. Он говорил ис-
ключительно на “украинской мове”, хотя и был кадровым
русским офицером». Его настоящая фамилия Полтавцев,
но он утверждал, что по материнской линии происходит от
гетмана Остраница, поэтому взял себе двойную украинизи-
рованную фамилию.

На Украину в те месяцы Гражданской войны устреми-
лись те, кто бежал от советской власти. В Москве на Рож-
дественском бульваре выстроились длинные очереди хода-
тайствующих о разрешении выехать на Украину. Правда,
следовало доказать свое украинское происхождение, что
было затруднительно — не каждому в революционной су-
матохе удавалось найти нужные документы.

Граница Советской России и самостоятельной Украи-
ны проходила через Оршу. Пассажирская станция — совет-
ская территория, товарная — украинская.

«Я не буду описывать ни тех впечатлений, ни того на-
строения, которое охватило меня при путешествии по
Украине, — вспоминал жандармский генерал-майор Кон-
стантин Иванович Глобачев, последний начальник Петро-
градского охранного отделения. — Они всякому понятны,
кто побывал под режимом большевиков и вырвался из это-
го сумасшедшего дома. Но всякому было ясно, что режим
держится, пока на территории Украины немецкие штыки».

«Киев переполнен, — рассказывал бывший офицер Бе-
лой армии Роман Борисович Гуль. — Особенно много бе-
женцев из Совдепии. Шумящие улицы пестрят шикарными
туалетами дам. Элегантные мужчины, военные мундиры.
Битком набитые кафе, переполненные театры, музыка, гул,
шум... Но в этом чаду ощущается какая-то торопливость,
предчувствие неминуемого конца. Как будто веселящиеся
люди чувствуют за собой погоню».

Тем временем Первая мировая война завершилась, и
находившиеся на территории Германии российские граж-
дане перестали быть врагами. Независимая Украина к тому
же подписала договор с Берлином, Германия признала пра-
вительство гетмана Скоропадского.

В сентябре 1918 года гетман провел в Берлине почти
две недели. Ему устроили торжественную встречу. Кай-
зер Вильгельм II заверил его, что Германия непоколебимо
поддерживает независимость Украины. Скоропадский рас-
считывал на поддержку Германии, которой нужна сильная
Украина, — как противовес и России и Польше. На терри-
торию Украины вошли части кайзеровской армии.

Полина, сестра Эрнста Генри, в Киеве участвовала в ра-
боте «Култур-Лиге» (в переводе с идиш — Лига культуры),
объединения еврейских художников и писателей, цель ко-
торых было развитие образования, литературы и театра на
языке идиш, а также еврейской музыки и изобразительного
искусства. Идиш — язык европейских евреев.

В Лигу входили люди, которые станут знаменитыми —
Эль Лисицкий, повсюду следовавший за Полиной, теа-
тральный художник Александр Тышлер, художник Абрам
Маневич, который вскоре уехал в Англию, а оттуда в США.
А еще талантливый поэт и прозаик Перец Маркиш и чудес-
ный детский поэт Лев Квитко — обоих как членов прези-
диума Еврейского антифашистского комитета в 1949 году
арестуют, а в 1952-м расстреляют. К этому времени Эрнст
Генри вернется на родину, и все эти трагические события
будут происходить на его глазах.

Эрнст Генри: «Отец, живший в Берлине (уже освобож-
денный от гражданского плена), вызвал нас, и в конце 1918
года я с сестрами уехал в Германию по паспортам, выдан-
ным тов. Мануильским, тогда советским представителем в
Киеве». Дмитрий Захарович Мануильский, который станет
потом секретарем Исполкома Коммунистического Интер-
национала (то есть объединения компартий всего мира), в
апреле 1918 года был командирован в Киев для переговоров
с гетманским правительством — вместе с видным больше-
виком и будущим главой правительства Советской Украи-
ны Христианом Георгиевичем Раковским (его расстреляют
осенью 41-го как сторонника Льва Давидовича Троцкого).

Эрнст Генри покинул Украину, когда режим Скоропад-
ского уже рушился. Власть гетмана на Украине оказалась
недолгой. В ноябре 1918 года Германия признала пораже-
ние в Первой мировой, и грянула революция. Немецкие
войска ушли из Украины. 14 декабря Скоропадский от-
рекся от власти и бежал из Киева. Гетман прожил остаток
жизни в Германии, сотрудничал с гитлеровцами. Он был
смертельно контужен по время англо-американской бом-
бардировки небольшого баварского городка Платтинг в са-
мом конце войны и скончался 26 апреля 1945 года.

Когда немецкие войска покидали Украину, они брали
с собой тех, кто желал перебраться в Германию. Поезд с
Украины шел три недели.

Какую Германию увидел молодой Эрнст Генри?

Прежде всего голодную.

Первая мировая война перевела продовольственный
вопрос в разряд политических. Блокада кайзеровской Гер-
мании французским и британским флотом привела к тому,
что немцы почти голодали. Экономика Германии не могла
существовать без импортных поставок. Немецкие крестья-
не не в состоянии были накормить страну.

Эрнст Генри быстро освоил немецкий язык, и немцы
говорили с ним, как со своим. Рассказывали, что в войну
дети страдали от рахита — результат недостаточного пита-
ния. Берлинский доктор Курт Гульдчински обратил вни-
мание на бледность своих юных пациентов, они совсем
не видели солнца. Он взял ртутно-кварцевую лампу и стал
облучать ею четырех детей. Вскоре с удовлетворением от-
метил, что состояние костной системы его пациентов улуч-
шилось. Летом он всем прописал солнечные ванны.

Эрнст Генри видел, как по всей Германии детей, кото-
рых не могли накормить досыта, усаживали перед кварце-
выми лампами. Потом выяснилось, что ультрафиолетовое
излучение помогает вырабатывать витамин В, участвую-
щий в синтезе и усвоении кальция, а это кирпичики, из
которых строится костная система. Так кварцевые лампы
стали использовать для искусственного загара.

Отцовские дела Эрнста Генри мало интересовали. И не
потому, что давно не виделись, и не потому, что после та-
кого перерыва восстановить близкие отношения непросто.
Молодой человек был увлечен революцией, которая совер-
шалась на его глазах!

Немецкие войска осенью 1918 года потерпели пораже-
ние и утратили боевой дух. Но поражение в Первой миро-
вой войне оказалось совершеннейшей неожиданностью
для немцев. Странным образом до самых последних ме-
сяцев население Германии пребывало в уверенности, что
войска кайзера побеждают. Немецкие сообщения с фронта
утаивали правду до октября 1918-го и держали собственное
население в неведении. После этого конец наступил так
быстро, что лишь немногие немцы смогли свыкнуться с
мыслью о поражении Германии. Четыре года изматываю-
щей войны истощили империю. Осенью 1918 года первы-
ми восстали военные моряки, они требовали мира и брали
власть в портовых городах. 4 ноября портовый город Киль
оказался во власти Совета рабочих и матросов. Повсюду
взвивались красные флаги. Как и в России, вспыхнула ре-
волюция. Движущей силой были разочарованные люди в
военной форме. У офицеров кайзеровской армии срывали
погоны и отбирали оружие. 5 ноября революция победила
в Любеке, 6 ноября — в Гамбурге, затем — в Бремене, Ган-
новере, Лейпциге, Штутгарте и Мюнхене. 9 ноября рево-
люция достигла Берлина. Обер-бургомистр Кельна и бу-
дущий первый канцлер ФРГ Конрад Аденауэр, опасаясь
революционной стихии, распорядился вылить в Рейн все
городские запасы алкоголя — сто тысяч литров. В Берли-
не немецкие рабочие пришли к Рейхстагу с требованием
немедленного мира. С балкона к ним обратились лидеры
социал-демократов Филипп Шейдеман и Фридрих Эберт.
Они обещали остановить войну, подписать мир и провоз-
гласили Германскую республику.

Казалось, побеждают крайне левые, как и в России.
В Москве торжествовали: наконец, Европа заполыхала! Со-
ветские вожди мечтали о соединении русской и немецкой
революций. Две крупнейшие континентальные державы
сообща смогли бы решать судьбу всех остальных европей-
ских стран, в первую очередь Франции, где революцион-
ные силы тоже были на подъеме.

В Берлине пламенный оратор и лидер левых социал-де-
мократов Карл Либкнехт призывал сограждан:

— День революции наступил! Мы добились мира. Мы
должны напрячь все силы, чтобы образовать правительство
рабочих и солдат и создать новый государственный строй
пролетариата, строй мира, счастья и свободы.

Социал-демократы отменили цензуру, разрешили сво-
боду собраний и союзов, объявили амнистию по полити-
ческим делам, пообещали восьмичасовой рабочий день,
избирательное право для женщин, отделение церкви от
государства. Эрнст Генри восхищенно наблюдал за проис-
ходящим — каждый день невероятные новости.

Но Ноябрьская революция в Германии не была соци-
алистической, это была буржуазная революция, и ради-
кализм Карла Либкнехта, возглавившего Компартию, не
соответствовал представлениям и желаниям большинства
немцев. Новое правительство в Берлине больше всего бо-
ялось левых радикалов, которые поднимали восстания от
Силезии до Рурской области.

На глазах Эрнста Генри войска по приказу германского
военного министра 12 января 1919 года пустили в ход ар-
тиллерию и овладели Берлином. Искали признанных вож-
дей левого движения Розу Люксембург и Карла Либкнех-
та. Вечером 15 января их выследили и доставили в штаб
гвардейской кавалерийской стрелковой дивизии. Потом
Эрнст Генри узнает, что тогда произошло. После коротко-
го допроса арестованным сказали, что их отправят в тюрь-
му Моабит. Когда Карл Либкнехт вышел на улицу, солдат
Отто Рунге дважды сильно ударил его по голове прикладом
винтовки, затем его добили и сдали тело как неопознанный
труп на станцию скорой помощи. Через несколько минут
вывели Розу Люксембург. Рунге и ее ударил прикладом.
Потерявшую сознание женщину втащили в автомобиль и
контрольным выстрелом в голову покончили с ней. Тело
сбросили в канал. В официальном сообщении говорилось,
что обоих пришлось застрелить «при попытке к бегству».
Со временем это станет популярной формулой.

Эрнст Генри еще не сознавал, что смерть двух пламен-
ных политиков — тяжелый удар для только что созданной
немецкой Компартии и конец восстания. Германия не ста-
нет социалистической вслед за Россией.

Летом 1919 года Эрнст Генри оказался в курортном
городке Кранц близ Кёнигсберга*. На мгновение он вы-
рвался из революционной стихии, но быстро вернулся.
Он сотрудничал в газете Лт&е 6агс1е («Молодая гвардия»),
которую выпускал немецкий комсомол — Свободная со-
циалистическая молодежь, призывавшая к установлению в
стране диктатуры пролетариата. Первый номер газеты вы-
шел 27 ноября 1918 года. В сентябре 1920 года Свободная
социалистическая молодежь стала называться Коммуни-
стическим молодежным объединением Германии.

Эрнст Генри: «В Германии я продолжал интересоваться
политикой и с 1919 года организационно связался с герман-
ским комсомолом (группой “Юнге гарде”) и Коммунисти-
ческим Интернационалом молодежи, исполком которого
пребывал тогда в Берлине; в частности с членом исполкома
тов. Альфредом Курелла, которого я вновь встретил в 1943
году в аппарате тов. Мануильского в Политическом управ-
лении Красной Армии. Я проработал для них материалы о
русском комсомоле».

Молодой человек с политическим темпераментом не
мог остаться в стороне.

Коммунистический интернационал молодежи

Эрнст Генри слишком рано уехал из Москвы! Россий-
ский комсомол, Коммунистический союз молодежи созда-
вали без него. Всего в Москве 29 октября 1918 года собра-
лись 176 человек. Открывая заседание, Ефим Викторович
Цетлин, председатель оргбюро по созыву I съезда, выразил
твердую надежду, что за российским съездом в самом ско-
ром времени последует международный. Кто из молодых
большевиков сомневался в ту пору в мировой революции?
Зал откликнулся аплодисментами. «Смуглый, с черной
копной волос, невысокого роста, в косоворотке, Ефим

* Ныне это город Зеленоградск в Калининградской области Рос-
сийской Федерации.
Цетлин производил впечатление простецкого парня, — та-
ким он запомнился товарищам по комсомолу. — Глядя
прямо в лицо собеседнику светлыми, лучистыми, одобря-
ющими глазами, он слушал внимательно». Делегаты, пред-
ставлявшие различные организации, возникшие после ре-
волюции, проголосовали за создание единого Российского
коммунистического союза молодежи (РКСМ). Желающих
выступить оказалось немало, и съезд работал до 4 ноября.
В тот же день избрали Центральный комитет из семи чело-
век и президиум ЦК — Ефим Викторович Цетлин, Оскар
Львович Рывкин и Николай Николаевич Пеньков.

В программе РКСМ записали: «Союз молодежи вы-
ражает свою полную солидарность с Российской Комму-
нистической партией (большевиков). Союз ставит себе
целью распространение идей коммунизма и вовлечение
рабочей и крестьянской молодежи в активное строитель-
ство Советской России». Но оговорили организационную
самостоятельность комсомола: «Контроль партии над Со-
юзом не должен носить характера опеки, мелочного вме-
шательства».

Ефим Цетлин, родившийся в Могилеве, учился в Выс-
шем техническом училище и руководил Московским Со-
юзом рабочей молодежи. Цетлина избрали первым предсе-
дателем ЦК РКСМ. Но уже в декабре комсомол возглавил
Оскар Львович Рывкин. Цетлин остался товарищем (заме-
стителем) председателя. С ноября 1920 по декабрь 1922 года
он руководил столичным комсомолом и на IV съезде высту-
пал с отчетным докладом ЦК. Он покинул комсомольскую
работу в самом конце 1922 года. Ему было 24 года...

В 1918 году, когда Эрнст Генри уехал в Г ерманию, в ком -
сомоле состояло всего двадцать с лишним тысяч молодых
людей. Попытка большевиков построить коммунизм раз-
рушила экономику. Заводы закрывались, в городах — без-
работица. Помочь с работой комсомол не мог, и большого
интереса не вызывал. Главная партийная газета «Правда»
жаловалась на пассивность молодежи: «В лучшем случае
она устраивает “пролетарские танцульки”, а в худшем слу-
чае — разгуливает голодная, рассуждая с точки зрения го-
лодного желудка... Но союз не хочет, не должен умереть!»

А в Германии Эрнст Генри переводил на немецкий до-
кументы российского комсомола и передавал немецким
товарищам. Тем временем в Германии началась контррево-
люция, порожденная страхом перед событиями в России,
охваченной Гражданской войной.
В марте 1919 года прусский министр народного просве-
щения обратился к учащейся молодежи с открытым пись-
мом: «Добровольцы, вперед! Поток большевизма грозит
прорвать на востоке наш защитный пограничный вал. Ги-
дра анархии и гражданской войны поднимает голову вну-
три страны. Спаси свое отечество, немецкая молодежь! Вы
должны помочь правительству поддержать порядок. Всту-
пайте в добровольческие отряды! Защищайте культурное
наследие своих предков, спасайте свое будущее!»

Немецкая революция была быстро подавлена. Она на-
чалась спонтанно, и не существовало хорошо организован-
ной и популярной партии, способной ее возглавить.

Заключение мира, который прекратил Первую мировую
войну, отметил для себя Эрнст Генри, вызвало у немцев не ра-
дость и чувство облегчения, а гнев, возмущение и ненависть к
тем, кто допустил поражение германской армии, и страстное
желание отменить позорный мир и все вернуть назад. Эта не-
нависть к миру, который спас столько жизней, многое объ-
ясняет в истории Германии XX столетия. Поражение в войне
и революция были восприняты как позор, который можно
смыть только кровью. Вину возложили на либералов, ком-
мунистов как агентов России и евреев как агентов Запада.

Эрнст Генри не ощущал себя в Германии чужим, пото-
му что немецкие коммунисты и комсомольцы стремились
к мировой революции, которая уничтожит все границы, и
искали опору в Москве, где создали объединение всех ком-
мунистических партий — Коммунистический Интернаци-
онал (Коминтерн).

В марте 1919 года прошло первое заседание Исполкома
Коминтерна. Его возглавил член Политбюро ЦК и хозяин
Петрограда Григорий Евсеевич Зиновьев. Годы эмигра-
ции он провел вместе с Владимирович Ильичом Лениным
и Надеждой Константиновной Крупской. Более близкого
человека у них не было. Зиновьева именовали оруженосцем
Ленина, потому что он безоговорочно признавал правоту
старшего товарища, когда другие социал-демократы спо-
рили с Владимиром Ильичом. На съездах партии, когда го-
лосовали за членов Центрального комитета, Зиновьев по-
лучал больше всех голосов после Ленина.

В те годы должность главы Коминтерна имела особое
значение. Партия большевиков считалась всего лишь од-
ной из секций Коминтерна, таким образом Зиновьев фор-
мально оказался руководителем всего мирового коммуни-
стического движения.
Григорий Зиновьев провел через Политбюро ЦК пар-
тии (в него входило всего несколько человек, определяв-
ших всю жизнь страны) решение:

«а) открыть III Интернационалу кредит в 1 000 000 рублей;

б)	перевести отдел советской пропаганды и все ино-
странные коммунистические группы в ведение III Интер-
национала;

в)	поручить Коминделу предоставлять III Интернацио-
налу право пользоваться радио».

Договорились проводить заседания Исполкома Ко-
минтерна два раза в месяц по воскресеньям, а заседания
Бюро — три раза в неделю в 10.30 утра.

Параллельно с Политбюро в Кремле существовало еще
и Организационное бюро (оргбюро) ЦК партии большеви-
ков, занимавшееся главным образом подбором и расста-
новкой кадров и всеми текущими партийными делами.

В протокол заседания Оргбюро ЦК записали:

«Слушали:

Заявление III Интернационала о средствах, помеще-
нии, автомобилях и т. д.

Постановили:

Выдать из средств ЦК один миллион, а все остальные
вопросы передать в Президиум ВЦИК».

В мае 1919 года вышел первый номер центрального орга-
на Исполкома Коминтерна — журнала «Коммунистический
Интернационал», в котором будет печататься Эрнст Генри.
Журнал поначалу выходил на русском, немецком и фран-
цузском языках, затем появился и английский выпуск.

А немецкие радикальные революционеры, основавшие
«Союз Спартака», вместе с другими крайне левыми провели
30 декабря 1918 года свой съезд. 1 января 1919 года они при-
няли решение образовать Коммунистическую партию Гер-
мании. Сразу попросили помощи у советских товарищей.

В Москве Ян Антонович Берзин, секретарь Исполко-
ма Коминтерна, писал Зиновьеву относительно денег для
компартий:

«Дорогой Григорий!

Переговорив с Владимиром Ильичом, мы пришли к за-
ключению, что 5 млн мало, что нужно увеличить отправля-
емую сумму до 20 млн франков (приблизительно — 1 млн
фунтов стерлингов)... Сегодня Елена Дмитриевна поедет в
Питер и привезет Вам деньги и ценности.

Известную часть (скажем, половину) нужно сохранить
как запасной фонд, остальные — немедленно распределить
28
между коммунистическими и левосоциалистическими
группами Зап. Европы и Америки, причем спартаковцам
нужно дать сразу же крупную сумму (несколько миллио-
нов) — они давно просят».

Деньги немецким коммунистам выделены. Инструк-
ции и советы подготовлены. Но как наладить связь? Гер-
манию и Россию разделяет только что созданная Польша,
а с Польшей Красная армия ведет войну. Нужны надежные
курьеры, и не обычные посыльные, а люди бесстрашные,
уверенные в себе и даже, пожалуй, авантюрного склада.
Боязливый и просто осторожный человек такую миссию не
примет: опасно! Поймают — и если не пулю получишь, то
за решетку точно угодишь.

А на глазах Эрнста Генри события в Берлине принимают
драматический характер — там вспыхнул Капповский путч.

Крупный землевладелец из Восточной Пруссии Вольф-
ганг Капп был в 1918 году избран в Рейхстаг, но он не при-
знавал только что созданную Веймарскую республику и
презирал социал-демократов, оказавшихся у власти. Через
два года, в начале 1920-го, он решил, что настало время
брать власть. Главную роль в государственном перевороте
должна была сыграть 2-я морская бригада капитан-лей-
тенанта Германа Эрхардта. Капитан был сыном пастора,
воспитывался в националистическом духе. Эрхардт бросил
гимназию и поступил на флот. В начале века участвовал в
жестоком подавлении племен в немецких колониях в Юго-
Западной Африке.

Его время настало после поражения Германии в Пер-
вой мировой. Флот встал на якорь, боевые корабли пере-
давались победителям. И тогда капитан-лейтенант Эрхардт
собрал три сотни оставшихся без дела морских офицеров,
чтобы сражаться с коммунистами. Так образовалась «бри-
гада Эрхардта», сыгравшая большую роль в политической
борьбе в Германии. В этой и без того кровавой борьбе Гер-
ман Эрхардт отличился особой жестокостью.

В субботу 13 марта 1920 года, рано утром, бригада Эр-
хардта в составе трех тысяч человек вступила в Берлин и
маршем прошла через Бранденбургские ворота. Его солда-
ты заняли правительственный квартал. Правительство бе-
жало. Хозяином Берлина стал Вольфганг Капп, провозгла-
сивший себя имперским канцлером и премьер-министром
Пруссии. Капп выпустил прокламацию «К немецкому на-
роду!» В ней говорилось, что Веймарская республика не в
состоянии остановить угрозу большевизма.
Но армия не присоединилась к Каппу. Возможно, он не
был харизматическим лидером. А, может быть, дело в том,
что немецкие военные больше всего боятся неповинове-
ния. Они органически не могут выйти из подчинения, на-
рушить приказ! Большинство государственных служащих
тоже не захотели служить Каппу. Его поддержали только
крайние националисты. Всеобщая забастовка, объявлен-
ная профсоюзами, заставила его отступить. Утром 17 марта
Капп заявил, что уходит в отставку, и отправился в Шве-
цию. Капитан Эрхардт бежал в Мюнхен. Его люди после
провала путча создали тайную организацию «Консул», ко-
торая перешла к прямому терроризму под лозунгом борьбы
за «возрождение Германии». Убивали политиков либераль-
ных взглядов и еврейского происхождения.

После Капповского путча, вспоминал один известный
немецкий журналист, в школе он увидел, как сосед по пар-
те чертит у себя в тетради какие-то странные фигуры.

— Что это? — спросил он.

— Антисемитский значок. Его носили на касках люди
из отрядов Эрхардта. Он означает: «Евреи, убирайтесь вон».
Надо знать.

Это была свастика.

Происходящее нисколько не испугало Эрнста Генри.
Напротив, он чувствовал страстное желание участвовать в
боях за коммунизм: «В начале 1920 года (мне было шест-
надцать лет) Берлинский Исполком Коминтерна послал
меня нелегально курьером в Москву — через Ковно, Виль-
но и Бобруйск, где тогда находилась линия советско-поль-
ского фронта. Я имел документы, выданные мне герман-
ской Компартией.

В Ковно я связался с подпольной организацией
ЦК компартии Литвы и Белоруссии, проследовал в Виль-
но, где получил шифровку на имя Мицкевича-Капсукаса в
Смоленске.

В городе Слуцке я был арестован польской дефензивой,
помещен в Слуцкую тюрьму и переправлен в Бобруйскую
тюрьму. Документов они при мне не обнаружили, но под-
вергли избиению. С помощью подпольной Бобруйской ор-
ганизации я был освобожден и переправлен через Березину
в расположение советского фронта, откуда проследовал в
Москву летом 1920 года».

Упомянутый Эрнстом Генри один из создателей литов-
ской Компартии Винцас Мицкевич-Капсукас возглавил
правительство Литовской Советской Социалистической
Республики. В феврале 1919 года Литва объединилась с Бе-
лоруссией, появилась единая Литовско-Белорусская ССР.
Но летом 1919 года ее территорию заняли наступавшие
польские войска. У создателя независимой Польши мар-
шала Юзефа Пилсудского возникла грандиозная идея
создания Восточной Федерации: Польша «берет под свое
покровительство» Украину, Белоруссию и Литву. Далеко
идущие планы привели его к войне с Советской Россией.

Дефензива, в руки которой угодил Эрнст Генри, — это
контрразведывательное подразделение 2-го отдела («двуй-
ка» — разведка и контрразведка) Генерального штаба Вой-
ска польского.

Слуцк — небольшой в ту пору городок с преимуществен-
но еврейским населением, находится в ста с лишним кило-
метрах от Минска. После революции несколько раз перехо-
дил из рук в руки. С августа 1919 года в Слуцке находились
польские войска. Очевидцы вспоминали: «Вошли в город
одетые с иголочки во все американское и вооруженные на
французский манер. Навезли горы разных американских
консервов. Принесли с собой идею возрождения великой
Польши “от можа до можа” и свой польский гонор. По ве-
черам солдат приводили на городскую площадь, появлялись
ксёндзы, и творилась общественная молитва, после которой
разносилось “Еще Польска не сгинела... Наши флаги бялы
и червлены — пшилёна наша польска края”. Весной дефен-
зива раскрыла заговор против польской власти — организа-
цию, которая готовила восстание среди населения при на-
ступлении советских войск, которое ожидалось весной».

В 1920 году Владимир Ильич Ленин рассчитывал, что,
если Красная армия через территорию Польши подойдет к
Берлину, то в Германии вспыхнет социалистическая рево-
люция. В Москве мечтали о соединении русской и немец-
кой революций. 17 марта Ленин отправил Сталину теле-
грамму: «Только что пришло известие из Германии, что в
Берлине идет бой и спартаковцы завладели частью города.
Кто победит, неизвестно, но для нас необходимо макси-
мально ускорить овладение Крымом, чтоб иметь вполне
свободные руки, ибо гражданская война в Германии может
заставить нас двинуться».

Так что в Москве были рады видеть Эрнста Генри, от-
сидевшего месяц в польских тюрьмах, со свежими новостя-
ми из Германии. Он сообщил москвичам, что берлинские
коммунисты предлагают штаб-квартиру Коммунистиче-
ского интернационала молодежи разместить в Берлине.
Эрнст Генри: «В Москве я несколько месяцев работал в
аппарате ЦК РКСМ в качестве секретаря международного
отдела, а затем послан обратно в Германию (нелегальное
путешествие через Ленинград — Штеттин) на постоянную
работу за границей».

А в Москве III съезд комсомола, проходивший 2—10 ок-
тября 1920 года, избрал 1-м секретарем ЦК комсомола
Лазаря Абрамовича Щацкина. Ему было всего восемнад-
цать — немногим старше Эрнста Генри. Успел поучиться в
гимназии, в 15 лет вступил в партию большевиков, в 1917-м
создавал Союз молодежи при Московском комитете пар-
тии. Участвовал в Гражданской войне. «В кожаной куртке
нараспашку, широкоплечий и довольно высокий, с откры-
тым большим лбом и блестящими глазами, Лазарь Шацкин
напоминал собою капитана, отдающего команды резким и
звонким голосом, — вспоминали его соратники. — Он ка-
зался властным юношей, верящим в свои молодые силы и
непоколебимым в своих решениях». Он был самым попу-
лярным из первых вождей комсомола.

Лазарь Шацкин говорил:

— На Западе социалисты давно принимают участие в
юношеском движении. Но в России это движение происхо-
дило помимо партии, вне всякой связи с нею. У нас партия
проглядела это движение.

Он считал, что комсомол самостоятелен и партия не
должна им командовать. До поры до времени эти слова
сходили ему с рук. Шацкин уговорил Ленина выступить
на III съезде комсомола. Именно Шацкин открыл съезд и
предоставил слово Владимиру Ильичу, чей доклад «Задачи
союзов молодежи» потом будут изучать сменяющие друг
друга поколения членов ВЛКСМ. Эту речь Ленина слушал
и Эрнст Генри, которого товарищи привели на заседание.

После IV съезда комсомола, который проходил 21—
28 сентября 1921 года, Шацкина вновь избрали 1-м секре-
тарем. «Это он придумал комсомол и был его создателем и
организатором, — вспоминал Борис Георгиевич Бажанов,
который работал в Секретариате Сталина. — Сначала он
был 1-м секретарем ЦК комсомола, но потом, копируя Ле-
нина, который официально не возглавлял партию, Шац-
кин, скрываясь за кулисами руководства комсомола, ряд
лет им бессменно руководил со своим лейтенантом Тар-
хановым. Шацкин входил в бюро ЦК РКСМ, а формально
во главе комсомола были секретари ЦК, которых Шацкин
подбирал из комсомольцев не очень блестящих».
Верным помощником Шацкина стал секретарь ЦК ком-
сомола Оскар Тарханов, прежде состоявший в скаутском
движении и сделавший все, чтобы привлечь скаутов в пи-
онерию. Скауты, любители романтики и приключений,
появились в начале XX века, поставив перед собой задачу
воспитывать отвагу и мужество. Идея создать сообщество
юных разведчиков принадлежит канадскому писателю, ху-
дожнику и естествоиспытателю Эрнесту Сетон-Томпсону.
Скауты появились и в России, движение поддержал им-
ператор Николай II. К 1917 году число скаутов превысило
пятьдесят тысяч. В 1924 году скаутов в СССР запретили.
А походы, костры, линейки стали ритуалами пионерского
движения, существовавшего при комсомоле.

В ноябре 1919 года Шацкин прибыл в Берлин, где нахо-
дился Эрнст Генри. Он представлял российский комсомол
на I учредительном конгрессе Коммунистического интер-
национала молодежи в Берлине и был избран секретарем
КИМ. 30 ноября 1922 года Политбюро утвердило предста-
вителей российского комсомола в КИМ: Шацкин, Тарха-
нов, Цетлин, Курелла... Им велели в течение года освоить
хотя бы один иностранный язык.

Немца Альфреда Куреллу Эрнст Генри уже знал. Тот
стал одним из руководителей Коммунистического интер-
национала молодежи. Если Эрнст Генри остался в Герма-
нии, то Курелла, напротив, в России. Во время Великой
Отечественной войны он служил в 7-м управлении (разло-
жение войск и населения противника) Главного политиче-
ского управления Красной армии.

Альфреду Курелле повезло. Много позже Эрнст Генри
узнает, какая судьба постигла первых руководителей Ком-
мунистического интернационала молодежи.

Лазарь Шацкин учился в Институте красной профессу-
ры. Его включили в редколлегию «Правды», избрали в со-
став Центральной контрольной комиссии. Но в 1929 году
он опубликовал статью «Долой партийную обывательщи-
ну». Его беспокоило, что в партии доминирует «молчали-
вое большинство», готовое одобрить любую директиву,
спущенную «сверху». Сталин был крайне недоволен: это
попытка «превращения партии в дискуссионный клуб».
ЦК принял постановление «О грубых политических ошиб-
ках тов. Шацкина». Его убрали из «Правды», вывели из
ЦКК — «за участие в праволевацкой группировке». Отпра-
вили в Ташкент заместителем председателя Средне-Азиат-
ского Госплана и директором Института экономических
исследований. Но он не порвал со своими единомышлен-
никами из окружения Николая Ивановича Бухарина, ко-
торого Ленин называл «любимцем партии» и которого при
Сталине расстреляли.

Шацкин дружил с Яковом Стэном, образованным пар-
тийным философом. Стэн, будучи заместителем директо-
ра Института Маркса и Энгельса, призвал молодежь к ин-
теллектуальной самостоятельности: «Каждый комсомолец
должен на своём опыте проработать серьёзно все вопросы и
таким путем убедиться в правильности генеральной линии
нашей партии. Только такая убеждённость, приобретённая
на собственном опыте, путём самостоятельного продумы-
вания всех основных вопросов, может иметь вес и ударную
силу в практической деятельности. Без этого условия прак-
тическая деятельность превращается в “службу”». Стэн ли-
шился должности, был арестован и расстрелян. Та же судь-
ба ждала и Шацкина. В 1935 году его арестовали, дали пять
лет тюрьмы. А в 1937 году расстреляли.

А Ефима Цетлина включили в Исполком Коммуни-
стического интернационала молодежи и командировали в
Германию поднимать революционное движение. Немец-
кая полиция его арестовала и выслала в СССР. Его взяли
в ленинградский партийный аппарат, где началась кадро-
вая чистка — убирали людей поссорившегося со Сталиным
члена Политбюро Григория Зиновьева. Цетлин руководил
отделом в райкоме ВКП(б). После возвращения в Москву
работал у члена политбюро Николая Бухарина — в секрета-
риате Исполкома Коминтерна. В мае 1929 года его переве-
ли в наркомат тяжелой промышленности — заместителем
начальника научно-исследовательского сектора.

В 1933 году Цетлина арестовали — по делу его друга
Александра Николаевича Слепкова, первого ответственно-
го редактора «Комсомольской правды». Слепков принад-
лежал к тем, кто считал, что Сталин «надел намордник на
партию». На следующий год Цетлина освободили и отпра-
вили работать на Уралмаш — заведовать Бюро техническо-
го обслуживания, а через два года вновь арестовали. Теперь
выбивали показания на самого Бухарина.

Цетлин подписал протокол допроса, в котором сказано:
Бухарин подобрал группу бывших эсеров-боевиков, чтобы
убить Сталина... Сотрудничество со следствием Цетлину не
помогло. В июне 1937 года его приговорили к десяти годам
лагерей, а в сентябре — уже без суда — решением Тройки
(начальник Управления НКВД, местный партийный се-
кретарь и прокурор) приговорили к смертной казни и рас-
стреляли.

Зато Москва пыталась вытащить из немецких тюрем
попавших туда коммунистов.

Макс Гельц был одним из руководителей вооруженного
восстания в Германии в марте 1921 года, за что его и по-
садили. Председатель Исполкома Коминтерна Григорий
Зиновьев обратился в Политбюро: «Тов. Макс Гельц (член
Компартии Германии) перенес две голодовки в тюрьме.
Смертельно болен. Есть основание думать, что герман-
ское правительство отпустило бы его в Россию, если бы
об этом попросили». Сначала в ЦК намеревались исполь-
зовать межгосударственные контакты. Подготовили текст
письма наркому иностранных дел Георгию Васильевичу
Чичерину и полпреду в Германии Николаю Николаевичу
Крестинскому с поручением «в полуофициальном порядке
нажать на германское правительство в целях освобождения
из тюрьмы и отправки в Россию коммуниста М. Гельца».
Потом решили действовать через Коминтерн.

Политбюро 21 сентября 1922 года поручило «русским
делегатам в Коминтерне через германскую коммунисти-
ческую партию предложить немецкой с.-д. партии ввиду
ужасного положения, в котором находится Макс Гельц, об-
менять его на Тимофеева». Евгению Михайловичу Тимо-
фееву, члену ЦК партии правых эсеров, в августе 1922 года
вынесли смертный приговор. Смертную казнь заменили
тюремным заключением. Но обмен не состоялся. Евгений
Тимофеев так и остался за решеткой. В сентябре 1941 года
его расстреляли. А Макса Гельца в 1928 году выпустили.
Он уехал в Советский Союз, женился на студентке Мо-
сковского энергетического института Аде Пугавко. Один
из ее сокурсников академик Александр Ефимович Шейнд-
лин вспоминал эту яркую и живую молодую женщину.
В 1933 году Макс Гельц, купаясь в Волге, утонул. «По слу-
хам, — писал академик Шейндлин, — его смерть не была
случайной». Его вдова вышла замуж за одного из братьев
Тур. Это был псевдоним популярных в ту пору драматур-
гов, лауреатов Сталинской премии — Леонида Давидовича
Тубельского и Петра Львовича Рыжея. После смерти Ту-
бельского Петр Рыжей продолжал сочинять пьесы вместе
со своей женой Ариадной Сергеевной Тур. И Эрнст Ген-
ри, вернувшись в Москву, увидит снятый в 1969 году по их
сценарию художественный фильм «Посол Советского Со-
юза» — об Александре Михайловне Коллонтай, которая в
нашей стране стала первой женщиной-министром, а потом
и первой женщиной-послом.

А пока что Эрнста Генри вновь отправили в Берлин.
Лазарь Шацкин поручил ему передать руководителям не-
мецкого комсомола, что, несмотря на важнейшую роль
германских коммунистов, руководство Коммунистическо-
го интернационала молодежи все-таки останется в Москве.

Теперь Эрнст Генри вступил в германскую Компартию,
которая неустанно готовила революцию. После Первой
мировой войны коммунисты получили много мест в ланд-
тагах (местных законодательных собраниях) и чувствовали
себя уверенно. Партия, в которой состояли 350 тысяч чело-
век, провела 14 депутатов в Рейхстаг и 57 в ландтаги.

Эрнст Генри работал в отделе печати ЦККПГ и в ре-
дакции главной партийной газеты немецких коммунистов
В1е Ко1е Еакпе («Красное знамя»): «Я почувствовал, что хо-
чется писать еще и еще. Рука сама тянулась к бумаге, не пи-
сать я уже не мог».

Немецкие коммунисты опирались на солидную систе-
му партийной печати — 33 ежедневных газеты. Эрнст Генри
вспоминал: «В 1922 году был снова послан в Москву в каче-
стве корреспондента “Роте Фане” (с нелегальным паспор-
том — все это время я находился в подпольном положении).
Совершил путешествие Москва — Донбасс — Ростов — Баку
(где видел покойного товарища Кирова) — Тбилиси и оттуда
под видом советского дипкурьера поехал в Анкару, где при-
сутствовал на подпольном съезде турецкой Компартии».

В сентябре 1920 года группа турецких социалистов соз-
дала в Баку Коммунистическую партию Турции и прове-
ла первый съезд. Дома они собраться не могли. В августе
1922-го состоялся второй съезд. А через месяц Компар-
тию запретили, и всех заметных коммунистов арестовали.
Эрнст Генри вернулся в Советскую Россию.

Еврейский Ренессанс

Эрнст Генри не узнавал Москву. Революция перевер-
нула всю российскую жизнь. Временное правительство от-
менило все сословные, вероисповедные и национальные
ограничения. Его земляка Марка Шагала назначили ко-
миссаром по делам искусств Витебской губернии.

Полина, старшая сестра Эрнста Генри, познакомила
его с целым созвездием живописцев, чей талант поражал
современников и чье наследство бесценно. Эти художни-
ки, сокрушавшие все и всяческие авторитеты, традиции и
каноны, свободно экспериментировали, не обращая вни-
мания на то, что прежде считалось обязательным с точки
зрения формы и содержания.

Современному человеку непросто постичь подлинные
обстоятельства первых послеоктябрьских лет.

Старый порядок рухнул. А в новой жизни — никакой
цензуры и запретов, все разрешено и позволено! Это было
время больших экспериментов — в политике, экономике
и интимной жизни. Одни восторженно считали это рево-
люцией, другие — брезгливо — декадентством. Одни были
благодарны переменам — их избавили от страха проявить
свои искренние чувства, позволили быть самими собой,
обрести счастье! Другие с ненавистью говорили: ваша сво-
бода — это свобода извращений и распущенности! Менее
талантливые завидовали и обижались.

Полина Хентова еще до Первой мировой училась в
Брюсселе в Королевской академии художеств. Вернулась в
Москву. После революции начала выставлять свои работы.
Потом вместе с братом через Киев уехала в Берлин, оттуда
перебралась в Париж. Ей пришлось трудно. Зарабатывала
на жизнь тем, что делала кукол, снималась в кино, писала
портреты на заказ. А потом пришло признание — ее оцени-
ли как графика и книжного иллюстратора. Много заказов
пришло из Англии.

Полина следила за тем, что происходило в художе-
ственном мире России, делилась впечатлениями с братом.
В России, вздыбленной и бурлящей, приветствовали па-
фос обновления, признав модернизм революционным ис-
кусством. Новые работы отразили шквал революционного
урагана, период прямой, фронтальной борьбы за револю-
цию. Искры революционного пожара распространялись
повсеместно, и накопленные запасы взрывчатого матери-
ала детонировали. Удивительно ли, что пламенный рево-
люционный поток увлек за собой и, казалось, далеких от
революции людей — художников, которые почувствовали
гигантские возможности для своего искусства. И среди
этих художников очень заметны евреи, которые со всей
страстью ввязались в битву за преображение жизни и ис-
кусства, о чем впоследствии многие пожалеют. Но кому в
17-м году была ведома их судьба?

Линия борьбы обнажилась. Страна разделилась на два
непримиримых лагеря. За или против, по ту или другую
стороны баррикады — третьего не дано. В этом столкнове-
нии двух миров все силы обращены на борьбу — нет быта,
нет будничности, нет интимности. «Или мы победим вошь,
или вошь победит социализм». Эта тема разворачивается в
эпическое полотно таких масштабов, которых не знало до
того советское искусство.

Вот почему старался быть полезным и нужным новой
жизни художник-супрематист Илья Чашник. Участвовал
в оформлении революционных праздников. Невероятно
изобретательный, занялся техническим, промышленным
и архитектурным дизайном. Предложил супрематические
орнаменты для текстиля и обоев. Разрабатывал эскизы для
работ по окраске зданий в Ленинграде, подбирая цвета,
подходящие для новостроек. Работал на фарфоровом заво-
де художником-композитором — расписывал чашки и сер-
визы. Но все это отвлекало его от занятий супрематической
живописью.

Илья Чашник родился в 1902 году в Витебской губер-
нии — по соседству с талантливым живописцем Марком
Ротко и великим актером Соломоном Михоэлсом. Вось-
мой ребенок в бедной семье. В 11 лет начал работать. А в 15
лет пошел в Школу рисования и живописи Юделя (Иегу-
ды) Пэна, через которую прошли и Марк Шагал, и Эль Ли-
сицкий, и Полина, сестра Эрнста Генри, и многие другие
художники, появившиеся на свет в Витебске и его окрест-
ностях.

В Полину был безнадежно влюблен Эль Лисицкий. Вы-
дающийся художник-авангардист, он искренно и увлечен-
но стремился сказать в искусстве новое слово в уверенно-
сти, что все старые уже сказаны и бессмысленны.

Родители юного Лазаря Лисицкого переехали в Ви-
тебск, и это была судьба. Здесь он пошел учиться в Школу
рисования и живописи художника Юделя Пэна. Главное в
его наследии — живопись на еврейские темы. Эль Лисиц-
кий считал своим долгом способствовать возрождению
еврейского искусства. Он открыл мастерскую графики, пе-
чати и архитектуры. В нее сразу записался Илья Чашник.
Эль Лисицкий пробовал себя в разных жанрах — график,
иллюстратор, архитектор, фотограф, дизайнер... Писатель
и историк искусств Николай Иванович Харджиев вспо-
минал: «Он влюбился в художницу Хентову. Она выстав-
лялась с “Миром искусства” и в других местах. Невероят-
но красивая женщина — ослепительная блондинка... Она
была модница, прекрасно одевалась, вся в мехах, не знаю,
38
откуда брала средства. У меня есть фотография — она вся
в мехах стоит около работы Лисицкого... Она бы и сейчас
была прелестна — такие белокурые локоны. Он был в нее
безумно влюблен, а она к нему совершенно равнодушна,
может быть, только ценила как художника. Она сама была
художницей. Он из-за нее стрелялся, прострелил себе лег-
кое и потом из-за этого болел всю жизнь. Об этом никто не
знает, мне это рассказала жена Лисицкого Софья Кюпперс.
Хентову трудно было представить женой Лисицкого, он ма-
ленький, а она шикарная женщина».

С 1935 года Лисицкий — главный художник Всесоюз-
ной сельскохозяйственной выставки. Он прожил недолго,
умер от туберкулеза в декабре 1941 года. Его последняя ра-
бота — плакат «Давайте побольше танков».

В ноябре 1919 года в Витебск переехал Казимир Мале-
вич, создатель супрематизма — важнейшего направления
авангарда — и открыл мастерскую. Своих учеников Мале-
вич объединил в группу «Уновис» («Утвердители нового
искусства»).

Илья Чашник стал преданным учеником Малевича. Су-
прематисты острее других сознавали, что мир стремительно
меняется, он говорит на ином языке и обретает иные фор-
мы. И считали наиважнейшим цвет. Из всех цветов Чашник
предпочитал черный: «Черное — величайшее состояние бес-
предметности. Неизвестно, для чего, почему и зачем чело-
веческое существо живет. Это доказывает беспредметную
суть человеческого бытия, которое лишь поставлено в опре-
делённые условия своего существования или действия, про-
являет себя тем или иным образом и во всех препятствиях
существующего мира видит смысл или цель. Но это заблуж-
дение». Илья Чашник ушел из жизни совсем молодым — в
27 лет. Он скончался от перитонита после неудачной опера-
ции по удалению аппендикса в 1929 году.

Художники единодушно исходили из посылки, что ста-
рое искусство насквозь прогнило и революционному наро-
ду может только повредить. Это был постулат, из которого
исходили — с некоторыми оговорками — очень многие де-
ятели того времени. Каждый считал, что он обладает если
не всей истиной, то большей ее частью. Шли мучительные
поиски, и никто из деятелей искусств не владел всей ис-
тиной и владеть не мог, хотя и пытался порою убеждать и
себя, и других, что владеет.

Эль Лисицкий писал в статье «Искусство и пангеоме-
трия»: «В периоде 1918 по 1921 год выброшено много старо-
го хлама». Его плакат «Клином красным бей белых» — хре-
стоматийное произведение той эпохи. Геометрия обрела
символический характер. В искусство привнесены высокая
патетика революционных битв, огневые лозунги борьбы,
пламя революционной страсти. Мечта — поразить челове-
чество своими достижениями, превратить Москву в столи-
цу мирового искусства.

Своим долгом участвовать в создании «Еврейского
общества поощрения художеств» считал еще один выдаю-
щийся мастер — Натан Альтман. Он много рисовал на би-
блейские темы.

Натан Альтман родился в 1889 году в Виннице, в бед-
ной еврейской семье. Когда ему было четыре года, отец
умер от скоротечной чахотки. Натан поступил в Одесское
художественное училище. С современным искусством он
познакомился в Париже. И сразу же оказался в кругу самых
заметных живописцев. Критики отмечают его феноменаль-
ную природную чуткость, редко встречающийся врожден-
ный профессионализм, безукоризненную артистичность и
элегантность. Натан Альтман восторженно принял совет-
скую власть. Рисовал Ленина: его даже одно время считали
«придворным художником».

Альтман оформлял спектакли Государственного еврей-
ского театра. Критики высоко оценили его работу в театре-
студии «Габима», где ставил спектакли Евгений Вахтангов.
Соединение новой живописи с новым сценическим искус-
ством завораживало. Весной 1928 года вместе с Еврейским
театром Натан Альтман отправился на гастроли в Европу,
где остался на несколько лет. Он писал пейзажи и натюр-
морты, в которых ощутимо влияние импрессионизма. Ав
1935 году вернулся в Советский Союз. И... ушел в менее
заметные жанры — занялся книжной графикой. Ситуация
изменилась. Теперь уже его эстетические пристрастия и
творческая манера вызывали сомнения и подозрения у иде-
ологического начальства.

Марк Шагал быстро осознал, что такое советская
власть, и в 1922 году вместе с семьей перебрался в Литву,
оттуда в Германию и, наконец, в Париж, где остался и по-
лучил французское гражданство. В 1940 году немецкие вой-
ска, разгромив французскую армию, оккупировали страну.
Началась охота на евреев. Французская полиция и коллабо-
рационисты всячески помогали оккупантам. Марку Шага-
лу повезло: в 1941 году его пригласил Музей современного
искусства в Нью-Йорке. Это спасло ему жизнь. Но Шагал
остался верен Парижу, куда и вернулся после войны, в 1947
году. Со временем он сменил жанр — увлекся мозаикой,
витражами, скульптурой, керамикой. Его попросили пора-
ботать над зданием кнессета в Иерусалиме. Работа имела
невероятный успех. И его стали просить оформить синаго-
ги и христианские храмы в разных странах...

«Это была эпоха революции, — вспоминал Наум Габо, —
и настоящая революция, во время которой мы до сих пор
живем, была начата художниками и учеными... Толпы шу-
мели и негодовали, но коллективное сознание уже было
потрясено. Даже не желая того, не осознавая, люди вос-
принимали сделанное художниками и учеными». Для На-
ума Габо история его народа имела особое, мистическое
значение. Он часто говорил о том, что его предки когда-то
попали египтянам в рабство и лепили скульптуры фарао-
нов. Зов предков через тысячелетия заставил Наума Габо
стать скульптором. Он вернулся в Россию в 1917-м после
Февральской революции. А в 1922 году, как и Марк Шагал,
не выдержал и тоже уехал. График и блестящий портре-
тист, он прославился своими театральными декорациями.
Особенно теми, что украсили постановки Сергея Дягилева,
создавшего в Европе русскую балетную труппу и совершив-
шего революцию в балете.

Мир менялся, но даже если бы все они хотели забыть,
что они евреи, — им напоминали об этом. Тяжкое разо-
чарование очень быстро постигло художников-евреев.
Вообще-то евреи-большевики были надежны и лояльны.
Они были ярыми сторонниками крепкого государства, а
это новая власть ценила.

Эрнст Генри с восхищением читал новости из России
о том, что после революции появляются еврейские театры,
газеты и школы, где говорят, пишут и учат на идиш. Созда-
вались еврейские колхозы и национальные районы. В ев-
рейскую область на Дальнем Востоке — Биробиджан — пе-
ребралось некоторое количество евреев из других стран,
вдохновленных идеей свободной жизни на своей земле.
Поехали даже из Палестины, где среди евреев царили тогда
упадочнические настроения.

Эрнст Генри гордился тем, что Советская Россия — пер-
вое государство, где боролись против антисемитизма и где
злобных антисемитов наказывали. Правда, продлилось это
недолго. И сменилось политикой государственного анти-
семитизма, что он почувствует на себе, когда после войны
вернется в Москву.
Большевики считали: для создания нового, пролетар-
ского государства необходимо прежде всего покончить со
старой государственной машиной, разгромить ее, чтобы
камня на камне не осталось, с корнем вырвать все прояв-
ления буржуазно-помещичьего владычества. Значит, так
нужно действовать и в сфере искусства. Для «старого ис-
кусства» существовали только негативные определения:
«насквозь прогнило», «разложилось».

А вокруг новой власти — вакуум. Интеллигенция от-
шатнулась от большевиков. Руководящие кадры партии
организовали борьбу за искусство — разумеется, «подлин-
но революционное», «истинно пролетарское». Но овладеть
искусством целиком можно было, только воспитав кадры
своей художественной интеллигенции. Должны появиться
и свои художники. Они пришли. Не очень талантливые, в
искусстве — серые, скучные, одинаковые... Но верные на-
чальству. Они обрели власть над миром искусства и опреде-
ляли, что хорошо, а что плохо. Яркие, одаренные, талант-
ливые, не такие, как все, отвергались.

«Прощай, все старое!»

В 1922 году Отдел международных связей Исполкома
Коминтерна подготовил Эрнсту Генри документы на имя
Семена Николаевича Ростовского, уроженца Тамбова 1900
года рождения. И переслали ему через полпредство в Бер-
лин. Так у него появились новые фамилия, имя, отчество.
И он стал сразу на четыре года старше.

Штаб мировой революции, Исполком Коминтерна, со
временем превратился в министерство по делам компар-
тий с колоссальным документооборотом. В бывшем Цен-
тральном партийном архиве я просмотрел многие десятки
толстенных папок — материалы Секретариата Коминтер-
на. В основном это донесения компартий с оценкой си-
туации в своих странах, просьбы дать политические ин-
струкции, помочь деньгами и принять на учебу местных
активистов.

Эрнст Генри: «Из Москвы с помощью Коминтерна был
послан обратно в Берлин, где вскоре был арестован поли-
цией Зеверинга и выслан в Дрезден».

Депутат Рейхстага Карл Зеверинг в 1920 году стал ми-
нистром внутренних дел Пруссии. Как социал-демократ он
был принципиальным противником и нацистов, и комму-
42
нистов, которые одинаково травили его как символ Вей-
марской республики.

Межвоенная Веймарская Германия была федерацией.
Она состояла из союзных государств, земель и вольных го-
родов. Центральное правительство занималось внешней
политикой, военными делами, таможенным и налоговым
законодательством. Семнадцать земельных правительств
ведали юстицией, правоохранительными органами, обра-
зованием, здравоохранением и вообще повседневной жиз-
нью граждан. Самой крупной была Пруссия с населением в
38 миллионов человек — две трети населения всей Германии.

Политическая система Веймарской республики была
очень либеральной, что создавало возможность полноцен-
ной жизни. Но после войны страна сильно пострадала от
тяжелого экономического кризиса. Эрнст Генри видел, как
инфляция за одну ночь делала богачами ловких спекулян-
тов, но на одного разбогатевшего приходились сотни и ты-
сячи разоренных. Рядом с веселящейся молодежью — разо-
чарованное и выброшенное на обочину старшее поколение,
раненные и искалеченные в Первой мировой, нищие и оз-
лобленные люди, которые не понимают, почему они про-
играли войну. Они побеждали в одной битве за другой, а
потом внезапно все рухнуло. Их просто предали, решили
они. Германию победил внутренний враг, объединивший-
ся с врагом внешним. Они с подозрением наблюдают за
всем происходящим. Демократическая республика, кон-
ституция — все это кажется чужим и чуждым, привезен-
ным из-за границы, навязанным немецкому народу. Чем
дальше, тем больше прежняя, утерянная жизнь казалась
прекрасной и заманчивой, всего было вдоволь, цены были
низкими и был порядок, столько не воровали!

В этой атмосфере правые националисты развязали в
стране настоящий террор. Эрнст Генри вздрогнул, когда
застрелили министра иностранных дел Вальтера Ратенау.
(В нашей стране он известен тем, что заключил 16 апреля
1922 года Рапалльский договор с Россией.) Министр вернул
Германию в мировую политику. Побежденная страна вновь
обрела право голоса. Ратенау участвовал в международных
конференциях, он заключал договоры с другими государ-
ствами, и это возвращало немцам ощущение нормально-
сти жизни. Но он был евреем, и Эрнст Генри понимал: это
автоматически рождает дикую ненависть среди оголтелых
националистов. Они распространяли о министре самые
невероятные мерзости. Ратенау обвиняли в том, что по
его вине немцы в войну голодали, в том, что он — тайный
агент большевиков и пытается открыть большевизму доро-
гу в Германию, в том, что принес немецкий народ в жертву
всемирному еврейству. Последний мотив был, наверное,
самым главным.

К удивлению Эрнста Генри, многие немцы, казавши-
еся столь прагматичными и рациональными, верили, что
тайное еврейское правительство поработило Германию.
Эрнст Генри внимательно следил за ходом судебного про-
цесса, где стало ясно, что убийцы министра черпали свое
вдохновение в «Протоколах сионских мудрецов», печаль-
но знаменитой фальшивке, привезенной в Германию из
России.

Вальтер Ратенау, не заботившийся о собственной безо-
пасности, оказался легкой мишенью. Каждое утро он от-
правлялся из своего дома на Кёнигсаллее (в Грюневальде)
на Вильгельмштрассе, где располагалось здание Министер-
ства иностранных дел. От охраны он отказался. В субботу,
24 июня 1922 года без десяти 11 утра навстречу его авто-
мобилю выехала машина с тремя молодыми людьми. Они
девять раз расстреляли в министра пистолетом-пулеметом
МР-18 и еще бросили ручную гранату. Он погиб на месте.

За сведения о преступниках назначили награду в мил-
лион марок. Провинциальный лесник, любитель авто-
мобилей, сообщил полиции, что в тот день, примерно за
20 минут до убийства, он обратил внимание на проезжав-
шую по улице мощную машину. Любопытный лесник не
смог определить марку, поэтому специально ее разгляды-
вал. И он, и другие прохожие подтвердили, что в автомо-
биле было двое. Еще один молодой человек прогуливался
неподалеку и, судя по всему, подавал сигналы пассажиру
на заднем сиденье подозрительной машины. 28 июня по-
лиция отыскала автомобиль, которым воспользовались
убийцы. Это был мощный Мегсес1е$-Тоигетуа&еп. Владелец
гаража сообщил, что водитель держал у него машину, объ-
яснив, что ему предстоит встретить хозяина, прибывающе-
го из другого города. 29 июня полицей-президент Берлина
социал-демократ Вильгельм Рихтер уже назвал имена по-
дозреваемых в преступлении: Эрнст Вернер Техов шофер,
20 лет, уроженец Берлина, волосы темно-русые; Герман
Фишер (он же Фогель), 26 лет, уроженец Флоренции, блон-
дин; Эрвин Керн, 23 года, уроженец восточно-прусского
Гумбиннена, голубоглазый блондин, участвовал в Каппов-
ском мятеже в марте 1920 года. Все трое принадлежали к
тайной террористической организации «Консул» бывшего
капитан-лейтенанта Германа Эрхардта.

Прусская полиция проделала большую работу и рас-
крыла это преступление, арестовав тех, кто его готовил.
Организатор убийства Вилли Гюнтер убежденно доказывал
следствию, что министр Ратенау входил в состав тайного
еврейского правительства, которое развязало Первую ми-
ровую войну, а затем разрушило Германию.

Эрнст Генри видел, каким вирулентным становится ан-
тисемитизм, как одна за другой появляются антисемитские
организации.

Капитан в отставке Людвиг Мюллер фон Хаузен воз-
главил организацию «Германский орден», которая ставила
своей целью «защиту арийской крови». В июле 1920 года в
«Германский орден» Мюллера фон Хаузена вступил Мар-
тин Борман, будущий личный секретарь Гитлера и шеф
партийного аппарата нацистов. «Орден» был основан в ав-
густе 1918 года «Обществом Туле», названном в честь старо-
го названия Исландии, где по поверью древние германцы
нашли убежище от христианства. Общество использовало
свастику как свой символ. В «Общество Туле» входило в
1919 году всего около полутора тысяч человек, но это были
люди со связями и влиянием.

Эрнсту Генри попадались статьи о том, что твори-
лось в Советской России, которые распространял Людвиг
Мюллер фон Хаузен. Одна из них называлась «Сатанисты
XX столетия». В статье всерьез рассказывалось о том, что
большевики совершают за Кремлевской стеной сатанин-
ские ритуалы, призывая дьявола на помощь в борьбе про-
тив Белой армии.

«Общество Туле» приобрело газету Мйпскепег ВеоЬасЫег
(«Мюнхенский наблюдатель», расходившуюся тиражом в
тысячу экземпляров. Через год тираж увеличился в девять
раз. Газету сделали федеральной, она стала называться
УдИшсИег ВеоЬасЫег (УВ; «Народный наблюдатель»). Авто-
ры этой газеты писали о духовном и расовом превосходстве
немцев и о мировом еврействе, которое мешает Германии
вернуть себе ведущее положение в мире. В апреле 1920 года
и УВ приступила к публикации отрывков из «Протоколов
сионских мудрецов», повествующей о мнимом плане миро-
вого еврейства захватить власть над всем миром.

Но Эрнст Генри не знал тогда, что «Протоколы» прочи-
тал молодой еще Адольф Гитлер и, готовясь к выступлению
в августе 1921 года, составил себе тезисы: «Истощение Рос-
сии (сорок миллионов умирают). Умирают по вине евреев.
“Протоколы сионских мудрецов”».

В Баварии Гитлера уже знали. Бывший офицер русского
флота Георгий Карлович Граф, который в эмиграции стал
начальником Канцелярии великого князя Кирилла Влади-
мировича, оставил воспоминания «На службе император-
скому дому России. 1917—1941». «Никому не известный
Адольф Гитлер, — вспоминал Георгий Граф, — выступал в
разных городах Баварии с зажигательными речами и воз-
буждал население против демократического правительства
Веймарской республики.

Ходили слушать Гитлера и русские эмигранты. Наши
знакомые увлекались его речами и были уверены, что Гит-
лер подготовляет возвращение к монархии. Как-то они уго-
ворили и меня пойти послушать Гитлера.

Сам он мне не понравился, но его речи возбуждали и
захватывали. Стремление же Гитлера свалить все беды на
евреев и масонов казалось несерьезным».

Национальный социализм в Мюнхене формировался
на базе националистической идеологии немецких правых и
идей, принесенных белой эмиграцией. Их объединяли не-
нависть к Западу, либерализму, капитализму, социализму и
евреям. На выборах в Германии в 1893 году антисемитские
партии не собрали и 3 процентов голосов. Они канули бы
в Лету, если бы не Первая мировая. Но, конечно же, Эрнст
Генри и предположить тогда не мог, что через десять лет
профессиональные антисемиты придут к власти в Германии.

Дрезден, куда берлинские власти выслали Эрнста Ген-
ри, — столица другой земли, Саксонии. Здесь он написал
для партийного издательства несколько брошюр. Одна из
них — «Ангора» (Ангора — историческое название Анка-
ры) — об увиденном в Турции. Другая была посвящена со-
бытиям 1923 года в Германии.

После Первой мировой победители обязали Германию
в наказание за ее агрессивную политику и в качестве ком-
пенсации за нанесенный ущерб выплатить немалые суммы,
что оказалось непосильно для Германии. Но недавние про-
тивники, которые четыре года провели в окопах, не были
склонны сочувствовать и входить в положение. В конце
1922 года правительство Германии объявило о дефолте: оно
не могло дальше выплачивать репарации. Заявив, что Бер-
лин срывает поставки угля и древесины, Франция 11 ян-
варя 1923 года ввела сто тысяч французских и бельгийских
солдат в Рурскую область, угольный и стальной центр стра-
ны. Немецкое правительство призвало немцев оказывать
французам пассивное сопротивление. Всем забастовщикам
платили зарплату. События в Рурской области сыграли на
руку экстремистам. На митинге в Мюнхене послушать мо-
лодого Адольфа Гитлера пришли десятки тысяч.

Толпы собирались вокруг статуй объединителя Герма-
нии канцлера Отто фон Бисмарка и других исторических
персонажей и исступленно кричали:

— Германия, Германия превыше всего!

Немецкое правительство, лишившись Рурской обла-
сти с ее угольными шахтами и сталелитейными заводами,
включило печатный станок. Зарплаты выдавали ничем не
обеспеченными бумажными марками. Начался неконтро-
лируемый рост цен. В 1922 году Эрнст Генри платил за бул-
ку сто с лишним марок, через год — два миллиона!

В 1923 году в опорных пунктах левых — в Берлине, Гам-
бурге, в Рурской области — начались массовые забастовки
и демонстрации, формировались рабочие сотни и звучали
призывы к пролетарской революции. 11 июля ЦК Компар-
тии Германии принял воззвание «К партии» с призывом
к вооруженной борьбе на случай реакционного государ-
ственного переворота. На следующий день руководитель
немецких коммунистов Генрих Брандлер сообщил старому
соратнику — секретарю Исполкома Коминтерна Карлу Ра-
деку: партия рассчитывает на боевую помощь со стороны
Советского Союза.

Карл Бернгардович Радек — одна из самых ярких фигур
в большевистском руководстве, человек острого и язви-
тельного ума, очень образованный и циничный. Он родил-
ся во Львове, свободно владел основными европейскими
языками и в Польше, и в Германии чувствовал себя как
дома. Русским языком он овладел уже во взрослом возрас-
те. После Октябрьской революции он не раз безуспешно
пытался поднять вооруженное восстание в Германии, куда
приезжал нелегально, работал в подполье и даже попадал в
тюрьму. Все руководители Компартии Германии были его
давними товарищами. Большой карьере в Москве Радеку
мешала лишь изрядная доля авантюризма.

Руководители Коминтерна Григорий Евсеевич Зино-
вьев и Николай Иванович Бухарин находились в отпуске
в Кисловодске. Карл Радек остался на хозяйстве и руково-
дил немецкими коммунистами. Он счел лозунг «завоева-
ния улиц», выдвинутый Компартией, преждевременным
и опасным. «Чем внимательнее я читаю партийную пе-
чать, тем больше беспокоюсь, — ответил Радек Брандле-
ру. — Я боюсь, что мы идем в ловушку. Мы плохо вооруже-
ны или даже просто не вооружены. Фашисты вооружены в
десять раз лучше и располагают хорошими ударными отря-
дами. Если они захотят, мы получим 29-го числа окровав-
ленные головы».

Руководители КПГ настаивали на том, что промедле-
ние опасно: можно упустить время. Генрих Брандлер писал
в Москву: «Напряжение царит не только в Берлине, но и по
всей стране. Партия уже провела всю нелегальную подго-
товку и, если пойдем на решающее выступление, одержит
победу».

На осень 1923 года коммунисты наметили вооруженное
восстание, которое должно было начаться в Руре и Саксо-
нии. Руководителей КПГ вызвали в Москву и предложили
такой план действий. Коммунисты берут власть в пролетар-
ских районах. Федеральное правительство отправляет туда
войска. Пролетарские сотни дают правительственным вой-
скам решающий бой, побеждают, и коммунисты приходят
к власти во всей Германии. В Москве были убеждены, что
немецкие коммунисты способны добиться успеха. Вдохнов-
ленный этой перспективой генеральный секретарь ЦК пар-
тии Иосиф Виссарионович Сталин написал открытое пись-
мо главному редактору центрального органа коммунистов
Августу Тальгеймеру. 10 октября Эрнст Генри прочитал это
письмо в О1е Ко1е Ракпе. «Грядущая революция в Герма-
нии, — писал Сталин, — является самым важным мировым
событием наших дней. Победа революции в Германии будет
иметь для пролетариата Европы и Америки более существен-
ное значение, чем победа русской революции шесть дет на-
зад. Победа германского пролетариата несомненно переме-
стит центр мировой революции из Москвы в Берлин».

В Москве наметили дату вооруженного восстания в
Германии — 9 ноября 1923 года. Готовили партию и Крас-
ную армию к необходимости помочь немецким революци-
онерам. Выделили доллары для закупки оружия и обещали
наладить поставки хлеба, чтобы новая власть накормила
рабочих. Политбюро решило передать немецким рабочим
миллион золотых марок и организовало сбор денег. Насе-
ление не понимало, почему оно должно жертвовать послед-
ним ради немецких коммунистов.

Немецкая полиция пыталась предупредить восстание.
Самых опасных коммунистов арестовывали. В их число по-
пал и Эрнст Генри, ставший заметным, несмотря на свою
молодость. Он писал: «В середине 1923 года после посеще-
ния ЦК партии в Берлине для разговора с Брандлером был
арестован полицией на улице и помещен в Моабитскую
тюрьму, где просидел восемь месяцев по обвинению “в по-
пытке подготовки государственного переворота”.

Доказать обвинение не удалось, и я был снова выслан
в Дрезден. С этого момента в частности ввиду несогласия
с политикой Генриха Брандлера, Хайнца Ноймана, “при-
миренцев” и т. д. я переключился на литературно-теорети-
ческую работу».

С пером в руках Эрнст Генри смотрелся органичнее,
чем на баррикадах.

Тем временем ЦК Компартии Германии отменил реше-
ние о вооруженном восстании. Но в Гамбурге оно все же
началось. Ранним утром 23 октября коммунисты напали на
полицейские участки, захватили несколько мостов и при-
нялись строить баррикады.

Федеральное правительство не стало ждать, когда его
свергнут, и пустило в ход военную силу. Полиция, к кото-
рой присоединилась армия, перешла в контрнаступление.
Через 31 час восстание было подавлено. 23 ноября 1923 года
правительство Германии запретило Компартию. Отменят
запрет через несколько месяцев, 1 марта 1924 года.

Эрнст Генри навсегда запомнил эти дни. В 1924 году в
Германию приехала внушительная делегация Коминтерна:
Дмитрий Захарович Мануильский, Отто Вильгельмович
Куусинен (он станет членом Президиума ЦК КПСС и от-
кроет Юрию Владимировичу Андропову дорогу к верши-
нам власти), Осип Аронович Пятницкий (он возглавит
отдел в аппарате ЦК, а в 1938 году его расстреляют) и Со-
ломон Абрамович Лозовский (он станет заместителем нар-
кома иностранных дел, его расстреляют в 1952-м).

За безопасность делегации Коминтерна отвечал моло-
дой немецкий коммунист Рихард Зорге. Больше его Эрнст
Генри не увидит. Ему сказали, что советским товарищам
Зорге очень понравился и его пригласили в Москву. Зимой
1925 года Зорге с женой уехали. Эрнсту Генри говорили,
что в Москве Зорге принял советское гражданство. В мар-
те 1925 года Хамовнический райком выдал ему партийный
билет. И только много позже Эрнст Генри узнает, что Зорге
стал разведчиком, успешно работал в Китае и Японии, был
японцами схвачен и казнен.

После неудачи с немецкой революцией в Москве за-
говорили, что социал-демократы хуже фашистов, с ними
нужно порвать и начать атаковать социал-демократию. Не-
мецким коммунистам, в том числе и вышедшему из тюрь-
мы Эрнсту Генри, запомнились сталинские слова:

— Вывод: не коалиция с социал-демократией, а смер-
тельный бой с ней, как с опорой нынешней фашизирован-
ной власти.

Сменили руководство КПГ. Глава Коминтерна Григо-
рий Зиновьев сделал ставку на Эрнста Тельмана, грузчика
из Гамбурга с открытым и простым лицом и огромными
кулаками.

Зиновьев говорил на заседании Коминтерна:

— Посмотрите на Эрнста Тельмана! Все наши товари-
щи, которые его слышали, говорят, что они, слушая Тель-
мана, чувствуют при этом поступь революции.

Веймарской послевоенная Германия называется пото-
му, что 31 июля 1919 года в городе Веймаре, где когда-то
творили Гёте и Шиллер, Национальное собрание приняло
новую конституцию, вполне демократическую и либераль-
ную. Такой конституции у Германии еще не было. Четыр-
надцать лет Веймарской республики не похожи ни на ка-
кую другую эпоху в истории немцев. В сфере литературы
и искусства это было временем фантастического подъема.
Но в тот момент немцы не могли этого оценить. Культур-
ная и научная жизнь Германии между двумя войнами, до
прихода нацистов к власти в 1933 году, была блистательно
успешной. Это эпоха экспрессионизма и экзистенциализ-
ма, время Альберта Эйнштейна, Томаса Манна и Бертольта
Брехта, додекафонической музыки, дирижерского искус-
ства Отто Клемперера и театрального — Макса Рейнхардта.

Эрнст Генри наслаждался тем, что Берлин стал одной из
культурных столиц мира, на равных соревнуясь с Парижем.
Веймарская республика с симпатией относилась ко всему
новому в искусстве и жизни. Это было время авангарда, ко-
торый протестовал против существующего порядка, против
авторитетов, буржуазной морали и традиций.

Вообще Эрнст Генри прекрасно чувствовал себя в Герма-
нии, особенно в Берлине. Для молодого человека даже левых
убеждений 20-е годы — это кинематограф, варьете, автомо-
бильные гонки, джаз и танцевальная лихорадка. Началось
повальное увлечение новыми танцами — чарльстон, джим-
ми, фокстрот. В моде спорт, туризм, диета и забота о фигуре.
Идеал красоты — спортивная фигура и холодные глаза.

Темп новой жизни завораживал. Эрнст Генри ощущал,
как переменился весь духовный и общественный климат.
Это была беспокойная, взвихренная, вибрирующая, необу-
зданная и полная жизни эпоха. Рухнули прежние ценности
и возникли новые.

Многие испытывали страх перед всем новым, неизве-
данным, перед обновлением жизни, перед утратой всего
привычного. Но Эрнст Генри, как и вся молодежь, с вос-
торгом осваивал бесконечные возможности XX века. Про-
щай, все старое!

Красные фронтовики берутся за оружие

Как преданный партии коммунист он искренне верил
в торжество мировой революции и готов был сделать все,
чтобы она произошла как можно скорее. А с момента на-
чала экономического кризиса 1929 года Коммунистическая
партия внушала себе, что Германия — накануне революции
и партии нужно готовиться к боевым действиям.

Эрнст Генри знал, что тайный военный аппарат КПГ
возглавил Ганс Киппенберг. Во время Первой мировой вой-
ны он служил в кайзеровской армии лейтенантом. В 1920
году вступил в Компартию, а в 1923-м руководил рабочим
восстанием в Гамбурге. После провала восстания бежал в
Советский Союз, прошел там курс военной подготовки в
школе Коминтерна и вернулся в Германию. В 1928 году его
избрали в Рейхстаг, и он стал пользоваться депутатской не-
прикосновенностью.

Гансу Киппенбергу подчинялся Союз красных фрон-
товиков, которому предстояло стать прообразом будущей
революционной армии. Компартия сформировала и дру-
гие боевые организации, которые охраняли партийные
объекты и митинги. Но они не могли противостоять поли-
ции. Руководители партии, такие как Гейнц Нойман, не
желали с этим мириться. 2-й секретарь ЦК КПГ Нойман,
бывший студент-филолог, сидя в тюрьме, выучил русский
и охотно щеголял русскими фразами. Эрнст Генри — в
Германии — предпочитал немецкий. В 1922 году, когда
Нойман в составе партийной делегации поехал в Москву,
то разговаривал с советскими лидерами без переводчика.
На него обратили внимание, в 1925 году утвердили пред-
ставителем КПГ в Коминтерне. В 1927 году Москва от-
правила Ноймана в Китай помогать коммунистам, он уча-
ствовал в организации Кантонского восстания, которое
было подавлено. В 1928 году вернулся в Германию — уже
в качестве человека, пользующегося доверием самого Ста-
лина.

Гейнц Нойман ненавидел германскую полицию. И ре-
шил отомстить. Все началось в мае 1929 года, когда во вре-
мя несанкционированных митингов и демонстраций поли-
цейские застрелили 33 и ранили 108 человек. Полицейские
без размышлений пускали в ход оружие. Компартия счита-
ла себя мощной организацией, но ничего не могла сделать
с полицией. Только 29 мая 1931 года был открыт ответный
счет: полицейский вахмистр получил смертельное ране-
ние в живот. В тот же день ранили еще двоих полицейских.
1 августа во время запрещенной демонстрации Берлинской
организации КПГ, когда полицейские взялись за оружие, в
них тоже стали стрелять. Один старший вахмистр был тя-
жело ранен, но выжил.

На хорошо знакомой Эрнсту Генри берлинской пло-
щади, где стоял Дом Карла Либкнехта — здание ЦК КПГ,
радикально настроенная толпа набросилась на полицей-
ского. Он вытащил пистолет и стал стрелять — жестянщик
Фриц Ауге, коммунист по убеждениям, был убит, еще один
рабочий — ранен в руку. На другой улице был убит еще
один рабочий.

Противостояние между полицией и коммунистами пе-
реросло в ненависть. Берлинские полицейские получали
письма с угрозами. Эрнст Генри слышал, как на улицах по-
лицейским кричали:

— Вы — убийцы рабочих, но помните, что придет и
ваша очередь! Вам отомстит Ротфронт!

Ротфронт, Союз красных фронтовиков — нелегальная
боевая организация Компартии.

На следующий день после гибели жестянщика Фрица
Ауге на стене 7-го полицейского участка ночью появилась
надпись мелом: «За одного застреленного рабочего — двух
полицейских».

Тогда Эрнст Генри, который вместе с товарищами воз-
мущался произволом полиции, не знал, какие решения
приняты руководством партии. А вот что произошло. Ког-
да был застрелен жестянщик Ауге, новый глава столичных
коммунистов Вальтер Ульбрихт прорычал:

— У нас в Саксонии мы бы уже давно что-нибудь сде-
лали с полицией. И здесь, в Берлине, мы больше не будем
валять дурака.

Ганс Киппенберг пришел к выводу, что начальник 7-го
участка капитан полиции Пауль Анлауф должен ответить
своей кровью за смерть коммуниста. На территории 7-го
участка находилось здание ЦК КПГ, и подчиненные ка-
питана Анлауфа постоянно разгоняли коммунистов. Кип-
пенберг разработал план операции: двое добровольцев, по
возможности не женатые, берут на себя исполнение боевой
акции. Прикрывают их пятеро вооруженных членов пар-
тии. А еще восемь невооруженных человек помешают по-
лицейским устроить погоню. На роль стрелков выбрали
24-летнего техника Эриха Цимера и 23-летнего служащего
Эриха Мильке.

Мильке родился 28 декабря 1907 года в Берлине, стар-
ший из четырех детей в семье неграмотного плотника. Он
получил бесплатное место в гимназии благодаря успешно
сданным экзаменам. Но через год, в 1924-м, ушел из гим-
назии «по собственному желанию, поскольку не по всем
предметам соответствовал высоким требованиям школы».
Он поступил учеником в экспедиторскую фирму. В 1925
году вступил в Компартию и одновременно в спортивный
рабочий клуб «Фихте». В спортивных клубах Компартия и
подбирала себе боевые кадры. С апреля 1930 года в клубе
начали заниматься военной подготовкой, чтобы участво-
вать в стычках с полицией и нацистскими штурмовиками.
Когда Эрих Мильке в начале 1931-го остался без работы,
он, как и Эрнст Генри, сотрудничал с партийной газетой
Ые Ко1е Ракпе. Ее тогдашний редактор Александр Абуш
писал в своих воспоминаниях: «Я познакомился с рабочим
пареньком с истинно берлинским юмором и удивительно
образованным. Я узнал из разговора с ним, что он очень
любит музыку и знает почти все оперы». Но в отличие от
Эрнста Генри будущий генерал армии Эрих Мильке не был
создан для журналистики.

В воскресенье 9 августа 1931 года в Берлине проходил
плебисцит — голосовали за доверие социал-демократиче-
скому правительству. В заднем помещении пивной непо-
средственный руководитель операции спросил Цимера и
Мильке, готовы ли они выполнить свой долг. Оба молодых
человека ответили утвердительно. Но непосредственный
руководитель группы никак не мог выбрать подходящий
момент. В половине шестого вечера его вызвали в Дом
Либкнехта.

В своем кабинете злился секретарь ЦК Гейнц Нойман:

— Что за безобразие! Свиная щека разгуливает по пло-
щади, но ничего не происходит. Если бы я поручил это дело
Союзу красных фронтовиков, они бы уже давно все сделали!
В кабинете Ноймана присутствовали еще трое: Ганс
Киппенберг, секретарь партийной организации округа
Берлин-Бранденбург Альберт Кунтц и его коллега Вальтер
Ульбрихт, будущий глава ГДР.

Начальник 7-го участка столичной полиции капитан
полиции Пауль Анлауф, толстяк, которого все называли
«Свиной щекой», в полдень вместе с вахмистром Августом
Виллигом (кличка «Гусар») объехал свой участок. Голосо-
вание шло спокойно.

Вечером капитан решил еще раз осмотреть свой уча-
сток. Вместе с ними пошел капитан Франк Ленк. Перед
Домом Либкнехта собралась толпа. За толпой наблюдала
группа полицейских. Старший из них предложил капита-
ну вызвать подкрепление и очистить площадь. Капитан не
хотел с этим спешить и пошел проверить ситуацию по со-
седству, где ожидалось собрание членов Компартии. Анла-
уф шел в середине, справа от него Вилл иг, слева — Ленк.
Вдруг их окликнули:

— Эй, Гусар, Свиная щека и третий, как там тебя?

Почувствовав неладное, вахмистр Виллиг схватился за
пистолет, но поздно — нападавшие открыли огонь. Капи-
тан Анлауф получил пулю в голову, капитан Ленк — в спи-
ну. Он упал, потом поднялся, добрел до кинотеатра «Вави-
лон» и там рухнул. Капитан Ленк скончался в карете скорой
помощи. Вахмистру Виллигу повезло — ему попали в ко-
лено. Он поднялся и выпустил весь магазин по каким-то
людям. Уже в больнице обнаружились еще два ранения — в
руку и в живот. Виллиг выжил.

Когда раздались выстрелы, полицейские, дежурившие
возле Дома Либкнехта, решили, что это их обстреливают, и
открыли беспорядочный огонь. Люди на площади в панике
разбежались. В результате стрельбы погибло два человека
и несколько десятков было ранено. Полицейские вызвали
подкрепление и начали прочесывать соседние дома. Разо-
гнали собрание коммунистов в музыкальном зале. Обыска-
ли зрителей в кинотеатре «Вавилон».

Пока полицейские искали убийц, в Доме Либкнехта ре-
дакторы Р/е Ко1е Ракпе верстали понедельничный номер.
Свидетельствует главный редактор Александр Абуш: «Мы
диктовали прямо наборщикам. Наборные машины стояли
у больших окон. Занавесок не было. Я присел на корточ-
ки рядом со стулом наборщика, чтобы не стать прекрасно
освещенной мишенью, и диктовал передовицу. Альберт
Норден — тоже на корточках — диктовал статью об итогах
плебисцита другому наборщику. Юрген Кучинский и дру-
гие редакторы читали корректуру».

Все это хорошо известные Эрнсту Генри имена. В по-
слевоенные годы в ГДР Альберт Норден станет членом По-
литбюро и будет руководить ведомством агитации и про-
паганды. Юргена Кучинского в ГДР изберут академиком,
а его сестра — Рут Вернер — одна из героинь советской во-
енной разведки, она работала вместе с Рихардом Зорге.

Но работу над номером газеты Иге Ко1е Ракпе прерва-
ло появление полицейских. В пять утра они ворвались в
здание, проверили документы всех присутствовавших и
конфисковали материалы готовившегося номера, а также
партийную картотеку. Это сыграет роковую роль в судьбе
коммунистов, которые после прихода нацистов к власти в
1933 году уйдут в подполье. Картотека попадет в распоря-
жение гестапо, и коммунистов выловят одного за другим.

Убийство двух полицейских даже на фоне разгоревше-
гося в Германии накануне прихода нацистов к власти на-
силия было событием экстраординарным. Эрнст Генри
видел, как капитанов Анлауфа и Ленка хоронили при ги-
гантском стечении народа. Присутствовали два министра
внутренних дел — германский и прусский. Но на Бюлов-
плац и в пролетарских районах над полицейскими почти
открыто издевались. Для коммунистов месть была сладкой.
Стрелявшие исчезли, но Эрнст Генри не сомневался в том,
что дело организовано Компартией. Задавать такие вопро-
сы не было принято.

После назначения Гитлера рейхсканцлером в январе
1933 года судьба Германии оказалась в руках национальных
социалистов. Началась охота на коммунистов. Берлинская
полиция получила указание вернуться к нераскрытому делу
об убийстве на Бюловплац. У следствия нашлась только
одна зацепка. В тот вечер, когда произошло убийство, по-
лицейские обнаружили прятавшегося в дождевой бочке
кучера Макса Тунерта. Его допросили, но он утверждал,
что спрятался, испугавшись стрельбы. Он был пьяницей и
драчуном, но в Веймарской республике этого было недо-
статочно для того, чтобы сажать человека в тюрьму. Его от-
пустили. А 21 марта 1933 года кучера арестовали и посади-
ли. Теперь полицейские действовали в духе национального
социализма, и кучер заговорил. Он признался, что участво-
вал в убийстве полицейских, но сам не стрелял. Он назвал
имя Макса Матерна, который состоял в отряде партийной
самообороны (Раг1е18е1Ь8КскШ& вместе с другими он охра-
нял вождей партии и противостоял нацистским штурмови-
кам. Когда Макса Матерна арестовали, он все рассказал;
его приговорили к смерт и гильотинировали. Последовали
новые аресты. К сентябрю дело было раскрыто. Организа-
тором убийства назвали бывшего депутата Рейхстага, члена
КПГ Ганса Киппенберга, было доказано, что приказ убить
полицейских отдал секретарь ЦК Гейнц Нойман, в то вре-
мя второй человек в Компартии после Эрнста Тельмана.

Позже правоту полицейского вердикта подтвердила из-
данная в ГДР официальная «История немецкого рабочего
движения», где говорилось: «Враждебное партии действие
совершил Гейнц Нойман, когда он совместно с Гансом
Киппенбергом организовал убийство двух полицейских.
Гейнц Нойман действовал за спиной руководства партии
и берлинского окружного комитета. Сославшись на то, что
он секретарь ЦК, он приказал таким образом запугать по-
лицию».

Берлинский суд разбирал это дело в 1934 году и кон-
статировал, что стреляли Циммер и Мильке. Но посадить
их на скамью подсудимых нацистам не удалось. Они скры-
лись. Ганс Киппенберг бежал из Германии в 1933 году: он
работал на Коминтерн в Западной Европе, в 1935-м его
отозвали в Москву, арестовали и обвинили в шпионаже в
пользу Германии. Он был расстрелян в 1937 году, как и 2-й
секретарь ЦК КПГ Гейнц Нойман.

Мильке и Цимера сразу после акции вывезли в Ант-
верпен, посадили на советское торговое судно и отпра-
вили в Ленинград. Они прошли курс подготовки в школе
Коминтерна в подмосковной Баковке, потом учились еще
и в Международной ленинской школе. Обоих решением
Исполкома Коминтерна отправили в Испанию воевать на
стороне республиканцев. Эрих Цимер, назначенный ко-
миссаром танкового полка, погиб где-то в Арагоне в ок-
тябре 1937-го... Эрих Мильке выжил и в ГДР более 30 лет
(с 1957 по 1989-й) занимал пост министра государственной
безопасности, он стал генералом армии, членом Политбю-
ро ЦК СЕПГ, дважды Героем ГДР, дважды Героем Труда
ГДР, Героем Советского Союза...

Все это Эрнст Генри узнает много позже. А тогда он
много и увлеченно писал: «Я сотрудничал в теоретическом
органе германской Компартии “Интернационале”, иногда
в журнале “Коммунистический Интернационал”, издавав-
шемся в Москве, в профсоюзном органе германской Ком-
партии.
В 1927 году я переехал в Берлин (ссылка была снята, и
я перешел на легальное положение). Я собрал большой ар-
хив по закулисной стороне политики и экономики мирово-
го капитализма и начал два больших труда: “Концентрация
капитала” и “Динамика нового германского империализ-
ма”. Рукопись последнего труда была почти готова к изда-
нию (издательством Коминтерна) в 1933 году. Все это по-
гибло в Германии».

Председатель КП Г Эрнст Тельман был выходцем из
Гамбурга, где сначала проявил себя на профсоюзной ра-
боте, а затем возглавил местную организацию Компартии.
Его друг член ЦК Йон Витторф растратил партийные день-
ги. Тельман пытался это скрыть. Оппоненты требовали его
отставки. Сталин защитил Тельмана.

Ситуацию в КПГ определял аппарат, который обеспе-
чивал единство и сплоченность партии. Поначалу это ка-
залось главным достоинством, а обернулось катастрофой.
Отсутствие в партии дискуссий и анализа привело к тому,
что коммунисты заняли ошибочную позицию в оценке
происходящего, и многие погибли. Эрнст Генри навсегда
запомнил, как последний легальный съезд КПГ, прохо-
дивший в берлинском рабочем районе Веддинг, открылся
9 июня 1929 года бурной овацией в честь «великого вождя
партии» Эрнста Тельмана. Съезд потребовал установле-
ния диктатуры пролетариата в Германии. Это был не про-
сто лозунг. Компартия по-прежнему готовилась к новому
вооруженному восстанию. Шла большая конспиративная
работа. Партийное руководство уделяло особое внимание
расширению военного аппарата, которым руководил Ганс
Киппенбергер, и аппарата, занимавшегося работой по раз-
ложению рейхсвера.

КПГ открыто именовала себя главным союзником Со-
ветской России, не думая о том, какое это производит впе-
чатление на соотечественников. 1 августа 1930 года комму-
нисты маршировали по немецкой столице под лозунгом
«Красный Берлин защищает Красную Москву!» 18 июля
того же года в Москве заседало бюро делегации ВКП(б) в
Коминтерне. Присутствовал Сталин. Обсуждали вопрос о
национальных социалистах. Указали КПГ «на необходи-
мость энергичной и постоянной борьбы с национал-со-
циалистами наравне с борьбой против социал-демократов,
подчеркнуть, что освобождение Германии от Версальско-
го договора возможно лишь при свержении буржуазии».
Директива была гибельная: она стравливала коммунистов
и социал-демократов. На выборах в Рейхстаг националь-
ные социалисты получили 167 мандатов вместо 12 преж-
них. (КПГ заняла 3-е место, проведя в Рейхстаг 77 депута-
тов.) Коммунисты уверенно заявили, что победа нацистов
на выборах — это начало их неизбежного конца: если
Адольф Гитлер придет к власти, это только ускорит рево-
люцию. Они не захотели понять, кто такой Гитлер. Эрнст
Генри — один из немногих в своем кругу — воспринимал
нацистов всерьез. И давно уже внимательно следил за ка-
рьерой Адольфа Гитлера, пытаясь понять причины его по-
пулярности и предугадать его следующие шаги.

В феврале 1920 года партия Гитлера обрела название,
под которым войдет в историю — Национально-социали-
стическая немецкая рабочая партия (НСДАП). Смысл но-
вого названия состоял в том, чтобы апеллировать и к соци-
альным, и к национальным чувствам немцев. 3 августа 1921
года внутри нацистской партии появились Штурмовые
отряды — СА. Сначала штурмовики маршировали только
с нарукавными повязками, затем они получили собствен-
ную униформу — коричневые рубахи. Центральный орган
НСДАП газета «Фёлькишер беобахтер» писала: «Задача
СА — объединить молодых членов партии в железную орга-
низацию. Она должна заниматься военно-патриотическим
воспитанием и защищать вождей партии». Но Штурмовые
отряды создавались не как личная охрана Адольфа Гитлера,
а как инструмент захвата власти. Гитлер тогда не думал, что
придет к власти парламентским, формально законным, пу-
тем. Штурмовики тренировались в гимнастических залах.
Любимым развлечением стала драка с политическими про-
тивниками. Разумеется, только при наличии численного
превосходства. Штурмовики, выйдя на улицы, устраивали
кровавые столкновения с коммунистами. «Иногда по вече-
рам, — записал в дневнике один из штурмовиков, — наш
отряд оказывал честь своим посещением собранию против-
ника. Мы брали в оборот тех, кто попадался нам под руку,
независимо от того, были это марксисты или представите-
ли буржуазных партий». Вот воспоминания другого штур-
мовика: «Перед сценой выстроились двадцать пять лучших
боевиков штурмового отряда. Другие слева, у стойки бара.
Справа, у входа, остальные. Коммунистов берут в клещи с
помощью кулаков, пивных кружек и отломанных от сту-
льев ножек. Один коммунист бросается головой в оконное
стекло, чтобы таким образом проложить своим товарищам
путь для отступления. Но он не предполагал, что наткнется
на спущенные жалюзи. Когда он отпрянул назад, оба уха у
него были оторваны».

Восхождение Адольфа Гитлера к власти заняло больше
десяти лет. Эрнст Генри отмечал, какое большое значение
фюрер придавал пропаганде — он хотел, чтобы его отряды
производили впечатление своими маршами, чтобы штур-
мовики распространяли партийные издания, расклеивали
листовки, беседовали с людьми.

Каждое выступление Гитлера, понял Эрнст Генри, вы-
страивалось как театральная постановка. Марш штурмо-
виков, вынос знамен, военная музыка — все это готовило
толпу. Гитлер появлялся в ту минуту, когда толпа уже про-
являла нетерпение. Первые слова он произносил спокой-
ным тенором, негромко, иногда после минутной паузы.
Он ждал реакции зала, выкриков, которые помогали ему
почувствовать атмосферу толпы, настроиться на нее. Ми-
нут через пятнадцать в него словно вселялся дух. В 1920-е
годы не было электрического усиления голоса, и ему при-
ходилось кричать. Он старался говорить как можно более
низким голосом. Стоя в свете прожекторов, бледный, резко
жестикулирующий, Гитлер постоянно контролировал свои
эмоции, и даже в своей ненависти был крайне расчетлив.
Он говорил, что с математической точностью учитывает
все слабости человека. Задолго до появления телевидения
он усвоил законы шоу-бизнеса и вел себя как звезда экрана.
Гитлер еще в 20-е годы примерил к себе маску вождя, кото-
рая останется неизменной до самой его смерти: застывшее
лицо. Улыбка, жест, поза — все было отработано заранее
перед зеркалом.

Эрнст Генри прочитал, что однажды Гитлер выступил
на митинге утром и потерпел полное поражение: никто его
не слушал. Поэтому отныне он все речи произносил позд-
но вечером, считая, что к этому времени толпа созрела для
него. Драматургия каждого митинга была тщательно про-
думана. Из города в город фюрер перелетал на самолете,
что было большим новшеством. «Гитлер над Германией!»
Он спускался на митинги с небес, словно спаситель. Гитлер
придал партийной деятельности вид народного представ-
ления. Эстетика оказалась важней политики.

Эрнсту Генри стало казаться, что руководители Ком-
партии недооценивали решимость фюрера взять власть и
возможности нацистов сделать это реальностью, зато пере-
оценивали свой потенциал. В КПГ входили 350 тысяч че-
ловек, это была хорошо организованная структура. На вы-
борах за коммунистов проголосовало почти 6 миллионов
человек. Компартия не боялась схватки с национальными
социалистами. Вожди Компартии были уверены, что за-
гнивающий капитализм форсированным маршем прибли-
жается к своей неотвратимой гибели и все происходящее
ведет Германию к пролетарской революции.

Особый отдел и контрразведка МИ-5

Утром 30 января 1933 года Адольф Гитлер принес в Бер-
лине присягу в качестве рейхсканцлера — ему было поруче-
но сформировать правительство.

Формально в Германии всего лишь сменился прави-
тельственный кабинет. Вместо одного рейхсканцлера по-
явился другой. В реальности произошло нечто большее.
Но далеко не все немцы понимали, что республиканская
Веймарская Германия больше не существует. Немцы ли-
ковали, и лишь немногие с удивлением и страхом следи-
ли за новым хозяином Германии. Массовый энтузиазм
свидетельствовал о том, что приход Гитлера к власти не
был случайностью. Даже если немцы и не разделяли его
взглядов, они были захвачены его напором и испытыва-
ли генетическое желание подчиняться. Неповторимая
черта германского национального социализма — обилие
послушных исполнителей, готовых подчиняться любому
приказу начальника.

Тридцатого января 1933 года Адольф Гитлер произнес
длинный монолог о том, что ему выпала миссия не только
спасти Германию, но и возглавить борьбу белого человека
за господство в мире. Негры и монголы под руководством
большевиков и всемирного еврейства пытаются захватить
власть над миром, и его долг — остановить их, совершить
величайшую в истории расовую революцию.

Гитлер был, может быть, единственным политиком, ко-
торый еще до прихода к власти на каждом шагу кричал, что
он сделает со своими противниками. Он заранее предупре-
дил, что будет сажать и уничтожать. Ему просто не пове-
рили, потому что слова политиков никто не воспринимает
всерьез. Его обещание уничтожить врагов казалось предвы-
борной демагогией.

В тот же день, 30 января 1933 года, один из редакторов
газеты «Роте фане», главной газеты коммунистов, уверенно
сказал:
— Красный Берлин хранит спокойствие. Через три ме-
сяца и следа не останется от этого безобразия. Тогда при-
дем мы. Придем и останемся.

Эрнст Генри не разделял его уверенности. Но дискус-
сии в партии не поощрялись. 27 февраля руководитель КПГ
Эрнст Тельман обратился с открытым письмом ко всем ра-
бочим Германии, вне зависимости от того, состоят ли они в
социал-демократической партии, христианских профсою-
зах или в Рейхсбаннере*:

— Подлые фашистские убийцы, вооруженные ножами,
пистолетами и бомбами, нападая на рабочих, не обраща-
ют внимания на то, какой членский билет рабочие носят в
кармане, не делают различия между коммунистами, соци-
ал-демократами и членами христианских профсоюзов. Мы
призываем вас обсудить в своих организациях предложе-
ние Коммунистической партии Германии об установлении
единого фронта.

Но было уже слишком поздно. Вечером того же дня
вспыхнуло здание Рейхстага, что развязало Гитлеру руки.
Президент страны Пауль фон Гинденбург наделил пра-
вительство особыми полномочиями. Полиция получила
право задерживать коммунистов, конфисковывать частную
собственность и приостанавливать действие гражданских
свобод...

Эрнст Генри не услышал эти слова Тельмана, пото-
му что его не было в Берлине. В самый разгар драматиче-
ских событий он получил срочную телеграмму из Лондона:
«Приезжайте. Тяжело заболела Полина». Получив печаль-
ную весть, он спешно отправился в Лондон. Он очень пере-
живал за сестру. Не подозревал тогда, что срочный отъезд
спас ему жизнь. Он вспоминал: «В феврале 1933 года, не-
задолго до поджога Рейхстага, я на короткое время поехал
в Лондон. Дней десять спустя мне сообщили, что нацисты
совершили налет на мою берлинскую квартиру и хотели
меня арестовать. Возвращаться назад не советовали. Мои
фотографии и отпечатки пальцев хранились в берлинской
полиции еще с 1922 года».

А что произошло с Полиной? Таланты его сестры оце-
нили британские издатели. В 1929 году издали с ее иллю-

* Союз республиканских фронтовиков (Випс! гериЪИкатзскег
Кпе^еИпеИтег е. К) или Имперский черно-красно-золотой флаг
(КеккзЬаппег 8ск^агт.-Во1-Со1^) — военизированная организация ли-
бералов и социал-демократов.
страциями знаменитую книгу английского писателя-клас-
сика Лоренса Стерна. На следующий год ее пригласили
переехать в Англию. Помог с переездом британский худож-
ник и карикатурист Эдмонд Капп. Он воевал в Первую ми-
ровую, пострадал во время немецкой газовой атаки. В 1932
году они поженились. В лондонских галереях прошли вы-
ставки ее живописи и графики. Все только начиналось....

Приехав в Лондон, Эрнст Генри узнал, что у Полины
нашли опухоль мозга. Ей сделали операцию, но медици-
на того времени оказалась бессильна перед онкологией.
Эрнст Генри: «В начале 1933 года, незадолго перед поджо-
гом рейхстага, я был срочно вызван в Лондон, где прожи-
вала моя старшая сестра, художница, внезапно заболевшая
опухолью в мозгу. Я выехал к ней и присутствовал при ее
смерти».

Полина была немного старше брата, совсем еще мо-
лодая женщина. 31 марта 1933 года она ушла в мир иной.
Муж пережил ее на 45 лет. Родство с Эдмондом Каппом,
обладавшим широким кругом знакомств не только в худо-
жественном, но и в политическом мире Англии, окажется
крайне полезным для Эрнста Генри.

