/
Автор: Бакши Н.А.
Теги: литература хix в художественная литература литературоведение история швейцарии швейцария культура швейцарии
ISBN: 978-5-9551-0358-7
Год: 2009
Текст
НАТАЛИЯ БАКШИ
В ПОИСКАХ
ЧЕРНИЛЬНО-СИНЕЙ
ШВЕЙЦАРИИ
х~
КАФЕДРА ГЕРМАНСКОЙ ФИЛОЛОГИИ им. ТОМАСА МАННА
РГГУ, МОСКВА
НАУЧНЫЕ ТРУДЫ
ТОМ 5
НАТАЛИЯ БАКШИ
В ПОИСКАХ
ЧЕРНИЛЬНО-СИНЕЙ
ШВЕЙЦАРИИ
ЯЗЫКИ СЛАВЯНСКОЙ КУЛЬТУРЫ
МОСКВА 2009
ББК 83.3(0)5
Б 19
schweizer kulturstiftung
prchelvetia
Автор благодарит швейцарский культурный фонд
Pro Helvetia за поддержку
Бакши Н.
Б 19 В поисках чернильно-синей Швейцарии. — М:
Языки славянской культуры, 2009. — 160 с, ил.
ISBN 978-5-9551-0358-7
Эта книга — субъективный взгляд иностранки, гер-
маниста и теолога, проведшего в Швейцарии девять
месяцев. Здесь множество героев: Герхард Майер, Си-
лья Вальтер, Петер фон Матт, Томас Хюрлиман, а также
Отто Ф. Вальтер, Адольф Мушг, Петер Биксель и Урс
Йегги. Некоторые из них — аутсайдеры от литературы,
сознательно выбравшие для жизни замкнутое простран-
ство. Другие — всегда стоящие в центре. Все они ведут
диалог: иногда друг с другом, иногда с теми, кого уже
нет, то среди шума Золотурнских литературных дней, то
в тишине у края могилы. Эта книга — попытка запечат-
леть острова, медленно уходящие под воду, различить в
несвязном шуме голосов связующие нити.
ББК 83.3
В оформлении переплета использована иллюстрация:
Ferdinand Hodler «Eiger, Mönch und Jungfrau über dem Nebelmeer»
(Фердинанд Ходлер. «Айгер, Моих и Юнгфрау, возвышающиеся над туманом»)
ISBN 978-5-9551-0358-7
© H. Бакши, 2009
© Языки славянской культуры, 2009
Эта книга — не объективная картина литературной
Швейцарии, она не отражает актуальных проблем и от-
нюдь не является «Швейцарским зеркалом»1. Здесь не
следует также искать постмодернистки-анархических
встреч тех, кого развело друг с другом время: Томас
Манн не будет совершать прогулки в горы с Герхардом
Майером, а Германн Гессе не станет рассказывать о кра-
сотах Монтаньолы Томасу Хюрлиману. Эта книга —
субъективный взгляд иностранки, германиста и теолога,
проведшего в стране 9 месяцев. Здесь множество героев:
Герхард Майер, Силья Вальтер, Петер фон Матт, Томас
Хюрлиман, а также Отто Ф. Вальтер, Адольф Мушг, Петер
Биксель и Урс Йегги. Однако подборка авторов и мест в
ней не случайна. Некоторые мои герои — аутсайдеры от
литературы, сознательно выбравшие для жизни замкну-
тое пространство. Другие — всегда стоящие в центре.
Герхард Майер — поэт швейцарской деревни, ни-
когда не покидавший своего маленького Нидербиппа.
1 «Щвейцарское зеркало» (1938) — роман Маинрада Ин-
глина (1893—1971).
5
Это— «мистик повседневного и однообразного», чьи
романы — нескончаемый поток речи, монолог, обращен-
ный к собеседнику-другу. Это ковер, сотканный из слов,
музыки и красок, попытка удержать преходящее, то мел-
кое и почти незаметное, что составляет саму жизнь. Не-
скончаемый диалог ведут между собой главные герои его
тетралогии «Бауер и Биндшедлер», который продолжа-
ется и после смерти Бауера на его могиле. По такому же
принципу построен и последний роман Майера «Цветут
ли гранатовые деревья» — разговор с умершей женой.
Не только границы между литературой и жизнью, но и
между жизнью и смертью оказываются подвижны.
Силъя Вальтер — сестра знаменитого швейцарско-
го писателя Отто Ф. Вальтера — провела 60 лет в стенах
бенедиктинского монастыря Фар. И она, как и отшель-
ник Герхард Майер, ведет нескончаемый диалог со сво-
им умершим братом Отто Ф. Вальтером. Все ее творче-
ство — бесконечный поиск Бога, попытка найти новое
выражение для вечной темы, для призвания и опыта
Абсолюта. Не случайно Бернский литературный ар-
хив долго не мог решить, к какому отделу относится ее
творчество — к богословию или литературе. Да и сама
она вряд ли могла бы на это ответить.
Ее брат Отто Ф. Вальтеру самый младший в семье
после восьми сестер, воспитанный в строгих религиоз-
ных традициях, напротив, был одним из активнейших
членов социал-демократической партии. Некоторое вре-
мя возглавлял самое крупное католическое издание отца,
6
но вскоре был уволен из-за попытки публиковать там
«левых» авторов. Его самые известные романы «Немой»
и «Время фазана» — диалог с отцом, любовь-ненависть к
которому Вальтер пронес через всю жизнь.
Томас Хюрлиман — последний собеседник умирав-
шего от рака Отто Ф. Вальтера — сын бундесрата Хюр-
лимана и еврейки Дуфт, автор стилистически совер-
шенных романов «Фройляйн Штарк» и «Сорок роз». В
его камерно-интимных, написанных полутонами про-
изведениях речь идет не только о его семье, в которой
отец был воплощением исконно швейцарского начала,
а мать, страдавшая от скрытого швейцарского анти-
семитизма, — символом сумеречной его стороны. На-
много важнее для писателя возникающие в этой связи
вопросы об обращении к своему прошлому и о месте
творчества, благодаря которым человек только и может
по-настоящему познать самого себя.
Литературовед Петер фон Матт — явление также
уникальное и очень швейцарское, поскольку он не толь-
ко пишет о литературе, но и сам стоит в центре нее. Его
знаменитая книга «Чернильно-синие граждане Конфеде-
рации» не только поднимает основные проблемы, вол-
нующие швейцарскую литературу с самого начала, но и
сама является вехой этой литературы.
Всех моих героев объединяют не только мысли о ли-
тературе, писательстве, религии. Все они так или иначе
вспоминают Адольфа Мушга — «последнего эпика Швей-
царии», совершенно иной пример писателя и литерату-
7
роведа, нежели Петер фон Матт, который является если
и не совестью Швейцарии, то по крайней мере ее «голо-
сом» — порой слишком громким. Президент берлинской
академии искусств, поселившийся в Килхберге Томаса
Манна, Мушг выпускает каждый год по роману— от
японских впечатлений до постмодернистских обработок
средневековых рыцарских сюжетов. В моей книге он не
герой, но персонаж, тот, кто ничего не ищет.
«Я нашла свой остров» называется последняя книга
Сильи Вальтер, заключительная реплика в диалоге с уже
умершим братом Отто Ф. Вальтером. Я пыталась запе-
чатлеть острова, медленно уходящие под воду, различить
в несвязном шуме голосов связующие нити. Как оказа-
лось, все они ведут диалог: иногда друг с другом, иногда с
теми, кого уже нет, то среди шума Золотурнских литера-
турных дней, то в тишине у края могилы. Нашла ли я ту
Швейцарию, которую искала? Судить не мне...
СОДЕРЖАНИЕ
Золотурнские литературные дни 2006 (эссе) 11
Один день с Герхардом Майером (интервью) 23
Герхард Майер. Цветут ли гранатовые деревья? (пер.) 31
В монастыре Фар вместе с Сильей Вальтер
(интервью) 65
В поисках своего острова. Диалог Сильи
и Отто Ф. Вальтера (пер.) 73
Затерявшееся письмо Отто Ф. Вальтера
сестрам (пер.) 117
Где искать Германа Гессе,
или прекрасная Монтаньола (эссе) 123
Разговор с литературоведом Петером фон Маттом
о «чернильно-синих соотечественниках»
(интервью) 129
Тысяча и одна ночь Томаса Хюрлимана (эссе) 137
Томас Хюрлиман. О писательстве (пер.) 149
Золотурнские литературные дни 2008 (эссе) 159
Волшебная гора (эссе) 171
ЗОЛОТУРНСКИЕ
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ДНИ
2006
«Золотурн — не Берн и не Базель.
И даже не Люцерн.
Золотурн — это важно!»
Хелен Майер
Театр, по словам классика, начинается с вешалки, а
литературные дни — с книжного магазина. Перед цен-
тральным входом в старую больницу, где в этом году из-
за реставрации Ландесхауса проводятся Литературные
дни, вместо многочисленных рекламных щитков распо-
ложился книжный магазин. Это первое, что сразу при-
ятно удивляет. Книги говорят сами за себя...
Второе, что также приятно удивляет, — это сосед-
ство истории и современности. Наряду с известными и
только начинающими писателями показываются архив-
ные материалы об Отто Ф. Вальтере, одном из создателей
Золотурнских дней и, конечно, Максе Фрише, 95-летие
которого отмечается в этом году. Специальный выпуск
Новой цюрихской газеты посвящен Роберту Вальзеру, у
которого в этом году пока нет никакого юбилея, но это
не важно. А вот что неприятно поражает — это отсут-
13
ствие интереса к собственной истории и традиции. По-
смотреть архивные записи приходят едва ли 10 человек.
Живые интересуют больше, чем умершие.
В этом году впервые проводится круглый стол с
участием зарубежных литературоведов, занимающих-
ся швейцарской литературой: из Калифорнии, Англии,
франции и Шотландии. Зал, к удивлению всех присут-
ствующих, переполнен. Что это? Любопытство: что о
нас думают «снаружи»? Неуверенность в себе? Желание
найти подтверждение и утверждение себя в глазах друго-
го?.. 20 лет назад во время празднования 75-летия Макса
Фриша на Золотурнских днях литературовед Петер фон
Матт сказал: «Фришу удалось создать особую атмосферу,
особый тип уверенного в себе поэта». Что же случилось с
этой атмосферой и с этой уверенностью?..
Вечернее чтение — новый роман «Мельниц» Шарля
Левински — громкая история, 800-страничный роман об
одной еврейской семье в Швейцарии. Тема, хотя и модная,
все же не часто и неохотно поднимаемая в швейцарской
литературе. История типично еврейская, по-еврейски
написанная, — с юмором, который, как покрывало, при-
крывает нежную сентиментальность и сухой трагизм,
покрывало, слишком короткое, чтоб целиком скрыть
главное, однако же довольно плотное в своем жизнелю-
бии, чтобы обнажить его. Еврейскую литературу от лю-
бой другой можно отличить по тем моментам, когда одна
шутка окончена, а новая еще не началась, когда слова об-
рываются для вздоха. Пауза, незаметная и естественная
14
в другом месте, обретает здесь свое особое звучание и
значение — значение тишины. Не случайно Пауль Целан
как-то сказал, что после Освенцима возможно только
молчание... И все же на протяжении всего чтения «Мель-
ниц» Левински не покидает вопрос: действительно ли
необходимы 800 страниц, чтобы вспомнить об этом «ев-
рейском молчании»?
Родившийся в 1934 году Петер Цайндлер, всю жизнь
специализирующийся на детективах, читает из своего
последнего романа «Письменный стол у окна» — детек-
тива о писателе и издателях. Писатель пишет роман и по
ходу дела соблазняет лишившееся голоса колоратурное
сопрано, которое в момент высшего наслаждения вместо
стонов снова обретает голос и заливается трелями. В ро-
мане не упоминается ни одного имени, и однако он до
такой степени правдоподобен, что модератор, который
должен был вести чтения, в последний момент отказался
и не пришел. «Писатель — тот же шпион, постоянно ме-
няющий лица. Он проживает чужие биографии и носит
чужое лицо. Он всегда играет кого-то другого», — завер-
шает Цайндлер чтения.
На подиум поднимается очень пожилая, с подчер-
кнуто небрежной элегантностью одетая женщина — Хе-
лен Майер, — медленно складывает у подбородка руки,
так что в луче света оказывается элегантный золотой
браслет и инкрустированное кольцо, бросающее блики в
зал, и, не торопясь, начинает чтение: «Они лежали в по-
стели, Нора и Селестина, утомившись любить друг дру-
15
га, и вели следующий диалог...». Одна старше другой на
15 лет. Они расстаются, чтобы в конце книги встретить-
ся вновь и понять, что же тогда между ними произошло.
Странно звучит из уст пожилой элегантной дамы исто-
рия лесбийской любви. «Ах, сегодня в этом нет никакой
проблемы, — воздев старчески-истонченные руки, от-
вечает Майер на вопрос, не рискованно ли брать сейчас
лесбийскую тему. — Может быть, лет десять назад... Но
сейчас... О, в этом нет никакой проблемы. Настоящая
книга — это то, что до конца непонятно. Поэтому к ней
возвращаются вновь и вновь в надежде, что непонят-
ное станет понятным. А если так и не станет — тоже не
страшно. Когда я первый раз прочла Рильке, то была со-
вершенна очарована его языком, но о чем он пишет —
сказать не могла. Не могу и сейчас... Мне всегда хочется
бесконечно переделывать свои книги, даже когда они
уже давно опубликованы. Я никак не могу поставить
точку. Читатель меняется, должна меняться и книга.
Язык должен жить дальше, а читатель каждый раз от-
крывать для себя книгу, как в первый раз».
Чтение Матиаса Цшокке — писателя, награжденного
премией Роберта Вальзера и, по его собственным словам,
«инфицированного вирусом Вальзер», любящего писать
книги, в которых ничего не происходит, — к удивлению
самих организаторов литературных дней, вызвало на-
столько большой интерес, что его были вынуждены пе-
ренести в более торжественный, рассчитанный на 500 че-
ловек зал, который оказался весь заполнен. В конце зала
16
сидит Мартин Дин, автор постмодернистских романов
«Скрытые сады» и «Человек без света», а так же романов
«Узел Гуайана» и «Мои отцы» на модную тему о поиске
идентичности, представитель направления ангажиро-
ванной литературы. Он внимательно осматривает зал.
Его мало интересует само чтение, он почти не смотрит
на автора. Его внимание приковано к реакциям зала, к
смеху, переглядываниям и перешептываниям, к входя-
щим и выходящим людям. Внимательно всматриваясь в
лица, он пытается уловить малейшие эмоции. Хотя если
присмотреться внимательно, то видно, что он не столько
изучает реакции других, сколько ищет подтверждение
своей собственной, сложившейся много лет назад... Но
об этом позже.
Матиас Цшокке не зря долгое время живет в Берли-
не и воплощает в себе многие из присущих этому городу
черт, которые так очаровывают швейцарских писателей,
начиная с Келлера и Вальзера: быстроту, уверенность в
себе, некоторую сухость и жесткость, возможно, проис-
ходящие от остроты и точности наблюдения, не нуждаю-
щихся в лишних эмоциях и словах. В своей жесткой точ-
ности, однако, он производит удивительно гармоничное
впечатление абсолютного соответствия облика писателя
его текстам. Четко, без всяких эмоций он читает из свое-
го нового романа «Морис с курицей» отрывок о ком-то,
кто едет на конгресс, выступая вместо кого-то другого,
поскольку на конгрессах «все всегда представляют кого-
то другого, никто не является самим собой. Всегда кто-
17
то приезжает слишком поздно, либо пропустив свой са-
молет, либо застряв в пробке и т. д.». Затем этот кто-то
оказывается вечером в баре, в котором его обслуживает
официантка с лицом, будто она только что узнала, что у
нее рак, или у ее подруги, или у ближайшей родственни-
цы. «В конце концов, сейчас ведь почти у всех рак». «По-
чему вы назвали свой роман "Морис с курицей"?» — раз-
дает из зала неуверенный вопрос после неоднократных
поощрений модератора к дискуссии. «Так называется
одна из картин Анкера — известного швейцарского ху-
дожника второй половины XIX века, писавшего на дере-
венские сюжеты и ставшего сейчас символом консерва-
тизма и буржуазности. Он висел у моих родителей, и я
любил его с детства. Особенно эту картину — "Морис с
курицей". На полотне крупным планом изображен маль-
чик, а в руках у него курица. И больше ничего на картине
нет. А внизу подпись "Морис с курицей". По-моему, это
звучит страшно современно и совершенно авангардно».
«Кого из русских писателей вы любите, господин Цшок-
ке?» Ответ раздается незамедлительно: «"Записки охот-
ника" Тургенева. Там на протяжении всего текста ничего
не происходит. Разве это не гениально? Ну и, конечно,
прозу Чехова». Открыто улыбаясь, Матиас Цшокке уда-
ляется решительными берлинскими шагами в окруже-
нии пяти пожилых женщин...
Одно из центральных событий золотурнских дней —
дискуссия о «релевантном реализме», понятии, год назад
введенном в обиход писателями Мартином Дином и То-
18
масом Хетхе в их программном манифесте. Дискутируют
оба писателя и литературовед Корина Кадуф:
Дин: «Релевантный реализм» — изменившаяся ре-
альность в различных областях. Мы находимся посреди
агрессивной глобализации. Раньше существовало при-
вычное разделение на тех, кто стоит особняком, и тех,
кто занимает активную позицию. Сейчас необходимо
преодоление дихотомии «башня из слоновой кости» / ан-
гажированность.
Кадуф: Для меня вопросы заключаются в следующем:
что может литература? Что она должна?
Дин: Хлынувшие сейчас волной на рынок семейные
романы являются шагом назад в частное и субъектив-
ное, в сторону консерватизма и «башни из слоновой ко-
сти». Сейчас необходима особая открытость на обще-
ственные события, не отстраненность, а способность к
их рецепции.
Сам собой всплывает вопрос об эмигрантах и их по-
ложительном, освежающем влиянии на швейцарскую
литературу.
Кадуф с раздражением: При чем здесь эмигранты?
Необходима точность языка и сила воображения, а не
посторонние влияния. Когда же мы наконец осознаем,
что провинциальность — не исключительно швейцар-
ская проблема?! Почему нам так необходимо подтверж-
дение извне?!
Дин и Хетхе в один голос жалуются на всеобщую ком-
мерциализацию и требуют свободного пространства и
19
независимости. Но как совместить это требование с толь-
ко что заявленной необходимостью наибольшего вклю-
чения литературы в общественную жизнь?
— Господин Дин, как соединить ваше требование
ангажированности с тем, что происходит в реальнос-
ти? Почему так много людей пришли слушать Цшокке,
в чьих романах «ничего не происходит»? Почему снова
началась эпидемия вальзеромании, а кинозал, где Де-
монстрируют пленки 20-летней давности с 75-летнего
юбилея Фриша, пустует?..
«Что такое, по-вашему, писатель? Это профессия, как
любая другая, и также, как и все прочие, поврежденная
нынешним рынком? Или же это нечто, что еще не затро-
нуто рынком и остается раз и навсегда?» — спрашивает
Корина Кадуф. Она не отваживается произнести слово
«призвание». Никто не отваживается. Может быть, по-
тому, что именно в нем скрывается главная проблема —
экзистенциальная пустота? «Мои трансцендентные ан-
тенны улавливают пустоту», — писал Томас Хюрлиман
в одном из эссе.
«Нам необходимо распрощаться с желанием, чтобы
искусство было спасением», — ставит точку Корина Ка-
дуф. «Да, искусство не должно быть решением проблем.
Оно должно ставить вопросы, а не решать их», — раз-
носится по залу. «Решение» и «спасение» (Lösung —
Erlösung) — эти слова в немецком языке так соблазни-
тельно близки и похожи. Как же хочется их перепутать!
Нет, конечно, искусство не должно быть решением и ре-
20
шений не ищет. Для этого есть иные средства и точные
науки. Но что делать со спасением?..
Последнее и главное событие золотурнских лите-
ратурных дней в этом году — чтение Урса Видмера из
«Жизни гнома». Гном, подаренный в детстве маленькому
Ути, сопровождает его всю жизнь и наблюдает ее со сво-
ей «гномовской» перспективы. Урс Видмер, как всегда,
легок, элегантен и приятен.
— Живет ли Ваш гном в Андорре?
— Нет. Я не задумывал роман как сатиру на Швей-
царию, в нем нет никакой иронии и никакого подтекста.
Гномы — это просто гномы. Нельзя забывать, что они по-
рой чувствуют сильнее и ярче, чем мы. И за ними очень
сложно угнаться.
Урс Видмер произносит это с блестящими глазами,
серьезным, убежденным тоном профессионала-ловца
гномов. Эта убежденность заражает зал и погружает его
в задумчивую меланхолию. На этой ноте и заканчивают-
ся золотурнские литературные дни.
Насколько же релевантна эта реальность?..
ОДИН ДЕНЬ С ГЕРХАРДОМ МАЙЕРОМ
(9 мая 2006 года)
Когда мы выскочили из такси, поезд уже успел подой-
ти, и рядом с кондуктором на перроне, под проливным
дождем, стоял маленький согнутый старичок в берете.
«Господин Майер, мы опоздали на поезд, поэтому нам
пришлось взять такси. Мы боялись, что Вы, не увидев
нас, уйдете». «Что бы я сделал, если бы Вас не оказалось?
Думаю, что остался бы ждать следующего поезда».
Дождь не прекращался, и мы вместе отправились к
дому № 17 по аллее Герхарда Майера. «Знаете, в начале
весны, когда все в природе находится в каком-то крайнем
беспокойстве, что-то назревает, что-то пытается про-
рваться наружу, я тоже крайне беспокоен. И только ког-
да, наконец, прорезаются почки, я успокаиваюсь. Посмо-
трите на горы перед Вами. Жаль, что сегодня нет солнца,
а то Вы смогли бы увидеть, как играют тени, абсолютно
по-провансальски. В такие дни я совершенно как ребе-
нок, выхожу и погружаюсь в ландшафт. Я растворяюсь в
свете и забываю о времени. Или оно обо мне». Он весело
смеется. «Видите тот дом? Это дом моего деверя, о ко-
тором говорит Бауэер, — том самом, который не терпел
25
в своем саду высоких вишень. Мы очень его уважали. А
как Вам мой дом? Ну разве это не дом поэта, с усыпанной
галькой дорожкой и цветущей глицинией?» Он опять
звонко смеется. «Здесь мы прожили с Дорли 60 лет». С
этими словами он вводит нас в дом. Стол накрыт к чаю
на троих. Дверь из столовой ведет в спальню. «Осмотри-
тесь, пока я приготовлю чай. Там, на той кровати, умер-
ла Дорли». И после небольшой паузы: «Я буду поить Вас
чаем с лимонным кексом. А потом, когда наступит глу-
бокая ночь, мы будет пить вино, есть свежеиспеченный
хлеб с сыром, и говорить о высоком».
В комнате совсем немного книг: в основном те, кото-
рые накапливаются с годами сами собой: Гете, Шиллер...
Они не достаточно важны, чтобы попасть в мастерскую,
но достаточно солидны для гостиной. В незаметном углу
висит маленькая старинная миниатюра Бородинского
поля. В глаза бросается небольшой, но очень вырази-
тельный портрет. В первый момент кажется, что это Тол-
стой, но это отец Дорли. Зато в спальне висит большой
портер самого Толстого. «С Толстым я познакомился еще
в школе. Мы тогда изучали его рассказ "Много ли чело-
веку земли нужно". Я помню, какое впечатление он про-
извел на меня. Вот это действительно литература. Затем
мне понадобилось 30 лет, чтобы вновь взять этого писа-
теля в руки. Я испытывал такой пиетет, что все эти годы
страшно боялся подступиться к "Войне и миру". Почти
столько же лет мне понадобилось, чтобы открыть Мар-
селя Пруста. Я около 20 лет не занимался литературой...
26
Я вообще очень люблю паузы в жизни. Они многое вос-
станавливают... Два раза я был в Ясной поляне. И мне
страшно хотелось упасть на колени и поцеловать эту
землю, но я постеснялся. Там было столько туристов.
Хотя Толстой был совсем непростой человек, тяжелый,
слишком страстный».
— А что Вы думаете о Пастернаке?
— Его «Доктор Живаго», особенно вся история с
Ларой, ее прощание с умершим — это чудесно. Думаю,
настоящую литературу можно определить двумя крите-
риями: она должна рождаться из необходимости и быть
интенсивной. Да, и конечно, в ней должно быть горение.
Наверно, это не лучшее произведение Пастернака, но он
писал его из необходимости, и в нем чувствуется огром-
ная сила и интенсивность.
— А что Вы думаете о швейцарских писателях?
— О, вообще швейцарцы — они всегда немного «не
туда». Взять, к примеру, Роберта Вальзера. Я очень люблю
«Якоба фон Гунтена», а из «Помощника» я прочел только
20 страниц и оставил. Не смог. Этот роман про меня. А
вот Фриш мне кажется совершенно переоцененным пи-
сателем и довольно поверхностным. Дюрренматт — дру-
гое дело, особенно «Визит старой дамы». Это мастер. Во-
обще больше всего я люблю книги, в которых ничего не
происходит. Очень люблю Штифтера, его «Бабье лето».
Но я, конечно, субъективен. Например, я совершенно не
понимаю Гете. Мне всегда хвалили его «Избирательное
сродство». Я прочел 15 страниц и бросил. Не мое. Да,
27
как и Томаса Манна. А вот мой «друг» Райх-Раницки2 их
очень любит (звонкий смех). Да, и сам он что-то вроде
Блохера3 от литературы: сесть, встать, хорошо, плохо.
