БИБЛИОТЕЧКА ВОЕННЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЙ
Григорий КИРИЛЛОВ
ПОДВОДНЫЙ
РАЗВЕДЧИК
ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР
МОСКВА —1957
БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Кириллов Григорий Иванович родился в 1906 году в де-
ревне Будовежь, Псковской области, в семье рыбака.
В юношеские годы помогал отцу в рыбном промысле.
Затем был призван в армию. Служил на Черноморском
флоте (там окончил водолазный техникум) и в Днепров
ской военной флотилии. По окончании службы учился
в Политехническом институте, потом занимался инструк-
торской и преподавательской работой.
Во время Великой Отечественной войны был инструкто-
ром в аварийно-спасательных отрядах Военно-Морского
Флота.
Литературной деятельностью занимается с 1945 года
Его рассказы печатались в журналах «Советский воин»,
«Работница», «Вокруг света», «Дружные ребята», в газете
«Комсомольская правда».
ПОДВОДНЫЙ РАЗВЕДЧИК
На середине бухты стоит большой военный ко-
рабль. Из широкой его трубы поднимаются
кверху редкие хлопья дыма. А за бортами тем-
неет вода и в ней золотистыми рыбками отра-
жаются первые звезды.
На носу корабля, помигивая папиросными
огоньками, густо сидят молодые матросы и молча
слушают рассказ бывалого моряка:
— Как-то под вечер вызывает меня командир
бригады подводных лодок и говорит:
— Вот что, товарищ Ползунов, ты человек
опытный, смекалистый, дело свое знаешь. В одном
месте надо на берег взглянуть. Предполагается
десантная операция. Для этой цели мы надумали
послать с подводной лодки разведчика и, посове-
товавшись, решили это дело поручить тебе. Как
ты?
— Сделаю,— говорю,— все, как скажете.
— Только смотри, при неосторожности можно
немцам в руки попасть.
— Не беспокойтесь,— говорю,— товарищ капи-
тан второго ранга, я здесь в Крыму каждый ка-
мень знаю.
1*
3
— Ну что ж,— говорит,— это хорошо. И еще
вот что: сейчас на дне всякой всячины нава-
лено. И немцы топят, и мы топим. Пойдешь по
грунту, что увидишь — примечай, какое судно,
чье, с чем, как лежит. Немцам здесь не век ве-
ковать, сведения эти пригодятся нашим эпро-
новцам.
В тот же вечер я проверил свой аппарат, заря-
дил баллоны кислородом. На следующий день
«Малютка» вышла в море, прошла заданным
курсом, вползла в берег и за полдень легла на
грунт.
Командир лодки осмотрел мое снаряжение,
хлопнул меня по плечу и через специальный люк
выпустил на волю.
На грунт я упал боком. Ил такой мягкий, как
шелковый, возьмешь в горсть, а он так между
пальцами весь и разбежится. И светло на грунте,
хоть книгу читай. «Видно, думаю, берег не очень
далеко».
Встал я на ноги, пояс свинцовый поправил,
осмотрелся, наметил по компасу, как мне идти,
и пошел.
Иду не спеша, по сторонам поглядываю. Ры-
бешки разной за мною ватага тянется. А на
грунте чего только нет: и якорные тележки от
мин, и железные бочки, и перевернувшиеся кверху
колесами полевые пушки, и даже немецкий бом-
бардировщик «Ю-88». Ткнулся тупым рылом
в грунт, да так и остался лежать с задранным
кверху хвостом. Я подошел вплотную, заглянул
в кабину пилота: на мягком сиденье дремали два
больших рыжих краба. При моем появлении
крабы зашевелились и, поднимая пыльцу, сползли
с сиденья. Я тронулся дальше и скоро увидел
темный силуэт корабля. Лежит он, зарывшись
4
пузом в ил, словно дом стоит. Я подошел и стал
соображать, как мне на пароход забраться. Борт,
как стена, и нет ничего, за что бы можно было
ухватиться. Туда прошел, сюда прошел — ничего
нет, только надпись возле кормы увидел, да про-
читать не смог: не нашим языком писана.
Стою, ломаю голову, как бы мне на пароход
попасть, и вижу: неподалеку от меня, похожий
на ручную гранату, медленно опускается лот.
Стоп, думаю, стало быть, наверху какая-то по-
судина есть, раз глубину измеряют»: Лот дошел
до грунта, полежал маленько и пополз кверху*
Я проводил его глазами и задумался: «Наши
здесь сейчас быть не могут, это, конечно, немцы.
Но что они тут делают? И подниматься ли мне
на пароход? А вдруг там...»
Все же на пароход я решил подняться, а тут и
способ нашелся. Я размотал опоясанный вокруг
себя в несколько рядов линь, отстегнул прикреп-
ленный к нему поясной груз, и воздухом меня
сразу кверху потянуло.
Поднимаюсь у самого борта, линь помаленьку
потравливаю, а сам все время думаю: «Нет ли
на палубе кого? Не поджидают ли меня там
немцы?» Линь мой кончился, а до палубы еще
больше метра подниматься надо.
Вишу так и не знаю, что мне делать. Бросить
линь не могу, воздухом меня тут же на поверх-
ность выкинет, но и не побывать на пароходе
тоже нельзя: что я потом скажу капитану вто-
рого ранга? И тут пришла мне в голову мысльЗ
навязать конец линя за ногу, освободить руки,
выпрямиться и .руками дотянуться до бортовой
кромки.
Прилаживаю я к ноге линь и чувствую: кто-то
берет меня за шиворот и тянет кверху. У меня
5
так мороз по телу и пошел. «Ну, думаю, конец».
Подняла эта невидимая рука меня до леера и от-
пустила. Я ухватился за стойку и вижу: на па-
лубе стоит водолаз в таком же легком костюме,
как и я, и рукой зовет меня к себе. «Стоп, думаю,
он, кажется, меня за своего принимает». Эта
Мысль сразу окрылила меня. И первое, что при-
шло мне в голову — захватить немца и доставить
его живым на лодку. Надо было только приду-
мать, как это сделать.
Я быстро перелез через леер, выбрал по линю
свой поясной груз, опоясался, замотал линь во-
круг себя и спрашиваю его жестом: «Ну что?»
Немец махнул рукой и указал на мостик. «Куда,
думаю, он меня зовет? Не хочет ли он мне какую
ловушку устроить?» Германец стал что-то пока-
зывать, да разве его поймешь! Он и руками-то не
по-нашему махает. Все же я решил с ним идти.
Идем по палубе к мостику. Он первым, я за
ним. Рыбы от нас во все стороны разбегаются.
Гляжу я ему в затылок и думаю: «Как бы мне
тебя половчее к рукам прибрать?»
Немец подводит меня к открытой каюте и по-
казывает: «заходи». «Ишь, думаю, какой вежли-
вый, нет погоди»,— и показываю ему, чтобы он
первым заходил.
Как только немец вошел в каюту, я тут же за-
хлопнул дверь, накинул наметку, перерезал но-
жом идущий от него наверх тонкий сигнальный
конец и поднялся по трапу на мостик, чтобы по-
смотреть, нет ли на пароходе еще немецких водо-
лазов.
Оглядывая палубу к носу и к корме, я убе-
дился, что немцев на пароходе больше нет, и тут
Же, видя, как уходит кверху обрезанный мною
сигнальный конец, понял, что сделал ошибку.
6
Конец бросать нельзя было. Гитлеровцы, выбрав
его, встревожатся и сейчас же пошлют на по-
мощь второго водолаза, а с двумя мне труднее
будет бороться.
«Что же, думаю, делать?» Стою и нервничаю,
А запертый мною в каюте немец должно быть
догадался, что я не свой, и, громыхая на весь па-
роход, отчаянно бьет в дверь чем-то тяжелым,
«А вдруг наметка отскочит?» — подумал я, видя,
как от каждого удара дергается дверь.
Я решил спуститься с мостика и зажать на-
метку покрепче. Но только взялся за поручень,
чтобы сойти на палубу, дверь, громыхнув, откры-
лась, и немец, вырвавшись из каюты, заметался
по палубе от борта к борту, размахивая кула-
ками как сумасшедший.
Гляжу я на него и думаю: «Меня ищет. Ох, и
злой же он сейчас как черт».
Я выбрал местечко поудобнее, чтобы встретить
его как следует, если он на мостик кинется, и
вижу: от носа второй идет.
Заметив его, первый метнулся к каюте, встал
за дверь и ждет. «Ишь, думаю, гадюка, все
исподтишка норовит».
Думать думаю, а все же мне интересно, как
это он вместо меня да своего же немца дубасить
начнет.
Как только второй прошел в каюту, первый,
крадучись, вылезает из-за двери, настигает его и
со всего размаху вгоняет ему в спину нож. Тот
перегнулся и замертво повалился на палубу.
«Вот это, думаю, так!» Признаться, я и сам та-
кого не ожидал. Стою, молчу. «Что же, думаю, он
дальше будет делать?» А он тем же ножом рас-
порол ему комбинезон, сорвал шлем и, точно
ударенный по голове, отшатнулся и застыл. Из
7
правой руки выпал нож и, блеснув лезвием, лег
на палубу. Долго стоял он над трупом что камен-
ный. Потом, вижу, нагибается и начинает отвя-
зывать от убитого сигнальный конец. Отвязал,
дернул три раза и стал подниматься наверх.
Я проводил его глазами, помахал на прощанье
рукой. До свиданья, мол, спасибо за подмогу.
«Ну, думаю, теперь надо тикать, а то как бы
худа не было. Немцы могут догадаться, что на
пароходе советский подводный разведчик, и раз-
бомбят меня вместе с пароходом».
Я посмотрел кругом. От лебедки шел кверху
туго натянутый пеньковый конец, на котором, по
всей вероятности, стоял катер или баркас.
Не теряя времени, я перерезал этот конец,
спустился на грунт и пошел своей дорогой.
Скоро ил кончился, грунт стал тверже и свет-
лее, начали попадаться камни. Все говорило
о том, что берег близко.
Когда до поверхности осталось метров пять,
я припал к большому мохнатому камню и стал
обдумывать, как мне поспособнее из воды вы-
сунуться, чтобы все можно было разглядеть и
чтобы немцы не могли меня заметить.
Недалеко от меня шла в берег большая гряда
камней. Я подался туда. Зная, что у берега
верхушки камней выходят из воды, я решил вос-
пользоваться этим.
Пробираясь между камнями, я вполз в самый
берег, высунулся из-за большого горбатого камня
и гляжу: на отлогий берег спокойно набегают си-
зые волны, шумно рассыпаются и, шурша галь-
кой, снова сползают в море. Почти к самой воде
подступает скалистая гора. На верху горы торчат
черные рыла орудий. В стороне, на отлогом бугре,
фашисты закапывают в землю мины,
8

Запомнив все, что надо, я выбрался из камней
и по своим следам и приметам пошел обратно.
На лодку вернулся засветло. Командир лодки
выслушал мой рассказ, усмехнулся и говорит:
— Ну что ж, за храбрость — бачок компоту,
остальное от капитана второго ранга получишь.
Пообедал я и так уснул, что не слышал, как и
в базу пришли.
— А капитан второго ранга не поднес? — ве-
село поинтересовался кто-то из матросов.
— Поднес вот эту, серебряную,— ответил Пол-
зунов, указывая на грудь, где поблескивала ме-
даль «За отвагу».
МОРСКОЙ кот
Это было на Черном море. Я спустился на за-
тонувший пароход, чтобы осмотреть пробоину.
Стою у носовой лебедки и зачарованными гла-
зами смотрю на окружающий меня подводный
мир. Кругом все как в сказке. Обросшая зе-
ленью мачта кажется живым растением. За мач-
той возвышается мостик, как большой дом,
в окнах которого то появляются, то скрываются
серебристые рыбы. Косые лучи солнца пронизы-
вают воду, и колыхающиеся у бортов водоросли
переливаются золотыми и зелеными огоньками.
Долго любовался я этой картиной подводного
царства и только тронулся разыскивать про-
боину, как слева, из-за мостика, выплыл огром-
ный морской кот *.
Приходилось ли вам видеть морского кота? Он
похож на большую горбатую сковороду. Спина
* Жители Причерноморья и черноморские моряки назы-
вают морским котом длиннохвостого ската.
10
у него черная, а пузо белое и длинный, упругий,
покрытый острыми шипами хвост. Плавает кот
плашмя, помахивая плавниками, как крыльями.
Я много раз встречался с морским котом. Обык-
новенно при встречах кот уходит в сторону, но
в этот раз уйти не захотел. Словно черный кор’
шун, лениво помахивая крыльями плавников,
медленно поплыл он над бортом парохода, то из-
гибая, то вытягивая свой вороненый полутора-
метровый хвост. Какое-то беспокойство зашевели-
лось во мне. Не то чтобы я испугался, но чув-
ствую, будто ток по телу пошел. Я напружинился
и стою, с кота глаз не спускаю. Проплыл он так
немного стороной и замер. Не знаю, меня ли за-
метил или еще кого, но стоит — не шелохнется,
только самый конец хвоста нервно дергается
в разные стороны. «Не зря, думаю, назвали его
котом, у него и повадки кошачьи».
Постоял он так с минуту, потом поворачивается
и плывет прямо на меня. «Что он, думаю, хочет
делать?» И, признаюсь, по спине, словно капнув-
шая за воротник вода, медленно к пояснице по-
полз страх. «Не уйти ли, думаю, от греха, а то,
чего доброго, накинется еще». Я уже взялся за
сигнальный конец, чтобы дать сигнал, да вспо-
мнил случай, бывший с одним водолазом, и оста-
новился. На того водолаза однажды вот так же
напустился морской кот. Водолаз решил уйти от
кота, дал сигнал и стал подниматься наверх.
А кот, решив, что водолаз удирает, кинулся вдо-
гонку. Оторвавшись от грунта, водолаз стал бес-
помощным, как вынутая из воды рыба, и кот,
играючи, изрезал ему хвостом ноги до самых
костей.
«Нет, думаю, уходить нельзя. Кот примет это
за трусость и непременно набросится на меня.
11
Надо выбрать удобный момент и самому атако-
вать его».
Я встал поплотнее, вынул из чехла нож, при-
готовился и жду. А кот не плывет, а подкрады-
вается ко мне, как хищник: взмахнет плавниками
и застынет, словно не живой, постоит, подумает,
потом снова взмахнет и опять остановится,
должно быть, ждет, что я делать буду. А я не
шевелюсь, только рукоятку ножа сжимаю до
боли в пальцах.
Так раз за разом все ближе да ближе. И до
того он в моих глазах разросся, что весь пароход
загородил. Ничего не вижу, один кот перед гла-
зами. «Ну подходи же ты, думаю, скорее, какого
дьявола измором берешь?» А он, как нарочно,
взмахнет раз плавниками и опять ждет...
Придвинулся он так ко мне на вытянутую руку,
остановился и разглядывает меня своими прищу-
ренными кошачьими глазами. И до того эти глаза
у него пронзительные, так в душу и лезут. Но
я креплюсь и тоже рассматриваю, что за гость
ко мне подошел. Вижу — зверюга матерый. Возле
глаз седина пробилась, а хребет взбугрился, как
у старого голодного волка. Черная кожа на нем
не гладкая, а вся в мелких пупырышках и,
должно быть, от времени наростами покрылась.
На левой скуле еще не зажил косой рваный
шрам. «Видно, думаю, жизнь он ведет разбой-
ную».
Так и стоим друг против друга, он на меня гля-
дит, я — на него.
— Ты что там делаешь? — спрашивает меня по
телефону Соловьев Костя.
— Подожди,— говорю,— Соловей, тут серьез-
ное дело должно получиться.
12
— А что такое?
Да, понимаешь, подошел ко мне кот и при-
меривается, как бы поудобнее меня хлестнуть.
— Большой?
— Здоровенный да страшный такой, вся спина
мохом обросла.
— А далеко он от тебя?
— Да вот, рукой подать.
— Так чего ж ты думаешь? Нож у тебя с со-
бой?
— Погоди,— говорю,— Костя, пускай поближе
подойдет.
Кот шевельнул бархатистым плавником и ду-
гой изогнул зубчатый хвост. Смотрю я на этот
хвост-пилу и чувствую, как-то нехорошо мне де-
лается. «Ну как, думаю, этой пилой да по руке
или по ноге резанет». Кот снова колыхнулся и
так подался вперед, что серые раскосые глаза его
перед самым иллюминатором задвигались. Не
сводя с кота глаз, я подвел под него руку и взма-
хом снизу всадил ему нож в пузо. Кот метнулся
в сторону и хвостом ожег меня по левой руке.
Резкая ноющая боль вошла мне в сердце, и рука
окрасилась кровью. Я хотел перетянуть руку рем-
нем от ножа, чтобы не так шла кровь, но время
терять было нельзя. Разъяренный кбт, зайдя с Ле-
вой стороны, снова решительно шел на меня
в атаку. Я занес руку с ножом кверху, и, как
только черная голова кота метнулась к моей
груди, со всей силой ударил его ножом в спину.
Кованый водолазный нож по рукоятку вошел
в его звериный хребет. Кот взвился винтом
кверху, вырвал у меня из руки нож и так с тор-
чащим- в спине ножом пошел умирать.
13
ШРАМ НА РУКЕ
Еще вчера по морю ходили большие гривастые
волны и белый пароходик бросало из стороны в
сторону, как щепку. А сегодня такая тишина, что
море, как зеркало, и в него глядится летающая
над ним чайка, синее небо и белое облачко на
нем. Все рады хорошей погоде. Вот стадо дель-
финов, кувыркаясь, проходит вдоль берега, только
черные спины их показываются над водой.
А вот с флажком на корме ходит на веслах
военная шлюпка. Это старшина первой статьи
нахимовского училища Семен Нехлебов трени-
рует на шестерке своих воспитанников к пред-
стоящим соревнованиям по гребле. Невысокий,
кряжистый, в наглаженной белоснежной фор-
менке, в черных брюках и в белой фуражке, он
сидит у руля, раскачивается всем корпусом в такт
движениям гребцов, взмахивает правой рукой и
командует:
— Раз!., и-и... Раз!., и-и-и... Раз!..
