Научное издание
Белопольский В.Н.
Достоевский и друrие.
Статьи о русской литературе
Верстка Елфимова Г.В.
Оформление Лункина Н. В.

ББК Ш5(2=р)52-4/Достоевский/1я44
Ю3(2)51-578.9/Достоевский/ я44
УДК 8(091)
Б43
Печатается по решению редакционно-издательской комиссии
по филологическим наукам факультета филологии и журналистики
Южного федерального университета.
Рецензенты:
Доктор филологических наук, профессор В. В. Тихомиров
(Костромской государственный университет)
Доктор филологических наук, профессор Г.Г. Ермилова
(Ивановский государственный университет)
Научный редактор:
Кандидат филологических наук, доцент Е.В. Белопольская
(Южный федеральный университет)
Белопольский В.Н. Достоевский и другие. Статьи о русской литера­
туре. -Ростов н/Д: Foundation, 2011.- 250 с.
ISBN 978-5-4376-0017-7
Адресовано специалистам по истории русской литературы - исследо­
вателям, преподавателям и студентам. Главный объект исследования -
Достоевский- освещается как выдающийся русский мыслитель, стоя­
щий на уровне лучших западных философов и указавший на недостатки
некоторых <<недоконченных>> теорий мировой философской мысли.
ISBN 978-5-4376-0017-7
ББК Ш5(2=р)52-4/Достоевский/lя44
Ю3(2)51-578.9/Достоевский/я44
УДК 8(091)
В оформлении использован портрет Ф.М. Достоевского работы В. Перова (1872)
© Белопольский В.Н., 2010
© Оформление Лункина Н.В.,
Елфимова Г., 2010

Содержание
Введение ........................................................ 7
Глава 1. Достоевский и <<человекоэнание» его эпохи ............... 17
Глава 11. Достоевский и немецкие философы ..................... 27
Достоевский и традиции немецкой
классической философии (концепция человека) ................. 27
Достоевский и Штирнер ....................................... 44
Достоевский и Фихте .......................................... 57
Достоевский и Шеллинг ....................................... 64
Достоевский и Шопенгауэр .................................... 80
Достоевский и история одного научного мифа .................. 93
Глава 111. Достоевский и О. Конт . ............................... 103
Парадокс О. Конта: культ науки и апология католицизма ....... 103
«Подпольныйчеловек»всветепозитивизма....................109
Позитивистская наука и Лебезятников ......................... 120
«Современные ПОЗИТИВИСТЫ» В романе <<ИДИОТ» ................ 129
«Бео> позитивизма ........................................... 138
Сомнения Подростка ......................................... 149
Полемика с позитивизмом в «Дневнике писателя» .............. 157
Суд над позитивизмом в последнем романе Достоевского ....... 161
Глава IV. Достоевский и русская культура ....................... 181
Достоевский и православие ................................... 181
О генезисе и значении термина «хищный тиn>>
в рассказе Достоевского <<Вечный муж» ........................ 189
ДостоевскийиПушкин:религиозныйаспект...................194
Достоевский и Гоголь (гоголевские реминисценции
в романе «Идиот») ............................................ 204
Приложеине . .................................................. 212
Речевой этикет имени в «Слове о полку Игореве» .............. 212
Чехов с нами: расстояние в сто лет
(о месте Чехова в русской культуре) ........................... 216
3

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
А.П. Чехов и И.Н. Потапенко (проблема сциентизма:
доктор в роли авгура) ......................................... 221
Теория Л.Н. Гумилева об этногенезе и ее значение
в диалоге культур............................................. 229
Вторая Отечественная или империалистическая?
(Об одном эпизоде в изображении Первой мировой войны
в романе М.А. Шолохова «Тихий Дою>) ........................ 236
Историческая правда и идеологические догмы
в литературе об Отечественной войне ......................... 242
4

Белопольский Вадим Николаевич, доктор фило­
логических наук, профессор, заведующий кафедрой
истории русской литературы Южного федерального
университета. Почетный работник высшего профее ­
сиан ального образования Российской Федерации .
Автор книг «Достоевский и позитивизм» ( 1985),
«Достоевский и философская мысль его эпохи. Кон­
цепция человека» (1987), «Достоевский и философия :
связи и параллели » (1998), многочисленных статей
о русской литературе и русской критике.

Если мы пройдем мыслию от Пушкина к Лермонтову,
Гоголю, Тютчеву, Л.Н. Толстому, А.К. Толстому,
Достоевскому, Тургеневу, Лескову, Чехову -
то мы увидим гениальное цветение русского духа
из корней Православия.
И.А. Ильин

ВВЕДЕНИЕ
В последние годы возобладали два важнейших методологиче­
ских принципа, выдвинутых М.М. Бахтиным:
- принято понятие «большого времени»;
- литература рассматривается как часть культуры, выявляются
ее связи с другими частями культуры (философией, религией,
искусством и т.д.).
Возвращение к национальным истокам позволило выработать
новый, адекватный подход к русской классической литературе: она
анализируется не с точки зрения пресловутых трех этапов «осво­
бодительного» (?!) движения, а как важнейшая часть националь­
ного самосознания, базирующегося на православии (И.А. Есаулов,
М.М. Дунаев, В.А. Воропаев, В.Н. Захаров, В.А. Котельников и др.),
как часть «русской мысли», в контексте мировой культуры.
Автор данной книги опирается на изложенные выше методо­
логические принципы и ставит своей целью выявить генетиче­
ские и типологические связи Достоевского с рядом философов
и мыслителей.
Связь творчества Достоевского с современной и предшеству­
ющей ему философской мыслью проележена явно недостаточ­
но. Между тем углубленное прочтение произведений писателя
в философском контексте просто необходимо. Драматический
характер признания подлинного масштаба наследия писателя, оби­
лие «легенд» вокруг его имени во многом связаны с его «непохо­
жестью» на окружающих, которая, как выяснилось много позже,
7

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
аккумулировала в себе характерные черты великой русской лите­
ратуры XIX в. М.Е. Салтыков-Щедрин проницательно отметил
своеобразие Достоевского: «По глубине замысла, по ширине задач
нравственного мира, разрабатываемых им, этот писатель стоит
у нас совершенно особняком. Он не только признает законность тех
интересов, которые волнуют современное общество, но даже идет
далее, вступает в область предведений и предчувствий, которые
составляют цель не непосредственных, а отдалённейших исканий
человечества. Укажем хотя бы на попытку изобразить тип чело­
века, достигшего полного нравственного и духовного равновесия,
положенную в основание романа «Идиот», - и, конечно, этого будет
достаточно, чтобы согласиться, что это такая задача, перед которою
бледнеют всевозможные вопросы о женском труде, о распределе­
нии ценностей, о свободе мысли и т.п. Это, так сказать, конечная
цель, ввиду которой даже самые радикальные разрешения всех
остальных вопросов, интересующих общество, кажутся лишь про­
межуточными станциями» 1 •
Великий сатирик уловил главное, определив характер и направ­
ленность творчества своего современника: оно не только остро
современно, насыщено актуальной социальной и политической
проблематикой, но решает эти задачи в свете «Конечных» вопро­
сов существования человечества, решает так, что вопросы «злобы
дня» предстают только ((промежуточными станциями». Творчество
Достоевского проникнуто стремлением понять человека, опреде­
лить его место в мире, обеспечить достойное будущее.
Позже А.М. Горький отметил это качество уже у всей русской
литературы: ((Наша литература - наша гордость, лучшее, что соз­
дано нами как нацией. В ней - вся наша философия, в ней запечат­
лены великие порывы духа ...»2•
А. Блок поставил вопрос еще шире - применительно ко всей
русской культуре. ((Россия -молодая страна, и культура ее - син­
тетическая культура. Русскому художнику нельзя и не надо быть
((специалистом». Писатель должен помнить о живописце, архитек­
торе, музыканте; тем более прозаик о поэте и поэт о прозаике. <... >
Так же, как неразлучимы в России живопись, музыка, проза, поэзия,
неотлучимы от них и друг от друга - философия, религия, обще­
ственность ... политика. Вместе они и образуют единый мощный
8

Введение
поток, который несет на себе драгоценную ношу национальной
культуры» 3•
В данном высказывании особенно важна мысль о близости
литературы и философии. Синтетизм и философичность русской
культуры, отсутствие «специализации» - важная особенность,
которую необходимо учитывать при анализе творчества ведущих
писателей XIX в. В России долго не было собственно философии,
философии «В чистом виде» (как, скажем, в Германии конца XVIII -
начала XIX в.). Ее функцию выполняла литература, что и дало ей
невиданный размах, обусловило последующую мировую славу. Рус­
ская литература - это своего рода «философия человека». Уступая
той же немецкой классической философии в решении гносеологи­
ческих проблем, она была лишена ее отвлечённости, трагизм чело­
веческого существования выражался в ней не в сложных катего­
риях и философемах, а в живых художественных образах.
Достоевский уже в юности проявлял интерес к философии.
В письме к М.М. Достоевскому от 31 октября 1838 г. он подчерки­
вал близость философии к литературе: «... философия есть та же
поэзия, только высший градус ее!» 4• Сознание писателя формиро­
валось в 1830-1840-е гг.- время, когда книги и концепции фило­
софов играли в духовной жизни общества роль не меньшую, чем
сочинения писателей. Так, В.Г. Белинский испытывал жгучий
интерес не только к М.Ю. Лермонтову и Н.В. Гоголю, но и к Гегелю
и Фейербаху. Известно тяготение к философии В.Ф. Одоевского,
любомудров, славянофилов, наконец, петрашевцев, к которым при­
надлежал Достоевский. Знавший писателя еще в 1840-е гг. по круж­
ку Петрашевского П.П. Семенов-Тян-Шанский отмечает, что он
«был образованнее многих русских литераторов своего времени,
как, например, Некрасова, Панаева, Григоровича, Плещеева и даже
самого Гоголю) 5 • Контекст высказывания мемуариста (речь идет
о сочинениях Конта, Сен-Симона, Фурье) свидетельствует, что он
имел в виду и знание философии.
Интерес и любовь к философии писатель пронес через всю
жизнь. В письме к Н.Н. Страхову он признается: «... в любви к ней
я силею) (29 1, 125).
Помимо Н.Н. Страхова, «философскими консультантамИ>)
Достоевского следует назвать В.Г. Белинского, М.В. Петрашевского,
9

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Н.А. Спешнева, Ап. Григорьева, В.С. Соловьева, ИЛ. Янышева.
Писатель был хорошо знаком с «Историей новой философии»
Куно Фишера, которую перевел на русский язык Н.Н. Страхов.
О чтении им ряда философов имеются многочисленные мемуарные
свидетельства, упоминания имен философов содержатся в письмах
и черновиках писателя, в художественных и публицистических про­
изведениях. В сочинениях Достоевского встречаются имена Ари­
стотеля, Вольтера, Гегеля, Декарта, Дидро, Канта, Конта, Паскаля,
Платона, Руссо, Спинозы. К этим именам следует добавить имена
утопических социалистов Кабе, Сен-Симона, Фурье, русских мыс­
лителей Белинского, Добролюбова, Писарева, Страхова, Лаврова,
Чаадаева, Чернышевского и др. Можно с большой долей уверенно­
сти утверждать, что Достоевский был знаком с философскими иде­
ями Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля, читал сочинения Фейербаха,
Конта, Штирнера, Сен-Симона, Фурье, Ренана и др.
Но дело не только в большой философской эрудиции писателя.
Он мог развить идею, конструируя новые, еще не появившиеся фило­
софские системы, выступая при этом в роли П[>ОВидца. Современ­
ные писателю «недоконченные» теории он доводил до логического
конца, вскрывая их ((недоконченностЬ». Так, из довольно неуклю­
жих построений М. Штирнера он не только вывел систему взглядов,
близкую учению Ф. Ницше, но и дал им глубокую оценку. Им были
предугаданы и оценены некоторые идеи экзистенциалистов.
Прочтение произведений писателя в философском контексте
поможет глубже проникнуть в его творчество, определить фило­
софские основы развиваемой им концепции человека, понять его
место в системе идей современности.
Применительно к Достоевскому все чаще употребляется фор­
мулировка ((художник-мыслителЬ». В ней отражена важнейшая
особенность его творчества. Философское мышление использует­
ся им наряду с художественным. Недаром писателю оказывается
(аесно» в рамках художественного творчества, и он обращается
к жанру ((Дневника писателя», в котором художественное пове­
ствование слито с публицистикой, где налицо попытка философ­
ски осмыслить текущую действительность, прибегая не только
к художественной, но и к логико-понятийной системе мышления.
Достоевский не был (тоэтом-художником», как В.Г. Белинский
10

Введение
определял талант И.А. Гончарова, хотя его нельзя считать и чистым
«философом по преимуществу» - определение, которое дал критик
таланту А.И. Герцена6• Видимо, между этими двумя крайностями
есть четкая градация. К «поэтам-художникам» можно отнести
А.С. Пушкина (недаром В.Г. Белинский называл его «поэтом фор­
мы»), А.П. Чехова, Н. В. Гоголя. Достоевский же, как и Л.Н. Толстой,
занимает некое промежуточное положение, близкое А.И. Герцену,
но не выходящее за границы собственно художественной литера­
туры (Герцен, по Белинскому - за ее рамками). Но разрыв между
Достоевским-теоретиком и Достоевским-художником меньший, чем
между теоретическим и художественным творчеством Л.Н. Толс­
того. Поэтому нельзя согласиться с резким противопоставлением
Достоевского- мыслителя Достоевскому- художнику.
Литература и философия имеют близкий предмет познания
(человек и его отношение к миру), что и делает возможным их сопо­
ставление. Но если художественная литература познает и отражает
действительность в образной форме, то философия - в логико­
понятийной. Философ оперирует понятиями, категориями, идея­
ми, его взгляды, как правило, в совокупности образуют систе­
му. Писатель отражает непосредственные впечатления о жизни,
в художественном произведении нет четко выраженных понятий,
само оно является не системой, а художественным целым. Идеи,
система взглядов писателя могут вычленяться из художественного
целого, они - результат литературоведческого анализа, который
включает в себя «перевод» с языка художественного на логико­
понятийный. Поэтому применяемые по отношению к художнику
понятия «концепции человека», «философская система» имеют
несколько иной, чем по отношению к философам, характер, они
в какой-то степени условны.
К сожалению, мысль о близости литературы и философии
не подтверждается пока обилием конкретных исследований, хотя
этим вопросом занимались такие видные ученые, как А.П. Скаф­
тымов и Б.М. Эйхенбаум7 • Объясняется это тем, что методология
и методика сравнительного анализа литературы и философии слабо
разработана в нашей науке. Такой анализ носил частный, эпизоди­
ческий характер, как правило, речь шла о влиянии философских
течений на писателей.
11

Достоевский- и другие. Статьи о русской литературе
Преимущественно о влиянии говорится и в тех работах, где
анализируются связи Достоевского с философией. К воздействию
философа на писателя, к простому заимствованию писателем
философских идей дело сводится даже тогда, когда между взгля­
дами писателя и философа налицо не только разница позиции,
но и борьба.
При сопоставлении наследия Достоевского с немецкой класси­
ческой философией тоже наметилась тенденция свести дело к влия­
нию, к отождествлению позиции писателя с позицией того или ино­
го философа. Так, американский исследователь Г. Стаммлер считает,
что Достоевский в своих взглядах на искусство близок ШеллингуS.
В интересной книге Я. Голосовкера «Достоевский и Кант» усилия
автора направлены на доказательство того факта, что роман «Бра­
тья Карамазовы» - ответ на трактат Канта «Критика чистого разу­
ма». Более тонко и глубоко касается этой темы Н. Вильмонт в книге
«Достоевский и Шиллер», но и для него дело исчерпывается влиянием
Канта, правда, в основном опосредствованным (через Шиллера)9•
«Кантианскому» истолкованию Достоевского противостоит
«Гегельянское». «Если вдуматься в дух и содержание философского
мышления Достоевского ... то в нем можно найти отблеск не холод­
ной «Критики чистого разума» Канта, а пламенеющей «Феноме­
нологии духа» Гегеля», - убежденно заявляет В.Я. Кирпотин. <<Нет
никакого сомнения, что Достоевский читал и знал «Философию
историю> Гегеля, что чтение этой книги отразилось в тексте и на
мировоззренческом уровне «Преступления и наказанию>, - считает
В.Я. Кирпотин 10• Никаких документальных данных о чтении Досто­
евским «Феноменологии духа)) и «Философии истории)) известный
исследователь не приводит, энергичность утверждения базируется
на его внутренней убежденности в близости идей писателя и фило­
софа. Последняя же у него неминуемо оборачивается влиянием.
Необходимо совершенствовать методологию сопоставления
литературы и философии.
Изучая взаимосвязи литературы и философии, следует иметь
в виду не только генетические (такие, где имело место влияние),
но и типологические (вызванные объективными факторами) связи.
Выявление последних позволит обнаружить глубокие, типологи­
ческие закономерности, своего рода «параллелизм)) в отражении
12

Введение
литературой и философией ведущих социальных процессов эпохи.
Использование же лишь генетических связей существенно обедня­
ет наши представления о близости двух форм отражения действ и­
тельности. Дело в том, что наличие генетических связей должно
быть, как правило, подтверждено определенными историческими
свидетельствами, что сделать зачастую очень трудно.
Генетические связи между писателем и философом могут быть
осознанными и неосознанными, прямыми и опосредствованны­
ми. По степени близости и различия позиций авторов их можно
разделить на контактные (позиции близки), контрастные (пози­
ции противоположны) и конфликтные (авторы полемизируют друг
с другом). При сравнении следует выделять главные, а также харак­
терные черты творчества каждого.
Иногда генетическая связь носит предположительный характер,
приближаясь в этом случае к типологической. То же можно сказать
об опосредствованной генетической связи. Таким образом, между
генетической и типологической связями нет резкой границы. Каж­
дая из них далеко не всегда существует в чистом виде, одним часто
сопутствуют другие. Это касается обоих аспектов (генетические­
типологические, контактные- конфликтные) и их сочетаний.
При сопоставлении художественного произведения с системами
философов возникает немало сложностей. Необходимо учитывать
разность сравниваемых объектов (художественный текст и фило­
софская теория). Так как последняя, как правило, отличается пре­
дельной абстрактностью, появляется соблазн свести идею писателя
к системе философа.
Не следует забывать, что литература представляет собой род
искусства. Анализируя произведения Достоевского, следует учиты­
вать, что взгляды его героев-идеологов не «копии» определенных
теорий и систем. Писатель-художник, развивая ту или иную фило­
софскую систему своего героя, проявляет глубоко самобытное фило­
софское мышление. И даже тогда, когда философия героев Достоев­
ского отталкивается от определенного философского «прототипа»,
она отнюдь ему не тождественна. Писатель стремится выявить то,
что именно он считает главным, характерным в данном философ­
ском учении. Это положение развивается им, доводится до логиче­
ского конца, второстепенное же отбрасывается, опускается.
13

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Подчеркнем, что Достоевский оставался прежде всего худож­
ником: главное для него не стройность системы, не убедитель­
ность и красивость идей самих по себе, а их бытование в живом,
страдающем и стремящемся к счастью герое произведения. Тем
самым Достоевский доводил отвлеченные философемы до чело­
века, проверял их, испытывал в повседневном человеческом суще­
ствовании.
При сопоставлении философии с литературой главное внимание
должно уделяться различным аспектам концепции человека. Имен­
но она лежит в основе творческого метода писателя, соотноше­
ние же человека и мира рассматривает философ. Важно не только
указать на близость писателя тому или иному философу, но и опре­
делить степень вероятности сходства, выявить, какие связи явля­
ются ближайшими, какие дальними. Сопоставление позиции героя
с позицией того или иного мыслителя не может ограничиваться
констатацией совпадения тех или иных положений и теорий. Важ­
но принимать в расчет, насколько характерна данная теория для
автора, каким путем идет доказательство, совпадают ли ключевые
понятия и слова. Установление типологической общности должно
дополняться, когда это возможно, соображениями генетического
порядка: был ли знаком писатель с этим философом, как его оце­
нивал и т.д.
Достоевского, как правило, интересовали не столько философы
сами по себе, сколько их идеи, а еще точнее, вопрос о том, к чему
может привести человека и человечество осуществление этих идей
на практике, в повседневной человеческой жизни. Отсюда берет
начало часто встречающееся выпрямление идей писателем, что
может показаться игнорированием сложности позиции филосо­
фа, особенно тогда, когда последняя отличается непоследователь­
ностью.
Сопоставление литературы и философии может вестись на раз­
ных уровнях. Первый- это сравнение концепции философа со взгля­
дами героя. Второй предполагает сопоставление идей философа
с концепцией художественного произведения. Третий - проведение
параллелей между миравоззрениями философа и писателя. Все они
между собой тесно связаны, возможен переход от первого ко вто­
рому и третьему. Для этого необходимо восхождение от сознания
14

Введение
персонажа к сознанию автора. «Сознание каждого персонажа
у Достоевского (как и у других крупных писателей-реалистов) отра­
жает обычно, по замыслу автора, лишь одну из граней объективно­
го мира, т.е. часть истины. Но автор, обладающий более широким
кругозором, видит и то, что не дано видеть отдельным его персона­
жам. И эта авторская точка зрения (вбирающая в себя точки зрения
героев и в то же время отличная от них) определяет общее сюжет­
ное построение романа и интерпретацию отдельных характеров».
Свобода героев Достоевского «является лишь относительной» 11 •
Это же относится и к выражению ими «своих» взглядов. Часто
высказывание героя является одновременно высказыванием авто­
ра. Г.М. Фридлендер отметил важную особенность героев писателя:
«...в уста самых различных, передко даже полярно противополож­
ных по мировоззрению персонажей Достоевский вкладывает свои
собственные взгляды и оценки, заставляя их как бы неожиданно для
них самих находить неведомые им прежде «общие точки», парадок­
сально сближающие их позиции» 12 • «Общие точки» в высказыва­
ниях героев писателя ведут к тем общим вопросам, общим пробле­
мам, которые составляют своего рода «философский центр» романа;
доводы «За» и «против», высказываемые персонажами, помогают
выявить позицию самого автора.
Примечании
1. Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 тт.- М., 1966.- Т. 9.-
с. 413.
2. ГорькийМ.Собр.соч.:В30тт.- М.,1955.-Т.24.- С.64.
3. БлокА.Собр.соч.:В6тт.-Л.,1982.-Т.4.-С.422.
4. Здесь и далее все цитаты из трудов писателя приводятся по изда­
нию: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 тт. - Л., 1972-
1990.- Т. 28 1.- С. 54. Дальнейшие ссылки на это издание даются
в тексте в круглых скобках. Первая цифра означает том, вторая -
страницу.
5. Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников.- М., 1964.-
т. 1.- с. 208-209.
6. Белинский В.Г. Поли. собр. соч.: В 13 тт. - М., 1956. - Т. 10. -
с. 326,327.
15

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
7. Скафтымов А. О повестях Чехова «Палата N2 6» и «Моя жизнь» 11
Скафтымов А. Нравственные искания русских писателей. - М.,
1972. - С. 381-390; Эйхенбаум Б. Лев Толстой. Семидесятые
годы.- Л., 1974.- С. 160-173.
8. Stammler Н. Dostoevsky's Aesthetics and Schlling's Philosophy of
Art. 11 Compariative Literature, Eugene, Oregon, 1955. - vol. 7. -
NQ 4.- Р. 313-323.
9. Голосовкер Я.Э. Достоевский и Кант. Размышления читателя
над романом «Братья Карамазовы» и трактатом Канта «Критика
чистого разума». -М., 1963. -С. 102; Вильм он т Н.Н. Достоевский
и Шиллер. Заметки русского германиста. - М., 1984. - С. 280.
10. Кирпатин В. Я. Достоевский-художник.- М., 1972.- С. 309; Кир­
патин В.Я. Мир Достоевского.- М., 1983.- С. 378.
11. Фридлендер Г.М. Реализм Достоевского.- М.,- Л., 1964.- С. 190-
191.
12. Там же. - С. 272.
16

ГЛАВА 1.
Достоевский и «человекознание»
его эпохи
Художественную литературу называют человековедением. Дей­
ствительно, она - одно из важнейших средств познания человека,
постижения его глубинных сущностей. В этом отношении литера­
тура, особенно в высших своих проявлениях, стоит в одном ряду
с мировыми религиями и философией.
В последнее время в литературоведении утвердился системный
подход. Он вызван необходимостью рассматривать творчество
каждого писателя как особое оригинальное явление, как своеобраз­
ную модель действительности. Художественное творчество рассма­
тривается как «художественная система», <<художественный мир».
Между этими понятиями много общего, порой они взаимозаменяе­
мы. Слово «система» менее гибко, оно указывает на законченность
и определенность структуры художественного целого. Поэтому
понятие «художественный мир» кажется предпочтительнее. Оно
употребляется и по отношению к художественному произведению,
и к творчеству писателя в целом, и к творчеству ряда писателей.
Системный подход к творчеству писателя подразумевает выяв­
ление определенной структуры, состоящей из различных частей,
расположенных в строго иерархическом порядке и подчиненных
главному структураобразующему элементу. Таким главным эле­
ментом в русской классике является человек. «Отношение русских
писателей к действительности антропоцентично ... русские сводят
17

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
мир к человеку и упорно оценивают мир с человеческой точки
зрения», - утверждает Н.Я. Берковский 1 • Представления писателя
о человеке - его сущности, возможностях, перспективах - состав­
ляют ядро его мировоззрения, а их воплощение в художественном
творчестве обусловливает особенности творческого метода.
Еще А.Е. Врангель, знавший Ф.М. Достоевского в Сибири, гово­
ря о равнодушии писателя «К картинам природы», делал вывод:
«Он весь был логлощен изучением человека, со всеми его досто­
инствами, слабостями и страстями. Все остальное было для него
второстепенным» 2 •
«Изучение человека» - занятие, свойственное не только худо­
жественной литературе. Здесь интересы писателя пересекаются
с интересами философов, религиозных мыслителей. Их всех объе­
диняет стремление понять проблемы человеческого существова­
ния, так называемые экзистенциальные проблемы: что такое жизнь,
смерть, любовь, свободен человек или подчинен законам необхо­
димости и т.д.
В этом смысле показательны слова Н.А. 'Бердяева о русском
классике: «Достоевский, прежде всего, великий антрополог, иссле­
дователь человеческой природы, ее глубины и ее тайн. Все его
творчество - антропологические опыты и эксперименты. Достоев­
ский ... -создатель опытной метафизики человеческой природы».
Сила Достоевского-художника заключена в его мысли, что обу­
словливает, по Бердяеву, его место в мировой литературе: «Досто­
евский - великий мыслитель в своем художественном творчестве,
он прежде всего художник мысли. Из великих художников мира
по силе ума с ним может быть отчасти сопоставлен лишь один
Шекспир, тоже великий исследователь человеческой природы» 3•
Для Достоевского было характерно сближение литературы
с философией. Знаменательна его оценка Бальзака, данная в пись­
ме брату Михаилу: «Бальзак велик! Его характеры - произведения
ума вселенной! Не дух времени, но целые тысячелетия приготовили
бореньем своим такую развязку в душе человека» (28 1, 51). Здесь
литература, подобно философии, рассматривается как квинтэссен­
ция духовной жизни эпохи. Много позже, в черновиках к рома­
ну «Бесы», писатель выскажет сходный взгляд на Шекспира: «Вся
действительность не исчерпывается насущным, ибо огромною
18

Глава 1. Достоевский и «'lеловекознание» его эпохи
своею частию заключается в нем в виде еще подспудного, невы­
сказанного будущего слова. Изредка появляются пророки, кото­
рые угадывают и высказывают это цельное слово. Шекспир - это
пророк, посланный Богом, чтобы возвестить нам тайну о человеке,
души человеческой» (11, 237). «Тайну человека» возвещают проро­
ки, это роднит, по Достоевскому, великих писателей и философов.
Увлечение философией писатель сохранил на протяжении
всей жизни, что подтверждается многочисленными источниками.
Попробуем выявить основные этапы и вехи философского образо­
вания Достоевского. Естественно, что главное внимание постара­
емел уделить формированию его антропологии.
Интенсивное философское образование началось у Достоев­
ского в 1840-е годы. Написание романа «Бедные люди» привело
его к сближению с В.Г. Белинским 4• Несомненно и его знакомство
с взглядами А.И. Герцена5• Особенно важным в этом отношении
было пребывание в кружке М.В.Петрашевского. Здесь он знакомит­
ся с учениями социалистов-утопистов- Кабе, Сен-Симона, Оуэна,
Прудона, Фурье6• Отношение писателя к картинам будущего счаст­
ливого общества было критическим, он понимал социализм как
проповедь любви к ближнему, воспринимал их учение как неохри­
стианство. Он был знаком с трудами Августа Гакстrаузена и видел
в русской общине основу будущего7• Ему было близко характерное
для петрашевцев внимание к природе человека, стремление выве­
сти из нее законы общества. В связи с этим следует упомянуть кни­
гу А. Галича «Картина человека» 8 • Книга эта - обширный «ОПЫТ»
«человекознания», «человекоучения», по словам автора. У Галича
большое место уделено «духовной феноменологию> - описанию
самых разных сторон духовной жизни. В литературе о Достоевском
отмечалось влияние на него книги Галича9 •
Наиболее важным философским впечатлением этого времени для
Достоевского было знакомство с книгой М. Штирнера «Единствен­
ный и его собственность». Об этой книге, вышедшей в 1845 году
в Германии, писатель делает доклад в одну из пятниц. Выбор темы
доклада «0 личности и человеческом эгоизме», конечно, не случаен.
Достоевским на глубоком философском уровне осмыслена пробле­
ма личности и проблема индивидуализма, сыгравшие громадную
роль в его творчестве.
19

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Следующее по важности - чтение писателем трудов Огюста
Конта. Сам факт чтения засвидетельствован Семеновым- Тян­
Шанским10. Писатель воспринял основоположника позитивизма
как очень важное и характерное явление духовной жизни. Полеми­
ка с ним, показ ограниченности рисуемой им картины мира про­
ходит через все творчество русского классика.
К концу 1840-х годов относится и знакомство Достоевско­
го с «Сущностью христианства» (1841) Л. Фейербаха, с трудами
Б. Бауэра и Д. Штрауса 11 . Писатель был в курсе научной критики как
Библии, так и христианства в целом. Известно постоянное внима­
ние писателя к христианству и христианской концепции человека:
«Библия» - книга, по которой его учила грамоте мать, с «Библии»
начались его раздумья о судьбе человека в мире (притча об Иове),
«Библию» пронес он через каторгу, наконец, в нее он заглянул перед
смертью («Не удерживай»). Позже, в 1860-е годы он познакомился
и с книгой Э. Ренана 12 . Таким образом, главные объекты художе­
ственной полемики Достоевского (индивидуализм, позитивизм)
были им изучены уже в 1840-е годы. К этим .же годам относится
глубокое внимание к проблемам христианства.
Интерес к немецкой классической философии проявился
у Достоевского во время сибирской ссылки. Первое же письмо
к брату, написанное им после выхода из острога (от 22 февраля
1854 года), содержит просьбу выслать ему «Критику чистого разу­
ма» Канта и «Историю философии» Гегеля. Близкий писателю в это
время А.В. Врангель говорит о его намерении переводить «Филосо­
фию Гегелю> 13 • Интерес этот мог быть в полной мере удовлетворен
после возвращения Достоевского в Петербург 14 .
Но самым важным в философском образовании Достоев­
ского в 1860-е годы следует признать его знакомство и общение
с Н.Н. Страховым. Страхов был самым крупным специалистом
по истории философии и, одновременно, крупным оригинальным
философом славянофильского направления. В 1862-1865 годах
Страхов перевел «Историю новой философии» Куна Фишера -
капитальное издание, содержащее подробную характеристи­
ку философских систем Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля (Канту
и Гегелю посвящено по два тома), а также Декарта, Спинозы
и Лейбница.
20

Глава I. Достоевский и «'Человекознание» его эпохи
Сам Н.Н. Страхов в своих «Воспоминаниях» пишет, что пред­
метом их бесед часто были «самые отвлеченные вопросы». «Федор
Михайлович любил эти вопросы,- отмечает мемуарист,- о сущ­
ности вещей и о пределах знания, и помню, как его забавляло, ког­
да я подводил его рассуждения под различные взгляды философов,
известные нам по истории философии. Оказывалось, что новое
придумать трудно, и он, шутя, утешался тем, что совпадает в своих
мыслях с тем или другим великим мыслителем» 15 • Судя по «Истории
новой философии», предметом бесед Страхова с Достоевским могли
быть такие экзистенциальные проблемы, как Бог и теодицея, свобо­
да воли и произвол, добро и зло, смысл страдания и сострадания.
В начале 1860-х годов возросло внимание к философии Л. Фейер­
баха, выходит три издания его сочинений 16• В 1867 году издается
книга Д.Г. Льюиса и Д.С. Милля, в которой дается детальная харак­
теристика системы О. Конта 17 • Широко публикуются в это время
книги позитивиста Д.С. Милля и сочинения вульгарных материа­
листов Фохта, Молешотта и Бюхнера 18 •
Вероятно, более поздним было знакомство Достоевского
с сочинениями Артура Шопенгауэра. Первая книга философа на рус­
ском языке вышла в 1864 году 19 • По свидетельству Н.Н.Страхова,
сам он познакомился с сочинениями немецкого философа только
в 1866 году, благодаря С.П. Автократову, который ездил в 1862 году
за границу и пришел в восторг от Шопенгауэра20 • Имя Шопенгауэра
упоминается в журнале «Эпоха» уже в 1864 году в романе Шпиль­
гагена «Загадочные натуры» 21 • Наиболее вероятным нам представ­
ляется предположение, что знакомство Достоевского с системой
немецкого философа произошло при посредстве Н.Н. Страхова
в начале второй половины 1860-х годов. Для знакомства писателя
с философией Э. Гартмана были весьма благоприятные возможно­
сти: в Москве в 1875 году вышел перевод его главного труда22 • Влия­
ние этого философа ощущается уже в рассказе «Приговор» (1876).
Выше отмечалось знакомство писателя с революционно­
демократической мыслью (Белинский, Герцен). В 1860-е годы,
руководя «Временем» и «Эпохой», Достоевский не мог не следить
за философской полемикой с журналами «Современник» и «Рус­
ское слово». Он был знаком со статьями Чернышевского, Добро­
любава, Писарева, Зайцева и других.
21

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Вне всякого сомнения, особое внимание он уделял славяно­
фильскому направлению русской философской мысли. Об этом
свидетельствует наличие в его библиотеке сочинений А.С. Хомя­
кова, Ю.Ф. Самарина, Н.Н. Страхова, В.С. Соловьева23 • Бесспорно
и его знание сочинений И.В. Киреевского24 • Сочинения Хомякова,
Киреевского, Самарина, братьев Аксаковых широко издавались
в 1860-е годы 25 • Сам Достоевский, высказывая в адрес славянофи­
лов и критические замечания, признавал свою к ним близость.
Что касается Н.Н. Страхова, то многие его статьи печатались
в издаваемых братьями Достоевскими журналах, а затем выходили
в виде отдельных книг26 • На страницах «Временю> и «Эпохи» публи­
ковалось немало статей философского содержания 27 • Журналы
тяготели к глубокому постижению философских вопросов, для них
характерен углубленно-философский подход к жизни. Поверхност­
ное зубоскальство, отрицание «Метафизики», как и нашумевшее
«отрицание эстетики», было им глубоко чуждо. Высшим автори­
тетом для них, как и для Н.Н. Страхова, была немецкая класси­
ческая философия. Высоко ценились и воззр€ния славянофилов.
Ф.М. Достоевский отличался глубоким пониманием сути философ­
ских споров. Страхов вспоминает такой эпизод. Одной из причин,
вызвавших уход Ап. Григорьева из журнала «Эпоха», были сказан­
ные свысока слова М.М. Достоевского о славянофилах: «Какие же
глубокие мыслители Хомяков и Киреевский?». Федор Михайлович,
добавляет Страхов, «Конечно не был расположен противоречить
Григорьеву и своим широким умом чувствовал, на чьей стороне
правда» 28 •
Имеются свидетельства самого Достоевского о том, что он озна­
комился с книгой Н.Я. Данилевского еще в журнальном варианте29•
Многие идеи автора монографии волновали самого писателя, были
ему близки.
Дружеские и идейные связи установились у писателя с В. С. Соло­
вьевым. Их первое знакомство состоялось в 1873 году. С 1877 года,
после переезда Соловьева в Петербург, начались регулярные встре­
чи. Достоевский присутствовал на публичных лекциях философа
в 1878 году («Чтения о Богочеловечестве»), а в 1880 году- на защи­
те В.С. Соловьевым докторской диссертации «Критика отвлечен­
ных начал».
22

Глава I. Достоевский и «человекознание» его эпохи
В марте 1876 года писатель познакомился из письма Н.П. Петер­
сона с основными положениями философии «общего дела»
Н.Ф. Федорова, в декабре 1877 года тот же адресат прислал ему
более подробное изложение концепции своего учителя 30 •
Подводя итоги знакомства Достоевского с современной ему
философской мыслью, можно сделать следующие выводы:
- Достоевский, желая проникнуть в «тайну человека», обращался
не только к художественной, но и к философской литературе.
- Интерес к философии характерен для всего творческого пути
писателя- от 1840-х до 1880-х годов.
- В жизни Достоевского было два периода наивысшего внимания
к философским проблемам- пребывание в кружке М.В. Петра­
шевского {1847-1849) и период издания журналов «Время»
и «Эпоха» (1861-1865).
Наибольший интерес у писателя вызывали следующие направле­
ния философской мысли: немецкая классическая философия (Кант,
Фихте, Шеллинг, Гегель); русская славянофильская и неославяно­
фильская мысль (А.С. Хомяков, И.В. Киреевский, Ю.Ф. Самарин,
Н.Н. Страхов, Н.Я. Данилевский, В.С. Соловьев).
Постоянным было внимание писателя к «Библию>, к христиан­
ской мысли, а также к ее критике (В. Бауэр, Д. Штраус, Л. Фейербах,
Э. Ренан). Резкоенеприятие Достоевского вызывали идеи индиви­
дуализма (М. Штирнер), позитивизма и вульгарного материализма
(0. Конт, К. Фохт и др.), идеи космического пессимизма (А. Шопен­
гауэр, Э. Гартман).
Все эти философские идеи в той или иной степени оказали влия­
ние на формировавшуюся у писателя концепцию человека.
Примечапия
1. Беркавекий Н.Я. О мировом значении русской литературы. -
л., 1975.- с. 25.
2. Врангель А.Е. Из «Воспоминаний о Ф.М. Достоевском в Сиби­
рИ>> // Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников. -
м., 1964.- т. 1.- с. 259.
3. Бердяев Н.А. Откровение о человеке и творчестве Достоевско­
го 11 Русская мысль.- 1918.- N2 3-6.- С. 40, 47.
23

Достоевский и дру~ие. Статьи о русской литературе
4. Кирпатин В.Я. Достоевский и Белинский.- М., 1976.
5. Лищинер С.Д. Герцен и Достоевский: Диалектика духовных
исканий// Русская литература.- 1972.- N2 2.- С. 37-61.
6. На «пятницах» Петрашевского практиковались рефераты
на философские темы. «Н .Я. Данилевский читал целый ряд рефе­
ратов о социализме и в особенности о фурьеризме, которым он
чрезвычайно увлекался, и развивал свои идеи с необыкновенной
логикой», - свидетельствовал П.П. Семенов-Тян-Шанский. От
него же можно узнать, что писатель имел возможность читать
многих философов и в подлиннике: «Ф.М. Достоевский знал
французский и немецкий языки достаточно для того, чтобы пони­
мать до точности все прочитанное на этих языках» (П. Семенов­
Тян-Шанский. Из «Мемуаров>>// Ф.М. Достоевский в воспомина­
ниях современников.- М., 1964.- Т. 1.- С. 205, 208).
7. Петрашевцы в воспоминаниях современников: Сборник мате­
риалов.- М.- Л., 1926.- С. 16, 17.
8. Галич А. Картина человека. Опыт наставительного чтения
о предметах самопознания для всех образованных сословий. -
СПб., 1834. - С. 677.
9. Ануфриев Г.Ф. Ранний Достоевский и книга А. Галича «Картина
человека» 11 ХХП Герценавекие чтения: межвузовская конфе­
ренция. Филологические науки. Краткое содержание докладов. -
л., 1969.- с. 106-108.
1О. Семенов- Тян- Шанский П.П. Указ. соч. - С. 209.
11. С докладом о книгах Фейербаха и Бауэра на одной из пятниц
выступил петрашевец Толль.
12. Кийка Е.И. Достоевский и Ренан // Достоевский. Материалы
и исследования.- Л., 1980.- Т.4.- С. 106-122.
13. Врангель А.В. Указ. соч. - С. 250.
14. Перевод и публикация в России представителей немецкой
классической философии относится к началу XIX века: Кант И.
Основание для метафизики нравов. - Николаев, 1803; Фихте И.
Яснейшее изложение, в чем состоит существенная сила новей­
шей философии.- Харьков, 1813; Шеллинг Ф. Введение в умоз­
рительную физику.- Одесса, 1833. Интенсивно публикавались
их труды в 1860-е годы: Кант И. Замечания о чувствах высокого
и прекрасного. -Лейпциг, 1862; Он же. Критика чистого разума.-
24

Глава I. Достоевский и <<человекознание» его эпохи
СПб., 1867; Гегель. Курс эстетики или наука изящного. Ч. 1-4. -
СПб., 1847-1860; Он же. Энциклопедия философских наук.- М.,
1861-1868. Появились и исследования о них: Виллер Ш.Ф. Кан­
това философия. -СПб., 1807; Розберг М.П. О развитии изящно­
го в искусстве и, особенно, в словесности. - Дерпт, 1838; Михне­
вич И. Г. Опыт простого изложения системы Шеллинга. - Одесса,
1850; Гайм Р. Гегель и его время.- СПб., 1861. Книга Гайма вызва­
ла спор Н. Страхова с М. Антоновичем. Обстоятельное изложе­
ние систем Канта, Фихте и Шеллинга содержит книга Ипполита
Панаева (Панаев И. Разыскатели истины.- СПб., 1878. Т. 1-2).
15. Страхов Н.Н. Воспоминания о Федоре Михайловиче Достоевском 11
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.- СПб., 1883.- T.l.- С. 225.
16. Фейербах Л. Лекции о сущности религии. - М., 1861; Он же.
Сущность христианства.- London, 1861; Он же. Сущность рели­
гии.- Heidelberg, 1862.
17. Льюис Д.Г., Милль Д. С. Огюст Конт и положительная филосо­
фия.- СПб., 1867.
18. Милль Д.С. О свободе. -Лейпциг, 1861; Он же. Цивилизация. -СПб.,
1864; Он же. Рассуждения и исследования политические, философ­
ские, исторические.- СПб., 1864; Он же. Система логики.- СПб,
1865-1867. - Т. 1-2; Он же. Утилитарианизм. О свободе. - СПб.,
1866-1869; Он же. Обзор философии сэра Вильяма Гамильтона. -
СПб., 1869; Бюхнер Л. Физиологические картины.- М., 1862; Фохт
К. Естественная история мироздания.- М., 1863; Он же. Физиоло­
гические письма. - СПб., 1863; Он же. Человек. Место его в миро­
здании.- СПб., 1865; Молешотт Я. Учение о пище.- СПб., 1863.
19. Шопенгауэр А. Метафизика любви. - СПб., 1864. Данное изда­
ние содержит отрывки из главного сочинения философа «Мир
как воля и представление». В полном виде оно было переведено
А. Фетом и издано в 1881 году.
20. Страхов Н. Борьба с Западом в нашей литературе: Исторические
и критические очерки. - СПб., 1883. - Кн.2. - С. 270.
21. Эпоха. 1864. Т. 1.- С. 121.
22. Гартман Э. Сущность мирового процесса или философия бессозна­
тельного. - М.,1875; Гартман - «последний» западный фило­
соф во времена Достоевского. Младший современник писателя,
В. С. Соловьев тоже замыкал свои обзоры западной мысли именем
25

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Гартмана. Для Достоевского после имен Канта-Фихте-Шеллинга­
Гегеля важна линия Фейербах-Штирнер-Шопенгауэр-Гартман.
23. Гроссман Л.П. Семинарий по Достоевскому.- М.- СПб., 1922.-
с. 194-207.
24. Котельников В. А. Достоевский и Иван Киреевский 11 Русская
литература.- 1981.- NQ 4.- С. 57-76.
25. Статьи Хомякова и Киреевского печатались в журналах «Москви­
тянин», «Русская беседа» и др. в 1845-1860-х годах. Кроме того,
сочинения Хомякова и Самарина публикавались отдельными
изданиями. В 1861 году А.И. Кошелев издает полное собра­
ние сочинений И.В. Киреевского, полное собрание сочинений
А. С. Хомякова выходит в 1861-1873 годах, первый и второй тома
собрания сочинений Ю.Д. Самарина вышли в 1877-1878 годах.
Сочинения К.С. Аксакова и И.С. Аксакова выходили отдель­
ными изданиями и публикавались в журналах «Москвитянин»,
«Русская беседа» и в др. изданиях.
26. Страхов Н.Н. О методе естественных наук и значении их в общем
образовании.- СПб., 1865; Он же. Женский вопрос.- СПб., 1871;
Он же. Мир как целое. - СПб., 1872; Он же. Борьба с Западом
в нашей литературе.- СПб., 1882-1896.- Кн. 1-3.
27. В журналах Достоевских публикавались отрывки из «Истории
новой философии» Куна Фишера (Время. 1861. NQ 4; 1863. NQ 2),
статьи о Канте и Гегеле (Время. 1861. NQ 9; Эпоха. 1864. NQ 3),
о Фейербахе (Эпоха. 1964. NQ б), о Бюхнере и Фохте (Время. 1863.
NQ 3; Эпоха. 1865. NQ 1), оБоклеи Тэне (Время. 1862. NQ 6). В них
давалась оценка книги Льюиса «Физиология обыденной жизни»
(Время. 1861. NQ 11), учения Дарвина (Время. 1862. NQ 11), гипо­
тезы о будущей судьбе мира (Эпоха. 1864. NQ 5).
28. Страхов Н.Н. Воспоминания о Федоре Михайловиче Достоевском 11
Достоевский Ф.М. Поли. собр. соч.- СПб., 1883.- Т. 1.- С. 204.
29. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и поли­
тические отношения Славянского мира к Германа-Романскому.­
СПб., 1871. Достоевский ознакомился с работой Данилевского
в журнале «Зарю> (29 1,25,30).
30. Горностаев А.К. Рай на земле: Ф.М. Достоевский и Н.Ф. Федо­
ров. Харбин, 1929; Семенова С. Преодоление трагедии: «Вечные
вопросы» в литературе.- М., 1989.- С. 133-165.
26