Все структурировано и четко. А еще я очень не люблю
всякого академизма. Оно убивает творчество. Многие
по-настоящему великие люди были недоучками.
— А как же, например, Адольф Мушг? Ведь он, бу-
дучи писателем, долгое время преподавал в Цюрихском
университете.
— (смущенная усмешка) Вообще-то я не очень лю-
блю говорить о коллегах. Знаете, я думаю, творчество со-
стоит не только из продуманных и хорошо выписанных
конструкций. В нем должна присутствовать благодать,
что-то детское, бессознательное... А еще очень важна
музыка. Это отдельный, совершенно особенный мир.
«А теперь я покажу Вам свою мастерскую», — про-
износит Майер после часового разговора, когда мы уже
успели завоевать его доверие, и он готов впустить нас
в свое интимное пространство. Там, в мастерской, со-
брано то, что ему действительно близко: маликовское
многотомное собрание сочинений Толстого на немец-
ком, несколько вариантов изданий Роберта Вальзера,
Клод Симон и немецкие романтики. Там же стоит «Док-
тор Живаго» и книги о Петрарке, как и книги его дру-
2 Марсель Райх-Раницки (р. 1920) — известный литера-
турный критик.
3 Кристоф Блохер — с 2003 г. бундесрат конфедерации.
28
зей — Курта Марти4 и Петера Бикселя5. Герхард Майер
с гордостью открывает шкаф, в котором видны много-
численные диски Шостаковича, Шуберта, Рахманинова,
Арво Пярта. «Хотите, я поставлю для Вас Шопена в сво-
ем любимом исполнении? Так мало кто действительно
умеет его играть».
Когда мы возвращаемся в гостиную, на дворе уже
стоит ночь. «Я хочу прочесть Вам кое-что из книги про-
поведника Соломона, из его "Экклезиаста". Вы позволи-
те? Я всегда читаю только лютеровский перевод. Библия
для меня не просто духовная книга, но и величайшая
поэзия. Впрочем, разве можно разделить искусство и ду-
ховность? Потребность в том и другом глубоко заложена
в человеке».
Капли дождя за окном, горьковатый вкус вина с хру-
стящим хлебом и сыром, неяркий свет лампы и слегка
потрескивающий старческий голос, произносящий сло-
ва Экклезиаста о суете сует и томлении духа, — все это в
необыкновенной гармонии сплетается между собой в не-
различимый узел. И уже перестаешь понимать, хрустит
ли во рту хлеб или слова Экклезиаста, и что стучит за
окном: дождь или соната Шопена. И эта горечь во рту —
от вина ли или от того, что все суета сует и томленье
4 Курт Марти (р. 1921) — швейцарский протестантский
пастор и писатель.
5 Петер Бисель (р. 1935) — швейцарский писатель, автор
нашумевшего сборника рассказов «Как госпожа Блюм хотела
познакомится с молочником» (1964), член «группы 47».
29
духа... «Я больше доверяю тем, кто заикается, чем тем,
кто говорит без запинок», — произносит Герхард Майер.
На прощанье он рассказывает нам смешную исто-
рию о том, как на почте, заполняя квитанцию, он напи-
сал свой адрес — аллея Герхарда Майера, 17, и кассир с
удивлением спросила, не он ли этот самый Герхард Май-
ер. «Да, знаете, аллею назвали так из сочувствия ко мне,
чтобы я даже в глубокой старости всегда мог найти до-
рогу домой».
Мы уходим в темноту и дождь, а за нами в полосе
света остается 89-летний человек, который любит, как
ребенок, растворяться в ландшафте и забывать о време-
ни. А время забывает о нем. Ибо все суета сует и томле-
нье духа...
Герхард Майер
ЦВЕТУТ ЛИ ГРАНАТОВЫЕ ДЕРЕВЬЯ?6
6 «Цветут ли гранатовые деревья» (2005 г.) — последний
роман Герхарда Майера (2008 г.), построенный в традицион-
ной для писателя форме монолога-обращения. Однако на этот
раз роман представляет собой не диалог его традиционных
героев Бауэра и Биндшедлера, а разговор самого писателя с
умершей женой Дорли, попытку соединить жизнь и литерату-
ру, разрушив границу между ними и тем самым преодолевая
обреченность и смерть. В романе встречаются все те места,
персонажи и писатели, о которых Майер писал в различных
своих романах. Они — часть его уходящей жизни.
«1 декабря 1987 года, после долгого изучения резных
фигур на портале кафедрального собора в Сплите: Ио-
анна на Тайной Вечери, с грустью опустившего главу на
плечо Иисуса и — один из вариантов — ищущего уте-
шения в рукаве учителя, — путешественник спустился
на залитую солнцем набережную, где увидел старого
чистильщика обуви, который, уже давно без работы, чи-
стил свои собственные ботинки».
Так начинается одно из эпических повествований в
разросшемся сборнике Петера Хандке «Снова для Фу-
кидида». Его гранки в один прекрасный день появились
в Силс-Мария7, где мы с тобой гостили в доме Ницше,
рядом с его кабинетом и столовой, отделенные от нее
лишь дощатой перегородкой. Дух великого странника,
казалось, все еще царит в этих стенах, он проникал даже
сквозь гранки, и прежде всего ночью, так как днем мы
возили их с собой, иногда до самого Бержеля, в Солио,
7 Силс-Мария — деревушка в кантоне Граубюнден, из-
вестная тем, что Фридрих Ницше проводил в ней каждое лето
с 1881 по 1888 гг.
2-2565
33
где было палаццо Салис с так называемым историче-
ским садом позади него, с первого взгляда напоминаю-
щим райский сад, отзвук эдема. Именно туда направился
Райнер Мария Рильке вслед за розами, там он вдыхал их
аромат, читал, писал письма и предавался элегиям, нача-
тым в Дуино, которые он собирался завершить в Солио.
Там, Дорли, мы устраивались с тобой под одной из двух
секвой в окружении живокости, роз, флоксов, отцвет-
ших пионов и жалких яблоневых, грушевых и вишневых
деревьев. Низкая изгородь пыталась удерживать розы и
флоксы рядом с деревьями, а издали в сад заглядывали
горы.
Там мы устраивались поудобней и читали приве-
зенные гранки, узнавая среди прочего, как чистильщик
обуви из Сплита чистил собственные ботинки, которым
чистка была необходима, и насколько аккуратно он это
делал, будто для кого-то другого, как он медленно и раз-
думчиво начищал кожу, одну туфлю за другой, и как в
конце он поглаживал туфли, блестевшие у него под ру-
ками. А затем мы узнали, как к чистильщику подошел
путешественник, почистил у него обувь, причем его ту-
фель касалась специальная мягкая щетка, приятно ще-
коча кончики пальцев. Мы наблюдали, как чистильщик
распределял малюсенькие, в ноготок, комочки крема,
горошину за горошиной, по поверхности туфель, дохо-
дящих до самой щиколотки, аккуратно обращаясь с каж-
дым комочком и выковыривая последние остатки крема
даже из крышки тюбика; мы видели, как он обошелся со
34
шнурками, чтобы они не были заляпаны кремом. При
этом у чистильщика сползли носки и выглядывала кай-
ма подштанников, также потемневшая от времени, как и
воротник его рубашки, что свидетельствовало об одино-
честве. И когда сапожные щетки касались кожи, то воз-
никали едва различимые звуки — тихая, шелестящая и
вдохновенная мелодия, вливающаяся в призывное пение
муэдзина на минарете, в то время как голова чистильщи-
ка отражалась во вчерашней луже. И всякий раз как пу-
тешественник должен был переставить ногу, раздавался
жесткий короткий удар деревянной щетки об ящик. Чи-
стильщик в последний раз схватил бархотку и заключи-
тельным аккордом провел по коже, так что та засверкала,
изрезанная бороздками и царапинами. Встряхнувшись
после рабочего процесса, путешественник испарился,
сверкая начищенной обувью, в ресторане он спрятал
ноги под лавку и вспомнил, что старый чистильщик сна-
чала показался ему художником-портретистом, святым
покровителем всех забот. Во время дождя он оставлял
обувь в комнате, чтобы затем надеть ее в снегах Маке-
донии, в горах Пелопоннеса, в песках Ливийской и Ара-
вийской пустынь, после чего в Японии было достаточно
один раз провести платком по коже, чтобы восстановить
изначальный блеск.
Дорли, когда мы поднимали глаза от гранок, горы все
еще смотрели в сад, а вокруг нас цвели розы. Над садом
парил единственный новый аромат, аромат эпопеи, воз-
никшей из света, ритма и звуков предложений Хандке.
2*
35
Мне вспоминались резные фигуры с главного портала
кафедрального собора в Сплите, где во время Тайной Ве-
чери Иоанн положил главу на плечи того самого челове-
ка, который омыл ему и всем остальным ноги. Уходя, я
аккуратней обычного надевал обувь, хоть она и была у
меня замшевой.
По пути к Силскому озеру мы проходили мимо го-
стиницы «Альпийская роза», где на рубеже веков оста-
навливался Марсель Пруст вместе с двумя друзьями,
юристом и дипломатом, если я правильно припоминаю.
Всякий раз когда я смотрел на то, что теперь преврати-
лось в развалины, мне вспоминалось, что здесь, на одном
из балконов, когда-то стоял Марсель Пруст, думая о
бабочках «над чарующе звучащим озером, своими кра-
сками похожим на огромный умирающий цветок». На
фасаде, обращенном к озеру, все еще красовалась полу-
стертая надпись «Альпийская роза», а на выложенном из
кирпича столбе по дороге в сад было написано «Вход в
гостиницу». Сад находился в запустении, но по-своему
был все также прекрасен, почти как тот сад за палаццо
Салис в Солио, окруженный рябиной — деревом Гот-
фрида Бенна.
И когда затем мы гуляли по лугу, большому выгону
между Силс-Марией и озером (с гранками в руках), цветы
размышляли о судьбах людей вплоть до Фукидида. И слу-
чалось это всякий раз, когда с противоположной стороны
нам навстречу лился свет, а в остальное время суток каза-
лось, будто Фредерик Шопен раскачивает цветы и травы.
36
На полуострове мы бродили по следам Фридриха
Ницше, находили растущие из скал фиалки, источающие
такой же аромат, что и те, которые я ребенком приносил
с Ленфлю8, и добирались до гранитной доски с послед-
ними словами из «Песни опьянения»: «Всякая радость
жаждет вечности, глубокой, глубокой вечности!» Сквозь
ели проникал ветер, шелест которого то нарастал, то сти-
хал, а у меня перед глазами вставал мужчина с усиками,
предвосхищавший жизнь без Бога, который однажды
бросился на шею лошади и напоследок направился в
царство теней — чтоб никогда не вернуться.
Мы садились на деревянную скамью, смотрели на
озеро и дальше, на Изолу, где однажды пробовали пер-
ловый суп во время наших прогулок от Силе-Марии
к Малойе9. Ветер шелестел у нас в волосах, будто иглы
лиственниц. Я вспоминал эпопеи Хандке и снег, в кото-
ром под лупой можно было разглядеть сажу. Наблюдал
за дрожащими ветвями пальм, напоминающими тысячи
птиц, слетающихся к вечеру и воскресными днями на
море. Видел сверкание зарниц на острове Крк, проме-
над в Сплите и женщину на палубе, смотрящую на море,
маленьких ящериц, которых деревенские дети клали на
раскаленную печь, и те мгновенно сморщивались. Затем
появлялись светлячки, часы между ласточкой и летучей
8 Ленфлю — деревня в кантоне Берн, в южной части гор-
ного массива Юра.
9 Малойа — район в кантоне Граубюнден.
37
мышью, вокзал Лион-Перраш, согласие со всеми вещами
и потребность немедленно вернуться назад...
Озеро «своими красками напоминало огромный уми-
рающий цветок», который источал тот же аромат, что и
сад палаццо Салис в Солио за день до того.
Дорли, через несколько дней после этого музыкан-
ты ляйпцигского оркестра Гевандхауса играли квартет
«Жаворонок» Йозефа Гайдна. Иногда в нем слышалась
мелодия щеток чистильщика обуви из Сплита. Это было
в Целерине, в церкви Сан Джиана с двумя башенками, из
которых та, что выше, руиной уходила в небо, покрытое
в тот вечер редкими облаками и растянувшееся над гла-
дью Верхнеэнгадинского озера и над Бержелем10.
Вскоре после прощания с тобой11 на небе появилась
комета, прямо над горами Юры12, там, где один из отро-
гов спускается в сторону Вальдена, чуть западней от ло-
гова Большой Медведицы.
10 Бауэр в романе «Бородино» говорит о том, что «чело-
веческая жизнь напоминает ему музыкальное произведение,
когда заботишься не столько о начале, середине и конце,
сколько о том чтобы его можно было представить в деталях,
но одновременно помня о едином целом. Слушая подобное
произведение, никто не спрашивает, откуда появились еди-
ничные ноты или, Боже упаси, куда они уходят, сколько от-
даются его звучанию в определенном пространстве».
11 Дорли Майер умерла в 1997 году.
12 Горная цепь, проходящая через кантоны Золотурн, Юра
и Берн.
38
Дорли, вечерами я частенько стоял у окна садово-
го домика и смотрел на комету Халле-Бопп, вспоминая
американских сектантов, которые специально лишали
себя жизни, чтобы при помощи подобных комет сбе-
жать с земли.
Я тоже проделал некоторый путь Халле-Боппу на-
встречу, вместе с Петером, Сюзанной и Кристиной, до
самого Гюггеля, что находится южнее Вальдена, куда за
несколько лет до этого я поместил Бауера и Биндшедле-
ра13, смотрящих на месяц сквозь филигранную крону на-
шей бузины, которой больше нет. Они выглядели тогда
точь-в-точь, как «Двое, созерцающие луну» с картины
Каспара Давида Фридриха.
Ты еще фотографировала бузину, Дорли, и прежде
всего ее полый ствол с ухом, таким огромным, что вну-
кам и гостям мы представляли его как ушную раковину
земли. Эта пленка все еще находится в фотоаппарате,
а твои садовые туфли и сапоги так и стоят под столом
в сарае, под тем самым столом с вычурными ножками,
которые я слишком сильно подрезал, из-за чего он стал
черезчур низким. Эти садовые туфли я иногда отстав-
ляю в сторону, чтобы смести нападавшую листву вместе
с веточками и сухой землей. А затем снова ставлю твои
туфли на место, под стол с укороченными ножками; на
нем все еще лежит золотистая коробка из-под туфель,
13 Главные герои тетралогии Г. Майера «Бауер и Бинд-
шедлер».
39
полная прищепок, которыми ты крепила простыни,
скатерти и рубашки на веревке в сарае и на той, что сна-
ружи.
Так вот мы пустились навстречу комете и добрались
до Гюггеля, простояли там и успели замерзнуть, рассма-
тривая звезды, которые оттуда, сверху, казались много-
численней и больше. Но прежде всего мы следили за све-
том, исходящим от кометы, чья окраска, отражавшаяся
в полевом бинокле, напоминала жимолость и цветущие
каштаны. И все пространство вокруг нас было наполне-
но мощным звучанием, исходящим от созвездия Гончих
Псов — да, именно так.
Дорли, в последнее время у нас часто идут дожди —
дожди и грозы. В Центральной Америке были тысячи
жертв. А сейчас груши в нашем саду, вместе с кустарни-
ками и вишней, надели вуали — светлые тончайшие по-
крывала.
Кстати, ранним летом я снова был в России14. Руфь15
предложила поехать и все устроила. Я боялся еще раз
увидеть Москву, Санкт-Петербург, далекую Россию. Наш
корабль скользил вдоль затерянной страны. Парил на-
встречу не желающим кончаться закатам. Мы слушали
пианиста в баре, который играл Рахманинова, Чайков-
14 Герхард Майер дважды был в России на родине Л. Н. Тол-
стого.
15 Старшая дочь Майера.
40
ского, Бородина. Стояли белые ночи. Вернувшись домой,
я срезал в саду пионы и сделал из них внушительные бу-
кеты — для обеих комнат наверху и внизу.
А в начале июня я написал Ханне:
«Сегодня южный ветер разносит семена иван-чая
над кустами туи. Это заставило меня вспомнить Герма-
на Ленца, который наверняка любил иван-чай, особенно
тот, что растет в баварских лесах.
Мы, то есть две наших дочери и я, в день проводов
Германа были в России, переплывали из Петербурга в
Москву. Передо мной открывались огромные карельские
леса и еще более огромное небо над ними в густых тяже-
лых облаках, отчего я снова возвращался мыслью к Гер-
ману и к тому, что он значил для нас с Дорли и что будет
значить для меня впредь.
Теперь у них с Дорли другие должности. Может быть,
Герман теперь помогает императору Францу Иосифу16
компенсировать солнечными днями морозные ночи, ца-
рившие в его империи от Галиции до Венеции. А Дорли
наверняка ухаживает за бабочками вместе с Наташей,
князем Андреем17 и Ларой Живаго, в то время как у са-
мого центра, где обитают бабочки, цветет жимолость и
16 Франц-Иосиф (1830—1916) — австрийский император
(1848—1916).
17 Наташа Ростова и Андрей Болконской — герои романа
Г. Майера «Бородино», написанного под впечатлением от ро-
мана Л. Н. Толстого.
41
каштаны18, будто все это происходит в Шенбруннском
парке19».
Дора Майер-Фогель родилась 26 июля 1917 года в
Вангене на Ааре. Ее родители были пиетистами, у них
было три дочери, трое сыновей и один огород.
Мы с Дорли познакомились на Вайсенштайне, бродя
по горам на восходе солнца.
В день нашего венчания — 13 февраля 1937 года —
шел снег. В церкви Боллигена цвела кливия. Пастор
прочел нам притчу о горчичном зерне. А декоратив-
ные кусты перед церковью были одеты зеленью темней
обычного.
Я оставил архитектуру и литературу. Изготовлял
лампочки20. Мы занимались садоводством. Родилась
наша дочь Руфь. Началась Вторая Мировая война. Я по-
шел в армию. На свет появилась Сюзанна, вторая дочь,
а через год после нее сын Петер. Семья переехала в Ам-
рэйн (Шарнагельн). Дорли сажала овощи, стирала, дава-
18 Майер создал свою «древесную» философию, по кото-
рой березы, истерично реагирующие, когда их подрезают, яв-
ляются символом России, а цветущие каштаны — носители
вековой памяти и истории — символом Вены.
19 Шенбрунн — дворец в Вене.
20 В 20 лет после женитьбы Г. Майер был вынужден оста-
вить занятия литературой, а также учебу на инженера и пой-
ти работать на фабрику по изготовлению ламп, на котором он
проработал 33 года. Только в 54 года он снова начал писать.
42
ла уроки в воскресной школе, посещала немощных, по-
кинутых, больных туберкулезом.
Через два года после окончания войны мы переехали
в дом моих родителей. Дорли копала грядки, выращи-
вала лук-порей, сельдерей и чеснок. Собирала вишни и
сливы с яблоками. Работала в церковном совете общи-
ны и в обществе престарелых. Ухаживала за дубравной
ветреницей, водосбором, пионами, маками и наперстян-
кой, японскими анемонами, флоксами, а также далиями
и астрами, причем последние Дорли раздавала больным
и старым, в то время как горные хребты Юры начинал
опоясывать белый кушак.
Руфь стала продавщицей в книжном магазине и ма-
стерила кукол. Сюзанна воспитательницей в детском
саду и детской писательницей. Петер стал книготоргов-
цем, антикваром, а затем художником.
В 1971 году я вернулся в литературу. Дорли теперь
продавала газеты, сигареты и шоколад в киоске21. А по
воскресеньям она рассказывала детям об учителе из На-
зарета, который оказался рядом, когда его ученики выеха-
ли на рыбалку на Галилейское озеро. Цвела дикая вишня,
затем пионы и безвременники, а затем пошел снег.
В 1979 году Петер Хандке передал нам половину сво-
ей премии Кафки. Мы с Дорли поехали в Париж и от-
несли две розы на могилу Марселя Пруста, а одну Марии
21 Дорли Майер взяла на себя обеспечение семьи для того,
чтобы Г. Майер мог снова вернуться к творчеству.
43
Валевска22 — на кладбище Пер-Лашез. В Соборе Инвали-
дов мы размышляли о сражении при Бородино, горящей
Москве, развалинах Сталинграда, развалинах Берлина. В
Вежеле мы получили премию Петрарки23. В Израиле мы
с Дорли спустились с горы, где была произнесена Нагор-
ная проповедь, в Капернаум, прошлись в Иерусалиме по
Виа Долороза, посидели в Гефсиманском саду, посмотре-
ли с Масличной горы на вырубленный в скале храм и ми-
нареты в отраженном свете, побывали на Галилейском,
Мертвом и Красном морях.
Летом 1994 года Фридрих Ваппелер вместе с Пио
Корради и Мартином Витцем сняли фильм о нас с Дорли
в Ясной Поляне24, Москве и Санкт-Петербурге, а также
на острове Рюген, где как раз цвел мак, и барашки жева-
ли траву на старом кладбище.
В то время, как этот фильм был показан на Золотурн-
ских днях кино в 1995 году, у Дорли почти уже не было
сил. Через полгода был поставлен диагноз: амиотрофи-
ческий латеральный склероз.
Мы с Дорли еще совершали небольшие прогулки.
Постепенно появлялись безвременники, а ласточки по-
22 В романе «Бородино» возникает образ Наполеона,
смотрящего в подзорную трубу на русские степи, откуда его
изгнал Кутузов, а затем отправленного на остров Эльба, отку-
да он с тоской смотрел на отплывающий парусник, с Марией
Валевска на борту.
23 Майер получил премию Петрарки в 1983 году.
24 Фильм «Баллада о творчестве».
44
тянулись на юг. Ноябрьское солнце то освещало вишне-
вое дерево, то выхватывало из тени пару берез. Затем по-
шел снег.
Однажды Дорли остановилась около тележки, под-
няла глаза на гору, посмотрела в сторону Ленфлю, поверх
усадьбы.
На следующее утро — 17 января 1997 года — я позвал
Дорли по имени — в ответ тишина.
Дорли, после того как я набросал эти слова для про-
щания с тобой и прилег уже после полуночи, в комнате
вспыхнул луч света, пастельный струящийся свет.
«Во всем являем себя, как служители Божий, в вели-
ком терпении, в бедствиях, в нуждах, в страхах; нас огор-
чают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обо-
гащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем» (2 Кор.
6:4,10).
Это были твои любимые слова. Мы поместили их в
извещении о смерти. Много людей пришло попрощаться
с тобой.
Гору затянуло облаками. Вяз поддерживал небо. Тебе
принесли двести роз. А Пио Корради долго стоял у мо-
гилы.
В церкви звучало песнопение о взошедшей луне и
сердце, ушедшем искать вечную радость. Пастор прочел
мою речь — прощание с тобой. Трогательно говорил о
твоем характере, твоем влиянии на окружающих, близо-
сти к Богу и его Сыну. Звучали два произведения Баха для
виолончели. В центральном окне на клиросе по облакам
45
проходил Иисус. В левом окне Он простирал левую руку
над какой-то девушкой. В правом — Мария Магдалина
встречала воскресшего Господа. А ты, Дорли, ступала по
ковру, сотканному из теней эвкалиптов, на берегу Гали-
лейского моря25..
Через несколько месяцев после твоих проводов я
стал почетным гражданином Амрэйна26. После собрания
общины было устроено небольшое торжество. Пианист
играл произведения Эрика Сати и Фредерика Шопена.
Глава общины объявил о причине торжества, преподнес
мне грамоту и провозгласил, что отныне улица, на кото-
рой живет почетный гражданин, будет носить его имя.
Вернер Морланг27 начал свой доклад следующими
словами: «В действительности мне, как человеку не-
здешнему, не подобает говорить о чествуемом и его от-
ношениях с Амрэйном. Многие из Вас знают его десят-
ки лет, как неотъемлемую часть деревенского быта. И
23 По словам Майера, в центре литературного произведе-
ния почти всегда стоит мотив мужчины и женщины и часто
впечатление усиливается, когда они расстаются. И все-таки
они остаются вписанными в цветочную поляну ранним летом.
26 Амрейн — выдуманное селенье, где происходит дей-
ствие «Бауера и Биндшендлера», под которым подразумевает-
ся Нидербипп — деревня Майера.
27 Вернер Морланг — автор книги о Майере: Morlang,
Werner: Das dunkle Fest des Lebens. Amrainer Gespräche. Frank-
furt a. M., 2001.
46
возможно, еще лучше Вы знали его жену Дорли, кото-
рая, к нашему всеобщему сожалению, умерла в январе
этого года. Дорли была тесно и многогранно связана с
общиной: в качестве преподавателя воскресной школы,
участницы церковного совета общины, руководитель-
ницы общества престарелых и, наконец, куратора кио-
ска у Чеси...»
«Дорогие женщины и мужчины Амрэйна, дорогие го-
сти, — сказал я, — я благодарен за все, что смог написать.
То, что делали и будете продолжать делать Вы, конечно,
намного важней. Но несмотря на это, Вы чествуете мое
творчество. Возможно, оттого, что картина, текст или
песнопение могут что-то значить для человека на земле и
время от времени это становится очевидно. Иногда они
значат даже больше, чем хлеб. Это не означает, что я при-
нижаю хлеб, Боже упаси.