Шесть загорелых мальчиков без рубашек,
в белых бескозырках дружно заносят лопасти ве-
сел к носу шестерки, погружают их в воду, отва-
ливаются на спину и по команде «Раз» делают
рывок изо всех сил. Шестерка с каждым рывком
приседает, вспенивает грудью воду, и белые пу-
зыри стремительно проносятся мимо бортов, про-
падая где-то далеко за кормой. На носу шестерки
белым грибком сидит крючковой, самый малень-
кий воспитанник училища Саша Орлов.
Порядком поднатомив гребцов, старшина на-
правляет шестерку к берегу и, разогнав ее,
командует:
— Шабаш!
14
Ребята быстро и дружно кладут весла вдоль
бортов и вынимают уключины. Шестерка с ходу
клюет носом в берег, и крючковой, как подбро-
шенный, прыгает с концом в руке на влажный
песок.
— Можно выходить,— басит старшина.
Ребята один за другим' выходят на берег и
с удовольствием раскидываются на горячем
песке. Последним из шестерки выбирается Нехле-
бов. Он снимает форменку, брюки и тоже ло-
жится на песок. Мускулистое тело его покрыто
густым загаром, и только резко белеет на левой
руке выше локтя большой узловатый шрам.
— Товарищ старшина, а больно, когда ра-
нят? — спрашивает Саша.
— Не знаю, не приходилось,— разомлевшим
басом отвечает Нехлебов.
— Как не приходилось? — удивляется маль-
чик.— А почему же у вас рука такая?
— Это меня собака укусила,— все так же
сонно отвечает старшина.
— Ну да-а! — недоверчиво отзывается Саша.
Старшина поднимает голову, улыбающимися
глазами смотрит на курносого веснушчатого маль-
чика.
— Что ну да?
— Вы неправду говорите,— смущенно отвечает
Саша.— Это вас на войне ранили.
— Нет, Саша,— задумчиво говорит Нехле-
бов.— Это у меня от подводной разведки.
Разговор старшины с Сашей заинтересовывает
всех ребят. Они садятся вокруг Нехлебова и, за-
глядывая ему в глаза, просят:
— Расскажите, товарищ старшина! Про это вы
нам еще не рассказывали.
15
Нехлебов медленно поднимается на локоть, по-
том садится и долго счищает рукой прилипший
к животу песок.
— Во время войны я служил в дивизионе под-
водных лодок,— начинает старшина свой рассказ.
Говорит он не спеша, словно проверяет каждую
фразу. Голос его звучит мягко, задумчиво.— Как-
то после обеда вызывает меня к себе командир
дивизиона. Прихожу. Стоит он посредине каюты,
что Петр Первый, головой в потолок уперся. До-
кладываю, как положено. Он выслушал и гово-
рит:
— Хорошо. Садитесь.
Сели. Я — по одну сторону стола, он — по дру-
гую.
— Есть дело, товарищ Нехлебов,— говорит он,
тлядя на меня из-под нависших бровей добрыми
серыми глазами.— Самочувствие ваше как?
— В порядке,— говорю,— товарищ капитан
второго ранга.
Он одобрительно крякнул и говорит:
— Вы синюю бухту хорошо знаете?
— Как же,— говорю,— до последнего камушка.
— Ну, так вот что: в бухте готовится к отплы-
тию вражеский транспорт. Лодке туда в погру-
женном состоянии не войти, устье мелко. Ждать,
когда он выйдет в море, тоже бабушка надвое
гадала — либо удастся торпедировать, либо нет.
Груз ответственный, и охрана будет сильная.
А транспорт должен быть потоплен любой ценой.
Таков приказ командования.
Капитан второго ранга вынул портсигар, заку-
рил и сказал:
— Так вот, транспорт надо подорвать у при-
стани. Ясно?
16
Я поднялся со стула, стал, как положено
стоять бойцу перед командиром, и ответил:
— Ясно, товарищ капитан второго ранга!
Он подошел ко мне, спокойно добавил:
— Капитан-лейтенант Волгин выпустит вас
у самой бухты и будет ждать, пока вернетесь.
Действуйте глядя по обстановке, посмотрите, что
они на берегу делают, только будьте осторожны.
Вернувшись от командира дивизиона, я стал
готовиться к вылазке. Трудные задания мне при*
ходилось выполнять и раньше, но такого еще не
было. Тут опасность на каждом шагу. Во-первых,
выдыхаемый воздух вылетает на поверхность
большими пузырями, и в тихой бухте часовые
легко могут заметить. Значит дышать надо умно.
Во-вторых, у входа в бухту могут быть стальные
противолодочные сети. И мне придется обходить
их у самого берега, а там мелко и сверху все
видно.
Я тщательно проверил свой комбинезон, заря-
дил баллоны кислородом, прикрепил к поясному
грузу двадцатиметровый линь, на случай, если
придется всплывать, приготовил сумку для запа-
лов и попросил, чтобы запалы подобрали с длин-
ными шнурами, а толовый заряд оплели концом
веревки — удобнее будет нести, да и прикреплять
чем-то надо.
В назначенное время лодка вышла в море,
погрузилась, подошла к синей бухте и легла на
грунт. Матросы помогли мне одеться. Командир
лодки проверил снаряжение, выбросил в люк пу-
довый толовый заряд, а за ним выпустил и меня.
Я встал на грунт, огляделся, наметил, как мне
идти, взял заряд, который стал в воде вдвое
легче, и пошел.
2 Григорий Кириллов
17
На дне было светло, как в пасмурный день.
Иду, а сам все время думаю: «Стоят сети или
нет?» Справа и сле©1а обозначились большие тени
отвесных скалистых берегов. Это вход в бухту.
Стало быть, сетей нет. И вдруг вижу: стоят.
Но волнение мое оказалось напрасным: сети
были рыбацкие и к тому же дырявые — в любую
дырку иди.
Вошел я в бухту, прошел несколько минут се-
рединой, остановился, прислушался. Кругом было
тихо.
Я направился к берегу и скоро увидел висевшее
над грунтом темное пузо транспорта. Прошел
к корме, вижу: транспорт двухвинтовой. Решил
прикрепить заряд к одному из кронштейнов, под
самое днище, а провода от запалов завязать за
лопасть винта. Как только винты начнут вра-
щаться, шнуры намотаются, запалы от излома
взорвутся и корма транспорта взлетит на воздух.
Так я и сделал. Забрался на кронштейн, при-
крепил заряд, вставил два запала, сверху и сбоку,
и только хотел завязать шнуры за лопасть, винт
вдруг повернулся, сделал один оборот, второй,
третий...
Я так и застыл. Хорошо, что не успел завязать
шнуры,— взлетел бы на воздух вместе с парохо-
дом.
«Что же, думаю, делать? Завяжу, а машинист
опять начнет винты проворачивать?»
Я подождал немного, подумал, но ничего дру-
гого придумать не мог. И решил: будь что будет,
взорвусь, так недаром.
Завязал я за лопасть шнуры и, опасливо по-
глядывая на винт, слез с кронштейна.
«Ну, думаю, одно дело сделал, теперь надо по-
глядеть, чем тут они занимаются».
18
Для этого я решил использовать пристань: по-
дойти под нее, отстегнуть поясной груз и осто-
рожно всплыть. Настил пристани дощатый, и
сквозь щели я все увижу.
Всплываю под самую середину пристани. По
доскам над моей головой туда и сюда снуют
люди, перекатывают что-то тяжелое, должно
быть, бочки. Доски под ними скрипят и гнутся^
Я наметил пошире цель и только подплыл
к ней, чтобы взглянуть на берег, как над моей
головой зарычала собака. По доскам часто зато-
пали ноги. Я тут же опустился на дно и стал
припоминать берег бухты. Вспомнив, что неда-
леко от пристани выходила на берег гряда кам-
ней, подался туда. Добравшись, я осторожно
втиснулся между двумя большими камнями, вы-
сунул из воды голову и смотрю. Весь берег за-
вален приготовленным к отправке грузом: ящики,
пушки, танки. Взглянул на транспорт, вижу —
погрузка закончилась. «Ну, думаю, надо торо-
питься, а то как бы взрыв не застал меня в бухте,
оглушит, как рыбу».
Подним1ался ветер, и вода в бухте начинала
вскипать. Это было мне на руку. Можно дышать
свободно. Пузыри никто не увидит.
Только собрался уходить, слышу: справа что-
то зашуршало, и не успел я повернуть головьц
как из-за камня на меня упала огромная овчарка
и зубами впилась мне в руку выше локтя. От
боли у меня потемнело в глазах. Я рванулся изо
всей силы и уже в воде услышал запоздалую
очередь автомата.
Отбежав на глубину, я остановился, отмотал
конец линя и перетянул руку выше раны. «Те-
перь, думаю, надо тикать». Но куда? Из бухты
выйти не успею. Фашисты сейчас поднимут тре-
2*
19
вогу. Вспомнил, что неподалеку был маленький
мостик, на котором женщины белье полоскали.
Прошел немного вдоль берега и вижу: точно,
мостик цел. Возле него на поверхности воды то
показывалось, то исчезало белое полотнище.
Чтобы не пугать женщин, я осторожно подошел
под мостик, вполз в самый берег и сижу под до-
сками, высунув голову из воды. Отсюда мне хо-
рошо была видна вся бухта. Я ждал, что немцы
сейчас начнут бомбить бухту. Но все было тихо.
Должно быть, часовой не успел меня разглядеть,
а палил в белый свет.
На мостике заговорили женщины. Их оказа-
лось две.
— Опять отправляют,— сказала одна.
— Того, который в субботу ушел, говорят,
наши потопили,— ответила вторая.
— И этому не миновать.
От пристани донесся лязг цепей. Не отрываясь,
я стал следить за транспортом. На его носу за-
20
работали паровые лебедки, Транспорт стал мед-
ленно отваливаться на середину бухты. Сердце
у меня гулко забилось. Из глубины бухты пока-
зался катер, за ним второй, потом третий...
— Охрана выходит,— сказала наверху жен-
щина.
— Боятся, ироды, да все равно не укараулят,—
ответила вторая.
У носа транспорта из воды показался якорь.
Стоявший на носу офицер махнул рукой. На
мостике зазвенело, и тут раздался такой взрыв,
что' вода в бухте всколыхнулась, а в воздух
вместе с обломками кормы поле-
тели ящики и фашисты. Транс-
порт сразу пошел кормой ко дну.
— Батюшки! — вскрикнула на
мостике одна из женщин.
— Хорошо! Ах как хорошо! —

21
с удовольствием отозвалась вторая.— Ну нам,
Фрося, надо отсюда убираться, теперь они со
злости начнут бить кого попало.
Женщины торопливо ушли. А в бухту с моря
влетели катера и начали забрасывать ее глубин-
ными бомбами. Белые огромные шапки воды под-
нимались в воздух и с шумом оседали вниз...
Когда все успокоилось, я выбрался из-под мо-
стика и благополучно добрался до поджидавшей
меня «Малютки». Через месяц рана на руке за-
жила, но шрам остался.
— Вот, Саша, какие дела! — улыбнулся Не-
хлебов, встал на ноги и скомандовал:
— Поднимайсь!
САША
Саша, сынишка командира аварийно-спаса-
тельного отряда капитана второго ранга Верши-
нина, ясным летним вечером пришел в порт на
четвертую пристань, где пришвартовался серо-
зеленый водолазный катер. На корме катера
у аппарата в синем рабочем кителе, в белой фу-
ражке, плечистый, усатый, стоял старшина водо-
"лазной станции Иван Сердюк и проверял дей-
ствие манометра. В порту лязгали цепи, разда-
вался глухой стук, а недалеко в море то замол-
кал, то снова надрывно гудел пароход. Саша
пригладил руками светлые вихры, поправил вы-
бившуюся из-под ремня рубашку и звонко
крикнул:
— Здравствуйте, дядя Иван!
Сердюк медленно повел плечами, повернул го-
лову.
— A-а, ты, Санька? Ну заходи.
22
Саша спустился по сходне на катер, подошел
к Сердюку, посмотрел, спросил:
— Чего это вы делаете, дядя Иван?
— Как чего? Разве ты не видишь?
— Вижу. А чего это?
— Э-э-э, плохо, брат, видно ты учишься, раз
манометра не знаешь.
— Ну да, плохо! — возразил Саша.— У меня,
знаете, сколько книг? Одного английского языка
штук пять.
— Гм-м,— усмехнулся Сердюк в усы.— Ты что
же, в Англии жить собираешься?
— На что мне Англия! Я инженером буду,
и инженеру всякие языки знать надо.
— Ах, инженером? Каким же это?
— Ну, которые электростанции строят, каналы
прокладывают.
— Так, так. А кто ж тебя этой английской
премудрости учит?
— Мама. Она в школе английский преподает.
— Ага. А ты теперь в каком классе?
— В пятый перешел.
— Ну тогда до инженера осталось раз плю-
нуть.
В это время в море с новой силой загудел па-
роход.
— Чего это он там гудит, дядя Иван? В порт
его не пускают, что ль? — спросил Саша, кивнув
головой в сторону моря.
— Нет. Это американский пароход помощь
просит, испортилось чего-то. Вот сейчас придет
команда и наш катер пойдет к нему, так что тебе
придется отдавать концы.
Саша взмолился:
23'
— Дядя Иван, возьмите меня с собой, я вам
мешать не буду. Дядя Иван!
— Волна в море, закачает тебя.
— Я качки не боюсь, честное пионерское!
Дядя Иван, возьмите?
— Ну ладно, только смотри не опозорься.
— Нет! Вот увидите!
Не прошло и пяти минут. Катер отвалил от
пристани и вышел в море. Сердюк и Саша
стояли возле рубки и смотрели на приближаю-
щийся пароход. На его борту собрались матросы
и приветливо махали руками подходившему ка-
теру. Только один американец, высокий и тощий,
в капитанской фуражке, с нашивками на рука-
вах, в перчатках, молча стоял у трапа и равно-
душно смотрел вниз. Когда катер подошел, аме-
риканец в перчатках сейчас же спустился по
трапу и стал что-то говорить Сердюку, показы-
вая руками на корму парохода.
— А черт тебя поймет, что ты лопочешь! — с
досадой процедил сквозь зубы Сердюк и при-
нялся допытываться, в чем дело.
— Дядя Иван,— сказал стоявший рядом
Саша,— он говорит, что надо винты очистить, на
них что-то намоталось.
— Винты? — повернув голову, сказал Сердюк
и с уважением посмотрел на Сашу.— А ты и по-
ихнему понимаешь? Эх ты!.. А я еще брать не
хотел тебя. Тогда передай, что сейчас посмотрим.
Саша дернул американца за рукав и с неболь-
шими паузами сказал по-английски, что требо-
валось. Американец заулыбался, закивал головой
и положил свою руку Саше на плечо. Саша при-
нял похвалу американца спокойно и с таким до-
стоинством, что, глядя на него, Сердюк от удо-
вольствия даже крякнул.
24
Катер подали к корме парохода. Водолаз Бол-
гов с помощью матросов стал одеваться, а Сер-
дюк сказал Саше:
— Саня, передай американцу, чтоб с кормы
парохода спустили для водолаза пеньковый ко-
нец да предупредили машинистов, что возле вин-
тов начались водолазные работы.
Саша перевел. Американец кивнул головой и
тут же отдал нужное распоряжение стоявшим
наверху матросам.
Болгов оделся, спустился по трапу в воду,
взялся рукой за приготовленный для него конец
и скрылся под кормой парохода.
Сердюк отошел к рубке, поднял телефонную
трубку.
-— Алло, Болгов, ну что там? Сети?.. На оба
винта?.. Ничего, погуляют, им спешить некуда.
Нож хорошо режет? Ну добро.
— Дядя Иван,— сказал подошедший Саша,—•
американец спрашивает, сколько придется
стоять?
— Скажи, что не меньше как полчаса. Сетей
много намоталось.
Саша перевел. Американец кивнул головой и
посмотрел на часы. Потом он отошел чуть в сто-
рону и что-то крикнул на пароход. Через минуту
с кормы парохода на катер спустился по концу
негритенок и подал американцу сигару. Саше
захотелось поговорить с негритенком. Он подо-
шел к нему, взял его за руку и спросил по-
английски, как зовут. Негритенок охотно ответил
и широко улыбнулся. Белые зубы его засвети-
лись, как снег на солнце. Но окрик американца
тут же погасил эту улыбку. Испугавшись окрика,
негритенок выдернул свою руку из Сашиных
25
ладоней и, рискуя сорваться, снова вскарабкался
по концу на пароход.
Саша так и закипел.
— Дядя Иван, зачем мы ему помогаем? Ска-
жите Болгову, чтоб бросил винты очищать, пу-
скай сам, как хочет, так и чистит.
— Нельзя, Саня,— спокойно отвечал Сердюк.—
Помощь пароходу оказать надо. Это долг каж-
дого честного человека. Я понимаю — тебе за не-
гритенка обидно, и мне обидно, и всем нам
обидно. Но пока приходится с этим мириться.
Такие у них порядки, а мы в чужие порядки не
вмешиваемся. Ничего, Саня, придет время и не-
гритенка в Америке будут человеком считать, так
что ты не огорчайся.
Саша заметно смягчился, но на американца
глядел неласково. А тот, решив задобрить маль-
чугана, подошел к Саше и, улыбаясь, положил
ему в руку золотой доллар. Саша вспомнил
«желтого дьявола» (об этом мальчик читал
в книге Горького) и почувствовал, как золото
жжет ему ладонь. Он размахнулся и со всей
силой швырнул монету в море.
— О-о-о! — удивленно протянул американец,
широко раскрыв глаза.— Маленький польшевик!
Саша отвернулся и ушел в рубку.
Болгов вышел из воды, доложил, что винты
очищены.
