орохов
В ГЁТЕ
«ФАУСТ»
Ореш
5ург~2001

Министерство образования Российской Федерации
ОРЕНБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
П. А. ГОРОХОВ
ТРАГЕДИЯ И. В. ГЕТЕ
«ФАУСТ»
(опыт философского комментария)
ОРЕНБУРГ - 2001

ББК 87.3 + 83
Г-67
УДК 130.3 + 82.09
Научный редактор:
д.ф.н., профессор Д.В.Пивоваров
Рецензенты:
д.ф.н., профессор А.В.Лукьянов
д.ф.н., профессор В.В.Кашин
д.ф.н., профессор А.М.Максимов
П.А. Горохов
Г-67 Трагедия И.В. Гёте «Фауст» (опыт философского комментария) -
Оренбург. ИПК ГОУ ОГУ, 2001. - 132 с.
ISBN 5-7410-0357-5
В монографии впервые в отечественной историко-философс-
кой литературе дается философский комментарий к трагедии «Фа-
уст», рассматриваемой автором как величайшее творение «продук-
тивного духа» поэта и мыслителя. Исследуется генезис замысла Гёте,
рассматриваются философско-культурные традиции, на которые
опирался Гёте при создании трагедии. Особое внимание уделено
влиянию «Фауста» на современность. Настоящая монография кон-
цептуально примыкает к книге «Философия И.В. Гёте».
ББК 87.3 + 83
0301020000
6Л9-01
ISBN 5-7410-0357-5
© П.А. Горохов 2001
© ИПК ГОУ ОГУ. 2001

Введение
«...если какая-нибудь поэма может быть названа философской, то этот преди-
кат приложим лишь к «Фаусту» Гёте».
Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг
О трагедии Иоганна Вольфганга Гёте (1749-1832) «Фауст» существует
богатейшая, фактически необозримая литература. «Фауст» справедливо при-
знается главным творением величайшего поэта и мыслителя. В научной и
популярной литературе трагедию уже давно именуют «философской». Это
стало настолько привычным, что мало кому из читателей шедевра приходит в
голову мысль, что литературы, посвященной именно философскому содер-
жанию «Фауста», фактически очень мало. В отечественной научной и попу-
лярной литературе как дореволюционного, так и советского времени, нет ни
одной специальной работы, представляющей собой историко-философский
комментарий к творению Гёте.
Напротив, в западной литературе ушедшего двадцатого столетия фило-
софская проблематика «Фауста» исследовалась чрезвычайно интенсивно и
продуктивно, ибо именно в XX веке проблематика эта стала особенно акту-
альной (1). В этом бессмертном творении открыли идеи, особенно созвучные
ядерному веку, веку войн, страшных диктаторских режимов, веку невидан-
ной высоты человеческого духа и столь же безмерной бездны его падения.
Настоящая монография призвана в определенной мере заполнить этот
пробел. Концептуально настоящее исследование примыкает к монографии
«Философия И. В. Гёте», посвященной изучению фигуры Гёте как мыслите-
ля. В вышеназванной работе автор уже касался основных проблем, затрону-
тых Гёте в «Фаусте». Настоящая монография представляет собой более под-
робный историко-философский комментарий к трагедии.
Считается, что назначение комментария состоит в том, чтобы помочь
читателю понять смысл сочинения. Но у каждого читателя, обратившегося к
трагедии Гёте, - свой «Фауст». Автору не хотелось бы уподобляться тем со-

чинителям историко-философских и литературных комментариев, которые
считают читателя комментируемого произведения заведомо интеллектуально
недееспособным. Существование комментария указывает лишь на возмож-
ность понять. Автор приглашает читателя к совместному поиску ответов на
вечные загадки великой трагедии.
Мировоззрение Гёте как мыслителя эволюционировало и развивалось в
том же временном потоке, что и немецкая классическая философия, для
представителей которой он, не считавший себя философом в узком, корпора-
тивном понимании этого слова, во многом выступал как генератор идей. Ми-
ровоззрение Гёте рассматривается, согласно концепции автора, сквозь приз-
му духовной деятельности мыслителя, фундаментом которой выступает по-
нятие «продуктивность». Выводы Гёте, касающиеся отношения духовной
деятельности к деятельности абсолютной, о котором спорили немецкие фи-
лософы переломной, столь похожей на наше время, эпохи конца XVÜI-XIX
вв., актуальны и важны для современной России, перед которой стоят столь
глобальные задачи, в том числе и задача постижения и обретения духовно-
сти. Сам Гёте, его продуктивное творчество и великое наследие - великолеп-
ный пример выхода из ситуации бездуховности. Говоря об этом, мы, разуме-
ется, в первую очередь имеем в виду трагедию «Фауст».
Гёте неоднократно раскрывал и в своих трудах и в частных беседах,
что он понимает под понятием «продуктивность». Он говорил, что существу-
ет продуктивность высшего порядка, озарение, приходящее к гению таинст-
венным образом. Тогда мысль творца становится образцом для последующих
поколений. Но реальнее всего для Гёте была продуктивность, в большей сте-
пени подвластная самому человеку, привязанная к земным, а не небесным
причинам и условиям. Он говорил Эккерману: «К этой сфере я причисляю
все относящееся к выполнению определенного плана, все промежуточные
звенья единой цепи мыслей, концы которой уже ясно видны во всем своем
великолепии, причисляю и все то, что уже является видимой плотью произ-
ведения искусства».
4

Проводя понятие «продуктивность» в жизнь практически на протяже-
нии всего своего жизненного пути, Гёте, разумеется, никогда не считал его
просто абстракцией, ибо понятие это проистекало из самых глубин его лич-
ности и богатейшего жизненного опыта. Он ценил продуктивность не только
творческую, но и «действенную», эффективную, вступающую в противоре-
чие с суетливостью, бесплодной и ни к чему не приводящей. Гёте понимал,
что человек порой добровольно отдает себя в иго той торопливости, которая
исходит, как известно, от дьявола. Мыслитель гениальным словообразовани-
ем назвал это иго «велоциферским», то есть соединил латинское слово
Velocitas (спешка, торопливость) и имя дьявола Люцифер.
Подлинная продуктивность - источник всех людских свершений, в том
числе и творческих. Гете подчеркивает, что стремление человеческого духа
не знает границ и обращено в бесконечность. Мыслитель понимал, что в ка-
ждой раскрываемой тайне лежит источник новых тайн, и что глубины мира
при всей своей постигаемости недостижимы, хотя и не сомневался в разре-
шимости всякой новой загадки - нужно лишь возвести, душу на» соответст-
вующую ступень развития.
Подлинно великие творения человеческого духа рождаются в бездон-
ной глубине душевной жизни человека. Наверное, лишь те творения получа-
ют право на бессмертие, глубина которых ощущается нами тем яснее, чем
чаще мы к ним обращаемся. При этом, правда, необходимо, чтобы каждому
такому обращению предшествовало новое продвижение вперед по пути ду-
шевного развития. Вдумаемся хотя бы в эти слова гения: «Я сам себе напо-
минаю человека, в юности имевшего много мелкой монеты, меди и серебра,
которую он в течение всей жизни обменивал на ту, что покрупнее, и под ко-
нец достояние его уже лежит перед ним в виде груды золота».
Думается, что разработанное Гете понятие продуктивности в некото-
ром отношении превосходит абстракции «чистого разума», развитые Кантом
и Фихте, ибо понятие это полнокровнее, реалистичнее и глубже. «Продук-
тивность» Гёте выходит за пределы лишь только морали и морального созна-

ния. Это понятие касается не только сферы идеологической, но относится и
ко всем важнейшим видам человеческой жизнедеятельности.
«Продуктивность» души помогает человеку в обнаружении объектив-
ного мира и природы. Человек, постигая тайны природы и законы мирозда-
ния, двигаясь от субъекта к объекту, познает и самого себя. Говоря словами
Фауста, «и сам себя тогда я созерцаю и вижу тайны духа моего». Перед чело-
веком открывается перспектива его собственной души. Эта перспектива вы-
падает из внешнего мира, она открывается лишь тому, кто не боится проник-
нуть в тайники своей души, постигая - по мере погружения в глубинные об-
ласти сознания - все более возвышенные тайны. Благодаря этому мир чувств
и представлений получает новое содержание. Он становится «символом»
вечного. Человек постепенно приходит к мысли, что его долг - углубить
связь между внешним миром и собственной душой. Он осознает, что зазву-
чавший в его душе голос призван разрешить все загадки внешнего мира.
«Лишь здесь достижимо, что вне достижения». Высшая данность жизни, раз-
деление на мужское и женское начало, становится, по Гёте, ключом к загадке
человека, его жажды познания.
Процесс познания и творчества превращается в жизненный процесс, в
процесс оплодотворения. Душа (anima) в своей глубине - женщина и, будучи
оплодотворена мировым духом, приносит плод - высшее жизненное содер-
жание. Женщина становится символом этой душевной глубины. Мы сможем
подняться к тайнам бытия, лишь дав увлечь себя «вечно женственному». Эти
мысли свои Гёте подтверждает как своим собственным жизненным путем,
так и судьбой своего Фауста. Поэт-мыслитель считает, что высшее бытие
начнется тогда, когда человек сможет пережить развитие мудрости как про-
цесс духовного оплодотворения.
Философии как науке в какой-то мере «не повезло», что одно из вели-
чайших творений человеческого духа было облечено в стихотворную форму.
При переводе этого гениального и вечно юного произведения на другие язы-
ки неизбежно в некоторых местах теряется специфический философский
б

подтекст. В этом плане для нас, русских, большой удачей является тот факт,
что два самых выдающихся перевода трагедии были сделаны именно в Рос-
сии. Это - констатация давно признанного во всем мире факта, что в России,
находящейся на пересечении Западных и Восточных духовных магистралей,
и могущей постичь как «сумрачный германский гений», так и восточную
мудрость, создаются самые лучшие переводы иноязычной классики. Недаром
Марина Цветаева, будучи сама отнюдь не бесталанной переводчицей, писала,
сравнивая балладу Гёте «Лесной царь» и ее перевод, осуществленный Васи-
лием Жуковским: «Вещи равновелики. И совершенно разны» (2).
Исследователи творчества Гете неоднократно указывали на универ-
сальность продуктивного духа поэта и мыслителя. Фактически все его творе-
ния, как в науке, так и в искусстве, суть постоянное трансцендирование за
пределы «немецкости». Широта и неординарность мировоззрения Гёте по-
зволяют говорить о том, что по своему менталитету он мало похож на типич-
ного немца, в характере которого наличествует определенная приземлен-
ность и ограниченность. В этом плане характер Гёте более похож на нацио-
нальный характер русских, ибо широта души, всесторонность развития и по-
стоянная «открытость» миру свойственна в большей мере народу, занимаю-
щему шестую часть земного шара, нежели европейцам, ютящимся на своих
государствах-делянках. Гёте любил свою Родину, но никогда не возвеличи-
вал немецкий национальный характер, видя в нем много отрицательных черт.
Скажем, однажды он отпустил по поводу немцев следующую шпильку:
Нацией стать - понапрасну надеетесь, глупые немцы,
Начат вы не с того - станьте сначала людьми (3).
Все это не могло не найти отражения и в «Фаусте».
В России творение Гёте переводили и такие мастера, как Афанасий Фет
и Валерий Брюсов. Несколько отрывков из первой части перевел и Констан-
тин Бальмонт. И все же время показало, что первенство принадлежит, как мы
уже сказали, двум переводам. Первый перевод трагедии осуществлен уче-
ным-зоологом, блестяще эрудированным человеком, исследователем творче-
7

ства Гёте, поэтом Николаем Холодковским (перевод впервые издан Н. Гер-
белем в 1878г.), а второй - великим русским стихотворцем Борисом Пастер-
наком (1953 г.). Причем перевод Холодковского точен с точки зрения «бук-
вы» оригинала, а Пастернак выразил сам дух гётевского творения.
Именно Холодковский в своих интереснейших комментариях к траге-
дии передает слова одного своего знакомого, который однажды замечательно
высказался в том плане, что «если на других планетах живут разумные суще-
ства... и если эти существа захотели бы ознакомиться в общих чертах с сущ-
ностью человеческого духа и человечества, с теми вопросами, которые его
мучают и волнуют, то нельзя было бы посоветовать им ничего лучшего, как
внимательно прочесть и продумать гётевского «Фауста» (4). Эти слова мож-
но было бы взять эпиграфом ко всем работам о великом творении Гете, уже
написанным и тем, которые еще возникнут в будущем.
Искусство либо изменяет нас, углубляя нашу сущность, оставляя
внешне неизменными, либо - искусством не является. Порой мы настолько
верим художнику, что считаем вымышленный им мир более реальным, чем
тот, в котором мы живем. Вглядываясь в мир поэта, открывая в нем все но-
вые и новые грани, мы одновременно заново постигаем себя, человеческое
бытие в целом и свою к нему принадлежность.
Признак всякого подлинного искусства - неисчерпаемость. Искусство
ведет нас в глубину нас самих, как представителей рода человеческого, нико-
гда не познаваемого до конца. Поэтому все великие художественные творе-
ния бессмертны. Они адресованы всем людям, когда бы и где бы они ни жи-
ли. Время, выпавшее из вечности, превращается в небытие. Искусство, обо-
значившее свое время как причастное всем временам, наполняясь вечным
смыслом, приобретает и неувядаеАмую вечную современность. Приобщаясь к
великим произведениям искусства, мы действительно приобщаемся к вечно-
сти, одновременно чувствуя себя живущими в определенное время и в опре-
деленном пространстве. Но даже самые гениальные произведения искусства
одновременно и всеобъемлющи, и частичны. Можно сказать, что в них - весь
8

опыт мировой истории, увиденный только с одной точки зрения, потому и
неповторимый, потому и веяный, хотя, он и приурочен лишь, к единственному
историческому моменту. В этом состоит как общезначимость, одновременно
разгадываемая, но так и остающаяся неразгаданной тайна, так и постигаемая
непостижимость всякого гениального художественного произведения,
«Фауст», это грандиозное творение гетевского духа, при всей внешней
легкости восприятия, воздушности языка и стиля, тем не менее, необычайно
сложен для анализа. Как и всякое великое произведение, творение Гёте неод-
нозначно, глубоко символично, порой оно даже пугает той массой собранно-
го поэтом всевозможного философского, научного и художественного мате-
риала. Как писал Н. Холодковский, «Фауст» - это море, необозримое и вечно
прекрасное, изменчивое и разнообразное, то бурное, грозно взбегающее на
берега, то величественно-тихое и спокойное, отражающее в себе небо с его
горячим солнцем, с его бесчисленными звездными мирами, полное жизни и
неги, полное тайн и неисчерпаемых богатств...» (5).
Да и сам главный герой трагедии неисчерпаем. Понять его до конца
невозможно, он загадочен так же, как сама природа, тайны которой он тщит-
ся раскрыть. И, как сама природа, Фауст неожидан и непредсказуем. Герой
движется, влекомый желанием разгадать загадки мира внешнего и. внутрен-
него.
Л. Н. Коган совершенно справедливо отмечает, что «решить все загад-
ки «Фауста» принципиально невозможно, потому что любой человек, а осо-
бенно такой противоречивый, как Фауст, - загадка, тайна, расшифровать ко-
торую до конца невозможно. Новые исследователи, новые поколения несо-
мненно откроют какие-то неизвестные сегодня пласты трагедии» (6).
Нам представляется, что «Фауст», принадлежащий к числу «вечных
спутников» мыслящего человечества, становится особо востребованным на
переломных этапах развития культуры и цивилизации. Современная Россия
переживает ныне глубокий всеобъемлющий кризис, могущий привести к ее
окончательной гибели. Все позитивное, даже идея государства, подвергается
9

ныне ожесточенным нападкам. Многие страницы «Фауста» поражают свои-
ми воистину пророческими картинами. Скажем, вот эта, из второй части тра-
гедии, являющая собой настоящую зарисовку с натуры того положения, в ко-
тором оказалась наша несчастная Родина:
...Больное царство мечется в бреду
И порождает за бедой беду.
Лишь выглянь из дворцового окна,
Тяжелым сном представится страна.
Все, что ты сможешь в ней окинуть оком,
Находится в падении гпубоком,
Предавшись беззаконьям и порокам.
Тот скот угнал, тот спит с чужой женой,
Из церкви утварь тащат святотатцы,
Преступники возмездья не боятся
И даже хвастают своей виной (7).
Каждая эпоха находит в «Фаусте» что-то свое, интимно-близкое и за-
душевное. Наше время - не исключение. А. А. Аникст отмечал: «Творческая
мысль гениального писателя вбирает духовные стремления, надежды и раз-
очарования, порывы и свершения ряда поколений, и не только тех, которые
были, но и тех, которые грядут» (8).
Хосе Ортега-и-Гассет писал по поводу Гёте: «Есть только один способ
спасти классика: самым решительным образом используя его для нашего
собственного спасения, иными словами, не обращая внимания на то, что он -
классик, привлечь его к нам, осовременить, напоить кровью наших вен, на-
сыщенной нашими страстями и проблемами» (9). Но чрезмерным «осовреме-
ниванием» мыслителя тоже не следует, на наш взгляд, увлекаться чрезмерно.
Нам представляется, что в любом историко-философском исследовании ав-
тору необходимо пройти между Сциллой сугубо антикварного увлечения
прошлым и Харибдой чрезмерной модернизации взглядов того или иного
10

мыслителя, заключающейся во многом в навешивании ярлыков и расхожих
штампов современности на прошлое.
Можно сказать, что суть гениальности в неисчерпаемости разгадок.
Разгадывая гениев, человечество, в сущности, каждый раз разгадывает себя.
Ведь Гёте волновали те же вечные, общечеловеческие, философские вопро-
сы, ответы на которые человечество искало, ищет и будет искать: в чем
смысл человеческого существования и самой философии? И можно ли пове-
левать этим творчеством духа?
Сегодня в России пришло время для нового развития, и Гёте призывает
нас трудиться во благо живого и непрерывного научного исследования. В
наши дни, когда все позитивное, даже, например, идея государства, подвер-
гается ожесточенным нападкам, необходимо восстановить позитивное в его
правах. Именно дух Гете, как мы полагаем, способствует тому, чтобы недос-
тойные и поверхностные воззрения уступили место более глубоким. Как пи-
сал О. Шпенглер, «мы читаем «Отелло» и «Фауста»... для того, чтобы дух
этих произведений в полной чистоте действовал на нас» (10).
ВВ. Вересаев советовал: «Через каждые пять лет перечитывай «Фау-
ста» Гёте. Если ты каждый раз не будешь поражен, сколько тебе открывается
нового, и не будешь недоумевать, как же раньше ты этого не замечал, - то ты
остановился в своем развитии» (11).
В «Фаусте» описывается судьба не только главного героя, не только
его становление как конкретной личности. В трагедии можно увидеть то, как
Гёте представлял себе развитие человечества. Фауст часто хочет больше то-
го, о чем он имеет точное представление. И это тоже «человеческое, слишком
человеческое». Фауст порой кажется воплощением того общества потребле-
ния, которое вожделеет всего и, причем - сразу. Думается, Гёте согласился
бы со словами Г. К. Честертона, сказанные им в его труде о Чосере: «Если до
определенного времени жизнь рассматривалась как танец, то впоследствии ее
стали понимать как гонку» (12). Но если во время танца человек балансирует,
п

то в гонке он зачастую теряет баланс... Думается, Гёте предвидел современ-
ное состояние человечества, «потерявшего баланс».
И те инструменты, с помощью которых Люцифер, он же Мефисто, по-
такает нетерпеливости Фауста, хотя на рубеже столетий порой и называются
по-другому, но означают одно и то же: быстрая шпага, быстрая любовь,
плащ-самолет, быстрые деньги и, наконец, быстрое убийство (Филемона и
Бавкиды). Отметим, что «Фауст» можно рассматривать и как некий механизм
предупреждения, который с поистине сейсмографической чуткостью демон-
стрирует роду людскому, что корабль человечества, начиная с эпохи Фран-
цузской революции и молниеносных побед Наполеона, не только не освобо-
дился от старого балласта, но и, хотя и целиком переоборудованный и до зу-
бов вооруженный, корабль этот постепенно превратился в тот пароход, кото-
рый в XX веке был назван «Титаником». Гете видел призраков отнюдь не
только из прошлого, но и из будущего, которое стремительно надвигалось на
человечество.
Идеи и мысли Гете, выраженные им в «Фаусте», во многом не совпада-
ли с локальностью своего времени. Эти идеи обрели реальный смысл лишь в
наши дни, когда отрицательные последствия научно-технического прогресса
поставили человечество на грань катастрофы: природные ресурсы близки к
истощению, искусственно порождаемые потребности достигли степени пре-
сыщения, над людьми завис призрак атомной гибели. Как тут не вспомнить о
Гёте, не обратиться вновь к его величайшему творению?!
«Фауст» останется актуальным и современным до тех пор, пока чело-
век существует как мыслящее существо. Даже в наше, на первый взгляд, без-
духовное время люди читают эту трагедию. Ф. М. Достоевский размышлял:
«И неужели вы думаете, что... Фауст и проч., и проч., были бесполезны на-
шему русскому обществу в его развитии и не будут полезны еще? Ведь не за
облака же *мы с ними пришли, а дошли до современных вопросов, и кто зна-
ет, может быть, они тому много поспособствовали» (13).
12

Андрей Белый в начале XX века говорил, что «здание к Гетеву миру
мысли слагается ныне лишь» (14). Данное строение не сложено до сих пор. И
вряд ли человечеству удастся это осуществить в самое ближайшее время. Но
собирать кирпичики для будущего возведения этого грандиозного здания не
заказано никому. Думается, что обращение к трагедии «Фауст», попытка
взглянуть на это творение с историко-философской точки зрения будет не-
бесполезным для строительства «здания к Гётеву миру мысли».
И если настоящая работа сможет в чем-то помочь современному отече-
ственному читателю, заинтересованному в изучении загадок «Фауста», автор
будет считать задачу этой книги выполненной.
Русские переводы «Фауста», выполненные Н. Холодковским и Б. Пас-
тернаком, цитируются соответственно по следующим изданиям: Гёте И. В.
Избранное. М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2001; Гёте И. В. Собрание сочинений
в 10 т. Т. 2. М: Худ. лит., 1976.
При написании настоящего исследования были использованы следую-
щие основные издания сочинений Гёте на языке оригинала: 1) Goethes Werke:
herausgegeben im Auftrage des Grossherzogin Sophie von Sachsen, в 143 томах,
включающее научные труды, дневники и письма (1887-1919, репринтно пе-
реизданное в 1975); оно начало выходить в Веймаре первоначально под па-
тронажем Великой герцогини Софии, поэтому с тех пор его принято назы-
вать Weimarer Ausgabe или Sophienausgabe; нумерация томов в данном
издании идет по тематическим разделам: раздел I - произведения в стихах и
прозе; раздел II - естественнонаучные труды; раздел Ш - дневники; раздел
IV - письма. В тексте принято сокращение: Goethes Werke. WA. с указанием
раздела (Abt.), тома (Bd.) и страницы (S.); 2) Goethe. Berliner Ausgabe, издан-
ное Германской Академией Наук в Берлине (в тексте ВА). Особенностью
этого издания являются тщательно разработанные исторические коммента-
13

рии; 3) Goethe. Urfaust; Faust И1. Berlin-Weimar. Aufbau-Verlag, 1973. Другие
издания приведены в списке библиографии.
Прозаические переводы из «Фауста» и других произведений Гёте, за
исключением специально оговоренных, принадлежат автору данной книги.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. См, напр.: Hermann G. Fiedler. Textual Studies of Goethe's Faust London, 1946, reprinted
1977; Ronald D.Miller. The Meaning of Goethe's Faust. Cambridge, 1939; Dennis J. Enright.
Commentary on Goethe's Faust. London, 1949, reprinted 1977; Barker Fairley. Goethe's Faust:
Six Essays. London, 1953, reprinted 1965; Alexander Gillies. Goethe's Faust London, 1957;
Eliza M. Butler. The Fortunes of Faust. New York, 1952, reprinted 1979; Endo С. Mason.
Goethe's Faust: Its Genesis and Purport. London, 1967; Peter Salm. The Poem as Plant: A
Biological View of Goethe's Faust New York, 197'1; Harry G. Halle. Invitation to Goethe's
Faust. London, 1978; Harold Jantz. The Mothers in Faust: The Myth of Time and Creativity N-
Y,1969 and The Form of Faust: The Work of Art and Its Intrinsic Structures. N-Y, 1978); Allan
P. Cottrell Goethe's Faust. London, 1976 and Goethe's View of Evil and the Search for a New
Image of Man in Our Time. London, 1982.
2. Цветаева M. Два «Лесных царя» // Просто сердце. Стихи зарубежных поэтов в переводе
Марины Цветаевой. М.. 1967. С. 89.
3. Гёте И. В. Собрание сочинений в 10 т. Т. 1. М., 1975. С. 241.
4. Холодковский Н. А. Комментарии к Фаусту. Петроград: Издание А. Ф. Девриена, 1914.
С. 1.
5. Там же. С. 2.
6. Коган Л. Н. Вечность. Екатеринбург, 1994. С. 122-123.
7. Гете И. В. Фауст. Перевод Б. Пастернака. // Собрание сочинений в 10 т. Т. 2. М., 1976.
С. 188
8. Аникст А. А. Художественный универсализм Гёте // Гётевские чтения. 1984. М., 1986.
С. 7.
9. Хосе Оретега-и-Гассет. В поисках Гёте// Его же. Восстание масс. М., 2001. С. 454-455.
10. Шпенглер О. Закат Европы. М., 2000. С. 323.
11. Вересаев В. В. Записи для себя // Вересаев В. В. Собрание сочинений в пяти томах.
Том 5. М., 1961. С. 493.
12. Chesterton G. К. Chaucer. N.Y., 1932. pgs. 158-159.
14

13. Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30-ти т. Л., 1978. Т. 18. С. 101
14. Белый А. Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности. М., 1917. С. 41.