А из Берлина приходили только пугающие новости. По-
сле поджога Рейхстага арестовали Эрнста Тельмана. Вслед
за ним схватили тысячи активистов КПГ. В течение двух
месяцев Компартия была разгромлена.

Пятого марта прошли последние свободные выборы в
нацистской Германии. Когда стали известны результаты,
Эрнст Генри подумал, что Гитлер наверняка разочарован.
За нацистов проголосовало всего 43 процента избирателей,
они получили 288 мандатов, но это не было большинством
и они все равно нуждались в коалиции с другими партиями.
Эрнст Генри отметил, что, несмотря на бешеные нападки,
которым подверглась Компартия, она потеряла в Рейхстаге
всего 19 мест. Коммунисты получили почти 5 миллионов
голосов и завоевали 81 депутатский мандат. Но через четы-
ре дня он прочитал в газетах, что их мандаты аннулирова-
ны. В Рейхстаг избранные депутатами коммунисты не по-
пали — их отправили в концлагерь.

Возвращаться в Германию было смерти подобно. А что
же делать? «По настоянию друзей из английской Компартии,
с которыми я связался (в частности с Галлахером), я не вер-
нулся в Германию и с того времени остался в Англии». Упо-
мянутый Эрнстом Генри Уильям Галлахер — один из созда-
телей Компартии Великобритании, депутат парламента.
В реальности все было значительно сложнее. Для бри-
танских спецслужб приехавший из Германии советский
гражданин был в высшей степени подозрительным ино-
странцем. За ним внимательно следили — с помощью об-
ширного агентурного аппарата. Это выяснилось совсем
недавно, когда были рассекречены документы британских
спецслужб. Эрнст Генри, конечно же, сознавал, что за ним
присматривают, но, наверное, не подозревал, что так при-
стально...

Восьмого февраля 1933 года он заполнил анкету для
въезжающих в Англию. Объяснил, что намерен навестить
«серьезно больную» сестру — РоНа Карр, жену Эдмонда
Каппа, имеющую британский паспорт. Попросил выдать
ему визу на две недели. О себе указал: писатель, живу в
Берлине — Мо1х81г, 42 (Мо128(гаВе). Моцштрассе — улица в
берлинском районе Шёнеберг. 9 февраля Эрнст Генри по-
лучил въездную британскую визу, о чем иммиграционный
инспектор, занимавшийся Германией, доложил своему на-
чальству. 22 февраля, а затем 22 марта Эрнст Генри просил
продлить пребывание в Англии — по той же причине. Раз-
решение было дано. 19 апреля он попросил продлить визу
уже для того, чтобы помочь мужу покойной сестры. Через
месяц, 18 мая, попросил продлить разрешение ввиду не-
возможности вернуться в Германию. С ним побеседовали в
Министерстве внутренних дел, прислушались к его доводам
и продлили визу до 15 июля. Когда срок истек, он написал
новое письмо в Министерство внутренних дел с просьбой
продлить пребывание еще на три месяца по той же причи-
не: «Я не могу вернуться в Германию и работать там». Он
обещал, что не станет искать работу в Англии, испытывав-
шей экономической кризис и страдавшей от безработицы.
Объяснил, что располагает необходимыми средствами для
жизни. И отметил: «Англия — единственная страна поми-
мо Германии, где у меня есть близкие друзья». 14 июля 1933
года в аппарате Министерства внутренних дел составили
справку: «Он может вернуться в Германию. Его советский
паспорт действителен до 15 марта 1934 года. Просит прод-
лить британскую визу на три месяца. Отправлено в МИ-5».
Пометка: «В МИ-5 против него ничего нет».

МИ-5 — это внутренняя контрразведка, служба госу-
дарственной безопасности. Создали ее в 1909 году —для
борьбы с иностранным шпионажем, прежде всего герман-
ским — Адмиралтейство и Военное министерство. Служ-
ба была разделена на военно-морской и армейский отде-
лы. МИ-5 была частью Военного министерства, служили
там кадровые или вышедшие в отставку офицеры. Перво-
начально ее роль была весьма ограниченной, а штат не-
большой. Ее сотрудники выявляли иностранную агентуру.
Арестами и допросами занимался Особый отдел Скотланд-
Ярда, то есть полиция. МИ-5 никогда права проводить аре-
сты не имела. На протяжении Первой мировой МИ-5 до-
вольно успешно противостояла германскому шпионажу.
Она ввела строгий контроль за въездом и выездом в страну
и организовала широкомасштабную перлюстрацию почто-
вой корреспонденции. В ту пору иных средств связи с аген-
том — кроме как по почте — не существовало. Радиосвязь
еще только налаживалась.

После Первой мировой войны экономные политики
в Лондоне сочли МИ-5 вообще ненужной. В 1919 году ее
бюджет был урезан, из 800 офицеров оставили на служ-
бе всего 12. Англичане тогда донельзя сократили штаты
спецслужб. Но отправленные в отставку офицеры по соб-
ственной инициативе снабжали действующих сотрудников
контрразведки информацией, получаемой из разных ис-
точников. Встречи происходили в знаменитых лондонских
клубах или в загородных резиденциях, где собиралась бри-
танская элита: высшие чиновники правительства, бизнес-
мены, политики. Это было единое и закрытое сообщество.

Разведывательная жизнь в Европе между двумя войнами
была очень оживленной. Желающих стать агентами было
множество. Они служили за деньги, поэтому часто меняли
хозяев или работали одновременно на несколько разведок.

После войны МИ-5 в значительной степени переклю-
чилась на Советский Союз и Коминтерн, которые под-
держивали британских революционеров. Еще во время
Первой мировой служба занялась политикой: следила не
только за теми, кого подозревали в работе на врага, но и за
пацифистскими и антивоенными организациями, а также
за профсоюзами. Многие в Лондоне полагали, что все они
находятся под иностранным влиянием. Теперь следили и за
Эрнстом Генри.

Донесение от 16 августа 1933 года: «Он посетил заседа-
ние комитета помощи Германии. Предложил двух врачей,
которые могли бы войти в состав комитета. Информация
МИ-2». (Ми-2 — одно из подразделений военной раз-
ведки — МПйагу 1п1еШ§епсе, 8есНоп 2. МИ-1 взламывало
коды, МИ-2 занималось Россией, МИ-3 — Восточной Ев-
ропой.)
Донесение от 20 сентября: «Среди литературы о под-
жоге Рейхстага есть памфлет “Правда о Гитлере и поджо-
ге Рейхстага”. Автор Эрнст Генри. Опубликован в \Уеекеп<1
Кеу1еу\>. Эрнст Генри это Симон Ростовский».

Донесение от 27 сентября: «Эрнст Генри — это ино-
странец, который некоторое время находится в Англии, он
связан с Комитетом помощи Германии».

Им занялся и Особый отдел Скотланд-Ярда. В Англии
существовали пять спецслужб: контрразведка МИ-5, отве-
чавшая за внутреннюю безопасность, Секретная разведы-
вательная служба (МИ-6, внешняя разведка), Правитель-
ственная школа кодирования и шифрования (СС&С8),
Индийская политическая разведка (1Р1) и Особый отдел
Скотланд-Ярда. 1Р1 боролась с индийскими революционе-
рами, которые добивались национальной независимости, и
с нелегальными поставками оружия в Индию. ОС&С8 обе-
спечивала все правительственные учреждения надежными
шифрами, но главная задача состояла в дешифровке пере-
хваченных телеграмм иностранных правительств. Особый
отдел Скотланд-Ярда занимался революционными движе-
ниями внутри страны и нелегальной торговлей оружием,
а также в случае необходимости охранял членов Королев-
ской семьи, министров и иностранных гостей.

Двадцать седьмого сентября 1933 года в Особом отделе
Скотланд-Ярда составили донесение: «В ходе наблюдения
за коммунистической активностью и особенно за ино-
странными коммунистами, приезжающими в нашу страну,
этот человек обратил на себя наше внимание, играя важ-
ную роль в этих делах.

Сегодня в 15.30 мы попросили его предъявить докумен-
ты. И убедились в том, что это Симон Ростовский, русский,
родился 12 января 1900 в Тамбове. Он зарегистрирован на
Боу-стрит, и у него выданный в Берлине советским посоль-
ством паспорт, действительный до 15 марта 1934 года.

Он въехал в нашу страну 10 февраля 1933 года из Берлина
для исследовательской работы. Он приехал на две недели, но
время пребывания продлевалось министерством внутренних
дел, в настоящее время — до 15 октября 1933 года.

Нет сомнения в том, что пребывание здесь он использу-
ет для коммунистической активности».

На следующий день, 28 сентября, донесение перепра-
вили в МИ-5. Служба наружного наблюдения представила
сводку: «Помимо его связей с известными коммунистами
там, где он живет, он был замечен в штаб-квартире компар-
тии на Кинг-стрит, 16, а также на встречах экстремистов
вместе с Отто Кацем». Пометка инспектора: «Миссис Бойс
Аллан и Аллан Томас, с которыми он соседствует, — из-
вестные коммунисты и лидеры британской секции органи-
зации Международная защита труда».

Информация насторожила британских контрразвед-
чиков. Международная защита труда (1п1егпаНопа1 ЬаЬог
Ие/епзе) была создана в 1925 году в Соединенных Штатах
для борьбы за гражданские права. Отстаивала права афро-
американцев и рабочих, и ее работа способствовала попу-
лярности коммунистической партии в южных штатах.

Но еще опаснее офицерам МИ-5 показалась связь Эрн-
ста Генри с Отто Кацем. Искренний сталинист, одновре-
менно плейбой и гедонист Отто Кац был одной из самых
заметных фигур европейского коммунистического движе-
ния межвоенного периода. Он встречался с выдающимся
писателем Францем Кафкой в Праге и знаменитым дра-
матургом Бертом Брехтом в Берлине, он был любовником
популярнейшей киноактрисы Марлен Дитрих и героем
антифашистского сопротивления. Он был обольстительно
обаятелен, своего рода Джеймс Бонд того времени, свой
среди левых интеллектуалов, издателей и кинематографи-
стов по обе стороны Атлантики. Он увлекся социалистиче-
скими идеями и стал преданным сторонником Советского
Союза, чтобы противостоять антисемитизму. Немецкоя-
зычная семья его отца — преуспевающего фабриканта Эд-
мунда Каца — была частью еврейской общины в Йистеб-
нице, городке в Южной Богемии. Космополитическая
среда пошла ему на пользу. Отто свободно говорил на пяти
языках: немецком, чешском, английском, французском и
русском. Во время Первой мировой войны он отказался
стать офицером австро-венгерской армии, потому что вви-
ду социалистических взглядов считал войну преступной.
Его отправили на фронт, он был ранен, дезертировал, был
пойман и провел несколько месяцев в заключении. После
Первой мировой Отто увлекся литературой, театром и хо-
рошенькими актрисами. Культурная жизнь Праги бурлила.
В модных кафе, таких как Агко и СопНпепШЦ молодые ин-
теллектуалы говорили только о революции.

Настоящие приключения начались, когда он влюбился
в актрису немецкого театра в Праге. Бежал с ней в Берлин,
где она стала его первой женой, а он нашел работу у Вилли
Мюнценберга, издателя коммунистических газет и журна-
лов, известного как «красный миллионер», и быстро осво-
ил тот вид журналистики, в котором факты подгоняются
под редакционную политику. Мюнценберг оценил потен-
циал Отто Каца, молодого денди, стремящегося служить
делу Советского Союза. «Красный миллионер» успешно
освоился в роли предпринимателя: личный парикмахер,
лимузин с шофером и привычка обедать только в лучших
ресторанах... Все это понравилось Отто Кацу. При этом
Вилли Мюнценберг был старым другом Ленина и ключе-
вой фигурой Коммунистического Интернационала. Ода-
ренный пропагандист, он стал депутатом Рейхстага.

Когда в 1933 году нацисты обвинили коммунистов в
поджоге Рейхстага, в Берлине стало слишком опасно для
Отто Каца, и он перебрался в Париж. Там он редактировал
«Коричневую книгу о поджоге Рейхстага и гитлеровском
терроре», где разоблачались нацисты и которая стала меж-
дународным бестселлером. Кац сражался против нацист-
ской Германии и фашизма во всех его проявлениях. Он был
популярен среди либеральной интеллигенции Голливуда,
начиная с великого актера Чарли Чаплина. И американ-
ское Федеральное бюро расследований полагало, что Отто
Кац — один из организаторов интернациональных бригад,
которые отправились в Испанию, где военные во главе с ге-
нералом Франциско Франко летом 1936 года подняли мя-
теж против левого правительства.

На стороне республиканцев сражались не только со-
ветские люди, но и европейцы и американцы левых и
либеральных убеждений. В Испанию устремились анти-
фашисты, идеалисты, а также искатели приключений и
прирожденные авантюристы. Приехали выдающиеся пи-
сатели — Эрнест Хемингуэй, Антуан де Сент-Экзюпери,
Джон Дос Пассос. Иностранных добровольцев зачисляли в
интернациональные бригады. Семь интербригад насчиты-
вали несколько десятков тысяч человек. Больше всего было
французов, итальянцев, американцев. Через интербригады
прошли видные деятели компартий, будущие руководите-
ли социалистических стран.

Теперь же спецслужбы Англии держали Отто Каца под
неусыпным контролем, ожидая от него всяческих неприят-
ностей. Это внимание распространилось и на Эрнста Ген-
ри. 5 октября 1933 года начальник МИ-5 полковник Вернон
Келл отправил письмо в Министерство внутренних дел:

«Когда вы переслали нам ваше досье на Симона Ростов-
ского, мы ничего о нем не знали. Теперь мы располагаем
достаточной информацией о нем.
Ростовского видели в штаб-квартире компартии, на
коммунистических мероприятиях и в компании Отто Каца,
который известен нам как агент третьего интернационала.

Особый отдел сообщает, что Ростовский обратил на
себя их внимание тем, что играет заметную роль в антифа-
шистской агитации на территории нашей страны.

Я так понимаю, что Ростовский получил разрешение
оставаться в нашей стране до 15 октября 1933 года. Нет со-
мнений, что он попросит о продлении визы. В нынешних
обстоятельствах, возможно, вы согласитесь с тем, что он не
должен получить разрешение здесь остаться.

Он первоначально приехал 10 февраля 1933 к своей
сестре, которая была серьезно больна. Она уже умерла, и
у Ростовского не было иных оснований оставаться здесь
помимо нежелания возвращаться в Германию при ее ны-
нешнем политическом режиме. Но поскольку он советский
русский, почему бы ему не вернуться в СССР».

Полковник сэр Вернон Джордж Уолдегрейв Келл — ос-
нователь и первый руководитель МИ-5 — был полиглотом,
знал немецкий, итальянский, французский, польский, рус-
ский и китайский языки. Он нуждался в тесном сотрудни-
честве с Особым отделом Скотланд-Ярда, но глава отдела
сэр Бэзил Томсон держался слишком самостоятельно. Тогда
полковник Келл — после короткой борьбы — отодвинул его
на вторые роли. Особый отдел понизили в статусе и перепод-
чинили Отделу уголовных расследований Скотланд-Ярда.

Двадцать восьмого сентября 1933 года Особый отдел
сообщил: «Симон Ростовский зарегистрирован по одному
адресу с Зигфридом Барухом, который прибыл в Англию
для участия в работе комитета по защите обвиняемых на
суде по делу о поджоге Рейхстага. Миссис Аллан снимает
квартиру и одну из комнат уступила Ростовскому». (Зиг-
фрид «Фридль» Барух родился в Геттингене, изучал эконо-
мику, в 1929 году стал членом КПГ. После прихода наци-
стов к власти в 1933 году он перебрался в Нидерланды, где
вступил в местную Компартию.)

Тесное общение с крайне левыми ставило крест на по-
пытках Эрнста Генри остаться в Англии. 17 октября он по-
лучил письмо из Министерства внутренних дел: «Министр
внутренних дел поручил мне передать вам, что он сожалеет,
но не может изменить условия, на которых вам было раз-
решено находиться в стране, и вы должны покинуть Сое-
диненное Королевство как можно быстрее. Ваш покорный
слуга...»
Контрразведчики 8 октября обратились в МВД: «Хе-
лен Бойс Аллан становится заметной в коммунистическом
движении, и надежные источники сообщают, что ее квар-
тира — место встречи коммунистов. Среди тех, кто ис-
пользует ее почтовый адрес, есть вызывающий подозрения
иностранец — Ростовский. Мы ввели проверку ее почтовой
корреспонденции, но поскольку она пожаловалась в по-
чтовое ведомство на задержку корреспонденции, операция
была ограничена. В нынешних обстоятельствах не рассмо-
трите ли вопрос о снятии этих ограничений?»

Слова контрразведчиков в министерстве сочли убеди-
тельными. 7 ноября 1933 года министр подписал секретное
распоряжение: «Генеральному почтмейстеру и всем, кого
это может касаться. Настоящим я разрешаю и поручаю
вам задерживать, вскрывать и представлять мне почтовые
отправления, направляемые по адресу Лансдаун-Плейс,
4 — Хелен Бойс Аллан или кому-либо другому, поскольку
подозрительные иностранцы использовали или исполь-
зуют этот адрес. Кроме того используется и ее машина с
фальшивыми номерными знаками».

А что в реальности делал Эрнст Генри в Англии?

Как профессиональный литератор он более всего го-
ревал из-за пропавшего в Берлине архива. Он долго соби-
рал материал для двух книг — «Концентрация капитала»
и «Динамика нового германского империализма». И все
пропало. В Англии он написал три статьи о подпольном
антифашистском движении в нацистской Германии. Они
были опубликованы осенью 1933 года в английском поли-
тико-культурном еженедельнике левого направления
ЗШемпап апс1 №Иоп, которым руководил один из самых за-
метных экономистов того времени Джон Кэйне.

Эрнст Генри с удивлением обнаружил, что в Англии не
сознают исходящую от Адольфа Гитлера угрозу и даже с не-
которой симпатией следят за событиями в Германии. Многие
англичане воспринимали Третий рейх как бастион против
распространения напугавшего всех большевизма. В 1930-е
годы сложились дружественные отношения между Англией и
Германией. Сестра Бориса Джонсона, который был и мэром
Лондона, и министром иностранных дел, а в 2019—2022 годах
возглавил британское правительство, рассказывала:

— Нам всегда говорили, что бабушка по отцовской ли-
нии была француженкой, но оказалось, что она немка. Ее
фамилия фон Пфеффель. А бабушка по материнской ли-
нии отправилась в Баварию школьницей в 30-е годы. Она
наслаждалась оперой в Мюнхене, каталась на лыжах в горах
и даже влюбилась в инструктора. Когда выяснилось, что он
член нацистской партии, в ужасе вернулась в Англию. Но
других ничего не смущало. Британское высшее общество
охотно отправляло своих детей в Германию.

Особенно тесно были связаны элиты двух стран. Но
во время Первой мировой британская Королевская се-
мья демонстративно разорвала отношения с немецкими
родственниками. 17 июля 1917 года король ГеоргУ гордо
объявил, что отныне «наша династия должна именоваться
династией Виндзоров». Это звучало очень по-английски
(Виндзор — городок в графстве Беркшир, где находится
королевский замок). В реальности британские короли про-
исходили из династии Саксен-Кобург-Готтов из Королев-
ского дома Веттинов, а это древний германский род с ты-
сячелетней историей. Так что в жилах британских королей
текла в основном германская кровь.

После Первой мировой дружеские отношения возоб-
новились. Британские газеты писали, какая замечательная
страна Германия, какие там удивительные пейзажи и как
умело Гитлер переустраивает немецкую жизнь. Англича-
нам и особенно англичанкам нравилось в Третьем рейхе.

Англия между двумя войнами — это безработица, ужас-
ная еда и скверная погода. А, скажем, в Баварии свежий
горный воздух, знаменитая опера и молодые немцы в во-
енной форме. В 1930-е годы многие английские семьи от-
правляли своих дочерей и сыновей в школы в нацистской
Германии. Британские аристократы видели, как по улицам
немецких городов маршируют эсэсовцы и штурмовики, но
их это не пугало. Англичане и особенно англичанки охот-
но ездили в Берлин или Дрезден, но Бавария, где родилось
нацистское движение, с ее горами, замками, музеями и
пивными погребками была особенно привлекательной.
Местечко Обераммергау было хорошо известно в Англии.
Англичанки наслаждались мюнхенской оперой, катались
на горных лыжах и влюблялись в лыжных инструкторов,
которые один за другим вступали в национально-социали-
стическую партию. И обменный курс — фунта стерлингов
на марки — был для них благоприятным. Они видели над-
пись у бассейна «Евреям вход запрещен», и их это не сму-
щало. Это было время откровенно антисемитских настрое-
ний не только в Германии.

К удивлению Эрнста Генри в Англии обнаружились
и свои откровенные фашисты. Причем лидер британских
фашистов сэр Освальд Мосли, заметный политик того вре-
мени, одно время казался очевидным кандидатом на пост
премьер-министра. Мосли окончил военное училище в
Сэндхёрсте накануне Первой мировой. Он стал летчи-
ком, но пострадал при неудачной посадке и до конца жиз-
ни хромал. Лишенный возможности продолжать военную
карьеру, занялся политикой. Уверенный в себе, богатый,
хорошо выглядевший молодой депутат парламента ездил
верхом, играл в теннис и фехтовал. Он получил пост в пра-
вительстве и должен был бороться с безработицей, которая
достигала пугающей цифры в два с половиной миллиона
человек. Но его рекомендации отвергли. В знак протеста
он вышел из правительства. И в 1932 году создал собствен-
ную партию — Британский союз фашистов. «Невероятно
самовлюблен, — таким его увидел современник. — Не слы-
шит чужих аргументов, не воспринимает ничьих советов.
Абсолютно самоуверен. Глаза горят огнем, как у медиума
или гипнотизера. Голос гремит или опускается до шепота,
будто он и в самом деле гипнотизирует слушателей. И он
наслаждается звуком собственного голоса». Освальд Мос-
ли считал фашизм единственным реальным ответом на
распад мирового экономического порядка. Многим тогда
казалось, что капитализм неспособен справиться с нище-
той и безработицей, а фашизм может! Мосли восхищался
экономическим возрождением Италии под властью Бенито
Муссолини. И сделанное имперским канцлером Гитлером
ему тоже представлялось настоящим чудом. Фюрер принял
страну с пятью миллионами безработных и всем дал рабо-
ту... Значит, надо следовать его примеру!

Эрнст Генри читал о том, что Гитлер восхищался женой
Мосли дочерью британского лорда Дианой. Ему вообще
льстило внимание аристократов. Когда Диана и Освальд
Мосли приехали в Берлин, Гитлер устроил в их честь ужин
и официальный прием. Имперский министр народного
просвещения и пропаганды Иозеф Геббельс пригласил
британских гостей пообедать на своей вилле в Ванзее.

Британский посол в Берлине Невилл Хендерсон ни-
сколько не возмущался нацистским режимом. «Мое пра-
вительство прежде вело себя неразумно в отношении
Германии, — говорил он.—Англия и Германия должны
установить тесные отношения и вместе господствовать над
всем миром».

Эрнст Генри следил за тем, как лорд — хранитель пе-
чати Энтони Иден 20 февраля 1934 года прибыл в Берлин
для переговоров с новым немецким правительством. Это
была первая встреча Гитлера с представителем британско-
го истеблишмента. Фюреру понравился изысканный Иден,
молодой человек с осанкой и манерами аристократа, вла-
девший несколькими языками и обладавший важным ка-
чеством — умением слушать. На следующий день Гитлер
впервые приехал на завтрак в британское посольство. Его
сопровождали имперский министр иностранных дел барон
Константин фон Нейрат, заместитель фюрера по партии
Рудольф Гесс и имперский министр народного просвеще-
ния и пропаганды Йозеф Геббельс.

Между Гитлером и Иденом оказалось нечто общее.
Они оба могли стать художниками, но увлеклись полити-
кой. И оба воевали в Первую мировую. Старший брат бри-
танского министра Джек Иден, лейтенант 12-го уланского
Королевского принца Уэльского полка, погиб во Франции
под Ипром в октябре 1914 года. Младший брат — мичман
флота Его Величества Николас — погиб на боту линкора
1п(1е/аН^аЫе («Неутомимый») в Ютландской битве в 16 лет.
Сам Энтони Иден тоже пошел на фронт и закончил войну
капитаном и начальником штаба бригады.

Бывший ефрейтор Гитлер и бывший капитан Иден пу-
стились в воспоминания и даже начертили на оборотной
стороне меню расположение своих частей на Сомме. Ока-
зались, что они в буквальном смысле воевали друг против
друга. Наивный Энтони Иден сделал вывод об искреннем
стремлении Адольфа Гитлера к примирению. Британский
министр иностранных дел покинул Берлин в уверенности,
что с новым правительством Германии можно договари-
ваться. Скоро он поймет, как сильно ошибался...

Эрнст Генри решил, что он должен раскрыть англича-
нам глаза на реальную ситуацию, объяснить, что происхо-
дит в Германии, кто такой Гитлер и почему он смертельно
опасен для всей Европы: «По совету старого руководителя
английских коммунистов Уильяма Галлахера я решил ис-
пользовать пребывание в Лондоне для подготовки книги
против германского фашизма. Когда книга “Гитлер над
Европой!” пошла в набор, возник вопрос, как назваться ав-
тору. Ясно было, что книгой могут заинтересоваться геста-
повцы, уже наладившие довольно эффективную агентуру в
Англии и других странах Западной Европы. Антифашистам
и за пределами Германии грозили неприятности, и имя
надо было зашифровать. Секретарь английского писателя
Герберта Уэллса — Амабель Уильямс-Эллис, любившая де-
тективные романы, предложила выбрать для псевдонима
фамилию, которая усложнила бы гестаповским специали-
стам определить, какой национальности автор».

Амабель Уильямс-Эллис выросла в комфорте и роско-
ши — богатый дом, множество слуг, высокопоставленные
гости. Один из ее кузенов переводил на английский язык
работы основателя психоанализа Зигмунда Фрейда. Ее
отец — Джон Стрэхи — редактировал влиятельный бри-
танский еженедельник 8рес1а1ог («Очевидец»). Ее брат
написал книгу «Грядущая борьба за власть» и сам стал ми-
нистром. Она вышла замуж за знаменитого архитектора
Клафа Уильямса-Эллиса. Но ее изменила Первая миро-
вая. Она отправилась на фронт сестрой милосердия, уви-
дела страдания и смерть, что заставило ее многое переос-
мыслить. Сама себя она называла «классовым предателем»
из-за интереса к социалистическим идеям. Жизнерадост-
ная и очень прямая, она написала четыре десятка книг, в
основном для детей. Она рассказывала Эрнсту Генри, как
поняла, что обязана найти точные ответы на сложные и
даже ставящие в тупик вопросы собственных детей. Они
спрашивали ее: «Почему рыба не тонет?», «Почему молоко
скисает?» и «Что такое электричество?» И она решила, что
ответить надо всем детям. Кроме того, она охотно составля-
ла сборники сказок и научной фантастики.

Пока Эрнст Генри напряженно трудился над своими
книгами, Амабель Уильямс-Эллис в 1934 году поехала в Мо-
скву. Она участвовала в I съезде Союза советских писателей
и даже приветствовала делегатов от имени британских кол-
лег. Вернувшись, поделилась с Эрнстом Генри впечатле-
ниями от речи Максима Горького. Показала переведенную
ею на английский язык толстенную книгу «Беломорско-
Балтийский канал имени Сталина: История строитель-
ства, 1931—1934 гг.» — о том, как заключенные построи-
ли первый в СССР судоходный канал. Она советовалась с
Эрнстом Генри относительно перевода на английских со-
ветских реалий. И она с удовольствием приняла участие в
судьбе самого Эрнста Генри, написавшего книгу о фюрере
и его опасных планах. Эрнст Генри вспоминал: «Англий-
ские друзья звали меня “Генри”. Это имя превратили в
фамилию, но во французской транскрипции (“Анри”), а к
ней приставили доброе немецкое имя “Эрнст”. Получилась
мешанина на трех языках. Это было не очень литературно,
но забавно, и я согласился».
Амабел Уильямс-Эллис справедливо заметила: Егпз! Непг!
может быть и немцем, и французом, потом он перешел на
чисто английскую форму написания — ЕгпзГ Непгу:

«Конечно, я ни на минуту не предполагал, что это по-
мешает нацистской агентуре установить личность автора,
если только она этого всерьез захочет.

Никому, кроме ближайших друзей и советского посла
в Лондоне Ивана Михайловича Майского, обо всем этом
тогда не было сказано. В лондонском издательстве, выпу-
скавшем книгу, был осведомлен один человек — извест-
ный английский поэт Ричард Черч.

В нью-йоркском издательстве “Саймон энд Шустер” об
авторе не знал никто. В советском Соцэкгизе [Издательстве
социально экономической литературы] был информирован
директор. Как мне впоследствии рассказал Алексей Никола-
евич Толстой, знали также, в чем дело, заместитель наркома
обороны маршал Тухачевский и некоторые другие. В Париже
был посвящен в секрет немецкий коммунист Вилли Мюн-
ценберг, возглавивший тогда издательство “Каррефур”.

Однако никакой охоты за собой со стороны немцев я
тогда не ощутил. Серьезнее могло обернуться дело в 1936
году, когда в ряде стран была опубликована моя вторая
книга “Гитлер над Россией?” (в русском переводе “Гитлер
против СССР”).

Здесь главное внимание было обращено на военные во-
просы; довольно подробно излагались мысли о гитлеров-
ских планах нападения на Советский Союз, в частности,
о замысле одновременного тройного удара на Ленинград,
Москву, Киев. Эта схема в основном совпала с планом
“Барбаросса”, выработанным позднее руководителем Опе-
ративного отдела в штабе вермахта Паулюсом.

Все это усилило интерес гестаповцев к автору, и вот тут
“детективная” выдумка секретарши Уэллса оказалась по-
лезной».

На здании, где располагалось МИ-5, никакой вывески
не было. Британская элита относилась к контрразведке
брезгливо. Ведь здесь занимались неприятными делами.
Контрразведчики могли сломать жизнь любому. Не суще-
ствовало ни одного законодательного акта, который бы
определял, что именно должна делать МИ-5. Тем не менее
начальник британской контрразведки имел право в интере-
сах национальной безопасности вторгаться в личную жизнь
любого человека. У него в подчинении находились специ-
алисты по вскрытию замков и взлому дверей, установке
тайных микрофонов, вскрытию запечатанных писем, по
слежке и тайному фотографированию.

Адресованные Эрнсту Генри письма перехватывались и
внимательно читались. В контрразведке о нем не забывали.
Его корреспонденцией занималось и МИ-1, подразделение
военной разведки, отвечавшее за дешифровку кодирован-
ных посланий.

Двадцать шестого января 1934 года из МИ-5 обратились
в миграционную службу: «Будьте любезны как можно ско-
рее выяснить последнюю пометку в индексе передвижений
Симона Ростовского. Ему было предписано покинуть стра-
ну 17 октября 1933 года, но не похоже, что предписание ис-
полнено».

Первого февраля 1934 года глава МИ-5 полковник сэр
Вернер Келл доложил в министерство внутренних дел:«Вы
должны помнить, что 17 октября прошлого года вы нас ин-
формировали о том, что Ростовскому рекомендовано поки-
нуть страну как можно быстрее. Но у нас есть надежная ин-
формация о том, что Ростовский все еще в стране. Он живет
по адресу коммунистки Хелен Бойс Аллан на Лансдаун-
Плейс, 4. Полагаю, что Особый отдел уже информировал
вас о ее связи с Ростовским». 6 февраля последовал ответ из
аппарата министра: «Относительно вашего письма о совет-
ском русском Симоне Ростовском. Сообщаю вам, что ре-
шено позволить ему остаться до 28 февраля, чтобы он мог
закончить свою книгу. Ему объяснено, что это последнее
продление и к этой дате он должен покинуть страну».

Эрнст Генри все же вынужденно покинул Англию
16 марта 1934 года. Он обосновался в Бельгии. Бдительные
бельгийские полицейские так же заинтересовались непо-
нятным иностранцем и обратились в Лондон. 28 июня ка-
питану Гаю Мейнарду Лидделлу из МИ-5 поступило пись-
мо: «Бельгийские власти запросили нас: располагаем ли мы
какой-то информацией об этом человеке. Считается, что
он остался в Лондоне из-за того что в Германии началось
преследование евреев. Если вы располагаете какой-то ин-
формацией, мы были бы благодарны, если бы вы ею поде-
лились.

С 19 мая 1934 года он живет в пансионате в Брюсселе,
который содержит ярая коммунистка и антимилитаристка
Мари Лерой.

Ростовский говорит о себе, что он экономист и пишет
книгу о мировой экономике для лондонского издательства
и сотрудничает с “Нью стейтсмен” и “Уикэнд ревю”. Не-
обходимо отметить, что со времени приезда в Брюссель Ро-
стовский ничего не делает, чтобы привлечь к себе внима-
ние. Он постоянно работает в королевской библиотеке, где
изучает множество документов и делает большие выписки
для будущей книги».

Заинтересовавшийся делом Эрнста Генри британский
капитан Гай Мейнард Лидделл родился в семье отставно-
го офицера королевской артиллерии. Он был талантли-
вым виолончелистом, учился в Германии, где перед ним
открывалась карьера профессионального музыканта. Но в
Первую мировую он пошел на фронт, присоединился к уже
воевавшим братьям и был награжден Военным крестом.
После войны Лидделл служил в Особом отделе Скотланд-
Ярда, а в октябре 1931 года перешел в МИ-5, где заслужил
авторитет эксперта по советской подрывной деятельности
в Великобритании. Больших успехов капитан не добился.
Не сумел отказаться от привычных полицейских методов
работы. Считал достаточным наружное наблюдение за по-
дозреваемыми, перлюстрацию писем, подкуп знакомых....
А советская внешняя разведка вербовала агентов в высшем
обществе, которое для МИ-5 было неприкасаемым. Стра-
тегия оправдалась. Агентам Москвы удалось занять важные
позиции и в правительственном аппарате, и в самой бри-
танской разведке.

В 1937 году возглавлявший крупную нелегальную ре-
зидентуру советской военной разведки в Западной Европе
Вальтер Германович Кривицкий (настоящее имя Самуил
Гершевич Гинзберг) решил не возвращаться в Москву, куда
его неожиданно вызвали. Он уже представлял себе мас-
штаб репрессий, жертвами которых стало множество раз-
ведчиков. Он перебрался в Соединенные Штаты. В 1939-м
Кривицкого привезли в Лондон для встречи с Гаем Лид-
деллом. Бывший резидент не знал имен советских агентов
в Англии, но описал одного из них как журналиста, рабо-
тавшего в британской газете во время гражданской войны
в Испании, а другого — «шотландца из хорошей семьи, по-
лучившего образование в Итоне и Оксфорде, и идеалиста,
который работает на Москву без денег». Под это описание
подходили Ким Филби и Дональд Маклин. Однако Лидделл
не поверил Кривицкому, и два важнейших советских аген-
та продолжали спокойно работать: Маклин занимал один
важный пост за другим в британском министерстве ино-
странных дел, Филби делал завидную карьеру во внешней
разведке МИ-6. 10 февраля 1941 года Вальтера Кривицкого
нашли мертвым в отеле ВеИехие в Вашингтоне. Официаль-
ное заключение: самоубийство, но говорили, что его убили.

Контрразведчики внимательно следили за перепиской
Эрнста Генри, но ничего крамольного не обнаружили.
О чем же он писал своим корреспондентам в Лондоне?

— 20 июля 1934 года Эрнст Генри инструктировал сво-
его переводчика и агента в Лондоне Майкла Дэвидсона от-
носительно авторских прав и авторского гонорара;

—	1 августа отправил инструкции относительно публи-
кации его статьи о том, что произойдет в Германии после
смерти президента Гинденбурга;

—	6 августа переслал инструкции относительно его ста-
тьи, которая должна быть опубликована до плебисцита в
Германии;

—	13 августа написал письмо, связанное с его книгой
«Гитлер над Европой»;

—	23 августа он инструктировал переводчика Дэвид-
сона относительно необходимости соблюдать секретность
материалов, которые он пересылает;

—	19 ноября Эрнст Генри отправил окончательные ин-
струкции относительно своей книги, которая должна вый-
ти в Англии, России и США.

В сентябре 1934 года контрразведчики подшили к его делу
справку: «Майкл Дэвидсон перевел несколько статей, напи-
санных Эрнстом Генри, для журнала ЬаЬоиг МопгЫу (“Рабо-
чий ежемесячник”). Одна из них опубликована под названи-
ем “Новые политические перспективы в Германии”».

Тем временем Эрнстом Генри заинтересовались и в
МИ-6 — службе внешней разведки. Занялся им тогда еще
майор Валентайн Вивьен, первый руководитель контрраз-
ведывательного подразделения МИ-6. Он поступил на
службу в индийскую полицию в 1904 году, начинал в рези-
дентуре британской разведки в Стамбуле, затем его переве-
ли в немецкую группу. В середине 1920-х адмирал сэр Хью
Синклер, руководитель внешней разведки, хотел поглотить
контрразведку МИ-5. Когда его попытка не увенчалась
успехом, он создал в собственном аппарате отдел, отвечав-
ший за контрразведку и антикоммунистическую работу.
В конце 1925 года его возглавил Валентайн Вивьен. Он счи-
тал первоочередной задачей противостоять Коминтерну,
который в его глазах был не политической, а преступной
организацией.

Несколько лет шло негласное соперничество между от-
делом Вивьена, МИ-5 и Особым отделом Скотланд-Ярда.
В 1931 году в ходе распределения обязанностей между спец-
службами МИ-5 поручили следить за деятельностью ком-
мунистов в Соединенном Королевстве. Тогда отдел МИ-6,
которым руководил Вивьен, наладил сотрудничество двух
служб — разведки и контрразведки. 24 августа 1934 года
майор Валентайн Вивьен получил письмо от коллег:

«Дорогой Вивьен!

Как и обещал по телефону, посылаю для вашего сведе-
ния копии переписки относительно статьи Эрнста Генри
“Секретный план для наследника Гинденбурга — новый
тевтонский порядок”.

Генри находился в Англии во второй половине 1933
года по делам Комитета помощи Германии. Среди адре-
сов, которые указывает Генри в своем письме от 11 августа,
указана мадемуазель Лерой из Брюсселя, которая в ноябре
1933 года участвовала в работе Международного комитета
защиты свободы.

По миновании надобности будьте любезны вернуть эти
документы, поскольку они взяты из одного из наших дел».

Вскоре, 12 сентября, контрразведчики обратились к ми-
грационной службе: «Не посмотрите ли, какова дата послед-
него путешествия Симона Ростовского?» Ответ последовал
незамедлительно: «В индексе передвижений нет новых по-
меток после его отъезда из страны 16 марта 1934 года».

Первая же книга Эрнста Генри «Гитлер над Европой»
стала международным бестселлером. В Англии ее выпу-
стило уважаемое, основанное еще в 1888 году издательство
/.М. Оеп1 & 8опз. В Америке выпущенная крупным изда-
тельством 81топ & 8скиз1ег книга стоила 1 доллар 90 цен-
тов — недешево по тем временам, но тираж быстро раску-
пали.

Одна из ведущих американских газет, ТИе Уогк
Типез («Нью-Йоркские времена»), 22 июля 1934 года от-
кликнулась огромной рецензией на его первую книгу. Ее
автор, Уолтер Литтлфилд, писал: «Яростное видение гитле-
ризма, распространяющегося по Европе. Сеющая панику
книга Эрнста Генри предлагает коммунизм как единствен-
но возможную альтернативу Гитлеру в Европе».

Книгу заметили и оценили и в Европе, и в Америке:

— выдающийся физик Альберт Эйнштейн, покинув-
ший Германию в том же 1933 году, что и Эрнст Генри, вы-
соко отозвался о его труде: «Если эта книга встретит такое
понимание, какого заслуживает, то ее воздействие на раз-
витие отношений в Европе может стать благотворным»;
—	знаменитый британский философ и математик Бер-
тран Рассел: «Исключительно интересно и ценно»;

— известный историк профессор Уолтер Лакёр, кото-
рый, как и Эрнст Генри, тоже покинул фашистскую Герма-
нию и работал в Англии и в Америке, отмечал: «Замечания
Генри на политические темы весьма интересны. Его суж-
дения находили немало слушателей, которые ему дове-
ряли. Непонимание подлинного характера нацизма даже
среди самых ярых антифашистов было своего рода знаком
времени».

Сам Эрнст Генри вспоминал: «В 1933 году я написал в
Лондоне книгу ‘Титлер над Европой”, переведенную на
несколько языков (в том числе и на русский) и составив-
шую мне имя в Англии. По совету из нашего посольства в
Лондоне я организационно не вступал в членство англий-
ской компартии, но продолжал поддерживать тесную связь.
Был в Брюсселе и в Париже (в контакте с Международным
антифашистским комитетом). В 1936 году написал кни-
гу “Гитлер против СССР” также под псевдонимом Эрнст
Генри».

Эрнста Генри поражало, что многие англичане просто
не желали слышать ничего дурного о нацистской Германии.
Уже после выхода его книги, 31 января 1935 года, в лон-
донской ТИе Типез («Времена») появилась первая из двух
статей политика и журналиста Филиппа Керра, в 1930 году
наследовавшего титул 11-го маркиза Лотиана. Он побывал
в нацистской Германии и вернулся убежденным сторонни-
ком Гитлера. «Национальный социализм, — втолковывал
англичанам лорд Лотиан, — это движение индивидуально-
го и национального самоуважения. Важнейшим фактором
сегодняшней политики в Европе является то, что Гитлер
не хочет войны и готов к тому, чтобы навсегда покончить
с ней как со средством урегулирования споров с соседними
государствами, если с ним и с Германией будут обращаться
как с равными. У меня нет ни малейшего сомнения в том,
что его отношение совершенно серьезно. Гитлеровская
Германия не желает войны. Гитлер отказывается от войны
не потому, что он пацифист, а потому что он знает, что та-
кое война, потому что только в мирной ситуации он сможет
исполнить свои планы воспитания и объединения молодо-
го поколения».

Лорд Лотиан убеждал британских политиков относить-
ся к нацистской Германии «как к другу», поскольку при
Гитлере «Германия не является империалистической в ста-
ром смысле этого слова. Сама ее преданность расе уберега-
ет ее от попыток аннексировать другие нации».

А Эрнст Генри, вдохновленный первым успехом, засел
за новую книгу. Понимая фюрера много лучше европейских
политиков, он полагал, что рано или поздно Гитлер нападет
на Советский Союз. «В 1935 году в Брюсселе я заканчивал
книгу “Гитлер над Россией?” Для конспирации в переписке
с нью-йоркским издательством “Саймон энд Шустер” она
именовалась “Революция в Германии”. И вот в один пре-
красный день меня вдруг одолевают телефонными звонками
из управления брюссельского телеграфа, из американского
пресс-агентства “Юнайтед пресс”, из редакций.

Все взволнованно спрашивали:

— Что вы знаете о революции в Германии?

Я отвечал:

— Ничего.

Оказалось, что издательство в тот день послало мне
срочную телеграмму (я ее получил позднее): “Когда мы
можем ожидать революцию в Германии?” Кавычек в теле-
грамме не было: американцы не любят без нужды тратить
центы.

Кто-то из управления брюссельского телеграфа услуж-
ливо сообщил о телеграмме газетам. Репортеры сообрази-
ли, что брюссельский “конспиратор” с контактами в США
сумеет дать им сенсацию. Это было похоже на кинокоме-
дию. Мне стоило труда отделаться от любопытных. При-
шлось даже на время перебраться в Париж».

Вторую книгу Генри назвал на манер первой: «Гитлер
над Россией».

Будущая война рисовалась ему так:

—	1-й этап: «Гитлер наступает, имея первой целью
Ленинград и Киев, второй целью Москву, третьей — пан-
европейскую империю нового тевтонского ордена»;

—	2-й этап: гитлеровские войска остановлены и отбро-
шены;

—	3-й этап: мощное контрнаступление и разгром Тре-
тьего рейха;

—	4-й этап: «великая антифашистская революция в
Германии».

—	5-й этап: Гитлер бежит и гибнет.

Обе книги Эрнста Генри перевели на русский и издали
в Москве. Причем советскому читателю его представили
как английского журналиста. Вторая вышла под названием
«Гитлер против СССР».
Профессор Яков Самойлович Драбкин, научный ру-
ководитель Центра германских исторических исследова-
ний Института всеобщей истории Российской академии
наук, нашел в архиве Коминтерна предисловие Григория
Зиновьева к первой книге Эрнста Генри. Бывший член
Политбюро ЦК и председатель Исполкома Коминтерна
писал: «Среди вышедших до сих пор иностранных книг
о германском фашизме работа Эрнста Генри безусловно
должна быть признана одной из лучших, несмотря на ее
недостатки». Проявляя бдительность, Зиновьев, разуме-
ется, составил перечень ошибок автора. Но при этом он
отметил очевидные заслуги автора: «За всем тем Генри
искренно ненавидит фашизм, умеет в ряде случаев ярко
показать действительные корни фашизма и талантливо
представить опасность германского фашизма для дела
мира».

Григория Зиновьева вскоре арестовали и расстреляли,
поэтому в Издательстве социально-экономической литера-
туры (Соцэкгиз) написать предисловие доверили другому
автору. В новом предисловии автора книги (разве англий-
ский журналист способен на правильные оценки?) укоря-
ли за близорукость: «Верить в дьявольскую реальность фа-
шистской фантастики, как это делает Генри, значит из-за
деревьев не видеть леса, значит потерять перспективу всего
развития и тем самым не замечать борющихся с фашизмом
мощных революционных сил германского и международ-
ного пролетариата, а также могучей роли СССР в качестве
фактора гарантии мира».

Профессор Ясен Николаевич Засурский, который мно-
гие годы был деканом факультета журналистики Москов-
ского университета, по-иному оценивал книгу:

— Я считаю, что бывают книги-предостережения. Это
была книга-предостережение и пророчество одновремен-
но. Я был знаком с Генри, это был изумительный, очарова-
тельный человек, очень честный и не боявшийся писать о
том, о чем немодно было даже писать.

Тогда никто не хотел верить, что Гитлер развяжет миро-
вую войну.

Эрнст Генри вспоминал: «Книга “Гитлер над Европой”
издана в начале 1934 года в Англии, летом того же года в
США, в 1935 году в СССР, затем в Бразилии. В Англии вы-
держала пять изданий. Описывался проект создания на-
цистской империи в Европе. Предсказывался также раскол
между Гитлером и штурмовиками (книжка вышла за не-
сколько месяцев до расправы Гитлера с начальником штаба
СА Эрнстом Рёмом).

Советское издание 1935 года было снабжено до стран-
ности глупым, очевидно, перестраховочным предислови-
ем, написанным для издательства Исахаром Моисеевичем
Файнгаром, профессором из Института экономики, и об-
винявшим автора, между прочим, в том, что он “не заме-
чает борющихся с фашизмом мощных революционных сил
германского пролетариата”. Приводилась цитата из Стали-
на о том, что победу фашизма в Германии нужно рассма-
тривать “и как признак слабости буржуазии”.

Почти сразу после выхода книги предисловие издатель-
ства было разругано в “Правде”, положительно отозвав-
шейся о книге.

Эта книга под названием “Гитлер над Россией” вышла
в Англии в 1936 году, в США и Франции (Париже на не-
мецком языке) — в 1937 году. Советское издание 1937 года в
1939 году после подписания пакта Молотова — Риббентро-
па было из продажи изъято, а в 1941 году переиздано. Под-
заголовок книги гласил: “Грядущая схватка между социа-
листическими и фашистскими армиями”. В ней подробно
описывался и анализировался план нападения Гитлера на
СССР, указывались основные направления германского
наступления: Ленинград, Москва, Киев, Одесса.

Так как книга писалась за четыре года до пакта Мо-
лотова — Риббентропа и воссоединения балтийских ре-
спублик с СССР, встречаются ошибки и неточности и в
других местах. Автор, между прочим, предполагал тогда,
что Гитлер начнет с нападения на СССР, а затем повернет
против Запада. Автор счастлив, что ошибся в этом отно-
шении».

Обе книги Эрнста Генри, написанные очень современ-
но и увлекательно, стали событием для советского читателя
и имели большой успех. Мой дедушка, разумеется, купил
обе книги, они и сейчас стоят у мамы в книжном шкафу.

Герой Советского Союза генерал-полковник Павел
Алексеевич Белов, начинавший войну командиром кавале-
рийского корпуса, писал в своих мемуарах:

«Вспомнилась мне книга Эрнста Генри “Гитлер про-
тив СССР”, изданная в 1938 году. В ней автор подробно
изложил экономические, политические и военные планы
германского фашизма. Э. Генри указывал даже направле-
ние главных ударов войск возможных антисоветских коа-
лиций.
Я выписал тогда для себя несколько выдержек:

“Конечной целью обеих операций на севере и на юге
остается, естественно, Москва. Если занят Ленинград, то
дальнейший прямой путь в Москву будет, как это предпо-
лагается по плану, пролегать вдоль Октябрьской (бывшей
Николаевской) железной дороги, на расстоянии примерно
в 640 километров не прерываемый ни большой рекой, ни
каким-либо другим естественным препятствием...”

“Наступление на Ленинград и Киев — самостоятельные
и во всяком случае уже совершенно назревшие проблемы.
Практическая подготовка к этим двум операциям уже дале-
ко зашла и не прекращается ни на минуту...”

В книге Генри излагались, по сути дела, довольно точ-
ные данные и предположения, которые можно было уточ-
нить, сравнить с данными нашей разведки, а потом внести
коррективы в собственный план стратегического разверты-
вания. Кстати сказать, план “Барбаросса”, широко извест-
ный теперь мировой общественности, в основных положе-
ниях не расходится с тем, о чем писал Э. Генри.

По непонятным причинам книгу Генри вскоре после
выхода в свет изъяли из библиотек, она стала недоступной.
Ни эта книга, ни многочисленные данные, поступавшие
из-за рубежа, не были должным образом оценены и ис-
пользованы нашим Генеральным штабом. Сталин считал,
что Германия не рискнет в ближайшее время напасть на
Советский Союз.

Тогда, в 1941 году, мне, как и многим другим, не давал
покоя тревожный вопрос: почему нападение гитлеровцев
оказалось для нас внезапным, почему мы вступили в войну
неподготовленными, не успев провести мобилизацию и со-
средоточение войск?»

Увы, книгу Эрнста Генри в Москве тогда издали, а в ре-
альность гитлеровского нападения до последнего не хотели
верить.

Много позже англичан заинтересует другой вопрос: ра-
ботал ли Эрнст Генри на советскую разведку? Он начинал
как сотрудник Исполкома Коминтерна. Это предполагало
и конспиративную работу, поскольку во многих странах
коминтерновцев рассматривали как подрывные элементы,
за ними охотились полиция и спецслужбы.

Еще в декабре 1922 года решением Оргбюро ЦК в Мо-
скве была сформирована «постоянная нелегальная комис-
сия Исполкома Коминтерна», задача которой состояла в
том, чтобы помочь агентам Коминтерна действовать в не-
легальных условиях, соблюдая строжайшую конспирацию:
разрабатывались средства связи, шифры, методы создания
тайных типографий. Была создана шифровальная часть.
Отдел международных связей (с 1936 года — Служба свя-
зи) Исполкома Коминтерна ведал переброской партийных
агентов за границу и их нелегальной работой.

Коминтерн и советская внешняя разведка тесно сотруд-
ничали, делились материалами. Поначалу успехи разведки
были в значительной степени обусловлены помощью, ко-
торую оказывали ей Коминтерн, легальные и нелегальные
структуры компартий и отдельные коммунисты, считавшие
своим долгом помогать Москве.

Первое поколение советских разведчиков вполне про-
фессионально освоило это ремесло. Они выработали прин-
ципы работы заграничных резидентур, приемы переброски
за границу нелегалов, методы вербовки агентуры и способы
поддержания связи со своими агентами. Переписку с не-
легалами вели, используя симпатические чернила — фото-
графический гипосульфат, который легко было изготовить.
Потом разведка перестала поддерживать нелегальные кон-
такты с компартиями, потому что за коммунистами при-
стально следили и местная контрразведка, и полиция.

Трудно ли было работать в Англии? Шизофреническая
ненависть британцев к мерам проверки — одна из при-
чин того, что советская агентура так успешно действовала
в Лондоне. Начальник внешней разведки МИ-6 Стюарт
Мензис жаловался постоянному заместителю министра
иностранных дел:

— В моей организации есть коммунисты.

Но он ничего не сделал, чтобы их обнаружить.

Мензис был человеком опытным и целеустремленным,
но звезд с неба не хватал. Его личный аппарат состоял из
преданных ему людей, и вся работа была организована на
любительском уровне. Разведка походила на небольшое
семейное предприятие. В приемной стояла очередь желаю-
щих попасть к шефу. На стене рядом с дверью в кабинет
Мензиса были установлены две лампочки: когда он был
занят, горела красная, когда освобождался — загоралась
зеленая. Если дело было серьезное, он просил посетителя
оставить все бумаги, чтобы изучить их позднее. Но неиз-
вестно было, когда он сможет ими заняться.

Резиденция начальника разведки располагалась в доме
№ 21 на улице Квин-Энн-Гейт. На дверях красовалась
табличка «Ассоциация семей военнослужащих». В реаль-
ности большую часть дома занимали офисы разведки. На
первом этаже устроили официальную квартиру начальника
разведки — большая гостиная и спальня. Каждое утро он
отправлялся в рабочий кабинет пешком по узкой аллее.

В отделе кадров среди личных дел сотрудников раз-
ведки дело Мензиса отсутствовало. Об этом позаботил-
ся он сам. Это помогало поддерживать миф о том, будто
он — внебрачный сын короля Эдуарда VII. Но начальник
контрразведки МИ-5, когда заговаривали на эту тему, ве-
село смеялся:

— Я заплатил десять шиллингов и узнал имя его реаль-
ного отца.

Рабочий кабинет начальника внешней разведки нахо-
дился в доме № 54 — Бродвей-билдингс. Старое здание,
мрачные коридоры, темно-коричневый линолеум на полу,
матовые стекла в окнах. Лифт останавливался только на
4-м и 7-м этажах. Работавшим на других этажах приходи-
лось подниматься по лестнице.

Местная шутка:

— Почему наша лестница похожа на публичный туалет?
— Потому что сюда приходит одно дерьмо.

Окна кабинета начальника разведки выходили на стан-
цию метро. Плотные шторы были всегда задернуты, что-
бы никто с улицы не мог видеть, что происходит внутри.
Директор сидел спиной к окну. Перед столом два кожаных
кресла. На полках старые справочники. На стенах фото-
графии предшественников. На письменном столе черниль-
ница с зелеными чернилами, которые использовались в
служебной переписке, и писчая бумага голубого цвета.
В письменных ящиках стола лежали пачки наличных, ко-
торые вручались агентам. Но начальник разведки не лю-
бил иметь дело с деньгами. Он только подписывал счета
на небольшие суммы, на которые его секретарь покупала
сигареты и чай для посетителей. Жалованье платили раз в
неделю. На столе стояли четыре телефонных аппарата: бе-
лый — прямой провод в Министерство иностранных дел,
зеленый — с аппаратурой, защищающей от подслушива-
ния (скремблер) — для секретных переговоров; и два чер-
ных городских, которые обслуживались коммутатором раз-
ведки. Один через секретаря, другой — прямой.

Когда начальник разведки собирался уходить, его се-
кретарь звонила охраннику на 4-м этаже и тот вызывал
личный лифт директора. Мало кто своими глазами видел
начальника разведки, только руководители службы. Он
даже не посещал корпоративные рождественские вечерин-
ки. Сознательно:

— У разведки нет репутации, есть только мифы. На-
чальник разведки обязан этому соответствовать.

И он не спускался в подвал, где после шести вечера
собирались старшие офицеры, которых именовали «баро-
ны-разбойники». Это был мужской клуб, только для сво-
их. Забавно, что это вовсе не были отпрыски аристократов.
Напротив, костяк разведки составляли выходцы из про-
стых семей, для которых другие карьерные дороги были не-
доступны. Но вход в клуб был строго-настрого закрыт для
всех остальных.

Во время Первой мировой войны английская разведка
добилась больших успехов и по праву считалась эффектив-
нейшей спецслужбой. Но против Советской России дей-
ствовали, скорее, дилетанты. Это было единое и закрытое
сообщество, своего рода гнездо пиратов, воспитанных на
приключениях военного времени. «Иногда приходится
хлебать из одной миски с дьяволом» — эта пословица отно-
сится к разведке. Разведка представляла собой что-то вроде
частной армии.

— Мы только что закончили одну войну, — с наслаж-
дением вспоминал те времена сотрудник МИ-6, — и ждали
следующей.

Они подкупали политиков, развязывали вооруженные
конфликты, свергали правительства и убирали тех, кто ста-
новился опасен или просто не нужен. Они считали себя
защитниками свободы страны и моралистами. Провалы
скрывались, поскольку редакторы лондонских газет, следуя
традиционному обещанию не копать глубоко в сфере нацио-
нальной безопасности, долгое время поддерживали миф о
том, что английские шпионы — лучшие в мире. Англичане
думали так, пока не столкнулись с советской разведкой.

Первое поколение советских разведчиков — во мно-
гом идеалисты, преданные идее мировой революции. Они
шли в разведку не ради поездки за границу. Они служили
делу, которое считали великим. Это поколение состояло
из космополитов, в основном восточноевропейских евре-
ев, владевших множеством языков, образованных и хоро-
шо понимавших западную жизнь. Сначала они обратились
за помощью к естественным союзникам — иностранным
компартиям, но быстро поняли, что открыто действующий
член Коммунистической партии не может быть успешным
агентом: он на учете в полиции, и ему никуда нет ходу.
Тогда вербовщики советской разведки стали искать
агентов «на вырост» — перспективную молодежь левых
убеждений. Молодых людей, которые соглашались сотруд-
ничать, убеждали не афишировать свои истинные взгляды
и искать место в государственном аппарате, желательно в
спецслужбах. Такие идейные волонтеры в Великобрита-
нии между двумя мировыми войнами оказались самыми
эффективными агентами советской политической развед-
ки. Несколько человек из этой группы вошли в историю.
Прежде всего прирожденный разведчик Гарольд (Ким)
Филби. Он наслаждался ролью человека, который водит за
нос крупнейшие разведки мира — английскую и американ-
скую. Он достиг вершины своей карьеры в конце Второй
мировой, возглавив в английской секретной службе отдел,
работающий против Советского Союза.

А Эрнст Генри дружил с Гаем Бёрджесом, еще одним
знаменитым агентом советской внешней разведки. Бёрджес
учился в Итоне, самой знаменитой британской частной
школе. Захотел стать моряком и поступил в военно-мор-
ское училище. Не повезло! Подвело зрение, и он вернулся
в Итон. А в 1930 году получил стипендию в Кембридже, где
познакомился с тремя будущими агентами советской раз-
ведки — Кимом Филби, Дональдом Маклином и Энтони
Блантом. Он заинтересовался левыми идеями, изучал тру-
ды Маркса и Ленина. В 1933 году вступил в Коммунистиче-
скую партию, летом 1934 года побывал в Советском Союзе.
Вернувшись, рассказывал о тяжкой ситуации с жильем, но
восторгался отсутствием безработицы.

Считается, что первым был завербован Ким Филби.
Он и рекомендовал привлечь к сотрудничеству Маклина
и Бёрджеса. В свою очередь Бёрджес посоветовал завербо-
вать Энтони Бланта, которого убедил в том, что они смогут
эффективно противостоять фашизму, если помогут Совет-
скому Союзу. И они оба назвали имя Джона Кэрнкросса.
Так сформировалась группа, которая вошла в историю раз-
ведки как «кембриджская пятерка».

Вербовщики надеялись, что Гай Бёрджес попадет на
службу в британскую разведку. Ради этого он отказался от
членства в Коммунистической партии и публично отрекся
от коммунизма. Теперь он демонстративно говорил о не-
обходимости дружить с нацистской Германией и несколько
раз туда ездил. Он поступил на работу в Би-би-си и занялся
установлением связей в политическом истеблишменте. Его
представили начальнику МИ-6 Валентайну Вивьену, кото-
рый проявил интерес к перспективному молодому челове-
ку. Гай Бёрджес исполнил несколько поручений разведки,
и его взяли в секцию спецопераций «Д», где поручили за-
няться вещанием на Германию. Проверки не потребова-
лось: его социальное положение и личные рекомендации
говорили сами за себя — британская разведка в ту пору
была клубом джентльменов.

А вот Эрнст Генри для британских спецслужб так и
оставался подозрительным иностранцем. Но его зять Эд-
монд Капп 13 декабря 1935 года встретил британского
министра по внутренним делам Джона Саймона в Монте-
Карло и замолвил словечко за родственника.

В министерстве 24 февраля 1936 года подготовили
справку:

«10 января 1936 года Ростовский написал из Брюсселя с
просьбой разрешить ему обосноваться в Англии.

Он привел три резона:

1.	Все его литературные дела в Лондоне.

2.	Он больше не ощущает себя в безопасности в Брюс-
селе.

3.	Его будущая жена Рут Майер живет в Англии.

Эдмонд Капп дал письменные поручительства за Ро-
стовского как своего родственника: он не коммунист и не
будет заниматься политикой в Англии.

Было принято решение, что этот человек не должен по-
селиться в Англии. Он советский гражданин и коммунист.
Но Капп уверяет, что Ростовский не станет пропагандиро-
вать свои политические взгляды.

Ростовский хотел бы жить в Англии, чтобы писать кни-
ги и быть ближе к издателям, которые готовят к выпуску его
вторую книгу о Германии.

Он также намерен жениться на немецкой еврейке, жи-
вущей в Англии. Он называет ее беженкой, но она сама не
обозначала свой статус и находится в стране как студент-
ка. Она должна будет покинуть Соединенное королевство
8 апреля 1936 года.

Книга Ростовского о Германии породила враждеб-
ность, и Бельгия больше не является безопасным для него
местом...

Новое во всем этом — не подтвержденное пока предпо-
ложение о том, что Ростовский не в безопасности в Бель-
гии.

Следовательно, нет оснований для пересмотра ранее
принятого решения о том, что ему не будет позволено обо-
сноваться в нашей стране. Его издательские дела, без со-
мнения, могут быть решены во время коротких приездов.

Сообщите мистеру Каппу, что министр внутренних дел
тщательно изучил дело Ростовского в свете его обращения,
но он с сожалением сообщает, что он все еще не может по-
зволить Ростовскому обосноваться в Соединенном коро-
левстве.

Министр, тем не менее, не станет возражать против при-
езда Ростовского в Англию для консультаций с издателями,
и телеграмма будет послана в британское посольство в Брюс-
селе с разрешением выдать ему соответствующую визу».

Британские контрразведчики заинтересовались и не-
вестой Эрнста Генри. 28 февраля Министерство внутрен-
них дел получило справку: «Относительно будущей жены
Ростовского Рут Майер нам известно, что она очень актив-
на в Комитете помощи Германии — особенно с его члена-
ми-коммунистами. Рут Майер находится в контакте с Отто
Кацем относительно плана (оказавшегося неисполнимым)
ее эмиграции в советское еврейское поселение в Биробид-
жане». Упоминание Отто Каца могло только напугать чи-
новников...

Проживавший на тот момент в парижском отеле Эрнст
Генри 27 февраля 1936 года обратился с просьбой разре-
шить ему на две недели приехать в Лондон. Поскольку ми-
нистр не возражал, решили визу ему выдать. И, разумеется,
проинформировали МИ-5. 21 марта он прибыл в Англию
на две недели.

Он приезжал и уезжал. Но покидать Англию ему не хо-
телось — континентальная Европа стала для него небезо-
пасной. Всякий раз он просил лондонские власти продлить
пребывание. Продлевали. А потом все равно просили по-
кинуть страну. И так год за годом. 3 апреля 1937 года им-
миграционный инспектор сообщил о приезде Ростовского
в Англию. Цель: «каникулы и встреча с издателями». 15
июля в министерстве опять занялись делом Эрнста Генри:
«Когда Ростовский запросил визу, он объяснил, что ему
нужны материалы, которые невозможно получить в париж-
ских библиотеках. И сказал, что вернется в Париж писать
книгу. Но его приезды увеличиваются и выглядят как по-
пытка здесь обосноваться». Пометка другого сотрудника:
«Его девушка имеет право находиться в стране до 31 января
1938 года. Мы можем отложить окончательное решение от-
носительно Ростовского до его следующего обращения за
визой».
Новая запись в деле появилась 9 августа: «Его девуш-
ка — беженка, которая живет здесь с 1933 года и получила
разрешение работать радиологом в лондонской больнице.
Она многократно говорила, что не занимается политикой,
и против нее нет компрометирующих материалов. Очевид-
но, что Ростовский будет предпринимать все меры, чтобы
получить разрешение остаться в стране. Запросить МИ-5
относительно возможных возражений».

Эрнст Генри подал прошение о выдаче постоянного
разрешения на жизнь в Англии 13 августа, а через три дня
контрразведка МИ-5 информировала министерство:«Нам
сообщили в мае 1936 года, что бельгийские власти счита-
ют Ростовского “агентом советского режима”». 7 сентября
он получил письмо на министерском бланке: «Заместитель
министра возвращает паспорт мистера Симона Ростовско-
го, где изменено время выезда из страны — продлено до
1 января 1938 года. Это сделано ради того, чтобы он мог за-
вершить работу над своей книгой для издательства. Но он
не может остаться в Соединенном Королевстве».

Затем, 11 января 1938 года, ему продлили визу. До
30 июня. Потом до 21 июля. Но ему все равно пришлось
покинуть Англию. 11 ноября он вернулся. В анкете указал:
«Цель визита — издательские дела». Визу ему выдали до
26 ноября 1938 года. За Эрнста Генри вступился известный
адвокат Денис Притт. Он возглавлял международную след-
ственную комиссию, занимавшуюся историей с поджогом
Рейхстага в 1933 году. Адвокат писал министру внутренних
дел: «Ростовский больше не может в безопасности жить во
Франции из-за сильных антисоветских настроений. Он на-
мерен завершить книгу об антисемитизме для своего лон-
донского издателя и хотел бы провести в Англии год».

Обращение адвоката Притта тут же переслали в МИ-5
с просьбой дать комментарий. 15 декабря контрразведчики
обратились к майору Вивьену из МИ-6: «Ростовскому ско-
рее всего разрешат задержаться для работы над книгой. Но
на будущее мы хотели бы знать, не считается ли он фран-
цузскими властями нежелательным и, если да, то по какой
причине?» 3 января 1939 года поступил секретный ответ из
МИ-6: «Нет никаких особых оснований, по которым бы Ро-
стовский считался нежелательным для французских властей.
Он попал под общий запрет, распространенный на всех со-
ветских граждан». Контрразведчики доложили в министер-
ство: «Мы не возражаем против того, чтобы он работал здесь
над книгой, но против того, чтобы он оставался постоянно».
Просьбы влиятельных людей возымели действие. Ми-
нистерство откликнулось: «По поручению сэра Джеффри
Ллойда, которого сейчас нет в городе, я уполномочен сооб-
щить, что нет возражений против продления пребывания
мистера Ростовского в стране до конца июля следующего
года. Если его паспорт будет представлен в отдел по делам
иностранцев, формальности будут исполнены». (Депутат
парламента сэр Джеффри Ллойд занимал должность заме-
стителя министра.) Наконец, 11 января замминистра, от-
вечавший за отдел по делам иностранцев, написал Эрнсту
Генри: «Возвращаю вам ваш паспорт, пребывание в стране
вам продлено до 31 июля 1939 года. Не позднее 10 февраля
вы должны показать это разрешение соответствующему по-
лицейскому чиновнику». В этот день все новые документы
по делу Эрнста Генри из МВД переслали с сопроводитель-
ной запиской в МИ-5.

Через пол года, 19 июля, Эрнст Генри попросил о при-
еме в Министерстве внутренних дел, чтобы ходатайство-
вать о продлении визы. Ему отказали, но предложили из-
ложить просьбу в письменном виде. 16 августа он отправил
свою просьбу. 31 августа министерство ответило отказом и
потребовало немедленно покинуть страну. Но 1 сентября
в ведомство обратилась нанятая Эрнстом Генри юридиче-
ская фирма: «Ситуация такова: нет ни одной страны, куда
бы он мог уехать, если его заставят покинуть Соединенное
Королевство. У него нет въездной визы ни в одну стра-
ну. Несколько месяцев назад он пытался получить визы в
Бельгию, Данию и Францию. Ему было отказано.

Его нынешний паспорт не позволяет ему въехать в
СССР без получения специального разрешения. С учетом
того обстоятельства, что он автор хорошо известных анти-
германских книг и противник любого сближения с Герма-
нией, он едва ли персона грата в России.

Мы были бы признательны, если бы вы продлили время
пребывания Ростовского в стране с учетом этой ситуации».

Эрнст Генри оказался одним из многих людей, которым
в ту драматическую эпоху некуда было деваться. Одни ока-
зались без документов, другие — без родины. Если в начале
XX века всего несколько стран требовали предъявить паспорт
при въезде и выезде, то после Первой мировой войны без па-
спорта с действующей визой уже никуда не пускали. Паспор-
та и визы, вообще документы, удостоверяющие личность,
появились не для того, чтобы дать свободу, а для того, чтобы
ее ограничить. Поэт Владимир Маяковский писал когда-то:
К одним паспортам —
улыбка у рта.

К другим —

отношение плевое.

С почтеньем
берут, например,
паспорта
с двухспальным
английским левою.

Глазами

доброго дядю выев,
не переставая
кланяться,
берут,
как будто берут чаевые,
паспорт

американца.

Подмеченная поэтом иерархия документов сохранилась.

В начале XX века в загранпаспорт вписывали от руки
особые приметы владельца: рост, цвет волос и глаз. Позже
потребовались фотографии. В Великобритании целые се-
мьи позировали вместе. Разрешалось сниматься в шляпе и
в темных очках. В Соединенных Штатах можно было улы-
баться, глядя в объектив.

При феодализме в Европе крепостные были привязаны
к владениям своих хозяев. Французские революционеры
восстали против указа короля Людовика XVI, запретивше-
го своим подданным покидать страну без надлежащих до-
кументов. После революции они решали, должны ли сво-
бодные люди вообще иметь паспорта. Одни полагали, что
это нужно для безопасности; другие настаивали на том, что
«революция, начавшаяся с уничтожения паспортов, долж-
на обеспечить свободу передвижения». Но поклонники по-
граничного контроля одержали победу.

В России 3 апреля 1801 года, после убийства импера-
тора Павла, его старший сын — Александр I — разрешил
своим подданным свободный выезд за границу. А больше-
вики в 1917 году запретили свободно уезжать из страны и
возвращаться домой — пересечение границы только с раз-
решения органов госбезопасности.

После Первой мировой войны наднациональные бюро-
кратические структуры, такие как Лига Наций, стандарти-
зировали международный режим проездных документов,
виз и разрешений. Бдительные пограничники были обяза-
ны останавливать не только шпионов и террористов, но и
всех иностранцев, не достойных въезжать в страну. И каж-
дое государство само решало, кого пускать. Хуже всего при-
шлось апатридам, то есть тем, кто лишился гражданства,
как это произошло с бежавшими от большевиков русскими
эмигрантами.

Лигу Наций после Первой мировой создали страны-
победительницы. Это была предшественница ООН, но со
значительно более ограниченными правами и полномочи-
ями. Ее штаб-квартира разместилась в Женеве. В 1921 году
Совет Лиги Наций попросил Фритьофа Нансена, норвеж-
ского исследователя Арктики, принять на себя обязанно-
сти верховного комиссара Лиги Наций по делам беженцев.
В 1922 году появилось понятие «русский беженец» — это
человек «русского происхождения, не принявший никако-
го другого подданства». В 1926 году формула изменилась:
«всякое лицо русского происхождения, не пользующееся
покровительством правительства СССР и не приобретшее
другого подданства». На международной конференции в
Женеве приняли решение считать беженцами всех русских,
которые не имеют никакого гражданства. Фритьоф Нансен
предложил выдавать людям, оставшимся без родины и до-
кументов, временные удостоверения личности. Они вошли
в историю как нансеновские паспорта. Это было спасение
для эмигрантов. Три десятка государств признали эти до-
кументы.

С приходом нацистов к власти в Германии появились
новые беспаспортные беженцы. В октябре 1937 года в Бер-
лине Имперское министерство внутренних дел распоряди-
лось: «Германские заграничные паспорта, выданные евре-
ям, отныне недействительны. Выданные ранее паспорта
должны быть сданы». Не успевших бежать из Третьего рей-
ха отправили в концлагеря.

Вермахт оккупировал одну страну за другой. Бежавшим
от нацистов проездные документы, паспорта и визы были
жизненно необходимы для спасения. Бесценными стали
въездные визы в невоюющие страны.

Когда-то в Голливуде сняли самую знаменитую мело-
драму XX столетия — фильм «Касабланка», где главные
роли сыграли Хэмфри Богарт и Ингрид Бергман. «Каса-
бланка» — фильм об истории любви во время войны, но в
основе сюжета — погоня за въездной визой. Получить или
не получить вожделенный листок с подписью чиновника
и печатью — и в фильме, и в реальной жизни — это выбор
между жизнью и смертью. Касабланка — порт в Марокко,
это африканское государство было в ту пору французским
протекторатом. Во время Второй мировой сюда устреми-
лись беженцы из оккупированной нацистами Европы.
И здесь, в Касабланке, они предлагали чиновникам взятки,
покупали бумаги на черном рынке или находили какой-то
другой способ обрести вожделенные документы и спастись.
Счастливчики, благодаря деньгам, связям или удаче, полу-
чали визы и отправлялись в Лиссабон, столицу Португа-
лии, оставшейся нейтральной, а оттуда в благословенную
Америку. А остальные, менее счастливые, как показано в
этом замечательном фильме, оставались ждать счастья в
Касабланке. И ждали, и ждали, и ждали...

Островные гордецы

Эрнст Генри уже долго жил за границей и плохо пред-
ставлял себе реалии жизни в СССР. Поэтому не замечал
того, что сразу бросалось в глаза советским дипломатам,
приезжавшим на Запад. После скудной жизни дома они от-
кровенно наслаждались комфортом западной жизни. От-
правленная работать за границу Александра Михайловна
Коллонтай записала в дневнике: «Завтрак был чудесный.
Длинный, во всю столовую стол, уставленный закусками.
Целые пирамиды аппетитного финского масла с соленой
слезой, рядом пирамиды разных сортов шведского хлеба,
селедки со всякими приправами, блюда горячего отварного
картофеля, покрытого салфеткой, чтобы не остыл, копченая
оленина, соленая ярко-красная лососина, окорок копченый
и окорок отварной с горошком, тонкие ломтики холодного
ростбифа, а рядом сковорода с горячими круглыми биточка-
ми, креветки, таких крупных нет и в Нормандии, блюда с хо-
лодными рябчиками, паштеты из дичи, целая шеренга сыров
на всякие вкусы, к ним галеты и на стеклянной подставке
шарики замороженного сливочного масла...»

К удивлению Эрнста Генри советские загранработни-
ки один за другим оставались за границей. Он полагал, что
это участники оппозиции, недовольные тогдашним курсом
Кремля. Но бежали вовсе не оппозиционеры, а прошедшие
проверку надежные большевики. Он обратил внимание на
то, что сотрудники полпредств старались на людях хаять
страну пребывания и вообще заграничную жизнь. Знали,
что среди слушателей наверняка найдется секретный со-
трудник госбезопасности, который бдительно следит за
моральным состоянием аппарата полпредства. Если совет-
скому дипломату нравилась буржуазная действительность
и он не умел это скрыть, его быстро возвращали на родину.
А очень многим хотелось поработать за рубежом — на ро-
дине было голодно, скудно и опасно. Но поездки за границу
становились все более трудными даже для высшей номен-
клатуры. В 1920-е годы высшим чиновникам и знаменитым
деятелям культуры еще разрешали лечиться за рубежом.
Потом отменили и это послабление. Командировка за гра-
ницу воспринималась аппаратчиками как высшее счастье.

Эрнст Генри с некоторым недоверием читал опубли-
кованное за границей письмо одного из невозвращенцев:
«Если работающая за границей советская дама рассказы-
вает, как безумно ее тянет в Москву, то, конечно, каждый
прекрасно понимает, как должно относиться к таким сло-
вам. Если партийная коммунистка, жена высокого совет-
ского сановника за границей, проживающая в прекрасном
доме в одном из лучших кварталов крупной европейской
столицы, заявляет мне, что она была бы счастлива, если бы
вместо этого прекрасного дома ей представлялась возмож-
ность иметь хотя бы две сырые комнаты в Москве, то по-
ложительно не знаешь, что думать об этом смехотворном
лицемерии. Оно лучше всего характеризуется иронической
советской поговоркой: “Они безумно рвутся в Москву, но
никак не могут вырваться”».

Отбор стал еще более жестким — не пускали тех, у кого
обнаруживались родственники за границей, «непролетар-
ское происхождение» или отклонения от партийной ли-
нии. Эрнста Генри, наверное, уже не отправили бы на за-
гранработу.

Не просто обладатели партийных билетов, а самые
пылкие пропагандисты, оказавшись за границей, забыва-
ли о коммунистических идеалах, выбрасывали советские
паспорта и начинали новую жизнь. Занимались бизнесом.
Самые умелые и амбициозные перебирались через океан
в Северную Америку. Почему Эрнсту Генри и в голову не
приходили эти мысли? Он искренне верил в коммунизм.
А рассказы о том, что творится в Советском Союзе — кол-
лективизация, раскулачивание, голод, репрессии, — вос-
принимал как враждебную пропаганду. Он читал об этом и
не верил. Его мысли были заняты другим — близорукостью
британского истеблишмента, старавшегося наладить отно-
шения с Берлином.
Эрнст Генри узнал, что второй человек в нацистской
Германии Герман Геринг, являвшийся среди прочего еще
и имперским егермейстером, в ноябре 1937 года пригласил
в Берлин на международную охотничью выставку лидера
консерваторов в Палате лордов Эдуарда Вуда 3-го виконта
Галифакса. Эрнст Генри знал, что лорд родился инвали-
дом, и вместо левой руки у него протез, что не мешало ему
ловко управляться с оружием. Замкнутый и молчаливый,
он почти никогда не улыбался, полностью соответствовал
традиционным представлениям о британском аристократе,
надменном и суховатом. Эрнсту Генри рассказывали: од-
нажды невестка спросила, как ей к нему обращаться, на что
он невозмутимо ответил «Лорд Галифакс».

Приглашая Галифакса в Германию, Герман Геринг до-
бавил, что, если англичанин пожелает, ему устроят встречу
с Адольфом Гитлером. Премьер-министр Невилл Чембер-
лен решил, что это прекрасная возможность поговорить с
фюрером о всеобъемлющем соглашении. Чемберлен стал
премьер-министром летом 1937 года. Он руководил прави-
тельством железной рукой. Министры должны были являть-
ся к нему каждый день с докладом о работе своих ведомств.
Главное было не побыстрее справиться с делом, а вовремя
явиться к премьеру. Во внешней политике он оставался ди-
летантом. Его раздражала кажущаяся медлительность Ми-
нистерства иностранных дел, которое слишком долго, по его
мнению, вело переговоры. Он невысоко оценивал обычные
дипломатические механизмы. На Чемберлена производила
сильное впечатление тактика диктаторов. Философия и мо-
раль диктаторов могут быть порочными, зато применяемые
ими методы, полагал он, настолько эффективны, что и де-
мократическим странам не зазорно брать их на вооружение.

Эрнст Генри понял, что Чемберлен и Галифакс соглас-
ны примириться с возвращением нацистской Германии в
число ведущих мировых держав. Готовы компенсировать
немцам тяготы Версальского мира. Скажем, вернуть Гер-
мании колонии в Африке или, может быть, даже какие-
то территории в Европе. Дело того стоит. Немцы, думали
в Лондоне, успокоятся и перестанут злиться на весь мир.
В обмен Невилл Чемберлен желал получить от Германии
гарантии того, что все спорные проблемы решены и на
большее немцы не замахиваются. Это и определило пове-
дение лорда Галифакса. 17 ноября 1937 года он вылетел в
Берлин. Впоследствии он рассказывал, что ему пришлись
по душе немцы-охотники и сам Герман Геринг.
Через два дня на поезде Галифакс отправился в Бава-
рию на встречу с Гитлером. Высокомерный лорд не узнал
фюрера, одетого в баварский национальный костюм, при-
нял его за слугу и, раздевшись, пытался отдать ему паль-
то и шляпу. Имперский министр иностранных дел барон
Константин фон Нейрат в отчаянии прошептал англича-
нину на ухо:

— Это фюрер! Фюрер!

Собеседники расположились в огромных креслах,
столь любимых фюрером. Гитлер сразу сказал, что Герма-
нию и Англию, собственно, разделяет лишь один спорный
вопрос — это колонии. На деле Гитлера африканские ко-
лонии практически не интересовали. Лорд Галифакс же,
попавшись на удочку, стал рассуждать, как можно перерас-
пределить колонии, чтобы добиться мира и безопасности в
Европе. Гитлер ничего не ответил. Ждал, что ему еще пред-
ложат. Галифакс заметил, что Германия, если пожелает,
могла бы вернуться в Лигу Наций. Снова никакой реакции
Гитлера. Тогда Галифакс дал понять, что Англия вообще не
намерена мешать германским территориальным приобре-
тениям.

— Со временем, — заметил лорд Галифакс, — можно
решить и проблемы, связанные с изменением европейских
границ. Это проблемы Данцига*, Австрии и Чехослова-
кии... Великобритания заинтересована главным образом
в том, чтобы были использованы мирные методы. Иначе
могут возникнуть далеко идущие сложности, в которых не
заинтересованы ни канцлер, ни другие державы.

Фактически Галифакс включил Гитлеру зеленый свет:
возвращайте себе территории, на которые претендуете.
И фюрер получил от англичанина все, что хотел, ничего
не дав взамен. Он угостил гостя вегетарианским обедом. За
едой речь зашла о входившей в британскую империю Ин-
дии, где Галифакс занимал пост вице-короля в 1926—1931
годах — как раз в тот момент, когда индийские национали-
сты потребовали самостоятельности. Фюрер дал англича-
нину бесплатный совет:

— Убейте этого Махатму Ганди. Если это не заставит
их подчиниться, убейте еще дюжину самых заметных чле-
нов партии Индийский национальный конгресс. Опять не
утихнут, убейте двести. И так до тех пор, пока не установит-
ся порядок.

* Ныне это польский город Гданьск.
Махатма Ганди был вождем движения за независимость
Индии и лидером созданной еще в XIX веке крупнейшей
политической партии Индийский национальный конгресс.
Ганди пользовался особым уважением как сторонник не-
насильственных методов. Лорд Галифакс с интересом по-
смотрел на Гитлера, но промолчал.

В Берлине Герман Геринг устроил англичанину тор-
жественный ужин. Лорда Галифакса посадили рядом с во-
енным министром генералом Вернером фон Бломбергом,
который недвусмысленно пояснил ему, что Германию ко-
лонии не интересуют. Она будет приобретать территории в
Европе. Галифакс был смущен, вроде как канцлер Гитлер и
военный министр Бломберг говорят разные вещи, но уте-
шил себя тем, что установил контакт с фюрером.

Эрнст Генри видел, что британские политики воспри-
нимали Гитлера как эксцентричного, но вполне разумного
парня, с которым трудно, но можно иметь дело. Ему нра-
вился Уинстон Черчилль, который заметил тогда: «Англи-
чане, избалованные своим воспитанием и образом жизни,
забыли, что такое мужество и ответственность. Они прояв-
ляют малодушие, готовы на любые уступки, лишь бы из-
бежать риска. Они словно забыли, что это называется упад-
ничеством».

Эрнст Генри с растущей тревогой наблюдал за тем, что
происходит. Адольф Гитлер требовал «восстановить спра-
ведливость и вернуть родину» немцам, которые после раз-
грома кайзеровской армии оказались вне Германии и были
«лишены родины». Европа возражать не стала. В марте 1938
года немецкие войска вошли на территорию Австрии, и она
стала частью Великогерманского рейха.

Теперь Гитлер заговорил о судьбе немцев, живущих в
Чехословакии. В сентябре 1938 года он потребовал, чтобы
Чехословакия отказалась от Судетской области, населен-
ной немцами. В противном случае он пригрозил «освобо-
дить» судетских немцев с помощью вермахта. Чехословакия
попросила Англию о помощи. 14 сентября на заседании ка-
бинета премьер-министр Чемберлен сказал: «Демократи-
ческой стране трудно затеять войну только для того, чтобы
помешать судетским немцам самим решать, какое прави-
тельство они желают иметь».

Невилл Чемберлен ознакомил коллег по кабинету с
идеей поездки к Гитлеру: вдвоем они решат эту пробле-
му. Премьер-министра не интересовала судьба Чехосло-
вакии. Он хотел обеспечить хорошие отношения Англии
и Германии и думал, что сможет сговориться с фюрером.
В молодости будущий премьер занимался бизнесом и ве-
рил в свое умение успешно вести переговоры. Министры
одобрили его план. Вечером Чемберлен отправил Гитлеру
телефонограмму:«Я предлагаю приехать, чтобы вместе с
вами найти мирное решение. Я прилечу на самолете и готов
вылететь завтра». Адольф Гитлер не ожидал такого предло-
жения от британского премьер-министра, но согласился.
И только Уинстон Черчилль считал поездку премьер-ми-
нистра унижением для страны.

Переговоры проходили в альпийской резиденции фю-
рера. Чемберлен жаждал договоренностей о взаимопони-
мании между Англией и Германией. Гитлер требовал пре-
жде решить судетский вопрос:

— Три миллиона немцев оказались вне рейха, но им
должна быть возвращена родина. Если потребуется, мы го-
товы пойти на риск мировой войны. Германская военная
машина — это страшный инструмент. Если она придет в
движение, остановить ее будет невозможно. Если британ-
ское правительство не принимает принципа самоопределе-
ния наций, просто не о чем вести переговоры.

Чемберлен ответил, что он обязан проконсультировать-
ся с коллегами по кабинету. Но сам он не видит никакой
разницы — будут ли судетские немцы в составе Чехослова-
кии или Германии. Гитлер с удовольствием убедился, что
Чемберлен отдаст все, лишь бы не начинать войну.

Премьер-министр вернулся в Лондон 16 сентября. В аэ-
ропорту его встречала толпа журналистов. Эрнст Генри за-
писал его слова. Чемберлен был настроен оптимистично
и сказал, что переговоры с Гитлером возобновятся после
консультаций с членами правительства. Утром следующего
дня премьер подробно отчитался на заседании правитель-
ства. Сказал, что единственная возможность избежать вой-
ны — провести плебисцит среди населения Судетской об-
ласти. Пусть сами решат, в каком государстве они желают
жить. Лишь немногие члены британского кабинета считали
немыслимым капитулировать перед нацистским режимом,
который не остановится на достигнутом и война все равно
разразится. Большинство же министров поддержало пре-
мьера.

Чемберлен вместе с французами выработал план пере-
дачи Судетской области Германии. Чехи пришли в отчая-
ние. Но англичане откровенно им объяснили, что если они
затеют войну, никто за них не заступится.
Переговоры о судьбе Чехословакии между Гитлером
и Чемберленом продолжились 22 сентября в курортном
городке Бад-Годесберг. Соседние страны, Польша и Вен-
грия, под предлогом заботы о судьбе своих соотечествен-
ников, оказавшихся на территории Чехословакии, предъ-
явили собственные территориальные требования.

Чемберлен предложил Гитлеру свой план, уверенный в
успехе. Тот неожиданно для премьер-министра отверг его:

— Сожалею, но ваши идеи для меня неприемлемы.

У фюрера был свой план. 26 сентября немецкие войска
вступают в Судетскую область. Плебисцит о судьбе области
проводится в ноябре. После чего Германия готова подпи-
сать с Чехословакией договор о ненападении. Чемберлен
ответил, что это невозможно. Общественное мнение в Ан-
глии воспримет появление вермахта в Судетах как оккупа-
цию. Гитлер удивился:

— Почему?

Он предложил спуститься вниз и продолжить обсуж-
дение с географическими картами в руках. Гитлер устро-
ил настоящее представление. Прямо во время встречи ему
приносили сообщения о «новых выходках чехов против
беззащитных судетских немцев». Фюрер изображал анге-
ла, который из последних сил сдерживается, чтобы не дать
волю праведному гневу. Он согласился отодвинуть дату
вступления немецких войск в Судеты до 1 октября. На дру-
гие компромиссы не шел.

Чемберлен улетел в Лондон 24 сентября, чтобы сооб-
щить правительству о ходе переговоров. Он полагал, что
Гитлер заинтересован в сохранении с Англией дружеских
отношений. Премьер-министр процитировал слова Гитле-
ра, что его волнует «расовое единство», а «не доминирова-
ние в Европе».

— Мое мнение таково, — заключил Чемберлен, — что
Гитлер не кривит душой. Подумайте, есть ли у нас оправ-
дание для того, чтобы начать войну? Я думаю, нет. Этим
утром я летел над Темзой, над Лондоном и с ужасом пред-
ставил себе, что в нашем небе может появится немецкий
бомбардировщик. У нас нет выбора. Нам придется позво-
лить Германии оккупировать Судеты, потому что у нас нет
сил этому помешать.

Даже лорд Галифакс сказал, что не доверяет Гитлеру:

— Пока существует нацизм, мир под угрозой. Может
быть, мы в состоянии ускорить падение этого режима.

А ведь прежде именно Галифакс уговаривал чехов при-
нять очередные требования Гитлера. Теперь он сказал, что
больше не станет этого делать:

— Если чехи откажутся, значит так и будет. Французы
их поддержат, а, следовательно, и мы.

Удивленный Чемберлен написал Галифаксу записку:
«Вы полностью переменили свою точку зрения со вчераш-
него вечера, когда мы разговаривали. Это сильнейший удар
для меня. Но, разумеется, Вы вправе смотреть на происхо-
дящее своими глазами».

Галифакс ответил: «Я чувствую себя Брутом, но я не спал
всю ночь, размышляя, и не могу занять иной позиции».

Чемберлен презрительно написал: «Ночные размышле-
ния редко ведут в правильном направлении».

Вечером 27 сентября Чемберлен провел заседание ка-
бинета, объяснив, что на следующий день по требованию
Черчилля созовет парламент. Итак, британскому кабинету
предстояло решить: рекомендовать чехам капитулировать
или нет? На сей раз министры не хотели позориться. Не-
вилл Чемберлен сидел молча. Он видел, что его политика
умиротворения рушится. Ему поручили на завтрашнем
заседании парламента сказать, что если Франция вступит
в войну на стороне Чехословакии, Англия не оставит ее в
беде. По решению кабинета Чемберлен приказал 1-му лор-
ду адмиралтейства Даффу Куперу мобилизовать военно-
морской флот.

Эрнст Генри сразу отметил, как изменился Лондон:
раздавали противогазы, рыли окопы для зениток и щели,
чтобы укрываться при авиационных налетах. Он слышал,
как по радио сокрушался Чемберлен:

— Как ужасно, что мы должны рыть окопы из-за стол-
кновения в далекой от нас стране между народами, о ко-
торых мы почти ничего не знаем. Как бы мы ни симпати-
зировали маленькой стране, столкнувшейся с большой и
мощной державой, мы ни при каких обстоятельствах не
можем позволить вовлечь Британскую империю в войну
только по этой причине. Сражаться надо по более важным
причинам. Война — это кошмар для меня. Но я убежден,
что если какая-то страна попытается доминировать в мире,
опираясь на силу, ее нужно остановить.

И все-таки в войне нервов первым не выдержал именно
Невилл Чемберлен. Он отправил Гитлеру новое письмо с
предложением решить судьбу Судетской области на конфе-
ренции с участием Англии, Франции, Германии, Италии и
Чехословакии.
В Лондоне заседание Палаты общин началось после
обеда. Зал был полон. Эрнст Генри тоже хотел услышать,
что скажет премьер-министр. Тот уже начал свою речь,
когда в зале появился заместитель министра иностранных
дел Александр Кадоган. Он протиснулся с трудом и, до-
бравшись до канцлера казначейства Джона Саймона, си-
девшего рядом с премьер-министром, передал ему какие-
то две страницы.

После нескольких неудачных попыток Джону Саймону
удалось подсунуть эти бумаги премьер-министру. Невилл
Чемберлен замолчал и прочитал то, что ему принесли. Он
спросил шепотом Саймона:

— Сказать им сейчас?

Тот кивнул. Чемберлен сообщил парламенту:

— Я только что получил сообщение, что господин Гит-
лер приглашает меня встретиться с ним в Мюнхене зав-
тра утром. Он также пригласил сеньора Муссолини и мсье
Даладье. Сеньор Муссолини уже принял приглашение. Не
сомневаюсь, что и мсье Даладье поступит так же. Обо мне
нечего и говорить. Мы все патриоты. Мы радуемся тому,
что кризис откладывается и появляется еще одна возмож-
ность уладить дело миром. Господин спикер, я не могу
больше говорить. Надеюсь, палата отпустит меня, чтобы я
спокойно подумал, что я могу сделать для этой последней
попытки. Дебаты откладываются на несколько дней. На-
деюсь, мы встретимся при более счастливых обстоятель-
ствах.

Депутаты встали — за исключением нескольких прин-
ципиальных противников политики умиротворения (среди
них был и будущий премьер-министр Энтони Иден) — и
устроили Чемберлену овацию. Уинстон Черчилль сидел,
погруженный в свои мысли. Его лицо выражало гнев и рас-
терянность. Но когда Чемберлен проходил мимо, Черчилль
встал, пожал ему руку и сказал:

— Да поможет вам Бог.

В Мюнхене за столом переговоров Гитлер легко полу-
чил все, что требовал. Чехословакия лишилась Судетской
области, где чехи соорудили мощные оборонительные
укрепления. Теперь страна осталась фактически беззащит-
ной... Немецкие войска получили право войти в Судетскую
область, которая отныне стала именоваться Судетенлан-
дом. Плебисцит предполагалось провести в районах, кото-
рые займет вермахт, так что результат нетрудно было пред-
угадать.
Невилл Чемберлен улетел домой. Возвращение его в
Лондон было триумфальным. Эрнст Генри запомнил этот
день на всю жизнь. Толпы собирались, чтобы приветство-
вать главу правительства. Он побывал в Букингемском
дворце, где отчитался перед королем, потом созвал заседа-
ние кабинета министров.

В своей резиденции на Даунинг-стрит Невилл Чембер-
лен подошел к окну и торжествующе потряс документом с
подписью Гитлера:

— Друзья мои, второй раз в нашей истории мы приво-
зим из Германии почетный мир. Я верю, что это мир на
многие годы.

Чемберлена в Мюнхене интересовала вовсе не судьба
Чехословакии. Когда основные вопросы были решены, он
предложил фюреру подписать короткое двустороннее заяв-
ление. В нем говорилось о «желании двух народов никогда
не воевать друг с другом». Подпись фюрера на этом листе
бумаги Чемберлен и счел гарантией мира.

В Лондоне Палата общин три дня обсуждала мюнхен-
ские договоренности. В знак протеста 1-й лорд Адмирал-
тейства Дафф Купер подал в отставку. Он получил возмож-
ность высказаться первым:

— Я, по-видимому, сломал свою политическую карье-
ру. Но это мелочь. Я сохранил нечто более важное. Я могу
ходить с высоко поднятой головой.

Еще несколько депутатов назвали Мюнхен позором. На
третий день дебатов высказался Уинстон Черчилль:

— Мы потерпели полное поражение.

Эрнст Генри запомнил, что один Черчилль в те дни
предсказал трагическую судьбу Чехословакии и самой Ан-
глии:

— Не думайте, что это конец. Это только начало. Это
первый глоток горькой чаши, которую нам предстоит ис-
пить, пока к нам не вернутся моральное здоровье и муже-
ство, мы не восстанем за свободу, как в былые времена.

Уинстон Черчилль оказался прав. Проявив слабодушие
и нерешительность, британские политики обрекли своих
сограждан на смерть и страдания.

Эрнст Генри понял, что должен написать третью кни-
гу — «Гитлер над Англией». Засев за работу, он хотел пока-
зать, каким опасным станет противостояние с нацистской
Германией. Собирал материалы. Но закончить книгу он не
успел. Началась война, которой в Лондоне всеми силами
старались избежать, потому и шли Гитлеру на уступки...
Между тем, как ни парадоксально это звучит, остано-
вить войну можно было только твердой угрозой ее начать.
Первые несколько лет нацистская Германия была настоль-
ко уязвима, что Адольф Гитлер отступил бы, столкнувшись
с реальной опасностью. Но отступали европейские дер-
жавы, наполняя его уверенностью в том, что он действует
правильно. И с каждым шагом вялые угрозы Запада произ-
водили на Гитлера все меньшее впечатление. Ему грозили
войной, а он не верил в решимость своих противников, и
оказывался прав, потому что Западные державы вновь и
вновь шли на уступки.

Еще осенью 1938 года Франция и Англия могли со-
вместными усилиями разгромить вермахт и покончить с
Гитлером. А мае 1940 года события сложатся для них пла-
чевно. Французская армия, не желая сражаться, капитули-
рует, и Франция будет оккупирована. Британия останется
один на один с вермахтом. Бомбардировки британских го-
родов, прежде всего Лондона, продолжатся пять лет. По-
гибнут 30 тысяч лондонцев, 100 тысяч домов будут разру-
шены до основания...

