КЕПАЛЬКОАГЛЬ
«ИСКУССТВО»

КЕЦАЛ1

>КОа1ЛЬ
Хосе Лопес Портильо
Дрметрио Соди Фернандо Диас Инфанте

JOSÉ LÓPEZ PORTILLO,
DEMETRIO SODI, FERNANDO DÍAZ INFANTE
QUETZALCOATL
México, 1977
Перевод с испанского
M. И. БЫЛИНКИНОЙ
Ю. А. ЗУБРИЦКОГО
Г. Ю. ЗУБРИЦКОЙ
С. Н. ТАБУНОВА
Научный редактор перевода
Ю. В. ВАННИКОВ
© Секретария де Асентамиентос Уманос и Обрас Публикас, Мехико, 1977
© Каза Эдитриче Джунти — Мартелло, Флоренция, 1980
© Перевод на русский язык, издательство «Искусство», Москва, 1982

ПРЕДИСЛОВИЕ
Всегда и всюду привлекают к себе огромное внимание герои, способные
воздействовать на развитие человечества и ход истории. Кецалькоатль, или Пернатый Змей,
занимает умы людей уже более трех тысяч лет, если говорить о Кецалькоатле —
божестве из пантеона древних индейцев, и почти целое тысячелетие, если иметь в виду
Кецалькоатля-человека. Этим объясняется большой интерес, проявляемый в наше
время к значительному вкладу разноликого Кецалькоатля в историю и культуру
Мексики и Центральной Америки. К тому же, лучше узнав и оценив по достоинству
черты Кецалькоатля—мифического символа и высокие идеалы Кецалькоатля-
человека, можно в какой-то степени облегчить понимание и решение многих проблем
современности.
Эта книга состоит из трех частей. Задача первой работы—определить место
Кецалькоатля в истории, показать тот мир, который существовал до его земного
бытия, а также те преобразования, которые свершились затем под началом
Кецалькоатля—культурного героя. В статье на основе исследования всех имеющихся
материалов делается попытка четко разграничить и детально охарактеризовать две ипостаси
Кецалькоатля: мифическую (Кецалькоатль-божество) и реально-историческую (Ке-
цалькоатль-человек).
Вторая часть представляет собой литературное произведение — философскую поэму,
опирающуюся, однако, на исторические источники. Драматический, опоэтизированный
образ Кецалькоатля-человека дает возможность близко соприкоснуться с жизнью
людей доколумбовой Америки, увидеть ее сквозь призму человеческих страстей
и—что самое важное—почувствовать тончайшие движения человеческой души,
передать которые и донести до нас не в состоянии ни одна наука.
Цель третьей части состоит в том, чтобы, распространив метод психоанализа на
известные нам исторические факты, показать некоторые социопсихологические
аспекты доиспанских цивилизаций. Такой современный способ проникновения в прошлое
помогает лучше понять настоящее, поскольку анализируются определенные
человеческие действия и логика их развития в перспективе.

СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Деметрио Соди. СВИДЕТЕЛЬСТВА АРХЕОЛОГИИ И ЭТНОИСТОРИИ. Перевод
С. Н. Табунова
Введение 11
Месоамерика 17
Сотворение Пяти Солнц 23
Структура Вселенной 27
Двойственность 35
Взаимная связь богов 39
Кецалькоатль-бог, Кецалькоатль-человек 53
Хосе Лопес Портильо. КЕЦАЛЬКОАТЛЬ. Перевод М. И. Былинкиной
У истоков 68
Путь 71
Анауак 78
Тольтеки-созидатели 91
Се Акатль 101
Пирамида 104
Узники 112
Засуха 127
Возвращение Тескатлипоки 139
Исход 145
Пророчество 159
На берегу покоя 165
Эпилог 166

Фернандо Диас Инфанте. ДУХ И МЕТАМОРФОЗА КЕЦАЛЬКОАТЛЯ. Перевод
Ю. А. Зубрицкого
Коллективное сновидение народа 173
Учение 181
Трагедия 205
Очищение и возрождение 215
Трансцендентность Кецалькоатля 223
Ход времени 227
ПРИЛОЖЕНИЕ. Перевод Г. Ю. Зубрицкой
Библиографические ссылки 232
Глоссарий индейских слов 234
Дополнительная библиография 236
Указатель имен богов и героев 239
Глоссарий философских терминов 240
Хосе Лопес Портильо. Пояснения к библиографии 241
Словарь. Составлен Хосе Лопесом Портильо.... 241
Указатель иллюстраций 242
Числительные науа и майя 244
Указатель топонимов 245

,  v

СВИДЕТЕЛЬСТВА
АРХЕОЛОГИИ
И
ЭТНОИСТОРИИ
Деметрио Соди

ВВЕДЕНИЕ
 Многие  исследователи  с  разных  сторон  обращались  к
образу  Кецалькоатля  —  одного  из  главных  индейских
божеств.  В  результате  появилась  общирная  литерату¬
ра,  включающая  многочисленные  работы  и  изыска¬
ния,  в  том  числе  художественные  произведения,
которые  своим  обилием  во  многом  способствовали
усилению  интереса  к  личности  Кецалькоатля,  но  при
этом  породили  и  некоторую  путаницу  в  аналогиях.
Прежде  всего  следует  иметь  в  виду  двойственность
Кецалькоатля  —  одновременно  бога  и  человека,  исто¬
рической  личности  и  ее  обожествления,—  что  в  от¬
влеченной  форме  нашло  отражение  в  концепциях
древних  мексиканцев,  ставших  более  понятными
благодаря  археологическим  открытиям;  с  их  помощью
удалось  установить  и  довольно  полную  хронологию
истории  древней  Мексики.
 Основная  цель  настоящего 	исследования  —
 попытаться  внести  ясность  в  сложный  комплекс
проблем  идентификации  Кецалькоатля-бога  в  его
ij  символических  обличьях  и  Кецалькоатля-человека,
играющего  определенную  историческую  роль,  про¬
лить  свет  на  все  те  обстоятельства,  при  которых
I  божество  и  человеческая  личность  сливаются:  Ке-
цалькоатль-бог  является  пернатым  змеем,  но  в  то  же
*  время  (и  здесь  происходит  слияние  его  с  Кецалькоат-
лем-человеком)  он  отождествляется  с  Тлауискаль-
■  пантекутли,  «владыкой  Дома  Утренней  Зари»,  или
Венерой  как  утренней  звездой  —  планетой,  в  кото¬
рую,  согласно  мифу,  превратился  Кецалькоатль-
человек  после  того,  как  он  сжег  себя  и  вознесся  на
 небо.  Его  братом-близнецом,  своего  рода  alter  ego,
был  Шолотль  —  чудовищный  пес,  который  олицетво¬
рял  Венеру  как  вечернее  светило.  В  другой  раз
слияние  человеческого  и  божественного  начал  про¬
явилось  в  параллелизме,  который  наблюдается  меж¬
ду  мифом  о  Кецалькоатле-боге  и  его  борьбе  с
Тескатлипокой,  с  одной  стороны,  и  реальным  событи¬
ем,  когда  верховный  жрец  Се  Акатль  Топильцин
закончил  свое  славное  правление  по  вине  жрецов
Тескатлипоки  —  с  другой;  жрецы  вынудили  его  оста¬
вить  Тулу,  обвинив  в  различных  прегрешениях  против
морали,  от  которых  он  сам  стремился  избавить
человечество.  Конфликт  между  Кецалькоатлем  и
Тескатлипокой  имел  место  как  в  мифе  о  сотворении
мира,  так  и  в  истории  —  трагедия  Тулы.
 Понятие  двойственности,  которое  является  опреде¬
ляющим  в  религии  разных  народов  Месоамерики,
содержит  много  общего  с  учением  Кецалькоатля,
сложившимся  в  культуре  науатль.  Мы  не  имеем
возможности  говорить  здесь  о  всех  культурах,  поэто¬
му  ограничимся  анализом  идей,  связанных  с  Кецаль¬
коатлем,  внутри  культуры  науатль,  с  краткими  от¬
ступлениями.
 По-видимому,  понятие  двойственности  сформирова¬
лось  уже  в  ранний  доклассический  период,  то  есть  за
две  тысячи  лет  до  нашей  эры.  Начиная  с  того
времени  складываются  культурные  особенности,  ко¬
торые  составляют  субстрат,  общий  для  Месоамерики;
впоследствии  они  проявляются  в  разной  форме  в
зависимости  от  особенностей  развития  каждой  куль¬
туры.  Двойственность  оказывается  одним  из  понятий,
составляющих  общий  субстрат.
 Одной  из  форм  выражения  концепции  двойственно¬
сти  является  комплекс  идей,  связанных  с  пернатым
змеем:  двойственность  земли-воздуха,  того,  кто  прес¬
мыкается,  и  того,  кто  летает,  соединенных  в  одном
понятии.  Чаще  всего  Кецалькоатль  известен  как
пернатый  змей  на  землях  народа  науатль  и  у  майя,
где  его  называют  Кукульканом.  Имя  Кецалькоатля
означает  «змей  с  драгоценными  перьями»  или  «драго-
 «Пернатый  змей»  —  мифическое  существо,  гибрид,  в  котором
соединились  диаметрально  противоположные  и  несовместимые
элементы:  дух  и  материя.  Кецалькоатль  в  своей  космической
деятельности  символизирует  диалектическое  единство.  Позднее
Кецалькоатль-человек  сделает  это  понятие  основой  своего  фило¬
софского  учения,  получившего  распространение  во  всей  Месо-
америке.  Кецалькоатль.  Камень.  Культура  мешиков.  Пост-
классический  период.  Национальный  музей  антропологии,  Мехико
 11

ценный близнец»; обе дефиниции имеют важное
значение для характеристики божества. Кукулькан
же—просто «пернатый змей».
Кецалькоатль-Кукулькан является божеством, четко
разработанный культ которого получил наибольшее
распространение в тольтекский период (X—XII вв.
н. э.); но существует и археологический комплекс,
связанный с образом пернатого змея, который,
однако, не имеет отношения к этому божеству. Комплекс
идей, связанных с пернатым змеем, или змеем-
птицей, возник в доклассический период и имел
отношение к водным божествам, а никак не к
понятиям покаяния, сотворения людей, не к Ометеот-
лю, к запрещению человеческих жертвоприношений
и не к восходящей и заходящей Венере, которыми
характеризовался его культ в Теотиуакане. Роман
Пинья-Чан, один из авторитетнейших специалистов по
доклассическому периоду, пишет: «Вначале
земледельческие племена считали водяного змея,
изображавшегося с гребнем на голове, духом вод; с
приходом ольмеков к этому образу прибавились атрибуты
тигра или ягуара, в частности когтистая лапа,
выполняющая функции хвоста; в результате возникло
мифическое существо, напоминающее китайского
небесного дракона. Эта концепция претерпела
определенную эволюцию в направлении к образу пернатого
змея или драгоценного змея, олицетворяющему воду,
которая «змеится» или течет,— к образу, связанному
с понятием земной воды, что доказывается
изображениями в Храме Кецалькоатля в Теотиуакане»1.
Трудно определить, до какого времени в эпоху,
наступившую вслед за классическим периодом,
сохраняется связь понятий «змей-птица» и «вода-
земля». Возможно, именно по окончании доклассиче-
ского периода понятие «змей-птица» приобретает
отвлеченный характер, интегрируясь вместе со всеми
божествами в систему космогонической космологии.
Наиболее вероятно, что как раз в Теотиуакане,
центре классической культуры на Мексиканском
нагорье, которая в следующий период приходит в
полный упадок, окончательно складывается образ
Кецалькоатля как водного божества.
Пинья-Чан пишет далее: «Главным божеством теоти-
уаканов, очевидно, был Тлалок, бог дождей и
небесных вод, который питал землю и был хранителем
влаги. Этот бог пребывал на вершинах гор, там, где
образуются облака, и изображался с маской на лице,
а также с пластинами на глазах и носу, с клыками и
раздвоенным змеиным языком, то есть это было
божество с характерными чертами змеи и ягуара.
Однако до того как приобрести функции и атрибуты,
характерные для данного божества, оно претерпело
определенную эволюцию и из разновидности
небесного дракона, связанного с водой и получившего
распространение в Тлатилько в средний
доклассический период, превратилось сначала в змея,
покрытого перьями, а позднее в бога Тлалока»2.
Получается, что для Пиньи-Чана пернатый змей есть
не что иное, как предшественник Тлалока, бога
воды. Однако такая исследовательница, как Лоретт
Сежурне, которая больше всего занималась
изучением комплекса проблем, связанных с Кецалькоатлем,
придерживается несколько иного мнения: «Культура
науатль целиком основывается на религиозном
учении Кецалькоатля, духовное возвышение которого
можно сравнить с возвышением Иисуса Христа или
Будды. И так же как наша эра началась с Христа, так
и эра, в которой находились ко времени конкисты
народы, жившие в Мексике, началась с
Кецалькоатля: ее называли «Эрой Кецалькоатля». С момента
укоренения этой религии месоамериканское
искусство было призвано сосредоточить свое внимание
исключительно на воплощении основных элементов
его доктрины, породив стили, в такой же степени
различные между собой, как, например, романский и
готический.
Данные археологии показывают, что Теотиуакан был
первым большим городом Месоамерики,
посвященным кецаль-коатлю (птице-змею), основному понятию
в религии науатль, являющемуся ключевым для
понимания ее символического языка. Это
обстоятельство очень важно, поскольку оно подтверждает тот
факт, что начало эры науатль и нашей эры
приблизительно совпадают. Но вполне возможно, что
открытие нового ритуального центра, посвященного
пернатому змею, который был бы более древним, чем
Теотиуакан, еще более отдалит эту дату»3.
Таким образом, Сежурне утверждает, что понятие
«змей-птица (водная)» доклассического периода
эволюционирует в Теотиуакане (классического периода)
непосредственно к образу Кецалькоатля-божества,
с которого начинается целая эра в Месоамерике.
В Теотиуакане, на вершине пирамиды, носящей имя
Кецалькоатля и входящей в комплекс «Сьюдаделы»,
образ пернатого змея, высеченного из разноцветного
камня, предстает во всей красе, соседствуя с
изображениями бога воды. Это подтверждает правильность
гипотезы о том, что в Теотиуакане образ пернатого
змея уже отделен от образа водного божества, но
продолжает сохранять с ним тесную связь, идущую
еще от доклассического периода. Итак, все
указывает на то, что идея Кецалькоатля как единого
божества выкристаллизовывается в Теотиуакане, и этот
город является местом происхождения его культа. С
другой стороны, Кецалькоатль-бог—это божество
ветра, известное под именем Ээкатля, атрибуты
которого мы рассмотрим позднее. Таким же образом
Кецалькоатль оказывается в тесной взаимосвязи как
с различными мифами о сотворении мира, так и с
мифами, в которых фигурируют продукты питания
человека, и прежде всего кукуруза, роль которой в
питании индейцев доиспанской эпохи была настолько
важна, что мы могли бы назвать месоамериканские
культуры культурами кукурузы. Пришельцы с севера,
руководимые Мишкоатлем, вторглись в долины
центральной зоны после падения Теотиуакана. Это были
племена тольтеков.
Среди архитектурных сооружений выделяется своим
великолепием пирамида Тлауискальпантекутли, «владыки Дома Утренней
Зари», являющегося одним из воплощений Кецалькоатля. Атлант.
Культура тольтеков. Постклассический период. Тула, штат
Идальго.
12

«Много  всего  было  в  Туле,
много  разных  вещей  там  хранилось.
 Но  не  только  это
 свидетельствовало  о  присутствии  тольтеков,
 но  также  их  пирамиды  и  другие  сооружения,
 которые  были  там  —  в  Туле-Шикотитлане.
 Повсюду  видны,
 повсюду  заметны  остатки
 глиняных  сосудов,  их  чаш  и  скульптур,
 их  безделушек  и  фигурок,
 их  браслетов;
 везде  их  следы,
 там  действительно  жили
 все  вместе  тольтеки.
 Тольтеки  были  людьми  умелыми,
говорят,  что  они  являлись  мастерами  по  плю¬
мажам,
 умели  искусно  их  изготовлять.
 С  древних  времен  развивали  они  созданное
ими  самими  искусство  мозаик  из  перьев.
Поэтому  издавна  им  поручали  изготовление
щитов  и  знаков,
 которые  назывались  апанекайотль.
 Благодаря  этому  искусству,
унаследованному  от  предков,
и  существовали  знаки  отличия.
 Они  были  прекрасными  мастерами,
 склеивали  перья,
 умели  искусно  располагать  их;
 они  вкладывали  в  дело  всю  свою  душу,
 обратив  мысли  к  богу.
 Их  произведения  были  прекрасны,
 замечательны,
 достойны  восхищения.
 Эти  тольтеки,  как  говорят,
были  науа,
а  не  пополоками,
хотя  так  иногда  называли
этих  древних  обитателей...
 Они  были  богаты,
 поскольку  их  умение
 помогало  им  быстро  добиться  богатства.
 Они  были  детьми  Кецалькоатля,
 а  Кецалькоатль  являлся  их  господином.
 Таковы  были  существование
 и  жизнь  тольтеков»4.

«Сначала пришли они
в то место, которое называлось Тольянцинко (Тула-
синго, Идальго),
прошли через Шикотитлан —
место, которое также называлось Тольянцинко (Ту-
ласинго, Идальго).
Уже трудно вспомнить время, когда это было.
Они пришли из глубины равнин,
что между скалами.
Здесь увидали они семь пещер
и в этих пещерах устроили свои храмы —
место для совершения молитв»5.
Согласно хроникам, после падения Теотиуакана толь-
теки основали Кулуакан, а позже обосновались в
Туле. До настоящего времени сохранялась путаница в
отношении городов Тула и Теотиуакан, идущая от
индейских источников и сочинений европейцев,
появившихся после конкисты. И сейчас проблема
«тольтекидад» продолжает оставаться важной темой
ученых споров. Тольтекатль—термин, который на
языке науатль означает «художник»; так называли
тех, кто обладал знаниями, вкусом, а также
способностями создавать совершенные,
высокохудожественные произведения. В Тольтекайотль, что
означает «совокупность искусств и художников», как в
объединение входили тлакуило, или живописец,
который «владел черной и красной землей», сукичиуки,
или гончар, который «учил глину обманывать», аман-
текатль, или художник, владевший «пером», а также
другие искусные строители и скульпторы, все те, о
ком говорится в текстах, что они «вкладывали в свои
произведения душу, обратив мысли к богу» (их
называли тлайольтеуяни); они создали своего рода
элитарную концепцию, составляющую сущность
«тольтекидад». Восхищаясь величием и
художественным совершенством Теотиуакана, исследователи в
течение многих лет считали, что он был столицей
тольтеков, но систематические археологические
раскопки Тулы-Шикотитлана в штате Идальго
убедительно доказали, что именно Тула является столицей
тольтеков. Эти археологические исследования
породили и много неясностей, вызвав ожесточенную
полемику среди ученых. Как могло случиться, что в
Туле, сравнительно маленьком и бедном городе, если
сопоставить его с Теотиуаканом, возник
Тольтекайотль, олицетворяющий, согласно источникам,
прекрасный мир искусств? Причина, несомненно,
заключается в смешении понятий и названий. Полудикие
тольтеки из Тулы унаследовали то, что осталось от
теотиуаканской культуры, от ее несравненного
культурного величия. Теотиуакан — вот подлинная
столица Тольтекайотль, и именно ее художники и
ремесленники заслужили право называться тольтеками. Но
жители Тулы, хотя и не смогли превзойти своих
учителей-теотиуаканов, все же являются великими
творцами, которые также имеют право носить имя
тольтеков, тем более что они обладают им, будучи
этническими тольтеками — имя, под которым они
известны и которое вошло в исторический язык,
получив широкое признание.
Известно сочинение, принадлежащее ацтекам (с. 13),
где они описывают свои впечатления от первого
посещения Тулы во время долгого странствования,
начавшегося на севере; знакомство с текстом
убеждает нас в том, что ацтеки были чуть ли не первыми
археологами Американского континента.
В этом произведении мы вновь встречаемся с Ке-
цалькоатлем. Но речь идет уже не о змее-птице или
пернатом змее. В нем говорится о реальном
человеке, сыне Мишкоатля, родившемся в Тепостлане уже
после его смерти; позднее он живет в Кулуакане,
оттуда его призывают на трон тольтеки из Тулы.
Кецалькоатль принимает предложение, и в тот
период, в течение которого имеет место его удивительное
правление, он создает для своего народа новую
религию, новую концепцию жизни. Реальная личность
настолько соответствует
абстрактно-мифологическому образу, что тольтеки обожествляют его,
приписывая ему всё — создание календаря,
выведение кукурузы и хлопчатника.
Этот человек, жрец и правитель, уделявший много
времени философским и религиозным
размышлениям, явился подлинным реформатором культуры,
положил начало новой эре. Под именем Се Акатль
Топильцин Кецалькоатль, Наш господин
Кецалькоатль, «1. Тростник» (последнее имя является
названием его календарного года) известен Кецалькоатль-
человек, которого постоянно путают в различных
сочинениях и хрониках с Кецалькоатлем-богом,
наделенным чертами культурного героя — создателя
теологического учения и творца многих духовных благ,
которым «человечество обязано своим
существованием». Он проповедовал покаяние и являлся
абсолютным противником человеческих жертвоприношений.
Учение Кецалькоатля занимает значительное место в
идейном наследии мексиканского народа. Изучение
развития месоамериканских культур, анализ
космогонических и космологических представлений,
взаимоотношений богов помогают понять его лучше. К этому
мы и стремимся в нашем исследовании,
предлагаемом на последующих страницах.
14

КИНКУНСЕ
ОСЕЛОКОПИЛЬИ
ГОЛОВНОЙ УБОР
КЕЦАЛЬКОАТЛЯ
ШИП МАГЕЯ
КОСТЯНАЯ ИГЛА
СИМВОЛЫ САМОИСТЯЗАНИЯ
ТЕКПАТЛЬ
СИМВОЛ СМЕРТИ
ПАПАЛОТЛЬ
БАБОЧКА
ЧИКАУАСТЛИ
ЖЕЗЛ С ПОГРЕМУШКОЙ
МИКТЛАНТЕКУТЛИ
БОГ СМЕРТИ
КЕЦАЛЬКОАТЛЬ
БОГ ВЕТРА
БОГ-ТВОРЕЦ
ВЛАДЫКА ЖИЗНИ
КЛЮВ ПТИЦЫ
СИМВОЛ
ЭЭКАТЛЯ
эпколольи
УШНОЕ УКРАШЕНИЕ
В ВИДЕ РАКОВИНЫ
ЭЭКАЙЛАКАКОСКАТЛЬ
УКРАШЕНИЕ ВЕТРА
ЙОЛОТЛЬ
СЕРДЦЕ
ТЛАЛЬТЕКУТЛИ БОГ ЗЕМЛИ
ЧАЛЬЧИУИТЛЬ

МЕСОАМЕРИКА
 Чтобы  понять  эволюцию  месоамериканских  культур,
необходимо  точно  определить  значение  термина  «Ме-
соамерика».  Комбинация  двух  важнейших  измере¬
ний—  пространства  и  времени  —  позволяет  устано¬
вить  основные  географические  и  исторические  рамки
понятия  «Месоамерика»,  включающего  в  себя  весь
тот  культурный  комплекс,  внутри  которого  большую
роль  играл  Кецалькоатль.
 в  XIX  веке  Эдуард  Зелер  и  некоторые  другие  авторы
употребляли  немецкий  термин  Mittel  Amerika,  похо¬
жий,  на  термин  «Месоамерика».  У  американских
исследователей  был  принят  подобный  термин  —
Middle  America,  однако  их  дословный  перевод—
Средняя  Америка—не  позволял  точно  определить  ни
территорию,  на  которой  существовали  обозначаемые
ими  культуры,  ни  их  черты.  Возникла  необходимость
в  ином  термине,  который  объединил  бы  в  себе  как
географический,  так  и  культурный  аспекты.  Таковым
явился  испанский  термин  «Месоамерика»,  предло¬
женный  в  1943  году  Паулем  Кирхгофом.  Целью
ученого  было  дать  классификацию  культурных  обла¬
стей  исходя  из  наличия  родственных  или  сходных
черт  культуры.  Месоамерика  была  выделена  им  на
основе  анализа  географического  положения  и  этни¬
ческого  состава.
 Американские  индейские  культуры  могут  быть  объ¬
единены  в  пять  больших  географических  областей
(сверхобластей): 	'
 V-'  ’ 	■ 	^
 1.  Культуры  собирателей,  охотйиков  и  рыболовов
 Северной  Америки.  (  ,
 2.  Примитивные  земледельческие  культуры  Север¬
ной  Америки. 	[ 	у
 3.  Высокоразвитые  земледельческие  культуры  (выс¬
шие  культуры).
 4.  Примитивные  земледельческие  культуры  Южной
Америки.
 5.  Культуры  собирателей  и  охотников  Южной
Америки.
 Здесь  нужно  иметь  в  виду,  что  внутри  больших
областей  могут  быть  выделены  мини-области,  обла¬
дающие  иными,  отличными  друг  от  друга  культурны¬
ми  особенностями:  так,  в  сверхобласти  высокоразви¬
тых  земледельческих  культур,  например,  встречают¬
ся  племена  или  выделяются  целые  культурные  обла¬
сти,  обитатели  которых  не  могут  быть  поставлены  в
один  ряд  с  носителями  высокоразвитой  культуры  как
по  общему  развитию  культуры,  так  и  по  числу
возделываемых  культурных  растений  и  методам
земледелия.  То  же  самое  можно  сказать  о  сверхоб¬
ластях  примитивных  земледельческих  культур,  на
территории  которых  иногда  встречаются  собиратели
и  охотники.  Большие  области  могут  подразделяться
также  на  подобласти:  так,  в  зоне  примитивных
земледельческих  культур  Северной  Америки  следует
различать  северо-восточную  и  северо-западную  ча¬
сти,  каждая  из  которых  является,  по  сути  дела,
целой  сверхобластью.  Внутри  зоны  высокоразвитых
культур  можно  выделить  также  еще  одну  сверхоб¬
ласть—  Месоамерику.
 Другой  важный  фактор  —  историческая  эволюция,
поскольку  ни  географические  границы,  ни  этнический
состав,  ни  культурные  особенности  не  остаются
неизменными  в  Месоамерике  на  протяжении  веков.
Из-за  отсутствия  исторических  документов,  которые
могли  бы  поведать  нам  о  тех  далеких  временах,
трудно  определить  границы  Месоамерики  в  началь¬
ный  период.  Однако  благодаря  сведениям,  в  изоби¬
лии  имеющимся  в  хрониках  и  историях  периода
конкисты,  а  также  данным  антропологических  иссле¬
дований,  Кирхгоф  смог  наметить  границы  Месоамери¬
ки  XVI  века  (карта  прилагается).  Для  полноты  карти¬
ны  на  карту  нанесены  границы  Месоамерики  класси-
 Тикаль.  Культура  майя,  Классический  период.  650—900  гг.  н.  э.
Гватемала.  ,<  / 	1 	1 	/
 \  t 	’К
 17

МИШТЕКИ

МАЙЯ-ТОЛЬТЕКИ
 МАЙЯ
 ОСНОВНЫЕ  ДРЕВНИЕ  КУЛЬТУРЫ  И  СОВРЕМЕННЫЕ  ИНДЕЙСКИЕ  ЯЗЫКИ  НА  ТЕРРИТОРИИ  МЕСОАМЕРИКИ
 ГРАНИЦЫ  МЕСОАМЕРИКИ
 КЛАССИЧЕСКИЙ  ПЕРИОД*
ТОЛЬТЕКСКИЙ  ПЕРИОД*
XVI  ВЕК
 ЯЗЫКИ
 ЯйШШЖта  НАУАТЛЬ
МИНВНВДМШШИШШ  ТОТОНАКСКИЙ
 шяшашшашшшшаят  сапотекский
 ODDDDOODDDODaD  МИШТЕКСКИЙ
 шшшшшшшшшяяшшшя 	отоми
 шшшяяюяяяшшшшшяяяшш
 *  Южные  границы  в  эти  периоды  неизвестны.
 МАЙЯ

ческого и тольтекского периодов, установленные
Игнасио Берналем6.
Изучив этнический состав населения к моменту
конкисты, Кирхгоф разделил племена, жившие на
территории Месоамерики, на следующие пять групп:
1. Племена, говорящие на языках, до настоящего
времени не классифицированных,—тараско, куитла-
текском и ленка.
2. Все племена языковых семей майя, соке и тото-
накской. Некоторые ученые объединяют языки этих
трех семей, к которым, возможно, надо добавить
уаве, в большую семью соке-майя или макромайя.
3. Все племена, кроме двух, языковых семей отоми,
чочопополокской и миштекской, возможно,
образующих вместе с семьей чоротега-манге отомангскую
группу; все племена языковых семей трике, сапотек-
ской и чинантекской, которые ряд ученых
объединяет с предыдущей группой, образующих большую
семью макроманге.
4. Все племена языковой семьи науа, а также другие
племена, говорящие на юто-ацтекских языках (среди
них—кора и уйчоль), классификация которых до сих
пор неясна.
5. Все племена языковых семей тлапанека-субтиаба
и текесистекской, а также хоканской группы,
выделенной Сепиром.
Учитывая распространение каждой языковой семьи
или группы, а также географическое положение,
которое занимали племена ко времени конкисты, и
характерные черты их культуры, Кирхгоф установил
рубежи Месоамерики XVI века: на севере граница
проходит от устья реки Пануко, впадающей в
Мексиканский залив, до устья реки Синалоа бассейна
Тихого океана, пересекая реки Лерма и Моктесума, а
на юге — от устья реки Мотагуа, через озеро
Никарагуа до залива Никоя. Кирхгоф поясняет, что
«северная граница Месоамерики отличается от южной
большей подвижностью и нестабильностью; периоды
экспансии на север чередуются с периодами
отступления на юг. Последнее было вызвано частыми
нашествиями племен, носителей более низкой культуры,
обитавших к северу от Месоамерики». Эта схема
вплоть до настоящего времени считалась
общепризнанной, однако в результате последних исследований
линия границ, установленных Паулем Кирхгофом,
была несколько видоизменена.
Таким образом, мы определили географическое
положение и этнический состав населения Месоамерики.
Отсуствует лишь самое главное, а именно
характеристика культурных особенностей региона. Кирхгоф
выделил эти особенности, основываясь на
письменных источниках, данных этноистории и
археологических раскопок, однако его классификации недостает
системности. Далее приводится классификация
культурных особенностей по разделам.
20

21

СИПАКТЛИ шочитль
ЭЭКАТЛЬ \ / КИАУИТЛЬ
\ \ I / КИНКУНСЕ (ИЛИ ЧАЛЬЧИУИТЛЬ)
КАЛЬИ \ \ / /у
\\ Bu \ I / / ТЕКПАТЛЬ
\ \ СОЛНЕЧНЫЙ j3 / / /
\ \ ЯУЧ / / / /
\ %№ ' [wP^T / ' /
\ СИМВОЛЫ ДНЕЙ / / ольин
""-——- ЧЪЫ:-Ш^?ШгЩ ШТ* ^ ™lI»*Wfckiv' КОСКАКУАУИТЛ1
——-^^__ %s- ч^ тонатйу / RJlM ! ;
КОГТИСТАЯ Чч &f КОГТИСТАЯ
Солнечный луч И£™Е наЖ# SpW солнечный л«
микистли-—^^^^^ ШХШШя У'Ц&Шшг^ jL Ш ГП —-куауитли
Щ!1 ,1*&%тШьт^И^НАУИ 9Ж тЧЩ**Ш$ куауитли
Ик\\» т1таЛ0й?Й?^ АТЛ киауитяь \^
ilif 2Ш111 % ж УяШ
МАСАТЛЬ ИЙ^м1 >^ / \ ^ч ОСЕЛОТЛЬ
^Ь/ $h& / \ \ АКАТЛЬ
ТОЧТЛИ VfiS^xKfel / Яш / Фт \ \
Щ^ ШИУКОАТЛЬ / / \ \ ШИУКОАТЛЬ
„./ / \ ИАЛИНАЛЬИ
АТЛЬ ^Ь. / \
/ \
ИЦКУИНТЛИ ОСОМАТЛИ

СИПАКТЛИ
шочитль
ЭЭКАТЛЬ
КОАТЛЬ
КУЭЦПАЛЬИН
СОЛНЕЧНЫЙ
ЛУЧ
СИМВОЛЫ ДНЕЙ
НАУИ
ЭЭКАТЛЬ
НАУИ
ОСЕЛОТЛЬ
/
СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ
КОГТИСТАЯ
ЛАПА
И СЕРДЦЕ
N ТОНАТИУ ,
\ /
\ у
\ /
НАУИ ОЛЬИН
КИАУИТЛЬ
КОГТИСТАЯ
ЛАПА
И СЕРДЦЕ
КИНКУНСЕ (ИЛИ ЧАЛЬЧИУИТЛЬ)
ТЕКПАТЛЬ
ОЛЬИН
КОСКАКУАУИТЛИ
СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ
микистли"
МАСАТЛЬ
точтли
НАУИ
АТЛЬ
НАУИ
КИАУИТЛЬ
КУАУИТЛИ
ОСЕЛОТЛЬ
АКАТЛЬ
ИЦКУИНТЛИ
ОСОМАТЛИ

СОТВОРЕНИЕ ПЯТИ СОЛНЦ
Несмотря на то, что доиспанские культуры имели в
основе общий культурный субстрат, их эволюция
привела к возникновению столь отличных друг от
друга особенностей, что можно легко
идентифицировать культуры по их археологическим памятникам.
Подобное многообразие и одновременно сходство
наблюдаются также в мифологии и философской
мысли. Этим, в частности, объясняется тот факт, что,
согласно мифам о происхождении мира, различные
племена восходят к различным событиям и творцам;
в то же время известен миф, общий для Месоамери-
ки, в соответствии с которым современный человек
появился после нескольких последовательных
сотворений и разрушений мира. Число этих катаклизмов не
всегда одинаково; по всей видимости, майя считали,
что их было четыре, тогда как науа полагали, что
живут уже в эпоху Пятого Солнца, то есть в пятую
эру. Так как в работе идет речь о культуре науатль,
мы ограничимся рассмотрением названных пяти
периодов. Для их описания вследствие отсутствия
письменных данных о Теотиуакане, городе, в котором
зародилась культура науатль, мы воспользовались
текстами и сведениями, дошедшими до нас от ацте-
В «Камне Солнца» нашли выражение четыре сотворения и
разрушения мира, а также создание Пятого Солнца, эры, в
которую мы живем. В нем получила символическое воплощение
идея времени. В центре—Тонатиу—с языком в виде кремневого
ножа. По обеим сторонам — когтистые лапы с человеческими
сердцами. Вверху—солнечный луч. В четырех квадратах
изображены четыре разрушенных солнца: Науи Ээкатль, Науи Оселотль,
Науи Атль, Науи Киауитль. Знак Пятого Солнца—Ольин,
«движение». Во втором круге — символы календарных дней: Сипактли,
Ээкатль, Кальи, Куэцпальин, Коатль, Микистли, Масатль, Точтли,
Атль, Ицкуинтли, Осоматли, Малинальи, Акатль, Оселотль, Куау-
итли, Коскакуауитли, Ольин, Текпатль, Киауитль, Шочитль. В
третьем круге изображены чальчиуитль, или «драгоценные
камни», символизирующие кинкунсе. Четвертый круг состоит из
солнечных лучей и украшений. В пятом круге даны изображения
многочисленных шиукоатль.
ков и касающимися промежуточного периода—от
Теотиуакана до Тулы, а именно культуры тольтеков.
Одной из скульптур, создавших Мексике известность
во всем мире, является «Ацтекский календарь»,
столь же знаменитый, сколь неудачно названный; его
правильное название —«Камень Солнца», или, еще
точнее, «Камень Солнц». И хотя, как хорошо
известно, в третьем круге скульптурного диска символами
обозначены названия дней у ацтеков, они не имеют
здесь отношения к календарю, а воплощают идею
времени, символизируют вечное его движение.
Изображение содержит информацию о том, как
представляли себе ацтеки сотворение мира.
В центре изображено солнце пятой эры — Тонатиу-
Уицилопочтли, в когтистых лапах которого видны
человеческие сердца—символ жертвоприношения.
Язык солнца, изображенный в форме кремневого
ножа, высовывается изо рта и также является,
возможно, символом жертвоприношения, играющего
столь важную роль в религии ацтеков. Солнце,
перемещаемое по небосводу Шиукоатль, «огненной
змеей», питается чальчиуатлем—кровью,
драгоценной влагой. Если солнечную активность
поддерживать кровью приносимых в жертву людей, то бог
Солнце сможет выполнять свою миссию поддержания
жизнедеятельности и целостности Вселенной; в
противном случае оно остановится и все живое ожидает
фатальный конец. В верхней части в виде диадемы
изображен солнечный луч — символ власти и число:
«1. Текпатль», или «Кремневый нож». В нижней
части в форме ожерелья дважды дано изображение
кинкунсе—символа Вселенной, а также Кецалькоат-
ля как планеты Венеры. Ожерелье украшено чальчи-
уитлем, или яшмой. В виде скрученных лент вокруг
солнечного лика изображен символ Ольин,
«движение»; по углам, в четырех квадратах даны
символические изображения дат: слева направо по часовой
стрелке — знаки Науи Ээкатль, или «4. Ветер», где
23

Ээкатль — одно из воплощений Кецалькоатля; далее
идет Науи Оселотль, или «4. Оцелот»; потом Науи
Ai ль, или «4. Вода», и последний знак Науи Киау-
итль, или «4. Дождь». Эти даты относятся к
происшедшим мировым катастрофам. Ныне живущее
человечество принадлежит к эре Пятого Солнца,
изображенного в центре, которое, согласно мифу, закончит
свое существование, будучи уничтожено
землетрясением и огнем в день, обозначенный датой Науи
Ольин, или «4. Движение»; ее символ Ольин с
четырьмя точками вокруг лап Тонатиу.
Символика, заключенная в «Камне Солнца», не
только отражает космические катаклизмы, но также
объясняет, почему ацтеки считали себя, по
выражению Альфонсо Касо, «Народом Солнца», которое они
обязаны были поддерживать живым и в постоянном
движении, питая кровью жертвоприношений. Это
составляло сущность их военно-мистической
концепции. Источники, в которых нашли отражение
космогонические взгляды, содержат дополнительные
сведения относительно последовательности эпох.
Например, наиболее известный памятник, так называемая
«Легенда о Солнцах», связывает с Первым Солнцем
Науи Оселотль, в то время как комментатор
Ватиканского кодекса 3738 пишет, что Первым Солнцем
было Науи Атль. Согласно кодексу, Третье Солнце
должно располагаться там, где находится Науи
Оселотль, но называется оно по-другому— Чикунауи
Ольин, или «9. Движение», в то время как в «Легенде о
Солнцах» утверждается, что Третье Солнце
называлось Науи Киауитль. Также не совпадает в текстах
описание событий, происходивших в каждую эру, как
и событий, ставших причиной их разрушений. Очень
важно указать, что в обоих источниках в разработке
космогонического мифа, в основе которого лежит
идея повторяющегося катаклизма, дается хронология
эволюции Солнц, что свидетельствует об уровне
мышления, его рационалистичности, системности и
понимании сущности времени и его эпох. Рассмотрим,
в чем состоит сходство и различие обоих текстов,
принимая во внимание пояснения на науатль и
итальянском языках, которые давались
комментаторами в период, наступивший после конкисты.
24

ВАТИКАНСКИЙ ЛАТИНСКИЙ КОДЕКС 3738
25

СТРУКТУРА ВСЕЛЕННОЙ
На основе представлений коренных жителей о
происхождении мира, их космогонических идей, пышным
цветом расцвели мифологические образы, что нашло
отражение в космологии древних. Их образное, с
элементами фантастики мышление развивалось в
процессе созерцания непостижимости мироздания и
преклонения перед ним, что воплотилось в особом
для древних народов представлении о структуре
Вселенной и организации ее внутреннего содержания.
Основным понятием в месоамериканской космологии
является структура Вселенной, представляемой в
виде нескольких сфер и областей.
Согласно древнейшим воззрениям, Вселенная
состоит из двух сфер: неба и земли. Каждая из них имеет
четыре основных координаты соответственно
направлениям света и общий для обеих частей центр; в
целом это составляет девять областей Вселенной.
Это представление тесно связано с мифами о
супружеской паре богов-прародителей, поскольку они
символизируют творящее и воспринимающее начала,
заключенные в понятиях «небо» и «земля». Со
временем, в процессе развития космологических
воззрений у некоторых народов Месоамерики
появляется третья сфера: загробный мир.
Древний миф гласит, что огромное чудовище,
разновидность змеи-дракона, некогда обитавшее в
космическом пространстве, было разделено богами при
создании мира на несколько частей: голова
превратилась в тринадцать небес, центральная часть—в
землю, а из хвоста получилось девять преисподних.
Вселенная возникла из чудовища Сипактли. В его голове боги
устроили свое обиталище; там же образовались созвездия,
звезды и планеты пришли в движение. На земле, которая
находилась в центре, производились продукты питания и
плодились люди. Загробный мир, находившийся в хвосте, открыл свои
дороги для умерших.
Все эти области расположены вертикально:
наверху— небеса, в центре — земля, внизу — преисподние.
Таким образом возникло представление о небе,
земле и загробном мире; каждая сфера имеет четыре
основных координаты и одну общую центральную
линию, как бы соединяющую три различных сферы.
Согласно утвердившимся космологическим
представлениям, земля имеет квадратную или круглую
(различные версии) форму, она простирается в
горизонтальном направлении, окружена вечными водами и
имеет четыре основных координаты, в соответствии с
направлениями света. В данной структуре Вселенной
боги имеют каждый свое особое место и свою сферу
деятельности. Небесные и подземные силы по-своему
влияют на жизнь на земле, они управляют ее
движением и жизнедеятельностью, придавая им
гармоничность. Боги и их воплощения и двойники,
скрывающиеся под личиной некоторых зверей,
охватывают своей деятельностью все три мира,
осуществляя ее в соответствии с высшим
предопределением.
Присутствие и деятельность Кецалькоатля заметны
на небесах, на земле и в загробном мире: «Легенда о
Солнцах» повествует, что, когда солнце грозило
остаться неподвижным, Тлауискальпантекутли, одно
из воплощений Кецалькоатля, выпустил в него стрелу
с целью привести его в движение, но потерпел
неудачу и сам в свою очередь оказался сраженным
стрелой, посланной солнцем. Он был повержен, и с
этого времени Венера, утренняя звезда, вынуждена
каждый день опускаться с небесных вершин в земной
мрак. Приняв там облик Шолотля, ночного пса,
который борется с силами зла, она стремится
добиться победы, чтобы вновь появиться на небе на
рассвете как Венера, утренняя звезда. Это
перемещение планеты, которая восходит и заходит,
заключает в себе понятие двуединости: победа и
поражение, свет и мрак, сменяющие друг друга.
27

Как бог пищи, покаяния и знаний Кецалькоатль имел
огромное значение для земных судеб. После того как
мир был четырежды создан и четырежды разрушен в
результате катаклизмов, Кецалькоатль, выполняя
просьбу богов о заселении земли людьми, спускается
в подземный мир и, достигнув девятой преисподней,
похищает у Миктлантекутли человеческие кости
прошлых поколений. От крови, пролившейся на них
из его полового органа, возникло человечество
Пятого Солнца.
ТРИНАДЦАТЬ НЕБЕС
Не все месоамериканские источники единодушны в
отношении количества небес, есть некоторые
(возможно, древнейшие), которые называют лишь девять.
Первая версия представляется более интересной и
распространенной. Тринадцать—священное число,
одно из самых значимых в Месоамерике. По
имеющимся у нас данным мы можем судить о том, как
представляли себе древние небесную сферу.
Первое небо называлось Илуикатль Местли, и
находилось оно непосредственно над землей. По нему
проходила дорога, по которой перемещалась Луна,
Местли; оно же служило местопребыванием облаков.
Здесь находились божества, связанные с богиней
Тласольтеотль, которые олицетворяли лики Луны:
Тиакапан, старшая сестра, «та, которая указывает
путь»; Ишкуина, «та, которая скрывает лицо», и
Текоцин, или Тейку, младшая. На этом же небе
существовала и супружеская пара богов в лице
Тласольтеотль, богини сладострастия, и Ауятеотля,
бога сладострастия или бога веселья.
Второе небо называлось Ситлалько; здесь
проходила дорога, по которой двигались звезды,
представлявшие собой одежду Ометеотля. Их множество
делилось на две большие группы: Сенцон Мимишкоа,
«неисчислимые (или четыреста) северяне», и Сенцон
Уицнауа, «неисчислимые (или четыреста) южане».
Здесь жили Ситлальтонак, «Млечный Путь»; Тигр
Тескатлипока, «Большая Медведица»; Ситлальшоне-
куильи, «Малая Медведица»; Колотль, «Алакран» или
«Созвездие Скорпиона».
Третье небо, Илуикатль Тонатиу, служило дорогой
для Тонатиу, Солнца; это небесный путь, по которому
солнечное светило проделывало свое дневное
путешествие из страны света в свой дом на западе, где
оно погружалось в земной мрак.
Четвертое небо, Илуикатль Уицтлан, было небесным
путем, по которому двигалась Венера, носившая
названия Ситлальполь или Уэйситлальин. Этой
планетой является сам Кецалькоатль, выступающий в
образе Тлауискальпантекутли, «владыки Дома
Утренней Зари». На этом небе находилась также Уиштосиу-
атль, богиня соли.
Пятое небо служило местопребыванием блуждающих
звезд или Ситлальин попока, что значит «дымящаяся
звезда».
Шестое небо было зеленым, или, точнее, зелено-
черным. Это ночное небо: Яяуко.
Седьмое небо называлось Илуикатль Шошоуки, что
означает «голубое небо»; на нем жил Уицилопочтли,
поэтому голубой цвет был цветом этого божества, а
его храм в Теночтитлане назывался Илуикатль
Шошоуки.
Восьмое небо было областью, где перекрещивались
лезвия обсидиановых ножей, местонахождением
непогоды.
Девятое небо было областью Белого.
Десятое небо было областью Желтого.
Одиннадцатое небо было областью Красного.
Двенадцатое небо, Тетеокан, или «обиталище
богов», представляло собой возвышенно
божественное пространство, место, где собирались боги;
божества обладали способностью быть одновременно в
разных местах.
Тринадцатым небом был Омейокан,
«местонахождение двойственности». На нем жил Ометеотль,
«владыка двойственности». Под ним понимается
созидательное начало всего существующего; главное
божество, которое порождает самого себя. Ометеотль, в
своей женско-мужской двуединости, предстает как
супружеская пара богов-прародителей. Ометекутли и
Омесиуатль—«владыка и владычица
двойственности». Эта божественная пара, от которой происходят
все поколение богов и Вселенная, носит также имена
Тонакатекутли и Тонакасиуатль—«владыка и
владычица нашей плоти». По некоторым версиям
Омейокан— это то же самое, что Тамоанчан, «место
нашего происхождения», в котором находится
дерево, называемое Чичиуалькуауитль, или «дерево с
грудями»,— кормилица, которая питает людей до их
рождения.
Так как огонь считался прародителем жизни,
некоторые источники помещают на тринадцатом небе Ши-
утекутли, «того, который обитает в пупке огня», и
Уэуэтеотля, «старого бога».
ТЛАЛЬТИКПАК, «ЗЕМЛЯ»
Центральное место в космологической концепции
науатль занимает Тлальтикпак — пространство,
находящееся между тринадцатью или девятью небесами и
подземным миром. В структуре Вселенной оно
простирается в вертикальном и горизонтальном
направлениях, создавая таким образом обширную сферу,
где живут масеуали («заслуженные покаянием»), то
есть люди.
Окружает землю, или Тлальтикпак, теоатль,
«божественная вода»; это широкая река, которая, опоясы-
28

вая мир со всех сторон, превращает его в Семанауак,
«вечно окруженный водами». Тщеславные ацтеки,
гордясь успехами своих завоевательских походов,
называли мир Семанауак Теночка Тлальпан («земля
теночков-ацтеков, окруженная со всех сторон
водой»). Там, где обширные и бесконечные воды
смыкались с небом, они получили название Илу-
икатль, «небесная вода».
На поверхности земли, разделенной на четыре
сектора, четко обозначались четыре направления света,
или основные координаты, связанные с движением
Солнца. На западе находился Дом Солнца. Этот
сектор назывался страной красного цвета. В левой
стороне от солнечного пути находился юг, с которым
был связан синий цвет. Напротив Дома Солнца
располагался восток — направление света и
плодородия, связанное с белым цветом. В правой стороне по
ходу Солнца находился север — страна мертвых,
связанная с черным цветом. Символическим цветом
поверхности земли был зеленый. Древние жители
определяли направление света, становясь лицом на
запад: справа был север, слева—юг, а за спиной
находился восток.
Земля, Тлальтикпак, была центром Вселенной,
местом схождения божественных сил, проявления
могущества небесных и подземных богов, местом, где все
происходившее во Вселенной приобретало смысл в
сознании людей. И боги должны были совершать
самопожертвования, чтобы «заслужить людей»;
отсюда идея о том, что люди являются «заслуженными
богами». Об этом говорится в различных мифах.
Согласно мифу позднего происхождения, Солнце в
Теотиуакане было создано благодаря
самопожертвованию Нанауацина, скромного божества,
превосходящего своей отвагой тщеславного Тексистекатля. На-
науацин бросился в центр огня и превратился в
Солнце, в то время как Тексистекатль, стремясь
избежать пламени, упал в золу и поэтому приобрел
меньше блеска, превратившись в Луну.
Остановившись на небосводе, Солнце стало неподвижным.
Чтобы привести его в движение, чтобы таким
образом люди могли появиться, а жизнь существовать,
другие боги также пожертвовали собой, как об этом
прекрасно сказано в одном произведении науатль: «И
умерли боги там в Теотиуакане». Своим
самопожертвованием боги «заслуживали людей». Так поступил
и Кецалькоатль, который окропил своей кровью
древние кости и вдохнул в них жизнь, создав, таким
образом, человечество Пятого Солнца.
Представление о земле как об обширном поле
деятельности богов рождалось из каждодневных
наблюдений людей, которые созерцали
опускающиеся за горизонт светила. Так, сектор земли, где
находился Дом Солнца, представлялся в виде
огромного влагалища. Соответственно земля была
синонимом женского детородного органа, который боги
оплодотворяли и который также служил
вместилищем умерших людей: с образом земли связаны
понятия зарождения жизни и плодородия. Поэтому
земля изображалась также в виде ненасытного
чудовища, разновидности ящерицы или дракона,
оскалившегося своими многочисленными пастями.
Тлал ьтекутли — единственное божество мужского
рода, олицетворяющее землю. Изображалось в виде
лягушки с огромным открытым ртом, с большими
клыками и когтями на конечностях. У него были
завивающиеся волосы, как у всех божеств
подземного мира. Поскольку земля символизировала собой
зарождение, рождение, все то, что появляется в
виде зелени, а также являлась источником питания,
ее образ ассоциировался с Великой Праматерью;
обычно она выступала в виде божества женского
рода—Коатликуэ, «той, которая в змеином платье»,
матери звезд и божеств, в частности Уицилопочтли,
представлявшей собой олицетворение бытия во всей
полноте: жизнь, старость, смерть. Ее змеиное платье,
в котором находятся люди, символизировало вечное
движение жизни; по ее истощенным грудям в ней
угадывалась мать, вскормившая богов; в ее ожерелье
из человеческих рук и сердец, в ее поясе с
прикрепленным к нему черепом с глазами нашло отражение
ее господство над жизнью и смертью. Украшения из
красных кожаных лент с прикрепленными к ним
раковинами — символами женского детородного
органа— означают многочисленные беременности. Когти
на ногах и руках символизируют необузданные силы
природы. В образе Коатликуэ синтезированы
представления о любви и разрушении, о материнской
заботе и неотвратимой смерти. Она известна также
под именами Тонанцин, «наша мать», Тетеойнан,
«мать богов», и Тоси, «наша бабушка».
Тласольтеотль, ненасытное божество, которое
питается нечистотами, внутренностями и которое
превращает умерших в бесплотные существа; пожиратель-
ница и породительница, она собирает отбросы и
наделяет поля плодородием, превращает гниющую
плоть в материал для удобрений. На том месте, где
отбросы и нечистоты поглощены Тласольтеотль,
зацветают цветы.
Сиуакоатль, «женщина-змея», является
покровительницей Сиуатетео — женщин-богинь, умерших во время
родов, которые обитают в доме кукурузы и которые
спускаются на землю раз в пятьдесят два года,
чтобы пугать детей.
Все боги, подземные и небесные, оказывают влияние
на земную жизнь, а некоторые совершенно
неотделимы от нее. Это божества, которые связаны с
продуктами питания: Синтеотль, «бог кукурузы»; Маяуэль,
«богиня пульке с 400 сосками»; Шипе-Тотек, «бог
весны»; Тлалок, «бог воды», которая проникает
сквозь землю и питает ее. В Тлальтикпаке, на земле
рождаются люди, чтобы проводить жизнь в
постоянном выполнении обрядов, призванных обеспечить
бессмертие богов и сохранение незыблемости
Вселенной.
29

СТРУКТУРА ВСЕЛЕННОЙ. КОСМОЛОГИЯ

«Нет, не вечны мы здесь на земле. И неверно,
что вернемся сюда мы, чтобы снова жить на
земле»,—
звучит в поэтических песнопениях человека, когда
он, созерцая извечную борьбу сил космоса, осознает
свое бесконечное ничтожество. Из этого жизненного
опыта вытекает одна истина: ин шочитль ин ку-
икатль, «цветок и песня» или поэзия — единственно
подлинное, что есть на земле.
ЗАГРОБНЫЙ МИР
Для древних мексиканцев способы смерти, а не
формы жизнедеятельности определяли характер
загробной жизни, которую вел человек. Воины,
женщины, умершие во время родов, дети, утопленники и все
те, кто умирал каким-либо способом, связанным с
отправлением культа, имели судьбу, отличную от
всех тех, кто окончил свою жизнь по-другому. В то
время как первые получали доступ в райские кущи,
других ожидал лишь Шимоаян, «местопребывание
теней»; последние должны были проделать
путешествие по различным кругам подземного мира, чтобы
добраться до входа в Чикунаумиктлан, последнее
пристанище мертвых. Существовало три райские
обители. Две первые находились на востоке и западе —
это были восточная и западная страны. Последняя
обитель располагалась на юге.
Первая райская обитель называлась Тонатиучан,
«Дом Солнца», куда попадали воины, погибшие на
поле брани или умершие на жертвенном камне —
течкатль. Они следовали за Солнцем в его пути по
садам, полным цветов, разыгрывая сцены битв, в
которых они участвовали; когда Солнце появлялось
на востоке, они приветствовали его громкими
криками и били в щиты. По прошествии четырех лет они
спускались на землю в виде колибри и других птиц с
красивым оперением, чтобы жить, наслаждаясь
нектаром цветов; они вели привилегированный образ
жизни как избранные члены солнечной свиты.
Вторая райская обитель, находившаяся на востоке,
называлась Синкалько, «место дома кукурузы», или
Сиуатлампа, «обиталище женщин», куда попадали
умершие во время первых родов и заслужившие
такую честь, потому что они умерли, желая подарить
миру нового воина. Там они становились подругами
Солнца. Их называли Сиуатетео, «женщины-богини»,
и они появлялись на земле обычно раз в пятьдесят
два года. С голыми черепами, с когтями на руках и
ногах, они нагоняли страх на людей. Встреча с ними
сулила плохие последствия для женщин и детей,
последних те превращали в мышей. Этого можно
было избежать лишь с помощью масок из листьев
магея.
Третья райская обитель, расположенная на юге,
называлась Тлалокан, «место пребывания Тлалока»,
бога воды. Туда попадали все утопленники или
пораженные молнией, а также больные водянкой и
прокаженные. Тлалокан был в то же время очагом
плодородия, так как там росли все виды деревьев,
фрукты, зелень и было изобилие пищи, такой, как
кукуруза, фасоль и чия. Во дворце Тепантитла в
Теотиуакане одна стенная роспись изображает
обилие воды и зелени, цветов и фруктов, бабочек и
птиц, обещающее счастье и усладу прибывшим в
Тлалокан. Те, кто умирал в детском возрасте,
направлялись к Чичиуалькуауитль, дереву-кормилице,
расположенному в Тамоанчане, «месте нашего
происхождения», в доме Тонакатекутли, «владыки нашей
плоти».
Противоположностью райским кущам были девять
преисподних подземного мира, который имел
священное название Чикунауапан, означавшее «река
девяти» или «девять рек», и по которому через броды,
подвергаясь тяжелым испытаниям, должны были
пройти умершие, чтобы достичь места вечного
спокойствия— Чикунаумиктлана, «обиталища смерти».
Первая преисподняя подземного мира называлась
Апоноуая. Мертвые преодолевали ее на спине
собаки; вот почему, чтобы помочь им пересечь бурные
воды, в могилу часто клали собаку или кости собаки.
Эта область подземного мира называлась также
Ицкуинтлан, или «место собак».
Вторая преисподняя называлась Тепектли Монана-
миктлан, или «место, где горы ударялись одна о
другую».
Третья называлась Ицтепетль, или «гора ножей».
Четвертая, Ицтеэкаян, или «место, где дует ветер из
ножей», «ледяной ветер».
Пятая, Паниеэкатлакаян, представляла собой брод,
который тела преодолевали вплавь.
Шестая была Темиминалоян, или «место, где летают
стрелы».
Седьмая, Теокойолькуалоя, «место, где хищники
пожирают сердца».
Восьмая, Исмиктлан Апочкалока, где мертвый
оказывался на дороге тумана.
Девятая и последняя, Чикунаумиктлан, «обиталище
смерти» или «место вечного покоя», управляемая
супружеской парой богов — Миктлантекутли,
«владыкой обиталища смерти», и Миктекасиуатль,
«владычицей обиталища смерти». По некоторым версиям эта
область располагалась не в самом низу подземного
мира, а находилась на севере.
В Ватиканском латинском кодексе 3738 почти все
боги, обитавшие в подземном мире, даются парами,
но без объяснения их расположения:
32

Нештепеуа, «поливальщик золы», и
Микапетлакальи, «ящик для мертвых».
Цонтемок, «падающий вниз головой», и
Чальмекасиуатль, «жертвующая собой».
Акольнаукатль, «происходящий из неясной области».
Согласно некоторым источникам, божества
подземного мира являлись планетами ночного неба, которые
индейцы представляли падающими вниз головой и
которые казались чудовищами, нагонявшими страх
(Цицимиме).
Небеса, земля и загробный мир — изображения в
Ватиканском латинском кодексе 3738.

Двойственность была для древних мексиканцев
метафизическим понятием, абсолютно недоступным
познанию. Формировавшееся философское знание,
рассматривая проблему взаимоотношения
противоположных начал, объясняло их не как
изолированные понятия, а как близкие, связанные друг с
другом части. Основываясь на своем болезненно
остром опыте наблюдений тайн развития всего того,
что рождается и умирает, пытаясь постичь
диалектику взаимоотношений противоположных начал и
сил, лежащую в основе жизнедеятельности и
всеобщей гармонии, месоамериканский человек приходил
к определенным выводам. Начиная с древнейших
времен, самое позднее—с доклассического периода
месоамериканцы лепили фигурки, лица которых
воплощали два основных этапа существования: жизнь и
смерть. Одна необыкновенная скульптура,
выполненная в редкой по совершенству пластической
форме, отобразила уже три этапа: юность, зрелость
и старость. В этих творениях из глины и камня
впервые в синтетическом виде воплотились столь
разнородные элементы. Так, через
противопоставление и одновременно соединение двух
взаимоисключающих элементов была выражена идея дву-
единости. Концепция двойственности, зародившаяся
в доклассический период, продолжала сохраняться
вплоть до периода конкисты; в то же время все
факты свидетельствуют о том, что данная
концепция выкристаллизовывается, приобретает
законченный вид благодаря тольтекскому жрецу Кецалькоат-
лю. Философское содержание, заложенное в
понятии «пернатый змей», отразило человеческую драму
его внутренней борьбы, его жизненную дилемму—
колебание между материей и духом.
Учение о двойственности занимает центральное место в
философской мысли народов Месоамерики. Единство
противоположностей характерно как для богов, так и для людей, символизируя
извечную борьбу сил космоса. Двойственность. Тлатилько.
Доклассический период. Археологический музей г. Вилья-Эрмоса,
штат Табаско.
ДВОЙСТВЕННОСТЬ
Понятие двойственности существует в космологии,
оно лежит в основе теогонии; исходным пунктом
для создания Вселенной послужил бог Ометеотль,
«владыка двойственности» или двуединое
божество, который обитает на последнем из небес, в
Омейокане, «местонахождении двойственности».
Так, все противоположные тенденции соединились в
нем одном, различные начала объединились, и
каждая личность или явление приобрели двойное
значение: хорошее—плохое, белое—черное,
мужчина—женщина—значение великой общности,
абсолюта. Это понятие двойственности от Ометеотля
перешло к другим, превратившись в атрибут
остальных богов. Отсюда противоречивый характер
отличительных особенностей богов. Пример тому—
Тескатлипока—сеятель вражды, который выступает
в то же время как духовник, прощающий плохие
поступки; как «курящееся зеркало» (образ Тескат-
липоки) он искажает облик, но в то же время
может показать образ совершенно достоверно. Другой
пример—Тласольтеотль, которая поощряет
стремление к плотским удовольствиям, но одновременно
призывает не терять благоразумия и вести
упорядоченную половую жизнь.
Ометеотль заключает в себе религиозную идею,
согласно которой в основе происхождения всех
вещей лежит принцип двойственности. Ометеотль,
породивший самого себя, рассматривается как Оме-
текутли («владыка двойственности») и Оме-сиуатль
(«владычица двойственности»), то есть в виде
мужского существа, которое порождает, и женского
существа, которое зарождает. Порождение и
зарождение—две творческие силы, проявляющиеся в
постоянной борьбе—борьбе противоположностей и в
движении вперед: земля и небо, огонь и вода,
пространство и время, мужское начало,
олицетворяющее силу, которое порождает, и женское начало,
воспринимающее, которое вынашивает. В каждом
действии, во всех метаморфозах проявляется
высший закон двойственности. Как эти два аспекта
35

составляют одно целое, так и все боги
объединяются в пары, наделенные особыми функциями, а
нередко и они сами приобретают двойственный
характер. В понятии двойственности, в самом Ометеотле
заключена квинтэссенция всего того, что
содержится в божественной атрибутике и структуре
Вселенной. Именно эту идею абсолютности Несауалькой-
отль, один из правителей Тескоко, положил в
основу философской концепции бога как начала всего,
как единственной, необъяснимой и неописуемой
первопричины, как всеобщего единства. Кецалькоатль
почитал Ометеотля и создал учение, занимающее
центральное место в философии науатль: основа
всего двуедина—люди и боги, небо и земля, жизнь
и смерть.
Философское содержание понятия двойственности
отражает противоречивую человеческую сущность,
мало отличающуюся от двойственности природы.
Двойственность проявляется даже в языке, когда
употребляются два разных слова для выражения
одной идеи. Анхель Мария Гарибай Кинтана назвал
это явление дифрасизмом, довольно редким в
испанском языке и обычным и частым в науатль,
особенно среди образованных людей, священников и
аристократии.
Вот что пишет Гарибай в отношении дифрасизма:
«...это явление заключается в выражении одной
идеи двумя словами, которые, будучи синонимами
или близкими по значению словами, дополняют по
смыслу одно другое. Некоторые примеры из
испанского языка помогут понять это лучше: огнем и
мечом, необдуманно и безрассудно и т. д. Этот
способ выражения — редкий в наших языках и обычный
в науатль»11. Примеры дифрасизмов в науатль:
ин шочитль ин куикатль: «цветок и песня» (поэзия);
йоуальи ээкатль: «ночь и ветер» (для обозначения
бога Тескатлипоки, который невидим, как ночь, и
неощутим, как ветер);
ин атль ин тепетль: «вода и гора» (поселение);
ин шит ли ин йолотль: «лицо и сердце» (личность);
ин куэитль ин уипильи: «юбка, рубашка» (видная —
в сексуальном смысле — женщина);
топко петлакалько: «в мешке и в ящике»
(секретно);
ин аяуитль ин поктли: «туман и дым» (слава);
куатлапильи атлапальи: «хвост и крыло»
(простонародье, масеуали);
мотлок монауак: «вместе с тобой и рядом с тобой»
(с тобой);
итлатоль иийо: «его слово и дыхание» (речь);
ин ауэуэтль ин почотль: «сабино, сейба» (власти в
значении «покровители»);
тлильи тлапальи: «краска черная и красная»
(письмо или мудрость).
Двойственность. Слева: двуликая фигура. Коллекция Саэнса.
Справа: вверху—двуглавые фигуры; внизу слева—двуглавая
фигура; внизу справа—двуликая фигура. Тлатилько. Доклассиче-
ский период. Национальный музей антропологии и истории,
Мехико

ВЗАИМНАЯ СВЯЗЬ БОГОВ
Несколько лет назад доктор Педро Карраско писал,
что наиболее важным и наглядным источником для
изучения доиспанской Мексики является генеалогия
богов.
Нет ни одного индейского источника, в котором бы
было точно указано, как появились боги, какое
место они занимают в пантеоне науатль, и были бы
определены сферы их деятельности. Суммируя
различные сведения, в первую очередь почерпнутые из
кодексов, можно установить, что каждое божество
происходит от других различных богов. Однако науа
в отношении божественных персонажей не
ограничивались объяснением обстоятельств их рождения,
как это принято для человеческих существ, то есть
сын такого-то отца и такой-то матери, потому что
дети считались произведенными на свет благодаря
влиянию и живительной силе различных
космических факторов. Таким образом, происхождение
богов было результатом взаимодействия сил, но не
обособленных, а связанных между собой в тот на-
1 НЕБО ОМЕТЕОТЛЬ
2 ТОНАТИУ, ТОНАКАТЕКУТЛИ, ТОНАКАСИУАТЛЬ, МЕСТЛИ
3 ШИПЕ, УИЦИЛОПОЧТЛИ, КЕЦАЛЬКОАТЛЬ, ТЕСКАТЛИПОКА
4 ЭЭКАТЛЬ, ТЛАУИСКАЛЬПАНТЕКУТЛИ, ШОЛОТЛЬ
5 ШИУТЕКУТЛИ, ИСТАПАЛЬТОТЕК, ИЦПАПАЛОТЛЬ, АУЯТЕОТЛЬ, ТЛАСОЛЬТЕ-
ОТЛЬ, ИШКУИНА, ШОЧИПИЛЬИ, ШОЧИКЕЦАЛЬ
6 ТЛАЛОКИ, ТЛАЛОК, ЧАЛЬЧИУТЛИКУЭ
7 ЗЕМЛЯ МАЯУЭЛЬ, ПАТЕКАТЛЬ, ТЕПЕЙОЛОТЛИ, ТЛАЛЬТЕКУТЛИ, КОАТЛИКУЭ
8 ИШИНЕШТЛИ, СИНТЕОТЛЬ, ШИЛОНЕН, УЭУЭКОЙОТЛЬ, ЧАНТИКО
9 ЗАГРОБНЫЙ МИР МИКТЛАНТЕКУТЛИ, МИКТЕКАСИУАТЛЬ
чальный период, когда все создавалось, включая
порядок человеческой жизни.
В греческой мифологии отчетливо различимы три
типа персонажей: боги, полубоги и герои. У науатль
границы между ними исчезают, уступая место
единой системе представлений.
Коатликуэ предстает в отдельных источниках как
мать богов, что вовсе не означает, что богиня
выносила и родила их, поскольку это является функцией
Ометекутли и Омесиуатль. Но если мы
проанализируем концепцию «жизни—смерти», связанную с
образом Коатликуэ, то сможем понять, почему в ней,
в которой соединены начало и конец, замкнувшие
круг вечного движения, науа видели источник
происхождения богов. Учитывая все это, воплощения, в
которых могут выступать боги, должны быть
проанализированы с разных сторон.
Божество владеет атрибутами, которые
характеризуют его могущество как бога, но которые не
являются исключительными, присущими только ему
одному; действуя в зависимости от обстановки, один
бог мог заимствовать у другого символы и атрибуты,
необходимые для исполнения многочисленных и
противоречивых функций. Боги никогда не бывают
одинаковы, ни по своему внешнему облику, ни по
поведению. Непостоянные, подверженные
метаморфозам, они вступают в контакты друг с другом,
теряя свой облик или приобретая черты, столь
отличные от своих, что нередко становятся словно бы
другими богами. Говоря о сложности этого вопроса,
Пауль Кирхгоф отмечал: «Я не понимал истории
доиспанской Мексики до тех пор, пока не
установил, что каждый персонаж является бабушкой
самому себе».
Именно поэтому проблема установления генеалогии
является столь сложной. Предпринимаются, однако,
попытки найти место Кецалькоатля внутри
ацтекского пантеона, используя традиционную методоло-
39

гию, основанную на анализе родственных связей:
Кецалькоатль—в центре как ego, а вокруг него
боги, которые с ним связаны.
На прилагаемой схеме, где изображены лишь
некоторые божества, наиболее часто упоминающиеся в
тексте, показана их взаимная связь.
На самом верху находятся, естественно, Ометеотль
и его женское и мужское обличья.
Также являются ипостасями Ометеотля, но
помещены отдельно Тонакатекутли и Тонакасиуатль—
«владыки нашей плоти», которые в структуре
космоса олицетворяют также день и ночь; поэтому они
располагаются рядом с отождествляемыми с ними
божествами, Солнцем и Луной, представляющими в
свою очередь божественную пару.
Поскольку указанные боги причастны к появлению
так называемых четырех Тескатлипок, первыми за
ними следуют белый Тескатлипока, которым был
наш основной персонаж Кецалькоатль, и два его
воплощения — Ээкатль и ТлауискальпантекуТли;
последний изображен вместе с Шолотлем, своим
братом-близнецом,—они олицетворяют планету Венеру,
восходящую и заходящую. По обеим сторонам от
него Тескатлипоки: красный — Шипе-Тотек,
черный—собственно Тескатлипока и синий — более
поздний Тескатлипока, который являлся таковым
вплоть до ацтекского периода.
%.
40
За ними следует группа богов, которых мы
помещаем в середине, хотя, принимая во внимание их
связь с земными проблемами, их место находится
непосредственно на земле. Эти боги часто
взаимодействуют с высшими божествами (одновременно
выступая в качестве земных богов), поэтому их
целесообразно расположить именно между небесными
и собственно земными богами. Это Шиутекутли, Иц-
папалотль, Истапальтотек, Ауятеотль, Тласольте-
отль, Ишкуина, Шочипильи и Шочикецаль.
Следующая группа представлена такими богами,
как, например, Тлальтекутли, являющимся по
преимуществу божеством Тлальтикпака, подобно тому
как Ометеотль является божеством небесных сфер.
И если Синтеотль, Коатликуэ, Чантико, Патекатль,
Маяуэль, Ишнештли, Тепейолотли и Уэуэкойотль—
без сомнения земные божества, то возникающий
вопрос, где расположить Тлалока—бога, который
живет на небе и от которого зависит жизнь на
земле,— следует решить, поместив его рядом со
своей парой женского рода Чальчиутликуэ и их
помощниками Тлалоками в непосредственной близости
от земли. Схема завершается главными богами
подземного мира—Миктлантекутли и Миктекасиуатль.
Вот тридцать пять божеств, представляющих все
космические силы в их вечном взаимодействии. Два
или три из них упоминаются здесь впервые.
ОМЕТЕОТЛЬ
Ометеотль, «владыка двойственности»,
его имя происходит от двух слов науа—
оме, «два», и теотль, «бог». Но у него есть
и другие имена: Ипальнемоуани, «тот,
благодаря которому существует жизнь»;
Тлоке Науаке, «владыка близкого
соседства»; Йоуальи Ээкатль, «ночь и ветер»,
то есть, как поясняет Саагун, «невидимый
(как ночь) и неосязаемый (как ветер)»;
Мойокояцин, «тот, который создает
самого себя». Как видно из перевода, эти
имена суть не что иное, как
неотъемлемые атрибуты Ометеотля. Кроме того,
Ометеотль может выступать в других
ипостасях—в зависимости от функции,
выполняемой во Вселенной. Мигель Леон-
Портилья называет их со всей полнотой:
«владыка и владычица двойственности»
(Ометекутли, Омесиуатль), «владыка и
владычица нашего существования (нашей
плоти)» (Тонакатекутли, Тонакасиуатль),
«мать и отец всех богов», «старый бог»
(ин тетеу инан, ин тетеу ита) (Уэуэтеотль);
в то же самое время это «бог огня»
(Шиутекутли), который обитает в его
пупке (тле-шик-ко: в пупке огня); «зеркало
дня и ночи» (Тесканештия, Тескатлипока);
«светило, которое придает блеск
предметам и сверкающему платью из звезд»
(Ситлальятонак, Ситлалиникуэ); «наша
мать, наш отец» (ин Тонан, ин Тота) и,
наконец, это «Ометеотль, который живет
в месте пребывания двойственности»
(Омейокан).

ТОНАТИУ
«Тот, который дает тепло», «тот, который
делает день», одно из высших божеств
пантеона науатль; в образе
Уицилопочтли—бога войны и человеческих
жертвоприношений—он был главным богом у
ацтеков. Ацтекский реформатор Тлака-
элель, начало деятельности которого
относится ко времени Ицкоатля (правил с
1424 г.), считался его советником, кем-то
вроде правителя за троном. Он
способствовал освобождению ацтеков из-под те-
панекского ига и осуществил ряд реформ,
главной из которых была религиозная
реформа, направленная на упразднение
ритуалов, связанных с почитанием Ке-
цалькоатля, и возвеличивание культа
кровожадного Уицилопочтли, а также на
создание военно-мистической концепции
Вселенной. Согласно ей, Уицилопочтли не
мог существовать (а также,
следовательно, и люди), не питаясь кровью воинов,
принесенных в жертву в храме или
умерших на поле боя. С возобновлением войн
по религиозным мотивам ацтеки как бы
взяли на себя ответственность
поддержания жизни во Вселенной. Туловище Тона-
тиу было красного цвета—цвета востока,
плюмаж и щит—белого цвета—цвета
запада, связанного с Кецалькоатлем
поскольку Венера, в соответствии с
существующей версией, являлась посланником
и жрецом Солнца. Щит, стрелы и атлатль,
или «копье-дротик», характеризуют его
как небесного воина; птицы, связанные с
этим образом,—орел и попугай —
гуакамая.
ТОНАКАТЕКУТЛИ—ТОНАКАСИУАТЛЬ
Под этими именами Ометеотль
занимается созиданием, выступая в виде ночи и
дня, солнца и луны. Он начинает свою
деятельность, создав четырех Тескатли-
пок. В то же время он несет обязанность
поддержания существования своих
созданий. Отсюда и происхождение его имени:
го, «наш», накатль, «плоть
(существование)», текутли, «владыка»—то есть
«владыка нашей плоти (существования)». С
теми же частями слова, но с сиуатль
(«владычица») на конце это означает
«владычица нашей плоти».

МЕСТЛИ
Луна является парой женского рода для
Солнца или, в соответствии с концепцией
двойственности,—женским началом,
которое взаимодействует с Солнцем в
процессе сотворения мира. По некоторым
версиям она является супругой Венеры,
прародительницей людей, животных и
растений.
Ацтекская мифология помещает ее в Тео-
тиуакане—месте происхождения богов.
Двое из них были избраны, чтобы
воплотиться в небесные светила посредством
самосожжения. Самый скромный, Нанау-
ацин, «покрытый язвами», бросился без
страха в огонь и превратился в Солнце, в
то время как надменный, но трусливый
Тексистекатль, «владыка раковин»,
промедлил какое-то время, упал лишь в золу
и за это заслужил меньше блеска,
превратившись в Луну. Одно божество в
наказание бросило в лицо ему кролика; поэтому,
согласно верованиям ацтеков, когда на
небе полная луна, на ее диске виден
сидящий кролик. Ее календарное
название—Науи Текпатль («4. Кремневый
нож»). Иногда Луна изображается с
раковиной на спине, что указывает на
существование связи с Ээкатлем.
42
ШИПЕ-ТОТЕК
Определить значение слова шипе трудно;
наиболее вероятно, это «тот, который
имеет кожу» или «тот, который имеет
крайнюю плоть». Тотек означает «наш
владыка».
Праздник в честь этого божества
происходил у ацтеков в месяц Тлакашипеуали-
стли, то есть во время «совершения
людьми обряда шипе»', жрецы наряжались в
кожу, содранную с пленников, что
символизировало приход весны, времени года,
когда земля покрывалась зеленью,
олицетворявшей плодородие. Именно по этой
причине зеленая яшма очень ценилась у
индейцев доколумбовой эпохи. Шипе-
Тотек был, таким образом, богом весны и
плодородия.
Некоторые исследователи полагают, что
он является олицетворением Кецалькоат-
ля, будучи одним из четырех Тескатли-
пок. Говорится, что оба божества
предавались покаянию на холме Серро-де-ла-
Эспина; Шипе сотрудничал с Кецалькоат-
лем как с божеством —
основоположником обряда покаяния.
Утверждается также, что с вершины холма
Прегон незадолго до падения Тулы он
призывал тольтеков к покаянию. Его
цвета—красный и белый, те же, что у
Солнца и Кецалькоатля как планеты
Венеры. Альфонсо Касо и другие
исследователи полагают, что это божество
заимствовано ацтеками у народа йопи—
этнической группы, жившей в горах
Герреро.

УИЦИЛОПОЧТЛИ
Это божество является главным богом
ацтеков. Мы уже знаем, что Тлакаэлель,
знаменитый советник ацтекских
правителей, создал военно-мистическую
концепцию, центральное место в которой
занимают Солнце и человеческие
жертвоприношения в честь Уицилопочтли как
небесного светила.
В знаменитом «Повествовании о
переселении» (кодексе, рассказывающем об
одиссее ацтеков со времени их исхода из
места под названием Астлан до прихода в
Теночтитлан) он появляется часто в виде
колибри, поскольку имя Уицилопочтли
означает «колибри слева»; дело в том, что
юг, страна голубого цвета, характерного
для этого божества, находится слева,
если определять страны света, как
индейцы, стоя лицом к западу. Он родился от
Коатликуэ в год Се Текпатль («1.
Кремневый нож»). Миф о его рождении известен
нам со слов информантов Бернардо де
Саагуна.
Текст объясняет, как Уицилопочтли,
будучи рожденным Коатликуэ—«землей»,
побеждает Луну и звезды —Койольшауки,
Сенцон Уицнауа и Сенцон Мимишкоа.
РОЖДЕНИЕ УИЦИЛОПОЧТЛИ
Очень почитали мексиканцы
Уицилопочтли,
поскольку знали они, что появился
на свет он следующим образом:
в Коатепеке, по дороге на Тулу,
жила одна женщина
по имени Коатликуэ.
Она была матерью 400 южан
и одной их сестры
по имени Койольшауки.
Эта Коатликуэ, предаваясь там покаянию,
подметала—она имела обязанность
подметать —
и тем самым искупала свои грехи
в Коатепеке, «Горе Змеи».
Однажды, когда Коатликуэ подметала,
на нее упал плюмаж;
она спрятала его к себе во влагалище
как ни в чем не бывало.
В этот момент Коатликуэ забеременела.
Увидев, что их мать
беременна, 400 южан
сильно разгневались и спросили:
— «Кто это сделал?
От кого ты беременна?
Это нам поношенье и бесчестье».
А их сестра Койольшауки
сказала:
— «Братья, она нас обесчестила,
и мы должны убить нашу мать,
развратницу, которая уже забеременела».
— «Кто начинил тебя тем,
что ты носишь в животе?..»
Но сын ее Уицилопочтли, который был
в чреве, приободрил ее, сказав:
— «Не бойся, я знаю,
что мне надо делать...»
И когда наконец,
договорившись,
400 южан были готовы
убить ее, покончить со своей матерью,
они направились к ней,
и вела их Койольшауки ...
И тогда спросил еще раз
Уицилопочтли Куауитлиака,
который наблюдал за звездами и луной:
— «Смотри хорошенько,
откуда они подойдут».
Тогда сказал ему Куауитлиак:
— «Они уже на вершине, уже подходят,
и ведет их Койольшауки».
В этот момент родился Уицилопочтли...
И когда Уицилопочтли предал их
смерти, дав выход своему гневу,
он лишил их нарядов и украшений,
их анекуйотль, завладел ими,
надел их на себя,
сделал своими атрибутами...
И его культ происходит оттуда,
из Коатепека, «Горы Змеи»,
где он существовал
с древнейших времен»12.
43

КЕЦАЛЬКОАТЛЬ-ЭЭКАТЛЬ
Два божества, соединенные в одном. По
мнению комментаторов кодексов Телле-
риано-Реймского и Ватиканского
латинского 3738 (второй является, по мнению
П. Риоса, копией первого), Тонакатекутли
в процессе сотворения мира одним
дуновением разделил воды неба и земли и
таким образом придал последней
определенную форму, а потом другим
дуновением создал своего сына Кецалькоатля,
поручив ему миссию спасения мира
посредством самопожертвования и
покаяния. Поэтому Кецалькоатль—дуновение
творца—является также Ээкатлем, богом
ветра, среди обязанностей которого
чистка дорог для Тлалока, бога воды.
Раковина в виде пекторали на шее
Кецалькоатля издает божественные звуки, когда
ветер проходит по ее спирали; поэтому
она называется Ээкайлакакоскатль,
«раковина, украшение ветра». Возможно, звук
раковин, который раздавался в полночь в
храмах Теночтитлана, призывал к
покаянию.
Кецалькоатль изображен в кодексах с
телом, раскрашенным в черный цвет, что
характерно главным образом для жрецов.
Как инициатор ритуала
самопожертвования, он представлялся с костью на
голове, поскольку помимо шипов магея в
ритуальных церемониях использовались
иглы из костей орла.
С его тела спускается зеленая лента,
украшенная синим диском, которая
означает чальчиуатль, или «драгоценная
жидкость»,—кровь кающихся людей. Из
других жреческих атрибутов ему присущи,
например, курильница или кадило, жезл в
виде змеи, называвшийся шонекульи, и
мешочек для копаля. Рот его закрывает
маска в виде клюва птицы, которая на
некоторых изображениях украшена
змеиными зубами. На голове бога головной
убор конической формы из тигровой
шкуры— оселокопильи, украшенный бирюзой
и кружевным бантом. Также из тигрового
меха сделаны его нагрудный панцирь с
раковинами по краям, ручные и ножные
браслеты. На ушах видны бирюзовые
диски с прикрепленными к каждому из них
красной кисточкой и раковиной,
называемой эпколольи. Его плюмаж выделяется
среди других, будучи украшен черными
вороньими перьями и красными перьями
гуакамайи, что, согласно Кодексу
Борджиа, означает «ночное солнце».
Иногда он изображается с бородой—
символом старости, поскольку он
является одним из богов-творцов и поэтому
довольно стар. Другие атрибуты, которые
ему присущи: чимальи, или «щит»,
колибри, берущее сок из цветка, и струя крови
в виде змеи—символ
самопожертвования.