Я благодарен президенту общины, совету и всем лю-
дям Амрэйна, гостям, Вернеру Морлангу, моей Дорли и
Господу, который все нам дает и все забирает».
Дорли, 6 апреля 1998 года в 9.15 от Вальдена над
Вальденским пастбищем в направлении Ленфлю про-
плыла лодка-тень, возникшая из тени облаков. За день
до этого в окошко садового домика постучалась синица.
Ветер поднимал траву на склоне, и над ней мерцали от-
блески света.
В лесной бухте цвела дикая вишня. Внутренним зре-
нием я видел наших правнуков за пасхальными яйцами
у нижней оконечности бухты, там, где цветет дубравная
47
ветреница и где стоял дом Якова, дом с каштаном у ко-
лодца, ореховыми и сливовыми деревьями и утренним
садом, наполненным лилиями.
У Якова были глаза цвета полевого шалфея, ты пом-
нишь. Они часто напоминали мне о кузине Лизе, хотя
глаза Лизы были похожи на кувшинки. Однажды, когда я
рассматривал в нижней комнате букет желтых, похожих
на маргаритки, цветов из твоего цветочного царства, из
них на меня вдруг взглянула Лиза, женщина с глазами,
похожими на кувшинки, будто она хотела напомнить
мне, что действительно умерла от тоски в Тирахерне, от
тоски по Амрэйну. Что она скучала по грядкам с луком,
грядкам с кружащими над ними бабочками. Что ей не
хватало вышивания и шитья, а также сливовых, груше-
вых и вишневых деревьев, растущих по склону за домом,
и орешника на улице перед домом. Что она скучала по
амрэйнским выходам в церковь, куда она надевала белую
юбку, длинную, с вышивкой, перчатки с манжетами и
широкополую шляпу, сквозь которую дул ветер, летний
амрэйнский ветер.
Однажды я поднялся вместе с Руфью в замок Брун-
нег. Владелица замка познакомилась с Руфью во время
поездки в Россию. Мы все вместе прогуливались по
нижней террасе мимо клумб, тянущихся вдоль ограды
сада. Я вдыхал ароматы роз и лилий, слегка задевал жи-
вокость и флоксы, приветствовал цветы, имена которых
были мне неизвестны, подмигивал потягивающимся
каштанам и запрокидывал голову, рассматривая буто-
48
вый фасад замка, который, отбеленный и размытый под
безупречно голубым небом, имитировал какую-то кар-
тину Клее28.
Ощущалось присутствие Йозефа фон Айхендорфа29
и Матиаса Клаудиса30, чей лунный свет, казалось, разли-
вался над замком с розами, лилиями и флоксами.
У портала рос каштан, а в полутьме зала чувствовал-
ся запах времени. На стене висела пушечка с толстым
стволом, гремевшая когда-то, разумеется, в полях, при
пожаре Бруннега. В одной из комнат стоял рояль, на
котором наверняка импровизировал Жан Рудольф фон
Салис, возможно, на мотив песни о Березине. Рядом с
окном висел портрет Наполеона.
В кабинете Жана Рудольфа фон Салис владелица
замка раскрыта стеклянные дверцы книжного шкафа,
высвободив аромат роз, нежный и тонкий, связанный с
рильковским «Мальте Лауридсом Бригге»31, Дуинскими
элегиями и моими воспоминаниями о тебе, Дорли, о том,
как мы стояли на могиле Рильке и читали надгробную
надпись: «Роза, о чистое противоречье, Радость, ничьим
28 Пауль Клее (1879—1940) — швейцарский художник-мо-
дернист.
29 Йозеф фон Айхендорф (1788—1854) — поэт и писатель
немецкого романьизма.
30 Матиас Клаудис (1740—1815) — немецкий поэт.
31 «Записки Мальте Лауридса Бригге» — роман Райнера
Марии Рильке.
49
сновиденьем не быть под столькими веками»32 (пер.
Вяч. Иванова).
Рассматривая книги Марселя Пруста, я вспомнил
то место, где с одной стороны поля заходит солнце, а с
другой луна уже распространяет свое сиянье; по улицам
Комбрэ, покачиваясь, голубоватым треугольником про-
ходят бараны, и Марсель тянет за собой свою тень, как
лодку, плывущую вдоль очарованных далей.
В рыцарском зале стоял стол со множеством стульев
по кругу. Там же находился букет цветов, доспехи и пор-
треты предков. У двери висело семейное древо, создан-
ное молодым Жаном Рудольфом фон Салис.
Недавно я перелистывал твой фотоальбом, Дорли, где
нашел колонну победителей, памятник Мольтке33 и еще
более крупный памятник Бисмарку, охотничий замок
Глинике на Ванзее, мост Глинике, корабль «Гавел Квин»
и Ванзее в мартовском свете, с деревьями и камышами
на переднем плане. Больше всего мне нравится фотогра-
фия «Ванзее в мартовском свете». Под ней ты подписала:
«Это было тихим утром!» Кристина тогда провожала нас
в Берлин, где нас поселили в Академии искусств, и мы
гуляли по Тиргартену, ездили в трамвае до самого моста
32 Райнер Мария Рильке похоронен в Рароне в кантоне
Балле.
33 Хельмут Карл Бернхард фон Мольтке (1800—1891) —
прусский генерал-фельдмаршал, известный также как «вели-
кий молчун».
50
Глинике, обедали в охотничьем замке Гогенцоллернов,
прогуливались по лесистому берегу Ванзее, вспоми-
ная при этом Генриха Клейста, а затем снова вернулись
в Академию, где вечером я говорил о Теодоре Фонтане:
«Иногда, когда мне хочется вернуться к звучной прозе, я
читаю первые два абзаца из "Штехлина" Фонтане. И как
правило, возникает ожидаемый звук виолончели, а озеро
становится шире. Нет ни лучей, отражающихся в воде,
ни кричащего красного петуха, из чего можно заклю-
чить, что в Исландии и на Яве34 все спокойно и нигде не
происходит ничего ужасного, как тогда, двести лет назад
в Лиссабоне35... В письме Павлу Шепански Фонтане пи-
сал о "Штехлине"36: "Материал, насколько о нем вообще
можно говорить, поскольку это пока всего лишь слегка
приукрашенная идея, наверняка найдет Ваше одобрение.
Но сама история, то есть то, что рассказано, — не уверен.
Сплошной обман! В конце старик умирает, а двое моло-
дых женятся. В принципе это все, что происходит на 500
страницах. О запутанных интригах и их разрешениях,
о сердечных конфликтах или вообще каких-либо кон-
фликтах, о сложностях и сюрпризах нет ни слова!"... Это
было поздним летом 1897 года... 16 января 1852 года Гус-
34 Места, где наиболее часто происходят землетрясения.
35 Знаменитое Лиссабонское землетрясение 1 ноября
1755 г.
36 «Штехлин» — роман Теодора Фонтане.
51
тав Флобер писал Луизе Коле37: «Как же хочется создать
книгу ни о чем, как это, думаю, было бы прекрасно...»
Дорли, однажды во сне ты шла мне навстречу, вер-
нее, парила, а не ступала, звала меня по имени и говори-
ла, как Суламифь: «Прийди, возлюбленный мой, выйдем
в поле, побудем в селах, поутру пойдем в виноградники,
посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскры-
лись ли почки, расцвели ли гранатовые яблони; там я
окажу ласки мои тебе» (Песнь Песней 6:12—13).
10 августа 1998 года я написал Вернеру Морлангу:
«После твоей статьи об Альтенберге38 на меня попе-
ременно находили то уныние, то радость, и мне вспомни-
лось, как когда-то я повсюду носил с собой его книжицу
издания "Реклам" и иногда вслушивался в нее, например,
в саду роз над Берном.
Тексты Петера Альтенберга были для меня тогда сво-
его рода пьесами для аккордеона, песней, которую слу-
шают с корабельного мостика, песней лета, которая не
желает ничего знать о зиме, песней бриза, пришедшего с
Броди39 и пронесшегося по Галиции времен упадка, обру-
37 Луиза Коле (1810—1876) — французская поэтесса, воз-
любленная Флобера.
38 Петер Альтенберг (1859—1919) — австрийский
писатель-импрессионист рубежа XIX—XX веков, завсегдатай
австрийских кафе, воспетых им в его произведениях.
39 Броди — город в Галиции, относился к Австро-Венгер-
ской монархии.
52
шившегося на Рингштрассе40 и раздувшего гардины в ко-
фейне, так что на какое-то мгновенье они превратились
в белые флаги, колышущиеся перед имперски-золотым
фасадом. Альтенберг заразил меня тоской по кофейням,
гардинам и бризам. Его же потомку, человеку из Броди,
Йозефу Роту, напротив, удалось превратить нас с Дорли
в уроженцев той империи, чей закат Рот воспел в "Мар-
ше Радецкого". Именно это заставило нас отправиться в
Вену, в 19-й район, к Петцляйнсдорфскому кладбищу,
снять комнату и сходить в склеп капуцинов, где у под-
ножья медного гроба императора Франца Иосифа лежит
свежий венок, а у саркофага Сиси41 букет полевых цве-
тов, тех самых ветреных полевых маргариток, положен-
ных сыном.
В городском парке под императорским деревом за-
кричал павлин, отчего возникло какое-то странное воз-
буждение, лишь увеличившееся от летнего вечера и за-
звучавшего марша Радецкого42, а также из-за старика,
извивающегося всем телом рядом с дирижером в ритме
марша.
40 Улица, обрамляющая центр Вены.
41 Императрица Елизавета, супруга Франца Иосифа, по-
следняя императрица Австро-Венгерской монархии, ласково
называемая австрийцами Сиси.
42 Марщ Радецкого — марш, написанный в 1848 г. Иоган-
ном Штраусом (отцом) в честь фельдмаршала Йозефа Венце-
ля графа Радецкого.
53
Мы отдали дань уважения Рингштрассе, Хофбургу,
дворцу Шенбрунн и его залу для аудиенций, в котором
окружной начальник Тротта43 просил императора Фран-
ца Иосифа о пощаде для своего сына. В аллеях цвели
каштаны. В Бадене под Веной в оплетенной кустарником
нише курортного парка стоял Йозеф Гайдн. Остальные
ниши также были заполнены музыкантами. Все из кам-
ня. И все они во что-то вслушивались.
На пецляйнсдорфском кладбище, в красноватом све-
те беспокойных свечей шелестели акации, будто разби-
рая ноты для аккордеона.
Деревня, откуда я родом, называется Амрэйн.
Она находится у подножья южного хребта Юры за де-
ревушкой Вальден. К востоку от Амрэйна проходит
бернско-золотурнская кантональная, языковая и кон-
фессиональная граница. Соседние пограничные пункты:
43 Сцена из романа Йозефа Рота «Марш Радецкого» —
исторического романа о закате Австро-Венгерской монархии,
представленной через три поколения фон Тротта. Лейтенант
Йозеф Тротта спасает в 1859 г. жизнь императора Франца-
Иосифа I в битве при Сольферино, после чего получает по-
вышение по службе. Его сын Франц фон Тротта становится
окружным начальником, и его сын Карл Йозеф против воли
также оказывается на военной службе. Его убивают во время
Первой мировой войны. Описываемая сцена — Франц фон
Тротта просит императора о пощади для сына за долги. Импе-
ратор вспоминает подвиг при Сольферино и сам оплачивает
все долги Карла Йозефа.
54
Кестенхольц, Онсинген, Клус. В Кестенхольце во время
цветения вишневых деревьев солнце стоит на полчаса
дольше, чем у нас. В Онзингене живут особенные люди,
и у этих людей какое-то свое небо. И небо их голубого
цвета. Клус, третий пограничный пункт, из Амрэйна не
видно. При северном ветре и морозе можно было слы-
шать сирены металлургического завода, после чего на
наших дорогах появлялись фигуры в черных пелеринах
(литейщики и чистильщики литья), которые в одиночку,
по двое, в группах или процессиях молча устремлялись в
свои жилища.
Один из них играл зимой в театре, кажется, пел в сме-
шанном хоре. Он был слегка толстоват, с легким дефек-
том речи и говорил с необычайном пафосом.
Я никогда не мог различить людей под одинаковыми
пелеринами. В детстве я восхищался, смотря на Кестен-
хольц весенними вечерами, а летом любовался голубым
небом над Онсингеном, и, став взрослым, обнаружил в
золотурнском музее искусств бронзового Йозефа Иоахи-
ма, народного писателя из Кестенхольца, чей застывший
взгляд не отрывался от родной деревни, и я связывал это
с тем, что солнце в Кестенхольце находилось на полчаса
дольше.
Думаю, не стоит упоминать о том, что этот литейщик
и актер был еще членом велоклуба и воскресными лет-
ними днями рассекал воздух под хлопанье штандартов
и звуки клубного горна, — поскольку в этом случае его
фигура становится важнее иных темных фигур.
55
Прочие соседние поселения, конечно, бернские, —
это в первую очередь Шварцхойзерн, откуда родом Вил-
ли Буркхард, музыкант, и Баннвиль с деревянным вок-
залом, какие должны находиться на пути из Москвы во
Владивосток.
Золотурн, кстати, был первым городом, который я
увидел. Золотурн с собором св. Урсена, отелем "Кроне",
кофейней, церковью иезуитов (с каменными святыми на
крыше), монастырем капуцинов, летним домиком Ви-
жье, монастырем Имени Иисуса, замком, историческим
музеем "Блюменштайн" и кантональной школой, по-
строенной по плану архитектора Брахера, у которого я
хотел учиться.
В этом городе некоторое время прожил Роберт Валь-
зер. Собор святого Урсена казался ему непомерно боль-
шим. Зато нравилась часовня святого Николая с кладби-
щем за ней, где похоронен Чарльз Зилсфилд44, человек с
романом об индейцах "Белая роза", а также Франц Бук-
сер, художник, и Йозеф Рейнхард45, поэт Гальмиса.
На крепостной стене с северо-восточной стороны
города мы с Дорли обменялись кольцами в присутствии
музея искусств и облака на западе, предвещающего сне-
гопад.
44 Чарльз Зилсфилд (1793—1864) — австрийский и амери-
канский пастор и писатель, считал себя создателем «нацио-
нального или высокого народного романа» Нового Света.
45 Йозеф Рейнхард (1875—1957) — швейцарский писатель.
56
Мы познакомились на Золотурнской горе Вайсен-
штайн на восходе солнца. Так Вайсенштайн превратился
для нас в Фудзияму.
Годы спустя мы снова оказались на горе, сидели вчет-
вером на террасе гостиницы под белым тентом. Сквозь
пелену, лежащую над местностью, поблескивала Аара46.
Кофе мы пили на Хинтервайсеншайн. По дороге Эрнст
Буррен47, поэт из Вайсенштайна, пишущий на диалекте,
указал на табличку "Алтхюсли". Она напомнила нам его
господина Таннашта, протянувшего Анне очки, посколь-
ку Анна не могла прочесть название Альтхюсли, и Анна
вдруг увидела каждую травинку, иголки на ели, соринки
и множество красных и коричневых точечек на лице го-
сподина Таннашта.
Следовало бы добавить, что с годами я все чаще насе-
ляю дороги Амрэйна фигурами из ветра48, которые дви-
жутся то по одиночке, то вдвоем, иногда в группах или
46 Аара — река в Золотурне.
47 Эрнст Буррен (р. 1944) — швейцарский писатель, пи-
шет на диалекте.
48 Ветер — одно из ключевых слов для понимания твор-
чества Майера. «Страна ветров» — последний роман тетра-
логии «Бауер и Биндшедлер», в котором Бауер сам себя на-
зывает «писателем на ветер». Образ взят из библейской книги
Экклезиаста: «Суета сует, сказал Экклезиаст, суета сует, — все
суета» (Эккл 1:2). В немецком переводе «Windhauch, Wind-
hauch, sagte Kohelet, das ist alles Windhauch» (дуновение вет-
ра). А в переводе Лютера, любимом Майером, — «Haschen
57
процессиях. Бернско-золотурнская кантональная, язы-
ковая и конфессиональная граница проходит на гребне
самой южной части гряды Юры (к северу от Амрэйна) в
направлении к Вайсенштайну, а на востоке расположен
городок Ольтен, где прогуливались Бауер и Биндшедлер,
когда вечерами шел снег.
Следует также сообщить, что утром 17 января 1997
года умерла моя Дорли. И что через несколько недель
после этого на небе появилась комета, прямо над Юрой,
там, где один из его отрогов спускается в сторону Вальде-
на, чуть западней от того места, где расположилась Боль-
шая медведица.
С тех пор мне преданы капустницы, мотыльки и пав-
линий глаз, особенно во время цветения мальвы и гли-
цинии и флоксов...
Несколько месяцев назад меня наградили премией
Генриха Белля49. Теперь я снова занялся своей походкой
и стал ухаживать за дамой, за вылитой из бронзы дамой
Альберта Джакометти непомерного роста, с огромной
ногой50...»
nach Wind» — погоня за ветром, то есть тщетная попытка
поймать неуловимое.
49 Премией Генриха Белля Майер был награжден в
1999 году.
50 Характерный стиль швейцарского скульптора Альбер-
то Джакометти — непомерно длинные и узкие тела, стоящие
на такой же непропорционально большой ноге.
58
Дорли, этот текст я прочел в Кельне, в исторической
ратуше. Петер Хамм произнес речь в мою честь.
В том месте, где твое тело должно превратиться в
землю, чуть западнее вяза, одетого зимой инеем и похо-
жего на призрак, над которым летними вечерами кружат
ласточки, я вспоминаю Биндшедлера, стоящего на мо-
гиле Бауера к северу от вяза и тосковавшего по России,
березовой стране.
Иногда я перечитываю первые страницы «Обретен-
ного времени» Марселя Пруста, Дорли, и узнаю, что из-за
жаркого времени года, а также из-за того, что Жильбер-
та рисовала после обеда в часовне замка, она совершала
прогулку лишь за два часа до ужина, часто ту же самую,
что однажды предпринял Марсель в детстве, когда его
сильней обычного охватило чувство, что он, Марсель,
вобще не сможет стать писателем.
Часто я ощущал то же самое от последних страниц
«Обретенного времени», где Марсель еще раз говорит о
часах на калитке сада в Комбрэ и решает, что если когда-
либо сможет завершить свою работу, то представит
своих протагонистов как существа, соприкасающиеся в
одно и то же время с далеко отстоящими друг от друга
эпохами, как могущественных великанов, управляющих
временем...
Дорли, неужели время — это действительно краса-
вица, не имеющая возраста, любящая северное сияние,
огромную лиру и танец? И она носит одежду из утренней
зари, вечернего ветра и звездной пыли?..
59
Я ежедневно благодарю Господа за то, что мы с тобой
смогли 60 лет прожить вместе. Я склоняюсь перед Ним
в благодарности за дар творчества, которым Он награ-
дил меня. Еще раз я повторяю: «Во всем являем себя, как
служители Божий, в великом терпении, в бедствиях, в
нуждах, в страхах; нас огорчают, а мы всегда радуемся;
мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но
всем обладаем».
Переезжая на колесном пароходе «Лечберг» из Ин-
терлакена в Бриенц, я всякий раз обращаю внимание на
крепость Изентвальде, поднимаю глаза навстречу при-
ближающемуся острову, на котором я взял тебя в свое
время на руки и отнес в лодку, спасая от змеи. Я смотрю
на отель Гисбах, где мы с тобой пару раз отдыхали и где за
ужином играл пианист мелодии fin de ciecle. В Бриенце на
прибрежном променаде ты иногда идешь мне навстречу,
скорее паря, чем ступая, и сияешь от счастья. На Пасху
мы были приглашены к Сюзанне, на твой картофельный
суп, пасхальные яйца, хлеб и вино. Петер принес терно-
вую ветвь. Кто-то сказал: «Скоро прилетят ласточки».
Антония, Серджио и Штефани пускали мыльные пузыри
на восточном ветре (конечно же, в моих воспоминани-
ях). Антония, кстати, уже замужем, за кузнецом из Гер-
мании, и живет в Австралии...
Дорли, во время пожара в ареале Гугельманн сгорело
ателье Петера. Его картины, большая библиотека и мно-
жество любимых вещей погибли. Все имущество было не
застраховано.
60
29 октября 1999 года я написал госпоже Дороте Со-
шницка51:
«В своем письме от 28 июля 1999 года Вы пожелали
мне хорошего лета. Вот оно и прошло, закончился сен-
тябрь, возвращающий ушедшие на глубину миры и за-
ставляющий ласточек тянуться к югу. А когда это пись-
мо дойдет до Вас, у нас уже будет самое настоящее бабье
лето со вкусом мартини, которое должно быть особенно
прекрасно в Вашей стране, где еще есть леса с медведями
и волками. Конечно, иногда оно может пройти незаме-
ченным, лето со вкусом мартини, и у нас, и в Польше,
стране Фредерика Шопена, чьи мазурки и есть это пре-
ображенное бабье лето. Ваша монография "Ковры, спле-
тенные вручную" несет на себе отпечаток той местности,
над которой веет ветер мазурок, достигая Ясной Поляны,
где мы с Дорли прогуливались летом 1994 года.
8 октября 1999 года я получил из издательства Петера
Л анга Вашу монографию. А в воскресенье 17 октября 1999
года, ровно через 2 года и 9 месяцев после смерти Дорли,
я закончил читать Вашу книгу. После обеденного сна я
танцевал с Дорли в нижней комнате под вальсы Шопена:
№ 3 (соль-минор), № 7 (до-минор) и № 10 (фа-минор). А
вечером я отправился на кладбище и долго слушал вяз, у
корней которого похоронено тело Дорли.
51 Дороти Сошницка — польский литературовед, напи-
савшая монографию о творчестве Майера «Ковры, сплетен-
ные вручную».
61
Я желаю удачи Вашей монографии и сердечно благо-
дарю Вас. Я заказал себе несколько экземпляров. Один я
подпишу для Дорли и поставлю на ее книжную полку».
Если ты когда-нибудь позовешь меня по имени, Дор-
ли, мы отправимся вслед за розами в саду палаццо, ли-
лиями и живокостью. Устроимся под секвойей и раство-
римся в мелодии чистильщика обуви из Сплита; будем
смотреть вслед кораблю, покидающему гавань Дубров-
ника, с молодой женщиной на палубе, которая выглядит
так, будто видит перед собой «Осенний вечер» Ходле-
ра52 — картину с каштановой аллеей, ведущей к закату.
Затем мы пройдемся по Стампе, где вырос Альберто
Джакометти, человек с вылитой из бронзы дамой непо-
мерного роста на огромной ноге. Заглянем в почтовый
сад, где маленький Альберто срисовывал цветы, кустар-
ники и деревья. (Кстати, в Музее искусств в Цюрихе ра-
боты Джакометти перенесли на первый этаж, в помеще-
ния, напоминающие бункер.)
В доме Ницше мы постоим на пороге в его комнату,
пройдемся по первому этажу, отыщем «Зарю» — кни-
гу, которую Андреас Изеншмид и Карл Песталоцци об-
суждали по радио. Мы пройдемся по Силс-Мария мимо
отеля «Альпийская роза» и перейдем через поляну перед
Силским озером, чтобы добраться до скалы на полуо-
строве, на которой высечена «Песнь опьянения». Там мы
52 Фердинанд Ходлер (1853—1918) — швейцарский ху-
дожник эпохи модерна.
62
присядем. Появятся бабочки Марселя Пруста, а озеро бу-
дет похоже на умирающий цветок.
Дорли, иногда я отставляю в сторону твои садовые
туфли, сметаю нападавшую листву вместе с веточками и
сухой землей. А когда я прохожу по Амрэйну, мне ино-
гда кажется, что я иду сквозь свои письмена и слышу,
что говорят Бауер и Биндшедлер. Юру окружает голубой
кушак. Ганс играет вальс Шопена на рояле над лавкой
тканей, которой больше нет. Время от времени мы с то-
бой танцуем под вальсы Шопена, в воскресные вечера,
в нижних комнатах, задевая при этом мамины гардины,
доходящие до пола, белые и душистые, оплетенные мар-
гаритками и усиками.
В ясные ночи я благодарю Господа за его звезды и пы-
таюсь остановить время — красавицу без возраста, тан-
цующую вместе с планетами в северном сиянии.
В Ясной Поляне цвели яблоневые деревья. Ты ска-
зала: «Мой отец был очень похож на Толстого». В окне
господского дома вздулась белая занавеска. Из парка на-
против раздавалась песня незнакомой птицы...
«Без единого листа, который она могла бы заставить
распуститься, — писала Вирджиния Вульф, — обнажен-
ная и светлая, как девственница, исполненная дикой
гордости за свое целомудрие, полная презрения в своей
чистоте, большеглазая и живая, весна лежала над полями
и лугами, абсолютно безразличная ко всему, что могли
думать или делать те, кто за ней наблюдали. Когда при-
близилось лето и вечера стали длинней, всем, кто бодр-
63
ствовал и был исполнен надежды, бесцельно бродящим
по пляжу и кувыркающимся в пруду, стали приходить на
ум самые странные картины — будто тела, превращен-
ные в атомы и развеянные по ветру, звезды, сверкающие
в их сердцах, утесы, волны и облака сошлись лишь для
того, чтобы извне собрать воедино разрозненные части
этого внутреннего видения».
Бывают дни, когда вам хочется назад, оттуда сверху,
обратно в ваши дома, сады, к вашим близким. В эту пору
вокруг обычно цветут безвременники, а небо превраща-
ется в одну большую дикую розу. И некоторые удивля-
ются, откуда берется такая тоска по дому, — так много
красоты...