Как именно развивались события, определившие и
жизнь героя книги? 1 сентября 1939 года нацистская Гер-
мания напала на Польшу. Англия и Франция, желая под-
держать Польшу, объявили Берлину войну, однако же они
по-прежнему не собирались воевать по-настоящему. Но и
отступать дальше было невозможно, позорно! Гитлер за-
явил о своих претензиях таким вызывающим образом, что
миру ничего не оставалось, кроме как сражаться с ним. Ан-
глия и Франция вступили в войну, вести которую не хоте-
ли. А Гитлер хотел! Фюрер высокомерно сказал послу Ве-
ликобритании Невиллу Хендерсону:

— Я предпочитаю воевать в такую пору, когда нахожусь
в расцвете сил, в пятьдесят лет, а не позднее...

Четырнадцатого сентября 1939 года министерство прод-
лило Эрнсту Генри визу до 13 декабря. Когда срок истекал,
адвокаты опять попросили его продлить. В Министерстве
внутренних дел, как обычно, запросили мнение МИ-5.

После начала войны МИ-5 поручили контролировать
иностранцев из вражеских стран, то есть немцев и итальян-
цев, которые жили в Великобритании. В стране находилось
около 60 тысяч немецких беженцев, прибывших на острова
в 1930-е годы. В основном это были евреи, коммунисты и
социал-демократы, противники Адольфа Гитлера, бежав-
шие из нацистской Германии. В 1939 году полиция присту-
пила к их арестам. Правительство опасалось, что эти ино-
странцы — на самом деле нацистские шпионы, которые
только притворяются беженцами. Они были интернирова-
ны и размещены в лагерях по всей Британии. Как и другие
беженцы, они в конечном итоге представали перед трибу-
налами, которые делили их на три различные группы. Ино-
странцы класса «А» остались за решеткой, в то время как
иностранцам класса «В» разрешалось покидать лагеря, но
на их передвижения наложили определенные ограничения.
Подавляющее большинство беженцев были классифици-
рованы как иностранцы класса «С» и освобождены.

А 12 мая 1940 года, когда в Европе уже шли бои на Запад-
ном фронте, правительственные чиновники, отвечавшие за
национальную безопасность, распорядились задержать бо-
лее двух тысяч иностранцев, проживавших в прибрежных
районах. Через несколько дней все иностранцы класса «В»
были собраны и помещены в лагеря для интернирован-
ных. Три крупнейших лагеря находились в У орф-Миллсе
(Бери), Хьютоне (Ливерпуль) и на острове Мэн. Других от-
правили в тюрьмы Брикстона и Холлоуэя, а также в лагерь
на ипподроме Кемптон-парк. В Брикстоне несколько ев-
рейских беженцев были избиты членами Британского сою-
за фашистов. Условия в этих лагерях для интернированных
часто были ужасающими. Мужчин и женщин отправляли
в разные лагеря, поэтому мужья и жены были разделены.
Интернированным запретили читать газеты, слушать радио
или получать письма. Несколько беженцев, бежавших в
Англию, чтобы избежать преследований в нацистской Гер-
мании, покончили жизнь самоубийством. Но врагов не там
искали.

Летом 1940 года МИ-5 установила: глава шифровальной
службы посольства Соединенных Штатов в Великобрита-
нии Тайлер Кент работает на немцев. Он копирует всю пе-
реписку посла Джозефа Кеннеди (отца будущего президен-
та Джона Кеннеди) с Вашингтоном. Американскому послу
позвонил сам министр иностранных дел лорд Галифакс:

— Ваш шифровальщик — агент нацистов.

Джозеф Кеннеди согласился лишить дипломатической
неприкосновенности своего шифровальщика. 20 мая 1940
года двое британских полицейских из Особого отдела, со-
трудник МИ-5 и 2-й секретарь американского посольства
пришли в дом № 47 на Глостер-плейс. Тайлер Кент пытал-
ся их не пустить. Но детективы ворвались. В ходе обыска
они нашли в его квартире 1929 секретных документов, в том
числе скопированную им секретную переписку руководи-
телей Америки и Англии. Обнародование этих документов
могло подорвать позиции президента Франклина Рузвельта
накануне выборов, потому что свидетельствовало отнюдь
не о нейтральной позиции США в мировой войне.

Американские политики недолюбливали Уинстона
Черчилля, который в решающие майские дни 1940 года
сменил Чемберлена на посту премьер-министра. Счита-
ли, что у него все в прошлом, поэтому он ищет утешения
в алкоголе. Заместитель госсекретаря США Самнер Уэллес
вспоминал: «Я нашел Черчилля у камина с огромной сига-
рой. Он пил виски с содовой. И было ясно, что это далеко
не первая порция».

Но президент Рузвельт возлагал на него большие надеж-
ды и обрадовался, когда Уинстон Черчилль 10 мая обосно-
вался в резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит.
Ситуация представлялась катастрофической. Победа ле-
том 1940 года далась вермахту на диво легко. Одним ударом
вермахт вывел из игры Францию, Бельгию и Нидерланды.
Британия была вытеснена с континента. Успешная для на-
цистской Германии кампания 1940 года была результатом
не хорошо продуманного плана, а импровизацией, которая
в силу ряда причин оказалась успешной. Но в миф о блиц-
криге и о превосходстве вермахта поверили сами немцы. Из
Парижа американский посол Билл Буллит телеграфировал
президенту: «Франция будет разгромлена. Британцы могут
сформировать правительство из Освальда Мосли и его бри-
танских фашистов, которые будут во всем сотрудничать с
Гитлером. Это будет означать, что британский флот повер-
нется против нас». Но Черчилль был полон решимости сра-
жаться. И Рузвельт его поддержал, что понравилось далеко
не всем американцам.

Тайлер Кент родился в 1911 году в Маньчжурии, его отец
служил американским консулом в Мукдене. Он окончил
Принстонский университет, изучал русский язык в Сор-
бонне. Его приняли на дипломатическую службу и шиф-
ровальщиком послали в Москву, где он возненавидел ком-
мунизм. В 1935 году Кент побывал в отпуске в Германии,
и нацисты ему понравились. Когда его перевели в Лондон,
то в «Русской чайной» на Харрингтон-роуд, которую со-
держал бывший военно-морской атташе царской России
контр-адмирал Николай Александрович Волков, Кент по-
знакомился с его дочкой Анной. Она была на девять лет
старше. Но разница в возрасте не помешала роману.
Тайлор Кент не одобрял сближения американского пре-
зидента Франклина Рузвельта с новым британским премьер-
министром Уинстоном Черчиллем. Он считал, что амери-
канский народ не должен участвовать во Второй мировой, а
Рузвельт втягивает американцев в войну. Анна Волкова ему
все объяснила: это дело рук евреев, коммунистов и масонов.
Она поддерживала тесные отношения с британскими фа-
шистами. Весной 1939 года побывала в Судетах, которые от-
резали от Чехословакии и присоединили к Германии. Вер-
нувшись, рассказывала, как счастливы тамошние немцы
после присоединения к рейху. В Лондоне она встречалась с
сотрудниками итальянского и румынского посольств, поэ-
тому МИ-5 следила за ней. Сотрудники контрразведки под-
вели к Анне двух женщин-агентов. Они вошли в доверие.
Анна им откровенно рассказала, что после оккупации Вели-
кобритании немецкими войсками рассчитывает получить в
канцелярии гаулейтера Англии должность начальника от-
дела по ликвидации евреев. Поздно вечером к ней приходил
Тайлер Кент с пачкой посольских шифровок. Они всю ночь
вдвоем их разбирали, перемежая работу с более приятным
занятием. Анна Волкова фотографировала самое интерес-
ное и передавала подполковнику Дюко дель Монте, помощ-
нику военно-морского атташе в итальянском посольстве.
Итальянцы в свою очередь делились информацией с немец-
ким посольством в Риме. Но британцы расшифровали код,
которым пользовались немецкие дипломаты. Они читали
телеграммы, которые отправлял в Берлин немецкий посол
в Италии Ганс Георг фон Макензен, и сделали вывод: посол
все знает о секретных переговорах Рузвельта и Черчилля.
Этой историей занялась МИ-5.

Выяснилось, что Анна Волкова —дабы не утруждать
себя — наняла на Флит-стрит профессионального фото-
графа, чтобы тот переснимал документы на пленку. Его на-
вестили агенты МИ-5, он показал им секретные материалы
американского посольства. Это была переписка президен-
та Франклина Рузвельта с премьер-министром Черчиллем.
20 мая 1940 года Анну Волкову и Тайлера Кента арестовали.
Их судили в закрытом порядке. 7 ноября вынесли приговор:
Анна получила 10 лет тюремного заключения, Тайлер — 7.
Кента в декабре 1945 года отпустили и депортировали в
США. Он издавал расистский еженедельник. Умер в 1988
году. Анна Волкова отсидела 7 лет.

Тем временем Эрнсту Генри пришли печальные вести
об отце. Аркадий Хентов из нацистской Германии пере-
брался в независимую Латвию, где занимался бизнесом.
И теперь сыну сообщили, что его отец ушел в мир иной:
«Мой отец умер в начале 1940 года в Риге при старом лат-
вийском правительстве. Насколько мне известно, продол-
жал свое коммерческое дело до самой смерти».

В советском посольстве в Лондоне от Эрнста Генри хоте-
ли, чтобы он собирал надежную информацию о настроениях
британского правящего класса. Москва желала знать, какой
теперь будет политика Великобритании — после летнего во-
енного поражения. Эрнст Генри вспоминал: «Для нашего
посольства в Лондоне я в предвоенные годы писал ежене-
дельные отчеты по закулисной стороне английской полити-
ки. Отчеты эти, насколько мне известно, сохранились во 2-м
Европейском отделе Министерства иностранных дел».

Эрнст Генри сообщал, что определенные политические
круги требуют от нового премьер-министра Черчилля, что-
бы он заключил мир с Германией.

Вермахт достиг пика своей мощи. 18 июля 1940 года в
Берлине был устроен парад победы. На следующий день
Гитлер произнес большую речь в Рейхстаге. Он снисхо-
дительно предложил Англии мир. Это был миг, когда на-
цистская Германия, искусно используя военные успехи и
пропаганду, могла пробудить среди англичан сильные па-
цифистские настроения и вынудить правительство заклю-
чить мирный договор с Берлином. Министр пропаганды
Йозеф Геббельс с помощью своего аппарата очень старал-
ся деморализовать англичан, подорвать их боевой дух. Это
была действенная пропаганда. Уинстону Черчиллю пона-
добилось все его политическое мужество, чтобы убедить в
своей правоте сограждан и продолжить войну.

У всех народов есть светлые и мрачные периоды в жиз-
ни. Приход к власти Уинстона Черчилля с его неукротимым
характером был счастьем для Англии, чья судьба висела на
волоске.

— Когда меня назначили премьер-министром, — го-
ворил Черчилль, — я вдруг почувствовал себя свободным:
наконец-то вся ответственность будет лежать на мне одном.

Ныне англичане твердо уверены, что они вели бы себя
в условиях оккупации иначе, чем другие страны Евро-
пы. Возможно, они ошибаются. Если бы президент США
Франклин Делано Рузвельт умер раньше, возможно, Гит-
лер подписал бы с его преемником пакт о ненападении и
не начал бы войну против Советского Союза, а оккупи-
ровал Британию... Такой вариант развития событий тоже
был возможен. Тогда все было бы по-другому, несмотря на
мужественный британский характер. И многие англичане,
не исключено, точно так же сотрудничали бы с немцами и
преследовали евреев, как это происходило во многих ча-
стях оккупированной Европы.

Прежде всего Эрнста Генри интересовали те, кто рабо-
тал в британской разведке, поскольку их оценки и прогно-
зы влияли на принятие политических решений.

В Англии объявление о начале войны, прозвучавшее
3 сентября 1939 года из всех радиоприемников, вызвало
леденящее душу отчаяние и означало конец всех надежд на
спокойную и комфортную жизнь. Англичанам не хватало
брутального энтузиазма. Они взялись за оружие, потому
что стало ясно: выхода нет.

Для миллионов людей Вторая мировая была неверо-
ятной трагедией. Но Эрнст Генри не мог не отметить для
себя, что для некоторого количества британских джентль-
менов — несмотря на все опасности, которые им пришлось
пережить, — это было незабываемое время горячащих
кровь приключений. Он обратил внимание на человека,
который со временем станет очень известным — это Йан
Флеминг, который полагал, что ведет свой род от знамени-
того герцога Ланкастерского, сына короля Эдуарда III. Он
собирался стать военным, потом дипломатом. Ничего из
этого не вышло. По причине отсутствия дисциплины ему
пришлось расстаться с Итоном, школой для привилегиро-
ванной молодежи. Тогда он поступил в военную академию
в Сандхерсте. Его преподаватель говорил, что из Флеминга
«выйдет хороший солдат, если женщины его не погубят».
Так и случилось. После скандальной истории матери при-
шлось забрать его из академии. Она решила, что юноше
стоит попробовать себя в журналистике.

В 1933 году, когда Флеминг трудился в информацион-
ном агентстве «Рейтер», его отправили в Советский Союз —
писать о судебном процессе над шестью британскими
инженерами, которых обвинили в шпионаже. Флеминг
впервые увидел сталинскую Москву. С самоуверенностью
юного человека, плохо понимающего, где он находится,
Флеминг попросил организовать ему интервью со Стали-
ным. Интервью он не получил...

Эрнст Генри увидел его в 1939 году. Незадолго до начала
войны Флеминг вновь оказался в Москве в роли специаль-
ного корреспондента ТИе Ттез — ему было поручено осве-
щать визит британской торговой делегации. Когда молодой
британский дипломат, работавший в посольстве, заехал за
Флемингом, чтобы доставить его на званый обед, то обна-
ружил журналиста наедине с красивой русской женщиной.
В те годы навестить иностранца в гостиничном номере
могла лишь специально уполномоченная на то барышня...
На языке спецслужб это именуется «медовой ловушкой».

За четыре месяца до начала Второй мировой Флемин-
га взяли в военно-морскую разведку. Для друзей его новая
служба не была секретом. Флеминг с его литературным да-
ром, инстинктом игрока, тягой к приключениям и способ-
ностью разбираться в людях оказался в разведке на своем
месте. Характерная черта британского общества — тесная
связь элиты со спецслужбами. Отпрыски родовитых се-
мейств считали своим долгом служить в разведке.

Будущий автор романов о Джеймсе Бонде прослужил
в военно-морской разведке шесть с половиной лет. Един-
ственными военными действиями, которые Йан Флеминг
видел своими глазами, стала неудачная попытка союзных
войск прощупать крепость немецкой обороны. 19 августа
1942 года пять тысяч канадцев, тысяча британских комман-
дос и пятьдесят американских рейнджеров высадились на
французском побережье, оккупированном вермахтом. Ря-
дом располагался город Дьепп, ставший символом мрач-
ного поражения союзников. Рассчитывали на темноту и
эффект внезапности. Но союзники отклонились от плана
на 20 минут, потому что столкнулись с немецким конвоем
и в перестрелке потеряли драгоценное время. Высадились,
когда уже рассвело, а немцы были предупреждены и ждали
врага. Союзные войска попали под губительный огонь ар-
тиллерии противника. И вынуждены были отступить, бро-
сая оружие и боевых товарищей. Тысяча убитых осталась
лежать на морском побережье. Почти две тысячи канадцев
оказались в плену. Для канадцев — это самое кровопролит-
ное сражение за всю Вторую мировую войну.

Выяснилось, что высадка задумывалась еще и для того,
чтобы захватить располагавшийся в Дьеппе штаб немец-
кой разведки. Миссию поручили группе спецназа, кото-
рую сформировал Йан Флеминг, в ту пору помощник на-
чальника военно-морской разведки. Он наблюдал за ходом
провалившейся операции с борта эсминца. После войны
он начнет писать детективы и придумает Джеймса Бонда,
который не знает, что такое поражение. К этому времени
Эрнста Генри отзовут в Москву.
Часть
вторая

АТАКА С НЕБА
В осажденном городе

Советский посол в Лондоне Иван Михайлович Май-
ский, прирожденный дипломат и будущий академик, об-
завелся в Великобритании разнообразными связями, что
позволяло ему хорошо понимать происходящее. Но всего
даже он не знал, поэтому ценил Эрнста Генри.

Вообще говоря, каким образом Иван Михайлович Май-
ский все еще оставался на высоком посту посла в Англии,
оставалось загадкой. И прежде всего для резидента Нарко-
мата госбезопасности СССР, который имел возможность
познакомиться с анкетой посла. Резидент, в чьи обязанности
среди прочего входило присматривать за дипломатами, долж-
но быть, не раз задавался вопросом: отчего товарищ Сталин
терпит этого Майского на столь ответственном посту?

В профессиональных качествах посла сомнений не воз-
никало — прекрасно знает Англию, говорит на нескольких
иностранных языках, широко образован, знаком со всеми,
кто определяет британскую политику... Но анкета! Его по-
литическое прошлое! Мало того, что Майский состоял не-
когда в партии меньшевиков, хотя и этого было достаточ-
но, чтобы по печально знаменитой 58-й статье УК РСФСР
(контрреволюционная деятельность, измена Родине, тер-
рор, призывы к свержению советской власти, антисовет-
ская пропаганда) отправиться прямехонько на Колыму. Но
и это не главное: в Гражданскую войну он просто был на
стороне врагов советской власти.

Настоящая фамилия Майского — Ляховецкий. В 1902
году его исключили из Санкт-Петербургского университе-
та за участие в социал-демократических кружках и выслали
в Сибирь. Он присоединился к меньшевикам, участвовал в
первой русской революции. В 1906 году его вновь арестова-
ли и вновь выслали в Сибирь. В 1909-м он уехал за грани-
цу. Время на чужбине Иван Михайлович провел с пользой.
В 1912 году окончил экономический факультет Мюнхен-
ского университета. Потом перебрался в Лондон, где по-
знакомился с Максимом Максимовичем Литвиновым, бу-
дущим наркомом иностранных дел.

В Лондоне Литвинов ведал финансовыми делами пар-
тии. Он стал ее кассиром, причем очень скупым. Потом он
занялся куда более увлекательным, зато и более опасным
делом — транспортировкой оружия в Россию. За это его
ценил Сталин. А хорошие отношения с Литвиновым спас-
ли Майскому жизнь.

После революции Иван Михайлович остался с мень-
шевиками и был избран в состав ЦК. Он принял участие в
последней попытке сохранить на территории России демо-
кратическое устройство. Члены разогнанного большеви-
ками Учредительного собрания — парламента, избранного
всенародным голосованием в 1917 году, — собрались в Са-
маре. Они образовали Комитет членов Учредительного со-
брания, который вошел в историю как Самарский Комуч.
Иван Михайлович стал в Самаре управляющим ведомством
труда (фактически министром).

Комуч продержался недолго, Самару заняла Красная
армия. Иван Михайлович в 1919 году отправился в Монго-
лию во главе экономической экспедиции, потом выпустил
книгу «Современная Монголия». 20 февраля 1920 года он
осторожно написал в Москву наркому просвещения Ана-
толию Васильевичу Луначарскому: «Не грозят ли мне...
“кары земные” за мои политические грехи... Найду ли я
хороший прием среди деятелей Советской Республики. Не
станет ли мне поперек дороги мое политическое прошлое?»
Луначарский посоветовался с ЦК, после чего по-дружески
рекомендовал Ивану Михайловичу покаяться, что Май-
ский и сделал, написав в «Правду». В феврале 1921 года
его приняли в партию большевиков и утвердили председа-
телем Сибирской общеплановой комиссии. Ав 1922 году
Литвинов поставил его заведовать отделом печати Нарко-
мата иностранных дел. В мае 1925 года отправил Майского
в Лондон советником полномочного представительства по
делам печати. Летом 1927 года Англия разорвала отноше-
ния с Советским Союзом, дипломатам пришлось вернуться
домой. Майский два года служил советником в полпредстве
в Японии, еще три года — полпредом в Финляндии.

В октябре 1932 года он вновь прибыл в Лондон уже в
роли полпреда и оставался на этом посту больше 10 лет.
Его высоко ценили в Москве. В 1941 году Эрнст Генри по-
здравил Ивана Михайловича с тем, что Сталин сделал его
кандидатом в члены ЦК партии — это укрепило его аппа-
ратные позиции.

Все эти годы Майского именовали полпредом — долж-
ность дипломатического представителя РСФСР была уста-
новлена декретом Совета народных комиссаров 4 июня
1918 года. Указом президиума Верховного совета СССР от
9 мая 1941 года был введен ранг чрезвычайного и полно-
мочного посла. Теперь к Майскому обращались так же, как
и ко всем другим послам, аккредитованным в Лондоне.

Иван Михайлович Майский, свободный от догматизма
и уверенный в себе, позволял себе больше других советских
дипломатов, но и он вынужден был держаться крайне осто-
рожно. Известный американский журналист Гаррисон Сол-
сбери вспоминал: «Я понял, что довольно часто отказ посла
Майского комментировать что-либо сам по себе был коммен-
тарием. Это было похоже на то, что я позднее узнал в Москве:
важно не то, что пишет “Правда”, а то, о чем она не пишет».

Англия находилась в состоянии войны с Германией,
Лондон бомбили, и Майский в подробном письме пред-
седателю президиума Верховного совета СССР Михаилу
Иванович Калинину жаловался на трудности лондонской
жизни:

«Мы живем здесь, в Англии, почти на положении осаж-
денной крепости. Всякие нормальные связи с СССР порва-
ны. Полгода не было дипломатической почты... Москов-
ские газеты получаем нерегулярно через два месяца после
их отправки... По существу, остается один телеграф...

Наша советская колония, в которой насчитывается
около 150 человек с женами и детьми, пока не имеет жертв.
Большая часть семей эвакуирована в сравнительно безо-
пасные сельские местности на расстоянии 150—160 кило-
метров от Лондона. Те, кто остался в Лондоне, группиру-
ются около двух построенных полпредством еще прошлой
зимой убежищ: при полпредстве и при совшколе...

Днем стараемся работать нормально — и в общем это
удается. Вечерами спускаемся в подвальное помещение
полпредства и, если атака не очень сильна, продолжаем ра-
ботать там. Если же налет слишком интенсивен, идем в убе-
жище, где, помимо большого общего помещения, имеются
еще четыре маленькие подземные комнатки для работы.
Спим в убежище — одетые или полуодетые. С рассветом,
когда сирены дают сигнал “все хорошо!”, переходим к себе
домой и досыпаем остальную часть ночи уже, раздевшись,
в своих постелях».

Англия объявила войну Германии в сентябре 1939 года,
но небо над Лондоном еще некоторое время оставалось
мирным. И лондонцы с трудом привыкали к реалиям воен-
ного времени. Эрнст Генри с интересом выслушал монолог
одного пожилого джентльмена, потрясенного тем, что в его
клубе впервые ни от кого не потребовали прийти на ужин
в смокинге.

— Телеграммы не доходят, — жаловался он. — Телефо-
ны не отвечают, такси невозможно поймать! Надеюсь, что
когда начнется настоящая война, жизнь нормализуется.

Друзья рассказывали Эрнсту Генри, что в тот вечер,
когда немецкие бомбардировщики впервые появились над
Лондоном, в одном из самых известных аристократических
домов, где собралось избранное общество, к ужину подали
шампанское.

— Надо же отметить начало настоящей войны, — объ-
яснила хозяйка дома.

В лондонских ресторанах сократился ассортимент пи-
рожных и сыров. Эрнст Генри от этого не страдал, но слы-
шал, как владелец модного заведения сетовал: посетители
заказывают черной икры в двадцать раз меньше, чем рань-
ше, а в дни, когда объявляется воздушная тревога, вообще
предпочитают отсиживаться дома.

В определенном смысле стойкость англичан вызывала
уважение.

На каком-то приеме Эрнст Генри услышал такой рас-
сказ. Один из проголодавшихся лондонцев вспоминал, что
ужинал практически в полном одиночестве. Заказал фуа-
гра (паштет из гусиной печенки), филе морского языка и
хорошо зажаренного голубя. Полицейские предупреждали,
что все домашние голуби должны быть уничтожены. Это
как-то связано с угрозой немецкого десанта. Голуби пошли
на начинку для пирогов... Сдобрил ужин бутылкой белого
вина и бокалом старого арманьяка. Но во время ужина бом-
ба упала на другой стороне улицы, все заволокло дымом.
Пришлось уйти, не закончив трапезы! Он не смог поймать
такси, шел домой пешком и на все лады клял войну...

Великобритании пришлось перейти к рационированию
продовольствия. Ввели карточки. Эрнст Генри по этому
поводу не горевал. Карточки отоваривались полностью,
и еды хватало. Бекона полагалось 2 фунта в неделю, мас-
ла — 4 фунта (в Англии фунт — это примерно 450 граммов).
Но друзья из семей с низкими доходами жаловались ему на
рост цен: им не хватало денег, чтобы отоварить карточки.

От Фредерика Маркиза 1-го барона Вултона, назначен-
ного в апреле 1940 года министром продовольствия, Генри
услышал огорчительную для многих лондонцев новость:
до конца войны бананов не предвидится. Впрочем% люди
сведущие рассказывали, что в некоторых закрытых клу-
бах бананы все равно можно получить. Без бананов Генри
легко обходился. Сожалел, что исчезли продавцы мороже-
ного, — мобильные холодильники передали медикам для
транспортировки запасов крови.

Вдруг из магазинов пропал лук. Потом появился, но
очень дорогой. Министр продовольствия получил одну лу-
ковицу в подарок вместе с язвительным письмом: «Запла-
тив за эту луковицу такие безумные деньги, я не решилась
использовать ее для готовки, а посылаю ее Вам. Надеюсь,
эта луковица заставит Вас плакать так же, как она заставила
плакать меня».

Правительство было озабочено обвинениями в нера-
венстве. Министерство продовольствия призвало владель-
цев ресторанов подавать дешевые блюда. В Лондоне нала-
дили систему дешевых обедов. Эрнст Генри убедился в том,
что большая порция жареной баранины с морковью и кар-
тофелем и рисовый пудинг стоят буквально копейки.

В Англии ввели карточки и на промышленные товары.
В Лондоне вдруг возникла проблема с сигаретами. Говори-
ли, что причина в женщинах, которые закурили во время
войны. Некоторые продавцы даже отказывались продавать
сигареты женщинам, чтобы не обделять мужчин. В воен-
ные годы британские женщины старались ни в чем не усту-
пать мужчинам. Им не хотели давать работу. Они добива-
лись своего с большим трудом. К концу войны три четверти
замужних жительниц Лондона работали.

Летом 1940 года объединенные англо-французские
силы были разбиты наголову. Франция капитулировала,
Англия осталась без союзников и без сухопутной армии.
Отныне она в одиночку противостояла нацистской Гер-
мании и, казалось, представляла собой легкую добычу для
вермахта. Пожалуй, только один Черчилль в те дни вселял в
англичан уверенность и надежду. Он произнес знаменитую
речь, в которой обещал:

— Мы будем сражаться на побережье, мы будем сра-
жаться на полях и на улицах наших городов! Мы никогда
не сдадимся!
Когда премьер-министр выступал по радио, все так
внимательно вглядывались в громкоговорители, будто мог-
ли каким-то чудом разглядеть его лицо. Эрнст Генри выяс-
нил, что на самом деле большей частью англичане слыша-
ли голос не самого премьер-министра, а актера Норманна
Шелли, которому поручали с выражением читать по радио
речи, которые Черчилль произносил в Палате общин. Его
выступления наполняли англичан уверенностью. Они не
переживали по поводу утраты союзников. Им даже нрави-
лось, что теперь они одни противостоят проклятым нем-
цам. Англичане не заблуждались относительно соотноше-
ния сил. Но в этом проявился британский стоицизм: они
предпочитали не говорить и не думать о плохом.

Летом 1940 года Британия и Германия противостояли
друг другу. Эрнст Генри видел, что ни одна из них не спо-
собна одолеть противника. После поражения на террито-
рии Франции летом 1940-го небольшая британская армия
вообще осталась без оружия. Британия, конечно, могла вы-
жить только с помощью Соединенных Штатов и полностью
зависела от доброй воли президента Франклина Рузвельта,
который в ноябре 1940 года был переизбран на третий срок.

Гитлер располагал мощными сухопутными силами, но
слабость флота и авиации не позволяли ему нанести смер-
тельный удар по островной Англии. Для успешного втор-
жения на британские острова Германия нуждалась в пре-
восходстве на море и в воздухе. На это немецкая военная
промышленность не была способна. В самые опасные ме-
сяцы лета 1940 года Британия спокойно держала минимум
половину своих кораблей в Гибралтаре, готовая схватиться
с фашистской Италией, обладавшей значительным фло-
том, и не очень опасалась вторжения немецких войск.

Чтобы гарантировать поставки шведской железной руды,
Германия фактически пожертвовала своим флотом. Британ-
ские корабли потопили все десять современных эсминцев,
которые сопровождали немецкий десант в Нарвик. Глав-
нокомандующий военно-морскими силами гросс-адмирал
Эрих Рёдер отправил два линейных корабля Опегзепаи («Гней-
зенау») и ВскаткогМ («Шарнхорст») в норвежские воды, где
их серьезно повредили британские торпеды. Линкор Вшпагк
(«Бисмарк») англичане потопили в мае 1941 года. Осенью не-
мецкие надводные корабли вернулись в порты — кончилось
топливо. Немецкий надводный флот фактически перестал
существовать как серьезный военный фактор. В Берлине сде-
лали ставку на подводный флот. Англичане боялись враже-
ских субмарин, но даже самая яростная подводная война не
смогла принести Германии успеха. Британские судоверфи
работали эффективнее, чем немецкие подлодки. Англича-
не строили больше, чем топили немецкие моряки. Британ-
ский флот умело использовал захваченную шифровальную
машину «Энигма», чтобы читать немецкие радиограммы.
Англичане выработали успешную тактику сопровождения
конвоев и противолодочной борьбы.

Но летом и осенью 1940 года они со дня на день ожида-
ли немецкого вторжения. Кабинету министров спецслуж-
бы не без тревоги докладывали о настроениях в рабочих
кварталах. А Эрнст Генри знал, что там говорят:

— Рабочим нечего бояться Гитлера. Нам он ничего не
сделает. Это пусть капиталисты боятся, а нам, может, даже
лучше будет.

Но Гитлер и его генералы не решились совершить бро-
сок через пролив Ла-Манш и высадиться на британских
островах. Германия так и не смогла собрать флот, доста-
точный для такой грандиозной десантной операции. Тог-
да рейхсмаршал Герман Геринг пообещал фюреру, что его
летчики сравняют Англию с землей.

Во время Первой мировой войны, 31 мая 1915 года, пер-
вый немецкий дирижабль неожиданно появился над Лон-
доном и сбросил несколько бомб. Погибли 7 человек и 35
были ранены. В 1917 году начались регулярные налеты ави-
ации. Всего во время Первой мировой от налетов погибли
670 человек, но психологический шок был очень сильным:
лондонцы прятались на станциях подземки и утром боя-
лись выходить.

Этот опыт запомнился. Тем не менее накануне Второй
мировой правительство отказывалось строить глубокие и
надежные бомбоубежища. Эксперты уверенно говорили
Эрнсту Генри, что люди, которые там спрячутся, впадут в
истерику и потом вообще не смогут подняться на поверх-
ность, чтобы исполнять свои обязанности. Решили так: кто
хочет, пусть сам о себе позаботится. Многие вообще высту-
пали против программ гражданской обороны: зачем пугать
людей несчастьями? Это только ввергнет их в депрессию.

Эрнст Генри читал прогнозы врачей: они считали, что
количество людей, чья психика не выдержит налетов, пре-
высит число раненых в три раза, что миллионам англичан
понадобится срочная психиатрическая помощь.

Британские военные считали, что от вражеской ави-
ации не спасешься. Атак с воздуха опасались так же, как
118
сейчас атомной бомбы. Предсказывали, что Лондон будет
охвачен хаосом, транспорт перестанет работать, толпы без-
домных потребуют немедленного заключения мира...

Больше всего опасались химического оружия. Лондон-
цы с ужасом думали о том, как облака отравляющего газа
накроют город, люди ослепнут и задохнутся. Эрнст Генри,
как и каждый лондонец, должен был носить с собой про-
тивогаз. Ему рассказали, как двух дезертиров приговори-
ли к смерти, их уже вывели из зала суда, чтобы привести
приговор в исполнение, но тут возмущенный полицейский
заметил, что осужденные забыли взять свои противогазы...
Детям раздавали противогазы с изображением популярно-
го героя мультфильмов Микки-Маусом. Но Генри видел,
как некоторые матери с отвращением смотрят на маски:

— Даже Гитлер не заставит моего сына надеть эту гадость!

Только что появившемуся телевидению запретили вы-
ходить в эфир: опасались, что вражеские бомбардировщи-
ки будут наводить на цель по излучению телепередатчиков.
По всему городу погасли огни, Лондон погрузился в тем-
ноту, вот это для Эрнста Генри было неприятно. Приняли
закон, который запрещал несанкционированное использо-
вание сирен и заводских гудков. В июне 1940 года церквям
запретили звонить в колокола.

В зоопарке из соображений безопасности хлороформом
умертвили ядовитых змей и пауков — вдруг бомбардировка
позволит им выйти на свободу, и они распространятся по
городу. Опустел и огромный аквариум, рыбу съели. Панды,
слоны и другие крупные животные были эвакуированы.

В первые дни войны хозяева умертвили примерно 400
тысяч домашних животных, в основном кошек. В резуль-
тате началось настоящее нашествие мышей и крыс. Город-
ские власти обратились к горожанам с просьбой не избав-
ляться от домашних животных. Животных подстерегали и
другие опасности. «Берегите своих кошек!» — предупреж-
дали газеты: разразилась настоящая эпидемия краж кошек.
Говорили, что это дело рук персов, которые по традиции
занимались мехами, — не хватало кошачьих шкурок для
скорняков.

Эрнст Генри навсегда запомнил 24 августа 1940 года.
В тот день первые бомбы упали на Лондон. В Ист-Энде
вспыхнули пожары. 7 сентября небо словно заволокло ту-
чами — стройными рядами немецкие бомбардировщики
обрушились на город. Их прикрывали истребители, кото-
рые вились вокруг них, как пчелы вокруг матки. Ночью
немецкие самолеты вернулись — 247 бомбардировщиков
«Юнкере». Бомбили до половины пятого утра. Это было
невыносимо. Потом Генри узнал, что погибли 430 человек.
С этого дня бомбардировки продолжались каждый день, и
утром, и ночью. 170 «Юнкерсов» прилетали днем, 200 — но-
чью. Тысячи людей остались без крова. В уцелевших домах
не было ни газа, ни электричества, ни воды. Утром выясня-
лось, что молока не привезут, а ближайшая булочная сгоре-
ла. Многие убежища оказались недостаточной защитой от
мощных бомб. Но и в самые тяжелые дни, когда бомбили
постоянно, один из семи лондонцев все равно бесстрашно
оставался дома.

Эрнст Генри отметил, что англичане не любят большие
бомбоубежища: верх брали любовь к одиночеству, презре-
ние к опасности, нежелание покидать свой дом и показать
свой страх. Генри был неприятно удивлен, что в большин-
стве убежищ условия невыносимые — заметно не хватало
туалетов и воды. Запах нечистот и пота особенно плохо
переносили женщины. Они смачивали носовой платок ду-
хами и прижимали к лицу.

Правительство поначалу возражало против использо-
вания метро в качестве убежища. Однако 8 сентября толпа
потребовала открыть станцию метро на Ливерпул-стрит.
Вызвали войска, но толпа не хотела расходиться. Наконец
кто-то отдал распоряжение, и двери распахнулись.

Военные признавали, что зенитный огонь малоэф-
фективен. Но вскоре начали работать радиолокаторы и
точность противовоздушной обороны сразу улучшилась.
В сентябре 1940-го на один сбитый самолет уходило 30 ты-
сяч снарядов, в октябре — 11 тысяч, а в январе 1941-го —
всего 4 тысячи. Уходя от зенитного огня, немецкие бом-
бардировщики сбрасывали смертоносный груз с большой
высоты и промахивались. Вместо портов и железных дорог
бомбы падали на жилые дома.

Зенитный огонь был опасен не только для немецких
летчиков — с неба сыпались осколки и неразорвавшиеся
снаряды. Эрнст Генри сознавал, что, если не успел укрыть-
ся, рискуешь быть убитым снарядом зенитки. Град шрап-
нели, сыпавшийся с неба, был столь же смертелен, как и
вражеские бомбы. В результате погибло больше лондонцев,
чем немецких пилотов. Но англичане все равно хотели слы-
шать грохот своих зенитных орудий.

Некоторые лондонские коммунисты уверяли Эрнста
Генри, что немцы бомбят исключительно бедные кварта-
лы: дескать, богатые договорились с Берлином. Власти все-
рьез боялись бунтов. Когда люфтваффе обрушило бомбо-
вый груз на Вест-Энд, квартал в западной части Лондона,
где обитало высшее общество, в правительстве облегченно
вздохнули:

— Если бы немцы продолжали бомбить восточную
часть города, началась бы революция. Теперь, когда они
разнесли Бонд-стрит и Парк-лэйн, баланс восстановился.

Несколько бомб разорвались рядом с Букингемским
дворцом. Королевская семья могла пострадать от взрывной
волны. Королева искренне сказала:

— Я ряда, что нас тоже бомбили.

На территории советского посольства существовало
свое бомбоубежище. Иван Майский вспоминал:

«Бомбоубежище подземным ходом было связано с под-
вальным этажом посольского здания. В самом бомбоубежи-
ще имелось пять отсеков, оборудованных в виде небольших
комнат со столами, стульями и примитивными постелями,
на которых можно было спать. Отсеки отделялись друг от
друга деревянными стенками с дверями. Имелись электри-
ческое освещение, радио, вентиляция и два запасных вы-
хода на случай, если бы вход из посольства был завален об-
ломками здания.

В первую зиму войны не было надобности в бомбоубе-
жище: то были месяцы “странной войны”, когда англий-
ские самолеты сбрасывали на Германию листовки, а немцы
в ответ молчали.

С началом “большого блица” мы использовали бом-
боубежище по его прямому назначению. Каждый день к
9 часам вечера туда переселялись основные работники по-
сольства, переносили туда все секретные или особо ценные
материалы, составляли здесь отчеты и донесения, зашиф-
ровывали или расшифровывали телеграммы. Тут же устра-
ивали заседания, а по ночам спали. Конечно, сон в бомбо-
убежище несколько отличался от нормального сна дома, в
привычной постели, но все-таки то был сон, который под-
креплял людей для дневной работы.

Германские бомбы падали вокруг, но до бомбоубежи-
ща обычно доходили лишь легкие, глухие удары, точно на
землю сыпались какие-то железные яблоки, и постепенно
мы так привыкли к ним, что перестали обращать внимание
на это.

Однако повседневная жизнь бомбоубежища была до-
вольно хлопотливой. Надо было каждое утро, после ухода
ночных обитателей, его чистить, мыть, проветривать, при-
водить в порядок, проверять действие всех его механизмов.
Надо было каждый вечер приносить и каждое утро уносить
много чемоданов, мешков, баулов, папок с материалами.
Надо было заботиться об исправности стоявших в бомбо-
убежище пишущих, счетных и всяких иных машинок. Но
труднее всего было регулировать количество находящихся
в бомбоубежище людей, исходя из принципа, что бомбо-
убежище прежде всего должно обеспечить функциониро-
вание посольства как учреждения.

Эта последняя задача была очень сложна и деликат-
на, и разрешение ее было поручено первому секретарю
М. В. Коржу. Корж был человек умный и тактичный, и ему
обычно удавалось находить приемлемые выходы из возни-
кавших затруднений».

В 1953 году бывший сотрудник посольства в Лондоне
Михаил Васильевич Корж будет арестован вместе с быв-
шим послом Иваном Михайловичем Майским...

Лондонцев периодически охватывала паника. Эрнст
Генри обратил внимание на то, что газеты стали писать,
какой огромной агентурной сетью гестапо располагает в
Англии. Одного швейцарца («Он из Швейцарии? Явно по-
дозрительный тип!») бдительные соседи обвинили в том,
что он своей сигарой подает сигналы врагу: «Специально
попыхивает так, чтобы сигара ярко вспыхивала, и всякий
раз направляет сигару прямо в небо». Если кто-то включал
свет, собиралась гневная толпа, вызывали полицию. Один
полицейский, обнаружив освещенное окно на четвертом
этаже, полез туда по водосточной трубе, сорвался и погиб.

Отдохновения искали в кино. Это Эрнсту Генри было
понятно: зрители сидели в зале во время бомбежки, испы-
тывая иллюзорное чувство безопасности, и старались от-
влечься. Один и тот же фильм крутили два раза подряд, да
еще и приглашали музыкантов. Никто не расходился, пока
не объявляли отбой воздушной тревоги.

В питейных заведениях вино текло рекой. Молодые
люди спешили вступить в брак, а вдруг это их последняя
ночь вместе? Англичане избегали слов «подвиг» и «геро-
изм». Они делали то, что делают все остальные, их друзья
и соседи. Эрнст Генри не мог не отметить: в самые трудные
дни лондонцы проявили терпение, стоицизм и железную
решимость.

Англичанам сильно повезло. Вермахт оккупировал
30 июня 1940 года только несколько британских островков
в проливе — Гернси, Джерси, Олдерни. На основную тер-
риторию Великобритании нога немецкого солдата не сту-
пала. Лондонцам не пришлось оборонять родной Город.

Энтони Иден, назначенный в новом правительстве
министром обороны, 14 мая 1940 года объявил о создании
Добровольного корпуса местной самообороны. Многих
англичан тогда опрашивали, какой вклад в оборону роди-
ны они смогут внести в случае немецкого вторжения. Одна
супружеская пара ответила, что готова как-то помогать
стране в промежутке между пятью и семью вечера. За ис-
ключением субботы и воскресенья, честно предупредили
супруги: в конце недели они всегда уезжают за город.

Эрнст Генри видел, что в корпус записывались в основ-
ном пожилые люди, не подлежавшие призыву в вооружен-
ные силы. Англичане не теряли чувства юмора и называли
их «папочкина армия». Не нашлось ни оружия, ни инструк-
торов, чтобы обучить ополченцев. Вместо гранат бросали
картошку. Сумела ли бы «папочкина армия» оказать реаль-
ное сопротивление, если бы немцы действительно втор-
глись на британские острова?

В декабре 1940-го Энтони Иден сменил лорда Гали-
факса на посту министра иностранных дел.«Нашел я его в
очень хорошем настроении, — докладывал в Москву совет-
ский посол Иван Майский, — бодрым, веселым, доволь-
ным. Даже внешность кабинета его как-то изменилась, при
Галифаксе здесь было всегда сумрачно и тоскливо. Иден
зажег на всех столах лампы, и в комнате стало светлее и
уютнее... Вообще видно было, что Иден очень рад возвра-
щению в министерство и чувствует себя почти триумфато-
ром».

— Я не думаю, — откровенно сказал Иден советскому
послу, — чтобы вы могли желать нашего поражения, не из
любви к нам, а просто потому, что это не соответствовало
бы вашим интересам. Стало быть, непримиримых кон-
фликтов между нами нет.

Когда в 1941-м налеты внезапно прекратились, лондон-
цы бросились развлекаться. Эрнст Генри обнаружил, что
на модные концерты за билетами выстроились очереди,
театры переполнены. Люди соскучились по хорошей музы-
ке, балету, поэзии, живописи. И страсть к танцам охватила
лондонцев! Большие танцевальные залы заполнились до
отказа. Музыка, веселье, общество, улыбки — вот чего хо-
телось в те военные дни. Даже маленькие рестораны обза-
велись собственными оркестрами.
Лондонцы развлекались, как могли. Недостатка в до-
ступных женщинах не ощущалось: выбор был широким и
днем и ночью — англичанки, итальянки, француженки и
даже немки-эмигрантки. Эрнст Генри слышал, как один
британский генерал восхищался проститутками: в то вре-
мя, как все бежали в поисках бомбоубежища, они преспо-
койно вышагивали по лондонским мостовым в ожидании
клиентов.

Лондонцы не спешили верить, что все кончено. Они
готовились к новым налетам, еще более тяжелым. Думали,
что люфтваффе Германа Геринга зализывает раны. В ре-
альности авиацию перебросили на восток. Весной 1941
года немцы оккупировали Югославию и Грецию, а летом
напали на Советский Союз.

Служба в посольстве

Двадцать второго июня 1941 года почти вся сеть совет-
ских посольств в континентальной Европе, оккупирован-
ной немцами, прекратила свою работу. Главным центром
дипломатической активности стало посольство в Лондоне.

Вся внешняя советская политика развернулась на 180
градусов. Вчерашние партнеры стали врагами. А вчераш-
них противников следовало превратить в союзников. Пре-
мьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль первым
сделал дружеский жест. 22 июня он заявил по радио в Лон-
доне:

— Прошлое с его преступлениями, безрассудством и
трагедиями остается позади, теперь мы окажем русскому
народу и России любую помощь, какую только сможем.

Через 3 дня в Москве генеральный секретарь Исполко-
ма Коминтерна Георгий Димитров проинформировал Ста-
лина об указаниях, данных британской Компартии, кото-
рая не успела перестроиться:

«Во-первых, не надо изображать вероломное нападение
германского фашизма на СССР как войну между двумя си-
стемами — капитализмом и социализмом. Так характери-
зовать германо-советскую войну это значит помогать Гит-
леру в деле сплочения вокруг себя антисоветских элементов
в капиталистических странах...

Во-вторых, надо учитывать, что продолжение Англией
войны против Германии является поддержкой справедли-
вой войны советского народа. Поэтому неправильны ваши
нападки на Черчилля... Требовать в нынешней обстановке
замены правительства Черчилля народным правительством
значит лить воду на мельницу прогитлеровским антисовет-
ским элементам в Англии».

Третьего июля Сталин, обращаясь к населению, произ-
нес слова, прежде немыслимые:

— В этой освободительной войне мы не будем одино-
кими. В этой великой войне мы будем иметь верных союз-
ников в лице народов Европы и Америки.

Англичане могли перевести дух. Нападение Гитлера на
Россию означало, что высадка немецких войск на британ-
ские острова отменяется или, по крайней мере, отклады-
вается.

В Москву 27 июня срочно вернулся британский посол
Стаффорд Криппс, с которым еще недавно советские руко-
водители и разговаривать не желали. С ним прибыли воен-
ная и экономическая делегации. Англичане, которые толь-
ко что считались главными врагами и предметом насмешек
в Кремле, превратились в главных союзников. Разговор
шел о поставке военной техники и снаряжения, необходи-
мых Красной армии. 12 июля в Москве заключили «Согла-
шение о совместных действиях Правительства Советского
Союза и Правительства Его Величества в Соединенном
Королевстве в войне против Германии». Договорились о
взаимной помощи и обязались не заключать сепаратного
мира. С советской стороны его подписали Сталин, началь-
ник Генерального штаба РККА маршал Борис Михайлович
Шапошников и нарком военно-морского флота СССР ад-
мирал Николай Герасимович Кузнецов.

Москву интересовало главное: чем Англия может по-
мочь практически? Сейчас, немедленно! И Эрнст Генри
неустанно собирал нужную информацию.

В Англии в составе Королевских ВВС сформировали 151-е
авиакрыло, в которое вошли две эскадрильи — 81-я и 134-я:
38 пилотов и 500 человек технического персонала. Уже 28 ав-
густа на аэродроме Ваенга под Мурманском приземлились
первые 24 истребителя «Харрикейн», входившие в состав это-
го авиакрыла. Англичане прилетели, чтобы воевать вместе
с советскими летчиками. Они защищали небо Мурманска,
это был единственный незамерзающий порт на Северном
море, через который шла помощь для Красной армии.

На аэродроме Ваенга условия для англичан были не-
привычно скромные. Но ангары для боевых машин постро-
или буквально за сутки. Уже на второй день англичане сби-
ли три немецких самолета, один британский летчик погиб.
Посмотреть, как воюют англичане, защищая советскую
землю, газета «Красная звезда» командировала Констан-
тина Михайловича Симонова, чья литературная слава еще
была впереди.

«Меня приятно поразило, по контрасту с тем, что я
иногда видел у нас, это отсутствие у англичан серьезности
и официальности там, где ни то, ни другое вовсе не требует-
ся, — писал Константин Симонов. — У нас в авиационном
полку пришлось бы, пожалуй, сначала убеждать соответ-
ствующее командование, что это никого не размагнитит и
никого и ни от чего не отвлечет, и что вообще ничего не
будет плохого, если в блиндаже, где дежурят летчики, по-
явится патефон с пластинками.

Есть у нас, у русских, этот грех. Какая-то мрачная от-
решенность: на реку — так на реку, воевать — так воевать,
дежурить — так дежурить, мрачно сложив руки на животе.
А между тем это отнюдь не улучшает настроения, скорее
наоборот. В блиндаже у англичан царила веселая непри-
нужденность, а в быту, в личном общении они обходились
друг с другом по-товарищески, легко и свободно, в этом
смысле очень напоминая наших летчиков».

Авиация Красной армии получила из Англии 3 тыся-
чи «Харрикейнов». Советские летчики осваивали новые
машины. Летал на британском истребителе и знаменитый
летчик-истребитель Борис Феоктистович Сафонов, буду-
щий дважды Герой Советского Союза, который сбил пер-
вый немецкий самолет 24 июня 1941 года.

«Авиация Карельского фронта и авиация Северного
флота к началу войны имела на вооружении только уста-
ревшие истребители И-153, И-16, И-15-бис, — писал
Константин Симонов. — Когда в декабре 41-го подводи-
ли итоги первых шести месяцев войны здесь, на севере, то
выяснилось, что сорок процентов всех понесенных потерь
падает на первый месяц войны. Большинство наших лет-
чиков на севере к осени уже пересели на современные ис-
требители — МиГи, ЛаГи и “Харрикейны”.

Немалую роль сыграла и прикрывавшая Мурманск
наша зенитная артиллерия. Англичане сами дважды воз-
вращались к этой теме и хвалили мурманских зенитчиков,
даже отдавая им предпочтение перед лондонскими. Боль-
шинство воевавших у нас на севере английских летчиков
было до этого участниками воздушной битвы за Англию, и
в их устах такая похвала кое-чего стоила».
Британцы, сражаясь в советском небе, сбили 16 немец-
ких машин, потеряв одну свою. Четверо британских пило-
тов удостоились высшей награды -- ордена Ленина. Одна-
ко в Москве от англичан ждали более масштабной помощи.

Тридцатого августа Сталин отправил послу Майско-
му личную шифротелеграмму. Он сообщал о тяжелом по-
ложении на фронте: «Если англичане не расшевелятся в
ближайшее время, наше положение станет угрожающим.
Говоря между нами, я должен сказать вам откровенно, что,
если не будет создан англичанами второй фронт в Европе в
ближайшие три-четыре недели, мы и наши союзники мо-
жем проиграть дело. Это печально, но это может стать фак-
том». Так резко вождь высказывался не часто. Майский от-
кровенно ответил, что надежд на открытие второго фронта
немного, но стоит вновь поставить этот вопрос перед Чер-
чиллем.

В Москве вождь принял британского посла. «Я нашел
Сталина очень подавленным и усталым, — доложил в Лон-
дон Стаффорд Криппс, — он вернулся к прежней подозри-
тельности и недоверию, которые в последнее время пошли
было на убыль».

В Лондоне боялись, что отчаянное положение подтол-
кнет Сталина к немедленному миру с Гитлером на немец-
ких условиях. Криппс задал прямой вопрос.

— Нет, — ответил Сталин.

И объяснил, что имел в виду, когда писал о возможно-
сти поражения Советского Союза в войне:

— Если придется уступить Донецкий бассейн с его
углем и металлургией, а также Москву и Ленинград с их
машиностроением, что не исключено, это будет означать
потерю двух третей производственных мощностей для обе-
спечения фронта. Тогда армия не сможет должно воевать...
Все эти районы необходимо удержать. Без них России при-
дется выйти из активных боевых действий и занять фронт
обороны, возможно, за Волгой.

Третьего сентября Сталин от руки написал не менее
откровенное письмо и британскому премьер-министру.
Посол Майский, познакомившись с текстом, пометил в
дневнике: «Твердый, ясный, беспощадный язык. Никаких
иллюзий, никакой розовой водицы. Факты, как они есть.
Опасности, как они угрожают». Сталин писал Черчиллю:

«Приношу благодарность за обещание, кроме обещан-
ных раньше 200 самолетов — истребителей, продать Со-
ветскому Союзу еще 200 истребителей... Должен, однако,
сказать, что эти самолеты... не смогут внести серьезных из-
менений на восточном фронте... За последние три недели
положение советских войск значительно ухудшилось... Мы
потеряли больше половины Украины и, кроме того, враг
оказался у ворот Ленинграда... Все это привело к ослабле-
нию нашей обороноспособности и поставило Советский
Союз перед смертельной угрозой...

Я думаю, что существует лишь один путь выхода из та-
кого положения: создать уже в этом году второй фронт где-
либо на Балканах или во Франции, могущий оттянуть с вос-
точного фронта 30—40 немецких дивизий, и одновременно
обеспечить Советскому Союзу 30 тысяч тонн алюминия к
началу октября с. г. и ежемесячную минимальную помощь
в количестве 400 самолетов и 500 танков.

Без этих двух видов помощи Советский Союз либо по-
терпит поражение, либо будет ослаблен до того, что поте-
ряет надолго способность оказывать помощь своим союз-
никам своими активными действиями на фронте в борьбе
с гитлеризмом».

Посол Криппс немедленно вылетел с этим письмом в
Лондон. Министр иностранных дел Энтони Иден назвал
послание Сталина «криком о помощи». В Лондоне во-
енные и политики внимательно следили за ходом войны
в России. Эрнст Генри видел: они не очень-то верят, что
русские продержатся долго. 4 сентября 1941 года Уинстон
Черчилль объяснил советскому послу Майскому, что Ан-
глия с ее небольшой сухопутной армией не в силах оказать
значимую помощь:

— Я не хочу вводить вас в заблуждение. Я буду откро-
венен. До зимы мы не сможем оказать вам никакой суще-
ственной помощи ни созданием второго фронта, ни слиш-
ком обильным снабжением... Мне горько это говорить, но
истина прежде всего. В течение ближайших 6—7 недель вам
может помочь только Бог, в которого вы не верите.

Майский записал слова премьер-министра. Но как че-
ловек опытный не решился сообщить о них Сталину. Одна-
ко же сам Черчилль верил, что Москву не сдадут. Он поста-
вил на то, что русские будут сражаться до конца, и это было
крайне важно для Англии.

Красной армии требовались военная техника и снаря-
жение. В Москве в аппарате Совета народных комиссаров
составляли списки того, что крайне нужно: самолеты, тан-
ки, зенитные орудия, противотанковые ружья, алюминий,
олово, свинец, сталь, фосфор, сукно, пшеница, сахар...
128
И все это необходимо получить в ближайшие месяцы, пока
не заработает эвакуируемая на восток промышленность!
Но все ресурсы были не у англичан, а у американцев. Пре-
мьер-министр Уинстон Черчилль годом раньше сам откро-
венно признался американскому президенту Франклину
Рузвельту: в одиночку Англия не выстоит против вермахта.

Вечером 27 июля, в воскресенье, в Лондоне к Ивану Ми-
хайловичу Майскому приехал американский посол в Англии
Джон Гилберт Уайнант. Он привез три паспорта: Гарри Гоп-
кинса, недавнего министра и личного представителя прези-
дента Рузвельта, и двух сопровождающих его лиц.

— Гопкинс, — объяснил американский дипломат, — при-
шел к выводу, что разумнее всего ему ехать в Москву. Пре-
зидент Рузвельт согласен. Поезд в Шотландию уходит через
полчаса, а из Шотландии утром он вылетит в Россию на ле-
тающей лодке «Каталина». Опасное и трудное путешествие,
особенно для такого больного человека, как Гопкинс, но он
не считается ни с чем.

Визовые печати находились в консульстве — в другом
здании. А в распоряжении советского посла всего пять ми-
нут! Что делать? Майский взял паспорт Гопкинса и написал
от руки: «Пропустить Гарри Гопкинса через любой погра-
ничный пункт СССР без досмотра багажа как лицо дипло-
матическое. Посол СССР в Англии И. Майский». Поста-
вил дату и приложил посольскую печать. Американский
дипломат поспел на вокзал в последний момент: поезд уже
двигался, и паспорта он сунул Гопкинсу в открытое окно
вагона. А Майский отправил в Москву шифротелеграмму,
в которой предупредил о приезде личного представителя
президента США и просил принять все необходимые меры
для дружественной встречи.

Гарри Гопкинс вошел в кремлевский кабинет Сталина
29 июля. Он хотел понять, имеет ли смысл оказывать по-
мощь Советскому Союзу или война уже проиграна? И Гоп-
кинс пришел к выводу, что русские намерены сражаться до
конца. Он телеграфировал Рузвельту: «Здесь царит безгра-
ничная вера в победу».

Гарри Гопкинс был одним из немногих, кому президент
доверял. Рузвельт попросил его руководить программой
ленд-лиза. Президент убедил Конгресс США принять закон
«О передаче взаймы или в аренду оружия и военных матери-
алов» (ленд-лиз). Он придумал это вместе с Гарри Гопкин-
сом: бери оружие сейчас и воюй, а заплатишь после войны
или вернешь полученное. 1 октября в Москве было подписа-
но первое секретное советско-американо-британское согла-
шение о поставке в СССР оружия, снаряжения и продоволь-
ствия. 7 ноября президент Рузвельт распространил закон о
ленд-лизе на Советский Союз. Наша страна смогла получать
оружие, стратегическое сырье и продовольствие. Поставки
по ленд -лизу составили около 10 миллиардов долларов в це-
нах тех лет и очень пригодились Красной армии.

Началась эпоха тесного сотрудничества в борьбе против
общего врага.

В Москву прилетели английские военные, чтобы по-
делиться с новыми союзниками опытом отражения воз-
душных атак немецкой авиации. «Два полковника из бри-
танского министерства внутренних дел, — писал бывший
британский посол в Москве Родрик Брейтвейт, — совето-
вали приниматься за тушение пожаров только после сигна-
ла “отбой воздушной тревоги”. В Москве советом не вос-
пользовались. Дежурные оставались на своих постах, даже
когда начинали падать бомбы. Они несли потери, но мно-
гие люди и здания были благодаря этому спасены».

Больше всего англичан беспокоило, что в руки немцев
попадут нефтяные месторождения в Баку. Они даже пред-
ложили свою помощь в подрыве оборудования. 22 ноября
1941 года Сталин принял предложение. Заместитель нарко-
ма иностранных дел Андрей Януарьевич Вышинский раз-
решил большой группе англичан, в том числе сотрудникам
управления специальных операций на Ближнем Востоке
прибыть в Баку и совместно с чекистами приступить к ми-
нированию нефтеносных месторождений.

Группу британских диверсантов в Баку тепло встре-
тил заместитель наркома внутренних дел СССР комиссар
госбезопасности 2-го ранга Всеволод Николаевич Мерку-
лов. Гостеприимство было на высшем уровне. Пособие по
уничтожению нефтедобычи, разработанное в управлении
специальных операций, перевели на русский. Меркулов
отвез англичан к Николаю Константиновичу Байбакову,
уполномоченному Государственного комитета обороны
по уничтожению нефтяных скважин и нефтеперерабаты-
вающих предприятий в Кавказском регионе. Англичане
поделились опытом — как они уничтожали скважины на
острове Борнео, чтобы нефть не досталась японцам. Но
Байбаков, будущий председатель Госплана СССР, англий-
ским опытом не воспользовался.

В сентябре 1941 года британские разведчики в Синга-
пуре получили указание принять советскую миссию связи
130
из пяти офицеров. Причем резидентам внешней разведки
и управления специальных операций объяснили: «В случае
падения нынешнего режима в России на британской терри-
тории окажется достаточное количество офицеров НКВД,
которые смогут продолжить работу со своей агентурой по
всему миру уже в наших интересах». Однако пала не Мо-
сква, а Сингапур. Британские офицеры попали в японский
плен. 25 декабря 1941 года советскую миссию связи переве-
ли в Рангун, но и Бирма скоро была занята наступавшими
японскими войсками. А вот части Красной армии под Мо-
сквой стояли насмерть.

В Москву прибыла большая британская разведыватель-
ная миссия. Эрнст Генри удивился тому, что в состав мис-
сии включили тех, кто в Гражданскую войну помогал бе-
лым сражаться против Красной армии. Некоторые из них
происходили из семей белых эмигрантов, то есть заведомо
придерживались антикоммунистических взглядов. Мис-
сию управления специальных операций возглавил брига-
дир Джордж Хилл, который в предвоенные годы занимал-
ся подрывными операциями против большевиков, да еще
умудрился поведать об этом в опубликованных мемуарах.
Эрнсту Генри рассказывали, что достоинства Хилла исчер-
пывались его свободным владением русским языком и за-
видной способностью выпивать...

А в Лондоне британская контрразведка проявляла те-
перь особое внимание к Эрнсту Генри. Прослушивались
его телефонные разговоры. 22 сентября 1941 года записали
в его деле:

«Ростовскому очень нравится Ллойд Джордж. По его
мнению Ллойд Джордж был бы отличным премьер-мини-
стром, если бы что-то случилось с Черчиллем. Он считает,
что Ллойд Джордж — единственный британский политик с
мировой известностью.

Наблюдение показало нам, что Ростовского хорошо
знают в ресторане “Майорка”, где он обедал со своим дру-
гом — бывшим испанским послом.

Ростовский очень устал, у него месяцами нет ни одного
дня отдыха. Мы продолжаем держать его в поле зрения».

(Либерал Дэвид Ллойд Джордж, решительный человек
с репутацией борца за справедливость, стал премьер-мини-
стром Великобритании в Первую мировую. И до 1945 года
оставался депутатом Палаты общин.)

Четвертого ноября в дело Эрнста Генри легло еще одно
донесение: «Ростовский очень жестко относится к нашей
стране и говорит, что мы не делаем все необходимое для
того, чтобы помочь России. Нельзя сказать, что Ростов-
ский — друг нашей страны».

Энтони Иден в 1935 году стал самым молодым главой
британского внешнеполитического ведомства за послед-
ние 150 лет. А через три года подал в отставку, не согласив-
шись с политикой тогдашнего премьер-министра Невиля
Чемберлена, пытавшегося умиротворить Адольфа Гитлера
и вождя итальянских фашистов Бенито Муссолини. Когда
10 мая 1940 года, после поражения во Франции, Чемберлен
покинул правительство, и Уинстон Черчилль стал премье-
ром, Энтони Иден вновь получил портфель министра ино-
странных дел.

Седьмого декабря 1941 года министр иностранных дел
Энтони Иден в обстановке полной секретности покинул
Лондон, чтобы встретиться со Сталиным. Накануне поезд-
ки советского посла в Лондоне принял Уинстон Черчилль.
Иван Майский вспоминал: «Премьер, как всегда с сигарой
в зубах, был очень любезен и высказал пожелание полного
успеха встрече Идена с советскими руководителями.

Черчилль спросил:

— Вы уверены, что встреча состоится в Москве?

Премьер явно отражал господствовавшие тогда в Ан-
глии опасения, что нам не удастся сохранить столицу. Ина-
че зачем же Москва была эвакуирована? Зачем новой офи-
циальной резиденцией правительства стал Куйбышев?

Я рассердился и в сердцах ответил:

— Что за вопрос? Конечно, переговоры будут происхо-
дить в Москве!»

Когда они были в пути, пришла весть о том, что Япония
напала на Соединенные Штаты, что американский флот на
базе в Пёрл-Харборе уничтожен японской авиацией. А 11 де-
кабря войну Америке объявила и Германия. Имперский
министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп вызвал
временного поверенного в делах США и в патетически-ис-
теричной манере выкрикнул: «Ваш президент хотел войны.
Теперь он ее получил!»

— Как вы думаете, — озабоченно спросил Иден совет-
ского посла, — следует ли мне сейчас ехать в Москву? Мо-
жет быть, лучше вернуться в Лондон?

— Ни в коем случае, — возразил Майский, — наоборот,
сейчас ваша поездка в Москву стала еще более необходимой.

Иден связался по телефону с Черчиллем и задал тот же
вопрос.
Услышав ответ, оторвался от телефонной трубки и ска-
зал Майскому:

— Премьер-министр думает, как и вы, что моя поездка
в Москву сейчас еще более необходима, чем раньше.

Энтони Иден еще не знал, что вскоре потеряет своего
старшего сына Саймона служившего в авиации на Дальнем
Востоке, где вспыхнула война с Японией.

Иван Майский вспоминал: «Путь на крейсере “Кент”
от Скапа-Флоу до Мурманска занял четверо с половиной
суток. Крейсер шел вдоль западной границы Скандинав-
ского полуострова, но на далеком расстоянии от берегов
Норвегии, оккупированной немцами. С большими предо-
сторожностями моряки миновали опасную зону между
Нордкапом и островом Медвежьим, где немцы особенно
часто атаковали идущие в СССР суда, и, наконец, свернули
на юг к Кольскому заливу.

Картина была мрачная и демоническая: черная вода,
черное небо, бурные волны, столб льда, наросшего на носу
корабля, и где-то внизу этот непрерывный, ровный гул ма-
шин, монотонно сотрясающий судно. Часто казалось, буд-
то бы в глубокой тьме полярной ночи между тьмою неба и
тьмой воды темный волшебный корабль летит в неизвест-
ность...

12 декабря мы прибыли в Мурманск. Над морем висела
густая пелена тумана, она прикрывала “Кент” от немецкой
авиации. На следующее утро пришла военная сводка, кото-
рая вызвала у всех огромный подъем духа. Она сообщала о
поражении немцев под Москвой. Все ходили, как именин-
ники, пожимали друг другу руки и восторженно восклица-
ли: “Вот это да!”

— Это замечательно! — воскликнул Иден. — Впервые
германская армия терпит неудачу!

Мы сошли на берег и вместе с Иденом объехали весь го-
род, засыпанный снегом, слегка закутанный в дымку тума-
на. Иден долго стоял на одной возвышенности, с которой
открывался широкий вид на весь Мурманск, на Кольский
залив, на гряду невысоких гор, покрытых снегом, и потом
сказал:

— Какая суровая природа! Но она покоряет, создает
своеобразное очарование.

Днем был устроен парад войск местного гарнизона.
Указав на советский и британский флаги, которые высоко
держали два рослых красноармейца, — они так резко выде-
лялись на фоне ослепительно белого снега, — Иден сказал:
— Это символично. И в этом надежда на окончатель-
ную победу над Гитлером.

В Москву поезд пришел поздно вечером. По случаю при-
езда британской делегации на четверть часа включили свет,
который отключали из-за налетов немецкой авиации. Энто-
ни Иден выглядел необычно в теплой меховой шапке и те-
плых сапогах. На засыпанном снегом Белорусском вокзале
его встречал нарком иностранных дел Вячеслав Молотов».

На переговорах в Москве твердо договорились совмест-
ными усилиями сокрушить Третий рейх. Родилась Анти-
гитлеровская коалиция.

Энтони Иден захотел увидеть места недавних боев. Ста-
лин велел организовать поездку. Британского министра от-
везли в Клин, показали разрушенный немцами дом-музей
ценимого и англичанами композитора Петра Ильича Чай-
ковского. Все было перевернуто вверх дном, поломано, за-
гажено, вспоминал Иван Майский. Одна из комнат второ-
го этажа была превращена в уборную. В других комнатах на
полу валялись груды полусгоревших книг, деревянных об-
ломков, листов изодранной нотной бумаги. Немецкие фа-
шисты по-своему воздавали честь одному из величайших
гениев в музыкальной истории человечества.

Иден не выдержал и с брезгливой миной на лице сказал:

— Вот чего мы могли бы ожидать, если бы немцы выса-
дились на наши острова... Это настоящие подонки.

По обе стороны от шоссе Иден видел трупы немецких
солдат и горы сожженной и брошенной техники. Вернув-
шись в Лондон, он с восхищением рассказывал об успехах
Красной армии.

Эрнст Генри слышал, как англичане, внимательно сле-
дившие за тем, как умело и успешно воюют русские, гово-
рили:

— Неприятно сознавать, что другие сражаются за тебя.

В первые же дни после начала войны в Москву прибы-
ла большая британская разведывательная миссия. А 8 июля
1941 года в Лондон прилетел бывший начальник военной
разведки генерал-лейтенант Филипп Иванович Голиков.
Договорились сотрудничать, что еще недавно казалось не-
мыслимым. Голиков подписал соглашение с британскими
партнерами о том, что разведки не станут проводить опера-
ции на территории друг друга без предварительной догово-
ренности. На Лубянке в 1-м управлении Наркомата госбе-
зопасности СССР сформировали отдел по взаимодействию
с английской и американской разведками.
Премьер-министр Уинстон Черчилль согласился удов-
летворить просьбу советской разведки — перебросить
группу агентов в занятую немцами Европу. Они морем
прибыли в Англию. Затем британские самолеты из эска-
дрильи Управления специальных операций сбросили два
десятка наших агентов с парашютами над оккупированны-
ми вермахтом территориями — на Балканах, над Италией
и Францией. Французский национальный комитет Шарля
де Голля отчаянно протестовал. Но на Черчилля произве-
ла впечатление информация о деятельности коммунисти-
ческого подполья, которое сражалось против немцев, и он
хотел поддержать подпольщиков.

В годы Второй мировой британская разведка считалась
самой умелой и успешной. В реальности она могла бы счи-
тать свои усилия не слишком результативными, если бы
не редкостная удача с расшифровкой немецких военных
кодов с помощью «Энигмы». Об этой истории напомнил
фильм «Игра в имитацию», в котором талантливый актер
Бенедикт Камбербэтч блистательно сыграл выдающегося
математика Алана Тьюринга.

Вермахт пользовался купленными в Швейцарии шиф-
ровальными машинами «Энигма», полагая, что они гаран-
тируют полную безопасность секретных переговоров. Но
польский инженер, который когда-то участвовал в работе
над «Энигмой», в 1938 году восстановил конструкцию шиф-
ровальной машины. В сентябре 1939 года поляки передали
англичанам все свои разработки и переправили в Англию
имевшийся у них образец «Энигмы». Для раскрытия не-
мецких кодов привлекли лучших британских математиков
и лингвистов. Успеха добился профессор Кембриджского
университета Алан Тьюринг. Он создал первый компью-
тер, которой помог расколоть «Энигму». Пять с половиной
военных лет английские дешифровальщики из Правитель-
ственной школы кодирования и шифрования в Блетчли-
парке работали с секретными документами рейха. Англи-
чане понимали, что напали на золотую жилу, поэтому изо
всех сил старались не дать немцам понять, что их шифроте-
леграммы читаются врагом. Прежде чем использовать пе-
рехваченную информацию, англичане всякий раз тщатель-
но продумывали, как обосновать свою осведомленность.

Начальник британской разведки Стюарт Мензис боял-
ся делиться с Москвой информацией: вдруг немцы смогут
ее перехватить и понять, что противник читает их шифро-
ванную переписку. Сведения, полученные путем перехвата
и дешифровки немецких телеграмм, передавались Красной
армии только с санкции Уинстона Черчилля. Так 8 дека-
бря 1942 года британская военная миссия в Москве инфор-
мировала Наркомат обороны СССР о том, что в Северной
Африке немцы использовали новый тяжелый танк РхКау
VI «Тигр». 3 мая 1943 года британская миссия предупредила
Наркомат обороны о том, что немецкое командование го-
товит масштабное наступление в районе Курска. Но Гитлер
неожиданно отложил это наступление, потому что новая
техника поступала с задержкой. Операция «Цитадель» на-
чалась позже, чем планировали немцы. Советские военные
решили, что англичане то ли сознательно вводят их в за-
блуждение, то ли подсовывают неточную информацию.

Но те данные, которыми владели англичане, но не пере-
давали в Москву официальным путем, пересылал агент со-
ветской разведки Джон Кэрнкросс, работавший в Блетчли-
парке. Кэрнкросс, награжденный орденом Красной Звезды,
считал, что это он изменил ход Второй мировой, когда помог
Красной армии выиграть битву под Курском. Он учился в
университете Глазго, Сорбонне и Тринити-колледже в Кем-
бридже, изучал французский и немецкий языки. Работал в
Министерстве иностранных дел, Казначействе, затем стал
личным секретарем барона Мориса Хэнки, канцлера гер-
цогства Ланкастерского. Лорд Хэнки председательствовал
на всех совещаниях по оборонным заказам.

Затем Джон Кэрнкросс был привлечен к расшифровке
немецких кодов. В 1944 году его перевели во внешнюю раз-
ведку МИ-6. В октябре 1944 года он писал своим советским
руководителям: «Я рад, что наши друзья сочли мою по-
мощь достойной внимания, и горжусь тем, что я внес свой
вклад в победу, приведшую к почти полному очищению со-
ветской земли от захватчиков».

Советские песни на Би-би-си

Россия и Англия стали союзниками, и теперь по утрам
Эрнст Генри слышал на британском радио советские пес-
ни. Кто-то ему сказал:

— Би-би-си внезапно обнаружило, что существует и
такая страна, как Россия. Еще несколько недель назад об
этом знали только коммунисты.

Англичане по собственной инициативе собирали день-
ги в фонд помощи Советскому Союзу. Посол Майский
сообщал в Москву о восторженном отношении не только
англичан, но и белой эмиграции к Красной армии: «В те-
атре “Савой” — “Сорочинская ярмарка”. Поставлена она
группой “белых”. Весь сбор с представления предназначен
в Красный Крест для нужд СССР... Вместе с нами в ложе
жена Черчилля. Перед началом представления исполнили
“Боже, храни короля” и “Интернационал”. Все стояли...
Как война все перепутала! Советский посол на представ-
лении белой труппы, а белая труппа собирает деньги для
Красной армии, причем жена британского премьера благо-
словляет это начинание».

Война означала всеобщую мобилизацию, и Эрнста Ген-
ри призвали на службу в советское посольство. Его утвер-
дили официальным представителем Советского инфор-
мационного бюро в Англии, поручили организовать при
посольстве бюро пропаганды и наладить выпуск ежеднев-
ного бюллетеня «Советские военные новости». Это были
самые насыщенные годы в его жизни.

Бюллетень издавался на четырех полосах и рассматри-
вался как официальное издание советского посольства. Его
рассылали британскому истеблишменту, коллегам-журна-
листам и библиотекам. Главная задача — неустанно убеж-
дать англичан в необходимости как можно скорее открыть
второй фронт и тем самым помочь Красной армии. Англий-
ский отдел Совинформбюро докладывал в Москву: «Во мно-
гих случаях бюллетень вывешивался на досках в казармах и
на предприятиях, а также передавался в обеденный перерыв
на заводах и фабриках по внутреннему радиовещанию».

Союзнические отношения не мешали оперативникам
МИ-5 присматривать за советским постпредством, в том чис-
ле за Эрнстом Генри — с помощью своей агентуры. 15 июля
1941 года в его личном деле пометили: «Эрнст Генри просит
посла Майского дать ему совет относительно его нынеш-
ней работы».

Новая запись появилась 15 июля: «Зинченко из пол-
предства спрашивает, готов ли бюллетень.

Ростовский отвечает, что готов, но еще не поступили
фотографии.

Он принес несколько благодарственных писем послу
Майскому, в том числе от заместителя председателя проф-
союза шахтеров, который спрашивает, сколько надо пла-
тить за экземпляры бюллетеня, которые ему посылают.

Зинченко говорит, что платить не придется, бюллетень
распространяется бесплатно.
Ростовский поинтересовался, как обращаться к руко-
водителю профсоюза. Тот пишет: “товарищ”, неудобно на-
звать его “сэр”. Зинченко предложил обсудить это позднее.
И отправить эти послания Лозовскому в Совинформбю-
ро». (Константин Емельянович Зинченко был советником
посольства.)

Новая работа сделала Эрнста Генри заметным челове-
ком в Лондоне. Лондонская газета Тке Еуепт& («Ве-
черние новости») написала: «Советское посольство издает
бюллетень военных новостей из России. Редактором посол
Майский сделал русского писателя С. Ростовского, кото-
рый добился мировой известности своими книгами, напи-
санными под псевдонимом Эрнст Генри».

В британском правительстве заинтересовались: кто та-
кой Эрнст Генри? 18 июля 1941 года новая пометка в его
деле: «Из Министерства внутренних дел позвонили, чтобы
получить информацию относительно Симона Ростовского,
он же Эрнст Генри». Офицер контрразведки ответил на-
чальству: «Ростовский из “Совьет уор ньюс” — это Симон
Николаевич Ростовский, на которого заведено это дело.
И я сделал краткую выписку из его дела для информации».
18 июля составили дополнительную справку об Эрнсте
Генри, в частности о том, как он хотел получить вид на жи-
тельство в Англии: «Его просьбы отвергались ввиду его уча-
стия в коммунистических встречах в стране сразу после его
приезда и ввиду его встреч с Отто Кацем, членом Третьего
Интернационала. В 1937 году он обручился с Рут Майер,
которая бежала из Германии в 1933 году и тоже известна
своими коммунистическими контактами».

Первый номер редактируемого Эрнстом Генри бюлле-
теня вышел 11 июля 1941 года тиражом в 2 тысячи экзем-
пляров и быстро поднялся до 12 тысяч. Дальнейший рост
был невозможен, поскольку бумаги не хватало и ее рацио-
нировало британское Министерство информации.

Эрнст Генри прежде никогда не редактировал пери-
одику, но он умело планировал каждый номер бюллете-
ня. На 1-й полосе — официальная информация (передо-
вые статьи из «Правды», выступления видных партийных
и государственных деятелей), на 2-й — статьи фронтовых
корреспондентов в основном из «Красной звезды», на
3-й — заметки о жизни в тылу. 4-я полоса — литературная,
фельетоны и рассказы.

В аппарате британской контрразведки возникла идея
подвести к Эрнсту Генри своего агента — псевдоним М-8.
Кто это был? Советский гражданин, живущий в Англии?
Вот межведомственная переписка спецслужбистов отно-
сительно перспектив использования агента для слежки за
Генри:

— 25 июля 1941 года: «Как я уже говорил этим утром,
буду признателен, если вы рассмотрите возможность уча-
стия М-8 в этом деле. И если да, то вступите с ним в кон-
такт на сей счет.

Я не так уж озабочен его нынешней деятельностью
(хотя он точно в ежедневном контакте с советским посоль-
ством в связи с изданием “Совьет уор ньюс”), как и вообще
его работой в последние годы.

Имеет значение то, что он сказал 1 сентября 1939 года:
хотя он русский гражданин, он едва ли “персона грата” в
России, но тем не менее он сейчас будет нанят русским
посольством для “Совьет уор ньюс”. Мы знаем от нашего
агента, что он жаловался, что не знает, как отвечать на во-
прос: “Что он тут делает!”

— 31 июля последовал ответ: «Боюсь, что после вашей
записки, становится очевидной невозможность использо-
вания М-8 в этом деле. Я могу изложить это подробно при
встрече, но сейчас я полагаю, что нужно попробовать ис-
пользовать другие подходы. Когда М-8 будет “готов”, я вам
сообщу, но не могу сказать, как много времени это займет».
Однако же Эрнст Генри крайне интересует британские
спецслужбы. Дано задание любыми усилиями подобраться
к нему поближе.

— 7 августа: «Как я и сказал по телефону, я открываю
несколько линий для контакта с Ростовским и сообщу, как
только результат будет достигнут. Мы не ожидаем сейчас
особых результатов от этих контактов, но надеемся, что эти
вложения себя оправдают и мы получим больше, чем рас-
считываем».

— 16 августа вмешалась МИ-6. Из внешней разведки
прислали записку относительно Эрнста Генри: «Не осу-
ществлять никаких действий без разрешения майора В.».
Майор Валентайн Вивьен руководил контрразведыватель-
ной службой МИ-6.

— 21 августа агент контрразведки беседовал с Эрнстом
Генри, о чем доложили начальству: «Ростовский ничего не
хотел говорить о себе, но был готов обсуждать политиче-
ские дела. СССР полон решимости победить гитлеризм и
использует свою силу для распространения коммунизма по
Европе. Ростовский рассказал, что после начала советско-
германской войны саботаж резко увеличился по всей Евро-
пе, потому что компартии поднялись против оккупантов.

Ростовский рассказал, что к нему приходил бывший ис-
панский министр, который рассказал о деятельности ком-
мунистов в Испании. Имени не назвал.

Ростовский рассказал, что живет в Англии несколько
лет, но не знает, насколько здесь останется. Как минимум
до конца войны.

Ростовского источник назвал проницательным, обая-
тельным и с чувством юмора. Контакт восстановлен, но не-
желание Ростовского говорить о себе непреодолимо».

А в контрразведке обсуждали идею внедрить своего че-
ловека в редакцию бюллетеня, редактируемого Эрнстом
Генри.

— 27 августа: «Возможно, вас интересует, как выгля-
дит офис Симона Ростовского на Трафальгар-сквер. Офис
“Советских военных новостей” занимает две комнаты, раз-
деленные коридором. В одной комнате работают секретари
Ростовского, другую занимает он сам. Мы не обнаружили
мисс Хол сон среди его секретарей».

— 29 августа: «Прилагаю образец подписи Ростовского.
Но должен отметить, что мы не уверены, что это его под-
пись, а не его секретаря, которая за него подписывается».

Эрнст Генри искал помощника для работы в редакции.
Ему рекомендовали надежного человека, который выразил
согласие, но если получит хорошую зарплату — девять-де-
сять фунтов стерлингов в неделю. Генри обещал больше.
Контрразведка немедленно заинтересовалась: что это за
человек?

Различные службы со всех сторон пытались подобрать-
ся к Эрнсту Генри.

— 11 сентября: «Я обсуждал эту тему с майором Максу-
элом Найтом и предположил, что поскольку мы не изучали
контакты Ростовского с коммунистами, М-8 все еще мож-
но попросить использовать его контакты в журналистском
мире.

Я также предложил, чтобы майор Максуэл Найт поду-
мал над тем, чтобы узнать детали прошлой жизни Ростов-
ского у его издателей. И майор согласился это организо-
вать». (Майор Максуэл Найт руководил в МИ-5 отделом,
который ведал агентурным проникновением в считавшиеся
опасными организации, в том числе коммунистические.)

Успешная работа Эрнста Генри привлекла внимание и
совсем новых сотрудников британских спецслужб, которые
140
его вовсе не знали, поэтому уровень агентурной информа-
ции, мягко говоря, не высокий...

— 11 ноября 1941 года: «Эти данные о Ростовском полу-
чены от надежного источника:

1.	Ростовский был знаком с женщиной по имени Полна
Хентов, с которой познакомился в Париже. Он испытывал
к ней сильные чувства, но не хотел, чтобы это было извест-
но. Полна Хентов — художница, жила в Париже до 1931
или 1933 года.

Она вышла замуж за англичанина и умерла восемь дет
спустя.

2.	Ростовский побывал в Турции в 1923 или 1925 году и
впервые приехал в Англию в 1933 году.

3.	Три секретаря Ростовского в “Военных новостях” —
англичанки. Последняя принятая на работу — из Уэльса.
Но мы не располагаем достаточной информацией на сей
счет».

В трудные военные годы попытки пристроить своего
агента к Эрнсту Генри в редакцию советского бюллетеня в
Лондоне предпринимались не раз.

—	7 апреля 1942 года: «Спасибо за вашу записку от 3
апреля относительно Симона Ростовского.

Я вижу из вашей записки, что вы намереваетесь под-
вести М/Т к Ростовскому как потенциального бухгалтера.
Идея мне очень нравится, и я хотел бы знать, что из нее по-
лучится».

—	9 апреля: «Вы уже знаете результат. Наш маленький
заговор относительно М/Т и Ростовского не получился, и
на сегодняшний момент мало надежд на успех на этом на-
правлении. Тем не менее переговоры не окончены, и воз-
можно — хотя надежды мало — что-то в будущем получится.
Если это произойдет и если мы добьемся хотя бы малейшего
успеха, разумеется, мы сразу же дадим вам знать».

А Эрнст Генри с чувством исполненного долга докла-
дывал в Москву, что издаваемый им «бюллетень приобрел
большое военное значение и глубоко укоренился в британ-
ской армии и в воздушном флоте, но закрытыми для бюл-
летеня оставались две сферы: военно-морской флот, где
читатели насчитываются единицами, и религиозно-като-
лические круги».

Иван Майский высоко ценил редактировавшийся Эрн-
стом Генри бюллетень. В конце 1941 года Эрнста Генри ут-
вердили еще и ответственным редактором восьмиполосной
еженедельной газеты 8оу1е1 ]Уаг /Уеш ]Уеек1у («Еженедель-
ные советские военные новости», другое название — «Еже-
недельник советской войны»). Это была инициатива по-
сла Майского, к которому в Москве прислушивались. Он
считал необходимым «шире и полнее освещать советскую
жизнь во всех ее аспектах, а страницы бюллетеня для этого
слишком тесны».

Газету — в отличие от бюллетеня — не называли орга-
ном посольства и потому решили не рассылать бесплатно,
а продавать как обычный орган печати. Газета была богато
иллюстрированной. Трудилась над выпуском редакция из
пяти человек. Эрнст Генри доложил в Москву: продаем наш
еженедельник «через крупные буржуазные газетно-торго-
вые фирмы, в частности через главный английский кон-
церн газетных магазинов Смита». И сразу же в дело Эрнста
Генри легло агентурное донесение, составленное 17 ноября
1941 года: «Советское посольство намерено издавать новую
газету. Начальный тираж — 1000 экземпляров. Она будет
распространяться обычными каналами.

Редактировать газету будет Ростовский, и он намерен
нанять 12 человек, дисциплинированных, исповедующих
взгляды, созвучные редакционной политике, но не обяза-
тельно коммунистические.

Новая газета будет иллюстрированной. Она будет по-
мещать материалы, которые Ростовский станет получать из
СССР и больше ниоткуда. Она не будет помешать британ-
ские репортажи. Цена — 3 пенса.

Ростовский сказал, что хотел бы после войны поехать в
Китай».

Газета действительно стоила 3 пенса. И она раскупа-
лась! Первый номер в январе 1942 года вышел тиражом в 50
тысяч экземпляров, потом вырос до 75—80 тысяч... Газета,
редактируемая Эрнстом Генри, оказалась успешной и при-
быльной, приносила примерно 5 тысяч фунтов стерлингов
в год, немалые по тем временам деньги*.

Британские спецслужбы 19 января 1942 года зафикси-
ровали успехи Эрнста Генри: «Надежный источник сооб-
щает, что офис “Советских военных новостей” расширяет-
ся, штат ныне составляет 14 человек. Ростовский избавился
от своей секретарши-блондинки, которую уволил. Причи-
на нам не известна.

* См.: Баландина О. А., Давыдов А. Ю. Деятельность Совинформ-
бюро в Великобритании в годы Великой Отечественной войны:
структуры и люди // Научный диалог. 2016. № 11.
Офис Ростовского планирует заняться всеми формами
печатной пропаганды — издавать книги и памфлеты. Еже-
недельная газета, о которой мы упоминали, появится в га-
зетных ларьках 22 числа.

Ростовский ведет переговоры с Би-би-си о передаче
радиостанцией новостей из его офиса, а также новой про-
граммы из Куйбышева.

Нам сообщили, что Ростовский ищет бухгалтера или
секретаря, способного вести бухгалтерские книги, и заме-
стителя редактора.

Ростовский много работает и одновременно наслажда-
ется жизнью, временами его образ жизни представляется
плутократическим и непролетарским. При этом он очень
осторожен, каждого подозревает в том, что он шпион или
агент правительства. Он думает, что за ним постоянно сле-
дят». И ведь был прав...

Бюллетень и газета на английском языке, которые в
Лондоне редактировал Эрнст Генри, были частью военной
пропаганды, которой занималось Совинформбюро. Оно
было создано 24 июня 1941 года в Москве и решало, когда
и что сообщать о положении на фронтах и внутри страны.
Все газеты лишились права сообщать информацию о поло-
жении на фронтах раньше появления сводки Совинформ-
бюро. Военные сводки готовились в Генеральном штабе,
политические — в аппарате ЦК.

Возглавил Совинформбюро хозяин Москвы Александр
Сергеевич Щербаков, один из самых молодых чиновников
в высшем руководстве страны, стремительно набиравший
политический вес. Он возглавлял и область, и город — в ту
пору Московский горком подчинялся областному комите-
ту. Перед войной Сталин сделал его секретарем ЦК, членом
Оргбюро и кандидатом в члены Политбюро ЦК. Резолю-
ции на бумагах Щербаков, подражая Сталину, всегда писал
красным или синим карандашом. Кроме того, Щербаков
возглавил важнейшее Управление пропаганды и агитации
ЦКВКП(б), то есть стал руководителем всей идеологиче-
ской работы. Карьера Александра Сергеевича развивалась
столь успешно, что со временем он вполне мог стать вто-
рым человеком в партии, оттеснив других членов Полит-
бюро. Но он был тяжелым сердечником, а неправильный
образ жизни усугубил его нездоровье.

Заместителем Щербакова в Совинформбюро утверди-
ли хорошо знакомого Эрнсту Генри старого революционе-
ра Соломона Абрамовича Лозовского, бывшего секретаря
Профсоюзного Интернационала. Несколько лет он одно-
временно был заместителем наркома иностранных дел и
считался там одной из ключевых фигур. Лозовский еще в
пору работы в Коминтерне приезжал в Германию и знал,
кто такой Эрнст Генри.

Задача была не простая, начинали на пустом месте, но
Генри быстро и умело наладил выход и ежедневного бюл-
летеня, и еженедельной газеты на английском языке. На-
шел помещение на Трафальгарской площади, договорился
с типографией, собрал хороший коллектив (сначала всего
три человека, потом штат вырос в семь раз). Эрнст Генри
вспоминал: «Большинство людей на Западе мало что знали
о Советском Союзе, и трудно было пробивать эту стену не-
понимания и неосведомленности».

В его обязанности входило не только редактирование
двух печатных изданий, но и налаживание контактов в бри-
танском обществе, необходимых для того, чтобы влиять на
происходящее в Лондоне. И у Эрнста Генри все получа-
лось — и редактировать газету, и руководить коллективом,
и очаровывать своих собеседников. Посол Майский точно
угадал его дарования.

Эрнст Генри выступал и по радио. Он призывал англи-
чан поскорее открыть второй фронт. На Би-би-си работал
Гай Бёрджес. В 1942 году, пишут британские историки, «он
организовал трансляцию выступления Эрнста Генри, со-
ветского агента, выдававшего себя за журналиста. Стено-
грамма выступления не сохранилась, но слушатели запом-
нили его как чистую советскую пропаганду».

Разрешение на выступление Эрнста Генри на Би-би-си
запрашивали в британских спецслужбах. В сообщении от 5
мая 1943 года значилось: «Мисс Шелмердин из Би-би-си
позвонила и спросила, нет ли у нас возражений против вы-
ступления Ростовского по Би-би-си на тему “Русские люди
на войне”. После консультаций я ответил что возражений
нет при условии, что сценарий пройдет цензуру».

Из Москвы шли дружеские послания, которые транс-
лировались по радио. 22 августа 1942 года руководитель Со-
юза советских писателей Александр Александрович Фадеев
писал в Лондон: «От имени советских писателей приношу
глубокую благодарность за братское приветствие англий-
ских писателей... Вся работа нашей всесоюзной творческой
организации писателей — Союза советских писателей под-
чинена интересам войны против кровавого гитлеровского
бандитизма... Крепкая боевая действенная дружба сорат-
ников в борьбе против гитлеризма нужна особенно теперь,
когда для сохранения миллионов человеческих жизней и
ценнейших достижений культуры необходимо скорее ра-
зорвать гитлеровские полчища и разгромить их. Горячий
братский привет писателям Англии».

Советские дипломаты стали очень популярными. Од-
нажды в посольстве устроили прием для английских детей,
которые собирали деньги для своих сверстников в России.

В 1942 году руководителя московского комсомола Ни-
колая Прокофьевича Красавченко вместе с двумя снайпера-
ми, Героями Советского Союза, командировали в Англию
агитировать британскую молодежь за скорейшее открытие
второго фронта. Гвардии старший лейтенант Владимир
Пчелинцев отличился при обороне Ленинграда: с сентября
1941 года по февраль 1942 года лично уничтожил 102 сол-
дата вермахта. Младший лейтенант Людмила Павличенко,
участник героической обороны Одессы и Севастополя, из
снайперской винтовки уничтожила 309 гитлеровцев....

Из воспоминаний Эрнста Генри: «Это были тяжелые
и великие дни: через полтора года после Дюнкерка, за год
с лишним до Сталинграда, за два с половиной года до от-
крытия второго фронта. Читал гранки в маленькой кабине
типографии в переулке около Флит-стрит, и мне казалось,
что время, когда окна зданий в городе каждую ночь сотря-
сались от блица, кончилось только вчера. В Лондоне оста-
валось немного улиц без развалин. И все-таки он был осо-
бенно красив в те дни.

Помню, как спокойно и стойко держали себя англичане
в самые тяжелые часы войны. С особенной теплотой и глу-
бокой благодарностью вспоминаю о некоторых британских
друзьях, которые помогали нам в военные годы и которых
теперь уже нет, — прежде всего замечательную австралий-
скую журналистку Маргарет Сандерс.

Флит-стрит января 1942 года трудно забыть. Но еще
глубже запечатлелось в моей памяти нечто другое. Это анг-
ло-советская дружба, которая зарождалась и укреплялась в
те дни. Мы все жили и работали в этой атмосфере. Я пом-
ню, как крепко тогда пожимали друг другу руки англичане
и советские люди.

Помню, как слова “Да здравствует англо-советская
дружба!” послужили шапкой для первой страницы первого
номера 8оу1е1 у\?еек1у. Помню, как в нашу редакцию день за
днем приходили незнакомые англичане — рабочие, интел-
лигенты, члены парламента, самые рядовые лондонцы...»
Разве он мог тогда предполагать, что пройдут три деся-
тилетия и его попросят написать об этом воспоминания.
В конце 1971 года к нему обратились из Агентства печати
«Новости» — пропагандистского ведомства, образованно-
го вместо Совинфорбюро. Сотрудник главной редакции
Западной Европы АПН писал:

«Уважаемый Семен Николаевич,

Будем Вам очень обязаны, если Вы сможете перевести
Ваше письмо для “Совьет уикли” к 3 января 1972 года (по-
недельник). До 12.00 в этот день к Вам опять заедет наша
Мата Хари, которая выглядит так мистически потому, что
по службе часто посещает инпосольства. Мы бы очень хо-
тели получить Ваше факсимиле на английском языке и
Вашу последнюю “неформальную” фотографию».

И спустя 30 лет Эрнст Генри, первый редактор 8оч1е1
жеек1у, обратился к читателям и редакции газеты, которая
все еще продолжала выходить: «Если бы 22 января 1942
года, когда вышел первый номер 8оу1е1 умеек1у, мне сказали,
что тридцать лет спустя я буду поздравлять эту газету с ее
юбилеем, я бы никогда не поверил.

Что такой юбилей будет, в этом сомневаться не при-
ходилось. Но что я сам буду ему радоваться — поверить в
такое означало бы ждать слишком многого от жизни в этом
бурном, драматическом и захватывающем мире.

Все вокруг изменилось и продолжает меняться. Это за-
кон истории, и хорошо, что он действует. Неподвижность
никому не на пользу. Но когда я спрашиваю себя, измени-
лись ли, например, мои взгляды о необходимости — поли-
тической, экономической, духовной необходимости — со-
ветско-английской дружбы, я, ни секунды не сомневаясь,
отвечаю: “нет!” Такая дружба нужна всем нам и теперь ни-
чуть не меньше, чем тогда. Нет, в тридцать раз больше!

Я знаю, что англичане — как и мы — народ с хорошей
памятью. Не допускаю, что мы и они забыли, сколько эта
дружба дала нам в 1941—1945 годах. Знают ли об этом моло-
дые англичане — те, которых тогда еще не было? Верю, что
их отцы и матери рассказывали им об этом. Забыть такое
непростительно для кого бы то ни было. Я в числе миллио-
нов других не забыл и не забуду. Наносное отойдет, настоя-
щее, главное, решающее — останется.

Еще раз крепко жму руку тем, кого я знал в Англии в
те годы. Помню, как я всегда, иногда бессознательно, ис-
кал в встречавшихся мне британских друзьях черты люби-
мых мною с детства классических литературных героев их
страны — Сэма Уэллера и Сидни Кэртона из Диккенса,
профессора Хиггинса из Бернарда Шоу, профессора Чал-
ленджера из Конан Дойля, Дэвида Балтфура и Робина Гуда
из Стивенсона, людей из поэм Бэрнса и многих других. И я
помню, как часто я находил эти черты.

У таких британцев были и есть партнеры в нашей стра-
не. И те и другие знают, что обоим нашим народам незачем
ссориться, зато есть сколько угодно причин для того, что-
бы понимать друг друга и работать совместно. Это я и хочу
подчеркнуть в январе 1972 года, через тридцать лет после
того, как сел за стол редактора 8(те1 меек1у.

Знаю, что британцы прежде всего разумные люди, ко-
торые никогда не согласятся на ухудшение англо-советских
отношений, на возобновление в какой-либо мере безумной
холодной войны, на прыжок назад в трясину первых после-
военных лет.

Привет старым друзьям в редакции!»

Иван Майский с удовольствием вспоминал, как мно-
го сделал Эрнст Генри в военные годы, особенно в самый
первый и самый трудный период: «Предо мной, как перед
советским послом в Англии, все острее вставала проблема:
как бороться с пораженческими настроениями? Как со-
действовать укреплению в англичанах веры в нашу способ-
ность вести борьбу до конца? Как создать в них убеждение,
что в конечном счете мы победим?

Эта проблема летом 1941 г. (да и позднее) имела пер-
востепенное значение, и разрешение ее требовало от нас
величайших усилий и изобретательности. Мы, советские
работники в Лондоне, горячо обсуждали данную пробле-
му, мы советовались по этому поводу с Москвой, и мало-
помалу из всех наших споров, наметок, предложений вы-
кристаллизовались определенные мероприятия, которые
оправдали себя в ходе войны.

Первым из таких мероприятий явилось создание еже-
дневного бюллетеня 8а\пе1 маг пемя (“Советские военные
новости”), который начало издавать посольство.