ГЛАВА 11.
Достоевский и немецкие философы
ДОСТОЕВСКИЙ И ТРАДИЦИИ НЕМЕЦКОЙ
КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ (КОНЦЕПЦИЯ ЧЕЛОВЕКА)
Немецкую классическую философию и русскую классическую
литературу объединяет высший уровень качества, интерес к позна­
нию сущности человека, стремление определить его возможности
и место в окружающем мире. Русскую литературу называют «фило­
софской литературой», немецкую философию - «художественной
философией». Важно отметить то обстоятельство, что они являют­
ся реакцией на идеи Просвещения, а также на практическое приме­
нение этих идей во время французской революции 1789-1794 годах.
Сближает их и стремление осмыслить эти явления с христианских
позиций.
Человек в системе взглядов И. Канта предстаёт высшей ценно­
стью и целью философии. Кант, формулируя главный вопрос сво­
ей деятельности «Что такое человек?», так отвечал на него: «Если
существует наука, действительно нужная человеку, то эта та, кото­
рой я учу, - а именно подобающим образом занять указанное чело­
веку место в мире - из которой можно научиться тому, каким надо
быть, чтобы быть человеком» 1 •
«Для Канта проблема человека стоит на первом месте, - пишет
А.В. Гулыга, - он не забывает и о вселенной, но главное для него -
человек. Кант размышлял о законах бытия и сознания с одной
27

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
только целью: чтобы человек стал человечнее. Чтобы жилось ему
лучше. Чтобы не лилась его кровь, чтобы не морочили ему голову
УТОПИИ И ИЛЛЮЗИИ» 2 .
Кант уделил особое внимание человеческим возможностям,
которые представлялись ему безграничными. Осознание безгра­
ничности возможностей человека, его бесконечности отразилось
и в кантовекай картине мира; за миром феноменов стоит мир
ноуменов. Для Канта, как и для Гегеля, действительность не исчер­
пывается существующим, она включает в себя возможности даль­
нейшего развития. Наличие возможностей, потенций делает мир
и человека беспредельным.
Кант иначе, чем просветители, подошёл к вопросу о природе
человека. Человек для него не прост, а сложен. О нём нельзя одно­
значно сказать, что он добр, его нельзя уподобить, как это делали
просветители вслед за Локком, tabula rasa (чистой доске). Человек,
по Канту, содержит в себе в качестве возможности и добро, и зло.
Идея двойственности человека заимствована из христианской кон­
цепции. Каждый человек, согласно последней,·- это особый замкну­
тый мир («персона»), непроницаемый для других людей и откры­
тый только Богу. Человек мыслится венцом творения, посредником
между Богом и миром. Будучи сотворен Богом, человек подобен
ему, связь же между ними обеспечивает разум. Однако после грехо­
падения у человека возникли порочные страсти, которые влекут его
к дьяволу. Таким образом, двойственность человека проявляется
в его колебаниях между Богом и дьяволом, добром и злом, разумом
и чувством. Бог сотворил человека из тела и души, первое - бла­
го низшего разряда, оно должно быть подчинено душе. Духовная
природа выступает в человеке как определяющая, главенствующая,
носителем добра и зла служит в человеке не тело, а душа. Человек -
своего рода посредник между царством духа и царством материи,
он принадлежит обоим мирам сразу. Каждая из этих субстанций
существует сама по себе, в этом тоже проявляется двойственность
человека. Душа животворит тело, она есть жизнь (тело, покинутое
душой, мертво), она есть разум, ибо способна к познанию. Согласно
крупнейшему средневековому богослову Августину, душа подоб­
на наезднику, правящему лошадью, а человек вместе с его телом -
наезднику вместе с лошадью. Христианская концепция человека
28

Глава II. Достоевский и немецкие философы
оказала существенное влияние на таких мыслителей, как Паскаль,
Декарт. Последний, подобно Августину, сводил двойственность
человека к дуализму души и тела.
Философия Канта ставит человека на границе двух миров: эмпи­
рического и умопостигаемого, чувственного и сверхчувственного,
мира феноменов и мира ноуменов. Сам человек тоже оказывает­
ся двойственным. В качестве чувственного существа он подчинён
законам пространства, времени и причинности; как существо ума­
постигаемое- он свободен, и сам ставит перед собой цели. В каче­
стве эмпирического - индивидуум в своей волевой деятельности
обусловлен естественной необходимостью, но этот эмпирический
характер есть лишь доступная для познания форма проявления
характера умопостигаемого, представляющего истинную причину
поступков человека и несущего за них ответственность. Голос это­
го умапостигаемого характера в эмпирическом характере индивид
слышит как голос совести. В практической деятельности челове­
ка, в осуществлении своих волевых действий индивидуум должен
ощущать себя свободным, подчиняться не естественной, природ­
ной необходимости, а свободно выбранным нравственным уста­
новления. Кант разрабатывает сложную диалектику соотношения
в человеке родового и индивидуального. Центром практической
философии мыслителя, его этики является понятие «категорическо­
го императива». Человек должен поступать так, чтобы максима его
воли могла в то же время иметь силу принцила всеобщего законо­
дательства. Кант отвергает эгоизм и эвдемонизм: эти учения, по его
мнению, исходят из чувственной природы человека и не затра­
гивают его нравственного начала. «Категорический императив»
является выражением воли рода человеческого, его практическим
разумом. Таким образом, высшим назначением индивида служит
добровольное избранное исполнение им воли рода.
Одновременно в этическом учении философа нашли свое выра­
жение права и достоинства личности, ее значение. Согласно Канту,
в мире явлений человеческая личность как существо разумное, ста­
вящее цели, является единственной абсолютной самоцелью, кото­
рая заключает в себе условия всех относительных целей. «Чело­
век есть цель сама по себе»З. - утверждает он в «Критике прак­
тического разума» ( 1788}. «Категорический императиВ» охраняет
29

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
человеческое достоинство, достоинство личности. Всеми вещами
можно пользоваться как средством для своих целей, но личность
нельзя использовать как средство, напротив, всегда должно воз­
давать ее абсолютному достоинству. Надо уважать человеческое
достоинство как в своем собственном лице, так и в лице всякого
другого человека. Человек должен всегда относиться к любой лич­
ности как к цели, и никогда - как к средству.
Уважение к личности, к ее человеческому достоинству для Канта
также важно, как и соблюдение интересов рода. Высшая ценность
для мыслителя - личность, и не просто личность, а личность нрав­
ственная, т.е. добровольно принявшал в качестве главной цели
цель рода.
Философ видит противоречие между естественными и нрав­
ственными стремлениями человека. Первые влекут его к благопо­
лучию, счастью, вторые- к добродетели. Однако, по мнению Канта,
первые должны быть принесены в жертву вторым. Это искупается
тем, что добродетель объявляется не только главной целью челове­
ка, но и необходимым средством достижения 'благополучия.
Стремление к нравственности, т.е. подчинение человека родо­
вым целям, мыслитель связывает с добром. Зло, напротив, - про­
явление естественного в человеке, его стремления к благополучию,
к индивидуалистическим целям.
В отличие от Руссо, который объяснял зло незнанием, непони­
манием человеком своих истинных целей и интересов, Кант назы­
вает коренным злом сознательное пренебрежение человеком своей
нравственной природой. Нравственный закон познается человек
при его нарушении. Когда в человеческой природе проявляется
коренное зло, тогда вместе с этим должны проснуться и совесть,
и сознание нравственного долга.
Таким образом, появление коренного зла связывается им с грехо­
падением. Последнее начинается с появления лжи. Ложь, по Канту,
начало всех пороков. Истинно нравственное поведение возмож­
но лишь в качестве свободного нравственного выбора, но в этом
заключен риск: свобода, не связанная с нравственными целями, пре­
вращается в произвол. Философ полагал, что произвол отдельных
личностей возможно ограничить правом. Борьба добра и зла в чело­
веке должна привести в конечном итоге к возрождению человека,
30

Глава II. Достоевский и немецкие философы
к перерождению его в существо нравственное. Религия, по мнению
Канта, отвечает нравственным потребностям человека. Будучи
от природы существом слабым, он представляет свои человеческие
нравственные заповеди как божественные. Возродившиеся люди
должны объединиться в церковь, которая станет царством божиим
на земле. В качестве идеала Кант выдвигает идеал этического госу­
дарства и является предшественником этического социализма.
Философия И. Фихте (1792-1814) исторически и логически
является продолжением философии Канта. Он ликвидирует двое­
мирие Канта, освобождается от «вещи в себе», усиливает субъек­
тивно идеалистические тенденции учения своего предшественника.
Философию человека Фихте отличает большая, чем у Канта, связь
с религией, с христианским пониманием человека. Его учение о «Я»
как носителе чистого нравственного сознания и о борьбе послед­
него с «не Я» (потребности тела) своего рода перелицовка христи­
анского учения о душе и теле.
Двойственность человека, по мнению Фихте, проявляется
в борьбе между высшими (нравственными) и низшими (матери­
альными) стремлениями. Первое является волей рода и в то же
время наиболее глубокими, подлинными потребностями лично­
сти. Голосом рода в индивиде выступает совесть. Человек всегда,
во всех ситуациях должен руководствоваться ею, только тогда он
исполнит свое истинное предназначение. Фихте вносит коррективы
в кантавекое понимание категорического императива. «Поступай
всегда согласно своему назначению»\ -учит он. Для него важен
не принцип равенства, а участие каждого в нравственном мира­
порядке. Индивиды, считает он, образуют не беспорядочную толпу,
а систему. Голос совести дает возможность каждой личности осо­
знать свое назначение, и человек может принять участие в осущест­
влении всеобщего миропорядка. Человек должен жить не для себя,
а для рода, в этом его высшее предназначение.
Иначе, чем Кант, понимал Фихте коренное зло, хотя и он свя­
зывал его с индивидуализмом, с заботой о «Я». Коренное мораль­
ное зло, по Фихте, - косность, ленность, оно порождает второе
зло - трусость, которая приводит к рабству и лживости. Средство
борьбы со злом - самоусовершенствование, являющееся главным
назначением человека.
31

Достоевский и другие. Статt>и о русской литературе
Призвав человека исполнять свой нравственный долг ради само­
го долга, философ не может обойтись без идеи личного бессмертия.
Вслед за христианской религией он выделяет в человеке в качестве
главного не чувственное, а духовное начало: «Человек не есть произ­
ведение чувственного мира, и не в этом мире может быть достигнута
конечная цель его существования, за пределы пространства и вре­
мени и всего чувственного. Он должен знать, что он есть и чем он
должен себя сделать; как возвышенно его назначение, так и его мысль
должна уметь возвышаться над всеми границами чувственности» 5•
«Мы граждане неба» 6, - провозглашает Фихте. В этой формуле
по-своему проявляется присущая философу уверенность в без­
граничности возможностей человека. Переходный период эпохи
делает Фихте оптимистом. Мыслитель отрицает индивидуальную
смерть и не придает ей никакого (во всяком случае, отрицатель­
ного) значения, она содействует главной цели рода- достижению
совершенства. По мнению Фихте, человечество, в конце концов,
должно достичь полного объединения.
Фихте принадлежит важная мысль о детст'Ве как эпохе, в кото­
рую человек особенно полно осознает себя частью рода, когда в нем
еще не проснулось индивидуальное начало и особенно громко зву­
чит голос совести'. Он считал, что реально существует только род,
отдельный же индивид обладает реальностью лишь как носитель
родового бытия. Философ решительно не согласен с противопо­
ложным воззрением - род есть лишь «пустая абстракция, которая
существуют только в понятии отдельного индивидуума» 8 • Такое
понимание реальности рода сближает его позицию с позицией
средневекового реализма.
Фихте в антитезе «индивидуум - род» принимает сторону
последнего. Если Кант отдавал должное и роду, и индивиду, то Фих­
те более осторожен: он как бы предостерегает от бурного развития
индивидуализма в буржуазном обществе.
Еще в большей степени это проявляется в философии Ф. Шеллин­
га (1775-1854), который особое внимание в своем творчестве уде­
ляет проблемам свободы и зла.
Двойственность человека, по Шеллингу, обусловлена тем,
что он служит вместилищем двух воль частной, индивидуаль­
ной и всеобщей, родовой. Именно это обстоятельство является
32

Глава II. Достоевский и немецкие философьt
причиной борьбы в душе человека добра и зла. Причем философ
видит тесную связь добра и зла, их диалектику. Зло, по его мне­
нию, порождено основой Бога, мысль эта восходит к учению сред­
невекового мистика Я. Беме. Зло заключено не в плоти человека,
а в его духе. Почва его возникновения - свобода, которая может
обернуться своеволием. Зло не в том, что человек осознает свою
самость, оно возникает тогда, когда он эту самость отрывает от все­
общего и противопоставляет ему. «А что описанное стремление
своеволия к возвышению есть зло, очевидно из следующего. Воля,
выступающая из своей сверхприродности для того, чтобы сделать
себя как всеобщую волю, в то же время волею частного и тварно­
го, стремится изменить отношение начал, поставить основу над
причиной, пользоваться духом, полученным ею лишь для средото­
чия, вне последнего и против твари: в результате этого возникает
нестроение в самой воле и вне ее, возникает хотя и особая, но лож­
ная жизнь, жизнь лжи, удел беспокойства и гибели)) 9 •
Подобно Канту, философ связывает начало зла с возникновени­
ем лжи. Зло для Шеллинга искажение добра, болезнь, оно не имеет
собственной основы (Шеллинг отрицает дуализм, наличие сатаны,
зло порождено не сатаной. Оно, как и добро, заключено в перво­
основе Бога).
«Первооснова существования продолжает действовать и в зле,
как в болезни еще действенно здоровье: самая извращенная, самая
испорченная жизнь еще пребывает и движется в Боге, поскольку
он - основа существования)) 10 •
Этот вывод вплотную соприкасается с мыслью об относитель­
ности добра и зла: «Вполне верно ... диалектическое утверждение:
добро и зло - одно и то же. Лишь рассматриваемое с разных сторон,
или еще зло в себе, то есть рассматриваемое в корне своей тожде­
ственности, есть добро, как и наоборот, добро есть зло)) 11 •
Таким образом, добро и зло исходят из одного корня, в «золо­
том веке)) человечества (от состояния невинности до грехопадения)
они не различалась, вернее, еще не существовали. Поэтому неверна
проповедь отрицательной морали («не делай зла))), тот, в ком нет
сил «для зла - бессилен и для добра)) 12 • Неверна и борьба с чув­
ственностью, поскольку она - основа как зла, так и добра, все дело
в том, на что направлена воля человека, его дух. «Ибо не страсти
33

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
сами по себе суть зло, и не с плотью и кровью, как таковыми, долж­
ны мы бороться, но с некоторым злом в нас и вне нас злом, которое
есть дух» 13 • Зло, по Шеллингу, связано с единичным, с самостью,
добро с единением, с всеобщим, которое есть бог. «Воля Бога в том,
чтобы все универсализировать, возвысить до единства со светом
или сохранить в этом единстве: воля основы - в том, чтобы все
обособитм 14 • Зло связывается с индивидуальным началом, с обосо­
блением, а точнее, с противопоставлением индивидом себя всеоб­
щему, т.е. роду, в попытке абсолютизировать свою волю, поставить
ее на место воли рода. «Общая возможность зла состоит в том, что
вместо того, чтобы сделать свою самость базисом и органом, чело­
век может стремиться возвысить ее на степень всеопределяющего
начала, духовное же в себе - обратить в средство» 15 •
Если перевести положение Шеллинга с философского языка
на язык социальный, то становится очевидным, что наибольшим
злом философ считает буржуазный индивидуализм, превращение
свободы в своеволие. Он выступает не против индивидуальности
самой по себе, а против индивидуальности, ста-вящей себя на место
всеобщего, абсолютирующей свое «Я». «Ибо пробуждение самости
есть зло не само по себе, а лишь поскольку она совершенно отрывает­
ся от своей противоположности, от света, или вселенской воли» 16•
Более того, такое обособление необходимо, без него невозможно
развитие, «зло есть не что иное, как первооснова существования» 17 •
«Чтобы не существовало зла, необходимо было бы, чтобы не суще­
ствовало и самого Бога» 18 •
Индивид, по Шеллингу, явление временное, переходное, не име­
ющее абсолютной ценности. То, что род существует в форме инди­
видуумов, обусловливает, по мнению философа, «необходимость
греха и смерти» 19 •
Шеллинг высказывает мысль о том, что дух, мысль может подчи­
нить себе человека - явление, часто происходящее с героями Досто­
евского: «Ведь и мысли, конечно, суть произведения души: однако
раз рожденная душою мысль есть независимая сила, действующая
сама по себе, в человеческой душе она приобретает даже такое зна­
чение, что завладевает своей материей и подчиняет ее себе» 20 •
Шеллинг, как видим, тоже ратует за приоритет родового над
индивидуальным, но, в отличие от Канта и Фихте, осознает, что
34

Глава Il. Достоевский и немецкие философы
подавить индивидуальное начало, подчинить его общему весьма
сложно, и это сказывается на его трактовке проблемы зла. Зло,
согласно учению философа, предстает неизбежным спутником еди­
ничного начала, т.е. неизбежно сопутствует свободе.
В философии Гегеля (1770-183 1) индивид еще в большей степе­
ни подчинен роду. Смысл его существования надо искать не в нем
самом, а в роде. Индивид лишь форма существования рода, причем
последний не может осуществить себя в нем в полной мере, отсюда
следуют болезни индивида и его смерть. Род выступает носите­
лем разума - это объективный дух. Субъективный дух индивида
должен подчиняться объективному, такое подчинение является
добродетелью. Если этого не происходит, то наблюдается произвол.
Подчиняясь же общему, индивид осуществляет разумную «сво­
бодную волю)), Подчинение родовому разуму отличает свободу
от произвола.
Объективный дух осуществляет свою волю в виде нравствен­
ности, семьи, общества, государства. Последнее является, по Геге­
лю, наивысшей ступенью осуществления родового разума - объ­
ективного духа. «Существование государства - это шествие Бога
в мире)) 21 , - утверждает философ. Гегель различает два вида государ­
ства- государство Платона и государство Руссо. «Платон не при­
знавал знания, хотения, решения отдельного лица, не признавал
за ним нрава стоять на собственных ногах и не умел совместить это
право со своей идеей. Но справедливость столь же требует, чтобы
также этот принцип получил подобающее ему место, сколь и тре­
бует высшего растворения этого принципа и его гармонии со всем
общим. Противоположностью платоновекого принципа является
принцип сознательной свободной воли отдельного типа, который
в позднейшую эпоху был поставлен во главе угла в особенности
Руссо, - принцип, гласящий, что необходим произвол отдельного
лица именно как отдельного лица, что необходимо давать каждому
отдельному лицу высказаться до конца. У Руссо этот противопо­
ложный принцип доведен до крайности и выступает во всей своей
односторонности. В противовес этому произволу и просвещению
в себе и для себя всеобщее, мысленное должно существовать не как
мудрый начальник и обычай, а как закон и, вместе с тем, как моя
сущность и моя мысль, т.е. как субъективность и единичность)) 22 •
35

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Утопическое государство Платона абсолютизирует всеобщее,
игнорируя индивидуальное; утопия Руссо, наоборот, превозносит
индивидуальное, забывая об общем. Гегель в своем проекте, пыта­
ясь примирить эти два принципа, все-таки делает упор на общем,
родовом. «Объединение как таковое само есть истинное содержа­
ние и цель, и индивидуумы предназначены вести всеобщий образ
жизни: их дальнейшее, особенное удовлетворение, особенная дея­
тельность, особенный характер поведения имеют своим исходным
пунктом и результатом это субстанциональное и обладающее все­
общей силой» 23 • Нравственность можно понять, исходя из родового,
надиндивидуального разума. Примат рода сопровождает человека
от рождения до смерти: первому предшествует «неразличимое един­
ство рода и индивидуальности» - бытие в утробе матери, второе, т.е.
смерть, является, по Гегелю, «победой рода над единичностью» 24 •
Таким образом, Гегель, несмотря на декларируемое им стремле­
ние примирить интересы рода и индивида, решительно утверждает
примат общего над единичным, родового над индивидуальным.
Обратимся теперь к той концепции человека, которая развива­
лась Достоевским в его публицистике и определила особенности
его художественного творчества.
Интерес к постижению природы человека у Достоевского проя­
вился рано. В 1839 г. он написал брату: «Человек есть тайна. Ее надо
разгадать, и ежели будешь разгадывать её всю жизнь, то не говори,
что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу стать чело­
веком» (18, 63 ).
Достоевскому глубоко чужд тот взгляд на человека, который про­
поведовался сторонниками теории «среды». Писатель отказывает­
ся видеть в человеке нечто конечное, простое и определённое. Ему
ближе романтическое представление о человеке, как о целом мире.
«История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли
не любопытнее и не полезнее истории целого народа» 25, - эти слова
из «Журнала Печорина» отражают отношение Достоевского к каждой
личности. «Знаете ли вы, как силён один человек - Рафаэль, Шекспир,
Платон и Колумб или Галилей! Он остаётся на 1000 лет и перерож­
дает мир- он не умирает» (11, 168). Писатель остро почувствовал
разрыв между потенциальными духовными возможностями лич­
ности и социальными условиями, которые не дают проявиться им
36

Глава II. Достоевский и немецкие философы
в полную силу. «Но как странно: мы, может быть, видим Шекспира.
А он ездит в извозчиках. Это, может быть, Рафаэль, а он в кузнецах.
Это актер, а он пашет землю. Неужели только маленькая верхушечка
людей проявляется, а остальные гибнут (податное сословие для под­
готовки культурного слоя). Какой вековечный вопрос и, однако, он
во что бы то ни стало должен быть разрушен» (24, 101). Нельзя ото­
ждествлять человека с его социальной ролью, ограничивать его ею,
человек бесконечен: извозчик или кузнец может обладать духовными
возможностями Шекспира или Рафаэля.
Стремясь разрешить «тайну человека», писатель обращается
не только к литературе, но и к философии. О близости философии
к литературе он говорит в письме М.М. Достоевскому от 31 октября
1838 г.: «философия есть та же поэзия, только высший градус её»
(28, 54). А в письме к Н.Н. Страхову он признаётся о своей любви
к философии: «... в любви к ней я силёю> (29 1, 125). Сам Н.Н. Стра­
хов в своих «Воспоминаниях» пишет, что предметом их бесед были
«самые отвлечённые вопросы». Писатель был знаком с «Историей
новой философии» Куно Фишера, которую переводил на русский
язык Н.Н. Страхов, отрывки из которой публикавались в журналах
Достоевского. Книги Фишера - капитальное издание, содержащее
подробную характеристику систем Канта, Фихте, Шеллинга и Геге­
ля (Канту и Гегелю посвящено по два тома).
Интерес к немецкой классической философии проявился у Досто­
евского во время сибирской ссылки. Первое же письмо брату, напи­
санное им после выхода из острога от 22 февраля 1854 г. содержит
просьбу выслать ему «Критику чистого разума» Канта и «Историю
философии» Гегеля, при этом он добавляет; «С этим вся моя будущ­
ность соединена» (281, 173). Близкий писателю в это время А.Е. Вран­
гель говорит о его намерении переводить «философию Гегелю/6• Как
свидетельствует П.П. Семёнов-Тян-Шанский, «Ф.М. Достоевский
знал французский и немецкий языки достаточно для того, чтобы
понимать до точности все прочитанное на этих языках»27 •
Дальнейшие попытки разгадать «Тайну» человека привели
писателя к постижению двойственности его природы. В письме
к Е.Ф. Юнге от 11 апреля 1880 г. он сообщал: «Вот потому Вы мне
и родная, что это раздвоение в Вас точь-в-точь как во мне, и всю
жизнь во мне было. Это большая мука, но и в то же время большое
37

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
наслаждение. Это - сильное сознание, это потребность самоотчёта
и присутствия в природе Вашей потребности нравственного долга
к самому себе и человечеству. Вот что значит эта двойственность»
(30 1, 149). Раздвоение понимается Достоевским как явление давно
знакомое, продуманное, поскольку оно свойственно ему самому.
В «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863), в которых
отразились раздумья писателя о Западной Европе, Достоевский
высказывает свои суждения о натуре человека. Он считает, что «...
душа человеческая не tabula rasa, не вощичёк, из которого можно
слепить общечеловечка» (5, 67). Здесь очевиден намёк на деятелей
Просвещения, которым, подобно Локку, природа человека представ­
лялась простой и однозначной. Для писателя внутренний мир совре­
менного человека представляет собой продукт долгого исторического
развития. Рассуждая об одном из принцилов Великой французской
революции «братстве», он отмечает, что оно находится в противо­
речии с принцилом индивидуализма. «В западном человеке нет брат­
ского начала, а, напротив, начало единичное, личное ... » (5, 80-81).
Индивидуализм, порожденный развитием буржуазных обще­
ственных отношений, мешает осуществлению принципа братства
на практике. Достоевский проницательно увидал, что он стал глав­
ным, ведущим принципом современного ему общества, а его раз­
витие сделало невозможным осуществления братства, как, впрочем,
и других составных частей лозунга «Свобода, равенство и братство».
Принцип индивидуализма отождествляется на Западе с принцилом
личности; её развитие и раскрытие возможностей не мыслится без
противопоставления своего Я всему окружающему («всей природе
и всем остальным людям»).
Достоевский ищет другой путь. Он понимает, что подлинный
расцвет и развитие личности невозможны, если она замкнётся
в самой себе, преследуя только личные цели.
Самоосуществление личности, считал Достоевский, возможно
лишь при признании надличностных целей, оно возможно в брат­
ском единении. «Сильно развитая личность, вполне уверенная
в своём праве быть личностью, уже не имеющая за себя никако­
го страха, ничего не может сделать другого из своей личности, то
есть никакого более употребления, как отдать её всю всем, чтоб
и другие все были точно такими же самоправными и счастливыми
38

Глава II. Достоевский и немецкие философы
личностями» (5, 79). Путь к братству, указывает писатель, немыслим,
если исходить из расчёта и выгоды, чтобы опираться надо на «брат­
ское, любящее начало - надо любить ... Надо, чтоб самого инстин­
ктивно тянуло на братство, общину, на согласие, и тянуло, несмотря
на все вековые страдания нации, несмотря на варварскую грубость
и невежество, укоренившиеся в нации, несмотря на вековое рабство,
на нашествия иноплеменников, - одним словом, чтоб потребность
братской общины была в натуре человека, чтоб он с тем родился или
усвоил себе такую привычку искони веков» (5, 80).
Достоевский связывает братское начало в человеке с общиной,
которая является для него носительницей подлинно человеческого
в человеке. В «Записной тетради 1876-1877 rr.» писатель отмечал
историческое значение крестьянской общины: «Уничтожат общи­
ну - порвутся последние связи порядка. Если в высшем обществе
порядок разорван, а нового не дано, но, по крайней мере, было
утешение, что народ в порядке (каком ни есть, но порядке), ибо
осталась связь и крепчайшая; общинное землевладение. Но разо­
рвут и эту связь- и что тогда?» (24, 300).
Русской крестьянской общине Достоевский противопостав­
лял общество Запада (прежде всего Франции), в котором господ­
ствует индивидуалистическое начало, «Начало особняка». «Всяк
за себя и только за себя и всякое общение между людьми един­
ственно для себя» - вот нравственный принцип большинства тепе­
решних людей ... Основная идея буржуазии, заместившей собою
в конце прошлого столетия прежний мировой строй, и ставшая
главной идеей всего нынешнего столетия во всём европейском
мире» (25, 84),- констатирует Достоевский в «Дневнике писателя»
1877 года. Для писателя человек, прежде всего, родовое существо.
«И с детьми, и с потомками, и со всем человечеством человек- еди­
ный целокупвый организм» (27, 46).
Соотношение братского начала с «Началом особняка» лежит
в основе историографической схемы Достоевского. В заметке
«Социализм и христианство» (1864) писатель делит историю чело­
вечества на три стадии: первобытно-патриархальную, современную
(цивилизацию) и будущее. В основе каждой из них лежит соотно­
шение личности с массами: «Когда человек живёт массами (в перво­
бытных патриархальных общинах, о которых остались предания),
39

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
то человек живёт непосредственно. Затем наступает время пере­
ходное, то есть дальнейшее развитие, то есть цивилизация ... В этом
дальнейшем развитии наступает феномен, новый факт, которого
никому не миновать, это развитие личного сознания и отрицание
непосредственных идей и законов (авторитетных, патриархальных,
законов масс). Человек как личность всегда в этом состоянии своего
общегенетического роста становился во враждебное, отрицатель­
ное отношение к авторитетному закону масс и всех.
Терял поэтому всегда и веру и Бога ... Это состояние, то есть
распадение масс на личности, иначе цивилизация, есть состояние
болезненное» (20, 191-192).
Нельзя не отметить явную перекличку философии истории
Достоевского со взглядами на исторический процесс Фихте, кото­
рый тоже основывает свою философию истории на соотношении
категорий рода и индивида.
В современном ему интеллигентном человеке Достоевский видел
борьбу двух начал- братского (родового) и личного (индивидуали­
стического). Учёт этого обстоятельства позволит нам глубже понять
отличительные черты творческого метода писателя. Пытаясь «най­
ти в человеке человека», - он искал под внешним, поверхностным
слоем внутреннее братское начало. Достоевский считает это отли­
чительной русской чертой, поскольку именно в России сохранялась
крестьянская община, которая формирует это стремление к кол­
лективизму, которое на Западе вытеснено «началом особняка».
Реализм «В высшем смысле», по мнению писателя, должен изо­
бражать «все глубины души человеческой» (21, 65), т.е. не ограни­
чиваться воспроизведением индивидуалистического начала в пси­
хологии героя, связанного, как правило, с идеями времени, а путем
изображения потрясений и кризисов добраться до сущности изо­
бражаемого характера. Задача найти в «человеке человека» тесно
связана с целью, которую Достоевский считал основной мыслью
«всего девятнадцатого столетия» (20, 28). В предисловии к публи­
кации романа В. Гюго «Собор Парижекой богоматери» Достоевский
характеризует ее так: «... восстановление погибшего человека,
задавленного несправедливым гнетом обстоятельств, застоя веков
и общественных предрассудков» (20, 28). Человек для Достоевско­
го - продукт долгого исторического развития, в процессе которого
40

Глава II. Достоевский и немецкие философы
его подлинно человеческая братская сущность скрывается под нале­
том враждебных влияний. Задача искусства- обнажить эту сущ­
ность, служить идее «восстановлению>. Как видим, у писателя была
стройная и целостная концепция человека и нельзя не заметить, что
в основных положениях она перекликается с концепцией челове­
ка в немецкой классической философии. Подобно представителям
немецкой классической философии, Достоевский видит в человеке
явление сложное, противоречивое, заключающее в себе бесконеч­
ное множество вариантов поведения. Человек для него - существо
творческое, вмещающее в себя бескрайние возможности. Голядкин
первый заключал в себя Голядкина второго. Раскольников пытается
совместить в себе черты Наполеона и Спасителя. Подросток, следуя
путем Ротшильда, приходит к «благообразию» Макара Долгору­
кого, наконец, весь исторический опыт человечества, на который
пытается опереться Великий инквизитор, не исключает возмож­
ности выявления иных, подлинно человеческих отношений между
людьми.
Человек в произведениях писателя предстает двойственным: под
чертами индивидуализма и эгоизма, активно развиваемыми буржу­
азными отношениями, скрыта глубинная, подлинно человеческая,
братская, родовая сущность. Эволюция многих главных героев
Достоевского (Раскольникова, Подростка, Дмитрия Карамазова)
предстает как путь к раскрытию последней, путь самопознания ими
своей человечности.
Понимание писателем природы человека как существа двой­
ственного повлияло на группировку персонажей в его романах: если
в главных героях, как правило, представлена борьба двух начал, то
остальные герои отличаются преобладанием одной из них. У одних
наличествует начало индивидуалистическое (Лужин, Свидригайлов,
Тоцкий, Ламберт и др.), у других- родовое (Пульхерия Алексан­
дрвиз Раскольникова, Порфирий Петрович, Мышкин, Макар Ива­
нович Долгорукий, старец Зосима, Алёша Карамазов). Крайние слу­
чаи преобладания одного из них обозначены писателем в понятиях
человекобога (им пытались стать Раскольников, Подросток, худо­
жественным воплощением его также являются Великий Инквизи­
тор и черт из видения Ивана Карамазова) и богочеловека (наиболее
ярким воплощением которого является Мышкин).
41

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Достоевский развивает две концепции личности - родо­
вой и индивидуалистической. Генетически богочеловек тяготеет
к Христу, человекобог - к Антихристу.
Концепция двойственной природы человека повлияла на раз­
виваемую Достоевским теорию личности. Писатель отказывает­
ся поставить в центр «философии личности» ценности индиви­
дуалистические. Достоевский различает пафос личности и пафос
индивидуализма. По его мнению, подлинный расцвет индивида
связан не с представлением личных целей, а с признанием надлич­
ных, родовых человеческих ценностей, прежде всего религиозных.
Благодаря этому в его романах наряду с личностью индивидуали­
стической исследуется личность, которую можно назвать «родо­
вой». Именно с созданием концепции последней связаны поиски
писателем положительного героя. К признанию родовых ценностей
приходит Раскольников, ещё дальше по этому пути идёт Подросток.
Личностью родового склада является Мышкин. Дальнейшее разви­
тие этого типа писатель изобразил в образе Алеши Карамазова.
Развивая концепцию родовой личности, Достоевский опирается
на русские национальные традиции, на те формы, которые еложи­
лись исторически. Он представляет различные типы патриархаль­
ной личности с ее цельностью и неразвитостью (Пульхерия Алек­
сандровна Раскольникова, Рогожин). В качестве родовой личности
выступают образы религиозных подвижников (Макар Иванович
Долгорукий, старец Зосима), осложненные образы юродивых
и чудаков (Соня Мармеладова, Порфирий Петрович, Мышкин).
Философская проблематика романов Достоевского, развиваемая
им теория личности имеют типологическую общность с немецкой
классической философией. С Кантом, Фихте, Шеллингом и Гегелем
писателя роднит понимание человека как существа двойственного,
а также признание родовых черт человека. Развиваемая писателем
концепция родовой личности близка концепциям названных выше
философов, особенно концепции Канта. Достоевского сближает
с последним внимание к личности, а также морализм, стремление
найти философское обоснование морали. С Фихте писателя сбли­
жает понимание истории как смены трёх стадий развития челове­
чества, которое отразилось и на структуре характеров его главных
героев. Определенное сходство с Шеллингом и Кантом наблюдается
42

Глава II. Достоевский и немецкие философы
в трактовке свободы и своеволия и в понимании категории зла.
Думается, что всё это позволяет сделать вывод о типологической
близости двух концепций.
Примечанин
1. Кант И. Соч.: В 6 тт. - М., 1963-1966. - Т.2. - С. 206.
2. Гулыга А. В. Кант.- М., 1981.- С. 5.
3. КантИ.Указ.соч.- Т.4.- С.4б5.
4. Фихте И. Назначение человека.- СПб., 1905.- С. 80.
5. Тамже.-С.223.
б. Там же.- С. 123.
7. Там же. -С. 120.
8. Основные черты современной эпохи. - СПб., 190б. - С. 22.
9. Шеллинг. Философские исследования о сущности человеческой
свободы. - СПб., 1908. - С. 32.
10. Там же.- С. б3.
11. Там же.- С. бl.
12. Там же.- С. бl.
13. Там же.- С. 51
14. Там же.- С. 44.
15.Тамже.-С.52.
1б.Тамже.-С.60.
17. Там же.- С. 42.
18. Там же.- С. б3.
19.Тамже.- С.45.
20.Тамже.- С.17.
21. Гегель. Соч.: В 14 тт.- М.- Л., 1934.- Т. 7.- С. 2б8.
22. Там же. - С. 222.
23. Там же. - С. 264.
24. Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. - М., 1977, -
т. 3.- с. 80.
25. Лермонтов М.Ю. Соч.: В б тт. -М. -Л., 1957. -Т. б. - С. 249.
2б. Врангель А.Е. Из «Воспоминания о Ф.М. Достоевском в Сиби­
ри» 11 Ф.М. Достоевским в воспоминаниях современников. -
м., 19б4.- т. 1.- с. 20.
27. Семёнов- Тян-Шанский П.П. Из «Мемуаров» 11 Ф.М. Достоевский
в воспоминаниях современников.- М., 19б4.- Т. 1.- С. 208.
43

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
ДОСТОЕВСКИЙ И ШТИРНЕР
Для постановки проблемы «Достоевский и М. Штирнер» есть
немало оснований: известно, что писатель был не только знаком
с книгой философа «Единственный и его собственность», но и делал
по ней доклад на одной из пятниц Петрашевского. Между тем, хотя
многие исследователи касаются этой темы 1 , имеется всего одна спе­
циально посвященная ей работа, к тому же методологически уста­
ревшая. Ее автор Н. Отверженный (Н.Г. Булычев) видит в Достоев­
ском единомышленника Штирнера, причем философия Штирнера
принимается им без критических оговорок2• В известной мере мож­
но сказать, что тему «Достоевский и М. Штирнер» заслонила дру­
гая - «Достоевский и Ницше». И для этого есть повод: крайности
индивидуализма последний выразил ярче и талантливее. Но нель­
зя забывать и того, что писатель читал первого, а не второго. Мы
попытаемен ответить на два вопроса:
Что в философии Штирнера могло привлечь внимание Досто­
евского?
Как она отразилась в его творчестве?
Судьба философского наследия М. Штирнера (подлинное имя
Каспар Шмидт, 1806-1856) весьма своеобразна. Его главная книга
«Единственный и его собственность» после первого своего появ­
ления в 1845 году привлекла внимание Л. Фейербаха, вызвала рез­
кий отзыв К. Маркса. В России о ней спорили Анненков, Бакунин,
Белинский, Ап. Григорьев, Хомяков. Но популярность эта была
недолгой и носила во многом скандальный характер. Примечатель­
но, что книга при своем первом появлении была конфискована,
но через несколько дней снова разрешена: немецкие официаль­
ные власти посчитали ее слишком нелепой, чтобы быть опасной.
В России цензурный комитет запретил «Единственного» в 1846
году. Вслед за коротким периодом известности последовали деся­
тилетия молчания. Лишь в конце XIX века, в связи с популярно­
стью учения Ницше, возникает интерес к его предшественнику. На
Западе шотландец Макай пишет биографию Штирнера и объявля­
ет его гениальным философом. В России напоминал о М. Штир­
нере К. Михайловский, сопоставивший его учение с философией
Ницше.
44

Глава li. Достоевский и немецкие философы
Штирнер выступил в качестве младогегельянца, продолжив кри­
тику христианства, начатую В. Бауэром, Л. Фейербахом. Но если
Фейербах вслед за Кантом, Фихте, Шеллингом и Гегелем выше всего
ставил родовые ценности, то Штирнер перенес ударение на важ­
ность собственной персоны, ограничив ею весь круг ценностей.
Направленность его учения точно определил Ап. Григорьев, увидев­
ший в нем «беспутный протест личного, выражающийся наконец
самым последовательным обоготворением одной личностю> 3 •
Автор «Единственного» идет, как он сам указывает, от «Я»
Фихте. Но если у Фихте было «Я» абсолютное («Я» - это каж­
дый»), то у Штирнера «Я»- единственное Я; я- единственный»·1 •
Лозунг Фихте «Я - это все», который относился к человеческому
роду, Штирнер относит к самому себе. Второй предшественник,
на которого ссылается Штирнер, - ЛIО~~!!Г Фейербах. Штирнер
утверждает, что он продолжает «низвержение христианства», идет
дальше Фейербаха. Фейербах низвергнул на землю Бога, показав,
что это идеализированная сущность человека, мыслимая как
самостоятельное существо. Штирнер объявляет, что низвергает
с неба на землю такие «предикаты Бога» как добро, истина, сво­
бода,человечество,справедливость,народ,отечество,государство
и др. Все эти понятия Штирнер объявляет духами-привидениями,
idee fixe. Он радостно объявляет, что освободился от idee fixe,
«винтика в голове» и не поклоняется этим духам. Превыше всего
философ объявляет собственное «Я» и приходит к обожествле­
нию собственной персоны, к культу себя самого: «Бог и челове­
чество основали, свое дело ни на чем другом, как на самих себе.
И я также утверждаю Мое дело на Мне. Я так же хорош, как Бог.
Я также все Мое, я также «Единственный». Отрицая все, кроме
собственного Я, философ приходит к низвержению всех нрав­
ственных ценностей. «Прочь со всем, что не все Мое! Вы думаете,
что Мое дело должно быть, по крайней мере «хорошим». Что такое
хороший и дурной? Я сам ведь Мое дело, а Я ни хорош, ни дурен.
Ни то, ни другое не имеет для меня смысла. Божеское - есть дело
Бога, человеческое есть дело «Человека». Мое дело ни божеское,
ни человеческое. Оно ни истинное, ни хорошее, ни справедливое,
ни свободное ... Оно Мое: и оно не общее, а единственное, как
единственен «Я» 5 •
45

Достоевский и другие. Спютьи о русской литературе
Штирнер постоянно полемизирует с Б. Бауэром, Л. Фейерба­
хом упрекая их в том, что они род ставят выше индивида. Сто­
ронники «человеческой религии» (так Штирнер называет Фейер­
баха и Бауэра) видят «В тебе не тебя, а род, не Ганса ... , а Человека,
не действительного или единственного, а твою сущность, понятие,
не реального, а дух». Фейербах «не любит в тебе Ганса, которого
не знает и не хочет знать, он любит в тебе человека» 6•
Штирнер считает, что принадлежиость к человеческому роду
не является в индивиде главным. «Скажем коротко: то, что мы
люди, является самым незначительным в нас, это имеет значение
лишь постольку, поскольку оно составляет одно из наших свойств,
т.е. нашу собственность» 7 • Штирнер считает главным в индивиде
его индивидуальность, неповторимость, единственность. «Быть
человеком не значит достичь идеала Человека, наоборот, это значит
проявить СЕБЯ, отдельного человека. Моя задача не должна быть
реализацией общечеловеческого, а удовлетворением самого себя.
Я «сам» - мой род, я без норм, без законов, без образцов» 8 •
Философия М. Штирнера представляет собой апологетику инди­
вида, принципа индивидуализма. Полностью отрицая значения
рода, Штирнер отвергает и его атрибуты - нравственность, госу­
дарство и т.п. Защита индивида, его права реабилитировать самого
себя переходит у философа в прославпение эгоизма в противопо­
ставление «единственного» всему человечеству. Отрицание дик­
тата нравственности приводит автора «Единственного» к призна­
нию неизбежности диктата безнравственности. «Нравственность
не совместима с эгоизмом», - говорит он и ратует за «союз эгоистов»,
в котором отсутствовала бы нравственность. Торжество своего уче­
ния (т.е. апологию собственного «Я») Штирнер подобно Фейерба­
ху, объявляет пришествием Мессии, началом новой эры в истории
человечества. «Человек, - конец и логический выход христианства,
в качестве Я, стал началом и созидательным материалом новой
истории, истории наслаждения, заменившей история самопожерт­
вования; не истории Человека или человечества, а Моей» 9 • Пре­
тенциозность заявления нового Мессии находится в противоречии
с его положительной программой. Культ наслаждения сочетается
в ней с отрицанием культуры: философ призывает освободить
индивида от висящего над ним «ножа культуры» и возвратиться
46