I. Замысел Гете и оценки его философами
Каждая строчка «Фауста» поражает своей емкостью, неземной красо-
той и в то же время простотой, уместностью, яркой афористичностью. Гете
работал над ним на протяжении шести десятилетий. Какие бы творческие
планы ни увлекали Гёте, как бы ни был занят он государственными делами
или увлечен очередной пассией, он неизменно возвращался к работе над
«Фаустом». Можно сказать, что главный герой трагедии прожил человече-
скую жизнь. И в то же время «Фауст», как труд всей жизни Гёте, в наиболь-
шей степени отображает личность поэта в ее главных моментах и в ее эволю-
ции. Поэт и мыслитель не только проецировал свое «я» на колоссальный сю-
жет, но и познавал через него самого себя. "Ungeheuer" - это слово, которым
Гёте охарактеризовал сюжет и материал своего творения, можно перевести
на русский язык как «колоссальный», «чудовищный», «нечеловеческий».
Не следует также забывать и о том, что за годы, на протяжении кото-
рых создавался «Фауст», Европа фактически перешла от феодального к бур-
жуазно-капиталистическому строю. В этой бурной обстановке создание ше-
девра проходило сложно: у автора возникали сильные сомнения, колебания,
процесс работы останавливался, прерываясь порой на десятилетия, но ото-
рвать от работы над «Фаустом» Гёте не могло ничто. Сам он писал, что
«привязан к этому виденью» (gebunden an dies Gesicht) (1).
H. Вильмонт прекрасно пишет об эволюции замысла поэта: «Гёте на-
чал работать над «Фаустом» с дерзновением гения. Сама тема «Фауста» -
драма об истории человечества, о цели человеческой истории - была ему во
всем ее объеме еще неясна, и все же он брался за нее... Как жители песчаной
кремнистой страны умно и ревностно направляют в свои водоемы каждый
просочившийся ручеек, всю скудную подпочвенную влагу, так Гёте на про-
тяжении долгого жизненного пути с неослабным упорством собирал в своего
16

«Фауста» - каждый пророческий намек истории, весь подпочвенный истори-
ческий смысл эпохи» (2).
Само имя Фауста уже давно стало нарицательным. Фаустовский чело-
век, фаустовская техника, фаустовская душа, фаустовская культура... Мы
часто употребляем эти словосочетания, не задумываясь над тем смыслом, ко-
торый в них заключен. Недаром Шпенглер писал, что «Фауст - это портрет
целой культуры». Само выражение das Faustische - фаустовское, фаустовские
черты - трактовалось по-разному, иногда трудно разобраться в том, какой
смысл вкладывал в это понятие тот или иной критик. Р. Фриденталь в моно-
графии «Гете, его жизнь и время» справедливо отмечает: «Фауст имеет тот
смысл, который вкладывает в него исследователь» (3).
Образом Фауста поэт «заболел» еще в конце 60-х годов XVIII века.
Именно тогда в его ранней драме «Die Mitschuldigen» («Совиновники») появ-
ляется в первый раз имя Фауста, Это раннее творение относится к 1768-1769
гг., то есть, в то время поэту было всего двадцать лет. В марте 1832 года, за
несколько дней до своей смерти, Гёте писал в письме к Вильгельму Гум-
больдту: «Уже тому более 60 лет, как в юношеские годы концепция «Фауста»
явственно открылась мне, хуже обстояло дело с композицией» (4).
Образ Фауста, как и представление о человеческой личности в целом,
складывался у Гёте постепенно. Но философский взгляд на жизнь человека
как «саморазвитие энтелехической монады» присутствовал уже в первона-
чальных набросках. Содержательное оформление этих представлений проис-
ходило под влиянием жизненного опыта поэта, событий его бурной эпохи.
Обычно в «Фаусте» видят замкнутый цикл единичного существования, либо
рассматривают его как обобщенный образ человечества, так что произведе-
ние в целом видится как бы комментарием к мировой истории. Недаром сам
Гете говорил о своей «чудовищной мысли» представить «в драматической
форме всю жизнь человечества» (5).
Г. Курсанов пишет по этому поводу. «Фауст» Гете - одно из величай-
ших творений мировой философской мысли, наполненное непреходящим
17

идейным содержанием целой исторической эпохи. Более того, в непрекра-
щающемся конфликте Фауста с его окружением, в его неутомимых поисках и
в упорной борьбе за истину, за счастье человека, за смысл человеческой жиз-
ни Гёте, великий поэт и философ, увидел исторический путь всего человече-
ства, которое вышло из тьмы прошлых веков на дорогу свободной и много-
гранной творческой деятельности. Этот путь человечества сложен и проти-
воречив, тысячи препятствий и враждебных сил противодействуют человеку
в его стремлении достичь великой цели» (6).
Однако ритм индивидуального существования в своих принципиаль-
ных чертах совпадает с ритмом развития не всего человечества, не всей чело-
веческой истории, но, прежде всегог конкретного поколения и конкретной
исторической эпохи. Известно высказывание самого Гёте: «...почти вся пер-
вая часть субъективна. Она написана человеком, более подвластным своим
страстям, более скованным ими, и этот полумрак, надо думать, как раз и
пришелся людям по сердцу. Тогда как во второй части субъективное почти
полностью отсутствует, здесь открывается мир, более высокий, более об-
ширный, светлый и бесстрастный, и тот, кто мало что испытал и мало пере-
жил, не сумеет в нем разобраться» (7). Эти слова о «субъективности» первой
части «Фауста» и «объективности» второй, как и общий план трагедии, по
существу, утверждает следующее представление о развитии личности: от са-
моутверждения через кризис индивидуалистического сознания к деятельному
познанию и к творчеству ради общего блага.
«Фауст» Гёте как отражение представления о личностной эволюции
был связан с диалектикой индивидуального и исторического бытия. Извест-
ная завершенность, свойственная осуществившемуся природному ритму ин-
видуального бытия, как и завершенность исторической эпохи относительна.
Каждый человек и каждая эпоха должны повторить этот ритм, диалектически
снимая предшествующий опыт. Представление о «спиралевидном» развитии
природы и общества было присуще Гёте как диалектику.
18

Сам Гёте в беседе с Генрихом Луденом в Йене сказал об «идее» своего
шедевра следующее: «Есть в «Фаусте» высший интерес - это идея, которая
воодушевляла поэта, идея, которая все отдельное в поэме связывает в целое,
будучи законом для всего отдельного, которая всему отдель-ному придает его
значение». И далее продолжил: «Поэту не следует быть своим собственным
юлкователем, не должен же он заботиться о переложении своего создания на
язык обыденной прозы; тогда он перестанет быть поэтом. Поэт свое творение
приносит в мир, а уж исследовать, что он хотел сказать своим творением, -
это занятие для читателя, эстетика, критика» (8).
«Что хотел сказать поэт» - это его интерес; «интерес» произведения -
га ткань повествования, которую автор расстилает перед читателем, в созна-
нии которого отражается эта живая ткань «творения». Читатель, конечно,
может сосредоточить свое внимание на второстепенных мелочах, так и не
поняв, что «воодушевляло» поэта и «чего он хотел». Если же произойдет об-
ратное, и «идея» автора откроется ему, то тогда живая ткань произведения
станет общим интересом, их общей собственностью, общим делом. И это -
интерес высшего порядка, он заслуживает названия «идея», но отнюдь не
кантовско-шиллеровском духе. Сам же процесс извлечения «результатов»,
некой «идеи» из живой ткани произведения был глубоко чужд Гёте. Лишь до
поры до времени кантовский язык Шиллера мог оказывать определенное
влияние на развитие гёхевской эстетики.
Отметим к слову, что сами понятия «идея» и «материал» Гёте употреб-
ляет в разных значениях. «Материал» для него - это и сюжет, и содержание,
и все произведение в целом. «Идея» - это и замысел всего произведения, и
мыслительный набросок какой-либо отдельной сцены, и «идея» в кантовско-
шиллеровском смысле... Но ведь понятия эти не были нужны Гёте в каком-
либо своем частном, отдельном значении. То значение, которое подходило
бы мыслителю, требовало разработки специального языка, и язык этот будет
разработан его продуктивным духом в значительной степени с помощью ес-
тественнонаучных изысканий, на основе живой, органической формы как
19

morphe. Ко всему этому Гете придет постепенно, постоянно возвращаясь к
работе над трагедией.
Поэт вспоминал в разговоре с Эккерманом: «Фауст» возник одновре-
менно с «Вертером». В 1775 году я привез его с собой в Веймар. Поначалу я
его писал на листках почтовой бумаги и ничего не правил, ибо остерегался
написать хоть одну непродуманную строчку, которая нуждалась бы в ис-
правлении» (9). Когда в июле 1831 года Гёте закончил вторую часть траге-
дии, он сказал: «Дальнейшую мою жизнь... я отныне рассматриваю как по-
дарок, и теперь, собственно, безразлично, буду ли я что-нибудь делать и что
именно» (10). И в этих словах - истинная оценка «Фауста». Становится по-
нятным, чем был этот труд для Гёте, и как он к нему относился. Понять
„Фауста" - значит понять самого его творца.
А. В. Михайлов отмечает: «Задуманный в юности «Фауст» оказывается
сильнее и весомее самой личности поэта в ее органическом развитии, «Фа-
уст» напоминает о себе, заставляет возвращаться к себе, напоминает о необ-
ходимости своего собственного продолжения и развития» (11).
Сам Гёте неоднократно давал своему творению и его главным героям
разнообразные оценки. Одному англичанину, приступившему к изучению его
трагедии, он советовал: «...Я не советовал бы вам уже теперь браться за
«Фауста». Это вещь сумасшедшая, она выходит х рамки обычного воспри-
ятия... Фауст такая необыкновенная личность, чтг лишь немногие могут про-
никнуться его чувствами. Да и Мефистофеля не так-то просто раскусить, он
насквозь проникнут иронией и в общем-то является живым воплощением оп-
ределенного миропознания» (12).
Когда, после небольшого перерыва, в 1797 году Гёте снова начал рабо-
ту над «Фаустом» и сообщил об этом Шиллеру, советуясь с ним, последний
ответил на это так: «Ваше решение приступить к «Фаусту» в самом деле
большая неожиданность для меня... Но я навсегда дал зарок не мерить Вас
по правилам обычной логики и, таким образом, заранее убежден, что Ваш
гений превосходно справится с этой задачей.
20

... Фауст (я имею в виду произведение), при всех его поэтических осо-
бенностях, не может вполне отвести от себя требования в символической
значительности, что соответствует, по-видимому, вашей собственной идее.
При этом мы не теряем из виду двойственности человеческой природы и не-
удачного стремления соединить в человеке божественное и физическое, и так
как фабула переходит и должна перейти в нечто ослепительно яркое и бес-
форменное, то не хочется останавливаться на самом предмете, надо перейти
от него к идеям. Словом, требования, которые можно предъявить к «Фаусту»,
являются одновременно философскими и поэтическими требованиями и как
бы Вы ни изворачивались, все равно природа предмета возложит на Вас за-
дачу философски обработать его, и воображение должно будет приспосо-
биться к служению разуму» (13).
Таково было отношение к сюжету не только Шиллера, но и самого Гё-
те, который в 1827 году так высказался о Фаусте: «Характер Фауста, на той
ступени, на которую подняло его из грубой народной сказки современное
мировоззрение, - это характер человека, который нетерпеливо бьется в рам-
ках земного бытия и считает высшее знание, земные блага и наслаждения
недостаточными для удовлетворения своих стремлений человека, который^
мечась из стороны в сторону, нигде не может найти желанного счастья»...
Завершая «Фауста», Гёте понимал, что его творение вызовет самые
различные толкования. Но он не считал необходимым вступать в полемику с
критиками и читателями, предоставляя им самим разбираться в правильности
той иной трактовки образов и сюжета. Он писал ученому Карлу Эрнсту Шу-
берту, издавшему книгу «К оценке «Фауста» и «Лекции о Фаусте»: «Мой
«Фауст» завершен. Когда он появится, Вы сможете сами судить, насколько
Вы приблизились к моему замыслу и его воплощению или насколько Вы от
него удалились» (письмо от 14. II. 1832 г.) (14).
Уже опубликованный в 1790 году «Фрагмент» из «Фауста», заканчи-
вавшийся сценой в Соборе, где злой дух пугает Маргариту неизбежной карой
за ее грехи, вызвал оживленные и неоднозначные отклики. Критики в основ-
21

ном ставили Гёте в укор именно незавершенность его произведения, не по-
нимая, что фрагмент на то и фрагмент. Публикуя его, Гёте хотел просто по-
знакомить читающую публику с тем, что было глубоко близко ему как поэту
и человеку.
Но некоторые современники постигли всю глубину философских идей
«Фауста» уже по «Фрагменту». Романтики братья Шлегели считали, что по-
сле своего завершения творение Гёте станет подлинным отражением жизни
человечества, его прошлого, настоящего и будущего. Более того, в «Фаусте»
они видели «воплощение человечества».
Когда «Фрагмент» увидел свет, Гегелю было двадцать лет. Он с жадно-
стью прочел его. Мы уже упоминали, что Гегель признавался в том огромном
влиянии, которое оказал на него своим творчеством, а особенно «Фаустом»,
Гёте. Начав работу над созданием собственной философской системы, Гегель
использовал некоторые идеи Гёте, высказанные дм уже в этом «Фрагменте».
В «Феноменологии духа», своем первом значительном теоретическом труде,
вышедшем в 1807 году, Гегель, хотя и не упоминал творения Гёте, однако
выделял из него волновавшую его проблему соотношения сознания и дейст-
вительности, проблему перехода от мышления к действию.
Для Гегеля фигура Фауста воплощает самосознание, которое еще не
соприкасается с действительностью, но .стремится к ней. «Самосознание», то
есть Фауст, «оставляет позади .себя закон нравов и наличного бытия, знания,
полученные от наблюдения, и теорию, как серую, тотчас же исчезающую
тень... Итак, оно погружается в -нгачит» л осуществляет чистую 1шдивидуаль-
ность, в которой оно выступает» (15). Судьбу Фауста Гегель понимал как во-
площение одной из стадий духовного развития человека. Разрабатывая свое
собственное понимание проблемы, Гегель, вероятнее всего, постоянно мыс-
ленно обращался к образу Фауста.
Можно не побояться высказать здесь одно суждение, которое, как нам
думается, является весьма актуальным для осмысления дальнейших судеб
развития философствования как способа индивидуальной работы. Дело в
22

том, что л в V веке до н. э. (Древняя Греция), и в конце XVIII - начале XIX
вв. (Германия) поэты и философы шли вместе. Философская мысль была
одухотворена поэтическим гением, она бурно реагировала на те культурные
универсалии, которые высвечивались поэтическим мировидением. Сегодня, в
эпоху техники, эта связь оказалась утраченной. Ведь техника сама стала Аб-
солютом, холодно смотрящим в будущее.
Не оставил без внимания «Фрагмент» и Фридрих Шеллинг, оставив-
ший, пожалуй, наиболее интересные оценки этого незавершенного творения
Гете. Оно заинтересовало философа прежде всего с эстетической точки зре-
ния. Шеллинг уже в конце 90-х годов восемнадцатого века в своих лекциях
утверждал; что поэзия должна создавать делостное ощущение мира. JB этом
явственно прослеживается влияние Гёте и как художника, и как теоретика
искусства.
В своей «Философии искусства» Шеллинг писал о том, что в каждую
историческую эпоху появляются индивидуальности, обладающие потрясаю-
щей способностью концентрировать в своем духе время, в .которое они жи-
вут, и всю Вселенную целиком. Истинному поэту оказывается под силу под-
чинять себе не только реальную жизнь, но и духовно облагораживать ее, сде-
лать лучше и чище, ставить перед современниками и потомками не только
какие-либо узкие цели, но и сверхзадачи. Шеллинг говорил: «Универсаль-
ность - необходимое требование, предъявляемое ко всякой поэзии, - доступ-
на в новое время лишь тому, кто из самого своего ограничения может создать
себе мифологию, замкнутый круг поэзии» (16).
Шеллинг считает, что такими поэтами, сумевшими создать собствен-
ную мифологию, породившую восторженных почитателей и подражателей,
были Данте, Шекспир, Сервантес и в настоящее время Гёте. Образы, создан-
ные ими, - это «вечные мифы». Оценивая «Фрагмент» из «Фауста»., Шеллинг
утверждает следующее: «Насколько можно судить о гетевском «Фаусте» по
тому фрагменту, который мы имеем, это произведение есть не что иное, как
сокровеннейшая, чистейшая сущность (die Essenz) нашего века: материал и
23

форма созданы из того, что в себе заключала вся эта эпоха, со всем тем, что
она вынашивала или еще вынашивает. Поэтому «Фауста» и можно назвать
подлинно мифологическим произведением» (17). Исходный пункт «Фраг-
мента» Шеллинг определяет так: «Точкой отправления является неудовле-
творенная жажда познания внутренней сущности зещей» (18).
Шеллинг считал, что Фауст одержим стремлением «утолить ненасыт-
ную алчность мечтательностью без разумной дели и меры». Таким вырисо-
вывается один путь. «Второй выход неудовлетворенному стремлению духа -
броситься в мир, познать земную скорбь и испытать земное счастье». Но
стремление Фауста к бесконечному не может быть удовлетворено, ибо «ко-
нечному навеки невозможно стать сопричастным бесконечному». Выбирая
путь, ведущий нас к реальной жизни, Фауст обречен «встретиться с высшим
трагизмом», как пророчески пишет Шеллинг, еще не зная той участи, кото-
рую уготовил своему герою Гёте.
Шеллинг проявил подлинную философскую интуицию, продемонстри-
ровав богатое воображение и способность предвидения. Впрочем, Шеллинг
мог беседовать с Гёте и услышать от него о той судьбе, которую он планиро-
вал уготовить Фаусту и Гретхен. Ведь в 1798 году Шеллинг по инициативе
Гёте был приглашен в университет йены читать лекции, поэтому с Гёте он
общался довольно интенсивно.
И все же оценки Шеллинга поражают своей ясностью и прозорливо-
стью. Он пишет, что «бодрость целого уже в первом его наброске, правди-
вость неудавшейся попытки, подлинность жажды высшей жизни - все это за-
ставляет ожидать, что борьба разрешится в более высокой инстанции и «Фа-
уст» будет завершен, перенесенный в более высокие сферы».
Шеллинг первым высказал ту мысль, что Фауст олицетворяет собой
«немецкий характер». С тех пор эта мысль повторяется фактически во всех
трудах, посвященных творению Гёте, хотя нужно еще раз подчеркнуть, что у
самого Гёте национализма не было и в помине.
24

Бесподобно по четкости и верности резюме Шеллинга, которое он дал
произведению Гёте: «В силу своеобразной борьбы, которая возникает в зна-
нии, это произведение получило научную окраску, так что, если какая-
нибудь поэма может быть названа философской, то этот предикат приложим
лишь к «Фаусту» Гёте. Блестящий ум, соединяющий глубокомыслие фило-
софа с силой незаурядного поэта, дал нам в этой поэме вечно свежий источ-
ник знания, достаточный сам по себе, чтобы омолодить науку нашего време-
ни, вдохнуть в нее свежесть новой жизни. Кто хочет проникнуть в подлинное
святилише природы, пусть подойдет ближе к этим звукам, льющимся из
высшего мира, и пусть с ранней юности впитает в себя ту силу, которая как
бы потоками света излучается из этого творения и приводит в движение глу-
бочайшее ядро мира».
К 1797-1799 гг. гетеведы относят набросок, в котором сформулирована
идейная основа «Фауста», как ее в то время донимал Гёте. Разумеется, здесь
нет законченного плана всего произведения; вероятнее всего, это - первый
набросок, попытка поэта уяснить для себя план произведения, сравнить уже
написанное с тем, что еще только предстояло создать. Приведем его:
«Идеальное стремление проникнуть в природу и прочувствовать ее це-
лостно.
Появление духа как гения мира и действия.
Спор между формой и бесформенным.
Предпочтение бесформенного содержания пустой форме.
Вместо того, чтобы примирять эти противоречия, сделать их еще более
резкими.
Ясное холодное научное стремление Вагнера.
Смутное горячее научное стремление Ученика. {Зачеркнуто}: Жизнен-
ных деяний сущность.
Наслаждение жизнью личности, рассматриваемое извне.
В смутной страсти - первая часть.
25

Наслаждение деятельностью вовне. Радость сознательного созерцания
красоты - вторая часть.
Внутреннее наслаждение творчеством. Эпилог в хаосе на пути в ад»
(19).
Переработка «Фрагмента» и превращение его в первую часть «Фау-
ста», известную современному читателю, осуществлялась Гёте в основном в
последние годы XVLLI века. Тогда же возникли основные идейные перспек-
тивы трагедии. Между июнем 1797 и январем 1801 года, как следует из пере-
писки Гёте и Шиллера, а также из дневников поэта, был разработан ряд
опорных для нового идейного замысла сцен и мотивов, включенных в окон-
чательный вариант первой части. Это «Пролог на небесах», где уже намеча-
ется спасение богоотступника л грешника из старинной легенды; перевод
Евангелия, где впервые произносится лажный для понимания целого лозунг
«В деянии начало бытия»; сцена появления Мефистофеля с его самохаракте-
ристикой; сцена «За городскими воротами», где Фауст показан в его отноше-
нии к народу; наконец, заключение договора Фауста и Мефистофеля на
весьма сэоеобразных, нехарактерных для старых вариантов легенды, услови-
ях, которые позволяют глубоко и остро поставить вопрос о смысле и цели
человеческого существования и совершенно по-новому осветить последую-
щий жизненный путь героя.
Б. Я. Гейман на основании большого фактического материала доказал,
что основная идейная концепция «Фауста» возникла у Гёте в конце 90-х го-
дов ХУЩ века, фактически после завершения революции во Франции. Он
пишет: «Вне всякого сомнения, решающий перелом, переосмысление всего
хода развития, превращение драмы из трагедии индивидуалиста, «бурного
гения», в трагедию о «Человеке» происходит именно теперь, между 1797 и
1801 гг.» (20)
26

ПРИМЕЧАНИЯ
1. Goethe. Berliner Ausgabe. Bd. VTJI. Berlin, 1961. S. 549.
2. Вильмонт H. Гёте и его время // И. В. Гете. Собрание сочинений в 10 тт. Т. 1. М., 1975.
С. 40.
3. Friedenthal R. Goethe, sein Leben und seine Zeit. Mimchen, 1963. S. 683.
4. Goethes Werke. WA. JV. Bd. 49. S..282.
5. Goethes Gespräche I Hrsgb. Von F. Von Biedermann. Bd. I. Leipzig, 1909. S. 424.
6. Курсанов Г. А. О мировоззрении гениального поэта и великого мыслителя // Гёте И. В.
Избранные философские произведения. М, 1964. С. 23.
7. Эккерман И. П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. М, 1986. С. 392.
8. Goethes Gespräche I Hrsgb. Von F. Von Biedermann. Bd. I. Leipzig, 1909. S. 427.
9. Эккерман И. Я. Указ. соч. С. 278-279.
Ю.Тамже. С. 432.
\\Михайлов А, В. Стилистическая гармония и классический стиль в немецкой литературе
// Его же. Языки культуры. М., 1997. С. 312.
12. Эккерман И. П. Указ. соч. С. 139.
13. Цит. по: АникстА. Гёте и Фауст. М., 1983. С. 122-123.
14. Goethes Werke. WA. Abt, IV. Bd. 49. S. 475.
15. Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Система наук. Часть 1. Феноменология духа. М., 1959 Т. 4.
С. 193.
16. Шеллинг Ф. В. Философия искусства. М, 1966. С. 146.
17. Тамже.Х).Л48.
18. Там же. С. 439-440.
19. Цит. по: АникстА. Гёте и Фауст. С. 131-132.
20. Гейман Б. Я. «Фауст» Гёте в свете исторического перелома на рубеже XVIII и XIX вв.
// Учен. зап. Ленинград. Пед. ин-та. Т. 121. Л., 1955. С. 59.
27

П. Идеи и параллели в «Прологах» к трагедии
Гёте назвал первый пролог «Vorspiel auf dem Theater». По-русски: «Те-
атральное вступление» (Пастернак), или же «Пролог в театре» (Холодков-
ский). Название это порой переводилось и как «Пролог на сцене». Идею это-
го пролога Гёте заимствовал из драмы «Шакунтала» индийского поэта Кали-
дасы (примерно первая половина пятого века). В этом вступлении Гёте затра-
гивает вечную проблему отношений между искусством и толпой; между
творцом и тем, кто покупает его творения. Эта тема часто находила свое от-
ражение в различных творениях мировой литературы, в том числе и русской.
Достаточно хотя бы вспомнить так называемую гражданскую лирику рус-
ских поэтов, скажем, пушкинский «Разговор книгопродавца с поэтом».
В сущности, «Театральное вступление» знакомит читателя с тем, что
ему предстоит прочесть. Гёте обещает пеструю и разнообразную картину, в
которой захватывающий сюжет будет сочетаться с реальной жизнью и фило-
софскими размышлениями.
Гёте сводит в этом вступлении поэта, комика и директора театра, рас-
суждающих о пьесе, которая вот-вот будет дана в театре. Директор довольно
здраво судит о вкусах толпы, которая все равно останется глуха к подлинно
прекрасному. Предел мечтаний директора и предмет его забот:
Wie machen wir 's, dass alles frisch und neu
Und mit Bedeutung auch gefällig sei?
В переводе Холодковского:
Вот дать бы пьесу нам поярче, поновей,
Посодержательней - для публики моей!
Директор прекрасно видит разницу между «чудесным» и «прекрас-
ным». Чудес требует собравшаяся в театре толпа. Для них чудесное - это то,
что «поярче» и поновей». Но прекрасное не обязательно ново.
Тогда что же оно из себя представляет?
28

Для поэта, вступившего в разговор, прекрасное - это то, что «зреет го-
дами», а все остальное, созданное для сиюминутной потехи толпы, - не имеет
права называться искусством:
Was glänzt, ist für den Augenblick geboren;
Das Echte bleibt der Nachwelt unverloren.
По Холодковскому:
Мишурный блеск родится на мгновенье,
Прекрасному - потомства поклоненье!
В спор вступает комик, смотрящий на жизнь и свою работу приземлен-
но и трезво. Ему нет дела до потомства, его кредо:
Wer sich behaglich mitzuteilen weiss,
Den wird des Volkes Laune nicht erbittern.
В переводе Холодковского:
Кто интересен публике, мой друг,
Тот говорить с толпою может смело.
Но поэт не приемлет искусства минуты, его устраивают только вечные,
непреходящие, а отнюдь не злободневные темы. Он считает, что «мощь че-
ловечества» живет именно в поэте.
На это комик тут же парирует призывом: «И долг ваш - эту мощь на
деле применить!». Именно комик набрасывает план будущей пьесы «из жиз-
ни всех людей». Пьеса эта должна быть трагична и смешна, как и сама жизнь.
Как и в жизни, в ней должны быть и смех, и страх, и «искра истины средь
мрака заблужденья». Творение поэта должно быть понятно и молодым и ста-
рым, оно должно вызывать как веселье, так и слезы.
Комик настроен шутливо, в его словах угадывается шарж и некий вы-
зов слишком высоким устремлениям поэта. Но в его речи как бы слышится
голос самого Гёте. Ведь то, что последует за этим прологом, будет и житей-
ской мелодрамой и трагедией духа; и приключениями на потеху толпе и пи-
щей для интеллектуалов. Там будут и шум народного гуляния, и дьявольская
29

ирония Мефистофеля; любовь и ненависть; незнание юности и скептицизм
зрелости. Директор недаром резюмирует:
Весь мир на сцену поместите,
Людей и тварей пышный ряд -
И через землю с неба в ад
Вы мерной поступью пройдите!
«Prolog im Himmel» («Пролог на небе») дает завязку для всего произве-
дения и намечает развязку трагедии. Но сочинен он был только в 1797 г. В
переписке Гёте и Шиллера, относящейся к тому времени можно найти дока-
зательства того, что Гёте к тому времени основательно переосмыслил те ос-
новные силы, которые теперь будут определять жизнь его Фауста. Если ранее
все поступки Фауста, все то, что выражалось в его образе, объяснялось лишь
особенностями его внутреннего мира, внутренними импульсами его души, то
в «Прологе на небе» Фауст предстает в своей связи с основополагающими
мировыми силами.
Гёте недаром употребил для заголовка греческое слово «пролог», на-
мекая на некую возвышенность и мифологичность его участников, в отличие
от персонажей «Театрального вступления». Лишь после написания этого
пролога «Фауст» перестал быть просто собранием пестрых сцен, скопищем
мало связанных между собой отрывков и набросков, а постепенно стал
оформляться как некое гармоническое целое. Если раньше Гёте еще не был
уверен, как ему завершить «Фауста», спасти ли главного героя или отправить
его в преисподнюю, то теперь конец всего произведения был уже отчетливо
предсказан в «Прологе на небе». А. В. Михайлов справедливо отмечает роль
библейских параллелей в трагедии: «... без сферы библейского... не был бы
создан «Фауст» Гёте с его космическими пределами разворачивания сюжета,
с его небом и землею» (1).
В самых первых строках этого «Пролога на небе» Гёте устами ангела
Рафаила говорит:
Die Sonne tönt nach alter Weise
30

In Brudersphären Wettgesang
Дословно:
Солнце, как и встарь, поет
В братских сферах свою спорную песню
Борис Пастернак переводит:
В пространстве, хором сфер объятом,
Свой голос солнце подает.
Рафаил восхваляет созданный Богом мир, солнечную систему и гармо-
нию сфер. Еще Тацит писал о древнегерманском поверье, согласно которому
Солнце при своем восходе поет звучную песню. Можно вспомнить и перевод
стихотворения Оссиана, сделанный Гете, где также упоминается звучащее
солнце.
Гёте как бы устанавливает рамки для предстоящего диалога между Бо-
гом и Мефистофелем. Первая строка приведенной цитаты заставляет вспом-
нить учение Пифагора о «гармонии сфер», описанное в трактате Аристотеля
«О небе», согласно которому каждая сфера в солнечной системе испускает
музыкальный тон, который согласовывается с тонами всех других сфер,
формируя красивую, гармоничную музыку. Аристотель писал: «При движе-
нии столь великих тел должен возникнуть шум, какой обычно возникает при
перемещении крупных тел на земле... Если представить себе, что скорость
движения планет соответствует музыкальным аккордам, можно утверждать,
что звучание вращения планет представляет собой гармонию». Иоганн Кеп-
лер пытался установить закономерность в музыкальной гармонии сфер. Но,
по его мнению, музыку сфер можно ощутить не слухом, а лишь интеллектом.
Незадолго до своей смерти Гёте сказал Эккерману: «Если спросят, способен
ли я, по своей природе, поклоняться солнцу, я тоже отвечу: несомненно! Ибо
и оно откровение наивысшего... Я поклоняюсь в нем свету и творящей силе
Господа, которая одна дарит нас жизнию, и заодно с нами всех зверей и все
растения».
л

Из второй строки мы видим, что Гёте весьма далек от взгляда на Все-
ленную как на нечто гармоничное, ибо песня солнца может не совпадать с
песнями других сфер (в оригинале «Wettgesang» - песня-спор, песня-
состязание). Как будто солнце хочет пропеть свою самую чарующую песню
так, чтобы его, как главенствующее светило, могли почитать все другие не-
бесные тела!
Таким образом, Небеса, где Бог и Мефистофель будут спорить о чело-
веке, Фаусте, - это не гармоничная Вселенная ортодоксального христианства.
Скорее всего, это - Вселенная конкуренции, Вселенная вечного спора, где
противоположности находятся в вечном конфликте друг с другом.
Следующая строка гласит:
Und ihre vorgeschriebne Reise
Vollendet sie mit Donnergang.
Дословно:
И свое преддисаннное путешествие
Оно заканчивает ударом грома
По Пастернаку:
Свершая с громовым раскатом
Предписанный круговорот
Этот отрывок, по сравнению с предь1дущим, показывает, что конку-
ренция противоположных сторон является главной темой «Пролога на небе».
Музыка сфер никогда не будет гармоничной. Но, даже если нет согласия ме-
жду сферами, солнце все же «tönt nach alter Weise». Здесь - элемент предо-
пределенности. Возможно, Гёте говорит: даже если мы живем в неустойчи-
вой вселенной, есть судьбы, которые будут свершены по предначертанию
свыше, имеются такие пути гармонии, которые могут быть выявлены и по-
знаны.
Гёте, таким образом, показывает солнце в движении, придерживаясь
геоцентрической картины мира. Конечно, эта теория была общепринятой
вплоть до системы Коперника. Но вряд ли Гёте пытается преподать нам урок
32

космологии, тем более что геоцентрическая теория уже пользовалась дурной
славой в его дни. Времена были уже не те. Возможно, солнце у Гёте является
метафорой для выражения окончательного завершения внутренней борьбы
человека, синонимом найденной Истины, или, возможно, символом для света
Истины? Прецедент для такой солнечной символики имеется в алхимии -
предмете, в котором Гете достиг значительной степени эрудиции.
В алхимии знак «Солнце» представлял золото, которое алхимики стре-
мились создавать из неблагородных металлов. Неблагородные металлы пред-
ставлялись знаком «Луны». Попытки алхимиков основывались на том пред-
ставлении, что добавление сущности, или свойства «благородства» к про-
стым металлам заставит их «переродиться» в золото. Многие теперь полага-
ют, что алхимики фактически описывали процесс само-преобразования.
Впрочем, еще древнегреческие философы полагали, что любой элемент мож-
но превратить в другой, изменив его свойства. Например, воду можно пре-
вратить в землю, заменив одно из ее свойств, скажем, влажность на сухость.
Алхимические процессы средневековья и Ренессанса, являются в действи-
тельности, согласно некоторым воззрениям, психологическими процессами,
которые мы проходим дорогами самоопределения и самореализации. А зо-
лото, или Солнце, соответствует состоянию законченности.
Алхимия переполнена символами борьбы противоположностей. Имен-
но в тот момент, когда происходит соединение противоположностей, рожда-
ется золото, или достигается состояние самореализации.
Ihr Anblick gibt den Engeln Stärke,
Wenn keiner sie ergründen mag;
Die unbegreiflich hohen Werke
Sind herrlich wie am ersten Tag.
Дословно:

Его вид дает ангелам силу,
Хотя и никто не может ее обосновать;
Непостижимо высокие творения
Прекрасны, как и в первый день.
По Холодковскому:
Непостижимость мирозданья
Дает нам веру и оплот,
И, слоено в первый день созданья,
Величествен вселенной ход!
Рафаил заканчивает свою речь следующей идеей: понять все явления
вселенной невозможно. Вселенная, независимо от того, насколько таинст-
венной иди даже опасной она может быть (а, скорее всего, именно поэтому),
- все-таки прекрасное место, полное чудес. И наличие борьбы противопо-
ложностей, всевозможных антагонизмов - действительно жизненно -необхо-
димо. По Гегелю без отрицания невозможно никакое восходящее движение.
Далее Гавриил говорит:
Und schnell und unbegreiglich schnelle
Dreht sich umher der Erde Pracht
Дословно:
И быстро, непостижимо быстро
Вращается во всей своей красе Земля
По Пастернаку:
И с непонятной быстротою
Внизу вращается земля
В отличие от речи Рафаила, которая проникнута духом и символикой
геоцентризма, Гёте ссылается на гелиоцентрическую теорию словами Гав-
риила, говоря о Земле, что она «вращается», но, как уже было замечено вы-
ше, не следует эти его знания из области космологии воспринимать букваль-
но.
34

Свидетельства, содержащиеся в книгах и воспоминаниях о Гёте, позво-
ляют предположить, что взгляды его были созвучны не только романтизму,
но во многом также и воззрениям титанов Ренессанса, особенно взглядам тех
мыслителей, которые обнаруживали бескомпромиссную веру в индивидуа-
лизм и в человеческие возможности.
Образ Земли, вращающейся во всем блеске вокруг Солнца, может сим-
волически отражать тяжелое положение одинокого индивидуума, который
ищет правду и целостность. Подобно тому, как земля вращается вокруг
Солнца, люди, кружащиеся в жизненном круге как белки в колесе, стремятся
приблизиться к какому-либо интегрированному состоянию и объединив-
шись, став единым целым. Вспомним, что в психологии Юнга сделан акцент
на «вращении» или «самовращении». Юнг полагал, что поиски «индивидуа-
лизации» являлись цикличными, именно поэтому во многих культурах про-
слеживаются, а зачастую проходят красной нитью «мандалы» («круг» на сан-
скрите), или циклические чертежи, символизирующие процесс самореализа-
ции. Гёте изобразил Землю, кружащейся вокруг Солнца, возможно в поисках
света, света Истины, и это - замечательная метафора для выражения сути юн-
говского «вращения».
Однако на ум здесь приходит и другая мысль: возможно Гёте пытается
связать воедино два противоположных факта: факт свободы людей бродить
там, где им вздумается, и делать то, что им хочется, с фактом некой предо-
пределенности этой свободы. Ведь и Земля в своем свободном вращении ог-
раничена все же собственной орбитой.
Романтики искренне верили в ничем не ограниченную свободу челове-
ческой воли. Известно, что зрелый Гёте, будучи противником романтизма,
вряд ли бы подписался под декларацией о необходимости безграничной сво-
боды для человека. Скорее, он верил в свободу, которая предопределена, и
отнюдь не абсолютна.
Гёте, вероятнее всего, исходил из убеждения, что природа и человек
должны находиться в гармонии. Выше мы говорили об отношении Гёте к

природе и о его понимании естествознания. Можно вспомнить о доктрине
герметизма, уходящей своими корнями еще в древнеегипетскую цивилиза-
цию, согласно которой все в мире - «как вверху, так и внизу», говорящей о
связи между макрокосмом и микрокосмом. Интересно, что Гермес Трисме-
гист, мифический греческий покровитель магии и наук, считался посредни-
ком между смертным человеком и вечной, божественной Природой.
Образ солнечной системы - это, конечно, макрокосм, но есть еще и
человек как микрокосм. Человек - «вселенная в миниатюре». Эта идея нашла
свое выражение в символических традициях во всем мире, особенно в эзоте-
рических учениях Ренессанса. Гёте, увлекавшийся эзотерической философи-
ей, по-видимому, включил эту идею в свое бессмертное творение.
Гёте верил в человека и его свободу, хотя и ограниченную. Использо-
вание им концепций алхимии и эзотерической философии еще раз доказыва-
ет, насколько далек он был от ортодоксального христианства.
Разумеется, Гёте был гораздо ближе по духу и мощи своего всеобъем-
лющего таланта к титанам Возрождения, чем к своим современникам, о чем
мы уже неоднократно говорили. Его можно сравнить с Леонардо да Винчи и
Пико дела Мирандолой, которые тоже не избежали увлечения эзотерически-
ми учениями.
Продолжая «Пролог на Небе», архангел Михаил, традиционно счи-
тающийся наиболее «воинственным» из архангелов, говорит:
Und Stümw brausen um die Wette
Vom Meer aufs Land, vom Land aufs Meer.
Дословно:
И, споря между собой, бушуют бури
То с моря на сушу, то с суши на море.
Холодковский переводит эти строки так:
Грозя земле, волнуя воды,
Бушуют бури и шумят.
36

Думается, здесь представлена другая картина человека микрокосма.
Комментаторы обычно указывают на наличие в этих строках реминисценции
библейского текста: «...были громы и молнии и густое облако над горою»
(Исход: 19; 16). Но думается, что Гёте высказывает здесь тот взгляд на приро-
ду человека, который впоследствии будет столь популярен в психоанализе
Фрейда и в аналитической психологии Юнга.
Гёте рисует здесь человека как существо, чей жизненный опыт проте-
кает и определяется противоборством бурь, бушующих в человеческой душе.
Человеческое существование, без сомнения, само по себе - вечный конфликт.
Величайшие философы и поэты пришли к этому выводу давным-давно. По-
добно тому, как солнечные дни сменяются ненастьем, а весна приходит на
смену зиме, так и в жизни человека непрерывно чередуются боль и наслаж-
дение, любовь и ненависть, добро и зло. Смену внутренних состояний чело-
веческой души можно уподобить приливам и отливам, неизбежно сменяю-
щим друг друга. Вспомним, что Платон писал ^ «Пире» о «наполнении и
опорожнении» (2), которые вечны в мире и в человеческой природе. Зав-
трашний день может принести с собой ужасающую депрессию, но чтобы об-
рести себя на следующий день и избавиться от нее, необходимо понять, по-
чему в данный момент депрессия и опустошение одержали в душе верх.
В век Гёте многие полагали, что разум, его всепроникающий и всепо-
беждающий свет непременно приведет корабль человечества к сказочным
берегам Утопии. Распространялась эйфория, что человек может все, даже по-
строить рай на земле. Становилось модным не верить ни во что, кроме само-
го человека, его разума и рассудка. К. Н. Любутин в связи с этим пишет сле-
дующее: «Накануне буржуазных революций рассудок для прогрессивных
мыслителей был единственным мерилом существующего. Казалось, стоит
рационально постичь «истинную» природу человека и привести в соответст-
вие с его интересами общественное и государственное устройство, как на-
ступит эра разума, свободы, равенства, братства» (3).
37

Развивая эту мысль дальше, М. Бур и Г. Иррлиц пишут: «В центре но-
вого, буржуазного мировоззрения находится понятие разума. Какими бы
различными ни были формы тех или иных систем классической буржуазной
философии, все они исходят из понятия разума и ведут к нему.
При этом разум понимается как изначальная критическая способность
человека освобождаться от унаследованного и застойного. Он выступает в
системах классической буржуазной философии как та сила, которая способна
преобразовать унаследованную идеологию и застойную структуру феодаль-
ного абсолютистского общества в буржуазное мышление и буржуазное об-
щественное развитие» (4).
Но Гете предвидел и те темные стороны, которые несет с собой гос-
подство «чистого разума», не отягощенного духовностью и нравственно-
стью. Человечество в целом, как и каждый человек в частности, имеет свою
«темную сторону», свою «темную половину». Если следовать терминологии
Юнга, то это - «тень».
Глубоко укорененные в человеке, врожденные противоположные сто-
роны его природы пребывают в вечном противоборстве друг с другом. На это
пытался указать Гёте своим современникам, но большинство из них просто
не обратило внимания на его предупреждения. Понадобилось несколько кро-
вопролитных войн, в том числе и две мировые, чтобы несколько умерить пыл
просветителей разного масштаба, пытавшихся насильно затолкать человече-
ство в спроектированный ими на основе принципов разума и свободы рай.
Гёте и представить себе не мог, что произойдет в XX столетии с его
двумя мировыми войнами, массовым истреблением человека человеком, с
появлением таких деятелей, которых сегодня многие называют «анти-
личностями», как, например, Ленин, Сталин, Гитлер. Конечно, и во времена
Гёте, и до него, была жестокость, творились страшные зверства. Гете пони-
мал, что человечество, равно познав Добро и Зло, еще не пресытилось ими.
Возможно, он полемизировал с мыслителями Просвещения по поводу того
радужного портрета идеального Человека, который был ими нарисован.
38

Упомянутые выше антиличности также начинали свою политическую карье-
ру с благодушных идей о том, каким должно быть Человечество и Идеаль-
ный человек, но все заканчивалось кровью, людским горем и слезами тех, кто
не подходил под этот идеальный образ, и потому должен был быть уничто-
жен.
Вышеприведенные слова Гёте из «Пролога на небе» о том, что «бушу-
ют бури то с моря на сушу, то с суши на море» заставляют провести опреде-
ленную аналогию с тем, как бури в человеческой душе, отбушевав в созна-
нии, плавно переходят в подсознание, но в любой момент при благоприятных
условиях ментального прилива они могут вновь выйти из латентного состоя-
ния, и тогда - берегись, человек! Пришедший с моря ураган бывает обыкно-
венно очень разрушительным по своим последствиям. Тем не менее, отбуше-
вав, ураган забывается. Разве не похоже все это на путь внутреннего, душев-
ного шторма? Порой человек еле-еле сдерживает готовый вырваться наружу
океан чувств. Загнанные в подсознание страсти и необузданные желания мо-
гут или выплеснуться наружу девятым валом, или же утихнуть, оставив в
душе глубокий шрам.
Далее архангел Михаил продолжает:
Und bilden wütend eine Kette
Der tiefsten Wirkung rings herum.
Дословно:
И образуют, беснуясь, цепь
Глубочайшего воздействия на все.
Холодковский прекрасно передал смысл этих строк:
И грозной цепью сил природы
Весь мир таинственно объят.
Действительно, все в мире связано цепью порой невидимых, но реаль-
но существующих закономерностей. Внутренние и внешние штормы и бури
обладают цикличностью. Природа как нечто целостное, как сочетание мак-
рокосма и микрокосма, циклична. Есть приливы, и есть отливы. Природа да-
39

ет, но природа и отбирает. Этот процесс вечен. Образуется некая «цикличе-
ская цепь», узы, которые разорвать невозможно.
Все это очень напоминает «ци», одно из основных понятий китайской
философии. «Ци» - материальная основа мира, которая то сгущается, образуя
все предметы материального мира, то рассеивается, вызывая изменения и ис-
чезновение вешей. Кроме того, «Ци» - это жизненная сила, энергия, застав-
ляющая мир вращаться и быть в вечном становлении.
Можно вспомнить и о старом символе гностиков - змее, кусающей са-
му себя за хвост. Этот образ означает и символическое самооплодотворение,
и идею о самодостаточности природы, той Природы, которая, согласно Ниц-
ше, постоянно возвращается, двигаясь в пределах своего цикла, в свое собст-
венное начало.
Гёте как личность во многом был самодостаточен. На ум приходит и
китайская Чань или японская Дзэн. Гете часто высказывал недоверие к слову
и тексту как форме передачи высшей истины и дискурсивно-логическому
мышлению как способу ее постижения. Все это очень похоже на Дзэн. Мно-
гие принципы Дзэн были близки Гете: вера в возможность достичь «просвет-
ления» и «освобождения» без длительного восхождения по пути самосовер-
шенствования; спонтанное и внеинтеллектуальное постижение высшей исти-
ны посредством интуитивного озарения; возможность достижения совершен-
ства в процессе активной, «продуктивной» жизнедеятельности и эстетизации
окружающей действительности; преодоление привязанности к духовным ав-
торитетам и догмам; отказ от подражания и обретение внутренней свободы;
снятие всех противоположностей типа «время-вечность», «субъект-объект»,
«жизнь-смерть», «истинное-ложное», «добро-зло» и т.д.
Думается, что Гете отнюдь не представлял себе развитие человечества
как движение исключительно по прямой линии, как это делает большинство
образованных людей, принадлежащих к западной цивилизации. Этот путь,
полагал Гёте, не прямолинеен, человечество отнюдь не движется, ведомое
40

рукой некоего опытного кормчего. Наш путь все-таки подобен смене прили-
вов и отливов, смене дня и ночи, болезни и здоровья, смирения и гнева.
Воистину, на страницах трагедии предстает весь мир во всей его про-
тиворечивости, изменчивости, и в то же время - целостности. Вот только что
ангелы развернули перед Богом грандиозную и гармоничную картину миро-
здания, превознося Творца всего сущего. И тут Гёте резко нарушает эту гар-
монию и появляется Падший Ангел, «плут и весельчак» (в оригинале:
«Schalk» - проказник, шельмец) Мефистофель, речь которого резко отлича-
ется своей легкостью, живостью и простонародными оборотами от высоко-
парной речи ангелов.
Сам Гёте не скрывал того, что позаимствовал идею спора Господа и
дьявола на предмет судьбы человека - Фауста из библейской книги Иова, по-
вествующей об искушении праведника Иова всевозможными несчастиями,
причем веру в Бога Иов все-таки сохранил. На это несколько односторонне
указывал и Достоевский в разговоре с П. А. Брюлловым: «Фауст» Гёте - это
только переживание книги Иова, прочтите книгу Иова - и вы найдете все,
что есть главного, ценного в «Фаусте» (5).
Сам Гёте весьма снисходительно относился к заимствованиям. Эккер-
ману он, как известно, сказал: «Что я написал - то мое.... а откуда я это взял,
из жизни или из книги, никого не касается, важно - что я хорошо управился с
материалом!... Мой Мефистофель поет песню, взятую мною из Шекспира,
ну и что за беда? Зачем мне было ломать себе голову, выдумывая новую, ес-
ли Шекспирова оказалась как нельзя более подходящей и говорилось в ней
именно то, что мне было нужно. Если в экспозиции моего «Фауста» есть
кое-что общее с Книгой Иова, то это опять-таки не беда, и меня за это надо
скорее похвалить, чем порицать» (6).
По сути дела, весь сюжет трагедии базируется на вопросе: будет ли
Фауст, «ползая в помете, жрать прах от башмака», как это предсказывает
Мефистофель, или же ему уготована другая, более завидная судьба, несмотря
41

на то, что он заключает пресловутый договор с дьяволом, подтверждая то,
как «слаб человек»?
Такое начало сообщает всему творению воистину всечеловеческий
масштаб. Фауст должен или подтвердить высокое мнение Господа о творе-
нии Его, или же опровергнуть это мнение и доказать правоту Мефистофеля.
В споре Господа и Мефистофеля последний так говорит о природе че-
ловека:
Ein wenig besser würd er leben,
Hättst du ihm nicht den Schein des Himmelslichts gegeben;
Er nennt 's Vernunft und braucht 's allein,
Nur tierischer als jedes Tier zu sein.
Перевод Пастернака прекрасно выражает основную мысль этих слов:
Он лучше б жил чуть-чуть, не озари
Его ты божьей искрой изнутри.
Он эту искру разумом зовет
И с этом искрой скот скотом живет.
Мефистофель иронично говорит, что человек - это «божок вселенной»
(в оригинале: «малый бог»). Это выражение заставляет вспомнить выражение
из «Теодицеи» Г. Лейбница: «Человек как малый бог в своем мире». Сам че-
ловек представляется Фаусту как «малый мир» (микрокосм), отражающий в
себе «большой мир» (макрокосм).
Возможно, прав Мефистофель, и человек действительно жил бы лучше,
если бы находился в «естественном состоянии», о котором говорили просве-
тители. Если бы человек был создан без способности размышлять над колли-
зиями своего бытия, если бы он был лишен возможности соотносить свое
существование с существованием других, тогда он был бы лишен зависти, и,
наверное, он жил бы лучше, добрее, он бы не смог творить зло, а так получа-
ется, что человек - хуже скота (в оригинале: «более звериный, нежели любой
зверь»). Интересно, что многие современные биологи считают, что все доб-
рое в своей натуре человек приобрел от мира живой природы. Это роднит его
42

с животными, а подлинно человеческим является лишь социально культиви-
руемое зло. Действительно, ни одно животное не убьет ради удовлетворения
садистской прихоти. Утолив голод, лев может спокойно смотреть на антило-
пу. Маньяк-убийца, как правило, не останавливается...
Да, Мефистофель говорит немало верного и горького о людях. И далее
дьявол оказывается прав, когда с его житейский практицизм и знание жизни
сталкивается с пафосом Фауста, порой беспочвенным и зависящим от сию-
минутного порыва. Недаром Шиллер сразу же заметил после прочтения
«Фрагмента»: «Черта оправдывает перед разумом его реализм. Фауст же оп-
равдан перед сердцем. Но иногда кажется, что они меняются ролями и что
черт берет под свою защиту разум против «Фауста» (7).
Сам Гёте говорил, что «... не только мрачные, неудовлетворенные
стремления главного героя, но и насмешки и едкая ирония Мефистофеля яв-
ляются частью собственного моего существа».
Обратимся к фигуре Мефистофеля и попытаемся для начала хотя бы в
общих чертах разобраться, что хотел выразить Гёте, и какими философскими
идеями он руководствовался, создавая этот ставший бессмертным образ ми-
ровой литературы.
ПРИМЕЧАНИЯ
Х.Михайлов А. В. Проблема стиля и этапы развития литературы Нового времени // Его же.
Языки культуры. М., 1997. С. 475.
2. Платон. Пир. 186 с.
3. Любутин К. Н. Человек в философском измерении. Свердловск, 1991. С. 97.
4. БурМ., Иррлиц Г. Притязание разума. Из истории немецкой классической философии и
литературы. М., 1978. С. 5.
5. Чешихин-Ветринский В. Е. Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников и в его
письмах. Ч. 1. М., 1923. С. 161.
6. Эккермая И. П. Указ. соч. С. 144-145.
7. Цит. по: АникстА. Гёте и Фауст. С. 148.
43

III. Мефистофель: проблема добра и зла в трагедии
Итак, фигура Мефистофеля начинает вырисовываться уже в «Прологе
на небе». Гёте придал ему традиционные черты дьявола-искусителя, но его
суть сделал неизмеримо глубже.
Само происхождение этого имени неясно. Комментаторы обычно ука-
зывают, что на древнееврейском языке оно означало нечто, что «не любит
свет», нечто, «разрушающее добро». Сам Гёте заимствовал это имя из народ-
ных легенд и книг о докторе Фаусте.
Широко известно, что во многом на развитие образа Мефистофеля ока-
зал некий Мерк (J. Н. Merck, 1741-1791), с которым Гёте познакомился во
Франкфурте в декабре 1771 года по рекомендации Гердера. Жизненные не-
удачи озлобили этого благородного от природы человека. Порой он оскорби-
тельно и зло подшучивал над окружающими.
Гёте на старости лет вспоминал то, как именно Мерк посоветовал ему
однажды напечатать «Геца фон Берлихингена»: «Напечатай-ка эту штуку, -
сказал он. - Ей, конечно, грош цена, но ты ее все-таки напечатай!» (1).
В своей автобиографии Гёте не раз именует его Мефистофелем, и, ве-
роятно, Мерк, наряду с Гердером, немало способствовал созданию этого об-
раза. Гёте говорил: «Мы с Мерком... относились друг к другу как Фауст и
Мефистофель» (2). Отсюда -и возникла традиция, согласно которой художни-
ки, иллюстрирующие бессмертную трагедию Гёте, придают внешности Ме-
фистофеля черты Мерка, которые поэт обессмертил, описав их в «Поэзии и
правде».
Именно Мерк раньше всех понял удивительное взаимодействие между
творчеством и жизнью у Гёте. Он достаточно остро сформулировал свое на-
блюдение. «Твоя прямая задача, - сказал он, - давать поэтическое обличье
действительности, тогда как другие стараются воплотить в жизнь так назы-
ваемую поэзию» (3).
44

Комментаторы и исследователи «Фауста» неоднократно отмечали тот
факт, что Мефистофель у Гёте - противоречивая фигура, лишенная целост-
ности и вследствие этого значительно теряющая в своей убедительности.
Право слово, многие комментаторы забывают, что при всей своей жизненно-
сти Мефисто, как и Фауст, - великолепный литературный образ. И бессмыс-
ленно при всей художественной достоверности этого образа искать в нем
единую и цельную сущность. Очень многое объясняется живой фантазией
Гёте, который вкладывал в уста своих героев именно то, что казалось ему
наиболее подходящим в этот момент, не особенно волнуясь о том, как все это
воспримут критики и дотошные комментаторы. Сам Гёте говорил: «Если бы
фантазия не создавала непостижимого для рассудка, ей была бы грош цена.
Фантазия отличает поэзию от прозы, где может и должен хозяйничать рассу-
док».
Л. Н. Коган в своей книге «Зло» отмечает, что «...Мефистофель непре-
рывно меняет свои обличил. То он обращается в пса, то принимает облик
студента, то превращается в испанского гранда; во дворце императора он
предстает в платье шута, а в чертогах Елены становится безобразной старой
ведьмой - Форкиадой... Эти превращения символичны: самая опасная, самая
лицемерная и, вероятно, самая распространенная особенность зла - его по-
стоянные маски, в том числе маскировка под добро» (4).
Мефистофель не очень-то любит Человека как творение Господнее. Он
сравнивает людей с «длинноногими цикадами», которые прыгают в надежде
взлететь, но все же вновь падают в траву и оттуда поют «свою старую пес-
ню». На наш взгляд, это весьма меткое сравнение! Всем известно, что чем
выше прыгаешь, тем дальше и больнее падать. Люди часто борются за дос-
тижение недостижимых идеалов, но при этом они лишь падают лицом в
грязь. Означает ли это, что человек должен прекратить свои прыжки? Вовсе
нет, хотя этого так и хочет Мефистофель. Ведь иногда эти «прыжки» все же
увенчиваются успехом. Одна достигнутая цель стоит всех неудачных попы-
ток. Конечно, мы отчаиваемся и порой теряем надежду, но это все, по словам
45

Ницше, «человеческое, слишком человеческое». Мы все же далеко не звери,
хотя и бесконечно далеки от совершенства, да и нужно ли оно, достижимо
ли?
Мефистофель у Гёте становится воплощением абсолютного отрицания.
Гёте отходит от наивной средневековой легенды, давшей ему толчок для сю-
жета, и придает всей истории глубочайший философский смысл. Из простого
искусителя и совратителя, выбравшегося из ада погулять на земле, Мефисто
превращается в одно из движущих начал жизни.
В Средние века дьявол представлялся чаще всего в образе крылатого,
огнедышащего чудовища. Упускалось из виду, что Сатана - низвергнутый
ангел, Люцифер, а, следовательно, внешний вид его должен быть прекрасен.
Вдумаемся: основу Вселенной составляет энергия, а самая распространенная
форма энергии - свет. «Люцифер» и переводится как "несущий свет"... И все
же традиционно облик Сатаны представлялся ужасным. Как писал Лермон-
тов, «бесов вообще рисуют безобразных». Рассказывают, что знаменитый ху-
дожник XIV века Спинелло (1308-1400) нарисовал дьявола таким ужасным,
что не выдержал сам созданного им изображения, и сошел с ума. Великий
Данте дал Люциферу три лица, подражая подобным же средневековым изо-
бражениям дьявола в виде человека с тремя лицами Троицы небесной: как
обезьяна Божества и вечный контраст его, Сатана должен был, разумеется,
пародировать Божественную природу. Дьявол у Данте ужасен, уродлив и
мерзок.
Но постепенно в облике дьявола и в представлениях о нем происходит
трансформация. Традиционно антипод Бога как противник и соперник в
борьбе за душу человека, дьявол в эпоху Ренессанса, барокко и романтизма
рисуется уже существом по-своему значительным, тем самым зло постепенно
приобретало романтическую окраску. Уместно вспомнить такие произведе-
ния, как «Потерянный рай» Мильтона, «Люцифер» Вондела, «Мессиаду»
Клопштока, «Хромой бес» А. Лесажа и другие произведения.
46

Ф. Шеллинг справедливо отметил в «Философии искусства», что с се-
редины XIX века Люцифер вообще приобретает чуть ли комические черты:
его хитроумные злодейства обычно терпят крах, он не брезгует никакими
средствами в достижении своей цели, даже такими, которыми погнушался бы
самый ничтожный воришка. Мефистофеля Шеллинг считает именно таким
«комическим» дьяволом, дьяволом опереточным.
Мефистофель у Гёте не лишен романтического обаяния. Ему присущи
чуть ли не человеческие черты; он модно одет, «рога исчезли, хвост исчез»;
более того, он запрещает называть себя сатаной, ибо это имя ему «вредит во
мненье». Осталось лишь копыто, да и оно тщательно замаскировано.
Показавшись вначале перед Фаустом в образе черного пуделя, из кото-
рого Фауст с помощью заклинаний заставил его выскочить, он появляется
впервые в одежде странствующего школяра. Перед этой сценой Фауст только
что расстался с еще одним школяром - Вагнером, который ему успел изряд-
но надоесть на прогулке. Фауст - ученый, но не школяр. Ему претит дух су-
хой науки, дух догматизма, который всячески превозносит представитель
книжного, риторического знания «несносный, скучный» Вагнер, для которо-
го «источник» - текст, а для Фауста - сущность вещей, к которой он стремит-
ся, руша границы познания. Мефистофель - зеркальное отражение Фауста,
его половина, такая же живая и мятущаяся, только со знаком «минус». Он -
его «темная половина», воплощающая темные стороны натуры Человека во-
обще, а не только Фауста.
Но если на языке христианства Мефисто - дьявол, Зло, то почему же
духи, которые толпятся за закрытой дверью кабинета Фауста, перед самым
изгнанием из пуделя Мефистофеля, не заметившего пентаграммы и потому
попавшего в силок, говорят, что они «все перед ним в долгу» (дословно: «Он
нам всем сделал много любезностей»)? Та сущность, которую олицетворяет
собой Мефистофель, выгодна не только духам, но и Фаусту. Вспомним, с ка-
ким напутствием обращается Господь к Мефистофелю, заключая пари о
судьбе Фауста:
47

Des Menschen Tätigkeit kann allzuleicht erschlaffen,
Er liebt sich bald die unbedingte Ruh;
Drum geb ich gern ihm den Gesellen zu,
Der reizt und wirkt und muß als Teufel schaffen.
Дословно:
Деятельность человека может ослабеть легче легкого,
Он любит для себя непременный покой
Поэтому я охотно дам ему такого спутника,
Который возбуждает, действует и должен действовать как черт.
Перевод Пастернака не точен буквально, но смысл в целом передает
верно:
От лени человек впадает в спячку.
Ступай, расшевели его застой,
Вертись пред ним, томи и беспокой,
И раздражай его своей горячкой.
Эти слова - ответ Гёте на вечный вопрос о том, почему в мире сущест-
вует Зло, и почему Бог терпит дьявола. Парадоксально, но между Богом и
Духом Отрицания существует своего рода странная «симпатия». Взятая в
контексте всего произведения, эта симпатия получает объяснение. Мефисто-
фель стимулирует человеческую активность. Для Гете зло, так же как и за-
блуждение, - плодотворны. «Wenn du nicht irrst, kommst du nicht zu Verstand»
(«Не ошибаясь, ты не поумнеешь»), - говорит Мефистофель искусственному
человеку Гомункулу.
Гете всю свою жизнь размышлял над вопросом, каково же истинное
место Мефистофеля в Мироздании? Ведь демон, отрицающий жизнь, пара-
доксальным образом может предстать ее самым ценным и неутомимым парт-
нером. В результате рассуждений Гёте пришел к убеждению, что Добро и
Зло - абсолютно равные, но противоположные друг другу силы. Гегель пола-
гал, что зло необходимо в мире именно потому, что оно побуждает добро ак-
тивно бороться против него, а тем самым конституироваться и противостоять
48

ему. Гегель видит в самом дьяволе энергию, последовательность и силу ха-
рактера (5). Следовательно, согласно Гегелю, зло несет в себе не только раз-
рушительное, но в какой-то мере и созидательное начало. Как и Гегель, Гёте
утверждает, что развития без борьбы противоположностей не существует.
Бог и Мефистофель в трагедии не враждуют, - напротив! Два разных
начала, они тоже - части целого и сознают это. Бог прямо говорит:
Ich habe deinesgleichen nie gehaßt.
Von allen Geistern, die verneinen,
Ist mir der Schalk am wenigsten zur Last.
Очень близко к подлиннику переводит Холодковский:
К таким, как ты, вражды не ведал я...
Хитрец, среди всех духов отрщанья
Ты меньше всех был в тягость для меня...
Вспомним, что и Мефистофель, прощаясь с Богом, благодарен ему и
произносит свои знаменитые слова, ставшие крылатыми:
Von Zeit zu Zeit seh ich den Alten gern
Und hüte mich, mit ihm zu brechen.
Es ist gar hübsch von einem großen Herrn,
So menschlich mit dem Teufel selbst zu sprechen.
Дословно: Время от времени я охотно вижу старика
И опасаюсь порывать с ним.
Это просто прекрасно со стороны такого важного господина
Так челоречно говорить даже с чертом.
Холодковский переводит:
Охотно старика я вижу иногда,
Хоть и держу язык; приятно убедиться,
Что даже важные такие господа
Умеют вежливо и с чертом обходиться!
Эйнштейн как-то сказал, что разницы между «Богом» и «чертом» нет.
Разница лишь только в знаке: один с плюсом, другой с минусом.
49