Сердюк пошел в рубку за журналом. Саша си-
дел хмурый и злой.
— Молодчага!—с гордостью сказал Сердюк,
остановившись перед ним.— Я, брат, не думал,
что ты такой... А только сидеть здесь сычом не
годится, пойдем, может, еще перевести что надо
будет.
26

— А ну его! — сердито отвечал Саша.— Он же
по-нашему говорить умеет, а молчит. Хитрый,
как лиса!
— Ну и черт с ним! Он хитер, да и мы не ду-
раки.
Сердюк вышел из рубки, подошел к амери-
канцу, раскрыл журнал и показал, что надо под-
писать запись проделанных работ. Американец
кивнул головой, вынул ручку с золотым пером и
размашисто поставил свою подпись. Потом акку-
ратно спрятал ручку в карман, спросил:
— Сначит, я могу ехать?
— Да, да. Попутного ветра, господин капитан.
Когда американец сошел на трап, катер тут же
отвалил от борта. Саша выскочил из рубки и уви-
дел стоявшего на борту парохода негритенка. Он
махал обеими руками и широко улыбался во
весь рот.
— До свиданья, Том!—радостно крикнул
Саша, вскинув кверху руки.
Негритенок что-то ответил и еще сильнее зама-
хал руками. На пароходе загремели носовые ле-
бедки, потом за кормой заплясала от винтов вода.
Пароход тронулся, и долго на его борту была
видна маленькая фигурка Тома.
НА ДНЕ МОРСКОМ
Море тихо дышало. Его спокойные гладкие
волны, выкатываясь на берег, издавали шум, по-
хожий на редкие вздохи. А неподалеку от берега
стоял на якоре военного образца катер и сонно
покачивался с боку на бок. Июньское солнце
висело почти над головой, и от его лучей прята-
28
лись в расщелины скал даже чайки. На катере не
было видно ни души, но не всегда со стороны
виднее. Это был водолазный катер, и курсанты,
пообедав, отдыхали, потому что сразу после еды
идти в воду не разрешалось. Расположившись
под натянутым тентом, они весело и добродушно
посмеивались над одним из своих товарищей, ко-
торый, впрочем, и сам смеялся над собою не
меньше других. Перед обедом, спустившись на
дно, он увидел забравшуюся в море большую
черепаху и решил, что это какой-то неизвестный
ему морской хищник. Испугавшись, он забыл
о головном золотнике, не стравил вовремя лиш-
ний воздух и вылетел на поверхность, как пробка.
— Ну дал стружку! — смеялись курсанты.
— Мама не кричал?..
— Да будет, ребята, что вы на него навали-
лись,— сказал инструктор Золотов, вытирая плат-
ком бритую голову и загорелое, остроскулое и
широконосое лицо,— на морском дне можно
встретить не только черепаху, а и черта с ро-
гами...
Говорил он медленно, с улыбочкой, а в карих
глазах его светились ласковость и доброта. Кур-
санты любили своего инструктора за шго душев-
ность и простоту, за большой водолазный опыт
и терпение, с которым он обучал их своему лю-
бимому делу.
— Главное наше оружие — это спокойствие и
выдержка. Начнешь под водой икру метать —
пиши пропал. Вот хотите я вам расскажу, как
мне однажды пришлось струхнуть? — сказал Зо-
лотов, пряча усмешку в уголках рта.
— Конечно! — хором отозвались курсанты.
— Ну так слушайте.
29
Он пересел поудобнее, обтер пухлые губы, по-
смотрел на притихших юнцов в матросских робах
и со своей обычной неторопливостью начал:
— Во время войны я был на севере в отряде
тральщиков. Работы хватало всем — и тральщи-
кам и нам, водолазам. Фашисты мин не жалели,
бросали их и с подводных, и надводных кораб-
лей, и даже с самолетов. Мины все больше маг-
нитные, тралом ее зацепить трудно, потому что
она лежит на дне и всплывает только тогда, когда
над ней проходит судно. Приходилось просто спу-
скаться на грунт, разыскивать и удалять или под-
нимать и расстреливать.
Так вот разыскивали мы однажды мину, кото-
рую, по донесению дозорной службы, фашистский
самолет сбросил в опасном для наших кораблей
месте. Иду я по грунту и пристально всматри-
ваюсь в подводный сумрак. А мимо меня то ры-
бина проскочит, то кот проплывет. Долго ходил
я и все же нашел. Вижу: лежит, как большой
черный шар. Подхожу, и вдруг из-за этого шара
выплыли и уставились на меня два круглых зеле-
ных глаза. Горят, как фары автомобиля. Я оста-
новился. Таких глаз мне еще не приходилось ви-
деть. Сначала я подумал, что это электрический
скат. Но всматриваюсь и вижу в сумраке смут-
ное очертание какого-то большого пузатого мешка
с огромной головой. И от этой головы во все
стороны расползаются толстые змеевидные от-
ростки метра по два длиной. «Что за черт!» —
думаю. А когда понял, что это такое, даже на-
зад отшатнулся. Верное слово.
— Кто же это был?
— Оказывается, меня поджидал большущий
спрут.
— Ну?!
30
— Да. И сразу мне вспомнилось все, что
я раньше читал или слышал о них. Мне вспомни-
лось, как один спрут вышел ночью на берег, где
стояли бочки с рыбой, взял одну бочку своими
лапами и с треском раздавил ее. Карауливший
сторож испугался и побежал звать на помощь
народ, а собака кинулась на спрута, но, схва-
ченная сильными и гибкими ногами, была тут же
задушена. Мне вспомнилось, как один капитан
парусного судна, застигнутый в пути безветрием,
решил от нечего делать почистить снаружи свой
корабль. Сделали из досок беседки, спустили их
на веревках за борт, и матросы принялись скреб-
ками наводить чистоту. Вдруг со дна моря под-
нялся спрут, обхватил ногой стоявших рядом
двух матросов и стащил в воду. Другой ногой он
захватил третьего матроса, стоявшего у борта, но
захватил вместе с вантами и стащить в море не
мог, но и бросить не хотел, и, обвившись, как
удав, стал душить матроса так, что у того захру-
стели кости и потемнело в глазах. На его крик
сбежались товарищи и топорами отрубили спруту
ногу. Хищник скрылся в воде, утащив с собою
двух матросов, а третий, хоть и остался на ко-
рабле, но спрут успел так изломать ему кости,
что с наступлением ночи он умер... От этих мыс-
лей у меня даже под ложечкой заныло. Стою
и просто не знаю, что мне делать. А он неотрывно
глядит на меня своими холодными зелеными гла-
зами и, чувствую, приковывает меня к себе, как:
удав гипнотизирует свою жертву. Рука моя ин-
стинктивно потянулась к ножу, но, как на грех,
ножа на этот раз у меня с собой не было.
— Ну и что же вы?
— Слышу, опрашивают меня по телефону:
«Как там, нашел или нет?» — «Нашел, говорю,
31
да не знаю, что делать».— «А что такое?» — «На
спрута напоролся. Лапы метра по два. Сидит ря-
дом с миной и так на меня глядит, что мороз по
коже продирает». Наверху помолчали, потом
слышу голос командира: «Золотов, стой так и не
шевелись. Слышишь? И на всякий случай держи
побольше воздуха в костюме. Он ждет, что ты
будешь делать. А ты молчи. Тебе время надо вы-
играть. Если пойдет в сторону, следи, не давай
ему зайти с тыла. Сейчас я приду к тебе на по-
мощь. Слышишь?» — «Ладно»,— говорю, а сам
стою как прикованный к его глазам. Вижу: он
тронулся и не в сторону, а прямо на меня. Пол-
зет, как танк, ia я гляжу на него и холодею от
страха. Верное слово. Да и сами понимаете, что
я мог сделать голыми руками? А этот огромный
хищный паук, медленно переставляя свои изви-
вающиеся, как змеи, ноги, подползает ко мне все
ближе и ближе и глазами так насквозь и прони-
зывает. Но я стою как вкопанный, только кисти
рук судорожно сжимаются в кулаки. Вот уже до
него рукой подать, и я вижу, что туловище у него
горбатое и покрылось слизью, как прибрежный
камень-валун. Голова, что перевернутый котел, и
впереди торчит кривой, как у орла, клюв. Восемь
ног, как восемь серо-зеленых удавов, выгибаясь,
отсвечивают снизу белыми присосками.
Придвинулся он ко мне так, что я и дышать
перестал, остановился, ощупал меня глазами
снизу доверху и приподнимается, чтобы схватить.
Что делать? Уйти все равно не уйдешь и выбра-
сываться наверх — глубина большая, да и поздно.
И двинулся я на него.
— Ну?!—упавшим голосом сказал кто-то из
курсантов.
— Да. И вижу: он испуганно замер. Я смелее.
32
Oih качнулся и покраснел как рак. Потом вдруг
шарахнулся в сторону, выпустил какую-то чер-
нильную жидкость и, часто работая своими но-
гами, уполз в темноту. Смотрю, и глазам не
верю. А вокруг меня становится светлее и свет-
лее, и справа подходит ко мне водолаз с ярким
электрическим фонарем в руке.
— Так, может быть, он огня испугался?
— А кто его знает,— улыбнувшись, ответил
Золотов и, взглянув на часы, поднялся продол-
жать занятия.
ПОПУТЧИК
Как-то вскоре после войны мне, работавшему
тогда корреспондентом севастопольской газеты,
пришлось идти в Балаклаву пешком. Трамвай-
ную линию, что была до войны, немцы разру-
шили, автобусов еще не было, и люди либо
ждали за городом попутной машины, либо от-
правлялись, как говорят, на своих на двоих.
Ходьбы там часа два с половиной, и в хорошую
погоду пройтись одно удовольствие, особенно если
попутчик или попутчица попадаются приятные.
Именно так и было. День выдался не жаркий,
хотя стоял и август. Выйдя из города, я увидел
сидевших на траве у дороги несколько женщин,
кто с корзиной, кто с сумкой, а чуть поодаль
стоял моряк и читал газету. Фуражка с козырь-
ком. На погончиках — по две золотые нашивки.
А фланелька и синий воротничок новенькие, с иго-
лочки. «Должно быть, интендантская служба»,—
подумал я и, подойдя к нему, спросил:
— Давно ждете, старшина?
— Да, уже порядочно,— охотно ответил он глу-
ховатым голосом. Лицо у него было красное. Нос
3 Григорий Кириллов	33
большой. Глаза светлые, спокойные. Я вынул
папиросы, закурил сам и угостил его. Узнав, что
я тоже направляюсь в Балаклаву, он предложил:
— Пошли пешком. Чего тут стоять.
Я согласился, и мы тронулись в путь. Дорога,
поднимаясь все выше и выше, холстинной лентой
бежала мимо побуревших придорожных трав и
темных глазниц воронок, мимо каменных разва-
лин и сохранившихся дотов и дзотов. В канавах
и на полях еще лежали покрытые ржавчиной
рамы от грузовиков и продырявленные башни
танков. Все кругом напоминало о недавних боях.
Попутчик мой оказался необыкновенно спокой-
ным, говорил неторопливо, но охотно. Мы позна-
комились, и я узнал, что фамилия его Сергеев,
что служит он в дивизионе подводных лодок и
уходить из флота не собирается.
— В переделках не приходилось бывать? —
осторожно поинтересовался я, видя, что на груди
у него никаких наград нет.
— Было всякое,— спокойно и просто отвечал
он.— Наше дело такое: в воду — так в воду, на
дно — так на дно.
— Как на дно? Вам и на дно приходилось идти?
Сергеев посмотрел на меня и тихо усмехнулся.
— Страшного ничего нет. У меня профессия
такая. Водолаз я.
— A-а. Тогда конечно.
— Но один раз думал, что придется отдать'
концы.
- Да?
— Да-а...
Мы поднялись на холм и поравнялись с не-
большим домиком, одиноко стоявшим с правой
стороны дороги. Домик был обшит тесом и вы-
крашен в желтый цвет. Двор и зеленый вино-
34
градник обнесены новым заборчиком. Чувствова-
лось, что здесь живет человек хозяйственный.
Мне хотёлось пить, и я сказал Сергееву:
— Винограда тут нельзя купить, не знаете?
— А это мы сейчас узнаем,— ответил он и на-
правился к калитке. Я остался ждать у дороги.
Во дворе к нему под ноги с лаем подкатилась
лохматая коротконогая собака. Но он шел,
словно не замечал ее. На крыльцо вышла жен-
щина в пестром халате и заставила собаку за-
молчать. Поговорив с хозяйкой дома, Сергеев
вернулся и объявил:
— Через пять минут принесет.
Мы сели возле заборчика на траву, закурили.
По дороге мимо нас прошла на Балаклаву гру-
зовая машина, и сидевшие в кузове женщины по-
махали нам руками. Но ни я, ни мой попутчик
ничуть не пожалели, что пошли пешком.
— Так, значит, один раз думали, что придется
отдать концы?—сказал я, возвращаясь к нача-
тому разговору.
— Было такое дело,— коротко ответил он.
Я попросил его рассказать поподробнее. Он
снова чему-то тихо усмехнулся и, чуточку помол-
чав, сказал:
— Интересуетесь? Ну ладно, расскажу. По
приказу командования наш дивизион подводных
лодок менял базу, переселялся из одного порта
в другой. Ну вместе с лодками шла и наша
«Матка». Так мы свой пароход зовем. Он у нас
вроде плавучего общежития. Когда опасная зона
кончилась, лодки ушли выполнять задание коман-
дования, а мы пошли дальше, охраняя сами себя.
Чтобы фашист не продырявил нас торпедой
с подлодки, шли мелями, неподалеку от берега.
А туманный день укрывал нас от «юнкерсов».
3*
35
Все было нормально. Но тут нанесли нас черти
на рыбацкие сети или, может быть, сети откуда-
то принесло, только намотала их «Матка» на
винт — и стоп. Вызывает меня командир корабля
и говорит: «Сейчас спустят на воду баркас. Бе-
рите, сколько вам надо, матросов, грузите водо-
лазное снаряжение и немедленно очищайте винт.
И побыстрее. Положение наше вы сами знаете
какое, туман век держаться не будет».— «Пони-
маю, говорю, товарищ капитан второго ранга».
Спустили баркас, погрузили снаряжение и под-
плыли к корме. Оделся я, взял с собой нож и по-
лез. Под корму парохода подвели пеньковый ко-
нец, и я, перебираясь по нему руками, добрался
до кронштейна. Вижу, сети так навились, что
винт стал похож на огромную куклу. Я отпу-
стился от подкильного конца и перебрался
к винту.
— А на чем же вы стояли? — спросил я.
— Стоять там не на чем,— все так же глухо-
вато и неторопливо отвечал он.— Как говорят, ни
стать, ни сесть. Висеть приходится. Устраивать
беседку некогда.
— А как же работать?
— Ничего. Одной рукой держишься, а другой
работаешь.
— Сколько ж так продержишься? Ведь вы же
груз надеваете, и он вас книзу тянет.
— Верно. Грузу мы надеваем пять пудов.
— Ну вот.
Сергеев снова тихо усмехнулся.
— Но тут, видите, какое дело,— с подкупаю-
щим добродушием отвечал он, видя мою нссмыш-
леность в этом вопросе.— У нас в воде помощ-
ник есть, и весь этот груз он берет на свои плечи.
— Какой помощник?
36
— А воздух. Только пользоваться, конечно, им
надо .уметь, держать его в костюме столько,
чтобы тебя и вниз сильно не тянуло, и кверху не
поднимало. И чтобы вентиляция, понятно, была
хорошая, иначе много не наработаешь, закру-
жится голова и все...
Тут к нам подошла женщина в том самом пе-
стром халате и в красных тапочках и подала,
полное лукошко только что срезанного вино-
града. Я’ заплатил ей, сколько она сказала, и мы
с удовольствием принялись есть. Гроздья были
тяжелые и душистые, ягоды крупные, с кислин-
кой, и такие сочные, что можно было захлеб-
нуться соком. Наевшись винограда, мы повесили
лукошко на заборчик и тронулись дальше. До-
рога с холма пошла вниз, и перед нами откры-
лась широкая долина с побуревшими травами,
с белеющими постройками, с зелеными квадра-
тами садов и виноградников. А за долиной, у са-
мого моря, цепью стояли высокие синие горы.
— Ну, так, значит, вы добрались до винта? —
сказал я.
— Да. Одной рукой держусь, а другой режу.
И дело у меня шло хорошо. А наверху у теле-
фона мой дружок Иноземцев сидел. Слышу, спра-
шивает: «Ну что там?» — «Кромсаю, говорю. Ра-
ботки здесь хватит». А у самого уже лоб и шея
мокрые. Жарко, что в бане. Сети-то, видно, ста-
рые, так темными шматьями и отваливаются, а от
веревок даже рука начала неметь. Крепкие,
окаянные. Режу, кромсаю, в шлеме над головой
воздух посвистывает, и вдруг чувствую, пароход
вздрогнул, словно кто его толкнул. «Видно1, лодка
подошла»,— думаю и чувствую новый толчок..
«Что там, водяные черти что. ли пароход подтал-
кивают?» — спрашиваю у Иноземцева. А он от-
37
вечает: «Понимаешь, катер фашистский из ту-
мана вынырнул, да получил по зубам и скрылся.
Давай очищай быстрее».
— Откуда ж он взялся? —спросил я.
— А черт его знает. Видно, как-то пронюхали
и давай шарить.
— Ну и что же вы?
— Да мне-то что, я под пароходом, до меня ни
пуля, ни снаряд не достанет. Работаю ножом во-
всю, но спокойствия на душе уже нету. Ведь ко-
рабль наш без движения, и фашист может зайти
с любой стороны. Думаю, а сам кромсаю и кром-
саю, и уже не только лоб и шея, а и спина вся
мокрая стала. А пароход, чувствую, снова начал
вздрагивать, и я понял, что на нем опять зара-
ботали пушки. Обрезаю последние веревки и
слышу кричит Иноземцев: «Алло, Иван, давай
быстрее! Снова появился! Слышишь?» И тут
что-то рядом так грохнуло, что у меня зазвенело
в ушах. «Поднимай наверх!» — крикнул я Ино-
земцеву и отпустился от винта. Отпустился и
сразу начал проваливаться в темную глубину.