Глава II. Достоевский и немецкие философы
к животному существованию. «Человек ни к чему не «призваН>>, он
не имеет никакой «задачи», никакого «предназначения» - не имеет
их растение или животное» 10•
«Ни одна овца, ни одна собака не старается стать «истинной»
овцой или собакой ... У животного нет потребности быть чем-либо
другим, как не тем, что оно естЬ»". Философ приходит к полному
отрицанию идеалов. Даже веру в истину он склонен рассматри­
вать как проявление религиозности. «До той поры, пока ты веришь
в истину, ты не веришь в себя, ты- слуга, религиозный человею> 12 •
Лозунг «Мышление - моя собственность» приводит философа
к отказу от мышления, возвращению к растительно-животному
существованию. Отбросив понятие рода, поставив в центр своей
философской системы индивида (более того «Я» - «единственного»),
Штирнер пришел к проповеди крайнего индивидуализма. Он сам
себя называет «Эгоистом», «Преступником» в глазах государства.
Парадоксальность книги Штирнера в том, что в ней помимо про­
поведи индивидуализма, переплетаясь с ним, проскальзывает идея
защиты личности, ее неповторимости. Призвав перенести «центр
тяжести» с рода на индивида, Штирнер считает главным в нем его
неповторимость, утверждает, что главная задача человека- реали­
зовать эту неповторимость, осуществить себя как личность. Штир­
нер утверждает, что «сторонники «религии человека» (Л. Фейербах,
Б. Бауэр) любят человека вообще и не способны полюбить кон­
кретного человека. Штирнер вспоминает утверждение Фейербаха,
что любовь к Богу проходит мимо людей, и обращает этот упрек
к самому философу: «А разве с нравственной любовью дело обсто­
ит иначе! Разве она любит данного человека, ради его самого, а не
во имя нравственности, во имя Человека, во имя homo homini
Deus - во имя Бога» 13 • Штирнер показывает, что фанатизм люб­
ви к людям может обернуться ненавистью к отдельному человеку.
«Но всякий, исполненный священной (религиозной, нравственной,
гуманной) любви, любит только призрак «Истинного Человека»;
с тупой бессердечностью преследует он отдельного - действитель­
ного человека ... Ибо любовь к призраку или общему приказывает
ему ненавидеть все непризрачное ... »14• Мысль о любви к «дальне­
му» и «ближнему» не раз встречается у Достоевского и, поскольку
он в молодости читал и даже написал доклад о книге Штирнера,
47

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
можно с уверенностью предположить, что философ мог повлиять
на писателя.
Еще одна мысль, близкая Достоевскому, получает у Штирнера
подробную разработку. Штирнер выступает против отчуждения
человека от своей сущности, от главного в себе. Говоря о совре­
менном человеке, Штирнер указывает, что у него в голове «вин­
тик», idee fixe. «Что называют «навязчивой идеей»? Идея, подчи­
нившая себе человека» 15 • У многих мысль может достичь своего
«максимума», так что человек попадает в ее власть; и следовательно
не он владеет максимумом мысли, а наоборот» 16• Штирнер говорит
об одержимости страстью (любовь, стяжательство), одержимостью
идеей. Робеспьера и Сен-Жюста он называет жрецами идеи, «Идей­
ными людьми» 17• Штирнер видит в подчинении человека идее, стра­
сти отчуждение 18 и призывает к освобождению от «призраков». Он
хочет сделать Я «началом, серединой и концом», освободить его,
сделать самим собой. «Самим собой я бываю только тогда, когда
меня не держат в своей власти ни чувственность, ни кто-либо дру­
гой (Бог, люди, закон, государство, церковь " т.д.)» 19 • Пафос лич­
ности переходит у Штирнера в пафос индивидуализма. Принцип
индивидуализма получил в философии М. Штирнера самое после­
довательное развитие. Однако распространенным учением она стать
не могла: ее распространению препятствовал культ «единственно­
го» (т.е. Я самого философа). В парадоксальной форме Штирнер
выразил наиболее непривлекательные черты становления личности
в современном ему обществе.
Достоевский остро почувствовал злободневность книги Штир­
нера, за парадоксальностью формы и безвкусным самообожествле­
нием он разглядел реальные противоречия общественного развития,
постановку новых аспектов концепции человека. Позиция писа­
теля была противоположна позиции немецкого философа. Пафос
индивидуализма, безудержного самоутверждения связывался им
с Западом. «Всяк за себя и только за себя и всякое общение между
людьми единственно для себя» - вот нравственный принцип боль­
шинства теперешних людей» (25, 84), - пишет он в «Дневнике писа­
теля» за 1877 год. Но, отмечает он далее, «основная идея буржуазии,
заместившей собою и конце прошлого столетия прежний мировой
строй, и ставшая главной идеей всего нынешнего столетия во всем
48

Глава II. Достоевский и немецкие философы
европейском мире» (25, 84). «В западном человеке нет братского
начала, а, напротив, начало единичное, личное» (5, 80-82). Запад­
ный вариант развития личности ведет к ее деградации, писатель
ищет другой путь. Его он связывает с началом братства, которое
по рождается русской общиной. «Община ... Национальное наше
начало ... есть всеобщность» (25, 226). Самоосуществление лично­
сти возможно лишь при признании надличных цепей, в братском
единении. «Сильно развитая личность, вполне уверенная в своем
праве быть личностью, уже не имеющая за себя никакого страха,
ничего не может и сделать другого из своей личности, то есть, ника­
кого более употребления, как отдать ее всю всем, чтоб и другие все
были точно такими же самоправными и счастливыми личностями»
(5, 79). Для Достоевского человек прежде всего родовое существо:
«Их детьми, и с потомками, и с предками, и со всем человечеством
человек - единый целокупный организм» (27, 46).
Борьба «братского начала» с «началом особняка» определяет
эволюцию многих героев писателя, соотношение этих начал лежит
в основе историографической схемы Достоевского.
Писатель различал пафос личности и пафос индивидуализма.
Это сказалось уже в заглавии его доклада, сделанного по книге
М. Штирнера в кружке петрашевцев: «0 личности и о человече­
ском эгоизме». Уже первые художественные произведения Достоев­
ского свидетельствуют о том, что тип буржуазного индивидуалиста,
стремящегося во что бы то ни стало осуществить себя как личность,
занимают у него центральное место. Макара Девушкина отлича­
ет от соответствующих типов Гоголя и Пушкина «амбиция». Еще
в большей степени присуща она герою второго произведения писа­
теля - чиновнику Голядкину. Стремление утвердить себя, следуя
бесчеловечным нормам (Голядкин-второй), приводит к раздвое­
нию и гибели. Особенно показателен в этом отношении герой рас­
сказа «Господин Прохарчию>. Ютящийся «В уголке самом теплом
и скромном» (1, 240) мелкий чиновник Семен Иванович Прохар­
чин менее всего похож на индивидуалиста. Это герой предельно
скромный, запуганный, униженный. Свою беззащитность перед
громадой государственной бюрократической машины он ощуща­
ет как ежеминутную угрозу своему существованию. Мысль о том,
что канцелярия «сегодня нужна, завтра нужна, а вот послезавтра
49

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
как-нибудь там и не нужна)) (1, 255) заставляет его копить деньги
на «Черный день)). Отказывая себе во всем, он скопил почти «две
с половиной тысячи)) - «миллион)) в представлении его товари­
щей. Безграничный произвол государства порождает не только
бесконечное терпение личности, но и безудержный индивидуа­
лизм, который сродни индивидуализму Наполеона. Недаром один
из товарищей Прохарчина, Зимовейкин, называет его «вольнодум­
цем)), «буяном)) и пристает с вопросом: «Кто вы? Наполеон вы, а?
Наполеон или нет?)) ( 1, 257). Увидеть в мелком чиновнике потенции
«Наполеона)), владельца «миллиона)) - значит посмотреть на него
через увеличительное стекло, отбросить традиционные представ­
ления о «маленьком человеке)).
Разумеется, внимание писателя к индивидуалистической пси­
хологии нельзя свести к влиянию М. Штирнера. Рост индивидуа­
лизма- примета самой жизни, в которой развивались буржуазные
отношения. Но в выделении этой проблемы как одной из централь­
ных - особенность поэтического видения Достоевского, на которо­
го оказало влияние и знакомство с учением ш:мецкого философа.
В романе «Униженные и оскорбленные)) писатель вкладывает в уста
князя Валковекого мысли, близкие рассуждениям М. Штирнера:
«Не вздор - это личность, это я сам. Все для меня, и весь мир для
меня создан ... Я, например, уже давно освободил себя от всех пут
и даже обязанностей ... Люби самого себя вот одно правило, кото­
рое я признаю)) (3, 365). В.Я. Кирпотин указал на близость эгоизма
Валковекого эгоизму М. Штирнера20 • Близость несомненно есть, как
несомненно есть и различие. Для Штирнера важен культ «Я)), для
Валковекого - вывод, который он делает из этого положения: «Я
еще верую в то, что на свете можно хорошо пожить)) (3, 365). Писа­
тель предлагает потребительский вариант индивидуалистической
философии.
В творчестве Достоевского 1860-1870-х годов тип индивидуали­
ста стоит в центре внимания. Парадоксалист «Записок из подполья))
пропопедует теорию безудержного «Хотения)), выступает за ничем
не сдерживаемый произвол личности. «Свету ли провалиться, или
вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне
чай всегда пить)) (5, 174), - заявляет герой. За Парадоксалистом
следуют Раскольников, Свидригайлов, Ип. Терентьев, Ставрогин,
50

Глава II. Достоевский и немецкие философьt
Кириллов, Подросток, Версилов, Иван Карамазов. Образы индиви­
дуалистов у Достоевского постоянно варьируются и укрупняются,
что отражает углубление писателя в проблему личности. Эти обра­
зы наполнены глубоким философским, социальным и историче­
ским опытом. Одни из них ориентированы на Наполеона: Парадок­
салист, встречая Лизу, складывает руки а !а Napoleon (5, 171 ), меч­
тающий о «миллионе» Ганечка Иволгин носит «Наполеоновскую»
(а !а Наполеон III) бородку. С наибольшей силой «наполеоновская»
идея власти охватывает сознание Родиона Раскольникова. Создан­
ные писателем герои ориентируются на мирный, ротшильдавекий
тип властителя мира - тот же Ганя Иволгин, Подросток. Достоев­
ский учитывает русский исторический опыт, давший миру таких
выдающихся личностей как Чаадаев (Версилов), а также наследие
романтической литературы - от Байрона до Лермонтова - не толь­
ко изобразившей индивидуалистов, но и глубоко исследовавшей
процесс становления личности.
В «Преступлении и наказании» Достоевский дает традицион­
ный образ индивидуалиста, как в романтических поэмах, гордого
и одинокого. Раскольников сам создает теорию, сам ее воплощает
в жизнь. В романе «Бесы» уже другой вариант: показано объеди­
нение индивидуалистов, индивидуализм, приобретающий группо­
вой, «коллективный» характер. «Массовый» характер индивидуа­
лизма ведет к понижению уровня его представителей, что вызы­
вает потребность создания мифа о вожде, обладающем исключи­
тельными качествами. В описанной в «Бесах» организации такая
роль отводится Николаю Ставрогину. Петр Верховенекий хочет
объявить его «Иваном-Царевичем», «самозванцем». «Мы пустим
легенду» (10, 326), - мечтает он. «Главное, легенду! Вы их победите,
взглянете и победите» (10, 326). Легенда о «скрывающемсю> необык­
новенном «Иване-Царевиче», носителе «нового, правого закона»
должна привлечь к организации народные массы, служить при­
крытием неблагавидных действий Верховенского.
Позднее, в ХХ веке этот вид индивидуализма был художествен­
но исследован Бертольдом Брехтом в пьесе «Карьера Артура Уи».
Достоевский, таким образом, дал самые разные варианты инди­
видуалистического сознания, включая и те, которые получили
широкое распространение в ХХ веке. При этом писатель, в отличие
51

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
от М. Штирнера, четко различал пафос личности и пафос индиви­
дуализма, не путал и не отождествлял их.
Оценка писателем теории Штирнера была не только верной,
но и глубокой, учитывающей историческую перспективу развития
философии.
Штирнер обожествлял самого себя, свое собственное «Я». Такая
теория не могла иметь последователей. Достоевский, опираясь
на Штирнера, вкладывает в уста Раскольникова теорию, согласно
которой люди делятся на «обыкновенное» большинство и избран­
ных, «необыкновенных». Здесь уже предугадана теория Ницше,
которой суждено было стать весьма популярной. Особенно пока­
зателен в связи с этим образ Кириллова.
Кириллов - идейный самоубийца, то есть человек, решившийся
на самоубийство ради доказательства собственной идейной кон­
цепции. «Вас съела идея» (10, 426), - говорит ему Петр Верховен­
ский. В этой характеристике заключена перекличка с философи­
ей М. Штирнера, выступавшего против «засилия» христианской
нравственности, выдвигавшего идею абсолютной свободы. При
этом он отмечал один из видов несвободы - подчиненность лич­
ности чувству или идее. Таков Кириллов, он сам о себе говорит так:
«Я не могу о другом, я всю жизнь об одном. Меня Бог всю жизнь
мучил» (10, 94). Вопрос о Боге для него центральный (что харак­
терно для многих мыслителей, выразивших объективный процесс
кризиса христианства, - Штирнера, Ницше, Кьеркегора), с ним тес­
но связана проблема абсолютной свободы (что также свойственно
перечисленным выше мыслителей). Кириллов решает проблему
Бога, связывая ее с вопросом о самоубийстве. Ход его мыслей пере­
кликается с ходом мыслей Гамлета в знаменитом монологе: «Быть
или не быть?». Гамлет не решается на действие, боясь смерти, его
сдерживает незнание того, есть ли жизнь после смерти или нет.
Кириллов тоже считает, что главное для человека - преодо­
леть страх смерти, именно через это преодоление открывается
путь к свободе. «Вся свобода будет тогда, когда будет все равно,
жить или не жить. Вот всему целЬ» (10, 93). Герой Достоевского так
определяет жизнь: «Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек
несчастен. Теперь все боль и страх. Теперь человек жизнь любит,
потому что боль и страх любит» (10, 93). Такое определение жизни
52

Глава II. Достоевский и немецкие философы
близко шопенгауэравекому пониманию удела человека, его песси­
мизму. Но дальше, отталкиваясь от Шопенгауэра, мысль Кириллова
движется, предваряя учение Ницше о сверхчеловеке: «... Тут весь
обман. Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек,
счастливый и гордый. Кому будет все равно, жить или не жить, тот
будет новый человек» (10, 93).
О «Новом человеке» говорили многие - Кант, Штирнер, Фейер­
бах. Последний определил нового человека как Бога. Штирнер свое
«Я» тоже ставил на место Бога. В том же направлении движется
и мысль Кириллова: «Кто победит боль и страх, тот сам Бог будет.
А тот Бог не будет» (10, 93). Теперь герой Достоевского вплотную
подошел к концепции Ницше: для немецкого философа главный,
определяющий фактор эпохи выражен в словах: «Бог умер». Чело­
век, который осознал этот факт и стал свободным от пут христи­
анской («рабской», как ее называет Ницше) морали, превращается
в сверхчеловека, открывает новую эру в истории. Аналогичны рас­
суждения Кириллова: «Бог есть боль страха смерти. Кто победит
боль и страх, тот сам станет Бог. Тогда новая жизнь, тогда новый
человек, все новое ... Тогда историю будут делить на две части:
от гориллы до уничтожения Бога и от уничтожения Бога до ... »
(10, 94). Писатель прерывает рассуждения Кириллова вопросом
собеседника: «До гориллы?» (10, 94). «Новый человек», «челове­
кобог», как называет его Кириллов (Ницше называл его «сверхче­
ловеком»), - не шаг вперед в развитии человечества, а шаг назад -
к дачеловеческой стадии развития. Опыт истории ХХ века (тезис
о «сверхчеловеке» обошелся более чем в 50 миллионов жизней)
показал пророческий характер оценки Достоевским философии
Кириллова - этого ницшеанца до Ницше. Писатель, таким обра­
зом, как бы развивает из теории Штирнера идеи Ницше, выступает
своего рода провидцем.
Роднит Достоевского со Штирнером и пафос защиты конкретно­
го человека. Писатель много раз критиковал «Любовь к дальнему»,
которая может сочетаться с презрением и ненавистью к конкрет­
ной личности. Он, как никто другой в мировой литературе, показал,
к чему может привести человека подчинение «Идее».
Так, в «Преступлении и наказании» Разумихин высказывает
близкую самому автору идею о том, что человек важнее принципов.
53

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Когда Зосимов выражает удивление тем, что Разумихин пригласил
к себе на новоселье Заметова, он получает отповедь: «Ох, уж эти
брюзгливые! Принципы! и весь-то ты на принципах, как на пружи­
нах; развернуться по своей воле не смеет; а по-моему, хорош чело­
век - вот и принцип, и знать я ничего не хочу)) (6, 104). Пример
Родиона Раскольникова наглядно показывает, какой жестокостью
к конкретному человеку оборачивается служение «идее)). Герой пыта­
ется морально оправдать убийство процентщицы, но за ним следу­
ет убийство Лизаветы, страдания близких, включая смерть матери.
Когда Раскольников стоит с топором за закрытой дверью, а снаружи
в нее стучат Кох и Пестряков, он готов убить любого, каждого.
В «Идиоте)) высказывается очень важное для писателя поло­
жение: «В отвлеченной любви к человечеству любишь почти всег­
да одного себя)) (8, 379). Человек не должен подчиняться только
законам разума, доводы ума должны быть согласованы с велением
сердца. В беседе с князем на зеленой скамейке Аглая утверждает:
«У вас нежности нет; одна правда, стало быть, - несправедливо))
(98, 354). Мысль эта, взятая у Исаака Сирина и близкая Достоев­
скому, повторяется и Мышкиным: «Тут одна только правда; а ста­
ло быть, и несправедливо)) (8, 355). Идея христианского гуманизма
немыслима без сострадания, правда о человеке становится истиной,
если содержит сочувствие к нему. Писатель выступил против раз­
рыва разума, чувства и воли, эти три составные части души чело­
века должны находиться в гармонии. Подчиненные только разуму
(«Идее)), «Теории))) есть свидетельство обеднения личности.
«Ротшильдовская)) идея - скопить миллион - овладела Под­
ростком, стала «идеей-чувством)), захватила все его существо. «Тут
тот же монастырь, те же подвиги схимничества)) (13, 67),- говорит
он о своем состоянии. Но как бы глубоко не укоренилась «идея))
в душе героя, самые глубокие стороны его существа противятся ей.
«Идею> ограничивает круг жизнепроявления Подростка: его поступ­
ки, связи, мысли оказываются подчиненными «расчету)). Между тем
его одолевают «незапланированные)) чувства: любовь к матери, Лизе,
глубокая тяга к Версилову, желание понять, «разгадать)) его ... Арка­
дий Долгорукий рассказывает два «анекдота)) - случай со студентом
и историю с Ариночкой. Познакомившись со студентом, Подросток
подпадает под его влияние и вместе с ним оскорбляет одиноких
54

Глава II. Достоевский и немецкие философы
прохожих. Осознав низость своего поведения, он вдруг понял при­
чину своего морального падения: «виною была идею> (13, 79). «Э,
у меня «Идея», а то все мелочи» (13, 79), -эти слова служили оправ­
данием герою. «Идея» утешала в позоре и ничтожестве; но и все
мерзости мои тоже как бы прятались под идею; она, так сказать, все
облегчала, но и все заволакивала передо мной» (13, 79). «Идея» обе­
дняет нравственно, духовно. История с Ариночкой свидетельствует
об обратном: идея не подчинила себе героя полностью. Непосред­
ственная жалость и любовь к подброшенному грудному ребенку
увлекает Подростка. Ее смерть переживается им как трагедия. Оба
«анекдота» рассказчика заканчивает выводом: «В истории со студен­
том выходило, что «идея» может увлечь до неясности впечатлений
и отвлечь от текущей действительности. Из истории с Ариночкой
выходило обратное, что никакая «идея» не в силах увлечь (по край­
ней мере меня) до того, чтоб я не остановился вдруг перед каким­
нибудь подавляющим фактом и не пожертвовал ему сразу всем тем,
что уже годами труда сделал для «идеи» (13, 81). Подросток к концу
романа сумел преодолеть «идею», освободиться от нее.
Н. Отверженный, проанализировав образцы индивидуали­
стов у Достоевского (от «подпольного человека» до Ивана Кара­
мазова), сделал вывод: «Только один образ Христа так неотрази­
мо вторгался в его (Достоевского - В.Б.] жизненную судьбу, как
«единственный» Штирнера». Его «герои-индивидуалисты носят
разнообразные маски-личины, которые скрывают подлинный лик
их существа: лицо «единственного» 21 • Думается, что Отвержен­
ный неточен: из довольно примитивной личины «единственного»
писатель вывел поразительные по разнообразию и глубине лица
индивидуалистов- героев его романов. Еще более неточным пред­
ставляется следующее заключение: «Трудно найти во всей истории
человечества встречу столь близких, созвучных и родственных пси­
хических стихий, чем Штирнер и Достоевский» 22 • Идейные позиции
Достоевского и Штирнера не только не родственны, но и проти­
воположны. Но роль Штирнера в осознании философии и психо­
логии индивидуализма безусловно важна. В этом отношении ее
можно сравнить с ролью Огюста Конта, с философией которого
писатель тоже познакомился в начале творческого пути, в кружке
Петрашевского.
55

Достоевский и други~. Статьи о русской литературе
Примечания
1. Гроссман Л. Достоевский. -М., 1965. -С. 115; Кирпотин В. Досто­
евский в шестидесятые годы. - М., 1966. - С. 284; Гус М. Идеи
и образы Ф.М. Достоевского. - М, 1971. - С. 79-85; Ермако­
ва М.Я. Романы Достоевского и творческие искания в русской
литературе ХХ века.- Горький, 1973.- С. 29, 163; Фридлендер Г.
Достоевский и мировая литература.- М., 1979.- С. 27-28,218.
2. Отверженный Н. Штирнер и Достоевский.- М., 1925.
3. Григорьев Ап. Эстетика и критика.- М., 1980.- С. 102.
4. Штирнер М. Единственный и его собственность. - М., 1980. -
с. 266.
5. Тамже.- С.22.
6. Тамже.-С.130.
7. Там же.- С. 131.
8. Там же. -С. 137.
9. Тамже.-С.136.
10. Там же.- С. 241.
11. Там же.- С. 245.
12. Там же.- С. 261.
13.Тамже.- С.53.
14. Там же.- С. 214.
15.Тамже.- С.43.
16. Там же.- С. 55-56.
17. Там же.- С. 64.
18. Там же. - С. 264.
19. Там же.- С. 129.
20. Кирпотин. Указ. соч. - С. 284.
21. Отверженный Н. Указ. соч.- С. 71.
22. Там же.- С. 79.
---------- - ---- 56

Глава li. Достоевский и немецкие философы
ДОСТОЕВСКИЙ И ФИХТЕ
Иоганн Готлиб Фихте (1762-1814)- один из представителей
немецкой классической философии. Вопрос о связях творчества
Достоевского с его философской системой пока не ставился.
В самом деле, мы знаем, что Достоевский интересовался трудами
Канта и Гегеля, просил брата прислать ему их сочинения, говорил,
что с этим соединена вся его «будущность» (28 1, 173). Есть мему­
арные свидетельства о хорошем знании писателем философии
О. Конта. В.Я. Кирпотин высказывает предположение о знакомстве
Достоевского с философией Шеллинга 1 , М.Я. Ермакова- с системой
Шопенгауэра2• Что касается Фихте, то даже такая чуткая к идеям
Достоевского исследовательница, как П.П. Гайденко, в книге «Фило­
софия Фихте и современность» не рассматривала связи взглядов
Фихте с творчеством Достоевского3 • При этом она не забывала ука­
зать на связи с Достоевским, когда речь шла о Киркегоре4• Значит ли
это, что проблемы «Достоевский и Фихте» не существует? Нам это
представляется, что такую проблему не только можно, но и нужно
поставить, ибо без изучения связей идей Достоевского с немецкой
классической философией трудно понять и оценить его «философию
человека». На вопрос о том, ;~наком ли был Достоевский с философ­
ской концепцией Фихте, можно ответить положительно с большой
долей вероятности. Дело в том, что шестой том издававшейся в 1860-
е годы на русском языке «Истории новой философии» Куно Фишера
был посвящен Фихте. Переводчик труда К. Фишера Н.Н. Страхов
свидетельствует, что Достоевский очень охотно беседовал с ним
на философские темы5 • Но, если даже допустить обратное, то и тогда
выявление параллелей в философии человека Достоевского и Фихте
представляет интерес, только связи между ними следует рассматри­
вать уже не как генетические, а как типологические.
При выявлении связей между литературой и философией (осо­
бенно типологических) речь должна идти не просто о перекличке
идей, но, в первую очередь, об установлении глубоких существен­
ных параллелей. Применительно к Достоевскому и Фихте главной
проблемой, на наш взгляд, является философия истории.
У Достоевского есть небольшая заметка «Социализм и хри­
стианство», написанная в 1864году. Впервые на эту заметку (еще
57

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
по архивным материалам) обратил внимание Г.М. Фридлендер
в книге «Реализм Достоевского». Исследователь отметил, что
заметка имеет большое значение для понимания мировоззрения
писателя, и указал на возможный источник заметки: утопический
социализм. Подобно утопическим социалистам писатель относит
«золотой вею> к будущему;. Более подробно эта точка зрения изло­
жена Г.М. Фридлендером в статье «Эстетика Достоевского>/, где
подчеркивается значение заметки «Социализм и христианство» для
изучения эстетических взглядов писателя.
Анализ данной заметки Достоевского продолжен Г.М. Фрид­
лендером в статье «Новые материалы из наследия художника
и публициста», сопровождавшей публикацию полного текста
заметки в восемьдесят третьем томе «Литературного наследства».
Здесь исследователь указывает на полемику Достоевского с утопи­
ческим социализмом и связывает эту заметку с записями, сделан­
ными писателем после смерти М. Исаевой (16 апреля 1864 года).
В этих записях писатель выразил сомнение в возможности преодо­
леть «закон личности». Достоевский, делает вывод исследователь,
не только был близок социалистам-утопистам, но и расходился
с ними. Он мучился из-за невозможности соединить христианский
и социалистический идеалы 8•
Нам представляется, что ссылка на утопический социализм как
возможный источник заметки «Социализм и христианство» вполне
обоснован. Писатель действительно при всех сомнениях относит
«золотой вею> к будущему, его определение современности как вре­
мени упадка близко Сен-Симону и Фурье, а ее название («цивили­
зация») фурьеристекого происхождения. Но эта ссылка не исклю­
чает поисков и других источников.
Е.И. Кийко связывает заметку с именем Э. Ренана9 • Г.К. Щенни­
ков в книге «Художественное мышление Достоевского» называет
два имени - Гегеля и Фурье 10• Имя Фурье возражения не вызы­
вает, но указание на Гегеля сразу вызвало сомнение у Ю. Селез­
нева, рецензировавшего книгу Щенникова 11 • Нам видится, что
точка зрения Щенникова нуждается в дополнительном обосно­
вании. Дело в том, что свою философию истории Гегель строил
по национальному принципу. Нации делятся им на историче­
ские и неисторические, и первые, сменяя друг друга, определяют
58

Глава li. Достоевский и немецкие философы
содержание эпохи. Чтобы усмотреть здесь сходство с заметкой
Достоевского, по нашему представлению, нужна дополнительная
аргументация.
Мы попытаемся сопоставить взгляды Достоевского на историю
человечества, изложенные им в заметке «Социализм и христиан­
ство» с концепцией Фихте, именно здесь, как нам кажется, можно
установить значительные совпадения.
Суть заметки «Социализм и христианство» сводится к двум
основным положениям. Первое: история человечества делится
на три стадии: первобытно-патриархальную, современную (циви­
лизация) и будущее. При обсуждении будущего резко противо­
поставляются социализм, основанный на принципе личности,
и христианство, основанное, по Достоевскому, на принципе масс.
В основу трех стадий берется противопоставление личность - мас­
са. «Когда человек живет массами (в первобытных патриархальных
общинах, о которых остались предания) - то человек живет непо­
средственно. Затем наступает время переходное, то есть дальней­
шее развитие, то есть цивилизация ... В этом дальнейшем развитии
наступает феномен; новый факт, которого никому не миновать, это
развитие личного сознания и отрицание непосредственных идей
и законов (авторитетных, патриархальных, законов масс). Человек
как личность всегда в этом состоянии своего общегенетического
роста становится во враждебное, отрицательное отношение авто­
ритетному закону масс и всех. Теряя поэтому всегда веру в Бога ...
Это состояние, то есть распадение масс на личности, иначе циви­
лизация, есть состояние болезненное. Потеря живой идеи о Боге
тому свидетельствует. Второе свидетельство, что это есть болезнь,
есть то, что человек в этом состоянии чувствует себя плохо, тоскует,
теряет источник живой жизни, не знает непосредственных ощуще­
ний и все сознает» (20, 191-192}.
Так писатель характеризует первые две стадии. Что касается
третьей, то о ней Достоевский пишет как об идеале. «Возвраще­
ние в непосредственность, в массу, но свободное и даже не по воле,
не по разуму, не по сознанию, а по непосредственному ужасно силь­
ному, непобедимому ощущению, что это ужасно хорошо» (20, 192).
«Достигнуть полного могущества сознания и развития, вполне
сознать свое Я - и отдать это все самовольно для всех. В самом деле:
59

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
что станет делать лучшего человек, все получивший, все сознав­
ший и всемогущий? Если вы его оставите в раздробленном на лич­
ность состоянии, то вы дальше брюха ничего не получите» (20, 192).
Таким образом, суть исторического процесса выражается в отпаде­
нии от религии (грехопадение) и возвращение к ней на новой сту­
пени, убедившись в гибельности «принципа личности», распадения
общества на отдельные «Я». Рассматривая современное ему обще­
ство как враждебное человеку, отвергая буржуазный индивидуа­
лизм, Достоевский отождествляет с буржуазностью современные
ему формы социализма. Он обвиняет социалистов в том, что они
«дальше брюха не идут». Социализм, по его мнению, есть «Послед­
нее, крайнее до идеала развитие личности» (20, 193), т.е. крайняя
степень индивидуализма, буржуазности. Социализму писатель про­
тивопоставляет христианство: «Бог есть идея человечества собира­
тельного, массы, всех» (20, 191). Изложенная в заметке «Социализм
и христианство» схема развития человечества воплотилась в худо­
жественных произведениях Достоевского. Противопоставление
старых первобытно-патриархальных времен, когда люди жили «мас­
сами», и современных писателю буржуазно-индивидуалистических
порядков свойственно всем романам. Более того, оно определяет
группировку образов, а часто и структуру характера главного героя.
Так, например, в романе «Подросток» старый, патриархальный тип
личности представлен образами странника Макара Долгорукого
и Софьи - матери главного героя. Противоположное, индивидуа­
листическое начало воплощено в образе Ламберта и ряда дельцов,
вроде Стебелькова. В душе главного героя Аркадия Долгорукого
мы видим борьбу этих двух начал, борьбу, которая оканчивает­
ся победой «благообразия», носителем которого является Макар.
Подобная же борьба, но на ином уровне, происходит в душе дру­
гого героя романа - Версилова. Сходные в принципе процессы мы
наблюдаем в душе Раскольникова, Ивана Карамазова и ряда других
героев. А вот образы Мышкина и Алеши Карамазова - попытки
нарисовать идеал, показать третью стадию развития человечества,
когда в основу человеческих отношений будет положен принцип
братства, когда личность добровольно отдаст себя массе.
Но возвратимся к вопросу о возможных источниках и парал­
лелях к трехчленной схеме Достоевского. Нам представляется, что
60 -------- ~~---~~-

Глава II. Достоевский и немецкие философы
в данном случае наибольшее сходство имеется с взглядами Фихте.
Немецкий философ устанавливает пять эпох всемирной истории.
«Эти эпохи таковы: 1) эпоха безусловного господства разума через
посредство инстинкта - состояние невинности человеческого рода;
2) эпоха, когда разумный инстинкт превращается во внешний при­
нудительный авторитет; это время положительных систем миро­
воззрения, жизнепонимания, систем, которые никогда не доходят
до последних оснований и поэтому не могут убеждать, но зато
стремятся к принуждению и требуют слепой веры и безусловно­
го повиновения,- состояние начинающейся греховности; 3) эпоха
освобождения: непосредственно - от повелевающего авторитета,
косвенно - от господства разума вообще во всякой форме, вре­
мя безусловного равнодушия ко всякой истине и лишенной какой
бы то ни было руководящей нити, совершенной разнузданности -
состояние завершенной греховности; 4) эпоха разумной науки, вре­
мя, когда истина признается высшим и любимым более всего нача­
лом, - состояние начинающегося оправдания; 5) эпоха разумного
искусства, когда человечество уверенною и твердою рукой сози­
дает из себя точный отпечаток разума, - состояние завершенного
оправдания и освещения» 12 •
Между концепцией истории Достоевского и концепцией Фихте
существует несомненное сходство:
1) Оба видят ход исторического процесса в первоначальном сле­
довании целям рода, последующем отпадении (развитие инди­
видуализма) и будущем возвращений к ним, причем связывают
их с отказом от религии (грехопадением);
2) Оба оценивают современное им общество как эпоху упадка, под­
черкивают развитие индивидуализма;
3) Обе схемы построены на основе противопоставления современ­
ности прошлому и будущему;
4) Будущее мыслится ими как возвращение к прошлому на новой
ступени.
Характерно, что в современном ему обществе Фихте, как
и Достоевский, видит прежде всего разгул индивидуализма, отказ
от целей рода. «Поэтому мысль этой эпохи сохраняет лишь то, что
остается по удалении всего родового: только одну голую индиви­
дуальность, интересы индивидуального самосохранения и личного
61

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
благополучия, к таким жизненным целям, то есть обыденный чело­
веческий рассудок. Он душа современной эпохи и ее просвещения.
Ценно только понятное, нет ничего понятнее для этого рассудка как
собственное благополучие, как полезное, приятное, удобное» 13 •
Разницу можно усмотреть в том, что Достоевский называет три
эпохи, а Фихте пять. Но это противоречие кажущееся. Дело в том,
что Фихте в дальнейшем изложении объединяет первые две эпохи
в одну - зрячего господства разума. Между ними стоит эпоха осво­
бождения, ее признак - эгоизм. Получается тоже три. Примечательно,
что Куно Фишер при изложении взглядов Фихте на историю, сводит
пять эпох к трем 14 • Так что, если допустить, что Достоевский позна­
комился с идеями Фихте через Н.Н. Страхова, то последний, возмож­
но, мог и не упомянуть о пяти эпохах, ограничившись тремя.
Между взглядами Фихте и Достоевского имеется и существен­
ная разница. Фихте близок идеям Просвещения: выразителем родо­
вых интересов он считает разум, путь к будущему он связывает
с развитием науки. Достоевский, опираясь на русскую философ­
скую традицию, ратует за целостное, нерасчщшенное постижение
жизни. Человек, по его мнению, может познать истину всем своим
существом, разум без чувства и воли слеп. Современную ему науку
он критикует за отсутствие аксиологического подхода. Таким обра­
зом, если имело место восприятие писателем исторической схемы
Фихте, то оно носило у Достоевского творческий характер.
Примечании
1. Кирпотин В. Достоевский в шестидесятые годы. - М., 1966. -
с. 246.
2. Ермакова М.Я. Романы Достоевского и творческие искания
в русской литературе ХХ века.- Горький, 1973.- С. 141.
3. Гайденко П.П. Философия Фихте и современность. - М., 1979. -
с. 288.
4. Гайденко П.П. Трагедия эстетизма. Опыт характеристики миро­
созерцания Серена Киркегора.- М., 1970.- С. 212-218.
5. Страхов Н.Н. Воспоминания о Федоре Михайловиче Достоев­
ском. 11 Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.- СПб., 1883.- Т. 1.-
с. 225.
62

Глава li. Достоевский и немецкие философы
6. Фридлендер Г.М. Реализм Достоевского. - М. - Л., 1964. - С. 36.
7. Фридлендер Г.М. Эстетика Достоевского 11 Фридлендер Г. Досто­
евский и мировая литература.- М., 1979.- С. 69-71.
8. Фридленлер Г.М. Новые материалы из рукописного наследия
художника и публициста. 11 Литературное наследство. - М.,
1971.- т. 83.- с. 105-107.
9. Кийко Е.И. Достоевский и Ренан. 11 Достоевский. Материалы
и исследования.- Л., 1980.- Т. 4.- С. 112.
1О. Щенников Г.К. Художественное мышление Достоевского. -
Свердловск, 1978. - С. 35.
11. Селезнев Ю. Необходимость Достоевского// Вопросы литерату-
ры. 1980.- NQ 7.- С. 246.
12. Фихте И.Г. Основные черты современной эпохи. 1906. - С. 9-1 О.
13. Фишер К. История новой философии. 1909. -Т. 6. -С. 586.
14. Там же.- С. 583-584.
--------------
63
---------

Достоевский и дру~ие. Статьи о русской литературе
ДОСТОЕВСКИЙ И ШЕЛЛИНГ
Очевидно влияние Шеллинга на русскую философию и литера­
туру1. Между тем вопрос о связи Достоевского с идеями немецкого
философа лишь намечен2•
Сопоставление творчества Достоевского с философским
наследием Шеллинга возможно по разным направлениям. Нам
представляется перспектинным выявление связей идей писате­
ля с трактатом Шеллинга «Философские исследования о сущно­
сти человеческой свободы» (1809). Хотя у нас нет прямых свиде­
тельств о чтении Достоевским этого важнейшего труда немецкого
философа, несомненно общее знакомство писателя с его философ­
ской системой. Курс словесности в пансионе Чермака читал про­
фессор И.И. Давыдов - последователь Шеллинга. Позже писатель
общался сАп. Григорьевым и Н.Н. Страховым, прекрасно знавши­
ми учение немецкого философа. Н.Н. Страхов засвидетельствовал,
что Достоевский охотно беседовал с ним на философские темы.
В переведенной им «Истории новой филщофии» Куна Фишера
философии Шеллинга отводилось значительное место.
Упомянутый выше философский трактат Шеллинга примечате­
лен тем, что в нем философ, развивая идеи Канта, глубоко и под­
робно исследует категорию зла и в связи с ней категорию свободы.
Сопоставление данных категорий в трактовке Шеллинга с художе­
ственным воплощением этих понятий в творчестве Достоевского
мы и ставим своей задачей.
Трактовка Шеллингом категории зла занимает особое положение
в истории как религиозной, так и философской мысли. В понима­
нии природы зла наметились две крайности: признание зла вечной,
«равноправной» добру категорией, имеющей свою собственную
основу или, наоборот, определение его как случайности. Первая
крайность свойственна так называемым «дуалистическим» религи­
ям- зороастризму, буддизму, манихейству и др. Зло, согласно этой
точки зрения, имеет собственную основу в природе и равносильно
добру (Ормузд и Ариман). Вторая точка зрения выражена Сокра­
том, видевшим в зле следствие незнания, и свойственна деятелям
Просвещения, особенно Руссо. Согласно Руссо, зло не имеет основы
ни в природе (культ естественной природы), ни в человеке («Человек
64

Глава II. Достоевский и немецкие философы
от природы добр»). И. Кант озаглавил свой труд «Об изначально
злом в человеческой природе» (1792), и этот заголовок полемичен
по отношению к Руссо. Собственно человеческую природу фило­
соф считает не столько злой, сколько слабой, он возражает против
того, чтобы видеть в человеческой природе «злостность в букваль­
ном смысле>> 3 • «Суждение человек зол ... выражает только то, что
человек сознает моральный закон и тем не менее принимает в свою
максиму (случайное) отступление от него» 4 •
В отличие от своих предшественников Шеллинг пытается про­
никнуть в диалектику добра и зла. Он видит в человеке явление
двойственное. Двойственность человека обусловлена тем, что он
служит вместилищем двух воль - частной, индивидуальной и все­
общей, родовой. Именно это обстоятельство является причиной
борьбы в душе человека добра и зла. Причем философ видит тесную
связь добра и зла, их диалектику. Зло, по его мнению, порождено
основой Бога, мысль эта восходит к учению средневекового мисти­
ка Якова Беме. Зло заключено не в плоти человека, а в его духе.
Почва его возникновения - свобода, которая может обернуться
своеволием. Зло не в том, что человек осознает свою самость, оно
возникает тогда, когда он отрывается от всеобщего и противопо­
ставляет себя ему. «А что описанное стремление своеволия к воз­
вышению есть зло, очевидно из следующего. Воля, выступающая
из своей сверхприродности для того, чтобы сделать себя как все­
общую волю, в то же время волею частного и тварного, стремится
изменить отношение начал, поставить основу над причиной, поль­
зоваться духом, полученным ею лишь для средоточия, вне последне­
го и против твари; в результате этого возникает н естроение в самой
воле и вне ее ... возникает хотя и особая, но ложная жизнь, жизнь
лжи, удел беспокойства и гибели» 5• Подобно Канту, философ связы­
вает начало зла с возникновением лжи. Вообще, зло для Шеллинга -
искажение добра, болезнь, оно не имеет собственной основы (Шел­
линг отрицает дуализм, наличие сатаны, зло порождено не сатаной,
оно, как и добро, заключено в первооснове Бога). «Первооснова
существования продолжает действовать и в зле, как в болезни еще
действенно здоровье; самая извращенная, самая испорченная жизнь
еще пребывает и движется в Боге, поскольку он - основа существо­
ванию>6. Это вплотную соприкасается с мыслью об относительности
б5

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
добра и зла: «Вполне верно ... диалектическое утверждение: добро
и зло - одно и то же, лишь рассматриваемое с разных сторон, или
еще зло в себе, то есть рассматриваемое в корне своей тождествен­
ности, есть добро, как и наоборот, добро ... есть зло» 7•
Добро и зло исходят из одного корня, в «золотом веке» человечества
они не различались, вернее, еще не существовали 8 • Поэтомуневерна
проповедь отрицательной морали («Не делай зла»), тот, в ком нет сил
«для зла, бессилен и для добра» 9• Неверна и борьба с чувственностью,
чувственность - основа и зла и добра, важно, на что направлена воля
человека, его дух. «Ибо не страсти сами по себе суть зло, и не с пло­
тью и кровью, как таковыми должны мы бороться, но с некоторым
злом в нас и вне нас, в том, которое есть дух» 10• Зло, по Шеллингу,
связано с единичным, с самостью, добро с единением, с всеобщим,
которое есть Бог. «Воля Бога в том, чтобы все универсализировать,
возвысить до единства со светом или сохранить в этом единстве; воля
основы в том, чтобы все обособить» 11 • Зло, таким образом, связывает­
ся с индивидуальным началом, с обособлением, а точнее, с противо­
поставлением индивидом себя всеобщему, т.е: роду, в попытке абсо­
лютизировать свою волю, поставить ее на место воли рода. «Общая
возможность зла состоит, как показано, в том, что вместо того, чтобы
сделать свою самость базисом и органом, человек может стремиться
возвысить ее на степень всеопределяющего начала, всевали, духов­
ное же в себе- обратить в средство» 12• Наибольшим злом философ
считает индивидуализм, превращение свободы в своеволие. Он высту­
пает не против индивидуальности самой по себе, а против индиви­
дуальности, ставящей себя на место всеобщего, абсолютизирующей
свое «Я». «Ибо пробуждение самости есть зло не само по себе, а лишь
поскольку она совершенно отрывается от своей противоположности,
от света, или вселенской воли» 13 • Более того, обособление необходимо,
без него невозможно развитие, «Зло есть ничто иное, как первоосно­
ва существования» 14 • «Чтобы не существовало зла, необходимо было
бы, чтобы не существовало и самого Бога» 15 • Индивид, по Шеллингу,
явление временное, переходное, не имеющее абсолютной ценности. То,
что род существует в форме индивидуумов, обуславливает, согласно
мнению философа, «необходимость греха и смерти» 16•
Шеллинг высказывает мысль о том, что дух, мысль могут под­
чинить себе человека - явление, часто происходящее с героями
66

Глава II. Достоевский и немецкие философы
Достоевского. «Ведь и мысли, конечно, суть произведения души;
однако рожденная душою мысль есть независимая сила, действую­
щая сама по себе, в человеческой душе она приобретает даже такое
значение, что завладевает своею материей и подчиняет ее себе» 17 •
Как видим, Шеллинг избежал понятия сатаны, т.е. дуалистиче­
ского понимания добра и зла, в то же время ему чуждо упрощенное
представление просветителей: добро и зло выступают у него в каче­
стве диалектического единства, зло выступает результатом развития,
сквозь абстрактные философские построения просвечивают реальные
проблемы современного ему общества. Понятие свободы у немецкого
философа тесно связано с категориями зла и своеволия. Подлинно
свободным поступком индивида он считает не безудержное выраже­
ние своего «Я», а действие, учитывающее интересы рода.
Достоевский обратился в начале своего творческого пути к типу
«маленького человека», обогатив этот образ новыми чертами. Если
гогалевекий Акакий Акакиевич на предложение немного изменить
переписываемый текст ответил: «Нет, лучше дайте я перепишу что­
нибудь», то герой первого романа Достоевского, будучи таким же
мелким чиновником, способен представить себе выход книжки под
титулом «Стихотворения Макара Девушкина». Писатель в данном
случае следовал логике реальной жизни: если печатаются стихот­
ворения чиновника Бенедиктова, то почему бы не появиться сти­
хам Девушкина. Образ Акакия Акакиевича не отличается особой
сложностью и отвечает просветительскому представлению «Чело­
век от природы добр». Герой «Бедных людей» намного сложнее: он
понимает, насколько важна для человека амбиция (а она может
далеко завести!), он более свободен, менее зависим от окружаю­
щих обстоятельств. В «Двойнике» Голядкин, страдая от ущемлен­
ной амбиции, задается вопросом, почему бы ему не ездить в голу­
бой карете с гербами, с лакеем на запятках, почему бы не стать
членом избранного общества, которое будет на именинах Клары
Олсуфьевны. И вот уже вырисовывается, а затем и реализуется
совсем иная манера поведения. Это требует нового героя - Голяд­
кина второго, индивидуалиста, чье появление связано с ложью, он
именуется «самозванцем». Русская литература в ее представлении
о человеке ускоренно проходила путь, аналогичный пути от Про­
свещения к немецкой классической философии. Те особенности
67