Первоначально он содержал почти исключительно воен-
ный материал: сводки с советского фронта, приказы коман-
дующих армиями, сообщения военных корреспондентов и
т. д. и имел задачей противопоставлять советскую информа-
цию о событиях на востоке Европы информациям англий-
ской, американской и особенно немецкой. Постепенно, од-
нако, рамки бюллетеня стали расширяться, и в нем все чаще
начали появляться также сведения о жизни тыла СССР, о
героических усилиях советского народа в области народного
хозяйства, науки, культуры, музыки, литературы, искусства.

В конце концов мы пришли к выводу, что страницы
бюллетеня слишком тесны для наших потребностей и ос-
новали еженедельник 8оу1е1 маг умеек1у (“Еженедельник
советской войны”), который мог шире и полнее освещать
всю советскую жизнь во всех ее аспектах, как она протекала
в годы войны.

“Советские военные новости” рассылались бесплатно
видным политическим, общественным, военным, профсо-
юзным и партийным деятелям и на первых порах имели
тираж около двух тысяч экземпляров (к концу войны он
дошел до одиннадцати тысяч), а “Еженедельник советской
войны” продавался через обычную книготорговую сеть в
количестве около пятидесяти тысяч экземпляров.

Это наше мероприятие имело несомненный успех, чему
в немалой степени способствовал удачный выбор редакто-
ра в лице С. Н. Ростовского. Ростовский был человек по-
литически очень знающий и образованный, превосходный
знаток международных отношений, способный журналист,
владеющий несколькими языками.

В предвоенные годы он опубликовал за рубежом под
псевдонимом Эрнст Генри две книги “Гитлер над Евро-
пой” (НШег огег Еигорё) и “Гитлер над Россией” (НШегоуег
Кита), которые в то время пользовались большой попу-
лярностью. Вдобавок Ростовский был настоящим газет-
чиком и отличался большой работоспособностью. А это
было очень важно, ибо с самого же начала мы убедились,
что материалы, присылавшиеся нам для бюллетеня и еже-
недельника из Москвы, не могут публиковаться в Англии
без самой серьезной переработки.

Вкусы и привычки русских и англичан далеко не оди-
наковы. Так, русские легко проглатывают длинные ста-
тьи, англичане, наоборот, читают только короткие статьи:
длинные статьи они просто отбрасывают в сторону (я имею
в виду, конечно, среднего читателя). Русские не возражают,
если в статье, скажем, экономического характера, имеется
много цифр, англичане, наоборот, крайне не любят боль-
шого количества цифр.

Наши московские товарищи имели, конечно, самые
лучшие намерения и часто присылали “Советским воен-
ным новостям” чрезвычайно ценные материалы, но почти
все они, за редкими исключениями, писали по-русски — не
в смысле филологическом, а в смысле стиля и манеры. Все
это в Лондоне приходилось переделывать и приводить в до-
ходчивый до английского сознания вид.

Практически редакция “Советских военных новостей”
(т.е. прежде всего сам Ростовский) обычно брала из при-
сланного материала факты и события и заново писала при-
годные для английского восприятия статьи. Это была очень
сложная, тонкая, спешная работа, с которой Ростовский
справлялся превосходно».

В Москве внутри Совинформбюро существовал боль-
шой отдел международной жизни. В его составе в декабре
1942 года создали английский отдел, поскольку работа на
Лондон имела особое значение. Из Москвы в Лондон не-
прерывным потоком шли материалы, которые Эрнст Ген-
ри должен был предлагать английским газетам и журналам.
Но уговорить британцев напечатать их было крайне труд-
но — это были две разные журналистики, казенные про-
пагандистские материалы после перевода на английский
лучше не становились. Эрнст Генри и его сотрудники пере-
писывали их как могли, пускали в ход все свое искусство
убеждения, но задача часто бывала невыполнимой. А в Со-
винформбюро успешность работы лондонского представи-
тельства оценивалась количеством перепечаток....

С помощью своих связей Эрнст Генри наладил отноше-
ния с Би-би-си, что было крайне важно. Посол Майский,
довольный его успехами, осенью 1942 года писал в Москву:
Би-би-си «каждый вечер в 8 часов присылает к Ростовскому
специального курьера за свежими материалами из Москвы».

Радиоинформации на заграницу придавалось исключи-
тельное значение. В Москве приняли особое постановле-
ние Государственного комитета обороны: «Для улучшения
иностранного вещания по радио и передачи информации
ТАСС за границу Государственный Комитет Обороны по-
становляет:

Обязать Наркомат связи (тов. Пересыпкина) в двухме-
сячный срок установить в гор. Куйбышеве два 60-киловатт-
ных коротковолновых радио-передатчика, один из которых
демонтирован с московского передающего центра № 8/1 и
второй комсомольского радиоцентра № 10/1. Установить
срок пуска в эксплуатацию для первого передатчика —
20 января 1942 года...»

А еще Эрнст Генри занялся книгоизданием. Договорился
о переводе на английский язык книг таких заметных и попу-
лярных советских авторов, как писатель Илья Григорьевич
Эренбург и академик-историк Евгений Викторович Тарле.
Сталинград. Битва миров

Победа под Сталинградом произвела на англичан неве-
роятное впечатление. Корреспонденции из города на Волге
были нарасхват. Эрнст Генри был счастлив.

На рассвете 31 января 1943 года бойцы Красной армии
стояли у входа в сталинградский Центральный универ-
маг. Верхние этажи были разрушены, дом выгорел, но в
просторном подвале, где до войны был склад, скрывались
немецкие генералы во главе с командующим 6-й полевой
армией Фридрихом Паулюсом. За день до этого фюрер и
канцлер германского рейха Адольф Гитлер присвоил ему
высшее воинское звание генерал-фельдмаршала. Адъютант
командующего сделал соответствующую запись в воен-
ном билете. Но положенный ему жезл и новенькие погоны
сдавшийся в плен Паулюс получить не успел.

Красноармейцам бросились в глаза чисто нацистские
объявления: «Не для русских!» Последнее убежище гене-
рал-фельдмаршала больше походило на отхожее место, чем
на штаб командующего армией. В подвале были два туале-
та. Повсюду грязь, нечистоты, человеческие экскременты
и еще Бог знает что... Немцы боялись выходить на улицу и
справляли нужду прямо в подвале.

Спальню Паулюса от помещения штаба отгородили
ширмой. Но и сюда проникали смрад и зловоние.

— Паулюс лежал на кровати, когда я вошел, — расска-
зывал один из советских офицеров. — Он был в шинели и в
фуражке. На щеках двухнедельная щетина. Похоже, он на-
чисто утратил мужество.

У схоронившихся в подвале офицеров вермахта еще
оставалось личное оружие. Могли застрелиться, но пред-
почли этого не делать. Взявшие их в плен советские офи-
церы презрительно говорили, что генерал-фельдмаршал
Паулюс и его офицеры явно не хотели отдавать свою
жизнь за Германию. А выведенные из подвала немецкие
генералы с изумлением разглядывали взявших их в плен
советских солдат. «Немцы, — вспоминал один из помощ-
ников Паулюса, — ободранные, в тонких шинелях поверх
обветшалой форменной одежды, с запавшими, небриты-
ми лицами. Солдаты Красной армии — полные сил, в пре-
красном зимнем обмундировании. Это был облик победи-
телей. Я был поражен и другим. Наших солдат не били и
не расстреливали. Советские солдаты — среди развалин
разрушенного немцами города — вытаскивали из карма-
нов и предлагали немецким солдатам свой кусок хлеба,
папиросы и махорку».

Сталинградские немцы никак не походили на побе-
доносных солдат вермахта, покоривших пол-Европы, ка-
ких показывала немецкая кинохроника. Они вызывали
брезгливость и ненависть. Все! Не только окруженные на
Волге. Немцы убивали мирных жителей, беззастенчиво их
грабили, тащили все, что попадало под руку. А вот совет-
ские солдаты уже ничем не напоминали жалкие фигуры
красноармейцев, которые мелькали в пропагандистских
фильмах, созданных подчиненными имперского министра
пропаганды Йозефа Геббельса. Уверенные в себе, они не
собирались мстить побежденным. А уж сталинградцы-то
имели на это право.

Ожесточеннее боев еще не было. Накануне контрнасту-
пления советские войска удерживали лишь узкую полоску
берега и небольшую часть города, от которого остались
одни развалины. То и дело схватывались врукопашную.
Дрались штыками и ножами. Но сбросить красноармейцев
в Волгу и овладеть городом у немцев не получалось. Взять
Сталинград и перерезать главную водную артерию Рос-
сии — Волгу — это превратилось для фюрера в идею фикс.
В его страстном стремлении добиться своего, не считаясь с
потерями, было нечто маниакальное.

Наступавшие на этом направлении войска возглавил
генерал танковых войск Фридрих Паулюс. В должности
1-го обер-квартирмейстера Генерального штаба сухопутных
войск он с мая 1940 года участвовал в разработке всех пла-
нов вермахта, в том числе нападения на Советский Союз.
В январе 1942-го он принял командование 6-й полевой ар-
мией. Бои под Харьковом в мае 1942-го принесли ему Ры-
царский крест. После взятия Сталинграда Гитлер плани-
ровал вернуть Паулюса в ставку. Его ждал пост начальника
Штаба оперативного руководства вермахта. Генерал стал
бы ближайшим советником фюрера по военным делам. Но
немецкая разведка не сумела разгадать советские планы. За
десять дней до начала контрнаступления под Сталинградом
Гитлер уехал в Мюнхен. Здесь каждый год руководители
Национально-социалистической немецкой рабочей пар-
тии отмечали годовщину первой попытки захвата власти.
8 ноября Гитлер выступал перед ветеранами партии:

— Я хотел выйти к Волге, причем именно в определен-
ном месте, у определенного города. Случайно он носит
имя самого Сталина, но не думайте, что я рвался туда по
этой причине. На самом деле этот город мог называться
как угодно. Он важен исключительно тем, что это важный
пункт, ведь там мы отрезаем транспортные пути, по кото-
рым перевозятся 30 миллионов тонн грузов, в том числе
9 миллионов тонн нефти. Туда стекалась вся пшеница из
гигантских областей Украины, Кубани, чтобы затем быть
транспортированной на север. Там добывалась марганце-
вая руда. Там находился гигантский перевалочный пункт.
Я хотел захватить это всё. И вы знаете, мы люди скром-
ные, но мы это и получили; там остались невзятыми всего
каких-то несколько совсем мелких местечек. Некоторые
говорят: а почему же вы не сражаетесь там? Да потому, что
я не хочу иметь там второй Верден, а предпочитаю добиться
этого при помощи совсем небольших ударных групп. Вре-
мя не имеет значения. По Волге теперь не ходит ни одно
судно — вот что самое главное!

Фюрер сильно ошибался. Время работало против него.
19 и 20 ноября 1942 года три советских фронта перешли в
наступление. Ключевую роль сыграли сосредоточенные на
главных направлениях удара 4 танковых и 2 механизиро-
ванных корпуса — в общей сложности 900 танков.

После поражения под Москвой Гитлер принял на себя
обязанности главнокомандующего сухопутными войсками.
Видя неудачи вермахта, решил, что его генералы никуда не
годятся и он один способен одержать победу. Гитлер обла-
дал завидной памятью, держал в голове массу информации.
Охотно вникал в детали, подолгу обсуждал действия отдель-
ных частей и подразделений, отдавал им прямые указания.
Дослужившийся в Первую мировую до ефрейтора Гитлер ве-
рил в свои полководческие таланты. Тем более, что никто не
осмеливался сомневаться в компетентности фюрера и оспа-
ривать его приказы. Но Гитлер не понимал, что происходит.
Почему созданный им вермахт терпит поражение?

Начиная с Польской кампании 1939 года немецкое
командование приписывало свои успехи «революцион-
ной динамике Третьего рейха и партийному руководству».
Кинематографисты показывали войну машин, в которой
Германия неизменно берет верх. Главнокомандующий су-
хопутными войсками генерал-фельдмаршал Вальтер фон
Браухич хвастливо заявлял: лучшие в мире солдаты сража-
ются лучшим в мире оружием, изготовленным лучшими в
мире рабочими. Имперский министр народного просве-
щения и пропаганды Иозеф Геббельс упростил формулу:
«Лучшему солдату — лучшее оружие».
Акцент делался на превосходстве немецкого солдата.
Для Гитлера победы вермахта были подтверждением его
личного гения и очевидного величия германской расы.
И вдруг Красная армия, которую он считал раздавленной,
победоносно наступает. Авантюризм Адольфа Гитлера, его
беспримерная наглость и самоуверенность помешали ему
понять, что эту войну Германия выиграть не может. Тер-
ритория, экономическая мощь и людские ресурсы Совет-
ского Союза были несопоставимы с немецкими. Немецкие
планировщики исходили из того, что победа над Красной
армией — дело нескольких месяцев. Французы в 1940 году
не выдержали удара. В Берлине были уверены, что и рус-
ские быстро капитулируют. И ошиблись. Советский Союз,
располагая несравнимо большим потенциалом и простран-
ством для маневра, выстоял.

За три дня наступающие советские войска окружили
17 дивизий 6-й немецкой армии и 5 дивизий 4-й танковой.
Ошиблась и советская разведка: в котле оказалось вдвое, а
то и втрое больше немецких войск, чем предполагали.

Немцы сражались упорно. Суровая зима — морозы до
32 градусов, сильные ветры с метелями — для советских
войск была столь же тяжелой, как и для немцев: войска рас-
полагались в открытой степи. Окруженные под Сталингра-
дом немецкие части были обречены. Но Гитлер запретил
прорываться из окружения и требовал от солдат вермахта
«фанатического сопротивления»:

— Во главе рейха стоит человек, который знает только
один принцип — бить, бить и снова бить! Исход борьбы
решит тот, кто нанесет последний удар. В моем лице они
имеют противника, который вообще не знает слова «капи-
туляция»! Моей привычкой всегда было — еще когда я был
ребенком — оставлять последнее слово за собой!

В конце января 1943-го Паулюс все-таки попросил раз-
решения капитулировать. Гитлер телеграфировал: «Запре-
щаю. Армия удержит свои позиции до последнего солдата и
своей героической стойкостью внесет незабываемый вклад
в дело обороны».

После Сталинграда рейх был обречен. Последние битвы
Второй мировой стали для немцев самыми кровавыми. По-
ражения 1944 года обошлись Германии почти в 2 миллиона
человек убитыми. За первые пять месяцев 1945-го погибли
еще почти полтора миллиона немцев. Это не считая жертв
среди мирного населения.

На следующий день после окончания Сталинградской
битвы, 3 февраля 1943 года, самый яркий публицист Ве-
ликой Отечественной Илья Эренбург, статьи которого на
фронте читали и перечитывали, писал в «Красной звезде»:
«Немцы называют окружение “котлом”. Что же, большой
сталинградский котел откипел. Но немцам теперь прихо-
дится привыкать к окружениям: котлов и котелков доволь-
но много, и в каждом из них варятся немцы. Мы теперь
тоже кое к чему привыкли: мы привыкли бить немцев оп-
том, и это дело мы доведем до конца».

Возвращение в Москву

Красная армия наступала, ситуация менялась к лучше-
му. Нормальная жизнь восстанавливалась. Высокое мо-
сковское начальство пожелало взглянуть на руководителя
лондонского бюро Совинформбюро. Эрнст Генри вспоми-
нал: «В 1943 году приезжал на несколько месяцев в коман-
дировку в Москву по линии Совинформбюро». Он побывал
и у собственного начальства в Совинформбюро, и в Нар-
комате иностранных дел, и во Всесоюзном радиокомитете.
Среди прочего предложил развивать сотрудничество с Би-
би-си. К нему прислушались. Московское радио записыва-
ло программы на английском языке, и Би-би-си трансли-
ровало их на весь мир.

Эрнст Генри увидел Москву военную. Как только ото-
гнали немцев, жизнь в столице стала входить в обычную ко-
лею. Но людей в городе было маловато. Эвакуировавшимся
в 1941-м москвичам для возвращения требовалось специ-
альное разрешение. Если кто-то приезжал самовольно, ему
не выдавали карточек и не восстанавливали прописку. Без
карточек нельзя было прожить, а без прописки — вообще
находиться в столице.

Карточки существовали на все. Эрнст Генри с удивле-
нием узнал, что существовало 114 различных норм и видов
снабжения — в зависимости от места работы и должности.
В Мосгорисполкоме и райисполкомах действовали бюро
по выдаче продовольственных и промтоварных карточек,
а также бюро по учету рабочей силы и топливные отделы.
Продовольственные карточки выдавали каждый месяц,
промтоварные — раз в полгода. Они были не именные и
при утере не возобновлялись. 800 граммов хлеба выдавали
по рабочей карточке, 600 граммов — по карточке служа-
щего. Детям и иждивенцам (то есть пенсионерам и нера-
ботающим) полагалось всего 400 граммов. Хлеб продавался
ежедневно — с 6.30 утра, свою пайку разрешалось выкупить
на один день вперед. Просроченные карточки не отовари-
вались. Жиры, мясо и рыбу продавали подекадно. Колбаса,
сельдь, консервы засчитывались в норму отпуска рыбы или
мяса. В столовых, которые обслуживали предприятия и уч-
реждения, указывалось: «За обед, изготовленный из 100 г.
мяса, сдается талон на 50 г. мяса».

Рабочим и инженерам полагалось на месяц 2 с лишним
килограмма мяса и мясопродуктов, килограмм рыбы, 2 ки-
лограмма крупы и макарон, 1,5 килограмма сахара и конди-
терских изделий. Для остальных категорий нормы снабже-
ния были значительно меньше. Неравенство состояло и в
том, где именно карточки отоваривались, как тогда говори-
ли. В закрытых распределителях выдавали настоящее мясо,
в обычных магазинах много было костей. Вместо мяса по
карточкам часто приходилось брать яичный порошок, вме-
сто крупы — картофель, вместо сахара — повидло.

Промышленные товары — ткани, швейные изделия, чул-
ки и носки, обувь, мыло — тоже распределялись по разным
категориям работников. К первой относились рабочие, ин-
женеры и служащие оборонных отраслей, ко второй —
остальные граждане.

Эрнста Генри кормили в служебных столовых, так что
о пропитании ему беспокоиться не приходилось. Значи-
тельно важнее было видеть, как Красная армия одерживает
одну победу за другой. Ему показали и немецкое кладбище
в освобожденном Гжатске: бесконечные рады крестов на
могилах солдат вермахта.

Эрнст Генри услышал и новые акценты в пропаганде —
упор на русскую историю. По радио исполняли симфонию
Петра Чайковского «1812 год», которая находилась под за-
претом четверть века, поскольку в ней звучало немысли-
мое — «Славься ты, славься, наш русский царь».

Это была своего рода смена вех: от советского патри-
отизма — к русскому. Эрнсту Генри рассказали, что пол-
ковой комиссар Иосиф Самуилович Брагинский из Глав-
ного политического управления РККА обратился в ЦК с
предложением создать газету для масс — «для русского
крестьянина-колхозника, для каждой домашней хозяй-
ки», рассказывать в ней «об оскорблении немцами рус-
ского национального достоинства»: «Газета должна быть
максимально советско-русской газетой. Воспитывать чув-
ство патриотизма, понимание того, что “что русскому здо-
рово, то немцу смерть”... Может быть, назвать ее “Русская
Правда”».

Пока Эрнст Генри находился в Москве, произошли
большие перемены в отношениях с Великобританией. Ста-
лин, раздраженный очередной отсрочкой в открытии второ-
го фронта, летом 1943 года решил это продемонстрировать.
Из Соединенных Штатов он убрал Максима Максимовича
Литвинова, из Англии — Ивана Михайловича Майского и
заменил их молодыми дипломатами. В Вашингтоне послом
стал Андрей Андреевич Громыко, будущий министр ино-
странных дел, в Лондоне — Федор Тарасович Гусев.

Крестьянский сын, Гусев прочитал как-то в газете объ-
явление о наборе в Институт дипломатических и консуль-
ских работников при НКИД СССР, поехал в Москву и был
принят. В 1937 году приступил к работе в наркомате, а уже
в июне 1939 года стал заведующим 2-м Западным отделом,
который ведал отношениями с Великобританией. После
нападения нацистской Германии на Советский Союз Фе-
дор Гусев оказался на ключевом направлении. Но профес-
сиональному успеху сопутствовало личное горе. Жена Гусе-
ва эвакуировалась под Казань — вместе с другими семьями
сотрудников наркомата. Они оказались в очень трудных
условиях, маленький сын Гусевых простудился и умер*.

В июне 1942 года Федор Тарасович стал первым по-
сланником в Канаде, в войну установившей дипломатиче-
ские отношения с СССР. Он приехал в Монреаль поездом
из Вашингтона. Встречал его на железнодорожном вокза-
ле в Оттаве сам премьер-министр страны Маккензи Кинг.
А ровно через год его внезапно отозвали в Москву и объ-
явили о переводе в Англию. В апреле 1943 года Майского
отозвали в Москву «для консультаций».

Нового посла в Лондоне принял Сталин. Гусев честно
сказал, что молод для такого поста — ему было 37 лет.

— У нас нет других людей, — ответил Сталин. — Мно-
гие сейчас на фронте. Нам же нужно отозвать посла Май-
ского, который слишком оправдывает действия англичан,
саботирующих открытие второго фронта в Европе.

«Ошеломлен сообщением о замене Майского Гусе-
вым, — записал в дневнике Максим Литвинов. — Вот уж
действительно не ожидал».

Когда Эрнст Генри вернулся в Лондон, в хорошо ему
знакомом кабинете посла сидел уже Гусев.

* Соколов В. В. Посол Ф. Т. Гусев в Лондоне в 1943—1946 годах //
Новая и новейшая история. 2005. № 4.
Британцы сталинский жест восприняли с обидой. Ан-
глийские дипломаты возмущались: «Гусев плохо знал ан-
глийский, не проявлял никакой инициативы, похоже, его
взяли на дипломатическую службу из колхоза или после
школы НКВД».

Уинстон Черчилль был раздражен неравноценной заме-
ной и долго не принимал нового посла. Когда британский
премьер-министр прилетел в Москву в октябре 1944 года,
Сталин нашел способ повысить акции своего посла — за
обедом провозгласил тост:

— За моего друга, посла СССР в Великобритании, то-
варища Гусева!

Отношение англичан к Гусеву стало лучше. Черчилль
часто с ним беседовал, высказывал свои идеи, адресуясь,
разумеется, к Сталину.

Положение самого Эрнста Генри в советском посоль-
стве изменилось. Это проявилось, когда редактируемый
Эрнстом Генри еженедельник по ошибке поместил карту
Восточной Европы, где территория СССР была указана в
границах 1938 года. А это тема болезненная до невозмож-
ности! Уже оживленно обсуждалось послевоенное миро-
устройство. Сталин требовал от союзников признать новые
границы — включение в состав Советского Союза Запад-
ной Украины, Западной Белоруссии, Бессарабии и Буко-
вины, а также трех балтийских республик.

Посол Гусев защищать своего проштрафившегося со-
трудника не пожелал. Он счел «политический промах»
непростительным и предложил Москве незамедлительно
сменить главного редактора. А вот Майский счел своим
долгом поддержать Эрнста Генри. Он написал письмо нар-
кому иностранных дел Вячеславу Михайловичу Молотову,
напомнил заслуги Генри и объяснил его промах: «он чело-
век увлекающийся, порывистый».

К Майскому в Москве тогда прислушались, Эрнст Ген-
ри остался на своем месте.

* * *

В конце войны, когда о бомбардировках в Лондоне уже
забыли, немцы пустили в ход новое оружие.

Ранние часы 13 июня 1944 года были не по сезону холод-
ными. В то утро в Лондоне не только британские пожарные
проснулись от рева сирен воздушной тревоги. Эрнст Генри
никогда не забудет этот день.
Лучи прожекторов, рассекавшие низко висящие облака,
осветили вражеский самолет, который несся с невероятной
скоростью. Багровое пламя вырывалось из хвоста. Он проле-
тел над собором Святого Павла, направляясь к центру горо-
да. Зенитчики открыли огонь, осветив темное небо трасси-
рующими пулями. Но не попали. Он летел намного быстрее,
чем британские «Спитфайры» или немецкие «Мессершмит-
ты». Это были «Фау-1», беспилотные самолеты-снаряды, на-
поминавшие торпеду, с пульсирующим воздушно-реактив-
ным двигателем. Первые крылатые ракеты.

Через три недели Эрнст Генри записал: премьер-министр
Уинстон Черчилль сообщил, что «Фау-1» убили 2752 лондон-
ца и ранили около 8 тысяч. К середине июля ракеты «Фау-1»
убили больше британских граждан, чем было потеряно за пер-
вые 15 дней битвы за Нормандию в июне 1944 года.

Британская зенитная артиллерия и истребительная
авиация оказались бессильны. Ракеты летели слишком бы-
стро. Зенитные снаряды должны были либо попасть прямо
в корпус, либо взорваться совсем рядом. Это означало, что
зенитчики обязаны точно рассчитать, где именно «Фау-1»
окажется через 10 секунд, и установить таймер. Промах-
нулся на мгновение, и снаряд разорвался далеко от цели.

Несколько месяцев «Фау-1» буквально терроризиро-
вали британскую столицу. Эрнсту Генри по-свойски рас-
сказывали: чтобы спасти Лондон, англичане обратились за
помощью к американцам. На Тихом океане зенитчики во-
енно-морского флота США уже использовали радиовзры-
ватели, отражая атаки японской авиации. В наиболее пер-
спективной конструкции в снаряд помещали крошечное
радиоприемное устройство, которое приводило в действие
взрыватель, когда радиосигнал отражался от цели. Пере-
довая по тем временам микроэлектроника! Снаряды с ра-
диовзрывателем передали британским зенитчикам. Теперь
они сбивали четыре из пяти «Фау-1». Эти крылатые ракеты
успели разрушить в Лондоне 25 тысяч домов и убить боль-
ше 6 тысяч человек. Но теперь немецкому командованию
пришлось остановить атаки беспилотников, ставшие бес-
полезными. Осенью 1944 года впервые за многие годы были
ослаблены ограничения на светомаскировку, призванную
скрыть английские города от нацистских бомбардировщи-
ков. Дети впервые увидели, как горят уличные фонари.

А вот что Эрнст Генри тогда не знал. Сталин приказал
создать такое же оружие. Ответственным назначили Геор-
гия Максимилиановича Маленкова, секретаря ЦК и члена
Государственного комитета обороны. Нарком авиацион-
ной промышленности СССР Алексей Иванович Шахурин
и командующий Военно-воздушными силами Красной ар-
мии главный маршал авиации Александр Александрович
Новиков привезли в ЦК молодого ученого Владимира Ни-
колаевича Челомея. Он давно предлагал идею беспилотных
самолетов-снарядов. Но пока не появилось «Фау-1», мало
кто верил в осуществимость челомеевских проектов. Ма-
ленков задал Челомею только один вопрос:

— Вы можете сделать такой же самолет-снаряд, как
немцы?

Челомей не сомневался в своих силах. Он воспроизвел
«Фау-1». Со временем он станет академиком, дважды Геро-
ем Социалистического Труда... А другой выдающийся кон-
структор Сергей Павлович Королев легко воспроизведет
другую немецкую новинку — «Фау-2». Эти ракеты летели
со скоростью, большей скорости звука, поэтому сначала
ракета взрывалась, а затем только до людей доносился гул
ее полета. Ракеты были неуязвимы для зенитного огня и ис-
требительной авиации. До разгрома Германии немцы успе-
ли выпустить 1115 ракет.

* * *

Была ли холодная война неизбежной? Кто ее начал?
Кто произвел первый выстрел? И зачем? Вот вопросы, на
которые не так-то легко дать ответ. Но Эрнст Генри быстро
почувствовал, как меняются настроения в Лондоне после
окончания Второй мировой войны, которая фактически
закончилась, когда Красная армия взяла Берлин. Хотя еще
предстояло завершить разгром императорской Японии...

Еще недавно англичане восхищались советскими сол-
датами. Британский король подарил защитникам Сталин -
града почетный меч... 7 ноября 1943 года, вспоминал Илья
Эренбург, нарком иностранных дел СССР Вячеслав Мо-
лотов устроил в особняке на Спиридоновке пышный при-
ем — члены правительства, советские дипломаты в только
что введенных мундирах, генералы, увешанные орденами,
писатели, актеры, журналисты. Американский журналист
восторженно сказал Эренбургу:

— Впервые за восемь лет я чувствую себя в Москве хо-
рошо. Вот что значит союз!

На официальных обедах и приемах произносились то-
сты самого дружеского свойства. В октябре 1944 года в Мо-
скве принимали Уинстона Черчилля и министра иностран-
ных дел Энтони Идена.

На приеме британский посол сэр Арчибальд Кларк
Керр шутил:

— Я изучаю поведение Сталина и Молотова и заметил,
что, когда Сталин чем-нибудь недоволен, то он часто курит
трубку. Но в последнее время Сталин перестал курить труб-
ку и курит папиросы. Поэтому мне надо было найти новый
признак, чтобы определять состояние Сталина, и я его на-
шел. Когда Сталин чем-нибудь недоволен, то он поднимает
нос вверх и морщит его. А когда недоволен господин Моло-
тов, то он часто снимает и надевает пенсне. Я как-то сказал
об этом господину Молотову, и он теперь стал осторожней
со своим пенсне. И мне стало труднее наблюдать за состо-
янием Молотова.

Но реальное отношение к англичанам и американцам
в Кремле осталось прежним. Член Политбюро ЦК Лазарь
Моисеевич Каганович с фронта писал Сталину: «С огром-
ным наслаждением прочитал я ваш ответ корреспонден-
там. Это заслуженный щелчок союзничкам, дали им слегка
в зубы. Тут кровью истекаем, а они болтают, отделываются
комплиментами и ни черта не делают. Нельзя прикрывать
их болтовню чрезмерно деликатным наркоминдельским
языком, надо было, чтобы и наш, и их народы знали прав-
ду. И как всегда, это сделали вы — коротко, просто, прямо
и гениально».

А в Лондоне, как и в Вашингтоне, плохо понимали, что
происходит в Советском Союзе. Хорошо подготовленных и
осведомленных советологов явно не хватало.

В начале 1944 года Энтони Иден прислал руководите-
лем военной миссии в Москву своего старого друга гене-
рал-лейтенанта Монтегю Барроуса. Тот говорил по-русски
и носил медаль, полученную от Белой армии в 1919 году...
С этой медалью он явился на устроенный в Москве прием,
где был представлен Сталину. Вождь попросил избавить
его от британского генерала, поскольку он крайне оскор-
бительно относится к советским офицерам.

Понятие «железный занавес» Уинстон Черчилль впер-
вые употребил в письме новому американскому президенту
Гарри Трумэну 12 мая 1945 года: «Железный занавес опу-
стился над их фронтом. Мы не знаем, что за ним проис-
ходит». 18 мая Черчилль пригласил к себе советского посла
Федора Гусева на рабочий завтрак, и сказал, что хотел бы
провести новую встречу «большой тройки» на территории
поверженной Германии. Объяснил: «Без личной встречи
руководителей трех стран невозможно разрядить весьма
напряженную обстановку».

— Вы держите в руках европейские столицы и никого
туда не пускаете, — говорил послу Черчилль. — Польские
дела загнаны в тупик, общая атмосфера накалена — все это
не может не вызывать у нас тревогу. Я знаю, вы являетесь
великой нацией и своей борьбой заслужили равное место
среди великих держав, но и мы, британцы, являемся до-
стойной нацией, и мы не позволим, чтобы с нами обраща-
лись грубо и ущемляли наши интересы.

Федор Гусев сообщал в Москву, что Черчилль с трудом
сдерживал себя. Премьер-министр сказал послу:

— Одно из двух. Или мы сможем договориться о даль-
нейшем сотрудничестве между тремя странами, или англо-
американский мир будет противостоять советскому миру,
и сейчас трудно предвидеть вероятные результаты, если со-
бытия будут развиваться по второму пути.

Эрнст Генри как представитель Совинформбюро в Ан-
глии докладывал в Москву о том, как изменилось отноше-
ние к Советскому Союзу: «Первый прямой эффект (мы его
ощутили сразу на нашей спине) имела волна клеветниче-
ских сообщений о “жестокостях” Красной армии в окку-
пированных странах, в частности “изнасилованиях”. Эта
волна была организована технически блестяще».

Оргбюро ЦК приняло постановление от 29 сентября
1945 года «Об улучшении советской пропаганды за ру-
бежом». В октябре Совинформбюро отправило наркому
иностранных дел Молотову и секретарю ЦК Маленкову
докладную записку «О кампании союзников по дискреди-
тации Красной Армии». Предлагалось развернуть ответную
контрпропагандистскую работу. Начальник Совинформ-
бюро Соломон Лозовский говорил на совещании армей-
ских пропагандистов:

— Бытие определяет сознание — и то, что мы набили
морду, это усвоено многими, и они начинают представлять
себе, что Советский Союз представляет силу, а силу всегда
уважают, любят или не любят, это другой вопрос, но всегда
уважают.

Комиссия ЦК представила Сталину записку «О работе
Совинформбюро»: «По тысячам каналов идет антисовет-
ская клевета, она имеет определенный целеустремленный
характер, им нужно в массах подорвать престиж Советско-
го Союза. Это является предпосылкой для подготовки воз-
можностей войны против Советского Союза... Нужно от-
бить это контрнаступление».

В ЦК были уверены, что у англичан и американцев
есть продуманный план пропагандистской работы против
СССР, что у них выделены на это деньги, отличная техни-
ка и высококлассные специалисты. Лозовский требовал от
подчиненных наступательной пропаганды:

— Мы ведем себя слишком деликатно, много деликат-
нее, чем англичане, американцы и французы. Мы почему-
то считаем, что должны умалчивать о тех свинствах, кото-
рые они делают, а они делают очень много свинства прямо
против нас. Конечно, полемика против них не должна но-
сить такой же характер, как когда мы полемизировали про-
тив фашистов и прочих... но мы не вегетарианцы, а боль-
шевики.

Как действовать внутри страны было ясно. Перекрыли
каналы доступа иностранной литературы, затем приступи-
ли к глушению зарубежного радио. Но с внешнеполитиче-
ской пропагандой не ладилось.

Глава Совинформбюро предлагал налаживать особые
отношения с буржуазными газетами и отдельными журна-
листами. Пробовали работать в этом направлении, но не
очень удачно. Эрнст Генри должен был исполнять указания
прямого начальства, но как это сделать?

В 1946 году недавно созданный Отдел внешней поли-
тики ЦК, которым руководил будущий член Политбюро
и секретарь ЦК Михаил Андреевич Суслов, обследовав
работу Совинформбюро, доложил высокому начальству
весьма критическую оценку: «Пропаганда, проводимая Со-
винформбюро, чрезвычайно слаба и малоэффективна. Она
не идет ни в какое сравнение с пропагандой Соединенных
Штатов и Англии, которые располагают огромными шта-
тами, средствами и превосходной техникой. Требуются ре-
шительные меры».

Начались перемены внутри Совинформбюро. В Лондон
пришло распоряжение: немедленно командировать Эрнста
Генри в Москву. Выполнять или не выполнять указание
Москвы — так вопрос для преданного коммуниста даже не
стоял. Впрочем он явно не подозревал, что в Англию уже не
вернется. Полагал, что речь идет о краткосрочной коман-
дировке.

Мог ли он остаться в Лондоне? В ту пору — только по-
просив у властей Великобритании политического убежища.
Это бы означало перечеркнуть всю свою жизнь, отказаться
от всего, во что он искренне верил. И Эрнст Генри поехал
в страну, которую на самом деле совершенно не знал, по-
скольку покинул Россию подростком почти три десятиле-
тия назад и при советской власти практически не жил. Ко-
роткие служебные командировки не в счет. Он вспоминал:
«Я в первый раз приехал в Москву примерно в апреле 1917
года еще мальчиком. Жил у сестры (Арбат, дом № 51, кв.
134) до середины 1918 года. Оттуда уехал с сестрами в Киев.
Из Киева в 1919 году с советским паспортом уехал в Бер-
лин, где проживал мой отец, ставший в 1914 году граждан-
ским военнопленным в Германии.

В Берлине связался с Исполкомом Коммунистического
интернационала молодежи и в апреле—мае 1920 года был
послан нелегальным курьером в Москву в ЦК комсомола.
Пробыл в Москве примерно до октября 1920 года, работая
в качестве секретаря международного отдела ЦКРКСМ,
жил на квартире ЦК на Кузнецком мосту. Затем послан
ЦК на постоянную работу за границей. Работал в Берлине
в германском комсомоле, затем в аппарате ЦК Коммуни-
стической партии Германии.

В 1922 году вновь приезжал в Москву в качестве кор-
респондента берлинской коммунистической газеты ‘Фоте
фане”, жил в гостинице Коминтерна “Люкс” на улице
Горького. Вновь был откомандирован за границу.

В 1933 году переехал из Берлина в Лондон.

В июне 1941 года был назначен редактором газеты со-
ветского посольства в Лондоне “Совьет нюьс”. Заведывал
также книжными, театральными и музыкальными делами
при советском посольстве.

В январе 1943 года был командирован в Москву, про-
жил до апреля или мая в гостинице “Москва”, затем отко-
мандирован обратно в Лондон».

Эрнст Генри вернулся в Англию в апреле через Бри-
столь, о чем Особый отдел Скотланд-Ярда незамедлитель-
но донес в МИ-5. Через месяц, 27 мая 1943 года, один из
офицеров британской контрразведки записал в его деле:
«Меня информировали, что Ростовский улетел из Англии
на самолете в СССР 4 января 1943 и вернулся через Каир
и Гибралтар на самолете 27 апреля 1943 года. Он привез с
собой два запечатанных пакета из народного комиссариата
иностранных дел российскому посольству».

За ним так же внимательно присматривали — до самого
его отъезда в Москву. 17 октября 1946 года в его дело поло-
жили очередную справку: «Берта Кларк позвонила в “Со-
ветские новости” и говорила с Ростовским. Она спросила,
может ли приехать, чтобы повидать его. Он согласился».

Сам Эрнст Генри писал: «В ноябре 1946 года был отко-
мандирован в Москву, где стал работать редактором Совет-
ского Информбюро. Прожил около девяти месяцев в гости-
нице “Метрополь”, а затем стал жить по частному найму».

Последние сталинские годы

Какую Москву увидел Эрнст Генри? И в послевоенные
годы жизнь здесь была много лучше, чем в других городах.
Будущий крупный партийный работник Наиль Бариевич
Биккенин, который приехал учиться в столицу, вспоминал:
«После военных лет и трудной провинциальной послево-
енной жизни Москва предстала перед нами, студентами
из разных концов страны, как сказочный город, который
многие из нас видели впервые. Впечатлял столичный быт:
метро с его ослепительной чистотой, такая же и в дождь, и в
снег улица Горького, “Елисеевский” и другие центральные
магазины, в которых было все, кроме киви... Обед в сту-
денческой столовой обходился в несколько рублей, обще-
житие и транспорт были фактически бесплатными. Музеи,
кино, театры — общедоступны (разумеется, если удавалось
достать билеты). В общем и жить, и учиться было можно».

Но Эрнст Генри приехал в Москву из Лондона. Конеч-
но, урожай послевоенного 1946 года был очень скудным на
всем Европейском континенте. Затем последовала суровая
зима. В Англии по карточкам выдавали меньше продо-
вольствия, чем во время войны. Шутили: у Англии оста-
лись только два ресурса — уголь и национальный характер.
И все же уровень жизни был не сравним. А главное — в
Москве все непривычно! Характер и организация работы,
взаимоотношения между людьми. Неприятно поражало
чинопочитание, демагогия, лицемерие...

Эрнст Генри вернулся, когда идеологическое началь-
ство провело крупные акции, определившие духовную
атмосферу в стране. Именно в 1946 году были приняты
вошедшие в историю постановления ЦК «О журналах
“Звезда” и “Ленинград”» (14 августа), «О репертуаре драма-
тических театров и мерах по его улучшению» (26 августа) и
о кинофильме «Большая жизнь» (4 сентября). В результате
чудесную поэтессу Анну Андреевну Ахматову и прекрасно-
го прозаика Михаила Михайловича Зощенко исключили из
Союза советских писателей, а 2-ю серию фильма «Большая
жизнь» запретили за «идейно-политическую порочность,
фальшивое, искаженное изображение советских людей».
Дело не ограничивалось одной поэтессой, одним проза-
иком и одним фильмом. Это был урок остальным. Поста-
новления ЦК перечеркивали надежды интеллигенции на
то, что после войны настанут более свободные времена.

Когда-то Эрнст Генри прочитал в «Правде» восхищен-
ные слова академика Алексея Дмитриевича Сперанского о
Сталине: «Он не боится повторений. Мало того, он ищет
их. Они у него на службе. Он, как гвоздем, прибивает к со-
знанию то, что является формулой поведения». Вбитые в
голову гвозди избавляют от лишних мыслей и сомнений.
Эрнст Генри увидел, что интеллектуальное пространство
советской жизни сузилось до невозможности. Решительно
все вокруг восторгались Сталиным! Как в ревущей от сча-
стья толпе демонстративно отойти в сторону? Отстранить-
ся? Сохранить хладнокровие? Скептически взирать на сто-
ящих рядом?

Кто не жил в тоталитарном обществе, тот не поймет,
насколько это страшно — оставаться иным, чем остальные.
Человек сидит на партсобрании, слушает радио, читает га-
зеты — и что он видит? Лицемерие и откровенное вранье.
И что он делает? Он приспосабливается. Отсюда цинизм,
голый расчет, равнодушие и двоемыслие. Такого целена-
правленного воздействия на личность в условиях полной
изоляции страны никогда и нигде не происходило.

Замечательная поэтесса Ольга Федоровна Берггольц,
чей талант вдохновлял ленинградцев в дни блокады, с ее
обостренным чувством справедливости укоряла себя:

На собранье целый день сидела —
то голосовала, то лгала...

Как я от тоски не поседела?

Как я от стыда не померла?..

Эрнст Генри ощущал себя неуютно. Старался приспо-
собиться. Привыкнуть. Это оказалось не просто. Неожи-
данно возникли трудности с работой. Обратился к руково-
дителю Совинформбюро Лозовскому:

«Соломон Абрамович!

Я не хочу докучать Вам личными разговорами и поэто-
му пишу Вам.

Я не могу стать старшим редактором или заместителем
тов. Кулагина. Согласиться на это мне не под силу.
Но если в Совинформбюро имеется вакантная долж-
ность переводчика, я немедленно ее приму без дальнейших
разговоров, по крайней мере временно, и добросовестно
исполню эту работу.

Я вполне обдумал это мое предложение, и оно сделано
совершенно искренне.

С. Ростовский

16 мая 1947 г.»

Но Соломон Лозовский, который всю войну был глав-
ным начальником Эрнста Генри, сам больше не был в фа-
воре. 1946-й стал для него роковым. Он перестал быть за-
местителем министра иностранных дел СССР.

Советский министр иностранных дел Вячеслав Михай-
лович Молотов и государственный секретарь США Джеймс
Бирнс встретились в Париже 21 июня 1946 года. Госсекре-
тарь пригласил Молотова на обед в парижскую гостиницу
ке Меипсе. Бирнс предложил выпить за Сталина и спросил:

— Как он себя чувствует?

Молотов ответил:

— Товарищ Сталин чувствует себя хорошо, поскольку
наделен очень крепким здоровьем. Конечно, он чувствовал
некоторое утомление после войны, особенно от напряжен-
ной работы в первый период войны. Но отдых осенью про-
шлого года помог полностью восстановить силы.

Бирнс поинтересовался:

— А как генералиссимус Сталин решает внешнеполи-
тические вопросы? Единолично?

Молотов пояснил:

— Для решения крупных внешнеполитических вопро-
сов в Советском Союзе существует целая коллегия. Гене-
ралиссимус Сталин очень любит советоваться с людьми.
Я не могу знать все дела в деталях. Поэтому генералиссимус
Сталин советуется не только со мной, но и со специалиста-
ми по различным вопросам.

Бирнс попросил Молотова назвать тех лиц, с которыми
Сталин советуется. Молотов назвал своих заместителей:

— Вышинский, Деканозов, Лозовский, Литвинов,
Майский.

Но сталинские симпатии не были долговечными. Из-
вестный переводчик Татьяна Алексеевна Кудрявцева вспо-
минала: «Меня перевели помощником в секретариат Со-
ломона Абрамовича Лозовского, человека поразительной
эрудиции. Это был необыкновенно приятный, мягкий,
обходительный человек с энциклопедическими знаниями,
166
к которому можно было обратиться с любым вопросом.
И это был чрезвычайно гуманный человек».

Татьяна Алексеевна и переводила беседу Лозовско-
го с американским послом в Москве Уолтером Беделлом
Смитом, ту самую, которая плохо кончится для Соломона
Абрамовича. «Генерал Беделл Смит, типичный армейский
генерал, рубака-парень, грубый и чванливый, — рассказы-
вала Кудрявцева, — пришел, развалился в кресле, закурил
сигару и стал что-то бормотать. Я не могла разобрать ни
слова...

Обозлившись, я сказала:

— Господин посол, выньте, пожалуйста, сигару изо рта —
я вас не понимаю.

По ходу беседы он попросил разрешения поставить у во-
рот посольства рядом с нашим милиционером американско-
го морского пехотинца — пусть он-де проверяет документы
у американцев, а милиционер — у советских граждан.

Лозовский тут же сказал:

~ Господи, да пожалуйста.

Беделл Смит был явно доволен тем, что все так быстро
решилось, — он наверняка слышал, что с русскими не до-
говоришься, а тут вопрос был решен в несколько минут».

Это решение дорого обошлось Лозовскому.

«У Лозовского, — вспоминал Беделл Смит, — репута-
ция в дипломатическом корпусе человека, с которым труд-
но иметь дело, но я нашел его вполне приятным и более
готовым к сотрудничеству, чем его коллеги. Он единствен-
ный сотрудник Наркоминдела — помимо Молотова — ко-
торый быстро решал вопросы или давал позитивный ответ,
не откладывая это на потом».

Лозовский, попрощавшись с американским послом,
пометил в записи беседы: «Смит мне сделал сомнительный
комплимент, сказав, что в противоположность тому, что он
обо мне слышал, со мной легче разговаривать, чем с неко-
торыми моими коллегами. Я не обратил внимания на эту
выходку, и он понял, что сказал не то, что следует».

Американский посол не подозревал, насколько похвала
иностранного дипломата опасна для советского чиновни-
ка. Татьяна Кудрявцева находилась в кабинете Лозовского,
когда ему позвонил Сталин. Она заметила, как у Лозовско-
го меняется лицо.

— Но, Иосиф Виссарионович, это же такая мелочь. Ну,
извините, я не подумал, что надо согласовать с вами. Боль-
ше такое не повторится. Прошу меня извинить...
Через несколько дней Лозовский вызвал Кудрявцеву и
попросил помочь упаковать его книги. Ни о чем не подо-
зревая, она спросила:

— Вы что, решили перевести библиотеку домой?

Он ответил:

— Я больше здесь не работаю...

Соломон Лозовский перестал быть заместителем мини-
стра иностранных дел.

(На Пленуме ЦК партии 14 марта 1946 года Сталин рас-
порядился переименовать наркомов в министров:

— Народный комиссар или вообще комиссар — отра-
жает период неустоявшегося строя, период Гражданской
войны, период революционной ломки и прочее и прочее.
Этот период прошел. Война показала, что наш обществен-
ный строй очень крепко сидит, и нечего выдумывать назва-
ния такого, которое соответствует периоду неустоявшему-
ся, и общественному строю, который еще не устоялся, не
вошел в быт, коль скоро наш общественный строй вошел
в быт и стал плотью и кровью. Уместно перейти от назва-
ния — «народный комиссар» к названию — «министр». Это
народ поймет хорошо, потому что комиссаров чертова ги-
бель. Путается народ. Бог его знает, кто выше (в зале смех).
Кругом комиссары, а тут — министр, народ поймет...)

Соломон Лозовский теперь полностью сосредоточился
на делах Совинформбюро. Но в 1948-м его лишили и этой
должности. Ав январе 1949 года бывшего заместителя ми-
нистра Лозовского вывели из состава ЦК и арестовали как
одного из руководителей Еврейского антифашистского ко-
митета. Через три года, в августе 1952 года, казнили по это-
му последнему при жизни Сталина большому расстрельно-
му делу.

С бытовыми проблемами Эрнст Генри справлялся.

Хотя ситуация была сложной. 6 сентября 1946 года на
Политбюро ЦК приняли решение: из-за засухи и низких
хлебозаготовок «отмену карточной системы на продоволь-
ственные товары перенести на 1947 год» и повысить цены
на продовольствие, распределяемое по карточкам (хлеб,
мука, крупы, мясо, масло, рыба, сахар, соль). Соответ-
ственно поднимались цены в заводских и учрежденческих
столовых. 27 сентября появилось новое постановление
правительства «Об экономии в расходовании хлеба». Оно
сокращало число людей, которые получали продоволь-
ственные карточки. Лишиться карточек — это было тяж-
ким ударом.
Условия жизни обычных москвичей были совсем скуд-
ными. Прилавки магазинов пустовали, мало что удавалось
купить. Но Эрнсту Генри как ответственному работнику
идеологического фронта полагалась именная «лимитная
книжка» — Литер Г на 400 рублей в месяц, выданная Ба-
зой спецснабжения. В послевоенные годы это особо цен-
ная привилегия. В книжечке были талоны — на мясо, яйца,
колбасные изделия, рыбные консервы, жиры, рыбопродук-
ты, кондитерские изделия, сахар, а также на мыло — туа-
летное и хозяйственное. По этим талонам в специальном
распределителе он приобретал то, что купить в обычных
магазинах было просто невозможно.

Ав марте 1947 года хозяин столицы Георгий Михай-
лович Попов в роли председателя Исполкома Моссовета
подписал распоряжение об открытии коктейль-холла в
доме № 32 по улице Горького. Это местечко станет зна-
менитым на всю страну и будет увековечено в литературе.
Коктейль-холл был зримым свидетельством новой, неви-
данной жизни. Впрочем, многие воспринимали его как
гнездо разврата.

В сентябре 1947 года пышно, целую неделю, праздно-
вали 800-летие основания Москвы. 6 сентября в Большом
театре прошло торжественное заседание Моссовета. В Со-
винформбюро переводили на английский речь члена Орг-
бюро и секретаря ЦК, 1 -го секретаря Московских обкома и
горкома партии Георгия Попова «О социалистической Мо-
скве и перспективах ее развития». На следующий день был
заложен памятник основателю города князю Юрию Долго-
рукому. 20 сентября на митинге объявили об учреждении
медали «В память 800-летия Москвы». От имени москов-
ской власти Попов устроил большой прием. Пригласили
и иностранных гостей, поразив их роскошью угощений.
Эрнст Генри в иностранной прессе, закрытой для других,
читал корреспонденции из Москвы, где было озвучено
меню: икра зернистая, икра паюсная, расстегаи с рыбой,
балык белорыбий, лососина малосоленая, раки в пиве, по-
росенок, галантин из пулярки, стерлядь волжская в шам-
панском, рябчики сибирские...

В декабре 1947 года продовольственные карточки от-
менили. Но трудности были во всем. Не хватало электри-
чества. Лампочки светили тускло, а Эрнст Генри привык
писать дома. Секретарь Московского горкома по промыш-
ленности Николай Павлович Фирюбин провел большое
совещание управляющих делами и секретарей партийных
организаций наркоматов и ведомств. Он требовал эконо-
мии электроэнергии:

— Московские организации получили возможность
увеличить отпуск электроэнергии населению в три раза.
Что это значит, товарищи? Это значит, что если за все годы
войны каждый житель Москвы имел право жечь одну лам-
почку мощностью в 15 ватт на площади 15 квадратных ме-
тров, если же площадь была 30 квадратных метров, он мог
жечь две лампочки. Теперь мы увеличили этот лимит в три
раза... И вот сейчас у нас складывается обстановка такая,
что мы за последнее время вынуждены отключать быт...
Вчера целые районы были отключены от снабжения элек-
троэнергией, причем районы, я бы сказал, не только окра-
инные, но и в центре. Скажем, вчера был отключен Арбат
на некоторое время...

Фирюбин распекал партийных секретарей за расточи-
тельность:

— У нас за последнее время, я бы сказал, распространи-
лась очень вредная болезнь. Эта болезнь имеет свое назва-
ние. Она называется светоманией. Товарищи просто стали
благодушествовать, перестали по-настоящему бороться с
расточительством электроэнергии... Открыто производят
самодельные нагревательные агрегаты. Ведь мы знаем, как
это просто делается: на трубу накручивают провод и даже
на кирпич. Это варварство включают в цепь...

Но для Эрнста Генри главное — работа.

Отделение истории и философии Академии наук СССР
15 октября 1947 года пригласило Эрнста Генри «принять
участие в совещании, посвященном обсуждению вопросов,
связанных с организацией и планированием работы Каби-
нета истории германского империализма, милитаризма и
нацизма».

Журналист-международник Эрнст Генри не сразу осоз-
нал, что самое опасное — беседы с иностранцами. А ино-
странные корреспонденты жаждали общения с теми, кто
на хорошем английском мог объяснить им тонкости совет-
ской жизни. Московский корреспондент британской газе-
ты № 1 Тке Итез пригласил его в гости:

«Дорогой мистер Ростовский!

Буду счастлив увидеть Вас на коктейле, который устра-
иваю вечером 26 декабря. Вам будет трудновато найти это
местечко. Я могу послать за Вами машину или, может быть,
Вы придете вместе с Эренбургами, которые живут рядом с
Вашим офисом».
На все требовалась санкция начальства, специальное
разрешение Министерства иностранных дел. Обратить-
ся в МИД Эрнст Генри возможность имел. Ему выписали
постоянный пропуск в МИД, который тогда еще распола-
гался в шестиэтажном доме бывшего страхового общества
«Россия» на пересечении Кузнецкого моста и Лубянки, это
место назвали площадью Воровского:

«Министерство иностранных дел СССР

25 февраля 1947 г.

Пропуск № 1047

Дан тов. Ростовский Семен Николаевич в том, что ему
разрешен вход в МИД.

Действителен до 1 мая

Продлен до 1 июня

Управляющий делами

Комендант охраны МИД».

Встреча с иностранцем в Москве (даже со старым
знакомым, коммунистом и другом Советского Союза!)
становилась все более сложным делом. Эрнст Генри вы-
нужден был обратиться к новому министру иностранных
дел — 29 марта 1948 года на Политбюро приняли реше-
ние: «В связи с перегруженностью удовлетворить просьбу
т. Молотова об освобождении его от участия в заседаниях
Бюро Совета Министров с тем, чтобы т. Молотов мог за-
няться главным образом делами по внешней политике».
При этом еще 4 марта Политбюро освободило Вячеслава
Михайловича от обязанностей министра иностранных
дел, преемником стал его 1-й заместитель Андрей Януа-
рьевич Вышинский. Его Эрнст Генри знал как судью, а
затем как обвинителя на печально знаменитых Москов-
ских процессах 1930-х годов. Еще летом 1939 года Сталин
освободил его от прокурорских обязанностей и утвердил
заместителем главы правительства по делам культуры и
просвещения, а в 1940 году — еще и заместителем нарко-
ма иностранных дел, не спросив мнения самого наркома.
Эрнсту Генри рассказывали, что Молотов и Вышинский
ненавидели друг друга. Но Вячеслав Михайлович вынуж-
ден был мириться с замом, которого при всяком удобном
случае отчитывал:

— Вам бы только речи произносить!

Генри отметил, что на дипломатическом поприще Вы-
шинский расцвел. На публике появлялся исключительно
в дипломатическом мундире стального цвета с погонами и
был похож на настоящего генерала.
К новому министру Эрнст Генри и обратился, когда вы-
яснилось, что его подчиненные брать на себя ответствен-
ность не желают:

«Уважаемый Андрей Януарьевич!

Я получил сегодня телеграмму от Алека Вассермана,
генерального директора сети книжных магазинов англий-
ской компартии и лондонского агента Международной
книги, с сообщением, что он приезжает в Москву в пят-
ницу по делам Международной книги и просит меня его
встретить.

Вассерман — мой друг на протяжении 15 лет. Я очень
хочу встретиться с ним. Тем более, что он может помочь в
нашей работе по линии регулярной доставки из Лондона
новинок мировой политической литературы.

Я звонил тов. Василенко с просьбой разрешить мне эту
встречу, но не получил ни положительного, ни отрицатель-
ного ответа.

Прошу Ваших указаний.

С искренним уважением

С. Ростовский

29 апреля 1948 г.

тел. К-5-56-80»

С ответом в МИД не спешили. С заведующим Отделом
печати МИД Василием Степановичем Василенко Эрнста
Генри соединили только через несколько дней. Завотде-
лом распорядился отправить ему письменный отчет. Эрнст
Генри не затруднился описать, что произошло в эти дни:

«Уважаемый тов. Василенко!

В связи с моим письмом тов. Вышинскому от 28 апреля
относительно встречи с А. Вассерманом и моей сегодняш-
ней беседой с Вами по телефону довожу до Вашего сведе-
ния следующее.

Ввиду того, что к 30 апреля (дню приезда Вассермана
в Москву) я не получил от Вас никаких указаний по этому
вопросу, я не встретил Вассермана и не звонил ему. После
11 часов вечера того же дня Вассерман сам зашел ко мне на
квартиру (он узнал мой адрес в Лондоне). Он сказал, что
был очень обеспокоен тем, что я, несмотря на его телеграм-
му, не связался с ним, и решил навестить меня лично.

Я сказал, что не звонил ему ввиду болезни моей жены.
Мы беседовали с ним главным образом о личных вопро-
сах (он был с 1933 года одним из моих ближайших друзей
в Лондоне). Я спрашивал его о наших общих знакомых, от
172
которых он передал мне частные письма (письма эти мо-
гут быть представлены). Он также сообщил мне, что при-
вез для меня несколько предметов одежды, оставшихся на
моей квартире в Лондоне.

Беседа коснулась и политических вопросов. Он расска-
зывал о страхе войны, усиливающемся сейчас в Лондоне;
говорил о трудном положении английской компартии, го-
товящейся перейти на нелегальное положение, и т. д. Он
также критиковал работу Международной книги (агентом
которой в Лондоне он является) и сказал, что будет гово-
рить об этом с тов. Ю. М. Кагановичем. Я проводил его до
Моховой улицы».

Юлий Моисеевич Каганович был младшим братом чле-
на Политбюро ЦК Лазаря Кагановича, одного из самых
преданных сталинских помощников. Юлий Каганович
ничему не учился, до войны служил 1-м секретарем Горь-
ковского обкома партии, в войну — заместителем наркома
внешней торговли. В 1947 году его сделали председателем
правления Всесоюзного объединения «Международная
книга», которое подчинялось Минвнешторгу и занималось
продажей советской литературы за рубежом.

Далее Эрнст Генри писал: «В понедельник днем Вас-
серман зашел опять. Я ничем не дал ему понять, что воз-
ражаю против его посещений.

Сегодня, 3 мая утром, ко мне на квартиру пришел то-
варищ, предъявивший удостоверение сотрудника паспорт-
ного отдела Управления милиции гор. Москвы, проверил
паспорта мой и моей жены, расспрашивал о месте моей ра-
боты и т. д. Он предложил мне принести завтра справку с
места работы в паспортный отдел.

Я буду следовать Вашим указаниям, полученным мною
сегодня в ходе нашей беседы по телефону, то есть не буду
заходить к Вассерману или звонить ему, но если он снова
зайдет ко мне по собственной инициативе, я его, как Вы
указывали, приму и об этом сообщу Вам.

Если у меня снова будут наводить справки, я, соглас-
но Вашим указаниям, скажу, что соответствующие органы
информированы об этом вопросе и что следует обратиться
к ним.

С искренним уважением

С. Ростовский

3 мая 1948 г.»

Понятно, почему Эрнста Генри навестил человек в по-
гонах. В те годы иностранцев домой не приглашали, до-
машних или даже служебных телефонов им не называли.
Похоже, присматривавшие за британским гостем не мог-
ли понять, кто же это ведет себя так свободно? А есть ли у
Эрнста Генри на то особое разрешение?

Разрешения не было.

Британский коммунист Алек Вассерман, высоко це-
нивший Советский Союз, не понимал, что происходит в
Москве, поэтому не мог отказать себе в удовольствии по-
видать старого друга. Эрнст Генри исполнительно сообщал
в МИД:

«Уважаемый тов. Василенко!

Вчера, 9 мая, А. Вассерман снова зашел ко мне на квар-
тиру. Он принес мне несколько моих вещей, оставшихся в
Лондоне, и пригласил меня и мою жену на прогулку. Мы
пошли в Парк культуры и отдыха, и оттуда он вернулся в
гостиницу “Метрополь”.

Беседа касалась главным образом личных вопросов.
Он также рассказывал мне об общем положении в Англии
и о том, как хорошо его приняли в Москве.

С. Ростовский

10 мая 1948 года».

Понемногу и он стал сознавать реальность. Контакты с
иностранцами были настолько опасны, что даже советские
дипломаты, которым это полагалось по долгу службы, избе-
гали встреч с зарубежными корреспондентами. На приемы
в посольство ходили только по приказу начальства. 14 но-
ября 1949 года было принято специальное постановление
Политбюро ЦК: «В связи с тем, что работники Министер-
ства иностранных дел по роду своей службы поддерживают
связь с иностранцами, считать необходимым возложить на
Министерство государственной безопасности чекистское
обслуживание аппарата МИД».

А Эрнста Генри не забывали в Лондоне. 17 апреля 1948
года внешняя разведка МИ-6 доложила начальству: «Се-
кретный источник недавно сообщил, что Ростовский, ко-
торый покинул нашу страну 22 ноября 1946 года, отправ-
ляясь в Москву, думал, что уезжает на время. Но с тех пор
он остается там. Его сестра Татьяна Аркадьевна Черни-
ловская, которая родилась в Витебске 5 ноября 1905 года,
пытается организовать отправку7 ему в Россию тех вещей,
которые он здесь оставил. Она собирается вскоре покинуть
нашу страну. По нашим данным, она получила въездную
визу для посещения брата в марте 1944 года». Британское
Министерство внутренних дел Англии долго отказывалось
174
выдать въездную визу Татьяне Аркадьевне Черниловской.
Но Эрнсту Генри удалось этого добиться...

В Москве трудности у Эрнста Генри возникали на каж-
дом шагу. Ему просто негде было жить. Поначалу его по-
селили в гостинице. Причем просто снять номер он не мог,
только представив бумагу с места службы:

«Советское Информбюро

улица Станиславского, дом № 10

№ СИ-1707

17 июля 1947

Гостиница “Метрополь”

Паспортное бюро

Советское Информбюро просит продлить прописку на-
шему сотруднику т. Ростовскому С. Н., проживающему в
гостинице “Метрополь”

Управляющий делами

В. Березкин»

Положение с жильем в Москве было отчаянным. После
войны в столице создавались все новые ведомства, растущий
аппарат требовал квартир, которых катастрофически не хва-
тало. Москвичи ютились в землянках, бараках, общежитиях,
огромных коммуналках. Сталин не строил жилые дома. Его
интересовали только крупные проекты. 20 января 1947 года
хозяин столицы Георгий Попов провел совещание в горкоме
по вопросу строительства высотных домов в Москве:

— Ведь товарищ Сталин что сказал? Он говорит: ез-
дят у нас в Америку, а потом приезжают и ахают — ах ка-
кие огромные дома! Пускай ездят в Москву, также видят,
какие у нас дома, пусть ахают... Возьмите площадь Вос-
стания — одно из прекрасных мест, но оно еще не обу-
строено хорошими домами. Там будет большая площадь,
рядом будет построен дом Министерства госбезопасности...
У Устинского моста — там будет построен дом Министер-
ства внутренних дел... Построим несколько администра-
тивных зданий. Совет министров у нас здания не имеет. То,
что он имеет, хватает только для кабинетов, а аппарат сидит
чуть ли в не в подвале или на чердаке...

«Особенно острой была проблема жилья, ~ вспоми-
нал будущий 1-й секретарь Московского горкома, а тогда
молодой партийный работник Николай Григорьевич Его-
рычев. — Перед войной население Москвы выросло почти
в два раза. После войны рост населения продолжался, но
новое жилье почти не строилось, а построенные до войны
бараки и общежития ветшали.
У нас в Бауманском районе бараки были расположены
вдоль Яузы и каждую весну подтоплялись. Помню, как-то
по заявлению я посетил одну семью. Одиннадцать человек
ютились на семи квадратных метрах. В другом случае уже
немолодой москвич, участник войны, жил в глубокой быв-
шей угольной яме без света и воздуха, куда попасть можно
было через люк по стремянке».

У Эрнста Генри появился новый начальник. В Совин-
формбюро арестованного Лозовского сменил Борис Ни-
колаевич Пономарев, который со временем сделает боль-
шую карьеру. Он окончил Институт красной профессуры,
начинал в Коминтерне, был помощником у болгарского
коммуниста Георгия Димитрова, который был генераль-
ным секретарем Исполкома Коминтерна, а после его ро-
спуска возглавил Отдел международной информации ЦК-
Пономареву, человеку консервативному и опасливому, не
хватало самостоятельности. Но и он не отказался помочь
с жильем своему сотруднику, подписал принесенную ему
бумагу:

«Управляющему делами ЦК ВКП/б/

тов. Крупину Д. В.

Тов. Ростовский С. Н. с 1941 г. являлся представителем
Советского Информбюро в Лондоне и был вызван нами в
Москву для ответственной работы в центральном аппарате.
Ввиду того что тов. Ростовский провел много лет на загра-
ничной работе, он не имеет жилплощади в Москве.

Прошу Вашего распоряжения о предоставлении тов.
Ростовскому временно (сроком на один год) комнаты в
общежитии ЦК (бывш. “Люкс”) ввиду того, что Моссовет
в настоящее время не смог предоставить ему площадь на
временное проживание.

Начальник Советского Информбюро

Б. Н. Пономарев».

Но в ту пору Пономарев для управляющего делами
ЦК Дмитрия Васильевича Крупина —не фигура. Крупин,
бывший секретарь Ростовского обкома партии, был изве-
стен как прижимистый и непрошибаемый чиновник, по-
сему и просидел в своем кресле двадцать с лишним лет.

Эрнст Генри получил отказ. И комнаты в гостинице для
него тоже не нашлось. Пришлось снимать комнату в част-
ном порядке. Строгий режим прописки требовал немед-
ленно зарегистрироваться. 8 января 1949 года он обзавелся
соответствующим документом:
«Советское Информбюро при Совете Министров Со-
юза ССР

Справка

Дана тов. Ростовскому С. Н. в том, что он действитель-
но является сотрудником Совинформбюро. Выдана для
представления в домуправление.

Управляющий делами А. Сукальский».

Но не материальные трудности, не отсутствие жилья,
не бюрократизм и не чинопочитание более всего поразили
Эрнста Генри. В Лондоне он был известным и уважаемым
журналистом, абсолютно уверенным в себе. В Москве из
Эрнста Генри он превратился в Семена Николаевича Ро-
стовского и ощутил себя человеком, вызывающим сомне-
ния и даже подозрения. Больше четверти века прожил за
границей, сын купца, не член партии, еврей... Опасное со-
четание в последние сталинские годы.

Член Политбюро ЦК Андрей Александрович Жданов,
отвечавший за идеологическую обработку страны, откро-
венно объяснил на совещании, почему Сталин потребовал
борьбы с иностранным влиянием:

— Миллионы побывали за границей. Они увидели кое-
что такое, что заставило их задуматься. И они хотят иметь
хорошие квартиры (увидели на Западе, что это такое), хо-
рошо питаться, хорошо одеваться. Люди говорят: хотим
хорошо жить, зарабатывать, свободно дышать, хорошо от-
дыхать. Настроения опасные...

Накормить людей власть была не в состоянии. Поэтому
вождь объяснил, что задача номер один — покончить с пре-
клонением перед иностранцами:

— В эту точку надо долбить много лет, лет десять надо
эту тему вдалбливать.

Секретариат ЦК одобрил «План мероприятий по усиле-
нию антиамериканской пропаганды на ближайшее время».
В основном речь шла об издании антиамериканских книг, соз-
дании пьес и кинофильмов антиамериканского содержания,
чтения соответствующих лекций. Началась борьба против
низкопоклонства, космополитизма, иностранного влияния...

Все, что шло из Западных стран, даже в точных науках,
называлось реакционным. Ученым приходилось вычерки-
вать ссылки на иностранных авторов. Таким примитив-
ным образом утверждался приоритет отечественной науки.
Успешно внедряли в массовое сознание недоверие ко все-
му чужому. Академические институты сочиняли псевдона-
учные труды о мировом заговоре против нашего народа.
В аппарате ЦК составили «План мероприятий по про-
паганде среди населения идей советского патриотизма»:
«Нужно вскрывать духовное обнищание людей буржуазно-
го мира, их идейную опустошенность... Показывать раст-
ление нравов в капиталистическом обществе, моральную
деградацию людей буржуазного мира. В то же время под-
черкивать моральное превосходство и духовную красоту
советского человека».

В «Правде» 28 января 1949 года появилась большая ста-
тья «Об одной антипатриотической группе театральных
критиков». Накануне тогдашний главный редактор «Прав-
ды» Петр Николаевич Поспелов побывал в ЦК. Записал
указания вождя: «Для разнообразия дать три формулиров-
ки: в первом случае, где употребляется слово “космополи-
тизм”, — ура-космополитизм; во втором — оголтелый кос-
мополитизм; в третьем — безродный космополитизм».

Молодому читателю, наверное, даже трудно понять,
почему статья, посвященная как бы узкоцеховому вопро-
су, привела к тяжелейшим последствиям, искалечившим
общество. Взялись за театральных критиков, которые по-
зволили себе подвергнуть взыскательному анализу сла-
бенькие пьесы драматургов-конъюнктурщиков. Исполне-
ние профессионального долга перевели в политическую
плоскость. Там, где был разбор пьесы, увидели злой умы-
сел. Пьесы были плохие, зрители на них не ходили, но авто-
ры были людьми известными, при должностях, со связями.
Они нашли способ расквитаться с критиками. Критиков
обвинили не только в том, что они чернят советских драма-
тургов, но и выставили злобными противниками русской
культуры. В Москве устроили трехдневное совещание дра-
матургов и театральных критиков. С трибуны звучало:

— Это не просто космополиты, не просто антипатрио-
ты, а это антисоветская, антипатриотическая деятельность,
это контрреволюционная деятельность. Сколоченная ор-
ганизованная группа, объединенная преступной целью и
вредоносной деятельностью...

Пленум правления Союза советских писателей, разо-
блачавший «безродных космополитов», проходил в Цен-
тральном доме литераторов. Доклад произносил генераль-
ный секретарь писательского союза Александр Фадеев.
В разгар его выступления в дубовом зале Центрального
дома литераторов погас свет. Внесли свечи, и Фадеев про-
должил свою мрачную речь при свечах. В этом было что-
то дьявольское. Не в том, что потух свет, это случается, а в
том, что и как говорил Фадеев. Люди, которых он называл
врагами, были ему прекрасно известны. Еще недавно он их
поддерживал как талантливых искусствоведов и знатоков
театра. С некоторыми дружил. И всех предал! Такова была
цена, которую он платил за свое высокое кресло. Впослед-
ствии каялся, что принял участие в этом позорном деле.
Выпив, рассказывал, как вызвали в ЦК и заставили произ-
нести этот доклад. Просил его понять:

— Что я мог ответить Иосифу Виссарионовичу? Что я мог?

«Антипатриотическую группу критиков» подобрали
почти из одних евреев, и кампания приобрела политиче-
ское звучание. Это был сигнал к поиску внутренних врагов.
Через несколько дней после «правдинской» статьи, 2 фев-
раля, Эрнста Генри убрали из Совинформбюро. Офици-
альная пропаганда начала делить народы на коренные и
некоренные. Вот этого Эрнст Генри никак не ожидал! Ему
рассказывали, что один профессор обратился к Сталину
с письмом и предложил вообще отказаться от указания в
паспорте национальности, ссылаясь на то, что живущие в
России евреи уже ничем не отличаются от русских: «Асси-
миляция евреев, особенно интеллигенции, настолько глу-
бока, что нередко подростки еврейского происхождения
узнают, что они не русские, только при получении паспор-
та... Они воспитаны на советской русской культуре. Они не
отличаются по условиям своего быта от коренного населе-
ния. Изменился и психический склад, исчезли и некоторые
остатки национального характера, свойственного евреям в
прошлом. Не пришло ли время ликвидировать искусствен-
ное паспортное обособление русских людей еврейского
происхождения от русского народа?»

Помощники вождя переадресовали письмо в Академию
наук СССР. Академический Институт философии ответил
профессору: «Вы совершенно неправильно считаете искус-
ственным отличие евреев от русского народа... Евреи име-
ют не только “паспортное” отличие от русских». То есть все
решает кровь?.. Советские чиновники пришли к выводу о
том, что судьба человека определяется его биологией? Вы-
ходит, ценность человека не в его личных качествах, а в эт-
ническом происхождении.

Каково было Эрнсту Генри ощутить откровенный ан-
тисемитизм?..

Почему началась охота на евреев? Понадобился новый
масштабный внутренний враг. Историки отмечают: нака-
нуне массового террора неизменно формируют большую
группу врагов — тогда не нужно доказывать вину каждого.
Например, кулаки, вредители, троцкисты... Теперь —ев-
реи. Это сразу поднимало заговор на мировой уровень.
Ведь за евреями, объясняли пропагандисты, стоят Израиль
и Соединенные Штаты.

В институтах Академии наук, творческих союзах, газе-
тах, журналах, издательствах, как и во всех других идеоло-
гических учреждениях, развернулась борьба с «сионистами»
и «космополитами», которая оказалась выгодным делом.
После подметных писем и открыто антисемитских высту-
плений освобождались места и должности. Карьеры стали
делаться почти так же быстро, как в 1937 году, когда расстре-
ливали вышестоящих, открывая дорогу нижестоящим.

Кто-то злорадствовал, уверенный в том, что несчастье
обойдет стороной: у него-то с 5-й графой в паспорте (где
указывалась национальность) все в порядке. Но удушаю-
щая, отравленная атмосфера, в которой все это стало воз-
можно, ударила не только по евреям. В число «безродных
космополитов», которых унижали и лишали работы, и «вра-
чей-убийц», которых ждала участь похуже, записывали и
русских. Не только для маскировки. Устроители кампании
спешили под сурдинку разделаться с более удачливыми и
талантливыми конкурентами, спихнуть их и занять хлебные
места. Открылись невероятные карьерные перспективы для
двоечников и троечников. Обвинил заведующего кафедрой,
ученого с мировым именем в том, что он преклоняется пе-
ред Западом, и занял его место. Ничего, что в науке — ноль,
зато наш, правильный парень, такой же, как все. В борьбе с
«космополитами» и прочими врагами выковалась сплочен-
ная когорта профессиональных доносчиков. Как правило,
бездарей, делавших карьеру за счет уничтожения коллег. Ув-
лекательным делом занялись по всей стране, уже и подстеги-
вать их из центра нужды не было.

Режим многое давал тем, кто прорывался наверх. Лау-
реат Сталинской премии драматург Всеволод Витальевич
Вишневский, прославившийся после революции пьесой
«Оптимистическая трагедия», удивленно записал в дневни-
ке: «Сергей Михалков излагает мне свое жизненное кредо:
“Надо знать, что понравится "наверху”’... Ну что же: здрав-
ствуй, племя, молодое».

Устраняя ярких, одаренных и потому самостоятельных,
вождь открыл дорогу посредственности, троечникам. По-
пав у вождя в фавор, они получали частицу его безгранич-
ной власти. И в первую очередь устраняли конкурентов.
На глазах Эрнста Генри формировался определенный
тип аппаратчика, который в идеологической сфере ни себе,
ни другим не позволял отклоняться от генеральной линии.
Это обеспечивало вполне комфортное существование. Но:
болезненная подозрительность, с одной стороны, и имита-
ция реальной работы, с другой. В любой идеологической
кампании всегда присутствует личный и ведомственный
интерес. Аппарат неустанно занимается выявлением кра-
молы, того, что не соответствует генеральной линии, пра-
вилам и канонам. Живет с этого! И неплохо живет, это же
не уголек в шахте добывать.

Идеологические кампании рождают своего рода безу-
мие, общественное помешательство. Оно возникает не само
по себе, а становится результатом тотальной пропаганды,
которая придавливает духовную и интеллектуальную жизнь.
Возникает привычка к послушанию, привычка одобрять и
поддерживать любые почины и кампании, какими безум-
ными бы они ни были. Компонентом новой идеологической
кампании стал насаждаемый сверху кадровый антисеми-
тизм. Антисемитизм был биологическим или, точнее, зоо-
логическим. Еще оставалось некоторое количество евреев
на достаточно видных постах; они вносили заметный вклад
в науку, медицину, искусство. Аппарат очищали от евреев.
Эрнст Генри не мог не стать жертвой этой чистки.

Приказом заместителя начальника Советского Ин-
формбюро С. П. Попова от 2 февраля 1949 года Эрнст Ген-
ри был откомандирован в распоряжение Всесоюзного Ра-
диокомитета. В ту пору это было серьезным понижением.
На новом месте службы Эрнст Генри заполнил анкету:

«Всесоюзный Радио-Комитет

Обозреватель английской редакции

Семен Николаевич Ростовский (прежние фамилия,
имя и отчество — Хентов Леонид Аркадьевич, изменил фа-
милию в ходе подпольной работы в Германии)

время и место рождения—12 января 1900, Тамбов
(в действительности 16 февраля 1904 года, Витебск)

национальность — еврей
родной язык — русский
гражданство — СССР
социальное происхождение, социальное положение,
основная профессия — служащий, журналист (сын купца)

членство в ВКП(б), ВЛКСМ — не состою

состояли ли ранее в ВКП(б), ВЛКСМ — был членом
ВКП(б) в 1920 г., выбыл по причине отъезда за границу
не подвергались ли партийным, комсомольским взы-
сканиям — не подвергался

Были ли колебания в проведении линии ВКП/б/, уча-
ствовали ли в оппозициях, в антипартийных группировках,
когда, где и в каких — не был.

Состояли ли в других партиях, в каких именно, е какого
и по какое время, где —- член КПГ 1920—1933 в Германии.

образование: общее, специальное, партийное, воен-
ное — среднее».

Решительно все в этой анкете вызывало у кадровиков
сомнения и подозрения!

Эрнст Генри видел, что некоторые чиновники просто
помешались на евреях, составляя их списки в советских уч-
реждениях. Возвращаясь на родину, он такого не ожидал.

Появление евреев на руководящих постах сразу после
Октябрьской революции, особенно в партийном аппарате, в
ВЧК, объяснялось тем, что большевиков вообще было мало.
Должностей оказалось больше, чем кандидатов. Евреи-
большевики были абсолютно преданы революции, надежны
и лояльны к новой власти. Они были ярыми сторонниками
крепкого централизованного государства, что новая власть
особенно ценила, когда страна распадалась на куски.

Евреи-большевики, которых хорошо знал Эрнст Генри,
порвали всякие связи с еврейской средой, боявшейся ре-
волюции. Перестали говорить на идиш и вообще воспри-
нимали себя русскими. Как и другие революционеры, они
считали себя выше национальностей и ставили перед собой
задачи всемирного характера. Выбирая друзей и врагов, они
руководствовались совсем не этническими принципами.
Вообще-то никакого единства в среде российских евреев не
было. Это Эрнст Генри прекрасно помнил. Одни поддер-
жали Октябрьскую революцию, другие бежали из охвачен-
ной Гражданской войной страны, третьи ждали, когда за-
кончится эта смута. Основная масса евреев, которые после
Октябрьской революции еще оставались в местечках, толь-
ко проиграла от того, что власть перешла к большевикам.
Вся их жизнь разрушилась. Они жили ремеслом и торгов-
лей, которые теперь были запрещены. Их лишали избира-
тельных и других прав. Вместе с православными храмами
закрывались и синагоги. Еврейских религиозных деятелей
сажали. Иудаизм жестоко преследовался. Во время Граж-
данской войны в погромах гибли десятки тысяч людей.

Еврейские национальные организации принципиаль-
но выступали против участия в революционном движении.
182
Сионисты хотели, чтобы еврейская молодежь готовилась к
переезду в Палестину и не участвовала в революции и во-
обще не влезала в российские дела.

Эрнст Генри вспоминал, как Иван Михайлович Май-
ский рассказывал о первых контактах с сионистами в Лон-
доне. В начале 1941 года к советскому послу пришел Хаим
Вейцман. Вообще говоря, он был ученым-химиком с миро-
вым именем, но к советскому послу он обратился в каче-
стве главы Всемирной сионистской организации.

«На днях, — писал Майский в Москву, — у меня был
неожиданный гость: известный лидер сионизма доктор
Вейцман... Прекрасно говорит по-русски, хотя выехал из
России 45 лет назад.

Пришел Вейцман по такому делу: Палестине сейчас не-
куда вывозить свои апельсины, не возьмет ли их СССР в
обмен на меха? Меха можно было бы хорошо сбывать через
еврейские фирмы в Америке.

Однако в связи с разговором об апельсинах Вейцман
коснулся вообще палестинских дел. Больше того: он повел
речь о положении и перспективах мирового еврейства. На-
строен Вейцман крайне пессимистически.

Всего, по его расчетам, сейчас имеется на свете евреев
около 17 миллионов. Из них 10—11 миллионов находятся
в сравнительно сносных условиях, по крайней мере, им не
угрожает физическое истребление. Это евреи, проживаю-
щие в США, Британской империи и СССР...

— О чем я не могу думать без ужаса, — так это судьба
тех 6—7 миллионов евреев, которые живут в Центральной и
Юго-Восточной Европе: в Германии, Австрии, Чехослова-
кии, на Балканах и особенно в Польше. Что с ними будет?
Куда они пойдут?

Вейцман глубоко вздохнул и прибавил:

— Если войну выиграет Германия, все они просто по-
гибнут. Впрочем, я не верю в победу Германии. Но если
войну даже выиграет Англия, что тогда?

И тут Вейцман стал излагать свои опасения. Англичане
не любят евреев, особенно их не любят английские коло-
ниальные администраторы. Это особенно заметно в Пале-
стине, где живут и евреи, и арабы. Британские “высокие
комиссары” безусловно предпочитают арабов евреям».

Хаим Вейцман вновь появился в посольстве у Майского
2 сентября 1941 года. Глава Всемирной сионистской орга-
низации сказал, что обращение советских евреев к миро-
вому еврейству с призывом соединить усилия в борьбе с
Гитлером произвело на него огромное впечатление. Он хо-
тел бы отправить сочувственную телеграмму, но стоит ли
это делать, учитывая отрицательное отношение советского
правительства к сионизму?

Майский уверенно ответил:

— Не вижу оснований, почему бы вам не послать свою
телеграмму.

Использование советских евреев для воздействия на
мировое общественное мнение, прежде всего на амери-
канцев, было сталинской идеей. В конце 1941 года в Мо-
скве был создан Еврейский антифашистский комитет
(ЕАК) — наряду с всеславянским, женским, молодежным
и Комитетом советских ученых. Все эти организации были
ориентированы на пропагандистскую работу за границей.

Евреи по всему миру собрали и передали Советскому
Союзу 45 миллионов долларов, что в те годы было немалой
суммой...

Побывав в Соединенных Штатах, Хаим Вейцман по-
делился с советским послом впечатлениями о настроениях
американцев. Майский писал в Москву: «За последние 6—7
недель общественный интерес к войне среди американцев
значительно упал. Вейцман считает такие настроения пре-
ступно легкомысленными и думает, что американское ев-
рейство, если оно будет надлежащим образом стимулиро-
вано, сможет в сильной степени им противодействовать».

Телеграмма Майского о беседе с Вейцманом, скорее
всего, укрепила Сталина в мысли о том, что американские
евреи помогут заставить правительство Соединенных Шта-
тов поскорее открыть второй фронт в Европе. Вот с этой
то целью весной 1943 года в Соединенные Штаты отправи-
лась делегация ЕАК. Она состояла их двух человек: пред-
седателя комитета, художественного руководителя Госу-
дарственного еврейского театра, народного артиста СССР
Соломона Михайловича Михоэлса (Вовси) и писавший
на идиш — языке европейских евреев — известного поэта
Исаака Соломоновича Фефера. Будущий президент Изра-
иля Вейцман встретился с ними, просил передать советско-
му правительству, что если в Палестине будет создано ев-
рейское государство, то оно никогда никаких враждебных
выступлений против Советского Союза не допустит...

ЕАК сыграл немалую роль в мобилизации мирового
общественного мнения против нацистской Германии и по
решению ЦК снабжал мировую печать статьями о жизни
в Советском Союзе. В ноябре 1948 года комитет закрыли,
Сталин лично сформулировал обвинение: ЕКА — «центр
антисоветской пропаганды и поставляет антисоветскую
информацию агентам иностранной разведки». И начались
аресты.

Судебный процесс по делу ЕАК, созданного в 1941 году
для борьбы с нацизмом, должен был показать, что евреи —
американские шпионы и работают на заокеанских хозяев.
Но процесс пришлось сделать закрытым, потому что обви-
няемые — актер Вениамин Зускин, академик Лина Штерн,
писатели Перец Маркиш, Лев Квитко, Семен Галкин, Да-
вид Гофштейн, главный врач Боткинской больницы Борис
Шимелиович, бывший член ЦК ВКП(б) и заместитель ми-
нистра иностранных дел Соломон Лозовский — шпионами
себя не признали.

Следствию нужно было что-нибудь серьезное — под-
готовка покушения на Сталина, шпионаж, диверсии, а эти
люди, даже когда их били, ничего такого придумать не мог-
ли. Они играли в театре, писали стихи, лечили больных.
Занимались ими отборные кадры Министерства госбезо-
пасности СССР. Заместитель начальника Следственной
части по особо важным делам полковник Владимир Ива-
нович Комаров, позднее сам арестованный, напоминал о
своих заслугах: «Особенно я ненавидел и был беспощаден
с еврейскими националистами, в которых видел наиболее
опасных и злобных врагов. Узнав о злодеяниях, совер-
шенных еврейскими националистами, я исполнился еще
большей злобой к ним и убедительно прошу вас, дайте мне
возможность со всей присущей мне ненавистью к врагам
отомстить им за их злодеяния, за тот вред, который они
причинили государству».

Бывший директор одного авиационного завода, выжив-
ший после этих допросов, рассказал, что с ним делали на Лу-
бянке: «Была показана дубинка. Комаров довольно детально
и со вкусом объяснял, как ею орудуют, какие последствия
на всю жизнь остаются у людей ее испробовавших... Я отка-
зался дать показания. Комаров заставил меня встать, ударил
два раза по лицу, при этом выбил два зуба, а затем вместе
с Рассыпинским потащил меня к креслу и избил резиновой
дубинкой. На следующем допросе меня уложили на пол,
сняли полуботинки и били этой же дубинкой по подошвам
и пяткам. Всего таких допросов было семь. После седьмого
допроса я не выдержал и сказал, что готов дать показания».
(Подполковник Анатолий Филиппович Рассыпинский, вы-
пускник сельскохозяйственного техникума, служил в 6-м
отделе — борьба с еврейским национализмом — 5-го секрет-
но-политического управления МГБ СССР.)

У полковника Комарова, слесаря по профессии, было
7 классов образования. Когда посадят его самого, он чест-
но расскажет:

— Мне министр Абакумов часто говорил: «Ты — дуб».
Его упреки были справедливы, так как написание показа-
ний арестованных у нас было слабым местом из-за общей
малограмотности.

Полковника Комарова после смерти Сталина, в конце
1954 года расстреляют за совершенные им преступления...

Почему в сталинские годы обвиняемые признавались в
самых невероятных преступлениях? Показания в букваль-
ном смысле выбивали, и люди не выдерживали пыток. Сле-
дователи были уверены в изначальной вине арестованных
евреев, в их природной склонности к совершению престу-
плений, в готовности предать родину. Это был этнический
судебный процесс. Судили не за преступление, а за проис-
хождение.

Сидевшие на скамье подсудимых известные актеры,
писатели, врачи не участвовали в подготовке террористи-
ческих актов против товарища Сталина, не занимались
шпионажем и даже не вели антисоветской пропаганды.
Председатель Военной коллегии Верховного суда СССР ге-
нерал-лейтенант юстиции Александр Александрович Чеп-
цов уличал подсудимых в желании писать на родном языке,
издавать книги на идиш, иметь свой театр и ставить в нем
еврейские пьесы, сохранить школы с преподаванием на ев-
рейском языке. Он упрекал одного из подсудимых:

— Зачем коммунисту, писателю, марксисту, передово-
му еврейскому интеллигенту связываться с попами, рав-
винами, мракобесами, консультировать их о проповеди, о
маце, о молитвенниках, о кошерном мясе?

Малограмотный следователь, увидев, что писатель
Абрам Коган правит ошибки в тексте собственного до-
проса, избил его: знает, подлец, русский язык, а пишет на
еврейском! Забота о национальной культуре признавалась
вредной и антипатриотичной.

Генерал-лейтенант юстиции Чепцов быстро и без коле-
баний выносил смертные приговоры по делам, подготов-
ленным следователями МГБ. Но когда по решению ЦК был
устроен двухмесячный процесс над руководителями ЕАК,
подробные допросы обвиняемых показали, что нет вообще
никаких доказательств вины подсудимых.
Несмотря на пытки и издевательства, далеко не моло-
дые и не очень здоровые люди явили образец силы духа и
мужества. Генерал Чепцов даже проникся уважением к
подсудимым, «усомнился в полноте и объективности рас-
следования». Завел разговор с министром государствен-
ной безопасности Семеном Денисовичем Игнатьевым. Тот
ответил, что дело вел его заместитель и начальник След-
ственной части по особо важным делам полковник Миха-
ил Дмитриевич Рюмин, а ему все верят. Чепцов попросил
ЦК разрешения вернуть дело на доследование. Секретарь
ЦК Георгий Маленков, к которому обратился генерал, не
позволил этого сделать:

— Вы хотите нас на колени поставить перед этими пре-
ступниками. Приговор по делу апробирован народом, де-
лом Политбюро занималось три раза. Выполняйте решение
Политбюро.

Процесс по делу ЕАК начался 8 мая 1952 года. А еще
за месяц до этого министр госбезопасности Игнатьев в до-
кладной записке Сталину предложил всех обвиняемых по
этому делу расстрелять. Вождь сделал снисхождение только
академику Лине Штерн, биологу с мировым именем, при-
ехавшей из Швейцарии строить социализм. Ее отправили в
исправительно-трудовой лагерь. Остальных расстреляли...

В Радиокомитете Эрнсту Генри оформили трудовую
книжку:

«Общий стаж работы по найму до поступления в Со-
винформбюро составляет 23 года 6 месяцев — со слов.

Советское Информбюро:

1 октября 1946 г. назначен на должность старшего ре-
дактора по международным вопросам.

1 февраля 1949 г. освобожден в связи с откомандирова-
нием в распоряжение Всесоюзного Радиокомитета.

10 февраля 1949 г. зачислен на должность обозревателя
английской редакции Комитета по радиофикации и радио-
вещанию при Совете Министров Союза ССР.

1 августа 1949 г. освобожден от занимаемой должности
в связи с реорганизацией Всесоюзного радиокомитета».

Всесоюзный комитет по радиофикации и радиовеща-
нию при Совете министров разделили на Комитет радио-
информации (вещание на страну) и Комитет по радио-
вещанию (вещание на заграницу). Эрнста Генри явно
должны были зачислить во второй комитет, использовать
для подготовки радиопрограмм для британских слушате-
лей и радоваться тому, что есть такой квалифицирован-
ный специалист. Но Эрнст Генри и года не проработал на
радио. Иновещание — важнейший участок идеологиче-
ской работы, с такой анкетой, как у Эрнста Генри, туда
не брали.

Кто же может помочь? Он обратился к члену Политбю-
ро и заместителю главы правительства Молотову:

«Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович!

Надеюсь, что Вы меня помните, и я обращаюсь к Вам
по личному делу. Я не стал бы беспокоить Вас, если бы у
меня остался другой выход.

С того времени, как я приехал из Англии, я сталкиваюсь
с тяжелым для меня фактом. Я явственно ощущаю, что по
отношению ко мне существует недоверие, и все мои усилия
устранить это формально никем не высказанное недоверие
ни к чему не привели.

Я жил за границей с советским паспортом с 1919 года,
то есть с 15-летнего возраста я всю свою жизнь работал на
дело советской родины; вступил в германскую компартию
в 1920 году, сидел несколько раз в тюрьме за подполь-
ную деятельность, написал книги “Гитлер над Европой”
и “Гитлер против СССР”, с 1941 по 1947 год был ответ-
ственным редактором изданий советского посольства в
Лондоне.

На днях меня освободили от должности обозревате-
ля английской редакции Радиокомитета — куда я был
откомандирован в феврале из Советского Информбю-
ро по просьбе Радиокомитета — и предложили перейти
на техническую редакционную работу. Я не сомневаюсь,
что только мои анкетные данные были причиной этого
решения.

Я хочу написать книгу, разоблачающую Лейбористскую
партию. Ряд статей на эту тему я уже опубликовал в “Но-
вом времени” под псевдонимом А. Леонидов. У меня так-
же готова большая работа о британском премьер-министре
Эттли. Я бы мог, Вячеслав Михайлович, написать нужную
книгу.

Но условия, в которые я поставлен, постоянное недове-
рие, которое я ощущаю, не дает мне никакой возможности
заняться творческой работой и принести подлинную поль-
зу нашей стране. По той же причине, будучи коммунистом
на протяжении 30 лет, я не могу поставить вопрос о моем
переводе в ВКП(б).

Я прошу, чтобы мне дали возможность работать соот-
ветственно моей квалификации, написать книгу, доказать,
188
что я не заслуживаю недоверия. Прошу Вас, Вячеслав Ми-
хайлович, помочь мне в этом.

С. Ростовский

14 июня 1949 года

К 5-10-10, доб. 156 (Радио-Комитет)

ул. Станкевича, д. 9, кв. 24».

Но Вячеслав Михайлович Молотов сам находился в
трудном положении.

Многие годы имена Сталина и Молотова для всего мира
были неразделимы. В народе Молотова воспринимали как
самого близкого к вождю человека. Сталины и Молотовы
когда-то дружили семьями. А потом вождь сделал все, что-
бы сокрушить репутацию главы правительства, отобрал у
него кресло председателя Совета министров и пост мини-
стра иностранных дел, посадил его жену.

Эрнст Генри обиженно отказался от предложенной ему
чисто технической должности. И остался вовсе без работы.
Поначалу не унывал, поскольку немалую часть жизни, про-
веденной в Германии и Англии, он нигде и не числился, в
штате не состоят, а успешно занимался литературной рабо-
той. Но в Советском Союзе ситуация была иной. Нет рабо-
ты — значит тунеядец. Для писателей, музыкантов, худож-
ников государство делало исключение лишь в том случае,
если они были членами официальных творческих союзов.
А вступить в них было крайне трудно, о чем Эрнст Генри
очень скоро узнал на собственном опыте. Он сел за пись-
менный стол и занялся любимым делом — писал. Но когда
он предлагал свои услуги различным газетам и журналам,
на него часто смотрели с сомнением и подозрением.

Когда Эрнст Генри понял, что Молотов не ответит, на-
писал министру иностранных дел Вышинскому:

«Глубокоуважаемый Андрей Януарьевич!

Надеюсь, что Вы помните меня, я обращаюсь к Вам по
личному делу. Я не стал бы беспокоить Вас, если бы у меня
не было серьезного основания.

В настоящее время в первый раз в моей жизни я на-
хожусь без работы. В августе 1949 года я был освобожден
из Радиокомитета, где работал обозревателем на Англию.
Я был уволен в числе многих других в связи с общей реорга-
низацией Всесоюзного Радиокомитета, несмотря на то, что
я был откомандирован туда из Совинформбюро по настой-
чивой просьбе прежнего руководства Радиокомитета все-
го пять месяцев до этого и что моя работа считалась очень
успешной.
Никаких взысканий или выговоров у меня никогда не
было, и никто не предъявлял мне никаких претензий. С тех
пор у меня нет работы.

Я не могу поверить, что для меня и моих знаний нет
никакого применения. Я работал за дело Советской роди-
ны всю свою жизнь. Может быть, Вы помните, что в свое
время я написал книги “Гитлер над Европой” и “Гитлер
против СССР” (под псевдонимом Эрнст Генри). С 1941
по 1947 год я работал при посольстве СССР в Лондоне в
качестве ответственного редактора “Совньюс”, а затем до
откомандирования в Радиокомитет в Совинформбюро по
Англии.

Я хотел написать книгу, разоблачающую подоплеку
Лейбористской партии. Много подготовительных статей на
эту тему были уже опубликованы мною в “Новом времени”
(под псевдонимом А. Леонидов). У меня готова к печати ра-
бота об Эттли. Я мог бы написать нужную книгу, если бы
у меня были для этого элементарные условия. Я детально
знаю политический и в частности капиталистический ап-
парат Англии и некоторых западных стран. Все это остается
совершенно неиспользованным.

Прошу Вас, Андрей Януарьевич, если можете, принять
меня.

С. Ростовский

тел. К-5-25-95

Ананьевский пер., 5, кв. 83».

Ответа не последовало. Менее всего Андрей Януарьевич
Вышинский был склонен кому-то помогать. Тогда Эрнст
Генри обратился и к главному партийному международни-
ку. В марте 1949 года председателем Внешнеполитической
комиссии ЦК (Комиссии ЦК по связям с иностранными
компартиями) и заведующим Отделом ЦК по связям с за-
рубежными коммунистическими партиями сделали Вагана
Григорьевича Григорьяна. В 1920-е годы он заведовал отде-
лом печати ЦК Азербайджана, в 1930-е редактировал пар-
тийные газеты в Грузии, где 1-м секретарем ЦК был Лав-
рентий Павлович Берия. В 1946 году его перевели в Москву
заведовать отделом центральных газет в Управлении про-
паганды и агитации ЦК. 23 апреля 1950 года Эрнст Генри
написал ему:

«Уважаемый тов. Григорьян!