ТЛАУИСКАЛЬПАНТЕКУТЛИ
Чудовищный пес, брат-близнец Кецалько-
атля, планета Венера как вечернее
светило. Мы уже знакомы с ацтекским мифом о
сотворении богами в Теотиуакане Солнца и
Луны. Когда оба небесных светила
появились на востоке, они были неподвижны;
боги ломали голову над тем, как привести
их в движение; наконец они спросили у
Солнца причину его неподвижности, и
ответ был ужасен: оно требовало, чтобы
были принесены в жертву другие боги—
звезды и планеты. Тлауискальпантекутли
выпустил в него стрелу, чтобы ранить его,
но Солнце перехватило ее и убило Венеру
и других богов. Поэтому, возможно,
Венера превратилась впоследствии в слугу
Солнца, небесного посланника,
обязанностью которого было сопровождать души
воинов, погибших на поле боя.
Последним, кто погиб, был Шолотль,
брат-близнец Венеры,—иногда первая, а
иногда последняя звезда, исчезающая в
лучах Солнца. Так как близнецы были
чудовищами, а Шолотль являлся также
богом близнецов, необыкновенным
колдуном, уничтожить его было не так просто.
Сначала он превратился в мешолотль,
«двойной магей», затем в двойную
кукурузу, во всевозможные двойные и потому
чудовищные существа, пока не стал ашо-
лотль, «ахолоте», которое обитает под
водой; там его и убило Солнце. С тех пор
слово Шолотль вносит в значение слов, в
состав которых оно входит, оттенок
чудовищного.
Хотя это божество также является одним
из воплощений Кецалькоатля, оно
рассматривается отдельно, поскольку в этом
персонаже соединились Кецалькоатль-бог
и Кецалькоатль-человек; последний,
пожертвовав собой, превратился в Венеру и
был обожествлен под именем
Тлауискальпантекутли, «владыки Дома Утренней
Зари».
Как и у Кецалькоатля, название его
календарной даты —«1. Тростник», он часто
встречается с этим символом. Иногда он
изображается с телом красного цвета; это
показывает, что данное божество связано
как с востоком, так и с западом.
Примечательно, что такого же цвета тела воинов
на некоторых статуэтках и рисунках,
изображающих уауацин, или «пленных воинов»
(например, Кодекс Борджиа, с. 19).
На других изображениях этот бог
обладает характерной символикой: череп с
ножом в носу, что символизирует воинов,
погибших на поле боя. Этот факт
объясняет также, почему последние шли в
райскую обитель, находящуюся на
востоке: ведь Солнце, как и Венера, его
посланник, было божеством востока.
Аналогично и дата «1. Тростник», с
которой мог начинаться год, была связана с
востоком. С другой стороны,
единственным божеством, чьи изображения
имеются в Туле, городе Кецалькоатля, является
Тлауискальпантекутли (изображения
других божеств очень редки). И всегда он
предстает в виде воина. Наиболее
впечатляющие его изображения—
знаменитые «атланты». Любопытный
факт, что Кецалькоатль, хороший жрец и,
по существу, пацифист, превращается в
грозного воина, становясь
Тлауискальпантекутли. Возможно, это еще одно из
проявлений его двойственности.
45

ТЕСКАТЛИПОКА
Как отмечает Саагун, Тескатлипока
считался всемогущим богом, невидимым,
проникавшим в любое место на земле и в
подземном мире. Его называли также
Некок Яотль, сеятелем вражды между
разными сторонами, поскольку он
«управлял войнами, противоречиями и
раздорами». Он распределял богатства и славу и
лишал владения ими, когда ему
вздумается. Он олицетворял Луну и ночное небо и
в этом смысле противостоял Солнцу,
которое он одолевал ночью с помощью
своей полуночной силы.
Как ночное небо, он изображался в виде
шкуры ягуара, пятна на которой означали
звезды; поэтому морда ягуара стала его
маской. Одной ноги у него не было, а
вместо нее он носил зеркало; отсюда его
имя Тескатлипока, «курящееся зеркало».
На своих изображениях он предстает с
украшением на голове в виде перьев
кецаля и других белых перьев, с диадемой
из человеческих сердец и красным
цветком впереди, возможно, потому, что, как
говорилось в древних поэтических
произведениях, сердце человека является
«благоухающим цветком, распустившимся
в полночь». На затылке он также носит
зеркало, давшее ему имя, с языком
пламени и струйкой дыма вокруг, а также
белыми перьями, которые
символизировали жертвоприношение. Он был также
богом провидения и помимо Мехико
почитался во многих других местах, особенно в
Тескоко. Покровитель колдунов и
грабителей, он в то же время вечно молод
(Тельпочтли), и его знак—кремневый нож
текпатль или истли. Под именем Истлако-
лиуки, «кривой обсидиановый нож», он
являлся владыкой холода и льда, греха и
нищеты, а также всего ночного.
Будучи ночным богом, он изображался с
телом черного цвета, с лицом,
раскрашенным желтыми и черными полосами,
называвшимися Иштлантлатлаан, которые
характерны для всех Тескатлипок, но
различны по цвету: красные и желтые у
Шипе, синяя и желтая у Уицилопочтли.
ШИУТЕКУТЛИ
Называется также Ишкосауки, «темно-
желтый», Куэсальцин, «владыка пламени
огня», и Уэуэтеотль, «старый бог». И
действительно, это, возможно, самое
древнее божество в Месоамерике. Шиуко-
атль, «огненная звезда»,—его науаль, или
двойник. Если мы помним, обязанностью
этих змей является перемещение Солнца
по небосводу. Этому богу посвящались
различные обряды и жертвоприношения;
самым жестоким из них был обряд
сжигания людей в его честь.
Первый месяц календаря науатль—
Искал ьи-посвящен этому богу, и каждые
восемь лет устраивался большой
праздник в его честь; он устраивался
также всякий раз по завершении 584-
дневного цикла, связанного с Венерой, и
солнечного года. Первооткрывателями
огня были мужчина и женщина, которые,
добыв его, вознамерились поджарить
рыбы для еды, но боги, разгневанные такой
дерзостью, покарали их, отрезав им
головы. Огонь был священным.
46

АУЯТЕОТЛЬ—ТЛАСОЛЬТЕОТЛЬ—
ИШКУИНА
Эти божества представляли собой
удивительное соединение противоположностей,
поскольку, с одной стороны, они толкали
людей к чувственным наслаждениям, к
физической любви и разным
злоупотреблениям, а с другой—должны были
подвергать их наказанию, иногда ужасному. В
частности, Тласольтеотль, «богиня грязи»,
отпускала потом им грехи посредством
ритуала, напоминавшего исповедь.
Тласольтеотль получила различные имена, и
среди них Ишкуина; возможно, ее культ
пришел от уастеков. Она часто
изображалась в одежде из кожи жертв, так же как
Шипе-Тотек, но ее отличали лента из
нескрученных волокон хлопка, которую
она носила на голове вместе с двумя
малакатес, или веретенами, и черное
пятно, закрывавшее нос и рот. Возможно,
именно благодаря хлопку и веретенам, по
мнению некоторых исследователей, она
считалась также богиней ткачества. Ее
сын — Синтеотль, «бог кукурузы». Обряды
в ее честь совершались в месяц Очпани-
стли, «в который подметают»; поэтому
она предстает с веником в руке. Ее
жрецы пользовались большой властью,
поскольку помимо исповедания они
составляли гороскопы для новорожденных;
поэтому она считалась также богиней
рождения и родов. По аналогии ее жрецы
были также служителями божеств земли
и плодородия. Ауятеотль—божество,
менее известное, но о котором Торкемада
пишет: «божество бездельников, бродяг,
фокусников, людей пустых и
презираемых».
ИЦПАПАЛОТЛЬ-ИЦТАПАЛЬТОТЕК
Оба являются божествами
жертвоприношений. Об Ицпапалотль, «обсидиановой
бабочке», говорится, что она была
низвергнута с небес на землю Тонакатекутли
и Тонакасиуатль за то, что, срезая цветы
в небесном саду, порезала дерево,
которое начало кровоточить, и этим самым
вызвала гнев богов. Ее падение с небес
символизирует закат светил. На листе 15
Бурбонского кодекса она изображена не
как бабочка, а как птица, у которой
вместо перьев ножи, раскрашенные в
красный и белый цвета—символы
жертвоприношения. На других изображениях
она предстает в виде бабочки, у которой
желтое тело, свойственное небесным
светилам, и ножи на крыльях и в носу.
Ицтапальтотек—божество человеческого
жертвоприношения. Носит жертвенный
нож, раскрашенный в красный и белый
цвета, характерные для Солнца, планеты
Венеры и жертвоприношения. Через
открытый зубастый рот видно лицо
существа, одетого в желтую кожу жертвы. В
правой руке бог держит раковину, звуком
которой он призывает к покаянию и
самопожертвованию, а в левой—посох
посланника, поскольку считается, что
каждый человек, умерший на жертвенном
камне, несет послание от людей
Венере—великому небесному посланнику,
который в свою очередь передает его
Солнцу.
47

ПАТЕКАТЛЬ —МАЯУЭЛЬ
Необычайно важным растением для
ацтеков был магей, из которого они
изготовляли пульке и другие напитки; от него они
также имели волокно, называвшееся
иштле, шипы для ритуальных
кровопусканий и наружную оболочку, шедшую на
изготовление бумаги. Растение было
обожествлено под именем Маяуэль, «та, у
которой четыреста (или несчетное число)
сосков»; оно должно было питать своих
четыреста детей —Сенцон Тоточтин, или
«четыреста кроликов»,—божеств
опьянения, которые в свою очередь имели
множество обликов. Это были боги,
распространенные у различных народов
Мексиканского нагорья, и их имена происходят
от названий племен, покровителями
которых они были. Самым главным из них был
Оме Точтли, «два кролика»; также были
известны Тепостекатль, почитаемый в Те-
постлане (штат Морелос), о котором
говорится, что он, как Кецалькоатль и Уицило-
почтли, появился в результате
непорочного зачатия. Парой мужского рода Маяуэль
был Патекатль, олицетворявший
растения, которые добавлялись в пульке,
чтобы «улучшить» его; из них самым главным
было окпатли, от которого пульке
становился чудодейственно-пьянящим и
могущественным.
ШОЧИПИЛЬИ — ШОЧИКЕЦАЛЬ
Шочипильи тесно связан с Синтеотлем и
другим божеством, являющимся,
возможно, другим обличьем его же самого,
которое известно по календарному названию
как Макуильшочитль, или «5. Цветок».
Шочипильи, «господин цветов», был богом
весны, танцев, любви. Изображался
украшенным цветами, бабочками и с жезлом,
называвшимся йолопильи, на который
было нанизано сердце. Его символ,
называющийся тональо, имеет четыре точки,
означающие солнечное тепло, поскольку
это божество было связано с Солнцем;
некоторые исследователи считают, что он
близок к красному Тескатлипоке, или
Шипе. Он являлся также покровителем
игр и спорта. Его женская пара—
Шочикецаль, «прекрасный цветок» или
«прекрасное перо», которая олицетворяет
красоту, любовь, пение и другие приятные
вещи. Выделяется прежде всего тем, что
носит на голове два плюмажа из перьев
кецаля, называемых омекецальи. Она
является богиней цветов и домашних дел, а
также куртизанок, ауяниме, или «женщин
легкого поведения», которые живут с
холостыми солдатами, поскольку сама в
свое время была похищена Тескатлипо-
кой —воителем севера. Она была
почитаема особенно у шочимильков,
занимавшихся выращиванием цветов—делом,
которым они продолжают заниматься сейчас.
ТЕПЕЙОЛОТЛИ
Его имя означает «сердце холма». Он был
тигром, поэтому в одно и то же время
являлся воплощением Тескатлипоки, а
также, возможно, Тлалока. Своим
именем—«сердце холма»—божество
обязано тому факту, что холмы считались
хранилищами воды, принадлежавшей Тла-
локу; его голос являлся эхом, которое
звучало в горах.
48

ТЛАЛОК—ЧАЛЬЧИУТЛИКУЭ
Естественно, что в доиспанской Мексике,
где экономической основой было
сельское хозяйство, божества, связанные с
водой, необходимые для добывания воды,
чтобы питать ею землю, имели огромное
значение. Известно, что водные божества
существуют во всей Месоамерике и
являются одними из самых древних: Чаак—у
майя, Тахин—у тотонаков, Косихо—у са-
потеков, Цауи—у миштеков; везде мы
встречаем богов вод. У науа водные
божества составляют пару: Тлалок—
Чальчиутликуэ. По мнению Зелера,
название Тлалока происходит от слова тлалоа,
что на языке науатль означает
«спешить», но Мигель Леон-Портилья считает,
что оно образовано от слов тлальи,
«земля», и ок, обозначающего «нахождение
где-либо»; в переводе это означает «кто
находится на земле, кто делает ее
плодородной». Альфонсо Касо полагает, что
оно означает «тот, который покрывает
травой». Значение этого слова, таким
образом, неясно. Чальчиутликуэ—это
«владычица в платье, украшенном
яшмой». Существуют различные версии
относительно происхождения и
взаимоотношений этих двух божеств. Согласно одной
версии, они были созданы четырьмя Тес-
катлипоками, и Тлалок жил в доме из
четырех комнат и с большим внутренним
двориком. В комнатах проживали также
Тлалоки, их помощники, которые были
низкого роста и у которых было
несколько горшков и палок; получив приказание
от Тлалока, они переворачивали горшки в
указанном месте, чтобы шел дождь, а
чтобы вызвать молнию, разбивали горшки
палками. В соответствии с другой версией
молния возникала, когда они бросали на
землю кремневые топоры, которые при
ударе об нее высекали искры. Согласно
еще одной версии, Чальчиутликуэ была не
женой Тлалока, а его сестрой, а у
Тлалока первой женой была Шочикецаль,
которую у него похитил Тескатлипока; потом
он женился на Матлалькуэитль, «богине в
зеленом платье»; это имя носила
знаменитая гора, известная сейчас под
названием Ла-Малинче. Нам известно, что
древние мексиканцы связывали воду с горами,
потому что считали, что она хранится в их
пещерах, а затем бьет из-под земли в
виде ключей. На склонах некоторых гор
долины обнаружены археологические
находки, свидетельствующие о
существовании культа воды.
Ближайшая к Мехико гора называлась и
продолжает называться сейчас Тлалок;
на ее вершине сохранились руины
святилища, куда ацтеки приходили, чтобы
совершать жертвоприношения. Жертвами в
честь Тлалока становились пленники,
одетые наподобие бога, и самые
маленькие дети, которые ценились тем больше,
чем сильнее плакали, поскольку своим
плачем они как бы предвещали хороший
дождь. Отличительной особенностью
Тлалока являлась его маска, которая, если
взглянуть спереди, напоминала очки и
усы. Его тело было выкрашено в черный
цвет, как грозовые тучи, а перья цапли —
астатоцонтли, которые украшали его
головной убор, символизировали светлые
тучи. На затылке божества виден
складной бумажный веер, а на лбу—
драгоценный камень с двумя перьями ке-
цаля—символ непогоды, называемой ке-
цальмиауайо. Это было
доброжелательное божество, но, если его разгневать,
оно насылало наводнения, обледенение,
засуху, град, громы и молнии.
Чальчиутликуэ была богиней моря,
уэятль, и озер. Мексиканский залив
назывался Чальчиутликуэйекатль, или «вода
богини Чальчиутликуэ». Название ее
календарного дня—Чикоме Мальинальи,
или «8. Трава», а украшением ей служили
безделушки из бумаги, выкрашенной в
синий и белый цвета, и нечто похожее на
расплавленный каучук. Самым
характерным в ее внешности являлась бело-
голубая лента с кисточками, которая
свисала по обеим сторонам лица. У торговцев
солью была богиня, известная по имени
Уиштосиуатль, чьи изображения ясно
идентифицируют ее как богиню воды, но
ее одежда была не синей, а белой. Нет
точных данных, позволяющих выяснить,
является эта богиня женой Тлалока или
дочерью его и Чальчиутликуэ,богини моря.
ТЛАЛОКИ
Они являются помощниками Тлалока.
Неизвестно точное их число, но ясно, что их
было не меньше четырех—по одному для
каждого направления света. Их
связывали с тучами; так говорится о красной
туче, а также белой, желтой и черной
тучах. Также утверждается, что они
являются богами гор, возможно, потому, что
внутри их как будто бы находится вода,
или потому, что тучи во время дождя
касаются гор. Как утверждает Саагун, им
также приносились в жертву дети, у
которых вырывали сердца на склонах высоких
гор, где обитали боги.
49

ТЛ АЛ ЬТЕКУТЛ И — КОАТЛ ИКУЭ
Эти божества не обязательно образуют
пару, однако оба являются земными.
Известно, что у многих народов земля
связана с идеей смерти не только потому,
что хранит в себе тела умерших, но также
потому, что за земным горизонтом
скрываются небесные светила (или боги),
которые заходят на западе и опускаются в
подземный мир. Иногда землю
представляют чем-то вроде чудовища—
наполовину рыбы, наполовину ящерицы, а
иногда в виде лягушки, с мужским именем
Тлальтекутли, «владыка земли», тогда
как все другие боги земли—женского
рода. У лягушки имеются клыки, а на
лапах—когти. Поскольку божество
связано с понятием смерти, у него вьющиеся
волосы, как у всех богов смерти,
населенные нередко сороконожками,
скорпионами, пауками, змеями и другими ночными и
ядовитыми обитателями. Двойственную-
созидательную и одновременно
разрушительную—функцию имеют, по всей
вероятности, три божества, представляющие
землю: Коатликуэ, Сиуакоатль и Тласоль-
теотль. В действительности Сиуакоатль
является одним из имен Коатликуэ—
божества, занимающего исключительно
важное место в ацтекской мифологии;
Коатликуэ означает «владычица в
змеином платье», она считается великой
самкой, поскольку является матерью всех
богов, Солнца, Луны, звезд и всех людей.
Мы уже знаем, как она стала матерью
Уицилопочтли, который после своего
чудесного рождения разгромил Луну и
звезды. Одна удивительная скульптура (из
Национального музея антропологии)
изображает Коатликуэ как олицетворение
идеи, а не как разумное существо,
несмотря на наличие антропоморфных черт.
Богиня изображена без головы; вместо
нее видны две струи крови в виде двух
змей, орнаментированных яшмой, пасти
которых смыкаются: это богини,
родившиеся от Коатликуэ. Но так как она
является еще праматерью людей, ее платье
изображается в виде обыкновенных змей
без орнамента из яшмы. На нижних
конечностях богини—когти, потому что она еще
и Тласольтеотль, «пожирательница
нечистот»; изображается сидящей на спине
черепахи. На спине у нее украшение из
сплетенных полосок красной кожи—
атрибут божеств земли—с подвешенными
к нему раковинами. На поясе вместо
пряжки—череп; сохранившиеся на нем
глаза как бы указывают, что смерть в
действительности является началом
новой жизни, а свисающие высохшие груди
богини—следствие вскармливания
многочисленных детей.
Ее ожерелье из человеческих сердец и
рук—символ жертвоприношения.
Известна также под именем Тоси, «наша
бабушка».
УЭУЭКОЙОТЛЬ
Это бог веселья, танцев и пения. Он
являлся также богом сладострастия и
плодородия. Изображается с телом,
раскрашенным в красный цвет, как божества
востока. Держит в руке погремушку, звук
которой должен имитировать звук дождя,
без которого земля утратила бы
плодородие (возможно, поэтому мексиканские
танцоры до сих пор используют
погремушки). Лицо божества видно из открытой
пасти койота; носит украшения в виде
перьев кецаля и бирюзы,
символизирующей зеленый цвет, в который одеваются
поля, напитавшиеся водой. К раковине,
подвешенной в виде пекторали, и к
погремушке прикреплены весенние цветы.
Возможно, предмет, который он имеет в
правой руке, и человеческая рука
символизируют охоту.
ЧАНТИКО
Означает «у очага»; носит также имя
Куаушолотль. В городе Теночтитлане ей
был посвящен храм 29 (по нумерации
Саагуна), называвшийся Тетлама, «очаг»
или «общий дом». Возможно, это была
богиня домашего очага, но с атрибутами
небесного воина: накидка красного и
белого цветов (атлачинольи и асташельи),
которая спускается с головы поверх
красного с белой каймой облачения.
Первая является символом одержанной
победы, а второе—ритуального
гладиаторского поединка. Ее тело выкрашено в
желтый цвет, а с одежды свисает полоска
тигровой шкуры с маленьким черепом,
украшенная раковинами; это сближает ее
с божествами смерти.
50

ИШНЕШТЛИ
Ее имя означает «зола в глазах (или на
лице)», и, возможно, она является одним
из воплощений Шочикецаль, богини
любви; поэтому она представлялась иногда
покровительницей плодородия и веселья.
Ее также изображали предающейся
покаянию; посыпав себе в глаза золы, она
плачем вызывала дождь. В левой руке
богиня держит сосуд с человеческими
экскрементами, которые означают
прегрешения; своим покаянием она очищает
человеческий род.
МИКТЛАНТЕКУТЛИ —
МИКТЕКАСИУАТЛЬ
Оба являются главным образом богами
Миктлана, «Страны мертвых». Миктланте-
кутли, «владыка Миктлана»,
изображается с телом, покрытым костями, и с
черепом на голове. На каждом из ушей
подвешены человеческие кости, а его наиболее
характерные украшения—бумажные
розетки на лбу и на затылке, которые
называются ишкочтечимальи и куэчкочте-
чимальи, свернутая белая бумажная
лента пантолольи и нечто вроде облачения
также из белой бумаги, называвшегося
аманеапольи. Его животные-спутники—
летучая мышь, паук и филин (теко-
лотль)—существо, с которым
связывались зловещие предзнаменования. И по
настоящее время считают его таковым
индейцы; существует пословица: «когда
филин кричит, индеец умирает». Миктлан-
текутли и Миктекасиуатль обитают в
девятом, а следовательно, в самом
глубоком из подземных миров—
Чикунамиктлане. Имеются и другие боги
мертвых, которые также выступают в
качестве супружеских пар13.
СИНТЕОТЛЬ—ШИЛОНЕН
Богиня всех продуктов питания имела имя
Чикомекоатль, но ацтеки каждое
съедобное растение превратили в божество.
Главным из них был бог кукурузы Синте-
отль, а Шилонен, его спутница, была
богиней хилоте, или «молодой кукурузы»,
«початком кукурузы». Иламатекутли,
«владычица в старом платье», являлась
сухим початком, покрытым уже желтыми,
сморщенными листьями. Ацтеки считали,
что початок, подобно женщине, в
процессе вызревания проходит через разные
стадии—этапы жизни. Шилонен была
одним из многих божеств, заимствованных
ацтеками, она изображалась в виде
молодой женщины, которую несет на плечах
жрец; голова ее была отрезана, что
символизировало отделение початка от
стебля.
51

КЕЦАЛЬКОАТЛЬ-БОГ, КЕЦАЛЬКОАТЛЬ-ЧЕЛОВЕК
КЕЦАЛЬКОАТЛЬ-БОГ
Разобраться в тех особенностях, которые бы
позволили отделить миф от истории, Кецалькоатля-бога
от Кецалькоатля-человека, весьма сложно.
Концепция Кецалькоатля-бога ни в коей мере не является
изолированной, равно как она не может считаться
производной от концепции Кецалькоатля-человека;
миф, его философское содержание нередко
отражается в судьбе человека, а та в свою очередь после
завершения им жизненного пути сливается с
исходным мифом, образуя одно сложное целое, что
затрудняет задачу разграничения бога и человека.
Вместе с тем оба объекта требуют индивидуального
подхода к их изучению. Образ мифологического
персонажа, в частности, можно описать,
основываясь на его отражении в космогонии, космологии и
мифологии.
Мифологическая деятельность Кецалькоатля-бога
соединяет в себе, сливая воедино, различные
понятия и черты. Будучи божеством, отличным от других
и обладающим специфической сферой
деятельности, он считается также одним из воплощений
высшего бога; отсюда его значение и сложность. Ке-
цалькоатль известен под разными именами: белый
Тескатлипока, Тлауискальпантекутли, Ээкатль, Шо-
лотль. В этих различных воплощениях заключена
вся его сущность как двуединого и вездесущего
бога. Он также является богом провидения, продуктов
питания, богом, близким к Тлалоку и его
помощником, тем, кто поддерживает равновесие между ма-
Для осуществления своих многообразных божественных функций
Кецалькоатль воплощается в различные образы: Белый Кецаль-
коатль, Тлауискальпантекутли, Шолотль, Ээкатль. Кецалькоатль.
Культура мешиков. Постклассический период. Музей человека,
Париж.
терией и духом, «владыкой покаяния». Но во всей
его мифологической деятельности выделяются
усилия, направленные на возрождение человечества
после четвертого разрушения мира. Именно он
посредством покаяния «заслужил» право создать
людей, чьи кости покоились в Миктлане—«Стране
мертвых».
Боги испытывали тоску, поскольку земля была
безлюдной. Как и в религиозной мифологии других
народов, они нуждались в культе со стороны людей.
В мифе, который излагается ниже, идет борьба
между жизнью и смертью. Когда Кецалькоатль,
желая воссоздать человечество, спускается в
загробный мир, Миктлантекутли противится этому замыслу
и пытается осложнить задачу Кецалькоатля; он
подвергает его испытанию, предлагая поиграть на
раковине без отверстий. Гусеницы, пчелы, шмели
приходят на помощь Кецалькоатлю. Уже владея
драгоценными костями, он попадает в яму-ловушку,
подготовленную по приказу Миктлантекутли.
Разбросанные, смешанные с другими, кости были изгрыза-
ны перепелами. Шолотль, его близнец, или науаль,
помогает Кецалькоатлю — после его
кратковременной смерти и воскрешения — достичь Тамоанчана.
Киластли, земное божество, дробит кости, а
Кецалькоатль, совершая обряд покаяния, окропляет их
кровью своего полового органа и создает таким
образом масеуалей. Его примеру последовали
другие боги, которые пожертвовали собой в Теотиуака-
не, чтобы создать Солнце и Луну; они совершили
это, чтобы «заслужить» людей. Так начинается
жизнь Пятого Солнца, а простой человек в
результате получает название масеуали, что означает
«заслуженный самопожертвованием (богов)». Уяснив
роль Кецалькоатля в сотворении людей нашей эры,
мы можем понять значение этого бога в структуре
религии и культуры.
53

СТЕЛА  1  ИЗ  ШОЧИКАЛЬКО
 ПУЧОК  ПЕРЬЕВ
ГЛАЗ
 ПРЕСМЫКАЮЩЕГОСЯ
 СОСУД
 ЧИСЛО  7
ТЕКПАТЛЬ 	ТЕКПАТЛЬ
 ш
 ПАСТЬ  ЯГУАРА
ПОДЗЕМНЫЙ  МИР
 ТЛАУИСКАЛЬПАНТЕКУТЛИ
 НАКИДКА,
 УКРАШЕННАЯ  ПЕРЬЯ!
 .
 РАЗДВОЕННЫЙ  ЯЗЫК
КИНКУНСЕ  ПОДСТИЛКА  К
 ■У  I
 СКОПЛЕНИЕ  ЛЕТ
ШИУМОПИЛЬИ
 ЧИКУАСЕ  ОЛЬИН
 ЧИСЛО  6
 ЧИКУНАУИ  КАЛЬИ
 ЧИСЛО  9
 СИМВОЛИЧЕСКОЕ
ИЗОБРАЖЕНИЕ
ВЕНЕРЫ  И  ТЛАЛОКА
 8  МАКУИЛЬИ  АКАТЛЬ
 12
 HJ  IDrl
 ,
 РИТУАЛЬНЫЙ  ЦЕНТР
 СТУПНИ  НОГ  НА  ПОДСТИЛКЕ,
УКАЗЫВАЮЩИЕ  НА  ДВИЖЕНИЕ
ВВЕРХ
 1 	I
 11 	МАКУИЛЬИ 	АКАТЛЬ
 ИСЛО  5
 СТУПНИ  НОГ  НА  ПОДСТИЛКЕ,
УКАЗЫВАЮЩИЕ  НА  ДВИЖЕНИЕ
ВВЕРХ
 13  ЧИКОМЕ  ТОЧТЛИ
 ЧИСЛО  7
 СТУПНИ  НОГ,  УКАЗЫВАЮЩИЕ
НА  ДВИЖЕНИЕ  ВНИЗ
 14
 15
 НАУИ  КАЛЬИ
ПРАВИТЕЛЬ
 ПОДСТИЛКА
ЧИСЛО  4
 ЧИКОМЕ  ТОЧТЛИ
 ЧИСЛО  7
 ЧИСЛО  5
 МАТЛАКТЛИУАНЙЕЙТОЧТЛИ
 10
 ЧИКУНАУИ  ТОЧТЛИ
 ШОЛОТЛЬ
16 	ВЕНЕРА
 СПУСК
В  ПОДЗЕМНЫЙ  МИР
 А  1:  Кецалькоатль  приступает  к  сотворению  человека,  находясь  в
загробном  мире.  А  2:  Человек—тигр  —  птица—змей.  Символы:  из
открытой  пасти  ягуара  с  раздвоенным  языком  видно  лицо
персонажа;  он  носит  накидку,  украшенную  перьями.  На  его
ушах—ээкайлакакоскатль,  или  «украшение  ветра».  В  верхней
части  слева  и  справа  изображен  знак  текпатль—символ  жерт¬
воприношения.  Сочетание  элементов,  характерное  для  Венеры
как  утренней  звезды:  Тлауискальпантекутли.
 Венеры  (кинкунсе)  и  Тлалока  (чальчиуитль).  В  8:  Макуильи
Акатль  («5.  Тростник»),  В  9:  Матлактлиуанйей  Точтли  («13.  Кро¬
лик»).
 А  3:  Чикоме  (7),  «глаз  пресмыкающегося».  Символ  «глаз  пресмы¬
кающегося»  обычно  изображается  с  пучком  перьев  в  центре.  Он
помещается  внутри  сосуда,  под  которым  располагается  изобра¬
жение  числа  «семь».  Возможно,  эта  дата  соответствовала  дате
Се  Акатль  («1.  Тростник»)  до  изменения  календаря.
 В  4:  Серия  дат  начинается  с  изображения  скопления  лет,
шиумопильи.  В  5:  Чикуасе  Ольин  («6.  Движение»).  В  6:  Чикунауи
Кальи  («9.  Дом»),  В  7:  Символ  с  элементами,  характерными  для
 С  10:  Чикунауи  Точтли  («9.  Кролик»)  и  ступни  ног,  указывающие
на  движение  вверх,  на  подстилке—символе  власти  и  могуще¬
ства.  С  11:  Макуильи  Акатль  («5.  Тростник»)  и  ступни  ног,
указывающие  на  движение  вверх,  на  подстилке—символе  вла¬
сти  и  могущества.  С  12:  Прибытие  персонажа  в  ритуальный  центр.
Может  быть  интерпретировано  также  как  его  объявление  или
воцарение  на  престоле.
 D13:  Чикоме  Точтли  («7.  Кролик»)—дата,  когда  персонаж  начи¬
нает  свой  спуск.  Ступни  ног,  указывающие  на  движение  вниз.
D14:  Науи  Кальи  («4.  Дом»).  Персонаж,  лежащий  на  подстилке,
что  указывает  на  его  силу.  D15:  Чикоме  Точтли  («7.  Кролик).  D16:
В  конце  дается  изображение  персонажа  без  головы  и  с  когтисты¬
ми  лапами—Шолотль  в  подземном  мире.  -

СТЕЛА 1 ИЗ ШОЧИКАЛЬКО
ПУЧОК ПЕРЬЕВ
ГЛАЗ
ПРЕСМЫКАЮЩЕГОСЯ
СОСУД
ЧИСЛО 7
ТЕКПАТЛЬ ТЕКПАТЛЬ
СКОПЛЕНИЕ ЛЕТ
ШИУМОПИЛЬИ
ЧИКУАСЕ ОЛЬИН
ЧИСЛО 6
12
РИТУАЛЬНЫЙ ЦЕНТР
13 ЧИКОМЕ ТОЧТЛИ
ЧИСЛО 7
СТУПНИ НОГ, УКАЗЫВАЮЩИЕ
НА ДВИЖЕНИЕ ВНИЗ
ПАСТЬ ЯГУАРА
ПОДЗЕМНЫЙ МИР
6 ЧИКУНАУИ КАЛЬИ
ТЛАУИСКАЛЬПАНТЕКУТЛИ
ЭЭКАЙЛАКАКОСКАТЛЬ
НАКИДКА,
УКРАШЕННАЯ ПЕРЬЯМИ
РАЗДВОЕННЫЙ ЯЗЫК
КИНКУНСЕ ПОДСТИЛКА КИНКУНСЕ
ЧИСЛО 9
СИМВОЛИЧЕСКОЕ
ИЗОБРАЖЕНИЕ
ВЕНЕРЫ И ТЛ АЛ ОКА
8 МАКУИЛЬИ АКАТЛЬ
СТУПНИ НОГ НА ПОДСТИЛКЕ,
УКАЗЫВАЮЩИЕ НА ДВИЖЕНИЕ
ВВЕРХ
14
11 МАКУИЛЬИ АКАТЛЬ
ЧИСЛО 5
СТУПНИ НОГ НА ПОДСТИЛКЕ,
УКАЗЫВАЮЩИЕ НА ДВИЖЕНИЕ
ВВЕРХ
НАУИ КАЛЬИ
ПРАВИТЕЛЬ
ПОДСТИЛКА
ЧИСЛО 4
15 ЧИКОМЕ ТОЧТЛИ
ЧИСЛО 7
ЧИСЛО 5
МАТЛАКТЛИУАНЙЕЙ ТОЧТЛИ
10
ЧИКУНАУИ ТОЧТЛИ
16
шолотль
ВЕНЕРА
СПУСК
В ПОДЗЕМНЫЙ
1 ТВОРЯЩИЕ РУКИ
ЧИСЛО 13
ЧИСЛО 9

А  1:  Кецалькоатль  приступает  к  сотворению  человека,  находясь  в
загробном  мире.  А  2:  Человек—тигр—птица—змей.  Символы:  из
открытой  пасти  ягуара  с  раздвоенным  языком  видно  лицо
персонажа;  он  носит  накидку,  украшенную  перьями.  На  его
ушах  —ээкайлакакоскатль,  или  «украшение  ветра».  В  верхней
части  слева  и  справа  изображен  знак  текпатль—символ  жерт¬
воприношения.  Сочетание  элементов,  характерное  для  Венеры
как  утренней  звезды:  Тлауискальпантекутли.
 А  3:  Чикоме  (7),  «глаз  пресмыкающегося».  Символ  «глаз  пресмы¬
кающегося»  обычно  изображается  с  пучком  перьев  в  центре.  Он
помещается  внутри  сосуда,  под  которым  располагается  изобра¬
жение  числа  «семь».  Возможно,  эта  дата  соответствовала  дате
Се  Акатль  («1.  Тростник»)  до  изменения  календаря.
 В  4:  Серия  дат  начинается  с  изображения  скопления  лет,
шиумопильи.  В  5:  Чикуасе  Ольин  («6.  Движение»).  В  6:  Чикунауи
Кальи  («9.  Дом»).  В  7:  Символ  с  элементами,  характерными  для
 Венеры  (кинкунсе)  и  Тлалока  (чальчиуитль).  В  8:  Макуильи
Акатль  («5.  Тростник»).  В  9:  Матлактлиуанйей  Точтли  («13.  Кро¬
лик»).
 С  10:  Чикунауи  Точтли  («9.  Кролик»)  и  ступни  ног,  указывающие
на  движение  вверх,  на  подстилке—символе  власти  и  могуще¬
ства.  С  11:  Макуильи  Акатль  («5.  Тростник»)  и  ступни  ног,
указывающие  на  движение  вверх,  на  подстилке  —символе  вла¬
сти  и  могущества.  С  12:  Прибытие  персонажа  в  ритуальный  центр.
Может  быть  интерпретировано  также  как  его  объявление  или
воцарение  на  престоле.
 D13:  Чикоме  Точтли  («7.  Кролик»)—дата,  когда  персонаж  начи¬
нает  свой  спуск.  Ступни  ног,  указывающие  на  движение  вниз.
D14:  Науи  Кальи  («4.  Дом»),  Персонаж,  лежащий  на  подстилке,
что  указывает  на  его  силу.  D15:  Чикоме  Точтли  («7.  Кролик).  D16:
В  конце  дается  изображение  персонажа  без  головы  и  с  когтисты¬
ми  лапами  —Шолотль  в  подземном  мире.
 54

СТЕЛА 3 ИЗ ШОЧИКАЛЬКО
А В С D
КАЙМА ИЗ ПЕРЬЕВ
4 СИМВОЛ ТЛАЛОКА
Э НАУИ ОЛЬИН ■!.
13 ЧИКУНАУИ ОСОМАТЛИ
ШМ 12 РИТУАЛЬНЫЙ ЦЕНТР
ВЛМ 5 ОМЕ АКАТЛЬ
ЧИСЛ04|Й ХтСП09
ЧИСЛО 2
IftJ" 6 ОМЕ АКАТЛЬ СТУПНИ НОГ, УКАЗЫВАЮЩИЕ 14
ПАСТЬ ЗМЕИ НА ДВИЖЕНИЕ ВВЕРХ ОЦЕЛОТ С РАЗДВОЕННЫМ ЯЗЫКОМ
СИМВОЛ ПОДЗЕМНОГО МИРА
КЕЦАЛЬКОАТЛЬ ЧИСЛО 2
ЭЭКАЙЛАКАКОСКАТЛЬ .. ..
МАТЛАКТЛИУАНИЕИ
Ыё}ш!§М АКАТЛЬ
НАКИДКА, УКРАШЕННАЯ ПЕРЬЯМИ
7 СТУПНИ НОГ, УКАЗЫВАЮЩИЕ НА
РАЗДВОЕННЫЙ ЯЗЫК СИМВОЛ ТЛАЛОКА ДВИЖЕНИЕ ВНИЗ
р Ш ЧИСЛ013
15
ШИУМОПИЛЬИ
СТУПНИ НОГ, ПОЧАТОК КУКУРУЗЫ
ИЕЦЦЙГ АКАТЛЬ УКАЗЫВАЮЩИЕ NA ДВИЖЕНИЕ ВВЕРХ,
КИНКУНСЕ НА ПОДСТИЛКЕ
i ми
Ш Щ СТРЕЛА
КАПЛИ КРОВИ
ЧАЛЬЧИУИТЛЬ „ МАТЛАКТЛИ АКАТЛЬ
ШЛвНмШЕи* ЯшЦ&К] 1* ЕЙ АКАТЛЬ
ЧЙСЛ0 4 9 ЧИКУНАУИ КАЛЬИ
*¿T? ЧИСЛ010 ЧИСЛО 3
ШЩ ЧИСЛО 9

СТЕЛА 3 ИЗ ШОЧИКАЛЬКО
КАЙМА ИЗ ПЕРЬЕВ
В
4
СИМВОЛ ТЛАЛОКА
НАУИ ОЛЬИН
ЧИСЛО 4
ОМЕ АКАТЛЬ
ЧИСЛО 2
12
РИТУАЛЬНЫЙ ЦЕНТР
13 ЧИКУНАУИ ОСОМАТЛИ
ЧИСЛО 9
6 ОМЕ АКАТЛЬ
ПАСТЬ ЗМЕИ
КЕЦАЛЬКОАТЛЬ
ЧИСЛО 2
ЭЭКАЙЛАКАКОСКАТЛЬ
НАКИДКА, УКРАШЕННАЯ ПЕРЬЯМИ
РАЗДВОЕННЫЙ ЯЗЫК
ШИУМОПИЛЬИ
СИМВОЛ ТЛАЛОКА
КИНКУНСЕ
АКАТЛЬ
КАПЛИ КРОВИ
ЧАЛЬЧИУИТЛЬ
ЧИСЛО 4
9 ЧИКУНАУИ КАЛЬИ
11
СТУПНИ НОГ, УКАЗЫВАЮЩИЕ
НА ДВИЖЕНИЕ ВВЕРХ
МАТЛАКТЛИУАНЙЕЙ
АКАТЛЬ
14
ОЦЕЛОТ С РАЗДВОЕННЫМ ЯЗЫКОМ-
СИМВОЛ ПОДЗЕМНОГО МИРА
10
ЧИСЛО 13
СТУПНИ ног,
УКАЗЫВАЮЩИЕ НА ДВИЖЕНИЕ ВВЕРХ,
НА ПОДСТИЛКЕ
МАТЛАКТЛИ АКАТЛЬ
СТУПНИ НОГ, УКАЗЫВАЮЩИЕ НА
ДВИЖЕНИЕ ВНИЗ
15
ПОЧАТОК КУКУРУЗЫ
СТРЕЛА
16 ЕЙ АКАТЛЬ
ЧИСЛО 9
ЧИСЛО 10
ЧИСЛО 3

А  1:  В  центре  —  чальчиуитль,  «капли  крови»  —  символ  жертвопри¬
ношения,  важное  понятие  в  концепции  Кецалькоатля.  Находятся
в  окружении  шиумопильи  и  кинкунсе.  Здесь  же  изображение
числа  науи,  которое  в  сочетании  с  указанным  символом  дает
обозначение  даты  («4.  Капли  крови»),  А  2:  Из  открытой  пасти
змеи  видно  лицо  человека-тигра-птицы-змея,  Кецалькоатля.  А  3:
Науи  Ольин  («4.  Движение»)  —  символ  нашей  эры,  Пятого  Солнца.
 В  4:  Символ  с  элементами,  характерными  для  Венеры  (кинкунсе)
и  Тлалока  (чальчиуитль).  В  5:  Оме  Акатль  («2.  Тростник»),  В.  6:
Оме  Акатль  («2.  Тростник»),  В  7:  Символ  с  элементами,  характер¬
ными  для  Венеры  (кинкунсе)  и  Тлалока  (чальчиуитль).  В  8:
Акатль  («Тростник»).  В  9:  Чикунауи  Кальи  («9.  Дом»).
 С  10:  Матлактли  Акатль  («10.  Тростник»),  С  11:  Ступни  ног,
указывающие  на  движение  вверх,  на  подстилке—символе  власти
и  могущества.  Матлактлиуанйей  Акатль  («13.  Тростник»),  С  12:
Ступни  ног,  указывающие  на  движение  вверх.  Прибытие  персона¬
жа  в  ритуальный  центр,  которым,  наиболее  вероятно,  является
Теотиуакан  (идентифицирован  по  архитектуре).
 D  13:  Чикунауи  Осоматли  («9.  Обезьяна»).  D  14:  Оцелот  с
раздвоенным  языком  —  символ  подземного  мира.  D  15:  Ступни
ног,  указывающие  на  движение  вниз.  Початок  кукурузы  со
стрелой,  что  символизирует  доместикацию  кукурузы  Кецалькоат-
лем.  D  16:  Ей  Акатль  («3.  Тростник»),  Стела  изображает
Кецалькоатля  как  в  образе  Тлауискальпантекутли,так  и  в  образе
бога  продуктов  питания,  создателя  культурной  кукурузы.
 55

После  того  как  мир  был  четырежды  разрушен,  Кецалькоатль
встречается  с  Миктлантекутли,  похищает  у  него  человеческие
кости  прошлых  поколений  и  создает  Пятое  Солнце,  знак  которо¬
го—  Ольин,  «движение».  Как  создатель  нашей  эры  Кецалькоатль
занимает  важнейшее  место  в  пантеоне  богов.  Камень  четырех
Солнц.  Культура  мешиков.  Постклассический  период.  Националь¬
ный  музей  антропологии,  Мехико.
 56

Тогда  собрались  боги
и  сказали:
 —  «Кто  будет  жить  на  земле?
 Ведь  уже  создано  небо
и  создана  земля.
 Кто  будет  жить  на  земле,  о  боги?»
 Были  огорчены
 Ситлалиникуэ,  Ситлальтонак,  Апантекутли,
 Тепанкиски,  Кецалькоатль  и  Тескатлипока.
 И  тогда  отправился  Кецалькоатль  в  Миктлан,
пришел  к  Миктлантекутли  и  Миктлансиуатль
и  сказал:
 —  «Я  пришел  за  драгоценными  костями,  которые  вы
храните,  я  пришел,  чтобы  взять  их».
 И  спросил  его  Миктлантекутли:
 —  «Что  ты  будешь  с  ними  делать,  Кецалькоатль?»
Тогда  сказал  (Кецалькоатль):
 —  «Боги  хотят,  чтобы  на  земле
была  жизнь».
 И  ответил  Миктлантекутли:
 —  «Хорошо,  сыграй  на  моей  раковине  и  обойди
четыре  раза  вокруг  моего  драгоценного  обиталища».
 Но  в  этой  раковине  не  было  отверстий;
 зовет  тогда  (Кецалькоатль)  гусениц,
и  те  сделали  в  ней  отверстия,
а  потом  залетели  внутрь  шмели  и  пчелы,
и  зазвучала  раковина.
 Услышав  ее  звук,  Миктлантекутли  вновь  говорит
Кецалькоатлю:
 —  «Хорошо,  возьми  кости».
 А  сам  позвал  своих  слуг  и  сказал:
 —  «Обитатели  Миктлана,  боги,  скажите  Кецалькоатлю,
чтобы  он  не  брал  кости».
 —  «Ну,  уж  нет,  я  их  возьму  с  собой»,—
решил  Кецалькоатль.
 А  своему  двойнику  (Шолотлю)  он  сказал:
 —  «Пойди  скажи,  что  я  оставляю  их  здесь».
 И  сказал  тот  громким  голосом:
 —  «Я  оставляю  их  здесь».
 Но  потом  схватил  драгоценные  кости
и  стал  подниматься  с  ними.
 Лежали  с  одной  стороны  все  кости  мужчины,
а  с  другой  —  все  кости  женщины,
взял  и  смешал  их  Кецалькоатль.
 Снова  призвал  Миктлантекутли  своих  слуг:
 —  «Боги,  правда,  что  Кецалькоатль  унес
драгоценные  кости?
 Боги,  идите  и  выройте  на  его  пути  яму».
 Сделали  они  яму,  и  Кецалькоатль
свалился  в  нее,
 упал  в  яму,  напуганный  перепелами.
 Упал  замертво,  а  драгоценные  кости
рассыпались  вокруг,
и  стали  перепела  их  кусать  и  грызть.
 Воскрес  Кецалькоатль  и,  опечаленный,
говорит  своему  двойнику:
 —  «Что  делать,  брат  мой?»
 Тот  ему  ответил:
 —  «Раз  так  не  повезло,
пусть  будет,  что  будет».
 Он  поднял  кости  и  соединил  их  между  собой,
потом  отправился  в  Тамоанчан.
 Как  только  он  появился  там,
богиня  по  имени  Кил  ас  тли
измельчила  кости,
 а  потом  положила  их  в  драгоценный  сосуд.
Кецалькоатль  совершил  над  ними  кровопускание
из  своего  полового  органа.
 И  тотчас  совершили  обряд  покаяния  боги,
которых  звали:
 Апантекутли,  Уиктлолинки,  Тепанкиски,
Тлальяманак,  Цонтемок,  а  шестым  был
Кецалькоатль.
 И  сказал  он:
 —  «О  боги,  родились  масеуали
(заслуженные  покаянием),
потому  что  мы  (боги)
предались  покаянию»14.
 57

КЕЦАЛЬКОАТЛЬ-ЧЕЛОВЕК
Уже сформировалась и выкристаллизовалась
концепция Кецалькоатля-бога, или религиозный миф,
как в культурной жизни народа науатль появился
человек (или несколько человек), который воплотил
в себе его религиозно-мистические принципы. В
результате проведенных исследований установлено,
что древние мексиканцы, жрецы и правители в
попытке соединить мифический мир с
действительностью и деятельностью человека копировали в своей
жизни и поведении божественных и мифических
покровителей.
Возможно, существовало много жрецов и
правителей, которые к своему имени добавляли имя Ке-
цалькоатль, но один из них—Се Акатль Топил ьцин
Кецалькоатль — приобрел историческую известность.
Усилия, направленные на то, чтобы отделить
мифологические элементы от исторических,
наталкиваются на то препятствие, что индейские источники, в
которых упоминается Кецалькоатль-человек,
приписывают ему различные божественные атрибуты,
порождая путаницу исторических и мифологических
черт. Некоторые противоречия и темные места,
имеющиеся в рукописях, обязаны своим
происхождением хронистам эпохи конкисты; используя
данные различных информантов, они зачастую неточно
и произвольно толковали их при написании
«истории побежденных народов». Тем не менее они
являются свидетельствами, которые приближают нас к
пониманию тех очень важных событий. Основными
источниками, к которым мы можем прибегнуть,
чтобы разобраться в понятии Кецалькоатль-человек,
являются Анналы Куаутитлана, известные также
под названием Кодекс Чимальпопока, «История
тольтеко-чичимеков» и другие тексты, входящие в
Мадридский кодекс, в различные собрания доиспан-
ской поэзии, как, например, «Уэуэтлалольи».
В Кодексе Чимальпопока содержатся генеалогия и
наиболее важные сведения из истории Тулы. На
приведенной ниже таблице даны три возможные
датировки; писец или переписчики кодекса могли
ошибиться в отношении дат, приведенных во второй
колонке, допуская отклонения в один или два
цикла— 52 и 104 года соответственно; возможные
эквиваленты даны в третьей и четвертой колонках15.
Кецалькоатль. Культура тольтеков. Постклассический период.
Национальный музей антропологии и истории.
ИСТОРИЯ ТУЛЫ СОГЛАСНО
1
Год
1. Точтли
1. Текпатль
1. Кальи
1. Акатль
12. Акатль
3. Акатль
1. Акатль
10. Точтли
12. Кальи
1. Кальи
9. Точтли
6. Кальи
13. Акатль
1. Текпатль
7. Точтли
2
Год
726
752
817
843
870
873
895
930
946
973
994
1018
1063
1064
1070
КОДЕКСУ Ч
3
52
Год
778
804
869
895
922
925
947
982
998
1025
1046
1070
1115
1116
1122
ИМАЛЬ
4
104
Год
830
856
921
947
974
977
999
1034
1050
1077
1098
1122
1167
1168
1174
ЧИМАЛЬПОПОКА. Наиболее важные события в истории Тулы.
В этот период появились тольтеки; с этого времени начался отсчет лет.
Мишкоамасацин стал первым тольтекским правителем.
Умер Мишкоамасацин, и правителем стал Уэцин.
Родился Топильцин Кецалькоатль.
Топильцин Кецалькоатль прибыл в Тольянцинко.
Топильцин Кецалькоатль — правитель Тулы.
Топильцин Кецалькоатль изгнан из Тулы, а правителем стал Матлакшочитль.
Умер Матлакшочитль, и правителем стал Науйоцин.
Умер Науйоцин, и правителем стал Матлаккоацин.
Умер Матлаккоацин, и правителем стал Тликоуацин.
Умер Тликоуацин, и правителем стал Уэмак.
Начались человеческие жертвоприношения. 7 голодных лет.
Началась война.
Тольтеки пришли в упадок.
Уэмак покончил с собой в Чапультепеке.
59

Эта хронологическая и историческая таблица не
полностью соответствует данным других источников;
наблюдаются различия в числе правителей.
Согласно этой таблице, Кецалькоатль-человек родился в
год Се Акатль («1. Тростник»), что могло произойти
в 843, 895 или 947 году н. э. В соответствии с
индейской традицией прибавлять к имени название
года его полное имя звучит так: Се Акатль Топиль-
цин Кецалькоатль, наш драгоценный господин, «1.
Тростник», драгоценный (или пернатый) змей.
Кодекс указывает, что он прибыл в Тольянцинко—
ныне Туласинго в штате Идальго—в год 12. Акатль,
что соответствует 870, 922 или 974 году н. э. Его
выдвижение в правители Тулы вместо Уэцина
происходит в год 3. Акатль (873, 925 или 977 г). Если
эта последняя дата верна, то в 1977 году
следовало отмечать тысячелетнюю годовщину этого
события. В кодексе нашло отражение и его изгнание из
Тулы, так же происшедшее в год Се Акатль, как и
рождение, а именно в 895, 947 или 999 году н. э.
Любопытно, что все четыре великих события в
жизни Кецалькоатля произошли в год Акатль.
Тольтеки появляются в центральной части Месоаме-
рики в начале X века, следуя, возможно, из Хали-
ско или южной части Сакатекаса. Их предыстория
нам неизвестна, поскольку этот период окутан
мифическим покровом, что нашло отражение в
произведении тольтекского происхождения «Легенда о
Солнцах». Согласно разным источникам, во главе
тольтеков стояла, можно сказать, первая в древней
истории Мексики историческая личность «во плоти».
Ее имя было Мишкоатль. Этот необыкновенный
человек завоевал Долину Мехико и некоторые
соседние области и, встретив сопротивление последних
теотиуаканов, разгромил их. Версия, бытовавшая
долгое время, что он был разрушителем Теотиуака-
на, неверна. Мишкоатль уничтожил лишь то, что
осталось от Теотиуакана, поскольку, когда он
появился в городе, тот находился уже в полном
упадке. Мишкоатль основал первую столицу тольтеков
Кулуакан — единственный тольтекский город,
который простоял целых три века после прихода
ацтеков в Долину Мехико и который существовал
вплоть до конкисты, уже не будучи целиком толь-
текским.
Мишкоатль завоевывает и прибавляет к своему
владению обширные территории, ныне известные
как Морелос, Толука и Теотлальпан. Во время его
поездок по Морелосу происходит событие, о
котором сообщается в испанских источниках,—
основывающихся на индейских текстах:
«...навстречу ему вышла женщина Чимальпан,
которая положила на землю свой щит, отбросила свои
стрелы и предстала обнаженной перед ним, без
юбки и рубашки. Увидев ее, Мишкоатль выпустил в
нее свои стрелы: первая стрела, которую он
выпустил в нее, пролетела поверх головы, заставив ее
лишь пригнуться; вторая прошла рядом, и девушка
лишь слегка отклонилась; третью выпущенную
стрелу она поймала рукой, а четвертую
перехватила у себя между ног. Выстрелив четыре раза,
Мишкоатль повернулся и ушел. Женщина же
поспешила спрятаться в пещере в глубоком овраге. В
другой раз пришел Мишкоатль, чтобы поближе
познакомиться и вернуть свои стрелы; пошел он ее
искать и никого не нашел. Тогда пригрозил он
женщинам Куэрнаваки. И сказали женщины Куэрнава-
ки: мы найдем ее. Пошли они к ней и сказали: тебя
ищет Мишкоатль, из-за тебя он грозится погубить
твоих младших сестер... Снова пошел Мишкоатль,
на этот раз вышла ему навстречу она, также
обнажившись без стыда и положив на землю свои щит
и стрелы. Вновь стреляет в нее Мишкоатль, и опять
безрезультатно... После этого он ложится с
женщиной, которую звали Чимальпан, и овладевает ею,
отчего та впоследствии понесла...»16.
Чимальпан была в положении, когда Мишкоатль
был убит одним из своих помощников,
узурпировавшим трон Кулуакана. Вдова спаслась вместе со
своими родителями, выходцами из нынешнего штата
Морелос, но вскоре умерла, разродившись сыном,
которого не довелось увидеть Мишкоатлю: Се Акат-
лем Топильцином Кецалькоатлем. Ребенок
воспитывался своими бабушкой и дедушкой в Тепостлане,
городе, который до сегодняшнего времени
сохраняет великие традиции, идущие от Кецалькоатля, а в
культурном плане напоминает Шочикалько,
поскольку в обоих городах был распространен культ Ке-
цалькоатля-бога. И хотя Мишкоатль не исповедовал
этого культа, Топильцин воспитывался в духе идей
и почитания Кецалькоатля.
Группа знатных людей, выступивших в защиту рода
Мишкоатля, призвала его потомка наследовать отцу
и занять трон Кулуакана. Кецалькоатль
соглашается, он разыскивает останки своего отца и погребает
их на холме, известном в настоящее время как
Холм Звезды, а на могиле воздвигает храм и
возводит своего отца в ранг божества, потом побеждает
узурпатора и где-то к 980 году н. э. решает
обосноваться в Туле.
Согласно Кодексу Чимальпопока, Тула уже
существовала, то есть она не была основана
Кецалькоатлем; дата более всего соответствует той,
которая, согласно таблице, имеет погрешность в 104
года. 980 год является наиболее признанной датой
для обозначения времени появления Кецалькоатля
в Туле. В Кодексе Чимальпопока говорится также о
пребывании Кецалькоатля в Тольянцинко; этого нет
в других источниках.
Было бы нелепо пытаться соединить здесь столь
обширные и разнородные данные, касающиеся
необыкновенной деятельности Кецалькоатля, о
которой рассказывается в индейских источниках. В
качестве примера, показывающего, насколько
мифологические элементы переплелись в них с
историческими, мы приводим следующий отрывок, в котором
описываются ослепительные хоромы Кецалькоатля
в Туле:
60

«Там был также дом, принадлежавший жрецу по
имени Кецалькоатль, намного более величественный
и красивый, чем ваши дома; в нем были четыре
помещения: первое помещение, обращенное к
востоку, было из золота, и называлось оно золотой
комнатой (или домом), поскольку было облицовано
хорошо пригнанными друг к другу пластинами из
золота; другое помещение выходило на восток и
именовалось изумрудно-бирюзовой комнатой:
внутренние стены также были отделаны плотно
пригнанными драгоценными камнями различных видов
наподобие мозаики, что вызывало у всех огромное
восхищение; следующее помещение, обращенное к
полдню, как назывался юг, было изнутри украшено
различными раковинами, покрытыми серебром, и
эти раковины, в которых утопали стены, были
столь искусно пригнаны, что между ними не было
заметно шва; четвертое помещение, выходившее к
северу, было усыпано красными камнями, яшмой и
раковинами.
Имелся другой дом, убранный перьями, где перья
служили покрытием стен и где также было четыре
помещения: первое, обращенное к востоку, было
отделано роскошными желтыми перьями различных
видов, заменявшими покрытие стен; помещение,
которое выходило на запад, называлось комнатой
плюмажей, поскольку было украшено всеми видами
великолепных перьев нежно-синего цвета, искусно
сплетенных и развешанных по внутренним стенам
наподобие ковров, что нашло отражение в другом
названии—кецалькальи, означавшем комнату
великолепных перьев; третье помещение, которое
располагалось в южном направлении, называлось домом
белых перьев, потому что оно все было покрыто
изнутри белыми перьями в виде плюмажей;
последнее помещение было обращено к северу, и его
называли комнатой красных перьев, среди которых
были перья всех видов ценных птиц, украшавшие
стены на манер ковра. Помимо этих домов было
построено много других домов, весьма любопытных
и богатых достопримечательностями»17.
Интересно отметить, что было четыре помещения,
ориентированных соответственно четырем основным
координатам, или направлениям света, в сочетании
с цветом, характерным, по представлениям ацтеков,
для каждого направления: красным — для севера,
белым — для юга, желтым — для востока и синим —
для запада. В другом тексте, который, как никакой
иной источник, проливает свет на эпоху,
называемую Золотым Веком тольтеков, читаем:
«И еще говорят, что он был очень богатым и имел
все необходимое из еды и питья, что кукурузы (в
его правление) было в великом изобилии, а тыквы
вырастали такими большими, что на них надо было
взбираться, как на деревья, и что сеяли и
собирали хлопок всех цветов: красный и кроваво-красный,
желтый и фиолетовый, белесый, зеленый, синий и
черноватый, бурый, оранжевый и рыжий; все цвета
хлопка были натуральными; а еще в городе Туле
выводилось большое количество птиц различных
видов, которые пели сладко и нежно. Кецалькоатль
владел всеми богатствами мира—золотом,
серебром, драгоценными камнями и другими бесценными
вещами, у него в изобилии произрастали деревья
какао различных цветов; подданные этого Кецаль-
коатля были очень богаты, и они не знали нехватки
ни в чем; они не испытывали голода или
недостатка в кукурузе, они не ели маленьких початков
кукурузы, а топили ими бани, как дровами»18.
Это благополучие, изобилие и блеск не могли
существовать вечно. Многочисленные враждебно
настроенные племена, не приобщенные к религии,
исповедуемой Кецалькоатлем-человеком — жрецом с
атрибутами и идеями Кецалькоатля-бога, эти соседние
народы, преклонявшиеся перед кровавым и
жестоким Тескатлипокой — антиподом добродетельного
Кецалькоатля, предприняли несколько походов,
имевших гибельные последствия для процветавшей
культуры тольтеков — она была разрушена и
уничтожена. Кецалькоатль остался в памяти как
религиозный реформатор, выработавший собственные
принципы правления и сумевший добиться существенных
успехов, пробудив в народе стремление к красоте,
самосовершенствованию и социальному
благосостоянию, которые составляют основу тольтекской
культуры.
«Они проявляли заботу о боге,
только один бог был у них,
только его одного они признавали,
к нему обращали молитвы;
имя его—Кецалькоатль.
Служителем бога,
его жрецом
был человек также по имени Кецалькоатль.
И были исполнены они такого уважения к богу,
что все, что им говорил жрец Кецалькоатль,
они исполняли как нужно.
Он внушал им:
— Есть лишь один бог,
Кецалькоатль—его имя.
Он не требует ничего,
кроме змей и бабочек,
которых вы должны ему преподносить,
которых вы должны приносить ему в жертву»19.
Как явствует из этого текста, Кецалькоатль
отвергал и запрещал человеческие жертвоприношения,
признавая лишь жертвы в виде змей и бабочек.
Факты свидетельствуют о том, что именно Кецаль-
коатль-человек, создав собственное философско-
мистическое учение, дал точное определение
понятию двойственности. В подтверждение
вышесказанного приведем отрывок из одного индейского
источника, в котором говорится, что Кецалькоатль
61

«взывал  к  своему  богу,
к  тому,  кто  находится  на  небесах,
к  той,  у  которой  платье  из  звезд,
к  тому,  кто  придает  блеск  вещам;
владычице  нашей  плоти,  владыке  нашей  плоти;
к  той,  которая  одета  в  черное,
к  тому,  кто  одет  в  красное;
к  той,  что  дает  плодородие  земле,
к  тому,  что  покрывает  ее  хлопчатником.
 И  обратил  он  свою  молитву
 к  месту  нахождения  двойственности  (Омейокану),
последнему  из  девяти  ярусов,
из  которых  состоит  небо...»20.
 В  повествованиях  о  падении  тольтекской  империи
мы  вновь  встречаемся  с  тем  феноменом,  что  реаль¬
ные  события  предстают  в  мифологическом  освеще¬
нии;  им  приписываются  магические  черты,  скрыва¬
ющие  под  аллегорической  формой  истинное  содер¬
жание,  которое  обнаруживается  при  глубоком  фило¬
софском  подходе  к  истории.  Эта  постоянная  тен¬
денция  к  смешению  реального  с  мифическим  наблю¬
дается  в  произведениях,  рассказывающих  о  борьбе
между  жрецами  Тескатлипоки  с  Кецалькоатлем-
человеком.
 В  теогонии  науатль,  освещающей  взаимоотношения
богов  и  последствия,  к  которым  приводят  распри
между  ними,  Кецалькоатль  и  Тескатлипока—братья
и  противники,  сыновья  первой  супружеской  пары
богов-прародителей  —  находятся  в  постоянной  враж¬
де,  отразившей  извечную  борьбу  между  светом  и
мраком,  добром  и  злом.  Своеобразное  отражение
это  соперничество  нашло  и  в  человеческой  драме.
Исповедуя  культ  Тескатлипоки,  жрецы  стремились
ввести  человеческие  жертвоприношения;  им  импони¬
ровал  также  политеизм.  Считалось,  что  жрецы  бы¬
ли  способны  творить  чудеса  и  эту  способность  им
дал  Тескатлипока,  который  побуждал  их  к  жестоко¬
сти.  С  помощью  магии  они  пытались  подорвать
авторитет  Кецалькоатля.  После  нескольких  попыток
погубить  его  жрецы  гнусного  бога  сумели  добиться,
чтобы  Кецалькоатль  согласился  взглянуть  на  себя  в
зеркало;  посредством  этого  они  «показали  ему  его
тело».  Кецалькоатль,  удрученный  своей  дряхлостью,
поставленный  перед  вызывающим  тревогу  фактом
наступления  старости,  сказал  жрецам-врагам,  что
чувствует  себя  плохо,  что  у  него  сильные  боли  и
что  он  нуждается  в  помощи.  Они  убедили  его  при¬
нять  одно  лекарство,  которое  было  не  чем  иным,
как  пульке  —  алкагольным  напитком,  распространен¬
ным  в  древней  Мексике.
 Опьянев,  Кецалькоатль  совокупляется  с  женщиной  и
ведет  себя  вопреки  собственным  морально-
этическим  принципам.  Он  совершает  поступки,  от
которых  сам  в  течение  ряда  лет  предостерегал
тольтеков.  Немедленно  после  этого  Кецалькоатль
решает  бежать  (около  999  г.),  или,  по  другим  дан¬
 ным,  он  изгоняется  из  Тулы.  Он  направляется  в
Тлильян-Тлапальян,  область  черного  и  красного
цвета  и  мудрости.  Все  факты  указывают  на  то,  что
этим  избранным  местом  был  Юкатан  —  северная  об¬
ласть  майя,  уже  достаточно  заселенная  в  то  время
майяязычным  народом  путун;  легенда  связывает,
таким  образом,  наличие  заметного  тольтекского
влияния  на  этой  территории,  что  особенно  характер¬
но  для  Чичен-Ицы,  с  приходом  Кецалькоатля.  Там
он  получает  имя  Кукулькан,  что  на  языке  юкатан¬
ских  майя  также  означает  «пернатый  змей».
 Но  Кецалькоатль  не  сразу  и  не  специально  направ¬
ляется  на  Юкатан.  До  этого  он  посещает  долины
центральной  части,  некоторое  время  живет  в  Чолу-
ле,  а  затем  устремляется  к  побережью  Мексикан¬
ского  залива  —  месту  своего  самопожертвования.
Существуют  две  версии  его  кончины.  Согласно  пер¬
вой,  Кецалькоатль  зажигает  на  берегу  залива  ко¬
стер  и  бросается  в  него,  превратившись  в  Тлауи-
скальпантекутли,  «владыку  Дома  Утренней  Зари»,
или  Венеру  как  утреннюю  звезду.  По  другой  версии
он  строит  плот  из  змей  и  направляется  в  Тлильян
Тлапальян:  «И  там  исчез  он,  наш  господин  Кецаль¬
коатль».  После  смерти  вследствие  непреходящего
значения,  которое  имела  его  жизнь,  образ  Кецаль-
коатля-человека  был  идентифицирован  с  мифиче¬
ским  образом  Кецалькоатля-бога  вплоть  до  их  пол¬
ного  слияния.
 Нет  достоверных  данных  относительно  того,  сколь¬
ко  лет  жил  Кецалькоатль.  Согласно  Кодексу  Чи-
мальпопока,  если  он  родился  в  год  Акатль  и  умер  в
одноименный  год,  получится,  что  он  жил  53  года.
Если  вернуться  к  датам,  соответствующим  названию
Акатль  (Тростник)  и  имевшим  решающее  значение
для  биографии  Кецалькоатля,  то  случайное  совпа¬
дение,  что  Эрнан  Кортес  приплыл  к  месоамерикан-
ским  берегам  также  в  год  1.  Акатль,  делает  понят¬
ным,  почему  Моктекусома  Шокойцин  мог  решить,
что  Кортес  был  Кецалькоатлем,  который  пришел,
чтобы  вернуть  оставленный  им  трон.
 Кецалькоатль.  Теотиуакан.  Культура  постклассического  периода.
Происходит  из  «Эль  Молинито».  Федеральный  округ  Мехико,
коллекция  Саэнса.
 62

«Так  верили  (тольтеки)
своему  жрецу  Кецалькоатлю,
до  такой  степени  были  покорны  они,
погружены  в  служение  богу
и  пребывали  в  сильном  страхе  пред  ним,
что  все  слушались  Кецалькоатля,
все  верили  в  него,
когда  он  покидал  Тулу...
 Так  доверяли  они  Кецалькоатлю,
что  ушли  вместе  с  ним,  вручив  ему  судьбы
своих  жен,  своих  детей,  своих  больных  родственников.
Встали  и  пустились  в  путь
старики  и  старухи,
никто  не  смел  ослушаться,
все  пустились  в  путь.
 Сразу  устремился  он  в  открытое  море,
к  земле  красного  цвета,
и  там  исчез
он,  наш  господин  Кецалькоатль...»21-.

КЕЦАЛ1

)КОА1ЛЬ
Хосе Лопеса Портил ьо

У  истоков
 ОМЕЙОКАН!*  Я  возникаю  в  этом  двуедином  месте,
где  Мрак  господствует  и  Ветер,  Йоальи  Ээкатль**,
где  вечное  Безмолвье  отступает  пред  волей  Слова.
 Здесь.  «И,  значит,  существую?»—спросил  себя  я.
 Здесь.  «И,  значит,  я  таков,  каков  я  есть?»
 Вне  времени  и  вне  пространства,  там,  где  в  кромешной
 тьме  и  дикой  круговерти  сгущается  таинственная
 бесконечность  в  непостижимо  малое:
 там,  где  неведомое  двуобразие  становится  Единым  миром;
 там,  где  Тлоке  Науаке  ***  взбивает  в  темном  урагане
 все  то,  что  может  чем-то  стать;
 там,  где  Властитель  ночи,  Тескатлипока  черный,
 отходит  вспять,  там  вспыхивает  свет  и  создается  Мир,—
 его  желал  по-своему  образовать  Кецалькоатль,
 прекрасный  Брат-близнец,  Перо  на  чешуе.  Орел-змея,
 Паренье  в  небесах  и  Стланье  по  земле.
 Страданье  появилось  вместе  с  кровью.
 «Я  то,  что  существует»,—  вымолвило  Слово.
 И  песни  были  созданы.
 И  солнца  были  созданы.
 И  перья  были  созданы.
 И  тигры  были  созданы.
 <Я  знаю,  что  я  есть»,—промолвил  человек.
 Он  вырвался  из  рук  Творца  и  с  той  поры
живет  сам  по  себе.
 Йоальи  Ээкатль! 	"чЫЬ. 	^--.аии^.
 Мрак  и  Ветер!
  	•айЛг 	1
 *  Омейокан—«Тринадцатое  небо»,  или  «Двойное  место»  (науа).
где  объединяются  противоположности:добро—  зло,  жизнь—смерть  и  т.  п.
 (здесь  и  далее  —  примечания  переводчика).
 **  Йоальи  Ээкатль  —  ночь  и  ветер.
 ***  Тлоке  Науаке  —  «Божество,  властвующее  всюду».
 68

I  ПУТЬ
 Ш*“  ‘  Ночь  непроглядная:  бурун  ячетер  ,. 	- 	v
 егоша  берег  бросили.  Он  там  лежал, 	^
 привязанный  к  кресту,  обрызганный
морскою  пеной,  прижавшийся  к  земле,
прильнувший  к  ней  с  любовью, 	-
 как  к  матери  дитя 	*
  	Нагои, 	забывшии 	все, 	что 	было 	ранее.
 Лишь  в  глубине  сознания  мерцает  слабо  мысль
звездой  далекой.
 Хаос  и  мрак  царят  внутри.  Снаружи  —буря,  грохот  волн.
 Дня  нового  несмелые  лучи  и  тишь  ласкали  тело,
что  на  берег  прибоем  выброшено  было.
 Немногое  о  родине  ему  напоминало:  солнце,  что  поутру
вставало,  и  крестовина  четырех  ветров,  к  которой
был  привязан  он.  Несла  она  его  по  морю  сквозь  рев
бушующей  стихии  к  земле,  что  вдруг  явилась  из  воды
средь  бури  и  средь  ночи.
 Нагой,  забывший  все.  Одно  желанье  —  выжить.  Жить,
жить,  вопреки  всему.  На  том  осмысленность  кончалась,
но  были  с  ним  страх  одиночества  и  смертная  тоска.
 «Я  есть  еще?»  —  себя  успел  спросить  он,  тут  камней
прибрежная  гряда  его  вспорола  болью;  сил  не  было,
сознанье  помутилось.  В  мозгу  погасла  мысль;
осталось  тусклое  жужжание,  похожее  на  смерть,
а  окровавленные  губы  соль  обжигала.
 У  моря  самого  лежал  он  валуном,  покрытым  чешуей
белесой  пены,  и  словно  слился  с  берегом,  с  землею.
 А  новый  день  оделся  в  солнце.  Оно  сюда  явилось
тоже  из-за  моря  и  разбудило  птиц  и  песни.
 71

День новый песнями звенел, цветился перьями. Тишь
изгоняя, птицы с щебетом по длинной мокрой бороде,
по телу прыгали и по кресту, но неподвижного в явь,
к жизни не вернули.
В дымке утра, в бликах солнца казался он пернатым
змеем, явившимся оттуда, где над землей встает светило.
И завопили дети:
«Море мертвого на берег змея бросило. Лежит он тихо,
только потряхивает перьями!»
Но взрослые не повели и ухом. Не до бесед им было
с малыми детьми, когда тех прежде надо накормить.
Лишь у детей всегда хватает времени на любопытство,
на то, чтобы разглядывать пернатых змеев. И дети
кинулись смотреть на чудо.
Они подкрадывались ближе. С оглядкой и со страхом.
Последние подталкивали первых. Один вдруг осмелел,
рванулся, но упал, а птицы стайкой вмиг вспорхнули,
и птичий страх отдался ужасом в сердцах детей.
«Змей человеком стал! Он белокожий! Шерсть на лице,
на теле тоже!»
И дети ринулись назад, в душистую сырую чащу леса.
«Пернатый змей стал человеком! Белым и волосатым!» —
затеребили дети взрослых, но те опять не оглянулись.
У них хватало дел и мало было любопытства. Каменьями
да палками они приканчивали птиц, лесную живность,
червей выкапывали для еды.
И дети на берег опять вернулись, взяв палицы и камни.
Ведь там был только странный человек, привязанный
к бревну, лежавший на песке. И он совсем не шевелился.
Они камнями издали в него бросали; подкравшись, били.
Самый смелый нагое тело палкой ткнул.
Большою алой каплей кровь скатилась, собою напоив
впервые эти неведомые и чужие земли.
Он поднял голову, открыл большие круглые глаза
и прохрипел в всклокоченную бороду свою:
«О господи, в какой попал я ад?»
Пред ним, как в ярком ослепляющем тумане, фигурки
темные, зловещие скакали. То дети бросились
бежать, чтоб старшим рассказать о подвиге своем.
«Глаза его змеиные круглы, и в черных волосах лицо!»
Их зову внял один Акатль, зная, как море щедро и богато.
Акатль прогнал детей и, подождав захода солнца, пошел
на берег моря, где был пернатый змей. Ведь мясо змея
можно съесть, а перья могут пригодиться для наряда.
На берегу, вспугнув настырных птиц, увидел белое нагое
тело с царапиною на боку и бородатое лицо, услышал
хриплое и частое дыханье.
«Э-ей! Ты кто? И почему ты светлокож, с такою бородой!
Откуда ты пришел? Ты павший бог иль мертвый человек?»
Легонько ткнул его копьем и, ближе подступив, сказал:
«Тебя закинули сюда к нам солнце, море, ветер.
Будь ты зерном, откуда-то к нам залетевшим.
Будь спорой из краев нам неизвестных.
Будь семенем неведомой нам расы».
И отвязал его Акатль от крестовины, схватил за бороду
и потащил с трудом к опушке леса. Две волочившихся ноги
чертили борозды от самого конца оставленного там креста.
Очнулся он от новой острой боли, но не хватило
сил на стон. Не мог он укусить и смуглую, блестевшую
от пота руку: сухие губы не разжимались.
Он покорился.
И сквозь неплотно смеженные веки, сквозь непонятное,
сквозь боль увидел он вечернюю звезду, сверкавшую
на небе, как и ранее, в ночах без сна, без ветра,
в урагане над волнами морскими.
Ее красой не насладился он, а только понял: вот она,
еще мерцает, как его собственная жизнь.
«О господи! Я жив, я есть! — смог он пробормотать.—
Еще страдаю! Вижу звезды! Меня ты не оставил!
Я — боль, я — свет!»
Тот смуглый человек, которого он видел снизу наискось—
в нелепом ракурсе,— из сил последних выбиваясь, его
к реке едва тащил.
Когда же приволок, то еще долго ощущал шершавость
мокрых и слипшихся волос на своих пальцах и ладонях —
ощущение, оставшееся с ним навеки,— и видел отблеск
маленькой звезды в глазах большого человека, к воде
речной припавшего.
«Он хочет пить. Огромный, сильный. Наверно, это бог.
Иль семя бога, которому положено родиться.
А может, только человек. Ему и голодно и плохо».
Семь дней и семь ночей кормил спасенного Акатль
и укрывал в пещере. Вернувшись на восьмые сутки
с пищей, увидел он: пуста пещера. Акатль долго убивался.
Потом собрался в путь и возвратился к своему народу.
«Что сделал ты с пернатым змеем? — его спросили там.—
Семь дней ты пропадал! Ведь дети видели, как ты ушел.
Ты их прогнал.
Хотел добычу взять и съесть змею один?
Или не знаешь, что добычею делиться надобно с народом?
Живущие за дальними горами люди толковали,
что видели над морем диво.
Мы тоже видели блестящую змею на небе.
И думаем, что мать-змея разыскивает детище свое.
Так говори, что сделал ты со змеем? Может, один желаешь
жертвы приносить и поклоняться змею?
Или не ведаешь, что лишь со всем народом должен ты
богам молиться?
Иль возомнил себя особым человеком?
Или ты веришь, что богов чтить можно в одиночку?
Без нас, без общих жертвоприношений?
Смотри, не зли нас более!
И возвращайся к нам с пернатым змеем!
Принадлежит отныне он лишь этим облакам и этим землям!»
Акатль ответил: «Нет его. Ушел. Ему семь суток я давал
плоды и мед. Поил. А змей ушел. И потому один я тут.
Я по земле его тащил. Схватил за космы, а он стал
чернобородым белым человеком. Я думаю, то был всего
лишь человек».
«Не лги! Иди и приведи его сюда. Иначе смерти наш народ
тебя предаст».
72

«О  господи!  Я  жив,  я  есть!—смог  он  пробормотать.—
Еще  страдаю!  Вижу  звезды!  Меня  ты  не  оставил!
 Я—боль,  я  —  свет!»

Акатль  опять  пошел  на  поиски  с  тяжелым  сердцем.
 Бродил  у  моря  он,  пока  усталость  не  свалила  с  ног.
 Два  дня  не  пил,  не  ел.  Присев  на  корточки,  смотрел
он  на  восток,  на  горизонт.
 В  душе  рождалось  набожное  чувство.
 Ночью  он  видел  светлую  змею  на  небе.
 А  днем  искал  повсюду  змея  на  земле.
 На  утренней  заре  глядел,  как,  истекая  кровью,  солнце
рвалось  из  цепких  рук  покойников  Миктлана*,  и  око
яркое,  багровое,  слепящее  победным  блеском,  раскрывало.
Два  дня  он  ничего  не  ел.  На  утро  третьего  в  волнах
прибоя  увидел  вдруг  того,  кого  искал.
 Большую  паутину  в  море  пернатый  змей  бросал  далеко,
а  в  паутине  бились  рыбы.
 Тело  змея  было  уже  одеждою  полуприкрыто,  а  борода  —
опять  убелена  морскою  пеной.
 Акатль  подождал  рассвета  и  с  первыми  лучами  солнца
к  нему  приблизился.  Но  в  сеть  попал,  услышал  хохот.
 «Ты  —  человек,—  сказал  Акатль,—  коль  знаешь  смех,
и  человек,  умеющий  брать  рыбу  паутиной.
 Ты  не  бог.  Идем  со  мной.
 *  Народ  желает  мой,  чтобы  вернулся  ты.
 Все  говорят,  что  небеса  и  земли  наши  тебя  желают».
 Не  отвечал  тот  человек.  Смеялся  только.  Он  Акатля,
сетью  связанного,  в  свой  шалаш  привел,  развел  огонь
и  жареною  рыбой  накормил.
 Не  менее  года  жили  они  вместе.
 Акатль  узнал  немало  странных  и  удивительных  вещей.
 А  чужеземец  выучил  язык  его  народа,  наслышался  изрядно
о  крае  новом,  здешних  землях.
 «Мне  много  надо  сделать.  Много  дать.  Я  как  река.
 Я  как  тропа.  Я  знаю,  но  не  помню.  Господь  мой  где-то
обитает,  меня  пославший.  Должен  я  давать  и  направлять.
Мой  долг  —  вести  других.  И  самому  спастись,  спасая  вас».
Прошло  не  меньше  года,  крест  он  зарыл  и  приготовился
отправиться  в  дорогу.  Акатль  провозгласил  его  приход
народу  своему,  что  первым  встретился  на  долгом  их  пути.
Из  хижин  люди  вышли,  с  удивлением  смотрели  на  Акатля,
на  сети,  на  одежду  и  на  стяг,  которым  он  без  устали
махал,  из  рук  не  выпуская.
 «Акатль  вернулся,  да  без  змея»,—  старухи  каркали.
 «Акатль  вернулся  знатным  господином!»  —  юноши  кричали.
«Приходишь,  словно  что-то  знаешь.  Иль  что-то  возвестить
приходишь»,—  вслух  размышляли  старики.
 «Да,  возвещаю  я  пришествие  змея.  Настало  наше  время,
даст  он  нам  все,  что  знает,  чем  владеет.
 Готовьтесь  его  встретить.  Будет  праздник.  Он  много
знает.  Он  добр.  Он  учит  новому  и  многое  умеет.
 Да  будет  праздник!  К  нам  идет  он  самым  обыкновенным
человеком,  а  не  змеей  пернатой».
 «Лжешь,  ты.  Зло,  видать,  задумал.
 Себя  ведешь  высокомерно.
 Ты  возомнил,  что  всех  умнее.  Ты  возомнил  себя  орлом.
 Ты  возвестил  пришествие  змея,  но  где  сам  змей?
 Ты  нашего  не  выполнил  наказа.  И  год  отсутствовал».
Старухи  украшения  с  него  сорвали,  а  юноши  отняли  стяг.
И  так  сказали  старики:
 «Связать  его!  Умрет  он  завтра  на  заре.
 Пусть  его  собственная  кровь  ему  последней  станет  пищей.
Пусть  будет  гол  и  прост,  такой,  как  все.
 Пусть  с  ним  умрет  его  гордыня!»
 «Нет,  я  не  должен  умереть,—сказал  Акатль.—  Я  знаю
и  умею.  Хочу  оповестить  о  благах  вас,  мой  господин
сюда  несет  их.  Не  желаю  я  умирать.
 Я  новое  желаю  видеть  время».
 «Умрешь,—  сказали  твердо  старики.—  Так  лучше  будет.
Смерть  есть  благо.  Соком  своим  ты  напитаешь  землю.
Звезд  упрочишь  ход  и  солнце  укрепишь  на  небе».
 «Нет  пользы  в  том,  что  вы  возьмете  кровь  мою.
 Богам  угодна  та  лишь  кровь,
что  пролита  по  доброй  воле.
 Так  светлокожий  мне  сказал,  и  так  я  верю.
 Я  не  отдам  вам  кровь  свою.
 Нет,  не  настало  мое  время.
 Я  отвергаю  свою  смерть.
 Я  не  желаю  завтра  гибнуть».
 «Кровь  есть  кровь,—сказали  старики.—  Желания  своего
хозяин  ты,  не  более.  Когда  умрешь,  то  станешь  тенью
своей  тени.  И  ничего  желать  не  сможешь:  крови  в  тебе
уже  не  будет  животворной.
 Народ  желает  твоей  смерти,  и  кровь  твою  своим  богам
мы  в  жертву  принесем.
 Народа  воля  такова,  перечить  ей  никто  не  может».
 «Да  будет  так»,—  сказал  Акатль.
 Его  под  стражу  взяли.
 «Меня  пугает  смерть.  А  раньше  я  боялся  только  боли.
 Он  научил  меня  страшиться  смерти,  коль  не  по  доброй
твоей  воле  она  является.
 Свободен  ты  и  можешь  быть  бессмертен,
сказал  он  мне  тогда.  Сказал  он  и  другое:
 Есть  воля  у  тебя,  чтобы  принять  или  отвергнуть
иль  выбирать  между  покорностью  судьбе
и  страхом  смерти.
 Я  не  желал  расстаться  с  жизнью,  и  много  суток  бушевал
с  ума  сводивший  ураган,  который  памяти  лишил  меня,
но  жажды  жизни  не  лишил:  я  умереть  не  пожелал.
 Хочу  я  быть  путем,  который  сам  себе  конец  положит...».
«Свободен  я,  но  в  заточении,—  Акатлю  думалось.—
 Не  понимаю:  жить  хочу,  меня  же  убивают.
 Недавно  мир  был  прост  и  ясен.  Теперь  я  знаю.
 И  сомнения  меня  одолевают:  верю  и  колеблюсь.
 Понял  я,  что  воля  и  желания  мои  неверны;
счастья  нет  без  знаний.
 Однако  ныне  тело  страшится  боли,
а  душа  узнала  смерти  страх.
 Иной  раз  думаю:  зачем  я  выходил  его?
 И  все  же  убежден,  что  жить  хочу  лишь  для  того,
чтоб  возвещать  его  приход.
 Как  все  это  понять?  Пусть  будет  так,  как  будет.
 *  Миктлан  —  «Страна  мертвых»,  ад,  потусторонний  мир.
 74

«Я  не  отдам  вам  кровь  свою.
Нет,  не  настало  мое  время.
 Я  отвергаю  свою  смерть.
 Я  не  желаю  завтра  гибнуть».
 Завтра  узнаю  правду  истинную  я».
 Прошло  сегодня  и  настало  завтра,  но  не  погиб  Акатль.
Явился  чужестранец  и  поверг  богов,  которым  не  пришлось
испить  Акатля  крови.
 И  не  разверзлись  небеса,  лишь  пролились  дождем,
а  солнце  на  небе  сияло,  как  обычно.
 И  чужестранцу  дали  молвить  слово,
 Произошло  все  это  так.
 Пришел  один  он  в  мантии  огромной  из  перьев  радужных,
встревоженный  и  огорченный.  Высок,  могуч  и  бородат.
Пришел  он  медленно  и  тихо,  раскрыв  объятья  миру.
Пришел,  спокойно  поводя  своими  круглыми  глазами.
Пришел,  и  ветер  за  его  спиной  играл  цветистой  мантией.
Казалось,  будто  он  объят  весь  пламенем.
 Послышался  громоподобный  голос:
 «Где  мой  посланец,  возвещающий  мое  пришествие?
 Где  он?  Пусть  тотчас  явится  ко  мне!»
 «Сегодня  отдадут  его  богам!»  —  воскликнул  радостно
мальчишка,  тот,  что  поранил  ему  бок.
 «Нет,  он  не  должен  умереть!  —  воскликнул  человек.—
 Я  не  желаю  его  смерти.  Ему  еще  не  время.  Отпустите!»
Старец  очнулся  от  испуга  и  первым  тишину  нарушил,
властный  голос  гордостью  наполнил  души  его  внуков:
 «Ты  не  успел  прийти  —  уже  кричишь.
 Едва  пришел  —  уже  и  указуешь.
 Ты  кто  таков  и  кем  себя  считаешь?»
 «Не  ведаю,  кто  я,  но  вам  принес  свои  я  знания».
 «А  кто  просил  тебя  о  том?  Звал  кто  тебя?
 Мы  ждали  змея,  пернатого  большого  змея
год  назад.  И  мать  его  витала  в  небе.
 Но  ты  к  нам  не  явился.
 Ты,  как  беглец,  в  лесах  скрывался.
 И  человека  взял  у  нас,  и  разума  его  лишил,  народом
данного:  теперь  он  говорит,  что  не  желает  смерти
и  что  свободе  рад  он.
 Ждали  змея  мы,  но  ты  пришел  к  нам  человеком  шумным
и  бородатым.  Круглые  глаза  твои  горят  огнем  безумия,
детей  пугаешь  ты.
 Я  сам  испытываю  страх:  наши  люди  еще  не  видели  таких.
Не  знаем  мы,  откуда  ты,  куда  ты  держишь  путь.
 Плод  или  семя?  Принадлежишь  ли  небу  иль  земле?»
«Рожден  землею,  но  хочу  попасть  на  небо.
 Я  —  чешуя,  желаю  стать  крылом.
 75

Мой долг—вести, обязанность—давать.
Так помогите мне отдать, и я тогда смогу
на небо вознестись».
«Такие странные слова впервые слышу,— старец молвил.—
Что дать мне можешь?»
«Я объясню вам, что есть грех, как искупить его
и душу облегчить.
Я научу вас обрабатывать поля и сделаю
счастливой вашу жизнь».
«Да, странные слова я слышу. К чему мне то,
что нам сулишь?
У нас есть боги, в нашем мире — солнце.
Они заботятся о нас, а мы заботимся о них.
У нас давно есть те, кто нам дает, и есть кому давать.
Жизнь наша быстротечна. Моя уж скоро станет тенью
жизни. Мы у тебя не просим ничего, нам нечего хотеть.
А ты, что просишь ты у нас?»
«Отдайте мне Акатля. Не подоспело время встретиться
ему со смертью. Многое познал Акатль, он стал свободен».
«Нет, его смерти жаждут боги».
«А где те боги или бог, что жаждет смерти человека,
если свободен человек?»
«На храме бог. У ног его умрет Акатль, как умирали
избранные сей земли, чтоб каждый день всходило солнце.
Готово все для смерти».
«И солнце здесь взойдет, и жить Акатль будет!» —
воскликнул чужестранец в гневе.
Тут с моря налетел внезапный ветер, загрохотало небо.
Быстро пошел он вверх по каменным ступеням пирамиды.
Вздымалась мантия его большим крылом орлиным.
И людям чудилось, что он летит. Страх всеми овладел.
А он на бога сеть накинул и сбросил наземь.
Раскололся бог каменный на пять кусков.
Осколком каждым он пятерых жрецов ударил,
те покатились с храма вниз и вдребезги расшиблись.
«Да будет солнце вечно восходить с востока!»
И солнце выглянуло на востоке, а вскоре тучи набежали,
хлынул сильнейший ливень.
«Ты велик!—вскричали старики.—Ты бога нашего поверг,
принес нам дождь и ветер! Бог наш упал, но снова
солнце вышло к нам с востока.
Нет больше бога, ты не уходи, ты будешь новым богом.
Мы напоим тебя горячей кровью, и сохранишь ты силу,
мощь увеличишь. Ты будешь наш Кецалькоатль!»
«Нет, не могу быть вашим богом.
Я—человек и грешен.
Крови не жажду я, готов отдать свою вам.
Я — человек, желающий спасать, желающий спастись.
Мой долг—давать, а я — убил!»
Он отступил, себя поранил сам и стал спускаться вниз.
«Я это кровью искуплю! Своею собственною кровью!» —
в волненье говорил он.
А капли крови падали в народ оцепеневший.
Только порой кричали женщины от страха.
«Вину свою мне надо искупить!
Я пятерых убил, а спас лишь одного.
Я должен кровь свою пролить.
Я впал в соблазн насилия. Я —убийца!»
И он сказал, к народу обратившись:
«Простите вы меня, простите!»
«Что мы должны тебе простить?» — спросили старики.
«Мой грех. Убил я пятерых».
«А что такое грех?» — его спросили снова.
«Грех — значит нарушать делами, мыслями своими
заповеди божьи»,— плакал белолицый странник.
«Нам не понять тебя. Приказ богов нельзя нарушить.
Они желают нашей смерти. На то они и боги смертных.
Они создали смерть.
Как нам противиться богам?
Все делается по их воле.
Мы здесь, чтоб им служить.
Не знаем мы, что значит грех.
Убить для нас —исполнить повеленье жизни;
и жизнь и смерть дают нам только боги ».
Акатль встал с жертвенного камня, к которому
жрецами был привязан, и сквозь рыдания
с трудом проговорил:
«Мой господин впал в грех, чтобы спасти меня.
Акатля любит он, если осмелился взять грех
на свою душу. Я должен следовать за ним.
Мой господин впал в грех».
«Останься, может, мы поймем тогда, как в грех впадают,—
Кецалькоатля старцы снова стали умолять.— И мы тебя
простить когда-нибудь сумеем».
«Нет,—отвечал Кецалькоатль.—Где я убил, жить
не смогу. Где нет прощения, не будет там спокойствия.
Продолжу путь, уйду я в горы и покаянье принесу.
Потом решу, что делать дальше».
«Пусть будет так,— ответствовали старцы.— Но ты
один не уходи. Тебе прислужник нужен, сотоварищ.
Возьми с собою в путь Акатля».
«И я пойду со змеем тоже»,— просился слезно мальчик,
ранивший пришельца палкою на побережье.
«В добрый час. Иди с ним, Татле. Коль он захочет
взять тебя»,— ответствовали старцы.
«Пусть,— согласился человек.— Он мне поможет
кровью смыть мой грех.
Ведь кровь мою уже пролил он раньше».
Так начался их путь на ровное плато Анауака*.
Так стала составляться его свита—из людей душевно
преданных и верных, что позже назвались «кокомес».
Пришелец знал — ему уже за тридцать, но имени не помнил
своего он и родины не знал своей.
Как будто здесь родился зрелым человеком.
«Вы называете меня Кецалькоатлем.
Отныне и навеки так буду зваться я.
Кецалькоатль. Я — Кецалькоатль, Змей пернатый.
Дано мне ползать и летать.
Земля и ветер.
Грязь и небо.
х Анауак — «Место вокруг воды». Древнее название долины города Мехико.
76

Я пал, но поднимусь.
Таким меня узнают. Таким запомнят.
Я — Кецалькоатль».
«Оставь нам знак и память о себе»,— просил народ.
Кецалькоатль воткнул крест в землю и сказал:
«Вот истинное Дерево Вселенной»22.
И с Татле и Акатлем покинул, больше не сказав ни слова,
он удивленных, молчаливых, исполненных благоговения
людей, глядевших долго ему вслед.
«Да, странное он существо. Ждать перемен великих.
Еще наплачется народ Анауака,— задумчиво проговорил
старейший.— Он взбудоражит всех. Он станет радостью
и горем всех народов там, на плоскогорье.
Он был тут, бога нас лишил. Взамен оставил дерево,
пять мертвецов, слова, которых мы не понимаем,
и всполошил сердца.
Да, станет наш народ другим отныне!»
Два дня он шел босым и в рот не брал ни крохи.
Когда же замечал, что Татле падал от усталости,
сажал его себе на плечи.
Два дня не говорил ни слова.
И все шагал, шагал, шагал, покуда не околдовал его свой
собственный ритмичный шаг.
Вот так в экстаз впадают в танце,
увлекшись ритмом немудреным:
раз-два, раз-два, раз-два, раз-два.
Так бесконечный мерный ход завладевает
телом, сердцем, опустошает голову, все затмевает:
раз-два, раз-два, раз-два.
Шагами мерить землю, гладить землю
и ощущать земли тяжелый зов.
Шагать, шагать, шагать.
А солнце сзади, солнце сверху, солнце в лоб.
Шагать, шагать, шагать.
Ночами при луне, среди дурманных ароматов
и в упоенье ритмом—раз и два,— который единит
и землю, и людей, и бесконечность
в вечном горизонте, куда-то вдаль бегущем.
Через два дня дошли они до гор,
что сторожат вулкан Ситлальтепетль
и его чистые снега—лилейно-белые,
высокие, как звезды.
«Вернетесь вы сюда за мной через пятнадцать дней.
Идите дальше и возвещайте всюду о моем пришествии.
Рассказывайте, объясняйте, говорите.
Готовьте встречу.
Пусть празднество нас встретит, а не смерть».
Пятнадцать дней Кецалькоатль постился
и истязал себя во исполненье данного обета:
свою вину страданьем собственным и болью искупить.