Дорли, когда мы снова окажемся вместе и будет цве-
сти дикая вишня, если Наташа, князь Андрей и Лара не
будут против, мы воспарим в твоей лодке из тени над ле-
сами и горными пастбищами в сторону Ленфлю, а эскор-
том нам станут капустницы и мотыльки вместе с павли-
ньим глазом и адмиралом.
МОНАСТЫРЬ ФАР
ВМЕСТЕ С СИЛЬЕЙ ВАЛЬТЕР53
53 Силья Вальтер — католическая монахиня, писательни-
ца, сестра Отто Ф. Вальтера — писателя левого направления в
швейцарской литературе.
3-2565
Мой брат, как и вся наша семья, вырос в католиче-
ской буржуазной среде. Его позднейшее обращение к со-
циалистам, к левым, к простым необразованным людям,
которые были ниже его, связано с протестом против се-
мьи, против сестер и прежде всего против матери, с кото-
рой у него был особенный тесный контакт. Она для него
безумно много значила, как ни для кого из нас. Мать не
приняла его развода. Неожиданно она стала на сторону
жены. У него это вызвало шок и протест. Сразу после
выхода в свет романа «Время фазана»54 он написал нам
всем письмо на 3-х страницах с просьбой рассматривать
роман не как историю семьи, но как документ времени55.
54 «Время фазана» (1988 г.) — роман Отто Ф. Вальтера, по-
священный истории семьи клана Винтеров. В романе показа-
ны тяжелые взаимоотношения в семье, оставившие глубокую
травму в жизни главного героя Тома Винтера. В результате
психоаналитического самоанализа главный герой выясняет,
что его мать умерла не естественной смертью и что он являет-
ся соучастником убийства.
55 См. гл. «Затерявшееся письмо Отто Ф. Вальтера сестрам».
з*
67
Этот роман не имеет никакого отношения к нашей семье,
это выдуманная история. Однако ни я, ни мои сестры не
могли ему простить, что он никогда не признавал этого
публично. Я до сих пор не понимаю, почему. Это письмо
так и осталось не опубликовано. Параллельно с братом
я писала о своих воспоминаниях детства. Когда я по-
грузилась в себя, то увидела нижние воды, а из них ста-
ли выходить истории детства. Я тогда написала брату,
что боюсь их записывать, что я умею писать стихи, а не
прозу. Но он велел писать. И я стала записывать. Когда
книга «Wolkenbaum» была издана, он сказал, что он пла-
кал. В ней я изобразила историю семьи такой, какой она
была на самом деле. Брат ведь не помнил старого дома,
где мы жили. Он вырос уже в новом. Хотя его и тянуло
в старый.
Когда он умирал, я была рядом с ним. Я боялась ехать
к нему, боялась этой боли и просила Господа, чтоб дал
мне знак. И он дал знак. Проходя в монастыре по кори-
дору мимо газет, я увидела статью, где говорилось о том,
что некий человек проехал 300 км к своему умирающему
брату. И я поехала. Приехав к нему, я решила устроить
праздник, заказала вино, привезла шоколад. Кроме того,
в пяти маленьких горшочках я посадила по два семени
подсолнуха. Я сказала ему, что Воскресенье происходит
здесь и сейчас, что эти мертвые семена совсем скоро про-
растут новой жизнью. И что там мы с ним снова встре-
тимся. Ничто не заканчивается, все продолжается даль-
ше. Через 4 дня мне позвонили из больницы, что мои
68
подсолнухи пустили зеленые ростки. А когда он умер, я
пересадила их к нему на могилу. Они до сих пор растут
там.
У нас в семье была еще одна очень талантливая се-
стра Росвита. Она работала редактором в «Архе» и в
«Диогенесе»56 и очень много переводила с английского и
французского, но сама не писала.
Сейчас я выпускаю новую книгу, ответ на вопрос мо-
его брата: «Как найти остров?» Она называется «Я нашла
остров». Этот остров — то место во мне, где соединяются
мир и небо. Это место — Слово, Логос. Этот остров —
Он. В этой книге речь идет о том, что из воды вырастает
остров, а на нем стоит дом — это библейский дом, и он
полон историй, библейских историй. И это все не мое во-
ображение, не выдумка. Этот дом, этот остров действи-
тельно существует.
Сама я всегда хотела стать писательницей. Я всегда
спрашивала себя, что такое прототип человека. И отве-
чала — творец, художник. Поэтому всегда считала, что
мое призвание — творчество. Но однажды в одной книге
я прочла, что прототип человека — это святой. С тех пор
моя жизнь и мое призвание изменились. Я получила об-
разование преподавателя, но преподавателем никогда не
была. После этого пошла к нашему настоятелю и попро-
сила его найти мне работу. Он устроил меня в «Католи-
ческую молодежь».
56 Два крупнейших швейцарских издательства.
69
Я не могу говорить о мистиках и мистике. Так же как
не могу ни читать, ни говорить о Рильке. Они блокиру-
ют меня, отнимают дыхание. Не читать их — моя само-
защита. Как я могу писать noc/ie того, как они так пре-
красно писали? А мистика... Я не люблю говорить о том,
что внутри, что заполняет меня целиком. Говорить об
этом — значит выводить в сознание, значит уменьшать.
Я заменяю понятие мистики на понятие «христианское».
Ведь все христианство мистично. Что такое Евхаристия?
Что такое крещение? Это все мистика.
Однажды я была влюблена в одного студента в Базе-
ле. Но Господь освободил меня. Он не хотел, чтоб я свя-
зала себя с кем-то другим.
Когда-то я сказала одному красивому статному епи-
скопу, будущему папе Пию XII, что ни за что не пойду в
монастырь. Но потом поняла, где мое призвание. Снача-
ла хотела идти в Кармель57. Но там для меня было слиш-
ком много мистики. Я не хотела ей заниматься. Потом
мой дядя написал прошения еще в 3 монастыря, один из
них был бенедиктинским58. Два вежливо ответили, что
для меня найдется место, я смогу вышивать и играть на
органе. Бенедиктинцы строго написали, что им не нуж-
ны образованные девушки. Я поняла, что пойду именно
57 Кармель — обозначение ордена кармелиток, основан-
ного в 1562 г. Терезой Авильской.
58 Орден бенедиктинцев — древнейший созерцательный
орден в римско-католической церкви.
70
к ним. Настоятельница все 30 лет не любила меня. Она
мне не доверяла и считала, что я пришла не просто так.
Она прочла мои стихи и все неверно интерпретировала.
Она считала, что я скрываю какую-то любовную тайну.
Люди из коры — те, которые находятся снаружи,
они ведут жизнь в коре, не свободны, не видят главного.
Меня всегда спрашивают, как я, ничего не зная о том, что
происходит снаружи, все же могу об этом писать. Пото-
му что тот, кто вырвался из коры, видит больше, видит
главное. Стены — не помеха.
Однажды мы с мамой были на горе, я думала о своем
призвании. Солнце стояло над горой, как облатка. Я по-
просила Господа указать мне мой путь. Во мне все замер-
ло и наступила глубокая тишина. Ответа не было, была
только совершенная тишина. Но ответ пришел потом,
сам собой. Однажды на мессе, перед причастием, я будто
увидела над собой Господа. Он смотрел на воду, которая
была подо мной, и видел свое отражение. Мне дано было
ощутить это таинство общения Святой Троицы, я была
внутри него. Ведь оно происходит непрерывно, каждое
мгновенье Сын отдает себя Отцу и Святому Духу. И мы
всегда втянуты в этот процесс, только не всем дано по-
чувствовать это.
Я стою особняком в литературе. Меня интересует не
столько она сама, сколько то, что стоит за ней. Меня ин-
тересует Он. Литературоведы пытались меня вытянуть в
мир, принимать участие в интервью, в различных переда-
чах, но я не для этого ушла в монастырь. В конце концов
71
они оставили меня в покое. Сейчас ко мне как правило
приезжают богословы. Очень часто протестанты. У них
ведь сакраментальный голод. Им не хватает Евхаристии,
и они ищут у меня вдохновения и обновления веры.
Сестры не читают моих книг и не очень понимают,
чем я здесь занимаюсь. Им это не интересно. Но они ис-
кренне любят меня. Зачем им читать? Ведь у каждой из
них внутри находятся такие же книги.
В ПОИСКАХ СВОЕГО ОСТРОВА59
59 Dätwyler, Philippe: «Eine Insel finden». Gespräch zwischen
Otto F. Walter und Silja Walter. Zürich (Arche) 1983. Этот текст —
единственный открытый диалог между Отто Ф. Вальтером,
некоторое время возглавлявшим левое издательство «Лух-
терханд» в Берлине, одним из организаторов Золотурнских
литературных дней и «группы Ольтен», активным членом
социал-демократической партии Швейцарии, и Сильей Валь-
тер, католической писательницей-монахиней, передающий не
только взаимоотношения в семье, но и образ мыслей, стоящий
за «левым» и «правым» литературным направлением, до сих
пор актуальным для культурного ландшафта Швейцарии.
Ф. Дэтвилер: Силья Вальтер, Отто Ф. Вальтер, Вы
оба выросли в буржуазной уважаемой семье в Рикенба-
хе под Ольтеном. Вы росли в мире, в котором культиви-
ровалось слово, язык, литература, каждый из Вас сделал
себе имя с помощью слова, Вашими книгами и отчасти
пьесами. Но несмотря на это родство — семейное и про-
фессионально литературное — Вы являетесь представи-
телями двух различных миров. Силья Вальтер, Вы живе-
те уже 35 лет как монахиня-бенедиктинка в монастыре
Фар, в затворе, и ваши книги, как и пьесы, глубоко ре-
лигиозны. Вы, Отто Ф. Вальтер, полностью оторвались
от религиозной среды и считаетесь — прежде всего с
шестидесятых годов — подчеркнуто политическим пи-
сателем и ангажированным социалистом. То есть у Вас
есть общий корень, но затем Ваши пути разошлись: с
одной стороны, духовно-религиозный путь, с другой,
критико-политический. Сначала я хотел бы заглянуть в
Ваше детство. Хотелось бы узнать о причинах столь раз-
личных убеждений и спросить, что означает для Вас пи-
сательский труд, а также спросить, действительно ли те
75
два пути, которые я обозначил, так далеки друг от друга,
как это кажется на первый взгляд. Но сначала я хотел бы
узнать, как Вы оцениваете, вернее, насколько цените друг
друга. Что думает Отто Ф. Вальтер о своей сестре как
поэтессе-монахине? Что думает Силья Вальтер о своем
брате как писателе-политике?
О. Ф. Вальтер: Силья для меня одна из моих старших
восьми сестер. У меня с ней всегда был особо близкий
контакт. Он появился еще в раннем детстве благодаря
писательству. Именно она стимулировала, давала сове-
ты и поощряла мои первые детские пробы пера. Позднее
я вылетел из гимназии, занялся книготорговлей и жил
в Цюрихе. Тогда, кажется в 1948 году, Цюрихский союз
писателей объявил о чтениях моей сестры. Она опубли-
ковала свои первые стихи. Я отправился на чтения в
кафе Хугенин на Банхофстрассе и был восхищен. Впер-
вые я видел ее на публике, восхищался сестрой, считал
ее красавицей — она, кстати, носила украшения — и по-
сле чтения мы вместе отправились в город. Она жила в
отеле «Централь». Я провожал ее. В ту ночь, где-то около
половины двенадцатого, она сказала мне на мосту перед
«Централем»: «Кстати, слушай, завтра я ухожу в мона-
стырь». Она начала снимать украшения одно за другим...
Для меня это был страшный шок. Сначала мне ка-
залось, что я переживаю страшную потерю, что очень
близкий мне человек уехал совершенно в иной мир...
Да... Но именно тот факт, что она продолжала писать,
особенные тексты, черпаемые из народных песен и на-
76
шего детства, которые теперь приобрели дополнитель-
ную монастырско-духовную ноту, сохранял для меня ее
близость. Ее тексты и были тем главным мостом между
нами, не считая братско-сестринской связи, а ее невоз-
можно не учитывать.
Ф. Дэтвилер: А как Вы переживали Ваши отношения
с братом, Силья Вальтер?
С. Вальтер: После всего, что ты сказал, Отти, мне
сложно, хотя мне в любом случае было бы сложно оце-
нить тебя просто парой фраз. Ты присылал мне каждую
свою книгу с посвящением, и это всегда меня бесконеч-
но радовало. И я должна сказать, что всегда удивлялась,
восхищалась тем, что ты писал, и до сих пор восхищаюсь
твоим способом наблюдения и микроскопически точ-
ного описания событий в природе и окружающем мире.
Но также и твой жесткий переход в язык, чуждый для
меня, имеет в себе нечто странно притягательное. Тебе
удается — возможно, сегодня еще лучше, чем раньше —
создать своеобразный симбиоз из политики и поэзии.
Можно я прочту в качестве примера короткий отрывок
из «Призыва в ноябре», речи, которую ты прочел на за-
седании Берлинской академии искусств? Это можно за-
метить уже по первым трем фразам:
«Прежде всего необходимо говорить "сейчас". Сей-
час. Это значит говорить о времени года, поздней осени,
начале восьмидесятых, времени, не имеющем паралле-
лей. Это определенная историческая ситуация, и ког-
да состав фосфата в воде достигнет некоторого порога,
77
равновесие нарушится, и вода перейдет в иное качество.
Для различных рыб, лягушек, амфибий и животных тог-
да либо наступит новая жизнь, либо не будет вообще ни-
какой жизни, в зависимости от потребности в кислороде
и строения организмов. Наступят новые условия».
Так ты начал политический доклад. И в этом как раз
все дело — в соединении, своеобразном взаимопроник-
новении лирики, настроения и определенной позиции. В
этом есть именно то, что, мне кажется, только тебе так
хорошо удается.
Ф. Дэтвидер: Значит, Вы не потеряли друг друга из
виду только благодаря творчеству. Итак, писательство
словно было заложено в Вас с колыбели. Ведь Вы роди-
лись в семье владельца издательства, который был к тому
же журналистом, и поэтом.
С. Вальтер: Да, книга была частью нашей жизни. Не-
возможно описать, сколько книг мы проглотили в дет-
стве и какое значение имела для нас наша детская библи-
отека, которую собрала мама... Но самым важным было
то время, когда мы открыли библиотеку отца. Я думаю,
ты испытывал то же, что и я...
О. Ф. Вальтер: Там были все романтики, о которых ты
мне рассказывала: от Брентано до Беттины фон Арним.
Для меня, правда, там были также и совсем тривиальные
вещи, детективы, приключенческие романы а ля Рольф
Торринг и Зан Грэй, а также русские писатели, великие
русские эпики XIX века, Толстой, и прежде всего Досто-
евский, 20 томов которого я дважды перечитал запоем.
78
Затем Лесков, Тургенев, Чехов и так далее. Это было для
меня очень важное время, которое мы оба переживали
крайне интенсивно. Хотя ты, кажется, находилась под
большим впечатлением от романтиков, чем я...
С. Вальтер: Да, удивительно: перед разговором я со-
общила тебе список моих тогдашних любимых авторов,
но я понятия не имела, что он настолько совпадет с тво-
им. Я перечислила тебе Гоголя, Пушкина, Чехова, Досто-
евского, и ты практически назвал тот же список. Инте-
ресно, что нас тогда так увлекли именно эти авторы. Хотя
я должна сказать, что прочла отнюдь не до конца все эти
книги, часто я к ним просто принюхивалась. Большие
эпические произведения, Достоевский и т. д., все эти
анализы — поначалу это было интересно, но потом ста-
ло казаться слишком растянутым и скучным. Поэтому я
не могу сказать, что прочла их и что они на меня как-то
особенно повлияли. Я отнюдь не создательница историй,
уже тогда меня пленяла не история, Story, не эпическое, а
поэзия русских авторов.
Например, я припоминаю, как прочла тургеневское
«Воскресенье в поместье»60... В тот воскресный день я
была совершенно одна дома, стояла тишина. Наш дом
находился на отшибе, в саду капало с деревьев, перед
этим прошел дождь. Собака лежала рядом со мной в
сером плюшевом кресле. Я прочла рассказ Тургенева за
60 Силья Вальтер, видимо, имеет в виду один из рассказов
Тургенева из «Записок охотника», поскольку рассказа с по-
добным названием у Тургенева нет.
79
полчаса и чувствовала себя оглушенной, восхищенной
и просто околдованной. Я могла избавиться от этих чар,
лишь набросав спонтанно стихотворение. Тогда и было
написано «Мы с белым маленьким щенком». Стихотво-
рение, вошедшее в книжечку «Первые стихи» и позднее
включенное Петером Шиферли из издательства Архе в
новое издание.
Мы с белым маленьким щенком
Мы с белым маленьким щенком
Сквозь двери все пролезем.
Тебя мы ищем и меня.
Мы плачем и мы мерзнем.
Дождь пишет круги на озерной воде
И бродит по ней ходуном.
Не пойму, где хожу я и где стою
С моим маленьким белым щенком.
Мир велик и огромен. А ты далек.
Где кончается путь тот дальний?
Я вслушиваюсь в большой дождь,
И тихо щенок мой лает.
Не нахожу ни тебя, ни себя.
Из-за тебя я пропала.
Щенок мой печально глядит, и лицо
К ушам его я прижала.
Ф. Дэтвшер: Силья Вальтер, Вы еще в раннем воз-
расте начали писать стихи. А как начали писать Вы,
Отто Ф. Вальтер?
80
О. Ф. Вальтер: Я, как и многие школьники, в годы
учебы в гимназии и после этого писал стихи, но затем все
же нашел свой способ выражения в длинной прозе.
Ф. Дэтвилер: Но «зараза» писательского труда также
пришла к Вам и из родительского дома?
О. Ф. Вальтер: Думаю, да, у нас дома это поощрялось.
Там возник тот стимул, который затем распространился
на школьные годы и дальше...
С. Вальтер: ...это как бы послужило предпосылкой,
правда?
О. Ф. Вальтер: конечно. От нас будто чего-то ожи-
дали. Таким образом достаточно часто либо губят, либо
открывают таланты...
С. Вальтер: ...да, это была настоящая провокация.
О. Ф. Вальтер: Точно. Так что эта «зараза» легко объ-
ясняется. Но одновременно мы оба, видимо, независимо
друг от друга, открыли для себя писательство и как наш
собственный остров, тот камень, на котором можно было
строить. Язык как плащ, как защитный покров против
могущественного родительского мира и общества как
такового... писательство до сих пор сохранило для меня
среди прочих и эту функцию.
Ф. Дэтвилер: В Вашем родительском доме было силь-
но влияние не только литературы, но и религии. Это был
ярко выраженный католический дом. Как Вы оба отно-
сились к этому? Пробудило ли католичество в Вас соб-
ственное религиозное чувство или же Вы восприняли
его как унаследованную пустую традицию?
4-2565
81
С. Вальтер: Эта область была для меня совершен-
но естественной. Я никогда не видела в этом проблемы.
Благодаря маме, няне, книгам, бабушке и розарию, кото-
рый я читала каждый вечер, религия была неотъемлемой
частью моей жизни. Я восприняла ее, приняла в себя и,
думаю, где-то на глубине благодаря этому началось ре-
шающее — поиск Бога.
Это звучит смешно и отдает философией, но рели-
гия на самом деле начала меня интересовать с раннего
детства, и отнюдь не как что-то принятое в семье, к чему
нужно было присоединиться. Я, скорее, никак не могла
до конца осмыслить тот феномен, что есть нечто, что я не
могу просто спрятать в мешок, оно находится надо мной.
Так уже в детстве я делала первые робкие попытки на-
щупать то, что называют Богом...
Я нормально восприняла и то, что меня послали в
религиозный интернат. Да, это был правильный шаг... Я
тогда ходила в районную школу в Хэгендорфе и по сию
пору помню, как мама однажды сказала: «Послушай, ты
стала такой независимой, что тебя стоит отправить в
школу, где займутся твоим характером». А я при этом по-
думала: «Почему бы и нет? Очень любопытно...» Так что
интернат я восприняла отнюдь не как грозящую ссылку,
а скорее даже с некоторым воодушевлением.
О. Ф. Вальтер: У меня все было несколько иначе. Но
мы говорим о различных фазах развития нашей семьи.
Ты, Силья, и я думаю, вы все, — вас было восемь сестер, а
затем появился я, — жили почти что в святом защищен-
82
ном мире. Отчасти и я застал этот мир. Но его стреми-
тельно оттеняло то, что происходило с моим отцом, — он
становился алкоголиком. То, что он каждые три-четыре
месяца отключался до полной потери сознания, казалось
мне определенным видом саморазрушения. Акт само-
разрушения, который мне психологически до сих пор не
совсем понятен. В любом случае, это оставило на мне от-
печаток. Все это тяжелой тенью легло на мое детство. Все
католическое, конечно же, патриархальное и могуще-
ственное, с бесконечными указаниями на вину, означало
для меня постоянную угрозу.
С Вальтер: Я ощущала это совершенно иначе, и до
сих пор вижу иначе. Медики говорят, что у нашего отца
было нарушение функции мозга, которую с помощью
сегодняшних средств вполне можно было бы устранить.
Я никогда не воспринимала это так близко и не считала
саморазрушением, как ты это называешь, потому мое от-
ношение к отцу осталось неизменным. Да, я хочу сказать,
что всегда гордилась и до сих пор им горжусь.
Ф. Дэтвилер: У Вас, Отто Ф. Вальтер, также был опыт
жизни в интернате?
О. Ф. Вальтер: Да, меня тоже услали... В двенадцать
лет. Я на три года попал в монастырскую школу Энгельс-
берга, где каждую ночь плакал в своей комнате. Время
там каза/юсь мне настоящим адом, тюрьмой, меня совер-
шенно лишили свободной мальчишеской деревенской
жизни, которая у меня была до того. Абсолютный мир
мужчин. Исключалась всякая женщина. Даже моя мать
4*
83
не могла войти, потому что она также была всего лишь
«нечистой» женщиной. То есть патриархат в квадрате.
Логичное продолжение родительской дрессировки во
мне мужчины — иногда с помощью кнута в отцовской
руке — сильного мужчины, сына предпринимателя, офи-
цера, движущей силы общества. Приблизительно тако-
вы были ожидания по отношению ко мне... прежде всего
моей матери. Интересно, насколько большую роль игра-
ют женщины в дрессировке и воспитании патриархата61.
С соответствующими глубокими ранами и пережи-
ваниями я медленно начал протестовать. В гимназии у
меня начался конфликт с католическими нормами, я
скандалил, отказывался учиться и в итоге вылетел из
школы. Из-за этого я оказался в роли аутсайдера, став-
шей для меня неким шансом.
Ф. Дэтвилер: В отличие от Вашего брата, Силья Валь-
тер, Вы нашли в семье некое глубокое изначальное до-
верие, также и доверие в религиозном плане. Я нашел
в «Цугер Нойяресблеттерн» текст Хансрудольфа Баль-
мера, издателя из Цуга. Он был Вашим другом детства
и частенько наведывался в Вашу семью. Бальмер пишет,
что в вопросах религии Вы часто выказывали протест и
возмущение: «Все это время не существовало никакого
разрыва между ее стихами и жизнью. То была интенсив-
ная жизнь, с возмущением и протестами везде, где она
сталкивалась с чем-то застывшим, насильственным, от-
61 Эти события и ощущения подробно описаны в романе
Отто Ф. Вальтера «Время фазана».
84
мирающим. Она могла напугать почтенных сестер пан-
сиона громким протестом или удивить общество неожи-
данными затеями».
С. Вальтер: Да, действительно, тогда было некое вы-
падение из конвенционально-бюргерской веры, из рели-
гиозной практики, какую я получила дома и в институте.
Помню, как я однажды, будто обухом по голове, бросила
домашним: «Вы все минималисты, Ваша вера несерьез-
на!» Но... это был протест — я должна это подчеркнуть —
против самой себя, против моей собственной усреднен-
ное™. Потому что я неожиданно обнаружила, что все,
связанное с божественным, намного важней, больше,
бесконечно больше в сравнении с тем, чем я довольство-
валась до сих пор. Но я уже об этом говорила. Я всегда
интересовалась религией — это был будто изначально
заложенный во мне интерес, сравнимый разве что с ин-
тересом исследователя. Казалось, будто я уже тогда на-
шла след того, что не оставляет меня до сих пор.
Ф. Дэтвилер: В этой связи Вы говорите о «зове». Вы
услышали «зов», пережили «призвание». И далее, напри-
мер, в большом интервью газете «Фатерланд» вы говори-
те о «прорыве к абсолютному, к Богу». Как это произо-
шло и в чем это выражалось?
С. Вальтер: Если Вы говорите о «прорыве к абсолют-
ному», то я должна возразить, поскольку я думаю, что
этого вообще не существует. Не существует никакого
прорыва к абсолютному, есть только вторжение абсо-
лютного — с его стороны. Так я это вижу. И я должна
85
сказать, что действительно пережила это. Я ощутила, что
что-то между мной и Им исчезло, исчезла стена.
Об этом я написала небольшую книжечку, потому
что мне казалось, что я должна исследовать этот опыт,
который не так-то легко объяснить и осмыслить. Трид-
цать лет спустя — я ведь уже тридцать пять лет в мо-
настыре — я сказала Петеру Шиферли из издательства
«Архе»: «Послушай, я бы хотела написать книгу, содер-
жание которой я выберу сама. До сих пор ко мне обра-
щались с определенными сюжетами и темами. Сейчас же
я хочу осмыслить то, что я сама пережила и переживаю.