Но Гёте не считает человека злым по природе. Гегель, напротив, в
«Философии религии» утверждает следующее: «Человек... зол сам по себе,
зол во всеобщем смысле, глубинах своего внутреннего духа, просто зол, зол в
своей внутренней глубине...» (6). Гёте же высказывался в несколько ином
плане: «Надо, чтобы человек был от природы таким, каким он и должен
быть, и добрые мысли предстояли нам, словно вольные дети божьи: «Здесь
мы!» (7).
Вот еще одно его высказывание: «Добро не продукт человеческих до-
мыслов, оно заложено в нас самой природой и лишь отчасти благоприобре-
тено. В той или иной степени оно присуще всем людям, но в высшем своем
проявлении - только людям очень большой одаренности. Последние откры-
вали свою божественную сущность в великих свершениях или идеях, и сущ-
ность эта своей красотою внушила любовь людям и неотразимо повлекла их
за собою по пути преклонения и подражания.
Но дело в том, что ценность нравственно прекрасного и доброго люди
осознают благодаря опыту и мудрости, тогда как зло возвещает о себе лишь
через свои последствия, оно разрушает счастье отдельного человека, равно
как и человечества в целом, и, напротив, благородное и правое дарит проч-
ным счастьем как отдельного человека, так и человечество. Вот почему нрав-
ственно-прекрасное, став изреченной мыслью, сложившимся вероучением,
распространилось среди многих народов» (8).
Человеку нельзя позволять заснуть, Зло само вызывает человека на
противостояние своей природе, на борьбу с ней. Человек, выключенный из
борьбы, лишь томится, он «расчеловечивается», а с помощью борьбы «дер-
жит форму». Получается, что наличие Зла в мире в определенной мере под-
держивает человеческое начало в человеке, не позволяет ему раствориться в
чистой потенции Зла, перейти в состояние индифференции добра и зла или
абсолютного безразличия.
Гёте нравилось древнее представление о «полярности» света и тьмы. В
набросках одного научного доклада, предназначавшегося для дамского об-
50

щества, он пишет, что свет и тьма - «две огромные (ungeheuere) противопо-
ложности». Эти слова относятся к тому времени, когда он заканчивал свой
труд по хроматике, то есть примерно к 1806 году. Дальше он говорит: «Тьма
как бездна и первооснова бытия (als Ab- und Urgrund des Seins). Как содержа-
тельная подоплека (Unterlage)» (9). Вероятно, для Гёте это противопоставле-
ние света и тьмы было не просто метафорой, но одной из основ понимания
вселенскрго бытия.
Мефистофель - дух отрицательной диалектики. Он - воплощение про-
тиворечия, отказа, несогласия, опровержения всего, что кажется порой таким
незыблемым в человеческом бытии. «Особенность Мефистофеля, - пишет Л.
Н. Коган, - состоит в умении «переворачивать» человеческие жизненные
ценности и демонстрировать их неприглядную изнанку. Ни одна из них
(власть, деньги, любовь, наука, дружба* искусство, политика) не избежала
этой участи. То, что люди считают благом, позитивной ценностью в жизни, у
Мефистофеля оказывается не более чем проявлением «вечной пустоты».
Ценность он превращает в свою противоположность, в антиценность» (10).
По мнению Гёте, Мефистофель - это дух, стремящийся приостановить
поток жизни, т. е. не дать чему бы то ни было осуществиться до конца. Ак-
тивность Мефистофеля направлена, таким образом, против Божественной
полноты жизни. Ведь наша жизненная «ваза» слишком хрупка, чтобы вы-
держать всю полноту жизненных сил (11). Мефистофель - «отец сомнений и
помех». Сомнение в любой ценности - вещь, в сущности, позитивная. В лю-
бой ценности есть негативные моменты, хотя они и пребывают порой в ла-
тентном, потенциальном состоянии. Поэтому мефистофелевское отрицание
необходимо, так как не позволяет ту или иную сущностную силу человека
превращать в Абсолют.
Мефистофель добивается от Фауста одного - чтобы тот остановился.
«Verweile doch!» («Повремени; остановись!») - в этой формуле вся сущность
Мефистофеля, отрицающего фаустовский дух, которым оказалась проникну-
та вся европейская наука. Мефистофель знает, что завладеет душой Фауста в
51

тот момент, когда Фауст остановится. Однако остановка отрицает не самого
Творца, а - Жизнь.
Мефистофель, таким образом, враг изначальному Божественному тво-
рению, Жизни. Он пытается подменить жизнь и движение покоем, непод-
вижностью. Но все, что перестает меняться и трансформироваться, приходит
в упадок и погибает. Эта «смерть при жизни» может быть понята как сте-
рильность духа; в предельном проявлении это - проклятье. Человек, позво-
ливший иссохнуть корням Жизни в самой сокровенной глубине своей лично-
сти, подпадает под власть Духа Отрицания. Гёте, как видим, дает понять, что
выступление против Жизни есть выступление против духовного Спасения.
Однако, несмотря на то, что Мефистофель использует каждую возмож-
ность, чтобы помешать потоку Жизни, он, тем не менее, эту Жизнь стимули-
рует. Он борется против Блага, но, в то же время, сам творит Благо. Этот де-
мон, отрицающий повсюду Жизнь, во всем оказывается соработником Бога.
И потому Бог, обладающий божественным предвидением, охотно дает Ме-
фистофеля в спутники человеку.
Бог посылает черта на землю, и Бог же борется с ним в душе Фауста.
Интересно, что Бог говорит и в Мефистофеле, когда тот мчится на конях с
Фаустом в темницу к Маргарите. Он помогает Фаусту, хотя он и черт. Он же
терпеливо ожидает Фауста у дверей камеры, где томится Маргарита. Значит,
и в Мефистофеле, как это не парадоксально, можно найти нечто человече-
ское! Вспомним, что Гёте в конце трагедии заставляет Мефистофеля плакать
о проигрыше пари. Это уж совсем как-то по-человечески...
Согласно Гёте, зло и человеческое заблуждение существуют как кос-
мические потенции, мысль о которых у Гёте выливается в идею «Всеединст-
ва». Источники этой метафизики имманентной природы зла достаточно пол-
но были изучены еще Джордано Бруно, Якобом Беме, Сведенборгом.
На вопрос Фауста, «Так кто ж ты, наконец?», Мефистофель, помимо
заявления, что он «дух, всегда привыкший отрицать», излагает космогониче-
скую теорию, весьма близкую к воззрениям манихейства:
52

Ich bin ein Teil des Teils, der anfangs alles war,
Ein Teil der Finsternis, die sich das Licht gebar,
Das stolze Licht, das nun der Mutter Nacht
Den alten Rang, den Raum ihr streitig macht...
Холодковский достаточно точно передает смысл этих строк:
А я - лишь части часть, которая была
В начале всей той тьмы, что свет произвела.
Надменный свет, что спорить стач с рожденья
С могучей ночью, матерью творенья.
Рассказ Мефистофеля - явное искажение библейского рассказа о со-
творении мира. Согласно книге Бытия, Свет был создан по Божественной во-
ле. Мефистофель же утверждает, что Свет порожден «Матерью Ночью»,
идентифицируя себя с «тьмой», говоря, что он не что иное, как часть тьмы.
Согласно некоторым древним мифам, в том числе и раннегреческим,
Всеобщее изначально было единым. Это можно проинтерпретировать как аб-
солютную слитность, неразделенность сознательного и бессознательного. И
вот однажды эта идиллия была нарушена, бессознательное постепенно от-
почковалось от сознательного. Это могло произойти тогда, когда греки нача-
ли излишне превозносить «аполлоновское начало», что и описал Ницше в
«Рождении трагедии из духа музыки». Свет и Тень, Добро и Зло выступили
противоположностями человеческой природы, как две стороны одной меда-
ли.
Мефистофель - олицетворение «тени», если использовать терминоло-
гию Юнга. Как известно, Ф. Ницше различал Аполлоническое и Дионисий-
ское начала. Он обвинял христианство в излишнем увлечении аполлониче-
ским началом. И Ницше, и Гёте утверждали, что западная культура по сути
дела игнорировала темную сторону человеческой природы. Мефистофель у
Гёте - не просто дьявол, выступивший из наивных народных легенд, имя ко-
торого боятся поминать «к ночи». Мефисто - не просто нечистая сила, с ко-
торой он сам столь фамильярно и по-дружески общается в Вальпургиеву
53

ночь, и которая исчезает при восходе солнца. Его не прогонишь просто так и
от него не избавишься, так как он пребывает внутри каждого из нас.
Недаром Блаженный Августин писал, что «все зло причастно добру;
однако чистое и полное добро отказывается перейти в зло». Шеллинг, раз-
мышляя над этими словами, в своей работе «Философские исследования о
сущности человеческой свободы и связанных с ней предметах» пришел к вы-
воду, что сам процесс творения следует понимать как постепенное разделе-
ние добра и зла, а значит, и становления самой этой пары - добро и зло. В че-
ловеке, как высшем уровне развития, это разделение достигает своей крайней
стадии. Но здесь становится реальной и победа добра над злом. В конце от-
кровения зло исчезает как реальность. По Шеллингу, последним в этом про-
цессе актом является победа над величайшим злом - смертью. Торжествует
Любовь, соединяющая все во всем.
Двадцатый век, ставший уже историей, окончательно разрушил образ
дьявола как хвостатого и рогатого чудища средневековых легенд. Начиная с
XIX века слово «зло» постепенно перестали писать с заглавной буквы; оно
утратило таинственность и дух романтики, стало обыденным, слишком при-
земленным. Немало этому способствовали открытия в сфере исследования
природы электричества, превратившие ночь в день и до некоторой степени
изгнавшие страхи из человеческой души; помогли этому и прочие чудеса
технического прогресса.
Католическая церковь вынуждена была признать новую концепцию
дьявола и сосуществовать с ней. Согласно этой концепции, вошедшей побед-
ным маршем в XX век, дьявол оказался не краснорогим чудовищем с шипа-
стым хвостом и копытами и не змеем, ползущим по саду, - хотя это и пре-
восходный психологический образ. Дьявол, согласно концепции Фрейда,
есть гигантский сложный ид, наше общее подсознание. Такая концепция за-
частую потрясает намного сильнее, чем фрески, изображающие чудовищ,
или химеры Собора Парижской Богоматери.
54

Однако такая концепция безличностна и безжалостна. Она практически
неуязвима. Изгнать дьявола по Фрейду так же невозможно, как сторговаться
с Шейлоком. В XX веке церкви пришлось полностью изменить свой подход
к проблеме зла. Теперь она призывает бороться не с чудовищами и демона-
ми, а со злом социальным и моральным. Место вампира или оборотня занял
маньяк-убийца или кровожадный тиран-диктатор. Нет ни ведьм, ни инкубов,
ни гоблинов, а только избиение детей, кровосмешение и насилие над окру-
жающей средой. Возможно, что церковь неявным образом дает нам понять,
что Господь не умер, а только немного выжил из ума. И думается, что Гете
во многом предвидел такое развитие духовной ситуации, недаром его Мефи-
стофель порой высказывает такие пророчества по поводу дальнейшей исто-
рии человечества, что просто мороз идет по коже.
ПРИМЕРЗАНИЯ
I. Эккерман RTL Указ. соч. С. 132.
2.Там же. С. 420.
3. Цит. по: Канаев И. И. Гёте как естествоиспытатель. М., 1970. С. 46.
4. Коган Л. Н. Зло. Екатеринбург, 1992. С. 21.
5. Гегель Г. В. Ф. Философия религии: В 2 тт. М, 1977. Т. 2. С. 256, 259.
6. Там же. Г. 266.
7. Эккерман И. П. Указ. соч. С. 104.
8. Там же. £. -507.
9. Goethes Werke. WA. П. Bd. 11. S. 221.
10. Коган Л. Н. Зло. Екатеринбург, 1992. С. 52.
II. См.: Лукьянов А. В. Идея метакритики «чистой» любви. Уфа, 2001. С. 8.
55

IV. Фауст; страдания мятущейся души
Человек порой сам не знает, чего он хочет. Но когда он надолго задер-
живается в точке выбора, его душу наполняют сатанинские силы.
Уже первые два монолога бессмертной трагедии Гёте знакомят нас с
существенными, основными чертами образа Фауста. Хотя монологи были
написаны Гёте в разное время, а первая сцена в том виде, в котором она су-
ществует теперь, была издана лишь в 1808 году, тем не менее, оба монолога
Фауста проникнуты единым духом; оба сводятся к одной и той же фундамен-
тальной идее, развивающейся по мере развертывания всего произведения.
Некоторые комментаторы считают, что в начале трагедии Фауст пред-
стает перед нами уже пожившим, но еще не совсем старым человеком. Он
является профессором уже около десяти лет, а в те времена научная карьера
начиналась довольно рано. Ему могло быть где-то от сорока до пятидесяти
лет, хотя с этим предположением можно и поспорить. Традиционно его все-
таки представляют старцем, тело которого истлело. В недалеком будущем
его ожидает физический конец, а он так ничего и не добился в своей жизни.
Длительные ревностные научные занятия, изучение философии, права,
медицины и теологии привели Фауста к горькому осознанию того, что он
все-таки остался «дураком», т. е. как будто вообще и не учился! Первые
строки монолога напоминают исповедь разочарованного студента, который
приехал набираться университетской премудрости, но так ничего и не полу-
чил, поэтому его слова полны насмешки и над своими учителями, и над со-
бой, да и над всей книжной премудростью. Схожие мысли можно встретить и
в «Поэзии и правде», на тех страницах, где Гёте вспоминает свои студенче-
ские годы.
Фаусту жалко тех лет, которые прошли в занятиях наукой, тех лет, на
протяжении которых он был оторван от жизни, ее плотских и душевных ра-
достей. Он даже не скопил себе состояния. Фауст пришел к тому выводу, что
люди ничего не могут познать; эта мысль приносит ему нестерпимые муки,
56

она обусловливает его безутешную скорбь. Фауст осознает, что систематизи-
рованное знание, продукт дискурсивного мышления, не может удовлетворить
жажду истины:
Und sehe, daß wir nichts wissen können!
Das will mir schier das Herz verbrennen.
Дословно:
И вижу я, что мы ничего не можем знать!
Это почти сожжет мое сердце.
По Холодковскому:
И вижу все ж, что не дано нам знанья.
Изныла грудь от жгучего страданья!
У истоков гетевского «Фауста» во многом стоит гносеологический
кризис, связанный с глубокой неудовлетворенностью нового поколения ра-
ционалистической философией Просвещения. Опираясь на идеи Спинозы,
Руссо и Гердера, штюрмеры противопоставили рационализму Просвещения
непосредственное чувство^ пантеистическое единение с природой, интуитив-
ное, «гениальное» проникновение в тайны окружающего мира. Этими на-
строениями полон первый монолог Фауста, где он сокрушается о своих бес-
плодных умствованиях, не позволяющих понять «вселенной внутреннюю
связь», горько сетует на заточение, в котором заменой «живых и Богом дан-
ных сил» стали скелеты и свитки, и рвется прочь из ученой кельи.
Фауст осознает всю суетность духа науки и тяжко скорбит об этом. За-
дадимся теперь следующим вопросом: каким же образом пришел Фауст к та-
кому безотрадному выводу, к такому мучительному для него отрицанию зна-
ния, которое фактически перечеркивает и делает бессмысленной всю прожи-
тую им жизнь? Что он понимает под подлинным знанием, что он искал в нау-
ке и не нашел в ней, каких результатов ожидал он от своих занятий, к чему
стремился в своих познаниях? На это указывают дальнейшие строки:
Das ich erkenne, was die Welt
Im Innersten zusammenhält,
57

Schau' alle Wirkenskraft und Samen
Und tu nicht mehr in Worten kramen.
... Wofass' ich dich, unendliche Natur?
Euch Brüste, wo? Ihr, Qullen alles Lebens,
An denen Himmel und Erde hängt
Дословно:
Чтобы я познал то, что в самой своей глубине
Заставляет быть мир единым,
Взгляну на самую деятельную силу и семя
И не буду копаться в словах.
.. .Где же постигну я тебя, бесконечная природа?
Где твои сосцы и источники всей жизни,
На которых держится земля и небо
Отметим, что Богиню природы Диану Эфесскую часто изображали в
виде величественной женщины со многими сосцами.
Пастернак переводит этот отрывок так:
А понял бы, уединясь,
Вселенной внутреннюю связь,
Постиг все сущее в основе
И не вдавался в суесловье.
... Природа, вновь я в стороне
Перед твоим священным лоном!
О, как мне руки протянуть
К тебе, как пасть к тебе на грудь,
Прильнуть к твоим ключам бездонным!
Итак, вот к чему он стремится: проникнуть в таинство мироздания, в
скрытую сущность мировых процессов и явлений, узреть все действующие
силы бытия, обнять в своем сознании бесконечную природу, познать источ-
ники жизни, ее корни, скрытые рычаги вселенной, небо и землю, вкусить от
58

людской жизни и смерти. Одним словом - он ищет абсолютного, безусловно-
го, безграничного знания.
Фауст разочаровался не в какой-то конкретной науке, а в способности
разума «постичь все действия, все тайны». И в этом смысле ситуация в науке
в настоящее время нисколько не изменилась. Трагедия Фауста - это не горе
какого-то узкого специалиста, потерпевшего фиаско в своей профессиональ-
ной области. Это - трагедия знания, трагедия человеческого духа, посягаю-
щего на абсолютное знание, но неспособного «объять» его.
Гёте в своем «Фаусте» не разделяет трагедию личности и трагедию
ученого. Для него нет ученого и человека в отдельности. Для него существу-
ет одно лицо - человек.
Фауст говорит, что «две души живут в больной груди моей, друг другу
чуждые и жаждут разделенья». Эти две души - два Фауста, слитые в одном
теле: Фауста, стремящегося быть равным богам, и Фауста, который осознает
конечность своего бытия. В нем спорят «бог» и «червь» - бессмертный дух и
обреченное на тлен тело. Но оба они - равноправные и равновеликие части в
его сущности. Фауст не мог бы предпочесть одну свою часть другой.
Фауст желает добраться до самой сердцевины знания. Он ищет другой
путь восприятия внешнего мира, отличный от того, который ему может
предложить наука, ибо путь этот может удовлетворить лишь школяра Вагне-
ра, но отнюдь не Фауста.
Фактически Фауст хочет быть равным архангелам из «Пролога на не-
бе», если вообще не самому Богу. Он стремится к недостижимому и невыра-
зимому, к тому, что можно отдаленно сравнить с понятием Единого в неоп-
латонизме.
Однако требований Фауста наука удовлетворить не в состоянии. Фауст
ставит науке невыполнимые задачи. Но откуда возникли в нем эти необуз-
данные, неукротимые стремления, это странное желание проникнуть средст-
вами науки туда, где для нее нет места и приложения?
59

Ответы на такие вопросы, которые ставит Фауст, может дать только
вера для верующего. Верой решается все, для нее нет границ, нет преград.
Поэтому так цельно и так гармонично мировоззрение верующих людей. Все
как будто ясно, просто, легко. Но Фауст уже давно утратил живое, непосред-
ственное, наивное верование:
Mich plagen keine Skrupel noch Zweifel
Fürchte mich weder vor Hölle noch Teufel
... allein mir fehlt der Glaube.
Дословно:
Меня не мучают ни раскаяния, ни сомнения
Я не боюсь ни ада, ни дьявола
... лишь вера у меня отсутствует
Религиозными догмами он не может удовлетвориться. Фауст уже поте-
рял ту глубокую веру, на которой зиждилось все средневековое мировоззре-
ние. Отсюда его скорбь по поводу «отнятой радости»: «Dafür ist mir auch alle
Freud' entrissen!»...
Фауст хочет силой своего разума, своим собственным трудом, словно
каким-то чудом, дойти до познания абсолютного, решить в одночасье такие
задачи, которые будут науке по плечу, возможно, через многие сотни лет.
Интересно, что Фауст у Гёте, как это уже не раз отмечали дотошные
комментаторы, не метафизик конца XVI века, как его исторический прото-
тип, не наивный схоластик, который, черпая попеременно из канонических
книг и трудов еретиков, из идей Фомы и воззрений гуманистов, еще не по-
нимает, что разнородные элементы, которые он пытается соединить, по при-
роде своей несоединимы. Схоластику XVI века занятия наукой представля-
ются новым и интересным делом, которому он предается с таким детским
любопытством, что не различает несообразностей в своих методах, не заме-
чает противоречий в своих исследованиях. В своей колбе он смешивает раз-
личные ингредиенты, с мальчишеской радостью зажигает под ней пламя, и
нетерпеливо ожидает, что произойдет. Может произойти и взрыв, способный
60

разнести любопытствующего на куски, а может и ничего не случиться. Тако-
го схоластика занимал сам процесс научного занятия, наподобие того, как
слугу Чичикова занимал лишь процесс складывания букв в слова без малей-
шей попытки понять смысл читаемого.
Не таков Фауст Гёте (мы говорим, разумеется, не о поэтическом лице, а
о философском образе). Скорее, это - метафизик-идеалист конца XVIII века.
Он сам видит несовершенство своего мировоззрения, он чувствует постоян-
ные противоречия наличного знания и веками освященной традиции; он зна-
ет и о том, что наша познавательная способность ограниченна и субъективна.
Когда ему приходится говорить с таким ограниченным схоластом, как Ваг-
нер, в нем особенно резко проявляется критицизм. Праздная и самодовольная
речь схоласта стимулирует его произнести резкий приговор всей метафизике,
исполненный глубокой иронии, насмешкой над представлениями метафизи-
ческого идеализма. Но когда Фауст остается наедине с самим собой, когда он
сидит, углубившись в свои мысли, - тут-то и пробуждаются все его сомнения
и колебания.
Скорбь и тоску Фауста можно назвать мировой скорбью (Weltschmerz)
как бы в противоположность частному, личному горю человека. Фауст стра-
дает как бы за все человечество, за все свое поколение; сама природа челове-
ка, ее ограниченность, ее конечность - главные мотивы его метафизических
страданий. Не личное несчастье - корень пессимизма Фауста; это не только
результат его практических неудач или ударов судьбы, не только продукт ка-
кой-нибудь несчастной страсти, не нашедшей признания и удовлетворения,
не исключительно следствие житейских невзгод и промахов (хотя это все
также имеет место).
Та мировая скорбь, которой охвачен Фауст, является результатом глу-
бокой внутренней борьбы, колоссального разлада во всем миросозерцании.
Фауст больше не хочет корпеть над книгами в жажде познания тайн приро-
ды. Разочарование в книжной науке толкает Фауста к магии: «Drum hab' ich
mich der Magie ergeben» (Дословно: «Поэтому я предался магии»).
61

Магия, приоткрывающая дверь в мир духов, получила широкое рас-
пространение начиная с эпохи Возрождения. В свое время это была синтети-
ческая наука о природе, человеке и космосе, имеющая своей целью познание
всего сущего. В XVIII веке переход от скептицизма к мистике совершался
относительно легко. Порой люди, не нашедшие ничего в науке, совершали
рискованный прыжок в мир фантазий и грез, пытаясь с помощью магии со-
рвать покров с неведомой и непостигаемой сущности бытия вещей.
Фауст жаждет не мелочного изучения природы, которым довольствует-
ся Вагнер, и которое составляет цель его жизни; он стремится проникнуться
духом природы и объять ее разумом целиком. Отсюда и его лирическое об-
ращение к месяцу, прерывающее его сетования на судьбу. Отсюда и его по-
рыв покинуть надоевший кабинет, душный и неуютный, набитый книгами,
черепами и ретортами алхимика, то есть всеми теми вещами, в которых он
так и не нашел детины.
Фауст искренне верит в то, что истина, которой он так жаждет, вряд ли
может быть найдена в религии. Он полагает, что истина сокрыта в самой
Природе, в тех самых «Wirkenskraft und Samen» («действующей силе и семе-
нах»). Разумеется, здесь четко прослеживаются взгляды самого Гете и его
близость к учению Спинозы.
Мы уже писали об увлечении Гёте трудами алхимиков, особенно во
время его загадочной юношеской болезни. Все впечатления, которые Гёте
вынес из чтения этих книг, он воплотил и в «Фаусте». Взгляды Парацельса,
Гельмонта и особенно Эммануэля Сведенборга были также использованы и
переработаны поэтом. К книге последнего "Arcana Coelestia" восходят неко-
торые строфы заклинания, которое произносит Фауст.
Открывая свою магическую книгу, где все духи обозначены опреде-
ленными магическими символами, он неожиданно обнаруживает знак Мак-
рокосма:
Что за блаженство вновь в груди моей
Зажглось при этом виде, сердцу милом!
62

Как будто счастье жизни юных дней
Вновь заструилось пламенно по жилам!
Начертан этот знак не Бога ли рукой?
Он душу бурную смиряет,
Он сердце бедное весельем озаряет,
Он таинства природы раскрывает
Пред изумленною дуиюй!
(перевод Холодковского)
Комментаторы не едины в том, что же собой представляет знак Макро-
косма? Да это и не суть важно. Некоторые полагают, что это шестиконечная
звезда. \ скажем, Джейн Браун пишет: «Знак Макрокосма - это схема орга-
низации Космоса, выраженная четырьмя элементами, показывающая согла-
сованность планет и отношения человеческой, природной и божественной
сфер» (1). В такой трактовке этот символ похож на мандалу в тибетском буд-
дизме. Как бы то ни было, этот знак глубоко тронул душу Фауста. Он верит в
то, что в Макрокосме можно найти истины, касающиеся и Микрокосма. Ко-
гда человек пытается проникнуть в суть природы, когда он «созерцает» ее, он
неизбежно осуществляет и процесс самопознания. Вероятнее всего, именно к
этому и стремится Фауст, а вместе с ним и Гёте.
Фауст верит в то, что Природа и человек - суть единое целое. Человек
познает себя посредством познания природы. Но и человек является для при-
роды инструментом познания самой себя. Природу нельзя изучать так, как
мы это делаем сегодня, старательно набивая жесткие диски компьютеров
разнообразной информацией с целью каталогизировать разнообразные явле-
ния природы. Это путь Вагнера, хотя и изрядно модернизированный благо-
даря техническому прогрессу. Но Вагнеры в науке, увы, вечны.
Однако Фауст понимает, что Макрокосм как совокупность всей приро-
ды слишком величественен и пока недоступен для него, хотя сам Гёте всю
свою жизнь пытался найти всеохватывающую мировую формулу, объяс-
няющую все. С этим, как мы видели, и было связано его желание объединить
63

учение о цвете, звуке, физические и метеорологические наблюдения над при-
родой в одно единое целое. В 1810 году Гете писал Сарториусу: «Если пове-
зет с несколькими большими формулами, то все должно стать вновь единым,
одно должно вытекать из другого и снова к нему возвращаться» (2).
Рассматривая знак Макрокосма, Фауст в своем монологе как бы утвер-
ждает стремление к трансцендентному, холистическому, глобальному опыту,
некоему мистическому союзу с Природой:
Wie alles sich zum Ganzen webt,
Eins in dem andern wirkt und lebll
Wie Himmelskräfte auf und nieder steigen
Und sich die goldnen Eimer reichen!
Mit segenduftenden Schwingen
Vom Himmel durch die Erde dringen,
Harmonisch all das All durchklingen!
Довольно точно передает смысл этих слов Фауста перевод Холодков-
ского:
Как в целом части все, послуишою толпою
Сливаясь здесь, творят, живут одна другою!
Как силы вышние в сосудах золотых
Разносят всюду жизнь божественной рукою
И чудным взмахом крыл лазоревых своих
Витают над землей и в высоте небесной -
И стройно все звучит в гармонии чудесной.
Но тут же, на одном дыхании, Фауст восклицает:
Welch Schauspiel! aber ach! ein Schauspiel nur!
Дословно:
Какой спектакль! Ах, но только лишь спектакль!
Пастернак вносит в перевод большую экспрессию:
Вот зрелище! Но горе мне:
Лишь зрелище!
64

И зрелище это для него недоступно. Разглядывая знак Макрокосма и
испытывая восторг по поводу гармонического устройства мира, Фауст одно-
временно с досадой и горечью ощущает себя лишь созерцателем великолеп-
ного зрелища. Познание дает человеку лишь созерцание, образную картину
мира и жизни. Но Фауст стремится к самой жизни, а не к образам ее.
Ученый обращается к более доступному, как он полагает, духу - Духу
Земли. Ученый считает, что Земля может быть для него ближе и понятнее,
чем вся Вселенная в целом. Земля - его дом. Сведенборг считал, что каждый
человек может призвать только тех духов, которые чем-то подобны ему, и
связаны с ним. Алхимики считали, что на каждой планете живет ее собствен-
ный дух (archeus terrae), который вершит ее судьбами. Поэтому Фауст и вы-
зывает Духа Земли как наиболее близкого для него, землянина.
Считается, что Гёте почерпнул сведения о Духе земли из мифологиче-
ского словаря Гедериха (1770), где Дух Земли носит название Демогоргон и
описывается как изначальная часть всего сущего, породившая трехчастныи
мир, то есть землю, море, небо. Дух Земли обитает в недрах планеты, и его
сопровождают Хаос и Вечность. Понятие Духа Земли встречается также у
Гердера.
Дух Земли, вызванный заклинаниями Фауста, является символическим
образом природы, всей жизни, совершающейся «в извечной смене смертей и
рождений». Вседвижущую и таинственную силу природы Гете сравнивает с
ткацким станком, челнок которого скользит то в одну, то в другую сторону.
Так и ткется «живая одежда богов», или, иначе говоря, создается весь облик
природы.
В словах Духа Земли Гёте фактически выразил те же воззрения, что и в
прозаическом стихотворении «Природа», которое он написал приблизитель-
но в тридцать лет, а потом забыл о своем авторстве. Впрочем, на этот счет у
гётеведов есть несколько концепций. Многие предполагают здесь даже соз-
нательную мистификацию. Как бы то ни было, этот величественный гимн
матери-природе впечатляет. Вчитаемся в его строки:
65