II  АНАУАК
 f  Назначенное  время  истекло.
 За  ним  вернулись  многие:  и  знатные  и  самые  простые.
Акатль  и  Татле  их  вели.
 «Отсчитаны  пятнадцать  дней.
 Мы  —  здесь,  как  ты  велел.
 Твой  выполнен  наказ.
 Мы  возвещали  всем  твое  пришествие,
 показывали  знак  твой,  Дерево  Вселенной.  Люди  жаждут  тебя
увидеть,  встретить.  Онй  желают  многое  познать,
прослышав  об  учености  твоей  великой  и  о  могуществе.
 На  крыльях  ветра  долетела  весть,  что  ты  поверг  богов,
что  убиваешь  ты,  но  отвергаешь  смерть,  что  нашу  жизнь
сулишь  счастливой  сделать».
 «Пусть  ближе  подойдут,  мне  трудно  встать.  Я  голодал
и  изнурял  себя.  Теперь  я  чист  и  снова  рад  смотреть
в  лицо  любому».
 Все  подошли  и  терпеливо  ждали,  пока  открыл  глаза  он
и  поднялся,  на  Татле  и  Акатля  опираясь.
 «Кецалькоатль  я,—  сказал  он.—  Я  не  ведаю,
отчизна  где  моя.  Мне  ведомо  одно:
с  той  стороны  явился  я,  где  солнце  всходит.
 Я  пришел,  чтоб  жить  вам  стало  легче  на  этих  землях
и  чтобы  самому  мне  лучше  стать.
 Я  между  небом  и  землею,  и  дороги  мне  небо  и  земля.
 Пусть  крепнут  здесь  четыре  ветви  Дерева  Вселенной
и  укрепляется  союз  земли  и  неба.  Хочу,  чтоб  люди  стали
лучше  и  были  бы  пред  господом  предстать  достойны,
которому  служу,  но  имени  которого  не  помню  я.
 И  искушенья  прочь  гоню».
 78

«Поговори за нас,— сказали люди Топильцину.
Ты любишь спрашивать и говорить».
И Топильцин сказал:
«Мы знаем твое имя, хотя не ведаем, кто ты.
Не наше дело, откуда ты, но знать хотим,
куда идешь. Слыхали мы, что ночью буря страшная
тебя стрелой сюда метнула.
Нам непонятны твои речи.
Но мы хотим тебя послушать и поглядеть,
что станешь делать.
Быть может, пользу принесешь, как обещаешь.
Будь у нас. Поставь здесь дом.
Дадим тебе мы женщин, слуг.
А ты нам дашь потом сынов и освежишь
кровь нашего народа».
«Я буду с вами. Жить буду рядом с вашими домами.
Но женщины мне не нужны. Я не имею права тешить плоть
и радоваться, глядя на потомство.
Все люди станут мне сынами.
Всех стану одинаково любить. Да будет так».
«Пусть будет так,— ответили ему.— Потом нам скажешь, что
означать должны твои неясные слова».
За две недели он ослаб — болели его израненные ноги, и на
носилках четверо его несли носильщиков—тамемес.
Вот так его пути в Анауак было положено начало.
Ему навстречу люди выходили, оповещенные заранее,
сердечно радовались его приходу.
«Идет Кецалькоатль! Настала новая пора для древнего
Анауака! Добро пожаловать. Пусть будет сладостен и легок
его путь по нашим землям».
Ему несли цветы и птичьи перья. Так шел до Тулы он.
Кацалькоатль примечал красоты, богатства мест.
«Здесь буду править. Буду строить. Буду делать»,— он
говорил и приносил благодаренье небу.
Ему встречалось множество людей на этих землях.
«Все будут братьями, сынами мне. Я стану ими
управлять,—так говорил себе он, воздавая
должное своей отваге.— Я изменю обычаи.
сменю богов, введу здесь новые обряды.
Я сделаю их равными, богатыми, свободными и добрыми».
Ему построили большую хижину, где он стал жить: в ту
пору люди Тулы умели мастерить лишь хижины из листьев
и шестов. И дали в услужение помимо Татле и Акатля
тех четверых тамемес, что принесли его сюда.
Весь первый день Кецалькоатль не выходил и размышлял.
На следующий день он вместе с Татле вышел из дому.
Весь город обошел он с мальчиком, не обронив ни слова.
С плеч и до пят его спускалась мантия блестящая,
им смастеренная из птичьих перьев. Шел он медленно
и величаво. Всем на диво была его огромная и стройная
фигура; будто средь хижин шествовал сам бог с нагим
и смуглым человечком.
Все на него глядели с восхищеньем.
«Какой большой и светлокожий, сильный Кецалькоатль,—
шептались люди.— Жить с нами будет».
И многие в молчанье шли за ним до самого порога.
На третий день готовился народный праздник: пленных,
двух чичимеков диких, захваченных в бою воителями Тулы,
жрецы отдать богам собрались в жертву. Пленники едва
умели говорить по-человечески, как люди.
Жителей всех разбудили стуком: по полым чурбакам
стучали палками, сзывая насладиться зрелищем кровавым
убиения богам на радость, как требовал обычай старый.
Пленников готовились, взяв за руки и за ноги, швырнуть
на плоский камень голою спиною книзу, грудью кверху.
Четыре палача-жреца должны были держать их крепко.
Пятый — кремневый нож нацеливал в грудную клетку,
чтобы рассечь ее и вынуть сердце.
Горячее, трепещущее сердце преподносили богу:
попотчевать его изысканным деликатесом, испить
дать крови человека—венца земных созданий,
которому вся живность остальная служит пищей23.
Готово было все для ритуала. Восхода солнца ожидали.
Крича и плача, жертвы отбивались, но их нещадно били
под смех всего народа и по каменьям волочили.
Избитых, раненых втащили на самую вершину пирамиды.
Но тут пришел Кецалькоатль и снова, раскрыв объятья,
подняв руки, стал подниматься по ступеням вверх,
к святому жертвенному алтарю на храме.
«Остановитесь, братья!»—несся его громоподобный
голос. Смолкли все.
«Кецалькоатль я, поведать вам хочу сегодня что-то.
Во-первых, кто нам право дал чужой распоряжаться
кровью? Мы можем проливать лишь кровь свою.
И во-вторых, я обещаю дерево заставить петь,
свистеть по-человечьи».
Жрецы, возившиеся с жертвами, зло огрызнулись:
«Не мешай. Таков обряд! Разгневаются боги!
Так было, и так будет! Тому учили предки нас!
Таков порядок, заведенный в мире!»
«Нет, это не порядок мира,— сказал Кецалькоатль.—
Есть и другой, намного лучше. Я за него стою!
Но нам не время спорить. Я лишь прошу их казнь
на полдень отложить, пока я не заставлю дерево запеть».
«Да будет так»,— вожди сказали.
«Нет»,— им ответили жрецы.
«Да будет так»,— сказал народ,
глаз не сводивший с чужеземца.
При всех Кецалькоатль снял мантию
и принялся за дело. Нож взял кремневый, пламень
запалил, нашел полено толстое и сердцевину выжег
в нем, три прорези проделал, вставил клапаны к полудню.
Деревянный барабан гудел и выл под его пальцами.
«Заставил петь он дерево»,— возликовал народ, услышав
звуки и ощутив магическое свойство ритма.
«И вправду он чудесные умеет делать вещи».
Кецалькоатль играл, играл, играл на тепонацтле*.
* Тепонацтле —горизонтальный цельнодеревянный барабан с прорезями.
80

«Кецалъкоатлъ я, поведать вам хочу сегодня что-то.
Во-первых, кто нам право дал чужой распоряжаться
кровью? Мы можем проливать лишь кровь свою.
И во-вторых, я обещаю дерево заставить петь,
свистеть по-человечьи».
Гулкий и дробный перестук звучал как музыка, как танец,
и стали люди танцевать, не чувствуя жары полуденного
солнца; не видя, как оно клонится к горизонту.
Плясали упоенно, позабыв о зрелище манящем смерти.
Прекрасный голос дерева увлек их души и умолк лишь
ночью, в полной тьме.
Кецалькоатль встал и так сказал: «Да, братья,
нашему творцу угоднее веселье целого народа,
чем убиенье одной жертвы. Музыка в движение приводит
небо, землю. Вселенная в своем движении ритмична.
Взгляните на круженье звезд, восходов и заходов солнца.
Найдем и мы свой ритм в природе, поняв
ее круговращенья.
И будет танцевать народ, как в танцах движутся созвездья.
Сольемся с ритмом всей Вселенной, возвысим собственные
души, и это господу угодно будет: мы жизни нашей
быстротечность восполним нравственною красотой».
И снова стал играть на тепонацтле.
«Будь проклят глупый наш народ, презревший
собственных богов! Зря время истекло за этим шумом,
обряд кровавый наш нарушен!
Солнце уже ушло от нас в Миктлан и жаждет
крови человечьей, чтоб завтра запылать огнем.
Все знайте,—так жрецы сказали,—не музыка на небе
держит солнце,— его удерживает ваша кровь!»
Уставший танцевать народ заколебался.
«Коль так,—вскричал Кецалькоатль,— отдам я кровь
свою! Тебе даю ее, народ, терзаемый сомненьем, чтобы
отныне братьев не умерщвлять на камне!»
Сказал и раны снова разбередил свои. Под ним земля
вмиг забурела пятнами.
«Вот кровь моя. Ее я проливаю по воле собственной,
чтоб не лилась чужая.
И эту заповедь мою усвойте по истеченье ночи:
не причиняйте боли понапрасну, не проливайте крови,
кроме той, что вам принадлежит.
Я проливаю кровь не для того, чтоб двигались светила,—
они не плавают в крови, а подчиняются законам ритма.
Я проливаю кровь свою, чтоб вам не проливать чужую.
Источником я стану общего согласия и мира.
Спасибо, господи, что уготовил мне судьбу
быть родником и дал мне собственную волю,
которой суждено теперь быть
светочем во мгле!»
81

«Да,  братья,
 нашему  твориу  угоднее  веселье  целого  народа,
чем  убиенье  одной  жертвы».
 Ш  Ж 	- 	у
 Скрывая  слезы,  кровоточащие  не  отирая  ноги,  побрел
Кецалькоатль  в  свою  лачугу.
 За  ним  шла  свита,  тоже  чуть  не  плача.
 Народ  рассеялся,  молчащий,  потрясенный.
 Так  завершился  третий  день  Кецалькоатля  в  Туле.
 И  с  той  поры  он  сделался  наставником  людей  в  Анауаке.
 Вскоре  пришел  со  знатью  Топильцин  к  Кецалькоатлю;
тот  поучал  своих  людей  волокна  красить,  ткани  ткать.
«Кецалькоатль,—  они  сказали,—  мы  пришли.
 Ты  должен  нас  надоумить  и  наставить.
 Хотим  послушать  твои  речи.
 Народ  наш  больше  не  желает  богу  гнать  пленных
на  заклание.  Жрецы  же  в  гневе.  Угрожают  оставить  нас.
В  растерянности  мы.  Не  знаем,  что  нам  делать».
 «Все  просто,—им  отвечал  Кецалькоатль,—Кто  хочет
 быть  слугою  бога,  да  будет  господином  собственных
страданий  и  ближним  их  не  причиняет.  Кто  хочет  кровь
пролить,  пусть  льет  свою,  а  не  чужую.
 Нет  жертвы  большей,  чем  желанием  и  радостью  своею
поступиться  и  боль  стерпеть  из-за  другого.
Распоряжаться  же  чужою  болью  —равно  что  красть
у  человека  душу  или  волю».
 «Ты  задал  нам  задачу  и  велишь  задуматься  о  многом.
 Ты  разбиваешь  вдребезги  тот  мир,  что  создан  предками,
где  жили  мы  без  всяких  споров.  Мы  верили,  что  кровь—
любимейший  нектар  богов,  в  особенности  кровь  героев
и  военнопленных.  Наш  наилучший  дар  богам».
 «Кровь  богу  не  нужна  людская.  Ему  угодна  добродетель.
Кровь  —  сила  наших  поколений  и  только  им  нужна
для  жизни.
 Она  бурлит  в  людских  телах,  ее  своим  сынам  родители
дарят,  а  в  землю  попадая,  она  гниет,  как  плоть.
 82

Бог  не  вампир.  Его  услада—добродетель.
 Лишь  наша  добродетель  ярким  светом  рассеивает
мрак  Вселенной».
 «А  что  такое  добродетель,  та,  о  которой  нам  толкуешь?»
«Давать  заветное  свое  и  ничего  не  требовать  взамен».
 «А  что  это—заветное,  которым  мы  должны  делиться?»
«Всего  три  вещи  составляют  суть  сокровенную  людей.
 Но  только  две  всегда  угодны  богу:  любовь  и  боль.
 Любовь  —  объединяет,  боль  и  страдания  —  разъединяют.
 В  том  состоит  гармония  Вселенной.  Приобретенье  —
и  расплата.  Вот  так  поддерживается  равновесье,
зовущееся  в  мире  правосудьем  божьим.
 Так  понимаю  я  и  говорю.  А  третье  свойство  человека—
знание.  Однако  же  оно  питает  высокомерие  и  тщеславие».
«Всегда  так  странно  говоришь,  Кецалькоатль.
 Понять  тебя  нам  очень  трудно.
 Нам  непонятно,  почему  страданье  человека
 и  его  боль  угодны  богу.
 Наверное,  жесток  тот  бог,  в  которого  ты  веруешь,
коль  рад  страданьям  он  своих  же  собственных  творений.
Доселе  подносили  мы  богам  кровь  и  цветы.  И  никогда
не  помышляли  им  дарить  свои  страдания».
 «Цветы,—  сказал  Кецалькоатль,—любови  воплощение.
Но  вы  так  и  не  поняли  меня.
 А  может  быть,  и  я  себя  не  понимаю.
 Ведь  я—лишь  крохотная  точка  на  земле,
почти  ничто  я  в  беспредельности  небесной.
 Нет,  мой  господь  —  не  бог  жестокости  и  боли.
 Я  говорил:  благословляет  добродетель  он,
того,  кто  делает  добро,  кто  отдает.
 А  человеческая  суть—страданье  и  любовь».
 «Страданье  или  кровь,—  промолвил  Топильцин.—  Да,
странен  мир  твой.  Я  его  совсем  не  понимаю.
 Зачем  страдание?  Зачем  оно?»
 83

«Всего  три  вещи  составляют  суть  сокровенную  людей.
Но  только  две  всегда  угодны  богу:
любовь  и  боль.
 Любовь  —  объединяет,  боль  и  страдания—разъединяют.
В  том  состоит  гармония  Вселенной.  Приобретенье  —
и  расплата.  Вот  так  поддерживается  равновесие,
зовущееся  в  мире  правосудьем  божьим.
 Так  понимаю  я  и  говорю.
 А  третье  свойство  человека  —  знание.
 Однако  же  оно  питает  высокомерие  и  тщеславие».

«Не нам судить творца,— сказал Кецалькоатль.—
В ответе будем за свои деянья. И будем мы замаливать
свой грех. Ибо греховно знать, не понимая сути».
Покинули его вожди в смущенье и меж собою толковали:
«Да, есть, наверно, у Кецалькоатля эта добродетель.
Теперь мы знаем еще меньше, но все ж отныне не желаем,
чтоб приносили в жертву человека».
Они людей созвали, и народ решил покончить
с жертвоприношением на храме.
«Не отдадим людей богам»—так было сказано жрецам.
«Вы олухи! — ответили жрецы.— Наш мир лишается ума!
С чередованием времен приходит новая пора, она уже
не будет нашей. Мы гибнуть не хотим здесь с вами.
Мы возвращаемся на север; пойдем на дальние равнины
и снова скроемся в пещерах. Там сохраним дух нашего
народа, который стал уже не тем. А вы тут оставайтесь
с Кецалькоатлем, с этим горлодером, танцором, плаксой.
Но мы еще сюда вернемся или вернутся наши дети, чтоб
выдрать бороду у этого злодея, укравшего сердца людей!»
Сказав все это, завернули они богов в сухие шкуры
и тронулись, глубоко злобу затаив, в свой путь на север.
Многие заколебались и было двинулись вслед за жрецами.
Но тут явился вдруг Акатль с огромным тепонацтле,
и Татле прибежал с своею тростниковой флейтой, которую
он смастерил с Кецалькоатлем вместе.
И четверо тамемес с бубнами пришли и колокольцами,
что тоже сделать пособил Кецалькоатль, и стали
музыканты в бубны и барабаны бить; запели флейты.
Снова проникла музыка в сердца людей.
Волненье улеглось.
«Кецалькоатль сделал чудо!- Он голосами птиц
наполнил тонкие тростины!»
«Быстрей идем! — жрецы шипели, стремившиеся вдаль.—
Нельзя позволить, чтобы шум и нас околдовал, лишил
последних сил, заставил повернуть назад».
И со своей поклажею спешили дальше, губы прикусив
и хмуря брови. Кое-кто последовал за ними.
«Мы без богов теперь остались!» — кричали женщины.
«Кецалькоатль нам сделает других, великих!» — юноши
сказали им. И страх пропал, все танцевали до упаду.
А пленники использовали случай и бежали.
* Уток—поперечные нити ткани.
Вот так и каждый из людей себя вплетает нитью
в ткань мироздания, во славу господа,
что украшается сей дивной тканью ».
«Да будет так, как говоришь,—ответили вожди.—
Наверное, это прекраснейшая ткань на свете».
«Да,— им сказал Кецалькоатль.—Ткань дивная,
ведь соткана она из добрых и дурных деяний;
и только бог ее всю может видеть целиком;
светила дня и ночи на ней сверкают искрами,
камнями драгоценными».
Они стояли, глядя, как он работает, как направляет.
«Нет богов у нас,— вожди твердили.— Ведь жрецы,
ушедшие на север, их с собою взяли.
И спрятали до возвращенья. Дай новых нам богов,
которым станем поклоняться».
«Но бог един,— сказал Кецалькоатль.— Он создал небо,
землю, все на свете. Он—наш отец и наша мать.
Я не могу его вам дать. Он всюду и везде».
«Не видим мы его,—сказали знатные.—Понять не можем,
зачем он должен быть един. Ведь в мире все несхожи,
все нападают друг на друга.
Любая тварь заступника имеет, но только своего,
и лишь по-своему уберегается от своего врага.
Оленя быстрые спасают ноги, а тигра—острые клыки.
У одного—рога, а у другого—когти;
одни меняют кожи цвет, другие убивают ядом.
Все разнолики, разнородны.
Так как же может бог один всех защитить и уберечь?
Растенье, злак, вода, огонь—всяк выглядит особо
и подчиняется своим законам, живет под вечною
защитой собственного бога».
«Вы мне не верите,— сказал Кецалькоатль.— Но бог
един и всемогущ и мог бы даже сотворить других богов,
коль все бы было так, как говорите».
«А твоего, большого бога,—его кто сделать мог?»
«Никем не сделан он, и сотворенью мира положено начало,
когда отсчитываться стало время, а он — вне времени
и вне пространства. Был, есть и будет. Всюду и везде».
«Не понимаем мы,— они сказали.— Нам видеть надо,
надо трогать. Твои слова—и всюду и нигде, они над
нами не летают, их не поймаешь и не свяжешь в связку.
Очи наши не видят слов твоих—они уходят с ветром.
Дай нам богов, для нас понятных, чтобы несли покой
народу и были бы ему по вкусу».
«Если мне надо дать, я посажу для вас крест-дерево;
его объятия любви всегда раскрыты и страданьям.
Вот истинное Дерево Вселенной, как повелел назвать
я этот знак, что возвещал мое пришествие».
«Дай нам его»,— они сказали.
«Я завтра Древо посажу. Сегодня буду мастерить».
И смастерил. На следующий же день народ увидел
Кецалькоатля, на себе тащившего огромный крест24.
И все сбежались к тому месту, где он своими сильными
руками в песок воткнул сработанную крестовину.
«Знак этот почитайте. Древо это есть истина и путь.
Ствол землю накрепко соединяет с небом. Ветвь левая —
Наутро снова знать пришла к Кецалькоатлю; он обучал
людей искусству красить волокно. Успехи были налицо.
Вожди дивились, глядя, как родятся узорчатые ткани.
«Что вас тревожит?»—их спросил Кецалькоатль.
«Сказать пришли мы, нет у нас ни бога и ни культа.
Никто не объяснит, что будет впредь и что нам делать.
И вот стоим мы тут и смотрим, как из-под рук твоих
выходит чудо и как ты делаешь фигурки из волокон».
«Так что же вас тревожит?—переспросил Кецалькоатль.—
Я вам сказал, что все вокруг нас — музыка и ритм.
А мир подобен этой ткани: смотрите, как бежит уток*.
85

«Но  бог  един,—  сказал  Кецалькоатль.—  Он  создал  небо,
землю,  все  на  свете.  Он  —наш  отец  и  наша  мать.
 Я  не  могу  его  вам  дашь.  Qh  всюду  и  везде». 	«
 любовь,  а  правая  —  страданье.  Ему  служите  вы,  как  богу
моему,  который  вездесущ  и  всемогущ».
 «Да  будет  так.—  сказал  народ  довольный.—  Теперь
у  нас  есть  новый  бог.  в  него  мы  будем  верить,—  бог
самого  Кецалькоатля.  Теперь  есть  тот,  кто  может
нас  направить,  и  оградить,  и  поддержать  в  тяжелый  час;
кто  даст  покой,  кто  принесет  победу  над  врагом!
 У  нас  есть  бог  для  наших  войск!
 Мы  будем  почитать  его,  ему  молиться.
 Но  как  нам  к  милосердию  его  склонить,  если  нельзя
лить  кровь?»  —  спросили  у  Кецалькоатля.
 «Я  научу  изготовлять  прекрасные  изделья  из  каменьев
и  из  металлов  драгоценных.
 Я  научу  вас  музыку  ему  дарить.
 Я  научу  вас  танцевать  и  петь.
 Я  научу  вас  из  цветов  плести  гирлянды.
 фимиам  курить,  но.  главное,  вам  надо  так  вести  себя,
 как  я  вас  буду  наставлять.
 Об  этом  позже.  А  сейчас  пусть  вера  будет  Дереву  опорой».
Так  он  сказал,  и  люди  были  рады.
 Кецалькоатль  уединился,  чтобы  предаться  размышлениям.
Но  день  истек,  и  снова  все  пришли  в  смятенье.
 Те  четверо  тамемес,  что  на  плечах  тащили  с  гор
Кецалькоатля.  изнуренного  постом,  и  были  преданны  ему,
просили  разрешить  им  крест  его  изображением  украсить.
 Желая  угодить  ему,  они  соорудили,  смело  и  искусно,
пернатую  змею  и  водрузили  ее  на  крест,  чтоб  тот
нарядным  выглядел  и  не  казался  сиротливым.
 Наряд  креста  понравился,  взор  радовало  украшенье.
 Там  собралась  толпа,  когда  пришел  Кецалькоатль.
 Увидел  крест  он  под  змеей,  отпрянул,  побледнел.
 «Что  это?  —  закричал.—  Я  знаю!  Это  —  зло!  Гордыня!
 Моя  гордыня,  удушающая  Дерево  мое!  Откуда  здесь  змея?»
«Мы  сделали.  Ты  сам  позволил.  Образ  твой.  Чтоб  знали
все,  чье  это  Древо;  чтоб  видели:  заступник  ты  его
и  покровитель!»
 «Нет,—  простонал  Кецалькоатль.—  Я  не  достоин,
 вижу,  креста  я  не  достоин,  и  не  быть  мне  под  его  защитой!
 Снимите  с  Дерева  мой  образ!  И  разорвите  в  клочья!
 Дикое  кощунство!  Я  сам  украшу  Дерево  смиренно,  но  мне
не  опереться  никогда  на  это  Древо.
 Теперь  я  знаю.  Понял  я:  во  мне  земного  слишком  много.
Тщеславие  и  честолюбие  меня  переполняют».
 Он  умолк.  Был  раздосадован  самим  собою.
 А  люди  ничего  не  понимали.
 «Невежды  мы!  Не  знаем,  чем  угодить  ему!  Чем  ублажить!
Он  не  такой,  как  мы!  Нам  надобны  жрецы,  им  ведомы
божественные  тайны!  Пусть  нам  дает  жрецов!  Попросим!»
Они  змею,  однако,  не  порвали,  а  спрятали  в  пещере,
чью  тайну  охраняли  кактусы-нопали.
 86

Так  начал  насаждаться  тайный  культ  змеи  пернатой.
 В  теченье  долгих  дней  Кецалькоатль  не  видел  крест,
не  украшал  его,  не  обращал  людей  в  иную  веру,  не  звал
народ  и  мрачен  был.  Но  люди  мук  его  не  понимали.
 Не  вытерпел  Акатль.  пришел  к  нему  и  так  сказал:
 «Ты  молчалив  и  грустен.  Нас  не  учишь,  ни  слова  нам
не  говоришь,  не  предаешься  размышленьям.
 Скажи  нам,  на  кого  ты  злишься?
 Кто  рвет  когтями  твое  сердце?
 Что  может  сделать  для  тебя  тот,  кто  нашел  тебя  у  моря?
Ты  руки  опустил  и  смотришь  вдаль.  И  песен  не  поешь,
не  веселишься,  не  играешь.  Что  сделать  мне?
 Проткнуть  себе  язык  и  уши,  как  это  сделал  Татле?»
 «Что  ты  сказал?  Что  сделал  Татле?»
 Того  тотчас  же  привели,  своей  он  кровью  был  измазан.
«Что  натворил  ты,  мальчик?»  —  охнул  Кецалькоатль.
«Боль  причинил  себе,  чтобы  к  тебе  вернулась  радость.
Чтобы  опять  играл  на  флейте  ты.  Чтоб  снова  сети  плел,
ходил  со  мной  и  вел  меня  за  руку.
 Для  этого  принес  я  жертву».
 «Что  за  нелепость!  Хаос  в  мыслях,  мной  порожденный.
 А  я  еще  желал  им  объяснить  законы  мирозданья!
Громкие  слова  и  царственные  позы,  хотя  не  знаю  даже,
кто  я  таков,  откуда.
 Долго  еще  придется  думать  мне.  и  сомневаться,  и  искать.
 Туман  окутал  разум.  Не  помню  я,  как  отправляли  где-то
культ  этого  креста;  не  знаю  более  я  ученье  это,  не  ведаю,
как  дальше  поступать.
 Я  слишком  был  высокомерен  и  тщеславен.  Да,  лучше  мне
все  делать  самому  руками.  Смиренны  руки  и  скромны».
 И  он  сказал  Акатлю  так:
 «Впредь  будешь  ты  о  почитанье  Дерева  заботиться,
о  празднествах,  о  соблюденье  ритуалов.  Кровь  позабудь,
пусть  будут  только  песни,  благовонья  и  цветы.  Назначишь
дни  обрядов,  празднеств,  искуплений.  Год  я  беседовал
с  тобой.  Ты  должен  был  чему-то  научиться».
 И  он  пошел  на  площадь  людям  сказать  об  этом.
 «Жители  всей  Тулы!  —  раздался  звучный  голос,  который
нравился  народу.—  Вот  человек,  земли  сын  вашей.
 Он  за  волосы  вытащил  меня  из  моря.  Ему  пришла  пора
заботиться  о  Древе,  посаженном  тут  мною.  Вас  он  научит
культу  и  обрядам.  Я  не  достоин,  я  —  тщеславен.
 Он  —  скромен,  он  пригоден.
 Акатль  радеть  о  Древе  будет,  научит  Древу  поклоняться,
а  я  хочу  узнать  ваш  край,  узнать  людей  получше,
учить  их  засевать  поля,  брать  все.  что  нам  дает  земля.
Я  не  хочу  вносить  смущенье  в  ваши  души.
 Мне  надо  вспомнить.  Надо  поразмыслить.
 Нельзя  вести  вас  торными  путями».
 Народ  согласен  был  с  решением  Кецалькоатля.
 87

Нуждались люди в тех, кто занимался бы священными
делами, дабы вернулись общее довольство и порядок,
вернулись радость, танцы, песнопения дней прежних.
Вот так случилось, что Кецалькоатль решил увидеть
земли, где довелось ему прожить полвека и два года25.
Он вышел из дому со свитой. И Топильцина взял с собой.
«Я научу тебя распоряжаться благами, добром людей,
которых многому я обучаю. Идем со мной,— сказал.—
Пусть нас сопровождают те, кто знает здешние места».
Возрадовался Топильцин: он прыток был и любознателен.
Не всем понравилось, однако, что Кецалькоатль оставил
одного, кто должен был радеть о соблюденье культа,
и одного того, кто должен был добром распоряжаться.
В сердцах иных проснулась зависть, но в пору ту
она еще молчала.
Пошел в поход Кецалькоатль, надев большую мантию
из перьев, украсив голову плюмажем. А Татле за руку
его держался радостный: не зря принес он свою жертву.
Пристально в краях чужих Кецалькоатль смотрел на землю:
там хороша она для кукурузы, здесь—для хлопка, тыквы,
перца, всяких фруктов. Прикидывал, где воду сохранять;
приглядывался к камню, годному для обработки
и строений; золото искал и самоцветы; дичью богатые
угодья примечал. Не тратил даром время он в пути.
Все зарисовывал Кецалькоатль на тонких срезах кактусов
или коры древесной. Люди, застыв, глядели, как чертит
он шипами, обмакивая «иглы» в сок растений.
«Искусен ты во многом и умен, Кецалькоатль».
«Я передам свое уменье вам. Богатым будет весь народ.
Появятся здесь мастера, появятся художники, Тольтеки»*.
Но вот отряд достиг далеких гор, и Топильцин сказал:
«Нельзя идти нам дальше или придется воевать. Здесь—
земли диких чичимеков. Они воинственны и порознь живут,
гоняются по лесу за зверьем для пищи».
«И к ним приду я с добрым словом. Но не так скоро —
позже, когда на землях наших будет изобилье».
«От них не жди добра,—ответил Топильцин.—Ни слова
не говорят они и знают лишь свой промысел нехитрый,
чураются всех чужеземцев. У чичимеков нет вождей,
никто не властвует, и молятся они на солнце, звезды,
но без жрецов, а просто так26. Их жизнь дика, сурова,
коротка. Они просты, как дротики прямые».
«Но если чичимеки таковы, они меня поймут скорее!
Мы в будущем придем сюда, теперь же в Тулу
возвратимся.
Хочу я знать, заботится ль Акатль о Древе».
С образчиками и рисунками даров земли они
назад пошли.
Поход весь продолжался месяца четыре, может, три.
Но вот среди холмов увидели они дома родимой Тулы.
«Здесь мы воздвигнем новый город Тулу. Гордостью
народа станет он. Новые дома построим мы
из тесаного камня
* Тольтеки—художники, мастера, название одной из древних народностей Мексики.
и, чтобы радовался взор, покрасим все их яркой краской».
Акатль бросился встречать Кецалькоатля.
«Все делалось, как ты велел. Народ доволен новым богом,
и дни назначены, когда народу петь и танцевать положено.
У нас теперь четыре тепонацтле, флейты, много бубнов
и колокольцы. Тот играет, кто проявил уменье
и терпение. Указано, кому на площади мести.
Но Дерево не украшали мы.
Не знаем, как о милостях его просить,
как и о чем с ним говорить.
Оно ведь не имеет сходства ни с человеком,
ни со зверем или птицей.
Ты обхождению с ним обучи.
Скажу тебе еще: народ толпой идет к пещере,
где, как слыхал я, змей пернатый спрятан.
Все говорят, он — твой близнец, тебе дающий силу,
а Дерево тебя, мол, иссушает.
Ходят слухи, что ради твоего здоровья змею
приносят в жертву голубей и всевозможную летающую
живность: это тебе должно дать силы труд продолжить
на благо нашего народа. Что надо делать?»
«Ты пойди,— сказал ему Кецалькоатль,— и посмотри,
что происходит там, в пещере. Какому культу служат,
и не творится ли чего дурного».
Акатль так и поступил. Отправился в пещеру к ночи он,
когда людей в селении сморил глубокий сон и знать
о том никто не мог. Когда Акатль дошел до цели,
луна багровая уже висела на западе в углу небес.
Проник в пещеру он так тихо, что ни один из четырех
тамемес, принадлежавших к свите малой Кецалькоатля
и смастеривших змея, его не видал.
Они молились, в жертву голубя принесши;
кровь живая потрескивала на жарких углях,
а рядом плавился копаль* янтарный.
Дым благовонный, полнивший пещеру, дурманил их.
Все четверо сидели на земле, качаясь тихо и ритмично.
Острыми шипами кололи уши, сквозь язык
протаскивали жилы.
Кровь текла. И в отсвете жаровен стены пламенели.
Змей будто шевелился. Люди монотонно пели.
Чудилось, что змей глядит своими круглыми зелеными
глазами из обсидиана**.
Щурились глаза, блестели, как живые.
И, словно зачарованный, Акатль смотрел
в зрачки змеиные.
Душистый дым копаля и запах подгоревшей
крови странные будили чувства в нем.
Ритм пения завладевал всем телом; рухнув на колени,
он тоже начал шепотом высказывать свои желанья.
* Копаль —ароматическая смола.
** Обсидиан — вулканическая горная порода зеленоватых, красных, серых оттенков.
88

Тамемес пристально глядели на него, но продолжали
делать свое дело. Акатль им руки протянул,
и они иглы тонкие охотно
дали с жилами ему, и он стал
тоже муки принимать.
«И вправду змей — его близнец и брат,— шептал
Акатль.— Он все и всех соединит.
Он ум и силу даст Кецалькоатлю,
Кецалькоатль нам очищение и силу принесет.
Да, это его образ, эхо матери, искавшей сына в небе,
когда его искал я на море и на земле».
«Да! — бормотали четверо тамемес.— Понятен
этот образ нам, а тот — сухой и голый!
Дерево унылое и не похожее ни на кого.
Здесь — образ и близнец Кецалькоатля!
Тот, кого Кецалькоатль хочет, но не знает;
тот, кого он сам признает в пору ту,
когда в его мозгу рассеется туман,
и вспомнит он свой мир, припомнит мать,
которую ты видел в облаках».
«Без ведома Кецалькоатля мы будем
здесь змее молиться,
пока день воцарения ее во храме не настанет. Здесь
будем души изливать,— сказал решительно Акатль.—
Днем стану крест обхаживать
и выполнять все ритуалы.
Ночью же мы будем приходить сюда, где обитает бог
Кецалькоатля, брат-близнец,
который должен вознести его на небо.
Истинный и настоящий бог, пославший нам
Кецалькоатля. Да будет дар его благословен!»
Акатль на следующее утро пришел к Кецалькоатлю
и простодушно так, совсем бесхитростно сказал:
«Я был в пещере, как тебе хотелось. На каменном полу
змея валялась грязная. Ее и не заметишь сразу.
Бывают люди там, когда грозу им надо переждать».
«Ну если так,— сказал Кецалькоатль,— то следует ее
помыть, пыль отряхнуть. Не вижу ничего плохого в том,
чтобы заботиться о ней: ведь ее перья так прекрасны,
не раз они мне плечи прикрывали».
Так, с этого момента и, может быть, не ведая об этом,
Кецалькоатль поддался искушению стать богом.
89

г

III  ТОЛЬТЕКИ-СОЗИДАТЕЛИ
 fB  ту  пору  был  Кецалькоатль  во  цвете  лет.
 Он  отличался  статью,  стройным  сильным  телом.
 Он  был  хорош  собой.
 Любил  гулять  в  нарядной  мантии,
 носить  плюмаж  из  разноцветных  перьев  всяких
 и  восхищать  народ27.
 Его  боготворили:  он  на  других  не  походил,
он  был  красив,  достоинства  исполнен
и,  не  отказывая  никому,  всем  людям  помогал,
всех  направлял,  сообразуясь  с  уменьем
каждого,  и  рады  были  все.
 Действительно,  пришла  пора  иная.
 Он  приказал  одним  трудиться  в  поле,  другим  —  ремесла
изучать.  Он  показал,  как  надо  сообща  работать,
труд  и  плоды  работы  по  справедливости  деля.
 Он  научил  возделывать  поля,  снимать  богатый  урожай
и  воду  сберегать,  каналы  проводить
к  засушливым  местам.
 Он  научил  их  хлопок  разводить  и  делать  пряжу,  ткани.
 Он  научил  отлавливать  силками  птиц  и  рыбу
брать  сетями.
 Он  научил  их  плотницкому  делу.  Шкуры  их  научил  дубить
и  краски  добывать  из  раковин,  из  почвы,соков  всяких.
 Он  научил  их  покрывала  ткать,  узорчатые,  многоцветные.
И  золото  искать  в  реке,  металлы  плавить  разные,
поделки  ювелирные  изготовлять  из  ярких  самоцветов;
он  научил  их  эти  камни  шлифовать,  гранить  до  блеска.
 Он  научил  их  возводить  дома,
архитектурные  ансамбли.
 91

Ifru i "1V' буд^| вХолъ1Еки, будете художники и мастера.
¡пая слава, и скоро весь Анауак
ШШ^Щ ИЩчиться, вамил*осхищаться.
Kill знайте, есть два даренья бога: ему
дарить свою приобретенную страданьем добродетель
иЛь, не страшась тяжелого труда, брать от него дары
покорно те, что милостиво нам ниспосылает.
О первом говорил я, жертвенную смерть отвергнув.
Теперь хочу учить вас жить, трудиться,
пожинать плоды земли
и добывать всего так много, чтоб воздавать
нам богу за доброту его».
Немало времени прошло с тех пор, когда
в последний раз

он  был  на  площади,  где  воцарилось  Дерево  Вселенной,
которому  оказывал  Акатль  положенные  почести.
Обряды  соблюдались,  да,  однако,  толпами
шел  к  гроту  люд  с  дарами
и  подношеньями  змее  пернатой.
 В  заботах  был  Кецалькоатль
и  не  хотел  расспрашивать  об  этом,
не  разговаривал  с  Акатлем.
 Акатль  меж  тем  все  истовей,  все  горячей
молился  змею.  Видел  он:  растут  и  крепнут
мудрость  и  могущество  Кецалькоатля,
возносится  в  красе  и  благоденствии  Тула.
 Акатль  был  счастлив:  смыслом  полнилась  его  вся  жизнь.
Однако  у  Кецалькоатля  в  доме  Татле  подрастал.
 «Ты  сын  мне,  плоть  от  плоти,—
говорил  Кецалькоатль.—

Я передам тебе все знания и власть. И еще больше ты
прославишь эти земли».
А Татле с малых лет не много говорил,
но много думал.
Лишних слов не молвил, но схватывал все на лету.
Глаз не спускал восторженных с Кецалькоатля,
ни на шаг от него —
все с ним, все рядом — не отходил.
«Ты будешь тем, кем я хотел быть сам»,— твердил
Кецалькоатль и приучал его к суровой,
скромной жизни.
«Я стану тем, кем ты захочешь меня видеть»,—
Татле отвечал.
Однако юноша не чувствовал себя счастливым.
Он видел, что Кецалькоатль живет в тумане.
* Чальчиуите —зеленый камень, похожий на изумруд.
** Асотея — плоская крыша-терраса.
Они были горды, были довольны. Они еще трудились
там, куда их направлял Кецалькоатль сам.
Росла и крепла Тула.
Шли отовсюду люди к ней, дивились её мощи.
Многие остаться в городе хотели, блага иметь,
что там по высшей справедливости делились.
Топильцин, как приказал Кецалькоатль, разделял
богатства так, чтобы всем жителям всего хватало.
Были довольны все, ибо добра у всех прибавилось.
Трудились тоже много. День-деньской в работе.
Шесть лет прожил Кецалькоатль среди Тольтеков.
Дом радости народной почти построен был, ломились
от припасов закрома.
И вот тогда он принял новое решенье:
«Богаты наши земли, плодородны. Так пусть познают
благоденствие там, за горами.
Мы посетим владенья чичимеков29.
Я призван выполнить
свой долг и миссию. Их жизнь я лучше сделаю,
я научу их жить совместно, объединю в селения,
им покажу, как землю обрабатывать и возводить
удобные жилища».
«Пусть их живут, как жили раньше.
Ведь дикари они,—
заметил Топильцин,— у них царит насилье,
порядка никакого в помине нет.
Как вольный ветер, носятся они. Никто не направляет
их, ничто не держит дома. Пусть сами, как хотят.
Нам дел хватает в собственных краях».
«Но я принадлежу не только этим землям.
Все люди мои братья, всем должен дать я,
что имею. Я принесу им благоденствие из Тулы»,—
молвил Кецалькоатль.
«Остерегись, подумай. Ты их не знаешь.
Слов они не понимают: звери дикие»,—
не соглашался Топильцин.
«Пойду,— сказал Кецалькоатль,— и выполню
долг жизни всей моей.
На этот раз ты не пойдешь со мной,
коли идти не хочешь.
Отправлюсь сам, один со свитою».
«Не надо, не ходи один со свитою!
Позволь пойти с тобой, взять воинов умелых,
привыкших драться с ними, знающих повадки
чичимеков, их образ жизни странный»,— просил упрямо
Топильцин.
«Но я не подчинять иду, иду я к ним,
как к вам пришел:
нести им счастье жизни и учение
о прегрешении и строгом
искуплении грехов».
«Давно не говорил ты о грехах и искуплении,— заметил
Татле, слышавший их спор; ему тогда уже семнадцать
минуло годов.— Давно не навещал ты Дерево,
которое сажал на площади.
Как раз в то время у Кецалькоатля появилась страсть
к поделкам драгоценным и роскошным.
Он украшал себя издельями из золота, чальчиуите *
и шествовал по улицам, чтоб его видел весь народ.
А людям нравилось глаза таращить на Кецалькоатля
в мантии из ярких перьев, в золоте, в блестящих
драгоценных ожерельях.
Им любовались, пуще восхваляли.
В ту пору он надумал дом построить с многими
обширными покоями.
«Воздвигну зданье я на радость нашему народу.
Там будем мы хранить народное добро.
Там станут жить кокомес все мои, служители народа.
Там буду я и впредь учить делам полезным».
Прошло немало времени, пока соорудили этот дом:
по центру — круглый, с четырьмя огромными крылами,
раскинутыми к западу, востоку, северу и югу.
В глубоких кладовых хранили урожаи, ибо полным-
полны, набиты до отказу
были амбары, ямы, закрома.
Дом строился в те годы, когда росло богатство Тулы.
Слагался он из тесаных камней,
а сверху были асотеи**.
Из всех окрестных областей несли материалы, глыбы,
как повелел Кецалькоатль.
Дом рос не быстро: соблюдали гамму красок,
четыре цвета чередуя в камне и в декоре.
Народ открыто восхищался зданием и дом охотно строил,
дом на холме высоком, реявший над Тулой28.
Тольтеки—люди так звались — узнали роскошь,
сытость, сладостный досуг,
вкусили от щедрот земных, как обещал Кецалькоатль.
«Великою он силой обладает. Мы сделались богаты,
голода не знаем с ним.
К чему ни прикоснутся его руки, что ни увидит глаз,
все обращается в красу и изобилие».
94

Оно ростков не дало и не выросло;
торчит там одиноко».
«Да, Татле, я не говорил, но размышлял о том,
о чем сказал ты. Разум мой в смятенье был.
Теперь же Дерево велит добро мне насаждать
не только здесь, делиться счастьем с братьями другими.
И даст оно свои ростки».
«Но чичимеки нам не братья! —крикнул Топильцин.—
На этих землях исстари живут, ни с кем
не схожи, злы, всеядны
и подбирают даже падаль.
Чтят только солнце, острый дротик.
И любят убивать, и сами умирают скоро.
Ты нас не покидай, здесь есть кому тебе внимать
и брать всё у тебя, что знаешь.
А ты желаешь идти туда, где от тебя
не ждут добра и где тебя добром не встретят».
«Нет, должен я идти, я не могу
жить безмятежно, тихо,
когда еще так много дел».
И, собираясь в путь, велел позвать Акатля.
В ту пору стал Акатль важною персоной.
Люди его чтили:
он был служитель Дерева, привел Кецалькоатля к ним
и насаждал с тамемес вместе культ брата-близнеца,
культ змея, который направлял Кецалькоатля
без его ведома и воли.
Носил Акатль одежды те, что первым на себя надел
Кецалькоатль. С губ и ушей его свисали украшения
из золота и перьев.
Казалось, он потряхивает бородой —
густой, лохматой, яркой.
Поступь Акатля стала величава, а речь немногословна.
Он вошел и так сказал:
«Ты повелел позвать меня, мой господин. Я слышал,—
хочешь нас оставить, отправиться в край чичимеков.
Желаешь образумить их».
«Да,— отвечал Кецалькоатль.—Тебя позвал, чтобы
ты взял то Дерево, что высится на площади,
и приказал тамемес, несшим меня,
когда я направлялся в Тулу,
Дерево нести за мною в земли чичимеков.
Вместе с нами пойдут и музыканты в путь, играющие
на тепонацтле, флейтах, бубнах».
«Пусть Топильцин пойдет с отрядом»,— молвил Акатль.
«Нет. Для чего нести насилие туда, где есть насилие?
Я принесу им Древо Жизни и начертаю путь.
Я принесу им ритм дерева.
И, кроме музыки, ничто с собою не беру».
«Да будет так, как ты сказал. Не пожалеть бы нам потом».
«Велю еще,—его прервал Кецалькоатль.—Сделай так,
чтобы покончить с культом змея. Я знаю все.
Иначе я по возвращении своем прикончу
змея собственной рукой!»
Смолчал Акатль, но слезы на глаза невольно навернулись.
Едва лишь заалел восток, Кецалькоатль выступил в поход
с своею небольшою свитой, в которой был и Татле.
Четверо носильщиков крест на плечи взвалили.
Воинов с оружием среди них не было.
Одни лишь музыканты да мастера-умельцы.
Но Топильцин, ни слова не сказав, взял небольшой отряд
и двинулся вослед за ними.
Долго Кецалькоатль шел, пока вступил
на землю чичимеков, но еще много дней бродил,
не видя ни души единой.
Шатаясь от усталости, ему сказали его люди:
«Кецалькоатль, мы не нужны, наверно, этим диким.
Они быстры, как ветер; как воздух нам не видимы.
Лишь что-то промелькнет вдали или дыхание почуется
вблизи, но никого нет перед нами».
Кецалькоатль распорядился разбить в долине лагерь.
Когда отряд привал устроил, так сказал он:
«Будем жечь костер все ночи кряду. Вокруг него играть
мы станем на деревянных инструментах.
А рядом крест воткнем и подождем здесь тех,
кого мы ждем, кого мы ищем.
Они придут, их привлечет гармония и свет.
Свет и гармонию я подарю, внесу в их жизнь».
Три ночи полыхал костер и музыка играла,
но без толку, хотя огонь был виден хорошо,
а горы музыке вторили эхом гулким.
Одни койоты отвечали воем и тигры рыком.
А Топильцин сидел в засаде, но за горой, не близко.
И вот к четвертой ночи они явились тихо.
Подкрались неожиданно.
Их было множество.
Все нагишом, вооруженные камнями, палками.
То выдалась ужаснейшая ночь, наполненная воплями.
Их первым в отсвете костра заметил Татле.
Он медленно поднялся, увидав фигуры смутные во мраке,
блеск глаз обсидиановых сверкавших и шевеленье
легкое их длинных грязных косм.
«Пришли!»—шепнул негромко Татле.
Все замерли.
И только слышался горящих веток треск да вой койотов.
«В добрый час,—сказал Кецалькоатль и встал, однако
в этот миг упал на землю Татле, дротиком сраженный.
«Нет! Нет!» —вскричал Кецалькоатль громким голосом.
И дикари его передразнили хором пересмешливым:
«Нет! Нет!» —И град камней обрушился на беззащитных.
«Где взять оружие!»—кричали некоторые в страхе.
«Не нападать! — сказал Кецалькоатль.— Я не поддамся
снова искусу свершить насилие!
Играйте, тепонацтле, флейты!
Я обращу к ним слово!»
Мантию он распахнул, раскинул руки и вскричал:
«О чичимеки! Братья!» — но камень ему в губы угодил,
в грудь впился дротик, он упал близ тела Татле.
«Крест спрячьте!» — выдохнуть сумел он, и сознание
окуталось тьмой ночи беспросветной.
95

Четверо тамемес ринулись к Кецалькоатлю:
тут же дротики на них посыпались и камни.
Четверо упали замертво.
Тольтеки обезумели от ужаса. Одни невольно кинулись
во мрак и оказались меж чичимеками, которые
их палками забили. Другие, что у костра остались,
страстно о помощи своих богов моля, тоже убиты были.
Горе! Никто не убежал, не спасся.
Воинственные крики чичимеков резким эхом, как дротики,
отскакивали рикошетом от стен ущелья.
Дикие плясали на тепонацтле, жгли в костре обломки
и флейты на куски ломали, смеясь и радуясь, как дети.
Они топтали крест, когда, губами шевеля невнятно,
хотел встать на ноги Кецалькоатль.
Но снова дротик впился в тело, и он упал.
Пять острых наконечников кремневых сидели крепко
у него меж ребер и в ногах.
Тут вдруг послышался клич боевой отряда Топильцина:
средь ночи воины его с дороги сбились.
Свой чичимеки тотчас прекратили шабаш.
Четверо взвалили на себя Кецалькоатля, другие—
всех остальных Тольтеков, раненых и мертвых.
Их женщины и дети ждали охотников с добычей, с пищей.
Угли еще тлели, когда с отрядом появился Топильцин.
Очнулся Татле и, рыдая, с трудом заговорил:
«Они его похитили! Они его уносят! Отца уносят!
Света меня лишили! Веры! Один среди насилия!
Сегодня ночью Зло неистовствует!
Дерево сломали, нас дротиками закололи!»
Три дня, три ночи воины бежали, стремясь отвоевать
хотя бы тело своего Кецалькоатля.
Не чуя ног, бежали воины за чичимеками.
Те уходили в горы. Их догнали.
Бой был жесток и короток.
Все десять чичимеков, от ноши тяжкой обессилевших,
были разорваны на части.
Опять Кецалькоатль лежал, к земле прижавшись грудью.
Остатки перьев мантии его красивой прилипли к телу,
приклеились к спине, к ногам засохшей кровью.
Издалека опять казался он пернатым змеем.
Уставшие, разгоряченные резней кровавой,
ниц пали воины, увидев: жив их Кецалькоатль.
И, на носилках зыбких из плащей его неся,
они тихонько стали с гор спускаться,
часто в дороге обмывая и перевязывая раны.
Все наконечники из тела вынули, но он не приходил
в сознание. Водой и самым чистым медом его отпаивали.
Однажды ночью, на привале, Кецалькоатль поднял голову,
заговорил, запел на странном чуждом языке.
Все слушали с благоговеньем и сказали:
«Нет, он не может умереть! Вернется с нами!
Будет жить на благо сильной и великой Тулы!
Он мать-змею зовет!
Ее зовет Кецалькоатль на языке своем!»
И вновь прислушались растроганно и удивленно.
Отряд добрался до долины, где некогда горел костер.
Кецалькоатль был плох. Осунулся и бредил. На щеках
румянец лихорадочный играл.
Смахнув слезу, промолвил Топильцин:
«Ты пал, Кецалькоатль, не защищаясь!
Предупреждали мы тебя!
У дикарей гуляет ветер в голове,
а ноги легкие, как дротики.
Им ничего не ведомо и ничего не нужно.
Ты ничего не смог сказать тому,
кто понимать тебя не в силах!
И ты не мог дать ничего тому,
кому, помимо вольной воли, не надо ничего!
Я говорил тебе!» — В отчаянье он
рухнул на колени и бил нещадно кулаком
по собственным губам.
Отряд ускорил ход.
Из Тулы им навстречу люди торопились.
Дошло туда ужасное известие,
которому отказывались верить.
«Похитили Кецалькоатля чичимеки.
Украли его дикие, чтоб съесть и укрепить свой дух.
Похитили Кецалькоатля».
На площади, на улицах людские слышались стенанья.
«Они похитили Кецалькоатля!
И снова мы останемся одни, совсем одни на всей земле
и будем слезы лить, как дети!
Останемся одни на белом свете!
Останемся одни на всей земле!
Останемся одни, в слезах, как дети!
Останемся одни!»
Акатль торжественно вступил на площадь,
поднял руки в спокойствии необычайном.
На нем была большая мантия из перьев,
а борода пернатая его дрожала и блестела
в отблесках закатных солнца.
Сказал он так, отчетливо и громко:
«Тольтеки! Братья! Слушайте!
Кецалькоатль не умрет!
Он может нас покинуть лишь по воле собственной,
а не по воле тех, кто хочет
распорядиться его жизнью!
Он пережил ту ночь и ураган и более не хочет умирать!
Так говорил он! Нет, не умрет!
Но мы должны ему дать силу.
Готов теперь народ помочь ему вернуться из тумана.
Мы из пещеры змея принесем на площадь.
Отныне будем змею поклоняться,
плясать и пеньем ублажать его!
И будет жертвоприношение: взамен пусть силу даст
он брату страждущему.
Мы же змею кровь сердца нашего народа отдадим!
Кецалькоатль не умрет!»
Народ утешился.
Одни пошли к змее в пещеру, другие за город —
встречать Кецалькоатля.
96

«Останемся  одни  на  белом  свете!
Останемся  одни  на  всей  земле!
Останемся  одни,  в  слезах,  как  дети!
Останемся  одни!»

Воины несли его, не зная отдыха ни днем, ни ночью.
Он прибыл в Тулу без сознания, без сил.
Вернулся с ним и крест полусожженный из похода.
Его встречали все от мала до велика.
И отнесли его в Дом радости народной,
в зал самый светлый и огромный, но недостроенный.
Там стены перьями и тканями убрали и тело умирающее
возложили на мягкую широкую циновку.
Акатль и знахари не отходили от него, водою обмывали,
меняли снадобья и бдели ночь, его былые силы призывая.
Но улучшенья не было, никто не мог помочь.
На следующий день Акатль к народу обратился:
«С жизнью пришел он к нам и будет жить. Но подоспело
время славить и возвеличивать нам брата-близнеца *
для исцеления Кецалькоатля!
Теперь мы из пещеры вынесем змею и солнцу отдадим.
Мы вознесем ее на пирамиду и будем строить для нее
другой прекрасный храм, как нас учил Кецалькоатль.
На камнях храма нового мы знаки высечем змеи пернатой
и нарисуем ее красками такими, какие ей угодны будут.
Но прежде сделаем иное.
Пусть кровью люди оросят дорогу к храму от пещеры,
омоют кровью ложе для змеи.
То будет жертва нашей доброй воли. Жертва тех, кто
сердцем предан нашему Кецалькоатлю.
Кецалькоатль нуждается в великой жертве!
Своим страданием отгоним его боль!
Отгоним своей болью его смерть!
Дадим кровь его брату-близнецу!
Мы не останемся одни на белом свете!
Он снова за отца нам станет!
Он снова будет с нами!
Нам более не быть во тьме!
Он будет свет наш, истина и путь!
Об этом брата-близнеца его просить мы будем —
пусть нам его вернуть поможет. Мы отдадим свое
и для себя попросим.
Пусть каждый сделает что должен сделать!»
Народ послушался Акатля и оросил от храма
до пещеры дорогу кровью и слезами.
Людские слезы, кровь людская обитель новую змеи омыли.
К рассвету следующего дня змею пернатую
уже влачили из пещеры.
Неистово трещали тепонацтле, флейты пели, гудели
раковины одержимо.
Дикий шум ни на момент не утихал, пока змею
и Древо Жизни несли на пирамиду-храм.
Акатль шел впереди, поддерживая голову змеи.
На нем сияли золотые украшения и драгоценности
Кецалькоатля, красивые одежды развевались.
Но вот змея уже на пирамиде.
Ее обсидиановые очи грозно, таинственно блестели.
* «Прекрасным братом-близнецом» в мифологии науа называется планета Венера
качестве одной из ипостасей божества Кецалькоатля.
Акатль заботливо поправил ее наряд из перьев
многоцветных. Действительно она была великолепна.
Торжественный обряд окончился к заходу солнца,
потом Акатль велел народу к дому собираться,
туда, где был Кецалькоатль, и шепотом просить
за жизнь отца, молиться за него.
Так люди в точности и поступили.
Акатль меж тем поил змею своею собственною кровью.
И горевал, что боль тамемес четверых убитых
не может слиться с его болью.
Тех молчаливых четверых тамемес, что так безропотно
переносили тяготы судьбы своей.
Акатлю в этот миг недоставало их; к ним он взывал
о помощи и звал обратно в жизнь.
Так истекла той ночи половина.
Акатль пришел в экстаз.
Он оторвался от реальности, от мира.
Он стал змеей.
Он стал самим Кецалькоатлем.
Он стал его отцом и матерью.
Он стал самой Вселенной, вращавшейся вокруг
своей срединной точки.
И солнце и созвездья плыли медленно вокруг него,
а он, почти не сознававший ничего, легчайший,
невесомый, был в центре мироздания.
Он плохо понимал, течет ли время,—
вечность или миг.
Внезапно световой поток разлился речью,
а звезды все, сверкнув, оборотились словом,
и он услышал свое имя.
«Акатль!» —его почтительно и тихо Татле звал,
испуганный страдальческим лицом, безумными глазами,
искусанными в кровь, мученически сжатыми губами.
«Ты сделай что-нибудь! Кецалькоатль умрет!
Проснулся он, но нас не узнает! Он много слов сказал
на языке, нам непонятном. Кричал: «Бог! Человек! Народ!»
и снова там лежит, как мертвый!»
«Иду,—сказал Акатль чуть слышным голосом.—Я снова
вытащу его на берег. Опять схвачу за бороду!
Опять поить, кормить его я буду! Верну его на землю!
Я дам его любимому народу!
Я это сделаю! Я сделаю! Я видел!
Пойду за ним в пылающую сердцевину всей Вселенной!
За ним пойду во мрак и в бурю!
И вытащу его на землю, в другую половину мира
своими сильными руками, своею кровью!
Настало мое время, я ухожу! Иду!»
Он встал, качаясь как во сне.
Те люди, что с ним рядом были, его глазами
проводили молча и потом сказали:
«Дух змеи в него вселился! Сделался Акатль другим!»
Пред ним все расступились, потупившись и руки опустив.
Придя на площадь, он сказал:
«Велю я в центре здесь разжечь огонь.
Большой огонь, какого Тула не видала.
Вы сделаете так.
98

Когда уйду я, тут, на месте этой пирамиды,
воздвигнете великую обитель для змеи».
Затем Акатль побрел нетвердыми шагами к дому,
где на циновке замертво лежал Кецалькоатль.
В бреду он сбросил покрывала и донага раскрылся.
«Брат мой, брат!—проговорил Акатль.— Иду!
Иду тебя я возвратить. Я знаю путь!
Ты указал дорогу во Вселенной,
что пролегает по ее двум половинам!
Ты указал мне путь, достойный человека.
Я доберусь до самого Омейокана.
Там буду тем я, кто я есть,
и быть совсем я перестану.
Ты же вернешься в Тулу к тем, кто ждет тебя и любит,
кому даешь ты столько благ и кто их радостно приемлет.
Я вызволю тебя из мрака.
Я поспешу, путем пойду наикратчайшим».
Акатль умолк и в голову поцеловал Кецалькоатля.
Он опустился рядом наземь и словно бы окаменел, покуда
люди не подошли и не сказали:
«На площади костер большой пылает,
какого не видали в Туле.
И солнце на небо восходит».
«Пора, настал мой час. Пойду. Иду».
Акатль встал, и шаг его был тверд.
Поднялся на верх пирамиды и обратился к людям.
Кое-кто его услышал:
«Я — Се Акатль30.
Я первый человек грядущих лет.
Я узел первый, прошлое связующий с грядущим.
Да буду не последним я узлом!
Дойду до берега, спасу из моря дух Кецалькоатля,
мятущийся в тумане и забвенье. Иду в Омейокан,
в Двойное место, где все живет, но все мертво.
Иду я, бренный человек, но с волей твердою,
с желанием разбить те обе половины,
свой мир создать.
Из света, из любви.
Когда-нибудь он будет на земле.
Кецалькоатль возвестил о том из тьмы, из своего
забвения всей силой доброй своей воли.
Я тоже действую по доброй воле и тем ему
уподобляюсь.
Я стану его братом-близнецом.
Ему подобным, двойником.
Я искра в бесконечности светил.
Я сделаюсь звездой.
Я знаю, кто я есть.
И знаю я, куда иду».
Акатль пернатым змеем обвил себя — грудь, шею, руки.
И молча, медленно сходить стал по ступеням.
Вступил в костер без колебаний.
На миг сверкнуло ярче пламя,
и в небеса взметнулась искра.
«Его взлетело сердце! Сердце!» — в толпе прошелестело
ветром, и снова очень тихо стало.
А утром в тот же день, когда еще плясало пламя, вдруг
хлынул ливень.
И огонь погас, дожди шли трое суток.
К концу дня первого Кецалькоатль пришел в себя,
и началось его выздоровленье.
99

IV СЕ АКАТЛЬ
«Акатль, брат Акатль!» —
то были первые его слова
из глубины сознания.—
Ты снова дал мне мед и воду,
брат Акатль! Где ты?»
Акатль не приходил.
Весь первый день дождей он звал Акатля.
Тот не шел. На день дождей второй явился Татле.
«Напрасно кличешь Се Акатля, отец Кецалькоатль. Нет его.
Ушел в Омейокан. Вступил в огонь по доброй воле.
Взлетело в небо его сердце. Теперь дождем он к нам
приходит. Пошел Акатль на берег мира двух половин.
Он за тобой пошел, теперь ты снова с нами. Ушел он
вместе со змеей, сказал, что он твой брат-близнец».
«О боже мой!» — шепнул Кецалькоатль. В день этот слова
больше не сказал. Закрыл глаза и погрузился в долгий
сон. На третий день позвал он Татле:
«Ты отныне мой самый младший, самый давний друг.
Меня не бросишь, не покинешь до той поры, пока мой путь
не завершится на земле. Поможешь мне остаться тем, кто
есть я ныне. Твой взор остер, меня ты видишь лучше,
чем сам себя я вижу. Созови народ, пусть все придут,
не устрашась дождя, одевшись просто. Пусть люди все
услышат и узнают: беру себе второе имя».
И Татле Топильцина попросил, хотя тот был печален,
к дому созвать народ, где выздоравливал Кецалькоатль.
Лил дождь, но все на площадь шли в волненье радостном:
«Зовет Кецалькоатль нас. Его вернул нам Се Акатль».
Кецалькоатль взошел на асотею в тунике белоснежной.
Татле и Топильцин его держали под руки.
Дождя потоки с неба низвергались.
«Тольтеки!» — он сказал чуть слышно. Всем вспомнился
его громоподобный голос. Люди, поблизости стоявшие,
вслух повторяли слово каждое, чтобы все знали,
о чем он говорит в раскатах грома.
«Запомните мое второе имя, отныне стану зваться я
не только лишь Кецалькоатлем. Я дважды заново родился
здесь! Все более срастаюсь с этим краем! Мне имя новое
дается той водой, что с неба падает, и наступлением
моей эпохи! Я зваться буду Се Акатль, Первый стебель,
как символ первой связи тесной времени с землею.
Так звался мой близнец, а он и я — одно и то же.
Он дважды спас меня и навсегда вошел мне в душу.
Так звался тот, кто пламенем ушел, вернулся ливнем.
Так звался брат-близнец. Я тоже буду — Се Акатль,
Первый стебель, который изначально Змеем назван.
Ушел он, чтобы сохранить мне жизнь: я возродился.
Я получаю имя от воды, смывающей любую грязь и пепел.
Я поселяю имя новое в груди, теперь тут оба сердца
бьются, как две частицы равные, мне богом данные.
Обоими сердцами любить я буду эту землю.
Идите, люди, и зовите меня отныне также Се Акатлем».
Народ, ликуя, разошелся: опять средь них Кецалькоатль,
а в сердце Се Акатль у него, родимый брат-близнец.
День минул и другой. Кецалькоатль обратился к Татле:
«Сын, первым, с чего начну я, когда ко мне вернутся
101

силы,  станет  строительство  великой  пирамиды,  которую
хотел  построить  Се  Акатль.  Ему  ее  мы  посвящаем.
 Она  прекрасной  будет  и  высокой.  На  всех  ее  террасах
Змей  обоснуется  пернатый,  окрашенный  в  четыре  цвета;
его  краса  достойна  станет  боли  Се  Акатля».
 «Красивой  будет  пирамида»,—  задумчиво  промолвил  Татле.
Юноша  разумен  был  не  по  годам.  Он  так  затем  сказал:
«Кецалькоатль,  ты  мне  —  отец  родной.  С  тех  пор  как
полумертвым  тебя  я  на  песке  нашел  и  палкой  уколол,
прошло  немало  лет.  Ты  завладел  моею  волей,  я  за  тобой
вослед  иду,  пока,  как  ты  сказал,  твой  путь  не  кончится
земной.  Меж  тем  я  стал  почти  мужчиной,  и  больно  мне
теперь  смотреть  на  этот  мир.  Печалит  многое  меня.
Спросить  хочу  и  получить  ответ.
 Я  видел,  как  Акатль  преобразился:  он  не  был  в  этом
мире,  когда  я  влез  на  пирамиду  —молить  его  для  твоего
спасенья  что-то  сделать.  И  видел  я:  без  всяких  колебаний
он  ринулся  в  огонь,  как  будто  бы  спешил  на  праздник.
 Мне  жутко  вспомнить:  вспомню  —  пробирает  дрожь.
 Я  говорил  себе  и  говорю  сейчас:  а  нужно  ль  эго  было?
Нужны  ли  на  земле  страдания?  Нужна  ли  наша  боль?
 Та  боль,  которую  мы  сами  допускаем  и  даже  радуемся  ей?
К  чему  она?  Иль  что-нибудь  дает?  Зачем  нам  глупое
 «Я  говорил  себе  и  говорю  сейчас:
а  нужно  ль  это  было?
 Нужны  ли  на  земле  страдания?
Нужна  ли  наша  боль?
 Та  боль,  которую  мы  сами  допускаем
и  даже  радуемся  ей?
 К  чему  она  ?  Иль  что-нибудь  дает  ?»

и  жгучее  страданье,  которое  является  без  спроса,
как  дротик  настигает,  насмерть  бьет,  и  пожирает,
и  жизнь  нас  заставляет  ненавидеть,  его  родившую.
 Нужно  ль  страданье,  господин?  Или  оно  —  та  плата,
что  с  нас  за  все  берется  в  мире,  где  мы  живем?  Или
страдание,  как  дым  коналя,  уходит  ввысь,  пьянит  богов?
Зачем  оно,  мой  господин,  зачем?  Я  видел:  мучился,
пылал  огнем  и  сделался  водой  он.  Для  чего?»
 «Молчи,  мой  Тагле,  помолчи.  Ты  говоришь  такое,  мальчик,
о  чем  не  смею  думать.  Нет  у  меня  ответа,  нет  монеты,
чтобы  отдать  за  твой  вопрос.  Могу  лишь  разделить
с  гобою  боль,  что  причиняет  мне  мое  незнанье.
 Да,  Татле,  я  не  знаю!
 Однажды  спрашивали  старцы  у  меня  о  том  же,  но  тогда
нельзя  им  было  не  ответить.
 Теперь  ко  мне  взывают  молодость  и  смерть  Акатля,
и  отвечает  им  мое  неведенье:  не  знаю,  Татле!
 Я  как  в  тумане.  Знаю  только  я,  что  следую  судьбе;
не  вправе  изменить  порядок,  сложенный  по  воле  бога.
 Знаю  только,  что  я  его  люблю  и  утверждаю:
не  ведаю  ответа,  но  всех  жалею;
 и  что  по  собственной  по  доброй  воле
 страдание  приемлю  точно  гак  же.  как  я  приемлю  бога.
 Не  думай  и  не  терзай  себя  вопросом,  ибо  молчание
в  ответ  —  страшнейшее  и  беспредельное  страданье».
 «Что  слышу  я,  Кецалькоатль!  Так,  значит,
думать,  и  любить,
и  мучиться  —  одно  и  то  же:
страшное  и  беспредельное  безмолвие.
 Но  есть  ведь  все-таки  предел?
 Не  ты,  так  кто  же  даст  ответ?  Где  мне  искать?
 Чем  отплатить  тому,  ответить  кто  бы  мог?»
 «Акатль  нашел  ответ,  мой  Татле.  Знаю  я.  В  него  вошла
любовь,  он  преисполнился  желаньем  дать».
 «Но  нет  его,  и  нет  ответа».
 «Ты,  Татле,  хочешь  знать,  а  он  достичь  хотел,  и  он  ушел».
«Отец  Кецалькоатль!  Хочу  я  плакать,  о  всех  и  обо  всем!
Хочу  на  части  разорваться  и  каждой  частью  улететь
на  поиски  ответа;  найдя  его,  возликовать  на  небе
и  на  земле.  За  все  мне  больно,  о  Кецалькоатль!
 За  мир  мне  больно.  И  за  бога».
 «Страдаешь,  Татле.  Плачь.  С  тобой  я  тоже  плачу,  сын!»
 «Что  слышу  я,  Кецалькоатль!
Так,  значит,  думать,  и  любить,
и  мучиться  —  однр  и  то  же:
страшное  и  беспредельное  безмолвие.
Но  есть  ведь  все-таки  предел?»

V  ПИРАМИДА
 Кецалькоатль  поборол  болезнь,
но  не  спешил  начать
 строительство  великой  пирамиды
 /Ж^двЗИ  прошло  уж  больше  года,
 11^8107  а  он  все  изУчал  Движенье  звезд
> 	с 	мудрейшими 	из 	мудрецов-Тольтеков.
 С  вождями  Топильцин  к  нему  пришел  и  так  сказал:
«Кецалькоатль,  народ  горит  желаньем  строить  пирамиду,
храм  для  змеи,  такой,  какого  нет  на  свете.
 И  строить  его  будем  мы,  как  ты  предначертаешь».
 «Я  не  забыл  о  храме,  Топильцин.  Он  будет  выходить
на  все  четыре  части  света  и  отражать  ход  дней  и  лет.
 И  вот  я  небо  изучаю  с  мудрейшими  из  мудрецов-Тольтеков.
Чтоб  отраженье  было  точным,  соединяем  наши  знанья.
 Но  до  сих  пор  я  не  могу  решиться.
 Великая  постройка  много  времени  отнимет,  много  сил;
ей  надо  быть  великой,  как  огонь,  что  поглотил  Акатля».
«Это  деяние,  достойное  Тольтеков»,—  заметил  Топильцин.
«Но,—  возразил  Кецалькоатль,—  устанем  мы,  и  нет
у  нас  людей  для  грандиозного  строительства.
 Замыслил  я  ее  сложить  из  колоссальных  тесаных  камней.
Одна  доставка  этих  глыб  всецело  исчерпает  наши  силы.
 Не  все  Тольтеки  могут  быть  отправлены  на  возведенье
пирамиды.  Кто  на  полях,  кто  в  городе:  все  люди  заняты
делами,  которые  нельзя  оставить.  Теперь  не  могут  жить
без  благ,  о  коих  не  слыхали  ранее».
 «Народ  желает  храм  создать,  Кецалькоатль.  Мы  сможем!»
«Не  выдержать  нам.  Топильцин,  ведь  должно  строить
пирамиду,  достойную  величья  Се  Акатля».
 104

«И  всемогущества  змеи  пернатой,—  добавил  Топильцин.—
Пойду  спрошу  совета  я  у  нашего  народа».
 Наутро  он  пришел  к  1^иалькоатлю  со  словами:
 «Народ  воздвигнет  щНЬду,  какую  ты  задумал.  Будем
мы  работать  с  самого  восхода  и  до  захода  солнца.
 Желаем  чтить  мы  память  Се  Акатля,  дань  уважения  отдать
сверкающему  брату-близнецу».
 «Да  будет  так,—  сказал  Кецалькоатль.—Лишь  бы  потом
раскаяться  нам  не  пришлось».
 Спустя  примерно  год  после  сожжения  Акатля  затеялось
строительство  великой  пирамиды  в  его  честь.
 Она  росла,  и  с  нею  вместе  росли  мощь  и  богатство  Тулы.
 И  земли  все  Анаука  ее  признали  превосходство.
 Все  области  соседние  зависеть  начали  от  сильной  Тулы
и  ее  власти  не  могли  противиться.
 Тогда-то  начали  Тольтеки  другим  давать  тяжелую  работу,
которую  уже  считали  низкой.
 Огромнейшие  глыбы  камня  катили  на  катках  деревянных
по  всем  дорогам  к  площади  центральной  в  Туле.
 И  на  своем  горбу  тащили  люди  из  дальних  мест
материалы,  чтобы  прославить,  возвеличить  Тулу.
 Уже  не  местные—другие  везли,  терпели,  волочили.
 Но  все  ж  сооруженье  храма  не  подвигалось  быстро.
 «Рук  нету  для  работ  тяжелых,  уже  не  по  сердцу
Тольтекам  труд  простой,  и  нет  людей  для  этого  труда»,—
вздохнул  Кецалькоатль.
 «Так  надо  привести  людей  издалека,—промолвил
Топильцин.—  Давно  я  думаю  и  говорил  об  этом.
 105
 Ш

Мы  сможем  показать  народам  всем  Анауака  мощь  Тулы.
Их  соблазним  богатствами  и  вовлечем  в  торговлю  с  нами,
пообещаем  обучить  искусствам  разным»'.
 Народы  ближних  областей  поддались  явному  соблазну
и  в  Тулу  потянулись,  где  их  ждали  тяжкие  оковы.
 «В  Туле  кроме  каменной  растет  другая  пирамида,—
заметил  как-то  Татле.—Люди  пришлые  у  нас  становятся
фундаментом.  Почти  не  вижу  лиц  знакомых,  и  нет  теперь
уже  ни  равенства,  ни  братства:  к  нам  чуждый  тянется
и  разношерстный  люд,  который  нам  не  так  легко  любить,
хотя  любить  ты  учишь  всех,  Кецалькоатль».
 «И  сам  я,  Татле,  думаю,  что  надо  нам  построить  здание
людское  стройное  из  этой  массы,  подобно  храму  нашему,
иначе  здесь  нарушится  порядок».
 Кецалькоатль.  однако,  снова  занялся  законами  скитания
светил  и  скоро  позабыл  о  том  намеренье  своем.
 Нехватка  рук  тем  временем  все  больше  возрастала.
 Все  реже  вкатывали  и  тесали  камни.
 А  тут  как  раз  торговцы  в  Тулу  возвратились,  те,  что
По  воле  Топильцина  ходили  в  земли  чичимеков.
 Вернулись,  но  не  все.  Ограбили  их,  многих  перебили.
 Люд  дикий  дел  не  знал  торговых  и  не  хотел  торговли.
 В  ярость  пришли  Тольтеки  от  нападенья  чичимеков
дерзкого,  и  Топильцин  стал  уговаривать  Кецалькоатля:
 «Ты  остановишься  на  полпути,  если  свое  благое  дело
не  завершишь  на  землях  чичимеков.
 Их  лютая  жестокость  мешает  нам  вести  торговлю.
 Они  не  знают  и  не  могут.  Дать  не  дают—просить  не  просят.
Никчемный  люд,  отродье  дьявола,  преграда  и  помеха  для
всевластья  Тулы».

«Они  не  пожелали  меня  слушать,—  сказал  Кецалькоатль.—
И  не  умеют  они  слушать».
 «Так  надо  научить  их,—  молвил  Топильцин.—
 Услышать  им  пора  твой  зов!
 Ведь  стал  он  истиной  для  всех  Тольтеков.
 Пора  им  научиться  чтить  и  одарять  сверкающего  брата-
близнеца,  тебе  родного.
 Пора  узнать  им,  что  они  живут  по-скотски,  что  можем  мы
их  наконец  спасти.
 Пора  им  прекратить  убийства  и  жить  в  согласии,
под  сенью  Древа  твоего».
 «Не  знаю,—  отвечал  Кецалькоатль,—  справедливо  ли
вести  сюда  их  силою,  ибо  иначе  их  не  переделать».
 «Наш  долг  —  так  поступить,—  ответил  Топильцин.—  Мы
выше  их,  и  следует  учить  нам  тех,  кто  ничего  не  знает.
Анауаку  должно  славить  нас  и  умножать  богатства  Тулы».
 «Но  можно  ль  устанавливать  согласье  силой»,—
пытался  возражать  Кецалькоатль.
 «Сам  видишь,—  не  сдавался  Топильцин,—  что  сила
поддается  только  силе  и  что  бессилен  разум  там,
где  нет  желания  ему  внимать.
 Пришел  ты  к  ним  со  своим  вещим  словом,  но  рот  они
тебе  разбили  и  барабаны  растоптали,  убили  наших
братьев.  Теперь  прикончили  торговцев.
 Так  будут  они  действовать  и  впредь,  доколе  твердая
рука  не  остановит  бег  тупоголовых  буйволов,
не  обратит  их  в  истинных  людей,  сынов  земли  толковых,
которые  умеют  жизнь  ценить,  не  превращать  ее
в  короткий,  страшный  миг,  как  они  это  делают  сейчас».
«Но,—  слабо  возражал  ему  Кецалькоатль,—  им  ничего
не  надо  из  того,  что  мы  им  можем  дать».
 «Нам  тоже  ничего  не  надо  было  до  твоего  прихода.
 Кецалькоатль,  поддавшись  уговорам  Топильцина,  решил  идти  войной  на  чичимеков.  Те  перед  силою  Тольтеков
 не  устояли,  сдались  или  попали  в  плен.
И  пленных  стали  заставлять  работать  на  постройке  пирамиды,  прислуживать  владыкам  Тулы.