Достоевский и другие. Стат11и о русской литературе
человека и мира, на которые указал М.М. Бахтин (человек «Не
завершен», он «свободен», он «никогда не совпадает с самим собой»,
«мир открыт и свободеН>> )18, свидетельствуют о несомненной близо­
сти Достоевского традициям немецкой классической философии.
Н.А. Добролюбов как-то упрекнул Достоевского в том, что тот
не объяснил происхождение «злодейских» черт князя Волковского.
Это нуждается в пояснении. Нельзя утверждать, что зло у писателя
не получает психологического и социального объяснения 19 • То же
самое можно сказать обо всех образах, даже таких, как Ламберт,
которого главный герой «Подростка» именует «чистокровным под­
лецом» ( 13, 49). Это эгоист, даже не задающий себе вопроса о том,
как отразятся его действия на других людях. Он возглавляет шайку
шантажистов и готов ради денег на любую подлость. Известно, что
в юности он украл деньги у родной матери.
Но образ Ламберта не просто образ неудачливого шантажиста.
Помимо, так сказать, бытового и социального плана, Достоевский
наделяет его отвлеченно философским смыслом. В черновиках
к роману мы читаем: «Ламберт - мясо, материя, ужас - и проч.»
(16, 128). Серьезные описания писателя выражает видение Иппо­
лита Терентьева в его сне, когда герою является насекомое, ассо­
циирующееся в сознании героя с Парфеном Рогожиным. Знамена­
телен в этом отношении портрет Ламберта: «Волосы у него были
черные ужасно, лицо белое и румяное, как на маске, нос длинный,
горбом, как у французов, зубы белые, глаза черные» (13, 27). Внеш­
ность героя - видимость, маска. Как сшитый у модного портного
костюм оставляет видимость принадлежности подлеца к светско­
му обществу, так же и его человеческая внешность - лишь маска,
прикрывающая античеловеческую сущность. Под ней скрыта душа
паука, тарантула. Героя характеризует полное отсутствие сострада­
ния, он способен на бессмысленную жестокость. Он стреляет в упор
по привязанной канарейке, бьет хлыстом женщину. Ламберт говорит
Аркадию, что «когда он будет богат, то самое большое наслаждение
его будет кормить хлебом и мясом собак, когда дети бедных будут
умирать с голоду; а когда им топить будет нечем, то он купит целый
дровяной двор, сложит в поле и вытопит поле, а бедным ни полена
не даст» (13, 49). В то же время образ Ламберта не схематичен, его
«злодейство» психологически объяснено. Об этом свидетельствует
б8
------- -----

Глава II. Достоевский и немецкие философы
предыстория Ламберта. Мальчик любил отца и мать, уважал аббата
Риго. «Когда он ездил на конфирмацию, то к нему приехал аббат
Риго поздравить с первым причастием, и оба кинулись в слезах друг
к другу на шею, и аббат Риго стал его ужасно прижимать к своей гру­
ди с разными жестами» (13, 27). Проходит два года, отец Ламберта
умирает, и тут выясняется, что «его мать в сношениях с аббатом
Риго» (13, 27). Цинизм аббата породил цинизм в душе героя.
Что касается князя Валковского, то это герой нового, откры­
того Достоевским, типа. Герой, одержимый идеей, для него такая
идея - «глубочайший эгоизм» (3, 365). «Люби самого себя - вот
одно правило, которое я признаю» (3, 365), - так он формулирует
свое кредо. Позднее писатель создаст целый ряд героев-идеологов,
творящих зло во имя той или иной индивидуалистической тео­
рии - Парадоксалист, Раскольников, Ип. Терентьев, П. Верховен­
ский, Ставрогин, Подросток, Иван Карамазов и др. Зло у Достоев­
ского неразрывно связано с индивидуализмом, с противопостав­
лением себя роду, оно - следствие трудного становления личности.
В романе «Братья Карамазовы» Алеша в беседе с Колей Красот­
киным, говоря о преодолении страха быть смешным, замечает: «В
это самолюбие воплотился черт, ... именно черт» (14, 503). Алеша
привел слова «именно черт», «Вовсе не усмехнувшись», как ожи­
дал Коля. Писатель показывает, что мысль эта серьезна, непохожа
на шутку. Разумеется, Алеша не говорит о черте как существе мате­
риальном, он весьма далек от невежественного монаха Ферапон­
та, полагавшего, что черта можно поймать за хвост, прищемив его
дверью. «Бесовское» начало герой, как и писатель, видит в жизни.
Самолюбие, эгоизм, индивидуализм - вот те реальные явления,
которые скрываются, по мнению писателя, в образе черта. Черти
у Достоевского суть порождение индивидуалистической филосо­
фии. Это касается и того черта, который является в бреду Ивану
Казамазову, и того, кого он описал в своей поэме (Великий инкви­
зитор- Антихрист) и, наконец, лакея Смердякова, реализовавшего
его идею (он-то и является «реальным» чертом). Лакейство героя
здесь неслучайно: черт не только антипод, но и обезьяна Бога.
Многим героям Достоевского, идущим по пути испытания добра
и зла, присуща широкость (Свидригайлов, Рогожин, Митя Кара­
мазов и др.). Это качество связано с ощущением беспредельности
69

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
своих возможностей, что при отсутствии определенной цели ведет
к неразличению, признанию несущественными различий добра
и зла. И это тоже подтверждение того, что добро и зло у Достоев­
ского имеет одну основу. Особенно сильно эта мысль звучит в «Бра­
тьях Карамазовых».
В разговоре с Митей Алеша отмечает: «Все одни и те же ступень­
ки. Я на самой низшей, а ты вверху, где-нибудь на тринадцатой»
(14, 101). В этих словах подчеркнуто единство семьи Карамазовых,
единство добра и зла. А поскольку в «Истории одной семейки» (как
автор назвал первую книгу романа) отразилась, по мысли Достоев­
ского, история всей России, более того - всего мира, одна из глав­
ных идей последнего романа писателя - мысль о единстве истори­
ческой судьбы человечества, единстве человеческого рода.
Митя рассказывает Алеше о своей «широкости», о «двух безднах»,
о том, как он падает в бездну разврата «головой вниз и вверх пятами»:
вот в самом-то этом позоре я вдруг начинаю гимн. Пусть я проклят,
пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую
облекается Бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чертом,
но я все-таки и твой сын, господи, и люблю тебя, и ощущаю радость,
без которой миру нельзя стоять и бытЬ» (14, 99). Митя не равноду­
шен, его отношению к добру и злу чужд релятивизм, обе бездны для
него не равнозначны, ибо даже падая в низшую бездну, он не раз­
рывает связи с бездной высокой, она по-прежнему остается для него
идеалом. Но идеалом может служить и низшая бездна, и причина
этого - красота. Достоевский здесь фиксирует внимание на том, что
для современного ему общества характерен разрыв между этической
и эстетической оценками. Первые ориентированы на всеобщность (в
идеале - все человечество), вторые - на индивида. Поэтому наруше­
ние нравственных норм ощущается Митей как освобождение от пут
общества, как «красота». «Красота - это страшная и ужасная вещь!
Страшная, потому что неопределимая, а определить нельзя потому,
что Бог задал одни загадки. Тут берега сходятся, тут все противоречия
вместе живут. Я, брат, очень необразован, но я много об этом думал ...
Красота! Перенести я притом не могу, что иной, высший даже серд­
цем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает
уже с идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содом­
ским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце
70

Глава II. Достоевский и немецкие философы
его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы.
Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил. Черт знает,
что такое даже, вот что! Что уму представляется позором, то серд­
цу сплошь красотой. В содоме ли красота? Верь, что в содоме-то она
и сидит для огромного большинства людей, - знал ты эту тайну или
нет? Ужасно то, что красота есть не только страшна, но и таинствен­
ная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы - сердца людей»
(14, 100). Две бездны, которые влекут Митю, обозначаются здесь
как идеал Мадонны и идеал содомский. Беззаветная любовь матери
к младенцу, полное самоотречение, противопоставляются здесь низ­
кому сладострастию. С эгоистическим погружением в собственные
ощущения, безразличием к другому. Достоевский обозначает как бы
две крайние точки, воплощающие братство, взаимопонимание людей
и эгоизм. Для нового общества характерен отрыв эстетических оценок
от этических, более того, именно нарушения нравственных норм (пре­
ступления, убийства, насилие над личностью, разврат и т.п.) могут
представляться массовому сознанию эстетически привлекательными
(об этом свидетельствует так называемая «Массовая культура»). Имен­
но эту закономерность и отмечает герой Достоевского в своем взвол­
нованном монологе. Писатель в данном случае художественно изобра­
зил ту же закономерность, которую в философии открыли Ф. Ницше
и С. Киркегор. Для Достоевского душа преступника и душа святого
близки. Из этого формируется возможность спасения, воскресения
каждого грешника, как бы велико ни было его преступление. Из это­
го же вытекает принцип всеобщей ответственности, вины за царящее
в мире зло. Для выявления отношения писателя к злу и возможностей
его преодоления очень важен образ старца Зосимы. Между тем исчер­
пывающий анализ его философии- дело будущего20 •
Главный тезис Зосимы - убеждение в благости жизни. Стар­
ший брат Зосимы Маркел, оказавший на него определенное влия­
ние, утверждал: «Жизнь есть рай, и все мы в раю, да не хотим знать
того, а если б захотели узнать, завтра же и стал бы на всем свете
рай» (14, 262). И сам Зосима еще в молодости, будучи офицером, при­
ходит к подобному выводу: «Господа, ... посмотрите кругом на дары
божии: небо ясное, воздух чистый, травка нежная, птички, природа
прекрасная и безгрешная, а мы, только мы одни безбожные и глупые
и не понимаем, что жизнь есть рай, ибо стоит только нам захотеть
71

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
понять, и тотчас же он настанет во всей красоте своей» (14, 272).
Эту же мысль повторяет Зосиме «Таинственный посетителЬ»: «Что
жизнь есть рай, ... об этом я давно уже думаю ... Только об этом
и думаю» (14, 275). Жизнь в своей первооснове прекрасна, и главная
ошибка людей состоит в том, что они забыли об этом, - таково глав­
ное убеждение старца Зосимы. С ним солидарен и Алеша Карамазов.
Слушая исповедь Ивана, который мучается от дисгармоничности
окружающего мира, Алеша советует: «Я думаю, что все должны пре­
жде всего на свете жизнь полюбить» (14, 210). После смерти Зосимы
его противники упрекают его в ереси: «Несправедливо учил; учил,
что жизнь есть великая радость, а не смирение слезное>> (14, 301).
Противники старца отчасти правы: у Зосимы не только христиан­
ское, но и язычески-пантеистическое отношение к миру.
Зосима убежден, что светлые стороны жизни важнее темных,
к тому первые всегда приходят на смену вторым. «Много несчастий
принесет тебе жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь» (14, 259),-
говорит он Алеше. «Старое горе великою тайной жизни человече­
ской переходит постепенно в тихую умиленнуtо радость» (14, 265).
Из ценности жизни вытекает ценность ее атрибутов: природы,
окружающих людей, детей. «Любите животных, любите растения,
любите каждую вещь, - поучает Зосима. Деток любите особенно, ибо
они ... безгрешны, яко ангелы» (14, 289). Особое звучание в романе
приобретает тема земли и тема солнца. Уже в романе «Преступление
и наказание» земля являлась первоосновой жизни, матерью челове­
ка, преступление Раскольникова рассматривалось как осквернение
земли. В «Братьях Карамазовых» такое языческое преклонение перед
землей проходит через весь роман. В своих поучениях Зосима призы­
вает любить землю: люби повергаться на землю и лобызать ее. Землю
целуй и неустанно, ненасытно люби, всех люби, все люби, ищи вос­
торга и исступления сего. Омочи землю слезами радости и люби сии
слезы твои» (14, 292). И в последний миг своей жизни Зосима воз­
вращается к матери-земле:« ... Он ... тихо опустился с кресел на пол
и стал на колени, затем склонился лицом ниц к земле, распростер
свои руки и, как бы в радостном восторге, целуя землю и молясь (как
сам учил), тихо и радостно отдал душу Богу» (14, 294).
Если земля - мать всего живого, то солнце - источник вся­
кой жизни, источник радости и света. Тема солнца, которое,
72

Глава II. Достоевский и немецкие философы
по верованиям древних славян, дает «всему жизнь и краски)) 21 , зву­
чит в «Братьях Карамазовых)). Идейный противник старца Зоси­
мы, отец Ферапонт, после смерти Зосимы радостно кричит: «Мой
господь победил! Христос победил заходящу солнцу!)) (14, 304).
Для Ферапонта учение старца Зосимы противоположно христи­
анству, оно связывается им (и отчасти справедливо) с языческим
культом солнца. Действительно, учение Зосимы представляет
собой такую тенденцию в христианстве, которая порой выходит
за его пределы. Дело в том, что в христианстве наметились кон­
цепции человека, весьма отличающиеся одна от другой. Современ­
ный исследователь связей искусства с религиями пишет: «Таким
образом, в христианстве наметились (всячески варьировавшиеся)
две основные тенденции понимания человека: 1) человек - суще­
ство земное и божественное, в нем соединены две эти ипостаси,
он существо телесно-духовное; 2) человек есть только земное,
греховное существо. Первая тенденция наиболее характерна для
восточного, византийского христианства, а затем и для правосла­
вил в целом. Она оказала значительное влияние на византийское
искусство и искусство православных народов. Вторая тенденция
была характерна для западного христианства, и в особенности для
католицизма. Она также оказала большое влияние на искусство,
связанное с западным христианством)) 22 • Разные представления
о человеке сочетались с различными представлениями о мире,
разными тенденциями в искусстве. Для западного, католическо­
го взгляда на мир характерны негативные тенденции. Мир - это
царство сатаны, отсюда демономания. (В XVI веке один из като­
лических писателей утверждал, что в мире существует 44635569
чертей) 23 • Для восточной церкви это несвойственно (чертенята
предстают в ней как проказники), как не характерны и изгнания
дьявола посредством инквизиторских костров (число жертв кото­
рых достигло 9 миллионов) 24 •
Впрочем, в католичестве тоже было направление, для которого
характерна любовь к миру, воспевание его. Это учение Франциска
Ассизского. О возможной связи образа старца Зосимы с Франци­
ском Ассизеким имеется статья В.Е. Ветловской 25 • В свою очередь
в правослании имеется противоположная тенденция, она связана
с именем Иосифа Волоцкого.
73

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Но в целом православие в России испытало сильное воздей­
ствие язычества, особенно в крестьянской среде. Мировоззрение
русского крестьянства поэтому иногда называют бытовым право­
славием или православным язычеством 26 • Влияние язычества ска­
зывалось в низведении отвлеченных христианских догм на землю,
в перенесении акцента на земную, реальную жизнь27 • Языческие
обряды были часто связаны с народным культом смеха, веселия,
которые противостояли насаждаемому церковью страху28• Таким
образом, язычество содействовало, «просветлению» православия,
его обмирщению. Именно таким светлым, жизнеутверждающим
духом проникнуто учение старца Зосимы. Ему Достоевский про­
тивопоставляет отца Ферапонта, мрачного, невежественного мра­
кобеса, одержимого страхом перед всюду ему мерещимися чертями.
Зосиме чуждо отречение от мира. Он принимает земную жизнь.
Восприятие мира как солнечного, радостного определяет нрав­
ственную позицию Зосимы. Ему свойственны радостное, веселое
отношение к жизни, вера в победу добра. «... Главное, не стыди­
тесь столь самого себя, ибо от сего лишь все и- выходит» (14, 40),-
обращается он к Федору Павловичу Карамазову, а затем поясняет:
«А главное, самое главное- не лгите ... Главное, самому себе не лгите.
Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того
доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а,
стало быть, входитвнеуважение к себе и к другим»(14, 41). Зосима
указывает на четкость правильной ориентации человека в мире, без
нее невозможно правильное поведение. Эту мысль Зосима повто­
ряет неоднократно. «Главное, убегайте лжи, всякой лжи, лжи себе
самой в особенности» (14, 54),- поучает старец Хохлакову. Отсюда
отношение к правде как высшей и необходимой нравственной цен­
ности. «Все меняется, одна правда остается» (14, 280).
Таким образом, ложь, согласно старцу Зосиме, является перво­
причиной зла, в этом он перекликается с Кантом и Шеллингом.
Из требования «Не лгатм вытекает второе положение этики Зосимы.
«Греха своего не бойтесь.. » (14, 149),- обращается он к окружающим.
«Братья, не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его ... »
(14, 289),- поучает Зосима. Человек не должен боятся совершенно­
го им зла, именно страх перед грехом, желание его скрыть толкает
человека в объятья лжи, делают невозможной борьбу со злом.
74

Глава ll. Достоевский и немецкие философы
Третья заповедь старца Зосимы говорит о всеобщей ответствен­
ности. «Ибо знайте, милые, что каждый единый из нас виновен
за всех и за вся на земле несомненно, не только по общей мировой
вине, а единолично каждый за всех людей и за всякого человека
на сей земле» (14, 149). «... Воистину всякий пред всеми за всех
виноват» ( 14, 270). Мысль эту повторяет брат Зосимы Маркел
(14, 262), а также «таинственный посетитель» (14, 275). Мысль
о всеобщей ответственности людей за зло, творимое в мире, свя­
зана у Зосимы с идеей единства мира, единства живой и неживой
природы: «... все как океан, все течет и соприкасается, в одном
месте тронешь - в другом конце мира отдается» (14, 290). Нали­
чие «живой связи» между всеми явлениями - отличительная черта
«живой жизни», которую показывает Достоевский.
В той картине жизни, которую рисует Зосима, нет места черту,
недаром его противник Ферапонт кричит, что он «чертей отвер­
гал. Пурганцу от чертей давал» ( 14,303). Объяснение зла у него, как
и у Шеллинга, обходится без понятия сатаны.
В романах писателя 1860-1870-х годов герои постоянно вступа­
ют на путь своеволия, путая последнее со свободой. Раскольников,
свершая преступление, считает свои действия порывом к свобо­
де- «Свободу и власть!» (6, 253). Но позже он осознает, что сво­
бода не тождественна с произволом. Нарушение нравственных
норм ощущается героем как насилие над собой, над тем лучшим,
что в нем есть («человек в человеке»), отсюда ощущение человека,
попавшего в машину, стремление персонифицировать преступле­
ние в черте. «Черт-то меня тогда потащил, ... старушонку эту черт
убил, а не Я» (6, 322). И лишь в конце романа, очутившись в остроге,
герой чувствует себя на свободе (парадокс: «В остроге, на свободе» -
6, 417). Близки Раскольникову колебания других героев Достоев­
ского: Парадоксалиста, Ипполита Терентьева, Подростка, Ивана
Карамазова.
Достоевский показывает, сколь отвратительны проявления свое­
волия, следование принцилу «все позволено». Запутавшийся в софиз­
мах Макса Штирнера, Кириллов провозглашает: «Я три года искал
атрибут божества моего и нашел: атрибут божества моего - Свое­
волие!» (10, 472). Следуя этому принципу, он говорит в своем заве­
щании: «Стой! Я хочу сверху рожу с высунутым языком» (10, 472).
75

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
«Рожа с высунутым языком» выражает суть проблемы: своеволие -
всего лишь уродливая форма выражения «Я», форма, в которой эго­
центризм сочетается с подчеркнутым аморализмом, пренебрежени­
ем к окружающим.
«Все позволено», которое пропаведует Иван Карамазов, есть
не что иное, как неограниченное своеволие. Разгул бесконечного
индивидуального волеизъявления не только не способствует рас­
крытию и расцвету личности, но и губительна для последней.
Близкий писателю Зосима, выступая против лозунга «Имеешь
потребности, а потому насыщай их», поучает: «Понимая свободу как
преумножение и скорое утоление потребностей, искажают природу
свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых жела­
ний, привычек и нелепейших выдумаю> (14, 284). В подтверждение
он рассказывает историю «борца за идею», который будучи лишен
в тюрьме табаку, так был измучен, что чуть не предал «идею». «Вме­
сто свободы впали в рабство» (14, 285)- осуждает этот путь Зосима.
«Вещей накопили больше, а радости стало меньше» (14, 285).
С особой глубиной проблема свободы ставится писателем в поэме
«Великий инквизитор». Вопрос о свободе - один из основных пун­
ктов разногласий Великого инквизитора и Христа, двух главных дей­
ствующих лиц поэмы Ивана Карамазова. Великий инквизитор упре­
кает Христа в том, что тот оставил людям свободу выбора. Следуя
принципу «все позволено», кардинал вместе со своими единомыш­
ленниками не дает народу Севильи свободно проявить свою волю.
Свой произвол (а позиция кардинала именно произвол, ибо не учи­
тывает воли других людей) Великий инквизитор пытается обосно­
вать тем, что свобода и хлеб одновременно недостижимы,так же, как
недостижимы свобода и счастье. Люди сами без таких благодетелей,
как он, рассуждает кардинал, никогда не смогут достичь благопо­
лучия и счастья. Свобода выбора обрекает людей на вечное стра­
дание, сеет разъединение и вражду. «... Ничего и никогда не было
для человека и для человеческого общества невыносимее свободы!»
(14, 230),- уверяет кардинал. «Никакая наука не даст им хлеба, пока
они будут оставаться свободными, но кончится тем, что они прине­
сут свою свободу к ногам нашим и скажут нам: «Лучше поработите
нас, но накормите нас» (14, 231). Позиция Великого инквизитора обу­
словлена неверием в конкретного человека. Молчаливый оппонент
76

Глава II. Достоевский и немецкие философь1
кардинала - Христос Достоевского - исходит из противоположного
начала. Для него важен каждый человек, от которого требуется «реше­
ние личное и свободное» (14, 236). В поэме о Великом инквизиторе
диалектика личного и общечеловеческого (родового) получила свое
дальнейшее развитие: писатель показывает, что подлинно-общим,
родовым решением будет лишь такое, которое ни в малой степени
не ущемляет личность, уважает свободу выбора каждой личности.
Подлинное единение человечества возможно лишь на основе призна­
ния ценности каждой личности. Пафос личности - один из ведущих
мотивов поэмы. Но несомненная связь своеволия со свободой делает
этот вопрос не таким уж простым в последнем романе Достоевско­
го. Своеволие - низшая, не пронизаиная моральным духом ступень
свободы. Оно в какой-то мере непреодолимо, даже необходимо для
развития человечества по пути свободы. И порождаемое им зло тоже
оказывается законным, без него, как и без его преодоления, невоз­
можно достижение добра.
То обстоятельство, что Достоевский не разделял просветительски­
упрощенное представление о человеке и ставил в своих романах
наиболее острые проблемы века, бесстрашно показывал зло во всех
проявлениях, породило о писателе ряд легенд. «Жестокий талант»
(Михайловский), «Злой гений» (Горький), «злобный автор» (Бунин) -
в подобных высказываниях отношение писателя к злу трактуется
глубоко неверно, стольженесостоятельны попытки ряда зарубеж­
ных исследователей (Р. Писа, Дж. Оутса и др.) 29 представить Досто­
евского колеблющимся между добром и злом. Автор «Преступления
и наказанию> не только не был певцом зла, но и равнодушным наблю­
дателем, все его романы - попытка осознания и преодоления зла.
Причем, зло у Достоевского, как и у Шеллинга, неизбежно в соци­
альной области связано с началом «особняка», с индивидуализмом.
«Всяк за себя и только за себя и всякое общение между людьми един­
ственное для себя», - писатель не мог согласиться с этим принци­
лом - «главной идеей всего нынешнего столетия», «основной идеей
буржуазии» (25, 84). Под внешним, индивидуалистическим слоем,
писатель видит внутреннее, братское, коллективное начало. Обнаже­
ние этого начала (Раскольников, Подросток), следование ему (Мыш­
кин, Алёша, Зосима) составляет глубинную сущность его образов.
Утверждение писателя, что «зло таится в человечестве глубже, чем
77

Достоевский и другщ:. Статьи о русской литературе
полагают лекаря-социалисты» (25, 201), не означает ни примирения
со злом, ни его онтологизации. Зло «Вечно» как философская кате­
гория, но конкретное зло - преодолимо.
И в заметке «Социализм и христианство», и в рассказе «Сон
смешного человека» писатель связывает возникновение индиви­
дуализма с определенной стадией развития общества- «цивили­
зацией»,~~ капитализмом.
Представляется, что сравнительный анализ взглядов Шеллинга
и Достоевского свидетельствует об их несомненной близости. Для
объяснения этой близости есть субъективные и объективные при­
чины. Субъективные - это очень вероятное знакомство писателя
с идеями Шеллинга, как и большой интерес немецкого философа
к России, ее идеологии. Объективные - близость проблем, которые
ставили немецкая классическая философия и русская классическая
литература, что создает своего рода «параллелизм» в их решениях.
Примечапия
1. Каменекий З.А. Русская философия начала XIX века и Шеллинг.
М., 1980; Сахаров В.И. О бытовании шеллингианских идей в рус­
ской литературе.// Контекст. 1977.- М., 1978.- С. 210-22б.
2. Stammler Н. Dostoevski's Aestheties and Schellings Philoslphy of
Art 11 Compariative Literature, Eugene, Oregon, 1955. - v. 7. - NQ 4. -
Р. 313-323; Кирпотин В. Достоевский в шестидесятые годы. -
М., 19бб. - С. 24б; Дулова А. Идея свободы в мировоззрении
Ф.М. Достоевского и в философии Канта и Шеллинга. 11 Болгар­
ская русистика. 1983.- NQ 1.- С. 19-28.
3. КантИ.Соч.:Вбтт.-М.,19б5.-Т.4.- Ч.2.- С.40.
4. Тамже.- С.34.
5. Шеллинг. Философские исследования о сущности человеческой
свободы. - СПб., 1908. - С. 32.
б. Тамже.-С.б3.
7. Там же.- С. 61.
8. Тамже.- С.43.
9. Там же.- С. 61.
10. Там же.- С. 51.
11. Там же.- С. 44.
78

Глава II. Достоевский и немецкие философы
12.Тамже.-С.52.
13. Там же.- С. 60.
14.Тамже.- С.42.
15.Тамже.- С.63.
16. Там же.- С. 45.
17. Там же.- С. 17.
18. Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. - М., 1963. -
с. 78, 79,223.
19. Проблеме зла у Достоевского посвящены работы: Лосский Н.
О природе сатанинской (по Достоевскому)// Достоевский. Ста­
тьи и материалы.- СПб., 1922.- С. 67-95; Адушкин Г.Е. Добро
и зло как основные категории нравственного мировоззрения
Ф.М. Достоевского // Моральное сознание: элементы, формы,
особенности.- М., 1974.- С. 86-98; Сосновекая Н.Ф. Проблема
добра и зла в этических взглядах Ф.М. Достоевского. Авторефе­
рат дисс. уч. ст. канд. философ. наук. - Л., 1975; Фридлендер Г.М.
Достоевский и мировая литература. - М., 1979. С. 53-54, 59-60.
20. Образу Зосимы посвящена специальная монография швед­
ского исследователя Свена Линнера, раздел в книге известно­
го католического теолога Романо Гвардини (Linner S. Starets
Zosima in «The Brothers Karamazov». А study in the mimesis of
virtue Stockholm, - 1975. - 237 р.; Guardini R. 11 mondo religioso di
Dostoevsky.- Brescia, 1968.- Р. 74-93).
21. Афанасьев А.Н. Древо жизни. - М., 1982. - С. 75.
22. Яковлев Е.Г. Искусство и мировые религии.- М., 1977.- С. 168.
23. Штейнман М.М. Вера в дьявола в истории религии.- М., 1977.-
с. 28.
24. Там же. -С. 57.
25. Ветловекая В.Е. Pater Seraficus 11 Достоевский. Материалы
и исследования.- Л., 1983.- Т. 5.- С. 163-178.
26. Носова Г.А. Язычество в православии. - М., 1975. - С. 4.
27. Там же.- С. 37.
28.Тамже.- С.47.
29. Реасе R. Dostoevsky. An Examination ofthe Major novels.- Cambrige.
Un. Prss, 1971; Oates J.C. Tragic and comic visions in Brothers
Karamazov 11 The Edge of Imposibllity, tragic forms in literature. -
New York, The Vangard Press. Jnc, 1972.
79

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
ДОСТОЕВСКИЙ И ШОПЕНГАУЭР
О связях Шопенгауэра с русской литературой написано нема­
ло. Установлена связь его философского наследия с творчеством
И.С. Тургенева, Л.Н. Толстого, А.П. Чехова 1 • А. Фету принадле­
жит перевод на русский язык основного труда философа - «Мир
как воля и представление» 2• О философии Шопенгауэра спорили
в 1864-1865 годах на страницах «Современника» и «Русского слова»
М. Антонович и В. Зайцев 3 • Поставлен вопрос о связи с Шопен­
гауэром и творчества Достоевского. В.Я. Кирпатин высказыва­
ет предположение о близости идей Парадоксалиста из «Записок
из подполья» к идеям ряда философов, в том числе и Шопенгауэра4 •
Упоминает Шопенгауэра в главе о «Записках из подполья» и М. Гус5•
Более подробно указанной проблемы касается М.Я. Ермакова. Ею
высказано предположение, что, поскольку мы не имеем прямых
указаний на чтение писателем сочинений немецкого философа,
Достоевский, видимо, был знаком с его системой по журнальной
полемике и беседам с Н.Н. Страховым. То ес.ть мог быть знаком
с философской системой Шопенгауэра «В целом», мог уловить
«главнейшие, центральные ее положения, а не отдельные страни­
цы или абзацы» 6• С этими предположениями исследователя, нам
кажется, следует согласиться. Особенно важна, по-видимому,
здесь роль Н.Н. Страхова, с которым Достоевский часто беседовал
по философским вопросам. Однако М.Я. Ермакова ограничивает
рассмотрение проблемы «Достоевский - Шопенгауэр» образом
Ивана Карамазова, видя связь идей писателя и философа в рассу­
ждениях героя о невозможности «евклидовым умом» проникнуть
в сущность явлений7• Такое сопоставление кажется нам возможным,
но недостаточным. Дело в том, что оригинальность Шопенгауэра
как мыслителя состоит не в трактовке им гносеологических про­
блем, в частности, проблемы двоемирил (здесь он во многом следу­
ет за Кантом), а в его «философии человека», особенно в понима­
нии им проблемы сострадания. Именно трактовка этой проблемы,
а также связанной с ней проблемой страдания, выделяло Шопен­
гауэра среди современников. Сопоставить концепции страдания
и сострадания философской системе Шопенгауэра и в творчестве
Достоевского мы ставим своей целью.
80

Глава II. Достоевский и немецкие философь1
Дело в том, что к XIX веку в ряде философских систем, совре­
менных Достоевскому, отказ от сострадания проповедовался как
важный философский принцип.
И. Кант отрицал необходимость действий согласно чувству
сострадания, во всяком случае он отказывался видеть в нем основу
нравственности. По его мнению, истинно нравственный человек
должен подчиняться велению долга, сознательно выполнять доктри­
ну категорического императива. Именно категорический императив,
а не импульсивное чувство сострадания является, согласно Канту,
единственным универсальным ключом к высокой нравственности.
Апелляция к разуму, а не к чувству свойственна и другим философ­
ским системам, вплоть до теории «разумного эгоизма» Чернышев­
ского. Отрицалось сострадание и с позиций позитивистики истол­
кованной науки: социал-дарвинисты пытались объявить «борьбу
за существование» главным законом человеческой жизни. Наибо­
лее же резко и последовательно сострадание отрицалось в книге
М. Штирнера «Единственный и его достояние». Культ «Я», культ
«единственного» сопровождался у философа полным отрицанием
нравственных норм. Идеи Штирнера развил Ф. Ницше. Последний
объявил сострадание вредным пережитком христианской морали,
которую он называл моралью рабов. Подлинная же мораль, мораль
господ требует не сострадания к слабым и больным, а жестокости:
интересы рода требуют их уничтожения. «Падающего подтолкни!», -
учил Ницше. Хотя основные сочинения самого Ницше появились
позже романов Достоевского, писатель чутко почувствовал тенден­
цию развития современной ему философской мысли, тенденцию,
которая получила в Ницше свое яркое воплощение.
В этой обстановке позиция А. Шопенгауэра представлялась
весьма своеобразной, даже исключительной. Философ пессимисти­
чески смотрит на участь индивида: законы природы направлены
на сохранение рода, а не индивида. Его судьба есть «лишение, горе,
плач, мука и смерть» 8• Но это не вся истина, это часть ее, которая
открыта тому, кто придерживается «принципа индивидуальности».
Преодоление этого принципа позволяет открыть другую истину,
скрытую под покрывалом Майи: все люди, более того, все живое
суть проявление единой воли к жизни. Эта воля, «Не узнавая самой
себя, обращает на самое себя свое оружие, и ища в одном из своих
81

Достоевский и другщ;. Статьи о русской литературе
проявлений увеличения благополучия именно тем самым возлага­
ет на другое величайшее страдание» 9• Подобно герою Вед, человек,
глядя на все живое, должен воскликнуть: «Это ты!» 10 • Считать, что
индивид существует как отдельное явление, живет сам по себе -
величайшее заблуждение, считает философ. Человек должен прео­
долеть «принцип индивидуальности» и осознать себя частью еди­
ной мировой воли. Любое страдание в мире он должен ощущать
как свое. «Согласно истинному существу вещей, каждый должен
все страдания мира, даже все лишь возможные, считать своимю> 11 •
Выход Шопенгауэр видит в сострадании. Именно сострадание спо­
собно уменьшить трагическое положение человека в мире. Философ
считает сострадание главным двигателем нравственного прогресса.
Этика Шопенгауэра охватывает не только людей, она распростра­
няется на все живое, в этом особенность позиции философа, опи­
равшегося на опыт индийской мифологии и философии. Ценность
всего живого - таков один из главных выводов философа.
Утверждение ценности жизни, родства всего живого- эти выво­
ды Шопенгауэра могли стать основой этики активного жизнеут­
верждения - по этому пути пошел в ХХ веке Альберт Швейцер
с его этикой «благоговения перед жизнью». Однако сам Шопенгауэр
избрал иное. Опираясь на принципы индуизма и буддизма, кото­
рые он не различал, философ приходит к проповеди пассивности
и аскетизма, т.е. учит подавлять жизнь в самом себе. Нирвана, неза­
интересованное, лишенное индивидуального начала созерцание
мыслится им как высшая мудрость.
Вопрос о страдании и сострадании, их роли в жизни человека
глубоко волновал Достоевского и как художника, и как мыслителя.
О том, как понимал смысл страдания и сострадания писатель, мы
можем судить, обратясь к ряду его произведений 1860-х- 1870-х
годов.
Начнем с первого романа из его гениального «пятикнижия».
Вопрос о страдании и сострадании - один из важнейших в «фило­
софском стержне» 12 романа «Преступление и наказание». Это хорошо
осознавал сам Достоевский, когда работал над романом. В черно­
виках к роману есть очень важная запись: «Идея романа ... Право­
славное воззрение, в чем есть православие. Нет счастья в комфорте,
покупается счастье страданием. Таков закон нашей планеты, но это
82

Глава //. Достоевский и немецкие философы
непосредственное сознание, чувствуемое житейским процессом, -
есть такая великая радость, за «которую можно заплатить годами
страдания. Человек не родится для счастья. Человек заслуживает
свое счастье, и всегда страданием. Тут нет никакой несправедливости,
ибо жизненное знание и сознание (т.е. непосредственно чувствуемое
телом и духом, т.е. жизненным всем процессом) приобретается опы­
том pro et coпtra, которое нужно перетащить на себе» (7, 154-155).
Проблема страдания, таким образом, относится автором к «Идее
романа», к его «философскому стержню», страдание и комфорт
противопоставлены писателем друг другу, счастье связывается им
с первым понятием, комфорт - понятие противоположное счастью.
Страдание понимается писателем как жизненная необходимость,
«закон планеты», как непременное условие приобретения внутрен­
него жизненного опыта. Страдание мыслится как постижение жизни
натурой, всем существом человека, «телом и духом», его не может
заменить головное, рассудочное знание. Страдание не противопо­
ставляется Достоевским счастью, счастье не антитеза страдания,
а награда за труд постижения жизни. Если страдание и понимается
писателем как вечная категория, то в чисто экзистенциальном, а не
социальном плане: без страдания невозможно приобретение жиз­
ненного опыта, а без опыта, без самого жизненного процесса («pro
et contra, которое нужно перетащить на себе») невозможна жизнь.
Стремление к комфорту - это, согласно Достоевскому, отрицание
жизни, это смерть. Жить без напряжения значит отказаться от жиз­
ни, т.е. добровольно умереть. Комфорт - это смерть души.
В «Преступлении и наказании» страдания городской бедноты
являются тем фоном, на котором развертывается драма Родиона
Раскольникова. Более того, ярость и решительность бунта главного
героя, можно сказать, прямо пропорциональны силе и несправед­
ливости этих страданий. Бунт Раскольникова представляет собой
попытку изменить положение в мире, уменьшить в нем количе­
ство страдания, которые рассматриваются героем как бессмыслен­
ные и несправедливые. Но путь, который он при этом избирает,
не уменьшает количество страданий в мире. Отказавшись страдать
сам, отказавшись страдать вместе с другими (сострадать), герой
по сути пытается избавить от страданий одного себя, увеличивая
страдания других.
83

Достоевский и друще. Статьи о русской литературе
Свой бунт герой сам осознает как отказ от сострадания, как
разрыв всех прежних связей. «Не надо мне ни ваших состраданий,
ни ваших участий» (7, 123),- восклицает он. Отказ от сострадания
рассматривается в романе как своего рода дух времени, признак
нового, научного подхода к жизни. Об этом говорит Раскольникову
Мармеладов, в свою очередь узнавший эту истину от Лебезятникова:
«.. .Лебезятников, следящий за новыми мыслями, объяснил намедни,
что сострадание в наше время даже наукой воспрещено и что так
уже делается в Англии, где политическая экономия» (6, 14). Сходную
мысль высказывает Лужин, опять-таки ссылаясь на «науку» и «эко­
номическую правду»: «Если мне, например, до сих пор говорили:
«возлюби», и я возлюблял, то что из этого выходило! ... Выходило
то, что я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оста­
вались наполовину голы ... Наука же говорит: возлюби, прежде всех,
одного себя, ибо все на свете на личном интересе основано ... Эко­
номическая же правда прибавляет, о чем более в обществе устроен­
ных частных дел и, так сказать, целых кафтанов, тем более для него
твердых оснований и тем более устраиваетсн: в нем и общее дело»
(6, 116). Уповая на «науку» и политэкономию, Лужин теоретически
оправдывает собственное беспринципное делячество. О том, что
в последнее время широко распространились теории, отрицающие
сострадание, говорит в черновиках к роману Разумихин: «Одни
добрые, великодушные и действительно умные люди скажут вам,
что грустно и тяжело помогать единолично, а что надо корень зла
искоренить, насадив добро. Другие, тоже хорошие и добрые люди,
но уж слишком засевшие в теории, принесут вам целые томы дока­
зательств- действительно верных (с одной стороны),- что едино­
личное добро не помогает обществу, забывши, между прочим, что
оно все-таки помогает единично и вас самих лучше делает и в обще­
стве любовь поддерживает. Ну а дураки и плуты тотчас из этого
выведут, что и совсем помогать не надо, что это и есть прогресс,
что тут-то и вся мысль сидит, чтоб свой кошель не развязывать»
(7, 211). Отношение к состраданию представляет собой один из тех
коренных, «проклятых» вопросов, над решением которых бьется
главный герой романа. В начале романа, точнее, в его предысто­
рии, Раскольников отличался повышенной отзывчивостью к людям,
сильным чувством сострадания. Об этом свидетельствуют такие
84

Глава II. Достоевский и немецкие философы
бытия «дотеоретической» жизни героя, как любовь к хозяйской
дочери, помощь другу, спасение детей на пожаре.
Вот как сам Раскольников рассказывает об истории с невестой:
«Она больная такая девочка была,< ...> совсем хворая; нищим люби­
ла давать, и о монастыре все мечтала, и раз залилась слезами, когда
об этом стала говорить< ...> Право не знаю, за что я к ней тогда
привязался, кажется, за то, что всегда больная ... Будь она еще хро­
мая аль горбатая, я бы, кажется, еще больше ее полюбил» (б, 177)
Любовь Раскольникова- это любовь-жалость, любовь-сострадание.
Герой живет жизнью героини, ощущает ее боль и страдание как свои
собственные, может быть, даже острее, чем свои. Отсюда этот пара­
докс: «Будь она еще хромая аль горбатая, я бы, кажется, еще боль­
ше ее полюбил», внезапная смерть героини «В горячке» - серьезное
испытание принципа сострадания в герое. Второе испытание свя­
зано с историей помощи Раскольникова своему товарищу. «Быв­
ший студент Разумихин откопал откуда-то сведения и представил
доказательства, что преступник Раскольников, в бытность свою
в университете, из последних средств их помогал своему бедно­
му и чахоточному товарищу и почти содержал его в продолжении
полугода. Когда же тот умер, ходил за оставшимел в живых ста­
рым и расслабленным отцом умершего товарища (который содер­
жал и кормил своего отца своими трудами чуть не с тринадцати­
летнего возраста), поместил, наконец, этого старика в больницу,
и когда тот тоже умер, похоронил его» (б, 412). Как видим, здесь
не менее сильное чувство дружбы-сострадания, сначала к товари­
щу, затем к его отцу. И в результате - три смерти, полная потеря
людей, ради которых жил герой. Они-то надломили Раскольникова,
поколебали в нем уверенность в правде и справедливости. Однако
чувство сострадания не покинуло еще героя. Хозяйка Раскольни­
кова Зарницына рассказывает об эпизоде, неизвестном даже близ­
кие: «... Раскольников во время пожара, ночью, вытащил из одной
квартиры, уже загоревшейся, двух маленьких детей, и был при
этом обожжен» (б, 412). Роковое стечение обстоятельств наносит
один за другим удар по присущему герою с детства христианскому
самосознанию, толкает его к теории индивидуализма. Но и в самой
этой теории причудливо переплетается желание господствовать над
людьми, бесчувственно отгородиться от их страданий и презирать
85

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
их, с жаждой справедливости, готовностью помочь им, облегчить
их страдания. В глубине души Раскольникова живет чувство сопри­
частности жизни других людей и - шире - сопричастности всему
живому.
В этом отношении чрезвычайно важен приснившийся герою сон
о лошади. Родион в нем возвращается в детство, во сне ему лет семь,
еще жив его отец, душа героя открыта миру и людям. Реакция героя
на впечатление о саврасой клячонке, избиваемой куражущимся
Миколкой, - это нормальная человеческая реакция. Боль и стра­
дание при виде чужого страдания, в том числе страдания живот­
ного - естественное человеческое отношение к жестокости. Оно
носит почти врожденный характер, так же как и желание избежать
собственной боли. Видя, как Миколка бьет савраску сначала кну­
том, потом оглоблей, затем ломом, Родион плачет, целует савраску,
бросается наМиколку со своими кулачками ... Проснувшись, он
осознает связь сна с задуманным им преступлением. «Боже! - вос­
кликнул он, - да неужели ж, неужели ж я в самом деле возьму топор,
стану бить по голове, размозжу ей череп ... буДу скользить в липкой,
теплой крови, взламывать замок, красть и дрожать; прятаться, весь
залитый кровью ... с топором» (б, 50). Сон предшествует преступле­
нию, но в нем с наибольшей силой выражено наказание героя, его
нравственные муки. В сне проявилась та часть его души, которая
противится преступлению.
Отношение к состраданию - один из важнейших показателей,
характеризующих эволюцию образа Раскольникова. Теоретически
он пытается избавиться от чувства жалости к себе подобным, объ­
явить его «nредрассудком». Но инстинктивно это чувство постоян­
но проявляется в деятельности героя: он пытается помочь девоч­
ке на Конногвардейском бульваре, помогает семье Мармеладовых,
сочувствует Соне. Но бездушная, эгоистическая теория, а затем
сам факт убийства затрудняют проявление в герое этих естествен­
ных чувств, отделяют его от окружающих. Приезд матери и сестры,
вынужденное общение с ними мучительны для Родиона. «Заочно,
кажется, так ведь любил их» (6, 175), - с удивлением думает он.
Раскольников действительно любил своих родных «заочно». Это
любовь отвлеченная, не претворяющаяся в жизнь, не становящая­
ел поступками. Напряжение между Родионом и родными нарастает.
86

Глава II. Достоевский и немецкие философы
«0 как я ... ненавижу их всех!» (6, 178),- думает он, и в этих словах
выражается крайняя степень отпадения его от людей. Внутренняя
работа, которая происходит в душе героя (а суть ее, по Достоев­
скому, очищение страданием), приводит героя в самом конце рома­
на к перерождению, к восстановлению утраченных связей.
На борьбу в душе героя большое влияние оказывает общение
с Соней и Порфирнем Петровичем. Признание Соне в совершенном
преступлении облегчает душу Раскольникова. «Давно уже незнако­
мое ему чувство волной хлынуло в его душу и разом размягчило
его. Он не сопротивлялся ему: две слезы выкатились из его глаз
и повисли на ресницах» (б, 31б) Но признание одному человеку
не решает дела. Соня убеждает его признаться всем: «Поди сейчас,
сию же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй снача­
ла землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету,
на все четыре стороны, и скажи всем, вслух: «Я убил!» (б, 316). При­
знание должно стать началом очищения, искупления страданием.
«Страдание принять и искупить себя им, вот что надо» (6, 323), -
говорит Соня Раскольникову. Об очищающей роли страдания гово­
рит Раскольникову и Порфирий Петрович: «Я даже вот уверен, что
вы «страданье надумаете принять»; мне-то на слово теперь не вери­
те, а сами на том остановитесь. Потому страданье, Родион Романыч,
великая вещь; <... > не смейтесь над этим, в страдании есть идея.
Миколка-то прав)) (6, 352). Порфирий Петрович упоминает Микол­
ку, мастерового, который взял на себя вину Раскольникова. Решение
пострадать присуще народным массам, считает Достоевский, оно
связано с обостренным чувством справедливости, ответственности
каждого за состояние мира. И в этом Родион близок Миколке, он
отвергнет путь индивидуализма. «Не комфорта же жалеть, вам-то,
с вашим-то сердцем?)) (б, 352), -утверждает Порфирий. Об иску­
плении страданием говорит и сестра героя, Дуня: «Разве ты, иду­
чи на страдание, не смываешь уже вполовину свое преступление?))
(б, 399). Все это отражает ту концепцию роли страдания, которая
сложилась у автора.
Решающую роль в перерождении Раскольникова играет послед­
ний сон героя, когда он увидел самоуничтожение человечества.
«Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Соби­
рались друг на друга армиями, но армии, уже в походе, вдруг
87