Надеюсь, Вы помните меня: в 1947 году Вы несколько
раз вызывали меня в связи с моим докладом для ЦК ВКП(б)
о положении нашей пропаганды в Англии.
С 1941 по 1947 год я был представителем Совинформ-
бюро в Лондоне и ответственным редактором газеты со-
ветского посольства на английском языке; после вызова из
Англии работал в Совинформбюро в Москве. Сотрудничал
в печати под псевдонимом А. Леонидов. В свое время напи-
сал книги “Гитлер над Европой” и “Гитлер против СССР”,
изданные перед войной под псевдонимом Эрнст Генри.

Обращаюсь к Вам со следующей просьбой.

В настоящее время в первый раз в моей жизни я нахо-
жусь без работы по совершенно непонятным мне причи-
нам. В августе 1949 года я был освобожден из Радиокоми-
тета, где работал обозревателем на Англию. Я был уволен
в числе многих других в связи с общей реорганизацией
Всесоюзного Радиокомитета, несмотря на то, что был от-
командирован туда из Совинформбюро по настойчивой
просьбе прежнего руководства Радиокомитета всего пять
месяцев до этого и что моя работа считалась очень успеш-
ной. С тех пор я сижу без дела.

Я не могу поверить, что для меня и моих знаний нет
никакого применения. Вся моя жизнь прошла в полити-
ческой работе за дело советской зоны. Никаких взысканий
или выговоров у меня никогда не было, и никто не предъ-
являл мне никаких претензий. Если потребуется, пришлю
Вам подробную автобиографию.

Я довольно детально знаю политический аппарат Ан-
глии и некоторых других западных стран. Все это остается
совершенно неиспользованным. Готовился написать разо-
блачающую книгу “За кулисами Лейбористской партии”,
но чтобы осуществить этот план не осталось средств на су-
ществование, нет и жилплощади.

Прошу Вас, тов. Григорьян, прошу и ЦК помочь мне
вновь стать полезным человеком.

Ананьевский пер.,5, кв. 83

тел. К 5-25-95».

Но он ни от кого не получил никакого ответа! Это сам
Эрнст Генри не мог понять, по какой причине он остался без
работы. А опытным аппаратчикам все было ясно: в высшей
степени сомнительный человек, как его подпускать к особо
важному делу партийной пропаганды и контрпропаганды.

А как жить без работы? В полном отчаянии в августе
1950 года решился попросить о помощи самого Сталина.
Эрнст Генри был человеком осведомленным и отправил
письмо заведующему Особым сектором ЦК многолетнему
помощнику вождя Поскребышеву:
«Глубокоуважаемый Александр Николаевич!

Обращаюсь к Вам с просьбой — передать, если сочте-
те возможным, это письмо Иосифу Виссарионовичу. Я не
стал бы беспокоить товарища Сталина и Вас, если бы у
меня остался иной путь.

Меня хорошо знают тт. К. В. Новиков (посол в Индии),
Арк. Соболев, К. Е. Зинченко и Г. Ф. Саксин (МИД), под
непосредственным начальством которых я работал в Лон-
доне. Знают также тт. А. Я. Вышинский, Ф. Т. Гусев и За-
рубин.

Прошу Вас, Александр Николаевич, исполнить мою
просьбу».

И вновь ни от кого ответа не последовало.

Писем высокому начальству по различным поводам он
написал множество. И на практике узнал, как действует
огромный бюрократический аппарат. Реализуются только
те распоряжения, за неисполнение которых начальник на-
кажет. Это пошло со сталинских времен. Почему-то счи-
тается, что при вожде государственный механизм работал
как часы. Часто говорят: вот когда был Сталин... В реаль-
ности задания вождя исполнялись только, если Сталин
давал их кому-то лично и существовала опасность, что он
может поинтересоваться результатом. Все остальные идеи
и указания повисали в воздухе. Самое невинное поручение
норовили спихнуть на кого-то другого. Полное отсутствие
инициативы и самостоятельности было возведено в прин-
цип государственного управления: ничего не решать без
товарищ Сталина!

Гигантский бюрократический механизм совершал мно-
жество ненужных оборотов, бумаги двигались в аппарате с
черепашьей скоростью, переходили от одного чиновника
к другому. Потому даже высокий начальник не знал, что
именно произойдет с его поручением: когда оно дойдет до
исполнителя и будет ли выполнено.

Огромное количество документов двигалось по иерар-
хической лестнице не потому, что это необходимо, а пото-
му что чиновник, который мог бы принять решение сам,
не желал брать на себя ответственность и переправлял до-
кумент вышестоящему начальнику: старались собрать по-
больше виз на документе — труднее потом найти одного
виноватого.

При этом каждый шаг советского человека под контро-
лем. Эрнст Генри с трудом привыкал к правилам советской
жизни. Ему объяснили: купил радиоприемник — зарегистри-
192
руй. Постановлением Совета народных комиссаров от 1946
года владелец радиоприемника должен был его зарегистриро-
вать в отделении почты по месту жительства. За неисполне-
ние — штраф или уголовное наказание. Правила строгие:

«1. Владелец обязан регистрировать радиоприемник в
ближайшем почтовом отделении по месту жительства или
по месту нахождения радиоприемника в следующие сро-
ки: в районных, областных и республиканских центрах в
трехдневный срок, а в остальных местностях Союза — в
10-дневный срок со дня приобретения.

2.	При наличии у одного лица нескольких радиоприем-
ников регистрации подлежат все радиоприемники.

3.	За уклонение от регистрации владелец радиоприем-
ника подвергается штрафу или уголовной ответственности
в установленном порядке.

4.	Регистрационное удостоверение выдается владельцу
радиоприемника и не может быть передано другому лицу.
Регистрационное удостоверение на право пользования ра-
диоприемником действительно в пределах того города или
населенного пункта, где зарегистрирован радиоприемник.

Регистрационное удостоверение вместе с квитанцией
об уплате абонементной платы должно храниться при ра-
диоприемнике.

5.	Одновременно с регистрацией радиоприемника вла-
делец его обязан внести абонементную плату за радиослу-
шание из расчета:

за каждый ламповый приемник I категории — 36 руб. в
год, за каждый ламповый приемник II категории — 54 руб. в
год, за каждый ламповый приемник III категории — 75 руб.
в год, за детекторный приемник — 5 руб. в год.

Примечания: КI категории ламповых радиоприемни-
ков относятся те, которые находятся в отдельных квартирах
и общих комнатах общежитий.

Ко II категории — радиоприемники, установленные в
избах-читальнях, красных уголках и клубах.

КIII категории — радиоприемники, установленные в
помещениях торговых, зрелищных, производственных и
др. предприятий, учреждениях и организациях, в учебных
и лечебных заведениях, на пароходах, самолетах, поездах,
автомобилях.

Абонементная плата вносится вперед за любой срок, но
не менее чем за полгода. Не внесенная в срок абонемент-
ная плата взыскивается с начислением штрафа в установ-
ленном размере.
6.	При переезде на другую квартиру в том же городе или
населенном пункте владелец радиоприемника обязан сооб-
щить об этом в письменном виде в трехдневный срок в по-
чтовое отделение по месту регистрации радиоприемника.

В случае переезда в другой город или населенный пункт
радиоприемник должен быть зарегистрирован по новому
адресу в 7-дневный срок.

При переезде владельца радиоприемника в пригород-
ную местность на дачный сезон регистрации в этой мест-
ности не требуется».

Эрнст Генри все дисциплинированно исполнил и полу-
чил искомый документ:

«Министерство связи СССР

Регистрационное удостоверение № 5678

Выдано в том, что находящийся у Ростовского Семена
Николаевича

по адресу Москва, ул. Станиславского, дом № 9, кв. № 24
радиоприемник ламповый зарегистрирован 7 января
1949 года в 9 почтовом отделении г. Москвы за № 5678.
Абонементная плата установлена в размере 36 руб. в год».

Когда Эрнст Генри перебирался из одного места в дру-
гое, он должен был не только самого себя прописать, но
и радиоприемник. Забыл оформить — напомнят. 13 июня
1951 года он получил открытку по почте: «9 городской от-
дел связи просит Вас явиться для снятия с учета приемни-
ка, по которому расчет платы на старом месте жительства.
Иметь при себе квитанции об уплате и регистрационное
удостоверение». Отменили эти правила только при Никите
Сергеевиче Хрущеве в 1961 году.

Когда Эрнст Генри лишился официальной работы, ос-
ложнилась проблема с жильем. Он снимал комнату, сле-
довательно должен был постоянно продлевать временную
прописку. Ав милиции требовалось ответить на главный
вопрос: место работы. Бывшие коллеги, понимая, в каком
бедственном положении он оказался, проявили сочувствие
и понимание. 18 ноября 1949 года местный комитет Со-
ветского Информбюро обратился к начальнику 61-го от-
деления милиции гор. Москвы: «Местный комитет Совин-
формбюро просит прописать по Ананьевскому переулку в
доме № 5, кв. № 63 тов. Ростовского Семена Николаевича,
журналиста, члена профсоюза работников полиграфиче-
ского производства и печати, состоящего на профсоюзном
учете в Месткоме Совинформбюро».

Эрнст Генри продолжал напряженно трудиться. Не те-
рял надежды, что темная полоса в жизни скоро завершится.
Ведь он же преданный партии человек! Не может партия не
оценить пользу, которую он способен приносить. Он вни-
мательно следил за происходящим в Англии. Немногие в
Москве разбирались в британской политике так, как он.
Уинстона Черчилля в кресле премьер-министра в июле
1945-го сменил лидер лейбористов Клемент Эттли. Лей-
бористы с их социалистической программой, обещанием
централизованной экономики и национализации важней-
ших отраслей промышленности, могли бы вызывать сим-
патии в Москве.

В 1950 году Эттли сделал военным министром Джона
Стрэйчи, который прежде был коммунистом. Стрэйчи про-
делал большой путь. Начинал политическую карьеру как
соратник многообещающего политика Освальда Мосли,
объединяли их идеи государственного управления экономи-
кой. Когда Мосли увлекся фашизмом, ушел от него к ком-
мунистам. Стрэйчи входил в состав Исполкома британской
Компартии, поэтому в октябре 1938 года его не пустили в
Соединенные Штаты. После подписания пакта Молото-
ва — Риббентропа он охладел к коммунизму, окончательно
порвал с Компартией в 1944 году, но его жена осталась ком-
мунисткой. В Москве лейбористов считали такими же врага-
ми, как когда-то немецких социал-демократов.

Эрнст Генри написал книгу о новом британском пре-
мьер-министре. Но каждый шаг давался с большим тру-
дом. Издать книгу про Клемента Эттли никак не удавалось.
Вроде удается заинтересовать академическое издательство.
И новое препятствие! Эрнст Генри обратился к вице-пре-
зиденту Академии наук и бывшему ректору Московского
университета академику Вячеславу Петровичу Волгину.
Как руководитель Редакционно-издательского совета АН
СССР тот ведал Издательством Академии наук. Эрнст Ген-
ри писал:

«Глубокоуважаемый Вячеслав Петрович!

На заседании Редакционно-издательского совета Ин-
ститутом истории была представлена моя работа “Карьера
мистера Эттли”. Было постановлено до отправки рукопи-
си в МИД предложить мне учесть замечания рецензента
РИСО.

Эти замечания получены мною теперь в письменном
виде. Я поражен их политической безграмотностью. Не
стану нагружать Вас подробным разбором рецензии; при-
веду лишь несколько характерных примеров.
В самом начале рецензент предлагает “прежде всего”
заменить нынешнее название работы об Эттли следующим:
“Превращение Лейбористской партии в партию англий-
ского империализма”. Это, разумеется, грубейшая анти-
ленинская формулировка, так как предполагает, что ра-
нее — очевидно, до современного периода Эттли, который
я описываю, — лейборизм не был партией английского им-
периализма.

Как может рецензент такого авторитетного учрежде-
ния, как РИСО АН СССР, требовать от автора такой уста-
новки? Как может автор подчиниться такому требованию?

Прошу Вас поэтому, Вячеслав Петрович, назначить
другого рецензента.

Простите, что отнял у Вас время

С. Ростовский (Леонидов)

26 августа 1950 г.»

Через 3 месяца, 27 ноября, Эрнст Генри вновь обратил-
ся к Молотову:

«Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович!

Я написал памфлет против Клемента Эттли (на основе
его биографии). Думаю, что в связи с участившимися вы-
ступлениями Эттли против СССР и движения сторонников
мира, такая работа своевременна.

В виду особой остроты и ответственности темы реша-
юсь послать рукопись Вам в надежде, что (в случае годно-
сти) Вы дадите указание о ее возможном использовании.

А. Леонидов (С. Ростовский)»

Но Молотов занят другими делами. А Эрнст Генри пре-
бывал в растерянности. Множество халтурщиков потирали
руки — идеологические кампании открыли новые возмож-
ности для неплохого заработка. Если издательство медлило
с выпуском совсем уж плохонькой книжки, сразу обраща-
лись к высшему начальству с жалобой на зажим писателя-
патриота. Один автор представил в издательство «Москов-
ский рабочий» рукопись под названием «Американское
гестапо», посвященную «системе внутриполитического
шпионажа и полицейского террора в США». Издательский
редактор констатировал: рукопись основана «на домыслах
и измышлениях». Автор, как и Эрнст Генри, обратился к
Молотову: издательство не спешит выпустить книгу, по-
священную такой политически острой теме! И на это по-
слание Молотов откликнулся. Переслал письмо секретарю
ЦК Михаилу Суслову. Тот сам не посмел принять решение.
Рукопись отправили на просмотр министру госбезопасно-
сти генерал-полковнику Виктору Семеновичу Абакумову.
Министр ответил: «При подготовке рукописи автор исполь-
зовал закрытые материалы, говорить о которых в открытой
печати нецелесообразно. На квартире у автора хранились
секретные материалы об американской разведке. Органа-
ми безопасности все эти материалы изъяты». «Закрытые»
материалы — это об американской разведке? Но имелись в
виду вовсе не документы ЦРУ, добытые нашей разведкой,
а статьи из американской прессы, которые следовало дер-
жать в секрете от советских людей... В данном случае мне-
нием министра госбезопасности пренебрегли. Название
книги — «Американское гестапо» — так понравилось в ЦК,
что книга в 1950 году вышла в свет.

Эрнсту Генри приходилось труднее, но он не унывал:
«Занимался литературно-политической работой, посто-
янно сотрудничал в журналах “Новое время”, “Новости”,
а также писал для “Октября”, “Литературной газеты”,
“Огонька”. Почти закончил для Госполитиздата большую
книгу “Кризис лейборизма”».

Жизнь без зарплаты в Советском Союзе — испытание.
Размер литературного гонорара обретает особое значение.
Пришлось Эрнсту Генри по этому поводу писать директору
Государственного издательства политической литературы
Сергею Митрофановичу Ковалеву:

«Дорогой товарищ Ковалев,

Международная редакция сообщила мне об отказе уста-
новить гонорар за книгу “Банкротство правого лейбориз-
ма” из расчета 2500 руб. за авторский лист. Возможно, что
некоторые обстоятельства дела Вам не известны, поэтому
пишу лично Вам.

Тов. Калюта подтвердит, что когда мы в самом начале
уговаривались с ним о книге об Эттли, я хотел получить
3000 руб. за лист — ставку, предложенную мне Институтом
истории Академии наук, и согласился на 2500 руб. ввиду
предполагавшегося массового тиража. Эта цифра — 2500
руб. — была внесена в “предложение”, которое, несомнен-
но, можно разыскать в международной редакции.

Хотя несколько обидно, товарищ Ковалев, что эта ставка
снижается теперь до 2250 руб., хотя, как Вы знаете, я потра-
тил много труда в прошлом году на неизданную рукопись.
По требованию издательства я актуализировал и дорабаты-
вал эту рукопись пять раз и месяцами сидел над ней.

Я надеюсь поэтому, что Вы сочтете возможным дать
указание международной редакции сохранить в силе ста-
рый уговор. Думаю, что в данном случае я прав. Новая кни-
га будет гораздо важнее старой. Мне кажется даже, что это
будет лучшим из того, что я написал. Возможно, авторы
всегда так думают.

В крайнем случае предлагаю следующее: если по пред-
ставлению работы в апреле Вы сочтете, что она не заслужи-
вает ставки в 2500 руб., то я теперь же формально обязы-
ваюсь без каких-либо дальнейших возражений согласиться
на пониженную ставку и соответственное изменение дого-
вора.

Мне не везет с Господитиздатом — за два издания кни-
ги “Гитлер против СССР” я получил во время войны ровно
5000 руб.

Простите, что побеспокоил Вас

С. Ростовский (А. Леонидов)

10 февраля 1952 г.

тел:К 5-35-95».

Это вообще был трудный год для Эрнста Генри. Но он
продолжал работать.

В воскресенье, 5 октября 1952 года, в 7 часов вечера от-
крылся XIX съезд партии. Первый за 13 лет — предыдущий
Сталин собирал в 1939 году. И первый для Эрнста Генри,
который за прежними партийными съездами наблюдал из-
далека. Он ожидал чего-то значительного.

Вступительную речь произнес Молотов, которого не
слишком осведомленное население страны по-прежнему
считало вторым человеком после Сталина. Он попросил
почтить память умерших товарищей, напомнил о враждеб-
ном капиталистическом окружении, о том, что империали-
стический лагерь готовит новую мировую войну, но успо-
коил делегатов:

— Наша партия пришла к XIX съезду могучей и спло-
ченной, как никогда.

И закончил бравурно:

— Да живет и здравствует многие годы наш родной, ве-
ликий Сталин!

Здравицами вождю заканчивались все выступления на
съезде, делегаты автоматически вставали и аплодировали.

Сталину было почти 74 года. Эрнст Генри, как и мно-
гие, удивился: вождь отказался делать основной доклад.
С отчетным докладом ЦК выступил Георгий Маленков. Он
был одновременно и секретарем ЦК, и заместителем пред-
седателя Совета министров, ведал всеми организацион-
ными делами, держал в руках партийно-государственную
198
канцелярию и воспринимался как самый близкий к Стали-
ну человек, как заместитель вождя. Маленков подчеркнул
возрастающую роль государства:

— Мы оказались бы безоружными перед лицом врагов
и перед опасностью разгрома, если бы не укрепляли наше
государство, нашу армию, наши карательные и разведыва-
тельные органы.

Маленков говорил не только о фантастических успехах
родной страны, но и о бедственном положении Запада, об
обнищании американских трудящихся, о падении покупа-
тельной способности доллара, о росте дороговизны и сни-
жении заработной платы. На следующий день Эрнст Генри
изучил номер «Правды» с речью Маленкова, которую те-
перь полагалось цитировать по всякому случаю.

К удивлению Эрнста Генри, который привык к жи-
вой политической жизни -- даже партийные съезды не-
мецких и британских коммунистов проходили достаточно
живо — все выступления на XIX съезде были на редкость
серыми и скучными, ни одного живого слова. Внимательно
следили только за тем, кому и когда предоставляют слово
(это свидетельствовало о положении в иерархии власти),
кого критикуют и кого хвалят.

Съезд запомнился, пожалуй, только тем, что Всесоюз-
ную коммунистическую партию (большевиков) переиме-
новали в Коммунистическую партию Советского Союза, а
Политбюро ЦК — в Президиум ЦК.

Сталин все-таки выступил — в последний день съезда,
на вечернем заседании 14 октября, уже после выборов но-
вого состава ЦК и Центральной ревизионной комиссии.
Вождь поблагодарил братские партии за поддержку и обе-
щал, в свою очередь, помогать им в дальнейшей «борьбе за
освобождение».

В ноябре 1952 года Эрнст Генри прочитал в газетах пу-
гающую новость. В Праге начался громкий и зловещий су-
дебный процесс по делу генерального секретаря ЦК Ком-
партии Чехословакии Рудольфа Сланского. В годы войны
он руководил Чехословацким штабом партизанского дви-
жения, в 1944-м был одним из тех, кто поднял восстание в
Словакии, которая после расчленения страны в 1939 году
стала марионеточным государством под германским кон-
тролем.

Сланский стал жертвой борьбы за власть и начавшей-
ся антисемитской кампании. Его арестовали в ноябре 1951
года и через год устроили масштабный процесс. В списке
тех, кого посадили на скамью подсудимых, Эрнст Генри
увидел более чем знакомое имя — Андре Симон, главный
редактор основной партийной газеты Кис1ё ргачо («Крас-
ное право»). Это был псевдоним старого коммуниста Отто
Каца, хорошо известного ему еще по Лондону; британские
спецслужбы считали его опаснейшим смутьяном... Эрнст
Генри недоумевал: за что могли арестовать абсолютно пре-
данного Сталину человека? В обвинительном заключении
записали: «Антигосударственный центр Сланского, равно
как и титовцы в Югославии, придумали так называемую
теорию чехословацкого особого пути к социализму. Под
прикрытием этой теории, что, собственно, означало вос-
становление капитализма, центр осуществлял подготовку
к восстановлению старых отношений в Чехословакии по
примеру Тито и под руководством английских и американ-
ских империалистов».

Из 14 подсудимых 11 были евреями. Процесс в Праге
носил откровенно антисемитский характер.

Один из обвиняемых заместитель министра иностран-
ных дел Чехословакии Артур Лондон выжил и позднее рас-
сказал, что на допросе следователь требовал при упомина-
нии каждого нового имени указывать — еврей это или нет.
А, составляя протокол, следователь вместо слова «еврей»
писал — «сионист». Объяснил:

— Мы служим в аппарате госбезопасности демократи-
ческой республики. Слово «жид» (так по-чешски произно-
сится слово «еврей») оскорбительно. Поэтому пишем «си-
онист».

Артур Лондон объяснил малограмотному следователю,
что «сионист» — термин политический, а не этнический.

Следователь ответил, что это неправда:

— Мне так сказали писать. В Советском Союзе слово
«жид» тоже запрещено. Там пишут «сионист».

Президент Чехословакии Клемент Готвальд публично
заявил:

— В ходе следствия и во время процесса антигосудар-
ственного заговорщического центра был вскрыт новый ка-
нал, по которому предательство и шпионаж проникают в
Коммунистическую партию. Это — сионизм.

Отныне под словом «сионизм» подразумевалось вовсе
не давнее стремление евреев вернуться в Палестину. Си-
онизм обозначал теперь совсем другое — то, что нацисты
называли «мировым еврейством». Слова руководителя со-
циалистической Чехословакии означали, что любой еврей
200
может быть назван сионистом и, следовательно, предате-
лем и шпионом.

Одиннадцать подсудимых, среди них хорошо известный
Эрнсту Генри Андре Симон (Отто Кац), были приговорены
к смертной казни, трое — к пожизненному тюремному за-
ключению. Трупы казненных сожгли. Советники — офи-
церы из советского МГБ — доложили, что собрали пепел
в мешок из-под картофеля, выехали из Праги и высыпали
его прямо на дорогу.

Эрнст Генри не знал, что этим процессом дело не за-
кончилось. В Праге собирались продолжать борьбу с «си-
онистами». По делу Сланского арестовали 153 человека.
14 вывели на процесс, а остальные 140 человек сидели и
ждали своей очереди.

Эрнст Генри продолжал писать. Но как безработный
он не имел доступа к иностранной печати, которую дер-
жали в спецхране. Западные газеты и журналы — помимо
коммунистических — разрешалось читать только тем, кто
получил специальное разрешение. Кабинеты иностранной
печати существовали в академических институтах между-
народного профиля, на радио, в редакциях центральных га-
зет и специализированных журналов. Разрешения оформ-
лялись приказом начальства. Но Эрнст Генри не состоял в
штате, и для него спецхран был закрыт. А как же журнали-
сту-международнику откликаться на происходящее в мире,
если не видишь, что пишет мировая пресса?

Наконец он решился и 2 января 1953 года вновь обра-
тился к министру иностранных дел:

«Глубокоуважаемый Андрей Януарьевич!

В течение последних шести лет я работал как журна-
лист-международник главным образом по вопросам ан-
глийской политики. Пишу в “Новом времени” (псевдоним
А. Леонидов), “Ньюс” (псевдоним А. Лосев), “Октябре” и
других изданиях.

Продолжать эту работу стало на практике невозможно,
так как не служащий в учреждении, я теперь фактически
лишен допуска к чтению иностранной печати — хотя соот-
ветствующее разрешение было получено мною еще в 1947
году по линии Совинформбюро, где я тогда работал.

Не сомневаюсь, что, например, редакция “Нового вре-
мени” подтвердила бы, что мое дальнейшее сотрудниче-
ство желательно.

Прошу, Андрей Януарьевич, Вашего содействия, дабы я
мог продолжать работу в области моей профессии».
Даже если бы Вышинский и захотел помочь, он не мог.
Журналистами ведало не Министерство иностранных дел,
а ЦК партии. А Эрнстом Генри занималось совсем другое
ведомство, и на свободе ему оставалось пробыть всего два
месяца...

Через несколько дней, 13 января 1953 года, «Правда»
опубликовала вошедшее в историю сообщение ТАСС
«Арест группы врачей-вредителей» и редакционную статью
«Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-вра-
чей». Советские люди узнали, что органами госбезопас-
ности «раскрыта террористическая группа врачей, ставив-
шая своей целью путем вредительского лечения сократить
жизнь активным деятелям СССР».

В сообщении перечислялись арестованные врачи —
шесть еврейских фамилий, три русские. «Большинство
участников террористической группы, — говорилось в
сообщении ТАСС, — были связаны с международной ев-
рейской буржуазно-националистической организацией
“Джойнт”, созданной американской разведкой...

Арестованный Вовси М. С. заявил следствию, что он
получил директиву “об истреблении руководящих кадров
СССР” из США от организации “Джойнт” через врача
Шимелиовича и еврейского буржуазного националиста
Михоэлса. Другие участники террористической группы
(Виноградов В. Н., Коган М. Б., Егоров П. И.) оказались
давнишними агентами английской разведки».

Главное, что предстояло осознать советским людям,
умещалось в короткой формуле: арестованы врачи-ев-
реи — агенты США и Англии.

Мороз по коже. Ощущение беззащитности и предчув-
ствие беды.
Часть
третья

РАЗОЧАРОВАНИЕ
НЕ ДЛЯ
РОМАНТИКОВ
На Лубянке

Эрнсту Генри не повезло! Чудовищно не повезло! Еще
бы три дня, и обошлось. Вся жизнь сложилась бы иначе...

Пятого марта 1953 года умер Сталин. Новые вожди в
тот же вечер поделили власть. Лаврентий Павлович Берия
восстановил единое ведомство внутренних дел и сам его
возглавил. Новое суперминистерство Лаврентий Павлович
сделал своей опорой в борьбе за власть. У него были боль-
шие планы. Сталинские идеи его не интересовали, поэто-
му старые дела он велел отложить. Уже начатое на Лубянке
следствие продолжалось по инерции. Но новые аресты тре-
бовали санкции Берии и его заместителей. И если бы ор-
дер на арест Эрнста Генри понесли высокому начальству на
подпись после 5 марта, последовал бы вопрос: а зачем нам
это нужно? И он остался бы на свободе.

Но Эрнста Генри арестовали 2 марта, когда вождь лежал
без сознания, но еще был жив. Генри ютился в маленькой
комнате младшей сестры Татьяны. Туда и пришли его аре-
стовывать.

«Протокол

город Москва, 3 марта 1953 года

Мы, сотрудники Министерства Государственной Безо-
пасности СССР подполковник госбезопасности Ивин-
ский Н. Г., майор госбезопасности Можаев П. М., на основа-
нии ордера Министерства Государственной Безопасности
СССР за № Ю-25 от 2 марта 1953 года в присутствии Чер-
нил овской Татьяны Аркадьевны и дворника Гаврилиной
Марии Дмитриевны произвели обыск.

Обыск производился с 20.30 2 марта по 3 часа 15 мин
3 марта».

За что же арестовали Эрнста Генри?

«Проживая длительное время за границей (в Германии
и Англии), имел, начиная с 20-х годов, подозрительные по
шпионажу связи с иностранцами... Находясь в Германии,
в 1922—1923 годах дважды арестовывался немецкой поли-
цией, но каждый раз при сомнительных обстоятельствах
освобождался из-под стражи».

Вспомнили, что в 1922 году он в роли корреспондента
В1е Ко1е Еакпе, газеты немецких коммунистов, побывал на
подпольном съезде турецких коммунистов. Делегатов съез-
да турецкие власти арестовали и расстреляли. Почему же
Эрнст Генри уцелел? В МГБ эту историю тридцатилетней
давности сочли достаточным «основанием подозревать в
предательской деятельности».

И главное: «За время пребывания в Англии с 1933 по
1946 г., где он занимался литературно-журналистской де-
ятельностью, были получены материалы б его связи с ан-
гличанами, известными своей причастностью к англий-
ской разведке... Установил личную связь с послом СССР
в Лондоне Майским, ...был ответственным редактором
официального бюллетеня посольства “Советские военные
новости”, где Ростовским неоднократно помещались ма-
териалы, по своему содержанию вредные для Советского
Союза...

Арестованный Майский И. М. на допросе 2 марта 1953
года показал, что со слов англичанина Коатс ему известно
о связи Ростовского с английской разведкой. Кроме того по
агентурным данным Ростовский характеризуется как анти-
советски настроенная личность».

Эрнста Генри посадили по делу его бывшего начальни-
ка — многолетнего посла в Великобритании Ивана Михай-
ловича Майского. И дело обещало стать масштабным.

На Лубянке давно били тревогу: в самом сердце страны
завелись британские шпионы, пора их выявить и посадить.
Наконец санкция была дана. Британскими шпионами за-
нимался 2-й отдел (борьба с агентурой английской развед-
ки) 2-го главного управления (контрразведка) МГБ СССР.
Начальником отдела был полковник Владимир Ефимович
Кондрашин, много лет прослуживший во Втором главке.
После XX съезда, осудившего сталинские репрессии, пол-
ковника откомандируют советником в народный Китай,
потом в Восточную Германию.

А руководил всей контрразведкой очень нравившийся
высшему начальству генерал Евгений Петрович Питовра-
нов. Много позже он рассказал в газетном интервью, как в
1938 году его, секретаря парторганизации Московского ин-
статута инженеров транспорта, взяли на службу в НКВД,
хотя он еше учился и ему предстояло защищать диплом.

— Ничего, — махнул рукой нарком внутренних дел Бе-
рия, — здесь университеты пройдешь.

Питовранов стремительно рос в должности. Принимал
участие во многих послевоенных акциях, например выез-
жал в Питер, чтобы лично арестовать партийных секрета-
рей, ставших жертвами так называемого Ленинградского
дела. Рвение было оценено. Сталин сделал молодого гене-
рала заместителем министра госбезопасности. А потом ве-
лел посадить. Философски заметил:

— У чекиста есть только два пути — на выдвижение или
в тюрьму.

А через год передумал и выпустил. И генерала Питовра-
нова, от которого ждал новых успехов в борьбе с врагами,
поставил во главе единого главного управления разведки и
контрразведки Министерства госбезопасности.

Сталин заметно постарел, плохо себя чувствовал.
В Кремль не ездил, сидел на даче. И кажется, будто в по-
следние сталинские месяцы все масштабные дела, начатые
на Лубянке, затормозились. На самом деле аресты и допро-
сы продолжались до самой смерти вождя. Следственная
часть МГБ по особо важным делам трудилась с полной на-
грузкой.

Бывший посол в Англии Иван Майский был арестован
19 февраля 1953 года, всего за пару недель до смерти Сталина!
Пугающая новость для Эрнста Генри. Хотя разумеется, ему
и в голову не приходило, что за этим может последовать...

После возвращения в Москву в 1943 году Майского ут-
вердили заместителем наркома иностранных дел. Без опре-
деленного круга обязанностей. И в аппарате это знали. Он
не получал даже посольских шифротелеграмм.

В 1944 году Сталин потребовал от дипломатов анализа
послевоенной ситуации в мире. Сформировали несколько
комиссий. Возглавляли их заместители наркома Литвинов,
Лозовский и Майский. Все трое не в фаворе. Все трое труди-
лись всерьез, собрали лучших экспертов. Все предложили
по существу одно и то же: создать вокруг Советского Союза
буфер безопасности, обезвредить Германию, не допустить
создания в Европе военного блока, имеющего антисовет-
скую направленность, подписать с восточноевропейскими
странами договоры о взаимопомощи и поддерживать хоро-
шие отношения с Западом, прежде всего с Соединенными
Штатами и Великобританией. Советы не были приняты.
В начале 1945 года Майскому поручили возглавить Ко-
миссию по возмещению ущерба, нанесенного гитлеров-
скими захватчиками. Андрей Андреевич Громыко, мно-
голетний министр иностранных дел, вспоминал, как на
встрече лидеров стран антигитлеровской коалиции летом
сорок пятого Сталин предложил пригласить на одно из со-
вещаний Майского. Молотов, по словам Громыко, выска-
зал сомнение:

— Вряд ли следует. Поскольку Майский не справился
с задачей обеспечить подготовку качественных и обосно-
ванных материалов по вопросу о германских репарациях в
пользу Советского Союза, то я уже имел с ним на этот счет
серьезный разговор здесь в Потсдаме. Едва ли от него мож-
но будет ожидать каких-либо полезных предложений и се-
годня.

Андрей Громыко написал в воспоминаниях: «Скажу
прямо, меня удивила резкость высказывания Молотова о
Майском. Хотя дня за два до этой встречи я присутствовал
на рабочем совещании у Молотова, где Майскому крепко
досталось в связи с тем же вопросом о репарациях».

Ав 1946-м Ивана Михайловича убрали из Министер-
ства иностранных дел. Будущий заместитель министра
иностранных дел Владимир Семенович Семенов находил-
ся в кабинете Молотова, когда в телефонном разговоре со
Сталиным решилась судьба Майского. Молотов задал вож-
дю только один вопрос:

— Куда его девать?

Сталин поинтересовался, пишет ли что-нибудь Май-
ский. Молотов пренебрежительно ответил:

— Несколько мелких работ по истории британского ра-
бочего движения.

Вопрос был решен. Вскоре Иван Михайлович присту-
пил к работе в Институте истории Академии наук СССР.
В порядке компенсации его избрали академиком. Профес-
сор Владислав Павлович Смирнов вспоминал, как, придя
однажды на исторический факультет Московского уни-
верситета, увидел, что в расписании зачеркнута фамилия
академика Майского. Иван Михайлович преподавал на
истфаке. Удивленный Смирнов спросил лаборантку, что
приключилось с академиком. Сделав страшные глаза, она
сказала:

— Тише!

И прошептала на ухо:

— Взяли!
Когда Майского арестовали, ему уже было 69 лет. Не-
давнего посла, заместителя министра и кандидата в члены
ЦК обвинили в работе на британскую разведку и в том, что
он считал западных лидеров друзьями Советского Союза. На
первом допросе Майский отверг все обвинения. Следователь
зачитал ему показания его недавнего подчиненного Кон-
стантина Емельяновича Зинченко. Он в 1940—1944 годах ра-
ботал в советском посольстве в Лондоне, как и Эрнст Генри,
только в более высоком дипломатическом ранге — его про-
извели в советники. Выяснилось, что еще в ноябре 1941 года
в Лондоне закрутилась интрига, которая и Майскому, и Эрн-
сту Генри будет стоить свободы. 1-й секретарь посольства
Константин Зинченко в ноябре 1941 года отправил личное
письмо заместителю наркома иностранных дел Владими-
ру Георгиевичу Деконозову. Уже тогда он предъявил послу
особо тяжкое обвинение: «От Ротштейна мне известно, что
в конце сентября — начале октября т. Майский вызвал его
и просил передать английским товарищам несколько осла-
бить кампанию за создание второго фронта. Он говорил, что
Черчилль очень раздражен ростом движения и активностью
элементов, требующих создания второго фронта. Он также
просил Ротштейна передать секретарю англо-русского пар-
ламентского комитета, издающему бюллетень “Англо-рус-
ские новости”, смягчить тон бюллетеня в вопросе о втором
фронте и даже задержать такой материал».

Эндрю (друзья звали его Андреем) Ротштейн заведо-
вал отделением ТАСС в Лондоне и одновременно был од-
ним из основателей британской Компартии. Эндрю Рот-
штейн — сын советского академика Федора Ароновича
Ротштейна, который до революции жил в Англии. И отец,
и сын были коммунистами до мозга костей. Майский на
суде объяснит, что именно он говорил Эндрю Ротштейну:

— Стремясь усилить в Англии кампанию за второй
фронт и придать ей общенациональный характер, я просил
британскую компартию вести кампанию за второй фронт
в несколько более завуалированной форме, чтобы она не
имела слишком явно «коммунистического штампа», имея
в виду, что официальные органы лейбористской партии и
профсоюзов запрещают своим членам участвовать во всех
выступлениях, организуемых компартией. В результате
кампания за второй фронт превратилась в общенациональ-
ную акцию.

Почему Зинченко обратился к Деканозову? Деканозов
почти всю жизнь работал с Берией. Сначала в Грузии, по-
том в Москве. Став наркомом внутренних дел СССР, Лав-
рентий Павлович поставил Деканозова во главе внешней
разведки. Он не знал иностранных языков и никогда не
был за границей, но получил спецзвание комиссар госбезо-
пасности 3-го ранга. В мае 1939 года он был назначен заме-
стителем наркома иностранных дел, а в ноябре 1940-го —
послом в Германии. После начала войны весь состав
советского посольства вернулся на родину через Турцию,
и Деканозов приступил к своим обязанностям в Наркомате
иностранных дел. Чувствуя поддержку Берии, вел себя уве-
ренно, смело давал указания послам. Ему же подчинялись
кадровые и финансовые подразделения наркомата.

Осенью 1941-го письмо осталось без последствий. Май-
ский был нужен. Но Деканозов заботливо сохранил донос.
Письмо легло в архив. А в 1953 году его извлекли из архива,
чтобы обвинить Майского — а вместе с ним и Эрнста Ген-
ри — в измене родине. Готовился большой процесс.

Возникает закономерный вопрос: зачем все это понадо-
билось? Сталин никогда не обнародовал свои планы. Ни-
кого не предупреждал. Ни с кем не советовался. И не до-
верял свои мысли бумаге. «Сталин тем и отличался, что не
всегда раскрывал себя, — вспоминал его верный соратник
по политбюро Лазарь Моисеевич Каганович. — Он не рас-
крывал нам свои планы. Мы должны были догадываться».

Осенью 1952 года Сталин впервые после войны не по-
ехал в отпуск. Велел построить на ближней даче оранжерею
для выращивания лимонов, не вызревающих в условиях
средней полосы России. Он не покидал Москву и в при-
снопамятном 1937-м... Так что же случилось? Готовился
к Третьей мировой войне? И хотел заранее разоблачить и
обезвредить «внутренних врагов»?

Сталин широко раздвинул границы советской империи,
он позаботился об установлении социализма в Восточной
Европе. По существу, оставался только один серьезный со-
перник и противник — Соединенные Штаты. Настало вре-
мя, решил вождь, раскрыть советским людям глаза на то,
какие подлые и коварные враги орудуют у них дома и какой
могущественный враг за границей им помогает.

Иван Михайлович Майский не выдержал и «признал-
ся», что шпионил на англичан с 1925 года. От него требова-
ли показаний на других дипломатов, в том числе на знаме-
нитую Александру Михайловну Коллонтай, которая долгие
годы была послом в Швеции. Следователи намеревались
соорудить дело о шпионской сети внутри Министерства
иностранных дел. Майский понимал что его ждет, послуш-
но подписал протоколы допросов, просил хотя бы сохра-
нить ему жизнь.

Одного за другим арестовали троих его недавних подчи-
ненных, бывших сотрудников советского посольства в Лон-
доне. И среди них публициста с мировым именем — Эрнста
Генри, который родился Леонидом Аркадьевичем Хенто-
вым, а по воле советских спецслужб стал Семеном Никола-
евичем Ростовским.

Современный читатель поразится: Эрнст Генри оказал
такую помощь отечественной разведке, почему же к нему
так отнеслись? Своего посадили? Тех, с кем начинал Эрнст
Генри, посадили давно — еще до войны, во время Большо-
го террора. В мае 1939 года начальником 5-го (иностран-
ного) отдела НКВД СССР назначили Павла Михайловича
Фитина. Новый начальник разведки получил в наследство
одни руины. Он докладывал своему начальству: «К началу
1939 года почти все резиденты за кордоном были отозваны
и отстранены от работы. Большинство из них затем было
арестовано, а остальная часть подлежала проверке. Ни о ка-
кой разведывательной работе за кордоном при этом поло-
жении не могло быть и речи».

А в последние сталинские годы по указанию вождя шла
непрерывная чистка аппарата Лубянки и массовые аресты
руководителей ведомства госбезопасности. В узком кругу
Сталин говорил:

— Чем больше у нас успехов, тем больше враги будут
стараться вредить. Об этом наши люди забыли, появилось
благодушие, ротозейство, зазнайство... Неблагополучно
в госбезопасности, притупилась бдительность. Они сами
признались, что сидят в навозе, в провале. Лень, разло-
жение глубоко коснулись Министерства госбезопасности.
Надо лечить госбезопасность.

За решеткой оказались высшие руководители органов
госбезопасности, заместители министра. Такой масштаб-
ной чистки не знало ни одно ведомство. За год, с 1 июля
1951-го по 1 июля 1952 года, «как не справившихся с рабо-
той» выгнали 1583 чекиста. Еще 3 тысячи уволили за раз-
личные нарушения. Но все равно Сталин требовал убирать
людей, «недостойных работать в ЧК». Он бранил аппарат
Лубянки:

— Бегемоты... Ожирели... Разучились работать...

Вождь упрекал следователей, что они «жалеют сво-
их». Следователи получили указание бить арестованных
210
«смертным боем». Так что не приходится удивляться тому,
что арестованные всегда давали нужные показания.

«Министр госбезопасности тов. Игнатьев сообщил нам
на совещании, что ход следствия по делам, находившим-
ся в нашем производстве, оценивается правительством как
явно неудовлетворительный, и сказал, что нужно “снять
белые перчатки” и “с соблюдением осторожности” при-
бегнуть к избиениям арестованных, — сообщал в рапорте
полковник Петр Васильевич Федотов, заместитель началь-
ника Следственной части по особо важным делам МГБ
СССР. — Говоря это, тов. Игнатьев дал понять, что по это-
му поводу имеются указания свыше. Во внутренней тюрь-
ме было оборудовано отдельное помещение для избиения,
а для осуществления пыток выделили группу работников
тюрьмы».

Начальник внутренней тюрьмы МГБ полковник Алек-
сандр Николаевич Миронов объяснил, как они действовали:

— О применении наручников и избиения в отношении
определенных арестованных мне обычно звонили началь-
ники следственных отделов управлений. В каждом случае я
проверял эти указания, звонил соответствующим замести-
телям министра. Убедившись, что указание исходит от зам-
министра, я давал указания надеть наручники или прове-
сти избиение. При применении физического воздействия
к арестованным я все время присутствовал. Били резино-
выми палками.

В последние годы и особенно в последние месяцы своей
жизни Сталин занимался делами МГБ больше, чем делами
ЦК партии или Совета министров. Практически каждый
день читал поступавшие с Лубянки бумаги.

Начальник 7-го управления МГБ генерал Виктор Ива-
нович Алидин вспоминал, что Сталин заинтересовался
даже работой наружной разведки МГБ (слежка и наблю-
дение за подозреваемыми). Распорядился в чекистских ап-
паратах по всей стране выделить ее в отдельную, самостоя-
тельную службу. Отделение арестов и обысков, входившее
в 7-е управление МГБ, было перегружено работой. Один из
сотрудников отделения со странным блеском в глазах го-
ворил:

— Я люблю свою работу, мне нравится брать людей ночью.

Сталин, чтобы сделать приятное чекистам, вновь ввел
специальные звания для работников госбезопасности, что-
бы поставить их выше армейских и флотских офицеров.
Появился Указ Президиума Верховного совета СССР, и
все лейтенанты, капитаны, майоры и полковники МГБ до-
бавили к воинскому званию слова «государственной безо-
пасности», для высшего командного состава ввели звание
«генерал государственной безопасности».

На заседании Президиума ЦК 1 декабря 1952 года
вождь завел речь о «неблагополучии» в ведомстве госбе-
зопасности: «лень и разложение глубоко коснулись МГБ»,
у чекистов «притупилась бдительность». Требовал полно-
стью перекроить аппарат. «Обсуждение проекта реоргани-
зации МГБ, — вспоминал 1-й заместитель министра гене-
рал-полковник Сергей Арсеньевич Гоглидзе, — проходило
в крайне острой, накаленной обстановке. На нас обруши-
лись обвинения, носящие политический характер». Вождь
не стеснялся в выражениях, обещал провести «всенарод-
ную чистку чекистов от вельмож, бездельников и пере-
рожденцев». Отчего вождь злился на своих подручных в те
месяцы? Сталин, возможно, ощущал, что его историческое
время истекает. И когда оставался буквально шаг для реа-
лизации столь масштабного замысла, бренное тело подвело
вождя. Он ушел в мир иной.

Но Эрнст Генри был уже арестован.

Известный публицист и знаток германских дел Лев
Александрович Безыменский много позже вспоминал, как
беседовал с Эрнстом Генри о его книгах:

«Я был восхищен умением автора вскрывать глубокие
корни международной политики. Речь, естественно, зашла
о той великой войне, которую Эрнст Генри предсказал.
Улыбаясь в усы, Семен Николаевич заметил:

— А вы знаете, меня по этому поводу в МГБ допраши-
вали...

— Как? — полюбопытствовал я.

— Следователь с пристрастием спрашивал: “Откуда у
вас были сведения о немецких планах войны? Почему они
были так точны? Не получили ли вы их из немецкой раз-
ведки?”

Семен Николаевич тогда ответил ему: мол, какой смысл
был немцам раскрывать иностранному журналисту свои
самые секретные планы?

Однако у следователя были свои причины задавать та-
кие вопросы: его задачей было получить от Эрнста Генри
какие-нибудь сведения о его связях с иностранной раз-
ведкой, безразлично какой — английской, американской
или даже немецкой. Лишь бы это отягощало вину подслед-
ственного...
Занимаясь впоследствии предысторией военного плана
«Барбаросса», я не раз вспоминал об этом идиотском до-
просе, а также о соотношении описания немецкого плана,
данного Эрнстом Генри в 1936 году, с реальной действи-
тельностью 1941 года. Речь идет о мастерстве публициста,
который невероятно близко к истине воспроизвел то, о чем
не могла узнать даже умелая советская разведка...»

Повезло Эрнсту Генри в том смысле, что после смерти
вождя перестали бить арестованных. Таково было распоря-
жение нового министра внутренних дел Лаврентия Павло-
вича Берии. 4 апреля он подписал приказ по министерству
«О запрещении применения к арестованным каких-либо
мер принуждения и физического воздействия»:

«1. Категорически запретить в органах МВД примене-
ние к арестованным каких-либо мер принуждения и физи-
ческого воздействия; в производстве следствия строго со-
блюдать нормы уголовно-процессуального кодекса.

2.	Ликвидировать в Лефортовской и внутренней тюрь-
мах организованные руководством бывшего МГБ СССР
помещения для применения к арестованным физических
мер воздействия, а все орудия, посредством которых осу-
ществлялись пытки, уничтожить.

3.	С настоящим приказом ознакомить весь оперативный
состав органов МВД и предупредить, что впредь за наруше-
ние советской законности будут привлекаться к строжайшей
ответственности, вплоть до предания суду, не только непо-
средственные виновники, но и их руководители».

Берия образовал внутри МВД четыре спецгруппы: по
проверке «дела врачей», «Мингрельского дела», дела со-
трудников МГБ, обвиненных в создании контрреволюци-
онной сионистской организации, и дела арестованных ра-
ботников Главного артиллерийского управления Военного
министерства СССР. Дал им на работу две недели. А потом
еще назначил комиссию — проверить, справедливо ли по-
садили руководство Военно-воздушных сил и работников
Министерства авиационной промышленности. Все группы
доложили, что дела фальсифицированы.

Берия начал реабилитацию военачальников, посажен-
ных после войны. В подписанном им приказе говорилось:
следствие проводилось бывшим Главным управлением
контрразведки СМЕРШ необъективно и поверхностно.
Им двигало отнюдь не стремление восстановить справед-
ливость и освободить невинных, не желание прекратить
преступную практику чекистского аппарата. Ему нужно
было другое — убрать тех, кого он не любил. И, конечно
же, создать себе репутацию народного заступника. Он дей-
ствовал с дальним прицелом. У Лаврентия Павловича были
большие планы. Ему, как выразится позднее другой член
Политбюро, чертовски хотелось поработать.

Остальные руководители страны с трудом осваивались
с новой ролью. Они так долго привыкли исполнять прика-
зы Сталина, что у многих наступил паралич воли. А у Берии
сомнений не было: он справится с любой задачей. Он начал
действовать самостоятельно и самоуверенно. У него в руках
все рычаги управления, аппарат госбезопасности всесилен,
и никто не смел спросить: а с какой стати вы этим занима-
етесь?

Реальная власть, по существу, сосредоточилась в руках
Берии. Но это была власть без славы. Он догадывался, как к
нему относятся в стране. Хозяин Лубянки — глава государ-
ства? К этому люди не были готовы. Он жаждал популяр-
ности в народе. Вот ее Лаврентий Павлович и завоевывал.
Надо полагать, он строил далеко идущие планы — видел
себя в кресле первого человека в стране. Впрочем, некото-
рые его идеи были разумными, поскольку он был прагма-
тиком.

Напряжение в обществе разрядилось. Мрачная атмос-
фера, сгустившаяся в последние месяцы жизни Сталина,
рассеялась. Именно в те дни появились ростки того, что
потом, используя название известной повести Ильи Григо-
рьевича Эренбурга, назовут «оттепелью».

Но пересмотрены были только дела последнего време-
ни, к которым Лаврентий Павлович не имел отношения.
О других несправедливо арестованных, о тех, кого пытали и
избивали по его указанию, он не вспоминал. И Эрнст Ген-
ри продолжал сидеть в тюремной камере.

Бериевскими разоблачениями были крайне недовольны
кадровые сотрудники госбезопасности. Они не понимали,
чем им теперь заниматься, если прекратятся политические
дела? Но пока что все происходит стремительно. Лаврен-
тий Павлович активен, энергичен и напорист. Товарищи
по руководству хлопают глазами и послушно голосуют за
предложения Берии. Ни возразить, ни оспорить его идеи
не смеют.

Чекисты со смешанными чувствами встретили воз-
вращение Берии. С 1945 года, когда тот покинул Лубян-
ку, утекло немало воды. Его выдвиженцев осталось не так
много. Кадровые перетряски и слияние двух министерств
214
породили недовольство. Во 2-м отделе контрразведки, ко-
торый занимался английскими шпионами, сменилось на-
чальство. Отдел возглавил генерал-майор Лев Ильич Ново-
братский, много лет служивший в военной контрразведке.
После войны его отправили в оккупированную Австрию, но
он впал в немилость и был назначен заместителем началь-
ника управления охраны Куйбышевской железной дороги.
После смерти Сталина, в первых числах апреля 1953-го, его
вернули в центральный аппарат.

Тем временем невероятные новости о том, что кого-то
уже освободили, породили у узников новые надежды. 15 мая
Иван Михайлович Майский обратился к Берии:

«Глубокоуважаемый Лаврентий Павлович, я хочу быть
с Вами абсолютно честным и искренним в отношении мое-
го дела. Исходя из этого, могу сказать следующее.

Я был арестован 19 февраля 1953 г. В первые дни после
ареста на меня был оказан сильный нажим, я не выдержал и
пошел по линии наименьшего сопротивления: стал огова-
ривать себя и оговаривать других. Мне мучительно стыдно
сознаваться в этом, но из песни слова не выкинешь. В ре-
зультате мои показания, данные на следствии, оказались
ложными и переполненными выдумками. Я от них отрека-
юсь и аннулирую их.

Подлинная, настоящая правда состоит в том, что я ни-
когда и нигде не был связан с английской разведкой, ни-
когда и нигде не был предателем или вредителем.

Я не снабжал Р. Макдональда, как то говорится в моих
показаниях, разведывательными материалами в 1925—27 гг.,
я не имел никаких разведывательных дел с англичанами в
Токио (1927—29) и Хельсинки (1929—32), я не устраивал
комплота с Черчиллем и Иденом (1932—34) против СССР.
Все это сплошные выдумки.

Подлинная, настоящая правда состоит далее в том, что,
хотя я не могу брать на себя ручательства за Новикова, Зин-
ченко, Коржа, Ростовского, А. Ф. Ротштейна (сына акаде-
мика Ф. А. Ротштейна), мне ничего не известно об их связи
с английской разведкой, как то значится в моих показани-
ях. Вся история об А. М. Коллонтай, содержащаяся в моих
показаниях, выдумана с начала и до конца... Мои подозре-
ния в отношении контр-адмирала Харламова и капитана
Египко основаны только на предположениях.

Такова подлинная, настоящая правда, которую я готов
подтвердить чем угодно, даже — говорю это со всей серьез-
ностью — своей жизнью.
Но, если я никогда не был английским разведчиком и
никогда не предавал интересов СССР, это совсем не зна-
чит, что в моей жизни все было безупречно. Нет, в моей
жизни были большие ошибки и даже преступления, о кото-
рых я хочу сказать здесь вполне откровенно. Моей величай-
шей ошибкой, несчастием всей моей жизни было то, что в
течение многих лет (1903—19) я был меньшевиком.

Меньшевистский груз сказывался и в 30-е годы, когда я
был послом СССР в Лондоне, я был англофилом и не всег-
да совершенно ясно себе представлял, где проходит линия
водораздела между советскими интересами и британскими
интересами.

В этом на меня сильно влиял М. М. Литвинов, который
был не только мой Нарком, но также и мой старый друг по
лондонской эмиграции (1912—17). Основная концепция
М. М. Литвинова в области внешней политики вкратце
сводилась к следующему: СССР должен “замириться” с
Западом, т. е. в то время, прежде всего с Англией, не драз-
нить Запад по линии Коминтерна и Азиатского Востока и
сосредоточить свое внимание на внутреннем социалисти-
ческом строительстве, используя для этого в максималь-
ной степени технические и финансовые ресурсы Запада.
“Всякий реальный успех нашего социалистического стро-
ительства, — говорил М. М. Литвинов, — будет иметь за
рубежом гораздо больший пропагандистский эффект, чем
десять выступлений Коминтерна”.

Конечно, официально М. М. Литвинов своей концеп-
ции нигде не выдвигал, но в дружеских разговорах со мной
он неоднократно ее развивал и, поскольку мог, старался
проводить ее в своей практической работе. В 30-х годах я в
основном разделял концепцию М. М. Литвинова.

Мое англофильство нашло свое особенно яркое выра-
жение в выполнении директивы М. М. Литвинова всячески
укреплять связь с видными представителями правящего ла-
геря. Это он мотивировал необходимостью иметь хорошие
источники политической информации и хорошие рычаги
для воздействия на правительственные круги. В проведе-
нии директивы Наркома я слишком односторонне увлек-
ся выполнением поставленной задачи и еще более потерял
линию водораздела между советским полпредом и нотаб-
лями капиталистической верхушки Англии. Постепенно,
в ходе 11 лет, проведенных мной в Лондоне на посту по-
сла, сложились излишне дружественные отношения между
мной и такими людьми, как Черчилль, Иден, Бивербрук,
Ллойд-Джорж и др. Правда, эти отношения шли по линии
личной и бытовой, а не политической.

Могу с полной категоричностью заявить, что субъек-
тивно, сознательно я никогда не стремился тут к какому-
либо вредительству в отношении интересов СССР. На-
оборот, я тогда считал, что делаю полезное дело, так как
близость с названными людьми действительно давала мне
возможность снабжать Москву интересной и ценной ин-
формацией.

Однако, глядя сейчас ретроспективно на мое поведение
в 30-х гг., я ясно вижу, что объективно, помимо моей воли,
я наносил ущерб СССР, ибо из постоянного дружеского
контакта со мной лидеры английской буржуазии, несо-
мненно, извлекали немало полезной для них информации
об СССР, извлекали в большей мере, чем то соответствова-
ло нашим интересам. Таким образом, моя тогдашняя дея-
тельность в данной области если не была прямым престу-
плением, то стояла на грани преступления.

Таковы были последствия моего меньшевистского про-
шлого.

Никаких связей с иностранцами после 1946 г. не имел.
В эти последние годы я, подобно многим другим академи-
кам, страдал старческой болезнью антисоветского брюзжа-
нья, но дальше разговоров за чашкой чая здесь дело не шло.
В эти же годы я часто бывал у М. М. Литвинова, который
нередко выражал недовольство внешней политикой СССР.
М. М. Литвинов утверждал, что при несколько более гиб-
кой тактике советского правительства можно было бы зна-
чительно ослабить напряжение на международной арене.
Уже будучи на одре болезни, которая свела его в могилу,
М. М. Литвинов не раз говорил мне, что если поправится,
то напишет И. В. Сталину с просьбой использовать его,
М. М. Литвинова, для рассасывания этого напряжения.

В заключение позволяю себе обратиться к Вам с прось-
бой содействовать скорейшему окончанию моего дела
и с этой целью поручить 1—2 лицам (желательно, чтобы
хотя бы одно из них было знакомо с условиями работы
за границей, особенно в 30-х гг.) объективно разобраться
в нем. Я, со своей стороны, окажу им полное содействие
абсолютной честностью и искренностью моих показаний.
Я сам укажу им все дефекты моих прежних показаний, от
которых я отрекся. Я надеюсь также привести им ряд убе-
дительных доказательств моей непричастности к шпиона-
жу, вредительству и измене Родине.
Мое самое горячее, искреннее желание — искупить мои
прошлые грехи, посвятив остаток моей жизни полезной ра-
боте на благо СССР. Я с готовностью приму всякую работу,
которую мне могут предложить компетентные инстанции.
Со своей стороны, учитывая свои личные данные (про-
шлое, характер квалификации, возраст и пр.), я позволю
себе высказать следующие пожелания в отношении рабо-
ты, на которой я мог бы быть использован.

1.	Борьба с буржуазной фальсификацией истории после
Октября 1917 г. (статьи, книжки, воспитание молодых ка-
дров такого профиля, участие в организации соответствен-
ного журнала и т. д.). Работа в рамках АН СССР.

2.	Участие в нашей радиопропаганде на заграни-
цу (я могу выступать по-английски, по-немецки и по-
французски).

3.	Работа для МВД».

Такое письмо, разумеется, Лаврентию Павловичу не
могли не доложить.

Валентин Михайлович Бережков, который в войну был
переводчиком Сталина и Молотова, а потом стал извест-
ным журналистом, в своих мемуарах воспроизводит краси-
вый рассказ Майского:

«В апартаменты Берии привели из камеры и Майского.
На столе стояли ваза с фруктами, бутылка грузинского вина
и бокалы. Лаврентий Павлович был сама любезность.

— Иван Михайлович, — обратился он к подследствен-
ному. — Что это вы наговорили на себя напраслину? Какой
же вы шпион? Это же чепуха.

Майский ничего не знал о происшедших переменах. Он
решил, что это очередной иезуитский подвох сталинского
сатрапа. Подумал: если скажет, что не шпион, наверняка
снова начнут бить.

— Нет, Лаврентий Павлович, я шпион, меня завербова-
ли англичане, это точно...

— Да бросьте вы эти глупости, Иван Михайлович! Ни-
какой вы не шпион. Вас оклеветали. Мы сейчас разобра-
лись. Провокаторы будут наказаны. А вы можете отправ-
ляться прямо домой...

Майский не верил своим ушам. Что же произошло в
нашей стране? Или он его испытывает и сейчас начнет из-
деваться?

В кабинет вошел офицер, разложил перед подслед-
ственным одежду, отобранную перед отправкой в камеру.

Берия проводил Майского в комнату отдыха переодеться.
— Ну вот и все, — сказал он, протягивая руку Майско-
му. — Простите уж великодушно, произошло недоразу-
мение. Внизу вас ждет машина... Проводите, — бросил он
офицеру».

В реальности все было иначе. И много хуже.

Освободить Майского Лаврентий Павлович не успел.
Но делом Майского заинтересовался. Вызвал старшего
следователя следственного отдела 1-го главного управле-
ния МВД Бориса Петровича Пыренкова, который вел дело
Майского. В кабинете министра сидел и его 1-й замести-
тель генерал-полковник Богдан Захарович Кобулов.

После ареста Берии следователя Пыренкова самого до-
просят в военной прокуратуре, и он расскажет, как именно
все происходило:

— Следственное дело Майского было принято мной к
производству 31 марта. К этому времени Майский уже при-
знал себя виновным в совершении тяжких преступлений.
Из материалов следственного дела видно, что показания о
своей связи с английской разведкой, а также о преступном
сговоре с Черчиллем и Иденом, направленном против су-
ществующего в Советском Союзе строя, Майский стал да-
вать на второй день после ареста, то есть 20 февраля.

Седьмого мая Майского допрашивали трое — началь-
ник Главного управления контрразведки генерал-лейте-
нант Петр Васильевич Федотов, начальник 2-го отдела Но-
вобратский и Пыренков. Сталина уже похоронили, в стране
начинаются перемены. А следствие по крупным политиче-
ским делам идет полным ходом. Генералу Новобратскому
в середине апреля начальство поручило руководить всеми
делами, заведенными на советских дипломатов. Петр Фе-
дотов окончил четырехклассное училище, что не помешало
ему после войны стать начальником внешней разведки. Но
в какой-то момент утратил расположение вождя и в февра-
ле 1952 года лишился должности. Год с лишним томился
в резерве МГБ, ожидал нового назначения. После смерти
Сталина о нем вспомнил Берия. 11 марта 1953 года Федотов
был утвержден членом коллегии Министерства внутренних
дел, на следующий день возглавил 1-е (контрразведыва-
тельное) главное управление МВД.

Следователь Пыренков вспоминал:

— 11 мая, примерно в девять вечера, я совместно с Фе-
дотовым и Новобратским был вызван к Берии. Он в резкой
форме высказал сомнение относительно показаний Май-
ского: “Какой он шпион!” Им были выдвинуты претензии
к сотрудникам, составлявшим справку на Майского, кото-
рая перед его арестом представлялась в ЦК КПСС. Берия
обвинил этих сотрудников в том, что они необъективно
составили справку. В ней приводились выдержки из пока-
заний арестованных в 1937—1938 годах участников антисо-
ветской организации о Майском. Берия заявил, что эти по-
казания не заслуживают доверия, и дал указание Кобулову
подработать вопрос об уничтожении архивно-следствен-
ных дел за период 1937—1938 годов. Берия стал выражать
недовольство тем, что советская контрразведка, «топчется
на месте» и «роется в навозе».

Завершая разговор, Берия сказал:

— Мы здесь думали за вас и приняли решение о прове-
дении некоторых мероприятий по делу Майского.

Майский был помещен в одну камеру с Андреем Яков-
левичем Свердловым, который выполнял роль внутрика-
мерного агента. Сын первого главы советского государства,
Свердлов с 1938 года служил в органах госбезопасности.
В октябре 1951 года его самого посадили.

Следователь Пыренков показал:

— А 12 мая сотрудник нашего отдела капитан Одляниц-
кий спросил, правда ли то, что Майский отказался от по-
казаний. Я был удивлен вопросом и ответил, что, напротив,
Майский расширяет и дополняет свои показания. Одляниц-
кий рассказал, что только что вернулся от Новобратского, к
которому ходил по делу арестованного Зинченко, и слышал
телефонный разговор Новобратского с кем-то из руково-
дящих работников министерства. Майский, по сообщению
внутрикамерного агента, «находится на пути к отказу от сво-
их показаний». 13 мая мой непосредственный начальник
полковник Иван Федорович Рублев сообщил, что в посту-
пившей из тюрьмы очередной сводке указано, что Майский
просит вызвать его на допрос. Но после вызова к Берии было
дано указание воздержаться пока от вызовов Майского на
допрос. Я попросил Рублева поставить в известность началь-
ника управления Федотова. Рублев в моем присутствии по-
звонил Федотову, который дал указание вызвать Майского.
Я тут же вызвал Майского. Однако он отказался сообщить
мне причины, побудившие его проситься на допрос, и за-
явил о том, что хочет видеть Федотова. Только лишь после
продолжительного разговора о том, что я имею поручение от
Федотова все выяснить, Майский заявил, что его показания
о преступной деятельности против Советского государства
вымышлены и он намерен заявить об этом Федотову.
Генерал-полковник Богдан Кобулов вызвал Майско-
го 14 мая. Бывший посол заявил заместителю министра,
что оговаривал себя и других на следствии, поскольку ему
угрожали побоями, и он, смалодушничав, «пошел по линии
наименьшего сопротивления». Кобулов отреагировал:

— Советское правительство и министр внутренних дел
Берия не заинтересованы в том, чтобы невинные люди си-
дели в тюрьме.

Но напомнив, что Майский известен всем как англо-
фил и был тесно связан с Литвиновым, Кобулов предложил
Майскому рассказать о «действительном характере» его
связи с лидерами английской буржуазии.

Майский не отрицал, что у него сложились дружеские
отношения с политическими деятелями Англии, но оха-
рактеризовал эту связь как «чисто бытовую». И предложил
свои услуги по разоблачению буржуазных фальсификато-
ров новейшей истории и изъявил готовность работать для
органов.

Кобулов живо ухватился за это, спросил Майского, чем
именно он может быть полезен Министерству внутренних
дел. Майский ответил, что имеет обширные связи среди
академиков и может информировать о их настроениях. От-
вергнув это предложение, Кобулов спросил Майского, ос-
ведомлен ли он о событиях последнего времени. Получив
отрицательный ответ, дал указание ознакомить его с газе-
тами. Кобулов сказал следователю:

— Дайте Майскому бумагу, и пусть пишет сам, он не
хуже вас может излагать свои мысли.

Вечером Майского вызвали к Берии. Лаврентий Павло-
вич ему сказал:

— Мы можем вас реабилитировать. Это не вызовет ни-
каких подозрений, поскольку в последнее время был уже
реабилитирован ряд лиц, и создать вам необходимые усло-
вия для легализации ваших встреч с иностранцами, предо-
ставив вам возможность работать в одной из организаций,
имеющих соприкосновение с иностранцами, но для этого
вы должны продумать свои возможности в смысле установ-
ления контакта с иностранцами. Сколько вам потребуется
время на обдумывание этого вопроса?

Майский попросил 2—3 дня. Берия сказал, что его вы-
зовут в понедельник, 18 мая, и предложил написать два до-
кумента. Первый — официальный, для дела, об отказе от
прежних показаний. Во втором документе, о котором, как
заявил Берия, никто, кроме присутствующих, знать не бу-
дет, Майский должен был искренне и правдиво изложить
действительный характер своих связей с англичанами и
другими иностранцами.

Берия спросил Майского, кто сидит с ним в камере. За-
метил: Свердлов только помешает собраться с мыслями и
изложить их на бумаге, и дал указание поместить Майского
в отдельную камеру и улучшить ему условия содержания.
Андрея Свердлова 18 мая выпустили.

Рассказ следователя Пыренкова:

— В первых числах июня Федотов поручил Питовра-
нову совместно с Майским подработать предложения по
использованию последнего в игре с англичанами. Питов-
ранов вызвал меня к себе и просил высказать мои сообра-
жения по поводу использования Майского. Я ответил Пи-
товранову, что поведение Майского считаю неискренним и
что в обстановке, когда Майский отказался от своих пока-
заний, трудно решать вопрос о его использовании в интере-
сах государства. Я доложил Питовранову, что на Майского
имеются серьезные материалы. В середине июня, когда я
вместе с Рублевым находился на докладе у Питовранова,
он дал указание, сославшись на распоряжение руководства
министерства подготовить постановление о прекращении
дела Майского. После ареста Берия я получил от Питовра-
нова указание написать в ЦК КПСС письмо по существу
дела Майского и составить справку по материалам дела.
В середине июля эти документы были переданы Федотову.
Однако лишь 21 июля заявление Майского с короткой пре-
проводительной было направлено товарищу Маленкову.

Внезапный арест самого Берии, от которого соратни-
ки спешили избавиться, все изменил. 11 июля на Лубянке
провели партийный актив МВД. Только что арестованно-
го Берию разоблачал секретарь ЦК Николай Николаевич
Шаталин, временно назначенный по совместительству 1-м
заместителем министра внутренних дел. Сдержанный и су-
ховатый, он в ЦК по поручению Маленкова ведал кадро-
выми делами.

Во всех управлениях и отделах МВД провели партийные
собрания. И все единодушно клеймили недавнего началь-
ника. Но вовсе не за пытки и расстрелы невинных людей!
Напротив, чекисты требовали возобновить «дело врачей» и
другие остановленные Берией оперативные и следственные
дела. Арестовать тех, кого отпустили на свободу после смер-
ти Сталина. Выступавшие на собрании в Главном управ-
лении контрразведки горячо говорили, что «вражеская
222
деятельность врачей доказана», и вносили предложение:
«просить руководство министерства пересмотреть решение
об их освобождении». Один из следователей 1-го главного
управления МВД обратился в ЦК: «Мы, маленькие рядо-
вые работники, были растеряны, когда нам сказали: “это
поворот в карательной политике”, “мы не можем держать
в тюрьмах интеллигенцию”, “освобождение врачей — дело
большой политики”. Многие сомневались, но не решались
жаловаться на неправильность этих действий, частью боясь
за себя, а частью считали, что пойти не к кому, поскольку
Берия считался “вторым человеком в правительстве”».

После ареста Берии генерал-лейтенанта Питовранова
допрашивали как свидетеля, но ему обвинений не предъ-
явили. Его отправили в Восточный Берлин руководителем
Инспекции по вопросам безопасности при советском вер-
ховном комиссаре Германии. Он недолго проработал со-
ветником в Китае, а потом еще четыре года начальником
Высшей школы КГБ. В 1966 году его перевели в дейст-
вующий резерв и определили в Торгово-промышленную
палату.

Генерала Федотова не тронули, оставили на прежней
должности. После создания Комитета государственной
безопасности при Совете министров СССР, в марте 1954
года, он возглавил 2-е (контрразведывательное) главное
управление. Но в процессе реабилитации жертв сталин-
ских репрессий стало ясно, что и Федотов замазан участием
в преступлениях. 12 апреля 1956 года генерал-лейтенанта
Федотова освободили от должности, через месяц перевели
на унизительно низкую должность заместителя начальника
редакционно-издательского отдела Высшей школы КГБ.
Но и это место было лишь прелюдией к увольнению. В 1959
году генерала Федотова уволили из КГБ и лишили звания
«за нарушения социалистической законности»...

Интерес Берии к делу Майского сильно повредил Ивану
Михайловичу. Берию самого хотели объявить британским
шпионом, а Майского за это и посадили! Поэтому бывший
посол и академик продолжал сидеть. Но теперь Майского
допрашивали относительно его отношений с Берией.

Преступлениям Берии и его команды следователи ис-
кали подходящее объяснение. Нельзя же было сказать, что
такова система, а Берия и его люди — ее часть. Объяснение
придумали: Берия — агент иностранных разведок, поэтому
убивал советских людей. И вообще он собирался свергнуть
советскую власть...
Генеральный прокурор СССР Роман Андреевич Руден-
ко на допросе требовал от Лаврентия Павловича:

— Признавайтесь, что, став агентом английской развед-
ки в период Гражданской войны, вы служили английско-
му империализму все последующие годы, вплоть до ваше-
го разоблачения и ареста! Что вы являлись организатором
группы заговорщиков, совершавших тягчайшие престу-
пления, в том числе и террористические убийства во имя
ваших преступных контрреволюционных целей! Что вы
действовали как враг партии и народа в своих преступных
контрреволюционных замыслах захвата власти и ликвида-
ции советского строя!

Доказать эту версию было трудновато даже опытным
следователям. Сооружали невероятные конструкции. В кон-
це концов 17 декабря в «Правде» появилось сообщение
«В Прокуратуре СССР»: «Как установлено теперь след-
ствием, Берия завязал связи с иностранными разведка-
ми еще в период Гражданской войны. В 1919 году Берия,
находясь в Баку, совершил предательство, поступив на
секретно-агентурную должность в разведку контрреволю-
ционного мусаватистского правительства в Азербайджане,
действовавшую под контролем английских разведыватель-
ных органов. В 1920 году Берия, находясь в Грузии, вновь
совершил изменнический акт, установив тайную связь с
меньшевистской охранкой в Грузии, являвшейся филиа-
лом английской разведки. Следствием установлено, что и
в последующие годы Берия поддерживал и расширял свои
тайные преступные связи с иностранными разведками че-
рез засылаемых ими шпионов, которых иногда ему удава-
лось уберечь от разоблачения и заслуженной кары».

В ночь с 19 на 20 августа 1953 года генеральный проку-
рор СССР Роман Руденко допросил Берию:

— Майского вы знаете?

— Бывшего посла в Англии Майского я знаю.

— Вам было известно, что Майский полностью признал
себя на следствии виновным в измене Родине и сотрудни-
честве с английской разведкой?

— Мне было известно, но мне говорили не то Кобулов,
не то Федотов, не то еще кто-то, что Майского избивали, и
поэтому он наговорил на себя.

— Вам оглашаются показания Майского от 18 августа:

«Вопрос: К вам применялись физические меры воздей-
ствия?

Ответ: Нет, не применялись...
Вопрос: Вами 7 мая с. г. при вызове на допрос были
подтверждены ранее данные показания?

Ответ: Да.

Вопрос: Вам угрожали на этом допросе?

Ответ: Нет».

Руденко обратился к Берии:

— На каком основании вы заявляете, что показания
Майского были им даны в результате применения к нему
мер физического воздействия?

— То, что я сказал ранее, что Майского избивали, это
неправильно. Майский мне жаловался на то, что ему угро-
жали.

— Вам было известно, что 31 марта 1953 года, то есть в
бытность вас министром внутренних дел, Майский обра-
тился с заявлением, собственноручно написанным, на имя
секретаря ЦК КПСС Маленкова и в этом заявлении при-
знал себя виновным в измене Родине?

— Не помню.

— Вам оглашаются выдержки из этого заявления Май-
ского: «С момента моего ареста 19 февраля я очень много
передумал и перечувствовал. Я критически просмотрел
свою жизнь, и предо мной с особой яркостью встали все
мои прошлые ошибки и преступления. Об ошибках я ис-
кренне сожалею, в преступлениях глубоко раскаиваюсь.
Вместе с тем у меня родилось горячее желание сделать что-
либо такое, что могло бы хоть в малой степени искупить то
зло, которое я причинил СССР. Само собой разумеется, я
с готовностью приму всякую форму искупления, которую
определят компетентные инстанции...

Я хотел бы помочь группе молодых способных совет-
ских историков специализироваться на борьбе с буржуаз-
ной фальсификацией новейшей истории. Однако практи-
чески этот вопрос мог бы встать позднее, в том случае, если
бы суд нашел возможным сохранить мне жизнь».

Таким образом, Майский признал себя виновным в
преступлениях столь тяжких, что сомневался, будет ли со-
хранена ему советским судом жизнь. Это так?

Берия ответил:

— Заявления этого не помню и не видел.

— Теперь объясните, с какой целью вы скрыли заявле-
ние Майского и не отправили это заявление по назначению?

— Заявления этого я не видел.

— С какой целью вы побудили Майского отказаться от
своих первоначальных показаний.
— Я это отрицаю.

— Вы говорите неправду. Вам оглашаются показания
Майского о том, как вы побуждали его отказаться от по-
казаний: «Вечером я был вызван к Берия. Там же присут-
ствовал Кобулов. Берия мне прямо сказал о том, что вы “в
своих показаниях плетете”, чувствовалось по его разговору,
что он мне прямо намекал на то, что мои показания ложны.
Такое заявление Берия меня ободряло, тем более что Берия
прямо сказал мне, чтобы я подал официальное письменное
заявление об отказе от ранее данных показаний, указав в
этом заявлении о своих грехах. Это заявление, как он выра-
зился, пойдет в дело, а второе заявление он предложил мне
написать о формах сотрудничества с МВД.

— Таким образом, письменное заявление ваше от 15
мая с. г. подано вами в результате прямой подсказки Берия
и Кобулова. Это так?

— Это так».

Выслушав запись допроса Майского, Берия сказал:

— Не признаю. Майский говорит неправду как здесь,
так и в своих показаниях.

Берии задали новый вопрос:

— Как вы намеревались использовать Майского после
запроектированного вами его освобождения?

— Сначала он должен был рассказать всю правду о себе,
о связях, и только после этого мною должен был быть рас-
смотрен вопрос об использовании его.

— Признавайтесь, что вы намерены были учредить осо-
бый институт для изменника Майского для того, чтобы об-
легчить ему преступную связь с английской разведкой и
лично пользоваться этим каналом?

— О каком институте шла речь, я сейчас не помню, но
шла речь о том, где ему пристроиться и где ему работать
после освобождения, с тем чтобы использовать для связи
с иностранцами, в том числе и с англичанами, но, повто-
ряю, если будет признано целесообразным его освободить.
Поручено было продумать форму использования Майского
Кобулову, Федотову и Судоплатову. Я отрицаю, что я ста-
вил задачей облегчить ему преступную связь с английской
разведкой и лично пользоваться этим каналом.

— Признавайтесь, что, скрывая Майского и побуждая
его отказаться от первоначальных показаний, вы действо-
вали в угоду английской разведке, спасая Майского от на-
казания?

— Нет, я это отрицаю.
— Признавайтесь, что, став агентом английской развед-
ки в период Гражданской войны, вы служили английскому
империализму все последующие годы, вплоть до вашего
разоблачения и ареста?

— Я это не признаю.

Генерал-лейтенант госбезопасности Павел Анатолье-
вич Судоплатов, начальник 9-го отдела (террор и диверсии
за границей) МВД, был арестован вслед за Берией. На до-
просе рассказал:

— Берия указал мне на Майского как на фигуру идеаль-
ную и важную для того, чтобы осуществить зондаж наших
новых инициатив на Западе. Он мог завязать личные кон-
такты на высоком уровне, чтобы проводить нашу резко из-
менившуюся после смерти Сталина политику.

Много позже поэт Феликс Иванович Чуев обстоятель-
но беседовал с Молотовым, записывал за ним каждое сло-
во и издал целую книгу. Зашла речь и о судьбе академика
Майского. Чуев спросил Молотова, действительно ли Бе-
рия планировал в своём правительстве назначить Майского
министром иностранных дел? Молотов кивнул:

— Я этого не исключаю...

Справка Комитета партийного контроля при ЦК КПСС:
«В обвинительном заключении по делу Берии и его сооб-
щников Майский характеризовался как английский шпи-
он, которого Берия при помощи Кобулова побудил к отказу
от признательных показаний».

Вот почему Майский и Ростовский оставались за ре-
шеткой.

Но в процессе над Берией Майского решили не исполь-
зовать. А после расстрела Берии уже просто не знали, что
делать с академиком, который продолжал сидеть.

Почему же его не отпустили? Потому что еще от про-
шлого вовсе не отказались! Пока что речь шла об исправле-
нии «перегибов». Освобождали лишь тех, кого лично знали.

В партийных организациях МВД обсуждали итоги
Июльского пленума ЦК, посвященного аресту Берии:

«Член партии т. СЫСОЕВ в своем выступлении привел
факты неправильных действий бывшего начальника управ-
ления т. РЯСНОГО. Он сообщил, что в 1938—1941 гг. ре-
зидентурой бывшего МГБ СССР в Лондоне были добыты
и сфотографированы документальные материалы англий-
ской разведки, из которых видно, что англичанам удалось
получить информацию о некоторых заседаниях Политбю-
ро и Пленумов ЦК.
В одном из документов указывалось, что агент англичан
имеет хорошие возможности для получения информации
от ближайшего окружения одного из членов Политбюро.
В другом документе отмечалось, что агент англичан хоро-
шо устроился, чтобы освещать разговоры, происходящие в
Политбюро. Не исключено, что до последнего времени ан-
глийская разведка получает аналогичную информацию, так
как в 1941 году связь с агентурой, через которую нашей ре-
зидентуре удавалось добывать эти данные, была потеряна.

Несмотря на важность, с государственной точки зре-
ния, розыска английской агентуры, этот розыск начат
лишь в 1946 году. ЦК партии по существу добытых матери-
алов проинформирован лишь в январе 1952 года т. ИГНА-
ТЬЕВЫМ.

В январе 1953 года по этому делу было арестовано пять
человек. На следствии было установлено, что объекты раз-
работки были заранее предупреждены о существе имевших-
ся на них материалов в агентурном деле. Один из объектов
разработки имел близкое общение с бывшим начальником
Главного управления охраны МГБ СССР ВЛАСИК (в на-
стоящее время арестован)».

В конце концов решили провести судебный процесс.
16 апреля 1955 года прокуратура СССР утвердила обвини-
тельное заключение по делу Майского. Ему предъявили
обвинение в измене Родине — статья 58-1 «а» УК РСФСР.
Дело рассматривала Военная коллегия Верховного суда —
через 2 года (!) после смерти Сталина, в мае 1955 года.

Иван Михайлович обратился к председателю Президи-
ума Верховного совета СССР маршалу Клименту Ефремо-
вичу Ворошилову:

«26—30 мая 1955 года Военная коллегия Верховного
суда СССР провела следствие по моему делу и допросила
свидетелей, а затем почему-то наступил перерыв в заседа-
ниях, продолжающийся уже 12 дней.

На следствии не было обнаружено ни одного факта, да-
ющего основание для привлечения меня по статье 58-1 “а”
(измена Родине). Свидетели, спрошенные председателем
суда, считают ли они, что я, будучи послом СССР в Лон-
доне, “работал на англичан”, ответили: “Нет, не считаем”.

Формулировка предъявленного мне обвинения очень
странная. Первый пункт ее гласит, что, занимая пост со-
ветского посла в Англии (1932—43 г.), я “установил особые
лично доверительные отношения с отдельными буржуаз-
ными лидерами и руководителями английской разведки”.
Что такое “особые лично доверительные отношения”?
Это выражение весьма неопределенно и допускает очень
различные толкования.

На самом деле было следующее.

Советский посол за границей имеет три главные функ-
ции:

а)	служить каналом официальной дипломатической
связи между Советским правительством и правительством,
при котором он аккредитован;

б)	быть информатором Советского правительства о
политике правительства, при котором он аккредитован и
притом не на основании местных газет (газеты получаются
и МИД в Москве), а на основании живых связей с видными
политическими деятелями страны его пребывания;

в)	быть пропагандистом, конечно в тактично дипло-
матической форме, взглядов Советского правительства по
текущим политическим вопросам, чтобы таким путем воз-
действовать на общественное мнение и правящие круги
страны своего пребывания.

Так, по крайней мере, понимались функции посла в
тридцатых годах. Функции “б” и “в” требуют установления
хороших деловых отношений между послом и местными
влиятельными политиками. Такую именно директиву я по-
лучил от наркома Литвинова, когда в октябре 1932 года был
направлен в качестве посла в Лондон.

При этом Литвинов особенно подчеркивал необхо-
димость связей с “хозяевами Англии” — консерваторами
(а таких связей у нас в то время почти не было), ибо лейбо-
ристов (с которыми у нас были связи) он считал лишь “при-
казчиками”. Выполняя директиву наркома, я постепенно и
не без труда установил хорошие деловые отношения (а не
какие-то “особые лично доверительные”) с 40—50 видней-
шими политиками консервативной, либеральной и лейбо-
ристской партий, список которых я огласил на судебном
следствии. Это были именно хорошие деловые отношения,
так как я не могу припомнить ни одного случая, когда бы
я встречался с кем-либо из названных лиц без какой-либо
целевой установки, связанной с моей дипломатической ра-
ботой; но встречаться нередко приходилось если не в по-
сольстве, то, как это принято в Англии, в их частных домах
или имениях, в ресторанах, клубах и т. п. Однако деловой
характер свиданий от того нисколько не менялся. Поддер-
живая описанные отношения с видными английскими по-
литиками, я просто выполнял свой долг.
Еще более странен второй пункт обвинения, который
гласит:

“На протяжении многих лет он, под видом взаимного
обмена информацией, передавал им (т. е. Черчиллю, Иде-
ну и др.) сведения о Советском Союзе и о внешнеполити-
ческом курсе и мероприятиях Советского правительства”
(упоминание о “сговоре” с названными лицами, имевше-
еся в редакции обвинение от 23 декабря 1954 г., теперь вы-
брошено).

Тут все непонятно. Закон запрещает выдачу или разгла-
шение государственной тайны, но ни на предварительном,
ни на судебном следствии мне не было предъявлено, да и не
могло быть предъявлено ни одного факта выдачи или раз-
глашения мной какой-либо государственной тайны. Таких
преступлений на моей совести нет.

Закон, однако, не запрещает сообщать иностранцам
правильные “сведения о Советском Союзе и о внешнепо-
литическом курсе и мероприятиях Советского правитель-
ства”, поскольку они не являются государственной тайной.
А посол даже обязан по долгу службы в целях борьбы с ан-
тисоветской пропагандой возможно шире распространять
такие сведения. Ия это постоянно делал в течение всех
одиннадцати лет моей работы в Лондоне в качестве совет-
ского посла, делал в беседах с видными политиками, а ино-
гда и в публичных выступлениях.

Внешнеполитический курс советского правительства,
то есть борьба за мир и против агрессии путем создания в
рамках коллективной безопасности объединения миролю-
бивых держав, в особенности СССР, Англии и Франции,
никогда не составлял государственной тайны, — напротив,
советское правительство тогда прилагало большие усилия к
его возможно более широкой популяризации.

О моих отношениях с английскими политиками хо-
рошо было осведомлено правительство как из моих теле-
графных и письменных донесений, так и из разных других
источников своей информации. Ни разу за все эти 11 лет я
не слышал из Москвы каких-либо возражений против моих
отношений с английскими политиками, а в 1942 году я был
награжден орденом Ленина “за выдающиеся заслуги перед
Советским государством в связи с 10-летаем пребывания
на посту посла СССР в Англии”.

Третий пункт обвинения гласит, что я “в ряде случаев
осуществлял действия, полезные англичанам и наносив-
шие ущерб интересам Советского государства”.
Таких случаев за 11 лет насчитано пять, а именно:

1)	“Белая книга”. В середине июля 1941 года я полу-
чил из ЦК Британской компартии микро-фото-пленку
“Белой книги” о тройных переговорах 1939 года, которую
английское правительство собиралось выпустить, но не
выпустило.

Я не переслал этой пленки по следующим причинам.
Я знал из опыта, что в подобных сообщениях высказыва-
ния советских дипломатов часто сильно искажаются, и
опасался, что в данной “Белой книге” мои высказывания
тоже могут быть фальсифицированы. Поэтому я хотел сна-
чала сам прочитать «Белую книгу» и, в случае надобности,
послать пленку в Москву в сопровождении моих коммента-
риев, чтобы избежать каких-либо недоразумений с НКВД.

Но для прочтения микропленки нужен особый аппарат.
Я не мог его достать (да и не тем занята была голова во вре-
мя войны) и положил пленку в свой архив, поскольку в свя-
зи с заключением между СССР и Англией военного союза
она потеряла актуальность. А потом я забыл о ней, ибо до
самого дня ареста у меня не доходили руки до разбора свое-
го архива. Такова история. Полностью признаю свою вину
и радуюсь, что пленка в конце концов попала в архивы, но
причем тут ст. 58-1 “а”?

2)	Моя информация из Англии. Обвинение утверждает
будто бы в предвоенные годы я “пытался скрыть от совет-
ского правительства двойную игру, которую вело прави-
тельство Англии”.

Единственным источником этого утверждения явля-
ется субъективное мнение профессора Военно-Политиче-
ской академии Г. А. Деборина, который в начале 1948 года
ознакомился с моей информацией из Англии за 1935—39
годы, будучи членом комиссии по подготовке материалов
для исторической справки “Фальсификаторы истории”.

В своих показаниях на предварительном следствии Де-
борин особенно подчеркивал, будто бы во время тройных
переговоров 1939 года я заверял советское правительство,
что “Англия и Франция честно стремятся к сотрудниче-
ству с Советским Союзом и что договор о взаимопомощи
с ними можно заключить, не опасаясь никакого подвоха с
их стороны”.

Проф. Деборин — человек лживый и двуличный, что
мне удалось доказать на судебном следствии. Под пере-
крестным допросом он вынужден был признать, что как
раз во время тройных переговоров я направил в Москву
ряд сигналов, предупреждавших о возможности подвоха .
В результате клевета Деборина рассыпалась.

Но тут важнее другое. Хотя формально стрела Деборина
направлена против меня, однако по существу она направ-
лена против советского правительства. Деборин иносказа-
тельно говорит: “Посмотрите, какое у нас феноменально
слепое правительство! Майский его 5 лет обманывал своей
информацией, а оно не только ничего не заметило, но оста-
вило его послом в Лондоне еще на 4 года, потом на 3 года
назначило замнаркоминделом, награждало его орденами
и медалями”. Каково! Я думаю, что Деборин не только
лживый и двуличный человек, но также и человек антисо-
ветский, но тонко законспирировавшийся.

3)	Второй фронт. В обвинительном заключении имеет-
ся утверждение, будто бы я в 1941—1944 годах отрицатель-
но относился к идее второго фронта. Это утверждение, как
я показал на судебном следствии, покоится на сплетнях и
слухах. Свидетель военно-морской атташе при посольстве
СССР в Великобритании адмирал Николай Михайлович
Харламов на вопрос председателя суда ответил, что моя
позиция в Лондоне по вопросу о втором фронте была пра-
вильная. Важнее всего, однако, приведенные мной на суде
факты, которые полностью опровергают утверждение об-
винения.

5)	Конвой № 17. В июле 1942 г., благодаря безобразно-
му поведению английского адмиралтейства, немцы разгро-
мили в районе Нордкапа большой караван с военным снаб-
жением, шедший в Архангельск.

Я поднял в политических кругах Лондона по этому по-
воду кампанию, главным образом, через Ллойд-Джорджа.
Чтобы дать советской стороне какое-то “удовлетворение”,
Черчилль устроил под председательством Энтони Идена
совещание для обсуждения положения.

От англичан присутствовали министр иностранных дел
Иден, первый лорд Адмиралтейства (морской министр)
Альберт Александер и первый морской лорд (главнокоман-
дующий военно-морским флотом) адмирал Дадли Паунд.
От нас — я, начальник советской военно-морской мис-
сии адмирал Харламов и капитан 2-го ранга (ныне контр-
адмирал) Николай Григорьевич Морозовский в качестве
переводчика Харламова.

На совещании Харламов, который вообще как-то робел
перед Паундом (не только на этом совещании), атаковал
Паунда вяло и нерешительно. Это заставило меня в конце
совещания очень резко выступить против Паунда. Между
мной и Паундом произошла ссора. Излишнюю горячность
на совещании я считаю своей ошибкой, о чем заявил на
предварительном следствии еще в октябре 1953 года. Те-
перь Харламов (на предварительном и судебном следствии)
пытается доказать, что он был на совещании активен, а я
пассивен. Но это не так. На судебном следствии я полно-
стью подтвердил свою первоначальную версию.

6)	Англофильство. Обвинительное заключение много
говорит о моем англофильстве.

Отвечу: во-первых, англофильство — не уголовное пре-
ступление; во-вторых, на судебном следствии я достаточно
убедительно показал, что моя любовь к английской лите-
ратуре, которую я ставлю непосредственно после русской,
нисколько не мешает мне в области политики руководить-
ся в отношении Англии исключительно лишь интересами
СССР.

И вот на основании таких-то материалов меня привле-
кают по статье 58-1 “а”!

Неужели человек, имеющий за плечами все перечис-
ленные дела, может быть изменником Советскому государ-
ству? Конечно, нет. За что же я страдаю? Прошу реабили-
тации и освобождения.

С искренним и глубоким уважением

И. Майский

Р. 8. Так как я получил только три листа бумаги, прошу
Маршала Ворошилова направить копии этого документа
другим адресатам».

Военная коллегия Верховного суда СССР просто не зна-
ла, что делать. Все обвинения против Майского на закры-
том судебном заседании рассыпались. Он объяснил, что на
предварительном следствии признал себя виновным «под
воздействием угроз со стороны начальника следственного
отдела 1-го Главного управления МГБ СССР полковника
Рублева, который угрожал избиением плетьми и созданием
невыносимых условий содержания в тюрьме».

На суде свидетелем выступил бывший подчиненный
Ивана Майского и Эрнста Генри в Лондоне Константин
Зинченко, который еще в 1941-м отправил в Москву пись-
ма, сигнализируя о том, что посол недостаточно ратует за
открытие второго фронта.

Карьера Зинченко развивалась вполне успешно. После
войны его утвердили заведующим Отделом печати МИД.
Затем он руководил Отделом латиноамериканских стран,
2-м Европейским. В 1948 году его командировали на глав-
ное направление — в представительство СССР при ООН.
Представителем СССР в ООН был тогда Андрей Громыко.
Более того, в 1949 году Зинченко по советской квоте сде-
лали заместителем генерального секретаря ООН. Это была
заметная и высокооплачиваемая должность (но получае-
мые в кассе ООН доллары следовало сдавать в кассу совет-
ского полпредства). Ав 1952 году его внезапно отозвали в
Москву и арестовали.

Должность Зинченко в аппарате ООН обрела значи-
мость с началом Корейской войны летом 1950 года. Со-
ветский представитель по указанию Москвы отсутствовал
на заседании Совета Безопасности ООН, где обсуждалась
ситуация на Корейском полуострове, и не смог наложить
вето на резолюцию, которая уполномочивала вооружен-
ные силы стран ООН остановить агрессию Северной
Кореи против Южной. Американские войска получили
право использовать флаг Организации Объединенных
Наций.

Соответственно командующий войсками на Корей-
ском полуострове американский генерал Дуглас Макартур
постоянно отчитывался перед руководством ООН. И гене-
ральный секретарь ООН Трюгве Ли заподозрил, что его со-
ветский заместитель не зря проявляет такой интерес к этим
документам, и лишил его доступа ко всем донесениям гене-
рала Макартура. А в один прекрасный момент сотрудники
ООН заметили, что Зинченко исчез, пишут американские
журналисты Джордж Капоши и Пьер Дж. Хасс, авторы
книги «КГБ в ООН».

Генеральный секретарь Трюгве Ли спросил одного из
советских дипломатов Аркадия Александровича Соболева,
который со временем станет заместителем министра ино-
странных дел СССР:

— Что с Константином?

Соболев ответил:

— Наверное, заболел.

В реальности его отозвали в Москву и арестовали. На
суде Зинченко сказал, что понял слова посла Майского так:

— Майский решил на некоторое время несколько по-
придержать кампанию за открытие второго фронта, чтобы
временно не раздражать руководящую верхушку Англии.

Председательствующий спросил:

— Каковы были последствия этого указания Майского?
Зинченко:

— Я сейчас не могу точно сказать, но, по-моему, про-
паганда за открытие второго фронта, как в английской пе-
чати, так и в нашей советской печати в Лондоне, не прекра-
щалась. И никаких других указаний от Майского по этому
поводу ни я, ни другие не получали.

Председательствующий уточнил:

— Известны ли вам выступления Майского против от-
крытия второго фронта?

Зинченко:

— Нет, таких выступлений я не слышал. Наоборот, я
знаю, что в посольстве при разговорах о втором фронте
Майский всегда выступал за него.

Председательствующий спросил Зинченко:

— Почему вы дали неправдивые показания на Майс-
кого?

Зинченко объяснил:

— Следователь задавал мне провокационные вопросы.
Например, спрашивал, исключаю ли я возможность, что
Майский работал на англичан? Конечно, я на такой вопрос
отвечал, что не могу исключать такой возможности. Когда
же мне давали на подпись протокол, то там вместо моего
ответа было записано, что я убежден в том, что Майский
работал на англичан. Я вначале не подписывал такие про-
токолы, но потом, когда меня «воспитали», я стал подпи-
сывать все, что мне давали.

Дело самого Зинченко было прекращено и его отпу-
стили на свободу. В министерство иностранных дел его не
взяли. Он устроился в журнал Ыеюз («Новости»), который
выпускала Советская военная администрация в Германии,
потом перешел в журнал «Международная жизнь».

На суде председательствующий спросил свидетеля
Константина Михайловича Кукина относительно его пока-
заний о предательстве Майского. (На сайте Службы внеш-
ней разведки указано, что полковник Кукин с 1943 года
был резидентом внешней разведки в Лондоне, где добился
немалых успехов.) На суде же полковник Кукин рассказал:

— Я думал, может быть, такое поведение Майского вы-
текало из его неверия в победу СССР в войне с Германией.

Председательствующий спросил:

— А высказывания со стороны Майского о неверии в
победу СССР вы слышали?

Кукин:

— Нет, таких высказываний я с его стороны не слыхал.
Зато свидетель Григорий Абрамович Деборин и на суде
стоял на своем:

— Я изучал донесения Майского из Лондона за 1938—
1939 годы и пришел к выводу, что Майский тогдашнюю
политическую обстановку и политику Англии освещал не-
верно, скрывая двурушническую политику Англии в отно-
шении СССР.

Майский ответил:

— Это мнение лишь одного человека — Деборина, ко-
торого я считаю двуличным и лживым. МИД СССР и пра-
вительство имели все возможности тогда же разоблачить
меня в дезинформации, однако ничего подобного не было,
и мне оказывалась поддержка в работе.

Известный историк Александр Моисеевич Некрич
вспоминал:

«Главным свидетелем обвинения выступал доктор эко-
номических наук, профессор и полковник в отставке Гри-
горий Абрамович Деборин, старший сын знаменитого фи-
лософа Абрама Моисеевича Деборина.

Почему выбор следствия пал на Григория Деборина,
Майский объяснял мне следующим образом: он, Майский,
был одно время председателем совета в академическом го-
родке Мозжинка, вблизи Звенигорода, в 70 км от Москвы.
Г. А. Деборин, который постоянно жил на даче своего отца,
был в этом совете заместителем Майского.