«Природа! Окруженные и охваченные ею, мы не можем ни выйти из
нее, ни глубже в нее проникнуть. Непрошеная, нежданная, захватывает она
нас в вихрь своей пляски, и несется с нами, пока, утомленные, мы не выпа-
дем из рук ее.
Она творит вечно новые образы; что есть в ней, того еще не было; что
было, не будет, все ново,—а все только старое <...> Она вечно говорит с на-
ми, но тайн своих не открывает. Мы постоянно действуем на нее, но нет у
нас над нею никакой власти.
Кажется, все основывает она на личности, но ей дела нет до лиц. Она
вечно творит и вечно разрушает, но мастерская ее недоступна. Она вся в сво-
их чадах, а сама мать, где же она? - Она единственный художник: из про-
стейшего вещества творит она противоположнейшие произведения, без ма-
лейшего усилия, с величайшим совершенством и на все кладет какое-то неж-
ное покрывало. У каждого ее создания особенная сущность, у каждого яв-
ления отдельное понятие, а все едино...
Она вечно меняется, и нет ей ни на мгновение покоя <...> У ней свой
собственный, всеобъемлющий смысл, но никто его не подметит.
Все люди в ней, и она во всех. Со всеми дружески ведет она игру, и чем
больше у ней выигрывают, тем больше она радуется. Со многими так скрыт-
но она играет, что незаметно для них кончается игра.
Жизнь - ее лучшее изобретение; смерть для нее средство для большей
жизни....
Она позволяет всякому ребенку мудрить над собой; каждый глупец
может судить о ней; тысячи проходят мимо нее и не видят; всеми она любу-
ется и со всеми ведет свой расчет. Ее законам повинуются даже и тогда, ко-
гда им противоречат; даже и тогда действуют согласно с ней, когда хотят
действовать против нее...
Она ввела меня в жизнь, она и уведет. Я доверяю ей. Пусть она делает
со мной, что хочет. Она не возненавидит своего творения. Я ничего не сказал
66

о ней. Она уже сказала, что истинно и что ложно. Все ее вина и ее заслуга»
(3).
Итак, встреча с Духом Земли для Фауста поистине драматична. Он
взволнован и разочарован. Он не вынес вида Духа. И, скорее всего, не пото-
му, что тот был так страшен, как это порой объясняют, а вследствие огром-
ных размеров и величественности видения. Во всяком случае, сохранились
рисунки Гёте, в которых он изображал Духа Земли в виде огромной челове-
ческой головы, из глаз которой исходит свет, но которая отнюдь не произво-
дит отталкивающего впечатления.
Исчезая, дух произносит многозначительные слова, напоминающие
Фаусту о том, что он связан определенными условиями своих способностей,
закован в пределы своей субъективности: "Du gleichst dem Geist, den du
begreifst, nicht mir!" (Холодковский: «Ты близок лишь тому, кого ты постига-
ешь, - Не мне!»). Фауст хотел увидеть в этом «деятельном гении бытия» свой
прообраз, он жаждал одним усилием прорваться к сокровенному знанию, но
услышал отрезвляющий ответ. Эти слова повергают Фауста в отчаяние. Фак-
тически, он понял, что не в состоянии познать даже самого себя, не говоря
уже о тайнах мироздания. Самосозерцание и самоанализ действуют угне-
тающе на неподготовленную душу.
Полный отчаяния, Фауст произносит слова, составляющие переход ко
второму монологу: "Nicht dir? Wem denn? Ich, Ebenbild der Gottheit, und nicht
einmal dir!" (Дословно: «Не тебе? Кому же? Я, подобие Божие, и не схож да-
же с тобой!»).
Вся сцена проникнута такой глубокой правдой, написана с такой живо-
стью и искренностью, наверное, именно потому, что в ней Гёте запечатлел и
свое настроение, о котором он пишет в 10 книге «Поэзии и Правды», при
изображении своей жизни в Страсбурге: «и я, подобно Фаусту, бросался в
разные области знания и скоро пришел к заключению об его суетности, а с
другой стороны - практические жизненные отношения поселяли во мне все
большее недовольство и усиливали мои муки».
67

Стук Вагнера перебил Фауста на том вопросе, который страдающий
доктор задал себе относительно собственной природы. Комментаторы во
многом правы, когда указывают на то, что Вагнер и есть ответ на вопрос
Фауста. Вагнер - человек, как и Фауст. Постичь его легче, чем таинственного
Духа Земли. В развитии познавательных способностей Фауст и Вагнер во
многом схожи, несмотря на бездну индивидуальных различий.
Фамилия Вагнер присутствует и в легендах о докторе Фаусте. Это - его
помощник, фамулус, кто-то вроде сегодняшнего аспиранта. Уже одно появ-
ление Вагнера в спальном халате и колпаке являет собой разительный кон-
траст с высоким смыслом предыдущей сцены. И все же Фауст внутренне в
чем-то благодарен Вагнеру:
Увы! Ничтожнейший из всех сынов земли,
На этот раз тебя благодарю я!
Ты разлучил меня с отчаяньем моим,
А без тебя я впал бы в исступленье...
(перевод Холодковского)
После ухода Вагнера, этого «ничтожного червя сухой науки», Фауст, в
сомнениях и в отчаянии, произносит второй монолог. Отчаяние Фауста при-
водит его на край самоубийства. Он пристально глядит на заплесневелые
стены своего готического кабинета, на различные препараты и предметы, ко-
торые окружают его: старые пыльные книги и свитки, череп, медицинские
инструменты, измерительные приборы, тусклую лампу, и т.д. Они все как бы
воплощают его бесплодные поиски знания. Природа не позволяет изучить
себя с помощью этих несерьезных изделий. Фауст говорит:
Пред дверью я стояч, за ключ надежный свой
Считал вас... Ключ хитер, но все же двери той
Не отопрет замка, не разрешит вопроса!
(перевод Холодковского)
Очевидно, Фауст некогда доверял науке чрезвычайно, и ему больно
осознавать крушение своей веры. Он надеялся, будто с помощью книг, изме-
68

рительных приборов и реторт можно открыть тайны вселенной. Но он потер-
пел фиаско. Обращение Фауста к старому черепу хорошо раскрывает его на-
строение:
Ты, череп, что в углу смеешься надо мной,
Зубами белыми сверкая?
Когда-то, может быть, как я, владелец твой
Блуждал во тьме, рассвета ожидая!
(перевод Холодковского)
Фауст начал верить как в непреложный факт в то, что все люди, ищу-
щие Истину и алчущие ее, неизбежно сбиваются с пути и заканчивают жизнь
в отчаянии. Он думал, что вступил на верный путь, когда он занимался не-
связными абстрактными рассуждениями, полагая, что владеет подлинным
научным методом; он думал, что союз с природой является ключом к зна-
нию; и он верил ранее, что Дух Земли указал ему верный путь. Но теперь вся
предшествующая борьба Фауста кажется бесполезной для него самого.
Противостоящие образы света и сумрака здесь весьма интересны. При-
нимая во внимание, что мы обычно противопоставляем свет тьме, представ-
ляется несколько необычным, что Гёте использует образ «сумерек». Сумерки
- сумеречное время, как раз перед тем временем, когда наступает полная
тьма. Это - нечто среднее между светом и тьмой. Уже довольно мрачно и
темно; иногда трудно видеть; тени становятся длинными; и т.д. Однажды Гё-
те обмолвился, что «люди во все времена предпочитали сумерки ясному дню,
а ведь именно в сумерках являются призраки».
Настроение Фауста тоже весьма похоже на сумерки. Он отказался от
поисков трансцендентного знания. Он подавлен, потому что он понимает, что
его жизнь была потрачена впустую. Он начинает раздумывать о собственной
смерти.
Он хочет покончить жизнь самоубийством. В глубокой скорби Фауст
останавливает свой взор на старом сосуде с ядом. С помощью яда он хочет
спастись из ада внутренних мучений. Он решается прибегнуть к ней даже с
69

опасностью, как он выражается, обратиться в ничто (Und war' es mit Gefahr
in's Nichts dahinzufliessen). Хотя самоубийство - акт, свидетельствующий о
неверии в божественное предопределение. Это - преступление перед Богом.
Но, возможно, Фауст желает доказать свое равенство Богу, хотя бы и ценой
самоуничтожения. Впоследствии этот мотив будет развивать и Ф. М. Досто-
евский.
Но действие происходит накануне пасхального воскресенья. В ту ми-
нуту, когда Фауст подносит к губам бокал с ядом, через открытое окно раз-
дается звон колоколов и слышится прекрасное пение, славящее Бога, Его ми-
лосердие и Жизнь:
Христос воскрес!
Тьмой окруженные,
Злом зараженные,
Мир вам, прощенные
Люди, с небес!
(перевод .Холодковского)
Здесь Гете следует традициям мистерий, согласно которым герой
обычно спасается в последний момент благодаря помощи небесных сил.
Светлые детские воспоминания пробуждаются в душе Фауста, он вспоминает
то время, когда сам беззаветно верил, и остается жить:
Со светлым воскресеньем
Связалось все, что чисто и светло.
Оно мне $р.яим>.и весенним
С собой покончить не дало.
(перевод Пастернака)
Но колебания и муки проснутся опять с новой силой и сблизят Фауста
с Мефистофелем.
Тот крайний дуализм, который привел к разладу во всем мировоззре-
нии Фауста, та двойственность, которая не позволяет ему принять ни рели-
гию, ни науку, двойственность, которая заставляет его ложно смотреть на
70

науку как на средство решать ненаучные задачи, выражается и в его отноше-
нии к собственной личности, к человеку вообще. Если первый монолог мо-
жет быть сведен к мотиву отчаяния познать мир, то второй проникнут мыс-
лью о непримиримых противоречиях в природе человеческой личности.
Традиция твердила о каком-то особенном, предопределенном назначе-
нии человека, о какой-то сверхъестественной его миссии; она проводила рез-
кую границу между ним и прочими созданиями, ставила его особняком от
других явлений, называла его венцом творения, наделяла его способностью
самостоятельно, независимо совершать поступки, абсолютно начинать из-
вестные акты.
Традиция разделяла человека на два враждебные и друг другу проти-
воположные начала: вечный божественный дух и временная низкая материя,
в которую, как в темницу, заключен этот дух. Человек являлся, таким обра-
зом, каким-то непонятным агрегатом бесконечного и конечного, безусловно-
го и относительного, высокого и ничтожного.
Эти противоречия разрешались живой верой, в ней находили примире-
ние; она могла соглашать все необъяснимое и непонятное. Но дуализм духа и
материи не мог быть объяснен метафизическим учением, которое уже апел-
лировало к разуму, и стремилось незамысловатыми софизмами и неудачной
диалектикой насильственно и искусственно примирить и закрепить то, что
так легко, так просто и наивно решалось религиозным верованием.
Метафизика пыталась логически обосновать религиозные догмы. Но
Фауст понимает тупиковость такого пути и страдает от невозможности по-
знать свою собственную природу, примирить двойственность своих стремле-
ний. Он стремится к неисполнимым задачам, считая такие задачи посильны-
ми для человека и впадает в отчаяние, постоянно наталкиваясь на противо-
речия, на несостоятельность своих стремлений.
Все дело в том, что он не может отнестись к человеческой личности
просто, без предвзятых идеалистических представлений, он не может отре-
шиться от представлений о каком-то возвышенном, сверхъестественном, аб-
71

солютном элементе в человеческой природе, и в то же время постоянно при-
ходит в конфликт, в противоречие с этими представлениями. Как в бреду, он
мечется в своих колебаниях:
Я, образ божества, приблизиться мечтал,
Казалось, я быть смертный перестал
В сиянии небес и в славе бесконечной;
Превыше ангелов я был в своих мечтах,
Весь мир хотел обнять и, полный упоенья,
Как Бог, хотел вкусить святого наслажденья -
И вот возмездие за дерзкие стремленья:
Я словом громовым повержен был во прах!
(перевод Холодковского)
Как похожи эти мучительные колебания Фауста на тревоги великого
философа и математика XVII века Блеза Паскаля. В своих «Мыслях», кото-
рые до сих пор впечатляют богатством оригинальных взглядов и глубиной
отдельных намеков, Паскаль излагает метафизическое воззрение на человека;
это едва ли не самое красноречивое изображение метафизического дуализма:
«Что же это за химера - человек? Какая невидаль, какое чудовище, какой ха-
ос, какое поле противоречий, какое чудо! Судья всех вещей, бессмысленный
червь земляной, хранитель истины, сточная яма сомнений и ошибок, слава и
сор вселенной. Кто распутает этот клубок?... Узнай же, гордый человек, что
ты - парадокс для самого себя. Смирись, бессильный разум! Умолкни, бес-
смысленная природа, узнай, что человек бесконечно выше человека, и вы-
слушай от своего владыки правду о своем уделе, тебе неведомую» (4).
Схожие мысли, облеченные в бессмертные слова Гамлета, высказывает
и Шекспир: «Что за мастерское создание - человек! Как благороден разумом!
Как беспределен в своих способностях, обличьях и движениях! Как точен и
чудесен в действии! Как он похож на ангела глубоким постижением живуще-
го! Как он похож на некоего бога! Краса вселенной! Венец всего живущего!
А что для меня эта квинтэссенция праха!» (5).
72

Из омута метафизических противопоставлений, из этой коллизии изо-
бретенных, а не естественных противоречий, из этой диалектической сумя-
тицы, Паскаль возвращается снова к старине, к вере, и находит в ней успо-
коение.
Но Фауст у Гёте уже не может верить. Это - атеист и критик XVIII -
XIX вв. Для него недоступна непосредственная, наивная вера в человека и
его силы, и, тем не менее, ему присуща сила предвзятых представлений об
идеальных задачах человека, о его стремлениях к трансцендентному. Эти
представления усвоены Фаустом с самых пеленок, он вскормлен ими вместе
с молоком матери. Представления эти были закреплены затем метафизиче-
скими занятиями. Все это держит Фауста в плену у призраков, унаследован-
ных им от своего прошлого.
Паскаль расстается со скептицизмом, возвращаясь к религии. Фауст
остается в неопределенном, временном, мучительном состоянии. Он точно
висит над бездной. С одной стороны, его тянет к идеалам, его гнетут стрем-
ления к абсолютному, и вот на минуту он увлекается якобы возвышенно-
стью, божественностью своей природы, силою своей личности; потом вдруг
перед ним обнаруживается вся невозможность этих стремлений, вся при-
зрачность идеалов, вся его человеческая слабость.
Впоследствии на его грезы о значении человеческой индивидуальности
Мефистофель скажет ему точную и роковую фразу: «Du bist am Ende - was
du bist», то есть, «В конце концов, ты - то, что ты есть!»
Эти слова духа отрицания можно интерпретировать так: напрасно ты,
Фауст, мечтаешь о каких-то особенных задачах, о той неземной стихии, ко-
торая будто бы клокочет в твоей груди; напрасно ты приписываешь себе ка-
кую-то высокую миссию, напрасно страдаешь от того, что не можешь дос-
тичь невозможного. Взгляни на дело просто и спокойно, отбрось старые
представления, забудь детские мечты. Силы и деятельность твоя ограничены.
Познавать ты можешь только этот мир явлений, подлежащий твоему веде-
нию. Этот земной мир - твоя сфера, здесь - точка приложения твоих сил. Изу-
73

чай его, учи других, стремись к счастью окружающих тебя и к своему собст-
венному, не ставя себе неосуществимые идеалы и задачи, превосходящие ме-
ру твоих природных возможностей. Вместе с тем помни, что ты - не более
чем звено в обширной цепи мировых явлений, подчиненных вечным, непре-
ложным, необходимым законам, тем самым, о которых сказал Гёте:
Nach ewigen großen Gesetzen
Müssen wir alle
Unseres Daseins Kreise vollenden
Дословно:
По вечным, великим законам
Должны все мы
Свершать круги нашего бытия.
Такова двойственность мировоззрения Фауста. В его природе такой
разлад, что подчас он и сам высказывает подобные мысли, не задерживаясь
на них долго. Ведь Фауст, созданный Гёте, - современник самого творца. Он
много чего слышал, о многом знает. Люди этой рубежной эпохи читали рабо-
ты энциклопедистов, были знакомы с трудами Канта, статьями Лессинга, по-
знакомились с историко-философскими идеями Гердера. Но они не сразу
смогли применить эти новые понятия к практической жизни. Понятия эти
формировались и развивались понемногу, и лишь постепенно складывался
фундамент нового мировоззрения.
Фауст - типичная фигура этого переходного периода, этих двух разных
миров. Он во многом воспитан на старых традициях, но во многом уже дис-
танцировался от этой старины, проанализировал ее, хотя и сохранил еще не-
которые старые привычки. Фигура Фауста, вообще, принадлежит к вечным
образам человечества. Это - образ человека переходного периода, и в этом
смысле он очень близок нам, только что перешагнувшим из одного века в
другой, из второго тысячелетия в третье.
Новые идеи уже озарили Фауста своим светом; но в нем они борются с
пережитками. Полной победы эти новые идеи еще не могут достигнуть; но
74

они порой пробиваются в его сознании резко, хотя и не столь часто. Скажем,
тогда, когда Фауст в сцене договора с Мефистофелем произносит красноре-
чивую тираду:
Что будет там - о том мне нет заботы;
Когда разрушишь этот свет легко ты -
Пускай себе иной возникнет свет!
Здесь, на земче, живут мои стремленья,
Под солнцем, здесь мои мученья;
Когда ж придет последнее мгновеье -
Мне до того, что будет, дела нет.
(перевод Холодковского)
В этих двух монологах, из которых первый был написан приблизитель-
но в 1774 году, а второй в 90-х годах XVIII века, вероятно между 1797 и 1800
г., воссоздается образ Фауста в его существенных чертах. Уже здесь Гёте об-
нажает основные составляющие характера Фауста, его ментальности и назы-
вается главная причина его скорби и отчаяния, от которой «и пес бы взвыл»;
это - резкое столкновение критики с традицией; анализ подрывает цельность
Священного писания (веры), и в то же время сила Веры не дает полного про-
стора научной критике. Примирить оба начала нет никакой возможности.
Натура Фауста - натура творческая. Он стремится к сочетанию, к гар-
монии элементов своего мировоззрения, к их комбинации, к их ассимиляции.
Но эти элементы разнородны, они противоречат друг другу и друг друга ис-
ключают. Обветшавшее предание не может идти рука об руку с расцветаю-
щим знанием; они несовместимы. В том и заключается источник скорби
Фауста, что он не в силах создать системы из тех взаимно враждебных начал,
которые попеременно овладевают его духом. Он не может ни на чем остано-
виться. А между тем эта потребность к созиданию, к организации, к системе
присуща его натуре, которую можно назвать архитектонической. Кант под
архитектоникой понимает искусство систематизировать, скреплять все раз-
нообразные познания одной идеей, сводить их к единству.
75

Если бы Фауст не был до конца пропитан критическими принципами
Нового времени, он успокоился бы в «преданьях старины глубокой», кото-
рыми жили его предки, на цельном и гармонически построенном мировоз-
зрении средних веков или примирил бы, связал бы кое-как старину с новыми
веяниями, насильственно соединяя противоположности и не мудрствуя лука-
во над противоречиями. Этого не позволяет Фаусту его глубокая натура. Он
страдает и мучится из-за недостатка положительных основ, на которых мож-
но было бы воздвигнуть новую систему убеждений и воззрений; с одной сто-
роны эти основы еще не утверждены прочно и непоколебимо современной
ему наукой, с другой - он не может отрешиться от укоренившихся представ-
лений старины. И вот рушатся попытки Фауста установиться во взглядах,
сплотить себе прочную систему. Он обречен на колебания и непримиримые
противоречия. Он бросается от одной крайности в другую, не находя себе
нигде прибежища.
Фауст равным образом свободно чувствует себя и в беседе с высоко-
учеными мужами и в разговоре с простым народом, не отягощенным книж-
ной премудростью. Недаром он говорит в сцене «За городскими воротами»:
«здесь вновь человек я, здесь быть им могу!». Вагнер боится народа, не знает
и не любит его. В принципе, и люди отвечают ему тем же. Фауста же помнят
и любят за те добрые дела, которые он некогда совершил, врачуя людей, хотя
сам ученый, как известно, весьма скептически оценивает сделанное им.
Вагнеру чужды угрызения совести Фауста, он полагает, что главное -
сделать все по предписаниям науки, изготовить согласно рецептам снадобье,
а более его не волнует ничего. Вагнер не может понять лирического настроя,
овладевающего Фаустом, вырвавшимся из тесного мирка своего кабинета,
при виде заходящего солнца, поэтому для него странно стремление ученого
лететь в бесконечную даль за светилом. Стремление это он сравнивает с хан-
дрой, ему скорее хочется вернуться к пыльным свиткам и книгам.
Но Фауст все более и более поддается своему возвышенному настрою
и обращается к духам, прося новой, возвышенной жизни, отличной от того
76

опостылевшего существования, которое он вынужден влачить. Вагнер
страшно испуган, он начинает вспоминать о том зле, которое могут принести
с собой духи. Ему еще больше хочется домой, но духи уже ответили на зов
Фауста, и вот в сумерках по полю уже мчится черный пудель, разбрасывая
огненные искры...
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Brown Jane К. Goethe's Faust: the German Tragedy. Ithaca: Cornell UP, 1986, p. 53.
2. Goethes Werke. WA. ГУ. Bd. 37. S. 456.
3. Гёте И. В. Избранные сочинения по естествознанию. М., 1957. С. 361-363.
4. Паскаль Б. Мысли. М., 2001. С. 133-134.
5. Шекспир. Полное собрание сочинений в восьми томах. Т. 6. М, 1960. С. 57-58.
77

V. Договор с дьяволом
Черный пудель - это еще одна маска, надетая Мефистофелем. Отме-
тим, что во времена Гёте пуделем называли большую охотничью собаку с
черной волнистой шерстью, что придавало ей определенный налет таинст-
венности.
Из средневековой демонологической литературы и фольклора извест-
но, что нечистая сила часто вселяется в собак. Порой собака выступает и как
форма самообращения инфернальных сил (1). В Англии и по сей день боятся
громадных призрачных псов со светящимися мордами, ибо их считают пред-
вестниками чьей-то смерти. Все эти предания благополучно дожили вплоть
до нашего времени и нашли широкое отражение в литературе. Вспомним хо-
тя бы «Собаку Баскервилей» сэра Артура Конан-Дойла.
По легендам о Фаусте, у средневекового ученого был необыкновенный
пес по кличке Прехтигиар, менявший свою окраску, когда его ласкали. Люди
шептались, что этот пес был оборотнем. Гетевскому Фаусту пудель кажется
забавным, хотя интуитивно он, наверное, чувствует его истинную сущность и
понимает, что собака может скрывать в себе некие силы, которые враждебны
природе человека и губительны для нее:
Mir scheint es, daß er magisch leise Schlingen
Zu künfl 'gern Band um unsre Füße zieht.
Холодковский довольно точно передает по-русски смысл этих опасе-
ний Фауста:
Мне кажется, что нас он завлекает
В магическую сеть среди кругов своих.
И он фактически не на шутку встревожен, видя, что пудель подбирает-
ся к ним все ближе и ближе:
Круги тесней, тесней... Вот он уж близок к нам.
И все же, несмотря на все свои предчувствия, Фауст зовет пуделя за
собой. Он даже признается Вагнеру, что напрасно приписывал собаке мисти-
78

ческие качества, хотя видит, что за пуделем «огненным потоком стремятся
искры». По прошествии многих лет после написания этой сцены, в «Учении
о цвете», Гёте расскажет об одном своем наблюдении. Однажды, смотря из
окна, он увидел, как за бежавшей собакой образовалась светящаяся полоса.
Это явление Гёте объяснил особыми физиологическими свойствами глаза:
«темный предмет, удаляясь, вызывает в глазу необходимость увидеть эту
форму светлой».
Приближаясь к ученым, пудель описывает круги. Это симптоматично.
Как символ, круг имеет с незапамятных времен большую важность. Согласно
статье В. Н. Топорова и М. Б. Мейлаха в энциклопедии «Мифы народов ми-
ра», «круг - один из наиболее распространенных элементов мифопоэтиче-
ской символики гетерогенного происхождения и значения, но чаще всего вы-
ражающий идею единства, бесконечности и законченности, высшего совер-
шенства... Круг ограничивает внутреннее конечное пространство, но круго-
вое движение, образующее это пространство, потенциально бесконечно» (2).
Зло бесконечно и вечно, как и добро. Но Фауст пока стоит еще вне кру-
га, описываемого таинственным псом. Но сознательно или бессознательно,
Фауст призывает темные силы. Он решил окунуться во тьму, чтобы познать
свет.
Вернувшись с прогулки, Фауст пребывает в приподнятом настроении,
ибо у него «в душе воскресла к ближнему любовь». Но заключенному в обо-
лочку пуделя духу отрицания это благодушное настроение не нравится. Сво-
ей возней и ворчанием он мешает Фаусту, и как раз в то время, когда ученый
размышляет о любви и совершенстве! Это еще один пример столкновения и
сосуществования полярных противоположностей. Фауст начинает говорить о
разуме и надежде, в то время как дьявольское животное - там около него, на-
поминает ему, что в мире, наряду с разумом, любовью и надеждой существу-
ет довольно непривлекательная скотская природа человека. Фауст говорит:
Пудель, молчи! К этим звукам небесным,
Так овладевшим моею дуиюй,
79

Кстати ль примешивать дикий твой вой?
(перевод Холодковского)
Лай, действительно, звучит неблагозвучно в сравнении с высокими
раздумьями Фауста. Но поймет ли он когда-нибудь, что нельзя прожить
жизнь, не столкнувшись с темным, уродливым и злым? Ведь все это - тоже
часть жизни.
И вот он вновь отброшен в действительность:
Но горе мне! Довольства и смиренья
Уже не чувствует больная грудь моя.
Для успокоения души он обращается к работе над переводом Еванге-
лия на немецкий язык. Но он делает это не как верующий христианин, а как
вдумчивый и строгий критик исторического памятника. Для него Евангелие -
памятник, обладающий глубокой внутренней духовной силой, но отнюдь не
боговдохновенная книга.
Знаменитая сцена перевода Евангелия, когда Фауст, подыскивая точное
лексическое значение для греческого слова «логос», выбирает немецкое сло-
во «die Tat» (дело), основана на собственных раздумьях Гете над Новым За-
ветом. Он долго беседовали на эту тему с Гердером. Последний писал ему в
1774 году: «Логос! Но немецкое «слово» не передает того, что выражает это
древнее понятие... - вечную деятельность, мысль, слово, волю, дело, лю-
бовь». Тот факт, что для своего перевода Фауст выбирает значение «дело»,
полностью соответствует его миропониманию и еще раз высвечивает ту бес-
покойную сторону его натуры, ту нетерпеливость, которая и привела его в
сети Мефистофеля.
Речь идет о действенной воле как источнике движения и развития в ду-
хе просветительского деизма, в духе кантовской космогонии. Эти эпизоды и
сцены в общей концепции «Фауста» демонстрируют невозможность полу-
чить знание сверху, извне, в законченном виде. Необходим длительный и
трудный путь непосредственного участия в деятельной жизни, постепенность
80

ее познания. Завершая первую часть в начале 1800-х годов, Гёте ретроспек-
тивно оценивал и собственный опыт.
В учении Канта родственным штюрмерству было утверждение, что че-
ловек воспринимает внешний мир не пассивно, но сам принимает участие в
формировании своих представлений наложением субъективных ощущений.
Фихте пошел значительно дальше, вплоть до утверждения, что реальны
только наши представления о мире. В своем трактате «Назначение человека»
(1800) Фихте открывал путь практической деятельности, утверждал ценность
человеческой воли и отвергал «знание само по себе»: «Мы действуем не по-
тому, что познаем, но познаем потому, что предназначены действовать, -
практический разум есть корень всякого разума» (3).
Несмотря на еретическое толкование Священного Писания Фаустом,
это его занятие все же активно не нравится Мефистофелю. Пудель начинает
все сильнее мешать Фаусту, а потом начинает меняться, принимая различные
чудовищные образы. Не помогают заклинания из магической книги, и тогда
Фауст берется за крест.
Интересно, что еретик Фауст прибегает к христианскому сакральному
символу для изгнания нечистой силы. Впрочем, крест как ритуальный сим-
вол занимает важное место в символике не только евразийского материка, но
и в Австралии, Океании, а также на американском континенте. В качестве
охранного символа, оберега от нечистой силы он выступал еще до христиан-
ства. В. Н. Топоров отмечает: «Крест является почти универсальным симво-
лом единства жизни и смерти, засвидетельствованным в самых разных ми-
фопоэтических и религиозных системах (включая мистические варианты и
сциентические формы мифологии), а также в вырожденном виде (бытовой
орнамент, знак как таковой с окказиональной семантикой типа «внимание»,
«запрещено», «стой» и т. п.). Во многих культурно-исторических традициях
крест символизирует жизнь, плодородие, бессмертие, дух и материю в их
единстве, активное мужское начало; с крестом связывается идея процвета-
ния, удачи. Это позволяет объяснить ту важную роль, которую играет крест в
81