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины броса­
лись друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга»
(6,420). Сон Раскольникова- картина грандиозного, всемирного
раскола: человечество раскалывается на все более мелкие части -
вплоть до единиц. Это овеществление идеи героя - идеи индиви­
дуализма. Осознание всемирно-исторической ложности этой тео­
рии открывает Раскольникову путь к обновлению. Суть переворота,
происшедшего с героем - победа натуры над теорией, жизни над
диалектикой. Все то, что таилось в его душе, в подсознании и про­
рывалось в снах - вышло наружу и победило теорию.
Внешне убедительная, логически трудно оправержимая теория
Раскольникова, в той ее части, которая представляет собой теорию
индивидуализма, противоречит, показывает Достоевский, самой
сущности человека, тем социальным связям, которые залечатпе­
лись в его душе в виде глубинных, подсознательных стремлений
и которые составляют его «натуру». Натура мыслится писателем
как, в конечном счете, коллективистская: то, что объединяет людей,
сближает их (сострадание), понимается им кttк более важное, глу­
бинное и устойчивое, чем то, что разделяет. Современное обще­
ство абсолютизирует это разделение, доводит до логического конца,
Раскольников же отвергает его в картине последнего сна. Состра­
дание составляет, по мысли писателя, неотъемлимую часть этой
глубинной сущности человека.
Если в основу романа «Преступление и наказание» Достоев­
ский, по его собственному признанию, положил идею страдания,
то идеология главного героя романа «Идиот» тесно связана с идеей
сострадания. Князь Мышкин полностью отрешен от эгоистических
целей, им движет идея братства, единства со всеми окружающими
его людьми. Это человек, в котором, по мнению писателя, находит
выражение высшая стадия развития личности, недаром он назван
«положительно прекрасным человеком». В «Зимних заметках о лет­
них впечатлениях» Достоевский так трактует диалектику личного
и общего: «Сильно развитая личность, вполне уверенная в своем
праве быть личностью, уже не имеющая за себя никакого страха,
ничего не может и сделать другого из своей личности, то есть ника­
кого более употребления, как отдать ее всю всем, чтоб и другие все
были точно такими же самоправными и счастливыми личностями»
88 -----------------

Глава II. Достоевский и немецкие философы
(5, 79). Отказ от эгоизма и индивидуализма есть, по Достоевскому,
признак высшего развития личности, которая отдает себя другим,
поднимает их до своего уровня. Ограниченная же рамками соб­
ственного «Я», личность не только не достигает высшего развития,
но деградирует.
Мышкин отвечает этим представлениям писателя о разви­
той личности. Его кругозор, его чувства не ограничены рамками
индивидуальности, и это касается прежде всего чувств страдания
и сострадания. Мышкин испытывает сострадание к каждому чело­
веку, с которым сталкивает его судьба. Более того, он выступает как
«философ» (недаром его так называет генерал Епанчин, и он сам
себя так называет в романе), как проповедник любви и сострада­
ния. «Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный
закон бытия всего человечества» (8, 192),- утверждает он. Любовь
и сострадание открывают ему сердца ближних, устраняют барье­
ры, разъединяющие людей, вызывают к нему ответную реакцию
любви и доброжелательства. Так происходит в общении Мышкина
со всеми: Рогожиным, слугой Епанчиных, генералом Епанчиным,
Елизаветой Прокофьевной, ее дочерьми, Настасьей Филипповной.
В письме Настасьи Филипповны Аглае высказывается мысль,
отражающая раздумья самого Достоевского: «Можно ли любить
всех, всех людей, всех своих ближних, - я часто задавала себе этот
вопрос? Конечно, нет, и даже неестественно. В отвлеченной люб­
ви к человечеству любишь почти всегда одного себя. Но это нам
невозможно, а вы другое дело: как могли бы вы не любить хоть
кого-нибудь, когда вы ни с кем себя не можете сравнивать и когда
вы выше всякой обиды, выше всякого личного негодования? Вы
одни можете любить без эгоизма, вы одни можете любить не для
себя самого, а для того, кого вы любите» (8, 379). Расчеты Наста­
сьи Филипповны относительно Аглаи оказались несостоятельны,
это выяснилось при их встрече. Но мысли, высказанные в этом
отрывке, имеют прямое отношение к Мышкину, которому в выс­
шей степени присуще чувство сострадания. В наибольшей степени
оно проявляется по отношению к Настасье Филипповне. Отноше­
ние Мышкина к Настасье Филипповне - и окружающему ее миру -
лежит в основе сюжета романа. Роман начинается с приезда князя
в Петербург, причем еще в вагоне он слышит от Рогожина рассказ
89

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
о Настасьи Филипповне, роман кончается ее смертью и безумием
главного героя. О характере любви князя к Настасье Филиппов­
не в романе читаем: «Он совершенно справедливо сказал Евгению
Павловичу, что искренне и вполне ее любит, и в любви его к ней
заключалось действительно как бы влечение к какому-то жалкому
и больному ребенку, которого трудно и даже невозможно оставить
на свою волю» (8, 489). К Аглае же его тянет иное чувство- любовь­
влечение. Сцена свидания двух соперниц - серьезное испытание
принципов Мышкина. Герою необходимо делать выбор, он, повину­
ясь влечению сердца, делает шаг к Аглае, но, увидев обморок Наста­
сьи Филипповны, повинуясь чувству сострадания, остается с ней.
Колебания героя не проходят бесследно: Аглая порывает с ним.
Евгений Павлович Радомский упрекает Мышкина в том, что
сострадание последнего к Настасье Филипповне обернулось позо­
ром Аглаи: «Сострадания достойна? Это хотите вы сказать, добрый
мой князь? Но ради сострадания и ради ее удовольствия, разве мож­
но было опозорить другую, высокую и чистую девушку, унизить ее
в тех надменных, в тех ненавистных глазах? Да 'до чего же после того
будет доходить сострадание?» (8, 482). «Да, да, вы правы, ах, я чув­
ствую, что я виноват! - проговорил князь в невыразимой тоске»
(8, 482). Казалось бы все ясно: князь соглашается с Радомским, упре­
ки последнего отражают истину. Аглая чувствует себя опозорен­
ной и навсегда порвала с князем. Но это лишь видимость истины,
видимость правоты. Правда Евгения Павловича носит «внешний»
характер, не учитывает внутренний нравственно-психологической
сути происшедшего. В беседе на зеленой скамейке Аглая высказыва­
ет мысль, которая является одним из задушевных убеждений писа­
теля: «У вас нежности нет; одна правда, стало быть, несправедливо»
(8, 354). Князь повторяет эту мысль в несколько иной формулиров­
ке: «Тут одна только правда, а, стало быть, и несправедливо» (8, 355).
Вот такую правду и говорит Мышкину Радомский. Недаром, согла­
шаясь с упреком Евгения Павловича, князь ощущает «Невыразимую
тоску». Это тоска по идеалу, по идеальным людским отношениям,
князь смутно ощущает, что его мечта о братстве, когда каждый
будет сострадать другому, утопична, что окружающие не могут отре­
шиться от своего эгоизма, принять его нравственный кодекс. Но это
не значит, что герой и автор разочарованы в идеале и принимают
90

Глава II. Достоевский и немецкие философы
«эвклидовы» доказательства Радомского. Герой не перестает быть
героем, но его героизм приобретает трагический колорит. Писатель
сознает трудность и сложность установления подлинно братских
отношений между людьми, отношений полного сострадания каж­
дому, но не отказывается от этого идеала. «Сострадание есть глав­
нейший и, может быть, единственный закон бытия всего человече­
ства», - эти слова Мышкина составляют сердцевину «философского
стержню> романа. О сострадании мечтает Настасья Филипповна с ее
«Надрывом», желанием сострадания продиктовано письмо Ипполита
Терентьева, сострадание свойственно даже цинику и шуту Лебедеву
(молитва о Дюбарри). Сострадание представлено в романе действи­
тельно как «Главнейший» закон человечества.
В понимании роли сострадания Достоевский разошелся со мно­
гими своими современниками. Его не могли привлечь ни жестокие
парадоксы в духе Ницше, ни отвлеченные доктринерские выклад­
ки Канта, ни научные доказательства социал-дарвинистов. Пози­
ция писателя оказалась близкой позиции Шопенгауэра, видевшего
в сострадании важнейший регулятор человеческой жизни, шире -
регулятор отношений ко всему живому. Но близость - не значит
тождественность. Признаки единства всего живого, необходи­
мость сострадания сопровождалась у немецкого философа отка­
зом от борьбы за уменьшение страдания в мире. Страдание рас­
сматривалось им как вечная принадлежиость человеческой жизни.
Достоевский же ратовал за уменьшение страдания в мире, за пре­
кращение страданий детей. Писатель обращался к художественному
и нравственному опыту русского народа, мерил жизнь его идеала­
ми. Он верил в наступление «золотого века» и видел в сострадании
одно из средств его приближения. Достоевский прозорливо увидел
опасность головной, декларируемой любви к человечеству.
Примечапия
1. Батюто А. Тургенев-романист.- Л., 1972.- С. 38-165; Эйхенбаум Б.
Лев Толстой. Семидесятые годы. - Л., 1974. - С. 160-173; Скаф­
тымов А. О повестях Чехова «Палата NQ 6» и «Моя жизнь». 11
Скафтымов А. Нравственные искания русских писателей. - М.,
1972. - с. 381-390.
91

Достоевский и другие. Стат~и о русской литературе
2. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Перевод А. Фета. -
м., 1880.
3. Антонович М. Промахи. //Современник.- 1865.- NQ 2; Зайцев В.
Последний философ-идеалист.// Русское слово.- 1864.- NQ 12; -
Он же. Несколько слов Г. Антоновичу.// Там же.- 1865.- NQ 2.
4. Кирпатин В. Достоевский в шестидесятые годы. - М., 1966. -
с. 480, 496-497.
5. Гус М. Идеи и образы Ф.М. Достоевского.- М., 1971- С. 265
6. Ермакова М.Я. Романы Достоевского и творческие искания
в русской литературе ХХ века. - Горький, 1973. - С. 141
7. Там же.- С. 145.
8. Шопенгауэр. А. Указ. соч. - С. 430.
9. Тамже.- С.447.
1О. Там же. - С. 458.
11. Там же.- С. 432.
12. Гроссман Л.П. Поэтика Достоевского.- М., 1925.- С. 18.
92

Глава Il. Достоевский и немецкие философы
ДОСТОЕВСКИЙ И ИСТОРИЯ ОДНОГО НАУЧНОГО МИФА
Середина XIX века отличается бурным ростом научных зна­
ний, усилением роли науки. Среди открытий, имевших большое
мировоззренческое значение и оказавших влияние на взгляды
Ф.М. Достоевского, следует выделить учение Дарвина 1 , гипотезу
Мальтуса, работы Сеченова2, исследования Лобачевского и Римана-1
и, наконец, гипотезу о тепловой смерти солнечной системы.
Цель работы- анализ восприятия Достоевским гипотезы о теп­
ловой смерти, довольно долго претендовавшей на роль бесспор­
ной теории. Эта гипотеза является выводом из второго закона
термодинамики, сформулированного в 1850 году английским уче­
ным У Томсоном (1824-1907) и немецким физиком Р. Клаузиусом
(1822-1888). Согласно данному закону, теплота не способна сама
собой переходить от более холодного тела к более горячему, она
может рассеиваться, но не концентрироваться. В 1865 году Клаузиус
вводит понятие энтропии и делает вывод, что степень неупорядо­
ченности замкнутой системы стремится к максимуму. Гипотеза уче­
ного о предстоящей тепловой смерти Вселенной была воспринята
современниками как однозначно точное, «научное» обоснование
конца света. Наиболее ярко она описана французским астроно­
мом К. Фламмарионом в «Истории неба», вышедшей во Франции
в 1873 году. Ученый рисовал страшную картину превращения
солнца в «черный шар», вокруг которого вращаются тоже черные
планеты. Русский перевод этой книги (1875) имелся в библиотеке
Достоевского, но поскольку писатель упоминает об остывшем солн­
це еще в «Бесах» (1871-1872), можно предположить, что с гипотезой
Клаузиуса он познакомился еще раньше- из устных, газетных или
журнальных источников. Наиболее вероятный источник - роман
И.А. Гончарова «Обломов» (1859). Дело в том, что гипотеза о тепло­
вой смерти в силу своей сенсационности получила широкий резо­
нанс, в том числе и в русской литературе. О ней писали И.А. Гон­
чаров, И.С. Тургенев, А.А. Фет, А.П. Чехов.
В IX главе четвертой части «Обломова» герой просит Алексее­
ва: «Расскажите что-нибудь, Иван Алексеевич!». «Все переговори­
ли, Илья Ильич; нечего рассказывать», - отвечает тот». Но потом
Алексеев вспоминает, что в газетах пишут «про англичан, что они
93

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
ружья да пороху кому-то привезли ... война будет». «Ну что еще
нового в политике? - спросил, помолчав Илья Ильич. - Да пишут,
что земной шар все охлаждается: когда-нибудь замерзнет весь. -
Бона! Разве это политика?- сказал Обломов». Алексеев вынужден
признать, что «уж это литература пошла>> 4• Реакция героев романа
Гончарова имеет свою логику: гипотеза тепловой смерти Вселен­
ной воспринимается ими как своего рода курьез, она «Вымышлена»
(«литература») и не имеет того серьезного значения, как, скажем,
действия англичан, привозивших оружие ...
Достоевский впервые упоминает гипотезу о тепловой смерти
Вселенной в романе «Бесы». Капитан Лебядкин встречает Ставро­
гина словами: «Самовар кипит с восьмого часу, но ... потух ... как
и все в мире. И солнце, говорят, потухнет в свою очередь» (10, 207).
Новейшая теория воспринимается здесь как один из курьезов.
В черновиках к роману «Подросток» несколько раз упоминают­
ся «ледяные камни». Эта теория (имелось в виду, что в «Ледяные
камни» превратятся планеты, в том числе и Земля) первоначально
связывалась писателем с именем Версилова. Flодросток в беседах
с ним тщетно ищет научное обоснование морали. «Картина земли
под снегом через 100 000 лет. Глупость создания .... Это глупо (чтоб
пустые холодные шары летали)» (1 б, 17). «Старый Князь говорит:
«Послушай, ... милый, тебе-то что же, ну пусть их летают» (шары то
есть)» (16, 17). Писатель снова возвращается к разговору Подростка
с Версиловым: «Ледяные камни. Подросток. Может есть на плане­
тах ум? Он. Наука это отрицает. Подросток. Может быть есть что­
нибудь выше ума? Он. Наука это вдвойне отрицает. -Да для чего
тогда делать добро?» (16, 70).
В словах Подростка выделяется прежде всего мировоззренче­
ский аспект. Вереилов при этом затрудняется дать определенный
ответ: он то заявляет, «что на время быть честным не стоит, ибо
ледяные камни» (16, 106), то, наоборот, подчеркивает: «А с сердцем
что сделать?», на что Подросток в свою очередь возражает: такая
«любовь к человечеству похожа на крепостное состояние и удовлет­
ворения ... не дает» (16, 107) В свои сомнения Подросток вовлекает
и старого князя, который относится к «ледяным камням» с ирони­
ей: ((Ну пусть их летают, пусть летают. Тогда меня не будет и всех
нас не будет. Неужели заботиться о том, что будет через столько
94

Глава II. Достоевский и немецкие философы
десятков тысяч лет, когда тут обедать зовут. Этак кушанье просты­
нет» (16, 106). Вереилов замечает, что ответ старого князя не может
удовлетворить мыслящую личность: «Штука в том, что не у всякого
аппетит сесть за такой обед» (16, 107).
В окончательном тексте «Подростка» «Ледяные камни» упоми­
наются в споре Аркадия Долгорукого с дергачевцами. «Да зачем я
непременно должен любить моего ближнего или ваше там будущее
человечество, которое я никогда не увижу, которое обо мне знать
не будет и которое в свою очередь истлеет без всякого следа и вос­
поминания (время тут ничего не значит), когда Земля обратится
в свою очередь в ледяной камень и будет летать в безвоздушном
пространстве с бесконечным множеством таких же ледяных кам­
ней, то есть бессмысленнее чего нельзя себе и представить! Вот
ваше учение! Скажите, зачем я непременно должен быть благоро­
ден, тем более если все продолжается одну минуту» (13, 49). В этом
отрывке проблема «Ледяных камней» связывается уже и с пробле­
мой будущего каждого человека.
Еще более сложных мировоззренческих вопросов касается писа­
тель в статье «Приговор», написанной в форме письма в редакцию
(«Дневник писателя», октябрь 1876 года). По форме это рассуждение
самоубийцы NN - «самоубийцы от скуки, разумеется матерьялиста»
(23, 146). Вывод о целесообразности самоубийства- «Как бы послед­
нее слово науки», -утверждает Достоевский (24, 53). Ход рассуждений
героя весьма логичен. Я, как всякий человек, осужден на смерть, пре­
вращусь в «хаос», рассуждает он и делает отсюда вывод - «Не могу
быть счастлив под условием грозящего завтра нулю> (23, 147). «Но
ведь планета наша не вечна, - продолжает он мысль, - и человече­
ству срок- такой же миг, как и мне» (23, 147). В свете вышеуказан­
ного жизнь человека на земле - нелепость, более того, издеватель­
ство. Получается, что природе «ПО каким-то там косным законам
ее» необходимо «истязать человека тысячелетия» (23, 147). Трагизм
и нелепость человеческого существования не может смягчить даже
обещание счастья в будущем, в построенном на основе науки обще­
стве. Герою приходит в голову мысль: «ну что, если человек был
пущен на землю в виде какой-то наглой пробы, чтоб только посмо­
треть: уживется ли подобное существо на земле или нет!» (23, 147).
Из этой общей идеи рождается бунт - необходимо истребить природу
95

Достоевский и другие. Ста1J1ьи о русской литературе
и самого себя. Но за решительностью последнего скрыто бессилие,
и герой делает поправку на собственные возможности: «А так как
природу я истребить не могу, то и истребляю себя одного, единствен­
но от скуки сносить тиранию, в которой нет виноватого» (23, 148).
Что представляет собой герой «Приговора»? Достоевский атте­
стует его как «матерьялиста», под последним, очевидно, имеется
в виду неверие в Бога. Определение это весьма приблизительно:
герой, допуская возможность «пробы», признает тем самым воз­
можность существа, осуществляющего пробу, т.е. бога-творца,
а в данном случае точнее будет сказать- творца-дьявола. Главной
чертой мировоззрения NN является слепая вера в науку, преклоне­
ние перед нею, т.е. сциентизм. А сциентизм в наибольшей степени
присущ позитивизму. Такое мировоззрение - своего рода крайняя
точка позитивизма: из гипотезы о грядущей смерти Земли делается
неизменный и категорический вывод - герой кончает самоубий­
ством. Его позиция - крайняя степень экстраполяции естествен­
нонаучной теории на гуманитарную область, ее предел, своего рода
парадокс. NN - самый «идейный» самоубийца Достоевского: он
кончает жизнь из-за самой общей и абстрактной теории.
Мотивировки самоубийц Достоевского неоднозначны. Свид­
ригайлов стрелял в себя, убедившись в бессмыслице мира, когда
даже вечность предстает в виде баньки с пауками. Мир не только
бессмысленен, но враждебен человеку, природа предстает в виде
безобразного тарантула или скорпиона - считает следующий само­
убийца Достоевского Ипполит Терентьев, которому из-за болезни
жить осталось всего несколько недель. Чтобы не зависеть от жесто­
кой и неумолимой природы, проявить свою волю, он решает застре­
литься. Кириллов в «Бесах» стреляет в себя, чтобы доказать, что
он не боится и не зависит от смерти, что он обладает абсолютно
свободной волей и в этом равен Богу. Крафт- один из героев «Под­
ростка» - стреляется из-за «чаадаевской» идеи, будто бы Россия
стоит в стороне от мирового прогресса и быть русским поэтому
не имеет смысла. Герой «Приговора» одержим еще более абстракт­
ной идеей: быть человеком, жить на Земле, которая превратится
в «ледяной шар», бессмысленно.
На «философию> NN сказалась не только теория тепловой смерти
Вселенной. Рассуждения идейного самоубийцы находятся в контексте
96

Глава li. Достоевский и немецкие философы
тех теорий философского пессимизма, которые были распространены
в 1870-е годы. Это и взгляды А. Шопенгауэра, считавшего, что человек
обречен на страдания, все положительные ценности в жизни носят
косвенный, производный характер (они суть отсутствие страдания).
Это и пессимистические идеи А.И. Герцена, история самоубийства
дочери которого предшествует на страницах «Дневника писате­
ля» рассказу «Приговор». Но в наибольшей степени, нам думается,
позиция NN перекликается с пессимизмом Э. Гартмана (1842-1906).
Его основной труд «Философия бессознательного» (1869) был издан
в России в 1875 году, незадолго до написания рассказа «Приговор».
Как образно сказал А. Швейцер, Гартман к туловищу Гегеля приста­
вил голову Шопенгауэра5 • Схема развития мирового процессаунего
совпадает с гегелевской, но место Абсолютной идеи занимает Бес­
сознательное, соответствующее бессознательной воле Шопенгауэра.
С последним Гартмана роднит и пессимистическое отрицание смысла
жизни, но этот пессимизм еще безнадежнее, поскольку он отрицает
родовые цели и опирается только на индивида. Смысл своей фило­
софии Гартман видел в освобождении человечества от трех стадий
иллюзий: от иллюзии земного счастья, иллюзии счастья небесного
и от веры в достижение счастья в результате прогресса.
Философу близко убеждение Шопенгауэра, что счастье имеет
косвенное происхождение, а страдание - прямое. С этой точки
зрения он анализирует такие ценности, как здоровье, молодость,
свободу, святость, любовь, сострадание, дружбу, семейное сча­
стье, и приходит к выводу, что все они иллюзорны. Лишь иллю­
зию счастья, по Гартману, дают тщеславие, честолюбие, славолю­
бие и властолюбие. Влечение же к наживе и комфорт представляют
только средства для достижения других целей. Резюмируя первую
стадию иллюзии, философ приходит к выводу Екклесиаста: «Все
есть суета». Жизнь индивида представляется бессмысленной, все
жизненные ценности - лишь уловки Бессознательного. Вторую
иллюзию - достижение счастья на небесах, в трансцендентной жиз­
ни - философ считает детской. Люди тешились ею в средние века,
но о ней нельзя говорить серьезно в новое время. Для него более
важна третья стадия - вера в развитие мира. Гартман и ее считает
иллюзией, причем для доказательства этого положения ссылается
на Штирнера. Последний, по его мнению, убедительно развенчал
97

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
идеальные устремления политических, социальных и гуманисти­
ческих либералов, их идеи-идолы. Остается одно «Я)). Ошибка
Штирнера в том, что он пытается придать этому «Я)) абсолютный
характер, а надо бы и его развенчать. По Гартману, «С развитием
разума люди становятся несчастнее)) 6• Научные успехи не прибав­
ляют счастья в мире, страдание в нем только увеличивается. «Перед
нами ... лежит не золотой, а железный век: и мечты о золотом веке
в будущем еще нелепее, чем предположение его в прошедшем)) 7•
Будущее человечества еще более ужасно, чем будущее отдельно­
го индивида: «Но между человечеством и индивидуумом есть толь­
ко одно различие: у преетарелога человечества не будет никакого
наследника, которому бы оно могло оставить свои накопленные
богатства, не будет ни детей, ни внуков, любовь к которым могла
бы нарушить ясность его мышления. Тогда оно правикнется той
высокой меланхолией, какая обыкновенно встречается у гениев
и высоко развитых духовно стариков, и, подобно Эдипу в Коло­
не, предвкушая безмятежность небытия, будет чувствовать скорбь
бытия, как нечто чуждое себе, так что для него уже перестанет
существовать страдание, не только сострадание самому себе)) 8 •
Человечество, по мнению философа, ожидает гибель: исчезают рас­
тения и животные, в то время как население возрастает; жизнь же
на других планетах вряд ли возможна. Вообще же, «небытие мира
предпочтительнее его бытию> 9•
Сам Достоевский отвергал все виды пессимизма, внешняя строй­
ность и логичность той или иной философской теории не могли
поколебать его глубокого, выстраданного оптимизма. Что касается
гипотезы о тепловой смерти, то его отношение к ней отличается
глубокой прозорливостью. Писатель одним из первых почувство­
вал новое явление- вытеснение религиозного мифа мифом науч­
ным. Прямолинейность мышления рассматривается им как один
из самых тревожных знаков времени: «Хуже всего, что чем даль­
ше, тем больше воцаряется «прямолинейность)): стало, например,
заметно теряться чутье к ... иносказанию, к аллегории, - пишет он
в статье «Запоздавшее нравоучение)), поясняя смысл «Приговора)), -
заметно перестали ... понимать шутку, юмор, а уж это, по замеча­
нию одного германского мыслителя,- один из самых ярких при­
знаков умственного и нравственного понижения эпохи)) (24, 45).
--~- ----------
98

Глава II. Достоевский и немецкие философы
Прямолинейность, свойственная особенно позитивистеки ори­
ентированному сознанию, при восприятии новых научных пред­
положений получала характер бездоказательной веры. Отбрасы­
валась сама мысль о возможности других вариантов, гипотеза ото­
ждествлялась с теорией, абсолютизировалась. Следует заметить,
что отношение ученых к гипотезе о тепловой смерти, в последние
десятилетия разительно изменилось, что полностью подтвердило
правоту Достоевского.
Уже в 1968 году Э. Рабинович соглашается с тем, что солнце
«погаснет», но делает при этом два уточнения. К замкнутым систе­
мам можно отнести солнечную систему, но не всю Вселенную, так
что у человечества есть возможность «эвакуации». Очень важен
и фактор времени: солнце может погаснуть не ранее, чем через
миллиарды лет 10 • Получается, что делать из теории практические
выводы явно преждевременно.
Руководитель группы по изучению происхождения и эволюции
планет Солнечной системы в Институте физики Земли АН СССР
В.С. Сафронов рисует совсем иную картину будущего. «Не погас­
нет ли Солнце, как опасались раньше?» - спрашивает его корре­
спондент. Ученый уверенно отвечает: «Наоборот, оно сжимается
и становится ярче, но это происходит очень медленно и для нас
незаметно. Теоретически, израсходовав все источники энергии, оно
должно «взорваться» и превратиться в так называемого белого кар­
лика. Но десяток миллиардов лет в нашем распоряжении имеется» 11 •
Последнее особенно важно.
Наконец, академик АН Таджикской ССР О. Добровольский
на вопрос, не может ли наша цивилизация погибнуть от столкно­
вения с кометой (такую гипотезу выдвинули американские ученые),
отвечает: «... не от комет, увы, следует ждать гибели цивилизации.
Дело в том, что наша планета непрерывно теряет свою атмосферу...
Пока потери атмосферы компенсируются в основном внутренними
резервами Земли ... Их хватит... не более чем на 10 миллионов лет.
В конце концов наша планета окажется почти без атмосферы. Вроде
нынешнего Марса ... Несомненно, когда-нибудь подобным образом
закончится и земная жизнь. Я надеюсь, что до того очень далеко­
го срока наша цивилизация не прекратит своего существования
в результате войн» 12 •
99

Достоевский и другие. Стщпьи о русской литературе
Если возвратиться к началу нашей статьи и вспомнить диалог
персонажей «Обломова», то стоит признать их правоту: сообще­
ния, что «солнце потухнет», это пока что «литература», подлинная
опасность в том, что «ружья да пороху кому-то привезли». Иными
словами, главная опасность цивилизации заключена не в природе,
а в человеке.
Достоевский еще дважды косвенно касается теории «ледя­
ных камней» - в повести «Кроткая» (1876) и в романе «Братья
Карамазовы» (1879-1880). В первой герой, потрясенный смертью
любимой, утверждает, что солнце - «мертвец» (24, 35). Здесь дан,
так сказать, психологический эквивалент физической гипотезы.
Но восходит он к замыслу «Приговора», опубликованного меся­
цем раньше. В черновом варианте рассказа, после слов о «пробе»
стояли слова: «Но, очевидно, тут не было ни малейшей пробы, а все
произошло от каких-то там вечных мертвых [выделено мною. -
В.Б.] законов, до которых нет никакого дела» (23, 196). В «Кроткой»
утверждению «солнце - мертвец» предшествуют сетования героя
на «ваши законы», «мрачную косность»: «Кооность! О, природа!»
(24,35). Утверждения эти близки бунту «подпольного человека»
против «каменной стены», восходят к ним: «Какая каменная стена?
Ну, разумеется, законы природы, выводы естественных наук, мате­
матика» (5, 105). «Мертвое солнце» в «Кроткой» связано с антипо­
зитивистской темой в творчестве Достоевского 13 •
В последний раз интересующая нас гипотеза упоминается в гла­
ве «Черт. Кошмар Ивана Федоровича» романа «Братья Карамазо­
вы». В «анекдоте» о рае, куда грешник шагал «биллион лет», черт
поясняет Ивану Карамазову: «Да ведь теперешняя земля, может,
сама-то биллион раз повторялась; ну, отживала, леденела, треска­
лась, рассыпалась, разлагалась на составные начала, опять вода, яже
бе над твердию, потом опять комета, опять солнце, опять из солнца
земля - ведь это развитие, может уже бесконечно раз повторяется,
и все в одном и том же виде, до черточки» (15, 79). Здесь теория оле­
денения Земли сочетается с восточной идеей «вечного возвраще­
ния», которую использовал в своей философии Ф. Ницше 14• Но если
немецкий философ стремился обращением к учению о «вечном
возвращению> придать своей философии оптимистический харак­
тер, у Достоевского она усиливает нелепость картины «оледенения»
100

Глава II. Достоевский и немецкие философы
земли: после приведеиной выше цитаты следуют слова: «Скучища
неприличнейшая ... » (15, 79). Вечное, биллионы раз повторяющее­
ел оледенение земли представляется сознанию писателя образцом
косности, недаром описание данной картины вкладывается в уста
носителя силы отрицания - черта. В «Приговоре» «ледяные камни»
означали бессмысленность жизни человека, в рассказе черта - бес­
смысленность жизни человечества.
Пером Достоевского дана наиболее глубокая в русской литерату­
ре оценка популярного во второй половине XIX в. мифа о «Ледяных
камнях». Писатель, как никто другой, выявил мировоззренческий
аспект новейшей гипотезы и проявил гибкость и проницательность
в ее анализе.
Особенно ценно и актуально в позиции Достоевского стремле­
ние сочетать гуманитарный и естественнонаучный подходы. Для
него Правда неотделима от Добра и Красоты. Он критикует совре­
менных ему ученых за механицизм, сциентизм, отсутствие цен­
ностного подхода: «Наука человеческая еще в младенчестве, почто
только начинает дело» (22, 33); «У нас не науки, а до сих пор еще
«научки», как говаривал в старину один редактор» (24, 246). Для
писателя всегда и везде был ведущим нравственный аспект: «Убеж­
дение математическое. Оно ничто. Убеждение нравственное важно»
(24, 200); «Заметьте, господа, что все эти европейские учителя наши,
свет и надежда наша, все эти Милли, Дарвины и Штраусы преуди­
вительно смотрят иногда на нравственные обязанности современ­
ного человека» (21, 132).
Герой последнего романа писателя Дмитрий Карамазов прихо­
дит к выводу, что даже факт смертности человека не отменяет нрав­
ственных законов. «Ведь все равно, подумал, умирать, подлецом или
благородным! Так вот нет же, не все равно оказалось! ...Узнал я, что
не только жить подлецом невозможно, но и умирать подлецом невоз­
можно ... Нет, господа, умирать надо честно!» (14, 444-445). Вывод,
к которому приходит Митя, - важнейший для Достоевского. Он
подводит итог тем сомнениям, которые порождались в его героях
«искушениями» научных теорий. В этом писатель оказался провид­
цем. Именно для современной науки характерно стремление к един­
ству гносеологического и аксиологического подходов. Любая пробле­
ма, будь то трансплантация органов, поворот рек или клонирование
101

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
человека не сводится к гносеологии, требует учета нравственного,
человеческого аспекта. Наконец, гениальность Достоевского прояви­
лась в том, что он остро и глубоко ощутил еще в XIX в.: наука пред­
ставляет собой лишь часть более общего явления - культуры.
Примечапия
1. Фридлендер Г.М. Реализм Достоевского. -М. -Л., 1964.- С. 157-
160.
2. Ярошевский М.Г. Достоевский и идейно-философские искания
русских естествоиспытателей 11 Вопросы философии. - 1982. -
NQ 2.- С. 103-112.
3. Кий ко Е.И. Восприятие Достоевским неэвклидовой геометрии 11
Достоевский: Материалы и исследования. - Л., 1965. - Т. 6. -
с. 120-128.
4. Гончаров И.А. Собр. соч.: В 8 тт.- М., 1979.- Т. 4.- С. 484,485.
5. Швейцер А. Культура и этика.- М., 1973.- С. 251.
6. Гартман Э. Сущность мирового процесса или философия бес-
сознательного.- М., 1875.- С. 274.
7. Там же.- С. 360.
8. Там же.- С. 360-361.
9. Там же.- С. 362.
10. См.: Рабинович Э. Второй закон термодинамики и человече­
ство// Новый мир.- 1968.- NQ 5.- С. 193-197.
11. Человек и тайны Вселенной// Вечерний Ростов.- 1981.- 22 окт.
12. Стрелы жизни во Вселенной //Литературная газета. - 1986. -
13 авг.
13. П.В. Бекедин в весьма содержательной статье, перечислив воз­
можные источники этого образа от «Библию> до «Фауста»
и «Страданий молодого Вертера», гипотезу Клаузиуса не упоми­
нает. (Бекедин П.В. Повесть «Кроткая» (К истолкованию образа
мертвого солнца) 11 Достоевский. Материалы и исследования. -
Л., 1987.- Т. 7.- С. 102-104).
14. Об идее «вечного возвращения» у Достоевского и Ницше есть
специальная работа: Tschizewskij D. Dostojewskij und Nietzche.
Die Lenhre von der ewigen Wiederkunft. - Bonn Univ- Verd, 1948. -
Р. 16.
102

ГЛАВА 111.
Достоевский и О. Конт
ПАРАДОКС О. КОНТА:
КУЛЬТ НАУКИ И АПОЛОГИЯ КАТОЛИЦИЗМА
Позитивизм как особое философское направление сложился
в 30-е годы XIX века. Его основоположником был французский
философ Огюст Конт (1798-1857). В этом учении принято различать
три этапа: «Классический» позитивизм, эмпириокритицизм и нео­
позитивизм. Основными чертами этого учения являются сциен­
тизм (т.е. абсолютизация науки, особенно естественно-научных
методов познания), феноменализм и индивидуализм. Отмечалось
также своеобразие концепции Конта: теория индивидуализма ока­
зывается вытесненной в его философии теорией альтруизма 1 •
Основоположник позитивизма, будучи учеником Сен-Симона
(отсюда его стремление нарисовать картину идеального общества)
и последователем Декарта (он абсолютизировал мысль последнего
о применении математики во всех отраслях знания), выступил как
апостол науки. Назвав свою систему позитивной (т.е. положитель­
ной), Конт подчеркивал тем самым ее безусловно научный харак­
тер. Основой своей философии он считал закон интеллектуальной
эволюции человечества. Все наши умозрения, как индивидуальные,
так и общественные, считает Конт, должны неизбежно пройти три
стадии. Первую, предварительную, он называет теологической, вто­
рую, «разрушительную», - метафизической и третью, «нормальную
103

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
и окончательную», - научной. Предпосылкой последней стадии
является «здравый смысл», который в обыденной жизни служит
аналогом науки. Преобразование действительности на новых, науч­
ных основах станет возможно, если осуществится «союз пролетари­
ев и философов». Для соединения позитивистской «науки» с носи­
телем «здравого смысла>> - пролетариатом - Конт читал парижским
рабочим лекции по астрономии (самой зрелой, по Конту, науке).
Главной мерой научной стадии является применение математи­
ческих методов. Степень их проникновения в ту или иную отрасль
знания служит единственным мерилом ее зрелости. Конт в дан­
ном случае следует за Декартом, доводя высказанную им мысль
о роли математики до логического конца. Ранее Декарта подобное
утверждение высказывал Галилей. Опираясь на эту мысль, Конт
располагает науки по степени зрелости. Выше всех стоит матема­
тика, она - основа философии, главное орудие прогресса. Из есте­
ственных наук первое место занимает астрономия, поскольку ее
основу составляют математические методы. Затем следует физика
и химия. Конт выдвигает тезис о зависимости последующих наук
от предыдущих: химия, по его мнению, вторгается в биологию, био­
логия в психологию. Что же касается гуманитарных областей, то
знания о человеке находятся, по Конту, на стадии донаучной, они
имеют или откровенно теологический характер, или, что по его
мнению, еще хуже, подвергаются разрушительному влиянию мета­
физической, т.е. философской критики.
Задача положительной философии в том, чтобы научно обосно­
вать учение о человеке. Заключения научной этики станут в этом
случае «столь же достоверны, как выводы геометрию> 2 • И хотя они
будут понятны далеко не каждому, люди доверятся им, как моряки
доверяют астрономическим теориям, даже не понимая их.
Мысль о проникиовении математических методов в этику, срав­
нение последней с геометрией и астрономией выражены Контом
прямо и безапелляционно. Конт в данном случае следует за Спино­
зой, пытавшимел построить этику на основе геометрии, и за Гобб­
сом, основывавшем нравственность на законах механики. Однако
философ не был в этом вопросе последователен. На деле он ограни­
чился «улучшением» христианской этики, заменив принцип «Воз­
люби ближнего как самого себя» более «радикальным» - «Люблю
104

Глава III. Достоевский и О. Конт
тебя больше, чем себя, и себя люблю только ради тебя», назвав свое
этическое учение альтруизмом (от слова alter- другой).
Таковы основные положения главного труда Конта, его «Кур­
са позитивной философии» (1830-1842). Еще более категоричен
«поздний» Конт, когда он в «Системе положительной политики»
(1851-1854) пытается определить черты будущего политического
устройства мира. В его основу философ положил порядки католи­
ческой церкви. Идеальное устройство мира, т.е. жизнь, основан­
ная на началах «науки и здравого смысла>>, возникнет тогда, когда
все признают его философию и сам он станет первосвященником
новой религии, власть которого аналогична власти папы Римско­
го. В описании будущего он проявляет поразительные педантизм
и самоуверенность. Так, Франция, по его мнению, должна быть раз­
делена на семнадцать республик. С точностью до франка опреде­
лено им будущее жалованье рабочего, точно оговорено количество
комнат в его жилище и т.д. Конт даже точно называет год в конце
XIX столетия, когда человечество попадет под его власть. Говоря
о переходнам периоде, он определяет его ровно в тридцать три
года, который, в свою очередь, делит на три: в семь, пять и двад­
цать один год. Жизнь в будущем обществе представляется Контом
расписанной до мелочей. При этом цифрам придается поистине
решающая роль в человеческой жизни. Регламентируя каждый шаг,
философ рассуждает о «нравственных и умственных свойствах
чисел», выделяя среди них «священные» 3• Начав с провозглашения
математического метода, Конт, по существу, пришел к средневе­
ковому обожествлению чисел. Лучшее средство для более точного
регулирования жизни человека, считал он, это определенные числа,
которые должны направлять каждый наш поступок. Кроме того,
он открыто провозглашает, что искусственные предписания так же
важны, как законы природы 4 •
Большую роль в регламентации будущей жизни Конт отводит
«Положительному календарю». В нем предусматривается восемьде­
сят четыре (не больше и не меньше!) торжеств и праздников в году.
Гражданская религия должна иметь девять таинств, которыми
освещаются все значительные события в жизни каждого человека
(воспитание, женитьба, выбор профессии и т.п.). Назвав около
сотни книг разного содержания, Конт объявляет их достаточными
105

Достоевский и другие. Ст4тьи о русской литературе
для «библиотеки позитивиста» - все остальные книги подлежат
сожжению. Уничтожению подлежат и «бесполезные» виды растений
и животных. Случай, как таковой, начисто исключается из контов­
ской картины мира. Стремление к нормативности доходит до того,
что Конт устанавливает «план для всех значительных сочинений»:
книга должна обязательно состоять из семи глав, каждая глава -
обязательно из трех частей и т.д., вплоть до размера фразы - двести
пятьдесят букв 5•
В философии Конта «математизацию> человеческой жизни
достигла поистине чудовищного характера. Каждый шаг человека
оказывается расписанным и рассчитанным, внесенным в «Кален­
дарь». Человек начисто лишается творческого начала, превращается
в «Винтик» государственной машины.
Власть первосвященника в нарисованном Контом будущем
обществе носит характер диктатуры. Все люди должны в большей
степени «подчиняться авторитету предыдущих поколений и все
менее позволять себе сомневаться в их суждениях или собствен­
ным рассудком проверять основательность их мнений» 6• Подобное
положение Конт обозначает формулой «живые все более и более
управляются умершими» 7 • Важнейшей задачей становится теперь
ограничение развития науки. Надо, чтобы люди не рассуждали и не
стремились знать больше, чем достаточно, считает Конт8 •
Учение основоположника позитивизма отличается поразитель­
ной непоследовательностью: культ науки переходит у него в аполо­
гию католической церкви.
Построения «позднего» Конта вызвали критику даже среди его
последователей, некоторые из них отвергли «Систему положитель­
ной политики». «Род человеческий еще не находился под властью
такого лица, которое предположило о себе, что оно знает все, что
можно знать, что стоит ему стать во главе человечества - и книга
знания человечества может быть закрыта» 9, - писал Милль.
Между тем позитивистские идеи и прежде всего культ науки
оказали значительное влияние на философскую и научную мысль
XIX в. К числу последователей Конта относились Д.С. Милль,
Д.Г. Льюис, Э. Литтре, Э. Ренан, И. Тэн, К. Бернар, Г. Бокль. Силь­
ное воздействие позитивизма испытали Ч. Дарвин, Т.Н. Грановский,
И.М. Сеченов, А.М. Бутлеров, Д.И. Менделеев. П.С. Шкуринов
106

Глава lll. Достоевский и О. Конт
отмечает наличие «учений, по смыслу близких контизму» у И. Бен­
тама и У. Гамильтона в Англии, В. Кузена и Ф. Шатобриана во Фран­
ции, Н. Полевого в России 10 . Известные вульгарные материали­
сты К. Фохт, Л. Бюхнер и Я. Молешотт считались родственными
позитивизму мыслителями. Фохт сам себя называл позитивистом,
а Бюхнер, в свою очередь, относил Конта к материалистам. Все это
свидетельствует о том, что во времена Достоевского позитивизм
представлял собой весьма широкое, влиятельное и менее четко
выявленное течение в философской и общественной мысли, чем
в настоящее время, когда в полной мере проявилась историческая
ограниченность данного учения.
В России влияние позитивизма ощущалось уже в 1840-е годы.
Определенный интерес проявил к нему В. Г. Белинский. Позитивизм
повлиял на В. Майкава и на петрашевцев, которых Герцен называл
«последователями Конта» 11 •
Имеются достоверные свидетельства о том, что Достоевский
познакомился с идеями основоположника позитивизма еще во вре­
мя пребывания в кружке М.В. Петрашевского.
Писатель, - свидетельствовал П.П. Семенов- Тян-Шанский, -
«перечитал ... «Курс позитивной философии» Огюста Конта ... читал
и социалистические сочинения Сен-Симона и Фурье» 12 . Автор вос­
поминаний на этом основании делает вывод о философской эру­
диции писателя. Достоевский «был образованнее многих русских
литераторов своего времени, как, например, Некрасова, Панаева,
Григоровича, Плещеева и даже самого Гоголя» 13 •
Л.П. Гроссман засвидетельствовал, что французское шеститом­
ное издание «Курса позитивной философии» было в библиотеке
Петрашевского 14 . Подробное изложение учения французского
философа содержалось в изданной на русском языке (1867) книге
его учеников Льюиса и Милля 15 . Более того, Достоевский прояв­
лял постоянный интерес к позитивизму, это подтверждает наличие
в его библиотеке сочинений Милля, Тэна, Спенсера, Бокля, а также
книги Соловьева «Кризис западной философии. Против позити­
визма»16.
О том, как воспринял писатель учение О. Конта, как отразилось
это философское течение в его творчестве, речь пойдет в даль­
нейшем.
107

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Примечапия
1. Уткина Н.Ф. Позитивизм, антропологический материализм
и наука в России (вторая половина XIX века). - М., 1975. -
с. 5-52.
2. Конт О. Дух позитивной философии. {Слово о положительном
мышлении).- СПб., 1910.- С. 53.
3. Льюис Г. Г., Милль Д. С. Огюст Конт и положительная филосо-
фия.- СПб., 1867.- С. 176-177.
4. Тамже.-С.178.
5. Тамже.-С.179.
б. Там же.- С. 161.
7. Там же.- С. 162.
8. Там же.- С. 160.
9. Там же.- С. 163.
1О. Шкуринов П. С. Позитивизм в России XIX века. - М., 1980. -
с. 364.
11. Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 тт.- М., 1954-1965.- Т. 10.- С. 344.
12. Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников.- М., 1964.-
т. 1. - с. 208-209.
13. Там же. - С. 209.
14. Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому. - М. - П., 1922.
15. Льюис Г. Г., Милль Д. С. Указ. соч.
16. Гроссман Л. П. Библиотека Достоевского.- Одесса, 1919.
108