Я хочу понять, почему я оказалась здесь, в монастыре».
Так возникла моя книга «Зов и правило». Это описание
нового бытия, после того как исчезла стена. Вот цитата
из книги:
«Все становится чужим, исчезает контакт, появляет-
ся какая-то холодность или бесчувствие. Все вокруг та-
кое же, как всегда, и все же будто отдалившееся куда-то.
Возможно, дело тут не в вещах. Возможно, все дело
в моих глазах, ушах, вкусе и чувстве, возможно, бес-
смысленность находится в моих чувствах. Возможно, это
именно так.
Все, что я вижу, больше не имеет смысла, конечно,
имеет некий смысл, обычный свой смысл, но не опреде-
ленность реальности. Глаза отказываются серьезно отно-
ситься к тому, что они видят. Уши отказываются слушать
музыку. А также отказываются относиться к реальности
как к реальной, что является моим врожденным правом.
86
Будто мои чувства созданы для чего-то другого. Чего
другого?
Красота, красота, вечно эта красота...Бессмыслен-
ность медленно подкатывает к самому сердцу. Меня
больше нет, я уже не являюсь самой собой — я где-то, но
не сама по себе.
Затем происходит нечто, нечто говорится, узнается
от людей, которые ощущают то же, что и я. Они под-
тверждают: есть течение. Есть зов и странная слепота и
глухота, которую он вызывает, и как следствие — отсут-
ствие контакта с самим собой.
И затем — сложно сказать, когда именно — происхо-
дит то, что невозможно рассказать. Нужно прислушаться
к началу, к тому, откуда исходит зов. И это вслушивание
есть одновременно видение. Видение начала. «Скажите
Иоанну о том, что вы видите и слышите: "Слепые ви-
дят — глухие слышат!"» (Мф. 2:4—5).
Я знаю, что вкладываются новые уши, вставляются
новые глаза. Стена разрушена, невыразимая стена между
миром и действительностью».
Ф. Дэтвилер: И на основании этого совершенно эк-
зистенциального опыта «реальности», на основании
опыта «новых ушей и новых глаз» Ваш путь привел Вас
в монастырь?
С. Вальтер: Да-да.
Ф. Дэтвилер: Вам было двадцать девять лет, когда
Вы ушли в монастырь. Отто Ф. Вальтер, Вам тогда было
двадцать...
87
О. Ф. Вальтер: Да, и я вращался совершенно в иных
сферах. Я должен был заниматься своей профессией,
книготорговлей, а затем издательством. Я женился, у
меня появились трое мальчиков, семья, то есть опреде-
ленная функция во внешнем мире.
Ф. Дэтвилер: То есть, несмотря на периоды протеста
в интернате, Вы все же в первую очередь занялись карье-
рой, которая стала приобретать иное направление лишь
в середине пятидесятых годов?
О. Ф. Вальтер: Сначала я завершил всю ту програм-
му, которая была изначально заложена... вплоть до офи-
цера, доверенного, главы издательства. И все же я всег-
да тянулся к оппозиции. В конце пятидесятых во время
больших дебатов об атомном вооружении швейцарской
армии я вместе с другими швейцарскими писателями
открыто выступил против этих планов. В 1959 году вы-
шел мой первый роман «Немой». К тому моменту у меня
были дружеские контакты с такими коллегами, как Макс
Фриш, Ингеборг Бахман, Курт Марти. Но и по линии из-
дательства, которым довольно расплывчато заведовал
разветвленный клан Вальтеров, благодаря своей про-
грамме я все больше уходил в оппозицию по отношению
к этому католическо-консервативному предприятию и
соответствующе организованному правлению. Будучи
лектором, я занимался такими писателями, как Аль-
фред Андерш, Хайсенбютель, Шнурре, Яндль, Воман,
затем Петер Биксель, Йорг Штайнер, Витторини, и даже
принес в издательство полное собрание сочинений Де-
88
блина — целая батарея оппозиционной литературы... И
в какой-то момент наступил кризис. В конце 1966 года
меня без предупреждения уволили, что было для меня
одновременно и новым шансом. На какой-то момент я
оказался подвешенным в воздухе, однако благодаря это-
му был вынужден уйти из родительского мира и уехать в
Германию.
Ф. Дэтвилер: Это было в начале 1967 года. Там Вы
стали директором издательства Люхтерханд, который
тогда публиковал важные книги, связанные с движением
68-го года. На это же время, судя по всему, приходится
фаза дополнительной политизированности для Вас. Тог-
да у Вас произошла политическая радикализация...
О. Ф. Вальтер: Встреча с новым для меня миром в
Германии, отчасти личные контакты с лидерами студен-
ческого движения, личный контакт с Гербертом Марку-
зе, Юргеном Хабермасом, Георгом Лукачем или Теодором
Адорно... все это было для меня открытием нового ду-
ховного мира. 1968 год я пережил как взрыв поколения,
которое протестовало во имя более возвышенного гума-
низма, чем тот, который практиковало наше общество.
Все это было очень важно для меня. Я постепенно вы-
ходил из тяжелого кризиса, который можно было пре-
одолеть только с помощью психотерапии, — важный и
новый для меня эксперимент. Тогда, в конце шестидеся-
тых, у меня появился политический опыт. Я углубился в
свежие идеи и движения — поначалу с большим скепси-
сом, а затем с серьезным интересом. В издательском деле
89
у Люхтерханда они играли важную роль и придавали ему
особое значение.
В свой день рождения, когда мне исполнилось сорок
четыре, я решил оставить издательское дело и снова вер-
нуться к рабочему столу! Поскольку, поглощенный все-
ми этими внешними делами и внутренними кризисами,
я за целых десять лет не написал ни одной книги.
С. Вальтер: ...послушай, этот опыт ухода в чужую
страну, в пустоту, в кризис выпал в определенном смысле
также и на мою долю. Плодом одиночества в конце кон-
цов стало новое осознание необходимости творчества,
но это отчуждение мне тоже пришлось пережить. Я так-
же в течение трех лет не могла писать, ни одного стихот-
ворения, вообще ничего...
Ф. Дэтвилер: Это были первые три года в монастыре?
С. Вальтер: Да, первые три года в монастыре. А затем
все вернулось, будто само собой, снова всплыли карти-
ны, ритм, все снова начало переливаться красками, и я
поняла, что должна сообщить об этом, должна расска-
зать, что со мной происходит внутри этого совершенно-
го нового мира.
О. Ф. Вальтер: Кстати, я бы хотел прочесть кое-что
из твоих произведений. Стихотворение того периода,
когда ты снова нашла свой ритм и язык.
Танец Бога
Вот она снова бежит
Снова танцует Гомер
На своем трехцветном
90
Канате
От часа до часу
Красное желтое синее красное желтое
Танцует она как Давид
Божественный танец
Пред судном
Танцует трехцветный
Божественный танец
Красное желтое синее красное желтое
синее желтое
В самую суть ангельской жизни.
С. Вальтер: Спасибо...
Ф. Дэтвилер: Отто Ф. Вальтер, Вы упомянули вна-
чале, что уход Вашей сестры в монастырь, ее уход из
упорядоченной бюргерской жизни Вас очень обеспоко-
ил. Вы, Силья Вальтер, пережили нечто подобное, когда
Ваш брат порвал с издательством Вальтера, вернее, ког-
да издательство выкинуло его на улицу.
С. Вальтер: Должна сказать, я задним числом очень
сожалею, что совершенно не следила за изменениями,
происходившими в издательстве, и событиями, связан-
ными с Отто. Я была будто ограждена от этого, сама того
не желая и не понимая. Мне писали только об отдельных
деталях. Ты сам не писал мне, и я теперь понимаю по-
чему. Видимо, нам не хотелось рассказывать о себе из-за
той боли, которую мы причинили друг другу.
В любом случае, я знаю, что страдала. Я страдала,
когда ты ушел, и чувствовала себя очень неуверенно. Я
91
не могла уследить за всем, не видела взаимосвязей... и
мне странно и трогательно одновременно, что я лишь
сегодня, совершенно случайно узнаю о том, что с тобой
тогда происходило и как ты это переживал.
О. Ф. Вальтер: И все же нужно подчеркнуть, что
наша связь никогда не прерывалась полностью, чего
нельзя сказать о прочем клане. Во время моего развода,
что для католической семьи, конечно, было скандалом,
ты, в отличие от всех остальных, не выносила мне ника-
ких приговоров издалека. Напротив, ты страдала вместе
со мной...
С. Вальтер: ....конечно...
О. Ф. Вальтер: ...и я это знал и чувствовал. Поэтому
связь между нами существовала всегда. А в остальном
она всегда осуществлялась через книги.
Ф. Дэтвилер: Если обратиться к Вашим книгам, то
можно ли сказать, что в них отображается часть Вашей
биографии?
О. Ф. Вальтер: Я думаю, это неизбежно.
С. Вальтер: Да, я тоже не могу себе представить, что
может быть иначе. Откуда же нам брать материал, что
брать, если не то, что прошло через наше сердце, через
кровь... ведь прежде чем быть сформулированным, опыт
должен быть нами пережит.
О. Ф. Вальтер: Точно. Хотя это не всегда происходит
сознательно. Конечно, творчество и его плоды до кризи-
са и после него не одинаковы. Это видно в твоих кни-
гах также, как и в моих. В писательстве все в конечном
92
итоге связано с тем, чтобы по-новому соединить двад-
цать шесть букв алфавита, которые всего лишь образуют
некую знаковую систему. Так соединить их, чтобы мир
вдруг стал проницаем: мой собственный мир, мир чи-
тателя, а также общество, которое нас окружает, вплоть
до проницаемости «Абсолюта», как мы его только что
определили.
Ф. Дэтвилер: Итак, вернемся к Абсолюту, то есть к
Богу. Можно ли вообще адекватно говорить и писать об
Абсолюте, Силья Вальтер?
С. Вальтер: Нет, вот именно, что нельзя. Я не могу
описать Абсолют. И все же, несмотря на это, я всякий раз
пытаюсь найти ему выражение. Не понятия, нет, и пре-
жде всего не старые понятия. Лучше вообще не говорить
о Боге, чем говорить о Нем на старом, раздутом и ис-
тощившемся языке. Я стараюсь находить новые образы,
символы. Хотя попытки эти не являются сознательными
и целенаправленными. Образы будто приходят сами...
И все же всегда чего-то не хватает. Как раз эта вечная
недостаточность в разговоре о Боге мучит меня больше
всего. Ей я живу. Но это наверняка не только моя про-
блема. В конечном итоге тот, кто хочет говорить об Аб-
солюте не философски, может сообщить о Боге, только
исходя из своих совершенно личных переживаний, как я
это пытаюсь делать в своих последних стихах. Они назы-
ваются «Не богослужебные молитвы» и являются чем-то
вроде протеста против богослужебных молитв. Вот один
из этих стихов:
93
Oratio62
Помолимся
Нет
Никогда
Больше не буду молиться
Ни в Рождество
Никогда
Так как я
Умерла
Знаешь
Мой Творец
Мой любимый
Ты знаешь
Я умерла
Это знаешь Ты
Лучше всех
Молитвам
Конец
Совсем иное
Нечто совсем иное
Твое вечное
Дверь нараспашку
И вход
От века
До века
амен
62 Благословляющая завершающая молитва во время бо-
гослужения (лат.).
94
О. Ф. Вальтер: Это поразительно. Здесь чувствуется
экзистенциальный порог, которого я, понятно, не могу
достигнуть. Но я думаю, что могу это увидеть и про-
чувствовать. Иногда у меня возникает чувство, что ты в
каком-то смысле уже сделала шаг к последнему пределу,
или, как ты сама сказала, тебя «настигло Абсолютное»,
в то время как я, живущий в миру, борюсь за второй и
третий шаг из ста и все еще пытаюсь научиться прямой
походке.
С. Вальтер: Ты не должен так говорить... я думаю,
что за всем тем, что тебе представляется таким секуляр-
ным, совершенно политическим и нетеологическим, уже
скрывается нечто. Нет, не «уже», а всегда было. Да, так
что твоя активная позиция по отношению к людям и к
миру, прежде всего и в конце концов, является глубоким
религиозным призванием.
О. Ф. Вальтер: Здесь, я думаю, все же есть четкие
различия между нашим жизненным опытом, между на-
шим мировидением. Моя жизнь и творчество являются
попыткой повседневного вочеловечения, борьбой за до-
стойную человека жизнь до смерти. Это пока не разде-
ляет нас, здесь еще есть много параллелей. Но весь мир
христианства по моим ощущениям недопустимо авто-
ритарен и патриархален. Он не имеет ничего общего с
бунтовщиком из Назарета и его любовью, которая на-
ходится в самом центре. Напротив, это какая-то группка
людей в Риме, как, впрочем, и в Вашингтоне и в Кремле,
власть имущие, управляющие нами. И я категорически
95
отвергаю именно это, отвергаю во имя радикальной
гуманности. Я считаю, что против всякого господства
одних людей над другими — даже если оно религиозно
замаскировано или внутренне углублено отдельным че-
ловеком — необходим солидарный протест вкупе с обя-
зательным требованием общества сестер и братьев.
По вашей просьбе, господин Дэтвилер, я зачитаю от-
рывок из моего «Письма молодой женщине, ее парню, ее
друзьям и самому себе»:
«Противоборствующая сила. Ты помнишь? Возмож-
на ли она без образа, на который она направлена? На
котором она может сосредоточиться и организоваться?
Может ли она существовать — и еще раз действительно
громкое слово — без общего видения всех тех, кто борет-
ся за жизнь и совместную жизнь в соответствии с конеч-
ными человеческими масштабами?
Итак, глубокое исконное желание в нас, анархиче-
ское зерно плюс размышления. Из них вырастает проти-
воборствующая сила. Но вместо частной жизни, которой
больше нет, она прежде всего сосредотачивается в неких
важных группах: они пробуют заниматься самоуправле-
нием и затем сообщают нам всем о своем опыте. Вот это
и есть готовые базы противоборствующей силы, из кото-
рых она превращается в движение или несколько различ-
ных движений. Постепенно все более конкретно выраба-
тывается пока еще утопический образ по-человечески
организованной Швейцарии, тот образ, который в ко-
нечном итоге можем завершить и реализовать только
96
мы все, пострадавшие. Кроме того: не должно быть ни
малейшего сомнения в немыслимой жесткости сопро-
тивления, фашистского сопротивления, напротив.
Приблизительно так. Если тебе кажется, что я свих-
нулся, что ж, хорошо, или плохо, тогда нам обоим не
повезло. Мы можем подойти к твоему вопросу с дру-
гой стороны: как жить? Ответы на глобальные вопро-
сы должны быть следующими: жить ради чего-то. Жить
ради определенной цели. И не по отдельности, а вместе с
людьми, которые хотят жить лучше. Жить ради чего-то,
что подразумевает не только тебя, твоего парня, твоих
друзей и меня. Ради чего-то, что означает освобождение
и может существовать только как освобождение всех. Где
мы были бы сохранены как то, чем мы являемся по своей
сути, то есть субъектами нашей истории. Ты использо-
вала слово «по-человечески» в связи с «жизнью». И по-
ставила здесь вопросительный знак. Пусть стоит. Чтобы
у нас оставалось, о чем подумать.
Всего хорошего. Счастливо Вам обоим. До скорого!»
Думаю, в этом желании и требовании освобождения
всех мы с тобой сходимся. Что ты думаешь?
С. Вальтер: Да, я чувствую, что мы, несмотря на твою
позицию, или, может быть, именно благодаря ей, в целом,
очень близки. В твоей ангажированности я вижу нечто
пророческое. Даже в уменьшенном и суженном до секу-
льярного взгляде остается пророческое начало. У тебя
своя задача. Видишь, думаю, как раз в этой связи я могу
объяснить тебе новый дух Ватиканского Собора, по ко-
97
торому каждый мирянин называется «участником про-
роческой миссии Христа». Думаю, что за этими опреде-
лениями, за вскрытием сущности в церкви есть многое,
что тебе пока еще чуждо, что к тебе еще не пришло.
Ф. Дэтвилер: Еще раз вернемся к писательству. Что
означает для Вас соположение слогов и слов?
С. Вальтер: Писательство для меня связано с на-
деждой, но в то же время оно больше, чем надежда, это
жизнь. Писательство и жизнь перетекают для меня одно
в другое. Но прежде всего это необходимость что-либо
сообщить. Мне кажется, что необходимо что-то расска-
зать. Я должна передать то, что мне удалось открыть.
Монастырь для меня — это открытие, не монастырь Фар
как пространство, нет, скорее, феномен «Бога и человека
внутри этого пространства». Именно это я хочу, я долж-
на формулировать вновь и вновь. Это вечный импульс
для моего писательства. Можно сказать, что необхо-
димость сообщать себя, так же как дышать и смеяться,
спать и есть, относятся к абсолютно необходимым по-
требностям в моей жизни.
При этом сообщение постоянно приводит меня к
людям, заставляет завязывать отношения, так что это не
только аналитическое, дневниковое самопознание и са-
мообретение, но мой дар, моя любовь к человеку. Я лю-
блю его, а потому хочу рассказать ему о себе, о том, что
со мной происходит. Я знаю, что с ним происходит то же
самое, только он еще об этом не знает, он еще не видит,
не открыл этого, он стоит в самом центре происходяще-
98
го, но у него еще нет ни нового зрения, ни нового слуха.
Ему это только предстоит. И мне хочется помочь ему в
этом, помочь, не поучая, без умной диалектики и воин-
ственных споров — я к этому не способна. Но, возможно,
я могла бы что-то сделать, очаровав его своим словом.
Чарующая сила должна исходит из слова и передавать-
ся другому человеку. Когда он читает меня, ему должно
быть радостно и хорошо, должно хотеться сказать: «Это
то, что я нигде не мог найти. Все остальные истории за-
канчиваются отрицанием, у Вас же происходит нечто,
связанное с единым целым». Конечно, если кто-то мне
такое говорит, я про себя думаю: ну да, наивный, кото-
рому не хватает чувства защищенности... Однако в сущ-
ности я не могу не признать его правоту.
О. Ф. Вальтер: Вот видишь, твой опыт — это некий
опыт истории спасения. Мой же опыт — это опыт поги-
бающего мира. Мое писательство тоже связано с сообще-
нием. Оно происходит из растерянности, исходя из ко-
торой я пытаюсь сформулировать языковые образы для
этого опыта, а также для моей, сознаюсь, все уменьшаю-
щейся надежды на иной мир и иное мироустройство, на
то, что называют реальной утопией... Так что мы оба пы-
таемся поделиться своим опытом, но он у нас, очевидно,
совершенно различен. Каждый из нас сообщает о чем-то
своем. Ты можешь где-то как-то говорить о счастье, о
возможности...
С. Вальтер: ...да, о надежде, о которой не зря все меч-
тают.
99
О. Ф. Вальтер: Но у меня нет этого опыта божествен-
ного, который для тебя так важен и который во всей сво-
ей мощи стоит за твоим писательством.
С. Вальтер: А может быть, это просто не является
твоей задачей, может, ты стоишь совсем в ином месте в
системе Целого и должен сообщать именно то, что нахо-
дится в твоем горизонте, что проходит через тебя? Ведь
каждый человек совершенно уникален в этой системе
целого. И нам не нужно что-то взвешивать и противо-
поставлять. Прекрасно именно то, что ты находишься в
своем пространстве, а я в своем, что мы оба можем пи-
сать и что мы, несмотря на различные позиции, находим
друг друга.
Ф. Дэтвилер: То, что Вы оба пишете не для преодоле-
ния жизни, а для того, чтобы передать некую весть, уже
является соединительным звеном...
С. Вальтер: ...да, и за этим стоит не просто литера-
турное тщеславие. Конечно, очень приятно, когда тебя
хвалят за какую-то книгу, когда эту книгу покупают. Это
ясно. Это приятно, но на этом нельзя останавливаться.
Если остановишься, то литература закончится. Когда пи-
шешь только для того, чтобы хорошо писать, тогда все
дело коту под хвост. Или я не права?
О. Ф. Вальтер: Я думаю, все, что касается внутрен-
него безумия и тщеславия написать как можно более
хорошую книгу в литературном плане, относится и ко
мне, и как работа это прекрасно и привлекательно. Но
в нынешней исторической ситуации мне этого недоста-
100
точно. Если натиск внешнего мира и растерянность от
всего происходящего велики, то все это неизбежно най-
дет отражение в тексте. Я не могу заниматься в книгах
одним самопознанием, ради самого себя, не осознавая
при этом, например, что основа нашего общества, —
солидарность, опирающаяся на либерализм как основ-
ную идею демократии, — демонтируется и разрушается
власть имущими. Или же меня интересует и лично за-
трагивает то, что вымирают леса, что земля отравлена, а
вода загрязнена, что воздух наполнен кадмием, что раз-
рушен озоновый слой, что двадцать миллионов людей
голодают, а мы в то же время тратим восемьсот милли-
ардов франков на вооружение. Меня это так возмущает,
что здесь мое желание писать просто художественную
литературу заканчивается. Ведь кто-то должен говорить
о том, что ежедневно, сейчас, когда мы сидим здесь, ве-
дется война, за которую мы все ответственны, что в Ни-
карагуа, Сальвадоре, Афганистане, Гватемале, Сабре и
Шатиле умирают люди...
Я должен говорить об этом, сообщать информацию,
протестовать против этого. Да, я за протест, за сопротив-
ление, за непослушание, считаю непослушание хорошей,
прекрасной и когда-то гражданской добродетелью, ко-
торая со временем теряется... Люди медленно ломаются
и принимают все, что над ними господствует. Это тоже
имеет свои причины и систему.
С. Вальтер: Но ты не можешь называть послушани-
ем, когда люди просто принимают все подряд...
101
О. Ф. Вальтер: Нет. Я только хочу сказать, что глав-
ный вопрос здесь — насколько далеко может и должно
выходить писательство за рамки бумаги. Мой последний
роман «Удивление лунатика в конце ночи» как раз об
этом. Я процитирую отрывок из него:
«Легенда об истоке войны:
Еще шел поток всего живого и воды. Продолжался
обмен жизни, смерти и времен. Но мужчины уже начали
бояться и строить плотины.
Они строили все больше плотин и страна вместе
со стадами оказалась в пределах четких границ. Тогда
мужчины впервые в истории произнесли: это мое. Моя
страна. Мои стада. Мои сыновья. Но страх остался. Они
строили все больше плотин, выше, длинней, прочней.
Мужчины поняли, что плотины дают им во владение
страну, сыновей и стада, а владение наделяет их властью
против утекания и распада. Еще больше плотин, боль-
ше ограждений, больше власти. Но чем больше было их
владение, тем больше они боялись за то, чем владели. И
тогда они укрепляли плотины, потому что были и другие
власть имущие, и теперь те, кто чем-то обладал, боялись
и их. Плотины превращались в крепости. Они звали луч-
ников и метателей копий охранять крепостные стены.
Они высылали дозорных и одевали в броню их и себя,
борясь в своих крепостях и в самих себе со всем, что еще
подвергалось изменению и течению. Они превращали в
броню свои тела и души и дробили страну, мечты и мыс-
ли, а также всякий продукт все новыми плотинами. Они
102
покупали ничего не имеющих мужчин и женщин и по-
сылали их в армию против врагов или на землю, чтобы
те обустраивали ее для них.
С тех пор среди людей существует верх и низ. А страх
остался. И мужчины, находящиеся наверху, строят и за-
ставляют строить плотины, все дробят и дробят землю,
строя крепости, окружая броней себя и свою власть и
изобретая ракеты против всего текущего, живого и ухо-
дящего вплоть до сегодняшнего дня».
Ф. Дэтвилер: Близка ли Вам, Силья Вальтер, эта рас-
терянность, которой пропитана литература Вашего бра-
та? Вы разделяете его беспокойство о сегодняшнем со-
стоянии мира?
С. Вальтер: Да, совершенно. В монастыре находятся
исключительные реалисты. Мы стараемся жить в ногу
со временем. А потому мы не должны и не можем за-
крываться от всех проблем мира, земли... Но видишь ли,
для меня есть во всем этом еще один момент, который
от тебя, по-видимому, скрыт. Я не могу рассматривать
сегодняшнюю ситуацию в мире как нечто катастрофиче-
ское, случайное, что просто пошло по неверной дорожке,
потому что история, вернее, человечество, неправильно
развивается. Я это вижу скорее на фоне истории спасе-
ния. Когда читаешь Апокалипсис, когда читаешь проро-
чество об историческом развитии по отношению к цело-
му, тогда видишь, что все эти этапы там вписаны. Реки, в
которых вымирает рыба, — Иоанн видел всех этих рыб,
которые сегодня околевают, этих амфибий и лягушек, о
103
которых ты рассказываешь, и сказал: треть рек будут от-
равлены.
Вся экологическая проблематика развивается для
меня на фоне истории спасения. Все это вписано в спа-
сительный план: все творение изнывает в муках и ждет,
когда откроется Божье сыновство. И это означает, что мы
ожидаем Пришествия Господа, который держит в своих
руках всю историю и все человечество...
О. Ф. Вальтер: ...но знаешь, я не вижу Его, не вижу
этого Бога! Наверно, это трагично, но я не чувствую,
не ощущаю Его. Мне давно уже кажется, что Он занят
другими солнечными системами в своих божественных
играх, в то время как мы занимаемся здесь саморазру-
шением. Мы ждем какого-то Пришествия... а катастрофа
уже среди нас.