Теперь мы жить не сможем без того, что мы имеем».
«Однако вы с охотой все воспринимали»,— сказал
задумчиво Кецалькоатль.
«Так научить их надо все воспринимать с охотой.
Таков наш долг. Ты показал нам, как давать, учить,
как надо наставлять».
Кецалькоатль, поддавшись уговорам Топильцина, решил
идти войной на чичимеков. Те перед силою Тольтеков
не устояли, сдались или попали в плен.
И пленных стали заставлять работать на постройке
пирамиды, прислуживать владыкам Тулы.
«А ты к ним с кротостью ходил,— презрительно сказал
Кецалькоатлю Топильцин. В своей он власти укрепился
с тех пор, как стал военачальником Тольтеков.— Они
лишь уважают силу. Мы их разбили, и они смирились;
мы делаем их лучше и покажем, как строить пирамиды».
Кецалькоатль смешался и молчал.
Смущение его заметил Татле.
Однако храм Акатля вверх устремлялся не по дням,
а по часам, и снова стал Кецалькоатль безмятежно
ход изучать светил небесных.
Но вот однажды услыхал он вопли грузчиков-тамемес,
старавшихся укрыться от плетей, гулявших по их спинам.
От отвратил глаза от звезд и вместе с Татле, ставшим
теперь почти мужчиной, пошел к дороге, ведшей в Тулу,
и там увидел скопища лачуг и жалких хижин, где обитали
пришлые работники и чичимеки-пленные.
«Здесь люди мрут от непосильного труда,— заметил
Татле,—и, я думаю, они не понимают, за что им выпала
судьба суровая такая».
«Да,— Кецалькоатль сказал,— наш храм заметно вырос.
И те, кто там внизу, раздавлены тяжелой пирамидой.
Придумать что-то надо».
И он наведался в дом Топильцина.
Тот сидел среди военачальников высоких.
Кецалькоатль сказал:
«Подумай, помоги мне, Топильцин. Я видел сам недавно,
как мучаются люди, пришедшие издалека; их всех здесь
смерть подстерегает, а многих смерть уже взяла».
«Да, такова цена великой пирамиды!
Не нам, Тольтекам, быть внизу, под каменными глыбами!
Мы — наверху, из пыли мы восстали; теперь в пыли
пусть возятся они!» — ответил Топильцин.
«Но пусть нам пыль глаза не застит! — сказал ему
Кецалькоатль.— Не пирамида будет, нет, а камня
голого нагроможденье, если согласие и общее стремленье
не заложить в постройку нашу.
Высоки горы на земле —не ими славен наш творец.
И будет возвеличен брат-близнец тогда, когда приложим
к делу собственные силы и каждый камень с радостью,
с охотой своей рукой поднимет человек».
«Прекрасные ты произнес слова, Кецалькоатль! Ты ими
полнишь уши мальчишки Татле. Вы много размышляете
и много произносите красивых слов.
Моя же доля — погонять людей не сказками, а кулаками.
Толпа людей — река, с рекой напрасно толковать.
Ее направить в русло надо, туда она и ринется,
а там и стихнет, присмиреет.
Ты повелел: так нужно сделать, и я доставил их сюда.
Одни погибли. Гибнут и другие тоже. Страдают многие.
А разве не страдаем мы? Ты сам перестрадал немало.
Таков закон, один для всех».
«Не о страданьях речь. Меня страшит несправедливость.
Когда-то жили эти люди, как хотели, нам были чуждыми.
Теперь же из-за нас приемлют муки. Где справедливость?
Мы не воздаем им по заслугам и забираем все у них».
«Не торопись, Кецалькоатль.
Ты слишком долго на небе светила изучал
и время измерял точнейшим протяженьем нити.
Уже давно мы не живем так просто, как вначале.
Все было бы понятно и легко, когда бы мы все те же
были и справедливость прежнею была.
Но мы уже не так просты и примитивны.
Ты сам внес изобилье в нашу жизнь, с богатством нашим
нам не к лицу быть простаками».
«Желал я изобилья всем и потому учил труду, ремеслам.
Моим желаньем было все добро делить по высшей правде,
по нуждам всех. Тебе я поручил распределять богатства».
«К чему скорбеть, Кецалькоатль. У этого потребности
одни, а у того—другие.
Когда нас было мало, непритязательная жизнь
нас всех равняла.
Теперь же это трудно.
Мы различны, и стало много нас.
Так делать, как того желаешь,—ныне невозможно.
Сейчас всего важней, чтоб властвовал один, другие —
подчинялись. Тогда великое сотворено быть может в мире».
«Нет, Топильцин! Не только власть.
Должна быть правда, справедливость.
И каждый должен получать свое».
«Прекрасно,—молвил Топильцин,— «свое» Тольтеков —
то, что нас восславит, существованье наше оправдает.
Это «свое» зовется пирамидой, ее велел построить ты,
и строится она во славу нашу, во имя брата-близнеца».
«Я дорого за это заплатил,—сказал Кецалькоатль.—
Позволил взять я чичимеков силой, но не могу теперь
позволить людям, теперь, когда во многом разобрался,
терпеть мученья и страдать.
Хочу собрать их всех и выслушать, найти мне надо выход.
В делах, касающихся всех, нельзя довольствоваться
мненьем одного. Пусть скажут люди, как помочь народу».
«Зачем нам слушать всех, Кецалькоатль? Мы, Тольтеки,
хозяева земли. Мы знаем многое, и правим тоже мы.
Зачем самим отказываться нам от верховодства?»
«Речь здесь об общих интересах. И разве люди созданы
не все по образу единому, по одному подобию?»
«Подобны люди все, но ведь не все—Тольтеки.
Ты сам избрал народ, с которым ты живешь, и мы тебе
прием достойный оказали, с тобой величия достигли;
мы лучше всех и будем жить, как нам велит судьба.
Мы властвуем. Зачем пренебрегать нам властью?
Кто знает, есть ли справедливость выше нашей?
108

Коль говорить о справедливости, я требую ее для нас,
Тольтеков, ибо имеем всё мы: власть и знания.
Тут спору нет, и незачем нам вровень быть с другими».
«Нет, надо быть,— настаивал Кецалькоатль,—и блага
равно получать, которые я всем предназначаю».
«Подумай, не спеши, Кецалькоатль! Не делай зла народу,
что сердце подарил тебе, в тебя поверил, шел с тобой
и взял к себе. Всем тем, кто чтит тебя, кого ты любишь,
кого учил и кто пока еще с тобой во всем согласен».
«Твои высокомерные слова смущают мою душу, Топильцин.
Они вселяют страх; я слышу глас разбогатевшего народа.
Ты был доволен всем. Не думал я, что наши общие слова
и действия друг другу станут чуждыми, покинут нас
и разбредутся по миру, как от родителей уходят дети,
и станут жить от нас отдельно, жить сами по себе,
да так, как раньше мы и думать не могли.
О том не помышлял! Нелегок труд — построить храм.
Но слушай, Топильцин, и знай!
В основе пирамиды, что строим мы для брата-близнеца,
лежать не будет наш позор!
Восстановлю я справедливость, установлю порядок новый!»
«То будет справедливость не Тольтеков,
мы не позволим трогать Тулу! Даже Кецалькоатлю!» —
крикнул Топильцин.
Кецалькоатль от дерзости такой оторопел, а Топильцин
ушел с вождями из покоев.
В знак удовольствия вожди его похлопывали по спине.
Кецалькоатль, грустный, озабоченный, сидел один.
Тут Татле подошел, спросил:
«Что растревожило тебя, отец Кецалькоатль? Может быть,
звезда по небу движется не так, как ты предвидел?»
«Нет, не звезда меня тревожит—люди, Татле. Светила
ясною своей красой заставили меня забыть о людях.
Звезды, кстати, идут своим незыблемым путем,
и надо только разгадать движения их закон.
А поведение людей не подчиняется закону.
Не смог я вычислить и распознать их мыслей ход.
Живем мы на небесном теле, оно идет точнейшею дорогой,
однако люди руководствуются тем, что их душе угодно,—
и произволом и свободой. Сейчас они хотят одно, а завтра
подавай другое. Сегодня презирают то, чего вчера желали.
Одни полны любви, другие — ненавидят. Одни дают, другие
отнимают, а позже будет все наоборот.
Над нами —гармоничный небосвод, под ним —запутанный
клубок противоречий».
«Ты прав,— ответил Татле,— Мне непонятен мир людей,
хотя я тоже человек. Бывает, и себя не понимаю.
Я всех люблю, и все мне ненавистны. То слышать не хочу
и видеть никого, то жизнь готов отдать за всех.
Стараюсь я людей всех равными считать, в ответ же
я неравенства повсюду слышу голос».
«Мой Татле, ты не горячись. Ты молод. Молодость твоя
тебя тревожит и сбивает с толку.
Мы все равны, и все мы братья.
Мы все родились и умрем по воле нашего создателя.
Все боремся за то, чтобы нам выжить и стать лучше.
Татле, можешь ли сказать ты: тот имеет право жить,
а этот — не имеет прав на жизнь?
Сейчас случилось так, что, постигая сложную науку неба
и ратуя за плодородие земли, я позабыл о Дереве,
посаженном на площади когда-то мною. Я пренебрег им,
и оно плодами не пожелало одарить Тольтеков, которых
изобилие сделало надменными, познание—чванными,
богатство—лютыми, жестокосердными.
Я в этом сам повинен, Татле! Мечтал их повести
по верному пути, но не сумел препятствий одолеть
и воспротивиться соблазнам.
Ты, только ты в сомнениях юности своей, в раздумьях
о моих делах, которые творил я на твоих глазах,
меня понять хотел, хотя еще не обладаешь мудростью».
«Напрасно ты казнишь себя, Кецалькоатль. Ты доброе
творил для этого народа. Он возмужал со мною вместе.
Я вырос, следуя твоим словам, делам и мыслям».
«Нетрудно обучать ремеслам, земледелию, Татле.
Постичь мой разум может ход светил небесных. Но дух,
характер человеческий в его замысловатости и глубине
превыше пониманья моего.
Мне думалось, достаточно воззвать, но словеса и речи,
как птицы, улетают. Не смог я собственным примером
заставить сильных позабыть врожденную наклонность
к выгоде своей использовать ту силу, которой их
природа наделила».
«Я чувствую, отец Кецалькоатль, ты прав, но в частых
спорах с Топильцином не смог найти я вразумительный
ответ. По сути, задает он мне мой собственный вопрос.
Коль сильные сильны, так почему бы не вкушать им блага
все земные? Они умеют у земли отнять ее богатства.
Зачем делить их с теми, кто ничего не может?
Старыми, больными, глупыми.
Или природа создана не так, как надо?
Сколько юродивых хотело бы стать на пути у тех,
кто остальных опережает.
Ведь Топильцин достиг великой власти благодаря себе.
И он теперь Тольтеками повелевает.
Головы они пред ним склоняют, с тобою лишь о том
толкует он, чего решить не в состоянье сам.
Скажи, зачем создал творец людей и хилых, немощных
и очень сильных?»
«Способен размышлять ты, Татле. Но вопрос не прост.
Ответ таков: нам надо разложить на чаши легкие весов
груз добродетелей и злодеяний.
И все же этот метод — не доказательство для всех,
а субъективный аргумент в защиту той или иной оценки.
Скажи, кто лучше: сильный, грабящий того, кто слаб,
иль тот, кто милостыню подает, не чувствуя потери,
поскольку ранее сам украл у сильного злодея?
Обычно презирают немощных, больных и слабых.
Но кто судья? И если сильный мощью судит, то позже суд
над ним свершит сильнейший. Здесь все мы—люди, всем
нам светит единый свет, свет разума людей: он
освещает части вечного пути, те, что положено
пройти нам в отведенное природой время.
109

И  значим  только  этот  свет,  а  он  зажжен  для  всех,  кто
жизнью  награжден,  кто  на  земле  живет.
 Да  разве  сила  с  разумом  и  совестью  сравнится?
 Она  под  стать  бездумной  тяжести  большого  камня!
 Сознанье  придает  особый  смысл  твореньям  божьим,
их  заменить  ничто  не  может.
 Не  сомневайся,  Татле.  верь,  что  ты  полезен!
 И  лучше  тем,  кто  страждет,  силу  отдать  свою,
чем  применить  ее  себе  во  благо!»
 «Наверное,  все  так,  как  ты  сказал,  Кецалькоатль.
 Не  мог  я  выразить  словами  мысль.  Добродетель!
 Какое  странное  понятие  —  добродетель!  Лишь  у  людей
оно  имеет  смысл,  ты  говорил  о  том  нередко.
 Но  объясни,  куда  уходит  добродетель,  в  которой  жжем
мы  наши  жизни?
 Или  она  возносится,  как  дым  копаля,  как  муки  наши,
чтобы  богам  дать  силы?  Или  она  —  дар  наш  творцу
во  имя  его  бессмертья?  Добродетель!»
 «Да.  Татле.  Добродетель!  Как  мера  лучшего  на  св'ете,
как  те  весы,  где  в  чашах  доброе  и  злое,  любовь  и  боль,
свет  и  потемки,  тоже  порой  скрывающие  добродетель.
 Она  —весы  для  нас.  людей:  и  таково  ее  конечное
предназначенье».
 «Весы,  терзающие  душу,  тело  мне,  Кецалькоатль!
 Я  не  умею,  не  могу  себя  на  их  две  чаши  разложить!»
«Научишься,  мой  Татле!  Познаешь  ты  удовлетворенье,
радость,  но  и  страдание  большое  испытаешь!  Взгляни-ка
на  меня:  сгибаюсь  я  под  тяжестью  огромной  пирамиды,
которую  любовь  моя  к  Акатлю  и  собственное  честолюбие
взвалили  на  плечи  людей,  чтобы  изгнать  воспоминания
 о  поражении  моем  на  землях  чичимеков  и  о  нежданной
гибели  Акатля!
 Это  —  ужасный  памятник  моей  гордыне,  воздвигнутый  на
муках  и  на  крови  бедных  и  плененных!
 Но  это  я.  клянусь,  исправлю!»
 Строительство  великой  пирамиды  завершалось.
 Кецалькоатль  позвал  к  себе  всю  знать  и  Топильцина,  но
не  откликнулись  они.  Три  дня  он  звал  их.  Все  напрасно.
 На  день  четвертый  сам  пошел.
 Кецалькоатль  узрел  впервые  роскошные  покои  Топильцина,
дворец,  построенный  руками  чичимеков,  что  были  в  личном
услужении  у  главного  военачальника  Тольтеков.
 «Как  мог  я  так  увлечься  звездами,  чтобы  забыть  дела
земные!»  —  подумал  вдруг  Кецалькоатль  и  сказал:
«Прекрасное  жилище  ты  себе  построил,  Топильцин!»
 «Ты  сам  строительству  учил  меня,  Кецалькоатль!»
 «Не  для  себя  я  воздвигал  Дом  радости,  меня  туда  внесли».
 «А  я  соорудил  дом  только  для  себя,  отдохновенья  своего,
себе  на  радость.  Я  много  воевал,  и  мое  тело,  уставшее
от  ран,  должно  познать  покой  и  мир».
 «Да  пребывают  все  герои  в  мире  и  покое,  Топильцин!
 Наверно,  вправду  ты  устал,  коль  не  явился  на  мой  зов!»
«Зачем  спешить,  Кецалькоатль?  Тебе  подумать  время  дал.
Одумаешься  и  поймешь  меня.  С  соратниками  говорил
о  мощи  я  и  о  величье  Тулы,  о  всех  твоих  намереньях.
 Мы  порешили  так:  величье  Тулы  куда  важней  твоих  речей
красивых.  И  никому  не  властвовать  на  этих  землях,
кроме  Тольтеков.  Чтиться  будут  законы  только  наши!
 Мы  —  здесь,  и  здесь  пребудем,  как  вечный  снег
на  вулканах  древних  Анауака».

«Я  ни  о  чем  еще  не  говорил,  но  уже  слышу  заносчивые
речи,  вижу  грозящий  палец  твой.  Мы  слишком  хорошо
друг  друга  знаем  и  вместе  издавна  идем,  чтобы  теперь
рвать  нашу  дружбу».
 «Никто  не  рвет  ее.  Кецалькоатль!  Тольтеки  мы  и  навсегда
останемся  народом,  который  ты  избрал,  чтобы  Анауак
достиг  величья.  И  не  откажемся  от  наших  благ!»
 «Но  их  дал  я  вам!  Думаю,  что  было  б  справедливо
блага  свои  с  другими  поделить!»
 «Ты  видишь  сам.  Кецалькоатль:  не  мы.  а  ты  переменился!
Не  позабуду  я,  что  ты  нас  обучил  всему,  что  знаешь.
 Не  обесценивай  своих  великих  дел.  от  нас  за  это  плату
требуя:  такого  уговора  не  было.
 Учились  мы.  но  и  работали,  страдали  тоже  только  мы.
Теперь  ты  просишь  нас  делить  добытое  добро  с  разбитым
и  плененным  нами  диким  людом.
 Нас  просишь  собственное  горло  им  подставлять  под  нож.
который  в  руки  дикарям  вложить  должны  мы  тоже  сами.
Желаешь  ты  богатства  Тулы  делить  среди  народов  всех
Анауака.  а  нас  заставить  хочешь  снова  ходить  в  тряпье,
в  грязи  копаться.  Нет!  Пусть  ныне  в  ней  копаются  они,
и  с  ними  начинай  сначала,  если  хочешь!
 И  поделись  своим,  а  нашего  не  трогай!»
 «Молчи!  Стал  дерзок.  Топильцин!  Не  смог  я  вымолвить
и  слова!  Не  слушаешь  и  не  желаешь  слушать,  будто  сам
готов  разбить  мне  губы,  рот  заткнуть!
 Я  требую  лишь  справедливости  для  всех.  Смотреть  мне
больно  на  величье  Тулы,  растущее  на  муках  и  страданьях.
Мне  больно  наблюдать,  как  возгордился  ты  и  позабыл
 о  людях  остальных  и  допускаешь  нищенство  и  голод  гам.
где  вижу  я  зажиточность  и  роскошь!»
 «Ты  это  допустил.  Кецалькоатль,  со  всеми  нами!
 И  жалостью  себе  не  растравляй  ты  душу,  не  забывай
об  избранном  тобой  народе».
 «Нет.  Топильцин,  вы  для  меня  —не  избранный  народ.
Люблю  я  тех.  кто  первыми  сюда  пришли,  люблю  и  тех.
кто  позже  вслед  пришли  за  ними!
 Я  всем  хочу  платить  одним  и  тем  же!»
 «Кецалькоатль  Тольтекам  изменяет!
 Кецалькоатль  любит  чичимеков.
которые  его  едва  не  растерзали!
 Кецалькоатль  отрекся  от  народа!
 Любуясь  звездами  и  не  имея  женщин.  Кецалькоатль
бредит,  помешался!
 Сошел  с  ума!»
 «Молчи  ты.  дерзкий  Топильцин!»  —  И  по  губам  его  ударил
он  тыльной  стороной  ладони.
 Людей  обволокла  давящая,  густая  тишина.
 Кецалькоатль  встал  и  в  гневе  удалился.
 За  ним  никто  не  поспешил.  Все  окружили  Топильцина.
наперебой  стараясь  успокоить  и  утешить.
 «Кецалькоатль  не  наш!  Кецалькоатль  —не  Тольтеков!
 Он  —  их  стрела,  он  дротик  чичимеков!»
 Кецалькоатль  созвал  при  помощи  своих  друзей-кокомес,
разноплеменный  люд,  рабов,  к  подножью  новой  пирамиды,
которая  уже  уперлась  в  небо.

«Нет,  Топильцин,  вы  для  меня  —  не  избранный  народ,
люблю  я  тех,  кто  первыми  сюда  пришли,  люблю  и  тех,
кто  позже  вслед  пришли  за  ними!
 Я  всем  хочу  платить  одним  и  тем  же!»
 Он  всем  сказал,  что  людям  путь  быть  может  прегражден,
но  чтобы  все  же,  внемля  его  зову,  пришел  народ
в  назначенное  время  —  вечером,  к  заходу  солнца.
 А  сам,  торжественный  и  гневный,  ждал  там  со  свитой.
 И  Татле  рядом  был,  испуганный,  дрожащий  от  волненья.
Меж  тем  иноплеменные  все  прибывали:  одни  рабы  бежали
от  охраны,  но  стражи,  увидав  Кецалькоатля,  рабов
преследовать  не  стали;  другие,  крадучись,  пробрались
к  храму  или  с  Тольтеками  явились,  еще  не  знавшими
о  происшедшей  ссоре.
 Как  только  площадь  вся  заполонилась  народом  пришлым,
Кецалькоатль  поднял  руки.

«Народы  все  Анауака!
 Кецалькоатль  обращается  ко  всей  земле  и  хочет
грусть  свою  поведать,  свое  горе!
 Я  вижу  муки  там,  где  я  желал  бы  видеть  счастье!
 Я  вижу  нищету,  хотя  принес  сюда  я  процветанье!
 Вражда  и  ненависть  бушуют  там,  где  я  старался  и  мечтал
построить  гармоничный  мир!
 Теперь  все  вижу  это  и  кричу:  нет,  так  не  будет!  Нет!
 Хочу  сказать  я  вам,  что  всем  принадлежу  я  равно;
Анауаку  и  его  всем  землям  принадлежат  богатства,  нами
здесь  накопленные.
 Их  символ  —  эта  пирамида,  возле  которой  мы  собрались!
Да  будут  прокляты  побои  и  кнуты!
 Да  будет  проклята  несправедливость!
 Да  сгинет  нищета!
 Я  здесь  при  всех  провозглашаю:  порядок  новый  я  введу
на  этих  землях;  всем  окажу  благодеяния,  но  мне  нужна
поддержка  общая  и  воля  добрая  вас  всех.
 С  испугом  смотрите  вы  на  меня,  Тольтеки,  но  говорю:
вам  нечего  бояться,  коль  будете  со  всеми  справедливы.
Вас  сделаю  еще  богаче,  когда  другим  научитесь  давать.
Тольтеки,  чтоб  ввести  порядок  новый,  нужна  мне  ваша
помощь.  Вы  любите  меня,  и  мне  не  сделать  ничего
без  вас  на  этих  землях.
 Так  создадим  из  всех  народов  мы  народ  единый,  братский
и  будем  ради  общей  цели  жить.
 Кецалькоатль  весь  Анауак,  все  равные  народы  вместе
в  мир  правды  и  обилья  поведет.
 Скажите  тем,  кого  тут  нет,  сообщите  людям  всем,
что  завтра  поутру  вот  здесь,  на  этом  самом  месте
мы  обсудить  порядок  новый  соберемся».
 Он  кончил  говорить,  и  чичимек  один,  по  имени  Маштла,
негромко,  робко  его  спросил:
 «Кецалькоатль,  великий  властелин  Тольтеков,  могу
к  тебе  я  обратиться  от  имени  народа  моего?»
 «Да,  можешь»,—  отвечал  Кецалькоатль.
 «Дай  нам  свободу  вместо  изобилия!  В  краях  далеких
мы  жили  сами  по  себе,  а  тут  живем  в  жестоком  рабстве.
За  годом  год  идет,  мы  все  таскаем  камни,  землю  роем
и  гору  делаем  для  чуждого  нам  бога.
 Жить  тяжело,  мы  понимаем  многое  и  видим:  всех  мы
ниже,  мы  на  дне,  где  смешивают  с  грязью  нас  и  топчут.
 Ты  Тулы  властелин!  Ты  вел  войска!  Ты  взял  нас  в  плен!
Ты  здесь  повелеваешь!  Так  прикажи  нам  дать  свободу!
Хотим  опять  быть  в  наших  землях,  хотим  опять  бежать
за  буйволом  и  за  оленем.  Дороже  это  благ  твоих
и  справедливостей  великих,  которые  раскаянье  твое
сулит  нам  дать».
 «Ты  прав,—  прервал  его  Кецалькоатль.—  Не  я,
раскаянье  мое  здесь  молвит  слово;  поэтому  содеянное
зло  хочу  я  искупить.  Хочу,  чтоб  жили  все  в  довольстве,
в  сытости,  забыв  навек  о  горестях».
 «Нам  дела  нет  до  вашей  сытости.  Мы  против  рабства,
ставшего  привычным  для  Тольтеков  и  приносящего  им  то,
что  ты  зовешь  хорошей  жизнью».
 «Я  принесу  вам  счастье!»  —  закричал  Кецалькоатль.
 «Верни  тогда  свободу  нам!  Кто  скажет,  что  есть  счастье?
Кому  решать,  какое  счастье  мы  хотим?
 Иль,  может,  ты  решишь,  в  своем  красуясь  паланкине
и  обучая  нас  обтесывать  каменья,  что  мы  на  спинах
окровавленных  таскаем?
 Не  нужно  нам  благополучие  Тольтеков!
 Ни  ваши  тепонацтле,  ни  флейты  ваши  не  нужны!
 Претит  нам  тяжкий  дух  людских  огромных  масс,  насильно
согнанных  в  селенья!
 Хотим  решать  свою  судьбу  мы  сами!
 Хотим  быть  счастливы,  как  счастлива  стрела,  свободная
и  вольная,  как  ветер!  Вот  что  желаем  мы,  Кецалькоатль,
не  вашу  жизнь  с  ее  поделками,  ее  нарядами,  которыми
Тольтеки  свою  естественную  прикрывают  наготу!
 Дай  нам  свободу!  Дай  свободу!»
 «Быть  не  может,  чтобы  так  мыслили  все  чичимеки!  —
сказал  Кецалькоатль.—  Здесь  ждет  вас  безопасность.
Жизнь  вашу  скрасят  блага  многие.  А  там,  у  чичимеков,
век  ваш  краток,  люди  гибнут  в  погоне  вечной  за  зверьем  —
за  вашей  пищей,  которую  добыть  вам  удается  не  всегда.
Здесь  —  щедрая  земля,  дарящая  плоды  зимой  и  летом».
«Позволь  нам  умирать  своею  смертью!  Пусть  наша  жизнь
плоха  и  коротка,  но  наша!
 Страшна  пусть  наша  смерть,  но  она  наша!
 Дай  нам  свободу,  если  даже  она  —  убийца  чичимеков!
 Дай  нам  свободу  —  мы  навечно  тебя  забудем  вместе
 113

«Поталь  нам  умирать  своею  смертью!  Пусть  наша  жизнь
плоха  н  коротка,  но  наша!
 Страшна  пусть  наша  смерть,  но  она  наша!
 Дай  нам  свободу,  если  даже  она  —  убийца  чичимеков!
 Дай  нам  свободу—мы  навечно  тебя  забудем  вместе
с  раскаяньем  твоим  и  справедливостью  обещанной  твоей
и  всех  строителей  святилищ-пирамид  забудем!»

с  раскаяньем  твоим  и  справедливостью  обещанной  твоей
и  всех  строителей  святилищ-пирамид  забудем!»
 Хотел  было  ответ  держать  Кецалькоатль,  но  воины
его  вдруг  окружили,  и  войско  целое  напало  на  людей,
заполонивших  площадь,  их  толкая  и  нанося  дубинами  удары.
«Работать!  Хватит  болтовни  и  жалоб!  Дела  у  нас  стоят,
а  тут  мятежник  Маштла  затеял  разговор  с  заступником
всех  чичимеков  диких  —  Кецалькоатлем!»
 «Стойте,  Тольтеки-воины,—  вскричал  Кецалькоатль.—
 Не  обагряйте  руки  кровью  пленного  и  безоружного  народа!»
И  он  пытался  вырваться  со  свитой  из  тесного  кольца
Тольтеков,  но  их  схватили  всех,  связали,  кроме  Татле,
который  выскользнул  и  бросился  туда,  где  чичимек  Маштла
звал  соплеменников  своих  к  побегу.
 Его  воинственные  вопли,  похожие  на  вой  койота  и  рычанье
тигра,  тревожили  сердца  и  души  чичимеков:  им  слышались
призывы  диких  предков  к  охоте  и  сраженьям.
 «Идемте  в  наши  земли,  чичимеки!  Идемте!  Биться!  Убивать!
И  умирать!  Но  в  наших  землях!»
 И  бросился  Маштла  на  стражу  с  голыми  руками,  за  ним  —
его  товарищи.  На  громкий  крик  сбежались  те,  кто  ранее
прийти  не  смог.  Неравный  завязался  бой.
 Немало  чичимеков  воины  прикончили  на  месте.
 Но  большинство  потоком  безудержным  из  Тулы  ринулось,
и  многим  удалось  бежать.  Был  воздух  полон  радостью
и  криками  победными  «свобода!».
 А  с  чичимеками  бежал  и  Татле,  несший  полуживого
Маштлу.  Тольтеки  со  своим  оружием  тяжелым  не  в  силах
были  продолжать  погоню.
 Скоро  сумерки,  потом  ночная  мгла  сокрыли  беглецов,
не  замедлявших  легкий  шаг.
 Покой  и  тишь  вновь  воцарились  в  Туле.
 Кецалькоатль  привязан  к  паланкину  был
и  под  усиленным  конвоем  препровожден  в  Дом
радости  народной,  который  стал
ему  темницею  надолго.
 Прошло  не  больше  года  после  описанных  событий,  в  целом
тринадцать  лет  с  закладки  чудо-пирамиды,  когда  она
в  конце  концов  закончена  была  и  выглядела  так.  как
представлял  ее  себе  Кецалькоатль*.
 Четыре  каменных  гиганта,  похожие  лицом  на  Се  Акатля,
поддерживали  кровлю  на  вершине.
 Народ  Тольтеков  вскоре  позабыл  побоище.  Для  освященья
пирамиды  в  честь  брата-близнеца  большое  празднество
устроили  и  множество  кецалей  **  жертвенных  змее
преподнесли,  дабы  к  Кецалькоатлю  разум  возвратился
и  он  бы  снова  возлюбил  Тольтеков.
 Перьями  цветистыми  украсили  Дом  радости  народной,
его  теперешнее  место  заточенья.
 Вот  так  закончилось  строительство  великого  святилища
Тольтеков.
 Один  из  братьев-близнецов  на  небе  пребывал,  другой  —
в  темнице.
 *  «Пирамида  Кецалькоатля»  —ныне  исторический  архитектурный  памятник,  пятиярус¬
ная  ступенчатая  пирамида  с  остатками  Храма  Утренней  Звезды.
 **  Кецаль  —  птица  с  ярким  оперением,  встречающаяся  в  Мексике  и  Центральной
Америке.
 115

VI УЗНИКИ
Его доставили в Дом радости народной.
Он сам пошел туда, разгневанный и огорченный,
разбив свой паланкин,
сорвав веревки с рук.
«Связать мне руки может только
воля Тольтеков общая и время:
время их ропота и моего пути обратного».
Он не хотел, чтобы его несли.
«Я должен сам идти, кокомес,—так он сказал друзьям.—
Пришла пора мне вновь ходить босым и землю чувствовать
под голыми ногами. Иду я в заключенье и желаю идти
босым и снова ощутить всю необъятность, ширь земную.
Я в этот Дом попал израненным, а ныне буду узником».
Он снял с себя тунику и, не глядя, отбросил в сторону.
А стражники, из самых преданных отрядов Топильцина,
людей совсем не замечали, на грозных кукол походили.
Старуха из толпы его тунику на лету схватила: махая ею,
шла впереди Кецалькоатля в Дом радости народной,
где многочисленные стражи уже стеной стояли плотной.
«Кецалькоатль взят в плен!»—кричала женщинам старуха,
а те, его под стражей увидав, разутого, с повисшими,
как плети, голыми руками и с бородой всклокоченною,
стали вопить и слезы проливать:
«Наш господин взят в плен!»
«Поплачем,— старая сказала.— Плачьте!
Взяли в плен Кецалькоатля.
Суд хотел вершить он, а его судили!
Опору нашу подрубили! Не понимаю я, что происходит:
друг против друга, люди против властителя,
Властитель против всех.
Мне страшно, дети мои, страшно!
Поплачем о Тольтеках, о Кецалькоатле!
Мы сами взяты в плен.
И кем же? Теми, кого любим.
Мы будем плакать обо всем; о том, чего не понимаем,
о громе, грянувшем с небес, когда все было тихо!
Поплачем, сестры, о призыве Кецалькоатля:
ему не внял его народ.
Поплачем о страданиях Тольтеков!
Страх и волнение, волнение и страх сердцами овладели.
Где наш отец, где путь, где истина? Все вдруг исчезло.
Поплачем о страданьях сына, что руку поднял на отца.
Поплачем мы о тех, кто прав и кто не прав.
Поплачем, люди: пленником стал господин наш,
он пленен своим же собственным народом!»
Все плакали, скорбя, не веря в то, что происходит.
Под плач толпы вошел он в дом, где заперли его в одной
из комнат, отдельно от его всех слуг, от свиты.
Остался он в полнейшем одиночестве.
Лишь старой женщине и молодой было позволено входить
к нему: прислуживать, готовить пищу.
Вот так Кецалькоатль в невольном заточении своем
открыл — впервые для себя — мир женщин.
Поначалу дни многие он голодал, хранил молчанье.
А женщины с него глаз не сводили, когда без устали
он комнату шагами мерил. Душой страданье понимали.
117

«Съешь что-нибудь, наш господин! — ему твердили.—
Тело живо, когда накормлено. Съешь для того,
чтоб силу дать страдающему сердцу! Боль сердца утоли»,—
они молили и тихо пищу подносили к его губам.
Так близко в первый раз они его лицо узрели и на него
смотрели робко, изумленно.
Однако большую часть времени он проводил один.
«Я одинок, как был, когда попал на этот берег.
Я одинок, как буду, если пора моя уйти настанет.
Сейчас мне снова надобно найти себя.
Меня покинул брат Акатль. Меня оставил сын мой Татле».
Ища себя, искал Кецалькоатль и бога своего,
но и его нигде не находил.
Вокруг—лишь ужасающая тишина и беспредельное
молчанье, тревожащие душу страхом.
«Безмолвие в пустоте—судья и грозный и жестокий,
когда в разладе сам с собою!»
Часами он сидел недвижно, не призывая в утешение
ни боль, ни покаянье.
Молчание слилось с бездействием.
Он был на грани безнадежности, но грань не преступал.
Присутствие нежное двух женщин с нежными руками
и нежным голосом смягчало душу, скрашивало бытие.
Так проходили дни и ночи.
Однажды утром к нему явилась группа военачальников
и разорвала тишину, в которой находился узник.
Но Топильцина не было средь них. Кецалькоатль сидел
спокойно на циновке и не поднялся — он их не видел.
Был далеко его отсутствующий взор.
Пришедшие молчали.
Уэмак шагнул вперед и произнес: «Кецалькоатль!»
Но имя в воздухе висело долго.
Не смели воины словами тишь нарушить.
Все грустно и понуро ждали.
Кецалькоатль вдруг медленно поднялся, молвил ласково,
как будто к женщинам-служанкам обращался:
«Пришли судить меня иль убивать?
Пришли Тольтеки судьями к Кецалькоатлю?
Или ко мне явились палачи?
Пришла пора над мною суд вершить?
Я здесь, Тольтеки. Здесь, один пред всеми вами.
Один я на пути своем незавершенном.
Кремень, раздробленный громадой камня.
Моя свобода скована. Мое желанье сплющено.
Не жажду больше ничего во тьме безмолвия.
На что Тольтекам надобен кремень разбитый?
Для наказания? В пыль истолочь его хотите?
Для наказания! Оповестить Анауак желаете, мол, Тула
так велика, что покарать смогла Кецалькоатля.
О мудрость справедливости! Успокоение совести!
Казнит брат брата! Кара, наказание, чужие муки!
Ведь ими судьи собственный народ дурманят!
Чего хотят Тольтеки от меня?
Чтобы я умер иль страдал?
Кецалькоатль так скорбит, что ни страдать, ни умереть
сейчас не может».
И снова тишина тяжелая всех придавила.
«Нет, Кецалькоатль,— сказал Уэмак.—Мы, Тольтеки,
судьями твоими быть не вправе.
Нет для тебя у нас ни кары, ни закона!
Ты нас разбил! Обезоружил!
Затихла Тула без тебя, в твое отсутствие. Нас тоже
молчание пугает и тревожит!
Подавлены мы все и все разобщены! В смущении великом!
Не знаем мы, как поступить с Кецалькоатлем.
С тем и пришли мы. Сам решай.
Никто тебе тут не судья, Кецалькоатль.
Как надобно с тобою обойтись Тольтекам?
Как, спрашиваем, Туле поступить с Кецалькоатлем?
И знать желаем, что сделает Кецалькоатль с Тулой?
Зачем ты нас оставил? И почему, как бог, обрушился
на свой народ? Зачем разбил ты то, что нам теперь
уже не склеить? Случилось почему так и зачем?»
«Не спрашивай меня! Не знаю сам я, Уэмак.
Словно огонь неведомый мне душу опаляет.
Бывают дни любовью к людям-братьям он сердце жжет мое,
и всем хотел бы делать я добро.
Я ощущаю силу безграничную предназначения своего,
мощь сеятеля. И тогда влечет меня на все дороги бытия!
И волны доброго желания накатывают на душу морским
прибоем и душу всю мою терзают, ранят, разрывают!
В другие дни, напротив, в сердце входит холод,
огромный холод Теутлампы*, и я в комок сжимаюсь.
Вижу ничтожность всю и незначительность своих деяний.
В такую пору важными мне кажутся лишь тысячи очей
ночного небосвода.
И я бросаю землю, отхожу от всех ее невзгод,
песчинок крохотных в безбрежности Вселенной.
Но вот я вижу слезы, вспыхнувшие звездами, и снова
сердце возгорается, и снова открываются передо мной
пути земные.
Я горе-поводырь, не знаю, как идти:
вперед, назад ли, спотыкаюсь.
Беда я для Анауака.
Вот потому все так, Тольтеки!»
«Что делать нам тогда с Кецалькоатлем?» — они сказали.
«Жаль тебя! — промолвил Уэмак.— Но ты нам связываешь
руки! Лишились мы и разума и силы! Что делать Туле?»
«Знаю я, что делать с этим телом, в котором копится
печаль или бушует пламень! Знаю сам, что вам со мною
делать! Проклят будь Кецалькоатль ваш!
В недобрый час пришел в Анауак он со своим ученьем
о покаянье и грехах, с умением, с любовью в сердце!
Будь проклят я, близнец, не ринувшийся тоже в пламя!
Но знаю я, что мне с собою делать!
Однако вам скажу, что не желаю умирать.
Останусь здесь, в уединении, пока не подойдет
мой смертный час.
* Теутлампа—«Волшебная земля», одно из названий Вселенной.
118

Жить буду в заточенье я, Тольтеки! Но повторяю вам:
хочу я жить, смотреть, как станут скрючиваться руки.
Хочу смотреть, как жизнь течет, хотя бы и в безмолвии.
Хочу еще я быть. Быть чем-то на земле, и чувствовать ее
своими голыми ногами, и ощущать струящийся свет звезд
своими волосами.
Хочу я быть среди всего.
Я этого хочу, Тольтеки!
И более не опечалю я народ, живущий в моем сердце!
Один останусь здесь и никогда не выйду к людям.
Своей судьбой распоряжаться станете вы сами.
Такой мой приговор и твердое мое решенье, Уэмак.
Пусть Топильцин не опасается Кецалькоатля,
и надобности нет кончать с змеей и убивать меня,
я в заточении останусь здесь.
Когда Тольтеки в будущем предпримут дело новое, тогда
Кецалькоатль даст все, что сможет дать, и сделает
все то, о чем попросят, а не то, что мне нашепчет
собственное честолюбие!»
«Да будет так,— ответили вожди.— Согласна Тула
с приговором! Кецалькоатль останется один ждать смерти!»
О том сказали Топильцину, и он одобрил приговор, хотя
тревога в сердце шевельнулась: видел он, что многие
соратники уже желают властвовать, желают править.
Кецалькоатль остался в одиночестве.
Потом пришли к нему две женщины.
«Мой господин Кецалькоатль чему-то рад?» — спросила
Сиуатль, служанка молодая. Она ни разу не видала улыбки
отблеск на лице у пленника.
«Смеюсь я, ибо стал я сам себе судьею, вынес приговор!
Вступил на путь, который больше никуда меня не поведет!»
Возликовала Сиуатль и засмеялась.
Заулыбалась и старуха.
«Радуйтесь и песни пойте,—сказал Кецалькоатль.—
Пойте песни на этих землях, мной любимых.
Пойте, уже свершился суд над мною!»
«А приговор каков?» — спросила с любопытством старая,
И Сиуатль тотчас тихое прервала пенье.
«Останусь узником я здесь, отшельником. Лишь вы или
другие женщины прислуживать мне будете, готовить пищу».
«Будем мы»,— сказала Сиуатль решительно и твердо.
«Как долго в заточении промается наш господин?» —
спросила древняя старуха.
«Столько, сколько осталось мне до часа смерти».
«Смерти! Всюду смерть! — прошепелявила старуха.—
Смерть бродит возле нас, как жадного койота самка!
Так и глядит глазницами пустыми, своею голою кивает
головой и щерится клыками острыми!»
«Но господин не может умереть,— сказала Сиуатль.—
Он не такой, как мы. Я не могу поверить, что он умрет,
что голова его оборотится в гладкий череп!
Мой господин прекрасен! Он бессмертен!
И приговор исполниться не может».
«Нет, Сиуатль, все гибнет на земле. Кецалькоатль тоже
пойдет туда, куда уходят все. Не может он бессмертным
быть, не может и не должен!»
«Но господин мой—бог, издалека пришедший!»
«Нет, Сиуатль! Не божество, а человек я бренный.
Взгляни на эту руку; ты видишь руку человека, который
бурей выброшен сюда, который падал часто и окончит
жизнь, когда его пора настанет».
Нежно взяла Сиуатль Кецалькоатля руку, держала долго
в маленьких ладонях, лбом к ней прижалась и сказала:
«Нет, господин мой —бог и не умрет!»
«Зачем сейчас о смерти думать,— сказал Кецалькоатль,—
сейчас, когда я оживаю, когда испытываю радость оттого,
что суд свершился надо мной».
«А что есть смерть?» — спросила Сиуатль.
«Жужжанье тусклое во мраке»,— ответил ей Кецалькоатль.
«Потом,—шепнула Сиуатль,— мы будем те, кто есть?»
«Не знаю, Сиуатль! Я не знаю! Сомненье мне мешает
со смертью примириться. Буду ль тем, кто я есть?
Останешься ли ты такою же, какая есть?
Ответь мне, Сиуатль, что думаешь об этом ты?»
«Когда бы я от родов умерла, мне говорили мудрецы,
попала б я в прекрасный сад с детьми своими».
«Когда бы умерла. Но если будешь жить? К тому же
жить примерно? Откуда ждать нам воскрешения?
Дарит его нам жизнь иль смерть? Мир странный создан
на земле, где смерть людей, а не реальная их жизнь
их будущее бытие определяет, хотя должно бы быть иначе.
Когда солдат здесь гибнет от тяжелых ран и умирает,
он отправляется в чудесный сад.
И в счет былая жизнь уж не идет.
А разве, Сиуатль, жизнь, полная воспоминаний,
минут решающих, поступков добрых, злых деяний, в счет
не берется? Только смерть? Она повелевает?»
«Я думаю, что смерть всего превыше,—сказала Сиуатль.
Превыше нашего рождения, когда детей мать охраняет.
Мы терпим голод, холод, но мы с нею, мы не сироты.
В смерти, господин, мы одиноки».
«Да, одиноки мы. И ты права. Одни среди творений всех
земных. А может, не среди; быть может, мы—конец
творений. Я полон дум, сомнений и потому не умираю».
«Смерть—это койота самка, древняя, голодная и злая.
Ей в масках нравится бродить,—вмешалась старая.—
Койотиха облезлая, ее мне хочется прикончить!»
«Смерть хочешь ты убить? Смешно! Зачем?» — спросил ее,
смеясь, Кецалькоатль.
«Чтобы самой не умереть! — ответила старуха.— Как ты,
желаю жить я!»
«День придет, и жить расхочется. Когда-нибудь я сам
не пожелаю дольше жить. А посему пусть поживет еще
койотова подруга на этом свете».
«Нет, жить хотеть я буду вечно»,—прошамкала старуха.
«А ты что скажешь, Сиуатль?»—спросил ее Кецалькоатль.
«Я буду жить хотеть, пока живет мой господин!
Умрешь, и я умру!
Но ведь Кецалькоатль бессмертен, правда?»
«Нет, Сиуатль. Кецалькоатль смертен».
«Я бы желала одарить тебя бессмертием»,—шепнула
тихо Сиуатль.
119

«Зачем  сейчас  о  смерти  думать,—  сказал  Кецалькоатль.—
сейчас,  когда  я  оживаю,  когда  испытывай)  радость  оттого,
что  суд  свершился  надо  мной».
 «А  что  есть  смерть?»  —  спросила  Сиуатль.
 «Жуж  ж  анье  тусклое  во  мраке».—  ответил  ей  Кецалькоатль.
«Потом.—  шепнула  Сиуатль.—мы  будем  те.  кто  есть?»
 «Не  знаю.  Сиуатль!  Я  не  знаю!  Сомненье  мне  мешает
со  смертью  примириться.  Буду  ль  тем.  кто  есть?
Останешься  ли  ты  такою  же.  какая  есть?
 Ответь  мне.  Сиуатль.  что  думаешь  об  этом  ты?»

Все  трое  смолкли.  Старая  задумалась,  потом  сказала:
 «Так  почему  же  не  одаришь  ты  его  бессмертием?»
 «Я?  Как  сделать  это  мне?»
 «Ты  подари  ему  детей!»0—ответила  старуха  старая,
оставив  их  наедине.
 Вот  так  произошло,  что  в  ночь  того  же  дня.  когда
судил  себя  Кецалькоатль,  соблазну  стать  бессмертным  он
поддался  и  понял  истину  Омейокана.  Двойного  места,
двуединства,  где  все  есть  два.  чтоб  воедино  слиться,
но  ощущать  себя  всегда  двумя.
 И  он  почувствовал,  как  в  нем,  в  глуби  его  взметнулись,
дрогнули,  забились  целые  миры:  соприкоснувшись,  бурю
света  и  искры  молний  высекли  они  как  раз  в  средине
всей  Вселенной,  там,  где  рождаются,  где  умирают:
в  срединной  точке  всех  туманностей  небесных.
 У  Сиуатль  родились  двое  —  сын-мальчик,  дочка-девочка.
 При  родах  дочери  мать  умерла.
 Стал  Татле  узником  вторым.  Бежал  он  с  чичимеками.
 Под  сумрачным  покровом  грозной  ночи  заглохли  крики  их,
и  только  слышался  стук  пяток  по  земле  да  шум  дыхания
людей,  не  прекращавших  бег  свой  до  рассвета.
 Маштла.  с  трудом  за  всеми  поспевавший,  свалился  наземь.
«Плох  Маштла!  —  едва  дыша  воскликнул  Татле.—  Стойте!
Поможем  раненому!  Стойте!»
 Люди,  от  завоеванной  свободы  пьяные,  остановились
вдруг  на  траве,  росой  им  ноги  омывавшей,  и  поняли,
что  им  дозволен  отдых.
 И  увидали  серое  лицо  Маштлы:  пролил  он  много  крови.
Окончен  бег,  но  их  сердца  стучат,  и  людям  чудится  —
не  солнце  светлое  навстречу  им  плывет,  а  вся  равнина
мчится  навстречу  яркому  светилу.
 «Он  умирает  и  умрет,—  они  сказали.—  Помощи  не  хочет.
Один  умрет.  Бежим!  Скорее,  дальше!»
 И  большинство  собралось  бег  продолжить.
 «Не  можем  бросить  мы  его,  как  загнанного  зверя!  —
им  крикнул  Татле.—  Стойте!  Первым  он  вслух  спросил,
призвал  к  побегу!  Ему  помочь  должны  мы!»
 «Нам  нельзя  задерживаться  здесь!  Они  идут  за  нами!
 К  вечеру  нам  надо  до  горы  дойти!»  —  кричали  беглецы.
«Иль  убежать  не  сможем  мы.  Догонят  нас.  А  он  умрет.
 Он  прах  уже.  Идем!»  —  настаивали  многие.
 «Ведь  он  вас  спас,  ведь  он  вас  вел.  Не  можете  вы  тут
его  оставить  на  растерзание  сопилотам*».
 «Он  был  лишь  голос  чичимеков.  И  все  мы  так  же  мыслили,
и  так  сказать  могли  бы  мы.
 Все  мы  уйти  стремились.  Нету  у  чичимеков  знати.
 Мы  все  свободны.  Он  свободен.
 Мы  за  собой  не  тащим  мертвых.  Он  свободен.
 Уходит  он,  но  только  в  смерть!  Бежим!  Бежим!»
 И  все  ушли.
 *  Сопшют  —  хищная  птица,  питающаяся  падалью.

Остался  Татле,  дрожавший  от  усталости  и  холода;
остался  юный  сын  Маштлы  того  же  возраста,  что  Татле:
он  проводить  отца  желал  в  небытие.
 А  чичимеки  вновь  продолжили  свой  неустанный  бег.
 Земля  затихла  скоро,  не  отвечая  на  легкие  удары  ног,
их  смуглые  тела  скрыл  утренний  туман.
 Густая  тишина  накрыла  всех  троих  на  росяной  траве.
 Лишь  частое  дыхание  Маштлы  иглой  прокалывало  тишь.
 Ни  Татле,  ни  его  товарищ  знать  не  знали,  как  провожают
в  смерть.  Они  Маштлу  удобней  уложили,  пучок  травы
под  шею  сунули,  прикрыли  раны  листьями  и  стали  ждать,
когда  его  согреет  солнце.
 «Еще  что  делать  будем,  Татле?»
 «Брат,  ничего  не  будем!  Но  одного  его  мы  не  оставим.
 Пусть  знает:  встретим  с  ним  его  час  смерти,  с  собой
возьмем  его  последнее  дыханье  и  дальше  станем  жить.
 Пока  отгоним  сопилотов:  не  выклевали  б  раньше  срока
ему  глаза.  Теперь  нам  только  это  остается  делать!»
 Вдали  еще  мелькали  на  холме  фигурки  беглых  чичимеков.
 А  юноши  на  корточках  возле  Маштлы  сидели,  ждали  молча.
Утро  разгоралось,  солнце  стало  жарким  и  разбудило
раненого.  Пить  ему  хотелось,  но  негде  было  взять  воды.
 На  всей  равнине  не  было  ни  капли:  да  хоть  бы  и  была,
в  чем  принести  ее?  В  ладонях?
 Маштла  все  пить  просил,  чуть  двигались  сухие  губы.
 Юноши  сидели  возле  и  на  него  смотрели,  мух  отгоняли,
над  полутрупом  уже  жужжавших.
 А  соиилоты  кружили  в  небе,  но  не  снижались.
 Юношам  не  довелось  у  знать,  знал  или  нет  Маштла,
что  с  ним  они  самоотверженно  час  его  смерти  ждали.
 Ночь  с  холодом  пришла.  Прижавшись  к  раненому,  оба  его
своим  теплом  согреть  хотели.
 Он  умер  на  заре,  их  сон  не  потревожив:  смерти  его  час
пришел  бе  з  них,  подкрался  незаметно.
 122

Когда  день  новый  воссиял,  Маштла  уже  успел  остыть
и,  как  трава,  был  окроплен  росой.
 Они  направились  на  поиски  воды,  чтобы  самим  напиться.
 Еще  не  начали  кружиться  в  небе  сопилогы.
 Вдруг  Татле  понял,  словно  очнувшись  от  побега  и  после
бденья  возле  полумертвого,  омытого  росою:  понял
и  зарыдал:  любимого  отца  он  бросил.  Кецалькоатля.
 Шел  впереди  другого  юноши,  а  слезы  светлые  катились
из-под  ресниц,  но  никому,  кроме  него,  знать  не  дано,
о  чем  он  плакал;  как  никто,  кроме  горы,  не  знает,  почему
текут  вниз  горные  ручьи.
 Бежать  от  отца-Кецалькоатля  было  равно,  что  бежать
от  самого  себя,  от  колебаний  и  терзаний  юности.
 Вступал  он  в  мир  свободы  первозданной,  но  становился
узником,  самим  собой  плененным,  попавшим  в  загоченье
одиночества.  Узнал  он  муки  голода  и  жажды  и  погоню
изнуряющую  за  добычей,  бег  скорый  во  спасенье  жизни.
Страх  и  сиротство.  Страх,  одиночество,  не  оставляющие
минуты  для  размышлений.  К  тому  ж  усталость,  холод.
Однажды  ночью,  после  охоты  длительной  за  олененком
загнанным  и  тут  же  съеденным,  разговорился  Татле
с  сыном  Маштлы.  с  которым  вместе  дичь  поймал,  о  том,
что  вовсе  не  касалось  их  дел  насущных.
 Оба  насытились  и  отдыхали.
 «Зачем  пошел  ты  с  нами?  —  допытывался  сын  Маштлы.—
Ведь  ты  же  мог  не  уходить!»
 «Хотелось  жить  мне  жизнью  чичимеков.
 Отец  твой  звал  к  свободе  страстно,
 вы  были  слабые  и  беззащитные,  и  захотел  я  к  вам.
 Но  чичимеков,  вас,  нигде  не  вижу».
 «Нет  чичимеков,—  юноша  ответил.—  Нет.
 Здесь  всяк  сам  по  себе.  Мы  сходимся  и  разбредаемся.
Соединяемся  и  вновь  расходимся.
 Как  воздух  мы,  рассеянный  вокруг;
 123

Бежать  от  отца-Кецалькоатля  было  равно,  что  бежать
от  самого  себя,  от  колебаний  и  терзаний  юности.
Вступал  он  в  мир  свободы  первозданной,  но  становился
узником,  самим  собой  плененным,  попавшим  в  заточенье
одиночества.

как быстрая стрела, своим путем летящая,
хотя и стрелы иногда сбираются в колчан.
Нет пастырей у нас, нет божьих слуг и нет вождей.
Наверное, хотел вести ты чичимеков, как господин твой
учит и ведет Тольтеков».
«Может быть, я этого хотел. Я видел —слабы вы,
несчастны. Может, наставить вас желал.
Теперь я вижу, что свободу, природой данную,
не удержать: она уходит.
Чичимеки ушли из Тулы. Если живы—они свободны».
«Это так,— ответил юноша.—Теперь и ты свободен,
не военачальник даже ты, никто, ничто».
«Да,— согласился Татле,— я свободен!»
На следующий день упал он с высоты и ногу повредил.
Его нашел в ущелье сын Маштлы и ждал, пока сознание
вернется к Татле.
«Ты ногу поломал,—сказал он.—И не сможешь бегать,
теперь охотиться не сможешь!»
«Так помоги же мне!»—взмолился Татле.
«Не знаю как. Своему отцу хотел помочь, но даже
смерти час его я пропустил. Я ухожу!»
И он ушел, оставив Татле одного.
«Теперь и вправду я свободен,—молвил Татле.—
Но я не должен умереть. Тем более один. Я не умру!»
И постарался выжить. Выжил.
Он снова стал искать людей, но в Тулу возвращаться
не захотел калекой.
И, по горам скитаясь, по долинам коренья, травы дикие
сбирая, набрел однажды на пещеры, где жили
семьи тех жрецов, что Тулу бросили в надежде
туда еще когда-нибудь вернуться.
И Татле снова потерял свободу, став пленником
людского общества.
Когда бродил он по горам и долам, стараясь голод
заглушить, жевал он травы разные, и пил пейоте* сок,
и за порог видений странных преступал.
Пред ним развертывался радужный, волшебный мир,
где под воздействием дурманящих растений метались
его мысли одинокие, отчаянно свободные.
В его мозгу свои рождались звездные туманности,
светившиеся красочными перьями, сплетавшиеся змеями.
В мир свой вводил он тех, кто принимал его с почтением.
Стал Татле называться Колченогим из края сновидений.
Пейоте—кактус, из которого добывается психотропное вещество—мескалин.

VII ЗАСУХА
На следующий год после того,
как в заточении стал жить Кецалькоатль,
сушь страшная обрушилась на земли все
обширные Анауака,
и засуха семь лет их жгла без передышки.
Меж тем Кецалькоатль в своей темнице
засеял ниву собственную.
Древняя старуха всему народу с гордостью сообщила:
«Наш господин Кецалькоатль в утробу семя бросил, семя
в утробу девушки тольтекской!
В Анауаке вырастут сыны Кецалькоатля!
Кецалькоатль найдет свое бессмертие в народе нашем».
Возликовали все кокомес и празднество устроили веселое
и шумное в хоромах Дома радости народной.
А Сиуатль отдельно поселили и знаки уважения большие
оказывали ей. Когда она порой из дома выходила в город,
беременные женщины ее благословляли, одежд касались.
Топильцина вдруг охватило беспокойство.
«Кецалькоатль взял женщину и корни пустит в наших
землях. От нашей девушки набрался сил, и умирать он
не захочет. Теперь хотеть он будет жить, как раньше.
У нас прибавится забот: что станем делать со щенками?
Как тигры, вырастут они и захотят сожрать Тольтеков.
Их надо вовремя убить!» — вслух думал Топильцин.
«Не ты — злость дикая твоя так говорит,— ответил Уэмак.-
Нет. Даст теперь Кецалькоатль Тольтекам кровь свою
не для страданий, а по любви.
Теперь мы породнимся с ним, с его делами через детей
его родных и кровных, рожденных здешней женщиной.
Кецалькоатль отныне нашим вправду станет, врастет он
в наши земли и урожай вернет им.
Надо и нам вернуть Кецалькоатля.
Детей его мы убивать не будем.
Они и наши дети тоже, от плоти плоть».
«Но больше он не нужен нам,— отрезал Топильцин.—
Все знаем мы и даже лучше понимаем, чем он,блуждающий
в тумане сострадания и вечно думающий о других,
а не о нас одних, как мы хотели бы».
«Он в чем-то прав, отеческие чувства ко всем питая,
и этому нас научить желает»,— ему ответил Уэмак.
«Нет, ничему нас не научит сухое Дерево Кецалькоатля»,—
упорствовал военачальник Топильцин.
«Ростками свежими оно нас одарило. Доволен был бы
Се Акатль новыми Анауака перьями. Сыны Кецалькоатля
узами крепчайшими его соединят с Тольтеками.
Былые узы разрубив, он новые завяжет.
Кецалькоатль нам многое отдал.
И Тула многое еще взять может у него».
«Нам надо было с ним покончить, пока детей не наплодил
он. И будут тут они ни то ни сё,— цедил сквозь зубы
Топильцин.— И сами места не найдут себе, как Татле,
чья душа спокойствия не ведала, словами исходила,
искала то, чего нигде не сыщешь. Я думаю, нам следует
убить детей Кецалькоатля».
«Нет,— молвил Уэмак,— они Тольтеки, как и мы,
а мы навек отвергли жертвоприношение: таков был первый
уговор народа нашего с Кецалькоатлем».
«Не жертва это,—Топильцин сказал,— а удаленье зла».
127

«Нет, говоришь о жертве злобе собственной и страху
своему. Смущен душой ты, Топильцин.
Ведь ты любил Кецалькоатля.
Шел за ним, ты спас его от чичимеков.
Но вот, вкус власти ощутив, которую тебе мы дали,
ты вдруг его возненавидел. В тебе неистовствует то,
чего ты сам не понимаешь. Ты стал похож на Татле.
И спор ведешь с самим собой».
«Нет ненависти у меня к нему, я просто не нуждаюсь
в нем и знаю хорошо, чего хочу.
Не Татле я, дурашливый птенец.
Я человек, желающий распространить мощь Тулы далеко,
до двух больших морей.
У Тулы есть свое великое предназначение.
Желаю я крепить могущество Тольтеков».
«Но то же самое желал Кецалькоатль!»
«Не то же самое,— ответил Топильцин.— Кецалькоатль
не любит нас, Тольтеков. Он любит всех людей.
А что такое люди? Нет их, нету.
Тольтеки есть, есть чичимеки; есть созидатели,
есть дикари, но нет людей вообще.
А если нет—нельзя и сделать ничего для них.
Одни слова и общие понятия. Люди!
Ложь большая Кецалькоатля!
Стена из состраданья, препятствующая нашей Туле
усиливать свое влияние.
Ты видел сам — бежали чичимеки, которых поучать желал
Кецалькоатль: они бежали вслед своей свободе, нарушив
установленный порядок в Туле!»
«Я думаю,— промолвил Уэмак,— хотел Кецалькоатль
в Тольтеков преобразить всех чичимеков так же, как он
желает сделать Тольтеками своих детей.
Возможно, нет людей вообще, как думаешь, но могут быть
одни Тольтеки. День настанет, все будем мы Тольтеками;
сольемся все в один большой народ.
Я думаю, желает этого Кецалькоатль».
«И ты играешь всякими словами! Ты ученик его и заражен
словами. Слово!
Теперь детей иметь он будет кровных!
А сколько родилось детей от его слов!»
«Пусть так. Но, Топильцин, ты слов боишься.
Боишься ты Кецалькоатля. И всех детей его.
Наверное, ты и меня боишься?
Чего страшишься, Топильцин?»
«Никто не страшен мне, и менее всех ты!»
«Тогда оставь в покое нас, детей Кецалькоатля всех —
по слову и по крови! Оставь в покое и себя, родного
сына всех помыслов и дел своих!»
«Я никому не сын! Я только сын своей земли и никого
в покое не оставлю! Я думаю, нельзя позволить здесь
родиться отпрыскам Кецалькоатля».
Однако все вожди свое с ним выразили несогласие,
и Топильцин им уступил, но повелел в темницу бросить
и Сиуатль, дабы народ не знал детей Кецалькоатля
и не считал их лет, пока судьба не повернет иначе.
Вот так родилось первое дитя — мальчишка светленький,
как солнце. Старуха древняя весь дом оповестила:
«Дочь наша солнце родила!
Второе солнце здесь взошло!
Он светел, как зерно, а волосы желты, как у маиса!»
Такая новость вырвалась на волю, и народ, который все
еще любил Кецалькоатля, доволен был.
Не радовался — гневался, страшился Топильцин, а Уэмак
пел, ликовал и веселился.
Кецалькоатль видел, как родился мальчик, маисовый
початок, и тайну разгадал исконной связи всех людей.
«Иди, зарой,— сказал старухе он;—ты в землю пуповину.
Пусть эта животворная таинственная нить, связующая
поколения, пусть эта бесконечно малая воронка в мире
беспредельном меня привяжет к этим землям и навек
соединит с потомками. Пусть не забудется, пока мы все
не станем целым и единым».
И обратился к сыну, плакавшему на руках у матери:
«Нить порвана! Нас было двое, теперь втроем мы, трое.
О удивительное таинство творения! Сын мой, ты—кто-то,
ты уже есть. И вознесем благодаренье богу за то,
что здесь ты, с нами.
Всюду кровь! Пришел ты с муками и с кровью, и первый
вздох твой обратился плачем. Теперь понятно мне:
кровь наша соединяет муки и любовь, как пуповина,
что сгнивает в глуби земной.
Ты сделан мною, сын, и вот он—ты, подобие меня.
Ты соткан из волокон мук и страсти, смеха и рыдания.
И будешь скоро ты на грани всех возможностей,
для выбора судьбы ты силу возымеешь.
Ты станешь указателем путей и мерою богатств и нищеты.
Орлом ты станешь и змеею.
В страданье воплотишь Вселенной совесть,
а хохотом достоинство людей восславишь.
Смех искони тебе присущ, как и свобода.
И ты сумеешь петь, и голос громкий твой расслышат
в всеобщем хоре Теутлампы.
128

«Нить  порвана!  Нас  было  двое,  теперь  втроем  мы,  трое.  О  удивительное  таинство  творения!»

Я  знаю  твоего  рожденья  час,  но  мне  неведомы  глубины,
из  коих  появился  ты.
 Не  знаю  я,  как  сложится  твоя  судьба.
 Но  ты  пришел,  как  я.
 Как  все  пришли  и  приходили  ранее  и  как  придут  потом
по  неизведанным  дорогам  поколений.
 И  ты  пойдешь,  пока  себя  не  изживешь;  пойдешь  при  свете
совести  своей  —  своей  и  более  ничьей,  являющей  собой
предел  того,  чему  нет  края  и  конца.
 Она  —  одна,  всего  одна,  и  ты  есть  только  ты,  один
и  неделим.  Ты  —  некто!
 Ты  —  в  жизни,  сын  мой,  жив!
 Ты  плачешь.  И  плачу  я  с  тобою  вместе!»
 Народ  не  знал  дитя,  не  видел  мать.  Слыхали  только  люди:
Кецалькоатль  заточен  навеки,  к  восстанью  призывал  он
чичимеков,  нарушил  твердые  порядки  Тулы,  помог  врагам.
 А  через  год  после  рожденья  мальчика  жар  небывалый
землю  жег.
 В  году  том  не  было  ветров,  которые  несут
с  собой  дожди,  гиб  урожай  без  капли  влаги.
 «Не  смог  расчистить  ветер  путь  дождю,—  вздыхали
землепашцы.—  Все  потому,  что  не  пришел  Кецалькоатль
в  пернатой  мантии  взглянуть,  как  мы  возделываем  землю».
И  кто-то  начал  говорить,  что  ливень  тоже  в  заточении,
как  золотистый  сын  Кецалькоатля.
 Однако  в  эту  пору  жизнь  не  вызывала  недовольства.
 Еще  не  истощились  давние  запасы,  и  Тула  продолжала
жить  богато.  Чтобы  отвлечь  внимание  народа,  Топильцин
предпринимал  военные  походы  все  дальше,  в  глубь  чужих
земель:  оттуда  пищу  приносили  и  приводили  пленных.
 Он  приказал  дома  большие  строить  для  самых  неспокойных
предводителей,  и  души  их  успокоение  и  радость  находили.
На  следующий  год  дождей  почти  совсем  не  выпадало.
Водохранилища  стояли  без  воды:  она  давненько  растеклась
без  надобности  всякой  по  старым  и  запущенным  каналам.
 130

Однако  неохватные  богатства  Тулы  и  экспедиции  военные
спасали  положение:  нужда  не  ощущалась.
 Но  тем  не  менее  распространялись  слухи,  особенно  среди
Тольтеков-земледельцев.  что  в  заточении  с  ребенком,
похожим  на  маисовый  початок,  находится  и  ливень.
Последующие  годы  все  тяжелее  становились,  и  началось
для  Тулы  лихолетье.  Не  только  шли  к  концу  припасы:
народы  многие,  от  засухи  страдавшие,
к  границам  Тулы  шли  искать  спасенья,  и  приходилось
воинам-Тольтекам  в  нередкие  вступать  сражения.
 Уже  бродили  чичимеки  по  землям  Тулы,  воинство  которой
в  боях  и  стычках  сильно  поредело.
 На  год  шестой  совсем  Тольтекам  худо,  стало.
 Никто  не  верил  в  Топильцина,  у  власти  он  держался  тем,
что  знати  потакал  и  щедрые  дары  давал  военачальникам.
 Но  сытых  и  довольных  было  мало,  а  неимущих  много.
Отчаяние  и  голод  грозили  вылиться  в  восстание.
 Возглавил  недовольных  Уэмак,  стал  Топильцину  возражать
и  требовать  раздела  полного  и  справедливого  запасов;
он  требовал  идти  просить  плененного  Кецалькоатля
вернуться  в  Тулу  и  опять  вести  ее  к  благополучию.
 Беда  пришла  на  год  седьмой.
 Отчаявшийся  Топильцин,  покинутый  войсками,  утративший
былую  власть,  послал  за  колдунами,  ушедшими  на  север:
хотел  просить  их  о  совете.
 Ночью  тихой  его  посланцы  с  ними  возвратились.
 Они  пришли  в  звериных  шкурах,  без  всяких  украшений.
Грязные,  нечесаные,  в  струпьях.  Пришли  и  гордо  заявили:
«Велел  призвать  ты  нас.
 Не  знаем  мы,  зачем  нас  кличет  могущественный  Топильцин,
любимый  сын  отродья  дьявола,  что  волшебством
своим  убил  обычаи  народа  и  строит  пышные  хоромы,
чтобы  там  нежились  сыны  земли,  которые  Тольтеками
теперь  зовутся:  они  совсем  забыли  о  богах,
а  ныне  проявляют  недовольство.
 Чего  от  нас  теперь  ты  хочешь,  Топильцин?»
 «Хочу  дождя!
 Лишения  терпят  наши  люди  и  поднимают  бунт.
 Вокруг  меня  —  враги,  изменники.  Лишь  накормив  народ,
верну  порядок  и  спокойствие  Туле».
 «Проси  воды  у  своего  Кецалькоатля!»
 «Не  мой  он!  Если  был,  не  будет  больше!
 Он  не  в  своем  уме,  хотел  покончить  с  мощью  Тулы.
 Сейчас  он  у  меня  в  плену,  с  женой  и  малым  сыном.
 Народ  волнуется  и  требует  его  освобождения.  Толкуют,
мол,  пленение  первенца,  сынка  белесого,  как  зреющий
початок  кукурузный,  маису  нашему  расти  мешает».
«Кецалькоатль  народил  детей!?»  —  спросили  удивленно
колдуны,  один  из  них  добавил:
 «Вот  почему  так  страшно  гневаются  боги!»
 «И  все-таки  скажи  нам,  Топильцин,  чего  ты  хочешь?»
 «Хочу  дождя!  Потрескалась  земля,  засохла.  Жажда,  голод.
Мрут  люди.  Станем  скоро  мы  добычей  легкой  для  других.
Хочу  дождя!  Я  воин.  Нет  у  меня  волшебных  сил.
 Мне  нужно  колдовство,  и  боги  мне  нужны:  их  можете
умилостивить  только  вы».
 «У  нас  бездождье  тоже,—  ответили  они.—  А  это  значит—
Тескатлипока  в  гневе.  Все  поклоняются  змее,  забыли
о  Тескатлипоке  все,  кроме  нас:  ему  приносим  жертвы  мы
в  пещерах  дальних  и  уединенных».
 «Что  я  могу?  Что  должен  делать  я?  —  спросил  он  тихо  их.
Молчали  долго  колдуны,  на  Топильцина  глядя  пристально
и  напряженно.  Забеспокоился  военачальник.
 «Нужна  великая  нам  жертва»,—  они  ему  сказали.
 «Мы  принесем  любую!»  —  он  ответил.
 «Отдай  нам  сына-первенца  Кецалькоатля!»
 «Да  будет  так!»  —  он  с  радостью  сказал.
 «И  охраняй  в  дороге  нас!»  —  потребовали  колдуны.
 Тогда  же  ночью  первенец  Кецалькоатля  похищен  был
и  тайно  передан  жрецам.
 Никто  и  никогда  не  смог  дознаться  в  Туле,  куда  пропал
ребенок,  светлый,  как  маис.
 Ходили  слухи,  мол,  живет  в  Майабе  он,  на  землях  Ица*,
где  чтят  его  и  называют  Ку-Куль-Кан.
 *  Майаб,  Ица  —  земли  народа  майя.  Ку-Куль-Кан  (Кукулькан)  —  «Пернатый
шей»  (майя).
 131

А  старая  старуха  поняла,  что  жить  уже  ей  расхотелось,
и  радовалась,  что  койотиха  не  умерла.  Старуха  призвала
ее  сама  и  с  нею  медленно  ушла,  иссохнув.
 Кецалькоатль,  услышав  о  пропаже  сына.  Дом  покинул,
и  не  отважился  никто  ему  дорогу  преградить.
 Так  велика  была  его  беда,  что  слов  не  находилось
и  не  нашлось  ни  у  кого.  Искал  он  мальчика,  но  тот
как  будто  в  море  канул.
 Дождь  не  шел.  Напротив,  сильные  пожары  сжигали  Тулу
и  грозили  ее  с  лица  земли  стереть.
 Народ,  Кецалькоатля  увидав,  стал  слезно  умолять  его
от  наказания  людей  избавить.
 Но  он  не  слышал  никого,  лишь  кликал  сына.
 И  люди  все,  что  с  ним  ходили,  тоже  искали  мальчика.
Уэмак  был  вместе  с  ними,  и  в  своих  поисках  толпа
дошла  до  пышного  дворца—жилища  Топильцина.
 «Отдай  мне  сына,—дрогнул  Кецалькоатля  зычный  голос,—
Сына  мне  отдай!  Я  сделаю  что  хочешь!»
 132

«Тескатлипока  в  гневе.  Все  поклоняются  змее,  забыли
о  Тескатлипоке  все,  кроме  нас:  ему  приносим  жертвы  мы
в  пещерах  дальних  и  уединенных».

«Нет!  Умри!»  —  ответил  тот  и  кинулся  к  Кецалькоатлю.
Уэмак  успел  встать  между  ними,  а  народ,  ворвавшись
во  дворец,  обезоружил  стражу.
 «Прочь!  Уйди!»  —  рычал  свирепо  Топильцин.
 «Верни  детеныша!»  —  рычал  и  Уэмак.
 «Нет  у  меня  щенка  проклятого,  хозяина  дождя.  Отдал  его
Тескатлипоке  я,  чтобы  вернуть  благополучье  Тулы!»  —
промолвил  злобно  Топильцин.
 Кецалькоатль  вздрогнул  и  кинулся  орлом,  а  его  пальцы
змеями  обвили  горло  Топильцина  и  начали  душить.
 Все  замерли,  оцепенели.
 Но  тут  Кецалькоатль  тело  сникшее  отбросил  от  себя
и  громким  шепотом  сказал:
 «Нет,  быть  того  не  может!  Быть  не  должно!»
 И  вышел  в  окружении  испуганной  толпы.
 «Дождя!  Воды!»  —  его  просили  люди.
 «Сын,  мой  сын!  Где  сын?»  —  стонал  Кецалькоатль.
 «Воды!  Дождя!—упрашивал  народ.—  Ведь  наши  дети
гибнут,  мрут  от  жажды,  с  голоду!  Да,  наши  сыновья,
такие  же,  как  сын  твой  первородный!»
 Очнулся  вдруг  Кецалькоатль,  услышав  крик  души  народа,
увидев  слезы  на  глазах  отцов  сквозь  собственные  слезы.
 И  как  когда-то  ранее,  как  много  лет  тому  назад,  созвал
людей  и  прежним  голосом  своим  громоподобным,  звучным
так  им  сказал:
 «Воды  нет  в  Туле!  Не  в  силах  я  помочь  вам,  люди.
 Только  веру  могу  я  вашу  укрепить.
 Я  сына  собственного  отыскать  не  в  силах,
но  поддержу  я  вашу  веру.
 Пути  ветров  и  туч  дождливых  неисповедимы.
 Не  знаю  я.  как  снова  их  сюда  вернуть.  Но  сделаю  я  то,
что  должен  сделать.
 Природа  людям  не  дала  дождем  повелевать.  Полетом
ветра  и  исходом  вод  не  может  человек  распоряжаться.
 Но  вашу  веру  в  силах  поддержать  я.
 Взойду  на  пирамиду,  как  Се  Акатль;  поститься  стану,
претерпевать  лишения,  пока  к  нам  не  придут  дожди
или  пока  я  не  погибну.  Искусство  дождь  привлечь  мне
не  дано,  как  недоступны  нам  небесные  каналы.
 Я  прибегаю  к  умерщвлению  плоти,  когда  ни  разум,
ни  умение  уже  не  в  помощь  мне  и  не  по  силе  рук  моих.
Чтобы  призвать  дожди,  могу  я  только  тело  истязать
и  смерти  медленной  его  предать.
 Тольтеки,  верьте!  С  вами  верю  вместе.
 Иль  небеса  разверзнутся,  или  меня  не  будет!
 Одно  из  двух.  Увы,  нелепая  затея.  Но  только  так  могу
я  сделать  в  своем  бессилии,  в  беде  своей.  Я  верую».
Потом  торжественно  и  молча  взошел  на  пирамиду  и  начал
пост,  который  сорок  дней  он  соблюдать  зарекся.
 А  Топильцину  больше  не  хотелось  власти,  той  ее  малой
толики,  что  он  еще  имел  в  народе,  слезами  утолявшем
и  голод  свой  и  жажду.  Почувствовав  на  горле  когти
смерти  и  услыхав  ее  жужжанье  тусклое  во  мраке,
он  власти  радость  потерял.
 135

«Я-больше не хочу командовать,— сказал он,— горек
власти плод, когда приходит поражение.
Все забывается, что было ранее,
и помнят лишь последний, глупый шаг.
Я не могу командовать. Есть силы, которыми не управляю.
Не знаю, что мне делать дальше.
Здесь властвовать и править сможет тот, кто власть имеет
над дождем, а мне такое не по силам. Дождь могут боги
только вызвать; я сделал все уже, что мог».
«Ты сделал преступление,— ему ответил Уэмак.—Ты
уговор начальный наш нарушил, ты предал нас злодейски».
«Великая потребовалась жертва»,—промолвил Топильцин.
«Но не пошел ведь на закланье ты, а жертвовал чужим
страданьем. И не богов, а собственную злобу ублажал».
«Пусть так,— ответил Топильцин,—но не раскаиваюсь я!
Ведь должен кто-то был за нашу Тулу пострадать.
Во всяком случае, командовать я больше не желаю!»
«Да, Топильцин. Сказать вернее, ты уже не можешь!
Ты мало значил, но и эту малость отнял Кецалькоатль
у тебя при вашей встрече. Все видели: он мог тебя убить,
но смиловался над тобою».
«Да, так. Я думаю, вы все должны объединиться и решить,
как надо поступить со мною».
«Мы все уже объединились и скоро вынесем решение!»
Посовещавшись, люди знатные явились к Топильцину,
который ждал их, сидя на полу один, в пространство
устремив невидящий потухший взор.
«Мы порешили, Топильцин. Командовать не можешь ты!
И больше не сумеешь!
Мы выдадим тебя Кецалькоатлю.
Пусть он тобой распорядится.
Мы ждем больших событий.
Пока же вместе станем властвовать, сообща. Так будет».
«Будь, что будет! Мне все равно»,— ответил Топильцин.
И все пошли к Кецалькоатлю.
Он сидел, поджав под себя ноги, там, на вершине пирамиды
перед воздвигнутым им вновь крестом;
в жаровне глиняной благоухал копаль.
Шел день пятнадцатый, как начал умерщвление плоти он.
Кецалькоатль к той поре уже заметно постарел и сдал.
Седые пряди в волосах, а под глазами резкие морщины.
Двадцать шесть лет провел он в этих землях, а народ
все так же чтил его, пред ним благоговел.
Тольтеки знатные взошли на пирамиду под самый вечер.
И Топильцина привели с петлей веревочной на шее.
Кецалькоатль сидел, как статуя, с закрытыми глазами.
Теплый мягкий ветер чуть колебал его седую бороду.
До заточения волосы его, как смоль, были черны.
«Послушай, господин,— промолвил Уэмак,—всем тем,
что нам дает земля, не управляет больше Топильцин.
И не командует; добро, плоды и злаки не распределяет.
Он власти не имеет, иметь ее не хочет,
Мы тоже не желаем власть оставлять ему.
Теперь ты к нам вернулся; к ногам твоим его бросаем
и приговора ждем: скажи, что делать с ним, как быть».
«Снимите петлю. Развяжите. Не зверь он—человек
заблудший, сраженный властью и убитый жизнью».
И, обратившись к Топильцину, сказал ему невозмутимо:
«Тебя я снова вижу, как видел в тот далекий год, когда
ходил за мной ты в горы, где покаянье за грехи
я приносил. Я искупал свое насилие, теперь за муки
я страдаю этой иссушенной земли.
Тебе немало зла я причинил, как видно, Топильцин!
И как должна была испортиться твоя душа, чтобы
считал ты добрым делом убийство сына моего!
Я много времени об этом размышляю.
Ты, словно земли здешние, куда я внес одно смятение,
почувствовав себя источником добра.
Пришел я раньше времени сюда, как спора,
залетевшая случайно и погубившая посевы.
Принес я вред, распространить добро желая.
Кто знает, может быть, и можно, распространяя зло,
творить добро!
Что злом считать, а что добром?
Что и кому важнее?
Несчастный пленник! И несчастны мы, все обитатели
земли, несущие прекрасный светоч совести и разума,
но каждый шаг свой мерящие горем.
Нелепо мир наш сотворен!
Не знаю, почему, зачем, откуда приходят к нам страдания:
от них хотел я уберечь людей!
О сын мой! О Тольтеков дети!»
Молчал окаменевший Топильцин, уставясь в землю.
«Что нам делать, что будем делать с Топильцином?»
«Но подобает ли Кецалькоатлю судьею быть на этот раз? —
спросил он их.— И не придется ли судить мне брата?
Вы хотите, чтобы теперь ему я вынес приговор?
Но в чем винить его? Что сам лишился власти он?
Тогда его уже постигла кара!»
«Скажи, что делать с ним»,— стояли на своем Тольтеки.
«Себя судить я только вправе».
«Но он сгубил твоего сына»,— они сказали.
«Боль моя не утолилась бы любою местью,— ответил им
Кецалькоатль.— Могу ли наказанием утешиться?
Я больше вам скажу: я даже не желаю утешенья!
Хочу я сам распорядиться своим горем и боль терпеть,
лишь бы на эти земли дождь вернулся.
И если воля добрая на свете ценится, считается хоть
малой добродетелью, желаю добровольно я за дело общее
страдать, за то, чтобы вода опять пришла в Анауак.
Ни мести не хочу, ни наказания, ни утоленья боли!
Лишь бы вернулся дождь на эти земли!
Тольтеков дети пить будут воду или себя предам я
смерти. Я не судья ему, Тольтеки!
Оставьте одного меня с моим страданием по доброй воле,
дабы оно хотя б удовлетворенье малое мне принесло!»
В молчании благоговейном спустились люди с пирамиды.
Шел рядом с ними Топильцин, он снова стал одним из них.
Петля, душившая его, осталась наверху, как задремавшая
змея, и на нее смотрел Кецалькоатль.
136

Шло время, он все смотрел на бичеву, не отрываясь.
Потом подумал про себя:
«Пойдут дожди, и перья отрастут у змея Топильцина».
А Топильцин, сжав плотно губы, сдерживая слезы, плелся
к домам своим, к дворцам.
На день двадцать шестой поста Кецалькоатля подули
ветры. Поднялись в небо вихри пыли, закрылось
солнце пеленою серой.
«Соединяются опять земля и небо,— радовались
люди.— Зло уходит. Кецалькоатль призвал к нам ветер.
Скоро ливень протянет руки нам!»
И снова родилось доверие.
А наверху, на пирамиде, Кецалькоатль раковину взял,
разбил и половину большую себе на грудь повесил.
Так родилось «Сокровище ветров»*.
На день сороковой поста Кецалькоатля вдруг наползли
со всех сторон большие тучи, загрохотали небеса,
И хлынул дождь, могучий дождь.
Народ пошел вверх за Кецалькоатлем — и увидали все,
как он рыдает. Дождь и слезы, соединившись, каплями
сверкали на поседевшей бороде.
«Ты дождь нам дал, Кецалькоатль!»
«То сын мой возвратился! Дайте мне первый маисовый
початок, что родится в Анауаке на полях».
Когда маис созрел, ему початок дали; он с тех пор
его на сердце рядом с «Сокровищем ветров» носил.
Его вниз на носилках под звуки флейт и тепонацтле,
под радостные крики опустили, и тут Тольтеки вдруг
увидели, что стал Кецалькоатль стар.
Был подпоясан он веревкой, что Топильцина связывала,
и Топильцин знак понял, снова другом сделался и верно
в свите слуг-кокомес служил ему до самой своей смерти,
что наступила вслед за тем, годами несколькими позже.
Крест с пирамиды сняли, поставили опять на площади
и стали чтить как божество дождя и ветра благодатного.
Так через двадцать и шесть лет после того, как он
остался в здешних землях, Кецалькоатль понял,
что вернулся на позабытую дорогу Дерева Вселенной.
* Божество Кецалькоатль, одно из воплощений которого — бог ветра — изображается
с раковиной на груди, называющейся «Сокровище ветров» и испускающей
прекрасные звуки при дуновении ветра.
137

VIII ВОЗВРАЩЕНИЕ ТЕСКАТЛИПОКИ
В пещерах древних, в северных краях,
где в заросли колючие сплетаются кусты
и дуют леденящие ветра,
готовились жрецы вернуться в Тулу,
куда и двинулись они спустя
полвека и два года
после того, как стал там жить Кецалькоатль.
Пришли не те, кто удалился,—их дети, внуки, и тогда,
когда звезда Кецалькоатля закатилась.
В период засухи родился в катакомбах тех
Тескатлипока по имени Титлакауан,
и он привел их всех обратно.
Со временем скопилось много люда разного в пещерах:
детей родилось множество, и множество пришло издалека,
и стал господствовать там культ Тескатлипоки.
«Сам по себе ты ничего не значишь, сын наш,—говорили
Титлакауану и его братьям.—Жизнь ничего не значит.
В мир ты пришел дать силу солнцу, которое питать ты
должен кровью врагов заклятых.
Много недругов у солнца нашего в Миктлане; надобно
ему божественный напиток пить и сильным быть, чтобы
всегда торжествовать победу.
Таков обряд, таков порядок.
Цель жизни человека такова:
вином поить кровавым солнце наше.
Мы ради этого живем, во имя этого мы умираем.
Существование солнца и земли зависит лишь от человека.
Предназначение твое велико, но сам не значишь ничего.
Ты не венец творения, а сотворенного всего опора,
кормилец, без которого погибнет солнце.
Все прочее значения никакого не имеет.
И ничего не стоит разум человека,
а в Туле восседает тот, кто этого не понимает,
кто там народ мутит, кто нам мешает,
кто нас изгнал и нас не признает».
В пещерах боги старые нашли надежное укрытие:
в землю зарыты были в знак того, что им
совсем не место там и возвращенья своего
им дожидаться надо.
Кецалькоатль, однако, в Туле могущество свое крепил,
и колдуны не делали попыток его оттуда выгнать.
Нет, не они нашли удобный первый случай.
Тот случай сам представился жрецам,
когда позвал к себе их Топильцин,
когда они дошли до самой Тулы
и возвратились с первенцем Кецалькоатля.
Но не пробил еще час наступленья их,
ибо во время праздника большого жертвоприношения,
когда богам отдать готовились ребенка, в ночь,
когда испробовали люди дурманящих напитков,
когда взвихрилась бурая земля, сливаясь с низким
черным небом, и все кругом искрилось красным, желтым,
белым при беснованье туч и жутком грохоте небес,
а дождь осиливал земную сушь,
тогда Кецалькоатля сын исчез.
Исчез он вместе с Татле, увечным с дикими глазами,
который зелье колдовское давал пить людям грозной
ночью, без устали отварами из трав всех угощая.
И больше их никто не видел.
139

Быть может, вследствие дождей обильных,
которые плоды дарили им и полнили водою реки,
они добрались до земель Майаба, к людям Ица,
куда, как говорили, с запада явился Ку-Куль-Кан,
Пернатый Змей, учивший их иным обрядам и земледелию,
искусству, ремеслам новым.
Но это уж история другая,
и не о ней здесь речь ведем,—
история о братьях-близнецах, дошедших до других земель.
Лишь через двадцать и шесть лет после великой засухи
жрецы сумели волю свою выполнить, и снова наконец
Тескатлипока в Тулу возвратился.
Все эти двадцать и шесть лет, как прежде,
Кецалькоатль был повелитель и хозяин Тулы.
Ликуя, радуясь дождю, его сопровождал народ, когда
сошел он с пирамиды.
И так же, как в тот день, день вознесенья Се Акатля,
он, опираясь на кокомес, слабым голосом,
чуть слышным в реве грома, заговорил с Тольтеками,
и все его слова Уэмак громко повторял:
«Я, Се Акатль Кецалькоатль, стал снова господином Тулы.
Народ Тольтеков так желал, так повелели дождь и ветер.
Вступаю в старость я, в преддверье своего конца.
Дано опять мне править Тулой и правду сущую искать.
Я верю, будет время, когда и мир и справедливость
средь всех народов воцарятся, но это не моя заслуга,
сил не хватает у меня.
Я часто спотыкался, падал.
И грудь моя не раз с землей сливалась, но я вставал.
И вам принес благополучие и вред, страдания и радость.
Во всем имеются две стороны, в моих деяньях—тоже!
Я здесь порядок наведу и правосудие вершить я стану
среди Тольтеков.
Я этому отдам остаток жизни. И будет правосудие
Тольтеков согласоваться с волей их.
Но никогда не выйду более из Дома радости народной.
Отсюда буду править я, порог дворца не преступая.
Останусь вашим пленником, но голосом моим отныне
будет Уэмак, как прежде был им Топильцин.
Таков обычай будет новый; мы, соединенные дождем,
жить будем все сплоченно, как зерна спелого маиса».
Вернулось в Тулу после ливней благополучие прежнее,
росло ее могущество, и множились ее богатства, блага;
влияние ее дошло до моря на востоке.
В долинах гор гремело эхо голоса Кецалькоатля,
прозванного Господином Ливня, Сыном Креста и Ветра.
В эпоху новую, блаженную и тихую, совсем изнежились
разбогатевшие Тольтеки; кроткими и добродушными
Тольтеки сделались, ибо не думали о нищете и голоде.
Но колдуны на севере замыслили недоброе.
Красавицей родилась дочь Кецалькоатля.
Тринадцать лет прошло после великой засухи; ей было
лет в ту пору восемнадцать.
Красою славилась она в Анауаке, но никогда
не покидала Дом радости народной.
Жила с отцом одна, лишь в окружении прислужниц-женщин.
Она была прекрасна, люди все гордились ею.
В пору ту достигла Тула верха благополучия и мощи:
Кецалькоатль был мудр, был справедлив. Он диктовал
законы добрые, учившие терпимыми быть, солидарными.
Вводил обряды, правила, как чтить и почитать
сверкающего брата-близнеца, ветры, дожди и крестовину
деревянную, что к берегу его когда-то принесла.
Цветы красивые и перья, музыка и благовония дарами были
благодарственными тем, кто обитает в небесах.
Но чтобы в благоденствии не забывать о боли,
он ранил ноги острыми шипами,
а кровь смывал глубокой ночью в источнике,
что назывался Шипакоя31.
В ту пору сочен и обилен зрел маис.
Початки спелые так были тяжелы, что человек
не больше двух мог унести.
Под стеблями маиса тыквы наливались круглые, огромные.
Других плодов и злаков тоже было вдоволь.
Сбирали хлопок: белый, розовый, телесный, желтый.
И птицу разводили в Туле всякую: шитолей и сакенов,
кецальтотолей и тлаукуачтотолей;
певчих птиц любили и с удовольствием слушали;
растили дерево какао, бобы какао знали всех сортов.
Все было в Туле, все, чего душа ни пожелает.
Всего хватало у Тольтеков, не голодали, не нуждались.
Когда Кецалькоатль к народу обращался или желал
сообщить о чем-нибудь, на холм высокий возле Тулы,
что назывался Цацитепек, глашатай восходил и громким
голосом оповещал народ о приказаниях Кецалькоатля,
и голос этот долетал до самых дальних мест, до моря.
То был Текпана глас, глас общества, всем возвещавший
о празднике, работе или отдыхе.
Народ обогатил, украсил жилье Кецалькоатля светлое.
140