Глава III. Достоевский и О. Конт
«ПОДПОЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК» В СВЕТЕ ПОЗИТИВИЗМА
За повестью Ф. М. Достоевского «Записки из подполья» (1864)
издавна укрепилась репутация произведения полемического.
Н.Л. Бродский в 1914 году увидел в повести «антитезу» романа Чер­
нышевского «Что делать?» 1 . «Записки из подполью> на этом осно­
вании объявлялись произведением антиреволюционным и анти­
социалистическим2. А.П. Скафтымов предпринял попытку опреде­
лить полемический адрес повести более широко: по его мнению,
она направлена против рационализма3 • В.Я. Кирпотин исследовал
философское содержание рассуждений «подпольного человека»,
«Идеалиста сороковых годов, и в основании его идеализма лежит
прежде всего хорошо ли, худо ли перевареиное гегельянство»·1 .
Интересные соображения о связи философской позиции
героев Достоевского, в том числе героя «Записок из подполья»,
с гегелевским «разорванным сознанием» высказал В.А. Бачинин\
В.А. Свительекий увидел в «Подполье» «отчуждение» 6• Р.Г. Нази­
ров пришел к выводу, что «Подпольный человек» нападает на всю
традицию европейского просветительства, равно как и на геге­
левский абсолютный идеализм» 7 • Полемику с принципом инди­
видуализма, воплощенным в лермонтовеком Печорине, отметил
в повести В.И. Левин 8, место героя среди «лишних людей» искала
Н.Ф. Буданова9•
Соображения о том, что в повести идет полемика не только
с Чернышевским, но и М.Н. Катковым, высказала в комментари­
ях к полному собранию сочинений Ф.М. Достоевского Е.И. Кийко
(5, 374-383). Ее точка зрения поддержана и дополнена В.А. Туни­
мановым10.
О полемической направленности повести написано немало,
причем из философов в качестве объекта полемики особенно
часто называется имя Гегеля. В самом общем плане такая поста­
новка вопроса представляется верной. Примат необходимости,
подчинение индивидуального общему могли в принципе вызвать
бунт «подпольного». Но, если приглядеться пристальней, «Камен­
ная стена», против которой бунтует герой, отнюдь не тождествен­
на гегелевской абсолютной идее. При выявлении же истоков идей­
ной позиции героя следует не только установить сходство теории,
109

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
но и особенности аргументации, совпадение «ключевых» понятий
и положений. Писатель объединяет порой неожиданные точки зре­
ния, наряду с ближней имеет и дальнюю цель.
Философскую систему парадоксалиста можно условно разделить
на две части: «философию стены» и бунт против нее (его индиви­
дуалистическое кредо). Нас в данной работе будет интересовать
преимущественно первая часть.
Уже в самом начале повести Достоевский заявляет, что его
целью является изображение не только прошлого, но и настоящего.
Герой повести- «умный человек девятнадцатого столетия» (5, 100),
«один из характеров протекшего недавнего времени» (5, 99). [В
цитатах здесь и далее разрядка моя - В.Б.]. Писатель говорит, что
такие лица «Не только могут, но даже должны существовать
в нашем обществе» (5, 99),- подобное утверждение было бы
вряд ли уместно по отношению к уже известному, сложившему­
ся и отраженному в литературе типу (как, скажем, тургеневекий
гегельянец из «Гамлета Щигровского уезда» или испытавший влия­
ние Гегеля Нагибин из «Противоречий» Салтьtкова-Щедрина). Для
писателя важна новизна героя, самостоятельность его жизненной
и философской позиции.
«Подпольный человек» - личность бездеятельная. «Я не только
злым, но даже и ничем не сумел сделаться: ни злым, ни добрым,
ни подлецом, ни честным, ни героем, ни насекомым» (5, 100), -
говорит он о себе. Бездеятельность героя - не столько свойство его
характера, сколько ясно осознанное философское убеждение. Он
ничего не предпринимает, так как убежден, что любое его начина­
ние обречено на провал. Что-то делать могут, по его мнению, лишь
умственно отсталые, философски неразвитые люди, те, кто не подо­
зревает об обреченности любого действия.
Исходным пунктом рассуждений «подпольного человека)) явля­
ется понятие «каменной стены)). Вот как раскрывает это понятие
сам герой: «Какая каменная стена~ Ну разумеется, законы при­
роды, выводы естественных наук, математика ... )) (5, 105).
Он ссылается на законы природы в свете новейших выводов есте­
ственных наук, которые, по его представлениям, обладают непре­
ложностью математических законов и поэтому исключают возмож­
ность осуществления человеческих желаний, делают ненужным
110

Глава III. Достоевский и О. Конт
нравственные оценки. «Природа вас не спрашивается: ей дела нет
до ваших желаний и до того, нравятся ли вам ее законы или не нра­
вятся. Вы обязаны принимать ее так, как она есть, а следственно,
и все ее результаты. Стена, значит, и есть стена» (5, 105).
Какой аналог в истории философии мог иметь в виду Достоев­
ский в исходном пункте философствования парадоксалиста? Дума­
ется, что наиболее вероятной следует признать «положительную
философию» основателя позитивизма О. Конта.
Понятие «стены», обрекающее героя на безделье, инерцию, бази­
руется на выводах естественных наук, математики и весьма близко
философии Конта. Он часто вспоминает «науку и здравый смысл» -
ключевые понятия философии Конта: «Вот вы, например, человека
от старых привычек хотите отучить, - обращается «подпольный»
к воображаемому оппоненту, - и волю его исправить сообразно
с требованиями науки и здравого смысла» (5, 117).
Жизнь в «хрустальном дворце» представляется герою распи­
санной до мелочей, занесенной в таблицу логарифмов. Неслучай­
но, на наш взгляд, и упоминание календаря: Достоевский не мог
не знать, что Конт является автором первого гражданского кален­
даря. Календарю парадоксалист, подобно Конту, отводит в жизни
будущего общества очень важное значение: «Все поступки чело­
веческие, само собою, будут расчислены тогда по этим законам,
математически, вроде таблицы логарифмов до 108000, и занесены
в календарь; или еще лучше того, появятся некоторые благонаме­
ренные издания, вроде теперешних экциклопедических лексиконов,
в которых все будет так точно исчислено и обозначено, что на свете
уже не будет более ни поступков, ни приключений» (5, 113).
Подчинение человека «науке и здравому смыслу» оказывается
на деле лишением его воли, свободы поступков. И точность расчета
(до 108000) подчеркивает горькую иронию: человек мал и беззащи­
тен перед столь большим и точным числом. Идеал «хрустального
дворца», основанного на контовских началах, считает Достоевский,
оказывается не выходом «ИЗ царства необходимости в царство сво­
боды»11, а наоборот, -подчинением человека безличным и прямо­
линейным законам, предельную регламентацию его жизни. Есте­
ственное состояние человека при таком положении - «сознательная
инерция» (5, 121). Если каждый поступок человека будет полностью
111

Достоевский и другие: Стат11и о русской литературе
детерминирован, то отпадает, как совершенно излишний, вопрос
о нравственной оценке действия: «за поступки свои человек отве­
чать не будет)) (5,112). Человек низведен до «штифтика)) и ответ­
ственность за поступки несет не он сам, а «машина)), т.е. природа.
Такое положение не может удовлетворить «подпольного челове­
ка)). И он поднимает против него бунт, заявляя о своем праве на сво­
бодное волеизъявление. «Свободное хотенье)), «самостоятельное
хотенье)) (5, 113) составляют, по его убеждению, сущность челове­
ческой натуры. Но, бунтуя, парадоксалист чувствует обреченность
своего бунта, его «ненаучный)) характер. Поэтому волеизъявление
героя с самого начала принимает ущербный вид: оно до предела
индивидуалистично и обречено.
«Парадоксалист)) отказывается использовать выводы науки без
оценки с позиций гуманизма. Он протестует против порожден­
ного сциентизмом отрыва Правды от Добра и Красоты, не согла­
сен принимать любую научную теорию так, «Как естЬ», без все­
стороннего, в том числе ценностного анализа. Вернемся к цитате,
в начале которой герой формулирует уже нам известное понятие
«Каменной стены)): «Какая каменная стена? Ну, разумеется, законы
природы, выводы естественных наук, математика. Уж как докажут
тебе, например, что от обезьяны произошел, так уж нечего мор­
щиться, принимай как есть. Уж как докажут тебе, что, в сущности,
одна капелька твоего собственного жиру тебе должна быть дороже
ста тысяч тебе подобных и что в этом результате разрешается под
конец все так называемые добродетели и обязанности и прочие
бредни и предрассудки, так уж так и принимай, нечего делать-то,
потому дважды два - математика)) (5, 105). Подпольный чело­
век (а в данном случае вместе с ним и писатель) не может «На веру))
принимать наукообразные попытки «экономически)) доказать пра­
вату буржуазно-индивидуалистической точки зрения на отношение
личности к себе подобным (видимо, здесь имеется в виду перекли­
кающаяся с этикой позитивизма утилитаристская этика Иеремии
Бентама, считавшего общественные интересы фикцией и провоз­
гласившего целью каждого -собственное благополучие) и объяв­
ляющей предрассудками чувство долга и сострадания. Подобные
взгляды, полагал писатель, ведут к уподоблению человеческого
общества жизни животных - всеобщей борьбе за существование,
112

Глава 1/l. Достоевский и О. Конт
«взаимному поеданию», отсюда ссылка на Дарвина, чью теорию
пытались в таком духе истолковать социал-дарвинисты.
Писателя беспокоит, что позитивистский сциентизм приведет
к отрицанию нравственно-ценностной ориентации человека и тем
самым приведет к игнорированию накопленных человечеством
гуманитарных ценностей.
Что же побудило Достоевского обратиться к позитивизму
в период работы над «Записками из подполья»? Ведь основная
волна интереса к Конту возникла в русской журналистике позже 1 ~.
Возможно, что определенное значение здесь могло иметь повыше­
ние интереса к Конту во Франции, где в 1863 году предпринимается
переиздание его шеститомного «Курса позитивной философии».
Но главную, по нашему предположению, роль сыграло знаком­
ство Достоевского со статьей Н.Г. Чернышевского «Антропологи­
ческий принцип в философии» 1 \ опубликованной в первом номере
журнала «СовременниК>> за 1860 год Достоевский, чутко схваты­
вающий основную тенденцию той или иной философской идеи,
хотя и не всегда точно интерпретирующий ее, тем не менее, не мог
не уловить определенного сходства положений статьи Чернышев­
ского с идеями Конта. А общим у этих двух мыслителей является
сциентизм, абсолютизация естественнонаучных методов, в осо­
бенности математических, попытка распространить их на область
гуманитарного знания.
В напечатанной в том же году статье «Июльская монархия» Конт
характеризуется Чернышевским как «основатель положительной
философии, единственной философской системы у французов, вер­
ной научному духу, один из гениальнейших людей нашего време­
НИ»14. Чернышевский начинает свою статью «Антропологический
метод в философии» с весьма презрительного отзыва о А. Шопен­
гауэре, заявляя, что мы его «Не читали и не прочтем» 15 . Учени­
ка же Конта Д.С. Милля он относит к разряду «второстепенных»,
но «самых сильных мыслителей нынешней эпохи» 16. Далее критик
говорит о стремлении Милля «С математической» точностью пред­
сказывать результаты выборов. Таким образом, уже в начале ста­
тьи намечается противопоставление: допускающая свободную волю
философия А. Шопенгауэра и детерминизм позитивистского толка.
В последующих разделах Чернышевский доказывает необходимость
113

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
проникновения методов естественных наук и математики в науку
о человеке.
Называться науками, по его мнению, могут лишь те отрасли
знания, которые носят точный, непоколебимый характер. По это­
му признаку к наукам не отнести ни историю, ни психологию,
ни нравственную философию: они не обладают достоверностью
математики, астрономии, химии. Науки о человеке оказались, таким
образом, в положении бедных родственников.
Науки гуманитарные разнятся от естественных лишь «степенью
разработки». Они «не различаются ни по достоверности того, что
узнали, ни по способу, которым идут к точному знанию своих пред­
метов: факты и законы, открываемые химиею, так же достоверны,
как факты и законы, открываемые астрономиею. То же надобно
сказать о результатах нынешних точных исследований в нрав­
ственных науках» 17 . Здесь нельзя не усмотреть близости позиции
Чернышевского и учения Конта. Антропологический материализм
и позитивизм пересеклись, сошлись в вопросе «математизации»
гуманитарного познания 18 .
Оба философа метафизически игнорируют качественное сво­
еобразие различных форм существования материи (в частности,
отличие общества от природы), стремятся свести высшие формы
к низшим. Такой механический подход свидетельствует об ограни­
ченном понимании детерминизма, в поведении человека исключа­
ется вариантность, повсюду видится исключающая свободу выбора
одна степень свободы. Это приводит Чернышевского к утвержде­
нию, что вопрос о том, с какой ноги встает человек, имеет строго
детерминированный характер 19 . «Хотенье», по мнению философа,
является «только субъективным впечатлением, которым сопрово­
ждается в нашем сознании возникновение мыслей или поступков
из предшествующих мыслей или поступков или из внешних фак­
тов»20. Предлагая разрабатывать нравственные знания «точным,
научным образом», Чернышевский приходит к выводу, что «все
люди эгоисты», «эгоизм - единственное побуждение, управляющее
действиями каждого>>, главный побудитель человеческих поступ­
ков - «выгода>>, добром же следует считать «полезное» 21 .
Стремление Чернышевского «точным, научным образом» дока­
зать приоритет «пользы и выгоды» во всех человеческих действиях
114

Глава III. Достоевский и О. Конт
не могло оставить равнодушным Достоевского. Теория «разумного
эгоизма» воспринимается писателем как более важная, чем непо­
следовательные этические построения Конта. Поэтому «подпольный
человек» протестует не только против лишающего его свободы воли
КОНТОБСКОГО СЦИеНТИЗМа, НО И ПрОТИВ теорИЙ «ПОЛЬЗЫ И ВЫГОДЫ».
В «Записках из подполью> теории «пользы и выгоды» посвящены
VII и VIII главы повести. «0, скажите, - восклицает герой в начале
VII главы, - кто это первый объявил, кто первый провозгласил, что
человек потому только делает пакости, что не знает настоящих сво­
их интересов; а что если б его просветить, открыть ему глаза на его
настоящие, нормальные интересы, то человек тотчас же перестал
бы делать пакости, тотчас же стал бы добрым и благодарным, пото­
му что будучи проевещенным и понимая настоящие свои выгоды,
именно увидел бы в добре собственную свою выгоду, а известно,
что ни один человек не может действовать зазнамо против соб­
ственных своих выгод, следственно, так сказать по необходимости,
стал бы делать добро!» (5,110).
Достоевский выступает здесь против просветительского подхода
к человеку как существу, поведение которого определяется только
разумом. Добро при этом отождествляется с выгодой, а выгода -
главное, к чему стремится человек. Такой взгляд представляется
герою явной натяжкой: «0 младенец! о чистое невинное дитя! да
когда же, во- первых, бывало, во все эти тысячелетия, чтоб человек
действовал только из одной своей выгоды! ... Выгода! Что такое
выгода! ... Совершенно ли верно сосчитаны выгоды человеческие!
Нет ли таких, которые не только не уложились, но и не могут уло­
житься ни в какую классификацию! Ведь вы, господа, сколько
мне известно, весь ваш реестр человеческих выгод взяли средним
числом из статистических цифр и из научно-экономических фор­
мул» (5, 110). Для человека главное не выгода, а «свое собственное,
вольное и свободное хотенье, свой собственный, хотя бы самый
дикий каприз»,- утверждает он (5, 113).
Герой видит в человеке существо сложное, наделённое автоном­
ной системой управления; надеяться же, что человек откажется
от своей свободы, станет существом запрограммированным, наи­
вно. Утверждение, что наука убедит человека, что у него нет «НИ
воли, ни каприза», что «все, что он ни делает, делается не по его
115 ---------

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
хотенью, а само собой, по законам природы» (5, 112) - главный
пункт философии, против которой бунтует подпольный человек.
И в этой точке сходятся как сциентизм Конта, так и утвержде­
ние Чернышевского о субъективном характере «хотенья» челове­
ка. «Хрустальный дворец» в «Записках из подполья» оказывается
символом не счастья, а рабства, ибо человек в нем лишается глав­
ного в себе - свободной воли, того, что ставит его выше природы
и машин.
Нам представляется не случайным, что после тирад о теории
«выгоды», которые принято считать направленными против соот­
ветствующих положений статьи Чернышевского, Достоевский
упоминает «здравый смысл и науку» - ключевые понятия позити­
визма. «Хрустальный дворец» мало похож на общество будущего,
каким оно представлено в четвертом сне Веры Павловны, это ско­
рее страшное видение, порожденное построениями Конта. Идея
об оценке человеческих поступков с математической точностью,
как и мысль о «Календаре», по которому должна быть построена
жизнь в будущем обществе, - в большей степен-и «контовские», чем
«Чернышевские». В созданном воображением Достоевского «сим­
биозе» идей того и другого преобладает позитивистское по своей
сути стремление свести многообразие жизни в математическую
формулу, игнорирующее «самое главное и самое дорогое, то есть
нашу личность и нашу индивидуальность» (5, 115).
Таким образом, среди многочисленных объектов полеми­
ки Достоевского в «Записках из подполья» следует назвать имя
Конта. Именно сциентизм последнего, его стремление предельно
«математизировать» жизнь являются одной из главных причин
бунта парадоксалиста против «хрустального дворца». Не «нелепые
крайности» 22 , а гуманизм был причиной непринятия писателем
«хрустального дворца».
Что касается применения математических методов к различ­
ным областям гуманитарного знания23, то Достоевский (в отличие
от Конта) хорошо понимал сложность проблемы, недостаточную
подготовленность к этому современной ему науки. Еще в статье
«Г.-бов и вопрос об искусстве» (1861) писатель утверждал: «Мож­
но указывать, изобретать, предполагать, изучать, мечтать и рас­
считывать, но невозможно рассчитать каждый будущий шаг
116

Глава III. Достоевский и О. Конт
всего человечества, вроде календаря ... Мы ... изучаем, догадыва­
емся, строим системы, выводим следствия, но все-таки календаря
не составим ... И потому, как, например, вы определите, вымеряете
и взвесите, какую пользу принесла всему человечеству «Илиада»?
Где, когда, в каких случаях она была полезна, чем, наконец, какое
именно влияние она имела на такие-то народы, в такой-то момент
их развития и сколько именно было этого влияния (ну, хоть фунтов,
пудов, аршин, километров, градусов и проч.)?» {18, 95).
«Подпольный человек», по верному определению М.М. Бахтина,
первый герой-идеолог Достоевского 24 • В конце повести писатель
сам указывает на это. «Оставьте нас одних, без книжек, - говорит
герой о себе,- и мы тотчас же запутаемся, потеряемся ... Мы мерт­
ворожденные, да и рождаемся-то давно уже не от живых отцов,
и это нам все более и более нравится. Во вкус входим. Скоро
выдумаем рождаться как-нибудь от идеи» {7, 178-179). Особен­
ностью этого первого, рожденного «ОТ идеи» героя Достоевского
является его «нулевое» положение на нравственной шкале. Ведь
главный вывод из мучающей его философии «Стены» - «Созна­
тельная инерция» {7, 121), безделье. Правда, «подпольный чело­
вею> не может примириться с пассивностью, она противоречит его
человеческой природе, и он бунтует, провозглашая теорию «хоте­
нья» и «каприза», пафос свободной воли. Но его воля не имеет
цели. Во второй части повести, где герой действует, поступки его
носят случайный характер, они порождены либо стечением обсто­
ятельств, либо импульсивными порывами героя. Они не столь­
ко проявление осознанного «Хотенья» (в такое «Хотенье» герой
в глубине души не верит, так как оно противоречит его теории
«стены»), сколько проявление отчаяния, «каприза». Поэтому его
деятельность во второй части повести приводит к краху: герой
убеждается в невозможности свершения поступков без твердого
нравственно-философского обоснования, в гибельности анархо­
индивидуалистического понимания свободы. Именно характер
«идеи» героя, обрекающей его на пассивность, ограничил «Записки
из подполья» рамками повести, и продолжение, которое вначале
предполагал написать Достоевский, оказалось неосуществленным.
Но в следующих за повестью произведениях писателя мы видим
героев, чья идея требует активного действия. Таковы Раскольников,
117

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Мышкин, Ставрогин, Аркадий Долгорукий, Иван и Алексей Кара­
мазовы. Их идейные убеждения, расположенные в разных точках
нравственно-философского спектра, отражают характернейшие,
с точки зрения Достоевского, философские идеи времени.
Примечанин
1. Бродский Н. Л. Н. Г. Чернышевский и читатели 60-х годов. //
Вестник воспитания.- 1914.- NQ 9.- С. 155-179.
2. Настойчивее других данная точка зрения выражена М. Гусом
(Гус М. Идеи и образы Ф. М. Достоевского. - М., 1962. -
с. 224-244).
3. Скафтымов А. П. «Записки из подполья» среди публицистики
Достоевского. 11 Скафтымов А. П. Нравственные искания рус­
ских писателей.- М., 1972.- С. 88-133.
4. Кирпатин В.Я. Достоевский в 60-е годы. - М., 1966. - С. 482.
5. Бачинин В.А. Достоевский и Гегель (к проблеме «разорванно­
го сознания»). 11 Достоевский. Материалы и исследования. -
л., 1978.- т. 3.- с. 13-20.
6. Свительекий В.А. Что такое «подполье»? (О смысле одного
из ключевых понятий Достоевского). 11 Индивидуальность писа­
теля и литературно-общественный процесс. - Воронеж, 1979. -
с. 71-79.
7. Назиров Р.Г. Об этической проблематике повести «Записки из под­
полью>.// Достоевский и его время.- Л., 1971.- С. 143-153.
8. Левин В.И. Достоевский, «подпольный парадоксалист» и Лер­
монтов. 11 Из в. АН СССР. Серия литературы и языка. - 1972. -
Т. 31.- Вып. 2.- С. 142-156.
9. Буданова Н.Ф. «Подпольный человек» в ряду «лишних людей». 11
Русская литература. - 1976. - NQ 3. - С. 110-122.
1О. Туниманов В.А. Чернышевский и Достоевский. 11 Чернышев­
ский. Эстетика. Литература. Критика.- Л., 1979.- С. 169-208.
11. Маркс К. Энгельс Ф. Соч.- Т. 20.- С. 295.
12. Ватсон Э. К. Огюст Конт и позитивная философия. 11 Совре­
менник.- 1865.- NQ 8, 11, 12; Писарев Д. И. Исторические идеи
Огюста Конта.// Русское слово.- 1865.- NQ 9-10; Б-в Е. Мысли
Джана Стюарта Милля о позитивной философии. Позднейшие
118

Глава III. Достоевский и О. Конт
умозрения Огюста Конта. // Отечественные записки. - 1865. -
NQ 9. Статьи о философии Конта и других позитивистах появля­
лись в русских журналах и позже.
13. Вопрос о связи Чернышевского с позитивизмом еще ждет своего
исследования. П. С. Шкуринов отмечает, что отношения Черны­
шевского к Конту нельзя свести к одному отрицанию (Шкуринов
П. С. Указ. соч.- С. 68, 134). Говоря о сходстве отдельных положе­
ний статьи Чернышевского с системой Конта, мы подчеркиваем,
что сделанные нами наблюдения не исчерпывают проблемати­
ки статьи Чернышевского и не отрицают коренного расхожде­
ния философских позиций революционера-демократа с идеями
основоположника позитивизма.
14. Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч.- М., 1950.- Т. 7.- С. 166.
15. Там же. - С. 225.
16. Там же.- С. 229.
17. Там же.- С. 259.
18. Позднее они резко расходятся: в письмах сыновьям из Вилюй­
ской ссылки Чернышевский весьма критически оценивает пози­
тивизм (Там же. Т. 14. С. 651-652).
19. Там же.- С. 260.
20. Там же.
21. Там же.- С. 282.
22. Поспелов Г. Н. Творчество Ф. М. Достоевского. - М., 1971. -
с. 20.
23. Известный математик А. Н. Колмогоров отмечает, что по мере
возрастания сложности явлений, увеличения их качественного
многообразия, сокращается возможность применения для их
изучения математических методов. (Ученые записки по стати­
стике. - М., 1955. - Т. 1. - С. 156).
24. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. - М., 1963. -
с. 79.
119

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
ПОЗИТИВИСТСКАЯ НАУКА И ЛЕБЕЗЯТНИКОВ
Роман «Преступление и наказание», пожалуй, самое изученное
произведение Достоевского. О нем имеются серьезные моногра­
фии В.Я. Кирпотина, В.В. Кожинова, Ю.Ф. Карякина, С.В. Бело­
ва 1• В этих исследованиях роман подробно прокомментирован,
выявлены многочисленные идейные источники и объекты поле­
мики писателя. Особенно много сделано для нахождения истоков
индивидуалистической теории главного героя: называются имена
М. Штирнера, Т. Карлейля, Наполеона 111 и др. Подчеркивается
и оригинальность этой теории, высказывается точка зрения, что
она не повторяет ни один из источников. Исследована полемика
писателя с теориями А. Кетле, А. Вагнера, И. Бентама, В. Зайцева,
с социал-дарвинистскими интерпретациями учения Ч. Дарвина,
называются имена Д.С. Милля и Д.Г. Льюса. Но то обстоятельство,
что два последних мыслителя - ученики и популяризаторы Конта
и что острие полемики при обращении писателя к ним направлено
против сциентизма, который представляет собой суть позитивизма,
учитывается мало 2 •
Замысел романа «Преступление и наказание» восходит к пове­
сти «Записки из подполья». Раскольников испытывает влияние
новейших научных и философских теорий уже на первых страни­
цах романа. В первой главе он совсем в духе «Подпольного челове­
ка» рассуждает о связи философствования («болтовню>) с бездел­
тельностью: «А впрочем, я слишком много болтаю. Оттого ничего
не делаю, что болтаю. Пожалуй, впрочем и так: оттого болтаю, что
ничего не делаю» (б, б). Во второй главе упоминается Лебезятников,
«следящий за новыми мыслями» и представляемая им наука, воспре­
щающая сострадание (б, 14). В третьей главе Лужинназван «врагом
всех предрассудков», человеком, разделяющим «убеждения новей­
ших поколений наших» (б, 30). В шестой главе Раскольников слышит,
как студент убеждает офицера в возможности и даже полезности
убийства ростовщицы: «Убей ее и возьми ее деньги, с тем, чтобы
с их помощью посвятить потом себя на служение всему человечеству
и общему делу: как ты думаешь, не загладится ли одно крошечное
преступленьице тысячами добрых дел? За одну жизнь - тысячи жиз­
ней, спасенных от гниения и разложения. Одна смерть и сто жизней
120

Глава III. Достоевский и О. Конт
взамен- да ведь тут арифметика» (6, 54). И слова эти воспри­
нимаются героем, как «самые обыкновенные и самые частые, не раз
уже слышанные им, в других только формах и на другие темы, моло­
дые разговоры и мысли» (6, 55). Ссылка на «арифметику» указывает
здесь на позитивистский источник подобных мыслей.
Почти все персонажи, появляясь на страницах романа, демон­
стрируют свою причастность к новейшим научным веяниям. Так,
деловой человек Лужин при первом визите к Раскольникову считает
нужным заявить о своем знакомстве с «новыми полезными сочи­
нениямю> (6, 115), способствующими науке и прогрессу. «Наука же
говорит: возлюби прежде всех одного себя, ибо все на свете на лич­
ном интересе основано» (6, 116),- проповедует он в духе близких
позитивизму идей И. Бентана. Петр Петрович оказывается к тому же
и теоретиком, развивая собственную «теорию о преимуществе жен,
взятых из нищеты и облагодетельствованных мужьями» (6, 37). Даже
Свидригайлов, предпочитающий, по его собственным словам, жен­
щин философии, говорит Раскольникову, что, живя в деревне, так
усердно увлекся книгами, что Марфа Петровна стала опасаться как
бы он не заучился (6, 218). Позже он с иронией просит Раскольни­
кова: «Просветите новейшими началами» (6, 373). Об естественно­
научных книгах заговаривает Разумихин при первой встрече с Рас­
кольниковым. Даже о Соне герой узнает еще до знакомства, со слов
Мармеладова, как о читательнице книги позитивиста Льюиса. Пор­
фирий Петрович, в свою очередь, еще не видя Раскольникова, уже
знаком со статьей героя, а при встрече с ним ссылается на науку,
которая рекомендует заниматься гимнастикой.
В чем же суть новейших научных веяний? Лужин, видимо со слов
Лебезятникова, противопоставляет «Новые, полезные» сочинения
прежним, «мечтательным и романтическим» (6, 115). Романтиче­
ский взгляд на мир ставит выше всего личность - ее возможности
и желания. Для нового «положительного» взгляда важнее всего
закономерности мира, лучшее средство познать их - математика.
Что касается личности, то ее дело не предаваться мечтам, а трез­
во оценивать предоставляемые природой возможности, превыше
всего ставить пользу. Более отвлеченные оценки - нравственные,
эстетические - представляютел относительными и менее важными,
чем принцип полезности.
121 ----- -------

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Достоевский показывает столкновение двух мировоззре­
ний - старого христианеко-мифологического и нового - научно­
позитивистского. Ключевым вопросом при оценке того и другого
служит вопрос о нравственности. Первое, по мнению писателя,
ценно тем, что подводит под нравственность абсолютное осно­
вание и признает за личностью свободу выбора. Во втором он
считает главным признаком относительность нравственных норм,
что равносильно отрицанию нравственности и лишения личности
свободы воли, подчинение ее бездушным «математическим» зако­
нам природы. В то же время Достоевский не может не видеть
закономерности и необходимости перехода одного мировоззре­
ния к другому.
О том, что писатель имеет в виду прежде всего позитивистский
взгляд на мир, свидетельствуют, как нам кажется, его постоян­
ные упоминания «математики» и «арифметики» в качестве метода
доказательств (первое слово в этом смысле употребляется в романе
пять раз, второе - три; в черновиках к роману слово «математика»
упоминается пять раз, «арифметика» -десять, причем автор под­
черкивает ключевое значение этих слов: «Теория арифметики»,
«У вас арифметика, а тут жизнь» (7, 93).
Кроме того, упоминание конкретных книг в романе раскры­
вает позитивистский характер новейших господствующих идей.
Так, Лебезятников рекламирует сборник статей «Общий вывод
положительного метода». Данное издание явно восходит к «поло­
жительной философию> позитивизма. В статьях этого сборника
звучит уже знакомый нам тезис об общности принцилов всех
наук, о влиянии естественных наук на гуманитарные. Так, Бернар
в статье «Прогресс в физиологических науках» говорит о влия­
нии физики и химии на физиологию. Молешотт в статье «Един­
ство жизни» прослеживает связь физиологии и физики, механики
и математики. Лебезятников, как мы помним, особенно выделяет
в сборнике статьи Пидерита и Вагнера (6, 307). В обоих случа­
ях идет о психологии. Думается, что статья первого «Мозг и дух»
могла привлечь внимание Лебезятникова прежде всего подзаго­
ловком «Очерк физиологической психологии для всех мыслящих
читателей». Ни согласиться с этой статьей, ни лохвалить ее данный
персонаж, разумеется, не мог, поскольку это было бы равносильно
122

Глава III. Достоевский и О. Конт
признанию в том, что он человек немыслящий. Статья Пидери­
та носит вульгарно-материалистический характер. Автор, говоря
о «механике духовной деятельности», сводит психологию к физи­
ологии; признание ограниченности свободы воли приводит его
к оправданию преступлений 3 •
Что касается статьи Вагнера «Законосообразность в по-видимому
произвольных человеческих действиях с точки зрения статистики»,
то позиция автора гораздо сложнее. Следуя теории Кетле, который
он именует «великим умом», Вагнер пишет, что статистические
законы подчиняются правилу больших чисел, предсказание такого­
то количества преступлений вовсе не отрицает «индивидуальной
свободы». Проблема свободы и необходимости, делает вывод Ваг­
нер,- «дело этиков и философов» 4 •
Остается предположить, что Достоевский, не прочитав статью
Вагнера, судит о направлении сборника в общем, не выделяя осо­
бенность позиции данного автора.
Другая книга, упоминаемая Лебезятниковым, - это двухтом­
ная «Физиология обыденной жизни» Льюиса. В первом томе автор
рассматривает вопросы пищеварения, кровообращения, дыхания;
во втором - вопросы ощущений, мышления, сна, наследствен­
ности, смерти 5 • То, что Лебезятников начинает «развитие» Сони
с этого двухтомного труда {6, 16), отнюдь не свидетельствует о его
педагогических способностях. Книга позитивиста Льюиса иро­
нически упоминается Достоевским как весьма неудачная попыт­
ка подменить вопросы нравственно-педагогические вопросами
физиологии.
Утверждение Лебезятникава о том, что «сострадание в наше
время даже наукой воспрещено и что так уже делается в Англии,
где политическая экономия» (6, 14), также имеет позитивистский
источник. Как верно отмечает С.В. Белов, Достоевский имеет в виду
книгу Милля «Основания политической экономии с некоторыми
из их применений к общественной философии» 6, в которой тот
приходит к выводу о запрограммированности всех человеческих
поступков.
Помимо рассмотренных в романе имен упоминаются Дарвин
и Фурье. Столь странное сочетание свидетельствует не только
о «всеядности» персонажа, но и о преклонении Лебезятникава
123

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
перед позитивистеки воспринимаемой наукой. Теория Дарвина
понимается им как «научное» оправдание борьбы за существова­
ние. А поскольку это научная теория, то спорить с нею бесполезно.
В сцене на Конногвардейском бульваре Раскольников, попытавшись
помочь девочке, обреченно машет рукой: «Двадцать копеек мои
унес, - злобно проговорил Раскольников, оставшись один. - Ну
пусть и с того тоже возьмет да и отпустит с ним девочку, тем и кон­
чится ... И чего я ввязался тут помогать! ... Да пусть их пере­
глотают друг друга живьем -мне-то чего» (6, 42). Горячим
защитником теории Дарвина был ученик Конта Спенсер. Дарвин
же, в свою очередь, в «Происхождении видов» называл Спенсера
в числе своих предшественников. Вполне понятно, что Достоевский
рассматривал теорию английского ученого как характерное про­
явление позитивизма.
Фурье для Лебезятникава важен как основоположник учения
о коммунах. Коммуна в «Что делать?», как и Знаменекая коммуна
В. Слепцова, основывалась на принцилах Фурье. Но, возможно,
обращение Достоевского к этому имени имеет и более глубо­
кий смысл. Дело в том, что Фурье был убежден в непоколебимой
научности собственных выводов. Свое учение он называл «науч­
ным социализмом», поскольку созданная им «Социальная меха­
ника» базировалась на законах всемирного тяготения Ньютона.
На педантичную страсть Фурье подчинить внутренний мир чело­
века математике указывал еще молодой Чернышевский, впервые
услышавший от петрашевца А.В. Ханыкова теорию Фурье о две­
надцати страстях7• Практические рекомендации Фурье порой пере­
кликаются с «логистикой» Конта. Претензия на научность при­
чудливо сочетается у Фурье с пристрастием к фантастическим,
бездоказательным построениям (бифштексы из базальта, лимо­
над из океанской воды, изменения людьми по своему усмотрению
орбит планет и т.п.).
Итак, на страницах «Преступления и наказания» наука предста­
ет в основном как позитивистская или позитивистеки воспринима­
емая. Разумеется, позитивизм не существовал в чистом виде. Сци­
ентизм позитивизма перекликается с вульгарным материализмом
(Бюхнер, Фоrт, Молешотт), с естественно-научным материализмом
(Дарвин, Сеченов) и, наконец, с антропологическим материализмом
124

Глава III. Достоевский и О. Конт
(Чернышевский). Но в наибольшей степени сциентизм свойствен
именно позитивизму.
«Среди характерных признаков позитивистской философии
сциентизму следует уделить, вероятно, первое место, - считает
Н.Ф. Уткина. - Сциентизм позитивизма заключается не в том, что
наука признается существенным фактором социальной деятель­
ности (если бы дело обстояло таким образом, то позитивизм был
бы не отличим от ряда других, в том числе и далеко отстоящих
от него философских направлений), а в том, что научный, вернее,
естественнонаучный образ мышления объявляется единственной
применимой формой мыслительной деятельности, в том, что наука
сама по себе признается единственной силой социального преоб­
разованию>8.
Этот сциентизм вызывал в Достоевском протест вследствие его
безразличия к человеку, стремления подчинить личность безлич­
ным, математически точным законам природы.
Образ Лебезятникава принято считать пародией на револю­
ционера-демократа. Герой действительно произносит фразы, близ­
кие статьям Д.И. Писарева и некоторым положениям романа «Что
делать?». Однако нам кажется, этим образ не исчерпывается. Андрей
Семенович имеет сравнительно прочное положение в обществе:
он служит в министерстве, является весьма исправным жильцом
в квартире госпожи Липпевехзель: «У Амалии Ивановны он счи­
тался ... в числе довольно почетных жильцов, то есть не пьянство­
вал и за квартиру платил исправно» {6, 279). Его сущность точно
выражена в фамилии: он лебезит перед любой мало-мальски новой
идеей или теорией.
Более всего преклоняется Лебезятников перед позитивистской
наукой. Помимо этого он прилагает выводы теории к практической
жизни. Так, он считает установившиеся семейные нормы и обычаи
«предрассудками», поскольку они научно не обоснованы. «Целому­
дрие и женская стыдливость», по мнению Лебезятникова, - вещи
«бесплодные и даже предрассудочные» {6,284). Обряд поминок он
также именует «гнусным предрассудком» {6, 282). Любовь к роди­
телям кажется ему смешной и ненужной, он сожалеет об их смерти
лишь потому, что «если бы они еще были живы», он мог бы их
огреть «протестом» (6, 282).
125

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Нравственные категории отрицаются этим персонажем как выхо­
дящие за пределы научного, положительного знания: «Что такое
«благороднее»? Я не понимаю таких выражений в смысле определе­
ния человеческой деятельности. «Благороднее», «великодушнее» -
все это вздор, нелепости, старые предрассудочные слова, которые я
отрицаю! Все, что полезно человеку, то благородно! Я понимаю толь­
ко одно слово: полезное» (6, 285). Утилитарный принцип пользы
вытесняет у него и эстетическую оценку, и он считает малополезной
деятельность «какого-нибудь Рафаэля и Пушкина» (6, 285).
Сциентизм приводит Лебезятникава к отрицанию значения лич­
ности, ее потребностей и желаний. Личность, по его мнению, всеце­
ло определяется средой: «Все зависит, в какой обстановке и в какой
среде человек. Все от среды, а сам человек есть ничто» (6, 283).
Поэтому в будущем обществе жизнь будет построена на полном
отрицании прошлого: «Что здесь глупо, там станет умно, что здесь,
при теперешних обстоятельствах, неестественно, то там станет
совершенно естественно» (6, 283).
Безграничное преклонение перед наукой'ставит Лебезятника­
ва в комичное положение. Сообщая Раскольникову о безумном
поступке Катерины Ивановны, Андрей Семенович дает ему «науч­
ное» объяснение: «Это, говорят, такие бугорки, в чахотке, на мозгу
вскакивают; жаль, что я медицины не знаю» (6, 325). Упоминаются
«бугорки» и в черновиках к роману (7, 201). Г.Ф. Коган связывает
это понятие с учением Галля и Бернара (7, 391-392). Что касается
первого из них, то его учение разделяли и пропагандировали пози­
тивисты. Характерно, что Лебезятников глубоко убежден в исчер­
пывающем характере объяснения поведения Катерины Ивановны
столь научной причиной. Таким образом, Лебезятников выступа­
ет на страницах романа не только рупором «нигилизма», как это
отмечалось ранее9, но и своего рода пропагандистом позитивистеки
воспринятой науки.
Споры о позитивистском понимании науки ведутся также
между Раскольниковым и Порфирием Петровичем. О математике
и ее применимости к жизни идет спор при первом визите Рас­
кольникова и Разумихина к Порфирию, о применимости мате­
матических методов к юриспруденции ведется речь и во время
второго визита. Так, во время второй встречи героя с Порфирием
126

Глава III. Достоевский и О. Конт
следователь, упомянув о геморрое, сообщает, что собирается
лечиться гимнастикой, дескать, так рекомендует наука (б, 258).
Упоминание о «науке» и ее роли «В нашем веке» не случайно:
оно позволит затем перейти к вопросу о применимости мате­
матических методов к юриспруденции и психологии. Порфирий
понимает соблазн веры в математически точные и однозначные
выводы: «... ведь я следователь, стало быть слабый человек, каюсь,
хотелось бы следствие, так сказать, математически ясно пред­
ставить, хотелось бы такую уличку достать, чтоб н а д в а ж д ы
два- четыре походило!» (б, 2б1). Но тут же он предостерегает
Раскольникова от «игровой остроты ума», «отвлеченных доводов
рассудка», игнорирующих сложность жизни (б, 2б1), не прини­
мающих в расчет натуру («действительность и натура, сударь вы
мой, есть важная вещь, и ух как иногда самый прозорливый рас­
чет подсекают!») (б, 2б3).
Убедившись в виновности Раскольникова, Порфирий посещает
его дома. Во время третьей встречи снова всплывает вопрос о мате­
матике и психологии. В ответ на утверждение Порфирия, что убий­
ца- Раскольников, главный герой, подумав «С минуту», спраши­
вает: «Послушайте, Порфирий Петрович, вы ведь сами говорите:
одна психология, а междутем въехали в математику. Ну что, если
и сами вы теперь ошибаетесь?» (б, 350). Однако последняя улов­
ка, к которой прибегает герой, не спасает его. Порфирий уверен
в своей правоте, хотя по-прежнему осторожен и непрямолинеен,
по-прежнему понимает, что законы психологии не так однозначны,
как законы математики.
Страшный сон Раскольникова в конце романа, рисующий кар­
тину моровой язвы, показывает, к чему, по мнению Достоевско­
го, может привести преклонение перед законами природы, отказ
от нравственно-оценочной деятельности. Для жертв моровой язвы
характерны два признака: нравственный релятивизм («не могли
согласиться, что считать злом, а что добром») и непоколебимость
научных выводов («Но никогда, никогда люди не считали себя
так умными и непоколебимыми в истине, как считали заражен­
ные)) (б, 420,419). Поклонение выводам науки, лишенное нрав­
ственной оценки, может привести к катастрофическим для людей
последствиям, предупреждает писатель.
127

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Примечапия
1. Кирпотин В.Я. Разочарование и крушение Родиона Раскольни­
кова. - М., 1970. - С. 456; Кожинов В. «Преступление и нака­
зание» Ф.М. Достоевского. // Три шедевра русской классики. -
М., 1971.- С. 105-184; Карякин Ю. Самообман Раскольникова.­
М., 1976.- С. 158; Белов С.В. Роман Ф.М. Достоевского «Престу­
пление и наказание». -Л., 1979.
2. О том, что в «Преступлении и наказании» идет полемика с пози­
тивизмом, пишет Г. М. Фридлендер в комментариях к роману
(7, 339).
3. Вихров Р. Клод Бернар, Молешотт, Пидерит, Вагнер. Общий
вывод положительного метода.- СПб., 1866.- С. 234,289,290.
4. Тамже.-С.382.
5. Льюис Г.Г. Физиология обыденной жизни.- М., 1861.
б. Белов С.В. Указ. соч. -С. 67.
7. Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. - М., 1939. - Т. 1. -
С. 178-179. Юный Чернышевский сравнивает фантастические
построения Фурье с «Записками сумасшедШего» Гоголя (См. там
же.- С. 189):.
8. Уткина Н. Ф. Позитивизм, антропологический материализм
и наука в России (вторая половина XIX века). - М., 1975. - С. 19.
9. Кирпотин В. Я. Разочарование и крушение Родиона Раскольни­
кова. - М., 1970. - С. 262-273.
128

Глава III. Достоевский и О. Конт
«СОВРЕМЕННЫЕ ПОЗИТИВИСТЫ» В РОМАНЕ «ИДИОТ»
В романе «Идиот» основное внимание писателя, как известно,
обращено на изображение «положительно прекрасного человека» 1 -
князя Мышкина. Идеалы, проповедуемые князем, находятся в рез­
ком противоречии с окружающей его действительностью, миром
хищничества и наживы, что приводит его к трагическому финалу.
Главный конфликт романа - конфликт героя с миром, испытание
идеалов героя жизнью. Однако у Мышкина есть и идейные оппо­
ненты. Это члены компании Бурдавекого - Ипполит Терентьев,
Владимир Докторенко, Келлер.
Изображение этих персонажей носит в основном сатириче­
ский характер, они написаны, по выражению Салтыкова-Щедрина,
«руками, дрожащими от гнева» 2 • В.В. Ермилов охарактеризовал
эту мысль романа как «антихудожественный, фальшивый, анти­
нигилистический памфлет» 3 • Г.М. Фридлендер, наоборот, считал
очень серьезным и важным образ Ипполита4 • Этой же точки зрения
придерживались В.И. Ариповский 5 и М. Я. Ермакова6• Но совер­
шенно не исследован вопрос о связи этих персонажей с позити­
визмом. Жизненная философия компании Бурдовского, на наш
взгляд, во многом перекликается с названным учением. Недаром
сам Достоевский характеризует их в письме как «С о врем е н н ы х
позитивистов из самой крайней молодежю/. Однако в самом
романе писатель избегает столь точного адреса: дело не в нем,
а в художественной емкости образов, выявление же его лишь помо­
гает точнее истолковать последние.
При своем первом появлении компания Бурдавекого аттестует­
ся словом «нигилисты» (8, 213). Это определение писателя вклады­
вается в уста Лизаветы Прокофьевны, которая, конечно, не очень
разбирается в современных ей идейных веяниях и готова признать
«нигилисткой» собственную дочь Аглаю (9, 273). Проницательный
Лебедев услужливо поясняет генеральше и остальным гостям
Мышкина сущность убеждений молодой компании: «Это, соб­
ственно, некоторое последствие нигилизма, но не прямым путем,
а понаслышке и косвенно, и не в статейке какой-нибудь заявляют
себя, а уж прямо на деле-с ... теперь уже считается прямо за пра­
во, что если очень чего-нибудь захочется, то уже ни пред какими
129