С. Вальтер: Я вижу и переживаю это иначе. Но что
же делать? Что необходимо в этой ситуации? Ты не дума-
ешь, что нужно начать в очень узком кругу с качественно
новых отношений?
О. Ф. Вальтер: Ну, конечно. Думаю, это не един-
ственное, но очень важное дело. Тогда будет ясно глав-
ное различие. Христианство вот уже около 2000 лет
призывает людей к обращению, к любви. Но это оста-
ется моральным призывом. И результат, нужно ска-
зать, крайне скромен. Хотя каждый мужчина и каждая
женщина понимают, что необходимо любить ближнего
как самого себя. Все стараются. Но, как правило, это не
выходит. И тогда мы разочарованно констатируем: че-
104
ловек человеку волк — и прежде, и теперь. Нам не оста-
ется ничего другого, как надеяться на Пришествие Го-
спода. И каяться. Видишь ли, я отказываюсь разделять
это разочарование и эти смутные надежды. Мы можем
двигаться вперед только в поиске. И можем спраши-
вать, откуда берется осознание. И тогда мы понимаем,
что оно появляется не благодаря морали или призывам,
то есть не идеалистически сверху. По крайней мере, на
этой ступени наши чувства и мысли определяются на-
шим общественным бытием. Мы продукты нашей куль-
туры, существа, живущие в конкретной реальности, со-
стоящей из определенных структур: структуры власти,
структуры конкуренции. Если мы, как и все религии,
просто затемним эти общественные структуры, которые
оказывают на нас огромное, каждый раз новое влияние,
ничто не изменится в волчьих принципах нашей лич-
ной и совместной жизни. Мы останемся либо волками,
либо бедными грешниками и будем надеяться на Спа-
сение откуда-то с того света. Нет, я не проповедую не-
обузданную активность. Созерцание, тишина, медита-
тивное погружение в мистический центр внутри нас и в
космосе — да, трижды да! И все же, как бы глупо это ни
было, мы должны по порядку изменять в соответствии
с нашими человеческими размерами те общественные
условия, в которых мы живем, — изменять и вскрывать
их в нас самих — только тогда наша гуманность будет
в состоянии, также и в исконно христианском смысле,
развиваться солидарно.
105
Ф. Дэтвилер: Что касается цели этого изменения,
норм, к которым необходимо стремиться, здесь есть
значительные совпадения. Вы, Отто Ф. Вальтер, в своей
книге «Одичание» описали жилищные и производствен-
ные кооперативы. Там говорится: «Члены кооператива
понимают его как часть социалистической практики, как
мизерную ячейку общества братьев и сестер». А в вашем,
Силья Вальтер, бенедиктинском правиле я нашел сле-
дующее предложение: «Должно искать не своей выгоды,
а скорее выгоды ближнего. Вы должны выказывать друг
другу самозабвенную братскую любовь.» Это правило
также достаточно далеко отстоит от основ и правил на-
шего общества...
О. Ф. Вальтер: ...да, однозначно.
С. Вальтер: Да, это скорее антиправило, анти-
предложение против всего, что сегодня происходит. И
монастырь по своей структуре, духовности и правилам
действительно является протестом против угнетения
вне его стен. У нас принимают и уважают в человеке, мо-
нахе его глубинную сущность. Собственно я только сей-
час, в разговоре с тобой впервые осознала, что именно
монастырь мог бы быть моделью того, что ты ожидаешь
от нового общества. Монастырь как модель нового чело-
вечества, которое живет в любви, в котором все делятся
друг с другом и господствует самоуправление...
О. Ф. Вальтер: Да, я действительно могу себе это
представить. Уже по самой своей структуре монастырь
капуцинов или бенедиктинцев — это практикующий
106
противовес миру и власти. Я тоже так считаю. Это дей-
ствительно очень важный вариант.
Ф. Дэтвилер: А разве монастыри сегодня дейст-
вительно являются ячейками братско-сестринского об-
щества?
С. Вальтер: Они могут ими являться...
О. Ф. Вальтер: Да, я думаю, они могут ими являться,
или, по крайней мере, стремятся к этому. Но для меня
также важно, что, например, женщины и в миру начина-
ют бороться за свою автономию. И делают это жестким
отрицанием, отказом власть имущим: «Только не мы, ни-
когда больше!..»
С. Вальтер: Но жизнь в монастыре — это тоже своего
рода протест...
О. Ф. Вальтер: ...да, конечно...
С Вальтер: ...я думаю, мы с тобой сходимся в том,
что касается женщин, живущих в миру. Мы ведь тоже
живем в резком антагонизме к износу в области культу-
ры, рынка, потребления. Монастырь ведь можно рассма-
тривать и под этим углом. И можно показать, насколько
мы в монастыре практикуем то, за что ты выступаешь,
будучи социалистом, и насколько недоктринарно мы это
проживаем — исходя из веры, опыта Бога, опыта Христа
и Его Воплощения. Ведь Он дошел до последнего одино-
чества и унижения ради человека, ради каждого из нас.
Послушай, мы нашли прекрасную отправную точ-
ку для творческого согласия, из которой действительно
можно снова начать писать. Я страшно рада и мне кажет-
107
ся, что здесь мы нашли один и тот же путь, мы нашли
параллель...
МЫСЛИ ПОСЛЕ РАЗГОВОРА
Отто Ф. Вальтер
Письмо как Постскриптум
Обербипп, 1.8.1983
Моя дорогая сестра,
издательство «Архе» прислало мне запись нашего
разговора. Я только что прочитал ее. И снова очень рад,
что разговор между нами оказался возможен после всех
тех лет, которые мы были по крайней мере в географи-
ческой разлуке, что он был открытым, несмотря на ми-
крофоны, о которых мы очень скоро совсем позабыли...
Самое поразительное для меня, что несмотря на столько
различий, мы все-таки крепко связаны друг с другом.
Спасибо тебе за это.
Понятно, что за девяносто минут многое нам удалось
лишь слегка обозначить. Многое мне еще хотелось услы-
шать от тебя, многое рассказать самому.
В двух местах для уточнения я хотел бы сделать до-
бавления в тексте, для твоего понимания, а также для
возможных читателей. Кроме того, по желанию Филиппа
Дэтвилера я нашел еще два текста из моих книг и рас-
ширил ими наш разговор. А издательница хочет также
иллюстрировать книгу нашими фотографиями. Я не
против.
Как много еще, вспоминая наше детство, мы могли
бы рассказать о родителях. Я уверен, что именно благо-
108
даря тому разговору бесконечно много всплыло в памя-
ти, что мы успели позабыть или вытеснить. Насколько
по-разному мы воспринимали наших отца и мать! Мы
едва упоминаем в разговоре маму — неизменно прямую,
богобоязненную, своей стойкостью внушающую мне
страх женщину, которой всегда удавалось превратить
угнетение в собственный триумф. Она господствовала в
своем клане и тихо руководила, при необходимости при-
меняя экономическое давление, часто в наказание лишая
своей любви. Это не отменяет ее прекрасных качеств, к
которым я также причисляю то, что мы с ней умели чу-
десно смеяться, да, она могла быть сердечной и веселой,
подшучивать над собой.
Я уверен, что ты ощущала ее совсем иначе. Ее образ
был бы более полон, если бы к моим воспоминаниям до-
бавились твои, правда? Конечно, я любил ее, еще больше
любил отца. Там, где ты говоришь, что врачи, как стало
известно, могли оперативным вмешательством излечить
его от саморазрушительного пьянства, я хотел бы, про-
тивореча тебе, объяснить свою точку зрения: оператив-
ная медицина в подобных случаях никогда не постигает
первопричин. А чтобы их понять, я двадцать лет назад
разыскал врача и психотерапевта нашего отца в Базеле и
расспросил его...
Разве мы не обречены любить наших родителей?
Это одно из трагических измерений любого детства. Мы
лишены права на необходимую ненависть, эту обратую
сторону любви, либо позволяем ее себе лишь с приме-
109
сью сильного чувства вины. Мы заблокированы в самой
глубине душе, не можем стать сами собой. И должны от-
казаться от понимания того, что они являются для нас
не только авторитетами. Родители тоже были детьми со
своими травмами и могли бы быть нашими братьями и
сестрами, разве нет? Но дурной закон внутренней блока-
ды продолжает жить.
Наши сестры, что мы знаем о них? Тебе известно,
что с некоторыми я не общался около двадцати лет, со
времени моего первого развода, который был для них
страшным скандалом. И все же я вижу, сколько мы мог-
ли бы обсудить и здесь, ты и я (да и все мы). Как живет
маленькая девочка, которая в какой-то момент понима-
ет: я восьмая дочь у родителей, да к тому же появляет-
ся девятым ребенком единственный сын и «наследник».
Возможно ли справиться с подобным открытием? И
наоборот: как повлияло на мою психику, на мое отно-
шение к женщинам и мой способ быть мужчиной то
обстоятельство, что вас было восемь сестер, а я был са-
мым младшим? Я упоминаю обо всем этом не для того,
чтобы вынести интимные подробности на публику. Я
просто считаю, что если уж в нашей писательской про-
фессии пришлось вести частную беседу публично, так же
как мы публикуем наши литературные тексты, то имеет
смысл в этом письме-послесловии указать на те вещи и
прежде всего на тех людей, которые также относятся к
нашему разговору, по крайней мере, для меня, как и те
люди и вещи, о которых мы успели сказать за короткое
время радиопередачи. Сюда же относится и потрясаю-
110
щее открытие, которое я сделал для себя за последние
семь лет — мы не рождаемся мужчинами и женщинами,
мы становимся ими благодаря неписанным нормам на-
шей культуры. Именно в такой утрированной форме, —
свободная цитата из Симоны де Бовуар, — это открытие
было бы достойно углубленных размышлений в долгой
беседе. Что означает это утверждение для тебя, для меня?
Почему мне понадобилось дожить чуть ли не до старо-
сти, прежде чем у меня с глаз спала пелена? Какова роль
христианства в этом разделении нас, европейских хри-
стиан? Какова связь этого открытия с ужасной логикой
систем массового уничтожения наших дней? Впервые в
истории человечества мы оказались способны избавить-
ся от всякой жизни в мире и от самого мира. Мужчины
сконструировали боеголовки, мужчины финансируют
их, мужчины сидят за пультом управления...
Говоря о подобных катастрофах, ты считаешь, что
все, кратко говоря, заложено в плане Спасения. Ты вспо-
минаешь Иоанна и как все эти этапы описаны в пророче-
стве Апокалипсиса. Здесь твоя вера в Спасение, в спаси-
тельную силу Христа выходит далеко за рамки моей. Я не
могу разделять надежду, которую ты ощущаешь за всеми
этими катастрофами. Это спокойствие веры наступает,
по-моему, слишком быстро. Я не могу разделить его.
Итак, дополнения. Попытки что-то углубить и сделать
себя понятней. Это только примеры. Примеры того, что
не нужно слишком быстро пытаться гармонизировать
там, где мы по-разному видим и переживаем главное.
111
То, что брат и сестра любят и понимают друг друга,
не самое необычное. Нет, то, что меня очень тронуло, —
что мы, несмотря на различные собственные истории и
многие важные отличия в способе восприятия и виде-
нии, все же понимаем друг друга. И тогда мы начинаем
видеть параллели.
Когда я слушал тебя там, в монастыре, поверх микро-
фона, я все думал: что же мы за странные люди! Нам
необходим внешний повод и назначенная нам встреча
извне, чтобы увидеться и начать говорить о том, что ка-
сается нас с тобой. Да, вот такие мы. И конечно, мы так-
же боимся сближения.
Да, когда я слушал и смотрел, как импульсивно ты
рассказывала мне о своем мире, у меня перед глазами
вставала семнадцатилетняя девочка, которой ты была
когда-то. Я, тогда восьмилетний, мучился с какими-то
домашними заданиями, а ты, стремглав промчавшись по
лестнице, влетала в комнату и со страстью бросалась рас-
сказывать мне об одном из твоих открытий — например,
у Брентано. Конечно, я тогда ничего этого не понимал.
Но я был страшно горд, что ты вообще что-то рассказы-
вала именно мне, да еще таким образом, в совершенной
самоотдаче, и чувствовал себя твоим сообщником и по-
веренным. Мне это снова вспомнилось там, в твоем мо-
настыре. Это страшно растрогало меня, слышишь? Я бы
очень хотел тебя обнять.
Я обнимаю тебя,
твой брат.
112
СИЛЬЯ ВАЛЬТЕР
ПИСЬМО МОЕМУ БРАТУ
Мой дорогой брат,
не знаю, представлен ли здесь весь наш разговор по
радио дословно. Его пришлось сократить с полутора ча-
сов до часа. Не могу сказать, что исчезло совсем, а что
было изменено для печати, поскольку я не слышала пере-
дачу и не читала манускрипта этой книжечки. Все это с
самого начала находилось в хороших руках, поэтому по-
сле записи — когда это было? В ноябре? — я спокойно
вернулась к самой себе, то есть в темную внутреннюю
тишину, в которой Бог обитает в человеке.
Я очень жалею, как я тебе уже говорила, что во вре-
мя нашей беседы ни разу ничего не прочла из твоих про-
изведений. Как я поняла, ты наверстаешь это в нашей
книжке. Меня это радует. Мои односторонние «высту-
пления» показались мне очень нескромными.
Почему мы не говорили о маме? Как раз по той причи-
не, о которой ты пишешь в письме: я ощущала ее совсем
иначе. И в этом случае, так же как и с отцом, мне больно
слышать о твоем раннем и почти радикальном отчужде-
нии. Думаю, что лучшее, что я получила в жизни, исхо-
дит от нее. Я попыталась изобразить ее в Нине Марине,
жене гениального художника Фернанда из «Рождества в
августе». Я буду пытаться снова. Возможно, однажды из
глубины твоих тяжелых переживаний придет осознание,
как много ее внутренней красоты, силы и чуткости пере-
шло в твое существо и твое творчество.
5-2565
113
Все, кто знал папу как политика и депутата Нацио-
нального совета, как оратора, писателя, эссеиста и лири-
ка, как одного из первых офицеров швейцарской авиа-
ции и друга Оскара Видера, чью биографию он с таким
чувством написал — он всегда писал с большим чув-
ством, — тот, кто сближался с этим очень талантливым,
постоянно брызжущем энергией, динамичным и при
этом чувствительным и депрессивным человеком, не
только восхищался им. Он ощущал также безнадежность
попытки гармонизации его личности. Диагноз современ-
ной медицины «нарушение функции головного мозга»,
конечно, не объясняет этот сорок лет назад бывший слу-
чай. И, конечно, до сих пор не устраняет всей трагично-
сти его судьбы. Но это удерживает меня от негативного
упрощения глубокой и сложной связи папиного большо-
го таланта и его отчаянья.
Я жалею еще об одном: что я так часто прерывала
тебя. Мне нужно было лучше подготовиться. Но как?
Ведь это была наша первая встреча после двадцатилет-
ней разлуки. Или тридцатилетней? Я, как заворожен-
ная, слушала твой голос, неожиданно низкий и все же не
чужой, и просто, поскольку ты был рядом, забыла, что
мы ведем дискуссию на заказ у микрофонов радио ДРС
перед ушами мира.
Сознаюсь тебе, что я боялась. Боялась не выдержать
напряжения возможной диалектики. Это и было бес-
сознательной причиной, по которой посреди разговора
я вдруг захотела пройти наедине с тобой по большому
114
лесу или же вдоль большой тихой реки. Это желание, как
я слышала, пало жертвой ограниченного времени радио-
передачи. Я все еще хочу этого. Тогда мы могли бы пого-
ворить о нашей надежде. О надежде на нового человека
новой земли. Ты знаешь, я тебе сказала, что моя надеж-
да — это Некто. Я рассказала бы тебе, на каком внутрен-
нем опыте она основана и куда она меня направляет —
все время вперед, радикально и бесповоротно. Но также
и о том, как я ощущаю тебя, твои книги, твое творчество
и твою позицию в политике, и что кажется мне движу-
щимся в одном со мной направлении, а что представля-
ется иным. Ты никогда не был мне так близок, как в тот
вечер во время беседы в Фаре.
Этот лес, река и желание оказались вырезаны. И не
только из передачи, но и из моей жизни в уединении мо-
нашеской кельи. Но знаешь, мы наверстываем это сейчас.
Сейчас происходит de facto поворот от всех возможных
окраин к самому глубокому центру, туда, где находится
неописуемый совершенный свет и целое. А это всегда
впереди. И для тебя тоже. Поэтому у нас с тобой есть бу-
дущее.
Благодарю тебя, мой брат, что ты ради нашей встре-
чи на Радио ДРС пришел в монастырь Фар. Я думаю, ты
понимаешь, что здесь я нашла свой остров, а к нему и
море. И ты конечно догадываешься, что эти остров и
море никто не открывает лишь для себя одного. Именно
поэтому я чувствую себя глубоко счастливой всякий раз,
как думаю о тебе — с того темного ноябрьского вечера,
5*
115
когда после записи мы молча спускались по лестнице к
внутренним монастырским воротам.
От всего сердца шлет тебе привет твоя
сестра Силья
(М. Хедвиг OSB).
ЗАТЕРЯВШЕЕСЯ ПИСЬМО
OTTO Ф. ВАЛЬТЕРА СЕСТРАМ
Мои дорогие сестры,
за то, что Вы вспомнили о моем 60-летнем юбилее,
что Вы все вместе сделали мне подарок, — спасибо.
Я слышал, что Вас обеспокоил выход моего романа
«Время фазана» (в конце августа). Это в свою очередь
беспокоит меня. Я хочу сказать, Вам совершенно нечего
бояться; Вам ни в коем случае не следует заранее думать,
что в книге я пытаюсь свести счеты с родителями или же
предъявить обвинения.
Это прежде всего попытка понять. Там, где Вы най-
дете критику, она направлена против патриархата и его
иерархии в нас мужчинах (и женщинах), против патри-
архальной церкви как института, против любой формы
господства. Но это не самое главное. В центре находится
Томас Винтер, 44 лет, историк, его поиск себя, — а пото-
му весь этот длинный рассказ представляет собой нечто
вроде (психо)-анализа.
Этот персонаж также выдуман. Однако какими же
чувствами, мыслями, воспоминаниями мог я его наде-
лить, как не моими собственными? Моими радостями,
119
моими травмами. То есть некоторыми частями меня са-
мого. Но это не один к одному моя история! У этого То-
маса две сестры, и обе старше него. Обе с любовью изо-
бражены как его сообщницы. Также и они, Шарлотта и
Грета, придуманы. Придуманы из сложенных во мне за
60 лет воспоминаний о женщинах-сестрах, и было бы
абсурдом пытаться обнаружить в них одну из Вас. Хотя
в них конечно же вошли некоторые особенности, черты
характеров моих родных сестер, преломленные моим
восприятием, моей надеждой.
Затем родители: к ним относится все то, что уже было
сказано про сестер.
Также и они сильно стилизованы. В них наиболее
четко узнаются те черты, которые остались у всех нас в
памяти глубже всего (не в последнюю очередь благодаря
травматическим воспоминаиям), но и они преломлены
очень субъективными (стилизированными) воспомина-
ниями Тома Винтера.
Кстати, это история некоего клана предпринимате-
лей в области машинной индустрии. И здесь также одно
из семи или двенадцати несоответствий...
Этот клан, в том числе и тети и дяди, проживает
древнейшую историю. Ее, или вернее некоторые цен-
тральные мотивы из нее, я взял из греческой мифоло-
гии, из «Орестеи» (Эсхила). В этом смысле она является
цитатой или парафразой (так это, кажется, называется);
трижды в книге четко указывается на миф об Агамемно-
не (победителе), Клитемнестре и трех детях — Электре,
Ифигении и Оресте.
120
Я перенес эту историю в Швейцарию времен Второй
Мировой Войны; наверняка найдутся люди, которые бу-
дут читать этот роман прежде всего ради исторических
взаимосвязей.
Так подробно расчленяя Вам 600-страничный роман,
я хочу показать, почему эта книга не может и не хочет
быть историей нашей семьи, как она возникла и оформи-
лась одновременно из моих субъективных переживаний,
моей жизни, но также и из подсознательного. Думаю, все
вы знаете это по своим снам. В них всплывают образы,
мотивы, ситуации, они удивляют нас, чужды нам. И все
же эти сны являются зашифрованными загадочными
сценами, которое «придумало» для нас наше подсозна-
ние, — нечто из нашего, моего, твоего материла. Отчасти
мое творчество близко именно этому процессу, хотя про-
текает и более сознательно.
Это может объяснить, почему я в течение пяти лет
как одержимый работал над книгой. Почему я должен
был написать эту иногда забавную, хотя в основе своей
трагическую историю, всякий раз сам удивляясь возни-
кавшим в ней поворотам, и боли, которую причинял ста-
рый «темный зверь», по словам Цили63.
Предложение, братское: не баррикадируйтесь против
этой (семижды зашифрованной) истории. Откройтесь
ей, помня обо всем, что я вам здесь сообщил. Даже если
это чтение иногда будет причинять боль. Я даже надеюсь,
Цили — домашнее имя Сильи Вальтер.
121
что «Время фазана» сможет раскрыть нам двери, издавна
закрытые, открыть для настоящего и той небольшой ча-
сти будущего, которое нам с вами еще остается.
С сердечным приветом,
Ваш брат.
Приписка с краю: Дорогая сестра Цили, спасибо за
письмо. В настоящее время я совершенно погряз в жур-
налистской шумихе, какой я раньше еще никогда не
переживал. И все же я ищу хотя бы четверть часа покоя
для чтения Все люди (и мы тоже), будучи читателями,
хотят, чтобы история была «правдивой». И разочаровы-
ваются: как, она просто выдумана?..
КАК НАЙТИ ГЕРМАНА ГЕССЕ,
ИЛИ ПРЕКРАСНАЯ МОНТАНЬОЛА
К этому человеку притягивало уже давно. Да и как
могло быть иначе? Немец с русским и швейцарским
гражданством и родителями — индийскими миссионе-
рами. Трижды женатый отшельник, сбежавший от мира,
чтобы оставить в нем 3800 писем. Меценат, страдающий
от безденежья, пациент, оказывающий психологическую
помощь своему психотерапевту. Страдающий от тяже-
лых депрессий певец гармонии и красоты. Однажды в
письме к своему психотерапевту он написал: «Смерть —
это выдумка и глупость. В нее верит тот, кто ее боится»64.
Он считал, что со зрелостью становишься все моложе и
моложе. Мне хотелось заглянуть в лицо этого человека,
для которого время повернулось вспять.
Пять часов пути по страшной жаре и духоте, мимо
Фирвальштедского озера через огромное чрево Сент-
Готарда, а затем еще час под палящим солнцем в ожида-
64 Die dunkle und wilde Seite der Seele. Hermann Hesse.
Briefwechsel mit seinem Psychoanalytiker Josef Bernhard Lang.
1916-1944. Frankfurt а. M, 2006.
125
нии автобуса с его итальянской пунктуальностью. Шесть
часов в сказку, шесть часов в прекрасную Монтаньолу.
Расположенная на вершине горы, раскрывающаяся
навстречу любому ароматом магнолий, акаций и цвету-
щей гортензией, с видом на Луганское озеро, Монтань-
ола словно создана для того, чтоб в нее убегать в поис-
ках самого себя. Она — родная сестра горы Альверна,
той самой, куда удалился Франциск Ассизский. Но се-
стра младшая, более нежная, уступчивая и мягкая. Вме-
сто огнеликого серафима автору «Сидхарты» явился
там успокоенный дух Будды, а стигматами стала темная
и дикая сторона душа.
Когда-то перед его домом стояла строгая таблич-
ка: «Никаких посещений». Теперь на этой же табличке
прямо противоположная надпись: «Добро пожаловать
в дом-музей». Закон жизни — избирательность. То, что
открыто для всех, ее не имеет. Неужели я ехала зря? Мне
не нужно туда, где нет жизни. Я почти готова была по-
вернуть обратно. «Мы сделали его музей в другом доме,
потому что в Каза Камуцци живут люди, и они не желают
никаких посещений». Значит, еще не все потеряно. «Мы
можем также организовать Вам экскурсию по излюблен-
ным местам прогулок Германа Гессе». Как странно, места,
наиболее уединенные и интимные, превратились в про-
топтанные тропы туристов, а того, кто был вечно в дви-
жении и поиске, пытаются втеснить в застывшую скуль-
птуру. А ведь он так боялся застывших форм. Именно от
этой застывшее™ он и бежал из Берна. Я отказываюсь от
126
экскурсии и тщательно обхожу то, что когда-то было его
излюбленными тропами. Я приехала, чтобы встретить-
ся с ним. Мне туда, где посетителям вход запрещен, на
те тропы, где нет скамеек и таблиц. Из-под ног в испуге
разбегаются ящерицы, с первого взгляда напоминающие
опавшие листья. Осенние листья в июле кажутся здесь
совершенно естественными, поскольку время не изме-
ряется циклами, механически сменяющими друг друга.
Эти циклы то наступают друг на друга, и тогда посреди
июля под ногами начинают хрустеть опавшие листья,
или же опаздывают сменить один другой, и тогда возни-
кает бесконечно «долгое лето Клингзора» с пламенеющи-
ми закатами и зеленеющими в молочной дымке горами.