Четырехкрылый дом посредине круглым был, как раковина
вещая «Сокровище ветров».
Четыре разметнувшихся крыла его покрыты были:
первое — зеленым камнем чальчиуите,
второе — бирюзой и серебром,
а третье — ракушками белыми и красными;
четвертое — прекрасной древесиной, а также перьями
всех птиц цветистых32.
Огромные богатства накопились в доме у Кецалькоатля.
Была сладка жизнь, безмятежна.
Кецалькоатля дочь все хорошела.
А колдуны на севере недоброе замыслили.
Они нередко слышали о красоте девицы-дочери,
об удивительном великолепии Тулы.
Уэмак, хотя не мал был его возраст, хотел бы в жены
взять ее; хотели и другие полководцы и сыновья их.
Дочь Кецалькоатля, однако, мужа не искала и счастливо
жила с отцом, служила культу Дерева Вселенной.
«Настало время дочери твоей взять мужа,— молвил
Уэмак.— Ей должно кровь Тольтеков обновить».
«Да, время,— отвечал Кецалькоатль.— Но желанья нет
ни у меня, ни у нее. Она цветет в девичестве своем.
А пока девственна она и радуется жизни, не будет горя
в нашей Туле, и не смущай ей душу чистую.
Пусть светлой видит она жизнь в своей невинности.
Она ребенок, пляшущий, поющий возле Древа Жизни».
Но вот однажды девушке дозволили впервые Дом покинуть,
пойти на площадь, где ради празднества великого
торговцев множество собралось.
Когда она там появилась, радости и восхищению людей,
Тольтеков всех предела не было.
И в этот миг с земли, где он на корточках сидел,
Тоуэньо встал нагой, во всей своей мужской красе.
Товары предложил свои: магические чудодейственные
травы, которые он с севера принес.
Смешалась девушка, зарделась, убежала, а дома места
долго себе она нигде не находила.
Женщины-прислужницы заметили ее волненье.
Минули восемь дней, она в торговые ряды вернулась,
но Тоуэньо не нашла и тотчас бегом бросилась домой,
где не могла скрыть от других смятенья своего.
Прошли другие восемь дней.
Она опять вернулась, снова увидала Тоуэньо.
Он был наг и путь ей преградил, цветы
и травы предлагая.
«Возьми их,— он сказал.—Ты — самая прекрасная!
Должна ты подарить отцу потомство.
Ведь поколение новое — это победа жизни, рода
над смертью и над тьмою.
Венок цветов во мраке ночи, трав аромат во времени.
Надень венец, найди покой!»
И он пошел по площади.
Она смотрела ему вслед, прижав к груди цветы и травы.
Понурившись, брела домой.
С тех пор, казалось, захворала, к еде не прикасалась.
«Что за недуг осилил мою дочь? — спросил Кецалькоатль,
тосковавший без танцев, песен, ласки щебетавшей с ним
рядом девушки.—Что за болезнь ее прибила?»
В ответ ему служанки-женщины сказали:
«Наш господин, ее недуг—Тоуэньо, нагим он всюду ходит.
Его дочь ваша увидала, теперь она больна любовью»33.
В отчаянье пришел Кецалькоатль. Не спрашивая более,
укрылся в самой дальней комнате. И размышлял:
«Велик мой грех. Я сам нарушил целомудрия обет,
желал я стать бессмертным, и взял себе я женщину.
Теперь же дочь моя и плоть моя от плоти сама казнит
себя телесной мукой!»
Шла кругом голова: в мучениях не находил он утешенья.
А дочь не поправлялась. Страдала молча, бессловесно.
Цветы увяли, смолкли песни, а птичьи перья потускнели —
она не видела, не замечала.
Кецалькоатль пришел ее проведать:
«Что происходит, дочь моя, с тобою?»
«Меня томит желание и стыд, отец! Не знаю, что во мне?
Тоска изводит мою душу, огонь нутро мое сжигает!»
«Что за причина, дочь моя?»
«Мой господин, я видела мужчину!
На площади увидела впервые, в первый раз мужчину!
И поняла: я женщина, но не похожая на остальных,
ущербная, несовершенная!
И с той поры меня переполняет чувство жгучее, тревожное,
совсем мне непонятное».
Не смог свой гнев сдержать Кецалькоатль и закричал:
«Не допущу, чтоб над невинностью желание возобладало!
Я не хочу, чтобы ты девочкой смешливой и веселою
быть перестала! И запрещаю об этом думать!
Нет, не сорвешь ты плод! Не это древо жизнь тебе дает!
Я не позволю, не хочу. Ты каяться должна!»
«В чем каяться, отец? — спросила дочь печально.—
Тревога и желание мной овладели сами, против воли.
Была захвачена врасплох я. В чем мне каяться, когда
удар предательский, как молния, пронзил мне тело?!»
«Тогда борись! Сопротивляйся! Преодолевай!»
«Но что должна преодолеть я? Что?»
«Терзания плоти! Похоть! Принес я девственность
твою в дар нашему творцу. Не навлекай его немилость!»
«О господин! — сквозь слезы девушка сказала.— Ответь,
как через жизнь пойду? В неведенье жила сначала,
141

потом  нагрянули  желанье  и  тоска,  теперь  впадаю  в  грех!
 И  надо  покаяние  нести,  плоть  умерщвлять,  колоться
иглами  магея  *!
 Кровь  лить  пылающую,  чтобы  искупить  свой  грех...  Какой?
Не  понимаю!  Нет!  За  что  падет  немилость,
немилость  божья  на  меня?»
 «За  то.  что  жаждешь  плоти!»
 «Но  разве  это  грех  мой?»
 «Зло.  Наслажденье  —  зло.  владеющее  телом,  которое
не  хочет  воле  подчиняться!»
 «Но,  господин!"Не  понимаю:  боль  —  добро,  а  наслажденье  —
зло  постыдное?
 Зачем  сотворены  мы  странно  так  и  так  нелепо?
 Лучше  бы  жить  мне  без  желаний  с  закрытыми  глазами,
как  раньше,  но  и  без  страданий.  Зачем  не  указал  мне
путь  ты  к  жизни  без  всяких  мук?»
 «В  ней  нет  и  добродетелей!  —  сказал  Кецалькоатль,—
 Не  раз  я  размышлял  о  том,  о  чем  ты  говоришь  сейчас.
Существовать  спокойно,  без  удовольствий,  без  страданий
и  без  желаний:  не  видеть,  где  добро,  где  зло;  жить
без  стремлений,  без  всяких  самоограничений!  Спокойно!
Нет,  моя  воля  против  спокойствия,  сражаться  хочет
в  этом  мире,  ибо  лишь  бог  стоит  превыше  зла.  добра,
покой  вкушая  вечный.
 И  потому  я  падал,  поднимался.
 Только  в  риске,  в  деяньях  дерзновенных  нахожу  я
путь  к  добродетели!»
 «Но  в  чем  тут  добродетель?
 И  кому  надобна  она,  когда  бы  загасила  я  огонь,
что  жжет  мое  нутро,  и  стала  тело  понуждать  забыть
о  продолжении  рода!»
 *  Магей  —  вид  кактуса.
 142

«Творцу,  тому,  кто  ценит  добродетель,  должна  ты  в  дар
нести  грядущее  потомство  и  жажду  род  свой  продлевать!»
«Но,  господин,  тогда  иссякнет  кровь  моя  живая!
 И  для  меня  ход  времени  прервется!
 Не  заструится  больше  кровь  моя  в  веках.  Та  кровь,
что  от  тебя  исходит  и  когда-то  в  тумане  прошлого
была  сотворена,  бурлила,  а  теперь  ее  бег  скорый  вдруг
оборвет  покой?!
 Но  почему,  мой  господин?
 Или  велйка  так,  достойна  я,  чтобы  дать  крови  вечное
спокойствие?  Пожертвовать  потомством  ради  добродетели?
Не  самое  ужасное  ли  это  себялюбие?
 Властитель,  неужели  положено  мне  стать  концом?
 Концом  продленья  рода?»
 Был  несказанно  удивлен  Кецалькоатль,  услышав  вдруг
от  дочери  своей  такие  речи,  открыв  в  ней  женщину.
 И  молвил  тихо:
 «Сделай  это  ты  для  отца!»
 И  дочь  ответила  в  слезах:
 «Пусть  будет  так».
 И  удалилась.
 Недуг,  однако,  не  прошел,  и  с  каждым  днем  ей  было  хуже.
Служанки-женщины  в  тревоге  к  Кецалькоатлю  прибежали.
Он  недвижим  сидел,  подобно  изваянию.
 «Наш  господин!  —  они  ему  сказали.—  Девушка  страдает.
 Она  плоха.  Терзается  ее  душа  и  борется  с  природой,
с  призваньем  женщины  вступает  в  спор.  За  что  ей  муки!»
«Нет.—  закричал  Кецалькоатль.—  Тут  хворь.  Болезнь.
Недуг,  сразивший  ее  тело.  И  его  надо  победить.
 Его  осилит  ее  воля!»
 «Да,,  господин,  но  лишь  ценою  жизни!
 Дочь  твоя  зачахла.
 Хворь  эту,  господин,  зовут  любовью.
 Но  любовь  не  хворь!»
 «Это—желанье,  тигром  бросившееся  на  ее  невинность».
 «Это  —  ее  удел.  И  молодость  зовет  всегда  всех  женщин
к  продлению  рода.  Как  тигр,  жестока  и  сильна  природа
и  девушку  убьет,  иссушит,  коль  ей  не  подчиниться!»
 Но  был  Кецалькоатль  тверд  и  непреклонен.
 А  девушка  все  чахла  и  хирела  и  еле  говорить  могла,
когда  отец  пришел  взглянуть  на  дочь.
 Взглянул  и  испугался:
 «Ты  побеждаешь  свое  тело!  Ты  грех  свой  искупаешь,
ты  честь  моя  и  моя  радость!»
 «Нет,  я  побеждена!  И  скоро  кровь  моя,  как  ты  желаешь,
спокойствие  найдет.  Тогда  ты  сможешь  предложить  ее
всевышнему,  который  ценит  добродетель.
 Я  скоро  перестану  быть  радостью  твоей  большой  и  буду
памятью  твоей  великой  чести».
 «Ты  дочь  свою,—сказали  женщины,—  приносишь  в  жертву
слову,  ей  непонятному:  грех,  добродетель  и  раскаяние.
Тобою  ее  воля  связана!  И  две  любви  причиной  будут
ее  смерти:  одна  —  к  отцу,  другая  —  к  детям.
 Умрет  за  прошлое  и  за  грядущее».
 «Нет,  не  умрет,—  вскричал  Кецалькоатль.—  Я  не  желаю!»
«Ты  —  нет,  она  желает».
 Но  дочь  молчала,  и  еще  долго  царствовала  тишина,
которую  отец  нарушил:
 «Пусть  приведут  к  ней  Тоуэньо»,—  так  приказал  и  вышел,
удрученный,  сломленный.
 В  дни  свадебных  торжеств,  приведших  всех  Тольтеков
в  смущение  великое,  он  во  дворце  своем  уединился..
 Вот  так,  при  помощи  любви  и  жажды  продолженья  рода,
посеял  Титлакаун  —  а  им  и  был  Тоуэньо  —  распри  среди
Тольтеков,  недовольных  Кецалькоатлем.  дочь  отдавшим
голому  и  дикому  торговцу  колдовскими  травами.
 Но  девушка,  став  женщиной,  вновь  расцвела,  хотя  ушла
из  дома  своего  отца  Кецалькоатля.
 Так  начался  обратный  путь  Тескатлипоки,  который  ровно
через  тринадцать  лет  нанес  Кецалькоатлю  пораженье.
 143

IX исход
Богатства Тулы не скудели.
Она владела всем Анауаком.
Ее намерения благие, большие
силы и торговля горы дальние
уже перешагнули.
Образ жизни праведный, культ брата-близнеца
способствовали благодатной жизни.
Но возле сердца Тулы тигр не спал: пройдет немного
времени, и он когтями станет рвать ее утробу.
Тигр гордый и веселый, сильный, как сам Кецалькоатль.
В расцвете мощной юности своей он отвечал презреньем
и улыбкою на ненависть Тольтеков, которые сорвать
цветок Кецалькоатля не сумели.
Ходил всегда полунагим, в одном набедреннике — мацтле.
Ловкий тигр. Он не имел соперников в бросании мяча.
Могущественный тигр, который побеждал сильнейших,
над всеми явно насмехался.
Отцы, смотревшие, как их сыны валяются в пыли, обиды
терпят и молчат в ответ на смех победный, не смогли
снести однажды унижений и так сказали Уэмаку:
«Как видно, много сил у Тоуэньо! Он ловок в играх,
дерзок в речи, нагл в смехе. Он хитростью взял дочь
Кецалькоатля. Чужеземец, явившийся к нам ниоткуда,
торговец травами, бродяга, дикое животное.
Настало время испытать Тоуэньо в деле трудном,
рискованном, не здесь, у стенок для мяча.
Там, далеко за снежными горами и озером огромным,
люди Коатепека нашей препятствуют торговле и грабят
наши караваны. Пусть воинов возьмет и силу всю свою
и злость в сражении покажет».
«Разумно говорите вы»,— ответил людям Уэмак и тут же
повелел призвать Тоуэньо-Титлакауана.
«Мне говорят, силен ты, за мячом гоняешься, как тигр,—
сказал он.— Время подошло гоняться по-тигриному
за недругами Тулы. Пора расстаться с брачным ложем,
где счастьем наслаждаешься, урванным у Тольтеков.
Коатепек покажет нам, действительно ли ты силен.
С моими воинами выступишь в поход».
Титлакауан с презреньем усмехнулся и пожал плечами.
«Выйдешь завтра»,— Уэмак сказал.
«Да. Выйду завтра»,— молвил Титлакауан34.
В поход отправился торговый караван: носилыцики-
тамемес с грузами, а с ними воины, уговорившиеся
бросить Титлакауана и тамемес без всякого оружия
на землях вражеских Коатепека.
Дошли они до места с яркими цветами и разбрелись
поодиночке кто куда, чтобы не вызвать у него
ни подозрений лишних, ни боязни.
Так и остался Титлакауан один с тамемес.
Люди в страхе возле своей тяжелой клади озирались.
Он им сказал:
«Придут рожденные в Коатепеке, чтобы убить нас.
Воины прославленные Тулы с бабочками, вижу я, пошли
сражаться, с мотыльками!
Без сомнения, с победой возвратятся воины храбрейшие!
Нам надо подготовиться к сраженью.
Жуйте эти травы, которые даю, и храбростью наполнятся
сердца носящих грузы, силой мощною нальются ваши руки».
145

Дрожали в страхе те, кто кладь носить привык, но голосу
его они повиновались.
«Мы тихо будем ждать их здесь, потом мой клич на бой
поднимет вас, и ничего вы не страшитесь».
Вот появились люди Коатепека.
Погоня за Тольтеками для них окончилась полнейшей
неудачей. Теперь они, от радости вопя, собрались
поживиться легкой и богатою добычей.
Самые ретивые уже приблизились к тюкам с товарами,
но Титлакауан со страшным воплем бросился, как мяч,
запущенный умелою рукою, на предводителя людей
Коатепека и ему череп с ходу размозжил.
Носилыцики-тамемес, брызгая слюной и выпучив глаза,
с рычаньем диким кинулись на нападавших.
Те остолбенели.
Мига оказалось предостаточно, чтобы они разбиты были
в пух и прах.
После сраженья краткого и давшейся легко победы так
приказал Титлакауан:
«Свяжите пленников друг с другом. Теперь они кладь
нашу понесут. Продолжим путь, доставим мы товары
за горы, куда идем!»
И все пошли своей дорогой. В положенное время в Тулу
возвратились.
Воины Коатепека грузы новые тащили на себе.
А днями несколькими раньше в Тулу возвратились
воины-Тольтеки, радостно кричавшие:
«Титлакауана больше нет!
Погиб он в землях Коатепека!
От страха с места двинуться не мог!
В сражение вступить не захотел!
Он предпочел судьбу тамемес разделить!
В мячи играть—одно, играть со смертью—совсем другое!
Титлакауан к нам больше не вернется!»
Уэмак возрадовался и сообщил Кецалькоатлю:
«Зять твой, Тоуэньо, годился лишь на то, чтоб девушек
влюблять в себя, играть в пелоту и смеяться.
Когда же важное мы дело ему дали, он оробел, остался
в Коатепеке и разделил судьбу носильщиков трусливых.
Он не достоин был разбавить кровью своей слабой
Кецалькоатля кровь.
Великую обиду ты нанес Тольтекам, дочь отдав чужому
и голому, как рыба, дикарю!
Но люди смелые Коатепека
за Тулу отомстили и за нас!»
Кецалькоатль—состарился он после свадьбы дочери
и стал прихварывать—в ответ не произнес ни слова,
взглянув на Уэмака.
Тот смолк и вышел из покоев.
«Пусть дочь моя придет»,— велел Кецалькоатль.
Она предстала перед ним, как никогда, красива.
Он не видал ее с тех пор, как приказал найти Тоуэньо.
Слезы нежности застлали очи человека старого.
«Я понял, почему мои глаза теряют силу. Ты ушла.
После того как ты меня покинула, я чувствую себя
чужим здесь, в этих землях. Один я, одинок.
Ты, дочь моя, ты тоже одинока!»
«Нет, господин, не одинока. Титлакауан вернется скоро,
и сын его живет в моей утробе».
«Твой сын, что слышу, дочь! Твой сын, который нас
разъединит и разлучит навеки!
О, как далек я от своих истоков!
Все жиже кровь моя становится!
Я старый и чужой пришелец на этих землях,
полных солнца,
чей блеск уже не вынести моим глазам.
Твой сын. Его отец остался на землях Коатепека!»
«Не понимаю, господин. Титлакауан там не останется,
к родному сыну возвратится он, ему не терпится своим
сородичам родного сына показать».
«Сказал мне Уэмак, со слугами остался он, не захотел
вступить в сражение и больше не вернется.
Сына твоего знать будет только дед.
Дед одряхлевший и усталый, который видит: близок
его конец, и время истекло».
«Течет людское время, господин, но не для Титлакауана:
предназначение свое еще не выполнил он в этом мире.
Преемником твоим он сделается!
А потом мой сын его заменит, мой сын, твой внук.
Так прорастешь корнями в этих землях, залитых
ярким солнцем, и внук твой будет ими любоваться,
когда тебя уже не станет.
Ты быть желал бессмертным, чтоб род твой вечно
жил на свете, лишь по приказу времени роняя прах
и пепел на эти земли».
«Титлакауан — преемник мой?!
Но он уже не существует!
Титлакауан не возвратится!»
Внезапно белым сделалось ее лицо, и слезы выступили
на глазах, но тут же справилась с собой она.
«Титлакауан ввек не умрет и умереть не может!
К нам он вернется!
Я пойду и буду ждать его!»
Она ушла, оставив старца одного в глубоком горе.
«Как далеки мои истоки! Как близко жизни окончанье!
Дочь! Мой сын! Что стало с моим сыном
в необозримости земной?
А Татле! Жив ли Татле в земной враждебности?
Нет дочери, ушла.
Я семя, спора!
Как велика земля и как громадна!
Как тяжек груз! Как путь мой долог!»
В тот день не мог он покаяние нести, большая боль
терзала сердце в ночи, во мраке одиночества.
Его глаза, давно утратившие блеск, туманились слезами.
На следующий день вернулся Титлакауан с тамемес,
махавшими оружием людей Коатепека, которые тащили
на спинах на своих поклажу.
Был полдень, солнце в силу полную блистало.
146

«Как  велика  земля  и  как  громадна!
 Как  тяжек  груз!  Как  путь  мой  долог!»
 В  тот  день  не  мог  он  покаяние  нести,  большая  боль
терзала  сердце  в  ночи,  во  мраке  одиночества.
 Его  глаза,  давно  утратившие  блеск,  .
туманились  слезами.

Криками и свистом люди о радости своей оповещали Тулу.
Титлакауан шел впереди, почти нагой, с одною палицей
в руках, с презрительной улыбкой на лице, внушавшей
страх и ненависть Тольтекам.
Уэмак и его люди вышли посмотреть, в чем дело.
Страх, удивление, неудовольство овладели душами
властителей тольтекских.
Титлакауан расправил гордо плечи пред свитою Уэмака.
«Уэмак! — сказал он.— Воины твои храбры и славны.
Всласть насмотрелся я, как бабочек они крошили.
Уборы головные их из ярких перьев сами, как бабочки
и как цветы, сверкали.
Красиво было зрелище! Дубины их, наверное, измазались
пыльцой цветов и мотыльковой пылью!
А палица в моей руке пропитана коатепекскои кровью.
Вот этой кровью. Посмотри! — взревел он и в прыжке
тремя ударами три головы вмиг расколол: три пленника
свалились сразу наземь.
«Уэмак! Крови жаждут боги, а благостные воины твои,
способные охотиться на бабочек и рвать цветы, кровь
вражью проливать не пожелали.
Они оставили товары на произвол судьбы, и я—игрок
в пелоту и безоружные тамемес кладь защитили, в путь
пустились дальше.
Вот правда истая, Тольтеки!»
Люди, отвыкшие от вида свежей крови, заволновались,
закричали, зашумели.
Титлакауан, увидев это, снова повысил голос:
«Запах крови стал неприятен для Тольтеков!
Смерти ныне не могут противостоять Тольтеки!
Они забыли о борьбе, о жизни, крови, смерти!
Братья, напомним боязливым людям о смысле смерти
и значении крови! Доставим удовольствие богам!» —
ревел он и с тамемес вместе стал убивать подряд
всех пленных; те, не защищаясь, бежать пытались.
Народ, остервенев, кричал: «Смерть! Смерть!»
И обо всем забыв и разум потеряв, толпа набросилась
на пленных и стала бить их, убивать.
Шум оргии кровавой услышал во дворце Кецалькоатль,
в тиши уединения своего.
«Что там случилось? —он спросил.—Кто так кричит,
что даже я за толстыми стенами слышу?»
«Вернулся Титлакауан,— ему сказали.— Пленников
привел и убивает их в присутствии Уэмака, а тот
как каменный стоит, не хочет и смотреть.
Народ волнуется, кричит: Смерть! Смерть!»
«Тигр кровожадный! Титлакауан! Отродье колдовское!
Внука, внуков моих отец! Иду я! Я иду к народу!
И пусть на площадь дочь мою тотчас же приведут!»
Так он сказал и хлыст велел подать. Накинул мантию
на плечи, надел роскошный свой плюмаж, сел в паланкин
и приказал нести себя на площадь.
Когда он появился там, уже окончилось побоище:
Все пленные убиты были, трупы сваливали в кучу.
Тольтеки нехотя тела таскали, носильщики пустились
в пляс под гулкие удары тепонацтле, и некоторые люди
к их танцам присоединялись.
Но большинство стояло в стороне и с ужасом глядело
на устрашающий спектакль: груда человечьих трупов
в лужах крови под светлым, жарким солнцем.
Уэмак ушел поспешно в сопровождении своих людей.
Титлакауан, грудь горделиво выпятив, стоял неподалеку.
Плюмаж победоносца украсил его голову, и краской руки
были обмазаны малиновой и желтой, плечи мантией
полуприкрыты, а на шее вздрагивали ожерелья.
Всюду радостно победу славили, кричали:
«Титлакауан! Титлакауан! Титлакауан! Титлакауан!»
Тут показался паланкин Кецалькоатля.
С приближением старца вопли замирали.
Замерли. И стало тихо. Солнце жгло.
Не видели Кецалькоатля люди много лет.
Лишь знал народ, что существует где-то он, хотя
и не присутствует нигде; жила еще его былая магия.
Посеребрились волосы, и борода бела, а щеки старые
изрезаны морщинами, но властный взмах руки и взгляд
пронизывающих глаз заворожили всех.
Сползла улыбка с губ Титлакауана и спряталась совсем,
когда в волнении дочь Кецалькоатля прибежала.
Спустился старец с паланкина и встал пред Титлакауаном
во весь свой исполинский рост, тряхнув волос
густою гривой.
Народ, оцепенев, смотрел на них.
Безмолвие вдребезги разбил Кецалькоатль:
«Тигр, пятнистый тигр! Вот кто ты.
Кровожадный трус, исполненный коварства!
Дочь моя, не муж вернулся твой, а тигр кровавый!
Его не разглядел я ранее, к роду нашему он стал
причастен из-за желанья твоей плоти!
Взгляни же, дочь! Людская кровь омыла его когти!
Теперь я узнаю его стеклянные глаза,
посыпанные прахом прошлого!
К нам прошлое вернуться хочет!
Но нет, его еще здесь нет, Титлакауан проклятый!
Здесь властвует пока Кецалькоатль!
И не войдешь ты в Тулу! Время —не твое!
Я —Се Акатль Кецалькоатль!» —вскричал он, хлыст
схватил и стал нещадно бить Титлакауана.
Тот, врасплох застигнутый, старался сбросить мантию
и ожерелья, сковывающие все его движения.
Дочь Кецалькоатля, мужа обнимая, пытаясь оградить
от режущих ударов, сама от них уберегаясь, мешала
всем его попыткам защищаться.
А старец бил его, стегал, крича:
«Я — Се Акатль Кецалькоатль! Это—мое время!
Это —моя Тула! Тигр, проклятый тигр!» Хлестал их,
пока оба, муж и жена, в пыль не свалились. Кровь людей
Коатепека смешалась с кровью, каплями из-под хлыста
летевшей в стороны.
148

Остановился он тогда, когда не в силах больше был
их бить, и на руки упал своих кокомес.
Народ опомнился и начал песнопение в честь змеи
пернатой и во славу мудрого Кецалькоатля.
Почти лишившись чувств, отправился он во дворец.
Все люди молча шли за паланкином.
На площади остались Титлакауан и дочь Кецалькоатля
вместе с тамемес. Позже, взвалив на плечи грузы,
носильщики с супругами ушли из Тулы.
Кецалькоатль, добравшись до дому, уединился в зале.
«Снова один средь всей земли,— сказал он.— Без жены,
без дочери, без сына! Тула! Моя Тула!
Детище мое и кровь моя! О Тула! Тула!»
Долго потом к полуночи ходил он на источник Шипакоя
и после принесенных покаяний кровь с ног смывал.
Ему минуло уже восемьдесят лет.
Он стар был и печален.
Тула его не видела после расправы над Титлакауаном,
лишь в воздухе его присутствие витало и было климатом,
средой и духом Тулы.
Но было то присутствие не человека—то царство имени
его, скорее, было.
Тула Кецалькоатля!
Стар он был и болен, немощен и сморщен и научился
уходить от всяких дум, бежать от них, часами
в зале сидя неподвижно.
Метеоритом плавал во Вселенной: еще сама история,
но больше не ее пружина.
Его уже ничто не трогало — ни боль и ни страдания.
Ни собственные, ни чужие. И ничего знать не хотел
о бедах он, о радостях иль благодати. И отводил глаза
он в сторону, когда ему рассказывали о горестях,
болезнях или крови35.
В его присутствии невидимом Тольтеки обособились,
изнежились и распустились. Лень, досуг, безделие
и благоденствие их тело портили и слабой волю делали.
Лишь Уэмак и его воины едиными и собранными были.
Но войско таяло, а люди воинами быть не жаждали
и об опасности совсем не думали.
Титлакауан же наносил удары, строил козни.
Козни строил и наносил удары.
Сын его, Кецалькоатля внук, с ним вместе против
Тулы и Кецалькоатля шел.
А мать, забытая в пещерах со всеми женами другими
Титлакауана, была несчастна.
Медленно, но верно подтачивалась сердцевина Тулы,
хотя слыла она богатой несказанно и все завидовали ей.
Богатство портило Тольтеков, в часы безделья люди
предавались изысканнейшим наслаждениям.
Неимущие, простолюдины—тамемес и масеуалес,—
потом и знатные, богатые к употреблению зелья, трав
дурманных пристрастились. Те травы с севера Тоуэньо
получал. Он возвратился в Тулу со своими и стал
победу исподволь ковать, раскалывая стан Тольтеков.
Союзниками были ему травы. Союзниками были люди,
вводившие других в волшебный сон галлюцинаций.
Носильщики и неимущие шли сами к Титлакауану.
Он войско создавал из недругов-завистников богатой
Тулы; из чичимеков, культ опьяненья отправлявших,
и из Тольтеков недовольных, основы Тулы колебавших.
Все тяжелее Уэмаку править становилось.
Кецалькоатль все больше уходил в себя.
С трудом он допускал к себе людей. Когда же видели его,
бывало, он не говорил ни слова, вдаль смотрел.
А Уэмак сражался и немало лет оборонял единство Тулы.
Она еще цвела на зависть вражьим многим легионам.
Но вот до Уэмака слухи доползли, что нападение
готовится на Тулу, и охватили его страхи, ибо Тула
опасности не сознавала, пела и снами тешилась.
Уэмак стал тоже стар, не мог он воодушевить людей,
их пробудить к сопротивленью. Он слишком прост был,
слишком прозаичен.
Пришлось идти к Кецалькоатлю.
Но даже Уэмак с трудом проникнуть смог в его хоромы.
В зале, убранном большими перьями, сидел тот взаперти.
Уэмак вошел и так сказал:
«О господин наш, Тула гибнет! Всем конец приходит!
С севера идет Титлакауан с большими силами на Тулу.
Мало нас, народ опасности не чует, живет как хочет:
он танцует, на ветер богатства те пускает, что накоплены.
И некому встать на защиту города. Сам я бессилен».
«Вижу, стар ты, Уэмак! Равно как и я!
Но Тула мощь свою растратить не могла.
Она сумеет защитить себя!»
«Нет, господин мой, не сумеет!
Она мощна, но прогнила насквозь.
Отсутствие твое ей сильно повредило.
Уже нет духа общего, что всех объединял.
Уже не думает никто об остальных.
И ты здесь, в четырех стенах, забыл об интересах наших.
Ты должен что-то сделать, господин, или погибнет Тула!
Здесь будет властвовать Титлакауан, растопчет змея он
пернатого и всех заставит чтить Тескатлипоку!»
«Титлакауан! Тескатлипока!»
«Ты должен сделать что-то, Кецалькоатль!
Дух укрепить Тольтеков!
Им указать на грозную опасность, направить волю их!
Поговори ты с ними, господин!
Пусть знают—здесь Титлакауан сломает все.
День превратит он в ночь.
Жизнь сделает он смертью!
Все он пожрет, как тигр ненасытный. Скажи им, господин!
Лишь ты, всесильный, можешь сделать благо Туле».
«Уэмак,— сказал Кецалькоатль.—Уже давно я сделать
ничего не в силах, даже—для самого себя.
149

Я много дней ни с кем не говорил и бесконечно долго
здесь пребываю в покое полном, в полной пустоте,
где даже бога нет!
Без ненависти, без любви, без наслаждений и страданий.
Лишь время долгое течет—то время моего отсутствия».
«Но Тула!? С Тулой станет что, Кецалькоатль? Ты полон
лишь самим собою, даже в своей великой пустоте.
А Тула? Станется что с Тулою Кецалькоатля?
К нам с севера идут народы и всё с землею сравнивают
на своем пути! Что будет с нашей Тулой?»
«С Тулой, Уэмак? О Тула! Жизнь вся в этом имени моя.
Но кто сейчас и что есть Тула?
Нет никого из тех, кто был со мной, когда пришел я.
Умерли они, ушли! Их нет! А Тула существует!
И все еще нуждается вот в этом пришлом старце.
Что может сделать для нее один и одинокий? Ничего!
Так предоставь же Тулу, Уэмак, ее судьбе, ее решенью!»
«Кецалькоатль, пойми! Ведь Тула загнивает изнутри!
Дурманом зятя твоего отравлены все люди!
Действительность для них—что в дымке горизонт,
а жизнь—сплошные удовольствия.
Кецалькоатль, Тула гибнет, ей—конец!»
«И мне конец подходит! Скоро замкнется круг мой, Уэмак.
Еще немного,— змей пернатый вопьется в хвост себе!»
«Ты! Вечно ты!»
«Я! Вечно я, Уэмак! Вот мой грех! Кецалькоатль я,
в себе носящий Се Акатля!»
«Ты стар, Кецалькоатль! И ни о чем тебя бы не просил,
когда бы сам имел я силы! Но силам всяким есть предел.
И буду я повержен в прах, если народ мне не поможет,
не встанет на свою защиту.
Люблю я Тулу, не хочу ее погибели;
я не хочу, чтоб от нее осталось на земле
одно воспоминание, чтобы остались пепел и руины!»
«Пепел и руины! Равно, как я!—сказал Кецалькоатль,—
Развалины и пепел. Это—я».
«Ты, снова ты! Все—ты! А как же Тула?
Или тебе уже не до нее? Очнись ты, дряхлый старец!
И не пришел бы я к тебе, коль не был ты единственным,
кто может к жизни снова воззвать глупцов-Тольтеков.
Очнись же, старец мудрый!
И сделай что-нибудь для Тулы!
Встань и очнись, потом хоть умирай. Спаси нас!
Ты—единственный. А, впрочем, что ты можешь сделать?
Молчать и слюни распускать, глядеть куда-то вдаль?
К кому пришел я? Маска ты, пустая, сморщенная.
Прах и воспоминания! Кецалькоатль! Прах и руины!
О старость, старость! Проклята пусть будет старость,
что губит все, свергает все, кончает все!
Ты больше не Кецалькоатль.
Ты—немощный старик, жалеющий себя.
Кецалькоатля Тула потеряла.
Нет более Кецалькоатля!
Пусть небеса разверзнутся!
Погаснут пусть светила!
Нет более Кецалькоатля!»—Уэмак умолк и вышел,
плача от злости и отчаяния.
А старец впал в задумчивость, как будто тихо спал
с открытыми глазами.
Затем поднялся медленно, приблизился к дверям и стал
под солнцем тщательно разглядывать свои сухие руки
с пятнами и голубыми венами, со скрюченными пальцами.
«Да, стар, совсем старик! Трясутся руки, ноги гнутся!
Я—стар! Нет более Кецалькоатля! Кецалькоатль стал
немощным трусливым старцем!» — он кричал.
На крики тихие его сбежались верные кокомес.
Он стонал:
«Я немощный и дряхлый старец. Проклят будь навеки
сей ветхий старец, звавшийся Кецалькоатлем!
Тула одинока! Кецалькоатль—немощен и жалок!
Будем оплакивать мы Тулу!
Вы, кокомес, вместе со мною
будете оплакивать кончину Тулы!
Плачьте же, кокомес!
Будем плакать, как плачут старые и женщины!
Идут к нам люди с севера, я слышу их шаги тигриные,
дыхание койота слышу я, а встретит здесь врага
бессильный старец, побежденный до своего сраженья!
Так плачьте же о Туле старца, жизнь свою отжившего!»
«Восстань, о господин!—кокомес молвили.—Ведь ты—
Кецалькоатль. Земель властитель всех.
Возглавь опять своих людей!
Воодушеви народ умелым словом. И поведи его к победе.
Огромна Тула и велика, нельзя ей дать погибнуть.
Смилуйся и снова ты взвали тяжелый груз забот
народных на собственные плечи!
Зови народ! Зови народ к победе!»
Кецалькоатль вздрогнул, долго колебался и наконец
сказал решительно и твердо:
«Кецалькоатль Се Акатль не умер.
Бьются в его груди два сердца братские.
Ни смерть, ни время не должны, не могут раздавить,
сломить, осилить волю человека.
Кецалькоатль даст силы Туле наперекор угрозе поражения
и времени истекшему!
Пусть сунутся сюда все тигры севера!
Их ждет с хлыстом Кецалькоатль!
Тула над ними верх одержит!
Завтра же велю собрать на площади народ!
С ним будет говорить Кецалькоатль снова—пусть даже
и в последний раз!»
Кокомес тотчас побежали весть радостную сообщить
Уэмаку, и он, воспрянув духом, стал созывать народ.
А в этот самый день Титлакауан решил Кецалькоатля
одолеть, покончить с ним.
Призвал он старика по имени Иумекатль и так сказал:
150

«Пора  ему  покинуть  Тулу.  Там  будем  мы  отныне  жить.
 Он  стар,—  добавил  Титлакауан,—  но  любит  молодость,
желал  бессмертия.  И  мы  перехитрим  его,  обманем.
 Две  вещи  отнесешь  -ему:  вот  это  зеркало,  и  он  увидит
тело  собственное  и  убедится,  что  он  дряхл.
 Потом  ты  дашь  ему  напиток-пульке  с  травами  волшебными,
и  юным  он  себя  почувствует».
 Иумекатль  взял  зеркало  и  в  путь  пошел,  к  Кецалькоатлю.
«Ему  поведайте,—  сказал  он  стражникам.—  что  Туле
страшная  грозит  опасность  и  пришел  вассал  дать
силу  его  телу,  дабы  он  снова  править  мог  Тольтеками».
Кецалькоатль  уединился  и  предавался  размышленьям,  ибо
на  следующее  утро  ему  с  народом  встреча  предстояла.
 Но  все-таки  упорство  странного  пришельца,  обещавшего
вернуть  ему  былые  силы,  преграды  и  препоны  одолело,
и  перед  ним  предстал  Иумекатль  с  зеркалом.
 Вошел  и  так  сказал:
 «Мой  господин  Кецалькоатль,  тебя  приветствую.
 Пришел  я,  господин,  сначала  показать  тебе  твое  же  тело».
«Добро  пожаловать,  старик.  Откуда  ты?  И  что  толкуешь'
там  о  теле  о  моем?»
 Иумекатль  речь  продолжил:
 «Мой  господин,  я  твой  вассал,  и  я  пришел  с  гор  дальних
Ноноуальтепетля.  Взгляни  на  собственное  тело!»
 Дал  зеркало  Кецалькоатлю  и  сказал:
 «Взгляни  и  постарайся  в  зеркале  себя  узнать!»
Кецалькоатль  посмотрел,  пришел  в  испуг  и  вымолвил:
«Если  вассалы  меня  таким  узрят,  они  сбегут».
 Увидел  веки  он  опухшие,  глазницы  черные  и  сеть  морщин
на  белом  и  бесформенном  лице.
 «Нет,  никогда  не  покажусь  вассалам  я,  останусь  здесь»36.
«Да  что  ты,  господин?  Ты  не  печалься.
 В  тех  же  землях,  откуда  это  зеркало,  где  видишь  ты
себя  плохим  и  старым,  есть  зелье,  чтобы  сделать  снова
тебя  здоровым,  юным.
 Позволь  призвать  мне  брата  моего  Койотлинауаля.
 Тебе  напиток  принесет  он  этой  ночью.
 Ты  выпьешь  зелье  —  станешь  утром  бодрым  и  веселым
и  будешь  говорить,  как  раньше,  со  своим  народом».
 «Ты  глупостями  слух  мой  тешишь!  Я  стал  со  временем
и  стар  и  слаб,  и  зелья  нет  волшебного  такого,  чтобы
вернуло  мне  все  то,  что  время  отобрало».
 «Ты  слышал,  думаю,—  сказал  ему  Иумекатль,—что  есть
на  свете  впадина,  где  время  и  земля  соприкасаются.
 Оттуда,  из  глубин  ее,  сок  животворный  льется;
глотнуть  его  я  дать  тебе  хотел».
 «Ты  вздор  несешь!»  —  сказал  Кецалькоатль.
 «Похоже  вздор,  но  правду,—  не  отступал  Иумекатль,—■
правду  чистую,  как  это  зеркало.  Ведь  твой  вассал,
принесший  в  зеркале  всю  правду  тела  твоего,  печется
лишь  о  счастье  Тулы.
 Что  потеряешь  ты,  испробовав  напиток  брата  моего?
Боишься  умереть?  Ты  уже  стар,  и  твое  сердце  жаждет
смерти,  таящейся  в  позоре  явственном  твоих  морщин.
 151

Испей,  мой  господин!  Что  ты  боишься  потерять?
 Ведь  если  завтра  ты  не  появишься  перед  народом,
ты  будешь  обесчещен,  и  не  спасется  Тула.
 Пей  зелье,  господин!  Что  может  потерять  старик?»
 «Да  будет  так!  —  сказал,  смеясь,  Кецалькоатль,—
 Пусть  приведут  Койотлинауаля.
 Что  старику  терять,  все  потерявшему?
 Пусть  он  приходит!»
 Койотлинауаль  пришел  глубокой  ночью.
 Принес  он  сок  в  сосуде  деревянном,  в  обрубке  полом
дерева,  где  пчелы  дикие  копили  мед.
 Кецалькоатль  был  в  думы  погружен,  когда  ему  сказали:
пришел  Койотлинауаль.
 Велел  он  чужеземца  привести.
 «Койотлинауаль  я,—  тот  сказал.—  Иумекатля  брат.
 Пришел  я,  как  и  он,  с  острогов  гор  Ноноуальтепека.
 Принес  напиток  юности,  который  силу  даст  твоему  сердцу
старому,  и  снова  мощным  станешь  ты  на  благо  Тулы».
 «Знаю  много  и  много  видел  я,—  сказал  Кецалькоатль.—
Напиток,  что  так  хвалишь  ты,  существовать  не  может.
 Все  же  решился  я  его  отведать.  Чего  лишаться  старику,
познавшему  свое  бессилие?»
 «Сперва  мизинец  обмакни,  напиток  терпок,  как  вино».
Кецалькоатль  попробовал,  ему  понравилось,  и  он  сказал:
 «Я  выпью  три  глотка».
 Койотлинауаль  сумел  его  заставить  выпить  больше.
 А  напоив  Кецалькоатля,  Койотлинауаль  дал  выпить  зелья
слугам  —  каждому  по  пять  глубоких  чашек,  и  стала
свита  вся  мертвецки  пьяной  37.
 «Айн!  Яаа!  Нья!  Инье!  Айн!»,к
 Солнечные  блики  сверкали  снизу,  сверху,  всюду.
 Но  их  глаза  сверкали  ярче.
 Их  яркие  глаза  косили.
 Солнце  сверкало  в  средине  Теутлампы.
 «Айн!  Яаа!»
 Сиуатль!  Испей  со  мною  зелья  жизни  и  бессмертия!
 «Яаа!  Инье!» 	^
 Сиуатль!  Идет  ко  мне!  Иди  скорее!
 Двоится  мир,  ты  там,  на  берегу  другом.
 К  тебе  иду!  Я  перепрыгну.  За  тобой  иду!
 «Айн!  Яаа!  Айн!  Яаа!»
 Какие  радужные  краски,  но  их  глаза  блистают  ярче.
 Все  вещи  движутся  по  кругу
и  в  красной  дымке  исчезают.
 О  Сиуатль.  Сиуатль,
 да  будем  мы  с  тобой  бессмертны.
 И  для  меня  жива  ты  вечно,
вечно  юная!  О  Сиуатль!
 Пей  со  мной!  И  подавай  сосуды  с  медом!
 Мир  необычен,  и  велико  солнце.
 Даль  горизонта  радугой  искрится.
 Красивы  птицы  в  дивном  оперенье,
 152

что  в  небо  поднимаются  высоко.
 Но  туча  вдруг  передо  мной
сокрыла  небо  черной  массой.
 Тигр  с  севера  пятнистый,
 дочь  сожравший,  к  нам  подползает.
 Он  прыгает  и  застит  солнце!
 Я  буду  биться  насмерть!
 Забью  его  до  смерти!
 Огромен  я,  как  земли  Тулы,
как  облака  и  волны  моря.
 Зеленый  я  и  красный*.
 Кокомес,  братья,
 дайте  мою  мантию  пернатую,
 мой  стяг  и  знаки-символы  мои!
 А  за  руку  возьму  я  сына  малого,
белесого  початка—сына
с  златыми  волосами.
 Другой  рукой  держу  я  Татле.
 Пусть  знают  люди  братьев!
 Где  мой  Акатль?  Акатль!  Ты  возвести  мое  пришествие!
Кремень  подайте  мне.
 Я  разобью  его,  и  пять  осколков
острых  пусть  поразят  убийцу  Титлакауана!
 Прекрасно  солнце,  согревает
все  краски  тела  моего.
 Да,  молод  я,  могуч.
 Я  тот,  кто  прибыл.
 Я  таков,  каков  я  есть!
 «Айн!  Яаа!  Ин!  Яаа!  Инье!  Айн!»
 Тольтеки,  разбредайтесь  по  земле,  по  всем  краям!
 Да,  я  таков,  каков  я  есть!
 Я  есть,  я  кто-то!
 Пять  наконечников  кремневых
всажу  в  убийцу-тигра!
 Пять  наконечников  кремневых
его  прикончат!  Пять!
 «Айн!  Яаа!  Инайа!  Инье!  Яаа!»
 Могуч’  велик  Кецалькоатль!
 Приносит  он  с  Востока  ветер.
 И  дождь  приносит,  раздвигает  он  обе  половины.
 Могуч  я,  Се  Акатль  Кецалькоатль!
 Я  властелин  обеих  половин!**
 О  Тула,  Тула,  моя  Тула!  Ты  будешь  вечно  жить!
 Нет,  ты  не  станешь  грудою  руин  и  праха!
 Под  этим  солнцем  дивным  и  горячим
всегда  останешься  ты  юной.
 О  Тула!  Дочь!  О  Сиуатль!
 С  Востока  ветер!
 Пусть  сюда  приходит  ветер!
 «Айн!  Яаа!»
 Кокомес  верные  мои!
 *  Основные  цвета  божества  Кецалькоатля  —  красный  и  зеленый.
 **  Речь  идет  о  двух  половинах  Омейокана.  «Двуединой  Вселенной»
 «Тринадцатом  небе'»  в  мифологии  науа.
 153

Несите  вверх  меня,  летите!
 Велики  и  крепки  мы.  Се  Акатль!  Из  камня  сделаны,
шлифованного  солнцем,  ливнем,  ветром!
 Пусть  дует  Ветер!
 Пусть  веет  Ветер!
 Сумерки!
 Йоуальи  Ээкатль!
 Мрак  и  Ветер!
 Испуганно  народ  смотрел,  как  он  вопил  со  слугами
своими  пьяными.  Большая  маска  зелено-красная
его  лицо  скрывала  старое.
 Полунагой,  он  выставил  на  обозрение  общее  всю  немощь
тела  своего.  Он  пожелал  быть  поднятым  на  пирамиду,
но  паланкин  кокомес  взяли  прежде,  чем  он  вскарабкался
туда,  и  наземь  он  упал.
 Уэмак  поднял  его  с  земли  и  на  руках  унес,  как  малого
ребенка,  поняв,  что  Тулу  не  спасти.
 Пришел  Тескатлипока!
 Четыре  дня  лежал  без  памяти  Кецалькоатль.
 Уэмак  его  на  каменное  ложе  положил  и  там  оставил.
 Сам  он  пошел  готовиться  к  защите  Тулы.
 Титлакауан  с  войсками  был  уже  неподалеку.
 Иумекатль  и  Койотлинауаль  шли  с  ним,  всласть  оба
посмеялись  над  старцем  захмелевшим.
 На  пятый  день  Кецалькоатль  проснулся  и  произнес
с  трудом,  чуть  слышно:
 «Я  допустил  оплошность,  родину  покинув.
 И  да  смягчатся  души  тех,  кого  здесь  нет..
 Пусть  радуется  жизни  и  поет  лишь  тот,  кто  веки  вечные
живет  в  родимых  землях».
 Кецалькоатля  речь  услышав,  заплакали  и  опечалились
кокомес.  а  вскоре  песню  затянули:
 «В  чужих  хоромах  так  и  не  нашлось  богатых  украшений
для  властелинов  наших.  Не  носит  в  волосах  своих
каменья  драгоценные  Кецалькоатль.
 И  ждет  его  корабль  праведный  не  здесь,  а  на  путях  иных.
Пока  он  здесь,  поплачем»  ”.
 Кецалькоатль  не  плакал.  Долго,  молча  он  размышлял.
 Потом  сказал  им:
 «Да,  корабль  мой  праведный,  наверно,  на  иных  путях.
 Пойду  искать.  Вернусь  на  берег.  И  уйду.
 Причиной  войн  и  разрушений  я  не  стану.
 Круг  в  бесконечности  описан,  и  цикл  мой  завершен.
 Пора  мне  уходить.  Отец  меня  мой  призывает.
 Пойду  искать  свой  праведный  ковчег.
 На  берег  снова  возвращусь.  Народ  покину.
 Ухожу.  Все  кончено,  всему  конец»40.
 156

Ушел  он  из  пустого  дома,  былого  Дома  радости  народной,
оттуда,  где  так  долго  жил,  где  обитал  Кецалькоатль
Се  Акатль.  где  он  работал  и  творил,  где  опьянен  был
и  откуда  он  вышел  старый,  побежденный.
 Велел  все  уничтожить  ценности  из  золота  и  серебра
и  украшения  из  перьев,  раковин  и  бирюзы.
 И  в  ночь  на  пятый  день  он.  не  замеченный  никем,
покинул  Тулу.  За  ним  пошли  до  берега  пять  юношей.
 На  берег  моря  выброшен  он  был  волной  тому  назад
чуть  более  полувека—пятьдесят  два  года.
 По  белоснежной  бороде  катились  слезы.

X ПРОРОЧЕСТВО
Когда он проходил Каотитлан,
там встретил дерево—
огромное, иссохшее, корявое,
казалось, на него похожее,
и окрестил он исполина именем
«Ауэуэте» — «старец».
Кокомес поняли, что он уходит навсегда,
его догнали, вслед пошли.
Они играли на тонких флейтах,
тихо били в бубны и барабаны-тепонацтле.
Прошел он земли Тлалнепантлы, где отпечатки рук его
на камне видны. То место стало зваться Темакпалько.
Его кокомес спрашивали:
«Господин, куда путь держишь?»
«Я иду в Тлапалу. К Востоку тянется ее земля.
Отец меня зовет. К нему иду».
«А Тула? Что с ней будет? Ты на кого ее бросаешь?
Кто будет покаяние налагать?»41
«Я потерял ее,—сказал Кецалькоатль.— Не смею теперь
быть за нее в ответе. Все разом обернулось против.
Все разом сгинуло. Мой час настал.
Иду я к своему отцу, в края родные возвращаюсь.
Змея себя за хвост схватила, и время наступило
пожрать ей самое себя».
Он отдыхал возле источника, зовущегося ныне Коапан —
«змеиная вода», и приказал в него все драгоценности
и флейты бросить, что были у его кокомес.
Прошел он между гор заснеженных, высоких, звавшихся
Иштлаксиуатль и Попокатепетль*.
* Иштлаксиуатль и Попокатепетль—«Белая женщина» и «Дымящаяся гора»
две горные вершины вблизи г. Мехико.
В горах замерзли многие его кокомес.
В конце концов с ним дальше побрели пять юношей.
Прошел он по Чолуле, где люди встретили его, узнали,
с ними остаться звали42. Но он не захотел, оставив
за себя там юношу из тех, что шли за ним, и тот
от имени его в Чолуле лет двадцать был жрецом змеи
и прославлял дела и память добрую Кецалькоатля.
От места к месту и от грусти к грусти добрался так
он до морского берега, где в море Коацакоалькос,
река широкая, впадает. Дальше устья не захотел идти.
«Мой берег—здесь. Там, далеко—Восток и отчий дом:
туда иду, туда я возвращаюсь».
То было время года, когда пронизывающий ветер
дул сильно и было холодно.
Он с юношами четырьмя плот из деревьев делать стал
и захотел, чтобы стволы чешуйчатые были точно змеи.
Плот странный, вырезной, змеиный получился43.
Перед отплытием в ночи поднялся ураган: свирепо ветер
между деревьями ревел и гнал песок по берегу.
Кецалькоатль чувствовал смертельную усталость. Пал
наземь, грудью к берегу прижавшись, раскинув руки.
Землю целовал, кусал в отчаянье, а слезы хлынули
из тусклых глаз. Здесь плакал он в последний раз.
«Земля моя, земля—чужая! Я на твоем краю, на берегу,
на берегу своем последнем.
И своей жизни снова на краю, как раньше и как вечно!
Земля и время! Скоро я уйду, как Се Акатль.
Он—в огне, а я — с водой. Вода и пламень!
Я сейчас, закрыв глаза полуслепые, все вижу прошлое,
но впереди я ничего не различаю.
1

«Бог.  Где  же  бог?
Кто  он,  что  не  бунтует  ?
Кто  тот.  что  дальше  Омейокана  двуединого?
 Превыше  всех  возможностей?
Кто  он  —  спокойный  и  недвижный?»
 160

О мир мой возмутившийся! О сын мой затерявшийся!
И дочь моя пропавшая! И Тула моя гибнущая!
Скоро и я сгину. Я, утративший себя!
Кецалькоатль, потерявший свое «я»!
Все, все бунтует, перевертывается вкруг себя,
вокруг друг друга и вокруг меня.
Мой мир бунтует, все содеянное мной уходит от меня.
Круг замыкается. Все гибнет.
Все норовят сгубить друг друга.
Время губит землю! Камень брошенный дырявит время,
пустоту, а корни точат камень; коренья гложет зверь,
жизнь зверя обрывает человек, а человека—бог!
Бог. Где же бог? Кто он, что не бунтует?
Кто тот, что дальше Омейокана двуединого?
Превыше всех возможностей? Кто он — спокойный
и недвижный? Бог! Где же бог?
Я пред тобой сейчас, пока я есть, пока еще я что-то,
таков пока, каков я есть. А потом? А завтра что?»
Безмолвие легло на побережье, утих свистящий ветер.
Встал на ноги Кецалькоатль и, повернувшись к юношам,
вскричал:
«Кецалькоатль Се Акатль, Первый стебель, Змей пернатый!
Это—я, еще я существую!
Слушайте! Теперь я будущее вижу!
Отход мой близок, я уйду один. Уйду и скоро буду там,
где мой отец. И мой уход не потревожит никого.
Внимайте, слушайте! Оповестите всех, что возвращение
мое жизнь здешнюю изменит, потревожит!
Вернусь я! Возвращусь! Люблю я эти земли чуждые, мои,
где прожил пятьдесят два года, где я грешил и каялся.
Я возвращусь! Придут мои собратья!
Слушайте! Внимайте!
Боги обратятся в дьяволов!
Властители—в вассалов!
Рабы—в ничто!
Все боги ваши рухнули! Напрасно чтите их»44.
Поймут все это почитатели Тескатлипоки
Я вижу, вижу я все то, что они увидят в будущем!
Внимайте, слушайте и то услышите, что видеть они будут,
что будут говорить жрецы Тескатлипоки:
Свершилось предсказание... Они идут.
Весь мир, все люди содрогнутся, в ужасе метаться
станут. Словно бы землетрясенье почву заколышет,
закорчится и задрожит земля, и пред глазами затанцуют,
закружатся предметы все. Настанет царство мракобесия.
Охватит всех отчаянье. И люди соберутся вместе,
чтоб плакать, плакать, плакать.
И кругом головы пойдут у всех. Приветствовать друг
друга будут слезно и со слезами расставаться,
все станут утешения искать взаимного, ласкать детей,
младенцев, приговаривая:
«Горести идут к нам дети! Сможете ли вы перенести
все то, что надвигается на нас»,— отцы им скажут.
Матери им скажут тоже: «Дети, сможете ли вы перенести
весь этот ужас? Беды страшные, что ждут нас впереди?»45
Что ждет нас впереди? Кто примет на себя удар?
О, раньше я могучим был! Но смертная тоска сжимает
сердце, жжет оно, как будто жгучим перцем начинено46.
Они идут. Они пришли.
Пришли большой толпой, вздымая тучи пыли. С копьями
и палками железными, блестящими; с ножами гнутыми
и длинными, как волны моря; в мантиях больших железных,
162

звякающих, словно колокольцы. И в шлемах из железа.
Руки и ноги тоже — в железе кованом.
И кажутся они железными людьми под солнцем.
Воинство металлом все сокрыто: платье, тело, головы —
везде железо; шпаги из железа, щит и копье — железные.
Псы страшные несутся вместе с ними иль впереди них,
с ними отдыхают. Рычат, из пасти пена вылетает.
Псы исполинские с висячими ушами, с огромным языком,
с горящими глазами, с зрачками желтыми, с худым
иль толстым животом, как дьяволы свирепые, храпящие,
взъерошенные, пестрые, как ягуары.
Люди же скрывают тело. Только лица открыты взорам,
лица белые, как известью измазанные, лица.
Волосы — черны, но чаще рыжие. И бороды их — рыжие47.
То—дети солнца, бородатые, пришедшие с востока.
Прибыв на эти земли, их господами станут.
Люди белые, эпоха новая...
Готовьтесь к их приходу!
С неба сходит близнец-брат белый, мальчик светлый;
Дерево святое белое опустится с небес.
Издалека их вопль услышите: он возвестит приход.
А с их приходом ночь для нас наступит!
Все приберут к рукам — и лес и камень. Белые стервятники
земли. И вылетит гремящий пламень из рук их длинных,
но до поры до времени они припрячут яд и петли,
чтобы потом своих отцов травить и вешать.
Встречайте же гостей рыжебородых, отмеченных печатью
божьей. Они идут просить у вас даров и жертв!
Земля воспламенится! Потухнет небо синее и разорвется
в клочья дыма белого. Подходит время страшное.
Рабами станут люди, слово, камень, дерево—все канет
в рабство с их пришествием.
Увидите со временем все сами.
Мир переполнится печалью.
И дёрнется крыло, и дрогнет сердце края здешнего
в день их явленья страшного48.
Животные везут их на себе, и выше кровель всех они
домашних. Лошади их тащат на своем хребте,
а колокольцы звякают, звенят на лошадиных шеях, звонко
звякают, сливаясь с ржанием вспотевших лошадей;
а с лошадей пот наземь льет, и пена в стороны летит,
подобно брызгам мыльной пены. И на бегу они ногами
бьют, как будто камень кто дробит. Земля дрожит,
когда бегут они, и рушатся дороги.
Мир рухнул. Грянул гром, сверкают молнии, дым стелется
в низинах, дым расползается повсюду и обращает день
во тьму, дым плотно землю пеленает и нависает над
страной: мутится разум от дымящей серы49.
Печальная и грустная звезда льет свет во мраке ночи.
Тоска и страх наполнили дома безмолвием.
Лишь тихий, душу леденящий трубный глас за дверью
раздается тех домов, где обитает знать.
Кто мертв—не понимает. Но поймут живые50.
Жизнь словно замерла, иссякла...
Все бросайте! Будь проклят мир! Что делать нам?
Умрем! Нас скоро уничтожат! Мы встретим смерть!
Чего вы ждете здесь? Не будет больше Мексики.
Навеки сгинула она. Идите. Время кончилось51.
Вот что нас ждет. Вот что грядет.
Наступит время новое. А дальше —ничего не слышу,
не вижу ничего. Они придут».
Сказал Кецалькоатль так и замолк до следующего дня.
163

-  s  **
 л

XI  НА  БЕРЕГУ  ПОКОЯ
 ЯДень  новый  народился  мрачным.
 Туча  темная,  тяжелая  застряла
между  землей  и  небом.
 Выл  ветер,  волны  хлесткие
стегали  неприютный  берег.
 IJfПена  с  песком  взбивалась,
  	 дыбилась  в  едином  месиве.
 А  ветер  сильный  бороду  Кецалькоатля  белую  трепал,
когда  поднялся  он  и  юношей-кокомес  разбудил:
 «Осталось  Дерево  одно  поставить  мне  на  плот  из  змей.
 Мне  помогите  Дерево  соорудить».
 Они  все  сделали  и  крест  на  плот  поставили.
 Он  мантию  свою  на  крест  набросил  —  парусом  затрепетала
мантия  под  ветром  сильным.
 Море  его  нагим  увидело,  как  много  лет  тому  назад.
 Его  сухое  тело  в  брызгах  пены  словно  покрылось  чешуей.
Он  так  сказал:
 «Года  и  луны,  сутки  и  ветра  приходят  и  уходят.
 Кровь  тоже  устремляется  на  берег  своего  покоя,
как  устремляется  она  и  к  мощи,  к  трону”.
 Трон  был.  и  мощь  была.  И  долго  кровь  моя  текла.
 Теперь  она  покоя  хочет.  Пришли  мой  день  и  год.
 Иду  я  в  бурю,  в  море.  Я  ухожу.
 Иду  я  к  месту  своего  покоя.
 Я  —  на  своем  последнем  берегу».
 Торжественно  взметнули  юноши  его  одежды:  подхваченные
ветром,  они  взвились,  как  бабочки  иль  как  цветы.
Склонились  юноши  к  ногам  Кецалькоатля.  он  положил
на  головы  юнцов  дрожащие  худые  руки.
 Они  три  раза  сталкивали  в  море  плот,  и  все  три  раза
плот  назад  им  море  возвращало.
 Он  попросил  его  к  кресту  веревкой  крепко  привязать.
 И  вот  в  четвертый  раз  огромная  волна  плот  унесла
змеиный,  где  связанный  Кецалькоатль  в  конце  концов  .
соединился  с  Деревом  Вселенной.
 Мехико.  ’/  .чарта  196*  г.
 165

эпилог
 Услышав  о  прибытии  каравелл  Кортеса,  властитель  всех
ацтеков,  царь  Моктесума  молвил:
 «Наш  господин  Кецалькоатль  прибыл,  ибо  желал  он  снова
прийти,  к  нам,  возвратиться  и  снова  в  землях  наших
жить  и  нами  править»  5\
 С  Кортесом  встретившись,  сказал  злосчастный  Моктесума:
«О  господин  наш,  после  мук  и  страшных  испытаний  сумел
ты,  смог  вернуться  в  Мексику,  в  наш  общий  дом.
 Садись  же  на  свою  любимую  циновку,  на  свой  трон:  его
храню  я  несколько  последних  лет  лишь  для  тебя.
 Ибо  давно  ушли  цари,  твои  вассалы:  старый  Моктесума.
Ацаякатль,  Искоатль,  Тисок,  Ауицотль,  которые  свое
положенное  время  тоже  хранили  трон  твой.
 Правили  они  здесь,  в  этом  городе,  прекрасном  Мехико,
под  покровительством  которого  живет  отныне  твой  народ.
 О,  если  бы  усопшие  могли  однажды  посетить  живых!
 Хотел  бы  я,  чтобы  хоть  кто-нибудь  из  наших  предков
смог  видеть  чудо  дивное,  что  предо  мной  предстало:
воочию  я  вижу  пред  собою  всех  пережившего  властителя
и  господина  нашего.  Не  сплю  я.  не.во  сне  я  вижу:
увидел  наяву  твое  лицо!»54.
 Соратники  Куаутемока  младого,  «Павшего  Орла»,  царя
последнего  ацтекского,  так  говорят:
 «Когда  щиты  мы  опустили  и  потерпели  пораженье,
тот  год  под  знаком  Третьего  жилища  был55,  по  счету
дней  был  годом  «Уно  Серпиенте»  —  «Змеи  пернатой»  5\
 Это  было  Апреля  14-го.  В  год  1823-й,  когда  Независимость
стала  реальностью.  Высший  Конституционный  Конгресс
Мексиканский  принял  декрет:
 «Герб  наш  отныне  будет  таков:  Мексиканский  орел,
левою  лапой  поправший  нопаль,  что  растет  на  скале,
средь  воды;  правой  же  лапой  держащий  змею,
клювом  терзающий  острым  её.
 Знак  геральдический  будет  ветвями  двумя  окаймлен:
от  лавра  и  дуба,  в  соответствии  с  образом  тем,  что
избрало  правительство  первых  борцов,  сражавшихся
за  Независимость».
 Эпилог  швершен  2  мая  1965  г.  а  Национальном  Дворце.
 ХОСЕ  ЛОПЕС  ПОРТИЛЬО
 166

ДУХ
И МЕТАМОРФОЗА
КЕЦАЛЬКОАТЛЯ
Фернандо Диас Инфанте

КОЛЛЕКТИВНОЕ  СНОВИДЕНИЕ  НАРОДА
 ВВЕДЕНИЕ
 В  обстановке  постоянно  растущих  стимулов  к  обнов¬
лению,  характерному  для  современного  человека,  и
тщательных  поисков  самого  существенного  и  сокро¬
венного  во  всех  формах  творчества  мир  науки  на
заре  нашего  века  обгатился  вкладом,  сделанным
двумя  учеными.  Речь  идет  о  Зигмунде  Фрейде  и
Эдуарде  Зелере,  широкие  исследования  которых
позволили  по-новому  взглянуть  на  психологию  и
антропологию.  Открытие  подсознательного  методом
психоанализа  дало  возможность  вторгнуться  в  ранее
неизвестную  область,  в  обоюдную  взаимоопределя-
емость  двух  сторон  противоречия  между  жизнерадо¬
стностью  и  унынием,  а  главное  —  понять  неясные
моменты  сновидения,  творчества  и  мифов.
 Сегодня  предпринимаются  попытки  распутать  тот
узел,  в  котором  тесно  сплелись  человеческие  кон¬
фликты,  страсти  и  их  выражение  в  человеческой
культуре;  в  принципе  возможна  связь  между  необъ¬
яснимыми  поступками  в  детстве  и  поведением
взрослого  человека;  могут  воедино  слиться  запечат¬
ленная  в  мифах  история  какого-нибудь  народа  и
 стремление  человека  к  своему  увековечиванию  в
произведениях  искусства  и  технических  сооружени¬
ях.  Стоящая  перед  наукой  сложная  задача  раскры¬
тия  тайн  древних  культур  крайне  трудна,  поскольку
часто  пределы  возможностей  каждой  дисциплины
строго  ограниченны  и  непроницаемы.  Зато  когда  эти
препятствия  преодолеваются,  труд  исследователя
вновь  доставляет  ему  наслаждение  и  становится 	•
 продуктивным.
 Вклад  известного  немецкого  этнографа  Эдуарда  3©г*>'
лера  в  изучение  символики  знаков  Кодекса  БордЖиа, 	/
 а  также  письменности  науатль  и  майя  составляют
сегодня  основу  для  любого  серьезного  исследования
по  иконографии:  на  данном  им  толковаЙЛ^базирует-
ся  и  нижеследующий  анализ  части  мифа  о  Кецалько-
атле.
 В  качестве  второго  источника  следует  указать  труды
Анхеля  Марии  Гарибая  Кинтаны,  Мигеля  Леона-
Портильи  и  Карлоса  Пельсера.  благодаря  энтузиазму
и  исследованиям  которых  был  пролит  свет  .на  многие
стороны  жизни  древней  Мексики.
 173

Интерпретируя миф, мы придерживались следующей
последовательности: сначала были собраны все
доступные варианты сказания о Кецалькоатле,
вследствие чего перед нами появилась целая мозаика
имен, дат и неясных или противоречивых событий.
Затем, на основе довольно свободных ассоциаций,
все эти данные были классифицированы по четырем
группам: бог, человек, жрец, культурный комплекс.
Из каждой группы автор извлек основное
содержание и сущность явления. Были перекинуты
соединительные мосты к неизвестному в тех случаях, когда
требовались данные истории и археологии.
Информация, извлеченная из скульптурного изображения, из
рассказа, помещенного в кодексе, из настенной
живописи, из бесчисленных сосудов и монументальных
памятников доиспанской эпохи, подтвердили
гуманистические черты учения Кецалькоатля, которое
являлось рациональной основой месоамериканских
культур.
Обнаружилось достаточное количество данных,
чтобы в исторической, литературной или
психологической форме попытаться обоснованно восстановить
обстановку и обычаи тех людей, которые избрали
Мексиканскую долину и Мексиканское нагорье для
организации своей общественной жизни, а также
чтобы познать корни исконности человека
современной Мексики и дать этим корням новую силу.
С помощью мифа человек пытается объяснить
непонятные явления, прибегая к магическому
мышлению— сочетанию желания с совершившимися
действиями, чтобы создать повествование, которое в
воображении человека дает выход из конфликтов
реальной жизни.
Перед лицом бесконечности внутреннего мира и
окружающего внешнего мира человек, осознавая
размеры своей незначительности, трезво оценивая
свою беспомощность и видя крах своих надежд, в то
же время находит в самом себе ту силу, которая
побуждает его умножать свое стремление проникнуть
в тайну и пытаться достичь недостижимого. В
примитивном, дологическом (или детском) состоянии
человек прибегает к магической форме мышления: он
воображает, дает форму своим желаниям и
мысленно осуществляет их. Он одушевляет предметы и все
больше одушевляется сам, объединяя желаемое и
действительное, как, например, в тот момент, когда
рисует на стенах пещеры животных, пронзенных
стрелами, предваряя саму охоту, подвергая ее
воздействию силы заклятия с тем, чтобы позже сделать
ее возможной.
Циклический порядок природы, проявляющей себя в
самых непредвиденных формах, природы прекрасной
и одновременно угрожающей, обладающей
созидательными и разрушительными силами, довлеет над
первобытным человеком в такой степени, что он
обожествляет ее и приписывает ей безмерные
ценности. Чтобы уметь различать эти природные силы и
специфические свойства каждой из них, чтобы
призывать их и поклоняться им, человек их
персонифицирует в рамках концепций божественного,
наделяет их именем и образом. Обожествляя природные
явления, человек создает сонм богов, в
бесчисленности форм которых выражается его стремление
удовлетворить свои потребности. Поскольку в бытии и
смерти, актах творения и метаморфозах природы
проявляется движение, от богов также ждут
действий. Так вырыбатывается повествование,
объясняющее создание мира (космогония), а также
мифическую деятельность богов, то есть их деяния и их
постоянное участие во всем, что происходит во
Вселенной. Следуя дорогой ошибок и заблуждений,
человек все же открывает целый ряд подлинных сил,
абстрактных или конкретных. Эти силы, которые он
еще не может постичь до конца и которыми он не
может полностью управлять, все еще связаны со
сверхъестественным. Так бога—тотем или фетиш —
человек наделяет безграничным могуществом, а
потому свои отношения с ним строит в форме
абсолютного послушания и полной зависимости*. Позже
человек забывает, что он сам сотворил богов,
отрицает, что они изобретены им самим, и убеждает себя
в том, что отражение божественных образов в мозгу,
в сознании есть не что иное, как результат
«откровения, озарения». Так складываются мифы как
самостоятельный, родившийся сам из себя и всемогущий
мир. Когда же концепции божественного, священного
и магического достигают определенного уровня
развития, человек устанавливает церемониальные
культовые акты, ритуалы, магические действия, на
которых он воздвигает здание своих потребностей и с
помощью которых надеется обрести покровительство
богов. В конечном итоге он вырабатывает догматы
веры, олицетворяющие силу и могущество, и кладет
начало религии, а тем самым — усложненному
пониманию божественного.
В процессе смены времени и обстоятельств
происходит расцвет мифологии благодаря вдохновенному
мышлению человека, который вкладывает в слова,
образы и легенды свое понимание жизни и смерти.
«Религии, философские системы, искусство,
общественные формы бытия примитивного и современного
человека, первые научные и технические открытия,
даже мучительные сновидения — все это вытекает из
единого мифологического источника»56.
В языке мифа нет определенных времен: прошлое
переходит в настоящее, будущее сливается с
прошлым; образы выступают в роли многокрасочных
масок, меняющихся под воздействием сложных
механизмов отрицания и забвения. По своей сущности и
своему содержанию мифы — это всеобщее, универ-
•
Автор статьи «Дух и метаморфоза Кецалькоатля», рассматривая проблемы
искусства, мифологии, психологии и истории, как правило, исходит из историко-
материалистических позиций. Вместе с тем временами он отходит от этих позиций,
что несколько снижает ценность его исследования и затрудняет понимание
некоторых авторских концепций.
Сталкиваясь с рядом подобных неприемлемых, с нашей точки зрения, положений, мы
не старались сгладить или закамуфлировать их при переводе, полагая, что на
общем фоне статьи они—лишь редкое исключение. Кроме того, мы уверены, что
высокий культурный уровень советского читателя позволит ему самому без труда
разобраться в позитивных и негативных сторонах предлагаемого сочинения —
Примеч. пер.
174

сальное явление, хотя они и различаются по стилю в
зависимости от особенностей культуры каждого
народа.
Например, для древних римлян было нетрудно
подкупить своих богов, обещая им богатство, обильную
пищу и сцены вакханалий, в то время как древние
науа, чтобы заслужить благосклонность богов,
должны были испытывать боль, прибегать к
самоистязаниям. Общее в одном и другом случаях—потребность
людей в божественном покровительстве. Идеи,
которыми одержимы все люди, определяют появление в
разных культурах общих мифологических мотивов.
Прометей символизирует собой скованного человека,
наказанного за вызов, брошенный богам; это
бунтующее и разрываемое противоречиями человечество,
каждое утро пробуждающееся с новыми надеждами.
Фаэтон, тщеславный, жаждущий быть похожим на
своего отца Гелиоса—солнце и даже превзойти его.
Едва не поджег Вселенную, за что был обречен в
пылающей колеснице вечно падать в космическую
бездну.
Сизиф. В этом образе воплотились судьбы
современного человека. Был низвергнут в ад и осужден на то,
чтобы поднимать огромный камень на горную
вершину, откуда тот скатывался,— и так до бесконечности.
Миф о Сизифе выражает отчаяние от ненужного и
бесконечного труда, плодами которого никто не
пользуется.
Минотавр, плод странной любви; получеловек-
полуживотное; выражение противоборства между
разумом и слепым инстинктом.
Птица Феникс. Сгоревшая в огне, она возрождалась
из собственного пепла; в мифе нашло отражение
извечное стремление человека к бессмертию.
Можно было бы составить бесконечный список
человеческих тревог и забот, которые отражают его
историю в образах-символах, делая ее тем самым
более понятной и доходчивой. Насколько же
поверхностна мысль, которая видит в мифе простое
упражнение воображения или фантазии с целью
развлечения! Миф — это история, поскольку он заключает в
себе истолкование реальных явлений и событий; в
мифе находят свое обоснование целые системы
социального бытия, а также преемственность
традиций и обычаев.
МИР МИФОЛОГИИ ДРЕВНИХ НАУА
Для объяснения природных явлений и событий
человеческой жизни народ науатль создал целый
мифический мир, в котором не только содержались
истолкование и объяснение событий Вселенной, но при
помощи которого выполнялся целый ряд иных
функций: порождались начала философской мысли,
кодифицировались первичные религиозные
представления, устанавливались законы, регулирующие
поведение человека.
Мифы позволяют нам обнаружить в древнем
мышлении науатль понимание времени как явления
бесконечного, вечно меняющегося, а также болезненно
воспринимаемую убежденность в быстротечности
жизни человека в земном мире. Взгляд науа на
проблему происхождения человеческой жизни уводит
их к космическим поколениям, что в свою очередь
способствовало появлению веры в четыре
вселенские катастрофы и в возрождение мира. Люди жили
не только в страхе перед своей индивидуальной
кончиной; им угрожал конец света, конец эры.
Порождаемое этим смятение давало начало мифам,
связанным с понятиями рока, катаклизмов, фатального
времени. По этой же причине в целях поддержания
существующего хода событий и сохранения
космического порядка вещей возникли магические действия,
ритуалы, такие, как игра в мяч или церемонии в
честь Шипе-Тотека, бога весны. Теологическая
мифология древних науа концентрировала в руках единого
бога всю силу движения и эволюции. И если они
были способны мыслить категориями безграничного и
абсолютного, то, с другой стороны, они чересчур
заботились о частностях, о конкретных оттенках,
которые в совокупности составляют Вселенную.
Поэтому от упомянутого главного бога в представлении
науа отпочковалось бесконечное множество богов,
наделенных специфическими атрибутами,
соответствующими всем вариантам проявлений реального
мира*. Человеческое воображение нарисовало такую
картину происхождения богов: от Ометеотля,
двуединого бога творения, родятся четыре Тескатлипоки,
пребывающие в неподвижности в течение шестисот
лет. Затем они сотворили огонь, создали мир, и от их
божественного семени родилось множество богов,
рассеянных в разных местах. Кремневый нож, символ
бога Мишкоатля, прорезав небо и коснувшись земли,
также превращается в богов, в «бесчисленное число
змей густого тумана», то есть в небесные светила и
космические туманности, видимые на ночном небе.
Земля также воспринималась древними
мексиканцами как праматерь богов, как и Коатликуэ,
неиссякаемая жизнетворящая сила, родоначальница великих
божественных персонажей. В образе всех этих
божеств человек выразил противоречивость своего
внутреннего мира: распадение собственного «ego»,
«я», раздираемого различными устремлениями;
подсознание, открытое влиянию на него всех крайностей
человеческой сущности.
Среди всего этого комплекса, обусловленного
распадением «я», выделяется основная проблема—
двойственности. Человек думает уже не столько о
противоборстве с враждебным внешним миром,
*
Это положение автора спорно. Логичнее предположить, что у древних мексиканцев,
как и у других народов земли, многобожие (политеизм) предшествует единобожию
(монотеизму), а не наоборот.— Примеч. пер.
175

сколько о внутренней борьбе, о противоречивых
психологических позывах: тенденция к пороку и
стремление к возвышенному; добро и зло; женское —
мужское и поиски их гормонального и
психологического равновесия; инстинкт сохранения и
саморазрушения. Эта же самая двойственность присуща и
богам — созидателям и разрушителям,
носителям прекрасного и отвратительного, создающим
преграды и открывающим пути, добрым
советникам и беспощадным палачам. Любое мужское
божество всегда имеет свою женскую часть, и обе
части должны в своей совокупности примирять мир
противоположностей. И боги изображаются в виде
новобрачных, способных породить и произвести
животворящие силы, а свою противоречивую сущность
преобразовать в полную гармонию.
В мифах находит свое отражение также
человеческая боязнь одиночества, сознание необходимости
человеческих связей, воплощенных в любви, в
совместных усилиях коллективного труда и в
общественной жизни, имеющей огромное значение и
недоступной пониманию. Боги, как и люди, совершают в
мифах коллективные героические деяния,
вступаются один за другого, помогают друг другу. Тлалок, бог
дождя, получает помощь от своей супруги Чалчиутли-
куэ, «которая носит юбку из яшмы», дает миру воду и
заставляет ее течь. Кроме того, существуют Тлалоки,
младшие боги, занимающиеся распределением
дождей и бурь. Ээкатль, бог ветра, одно из воплощений
Кецалькоатля, передвигает тучи и пользуется
помощью Ээкатотонтинов — карликов, повелевающих
ветрами. Шиюкоатль, повелитель огня, «бирюзовая
змея», в то же время олицетворяет собой свежесть и
засушливость, обилие и нехватку, а кроме того, он
обязан извещать о приближении засухи и голода и
позванивать колокольчиками, чтобы привлечь дождь.
Этот же персонаж участвует в подвигах Солнца,
которое, отдав в течение дня свой свет и жар, уходит
в мир мрака, превращаясь в Тлалчитонатиу—земное
солнце, которое в свою очередь перерождается в
пантеру.
Любая деятельность богов связана с распадением
собственного «я», с проявлением двойственности, ее
составных частей, воплощений, потому что их
священные функции, их требующие героизма
сложнейшие задачи, а также внешние обстоятельства
обуславливают вездесущность, превращения и
множественность самого их существа. С помощью
представления о совместных действиях всех богов, которые
творят подвиг, давая бытие самой Вселенной,
человек возвышает и облагораживает свой страх перед
силами природы, осознает их ценность и, наконец,
воспринимает их в качестве существенной причины
своей собственной деятельности.
МИФ О КЕЦАЛЬКОАТЛЕ-БОГЕ
На фоне величественной картины творения космоса
среди других богов Кецалькоатль играет важную
роль. Он — изобретатель календаря, бог пищи,
приручения животных и выведения культурных растений.
Вследствие этого его считали также богом времени и
владыкой страны старости. Своим именем, Кецаль-
Коатль, то есть «птица-змея» или «пернатый змей»,
это божество укрепляет навязчивое представление о
двойственности, столь беспокоящее человека.
Пресмыкающееся, если мыслить философскими
понятиями, олицетворяет материю и все земное, в то время
как птица символизирует дух и все небесное.
Стремление змеи ввысь и, наоборот, желание птицы
проникнуть в земной мир обуславливают в основных
чертах мифические действия бога Кецалькоатля. Что
касается материальной стороны существования, то
тело человека и его инстинкты, стимулы его
низменных страстей, его подверженность заболеваниям, его
смертность—все это находит специальное отражение
в образе уродливого двойника Кецалькоатля, бога
Шолотля, чудовищного пса, творящего свои деяния в
мире мрака, то есть в загробном мире, обители
мертвых. Эти же черты воплощены и в образе
Нанауацина, бога, страдавшего сифилисом или чумой
и превратившегося в Солнце.
Один из мифов повествует, что где-то там, в Теотиу-
акане, боги собрались и решили создать божества,
которые излучали бы свет. «Кто превратится в
Солнце?» — вопрошали они. Первым отозвался Тек-
систекатль, вторым — Нанауацин. Оба они четыре дня
постились и предавались покаянию. После этого они
бросились в костер, разведенный богами. Тексисте-
катль упал на золу и превратился в Луну, а
Нанауацин попал в самую сердцевину пламени,
превратившись в Солнце. Превращение уродливого, покрытого
язвами и нарывами Нанауацина в самое яркое
светило лишний раз свидетельствует о наличии у
человека упорного стремления к сублимации и бессмертию.
С темой двойственности божественного существа,
необходимой для успеха многообразной
деятельности, связан другой миф, согласно которому Солнце
однажды пригрозило стать неподвижным. Тогда бог
Тлауискальпантекутли (одно из воплощений
Кецалькоатля) ранил Солнце стрелой, заставив его
продолжать движение. Начиная с этого момента
Кецалькоатль приобретает доминирующее значение в
космогонии. Уже минули четыре возраста земли, «четыре
Солнца» были разрушены силами природы. Пятое
Солнце, то есть наша эпоха, воплощение
Кецалькоатля, названное Науи Ольин (четвертое движение),
Скрытый смысл мифов—страх перед неизвестным и усилие объяснить и
победить это неизвестное с помощью воображения. Тесей дает пример
подвига человека, показывающего твердость перед лицом богов;
Прометей—зачинатель первой цивилизации; Атлас символизирует стойкость
положения Земли. Таким образом мифы объединяют различные аспекты
действительности; отсюда такие гибридные образы, как Минотавр или
Гений Андроцефал. Среди произведений искусства, навеянных мифами,
часто можно встретить зооморфные маски и фигуры.