Падаю и ничего не могу понять, только темень
все гуще да от быстро увеличивающегося давле-
ния боль в ушах такая, хоть караул кричи.
Стукнулся я ногами о грунт и повалился на бок.
— Ну? На дно упал?
— Ну да. Лежу, глотаю слюну, чтобы осла-
бить боль в ушах, а наверху грохают удар за
ударом, будто рыбу глушат. Потом вдруг сразу
все стихло. Я огляделся. На дне сумрачно, как
в глубоком колодце. Прислушался к тишине и
сам себе не поверил. В шлеме ни звука. Воздух
не поступал.
— Совсем?
38
Сергеев кивнул головой и продолжал:
— Страшная догадка кинула меня на ноги.
«Неужели, думаю, шланг перебит?» Хватаюсь
за него руками, подбираю — так и есть. Как то-
пором перерублен.
Берусь за сигнальный конец, и он перебит.
«Вот это, думаю, так! Что ж теперь?» И, при-
знаюсь, холодные мурашки по телу пошли.
Истинно говорю.
— Это что же, снарядом? — спросил я, цепе-
нея от его рассказа.
— Ну да. И вот стою я на морском дне, отре-
занный от всего мира. А воздуху ж только что
в шлеме, и с каждой секундой он все больше
насыщался выдыхаемой углекислотой. Тут долго
не надышишь. «Если, думаю, наши ушли, то
мне капут». И почему-то сразу вспомнилась мне
вся моя жизнь. Истинно говорю. И как я маль-
чишкой, расстегнув пальто и сделав из него па-
рус, катился на коньках по молодому, звонкому
льду речки, подгоняемый ветром, и, не удержав-
шись, влетел в полынью, и как уже парнем стоял
перед нравившейся мне девушкой с опущенными
глазами и, охваченный первым порывом любви,
боялся на нее взглянуть... Вспомнилась мне и та
далекая, затерявшаяся в смоленских лесах стан-
ция, где, провожая меня во флот, отец смахнул
рукавом пролившуюся на бороду слезу, положил
мне на плечо узловатую руку и сказал: «Ну, дер-
жись, матрос». Понимаете, все сразу вспомни-
лось. И я, жадно хватая остатки воздуха и обли-
ваясь потом, крикнул: «Держусь, батя, держусь!»
Истинно говорю. Уже задыхаясь, я нашел бро-
шенный нож и перерезал стропы грузов. Они сва-
лились с плеч, но не освободили меня, а, падая
на грунт, дернули за шланг и повалили в холод-
39
ный ил. В глазах у меня потемнело, голова на-
полнилась звоном. Но все же я понял, что забыл
отрезать шланговую подвязку, и готов был зу-
бами перегрызть ее. Не знаю, сколько я возился
еще на дне, но грузы наконец отпустили меня,
и я, оторвавшись от грунта, полетел кверху. Со-
ображал я уже плохо, помню только, что вода из
темной стала светло-зеленой, потом в иллюмина-
торы ударил яркий свет, и больше я ничего не
помню. Очнулся уже в корабельном лазарете.
Открыл глаза, а надо мною склонились широкое
и рябоватое лицо Иноземцева и смуглое с чер-
ными усиками лицо лекпома. «Братцы!» — выр-
валось у меня из груди, и, не знаю почему, я за-
плакал. Истинно говорю.
Растроганный собственным рассказом, он за-
молк и долго так шел, глядя куда-то вдаль. Мол-
чал и я. Мне было стыдно, что я, не зная о нем
ничего, уже готов был зачислить его в тыловики
только потому, что на груди у него не было ни
одной награды. А дорога, огибая стоявшую
справа гору, спускалась все ниже и ниже. Слева
тоже приближалась гора. Долина суживалась
клином, и там, впереди, между гор, уже показы-
вались первые домики и первые развалины ма-
ленького приморского городка Балаклавы.
Уже подходя к бухте, я спросил у Сергеева:
— Значит, «Матка» ваша уцелела?
— А вон она,— ответил он, указав на большой
военный корабль, стоявший поперек бухты кор-
мой к правому берегу, возле которого, прижи-
маясь друг к дружке, плавали казавшиеся ма-
ленькими подводные лодки.— Винт я успел очи-
стить, и она, развернувшись, так дала фашисту
прикурить, чго он на дно пошел.
— А кто же вас подобрал?
40
— Иноземцев. Он уже сам лез ко мне на по-
мощь, а тут я вынырнул. Снаряд только шланг и
сигнал перебил, а людей не зацепило.
— И вас не наградили? — все-таки спросил я.
Сергеев снова тихо усмехнулся и, не ответив
на мой вопрос, попрощался и пошел к своему
родному дивизиону. А мне опять стало как-то
неловко за самого себя.
ГАРМОШКА
Был воскресный день, теплый, безветренный.
На зеленом лугу собралась колхозная молодежь.
Танцуют, поют песни. А неподалеку, у неболь-
шой речки, в кругу ребят и взрослых сидит уса-
тый мужчина в белой украинской рубахе, в соло-
менной шляпе. Это Даниил Глазов. Он живет
в Киеве и, как говорили односельчане, имеет му-
дреную профессию водолаза. Всякий раз, когда
он приезжает в родное село в отпуск, многие со-
бираются к нему послушать рассказы. Вот и сей-
час. На лугу идет гулянье, ia любители до всякой
новинки окружили гостя и забрасывают его во-
просами.
— Дядя Даня, а Днепр широкая река?
— Днепр? Широкая. «Редкая птица до сере-
дины долетит»,— говорил Николай Васильевич
Гоголь. И верно, особенно весной, разольется, что
твое море. Вода в нем кипит, пенится, завивается
кольцами, срывает с приколов плоты, кидает на
мостовые ледорезы и разрывает на куски. Не-
сется эта вода с такой быстротой, что идущий
вверх пароход пыхтит изо всех сил, а.ползет как
черепаха. Зато сверху вниз пароход летит пти-
цей. И тут капитан не зевай, особенно у мостов.
41
Чуть не доглядел — и капут. Вот нынче весной.
Шел сверху буксирный пароход. Перед мостом
заклинило рулевое управление, и его так стук-
нуло о мостовой бык, что на дно пошел.
— Так теперь и лежит?
— Подняли. На том буксире и мне досталось
на орехи.
— А что, дядя Даня?
— Да что... Команда с того парохода успела
выскочить и на шлюпке выбралась на берег. Ну,
разбили палатку, стали нас ждать, чтобы помочь
скорее пароход поднять. И был в той команде
один парнишка —сын поварихи, Сережкой звали.
А у того Сережки была гармошка, обыкновен-
ная губная гармошка. Его больше из-за этой
гармошки и на пароходе держали, больно играл
ловко.
Ну ладно. Вот приехали мы на катере к месту
аварии, вышли на берег. Нас тут же окружили.
Седая, но не старая повариха подходила то
к одному, то к другому и все просила нас:
— Сынки, посмотрите, как полезете, кастрюля
на кухне большая была, суп не в чем варить, да,
может, нож кухонный увидите, без него я как
без рук...
А Сережка подошел ко мне, тронул меня за
руку и печально так говорит:
— Дяденька, там во второй каюте гармошка
губная осталась, может, достанете?
— Твоя? — спрашиваю.
— Моя,— говорит.— Я боюсь, что она размок-
нет и играть не будет.
А сам чуть не плачет.
— Там размокать нечему. Ладно, вот полезу
обследование делать, попробую твою гармошку
достать.
42
— Ой, дяденька, я вам все время играть буду,
только достаньте!
— Достану,— говорю,— не печалься, раз ска-
зал, значит сделаю.
Парнишка повеселел, голубые глаза у него за-
горелись, щеки зарумянились. «Видно, думаю,
музыку очень любит». Ну ладно. Расспросили мы,
где лежит пароход, установили выше его свой ка-
тер, и я стал собираться в воду. Помогают мне
старый водолаз Матвеич и молодой водолаз
Иван Коляда. Закрепляет Матвеич на моей ноге
тридцатифунтовый ботинок и говорит:
— Главное — не отпускайся от парохода. Те-
чение сумасшедшее, отпустишься,— пиши пропал.
Воздуху старайся держать как можно меньше да
к палубе поплотнее припадай. Хоронись за каж-
дую малость, а то плохо будет. С такой силой
можно бороться только хитростью.
— Хорошо,— говорю,— Матвеич, учту.
Закрепили мне ботинки, пояс с ножом опоясали,
надели на меня сигнальный конец, медную ма-
нишку и повесили на плечи трехпудовые грузы.
— Ой, ты!—дружно отзываются ребята.— Та-
кие тяжелые?
— Вот то-то и хорошо, плотнее к палубе при-
жимать будет. Без этого нельзя. А тяжесть их
только наверху держать приходится, в воде воз-
дух все как рукой снимет. Ну ладно. Повесили,
закрепили. Коляда надел мне на голову медный
пудовый шлем и ключом зажал на болтах гайки.
Потом дали воздух, завернули иллюминатор, и
я стал спускаться по ступенькам трапа. Вода
у ног зашумела, забурлила, и с каждой ступень-
кой вниз все сильнее отрывала меня от катера.
Спустился я по грудь, вытравил почти весь воз-
43
дух, взялся за спусковой конец, обвился вокруг
него ногами и быстро, как мог, пошел вниз. От
быстро увеличивающегося давления заболело
в ушах, но скоро прошло, и я, добравшись до па-
рохода, упал на палубу за фальшборт. Здесь те-
чение меня не трогало, и сразу стало легче.
— Ну, что там? — спрашивает по телефону
Матвеич.
— Подожди,— говорю,— дай дух перевести.
От того, что я мало держал в костюме воздуха,
у меня закружилась голова и на лице выступил
пот. Я провентилировал скафандр, отдохнул не-
много, стал осматриваться. Вижу, пароход стоит
носом против течения. Цепь и якорь целы, труба
на месте, только вентиляторов не видно, должно
быть, течением повалило и унесло. «Здесь, думаю,
все ясно, теперь надо как-то за борт спуститься и
посмотреть, глубоко ли нос парохода в грунт за-
рылся».
— Для чего?
— Для подрезки. Чтобы поднять пароход, надо
под его днище протянуть стальные стро-пы или
стальные полотенца, если пароход большой. В мо-
рях и озерах, где нет течения, для этого сильной
струей воды промывают под днищем тоннели. На
большом течении тоннель не промоешь, ее тут же
будет заносить. Приходится делать так: под нос
парохода подвести тонкий стальной трос и, таская
его взад-вперед, подрезаться до* нужного места,
потом вместе с ним протащить строп и дальше
подрезаться, пока таким манером не будут под-
ведены все стропы. Ну, ладно. Перевалился я че-
рез фальшборт, ноги по течению пустил и, пере-
бираясь по носу руками, стал двигаться вниз. До-
бираюсь до грунта и, к своему удивлению, вижу,
44
что нос парохода не занесло, а, наоборот, весь
песок из-под носа вымыло.
— Ну, что там? — снова спрашивает Матвеич.
— Все в порядке,— говорю,— можно хоть сей-
час опускать трос и начать подрезку.
— Ну, раз все в порядке, тогда выходи наверх.
— Подожди,— говорю,— Матвеич, выходить,
так с музыкой.
Поднялся я снова на пароход, лег на палубу
головой против течения и, придерживаясь за
леерные стойки, стал спускаться к подкрылку.
Вторая каюта находилась в правом подкрылке
под мостиком. Спускаюсь так и вижу: тонкий ко-
нец веревки зацепился за леерную стойку и лен-
тами стелется по палубе. «Это, думаю, мне при-
годится». Отцепил я этот конец, добрался до под-
крылка, привязал его к леерной стойке и, придер-
живаясь за него, пополз под мостик. Чувствую,
вода тут идет, как в трубу. Прижимаясь к па-
лубе, я с помощью конца добрался до открытой
двери каюты и вполз в нее. И снова чувствую: от
недостатка воздуха голова кругом пошла. Отды-
шался, встал на ноги. В каюте сумрачно и тихо.
Песку на пол сантиметров пять нанесло. Осмо-
трелся, подхожу к столу, пошарил рукой — нет
Сережкиной гармошки. Наклонился, а она на
полу лежит, должно быть, упала, как пароход
ударился. Взял я ее в руку, выбрался из каюты
и только начал подтягиваться по концу, конец
возьми и лопни. Я и опомниться не успел, как
меня подхватило течением, оторвало от палубы и
выбросило из-под мостика с другой стороны.
Шланг и сигнал натянулись, и меня, как запу-
щенного змея при сильном ветре, начало мотать
высоко над палубой из стороны в сторону. А я
одной рукой гармошку держу, второй за сигналь-
45
ный конец поддерживаюсь, чтобы меня не ста-
вило поперек течения. Вижу, дело мое плохое.
Тут бы лишний воздух вытравить, да шлем под-
няло, золотник головой достать не могу. Хочу
подтянуться по сигнальному концу к мостику —
сил не хватает. Просто беда.
— Меньше воздуху! — кричу.— Выбирайте меня
наверх!
— А мне отвечают:
— Где-то зацепились сигнал и шланг, отцепляй
быстрее, а то плот несет.
«Ну, думаю, капут!» Раз плот несет, катер
должен немедленно уходить к берегу, иначе пото-
пит, а тут я застрял, и застрял так, что ни взад
ни вперед. Водолазная рубаха на мне пузырем
вздулась, пот градом льет, в глазах мальчики на-
чинают прыгать, а течение то влево кинет, то
вправо кинет — просто душу выматывает.
— Выходи быстрее,— кричат мне по теле-
фону,— а. то совсем не выйдешь!
«Что делать? Гармошку бросить — все равно
не поможет, да и жалко. Парнишка, думаю, там
ждет не дождется». Единственное спасение — это
освободиться от- воздуха, который уже раздувал
штанины рубахи и угрожал поставить меня
кверху ногами. «Если, думаю, ноги поднимет,
тогда — конец». Медлить нельзя было ни минуты.
И тут я вспомнил, что у меня на поясе висит нож.
Бросил я держаться за сигнальный конец, выхва-
тил из чехла нож и распорол рубаху слева под
мышкой. Воздух сразу вырвался наружу и я упал
на палубу. Но тут новая беда: в разрез хлынула
холодная, как лед, вода и стала заливать шлем.
Я закричал, чтобы скорее давали мне больше
воздуху, ia вода, чувствую, заливает мне шею,
подбородок и вот-вот зальет меня совсем. Но
46
в шлеме часто и шумно задышал подоспевший
воздух, и вода остановилась, а потом стала убы-
вать.
Я облегченно вздохнул и пополз под мостик.
Ледяная вода, как железными обручами, сжи-
мала мне тело, а в голове одна мысль: успею-ли?
Где плот? Наконец выбрался ' из-под мостика,
глянул вверх и вижу: на мостике второй водолаз
освобождает мне шланг и сигнал. Это был Ко-
ляда. «Вот это, думаю, друг!» И так мне радостно
стало на душе, что я сразу забыл все со мной
случившееся. Увидел он меня, помахал мне рукой
и показывает: «Давай, выходи наверх». Сверху
потянули за сигнал и шланг, и я, подхваченный
силой течения и силой поднимавших меня матро-
сов, полетел кверху, крепко сжимая в руке Се-
режкину гармошку. Когда меня подтащили к ка-
теру, матросы взяли гармошку и помогли мне
подняться по трапу. Матвеич отвернул иллюми-
натор и говорит:
— Ну, брат, окажи спасибо, что ледорезы плот
задержали, а то б... Вон видишь, ломает его...
Промерз я тогда, братцы, до костей. Да ничего.
Доктор выписал мне огненной водички согреться.
Выпил я, переоделся в сухое платье^ и всю уста-
лость как рукой сняло. А вечером на берегу Се-
режка заиграл на своей гармошке, и сразу жизнь
пошла по-другому. Люди повеселели, заулыба-
лись, девушки запели песни, и никто уже не ду-
мал о вчерашнем дне. Музыка разогнала черные
думы и наполнила души людей светлой надеж-
дой на скорое возвращение в строй их родного
парохода. Вот оно какое дело, братцы. Простая
гармошка, а какую силу имеет!..
— Дядя Даня, а тот пароход теперь снова пла-
вает? — спросил белоголовый паренек.
47
— А как же! Плавает. И где бы он ни остано-
вился, люди к нему вот как на этот луг соби-
раются. А почему? — Гармошка!
БЫЛИ ДАВНИЕ И НЕДАВНИЕ
Часто бывает так, что к ночи на море стихает
ветер и оно как бы отдыхает. Тогда морская
волна делается сонной и медленной, поверхность
моря лоснится и уставшие за день чайки спо-
койно спят на воде, спрятав свои носы в теплом
пуху. Но лишь дрогнет ночная синь, лишь упа-
дут на восточный край неба первые брызги рас-
света, встрепенется и полетит вад морем свежий
ветер и опять забурлит волна, проснувшиеся
чайки окунутся в ней, расправят крылья и, при-
ветствуя криками встающий день, поднимутся на-
встречу солнцу.
Подводная лодка капитан-лейтенанта Голов-
лева тихо покачивалась на сонных волнах. В си-
ней ночной дымке потонул берег, и нигде ни звука,
ни огонька. Лишь редкие голубые звезды изда-
лека смотрели на море сквозь темные разводья
между облаками.
Командир лодки, смуглый, черноглазый, горбо-
носый моряк, в затянутой ремнем шинели и в на-
хлобученной фуражке, скорее по привычке, чем
по необходимости прикрепленной ремешком за
подбородок, стоял на мостике, неторопливо огля-
дывал шевелящееся в предрассветной темени
море и, слушая, как убаюкивающе-ласково хлю-
пала за бортами вода, говорил находившемуся
с ним рядом, завидного роста и сложения, своему
помощнику лейтенанту Широкову, у которого
время уже успело посеребрить виски:
48
— Не будь этой войны, Николай Антоныч, как
бы теперь жил народ! Великолепно жил бы!