Оба интересовались политическими проблемами и ча-
сто прогуливались вместе, болтая на различные полити-
ческие темы. На суде Деборин свидетельствовал, что эти
разговоры носили со стороны Майского антисоветский
характер.

Для меня, например, ложь Деборина абсолютно оче-
видна, так как, зная Майского в течение трех десятилетий,
я твердо убежден, что на такого рода высказывания он про-
сто был органически не способен».

Дальнейшая судьба Эрнста Генри в немалой степени
зависела от того, как руководство страны поступит с Май-
ским.

Президиум ЦК образовал комиссию, которой предсто-
яло вынести приговор. В нее вошли члены Президиума ЦК,
секретарь ЦК Михаил Андреевич Суслов и 1-й заместитель
председателя Совета министров СССР Михаил Георгие-
вич Первухин, кандидат в члены Президиума и секретарь
ЦК Петр Николаевич Поспелов, генеральный прокурор
СССР Роман Андреевич Руденко, председатель Верховного
236
суда СССР Анатолий Антонович Волин, председатель Во-
енной коллегии Верховного суда СССР генерал-лейтенант
юстиции Александр Александрович Чепцов и его замести-
тель генерал-лейтенант юстиции Виктор Валерьянович
Борисоглебский. 7 июня 1955 года комиссия установила:
«Материалами дела виновность Майского И. М. в измене
Родине (ст. 58-1 “а” УК РСФСР) не доказана».

Не виновен! Надо отпускать! Но тогда придется при-
знать, что все дело изначально было сфабриковано. Рука
не поворачивалась. Комиссия секретариата ЦК под руко-
водством Суслова постановила: «Учитывая, что виновность
Майского И. М. в скрытии от Советского правительства
фотопленки в судебном заседании подтверждена, Комис-
сия рекомендовала суду в отношении Майского применить
высылку на 6—8 лет и не распространять на него Указ от
Т1 марта 1953 г. об амнистии».

Военная коллегия Верховного суда СССР 13 июня 1955
года констатировала: «В обвинительном заключении, со-
ставленном Прокуратурой СССР, Майскому конкретных
фактов изменнической деятельности не вменяется и об-
винение его в измене Родине основано лишь на предпо-
ложениях... В качестве доказательства изменнической де-
ятельности Майского приводятся показания свидетелей
Харламова Н. М., Кукина К. М., Зинченко К. Е., Морозов-
ского Н. Г., Горского А. В.», однако в ходе судебного засе-
дания выяснилось, «что ни один из названных свидетелей
никакими конкретными данными изменнической деятель-
ности Майского не располагает и в материалах дела таких
доказательств не содержится. Таким образом, обвинение
Майского в измене Родине в суде не нашло подтверждения».

Но повинуясь указанию высшей партийной власти, Во-
енная коллегия послушно признала Майского виновным в
утаивании фотопленки и приговорила к высылке на 6 лет.
Суд вынес частное определение: довести до сведения ге-
нерального прокурора СССР заявление Майского о при-
менении к нему незаконных методов следствия со сторо-
ны следователя Рублева на предмет тщательной проверки
и принятия мер в отношении виновных. К тому времени
полковника Рублева из центрального аппарата госбезопас-
ности убрали, пристроили на военный завод заместителем
директора по режиму и охране.

Но ситуация менялась, и держать академика Майско-
го за решеткой не стали. Через месяц, 21 июля 1955 года,
Президиум ЦК КПСС признал возможным его помило-
вать, «а меру наказания, установленную приговором Во-
енной коллегии, считать условной». Он, наконец, вышел
на свободу. Вернулся в Институт истории Академии наук.
Но мрачная тень нелепых обвинений висела над ним. В на-
чале 1957 года обсуждался вопрос о новом издании «Исто-
рии дипломатии» и «Дипломатического словаря». Нужен
был главный редактор. Лучшей кандидатуры, чем академик
Иван Майский, предложить было трудно. Но секретарь
ЦК по идеологии Дмитрий Трофимович Шепилов отпра-
вил членам Президиума ЦК записку, в которой назвал это
нецелесообразным: «Майский И. М. признан виновным в
злоупотреблении служебным положением в бытность свою
послом СССР в Англии и осужден; в дальнейшем Майский
реабилитирован не был, а лишь помилован в порядке част-
ной амнистии». 21 февраля 1957 года вопрос обсуждался
на заседании президиума ЦК. Новый министр иностран-
ных дел Андрей Андреевич Громыко попросил Майского
в редколлегию не вводить и тем более не делать главным
редактором: он даже не член партии! Майского исключили
после ареста и не восстановили. Приняли решение — Се-
кретариату ЦК подобрать главного редактора и «вместе с
т. Шверником рассмотреть вопрос о партийности Майско-
го». (Член Президиума ЦК КПСС Николай Михайлович
Шверник руководил Комитетом партийного контроля при
ЦК. XX съезд уже позади. Массовые репрессии осуждены.
Казалось бы, на этом все должно закончиться: с Майского
снимут все обвинения, да еще и извинятся. Но ничего не
меняется!)

Секретариат ЦК принял решение 14 августа:

«1. Согласиться с предложением Прокурора СССР т. Ру-
денко о том, что для реабилитации т. Майского нет осно-
ваний.

2. Отметить, что т. Майский при рассмотрении вопроса
о его партийности укрывал важные обстоятельства, относя-
щиеся к его деятельности, ведет себя неискренне.

Поручить КПК при ЦК КПСС рассмотреть поступив-
шие в ЦК КПСС материалы о т. Майском И. М.».

И только 20 марта 1957 года Комитет партийного кон-
троля вернул Майскому партбилет. А приговор отмени-
ли лишь в 1960 году. Майский обратился в Верховный суд
СССР с заявлением. Он просил полностью его реабилитиро-
вать — отменить определение Военной коллегии от 13 июня
1955 года, которая признала его виновным в «скрытии от
Советского правительства фотопленки “Белой книги” Ми-
238
нистерства иностранных дел Англии» и приговорила к 6 го-
дам высылки.

Председателем Верховного суда СССР был Александр
Федорович Горкин, не имевший юридического образова-
ния партийный работник, который многие годы служил
секретарем Президиума Верховного совета СССР, а Воен-
ную коллегию возглавлял генерал-майор юстиции Виктор
Валерьянович Борисоглебский, военный прокурор и не-
давний сотрудник Отдела административных органов ЦК.
Они предложили отменить приговор и прекратить дело
Майского за отсутствием состава преступления. А «сокры-
тие микропленки от Советского правительства» не более
чем служебное упущение. Но сами судьи ничего решить не
могли. И обратились в Президиум ЦК.

В Комитете партийного контроля составили обширную
справку по его делу:

«С мая по октябрь 1917 г. был членом коллегии Мини-
стерства труда Временного правительства Керенского. С но-
ября 1917 г. по осень 1918г.— членом ЦК партии меньшеви-
ков, в начале 1918 г. был избран от меньшевиков в Исполком
ВЦСПС. После Октябрьской революции в своих статьях,
опубликованных в 1918 г. в центральном органе меньше-
виков — газете “Вперед” и в журнале “Профессиональный
союз”, который он редактировал, активно выступал против
большевистской партии и Советской власти.

С августа по конец 1918 г., являясь министром труда
самарского белогвардейско-эсеровского “правительства”
Комитета членов Учредительного собрания (“Комуч”), он
выступал за свержение Советской власти с помощью ино-
странных интервентов. С мая 1919 г. по сентябрь 1920 г.
Майский И. М. от Иркутской конторы Центросоюза на-
ходился в Монголии в качестве начальника экспедиции по
изучению этой страны.

31 сентября 1920 г. в газете “Правда” было опубликова-
но письмо Майского И. М., в котором он заявил об отходе
от меньшевистских позиций и желании работать на пользу
укрепления Советской республики. В феврале 1921 г. Си-
бирским бюро ЦК РКП(б) т. Майский был принят в члены
КПСС без кандидатского стажа.

Однако все это было известно ЦК КПСС. В личном
деле по проверке партдокументов Майского, хранящемся
в Отделе дипломатических кадров ЦК КПСС, указывается,
что Майский “в прошлом — видный меньшевик”, “сотруд-
ничал в меньшевистских газетах”, “в 1918 году активно бо-
ролся против Советской власти” и что В. И. Ленин упоми-
нал его в своих речах как меньшевистского деятеля.

25 сентября 1942 г. за выдающиеся заслуги перед Со-
ветским государством, в связи с 10-летием пребывания на
посту посла СССР в Англии, он был награжден орденом
Ленина. 18 января 1944 г. за выдающиеся заслуги перед
Советским государством, в связи с шестидесятилетием со
дня рождения, награжден орденом Трудового Красного
Знамени и 5 ноября 1945 г. — вторым орденом Трудового
Красного Знамени за успешное выполнение заданий Пра-
вительства во время Великой Отечественной войны.

Вместе с тем, из материалов судебно-следственного
дела Майского видно, что он в своем поведении допускал
ошибки. При обыске у него были изъяты брошюры Троц-
кого, Зиновьева, Милюкова, В. Чернова и книга Гитлера
“Моя борьба”. Майский объяснил, что в его личной би-
блиотеке насчитывалось более 10 тысяч томов и указанная
литература случайно осталась среди других книг. В его лич-
ном архиве на квартире было изъято большое количество
документов секретного характера — его докладные запи-
ски, обзоры, проекты и другие материалы.

Ввиду того что т. Майский И. М. о своем меньшевист-
ском прошлом и участии в 1918 г. в самарском белогвар-
дейско-эсеровском “правительстве” “Комуч” никогда не
скрывал, а исключен был из членов КПСС в 1954 году в
связи с необоснованным его арестом бывшим МГБ СССР,
и при восстановлении его Комитетом Партийного Контро-
ля членом КПСС в марте 1957 г. указанные компрометиру-
ющие его сведения были известны, считаю, что в настоя-
щее время нет оснований для предъявления ему обвинений
в укрывательстве от партии каких-либо обстоятельств его
деятельности.

Считали бы также возможным согласиться с предложе-
нием т.т. Горкина и Борисоглебского о полной судебной
реабилитации т. Майского И. М.»

Второго ноября 1960 года пленум Верховного суда СССР
рассмотрел протест своего председателя по делу Майского:

«По приговору Военной коллегии Верховного суда СССР
от 13 июня 1955 года Майский (Ляховецкий) Иван Михай-
лович, 1884 г. рождения, уроженец гор. Кириллова, Воло-
годской области, осужден на основании ст. 109 УК РСФСР к
высылке сроком на 6 лет без поражения в правах.

По обвинительному заключению Майскому вменялось
в вину, что он, будучи послом СССР в Англии, установил
240
особо доверительные отношения с отдельными буржуаз-
ными лидерами и руководителями английской разведки
Черчиллем, Иденом, Ванситартом, Ллойд-Джоржем и не-
которыми другими; на протяжении многих лет под видом
взаимного обмена информацией передавал им сведения о
Советском Союзе, внешнеполитическом курсе и меропри-
ятиях Советского правительства; в ряде случаев осущест-
влял действия, полезные англичанам и наносившие ущерб
интересам Советского государства; пытался скрыть от Со-
ветского правительства двойную игру, которую вело прави-
тельство Англии; представлял в НКИД СССР донесения,
не отражавшие действительной политики Англии в отно-
шении СССР; в 1940 году скрыл от Советского правитель-
ства фотокопию “Белой книги” МИД Англии о тройствен-
ных переговорах 1939 года; в годы Отечественной войны
в ряде случаев продолжал действовать в угоду Черчиллю,
умышленно срывавшему открытие второго фронта в Евро-
пе и не выполнявшему другие союзнические обязательства.

Как установлено приговором Военной коллегии, пово-
дом к аресту Майского и обвинению его в измене Родине
послужили показания бывшего сотрудника советского по-
сольства в Англии Зинченко, обвинявшегося в шпионаже
в пользу Великобритании. Однако в процессе следствия
Зинченко отказался от своих показаний и заявил, что ого-
ворил себя и Майского. Поскольку других доказательств
виновности Зинченко кроме самооговора не было, дело в
отношении его было прекращено в уголовном порядке, и
он освобожден из-под стражи.

Допрошенный в день ареста, Майский отрицал свою
вину в шпионаже. На последующих допросах он признал,
что с 1925 года был шпионом. В мае 1953 года Майский от-
казался от показаний, в которых признавал свою вину в
измене Родине, и объяснил, что такие показания давал в
результате применения к нему работником бывшего Ми-
нистерства государственной безопасности незаконных ме-
тодов следствия.

При рассмотрении дела в суде допрошенные свидетели
не привели ни одного конкретного факта шпионской де-
ятельности Майского. Сам Майский свою вину в измене
Родине категорически отрицал. Другими материалами дела
также не установлены факты совершения Майским госу-
дарственных преступлений.

Установив изложенное, Военная коллегия признала,
что обвинение Майского в измене Родине, основанное
органами следствия лишь на предположениях, в суде не
нашло подтверждения, и вменила Майскому в ответствен-
ность лишь то, что, получив в 1941 году фотопленку “Белой
книги” Министерства иностранных дел Англии, в которой
содержались утверждения о том, что СССР якобы сорвал
в 1939 г. переговоры, он не передал ее Советскому прави-
тельству и хранил в личных архивах на квартире, где она и
была обнаружена при обыске. Эти действия, которые, по
неопровергнутым объяснениям Майского в суде, явились
результатом его упущения и не преследовали антисоветских
целей или какой-либо личной заинтересованности, квали-
фицированы Военной коллегией по статье 109 УК РСФСР.

Постановлением от 22 июля 1955 года Президиум Вер-
ховного Совета СССР помиловал Майского, освободив его
от наказания, назначенного приговором Военной коллегии.

Проверив материалы дела, рассмотрев доводы проте-
ста, в котором предлагается приговор в части, касающейся
осуждения Майского (Ляховецкого) по ст. 109 УК РСФСР,
отменить и дело производством прекратить, и, заслушав за-
ключение зам. Генерального Прокурора СССР, согласив-
шегося с протестом, Пленум Верховного Суда СССР нахо-
дит протест подлежащим удовлетворению по следующим
основаниям.

В многочисленных заявлениях, поданных в Верховный
Суд СССР после вынесения приговора, Майский, как и в
судебном заседании, утверждал, что микропленку “Белой
книги” он не мог своевременно прочитать из-за отсут-
ствия специального аппарата, что до возвращения в Со-
ветский Союз он не смог отправить ее в Москву ввиду рас-
стройства дипкурьерской связи, что данные этой книги в
то время нельзя было использовать во взаимоотношениях
с британским правительством, с которым был заключен
пакт о взаимной помощи. Позднее занятый более важной
и срочной работой он забыл об этой пленке, лежавшей,
как и многие другие документы, в личном архиве, кото-
рый он не разбирал.

В судебном заседании Майский показал, что микро-
пленка была найдена во время обыска лишь потому, что он
сам о ней рассказал.

Находя объяснения Майского заслуживающими вни-
мания, Пленум Верховного Суда СССР считает, что при
изложенных обстоятельствах допущенное им служебное
упущение могло быть разрешено в дисциплинарном, а не в
уголовном порядке.
На основании изложенного Пленум Верховного Суда
СССР, руководствуясь пунктом “а” статьи 9 Положения о
Верховном Суде СССР,

постановляет: приговор Военной коллегии Верховного
Суда СССР от 13 июня 1955 года в части, касающейся осуж-
дения МАЙСКОГО (Ляховецкого) Ивана Михайловича по
ст. 109 УК РСФСР к высылке сроком на 6 лет, отменить и
дело производством в этой части прекратить на основании
п. 5 ст. 4 УПК РСФСР».

Безумная, невероятная история!

Жизнь после освобождения

Бумаги Эрнсту Генри в камере не давали. Но он про-
должал сочинять и в заключении. Это спасало от пугающей
реальности, от подступающего ощущения безнадежности.
В уме он писал — на английском языке — фантастически-
приключенческий роман о Тибете. Тогда же у него зароди-
лась и идея философского романа «Прометей». Эта книга
будет написана — уже на свободе:

«Нашему собственному веку всего инфернального вы-
пало, наверное, больше, чем любому другому. Люди мое-
го поколения вступили в жизнь во время Русско-японской
войны и Первой русской революции. Они были школьника-
ми в годы Первой мировой войны. На их глазах произошла
ленинская революция в Москве. Позже они стали свидете-
лями победы Гитлера в Берлине, мюнхенской капитуляции
в Париже, блица в Лондоне и Сталинградской победы сно-
ва в Москве. Они смотрели в лицо смерти в Гробнице, воз-
веденной во имя культа личности. Они освободились, что-
бы столкнуться с угрозой всеобщей термоядерной смерти.
И все-таки они еще живы и даже распивают чаи с Солнцем.
Они влюблены в жизнь, как никогда раньше. Им открылся
путь к звездам. Какой великий и прекрасный век! Кажется,
человек все-таки побеждает».

Постановление о прекращении его дела и освобожде-
нии из-под стражи 13 февраля 1954 года утвердил замести-
тель министра внутренних дел СССР Иван Александрович
Серов (вскоре он станет первым председателем КГБ). Там
отмечено, что Майский «от своих показаний отказался, за-
явив, что они вымышленные», а «проверкой по архивам
МВД СССР данных, которые бы свидетельствовали о связи
Ростовского с немецкой или другой какой-либо иностран-
ной разведкой не получено».

Обвинение в том, что Эрнст Генри «возводил клевету на
государственный строй в СССР, на руководителей партии
и Советского правительства», базировалось на показаниях
немецкого писателя-эмигранта Альфреда Куреллы, кото-
рый много лет жил в Советском Союзе.

Идеологические кампании рождают своего рода безу-
мие, общественное помешательство. Оно возникает не
само по себе, а становится результатом тотальной пропа-
ганды, которая придавливает духовную и интеллектуаль-
ную жизнь. Возникает привычка к послушанию, привычка
одобрять и поддерживать любые почины и кампании, ка-
кими бы безумными они ни были. Тоталитарное государ-
ство не только уничтожало, но и развращало. В страхе или
за деньги, квартиру, а то и просто ради благосклонности
начальства доносили на родных, соседей и сослуживцев.

Впоследствии Эрнст Генри с яростью, по свидетельству
друзей, говорил о предательстве Альфреда Куреллы, кото-
рый дал на него показания. После освобождения Эрнста
Генри они больше не встречались. Альфред Курелла в том
же 1954 году вернулся в ГДР, где быстро пошел в гору. Его
сделали председателем Комиссии по культуре Политбюро
ЦК СЕПГ и избрали кандидатом в члены Политбюро. По-
сле этого ему присвоили ученую степень доктора филосо-
фии и наградили национальной премией.

Другие допрошенные свидетели «не дали показаний об
антисоветских настроениях Ростовского, поэтому в распо-
ряжении следствия недостаточно данных для обвинения
Ростовского в проведении антисоветской агитации». Для
привлечения его к ответственности «за шпионскую дея-
тельность и проведение антисоветской агитации» нет до-
статочных оснований. Пришлось Эрнста Генри отпустить.

«Министерство внутренних дел СССР

13 февраля 1954 г.

СПРАВКА

Выдана гражданину Ростовскому Семену Николаевичу,
1900 года рождения, уроженцу города Тамбова, он же Хен-
тов Леонид Абрамович, 1904 года рождения, уроженец гор.
Витебска, в том, что он с 3 марта 1953 года содержался в ме-
стах заключения МВД СССР. Постановлением МВД СССР
от 13 февраля 1954 года следственное дело в отношении
его в соответствии со ст. 204 п “б” УПК РСФСР прекра-
щено.
Ростовский, он же Хентов, из-под стражи освобожден».

Освобожденному из тюрьмы разрешили пользоваться
своими вещами, которые почти год назад были Опечатаны
в комнате его сестры.

«АКТ

На основании предписания МВД СССР от 17 февраля
1954 года за № 137 мною, сотрудником МВД СССР Тюри-
ным в присутствии владельца Ростовского Семена Никола-
евича в кв. № 83 дома № 5 по Ананьевскому переулку
произведено следующее:

Распечатан шкаф с книгами и литературой (сняты пе-
чати № 5 МГБ СССР). Снят арест с имущества, принад-
лежащего Ростовскому Семену Николаевичу и передано
владельцу как освобожденному из-под стражи. Имущество
по описи от 2 марта 1953 года с № 1 по № 120 все получил и
претензий к МВД СССР не имеет.

Владелец —С. Ростовский. Паспорт ХХХП-СУ № 596451.
выдан 61 о/м гор. Москвы 3 января 1953 г.

17 марта 1954 г.»

Много позже уже в новой России Эрнст Генри попро-
сит прокуратуру дать справку о реабилитации. И получит ее:

«Генеральная прокуратура Российской Федерации

Главная военная прокуратура

30 июля 1996 года

№5уи-1526-53

Справка о реабилитации

Ростовский Семен Николаевич, 1900 года рождения,
уроженец г. Тамбова, он же Хентов Леонид Абрамович,
1904 года рождения, арестован 3 марта 1953 года 2-м Глав-
ным управлением МГБ СССР по обвинению в совершении
преступлений, предусмотренных ст.ст. 58-1 “а” и 58-10 ч. 2
УК РСФСР.

13 февраля 1954 года 1-м Главным управлением МВД
СССР уголовное дело в отношении Ростовского прекраще-
но, он из-под стражи освобожден и считается реабилити-
рованным.

Начальник отдела реабилитации

Л. П. Копал ин».

Первая мысль после освобождения и возвращения к
нормальной жизни — добиться наказания тех, кто на него
клеветал.

Эрнст Генри обратился к руководителю Комитета пар-
тийного контроля при ЦК КПСС Павлу Тимофеевичу Ко-
марову. В войну тот был 1-м секретарем Саратовского об-
ластного комитета партии, в начале 1950-х — заместителем
союзного министра заготовок. В 1952 году его сделали за-
местителем председателя КПК при ЦК КПСС Матвея Фе-
доровича Шкирятова, а с 1954 по 1956-й он исполнял обя-
занности председателя КПК. Эрнст Генри писал:

«2 марта 1953 года я был арестован органами бывшего
МГБ по фальшивому обвинению в измене родине.

Из хода следствия для меня выяснилось, что главными
источниками обвинения служили клеветнические доносы
Кудрова Константина Петровича, моего бывшего заместите-
ля по работе в посольстве СССР в Лондоне (в бюро “Совьет
ньюс”), а ныне — ответственного редактора “Москоу ньюс”.

Это подтверждает также тов. Зинченко К. Е., бывший
советник посольства СССР в Лондоне, позднее советский
заместитель генерального секретаря Объединенных На-
ций, а ныне ответственный секретарь редакции журнала
“Ньюс” в Москве.

Тов. Зинченко был также арестован в 1953 г. и ему были
предъявлены лживые утверждения Кудрова относительно
меня. Когда тов. Зинченко решительно опроверг эти ут-
верждения и потребовал очной ставки с негодяем Кудро-
вым, ему было в этом отказано.

Кудров оклеветал ряд честных английских коммуни-
стов, работавших под моим руководством в бюро “Совьет
ньюс”. Прошу Комитет партийного контроля расследовать
это дело, чтобы привлечь к ответу провокатора-клеветника
Кудрова».

Но в любом случае все это осталось в прошлом. Надо
было жить и работать.

А как? Ни работы, ни жилья.

Эрнст Генри 22 февраля 1954 года написал письмо Мо-
лотову, который в послесталинском руководстве занял
одно из первых мест и вернулся в Министерство иностран-
ных дел.

«Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович!

Я был арестован МГБ 2 марта 1953 года.

Освобожден за прекращением дела 13 февраля 1954 года.

Но теперь дороги дальше как будто нет. Я без работы и
без жилплощади. Законченная мною большая книга “Кри-
зис лейборизма” (около 30 печатных листов), принятая Гос-
политиздатом перед моим арестом, в связи с арестом там
застряла.

Я горячо хочу жить и работать. Но и то, и другое стало
очень трудно.
Может быть, Вы помните меня. Верю, что Вы скажите
мне, что делать. Простите, что отнимаю у Вас время.

С. Ростовский (Эрнст Генри)

Суворовский бульвар, д. 12, кв. 84

Р. 8. Считаю своим долгом сообщить Вам, что в ходе
следствия меня неоднократно и настойчиво допрашивали
о моих трех встречах с Вами».

Эрнст Генри не набивал себе цену. В конце сталинской
эпохи в недрах ведомства готовилось дело на Вячеслава
Михайловича, что сам Молотов наверняка сознавал.

И вот на это письмо Молотов откликнулся. Эрнст Ген-
ри получил записку из Секретариата министра иностран-
ных дел:

«Москва, Суворовский бульвар

дом 12, кв. 84

для Ростовского

Прошу Вас позвонить по телефону Кб-71-43 — Смирнову

27 марта 1954 г.»

Относительно жилья в аппарате Молотова Эрнсту Ген-
ри посоветовали прежде всего обратиться за помощью в
райсовет по месту жительства и в Моссовет. Сказано — сде-
лано. Эрнст Генри пишет:

«Заведующему жилищным отделом

Краснопресненского районного

Совета депутатов трудящихся

Заявление

Я — журналист, пишущий по вопросам международной
политики, член профгруппы писателей при издательстве
“Советский писатель”, автор нескольких книг (в том числе
“Гитлер над Европой” и “Гитлер против СССР”, вышед-
ших в 30-х годах в СССР и других странах под псевдонимом
Эрнст Генри), сотрудник журналов “Новое время”, “Ново-
сти”, “Октябрь” и др.

Большую часть моей жизни я провел за границей на
политической и революционной работе, неоднократно си-
дел в тюрьмах капиталистических стран. В 1941—1946 го-
дах был редактором органа посольства СССР в Лондоне и
представителем Совинформбюро в Англии. В последние
годы работал над книгой “Кризис лейборизма”, принятой
Г осполитиздатом.

В 1946 году, когда я был вызван в Москву и стал рабо-
тать в Совинформбюро в качестве старшего редактора, мое
учреждение не смогло предоставить мне жилплощадь, и
мне пришлось проживать в комнатах по частному найму,
платя по 500—600 рублей в месяц. Раз семь или восемь я пе-
ребирался с места на место. В 1949 году я обратился к заме-
стителю председателя Моссовета тов. Николаеву Георгию
Васильевичу с просьбой предоставить мне жилплощадь.
Тов. Николаев был очень любезен и внимателен, но отка-
зал и сказал мне: “Ваше положение безнадежно”.

2 марта 1953 г. я был арестован органами бывшего МГБ
по неправильному обвинению. Дело до суда не дошло, и 13
февраля 1954 года я был освобожден за прекращением дела.

В настоящее время мои договорные отношения с Гос-
под итиздатом возобновлены. Я заканчиваю для него мою
книгу. Сейчас мне негде жить. Только благодаря содей-
ствию руководства МВД я временно прописан в комнатке
сестры (11,93 кв. м.) на три месяца.

Паспорт у меня московский.

Прошу поставить меня на очередь на получение жил-
площади.

Не могу поверить, что мне вновь ответят: “Ваше поло-
жение безвыходное” или что ответ будет фактически озна-
чать то же самое.

6 апреля 1954 г.»

И такое же заявление Эрнст Генри отправил в Моссовет.
Заместитель председателя Исполкома Московского со-
вета Дмитрий Петрович Лебедев 18 июня 1954 года ответил
ему коротко: «Ваше заявление о предоставлении жилой
площади рассмотрено. Удовлетворить Вашу просьбу Мо-
сковский Совет не имеет возможности».

Эрнст Генри вновь обратился к Молотову:
«Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович!

В феврале, после моего освобождения из заключения в
связи с прекращением моего дела, я решился обратиться к
Вам с просьбой о содействии, так как не имел ни работы,
ни жилья.

В отношении работы мое положение урегулировалось:
я пишу для журналов “Международная жизнь” и “Ново-
сти”. Госполитиздат возобновил со мной договор об изда-
нии моей книги.

В отношении жилплощади мое положение остается
безнадежным. До 1 декабря мне разрешено милицией про-
живать в маленькой комнате моей сестры и ее дочери. По-
сле этого мне грозит перспектива очутиться на улице.

По совету тов. Смирнова из Вашего секретариата я об-
ращался в Моссовет (к заместителю председателя Моссо-
вета тов. Д. П. Лебедеву) и в Краснопресненский райсовет
(к тов. Грибкову). Я получил отказ от обоих учреждений,
несмотря на то, что в общей сложности проживаю в Мо-
скве уже более десяти лет. Добиться личного приема у тов.
Лебедева, по-видимому, нет возможности.

Простите, что ввиду этих обстоятельств я вновь вынуж-
ден обратиться к Вам с просьбой о содействии. Прошу, что-
бы мне дали хоть какой-нибудь угол.

8 июля 1954 г.

тел. К 4-06-57

Спиридоньевский пер., д. 7, кв. 15»

Эрнст Генри приписал несколько слов помощнику Мо-
лотова

«Уважаемый тов. Смирнов!

Сегодня я направил письмо Вячеславу Михаловичу.

Разрешите сообщить еще следующее.

Я убежден, что товарищи из Краснопресненского рай-
жилотдела отклонили мою просьбу только потому, что
были смущены моими биографическими данными. Если
бы они имели основание полагать, что за мной нет ниче-
го плохого, не сомневаюсь, что они и сейчас поставили бы
меня на очередь.

Простите за беспокойство. При состоянии моего здоро-
вья жилищный вопрос стал для меня вопросом жизни».

Что можно изменить в биографии? Поправить в анкете?
Партийность!

Эрнст Генри состоял членом Коммунистической пар-
тии Германии. Когда он перебрался в Англию, ему реко-
мендовали в британскую Компартию не вступать. Она на-
ходилась под присмотром полиции и спецслужб, а Эрнсту
Генри предстояло завести максимально широкий круг зна-
комств. Когда он в 1946 году вернулся в Советский Союз,
то оказался беспартийным. На службе в идеологических
учреждениях беспартийных держали без удовольствия. Но
как вступить в партию тому, кто не находится на службе?
Кому писать заявление о приеме? Эрнст Генри попросил о
помощи 1-го секретаря ЦК КПСС Хрущева:

«Глубокоуважаемый Никита Сергеевич!

Обращаюсь к Вам по вопросу о моем вступлении в пар-
тию, так как, очевидно, только ЦК может дать необходи-
мые указания.

Я журналист-международник, автор двух книг, издан-
ных в 30-х годах в СССР и в разных странах Запада (‘Тит-
лер над Европой” и “Гитлер против СССР”) под псевдони-
мом Эрнст Генри.
С 1920 года, то есть с 16-летнего возраста, моя жизнь
прошла в работе для коммунистической партии. Я был
курьером КИМа, секретарем международного отдела
ЦК РКСМ, работником аппарата ЦК компартии Германии
(в которую вступил в 1920 году), сотрудником и корреспон-
дентом “Роте фане”. Неоднократно арестовывался на За-
паде, высылался из Берлина, Лондона и Парижа.

В годы Второй мировой войны был представителем Со-
винформбюро в Лондоне и заведующим бюро печати и про-
паганды “Совьет ньюс” при посольстве СССР в Лондоне.
После моего приезда в СССР в декабре 1946 года работал
в Совинформбюро и в Радиокомитете, откуда был уволен
“по реорганизации” в 1949 году.

В настоящее время я сотрудничаю в журналах “Новое
время”, “Международная жизнь” (псевдоним А. Леони-
дов), “Новости” (псевдоним А. Лосев). Закончил и сдал
Госполитиздату большую книгу “Кризис лейборизма”.
Готовлю новую книгу “Интернационал смерти” (о тайном
объединении военно-промышленных трестов Запада под
главенством Моргана).

Находясь с 1920 по 1946 год за границей, я был лишен
возможности вступить в КПСС. Сразу после моего приезда
в Москву в 1946 году я намеревался поднять этот вопрос,
но мне отсоветовал тогдашний начальник Совинформбюро
С. А. Лозовский, сказав, что партийный коллектив учреж-
дения должен сначала познакомиться со мной в ходе рабо-
ты. Вслед за тем я начал ощущать какое-то неопределенное
недоверие по отношению ко мне и поэтому не поставил во-
прос о моем вступлении в КПСС, хотя это было мне очень
тяжело.

2 марта 1953 г. я был арестован органами бывшего МГБ.
Предъявленные мне обвинения были совершенно фанта-
стическими, до суда дело не дошло, и 13 февраля 1954 года
я был освобожден решением МВД.

Через два дня после освобождения военный прокурор
бывшего МГБ полковник Приходько, ведший мое дело,
по собственной инициативе спросил меня (в присутствии
полковника Никитина из следственного отдела), намерева-
юсь ли я вступить в КПСС, и сказал, что если партийным
организациям потребуются сведения обо мне, МВД их даст.

Подача заявления о вступлении в КПСС затрудняется
тем, что, будучи занят литературным трудом, я не состою на
постоянной службе и, следовательно, не могу обратиться в
первичную партийную организацию. После издания моей
новой книги я намерен подать заявление о вступлении в
Союз советских писателей, но ждать дольше со вступлени-
ем в партию не хочу.

Пребывание вне рядов КПСС для меня тяжело и не-
нормально. Это противоречит всей моей жизни, немысли-
мой для меня вне дела коммунизма. Я ждал очень долго и
не по своей воле.

Так как я лишен возможности обратиться в первичную
партийную организацию, прошу Центральный Комитет
помочь мне указанием, какие шаги мне следует предпри-
нять для вступления в КПСС.

Я понимаю, что моя просьба необычна, но надеюсь, Ни-
кита Сергеевич, Вы учтете ее глубокое значение для меня.

С. Ростовский

Шмидтовский проезд, дом 5, кв. 301

тел. Д 2-85-00, до. 4-78

6 января 1955 г.»

Письмо из ЦК переслали в Московский горком. Эрнст
Генри получил записку: «Прошу Вас зайти в организацион-
ный отдел Московского городского комитета КПСС 31 ян-
варя 1955 года к часу дня по вопросу Вашего письма. В слу-
чае невозможности зайти в указанное время, позвоните по
телефону Б 8-49-32».

Что ему могли посоветовать в горкоме? Или найти рабо-
ту, где партийная организация со временем решит, достоин
ли он партбилета. Или вступить в Союз писателей СССР,
где была своя первичная парторганизация. Других вариан-
тов нет, а нарушить догмы партийной жизни немыслимо.

Примерно в то же время любимый народом поэт Алек-
сандр Трифонович Твардовский обратился к Хрущеву с по-
добного рода личной просьбой:

«В графе моей учетной карточки “социальное положе-
ние родителей” обозначено, что родители мои были ку-
лаками... Но семью свою кулацкой и себя сыном кулака я
никогда не считал и не считаю, потому что основным при-
знаком кулацкого двора, как известно, является примене-
ние наемного труда, а в хозяйстве моего отца, крестьянина-
кузнеца, наемный труд не применялся...

Я сделал все, что было в мои силах: добился приема у
тогдашнего секретаря Смоленского обкома партии И. П. Ру-
мянцева... Он мне сказал (я очень хорошо помню эти
слова), что в жизни бывают такие моменты, когда нужно
выбирать “между папой и мамой, с одной стороны, и рево-
люцией — с другой”, что “лес рубят — щепки летят” и т. п.
И всю мою юность мне было привычно, хоть и горько,
носить на себе печать этого несчастья, считаться “сыном
кулака”... В многочисленных изданиях моих книг, в учеб-
никах и хрестоматиях в биографических справках — всюду
указывается, что писатель Твардовский А. Т. — сын кре-
стьянина-кузнеца, то есть выходец из трудовой семьи...

Получается, что у меня как бы две биографии: одна — в
книжках —для народа, для читателей, другая в учетной
карточке... Секретарь Краснопресненского РК КПСС со-
общил мне, что этот вопрос может быть решен лишь Цен-
тральным Комитетом КПСС».

Александр Трифонович был не только знаменитым
и любимым всей страной поэтом и главным редактором
самого заметного литературно-художественного журна-
ла «Новый мир», но и членом Центральной ревизионной
комиссии КПСС, то есть входил в высшие органы партии.
Хрущев принял Твардовского. Поручил его дело 1-му се-
кретарю Московского горкома Екатерине Алексеевне Фур-
цевой. Она обратилась в Смоленск.

1-й секретарь Смоленского обкома Павел Иванович До-
ронин отправил результаты проверки Фурцевой под грифом
«секретно»: «Ввиду недостатка рабочих рук во время убор-
ки урожая Твардовский Т. Г. нанимал иногда одного-двух
сезонных рабочих... Постоянной наемной рабочей силы в
хозяйстве не было... Хозяйство Твардовского Т. Г. было не
кулацким, а крепким середняцким хозяйством, удовлетво-
рявшим личные потребности семьи». Фактически это был
оправдательный документ. Но одновременно 1-й секретарь
обкома подтвердил, что Твардовский-старший нанимал ра-
бочих. А это и был главный формальный признак кулака.

Московский горком переслал материалы проверки в
Краснопресненский райком с указанием принять решение
самостоятельно. Это означало ничего не менять. На бюро
райкома партии пригласили и трижды лауреата Сталин-
ской премии Твардовского. Бюро постановило: «В прось-
бе об изменении записи в учетной карточке о социальном
происхождении родителей после 1917 года, отказать».

Первый поэт России — а именно так называли его вос-
хищенные читатели — мог только развести руками. Мерт-
вая буква инструкции сильнее. На что же рассчитывать
Эрнсту Генри с его сомнительной анкетой?

Разочаровался ли он в коммунистических идеях?

Нисколько! Как и многие вчерашние политзэки, кото-
рых понемногу отпускали из лагерей. Они продолжали ве-
рить в коммунистические идеи и идеалы. Один из тех, кто
сидел при Сталине, а потом был реабилитирован и дружил
с Эрнстом Генри, рассказывал мне, как на дружеской ве-
черинке у кого-то дома вчерашние «враги народа» востор-
женно и искренне пели «Интернационал», а хозяин комна-
ты вдохновенно аккомпанировал им на пианино...

Расчет с прошлым

После смерти вождя жизнь в стране переменилась. Ди-
намичная политика Хрущева открывала новые возмож-
ности. Молодежь откликнулась на его порыв к искренно-
сти. Освобожденное от страха и сталинских оков общество
ожило.

Утром 25 февраля 1956 года, на двадцатом по счету засе-
дании XX съезда партии, председатель правительства Ни-
колай Александрович Булганин предоставил слово Хруще-
ву. 1-й секретарь ЦК КПСС произнес доклад о сталинских
преступлениях. «Съезд выслушал меня молча, — вспоми-
нал Никита Сергеевич. — Как говорится, слышен был по-
лет мухи. Всё оказалось настолько неожиданным. Нужно
было, конечно, понимать, как делегаты были поражены
рассказом о зверствах, которые были совершены по от-
ношению к заслуженным людям, старым большевикам и
молодежи. Сколько погибло честных людей!.. Считаю, что
вопрос был поставлен абсолютно правильно и своевремен-
но. Не только не раскаиваюсь, но доволен, что правильно
уловил момент и настоял, чтобы такой доклад был сделан.
Ведь людей держали в тюрьмах и лагерях».

Секретным хрущевский доклад оставался только в том
смысле, что его текст не публиковался в открытой печати.
А с его содержанием познакомили многие миллионы лю-
дей. 1 марта был готов текст доклада, который предпола-
гали разослать по всей стране. В него включили пассажи,
которые произнес Хрущев, отвлекаясь от текста. А кое-что
напротив, вычеркнули.

Через неделю после съезда, 5 марта 1956 года, Президи-
ум ЦК КПСС принял Постановление:

«1. Предложить обкомам, крайкомам и ЦК компар-
тий союзных республик ознакомить с докладом тов. Хру-
щева Н. С. “О культе личности и его последствиях” на
XX съезде КПСС всех коммунистов и комсомольцев, а так-
же беспартийный актив рабочих, служащих и колхозников.
2. Доклад тов. Хрущева разослать партийным органи-
зациям с грифом “не для печати”, сняв с брошюры гриф
“строго секретно”».

Доклад был отпечатан в десятках тысяч экземпляров.
Его зачитывали в партийных и комсомольских организа-
циях и на собраниях трудовых коллективов по всей стране.

Через месяц после XX съезда, 28 марта 1956 года, в
«Правде» появилась передовая «Почему культ личности
чужд духу марксизма-ленинизма?» «Правда» впервые кри-
тиковала Сталина. И только через четыре месяца после
съезда, 30 июня, появилось постановление ЦК «О преодо-
лении культа личности и его последствий».

«Когда стал известен секретный доклад Хрущева о культе
Сталина, — писал известный литературный критик Влади-
мир Яковлевич Лакшин, в ту пору пользовавшийся немалым
авторитетом у культурной аудитории, — возникло ощуще-
ние, что мы становимся свидетелями небывалых событий.
Привычно поскрипывавшее в медлительном качании ко-
лесо истории вдруг сделало первый видимый нам оборот и
закрутилось, сверкая спицами, обещая и нас, молодых, втя-
нуть в свой обод, суля движение, перемены — жизнь».

Приступили к реабилитации невинно осужденных. На-
чали с тех, кого руководители страны хорошо знали — с
родственников, друзей, знакомых, бывших сослуживцев.
Живых возвращали из лагерей, с убитых снимали нелепые
обвинения. Оправдание одного невинного влекло за собой
оправдание и его мнимых «подельников». Выяснялось, что
все дела были фальсифицированными.

Нравилось это далеко не всем.

Немалому числу людей служба в ГУЛАГе и на Лубян-
ке не просто предоставляла средства к существованию, но
и создавала привилегированный образ жизни. В системе
НКВД служил примерно миллион человек, вместе с се-
мьями это несколько миллионов, для них в существова-
нии ГУЛАГа не было ничего ужасного. А если еще учесть
партийный и государственный аппарат и их семьи? Что же
удивляться, если в обществе существовали прямо противо-
положные точки зрения на сталинские репрессии, ГУЛАГ
и органы госбезопасности?

Должности занимали люди, которые своим восхожде-
нием были обязаны не собственным заслугам, а воле во-
ждя. Они боготворили его. Вождь наделял амбициозных
и тщеславных чиновников неограниченной властью над
людьми, давно уже немыслимой в других обществах. Уве-
ренность в своем величии подкреплялась системой распре-
деления благ, доступных только тем, кто занимал высокий
пост. И это придавало дополнительную сладость принад-
лежности к высшему кругу избранных. Нам можно, а вам
нельзя — вот важнейший принцип жизни.

Пристрастия и интересы, образ жизни, быт чинов-
ников — все было ориентировано на максимально ком-
фортное устройство собственной жизни, извлечение мак-
симальных благ из своей должности. А необходимость по
долгу службы произносить ритуальные речи о коммунизме
только усиливала привычку к двоемыслию и воспитывала
безграничный цинизм. Режим многое давал тем, кто про-
рывался наверх. Речь не только о материальных благах.
Функционеры, нашедшие себя в системе, были довольны
своей жизнью, не испытывали никакого разлада со своей
совестью и считали, что поступают в соответствии со свои-
ми убеждениями.

Критика Сталина была настолько осторожной, что
многими в стране не воспринималась. Мало в чем осведом-
ленные люди просто не верили в то, что им говорили. Сму-
щала и сама атмосфера. Текст хрущевского доклада читали
на закрытых собраниях. Публичные обсуждения запреща-
лись, словно речь шла о чем-то сомнительном.

Сегодняшнему читателю трудно понять, чем так напу-
гал советское руководство роман прозаика Владимира Дми-
триевича Дудинцева «Не хлебом единым». Автор десять лет
писал историю изобретателя, вновь и вновь отвергаемого
бюрократической системой. «Была в “Правде” передови-
ца, — вспоминал писатель, — в которой говорилось, что на
полках гниют 400 тысяч изобретений, получивших призна-
ние и авторские свидетельства. А я всего лишь об одном!»

В конце 1950-х Эрнст Генри и другие читатели были по-
трясены искренностью автора, описавшего бесчеловечную
бюрократическую систему. Громкое обсуждение романа
Владимира Дудинцева в Центральном доме литераторов в
Москве состоялось 25 октября 1956 года. «Перед Домом ли-
тераторов, — вспоминал сам Дудинцев, — толпы. Вся ули-
ца Воровского, насколько охватывает глаз, — головы, голо-
вы, головы... Окна, двери, крыша Дома литераторов забиты
людьми. Чуть ли не на проводах висят... Общество ждало
открытого слова — слова правды. И, видно, мне выпало
такое счастье — сказать его, да еще быть понятым. После
стольких лет лжи правда нуждалась в защите. Вот и собра-
лись люди — защищать мой роман».
Свободное обсуждение так напугало идеологическое
начальство, что на заседании Президиума ЦК звучали
страшноватые формулы:

— Выслать, арестовать!

Владимир Дудинцев, фронтовик, командовал на войне
ротой, был четырежды ранен. Это не помешало обвинить
его в «антисоветизме». Книга, о которой говорила вся стра-
на, была осуждена. И следующий роман Дудинцева «Белые
одежды» появился только через тридцать лет, в перестроеч-
ные годы.

В 1956 году Эрнст Генри начал сотрудничать с только
что созданным Институтом мировой экономики и между-
народных отношений (ИМЭМО) Академии наук СССР.
Институту вменили в обязанность «информировать дирек-
тивные органы о новых процессах в экономике и политике
капиталистических стран». ИМЭМО считался самым вли-
ятельным и солидным институтом в сфере общественных
наук. Институт марксизма-ленинизма был формально бли-
же к ЦК КПСС, но бесполезнее: за идеями, справками и
информацией обращались все-таки в ИМЭМО.

Первым директором был назначен экономист Ануша-
ван Агафонович Арзуманян, усилиями которого институт и
создали. Арзуманян приходился свояком члену Президиу-
ма ЦК и 1-му заместителю председателя Совета министров
СССР Анастасу Ивановичу Микояну, которого и убедил в
пользе такого научного учреждения.

ИМЭМО с самого начала отличал завидный моральный
климат. Здесь больше занимались делами, чем интригами.
Арзуманяна отличало умение и смелость находить для ин-
ститута замечательных специалистов. Он подбирал людей
ясного ума, свежих идей, широко образованных — вне зави-
симости от биографических данных. Если было сомнитель-
ное — по тем временам — прошлое, Арзуманян все равно
брал. В институте работали люди, вернувшиеся из сталин-
ских лагерей. Арзуманян презирал антисемитов и не обра-
щал внимания на 5-й пункт анкеты. Он сумел привлечь в
институт очень интересных ученых, которые нигде не могли
устроиться в силу печальных обстоятельств своей биогра-
фии. Эрнст Генри ощущал себя в институте как дома.

В институтских трудах и записках (особенно закры-
тых, для высокого начальства) и в то время содержался до-
статочно точный и объективный анализ происходящего в
мире. Но везде цитаты из Ленина, ссылки на недавние вы-
ступления генерального секретаря, ритуальные партийные
формулы. Без них любая статья была обречена... Это целая
наука о том, как добиваться своего, избегая необходимости
называть вещи своими именами. В институте люди пре-
красно знали, чего хотят, но вынуждены были помалки-
вать, держать язык за зубами, сдерживать себя и действо-
вать в тех рамках, которые существовали. Иначе надо было
уходить в диссиденты.

В ИМЭМО Эрнст Генри встретил старого знакомого
по Лондону — Дональда Маклина, который уже давно жил
в Советском Союзе. Конечно, его фамилия звучит ина-
че — Маклэйн. Но в историю он вошел как Маклин, и мы
станем его так называть.

В середине апреля 1951 года британская контрразведка
поняла, что видный дипломат Дональд Маклин, посвящен-
ный во все тайны внешней политики Лондона, в реальности
работает на Москву. Друзья предупредили Дональда Ма-
клина, что арест неминуем, но спасение возможно, — его
охотно примут в Москве. Плохо понимая, что его ждет в
сталинском Советском Союзе, он решил бежать. Опасаясь,
что одному такое путешествие не осилить, попросил своего
друга и тоже агента советской внешней разведки Гая Бёр-
джеса сопровождать его. В пятницу вечером, 25 мая 1951
года, Дональд Маклин и Гай Бёрджес покинули Англию.

Тяжелейший удар по репутации британских спецслужб.
В Лондоне вспыхнул скандал. Англичане вообще не пони-
мали, как могли представители высшего общества служить
советской разведке?

Гай Бёрджес был самым несчастливым из пяти лучших
агентов советской разведки на Британских островах. В Мо-
скве он получил паспорт на имя Джима Андреевича Элио-
та. Его нетрадиционные сексуальные пристрастия, склон-
ность к выпивке и авантюризму раздражали тех, кто за ним
приглядывал. Советской жизни он не выдержал и попросил
у КГБ разрешения вернуться в Англию, но этого никто не
хотел. Он недолго прожил в Москве и умер, можно сказать,
от тоски.

Дональд Маклин, более спокойный по характеру, не
обращался к руководству с наивными просьбами. Под име-
нем Марка Петровича Фрезера он трудился в ИМЭМО.
Под псевдонимом С. Мадзоевский писал в мидовском
журнале «Международная жизнь». Дональд Маклин хранил
верность коммунистическим идеалам, но он жаждал ком-
мунизма с человеческим лицом и тихо возмущался социа-
листической действительностью.
Людмила Борисовна Чёрная, известный переводчик,
очень симпатизировала Дональду Маклину: «Большое иску-
шение сказать, что внешне он был классическим британцем,
или англосаксом, или, того хуже, “нордическим типом”.
Высокий рост — два метра восемь сантиметров (рост Петра
Великого), серые глаза, светлые, постепенно редевшие во-
лосы, короткий нос. Он жил в “сталинском” доме, из тех,
что до сих пор ценятся за высокие потолки и “добротность”.
Этот дом на Дорогомиловской, у самого Киевского вокзала,
очень мне дорог и памятен. Но вместе с тем я всегда видела
весь его “неуют”. Замусоренный подъезд. Ав самой кварти-
ре — длинный коридор с кухней где-то подальше от жилых
помещений. Для семьи — муж, жена и трое разнополых де-
тей — их жилище было явно мало и неудобно! Дачу в Чкалов-
ском мы с мужем посетили много лет спустя, но еще в самые
убогие времена. И тогда она поразила меня и своими крохот-
ными размерами, и маленьким участком, и неказистостью».

А в Лондоне британские спецслужбы вновь заинтересо-
вались Эрнстом Генри. 23 августа 1956 года в контрразведке
составили справку:

«Агентурная информация о письме Алеку Вассерману
от Ростовского

1.	Алек Вассерман недавно получил письмо от Ростов-
ского, в войну редактора «Советские военные новости», с
извинениями за то, что не выполнил своего обещания быть
на связи, и объяснениями: его только недавно выпустили из
трудового лагеря, куда его, видимо, отправили после войны.

2.	Ростовский упоминает, что Майский, советский по-
сол в Лондоне во время войны, сидел в том же лагере».

Служебные пометки: «Источник очень надежный. Но
не сочтете ли возможным запросить агента, как именно
была добыта эта информация». Пометка другого отдела:
«Большое спасибо за эту очень интересную информацию,
которую мы вчера обсуждали. Семен Николаевич Ростов-
ский находился в нашей стране, приезжая и уезжая с 1933
года, до окончательного отъезда 2 ноября 1946 года».

Через неделю, 30 августа 1956 года, контрразведка полу-
чила дополнительные сведения:

«Агентурная информация о Майском и Ростовском.

1.	Источник подтверждает предположение о том, что
Майский освобожден из трудового лагеря одновременно с
Ростовским.

2.	Интересно заметить, что хотя .Алек Вассерман не вы-
зывает особых симпатий у товарищей, один из них сказал:
не похоже, будто он «выдумал» историю Майского-Ростов-
ского, потому что многие здесь знают Ростовского».

Отметка сотрудника другого отдела: «Спасибо большое
за эту очень интересную информацию».

Британская контрразведка не выпускала Эрнста Генри
из поля зрения. Через полгода, 8 февраля 1957 года, новая
справка ложится в дело:

«1. Хаймэн Леви рассказал друзьям из Компартии Ве-
ликобритании, что когда он недавно был в СССР, то видел
некоего Ростовского. Он был военным корреспондентом в
Великобритании во время последней войны.

2.	Ростовский после возвращения был осужден и от-
правлен в концентрационный лагерь. Лагерь находится на
крайнем востоке Сибири, самый большой — два миллиона
заключенных.

3.	Ростовский представляется сломанным человеком.
Сидит без копейки. Ему периодически помогает один из
живущих там британских коммунистов».

Пометка: «Источник надежный, член компартии Вели-
кобритании, но получил информацию из третьих рук — от
Леви. Нет возражений против передачи этой информации
в МИ-6, если вы считаете ее ценной». Приписка сотрудни-
ка другого отдела: «Большое спасибо за эту информацию.
Я передал ее в МИ-6».

Упомянутый в справке Хаймэн Леви — видный матема-
тик и философ, вице-президент Лондонского математиче-
ского общества. Он был радикальным социалистом, в нача-
ле 1930-х годов присоединился к коммунистам. В 1956 году
в составе партийной делегации он побывал в Москве. А на
следующий год появилась его книга «Евреи и национальный
вопрос», которую в партии судили как свидетельство отхода
от марксизма. В 1958-м его исключили из Компартии.

Появление Эрнста Генри в ИМЭМО сделало его за-
метным в среде московской интеллигенции. После смер-
ти Арзуманяна, страдавшего от высокого давления, новым
директором ИМЭМО был назначен Николай Николаевич
Иноземцев. Призванный в армию в 1939 году, он прошел
всю войну сержантом-артиллеристом. Его младший брат
в 1941-м ушел в ополчение, полк попал в окружение под
Смоленском, и он пропал без вести — то есть, скорее все-
го, погиб... После демобилизации Иноземцев поступил в
Институт международных отношений, окончил курс на
два года раньше положенного, остался в аспирантуре. По-
том его взяли в главный партийный журнал «Коммунист».
Два года работал в Китае — преподавал в Пекинском ди-
пломатическом институте. Оттуда его вытащил Арзума-
нян и поставил его заведовать сектором международных
отношений. Так, в 1957 году Иноземцев пришел на работу
в ИМЭМО, с которым будет связана его жизнь. Через два
года он стал заместителем директора, а еще через два года
его перевели в «Правду» заместителем главного редактора.

Иноземцев защитил докторскую диссертацию на тему
«Внешняя политика США в эпоху империализма» и был
избран членом-корреспондентом Академии наук. Через
два года после возвращения в институт его избрали дей-
ствительным членом академии — в 47 лет. Он был самый
молодой в ту пору академик. Заместителем по международ-
но-политическим исследованиям Иноземцев взял Евгения
Максимовича Примакова, будущего начальника внешней
разведки, министра иностранных дел, главу правительства
России....

Николай Иноземцев входил в группу партийных ин-
теллектуалов, которая годами писала речи и доклады гене-
ральному секретарю ЦК КПСС Леониду Ильичу Брежневу.
Смысл работы над докладами для генерального секретаря
состоял в том, чтобы вложить в выступления Брежнева хоть
какие-то новые и оригинальные идеи. Это был единствен-
ный способ воздействовать на партийное руководство, по
существу, навязать ему разумные мысли, ведь в аппарате
каждое слово Брежнева воспринималось как руководство к
действию.

В работе над партийными документами шла битва бук-
вально за каждое слово. Вопрос стоял так: удастся отвоевать
еще несколько слов или не удастся? Всякая удача означала
шаг вперед, сулила чуть больше свободы. И на первых порах
работа над брежневскими докладами играла немалую роль
в жизни страны. Иноземцев и его коллеги интеллектуально
подпитывали политическое руководство страны, заставля-
ли серое вещество лучших ученых работать на Политбюро.
Эрнст Генри охотно в этом участвовал. Говорят, что пользы
от этого было немного. Но ведь можно посмотреть иначе:
сколько еще глупостей могли сотворить чиновники, если
бы не квалифицированные советы, прогнозы и информа-
ция академиков-международников?

Институт, где собрались экономисты высокой квали-
фикации, готовил закрытые для обычной публики прогно-
зы развития мировой экономики. Они рассылались в ЦК, в
аппарат Совета министров, Госплан (здесь-то концентри-
ровались компетентные читатели). Разумеется, делалось
все, чтобы тексты были приемлемы для партийного аппа-
рата. Тем не менее факты и цифры разительно расходились
с тем, что писали газеты и говорили сами партийные се-
кретари. Усиливающееся отставание советской экономи-
ки становилось все более очевидным. Замаскировать этот
разрыв было невозможно. И это вызывало недовольство,
раздражение и даже обвинения авторов в ревизионизме.
Авторы же искренне надеялись, что заставят советских ру-
ководителей задуматься, подтолкнут их к радикальным ре-
формам в экономике. Для правительства институт готовил
конкретные разработки, опираясь на зарубежный опыт.

Анатолий Сергеевич Черняев, много лет проработав-
ший в Международном отделе ЦК КПСС, вспоминал, что
на академика Иноземцева писали доносы Брежневу. До-
носчики доказывали, что Иноземцев и компания — реви-
зионисты, они не верят в будущую революцию и уверены,
что капитализм и дальше будет развиваться. Одно из таких
писем секретарь ЦК по идеологии Петр Нилович Демичев
разослал другим секретарям ЦК. Не захотел списать донос
в архив, чтобы самого не обвинили в покровительстве «ре-
визионистам». Письмо, как положено, изучали в Отделе
науки и учебных заведений ЦК.

Конечно, глядя из сегодняшнего дня, видишь, что
Иноземцев и его сотрудники были очень наивны. Поли-
тическая и экономическая система реального советского
социализма не подлежала реформированию. Военно-про-
мышленный комплекс не желал перемен. Все ограничива-
лось речами, лозунгами и призывами.

Брежнев придавал особое значение своим выступлени-
ям. Он жаждал аплодисментов, не дай бог сухую речь про-
изнести! Поэтому требовал цветистых оборотов, эмоций.
И дорожил теми, кто умел ярко писать. Работа над высту-
плением или статьей генерального секретаря не вознаграж-
далась ни деньгами, ни вообще чем-либо материальным.
Но желающих участвовать было хоть пруд пруди.

Помощник генерального секретаря Андрей Михайло-
вич Александров-Агентов после того, как была сочинена
очередная статья для Брежнева, отозвал в сторону одного
из авторов и с не наигранным энтузиазмом сказал:

— Имейте в виду. То, что произошло, это больше, чем
медаль или орден. Это признание в партии! Теперь для зна-
ющих людей вы тот самый человек, который писал статью
самому генеральному секретарю...
Академик Иноземцев выступал на Пленуме ЦК (а Бреж-
нев отблагодарил его еще и высоким партийным званием
кандидата в члены ЦК). Выступление на пленуме было боль-
шим событием, знаком высокого расположения, многие
члены ЦК так ни разу и не были допущены на трибуну. Ино-
земцев, обращаясь к фактическим руководителям страны,
убеждал их в необходимости научно-технического прогрес-
са. Выступал он без бумажки, говорил убежденно и умно.

Подошел помощник генерального секретаря язвитель-
ный Александров-Агентов:

— Николай Николаевич, после вашего выступления ста-
ло ясно, что мы стоим перед дилеммой: либо выводить из со-
става ЦК интеллигенцию, либо делать ЦК интеллигентным.

Второй вариант оказался невозможным...

В стране ожила журналистика, и Эрнст Генри был вос-
требован, как никогда.

Главным редактором официозных «Известий» назначи-
ли зятя Хрущева Алексея Ивановича Аджубея. Появившись
в редакции на Пушкинской площади, новый главный сде-
лал то, чего никто от него не ожидал. На первой же планер-
ке распорядился отправить в разбор все материалы, подго-
товленные для очередного номера. И добавил:

— Соберемся через час. Принесите все самое интерес-
ное, что у вас есть.

Он выпустил номер из статей, которые до него напеча-
тать не решались. Аджубей требовал от известинцев сенса-
ций, острых материалов, о которых говорила бы вся страна.
На летучке недовольно говорил:

— Что это за номер? Я в обществе показаться не могу!

И в других редакциях воцарилась такая же атмосфера.
Талантливые перья — нарасхват. Эрнст Генри много пи-
шет, и его с удовольствием печатают. В почтовом ящике
приятные для автора письма на официальных бланках:

«Советское информбюро

4 мая 1958 г.

Посылаю Вам один экземпляр Вашей брошюры “Про-
шлое предостерегает”, изданной в Индонезии на индоне-
зийском языке».

Через месяц новое послание:

«Советское информбюро

3 июня 1958 г.

Посылаю Вам один экземпляр Вашей брошюры “Про-
шлое предостерегает”, изданной в Швеции на шведском
языке».
Летом 1956 года появилась существующая и по сей
день ежедневная газета «Советская Россия», орган Бюро
ЦК КПСС по РСФСР и республиканского Совета мини-
стров.

Постоянно возникал вопрос: почему во всех респуб-
ликах есть свои компартии, а Россия обделена? Это пре-
уменьшает значение РСФСР внутри Советского Союза.
27 февраля 1956 года решением Пленума ЦК образовали
Бюро ЦК КПСС по РСФСР — «в целях более конкретно-
го руководства работой республиканских организаций,
областных, краевых партийных, советских и хозяйствен-
ных органов и более оперативного решения вопросов
хозяйственного и культурного строительства РСФСР».
В аппарате российского бюро создали шесть отделов: пар-
тийных органов; промышленно-транспортный; сельскохо-
зяйственный; административных и торгово-финансовых
органов; пропаганды и агитации; науки, школ и культуры.
Председателем Бюро был назначен Хрущев, заместите-
лем — Леонид Ильич Брежнев.

Российскому Бюро ЦК полагалась и своя газета, кото-
рой тоже понадобился Эрнст Генри: «Редакционная колле-
гия газеты «Советская Россия» сердечно поздравляет Вас с
Новым годом. Желаем Вам успехов в работе на благо нашей
Родины, доброго здоровья и счастья в личной жизни. На-
деемся, что и в Новом году Вы будете активным автором
нашей газеты».

Эрнст Генри становится автором и главного теоретиче-
ского органа партии — журнала «Коммунист». Он выходил
18 раз в году, и вступавших в партию обыкновенно просили
назвать периодичность выпуска «Коммуниста», и мало кто
мог правильно ответить. В «Коммунисте» тоже ценили сво-
его автора:

«Уважаемый Семен Николаевич!

Очень прошу вас позвонить в редакцию журнала “Ком-
мунист” Ю. Иванову. Телефон И 3-05-76 или тов. Чепрако-
ву (И 3-16-04)».

Рассчитывали на Эрнста Генри как на автора, по-
настоящему знающего и понимающего иностранную
жизнь:

«Редакция журнала “Коммунист” приглашает Вас при-
нять участие в обсуждении тематического плана статей по
международным вопросам на 1958 год.

Совещание состоится в помещении редакции журнала
“Коммунист” в И часов в понедельник 2 июня (3-й Сель-
скохозяйственный проезд, дом № 4, первое здание,
5-й этаж, кабинет главного редактора).

Троллейбус № 2, метро ВСХВ и далее троллейбус — 2,
автобус № 81, остановка “Киностудия”».

Эрнст Генри стал любимым автором журнала «Новое
время», возникшего в годы Великой Отечественной.

В попытке обзавестись мнимо свободной прессой для
внешнеполитических игр Сталин распорядился в 1943 году
учредить журнал «Война и рабочий класс» (в 1945-м его
переименовали в «Новое время»). Он выходил тогда два
раза в месяц, потом превратился в еженедельник. По ука-
занию Сталина журнал критиковал британского премьер-
министра Уинстона Черчилля. Тот возмущался. Сталин
с неподражаемым цинизмом отвечал союзнику по Анти-
гитлеровской коалиции, что журнал «Война и рабочий
класс» — орган советской общественности, и правитель-
ство не вправе им командовать.

Председатель Внешнеполитической комиссии ЦК Ва-
ган Григорьян докладывал высшему начальству: «Журнал
не является партийным органом, он должен освещать фак-
ты в неофициальном духе, что создает для журнала допол-
нительные возможности проникновения в широкие круги
демократической общественности, имеет серьезное зна-
чение для усиления советского политического влияния за
рубежом. Все это возлагает особую ответственность на ре-
дакцию журнала».

Много позже, окончив Московский университет, я
пришел на работу во внешнеполитический еженедельник
«Новое время», где трудился 14 лет, возможно, лучших в
моей жизни. В редакции собрались профессионалы вы-
сокого уровня, образованные, владеющие иностранными
языками, поэтому даже в советские годы журнал выделялся
компетентностью и работой над словом. Кто-то придумал
двустишие:

Октябрь — самое время

Подписаться на «Новое время»

Подписывались на наш журнал охотно. А ветераны ре-
дакции, которых я еще застал, вспоминали именно те годы,
когда в журнале часто печатался Эрнст Генри. В его архиве
сохранилась записка: «Редакция журнала “Новое время”
приглашает Вас на совещание по вопросу об очередных
задачах журнала. Совещание состоится 16 марта 1948 года
264
в 6 часов вечера в помещении редакции: Калашный пер.,
дом 12». Журнал вскоре сменил адрес, а в здании в Калаш-
ном переулке разместилось посольство Японии, а потом
резиденция японского посла. Когда я работал в журнале
«Новое время» и как японист бывал на приемах в японском
посольстве, то всегда напоминал дипломатам:

— Вы заняли наш дом, поэтому вы в долгу перед нашим
журналом.

Эрнсту Генри — он публиковался в «Новом времени»
под псевдонимом Леонидов — льстило внимание читате-
лей. В редакцию приходили письма, которые с удоволь-
ствием передавали автору: «тов. Леонидов, на днях прочли
Вашу статью “ Порочный круг английской внешней поли-
тики”, опубликованную в №№ 38 и 39 “Нового времени”.
Читали с огромным удовольствием. Не в обиду редакции
“Нового времени” будь сказано, на страницах журнала не
так уж часто появляются статьи с таким глубоким анализом
внешнеполитических курсов капиталистических стран, ос-
нованном на фундаментальном знакомстве с материалом, а
особенно с новейшим материалом».

Письмо читателя из Ижевска: «товарищу А. Леонидову.
Прочел Вашу статью “Кто виноват?” в 25-м номере “Но-
вого времени” от 20 июня и хочу Вам за нее сказать боль-
шое спасибо. Сейчас очень важно кратко, толково и убе-
дительно изложить суть вопроса, чтобы миллионы людей
во всем мире смогли бы сами разобраться во всей той лжи,
опутавшей нашу ясную и недвусмысленную послевоенную
политику. Хочу пожелать Вам неустанно продолжать сры-
вать маски с наших врагов, продолжать и дальше бить их по
мордам, чтобы все люди в мире увидели бы их настоящие
физиономии, что поможет рассеять туман лжи и клеветы,
окутывающие наши ясные политику и дела».

Редакция работала с автором, обсуждала интересные
темы, заказывала статьи. Это были времена, когда ком-
пьютерами еще не пользовались. Эрнст Генри писал ста-
тью от руки и сам привозил ее в редакцию. Здесь рукопись
перепечатывали в машбюро, где девушки с невероятной
скоростью — всеми десятью пальцами — стучали на своих
пишущих машинках. Печатали, переложив чистые страни-
цы копиркой, и выдавали автору два или три экземпляра.
Первый, поправив, автор оставлял редактору. Если мате-
риал нравился, то после правки его вновь перепечатывали
и отдавали заместителю главного редактора, который вел
номер. Если тот одобрял материал, его вычитывали высо-
непрофессиональные корректоры — на предмет исправле-
ния самых мелких ошибок и отправляли в набор — то есть
везли в типографию.

Телефон еще не стал главным и самым надежным сред-
ством связи, поэтому из редакции отправляли Эрнсту Ген-
ри телеграммы, которые в ту пору почтальон доставлял
очень быстро:

«Прошу быть на редколлегии 12 января 15 часов».

«Прошу срочно зайти позвонить редакцию».

«Прошу срочно позвонить или зайти редакцию».

«Просьба поторопиться статьей также позвонить редак-
цию пятницу утром Сергеевой».

Заместителем главного редактора, а затем и главным
редактором «Нового времени» долгое время работала На-
талья Сергеевна Сергеева, дама весьма резкая и абсолютно
уверенная в себе. Когда я со студенческой скамьи пришел
в редакцию, она уже вышла на пенсию, но раз в месяц за-
глядывала ко мне (как заместителю секретаря партбюро по
оргработе) — платить партийные взносы. Могу засвиде-
тельствовать: характер не изменился. Но журнал она стара-
лась делать высокопрофессиональный.

При самых добрых отношениях автор и редакция часто
спорили и принципами не поступались.

Эрнст Генри писал журнальному редактору:

«Уважаемый Станислав Михайлович,

вместо телефонного звонка:

Как условлено, я перечел статью. Нахожу, что слово
“альтернатива” почти повсюду нужно заменить словом
“перспектива”. То же, против чего возражает Наталья Сер-
геевна и Вы (историческое введение и т. д.), что Вы считаете
недостатком статьи, я считаю ее качеством. То, что в Ваших
глазах пустословие, в моих — продуманная, важная мысль.

Совершенно ясно, что при таком расхождении во взгля-
дах статья не может быть принята “Новым временем”: этим
маленький вопрос исчерпан, и возвращаться к нему не надо.

Само собой разумеется, что это нисколько не скажется
на наших отношениях. Я возражаю и дерусь только тогда,
когда вопреки моему мнению что-то меняют в принятой
статье, но нисколько не обижаюсь, если редакция находит
мою статью неправильной.

С. Ростовский

Р. 8. Замечание частного и чисто юмористического по-
рядка. Я совершенно согласен с тем, что авторов нужно
воспитывать, особенно зазнавшихся авторов. Надо, дей-
266
ствительно, сбивать с них спесь. Но у Макаренко, кажется,
где-то сказано: надо подумать, как кого воспитывать.

Думаю, это относится и к беспризорным авторам».

Но при всех спорах редакция материалы Эрнста Генри
старалась не упускать (28 ноября 1957 года):

«Уважаемый Семен Николаевич!

Тов. Шиммель передал мне Вашу просьбу о возвраще-
нии статьи, и я поставила этот вопрос на обсуждение ре-
дакционной коллегии. Редакционная коллегия не сочла
возможным удовлетворить Ваше желание по следующим
соображениям.

Ваша статья не является в собственном смысле автор-
ской разработкой какой-либо темы — в таком случае, есте-
ственно, мы бы выполнили Ваше желание и Вам ее вернули.
Мы просили Вас составить ответ бельгийскому журналу,
который выступил с антисоветскими измышлениями, на-
правленными не против Вас лично, а в первую очередь про-
тив нашего журнала и советской политики.

В этих условиях редакция не считает возможным за-
держивать опубликование ответа и решила напечатать его
как редакционную статью со всеми теми политическими и
литературными поправками, которые она считает необхо-
димыми.

Само собой, разумеется, гонорар за Вашу работу будет
Вам полностью уплачен.

С уважением

зам. главного редактора

Н. Сергеева».

Если опубликовать материал Эрнста Генри все же не
удавалось, старались хотя бы не обидеть автора, понимая,
что он живет на гонорары (22 мая 1958 года):

«Семен Николаевич!

Мы пока не будем печатать вашу статью. Гонорар за
нее выписан вам как за не пошедшую (пока!). У меня к вам
большая просьба: позвоните по телефону К.4.10.43 тов.
Обичкину Геннадию Дмитриевичу. Это директор ИМЭЛ.
Они сейчас занимаются этим делом и только что получили
ту книгу, о которой вы мне говорили. Я обещала своему на-
чальству, что и мы, и вы (как наш автор) поможем ИМЭЛу
в этом деле разобраться.

Привет и наилучшие пожелания.

Н. Сергеева».

Служебные отношения с главным редактором перерос-
ли в дружеские.
«Дорогой Семен Николаевич!

Вы как будто предчувствовали, что из уикэнда что-то не
получится: позавчера ко мне приехала Наташа Домашева, а
вчера, когда я вернулась на дачу с работы, оказалось, что она
заболела и у нее температура и вообще бог знает что. Я долж-
на отвезти к ней сегодня врача и никого не могу пригласить
на субботу, так как не знаю, как с ней обернется дело.

В субботу (завтра) я не приеду на работу по той же при-
чине. Поэтому если у вас будет желание, приезжайте к нам
на той неделе. В понедельник можем сговориться. Тем бо-
лее, что в четверг день моего рождения, и вы можете при-
нять участие в торжестве.

Пожалуйста, извините, что так вышло, но случай —
единственный в своем роде. Мы боимся, не тиф ли у нее...

Привет

Н. Сергеева».

Когда я работал в журнале, авторов на внутриредакци-
онные совещания не приглашали, а в те времена еще со-
хранялись старые традиции:

«Редколлегия “Нового времени” приглашает товарища
Ростовского на совещание редакционного актива для об-
суждения вопросов текущей работы редакции.

Докладчики:

Н. Сергеева (общие вопросы — 40 мин.)

В. Бережков (вопросы иностранных редакций — 20
мин.)

В. Загладин (работа аппарата — 15 мин.)

Совещание состоится в пятницу, 16 января, в 16 часов в
помещении редакции (ул. Горького, 186)».

Работали в «Новом времени» серьезные люди. Журнал
выходил и на иностранных языках. Заместителем главно-
го редактора по иноизданиям был Валентин Михайлович
Бережков. Историческая фигура! Переводчик Сталина и
Молотова. Он одинаково хорошо владел и немецким, и ан-
глийским.

Помню, что дома у Валентина Михайловича Бережко-
ва висело групповое фото, сделанное в Берлине: 24-летний
Бережков был переводчиком Молотова, который в ноябре
1940 года вел переговоры с Гитлером.

Счастливо одаренный, с аристократической осанкой и
манерами джентльмена, он был предметом всеобщего вос-
хищения. В конце войны поговаривали, что он поедет по-
слом. Вместо этого Бережкова внезапно убрали из Нарко-
мата иностранных дел. Молотов рассказывал:
— Я его на журналистскую работу выпроводил, потому
что чекисты доложили, что родители его с немцами в тылу
в районе Клева где-то. Может быть, это были слухи, но до-
ложили, я проверять не в состоянии. Я его моментально в
журнал «Новое время» — нечего тебе делать у нас. Я ему
даже не говорил причину, потому что черт его знает! Секре-
ты, чекисты докладывают, что тут сделаешь! Ну он молодой
парнишка.

Родители Бережкова, которые жили в Киеве, оказались
в оккупации. Когда Красная армия подошла к городу, они
скрылись, потому что Бережкова-старшего перед войной по-
садили, потом выпустили. Он не стал рисковать и ждать вто-
рой встречи с НКВД. Но тогда, в 1944 году, Валентин Михай-
лович ничего об этом не знал. Он только счел своим долгом
сообщить начальству, что родителей в Киеве не нашел.

Молотов сказал:

— Вы поступили правильно, сразу проинформировав
меня. С такими вещами тянуть нельзя. При каких обстоя-
тельствах они покинули Киев?

— Мне это неизвестно. Может, их угнали немцы?

— Этого нельзя исключать. Думаю, они найдутся. А вы
продолжайте работать.

Но 2 января 1945 года Бережкова срочно вызвал Моло-
тов и сказал, что из докладной записки Берии следует, что
его родители сами ушли на Запад вместе с немцами. В этих
условиях работа у Молотова стала невозможна.

Бережков вытащил из сейфа все свои бумаги, отдал дру-
гому помощнику наркома. Когда он выходил из Спасских
ворот, дежурный офицер сказал:

— Приказано отобрать у вас пропуск.

На многие годы Валентин Михайлович оказался в опа-
ле и трудился в «Новом времени». Думали, что после Серге-
евой он станет главным редактором. Но из ЦК КПСС при-
слали другого. Впрочем, блестящий человек без дела не
остался. С опозданием на сорок лет Бережков все-таки
получил дипломатическое звание и отправился на работу в
Вашингтон. Его отец, инженер-судостроитель, в 1916 году
был командирован в США и хотел уехать за океан вместе с
беременной женой, но теща отговорила. «Не будь бабушка
столь упрямой, — вспоминал Бережков, — я бы родился в
Соединенных Штатах. И, быть может, оказался бы пере-
водчиком не Сталина, а Рузвельта».

А о работе аппарата редакции на совещании, куда при-
гласили Эрнста Генри, отчитывался Вадим Валентинович
Загладин. Его вскоре возьмут в аппарат ЦК, где он станет
1-м заместителем заведующего Международным отделом
ЦК. Ему поручат писать речи для Брежнева, и он станет
одним из любимцев Леонида Ильича, очень влиятельным
чиновником.

Журнал «Новое время» отличался спокойной тонально-
стью, за что редакцию не раз упрекали. 8 июля 1963 года
мой отец, в ту пору редактор «Вечерней Москвы», побывал
на совещании в ЦК. Тема: «О задачах печати в связи с ито-
гами Июльского пленума ЦК КПСС». Выступал Василий
Иванович Снастин, 1-й заместитель заведующего Идео-
логическим отделом ЦК. Среди прочего отец записал его
неодобрительные слова: «Новому времени» не хватает во-
инственности, полемического задора».

В загранку не пускают

Через много лет после возвращения в Москву из Лондо-
на Эрнст Генри собрался повидать места, которые по при-
казу ЦК покинул в 1946 году.

Союзу журналистов СССР разрешили формировать не-
большие группы доверенных и проверенных товарищей для
поездок за границу. Называлось это спецтуризмом. Участ-
ники поездки сами оплачивали путешествие, но со скид-
кой. А по возвращении должны были отписаться — опу-
бликовать в своей газете или журнале огчет о поездке.

Столпы отечественного антизападничества правдами и
неправдами выбивали себе зарубежные командировки, ез-
дили за границу с консервами и кипятильниками, варили
суп в гостинице, чтобы не потратить зря драгоценную ва-
люту и прикупить побольше того, что произведено на без-
духовном Западе.

Включали в спецгруппы только надежных журнали-
стов. Предварительно неофициально консультировались с
соответствующим отделом ЦК КПСС. В 1963 году Эрнста
Генри включили в группу для поездки в Англию. Но по-
ехать не удалось.

Эрнст Генри не смирился и написал в инстанцию, о ко-
торой мало кто знал и куда простым гражданам обращаться
не следовало:

«В ВЫЕЗДНУЮ КОМИССИЮ при МК КПСС

Я — член Союза журналистов СССР, лауреат премии
Воровского за 1961 год, постоянный автор журналов “Но-
270
вое время”, “Мировая экономика и международные отно-
шения”, “Коммунист”, “Литературная газета”. Автор ряда
книг.

Летом этого года Союз журналистов включил меня в со-
став туристской группы, поездка которой в Англию сроком
на 12 дней назначена на 8 октября.

28 сентября тов. Базарнов из Союза журналистов сооб-
щил мне, что после согласования с Выездной комиссией я в
состав журналистской группы все же не включен.

Это — выражение политического недоверия ко мне без
указания причин, и я с этим примириться не могу. Я знаю,
что в соответствующих органах против меня ничего не име-
ется. Думаю, что имею моральное и политическое право
просить Выездную комиссию сообщить мне о причинах ее
решения.

Хочу добавить, что поездка в Англию связана для меня
не только с туризмом, но и с моей профессиональной ра-
ботой в качестве журналиста-международника, и, следова-
тельно, принесла бы ту или иную пользу государству».

Такое же письмо Эрнст Генри отправил и в Выездную
комиссию при ЦК КПСС, которая давала советскому чело-
веку право пересечь государственную границу. Она решала,
кому можно ездить, а кому нельзя. На каждого выезжаю-
щего, кроме высших чиновников, посылался запрос в КГБ.
Чекисты, покопавшись в архиве, давали два варианта от-
вета: в благоприятном случае — «компрометирующими ма-
териалами не располагаем», в неблагоприятном, напротив,
сообщали о наличии таких материалов, ничего не уточняя.

В принципе окончательное решение должны были при-
нимать руководители Комиссии ЦК партии. Они имели
право пренебречь мнением КГБ и разрешить поездку за
рубеж. На практике в аппарате никому не хотелось при-
нимать на себя такую ответственность. И спрашивать КГБ,
какими именно «компрометирующими материалами» там
располагают, тоже не решались. Люди становились «невы-
ездными», не зная, в чем они провинились.

«Невыездной» — это было тяжкое клеймо. Самое ужас-
ное состояло в том, что никому не объясняли, почему его
не выпускают в командировку за рубеж. Конечно, облечен-
ный доверием партии руководитель такого крупного учреж-
дения, как академический институт, мог кое-что сделать
для своего подчиненного, например попросить выпустить
его под свое личное поручительство. Да только не каждый
директор желал рисковать. А вдруг ненадежный работник
возьмет и останется на Западе? Не зря же у КГБ к нему пре-
тензии. Тогда сам потеряешь и должность, и партбилет.

В советские времена далеко не все ученые-международ-
ники видели страны, о которых писали. Многие доктора
наук из ИМЭМО за границей никогда не были. Во-первых,
тогда вообще мало ездили, во-вторых, хватало и невыезд-
ных ученых, которых по анкетным причинам или же из-за
«сомнительных» высказываний в принципе не выпускали
из страны.

В июле 1959 года Комиссию по выездам переименовали
в Отдел кадров дипломатических и внешнеторговых орга-
нов ЦК КПСС. В мае 1965 года это подразделение ЦК ста-
ло называться Отделом по работе с заграничными кадрами
и выездам за границу.

Когда речь шла о туризме, выезжающему за границу
требовалось разрешение местных партийных органов. Но
партийные секретари как могли противились поездкам
за границу, во-первых, по идеологическим соображени-
ям — нечего соприкасаться с капиталистической действи-
тельностью, во-вторых, из чувства страха. В случае побега
тех, кого они выпустили, им предстояло отвечать.

Когда в Выездной комиссии при Московском горкоме
увидели личное дело Эрнста Генри... Сын купца, еврей,
беспартийный, в 1953 году был арестован, много лет про-
жил в Германии и Англии... Как же можно выпускать за
границу такого человека?

У другого бы руки опустились. Но Эрнст Генри с его
темпераментом и верой в торжество коммунистических
идей продолжал добиваться справедливости. Он решил об-
ратиться к секретарю ЦК Отто Вильгельмовичу Куусинену,
который ведал международными делами.

Руководитель финских коммунистов, Куусинен нашел
приют в Москве и сделал большую карьеру в Исполко-
ме Коминтерна. Его должность в разные годы называлась
по-разному, но на протяжении почти двух десятилетий
он руководил мировым коммунистическим движением.
Куусинен, владевший несколькими языками, проворачи-
вал огромный объем бумажной работы. При Хрущеве на
Июньском 1957 года пленуме ЦК Отто Вильгельмович был
избран секретарем и членом Президиума ЦК. Неамбициоз-
ного и полезного Куусинена Никита Сергеевич ценил.

Эрнст Генри написал ему письмо от руки. Перепеча-
тал. Подготовил конверт с обратным адресом и 26 сентября
1963 года отправил:
«Глубокоуважаемый Отто Вильгельмович!

Я журналист-международник Ростовский С. Н. (псев-
донимы А. Леонидов, Эрнст Генри). Лауреат премии Во-
ровского за 1961 год.

Обращаюсь к Вам по важному для меня вопросу.

Коротко о самом себе (только главные данные). В 1920
году — международный курьер КИМ. С того же года был
членом КПГ. Неоднократно арестовывался в Германии по
политическим делам. В 1933—1935 гг. — автор изданных в
разных странах книг “Гитлер над Европой” и “Гитлер про-
тив СССР”. В 1941—1946 гг. — и. о. представителя Совин-
формбюро в Англии и главный редактор советской газеты
в Лондоне.

2 марта 1953 года арестован МГБ. 13 февраля 1954 года
реабилитирован и освобожден.

В последние годы постоянный автор “Нового време-
ни”, “Мировой экономики”, “Коммуниста”, “Литератур-
ной газеты” и других изданий. Опубликовал ряд работ, в
1963 году книгу “Есть ли будущее у неофашизма?”

Хорошо меня знают Сергеева Н. С., Шейдин Л. М. /Лев
Максимович/, Арбатов Ю. А., Хавинсон Я. С., Уильям Гал-
лахер, Майский И. М.

Одна из моих недавних работ (“Стратегия реванша”)
издана в Англии издательством Компартии Великобри-
тании, в США — издательством Компартии США. В 1962
году я был в числе четырех советских участников теорети-
ческой конференции “Проблемы мира и социализма” на
тему об антикоммунизме.

Дело мое вот в чем.

Летом этого года я просил Союз журналистов включить
меня в состав туристской группы, поездка которой в Ан-
глию сроком на 12 дней назначена на 8 октября. Это было
сделано. 23 сентября мне, однако, сообщили, что после со-
гласования с Выездной комиссией я в состав группы все же
не включен.

На следующий день я обратился в КГБ СССР, где обо
мне хорошо знают. Меня заверили, что против меня ничего
не имеется. Оказалось, что решение было принято Выезд-
ной комиссией не при ЦК, а при МК КПСС. Когда я туда
обратился, мне сказали (тов. Громовик), что в Англии сей-
час создалась “неблагоприятная обстановка” и что “воз-
можны провокации”.

На мой вопрос, почему же в таком случае я считаюсь
недостаточно опытным, чтобы дать отпор провокациям, а
в то же время разрешена поездка лицам без всякого загра-
ничного опыта, вразумительного ответа не последовало.

Совершенно ясно, что это решение свидетельствует о
недоверии ко мне. Смириться с этим я не могу. Если бы это
произошло во времена Сталина, у меня не было бы выхода.
Но ведь теперь времена иные.

Прошу Вас, Отто Вильгельмович, помочь мне выяс-
нить, в чем причина недоверия ко мне, и дать мне возмож-
ность ответить за себя».

Эрнст Генри был прав: ситуацию могла изменить толь-
ко высшая воля. Когда один из его коллег, тоже известный
журналист, которого не выпускали за границу, вдруг стал
родственником члена Политбюро ЦК, у компетентных ор-
ганов исчезли все замечания, и выяснилось, что отныне
ничто не мешает его длительной зарубежной командиров-
ке. Эрнст Генри не мог похвастаться такими родственника-
ми и в Англию не поехал.

Но он не отчаивался и продолжал главное дело своей
жизни: писал. В 1961 году в Военном издательстве Мини-
стерства обороны СССР вышла его книга (под псевдони-
мом А. Леонидов) «Политика военных монополий» — о во-
енно-промышленном комплексе. Он удостоился высшей
награды в сфере международной журналистики — только
что созданной премии Союза журналистов СССР имени
В. В. Воровского. В 1962 году в издательстве Института
международных отношений вышла его книга «Есть ли бу-
дущее у неофашизма?».

И все равно на каждом шагу Эрнст Генри сталкивался с
проблемами, порожденными советской бюрократической
системой. Опять возник вопрос, который в сталинские
годы, до ареста решить он не смог.

Журналисту-международнику нужно знакомиться с
иностранной прессой. Но за исключением газет коммуни-
стических партий всю остальную прессу держали под зам-
ком. Она поступала в редакции газет и журналов, которым
поручалось вести международную тематику, со специаль-
ным штампом в форме шестигранника. Этот номер газе-
ты или журнала мог читать только сотрудник, которому
оформлено соответствующее разрешение. Иногда Главлит
(цензурное ведомство) ставил два шестигранника, это оз-
начало, что в номере помещен антисоветский материал,
ознакомиться с которым может только главный редактор.
После чего начальник спецчасти вырезал антисоветчину, и
она уничтожалась.
Кроме того существовал и секретный книжный фонд.
Спецредакция Издательства иностранной литературы
(позднее — «Прогресс») десятилетиями переводила сотни
интереснейших книг, выходивших за рубежом. Экономика
и политика в современном мире, международные отноше-
ния, труды по советской истории, портреты самых влия-
тельных фигур того времени... Все эти книги, которые в на-
шей стране находились под запретом, тайно переводились
и рассылались по утвержденному в ЦК списку — узкому
кругу высших руководителей страны и идеологических чи-
новников. Каждый экземпляр был номерованным и дер-
жался под замком.

В журнале «Новое время», где я начинал трудовую дея-
тельность, была замечательная библиотека. После того как я
помог милым библиотекарям справиться с мусором во время
ленинского субботника, они открыли мне и двери спецхра-
на. Я читал эти книги многие годы, расширяя свои представ-
ления о мире. И вот, что меня потрясло. В нашей редакции
многие имели возможность приобщиться к этому кладезю
информации. Но большую часть этих книг никто и никогда
даже не брал в руки! Часто я был первым и единственным
читателем. Видимо, желание узнавать и познавать мир было
начисто отбито. Система целенаправленного воздействия на
умы и души оказалась весьма эффективной. Она придавила
духовную и интеллектуальную жизнь. Воспитала привычку
к послушанию, привычку одобрять и поддерживать любые
почины и кампании, какими безумными бы они ни были.

Но я был штатным сотрудником редакции, поэтому мог
все это читать. А Эрнст Генри был внештатным автором,
даже главный редактор не имел права допускать его в спец-
хран. Что же делать?

Выход нашли коллеги из журнала «Международная
жизнь», который издавался Министерством иностран-
ных дел, а его главным редактором был сам министр ино-
странных дел Андрей Андреевич Громыко. Ответственный
секретарь журнала Шалва Парсаданович Санакоев 19 ок-
тября 1964 года подписал короткое письмо директору Цен-
тральной политехнической библиотеки: «Редакция жур-
нала “Международная жизнь” просит Вас предоставить
возможность тов. Ростовскому С. Н. читать иностранные
журналы». Резолюция директора: «Допустить к пользова-
нию иностранной периодикой».

Со временем Эрнст Генри становится очень заметным
в обществе человеком. Его попросили проконсультировать
известного режиссера, народного артиста СССР Михаила
Ильича Ромма, который снимал на «Мосфильме» двух-
серийный документальный фильм «Обыкновенный фа-
шизм». Фильм станет событием в духовной жизни страны.

Эрнсту Генри работа Михаила Ильича понравилась:
«Ромм создал из сырого материала динамическую драму,
захватывающую внимание зрителя с первого до последнего
кадра... Художественное мастерство и историчность у Ром-
ма неотделимы друг от друга. Он не подменяет историю и
не навязывает ей чуждые ей роли. Он только помогает ей
рассказать об одном из самых трагических периодов в жиз-
ни людей. Слушая ее, мы вместе с ним задумываемся над
тем главным, что она хочет нам сказать. Избитых фраз, ша-
блонов в фильме нет... Главная заслуга Ромма состоит, по
моему мнению, в том, что он взглянул на фашизм с самой
высокой, философской вышки».

И Михаил Ромм был благодарен Эрнсту Генри: «Этот
глубокий, умный и тонкий человек был нашим консуль-
тантом. Как положено консультанту, работал на подаче.
Мячи подавал точно. Спасибо ему за помощь»

Доктор искусствоведения Майя Иосифовна Туровская,
один из инициаторов съемок «Обыкновенного фашизма»,
писала: «Эрнст Генри был консультантом Ромма по филь-
му. Мы с ним дела не имели, я его очень не любила. Он
был старый разведчик, коминтерновец, для которого мир
был весь черно-белый. Но он был очень “провернутый”.
И он сказал Ромму, что обычным путем эта картина не
пройдет потому, почему и книжка не прошла, надо идти
другим путем.

Он ему посоветовал пойти в ЦК. Тогда был новый от-
дел соцстран, заведовал им Андропов. Он набрал молодых
людей, которые отличались от прежних тем, что они были
образованные, они знали языки своих стран. Он им велел
дружить с интеллигенцией. Это были так называемые “ан-
дроповские мальчики”, как их тогда там называли, — Бо-
вин, их там была целая куча.

Михаил Ильич пригласил их отдел на просмотр кар-
тины, это было на “Мосфильме”. Нас он тоже на этот
просмотр провел. И мы смотрели картину вместе с ними,
они были, может быть, первые посторонние зрители. Они
были, естественно, совершенно потрясены картиной. Там
выработали такую стратегию, что картину не показывают
начальству, Госкино и так далее, приглашают на Лейпциг-
ский фестиваль... Вот когда ее посмотрел Ульбрихт, и брат-
ская компартия ее разрешила в лице ее первого секретаря
ЦК СЕПГ, то она вернулась сюда уже разрешенной».

Майя Туровская отметила главное: Эрнст Генри был че-
ловеком не только слова, но и дела. Он помог и в работе над
фильмом, и, что может быть, еще важнее — добиться выхо-
да ленты на экран. Политический темперамент нисколько
не увял, тюремная похлебка не отбила вкус к общественной
деятельности. Скорее наоборот.

Затянувшиеся похороны Сталина

Никита Сергеевич Хрущев так и не смог разобраться в
своих отношениях со Сталиным. На приеме, по случаю но-
вого, 1957 года 1-й секретарь ЦК КПСС провозгласил тост
в честь Сталина. А 6 ноября того же года выступал на сес-
сии Верховного совета СССР, посвященной 40-летию Ок-
тябрьской революции:

— Критикуя неправильные стороны деятельности Ста-
лина, партия боролась и будет бороться со всеми, кто будет
клеветать на Сталина, кто под видом критики культа лич-
ности неправильно, извращенно изображает весь истори-
ческий период деятельности нашей партии, когда во главе
Центрального комитета был И. В. Сталин. Как преданный
марксист-ленинист и стойкий революционер, Сталин зай-
мет должное место в истории. Наша партия и советский на-
род будут помнить Сталина и воздавать ему должное.

Но процесс реабилитации продолжался. Хрущеву до-
кладывали о том, что происходило при Сталине. Он не мог
оставаться равнодушным.

— Товарищи! — скажет через несколько лет Никита
Сергеевич. — Время пройдет, мы умрем... Но пока мы ра-
ботаем, мы можем и должны прояснить некоторые вещи,
сказать правду партии и народу... Сегодня, естественно,
нельзя вернуть к жизни погибших... Но необходимо, чтобы
все это было правдиво изложено в истории партии. Это не-
обходимо сделать для того, чтобы подобные факты в буду-
щем не повторялись.

Хрущеву претили сталинские преступления, но он не в
состоянии был осудить систему, которая сделала эти пре-
ступления возможными.

Никита Сергеевич посочувствовал работникам идеоло-
гического фронта, которым пришлось развернуться на 180
градусов и критиковать то, что они столько лет восхваляли:
— Очень многие товарищи — бедняги (пусть они на меня
за это не обижаются), работающие на различных участках
идеологического фронта, сами замазаны в этом деле.

В зале засмеялись. Но признаки вольнодумства в Совет-
ском Союзе усилили антихрущевские настроения в руко-
водстве страны и в аппарате. Критика Хрущевым Сталина,
считали его противники, разрушительна для социализма, и
эту критику надо остановить.

Хрущевская десталинизация была частичной, двой-
ственной, противоречивой. Смысл хрущевского доклада на
XX съезде сводился к тому, что вся вина за преступления
ложится на Сталина и нескольких его подручных. А осталь-
ные ни о чем не подозревали. Главное было не допустить и
мысли о том, что массовые репрессии стали порождением
системы. Ведь в таком случае следовало бы ставить вопрос
о демонтаже всей системы. Чтобы избавиться от сталиниз-
ма, следовало изменить все политическое устройство стра-
ны. Но об этом никто и подумать не мог.

Довольно быстро партийные секретари сообразили,
что, разрешив критиковать Сталина и преступления его
эпохи, они открывают возможность обсуждать и крити-
ковать и нынешнюю власть, и саму систему. Теперь уже
в разоблачении сталинских преступлений видели одни
неприятности. В результате общество так и не осознало,
что творилось. Не ужаснулось! Не осудило преступников.
И себя — за соучастие. Не извлекло уроков из трагического
прошлого.

Никиту Сергеевича Хрущева в октябре 1964 года отпра-
вили на пенсию. На первом же заседании нового партий-
ного руководства, посвященном идеологическим вопро-
сам, член Президиума и секретарь ЦК Михаил Андреевич
Суслов, обычно осторожный в высказываниях, выступил
необычно зло:

— Когда стоял у руководства Хрущев, был нанесен нам
огромнейший вред, буквально во всех направлениях, в том
числе и в идеологической работе. А о Солженицыне сколь-
ко мы спорили, сколько говорили. Но Хрущев же поддер-
живал всю эту лагерную литературу. Нужно время для того,
чтобы исправить все эти ошибки, которые были допущены
за последние десять лет.

Главный партийный идеолог сформулировал позицию:
ошибочно то, что делал Хрущев, а не Сталин. Вся кампания
десталинизации — большая ошибка. При Сталине хороше-
го было больше, чем плохого, и говорить следует о хорошем
278
в истории страны, о победах и достижениях. О сталинских
преступлениях — забыть. Те, кто отступает от линии пар-
тии, должны быть наказаны. Большая часть брежневских
чиновников начинали свою карьеру при Сталине. При-
знать его преступником означало взять часть вины и на
себя, они же соучаствовали во многом, что тогда делалось.

Но были и соображения иного порядка, важные и для
чиновников молодого поколения, начавших карьеру уже
после Сталина. Они не несли никакой ответственности за
прошлое. Но тоже защищали беспорочность вождя — по
принципиальным соображениям. Если согласиться с тем,
что прежняя власть совершала преступления, значит, при-
дется признать, что и нынешняя может как минимум оши-
баться. А вот этого они никак не могли допустить. Народ
должен пребывать в уверенности, что власть, люди у вла-
сти, хозяин страны всегда правы. Никаких сомнений и ни-
какой критики допустить немыслимо!

Новый руководитель партии Леонид Ильич Брежнев
сокрушался:

— XX съезд перевернул весь идеологический фронт. Мы
до сих пор не можем поставить его на ноги. Там говорилось
не столько о Сталине, сколько была опорочена партия, вся
система... И вот уже столько лет мы никак не можем это по-
править.

Брежнев, как и многие другие руководители страны, в
душе сохранил восхищение Сталиным и считал катастро-
фой не сталинские преступления, а их разоблачение. Хоте-
лось оставить в памяти народа достижения и победы, поря-
док и дисциплину, связанные с именем Сталина, и забыть
массовые репрессии, концлагеря, нужду.