находится под угрозой землетрясений, которые
вызовут катаклизм, завершив очередной цикл
существования мира. Весь смысл жизни и смерти заключен в
слове движение, которое стало знамением
жизненности (Ольинтонатиу, Солнце в движении) и
катаклизма.
Повествуя о появлении людей, живших в течение
«солнц», разрушенных впоследствии, мифы
упоминают Чималму, мать народов, а также Истакчалчиутли-
куэ, которая обитала в пещере, готовясь к
деторождению. «Легенда о Солнцах» рассказывает, что,
когда мишкоа вошли в пещеру, они были рождены ею
заново. Это были лишь половины людей, без ног и
половых органов, способные размножаться в
результате половых актов, совершенных посредством ртов.
Эти были либо существа, созданные из частей тел
других богов, либо потомки божественной пары Ошо-
моко и Сипактональ, оставшиеся с древних времен.
Что касается человечества нашей эры, то его
творцом является Кецалькоатль. Смущенные неудачными
попытками создать человечество, боги собрались и
стали говорить о тоске по людям, которые
осуществляли бы посвященный богам культ и ожидали бы
от них покровительства. Тогда Кецалькоатль вместе
со своей составной частью, божественным двойником
Шолотлем, спустился в подземный мир, смело пошел
навстречу угрозам и засадам, которые исходили от
Миктлантекутли, пока не сумел похитить у
последнего кости. Совершив покаяние, он затем пролил на
кости свою кровь. Этому примеру последовали
другие боги. От сочетания холодной материи — смерти и
горячей материи — живых богов люди возродились.
Смысл этого мифа—напомнить о том, что каждый
конец есть начало чего-то нового и что возвышенное
стремление превращает смерть в возрождение.
Самое важное в этом мифе — осознание человеком
своей собственной ценности, поскольку боги
нуждаются в нем и предпринимают усилия и даже идут на
лишения и жертвы во имя сотворения человеческого
рода и его продолжения во времени. Масеуали —
наименование, данное людям,— означает
«заслуженные покаянием», что обязывает человеческое
существо вести себя смело и быть преданным богам.
В интерпретации этого мифа мы находим
психологическое построение, которое отвергает чувства ничт
тожности человека перед богами, а также страх
перед их властью, давая человеку уверенность в
своих действиях и доказывая целесообразность его
бытия.
Кецалькоатль-Ээкатль как бог ветра представляет
собой субстанцию, питающую огонь. Как таковой он
участвует в процессе последовательной гибели
элементов: огонь живет за счет смерти воздуха; вода
гасит огонь, хотя она может быть и поглощена огнем;
земля во имя своего плодородия поглощает воду—
все исчезает и возрождается, каждый%элемент живет
за счет других и умирает ради жизни других. В этом
смысле Кецалькоатль является звеном в
непрерывной цепи творения: он тот, кто дает жизни дыхание,
тот, кто уничтожает пустоты, бездны, наполняя их
своим невидимым присутствием. Майя делали в
своих домах, в верхней части стены, небольшое
окошко, называемое ик, через которое проходил бог
ветра, принося жизнь очагам и обостряя
чувствительность их хозяев. Кецалькоатль связан также с миром
воды, поскольку на нем висит ожерелье из морских
раковин, называемых теокуитламечоскатль, а его
золотые серьги сделаны в виде других морских
раковин (эпколольи). Благодаря живущему в нем
творческому началу Кецалькоатль связан с водой, с
туманами, с дождями, которые пробуждают
растительность после засухи. В Теотиуакане изображение
в виде птице-тигро-змеи указывает нам на
устойчивость образа Кецалькоатля, который, возрождаясь,
сливается с силами воды, дающими начало жизни и
земледелию. Мудрые чиапанекские жрецы
переводили имя Кучалчан как пернатая змея, плавающая в
воде, и идентифицировали Кецалькоатля с Тл ал оком,
богом дождя.
В своем воплощении Тлауискальпантекутли,
«владыки Дома Утренней Зари», Кецалькоатль олицетворяет
самые выдающиеся усилия, предпринятые богами и
людьми с целью разрушить мир мрака и смерти.
Венера, подобно Солнцу, каждый день обязана
опускаться на поля загробного мира, ведя там борьбу
против разрушительных сил. В то же время ягуар —
бог Шолотль сражается, чтобы обеспечить победу
утренней восходящей Венеры. Этот миф раскрывает
бесконечные поиски, которые ведет человек в
глубине своего «я», осознавая свои собственные зияющие
бездны и темные места, и при каждом погружении в
самого себя, при каждом путешествии к своей
собственной глубокой тайне человек вновь оказывается
у своего отправного пункта, как если бы он его
увидел впервые. Отсюда возникает постоянная
потребность проникновения в самого себя и
превращения своего внутреннего мрака в луч света, который
озарял бы мысль и побуждал ее к действию. Этот
первичный миф о заходящей и восходящей Венере
был обогащен позднее мифом о Кецалькоатле-
человеке, мифом, который охватывает события
целого цикла движения нашей планеты по ее орбите.
Кецалькоатль символизирует дух и материю (Пернатый Змей), свет,
побеждающий тьму (Тлауискальпантекутли, то есть утренняя Венера,
Шолотль, то есть вечерняя Венера), и Ээкатля, то есть бога ветра.
178

«Даже  яшма  дробится,
 Даже  золото  ломается,
 Даже  плюмаж  из  перьев  птицы  кецаль
может  быть  разорван,
 Все  на  земле  не  навечно,
 А  лишь  на  миг  один»

УЧЕНИЕ
 Разве  истинно  существование  людей?
Разве  истинно,  что  на  земле  есть  жизнь?
Не  навсегда  человек  на  земле,
 А  лишь  на  ничтожное  время  *.
 *  Здесь  и  далее  стихотворный  перевод  Ю.  Зубрицкого.
 Се  Акатль  Топильцин  Кецалькоатль,  верховный  жрец
и  правитель  Тулы,  сумел  довести  до  высшей  точки
свою  внутреннюю  гуманную  одухотворенность,  слить¬
ся  с  образом  Кецалькоатля-бога,  превратившегося  в
концепцию,  и,  опираясь  на  нее,  успешно  решать
проблемы  своего  народа.  Любая  концепция  и  любая
идеология,  ограниченные  какими-то  рамками,  став¬
шие  простой  привычкой  ума,  выступают  как  нечто
статичное.  Топильцин  Кецалькоатль  сумел  привести  в
движение  концепцию  «пернатого  змея»,  возвести  ее  в
философский  принцип,  дающий  начало  динамичному
процессу  изменения  и  развития  культуры.
 В  идейном  наследии  Топильцина  человек  занимает
главное  и  центральное  место,  включая  его  отношения
с  космосом  и  состояние  полной  идентификации  со
своим  внутренним  миром.  В  бесконечном  простран¬
стве  Вселенной  человек  должен  стремиться  к  такому
порядку  вещей  и  к  такому  действию,  которые  подчи¬
нены  безграничной  теме  созидания.  Кецалькоатль-
человек  считает,  что  как  божественный  мир,  так  и
развитие  мира  человеческого  существования  подчи¬
нены  точным  законам,  которые  человек  обязан  ува¬
жать  и  в  соответствии  с  которыми  он  обязан  действо¬
вать.  Его  философская  мысль  еще  не  отделилась  от
религиозных  воззрений,  выработанных  ранее;  и  таким
образом  философия  и  религия  действуют  сообща  с
целью  модификации  законов  морали  и  выработки
чувства  ответственности  за  судьбы  своего  народа.
Кецалькоатль  углубляет  смысл  реального  существо¬
вания  человека  и  символического  существования
богов;  он  показывает,  что  боги  —  это  не  высшие
существа,  противостоящие  низшим  (людям),  но  что
они  олицетворяют  собой  самую  высокую  степень  тех
ценностей,  которые  человек  может  обнаружить  в
самом  себе.
 Доиспанское  искусство  Мексики  большое  внимание  уделяло
человеку.  Оно  могло  передавать  выражение  печали  и  свободы,
тоски  и  мечтательности,  раскрывая  этим  самым  человеческую
психологию  своей  эпохи.
 181

Цепь рассуждений, множество мудрых соображений,
которые затрагивают самые сокровенные стороны
человеческой природы,— таковы основы учения Ке-
цалькоатля-человека; его идеология предлагает
человеку утвердиться в качестве самостоятельной
ценности, провозгласить идеалом самого себя, а не
богов, и активизировать свое сознание для
одухотворения себя самого и преодоления физического
пространства и всеуничтожающего времени. Сделав
своим отправным пунктом символ «пернатого змея», он с
помощью своего учения убеждает человека в
необходимости осознать свою внутреннюю двойственность и
развязать борьбу за торжество духа над грубой
материей. Не отрицая необходимости удовлетворения
телесных потребностей, он ведет человека к той
постоянной неудовлетворенности, которая
заставляет его властвовать над своими неупорядоченными
инстинктами, ограничивающими свободное развитие
его творческих сил.
Историческая обстановка, на фоне которой
появляется Кецалькоатль, в целом представляла собой
картину, весьма безотрадную для любого человека,
обладающего тонкими чувствами и достигшего
определенной степени совершенства, что уже само по
себе предопределяет появление критического ума и
стремления к высшим ценностям. Это был полный
драматизма мир бродячих групп, не
сцементированных межчеловеческими связями, еще не познавших
оседлой жизни и культурной эволюции. Непрерывные
междоусобные войны и взаимное истребление
племен, человеческие жертвоприношения, расколы
среди единоплеменников и единоверцев,
растерянность— все это представляло собой возмущение
индивидуального и коллективного подсознания,
вышедшего из своих пределов, чтобы найти себе
прибежище в агрессивных актах или чувственной
разнузданности. Кецалькоатль сумел понять выражение лица
народа, он увидел теневые стороны его невежества,
адские бездны, уготованные для его мысли,
неспособной уяснить сложность бытия; он убедился, что
народ не может выйти из состояния паралича даже
для осуществления своих собственных желаний.
Коллективное лицо народа: скрытное,
неудовлетворенное, измученное... И этому народу Кецалькоатль
решает отдать свои силы, свою мысль, правильно
оценивая потенциальные возможности человека,
этого трепещущего зародыша, способного к созиданию,
самоочищению и к постоянному совершенствованию.
Он приступает к задаче создания порядка вместо
хаоса, к задаче определения путей развития, места
человека среди людей и среди космоса; он
устанавливает отношения между людьми, связывает их друг
с другом общественными узами, призывает их быть
творцами своей исторической судьбы и бросает их на
завоевание новых высот в сфере морали, науки и
техники. Все это оказалось возможным лишь при
наличии учения строгого, содержащего четкие цели и
неуязвимые принципы.
Кецалькоатль доводит до сознания своего народа
мысль о том, что существуют интеллектуальный опыт
и интеллектуальное наследие. Он требует от народа
прислушиваться к уэуэтлатольи, «голосу старцев», к
словам, в которых накоплены знания и культура,
позволяющим человеку избежать ненужных усилий и
неудач. Он заставляет людей слушать
«божественные песнопения» (теокуикатль), облагораживающие
их бытие; он побуждает их к самовыражению
посредством поэзии (ин шочитль, ин куикатль), внедряет в
их сознание концепцию тольтекайотля, призывает их
«в каждое дело вкладывать озаренное сердце»,
иными словами, он устанавливает целый моральный
строй, который в свою очередь, основываясь на
накопленном опыте, утонченности чувств и
дисциплине, открывает пути дальнейшего совершенствования.
Кецалькоатль лишает элиту ее привилегий и ведет
весь свой народ к лучшей жизни, к знанию, к
творческой деятельности. Он устанавливает равные
права для всех членов общества.
МИР СТРАСТЕЙ
Обычай, ритуал, миф, а также иные традиции,
создававшие и укреплявшие культуру (а именно так
обстояло дело в Месоамерике), имели целью
уменьшить массовое уныние народа перед лицом
страданий, причиняемых болезнями, невзгодами погоды,
нехваткой продуктов питания или просто приходом
смерти. Но они имели (и продолжают иметь) также
другой смысл: регулировать человеческие отношения
и сдерживать инстинкты. Опыт, накопленный почти
всеми культурами и цивилизациями, показывает, что,
когда таким инстинктам, как половое наслаждение и
агрессивность, предоставлялась свобода, то люди
платили за это высокую цену: общество поражалось
пессимизмом, неустройством своих дел, бедствиями.
Поэтому народы устанавливают табу, утверждают
наказания и обрушивают кару на тех, кто нарушает
нормы общежития. Но народы действуют не только
методом угроз и подавления. Принципы образования,
этики и эстетики позволяют найти формулу,
стимулирующую движение народных масс к положительным
целям, общественно приемлемым и полезным.
В доме Кецалькоатля, называемом калмекак (храм
Мудрости), собирались мудрецы—тламатинимы. Они
вели беседы о проблемах человека, о жизни и
смерти, изучали качественное и количественное
многообразие мира. В других подобных учебных
центрах под руководством соответствующего жреца
культа Кецалькоатля преподавались правила
общественного поведения, наука об отношениях между
людьми и богами, а также обязанности человека и
общества в целом по отношению к детям и
престарелым. Кроме того, в калмекаках настойчиво
проводилась идея гармонии между властями и подданными.
Так размышляли мудрецы о философских принципах
и формах жизни.
Чувство общественной ответственности и возвышение
личности— вот два основных аспекта, к которым стремились мудрецы
и мысль о которых они всячески распространяли. Мудрецы были
обязаны писать кодексы и сохранять традицию. Маска, Тлатилко,
преклассический период, коллекция Деметрио Соди.
182

«Мудрец  —  он  свет,  он  факел,
Великий  факел  без  золы  и  дыма.
Он  зеркало  с  просверленным  отверстьем.
Владелец  он  чернил  и  кодексов  стоцветных,
Да  он  и  сам—и  письменность  и  мудрость,
Правдивый  путь  для  многих  поколений.
Он  за  собой  ведет  людей  и  вещи,
Он  проводник  и  спутник  многих  дел.
Ученый  подлинный  —  традиции  хранитель,
Наследует  он  мудрость,  как  хозяин.
Людей  он  только  правде  обучает
И  попрекает  за  нечестность  их.
Он  мудрецами  делает  других.
Зовет  людей  достоинство  умножить,
Он  озаряет  их,  он  слух  дает  им.
 Знаток  путей,  он  дарит  им  дорогу.
 Он  зеркало  показывает  людям.
 Он  аккуратности  их  учит,  чести,
 Уменью  личность  сберегать  всю  жизнь.
 Он,  вещи  видя,  им  дает  движенье,
 И  волен  он  повелевать  вещами.
 Он  миру  свет  дает.
 Он  знает  тайны  неба  и  тайны  мира  мертвых.
Задумчив  и  серьезен  он.
 И  все,  к  чему  он  только  прикоснется,
становится  сильней,  стройней,  умнее.
Благодаря  ему  любовь  нежнее  стала
И  люди  получили  много  знаний.
 Сердца  он  укрепляет  в  людях
И  лечит  от  недугов  и  несчастья»57.

Агрессивность и сексуальность, как указывает теория
психоанализа,—это формы, в которых выражается
природная наследственность человеческого
существа. Эти элементы проявляются в поисках
удовлетворения и действуют либо в гармонии между собой,
либо в противоречии, определяя диалектический
характер человеческого поведения, смысл и таинство
любви или разрушения, жизни и смерти.
Сознание древних американцев на основе опыта и
знания сумело овладеть неустойчивым смыслом
страстей как составной части человека. Сам Кецалько-
атль, растерянный и в полном смятении, болезненно
воспринимает открытие своего собственного мира
страстей. В нескольких кодексах, манускриптах
позади добродетельного персонажа изображен грешник.
В этом кроется суть внутреннего конфликта.
В «Общей истории Новой Испании» рассказывается,
как Уэмак-Кецалькоатль пытался неправильно
развязать один узел страсти. Когда Кецалькоатль был
повелителем и жрецом тольтеков, в городе появился
некий тоуэньо, бродячий индеец. Обнаженный (по
обычаю своего народа), он пришел на базарную
площадь и стал торговать зеленым перцем. Дочь
Уэмака-Кецалькоатля, увидев его наготу из окошка
дворца, загорелась неодолимой страстью. Женщина,
возбужденная видом полового органа этого мужчины,
почувствовала столь сильные эротические позывы,
что ею завладела болезнь. Уэмак, который раньше
отказывал всем, кто просил руки его дочери,
вынужден был на этот раз считаться с овладевшей ею
страстью. Он приказал найти тоуэньо, чтобы тот
соединился с его дочерью и облегчил бы бремя ее
страстей. Так тоуэньо стал его зятем.
Этот рассказ свидетельствует о том, что сам
Кецалькоатль оказался втянутым в поток страстей, который
захватывает и волнует человеческие существа; он не
только принимает и понимает эротические грезы
своей дочери, но даже в какой-то степени
стимулирует и поощряет их, чтобы позже решительно их
подавить. После замужества дочери он начинает
остро ревновать ее к своему зятю, к которому питает
отвращение и ненависть. Уэмак, видимо, не только
считал, что иметь зятем тоуэньо означало наносить
оскорбление своему народу; в его характере
оказались и такие черты, которые порождают подобие
кровосмесительной ситуации, в результате чего
Уэмак посылает тоуэньо в Коатепек на войну против
сакатеков. Поставив его под угрозу смерти, он
обнажает тем самым свое стремление уничтожить
того, кто обладает его дочерью, чтобы иметь ее
вновь свободной и не имеющей сексуального
удовлетворения. Здесь как бы переплетаются два
исторических прошлых: мексиканское, связанное с именем
Кецалькоатля, и греческое, связанное с именем царя
Эдипа.
Оба они испытали разрушительную страсть
кровосмесительства и тяжесть неискупаемой вины. Была еще
одна ситуация, в которой Уэмак способствовал
разнузданности страстей, на этот раз—агрессивных. В
тольтекско-чичимекской истории рассказывается, что
в Год Второй — Кальи ноноалки и тольтеки воевали
между собой по вине Уэмака-Кецалькоатля. Будучи
молодым, Уэмак приказывал ноноалкам
прислуживать в его доме. Кроме этого, он потребовал в
качестве дани поставлять ему широкобедрых женщин
(каждое бедро—четыре четверти). Ноноалки
согласились с его требованием, нашли и привели к нему
широкобедрых женщин. Но Уэмак отверг их,
поскольку их бедра не точно соответствовали указанному
размеру. Ноноалки решили, что над ними
издеваются, и начали враждебные действия против тольтеков.
В результате вражды оба народа переживают
разрушения и тяготы; пока наконец Икшикоуатль и Кецаль-
теуэяк не сумели довести до сознания народов, что
они стали жертвами каприза всего лишь одного
человека, единственного лица, действительно
заслуживающего насилия. В этом рассказе Уэмак
предстает в качестве персонажа, способствующего
разжиганию агрессивного возбуждения ради удовлетворения
банального каприза, вызванного пышными образами,
навеянными сладострастием. Один из прекрасных
храмов Тулы имеет форму раковины. Именно здесь
Кецалькоатль вступил в борьбу с самим собою, решая
тяжелую задачу нахождения смысла жизни. Он
использует всевозможные механизмы ума в целях
преобразования инстинктов в элементы, которые
могли быть приняты в сознательной жизни
индивидуума и народа. Противоречивые, разбитые на тысячи
частей символы, представляющие сущность
человека, несмотря на инстинктивное стремление уйти от
ответственности или переложить ее на других, в
конце концов приобретают черты чего-то единого, и
человек с душой, разорванной на куски, обретает
самого себя в процессе принятия своего внутреннего
противоречивого мира: и того, что пресмыкается, и
того, что парит в высоте, и животных мерзостей, и
божественных добродетелей. Стоя посредине,
человек полностью и окончательно обретает себя, и ему
удается заглушить ужасную борьбу между
возвышенным и низким в себе.
Со всеми знаниями, которыми обладает тейшкуйти-
ани, психолог, «заставляющий обретать и развивать
лицо и дающий движение сердцу», то есть
заботящийся о расцвете личности и поднимающий человека
на активные поиски своего «я», Кецалькоатль
углубляется во всесторонний анализ человеческой
сущности, помогает людям познать ее стимулы и тенденции
с целью научиться сдерживать и преобразовывать их
или находить для них достойную форму проявления.
Он показывает мир страстей и с внутренней стороны,
которая от рождения содержит тенденцию к
извращению и агрессивности, и с внешней, там где
враждебные силы природы и трудные ситуации уродуют и
ранят человека, толкая его к злу и беспорядку. Для
контроля над внутренними страстями необходима
дисциплина самоконтроля. А для ведения борьбы
против враждебных сил природы, предопределяющих
плененное состояние человека, Кецалькоатль
изобретает магический гадательный календарь, Тонала-
матль, который определял судьбу индивидуума в
184

ТОНАЛАМАТЛЬ*, ПОДЕЛЕННЫЙ НА ПЯТИЧЛЕННЫЕ КОЛОНКИ
I L? ЙЖ? ен ^11¿A^ ÄefTS' ^^ ff
3 о^гкд^мдягв *W I ИИ, К»* r ЯОЙОТЛЬ -^g I НЕТЕТЕКИСТЛМ, £ь/ф/ СУДЕБНОЕ НАКАЗАНИЕ ТЛАМАНИ,
§ к тарным е*6™ 4рП война тЧ <$амойожерт*»»*Ние 'L пленивши*
¡ подношениям Vj W5^ <%Нт¥^ 4^Í*£l РТ ВТ! I Г 4Í
в ШОЧИТЛЬ ЧТ^»| 5 КИАУИТЛЬ 4 ТЕКПАТЛЬ У 3 ОДЬИНфЧл 2 КОСКАКУАУТЛИ f) 1 КУАУТЛИ «
цветЗ|^-' ~*ЩГ» дож^ь ?> I кремневый нож даЧ"«нЗрж ^^ ястреб орел ^в
g вТОЧТЯИ 5МАСАТЛк# 4МИК*тЛ 3 КОАТЛЬ J КУЗД|ЙХЛЬИН ^»> 1 K>Wj
g крарик4'^ олень смерть ^SS 1 змей Ч^Г ящерица ©fV *tí—«J "в»
1 в коскАкгаутли ДОСЕЛОТЛЬ закатльа|Л Ш гМАЛИНАЛьЗП I 1 ОСОМАТЛИ
4 ястреб "У 1 ¡," ррёТГ "rtfW \ тростник^^в испорченная ^Jbi' |» обезбина |
н |^"Тв ь'чи^в»^^ Lbt вещь • ^^^»_Z?
5 вкуэцпАльин 5 юлы» «экатль зейм^^. 2 шочитль , i {насатль
£ ящерица '■BG^^.I fl°Mff^4j^ ветер ^ I Кай^ан ^V_ I |ретс\-^1Й!'У ~ оленьл1 НЬ
■ в МАЛИНАЛЬЙТ^^» $ ОСОМАТЛИ Т^г4 4ИЧКУМНТЯ»1 ЗАТЛЬ ePjí 2ГТ0ЧТЛ11 ^p^-ti»»^ I 1Л1АУИТЛЬ
испорченная вещь обезьяна собака ^Щ| вода кролик ' дождь
?5 ТРАУРНОЕ ** коатныекуХЙТ:. ¿ЧАСТИ ТЛАМАНАЛЬИ _^Н БОГИН*Г^ БОГИНЯ ЗЕМЛИ
ш ПОДНОШЕНИЕ/ Ь*М1 ЪбеснфЬЬ**^ 4ÉJ0BE4ECK0TD Л ПРИНОШЕНИС .НЕБА И 11МАИСА С ГОЛОВОЙ
Ч кары ТЕЛА В ГОРШКЕ "\\ ОБИЛИЕ ПИЩИ »£ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ /W ТЛАЛОКА, БОГА ДОЖДЯ
^ IéV1"' «íb»**^^ с кипяи<ЕИ водоа- п*,т!л ik/^ ^¿х
| ig^üC^ 7*с^ сймвол ■»-j*fJ í>
I * 4В5* ШОЛОТЛЯ J*-p Ж i* /«fe. ^V*^i
Нумерация Кодекса по Эдуарду Зелеру. Кодекс Борджиа, миштекская культура, период »
классический—постклассический.
ТРЕТЬЯ ЧЕТВЕРТЬ ТОНАЛАМАТЛЯ, СЕ МАСАТЛЬ—«ОДИН ОЛЕНЬ». ... шттш
ДНИ, БОЖЕСТВА И СИМВОЛЫ ВОСТОЧНОГО НАПРАВЛЕНИЯ К0ДЕКС ^¡¡^
' Тоналаматль—букв. «Книга судеб- — Приивч. ред.

ТОНАЛАМАТЛЬ*, ПОДЕЛЕННЫЙ НА ПЯТИЧЛЕННЫЕ КОЛОНКИ
ПТИЦА КЕЦАЛЬ,
ОПУСКАЮЩАЯСЯ
К ТРАУРНЫМ
ПОДНОШЕНИЯМ
микистли,
СМЕРТЬ
яоиотль
война
НЕТЕТЕКИСТЛИ,
САМОПОЖЕРТВОВАНИЕ
СУДЕБНОЕ НАКАЗАНИЕ
ТЛАМАНИ,
ПЛЕНИВШИЙ
ВРАГА
6 ШОЧИТЛЬ
цветок
5 КИАУИТЛЬ
дождь
4 ТЕКПАТЛЬ
кремневый нож
3 ольин
движение
2 КОСКАКУАУТЛИ
ястреб
1 КУАУТЛИ
орел
6 точтли
кролик
6 КОСКАКУАУТЛИ
ястреб
6 КУЭЦПАЛЬИН
ящерица
5 МАСАТЛЬ
олень
5 КУАУТЛИ
орел
5КАЛЬИ
дом
4 МИКИСТЛИ
смерть
4 ОСЕЛОТЛЬ
ягуар
4 ЭЭКАТЛЬ
ветер
3 КОАТЛЬ
змей
3 АКАТЛЬ
тростник
3 СИПАКТЛИ
кайман
2 КУЭЦПАЛЬИН
ящерица
2 МАЛИНАЛЬИ
испорченная
вещь
2 ШОЧИТЛЬ
цветок
1 КАЛЬИ
дом
1 ОСОМАТЛИ
обезьяна
1 МАСАТЛЬ
олень
6 МАЛИНАЛЬИ
испорченная вещь
5 ОСОМАТЛИ
обезьяна
4 ИЦКУИНТЛИ
собака
ЗАТЛЬ
вода
2 ТОЧТЛИ
кролик
1 КИАУИТЛЬ
дождь
ТРАУРНОЕ
ПОДНОШЕНИЕ
КОАТЛЬТЕКУАНИ
небесные
кары
ЧАСТИ
ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО
ТЕЛА В ГОРШКЕ
С КИПЯЩЕЙ ВОДОЙ.
СИМВОЛ
шолотля
ТЛАМАНАЛЬИ
ПРИНОШЕНИЯ,
ОБИЛИЕ ПИЩИ
БОГИНЯ
НЕБА И
ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ
ПАРА
БОГИНЯ ЗЕМЛИ
И МАИСА С ГОЛОВОЙ
ТЛАЛОКА, БОГА ДОЖДЯ
Нумерация Кодекса по Эдуарду Зелеру. Кодекс Борджиа, миштекская культура, период
классический—постклассическии.
ТРЕТЬЯ ЧЕТВЕРТЬ ТОНАЛАМАТЛЯ, СЕ МАСАТЛЬ-«ОДИН ОЛЕНЬ»
ДНИ, БОЖЕСТВА И СИМВОЛЫ ВОСТОЧНОГО НАПРАВЛЕНИЯ
* Тоналаматль—букв «Книга судеб» — Примеч. ред
КОДЕКС БОРДЖИА
страница 5

ТОНАЛАМАТЛЬ, РАЗДЕЛЕННЫЙ НА ПЯТИЧЛЕННЫЕ КОЛОНКИ
g КРАСНЫЙ APAPA, НЕТЕТЕКИСТЛИ, МИКИСТЛИ, «КОЛИБРИ, V, I , \ СПАД ШОЧИПИЛЬИ, СУДЕБНАЯ
-- СИМВОЛ ОГНЯ, САМОПОЖЕРТВОВАНИЕ ¿| СМЕРТЬ ПЬЮЩИЙ НЕКТАР, ВОЙНЫ КАК БОГ И ЦАРСКАЯ
§ ВЛАДЫКА БОГАТСТВА, \j^í\k "> - ß? ) ШЙША ПОГИБШЕГО > lW2 СЛАДОСТРАСТИЯ ^| ВЛАСТЬ
| (Ъ СУДы($ГЦАРЬ *J0£ iff Г/Щк В014НА И V'B^'Tl 4^™ V'»1 I \*м
•43МАСАТЛЬ 12 МИКИСТЛИ 11 КОАТЛЬ 10 КУЭЦПАЛЬИН, »ЧЦЛЬИ ^ а 8 ЭЭКАТЛЬ 7 СИПАКТЛИ
i %~ . Ipv " "8$|i" Г< ГзГ'|Р - -■' [■' — 4;
Ш Г «—— ill«. -»^»,^>. тт — ^- , i ■ i I — » ■ ' ■",| "■ ■ '■» " ив^чя^иМ ^т"-""
g 13КУАУТЛИ 12 0СЕЛОТЛЬ ^ fell АКАТЛЬ 10 МАЛИНАЛЬИ 9 ОСОМАТЛИ 8 ИЦКУАНТЛИ 7 АТЛЬ
Y - £| т ~ ^~.^_ — j J -T IT ^
^ . ■■■■if ч—ш» I —»^»ч «. арм^хашаам i^ ,^_ y^.
I «КАЛЬИ 12 ЭЭКАТЛЬ (Г. l « СИПАКТЛИ 10 ШОЧИТЛЬ W 9 КИАУИТЛЬ ИГЦАт|й>» 7 ОЛЬИН
дом ветерiHjf 'ттк&ман fj\ \. j|ht3R¡ IE— ДОЖА> ^^_ кремень движение
g ЯР|/^* , ед$* Т-Г^^Р , - ' — I
5 13 ОСОМАТЛИ иИЦКУИНТЛИ 11 АТЛЬ ЮТОЧТЛИ 9 МАСАТЛЬ &<• 8 МИКИСТЛИ 7 КОАТЛЬ
< ¿^ обезьяна Ф собака v** вода кролик v,«tfaí^ олень смерть Яттен^ф Щ^
° 13 КИАУИТЛЬ 12 ТЕКПАТЛЬ ^ I 11 ОЛЬИН fío КОСКАКУАУТЛИ г\ КУАУТЛИ L 8 ОСЕЛОТЛЬ .. 7 АКАТЛЬ
^Ьождь^ кремневый нож л Лижение ^^** "СтШ, ^г орел И» \ "^ тростник
I Ш * í íñ * lí I
x ПРИНЕСЕНИЕ ОЛМАНАЛЬИ, КОАТЛЬТЕКУАНИ, КУАУТЕТЕПОНТЛИ, j ВОИН, СИУАТЕОТЛЬ, К ПОДНОШЕНИЕ,
g В ЖЕРТВУ ПОДНОШЕНИЕ,^. [1ЕБЕСНЫЕ НОГА ОРЛА. ПРИНЕСЕННЫЕ ' Ш**Ъ&ГЛ1Я ПРЕДНАЗНАЧЕННОЕ
g (СОЖЖЕНИЕ) ПРЕДНАЗНАЧЕННОЕ' I КАРЫ СИМВОЛ ПРЕСТАРЕЛОЙ В ЖЕРТВУ СЛАДОСТРАСТИЯ ДЛЯ СОЖЖЕНИЯ
-- ЖИВЫХ ЛЮДЕЙ ДЛЯ СРАЖЕНИЯ БОГИНИ ЗЕМЛИ Щ.
о аЧ**4' *ЗР-л »ГТ*ИЖТЛЬ, MA m \l ^fc¡A
ЖЕРТВЕННЫЙ НОЖ «•
ТРЕТЬЯ ЧЕТВЕРТЬ ТОНАЛАМАТЛЯ, СЕ МАСАТЛЬ-«|ЮДИН ОЛЕНЬ». К0ДЕКС Б0РЛЖИА
ДНИ, БОЖЕСТВА И СИМВОЛЫ ЗАПАДНОГО НАПРАВЛЕНИЯ страница в

ТОНАЛАМАТЛЬ, РАЗДЕЛЕННЫЙ НА ПЯТИЧЛЕННЫЕ КОЛОНКИ
КРАСНЫЙ АРАРА,
СИМВОЛ ОГНЯ,
1АДЫКА БОГАТСТВА,
СУДЬЯ И ЦАРЬ
НЕТЕТЕКИСТЛИ,
САМОПОЖЕРТВОВАНИЕ
МИКИСТЛИ,
СМЕРТЬ
КОЛИБРИ,
ПЬЮЩИЙ НЕКТАР,
ДУША ПОГИБШЕГО
ВОИНА
СПАД
ВОЙНЫ
шочипильи,
КАК БОГ
СЛАДОСТРАСТИЯ
СУДЕБНАЯ
И ЦАРСКАЯ
ВЛАСТЬ
13 МАСАТЛЬ
олень
13 КУАУТЛИ
орел
13 КАЛЬИ
дом
13 ОСОМАТЛИ
обезьяна
13 КИАУИТЛЬ
ДОЖДЬ
12 МИКИСТЛИ
смерть
12 ОСЕЛОТЛЬ
ягуар
12 ЭЭКАТЛЬ
ветер
12 ИЦКУИНТЛИ
собака
12 ТЕКПАТЛЬ
кремневый нож
11 КОАТЛЬ
змей
11 АКАТЛЬ
тростник
11 СИПАКТЛИ
кайман
11 АТЛЬ
вода
11 ольин
движение
10 КУЭЦПАЛЬИН,
ящерица
10 МАЛИНАЛЬИ
испорченная вещь
10 шочитль
цветок
10 точтли
кролик
10 КОСКАКУАУТЛИ
ястреб
9КАЛЬИ
дом
9 ОСОМАТЛИ
обезьяна
9 КИАУИТЛЬ
дождь
9 МАСАТЛЬ
олень
9 КУАУТЛИ
орел
8 ЭЭКАТЛЬ
ветер
8 ИЦКУАНТЛИ
собака
8 ТЕКПАТЛЬ
кремень
8 МИКИСТЛИ
смерть
8 ОСЕЛОТЛЬ
ягуар
7 СИПАКТЛИ
кайман
7 АТЛЬ
вода
7 ОЛЬИН
движение
7 КОАТЛЬ
змей
7 АКАТЛЬ
тростник
ПРИНЕСЕНИЕ
В ЖЕРТВУ
(СОЖЖЕНИЕ)
ЖИВЫХ ЛЮДЕЙ
ОЛМАНАЛЬИ,
ПОДНОШЕНИЕ,
ПРЕДНАЗНАЧЕННОЕ
ДЛЯ СОЖЖЕНИЯ
КОАТЛЬТЕКУАНИ,
НЕБЕСНЫЕ
КАРЫ
КУАУТЕТЕПОНТЛИ,
НОГА ОРЛА.
СИМВОЛ ПРЕСТАРЕЛОЙ
БОГИНИ ЗЕМЛИ
И ТЕКПАТЛЬ,
ЖЕРТВЕННЫЙ НОЖ
ВОИН,
ПРИНЕСЕННЫЙ
В ЖЕРТВУ
СИУАТЕОТЛЬ,
БОГИНЯ
СЛАДОСТРАСТИЯ
ПОДНОШЕНИЕ,
ПРЕДНАЗНАЧЕННОЕ
ДЛЯ СОЖЖЕНИЯ
ТРЕТЬЯ ЧЕТВЕРТЬ ТОНАЛАМАТЛЯ, СЕ МАСАТЛЬ-«ОДИН ОЛЕНЬ»
ДНИ, БОЖЕСТВА И СИМВОЛЫ ЗАПАДНОГО НАПРАВЛЕНИЯ
КОДЕКС БОРДЖИА
страница б

ТОНАЛАМАТЛЬ, РАЗДЕЛЕННЫЙ НА ПЯТИЧЛЕННЫЕ КОЛОНКИ
к I Лг\3 J*
О СПУСКАЮЩИЙСЯ МАКУИЛЬШОЧИТЛЬ, МИКИСТЛИ, | СПАД ВОЙНЫ ШОЧЙПИЛЬИ В РОЛИ СПУСКАЮЩИЙСЯ вниз
3 НА ЗЕМЛЮ БОГ БОГ СЛАДОСТРАСТИЯ СМЕРТЬ БОГА НАСЛАЖДЕНИЯ БОГ СОЛНЦА, < Л)
О ДОЖДЯ, ОБЪЯТЫЙ I Лл Wpt^ \ \ \^\ 4¡»Í^L> Ш " ОГОНЬ, ПАДАЮЩИЙ
S ПЛАМЕНЕМ Щ /] / I \ Л Д ^^ I ® .^ BS É /JE 1СНЕБА
* ¿г » *M 1 \M//x\ \ \ ш\ ¿7 п^шМ\ «fei **
í F j—r| ríl №¿r¿¿\ !Ш& fIJgS П? -| i
бАКАТЛЬ 5МАЛИНАЛЬИ 4 ОСОМАТЛИ f(5) I*'' 3 ИЦКУИНТЛИ 2 АТЛЬ 1 ТОЧТЛИ
к тростник испорченная веи4>^ *Г обезьяна I • собака > вода ^.^вв^в^^^^^кролик, „
0 6СИПАКТЛИ БШОЧИТЛЬ 4 КИАУИТЛЬ i ¿J ТЕКПАТЛЬ 1 2ОЛЬИН ^ 1 КОСКАКУАУТЛИ
к кайман Цветок_ч дождь кремневый^^^^^М ^ движение _^^^^ 1 ястреб^^^^^
х 6 АТЛЬ 5 ТОЧТЛИ ?J \ 4 МАСАТЛЬ **" S МИКИСТЛИ '^Ч I 2 КОАТЛЬ «Le 1^КУЭЦПАЛЬИН
j вода Рд кропик ояень flÓepfbOi«' змей ^к^"™ жцерица
1 бОЛЬИН 5 КОСКАКУАУТЛИ I 4 КУАУТЛИ в# 3 ОСЕЛОТЛЬ 2 АКАТЛЬ < ¡ИД""*4- 1 ИАЛИНАЛЬИ
со движение ^Ж С_яетреб орел-огов» ягуар /*Ц тростник к испорченная
i §w. * allí Sha »Г P '1 b£i feti!
б КОАТЛЬ r«tf IКУЭЦПАЛЬИН 4 КАЛЬИ 3 ЭЭКАТЛЬ Щ 2 СИПАКТЛИ ¿ 1 ШОЧИТЛЬ
змея ящерица »^ ! дом шшп^^Щ кайман " цветок
п ЗАКРЫТЫЙ КУВШИН *V ТЕКОЛОТЛЬ, J^ МИКТЛАН, КУАУТЕТЕПОНТЛИ, £ ЧАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО НЕТЕТЕКУНИ,
g * *ГК»СТ МАИСА " ФИЛИН '^3^! 'оыпиь W И0™ ОРЯ^Г" ТЕЛА В ГОРШ» 1 ТОТ, КТО ПРИНОСИТ
_- • mJf^e^mSi мертвых и куаушикальи, i с кипящей водой, в жертву
é ^*F ^f* IjL J* сосуддлй сетдац, иероглиф бога слито сейя
g символы богини земли i к, шолотля gtir* 'i
I SL^-eJ щ "^JB tÄ^ и войны, уЛ
° I afc*L^"tS'=' %Мм^.«^ ■£ ¿V- СИУАКОАТЛЬ -,Á í-g»-*?
o
10
ЧЕТВЕРТАЯ ЧЕТВЕРТЬ ТОНАЛАМАТЛЯ, CE ШОЧИТЛк—«ОДИН ЦВЕТОК». кодекс борджиа
ДНИ, БОЖЕСТВА И СИМВОЛЫ ЮЖНОГО НАПРАВЛЕНИЯ страница i

ТОНАЛАМАТЛЬ, РАЗДЕЛЕННЫЙ НА ПЯТИЧЛЕННЫЕ КОЛОНКИ
СПУСКАЮЩИЙСЯ
НА ЗЕМЛЮ БОГ
ДОЖДЯ, ОБЪЯТЫЙ
ПЛАМЕНЕМ
МАКУИЛЬШОЧИТЛЬ,
БОГ СЛАДОСТРАСТИЯ
микистли,
СМЕРТЬ
СПАД ВОЙНЫ
ШОЧИПИЛЬИ В РОЛИ
БОГА НАСЛАЖДЕНИЯ
СПУСКАЮЩИЙСЯ ВНИЗ
БОГ СОЛНЦА,
ОГОНЬ, ПАДАЮЩИЙ
С НЕБА
6 АКАТЛЬ
тростник
6 СИПАКТЛИ
кайман
бАТЛЬ
вода
6 ОЛЬИН
движение
6 КОАТЛЬ
змея
5 МАЛИНАЛЬИ
испорченная вещь
5 ШОЧИТЛЬ
цветок
5 ТОЧТЛИ
кролик
5 КОСКАКУАУТЛИ
ястреб
5 КУЭЦПАЛЬИН
ящерица
4 ОСОМАТЛИ
обезьяна
4 КИАУИТЛЬ
дождь
4 МАСАТЛЬ
олень
4 КУАУТЛИ
орел
4КАЛЬИ
дом
3 ИЦКУИНТЛИ
собака
3 ТЕКПАТЛЬ
кремневый
НОЖ
3 МИКИСТЛИ
смерть
3 ОСЕЛОТЛЬ
ягуар
3 ЭЭКАТЛЬ
ветер
2АТЛЬ
вода
2 ОЛЬИН
движение
2 КОАТЛЬ
змей
2 АКАТЛЬ
тростник
2 СИПАКТЛИ
кайман
1 ТОЧТЛИ
кролик
1 КОСКАКУАУТЛИ
ястреб
1 КУЭЦПАЛЬИН
ящерица
1 МАЛИНАЛЬИ
испорченная
вещь
1 ШОЧИТЛЬ
цветок
КРЫТЫЙ КУВШИН
И КУСТ МАИСА
ТЕКОЛОТЛЬ,
ФИЛИН
МИКТЛАН,
ОБИТЕЛЬ
МЕРТВЫХ
КУАУТЕТЕПОНТЛИ,
НОГА ОРЛА
И КУАУШИКАЛЬИ,
СОСУД ДЛЯ СЕРДЕЦ,
СИМВОЛЫ БОГИНИ ЗЕМЛИ
И ВОЙНЫ,
СИУАКОАТЛЬ
ЧАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО
ТЕЛА В ГОРШКЕ
С КИПЯЩЕЙ ВОДОЙ,
ИЕРОГЛИФ БОГА
ШОЛОТЛЯ
НЕТЕТЕКУНИ,
ТОТ, КТО ПРИНОСИТ
В ЖЕРТВУ
САМОГО СЕБЯ
ЧЕТВЕРТАЯ ЧЕТВЕРТЬ ТОНАЛАМАТЛЯ, СЕ ШОЧИТЛЬ-«ОДИН ЦВЕТОК»
ДНИ, БОЖЕСТВА И СИМВОЛЫ ЮЖНОГО НАПРАВЛЕНИЯ
КОДЕКС БОРДЖИА
страница 7

ТОНАЛАМАТЛЬ, РАЗДЕЛЕННЫЙ НА ПЯТИЧЛЕННЫЕ КОЛОНКИ
" ОПУСКАЮЩАЯСЯ К СОСУДУ БОГА ОГНЯ В РОЛИ БОГА ТОТ, КТО ПЛЕНИЛ В РОЛИ БОГА, ОГОНЬ ВОЙНА
| Iw" ДЛЯ СЕРДЕЦ НАПИТКА ПУЛЬКЕ А ВРАГАД ПРИНОСЯЩЕГО ЖЕРТВЫ
' ^; J 1 lIPl ^ _
ш 13ШОЧИТЛЬ \ 12КИАУИТЛЬ 11 ТЕКПАТЛЬ .^JO ОЛЬИН 9 КОСКАКУАУТЛИ 8 КУАУТЛИ0» 7 ОСЕЛОТЛЬ
У - цветок дождь /§tá «ремень I ^^ubÍ^hm« W^í^S^Jfy '—Wen ягУаР
С ***11£**ят~~ЛШШтЩ% "*"* «"■■■■■■ П^чАа^йм^—»|—^мш ■ ■ ' "-' **—^^"ММ^М^"^Т'П1 A-^^effo-
§ 13 ТОЧТЛИ 12 МАСАТЛЬ л I 11 МИКИСТЛИ ^ КОАТЛЬ ^ 9 КУЭЦПАЛЬИН 8 КАЯМИ ГШ * 7 ЭЭКАТЛЬ
« «рЬ* ^Н|г^ I ^£смерть ^-*^ILm <&**&%] Щ* " ^^
8 13 КОСКАКУАУТЛИ I 12КУАУТЛИ^ 11 ОСЕЛОТЛЬ I 10 АКАТЛЬ **Т^ J 9 МАЛИНАЛЬИ 8 ОСОМАТЛИ*^ I 7ИЦКУИНТЛИ
2 ^ ястреб (^¿%)рел jpv (j^t ягуар тростник 1-ХЩ испорченная вець £ обезьяна собака
S -Л а- ! -"^> I — *л it?'
¡J 13 КУЭЦПАЛЬИН IIКАЛЬИ i ^ 11 ЭЭКАТЛЬ 10 СИПАКТЛИ I 9 ШОЧИТЛЬ 8 КИАУИТЛЬ 7 ТЕКПАТЛЬ
g 9 т ящериц« V^ j дом ветер кайман цветокЩ В*** | * дождь ^> кремневый нож
-——-Н ^ I ^1 —Г _^ "*Г _^^Af) Г т@Г£\
13 МАЛИНАЛЬИ 12 0СОМАТЛИ^ 11 ЯЦКУИНТЛИр I 10 АТЛЬ 9 ТОЧТЛИ 8 МАСАТЛЬ 7 МИКИСТЛИ
испорченная вещь обезьяна • собака | Швода крх¥*Ал.р"^* "Цепень! J смерть \У
\кХк \Ф 1 \
СО Ь\, gm* ь*^ mrnwu^* *Ы *' *^И I - *ЯВИ
m ТРАУРНОЕ НЕНАКАСТЕКИЛИСТЛИ, ПАДЕНИЕ ГРЕШНИКА ОСТОТЛЬ, ПЕЩЕРА ТЛАМАНАЛЬИ, РОЖДЕНИЕ БОГА ВОЙНЫ, ПРИНОШЕНИЕ,
" | ПОДНОШЕНИЕ ПРИНОШЕНИЯ В ЗЕМНОЙ ЗЕВ НА ГОРЕ, И УАУАУНТЛИ, ПРИНОШЕНИЯ, РОЖДЕНИЕ ОГНЯ ПОДЛЕЖАЩЕЕ
£ СОБСТВЕННОЙ КРОВИ д \wj РАЗРИСОВАННЫЙ ВОИН, ОБИЛИЕ ПИЩИ СОЖЖЕНИЮ,
g ПРИНЕСЕННЫЙ В ЖЕРТВУ Ж\ ПРИНОШЕНИЕ МЕРТВЫМ
о
LO
ЧЕТВЕРТАЯ ЧЕТВЕРТЬ ТОНАЛАМАТЛЯ, СЕ ШОЧИТЛЬ-«ОДИН ЦВЕТОК». КОДЕКС БОРДЖИА
ДНИ, БОЖЕСТВА И СИМВОЛЫ ЮЖНОГО НАПРАВЛЕНИЯ страница 8

ТОНАЛАМАТЛЬ, РАЗДЕЛЕННЫЙ НА ПЯТИЧЛЕННЫЕ КОЛОНКИ
ПТИЦА КЕЦАЛЬ, ХРАМ
КАЮЩАЯСЯ К СОСУДУ БОГА ОГНЯ
ДЛЯ СЕРДЕЦ
ШОЧИПИЛЬИ
В РОЛИ БОГА
НАПИТКА ПУЛЬКЕ
ТЛАМАНИ, ШОЧИПИЛЬИ
ТОТ, КТО ПЛЕНИЛ В РОЛИ БОГА,
ВРАГА ПРИНОСЯЩЕГО ЖЕРТВЫ
ТЛЕТЛЬ,
ОГОНЬ
яойотль
ВОЙНА
13 шочитль
цветок
13 точтли
кролик
13 КОСКАКУАУТЛИ
ястреб
13 КУЭЦПАЛЬИН
ящерица
13 МАЛИНАЛЬИ
испорченная вещь
12 КИАУИТЛЬ
дождь
12 МАСАТЛЬ
олень
12 КУАУТЛИ
орел
12 КАЛЬИ
дом
12 ОСОМАТЛИ
обезьяна
11 ТЕКПАТЛЬ
кремень
11 микистли
смерть
11 ОСЕЛОТЛЬ
ягуар
11 ЭЭКАТЛЬ
ветер
11 ИЦКУИНТЛИ
собака
10 ольин
движение
10 КОАТЛЬ
змей
10 АКАТЛЬ
тростник
10 СИПАКТЛИ
кайман
10 АТЛЬ
вода
9 КОСКАКУАУТЛИ
ястреб
9 КУЭЦПАЛЬИН
ящерица
9 МАЛИНАЛЬИ
испорченная вещь
9 ШОЧИТЛЬ
цветок
9 ТОЧТЛИ
кролик
8 КУАУТЛИ
орел
8КАЛЬИ
дом
8 ОСОМАТЛИ
обезьяна
8 КИАУИТЛЬ
дождь
8 МАСАТЛЬ
олень
7 ОСЕЛОТЛЬ
ягуар
7 ЭЭКАТЛЬ
ветер
7 ИЦКУИНТЛИ
собака
7 ТЕКПАТЛЬ
кремневый нож
7 МИКИСТЛИ
смерть
ТРАУРНОЕ НЕНАКАСТЕКИЛИСТЛИ, ПАДЕНИЕ ГРЕШНИКА ОСТОТЛЬ, ПЕЩЕРА ТЛАМАНАЛЬИ,
ПОДНОШЕНИЕ ПРИНОШЕНИЯ В ЗЕМНОЙ ЗЕВ НА ГОРЕ, И УАУАУНТЛИ, ПРИНОШЕНИЯ,
СОБСТВЕННОЙ КРОВИ РАЗРИСОВАННЫЙ ВОИН, ОБИЛИЕ ПИЩИ
ПРИНЕСЕННЫЙ В ЖЕРТВУ
РОЖДЕНИЕ БОГА ВОЙНЫ,
РОЖДЕНИЕ ОГНЯ
ПРИНОШЕНИЕ,
ПОДЛЕЖАЩЕЕ
СОЖЖЕНИЮ,
ПРИНОШЕНИЕ МЕРТВЫМ
ЧЕТВЕРТАЯ ЧЕТВЕРТЬ ТОНАЛАМАТЛЯ, СЕ ШОЧИТЛЬ-«ОДИН ЦВЕТОК».
ДНИ, БОЖЕСТВА И СИМВОЛЫ ЮЖНОГО НАПРАВЛЕНИЯ
КОДЕКС БОРДЖИА
страница 8

соответствии с формулировками, обусловленными
датой его рождения. С момента зачатия
человеческое существо находится под воздействием
определенных представителей фауны, с которыми оно
«разделяет их похождения», а также под влиянием воли
богов, властвующих над его действиями. Кецалько-
атль указывал на конкретное божество, которое в
силу своих атрибутов должно было влиять на
характер новорожденного, и одновременно предупреждал
о возможных негативных влияниях, с тем чтобы
каждый человек мог заблаговременно остеречься их
и даже (посредством молитв и воздержания)
изменить роковые предначертания.
Вера в то, что одновременно с человеком на свет
появляется животное и что оба они связаны общей
судьбой, указывает на наличие понятия
предопределения, которое сильно влияло на жизнь тольтекского
народа и во многом детерминировало ее. Человек
входил в жизнь предопределенным для совокупности
заведомо существующих условий, он заранее
подгонялся под них, моделировался. Это позволяет нам
представить, сколь сложным был процесс
формирования личности и после рождения. Жизнь человека в
большой степени обуславливалась положениями
календаря Тоналпоуальи с его знаками,
соответствующими определенным дням, обозначенным
«двойником— животным, науаль или тона». К этой судьбе,
предначертанной в соответствии с религиозными
концепциями, прибавлялась воля родителей в
отношении будущей профессии их детей. В процессе этого
моделирования будущего исполнялись многие
ритуалы: если хотели, чтобы ребенок стал мудрецом
Калмекака, то зарывали в землю плаценту и
раковину; чтобы из мальчика вырос воин, в землю
зарывались зола от очага и несколько стрел. В случае
рождения дочки в землю закапывали маленький
ткацкий станок или какие-либо иные предметы,
имеющие отношение к домашнему хозяйству. Таким
образом, будущее человека предопределялось
жестко и бесповоротно, и лишь с помощью
установленных Кецалькоатлем молитв и истязания собственной
плоти можно было добиться изменения своей судьбы
и свободы бытия.
В Тоналпоуальи запечатлены связи человека с
днями и месяцами года, над которыми в свою очередь
довлеют секс и агрессивность. Этот календарь
начинается знаком Ветра, который представлен в виде
маски с человеческими чертами и одновременно с
клювом птицы. Эта смесь человека и птицы
символизирует дыхание жизни. Далее описан звездный путь
Венеры, что является символическим выражением
эмоциональной стороны жизненного пути Кецалькоат-
ля и вообще человека этой эпохи, сочетающего в
себе сдержанность—разнузданность и вину—
искупление. Подчеркивая чувство отвращения к
половым прегрешениям, рядом с грешником всегда
стоит знак куитлатль, что означает «экскремент и
духовная помойка».
Чтобы ощутить опасность, нужно увидеть ее; чтобы
покончить со сладострастием, надо, чтобы оно
существовало. Поэтому Кецалькоатль создал таблицу
ценностей, чтобы обнаружить страсти, дать им
существование, а затем овладеть ими. Считалось, что
страстям подвержены не только люди, но и боги. Каждый
бог был посланцем различных сил и бесчисленных
желаний и, подобно актеру человеческой трагедии,
делал свою линию поведения более выпуклой за
счет влияния других богов. Воздействию, несущему
флюиды страсти, Кецалькоатль противопоставлял
символы жертвоприношений, чтобы преодолеть
дурное влияние и избежать греха. С той же самой целью,
но в особом стиле целая группа главных и
второстепенных символов означающих различные формы
наслаждения представлена изображением животных.
Следуя принципам этой психодинамической модели,
Кецалькоатль переносит на других свою
ответственность за недостойные тайные мысли и поступки,
оставляя незапятнанным свой облик. В то же время
он превращается в судью и преследователя своих
собственных прегрешений. Согласно законам
мифологии, каждый бог и каждый герой в равной степени
предрасположены к любви и ненависти. Что же
касается мифа о Кецалькоатле, то в нем большой
интерес представляет мысль о возможности
«переноса» негативных аспектов человеческого существа и о
выявлении его качеств, которые на поверхности
сливаются в гармоничное положительное единство.
Группа богов (среди них—Кецалькоатль, как
наиболее влиятельный) регулировала поведение человека.
Опираясь на единое учение и единую мистическую
деятельность, боги также были едины в своем
стремлении указать человеку пути преодоления
искушений и опасностей на жизненном пути.
Решая задачу облагораживания человеческого
поведения, боги в первую очередь вскрывали природу
человеческих инстинктов, показывали их
разновидности и особенности. Персонифицируя человеческие
страсти, боги, естественно, обладали многими
чертами людей. Так появляются боги любви и веселия —
Шочипильи и Шочикецаль; бог пищи Чикомекоатль;
боги сладострастия Тласольтеотль, Ауиатеотль и Ис-
тлаколиуки; плодородия —Шипе-Тотек; боги
опьянения Майяуэль, Патекатльи и Тепостекатль. Давая
людям познание собственных инстинктов, боги в то
же время показывали им опасности от
злоупотребления страстями. Они обнажали печальные
последствия такого злоупотребления и даже заставляли
человека считать свои порывы порочными.
Наконец, на основе моральных заповедей Кецалько-
атля боги устанавливают возможность обнаружения
греха посредством жертвоприношений и
воздержания.
189

МИР  СТРАСТЕЙ

Шолотль, «драгоценный близнец», называемый так
потому, что он олицетворяет два образа Венеры
(вечернее светило и утренняя звезда), изображаемый
часто в виде собаки с когтистыми лапами орла.
Выполняет обязанность сопровождать мертвых в
царство теней. Был послан Кецалькоатлем в мир,
чтобы разжечь людские страсти. Он спустился с неба
в сопровождении блеска молний и грохотания грома,
чтобы ранить землю и силой огня возродить
человеческие инстинкты и чувственность. Секс и
плодовитость вышли из своих границ и обрели такую силу,
что достигли центра земли, ада—средоточия греха.
И таким образом именно Шолотль, являющийся
также перевоплощением Кецалькоатля, несет
ответственность и в психологическом и в мифологическом
плане за эту предосудительную деятельность,
полностью тем самым обеляя Кецалькоатля. Творцы мифа
хитроумно сумели оградить благородные черты бога,
разделив его противоборствующие и противоречивые
части. Все отрицательное, гибельное, бурное берет на
себя Шолотль, который спускается в нижний мир,
чтобы обрести себя среди теней. Там он
преображается в чудовищные образы и становится близким к
богу чумы, в то время как Кецалькоатль, несмотря на
двойную сущность (свет и тень), полностью сохраняет
свой позитивный, полный сияния образ.
Шочипильи, «принц цветов», сын цветов,
называемый также Макуилыиочитль, «юный бог маиса». Нес
людям веселье, любовь, обновление, искусство, игры
и песни, мимику и изобразительные искусства. Его
считали также дарителем красоты, указующим
дороги к прекрасному, к совершенству формы и цвета.
Шочипильи посвящались два специальных праздника:
Текуилуицонтли — «праздник в честь двадцати дней»
(или «месяца») и Шочилуитль—Праздник цветов.
Торжества проводились в Макуилмалинальи итеопан,
храме, находящемся в крупном церемониальном
центре теночков.
Первые утренние лучи солнца озаряли юношу,
избранного либо за его добродетели, либо за его
призвание. Роскошно одетый, раскрашенный в ярко-
красный и другие блестящие цвета, он в соответствии
с ритуальными обычаями своей одеждой и знаками,
нанесенными на его тело, должен был напоминать
бога, которого олицетворял. Весь народ отдавал
почести юноше как представителю дарителя цветов
и божественному покровителю игры в мяч. Звучание
тепонацтлей*, флейт и уэуэтлей* носилось в
воздухе, смешиваясь с песнопениями грезящей толпы. Эти
мелодии достигали своего апогея к тому моменту,
когда юноша-бог начинал свой танец, длившийся
несколько часов подряд. Чтобы избежать
превращения этого торжества в праздник наслаждения, по
приказу жрецов перед статуей Шочипильи и перед
Названия музыкальных инструментов.
его представителем — юношей обезглавливались
сотни перепелок. Кроме того, жрецы вонзали себе в
ушные раковины шипы магея, вызывая кровотечение.
Этот ритуал служил целям очищения церемонии и
давал народу пример дисциплины и высокой
морали58.
Богиня Шочикецаль, «драгоценный цветок», богиня
цветов, чистой любви, песнопений о приятных вещах,
а также наставница в вопросах наслаждения.
Покровительствовала беременным женщинам и ткачам.
Олицетворяла также обильное плодородие полей.
Будучи женой Шочипильи, была богиней игр, танцев,
пения и развлечений.
Традиция гласила: в самых высоких небесах, в
«месте наслаждений», окруженном садами и цветами,
она терпеливо занималась ткачеством, слушая
музыку и песнопения своей свиты. Но однажды там
появился Тескатлипока, «тот, кто вводит в грех», и
превратил ее в богиню всех видов любви.
Шочипильи, «Принц цветов», олицетворял весну и гармоничную
любовь, в то время как его противоположная сторона,
Шочикецаль, является символом супружеской неверности и чувственной
любви. Миф повествует, что зимой богиню Шочикецаль похищают
и уводят в нижний мир, куда каждый год спускается Шочипильи,
освобождая богиню, с тем чтобы весной она смогла бы покрыть
цветами Тлалтикпак, Землю, в чем ей помогает он сам,
Шочипильи. Кодекс Борджиа; заимствовано из издания Кингсборо,
1831, Лондон.
192

В Кодексе Риоса изображена богиня Шочикецаль,
держащая в руках как знак опасности «духовную
помойку», глиняный горшок с человеческими
экскрементами, «сексуальной грязью». Древний мексиканец
имел возможность выбора между сладкой любовью
супружества или греховной любовью измен и
проституции. Свет, искусство, радость, красота могли
увянуть, если люди позволяли себе излишества в
удовлетворении своей страсти.
Айотль, «небесная черепаха». Этому животному
выпала миссия быть рядом с музыкантами, танцорами и
клоунами на их жизненном пути. Олицетворяла
наслаждение с помощью своего панциря, естественного
барабана, звучащего на небесах, призывающего гром
и дающего сигнал к началу танцев. В Дрезденском
кодексе изображена черепаха, раненная дротиком,
пущенным Тлауискальпантекутли, «повелителем
Утренней Зари» и одним из перевоплощений Кецалько-
атля. Это должно было напоминать людям, что грех
безудержного наслаждения должен быть наказан, а
грешник—подвергнуться очищению через
принесение в жертву своей крови.
Осоматли, обезьяна, животное, связанное с
развлечением, пением и искусством танца. Символизирует
ловкость, сноровку, запрещенные наслаждения и
греховность. Часто изображается с волосами,
собранными в пучок, на котором начертан знак куитлатль—
экскремент, «духовная помойка», что связано с «ник-
тель унах никтеель, хаа яаль»59, то есть с «дождем
цветов», олицетворявшим у майя высшую степень
прелюбодейства. Знак обезьяны равнозначен также
понятию бесстыдства.
Майяуэль, «та, у которой 400 сосков»; та, что
изобрела способ очищать магей,— одна из богинь
опьянения. Патекатль и Тепостекатль—боги,
имеющие отношение к открытию рецепта изготовления
пульке путем брожения. Говорят, что где-то на горе
Чичинауя они изготовляли пульке и сзывали владык
на пиршество. Один из владык, Куэштекатль, выпив
лишнее, стал жертвой опьянения: он разделся донага
и в приступе умопомрачения совершал позорные и
неприличные действия. Когда же умопомрачение
прошло, стыд, охвативший владыку, заставил его
покинуть эту местность и увести с собой весь свой
народ. Таким образом пульке открыло еще одну
форму отчуждения и порока—опьянение.
Чикомекоатль, «та, у которой наша пища».
Украшенная листьями маиса, она покровительствовала
производству пищевых продуктов и следила за обычаями и
манерами употребления пищи, поскольку обилие
пищи могло привести к чревоугодию и поэтому—к
грехопадению. Посредством устных сентенций и
обрядов покаяния в сознание людей внедрялись
принципы умеренности и воздержания.
Точтли, кролик, животное, олицетворяющее жизнь,
радость, подвижность. Его образ связывался с луной
и ее сестрами, которые тоже были богинями любви.
Знак оме точтли («два кролика») символизировал
богов пульке Майяуэля, Патекатля и Тепостекатля,
которые должны были приготовлять этот напиток,
стимулировать пьянство и разнузданность страстей.
Колотль, скорпион, одно из животных, входивших в
символическую зооморфологию страстей. В Кодексе
Борджиа рядом с Кецалькоатлем (или каким-нибудь
богом-грешником) изображается скорпион, чье жало
и чей яд символически воспламеняют стремление
человека к сладострастию и излишествам. Легенда
доиспанских времен о скорпионе повествует, что
некий Яппан собирался на камне привести в
исполнение обет вечного целомудрия и что в этот момент с
небес спустилась богиня любви, покрывшая его своей
рубашкой. Под влиянием богини Яппан отказался от
обета и был превращен в Колотля, воспламеняющего
человеческие страсти. Скорпион был также
символом солнца, всего жаркого, воспламененного, в том
числе—и пламени в крови, порождающего
сладострастие. Его символика дает предельно конкретное
решение основного конфликта: избегать всего, что
может возложить на человека ответственность за
эротизм.
Аупатеотль. Согласно Кодексу Борджиа, это бог
роскоши, излишеств, и он вторгается в людскую
жизнь почти всегда в тот самый момент, когда
человек ощущает прилив эротических чувств. В эти
роковые дни тяжесть греха особенно велика.
Койотль, койот, «воющий волк». По мнению древних
мексиканцев, этот хищный зверь был родственником
ягуара и обладал крайне развитым половым
инстинктом. Образ койота из-за приверженности к
наслаждению стал знаком танцев и песен. Койотля
изображали с густой шерстью и белой полоской вокруг глаз,
точно так же, как у бога наслаждения Макуилшочит-
ля. Кроме того, изображение Койотля в сочетании с
цветком символизировало творческое начало. В
несколько измененном виде (Уэуэкойотль, или старый
Койот, а также Пернатый Койот) олицетворял бога
танца и сладострастия. В момент течки с особой
силой проявляются некоторые качества койота:
необычайно острое чутье, позволяющее ему найти пару,
подчеркнутые формы выражения его половых
стремлений, длительность самого процесса спаривания,
небольшой промежуток времени, требующийся для
восстановления сил и приступления к новому
половому акту. Иными словами, койот обладает такими
качествами, которые с омерзением отвергались
древней мексиканской культурой с ее принципами суровой
и строгой морали.
Сипактли, кайман, еще одно животное, служившее
символом сексуальности. Близок к земле, а потому
имеет отношение к плодородию и к созидательным
началам. Тем, кто рождался под этим знаком,
пророчили многочисленное потомство. Деторождаемость в
условиях супружества приравнивалась к
выращиванию цветов, и, наоборот, деторождение вне
супружеских связей квалифицировалось как ошибка и грех.
Токатль, паук, один из отрицательных персонажей
мифологии. Считалось, что пауки могут превращаться
в цицимиме—вредоносных духов. Паутиной они
опутывали человека, увлекали его в мир страстей. В
зависимости от видов получали различные наимено-
194

вания: тлакольтокатль, текуантокатль, цинтлатлауки,
токамашакуальи.
Куэцпальин, ящерица, обнаженное существо,
обладающее созидательной силой; эмблема
сладострастия и распутства. Согласно кодексам, в дни,
находившиеся под ее знаком, усиливаются искусы
наслаждения. Изображалась обычно двухцветной:
передняя часть—синяя, задняя часть—красная. В
кодексах синий цвет означал ясное дневное небо, а
красный — ночь. Согласно примитивной символике
разных народов, холодные цвета (синий,
фиолетовый) олицетворяют ненависть и мрак, а горячие
цвета, красный и оранжевый (которыми мешики
раскрашивали детородные органы Куэцпальина),
почитались как краски жизни, крови и света.
Истлаколиуки, «владыка греха». В Кодексе Риоса
изображен с завязанными глазами, что должно
означать ослепление, вызываемое излишествами
наслаждения. Причем его глаза завязаны кожей блудницы —
символ, намекающий на слепоту мужчин в вопросах
секса и прелюбодейства. Говорят, что «Истлаколиуки
согрешил, дал начало многочисленному потомству,
получил большое наслаждение, но остался голым»60.
Тлапалькоатль, «красная змея»; изображается
обычно рядом с грешником; ее цвет намекает на
прилив крови вследствие сексуального возбуждения.
В кодексах иногда изображается в угрожающей позе,
с головой, направленной в сторону человека,
животного или божества, что означает опасность впасть в
греховное искушение.
Тласольтеотль, богиня Луны. Лунные фазы
воспринимались как ее сестры. Богиня Луны поглощала грехи и
низменные чувства. Согласно Кодексу Борджиа, Ке-
цалькоатль поддерживает с Тласольтеотль
постоянные отношения, поучая ее подвергать наказанию тех,
кто совершает проступки и пополняет собой
«духовную помойку». Простолюдины могли раз в жизни
исповедоваться перед нею в своих телесных грехах и
получать их отпущение после свершения обряда
самоистязания.
Ауианиме, «веселящая», проводила жизнь в
наслаждениях и в вечном сладострастном ожидании. В
любой момент была готова удовлетворить
сексуальные позывы невоздержанных или
прелюбодействующих мужчин. Помимо греха сексуального общения
она воплощала в себе множество других пороков:
жадность, пьянство, тщеславие, похотливость.
Совокупность всех этих отрицательных черт давала
основание считать ее «развратительницей человеческих
лиц». В Кодексе Борджиа изображена судьба
женщин, которые, следуя наставлениям богини любви,
превращаются в «веселящую»; с другой стороны,
показано, как Кецалькоатль указывает им путь к
очищению через самоистязания.
Оселотль, ягуар. Сильный бог и смелый товарищ
орла; покровитель храбрых воинов. Во время
пребывания в пещерах назывался Тепейольотли; там, в
ранах земли, он превращался в колдуна с целью
совращения людей и подавления их положительных
качеств. В то же время в соответствии с принципом
двойственности, присущим почти всем персонажам
мира древнемексиканской мифологии, ягуар был
силой, карающей людей за их грехи. В старину индейцы
Веракруса, повстречав где-нибудь в сельве ягуара,
вместо того чтобы защищаться, преклоняли колени,
каялись в своих грехах и в конце умоляли: «Не
убивай меня!»
Обряд Нейолмелауалистли, акт покаяния, в
результате которого «выправляется сердце человека». Тла-
солтеотль, которая сама же провоцирует людей на
половые извращения, затем превращается в
божество, приходящее человеку на помощь: «при взгляде
на ее лицо все становилось ясным и понятным;
сердца выпрямлялись». Покаяние состояло в том,
чтобы разрядиться греховным, чтобы изгнать из себя
гнетущее чувство виновности. Богиня, пожирательни-
ца нечистот, поглощала также вину человека, очищая
его и принося ему внутреннее успокоение61.
САМОИСТЯЗАНИЕ
Человеку почти никогда не удавалось наслаждаться
дарами жизни, не заплатив за это болью и
страданием. Поэтому противоречиво само его отношение к
боли. Боль, воспринимаемая как неотъемлемая часть
человеческого существования, известна всем
народам земли. Мексиканский народ не был
исключением: более того, в мученичестве он видел призвание и
судьбу. Чувства вины и раскаяния активизируют
механизм добровольного самопознания, и человек во
имя очищения прибегает к практике принесения в
жертву самого себя, к самоистязанию.
Вина и искупление выступают как главная сила,
уравновешивающая зло и добро, присущие каждому
человеческому существу. Перед лицом преступления,
то есть сознательного нарушения установленного
порядка, человек может получить или назначить сам
195

«Я  мучаюсь:  мне  счастья  не  достичь.
 Зачем  же  в  этот  мир  судьба  меня  послала?
В  нем  нет  деяний,  нету  в  нем  цветов,
 И  лишь  несчастья  пышно  расцветают»  62.

себе справедливое наказание, которое приводит в
некоторое соответствие отношения внутреннего и
внешнего порядка. Чувство же вины, вызываемое
невольным нарушением установленного порядка
вещей, связанное с подсознанием, порождает
раскаяние и страшное ощущение неоплатного долга перед
самим собой и перед окружающими людьми.
До сих пор еще не найдены подлинные причины
возникновения чувства вины и вызванных им
тенденций к самоистязанию. Не исключено, что это чувство
уходит корнями в детство человека, когда он, едва
появившись на свет, вырабатывает в себе
двойственное отношение к действительности и впервые
сталкивается с желанием нанести ущерб любимому
существу. Ребенок любит свою мать в тот момент, когда
она кормит или ласкает его, но при малейшем
проявлении невнимания к нему он способен упрекать
и ненавидеть ее за ощущение голода или чувства
одиночества. Первые же разочарования и неудачи,
например неполучение пищи именно в тот момент,
когда он этого желает, порождают в нем чувства
ярости и разрушения; впервые в нем пробуждается
агрессивность, и он может укусить родную мать за
сосок. При этом не обязательно, чтобы этот акт
произошел в действительности, достаточно
проявления агрессивности в форме одного только желания,
чтобы личность ребенка начала раздваиваться и
чтобы он начал падение в пропасть ощущения вины и
покаяния. В свою очередь угрызение совести и
выявление вины вызывают соответствующую
реакцию в виде осуждения и наказания, налагаемых на
человека другими либо самим собой.
Вина неразрывно связана с наказанием; неодолимое
же стремление к самопознанию ведет в выработке
ряда установлений, удовлетворяющих потребности в
самоосуждении не только в форме самоистязания, но
также и самоуничижения. Все религии выполняют
функции формирования норм морали, которые,
будучи внедрены в мыслительную структуру человека,
превращаются в неумолимую карательную силу.
Культуры науатль и майя были суровыми,
испытавшими тяжелые удары в процессе своего развития.
Обычаи этих народов с древнейших времен
подвергались бдительному надзору со стороны сознания,
этого неумолимого «сверх — я», выработавшего
эталоны для осуществления различных форм
приношения в жертву самого себя, то есть самоистязания.
САМОИСТЯЗАНИЕ В ПРОЦЕССЕ БЫТИЯ
Будучи поставлен перед конфликтами своего бытия,
перед противоположными координатами своей судь-
С течением времени, в результате исторических перемен, а
также испанского влияния древние ритуалы самоистязания были
заменены бичеванием, связанным с христианскими преданиями о
мучениках, и особенно—с мотивами мученичества Христа. На
снимке — образ Христа, используемый во время Святой недели в
Таско (Мексика, штат Герреро).
бы, перед комплексом всего того, в чем ему
отказано, измеряя время своего существования
количеством неудач и разочарований, человек прибегает к
самобичеванию, полагая, что под его влиянием
враждебность сил природы и жизненные трудности
превратятся в нечто благожелательное. Конфликт бытия
порождается главным и навязчивым вопросом: что
такое жизнь и в чем ее смысл? Отсутствие ответов
на этот вопрос, недостаток средств, способных
удовлетворить пытливость человека, вызывают в людях
депрессию, совокупность средств самоуничижения и
самонаказания, которые в итоге уменьшают
жизнерадостность. Поэтому самобичевание можно
рассматривать как болезненную форму поисков расположения
со стороны всего того, что омертвляет, уничтожает и
разрушает. По существу, это попытка адаптации к
враждебным силам и стремление к примирению с
жизнью, какой бы тяжелой или трагической она ни
была.
Несмотря на то, что древние мексиканцы создали
изящную, величественную и глубокую цивилизацию;
невзирая на то, что они проповедовали любовь,
умели ценить искусства и понимали необходимость
роста и преобразований культуры во имя ее
жизненности, они не смогли уйти от глубокого пессимизма,
заполонившего пространство и время между небом и
преисподней, между идеалом вечности и
неизбежностью смерти. Однако они нашли способ «беседовать
со своим собственным сердцем» и найти глубочайший
смысл своей грусти и тоски, прибегнув к «ин точитль,
ин куикатль», то есть к поэзии.
САМОИСТЯЗАНИЕ ВО ИМЯ ИСКУПЛЕНИЯ ВИНЫ
Чрезмерные удовольствия и наслаждения
пробуждали чувства виновности, что проявлялось в отказе
человека от права на открытое ликование, на
публичное проявление буйной радости. Жизнь всегда
требовала крайнего напряжения духовных и
физических сил и далеко не всегда платила за это
радостью. Одно из важнейших проявлений чувства
виновности проистекало из чрезмерного наслаждения.
Чтобы освободиться от угрызений совести, древние
мексиканцы прибегали к самонаказанию, нанося этим
вред самим себе, но одновременно освобождаясь от
ощущения своей виновности и приобретая успокоение
и мир.
САМОИСТЯЗАНИЕ КАК ИЗГНАНИЕ ЗЛЫХ СИЛ
Жители Месоамерики, особенно уастеки и тотонаки,
считали, что прелюбодеи совершали свои проступки,
будучи совращены неким женским началом,
именуемым отламайшик немини63, совершающим свои
магические действия где-то в сельве, на перекрестке
дорог. Возникновение самой идеи перекрещивания
связано с тем тяжелым моментом в жизни человека,
197

когда он должен выбирать между злом и добром.
Именно в перекрещивании страстей возникал грех
прелюбодейства. Тласольтеотль должна была
спасать прелюбодеев, изгнав из их тела злые силы. В
полночь грешники направлялись на перекресток
дорог и, призывая на помощь богиню, занимались
самоистязанием, чтобы очиститься от вины и
завладеть чарами, которые уберегли бы их от божьего
наказания.
САМОИСТЯЗАНИЕ КАК СОЗИДАНИЕ
С наиболее возвышенными принципами учения Ке-
цалькоатля, которые стимулировали развитие
творчества и концепции прекрасного, связано ощущение
боли, которая живет во всех добрых начинаниях.
Мучительные роды созидания символизировались
изображением дротика, который ранит цветы и
заставляет их кровоточить. Этим древние мексиканцы
хотели сказать: то, что колет и ранит внутреннее
бытие, одновременно облагораживает и возносит
человека.
Мучительные переживания при созидании
прекрасных творений свойственны каждому подлинному
художнику, вкладывающему весь жар сердца (куальи
ин ийольо) в любое созидаемое им произведение, и
таковы понимание и дисциплина творческого
процесса, нашедшего свое отражение в замечательных
рисунках Дрезденского кодекса, особенно в том из
них, где предполагаемый бог искусства на рассвете
ранен стрелой, пущенной Тлауискальпантекутли64.
САМОИСТЯЗАНИЕ КАК БЛАГОДАРНОСТЬ
Человеком, каждодневно раскрывающим чудо
созидания вещей, овладевает чувство оптимизма. Миф о
создании мира, потребовавшего жертв от богов,
наполняет человека чувством благодарности. При
мысли о богах, бросившихся в костер, древний науа
также шел на принесение в жертву самого себя, на
самоистязание, вознося тем самым благодарность
богам и завоевывая свое право на существование.
САМОИСТЯЗАНИЕ КАК ПРОЯВЛЕНИЕ СТРАХА
Природа всегда сохраняет свое превосходство над
человеком: природные явления оказывают
непосредственное влияние на ход жизни. Природа предстает
то величественной и милостивой, то страшной и
беспощадной. Будучи обожествленной, она сохраняет
ужасные образы гнева, угрозы, суровой кары, смерти,
что вызывало у древнего мексиканца чувства
неполноценности и приниженности. Он молится также из-за
страха. Прибегая к самоистязанию, он как бы
моделирует поведение богов, надеясь обрести тем самым
их расположение. Переводчик Ватиканского
Латинского кодекса 3738 рассказывает, что однажды в
легендарной Туле в течение четырех долгих лет не
было дождей, голод мучил и косил людей. Тогда
Кецалькоатль, испытав глубокое чувство страха, с
целью умилостивить богов прибег к посту и
самоистязанию и добился своего: у его ног появилась ящерица
и дала ему понять, что проклятье небес скоро будет
снято и наступит время изобилия. И земля, та самая,
которая в течение стольких лет была бесплодной,
начала давать плоды. Монах Диего де Ланда
рассказывает, что у майя имелся обычай укрываться в
жилых помещениях, когда над землей всходила
Венера или Тлауискальпантекутли65. Их охватывал
страх при мысли, что этот бог, едва вышедший из
мира теней, может наслать на них болезни. И чтобы
избегнуть опасности, майя прибегали к
самоистязанию и покаянию.
САМОИСТЯЗАНИЕ КАК СРЕДСТВО
ДИСЦИПЛИНЫ И ЕДИНЕНИЯ
Обычай воспитывать человека в духе суровости и
одновременно давать ему тонкое понимание этики,
искусство, с каким это делалось, буквально поразили
первых монахов, появившихся в Месоамерике. «Нич-.
то,— говорит падре Акоста,— не вызвало у меня
такого восхищения и не показалось мне столь
достойным похвалы и упоминания, как прилежность и
порядок, соблюдаемые мексиканцами при воспитании
их детей»66. Опасения, как бы страсти не овладели
человеком (в чем постоянно наставлял
Кецалькоатль), заставляли родителей, жрецов и правителей
ставить задачу «воспитания и выращивания» нового
поколения на одно из первых мест. Эта задача, в
формулировке которой были заложены
определенные философские концепции, на языке науатль
именовалась Тлакауапауалицли; ее важнейшим аспектом
было включение нового поколения в жизнь общества
и в борьбу за его высшие цели. С очень раннего
возраста ребенка приучали умерять свой аппетит,
постепенно уменьшая норму его дневного рациона;
точно так же его приучали блюсти умеренность во
всем остальном.
День рождения Солнца—Аау. Аау — это сама поверхность
таблицы. Божество с черепом вместо шлема, с амулетом из глаза
мертвеца и с «траурными кругами на теле» восседает на мировом
троне. Перед ним, преклонив колени и держа в руках сосуд,
стоит бог кукурузы. Белокожий слепой бог с завязанным носом
угрожает жертве, которая видна внизу. Похоже, что это местный
вариант Тескатлипоки — Истлаколиуки — Ишмикильи,
являющегося слепым богом, а также богом холода и восходящей Венеры.
Внизу—жертва, принесенная во имя рождения Солнца. Зелер
полагает, что это воин, поскольку при нем имеется щит и
копьеметалка. Сопровождающие его два животных и два бога,
похоже, также вооружены. Возможно, что жертва олицетворяет
бога рыболовства, чье умерщвление символизирует исчезновение
воды, поскольку образы, связанные с рождением Солнца, в
условиях Мексиканского нагорья, естественно, выступают как
противники дождя и воды.
Дрезденский кодекс, с. 50; культура майя, постклассический
период. Дрезденская библиотека, ГДР.
198

®0'!Ш  mt

Самоограничение и самопознание, похоже, были
главными характерными чертами духовного мира
мешиков. Самоистязания чуть ли не с колыбели
являлись проявлением дисциплины и неизбежно
влияли на характер людей. В Калмекаке дисциплина
внедрялась среди детей самыми суровыми
средствами, одним из которых было самоистязание,
использовавшееся как наказание и как метод воспитания
покорности. «В полночь все поднимались и шли на
молитву. А того, кто не поднимался и не просыпался,
наказывали, вонзая колючки кактуса в уши, в грудь,
в мускулы и в ноги»67. Ребенок был обязан
привыкнуть к этим наказаниям, чтобы позже практиковать
их на самом себе.
Концепция предопределения и жертвоприношения во
имя политической и духовной гегемонии мешиков
составляла становой хребет формы их бытия и
мировоззрения. Юных мешиков воспитывали в духе
повиновения любому вышестоящему лицу, будь то
отец, жрец или правитель, причем дисциплина
послушания была столь строга, что они всегда
соглашались с любым телесным наказанием, каким бы
мучительным оно ни было. Благодаря этому народ
превратился в единую монолитную силу —
послушную, преданную и фанатичную, но в то же
время — чувствительную, творческую, обладающую
чувством собственного достоинства.
ФОРМЫ И СПОСОБЫ РИТУАЛЬНОГО ОЧИЩЕНИЯ
Пытаясь освободиться от всех своих низких и
мрачных качеств и испытав в своем стремлении к свету
победы и поражения, человек древней Мексики
начинает проявлять большое усердие в том, чтобы
найти наиболее действенные формы воспитания
людей, включая скрупулезно разработанные и
эффективные формы физического воздействия.
С целью конкретизировать общий смысл ритуалов,
символики и концепций самопожертвования здесь
воссоздается зримый образ, составленный из всех
имеющих отношение к теме иероглифов, которые
встречаются в различных кодексах.
В качестве центральной фигуры изображается
обнаженный человек, который после удовлетворения
своих самых низких прихотей находится в жестоком
противоборстве с самим собой и испытывает
действие механизма психологического самоанализа. Он
надел петлю себе на шею в знак готовности и
способности к освобождению от вины. Он стоит
напротив храма, в котором свершаются ритуальные
обряды. В полночь, о чем свидетельствует знак
ночного неба, должен произойти акт искупления. У
персонажа, готовящегося к самоистязанию, имеется
мешочек с душистой смолой, с копалем (копальшики-
пильи), свидетельствующим о его приверженности к
культу бога Кецалькоатля — инициатору, наставнику и
проводнику всех подвергающихся самоистязанию во
имя очищения. В одной руке он держит колющий
инструмент из кости (омитль), используемый для
ранения наиболее чувствительных частей
человеческого тела.
Иногда для этой же цели используется уицтли (шипы
магея), острие которого вызывает еще большую боль
и кровотечение. Существуют и другие, более грозные
орудия: меч из обсидиана (ицтли) и каменный нож
(текпатль). Вспомогательным предметом,
выполняющим одновременно символическую функцию во
время церемонии, является изготовленный из хлопкового
волокна мяч, в котором во вколотом виде хранились
шипы. Появление капли крови (эштли) указывало на
то, что жертвенный акт состоялся. Кровь, имеющая,
по мнению мешиков, цвет жизни, как бы наполняла
собой причудливые пространства дворцов Тепантит-
лы и Атетелько—таков постоянный символ,
подчеркивающий значение самоистязания. Кровь в форме
капель или потока обязательно должна была
появляться как жертвенное послание богам. Кровь
собирали в специальный сосуд (куаушикальи), и любое
простое изображение ее на рисунках напоминало о
священном долге очищения через самоистязание.
Будучи большими мастерами рисунка, науа
вперемежку с изображением жертвенных церемоний
рисовали кровоточащие сердца и раковины. В качестве
символа самоистязания они пользовались также
образом желтой змеи, испещренной черными
кружочками, воспринимаемыми как раны, нанесенные
дротиками. Имелось множество форм изображения разного
рода язв, нарывов и увечий: глаза на языке змеи,
расчленяемой на части с помощью жертвенного
дротика, символизируют раны, нанесенные
священной стрелой; трагедию Эдипа напоминают вышедшие
из орбит глаза Шолотля, пережившего сходную с
эдиповской эпопею подсознательного ощущения и
боли. Два персонажа занимаются самоистязанием,
вырывая друг у друга глаза в качестве расплаты за
вину. Множество символов составляют целый
трактат, описывающий религиозно-психотерапевтические
процессы, сопутствующие самоистязанию. Огненный
дождь символизирует пожар страстей, а также
тяжелую боль человеческих жертвоприношений, кроме
того, этот знак в сочетании с другими дополнял
образ очистительного самоистязания.
Колотль (скорпион), будучи животным,
принадлежащим Тонатиу, обладает свойством раздувать страсти.
В то же время он является к наказуемому и обжигает
ему кожу, помогая таким образом добиться умертвле-
ния плоти, чтобы сделать ее нечувствительной к
боли. Растения сакатапоельильи и малинальи—это
символы злобы, дряхлости, смерти, греха, ведущего к
самоистязанию, а также эфемерности и
непостоянства. Представляя собой вещество, способное и
сгорать и исчезать, эти растения как бы намекают на
возможность уничтожения выявленной вины.
Барабанная палочка (мичакауастли), использованная для
зажигания огня, символизирует источник тепла во
время сексуального акта. Часто она изображается
перед знаком самоистязания.
Огненная змея Шиукоатль символизирует наивысшее
200

болевое ощущение во время жертвоприношения. Две
красные змеи, завившиеся в форме раковин и
лежащие возле черепа, намекают на кровь, принесенную в
жертву богам и снимающую с грешника его вину. Все,
что может гореть: шипы, колючки, высохшая трава на
пашне — все имеет отношение к самоистязанию.
Смерть, кимистли,— это знак наибольшего
драматизма и наибольшей угрозы, а также указание на то, что
ожидает грешников, если они будут упорствовать в
своих проступках и заблуждениях. Об этом же
напоминает ряд других иероглифов*, означающих
жертвенный флажок (амапамитли), знамена принесенных
в жертву (пантояуальи), каучуковый шар (олтелолот-
ли), используемый как мяч для «игры смерти и
возрождения», столь популярной в церемониальных
центрах доиспанской Мексики. В этой игре Шолотль
приносил себя в жертву, чтобы дать жизнь Солнцу.
Знак цветка указывает на достижение желаемого
перерождения: тяжесть вины, угрызения совести,
позывы страсти преображаются (через
самоистязание) в духовный расцвет, в победу над своими
собственными недостатками. Дротики и цветы,
изображенные вместе, напоминают, что боль несет
очищение; цветы на спине — напоминание о
перенесенном мученичестве. Птица, опускающаяся к
жертвенному сосуду, символизирует собой возвышенность
духа, который приближается к земле, чтобы блистать
затем в человеке. Птица, принимающая цветок,
также намекает на перенесенное мучение. И все эти
символы смешиваются в один, представляющий
собой важнейшее проявление идеи самоистязания, в
чалчиуитль (яшма) — зеленый камень, омываемый
потоком воды {атль), что в целом образует понятие
«драгоценная вода», которое в свою очередь
означало кровь жертвоприношения — акта мученичества и
очищения человеческого существа.
САМОИСТЯЗАНИЕ КЕЦАЛЬКОАТЛЯ
Итак, утвердив принцип принесения в жертву самого
себя (то есть самоистязания) в качестве средства
дисциплины и самоконтроля во имя
совершенствования, Кецалькоатль сам лично должен был испытать
его в максимальных масштабах вплоть до отказа от
самого себя, до материального самоуничтожения во
имя достижения очищения и превращения в бога. Все
это призвано было посеять в его народе идеалы
совершенства и самодисциплины68.
В зданиях, где шло обучение и воспитание детей (Калмекак и
Тепучкальи), часто — и днем и ночью — совершались обряды
самоистязания. От архитектуры этих зданий веет холодом,
суровой дисциплиной, даже жестокостью. Внутренние тесные
помещения использовались для покаяния. Здесь укрощался дух и
страсти.
Развалины Калмекака. Культура матлалцинка, постклассический
период. Калиштлауака, штат Мехико.
* Правильнее в этом случае было бы говорить не об иероглифах, а об
идеограммах.— Примеч. пер.