Каштановые деревья уже отцвели и вежливо уступили
место нежному экзотическому запаху роскошной магно-
лии, смешивающемуся с навязчивым и терпким запахом
акации на фоне голубой гортензии и красных олеандров.
И все же их присутствие неизменно ощущается. Герхард
Майер в одном из своих романов назвал каштаны носи-
телями вековой памяти. Именно этих молчаливых сви-
детелей и хочется вызвать на разговор, услышать, о чем
говорили Томас Манн и Бертольт Брехт, прогуливаясь
здесь с Германом Гессе после обеда, и что обсуждал аске-
тичный и строгий Хуго Балль со своей прекрасной и на-
божной женой Эмми, зарабатывающей до супружества
проституцией. Как объяснялся в любви эксцентричный
Йозеф Ланг, психотерапевт Гессе и ученик Юнга, певи-
це Рут Венгер, будущей госпоже Гессе. Какие песни пел
127
индийский гуру и профессор из Калькутты Калидас Наг
создателю Сидхарты. Но... это все запах акации и минут-
ная слабость. Нужно идти дальше, вглубь леса, искать
его самого, того, кто молодел с возрастом и считал, что
смерть — глупость. На проспекте кружочками обозначе-
ны кладбище св. Аббондио, где он похоронен, и памятный
камень по случаю 100-летнего юбилея. Я старательно об-
хожу эти места стороной. Вечнозеленый лес почти неза-
метно превращается в голубой и белый, а небо становит-
ся золотисто-зеленым. Лес и небо смешиваются, отдавая
друг другу свои цвета и краски. Прекрасная загадочная
Монтаньола, протоптанная и переполненная голосами,
и все же неизменно таинственная. Время повернулось
здесь вспять, а каждый предмет отражает какой-то иной.
И потому ни один из них не дает поймать себя, но все они
ускользают из рук в вечном движении, как та река, на бе-
регу которой все еще сидит Сидхарта. Больше всего он
любил менять лица и переживал, что друзья не желали
принимать его меняющегося лица. Под ногами осенним
листом снова шуршит ящерица. Он придумал музей и
смерть для туристов, чтоб наконец избавиться от навяз-
чивых посещений и груды писем. А сам в очередной раз
изменил свое лицо...
РАЗГОВОР С ЛИТЕРАТУРОВЕДОМ
ПЕТЕРОМ ФОН МАТТОМ
О «ЧЕРНИЛЬНОСИНИХ
СООТЕЧЕСТВЕННИКАХ»
Я скоро должен читать доклад о Роберте Вальзере пе-
ред банкирами, — этой фразой встретил меня Петер фон
Матт. Вообще с Вальзером сейчас происходит то же, что
в свое время происходило с Кафкой. Он вдруг стал очень
популярен. Очень жаль, что сейчас хотят опубликовать
все, что только можно, связанное с ним. Мне кажется,
что анаграммы намного интересней читать в литератур-
ном архиве, сохраняя при этом аромат интимности и со-
кровенности, вообще свойственный Вальзеру. Не нужно
делать из Вальзера Гессе.
Не люблю понятия «национальная литература» и
не вижу смысла его использовать. Оно было важно в
XIX веке, когда складывалась нация, и особенно в Герма-
нии, где не было единой страны, но была единая литера-
тура. Для четырехъязычной Швейцарии понятие нацио-
нальной литературы не имеет смысла. То, что ее нет, ясно
заранее. Так же как не стоит говорить о мифе Швейца-
рии. Если уж искать что-то общее, то разве что повторя-
ющиеся мотивы. Конечно, есть писатели, поддерживаю-
131
щие швейцарский миф и определенные патриотические
темы, но это, как правило, не самые лучшие писатели.
Одним из моих любимых авторов и фигурой, сильно
на меня повлиявшей, был Отто Ф. Вальтер. Я, как и он,
воспитывался в закрытой католической среде, на тех же,
что и он, католических романах, выпускавшихся в опреде-
ленных католических издательствах. Таких в Швейцарии
было 2: его отца Отто Вальтера в Ольтене и «Бенцинг» в
Айнзидельне. Я, как и он, смог из этой среды вырваться,
не порвать со своим прошлым, нет, выйти за его рамки.
Хотя нужно сказать, что Отто Ф. Вальтер социалистиче-
ского периода совсем не так интересен, как писатель. Его
лучшие романы — самые первые: «Фотограф Турель»,
«Немой» и поздний роман «Время фазана».
Об Адольфе Мушге можно сказать то же, что в свое
время о другом писателе сказал Герман Гессе: «Он бес-
смертен, пока он жив». При великолепном владении
языком он совершенно не способен владеть интригой,
поэтому все его романы расползаются к концу по швам.
Я знаю только двоих людей, которые дочитали «Красного
рыцаря» до конца. Он совершенно не уважает основной
закон построения конфликта, великолепно сформули-
рованный Чеховым: «Если в первом акте на стене висит
ружье, в конце оно непременно должно выстрелить». Во-
обще любого большого творца отличает то, что он сам
до конца не понимает, что заложено в его произведении,
потому что не он владеет им, но оно диктует писателя
свои законы, и эти законы мощнее и глубже того, о чем
132
сознательно думает писатель. Великое произведение
всегда перерастает своего создателя. В этом его секрет, и
большой писатель знает об этом. Посредственного писа-
теля всегда отличает то, что он хочет все контролировать
и везде лезть со своими объяснениями. Мушг очень лю-
бит делать к своим романам как бы заметки от редактора,
где стоит все, что он хотел бы о себе услышать: что он
один из величайших современных швейцарских писате-
лей, мастер интриги и т. д. Он пишет в надежде, что это
мнение распространится. Но оно не распространяется.
Когда-то мы говорили о Мушге и Бикселе с Отто Ф. Валь-
тером. Мушг очень суетится, каждый год выпускает по
роману, все пишет и пишет, будто мучительно стремясь
нагнать то, что от него все время ускользает, но все это
тут же забывается, а Биксель написал всего две малень-
кие книжечки «Истории для детей» и «Как госпожа Блюм
хотела познакомится с молочником», и их никто не мо-
жет забыть.
Причина популярности Фриша и Дюрренматта скла-
дывалась из многих компонентов. Здесь и особая роль
Швейцарии после Второй мировой войны, ее свобода пи-
сать о чем угодно, в отличие от Германии, которая была
обречена на осмысление прошлого. Здесь и их особый
политический пафос, и их дружба с немецкими писате-
лями. Рядом с ними были и другие известные писатели,
например, тот же Отто Ф. Вальтер. Фриш очень нервни-
чал, когда вышел его первый роман, и обвинил новое по-
коление в том, что их ничего кроме собственных семей-
133
ных историй не волнует, на что Отто Ф. Вальтер ответил
ему резким отпором.
Курта Марта я мало читал. Для меня он слишком
моралистичен. Если уж говорить о религиозной лите-
ратуре, мне все-таки ближе католичество с его обилием
святых, каждый из которых ответственен за свой уча-
сток. У этих святых такая же иерархия и субординация,
как у чиновников или военных. Если что-то в какой-то
области не в порядке, нужно просто подкупить одного
из святых и исправить положение. Протестанты здесь
более прагматичны и реалистичны. Если у католика
заболит зуб, он будет долго молиться святой Росви-
те, читать розарии и почувствует себя слегка получше.
Но через неделю ему все равно придется пойти к врачу.
Протестант пойдет к врачу сразу. Правда, в наше время
происходит странный феномен: протестанты все боль-
ше и больше окатоличиваются, а католики превращают-
ся медленно в протестантов. Хотя религия сейчас фак-
тически не играет в литературе никакой роли, все-таки
писателя католического происхождения, например того
же Отто Ф. Вальтера или Томаса Хюрлимана, узнаешь
сразу.
Мартин Дин — хороший писатель, но отнюдь не тео-
ретик. У него, как и у большинства швейцарских интел-
лектуалов, комплекс вины, а потому желание объяснить
и доказать важность и полезность своего труда. Тоже ти-
пично протестантская потребность. Ну, что Вы хотите от
страны Руссо и Песталоцци?
134
Лично я никогда не хотел быть писателем, но всегда
мечтал писать хорошие книги. Я как литературовед чутко
отношусь к языку. Я германист из Швейцарии, который,
как и любой другой человек, хочет, чтобы в его стране
было как можно больше хороших авторов. Мне нравятся
вопросы, ответ на которые заранее неизвестен. Напри-
мер, почему Герхард Майер хороший писатель. Ведь это
очевидно всем, а вот почему — ответ у каждого свой...
ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ
ТОМАСА ХЮРЛИМАНА
Он возник из точки синхрона. Сначала появилась его
история, потом он сам. В московском и петербургском
театрах почти одновременно была поставлена его пьеса
«Синхрон» — о том, как время вдруг нарушило привыч-
ный за 1000-летнюю историю христианства линеарный
ход и даже не свернулось в клубок и замкнулось, как
хотелось грекам, не остановилось, а просто перешло в
пространство. Ведь понятие «синхрон», применяемое
ко времени, на самом деле в большей степени простран-
ственное. И пьеса Хюрлимана имеет дело не столько с
остановившимся временем, сколько с различным про-
странством, соединившимся на театральных подмост-
ках. Одна молодая пара Сибилла и Фрунц несчастлива в
браке так же, как и родители Сибиллы г-жа и г-н Цумп-
фе. И их несчастный брак проходит на фоне синхронного
озвучивания порнофильмов, в котором участвуют кроме
их двоих еще одна супружеская пара Майер-Квасси и
Эльфи Гланц. Это пьеса о распавшихся связях: не только
о связях людей друг с другом, но и об идентичности че-
ловека с самим собой («Кто мы такие? Где мы?» — так на-
139
чинается пьеса), о противоестественных связях, которых
в принципе не должно быть. Эта пьеса — странная смесь
драмы с карнавальной клоунадой, где клоун Труфальди-
но оказывается связующим звеном различных* времен и
миров, автором и Богом.
«Этот писатель несчастен в браке, он уйдет от жены
и приедет один или не приедет вообще», — сказал мне
режиссер московского театра в ответ на мое радостное
сообщение, что вскоре Хюрлиман приедет вместе с су-
пругой смотреть спектакль. Через неделю от автора при-
шло письмо, что он только что ушел от жены и не сможет
приехать. Он не скрывал своей драмы, как делают дру-
гие, не нуждался во времени, чтобы оформить произо-
шедшее в слова и тем самым дистанцироваться от своей
боли, обмануть ее, превратив в историю. Его развод из-
начально был для него историей, как, впрочем, и все, что
с ним происходило. О нем можно сказать словами друго-
го швейцарского писателя Маттиаса Диггельмана: «Пока
я могу писать истории, я живу».
Наша встреча произошла спустя несколько месяцев
в Берлине. «Пойдем, я покажу тебе район студентов и
турков, — сказал он, ведя меня в знаменитый Кройц-
берг, немецкий Монмартр. — В этом кафе я как-то сидел
с одной израильтянкой, которая страшно вскрикивала
всякий раз, когда кто-то из посетителей забывал свою
сумочку. Ей везде мерещились теракты. А в этом доме в
подвале когда-то жил турок, который любил рассказы-
вать загадочные турецкие истории — страшно запутан-
но
ные, без начала и конца, потому что главным в них был
сам процесс рассказывания, и он должен был быть как
можно дольше. Я тебе уже говорил, что прожил один год
в Африке, когда мне было 18 лет?» — Он прищуривает
глаз, одновременно приподнимая левую бровь. Правая
остается при этом совершенно неподвижной. От этого
кажется, что одна часть его лица живо участвует в разго-
воре, а другая, неподвижная, живет своей самостоятель-
ной скрытой жизнью. Конечно, он прекрасно знает, что
не рассказывал мне об Африке. Он просто ищет подходя-
щее начало. «В Африку я сбежал из своей католической
монастырской школы, когда мне исполнилось 18 лет. Я
искал любовь и свободу. Там я впервые узнал, что такое
любовь...» Он почти готов рассказать эту захватывающую
историю, но почему-то передумывает. «Мне хотелось
сбежать и от религии. Хотя здесь, в Берлине, мне ее не
хватает. «Мои метафизические антенны ловят пустоту»
(цитирует он самого себя). «Берлин — город молодых. Я
не хотел бы здесь умереть». Он вспоминает мое письмо
в ответ на известие о разводе, его заключительную фра-
зу: «Я молюсь за Вас». «Ты первая, кто сказал мне это с
тех пор, как умерла моя мать». Ему хочется рассказать о
своей жене, но я не решаюсь спросить. «Моя жена актри-
са. Когда мы познакомились, она уже была известной, а
я никому не известным молодым человеком. Она была
чтицей, прекрасной чтицей и часто любила цитировать
что-нибудь дома. Мы много выступали вместе, много
ездили, много смеялись. К нам домой звонили всегда
141
только ей. Первые 10 лет мы были очень счастливы. Но
постепенно ситуация стала меняться. Я становился из-
вестен, а она уходила в тень. Теперь стали звонить мне.
У нее начались приступы тяжелой депрессии и болезни.
Между нами появилось отчуждение, а еще через 10 лет я
понял, что любви больше нет. Я ушел, переехал в Берлин
и стал жить один. Как раз в это время у меня начались
сильные боли в спине. Врач сказал, что у меня выпаде-
ние позвоночного диска. Я месяцами не мог шевелиться,
лежал дома и просил соседку, чтоб она покупала про-
дукты. Жене я не звонил. Я хотел жить один. Конечно, я
прожил с ней всю жизнь и никогда никакой другой жен-
щины в моей жизни уже не будет, никого я не смогу так
полюбить. Но если любовь прошла, нельзя жить вместе.
Поэтому я ушел». Томасу доставляет какое-то странное
удовольствие рассказывать о своих болезнях: «Когда мне
было одиннадцать лет, мы с мальчишками забрались на
колокольню и поспорили, кто из нас сможет дольше про-
держаться под колоколом и перепрыгнуть на другую сто-
рону в самый последний момент, когда колокол начнет
звонить, покачиваясь из стороны в сторону. Я оказался
самым стойким и прыгнул последним, но не успел, и удар
огромного колокола раздался над самым моим ухом. С
тех пор у меня начал портиться слух».
В гостиницу я вернулась уже под утро, и остаток
ночи мне снились то вскрикивающая испуганная еврей-
ская женщина, то усатый загадочный турок с кальяном,
то красивая белокурая дама с мелодичным голосом, а
142
через все это проступало бородатое лицо с удивленно
приподнятой левой бровью и совершенно неподвижной
правой.
Двадцать первого декабря он прилетел в Москву. Это
был его день рождения, поэтому в комнате на журналь-
ном столике его ждали розы. Я тогда еще не знала, что он
пишет роман о своей матери и что тот будет называться
«Сорок роз» в честь тех роз, которые его отец каждый
год посылал матери на день рождения. Томас говорил,
что, думая о России, часто представлял себе одну и ту
же картину: он ступает на Красную площадь под руку с
милой молодой девушкой Наташей, а в это время густы-
ми хлопьями начинает валить снег. Но снега в тот год в
Москве не было. В надвигающихся сумерках мы вышли
из метро «Китай-город» и медленными шагами напра-
вились к Красной площади. Томас умел так же красно-
речиво молчать, как и говорить. Его молчание казалось
продолжающейся историей без слов. Он замедлил шаг
и остановился, будто выжидая что-то. Мы подошли к
храму Василия Блаженного со стороны Москвы-реки.
Я молча взяла его под руку, и мы неторопливо направи-
лись к Красной площади. Небо просветлело, повалили
пушистые снежные хлопья. Томас мотнул головой как бы
в знал благодарности кому-то, чуть заметно улыбнулся и
начал какой-то незначительный разговор.
Вечером мы разговорились об известном швейцар-
ском режиссере Кристофе Марталере и его чудесной по-
становке хюрлимановского «Синхрона». «Он не всегда
143
ставит успешные спектакли, — оживился Томас. — Од-
нажды я видел довольно неудачную постановку с живы-
ми музыкантами. Зрители не могли высидеть до конца и
начали выходить. Когда из зала вышло уже довольно мно-
го народа, не выдержали в свою очередь актеры. Следом
за идущим в гардероб зрителем, продолжая играть на ба-
рабане, саксофоне и виолончели, направились музыкан-
ты. Они провожали зрителей до автобусной остановки».
— Томас, а что ты думаешь о Мушге? — робко поин-
тересовалась я, недавно закончив читать «Счастье Зутте-
ра» в русском переводе. — Мне очень понравилось, что
так хорошо закрученная в начале интрига обрывается и
исчезает в никуда, будто речь совсем не о том и дело во-
все не в сюжете.
— Этот роман очень раскритиковали, и не зря. У
Мушга тяжелый характер, он совсем не понимает юмора
и не умеет смеяться над собой. Мы когда-то очень дружи-
ли семьями. Однажды мы с женой пригласили их к нам
на Новый год. Мушг пришел и подарил мне свой роман,
а через 2 дня позвонил узнать, что я о нем думаю. Я из-
винился, что пока не успел прочесть. Праздники и тому
подобное. Мушг позвонил еще через два дня, а затем еще
через два дня. Пришлось прочесть. «Прочел, нехороший
роман», — сказал я просто. Мушг обиделся и больше уже
не звонил.
Мы поднимаемся с Томасом по лестнице. «Я утверж-
даю, что раньше лестницы строили вверх, навстречу
144
таинственному, метафизическому. А теперь их строят
вниз...»
— Россия — удивительно свободная страна и очень
энергетически заряженная. Здесь столько жизни! Швей-
цария по сравнения с ней — полицейское государство.
Однажды я увидел в окно, как двое парней избивали не-
гра. Никто не пришел на помощь, поэтому я решил вы-
бежать. Но пока спускался по лестнице, парни успели
скрыться. В тот момент, когда я выскочил из подъезда,
подъехала полицейская машина, оттуда выскочили дру-
гие парни, стукнули меня по голове дубинкой и забрали
в участок. — Томас громко смеется, поднимая правую
бровь. Вместо политического разговора снова получи-
лась история.
Томас никогда не бросает начатой темы. Одну и ту же
историю он может рассказывать то в комическом, то в
драматическом варианте. Много позже в одном из писем
он снова вернулся к этой теме, на этот раз серьезно: он
писал о «безымянной стране», где все замерзают. «Наши
зимы холоднее русских зим, и не только зимы. Поэтому
никто не смеется. Потому что иначе можно промерз-
нуть до самых зубов. Или до горла. Или глубже, до самой
души».
—■ Мы познакомились с Отто Ф. Вальтером незадолго
до его кончины. Нас связывало общее католическое про-
шлое и отношение к смерти. Когда я потерял младшего
брата, я понял, что у человека нельзя отнимать его смер-
6-2565
145
ти, нельзя приукрашать и лицемерно заверять, что ниче-
го страшного не происходит. Отто Ф. Вальтер знал, что
умирает, и не боялся этого. Я тоже не боялся. Мы про-
водили долгие летние вечера в Бруннене на берегу Фир-
вальдштеттского озера. Я рассказывал ему, что когда-то
на противоположной стороне от нас на горе Зонненберг
подобным летним вечером сидел Готфрид Келлер в день
своего семидесятилетия и вглыдвался в прошлое. А еще
раньше Гете, вернувшись после поездки по Фирваль-
шдеттскому озеру, увлеченно рассказал одну из местных
историй Шиллеру, а тот создал из этого великую драму
«Вильгельм Телль». А еще раньше в небольшой деревуш-
ке Рютли несколько человек принесли клятву верности.
А Отто Ф. рассказывал мне о женщинах, которых любил,
о том, как тяжело ему было пережить, что его выкину-
ли из издательства «Вальтер» и о проблемах с сыном,
которые точь-в-точь повторяли его проблемы с отцом.
Я никак не мог понять, откуда у него была эта любовь к
партии, к массам. Ведь любому известно, что те, кто ак-
тивно желает исправить мир, только портят его. Я ско-
рее позволил бы укусить себя лошади, чем вступил бы
в социал-демократическую партию. Мы курили и много
смеялись, потому что из-за рака легких ему нельзя было
ни того, ни другого. Часто он просил: «Расскажи мне что-
нибудь новое о Мушге». Я говорил, что ничего нового
нет. Тогда он начинал настаивать: «Наверняка есть, про-
сто ты не хочешь, чтобы я смеялся». А когда он говорил
о том, что его сильно заботило, то начинал задыхаться. И
146
я знал, что должен сменить тему. Однажды он упомянул,
что когда-то в детстве они всей семьей провели на озере
каникулы. И в очередной приступ удушья я поспешил
поинтересоваться, что это были за каникулы. Сквозь еще
более усилившиеся хрипы и шумы я едва различил: «Это
был тихий ужас.» Потом мы долго над этим смеялись. Он
понимал, что не доживет до зимы. Так и случилось. Я не
знаю, как он умер. На следующий день после его смерти
мне позвонили и сказали, что он назначил меня держать
речь на его похоронах. Это было неожиданно и странно.
Ведь он наверняка догадывался, что я ни слова не скажу о
его политической деятельности. Все десять минут я гово-
рил о его первом романе «Немой» — лучшем его романе.
Человек, постоянно возвращающийся к своей семье
и детству, то плачущий, то смеющийся над ним, пишет
в свои 54 года: «Чем больше я пишу, тем скорей старею,
становлюсь глухим и дряхлым». Внешне кажется, что его
время течет в два раза быстрее. Но это не так. Он просто
нашел свою точку синхрона, где старик и ребенок могут
одновременно смеяться и плакать.
6*
Томас Хюрлиман
О ПИСАТЕЛЬСТВЕ
В первый раз у меня получилось хорошо, даже очень
хорошо, хотя за мои старания я был не вознагражден, а
наказан. Мне тогда было четырнадцать и я был учени-
ком монастырской школы в почтенном монастыре Айн-
зидельне. У нас был удивительный учитель немецкого
отец Эрлебальд. Он читал нам свои любимые истории и
сцены из «Царя Давида» Райнхарда Зорге. Во время по-
стрига отец Эрленбальд потерял голос, и до сих пор я
слышу прекраснейшие стихи человечества, готфрид бен-
новские, с хрипом произносимые его почти беззвучным
голосом.
Однажды солнечным весенним утром отец Эрле-
бальд, как-то частенько случалось в последнее время,
лежал с температурой в своей келье, а отец Валафрид,
субпрефект, получил от милосердного — так называ-
ли префекта — послушание отвести наш класс на при-
роду, на холм за монастырем, для написания часового
сочинения. Там, как объявил заменяющий учитель, мы
должны были описать группу деревьев. Я, совершенно
счастливый, что наконец удалось сбежать из каменных
151
стен монастыря, бросился писать. Солнце пробивалось
сквозь листву, а земля лежала в дымке, и мне казалось
совершенно естественным описать семь лип как природ-
ный храм, возведенный из воздуха и света, поддерживае-
мый древними колоннами. Через час учитель Валафрид
собрал тетрадки и велел всем воспитанникам, — мы все
носили черные рясы, — возвращаться в монастырь. На
этом его послушание было окончено, но отец Валафрид,
который долгие годы мечтал стать учителем, не хотел
предоставить проверку сочинений больному Эрлебальду
и решился взяться за это сам. Во время вечерних занятий
он вызвал меня в свою келью, указал на мою тетрадку и
спросил: «Где ты это списал?»
«Я не списывал, господин Валафрид», — ответил я
тихо.
Но он настаивал на своем, обвинил меня во лжи и по-
вторил свой вопрос. Я аккуратно указал отцу на то, что
он назвал нам тему, только когда мы уже были на холме,
а потому я никак не мог посреди природы откуда-либо
извлечь книгу и использовать ее. Валафрид, уверенный
в своем мнении, с ухмылкой отверг мои возражения:
«Признайся, обманщик!»
Я сопротивлялся и не хотел делать ложных призна-
ний. Тогда он велел мне показать ему ладони и, все гром-
че и громче требуя назвать ему имя поэта, у которого
я украл чудесные строки, стал сечь меня линейкой. Ла-
дони у меня отекли, кожа, казалось, сейчас лопнет, он
кричал, я визжал, он бил, я рыдал, но и в слезах настаи-
152
вал на правде: «Я не списывал, господин Валафрид, я не
списывал».
Так при помощи линейки я стал поэтом, и когда мно-
го позже меня критиковали в пух и прах, я всегда думал
с тоской: когда нам что-то действительно удается, нам
мстят за это.
В шестнадцать я написал свою первую пьесу, снял
рясу, обмотал шею шарфом, перебрался через монастыр-
скую стену, отправился автостопом в Цюрих, пошел в ди-
рекцию Драматического театра и объявил озадаченной
секретарше, что я принес с собой произведение, которо-
го театр ждал многие годы. Я попросил ее сообщить мне
как можно скорей, когда состоится премьера, и мне до
сих пор кажется чудом, что через несколько недель я был
приглашен Дитбертом Райхом, завлитом, для беседы.