ритуале и ритуализованном поведении, в магии, народной медицине, гадани-
ях, волшбе, в архаичном искусстве и в быту» (4).
Мефистофель вынужден выскользнуть из оболочки пуделя и предстать
перед Фаустом в одежде странствующего школяра, что уже само по себе
симптоматично, ибо школяры ассоциировались в народном познании с при-
служниками нечисти. Он так и не ответил однозначно на вопрос Фауста по
поводу собственной природы. Он предпочел, меняя маски, пожонглировать
словами. То он, апеллируя с иронией к пророку Исайи, произносит знамени-
тые слова, что он часть силы, «желавшей вечно зла, творившей лишь благое».
Вспомним, что в книге Исайя (5:20) сказано: «Горе тем, которые зло называ-
ют добром, и добро злом». Потом Мефистофель все же говорит, что его сти-
хия - исключительно зло. Наконец, он вообще признается, что в состоянии
разрушать лишь по мелочам, а причинить вред всей вселенной ему не под
силам. Свою знаменитую иронию и сарказм Мефистофель обращает здесь на
самого себя.
Вдобавок он и выйти-то не может из кабинета Фауста, ибо, будучи в
оболочке пуделя, не заметил знака пентаграммы, служащего для предотвра-
щения проникновения в дом злых духов. Но с помощью крыс, своих мелких
слуг, он уходит от Фауста, погрузив его перед этим в сон.
Но в голову Фауста он уже заронил идею о договоре с адом, который
тоже «законом связан». Мефистофель застал Фауста в момент наивысшего
душевного разлада. Его «две души» не могут примириться между собой. Им
требуется арбитр. И этим арбитром выступит Мефистофель.
Он цинично предлагает Фаусту пройти всю земную жизнь до конца, не
отвергнув ни одного ее наслаждения, вкусив все дары земли. Черт посыпает
солью раны Фауста, он возбуждает в нем все большее безверие. Тотальный
нигилизм Мефистофеля не может не найти отклик в душе Фауста.
Заметим, что сам этот договор был предметом столь многочисленных
споров, комментариев, статей и книг, что даже краткий бы их обзор занял
приличных размеров фолиант. Немцы с их педантизмом не раз отмечали, что
82

Фауст на протяжении трагедии якобы несколько раз проигрывает пари, а
Мефистофель по какой-то непонятной причине проявляет странное благоду-
шие или же беспечность. Перечисляя мгновения, которые якобы хотел «оста-
новить» Фауст, критики указывали и на тот восторг, когда герой видит в зер-
кале прекрасный и сексуальный женский образ; рассуждали о амурных уте-
хах Фауста с Гретхен и Еленой; говорили о успехах Фауста - администратора
и практика... В начале ушедшего века активисты Общества Гёте (Goethe-
Gesellschaft) обратились к авторитетным юристам с просьбой решить, нако-
нец, вопрос: имел ли Гете право закончить свой шедевр спасением Фауста!
Результатом этой просьбы стала работа «Пакт Фауста с Мефистофелем в
юридическом освещении» (5). Воистину, этот пример еще раз демонстрирует
нам жизненность тех литературных образов, которые, будучи рожденными
творцом, зачастую начинают вести свою собственную, отличную от воли
создателя, жизнь.
Фауст решил заключить фантастический союз ради реальных, жизнен-
ных целей. Разумеется, ту власть, которую дает ему Мефистофель, может
дать только Мефистофель. Но все остальное будет разыгрываться в душе са-
мого Фауста, и только в ней. В некоторых ситуациях Мефистофель будет вы-
ходить из души Фауста, следуя, однако, за ним, как тень, как его второе «я».
Разумеется, это «я» - злое, бесстыдное, пародирующее. Это «я» будет
постоянно напоминать Фаусту о грядущем тлене, о том, что он не только не-
избежно станет пишей для червей, но и том, что он сам - червь. Мефисто-
фель всячески будет спорить с Богом в Фаусте, ведь он хочет выиграть за-
ключенное пари. Но втайне он все-таки опасается проигрыша. Вдумаемся,
что не только Фауст получает реальные жизненные блага от Мефистофеля.
Сам Мефистофель, заключив с Фаустом союз, получил возможность пожить
на некоторое время земной жизнью в свое удовольствие.
Что же может предложить Фаусту Мефистофель? Фауст сам не без
иронии перечисляет эти дары:
Что дашь ты, жалкий бес, какие наслажденья?
83

Дух человеческий и гордые стремленья
Таким, как ты, возможно ли понять?
Ты пищу дашь, не дав мне насыщенъя;
Дашь золото, которое опять,
Как ртуть, из рук проворно убегает;
Игру, где выигрыш вовеки не бывает;
Дашь женщину, чтоб на груди моей
Она к другому взоры обращала;
Дашь славу, чтоб чрез десять дней,
Как метеор, она пропала, -
Плоды, гниющие в тот миг, когда их рвут,
И дерево в цвету на несколько минут!
(перевод .Хол одковского)
И все-таки ему хочется взглянуть на это дерево, хотя бы и на несколько
минут; ему хочется сорвать его плоды, поласкать распутницу и ощутить те-
кущее сквозь пальцы золото. Это испытание не кажется ему страшным. Но
так говорит Фауст-старик, забывший или же совсем не знавший плотских ра-
достей. Ему еще предстоит омоложение на кухне ведьмы. Омолодившись, он
заговорит иначе. Он пойдет ради обладания юной Гретхен на все: на обман,
убийство, подкуп.
Но пока его тело еще старо, и Фауст считает сделку с дьяволом просто
экспериментом. Фауст подходит к договору с дьяволом как естествоиспыта-
тель, ставящий эксперимент над самим собой. Он сам себя искушает земны-
ми страстями. Он как бы спускается в ад в собственной душе, заглядывает на
ее «темную половину», чтобы постичь себя всего.
Получается, что Фауст решил дарованную ему Мефистофелем вторую
жизнь посвятить самой жизни, всей жизни, а не только сухой науке. В жизни
он хочет найти ответы на те самые жгучие вопросы бытия, которые он не
нашел в своей темной келье. Он решил вернуться в мир людей, чтобы попро-
бовать «жить, как все». Может быть, вопрошает он, в этом и состоит выход?
84

В сцене со студентом, пришедшем к Фаусту поучиться жизни и на-
браться ученой премудрости, Мефистофель вовсю дает волю своему сарказ-
му. И выражает он при этом отнюдь не только свою собственную позицию,
но и мнение самого Фауста. Он лишь озвучивает мысли ученого по поводу
тех наук, которыми он овладел.
Сцена эта очень знаменита. Многие считают, что она - первая, напи-
санная Гете в трагедии. Вернее всего, Гёте и сам мог не предполагать, что
она войдет в трагедию. Первоначально это могло быть просто сатирой на
университетское преподавание, написанной Гёте-студентом около 1768 г.
Разговор мог происходить между студентом и разочаровавшимся в учености,
а потому ставшим циничным профессором, слова которого Гёте позднее
вложит в уста Мефистофеля. В основу сарказма Мефистофеля и его насме-
шек над логикой, метафизикой и юриспруденцией Гёте положил именно свои
впечатления от студенческой жизни в Лейпциге.
Фауст хочет сойти вместе с Мефистофелем в обыденную жизнь. Дья-
вол обещал повести его как в «большой», так и в «малый свет». Но одновре-
менно он опасается своей «несветскости», своего неумения вести себя в об-
ществе и незнания жизни простых людей. Гете прекрасно подметил стеснен-
ность и застенчивость Фауста, покидающего опостылевший, но ставший та-
ким привычным склеп:
Ну нет, я -с этой длинной бородой -
Далек от жизни легкой, молодой.
Не верю я в попытку эту,
Притом всегда я чужд был свету;
Я ниже всех себе кажусь,
Всего стесняюсь и стыжусь.
(перевод Холодковского)
Но Мефистофель подбадривает его. Думается, что под следующими
словами Мефисто Гёте мог бы подписаться и сам, ибо они полностью соот-
ветствуют его концепции продуктивной, творческой жизни:
85

Уменье жить придет само собою;
Лишь верь в себя, так жизнь возьмешь ты с бою!
Отметим, что «Фауст» - это не только философская трагедия, опери-
рующая отвлеченными понятиями, но это и изображение реальной жизни
Германии, ее городков и княжеств. Это доказывают народные сцены, зани-
мающие в трагедии важное место: «У городских ворот», «Погреб Ауэрбаха»,
сцены с Мартой.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. См.: Орлов М. А. История сношений человека с дьяволом. М, 1992; Легенда о докторе
Фаусте / Коммент. В. М. Жирмунского. М; Л., 1958. С. 368-369; 389; Махов А. Е. Сад де-
монов: Словарь инфернальной мифологии Средневековья и Возрождения. М, 1998.
2. Мифы народов мира. Том 2. М, 1997. С. 18.
3. Фихте И. Г. Назначение человека. СПб., 1905. С. 84.
4. Мифы народов мира. Том 2. М, 1997. С. 12.
5. См.: JLandsberg Е. und Kohler J. Faust's Pakt mit Mephistopheles in juristischer Beleuchtung
// Goethe-Jahrbuch, Bd. 24. 1903. S. 113-131.
86

VI. «Малый свет»
Итак, Мефистофель начинает с показа Фаусту «малого света». И свет
этот населен порой знакомыми нам из повседневности людьми и образами, а
порой там встречаются странные, фантасмагорические существа. И все же
эти существа, как нам кажется, в чем-то очень похожи на реальность, окру-
жающую человека каждый день.
Первая остановка спутников - Таверна Ауэрбаха, где они сталкиваются
с жизнерадостной компанией студентов, пьющих вино и горланящих песни.
Сцена эта будет актуальной, покуда жива на земле такая категория людей,
как студенты. Образы пьющих студиозусов - вечны, они типичны, выписа-
ны, как говорится, «для всех стран и народов». В этом нет ничего странного,
сверхъестественного или трансцендентного. Даже чудеса Мефистофеля (в
«Прафаусте» их совершал сам ученый, в полном соответствии с легендой)
могут показаться просто пьяным бредом перепивших буршей. Гёте сам в
студенческие годы грешил спиртным, чем, как утверждают исследователи,
основательно подорвал свое здоровье. Да и в первые веймарские годы вместе
с Карлом-Августом они, по признанию самого Гете, «немало сумасбродство-
вали. Благородное молодое вино, как видно, еще не перебродило» (1). Лишь
к тридцати годам Гёте практически полностью отказался от употребления
спиртных напитков.
Фауста не прельщает грубый разгул. Натура его слишком сложна и
утонченна для того чтобы искать in vino Veritas. И Мефистофель ведет его в
гости к ведьме. Имеется описание кухни ведьмы, данное самим Гёте:
На низком очаге на огне стоит большой котел. В паре, поднимающем-
ся кверху, виднеются различные образы. Мартышка-самка сидит у котла,
снимает пену и смотрит, чтобы котел не перекипел. Мартышка-самец с
детенышами сидит подле и греется. Стены и потолок увешаны причудливой
утварью ведьмы (перевод Холодковского).
87

Цель посещения кухни ведьмы - омоложение Фауста. Для этого нужно
прибегнуть к колдовству, хотя Мефистофель полушутя-полусерьезно дает
Фаусту рецепт омоложения, которому могли бы с пользой для себя и сегодня
последовать многие стремящиеся к молодости, здоровью и потенции, вслед-
ствие этого прибегающие к дорогостоящим, но безрезультатным оздорови-
тельным программам:
Изволь, вот средство возрожденья
Без чар, без денег, без леченья:
Уединись в глуши полей,
Руби, копай, потей за плугом
И ограничить тесным кругом
Себя и ум свой не жалей;
Питайся просто в скромной доле,
Живи, как скот, среди скотов
И там, где жач ты, будь готов
Сам удобрять навозом поле.
Поверь мне: в этом весь секрет
Помолодеть хоть в восемьдесят лет.
(перевод .Холодковского)
Но Фауст «не привык к плугу и лопате». Вряд ли он их когда-нибудь и
видел воочию. Поэтому он стремится к омоложению с помощью колдовства.
Кухня ведьмы, конечно, странное место для визитов. Богатая символи-
ка этой сцены трактовалась неоднократно и неоднозначно. Порой усердные
комментаторы доходили до прямых курьезов. Утверждали, скажем, что Ме-
фистофелю вручается веник для того, чтобы он мог отгонять им... мух, забы-
вая при этом, что Мефисто - «владыка крыс, мышей, лягушек, клопов и блох,
и вшей, и мушек».
Думается, что этой сценой Гёте психологически подготавливает чита-
теля к тому, что скоро произойдет между Фаустом и Гретхен. Все, что мы
88

будем наблюдать в кухне ведьмы, это - символы, которые во многом совпа-
дают с темнейшими аспектами Эроса.
Фауст как бы постепенно созревает для новой жизни. Он уже практи-
чески утратил былую застенчивость, что дает основание комментаторам ут-
верждать, что между произошедшим в таверне Ауэрбаха и визитом к ведьме
протекло определенное время. Как бы то ни было, здесь имеется несколько
интересных образов. Известно, что обезьяны считаются с давних времен в
некотором роде карикатурой на людей. Многие (например, лютеране) счита-
ют их порождениями дьявола, поэтому их появление в кухне ведьмы в каче-
стве прислужников неудивительно. Хотя в Китае полагают, что обезьяны
приносят успех и хорошее здоровье.
Неясные и туманные реплики причудливых обезьян объясняли по-
разному. Гете мог в этой сцене дать волю своему сарказму и основательно
покритиковать своих литературных противников. Котел можно трактовать
как человеческую психику, а наблюдающую за ним мартышку-самку в каче-
стве своеобразного ограничителя, предохраняющего котел человеческого
сознания от перекипания клокочущих в нем страстей. Недаром, как только
котел был оставлен без присмотра, «возникает пламя, бьющее в трубу. Ведь-
ма прилетает в этом огне со страшным воплем».
Согласно словарю «Мифы народов мира», «вера в ведьм получила ши-
рокое распространение в средние века, чему способствовало христианское
представление о женщине как источнике соблазна и греха. <...> Колдовству
ведьм приписывали эпидемии, засуху, неурожай. Ведьмы могли предсказы-
вать будущее, делать яды и приворотные зелья. Они наделялись способно-
стями оборотничества, летать по воздуху, оживлять любой предмет, делаться
невидимыми. Их атрибуты - летучие мыши, черный кот, помело, кочерга,
волшебные травы и т. п. Обычная внешность ведьм - безобразная старуха, но
она может принимать и облик молодой привлекательной женщины» (2).
Традиционно, образ ведьмы идентифицировали с тем, что Карл Юнг
назвал «отрицательная душа».
89

Войдя в кухню ведьмы, Фауст сталкивается с прислужниками Зла, его
убежденными адептами. В кухне много сугубо дьявольских атрибутов. Ком-
ментаторы утверждают, что Гёте описал те предметы, которые он увидел на
картине нюрнбергского художника Михаэля Герра «Кухня ведьмы». Для ев-
ропейца, который был воспитан и взращен в Христианской Церкви, эти вещи
символизируют предельное богохульство. Но, возможно, это и есть то, в чем
нуждался Фауст, чтобы начать свое путешествие к самопознанию. Зло взаи-
модополняет добро, о чем мы уже писали выше. Все это похоже на стихии
Диониса и Аполлона у Ницше, на их соединение.
Интересно, что именно здесь, в доме ведьмы, среди всего этого хаоса,
странных предметов, в компании гротескных обезьян, посреди наивысшего
уродства, Фаусту является видение самой красивой женщины, с которой он
когда-либо сталкивался. Гёте опять сталкивает противоположности. Неясно,
кого же в действительности видит Фауст в зеркале ведьмы, кто принял вид
прекраснейшей из женщин. Комментаторы указывают то на Гретхен, то на
Елену. Нам представляется, что это сама хозяйка кухни могла принять ча-
рующий и сексуальный облик. Недаром Фауст восклицает: «О дивный образ
красоты телесной!». Сейчас Фауста интересуют только плотские утехи. Про-
сидевший столько лет в келье над книгами, не знавший женщин ученый воз-
желал любовных утех, причем сразу же с прекраснейшей из представитель-
ниц слабого пола. Но дряхлое тело не может помочь Фаусту воплотить в
жизнь его пылкие фантазии. Именно в этот момент он окончательно созрева-
ет для омоложения.
Теперь он буквально жаждет обещанной Мефисто микстуры, которая
сделает его на тридцать лет моложе. В то время как крепнут желания Фауста,
котел начинает выкипать. Это, кажется, действительно соотносится с интер-
претацией котла как образа, символизирующего человеческую психику. В
тот момент, когда желание Фауста достигает наивысшей стадии, котел выки-
пает. Бессознательное содержание переходит в сознание.
90

Забавно, что ведьма, появившись, вначале не узнает своего повелителя.
Последний, несколько разгневанный этим, начинает колотить кухонную кол-
довскую утварь. Оказывается, ведьма несколько отстала от жизни. Мефисто-
фель слишком современен для нее. Это, действительно, дьявол «нового ти-
па», благородно выглядящий, «других не хуже» (Ich bin ein Kavalier, wie an-
dre Kavaliere). Вот только в одном Мефистофель остается прежним: он не
сдерживается и делает перед ведьмой неприличный жест, вероятнее всего* с
фаллическим подтекстом.
Ведьма утверждает, что прежде чем Фауст сможет пить микстуру, он
должен быть «подготовлен». Подготовка состоит в том, чтобы нарисовать
волшебный круг и продекламировать заклинания и магические формулы. Эта
часть сцены вызывает некое чувство, близкое к «дежа вю». Все это весьма
похоже на католическую мессу. Мы не можем приравнивать мессу к магиче-
скому ритуалу, но определенное сходство есть, о чем неоднократно писали
психоаналитики. Вспомним хотя бы размышления 3. Фрейда в его труде
«Будущее одной иллюзии».
Во время мессы верующий должен быть подготовлен к тому, чтобы
вкусить хлеб и испить из кубка. Церковь верит, что в этом ритуале сокрыта
большая мощь, - мощь, которая пополняет духовную силу человека. То, что
может происходить во время этих ритуалов, может расцениваться как своего
рода всплеск, подъем душевной энергии. У Юнга это носит название «либи-
до», но этот термин, разумеется, отличается от того определения, который
давал Фрейд.
У каждого человека в жизни бывали моменты, когда он чувствовал се-
бя опустошенным и угнетенным. И в тот момент не только посещение церк-
ви, но соучастие в зрелище, духовное сопереживание с происходящим на
страницах книги, на театральных подмостках, на кино- или телеэкране, могло
помочь прогнать депрессию. И тогда жизнь становилась приятна снова. Есть
что-то в историях, музыке, искусстве и ритуалах (разыгрывание историй),
что дает само по себе омолаживающий, восстанавливающий силы эффект.
91

Кубок, конечно, заставляет вспомнить Чашу Святого Грааля из леген-
ды о короле Артуре, согласно которой, кто бы ни выпил из этого кубка, будет
жить вечно.
Интересно, что согласно древней легенде, Грааль был вылеплен анге-
лами из драгоценного камня, который упал с головы Люцифера, когда его
бросили в пропасть. Кубок может символизировать также поиски ala Parsifal.
Только Фауст ищет абсолютной истины, а не бессмертия.
Исследователями глубин человеческой психики было отмечено, что
столкновение с женским является одним из первых шагов на пути к само-
реализации, наряду со столкновением с собственной тенью, «темной полови-
ной».
Какого-либо философского содержания в самих словах ведьмы искать,
на наш взгляд, как это делают многие комментаторы, не приходится. Нам
представляется, что Гёте в сцене заклинания напитка заставил ведьму гово-
рить чепуху просто потому, что иным ему этот образ и не представлялся.
Но все же Фауст, выпив зелье, уходит, сопровождаемый обещанием
Мефистофеля:
...Du sollst das Muster aller Frauen
Nun bald leibhaftig vor dir sehn.
В переводе Холодковского:
... Наяву увидитыпы
Образчик лучший женской красоты.
К тому, что может дать Мефистофель, ко всем его дарам Фауст отно-
сится чисто прагматически, как к некоему материалу, из которого можно из-
влечь выгоду. Вспомним эти его слова:
Я брошусь в вихрь мучительной отрады,
Влюбленной злобы, сладостной досады;
Мой дух, от жажды знанья исцелен,
Откроется всем горестям отныне:
Что человечеству дано в его судьбине,
92

Все испытать, изведать должен он!
Я обниму в своем духовном взоре
Всю высоту его, всю глубину;
Все счастье человечества, все горе -
Все соберу я в грудь свою одну,
До широты его свой кругозор раздвину
И с ним в конце концов я разобьюсь и сгину!
(перевод Холодковского)
В этих словах Фауста все противоречиво. Гёте находит прекрасные
слова для выражения настроения своего героя: он весь наполнен «влюблен-
ной злобой» и «сладостной досадой», отрада для него «мучительна».
Фауст прекрасно знает, что ему предстоит испытать в конце второго
жизненного марафона, дарованного ему Мефистофелем. В общем и целом он
уже набросал картину этой второй, предстоящей ему жизни, в завершении
которой его ждет окончательный конец. Третьей жизни у него не будет.
Да и зачем она ему, эта третья жизнь?! Даже если бы Мефистофель со-
благоволил бы подарить ее ему, то что бы Фауст стал делать в этой жизни?
По мысли Мефистофеля уже в первых двух жизнях возможности человека
будут исчерпаны. Черт не без основания шутит по поводу Фауста:
И даже, не успей он душу мне продать,
Сам по себе он должен провалиться.
Получается, что сам договор-то во многом условен. Для Мефистофеля
ясно и так, что человек «сам по себе», исходя из своей природы, должен про-
играть. Испытав все на своем жизненном пути, познав то, что ему будет доз-
волено познать, человек обязан сгинуть.
Именно так думает черт.
Человек, естественно, мыслит иначе. Пусть он, Фауст, «провалится»,
но исчезнет ли само стремление к познанию? Исчезнут ли воля к жизни, зна-
нию, уйдут ли в небытие надежда, вера, сам человек?
93

Фауст стремится к всезнанию. Мефистофель, вроде бы, должен знать
все. Но он сам признается:
Я знаю многое, хоть не всеведущ я.
И все же большинство тайн вселенной - открытая тайна для черта. Для
него существует не так уж много подлинно неизвестного. Поэтому, наверное,
он и не способен любить. Ведь любовь - это тоже неизвестность. Это движе-
ние к желанному, но не выясненному до конца; к нечто неясному, скрытому
в туманной дымке; к тому, что находится под покровом тайны. Любовь - это
всегда незнание, предположение, домысливание, фантазия.
Но о чем фантазировать цинику Мефистофелю? Куда, на какую тайну
направить ему свое любопытство, если большинство тайн открыто для него?
На небосводе такого знания не светит ни одна звезда.
Спор Фауста и Мефистофеля - это не просто спор философский. Это и
нравственный спор. Мефистофель близок к всезнанию, но именно поэтому
он смеется над людскими попытками познать тайны бытия. Зная почти все,
он смеется над совестью, честью, над добрыми порывами души. Мефисто-
фель - чистое знание без сопереживания, без сочувствия, без любви. Он -
бессмертный циник, для которого безразлично все то, что представляется
важным для человека.
Разумеется, Мефистофель у Гёте - не одно лишь чистое Ничто. Он на-
делен человеческими чертами, персонифицирован, о чем мы уже говорили. И
он тоже пребывает в пространстве и времени, он играет в игру с Фаустом. И
чем окончится эта игра, - он все-таки не знает.
Но тем не менее, он очень прямолинейно и жестко проповедует и про-
водит в жизнь свою центральную, основополагающую идею - идею Знания,
свободного от морали, чистого Знания, живущего в себе и для себя.
Ускользающая из смертных человеческих рук нить знания теряется в
бесконечности. Фауст хочет знать «все тайны мира», но открываются для не-
го лишь немногие из них. И нет сил «сравняться» с природой, ибо наука бес-
сильна сделать это.
94

Вот почему у Фауста возникает непреодолимое желание «остановить
мгновение», возвести в абсолют относительное. Мгновение - это сама жизнь
Фауста, и он стремится осознать себя в этом мгновении как нечто непрехо-
дящее, как подлинное. Если он не попытается это сделать, то он не сможет
дальше жить. И хотя в глубине души он понимает, что это невозможно, он
решается на сделку с дьяволом.
Фауст уходит из науки не только по причине того, что она не дала и не
может дать ему полной истины. Он давно начал сомневаться, а теперь полно-
стью разочаровался в полезности науки для человечества. Он отказывается от
«сухой теории» ради «зеленого древа жизни». Бессмертным словам он теперь
предпочитает смертные дела.
Вспомним, что во время перевода Евангелия от Иоанна, Фауст пишет
такой окончательный вариант: «В начале было Дело». Это теперь, действи-
тельно, его принцип. И он повторяет: «Мне дело - все! Мысль творить и дей-
ствовать не может!».
Мысль - это наука со всеми ставшими ненужными знаниями. Теперь
Фауст надеется лишь на действительность, на практику. И омолаживается он
для того, чтобы вновь пройти весь жизненный путь, но уже как простой че-
ловек, а не как запертый в тесной келье ученый, лишивший себя по собст-
венной воле всех радостей бытия. Он вновь хочет стать юнцом, но не поте-
рять при этом знаний, приобретенных им в первой жизни. Его ум остается с
ним. И поэтому «Дело» никогда не может полностью завладеть им, от «Сло-
ва» он не может отрешиться целиком. И его успехи в практической области
нельзя рассматривать как завершение трагедии.
Трагедия Гретхен, этого живого и прекрасного человеческого существа
не раз становилась предметом обсуждения в литературоведческих трудах о
Фаусте. Именно история Гретхен положена в основу знаменитой оперы Гуно.
Казалось бы, что привлекательного в этой тривиальной истории обольщения
молодой мещаночки блестящим кавалером? Мефистофель недаром справед-
ливо бросает в лицо Фаусту: «Она не первая». Да и Генрих Гейне обмолвился
95

однажды по поводу любви Фауста и Маргариты: «Старая - и вечно новая ис-
тория».
Разумеется, не фабула обрекла печальную историю любви Гретхен к
Фаусту на бессмертие, а то поразительное мастерство, та гениальность, с ко-
торой Гете обработал эту фабулу.
В фольклорном источнике о докторе Фаусте этой истории не было. В
легенде о Фаусте упоминается лишь его союз с Еленой Прекрасной. Драма-
тическое развитие отношений с Маргаритой базируется на противоборстве
того темного и дьявольского, что есть в природе Фауста и что всячески куль-
тивируется Мефисто, со светлой душой Гретхен. Глубоко контрастно также
соотношение между высоким интеллектуальным уровнем Фауста и наивно-
стью, неискушенностью Гретхен. Недаром Фауст впервые встречает ее выхо-
дящей из церкви.
Фауст сначала хочет от Маргариты лишь осуществления своих плот-
ских стремлений. В нем наконец-то проснулся мужчина. Он хочет овладеть
Гретхен в эту же ночь. Но даже Мефистофель, видя невинность Гретхен, идет
на попятный и говорит:
Подумай, друг: не все же мне подвластно!
Мне надобно не меньше двух недель,
Чтоб достиэюимой сделать эту цель...
(перевод Холодковского)
Гете в возрасте восемнадцати лет положил однажды глаз на одну де-
вушку из Лейпцига. Он так писал своему другу Беришу: «Я был у Фрицхен.
Так добродетельна, свободна от грехов... Но по воскресеньям она иногда ос-
тается дома одна. Четырнадцать дней подготовки - и одно из таких воскресе-
ний сможет удалить благопристойность из этого замка. Если бы я мог это
сделать безнаказанно, то я взял бы на себя миссию дьявола» (3). Воистину, во
многом правы те исследователи, которые называют фигуру Фауста автопорт-
ретом Гёте.
96

Интересно отметить, что в легендах о Фаусте доктор-чернокнижник
носит имя Иоганн. В трагедии лишь Маргарита называет Фауста по имени:
Генрих. Гёте изменил имя главного героя, возможно подсознательно не же-
лая отождествления себя с ним.
Фауст овладевает Гретхен. Но эта победа, разумеется, не может заслу-
живать того, чтобы мгновенье, в которое она была достигнута, было останов-
лено. В сцене «Лес и пещера» Фауст вновь предстает перед нами ищущим,
неудовлетворенным странником. Мефистофель строит свою иронию на кон-
трасте между высокими устремлениями духа Фауста и обыденностью его
плотских стремлений:
И, всю вселенную объяв,
В любви блаженной расплываться,
О смертности своей забыв совсем,
И созерцанье гордое затем
Вдруг заключить.. а чем - сказать мне стыдно!
(перевод Холодковского)
Фауст практически готов к тому, чтобы прштъ решение раз и навсе-
гда порвать с Маргаритой. Именно Мефисто, как это не парадоксально, про-
буждает в Фаусте муки совести описанием любви Гретхен к нему и ее стра-
даний. Фауст понимает, что в этой любви есть и греховный компонент, ибо
она возникла при прямом содействии дьявольских сил. Такая любовь не мо-
жет не окончиться трагически. Фауст предвидит это, но вновь объят желани-
ем видеть возлюбленную и обладать ею:
Sie, ihren Frieden mußt ich untergraben!
Du, Hölle, mußtest dieses Opfer haben!
Hilf, Teufel, mir die Zeit der Angst verkürzen!
Was muß geschehn, mag's gleich geschehn!
Mag ihr Geschick auf mich zusammenstürzen
Und sie mit mir zugrunde gehn.
Дословно:
<)7

Я должен был похоронить ее покой (мир)!
Ты, ад, должен принять эту жертву!
Помоги мне, черт, сократить время страха (сомнения)!
То, что должно случится, пусть случится скорее!
Пусть ее судьба обрушится на меня
И она погибнет со мной.
В переводе Холодковского:
Ее и всю души ее отраду
Я погубил и отдач в жертву аду!
Пусть будет то, что суждено судьбой.
Бес, помоги, промчи мне время страха!
Пусть вместе, вместе в бездну праха
Она низвергнется со мной!
Итак, Фауст вновь вместе с возлюбленной, в саду у Марты. В этой сце-
не вызывает интерес разговор Маргариты и Фауста о том, верит ли Фауст в
Бога или нет? Маргарита устраивает Фаусту своеобразный допрос на эту те-
му:
Маргарита:
Скажи ты мне прямей:
Как дело обстоит с религией твоей?
Ты славный, добрый человек, но к ней
Относишься как будто беззаботно.
Фауст:
Оставь, дитя! Мою узнала ты любовь:
За близких сердцу рад пролить я кровь;
Не против веры я, кому в ней есть отрада.
Маргарита:
Нет, мало этого: нам твердо верить надо.
Фауст:
Да надо ли?
98