Широков задумчиво вздохнул, как бы припоми-
ная что-то.
— Да-а. Так вот, видите,—негромко и глухо-
вато отозвался он.— Мне эти немцы, Владимир
Сергеич, испортили жизнь в самом начале, когда
мне еще и десяти годов не было. Я из-за них
даже сельской школы не закончил. Пришлось уже
взрослому садиться за парту.
— Это что же, в ту войну?
— В ту. В восемнадцатом году весной они
к нам пришли. Жили мы тогда в деревне, на за-
падном берегу Псковского озера. Удирали ночью.
Помню, несколько семей погрузились в ладью,
подняли паруса и айда... Ветер дул боковой. На-
чалась качка, и у меня чуть селезенки не выско-
чили от тошноты...
— Погоди-ка!—остановил Головлев, тронув.
Широкова за рукав. Его глаза напряженно смо-
трели левее носа лодки. Широков тоже насторо-
жился. А вдруг немцы! Моряки вглядываются
в темень, и теперь уже оба видят, как недалеко
от носа лодки на поверхности моря показалось,
что-то черное и тут же пропало, потом еще и
еще...
— Дельфины черти! — как бы извиняясь за
ложную тревогу, чертыхнулся Головлев и полез
в карман за папиросами. Протянув Широкову
раскрытый портсигар, он сказал, возвращаясь
к прерванному разговору: — Так говоришь, чуть
селезенки не вытравил? Это штука скверная, по
себе знаю. Ну и куда же вас вынесло?
— Сперва на Урал, потом в Сибирь.
Головлев протяжно свистнул.
4 Григорий Кириллов
49
— Здорово махнули! Значит, пришлось пови-
дать, как люди живут?
— Пришлось. Конечно, мал я был, что к чему
понимал плохо, но все же кое-что запомнилось.
В Питере, например, мне запомнился голод. Мимо
наших теплушек, на которых мелом было напи-
сано «беженцы», все время проходили люди и
подбирали кости, рыбьи хвосты и головы или ку-
сочки выброшенного кем-нибудь заплесневелого
хлеба. Видел, как женщины, в модных костюмах
и в шляпах копались в мусорных кучах. А одна
барыня отдала за буханку хлеба хорошую шубу.
— Отдашь, брат, есть захочешь, все отдашь,—
сказал Головлев и, наклонившись, зажег папи-
росу. Закурил и Широков, пряча огонек в руке.
А за бортами по-прежнему дремотно хлюпала
вода. Моряки помолчали, д^мая о далеких днях,
пережитых каждым по-своему. Над их головами,
лениво махая крыльями, тихо, почти неслышно,
пролетела чайка. Ночью, на фоне неба, она каза-
лась темной. Головлев проводил ее глазами, про-
ронил:
— Тоже не спит.
— Дельфины, должно быть, вспугнули,— все
так же глуховато сказал Широков и, продолжая
начатый рассказ, добавил: — А на Урале мне за-
помнился матрос.
— Матрос? — заинтересованно спросил Голов-
лев.
— Да. Это уже зимой было. Жили мы тогда
в деревне Осиновня Гора. Где эта деревня, сей-
час я и сам точно не могу сказать, только помню,
что до Перьми ехали в теплушках. Дальше нас
не повезли, сказали, что нельзя. Перегрузились
мы из теплушек на пароход. По воде доехали
до Уфы. А потом до этой Осиновой Горы долго
50
везли нас на подводах через башкирские села, w
башкирки выносили нам, беженцам, то хлеб, то
молоко, совали в руки и что-то говорили по-
своему, а на груди у них позванивали висевшие
цепочками гривенники и двугривенные.
— А почему вы ехали именно в эту Осиновую
Гору? Что там у вас знакомые или родные-
были? — спросил Головлев.
— Да нет, ни у кого из нас там ни знакомых,
ни родных не было, просто кто-то сказал нашим,,
что в этом районе можно спокойно жить, вот и=
ехали, пока не надоело трястись на подводах.
— А подводы кто вам давал?
— Сами крестьяне. От села до села везли. На
ночь брали нас по домам, а утром везли дальше.
— Молодцы. Ну, а что с матросом-то?
— С матросом я познакомился в Осиновой
Горе. Деревня эта расположилась вдоль неболь-
шой речки, между гор. И вот зимой там образо-
вался фронт.
— Это что же, когда Колчак шел?
— Ну да. В этой Осиновой Горе долго стояла
красногвардейская часть. И в доме молодой оди-
нокой солдатки, у которой мы жили, тоже квар-
тировали человек пять красногвардейцев. Среди
них был и этот матрос, звали его Кузьмой. И во-
лосы и брови у него были белые, как манильский
трос. Лоб большой, нос высокий, тонкий, с гор-
бинкой, а кожа на лице нежно-розовая, как у ба-
рышни. В доме было две комнаты. В большой,
где стояла русская печка и от порога до сере-
дины под потолком были устроены полати, жили
мы и эти красногвардейцы, а в маленькой, с од-
ним окошком, жила хозяйка. Муж у нее пропал
без вести на войне с немцами, и она почти ни-
когда о нем не говорила. Была доброй, веселой,
4*	51
любила пошутить с красногвардейцами и осо-
бенно с Кузьмой. Его она и чай приглашала
к себе пить с горячими шаньгами, и сено помочь
ей с сеновала достать. Любил и я Кузьму больше
всех. Он умел играть на гитаре и пел хорошие
морские песни: «Варяга», «Раскинулось море
широко» или про девичьи пепельные косы,
«в честь которых бравые матросы выпивали не
один бокал...»
— Морская душа, Николай Антоныч, где бы
она ни была, везде даст себя знать,— вставил
Головлев, потирая от удовольствия руки и, ви-
димо, предчувствуя что-то интересное.— Да и
парень, видно, был не промах, этот Кузьма, не-
даром ваша хозяйка шаньгами его подкармли-
вала. Ну, ну, что же дальше?
Широков докурил папиросу, погасил ее и бро-
сил за борт. Белая черточка описала в сумраке
дугу и упала на темную воду. Набежавшая волна
подхватила окурок и унесла.
— Мне почему-то очень хотелось, чтобы
Кузьма женился на хозяйке, и я с удовольствием
делал все, что они мне говорили,— продолжал
он.— Как-то вечером хозяйка топила для красно-
гвардейцев баню, стоявшую за огородами у са-
мой речки, а я неподалеку катался на одном
коньке. Слышу, зовет. Тогда меня все кудряшом
звали. Волосы у меня были белые и так курча-
вились, что без моего визга и крика мать ни разу
не могла расчесать их. Я подъехал. Хозяйка
стояла на берегу речки в полушубке, в теплом
платке и в валенках. Щеки красные, глаза, как
зрелые вишни, а кончик длинного носа в саже.
«Ой, тетя Катя,— засмеялся я,— нос-то замазан!»
Она взяла конец платка, плюнула в него и стара-
тельно вытерла. «Нету теперь?» — спрашивает.
52
«Все, говорю, нету».— «Ты вот что, сбегай-ка,
скажи Кузьме, чтобы он дров охапку принес, а то
мало. Сбегаешь?» — «Сбегаю, тетя Катя»,— отве-
тил я и стал отвинчивать сделанные из палочек
закрутки, которыми был притянут к валенку ко-
нек. «Только скажи ему тихонько. Ладно?» —
попросила она. Я кивнул головой, скинул конек
и побежал... Кузьма и красногвардейцы сидели
за столом, играли в карты. Я подошел и шепнул
ему на ухо, а он загремел на весь дом: «Дров?
Есть принести дров! Это мы в момент. Играйте,
корешки, пока без меня. Хозяйка подкрепления
просит». Красногвардейцы засмеялись, загово-
рили наперебой: «Иди, иди, флотский!..» «Только
топите там пожарче!..» «Везет тебе, матрос!..»
Потом я опять катался на своем коньке. Раза
два они вместе выходили на речку за водой, и хо-
зяйка все что-то говорила Кузьме и смеялась.
Начинало темнеть. Случайно взглянув кверху,
я увидел на горе несколько всадников и опро-
метью кинулся к бане, подбежал и опешил:
Кузьма и хозяйка в предбаннике целовались.
Услышав мои шаги, они повернулись ко мне, и
Кузьма хотел было пугнуть меня как следует, но,
увидев на моем лице испуг и растерянность, тихо
спросил: «Ты чего, кудряш?» — «Какие-то кава-
леристы на горе!» — выпалил я. Кузьму как вет-
ром вынесло из предбанника. Всадники повора-
чивали коней и торопливо скрывались за горой.
«Разведка,— сказал он, глядя на них.— Что же
часовые-то наши, заснули? Надо сообщить коман-
диру». Он ушел, ia хозяйка позвала меня в пред-
банник, посадила рядом и сказала: «Ты любишь
Кузьму?» — «Люблю».— «Вот они прогонят бе-
лых, он приедет сюда, и мы будем жить вместе.
Только ты пока никому об этом не говори».
53
Я с жаром пообещал: «Ладно, тетя Катя, я ни-
кому-никому не скажу! А скоро они белых прого-
нят?»— «Скоро, кудряшок, скоро, милый!» — ра-
достно ответила она и крепко поцеловала меня
в щеку.
— Значит, любила она Кузьму,— задумчиво,
со вздохом, сказал Головлев, глядя куда-то в тем-
ную даль, и вдруг снова тронул Широкова за ру-
кав: — Смотри-ка прямо на носу!
Широков стал вглядываться, но сначала, кроме
шевелящихся за носом лодки свинцово-темных
волн, над которыми чем дальше, тем гуще ви-
села темень, ничего не видел. Но потом в этой
темени он различил едва заметный силуэт судна,
двигавшегося курсом на восток.
— Вижу. Надо перехватить.
— Поздновато. заметили, черт возьми,— с со-
жалением сказал Головлев, глядя на транспорт,
который уже не приближался, а уходил от
лодкш—Заговорились малость. Придется идти
поверху, в подводном состоянии нам его не до-
гнать.
— Ничего. Он, кажется, без охраны. Давайте
поверху.
По лодке понеслись сигналы и звонки. За кор-
мой вскинулись белые буруны, и она, дернув-
шись, пошла в погоню, разрывая носом волны и
с пеной отбрасывая их в стороны...
Транспорт, действительно, шел без охраны, на-
деясь, видимо, на прикрытие ночи, и Головлев
решил захватить его и доставить в базу. Силуэт
немца вырисовывался все яснее и яснее. Это
был небольшой однотрубный пароход и вез он,
видимо, не очень ценный груз. Но врагу нельзя
оставлять ничего.
54
— Какой-то допотопный пароходишко, румын-
ский, наверно,— сказал Широков, глядя на высо-
кую трубу, стоявшую посередине и дымившую,
как самовар.— Может быть, остановим да по-
смотрим? Если на нем ничего нет, так на что он
нам нужен, эта старая калоша. А?
А «калоша» в это время круто изменила курс
и пошла к берегу.
— Нас заметили,— вместо ответа оказал Го-
ловлев,— и раз начали нервничать, значит что-то
есть.
Лодка тоже изменила курс и пошла наперерез.
Пароход становился все ближе и ближе, даже
стали видны бегавшие по палубе темные фигурки
людей. Головлев приказал просигналить паро-
ходу, чтобы он остановился. На палубу вышел
старшина второй статьи Скворцов, стал перед
рубкой и электрическим фонарем начал давать
световые сигналы. Но в ответ с парохода ударила
пушка, и снаряд, чуть не задев рубку, с воем про-
летел над присевшими командиром и Широковым.
— Вот сволочь! — выругался Головлев.— А вы
говорите отпустить. Топить их, гадов, надо!
Скворцов с палубы исчез, а с парохода снова
ударила пушка, и снаряд поднял столб воды пе-
ред самой лодкой. Медлить больше нельзя было
ни секунды. Третий снаряд наверняка угодит
в лодку. И Головлев, взяв пачкуна на прицел,
дал команду «пли». Широков видел, как за но-
сом лодки, блеснув сталью, выскочила торпеда и,
оставляя чуть заметный на темной воде белый
след, понеслась на врага. На пароходе закричали,
должно быть, заметили несущуюся на них смерть,
и тут же у темного борта пачкуна взметнулось
яркое пламя огня и грохнул оглушительный
взрыв.
55
— Молодец Верба! — похвалил Головлев тор-
педиста, и лодка, развернувшись, пошла прочь.
С парохода долетали ругань, крики... Силуэт его
перекосился, задрав нос и потонув кормой. Потом
раздался еще один взрыв, должно быть взорвался
котел, и силуэта не стало...
Лодка вернулась на свою позицию. Подкрепив-
шись горячим кофе, Головлев и Широков снова
непринужденно беседовали на мостике. И опять
«Малютка» спокойно покачивалась на волнах,
будто ничего и не произошло. Только волны чуть-
чуть тронул рассвет, и они стали не такими свин-
цово-темными, да просыпался ветерок, стихший
за ночь. Головлев опять достал папиросы и, уго-
щая Широкова, спросил, возвращаясь к прерван-
ной беседе:
— Ну так что же, приехал тот матрос к вашей
хозяйке или нет?
Широков помял пальцами папиросу, накло-
нился, прикурил от зажженной Головлевым
спички, выпрямился и, выпустив струю дыма, от-
ветил:
— Ему самому пришлось удирать утром.
— Удирать?
— Да. Белые на рассвете ворвались. Подня-
лась стрельба, с гиком понеслись по улице кон-
ники. На горе затрещал пулемет, а потом так
ударила пушка, что где-то из окон стекла посы-
пались. «Одевайся скорее да лезь в подвал, а то
убьют»,— сказала мне мать. Я вскочил. Красно-
гвардейцев уже не было. Натянув штаны, я по-
бежал к хозяйке. Она стояла за косяком, возле
окна, в одной рубахе, сжимала на груди темные
волосы и плакала. Мне показалось, что на паль-
цах у нее кровь. Я подбежал к ней, схватил за
56
локоть и крикнул: «Тетя Катя, вас ранило?» Она
словно очнулась, опустила руки мне на плечи, по-
качала головой: «Нет не ранило».— «А где
Кузьма?» — спросил я. «Убили, наверно, Кузь-
му,— тихо ответила она.— Я видела, как за ним
гнались белые кавалеристы». Она поправила во-
лосы, вытерла ладонью глаза и добавила: «А ты
иди, кудряшок, в подвал, тут опасно».— «А вы
что же не идете?» — «Иди, иди. Я сейчас тоже
пойду, только оденусь».
Весь день на той и на другой горе трещали пу-
леметы и били пушки. Слышно было, как через
деревню летели снаряды, и каждый раз этот жут-
кий вой нагонял страх, а мать крестилась и ску-
лила: «Пропали, пропали, сейчас убьют... Господи,
царица небесная...» И от этого становилось еще
страшнее. До вечера меня не выпускали из под-
вала, а мне очень хотелось поглядеть, как идет
война.
Вечером стрельба стихла, и я выбежал во двор.
Напротив стоял большой дом под тесовой кры-
шей. В нем жил местный богач. На резном
крыльце этого дома я увидел высокого офицера
в начищенных сапогах, в серой каракулевой
шапке, но без шинели. На боку у него висела
шашка. «Эй, мальчуган!» — позвал он меня.
Я робко подошел к крыльцу. «Скажи своей ма-
тери, чтобы она истопила баню и чтобы чисто
вымыла. Понял?» — «А какую баню?» — спросил
я, потому что баня была и у хозяйки, и у этого
богача.— «Свою баню. Наши солдаты мыться
будут».— «А у нас нет бани,— сказал я.— Это
хозяйкина. Мы беженцы».— «Хозяйкина? — по-
вторил он и потрогал маленькие белесые усы.—
А она дома?» — «Дома». «Ну-ка, позови мне ее».
Но хозяйка, выслушав меня, выругалась и наот-
57
рез отказалась идти к офицеру. Мать стала ее
уговаривать, чтобы она отвязалась от них — исто-
пила им баню. «Иди, касатка, истопи, бог
с ними. Не слиняешь. А то как бы беды не было.
Ведь теперь ихняя власть, что захотят, то и сде-
лают». Но хозяйка стояла на своем. «Не до-
ждутся они, чтобы я им баню топила,— отвечала
она.— Пускай сами топят, белопогонники прокля-
тые!..» Она ругались, а в это время открылась
дверь, и на пороге появился тот самый офицер.
Хозяйка испуганно замолкла. Испугались и мы
с матерью. Офицер посмотрел на сердитую и кра-
сивую хозяйку, стоявшую возле двери в свою
комнату, вежливо поздоровался, прошел и оста-
новился перед ней.
«За что же вы нас так ругаете? — мягко и до-
бродушно сказал он, не сводя с нее глаз.— Мы
вас освободили от этой красной нечисти, вернули
вам свободу и порядок, а вы... Или у вас муж
большевик?» Хозяйка обожгла его блеснувшим
взглядом, хмуро ответила: «Мой муж в земле ле-
жит. За веру да за царя где-то голову сложил».
Офицер вскинул брови: «О-о? Тогда мы с вами
не должны ссориться. Я ваш друг и готов во
всем вам помочь».— «Мне ничего не надо»,— от-
ветила хозяйка, но голос у нее становился уже не
таким злым. И мне почему-то стало жаль, что
она не может говорить с офицером так же, как
говорила только что с матерью. «Как угодно,—
сказал офицер,— но, повторяю, ссориться нам не
следует. Ведь я же ничего плохого вам не сделал.
Что же вы прячете от меня свои глаза?» — «А на
что они вам?»—спросила хозяйка и открыто
посмотрела на гостя. Мне хотелось сказать:
«Уходите от него, тетя Катя, а то он еще уведет
вас с собой». Но сказать я, конечно, боялся и
58
только смотрел то на него, то на нее. «Вы не по-
думайте ничего дурного,— сказал офицер.— Но
может быть, именно на войне мы по-настоящему
понимаем, как много значит для нас ласковый
женский взгляд».