В моей комедии участвовали дворяне, сбежавшие во
время Французской революции в недра земли. Там они
продолжали плодиться и когда один из них (Я!) после
долгого времени снова вышел на поверхность, оказалось,
что он может ходить только по потолку. Он по глупости
влюбляется в некую Гизелу, жену эйнзидельского фото-
графа, но поскольку она твердо стоит на своих прекрас-
ных ножках, то любовь молодого свисающего с потолка
графа остается бессмертной и несбыточной. Завлит Райх
объяснил мне, что театр не цирк, и мои шансы на то, что
пьесу поставят, сильно увеличатся, если в будущем я от-
кажусь от цирковых номеров. Я чувствовал себя непри-
знанным гением, и если бы не Гизела, которую я все-таки
153
хотел хоть разок поцеловать перед смертью, я бы пове-
сился ла одном из суков моего природного храма, конеч-
но же, ногами книзу. Но Гизела предпочла спасти свой
брак и мою жизнь — она отказала мне в поцелуе. И по-
тому вместо того, чтобы взять веревку, я написал любов-
ный роман, и по причинам, которые очевидны, в центре
отлитого из гекзаметров труда стоял некий прыщавый
Фрунц с кривым носом, выступающими зубами, но об-
ладающий талантом в сумерки превращаться в дворя-
нина. Фрунц не отваживался забрать в фотоателье свою
фотографию на паспорт, но, будучи дворянином, он опу-
скался на крышу, под которой прекрасная Гизела делила
постель со своим фотографом, издавал дикие стоны, ра
раак, ри риик, и, наверняка будет лучше, если я умолчу
дальнейшее (бедняга умел все, что угодно, но только не
спариваться).
И снова мое творчество осталось непризнанным, но
я продолжал писать, мне это было необходимо, хотел я
того или нет, nulla dies sine linea, ни дня без строчки, я
мог дышать только словами, я существовал только на
странице, исписанной до краев, без единого пустого ме-
ста, как распыленные картинки на бетонных стенах. И
мое существование было неудачным. Все, что я посылал
в театры, в издательства, в газеты, либо пропадало, либо
возвращалось с отказом. С тринадцати лет я вел жизнь
поэта, но мне исполнилось тридцать, когда мне нако-
нец удалось оказаться на сцене и в издательстве, пусть и
только что возникшем.
154
Самым близким человеком для меня был брат. У него
был рак костей, и он четыре года боролся со смертью.
Его смерть полностью изменила меня. Он видел все в
вечерних и прощальных красках, в сумеречных тонах, и,
сам того не замечая, я перенял его видение. Я понял, что
прекрасное, как сказал Рильке, — начало ужасного, и что
ужасное — начало прекрасного. У постели умирающего
я снова написал пьесу, и с возрастающим возбуждением
я осознал, что впервые создал нечто самостоятельное. С
новой надеждой я разослал пьесу «Дедушка и сводный
брат» в несколько издательств и в жюри рынка пьес на
Берлинский театральный фестиваль. И впервые меня по-
стигла удача. Как-то вечером, около десяти часов, у меня
состоялся лучший телефонный разговор в моей жизни.
Хигрид Вигенштайн — представилась председательни-
ца жюри и сообщила, что моя пьеса прошла. Ее читали
лучшие актеры западного Берлина, среди них Фриц Лих-
тенхан и Отто Зандер, и я неожиданно оказался в при-
ятном положении и мог заставить лекторов и завлитов,
которые приманивали меня своими предложениями,
дожидаться моего ответа. В одну ночь исполнилось мое
заветное желание, я должен был торжествовать, однако
утром я проснулся, будто после тяжелого похмелья. Я
подумал, что субпрефект Валафрид оказался прав. Как я
стал автором? Я создал нечто свое. Но это было не мое, а
его, моего брата. Не я, а он был автором. Эти сумеречные
тона были его тонами. Не я, а он придумал эту пьесу. И
она удалась. В «Берлинер Тадесшпигель», главной газете
155
города, я прочел, что появилось новое имя, имя, которое
необходимо взять на заметку. Прекрасно. Великолепно.
Глупо было только то, что он был уже мертв, мой брат,
который сложил эту блестящую пьесу. Незаслуженный
успех мучил меня, и так сильно, что в какой-то момент я
решил бросить писать.
И тогда раздался звонок. В коридоре берлинского
флигеля, где я тогда жил, стоял Эгон Амманн, директор
филиала Зуркамп в Цюрихе. Маленькая Нихаль, турчан-
ка, которая жила с семьей этажом выше, проводила его
ко мне, и, к моему удивлению, господин из Цюриха сво-
бодно говорил с Нихаль по-турецки.
И хотя никто не поверит тому, что произошло в ту
нашу встречу, я все же коротко сообщу о ней. Мы взаим-
но отказались друг от друга. Господин из Цюриха отдал
мне мою пьесу (за несколько месяцев до того я послал ее
также и ему). «Забудьте про театр, — сказал он, — пиши-
те прозу, тогда мы будем ее печатать».
Я отклонил его предложение. Мы пожали друг другу
руки и сказали: «Адье».
Так в начале наших отношений уже маячил их конец
или, может быть, наоборот? Был ли этот конец тем на-
чалом, которое мы оба искали?
Сцена на лестнице кройцбергской казармы осталась
у нас обоих в памяти. Я то и дело вспоминаю швейцар-
ского торговца, который, присев на корточки, шутил с
Нихаль, он впервые в жизни встретил кого-то, кто смог
156
сказать нет, когда Зуркамп держит у него перед носом ви-
зитную карточку.
Мою тогдашнюю подругу звали Ута, и она работала
официанткой в Литфине, западноберлинской гостинице,
вход в которую был прямо в Берлинской стене.
Оттуда слышался лай овчарок, загоняющих по смер-
тельной полосе зайцев, а прожектор со сторожевой баш-
ни отбрасывал в ноябрьскую ночь призрачный свет. Ког-
да Амманн снова пришел, на этот раз с Марией-Луизой
Фламерсфельд, своим партнером, я повел обоих в этот
ресторан. Ута принесла пиво, и уже после первых глот-
ков гости из Цюриха намекнули, что они вынашивают
смелый план — создание собственного издательства.
Последние гости разошлись. Снаружи лаяли собаки,
и когда прожектор бродил по окнам, мы оказывались в
нейтральной полосе. Я рассказывал о своем брате, на-
стоящем поэте, но оба основателя издательства ни в
коем случае не считали меня обманщиком, а, напротив,
утверждали: «Ты должен написать об этом!»
«Этого я никогда не смогу», — возражал я.
«В том-то все и дело», — отвечали оба.
Ута, уставшая от многочасового обслуживания го-
стей, теперь сидела вместе с нами за столом. Она была
ангелом, сопровождавшим основание издательства, и в
то же время его первой покровительницей — мы все вме-
сте пили из возникшей из ее рук бутылки водки.
Когда над черной стеной возникло блеклое абрикосо-
вое небо, мы заключили на мокрой подставке для пивных
157
кружек договор, и вскоре после этого мой первый сбор-
ник «Тессинка» стал первой книгой нового издательства
Амманн. С помощью истории, вынесенной в название, я
смог навсегда избавиться от чувства, что я у кого-то спи-
сал. Это произошло в нескольких строках. Посреди рас-
сказа со своими собственными словами, своим именем и
своими датами, как памятник, стоит мой брат. Открыто
процитировав его, я стал писателем.
158
ЗОЛОТУРНСКИЕ
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ДНИ
2008
Несмотря на раннее время, вокруг «Креста» оживле-
ние и шум, тот самый характерный шум, который вот уже
30 лет отличает дни Вознесения в Золотурне, с тех пор
как в 1978 году были созданы Золотурнские литератур-
ные дни — ежегодные встречи швейцарских писателей
из всех четырех языковых регионов. В этом году двой-
ной праздник — не только юбилей Золотурнских дней,
но и юбилей 68-го, того самого революционного года,
который сделал ресторан «Крест» таким популярным. И
хотя группа Ольтен (швейцарский вариант группы 47)
была создана в индустриальном Ольтене, собирались
они неизменно в Золотурне — католическом барочном
городке французской дипломатической миссии. Не слу-
чайно в этом году завершающая дискуссия посвящена
взаимоотношению политики и литературы, из Мексики
приглашен 76-летний Урс Йегги — социолог, написав-
ший в свое время библию 60-ников о господстве и вла-
сти в Федеративной республике, а главным событием
второго дня является дискуссия с бывшим дважды (2001
и 2006 гг.) президентом Швейцарии, а ныне министром
161
путей сообщения Морицем Лойнбергом. Но как всегда в
Швейцарии, политика и «чистое искусство» идут рука об
руку, заигрывая друг с другом, иногда вглядываясь друг
в друга с преувеличенным вниманием, иногда также не-
правдоподобно не замечая друг друга, отчего их взаимо-
отношения, теряя свою серьезность, предстают в облег-
ченном водевильном варианте. Мориц Лойнберг любим
швейцарцами, он умен, дружелюбен и открыт. Его книга
«Ложь, хитрость и страсть» посвящена морали в полити-
ке, ее пафос — политический ангажман и честность. Од-
нако неясным остается вопрос, почему для беседы о важ-
ной роли коммуникации и иронии в политике бундесрат
выбирает именно Петера Штамма — самого аполитично-
го из всех швейцарских писателей, рассказы которого —
сгустки поэзии, тишины и красок, где все недосказано и
недожито, писателя, который не вызывает своих героев
на коммуникацию, а скорее стыдливо прикрывает их от
назойливого постороннего любопытства.
Шестидесятник Урс Йегги со скорбно-строгим выра-
жением читает из своей последней книги «Разрозненное
общество», — как сказано в буклете, книги о развитии
социологии и общества после 68-го года и о духовных
течениях сегодня, а на самом деле ностальгической и
очень личной книги об ушедшей Швейцарии, о людях и
духе, которого уже нет. Его главой темой всегда было ис-
чезание — как в прозе, так и в живописи и скульптуре.
Исчезание красок и слов, людей и строений. Его первый
роман «Soulthorn» о католическом Золотурне его детства
162
был негативно воспринят в городе, его обвинили в ал-
коголизме, он был вынужден переехать в Берлин. От ху-
дожника и писателя в сознании остался социолог. Новый
роман написан в отрывках, как отрывочно то, что оста-
лось от уходящей жизни. Но и к нему все те же вопро-
сы: «Каково ваше отношение теперь к основному доходу?
Что Вы думаете о нынешнем состоянии рабочих?» Он все
также скорбно и строго спускается с подиума в зал. «Но
как же так, — подбегаю к нему с наивным удивлением
иностранки, — ведь в Вашем романе столько поэзии и
любви к этой стране, в нем столько католической эстети-
ки этого города?!» Урс Йегги впервые улыбается, затем на
мгновение исчезает и появляется с розой. Вместо ответа
я уношу с собой розу.
Но, конечно, не только политика занимает умы швей-
царцев. Одной из самых главных фигур является Адольф
Мушг. Впрочем, главным он является везде, где появля-
ется — таково основное его качество. Человек из Килх-
берга65, последний живущий эпик немецкоязычной куль-
туры, ученый, занимающийся Келлером и Гете, — таково
реноме этого последователя Томаса Манна. «Мы все здесь
партизаны. Писатель — всегда переодетый партизан,
разрабатывающий свой собственный код. Мы все долж-
ны сказать рынку: «Мы не идем в ногу с трендом. Наши
пути — не твои пути. Ты занимаешься тем, в чем ничего
не смыслишь», — громогласно провозглашает с подиу-
В Килхберге похоронен Томас Манн.
163
ма аристократ духа и культурный пессимист, несколь-
ко лет возглавляющий Берлинскую академию искусств,
публикующий каждый год по роману и выступающий
на всех возможных мероприятиях с речами о полити-
ке, науке и искусстве. «Способность к чтению является
нормой культуры, а не добродетелью элиты». «В наших
университетах происходит оглупление потенциалов».
«Глобализация и есть демократизация или банализация
культуры». Его фразы всегда отточены и гладки. «Je est en
autre», — цитирует он. И в этом самоотстраненном «est»
и заключена суть творчества. Он единственный читает
из неопубликованного романа «Детская свадьба». Его
любовные истории — это всегда программа несостояв-
шейся любви, в которой детектив переплетается со сказ-
кой. В его романах всегда много судеб и историй, каждая
из которых тянет за собой множество новых, у каждой
свой лейтмотив, а все вместе они создают выверенную
четкую гармонию, как в операх Вагнера. Меня он ожида-
ет в цветущем вишневом саду на берегу Аары, медленно
покуривая трубку. «Когда я был в России впервые, можно
проверить по роману "Причина Альбиссера", с которым
я тогда приезжал. Но до этого я был в Советском Союзе,
замещая на конгрессе Фриша в 1964 году. Хотя, возмож-
но, это было в Китае. Я знал некоторых русских писате-
лей: Зиновьева, Солженицына. Зиновьев был очень не-
приятен. А Солженицын, хотя и страшный реакционер,
но совсем не плохой писатель. Казалось странным, что
мы были представлены друг другу как два диссидента.
164
Я всегда любил Чехова и Гоголя, а также "Обломова". А
из швейцарцев Фриш всегда значил для меня больше,
чем Дюрренматт. Знаете, между бернцами и цюрихцами
всегда было историческое противостояние. Мне ближе
бернцы, поэтому я никогда не понимал ни Низона, ни
Летчера. Впрочем, конечно, Цюрих — город Бодмера и
Брайтингера66, а потому не может быть мне чужд. Вы
знаете, одно время мы боялись, что наше национальное
своеобразие, наши диалекты исчезнут. В истории Швей-
царии XX века была одна выдающаяся личность (все вы-
дающиеся личности в швейцарской истории всегда вы-
давались чем-то негативным) — это генерал Вилле. Он
принципиально говорил только на хохдойтче, презирая
диалекты и тем самым подчеркивая свою близость с Гер-
манией. Все считают, что наши разногласия с Германи-
ей начались после Второй мировой войны, болезненная
тема, но она возникла из недоразумения. На самом деле
Швейцария отстранилась от Германии сразу после Пер-
вой мировой, не простив ей поражения. Уже тогда мы
начали осознавать свое национальное своеобразие. А за
присоединение к Евросоюзу я выступаю потому, что Ев-
ропа находится уже несколько десятилетий в состоянии
мира, и это великий дар, который необходимо сохранить.
Я различаю Европу, границы которой обширны и про-
стираются вплоть до России, и Евросоюз — политиче-
ское образование, границы которого строго определены
Швейцарские просветители, создатели теории вкуса.
165
и не должны размываться». Это был ответ на вопрос о
близких по духу швейцарских писателях...
На Золотурнских днях представлено также много
женской литературы. Катарина Фабер читает из рома-
на «Чуждые знаки», написанного из перспективы пре-
вратившихся в ангелов умерших детей, один из которых
русский, живший при Сталине архангел Михаил. Все они
пытаются защищать молодую девушку, посылая ей зача-
стую непонятные «чуждые» сигналы. Сюзанна Швагер в
романе «Тело и кровь» со сдержанным юмором и грустью
рассказывает от лица своего дедушки историю его жиз-
ни. Живущая в Канаде Верена Штефан, лауреат премии
Шиллера 2007 года, повествует об истории лесбийской
любви, безличная форма повествования которой пре-
вращает ее в общечеловеческую. Моника Марон, ветеран
Золотурнских дней, читает отрывок из романа, дляще-
гося 12 часов — ровно столько, сколько длится рейс из
Берлина в Мехико-сити, куда Йоханна уезжает от своего
мужа к сумасшедней русской подруге.
Сын русского химика Поль Низон взахлеб читает от-
рывки из своего журнала, в которых говорится о самом
процессе творчестве, и, как всегда, речь идет о жизни в
двух языках67 — немецком и французском, но также хох-
дойтче и диалекте, о любви к чувству любви, о телесной
работе писателя и книге как анатомии творческого про-
67 С 1977 г. Пауль Низон живет в Париже и пишет на двух
языках.
166
цесса. Но журнал Низона похож не столько на анатомию,
сколько на душевный стриптиз пожилого светского гос-
подина.
Йорг Штайгер — еще один представитель уходящего
поколения, пытающийся удержать мимолетное и зыбкое,
мгновенно забывающееся. «Нужно смотреть, как парит
орел, а не рассуждать об этом», — считает писатель, не
желая вступать в дискуссию.
Рядом с уходящим поколением в этот раз много де-
бютантов и уже известных молодых писателей. Ральф
Урвайдер представляет свой сборник «Все твои имена»,
состоящий из 26 стихотворений по числу букв в немец-
ком алфавите, каждое из которых посвящено женщине,
чье имя начинается на соответствующую букву, завер-
шая чтение самым пессимистичным из своих стихов:
«Снег исчез. Скоро наступит осень».
Но, конечно, неофициальный и самый интересный
центр встреч отнюдь не Ландхаус, а расположенный на-
против него «Крест», где почти невозможно дождаться
заказанного из-за обилия народа, но зато можно при-
сесть и пообщаться со всеми без исключения. «Пустая
болтовня», — хитро подмигивает журналист швейцар-
ского радио Феликс Шнайдер своему другу Адольфу
Мушгу, имея в виду беседу с бундесратом Лойнбергом.
«Однако он был очень обаятелен, и у него прекрасная
риторика», — отвечает вместо Мушга появившийся
в дверях никому не известный любитель литературы.
Постмодернист Мартин Дин, сторонящийся всякого об-
167
щения, саркастически ухмыляется, очевидно своим соб-
ственным мыслям. «Я слышала, Вы пишете диссертацию
о Петере Штамме, — итальянская германистка обраща-
ется к словацкому. — Очаровательный молодой человек,
прекрасный стиль, хорошая тема». Обычно пустующий
книжный магазин Л юти также пытается принять уча-
стие во всеобщем оживлении на свой манер. «Есть ли у
Вас антикварные книги швейцарских писателей времен
Второй Мировой Войны?» Консультант смущенно мор-
щит лоб: «Второй Мировой? Швейцарцы? Может быть,
Вы лучше пройдете в следующий зал? У нас сегодня спе-
циальная акция бесплатного массажа».
Три дня пролетают, как во сне. И вот уже закончи-
лась заключительная дискуссия, отшумели последние де-
баты, колокол церкви святого Урсена пробил четыре часа
пополудни.
И когда, наконец, суета стихла, гости давно разо-
шлись, а столы и стулья вокруг «Креста» были собраны,
появился Петер Биксель, уже много лет его завсегдатай,
пьяница и сочинитель смешных историй, прославивший-
ся одним единственным маленьким сборником рассказов
«Как госпожа Блюм хотела познакомится с молочником».
Это рассказы, написанные детским языком, с мудрой
улыбкой, о порой грустной, порой смешной швейцар-
ской повседневности. Это о нем кто-то однажды сказал:
«Мушг, как сумасшедший ежегодно публикует огромные
романы, но ему никогда не угнаться за маленьким сбор-
ником Бикселя». Не здороваясь, Биксель подсаживается
168
к последнему столику и начинает свою историю: «Когда я
был спичрайдером у нашего президента Вилли Ритчарда,
как-то мне пришлось писать ему речь, и я вставил туда
следующую цитату без указания автора: «Прекрасным
проводником в горах считается не тот, кто быстрее всех
идет вперед, а тот, кто дожидается, пока пройдет послед-
ний». После этой цитаты раздались аплодисменты. «Ви-
дишь, как всем понравилась твоя речь», — говорю я Вил-
ли. «Как всем понравилась ТВОЯ речь», — отвечает мне
Вилли. «Как всем понравилась речь Сталина, — лавирую
я, — ведь цитата из него». И совершенно неважно, что у
Сталина нет такой цитаты. Ведь это история Бикселя.
Но вот и эта беседа окончена, и последнее, что можно
увидеть, как по набережной Аары рука об руку медленно
идут Петер Биксель со своей неизменной детской улыб-
кой и Урс Йэгги, лицо которого остается сосредоточено-
строгим, а Ландхаус отбрасывает на них мягкую тень в
лучах заходящего солнца.
ВОЛШЕБНАЯ ГОРА
к
38* Щ
Мне давно уже хотелось поехать в Давос и посмот-
реть, где же все-таки происходило действие «Волшеб-
ной горы»68. Укачанная и немного утомленная долгой
поездкой, я вышла из электрички. Меня повсюду окру-
жали горы, и я растерялась, какую же из них выбрать.
День был солнечный, и все они одинаково ярко свети-
лись снежными верхушками. Туристы с рюкзаками и
лыжными палками быстро вышли из поезда и тут же
рассеялись в разных направлениях. Я в нерешительно-
сти направилась вперед. Дорога вела вверх. Передо мной
уверенно шла какая-то женщина. Я пошла за ней. Подъ-
ем был мягкий и почти незаметный, так что уже в самом
начале пути стало понятно, что это не та гора. Да и гора
ли это? Но возвращаться не хотелось. От земли потянуло
свежей травой и влагой. Впереди шумел водопад. Жен-
щина вдруг резко свернула. Добравшись до места, где
она исчезла, я увидела скрытую за деревьями маленькую
церквушку. На фасаде надпись: «Одна из немногих като-
лических церквей в кантоне Граубюнден, где на 3800 про-
«Волшебная гора» (1924) — роман Томаса Манна.
173
тестантов в XIX веке приходилось 100 католиков». Вре-
мени до обратного поезда осталось очень мало, и тратить
его на осмотр затерянной в горах деревенской церквуш-
ки не имеет никакого смысла, — подумала я и зашла во-
внутрь. В широкие деревянные окна потоками лились
лучи солнца и превращали и без того теплый деревянный
интерьер в сказочную, уютную избушку. Алтарь был за-
ставлен полевыми цветами. Фигурки Христа и Марии в
алтаре были грубой безыскусной работы, но именно это
и притягивало. Искусность и выписанность форм каза-
лись здесь неуместными. Это был как раз тот случай, ког-
да искусство не служило посредником, но могло только
препятствовать восприятию. На меня мягко опустилось
что-то давно забытое, из детства, какой-то затерявший-
ся на краю памяти запах, смешанный с невспомненным
сном. Ощущение сокровенности и детского абсолютного
доверия, перед которым беспомощны все мысли и чув-
ства. «Нужно идти искать гору, я приехала сюда только
за этим, и не могу просто так уехать», — подумала я. И
осталась на мессу. Несмотря на то что был июнь, перед
алтарем находилось нечто вроде рождественских яслей,
но вместо волхвов рядом с Марией и младенцем стояли
9 барашков и козлят. Иосифа также не было. Священ-
ник, выйдя к алтарю, прежде чем начать мессу, пересчи-
тал козлят. Все на месте. «Сегодня день святого Антония
Падуанского, покровителя всего утерянного. Так давайте
попросим его в своем сердце о том, что каждый из нас
потерял и что мечтает найти». Доверчиво-детское, едва
появившись, уже жило по своим законам. Я тихо плакала.
«Все народы да восхвалят Господа» — запел священник,
174
пытаясь дирижировать и распределить песнопение кано-
ном на 4 голоса. Он сам начинал каждый из них и, никем
не подхваченный, не допев, в отчаянии бросал и начи-
нал новый. Вместо проповеди он с упреком посмотрел
на общину и грустно выдержал паузу. Но к концу мессы
уже успел забыть свою обиду и опять с надеждой начал
многоголосное заключительное песнопение. Ему страш-
но хотелось, чтоб каждый пел свой единственный голос,
не сбиваясь, не оглядываясь на остальных, и все-таки в
гармонии с ними. Нот не было. Он ждал не заученной
песни, не безличной, безразличной гармонии звуков, но
той единственной неповторимой гармонии тех, кто был
в храме. Лица людей были напряжены и выражали недо-
умение. Какофония оборвалась сама собой. Священник
протянул руки, но не для благословения. «Франц, по-
чему ты оставил меня? Ведь я старался петь твой голос.
Мне казалось, это так просто. Сначала все время вверх,
а потом в конце вниз. Да проснитесь же Вы. Я ведь давал
Вам голоса. Это ведь так просто. Почему простое и есте-
ственное оказывается таким сложным?» Он забыл благо-
словить паству. Вместо этого он снова пересчитал козлят,
будто они могли куда-то убежать за это время, и в тиши-
не удалился. Казалось, этот рыцарь гармонии был из того
же материала, что и Мария с Христом в алтаре. Святой
Антоний Падуанский, помоги каждому из нас найти то,
что мы потеряли... Я вышла из церкви в жару и зелень
листьев. Мой поезд отходил через 15 минут. Смогла ли
я найти волшебную гору, спросили меня дома. Я, не за-
думываясь, ответила «да».
175
Наталия Бакши
В ПОИСКАХ ЧЕРНИЛЬНО-СИНЕЙ
ШВЕЙЦАРИИ
Издатель А. Кошелев
Зав. редакцией М. Тимофеева
Корректор А. Ставцев
Оригинал-макет подготовлен Л. Гоготовой
Художественное оформление переплета С. Жигалкина
Подписано в печать 25.09.2009. Формат 70x100 732.
Бумага офсетная № 1, печать офсетная. Гарнитура Minion.
Усл. печ. л. 6,45. Тираж 600. Заказ № 2565.
Издательство «Языки славянской культуры»
№ госрегистрации 1037739118449
Phone: 95-171-95 E-mail: Lrc.phouse@gmail.com
Site: http://www.lrc-press.ru, http://www.lrc-lib.ru
Отпечатано с готовых диапозитивов в ОАО ордена «Знак Почета
«Смоленская областная типография им. В. И. Смирнова».
214000, г. Смоленск, проспект им. Ю. Гагарина, 2.
Оптовая и розничная реализация — магазин «Гнозис».
Тел./факс: (499) 255-77-57, тел.: (499) 246-05-48,
e-mail: gnosis@pochta.ru
Костюшин Павел Юрьевич (с 10 до 18 ч.).
Адрес: Зубовский проезд, 2, стр. 1
(Метро «Парк Культуры»)
*» o>
талия Александровна Бакши —
филолог, доиент кафедры германской
филологии РГГУ (Москва), писатель
и переводчик.
Организует театральные фестивали
и читает лекиии по католической
догматике.
ESBN 978-5-9551-0358-^
>