(перевод Холодковского)
В основе отрицания Фаустом ортодоксального христианства лежит его
неприятие любого стадного менталитета. Маргарита боится за душу Фауста.
Она верит, что он будет осужден на вечное наказание, если откажется следо-
вать догматам христианской веры.
Фауст отнюдь не атеист. Его отношение к религии, думается, во мно-
гом совпадает с раздумьями самого Гёте на эту тему.
Эккерман был прав, когда писал: «Противники часто обвиняли Гете в
отсутствии веры. Но он только их веры не имел, слишком она была мелка для
него. Если бы он открыл им свою, они были бы поражены, однако уразуметь
ее все равно бы не сумели» (4).
Само понятие религии вряд ли было связано в сознании Гёте с какой-
либо определенной конфессией или вероисповеданием. Недаром в молодые
годы у него произошла размолвка с Лафатером, когда последний потребовал
от Гёте точного конфессионального самоопределения. Мыслитель и поэт не-
однократно высказывался в том плане, что подлинная вера должна приносить
человеку радость, наслаждение, облегчение жизненных невзгод. Говоря со-
временным языком, он считал религию действенным анти депрессантом. И
Гёте отнюдь не был одинок в этих взглядах. Скажем в «Римских элегиях» он
практически повторяет мысли из статьи Лессинга «Как изображали древние
смерть», которая заканчивается следующими словами: «Лишь ложно понятая
религия может удалять нас от прекрасного, и доказательством истинной,
верно понятой религии служит то» что она повсюду возвращает нас к красо-
те» (5).
Исследователи наследия Гёте советского времени всячески акцентиро-
вали внимание на безбожии Гёте и его героя и, прежде всего, на их враждеб-
ном отношении к христианству. Думается, это не так. О своем понимании
христианской религии Гёте высказывался часто. В христианстве Гёте видел
скорее не церковь как институт, а основу человеческой нравственности и
культуры. Недаром он сказал Эккерману: «Христианская религия - великая
99

сила. Измученному, идущему ко дну человечеству она неоднократно помога-
ла воспрянуть, и ежели мы признаем за нею возможность столь мощного
воздействия, значит, она стоит выше любой философии и в опоре последней
отнюдь не нуждается» (6).
Хотя Гёте и говорил о том, что в церкви много «немощного» и «ветхо-
го», а в ее догматах - «чрезвычайно много глупого»^ но признавал то возвы-
шающее сияние Евангелия, которое исходит от величия личности Христа.
Мыслитель полагал, что нечто более великое, нежели нравственная культура
христианства, человечеству уже не суждено создать.
Гете вкладывает в уста Фауста, беседующего с Маргаритой свое пони-
мание Высшего существа:
Пойми же, ангел мой: \
Назвать его кто смеет откровенно?
Кто исповедать может дерзновенно:
Я верую в него?
Кто с полным чувством убежденья
Не побоится утвержденья:
Не верую в него?
Он, вседержитель
И всехранителъ,
Не обнимает ли весь мир -
Тебя, меня, себя?
И высится ль над нами свод небесный?
Не твердая ль под нами здесь земля?
Не всходят ли, приветливо мерцая,
Над нами звезды вечные? А мы
Не смотрим ли друг другу в очи,
И не теснится ль это все
Тебе и в ум и в сердце,
И не царит ли в вечной тайне,
100

И зримо и незримо вкруг тебя?
(перевод Холодковского)
Представляется, что религиозно-философский пантеизм Гете был обра-
зованием из многих составляющих. Мыслитель почитал Бога как высшее су-
щество, растворенное в природе. Недаром он высказался однажды так: «Бог
есть все, если мы стоим высоко; если же мы стоим низко, то он - дополнение
нашего ничтожества» (7).
В «Кротких ксениях» Гёте есть прекрасное четверостишие, превосход-
но, на наш взгляд, показывающее отношение мыслителя к религии, то, как он
понимал место религии в иерархии ценностей, созданных продуктивным че-
ловеческим духом:
Wer Wissenschaft und Kunst besitzt,
Hat auch Religion;
Wer jene beiden nicht besitzt,
Der habe Religion.
Дословно:
Кто владеет наукой и искусством,
У того есть и религия;
А у того, кто лишен их,
У того пусть будет (только) религия.
Все-таки, почему Фауст был влюблен в Маргариту, несмотря на все те
различия между ними, которые бросаются в глаза каждому читающему тра-
гедию? Нам кажется, идея Юнга о проецировании части собственной души
на образ красивой женщины многое здесь объясняет. Фауст искал в Маргари-
те свою собственную, «светлую» половину, ибо «темную» он уже нашел в
Мефисто.
Нам представляется, что Гретхен пала жертвой прежде всего того сует-
ливого, «велоциферского», что есть в натуре Фауста, того, что и толкнуло его
на заключение договора с дьяволом. Спокойная жизнь с любимой женщиной
- не то, что жаждет обрести Фауст. Удовлетворив частично свою ненасыт-
101

ную жажду обладания, Фауст стал рассматривать Гретхен как балласт, как
досадный сдерживающий фактор, мешающий его погоне за «прекрасным
мгновеньем». И Мефистофель не только толкнул Фауста и Гретхен в объятия
друг друга, но и направил шпагу Фауста в грудь ее брата, заставил обезу-
мевшую от отчаяния девушку фактически отравить свою мать и убить неза-
коннорожденный плод любви.
Вдумаемся, насколько должна была надломиться душа несчастной де-
вушки, если она смогла поднять руку на плоть от плоти своей, - она, глубоко
и искренно верящая в Бога! Вспомним, как во время первой встречи с Фау-
стом в саду у многоопытной Марты, прожженной бабы, прошедшей огонь и
воду, которая «быть сводней создана нарочно», рассказывает внимающему
ей со страстью Фаусту о своей любви к сестричке, умершей в младенчестве:
И вот взялась ее лелеять я,
Кормила крошку молоком с водою, -
Она совсем, совсем моя была,
И на руках моих, по целым дням со мною,
Барахталась, ласкалась и росла,
(перевод Холодковского)
Примечательно, что только в заключительной редакции первой части
Гретхен оправдывается Господом и получает спасение на небе. В ранних ре-
дакциях она безвозвратно гибнет. В литературе о трагедии часто приводится
тот реальный исторический судебный прецедент, который, как полагают ис-
следователи, послужил для Гете прототипом для трагедии Маргариты. Вей-
марскому первому министру пришлось поставить подпись на смертном при-
говоре девушке, убившей своего незаконнорожденное дитя. Возможно, со-
мнения и колебания Гете послужили толчком для его раздумий и заставили
изменить финал первой части, завершив историю Гретхен вердиктом: «Спа-
сена!»
102

ПРИМЕЧАНИЯ
1. ЭккерманИ. П. Указ. соч. С. 570.
2. ЮсимМ. А. Ведьма // Мифы народов мира. М., 1997. Т. 1С. 226-227.
3. Goethes jVrrfa WA. IV,Bd. 1. -S. 139.
4. Эккерман И. П. Указ. соч. С. 403-404.
5. Lessing G. К Gesammelte Werke / Hrsgb. von P. Rilla. Berlin, 1955. Bd. 5. S. 738.
6. ЭккерманИ. П. Указ. соч. С. 275.
7. Goethe. Maximen und Reflexionen / Hrsgb. von M. Hecker. Weimar, 1907. S. 813.
103

VIII. Метаморфозы сознания: вторая часть «Фауста»
Вторую часть «Фауста» ждали с нетерпением. Эккерман 20 апреля
1825 г. записал следующее: «Сегодня вечером Гёте показал мне письмо од-
ного студента, в котором тот просит сообщить ему план второй части «Фау-
ста», он-де намеревается, со своей стороны, довести до конца это произведе-
ние. Деловито, простодушно и откровенно он излагает свои желания и наде-
жды, а под конец без всякого стеснения заявляет, что хотя новейшие литера-
турные устремления и немногого стоят, но в его лице новая литература вско-
ре достигнет расцвета» (1).
Вторую часть усердно трактовали, особенно гегельянцы: они толкова-
ли аллегории и символы произведения, выискивали в нем идеи, которые под-
тверждали бы их собственные воззрения. Вторая часть некоторыми коммен-
таторами оценивалась и оценивается даже выше, чем первая. В этом плане
характерны слова Рудольфа Штайнера, одного из признанных исследовате-
лей наследия Гёте: «Лишь тот, кто захочет проследить внутреннее развитие
Гёте, может надеяться верно понять последние части «Фауста». Ему будут
открываться все новые глубины этого универсального поэтического творе-
ния. Он сможет понять эзотерическое значение описанных там событий и об-
разов» (2).
Вторую часть находили глубже, потому что она была сложнее и во
многом непонятнее; ее находили серьезнее, потому что она была отвлечён-
нее. Немецким метафизикам ХГХ века по душе особенно было то обстоятель-
ство, что над второй частью можно было вдоволь предаться раздумьям в ти-
ши кабинета. Вторая часть поддавалась разнообразнейшим интерпретациям.
Л. Н. Толстой, как известно, высказывался о классиках мировой лите-
ратуры и их творениях не всегда адекватно. Однажды в максимализме своего
богоискательства он объявил и Гёте ложным кумиром (3). Хотя «Фауста»
Толстой читал неоднократно и в подлиннике, и в переводах. Так, в письме к
104

С. А. Толстой от 23 октября 1892 года он признавался, что читал дочерям
«Фауста» в переводе Фета (4). Но о второй части «Фауста» он однажды ото-
звался так: «Эта дребедень из дребедений - «Фауст» Гете» (5). Кроме того,
он считал, что творения Гёте относятся к тому разряду духовной пищи, кото-
рую «народ не берет» (6). Заметим к слову, что Томас Манн в своем эссе о
Гёте и Толстом писал о «животном неистовстве» Толстого, о том, что «не-
приязненное отношение Толстого к органическому отмечено акцентом субъ-
ективной мучительности и страсти, акцентом, который потрясает», но что
Толстой, несмотря на это, - «любимое детище творческой силы, органиче-
ской жизни, так что нужно дойти до Гёте, чтобы встретить человеческое су-
щество, которому было бы «так же хорошо в его шкуре», как Толстому».
В. Брюсов в своих "Miscellanea", напротив, признавался: «Так лишь по-
степенно постиг я, что вторая часть «Фауста» выше первой» (7) ... С. В.
Щервинский вспоминает: «Преклонение перед Пушкиным не помешало
Брюсову как-то сказать мне, что Пушкин перед Гёте - мальчик (Брюсов тогда
работал над «Фаустом»). В этом, впрочем, не было ни доли недооценки пуш-
кинского гения» (8)...
Вторая часть «Фауста» состоит из пяти больших действий, связанных
между собой скорее не внешним, сюжетным единством, но внутренним
единством драматической идеи и надежд и чаяний героя. Если первая часть
была сплетена из сцен без деления на акты, то во второй части сохранена эта
традиция классицизма. Пять актов второй части - воистину «собранье пест-
рых глав», говоря словами Пушкина. Приведем яркую характеристику Н.
Вильмонта: «Трудно сыскать в западной литературе другое произведение,
равное ему по богатству и разнообразию художественных средств. В соот-
ветствии с частыми переменами исторических декораций то и дело меняется
и стихотворный язык. Вся мировая история научной, философской и поэти-
ческой мысли - Троя и Миссолунги, Еврипид и Байрон, Фалес и Александр
Гумбольдт - здесь вихрем проносится по высоко взметнувшейся спирали
фаустовского пути (он же, по мысли Гёте, путь человечества)» (9).
105

Разумеется, вторая часть «Фауста» является в некотором роде произве-
дением старческим. Правда, один элизод ее (о Елене) был набросан еще в
1800 г., во время дружбы поэта с Шиллером, в эпоху их эллинистического
культа. Но большая часть произведения создана была в последние годы жиз-
ни Гёте, между 1824 и 1831 г. Она была напечатана в год его смерти.
Во второй части «Фауста» Гёте выводит своего героя в «большой мир»,
на поприще практической деятельности: он играет немаловажную роль при
дворе императора, оказывает ему различные услуги, увеселяет его, приобре-
тает его доверие, побеждает с помощью Мефистофеля врагов и получает от
императора в ленное владение обширную береговую полосу. В этих владени-
ях Фауст предается кипучей деятельности, строит плотины, прорывает кана-
лы. Он достигает глубокой старости и может, в конце концов, сказать, что
теперь, среди своих неутомимых занятий, ему, вероятно, пришло время на-
сладиться высшим мгновением своей жизни. Тут он умирает. Но Мефисто-
фель не имеет власти над Фаустом, который своей деятельностью и своими
глубокими стремлениями к истине заслужил блаженство; ангелы возносят к
небесам его душу.
Таким образом, во второй части прослеживается идея необходимости
ограничения неопределенных порывов и стремлений к абсолютному и сосре-
доточения своих сил на деятельности во благо общества. Это та же идея, ко-
торая сквозит и в «Годах странствий Вильгельма Мейстера», где точно также
герои, стремившиеся прежде к глобальным целям, теперь стремятся прино-
сить пользу людям прежде всего на своем месте.
Мы кратко указали на основное содержание второй части «Фауста»,
которое, разумеется, известно читателю. Мы не будем здесь давать подроб-
ный комментарий, но укажем лишь на наиболее важные, на наш взгляд, сце-
ны, значение которых актуально и по сей день.
Следует упомянуть о том, что многие образы и туманные аллегориче-
ские эпизоды второй части, в которых нет поэтической плоти и крови, во
многом утратили интерес для современного читателя. Гёте и в первой части
106

порой вставлял резкие и обидные высказывания в адрес своих оппонентов.
Во второй же этих высказываний и туманных намеков, которые ставили в
тупик уже современников, намного больше. В последние годы своей жизни
Гёте особенно вдался в таинственность, увлекся мистификацией. Его даже
забавляло то обстоятельство, что публика не могла понять многих его произ-
ведений. Гете вносил в свои сочинения самый разнообразный материал: фи-
лософский, научный, литературный, газетный, полемический. Для современ-
ного читателя многие из этих деталей потеряли свое значение. Тем более они
несущественны для нашей темы, ибо не несут в себе, как правило, никакого
философского содержания. Современный исследователь часто теряется в до-
гадках, читая, например, сцены «Классическая вальпургиева ночь» и «Мас-
карад», и не может не задаться вопросом: к чему все эти аллегории, эти ходя-
чие формулы? Полные жизни образы первой части трагедии обратились во
многом в какие-то мертвые манекены. Место Гретхен занимает классическая
Елена, с которой сочетается браком Фауст (символ его общения с классиче-
ской древностью), и Лыоис справедливо замечает, что один поцелуй Гретхен
стоит тысячи Елен.
Однако причина малой популярности второй части по сравнению с
первой состоит не только в ее перегруженности аллегориями и символами.
Это не единственная причина. Продолжение и завершение трагедии ожида-
лось так долго, а когда оно появилось, то вызвало возмущение у более или
менее религиозно настроенных читателей, ибо их ожидания и чаяния не сбы-
лись. Фауст не был наказан, но был взят на небо. Читателям показалось, что
Гёте отринул все устои морали. Недаром поэт, после завершения второй час-
ти «Фауста» летом 1831 года, распорядился запечатать рукопись и опублико-
вать ее только после своей смерти. Завершив главный труд своей жизни, он
теперь хотел спокойно завершить саму жизнь, не тратя оставшиеся ему дни
на бесполезные дискуссии. Он как будто предвидел те оживленные дискус-
сии и упреки со стороны строгих моралистов, которые обрушатся на его тво-
рение, опубликованное несколько месяцев спустя после его смерти.
107

После смерти Гете появились даже пародии на поздний гётевский
стиль второй части «Фауста»; скажем, небезызвестный Фридрих Теодор Фи-
шер назвал свой опус «Третья часть «Фауста». Все это объяснялось, как от-
мечает А. В. Михайлов, «вполне искренним непониманием намерений Гете и
художественного единства «Фауста» (10).
Во второй части «Фауста» больше шокирующих реплик героев, чем в
первой. Мефистофель позволяет себе такие соленые шутки, что ему мог бы
позавидовать любой матрос из портового кабака. Это вызывало определенное
возмущение у современников. Скажем, Генрих Гейне возмущался «непри-
стойностью» следующих строк из Ш акта второй части «Фауста»:
Отнят выбор у женщин,
Их не принято спрашивать...
Пастухам златокудрым ли
Или фавнам щетинистым
Отдаваться приходится
Сообразно случайности...
В переводе Холодковского:
Едва лишь случай поможет им,
Равное право дается
Телом упругим и нежным владеть.
Все это не могло не вызвать возмущения у критиков. Но большинство
их не поняло главного: Гёте во многом опередил свое время. Жизненный
путь его Фауста - предостережение будущему человечеству. Сквозь магиче-
ский кристалл «Фауста» можно было рассмотреть и предвидеть многие опас-
ности, грозившие людскому роду. «Фауст» - пророческое произведение, ко-
торое было понято и воспринято лишь немногими современниками Гёте. В
чем-то это было для поэта трагедией. Мировоззрение Гёте было глубоко це-
лостным. Он пытался и Фауста во второй части сделать похожим на себя. Но
как гениальный художник, он понимал, что современному человеку далеко
до гармоничного и целостного мировоззрения. Когда писалась вторая часть
108

Фауста, общество зачитывалось Байроном, и на литературное поприще вы-
ступил еще один новый, с могучим талантом, поэт-софист Генрих Гейне. В
самой действительности не было типа, преемственного Фаусту первой части.
Сама действительность не могла дать ответ на вопрос, поставленный первой
частью: где же спасенье Фауста?
Сама вторая часть начинается с резкого контраста по сравнению с
окончанием первой. Гретхен погибла. И хотя она и была оправдана Небес-
ным судрм, впечатление от ее гибели остается тяжелое. Из душной безобраз-
ной темницы Фауст переносится в прекрасный мир природы, в «живописную
местность». Фауст пробуждается к новой жизни, стряхнув с себя горести
прежнего существования. Пробуждение природы происходит вместе с про-
буждением Фауста к новой жизни. Известно, что сам Гёте, переживая глубо-
кие нравственные потрясения, старался восстанавливать душевное спокойст-
вие на лоне природы.
Фабульно Фауст обязан своим желанием жить дальше водам Леты.
Объясняя эту ситуацию на бытийном уровне, он писал композитору Целъте-
ру следующее: «С каждым дыханием эфирный поток Леты проникает во все
наше существо, так что мы умеренно помним радости и почти забываем
страдания. Этот великий дар богов я с давних пор умел ценить, использовать
и увеличивать» (11). Тем самым то, с чем не в состоянии справиться совесть
Фауста, могут одолеть его жизненные силы. Этот целебный дар природы
предвещает божественную милость возрождения Фауста в финале трагедии:
здесь он возрождается после сна, там он возродится после смерти.
Своеобразным связующим звеном между первой и второй частями
«Фауста» служит фигура светлого духа Ариэля, героя шекспировской «Бу-
ри». Он уже появлялся в сцене «Сон в Вальпургиеву ночь». Интересно отме-
тить, что эта сцена из первой части также изобилует аллегориями.
Во второй части Гёте несколько раз обращается к своему «Учению о
цвете». Сколько красоты хотя бы в этой нарисованной устами Фауста карти-
не:
109

Проснулся мир -ив роще воспевает
Хор стоголосый жизни пробужденъе.
Туман долины флером одевает,
Но озаряет небо предо мною
Их глубину. Вот ветка выступает,
Не скрытая таинственною мглою;
За цветом цвет является ликуя,
И блещет лист трепещущей росою.
Как мы уже писали, Гёте считал, что цвет - производное света. За цве-
товой метафорикой Гёте скрывается его «цветовая теология»: поскольку свет
есть проявление божества, то, следовательно, явления природы оказываются
одновременно способами познать божественное. В этом смысле Гёте идет
здесь вслед за Гердером, считавшим, что библейская история сотворения ми-
ра постоянно переживается в чувственно воспринимаемой природе. Так, на-
пример, Гердер говорил, что слова Бога «Да будет свет!» отражают состоя-
ние, ежедневно переживаемое природой.
Задумав провести Фауста через мир «большой политики», Гёте во вто-
рой части трагедии показывает Фауста и Мефистофеля при дворе императо-
ра, в образе которого он гениально воплотил черты многих монархов, уже
потерявших свои троны, или только идущих к этому по причине своей пол-
ной неспособности управлять страной. Комментаторы указывают обычно на
фигуру Людовика XVI, сметенного с трона кровавым потоком Французской
революции. Симптоматичны фигуры, столпившиеся у шаткого трона: астро-
лог, шут, канцлер, военачальник, казначей, кастелян. Лишь Мефистофель,
вырядившийся шутом, рисует перед императором радужные картины несу-
ществующего благоденствия. Ему вторит астролог, «повторяя громко тихий
подсказ Мефистофеля».
А в результате - недовольный рокот народа:
Врет звездочет]
Алхимик врет!
по

Сто раз слыхал!
Напрасно ждал!
Опять и тут
Обманет плут!
После этих строк на ум так и просятся параллели с современной ситуа-
цией в нашей стране...
За сюжетной линией второй части трагедии следить сложно, потому
что как таковой единой ее, как в первой части, не существует. Мы отметим
некоторые наиболее выдающиеся, на наш взгляд, эпизоды.
Во второй части трагедии Вагнер вместе с Мефистофелем создает в
колбе Гомункула - искусственного человека. Вагнер безмерно рад своему
изобретению, он предается мечтам о том часе, когда науке будет под силу
создавать искусственных людей:
Но в будущем рассудку несомненно
Над случаем победа предстоит,
И мозг подобный, мыслящий отменно,
Еще не раз мыслитель сотворит!
После Гете к сюжету сотворения искусственного человека обращались
десятки писателей. Вспомним хотя бы Мэри Шелли, Михаила Булгакова,
Густава Мейринка. В наше время, благодаря успехам клонирования, мечта о
создании искусственного человека перестает быть сказкой, становясь реаль-
ностью. Гёте задавался вопросом о целесообразности такого вызова живой
природе, который после него неоднократно повторяли другие мастера.
Недаром Мефистофель смеется над Вагнером, когда говорит о том, что
уже встречал таких «кристализованных людей», вышедших отнюдь не из ре-
торты, но, тем не менее, лишенных души и мысли. Это - соратники и буду-
щие ученики Вагнера, «червя сухой науки».
Мертвое не может породить живое, а лишь мертвое. Гомункул не мо-
жет стать полноценным человеком, ибо существовать он может лишь в своей
пробирке.
in

Единственное, где может быть полезен Вагнер, - это сбор фактов, на-
копление информации. Но осмыслить эти факты в нужном направлении,
приблизясь тем самым к разгадке тайн природы, - Вагнер не в состоянии.
Двигаться вперед он может, лишь накапливая чисто эмпирическую информа-
цию. На большее он не способен. Теоретические обобщения ему не под силу.
А Фауст в самом начале трагедии, рассуждая о причинах своего недоверия к
науке, говорит о «гнете мелочей». Он имеет в виду микроистины, столь лю-
бимые Вагнером. Микрозавоевания разума тоже важны, но не могут удовле-
творить Фауста, тянущегося к высшему - к познанию всех связей вещей. Не-
которые истины представляются ему полезными на этом пути, но остано-
виться на них он не может. Фауст - не столько исследователь-эмпирик,
знающий цену факту, но скорее - философ, стремящийся дать объяснение
связи фактов.
Во второй части Мефистофель вновь предлагает Фаусту искушение
красотой, поэзией, эпикурейские радости. Фауст проходит через все, словно
сквозь сон. Исследователи многократно оценивали сцены, рассказывающие о
его союзе с Еленой и гибели Эвфориона, воплотившего в себе некоторые
черты Байрона. Разумеется, Елена - аллегория, красивая метафора. М. Шаги-
нян справедливо отмечает: «Убеждение в том, что это все-таки не живая, не
реальная Елена, а только тень, вызванная музыкой из глубины веков, - ощу-
щается читателем с самого начала эпизода» (12).
Л. Н. Коган совершенно справедливо отмечает: «Интересно, что сцены,
связанные с греческой мифологией, Гёте строит целиком по канонам мифо-
логического времени: здесь прошлое существует с настоящим, греческие
мифы - с египетскими, Фалес - с Анаксагором» (13). Читателя не покидает
чувство, что сам Фауст видит сон, недаром Елена просто исчезает.. Было все
происшедшее, или нет, - Фауст не знает сам.
И вот он захотел реальности. Он должен пройти через последнее иску-
шение - искушение властью. Вместе с Мефистофелем он стоит на вершине
горы, обозревая красоты земли. Фауст сообщает Мефистофелю о том, что у
112

него есть «великая затея». Черт не был бы чертом, если бы не угадал мечта-
ния Фауста и тут же бы не высмеял их. Но строительство города нужно Фау-
сту не для славы, не для удовлетворения тщеславия. Он утверждает:
Власть, собственность нужна мне с этих пор!
Мне дело - все, а слава - вздор!
Но Мефистофель, запасы цинизма которого неисчерпаемы, не собира-
ется сдаваться:
Ну что ж: тебя поэты не оставят -
В потомстве даже гимнами прославят,
Чтоб дурью дурь в других воспламенять!
Фауст, в свою очередь, ответствует:
Не в силах, вижу я, понять
Ты человеческих стремлений.
Тебе ли, жалкий злобный гений,
Людей потребности обнять?
Следовательно, Фауст спускается здесь с небес на землю, заговорив о
«потребностях». Ему нужно дело, за которое он хочет взяться немедленно. И
это дело - постройка города, который будет построен на кусочке суши, от-
воеванной у моря. Эта затея - новая проба сил, это - эксперимент, как и вся
вторая жизнь Фауста. Ведь в то время, когда жил гётевский Фауст, земли бы-
ло и так вдоволь. Этот прожект - новый вызов природе, которую Фауст хочет
теперь не просто постичь, объяснив ее тайны. В данный момент он одержим
идеей изменения природы, ее насильственного преобразования. И это отнюдь
не продуктивная, а «велоциферская» идея. Вдумаемся еще раз: насколько
пророчески Гете предвидел сюжетные коллизии будущей истории человече-
ства!
Идея преобразования природы - философская предпосылка всей тепе-
решней деятельности Фауста.
Фауст пытается произнести заветную фразу «Остановись, мгновенье,
ты прекрасно!». Вспомним, как в конце трагедии, слыша стук лопат, роющих
из

ему могилу, и думая, что это рабочие прорывают канал у его ног, Фауст про-
износит свой монолог, который столь любили цитировать в советском гёте-
ведении, о том, что «лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за
них идет на бой!». И все-таки Фауст говорит: «Тогда сказал бы я». И в этом
уточнении есть трезвость, опасливость мысли, которая сомневается в том,
что нашла искомое.
Но эти слова - красивые слова под занавес, и произносит их ослепший,
больной человек, стоящий на краю могилы. Не канал, а могилу роют для не-
го; и не рабочие «свободного народа», а лемуры. Мефистофель поэтому с
полным правом посмеивается над прекрасным монологом Фауста. О каком
рае может идти речь, когда этот рай строят дьявольские силы, руководимые
Мефистофелем?! И ведь строится этот «рай» путем ограблений, обмана и на-
силия и убийств. И не рай это тогда, а наша земная жизнь, причем не в луч-
шей своей ипостаси; просто Фауст, по вполне понятной человеческой слабо-
сти, преувеличивает сотворенное им. Во многих сценах второй части траге-
дии Гете оставил много поразительных по своей пророческой силе преду-
преждений человечеству, актуальность которых в полной мере стала ясна
нам лишь в ушедшем XX веке, история которого еще раз доказала человече-
ству, что насильно осчастливить никого нельзя, а благая цель, осуществляе-
мая преступными методами, самоуничтожается и превращается в свою про-
тивоположность .
И все же Фауст сомневается, что нашел «конечный вывод мудрости
земной». Под конец своей второй, дарованной Мефистофелем, жизни он за-
сомневался в том, что «дело - все!». Сомневается в этом и Гете, ведь все за-
висит от того, какое дело. Мы уже писали о том, что Гете разделял деятель-
ность подлинно продуктивную от суетливой, «велоциферской» имитации де-
ла.
Перед своим торжественным монологом Фауст признается, что еще «не
вырвался на волю», что его вновь волнуют и тревожат старые чары. Он поет
дифирамбы практической деятельности человека, но не может до конца пре-
114

одолеть зова Духа, зова Слова, влекущего человека прочь от грешной земли
и ее проблем.
Но Дух этот проникает сквозь стены дворца, он хочет проникнуть в
Фауста, хотя тот старается и не пустить его. Но в то же время Фауст томится
по нему. И Дух является в виде Заботы, гневно заявляющей о своих правах.
Забота претендует на обладание Фаустом, хотя тот и не признает ее могуще-
ства. И Забота мстит ему, превращая его в слепца.
И слепой Фауст произносит выспренный монолог о том великолепии,
которое достигнуто было с помощью дьявольских сил. Сразу же после этого
Фауст падает в могилу. Но лишь его тело становится добычей могилы, а дух
отлетает прочь, так и не подчинившись Мефистофелю. Дух исчезает в про-
должающейся жизни.
Думается, что своеобразным завещанием главного героя могут служить
следующие последние слова зрячего Фауста, способного еще видеть мир та-
ким, каков он есть,- то есть, так, как к этому стремился и сам Гёте:
Лицом к лицу с природой стать! Тогда
Быть человеком стоило б труда!
И я им был, пока, во тьме бродя,
Себя и мир не проклял дерзко я!...
Именно эти слова он произносит перед своим трагическим ослеплени-
ем. Он вновь вспоминает о Духе, о Слове, о том своем начале, и понимает,
что так и не достиг истины.
Это - последние слова Фауста, но не конец трагедии. Бессмертная
сущность Фауста, которой так добивался Мефистофель, унесена на небо, где
она встретится с Гретхен. Конец трагедии - это горькие, полные самоиронии
слова Мефистофеля, оказавшегося у разбитого корыта. И черт льет человече-
ские слезы, сожалея о своем фиаско.
Л. Н. Коган пишет: «В конце второй части Мефистофель теряет душу
Фауста. Здесь его ошибка состояла в непонимании простого факта, что «ос-
тановленное мгновение», миг Вечности, может раскрыться через других лю-
115