ЭЛЕМЕНТЫ  И  СИМВОЛЫ  САМОИСТЯЗАНИЯ
 Г*-  с 	     "‘ 	Уц 	~лсл~1- 	,.
 °  Л/СЬ  Ortft  М  О'П  П/0Д\  on  л  олопппллп/
 —&
1  VC  С
 по  л  л  П  П«*л  й  л&к®»  V  с  С(@Г)Э  •5  >  ft  ft  nft*  6 	}? 	“S 	«
 (3
 <й
 М//
 сГ>
 <ВД
 QJ
 в
 3
 (3
 *1
 °nu>
П  г
лг»  |
 о  о\
 ХРАМ  (ДОМ  ТЕНЕЙ)
 ФИГУРА  С  ПЕТЛЕЙ  НА  ШЕЕ
 СНОП  ТРАВЫ
 ЖЕРТВЕННЫЙ  ФЛАЖОК
 СКОРПИОН
 КАПЛЯ  КРОВИ
 МЕШОЧЕК  ДЛЯ  КОПАЛЯ 	СОСУД 	ДЛЯ 	СЕРДЕЦ
 ПРИНЕСЕННЫХ  В  ЖЕРТВУ
 КРЕМНЕВЫЙ  НОЖ
 ПОТОК  КРОВИ
 ЖЕЛТАЯ  ЗМЕЯ 	ПТИЦА,  СПУСКАЮЩАЯСЯ
 С  ЧЕРНЫМИ  КРУЖКАМИ  НА  КОЖЕ  К  ЖЕРТВЕННОМУ  СОСУДУ
 ЗНАМЯ  ЛЮДЕЙ,
ПРИНЕСЕННЫХ  В  ЖЕРТВУ
 е  с  с-
 „С  &  С
 Э  =>  рп  п  о  е  с®3/  О  \>  и  у  <■  с. 	э 	о 	с 	О 	0"и,и 	V 	ь 	О 	U
 "0"
 I  U  О  U  О  V»  V  v
 I'OuMe
 ^UUUUUUI

©
 ОГНЕННЫЙ  ДОЖДЬ
 КРОВОТОЧАЩЕЕ  СЕРДЦЕ
 КРОВЬ  ЖЕРТВОПРИНОШЕНИИ
 («Драгоценная  вода»)
 ШИПЫ  МАГЕЯ
 ЦВЕТЫ  НА  СПИНЕ
 СМЕРТЬ
 ЦВЕТОК
 ОГНЕННЫЙ  ЗМЕЙ
 ПТИЦА,  ПОЛУЧАЮЩАЯ  ЦВЕТОК
 ЗМЕЯ  В  ФОРМЕ  РАКОВИНЫ
 КОЛЮЩИИ  ИНСТРУМЕНТ  ИЗ  КОСТИ
 ДРОТИК,  УКРАШЕННЫЙ  ЦВЕТАМИ
 СТРЕЛА
 л  с
 Ti  *  -М 	С 	-Ж 	V 	V 	ч- 	г.
 ^
 о  ц 	U 	V 	и 	и
 К
 ри  о<

ТРАГЕДИЯ
Именно в тот момент, когда культура достигла
блестящего расцвета, а народ—высшего проявления
тольтекайотля, тольтеки вдруг пошли вниз, к своей
гибели, завершая неумолимый цикл, поскольку
история всех культур показывает, что расцвет
обязательно сменяется упадком. В тот момент, когда культура
еще находилась в зените своего развития и была
полна сил, ее вдохновитель Кецалькоатль начал
проявлять признаки слабости перед лицом своих
врагов, адептов культа Тескатлипоки. А это
повлекло за собой катастрофу.
ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЯ
Взойдя на самый высокий холм Тулы, мудрейшие из
жрецов уловили неблагоприятное дуновение ветра и,
подобно хранителям дельфийского оракула,
облачили свои мысли в мрачные предсказания. Даже сам
Уэмак-Кецалькатль заявил: «...пройдет пятьсот лет, и
унаследует царство некий владыка при поддержке
одних и при сопротивлении других... вначале его
царствование будет праведным и справедливым; но в
конце на него обрушатся невежество и несчастье, и
погибнет царство Тула». Кецалькоатль возвестил, что
«у кролика вырастут рога, у колибри — петушиные
шпоры; что камни дадут плоды, святость храмов
будет осквернена самими жрецами, которые опозорят
себя похотливыми сношениями с женщинами. Придут
бури и ураганы, и одно за другим последуют
страшные разрушения»69.
Общественная неустойчивость, определяемая экологическими
изменениями, космическими явлениями, эпидемиями и даже
политическими кризисами, находила свое выражение в отчаянии,
охватывающем массы народа; будущее представлялось
загадочным и страшным для тех, кого уже охватывал ужас массовой
паники.
205

Уэмак надеялся при этом, что часть жителей Тулы
поддержат созидательную деятельность правителя, в
то время как другие будут критиковать его слабости.
А между тем критика и мрачные предсказания вели к
снижению престижа жрецов, что угрожало прогрессу
народа. Выросло количество грехопадений, которые
в свою очередь открыли дорогу силам разрушения.
Зловещие животные, расплодившись, стали
знамением возвращения подавленных было низменных
инстинктов. Коррупция охватила даже жрецов, этих в
прошлом строгих и морально неуязвимых
руководителей, превратившихся теперь в лидеров движения,
дробящего на куски таблицу устоявшихся ценностей.
Кецалькоатль, наблюдая всеобщее разложение и
разнузданность, изнуренный искушениями и
поддавшийся народным страхам, стал впадать в состояние
галлюцинации:
«Однажды вышел в сад и увидел проклятое
знамение в виде кролика с оленьими рогами.
После этого он увидел колибри, который вился возле
цветов и пил их соки, и были у него шпоры петуха»70.
Одно из знамений было такое: «Белый сокол, истаку-
иштли, голова которого была надвое рассечена
стрелой, во время парения на небольшой высоте
задержался над тольтеками... и стали плакать указанные
тольтеки»71. Птица, которая во время полета
поднималась вверх, символизировала возвышенность духа.
Однако ее полет с разбитой головой над
многочисленными людскими толпами был воспринят как
полет самого духовного вдохновителя Народа, то есть
самого Кецалькоатля, предвещающего народу гибель.
Тольтеки пришли в отчаяние, осознав зыбкость своей
судьбы в будущем и почувствовав возможность
возврата от своего блестящего настоящего к мрачному
прошлому. Знамения, предвещающие разрушения и
уничтожение, начали сбываться. Сакатепек, холм,
покрытый травой, вдруг загорелся среди ночи. А
трава, растущая на холмах, в случае ее сожжения
становилась символом смерти. И тогда тольтеки
почувствовали, что приближается конец блестящей
эпохи, достигнутой в результате воздержания.
Багряный отблеск пламени, тот, который ранее
символизировал мудрость, теперь поменял свой смысл и стал
означать разнузданность страстей, обусловившую
умственное отчуждение. Поэтому стали говорить:
«Тольтеки, все кончено, мы должны уйти, должна
уйти община тольтеков, поскольку были такие
знамения. И что же? Куда мы должны уйти? О, несчастные
мы, да обретем наш дух!» Но в ответ на их стенания
из туч обрушился каменный дождь, и с неба прямо на
Чапультепек — Куитлапилько опустился громадный
жертвенный камень, течкатль. И это привело
тольтеков в ужас.
206
УПАДОК ТУЛЫ
В обстановке хаоса, подтачивающего основы толь-
текской морали, начинаются восстания магов Тескат-
липоки, «затуманенных зеркал», проповедников
греховных искушений, ненависти и враждебности плебса
против Кецалькоатля и его принципов. «Тогда
начались войны. В одном из зернохранилищ сгнил маис, а
на одном из холмов нашли необычайно красивого
белокожего ребенка-блондина, которого взяли, чтобы
показать царю. После того как царь им полюбовался,
он приказал отвести его обратно. Но тут у ребенка
начала гнить голова, и от распространяемого ею
зловония люди стали умирать. Тольтеки хотели убить
его, но никто этого не сумел сделать... Страшная
чума обрушилась на страну, и множество народу
погибло»73. Затем, как бы подтверждая
справедливость боязни всего женского, появились зловещие
женщины, которые еще больше усилили состояние
хаоса. В том месте, куда упал с неба «течкатль»,
стала прохаживаться какая-то старуха, продавая
бумажные флажки. Те, кто, не выдержав гнетущей
обстановки решал уйти из жизни, покупал у нее
флажок; затем она уводила его к течкатлю и там
убивала. Говорят также, что все пищевые продукты
приобрели кислый вкус и никто не мог ими питаться.
Все эти рассказы свидетельствуют о том, что
тольтеки переживали период глубочайшего упадка, полного
идейного разброда и падения всех ценностей.
Набирала силу главная дилемма существования: «Стоит
ли жизнь того, чтобы жить?» Однако единственным
ответом на этот вопрос были акты отчаяния, которое
вело людей на «течкатль», где смерть убивала и
тоску и смятение. Под влиянием такой обстановки с
растущей силой проявляется двойственное
отношение мужчины к женщине, что ведет к возникновению
фалоцентрической и воинственной культуры: чем
больше мужчина завидует женщине, тем больше он
желает овладеть ею. Столкнувшись с проблемой
желания и отказа, мужчина изобретает любопытный
метод: он превращает женщину в предмет
развлечения, избегая тем самым ответственности, которую
налагает на людей любовь. Старуха могла
символизировать отрицательные и дурные аспекты
материнства. Вспомним, что этот отрицательный образ
является отправным пунктом для игр, сказок и преданий,
в которых изображается мать-женщина, пришедшая
из мира хаоса, созданного сновидениями и грезами
человека. Мифологические образы женщин,
способных сбросить мужчину с заоблачных высот на землю
и соблазнить его, весьма многочисленны. Это полный
Когда перед лицом навязанных извне обстоятельств ослабевают
внутренний покой, терпимость и силы, способные одолеть
враждебность ситуации, то наибольшее влияние на человека
оказывает вера в его зависимость от воли богов. Рождается
необходимость верить в покровительство сверхъестественных сил.
Глиняная головка, Западная культура. Музей г. Тепостлана. Из
собрания Карлоса Пельсера.

трагизма  образ  матери  Коатликуэ,  ревнивой  Койол-
шауки  (сестры  Уицилопочтли),  искусительницы  Ишку-
ины,  грубой  и  двойственной  Чиуакоатль,  женщин,
участниц  «Войны  толстух»,  которые  убивали  мужчин
магической  силой  своего  влагалища,  предварительно
ослепив  их  молоком  из  своей  груди,  и,  наконец,
старуха,  которая  появляется  как  зловещее  знамение
в  рушившейся  Туле-Шикокотитлане.
 Несчастья,  следовавшие  одно  за  другим,  угнетали
душу  тольтекского  народа,  вызывали  в  ней  депрес¬
сию.  Знамения  и  пророчества  стали  чуть  ли  не
единственной  формой  познания  близкого  и  далекого
будущего,  и  народ  полностью  отдал  себя  во  власть
гибельного  хода  событий.  Единственное,  что  можно
было  еще  пожинать,—  это  страдания;  запасы  продук¬
тов  подошли  к  концу,  разложилось  индивидуальное  и
общественное  сознание.  А  между  тем  жрецы,  служи¬
тели  бога  Тескатлипоки,  используя  хитрость  и  кол¬
довство,  еще  больше  увеличивали  хаос.  Появился
жрец  Тлакауэпан.  На  его  руке  танцевала  маленькая
кукла.  Когда  об  этом  узнали  жители  Тулы,  они
толпой  ринулись  к  нему,  толкаясь,  давя  друг  друга
насмерть.  Вдруг  кто-то  громогласно  призвал  забить
жреца  камнями.  Едва  он  умер,  как  его  труп  тут  же
стал  распространять  зловоние  и  заразу,  от  которой
погибло  множество  людей.  Совместными  усилиями
десятков  людей  пытались  унести  за  пределы  города
его  труп,  но  он  оказался  настолько  тяжелым,  что  его
невозможно  было  сдвинуть  с  места.  Тогда  жрец
Титлакауиан,  разукрашенный  золотыми  перьями,  по¬
советовал  ради  уменьшения  размеров  бедствия  как
можно  больше  петь  и  танцевать  под  звуки  музыки.  И
пробудился  мир  разнузданных  страстей.  Одни  в
пьяном  состоянии  падали  в  провалы  и  ямы,  другие
погибали  от  охватившего  их  безумства.
 Тольтеки  оставили  точные  указания  того,  что  жрецы,
почитатели  Тескатлипоки,  были  противниками  Ке-
цалькоатля  и  их  целью  было  подорвать  и  извратить
учение  этого  правителя.  Их  поэтому  обвиняют  в  том,
что  именно  они  принесли  народу  бесчисленные  тре¬
воги  и  страдания.  Символическим  языком  коллектив¬
ного  подсознания,  выраженного  в  мифе,  говорится,
что  они  подчиняли  людей,  манипулировали  ими,  как
жрец  Тлакауэпан  своей  куклой,  танцевавшей  на  его
руке.  На  какой-то  момент  пробуждается  разум  и
раненое  сознание  народа,  когда  он  понимает,  что  его
завлекли  в  оргию.  И  он  чувствует  себя  виновным  за
разгул  страстей.  Видя  такую  реакцию,  другой  жрец
обращается  к  народу  с  проповедью:  «Люди,  начинай¬
те  движение.  Подданные,  вы  должны  идти  в  страну
 Настроения  фатальности  и  обреченности  во  время  упадка  Тулы
нашли  свое  выражение  в  женских  образах,  символически  отож¬
дествляемых  со  Злым  Началом.  Миф  превратил  женские  и
материнские  качества  в  идеи  обмана,  искушения  и  смерти.
 208

плавучих  садов  и  трудиться  там»74.  Но  когда  все
собрались,  чтобы  отправиться  в  чудесную  землю,
жрец  стал  разбивать  им  затылки.  Большие  потери
•понесли  тольтеки;  казалось,  все  потеряно  в  этом
мире  вины  и  боли,  безумия  и  смерти.  Угнетаемый
бредовыми  идеями  и  бедствиями,  народ  не  считал
себя  ответственным  за  происходящее  и  нарушение
привычных  норм  общежития  приписывал  действию
сверхъествественных  магических  сил  и  колдовству.
Падение  Тулы  было  предопределено  полностью,  и
жрецы  собрались  с  целью  организовать  заговор  про¬
тив  Кецалькоатля.  Они  осуждали  запрет,  наложен¬
ный  им  на  принесение  людей  в  жертву,  утверждая,
что  человеческие  жертвоприношения  необходимы,
чтобы  умилостивить  богов;  высмеивали  его  собран¬
ность,  воздержанность  и  прямоту.  Завидуя  популяр¬
ности  Кецалькоатля  в  народе,  они  старались  выис¬
кать  его  слабые  места  и  строили  планы  о  его
низложении.  Они  говорили:  «Нужно,  чтобы  Кецалько¬
атль  удалился  из  города;  мы  будем  жить  в  нем».  Они
говорили:  «Приготовим  вино  из  магея,  дадим  его
Кецалькоатлю;  когда  он  станет  пьяницей,  то  уже  не
будет  вызывать  к  себе  благоговейного  чувства».  И
Тескатлипока  повелел:  «Дайте  ему  его  собственную
плоть».  Прибегнув  к  большим  хитростям,  они  зама¬
скировались  под  стариков  и  добились  встречи  с
Кецалькоатлем.  Он  спросил  их,  кто  они  такие  и
откуда  пришли,  на  что  один  из  стариков  ответил:
«Сын  мой,  жрец,  я  твой  слуга.  Я  пришел  от  склонов
горы  Ноноуалько.  Брось  взгляд  на  свою  плоть!
Посмотри,  какая  она,  посмотрись  в  зеркало!»  На
мгновение  увидев  себя  в  зеркале,  Кецалькоатль
пришел  в  ужас  и  сказал:  «Если  бы  мои  подданные
увидели  меня  сейчас,  они  заставили  бы  меня  бежать
отсюда!  Никогда  больше  не  увидят  меня  мои  слуги,
здесь  во  дворце  я  буду  жить  в  одиночестве»75.  Дело
в  том,  что  дисциплина  духовной  красоты  нанесла
сильный  ущерб  его  физической  эстетике.  Увидя,  к
чему  его  привели  постоянные  самоистязания,  он
почувствовал  сострадание  к  себе  и  испугался  самого
себя.  Но  зеркало  было  предложено  Кецалькоатлю  не
только  для  того,  чтобы  он  увидел  свой  физический
облик.  Зеркало  позволяет  человеку  сконцентриро¬
вать  свое  внимание  на  себе  самом,  оно  открывает
тайные  перцепции,  которые  содействуют  переходу
подсознания  в  сверхсознание:  вид  тела,  жесты,  выра¬
жение  чувств  на  лице  —  все  это  обнажает  перед
человеком  самые  интимные  стороны  его  собственно¬
го  бытия.  Эта  вторая  (и  непознанная)  часть  своего
собственного  «я»,  подавленная,  но  продолжающая
жить,  заставила  его  задаться  вопросами:  «И  это  я?  И
только  форма  то,  что  я  вырабатывал  в  себе?»  Когда
проблемы  существования  и  созидания  возникают  в
 Злые  дела,  совершенные  жрецами  культа  Тескатлипоки,  вызвали
опасные  эпидемические  заболевания  среди  тольтекского  народа.
Чума  способствовала  триумфу  нового  культа.
 211

процессе  самоанализа  впервые,  то  зарождаются  сом¬
нения,  смятение,  неуверенность  в  своих  силах,  чув¬
ство  отчужденности.  Душевная  уравновешенность  об¬
ретается  вновь  только  после  долгого  раздумья,  кото¬
рое  позволяет  заново  познать  самого  себя  и  в  новом
порядке  расположить  все  ценности.  Кецалькоатль  в
испуге  отшатнулся  от  зеркала.  Тогда  мастер  по
изготовлению  плащей  и  украшений  из  перьев,  нося¬
щий  имя  Чимекатль,  из  перьев  птицы  кецаль  сделал
для  него  наряд,  покрывавший  его  тело  от  плеч  до
пояса,  затем  маску  из  бирюзы  и  вновь  дал  ему
зеркало.  Этим  Чимекатль  способствовал  появлению
черт  нарциссизма,  самовлюбленности  (ранее  подав¬
ляемой)  в  характере  Кецалькоатля,  и  последний  смог
выйти  из  затхлой  каморки,  в  которой  он  скрывался.
Не  удовлетворившись  достигнутым,  решили  пригла¬
сить  его  на  распитие  пульке.  Сначала  Кецалькоатль
отказывался,  затем  уступил  перед  соблазном.  Прав¬
да,  он  взял  с  собой  своих  телохранителей,  но  затем
он  сделал  неверный  шаг,  перестав  прислушиваться  к
их  предупреждениям.  Участники  пиршества  выпили
по  пять  больших  кубков.  В  состоянии  полного  опьяне¬
ния  Кецалькоатль  приказал  позвать  свою  старшую
сестру  Кецальпетлатль,  девственницу,  которая  пости¬
лась  в  Ноноуалько,  дал  волю  инстинктам  и  совершил
 акт  кровосмесительства.  Во  время  этого  нарушения
девственности,  обета  безбрачия  и  аскетизма  духов¬
ная  сила  и  светлый  ум  Кецалькоатля  как  бы  погасли.
Сближение  во  время  оргии  затемнило  его  психику;
его  дух  восстал  против  длительного  подавления
тенденции  к  эротизму,  что  и  привело  к  развязности  и
несдержанности.  Позже  пришли  осознание  случивше¬
гося,  разочарование  в  себе  самом,  крушение  всех
моральных  ценностей.  Его  голос  потом  долго  рождал
лишь  стенания,  солнце  высоких  идеалов  скрылось  во
мраке;  отсвет  содеянного  нанес  незаживающую  рану
сознанию  Кецалькоатля,  породив  в  нем  чувство
виновности.
 «Да  не  будет  зачтен  этот  день  в  моем  доме,
мое  тело  испачкано,  словно  земля,
в  нем—лишь  скорбь  и  печали  раба.
 Никогда  больше  жизнь  не  вернется  ко  мне!»76
 К  печальным  песнопениям  и  стенаниям  Кецалькоатля
присоединились  голоса  его  слуг  и  подданных.  Кецаль¬
коатль  превратился  в  змею,  извивающуюся  в  мире
низких  страстей;  в  этот  день  страданий,  угрызений
совести  и  болезненного  раскаяния  Кецалькоатль  был
человеком  слабым  и  грязным,  как  земля.  Акт  крово¬
 212

смесительства  пробудил  кровосмесительные  инс¬
тинкты,  свойственные  любому  человеку  в  связи  с
его  обладанием  своей  матерью.  Какую  бы  форму
кровосмесительство  ни  имело,  оно  обязательно  на¬
ходит  свое  отражение  в  проблеме  слияния  —  отде¬
ления,  желания  возвратиться  в  утробу  матери  и  тос¬
ки,  порождаемой  индивидуализацией  личности.
Кецальпетлатль  на  какой-то  момент  становится  «та-
ter-imago»  (то  есть  «образом  матери».—  Ю.  3.).  Од¬
нако  с  какими  бы  сложными  явлениями  ни  был  свя¬
зан  акт  кровосмесительства,  он  порождал  ощущение
виновности,  необходимость  покаяния  и  максималь¬
ного  самонаказания.  Кецалькоатль  считал  недопус¬
тимыми  свои  собственные  проступки,  столь  проти¬
воречащие  этике  его  народа  и  увеличивающие  хаос
в  стране.
 «Ах,  меня  моя  мать  воспитала,
 У  которой  змеи  на  юбке.
 Был  я  сыном  достойным,  теперь  же
я  рыдаю  и  только  рыдаю»  *77.
 «...  Укройте  все,  спрячьте  все,  что  мы  открыли:
и  богатства,  и  радость,
и  достояние,  и  хозяйство!»76
 Прежде  чем  отправиться  в  путь,  Кецалькоатль  прика¬
зал  сжечь  все  дома,  украшенные  золотом,  серебром
и  красными  раковинами.  Произведения  тольтекского
искусства  и  все  ценности  он  приказал  спрятать  в
отдаленных  местностях,  в  горных  пещерах  или  пропа¬
стях,  полагая,  что  сами  по  себе  произведения  искус¬
ства  не  представляют  никакой  ценности,  если  творец
не  наслаждается  их  красотой  и  совершенством.
Похоронив  свое  собственное  величие,  Кецалькоатль
начал  свой  поход.  Это  эпическое  бегство  напоминает
нам  момент,  когда  царь  Эдип,  вырвав  свои  глаза,
говорит:  «Скорее  спрячьте  меня,  скорее!  Во  имя
богов,  выкиньте,  изгоните  меня  от  этих  очагов,
убейте  меня  или  утопите,  чтобы  никогда  больше  не
смогли  увидеть  меня»79.
 Итак,  оставив  позади  себя  свое  творение  объятым
пламенем  или  зарытым  в  землю,  превращенным  в
золу  или  в  тайну,  Кецалькоатль  отправился  в  стран¬
ствование,  предоставив  ордам  сторонников  культа
Тескатлипоки  роль  хозяев  и  его  творений  и  того
хаоса  и  трагедии,  которую  они  сами  сотворили80.
 Стихотворный  перевод  Ю.  Зубрицкого.
 213

ОЧИЩЕНИЕ  И  ВОЗРОЖДЕНИЕ
 Тула  покинута.  Деревья,  рождавшие  плоды  какао,
Кецалькоатль  сменил  на  акации,  усеянные  шипами.
Птицы  с  ярким  оперением,  которые  неожиданно
появились  перед  ним,  поднялись  в  воздух  и  направи¬
ли  свой  полет  к  морскому  побережью,  как  бы
указывая  дорогу.  Вслед  за  ним  шли  его  люди,
объятые  печалью.  На  пути  ему  встретилось  дерево,  с
которым  он  сравнил  свое  обессилевавшее  тело.  Он
вынул  зеркало,  посмотрелся  в  него  и  промолвил:
«Да,  я  старик».  Он  набросился  на  дерево,  и  все
камни,  брошенные  им,  застряли  в  ветвях,  как
мертвые  плоды,  как  напоминание  о  том,  что  каждое
живое  существо  в  себе  самом  несет  свою  старость  и
свой  конец.  С  тех  пор  эта  местность  называется
Дерево  Старости.  Затем  он  двинулся  дальше,  спутни¬
ки  сопровождали  игрой  на  флейте  его  путь.  Прибыв  в
другую  местность,  он  решил  отдохнуть.  Сел  на
камень  и  оперся  о  него  руками.  Обернулся  в  сторону
Тулы  и  начал  плакать.  В  Темакпалько  на  земле  он
оставил  следы  своих  ног,  как  бы  подтверждая  этим
свое  существование.  Во  время  своего  похода  он
побывал  во  многих  местах:  через  бурный  и  мутный
поток  он  перекинул  мост,  и  эта  местность  с  тех  пор
прозывается  Каменный  Мост,  а  также  Змеиная  Река;
а  там,  где  он  выкинул  свои  геммы,  местность  называ¬
ется  Поток  Богатых  Каменьев.  Его  пытаются  вывести
из  оцепенения,  просят  возвратиться  в  Тулу,  но
Кецалькоатль  отвечает,  что  он  пойдет  в  местность
красного  цвета,  где  можно  найти  мудрость  через
Высшую  Жертву.  Затем  ему  попадаются  на  пути
жрецы  Тескатлипоки,  вновь  предлагающие  хмельной
напиток.  Выпив  пульке,  Кецалькоатль  падает  от
усталости,  именно  поэтому  этот  район  называется
Место-где-Спят.  Затем  он  достиг  ущелья,  лежащего
между  горами  Монте-Умеанте  и  Мухэр-Бланка.  Здесь
разыгралась  снежная  буря,  и  все  спутники  Кецалько-
атля  замерзли  и  погибли.  Среди  холодных  горных
 215

вершин еще острее стала ощущаться его душевная
боль и еще больше выросло разочарование в самом
себе. Он не искал покоя забвения; он нашел в себе
силы подвергнуться испытанию, снизошедшему в
результате философского раздумья, надеясь
сохранить в сердце божественный огонь и этим
восстановить те ценности и достоинства, которыми он был
наделен вначале. И он направляет свой шаг к морю и
к последнему убежищу человеческих ценностей, к
смерти81.
«Когда он достиг побережья, границ божественного
моря, края сверкающего волнами океана, он
остановился и зарыдал. Он вновь надел на себя свои
украшения: свою накидку из перьев птицы кецаль и
свою маску из бирюзы. Надев эти украшения, он сам
разжег костер, вошел в него и сгорел в нем. По этой
причине местность, в которой сгорел Кецалькоатль,
называется «Сжигающей».
Когда погасло пламя над его пеплом, вверх
поднялось сердце Кецалькоатля. Люди, бывшие там,
рассказывают, что это сердце несли на небо и что оно
вошло в небесный слой; старики утверждают, что
оно превратилось в Утреннюю Венеру и появляется
каждый раз, когда рождается заря. Итак, она
появилась в день смерти Кецалькоатля. Вот почему его
также называют «Тот, кто повелевает зарей»82.
Народ, созданный для творчества и поэзии, выразил
свое чаяние, найдя конец несчастью. Он придал ему
блеск, красочность, патетичность и построил
повествование таким образом, что человек возвращается
к своей чистоте. Образ Кецалькоатля вплетается в
содержание первичного мифа; он обретает величие и
превращается в светило, в бога. Более того,
превращение человека в горящее пламя вовсе не означает
достижения им конечной точки морального
совершенства. Новые пути и новые битвы ожидали
Кецалькоатля, чтобы он мог вступить в противоборство со
своим собственным бытием, найти ему объяснение и
уже в форме высшего разума также испытывать
падения и взлеты. Итак, при жизни человека
возможно судить лишь о том, как он появился и как идет
процесс его становления, после смерти — каким он
был. Ради этого Кецалькоатль должен опуститься в
преисподнюю до самой ее глубины, уйти в мир теней,
проникнуть в самое средоточие своего душевного
хаоса, чтобы найти то прекрасное, что вследствие
ошибок находилось в состоянии плена и угнетения.
Чтобы вызволить это прекрасное, нужно бороться
против гнетущих образов страха, найти силы и
способности стоять бесстрашно и непоколебимо в
момент грозного землетрясения, не забывать о свете в
момент затмения солнца и таким образом сохранять
идеалы и высокие цели.
В Кодексе Борджиа содержится изображение того
драматического момента, когда пепел Кецалькоатля,
собранный в специальный сосуд и отданный богу
Миктлантекутли, «владыке мертвых», вдруг
рассеивается по свету, рождая новую жизнь: жизненное
начало, таящееся в частицах пепла, превращает их в
птиц с ярким оперением (с. 29). Другая гравюра
рисует распадение единого образа Кецалькоатля на
несколько различных и в своей основе одних и тех
же образов. При этом каждый из этих новых Кецаль-
коатлей символизирует выбор направления одной из
сторон света и одновременно вездесущность
Кецалькоатля во Вселенной. Сердце Кецалькоатля,
поднимающееся на небо в огненном шаре, несет на себе
знак кецалькокоуа, то есть двух переплетенных
между собой пернатых змей, что символизирует
противоречивость его характера: чувственный импульс,
которому противостоят разум и сознание (с. 30).
Достигнув преисподней, Кецалькоатль превращается
в Шолотля, «драгоценного близнеца»,
символизирующего Вечернюю Венеру. Шолотль — это порождение
сверхъестественных сил, которое выступает в той
или иной уродливой форме. Он может предстать и в
виде головастика, аксолотля; но он может появиться
и в форме собаки с орлиными когтями, с уродливой
головой, зубами ягуара и глазом, выскочившим из
орбиты, с деформированными членами. Он знаменует
собой ошибки, вырождение, нечто внечеловеческое,
и одновременно именно он вызывает на борьбу мрак
и побеждает его (с. 42).
Таким образом, бытие предстает похожим на
лабиринт, полный отзвуков и зеркальных отражений;
существо повторяется и множится и в результате
действий может уподобиться другим или даже
превратиться в них. Кецалькоатль обладает даром
превращаться в койота, ягуара, Нанауацина (бога-
сифилитика), в красного Кецалькоатля, в черного,
белого, желтого, в белого с красными пятнами, в
Кецалькоатля-жреца, в бога ветра Ээкатля, в
повелителя зари Тлауискальпантекутли, в цесарку Кошо-
литли или Кецалькоатля-колибри. Надев украшения
других богов, он предстает как Кецалькоатль огня
или воды, как солнечный Кецалькоатль, как Кецаль-
коатль-Тескатлипока, Кецалькоатль-Шочипильи или
Кецалькоатль-Мамильшочитль.
Так, непрестанно меняя свой облик, он все дальше
опускается в преисподнюю и встречается с Иски-
мильи, богиней греха, которая на западе наряжается
в пышные одежды черного цвета, а на севере — в
красное платье; здесь Кецалькоатль видит те
возбуждения, которые создают несдержанные порывы, и
познает ту часть самого себя, которая совершала
ошибки (с. 31). Он берется за дротики, чтобы
исцелить болезненные следы греха, страдания от
которых, как это ни парадоксально, можно облегчить
лишь с помощью боли. Двигаясь на юг и спускаясь
все ниже в загробный мир, в Ицкали, то есть в Доме
Жертвенных ножей, он встречается с размноженным
образом Тескатлипоки, того самого завистливого
соперника, который под видом жреца или колдуна
мог поставить перед лицом каждого человека свое
дымящееся, искажающее подлинные черты зеркало.
Повстречав свой антитезис, свою
противоположность, Кецалькоатль тем самым подтверждает и
утверждает свою собственную сущность. Затем он
проникает в Дом Черной змеи, где он ведет беседу
сам с собой перед лицом своего же воплощения
216

КОДЕКС  БОРДЖИА
страница  29
 КОДЕКС  БОРДЖИА
страница  30
 НЕБЕСНЫЙ  МИР
 ТЕТЛЬ
 БОГ  ВЕТРА
 КЕЦАЛЬКОКО'
ДВА  ЗМЕЯ,
ДУХИ  ВЕТР/
 ШИУАПАСТЛИ
 драгоценный
 сосуд  „
 ОСТАНКИ
МИКТЛАНТЕКУТЛИ  КЕЦАЛЬКОАТЛЯ
 ЭЭКАТЛЬ
 ветер  J
 КУАУИТЛЬ
 дерево
 НЕБЕСНЫЙ  МИР
 Нумерация  кодексов
по  Эдуарду  Зелеру
 Кодекс  Борджиа,  миштекская  культура,
классический—постклассический  период
 ТЛАЛОК,
ЗАПАДНЫЙ  БОГ  ДОЖДЯ
 ОСОМАТЛИ
 РДЦЕ  КЕЦАЛЬКОАТЛЯ,
УТРЕННЯЯ  ЗВЕЗДА
 КЕЦАЛЬКОКОУ*
ДВА  ЗМЕЯ,
ДУХИ  ВЕТРА
 КЕЦАЛЬКОКОУА
 НЕБЕСНЫЙ
 МИР
 tvv
 точтли
 МАСАТЛЬ
 микистли
 СИПАКТЛИ
 ТЛАЛОК,
 г  ть  -
 ТЛАЛОК, 	.
 ОСТОЧНЫИ  БОГ  ДОЖДЯ
 КУЭЦПАЛИН
 ЭЭКАТЛЬ 	СЕВЕРНЫЙ 	БОГ 	ДОЖДЯ
 КАЛЬИ  КОАТЛЬ
 НЕБЕСНЫЙ  МИР

НЕБЕСНЫЙ МИР
ТЕТЛЬ
КРАСНЫЙ БОГ ВЕТРА
ЭЭКАТЛЬ
ветер
ЖЕЛТЫЙ БОГ
ВЕТРА
БЕЛЫЙ БОГ ВЕТРА
КЕЦАЛЬКОКОУА,
ДВА ЗМЕЯ,
ДУХИ ВЕТРА
АМАПАМИТЛЬ
ЦИЦИМИТЛЬ
БОГИНЯ
ЗЕМЛИ
ШИУАПАСТЛИ
драгоценный
сосуд
ОСТАНКИ
МИКТЛАНТЕКУТЛИ КЕЦАЛЬКОАТЛЯ
ЦИЦИМИТЛЬ
АМАПАМИТЛЬ
ЧЕРНЫЕ БОГИ ВЕТРА
ЭЭКАТЛЬ КУАУИТЛЬ
дерево
ГОЛУБОЙ БОГ
ВЕТРА
НЕБЕСНЫЙ МИР
КОДЕКС БОРДЖИА
страница 29
НЕБЕСНЫЙ МИР
АКАТЛЬ
ТЛАЛОК ОСЕЛОТЛЬ
ЮЖНЫЙ БОГ ДОЖДЯ КУАУТЛИ
МАЛИНАЛЬИ
ТЛАЛОК,
ЗАПАДНЫЙ БОГ ДОЖДЯ
КОСКАКУАУТЛИ
СЕРДЦЕ КЕЦАЛЬКОАТЛЯ,
УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА
ОСОМАТЛИ
КЕЦАЛЬКОКОУА
ЭЛЬИН
ТЕКПАТЛЬ
КИАУИТЛЬ
ШОЧИТЛЬ
КЕЦАЛЬКОКОУА,
ДВА ЗМЕЯ,
ДУХИ ВЕТРА
ИЦКУИНТЛИ
АТЛЬ
ТОЧТЛИ
МАСАТЛЬ
СИПАКТЛИ
МИКИСТЛИ
ТЛАЛОК,
ВОСТОЧНЫЙ БОГ дождя
Нумерация кодексов
по Эдуарду Зелеру
Кодекс Борджиа, миштекская культура,
классический—постклассический период
ЭЭКАТЛЬ
КАЛЬИ
КУЭЦПАЛИН СЕВЕрный Бог ДОЖДЯ
КОАТЛЬ
НЕБЕСНЫЙ МИР
КОДЕКС БОРДЖИА
страница 30

КОДЕКС  БОРДЖИА
страница  33
 ;оатль,
 £8
 УЭУЭТЕТЕО,
ПРЕДКИ,
ВОИНЫ  (ПОГИБШИЕ
ИЛИ  ПРИНЕСЕННЫЕ
В  ЖЕРТВУ)
 «НОЖ
ИЗ  ЧЕРНОГО
КАМНЯ»
 КЕЦАЛЬКОАТЛЬ
 ШОЛОТЛЬ,  ДЕМОН
С  СОБАЧЬЕЙ  ГОЛОВОЙ

КРАСНАЯ БОГИНЯ ГРЕХА,
ИСКИМИЛЬИ
ЧЕРНАЯ БОГИНЯ ГРЕХА,
ИСКИМИЛЬИ
КОДЕКС БОРДЖИА,
страница 31
КЕЦАЛЬКОАТЛЬ,
ПРИНОСЯЩИЙ ЖЕРТВУ
КОЛОТЛЬ
ИЛУИТЛЬ
АМАПАМИТЛЬ
УИЦТЛИ
ЧАЛЬЧИУИТЛЬ
ТЛАУИСКАЛЬПАНТЕКУТЛИ
СИПАКТЛИ,
КАЙМАН,
ПОВЕРХНОСТЬ
ЗЕМЛИ
КЕЦАЛЬКОАТЛЬ
УЭУЭТЕТЕО,
ПРЕДКИ,
ВОИНЫ (ПОГИБШИЕ
ИЛИ ПРИНЕСЕННЫЕ
В ЖЕРТВУ)
БОГ
«НОЖ
ИЗ ЧЕРНОГО
КАМНЯ»
ШОЛОТЛЬ, ДЕМОН
С СОБАЧЬЕЙ ГОЛОВОЙ
КОДЕКС БОРДЖИА
страница 33

ПИ, *Ц«| J?J !^ЩИМИМЕ, Щы,
ЕРТВУ p l- i| А ЖЕНЩИНЫ-ДЕМОНЫ.
СПУСКАЮЩИЕСЯ
чг tv2J ^^C^t-^Ия 11 Ж. «нож
СИПАКТЛИ, %^vk иисим^ 1^ш1П <ч
КОДЕКС БОРДЖИА,
страница 34
Г J-1 ^# *ЙК^! ЙОУАЛЬТЕКУТЛИ ЙОУАЛЬТЕКУТЛИ
ТЕСКАТЛИПОКА (М ТОНАКАТЕКУТЛИ » V \^AäJ^
ПгЩ^ Jí КАК БОГ ЛУНЫ ¡^ Д КЕЦАЛЬКОАТЛЬ Щ Ш
ТЕМНАЯ ДОРОГ
Ш ЧЕРНЫЙ .Ä-ÄÄ БЕЛЫЙ f*.
ЙОУАЛЬТЕКУТЛИ ЙОУАЛЬТЕКУТЛИ
ЦАЛЬКОАТЛЬ tfcfijk
КОДЕКС БОРДЖИА,
страница 35

ТЕПЕИОЛЬОТЛИ,
ПРИНОСЯЩИЙ ЖЕРТВУ
ЦИЦИМИМЕ,
ЖЕНЩИНЫ-ДЕМОНЫ,
СПУСКАЮЩИЕСЯ
НА ЗЕМЛЮ
БОГИНЯ ЛУНЫ
СИПАКТЛИ,
КАЙМАН,
ПОВЕРХНОСТЬ ЗЕМЛИ
СИУАТЕТЕО,
УМЕРШИЕ
ЖЕНЩИНЫ
БОГ
«НОЖ
ИЗ КРАСНОГО
КАМНЯ»
КРАСНЫЙ ТЕПЕИОЛЬОТЛИ,
БОГ ПЕЩЕР
КОДЕКС БОРДЖИА,
страница 34
ГОЛУБОЙ КРАСНЫЙ
ЙОУАЛЬТЕКУТЛИ ЙОУАЛЬТЕКУТЛИ
ТЕСКАТЛИПОКА
ТОНАКАТЕКУТЛИ
КАК БОГ ЛУНЫ
КЕЦАЛЬКОАТЛЬ
ТЕМНАЯ ДОРОГА
КЕЦАЛЬКОАТЛЬ
ЧЕРНЫЙ БЕЛЫЙ
ЙОУАЛЬТЕКУТЛИ ЙОУАЛЬТЕКУТЛИ
КЕЦАЛЬКОАТЛЬ
НА ОРЛЕ
ТЕСКАТЛИПОКА
ТЛАЧТЛИ, НОЧНАЯ ИГРА В МЯЧ
КЕЦАЛЬКОАТЛЬ
ЙОУАЛЬТЕКУТЛИ
ЙОУАЛЬТЕКУТЛИ,
БОГ НОЧИ
КОДЕКС БОРДЖИА,
страница 35

~sM> ИШИ-* ШОЧИКАЛЬИ,
«f- чальчиуктль Д<Ж«Игов ££ЗЯ
<|$У КРАСНЫЙ АУИАТЕОТЛЬ,
^ %щГ'а<- jfí Б0Г НАСЛАЖЕНИЯ •
H^B far ; *rÉE¿ SÉ ^йЯН 'ИИ
5Д S% *;* _^ш* дом Шей-молний,,
"Л ** 4*3 ШОЛОТЛЬ, ДЕМОН ,
am. С СОБАЧЬЕЙ ГОЛОВОЙ
В РОЛИ БОГА МОЛНИЙ ¿Я
КОДЕКС БОРДЖИА
страница 37
Шву) ^ья&й fei *5St#Wjf I Ш#Ик?
ТЛАЧТЛИ, ИГРА В МЯЧ; |1 ^Пв
ПОРАЖЕНИЕ КЕЦАЛЬКОАТЛЯ
ДЛЯ ПРИНЕСЕНИЯ В ЖЕРТВУ)
••''■»Ли: * ÁI '
КОДЕКС БОРДЖИА

ЧАЛЬЧИУИТЛЬ
ШОЧИКАЛЬИ,
ДОМ ЦВЕТОВ
КРАСНЫЙ АУИАТЕОТЛЬ,
БОГ НАСЛАЖЕНИЯ
ШОЧИКЕЦАЛЬ
ДОМ ЗМЕЙ-МОЛНИЙ
ШОЛОТЛЬ, ДЕМОН
С СОБАЧЬЕЙ ГОЛОВОЙ
В РОЛИ БОГА МОЛНИЙ
КОДЕКС БОРДЖИА
страница 37
МЕРТВЫЙ КЕЦАЛЬКОАТЛЬ
(ПОСЛЕ ПРИНЕСЕНИЯ ЕГО В ЖЕРТВУ)
ПРЕВРАЩАЕТСЯ ТЛАЧТЛИ, ИГРА В МЯЧ;
В ШОЛОТЛЯ-НАНАУАЦИНА ПОРАЖЕНИЕ КЕЦАЛЬКОАТЛЯ
ЦВЕТА КОСТИ
(ПРЕДНАЗНАЧЕННОГО
ДЛЯ ПРИНЕСЕНИЯ В ЖЕРТВУ)
КОДЕКС БОРДЖИА
страница 42

Тлауискальпантекутли. Под кровом этой обители
находятся храбрые воины, погибшие в бою или
принесенные в жертву; над ними возвышается
черный бог, «каменный нож» со всеми символами
самоистязания (колотль, илуитль, амапамитль, уицтли, ку-
итлатль и чалчиуитль). Самоистязания,
совершаемые ими, дают Кецалькоатлю силы и способность
вести борьбу против грехопадений и сил зла, которые
препятствуют восходу солнца и его собственному
возрождению в форме Утренней Венеры (с. 33).
Затем, преобразившись в Красного Тепейольотли,
бога пещер, Кецалькоатль посещает Дом Красной
змеи, чтобы присутствовать на церемонии принесения
в жертву богини Луны Тласольтеотль, поглотитель-
ницы нечистот, которая в обществе Сиуатетео, то
есть женщин, умерших во время родов, и Цицими-
ме, женщин-демонов, угрожает земле своим
колдовством (с. 34). Отсюда, полный отваги и
решительности, он на орле (символ отваги) вместе с Тескатлипо-
кой отправляется в Тлачтли — место для ночной игры
в мяч, где на божественных полях вступают в
смертельное состязание его же различные
проявления. Кецалькоатль дает умереть злой половине
самого себя, символизируемой в виде Кецалькоатля цвета
кости, и благодаря своему поражению на корте
добивается победы (с. 42).
В Доме Цветов (Шочикальи) он вступает в контакт со
всеми персонажами, которые символизирует страсти;
здесь правит Красный Ауиатеотль, бог наслаждения,
который носит чалчиуитль, эмблему
жертвоприношения. В Доме Змей-молний он встречает Шочикецаль,
богиню любви, и Шолотля, который мечет огненных
змей чувственности. Обе части Кецалькоатля
набирают силу, которая струится от храбрых Сиуатетео (с.
37)83. Самоистязание Кецалькоатля-Шолотля в
преисподней протекает в соответствии с ритмом планеты
Венеры, которая переживает цикл, состоящий из
четырех периодов:
1. Закончив пребывание в «нижнем мире», она в
течение восьми месяцев, или 240 дней, существует
как Утренняя Звезда.
2. Затем на три месяца, то есть на 90 дней, она
уходит в «верхний мир».
3. Вновь появляется на восемь месяцев, то есть на
240 дней, как Вечерняя Звезда.
4. Снова исчезает на 14 дней в «нижнем мире», в
преисподней, после чего опять появляется как
Утренняя Звезда, завершая цикл84.
Это свойство Венеры (дополненное ее странным
блеском и движением) способствовало тому, что
народ с помощью магического мышления стал
отождествлять венерианский цикл с жизнью, смертью и
возрождением Кецалькоатля. Когда блеск Венеры
достигает наибольшей интенсивности, вспоминают
годы расцвета Кецалькоатля и Тулы, время, когда
сила героя была неразрывно связана с его
доблестью, добродетелью и творчеством. Когда Венера
приближается к солнцу, блеск звезд,
отождествляемый с престижем Кецалькоатля, уменьшается.
Наконец, наступает драматический момент смерти, когда
свет звезды угасает: свершается акт наказания, и
Кецалькоатль должен идти в преисподнюю, чтобы
обрести познание самого себя, а тем самым — и
очищение. Миф воссоздает его путешествие в мир
теней. Настойчивым стремлением всех великих было
пройти мимо всего эфемерного и преходящего в
человеческой жизни и обеспечить существование
вечных ценностей, которые властвуют и после
смерти. Возрождение — это венец всех трудов и усилий
человека, благодаря им он одолевает саму смерть. И
когда кажется, что уже все завершено, на самом
деле оказывается, что со смертью ничего не
окончено: остается нечто, что обретает новую жизнь, новое
начало и продолжение. Трансцендентность
превращается в символ вечности. Все это имеет прямое
отношение к важнейшим характерным чертам
Кецалькоатля: умерев, он оставил после себя великое
жизненное движение, новое и реформаторское,
перевешивающее и одолевающее те чувства горькой
утраты и конца, которые обычно вызывает смерть
любого существа.
Миф о Кецалькоатле-человеке полностью воплотил в
себе волю к трансцендентности и стремление
управлять ею. Описывая блуждания героя в преисподней,
народ с помощью коллективного сновидения
стремится доказать, что изначальное проклятие — это вещь
прирожденная, в то время как добро—это результат
воли и деяний человека, его упорного стремления к
самосовершенствованию, которое будет длиться до
тех пор, пока он не достигнет идеала.
221

ТРАНСЦЕНДЕНТНОСТЬ
КЕЦАЛЬКОАТЛЯ
 Под  влиянием  Кецалькоатля,  его  религиозных  прин¬
ципов,  методов  его  правления  и  жреческой  практики
в  Месоамерике  развернулось  небывалое  по  своим
масштабам  движение:  пробудилось  горячее  стремле¬
ние  к  трансцендентности,  проснулась  невиданная  ра¬
нее  жизненная  сила,  в  которой  слились  стремления
тысяч  людей,  поставивших  целью  изменить  ход  исто¬
рии.  Преодолев  индивидуализм  посредством  укреп¬
ления  общественного  сознания  и  культуры,  ученики
Кецалькоатля  организовали  непрерывный  процесс
коллективного  творчества  и  в  течение  двух  тысяч
лет  господствовали  в  доиспанской  Америке.
Предписания  и  поучения  Кецалькоатля,  сохраненные
в  легендах  и  подтвержденные  историческим  опытом
народа  науа,  который  как  бы  повторил  похождения
человека,  превратившегося  в  свет  или  в  солнце,
позволили  соединить  воедино  колоссальную  задачу
созидания  с  поисками  путей  внутреннего  совершен¬
ства.  Попытки  же  конкретно  проанализировать  от¬
дельные  части  этого  единого  движения  указывают  на
следующие  идеалы:
 Кецалькоатль  как  бог  движения  тесно  связан  с  Тлалоком.  богом
дождя.  В  своем  перевоплощении  в  Ээкатля,  бога  ветров,  он  дает
движение  тучам  и  дождям.  Пирамида  Кецалькоатля;  теотиуакан-
ская  культура,  классический  период;  Теотиуакан.
 223

ГУМАНИЗМ
Учение Кецалькоатля исходит из убежденности, что
духовные силы проистекают из внутреннего мира
человека и что они могут превратиться в могучую
энергию, способную преобразить природу. Человек
являлся основой и главным объектом его
философской мысли; он полностью признавал ценность
человека и стремился как можно глубже познать его.
Человек рассматривался в качестве центральной
фигуры мироздания, все остальное толковалось как
его окружение. Гуманизм, скрытый в мировоззрении
Кецалькоатля, превратился в приверженность ко
всему человеческому. Этот культ человека развился
в идею коллектива, где каждый индивидуум зависит
от себе подобных и несет за них ответственность.
САМОСОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ
Кецалькоатль, символ возрастающего и восходящего
движения, призывал людей изменить свою природу и
превратиться в новое существо, которое устремилось
бы в свободный полет, соперничая с птицей кецаль.
Стремление к трансцендентности ведет к
постепенному освобождению от мелких страстей и к их
превращению в энергию созидательного труда и
культуры. Идея самосовершенствования находит в
мировоззрении Кецалькоатля тот путь, следуя по
которому человек приобретает опыт в обогащении своего
внутреннего мира, становясь все более
требовательным к себе и обращаясь к вещам и явлениям все
более значительным. Умеряя порывы низменных
чувств с помощью воздержания и постов, тольтеки
воспитывались в обстановке
самосовершенствования, которое включало в себя и болезненные
моменты, но конечной целью которого было превращение
человеческого существа в светоносную силу.
ТРУД
Чувство ответственности, к которому неустанно
призывал Кецалькоатль и которое широко
распространилось по всей Месоамерике, преобразовалось у толь-
теков в глубокое уважение к труду и в прославление
произведений искусства, а также людей,
занимающихся творчеством и преобразованием вещей и
явлений. Ученик Кецалькоатля показывает, что
человеческий дух может воплотиться в материю и
продолжать свое действие в ней, благодаря чему
человек освобождается от неизбежности смерти.
Утвердив понятие «тольтекайотль» как эквивалент
прекрасного, отлично и тонко сделанного, полезного,
древние мексиканцы одновременно вкладывали в
этот термин еще один смысл, связанный с образом
пернатого змея: дух должен не уничтожать материю,
но так повлиять на нее, чтобы она могла
эволюционировать и добиваться трансцендентности, то есть
выйти за свои собственные пределы. Вот почему так
важна эта сфера сочетания противоположностей,
которую символизирует соединение птицы кецаля со
змеей. Следуя земному стремлению к возвышению, все
более укрепляя в человеке сознание, можно
посредством созидательного труда одухотворить
материальный мир. Бытие обретает свой подлинный смысл
лишь в деянии; потребность создавать произведения,
близкие к совершенству, рождает внутреннюю
революцию, с которой начинается путь к
совершенствованию личности. Посредством созидательного усилия
познается неоспоримость превосходства процесса
созидания над застоем и смертью. Труд—это главное
средство эволюции и развития народа и его
культуры.
ЕДИНСТВО
Необходимость духовного развития и морального
обогащения человека, к которым призывал
Кецалькоатль, превратилась затем в общественный долг,
давший цель его жизни и внесший смысл в то, что он
учреждал. Кецалькоатль проповедовал поиски того,
что, вопреки всяким внешним и поверхностным
отклонениям от своей формы и сущности, связывает
воедино непримиримые противоречия. Единство
противоположностей, создающее равновесие,
показывает, что любая диалектика и движение всего
антагонистичного, что кроется в глубине человеческой
природы и самого мироздания, является сущностью
гармонии. Этим же объясняется наличие тенденции к
внешней форме человеческого единства;
сотрудничество и единство людей оказываются выражением
внутренней потребности и перестают быть долгом,
навязанным извне. Единство неотделимо от идеала
гармонии. Кецалькоатль как Кецаль, птица-дух, и как
Коатль, змея-материя, символизирует драматическое
столкновение противоположных тенденций, которые,
гармонично соединившись и превратившись в акт
сознательного творчества, открывают для человека
дорогу к всестороннему развитию личности.
Соединяя в единый поток противоборствующие и
противоположные тенденции, Кецалькоатль указал
правильное направление стихийным силам своего народа и
дал ему соответствующие устойчивые институты.
Символ в форме креста, сопровождающий
изображения Кецалькоатля, указывает на пересечение
противоположных тенденций, а также на точку
совпадения, в которой они находят примирение и начало
гармонии.
ВЕРНОСТЬ И ЧЕСТНОСТЬ
Согласно миропониманию Кецалькоатля, человек,
будучи хозяином своего будущего и участвуя своим
личным и коллективным трудом в мировом разуме,
тем самым несет духовную ответственность за него.
Кецалькоатль лично показывает пример честного
несения этой ответственности и учит своих последо-
224

вателей создавать ценности, распространять,
уважать и оберегать их даже за счет собственной жизни.
В легендах, упоминающих о его роли как правителя,
подчеркивается целостность его убеждений и их
целенаправленность. Кецалькоатль проповедовал
справедливое отношение и к самому себе и к другим.
Честность была возведена в норму жизни. К ней
призывали в священных песнопениях и во время
обрядов, ее подразумевали, творя фрески и
скульптуры, о ней говорили в стихах, кодексах и Уэуэтла-
тольи, и все это для того, чтобы понятие честности
прочно запечатлелось в сознании народа.
МУДРОСТЬ
Свет, который (если верить мифу) вызволил Кецаль-
коатля из подземного мира, был светом мудрости;
его сияние способствовало росту и умножению
знания. Тольтек, закрывавший ранее глаза перед
окружающей действительностью, чтобы сосредоточиться
на познании самого себя, достигает цели благодаря
мудрости, и его сознание обогащается такими
элементами, которые позволяют ему ориентироваться во
внешнем мире. Тлакауапауалистли, то есть искусство
растить и воспитывать людей, тщательно
разработало методы внесения в сознание людей понимания
самих себя и своей ответственности как членов
общества. В Калмекаке, в этом храме мудрости, в
доме Кецалькоатля, шло закрепление концепции
тольтекайотль, которая в свою очередь служила
целям воспитания человека, прилежного в труде,
обладающего тонкими чувствами, способного творить
мудрые и прекрасные вещи. В любом деле —
строительстве дома, создании и укреплении
семейных отношений, в использовании слова поэтом, в
любом виде искусства—требовались тонкие чувства
и мудрость, ведущие к совершенству.
ДИНАМИЗМ
В миропонимании Кецалькоатля человеческое
существо обязано обладать динамичным характером, что
придает жизненность историческим процессам,
поскольку они наполняются творческой деятельностью
человека. Считалось, что мир подчинен принципам
движения, космическим ритмам, циклу смены дня и
ночи, а также действию внутренних сил, которые
одухотворяют существование человека, и не что
иное, как сознание, упорядочивает это движение,
направляя человечество по пути гармонии и
совершенства.
УПРАВЛЕНИЕ
Кецалькоатль появляется на исторической арене в
такой момент, когда условия существования доиспан-
ских народов Мексики могли обеспечить быстрое
культурное и общественное развитие. Нормообразу-
ющий характер его предписаний и решительность его
действий как правителя сыграли большую роль в
упорядочении общественных отношений.
Подчеркнутое внимание к процессам коллективного творчества,
а также к проблемам формирования общественных
учреждений иллюстрирует значение появления
такой силы, которая могла правильно направлять
стремления народа и создать учение активного
отношения к жизни, ориентирующееся на коллективное
творческое созидание.
РЕАЛЬНОСТЬ
В соединении птицы и змеи можно увидеть
отражение вертикального положения человеческой фигуры,
которое связывает явления двух порядков в единую
конкретную возможность: семя с землей, дух с
материей, стремление к идеальному с реальностью.
Змея никогда не оставляет земли, на земле она
находится постоянно, и в этом образе заключена
связь с действительностью, с реальностью. Действия
Кецалькоатля всегда продиктованы реальностью,
материальными условиями бытия, которые он стремится
преобразовать, но которые в силу своей инертности
ставят границы этому стремлению и затрудняют
осуществление идеалов.
НАДЕЖДА
Образ Кецалькоатля олицетворяет эпопею света и
освобождения, и поэтому он вселяет действенную и
осмысленную надежду на то, что можно преодолеть
смерть, пройти мимо нее. Эта надежда представляла
собой особое состояние духа, которое
преобразовывалось в действие, в движение к идеалу.
Все эти идеалы, осуществляемые на практике, стали
повседневным явлением в жизни народов Месоаме-
рики, посеяв семена цивилизации и вырастив буйную
поросль культуры, что предопределило единство
философской мысли указанных народов. И хотя
позже, спустя годы, культ Тескатлипоки и особенно
Уицилопочтли отодвинул Кецалькоатля как божество
на второй план, все же, с другой стороны,
совершенно очевидно, что народы мексиканской земли
никогда не отбрасывали его духовного наследства,
никогда не разрушали основ, созданных им, в процессе
формирования своей культуры. Тольтеки (после того
как распалось их единое государство и они
рассеялись по разным землям) стали носителями его
высоких идей и строгих правил дисциплины. Народы,
пришедшие в Мексику позже, с полным основанием
могли говорить: «Повсюду наблюдается величие
тольтеков, и тольтеки действительно были
великими»84. И опыт истории показывает, что повсюду
осталось и продолжает жить величие Кецалькоатля.
225

Обращаясь к прошлому, человек может более
тщательно и добротно строить свое настоящее и
начертать контуры будущего. Влияние событий истории и
неудержимое желание созидать ценности сегодняше-
го дня, которым дано жить и в будущем, побуждают
нас познавать наши истоки. Это показывает
важность обращения к образу Кецалькоатля и изучения
исторической преемственности для познания нас
самих; смысла нашего бытия и особенно феномена
аккультурации, в результате которого слились в
динамичное целое индейская и испанская кровь,
придав неповторимые черты облику нашего народа.
Существует множество трудов, исследующих древние
времена с целью выяснения, каким образом в ходе
исторического развития сложился современный мек-
сиканидад и его черты. Разумеется, при наличии
разных типов мексиканцев трудно делать
исчерпывающие обобщения. Начертание общего и единого
облика мексиканидада—задача если и не
неразрешимая, то, во всяком случае, трудная и в
определенной степени надуманная. В то же время существуют
некоторые общие черты, которые проявляют себя в
социально-психологическом процессе. Нижепублику-
емый анализ касается в основном наследников
культуры науатль, представленной в нашей истории
традициями высокоразвитых цивилизаций Теотиуакана,
Тулы и Теночтитлана.
Еще большее значение имеет то обстоятельство, что
истоки древнейших времен, особенно эра
Кецалькоатля, составляют фундамент для освоения ценностей
прошлого в процессе роста и развития нашей
культуры. Кецалькоатль вступил на историческую арену в
момент хаоса, когда возникла необходимость в
немедленном появлении правителя — руководителя,
способного противоборствовать разброду и создать
новый политический, общественный и религиозный
порядок. Заслуживают серьезного внимания
средства, с помощью которых он смог изменить жизнь
своего народа, полностью осуществить планы благо-
ХОД ВРЕМЕНИ
устройства общества и добиться распространения
культурно-философской концепции («Пернатый
Змей»), оказавшей решающее влияние на судьбы
доиспанских культур Месоамерики. Обращение к Ке-
цалькоатлю позволяет составить представление об
основных аспектах исторического процесса его эпохи:
идеологической революции, установлении нового
порядка, расцвете культуры, упадке и распадении
достигнутых ценностей. В пределах этого цикла
Кецалькоатля можно рассматривать как культурного
героя, однако не единственного в древней
мексиканской истории, поскольку Несауалкойотль также был
поборником человеческих ценностей и движения к
высотам культуры.
Ход времени подверг культурное наследие
частичному разрушению, искажению и деформации в той
степени, в какой исторические изменения требуют
вытеснения анахронических явлений, которые
мешают становлению современности. Боясь всего, что
связано с регрессом, человек оттесняет прошлое в
сторону или стремится преодолеть его, как если бы
оно составляло «то, что должно умереть». Однако
правда состоит в том, что существуют вечные
ценности, неотъемлемые от самой сущности человека. Во
все времена перед людьми стояли задачи развития
человеческой личности, общественного
благосостояния, эволюции и поисков абсолютной истины.
Современный человек угнетен мыслью о конечности всего
сущего. Сегодня, когда люди теряют себя среди
вещей, в обстановке мучительного беспокойства и
разлада, стало доминировать фаталистическое
мнение, что «мы живем в мире, в котором ничто не
имеет основы». Поэтому необходимо прибегать к
историческому опыту, с детства усваивать знания о
человеческих деяниях и их результаты в сфере
культуры, чтобы понять, что именно мы должны
поддерживать и развивать.
Под влиянием Кецалькоатля человек Месоамерики
осознал свое место в космосе: люди и боги вместе
227

несли ответственность за вселенский порядок. Ке-
цалькоатль превратил религию в систему
философских норм. Боги олицетворяли человеческие слабости
и привязанности, и каждый из них в своем
космическом бытии (в соответствии с главным
диалектическим законом) вел борьбу за укрощение хаоса и
установление порядка, за победу света над тьмой.
Люди на земле обязаны были совершать действия,
сходные с действием богов, и, выполняя эти
религиозно-мистические правила, каждый человек
стремился стать божеством, подразумевая при этом, что
полное совершенство столь же естественно, как
рождение, постарение или смерть.
Кецалькоатль сумел закрепить значение религиозных
основ; он сделал из человека существо, глубоко
верующее, а поэтому—уверенное в себе, стойкое,
способное найти себя в таинственном философско-
религиозном цикле жизнь—смерть—возрождение.
Это подтверждают слова мудрецов-науа,
высказанные ими уже после испанского завоевания: «Мы-то
знаем ради чего живут люди в этом мире». Остатки
этой религии-философии проявляются в магическом
мышлении современного мексиканца.
С помощью концепции предопределения
Кецалькоатль разрушил возможность существования
концепции «независимой личности». Преследуемая при этом
цель была широка: Кецалькоатль низверг «эго» и
создал понятие «мы, люди», динамичное единство,
следующее одним общим путем к единой цели. И
если это в какой-то степени ущемляло свободу воли
личности, то, с другой стороны, он предначертал для
своего народа четко определенную роль, освободив
его от колебаний и сомнений. Отрицательным в этой
ситуации было постоянное подавление личности. Но
зато взамен удовлетворения эгоистических
потребностей была достигнута высшая форма свободы: знание
смысла жизни, целеустремленная и
целенаправленная деятельность, освобождающие от неуверенности.
Любое учение ничего не стоит, если оно не
осуществляется на практике. Положения доктрины Кецаль-
коатля были реализованы на деле. В результате
великого социального эксперимента концепция «Толь-
текайотль» («тольтекство»), творческий динамизм,
величие и гармония вселили в его народ уверенность
в своих силах, что позволяло ему взяться за
выполнение общих задач. Поскольку выполнение каждым
индивидуумом своих обязанностей осуществлялось в
соответствии с теми или иными общественными
интересами, то и повседневные обыденные дела
становились результатом вдохновения и при их
оценке применялись высокие критерии.
Неосуществляемые идеалы достойны жалости.
Демагогия, неисполненные планы, незначительность и
эфемерность предпринятых усилий способны только
усилить недоверие и апатию. В силу изоляции,
одиночества, скрытости и эгоизма сугубо
индивидуальные усилия не могут быть эффективно
направлены по пути прогресса и общественного
благосостояния. Отсутствие точно сформулированных
общественных целей способствует росту чувств
неуверенности, двусмысленности и разлада.
Одна из характерных черт мексиканца—это его
подавленность, которая, как полагает Леон-
Портилья, имеет своим истоком далекие времена,
когда были преданы принципы Кецалькоатля.
Разрушение достигнутых ценностей уничтожило яркий
оптимизм целого народа. Картина жизни изменилась:
коллективная сила, которая обеспечила расцвет
культуры, исчезла, и ее место заступил разброд; на
место веры в свои силы пришли неуверенность и
коварство, на место спокойной жизни — раздоры, на
место гармонии — хаос, на место созидания и
творчества— смерть и разрушения. С победой культа Тес-
катлипоки гражданские войны принимают такой
размах, как если бы в космических масштабах зло
победило добро и человечество оказалось
осужденным лишь на совершение ошибок и болезненное
опустошение своих рядов. Вернулась практика
человеческих жертвоприношений и разнузданность
страстей. Нормы общежития, оценка ценностей,
вытекающие из учения Кецалькоатля, были отброшены, хотя
и не разрушены полностью. Среди враждующих
сторон сохранилась небольшая и со временем еще более
поредевшая прослойка, которая, хотя и была
захвачена в водоворот беспорядка, жестокости и
разврата, тем не менее давала себе отчет в гибельности
происходящих изменений. Она осознавала всю
ответственность за разрушения и всеобщий упадок. В этой
обстановке непрестанных кровавых политико-
религиозных столкновений, изнурявших население и
сокращавших его численность, в подсознании народа
Мексики рождается опасный и непреодолимый
комплекс виновности, который с течением времени
становится все более неясным и неопределенным.
Позже ацтеки, считая себя избранным народом, с
целью возблагодарить Уицилопочтли принесением
человеческих жертв за то, что он сохраняет красоты
природы, последовательность дня и ночи и единство
жизни, смерти и возрождения, изобретают практику
Войны Цветов. Ее целью был захват пленных с тем,
чтобы утолять жажду этого бога кровью
человеческих сердец. Эта военно-мистическая практика
привела к потере чувства человеческого братства и
даже инстинкта самосохранения. Возобладали
преступность и инстинкт смерти; некоторые жрецы,
палачи на деле, становились героями культа
божеств, требующих человеческих жертв. Во время
многочисленных обрядов и жертвоприношений
человек, распростертый на течкатле, маленькое
эфемерное существо в сравнении со Вселенной и вечностью,
умирал, исходя кровью, в полной уверенности, что он
станет пищей бога, нуждающегося в его жизни, чтобы
поддерживать динамичный космический порядок. И
если с точки зрения мистики подобная практика
была оправдана, то в жизни народа все более
возрастал комплекс виновности, составивший основу
для глубокой коллективной депрессии.
В драматический период испанского завоевания
народ, разъединенный в результате братоубийственных
войн, по существу, занял фатальную позицию само-
228

убийства. В нашем народе имели место
многочисленные случаи предательства, противоречащие друг
другу течения, которые облегчили испанское
завоевание. Как бы ни старались мешикские мудрецы
вернуться к изначальным ценностям, к истокам силы
нашей культуры, они не могли возродить
космогоническую концепцию Кецалькоатля и его философские
взгляды. В условиях разгула смерти и насилия
ацтекские мудрецы начали так называемую «Войну
сердец» — противоборство двух различных культур во
имя того, чтобы найти и обеспечить триумф всем тем
ценностям, которые сохранили красоту и смысл
независимо от их происхождения — местного или
испанского. Этим мыслям и суждениям не дано было
осуществиться; испанцы, ослепленные жаждой
завоевания, устанавливали свое господство методами
грабежа и разрушения. И это обстоятельство еще
больше усиливало депрессию и духовное обнищание
мексиканского народа. В 1521 году, то есть в год
испанского завоевания, в Мексике было 16
миллионов жителей; спустя пятьдесят лет в стране
оставался всего один миллион индейцев, которых
постигла судьба рабов и крепостных в феодальных
поместьях— энкомиендах и в рабовладельческих
латифундиях— репартимиенто. Будучи побежденным
народом, свой древний комплекс виновности мешики
стали рассматривать как результат угнетенного
положения, принесенного завоевателями. По причине
собственных преступлений, вследствие уничтожения
населения испанскими завоевателями и массовой
смертности из-за принесенных испанцами болезней
духовный облик мешиков стал мельчать, словно они
осознали неизбежность своего угнетения в течение
веков.
В мексиканце стали возрастать черты покорности. Он
угасал в процессе упадка его духовных сил, он
становился все более меланхоличным, злопамятным
и одновременно послушным. После четырех с
половиной веков, прошедших с момента испанского
завоевания, вред, причиненный духовному облику
мексиканца за это время, очевиден.
Покоренный мексиканский народ всегда испытывал
тоску по своим утраченным ценностям и вел борьбу
за возвращение к тому пункту, в котором он был
союзником своих богов.
Испанцы, однако, воспротивились этому
символическому обожествлению человека и объявили
мексиканских богов фальшивыми. Испанцы подчеркивали
жестокость Уицилопочтли, видели в нем дьявола и
противопоставляли ему Христа, бога мягкосердного,
бедного и печального, что усилило в индейцах
чувство покорности и заставляло их безропотно сносить
разного рода злоупотребления и несправедливость.
Когда же испанцы открыли существование бога
Кецалькоатля и узнали о связанных с ним философских
концепциях, они постарались убедить индейцев, что
это был либо один из европейских христианских
проповедников, прибывший в Мексику до Колумба,
либо сам Христос в одной из своих ипостасей. Ольин,
символ космического движения, был объявлен
христианским крестом, изначальным символом
мученичества.
Разрушение местных культурных ценностей и
невозможность полностью воспринять господствующую
культуру вызвали духовный застой индейцев. Хотя
некоторые миссионеры и предприняли усилия
активизировать процесс аккультурации, большинство
конкистадоров, колонизаторов и помещиков — энко-
мендеро — препятствовали приобщению индейцев к
высшей культуре, чтобы избежать конкуренции со
стороны индейцев и, возможно, их освобождения. С
этого времени ведет свое начало слаборазвитость
мексиканцев, и этим объясняется наличие у них
комплекса неполноценности.
Ценности, исходящие от Кецалькоатля, были
оставлены в прошлом. Они живут среди нас лишь в
угнетенном состоянии, в нашем подсознании. Но мир
открывает свои просторы перед любыми высокими
помыслами, указывающими путь к
самосовершенствованию и к отысканию для человеческих отношений
форм красоты и уравновешенности.
Упорная борьба человека за улучшение условий
жизни становится возможной благодаря глубоким
идеям, рожденным людьми, способными найти цель
жизни. И поэтому продолжают жить тоска по
гуманизму учения Кецалькоатля и горячее желание его
возрождения. Энтузиазм, глубоко целенаправленная
деятельность и единство—вот что будет определять
сегодня содержание и судьбу совместных усилий
людей.
229

ПРИЛОЖЕНИЕ

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ССЫЛКИ
1 Pina Chan, Román, Mesoamérica, Memorias VI,
INAH, SER, 1960, México, p. 60.
2 Op. cit., p. 80.
3 Séjourné, Laurette, Un palacio en la ciudad de los
dioses, INAH, 1959, México, pp. 8—9.
4 León-Portilla, Miguel, Los antiguos mexicanos a
través de sus crónicas y cantares, Fondo de
Cultura Económica, 1971, México, pp. 30—34.
s Ibid.
6 Bemal, Ignacio, Tenochtitlan en una isla, INAH,
1959, México, mapa entre pp. 32—33.
7 Bemal, Ignacio, Ibid.; Kirchhoff, Paul,
"Mesoamérica", Suplemento de la revista Tlatoani, 1960,
México; Jiménez Moreno, Wigberto, "Síntesis de la
Historia Pretolteca de Mesoamérica" en Esplendor
del México Antiguo, Vol. II, pp. 1019—1096.
Необходимо пояснить, что в этой главе
классифицируются лишь наиболее существенные черты.
8 Códice Chimalpopoca, Anales de Cuauhtitlan у
Leyenda de los Soles, Instituto de Historia, UNAM,
Versión de Primo Feliciano Velázquez, 1945,
México, pp. 119—120.
9 Códice Vaticano Latino 3738 en Antigüedades de
México, Vol. Ill, Secretaria de Hacienda y Crédito
Público, 1964, México, Lám. V—VIII.
10 С этой концепцией неожиданного уничтожения,
изменения и воссоздания мира мы встречаемся
также во фрагментах древнего науатльского
текста: folio 77 del llamado Manuscrito de 1558. В
отличие от la Leyenda de los Soles del Códice
Vaticano Latino 3738, в нем упоминается Пятое
Солнце—эра, в которую мы живем. León-Portilla,
Miguel, Op. cit., pp. 14—17.
11 Gar i bay K., Angel Ma., Llave del Náhuatl, Segunda
ed., Editorial Porrua, S. A., 1961, México, p. 115.
12 Эта версия принадлежит Мигелю Леону-Портилье.
13 В работе над этой главой были широко
использованы: Caso, Alfonco, El pueblo del Sol, Fondo de
Cultura Económica, 1977, Segunda ed., México; los
comentarios al Códice Vaticano Latino 3738 de
Corona Núñez, José, en Antigüedades de México,
Vol. Ill, 1964, México.
14 León-Portilla, Miguel, Op. cit., pp. 18—19.
15 Acosta, Jorge R., "Interpretación de los datos
obtenidos en Tula relativos a la época Tolteca" en
Revista Mexicana de Estudios Antropológicos,
Sociedad Mexicana de Antropología, 1956—1957,
México, p. 106.
16 Citado por Bemal, Ignacio, Op. cit., pp. 76—77.
17 Ibid., pp. 79-81.
is Ibid., pp. 81—82.
19 León-Portilla, Miguel, Op. cit., p. 28.
20 Ibid., p. 34.
21 Ibid., pp. 35—36.
Нужно пояснить, что некоторые источники
называют отцом Кецалькоатля Камаштли, а не Мишкоат-
ля, и даже утверждают, что Кецалькоатль и
Камаштли—одно и то же лицо. Те же источники
утверждают, что матерью Кецалькоатля была Чи-
мальман. Согласно мифу, Тескатлипока основал
Тескоко, а Камаштли основал Тлашкалу.
Существуют также утверждения, что главным местом
почитания Кецалькоатля была Чолула—город,
расположенный на территории современного штата
Пуэбло и имевший в доиспанскии период очень важное
значение. По-видимому, Камаштли был божеством
охоты. Он посылал из своего лука в небо стрелу,
которая на пути туда и обратно убивала множество
птиц и зверей; ими Камаштли кормил свой народ.
Бартоломе де Лас Касас записал версию предания
о странствиях Кецалькоатля, которая совершенно
отличается от того, что сообщают другие
источники. Эта версия утверждает, что Кецалькоатль
пришел с Юкатана, что он был человеком с белой
кожей, могучего телосложения, с широким лбом,
большими глазами, большой окладистой бородой.
Все эти черты нетипичны для индейцев. Другие
источники, например Иштлильшочитль,
рассказывая о Кецалькоатле и его истории, называют его
просто Топильцин. Некоторые хронисты XVI века
полагали, что Кецалькоатль, если судить по его
внешним чертам и удивительной религиозной и
просветительской деятельности, мог быть св.
апостолом Фомой. Vid. Bibliografía, Benavente о Moto-
linia, Duran, Historia Tolteca—Chichimeca, Las
Casas, Mendieta).
22 Mediz Bolio, Antonio, Libro de Chilam Balam de
Chuyamel, Segunda ed., "Repertorio Americano",
1930, San Joséde Costa Rica, p. 118.
23 Torquemada, Fray Juan de, Monarquía Indiana,
Imp. Nicolás Rodriquez Franco, 1723, Madrid, t. II, p.
117.
24 Veytia, Mariano, Historia Antigua de México,
Imprenta Juan Ojeda, 1833, t. I, pp. 167 y ss.
25 Alva Ixtlilxóchitl, Fernando de, Obras históricas,
Editora Nacional, S.A., 1952, México, t. I, p. 30.
26 Veytia, Mariano, Op. cit., t. I, p. 231; Alva
Ixtlilxóchitl, Op. cit., t. I, p. 67.
27 Torquemada, Fray Juan de, Op. cit., t. II, p. 48.
28 В настоящее время «Дворец Кемадо», Гора
Сокровищ, Тула, штат Идальго.
29 По вопросу тольтеко-чичимекских отношений см.:
López Portillo у Weber, José, "Dinámica histórica de
México», Memoria de la Academia Mexicana de la
Historia, 1953, México, t. VI, pp. 34 y ss.
30 Кецалькоатль—правитель Тулы известен под
разными именами, среди них—Се Акатль и Топильцин.
31 Torquemada, Fray Juan de, Op. cit., t. II, p. 49.
32 Ibid., p. 48; Sahagún, Fray Bernardino de, Historia
general de las cosas de la Nueva España, Ed.
Pedro Robredo, 1938, México, t. I, p. 278.
33 Sahagún, Fray Bernardino de, Ibid., pp. 281—282.
34 Ibid., pp. 283-284.
35 Torquemada, Fray Juan de, Op. Cit., t. I, p. 49.
36 Códice Chimalpopoca. Anales de Cuauhtitlán, y
Leyenda de los Soles, Op. cit., p. 9, Universidad
Nacional Autónoma de México, 1945, México, p. 9.
37 Op. cit., p. 10.
33 Ibid.
39 Ibid., p. 10.
40 Ibid., p. 11.
41 Sahagún, Fray Bernardino de, Op. cit., t. I, pp.
289—290; Torquemada, Fray Juan de, Op. cit., t. II,
p. 50.
42 Ibid.
43 Ibid., p. 291.
44 Mediz Bolio, Antonio, Op. cit., p. 52.
45 Sahagún, Fray Bernardino de, Op. cit., t. IV, pp. 147
у ss.
46 Ibid., p. 143.
47 Ibid., t. IV, pp. 145, 152.
48 Mediz Bolio, Antonio, Op. cit., pp. 101—102.
49 Sahagún, Fray Bernardino de, Op. cit., t. IV, pp.
145-159.
50 Mediz Bolio, Antonio, Op. cit., p. 43.
51 Sahagún, Fray Bernardino de, Op. cit., t. IV, p. 156.
52 Mediz Bolio, Antonio, Op. cit., p. 35.
53 Sahagún, Fray Bernardino de, Op. cit., p. 137.
54 Ibid., p. 162.
ss Ibid., pp. 162,221.
56 Campbell, Joseph, El héroe de las mil caras,
Psicoanálisis del mito, Fondo de Cultura
Económica, 1959, México, p. 11.
57 Перевод Мигеля Леона-Портильи.
58 Mateos Higuera, Salvador, "Xochipilli", México Pre-
hispánico, Editorial Emma Hurtado, 1946, pp.
485-487.
59 Seler, Eduard, "Los animales prehispánicos",
versión mecanografiada y traducida por Eulalia Guzmán
del libro Gesammelte Abhandlungen zur
Amerikanischen Sprach und Erttumskunde, 5 Vol. Acher
und Co. (y) Behrend und Co., Berlin, p. 9.
60 Códice Vaticano Latino 3738, Op. cit., p. 90. Из
описаний этого бога, которое имеется в данном и
других исторических источниках, можно заключить,
что вследствие выражаемой им идеи
двойственности, общей с другими божествами, он предстает не
только в обличье человека, ослепленного
сластолюбием, но и превращается в бога холода, льда и
сексуальной фригидности.
61 Estrada Quevedo, Alberto, "Neyolmelahualiztli:
acción de enderezar los corazones", en Estudios de
Cultura Náhuatl, Vol. II, Universidad Nacional
Autónoma de México, 1960, México, pp. 163—167. В
232

книге дается перевод текстов науа и описывается
церемония исповеди, весьма напоминающая обряд
исповеди у католиков.
62 Colección de Cantares Mexicanos, ms. original en
la Biblioteca Nacional de México, edición fototipica
de Peñafiel, Antonio, 1904, México, Fol. 4, V-A, pp.
13 Apud. León-Portilla, Miguel, La Filosofía Náhuatl
estudiada en sus fuentes, Segunda ed. Seminario
de Cultura Náhuatl, Universidad Nacional Autónoma
de México, 1959, México, p. 57.
63 Seier, Eduard, Comentarios al Códice Borgia,
Fondo de Cultura Económica, 1963, México, 1.1., p. 27.
64 Codex Dresdensis der Sachsischen
Landerbibliothek, Dresden, Akademie-Verlag, CR.DA, 1967,
Berlin. В нижней части листа 29 находится
пронзенная дротиком фигура, которая напоминает о
жертвоприношении во имя созидания. Автор
данного очерка полагает, что расположение элементов и
красота исполнения позволяют видеть в
изображенном персонаже бога искусства.
65 Sahagún, Fray Bernardino, Op. cit., t. II, libro 7, p.
263.
66 Acosta, Joseph, Apud., Clavijero, Francisco Javier,
Historia Antigua de México, t. Ill, p. 196, citado por
León-Portilla, Miguel, La filosofía náhuatl estudiada
en sus fuentes, Op. cit., p. 220.
67 León-Portilla, Miguel, Op. cit., p. 224.
es Seier, Eduard, Op. cit., tt. I, II. Все знаки и символы
жертвоприношения описаны исходя из
истолкования, сделанного Зелером на основе этого кодекса в
начале века.
69 Garibay К., Angel Ma., Épica Náhuatl, Ciclo Tezco-
cano, Imprenta Universitaria, México, pp. 67, 68, 87.
70 Ibid., p. 91.
71 Garibay К., Angel Ma., La llave del Náhuatl, Op.
cit., p. 231.
72 Sahagún, Fray Bernardino de, Op. cit, libro 3, p.
287.
73 Garibay К., Angel Ma., Épica Náhuatl, Universidad
Nacional Autónoma de México, Biblioteca del
Estudiante, No. 51,1945, México, p. 92.
™ Ibid., p. 52.
7s Ibid., p. 48.
76 Ibid.
77 Garibay К, Angel Ma., Historia de la Literatura
Náhuatl, Biblioteca Porrúa, Ed. Porrúa, 1954,
México, t. I, p. 313.
™ Ibid., p. 314.
79 Sófocles, "Edipo rey" en Tragedias, trad. Aurelio
Espinosa Polit, Ed. Jus, 1960, México, p. 107.
80 Большая часть рассказов о падении Тулы взята из
кн.: Fray Bernardino de Sahagún, en su Historia
General..., Op. cit.; de los Comentarios al Códice
Chimalpopoca, por Angel Ma., Garibay К., en su
Historia..,, Op. cit.
81 Garibay K., Angel Ma., Épica Náhuatl, Op. cit, pp.
59-63, 275-329.
82 Garibay K., Angel Ma., Historia de la literatura
Náhuatl, Op. cit., p. 317.
83 Códice Borgia, Op. cit.
84 Morley, Silvanus G., La civilización maya, Fondo de
Cultura Económica, 1961, México, p. 342.
85 Перевод Мигеля Леона-Портильи, с. 343.