— Да-а. Это верно,— задумчиво вставил Го-
ловлев.— Ну, ну?
— Хозяйка снова посмотрела на офицера, и я
увидел, что глаза у нее стали какие-то испуганно-
грустные. «Что же вы стоите, садитесь»,— при-
гласила она. «Спасибо, я ненадолго,— ответил
офицер.— У меня есть к вам маленькая просьба.
Сегодня ко мне соберутся мои друзья, а хозяйка
дома у меня стара и больна. Я приглашаю вас
быть хозяйкой нашего скромного ужина. Надеюсь,
вы не откажете мне в этой просьбе?» — «Я обра-
щению с господами не обучена»,— сказала хо-
зяйка. «Пустяки! — весело отвечал офицер.— Мы
люди военные, и одно ваше присутствие будет
для нас наградой. Как вас зовут?» — «Катерина.
Только к вам я боюсь идти»*.— «Напрасно,— про-
должал офицер.— Вам тут, видимо, наговорили
про нас кучу всяких страстей. Не верьте, прихо-
дите и вы сами увидите, что мы такие же люди,
как и все». Я смотрел на хозяйку и видел, что
лицо ее делается добрее и добрее. Видно, слова
офицера и его спокойное вежливое обращение
начинали вызывать в ней доверие. «Вы просили
баню истопить,— сказала она, с покорностью
взглянув на него.— Это ладно, я истоплю, а к вам
не пойду. Уж вы, пожалуйста, попросите кого-
нибудь другого. Не могу я».— «Жаль,— сказал
офицер грустным голосом,--— но раз не можете^
так неволить нельзя. У вас, вероятно, хорошая
душа, если вы в такое трудное время взяли
к себе беженцев. Завтра здесь на соседнем дворе
59
будут бить скот для армии. Приходите, я скажу,
чтобы вам отдавали ливер. А баню истопите,
я тоже с удовольствием помоюсь». Он козырнул
и вышел. Мать встала с кронати и, не скрывая
своей радости, вызванной обещанием офицера,
заговорила горячо и приглушенно, словно боя-
лась, что ее кто-то подслушает. «Ну вот,— за-
махала она перед хозяйкой руками,— видишь,
какой хороший человек! Такому человеку и услу-
жить не грех. Краоные-то, они только все сулят,
да ведь посулами сыт не будешь. А этот вон,
гляди-ка, ливер нам отдадут, а можа, и ноги, да
и бить будут, верно, не одну корову. Ты будь по-
ласковее с ним, Катерина. И тебе и нам жить
надо. А человек он, видать, хороший»,— повто-
рила она. Хозяйка молчала, и я подумал, что
мать уговорит сейчас ее идти к офицеру на ужин.
А мне почему-то не хотелось, чтобы она шла, и
я сказал: «А зачем они Кузьму убили?» —
«Война,— ответила мать, повернувшись ко мне.—
На войне кого хошь убить могут. А ты сиди да
молчи, не твоего ума это дело». Я рассердился
на мать, взял шапку и убежал на улицу.
— Вообще-то и среди белого офицерства тоже
были хорошие люди, не все собаки,— вставил
Головлев.— Ну,ну, значит, баню она согласилась
истопить, а на ужин все-таки не пошла?
Широков бросил докуренную папиросу и
шумно сплюнул.
— Да нет, пошла,— разочарованно сказал он.
— Пошла?
— Да. Не знаю, мить ее уговорила или, может
быть, подумала, что если не пойдет, так офицер
отменит свое обещание. А ей, должно быть,
очень хотелось, не так для себя, как для нас,
получить этот ливер. Нас она жалела. Утром она
60
угостила меня конфетами, а в полдень принесла
целую кошовку ливера и две коровьих головы.
Помню, нажарили этой печенки, свежей, души-
стой, огромную сковороду, и я так наелся, что
три дня страдал животом.
— Пожадничал,— усмехнулся Головлев.
— Так ведь до этого на одной картошке си-
дели. А на четвертый день ночью нас снова раз-
будила стрельба, и утром вместе со своими
дружками к нам в дом вернулся Кузьма.
— Ну? Значит, он не погиб? — оживленно ока-
зал Головлев.
— Нет, не погиб. Он потом рассказывал, что
когда за ним гнались кавалеристы, он свернул
в переулок. А там стояла пожарная с небольшой
вышкой. По деревянной лесенке он взбежал на
вышку и лег, притаился, потому что ни патронов,
ни гранат у него уже не было. Двое кавалери-
стов пролетели мимо и понеслись по переулку,
а третий заметил его, подскочил к пожарной,
спешился и с обнаженной шашкой кинулся по
лестнице к матросу. А тот спрыгнул с вышки,
махнул на коня и ускакал за угол раньше, чем
конник успел снять винтовку.
— Молоде-ец! — с удовольствием засмеялся
Головлев и вдруг прислушался. Где-то в сером,
еще не совсем развидневшем небе послышалось
рыкающее гуденье самолетов.
— Слышите? —сказал он Широкову.
— Да. Это звук немецкий. Надо скрываться,
могут заметить.
Головлев посмотрел в небо, но там ничего
нельзя было разглядеть. Самолеты шли высоко
за облаками. Море сделалось серо-свинцовым.
Утренние сумерки рассеивались, редели. Обозна-
чился берег. Гул самолетов стал удаляться, и
61
моряки было успокоились. Но тут Широков за-
метил на горизонте дымок, и Головлев, выпря-
мившись, поднес бинокль к глазам...
А в лодке, в кругу своих товарищей, сидел на
рундуке скуластый голубоглазый торпедист
Верба в синем берете, который делал его лицо
круглым, как- луна, и, почесывая висок, с наив-
ной задумчивостью говорил:
— Интересно, що зараз гитлеровцы думають,
чи думають воны, що о туто мы их пиджидаемо?
— А ты как думал? — отозвался миленький
плотный моторист Толстухин, с пухлого лица ко-
торого никогда не сходила добродушная улыб-
ка.— Они, брат, тоже не лыком шиты.
— Знаете, хлопцы,— снова заговорил Верба.—
Хочется мени крейсер або хоть миноносец до
горы ногами перекинуть, так хочется, аж пид ло-
жечкою щекотно.
— Гм!—усмехнулся рыжий и веснушчатый
старшина второй статьи Скворцов.— А больше
ничего не хочется?
— Хочется, товарищ старшина,— ухмыляясь,
отвечал Верба,— хоть який небудь невелычкий
орден заробыть. А то ж просто соромно. Вона
у кожном письми про орден пытае, а я не знаю
що и говорить.
— Кто, жена?
— Та ни, дивчина. Але дуже гарна дивчина!
Глаза як полумя, а спивае — забудешь усе на
свити.
— И ты не знаешь, что написать? От чудотво-
рец! Да напиши, что орден Ленина получил — и
все дела,— весело посоветовал Толстухин.
— Як же ж я напишу? Вона уси газеты читае.
— Пиши. Пока письмо твое дойдет, и орден
получишь.
62
— Точно! — смеясь, подхватили матросы.—
Вот гитлеровцев перекинешь кверху ногами — и
дадут...
— А промахнешься — медаль «За хлопоты».
— И нагрудный зцачок «Мазила».
Веселый беззаботный смех оборвал раздав-
шийся сигнал на погружение. Матросы вскочили
и, мелькая синими беретами, быстро разбежались
по своим местам... Заработали насосы. В си-
стерны с шумом пошла вода, и через несколько
минут на поверхности моря, то обнажаемый, то
скрываемый волной, медленно двигался только
одинокий глазок перископа...
Замеченный Широковым на горизонте дымок
рассеялся, но скоро показалась цепочка кораб-
лей. Большой черный транспорт шел в сопро-
вождении надежной охраны: два миноносца спе-
реди и сзади, четыре катера с боков.
— Многовато,— сказал Головлев, наблюдая
в перископ.— Но, как говорил Суворов, воюют не
числом, а умением. У них преимущество в силе,
у нас в невидимости. Только бы подойти на нуж-
ную дистанцию. Только бы акустики не обнару-
жили нас раньше времени.
— Я думаю, нам надо атаковать задний мино-
носец,— сказал Широков, тоже наблюдавший за
врагом.— Это наиболее уязвимое место, .да и
урон для врага не малый. Тут мы наверняка
угробим его и сами можем уйти невредимыми.
— Не в том дело, лейтенант, чтобы уйти не-
вредимыми,— возразил Головлев,— а в том,
чтобы этот транспорт пустить на дно. Вот глав-
ная наша задача.
— Да, но...
— Что но? Катера нападут? Так они так и так
нападут.
63
— Я не спорю. Но если мы атакуем задний
миноносец, так катера будут далеко, и пока они
сбегутся к месту атаки, мы уйдем, и поймать нас
будет уже трудно.
— Я вижу, лейтенант, вы боитесь смерти,—
заметил Головлев, продолжая наблюдение.
Широков отошел в сторону, присел на сту-
пеньку трапа.
— Да, я хочу еще пожить,— согласился он.—
И не только сам, но хочу, чтоб и другие еще по-
жили и чтобы лодка наша тоже еще пожила. Как
хотите это называйте, трусостью или боязнью
смерти, но я лихость за геройство не признаю.
Если можно нанести врагу чувствительный удар
и остаться самому невредимым, зачем же идти
на такую операцию, где наверняка погибнешь и
сам?
— Почему это наверняка?
—. Безусловно. Вы хотите атаковать транспорт.
Допустим, что нам удастся перехитрить немцев,
а это еще неизвестно, они тоже не дураки. Но до-
пустим, что нам удастся подойти к транспорту
на нужную дистанцию и торпедировать его. Но
ведь рядом будут катера. Они немедленно заки-
дают нас десятками бомб, если не разрежут та-
раном миноносцы.
— Так что же, по-твоему, пускай идут? — раз-
драженно сказал Головлев, оторвавшись от пери-,
скопа.— Плохой из вас вояка, лейтенант. Здесь
драться надо, а не философствовать!..
Широков замолчал. Ему подумалось, что и на
самом деле не место и не время сейчас спорить,
когда нужны единая волд и единое желание
уничтожить врага. Поняв, что он заставил Го-
ловлева нервничать и это может плохо сказаться
64
на предстоящем деле, Широков чистосердечно
извинился: 
— Сознаю, товарищ капитан-лейтенант, фило-
софствовать сейчас действительно не время. Вы
лучше меня знаете, что надо делать, и ваш при-
каз для меня закон.
— Вот это другой разговор! — сразу отмякнув,
сказал Головлев.— Ты, брат, извини, если я вспы-
лил. Сейчас нам с тобой надо действовать и как
можно решительнее.— Он подошел к Широкову,
присел рядом.— Я думаю вот как: глубина тут
позволяет. Мы сейчас ляжем на грунт и будем
слушать. Высунемся, когда шум винтов будет
рядом. Атакуем головной миноносец. Это собьет
немцев с толку. Строй их изломается, поднимется
паника, и пока они очухаются, мы разнесем
транспорт вдребезги и до свиданья! Потом пу-
скай ищут-свищут.
В голосе Головлева была такая уверенность,
что Широков не стал возражать, хотя план и уди-
вил его. «Да и разве не может получиться все
именно так, жак задумано? Может. И это будет
действительно здорово!» Загораясь азартом
командира, он потер ладонь о ладонь, одобри-
тельно сказал:
— Дерзко! У меня даже ладони зачесались,
честное слово!..
И лодка, затаившись в глубине моря, стала
ждать, когда послышится шум винтов головного
миноносца. Замысел командира дошел до
командьи, и матросы, коротая время, продолжали
разговор.
— Ну, Верба, теперь тебе предстоит держать
главный экзамен, не подкачай смотри.
— Получишь орден, после войны к нам в Гру-
зию поедем, дорогим гостем будешь,— с жи-
5 Григорий Кириллов	65
востью и забавным [акцентом сказал электрик
Дадиани.— Знаешь, какой у нас место? Замеча-
тельный место! Волна так тихо, так нежно идет
на берег. А тут пляж, песок мелкий, горячий,
сядешь, все забудешь. А дальше долина счастья,
как море, туда смотришь, сюда смотришь — нет
края, вся долина — абрикосовый сад. Идешь с
девушкой, поднял руку, бери абрикос, желтый,
нежный, вкусный!..
— Да-а. От это действительно Грузия! — меч-
тательно отзывается Верба.— А грузинки, инте-
ресно, балакають по-нашему чи ни?
Лица матросов трогает улыбка, и они вступают
в разговор.
— Видал, чем интересуется!..
— А как же, вопрос законный!
— Не горюй, Верба,— насмешливо говорит
Толстухин,— не поймет на украинском, так ты ей
на английском объясни. Английскому ж тебя
чистокровная англичанка учила.
— Зачем смеяться, нехорошо,— вступается Да-
диани.
— Та ни,— с добродушной ухмылкой говорит
Верба,— вин правду каже. Колы я учився
в школе, то у нас була учительиа англичанка.
Зда, як черт. Часто вона до нас приходыла, бо я
по английскому був першим от заду, и батько
наняв ии, щоб вона со мною занималась. А мени
и говорить с нею муторно. Высока, тоща, зубы,
як у того мерина. От один раз приходыть и каже:
«Ты що, одын дома?» — «Одын, кажу. Батько
кобыли хвиста пидстригае, а маты пишла шукать,
десь курка с яйцом потерялась». — «Ну, каже,
меня это не интересуе. Урок выучив?» — «Вы-
учив, кажу, а вас побачив и знову все забув».—
«Як это забув? Ты що смиешься?» — «Який же,
66
кажу, тут смих. Просто як вы приходыте, то
у мене все из головы уходыть». Вона пидскочила
до мене, пидняла за чуб мою голову и кричить:
«Як ты смеешь со мною так говорить? Звиняйся
сейчас же!» Тут вийшов мий батько, подывивсь,
як мене учителька английскому языку уче, и
каже: «Микола, ты жив?» — «Жив, кажу,
батько».— «Так чего ж тебе як цуцыка за чуба
тягають?..»
Матросы громко смеются, но, заметив появив-
шегося командира, сразу виновато притихают.
— Вижу, настроение бодрое. Это хорошо.
О чем беседуете?
— Не застали маленько, товарищ капитан-
лейтенант,— отозвался Толстухин.— Тут Верба
нам про свою невесту рассказывал, как она его
уму-разуму учила.
— Что за невеста?
— Бреше вин, товарищ капитан-лейтенант,—
ухмыляясь, говорит Верба.— Хиба ж вы Толстую
хина не знаете? Як не сбрехне, так и не дыхне...
Друга думка зараз в голови у менэ.
— Какая ж именно?
—' А що як нимцы знають, що о туто мы их
пиджидаемо? Самолеты ж летилы, могли заме-
тить и сообщить.
— Ну нет, самолеты нас не видели.
— А що ж тоди ничего не чуть? Вже ж время
богато прошло, як мы тут сыдим.
— Ничего, товарищи, терпение и выдержка.
Главное, это не терять присутствия боевого духа.
Вернувшись в центральный пост, Головлев
спросил дежурного акустика, что слышно. Из пе-
реговорной трубы хрипловатый голос снова доло-
жил, что пока не слышно ничего. Головлев заду-
5*
67
мался. Высказанное Вербой сомнение начинало
тревожить и его. Вопросительно поглядывал на
командира и Широков. По их расчету, транспорт
должен был быть уже близко, а ожидаемого
шума винтов не было и не было.
— Может быть, они изменили курс? — сказал
Широков.
— Почему? Минного поля здесь нет. Если бы
они напоролись на блуждающую мину, так мы
бы услышали. Нет, курса менять у них причин
нет. Вот если у транспорта испортилось что-ни-
будь, это другое дело, тогда они могли задер-
жаться. Давай-ка, Николай Антоныч, поднимемся
да глянем, а то что-то становится не по себе.
Заработали насосы, и стрелка глубомера мед-
ленно поползла справа налево. Когда до поверх-
ности оставалось не больше пяти метров, акустик
доложил, что слышит шум винтов. Головлев дал
команду остановить продувание, и лодка мед-
ленно пошла, шевеля релями. Волнующаяся по-
верхность моря была так близко, Что лодку за-
метно качало. Но перископа Головлев не подни-
мал. Враг не так далеко, и можно обнаружить
себя раньше времени. А тогда все дело пропало.
Надо подождать, когда головной миноносец по-
дойдет на нужную дистанцию. Приказав руле-
вому держать лодку на противника, Головлев
сказал Широкову, наблюдавшему за приборами:
— Кажется, Николай Антоныч, все идет нор-
мально. Должно быть, мы просто немного ошиб-
лись в расстоянии. Ну ничего. Как говорят, что
ни делается — все к лучшему.
— А может быть, нам опуститься поглубже,—
отозвался Широков, глядя на глубомер.— А то
мы как на ладони.
68
— Что, думаешь — эсминец наскочит? Ни
черта. Мы сами дадим ему прикурить, пусть
только поближе подойдет.
И вдруг справа, почти рядом, один за другим
грохнули два взрыва. Лодку так качнуло, что
Широков чуть не разбил лбом прибора, а Голов-
лев, ухватившись за поручень, словно остолбенел.
В его широко раскрытых глазах застыли испуг
и недоумение. Откуда., это? Ведь корабли против-
ника еще не подошли? Секунду недоуменно смо-
трел и Широков. А затем мелькнувшая в уме до-
гадка вырвалась приглушенным вздохом:
— Самолет!
— Ну?! — Головлев даже побледнел, а глаза
его сделались еще больше.
Да, их обнаружил самолет и сбросил бомбы.