дей, через осознание связи между людьми, сострадание, через понимание
общности интересов, словом - благодаря общечеловеческим ценностям»
(14).
Интересно, что Мефистофель охотится за душой Фауста, которую он
столько раз высмеивал. Ведь человек для него - «смешной божок земли»,
душа его - призрак и дым. Может быть, Мефистофель нуждается в душе
Фауста как в средстве спасения от скепсиса? Он чувствует ее «чуждый, неж-
ный пыл», он даже называл ее «сокровищем великим». В последних строках
трагедии он сетует: «Великий дух, бесценный мой залог, как хитрецам вдруг
уступить я мог?». Отметим, что в трагедии «дух» и «душа» часто взаимоза-
меняют друг друга. Мефистофель стонет о духе, а ангелы уносят на небо ду-
шу («бессмертную сущность») Фауста. В «духе» - больше творческого, са-
молюбивого, умственного. В «душе» - сочувствие, добро, нравственность.
По Гёте, они неотделимы друг от друга, их разделение временно, непрочно,
противоестественно.
Может бьггь, Мефистофель немного завидует Фаусту. Завидует в том,
что его существование преходяще, в том, что он - смертен. Бессмертное за-
видует смертному, а всезнание - незнанию.
После Фауста остается дух, который продуктивен; остается продолже-
ние, развитие. У Мефистофеля нет никакого развития. Он - абсолютен.
И завидует Мефистофель отнюдь не вознесению Фауста на небо. Душе
Фауста на небе нечего делать, ведь там, у Бога, - полный покой, всезнание.
Один из итогов трагедии - вечность, завидующая смертности. Знание
завидует незнанию. Сбросивший покров почти со всех тайн вселенной жаж-
дет найти хоть что-то неизвестное ему, падшему ангелу.
Дух Фауста остается на земле. Он растворяется в других фаустах, жи-
вет в них и вместе с ними, не зная того, что его ждет на этом пути. Об этом
прекрасно написал Р. Роллан: «Фауст продолжает идти, всегда будет идти на
вечный штурм судьбы и будет вырывать у нее самой изо дня в день все но-
вые клочки истины. Двигаться вперед, падать, подниматься, действовать,
U6

трудиться, бороться, служить - а потом подвергнуться уничтожению, чтобы
начать снова. ..»(15).
ПРИМЕЧАНИЯ
1. ЭккерманИ. П. Указ. соч. С. 153.
2. Штайнер Р. О Гёте // Гете И. В. Тайны; Сказка. М.,1996. С. 90.
3. Чистякова М. Толстой и Гёте//Звенья. Вып. 2. М, Л., 1933. С. 118-129.
4. Л. Н. Толстой. ПСС в 90 т. Т 84. М, 1949. С. 163.
5. Л. Н. Толстой. ПСС в 90 т. Т. 63. Письма 1880-1886. М., 1934. С. 38.
6. Л. Я Толстой. ПСС в 90 т. Т. 25. М., 1937. С. 527.
7. Брюсов В. "Miscellanea" Т. 2. Заметка IX. // Сочинения. С. 588.
8. Шервинстт С. В. Ранние встречи с Брюсовым // Брюсовские чтения 1963 года. Ереван,
1963. С. 498. (Ереванский гос. пед. ин-т им В Я Брюсова)
9. Вильмонт Н. Гёте и его время //И. В. Гете. Собрание сочинений в 10 т. Т. 1. М., 1975.
С. 44-45.
10. Михайлов А. В. Проблемы анализа перехода к реализму в литературе XIX века // Его
же. Языки культуры. М, 1997. С. 79.
11. Goethes Werke. WA. Abt. IV. Bd. 48. S. 421.
12. ШагинянМ. С. Гёте// Шагинян М. С. Собр. соч. В 6т Т. 5. М, 1957. С. 468.
13. Коган Л. Н. Вечность. Екатеринбург, 1994. С. 120.
14. Там же. С. 122.
14. РолланР. Собр. соч. в 14 т. Т. 14. М., 1958. С. 558.
117

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Гегель полагал, что в основе всех поступков Фауста лежал святой по-
рыв «исследовать отношение человека к вечному». Фауст обретает подлин-
ное бессмертие не в отрешении от «шумной человеческой деятельности», а в
ней самой, в «водовороте жизни» (1). Да, Фауст порой подпадает под власть
того «велоциферского», суетливо-дьявольского, что есть в его натуре. Не по-
следнюю роль играет здесь и Мефистофель, его «темная половина». На своем
тернистом пути Фауст совершает много преступного и страшного. Его плата
за это - чудовищный самообман, следствием которого явился выспренный
монолог слепца, который потерял возможность адекватно оценивать себя и
окружающий его мир, и поэтому принявшего суету роющих ему могилу ле-
муров за шум созидательного труда.
Советское гетеведение всячески подчеркивало оптимистический конец
великой трагедии. Особенно часто цитировались слова Фауста о том, что
«лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!»
Но подлинное спасение Фауста, как нам кажется, - не в «велоциферской»
деятельности, заключающейся в насильственном преобразовании природы, а
в том, чтобы «лицом к лицу с природой стать». Мы, вступившие в XXI век,
только теперь начинаем осознавать, что в этом - и наше собственное спасе-
ние. Гете понимал, что идеи и мысли, выраженные им в «Фаусте», во многом
не совпадали с локальностью своего времени. Эти идеи обрели реальный
смысл лишь в наши дни, когда отрицательные последствия научно-
технического прогресса поставили человечество на грань катастрофы.
В конце каждой части «Фауста» Мефистофель терпит фиаско. Надеясь
получить душу Фауста, прельстив его соблазнами «малого света», он не
только не получает ее, но теряет и душу Гретхен. Гретхен спасена, ибо по-
стигла извечную силу любви, неподвластную черту.
118

Фауст в своей жизни познал все. Его путь - мыслителя и ученого - «с
горних высот через жизнь в преисподнюю». Но в конце второй части Мефи-
сто теряет и душу Фауста. Он окончательно проиграл пари. Ангелы подни-
маются к небу, унося бессмертную душу Фауста. Впрочем, и Мефистофель
воспринял свое поражение стоически и не без юмора:
Прожженный старый черт с такой закалкой
Сыграл к концу такого дурака!
Ведь эта глупость до того жалка,
Что даже потерпевшего не жалко!
Он знает, что жизнь продолжается, что вскоре в его сети, прельстив-
шись неограниченными возможностями, предоставляемыми дьяволом, попа-
дет новый человек, который, возможно, не будет лелеять столь высоких же-
ланий, которые были характерны для Фауста, а, следовательно, будет являть-
ся более легкой добычей. Так что и дьявол не останется безработным.
Время, в которое Гете создавал своего «Фауста», было названо
«Goethezeit», «время Гете». Сбылся дерзкий парадокс Фауста: «это невоз-
можно и именно поэтому достоверно». В этой фразе - суть гётевского опре-
деления человека как существа, «способного на невозможное». Гёте сам всей
своей жизнью доказывал, что он сотворяет невозможное.
«Фауст» как грандиознейшее творение продуктивного духа мыслителя
неисчерпаем по своему идейному содержанию. Нам представляется, что в
современных кризисных условиях, когда под угрозу поставлены сами осно-
вания человеческого бытия, эта трагедия может быть рассмотрена как некий
механизм предостережения, созданный гением, не только обогнавшим свое
время, но впитавшим в свою духовную сущность лучшие пласты духовной
культуры человечества. Продуктивность подлинная, творческая, должна
быть, считал Гёте, отличаема от суетливости, спешки, того самого поспешно-
дьявольского, «велоциферского», приход которого он предвидел и опасался.
119

Вместе с эпохой Гёте исчезала преемственность исторического преда-
ния, ощущение непрерывности исторического потока и стремление раскрыть
для себя и узреть его начала.
Великий немец в «Фаусте» воплотил свои мечты об идеальности в са-
мой живой человеческой истории, о полноте природного и человеческого.
Гёте всю свою жизнь искал в человеческой истории хотя бы отражения такой
идеальности, ее слабые тени. Он стремился к такой идеальности, всячески
утверждая ее равно как в своей поэзии, так и в научном творчестве. Следы
такого стремления по идеалу, по тому, что вложено в душу каждого, но без-
возвратно утеряно, явственно видны в «Фаусте».
Гёте на протяжении всей своей жизни не переставал размышлять о гря-
дущих судьбах человечества. В наше нелегкое время, когда в мире вновь
льются потоки крови и бродит призрак третьей мировой войны, невольно за-
думываешься над правотой этих пророческих слов величайшего мыслителя:
«Кто знает, что принесут нам ближайшие годы, но боюсь, что в скором вре-
мени мы мира и покоя не дождемся. Человечеству не дано себя ограничивать.
Великие мира сего не могут поступиться злоупотреблением властью, масса в
ожидании постепенных улучшений не желает довольствоваться умеренным
благополучием. Если бы человечество можно было бы сделать совершен-
ным, то можно было бы помыслить и о совершенном правопорядке, а так оно
обречено на вечное шатание из стороны в сторону, - одна его часть будет
страдать, другая в это же время благоденствовать, эгоизм и зависть, два де-
мона зла, никогда не прекратят своей игры, и борьба партий будет нескон-
чаема» (2).
ПРИМЕЧАНИЯ
1.Гегель Г. Работы разных лет. Т. 1. М, 1972. С. 544-545.
2. Эккерман И. П. Указ. соч. С. 106.
120

БИБЛИОГРАФИЯ
1. Айхенвальд Ю. Из мыслей Гёте и о Гёте. По поводу книги Hermann'а
Siebeck'a "Goethe als Denker" // Айхенвальд Ю. Отдельные страницы.
СПб. -М., 1910. С. 153-171.
2. Аникст А. А. Гёте и Фауст: От замысла к свершению. - М.: Книга, 1983. -
271с.
3. Асмус В. Ф. Гёте в «Разговорах» Эккермана. // Асмус В. Ф. Избранные
философские труды. Т. 1. - М.: Мысль, 1969. - С. 102 - 186.
4. Баскин М. П. Немецкие просветители XVIII века, Гердер, Лессинг, Шил-
лер, Гёте. // История философии. В 4-х т. Т. 2. - М, 1957. - С. 19 - 34.
5. Бахтин М. М. Автор и герой: К философским основам гуманитарных наук.
- СПб.: Азбука, 2000. - 336 с.
6. Белый А. Рудольф Штейнер и Гёте в мировоззрении современности. - М.,
«Духовное знание», 1917, № VIII - 344 с.
7. Белый А. Символизм как миропонимание. / Сост., вступ. ст. и прим. Л. А.
Сугай. - М.: Республика, 1994. - 528 с.
8. Бельшовский А.. Гёте, его жизнь и произведения. Пер. О. А. Рохмановой.
Под ред. П. Вейнберга.. - СПб., т. I, 1898, 438 с; т. II, 1908. - 638 с.
9. Библия. - М.: Всесоюзный совет евангельских христиан-баптистов, 1989.
10.Блох Э. Тюбингенское введение в философию. - Екатеринбург: Издатель-
ство Уральского университета, 1997. - 400 с.
П.Бойезен Г. «Фауст» Гёте. Комментарий к поэме. Пер. Н. В. Арского. -
СПб., 1899.-314 с.
12Веселовский Ю. Литературные очерки. - М., 1900. - 592 с.
П.Вернадский В. И. Несколько слов о ноосфере. // Успехи совр. биол., т. 18,
1944. вып. 2, стр. 113-120.
121

14.Виндельбанд В. О философии Гёте. Лекция, прочитанная в 1899 г. // Вин-
дельбанд В. Прелюдии. Философские статьи и речи. Пер. со 2-го нем. изд.
С. Франка. - СПб., 1904. - С. 145 -165.
15.Виндельбанд В. От Канта до Ницше. / Пер. с нем. под ред. А. И. Введен-
ского. - М.: «Канон-пресс», «Кучково поле», 1998. - 496 с.
16.Вирхов Р. Гёте как естествоиспытатель и особенное отношение его к
Шиллеру. Речь с пояснениями Р. Вирхова, проф. Берлинского университе-
та. Прочтена в Берлине 7 февр. 1861 в Комитете, созданном по случаю со-
оружения памятника Гёте. Пер. А. Вирениуса. - СПб., в тип. М-ва гос.
Имуществ, 1862. - II, 74 с.
П.Гарин И. И. Нишпе. - М.: ТЕРРА, 2000. - 848 с.
18.Гарин И. И. Что такое этика, культура, религия? - М.: ТЕРРА - Книжный
клуб, 2002. - 848 с.
19.Гегель Г. В. Ф. Философия природы. // Сочинения, т. П. - М. - Л., 1934. -
683 с.
20.Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. В 3 т. - М: Мысль,
1977.
21Гейман Б. Я. «Фауст» Гёте в свете исторического перелома на рубеже
XVIII и XIX вв. - Уч. зап. Ленингр. гос. пед. инст. им. А. И. Герцена, т.
121,1955.-с. 43-94.
22.Гельмгольц Г. Гёте и научные идеи XIX века. - СПб., 1894. - 32 с.
23.Гёте. // Энциклопедический словарь. Изд.: Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон.
Т. 8а. - СПб., 1893. Стлб. 586-594.
24.Гёте И. В. Собрание сочинений в 13 томах (юбил. изд.). Под общ. ред. А.
В. Луначарского и М. Н. Розанова. - М., 1932 - 1949.
25.Гёте И. В. Собрание сочинений в 10 томах. Под общ. ред. А. Аникста и Н.
Вильмонта. - М.: Художественная литература, 1975 - 1980.
26Тёте В. Статьи и мысли об искусстве. Сб. стат. под ред. А. С. Гущина. - Л.-
М., 1936. -412 с.
122

27.Гёте И. В.. Избранные сочинения по естествознанию. - М.-Л.: Изд-во Ака-
демии наук СССР, 1957. - 553 с.
28.Гёте И. В. Избранные философские произведения. - М.: Мысль, 1964. -
520 с.
29.Гёте и Шиллер. Переписка, т. 1. - Л., 1937. - 409 с.
30.Гёте в русской культуре XX века,- М.: Наука, 2001. - 383 с.
31 Хулиан К. И. О диалектике в творчестве Гёте. Пер. с румынского. // Во-
просы философии. - 1958. - № 3. с. 81 - 93.
32.Гулыга А. В. Немецкая классическая философия. - 2-е изд., испр. и доп. -
М.: Рольф, 2001. -416 с.
33.Жирмунский В. М. Гёте в русской литературе. - Л., 1937. - 674 с.
34.3иммельГ. Кант и Гёте.- Русская мысль, т. 6, 1908. - с. 41 - 67.
35.3иммельГ. Гёте. Пер. А. Т. Габричевского. - М., 1928. 264 с.
Зб.Золотусский И. Фауст и физики. Книга о старом Фаусте и новых физиках
- о человеке науки в искусстве. - М: Искусство, 1968. -120 с.
37:История философии, т. 1. Под ред. М. А. Дынника и др. - М., 1957.
38Канаев И. И. Иоганн Вольфганг Гёте. Очерки из жизни поэта-натуралиста.
Отв.ред. проф. А. А. Стрелков. - М.-Л., 1964. - 261 с.
39.Кант И. Сочинения в 8 т. / Под ред. А. В. Гулыги. - М.: ЧОРО, 1994.
40 Карсавин Л. П. Добро и зло // Малые сочинения. - СПб.: Алетейя, 1994.
41.Коган Л. Н. Зло. - Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та, 1992. - 110 с.
42.Коган Л. Н. Вечность: Преходящее и непреходящее в жизни человека. -
Екатеринбург, 1994. -208 с.
43.Кравец Т. П. Гёте и физика. Доклад на торжественном заседании АН
СССР, посвященном 100-летию со дня смерти И. В. Гете. 30 марта 1932. -
«Труды ин-та истории естествознания и техники АН СССР», 1957, т. 19. -
с. 397-410.
44Лихтенштадт В. О. (составитель). Гёте. Борьба за реалистическое ми-
ровоззрение. - Пб.,1920. - 500 с.
123

45 Лосев А. Ф. Бытие - имя - космос / Сост. и ред. А. А. Тахо-Годи. - М.:
Мысль, 1993.-958 с.
46 Лукьянов А. В. Идея метакритики «чистой» любви (Философское введе-
ние в проблему соотношения диалектики и метафизики). - Уфа: Изд-во
Башкирского ун-та, 2001. - 226 с.
47.Луначарский А. Гёте и его время // Литературное наследство, №№ 4—6,
М„ 1932. стр. 5 - 30.
48.Лупппол И. Гёте как мыслитель // «Красная новь», 1932, № 5. - с. 150 -
160.
49.Луппол И. . Мировоззрение Гёте. Основные черты мировоззрения. // «Под
знаменем марксизма», 1932. №5-6. - с. 117-147.
50.Луппол И. Основные черты мировоззрения Гёте. // Луппол И. К. Литера-
турные этюды. - М., 1940. - С. 189 - 238.
51.Льюис Д. Г. Жизнь И. Вольфганга Гёте. Пер. со 2-го англ. изд. под ред. А.
Н. Неведомского. Ч. 1-2. - Спб.: «Русская книжная торговля», 1867.
52.Любутин К. Н.. Пивоваров Д. В. Диалектика субъекта и объекта. - Екате-
ринбург: Изд-во Уральского ун-та, 1993. - 426 с.
53.Любутин К. Н. Человек в философском измерении. - Свердловск: Изд-во
Уральского ун-та, 1991.
54.Метнер Э. Размышления о Гёте. Кн. 1. Разбор взглядов Р. Штейнера в свя-
зи с вопросами критицизма, символизма и оккультизма. - М.: «Мусагет»,
1914.-525 с.
55.Мечников И. И. Гёте и Фауст. // Мечников И. И. Академическое собрание
сочинений. Т. 12. - М., 1956. - С. 216-241.
56.Михайлов А. В. Гёте и отражение античности в немецкой культуре на ру-
беже XVIII-XIX веков // Михайлов А. В. Языки культуры. - М.: «Языки
русской культуры», 1997. - С. 564-595.
57 Михайлов А. В. Гёте и поэзия Востока // Михайлов А. В. Языки культуры.
- М.: «Языки русской культуры», 1997. - С. 596 - 643.
124

58.Михаилов А. В. Глаз художника (художественное видение Гёте) // Михай-
лов А. В. Языки культуры. - М., «Языки русской культуры», 1997. - С. 644
-654.
59Рейман П. Основные течения в немецкой литературе 1750—1848 гг. - М.,
1959. - 524 с.
бО.РолланР.. Гёте и Бетховен. // Сочинения, т. XV. - Л., 1933. стр. 5-160.
61.СвасьянК. А. И. В. Гете. М., 1989. 192 с.
62.Свасьян К. А. Философское мировоззрение Гёте. Ереван, 1983.
63. Соколов ВВ. Введение в классическую философию. - М.: Изд-во Моск.
ун-та, 1999.-352 с.
64.Соловьев В. С. Философское начало цельного знания. - Мн.: Харвест,
1999.-912 с.
65.Соловьев С. Гёте и христианство. // Богословский вестник, 1917. февр,-
март, с. .238 - 266; апр.—май, с. 478 - 522.
66.Спиноза Б. Избранные произведения. - М., 1957. т. L, Этика, стр. 359 -618;
т. П, 654 с.
67.Тимирязев К. А. Гёте - естествоиспытатель. //Сочинения. Т. 8. - М., 1939.
-С. 378-384.
68.Уваров С. С. О Гёте. В торжественном собрании имп. С-Петербургской
Академии наук читано президентом Академии 12 марта 1833. Пер. с
франц. И. Давыдова. - М., в университет, тип., 1833. - 29 с.
69.Фишер К. История новой философии. Т. П. - СПб.,1906.
70.Холодковский Н. А. Вольфганг Гёте. Его жизнь и литературная деятель-
ность. 2-е изд. - СПб., 1902. - 94 с.
71.Шагинян М. Наследство Гете. // «Новый мир», 1932. № 3, с. 5 - 19.
72.Шагинян М. Гёте. - М.-Л., 1950. -192 с.
7З.Шахов А. Гете и его время. Лекции по истории немецкой литературы
XVIII века, читанные на высших женских курсах в Москве. Изд. 4-е. -
СПб., 1908.
125

74.Шиллер Ф. П. Вольфганг Гете. К столетию со дня смерти. - М.-Л, 1932. -
56 с.
75.Шиллер Ф. П. Фридрих Шиллер. Жизнь и творчество. - М.: Гослитиздат,
1955.-430 с.
76.Штейнер Р. Очерк теории познания гетевского мировоззрения. - М.: Рес-
публика, 1993.
77Эккерман И. П. Разговоры с Гете. Вступит, статья В. Ф. Асмуса. - Л.,
1934.-965 с.
78.ЭккерманИ. П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. Пер. Н.
Ман. - М.: Правда, 1986. - 840 с.
79.Энгельс Ф. Немецкий социализм в стихах и прозе. // К. Маркс и Ф. Эн-
гельс, Соч., т. 4. С 233 - 248.
80.Amelimg Н. Goethe als Persönliclikeit. Berichte und Briefe von Zeitgenossen,
Bd. I. - München, 1914. - 396 S.
81.BertalanffvL. Goethes Naturauffassung, Bd. 8. Atlantis-Verlag, Zürich, 1949. -
S. 357 - 363.
82.Blumenthal L. Ein Notizheft Goethes von 1788. - Weimar, 1965. -126 S.
(Schriften der Goethe-Gesellschaft, Bd. 58).
83BraemerE. Goethes Prometheus und die Grundpositionen des Sturm und
Drang. - Weimar, 1959. - 378 S.
84.Braun A. Betrachtung über die Erscheinung der Verjüngung in der Natur. -
Leipzig. 1851.-365 S.
85.Braun J. W. Goethe im Urteile seiner Zeitgenossen, bo. I-III. - Berlin, 1883-
1885.
86Bräuning-Oktavio H. Goethe und J. H. Merck. // «Goethe», Bd. 12, 1950, S.
177—217; 1952—1953. Bd. 14/15 S. 209-244.
87.Bräuning-Oktavio H. J. H. Merck und sein Bekenntnis zur Französischen
Revolution. // Weimarer Beiträge, 1957. Bd. II S. 201-243; Bd. Ill, S. 471-486.
88.Buchwald E. Farbenlehre als Geistsgeschichte. // «Goethe», 1954. Bd. 16, S. 1
-13.
126

89BuchwaldE. Naturschau mit Goethe. - Stuttgart. 1960. -160 S.
90.Buchwald R. (Neu bearbeitet von R. Sierks). Goethe. Der Mensch. Der Dichter.
Der Denker. Bücher von ihm und über ihn. - Hamburg, 1951. - 224 S.
91.Buchwald R. Schiller. Leben und Werk. - Insel-Verlag. 1959. - 838 S.
92,Cassirer E. Goethe and the Kantian philosophy. // Rousseau-Kant-Goethe. -
Princeton, 1945.- p. 61 - 98.
93.Danzel Veber W. Goethes Spinosismus. - Berlin, 1843.
94.Das Jahrhundert Goethes. Kunst, Wissenschaft, Technik und Geschichte
zwischen 1750 und 1850. - Weimar. 1967. - 223 S.
95Dilthev W. Aus der Zeit der Spinozastudien Goethes. // Gesammelte Schriften,
Bd. П, Leipzig-Berlin, 1921. - S. 391-415.
96.Eberhardt H. Goethes Umwelt, Forschungen zur geselschaftlichen Structur
Thüringens. - Weimar. 1951. -104 S.
97.EckermannJ. P. Goethes Gespräche. - Berlin. 1955. - 780 S.
98.Falk J. Goethe aus nähern persönlichen Umgange dargestellt. - Leipzig. 1832.-
318 S.
99.Friedenthal R. Goethe, sein Leben und seine Zeit. - München, 1963. - 772 S.
100. Glockner H. Das philosophische Problem in Goethes Farbenlehre. Beiträge
zur Philosophie. - Heidelberg, 1924. - 32 S.
101. Goethe's Werke, hrsg. im Auftrage der Grossherzogin Sophie von Sachsen.
1887—1919. - Weimar. 143 Bd.
Abt. I. Poetische Werke, Bd. 1-63.
Abt. II. Naturwissenschaftliche Schriften, Bd. 1-13.
Bd. 1-5. Farbenlehre (Bd. 5 in 2 Bänden);
Bd. 6-8. Morphologie;
Bd. 9-10. Mineralogie und Geologie;
Bd. 11-12. Zur Naturwissenschaft. Allgemeine Naturlehre;
Bd. 13. Nachträge zu Bd. 6-12.
Abt. III. Tagebücher, Bd. 1-16.
Abt. IV. Briefe, Bd. 1-50.
127

102. Goethe. Die Schriften zur Naturwissenschaft, hrsg. im Auftrage der Dtsch.
Akad. der Naturforscher (Leopoldina) zu Halle.
Abt. I. Bd. 1-9.
Bd. 1. 1947 (1770—1811). Schriften zur Geologie und Mineralogie. - 393 S.
Bd. 2. 1949 (1812—1832). Schriften zur Geologie und Mineralogie. - 438 S.
Bd. 3. 1951 (1790—1808). Beiträge zur Optik und Anfange der Farbenlehre.
-539 S.
Bd. 4. 1955. Zur Farbenlehre. Didaktischer Teil. - 266 S.
Bd. 5. 1958. Zur Farbenlehre. Polemischer Teil. - 195 S.
Bd. 6. 1957. Zur Farbenlehre. Historischer Teil. - 450 S.
Bd. 7. 1957. Zur Farbenlehre. Anzeige und Uebersicht. Tafeln. -135 S.
Bd. 8. 1962. Naturwissenschaftliche Hefte (Zur Naturwissenschaft). - 427 S.
Bd. 9. 1954. Morphologische Hefte (Zur Morphologie). -389 S.
Abt. IL
Bd. 3. 1961. Beiträge zur Optik und Anfange der Farbenlehre. Ergänzungen
und Erläuterungen. Bearb. von R. Matthaei u. D. Kühn. - 454 S.
Bd. 6. 1959. Zur Farbenlehre. Historischer Teil. Ergänzungen und
Erläuterungen.
103. Goethe. Maximen und Reflexionen. 1907, hrsg.M. Hecker, Weimar, 411 S.;
1949, hrsg. G. Müller, 3. Aufl., Stuttgart, 361 S.
104. Goethe's sämtliche Werke. Jubiläums-Ausgabe.
105. Goethe-Bibliographie. Hrsg. H. Pyritz. Heidelberg.
106. Goethe zu Fragen der Aestetik. Hrsg. und eingeleitet von S. Begenau. -
Dresden, 1954.- 250 S.
107. GöllingF. 1957. Die Christusfrage in der Freundschaft zwischen Goethe
und Lavater. // «Goethe», 1957. -Bd. 19, S. 28-49.
108. GundolfF. Goethe. - Berlin, 1920.
109. Hehn V. Gedanken über Goethe. - Berlin, 1887.
110. Hehn V. Ober Goethes Gedichte. - Stuttgart - Berlin, 1911.
128

111. Heisenberg W. Das Naturbild Goethes und die technisch-
naturwissenschaftliche Welt. // «Goethe», 1967. - Bd. 29, S. 27 - 42.
112. Helmhoitz H. Goethes Vorahnungen kommender naturwissenschaftlicher
Ideen. - B, 1876. - Bd. II, S. 335 - 362.
113. Hering R. Spinoza im jungen Goethe. - Leipzig, 1897.
114. Hoffmeister J. Goethe und die Französische Revolution. // «Goethe», 1941.
Bd. 6, S. 138-167.
115. Humboldt W. Über Schiller und O^thp Aus. den Briefea und Werken
gesammelt und erläutert von E. Haufe. Weimar, 1963. - 399 S.
116. Klages L. Goethe als Seelenforscher. - В., 1932.
117. KorffH. A. Goethe im Bildwandel seiner Lyrik, Bd. П. -Leipzig, 1958. -
355 S.
118. Riemann C. Die Naturschau Goethes in Grundzügen nach den Quellen
dargestellt. // Wiss. Ztschr. der Fr. Schüler-Univ., Jena, 1957. Bd. 6, S. 293 -
315.
119. Riemer F. W. Mitteilungen über Goethe. - Berlin, 1841. Bd. I. 495 S.; Bd.
II, 728 S.
120. Rittersbacher K. Der Naturforscher Goethe in Selbstzeugnissen. - Freiburg,
1968.-292 S.
121. Schadewelt W. Goethes Begriff der Realität. // «Goethe», 1956. - Bd. 18, S.
44 - 88.
122. Schmidt K. Betrachtungen über Goethes Weltschau. Ein Versuch mit
Berücksichtigung des modernen naturwissenschaftlichen Weltbildes. Zürich,
1958.-336 S.
123. Schrimpf H T Das Weltbild des späten Goethe. - Stuttgart, 1956. - 379 S.
124. Schweizer A. Goethe als Denker und Mensch. // Den Manen Goethes. -
Weimar, 1958.-S. 221 -244.
125. Sherrington Ch. Goethe on Nature and on Science. П ed. - Cambridge. 1949.
-54 p.
126. Siebeck H. Goethe als Denker. - Stuttgart, 1902. -. 244 S.
129

127. Steinen W.. von den. Das Zeitalter Goethes. - Bern, 1949. - 395 S.
128. Vogel Ch. Goethes Selbstzeugnisse über seine Stellung zur Religion. -
Leipzig, 1908.-342 S.
130

ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение 3
I. Замысел Гёте и оценки его философами 16
П. Идеи и параллели в «Прологах» к трагедии 28
Ш. Мефистофель: проблема добра и зла в трагедии 44
IV. Фауст: страдания мятущейся души 56
V. Договор с дьяволом 78
VI. «Малый свет» 87
VII. Метаморфозы сознания: вторая часть «Фауста» 104
Заключение 118
Библиография 121
131

Лицензия № ЛР020716 от 02.11.98.
Формат 60x84 716. Бумага писчая.
Усл.печ. листов 8,25. Тираж 900. Заказ 615.
ИПКГОУОГУ
460352, г. Оренбург, ГСП, пр. Победы 13,
Государственное образовательное учреждение
«Оренбургский государственный университет»