ГЛОССАРИЙ ИНДЕЙСКИХ СЛОВ
ПРИМЕЧАНИЕ. Не следует удивляться тому, что
приводимые ниже выражения имеют столь сложное
значение; язык науатль—один из самых
полисинтетических в мире.
айотль: Черепаха.
акольнауакатль: Житель Акольнауака, района
города Теночтитлана. Священнослужитель этой
местности. Имя, данное Миктлантекутли—богу мертвых.
Возможно, этот топоним означает «в изгибе воды»
или, как мы сказали бы, «в излучине». Имеются в
виду воды Миктлана, изгибающиеся девятью
потоками (Гарибай).
анекуйотль: Отличительный знак Уицилопочтли.
Может быть, «пояс» (Гарибай). Также воинское
украшение.
апанекайотль: «Украшение в форме перекладины».
Почетный знак и украшение, которым награждались
воины.
Апаноуайа: Название первой преисподней, также
именовавшейся Ицкуинтлан, или «Место Собак».
астемекатль: Веревка, которая надевалась на шею
как знак очищения посредством покаяния.
Атетелько: Топоним. «Место Камней и Воды».
Название одного из дворцов в Теотиуакане.
атль: Вода.
ацицинтли: (Возможно, по-видимому, и прочтение
асисинтли). «Водяной маис»—пища, употреблявшаяся
людьми в одну из эпох существования мира.
ик(майя): Ветер, дух. Календарный знак.
илуикатль: Небо.
Исмиктлан Апочкалока: «Где ослепляет туман».
Восьмая преисподняя.
истакуиштли: «Белый сокол».
Ицтепетль: Топоним. «Гора обсидиановых ножей».
Третья преисподняя.
Ицтеэйакан: «Там, где дует ветер из обсидиановых
ножей» (фигурально—ледяной ветер). Четвертая
преисподняя. Возможно, следовало бы писать Ицеэкайан.
Ицтли: Обсидиан, обсидиановый нож.
Йайауко: «Место голубого». Место Уицилопочтли,
чьим цветом был голубой.
калмекак: «Линия домов». Школа, в которой
давалось высшее образование.
кальи: Дом. Один из несущих год. Календарный знак.
кальи ин ийольо: «Добро находится в его сердце».
кальпульи: «Поселок». Название территориальной
единицы, на которые подразделялся город Теночтит-
лан.
каушикальи: букв. «Сосуд орла» или «сосуд из
дерева». Сосуд, в который помещались сердца жертв.
Кецальпетатль: букв. «Циновка из перьев» или
«Драгоценная циновка». Имя предполагаемой сестры Ке-
цалькоатля.
Коатепек: Топоним. «Гора Змеи». Место, где родился
Уицилопочтли.
колотль: Скорпион.
копальшикипильи: «Сумка с копалем».
куикакальи: Дом Пения. Школа, где обучали
искусствам.
куикатль: Пение.
куитлатль: Экскременты.
Кулуакан: Топоним. «Место, где живут кулуа».
Первое тольтекское поселение в Центрально-
мексиканской долине.
Кучальчан (майа): «Пернатый змей, обитающий в
воде» (по Фернандо Диасу Инфанте).
куэцпальин: Ящерица. Календарный знак.
куэштекатль: Житель Куэчтлана, района обитания
уастеков.
малинальи: Сорт травы. Традиционно это название
переводилось просто как «трава». Календарный знак.
мешика: Племенное название мешиков (ацтеков).
микистли: Смерть. Календарный знак.
Миктлан: «Страна мертвых». Название преисподней.
Мишкоатль: «Облачный змей». Млечный Путь. Также
имя одного из божеств и отца Кецалькоатля.
Ноноуалько: Топоним. «Место тех, кто не говорит (на
науатль)». Местность в направлении Мексиканского
залива; это же имя получили и некоторые другие
районы.
оселотль: Оцелот или ягуар. Календарный знак.
Ошомоко: Вместе с Сипактональ (см. ниже)—первая
пара людей на земле.
Паниеэкатлакайан: «Брод, где тела плывут, как
знамена». Пятая преисподняя.
сакамекатль: «Плетеная веревка». Название одного
из жрецов на празднике X месяца.
Семанауак: «Полностью окруженное водой». Одно из
названий земли.
Синкалько: Топоним. «Место Дома божественного
Кукурузного Початка» (Синтеотля). Также название
запада. Родственное слово «Синтлалько» означает
«В земле маиса».
сипактли: Кайман. Чудовище Земли. Календарный
знак (см. Указатель имен богов и героев).
Сипактональ: Вместе с Ошомоко—первая пара
людей на земле.
ситлальин попока: «Дымящаяся звезда». Кометы.
Ситлальполь: Одно из названий планеты Венеры.
Сиуатлампа: «Направление Женщин». Название
запада (Гарибай).
Сукичиуки: Гончар. В переносном значении «Тот, кто
учит глину лгать».
текпатль: Кремень. Календарный знак. Кремневый
нож.
Темиминалойан: «Место, где летают стрелы».
Шестая преисподняя.
теночка: Название ацтеков, букв, «люди рода Тено-
ча». Теноч считается первым жрецом ацтеков.
Теоатль: «Божественная вода». Море, окружающее
землю. Жертвенная кровь.
Теокойолькуалойя: «Там, где хищники пожирают
сердца». Седьмая преисподняя.
теокуитлатль: букв. «Божественные экскременты».
Золото.
Теотиуакан: «Место, предназначенное для
сотворения богов» или «Место обожествления». Название
одной из самых важных археологических зон Мексики
и колыбель культуры науатль.
Тепантитла: Топоним. «Место Стен». Дворец в городе
Теотиуакане.
Тепектли Монамиктиа: «Там, где горы ударяются
друг о друга». Вторая преисподняя.
тепонацтле: Название барабана с клапанами,
который делали из выдолбленного ствола дерева. На нем
играли, сидя на корточках или просто сидя.
Тепостлан: Возможно, следовало бы писать Тепу-
стлан. Топоним. «Место металлов». Там воспитывался
Кецалькоатль у родителей отца.
Тетеокан: «Место богов». Второе небо.
течкатль: Название жертвенного камня.
тлакуило: Художник.
Тлалокан: «Место Тлалока». Одна из райских
обителей, в которую попадали люди, чья смерть была
связана с водой.
Толльян (Тула): Топоним. «Место камышовых
зарослей». Столица тольтеков.
тольтек: Художник. Общее название народа
Кецалькоатля.
Тонатиучан: «Дом Солнца» (Тонатиу). Место, куда
попадали воины, погибшие на войне или на
жертвенном камне.
Тоси: «Наша бабушка». Одно из имен Коатликуэ.
точтли: Кролик. Календарный знак.
Уастек: Происходящий из Уастеки—района,
расположенного к северу от Веракруса, около Мексиканского
залива; охватывает территорию нескольких штатов
республики.
Уицтлампа: букв. «В направлении шипа». Южное
направление в целом.
уицтли: Шип.
уйпиль (ли): Рубашка. Часть женской одежды.
Уэй ситлальин: «Большая звезда». Одно из названий
Венеры.
234

Уэмак: Имя одного из царей Тулы, которого часто
путают или смешивают с Кецалькоатлем. Этимология
неясна. Возможно, «большерукий» (Гарибай).
уэуэтль: Тип барабана, на котором играли стоя.
чальчиуитль: Яшма. В общем значении—
«драгоценный камень».
Чапультепек: Топоним. «На горе Чапулина». Гарибай
считает, что это означает «На горе саранчи».
Чикунаумиктлан: «Девятое и последнее место
мертвых».
Чимальма: Встречается написание «Чимальман».
Мать Кецалькоатля. Этимология сомнительна. Может
быть, «Щит и рука».
чичинауиа: Топоним мифической горы. «Там, где
пьют» (Гарибай). Там впервые запенилось пульке.
чичиуалькуауитль: «Дерево, имеющее соски».
Дерево-кормилица, которое питало души детей на небе;
возможно, до их рождения.
Шиукоатль: «Бирюзовый змей». Отличительный знак
Уицилопочтли.
шочитль: Цветок. Календарный знак.
шошоуки: Зеленый. Точнее, бирюзово-зеленый.
Экатепек: Топоним. То же, что и Ээкатепек. «Гора
Ээкатля» (бога ветра).
эпколольи: «Закрученная раковина». Форма и
материал ушных украшений Кецалькоатля.
эстли: Кровь.
Ээкакоатль: «Воздушный змей». Точное значение не
установлено, но, по-видимому, это—мифологическое
животное.
ээкакоскатль: Также «Ээкайлакакоскатль».
«Ожерелье ветра». Выполненное из раковин, оно
составляло часть нагрудного украшения Кецалькоатля.

ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ БИБЛИОГРАФИЯ
sayo de Autocrítica, Ensayos sobre el Mexicano,
Editorial Nuestro Tiempo, 2a. Edición, 1970, México.
Eliade, Mircea, El Mito del Eterno Retorno, El Libro de
Bolsillo No. 379, Alianza Editorial, S.A. 1972, Madrid.
Alva Ixtlixochitl, Fernando de, Décima tercera relación
de la venida de los españoles y principio de la ley
evangélica, Editorial Pedro Robredo, 1938, México.
Alvarez, María Cristina, Textos coloniales del libro de
Chilam Balam de Chumayel y textos glificos del Códice
de Dresden, Centro de Estudios Mayas, Cuaderno No.
10, Universidad Nal. Autónoma de México, 1947,
México.
Anales de Cuauhtitlan, Códice Chimalpopoca, Ed.
Fototípica y traducción del Lie. Primo F. Velázquez,
Imprenta Universitaria, 1945, México.
Anónimo, Historia de los Reynos de Colhuacán y
México, Journal de la Société des Americanistes, t. Ill,
1906, París.
Antigüedades de México, Basadas en la recopilación
de Lord Kingsborough, palabras preliminares de
Antonio Ortiz Mena, Prólogo de Agustín Yáñez, Estudio e
interpretación de José Corona Núñez, 1964, México.
Anton, Ferdinand, La Mujer en la America Antigua,
Editorial Extemporáneos, Primera Edición, 1973,
México.
Bartra, Agustín, Quetzalcóatl, Tezontle, Fondo de
Cultura Económica, 1960, México.
Bergua, Juan В., Mitologia Universal, Todas las Mito-
logias y sus Maravillosas Leyendas, Tomo I, Ed.
Ibéricas, 1960, Madrid.
Bemal, Ignacio, Tenochtitlan en una isla, Instituto
Nacional de Antropología e Historia, 1959, México.
Borah, Woodrow y Sherbune F. Cook, "La
Despoblación en el México Central en el Siglo XVI", Historia
Mexicana, Revista Trimestral Publicada por el Colegio
de México, Vol. XII, Julio-septiembre 1962, No. 1,
México.
Brading, David A., Los Orígenes del Nacionalismo
Mexicano, Sep-setentas 82, Sría. de Educación Pública,
1973, México.
Burland, CA., The Gods of Mexico, G.P. Putnams
Sons, 1967, New York.
Cambell, Joseph, El Héroe de las Mil Caras, Biblioteca
de Psicología y Psicoanálisis, Fondo de Cultura
Económica, 1959, México.
Canseco Vincourt, Jorge, La Guerra Sagrada, Serie
Historia XIV, Instituto Nacional de Antropología e
Historia, 1966, México.
Cardoza y Aragón, Luis, Apolo y Coatlicue, Ensayos
Mexicanos de Espina y Flor, Ediciones de la Serpiente
Emplumada, 1944, México.
Carrión, Jorge, Mito y Magia del Mexicano y un
Encaso, Alfonso, El Pueblo del Sol, Fondo de Cultura
Económica, 1953, México.
Caso, Alfonso, Los Calendarios Prehispánicos,
Universidad Nacional Autónoma de México, Instituto de
Investigaciones Históricas, Serie de Cultura Náhuatl,
Monografías: 6, 1967, México.
Carvalho-Neto, Paulo de, Folklore y Psicoanálisis,
Editorial Joaquín Mortiz, 2a. Edición, 1968, México.
Cervantes de Salazar, Feo., México en 1554,
Biblioteca del Estudiante Universitario, No. 3, Ediciones de la
Universidad Nacional Autónoma de México, 1939,
México.
Codex Borbonicus, Le Manuscrit Mexicain de la Biblio-
théque du Palais Bourbon, Publié en Facsimile avec un
Commentaire Explicatif par E.T. Hamy, 1899, París.
Codex Borgia, il Manoscritto Messicano Borgiano del
Museo Etnográfico della S. Congr. di Prop. Fide, Ri-
prodotto in fotocromografia a spese di S.E. il duca di
Loubat a cura della Bibl. Vaticana, 1898, Roma.
Codex Vaticanus, (A. Ríos), il Manoscritto Messicano
Vaticano 3738 detto il Códice Ríos, Riprodotto in
fotocromografia a spese di S.E. il duca di Loubat, per cura
della Bibl. Vaticana, 1900, Roma.
Corona Núñez, José, Mitologia Tarasca, Fondo de
Cultura Económica, 1957, México.
Cortés, Hernán, Cartas de Relación, Editorial Porrúa,
S.A. 1960, México.
Cosío Villegas, Daniel, La Sucesión Presidencial,
Cuadernos de Joaquín Mortiz No. 36, Editorial Joaquín
Mortiz, 1975, México.
Cosío Villegas, Daniel, El Sistema Político Mexicano.
Las Posibilidades de Cambio, Cuadernos de Joaquín
Mortiz No. 23, Editorial Joaquín Mortiz, Sexta Edición,
1974, México.
Cruz, Martín de la Libellus de Medicinalibus Indorum
Herbis, Manuscrito Azteca de 1552, Instituto
Mexicano del Seguro Social, 1964, México.
Díaz Infante, Fernando, Quetzalcóatl; Ensayo Psicoa-
nalitico del Mito Nahua, Cuadernos de la Facultad de
Filosofía, Letras y Ciencias No. 18. Universidad Vera-
cruzana, 1963, Xalapa, Ver. México.
Díaz del Castillo, Bernal, Historia de la Conquista de la
Nueva España, Colección Sepan Cuantos, Cuaderno
No. 5, Editorial Porrúa, S.A. Décima Edición, 1974,
México.
Dibble, Charles E., Códice Xolotl, Editado en
colaboración por las universidades de Utah y México,
Publicaciones del Instituto de Historia, Primera serie, No. 22,
1951, México (trad, it.: E. de Zuani e F. Marenco,
Longanesi, 1968, Milano).
Eliade, Mircea, El Chamanismo y las Técnicas
Arcaicas del Éxtasis, Sección de Obras de Antropología,
Fondo de Cultura Económica, 1960, México.
Eliade, Mircea, Tratado de Historia de las Religiones,
Ediciones Era, S.A., 1972, México.
Fernández de Oviedo, Gonzalo, Sucesos y Diálogo de
la Nueva España, Biblioteca del Estudiante
Universitario, No. 62, Ediciones de la Universidad Nacional
Autónoma de México, 1946, México.
Feuchtwanger, Franz, L'Art Ancien du Mexique,
Collection Atlantis, Les Editions Braun & Cié., 1954,
París.
Florescano, Enrique, La Serpiente Emplumada, Tlaloc
y Quetzalcóatl, Sobretiro de Cuadernos Americanos,
2, marzo-abril, 1964, México.
Folan, W.J., Kukulcan y un Culto Fálico en Chichen-
Itza, Estudios de Cultura Maya, publicación anual del
Centro de Estudios Mayas, Fac. de Filosofía y Letras
de la Universidad Nacional Autónoma de México, Vol.
VIII 1970, México.
Freud, Sigmund, Obras Completas, Vol. I, Editorial
Biblioteca Nueva, 1948, Madrid.
García Guiot, Silvano, Rodrigo de Albornoz, Contador
Real de la Nueva España, Temas de México, Serie
Historia, Sociedad Mexicana de Geografía y Estadística,
1943, México.
Garibay K., Angel Ma., Épica Náhuatl, Divulgación
Literaria, Biblioteca del Estudiante Universitario No. 51,
Ediciones de la Universidad Nacional Autónoma de
México, 1945, México.
Garibay K., Angel Ma., Veinte Himnos Sacros de los
Nahuas, Universidad Nacional Autónoma de México,
Instituto de Historia: Seminario de Cultura Náhuatl,
1958, México.
Garibay K., Angel Ma., Historia de la Literatura
Náhuatl, Primera parte (etapa autónoma de 1430 a
1521), Biblioteca Porrúa No. 1, Editorial Porrúa, S.A.,
1953, México.
Garibay K., Angel Ma., Llave del Náhuatl. Colección
de Trozos Clásicos con Gramática y Vocabulario para
Utilidad de los Principiantes, Editorial Porrúa, S.A.,
2a. Edición, 1961, México.
Garibay K., Angel Ma., Poesía indígena de la
Altiplanicie, Divulgación literaria, Biblioteca del Estudiante
Universitario No. 1, Ediciones de la Universidad
Nacional Autónoma de México, 1940, México.
Garibay K., Angel Ma., Teogonia e Historia de los
Mexicanos, Tres opúscolos del Siglo XVI, Colección
Sepan Cuantos No. 37, Editorial Porrúa, S.A., 1965,
México.
236

Garibay К., Angel Ma., Vida Económica de Tenochti-
tlan. Pochtecayotl, Arte de Traficar, Fuentes indígenas
de la cultura náhuatl. Informantes Indígenas de Saha-
gún 3, Instituto de Historia, Seminario de Cultura
Náhuatl, Universidad Nacional Autónoma de México,
1961, México.
Garza, Mercedes de la, "La Conciencia Histórica de
los Antiguos Mayas", Centro de Estudios Mayas,
Cuaderno No. 11, Universidad Nal. Autónoma de
México, 1975, México.
Gibson, Charles, Los Aztecas Bajo el Dominio
Español (1519-1810), Siglo XXI, Editorial, 1967,
México.
González Pineda, Francisco, El Mexicano, Psicología
de su destructividad, Monografías psicoanalíticas,
Asociación psicoanalítica mexicana, A.C., Editorial
Pax, 1975, México.
Grinberg, León, Culpa y Depresión. Estudio Psicoana-
litico, Biblioteca de Psicología Profunda No. 1,
Editorial Paidos, 1963, Buenos Aires.
Guiteras Holmes, Calixta, La Magia en la Crisis del
Embarazo y Parto en los Actuales Grupos Mayances de
Chiapas, Estudios de Cultura Maya, publicación Anual
del Seminario de Cultura Maya, Facultad de Filosofía y
Letras de la Universidad Nacional Autónoma de
México, Vol. I, 1961, México.
Holland, William R.. Medicina Maya en los Altos de
Chiapas, un Estudio de Cambio Sociocultural,
Colección de Antropología Social, Insituto Nacional
Indigenista, 1963, México.
Iglesia, Ramón, Cronistas e Historiadores de la
Conquista de México. El Ciclo de Hernán Cortés, Sep-
setentas No. 16, Secretaría de Educación Pública
1972, México.
Insituto Mexicano de Estudios Políticos, Realidad
Política de sus Partidos, Antonio Delhumeau,
Dirección, Instituto Mexicano de Estudios Políticos, A.C.
1970, México.
Iturburu, Córdoba, La Civilización Azteca, Editorial
Atlántida, S.A., Tercera Edición, 1951, Buenos Aires.
Jiménez Moreno, Wigberto y García Ruiz, A.,
"Historia de México, Una Síntesis" Instituto Nacional de
Antropología e Historia, 1962, México.
Jiménez Moreno, Wigberto, Estudios de Historia
Colonial, Serie Historia I, Instituto Nacional de
Antropología e Historia, 1958, México.
Katz, Friedrich, Situación Social y Económica de los
Aztecas durante los Siglos XV y XVI, Instituto de
Investigaciones Históricas, Universidad Nacional
Autónoma de México, 1966, México.
Kirchhoff, Paul, "Mesoamérica, Sus Límites
Geográficos, Composición Étnica y Caracteres Culturales",
Suplemento de la Revista TIatoani, Escuela Nacional
de Antropología e Historia, Sociedad de Alumnos,
1960, México.
Klein, Melanie y P. Hinman, S. Isaac, y J. Riviere,
Desarrollos en Psicoanálisis, Ediciones Horme, S.A.,
1962, Buenos Aires.
Knauth, Lothar, "El Juego de Pelota y el Rito de la
Decapitación", Estudios de Cultura Maya, Publicación
anual del Seminario de Cultura Maya, Facultad de
Filosofía y Letras de la Universidad Nacional Autónoma
de México Vol. I, 1961, México.
Lameiras, Brigitte В. de, Indios de México y Viajeros
Extranjeros Siglo XIX, Sep-setentas No. 74, Secretaría
de Educación Pública, 1973, México.
Landa, Fray Diego de, Relación de las Cosas de
Yucatán, Biblioteca Porrúa No. 13, Editorial Porrúa, S.A.,
8a. Edición, 1959, México.
Laughlin, Robert M., "El Símbolo de la Floren la
Religión de Zinacantlan", Estudios de Cultura Maya.
Publicación Anual del Seminario de Cultura Maya,
Facultad de Filosofía y Letras de la Universidad Nacional
Autónoma de México, Vol. II, 1962, México.
León-Portilla, Miguel, La Filosofía Náhuatl Estudiada
en sus Fuentes, 4a. Edición, Universidad Nacional
Autónoma de México: Seminario de Cultura Náhuatl,
1974, México.
León-Portilla, Miguel, Visión de los Vencidos,
Relaciones Indígenas de la Conquista, Versión de textos na-
huas, Angel Ma. Garibay К. Ilustraciones de Códices
de Alberto Beltrán, Biblioteca del Estudiante
Universitario No. 81, 2a. Edición, Universidad Nacional
Autónoma de México, 1959, México.
León-Portilla, Miguel, Los Antiguos Mexicanos a
Través de sus Crónicas y Cantares, Fondo de Cultura
Económica, 1961, México.
León-Portilla, Miguel, Los Maestros Prehispánicos de
la Palabra, Cuadernos Americanos, 1962, México.
León-Portilla, Miguel, Quetzalcóatl, Fondo de Cultura
Económica, Presencia de México, 1968, México.
León-Portilla, Miguel, La Filosofía Náhuatl Estudiada
en sus Fuentes, 4a. Edición, Universidad Nacional
Autónoma de México: Seminario de Cultura Náhuatl,
1974, México.
López Austin, Alfredo, Hombre-Dios, Religión y
Política en el Mundo Náhuatl, Universidad Nacional
Autónoma de México, Dirección Gral. de Publicaciones,
1973, México.
López Austin, Alfredo, La Constitución Real de México
Tenochtitlan, Instituto de Historia, Seminario de
Cultura Náhuatl, Universidad Nacional Autónoma de
México, 1961, México.
MacNeish, Richard S., El Origen de la Civilización Me-
soamericana Visto desde Tehuacan, Departamento de
Prehistoria, Instituto Nacional de Antropología e
Historia, 1964, México.
Malinowski, Bronislaw, Una Teoría Científica de la
Cultura, Colección Perspectivas, Editorial
Sudamericana, 4a Edición, 1970, Buenos Aires.
Marti, Samuel, Canto, Danza y Música Precortesia-
nos, Fondo de Cultura Española, 1961, México.
Martínez Marín, Carlos, Códice Laud, Instituto
Nacional de Antropología e Historia, 1961, México.
Marx, Engels, Lenin y Otros, La Emancipación de la
Mujer, Colección 70, No. 79, Editorial Grijalbo, 1970,
México.
Mediz Bolio, Antonio, Prólogo y Traducción, Libro de
Chilam Balam de Chumayel, Biblioteca del Estudiante
Universitario No. 21, Ediciones de la Universidad
Nacional Autónoma de México, 1941, México.
Molina, Alonso de, Vocabulario en Lengua Castellana
y Mexicana, Colección de Incunables Mexicanos, Vol.
IV, Ediciones Cultura Hispánica, 1944, Madrid.
Morley, Silvanus G., La Civilización Maya, Fondo de
Cultura Económica, 4a. Edición, 1961, México.
Muria, José María, Sociedad Prehispánica y
Pensamiento Europeo, Sep-setentas No. 76, Sría. de
Educación Pública, 1973, México.
O'Gorman, Edmundo, La Invención de América. El
Universalismo de la Cultura de Occidente. Fondo de
Cultura Económica, 1958, México.
Othón de Mendizabal, Miguel, et al., Las Clases
Sociales en México, Ensayos, "Los Grandes Problemas
Nacionales", Editorial Nuestro Tiempo, S.A., 6a.
Edición, 1976, México.
Ots Capdequi, J.M., El Estado Español en las Indias,
Fondo de Cultura Económica, 3a. Edición, 1957,
México.
Paz, Octavio y Medellín Z., Alfonso, Magia de la Risa,
Arte 1, Universidad Veracruzana, Xalapa, 1962,
México.
Pina Chan, Román, Las Culturas Preclásicas de la
Cuenca de México, Fondo de Cultura Económica,
1955, México.
Pina Chan, Román, Mesoamérica, Ensayo Histórico
Cultural, Memorias VI, Instituto Nacional de
Antropología e Historia, SEP, 1960, México.
Pina Chan, Román, Tlatilco I, Serie Investigaciones,
Instituto Nacional de Antropología e Historia, 1968,
México.
Pina Chan, Román, Tlatilco II, Serie Investigaciones 2,
Instituto Nacional de Antropología e Historia, 1958,
México.
Pina Chan, Román, Una Visión del México Prehispáni-
co, Instituto de Investigaciones Históricas, Serie de
Culturas Mesoamericanas, 1, Universidad Nacional
Autónoma de México, 1967, México.
237

Pirenne, Henri, Historia Económica y Social de la Edad
Media, Selección de Obras de Economía, Fondo de
Cultura Económica, 11a. Reimpresión, 1973, México.
Ramírez, Santiago. El Mexicano, Psicología de sus
motivaciones, Monografías psicoanalíticas, Asociación
psicoanalítica mexicana, A.C., Editorial Pax, 1960,
México.
Rank, Otto, El Mito del Nacimiento del Héroe,
Biblioteca de Psicología Profunda No. 11. Editorial Paidos,
1971, Buenos Aires.
Raynaud, Georges, González de Mendoza, J.M.,
Asturias, Miguel Angel, El Libro del Consejo,
Biblioteca del Estudiante Universitario No. 1, Ediciones de la
Universidad Nacional Autónoma de México, 2a.
Edición, 1950, México.
Ríos, Fernando de los, Religión y Estado en la España
del Siglo XVI, Fondo de Cultura Económica, 1957,
México.
Rivet, Paul, Cites Maya. Les Hauts Lieux de L'Histoi-
re, Albert Guillot, 1962, París.
Rodríguez, Gustavo A. Dr. Doña Marina, Monografía
Histórica, Imprenta de la Secretaría de Relaciones
Exteriores, 1935, México.
Ruiz de Alarcón, Hernando, Sánchez de Aguilar,
Pedro, Balsalobres Gonzalo de, Tratado de las Idolatrías,
Supersticiones, Dioses, Ritos, Hechicerías y otras
Costumbres Gentílicas de las Razas Aborígenes de
México, Ediciones Fuente Cultural, Librería Navarro, 1953,
México.
Sáenz, César A., Quetzalcóatl, Instituto Nacional de
Antropología e Historia, 1962, México.
Sahagún, Fray Bernardino de, Historia General de las
Cosas de la Nueva España, IV Tomos, Editorial Porrúa,
S.A., 1956, México.
Sahagún, Fray Bernardino de, Suma Indiana,
Biblioteca del Estudiante Universitario No. 42, Ediciones de la
Universidad Nacional Autónoma de México, 1943,
México.
Sahagún, Fray Bernardino de, Veinte Himnos Sacros
de los Nahuas, Fuentes Indígenas de la Cultura
Náhuatl, Informantes Indígenas de Sahagún, Instituto de
Historia, Seminario de Cultura Náhuatl, Universidad
Nacional Autónoma de México, 1958, México.
Scherzer, C, Las Historias del Origen de los Indios de
esta Providencia de Guatemala, Ediciones de la
Biblioteca Nacional de San Salvador, 1926, Rep. del
Salvador, América Central.
Séjourné, Laurette, Burning Water, Thought and
Religion in Ancient Mexico, Título en Español:
"Pensamiento y Religión en el México Antiguo", Fondo de
Cultura Económica, 1957, México.
Séjourné, Laurette, El Universo de Quetzalcóatl,
Fondo de Cultura Económica, 1962, México.
Séjourné, Laurette, Un Palacio en la Ciudad de los
Dioses, Instituto Nacional de Antropología e Historia,
1959, México.
Seier, Eduard, Gesammelte Abhandlungen zur
Amerikanischen Sprach und Erttumskunde, 5 Vols. Ascher
und Co. (y) Behrend und Co. 1902-1923, Berlin.
Seier, Eduard, Comentarios al Códice Borgia, 3 Vols.,
Fondo de Cultura Económica, 1963, México.
Semo, Enrique, "El Desarrollo del Capitalismo en la
Minería y la Agricultura de Nueva España
(1760-1810)", Historia y Sociedad, Revista
Continental de Humanismo Moderno, No. 15, V Año, Enero-
marzo, 1969, México.
Sigüenza y Góngora, Carlos de, Relaciones Históricas,
Biblioteca del Estudiante Universitario No. 13,
Ediciones de la Universidad Nacional Autónoma de México,
1940, México.
Silva Herzog, Jesús, Breve Historia de la Revolución
Mexicana. Los Antecedentes y la Etapa Maderista,
Colección Popular, No. 17, Fondo de Cultura Económica,
6a. Reimpresión 1970, México.
Smiley, Charles H., "Los Numerales de la Serpiente
en el Códice Dresden: Un nuevo Enfoque", Estudios
de Cultura Maya, Publicación Anual del Centro de
Estudios Mayas. Facultad de Filosofía y Letras de la
Universidad Nacional Autónoma de México, Vol. VIII,
1970, México.
Sodi M., Demetrio, "Consideraciones sobre el Origen
de la Toltecayotl", Estudios de Cultura Náhuatl, Vol.
Ill Seminario de Cultura Náhuatl, Instituto de Historia
de la Universidad Nacional Autónoma de México,
1962, México.
Soustelle, Jacques, La Penseé Cosmologique des An-
ciens Mexicains (Representation du Monde et de
l'Espace), Hermann & Cié. Editeurs, 1940, París
(trad, it., II Saggiatore, Milano).
Soustelle, Jacques, La Vida cotidiana de los Aztecas
en Vísperas de la Conquista, Fondo de Cultura
Económica, 1956, México.
Spinden, Herbert L., Indian Manuscripts of Southern
México, Smithsonian Report for 1953, pages 429-451
(with 3 plates), 1935, Washington, D.C.
Suárez de Peralta, Juan, La Conjuración de Martin
Cortés, Biblioteca del Estudiante Universitario No. 53,
Ediciones de la Universidad Nacional Autónoma de
México, 1945, México.
Tezozomoc, F. Alvarado, Crónica Mexicana, Ed. de Vi-
gil, reimpreso por la Editorial Leyenda, 1944, México.
Tezozomoc, F. Alvarado, Crónica Mexicayotl,
paleografía y versión al español de Adrián León,
Imprenta Universitaria, 1945, México.
Thompson, J. Eric S., Grandeza y Decadencia de los
Mayas, Fondo de Cultura Económica, 1959, México.
Thompson, J. Eric S., Maya Hieroglyphic Writing: an
Introduction, University of Oklahoma Press; Fifth
Printing 1975, Norman, Oklahoma (trad, it.: UgoTolomei,
La civiltä Maya, Einaudi, 1970, Torino).
Torquemada, Fray Juan de, Monarquía Indiana,
Biblioteca del Estudiante Universitario No. 84, Ediciones
de la Universidad Nacional Autónoma de México,
1964, México.
Universidad Nacional Autónoma de Mexico, Estudios
de Cultura Náhuatl, Volumen Publicado en Homenaje
al doctor Angel María Garibay K., Instituto de Historia,
Seminario de Cultura Náhuatl, Volumen IV,
Universidad Nacional Autónoma de México, 1963, México.
Vaillant, George, С, La Civilización Azteca, Sección
de Obras de Antropología, Fondo de Cultura
Económica, 2a. Edición 1955, México (trad. it. di E. Battisti,
Einaudi, 1970, Torino).
Varona, Esteban A. de, Teotihuacan, Tula, Tenayuca,
Unión Gráfica, S.A., 1959, México.
Velázquez, Feliciano Primo, Traductor del Códice Chi-
malpopoca, "Anales de Cuauhtitlan" y "Leyenda de
los Soles", Instituto de Historia, Universidad Nacional
Autónoma de México, 1945, México.
Vérut, Dominique D., Precolombian Dermatology and
Comestology in Mexico, Schering Corporation U.S.A.,
1973, E. U.
Vespucio, Américo, El Mundo Nuevo. Cartas Relativas
a sus Viajes y Descubrimientos, Biblioteca
Americanista, Editorial Nova, 1951, Buenos Aires.
Villacorta C, J. Antonio, y Carlos A., Villacorta,
Códices Mayas Reproducidos y Desarrollados, 1933,
Guatemala, C.A.
Villagra, Agustín, "Las Pinturas Murales de Atetelco,
Teotihuacan" Revista Mexicana de Estudios
Antropológicos, T. XIV, 1956-57, México.
Vivó A., Jorge, Caso, Alfonso, 'l México Prehispánico,
Culturas, Deidades, Monumentos", Antología de This
Week 1935-1946, Editorial Emma Hurtado, 1946,
México.
Westheim, Paul, Arte Antiguo de México, Biblioteca
Era, Serie Mayor, Editorial Era, 1970, México.
Westheim, Paul, Ideas Fundamentales del Arte
Prehispánico en México, Biblioteca Era, Serie Mayor,
Editorial Era, 1972, México.
Wolff, Werner, El Mundo Simbólico de Mayas y
Aztecas, Instituto Federal de Capacitación del Magisterio,
Biblioteca Profesional No. 9, Secretaría de Educación
Pública, 1963, México.
Zorita, Alonso de, Los Señores de la Nueva España,
Biblioteca del Estudiante Universitario No. 32,
Ediciones de la Universidad Nacional Autónoma de México,
1942, México.
238

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН БОГОВ И ГЕРОЕВ
ПРИМЕЧАНИЕ. Данный список подготовлен на основе
значений, которые дает Гарибай в своем издании
Саагуна (т. 3, 1956).
Аколуа: Один из богов пульке. «Тот, что из Аколуака-
на».
Ауйатеотль: Бог веселья.
Истаксинтеотль: «Бог белого маиса».
Ицлаколиуки: В текстах встречается также
написание «Истаколиуки». «Кривой обсидиановый нож». Так
называлось украшение бога холода, давшее имя ему
самому.
Ицпапалотль: «Обсидиановая бабочка».
Употребляется также как имя человека.
Ишкосауки: «Коричневато-желтый». Одно из имен
бога огня.
Ишкуина: «Та, что берет лицо человека». Обычно
«берет» толковалось как «отнимает (лишает)», но,
возможно, здесь подразумевается «та, что заставляет
взять» или «дает» лицо человеку. Гарибай находит
этимологию сомнительной и считает, что возможно
толкование «Четырехликая». Одно из имен Тласоль-
теотль.
Иштлильтон: «Коричневато-черный». Имя одного из
многочисленных воплощений Тескатлипоки.
Йоацин: «Враг», одно из имен Тескатлипоки.
Камаштли: Этимология не установлена. Солнечное
божество, аналогичное Уицилопочтли, которому
поклонялись тлашкальтеки.
Кецалькоатль: «Змей с перьями кецаля». Бог и
исторический персонаж. Центральная фигура
представленного нами труда. Может быть также
мифологическим животным. Юкатанские майя именовали его
Кукульканом, а киче—Гукумацем.
Киластли: Возможно, одно из имен богини-матери.
Она толчет на столике кости людей эпохи Четвертого
Солнца, чтобы на их основе Кецалькоатль мог создать
человечество эпохи Пятого Солнца.
Коапетлатль: «Змея на циновке». Мифологическое
животное.
Коатликуэ: «Та, что носит юбку из змей». Имя
богини-матери.
Койольшауки: «Та, на лице которой нарисованы
колокольчики». Сестра Уицилопочтли. Луна.
Куауитлиак: Бог, связанный с Уицилопочтли. «Тот,
что рискует, как орел» или «Кто обитает на дереве».
Майауэль: Богиня пульке. Одна из четырех женщин,
приносившихся в жертву в тринадцатом месяце.
Матлакуэйе: «Та, что носит темно-синюю юбку». Имя
богини дождя, данное ей жителями Тлашкалы.
Миктекасиуатль: «Владычица тех, кто обитает в
краю мертвых». Женское проявление бога смерти.
Миктлантекутли: «Владыка Миктлана». Бог мертвых.
Мишкоатль: «Облачный змей». Божество чичимеков.
Обожествлен, поскольку был отцом Кецалькоатля.
Нанауацин: «Покрытый струпьями» или «Покрытый
язвами». Имя божества, которое превращается в
солнце.
Несауальпильи: «Постящийся принц». Имя, данное
Тескатлипоке.
Омесиуатль: «Владычица двойственности». Женское
проявление божественного начала.
Ометеотль: «Владыка двойственности». См. ниже
глоссарий философских терминов.
Оме Точтли: «Два кролика». Календарное имя
главного бога опьянения.
Пайналь: «Торопливый». Божество, ассоциируемое с
Уицилопочтли как его заместитель.
Папастак: Одно из божеств пульке.
Сенцон Мимишкоа: «400 северян». Звезды северного
полушария.
Сенцон Уицнауа: «400 южан». Мифические братья
Уицилопочтли. Звезды южного полушария.
Синтеотль, Сентеотль: «Бог Кукурузного початка».
Божество маиса.
Сипактли: Мифический персонаж—помощник Ошо-
моко. Кайман. Календарный знак. Известен также под
именем Сипактональ.
Ситлалиникуэ: «Та, что носит юбку из звезд». Имя
женского начала в божестве, синоним Тонакасиуатль.
Сиуакоатль: Имя женского божества. «Женщина-
Змея» или, точнее, «Женское проявление божества».
Так же называлась должность второго сановника в
правительстве Теночтитлана.
Сиуатеотль: Богиня, иносказательно «мать богов».
Сиуатетео: Женщины, умершие во время первых
родов и ставшие богинями. В загробном мире были
оживлены солнцем. Их также называли Сиуапильи—
«Благородные женщины».
Тейку: Одно из имен Тласольтеотль, букв. «Чья-то
сестра».
Тексистекатль: «Тот, что из земли раковин».
Божество, аналогичное Тескатлипоке. Превращается в
луну. Существует также написание Текусистекатль.
Тепостекатль: Божество пульке, букв. «Тот, что из
Тепостлана».
Тескатлипока: «Дымящееся зеркало». (По Саагуну,
имя главного божества.) Божество, враждебное Ке-
цалькоатлю (и брат последнего).
Тиакапан: Имя Тласольтеотль, букв.
«Перворожденный (-ая)».
Тлалок: Божество воды. (См. выше главу «Взаимные
связи богов».)
Тласольтеотль: «Богиня грязи или отбросов». Богиня,
поглощающая моральные преступления, совершенные
человеком.
Тлауискальпантекутли: «Владыка Дома Утренней
Зари». Кецалькоатль как Утренняя Венера.
Тонатиу: «Тот, кто творит день». Солнце.
Уицилопочтли: «Колибри левой стороны».
«Драгоценный левша». Имя, данное божеству солнца,
почитаемому в Теночтитлане. Его связь с левой стороной
происходит от того, что он помещается в южной части
Вселенной. Это—левое направление, определяемое
относительно пути солнца с востока на запад. Цвет
Уицилопочтли — голубой.
Уиштосиуатль: «Богиня соли». Божество тех, кто
занимался торговлей солью.
Уэуэтеотль: «Старый бог». Бог огня как начала богов.
Цонтемок: «Тот, кто опускает голову». Имя солнца,
идущего от зенита к закату. Одно из божеств
преисподней.
Чалмекасиуатль: «Владычица тех, кто из Чальмы».
Одно из имен богини-матери. Также богиня—
покровительница путешественников.
Чантико: «В очаге». Богиня, обитающая в очаге.
Шилонен: «Как нежный початок кукурузы». Богиня
маиса.
Шочикецаль: «Драгоценный цветок». Женское
проявление Шочипильи.
Шочипильи: «Принц Цветов». Бог весны и любви.
Эпкоатль: «Змей в перламутровой раковине».
Предположительно одно из имен Тлалока.
Ээкатль: Ветер. Имя божества ветра. Одно из
воплощений Кецалькоатля.
239

ГЛОССАРИЙ ФИЛОСОФСКИХ ТЕРМИНОВ
ПРИМЕЧАНИЕ. Глоссарий основывается на
классической работе по этому вопросу Мигеля Леона-
Портильи: La filosofía náhuatl estudia en sus fuentes
(см. Библиографию, 1959: 325—345)*.
Акальотль ин айесйотль: «Несоответствующее,
неправильное».
Амошкальи: «Дом книг (или рукописей)». Библиотека.
Ауикпа: «Без направления, не имеющий цели».
Икниуйотль: «Дружба». Общество поэтов и мудрецов.
Ин иштли, ин йолотль: «Лицо, сердце».
Человеческая личность.
(Ин) кальотль, ин йесйотль: «Соответствующее,
правильное». Доброта.
(Ин) Тлильи, ин тлапальи: «Черное, красное». В
переносном значении «знание». Название земли, куда
ушел Кецалькоатль.
(Ин) Тлоке ин Науаке: «Владыка близкого и целого».
Одно из имен Ометеотля.
(Ин) шочитль, ин куикатль: «Цветок и песня».
Фигуральное выражение для обозначения поэзии.
Один из наиболее глубоких по содержанию дефрасиз-
мов науа. Бесчисленное количество раз в текстах
повторяется, что «Цветок и песня» (символ поэзии и
искусства)—это наиболее возвышенное из того, что
есть на земле. Это означает, что поэзия служит
ключом к проникновению вглубь истины.
Ипальнемоуани: «Тот, благодаря которому все
живут». Один из наиболее часто встречающихся титулов
Ометеотля.
Иштламачилистли: «Известная мудрость, которая
заставляет обрести лицо». Предание.
Кауитль: Время, букв. «То, что уходит, оставаясь».
Кенамикан: «Место, где как-то». Где жизнь идет
каким-то образом, где-то дальше.
Масеуали: «Заслуженные жертвоприношением».
Мойокойани: «Тот, кто создает сам себя». Выражает
метафизическое происхождение Ометеотля.
Мойольноноцани: «Тот, кто ведет разговор со своим •
собственным сердцем». Это определение
характеризует художника-науа.
Момачтике: «Учащиеся», букв. «Те, кто получает
предания».
Мотеотиа: «Создавал бога для себя». То, что
позволило Кецалькоатлю воплотить в себе концепцию
Ометеотля.
Нейольмелауалистли: «Исправление людских
сердец». Существовавший у науа обряд исповеди,
напоминал католический.
Нельтилистли: Правда, букв. «Основание,
фундамент».
Нетлаканеко (итеч.): «Благодаря ему делается
человечным желание людей.» Употребляется
применительно к мудрецу-тламатини как к истинному
гуманисту.
Ольин: Движение. Это термин огромной важности; от
него происходит й-ольотль (букв. «Его
подвижность»)—сердце и йолилистли—жизнь (результат
внутреннего движения).
Омейокан: «Место двойственности», где
объединяются противоположности; целое, гармония.
Ометеотль: Бог двойственности. Принцип диалектики.
Семикак: Всегда, букв. «То, что стоит на прочной
основе».
Тамоанчан: «Дом, из которого мы спустились».
Мифическая прародина. Иногда отождествляется с Омей-
оканом.
Теишкуитиани: «Тот, кто заставляет других обрести
лицо». Мудрец в роли учителя и психолога. От этого
слова происходят термины Теиштламачтиани—«Тот,
кто лицам других передает известную мудрость» и
Теиштомани—«Тот, кто развивает чужие лица».
Тельпочкальи: «Дом юношей». Центр воспитания у
науа.
Тлайольтеуиани: «Тот, кто обожествляет вещи своим
сердцем». То, что делают художники.
Тлакауапауалистли: «Искусство вскармливать и
воспитывать людей». Синоним воспитания.
Тлальтикпак: «На земле». Центральная часть
космологии.
Тламатилистли: Мудрость, букв. «Знание вещей».
Тламатини: Мудрец. Философ, букв. «Знаток вещей».
Тольтекайотль: «Тольтекство», «тольтекидад».
Воплощение единства художника и мастерства.
Тонакатекутли—Тонакасиуатль: «Владыка и
владычица нашей плоти и нашей силы». Ометеотль.
Тоналаматль: «Книга или рукопись судеб».
Тональпоуальи: «Счет судеб».
Тонатиу: «Тот, кто творит день». Солнце.
Уэуэтлатольи: «Беседа старцев». Моральные
принципы, передающиеся в устной традиции.
Шимоайан: «Место бесплотных». Синоним Миктлана.
ЧИСЛА
Числа науа от 1 до 13 в качестве нумерации дней
календаря Тональпоуальи.
1 Се
2 Оме
3 Йей
4 Науи
5 Макуильи
6 Чикуасе
7 Чикоме
8 Чикуэи
9 Чикунауи
10 Матлактли
11 Матлактлиуансе (Матлактлионсе)
12 Матлактиуаноме (Матлактиономе)
13 Матлактлиуаниэй (Матлактлиониэй)
Дни
Названия двадцати дней календаря науа
и их последовательность.
1 Сипактли —Кайман
2 Ээкатль—Ветер
3 Кал ьи-Дом
4 Куэцпальин —Ящерица
5 Коатль—Змея
6 Микистли —Смерть
7 Масатль—Олень
8 Точтли —Кролик
9 Атль—Вода
10 Ицкуинтли — Собака
11 Осоматл и—Обезьяна
12 Малинальи-Трава
13 Акатль—Тростник
14 Оселотль—Ягуар
15 Каутли —Орел
16 Коскакаутли —Царь аура*
17 Ольин—Движение
18 Текпатль—Кремень
19 Киауитль—Дождь
20 Шочитль—Цветок
Глоссарии, словари и указатели
составлены Деметрио Соди.
* В русском переводе: Леон-Портилья М. Философия нагуа. Исследование источников.
М., Изд-во иностр. лит., 1961— Примеч. пер.
' Разновидность ястреба — Примеч. пер
240

ПОЯСНЕНИЯ ХОСЕ ЛОПЕСА ПОРТИЛЬО
К БИБЛИОГРАФИИ
При изучении образа Кецалькоатля обнаруживается,
что это имя первоначально было дано одному из
богов, включенных в дуалистическую систему
индейской теогонии. Этот бог вместе с Тескатлипокой
приводит в движение цикл непрерывной борьбы,
которая служит причиной преобразования Вселенной.
Дуализм Кецалькоатля—Тескатлипоки имеет черты,
сходные с восточным маздеизмом и последующим
выражением манихейства. Схематически это можно
было бы изобразить в виде непрерывной борьбы
между двумя началами—добрым и злым,—в виде
непрестанного отражения, в котором каждое из них
порождает свою противоположность. В данной статье
мы не можем глубоко рассматривать эту проблему.
Мы обнаруживаем также, что Кецалькоатлем
именовался и тот персонаж, имя которого сыграло свою
роль в трагедии завоевания Мехико. Его образ
существовал в изощренной и болезненной психологии
несчастного Моктесумы, ожидавшего возвращения
Кецалькоатля, чтобы передать ему власть, как
предписывала традиция. Речь идет о человеке огромного
роста, с белой кожей, окладистой черной бородой,
большими глазами, широким лбом—так его
описывает Торкемада. Кецалькоатль пришел с востока,
сделал многое для развития цивилизации Тулы и Чолулы,
пробыл в этих землях много лет и, преследуемый
жрецами другого культа (а именно культа
Тескатлипоки), бежал к морю. В Коацакоалькосе он предсказал
приход с востока людей с белой кожей, которые
явятся для того, чтобы вновь взять власть. Затем по
одним версиям Кецалькоатль уплыл по морю на плоту
из змей, по другим—бросился в поглотивший его
костер, в то время как его сердце вспыхнуло и
поднялось в небо, чтобы стать утренней звездой (это
одно из значений имени, в буквальном переводе
означающего Пернатый Змей). Наконец, мы
сталкиваемся с тем, что имя Кецалькоатль получали
некоторые верховные жрецы культа этого божества, поэтому
в упомянутых источниках деяния богов часто
смешиваются с деяниями указанных персонажей.
В этом произведении мы исследуем основы
человеческого образа таинственного персонажа, обладающего
концептуальными противоречиями в отношении
философского принципа индейской теогонии, с которыми
он непосредственно соотносится.
Существует большое количество источников,
содержащих сведения о наиболее напряженном моменте
борьбы, которую вели жрецы Тескатлипоки, чтобы
добиться изгнания Кецалькоатля. В частности, об
этом сказано в сочинении Саагуна, и особенно
прекрасен отрывок из Чимальпопокского кодекса. Для
создания главы «Пророчество» мы связали в единое
целое пророческие отрывки из Чилама Балама Чумай-
ельского, некоторые тревожные высказывания
Моктесумы и рассказ соратников Куаутемока (приводимый
Саагуном)—волнующее повествование о событиях
того времени. Эти слова мы вложили как пророческое
обращение в уста Кецалькоатля, хотя в
действительности они были произнесены значительно позже.
БИБЛИОГРАФИЯ
ALVA IXTLILXOCHITL, Fernando de, Obras históricas,
Publicado y anotado por Alfredo Chavero, Editorial
Nacional, S.A., 2 vols. 1952, México.
Códice Borgia. Comentarios de Eduardo Seler. Fondo
de Cultura Económica. 1963, México.
Códice Chimalpopoca. Anales de Cuauhtitlán,
Universidad Nacional Autónoma de México.
LOPEZ-PORTILLO Y WEBER, José, Dinámica Histórica
de México, Academia Mexicana de la Historia, México,
1953, 2 vol.
"Lo realmente extraño y la creencia en lo sobrenatural
en la Conquista de México". Memoria de la Academia
Mexicana de la Historia. Tomo XVII, 1958. México.
MEDIZ BOLIO, Antonio, Libro de Chilam Balam de
Chumayel, Ed. Repertorio Americano, San José, Costa
Rica, CA., 1930.
SAHAGUN, Fray Bernardino de, Historia general de
las cosas de la Nueva España, Ed. Pedro Robredo, 5
vols. 1938. México.
TORQUEMADA Fray Juan de, Monarquía Indiana, Imp.
Nicolás Rodriguez Franco, Madrid, 1723. 2 vols.
VEYTIA, Mariano, Historia Antigua de México. Imp.
Juan Ojeda, México, 1836. 2 vols.
СЛОВАРЬ
Акатль: тростник.
Анауак: вокруг воды.
Ауисотль: водяной шип.
Ауэуэте: водяной старик.
Ашайакатль: лицо, которое проливает воду, потеет.
Искоатль: (Искоуатль) обсидиановый змей.
Истаксиуатль: белая женщина.
Ицаэс: водяной колдун.
Йоальи: ночь.
Кецалькоатль: пернатый змей (личность, жрец, царь
и бог).
Коапан: река змей (вода змеи).
Коатепек: гора змеи.
Койотлинауак: раздвоение койота.
Куаутемок: орел, который падает или спускается.
Куаутитлан: среди деревьев.
Ку куль кан: пернатый змей.
Майаб: район майя.
Маштле: (маштлатль) короткие штаны, пояс.
Миктлан: мир мертвых.
Моктесума (Моктекусома, Монктесума):
рассерженный владыка или нахмуренный владыка.
Ноноуалькатепетль: гора племени ноноуалька.
Омейокан: место двойственности.
Попокатепетль: дымящаяся гора.
Се Акатль: один тростник.
Ситлальтепек: гора звезды.
Сиуатль: женщина.
Тамеме: носильщик.
Татле (татли): отец.
Текпан: царский дом или дворец.
Темакпалько: место ладони.
Тепонаштле: музыкальный инструмент.
Тескатлипока: дымящееся зеркало.
Теутлампа: божественная земля.
Тисок: покрытый гипсом.
Титлакауан: мы—его рабы.
Тлальнепантла: в середине земли.
Тлапалья: цвета.
Тлаукачотль: розовая цапля.
Тлоке науаке: бог, который везде.
Тольан: место камыша, столица владений тольтеков.
Тольтек: художник, ремесленник.
Топильцин: принц (один из царей Тулы).
Тоуэньо: пришелец, чужеземец. (Говорилось об уасте-
ках.)
Уэмак: большерукий (тольтекский правитель, создал
теотомоштли—божественную книгу).
Цацитепек: гора провозглашения.
Чальчиуитес: камень, зеленый, как изумруд.
Чичимеки: происходящие от собаки.
Чолула: место побега.
Шиупакойа: промывающий бирюзу.
Шиутототль: голубая птица.
Ээкатль: ветер, воздух.
241

УКАЗАТЕЛЬ ИЛЛЮСТРАЦИЙ
КУЛЬТУРНЫЕ СЛОИ (ПЕРИОДЫ)
Народы, обитавшие на территории, которая занимает
большую часть Мексики и Центральной Америки
(исследователи именуют ее Месоамерикой или
Средней Америкой), прошли в своем развитии несколько
периодов. Потребовались тысячелетия, чтобы группы
первобытных охотников-кочевников превратились в
собирателей, а позднее—в оседлых земледельцев и
воздвигли огромные города и церемониальные
обрядовые центры.
Причинами, определившими ход этой эволюции, были
как изменения окружающей среды (например,
отступление ледников на север после окончания десяти
тысяч лет тому назад последнего ледникового
периода, в результате чего были уничтожены многие виды
животных и растений и изменился климат в обширных
районах), так и деятельность человека, который в
борьбе с окружающей средой создавал орудия труда
и совершенствовал свою общественную организацию,
что позволило ему выжить и пойти по пути прогресса.
В пределах огромного промежутка времени, начиная с
появления первых обитателей этих земель (около
20—25 тысяч лет тому назад) и кончая приходом
испанских завоевателей, исследователям удалось
выделить несколько больших периодов, обладающих
собственными отличительными чертами и точно
определенных географически (связь с определенным
районом) и хронологически. Эти периоды называют
культурными слоями, и, так как они охватывают большой
промежуток времени, их подразделяют на прекласси-
ческий, классический и постклассический,
ПРЕКЛАССИЧЕСКИЙ. Этот культурный слой (1700—
200 гг. до н. э.) характеризуется наличием групп
сельского населения (в основном гончаров), которые
приступили к строительству гражданских и культовых
зданий. Поэтому в некоторых случаях говорится о
позднем преклассическом периоде (800 г. до н. э —
начало христианской эры).
КЛАССИЧЕСКИЙ. Этот культурный слой (200 г. до
н. э— 800 г. н. э.) включает культуры, достигшие
уровня истинных цивилизаций, имеющие развитую
архитектуру, монументальную скульптуру,
письменность и календарь, теократическое правление и т. д.
В некоторых случаях говорится о раннем
классическом периоде (200 г. до н. э—350 г. н. э.) и о позднем
классическом периоде (350—800 гг. н. э.).
ПОСТКЛАССИЧЕСКИЙ. Характеризуется наличием
воинственных групп, основой организации которых
служит территориальная экспансия (800—1521 гг.
н. э.). Иногда (например, при описании кодексов)
используется тот же термин, хотя в действительности
они выполнены уже во времена испанского
завоевания с доиспанских оригиналов.
(Текст Романа Пиньи-Чана, см. Дополнительную
библиографию. Fllor у Canto del Arte Prehispánico de
México.)
ИЛЛЮСТРАЦИИ К СТАТЬЕ ДЕМЕТРИО СОДИ
С. 15. Кодекс Борджиа, с. 56, миштекская культура,
классический—постклассический период.
С. 20—21. Коатликуэ, мешикская культура,
постклассический период, XV—XVI вв., Мехико, Национальный
музей антропологии. Дата начальной серии,
соответствующая 795 г. н. э., зооморфное изображение,
культура майя, классический период, Киригуа, Гватемала.
Фигурки, выполненные из глины, культура майя,
классический период (ок. 750 г. н. э.), Хайна, Кампече.
Инструмент для выравнивания глины или штукатурки,
выполнен из камня, преклассический период.
Пирамида св. Сесилии, мешикская культура, XV—XVI вв.,
Санта Сесилия, штат Мехико, Хлопковый панцирь на
верхней части туловища, выполненный из глины,
мешикская культура, постклассический период, XV—
XVI вв., Национальный музей антропологии. Початок
маиса, выполненный из глины, классический период,
Теотиуакан, штат Мехико. Головной убор Моктесумы;
по-видимому, действительно был преподнесен Мокте-
сумой Кортесу; послан последним Карлу V, изделие
из перьев, мешикская культура.
С. 22. Камень солнц, мешикская культура,
постклассический период, Национальный музей антропологии.
С. 24—25. Ягуар, сапотекская культура, классический
период, Национальный музей антропологии. Чалчиуит-
ликуэ, теотиуаканская культура, классический
период, Национальный музей антропологии. Ээкатль,
мешикская культура, постклассический период,
Национальный музей антропологии. Шиутекутли, мешикская
культура, постклассический период, Национальный
музей антропологии. Четырехугольник воды, Камень
солнц, мешикская культура, классический период,
Национальный музей антропологии. Четырехугольник
дождя (огня), Камень Солнц, мешикская культура,
постклассический период, Национальный музей
антропологии.
С. 33. Небеса, земля и преисподняя, из Ватиканского
Латинского кодекса 3738, издание Кингсборо, 1831,
Лондон.
С. 54—55. Стелы 1 и 3 из Шочикалько, культура
Шочикалька, классический период, Национальный
музей антропологии.
ИЛЛЮСТРАЦИИ К ТРУДУ
ХОСЕ ЛОПЕСА ПОРТИЛЬО
С. 73. Маска, тотонакская культура, классический
период, Музей в Тепостлане, штат Морелос, собрание
Карлоса Пельсера.
С. 75. Шипе-Тотек, тотонакская культура,
классический период, Национальный музей антропологии.
С. 78—79. Атланты, храм Тлауискальпантекутли,
тольтекская культура, постклассический период,
Тула, штат Идальго.
С. 81. Кецалькоатль, уастекская культура,
классический период, Национальный музей антропологии.
С. 82. Танцующие мужские фигурки, теотиуаканская
культура, классический период, Музей Анауакальи,
Мехико.
С. 84. Маска, теотиуаканская культура, классический
период, Музей Анауакальи, Мехико.
С. 90—91. Кецалькоатль, тольтекская культура,
постклассический период, Национальный музей
антропологии.
С. 93. Пирамида Кецалькоатля, культура Шочикалька,
классический период, Шочикалько, штат Морелос.
С. 97. Маленькие головки, теотиуаканская культура,
классический период, Музей Анауакальи, Мехико.
С. 100. Маска, тотонакская культура, классический
период, Музей в Тепостлане, штат Морелос, собрание
Карлоса Пельсера.
С. 102. Фрагмент небольшой головки, теотиуаканская
культура, Музей Анауакальи, Мехико.
С. 104. Пирамида Солнца, теотиуаканская культура,
классический период, Теотиуакан, штат Мехико.
С. 106—107. Воины, Западная культура, Музей
Анауакальи, Мехико.
С. 110—111. Глиняные фигурки, Тлатилько, средний
преклассический период, Музей Анауакальи, Мехико.
С. 112. Маска, тотонакская культура, классический
период, Музей Анауакальи, Мехико.
С. 114. Голова божества, тотонакская культура,
классический период, Музей Анауакальи, Мехико.
С. 116. Сидящая женская фигурка, Тлатилько,
средний преклассический период, Музей Анауакальи,
Мехико.
С. 120. Церемониальный сосуд в форме черепа,
миштекская культура, период Монте Альбан IV, Музей
Анауакальи, Мехико.
С. 121. Кукла Сакиль, Пануко III (Веракрус),
классический период, собрание Саэнса.
С. 122—123. Маска, Тлатилько, средний
преклассический период, Национальный музей антропологии.
С. 124. Сидящая фигурка, тотонакская культура,
классический период, собрание Саэнса.
С. 126. Антропоморфный сосуд, Западная культура,
Музей Анауакальи, Мехико.
С. 129. Глиняные фигурки, теотиуаканская культура,
классический период, Музей в Тепостлане, штат
Морелос, собрание Карлоса Пельсера.
С. 130. Отрок из Тамуина, уастекская культура,
классический период, Национальный музей
антропологии.
С. 132. Сосуд в форме карлика, теотиуаканская
культура, классический период, Музей Анауакальи,
Мехико.
С. 133. Созерцающая мужская фигурка, Западная
культура, Музей Анауакальи, Мехико. Изображение
голодающего, близкого к смерти, Западная культура,
постклассический период. Больной, Западная
культура, постклассический период. Пестик для растирания
маиса в форме человеческой фигуры, культура Мес-
кала, постклассический период, Музей Анауакальи,
Мехико.
С. 134. Погребальная Маска, теотиуаканская
культура, классический период, Музей Анауакальи, Мехико.
С. 138. Голова из глины, тотонакская культура,
классический период, собрание Саэнса.
С. 142. Кукла Сакиль, Пануко III (Веракрус),
классический период, собрание Саэнса.
С. 144. Человек из племени Кумпич, культура майя,
постклассический период, Национальный музей
антропологии.
С. 147. Маска, тотонакская культура, классический
период, Музей в Тепостлане, штат Морелос, собрание
Карлоса Пельсера.
242

С. 151. Персонаж с головным украшением, Тлатилько,
верхний преклассический период, Музей Анауакальи,
Мехико.
С. 152—153. Сидящая фигурка, Западная культура,
классический период, собрание Саэнса.
С. 154—155. Кукла Сакиль, Пануко III, классический
период, собрание Саэнса. Сидящая фигурка,
тотонакская культура, классический период, собрание
Саэнса. Кукла Сакиль, Пануко III, классический период,
собрание Саэнса. Церемониальный сосуд в форме
черепа, миштекская культура, период Монте Альбан
IV, Музей Анауакальи, Мехико. Изображение
голодающего, близкого к смерти, Западная культура,
постклассический период, Музей Анауакальи, Мехико.
Голова из глины, центральная часть Веракруса,
классический период, собрание Саэнса.
С. 156. Старик, теотиуаканская культура,
классический период, Музей Анауакальи, Мехико.
С. 157. Маска, теотиуаканская культура,
классический период, Музей Анауакальи, Мехико.
С. 158. Кецалькоатль, фрагмент настенной росписи
«Смешение религий» Хосе Клементе Ороско, Осписио
Кабаньяс, Гуадалахара, штат Халиско.
С. 161. Шиутекутли, мешикская культура,
постклассический период, Национальный музей антропологии.
ИЛЛЮСТРАЦИИ К СТАТЬЕ
ФЕРНАНДО ДИАСА ИНФАНТЕ
С. 177. Тезей и Минотавр, аттический кубок, ок. 510 г.
до н. э., Британский музей, Лондон. Эвахра, божество-
покровитель, скульптура из Бантеай Кдей, Ангкор,
Кампучия, ок. XII в., Национальный музей в Пномпене.
Ритон в форме вола, из Амлаха, Иран, IX—VIII вв. до
н. э., частное собрание, Тегеран. Дух-андроцефал,
ассирийская скульптура из Хорсабада, VIII в. до н. э.,
Лувр, Париж. Маска из кости кита, изделие
эскимосов, XIX—XX вв., Национальный музей культур,
Мехико. Атлас и Прометей, спартанский кубок, ок. 550 г.
до н. э., Грегорианский этрусский музей, Рим. Маска,
культура Бенин, Нигерия, XVI в. (?), Британский музей,
Лондон.
С. 179. Шолотль, или близнец Кецалькоатля,
мешикская культура, постклассический период,
Этнографический музей в Штутгарте. Тлауискальпантекутли,
уастекская культура, классический период,
Национальный музей антропологии. Ээкатль, мешикская
культура, постклассический период, Национальный
музей антропологии. Кецалькоатль, мешикская
культура, постклассический период, Миссионерский
этнологический музей, Рим.
С. 180—181. Сидящая фигурка, Тлатилько,
преклассический период, собрание Саэнса. Сидящая
фигурка, ольмекская культура, преклассический период,
собрание Саэнса. Скорчившаяся фигурка, Западная
культура, собрание Саэнса. Сидящая фигурка,
центральная часть Веракруса, классический период,
собрание Саэнса. Сидящая фигурка, Ремохадас, штат
Веракрус, классический период, собрание Саэнса.
Урна в форме женской головы, сапотекская культура,
классический период, Национальный музей
антропологии. Голова из глины, ольмекская культура,
преклассический период, Национальный музей
антропологии. Глиняная фигурка, тотонакская культура,
классический период, собрание Саэнса. Маска,
теотиуаканская культура, классический период, Музей
Анауакальи, Мехико. Маска, теотиуаканская культура,
классический период, Музей Анауакальи, Мехико.
Знаменосец, уастекская культура, постклассический
период, Национальный музей антропологии. Голова,
тотонакская культура, классический период, Музей
Анауакальи, Мехико. Сосуд в форме головы,
центральная часть Веракруса, классический период,
собрание Саэнса. Фигурка из глины, тотонакская
культура, классический период, Национальный музей
антропологии. Погребальная маска, теотиуаканская
культура, классический период, Музей Анауакальи, Мехико.
Маска, теотиуаканская культура, классический
период, Музей Анауакальи, Мехико. Улыбающаяся голова,
центральная часть Веракруса, классический период,
Музей в Тепостлане, штат Морелос, собрание Карлоса
Пельсера. Антропоморфный сосуд, Западная
культура, Музей Анауакальи, Мехико. Женщина с головным
украшением, центральная часть Веракруса,
классический период, собрание Саэнса. Танцор, Западная
культура, Музей Анауакальи, Мехико. Женская
фигурка, Тлатилько, преклассический период, собрание
Саэнса. Женская фигурка, уастекская культура,
классический период, собрание Саэнса. Игрок, уастекская
культура, классический период, собрание Саэнса.
Шипе-Тотек, теотиуаканская культура, классический
период, Национальный музей антропологии.
С. 183. Маска, Тлатилько, преклассический период,
собрание Деметрио Соди.
С. 193. Шочипильи, Кодекс Борджиа, издание
Кингсборо, 1831, Лондон.
С. 199. Дрезденский кодекс, с. 50, культура майя,
постклассический период. Дрезденская библиотека,
ГДР.
С. 202—203. Элементы самоистязания, из Кодекса
Борджиа и из собрания Национального музея
антропологии.
С. 204. Святая неделя в Таско, штат Герреро.
С. 208—209. Ишкуина, Ватиканский Латинский кодекс
3738, издание Кингсборо, 1831, Лондон. Сиуакоатль,
Ватиканский Латинский кодекс 3738, издание
Кингсборо, 1831, Лондон. Сиуатетео, мешикская
культура, постклассический период, Национальный музей
антропологии. Чалчиутликуэ, мешикская культура,
постклассический период, Национальный музей
антропологии.
С. 210—211. Сидящая фигурка с признаками
сифилиса, Западная культура, классический период, частное
собрание. Сидящая фигурка, Западная культура,
классический период, Национальный музей
антропологии. Сидящая фигурка, Западная культура,
классический период, частное собрание. Глиняная фигурка
из Тлапакойа, преклассический период, частное
собрание. Пленник с признаками саркомы, культура
майя, классический период, Национальный музей
антропологии. Шипе-Тотек, тотонакская культура,
классический период, Музей в Халапа, штат Веракрус.
Голова с признаками саркомы на левом глазу,
культура майя, классический период, Музей археологии и
этнологии Гватемалы, г. Гватемала. Шипе-Тотек, тото-.
накская культура, классический период, Музей в
Халапа, штат Веракрус. Сидящая фигурка, Западная
культура, Музей в Тепостлане, штат Морелос,
собрание Карлоса Пельсера.
С. 226. Змея, мешикская культура, постклассический
период, Национальный музей антропологии.
ПОЯСНЕНИЯ К ЗАСТАВКАМ
С. 6—7. Деталь пирамиды Кецалькоатля, культура
Шочикалька, классический период, Шочикалько, штат
Морелос.
С. 64—65. Каушикальи, мешикская культура,
постклассический период, Национальный музей
антропологии.
С. 168—169. Каушикальи, мешикская культура,
постклассический период, Национальный музей
антропологии.
С. 236. Кецалькоатль, мешикская культура,
постклассический период, Национальный музей антропологии.

ЧИСЛИТЕЛЬНЫЕ НАУА И МАЙЯ
Как и другие народы Месоамерики, науа пользовались
в своей арифметике двадцатиричной системой,
основанной на счете пальцев ног и рук. Существовала
система знаковых изображений, включавшая
числительные от 1 и выше. Число 20, семпоуальи,
изображалось в виде флажка. Такие флажки употреблялись
каждый раз, когда нужно было изобразить число,
кратное 20 (до числа 400, сенцонтли, которое
выражалось с помощью иероглифа в форме ели или
перьев, чем передавалось понятие неисчисляемости).
Число 8000, шикипильи, изображалось в виде мешка
или сумки из кожи.
На предыдущих страницах уже были приведены
названия первых тринадцати чисел (см. глоссарий
философских терминов), так как они имеют большое
значение для двух типов календаря—ритуального и
солнечного.
Календарь майя Цольк'ин («Упорядоченный счет
дней»), который служил для определения периодов,
подходящих для разного рода деятельности, можно
рассматривать (по аналогии с нашим разделением
года) как период из 20 «недель» по 13 дней или из 13
«месяцев» по 20 дней. Солнечный календарь Ааб—
это Цольк'ин, дополненный 105 днями, с
последовательностью из 365 позиций, разделенных на 18
«месяцев» по 20 дней плюс 1 «месяц» из 5 роковых дней.
Число 20—основная цифра, составлявшая суть
арифметики майя.
Нечто подобное имело место и у науа, ритуальный
календарь которых назывался Тональпоуальи и
разделялся на 20 «недель» по 13 дней, что
соответствовало периоду в 260 дней. Дни в «неделе» следовали с
первого по тринадцатый в строгом порядке,
дополненные соответствующим именем из 20 календарных
имен (см. глоссарий индейских слов). Комбинация
имени и числа повторялась 13 раз в пределах 260
дней. Солнечный же календарь, именуемый Шиупо-
альи, имел такое же количество месяцев и дней, как
и у майя.
В период испанского завоевания считалось, что науа
владеют ограниченной системой счета. По
сообщениям некоторых хронистов, открытие числительных (в
особенности той поэтической и философской формы,
в которой они были выражены) вызвало изумление.
Приведенные в качестве примеров такие
числительные, как сенцонтли (птица с 400 голосами), и слово
сешикипильшикипильи, которое соответствует
шестидесяти четырем миллионам, явились
свидетельствами того, что науа владели системой, позволявшей
выражать очень большие числа и оперировать ими.
Полагая, что это представляет интерес для
читателей, мы приводим ниже как ранее упомянутые знаки,
так и их числовые значения с дополнительными
пояснениями, которые помогут уяснить значения,
приведенные в книге.
Единица изображалась в виде ногтя, две единицы—в
виде двух ногтей, три единицы—в виде трех ногтей и
т. д. Стилизованный, ноготь принял сначала форму
точки, а затем кружка, который использовался в
многочисленных надписях на камне, как это видно на
отдельных частях циклографического мексиканского
камня, обычно называемого Ацтекским календарем.
Раскрытая кисть руки изображала число пять,
которое также могло быть представлено пятью кружками
или сферами, расположенными в любой позиции.
ÖQOOÖ
Число 10 в очень далекие времена должно было
изображаться в виде кистей рук, наклоненных друг к
другу с противоположных сторон таким образом, что
большие и указательные пальцы, соприкасаясь,
образовывали подобие ромба; в упрощенном виде вся
фигура представляла собой не что иное, как ромб.
Позднее это число изображалось также в виде двух
концентрических окружностей.
^
Число 20, представляющее собой сумму всех пальцев
на руках и ногах, изображалось в виде флажка,
который был, вероятно, результатом стилизации
грубой фигурки, созданной воображением,—соединение
рук, расположенных горизонтально, и ног,
расположенных вертикально.
С помощью этого флажка изображались и другие
числа, меньшего порядка. Флажок разделялся на
четыре части, каждая из которых соответствовала 5
единицам; те, которые нужно было вычесть,
затемнялись.
ш
Ш
Ш
Пучок травы, перевязанный нарядным поясом,
изображал число 80. Этот знак также делили на части,
когда хотели изобразить меньшие числа.
т т
Число 400 изображалось в виде пера, которое также
могло быть разделено на части для передачи чисел
100, 200 и 300.
ж á iJ
Число 8000 изображалось в виде мешка или сумки из
кожи, которой индейцы придавали различные формы,
иногда причудливые и нарядные. Половина этого
знака выражала значение 4000.
0>
На иероглифическом рисунке из Теллериано-
Реймского кодекса, изображающем освящение
главного храма в Теночтитлане в 1487 г., можно увидеть
внизу несколько числовых знаков, которые сообщают,
что число принесенных в жертву по приказу
кровожадного Ауицотля достигло 20 000.
^¿§1ша
Числительные от 1 до 11, которыми открываются все
главы труда Хосе Лопеса Портильо, имеют
следующие значения:
Голова молодой богини Луны, земли и
маиса. Соответствует дню Кабан.
Бог с кистью руки на голове. Очевидна
связь между кистью руки и каменным
ножом. Соответствует дню Эц'наб.
Голова юноши, изображающая число 3,
не является головой небесного дракона,
лишь на щеке имеется знак ик; является
символом жизни, который ассоциируется
с Ицамной, посылающим дожди,
дарующие жизнь. Соответствует дню Кауак.
Голова старрго бога Солнца.
Соответствует дню Аау.
244

Голова старого бога. По классификации
Шеллхаса—бог N. Возможно, Мам—бог
земли. На спине у него часто
изображается раковина, что указывает на его
связь с землей. Соответствует дню
Имеш.
Бог с топором в глазу. Бог В обычно
изображается с топором. Соответствует
дню Ик.
Бог-ягуар с изогнутым украшением в
носовой перегородке; бог преисподней и
темноты. Соответствует дню Акбаль.
Бог маиса. Соответствует дню Кан.
Бог с пятнами или волосами на
подбородке, бог Чикчан. Соответствует дню
Чикчан.
Бог смерти. Соответствует дню Сими.
На изображении этого бога—знак Кабан,
указывающий, что это бог земли.
Божества земли были также богами охоты и
покровительствовали оленям и другим
диким животным. Соответствует дню
Маник.
УКАЗАТЕЛЬ ТОПОНИМОВ
Чтобы географически определить события, о которых
рассказывается в этой книге, были использованы
топонимы, значение которых не всегда объяснялось.
Дополнительную информацию, необходимую
читателю, несомненно дадут воспроизведенные ниже
графические знаки основных топонимов. Эти знаки,
сохранившиеся в кодексах, показывают, как науа доиспан-
ского периода записывали топонимы в форме
иероглифов.
Мы хотим напомнить, что язык науа был
полисинтетическим, но незадолго до испанского завоевания нау-
атльская культура пришла к употреблению
фонетической системы письма. Это важно отметить, так как
только дважды в истории человечества была
самостоятельно изобретена фонетическая система письма:
шумерами и вавилонянами на Ближнем Востоке
(между Тигром и Евфратом) и в древней Мексике. Таким
образом, любой исследователь истории, который
хотел бы приобщиться к культурам, достигшим в своем
развитии больших высот, должен изучать культуры
Востока или древней Мексики.
Многие идеограммы науа—фонетико-идеологические.
Обычно для изображения слогов брался предмет,
название которого фонетически соответствовало как
требуемому звучанию, так и идее, которую нужно
было выразить. Одно слово иногда состояло из
изображений нескольких предметов. Когда науа
хотели изобразить фонему Э, они рисовали фасоль,
которая на языке науа называется этль; если хотели
изобразить Тэ, рисовали камень, который на языке
науа называется Тетль и т. д. В сложных словах
корень терял конечную часть; таким образом, слово
Теночтитлан было результатом слияния слов тетль
(камень), ночтли (нопаль) и тлан (место): «Место
камней и нопалей».
Ниже приводится список топонимов с объяснениями
их значений, составленный на основе следующих
работ: Peñafiel, Antonio, Nombres Geográficos de
México, Catálogo Alfabético, ilustrado con los dibujos
de las Antigüedades Mexicanas de Lord Kingsborough,
por Domingo Carral y Antonio H. Galviz, Oficina
Tipográfica de la Secretaria de Fomento, 1885, México.
Garcia Cubas, Antonio, Diccionario Geográfico,
Histórico y Biográfico de los estados Unidos Mexicanos,
Tomo I, III y IV, Oficina Tipográfica de la Secretaria de
Fomento, 1889, México.
Leduc, Alberto; Lara y Pardo, Dr. Luis; Lara y
Roumagnac, Carlos. Diccionario de Geografía,
Historia y Biografía Mexicanas, Librería de la Vda. de
С Bouset, 1910, Paris, Francia.
Составлен Деметрио Соди и Умберто Спиндолой.
АНАУАК: Не-науа; тот, кто не говорит правильно на
науатль. А—отрицание, науатли—говорить
правильно. Сначала так называли земли, прилегающие к
озерам Мексиканской долины; постепенно это
название распространилось на всю страну, освоенную
мексиканцами.
АСТЛАН: От аста(ме) (множественное число от
астлатль—цапля) и тлан—обозначение места;
«Место цапель».
ИСТАКСИУАТЛЬ: От истак, что означает «белая», и
сиуатль (женщина). То есть «Белая женщина».
К
ШШ&ШШ
КАЛИШТЛАУАКАН: Состоит из двух
знаков. Один образный—кальи (дом),
второй идеографический—иштлауакан
(равнина), составленный из кан (место),
уа (которое имеет) и иштла (вид,
пространство). «Равнина с домами».
КОАПАН: Фонетическое написание:
половина тела змеи, коатль, и окончание
апан, изображенное в виде канала с
водой. Так как это болотистая
местность, кажется вероятной этимология
«в воде со змеями».
КОАТЕПЕК: Половина тела змеи,
коатль, и окончание тепек; все вместе
означает «место змей», но эти знаки—
идеографические и могут обозначать
место поклонения Сиуакоатль или богу
Мишкоатлю, который изображался в
виде половины тела змеи.
КОЛУАКАН: Гора с изогнутой вершиной;
идеографический знак, обозначающий
как племя колуа (или кулуа), так и
место его обитания. Вероятно,
происходит от кольтик (кривая или закрученная
вещь) и частицы уа; образуется колуа—
«обладатели искривленных вещей» (по
Ороско-и-Берра). Знак в форме горы с
подобием отверстия в основании дает
окончание тепек или кан в названиях
мест. Точное прочтение—Колуатепек,
синонимичное Колуакан.
КУАУНАУАК, Куэрнавака: Это слово, в
числе других из первой части Кодекса
Мендоса, было истолковано Ороско-и-
Беррой; оно наполовину образное и
наполовину идеографическое: знак дерева
коауитль с окончанием науак,
изображенным в виде ротового отверстия, и
диакритический знак дают значение
«рядом с лесом» или «на краю рощи». В
anáglifo de aubin мы обнаружили
своеобразное сокращение или вариант знака
«Куаунауак»: голова хищного животного
с тремя рогами, имеющими форму ветвей
дерева, и диакритическим знаком около
рта, что дает то же значение.
КУАУТИТЛАН: Относительно фигуры 2
на листе 2 Кодекса Мендоса Ороско-и-
Берра высказывает следующее мнение:
«Дерево с фонетическим знаком тлан
означает «вблизи, рядом, среди
деревьев или леса». Как в написании, которое
мы рассматриваем, так и в том, что
приводится в libro Original de los
Tributos del Museo Nacional, кроме знаков,
выражающих звучание Куаутитлан,
имеется изображение головы, покрытой
черными полосами, с двумя прядильными
веретенами надо лбом, что являлось,
возможно, символом племени чичиме-
ков, создавших империю Куаутитлан.
ПОПОКАТЕПЕТЛЬ: Дымящаяся гора.
САКАТЕПЕК: Место Сакате.
245

ТЕКПАН: Символ этого названия похож
на тот, который был описан Ороско-и-
Беррой (лист 5, фигура 12, Кодекс Мен-
доса); кал ьи-дом, в верхней части
которого черная полоса с белыми
кружками (внутри них—черные пятнышки,
также круглые); в верхней части фигуры,
описанной Ороско-и-Беррой, имеется
знак копильи. Текпан означает «царский
дворец».
ТЕОНОЧТИТЛАН: Половина солнечного
диска (символ бога—теотль), ночтли
(нопаль), употребленная для благозвучия
связка ти и окончание тлан вместе дают
звучание Теоноч-ти-тлан—«рядом с но-
палями бога» или «принадлежащий к
имуществу храм».
ТЕОПАНТЛАН: Половина изображения
символа бога (теотль, Тонатиу) на
ступенчатой пирамиде означает Теопан или
«храм солнца»; употребление окончания
тлан не является обязательным, так как
слово само по себе имеет значение
«около храма, или около солнца, или
около Тонатиу».
ТЕОТИУАКАН: Теотль (бог), для благозвучия
употреблена связка ти, уа (значение собственности) и кан
(место). Все в целом означает «место, где
сотворились боги».
ТЕОТЛАЛЬПАН: «В землях бога или
посвященных культу». Половина
солнечного диска—теотль (символ бога), тлальи
(возделываемая земля) и окончание пан,
которое не изображено на рисунке в
целях сокращения, означают «в
божественных землях». Эти земли, согласно
историческим свидетельствам,
действительно находились во владении жрецов
для нужд храмов.
ТЕПУСТЛАН: Медный топор на топорище
(собственно, символ меди—тепустли),
под ним знак окончания тепек. Здесь,
как и в изображении, истолкованном
Ороско-и-Беррой, сам топор обозначает
Тепустлан—«место, где много меди».
Тепустепек—«селение меди» или
«место, где почитается медь». Медь
обожествлялась жителями Мексики под
именем Тепустекатля.
ТЕШКОКО: Иероглифический дифтонг,
истолкование которого принадлежит
Ороско-и-Берре. «Скала, на которой
цветет кустарник, и рядом —вытянутая рука
с символом атль». «Город Тескуко,—
сообщает Иштлильшочитль,—был
основан во времена тольтеков под названием
Катеничко; уничтоженный временем, как
и его создатели, он был восстановлен
чичимекскими правителями, в частности
Кинацином, который много сделал для
украшения города, перенес туда свою
резиденцию и сделал его столицей
империи. С приходом чичимеков город
получил название Тескуко, т. е. место
остановки, так как там останавливались все
племена, обитавшие тогда на территории
Мексики». Мы не сомневаемся, что это
правильное истолкование. Таким
образом, это идеограмма со звуковым
значением Тескоко. Однако графическое
изображение дает другую этимологию: Тла-
котль—мелкий кустарник, веточка
(имеются в виду растения равнин); Теш-
котли —горный кустарник, производное
от тешкальи (утес, скала); отсюда
правильное написание названия—Тешко-
ко—«в горном кустарнике».
«Рука представляет собой идеограмму
как провинции Аколуакан, так и племени
аколуа; соединение иероглифов
означает «город Тешкоко в провинции
Аколуакан».
Со своей стороны мы хотим добавить то,
что сообщает о городе Тешкоко монах
Агустин де Ветанкур (Teatro mexicano, 4
р., п. 2, núms. 104 у 108). «Город
Тешкоко, заложенный Нопальцином,
сыном Царя Теочичимекатля, главой
царства, в который перешел тот, кто
основал династию, находился в Тенайокане и
был первым городом, где проповедовали
монахи брат Хуан де Айора и брат Педро
де Ганте, потому что город Мехико был
разрушен во время конкисты». И далее:
«Благородная и верная провинция Тлаш-
кала была основана теми племенами,
которые после аколуа, тепанеков, чаль-
меков, ульмеков и шиланка пришли в
поисках теочичимеков* и, не найдя, где
обосноваться, пошли в провинцию
Тешкоко, где находились тескуканские аку-
луа, были хорошо приняты, так как
пришли с их родины, и разместились
между Чималуаканом и Тешкуко на
откосе, недалеко от Коатличана в равнинах
Пойаутлана, где они находились долгое
время, питаясь горной дичью».
ТЛАЛЫНЕПАНТЛА: В середине земли.
ТЛАПАН, Тлапа: Красный круг с
горизонтальным следом человеческой ноги в
середине выражает вербальное
действие. Происходит от тлапани (красить);
«тлапани», потеряв, согласно
грамматическим правилам, последнюю букву,
превратилось в название местности,—
«место, где красят» или «место
красильщиков».
ТОЛЬАН, Тула: От названия растения
тольин, или тульин. Толан —«рядом или
около камыша или камышовых
зарослей». Ветанкур говорит, что это
название означает «селение, где много
людей». То же значение имеет Мамени—
название, которое получил Тольан в
языке племени отоми.
ТОЛОКАН, Толука: Ороско-и-Берра
сообщает: «Толокан или Толукан в точном
переводе означает «место обитания
толука». Это значение выражено знаком
глагола толоа (опускать или наклонять
голову), склоненной головой. В
результате получается Толо-кан (звучание, сов-
* Теочичимеки —божественные чичимеки — Примеч. пер.
падающее с желаемым)—«место, где
склоняют голову». Что касается нижней
группы, состоящей из знака сети мат-
латль и фонетического знака цинко, то
она, естественно, дает звучание «Матла-
цинко»—название провинции, где
находилась Толука, а также обозначает
племя «Матлацинка». Иероглиф, который
рассматриваем мы, составлен из
изображения склоненной головы и окончания
тепек. Эти два знака означают лишь
«место обитания племени Толука».
Изображение, описанное Ороско-и-Беррой,
входит в разряд иероглифических
дифтонгов. Способ, которым написаны слова
(знак Толука вверху и знак Матлацинко
внизу), говорит о том, что эта местность
принадлежит племени или является его
столицей (Торкемада сообщает, что
Матлацинко—название долины Толука). Д-р
Эуфемио Мендоса переводит Толокан
как «Место покорности», что и
подтверждается изображенным иероглифом.
ТУЛАНЦИНКО: Изображение связки
камыша (тольин) читается как толлан и
соединено с окончанием цинко
(значение уменьшительности). Все вместе
означает «маленький Толлан». Ниже мы
приводим слова нашего выдающегося
историка Ороско-и-Берры: «Толланцинко.
Связка камыша, название города
Толлан, с фонетическим знаком цин, в
окончаниях названий мест—цинко
(значение—«сзади, позади, за спиной»).
Кажется нарушением установленных
правил то, что два или более предлогов
стоят вместе, но и это согласуется с
грамматикой. В отличие от других
предлогов, стоящих по два только в сложных
словах, предлог цинко представляет
собой исключение. Это тот случай, когда
предлоги могут объединяться по два и по
три в одном слове».
ШОЧИКАЛЬКО: Место цветов.
ЧАПУЛЬТЕПЕК: От чаполин (саранча) и
Ш тепетль (гора), к на конце является
усечением ко (обозначение места). «Гора
кузнечика или саранчи».

Издатели первого выпуска книги, вышедшей в Мехико в 1977 году,
принесли благодарность следующим учреждениям и лицам,
оказавшим большую помощь в ее подготовке:
Национальному институту антропологии и истории
Национальному музею антропологии
Музею в Тепосттлане, коллекции Карлоса Пельсера
Издательскому фонду мексиканских
изобразительных искусств
«Осписио Кабаньяс» в Гвадалахаре
Археологическому музею в Вильяэрмосе
Национальному музею культур
Библиотеке Свободного института философии
Библиотеке Центра по изучению майя
при Национальном автономном университете Мексики
Библиотеке исторических исследований
при Национальном автономном университете
Мексики
Альберто Русу Л.
Маргарите де Ларис
Ноэми Кастильо
Сусанне Перес
Хосуэ Саэнсу
Хакелине Саэнс
Долорес Ольмедо
Даниэлю Ольмедо С.-Х.
Доминике Верут
Беттине Верут
Деметрио Соди

КЕЦЛЛЬКОЛТЛЬ
Хосе Лопес Портилъо
Редактор И. А. Шкирич
Художественный редактор И. Г. Румянцева
Технические редакторы А. Н. Ханина,
М. П. Ушкова
Корректоры Н. Я. Корнеева, Н. Ю. Матякина
И.Б. 1657
Сдано в набор 25.08.81 Подп. к печати 30.11.81 Формат издания
70x108/8. Бумага мелованная офсетная Гарнитура гельветика и
тайме. Офсетная печать Усл. п. л 47,6. Уч.-изд. л. 45,36. Изд
№ 20781. Тираж 2000. Издательство «Искусство», 103009 Москва,
Собиновский пер., 3 Фотонабор ордена Октябрьской Революции и
ордена Трудового Красного Знамени Первой Образцовой типографии
имени А. А. Жданова Союзполиграфпрома при Государственном
комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли
Отпечатано на полиграфическом предприятии Болис, Бергамо.
Цена 68р.