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
преградами не останавливаться, хотя бы пришлось укокошить при
этом восемь персон-с» (8, 213-214). Таким образом, главное убежде­
ние молодых людей - право силы, которое, в конечном счете, пере­
ходит в право проливать чужую кровь. Это та же посылка, которая
толкала на преступление Родиона Раскольникова.
В речи Докторенко весьма четко выступает уже знакомая нам
по «Запискам из подполья» апелляция к позитивистскому поня­
тию «здравого смысла». Право Бурдонского на наследство, пояс­
няет он, есть <<право человеческое, натуральное, право здравого
смысла и голоса совести» (8, 223). Упоминание о совести при­
ведено Докторенко для «непонятливого)) князя; главным же, веду­
щим, является подчеркивание «Здравого смыслю). Об этом свиде­
тельствует последующая мотивировка персонажа: «благородный
и честный человек, то есть все равно, что здравомыслящий
человек ... Мы предположили в вас именно человека с здравы м
смыслом... если в вас есть то, что вы называете на языке вашем
честью и совестью и что мы точнее обозначаем названием здра­
вого смысла ...)) (8, 225).
Использует группа Бурдонского в своих аргументах и ключевые
слова позитивистской философии - <<Математика)), <<арифметика)),
Так, Ипполит, обращаясь к Мышкину, заявляет: «Кто бы ни были
ваши свидетели, хотя бы и ваши друзья, но так как они не могут
не согласиться с правом Бурдонского (потому что оно, очевидно,
математическое), то даже еще и лучше, что эти свидетели- ваши
друзья; еще очевиднее представится истиню) (8, 225). «Ну, князь,
вы не очень сильны в арифметике, или уж очень сильны, хоть
и представляетесь простачком)) (8, 222), - упрекает Докторенко
Мышкина, предложившего Бурдонскому десять тысяч.
Если в «Записках из подполью) Достоевский рисовал непригляд­
ную картину будущего общества, вычисленную с логарифмической
точностью, то в «Идиотб) писатель снова доказывает непримени­
мость <<математикю) к нравственной деятельности людей. В отноше­
нии компании Бурдонского делается это в иронически-сниженной
манере. Апологеты <<Математического)) подхода оказываются весьма
неточны во всем, что касается денежных расчетов: в статье Келера
вместо 250 рублей указано 50; Бурдонекий возвращает вместо 250
рублей 100 и т.п.
130

Глава III. Достоевский и О. Конт
Самый же главный удар наносит «наследнику» Павлищева Ганя
Иволгин, избранный Мышкиным поверенным по этому делу. Он
достает письма, из которых следует, что Антип вовсе не является
сыном Николая Андреевича. Причем, неопровержимость фактов
такова, что доказательство на сей раз действительно можно назвать
математическим. «По этим трем письмам, - говорит Ганя, - по чис­
лам и по фактам, в них обозначенным, доказывается м а те м а т и ч е­
ски, безо всякой возможности опровержения и даже сомнения, что
Николай Андреевич выехал тогда за границу (где и пробыл сряду
три года), ровно за полтора года до вашего рождения, господин
Бурдовский. Ваша матушка, как известно вам, никогда из России
не выезжала» (8, 231 ).
Увлекшись «математическими» расчетами, Бурдонекий предал
забвению законы нравственные, с легкостью бросив тень на репу­
тацию матери. На это указывает чуткий к вопросам нравственно­
сти князь Мышкин (8, 227). Достоевский считает, что руководство
лишь законами разума, «расчет» (8, 103), будь это даже и не мате­
матически точный расчет, неприменим к жизни человека, ибо такая
установка игнорирует нравственно-оценочный аспект.
Терпит фиаско строящий свои отношения на расчете Ганя Ивол­
гин, ибо Аглая отвергает его именно из-за этого. «Он, впрочем, зна­
ет, - говорит она князю, - что если б он разорвал все, но сам, один,
не ожидая моего слова и даже не говоря мне об этом, без всякой
надежды на меня, то я бы тогда переменила мои чувства к нему и,
может быть, стала бы его другом ... Но у него душа грязная: он зна­
ет и не решается; он знает и все-таки гарантии просит. Он на веру
решиться не в состоянии. Он хочет, чтоб я ему взамен ста тысяч
на себя надежду дала» (8, 72).
Еще более резко о крахе расчетов Иволгина говорит Настасья
Филипповна: «А Аглаю-то Епанчину ты, Ганечка, просмотрел; знал
ли ты это? Не торговался бы ты с ней, она непременно бы за тебя
вышла!» (8, 143). Установка на «расчет, «торговля» в личных отно­
шениях между людьми есть проявление общей закономерности,
господствующей в современном писателю буржуазном обществе.
Его символом является всадник с мерой в руке, о котором написа­
но в Апокалипсисе. Об этом говорит Лебедев: «... мы при третьем
коне, вороном, и при всаднике, имеющем меру в руке своей, так
131

Достоевский и другие: Стаmqи о русской литературе
как все в нынешний век на мере и на договоре, и все люди своего
только права и ищут: «мера пшеницы за динарий и три меры ячменя
за динарий)) (8, 167). Опора на юридически понимаемое право, игно­
рирование нравственности - это следствие установки на «меру)), т.е.
на буржуазность, утверждает устами Лебедева Достоевский.
Установка на расчет характеризует не только Ганю. Чем как не гру­
бым цинично-откровенным расчетом является попытка Рогожина
купить за сто тысяч красоту Настасьи Филипповны? А что собой
представляет точно продуманный план Тоцкого выдать ее замуж,
математически точно, в рублях (семьдесят пять тысяч), определив
ее цену? «И до ста-то не дошел, Рогожин перещеголял!» (8, 143),-
гневно говорит ему героиня. А «надежды и расчеты» (8, 148) гене­
рала Епанчина, подарившего Настасье Филипповне жемчуг? И вот
уже сама Настасья Филипповна пытается рассуждать в духе расчета
и выгоды: «Афанасий Иванович, поздравьте вы-то меня, я теперь
с вашей женой везде рядом сяду; как вы думаете, выгодно такого
мужа иметь? Полтора миллиона, да еще князь, да еще говорят, иди­
от в придачу, чего лучше?)) (8, 141). Таков же f!e жестокий расчет­
испытать Ганю, бросив в камин те же сто тысяч.
Основанной на математическом расчете оказывается и теория
Ипполита, главного теоретика среди «современных позитивистов)).
Даже простейший «математический» расчет его о сроке смерти ока­
зывается ошибочным. Тем более неточными являются его фило­
софские построения: ведь человек поминутно стоит перед пробле­
мой выбора и каждый такой выбор ограничивает его последующую
деятельность.
Философский катехизис Ипполита в определенной степени
схож с исповедью «подпольного человека». Сходство проявляется
и в идеях, развиваемых ими, и в психологии героев. Общие черты
наблюдаются и в героях второстепенных (ер. Бахмутова и Зверь­
кова), а также в композиции «Идиота)) и «Записках из подполья))
(теория, затем ее проверка жизнью).
В рукописных редакциях романа роль Ипполита как главного
антагониста Мышкина прочерчена более резко. «Интриги Ипполита)),
«Ипполит - главная ось всего романа», «Сосредоточить на нем всю
интригу», «Все по его дудке)), «Власть его над всеми)),- планировал
писатель (9, 276, 277, 280). Именно Ипполит должен убить Настасью
132

Глава JII. Достоевский и О. Конт
Филипповну. И несмотря на то, что в окончательном тексте данный
образ играет значительно меньшую сюжетную роль, его место как
противоположного идейного полюса в романе в какой-то степени
сохранилось. Он разделил его с такими типами буржуазного мира,
как Тоцкий и Рогожин. Враждебные положительному герою силы
стали менее персонифицированными: идеальному Мышкину проти­
востоит буржуазная действительность в целом. Это способствовало
психологически более точной характеристике Ипполита: именно ему,
стоящему на пороге смерти, более пристало думать о несправедливо­
сти судьбы, чем интриговать против всех окружающих.
Упоминание в романе об интригах Ипполита даются мельком
и носят «остаточный» характер. Главное же внимание уделено его
идейной теории, которая представляет взгляды человека, обосо­
бившегося от природы, от мира в целом. Она обусловлена его жиз­
ненным опытом, прежде всего смертельной болезнью. Но помимо
этого в ней чувствуется влияние определенных философских тра­
диций конца XVIII - начала XIX в. Недаром Достоевский вклады­
вает в уста Коли Иволгина чрезвычайно высокую оценку исповеди
Ипполита: «ги-гант-ская мысль», «гигантская сила духа» (8, 567).
И хотя писатель с иронией говорит о восторженности юноши,
сопоставление исповеди Терентьева с именами Вольтера, Руссо,
Прудона, по-видимому, не случайно. «Мысли больные - но ведь
умнее-то ничего и нет на счете»,- так характеризовалось в пред­
варительных заметках «Необходимое объяснение» Ипполита одним
из персонажей, возможно Мышкиным (9, 379). В черновиках Досто­
евский делает запись: «Умирать или не умирать? (вопрос Ипполи­
та) ... Ипполит отвлеченен: Жить иль не жить?» (9, 277). В сознании
писателя вопрос Ипполита, по-видимому, ассоциировался с гам­
летовским вопросом «Быть или не быть?», и это тоже своего рода
свидетельство масштабности данного персонажа как мыслителя.
Ипполит смертельно болен. Свою болезнь он воспринимает как
«приговор», а себя называет «приговоренным к смерти» (8, 328,
327). Подобно «подпольному человеку», Терентьев заворожен
враждебными ему природными законами. В «Необходимом объ­
яснению> Ипполита тоже фигурирует «Стена» («Мейерова стена»
останется, хотя сам Ипполит скоро умрет, «стена» - воплощение
неумолимости и бездушности законов природы), но ситуация
133

Достоевский и другие.' Стать.и о русской литературе
«На пороге» (М. Бахтин) 8, на пороге смерти, обостряет восприя­
тие героя, и законы природы в его воображении принимают еще
более страшные формы. «Мистический сон» Ипполита показыва­
ет, что в подсознании героя формируется мысль о том, что зако­
ны природы - воплощение злого, низменного, безобразного. Они
персонифицируются в образе фантастического животного, напо­
минающего скорпиона.
Следующим «толчком» к развитию мысли Ипполита (а герой
сам говорит, что его «последнее убеждение» явилось следствием
не «логического вывода», а «толчком», т.е. непосредственного впе­
чатления) (8, 337) послужило знакомство с картиной Ганса Гольбей­
на, копию которой он видит в доме Рогожина. На ней изображен
не Богочеловек, как учило христианство, а «труп человека» (8, 338).
Философская критика Библии, представленная именами Д. Штрауса,
Л. Фейербаха, Э. Ренана, видевших в Христе человека, историче­
ского деятеля, а не воплощение божества, нашла в полотне Голь­
бейна ярчайшее отражение. Смысл этой картины точно выразил
князь Мышкин, сказав, что от нее «Вера може'r пропасть» (8, 182).
Реалистически изображенный труп Иисуса, снятого с креста,
со следами побоев и мучений, свидетельствует о неотвратимости
естественно-научных законов, в данном случае, закона смерти, «тут
одна природа» (9, 339). Учение о воскресении Христа, о его боже­
ственной природе оказывается только мифом, бессильной попыткой
завуалировать красивым вымыслом подлинную трагедию.
«Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде какого-то
огромного, неумолимого и немого зверя или, вернее, гораздо вернее
сказать, хоть и странно,- в виде какой-нибудь громадной машины
новейшего устройства, которая бессмысленно захватила, раздро­
била и логлотила в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесцен­
ное существо - такое существо, которое одно стоило всей приро­
ды и всех законов ее, всей земли, которая и создавалась-то, может
быть, единственно для одного только появления этого существа!» -
говорит Ипполит (8, 339). Сущность природы на картине Гольбейна
выражается в «понятии о темной, наглой и бессмысленно-вечной
силе, которой все подчинено» (8, 339). В бреду «эта бесконечная
сила, это глухое и немое существо» приходит к персонажу в виде
отвратительного тарантула (8, 340).
134

Глава III. Достоевский и О. Конт
Признание Ипполитом господства над человечеством темных
и глухих природных сил приводит его к катастрофическим для
нравственности выводам. Могли ли поверить Христу свидетели
такой его смерти? Более того, каково было бы в этом случае поведе­
ние самого богочеловека? «И если б этот самый учитель мог увидеть
свой образ накануне казни, то так ли бы сам он взошел на крест
и так ли бы умер, как теперь?» (8, 339).
Самого Ипполита видение природы-тарантула толкает на «реше­
ние». Единственный достойный вывод для человека в его положе­
нии, по мнению Терентьева, - это уход из жизни: «Нельзя оставать­
ся в жизни, которая принимает такие странные, обижающие меня
формы. Это привидение меня унизило. Я не в силах подчиняться
темной силе, принимающей вид тарантула» (8, 341).
Не случайно «бред» Ипполита прерывается появлением Рогожи­
на. Образ природы двоится в сознании героя: она и «немой зверь»
(или «скорпиоН>>, «тарантул»), она же «вернее, гораздо вернее, ска­
затЬ» предстает в «Виде какой-нибудь громадной машины новейше­
го устройства» (8, 339). Олицетворение природы в образе «немого
зверя», «скорпиона», «тарантула», ассоциируется в подсознании
героя с тем, чем в человеческом обществе является Рогожин: само­
уверенное господство злых, низменных, безобразных сил. Обще­
ство предстает простым продолжением природы: человек подчинен
жесткому детерминизму, лишен свободы выбора, его деятельность
не имеет нравственного смысла. Буржуазное общество, символом
которого является и Рогожин, и машина новейшего устройства, -
своего рода аналог природы-зверя. Это обстоятельство указывает
на социальный источник теории Ипполита. Она не только плод
«философствования», не только плод исключительности его биогра­
фического положения, но и обобщение определенного социального
опыта.
В чем просчеты философеко-логической схемы Ипполита?
Не случайно Достоевский заставляет последнего признаться, что
мысль его движется не столько «логикой», сколько «толчками».
Логическая цепочка мыслей героя имеет существенные разры­
вы, в результате которых происходит подмена понятий. Иппо­
лит исходит из неотвратимости закона смерти человека. Но затем
этим одним законом он подменяет все остальные, в результате
135

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
чего приходит к образу природы-тарантула. Как будто закон смер­
ти является единственным, будто смерть не расположена на ветке
«дерева жизни», более того, Ипполит вообще забывает о существо­
вании «закона жизни», той «живой жизни», на которую так часто
ссылался Достоевский. Общество, окружающее Терентьева, состоит
не из одного Рогожина: есть Мышкин, Коля Иволгин, дети ...
Мысль Ипполита, начавшего с отрицания бога, как всесильного
доброго существа, возвратилась на «круги своя» путем обожест­
вления и персонификации в виде тарантула сил зла, всесильного
бога-зверя, против которого он пытается поднять свой обреченный
бессильный бунт. Герою так и не удалось покинуть орбиту религи­
озного и индивидуалистического сознания.
Тема Ипполита связана как с предшествующим, так и с последу­
ющим творчеством Достоевского. В «Записках из подполья» «пара­
доксалист», завороженный неотвратимой мощью законов природы,
бессильно брюзжал и развивал теорию бездеятельности. Ипполит,
для которого природа - злое насекомое, поднимает «бунт» и прихо­
дит к философии самоубийства. Явление ему в бреду «привидению>
Рогожина, бессильная злоба при этом, предваряют видения Ивана
Карамазова, запустившего в гостя стаканом. Мысль о самоубийстве
предшествует, в свою очередь, теориям Кириллова и Крафта.
По мнению Ипполита, приговор к смерти лишает человека воз­
можности творить доброе дело, обессиливает любое начинание,
человек теряет точку нравственной опоры. А без нее дозволено
убийство и самоубийство ... «Знаете ли вы, что, если бы не под­
вернулась эта чахотка, я бы сам убил себя» (8, 248),- такова реак­
ция Ипполита перед лицом «насмешливой природы». Эта сцена
предваряет «бунт» Кириллова. «Я хотел бы вас всех перерезатЬ»
(9, 275), - говорит Ипполит князю в черновых набросках к роману.
В окончательном тексте князю приходит беспокойная мысль о том,
«ЧТО Ипполит убьет десять человек» (8, 352), и хотя это лишь кажет­
ся ему «нелепым предположением», тревога не проходит.
Философское отчаяние Ипполита сказывается в его утверждении,
что шпионить допустимо, «потому что все ведь это относительно ...
Ха-ха!» (8, 467). Жизнь, по мнению героя, состоит из «беспрерывно­
го поедания друг друга» (8, 344), а это ведет к признанию естествен­
ным «права силы», «права единичного кулака» (8, 245). Последнее же
136

Глава III. Достоевский и О. Конт
в конечном счете оказывается оправданием убийства и любого пре­
ступления: «... от права силы до права тигров и крокодилов и даже
до Данилова и Горского недалеко» 9 (8, 245), - говорит Радомский,
и мысль его в данном случае близка Достоевскому. Лебедев, излагая
важные для автора соображения о невозможности построить сча­
стье человечества без нравственного основания, вспоминает Маль­
туса, выработавшего теорию перенаселения земного шара. «Но друг
человечества с шаткостью нравственных оснований есть людоед
человечества»,- восклицает Лебедев (8, 312). Потеря нравственной
ориентации гибельна, еще раз подчеркивает Достоевский.
Итак, в романе «Идиот» писатель продолжил полемику с пози­
тивизмом, назвав его прямо по имени. Достоевский касается не толь­
ко нравственных, но и философеко-мировоззренческих вопросов:
человек и природа, место человека в мире, проблема смерти. Их пыта­
ется разрешить «современный позитивист» Ипполит Терентьев.
Примечании
1. Достоевский Ф.М. Письма.- М.- Л., 1930.- Т. 2.- С. 71.
2. Салтыков- Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 тт.- М., 1966.- Т. 9.-
с. 413.
3. Ермилов В. Ф. М. Достоевский.- М., 1956.- С. 200.
4. Фридлендер Г. М. Реализм Достоевского. - М. -Л., 1964. - С. 253-
258.
5. Ариповский В. И. Образ Ипполита в композиционной струк­
туре романа Ф. М. Достоевского «Идиот». // Вопросы русской
литературы. - Львов, 1966. - Вып. 3. - С. 41-46.
6. Ермакова М. Я. Место Ипполита Терентьева в галерее «бунтарей»
Достоевского. 11 Научные доклады и сообщения литературове­
дов Поволжья. Материалы V зональной научной конференции
литературоведческих кафедр пединстИтутов и университетов. -
Ульяновск, 1968.- С. 127-145.
7. Достоевский Ф. М. Указ соч.- Т. 2.- С. 126.
8. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. - М., 1963. -
с. 229.
9. Данилов и Горский - преступники, отличавшиеся особой жесто­
костью.
137

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
«БЕС» ПОЗИТИВИЗМА
В письме к Н.Н. Страхову от 18 мая 1871 года Достоевский дает
свое определение позитивизма: «Но взгляните на Парижекую ком­
муну... В сущности все тот же Руссо и мечта пересоздать вновь
мир разумом и опытом (позитивизм)» 1 • Определение достаточно
широкое, писатель связывает позитивизм с Просвещением (Руссо)
и главным в нем считает установку на разум и опыт, отрицание
ценностной ориентации.
Имя же Конта впервые упомянуто писателем в черновиках
к роману «Житие великого грешника». В записи от 3 мая 1870 года
«Главная мысль» автор говорит об образовании героя: «... образо­
вание (Конт. Атеизм. Товарищи). Образование мучит его, и идеи,
и философия, но он овладевает тем, в чем главное дело» (9, 139).
Из данной записи видно, что позитивизм для Достоевского- харак­
терное философское явление, присущее современному мировоз­
зрению. В нем для писателя всего важнее опора на науку, атеизм,
что делает данное учение своего рода антитезой христианству. Глав­
ный герой «Жития» колеблется между верой и неверием, Конт для
Достоевского наиболее яркое воплощение последнего.
Имя Конта появляется и в черновых материалах к «Бесам»: «Все
эти философские системы и учения (позитивизм и Конт и проч.)
являлись не раз (новый факт и возрождение) и ужасно скоро, бес­
следно и почти неприметно ни для кого вдруг исчезали. И не пото­
му, что их отвергали, о, нет, - просто потому, что они никого не удо­
влетворяли ... Тогда как другие идеи (христианство и пр.) вдруг рас­
ходились по всей земле, овладевали миром, и вовсе не потому, что
были доказаны, а просто потому, что всех удовлетворяли» (11, 144).
Мировоззрение Конта опять противопоставлено христианству как
основная альтернатива последнему, причем подчеркивается пре­
тензия позитивизма на научность. Главный недостаток этого уче­
ния, по Достоевскому, в том, что оно не способно «удовлетворить»
людей, т.е. быть универсальным мировоззрением. Достоевский,
видимо, имеет в виду феноменализм Конта, то обстоятельство,
что философ не различал присущее современной ему науке знание
о мире с самим миром, вследствие чего исчезали из его поля зрения
вопросы нравственные, эстетические. Последние отбрасывались
138

Глава Il/. Достоевский и О. Конт
философом как не достигшие научной, позитивной стадии. На этот
недостаток позитивистской науки Достоевский указывает в другом
месте черновиков к «Бесам»: в описании беседы между Шатовым
и Князем: «Шатов: «Они говорят в науке сила». Князь: «Наука нрав­
ственного удовлетворения не дает; на главные вопросы не отвеча­
ет» (11, 177).
В самом романе «Бесы» тема позитивистской трактовки нау­
ки звучит довольно отчетливо. Недаром своего рода обрамлени­
ем романа служит история Степана Трофимовича Верховенского,
которого торжественно именуют «человеком науки». Правда, науч­
ная деятельность Степана Трофимовича принимает порой стран­
ный характер: то он зачитывается Поль де Коком, то увлекается
картами и шампанским, что, впрочем, нисколько не мешает ему
считать себя опорой науки и прогресса.
Многие персонажи романа соприкасаются в той или иной степе­
ни с позитивистской доктриной. Даже далекий, казалось бы, от нау­
ки капитан Лебядкин с восторгом говорит об одном американце,
оставившем свое состояние «на фабрики и на положительные нау­
ки, свой скелет студентам, в тамошнюю академию, а свою кожу
на барабан» (10, 207). Сам Лебядкин, следуя «здравому смыслу»,
тоже решил завещать свой скелет в академию. И Юлия Михайловна
считает своим долгом изучать естественные науки. «Я читаю теперь
все, - говорит она, - все газеты, коммуны, естественные науки - все
получаю, потому что надо же наконец знать, где живешь и с кем
имеешь дело» (12, 235-236). А во время выступления Кармазино­
ва с чтением повести «Merci» раздается голос из зала: «нынче нет
привидений, а естественные науки. Справьтесь с естественными
науками» (10, 368).
Когда Шатов восторженно говорит о рождении мальчика («Было
двое, а вдруг третий человек, новый дух, цельный, законченный, как
не бывает из рук человеческих, новая мысль и новая любовь, даже
страшно»), жена Виргинского резко прерывает его: «Эк напорол!
Просто дальнейшее развитие организма, и ничего тут нет, никакой
тайны ... Этак всякая муха тайна» (10, 452).
Довольно часто упоминается в романе и выражение «здравый
смысл», а также его вариации «здравый рассудок». «Я поехал, -
говорит Петр Верховенский, - свирепствовал тезис Littre, что
139

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
преступление есть помешательство; приезжаю - и уже преступле­
ние не помешательство, а именно здравый смысл и есть, почти долг,
по крайней мере, благородный протест... Ну как развитому убийце
не убить, если ему денег надо» (10, 324). Как справедливо указывает
в своих комментариях к роману Т. И. Орнатская, тезис «преступле­
ние есть помешательство>> принадлежит бельгийскому статистику
А. Кетле, имя же Э. Литтреназвано писателем ошибочно (12, 36).
Но если это ошибка, то ошибка весьма знаменательная: ссылка
на «здравый смысЛ>> связывается Достоевским с именем ученика
Конта, французским философом-позитивистом. Вполне вероятно,
что Достоевский приписывает Литтре характерное для позитивиз­
ма отрицание свободной человеческой воли, сведение активности
ЛИЧНОСТИ К ВЛИЯНИЮ «СредЫ>>.
В другом месте Липутин, излагая мысли Кириллова, утверждает,
что «для водворения здравого рассудка в Европе требуется больше
чем СТО МИЛЛИОНОВ ГОЛОВ>> (10, 77).
Степан Трофимович дважды повторяет афоризм Паскаля: «Мона­
хов всегда встречаешь чаще, чем здравый смысл» (10, 51, 349).
Упоминается в романе и календарь. «По календарю жить скуч­
но, Лиза», - говорит Ставрогин. На что Лиза отвечает: «Я всегда
живу по календарю, каждый мой шаг рассчитан по календарю»
(10, 398).
Есть в «Бесах» и ссылки на «математику» (10, 198). Таким обра­
зом, дух позитивистской науки витает и над героями этого романа
Достоевского. Впрочем, к Огюсту Конту следует прибавить име­
на вульгарно-материалистической «троицы»: Фогта, Молешотта
и Бюхнера. Их сочинениям, разложенным на подставках в виде
трех налоев, поклонялся распропагандированный Петром Вер­
ховенеким подпоручик. В главе «У наших» звучат уже известные
нам по «Преступлению и наказанию» мотивы отрицания семьи
и семейных связей как «научно не обоснованных». «Как, и вы при­
знаете именины? - возмущается студентка, когда Верховенекий
упомянул об имениннике, и отнеся именины к предрассудкам,
пояснила: «Нет невинных предрассудков» (10, 305). «Но откуда,
однако, могли взяться права и обязанности семейства в смысле
того предрассудка, в котором теперь представляются!» - про­
должает любопытствовать та же героиня. «Как откуда могли
140

Глава III. Достоевский и О. Конт
взяться? - переспросил Ставрогин. - То есть мы знаем, например,
что предрассудок о боге произошел от грома и молнии, - вдруг
рванулась опять студентка ... Но откуда произошли предрассуд­
ки о семействе? Откуда могло взяться само семейство?» (10, 306).
И лишь слова Ставрогина, что «ответ на такой вопрос нескромен»,
останавливает «научное» любопытство девицы, гордо отвергшей
до этого (из прогрессивно-научных соображений) родного дядю,
когда-то таскавшего ее на руках. «Ничего нет ни нравственного,
ни безнравственного!» - провозглашает гимназист, другой участ­
ник собрания «У наших» (10, 308).
Близок позитивистской доктрине маньяк и фанатик Шигалев.
Его взгляды базируются на вере в математически точные и одно­
значные законы общества и перекликаются, стало быть, с пози­
тивизмом. «Он смотрел так, - говорит о нем автор, - как будто
ждал разрушения мира, и не чтобы когда-нибудь, по пророчествам,
которые могли бы и не состояться, а совершенно определенно, так­
этак послезавтра утром, ровно в двадцать пять минут
одиннадцатого» {10, 109-110). Подобный «математически» обо­
снованный фанатизм отличает Шигалева от остальных членов
пятерки: «Если Липутин и мечтал когда-нибудь, что фаланетера
могла бы осуществиться в нашей губернии, то этот наверно знал
день и час, когда это сбудется» {10, 110).
Излагая перед «нашими» свою теорию, Шигалев подчеркивает
ее естественно-научный характер. Платона, Руссо, Фурье Шигалев
называет «мечтателями», сказочниками и даже глупцами, посколь­
ку они ровно ничего не понимали «В естественной науке и в том
странном животном, которое называется человеком» (1 О, 31 1).
По его мнению, человечество делится на две неравные части: одна
десятая имеет права, девять десятых их лишены. «Выходя из без­
граничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом», -
говорит он (10, 311). Шигалев твердо верИт в свою теорию, несмо­
тря на ее видимую нелепость и парадоксальность, именно исходя
из математически точного, однозначного понимания истины.
«Прибавлю, однако же,- продолжает герой,- что кроме моего
разрешения общественной формулы не может быть никакого ...
другого выхода нет; никто ничего не выдумает» {10, 311).
Хромой поклонник Шигалева, защищая своего учителя, говорит:
141

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
«Господин Шигалев, отчасти фанатик человеколюбия; но вспомни­
те, что у Фурье, у Кабета особенно, и даже у самого Прудона есть
множество самых деспотических и самых фантастических пред­
решений вопроса» (10, 313). Для названных выше утопических
социалистов характерна фанатическая вера в непоколебимость
своих убеждений, что заставляло их закрывать глаза на произволь­
ность и деспотизм отдельных элементов их теории и сближало их
с Огюстом Контом, у которого эта черта выражена наиболее резко 2•
Шигалев остается фанатиком до самого конца, даже угроза смерти
не действует на него. «Меня убьете, - говорит он Петру Верха­
венскому, - а рано или поздно все-таки придете к моей системе»
(10, 459).
Исходит из позитивистского сциентизма и Кириллов. Ход его
мысли близок «подпольному человеку», Раскольникову и Ипполиту.
Подобно им, он тоже бунтарь, истоки его бунта также в отвержении
открытых современной наукой бездушных и враждебных чело­
веку законов природы. Выступая против, он также ищет выхода
в индивидуалистическом своеволии. Бунт парадоксалиста был
робок, герой ограничивалея лишь заявлением о праве на своеволие,
не имел при этом конкретной задачи. Раскольников уже наметил
цель - «право на кровь», решив проверить, является ли он нео­
быкновенной личностью, личностью-абсолютом. Ипполит, будучи
приговоренным законами природы к смерти, видит в своеволии,
выраженном в форме самоубийства, способ абсолютизации своей
воли, ставящей его выше законов природы.
Кириллов идет дальше Ипполита. «Слушай большую идею, -
говорит он Петру Верховенскому, - был на земле один день, и в сре­
дине земли стоят три креста. Один на кресте до того веровал, что
сказал другому: «Будешь сегодня со мной в раю». Кончился день,
оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения. Не оправ­
далось сказанное. Слушай: этот человек был высший на всей земле,
составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без
этого человека - одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после
Ему такого же, и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было
и не будет такого же никогда. А если так, если законы природы
не пожалели и Этого, даже чудо свое же не пожалели, а заставили
и Его жить среди лжи и умирать за ложь, то, стало быть, вся планета
142

Глава III. Достоевский и О. Конт
есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые
законы планеты ложь и диаволов водевилм (10, 471). Ход мысли
Кириллова близок рассуждениям Ипполита. Он тоже отталкивает­
ся от сцены распятия и подобно Ипполиту приходит к мысли, что
законы природы всесильны, миф же о воскресении Христа не более,
чем сказка. Ложью оказывается и все мировоззрение, основанное
на вере в этот миф. Религиозное сознание (а Кириллов генетически
связан с ним) рушится.
В видении Ипполита мир подчинялея богу- тарантулу, в созна­
нии Кириллова мир превращается в «диаволов водевиль». Невы­
носимость подобного положения порождает бунт, протест. Бунт
этот уродлив, поскольку опирается на лишенную общечеловече­
ской цели индивидуальную волю. «Я три года искал атрибут боже­
ства моего и нашел: атрибут божества моего -Своеволие!» - вос­
клицает Кириллов (10, 472). Абсолютизация же последнего ведет
в конечном счете к «взаимному поеданию». Выдвинув в качестве
главного принцип индивидуализма, люди уподобляются животным,
законы общества станут аналогичными законам природы, а на
первое место выступит открытая Дарвиным борьба за существо­
вание. Термин этот встречается на страницах романа неоднократно,
подобный взгляд на человека является, по Достоевскому, итогом
позитивистской картины мира.
Но в наибольшей степени связь с позитивизмом проявляется
в образе Петра Верховенского. Так, он прибегает к математиче­
ски точному методу доказательств. «Я ей доказал, как дважды
два,- говорит он отцу о Варваре Петровне,- что вы жили на вза­
имных выгодах: она капиталисткой, а ты при ней сентиментальным
шутом» (10, 239). Бесцеремонное сведение человеческих отношений
к уже знакомой нам теории выгоды носит здесь характер твердого,
математически точного («как дважды два») закона.
Он же, подговаривая Федьку Каторжного обокрасть церковь,
поясняет ему, что «Все одна природа устроила» ( 1О, 221 ). Честь для
него - «Неопределенное слово» (10, 148). Люди, по его мнению, -
«все подлецы»: «Неужели вы до сих пор не понимали, Кириллов,
с вашим умом, что все одни и те же, что нет ни лучше, ни хуже,
а только умнее и глупее, и что если все подлецы (что, впрочем,
вздор), то, стало быть, и не должно быть неподлеца?» (10, 468).
143

Достоевский и другце. Статьи о русской литературе
Все, что касается нравственно-оценочной ориентации личности,
кажется Петру предрассудком. «Он человек без предрассудкоВ»
(10, 409),- говорит он о Маврикии Николаевиче. «Он без предрас­
судкоВ» (10, 420), -характеризует затем он Кириллова. Эти поня­
тия противопоставляются Верховенеким «устаревшему» понятию
«порядочный человек». Малейший намек на нравственную разбор­
чивость вызывает у него упрек в приверженности к «предрассуд­
кам». Когда оказывается, что Липутин не может пить чай у решив­
шегося на самоубийство Кириллова, Петр Степанович восклицает:
«Пахнет мистицизмом; черт вас знает, что вы все за люди!». «Но я
знаю одно, - резко прибавляет он вдруг, - что никакие предрас­
судки не остановят каждого из нас исполнить свою обязанность»
(10, 425). Сам Петруша начисто лишен «предрассудков» нравствен­
ности. Придя к Кириллову и увидя у него американский резиновый
мяч, говорит без всякого смущения: «Знаете, подарите-ка мне ваш
мяч; к чему вам теперь?» (10, 293). В другой визит, придя, чтобы
быть свидетелем смерти Кириллова, он восклицает: «Ого, вареная
с рисом курица! ...вообразите, совсем почти не.обедал и потому, если
теперь эта курица, как полагаю, уже не нужна ... а?» (10, 465-466).
Верховенекий пошел в своих теоретических построениях зна­
чительно дальше Шигалева. Недаром он квалифицирует теорети­
зирование оппонента как «эстетическое препровождение време­
ни» (10, 313), свысока называя его «господин Фурье». Принцип
позитивизма о приоритете позитивного знания доведен Петром
до логического конца. Он предлагает отбросить «предрассудки»
семейственности, любви, чести. «Все к одному знаменателю, пол­
ное равенство» (10, 323), - провозглашает Петр. «Я выдумал пер­
вый шаг» (10, 324),- говорит он о себе. Новизна теории Петруши
в том, что он использует все средства для разрушения, немедленной
революции, отбрасывая при этом все принципы, все теории. После­
довательно проведенный позитивизм оборачивается полным отри­
цанием, противоположность рождает свою противоположность.
Подобно позднему Конту, герой Достоевского радикально реша­
ет вопрос о науках: «Не надо образования, довольно науки! И без
науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послу­
шанию» (10, 323). Это вариант известного позитивистского тези­
са «Живые все более и более управляются умершими» 3 • И лучшее
144

Глава III. Достоевский и О. Конт
средство для этого - использование структуры католической церк­
ви с папой во главе: «Папа вверху, мы кругом, а под нами шигалев­
щина» ( 10, 323),- говорит Верховенекий Ставрогину. Подобно тому,
как в природе уничтожаются «бесполезные» и «вредные» животные
и растения, а в области знания сжигают «лишние книги», в челове­
ческом обществе также должно, по мнению Петра Верховенского,
осуществляться подобное регулирование. «Высшие способности
не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем прино­
сили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык,
Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается камнями - вот
шигалевщина» (10, 322). Здесь опять приверженность науке обора­
чивается мракобесием, стремление к свободе оборачивается неслы­
ханным рабством, золотой век - шигалевщиной.
Петр Верховенский, этот Хлестаков от революции, вообразил,
что он обвел всех вокруг пальца. Но это лишь видимость, глубокое
заблуждение. Расчет Петра упускал главное - человеческую натуру,
окружающих людей. Каждый из них оказался глубже и умнее его.
Показательна в этом отношении характеристика этого персонажа
Федькой Каторжным. По его словам, он «человека сам сочинит да
с ним и живет» (10, 281). Люди же, как правило, опрокидывают
математически точные расчеты Верховенского. Так, Федька говорит
о нем: «У того коли сказано, про человека: подлец, так уж кроме
подлеца он про него ничего и не ведает. Али сказано - дурак, так
уж кроме дурака у него тому человеку и звания нет. А я, может,
по вторникам да по средам только дурак, а в четверг и умнее его»
{10, 205). Презираемый Петром Каторжник, о котором Верховен­
екий только и знает, что тот «паспортом скучает», оказывается
человеком, который с гневом отвергает предложение Верховенекого
и отвечает ему пощечиной.
Собственный нравственный статус Петруши оценивается
окружающими весьма определенно. Несмотря на все хитрости,
на таинственность и загадочность его деятельности, порождаю­
щей сомнения, для жителей городка после его исчезновения одно
очевидно: «Относительно нравственных его сторон все соглаша­
ются: тут уж никто не спорит» (10, 512). Самый спорный, по мне­
нию Петра, «предрассудоК>> - нравственный - оказывается на деле
самым явным.
145

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Главным теоретиком, опровергающим позитивистский взгляд
на человека, выступает в романе Шатов. Особенно важна его бесе­
да со Ставрогиным в первой главе второй части «Ночь». «Не вы
ли говорили мне, что если бы математически доказали вам, что
истина вне Христа, то вы бы согласились лучше остаться со Хри­
стом, нежели с истиной» (1 О, 198), - обращается он к Ставрогину.
Показательно здесь слово «математически», тот, кто знаком с сочи­
нениями Конта, представляет, какой произвол стоит за претендую­
щими на математическую достоверность формулами нового папы.
Недаром Шатов перед этим произносит фразу «римский католи­
цизм не есть христианство» (10, 197). Допуская истину вне Христа
лишь иронически, он на самом деле глубоко убежден в необходи­
мости учения последнего.
По мысли Достоевского, главное не то, насколько доказана
истина, а насколько она необходима. На это указывают последую­
щие слова Шатова: «Ни один народ, - говорит он, - ни один народ
еще не устраиналея на началах науки и разума; не было ни разу
такого примера, разве на одну минуту, по глупости. Социализм
по существу своему уже должен быть атеизмом, ибо именно про­
возгласил, с самой первой строки, что он установление атеисти­
ческое и намерен устроиться на началах науки и разума исключи­
тельно. Разум и наука в жизни народов всегда, теперь и с начала
веков, исполняли лишь должность второстепенную и служебную;
так и будут исполнять до конца веков. Народы слагают и движут­
ся силой иною ... Эта сила есть сила неутомимого желания дойти
до конца и в то же время конец отрицающая. Это есть сила бес­
прерывного и неустанного подтверждения своего бытия и отри­
цания смерти. Дух жизни, говорит Писание, «реки воды живой»,
иссякновением которых так угрожает Апокалипсис. Начало эсте­
тическое, как говорят философы, начало нравственное, как ото­
ждествляют они же. «Искание бога»,- как называю я его проще ...
Бог есть синтетическая личность всякого народа, взятого с начала
его до конца» (1 О, 198).
По существу, здесь идет речь о принципах функционирования
каждой национальной культуры. Писатель утверждает, что любая
культура не может быть основана лишь на началах одной науки,
на что претендовал позитивизм (в приведеиной цитате писатель
146

Глава III. Достоевский и О. Конт
отождествляет с ним атеизм и социализм). Наука не может заме­
нить целостного мировоззрения, которое немыслимо без ценност­
ной ориентации («Начало эстетическое», «начало нравственное»
в приведеиной цитате). Центром нравственно-эстетической ориен­
тации является понятие бога - ведь речь идет о древних и средне­
вековых культурах, в которых религия играла существенную роль.
Что же касается этой проблемы в будущем, то Достоевского бес­
покоит в данном случае не столько судьба религии, сколько про­
блема обоснования нравственно-эстетической системы. «Никогда
разум не в силах был определить зло и добро или даже отделить зло
от добра, хотя приблизительно; напротив, всегда позорно и жалко
смешивал; наука же давала разрешения кулачные. В особенности
этим отличалась полунаука, самый страшный бич человечества,
хуже мора, голода и войны, неизвестный до этого столетия. Полу­
наука - это деспот, каких еще не приходило до сих пор никогда.
Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, перед которым все
преклонялось с любовью и с суеверием, до сих пор немыслимым,
пред которым трепещет даже сама наука и постыдно потакает ему»
{10, 199). Писателя волнует судьба нравственности в период, ког­
да <<Полунаука», вроде социального дарвинизма, сводит ее к праву
кулака, а общественные закономерности - к биологическому закону
«борьбы за существование». Он не только заметил отрыв Правды
от Добра и Красоты, но и гениально указал, что современная ему
правда (позитивистски истолкованная наука) на самом деле явля­
ется лишь ее подобием - полунаукой.
Характерна эволюция отношения к науке Степана Трофимо­
вича. Повествованием о его успехах на ниве науки роман начина­
ется, повествованием о его последних днях роман кончается. Он
является духовным отцом «бесов» - и Николая, и Петруши. Если
в начале романа он горячий сторонник науки и «выдающийсю> ее
представитель, то потом его отношение к ней меняется. «Шекспир
и Рафаэль, - говорит он в своем выступлении на вечере, - выше
химии» (10, 372). «Прожить без науки можно, - продолжает он, -
без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет
делать на свете» {10, 373). Таково позднее прозрение отца «бесов»,
гордо носившего звание «человека науки», оказавшейся на самом
деле полунаукой, ложью.
~---- ----
147

Достоевский и другU€. Статьи о русской литературе
Примечапия
1. Достоевский Ф. М. Письма. - М. -Л., 1930. -Т. 2. - С. 363.
2. Таким образом, наше указание на сходство теории Шигалева
с идеями О. Конта дополняет те выводы о перекличке этой теории
с идеями ряда утопических социалистов (Фурье, Сен-Симоном,
Кабе и др.), а также с современными писателю политическими
учениями Бакунина, Ткачева, Нечаева, Зайцева и других, о кото­
рых пишет в комментариях к Достоевскому В.А. Туниманов
(12, 211-213).
3. Льюис Г. Г., Милль Д. С. Огюст Конт и положительная филосо­
фия.- СПб., 1967.- С. 162.
148 - ---- ------

Глава lll. Достоевский и О. Конт
СОМНЕНИЯ ПОДРОСТКА
«Подросток» - наиболее социальный роман писателя, причем
связь с действительностью здесь прямая, не опосредованная идея­
ми. Мечта главного героя - стать Ротшильдом, обогатиться. Пожа­
луй трудно, казалось бы, придумать менее «ординарную» идею,
чем эта, пришедшая в голову стремящегося стать необыкновенной
личностью молодого человека. Подобные мысли прямо и непосред­
ственно порождаются буржуазным образом жизни. И между тем
идея Аркадия оригинальна: она не просто обобщение буржуазной
практики, но и выстраданный философский принцип.
Член «случайного семейства», остро переживающий свою непол­
ноценность, Аркадий Долгорукий пытается ощутить опору под
ногами, «хаосу» окружающей жизни он хочет противопоставить
твердую закономерность. И хотя эта закономерность бесчеловечна,
хотя она противоречит лучшим душевным порывам самого Под­
ростка и является выражением и обобщением того самого буржу­
азного «хаоса» - отчуждения человека в буржуазном обществе -
в ней, в своей идее ищет герой опору и смысл жизни.
Главный герой «Подростка» перекликается с «подпольным чело­
веком», начало романа напоминает начало повести. Фамилия Ефима
Зверева, товарища героя по гимназии, близка Зверкову из «Записок
из подполья». Идея подростка, как он ее излагает Крафту, - «Все
порвать и уйти к себе» (13, 60)- тоже близка идее «подполья». «Вся
цель моей «Идею>- уединение» (13, 72),- говорит герой в другом месте,
и это снова перекликается с идеей парадоксалиста. «Моя идея - угол»
(13, 48), «забьюсь в скорлупу и стану совершенно свободен» (13, 36),-
в этих формулировках связь с «подпольем» звучит еще ярче.
Подобно «Подпольному человеку» Аркадий очень чутко реаги­
рует на попытки посягнуть на его личность. «Личная свобода, то
есть моя собственная-с, на первом плане, а дальше знать ничего
не хочу» (13, 48), - говорит он дергачевцам совсем в духе героя
«Записок из подполья». Он не согласен за «маленькую часть сре­
динной ВЫГОДЫ» ОТДаТЬ «ВЗаМеН ВСЮ МОЮ ЛИЧНОСТЬ» (13, 50), И ЭТО
заявление опять-таки в духе парадоксалиста. Протест Аркадия про­
тив «казармы» перекликается с протестом «Подпольного» против
«хрустального дворца».
149