Теперь это было ясно. Какая досада! Головлев
понимал, что сейчас налетят катера и, если он
не успеет скрыться, растерзают его глубинными
бомбами. Но уйти, отказаться от боя и пропу-
стить врага для Головлева было равносильно
бегству. «Нет, этого не будет никогда!» —
мысленно сказал он сам себе, и тут же его осве-
тила новая, еще более дерзкая, но вполне осуще-
ствимая мысль: «Самолет, конечно, сообщил ка-
терам наше местонахождение, и они, вероятно,
уже идут на нас в атаку. Значит, транспорт сей-
час оголен. Нырну вниз, и немцы подумают, что
я скрылся, спасаясь от них, а я пройду под кате-
рами и нтакую транспорт. Только надо взглянуть,
не изменил ли он курса».
— Николай Антоныч, поднимайте перископ.
Широков испуганно посмотрел на командира.
«Что он, в своем уме? Надо немедленно уходить,
а он... Ведь сейчас нападут катера, да и самолет,
может быть, еще здесь...»
69
— Товарищ капитан-лейтенант,— начал было
Широков, но Головлев решительно оборвал его:
— Знаю. Поднять перископ!
— Есть поднять перископ,— ответил Широков
и со всей силой рванулся выполнять приказание.
Припав к окуляру перископа, Головлев увидел,
что предположения его были правильными. Че-
тыре катера, поднимая перед собою тучи искря-
щихся брызг, неслись прямо на лодку, а транс-
порт, охраняемый миноносцами, изменив курс,
уходил к берегу.
— A-а черти немые! — выругался он, не отры-
ваясь от перископа.— Хитрите? Ну, посмотрим,
кто кого перехитрит.— И, видимо, желая отдать
какое-то приказание, оторвался от перископа,
взглянул на помощника и сказал: — Николай
Антоныч...
Но договорить не успел. Над головой так ах-
нул двойной взрыв, что Головлеву показалось,
будто лодка перевернулась, а сам он, размозжив
о перископ голову, отлетел в сторону. Треск де-
рева, звон разбившихся плафонов и лопанье
электролампочек слились в один леденящий душу
хруст, а на голову тоже упавшего Широкова
в темноте посыпалась изоляционная пробка и
где-то рядом, брызгаясь, захлестала вода. От
ушиба у Широкова ныло плечо, но думать об
этом было некогда. Нащупав в темноте трап, он
поднялся на ноги, позвал:
— Товарищ капитан-лейтенант?
Головлев не отозвался. «Что с ним?» — поду-
мал Широков, но тут же мысль его переключи-
лась на другое: «С минуты на минуту наскочат
катера и тогда верная гибель всем. Надо немед-
ленно уходить». На ощупь он добрался до пере-
говорной трубы и, не обращая внимания на ко-
70
лючие и холодные брызги воды, летевшие в лицо,
крикнул в электромоторное отделение:
— Скворцов, живы там?
— Живы, товарищ командир, только побились
немного да свету нет,— ответил голос из трубы.
— Давайте полный вперед!
— Есть полный вперед.
Потом Широков повернулся и крикнул в дру-
гую сторону:
— На румбе?
— Есть на румбе! — ответил тонкий знакомый
голос рулевого.
— Лево, руля!.. Уходить на глубину!.. Включить
аварийное освещение!..
Он выпалил сразу все команды, и лодка, раз-
вернувшись, пошла, зарываясь в глубь моря...
Когда электрический фонарь скупо осветил
центральный пост, Широков увидел Головлева.,
Он лежал, откинувшись головой к борту, и лицо
его было в крови, а бившая слева из пробоины,
как из пожарного шланга, водяная струя расте-
калась по палубе, и в ней мокли его китель и
брюки.
— Семенов, лекпома сюда! Быстро!—крикнул
Широков радисту и, подняв кверху голову, по-
смотрел на подволок. Изоляционная пробка ме-
стами оголила корпус, а разбившиеся плафоны и
лампочки оселн в сетках, как раскрошившийся
лед.
— Осмотреться по отсекам! — приказал Широ-
ков, когда Головлева унесли на перевязку, а мич-
ман Брагин и радист Семенов уже забивали ко-
лотушкой принесенные клинья, закрывая про-
боину и останавливая хлеставшую воду.
71
— Товарищ лейтенант, за нами катер го-
нится,— прозвучал из переговорной трубы хрип-
ловатый голос акустика.
— Хорошо. Продолжайте слушать.
Широков снова изменил курс, прошел немного
и лег на грунт. Теперь это казалось самым на-
дежным способом спасти лодку. Заглохли элек-
тромоторы. Стало тихо, и вот уже все услышали
приближающееся болтливое урчание винтов не-
мецкого охотника.
— Неужели нащупают? — сказал мичман,
глядя на Широкова.
— Не должны бы,— ответил Широков, ожи-
дая, что враг вот-вот начнет бомбить.
В центральном посту (да и в других отсеках)
все притихли. Стало слышно пчелиное жужжание
ротора гирокомпаса да предательское потрески-
вание эхолота.
— Может быть, выключить? — спросил мич-
MiaH, кивнув головой на приборы.
— Да, пожалуй. Могут услышать,— ответил
Широков и насторожился. Шум винтов враже-
ского катера словно захлебнулся и смолк.
— Прослушивают,— тихо сказал радист Семе-
нов и виновато съежился. Широков предупреж-
дающе погрозил пальцем — «молчи». И все
в лодке молчали, понимая, что над ними прислу-
шивается враг. Медленно текли минута за мину-
той. Молчание врага усиливало напряжение и
пугало своей зловещей неизвестностью. Что они
делают там над головой? Ищут-или уже нашли
и готовятся прощупать? Слух и нервы людей так
напряглись, что каждый шорох за бортом лодки
казался смертельной опасностью. Нет, даже
близкие разрывы глубинных бомб не действуют
72

на психику людей так, как это дьявольское мол-
чание. Ну что они висят над головой, как над
душой? Чего дожидаются? А может быть, потому
и молчат, что ничего не слышат? Ведь лодка что
мертвая. Значит, скоро им надоест слушать и
они уйдут догонять транспорт...
То обнадеживающие, то пугающие мысли про-
бегали одна за другой, и глаза людей то вспыхи-
вали, то гасли. А враг не уходил и не уходил.
Видно, нашла коса на камень. Кто кого перемол-
чит. И вдруг снаружи по корпусу лодки раздался
короткий отрывистый удар. Люди так и похоло-
дели. «Нащупали»,— молнией пронеслось у каж-
дого в голове и, онемев как рыбы, они смотрели
друг на друга испуганными, округлившимися гла-
зами. «Нащупали. Теперь все. Сейчас на лодку
посыплются глубинные бомбы и навсегда похо-
ронят ее здесь на дне моря». Теперь каждый
почти физически чувствовал неизбежность гото-
вящегося удара, но ничего уже не мог поделать.
Лодке не уйти, если бы командир и решил это
сделать. Нет времени. И, покорившись судьбе,
надеясь лишь на то, что, может быть, бомбы не
попадут прямо в лодку, люди с секунды на се-
кунду ждали удара. Вот над головой загудел
мотор, с клекотом зашумели винты, и люди
инстинктивно пригнули головы. Сейчас. Напря-
женное воображение уже рисовало, как с кормы
катера скатываются одна за другой бомбы и
стремительно падают вниз, неся смерть. Сейчас...
сейчас... И у каждого сжималось сердце, а се-
кунда казалась вечностью.
— Ну что же вы, дьяволы! — не выдержав на-
пряжения, вдруг крикнул мичман и, испугавшись
собственного крика, вытаращил на Широкова
глаза.
74
— Ты в своем уме? — тихо сказал Широков,
сверля мичмана глазами.
— Товарищ лейтенант...
— Молчи! Уходят.
И мичман замолк. Да, катер действительно ухо-
дил, не сбросив ни одной бомбы. Это было на-
столько неожиданно, что даже не верилось. По-
раженные таким поворотом дела, мичман и ра-
дист Семенов сидели, раскрыв рты, как оглушен-
ные, и смотрели на Широкова. А катер уходил
дальше и дальше, и шум винтов его замирал
в толще воды.
— Ну, братцы, не думал я, что мы уцелеем,—
облегченно вздохнув, сказал Широков, когда
опасность миновала.— Никак не думал. Просто
нам повезло.
— Да кто ж тут думал, товарищ лейтенант! —
вскочил мичман и начал растирать ладонью шею,
как будто она у него отнялась.— У меня и душа
застыла, когда стукнули по корпусу.— Он снял
фуражку и потрогал волосы рукой.— Ей богу,
наверно, поседел за эти минуты!
— Вот интересно! — наконец придя в себя,
удивленно сказал радист Семенов.— Нащупали
и ушли. А?
Широков молча покачал головой.
— Вряд ли они бы так ушли, если бы нащу-
пали,— ответил он.— Здесь, видимо, что-то дру-
гое.
— А что?
— Не знаю, товарищ Семенов. Знаю только,
что если бы немцы нас действительно нащупали,
так бомб они бы для нас не пожалели.
— Но ведь стук же был?
— Был.
— Вот интересно! А?..
75
Долго еще в лодке не могли успокоиться. Вы-
сказывались самые фантастические предположе-
ния. Но никто и не подумал, что о лодку, спа-
саясь от акулы, просто ударилась рыба.
Закрытые наспех пробоины и в центральном
посту, и в соседнем отсеке пропускали воду, и
за это время ее набралось порядочно. Кроме того,
вода шла и через сальники перископа, который
почему-то не опускался. Включили помпы, и они
зачмокали, отсасывая воду. Электрики начали
восстанавливать основное освещение. А Верба,
Толстухин и Семенов под руководством мичмана
принялись как следует заделывать пробоины и
останавливать течь. Широков прошел по отсекам,
проверил состояние людей и лодки и, убедив-
шись, что все приводится в порядок, отправился
к командиру. В маленькой кают-компании, похо-
жей на купе железнодорожного вагона, Головлев
почти сидел на диване, положив забинтованную
голову на высокие белые подушки. При свете фо-
наря лицо его было бледным, но глаза уже об-
рели прежнюю живость. На столе стоял стакан
с недопитым чаем и лежала походная аптечка.
— Ну как себя чувствуете, Владимир Сергеич?
— Ничего. Ожил. Садитесь,— ответил Голов-
лев, указывая на стул.— От нашатырного спирта
очухался. Черт, как угодил, а? Все живы?
— Побились, но живы,— ответил Широков,
присаживаясь на стул, и доложил командиру обо
всем, что произошло, о состоянии лодки и о при-
нятых и принимаемых мерах.
— Спасибо, Николай Антоныч! —с душевной
теплотой в голосе сказал Головлев, радуясь про-
явленной выдержке и умению своего помощника,
спасшего лодку и людей.— Теперь я вижу, что
на вас можно положиться. Да, да. Я это говорю
76
потому, что, признаюсь, иногда сомневался, ду-
мал: человек из запаса, плавал давно, столько
лет жил на гражданке, привык философствовать,
какой из него помощник...
Широков весело рассмеялся.
— Не доверяли, стало быть?
— Не доверял,— искренне и просто ответил
Головлев и дружески улыбнулся.— И вот на-
казан.
Откровенность Головлева вызвала в душе Ши-
рокова такое же ответное чувство, и он, пододви-
нувшись поближе, сказал:
— Это ничего. Бывает хуже.
— Да-а. Действительно, бывает хуже... Ну и
мне досталось на орехи. Нас они не караулят? —
спросил Головлев.
— Нет, ушли.
— Вы* думаете, они совсем ушли?
— По-моему, да. Им же надо сопровождать
транспорт.
— Вряд ли. Во всяком случае, нам до темна
трогаться не следует, тем более, что и перископ
испорчен,—сказал Головлев и прислушался.
Словно в подтверждение его слов до слуха опять
донесся болтливый шум винтов.
— Слышите?
Широков молча кивнул головой и признался
самому себе, что на этот раз он ошибся.
Возникший шум винтов услышали и матросы и
сразу притихли, выключили помпы. Гуденье и
бормотанье становилось все громче и все угро-
жающе. И когда первый катер с грохотом про-
ходил над лодкой, некоторые матросы, подняв
головы, с опаской смотрели на тускло освещен-
ный подволок, словно боялись, что этот гудящий
над головой катер не провалился б в лодку.
77
За первым прошел второй, и почему-то больше
не было. Некоторое время матросы молчали, не-
доуменно поглядывая друг на друга, потом
Верба сказал, потрогав синюю шишку на лбу:
— Караулить гады. Два пишлы, а два оста-
лись караулить.
И матросы не громко, во оживленно начали
высказывать каждый свое мнение:
— А может, они стороной прошли. Верно?
— Черт их знает.
— Все равно нам здесь лежать до ночи.
— Как решит командование.
— А что командование...— голосисто отозвался
Семенов и, заметив показавшегося из двери Ши-
рокова, замолк. А в лодке, словно приветствуя
командира, ярко вспыхнул свет.
— Ну как, мичман?
— Все в порядке, товарищ лейтенант. Про-
боины заделаны. Воды в отсеках нет. Ну
а свет — сами видите.
— Хорошо. Спасибо за службу.
— Служим Советскому Союзу! — негромко, но
дружно ответили матросы.
— А теперь нам всем надо отдохнуть. Пообе-
даем и спать. Шуму в лодке не делать, воз-
можно, что нас караулят. Всплывем, когда стем-
неет...
После обеда Широков снова сидел в кают-
компании возле Головлева, и на столе стояли
уже два стакана с недопитым чаем. Было
слышно тихое жужжание вентиляторов, уравни-
вавших в лодке воздух, да тиканье круглых ча-
сов, что висели на переборке, поблескивая нике-
лем. Матовые плафоны спокойно рассеивали
мягкий электрический свет.
78
.— Так что, Николай Антоныч, тот матрос
Кузьма не пустил в расход вашу хозяйку, что
пошла к белому офицеру? — спросил Головлев,
вспомнив прерванный рассказ Широкова.
— Нет. Испугатыся-то она испугалась. Как
увидела на пороге Кузьму, бледной сделалась и
будто онемела. Потом кинулась в свою комнату
и заперлась. Кузьма, должно быть, понял, что
она в чем-то виновата перед ним, разделся и, по-
тирая озябшие руки, сказал: «Чайком бы горя-
чим погреться, да что-то, вижу, встречают нас
не больно ласково». Потом подошел ко мне.
Я сидел на кровати, завернувшись в рваное
одеяло. Он поворошил рукой мои волосы, весело
сказал: «Ты что сидишь, как сыч? Тоже не рад
нашему приходу?» Я заморгал глазами, поднял
голову и несмело, как будто и я был виноват
перед ним, ответил: «Нет, я рад. Только у меня
еще живот болит от ихней печенки».— «Какой
печенки?» — «Что тетя Катя от офицера при-
несла». Кузьма сразу стал хмурым. «A-а. Вот
оно что! — выронил он.— Тогда все понятно».
И пошел к столу, где красногвардейцы уже вы-
кладывали из вещевых мешков свой скудный
паек. Но мать, должно быть, опасаясь, как бы
чего не случилось, остановила его и, часто мор-
гая больными слезившимися глазами, проси-
тельно заговорила: «Сынок, уж ты на Катерину-
то не серчай. Чайку я вам сейчас согрею.
Не для себя она, для нас мыкалась тут да уго-
ждала. Ес1ь-то нечего. Да и худого она ничего
не сделала. Поухаживала за ними во время
ужина, так что за беда? Такая ж стала. Отка-
заться ей никак нельзя было. Бог знает, что
могло получиться. Ведь власть-то ихняя, что за-
хотят, то и сделают. А так она и себя сберегла,
79s
и нас накормила. Этакого-то человека редко и
встретишь!..» Кузьма слушал, слушал, потом от-
махнулся от матери, как от назойливой мухи, и
сел есть. Покушав, красногвардейцы снова стали
куда-то одеваться, и Кузьма сказал мне: «Пой-
дем, кудряш, трофеи собирать». Мать зашумела:
«Еще убьют, куда он пойдет!..» А мне очень хо-
телось пойти с ними, и я вскочил с кровати,
обулся, оделся и выбежал из дома.
Утро было тихое, морозное. Красногвардейцы
разделились по двое. Я пошел с Кузьмой вниз
к бане, и за речкой мы увидели убитого, подо-
шли, и я почему-то испугался. Офицер лежал на
спине, открыв рот, и смотрел в небо остекленев-
шими глазами. Лоб и щеки покрылись инеем, во-
лосы в снегу, шапка в стороне. Одна пола, ши-
нели завернулась. Из-под бедра выглядывал тем-
ляк шашки. Неподалеку торчала из снега ру-
коятка нагана с зеленым шнуром, и правая рука
офицера словно тянулась к нему.
«Это он»,— сказал я, глядя на убитого «Кто
он?» — спросил Кузьма. «Тот офицер, что прихо-
дил и звал тетю Катю на ужин».— «Да? Ну
туда ему и дорога»,— ответил Кузьма, и лицо его
сделалось каким-то грустным. Он поднял наган,
отряхнул его, покрутил барабан, вынул патроны
и, протягивая мне, сказал: «На, неси. Потом
я тебя из него стрелять научу». Я взял и стал
разглядывать, а Кузьма принялся снимать с офи-
цера шашку и планшет. В планшете была карта
и неотправленное письмо. Кузьма развернул его
и прочитал:
«Дорогой Николай Павлович, все больше
убеждаюсь, что народ не хочет ни старых
порядков, ни старых генералов. Мы оши-
баемся, думая, что нас ждет русский народ.
80
-тГХ* Никто не ждет нас, кро-
ме смеРти- Офицерство
пьянствует и своим раз-
вратным поведением и насилиями все*
больше озлобляет против себя народ. Сол-
даты служить в нашей армии не хотят, бе-
гут в леса, женщины боятся показываться
на глаза, ia дети прячутся от нас, как от
чумы. Вот до чего мы довоевались. Стыдно
и больно видеть все это русскому офицеру»...