Брежневское Политбюро сформулировало идеологи-
ческую платформу, на которой сложилось мировоззрение
целых поколений. Перемены в идеологической атмосфере
почувствовались достаточно быстро. Прежде всего в от-
ношении к истории Великой Отечественной войны. При
Хрущеве начался разговор о причинах катастрофического
поражения летом 1941-го, о трагической участи миллионов
советских солдат, попавших в плен. Теперь настроения ме-
нялись.

Чиновники сразу почувствовали, что линия измени-
лась. Вот почему власть была бескомпромиссна в борьбе за
историю и в первую очередь обрушилась на тех, кто пытал-
ся восстановить реальное прошлое страны. На идеологиче-
ских совещаниях звучали требования «вступиться за годы
культа личности, перестать чернить прошлое, надо печа-
тать литературу, которая воспитывает героизм и патрио-
тизм». Аппарат ЦК занялся ликвидацией идеологического
ущерба.

Это одним из первых ощутил Илья Григорьевич Эрен-
бург. Классик советской литературы написал воспомина-
ния, но они с трудом продирались через цензуру. Красный
карандаш орудовал безжалостно. В январе 1960 года Эрен-
бург, увлекавшийся садоводством, написал в «Вечерней
Москве» заметку, рекомендуя выращивать круглогодично
зимний салат. Хрущев со свойственным ему неподдельным
интересом ко всему новому и полезному прочитал заметку
и, встретив 15 января Илью Григорьевича на сессии Вер-
ховного совета СССР, попросил писателя дать ему попро-
бовать салат. На следующий же день Эренбург прислал по-
мощнику 1-го секретаря ЦК Владимиру Лебедеву образцы
салата с краткой запиской: «Буду Вам благодарен, если Вы
перешлете прилагаемый при этом салат Никите Сергееви-
чу. Его выращивает т. Василенко в Академии им. Тимиря-
зева и я у себя на даче».

Третьего августа 1963 года Хрущев принял Эренбурга.
Писатель объяснил первому секретарю ЦК, что в его вос-
поминаниях нет ничего опасного для советского государ-
ства. Никита Сергеевич сказал Илье Григорьевичу, что
полностью ему доверяет и никакая цензура для его сочине-
ний не потребуется. Но аппарат стоял на своем. 18 августа
1963 года Эренбург в письме Хрущеву печально констати-
ровал: «Дорогой Никита Сергеевич, еще раз благодарю Вас
за беседу, она произвела на меня глубокое впечатление и
придала бодрости. Беда в том, что о Ваших словах, видимо,
не знают товарищи, ведающие литературными делами...
Я по-прежнему в безвыходном положении».

Хрущев распорядился воспоминания Эренбурга опу-
бликовать, а затем в партийной печати раскритиковать.
14 августа 1964 года Эренбург вновь обратился за помощью:
«Мы имели возможность говорить наедине, как мужчина с
мужчиной. Надеюсь, что и это письмо будет передано Вам
лично».

На сей раз очередную часть мемуаров остановила не
цензура, а самая высокая инстанция — ЦК КПСС. Секре-
тарь ЦК Леонид Федорович Ильичев, заместители заведу-
ющего Идеологическим отделом ЦК Дмитрий Алексеевич
Поликарпов (он присматривал за литературой и искус-
ством) и Василий Иванович Снастин (руководил печатью)
подписали вердикт: «Считаем нецелесообразным публика-
цию мемуаров И. Эренбурга в данном виде».

В октябре 1964 года Никиту Сергеевича отправили в от-
ставку, и цензура мертвой хваткой вцепилась в Эренбурга.
Теперь уже руководители партии и правительство даже не
соглашались его принять и поговорить. А ведь воспомина-
ния Ильи Григорьевича были вполне советскими. И Эрнст
Генри в мае 1965 года обратился к Эренбургу с письмом.
Он не согласился с тем, каким в воспоминаниях предстает
Сталин. Обширное и доказательное письмо Эрнста Генри
не утратило своего значения и по сей день, поскольку спо-
ры о вожде не прекращаются:

«Илья Григорьевич!

Я принадлежу к тем, кто считает Вас одним из самых
умных и передовых писателей нашей страны. Как и другие,
я особенно ценю Вас за то, что в трудные времена Вы стре-
мились не гнуть спину и часто, когда другие молчали или
лгали, вслух говорили правду.

Этим Вы завоевали себе место, которое у нас делят с
Вами немногие, и этим, прежде всего, помянет Вас буду-
щее. Каждый настоящий писатель или крупный публицист
создает себе нерукотворный памятник, и Ваш построен
на том, чтобы до конца не поддаваться неправде, даже в
какой-то ее части. Я всегда думал, что Вы это чувствуете
лучше многих других.

Тем более странно и непонятно было для меня прочесть
некоторые Ваши высказывания о Сталине в заключитель-
ной главе Ваших воспоминаний в четвертом номере “Но-
вого мира”.

Вы откровенно пишете, что не любили и боялись Ста-
лина, хотя и добавляете, что “долго в него верили”. Вы не
скрываете, не умаляете его “несправедливых, злых дел”,
его коварства, отмечаете, что при нем “мы не могли жить
в ладу со своей совестью”. Сказать это с Вашей стороны
естественно. Но в то же время, когда Вы теперь подводи-
те итог пережитому, в Ваших словах звучит нечто для меня
неожиданное. Почти повсюду и, по-видимому, не случай-
но, Вы переплетаете с мыслью о злых делах Сталина другую
мысль: о его величине. Я перечитывал такие места, и мне
стало ясно, что Вы делаете это сознательно. Зачем, Илья
Григорьевич?

“Я хочу еще раз сказать читателям моей книги, — пи-
шете Вы, — что нельзя перечеркнуть четверть века нашей
истории. При Сталине наш народ превратил отсталую Рос-
сию в мощное современное государство... разбил армии
Гитлера, победившие всю Европу... стал по праву героем
XX века. Но как бы мы ни радовались нашим успехам, как
бы ни восхищались душевной силой, одаренностью наро-
да, как бы ни ценили ум и волю Сталина, мы не могли жить
в ладу со своей совестью и тщетно пытались о многом не
думать”.

Вот это сплетение “зла и добра” в отношении Сталина и
бросается в глаза. Оно повторяется несколько раз.

Выходит, что героизм советского народа как бы неот-
делим от несовместимых с совестью дел Сталина. Не он ли
своим злым, но “государственным умом, своей редкостной
волей” и побудил народ на героизм? И Вы подчеркиваете
эту же возникавшую в уме читателя мысль, говоря: “Я по-
нимал, что Сталин по своей природе, по облюбованным им
методам напоминает блистательных политиков эпохи ита-
льянского Возрождения”.

У Вас прямого вывода нет, но у многих он будет. Без
Борджиа не было бы итальянского Возрождения, без Ста-
лина не было бы превращения отсталой России в великое и
героическое государство. Одно неотделимо от другого.

Это — политический оправдательный приговор Стали-
ну. И то, что выносите его Вы, Эренбург, трудно понять. Не
Вам бы это делать, Илья Григорьевич.

Я знаю, Вы не политик и не историк. Вы художник. Вы
говорите как чувствуете, сказали Вы недавно на одном со-
брании. Но ведь Вы очень много думаете о политике, о со-
временности; сила Ваша, как писателя, именно в этом. Из
художников слова Вы один из наиболее политически знаю-
щих, опытных и образованных. Вам известно очень многое
о том, что было — что было в действительности. Идти про-
тив совести Вы не хотите. Как же можете Вы, именно Вы,
оправдывать Сталина, превращая его в некоего советского
Борджиа или Маккиавелли?

Хотелось бы, чтобы Вы меня поняли правильно. Дело
не в метафизическом споре о том, может ли “зло” быть
прогрессивным фактором в истории. Нет, я имею в виду
совсем другое.

Беру на себя смелость сказать, что Ваша оценка роли
и ума Сталина именно как государственного деятеля, а не
как моральной единицы, совершенно расходится с истори-
ческой действительностью, с фактами.

Не стану говорить о многом, что известно всем, а Вам,
в частности, лучше, чем мне. Тысячи книг будут написаны
282
об этом и изданы у нас же, еще в нашем веке, может быть
даже скоро, скорее, чем думают. Я уверен в этом не только
потому, что я оптимист, но и потому, что знаю по истории,
как быстро и резко она — не всегда, но часто — восстанав-
ливает истину и стирает ложь.

Но пусть об этой, внутрисоветской стороне сталинских
государственных дел напишут другие. Я коснусь только
одного, того, что знакомо мне больше всего: “ума и воли”
Сталина в области международных и связанных с этим дел;
того, какую роль он политически играл в судьбе нашей
страны за ту четверть века, о которой Вы говорите.

Выделю только шесть вопросов, которые кажутся мне
особенно важными.

Вы помните, Илья Григорьевич, — все мы, из старшего
поколения, не можем забыть об этом, — как за несколько
лет до войны с самым страшным врагом, который когда-
либо противостоял России, было внезапно уничтожено или
выведено из строя почти всё основное ядро высшего ко-
мандного состава Красной Армии. Как раз накануне реша-
ющей схватки с вермахтом, накануне величайшей из войн,
Красная Армия была обезглавлена. Это сделал Сталин. Ум?
или воля?..

Гитлер пришел к власти и удержался у власти прежде
всего потому, что германский рабочий класс был расколот
надвое. Это общеизвестно. Раскололи его реформисты. Это
тоже общеизвестно, но это пол правды. Другая половина
правды заключается в том, что расколоть рабочий класс в
Германии и по всей Западной Европе помог реформистам
непосредственно сам Сталин.

Я полагаю, Вы угадываете, что я имею в виду: знаме-
нитую сталинскую теорию о “социал-фашизме”. Кое-что
в этой связи, мне кажется, Вы наблюдали во Франции и в
Испании.

Сталин публично назвал социал-демократов “умерен-
ным крылом фашизма”. Еще в 1924 году он заявил: “Нужна
не коалиция с социал-демократами, а смертельный бой с
ними, как с опорой нынешней фашистской власти”. Вы,
может быть, забыли эти слова; Ваша область — искусство.
Я не забыл, и не забыли миллионы старых коммунистов и
социал-демократов на Западе. Но не Вам, Илья Григорье-
вич, не знать и не помнить, что происходило среди рабочих
на Западе в 30-х годах.

Слова Сталина были таким же приказом Коминтерну,
как его указания Красной Армии и НКВД. Они отделили
рабочих друг от друга как бы баррикадой. Помните? Старые
социал-демократические рабочие повсюду были не только
оскорблены до глубины души, они были разъярены. Это-
го коммунистам они не простили. А коммунисты, стиснув
зубы, выполняли приказ о “смертном бое”. Приказ есть
приказ, партийная дисциплина — дисциплина. Везде, как
будто спятив с ума, социал-демократы и коммунисты не-
иствовали друг против друга на глазах фашистов. Я хорошо
это помню.

Я жил в те годы в Германии и никогда не забуду, как
сжимали кулаки старые лидеры, как теория социал-фашиз-
ма месяц за месяцем прокладывала дорогу Гитлеру. Сжи-
мали кулаки, подчиняясь “уму и воле”, и шли навстречу
смерти, уже поджидавшей их в эсэсовских застенках. От-
казался Сталин от теории социал-фашизма только в 1935
году, когда уже было поздно — Гитлер смеялся тогда и над
коммунистами, и над социал-демократами.

Когда же Сталин в 1939 году заключил пакт с Гитлером
и приказал всем компартиям в мире тут же, моментально,
прекратить антифашистскую пропаганду и выступить за
мирное соглашение с Гитлером, стало совсем скверно. Я не
хочу останавливаться на этом, Вы это помните. Сталин в
то время уже не ограничивался разобщением социал-демо-
кратов и коммунистов, теперь он начал дискредитировать
и разоружать самих коммунистов на Западе! Еще два-три
года, и компартии Запада были бы разрушены.

Укрепив свой тыл в Германии и во всей Западной Евро-
пе, со злорадством наблюдая, как антифашисты грызли друг
другу глотки, Гитлер мог начать войну. И он ее начал. Его
фронт и его тыл были усилены политикой советского Мак-
киавелли. Вместо того, чтобы накануне решающей истори-
ческой схватки объединять и собирать, Сталин разъединял,
дробил, отпугивал. Никогда, ни при каких обстоятельствах,
никому в мире Ленин не простил бы такой сумасшедшей
политики, равносильной предательству. Предательства не
было. Но разительное политическое банкротство было. Что
хуже — не знаю. Как видите, Илья Григорьевич, я опять не
о “зле”, не об отсутствии совести. Я говорю как раз об уме
и воле.

И говорить об этом нужно во что бы то ни стало. Если
даже Вы, неизвестно почему, вплетаете свои нити в клубок
легенды о злом, но великом, то возражать нужно и Вам.

Я хочу довести эту цепь свидетельских показаний исто-
рии о предвоенных годах до конца, до июня 1941 года. По-
казаний сотни. Упомяну только еще об одном, менее обще-
известном — о случае с Шуленбургом.

Вы, как и все мы, знаете, что Сталин до конца, до по-
следней минуты верил в слово Гитлера, данное в советско-
германском пакте о ненападении. Вы пишете: “Сталин
почему-то поверил в подпись Риббентропа”, когда Герма-
ния напала, “вначале — растерялся”. Да, Гитлеру и Риб-
бентропу он верил. Не поверил Зорге, не поверил другим
нашим разведчикам. Не поверил Черчиллю, предупреж-
давшему его через Майского и Крипса. И не поверил еще
более осведомленному информатору.

Известно ли Вам, Илья Григорьевич, что за несколько
недель до войны германский посол в СССР граф Шулен-
бург обратился к находившемуся тогда в Москве советско-
му послу в Германии Деканозову, другу Берия и доверен-
ному человеку Сталина, и пригласил его к себе на обед для
доверительной беседы. Беседа состоялась. Присутствовали
четверо: граф Шуленбург, его ближайший сотрудник, со-
ветник германского посольства Хильгер (который впослед-
ствии рассказал обо всем этом), Деканозов. И переводчик
Молотова и Сталина Павлов. В Берлине об этой встрече
ничего не знали.

Уже после войны Хильгер сообщил в своих воспоми-
наниях, что Шуленбург очень боялся пойти на этот “от-
чаянный шаг”, считая, что дело может кончиться судом в
Германии за государственную измену. Тем не менее он себя
пересилил. Предчувствуя, что война на два фронта в конце
концов, приведет Германию к разгрому, опытный немец-
кий дипломат, старой школы, консерватор и националист,
но не фашист, решился на все.

Он и Хильгер “открыли глаза” Деканозову. Они пред-
ложили ему передать Сталину, что Гитлер уже в ближай-
шее время может ударить по СССР. Это, безусловно, была
государственная измена, и какая: посол сообщает прави-
тельству, при котором он аккредитован, что его страна ве-
роломно нападёт на их страну. Шуленбургу грозили за это
смерть и несмываемый позор.

Но как реагировали Деканозов и Сталин? “Наши уси-
лия, — пишет Хильгер, — закончились полным провалом”.
Сталин не поверил Шуленбургу, как не поверил Зорге и
Черчиллю. Он счел, что сообщение германского посла все-
го лишь хитрый ход со стороны самого Гитлера с целью вы-
нудить от него, Сталина, новые уступки немцам.

“Чем дальше шло время и чем больше я наблюдал за
поведением русских, — пишет Хильгер о последних неде-
лях перед войной, — тем больше я убеждался, что Сталин
не сознавал, как близко было угрожавшее ему германское
нападение. По-видимому, он думал, что сможет вести пе-
реговоры с Гитлером об его требованиях, когда они будут
предъявлены”. Хильгер добавляет, что Сталин был готов к
новым уступкам Германии.

Три года спустя Шуленбург был повешен на железном
крюке в берлинской тюрьме Плётцензее за участие в заго-
воре генералов против Гитлера. Известно, что до этого он
намеревался перебраться через фронт к нам, чтобы от име-
ни заговорщиков договориться о прекращении войны.

Гитлера и Сталина нет, Деканозов расстрелян, но Пав-
лов жив. Если не хотите верить Хильгеру, спросите Павлова.

Сталин накануне войны ничего не понимал. Он совер-
шенно запутался, никого не слушал, никому не верил, толь-
ко себе. И в решающий момент он оказался полным банкро-
том. Оттого, как Вы пишете, он и “растерялся вначале”.

Несмотря на гигантский информационный и агентур-
ный аппарат в его распоряжении, несмотря на то, что его
осведомителем оказался сам германский посол — неслы-
ханный случай в дипломатической истории, — он был слеп,
как крот. Почему? Ответ перед глазами. Сталин думал, что
Гитлер ведет с ним игру, которая привычна ему самому, в
которой он всегда видел подлинное содержание всей поли-
тики — игру в обман и шантажирование другого. Он хотел
играть с Гитлером, как до этого играл со своими противни-
ками в большевистской партии. А Гитлер уже двигал танки
к советской границе. Для фюрера теперь речь шла уже не
о том, чтобы обманывать и шантажировать, а о том, чтобы
бить, бить, бить.

Сталин был хитер, о да. Но он не был умен. Не был даже,
как заметил Раскольников, по-настоящему образован.

Я не могу и не хочу поверить, что Вы испытываете по-
чтение к хитрости, Илья Григорьевич. Хитры были и мно-
гие царские министры (умен был, пожалуй, один лишь
прогнанный царем Витте). Мало что дала их хитрость. Ведь
как раз хитрость часто мешает быть умным. Человек, кото-
рый видит вокруг себя только то, что в нем самом, только
хитрость, очень часто слеп и в результате туп, каким ока-
зался Сталин накануне войны. Не Маккиавелли и не Бор-
джиа он был, а потерявший голову политик, хитрец, кото-
рого переиграли. У этого человека под руками невиданный
репрессивный аппарат, в его абсолютном подчинении был
170-миллионный героический народ. Но Сталин был не-
способен к настоящему, глубокому политическому анали-
зу, в этом отношении он был второго сорта, и в критиче-
ский момент он провалился.

Это письмо выходит длиннее, чем я думал, и больше
исторических свидетельств я приводить не буду. Но хочу
подвести итог.

Вряд ли в истории было много прецедентов полити-
ческого банкротства подобного масштаба. Спас Сталина
только народ.

Да, “перечеркнуть четверть века нашей истории” дей-
ствительно “нельзя”, как Вы говорите. Но нельзя и не ви-
деть того, что был о за эту четверть века на деле. Мне кажется,
Вы чувствуете, что в Вашей двойственной оценке Сталина
что-то не ладится, что где-то она сама себя отрицает. Веро-
ятно поэтому, говоря о победах и подвигах советских людей
в ту эпоху, Вы замечаете: может быть “правильнее сказать
не ‘благодаря Сталину’, а ‘несмотря на Сталина’”.

Да, вот с такой поправкой согласиться можно. Несмо-
тря на Сталина, “наш народ превратил отсталую Россию в
мощное современное государство”. Несмотря на Сталина
он “учился, читал, духовно вырос, совершил столько под-
вигов, что стал по праву героем XX века”.

Миллионы согласятся с таким выводом. Но где же тог-
да положительная половина Вашей оценки Сталина, Илья
Григорьевич? Где тогда его маккиавеллистическое величие,
его “государственный ум”?

Не было государственного ума. Не было величия. Была
довольно ограниченная хитрость и сила, опиравшаяся на
самодержавную власть над огромными человеческими ре-
сурсами. Была авантюристическая, преступная по безрас-
судству игра ва-банк, объяснявшаяся не преданностью идее
коммунизма, а невероятным самомнением и сладострастной
похотью к личной власти за счет идеи. Сталин во что бы то
ни стало хотел перещеголять Ленина (которому завидовал
всю жизнь) и еще перед смертью стать “социалистическим”
властелином всей Европы и Азии. Америку, по-видимому,
он был готов предоставить своим преемникам. Если Вы
помните старую книгу Уэллса “Когда спящий проснется”,
Вы припомните такого же властелина, пробравшегося к вла-
сти на гребне революции. Его звали Острогом.

Мне казалось, что так смотрите на Сталина и на то, что
было со всеми нами, и Вы. Я ошибался. Но тогда то, что Вы
теперь пишете о Сталине, Вы пишете против себя.
Зачем Вам помогать в создании легенды о творившем
добро злом советском Маккиавелли? Вы говорите о требо-
ваниях совести (я стал бы говорить еще о том, что требуется
в интересах будущего коммунизма). Но если так, то надо раз-
рушать, разоблачать эту легенду... Надо сказать правду. Ведь
вы знаете, что спрятать ее не сумеет никто. Нельзя противо-
поставлять совести историю, она всегда мстит за это.

Многие, очень многие в нашей стране и за рубежом Вам
верят, Илья Григорьевич. Они были в душе с Вами, когда
огонь направлялся на Вас, — зная, что Вы говорите правду.
Они продолжают быть с Вами. Мне кажется, Ваша оценка
Сталина — ошибка. Те из стариков, кто помнят, знают и
еще думают, с Вами не согласятся. Молодые Вас не поймут;
кое-кто перестанет верить... Не поймут иностранные ком-
мунисты, которые всегда Вас ценили. Не поймут и те, кто
будет жить после нас; будущее не со сталинщиной. А ведь
главные рецензии о Вас напишут они.

Скажу еще раз: Вы пишете против себя. Я ни на секунду
не верю, что Вы делаете это ради каких-либо так называ-
емых “тактических” соображений. Вы слишком умны для
этого и не можете не знать, что такая тактика неизбежно
бьет бумерангом по тому, кто ее применяет.

Простите за резкость, если она есть в этом письме. Если
бы я не ценил Вас, я бы не писал».

Эрнст Генри впервые так точно и доказательно выска-
зался о предвоенных событиях и о роли Сталина. Невоз-
можно не отметить, что его слова и сейчас звучат сильно и
точно. Конечно же, он знал значительно больше других и
многому был свидетель. Мало кто способен на такой глу-
бокий анализ.

Мы не отдаем себе отчета в масштабах ущерба, нанесен-
ного Сталиным. Слабые попытки что-то исправить во время
хрущевской оттепели не смогли растопить этот огромный
айсберг. Подтаяла и осела его видимая часть — переворот
произошел в исторической науке, профессионалы полу-
чили возможность заниматься реальной историей. Но не-
видимая часть айсберга — мировоззрение общества — мало
изменилась. Люди отторгали неприятное прошлое: незачем
чернить нашу историю! Но были и те, кто считал, что исто-
рию надо знать такой, какой она была в реальности.

Илья Григорьевич Эренбург письмо Эрнста Генри про-
читал внимательно. Не мог не ответить. 9 апреля 1966 года
он пришел на обсуждение своей мемуарной книги «Люди.
Годы. Жизнь» в молодежном клубе интересных встреч в би-
блиотеке имени Фурманова на Беговой улице.

Эренбург тогда говорил:

— Меня упрекают, что я называю Сталина умным. А как
же можно считать глупым человека, который перехитрил
решительно всех своих бесспорно умных товарищей? Это
был ум особого рода, в котором главным было коварство,
это был аморальный ум. И я об этом писал... Ведь истори-
чески дело не в личности Сталина, а в том, о чем говорил
Тольятти: «Как мог Сталин прийти к власти? Как он мог
держаться у власти столько лет?» Вот этого-то я и не по-
нимаю. Миллионы верили в него безоглядно... Ссылки на
бескультурье и отсталость нашего народа меня не убежда-
ют. Ведь аналогичное мы видели в другой стране, где этих
причин не было. Я жажду получить ответ на этот главный
вопрос, главный для предотвращения этого ужаса в буду-
щем. И я приглашаю всякого, кто может ответить на этот
вопрос, позвонить и прийти ко мне, но так что говорить
буду не я, а пришедший. Я же буду слушать неограничен-
ное количество часов...

Это было одно из последних публичных выступлений
Эренбурга. Его речь записали и распространяли потом в
самиздате. Опубликовать письмо Эрнста Генри и ответные
слова Эренбурга в советской печати было совершенно не-
возможно. 28 апреля 1966 года Эренбургу написал чудес-
ный поэт и прозаик Варлам Тихонович Шаламов, которого
посадили в 1929 году, а отпустили только в 1956-м:

«Илья Григорьевич!

От всей души благодарю Вас за выступление в библиоте-
ке 9 апреля. Только сегодня мне удалось просмотреть запись
Ваших ответов на вопросы (а о самом вечере я и не знал).

Я совершенно согласен с главной мыслью — о необхо-
димости реабилитации совести, о нравственных требовани-
ях, которые предъявляет к человеку подлинное искусство.
Ответ — в искусстве, а не в спутниках, не в лунах. Полеты
в космос не сделают человека ни хуже, ни лучше, ибо по
Вольтеру: “Геометрия оставляет разум таким же, каким она
его находит”.

Верно и то, что не в Сталине дело. Сталин даже не сим-
вол. Дело гораздо, гораздо серьезней, как ни кровавы тени
тридцать седьмого года. Вы отвели “неограниченное ко-
личество часов” для человека, который может ответить на
этот вопрос. Ответ существует, только он ищется десятиле-
тиями, а выговаривается годами.
О письме, адресованном Вам. Эрнст Генри — не из тех
людей, которые имели бы право делать Вам замечания, на-
скоро сколачивая себе “прогрессивный” капитал. Я отка-
зался читать эту рукопись именно по этой причине».

Но письмо Эрнста Генри перепечатывали и передавали
из рук в руки. Это было чтение, которое производило силь-
нейшее впечатление на думающих людей. Драматург Алек-
сандр Константинович Гладков, по сценарию которого
Эльдар Александрович Рязанов поставил знаменитую «Гу-
сарскую балладу», 24 июня 1965 года отметил в дневнике:
«В Москве ходит много новых рукописей, о которых только
слышал по пересказам. Это письмо Эренбургу журналиста
Эрнста Генри с полемикой о Сталине (в связи с опублико-
ванием последней части мемуаров И. Г.)».

Через несколько месяцев Гладков раздобыл копию:
«Прочитал наконец и знаменитое письмо Эрнста Ген-
ри Илье Эренбургу. Оно в общем вежливо и убедительно
и главное неопровержимо. Думаю, что и сам И. Г. с ним в
душе согласен, несмотря на свое привычное ироническое
высокомерие».

Но для начальства это был опаснейший документ. За
его распространение опасливые чиновники могли и на-
казать. Эрнст Генри вспоминал: «26 апреля 1966 года мне
передали, что в редакцию “Литературной газеты” явился
тов. Сачков Александр Иванович и сообщил о своем ис-
ключении из партии в связи с “письмом Генри” Эренбургу.

27	апреля я встретился с Сачковым в ЦДЛ, и он рас-
сказал следующее. Он инженер, начальник отдела в Глав-
комплектоборудовании, подведомственном Госкомитету
по материально-техническому снабжению. Член партии с
1956 года.

25	марта он встретил своего соседа — старого больше-
вика Лобанова, персонального пенсионера, ранее препода-
вателя истории в школе. Лобанов попросил его в порядке
личного одолжения перепечатать для него письмо Генри и
письмо Лариной.

Сачков согласился и отдал материалы на перепечатание
женщине из его отдела, а сам уехал. Во время печатания в
комнату зашел один из подчиненных Сачкова, которого он
называет “плохим работником”, и стал из-за спины маши-
нистки заглядывать в рукопись. После этого он пошел к се-
кретарю партбюро заведующему спецотделом Шклярову и
сообщил ему о материалах.

Шкляров потребовал, чтобы машинистка отдала ему
рукопись, сказав, что это “запрещенный антисоветский
материал”. Женщина отказалась, сказав, что отдаст мате-
риал тому, кто ей его дал. Шкляров потребовал материал
от самого Сачкова. Вначале Сачков сказал: отдам матери-
ал товарищу, который его дал. Шкляров продолжал наста-
ивать: иначе будет плохо. Тогда Сачков принес материал
Шклярову.

Тот начал читать его вслух в присутствии еще одного
члена партбюро. Не дочитав до конца, сказал: “Все понят-
но. Это контрреволюция”. Потребовал от Сачкова пись-
менное объяснение, дав на это час времени. Сачков объ-
яснение написал.

Против Сачкова было начато персональное дело за
“размножение антисоветского материала”. Он заявил, что
ничего антисоветского и антипартийного в материале не
видит, иначе сам бы отнес его в райком.

29 марта партбюро исключило Сачкова из партии за
“потерю бдительности, размножение нелегального мате-
риала и неискренность”. За исключение голосовали все
члены партбюро, хотя материал читали только двое. Дру-
гим прочитать не дали, заявив, что материал носит антисо-
ветский и антипартийный характер.

Сачков пошел в Дзержинский райком, разговаривал с
третьим секретарем райкома. Она спросила: “А что, если
бы вам дали антисоветскую листовку?” Сказала, что его
объяснение ей не нравится, в нем неискренность.

26	апреля состоялось закрытое партсобрание. Неодно-
кратные требования присутствующих: зачитайте материал.
Ответ: нет, этот материал не должен быть вам зачитан, так
как он антисоветский и антипартийный. Проголосовали за
строгий выговор.

Я спросил Сачкова о письме Лариной. Очевидно речь
идет о так называемом “предсмертном письме Бухарина”,
составленном, насколько мне известно, из записи, пере-
данной вдовой Бухарина в ЦК. По поводу этого письма
Шкляров сказал Сачкову: “Этого правого оппортуниста (то
есть Бухарина) следовало расстрелять еще до 1937 года”.

Неделю назад Дзержинский райком при разборе дела
постановил исключить Сачкова “за потерю политической
бдительности, использование служебного положения для
размножения нелегальных материалов, а также читку их
сотрудникам отдела, неискренность при рассмотрении
персонального дела”.

По моей просьбе товарищи из “Литературной газеты”
обратились в Главлит с вопросом: внесено ли письмо Генри
Эренбургу в список нелегальных материалов? Ответ Глав-
лита: нет, не внесено, и вносить не собираемся, это не наше
дело.

“Дело Сачкова” касается и меня, ибо я, разумеется, не
могу согласиться с оценкой моего письма Эренбургу, кри-
тикующего Сталина за его грубые просчеты в области пред-
военной внешней политики как “антисоветского”, “анти-
партийного” и “нелегального”».

В ту пору ксероксов еще не существовало. Перепеча-
тывали на пишущей машинке. Получали четыре-пять ко-
пий — не лучшего качества. Передавали дальше — тем,
кому доверяли. Вот это и был самиздат.

Эрнст Генри считал, что за распространение его письма
Эренбурга наказывать нельзя — в тексте нет ничего анти-
советского. И он написал письмо 1-му секретарю Москов-
ского горкома Николаю Григорьевичу Егорычеву:

«Уважаемый товарищ Егорычев!

Мне стало известно, что несколько недель назад в парт-
коллегию МГК КПСС были вызваны секретари парторга-
низаций “Литературной газеты”, “Новое время”, “Миро-
вая экономика и международные отношения” и другие. Им
были сообщены порочащие мою биографию сведения, по-
черпнутые из сфабрикованного при Берии дела, по которо-
му я был арестован 2 марта 1953 года и реабилитирован 13
февраля 1954 года.

Так как в партколлегии МГК, видимо, считают, что моя
реабилитация была проведена неправильно, и так как все
это было сделано без меня, прошу, чтобы соответствующие
обвинения против меня были выдвинуты в моем присут-
ствии, чтобы я мог на них ответить.

О Вашем решении прошу мне сообщить, чтобы я знал,
как мне быть дальше.

С. Ростовский (Эрнст Генри),

член Союза писателей СССР

19 сентября 1966 г.

Угловой пер., дом 2, кв. 98»

Партийный хозяин Москвы велел разобраться и от-
ветить автору письма. Через несколько дней, 29 сентября,
Эрнста Генри (не члена партии) вызвали к председате-
лю Парткомиссии Московского горкома П. В. Рыжухину.
Один из коллег Эрнста Генри по писательскому цеху по-
метил: «Председатель партийной комиссии Рыжухин, су-
хощавый, суровобровый человек с неподвижным и словно
заспанным лицом».
Рыжухин сначала сказал, что не знал о совещании отно-
сительно Эрнста Генри. Потом признал, что такой разговор
все-таки был. Уточнил: не совещание, а беседа. Осторожно
добавил:

— Мы совершенно не согласны с вашим письмом Эрен-
бургу о Сталине, но сомнений относительно вас у нас нет и
вашу репутацию ни коим образом не чернили.

С таким ответом Эрнст Генри согласиться не мог, по-
скольку ему точно пересказали, что именно о нем говорили
в горкоме за глаза. И он написал письмо Брежневу:

«Глубокоуважаемый Леонид Ильич!

Обращаюсь к Вам потому, что вопрос, о котором я
пишу, имеет, по моему мнению, принципиальное значе-
ние. Речь идет о первом (насколько мне известно) случае,
когда партийные органы использовали материалы сфабри-
кованного при Берии дела, по которому человек был давно
реабилитирован, для того, чтобы сегодня его дискредити-
ровать. Причем делается это за его спиной и не в глухой
провинции, а в Москве.

Я не стал бы беспокоить Вас, Леонид Ильич, если бы
речь шла только обо мне лично. Мне 62 года, с 16 лет (с 1920
года) я неоднократно сидел в тюрьмах за границах за уча-
стие в коммунистическом движении, сидел при Берии на
Лубянке, и, пожалуй, мог бы привыкнуть к диффамации.

Но я считаю, что эта история выходит за пределы лич-
ного и представляет собой нечто новое и тревожное в на-
шей действительности; нечто, с чем я как советский граж-
данин и как советский писатель примириться не могу.

Я понимал, что с высказанным мною в письме к
И. Г. Эренбургу мнением о деятельности Сталин могут не
согласиться, но правильно ли по этой причине распростра-
нять бериевские “сведения” о реабилитированном челове-
ке, да еще и за его спиной?

Я твердо уверен, что это противоречит установкам пар-
тии, подтвержденным на XXIII съезде партии, принципам
социалистической законности, всему духу нашего времени.
Если я в чем-то виноват, то готов нести за это полную от-
ветственность. Но нельзя, я считаю, воскрешать Берию в
1966 году.

На этот принципиальный вопрос я и хотел обратить
Ваше внимание. Я мог бы, конечно, обратиться в свою про-
фессиональную организацию, Союз писателей, и искать у
него защиты. Но я не хочу придавать этот некрасивый слу-
чай огласке.
Прошу Вас дать указание разобраться в этом деле.

С. Ростовский (Эрнст Генри),
член Союза писателей СССР,
лауреат премии Воровского
12 октября 1966 года».

Но к письму Эрнста Генри, адресованному Илье Гри-
горьевичу Эренбургу, начальство интерес быстро потеряло,
поскольку по Москве распространилось другое письмо,
тоже написанное Генри. И на ту же тему.

Почему Эрнст Генри считал своим долгом говорить об
опасности сталинизма?

Фармакологам еще предстоит разработать лекарство,
которое бы излечивало от коллективной депрессии целые
поколения. В отсутствие сильнодействующих препаратов
сталинизм чудесным образом устранял неприятную реаль-
ность.

Сталин, не реальный, разумеется, а существующий в
воображении, — ответ на вызовы сегодняшнего дня. Та-
кой Сталин — компенсация за потери и неудачи. Такой
Сталин — олицетворение порядка, успеха, победы, силы
государства. Раз ничто другое не принесло счастья, нужно
возвращаться к его политике и к его методам — никаких
послаблений внутри страны и никакой разрядки в между-
народных отношениях. Такому Сталину многое прощают в
благодарность за ощущение причастности к великим побе-
дам, которые он приватизировал.

Первое. Сталинизм как наркотик помогает отторгнуть
неприятное прошлое. Сталин уничтожал исключитель-
но врагов государства и правильно делал! Отчего крупные
чиновники не желали отречься от вождя после его смерти?
А что же им было делать — признать на старости лет, что
маршалами и министрами их назначил тиран, погубивший
столько людей? Это значило бы перечеркнуть собственную
жизнь... А ежели Сталин великий, то и они великие.

Второе. Любовь к Сталину — это любовь к себе. Режим
многое давал тем, кто прорывался наверх. Устраняя ярких,
одаренных и потому самостоятельных, Сталин открыл до-
рогу посредственности, троечникам.

Третье. Вера во всемогущество вождя — это еще и воз-
можность снять с себя ответственность за все, что проис-
ходит. Трудно понять и принять современный мир вр всей
его сложности, потому что это требует усилий и постоян-
ной учебы, напряженной работы, участия в конкурентной
борьбе.
Почему огородили страну железным занавесом? Без
крайней необходимости не пускали за границу? Десяти-
летиями рассказывали всякие глупости о других странах?
Чтобы не сравнивали, как здесь и как там. И вот, что важ-
но: многим железный занавес был по душе. Сознание, что
жизнь может быть устроена иначе, что от технических но-
винок до лекарств — все импортное, рождает обиду на весь
мир. И жажду простого устройства жизни. А Сталин и да-
вал на все вопросы простые ответы!

Марлен Михайлович Кораллов, литературовед, от-
сидевший срок в сталинских лагерях, вспоминал: «Весна
1966 года, рубеж марта. Высотка на Котельнической на-
бережной. Однокомнатная квартира Вильгельма Либкнех-
та — старшего сына Карла. Того, кто был назван в честь
Маркса и убит 15 января 1919 года вместе с Розой Люксем-
бург.

В 1933-м вдова его Софья и Вильгельм (сын от первого
брака) покинули Берлин. Нарочно не придумаешь: Карл,
Вильгельм — и ровно через 33 года попивают с ними чаек
Маркс и Ленин (сокращенно Марлен).

У Вильгельма Либкнехта гости. Пора уже расходиться.
Задерживает вопрос: заметил ли я, что в прессе участились
попытки смягчить приговор Сталину? Не отменить при-
говор, вынесенный на XX, на XXII съездах, а отодвинуть в
тень, подправить... Если заметил, то как отношусь к этим
опытам?

На вопрос, безусловно, риторический отвечал я без вся-
кой охоты.

— У Маяковского не было колебаний, принимать или
не принимать революцию. И у меня нет сомнений: восста-
навливать культ — занятие недостойное. Гиблое. Неудача
желательна.

Собеседник не возразил, но, следуя законам полемики,
предъявил упрек:

— Ваш взгляд — со стороны.

— Естественно. Мне отыскивать, где же она, родная
сторонка, довольно просто. Адресок подсказан. Смиряясь
с курсом на оправдание Сталина, я бы предал расстрелян-
ного отца, нахлебавшуюся тюремной баланды мать, зэков,
с которыми загорал. Всех, загнувшихся в ссылке, в плену,
пропавших без вести. По сути, вопрос оскорбителен.

Задал мне этот вопрос Эрнст Генри.

Разговор имел продолжение... Суть разговора излагаю
вкратце.
Не воспользоваться предстоящим съездом партии было
бы ошибкой. Хорошо бы послать на имя генсека “Обраще-
ние”. Насчет текста вопросов нет. Главное — подписи.

Нет возражений. “Что” всегда зависит от “кто”. Прав-
да, вопросы возникают. Ведь у “кто” разные измерения.
Например, количество. Эрнст Генри согласен, о нормах
не может быть и речи. Пожалуй, десять. А лучше двенад-
цать. Ясно, что подписант должен быть личностью извест-
ной. Причем известной заслуженно. Уважаемой верхами,
низами, страной. Конечно, он должен быть убежденным
противником “культа личности”, одолевшим неизбежные
в прошлом страхи, сомнения. И, конечно, настолько нрав-
ственным, чтобы у сборщика подписей не появлялись опа-
сения: сейчас ласково черканет автограф, а когда покинешь
гостеприимный дом, позвонит, куда следует.

Позднее наметилось четкое разделение труда. Эрнст
Генри берет на себя ученых. Обладателей высших званий,
наград. Мой кадр — деятели искусства...

Мудрый коллега напророчил авантюры Гитлера, пред-
рек план Барбароссы. Знал я, что Эрнста Генри сажали в
Польше, в Германии, что отведал родной Лубянки. Был
арестован вслед или раньше, вместе с шефом — Иваном
Михайловичем Майским, послом в Лондоне. Повезло. Зэ-
ком стал в канун смерти Сталина. Суда не дождался, при-
говора не получил. Освободился....

Между Эрнстом Генри и мною под занавес возник кон-
фликт. Эрнст Генри хотел ставить точку после семнадцатой
подписи. Я хотел продолжения. Уже были намечены, со-
гласованы другие свидания. Я настаивал: “Четвертак лучше
семнадцати. Весомей”. Эрнст Генри был тоже прав: лучшее
враг хорошего».

У Эрнста Генри слова с делом не расходились. Сказа-
но — сделано.

Леонид Петрович Петровский, научный сотрудник Ин-
ститута славяноведения и балканистики Академии наук,
вспоминал: «В 1966 году среди самиздатовской литературы,
распространением которой я в то время занимался, появи-
лось письмо 25 деятелей науки, литературы и искусства. Оно
было адресовано Л. И. Брежневу и выражало протест против
“частичной или косвенной реабилитации Сталина”, преду-
преждало об опасности нового раскола в коммунистическом
движении и обострении международной обстановки.

Под письмом стояли подписи академиков И. Е. Тамма,
П. Л. Капицы, Л. А. Арцимовича, С. Д. Сказкина, а так-
296
же В. П. Некрасова, К. И. Чуковского, М. М. Плисецкой,
О. Н. Ефремова и других. Документ подписал и академик
А. Д. Сахаров — трижды Герой Социалистического Труда, ла-
уреат Ленинской премии и Государственной премии СССР.

В узком кругу было известно, что письмо составлял и
собирал под ним подписи легендарный Эрнст Генри (Се-
мен Николаевич Ростовский). Он был известен как лауреат
премии им. В. В. Воровского, автор книг “Гитлер над Евро-
пой” и “Гитлер против СССР”.

В то время я часто бывал в большом десятиэтажном
доме в Гнездниковском переулке (дом № 10), где в неболь-
шой надстройке собирался узкий круг московской интел-
лигенции и где вел свои “семинарские занятия” по острым
политическим вопросам Эрнст Генри.

В перерывах выходили покурить прямо на крышу, от-
куда открывался вид на Москву. В один из таких перекуров
я спросил у Генри: “Кто такой Сахаров?” и услышал ответ:
“Это — отец советской водородной бомбы”».

Андрей Дмитриевич Сахаров сделал для государства
больше, чем вся армия чиновников, преследовавшая его
многие годы и укоротившая ему жизнь. Что они дали Рос-
сии? А Сахаров оставил оружие, которое еще долго будет
гарантировать безопасность нашей страны. И сама жизнь
его — пример бескорыстного служения Родине.

Говорят: были два Сахарова. Один — ученый, его госу-
дарство оценило по достоинству. А второй — диссидент, не
принимавший политику власти. Как еще к нему относить-
ся? Но расщепить Сахарова, как он расщеплял атом, невоз-
можно.

Диссидентом он прежде всего был в науке! Потому и
находил решения, недоступные другим физикам. Они-то
мыслили, как положено, как принято, как привычно. А он
иначе! Инакомыслие помогло ему понять и увидеть то, что
оставалось недоступным для других. Именно потому во-
оружил нашу страну самым мощным в истории оружием,
что сделало Советский Союз супердержавой.

Он работал над созданием водородного оружия до тех
пор, пока в этой сфере были задачи для физика его уровня.
Но когда эти задачи были решены, и осталась работа техно-
логического уровня, его гениальный мозг занялся другими
проблемами. После создания водородного оружия акаде-
мик Сахаров оказался в узком кругу самых ценных для го-
сударства ученых. Этих имен было совсем немного — Иван
Васильевич Курчатов, Юлий Борисович Харитон, Мстис-
лав Всеволодович Келдыш, Сергей Павлович Королев...
Этим людям государство обеспечивало сказочную — по тем
временам — жизнь, создавая все условия для плодотворной
работы.

С ними были вежливы, любезны и предупредительны
высшие чиновники государства. Они могли запросто по-
звонить Хрущеву, а потом Брежневу и знали, что их внима-
тельно выслушают, что к ним прислушаются.

Участники ядерного проекта осознавали свое уникаль-
ное положение, ценили не только материальные блага, но
прежде всего возможность заниматься любимым делом,
большой наукой, то, что ради реализации их идей создава-
лись целые научные учреждения и государство не жалело
ни денег, ни ресурсов. Это ценили абсолютно все — кроме
Сахарова.

Андрей Дмитриевич был поразительно равнодушен к
материальным благам. Огромные — по тем понятиям —
деньги, полученные в виде многочисленных премий, он
передал — половину Красному Кресту, а половину — на
строительство онкологического центра. Ему даже «спаси-
бо» за это не сказали. Напротив, у начальства это вызвало
непонимание и недовольство. Легко и просто Сахаров от-
казался от своего высокого положения, должности, ма-
шины с шофером, от поликлиники для начальства. Его
совершенно не интересовали почести и слава, что так важ-
но для всех остальных. Его волновало другое. Он первым
заговорил о том, какую опасность представляет созданное
им оружие. Одни только испытания термоядерного оружия
наносят непоправимый ущерб человечеству. А уже затем
он задумался над несправедливостью окружающего мира и
пришел к выводу, что не может стоять в стороне.

Он не был безразличным человеком и не захотел ми-
риться с тем, что устраивало других. Как настоящий патри-
от жаждал исправления недостатков нашей жизни. А на-
толкнулся на стену непонимания. Понял, что не может
стоять в стороне, если истеблишмент цинично и равнодуш-
но относится к собственному народу. Он мог бы схитрить,
как хитрили многие его коллеги, которые, как и он, возму-
щались тем, что видели, но не хотели ссориться с властью.
Сахаров был человеком прямым и откровенным. Пока он
высказывался на научные темы, начальство терпело.

Когда Хрущева сняли, член Президиума ЦК КПСС ру-
ководитель Советской Украины Петр Ефимович Шелест
возмущался в Киеве:
— Академик Сахаров — наш молодой замечательный
атомщик-теоретик, один из создателей нашего атомного и
водородного оружия — выступил в Академии наук и сказал
в адрес Лысенко, что у нас биологическая наука загнана,
она на неправильном пути и что товарищ Лысенко толь-
ко мешает развитию биологической науки и поэтому надо
как-то решать эти вопросы. (Шум в зале, аплодисменты.)
Лысенко способствовал разгону кадров в науке сельскохо-
зяйственной, а вообще, если взять, то у нас сельскохозяй-
ственной науки так и нет. А что Хрущев? Вызывает про-
курора. Ты, Лысенко, напиши заявление, а вы, юристы,
найдите такую статью, чтобы привлечь Сахарова к ответ-
ственности за нанесение оскорбления...

Пройдет несколько лет, и прокурорам вновь поручат
найти статью, по которой выдающегося ученого можно
было бы посадить... И тогда его назвали врагом государ-
ства, о благе которого он заботился всю свою жизнь.

Академик Андрей Сахаров вспоминал: «В январе 1966
года бывший сотрудник Физического института имени
П. Н. Лебедева, в то время работавший в Институте атом-
ной энергии Б. Гейликман, наш сосед по дому, привел ко
мне низенького, энергичного на вид человека, отрекомен-
довавшегося: Эрнст Генри, журналист. Как потом выясни-
лось, Гейликман сделал это по просьбе своего друга акаде-
мика В. Л. Гинзбурга.

Гейликман ушел, а Генри приступил к изложению
своего дела. Он сказал, что есть реальная опасность того,
что приближающийся XXIII съезд примет решения, реа-
билитирующие Сталина. Влиятельные военные и партий-
ные круги стремятся к этому. Их пугает деидеологизация
общества, упадок идеалов, провал экономической рефор-
мы Косыгина, создающий в стране обстановку бесперспек-
тивности. Но последствия такой “реабилитации” были бы
ужасными, разрушительными. Многие в партии, в ее руко-
водстве понимают это, и было бы очень важно, чтобы вид-
нейшие представители советской интеллигенции поддер-
жали эти здоровые силы.

Генри сказал при этом, что он знает о моем выступлении
по вопросам генетики, знает о моей огромной роли в укре-
плении обороноспособности страны и о моем авторитете.

Я прочитал составленное Генри письмо — там не было
его подписи (он объяснил, что подписывать будут “знаме-
нитости”). Из числа “знаменитостей” я подписывал одним
из первых. До меня подписались П. Капица, М. Леонтович,
еще 5—6 человек. Всего же было собрано (потом) 25 под-
писей. Помню, что среди них была подпись знаменитой
балерины Майи Плисецкой. Письмо не вызвало моих воз-
ражений, и я его подписал.

Сейчас, перечитывая текст, я нахожу многое в нем “по-
литиканским”, не соответствующим моей позиции (я гово-
рю не об оценке преступлений Сталина — тут письмо было
и с моей теперешней точки зрения правильным, быть мо-
жет, несколько мягким, — а о всей системе аргументации).
Но это сейчас. А тогда участие в подписании этого письма,
обсуждения с Генри и другими означали очень важный шаг
в развитии и углублении моей общественной позиции.

Генри предупредил меня, что о письме будет сообщено
иностранным корреспондентам в Москве. Я ответил, что у
меня нет возражений...

Сейчас я предполагаю, что инициатива нашего письма
принадлежала не только Э. Генри, но и его влиятельным
друзьям (где — в партийном аппарате, или в КГБ, или еще
где-то — я не знаю).

Генри приходил еще много раз. Он кое-что рассказал о
себе, но, вероятно, еще о большем умолчал. Его подлинное
имя — Семен Николаевич Ростовский. В начале 30-х годов
он находился на подпольной (насколько я мог понять) ра-
боте в Германии, был, попросту говоря, агентом Комин-
терна...

Ростовский в ряде статей выступал против опасности
фашизма; наибольшую славу принесла ему книга “Гитлер
над Европой”, написанная в 1936 году и вышедшая под
псевдонимом Эрнст Генри, придуманным женой Уэллса.
Впоследствии этот псевдоним стал постоянным. У Генри
была интересная самиздатская статья о Сталине — он мне ее
показывал, так же как и свою переписку с Эренбургом на эту
тему. Но Генри ни в коем случае не был “диссидентом”».

Академик Сахаров прав: Эрнст Генри не был диссиден-
том, потому что продолжал — несмотря ни на что! — верить
в коммунистические идеи. Возможно, потому, что полжиз-
ни он провел в Германии и Англии, где в компартию всту-
пали лишь в силу собственных убеждений. В советской же
реальности партбилет превратился в необходимый атрибут
успешной карьеры, а претворение партийных лозунгов в
жизнь радости не вызывало, поэтому искренне верующих
коммунистов оказалось немного.

Так что Эрнста Генри просто не понимали, полагая, что
он исполняет чье-то задание. Он же полагал, что обращение
к высшему руководству — самый верный путь преодоления
«негативных явлений». Долго работал над текстом откры-
того письма. Подбирал аргументы и слова, которые бы точ-
но произвели впечатление на руководителей партии.

Под написанным Эрнстом Генри открытым письмом
поставили свои подписи выдающиеся деятели отечествен-
ной науки и культуры, цвет русской интеллигенции, люди,
которые многое сделали для родной страны:

«14 февраля 1966 года.

Глубокоуважаемый Леонид Ильич!

В последнее время в некоторых выступлениях и в ста-
тьях в нашей печати проявляются тенденции, направлен-
ные, по сути дела, на частичную или косвенную реабили-
тацию Сталина.

Мы не знаем, насколько такие тенденции, учащающи-
еся по мере приближения XXIII съезда, имеют под собой
твердую почву. Но даже если речь идет только о частичном
пересмотре решений XX и XXII съездов, это вызывает глу-
бокое беспокойство. Мы считаем своим долгом довести до
Вашего сведения наше мнение по этому вопросу.

Нам до сего времени не стало известно ни одного факта,
ни одного аргумента, позволяющих думать, что осуждение
культа личности было в чем-то неправильным. Напротив,
трудно сомневаться, что значительная часть разительных,
поистине страшных фактов о преступлениях Сталина, под-
тверждающих абсолютную правильность решений обоих
съездов, еще не предано гласности.

Дело в другом. Мы считаем, что любая попытка обелить
Сталина таит в себе опасность серьезных расхождений вну-
три советского общества. На Сталине лежит ответствен-
ность не только за гибель бесчисленных невинных людей,
за нашу неподготовленность к войне, за отход от ленинских
норм в партийной и государственной жизни. Своими пре-
ступлениями и неправыми делами он так извратил идею
коммунизма, что народ это никогда не простит. Наш народ
не поймет и не примет отхода — хотя бы и частичного — от
решений о культе личности. Вычеркнуть эти решения из
его сознания и памяти не может никто.

Любая попытка сделать это поведет только к замеша-
тельству, к разброду в самых широких кругах. Мы убежде-
ны, например, что реабилитация Сталина вызвала бы боль-
шое волнение среди интеллигенции и серьезно осложнила
бы настроения в среде нашей молодежи. Как и вся советская
общественность, мы обеспокоены за молодежь. Никакие
разъяснения или статьи не заставят людей вновь поверить в
Сталина; наоборот, они только создадут сумятицу и раздра-
жение. Учитывая сложное экономическое и политическое
положение нашей страны, идти на все это явно опасно. Не
менее серьезной представляется нам и другая опасность.
Вопрос о реабилитации Сталина не только внутриполити-
ческий, но и международный вопрос. Какой-либо шаг в на-
правлении к его реабилитации безусловно создал бы угрозу
нового раскола в рядах мирового коммунистического дви-
жения, на этот раз между нами и компартиями Запада. С их
стороны такой шаг был бы расценен прежде всего как наша
капитуляция перед китайцами, на что коммунисты Запада
ни в коем случае не пойдут.

Это фактор исключительного значения, списывать его
со счетов мы также не можем. В дни, когда нам, с одной
стороны, грозят активизирующиеся американские импе-
риалисты, а с другой — руководители Коммунистической
партии Китая, идти на риск разрыва или хотя бы осложне-
ний с братскими партиями на Западе было бы предельно
неразумно.

Чтобы не задерживать Вашего внимания, мы ограничи-
ваемся одним лишь упоминанием о наиболее существен-
ных аргументах, говорящих против какой-либо реабили-
тации Сталина, прежде всего, об опасности двух расколов.
Мы не говорим уже о том, что любой отход от решений
XX съезда настолько осложнил бы международные контак-
ты деятелей нашей культуры, в частности, в области борь-
бы за мир и международное сотрудничество, что под угро-
зой оказались бы все достигнутые результаты.

Мы не могли не написать о том, что думаем. Совер-
шенно ясно, что решение ЦК КПСС по этому вопросу не
может рассматриваться как обычное решение, принимае-
мое по ходу работы. В том или ином случае оно будет иметь
историческое значение для судеб нашей страны. Мы наде-
емся, что это будет учтено.

Акад. Л.А. Арцимович, лауреат Ленинской и Государ-
ственной премий

О.Н. Ефремов, главный режиссер театра “Современник”
Акад. ПЛ. Капица, Герой Социалистического Труда,
лауреат Государственных премий

В.П. Катаев, член Союза писателей, лауреат Госпремии
П.Д. Корин, народный художник СССР, лауреат Ленин-
ской премии
Акад. М.А. Леонтович, лауреат Ленинской премии
Акад. И.М. Майский

В.П. Некрасов, член Союза писателей, лауреат Госпремии
Б.М. Неменский, член Союза художников, лауреат Гос-
премии

К.Г. Паустовский, член Союза писателей

Ю.И. Пименов, народный художник РСФСР, лауреат
Госпремии

М.М. Плисецкая, народная артистка СССР, лауреат Ле-
нинской премии

АА. Попов, народный артист СССР, лауреат Госпремии
М.И. Ромм, народный артист СССР, лауреат Госпремий
С.Н. Ростовский (Эрнст Генри), член Союза писателей,
лауреат премии Воровского

Акад. А.Д. Сахаров, трижды Герой Социалистического
Труда, лауреат Ленинской и Госпремий

Акад. С.Д. Сказкин

БА. Слуцкий, член Союза писателей

И.М. Смоктуновский, член Союза кинематографистов,
лауреат Ленинской премии

Акад. И.Е. Тамм, Герой Социалистического Труда, лау-
реат Ленинской и Госпремий,

лауреат Нобелевской премии

В. Ф. Тендряков, член Союза писателей

М.М. Хуциев, заслуженный деятель искусств РСФСР

ГА. Товстоногов, народный артист СССР, лауреат Ле-
нинской и Госпремий

С А. Чуйков, народный художник СССР, лауреат Гос-
премий

К.И. Чуковский, член Союза писателей, лауреат Ленин-
ской премии».

Начальство, понятное дело, было крайне недовольно
письмом. Но список подписавших производил впечатле-
ние — это не те люди, которым можно сделать выговор.

Академик Сахаров предполагал, что идея письма Эрн-
сту Генри кем-то подсказана. Андрей Дмитриевич явно
ошибался. Председатель КГБ Владимир Ефимович Семи-
частный доложил в ЦК 15 марта 1966 года: «Инициатором
этого письма и основным автором является известный пу-
блицист Ростовский С. Н., член Союза советских писате-
лей, печатающийся под псевдонимом Эрнст Генри, в свое
время написавший также получившее широкое распро-
странение так называемое “Открытое письмо И. Эренбур-
гу”, в котором он возражает против отдельных положитель-
ных моментов в освещении роли Сталина.

Сбор подписей под названным документом в насто-
ящее время намерены продолжить, причем инициаторы
этого дела стремятся привлечь к нему новых деятелей со-
ветской культуры: дал согласие подписать письмо компо-
зитор Д. Шостакович, должна была состояться беседа с
И. Эренбургом по этому поводу, обсуждается вопрос, стоит
ли обращаться за поддержкой к М. Шолохову и К. Федину,
предполагается, что письмо будет подписано также неко-
торыми крупными учеными-медиками. Причем каждому
подписавшемуся оставляется копия документа...

Как видно, главной целью авторов указанного письма
является не столько доведение до сведения ЦК партии сво-
его мнения по вопросу о культе личности Сталина, сколь-
ко распространение этого документа среди интеллигенции
и молодежи. Этим, по существу, усугубляются имеющие
хождение слухи о намечающемся якобы повороте к “ста-
линизму” и усиливается неверное понимание отдельных
выступлений и статей нашей печати, направленных на вос-
становление объективного, научного подхода к истории
советского общества и государства, создается напряжен-
ное, нервозное настроение у интеллигенции перед съездом.

Следует отметить, что об этом письме стало известно
корреспонденту газеты “Унита” Панкальди, а также аме-
риканскому корреспонденту Коренгольду, который пере-
дал его содержание на США».

К открытому письму, написанному Эрнстом Генри,
действительно присоединилась еще большая группа писа-
телей, ученых и старых членов партии. Оно сыграло боль-
шую роль в той невидимой борьбе, которая шла тогда в
обществе. 23 марта 1966 года к Брежневу обратился и писа-
тель-фронтовик Константин Михайлович Симонов:

«Многоуважаемый Леонид Ильич!

Отнимаю у Вас время этим письмом в напряженные
предсъездовские дни потому, что встревожен некоторы-
ми, в том числе писательскими, выступлениями на съезде
Компартии Грузии, клонящимися к новым переоценкам
деятельности И. В. Сталина.

Сейчас, в канун XXIII съезда, нас всех больше всего
волнуют проблемы перестройки хозяйства, предстоящая
всем нам огромная и увлекательная работа, необходимая
для дальнейшего движения к коммунизму.
Но мне кажется, что в той большой и острой борьбе но-
вого со старым, которая уже идет и еще предстоит нам, все
косное, неспособное работать по-новому будет еще не раз
искать для себя политической опоры в канонизации Ста-
лина и в антиисторических попытках возвращения к его
методам действий.

В своем отношении к Сталину я многие годы был тем,
кого называют сейчас “сталинистами”, и как писатель-
коммунист несу за это свою долю ответственности. Но тем
большую ответственность несу я теперь за то, чтобы о Ста-
лине и о его культе непогрешимости, к созданию которого
мы сами были причастны, говорилась полная историческая
правда.

Возьму только одну сферу исторических событий, над
которой я уже десять лет работаю как писатель, — минув-
шую войну.

Я убежден, что в ходе войны Сталин делал все, что он
считал необходимым для победы, но это не может заста-
вить меня забыть, что он же несет прямую ответственность
за наши поражения в начале войны и все связанные с этим
лишние жертвы.

Я не могу забыть ни на минуту, что перед войной, со-
гласно официальным, опубликованным у нас данным, в
результате произвола погибли все командующие военны-
ми округами, были устранены все члены военных советов
округов, все командиры корпусов, почти все командиры
дивизий, большинство комиссаров корпусов и дивизий,
около половины командиров полков и около трети комис-
саров полков.

Вступив в войну после такого разгрома армейских ка-
дров, погибла бы любая страна. И то, что наша страна по-
сле этого не погибла — чудо, которое совершили народ и
партия, а не Сталин...

Нельзя забывать и еще одно: что, внеся свой вклад в
нашу победу, Сталин после войны вновь взялся за избие-
ние кадров (Ленинградское дело и многое другое), и ко вре-
мени его смерти в стране все явственней нарастала угроза
повторения 37-го года.

При том условии, что все это, сказанное партией на XX
и ХХП съездах, будет вновь подтверждено со всей решимо-
стью, нет никаких оснований несправедливо умалчивать о
тех заслугах, которые были у Сталина в период войны и в
предыдущие периоды истории. Если же его преступления
перед партией и народом будут замалчиваться (что почему-
то все чаще имеет место в нашей массовой печати), то все
упоминания о его действительных заслугах будут выглядеть
как попытка реабилитации этой крупной исторической
фигуры в целом, в том числе и реабилитации его прямых
преступлений.

Я принадлежу к числу людей, которым кажется, что
знакомство со всеми историческими фактами, связанными
с деятельностью Сталина, принесет нам еще много тяжких
открытий. Я знаю, что есть люди, считающие наоборот. Но
если так, если эти люди не боятся фактов и считают, что вся
сумма исторических фактов, связанных с деятельностью
Сталина, будет говорить в его пользу, то они не должны бо-
яться ознакомления со всеми этими фактами.

Поскольку в партии и в стране продолжаются споры
вокруг этой проблемы, — и не надо закрывать на это гла-
за, — мне кажется, что было бы правильным выделить на
XXIII съезде партии комиссию из партийных деятелей и
коммунистов-историков, которая последовательно и объ-
ективно изучила бы все основные факты деятельности Ста-
лина во все ее периоды и в определенный срок представила
бы на рассмотрение Пленума ЦК свои предварительные
выводы. Понимаю, что мы живем не в безвоздушном про-
странстве и что часть этих фактов, может быть, еще ряд лет
придется сохранять как партийную и государственную тай-
ну. Но основные выводы такой комиссии, исходящие из
объективного изучения всех фактов, как мне кажется, будет
правильным в той или иной форме довести до всеобщего
сведения.

Может быть, я ломлюсь с этим письмом в открытую
дверь и только отнимаю у Вас время — тогда простите».

Обращение известного писателя возымело действие.
На письме рукой помощника Брежнева Андрея Михайло-
вича Александрова-Агентова написано: «Доложено 23.III.
тов. Брежневу Л. И., который в тот же день беседовал с тов.
Симоновым».

Леонид Ильич обещал Симонову:

— Пока я жив, — и он поправился, — пока я в этом ка-
бинете, крови не будет.

А Эрнст Генри активно вовлекся в общественную жизнь
страны, что так соответствовало его темпераменту.

В сентябре 1965 года были арестованы писатели Андрей
Донатович Синявский и Юлий Маркович Даниэль, чьи
действия квалифицировали как «особо опасное государ-
ственное преступление». Преступление заключалось в том,
что они печатались за границей под псевдонимами Абрам
Терц и Николай Аржак. В феврале 1966 года суд пригово-
рил Синявского к 7, а Даниэля — к 5 годам заключения.

Писатель и диссидент Анатолий Эммануилович Крас-
нов-Левитин вспоминал, как Эрнст Генри собирал под-
писи в поддержку арестованных Даниэля и Синявского:
«Эрнст Генри, который хотел во что бы то ни стало достать
подпись Майи Плисецкой, никак не мог добиться с ней
свидания. Он звонил без конца по телефону — ее не оказы-
валось дома. Он хотел ее видеть — ему отвечали, что она не
принимает. Наконец, он проник к ней за кулисы во время
спектакля. Когда он рассказал ей, в чем дело, она сразу за-
смеялась и прослезилась.

— Так вот в чем дело. А я думала, что это очередной по-
клонник. Если бы вы знали, как они мне надоели. Подпи-
шу! Сейчас же подпишу! Ведь у меня родители погибли в
лагерях.

И она тотчас подписала петицию протеста против аре-
ста двух писателей».

В 1966 году Эрнст Генри отправил члену Политбюро и
секретарю ЦК Михаилу Андреевичу Суслову двухсотстра-
ничный труд о провалах внешней политики Сталина. Вот
о чем он считал необходимым говорить:

«Запретив в 1945 г. Французской компартии брать
власть в свои руки и отказавшись от предложенной амери-
канцами демилитаризации Германии, после спровоциро-
ванного им Берлинского кризиса 1948 года, он добивается
разделения Германии на Восточную и Западную, рвет до-
брососедские отношения с демократическими странами, в
пику Англии поддерживает создание Израиля, предает ана-
феме непокорного коммуниста Тито, наконец, старательно
вскармливает Мао, осуществляя не наступательную, а изо-
ляционистскую политику...

Миф о государственном величии Сталина надо разве-
ять. Сколько раз слышишь разговоры о том, что он пре-
вратил СССР в величайшую мировую державу. Это одно из
самых ложных утверждений, самых грубых фальсификаций
в истории.

Не Сталин сделал это, а Октябрьская революция, и
только благодаря ей, несмотря на Сталина, советский на-
род стал тем, чем он стал. Рассуждения о “блестящей” ми-
ровой политике Сталина либо сотканы из лжи, либо объ-
ясняются неосведомленностью рассуждающих. Некоторые
все ему спускали и спускают из-за подобных рассуждений.
Самые страшные его преступления внутри страны оправ-
дываются тем, что они якобы искупаются его великими
победами на международной арене, что одно было нужно
ради другого, что приходится примириться с “издержками”
и лучше забыть о них.

Неправда! Порочная политика велась и внутри и за ру-
бежом, одно было связано с другим, корни те же. Гигант-
ские жертвы внутри страны не оправданы ничем. Люди
этого не забудут.

Советское общество уже достаточно выросло для того,
чтобы не нуждаться в мифах и знать правду. Народ умнее
карманных мифологов. И даже Сталин не может очернить
простую и великую идею коммунизма, идею справедливого
общества».

Мыслящая часть общества пыталась повлиять на выс-
шее руководство страны. Но в идеологических делах Бреж-
нев часто чувствовал себя неуверенно, в сложных случаях
избегал принимать решения.

Леонид Ильич высказывался достаточно осторожно,
выбирая срединную линию между точками зрения, ко-
торые он считал крайними. Когда выступал без бумажки,
было ясно, что он человек необразованный. Но говорил до-
статочно живо.

Писать Брежневу доклад на XXIII съезде на бывшей
сталинской даче Волынское-1 собрали больше двадцати
человек из разных отделов ЦК. В этой бригаде собрались
люди разных взглядов. Заведующий Отделом науки и учеб-
ных заведений ЦК Сергей Павлович Трапезников и еще
один брежневский помощник Виктор Андреевич Голиков
требовали проводить жесткую линию, нажимали на «клас-
совую борьбу». Во внешнеполитическом разделе они счи-
тали необходимым акцентировать «революционную борьбу
с империализмом». Сотрудники Международного отдела
ЦК в основном сопротивлялись. И слышали в ответ пу-
гающие обвинения в «отходе от ленинской линии» и «оп-
портунизме». Трапезников и особенно Голиков были очень
близки к Брежневу; если с ними не соглашались, жалова-
лись Леониду Ильичу. Да и у них в разных отделах аппарата
ЦК были союзники. Один из сотрудников Международно-
го отдела, не скрывавший своей симпатии к сталинизму,
сказал Юрию Александровичу Жилину, который в отделе
руководил группой консультантов:

— Тебя придется расстрелять.
К другому сотруднику он был милосерднее:

— А тебя — посадим.

Он был навеселе, плохо себя контролировал. Но, как
известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

«В какой-то момент я вдруг подумал, — вспоминал
Карен Нерсесович Брутенц из Международного отдела
ЦК, — а не стоим ли мы на пороге чего-то похожего на но-
вый 37-й год? И не отправится ли часть “дискуссантов” в
места, не столь отдаленные?»

Но главный редактор «Правды» Михаил Васильевич
Зимянин, 1-й заместитель заведующего Международным
отделом ЦК Виталий Германович Корионов и Лев Нико-
лаевич Толкунов, 1-й заместитель заведующего Отделом
соцстран ЦК, понимали, что доклад руководителя партии
должен быть взвешенным и спокойным. И не ошиблись.

Секретарь ЦК Суслов собрал рабочую группу и стал об-
суждать введение к докладу, написанное Голиковым и его
компаньонами. Во введении говорилось, что после Октябрь-
ского пленума ЦК (смещения Хрущева) у партии «другая»
генеральная линия. Суслов стал выговаривать Зимянину:

— Что это вы тут пишете? С каких пор генеральная ли-
ния партии делится пополам?

Михаил Васильевич сначала не понял и стал объяснять:

— Это не мы готовили. Мы же работаем над междуна-
родным разделом.

Но Суслов продолжал свое:

— Вы успокойтесь. Дайте мне договорить. С каких пор
генеральная линия партии делится пополам?

Постепенно до присутствующих дошло, что таким об-
разом Суслов обращался к Голикову и его единомышлен-
никам. Делать публичный выговор помощнику Брежнева
Михаил Андреевич не хотел, но свою руководящую мысль
довел до всех. После чего общими усилиями был сооружен
бесцветный доклад.

XXIII съезд КПСС открылся 29 марта 1966 года. На нем
не только не стали пересматривать антисталинские реше-
ния XX и XXII съездов, но и вообще имя Сталина не упо-
миналось. Выходит, письмо, написанное Эрнстом Генри,
не пропало втуне.

Один лишь 1-й секретарь Московского горкома партии
Николай Егорычев не удержался и сказал со съездовской
трибуны:

— В последнее время стало модным... выискивать в по-
литической жизни страны какие-то элементы так называ-
емого «сталинизма», как жупелом пугать им обществен-
ность, особенно интеллигенцию. Мы говорим им: «Не
выйдет, господа!»

Но в целом идеологическая атмосфера быстро меня-
лась. На XXIII съезде партии Брежнев произнес пугающую
фразу:

— Ремесленники от искусства избирают своей специ-
альностью очернение нашего строя, клевету на наш совет-
ский народ.

После съезда секретарь ЦК по идеологии Петр Нило-
вич Демичев на совещании в узком кругу объяснил:

— Вместе с критикой культа личности мы очернили
огромный период в жизни и истории советского общества.
Надо восстановить истину, очистить историю от очерни-
тельства. Реабилитировать советский пример строитель-
ства социализма. В идеологической работе перейти от обо-
роны к нападению.

Вместе со Сталиным, говорил Демичев, выбросили из
истории всех и вся, словно не было героической борьбы на-
рода за социализм, породили тем самым нигилизм и неве-
рие. У Сталина много заслуг, его нельзя отделять от партии
и социализма...

Доктор исторических наук Александр Владимирович
Островский уверенно писал:

«Накануне XXIII съезда КПСС на свет появилось адре-
сованное съезду и ушедшее в самиздат письмо протеста,
под которым поставили свои подписи 25 видных деяте-
лей науки, литературы и искусства. Организатором этой
акции был журналист Эрнст Генри. Под этой фамилией,
как мы знаем, скрывался известный советский разведчик
С. Н. Ростовский, он же Л. А. Хентов. А поскольку быв-
ших разведчиков не бывает, то мы имеем право констати-
ровать, что данная акция была организована советскими
спецслужбами.

Это была не первая и не последняя акция, в которой
участвовал бывший разведчик.

Имеются сведения, что Э. Генри общался не только с
А. Д. Сахаровым, но и с некоторыми другими диссиден-
тами, например, с П. Г. Григоренко, Р. А. Медведевым,
А. И. Солженицыным, а также входил в число лиц, при-
частных к издававшемуся Р. А. Медведевым “Политиче-
скому дневнику”.

Конечно, Эрнст Генри мог поставлять КГБ информа-
цию о диссидентском движении, но мы видим, что он играл
310
не только пассивную роль. Ведь сбор подписей под пись-
мом к XXIII съезду КПСС имел своей целью оказать влия-
ние на руководство партии и способствовал пробуждению
политической активности и даже переходу в оппозицию к
существующему режиму некоторых из тех, кто подписал
это письмо.

Асреди них, как мы знаем, находился академик
А. Д. Сахаров, для которого это был первый открытый по-
литический шаг. Причем Андрей Дмитриевич специально
отмечал, что после этого “Генри приходил еще много раз”
и информировал его о происходивших политических со-
бытиях. Именно бывший разведчик способствовал тому,
что имя засекреченного академика впервые появилось на
страницах самиздата. Именно он попытался опубликовать
его статью об интеллигенции на страницах “Литературной
газеты”. Характеризуя свою идейную эволюцию, Андрей
Дмитриевич отмечал, что большое влияние на него оказал
Р. А. Медведев, особенно знакомство с рукописью его кни-
ги о сталинизме. Между тем, как выясняется, впервые об
этой книге он узнал от Эрнста Генри и именно Эрнст Генри
познакомил его с Р. А. Медведевым.

Исходя из этого, мы можем утверждать, что приобще-
ние А. Д. Сахарова к диссидентскому движению произо-
шло во многом благодаря усилиям КГБ... Следовательно,
происходившему под влиянием объективных причин, рас-
ширению рядов диссидентского движения способствовали
не только зарубежные спецслужбы, но и то учреждение,
которое всеми силами должно было бороться с этим дви-
жением — КГБ...»

Предположения о том, что госбезопасность управляла
диссидентами и инакомыслящие на самом деле лишь ис-
полняли задания своих тайных кураторов, возникали не
раз. Анатолий Черняев, который много лет работал в аппа-
рате ЦК, считал: председатель КГБ Юрий Владимирович
Андропов дирижировал исподволь диссидентским движе-
нием, чтобы в борьбе с ним демонстрировать свою верность
партии, идеологии и особенно тем, от кого могло зависеть
его продвижение к заветной цели. Наверное, в диссидент-
ской среде действовала агентура...

Мысль о том, что Эрнстом Генри все еще руководили
идеи, в которые он поверил совсем юным, и в голову не
приходила. Советская действительность, особенно работа
в аппарате формировали цинизм и лицемерие. Идеалистам
не верили.
В тесном диссидентском кругу

Эрнст Генри видел: на все самые острые, болезненные
и неотложные вопросы, возникающие перед нашим обще-
ством, даются невероятно примитивные ответы. Что бы ни
произошло в стране, реакция одна: запретить, отменить, за-
крыть. Причем мгновенно, без обсуждений и рассуждений.
И казалось, что такова продуманная линия, сознательная
политика, стратегия, выработанная умами анонимными, но
великими. Однако когда он присматривался к тем, кто пред-
лагал эти решения, то напрашивался иной вывод: ничего
другого предложить они и не могут. Таков уровень представ-
лений о жизни и мире. Авторы примитивных решений с гор-
достью ссылались на высокий уровень одобрения: люди-то
нами довольны, одобряют то, что мы делаем...

Жизнь невероятно усложнилась. И Эрнсту Генри вспо-
минался марксистский термин — отчуждение. Происхо-
дило отчуждение от все усложняющегося и набирающего
невиданный темп мира. Он рождал страх. И звучал испу-
ганный призыв: ничего не менять! Оставить как есть! Не
мешайте нам жить, как жили наши отцы и деды! Вожди и
аппарат пытались убежать от настигающих общество про-
блем. Они были охвачены стремлением максимально упро-
стить реальность, то есть навести порядок! Что означало:
разогнать, наказать, посадить.

Эрнст Генри видел немалое число чиновников средней
руки и понимал: выжить в начальственной среде и продви-
нуться по карьерной лестнице непросто. Требовалась осо-
бая предрасположенность к существованию в аппаратном
мирке и годы тренировки. В аппарате превыше всего це-
нились дисциплина и послушание. Иерархия чинов неру-
шима, как в армии. Мало кто терпит самостоятельных под-
чиненных. Как правило, попытки высказать собственное
мнение пресекались.

Вот эта армия чиновников принимала ключевые ре-
шения и определяла политический и экономический курс
страны. Дискуссии, непредвзятый анализ, реальную кри-
тику, вообще любое вольнодумство они не принимали.
Больше всего их устраивала роль исполнителей, неукосни-
тельно проводящих в жизнь линию вождя. Трудность в том,
чтобы уловить намерения начальника. С одной стороны,
опасно что-либо предпринимать без высочайшего одобре-
ния. С другой — не по всякому поводу обратишься. Можно
вызвать раздражение:
— Без меня ничего решить не можете? Научитесь хоть
что-то делать сами!

Писатель Андрей Платонович Платонов когда-то заме-
тил, что не всякое угодливое слово нравится вождям. Надо,
чтобы лакейское слово прозвучало вовремя. Не годится,
если оно произнесено с опозданием, и вызовет гнев, коли
высказано до срока. Начальство терпеть не может забегаль-
щиков. Оттого некоторые самые рьяные иногда получают
по рукам и оказываются в глупом положении. Не угадали,
чего в данный момент желает непосредственный началь-
ник... Что восхищает, так это аппаратная выучка! Вчера ве-
лели говорить одно, сегодня прямо противоположное. Ни
обиды, ни возмущения! И то и другое произносится одина-
ково убежденно.

В жесткой системе неизбежно происходит ухудшение
корпуса управляющих.

Во-первых, меняются сами критерии отбора. В цене ло-
яльность и готовность исполнить любой приказ, а хороший
профессионал не всегда может похвастаться именно эти-
ми качествами. Во-вторых, бдительные коллеги отжима-
ют от власти более умелых и потому опасных для них кон-
курентов. В-третьих, на свою долю власти и привилегий
претендует пехота массовых акций — те, кто не гнушался
черновой работы, кто по сигналу кричал или аплодировал,
разгонял или носил на руках. Они желают получить возна-
граждение за свои труды, предъявляют чек к оплате и не
предвидят возражений. Эти люди неостановимо карабка-
ются по ступенькам карьерной лестницы и задают тон в ап-
парате управления.

В ИМЭМО Эрнсту Генри рассказывали, что академика
Иноземцева приглашают иногда на заседания правитель-
ства — полагалось прислушиваться к науке. Но однажды,
когда директор института взял слово, председатель Совета
министров Алексей Николаевич Косыгин вспылил:

— О какой инфляции вы говорите? Инфляция — это
когда цены растут, а у нас цены стабильные. Нет у нас ин-
фляции!

Иноземцев терпеливо объяснял главе правительства и
министрам:

— Когда у населения есть деньги, а в магазинах нет то-
варов, потому что их раскупают стремительно, это и есть
признак инфляции. Денег больше, чем товаров...

Косыгин оборвал академика:

— Хватит с нас ваших буржуазных штучек.
Глава правительства слыл самым компетентным среди
советских руководителей, но и его представления об эко-
номике были примитивными.

Атаковали директора Института истории СССР члена-
корреспондента Академии наук СССР Павла Васильеви-
ча Волобуева. Он был настоящим ученым, собирал вокруг
себя знающих людей, которые серьезно изучали историю
родной страны. Они пытались отойти от устоявшихся
трактовок советской истории и неминуемо сталкивались
с коллегами-ортодоксами, которые верностью партийным
догмам, как правило, компенсировали собственную без-
дарность.

Коллеги информировали аппарат ЦК о том, что Воло-
буев в своем институте «ревизует кардинальные положения
марксизма-ленинизма». Отдел науки и учебных заведений
ЦК вел настоящую войну против Волобуева. Директор ин-
ститута вовсе не был диссидентом. В прошлом он сам ра-
ботал в аппарате ЦК партии и чувствовал себя довольно
уверенно. Но партийные догмы пересмотру не подлежали.
В конце концов его убрали с должности. Новым директо-
ром Института истории через пять лет стал тот самый за-
ведующий сектором Отдела науки ЦК, который добился
снятия Павла Волобуева...

Столичная интеллигенция только и делала, что огор-
чала вождей. К особенностям нашей духовной истории
относится то, что понятия «интеллигент», «интеллигент-
ный», «интеллигенция» неизменно сохраняют откровенно
пренебрежительный оттенок. С этим пренебрежением к
интеллекту давно следовало бы покончить, но ничего не
меняется.

Настоящий интеллигент в силу самой своей природы
расположен к критике. Стремление ставить под сомнение
то, что большинству представляется естественным, свой-
ственно интеллигенту. Интеллигент нередко считает своим
долгом идти поперек течения, говорить не то, что говорят
другие, противоречить общепринятой точке зрения и в силу
этого вступаться за униженных и оскорбленных и застав-
лять все общество задумываться над происходящим — без
этого нет движения вперед. Поэтому интеллигентов так
часто в нашей истории именовали антипатриотами, космо-
политами и предателями. При этом интеллигенция должна
понимать, что в своем недовольстве государственным ап-
паратом она одинока. Большинство довольно тем, что на-
чальники держат в руках все нити управления обществом.
В истории нашей страны прослеживаются две линии
поведения настоящего интеллигента. Одна — решитель-
но протестовать против глупых и вредных действий ап-
паратчиков. Так поступали, скажем, Александр Исаевич
Солженицын и Андрей Дмитриевич Сахаров. Другая ли-
ния — пытаться воздействовать на власть изнутри. Так
поступали Александр Трифонович Твардовский, когда он
редактировал журнал «Новый мир», и академик Петр Ле-
онидович Капица, который постоянно писал то Сталину,
то Молотову, то Хрущеву и всякий раз чего-то добивался.
Но они вынуждены были держаться в определенных рам-
ках и своим сотрудничеством придавали начальникам ви-
димость респектабельности. И в этом их упрекали. Сахаров
и Солженицын считали, что важнее всего следовать своим
принципам, а компромисс с властью губителен. Сахаров
говорил так: сделать ничего нельзя, но и молчать нельзя...

Надо заметить одно: и те и другие сделали для страны
много больше, чем вся армия их гонителей и хулителей.

Какая модель поведения правильнее?

Эрнсту Генри казалось правильным пытаться влиять на
власть. Не могут же высшие руководители не прислушаться
к разумным словам? Надо только найти убедительные аргу-
менты. Академик Андрей Сахаров вспоминал:

«Пришел Генри и предложил написать совместную ста-
тью о роли и ответственности интеллигенции в современ-
ном мире. Он задает вопросы, а я отвечаю — такова была
предложенная им форма. Я согласился.

Но то, что я написал, несколько напугало Генри своей
радикальностью... В редакции “Литературной газеты” Ген-
ри сказали, что не могут напечатать рукопись без автори-
тетного разрешения. Я думаю, что уже было какое-то пред-
варительное разрешение, но я вышел из согласованных
рамок.

Через Министерство среднего машиностроения я по-
слал рукопись Суслову (так меня просил Генри). Прошло
две или три недели, и пришло письмо, подписанное секре-
тарем Суслова. Он сообщал, что Михаил Андреевич нашел
мою рукопись очень интересной, но, по его мнению, пу-
бликация ее в настоящее время нецелесообразна, так как в
статье есть некоторые положения, которые могут быть не-
правильно истолкованы».

Вокруг имени Суслова, который при Брежневе стал
вторым человеком в партии, ходит масса слухов, версий,
мифов и легенд. Человеком он был сложным, с тайными
комплексами, очень скрытным. Суслов никогда не опаз-
дывал, приезжал на работу ровно без пяти девять. В девять
уже сидел за письменным столом. Ровно в час дня он шел
обедать, после этого отдыхал, а в два часа приступал к рабо-
те. В шесть вечера Суслов вставал из-за стола, на котором к
этому времени не оставалось ни одной не просмотренной
бумаги, и уезжал на дачу.

Суслов говорил коротко и только по делу. Никаких шу-
ток, анекдотов, посторонних разговоров. Обращался ко
всем по фамилии кроме, разумеется, Брежнева. На засе-
дании Секретариата ЦК не позволял говорить больше 5—7
минут. Если выступавший не укладывался, Суслов ледя-
ным тоном произносил: «Спасибо», и тот замолкал.

Историки часто задаются вопросом, отчего Михаил Ан-
дреевич, который просидел в кресле секретаря ЦК КПСС
35 лет, поставив абсолютный рекорд, не стал главой партии
и государства?

Роль руководителя страны требует умения принимать
неожиданные, неординарные и самостоятельные решения,
не заглядывая в святцы. Хрущев это мог. И Брежнев — пока
не начал болеть. А Михаил Андреевич привык строго сле-
довать канонам. Ни другим, ни себе он не позволял ника-
ких вольностей, отклонения от генеральной линии, на всю
жизнь усвоив, что шаг вправо или шаг влево приравнивает-
ся к побегу и конвой стреляет без предупреждения.

Он помнил наизусть все идеологически важные форму-
лировки и, если видел что-то новое и потому ненадежное,
опасное, немедленно вычеркивал. За это Михаила Андрее-
вича и ценили. Суслов боялся живого слова и перемен. Он
всегда прежде всего выяснял, как в прошлом решался тот
или иной вопрос. Если же звучало слово «впервые», Сус-
лов задумывался. И откладывал решение вопроса. Консер-
вативный по складу характера и темпераменту, он лучше
других понимал, что перемены будут не в пользу системы.

Академик Андрей Сахаров писал: «По просьбе Генри я
отвез рукопись ему (это было в первый раз, как я посетил
его большую и холостяцкую, по моему впечатлению, квар-
тиру, со множеством книг и сувениров из заграничных по-
ездок) — и забыл обо всем этом деле. Но история на этом
не кончилась. Через несколько лет я узнал, что статья все
же была напечатана очень небольшим тиражом в сборни-
ке “Политический дневник” (возможно, он был машино-
писный). Несколько номеров его попали за рубеж. Ходили
слухи, что это издание для КГБ или “самиздат для началь-
ства”. Еще через несколько лет Рой Медведев заявил, что
составитель сборника — он. Но как к нему попала моя ста-
тья — до сих пор не знаю».

Публицист и историк Рой Александрович Медведев
работал тогда в Научно-исследовательском институт про-
изводственного обучения Академии педагогический наук.
Будущий член ЦК КПСС, он числился тогда в ряду дисси-
дентов. Он вспоминал: «Э. Генри, с которым я в то время
часто встречался и беседовал, рассказал Сахарову о суще-
ствовании моей работы “К суду истории”. Довольно боль-
шая рукопись посвящалась проблемам сталинизма, кото-
рую я продолжал обновлять и расширять. Работу я начал
еще в конце 1962 г. без всякой конспирации, и ее первые
варианты читали даже секретари ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев
и Ю. В. Андропов.

Осенью 1966 г. Э. Генри передал мне просьбу А. Д. Са-
харова, который хотел прочесть рукопись... Я отправил ему
через Э. Генри большую папку с текстом очередного вари-
анта книги “К суду истории” (около 800 машинописных
страниц). Примерно через месяц Э. Генри передал пригла-
шение от академика, а также его адрес и домашний теле-
фон...

Я стал приносить ему материалы своего ежемесячного
информационно-аналитического бюллетеня, многие но-
мера которого были изданы позднее за границей в 1972 и
1975 гг. под названием “Политический дневник”.

В № 30 этого самиздатского журнала за март 1967 г. я
опубликовал “Диалог между публицистом Эрнстом Генри
и ученым А. Д. Сахаровым” на тему “Мировая наука и ми-
ровая политика”. Андрей Дмитриевич узнал о публикации
только в 1973 г. после издания первого тома “Политическо-
го дневника” в Амстердаме... Эрнст Генри сделал с рукопи-
си копию и передал мне один экземпляр. Никаких других
согласований для использования текста в моем бюллетене
не требовалось».

Роя Медведева исключили из партии. Но не трогали.
А вот его брата диссидента-биохимика Жореса Медведева
в 1970 году поместили в психиатрическую клинику. Еще
29 апреля 1969 года председатель КГБ Юрий Андропов от-
правил в ЦК предложение об использовании психиатрии
для борьбы с диссидентами, после чего появилось секрет-
ное Постановление Совета министров. Врачам поручили
составить перечень психических заболеваний, диагности-
рование которых позволяло бы признавать обвиняемых
невменяемыми и отправлять их в спецбольницы на прину-
дительное лечение. Условия содержания в таких медицин-
ских учреждениях были столь же суровыми, как и в местах
лишения свободы. Принудительные медицинские проце-
дуры — мучительными и унизительными. И выгоднее объ-
явить человека шизофреником, чем судить как врага совет-
ской власти.

История Жореса Медведева произвела пугающее впе-
чатление. Александр Евгеньевич Бовин, в ту пору заведу-
ющий группой консультантов Отдела ЦК по соцстранам,
докладывая генеральному секретарю какую-то бумагу, от-
кровенно сказал Брежневу, что сделана глупость. Леонид
Ильич нажал на пульте селектора кнопку и соединился с
председателем КГБ Андроповым:

— Это ты дал команду по Медведеву?

Юрий Владимирович Андропов был готов к ответу:

— Нет, это управление перестаралось. Мне уже звонили
из Академии наук. Я разберусь.

Жореса Медведева выпустили, а в 1973 году разрешили
уехать в Англию. И лишили гражданства, чтобы не думал
вернуться.

А к мнению Эрнста Генри многие прислушивались.
Даже такой недоверчивый человек, как Александр Исаевич
Солженицын. В своей мемуарной книге «Бодался теленок
с дубом» он писал: «Я решил пока обратиться — ещё раз и
последний раз — в ЦК. Я не член партии, но в это полу-
божественное учреждение всякий трудящийся волен об-
ращаться с мольбою. Мне передавали, что там даже ждут
моего письма, конечно искреннего, то есть раскаянного,
умоляющего дать мне случай охаять всего себя прежнего и
доказать, что я — “вполне советский человек”.

Сперва я хотел писать письмо в довольно дерзком тоне:
что они сами уже не повторят того, что говорили до XX съез-
да, устыдятся и отрекутся. Э. Генри убедил меня этого не
делать: кроме накала отношений такое письмо практиче-
ски ничего не давало — ни выигрыша времени, ни сосуще-
ствования. Я переделал, и упрёк отнесся к литераторам, а
не к руководителям партии. В остальном я постарался объ-
ясниться делово, но выражаться при этом с независимо-
стью. Вероятно, это не совсем мне удалось: ещё традиции
такого тона нет в нашей стране, нелегко ее создать.

Письмо на имя Брежнева было отослано в конце июля
[19] 66 г. Никакого ответа или отзыва не последовало ни-
когда. Не прекратилась и закрытая читка моих вещей, не
318
ослабела и травля по партийно-инструкторской линии, мо-
жет призамялась на время. И всё-таки это письмо помогло
мне: на сколько-то месяцев замедлить ход всех событий и
за это время окончить “Архипелаг”».

Кому-то казалось, что Эрнст Генри исполняет чье-то
задание. В реальности он освоил правила аппаратной жиз-
ни и пытался найти слова, убедительные для начальства.
Иногда получалось.

«Чего же ты хохочешь?»

В конце 1969 года главный редактор «Октября» Всево-
лод Анисимович Кочетов в трех номерах своего журнала
опубликовал свой роман «Чего же ты хочешь?» Публика-
ция романа была воспринята как политическая акция и вы-
звала обостренную реакцию советского общества.

Взаимоотношения с властью — дело непростое и дели-
катное.

В писательской среде столкнулись два направления.
Поэт Николай Матвеевич Грибачев, которого поощрили
золотой звездой Героя Социалистического Труда и виш-
невым депутатским значком, избрали кандидатом в чле-
ны ЦК, с гордостью называл себя и своих однокорытни-
ков «автоматчиками партии». Они доказывали, что писать
нужно только то, чего ждет начальство. Взамен, разумеется,
требовали привилегий и отличий. Другие доказывали, что
писатель обязан правдиво отражать действительность.

Грибачеву ответил Борис Николаевич Полевой, тоже
Герой Социалистического труда и автор знаменитой «По-
вести о настоящем человеке» (о потерявшем ноги летчике
Герое Советского Союза Алексее Петровиче Маресьеве).
Полевой ехидно заметил, что «автоматчиков партии» пора
демобилизовать...

«Автоматчиков» еще именовали «лакировщиками дей-
ствительности» .

Никита Сергеевич Хрущев вступился за них:

— Кто же такой лакировщик? Это люди, которые хоте-
ли показать деятельность нашей партии, нашего народа под
руководством партии, успехи партии, успехи народа. Так мы
этих людей должны осуждать?.. Лакировщики — это наши
люди. Это люди, преданные партии... Мы считали, что нуж-
но сказать правду, нужно обнажить недостатки, надо на них
указать, но указать и пути преодоления этих недостатков.
Хрущев не занимал однозначной позиции, когда речь
шла о литературе и искусстве. Тут он был готов прислу-
шиваться и к чужим мнениям. Идеологические вопросы
как человек практического ума вообще не считал самыми
важными. Его голова была занята более серьезными про-
блемами. После Хрущева идеологический аппарат уже не
знал колебаний.

Всеволода Анисимовича Кочетова, автора произве-
дений на рабочую тему, считали одним из «автоматчиков
партии». Кочетов клялся на партийном съезде:

— В служении народу, в служении делу партии видим
смысл своей деятельности и мы, советские писатели. Мы
были, есть и всегда будем верными помощниками партии
во всех ее начинаниях, во всех ее великих работах.

Писатель Вениамин Александрович Каверин, автор
культового романа «Два капитана», вспоминал: «В. Коче-
тов, убежденный сталинист, один из злобных губителей
нашей литературы, человек с маниакальной направленно-
стью ума...»

Но Кочетов даже идеологическому начальству казался
излишне радикальным. Его сделали было главным редак-
тором «Литературной газеты», но убрали с этой заметной
должности, перевели в журнал «Октябрь», отличившийся
своей полемикой с «Новым миром», где главным редакто-
ром был Александр Трифонович Твардовский.

Эрнст Генри составил новое письмо генеральному се-
кретарю ЦК КПСС, которое вместе с ним подписали вы-
дающиеся деятели науки — академики Абрам Исаакович
Алиханов, Лев Андреевич Арцимович, Аркадий Бейнусо-
вич Мигдал, Бруно Максимович Понтекорво, Роальд Зин-
нурович Сагдеев, Владимир Александрович Энгельгардт:

«Глубокоуважаемый Леонид Ильич,

мы обращаемся к Вам по поводу одного недавно опу-
бликованного литературного произведения, которое всех
нас очень встревожило. Только часть подписавшихся —
профессиональные литераторы и члены Союза писателей
СССР; другие — ученые, люди искусства, старые члены
партии. Но все мы любим русскую литературу. Ее сила всег-
да была в живой, неразрывной связи с обществом, ее честь
и ее интересы столь же дороги деятелям науки, артистам,
художникам, как людям физического труда и самим писа-
телям. Мы уверены, что наше мнение по данному вопросу
разделяют очень многие. Вот почему мы считаем себя впра-
ве довести его до Вашего сведения.
Каждый из нас был поражен, прочитав в номерах жур-
нала “Октябрь” за сентябрь, октябрь и ноябрь 1969 г. роман
В. Кочетова “Чего же ты хочешь?”. Мы не останавливаемся
на том, что с чисто литературной точки зрения произведе-
ние это бездарно; это — дело редколлегии и издательства.
Но его трудно назвать советским произведением.

Роман Кочетова по существу чернит наше общество,
это — злобный пасквиль на него. И в советской печати он
публикуется в момент, когда наши противники, как на За-
паде, так и в Китае, по всему фронту перешли против нас в
идеологическое наступление; когда с их стороны делается
все, чтобы привести наше общество в болезненное состоя-
ние. Роман Кочетова помогает тем, кто этим занимается, и
молчать об этом, по нашему убеждению, нельзя.

В дни, когда вся наша страна готовится к празднова-
нию 100-летней годовщины со дня рождения В. И. Лени-
на, Кочетов внезапно поднимает на щит не Ленина, а Ста-
лина. Каждый непредвзятый человек, который читает его
роман, прежде всего ошеломлен этим. Всем известно, что
культ Сталина был решительно осужден партией на XX и
XXII съездах и что XXIII съезд подтвердил эти решения.
Тем не менее, основная мысль романа Кочетова, пронизы-
вающая под тем или иным прикрытием каждую его главу,
сводится именно к возвеличению Сталина. Дается понять,
что после осуждения культа личности Сталина советское
общество начало вырождаться и что вырождение продол-
жается в наши дни.

То, что такое обвинение выдвигается в юбилейный ле-
нинский год, явно неслучайно. Страна думает о Ленине, ей
преподносят Сталина, стремясь исподволь сбить ее с ле-
нинского пути. Мы возмущены этим. Романов такого рода
в Советском Союзе за последние 15 лет еще не появлялось.

Мало того, Кочетов не стесняется рекламировать Ста-
лина и фактически призывать к восстановлению его культа
устами не кого другого, как некоего будто бы исправля-
ющегося русского эсэсовца (Сабурова)! Это центральная
фигура в романе, которой автор явно сочувствует. Гитле-
ровец Сабуров дословно заявляет, например: “В чем тут
криминал — быть сталинистом?” Другая фигура в романе,
американская разведчица Порция Браун, говорит о “стали-
нистах” как о “властителях дум в широком народе”.

Как понимать это в свете решений партийных съездов,
в свете нашего исторического опыта, за который так много
заплачено? С каких пор эсэсовцы, пусть и “исправляющи-
еся”, стали нашими учителями? Мы не верим, что кто-то
дал Кочетову право ревизовать решения партии. Но даже
аргументация гитлеровца, видимо, нужна этому писателю
для того, чтобы в юбилейный год Ленина поставить на пье-
дестал Сталина.

Отсюда и другие тезисы романа Кочетова, с подтекстом
или без подтекста. В дни, когда партия настоятельно при-
зывает к сплочению и единству советского общества, Ко-
четов совершенно отчетливо пытается посеять рознь между
различными слоями этого общества, возбудить недоверие
и вражду между ними. Читая роман, ясно видишь, что ав-
тор сознательно науськивает людей физического труда на
советскую интеллигенцию, как на слой дармоедов, якобы
не производящий материальных ценностей (“хлеба”). Это
говорится в то время, когда продолжается бурная научно-
техническая революция, когда огромное государственное
значение труда советской интеллигенции, в частности, ра-
стущей армии научно-технических работников, стало ясно
для всех, кроме круглых невежд.

Мы думаем, что никому не позволено оскорблять совет-
ский народ, следовательно, и советскую интеллигенцию, и
тем более делать это в критический момент истории, когда
наши противники за рубежом делают ставку именно на вну-
тренний разлад советского общества. Кочетов не может не
знать, что единство людей физического и умственного труда
сейчас для нашего государства важнее, чем когда-либо рань-
ше. Но он все-таки подстрекает одних против других.

В романе содержится грубая, нечистоплотная карика-
тура и на советскую молодежь. Автор не нашел среди нее
лучшего примера, чем кучку папенькиных сынков и про-
щелыг, пирующих с иностранными туристами и щеголяю-
щих своей безыдейностью и развращенностью. Молодой
“советский поэт” вступает у Кочетова в интимную связь с
разведчицей Браун. Известно, что еще одна стратегическая
ставка антисоветских сил в наше время рассчитана на так
называемый “разлад поколений” в СССР. Как может по-
влиять подобный роман на нашу молодежь, если не именно
в сторону разлада?

Известно, наконец, что третья “большая” ставка им-
периалистов — на раскол международного коммунисти-
ческого движения. Современный советский писатель не
может не знать, насколько важно для нашего будущего
единство этого движения. Кочетов, надо думать, читает га-
зеты. Недавнее Международное совещание коммунистиче-
ских и рабочих партий сосредоточило на единстве все свое
внимание. Но — как ни трудно в это поверить — Кочетов и
тут сеет семена разлада.

Он грязнит самую большую компартию Западной Евро-
пы, Компартию Италии, обвиняя ее деятелей в корыстолю-
бии, в антиморальном поведении, даже в принадлежности
к фашистам во времена Муссолини.

Весь роман Кочетова пересыпан подобными недо-
стойными выпадами. В одном месте он порочит движение
сторонников мира (за то, что в качестве эмблемы какие-то
“сирены миролюбия и зарубежные и наши отечественные”,
“подсунули” ему вместо серпа и молота “библейского голу-
бя”), в другом атакует известный антифашистский фильм
“Обыкновенный фашизм” (хотя и не называя его), доку-
ментально разоблачивший гитлеровцев. Это — в дни, когда
фашизм во многих странах вновь пытается встать на ноги.

Под флагом борьбы с буржуазной идеологией Кочетов
в своем романе фактически пытается посеять презрение к
истинным, всеми нами признанным ценностям мировой и
русской культуры. Он оскорбляет советскую критику, ут-
верждая устами одного из своих героев, что высказывания
против его писаний “не советского, а иностранного произ-
водства”. Нет, именно советские люди возмущены его про-
изведением.

Некоторые места романа можно понять только как пло-
хо замаскированные выпады против нынешней партийной
линии. Другие места звучат даже как почти неприкрытые
призывы к “культурной революции” в нашей стране. Нам
кажется неслучайным, что маоисты еще в 1965 г. превоз-
носили один из прежних романов Кочетова как произведе-
ние, подтвердившее тезис Мао Цзэдуна о классовых проти-
воречиях в советском обществе.

Мы уже не говорим о том, что автор сплошь и рядом
доходит до предельной пошлости — например, рекламируя
самого себя — это довольно очевидно — под видом “писа-
теля Булатова”. “Какой мозг!” с восхищением восклицает
любимая героиня автора по поводу Булатова-Кочетова. Но
такие черты романа, как и его низкий литературный уро-
вень, по нашему мнению, отступают на третий план по
сравнению с его политическим содержанием, которое и
побуждает нас обратиться к Вам. Это недостойное произ-
ведение. Это не советское произведение. Оно грязнит часть
нашей литературы, наносит нам большой вред и внутри, и
вне страны.
Мы не считаем, что нужно запретить этот роман. По-
сле полувека своего существования советское общество не
нуждается в подобных мерах, чтобы защищать себя и вы-
двигаться вперед. Даже таким, как Кочетов, не стоит заты-
кать рот. Но мы думаем, было бы хорошо, если бы партия и
советская печать высказали свое мнение по поводу подоб-
ного произведения».

На защиту Кочетова бросился многолетний помощник
Брежнева Виктор Андреевич Голиков. Он дольше всех ра-
ботал с Леонидом Ильичом.

Голиков начинал трудовую карьеру библиотекарем в
средней школе. В 1935 году, окончив Ростовский педаго-
гический институт, преподавал историю, затем стал ди-
ректором средней школы в Новороссийске. В 1940 году его
сделали секретарем Краснодарского крайкома комсомола.
Потом перевели на партийную работу в Якутский обком, а в
1945-м перебросили в Молдавию. Голиков был секретарем
Сорокского укома Компартии Молдавии по промышлен-
ности и агитации, потом заведовал сектором в Отделе про-
паганды ЦК Компартии Молдавии и по совместительству
редактировал журнал «Литература ши арта». Как он сам
выразился, «в ЦК слыл главным писарем». В кишиневском
аппарате Виктора Андреевича и приметил назначенный
1-м секретарем ЦК Компартии Молдавии Леонид Ильич
Брежнев, предложил перейти в помощники.

По распределению обязанностей Виктор Голиков ведал
сельским хозяйством и... идеологией. Но главным образом
он был помощником по личным делам генсека, следил за
тем, что и как пишут о Леониде Ильиче. В аппарате знали:
Брежнев питает к нему особую симпатию. Голиков пожа-
ловался генеральному:

«Дорогой Леонид Ильич!

Прошу ознакомиться с письмом группы интеллигентов
по поводу романа Кочетова “Чего же ты хочешь?”, которое
по указанию т. Демичева П. Н. находится на ознакомлении
Секретарей ЦК (имеется в виду ознакомить с ним и членов
Политбюро).

Я не знаю, докладывалось ли это письмо Вам, хотя оно
адресовано лично Вам и обращено к Вам. Мне этого уста-
новить не удалось. О его существовании я узнал случайно.
Думаю, что подобные вещи должны докладываться тому,
кому они адресованы, а тем более, когда адресована Генсе-
ку. Зачем устраивать спешку?!

Мне кажется, что рассылка этого письма по Секретари-
ату ничем не оправдана.
Прежде всего не подлежит никакому сомнению, что это
письмо организовано определёнными группами, которые
занимаются систематически подобными вещами, делали
это неоднократно и раньше. Причём делается это всегда с
определённой целью — запугивать всех “сталинизмом”.

Большинство подписавшихся не возмущалось и не
возмущается по поводу зверств Израиля по отношению к
арабским народам, по поводу той контрреволюции, кото-
рая имела место со стороны империализма в Чехословакии
и т. д. Никто из них не возмутился и никуда не написал ни
одного слова по поводу антисоветской деятельности “пи-
сателя” Солженицына, антисоветских произведений Твар-
довского, Гинзбурга, журнала “Новый мир”, пакостных
писем Сахарова и др.

Боюсь, что к составлению этого письма приложили
руку Солженицын, Твардовский и им подобные. Уж боль-
но схожи их мысли и стиль. Можно не сомневаться и в том,
что добрая половина из подписавших это письмо сама не
читала романа Кочетова и поверила составителям письма.

В письме, конечно, все извращено, что касается романа
Кочетова. Нарочито сделан упор, причем в извращенном
виде, на вопросы культа, взаимоотношений в международ-
ном коммунистическом движении, взаимоотношений поко-
лений и классов нашего общества. Как говорят, ловко играют
на “слабых струнах”. Мысли и даже слова в романе Кочетова
извращаются невероятно. Приемы чисто сионистские.

Одно можно сказать —что роман Кочетова, видимо,
точно попал в цель. А эта цель — определенные уродства,
которые встречаются в жизни нашего общества. Они спра-
ведливо беспокоят Кочетова и многих советских людей.
То, что Кочетов изобразил в виде романа, можно прочитать
во множестве писем, поступающих в ЦК, редакции газет и
журналов. Эти уродства, конечно, не характеризуют наше-
го общества. Кочетов первый писатель, который сделал по-
пытку обнажить эти язвы, эту ржавчину, встречающиеся, к
сожалению, нередко на теле нашего общества.

Да, язвы и ржавчины есть и их немало. Как быть с этим?
Замалчивать?! Если замалчивать, то язва будет расти, рас-
пространяться. Если бороться только силами администра-
тивных органов и не поднимать вопросов борьбы против
этого зла в нашей печати, литературе, искусстве, то зараза
может охватить широкие круги людей. Идеологическая
борьба со всякого рода язвами в нашем обществе — это
лучший способ борьбы, спасения людей.
Конечно, вести борьбу с этими нездоровыми явлени-
ями надо умело, тонко. Нельзя допустить, чтобы борьба
превратилась в очернительство всего общества. Но не надо
и замалчивать, ибо это породит опасное самоуспокоение,
бездействие и т. п.

Я не скажу, что Кочетов блестяще решил благородную
задачу, особенно в литературном отношении. Есть у него
и некоторые загибы. В целом же роман, на мой взгляд, за-
ставляет советских людей насторожиться, быть бдитель-
ными по отношению коварных действий идеологических
диверсий империализма. Заставляет советских людей не
забывать того, что мы живем в мире острейшей классовой
борьбы, невиданного обострения всех ее форм.

Возникает еще один вопрос — нужна ли такая практи-
ка, когда письма такого характера без всяких комментари-
ев, оценок рассылаются на ознакомление Секретарей ЦК и
членов Политбюро. В каждом таком письме, как правило,
высказывается личная точка зрения определенных людей.
Вряд ли это помогает делу, тем более в спорных, невыяс-
ненных вопросах.

Возможно, было бы целесообразнее, чтобы подобные
письма рассылались после квалифицированного, пар-
тийного разбора тех или иных произведений. Для этого в
ЦК есть отделы, которые располагают квалифицирован-
ными кадрами. Они, а не группка людей, болезненно вос-
принимающих все, что делается в интересах укрепления
общества, дисциплины, порядка и т. п. в нем, должны ин-
формировать Секретарей ЦК».

Голиков выразил недовольство распоряжением секре-
таря ЦК Петра Демичева ознакомить с письмом, которое
написал Эрнст Генри, руководителей партии. Петр Нило-
вич считался в аппарате либералом. Демичев даже писал
диссертацию о европейской философии XIX века в Выс-
шей партийной школе, но работа осталась незавершенной,
поскольку секретарю ЦК не пристало защищаться в под-
ведомственном учреждении. Благообразный, с пышной
шевелюрой и в модных очках, Демичев не был злым или
коварным. Как шутили в те времена, зло делал только по
необходимости. Демичев говорил ровно и спокойно, был
мягок в общении с людьми, мог выступать без бумажки,
производил впечатление почти интеллигентного человека.

Среди подчиненных Демичева в отделах культуры и
пропаганды ЦК сидели куда более жесткие, если не ска-
зать сильные, аппаратчики. «В отделе культуры, — вспоми-
нал сам Петр Нилович, — кое-кто из скрытых сталинистов
поговаривал о неразборчивости в некоторых контактах с
творческой интеллигенцией. Но после того, как я в моем
кабинете проговорил с Солженицыным более трех часов,
разговоры прекратились. Обвинить меня в неразборчиво-
сти никто не захотел».

Для идеологического чиновника Петр Нилович был
слишком мягок. Это раздражало сталинистов, скрытых и
откровенных.

Брежнев на записке написал: «т. Голикову. Прочёл — до
возвращения иметь у себя».

Михаил Александрович Шолохов 11 ноября 1969 года
тоже написал Брежневу в защиту Кочетова: «По литератур-
ным делам мне хотелось бы сказать об одном: сейчас вокруг
романа Вс. Кочетова “Чего же ты хочешь?” идут споры,
разногласия. Мне кажется, что не надо ударять по Кочето-
ву. Он попытался сделать важное и нужное дело, приемом
памфлета разоблачая проникновение в наше общество иде-
ологических диверсантов. Не всегда написанное им в рома-
не — на должном уровне, но нападать сегодня на Кочетова
вряд ли полезно для нашего дела. Я пишу об этом потому,
что уже находятся охотники обвинить Кочетова во всех гре-
хах, а — по моему мнению — это будет несправедливо».

Брежнев переправил его письмо своему старшему по-
мощнику: «т. Цуканову Г. Э. Иметь у себя». (Георгий Эмма-
нуилович Цуканов, инженер по специальности, был стар-
шим — неформально — помощником Брежнева. Он был
практиком, здравомыслящим человеком и недолюбливал
идеологических подручных генсека. Во всяком случае в ап-
парате отзывались о нем с уважением, а о Голикове совсем
наоборот — пренебрежительно.)

Леонид Ильич в своей манере принял соломоново ре-
шение: о романе Кочетова прессе велено было молчать. Ни
одно книжное издательство в Москве его не напечатало.
Издали только в Белоруссии, где в ту пору действовало кон-
довое идеологическое начальство. Редактор издательства
«Беларусь» Михаил Наумович Герчик из Минска приехал
в столицу. Его встретил водитель и привез к Кочетову на
дачу в подмосковный писательский поселок Переделки-
но. Гостя сразу пригласили позавтракать. Михаил Герчик
с удовольствием вспоминал: «Через всю большую комна-
ту тянулся длинный стол, обставленный стульями, за ним
могло свободно уместиться человек двадцать. Накрыто
было в торце у стены. Хозяин сел в центре, меня усадили
по правую руку, Вера Алексеевна, симпатичная моложавая
женщина, железной рукой руководившая журналом, пока
муж писал свои романы, села по левую.

Господи, Боже мой, и чего там только не было, на этом
столе! Икра черная и красная в хрустальных вазочках, осе-
трина и буженина, ветчина и охотничьи колбаски, укра-
шенные зелеными листиками салата, свежие краснобокие
помидоры и пупырчатые огурцы (это в середине января!),
апельсины и тяжелые гроздья янтарного винограда...

Всеволод Анисимович подтолкнул ко мне тележку на
колесиках, уставленную бутылками.

— Наливайте и пейте, что угодно. Простите, компании
составить не могу, по утрам работаю.

Девица в кокетливом переднике с оборочками постави-
ла передо мной тарелку».

С работой опытный редактор справился за пару дней.
Перед отъездом не удержался:

— Спасибо, Всеволод Анисимович. Если позволите, я
хотел бы вам задать один вопрос. Боюсь, он вам не понра-
вится... ну, что ж, можете не отвечать.

Он откинулся в своем кресле, прищурился.

— Спрашивайте.

— Вот вы в этом романе, да и во всех своих книгах
яростно боретесь с врагами социализма, защищаете ин-
тересы рабочих и крестьян, беспощадно корчуете буржу-
азные замашки у части нашей молодежи. Как совместить
вашу принципиальную позицию со всей этой роскошью:
дачей, машиной, прислугой, со всем, что вас окружает?

Он пожевал тонкими губами и ответил, опершись о
край стола и подавшись вперед, ко мне:

— Видите ли, Михаил Наумович, мои книги приносят
государству больше прибыли, чем крупный завод или це-
лый сельскохозяйственный район. К тому же я занимаюсь
большой и ответственной партийной работой. Поэтому со-
вершенно нормально, что государство окружает меня и та-
ких, как я, особой заботой и вниманием. Чтобы я мог отда-
вать все силы не поискам куска хлеба, а борьбе за торжество
нашего дела. Да и какая у нас прислуга — два-три человека.
Мы с Верой Алексеевной уже не молоды, без посторонней
помощи нам не управиться. Придет время... а я уверен, оно
обязательно придет, и в таком же достатке будут жить все
советские люди.

И минский редактор не дрогнувшей рукой сочинил из-
дательскую аннотацию: «Новый роман Всеволода Кочетова
328
посвящен борьбе с тлетворным влиянием буржуазной про-
паганды, с теми, кто под личиной туристов, всякого рода
“исследователей” русской старины стремится привнести в
наше общество чуждую ему идеологию, “навести мосты”,
“демонтировать”, взорвать коммунизм изнутри. Писатель
показывает, как в непрестанной и трудной битве идей со-
ветские люди дают решительный отпор всем, кто пытается
посягнуть на завоевания Советской власти».

Сергей Сергеевич Смирнов, который первым рассказал
о героической обороне Брестской крепости и был удостоен
Ленинской премии, не выдержал и откликнулся на роман
Кочетова пародией «Чего же ты хохочешь?»

Когда-то Шолохов, который вступился за Кочетова, на
съезде партии под аплодисменты делегатов провозгласил:

— Нас обвиняют в том, что мы пишем по указке партии.
Это не так. Мы пишем по указке сердца. Но наши сердца
принадлежат партии.

И всегда найдется масса оснований для того, чтобы
сердце принадлежало начальству, которое умеет быть бла-
годарным. Ставки арендной платы высоки. Большие день-
ги, высокая должность...

Гайд-парк при социализме

Среди приятных воспоминаний — заботливо сохра-
ненная Эрнстом Генри маленькая майская открытка из
редакции «Литературной газеты»: «Поздравляем с днем
международной солидарности трудящихся, днем единства
и братства рабочих всех стран!»

Эрнст Генри стал одним из самых заметных авторов
международного раздела «Литературной газеты», которым
занимался 1-й заместитель главного редактора Виталий
Александрович Сырокомский, выпускник МГИМО и жур-
налист-международник по специальности. Германист, он
сразу же оценил Эрнста Генри как автора, привечал и пу-
бликовал.

В январе 1967 года читатели получили обновленную
«Литературную газету» — 16-страничную. Она состояла из
двух тетрадок. Первая была посвящена литературным де-
лам, другая — общественным, в том числе с заметным меж-
дународным разделом — на две полосы. Эту газету каждую
среду ждали читатели, среди них и весьма далекие от лите-
ратуры.
Отчего появление этой газеты стало событием для всей
страны?

На решение Политбюро преобразовать «Литератур-
ную газету», выходившую три раза в неделю, в непривычно
толстый еженедельник, редакционный остроумец Никита
Владимирович Разговоров, поэт и переводчик, откликнул-
ся стишком, который мигом разошелся по Москве:

Наш усталый старый орган
Так измучен, так издерган,
Что ему и в самом деле
Трудно трижды на неделе...
Дай-то Бог, чтоб без затей
Выходило раз в семь дней.
Ведь того гляди негодник
Превратится в ежегодник.

Ернические строки не раз произносились на редакци-
онных вечеринках. Но когда звучала ехидная фраза «раз в
семь дней», молодой 1-й заместитель главного редактора
Виталий Сырокомский не без гордости добавлял:

— Зато шестнадцать раз подряд!

До «Литгазеты» он редактировал «Вечернюю Москву».
Ввел железное правило: если другая газета давала важную
информацию о столице раньше «Вечерки», редактор отде-
ла, прозевавший новость, получал выговор. Из аморфной
и скучноватой «Вечерка», которую презрительно имено-
вали «московской сплетницей», превратилась в живую и
влиятельную газету. После подписной кампании редактор
с гордостью доложил коллективу: тираж газеты увеличился
вдвое.

Почему он ушел из «Вечерки»?

Виталий Сырокомский вспоминал: «Звонок главного
редактора “Литературной газеты” Чаковского: “Не може-
те ли заехать на пятнадцать минут?”. “Чего ради!” — поду-
мал я. О Чаковском я знал, что это средний писатель, ав-
тор неплохой повести о блокаде Ленинграда; знал, что он
вечно курит вонючие сигары, бриолинит волосы и очень
сутулится.

А отношение к “Литгазете” было у меня едва ли не пре-
зрительное: ведомственное издание Союза писателей с
ничтожным тиражом в Москве. Но Чаковский был значи-
тельно старше меня, и элементарная вежливость заставила
поехать к нему. Я вошел в огромный кабинет, пропахший
сигарным дымом».
— Вот почитайте два документа, а потом поговорим, —
сказал Чаковский.

Первым была его записка в ЦК с предложением преоб-
разовать «Литгазету» в еженедельное издание нового типа,
которое бы освещало важнейшие проблемы духовной жиз-
ни общества и могло при этом выражать неофициальную
точку зрения — невиданное дело для советской печати!
Вторым документом было решение Политбюро ЦК, одо-
брявшее предложение.

— Прочитал, очень интересно, — сказал Сырокомский.

— Предлагаю вам стать моим первым заместителем и
вместе создать такую газету.

Виталий Сырокомский принимал решения стремительно:

— Согласен! Но учтите, что я привык к самостоятель-
ности.

Чаковский усмехнулся:

— Будете самостоятельным... Вам передается вся пол-
нота власти, вы еще попросите меня забрать хотя бы ее
часть.

На другой день после прихода Сырокомского в «Литга-
зету» Александр Борисович Чаковский ушел в отпуск.

«Это был удивительный тандем, — вспоминал писатель
Андрей Николаевич Яхонтов, руководивший в «Литгазете»
отделом. — Лауреат Ленинской и Госпремий Чаковский
царил в заоблачных сферах и осуществлял внешнее пред-
ставительство: сидел в президиумах и на партийных съез-
дах, создавал романы “Победа” и “Блокада”. Созидатель-
ную практику ежедневно осуществлял Сырокомский.

Кем являлся этот небольшого роста, всегда с огромным
портфелем, набыченный, жесткий, лапидарный стратег
для товарищей по профессии, для писательской и государ-
ственной братии?

О его безоглядности ходили легенды. Его журналист-
ским чутьем восхищались. Его могуществу завидовали.
Перед его кабинетом в нервной трясучке ждали очере-
ди на прием не только подчиненные, но влиятельнейшие
персоны. Однажды мне довелось оказаться в его вот уж не
царских апартаментах, когда ему по “вертушке” звонил
сын члена Политбюро (сам занимавший немалый пост) с
просьбой не печатать разоблачительный материал. Поло-
жив трубку, Сырокомский скомандовал: “Ставим статью в
номер!” Он всегда работал на опережение времени, непо-
воротливого партийного аппарата, трусивших и выжидав-
ших коллег из параллельных изданий».
Чаковский придумал газету, которой суждено было
стать почти свободной трибуной советской интеллиген-
ции, своего рода Гайд-парком при социализме.

Сырокомский превратил ведомственную газету в попу-
лярнейшее издание. Он собрал в стенах «ЛГ» будущие «зо-
лотые перья» отечественной журналистики, целую плеяду
талантливейших газетчиков. Вот самые известные имена:
Евгений Богат, Анатолий Рубинов, Владимир Травинский,
Александр Левиков, Александр Борин, Аркадий Ваксберг,
Борис Галанов, Ольга Чайковская, Александр Смирнов-
Черкезов, Алла Латынина, Геннадий Красухин, Тамара Че-
ботаревская, Олег Мороз, Юрий Рост...

Эрнсту Генри тоже нравилась атмосфера, сложившаяся
в здании на Цветном бульваре, где размещалась старая «Ли-
тературная газета». Ему были рады, хотя не все его понима-
ли. Работавший в «Литгазете» Юрий Маркович Варшавер
(Юрий Щеглов) писал: «Последний удар по сталинским
элегиям и комментариям к ним нанес убежденный ком-
мунист, некогда сотрудничавший в немецкой газете “Роте
Фане”, и старый коминтерновский разведчик, причастный
к тайным операциям ГПУ-НКВД, по нынешней либераль-
но-демократической терминологии, шпион — Эрнст Ген-
ри, обратившийся к Эренбургу с открытым письмом в мае
1965 года.

Себя, очевидно, Семен Николаевич Ростовский при-
числял к противникам вождя и вполне безгрешным борцам
с тоталитаризмом, несмотря на тесное сотрудничество с
Лубянкой Дзержинского, Менжинского, Ягоды, Ежова и
Берии. Точку судьба поставила в абакумовский период, но
посадили Семена Николаевича — в игнатьевский, освобо-
див нескоро после смерти Сталина. Эрнст Генри сотрудни-
чал с Кимом Филби и Дональдом Маклином. Словом, не
пешка, послужной список довольно яркий.

Этот тамбовский уроженец производил странноватое,
а иногда и — если всмотреться — зловещее впечатление.
Взгляд мертвый, остановившийся, изучающий.

Я встречал его, работая в начале 70-х в “Литературной
газете”, где он, еле терпимый в элитарных политологиче-
ских кругах, изредка печатался, отвергнутый циничной
брежневской властью, которая уже не могла или не хоте-
ла использовать его по принадлежности. Считалось, что
Эрнст Генри изменил идеалам утверждавшегося тогда раз-
витого социализма. Он много и без разбора писал об Аме-
рике, терроризме, неофашистах и прочих событиях и лю-
дях эпохи “холодной войны”. Он действительно открыто
нападал на сталинизм, но не изменил коммунизму, как он
его понимал».

Возникал вопрос: есть ли возможность работать до-
стойно, сохраняя профессиональную честь, и при этом не
вылететь со службы? В советские времена находились жур-
налисты и целые редакции, которые демонстрировали вы-
сокий профессиональный класс. Стране необходима была
газетная журналистика, которая всесторонне анализиру-
ет жизнь общества, служит своего рода нелицеприятным
зеркалом, требует реакции — интеллектуальной и эмоцио-
нальной, не позволяет оставаться равнодушным, заставля-
ет думать! И тем самым помогает развиваться.

Роль и значение той «Литературной газеты» в жизни
нашей страны трудно переоценить. Газета отваживалась
проводить собственную линию и распространяла в чита-
телях дух вольнодумства. Ни в одной редакции не было в
советские времена такой живой атмосферы; здесь говори-
ли и думали о том, что еще можно сделать, чтобы пробить
стену цензуры и рассказать о происходящем в обществе и
двинуть страну вперед.

«Славные, известные всей стране имена украшали стра-
ницы газеты, — вспоминала пришедшая в «Литгазету» из
«Комсомолки» Капитолина Васильевна Кожевникова. —
Напечататься рядом с Богатом, Ваксбергом, Рубиновым,
Левиковым, Чайковской было действительно трудно, но и
почетно же!.. Материалы читали взахлеб, как откровение.
А читатель у “Литгазеты” был взрослый, умный, да и сами
писатели ходили у “ЛГ” в читателях».

Эрнст Генри с удовольствием приходил в редакцию, где
по коридорам расхаживали желавшие печататься в ставшей
невероятно популярной газете знаменитости того времени:
Булат Окуджава, Юрий Трифонов, Андрей Вознесенский,
Евгений Евтушенко, Римма Казакова, Ираклий Андрони-
ков, Михаил Луконин, Сергей Наровчатов, Чингиз Айтма-
тов... Цвет советской литературы.

Почему каждую среду по всей стране люди спешили к
почтовым ящикам или выстраивались в очередь к газетным
киоскам? Хотелось прочитать что-то интересное и напи-
санное хорошим русским языком. «Литгазета» была глот-
ком свежего воздуха. Поражала искренность интонации
ее авторов. Читатель чувствовал: эти люди на его стороне.
Они не станут его поучать и наставлять, призывать к тому,
во что не верят сами. И главное — это было очень талант-
ливо. Читатели не знали, какой сюрприз преподнесет оче-
редной номер, этим «Литературная газета» отличалась от
остальной советской прессы. Таких материалов не было и
не могло быть в других изданиях. Никто не решался браться
за такие темы.

Видный экономист написал о том, что многие предпри-
ятия нерентабельны и надо или их решительно реконстру-
ировать, или закрывать, признав банкротами. Отдел пла-
ново-финансовых органов ЦК обвинил газету в том, что
она предлагает возродить безработицу и выступает против
рабочего класса. А ведь треть предприятий была планово-
убыточными (!), еще треть — бесприбыльными. Советские
руководители гордились плановым характером экономи-
ки. Но планы не отражали реальности. Цифры начальством
принимались только высокие, пусть даже дутые. Попытки
опуститься на грешную землю и вернуться к реальности су-
рово наказывались. Как печально говорил один из основа-
телей Госплана академик Станислав Густавович Струмилин,
лучше стоять за высокие планы, чем сидеть за реальные.

Владимир Травинский опубликовал в «Литгазете» под-
крепленную статистикой большую статью о приусадебных
участках. Доказывал он тоже очевидное: приусадебные
участки дают стране весомую долю сельхозпродуктов —
картофеля, молока, яиц, мяса. И это притом что крестья-
нам не предоставляют ни кредитов, ни семян, ни удо-
брений, а только мешают, участки пытаются урезать или
отводят неудобья. Отдел пропаганды ЦК информировал
руководство газеты: статьей недоволен главный партийный
идеолог член Политбюро Суслов, он считает приусадебные
участки пережитком частнособственнических настроений.
За недовольством Суслова обычно следовали оргвыводы.
Но редакция не испугалась. Отобрали сто наиболее ярких и
убедительных читательских писем, перепечатали их, сбро-
шюровали и нашли возможность показать Брежневу. «Ка-
ково же было наше торжество, — вспоминал Виталий Сы-
рокомский, — когда в новой, “брежневской” Конституции
СССР было закреплено право граждан на приусадебное
хозяйство».

Анатолий Захарович Рубинов привез из командиров-
ки в Польшу материал о «телефоне доверия», по которому
звонили люди, доведенные до отчаяния, и слышали успо-
каивающие, добрые слова. «Литгазета» предложила ввести
«телефон доверия» и у нас. Цензура остановила материал и
обратилась за указаниями в ЦК. Там ответили, что все это
выдумки католической церкви, а у нас нет нужды в таком
телефоне. Два года билась редакция, доказывая свою пра-
воту. Доказали! Появился «Телефон доверия». Сейчас это
кажется нормальным и естественным...

«Когда я начал большое эмпирическое исследование
юношеской дружбы, — вспоминал профессор-социолог
Игорь Семенович Кон, — и негде было достать на него
ничтожные по тем временам деньги (и ЦК ВЛКСМ, и
Министерство просвещения, которые, по идее, были за-
интересованы в этой работе, мне отказали), выручил Сы-
рокомский — за право газеты первой опубликовать резуль-
таты исследования.

Вместо всеподавляющей “коммунистической идейно-
сти” философы, социологи, писатели и журналисты пи-
сали о человеческих проблемах — любви, семье, дружбе,
смысле жизни и тому подобном. “Человеческий фактор” не
только завоевал право на существование, но и стал посте-
пенно теснить политический, расчищая почву для новых
раздумий и безответных вопросов...»

Появился знаменитый и неповторимый «Клуб 12 сту-
льев», у истоков которого стояли Виктор Веселовский и
Илья Суслов, яркие и остроумные молодые люди. Илья
Суслов вспоминал:

«Витя Веселовский позвонил мне:

— Идем со мной работать в новую «Литературку». Они
хотят устроить отдел сатиры и юмора. Я буду зав, а ты зам.
Это потому, что я сознательный и партийный, а ты... Сам
знаешь, кто ты.

Я ему сказал:

— Витя! Я еврей, но беспартийный. Кто ж меня возьмет?

— Берут! — убежденно сказал Витя. — Говорят, что га-
зета должна быть настоящей. И профессиональной. Все
дела ведет Виталий Сырокомский, первый зам Чаковского.
На анкету не смотрит, смотрит только на деловые качества.

— Он не псих?

Это было в декабре 1966 года. Газета должна была вый-
ти 1 января 1967. Я пошел. Ничего хорошего я не ждал.

За столом сидел невысокий плотный молодой господин
в золотых очках.

Не поднимая глаз, он сказал:

— Мне о вас много говорили. Говорили, что вы хоро-
ший работник. Нам нужны хорошие работники. Вы при-
няты. Надеюсь, вы не подведете нашу газету. До свидания.

Я был поражен.
— Это все? — спросил я. — А должность какая, зарплата?

— В нашей газете это не главное! — отрезал он. — Глав-
ное — любовь к делу и энтузиазм. Мне говорили, что вы
энтузиаст. Зарплата будет хорошая. Должность — замести-
тель заведующего отделом. Завтра выходите на работу».

Вокруг Веселовского и Суслова образовалось талантли-
вое авторское ядро, составившее славу отечественной юмо-
ристики — Григорий Горин, Аркадий Арканов, Александр
Иванов, Марк Розовский... Все они начинали на 16-й по-
лосе «Л Г».

Шутки понимали не все.

Звонит Сырокомскому заместитель заведующего Отде-
лом культуры ЦК КПСС Юрий Серафимович Мелентьев
(будущий министр культуры России):

— Что ты опять натворил? Министр гражданской ави-
ации жалуется, что «Литгазета» дискредитирует Аэрофлот.

— Но в номере нет ни одной статьи об Аэрофло-
те! — удивился первый заместитель главного редактора.

— Не станет министр ни с того ни с сего жаловаться в
ЦК! Готовься отвечать.

Сырокомский открыл номер и внимательно перечи-
тал все шестнадцать полос. На последней, 16-й, в рубрике
«Фразы», нашел строчку: «Рожденные ползать! Пользуй-
тесь услугами Аэрофлота!». Шутка по мотивам знаменитой
фразы Максима Горького: «Рожденный ползать летать не
может»?

Перезвонил Мелентьеву:

— Юрий Серафимович! В следующем номере мы дадим
фразу: «Рожденные ползать! Пользуйтесь услугами “Люфт-
ганзы”»! Пусть министр успокоится...

— Ладно, ладно, — буркнул Мелентьев. — Будешь еще
измываться над министрами.

С чувством юмора у министров, да и не только у них, не
все было в порядке.

Звонит разгневанный министр иностранных дел Ан-
дрей Андреевич Громыко:

— Товарищ Сырокомский! Вы почему позволяете себе
издеваться над дипломатическим языком, выработанным
веками?

Что же так обидело главного дипломата страны?

На знаменитой странице сатиры и юмора — заметка
«Дружеская встреча»: «На днях в МИД СССР состоялась
дружеская встреча администрации “Клуба 12 стульев” и
его авторов с дипломатами. Встреча прошла в духе полного
336
взаимопонимания. Стороны выразили удовлетворение со-
стоявшейся беседой и договорились о дальнейшем сотруд-
ничестве».

Виталий Александрович Сырокомский — мой отчим.
Но мне это слово не нравится. Он стал мне вторым отцом.
Я его очень любил, восхищался им. Он был газетчиком до
мозга костей. Он принадлежал к редкой породе газетных
редакторов, которые работают азартно, фонтанируют иде-
ями и умеют воодушевлять своих коллег.

«Интересно было работать, чтобы какие-то сдвиги в
мозгах происходили, — вспоминает Олег Мороз, заведо-
вавший в «Литгазете» отделом науки, — На планерке Сыро-
комский спрашивает: “Олег Павлович, а что у вас?” — “На
подходе статья про плагиат в диссертациях”. Сырокомский:
“Отложите всё, давайте в номер”».

Он приглашал в редакцию Эрнста Генри, обсуждал ин-
тересные темы, заказывал статьи. Германские темы его осо-
бенно интересовали. Эрнст Генри по собственному опыту
знал: если Сырокомскому приносили статью, он читал и
сразу отвечал — «печатаю» или — «не пойдет». Выражений:
«Надо подумать, посоветоваться с товарищами, позвоните
на той неделе» — не признавал. Сам читал принесенную в
редакцию рукопись, если нравилась — отправлял в набор и
ставил в ближайший номер. Ответственности не боялся. От
своего слова не отступал. Сотрудников в обиду не давал.

Как и другие авторы «ЛГ» Эрнст Генри убедился: к Сы-
рокомскому можно прийти с любой заботой. Пообещает
помочь — сделает. Талантливого работника он принимал
на работу, какие бы опасные пункты ни находили в анкете
бдительные кадровики. Эрнст Генри тоже слышал ходившие
по Москве разговоры: Сырокомский получил в ЦК карт-
бланш — берет, кого считает нужным, и все печатает...

«Сколько помню Виталия Александровича, благород-
ство его никогда не покидало, — вспоминал литературный
критик Геннадий Григорьевич Красухин. — Он не любил
трусов. Он терпеть не мог бездельников, от которых избав-
лялся без сожаления, мог сухо и даже раздраженно гово-
рить с проштрафившимся сотрудником. Но если уж взялся
кого-то защищать!..»

Чиновники с недоумением наблюдали за новым редак-
тором: отчего он такой смелый? Пожимали плечами: кто-то
за ним стоит. И не связывались с напористым и энергич-
ным редактором. А его сжигало страстное желание сделать
газету лучшей в стране. «Что может быть прекраснее для
газетчика, — говорил он, — чем сознание, что ты влияешь
на жизнь, что может быть прекраснее для редактора, чем
длинные очереди к газетным киоскам за твоим детищем!»

Появилась искренняя и острая публицистика, и нача-
лась эрозия единого идеологического пространства. Догмы
рушились быстро. Осмелев, люди говорили что думали, вы-
сказывали наболевшее. Журналисты бросались на защиту
обиженных и пострадавших, ставших жертвами бездушно-
го бюрократического аппарата. Они хотели помочь и стра-
не, и отдельному человеку.

Эрнсту Генри было интересно в этом коллективе. Он
отказался от псевдонимов, под которыми печатался в дру-
гих газетах и журналах, и вновь подписывался: Эрнст Ген-
ри. В «Литературной газете» он стал самим собой. И статьи
его были событием для читателей.

Я вырос в окружении людей, которые делали «Литга-
зету» и рассматривали работу в журналистике как миссию,
как возможность помогать людям и влиять на развитие об-
щества. Я видел, что они буквально живут газетой. И в вы-
ходные дни работа не прекращалась. Собирались у кого-то
дома, часто у нас, и обсуждали следующий номер. Так при-
думывались темы будущих статей и очерков. Так рождались
рубрики. Знаменитую рубрику «Если бы директором был я»
придумали на моих глазах. Хотели назвать иначе: «Если бы
министром был я», но поняли, что не получится...

Незримые, но реально существующие рамки возмож-
ного иссушали мозг: надо было придумать способ их обой-
ти. Самые острые очерки обкладывали цитатами из высту-
плений Брежнева или резолюций очередного партсъезда.

В позднесоветские времена общество желало понять,
что происходит и как быть? Поэтому с наслаждением чита-
ли огромные по нынешнем временам полосные материалы.
И сожалели: отчего так коротко! Статьи Эрнста Генри были
объемными. Мыслящая часть страны нуждалась в интел-
лектуальной подпитке.

«“ЛГ” активно влияла на жизнь, и читатели это сразу по-
чувствовали, — вспоминал Виталий Сырокомский. — Если
в 1966 году наш тираж составлял около 400 тыс. экземпля-
ров, то уже на 1968 год подписка возросла до 800 тыс., а на
1969-й — до миллиона. На стене четвертого этажа, у каби-
нета главного редактора, появился огромный плакат: “Есть
первый миллион!!!”».

Но мало кто в редакции не знал, какой крови стоило это
увеличение тиража. Многоопытный помощник Брежнева
А. М. Александров-Агентов назвал “Литгазету” “клапа-
ном на перегревшемся паровом котле”. Но ЦК бдительно
следил за клапаном и старался постоянно регулировать его
работу».

Подписывая в печать свежий номер с острой статьей,
Сырокомский ставил на кон свою карьеру. До поры до вре-
мени даже большим начальникам нравился неугомонный
редактор, который делает хорошую газету. Им же тоже хо-
телось почитать что-нибудь интересное. Но наступит мо-
мент, когда его принципиальность дорого ему обойдется...
Помню, сколько раз он приходил домой в предынфарктном
состоянии, когда его вызывали на Секретариат ЦК за оче-
редную резкую статью и грозились снять с работы. И сня-
ли в конечном счете, лишили любимого дела, по существу
сломали жизнь.

Никакая власть не хочет, чтобы люди знали о ее ошиб-
ках, промахах, некомпетентности и непрофессионализме.
И если нет независимых от власти газет и телевидения, то
страна ничего и не узнает. Когда у человека есть два глаза,
он даже не подозревает, что этот оптический плюрализм
позволяет ему видеть мир таким, какой он есть. Те, кто в
силу несчастного случая лишился одного глаза, знают, как
мгновенно и безнадежно искажается мир...

Поколения меняются, но всегда возникает один и тот
же вопрос: есть ли возможность работать достойно, со-
храняя свою профессиональную честь? Пример той «Лит-
газеты» доказывает: даже в советские времена находились
журналисты и целые редакции, которые демонстрировали
высокий класс. Статьи Эрнста Генри, опубликованные в
международном разделе «Литературной газеты», сложи-
лись в заметную книгу. Что определило профессиональный
успех Эрнста Генри?

Профессор Яков Самойлович Драбкин, научный руко-
водитель Центра германских исторических исследований
Института всеобщей истории Академии наук: «Прежде
всего, это вдумчивый, самостоятельный, нетривиальный,
исследовательский подход историка-публициста к актуаль-
ным событиям современности, событиям, еще находящим-
ся, как говорят химики, в состоянии зарождения, в момент
незавершенного образования.

Генри не раз спрашивали, в чем же секрет его умения
не только предугадать общий ход международных собы-
тий, но и высветить многие детали, которые не отразились
в документах, доступных компаративной критике. Ответ
всегда гласил: “Методика предвидения у меня была лишь
одна — думать, думать и еще раз думать”.

Далее, это широчайший кругозор, наработанный ог-
ромным кругом чтения, систематическим изучением раз-
нообразной и многоязычной прессы... Наконец, это талант
детектива, мастерски умеющего распутывать сложнейшие
переплетения и узлы человеческих отношений, всесто-
ронне владеющего дедуктивным методом в сопряжении с
яркой литературной формой раскрытия противоречивой
динамики событий, с запоминающимися личными харак-
теристиками деятельных исторических персонажей».

Квартирный вопрос

Один наш известный разведчик рассказывал мне, как в
давние времена, когда он совсем молодым работал в Коми-
тете молодежных организаций, то привез одного британ-
ского журналиста домой к Эрнсту Генри. Это была комната
в коммунальной квартире, забитая книгами. Молодой че-
ловек был потрясен встречей с идейным коммунистом, ко-
торого совсем не интересовали материальные блага.

Жена знаменитого разведчика Кима Филби Руфина
тоже рассказывала, как оказалась в гостях у Эрнста Генри:
«Он жил на окраине Москвы в крошечной комнате комму-
налки, забитой книгами. Я была поражена его полной ин-
дифферентностью к окружающей обстановке».

Эрнст Генри действительно был очень скромен. Раз-
умеется, он рад был бы устроить свой быт, но жизнь была
трудной.

Хозяйка Москвы Екатерина Алексеевна Фурцева 29 мая
1956 года провела пленум столичного горкома партии. Рас-
сматривался один вопрос «О состоянии и мерах улучшения
культурно-бытового обслуживания трудящихся Москвы».
1-го секретаря горкома раздражала отсталость городского
транспорта:

— Мы до сих пор туши мяса возим навалом на грузовых
машинах, нередко не накрытых брезентом, везем в таком
виде через весь город. Что, невозможно создать специали-
зированные машины для перевозки? Привыкли. Это бы-
стро, удобно, навалом положил, потом стащил, и дальше
машина пошла...

После этого Фурцева перешла к теме торговли. Она
честно признала, что руководителей города пустые полки
мало волнуют, потому что сами они в магазины не ходят:
— Запасных частей нет для телевизоров, пылесосов,
холодильников. Многие из присутствующих в президиуме
впервые это слышат. Вся беда в том, что мы сами не ходим,
не покупаем эти вещи, за нас ходят и покупают и за многих
присутствующих в зале покупают. Поэтому мы слишком
поздно об этом узнаем, а нас вспоминают покупатели не-
хорошими словами. При таком огромном количестве теле-
визоров, а их в Москве 600 тысяч, у нас имеются две точки,
две мастерские по ремонту телевизоров...

Но в аптеках города ситуация похуже:

— Возмутительные факты — ваты нет! В феврале—мар-
те в аптеках не было льда. Больницы и поликлиники об-
ращались в аптеки, гипса не было. Справедливо люди воз-
мущаются: горчичников нет! Минеральной воды в аптеке
не видно. Почему? И я скажу сидящим здесь секретарям
райкомов и председателям райисполкомов — вы проезжа-
ете мимо этих учреждений на машинах, поэтому не знаете
положения...

О грязи на улицах Екатерина Алексеевна говорила с
гневом и возмущением:

— У нас есть решения о создании детских площадок, а
во дворах лужи, гнилая вода, и ребятишки вокруг этих луж
ходят. И работники райкомов партии и райисполкомов
сами не вмешиваются в это дело, не бывают на местах, не
видят и мер не принимают... Нельзя же так по-хамски от-
носиться к москвичам...

Эрнст Генри мечтал о своей квартире, где он мог бы
спокойно писать. Но это была почти неразрешимая про-
блема.

В 1957 году ЦК партии и правительство приняли Поста-
новление с вдохновляющим названием «О ликвидации жи-
лищной нужды», где ставилась задача в течение 10—12 лет
ликвидировать нехватку жилья. В Москве приступили к за-
стройке свободных территорий — Юго-Запад, Черемушки,
Измайлово.

Недовольство вызывала высокая стоимость квадратно-
го метра жилищного строительства и дурная планировка.

— Вы знаете, что на Минском шоссе, — говорила Фур-
цева, — стоит замечательный, красивый дом. А посмотри-
те, какая в нем планировка квартир. Отвратительная. И с
правой, и с левой стороны комнаты темные, нескладно
расположены коридоры и кухни... Возьмите дома на Юго-
Западе. Там есть такие секции, где коридор имеет ширину
90 сантиметров, а длина коридора 1 метр 10 сантиметров.
Чтобы втащить в такую квартиру музыкальный инстру-
мент — пианино или еще хуже рояль — то нужно откру-
чивать ножки или втаскивать через окно. Все мучаются от
такой планировки...

Москвичей тревожили низкие потолки в новостройках.
Фурцева спешила успокоить горожан:

— Возьмите малометражную квартиру на Юго-Западе.
Никто не заметит, что высота потолков 2 метра 70 сантиме-
тров. Мы сами распустили по Москве совершенно ненуж-
ные разговоры о том, что для квартир с уменьшенной вы-
сотой потолков потребуется особая мебель — пониже. Даже
было открыто специальное отделение по продаже мебели для
квартир с пониженной высотой. А вот москвичи переехали в
эти квартиры, и никто не замечает, что там пониженная вы-
сота. Никому это в голову не приходит. Все очень довольны,
что предоставлены для каждой семьи отдельные квартиры и
присылают благодарности в ЦК партии. Значит, сейчас идет
речь о том, чтобы строить малометражные квартиры с хоро-
шей планировкой, с пониженной на 30 сантиметров высо-
той между этажами. Это даст возможность расселить хоро-
шо, создать хорошие условия для москвичей...

Но Эрнсту Генри хорошие условия только снились...
24 января 1962 года Профком литераторов при издатель-
стве «Советский писатель» обратился в Московское от-
деление Союза писателей СССР с просьбой «поддержать
ходатайство члена нашего Комитета литераторов С. Н. Ро-
стовского о приеме его в жилищно-строительный коопера-
тив “Советский писатель”. Тов. Ростовский остро нуждает-
ся в улучшении своих жилищных условий».

Чиновники на слово не верили. Проверили его жилищ-
ные условия: комната площадью в 14,5 м2 в коммунальной
квартире, где жили шесть человек. Он просил однокомнат-
ную квартиру. В справке помечено: «Ранее собственной
площади не имел».

Эрнст Генри 23 января 1962 года пишет очередное за-
явление:

«Начальнику Управления учета и распределения жилой
площади Мосгорисполкома Михаилу Федоровичу Давыдову

В марте—апреле 1958 г., когда Управление по собствен-
ной инициативе предоставило мне комнату в коммуналь-
ной квартире размером 14,71 кв. м., старший инспектор
тов. Калинкин сказал мне, что Моссовет через некоторое
время, возможно, сумеет выделить мне однокомнатную
квартиру. С того времени прошло четыре года. Могу ли я
теперь попросить Управление выделить мне взамен моей
комнаты однокомнатную квартиру?

Причины моей просьбы следующие.

Литературная работа на дому требует в моем возрасте ти-
шины, которой нельзя обеспечить в коммунальной кварти-
ре — тем более в моей, где атмосфера в высшей степени на-
пряжена непрерывными дрязгами между моими соседями.

Для моей библиотеки и специального архива по между-
народной политике монополий — возможно, единствен-
ного по своему типу в Москве, — в моей комнате уже нет
достаточного места. Выставлять книги и архив в коридор
не разрешают.

Само собой, разумеется, что я готов уплатить требуемую
сумму за разницу в метраже. Как литератор я имею право на
увеличенную норму жилплощади».

Заместитель начальника Управления учета и распре-
деления жилой площади Мосгорисполкома Игорь Васи-
льевич Пушкарев быстро, 29 января 1962 года, дал ответ:
«Заменить имеющуюся у Вас комнату в коммунальной
квартире на отдельную однокомнатную квартиру не имеем
возможности, так как жилая площадь Управлением выде-
ляется Исполкомам райсоветов для граждан, состоящих на
учете как остро нуждающимся, проживающим в подвалах и
ветхих домах».

Помочь с жильем в Москве мог один человек — пред-
седатель Исполкома Моссовета Владимир Федорович Про-
мыслов. И к нему постоянно обращались с просьбой дать
квартиру, дачу или гараж. Поскольку в его кабинет попа-
дали уже только заметные в обществе люди, то Промыслов
старался никому не отказывать. Но резолюции на заявле-
ниях ставил разными карандашами, и опытные подчинен-
ные твердо знали, что именно начальник желает: действи-
тельно помочь или вежливо замотать вопрос. Однако Эрнст
Генри попасть на прием к Промыслову не мог.

А жизнь в коммуналке — не сахар.

Эрнст Генри писал в Правление Союза писателей
СССР: «Обращаюсь с просьбой защитить меня как писате-
ля, поддержав мое право на спокойную творческую работу.

Я проживаю в коммунальной квартире № 75 на Про-
спекте Вернадского, дом 11/19 с апреля 1958 года. В тече-
ние семи лет в квартире происходила беспрерывная скло-
ка (с вмешательством милиции и судов), в которую меня
все время пытались вовлечь. Я, конечно, на это не шел, но
жизнь в квартире стала невыносимой.
Я живу в своей комнате один, очень тихо, домашним хо-
зяйством не занимаюсь, кухней для приготовления пищи не
пользуюсь (только чтобы вскипятить чай), радиоприемника и
телевизора не имею, стирку не устраиваю, своим холодильни-
ком с прошлого года во избежание разговоров при расчетах
больше не пользуюсь. Никаких требований, кроме просьбы
сохранять относительную тишину, никогда не выдвигал.

В конце этого года я переезжаю в отдельную квартиру
в новом доме кооператива Союза журналистов, о чем со-
седям известно. Я сделал все, чтобы оставшиеся месяцы
прожить спокойно. Тем не менее мне не дают покоя — и
теперь буквально изо дня в день. Происходит самая настоя-
щая, сознательная и методически проводимая травля писа-
теля, заинтересованного только в том, чтобы его не трогали
и дали возможность работать.

Я долго пытался не реагировать на провокации, ибо
заниматься этим противно, тем более, что месяцев через
четыре-пять я так или иначе переезжаю на свою квартиру.
Но теперь стало уже невмоготу, работать спокойно физиче-
ски невозможно. Делается все, чтобы выжить меня еще до
переезда на новую квартиру.

Мне 62-й год. Принадлежу к числу реабилитированных.
Сидел в тюрьмах и на Западе. Жить осталось не так много.
Стыдно, что под конец жизни приходится говорить о таких
вещах вместо того, чтобы думать и писать о настоящем.

Прошу оградить меня от этой травли.

12 июня 1965 г.

тел. АВ 0-47-62».

Союз писателей СССР был очень влиятельной органи-
зацией. Но чем тут поможешь?

Когда он, наконец, въехал в собственную квартиру, это
был счастливый момент. Вообще когда Эрнст Генри всту-
пил в Союз писателей СССР, бытовая часть жизни сильно
улучшилась. Участковый инспектор больше не интересо-
вался: а где же вы все-таки работаете? Членский билет Со-
юза уже сам по себе был справкой с места работы.

Теперь Эрнст Генри может ездить в творческие коман-
дировки:

«Член Московской организации Союза писателей СССР
товарищ Ростовский Семен Николаевич направляется в
творческую командировку в гг. Ташкент, Самарканд, Буха-
ру, Хиву с 12 апреля по 5 мая 1964 г.

Тов. Ростовский С. Н. работает над серией очерков о
Средней Азии.
Правление Московского отделения Союза писателей
просит все организации и учреждения оказать писателю со-
действие в сборе материалов для его произведения».

Бланк творческой командировки подписал заместитель
председателя Президиума Московского отделения Союза
писателей СССР Виктор Николаевич Ильин. (До войны он
служил в НКВД, был комиссаром госбезопасности, ведал
работой с творческой интеллигенцией. Ав 1943 году его
самого посадили. Отбыв срок, уехал в Рязань, где работал
грузчиком. После расстрела Берии, в 1954 году его реаби-
литировали. В 1956 году избрали секретарем Московского
отделения Союза писателей.)

Как член Союза писателей Эрнст Генри мог пользо-
ваться очень неплохой поликлиникой Литфонда на улице
Черняховского, дом 4, где врачи были любезны и внима-
тельны. Заболевшему выдавали бюллетень, который опла-
чивался кассой Литфонда по высшей ставке. И теперь было
где отдохнуть.

Эрнст Генри любил Гагры. Но купить путевку или снять
номер в гостинице в ту пору — практически невозможно.
Обращался к знакомым. Они не всегда могли помочь: «Вы
пишете, что хотели приехать в сентябре к нам. Очень хоте-
ла бы помочь вам, но санаторий путевками не располагает.
Получить их можно только в конторе Управления курор-
тов. У нас в санатории в настоящее время свободных мест
нет. К сожалению, я не могу вам помочь. Но думаю, что вы
энергичный человек и все же путевку достанете».

Устроиться без путевки, в частном секторе, как тогда
говорили, было не просто. Давняя знакомая писала ему:
«Вопрос осложняется. Наша соседка соглашается брать на-
ших отдыхающих к себе на трехразовое питание. Стоимость
такого питания у нее 3 р. 50 коп. Но какой у нее стол, я не
знаю. У нее питается “мужчина с собачкой”, наш сосед, и
говорит, что он сыт и доволен. Если у нас будет домработ-
ница, то я сама вас не отпущу и буду кормить вас сама. Но
это пока не решенная проблема.

Сейчас в Гаграх работает комиссия по выявлению до-
мов, построенных на нетрудовые деньги. Назначили к на-
ционализации шестьдесят домов, но пока национализиро-
вали всего два!!!

Вообще у нас этот год необычный, совсем нет отдыха-
ющих. Всего одна семья живет сейчас, и две комнаты стоят
пустые. То ли погода стоит дождливая, то ли какие другие
причины. Очевидно, едущих к нам ловят на вокзале, по до-
роге, и они к нам не попадают. Поэтому я сама тоже курор-
тничаю. Вода — 23 градуса, но часто поливают дожди».

А вот член Союза писателей мог поехать в Дом творче-
ства, и их было немало в стране. Не в сезон путевку члену
союза давали бесплатно. И что важно: в Домах творчества в
комнату селили по одному — имелось в виду, что писатель
не отдыхать, а работать приехал.

Эрнста Генри пригласили и в только что созданный
ежемесячный журнал «Журналист», где главным редакто-
ром сделали молодого тогда Егора Владимировича Яковле-
ва. Его слава была впереди. Яковлев с удовольствием опу-
бликовал статью Генри, прислал номер журнала и письмо:
«Благодарим за сотрудничество. Надеемся на дальнейшее
участие в работе журнала». Но продолжения не последова-
ло. 26 апреля 1968 года Егора Яковлева вызвали на Секре-
тариат ЦК. В аппарате были раздражены, во-первых, ре-
продукцией картины художника Александра Михайловича
Герасимова «Деревенская баня» — из запасников Третья-
ковки, а, во-вторых, публикацией чехословацкого закона о
печати. Как раз начиналась «Пражская весна», в стране от-
менили цензуру. 1-й секретарь ЦК Компартии Чехослова-
кии объяснил, что руководство партии и страны не может
приказывать журналистам, что им делать. Отказ от цензуры
более всего не устраивал советских руководителей.

А возмутившую секретарей ЦК картину «Деревенская
баня» написал Александр Герасимов, первый президент
Академии художеств СССР, любимец советских вождей,
который прославился полным неприятием исканий совре-
менных живописцев, поскольку видел во всем новом разла-
гающее влияние Запада! Но и ему хотелось хотя бы иногда
написать что-то хорошее. Однако и ему не позволено было
выходить за рамки дозволенного.

От Отдела пропаганды ЦК докладывал — осторожно —
заместитель заведующего Тимофей Корнеевич Куприков.
Но очень жестко выступил секретарь ЦК по военно-про-
мышленному комплексу Дмитрий Федорович Устинов:

— Если не остановить таких редакторов, они нам тут
устроят Чехословакию.

Председательствовавший на Секретариате Суслов был,
как всегда, осторожен. Но Егора Яковлева сняли с должно-
сти главного редактора «Журналиста» и члена редколлегии
«Правды» — за неудовлетворительное освещение «практи-
ки партийного руководства печатью, радио и телевидени-
ем», за публикацию «носящих модернистский или натура-
диетический характер фотографий и репродукций картин».
Егор Яковлев вновь станет главным редактором в перестро-
ечные годы...

А Эрнсту Генри пришлось заняться пенсией. Не хоте-
лось быть пенсионером! Но настало время... 19 сентября
1969 года профессиональный комитет литераторов при из-
дательстве «Советский писатель» обратился в отдел соци-
ального обеспечения Тимирязевского района города Мо-
сквы: «Член Профсоюзного комитета литераторов, член
Союза писателей СССР тов. Ростовский Семен Николае-
вич обращается к Вам за назначением ему пенсии по старо-
сти. Как видно из его паспортных данных, он делает это на
восемь лет позже достижения им нормального пенсионно-
го возраста.

Непосредственной причиной этого обращения явилась
перенесенная С. Н. Ростовским в феврале с. г. тяжелая бо-
лезнь — инфаркт миокарда, потребовавшая длительного
лечения и приведшая к утрате трудоспособности.

В соответствии с законом размер пенсии исчисляется из
среднего заработка за последние 12 месяцев работы перед
обращением за пенсией. Последними 12 месяцами работы
для тов. Ростовского С. Н. явился период с января 1967 по
январь 1968 года, ибо труды, начатые им в январе 1968 года,
в связи с наступившей вскоре болезнью не были им завер-
шены и не принесли ему ни одного рубля заработка.

Возраст позволял С. Н. Ростовскому обратиться за пен-
сией и в феврале 1968 года, но тяжелое физическое состоя-
ние не дало ему возможности сделать это.

Подтверждая длительную нетрудоспособность тов. Ро-
стовского С. Н., наступившую с начала февраля 1968 года,
Профкомитет ходатайствует об исчислении ему пенсии по
старости, исходя из его среднего заработка за последние
12 месяцев его работы, то есть за 1967 год».

Устроились не только квартирные и бытовые дела. Он
встретил женщину, которая составила счастье его жизни.

Татьяна Ефимовна Зубрилова родилась в Алма-Ате и
выписывала популярную тогда «Комсомольскую правду».
И однажды еще школьницей прочитала статью Эрнста
Генри:

— Мне статья очень понравилась. Я написала в редак-
цию восторженный отклик, даже не предполагая, что мое
письмо передадут автору. А из редакции «Комсомолки» Ев-
гений Александрович Кубичев мне ответил: ваше письмо
отдали автору.
Евгений Александрович Кубичев, выпускник МГИМО,
работавший тогда в «Комсомольской правде», совершил
благое дело...

Татьяна Зубрилова:

— И вдруг я по почте получаю от Эрнста Генри его из-
вестную книжку «Заметки по истории современности» в
подарок. Я была поражена. Сам автор мне прислал! А я
была помешана на журналистике, писала заметки, ходила
на курсы рабкоров. И после школы поехала в Москву — по-
ступать на факультет журналистики Московского универ-
ситета... Не поступила. А я еще забыла дома паспорт. И не
могла вернуться... А Кубичев дал мне телефон Эрнста Ген-
ри. Я позвонила ему, чтобы выразить ему восхищение. Он
неожиданно пригласил приехать. Так мы и познакомились.
Потом поженились, у нас родился сын Миша, который
продолжил дело отца...

Кипучей энергии Эрнста Генри хватало на все. Он соз-
дал Лекторий при профессиональном комитете литерато-
ров и стал его ректором. В лекторскую группу вошли за-
метнейшие люди: Александр Евгеньевич Бовин, которого
знала вся страна, политический обозреватель Центрально-
го телевидения Георгий Иванович Зубков, прирожденный
лектор профессор-востоковед Георгий Ильич Мирский,
профессор Владимир Петрович Лукин, который в пере-
стройку станет видным политиком.

Сердце бьется слева

Хрущевские годы стали временем расцвета искусства и
литературы. Но надежды не оправдались. Вместо обновле-
ния и движения вперед — разочарование. Власть постарела
и окостенела. Общество в тоске и раздражении.

Для опальных деятелей культуры настали трудные вре-
мена, писателей не издавали, художникам не позволяли
выставляться, скульпторам — получать заказы. От прови-
нившихся требовали покаяния. К тому же в высшем эше-
лоне, в идеологическом аппарате широко распространился
антисемитизм. Борьба с евреями стала методом завоевания
места под солнцем. Главной целью было оттеснить конку-
рентов, захватить хлебные должности и распределять те-
плые местечки среди своих.

Послабления брежневского времени были ограничены.
Дозволялось обустраивать личную жизнь. Но не нарушать
идеологические табу.
Конечно, многое зависело от человека.

С 29 сентября 1955 года в аппарате ЦК существовал От-
дел культуры. Заведовал им Дмитрий Алексеевич Поли-
карпов. В декабре 1962 года подразделения, ведавшие иде-
ологией, слили в единый отдел, его подчинили секретарю
ЦК Леониду Федоровичу Ильичеву, а подотделом культу-
ры оставлен руководить все тот же Поликарпов. В 1965 году
восстановили самостоятельный отдел культуры. Его опять
возглавил Поликарпов.

Дмитрий Алексеевич был догматиком, но он не уходил
от сложных вопросов, то, что мог решить, решал. И был
бескорыстен.

«От службы он не хотел ничего, — писал заместитель
главного редактора «Нового мира» Алексей Иванович Кон-
дратович, — ни шикарных квартир, ни особых пайков и
льгот, — служба была выше. Он служил с душой, а не ради
чего-то. Он нисколько не походил на аппаратчиков новой
формации, которым только бы урвать, схватить, получить».

Поликарпова невзлюбил секретарь ЦК Леонид Ильи-
чев, обвинял в непозволительном либерализме. Кому-то
сегодня Ильичев представляется разумным человеком.
Верно забыли, каким он был на самом деле... Леонид Фе-
дорович вцепился в талантливый фильм Марлена Марты-
новича Хуциева «Застава Ильича», передавший атмосферу
Москвы тех лет, настроения и чувства москвичей. Фильм
оказался настоящей удачей, а начальство его разносило в
пух и прах. Тогда ходила по Москве эпиграмма:

В верхах сказали сгоряча,

Что у Хуциева порочная основа,
И стала «Застава Ильича»
Перед заставой Ильичева.

Рвавшийся наверх Ильичев проявил необыкновенную
активность. Обвиненный в недостатке бдительности По-
ликарпов тяжело заболел. Твардовский писал известному
публицисту Валентину Владимировичу Овечкину: «Кругом
пусто, пойти не к кому, даже о. Поликарпий, от которого
порой можно было чего-то добиться, вновь заболел и нахо-
дится в тяжелейшем состоянии, уже, говорят, не вернется
на работу, а может быть, и домой из больницы не вернется».

Поликарпова на посту заведующего Отделом культуры
сменил привезенный из Белоруссии Василий Филимоно-
вич Шауро. Он прославился тем, что практически никогда
не выступал. Он предпочитал молчать. Его предшественник
Поликарпов ощущал себя хозяином и был заинтересован
в том, чтобы его хозяйство процветало. «О Шауро, — пи-
сал Алексей Кондратович, — этого сказать никак нельзя.
Хозяйство для него уже не существовало. Есть должность,
пост, позволяющий быть, казаться, представляться и при-
сутствовать. А хозяйство со всеми заботами — одна тягость.
И от хозяйства карьера может пострадать, переломиться и
даже кончиться. Поэтому главная задача и заповедь — ни-
чего не делать, по возможности ни во что ни вмешиваться,
ни с кем не портить отношения. Ни о чем не беспокоиться,
бездействовать и избегать самого опасного — решений».

В начале 1960-х годов идеологический аппарат ЦК об-
новился за счет выпускников Академии общественных
наук, некоторые из них потом стали докторами наук, про-
фессорами. В сектор художественной литературы пришли
Альберт Андреевич Беляев и Александр Алексеевич Ми-
хайлов, в сектор кино — Георгий Иванович Куницын, в
сектор театров Алла Александровна Михайлова. «Это были
молодые люди из провинции, совершенно не знакомые со
сложными лабиринтами политической жизни столицы и
особенно ее верхушки, — вспоминал Альберт Беляев, не-
давний моряк и секретарь Мурманского обкома комсомо-
ла. — Мы были полны надежд на лучшее будущее, на то,
что партия очистится и отделит себя от сталинизма и его
преступлений против собственного народа».

Инструктор отдела культуры ЦК Юрий Борисович
Кузьменко на внутреннем совещании предлагал отменить
предварительную цензуру: пусть главный редактор лите-
ратурно-художественного журнала сам решает, что ему
печатать. Главных редакторов назначает Секретариат ЦК,
не нравятся — их сменят. Но система не могла существо-
вать без цензуры, которая не пропускала все, что считала
очернительством, клеветой на советский образ жизни. Ру-
ководители Главлита твердили: «Каждое произведение ли-
тературы и искусства должно работать во славу партии и
советской власти».

Главлит — Главное управление по охране государствен-
ных тайн в печати при Совете министров СССР — подчи-
нялся Отделу пропаганды ЦК. Фактически руководители
цензуры вели себя самостоятельно; они понимали, что
система такова: за то, что они запретили совершенно без-
обидное произведение, не накажут, в худшем случае попро-
сят отменить решение. А если они пропустят нечто недо-
зволенное, то поплатятся своими креслами...
Работники Отдела культуры ЦК пытались вступаться за
художников и писателей, доказывали: нет никаких осно-
ваний мешать публикации по цензурным соображениям.
Следовал прямой вопрос руководителей Главлита:

— Вы берете на себя ответственность?

Брать на себя ответственность никому не хотелось.
В Отделе культуры нашли выход: отправляли записку в Се-
кретариат ЦК с предложением передать вопрос о спорной
публикации на усмотрение редколлегии журнала.

Василий Шауро был чиновником до мозга костей.
Больше всего боялся проколов в своем ведомстве. Требовал
все держать под контролем. Устраивал сотрудникам выво-
лочки и проработки, причем в жесткой и обидной форме.

«Бодался теленок с дубом» — так Александр Солжени-
цын назвал когда-то свою попытку противостоять госу-
дарственной машине. От лобового столкновения с дубом
теленку приходится несладко. И лишь немногие на это
решались. Гнуться или сопротивляться? А может, укрыть-
ся от этой схватки? Не сотрудничать с режимом. Но и не
бороться против него. Уйти в свою работу. Бежать. Спря-
таться в глухой деревушке, в башне из слоновой кости. Но
конечный пункт бегства — та же развилка. И тот же выбор,
который приходится делать каждому. Гнуться или сопро-
тивляться?

Политика Леонида Ильича на посту главы партии и го-
сударства состояла в том, чтобы ничего не менять! Первые
годы жили за счет освежающего эффекта послесталинского
освобождения, которое вдохнуло силы в народ и позволило
прилично поднять уровень жизни, потом — за счет начав-
шегося экспорта сибирской нефти (тогда и стали зависеть от
постоянно колеблющихся мировых цен на энергоносители).

Чего можно ожидать от Брежнева, прояснилось доволь-
но быстро: руководитель страны боится перемен, у него нет
свежих идей, и они ему не нужны. Брежнев со товарищи
пришли к власти, чтобы покончить с хрущевскими рефор-
мами, которые представлялись партийной верхушке ненуж-
ными и вредными. Брежнев вовсе не собирался проводить
какие-то серьезные реформы или преобразования. Это было
не в его духе. Он вовсе и не размышлял на эти темы.

Леонид Ильич был общительным, доступным, умел ка-
заться обаятельным, даже очаровывал. Избегал неприятных
разговоров, убирал с должности без объяснения причин, но
не добивал. Мог вспылить, послать матом, но быстро от-
ходил. Он исходил из принципа: живи и давай жить другим.
И это было комфортно для публики, утратившей за деся-
тилетия советской власти стремление двигаться вперед, го-
товность проявлять инициативу.

Брежнев избавил страну и аппарат от необходимости
напрягаться. Хрущев требовал новаций, поиска, реформ.
А Брежнев позволил расслабиться. Вернул чиновников к
комфортному существованию. Какое-то время общество и
Брежнев находились во вполне гармонических отношени-
ях, поскольку ничего друг от друга не требовали. Это же в
его годы родилась чудная формула нашей жизни: «Они де-
лают вид, что нам платят, а мы делаем вид, что работаем».
Платили немного. Но при скромных потребностях хватало.

Глухое раздражение снималось самым доступным транк-
вилизатором — дешевой водкой. За счет продажи алкоголя
целые области выполняли финансовый план. Страна спива-
лась, и никто этому не препятствовал. Выпивка — не порок.

Зато не было нужды вкалывать, выкладываться, чего-то
добиваться, изобретать, придумывать. Требовалось лишь не-
много лицемерия: поднимать руку на собрании (партийном,
профсоюзном, комсомольском, трудового коллектива). Го-
лосовать — когда устраивались выборы (без выбора). Произ-
носить ритуальные слова о правильности линии КПСС «во
главе с товарищем Леонидом Ильичом Брежневым».

В годы, которые потом назовут застойными, Эрнст Ген-
ри продолжал писать. На международные темы. Коллеги и
друзья ценили его работу:

«Дорогой Семен Николаевич!

Очень обрадовался, увидев Ваше имя в “Правде” и
“Известиях”. Прочел с огромным интересом. Поздравляю
с отличными статьями. Как здоровье? Сказываются ли по-
следствия инфаркта? Наверное, собираетесь в свои Гагры
или сочиняете новые опусы. Кончаю лечение в санатории
Болшево. На днях вернусь в Москву и тогда позвоню вам, а
может быть, и встретимся».

Писали и читатели. Благодарили за книги и статьи. По-
здравляли с праздниками, желали здоровья и успехов в твор-
честве. Иногда находили красивые формулы: «Горячего вам
Солнца, свежего ветра и прочих весенних атрибутов».

Военный летчик Герой Советского Союза Марк Лаза-
ревич Галлай 30 октября 1970 года написал Эрнсту Генри
восторженное письмо, особо отметив «одно свойство у все-
го, что Вы пишите: ясное ощущение читателя, что все это
вы знаете не только по книжкам и разного рода “матери-
алам”, а имели возможность повидать собственными гла-
зами и воспринять непосредственно. Читатель “получает
товар из первых рук”».

Академическое издательство «Наука» выпустило два
больших сборника его статей: «Заметки по истории со-
временности» (1970) и «Новые заметки по истории со-
временности» (1976). В 1981-м главное издательство стра-
ны — Политиздат — опубликовало книгу Эрнста Генри
«Профессиональный антикоммунизм. К истории возник-
новения». Хорошо помню, как уважительно относились к
автору, как внимательно читали эти книги.

Эрнста Генри охотно печатали в издательстве Агентства
печати «Новости» — вот книжки последних лет: «Против
терроризма», «Разоружение: кто против?», «За сценой в
Бонне», «За дверьми Белого дома», «Чего хотят во дворце
Чжуннаньхай?», «Китай против Азии», «Ось Пекин-Бонн»,
«Социал-демократы на перепутье».

Партийный аппарат утратил контроль над духовной
жизнью общества. Вера в коммунизм сохранилась лишь
в форме ритуальных заклинаний. В правящей элите по-
явились две группы. Одни считали, что лучшие годы стра-
ны пришлись на сталинское правление; Сталин — выда-
ющийся государственник, который противостоял всему
иностранному, поэтому нужно возвращаться к его по-
литике и к его методам. А рядом созрела националисти-
ческая альтернатива: те, кто уверился в том, что за всеми
бедами страны с 1917 года стоит мировое еврейство, масо-
ны и либералы, вознамерившиеся уничтожить Россию и
русскую культуру.

Разочарование охватило общество. Людям молодым,
наверное, трудно себе это представить, но в последние
брежневские годы ситуация казалась безнадежной и безвы-
ходной. Бодрые репортажи об успехах страны и не покида-
ющие экран лица вождей в программе «Время» вызывали
уже не насмешки, а глухую ненависть.

Эрнст Генри болезненно воспринимал злобный анти-
семитизм и откровенную ненависть к Израилю, которую
проповедовала советская пресса. Он говорил профессору
Якову Яковлевичу Эттингеру, что антиизраильская пропа-
ганда «обескровливает Россию, заставляя интеллектуаль-
ные кадры покидать страну».

Жизнь становилась все труднее. Постоянные перебои с
продуктами. Но москвичи, томившиеся в очередях, вызы-
вали зависть у остальной России, где и в очередях-то стоять
было бесполезно: все по талонам. Классическое «Понаеха-
ли!» относилось тогда к русским же людям, потянувшимся
в столицу за продуктами.

С одной стороны, зарплату получали даже принципиаль-
ные бездельники, даже в убыточном хозяйстве. С другой —
умелый и усердный работник фактически не поощрялся.
Прилично заработать, да еще и превратить ассигнации в
нужный товар, можно было лишь неофициально. Корруп-
ция и двоемыслие разъели само понятие трудовой морали.
Общество невероятно разложилось в брежневские времена.
Тащили все, что можно было унести. Это не осуждалось,
а считалось в порядке вещей. Расцвела коррупция, только
фигурировали не деньги, а материальные блага и услуги.
«Ты мне — я тебе» стало универсальной формулой отноше-
ний власть имущих.

Вскоре выяснится, что выбраться из этого тупика без-
болезненно вообще не удается. Система казалась вечной,
непоколебимой, несокрушимой. Но она была таковой
только до того момента, пока оставалась цельной. Стоило
изъять один элемент, как все стало рушиться...

Почему же Эрнст Генри оставался коммунистом — даже
без партбилета?

Молодого Ленина окрестили «змей-искуситель». Точ-
нее не придумаешь! Ленин, без сомнения, самый выдаю-
щийся соблазнитель России.

Когда-то американский радикально настроенный жур-
налист Джозеф Линкольн Стеффенс, вернувшись из ре-
волюционной России, произнес слова, ставшие знамени-
тыми:

— Я видел будущее, и оно работает.

Возмущенные всеми несправедливостями мира, многие
люди увидели в коммунистических идеях выход из тупика.
«Я вступил в Компартию, — вспоминал один немецкий пи-
сатель, — потому что искал убежище, приют и нашел его в
этой всемирной общности единомышленников, в универ-
сальной идеологии, обещавшей решить все мировые про-
блемы. Казалось, что уже виден край земли обетованной.
Однако это был лишь мираж, оптический обман».

Но мираж развеялся не скоро. И не для всех. Комму-
нистическая идея, сулившая устройство жизни на началах
справедливости, вдохновляла миллионы. Она обращалась
не к уму, а к сердцу. И левая идея — всем поровну! — на-
ходила отклик, потому что сердце бьется слева.

Очерки разных лет Эрнст Генри собрал в «Заметки пу-
блициста» (1988 год). И последняя его книжка «Античело-
век» — об Адольфе Гитлере — тоже вышла в издательстве
Агентства печати «Новости» в 1989 году.

До последних дней Эрнст Генри сохранял Оптимизм и
веру в лучшее будущее: «Мир движется сквозь небывалый
водоворот событий, человечество с трудом переводит ды-
хание. Все меняется, на горизонте — непрекращающиеся
вспышки молний. Кажется, будто земной шар переделыва-
ется заново. Вся наша жизнь проходит в зоне этой бури и,
вероятно, еще долго будет оставаться в ней...

Драматически-историческое чувство мне свойственно
давно. Оглядываясь на мою уже длинную жизнь и подчас
очень трудные обстоятельства, к примеру, когда жил в ус-
ловиях нелегальщины или находился в советских и зару-
бежных тюрьмах, я не хотел бы ничего избежать. И даже
скажу, что чем дальше, тем больше люблю наше столетие,
нашу эпоху, нашу Землю. В этом корень моего оптимизма».

Он ушел из жизни 4 апреля 1990 года на 87-м году жизни.

А почти четверть века спустя, в феврале 2013 года, Союз
журналистов России отмечал лучшие работы. И среди на-
гражденных был сын Эрнста Генри — обозреватель попу-
лярной газеты «Московский комсомолец» Михаил Семе-
нович Ростовский.

Вел тот торжественный вечер автор этих строк. И по-
здравляя с престижной премией Михаила Ростовского, я
искренне сказал:

— Папа был бы доволен!
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
ЭРНСТА ГЕНРИ

1904, 16 февраля — родился в Витебске.

1911 — поступил в Витебскую Александровскую мужскую гимна-
зию.

1914 — после начала Первой мировой его отец, находившийся в
тот момент в Германии, интернирован немецкими властя-
ми.

1917— переехал с матерью и сестрами в Москву.

1918 — перебрался с сестрами в Киев.

1919— уехал в Германию, чтобы увидеть отца; присоединился к
немецкому комсомолу — группе «Юнге гарде».

1920 — Исполком Коммунистического интернационала молоде-
жи отправляет его нелегальным курьером в Москву; по пути
его арестовывает польская контрразведка, но отпускает.

1920 — вступает в Коммунистическую партию Германии (КПГ),
работает в Отделе печати ЦК КПГ и в редакции главной
партийной газеты немецких коммунистов «Роте фане».

1922 — поездка в Москву в качестве корреспондента «Роте фане»;
оттуда в Анкару, где присутствует на подпольном съезде ту-
рецкой Компартии; после возвращения в Германию все 20-е
годы сотрудничал с коммунистической печатью.

1933, февраль — поездка в Лондон к тяжелобольной сестре; он
остается в Англии, потому что возвращение в нацистскую
Германию невозможно.

1934 — в Лондоне выходит его книга «Гитлер над Европой», кото-
рую тут же переиздают в США. Книга становится междуна-
родным бестселлером.

1936 — выходит его книга «Гитлер над Россией?» (в русском пере-
воде «Гитлер против СССР»).

1941, июнь — утвержден официальным представителем Советско-
го информационного бюро в Англии, создает при посоль-
стве бюро пропаганды, назначен главным редактором еже-
дневного бюллетеня «Советские военные новости», а затем
и газеты «Еженедельные советские военные новости».

1943 — после долгого перерыва побывал в командировке в Мо-
скве — в Совинформбюро.

1946— отозван в Москву, работает редактором в Совинформ-
бюро.

1949, февраль — переведен во Всесоюзный радиокомитет обозре-
вателем английской редакции.

1949, август — освобожден от занимаемой должности, остался
без работы. Пишет статьи и книги.

1953, 2марта — арестован сотрудниками МГБ СССР по обвине-
нию в шпионаже.

1954, 13 февраля — дело прекращено, из-под стражи освобожден.
Возвращается к нормальной жизни и к творчеству. В по-
следующие годы постоянный автор «Литературной газеты»,
журналов «Новое время», «Мировая экономика и междуна-
родные отношения», «Коммунист» и др. изданий.

1961 — удостоен престижной премии Союза журналистов СССР
имени В. В. Воровского.

1964 — принят в Союз писателей СССР.

1990, 4 апреля — умер в Москве.
ОГЛАВЛЕНИЕ

Вместо предисловия................................... 5

Часть I

ПРЕДВИДЕНИЕ

Пасынки империи................................. 12

Революция в России. И в Германии................ 17

Коммунистический интернационал молодежи......... 25

Еврейский Ренессанс............................. 36

«Прощай, все старое!»........................... 42

Красные фронтовики берутся за оружие............ 51

Особый отдел и контрразведка МИ-5............... 60

Островные гордецы............................... 94

Часть II

АТАКА С НЕБА

В осажденном городе................................ 112

Служба в посольстве................................ 124

Советские песни на Би-би-си........................ 136

Сталинград. Битва миров............................ 150

Возвращение в Москву............................... 154

Последние сталинские годы.......................... 164

Часть III

РАЗОЧАРОВАНИЕ НЕ ДЛЯ РОМАНТИКОВ

На Лубянке....................................... 204

Жизнь после освобождения......................... 243

Расчет с прошлым................................. 253

В загранку не пускают............................ 270

Затянувшиеся похороны Сталина.................... 277

В тесном диссидентском кругу..................... 312

«Чего же ты хохочешь?»........................... 319

Гайд-парк при социализме......................... 329

Квартирный вопрос................................ 340

Сердце бьется слева.............................. 348

Основные даты жизни и деятельности Эрнста Генри.	356
Млечин Л. М.

М 72 Эрнст Генри / Леонид Млечин. — М.: Молодая
гвардия, 2023. — 358[10] с.: ил. — (Жизнь замечатель-
ных людей: сер. биогр.; вып. 1984).

I8В^ 978-5-235-05102-7

В нашей стране одни считали его приближенным Адольфа Гитлера,
который вовремя одумался и порвал с фюрером, другие — британским
офицером из Интеллидженс сервис. А за границей были уверены: он —
не только крупный советский разведчик, но и аналитик, к которому при-
слушивается советское руководство...

Книги Эрнста Генри, предупреждавшие об опасности нацистской
Германии, о грядущих испытаниях, стали событием в предвоенном
мире. Но кто такой этот Эрнст Генри? Его судьба — зеркало драмати-
ческих событий XX столетия — полна невероятных приключений. И об
этом в своей новой книге впервые рассказывает Леонид Млечин.

УДК 94(47+57X092)

ББК 63.3(2)63-8

знак информационной
продукции

16+

Млечин Леонид Михайлович

ЭРНСТ ГЕНРИ

Редактор К. А. Залесский

Художественный редактор Е. В. Кошелева

Технический редактор М. П. Качурина

Корректор Е. Ю. Толкачева

Сдано в набор 11.07.2023. Подписано в печать 01.08.2023. Формат 84x108/32.

Бумага офсетная № 1. Печать офсетная. Гарнитура «№Шп». Усл. печ. л.
19,32+0,84 вкл. Тираж 1000 экз. Заказ 7335.

Издательство АО «Молодая гвардия». Адрес издательства: 127055, Москва,
Сущевская ул., 21.1п1егпе1:ЬЦр://ёУаг<Иуа.ги. Е-таП: б8е1@ёУагсНуа.ги

Отпечатано с готовых файлов заказчика
в АО «Первая Образцовая типография»,
филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ»
432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14
ВЫШЛА В СВЕТ КНИГА:

А. В. Рубанов

АНАСТАС МИКОЯН

В кризисные времена всякому обществу нужны сильные ли-
деры. В благополучные периоды обычно у нас возникает иллю-
зия, что всё идёт само по себе, один хороший день следует за
другим, ничего не нужно менять. Сильные лидеры — инициато-
ры реформ и перемен — не востребованы. XX век дал миру плея-
ду громадных фигур, совершенно разных, но схожих по масшта-
бу. Микоян находится в этом ряду. Анастас Микоян — крупный
феномен, масштабом личности которого можно лишь восхи-
щаться, надеясь, что новые лидеры будут не менее решительны
и масштабны. Как и почему человек, никому не известный сын
неграмотного крестьянина, вооружённый лишь интеллектом и
волей, вознёсся к вершине власти и повёл за собой народ числом
более чем в 200 миллионов? Об этом книга. В издании использо-
ваны впервые публикующиеся эксклюзивные фотоматериалы из
архива внука А. Микояна Стаса Намина.

Отзывы, творческие и коммерческие предложения
ждем по адресу:

127055, Москва, Сущевская ул., 21
Телефон: 8(495) 787-63-85 Факс: 8(499) 978-12-86
Телефоны для оптовых покупателей:
8(495) 787-63-75; 8(495) 787-63-64; 8(499) 787-62-92
Адрес АО «Молодая гвардия» в 1п1егпе1:
йир://§уагсНуа.ги Е-таИ: ске1@ёУаг(Иуа.ги
ВЫШЛА В СВЕТ КНИГА:

Н. А. Черкашин

МИХАИЛ ДЕВЯТАЕВ

Книга посвящена подвигу и судьбе легендарного советского
летчика, которому удалось невероятное — совершить побег из
концлагеря, угнав с немецкого аэродрома самолет. Автор был
лично знаком со своим героем, побывал во многих местах, свя-
занных с его жизнью, в том числе на немецком острове Узедом, с
которого и совершил свой дерзкий полет пленный летчик. С каж-
дым годом возрастает интерес к личности Девятаева. В сознании
людей новейшего поколения, не знавшего войны, не укладывает-
ся тот пасьянс из роковых обстоятельств и счастливых случайно-
стей, который выпал на долю, казалось бы, рядового летчика.
Тем не менее назвать его рядовым никак нельзя: Девятаев из тех,
кого называют незаурядным, выдающимся. Ивее выпавшие на
его долю военные, воздушные и житейские перипетии происхо-
дили на самом деле, а не придуманы фантастом.

Отзывы, творческие и коммерческие предложения
ждем по адресу:

127055, Москва, Сущевская ул., 21
Телефон: 8(495) 787-63-85 Факс: 8(499) 978-12-86
Телефоны для оптовых покупателей:
8(495) 787-63-75; 8(495) 787-63-64; 8(499) 787-62-92
Адрес АО «Молодая гвардия» в 1п1егпе1:
1Шр://§уаг(11уа.ги Е-гпаП: ске1@$уаг<11уа.ги
ВЫШЛА В СВЕТ КНИГА:

Е. А. Скоробогачева

АЙВАЗОВСКИЙ

Иван Константинович Айвазовский — всемирно известный
маринист, представитель «золотого века» отечественной культу-
ры, один из немногих художников России, снискавший громкую
мировую славу. Автор около шести тысяч произведений, участ-
ник более ста двадцати выставок, кавалер многих российских и
иностранных орденов, он находил время и для обширной обще-
ственной, просветительской, благотворительной деятельности.
Путешествия по странам Западной Европы, поездки в Турцию и
на Кавказ стали важными вехами его творческого пути, но все
же вдохновение он черпал прежде всего в родной Феодосии.
Творческие замыслы, вдохновение, душевный отдых и стремле-
ние к новым свершениям даровало ему Черное море, которому он
посвятил свой талант. Две стихии — морская и живописная —
воспринимались им нераздельно, как неизменный исток творче-
ства, сопутствовали его жизненному пути, его разочарованиям и
успехам, бурям и штилям, сопровождая стремление истинного
художника — служить Искусству и Отечеству.

Отзывы, творческие и коммерческие предложения
ждем по адресу:

127055, Москва, Сущевская ул., 21
Телефон: 8(495) 787-63-85 Факс: 8(499) 978-12-86
Телефоны для оптовых покупателей:
8(495) 787-63-75; 8(495) 787-63-64; 8(499) 787-62-92
Адрес АО «Молодая гвардия» в 1п1егпе1:
ййр://^уагсИуа. ш Е- тай: с1$е 1 уагсНуа. ги
ВЫШЛА В СВЕТ КНИГА:

О. Д. Трушин

ФЕДОР АБРАМОВ

Книга об известном и неизвестном Федоре Александровиче
Абрамове (1920—1983) — филологе, педагоге, критике, писате-
ле, ярком представителе деревенской прозы. Драматизм его ли-
тературной биографии, обостренное чувство справедливости,
бескомпромиссность взглядов порождают вопрос: почему он не
стал диссидентом? Впрочем, большой загадкой остается причи-
на его ухода из жизни в 63 года... На него роптали за правду в
слове, за смелые выступления с больших и малых трибун, но за
это же любили и уважали. Он был сродни мятежному протопопу
Аввакуму, способному увлечь за собой силой убеждения. В осно-
ву жизнеописания положены не только воспоминания тех, кто
знал писателя, но и материалы, хранящиеся в Санкт-Петербур-
ге, в личном архиве Ф. А. Абрамова ИРЛИ РАН (Пушкинский
Дом). Автор книги — писатель, историк Олег Дмитриевич Тру-
шин впервые исследовал данный архив, что помогло ему рас-
крыть множество новых фактов, касающихся литературной де-
ятельности, а также узнать подробности личной жизни
писателя, прежде представляющие тайну.

Отзывы, творческие и коммерческие предложения
ждем по адресу:

127055, Москва, Сущевская ул., 21
Телефон: 8(495) 787-63-85 Факс: 8(499) 978-12-86
Телефоны для оптовых покупателей:
8(495) 787-63-75; 8(495) 787-63-64; 8(499) 787-62-92
Адрес АО «Молодая гвардия» в 1п1ете1:
Ы1р://ёУагсНуа.ги Е-тай: (1$е1@§уагс11уа.ги
ВЫШЛА В СВЕТ КНИГА:

Н. А. Карташов

ВАСИЛИЙ ЧУЙКОВ

Дважды Герой Советского Союза маршал Советского Союза
Василий Иванович Чуйков принадлежит к славной когорте бле-
стящих военачальников и полководцев Великой Отечественной
войны. В дни Сталинградской битвы, особенно при защите Ста-
линграда, имя Чуйкова и бойцов его 62-й армии стало символом
несокрушимого русского духа, свидетельством стойкости, муже-
ства, героизма и силы нашего народа. Для гитлеровских страте-
гов истоки такого явления так и остались неразгаданными.
А Чуйков со своей армией, выстояв, пошел дальше, освобождая
Донбасс, Украину, Польшу от фашистской нечисти, и дошел до
Берлина. В послевоенные и последующие годы Василий Ивано-
вич отдал всего себя без остатка служению Отечеству, патрио-
том которого он оставался до конца своей жизни.

Отзывы, творческие и коммерческие предложения
ждем по адресу:

127055, Москва, Сущевская ул., 21
Телефон: 8(495) 787-63-85 Факс: 8(499) 978-12-86
Телефоны для оптовых покупателей:
8(495) 787-63-75; 8(495) 787-63-64;'8(499) 787-62-92
Адрес АО «Молодая гвардия» в 1п1егпе1:
1Шр://ёУагсНуа.ги Е-таП: с1$е1@ёУагсНуа.ги
ВЫШЛА В СВЕТ КНИГА:

М. А. Кильдяшов

ФЛОРЕНСКИЙ

Священник Русской Православной церкви Павел Александ-
рович Флоренский (1882—1937) — человек-университет, чело-
век-эпоха, человек-вселенная. Обращаясь к биографии и клю-
чевым работам отца Павла, понимаешь, что нет ни одной
области знаний, в которой Флоренский не оставил бы след: бо-
гословие и философия, искусствоведение и лингвистика, этно-
графия и антропология, минералогия и инженерия... И в этом не
только гений человеческого ума или неутолимая жажда позна-
ния. В этом прежде всего — стремление к Истине. А Истина не
терпит разделения, она открывается только в единстве и едине-
нии. Современному обществу, считает автор, необходима такая
личность, необходим пример такого объединительного дара,
цельного мировоззрения, неустанного стремления к Истине.
Мученическая кончина Павла Флоренского, его Голгофское
восхождение стали торжеством Православия. И свет его духов-
ного подвига продолжает сиять всем нам. Именно это и вдохно-
вило автора на написание книги.

Отзывы, творческие и коммерческие предложения
ждем по адресу:

127055, Москва, Сущевская ул., 21
Телефон: 8(495) 787-63-85 Факс: 8(499) 978-12-86
Телефоны для оптовых покупателей:
8(495) 787-63-75; 8(495) 787-63-64; 8(499) 787-62-92
Адрес АО «Молодая гвардия» в ТЩетеС
11Пр://ёУагд1уа.п1 Е-таП: <18е1@$уагс11уа.ги
ЖИЗНЬ
ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ
ЛЮДЕЙ

Уже изданы и готовятся к печати:

Н. Карташов
«ВАСИЛИЙ ЧУЙКОВ»

А. Айнбиндер
«ПЕТР ЧАЙКОВСКИЙ»

А. Рубанов
«АНАСТАС МИКОЯН»

Е. Скоробогачева
«ВИКТОР ВАСНЕЦОВ»

Н. Черкашин
«МИХАИЛ ДЕВЯТАЕВ»

И. Михайлов
«ЭРНЕСТ ХЕМИНГУЭЙ»
ЖИЗНЬ
ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ
ЛЮДЕЙ

Уже изданы и готовятся к печати:

Л. Богова
«ОЛЕГ ТАБАКОВ»

Н. Черкашин
«АДМИРАЛ КОЛЧАК»

Н. Власов
«БИСМАРК»

3. Прилепин
«МИХАИЛ ШОЛОХОВ»

М. Слипенчук, А. Щербаков
«АНДРЕЙ КАПИЦА»

А. Томчин
«ПАРАЦЕЛЬС»

Телефоны для оптовых покупателей:
8(499) 787-62-92; 8(495) 787-63-75; 8(495) 787-63-64
ЬПр://§уаг(Иуа.ги. Е-таП: (1$е1@§уаг(1|уа.ги
ИНФОРМАЦИЯ
ДЛЯ оптовых
ПОКУПАТЕЛЕЙ

Склад
издательства «Молодая гвардия»
находится в центре Москвы
по адресу:
Сущевская ул., д. 21
ст. м. «Новослободская», «Менделеевская»

В отделе реализации действует
гибкая система скидок

Доставка книг по территории
Москвы и Московской области

БЕСПЛАТНО

ТЕЛЕФОНЫ ОТДЕЛА РЕАЛИЗАЦИИ
8(495) 787-64-20
8(495) 787-62-92
ТЕЛЕФОНЫ СКЛАДА
8(495) 787-65-39 8(495) 787-63-64


Аркадий Хентов, отец Э. Генри

Генриетта Хентова, матьЭ. Генри

С сестрой Минной
Таким Эрнст Генри
был в детстве

С сестрой Полиной
Эрнст Генри в свою
бытность гимназистом
Уже не безусый юнец
В молодости Эрнст Генри был тем еще франтом
Удостоверение

личности

Семена Ростовского

(Эрнста Генри)
в период
его жизни
в Лондоне

Отметки
в удостоверении
личности
Эрнста Генри
о продлении
его права
пребывания
в Великобритании.
1933 г.
Редактор «8оУ1е( \Уаг и его газета. 1943 г.
Эрнст Генри и один из его подчиненных по «8оУ1е1 \Уаг
Лондон 1943 г.

Редакция «8оУ1е1 \Уаг №\У8» в годы Великой Отечественной войны
Поездка на фронт:
беседа с местными
жителями в Гжатске

В деревне
под Вязьмой
Разговор после
освобождения
Вязьмы: с членами
Военного совета
5-й армии

Разговор

со священником

Алексеевым

в Гжатске
На немецком кладбище в Гжатске

В Гжатске в «эрзац-валенках»
С членами Военного совета 5-й армии

Слева — нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов.
27сентября 1945года, Лондон
ПОСТАНОВЛЕНИЕ

/о прекращении деле и освобождении аресто-
ванного из-под строим/

гор. Доокза, 1954 года, февраля " & " дня.

Я, ьад.на (.Отделения следотделю I Главного усршезпя
Щд СССР - иа.;ор оСхСВ, расодог;ез дето риалы слздствэпного дела
1л 137 по обвинен:.» ГмСГйЬС&ГС Слюна Дгмодаевнча.

РОСТОВСКИ.; с.И. /он 29	...А./ арестован о нарта

1953 года 3-м Главные Управление.; <73 СССР.

Основанием к аресту РОСТСйСКмГО послу-мла агентурные мате-
ра алы о том, что он, проливая длительное время за границей /в
Германия я Англия/, имел подозрительные по шшокэ-у связи с ино-
страадами.

/ < Так, находясь в Германии РОСТОВСКИ*; в 1932-1923 годах

I 1 дважды арестовывался немецкой полицией» но каждый раз при сом-
нительных обстоятельствах освобождался из-под стра~н.

Зв время пребывания РОСТОВСКОГО в Аятлян, с 1933 по 1946
год, где он занимался л;1гературко-дурнолистской деятельность», бы-
ли получены ыатерпалн о его связи с англичанами, известными своей
причастностью к английской разведке.

Наряду с этим, <мелись данные, что ?ССТОВСХг1А установил зил
нус связь с «ослом ХСг в Хопдоне Дд**СК*й, которЕм назначил его
ответственным родакторос с^ицлаяьиого бюллетеня посольства "Совет-
ские военные повостл^ что ’РОСГОВСКЛ неоднократно помешались в
бюллетене материалы, по своему содврказл» вредные для Созетсиогс
Союза.

В 1954 году Эрнста Генри
освободили из-под стражи.
Но это не стало концом тяжелого

Берлин — естественно, Восточный.
В поездки на Запад Эрнста Генри
не пускали. 1969г.

периода его жизни

С легендарным Алексеем Снеговым, благодаря которому в эпоху Хрущева
тысячи узников ГУЛАГа обрели свободу
Эрнст Генри всегда
любил жизнь

С сыном Михаилом,
который тоже стал
политическим
журналистом
Факультет журналистики МГУ. Слева — журналист британской газеты
«ТНе Могпш§ 81аг» Сэм Рассел. Справа — легендарный декан факультета
Ясен Засурский и Эрнст Генри. 1981 г.

Финальный период жизни Эрнста Генри был богат на официальные
почести
Сканирование - АА1У

Щ Уи-кодирование - Беспалов
Леонид Млечин — известный
писатель-историк, телеведу-
щий, лауреат телевизионной
премии «ТЭФИ», автор целого
ряда книг в серии «ЖЗЛ»,
в числе которых биографии
Плевицкой, Фрунзе, Крупской,
Шелепина, Фурцевой, Брежне-
ва, Примакова.

13ВИ 978-5-235-05102-7

В нашей стране одни
считали его приближенным
Адольфа Гитлера, который
вовремя одумался и порвал
с фюрером, другие —
британским офицером
из Интеллидженс сервис.
А за границей были увере-
ны: он — не только крупный
советский разведчик,
но и аналитик, к которому
прислушивается советское
руководство...

Книги Эрнста Генри,
предупреждавшие
об опасности нацистской
Германии, о грядущих
испытаниях, стали собы-
тием в предвоенном мире.
Но кто такой этот Эрнст
Генри? Его судьба — зерка-
ло драматических событий
XX столетия — полна
невероятных приключений.
И об этом в своей новой
книге впервые расска-
зывает Леонид Млечин.

МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