«Да-а»,— задумчиво сказал он, спрятал письмо,,
и мы пошли дальше. Кузьма шел молча, и по его'
лицу видно было, что он все о чем-то думал, ia я
подбирал патроны и гильзы, и карманы мои ста-
новились все тяжелее и тяжелее. Потом Кузьма
вдруг остановился и сказал мне: «Кудряш, сбе-
гай домой и скажи матери и тете Кате, что я раз-
решаю им похоронить этого офицера, где они хо-
тят». я кивнул головой и побежал, гремя гиль-
зами. Перебегая речку, я увидел на ней окно.
Должно быть, кто-то вырубил и увез большой
прямоугольник льда. Окно это замерзло и был-о
6 Григорий Кириллов
81
гладкое, как стекло. Я разбежался прокатиться,
лед обломился, и я ухнул в воду.
— Ну? — испуганно отозвался Головлев.
— Да. Холодная вода, как железом, сковала
мое тело, а патроны и гильзы сразу потянули
меня на дно.
— Эх ты, мать честная!.. И как же выбрался?
— Шарф помог. Был у меня длинный вязаный
шарф. Еще дома тетка связала. Я им, бывало,
два раза вокруг шеи оберну, и концы еще чуть не
до земли болтаются. Сперва я, хватаясь за
кромку льда, пытался сам вылезти, но руки
сползали, а груз тянул вниз все сильнее, и я, об-
ломав ногти и выбившись из сил, успел только
раза два крикнуть, как вода залила мне рот и
свет в глазах моих потух... Очнулся я уже на
кровати. А потом Кузьма рассказывал, что когда
он, услышав крик, прибежал, то увидел только
пристывший на кромке льда кончик шарфа, по-
тянул за него и вытянул меня. Откачали, от-
терли, дали спирту — и ничего, вот до сих пор
живу, только поболел дня два.
— Стало быть, не успели застудить внутрен-
ности. Да, да. Ну, а что же хозяйка-то ваша так
все время запершись и сидела?
— Не-ет. Когда меня притащили домой, она
вместе с Кузьмой растирала мне руки, ноги,
грудь. Потом откуда-то принесла меду и медом
с горячим молоком поила. А на другой день уже
весело рассказыв!ала красногвардейцам, как, по-
давая офицерам на стол еду, она несла из кухни
две тарелки горячего бульона. У стола один из
сидевших офицеров, захмелевший и лысый, за-
хотел обнять ее, подтолкнул, и она, притворно
охнув, плеснула бульоном прямо ему на плешь.
Сразу, говорит, всю прыть с него как рукой сняло.
S2
— Ловко! — засмеялся Головлев.— Видно, мо-
лодец была эта самая Катя.
— Хорошая женщина,— с уважением произнес
Широков.— И я был рад больше всех, что
Кузьма перестал на нее сердиться. Да только-
жизнь и на этот раз обошла ее счастьем.
- Да?
— Да. Дня через три Кузьма приехал откуда-то
верхом на сивом коне. Я возле крыльца делал
ледянку — с горы кататься. Он соскочил с коня,
дал мне повод, сказал: «Подержи, я на минутку
забегу». И ушел в дом. Конь стал нюхать мое
пальто, и я все пятился от него, не понимая, что
он хочет. А он корку хлебную в моем кармане
учуял. Был он сухой, и хребтина у него торчала
острым горбылем. Но все же мне хотелось хоть
немножко проехать на нем. Вышел Кузьма, по-
правляя на голове черную ушанку, а за ним и
тетя Катя, покрывшись теплым платком. Посмо-
трела она на меня и, должно быть, угадав по
моим глазам горевшую во мне жажду посидеть
на коне, попросила Кузьму: «Ты ба прокатил его
маленько».— «Кудряша-то? — отозвался Кузьма,
взглянув на меня,— обязательно! Мы с ним сей-
час махнем до самой лысой горы. Махнем, куд-
ряш?» И хозяйка вдруг испугалась: «Ну что ты!
Далекб. Ему оттудова и не дойти. Да и неспо-
койно кругом». А я, радуясь тому, что Кузьма хо-
чет прокатить меня до лысой горы, которая на-
ходилась версты за три от деревни, лихо восклик-
нул: «Ну да, не дойти! Я на лысую гору сколько
раз бегал!» Кузьма сел в седло и посадил меня
за свою спину. Винтовку он повесил на грудь,
а мне велел держаться за полушубок. «Засветло-
то вернешься?» — спросила тетя Катя. «А как
же,— отвечал Кузьма.— Далеко ли здесь до стан-
6*
83
щии. К твоим пельменям как раз поспею».— «Ну
храни- тебя господь». Она протянула к нему бе-
лую руку. Кузьма стиснул ее, тронул коня, и мы
поехали. Я оглянулся. Тетя Катя стояла возле
крыльца и махала нам рукой. «Не свалишься?» —
опросил меня Кузьма. «Нет!».— отвечал я, сияя
от счастья и поглядывая на окна домов. Мне хо-
телось, чтобы все видели, как я' с Кузьмой на
коне еду. Выбравшись на дорогу, Кузьма хлест-
нул коня плеткой, и он побежал по улице, екая
селезенкой... Меня начало трясти и кидать с боку
на бок. Я обеими руками крепко держался за
Кузьму и только морщился, когда, подскакивая,
попадал своей костью на острую хребтинную
кость коня. Уже за деревней мне захотелось спро-
сить у Кузьмы, зачем он едет на станцию, но, от-
крыв рот, я стукнул верхними зубами о нижние
и, прикусив язык, чуть не заплакал от боли.
В глазах у меня рябила и желтела маячившая
спина Кузьмы, а трястись на острой спине коня
становилось все больнее и больнее. Мне уже хо-
телось, чтобы Кузьма ехал шагом или остановил
бы коня и сказал «хватит». Но он не останавли-
вал, а самому сказать мне было стыдно, и я тер-
пел, хотя уже чувствовал, что скоро свалюсь.
И вдруг Кузьма остановил коня. Я обрадовался.
Но он тут же рывком снял с груди винтовку, и
я увидел, что с горы, нам наперерез, катятся на
лыжах несколько человек в белых халатах. Еще
с десяток белых фигур маячили на верху горы.
«Кто это?» — спросил я. «Беляки сволочи, раз-
ведка»,— ответил Кузьма и, приложившись, вы-
стрелил. Конь дернулся в сторону, и я свалился.
«Эх ты!.. Давай садись скорее! — зашумел на
меня Кузьма, но тут в ответ щелкнули два или
три выстрела, и он, выронив винтовку, схватился
.84
руками за грудь и повалился на бок. Я расте-
рялся и, не зная, что делать, со слезами на гла-
зах стал просить, чтобы он как-нибудь опять сел
на коня..«Гони назад, кудряш, скорее гони»,—
хрипло сказал он и, опираясь на меня, поднялся,
ухватился руками за седло. Напрягаясь до хруста
в спине, я подсадил его, но он не сел, а лег жи-
вотом на холку коня и снова прохрипел: «Гони
скорее, кудряш». Трое белых лыжников уже бе-
жали к нам по дороге. Не помню, как я вскараб-
кался на седло, но, очутившись в нем, повернул
коня и погнал домой. За спиной треснули вы-
стрелы, и от свиста пуль я сжался в комок, боясь
поднять или повернуть голову. Дорога, огибая
гору, уходила вправо, и вся надежда моя была
на коня, успеет он скрыться за поворотом или
нет. Но конь вдруг споткнулся и, останавливаясь,
захромал. Я понял, что пуля повредила ему ногу,
и от обиды, от сознания своей беспомощности
горько завыл. А белые, видя, должно быть, что
нам никуда не деться, перестали стрелять. От
этого на душе еще горше стало. «Сейчас схва-
тят»,— подумал я и, замирая от страха, огля-
нулся. Оглянулся и долго не мог ничего понять.
Беляки, сгорбившись, убегали назад.
— Назад? — удивился Головлев.— Почему?
На колено к Широкову забрался большой ры-
жий таракан и, словно разведчик, остановился,
разглядывая обстановку и ощупывая воздух
длинными расходящимися в стороны усами. Ши-
роков щелчком сшиб нахального прусака и уже
спокойнее ответил:
— Вообще-то ничего странного не произошло.
Случилось то, что и должно было случиться.
В деревне услышали стрельбу, и взвод конников
вылетел за околицу. Стоявшие на вершине горы
85
беляки заметили эту опасность и дали своим
сигнал к срочному отходу.
— Да-а. Ничего себе прокатились,— сказал Го-
ловлев.— Ну хорошо, хоть в руки к белым не по-
пали, а то вам — не знаю, а Кузьме капут был бы.
Куда ж его, в госпиталь отправили?
— Да нет. Умер он в этот же вечер.
- Ну?
— Да. До сих пор помню, как плакала тетя
Катя над ним. В голос плакала. Ревел и я, ко-
нечно, и все грозился отомстить белякам за
Кузьму.
— Значит, не судьба! — вздохнув, сказал Го-
ловлев, взглянул на часы и сел.— А воздух ста-
новится неважным, Николай Антоныч, чув-
ствуете? — заговорил он, переключившись из
прошлого в настоящее.— Пожалуй, надо всплы-
вать, хотя по времени еще и рановато. А?
— Да, надо всплывать,— согласился Широков,
тоже чувствовавший, что дышать становилось
труднее.— Но вы лежите, Владимир Сергеич, все
будет сделано, как надо. Артиллерийский расчет
сейчас вызовем в центральный пост, и как только
всплывем, они немедленно станут к пушкам. Да,
может быть, никого и нет, ушли. Времени много
прошло. Отдыхайте, у вас еще бледность с лица
не сошла.
— Нет, пойдем вместе. Дохну свежим возду-
хом, и бледность пройдет. Да и голове будет
легче. Полежал, хватит. Пошли.
И через несколько минут началось продувание
систерн. В центральном посту было людно. Кроме
Головлева и Широкова, здесь находились и кок,
и Верба, и Семенов, и мичман Брагин. На лицах
матросов начинала появляться испарина, и Го-
ловлев спросил, обращаясь к торпедисту:
86
— Что, товарищ Верба, трудновато дышать
становится?
— Да есть трошки, товарищ командир. Ну ще
ничего. Теперь скоро на свежий воздух выйдем.
— А вы спали?
— Ни, не спав. Думки не дають.
— Вот это зря. Теперь до базы спать не при-
дется.
— Так то не беда,— ответил Верба, и скула-
стое лицо его тронула хитроватая ухмылка.—
Ось кок каже, що вин уже целый месяц не спит
и ничего.
— Это что, после того, как женился, что. ли?
— Точно. То вин нас обслужуе, то жинку. Так
спать и нема колы.
Головлев весело засмеялся, но Широков, взгля-
нув на глубомер, перебил:
— Что-то мы не двигаемся с места, товарищ
капитан-лейтенант.
— Как не двигаемся? — Он спросил, как идет
продувание. Из переговорной трубки ответили,
что продувание идет нормально.— Ну, значит,
прилипли немного,— заключил Головлев.— Выж-
мут главный балласт — и оторвемся.
А удушье в лодке, и особенно в центральном
посту, заметно нарастало. От большого коли-
чества углекислоты в ушах звенело и шумело,
будто по корпусу лодки скатывалась вода, и даже
казалось иногда, что лодку кто-то трогает и она
тихонько шевелится. Но потом все это проходило
и опять становилось тихо и неподвижно.
Продули все систерны, а стрелка глубомера
с места не двигалась. «Неужели заклинились?» —
тревожно подумал Головлев и медленным взгля-
дом обвел всех присутствовавших. И хотя он ни-
чего не сказал, матросы поняли все по взгляду.
87
Они знали, что иногда лодка, ложась на грунт,
попадает между скал и заклинивается. От этой
мысли сразу всем стало не по себе. Ведь из ка-
менных клещей редко кому удается вырваться
без посторонней помощи. А кто им тут может
помочь? Все смотрели на командира, надеясь, что
он, как опытный подводник, знает, что в таких
случаях надо делать. Но он знал еще только
одно средство — выстрелить торпедой. От вы-
стрела получается сильный толчок, и если лодка
просто прилипла к вязкому грунту, то она
должна оторваться, а если заклинилась, то мо-
жет и выскользнуть, а может и сильнее закли-
ниться. Все зависит от того, как ее держат скалы.
Поэтому командир пока не решался применять
это последнее средство. Выпустить £ маске чело-
века, чтобы он посмотрел, глубина не позволяла.
— Николай Антоныч, как вы думаете, при-
липли мы или заклинились? — спросил он после
продолжительного молчания.
Теперь все перевели свои взгляды на Широ-
кова.
— Судя по тому, что не было резкого удара,
когда ложились, и каменного скрежета за бор-
тами, так мы лежим не на скалах,— ответил Ши-
роков, вытирая платком со лба испарину.— Да и
лежим ровно. Между скал так трудно закли-
ниться.
Это соображение ободрило Головлева, хотя он
и чувствовал себя довольно плохо. В висках
у него стучало, словно он тяжело угорел..
А сердцу становилось так тесно в груди, что оно,
казалось, вот-вот остановится.
— Я тоже так думаю, что мы все-таки при-
липли, а не заклинились,— сказал он и, решив-
шись, приказал: — Верба, выпусти торпеду.
88
— Есть выпустить торпеду,— ответил тот и
скрылся за дверью.
Наступила томительная тишина. Все думали об
одном: оторвется лодка или нет. С надеждой и
нетерпением ждали выстрела, как приговора,
а его все не было и не было. Но вот лодка дер-
нулась всем корпусом назад и закачалась с боку
на бок. Из-за бортов донеслось знакомое хлю-
панье воды. Все недоуменно посмотрели друг на
друга, и мичман первым крикнул:
— Братцы, да мы же наверху!
Испуг и радость, как электрический ток,
встряхнули каждого. Они наверху. Значит, сей-
час вырвутся на свежий воздух, и дыши сколько
хочешь! Скорей бы!.. Но где немцы? А вдруг
они рядом и только того и ждут, когда откроется
крышка люка?.. Первыми бросились по трапу
артиллеристы, и откинутая крышка рубочного
люка грохнула так, что зазвенел корпус лодки.
И сразу струи свежего морского воздуха хлы-
нули в потные лица и полились за воротники ру-
бах. А люди из тесноты и удушья выскакивали
и выскакивали на мостик, открытыми ртами
жадно хватали чистый прохладный воздух, и ка-
залось, что пьянели от него, как от вина...
Вместе с матросами вырос на мостике и Ши-
роков и, помня о возможной опасности, посмо-
трел по сторонам. Кругом было тихо. Ветер,
должно быть, давно замер, и лодка неподвижно
плавала на сонной воде. Синие сумерки сгусти-
лись, перешли в ночь, и Широков был рад этому.
Может быть, именно эти сумерки спасли их от
беды, укрыли от вражеского глаза. Всплыви они
таким образом днем, все могло быть иначе.
— Что, Николай Антоныч? — спросил Голов-
лев, выбравшись на мостик и становясь рядом
89
с помощником. Повязка на его голове в сумраке
белела, как чалма.
— Кажется, никого нет, Владимир Сергеич.
— Ну и хорошо. Значит, ушли.
— Мы хоть трошки очухаемось,— вставил тоже
вылезший на мостик Верба.— А то вже и свет
в глазах пожелтив.
— Это верно,— согласился Головлев.— А я ду-
мал, только у меня. Вот черт возьми, какая
полундра может получиться, а? Самим смешно!
— И от що интересно, товарищ командир, чи
мы вси разумом тоди стали як дити, чи нам по-
закладувало. Сидим, мучаемось, а проверить, не
испортился ли глубомер, никому и в голову не
пришло.
— Не знаю, товарищ Верба. Вероятно, от
удушья соображение притупилось. Но хорошо,
что немцев нет, а то б...
— Тоди капут. Это точно...—согласился торпе-
дист.
— Кому капут? — неожиданно спросил Го-
ловлев.
Верба осекся, кинул на командира блеснув-
ший в сумраке взгляд, но, увидев на лице Го-
ловлева сдерживаемую усмешку, заухмылялся и
хитровато ответил:
— Так звесно ж кому, гитлеровцам.
На мостике дружно грохнул смех.
— Хите-ер парень!—засмеялся и Головлев.—
А вообще-то верно, товарищ Верба, им будет ка-
пут, а не нам. Сегодня они ушли от нас, но
завтра не уйдут. Кто к нам с мечом войдет, jot
от меча и погибнет.
— Точно!
90
А-ночь тихая, звездная. Спит море, спят чайки
на нем. И нигде ни звука, ни огонька. Напились
свежим воздухом и люди и лодка. Исправили и
опустили заклинившийся перископ. Восстано-
вили сорванную бомбами антенну. А потом ноч-
ную тишину вспугнули запущенные дизели, и
лодка пошла по гладкому темному морю, гото-
вая к новым встречам и к новым боям.
СОДЕРЖАНИЕ
Стр,
Подводный разведчик......................... 3
Морской кот...............................  10
Шрам на руке............................... 14
Саша.....................................   22
На дне морском............................. 28
Попутчик................................... 33
Гармошка................................... 41
Были давние и недавние..................... 48
Кириллов Григорий Иванович
ПОДВОДНЫЙ РАЗВЕДЧИК
Редактор Балашова 3. А.
Художник Лыков В. М.
Технический редактор Медникова А. Н.
Корректор Болдина Л. А.
Сда^о в набор 26.12.56 г.
Подписано к печати 27.03.57 г.
Формат бумаги 70Х921/32
3 печ. л. 3,51 усл. печ. л. 3,498 уч. изд. л.
Г-35051
Военное Издательство
Министерства Обороны Союза ССР
Москва, Тверской бульвар, 18
Изд. № 1/8417 Зак. № 1009
2-я типография имени К. Е. Ворошилова
Управления Военного Издательства
Министерства Обороны Союза ССР
Ленинград — Центр-1, Дворцовая пл., 10
Цена 1 р. 05 к.
К ЧИТАТЕЛЯМ!
Военное Издательство просит
присылать свои отзывы об этой
книге по адресу: Москва, К—104,
Тверской бульвар, 18, Управление
Военного Издательства.