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Оригинальность Аркадия Долгорукого как мыслителя в том, что,
взяв на первый взгляд расхожую, «уличную» идею - идею обога­
щения, он стремится сохранить в неприкосновенности свою лич­
ность, свою неповторимость. Это достигается путем «отстранения»
от идеи пушкинской формулой:
... с меня довольно
Сего сознания
(13, 75}.
Идея героя - своего рода парадокс, и в этом также сходство
с парадоксалистом.
Перекликается образ Подростка и с образом Раскольнико­
ва: комната Аркадия, как и у Раскольникова, «напоминает гроб»
(13, 101, 284}.
В то же время «идея» героя романа носит и позитивистский отте­
нок'. Это отмечено писателем в черновиках к роману: «Ты будущий
Ротшильд» (говорит ОН Подростку). Конечно; идеалист- и вот вам
новое неожиданное следствие позитивизма и негилятины» (16, 185).
ОН - это Версилов, «нигилятина>> для Достоевского - «Это - Лам­
берт» (17, 303). Определение Вереилова обращает внимание на то,
что идея Подростка - идеализация позитивизма и буржуазности.
Вера Аркадия в «идею» абсолютна, в ней он «математически
убежден» (13, 15). Достижение моей цели, считает герой, «обеспе­
чено математически» (13, 66). «Успех обеспечен «математи­
чески»» (18, 67),- вновь настаивает Аркадий. Герой часто ссы­
лается на самый примитивный пример математики - «дважды
два» (13, 206, 283, 421, 423). К нему же прибегают и другие герои
(13, 255). Основа отношения Подростка к жизни- расчет. В Петер­
бург он приезжает по «расчету» (13, 68). «Расчет» и «уличная нау­
ка» - «наука добывания денег», - служат Аркадию гарантией дости­
жения поставленной им цели. Подросток относится к жизни как
игрок - обладатель собственной математической системы. Аркадий
«целые часы» проводит в «игорных расчетах», они ему даже снятся
(13, 251). Причем герой чувствует близость игры и осуществления
идеи: и там и тут нужен расчет и характер. В этих раздумьях про­
является отношение героя к жизни, как к игре в рулетку, роднит их
150

Глава III. Достоевский и О. Конт
«расчет». Он же приводит Аркадия к пессимистическим выводам,
когда дело доходит до мировоззренческих вопросов.
«Да зачем я непременно должен любить моего ближнего или
ваше там будущее человечество, - говорит Подросток дергачев­
цам, - которое я никогда не увижу, которое обо мне знать не будет
и которое в свою очередь истлеет без всякого следа и воспомина­
ния (время тут ничего не значит), когда Земля обратится в свою
очередь в ледяной камень и будет летать в безвоздушном про­
странстве с бесконечным множеством таких же ледяных камней,
то есть бессмысленнее чего нельзя себе и представить! Вот ваше
учение! Скажите, зачем я непременно должен быть благороден,
тем более если все продолжается одну минуту» (13, 49). Подрост­
ка волнуют новейшие научные открытия, так называемая гипо­
теза о тепловой смерти солнечной системы, выдвинутая в 1865 г.
немецким физиком Р. Клаузиусом2, причем, главным, основным
становятся для него нравственные последствия из данной тео­
рии, (« .. зачем я непременно должен быть благороден ...»). Учению
Клаузиуса Достоевский придавал большое значение: в черновиках
к роману несколько раз упоминаются «ледяные камню>. Теория
«ледяных камней» первоначально приписывалась писателем Вер­
силову. Подросток в беседах с ним мучился из-за столь «научного»
опровержения этики: «Картина земли под снегом через 100 000
лет. Глупость создания ... Это глупо (чтоб пустые холодные шары
летали)» (16, 17). «Ледяные камни. Подросток. Может есть на пла­
нетах ум? ОН. Наука это отрицает. Подросток. Может быть, есть
что-нибудь выше ума? ОН. Наука это вдвойне отрицает.- Для чего
тогда делать добро?» (16, 70).
Позитивистская наука, доказывая «факты», не связывает их
глубоко с мировоззренческими вопросами, не отвечает на нрав­
ственные потребности личности. «Подросток ЕМУ: «да ведь стоит
ли быть честным и даже гордым, а ледяные камни-то?» (16, 107).
И хоть сердце противится этому выводу, доводы сердца всего лишь
вековая привычка - «Крепостное состояние» (l б, 107), таковы
последние выводы науки. Старый Князь иронически восклицает
по поводу «ледяных камней»: «Ну пусть их летают, пусть летают.
Тогда меня не будет и всех нас не будет. Неужели заботиться о том,
что будет через столько десятков тысяч лет, когда тут обедать зовут.
151

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Этак кушанье простынет» (16, 106). Однако это шутливое воскли­
цание не вошло в окончательный текст.
В «Бесах» капитан Лебедкии глубокомысленно говорит: «Само­
вар кипел с восьмого часу, но ... потух, как и все в мире. И солнце,
говорят, потухнет в свою очередь ... » {10, 207). Теория тепловой
смерти солнечной системы воспринимается здесь как своего рода
курьез: до каких выводов может дойти научное мудрствование.
В «Подростке» тот же факт доведен до уровня мировоззренческой
проблемы: писателя прежде всего интересует, какое влияние оказы­
вает та или иная теория на нравственную ориентацию личности.
Подростка волнуют не только «ледяные камню>. Совсем в духе
подобного «научного» подхода он заявляет: «Тем-то и безнравствен­
на родственная любовь, мама, что она - не заслуженная. Любовь
надо заслужить» (13, 212). «Пока-то еще заслужишь, а здесь тебя
и ни за что любят» (13, 212),- мудро отвечает ему мать.
«Идея главное, в идее все» (13, 131 ), - пытается убедить себя
самого Подросток, но главным для него оказывается не идея. На это
указывал в черновиках сам Достоевский: «Подросток хотя и при­
езжает с готовой идеей, но вся мысль романа та, что он ищет руко­
водящую мысль поведения, добра и зла, чего нет в нашем обществе,
этого жаждет, он ищет чутьем, и в этом цель романа» (16, 51). Герой
не утрачивает в себе «высший нравственный взгляд» (13, 116).
«Сначала высшая идея, а потом деньги, а без высшей идеи с день­
гами общество провалится» (13, 120), -убежден он. Эти задатки
позволяют ему преодолеть «идею».
Раскрытие тайны Вереилова и Ахмаковой, пример Макара
Долгорукого, горький жизненный опыт светского денди, упоение
властью, которое давал документ - все это позволило Подростку
раскрыть себя, переродиться, стать нравственным человеком. Тео­
ретические сомнения в необходимости нравственного поведения,
которые порождались позитивистской наукой и буржуазной прак­
тикой, преодолеваются героем на основе накопленного жизненного
опыта.
Связана с позитивизмом и теория самоубийцы Крафта, которо­
му пришла в голову мысль, что Россия - держава второстепенная,
и, стало быть, жить, будучи русским, не имеет смысла. Эта тео­
рия восходит к идеям П.Я. Чаадаева, а также Крамера - соученика
152

Глава lll. Достоевский и О. Конт
известного юриста А.Ф. Кони ( 17, 36). Характер ее доказательства
близок позитивизму: она доказывается «математически». Крафт
«сделал серьезные изучения, вывел выводы на основании физио­
логии, которые признает математическими» (13, 15),- замечает
Тихомиров. Васин уточняет, что выводы Крафта сделаны «На осно­
вании френологии, краниологии и даже математики» (13, 135).
Вспомним, что Конт был поклонником известного френолога Галля.
«Математически» неопровержимой считают теорию Крафта дер­
гачевцы, их радует, что «если бы эта идея была всеми усвоена, то
развязала бы руки и освободила многих от патриотического пред­
рассудка» (13, 45). Впрочем, Тихомиров, признав математически
доказанной первую часть теории, не согласен со второй. По его
мнению, русскому стоит жить ради будущего человечества. Этот
вывод он столь же категорично, как и Крафт, считает доказанным
«логически, математически» (13, 46). Черновики к роману свиде­
тельствуют, что позитивистский детерминизм писатель приписы­
вал и дергачевцам. «У них все известно и все решено на множество
тысяч лет» (16, 104),- говорит Версилов.
Помимо математики, встречаются в «Подростке» и другие харак­
терные для позитивизма слова- «календарь» (13, 47),- «здра­
вый смысл» (13, 115, 137, 418). Используется в романе и формула
Дарвина «борьба за существование». В описании конфликта Татья­
ны Павловны с кухаркой упоминается отставной мичман Осетров,
который промышлял сутяжничеством в судах «ИЗ борьбы за суще­
ствование» (13, 299). Дочь Вереилова Анна Андреевна соглашается
выслушать афериста Ламберта, она «Не могла не пойти на удочку -
«ИЗ борьбы за существование»» (13, 325). Оба упоминания теории
Дарвина носят иронический характер. Принятие данной форму­
лы - следствие нравственной неразборчивости, ссылка на модную
теорию прикрывает нравственную несостоятельность.
Особенно часто в романе упоминается слово «расчет». Поми­
мо Подростка, чья теория обусловлена математически и близка
карточному расчету, к расчету прибегают многие герои. «Я дей­
ствительно рассчитывала ... На вашу пылкость ... и сознаюсь
в этом» (13, 206), - признается Аркадию Катерина Николаевна.
В «Холодном, светском, мерзком расчете» (13, 340) упрекает
героиню Анна Андреевна, сама же решившалея на брак по расчету
153

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
со старым князем. «Мы, кажется, тоже свой расчет можем иметь»
( 13, 397), - заявляет Подростку его квартирная хозяйка. Теория
«расчета» носится в воздухе, она созвучна буржуазному образу жиз­
ни. «Расчет» - это такой подход к жизни, когда учитываются лишь
некоторые ее стороны («выгодные», «важные» в данной ситуации),
остальные стороны отметаются как несущественные. В результате
исчезает полнота бытия, человек обкрадывает самого себя ради
«выгоды» - материальных благ, денег.
Полностью подчинились «расчету» Стебельков и Ламберт.
Первый «человек практический, из людей теперешних деловых»
(13, 123) не связан никакими нравственными нормами, не останав­
ливается перед подлостью и мошенничеством. Со своей примитив­
ной логикой, он не способен понять людей благородных, поступки
во имя чести, нравственности кажутся ему «фантастическими».
«Стебельков, - говорит Васин, - слишком вверяется иногда своему
практическому здравосмыслию, а потому и спешит сделать вывод
сообразно со своей логикой, нередко весьма проницательной, меж­
ду тем происшествие может иметь на деле гораздо более фантасти­
ческий и неожиданный колорит, взяв во внимание действующих
ЛИЦ» (13, 137).
Свой «расчет» {13, 276) относительно Аркадия имеет Ламберт.
«Он всех считал такими же подлецами, как сам», ему, по словам
Подростка, было свойственно «простодушие подлеца» (13, 325),
благодаря чему жизнь ему представлялась простой «как в аксиоме»
(13, 323). «Документ» Аркадия он принимает за «Математическое
доказательство» {13, 325) и начинает действовать, исходя из убеж­
дения, что все подлецы. Неожиданность поведения Катерины Нико­
лаевны и Вереилова ставят его в тупик и приводят к краху.
Представителем противоположного взгляда на мир выступа­
ет Макар Долгорукий. «Все есть тайна, друг, - обращается старец
к Аркадию, - во всем тайна божия. В каждом дереве, в каждой
былинке эта самая тайна заключается. Птичка ли малая поет, али
звезды всем сонмом на небе блещут в ночи - все одна эта тайна,
одинаковая. А всех большая тайна - в том, что душу человека на том
свете ожидает» (13, 287). Аркадий возражает Макару, утверждая,
что «все эти тайны давно открыты умом ... Ботаника совершенно
знает, как растет дерево, физиолог и анатом знают даже, почему
154

Глава III. Достоевский и О. Конт
поет птица, или скоро узнают, а что до звезд, то они не только все
сосчитаны, но всякое движение их вычислено, с самою минутною
точностью, так что можно предсказать, даже за тысячу лет впе­
ред, минута в минуту, появление какой-нибудь кометы» ( 13, 287).
Макар отвечает, что он «сызмлада науку почитал» (13, 288), и изла­
гает свое понимание мира: «... красота везде неизреченная! Тихо
все, воздух легкий, травка растет - расти, травка божия, птичка
поет - пой, птичка божия, ребеночек у женщины на руках пискнул -
господь с тобой, маленький человек, расти на счастье, младенчик!
И вот точно в первый раз тогда, с самой жизни моей, все сие в себе
заключил ... Хорошо на свете, милый ... Не робщи, вьюнош! тем
еще прекрасней оно, что тайна» (13, 290). Позитивистеки однознач­
ному, «научному» отношению к жизни Макар противопоставляет
непосредственно эстетическое, художественное восприятие мира,
во всей его полноте и сложности.
В основе этой позиции лежит «веселие сердца» - радость живо­
го при виде всего живого, ощущение родства человека с миром.
«Старцу к могиле, а юноше житЬ» (13, 286)- этой, близкой Пушкину
формулой («Мне тлеть, тебе цвести», «И пусть у гробового входа
младая будет жизнь играть») старец отвергает присущий индиви­
дуализму трагизм индивидуального существования. Что же касает­
ся отдаленного будущего человечества («земля через 100 000 леп> ),
то эти вопросы далеки от его личного опыта и интересов, а вос­
приятие мира как «Тайны» оставляют его равнодушным к мифам,
порожденным новейшими научными теориями («Ледяные камни»,
искушение «МИКрОСКОПОМ»).
Взгляды Макара близки теории «Живой жизни», которую
Достоевский постоянно, начиная с «Записок из подполья», про­
тивопоставлял позитивистскому взгляду на жизнь. В «Подрост­
ке» о «живой жизни» говорит Версилов, а затем, с его слов, Арка­
дий (13, 219). На вопрос князя Сокольского, что же такое «живая
жизнь», Вереилов отвечает: «... не знаю, князь, знаю только, что это
должно быть нечто ужасно простое, самое обыденное и в глаза бро­
сающееся, ежедневное и ежеминутное, и до того простое, что мы
никак не можем поверить, чтоб оно было так просто ... » (13, 178).
«Живая жизнь» - это окружающая человека действительность
в ее непосредственности с основными закономерностями, жизнь,
155

Достоевский и другие. Стаrпьи о русской литературе
воспринимаемая непосредственно, художественно-эстетически.
При отвлеченном рассудочном научном познании -это главное
исчезает из анализа, место непосредственного восприятия зани­
мает «логистика}} - восприятие искажено, когда жизнь утрачивает
«живостм. Поэтому призыв - «доверьтесь жизню} означает призыв
возвратиться к полноте и естественности бытия. Порфирий Петро­
вич советовал Раскольникову: «... отдайтесь жизни прямо, не рас­
суждая; не беспокойтесь- прямо на берег вынесет и на ноги поста­
вит}} (6, 351). Аналогичен совет Аркадия младшему Сокольскому:
«Прочь фантазии, и доверьтесь жизню} {13, 250). Путь самого Под­
ростка - это путь преодоления «мертвой}} теории, путь к полноте
и «благообразию}} «живой жизню}.
Примечапия
1. Г.Я. Галаган в комментариях к «Подросткр> связывает «матема­
тический}} способ доказательства «Идею> Аркадия с журнальной
полемикой в журнале «Космоо} (1 7, 305-307). На наш взгляд,
то обстоятельство, что Достоевский выступал против теории
«математикю} еще с 1861 года с «Зимних заметок о летних впе­
чатлениях}}, свидетельствуют о том, что основным объектом
полемики был О. Конт. Журнальные популяризаторы его идей
играли второстепенную роль.
2. Как справедливо пишет А.В. Архипова в реальном комментарии
к основному тексту «Подростка}}, Достоевский мог познако­
миться с теорией тепловой смерти вселенной по книге К. Флам­
мариона «История неба>}; перевод которой (СПб., 1875) имелся
в его библиотеке (17, 367). Однако тот факт, что писатель упоми­
нает эту теорию еще в «Бесах>} (1871-1872), заставляет высказать
предположение, что Достоевский узнал о ней гораздо раньше
из газетных, журнальных или устных источников.
156

Глава III. Достоевский и О. Конт
ПОЛЕМИКА С ПОЗИТИВИЗМОМ В «ДНЕВНИКЕ ПИСАТЕЛЯ»
Полемику с позитивистским пониманием человека Достоевский
вел в «Дневнике писателю>. Он, в частности, выступая против с рас­
пространенной в юриспруденции, а также в литературе и критике
позитивистской теории «среды».
В статье «Среда» (<<Дневник писателя» за 1873 год) автор про­
тестует против взгляда, оправдывающего любое преступление
ненормальностью «среды». «Делая ... человека зависящим от каж­
дой ошибки в устройстве общественном, учение о среде доводит
человека до совершенной безличности, до совершенного осво­
бождения его от всякого нравственного личного долга, от всякой
самостоятельности, доводит до мерзейшего рабства, какое только
можно вообразить» (21, 16). Теория «среды» отвергается писате­
лем из нравственно-этических соображений: она лишает человека
ответственности за свои поступки, ответственности перед други­
ми людьми. И он поясняет примером, к чему приводит следова­
ние ей на практике: мужик издевается над женой, привязывает ее
за ноги, как курицу, та не выдерживает и кончает на глазах дочери
самоубийством. Суд, следуя теории среды, признает его «Виновным,
но достойным снисхождения» и ограничивает наказание восемью
месяцами острога. Такая снисходительность приводит к тому, что
вернувшись из тюрьмы, преступник начнет привязывать за ноги
дочь, которая свидетельствовала против него на суде. Теория «сре­
ды», по мнению писателя, антигуманна: оправдывая жестокость
и преступление, она не принимает в расчет слабых и беззащитных.
Внимание к нравственному аспекту характерно и для другой
статьи из «Дневника писателю> за 1873 год- «Одна из современных
фальшей». Выступая против примитивного взгляда, будто члены
кружка Нечаева, убившие Иванова, - «монстры» и «мошенники»,
Достоевский говорит о влиянии на нравственные теории совре­
менной науки. «Заметьте, господа, - пишет писатель, - что все эти
европейские учители наши, свет и надежда наша, все эти Милли,
Дарвины и Штраусы преудивительно смотрят иногда на нрав­
ственные обязанности современного человека» (21, 132). Всех их
для Достоевского объединяет опора на науку и недооценка нрав­
ственных вопросов.
157

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
В «Дневнике» писателю> за 1876 год Достоевский говорит о все­
общем «обособлении» как характерном явлении буржуазного
общества, которое «Химически разлагается». О будущем Франции,
всеобщей пользе, по его мнению, никто не заботится, «кроме меч­
тателей социалистов и мечтателей позитивистов, выставляющих
вперед науку и ждущих от нее всего, т.е. нового единения людей
и новых начал общественного организма уже математически
твердых и незыблемых. Но наука, на которую столь надеются, вряд
ли в состоянии взяться за это сейчас. Трудно представить, чтобы
она уже настолько знала природу человеческую, чтоб безошибочно
установить новые законы общественного организма, а так как это
дело не может колебаться и ждать, то представляется сам собой
вопрос: готова ли наука к таким задачам сейчас, если б даже эта
задача и не превышала сил ее в дальнейшем будущем ее разви­
тия?» (22, 851).
Таким образом, позитивизму присуща апологетика науки, пре­
жде всего математики, его одностороннепрямолинейный подход
к жизни исключает в действительности многовариантность и слу­
чайность. Писатель сомневается, что современная ему наука «сейчас»
способна переделать жизнь. Достоевский, видимо, слышал о после­
дователях Конта в рабочем движении и сближал их социалистами.
Эту «путаницу адресов» необходимо учесть и при анализе высказы­
вания писателя о «лекарях-социалистах» в статье Анне Карениной»
(«Дневник писателя» за 1877 год). «Ясно и понятно до очевидно­
сти, - пишет он после прочтения романа Толстого, - что зло таит­
ся в человечестве глубже, чем предполагают лекаря-социалисты,
что ни в каком устройстве общества не избежать зла, что душа
человеческая останется та же, что ненормальность и грех исходят
из нее самой и что, наконец, законы духа человеческого столь еще
неизвестны, столь неведомы науке, столь неопределенны и столь
таинственны, что нет и не может быть еще ни лекарей, ни даже
судей окончательных, а есть Тот, который говорит «Мне отмщение
и Аз воздам». (25, 201). Говоря о науке, Достоевский имеет в виду
современную ему науку с характерной для нее «Математической»
прямолинейностью и однозначностью, невниманием к внутренне­
му, духовному миру человека- к нравственно-эстетической ори­
ентации личности. Сопоставление этой науки с психологическими
158

Глава III. Достоевский и О. Конт
открытиями Толстого приводит автора к поискам своего, русского
пути в решении проблемы будущего.
Но наибольшее значение в «Дневнике писателю> (1876} в свете
интересующей нас проблемы имеет художественная миниатюра
Достоевского «Приговор» 1 • Еще А.П. Скафтымов указал на бли­
зость выведенного в этом произведении героя парадоксалисту.
Написанное в форме письма в редакцию, оно представляет собой
рассуждение самоубийцы NN - «самоубийцы от скуки, разумеется
матерьялиста» (23, 146}. Вывод о самоубийстве «Как бы последнее
слово науки» (24, 53}, -утверждает Достоевский. Ход рассуждения
героя весьма логичен. «Я, как и всякий человек, осужден на смерть,
превращусь в ««ХаОС»», - считает он, и делает отсюда вывод - ((не
могу быть счастлив под условием грозящего завтра нуля ... Но ведь
планета наша не вечна и человечеству срок - такой же миг, как
и мне» (23, 147}.
В свете вышесказанного жизнь человека на земле - нелепость,
более того- издевательство, природе (то каким-то косным законам
ее ((необходимо» истязать человека тысячелетию>. Трагизм челове­
ческого существования не может смягчить даже счастье в будущем,
основанном на научных основаниях, обществе. Автору письма при­
ходит в голову мысль: ((ну что, если человек был пущен на землю
в виде какой-то наглой пробы, чтобы только посмотреть: ужи­
вется ли подобное существо на земле или нет?» (23, 147}. Из этой
общей мысли рождается бунт - необходимо истребить природу.
Но за решительностью последнего скрыто бессилие, и герой дела­
ет поправку на собственные возможности: ((А так как природу я
истребить не могу, то истреблю себя одного, единственно от скуки
сносить тиранию, в которой нет виноватого» (23, 148).
Вряд ли можно согласиться с Достоевским, аттестующим героя
как ((матерьялиста» - последний, допуская возможность (тробы»,
признает тем самым возможность существа, осуществляющего
пробу, т.е. бога-творца. В решении основного вопроса философии
NN стоит на теологических позициях, поэтому логичней главной
чертой его мировоззрения считать не материализм, а веру в науку,
вернее, в естественно-научные теории, сциентизм. Позиция героя
близка позитивизму. Его мировоззрение - своего рода крайняя
точка позитивизма: из гипотезы о грядущей смерти Земли (все
159

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
те же «ледяные камни», о которых мельком говорил Подросток) NN
делает немедленный и категорический вывод- кончает самоубий­
ством. Это крайняя степень экстраполяции естественно-научной
теории на гуманитарную область. Достоевский довел до предела
характерный для позитивизма ход мыслей («стоит ли быть благо­
родным, если человек смертею> ), привел героя к парадоксу, неле­
пости. NN является в то же время самым «идейным» самоубийцей
Достоевского: он кончает жизнь из-за самой общей и абстрактной
теории. Писатель считает, что рассуждения NN «логикой не опро­
вержимы» {24, 53) и могут быть побеждены только верой в бес­
смертие души.
В статье «Приговор» Достоевский дал глубокую оценку и пози­
тивистскому взгляду на мир, и гипотезе Клаузиуса. Современ­
ная наука не только не считает неизбежным превращение земли
в «ледяные камни», но и успела за сто лет разработать иную кар­
тину будущего. Согласно которой последним научным теориям
солнце должно взорваться и превратиться в так называемого белого
карлика. Самое же главное состоит в том, что- сегодня более точно
учитывается фактор времени. «Но десяток миллиардов лет в нашем
распоряжении имеется», - заканчивает свое интервью современ­
ный ученый, не забыв подчеркнуть, что сказанное им мыслится
«Теоретически» 2 • Достоевский оказался полностью прав: делать
практические выводы из гипотез, подобных гипотезе Клаузиуса,
не только рано, но и нелепо. Нет сомнения, что теоретическая кар­
тина будущего солнечной системы может измениться еще не раз.
Критика позитивизма привела писателя на страницах «Дневника
писателя» к постановке кардинальнейших проблем человеческого
существования.
Примечании
1. На то обстоятельство, что «Приговор» является художественным
произведением, обратил внимание В.А. Свительский. (Свитель­
ский В.А. Композиция как одно из средств выражения автор­
ской оценки в произведениях Достоевского. 11 Достоевский.
Исследования и материалы.- Л., 1976.- Вып. 2.- С. 11-18).
2. Человек и тайны вселенной.// Вечерний Ростов.- 1981.-22 окт.
160

Глава Ill. Достоевский и О. Конт
СУД НАД ПОЗИТИВИЗМОМ
В ПОСЛЕДНЕМ РОМАНЕ ДОСТОЕВСКОГО
Итоговый характер «Братьев Карамазовых}} сказывается прежде
всего в том, что в нем писатель стремится выработать положитель­
ную программу, программу полного и всеобъемлющего обновле­
ния жизни на основе выработанных и выстраданных непреложных
жизненных и нравственных ценностей. Причем главное и основное
на этом пути он видит не в изменении социально-общественных
отношений (Марксова формула об определяющей роли экономи­
ческого базиса вне сферы его жизненных наблюдений), а в созда­
нии общества с четкой ценностной ориентацией - нравственной
и эстетической.
Последний роман Достоевского свидетельствует о стремлении
писателя предельно приблизить идеал к действительности. Ужас­
нувшая писателя пропасть между идеальным Мышкиным и окру­
жающим его миром, где властвует «всадник с мерой в рукаю} посте­
пенно преодолевалась. Это связано в самом общем плане с его
отходом от правоверного христианства в сторону как философской
критики последнего, так и народного, возникшего на русской почве
мировоззрения: преодоления темного византизма путем сближе­
ния с оставшимел от славянского язычества паитеизмом - культом
солнца, прославлением жизни.
С позитивистским отношением к науке связан Иван Карамазов -
один из центральных героев романа. Неоднократно он аттестуется
как «ученый атеист}} (13, 30), «вольнодумец и атеист>> (14, 30), «уче­
ный» (14, 31), «ученый академик» (14, 178). О герое сообщается, что
он «кончил ... курс естественником» (14, 16). Петр Александрович
Миусов, представляя Ивана, называет его «милым эксцентриком
и парадоксалистом» ( 14, 65). Думается, что термин «парадоксалист>}
в данном случае указывает на определенную близость Ивана герою
«ЗапиСОК ИЗ ПОДПОЛЬЯ».
Иван - создатель разветвленной, глубокой и оригинальной
философской системы. В ней отразился кризис философской мыс­
ли XIX в. и, прежде всего, - гуманизма. Система Ивана (и в этом
гениальность Достоевского, мыслителя и художника) не сводится
к какому-либо одному аналогу или прототипу. Это своего рода
161

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
художественное обобщение различных философских систем и про­
цессов. Но обнаружить перекличку художественно-философских
построений героя Достоевского и реальной философской действи­
тельности его времени вполне возможно, как и выявить и позити­
вистскую сторону его взглядов. Своему герою писатель приписы­
вает немалое творческое наследие: Иван предстает в романе как
писатель-философ, автор газетной статьи о церковном суде и двух
поэм: «Легенда о Великом инквизиторе» и «Геологический пере­
ворот». В беседе с чертом упоминается и ранняя гимназическая
легенда Ивана - о раскаявшемся грешнике.
Статья о церковном суде, посвященная казалось бы частному
и далекому от жизни вопросу, получила широкий отклик, она обра­
тила «На себя внимание даже и неспециалистов» (14, 16), вызвала
споры среди окружения старца Зосимы. Главной темой своей статьи
Карамазов сделал вопрос о будущем устройстве общества, кото­
рое он мыслил как перерождение государства в церковь. Основ­
ные положения Ивана поддерживаются старцем Зосимой и отцом
Паисием. Они видят в этом суть восточного, правильного варианта
христианства, противовес католическому и лютеранскому Западу,
для которого характерно обратное - перерождение церкви в госу­
дарство. В западном варианте теократического государства мож­
но увидеть некоторую перекличку с контавекими построениями
идеального общества. «То есть в двух словах, - пытается передать
содержание статьи Ивана отец Паисий, - по иным теориям, слиш­
ком выяснившимел в наш девятнадцатый век, церковь должна
перерождаться в государство, так как бы из низшего в высший вид,
чтобы затем в нем исчезнуть, уступив науке, духу времени и циви­
лизации» (14, 58).
Конечно, апелляция к «науке, духу времени и цивилизации»
свойственна не одному Конту, она характерна и для просветител ей,
и для утопических социалистов. Но нельзя забывать и претензии
Конта быть апостолом науки, думается, что это слово стоит у Досто­
евского на первом месте незря. Вообще главным и существенным
в статье Ивана является вопрос о примате естественно-научных
или гуманитарных ценностей. Писатель устами Зосимы и Паи­
сия отстаивает важность последних. Церковь для него в данном
случае - носитель принципа гуманности и духовности, принципа,
162

Глава III. Достоевский и О. Конт
на котором писатель хотел строить будущее общество. С реальной
церковностью она не тождественна, церковь Достоевского - явле­
ние утопическое, идеализированный принцип.
С еще большей четкостью полемика с позитивизмом прогля­
дывает в «Легенде о Великом инквизиторе». Государство Великого
инквизитора (церковь, ставшая государством) основано на наси­
лии и обмане, гуманизм и духовность оказались в нем «лишни­
ми». В поэме Ивана воплощены не только определенные тенденции
католицизма, но и страшная утопия «Позитивной политики» Конта,
тем более, что последний, как мы помним, взял за образец счастли­
вого будущего общества принципы и обычаи католической церк­
ви. Тайна Великого инквизитора в том, что он не верит в Христа.
Конт же хотел союза с папой Римским, ради использования в сво­
их целях разветвленного и налаженного аппарата католицизма. Не
исключено, что рисуя Севилью под властью Великого инквизитора,
Достоевский имел в виду, наряду с другими моделями, и утопию
будущего общественного устройства, данную Контом в «Системе
ПОЗИТИВНОЙ ПОЛИТИКИ» 1 •
Уже знакомый мотив о том, что невозможно построить жизнь
на основе одной науки, без нравственных и эстетических ориенти­
ров, звучит в словах кардинала: «Никакая наука не даст им хлеба ...
О, пройдут еще века бесчинства свободного ума, их науки и антро­
пофагии, потому что, начав возводить свою Вавилонскую башню
без нас, они кончат антропофагией ... Свобода, свободный ум
и наука заведут их в такие дебри и поставят перед такими чудами
и неразрешенными тайнами, что одни из них, непокорные и сви­
репые, истребят себя самих, другие, непокорные, но малосильные,
истребят друг друга, а третьи, оставшиеся, слабосильные и несчаст­
ные, приползут к ногам нашим ... » (14, 231, 235).
В словах инквизитора о страшной свободе, которая толкает
людей к взаимному истреблению, писатель рисует такое положение,
когда люди не имеют четких нравственно-эстетических ориентиров.
Инквизитор вкратце повторяет картину, развернутую в последнем
сне Раскольникова («моровая язва»).
Звучит в «Легенде» и уже встречавшалея ранее мысль о том,
что современная писателю наука оказывалась неспособной
дать правильную и глубокую оценку преступления. «Знаешь ли
163

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
ты, - обращается инквизитор к Христу, что пройдут века и чело­
вечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что
преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть лишь только
голодные» (14, 230).
Ивана мучают наиболее важные и глубокие философские
вопросы его времени: о мировой гармонии и целесообразности,
о месте человека в мире, о справедливости, о «золотом веке». Осо­
бо остро стоит перед ним вопрос об объективных, научных осно­
вах морали. Он понимает, что в связи с кризисом христианство
уже не может служить основой морали, а современная наука тол­
кает, по существу, к ее отрицанию. В поэме «Геологический пере­
ворот»2 Иван говорит о новом человеке, родившемел в результате
уничтожения идеи бога. Новый человек отвергнет нравственность,
придет к обожествлению самого себя и принципу «все позволено»,
что на деле обернется антропофагией. Иван мучается от того, что
современные ему позитивистские наука и философия не могут
найти и обосновать твердые основы гуманистической мора­
ли. Неоднократно повторяемая Иваном фраза: «Один гад съест
другую гадину, обоим туда и дорога!» (14, 129, 131, 170; 15, 49),
свидетельствует о том, что «научным», наиболее обоснованным
он считает социал-дарвинистский вариант этики. И в то же вре­
мя его внутренний мир, его «натура» противятся такому выводу,
в глубине души Иван стремится к справедливости, красоте, гар­
монии ... В результате такого раздвоения герой вынужден идти
на компромисс: если Раскольников стремился жить по «идее»,
то Иван, испытывая отвращение к собственной идее, сдержи­
вает себя в поступках, но дает простор желаниям. «Знай, что
я его всегда защищу, - говорит он Алеше о Федоре Павловиче,
о котором только что утверждал - «два гада поедят друг друга».
Но в желаниях моих я оставляю за собой в данном случае полный
простор» (14, 132). Но и не ограниченная нравственными норма­
ми «свобода желаний», казалось бы, чистая свобода духа приво­
дит, по мысли Достоевского, к катастрофе: «желания» Ивана, его
«Идея» материализуются в преступлении Смердякова.
Своего рода эхом близких позитивизму раздумий Ивана являют­
ся рассуждения Федора Павловича, Смердякова, черта и даже дале­
ко отстоящих от них Ракитина и Хохлаковой. Так, первый совсем
164 ----------

Глава IIJ. Достоевский и О. Конт
в духе позитивиста Ренана поддевает Алешу: «Ведь невозможно же,
думаю, чтобы черти меня крючьями позабыли стащить к себе, ког­
да я помру. Ну вот и думаю: крючья? А откуда они у них? Из чего?
Железные? Где же их куют? Фабрики что ли у них какие там есть?))
(14, 23). Такую же направленность имеет высказывание старика
Карамазова о том, будто в Четьи Минеях повествуется о святом
чудотворце, который, лишившись головы, взял ее и «любезно ее
лобызаше)) {14, 42).
Ученик Ивана Смердяков доводит тезис учителя «все позволено))
до логического конца. Он приходит к отрицанию самых дорогих
ценностей- России, обычаев и верований предков и, наконец, род­
ного отца. Если Федор Павлович колеблется: «... я ненавижу Рос­
сию ... то есть не Россию, а все эти порядки ... а пожалуй что и Рос­
сию)) (14, 122), то Смердяков лишен подобных сомнений. «Я всю
Россию ненавижу» ( 14, 204), - говорит он вслед за Карамазовым,
но уже с уверенностью. Именуя себя «образованным человеком)),
он глубокомысленно рассуждает о том, что «стихи вздор-с)), «СТИ­
хи не дело)) (14, 204), и о «уничтожении всех солдат-с)) (14, 265).
Слушая восторженные оценки влюбленной в него Марии Кондра­
тьевны, философствующий лакей доходит до циничных мыслей
о поражении России в 1812 году: «В двенадцатом году было на Рос­
сию великое нашествие императора Наполеона ... и хорошо, кабы
нас тогда покорили эти сильные французы: умная нация покорила
бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы
другие порядки-с)) (14, 205). Полное отсутствие патриотических
чувств, национальной гордости переходит у Смердякова в аполо­
гию предательства, причем и то и другое обосновывается персо­
нажем с «научных)) позиций.
В главе «Контроверза)) Смердяков цинично отрицает подвиг
русского солдата, попавшего в плен и смертью доказавшего вер­
ность родине3 • По его мнению, благоразумнее было бы согласиться
на предложение врагов, перейти в ислам и тем самым сохранить
себе жизнь путем предательства. «Это он для тебя все это устро­
ил, - говорит по поводу этой сцены Федор Павлович Ивану, - хочет,
чтобы ты его похвалил)) (14, 118). Пример Смердякова - яркое
свидетельство того, до какого уровня падения может привести
вытекающее из позитивизма отрицание нравственнО-1\ешюспюй
-------
165

Достоевский и друzие. Статьи о русской литературе
ориентации человека в мире. Позитивистская наука, по мнению
писателя, не только не способна служить надежным ориентиром,
но, наоборот, способна до предела запутать ориентацию.
«Семинарист-карьерист» Ракитин тоже, подобно Ивану, поклон­
ник науки. Лживый, неискренний, корыстный, он пытается при­
строиться к новейшим веяниям и идеям, пописывает статейки
и брошюрки, а при случае и стихи «С направлением». Впрочем,
он их «написал в шутку», потому что полагает «За низость писать
стихи» (15, 17), но это не мешает ему считать свои стихи лучше ...
Пушкина (15, 29). Перед судом Ракитин «повадился ходить» к Дми­
трию, хочет о его деле «статью написать и тем в литературе свою
роль начать>> (15, 28). Он «просвещает» Карамазова, приобщает его
к новейшим данным науки и философии. Он рассказывает тому
о науке «эфике» (этике), которая, дескать, и объясняет нравствен­
ность человека. Ссылаясь на французского физиолога-позитивиста
Клода Бернара, Ракитин утверждает, что человеческие представле­
ния («ТО есть предмет или происшествие») вызываются «хвостика­
ми» нервов в мозгу и объясняются, в конечном счете, химическими
процессами. (Здесь мы снова встречаем уже знакомое стремление
позитивистов свести психологические законы к физиологическим,
а физиологические к химическим).
«Вообрази себе, - передает Митя Алеше «теорию» Ракитина, -
это там в нервах, в голове, то есть там в мозгу эти нервы ... есть
такие этакие хвостики, у нервов эти хвостики, ну и как только они
там задрожат... то есть я посмотрю на что-нибудь глазами, вот так,
и они задрожат, хвостики-то, а как задрожат, то и является образ ...
вот почему я и созерцаю, а потом мыслю, потому что хвостики,
а вовсе не потому, что у меня душа и что я там какой-то образ
и подобие, все это глупости» 4 (15, 28).
«Химия, брат, химия!»,- восклицает Митя {15, 29). Ссылка
на химию, на науку служит для Ракитина оправданием собствен­
ной безнравственности и цинизма. «Умному, говорит, человеку
все можно, умный человек умеет раков ловить ... Ты вот, говорит,
влопался как дурак из-за трех тысяч, а я полтораста их тяпну,
на вдовице одной женюсь и каменный дом в Петербурге куплю ...
Забрав капитал у дурищи, гражданскую пользу потом принести
могу» ( 15, 29), -так передает Митя откровения Ракитина, который
166

Глава III. Достоевский и О. Конт
фактически пришел к той же теории «все дозволено», что и Иван.
Будучи циником и подлецом, он такими же считает окружающих,
не верит в невиновность Мити. Придерживаясь позитивистской
теории среды («дескать, нельзя было ему не убить, заеден средой»)
(15, 28), он отрицает в человеке свободу выбора. Свинья естествен­
ная» (15, 29), «Бернар презренный» (15, 101),- аттестует Ракитина
Митя.
Получила развитие в романе и критика контонекого принцила
подчинения «живой жизни» математике. Попытку «математиче­
ски точно» определить поступки Мити предпринимает вздорная
и поверхностная Хохлакова. Стремясь приобщиться к передовым
веяниям - «Я теперь реалистка» (14, 348), «нынче век железных
дорог» (14, 349), «Женское развитие и даже политическая роль жен­
щины мой идеал» (14, 350),- Хохлакона безапелляционно решает,
что Митя, пришедший к ней просить три тысячи, должен ехать
в Сибирь на золотые прииски. «Тут математика», «это матема­
тика», «Я все знаю наперед» (15, 347),- так убеждает она Митю
в своем решении. «Я изучила даже походку вашу, - говорит Хох­
лакона Мите, - и решила: этот человек найдет много приисков. -
По походке, сударыня?- улыбнулся Митя.- А что же, и, по поход­
ке. Что же, неужели вы отрицаете, что можно по походке узнавать
характер, Дмитрий Федорович? Естественные науки подтвержда­
ют то же самое» (14, 348). Достоевский высмеивает псевдоученые
поползновения определить характер человека по внешним при­
знакам - чертам лица, форме черепа - этим особенно увлекалея
ценимый Контом врач Галль, создавший френологию. Писатель
пародирует, снижает подобные претензии, выявляет их полную
нелепость. Походка Мити («аршинные шаги») действительно могут
кое-что сказать зрителю, например, о том, что он служил в армии,
может быть, о том, что характер его решителен и порывист. Стрем­
ление «математически точно» определить эти возможные выводы
приводит Хохлакону к абсурду.
Митя не понимает Хохлакову, настойчивость последней -
«Довольно, Дмитрий Федорович, довольно!», ее вопрос: «еде­
те вы на прииски или нет, решились ли вы вполне, отвечай­
те математически» (14, 349) создает комическую ситуацию.
Своего рода кульминацией позитивистских претензий является
167

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
суд. Позитивистские тенденции к однозначно примитивному
«математическому» истолкованию поступков и действий Кара­
мазова есть и у прокурора, и у защитника, и у экспертов. На суде
звучат характерные для позитивизма ссылки на «математику», «На
здравый смысл». В центре споров стоят три вопроса: куда Митя
должен был смотреть, когда шел по залу суда; вопрос о ладанке;
вопрос о конверте.
Доктор Герценттубе объяснил ненормальность Мити тем, что
тот, идя по залу суда, устремил взгляд вперед, «тогда как вернее
было ему смотреть налево, где в публике сидят дамы, ибо он был
большой любитель прекрасного пола>> (15, 103-104). Знаменитый
московский доктор столь же безапелляционно в свою очередь зая­
вил, что герой должен был смотреть на защитника: «Все действия
его наоборот здравому смыслу и логике» (15, 104),- говорит
он. И, наконец, третий врач-эксперт Варвинекий считал, что под­
судимый должен был смотреть вперед, ибо «прямо перед ним сиде­
ли председатель и члены суда, от которых зависит теперь вся его
участь» (15, 105). Возникший на суде спор rtредставителей меди­
цинской науки дается Достоевским как комичный эпизод: писатель
прекрасно понимает, что нельзя так однозначно, прямолинейно
оценивать человеческие действия.
Следующий предмет спора - вопрос о ладанке. Прокурор счи­
тает ладанку с полутора тысячами «легендой», по его мнению,
Митя должен был рано или поздно прокутить все деньги до конца.
«Легенда же об ладанке - это такое противоречие с действитель­
tюстью, какого более и представить нельзя. Можно предположить
все, а не это», - всерьез заявляет прокурор. «Если бы дать искать
на пари, что можно сказать и представить неправдоподобнее, -
продолжает он, - то и тогда нельзя бы было выдумать хуже этого»
(15, 149). Защитник, в свою очередь, утверждает, что показание
Мити о ладанке - самое возможное событие. По его словам, «никог­
да ничего не могло и не может быть вероятнее этого показания
и, кроме того, более совместного с характером и душой подсуди­
мого» (15, 55).
С вопросом о конверте прокурор пошел на поводу у Смердяко­
ва: последний бросил его на пол, предположив, что так мог посту­
пить Митя, опытный же убийца не оставил бы конверт на месте
168

Глава III. Достоевский и О. Конт
преступления. Прокурор повторяет рассуждения истинного
убийцы и видит в наличии конверта неопровержимое доказатель­
ство невиновности героя. Более опытный и чуткий защитник уло­
вил связь рассуждений прокурара с показаниями Смердякова, но,
сопоставив это с фактом, что постель, в которой якобы был конверт,
не тронута, сделал категорический вывод, что три тысячи - легенда,
грабежа на самом деле не было. Таким образом, Достоевский триж­
ды, на трех примерах демонстрирует несостоятельность «математи­
ческого» подхода к объяснению поступков человека.
Промелькнувшее в разговоре Порфирия Петровича с Рас­
кольниковым сомнение в возможности «математических» доказа­
тельств совершения преступления развернуто здесь в подробную
картину. Защитник Фетюкович высказывает близкую Достоев­
скому мысль о том, что метод психологических догадок никог­
да не может дать однозначного решения. «Но ведь психология,
господа, хотя и глубокая вещь, - говорит он, - а все-таки похожа
на палку о двух концах» (15, 154). Защитник при этом поясня­
ет, что из психологии, а точнее из «излишней психологии мож­
но вывести все что угодно» (15, 156). Некоторые выводы самого
Фетюковича («Денег не было», «Грабежа не было») подтверждают
справедливость высказанной им мысли.
Сам защитник делает ссылки на уже знакомый нам «здравый
смысл» (точнее, на его вариант «здравые понятия»), стремясь дока­
зать, что «И убийства не было». «Такое убийство не есть убийство, -
делает он вывод. - Такое убийство не есть и отцеубийство. Такое
убийство может быть притчтено к отцеубийству лишь по предрас­
судкр) (15, 172).
Отцу следует «доказать» сыну, что тот должен любить его, если
не докажет, - «ОН не отец ему» (15, 171 ), - рассуждает адвокат в духе
«здравых понятий», отбрасывая «предрассудки».
«Прелюбодей мысли» - так названа Достоевским глава, в кото­
рой приводятся данные рассуждения Фетюковича, и авторская
оценка точно и беспощадно определяет суть псевдонаучных и псев­
допрогрессивных рассуждений защитника. «Бернар», - говорит
о нем Митя (15, 32).
Так Достоевский развенчивает претензии свести жизнь
к математическим формулам. Однако подобные представления
169

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
могут приводить не только к комическим, но и драматическим
ситуациям.
Роковую роль в судьбе Мити сыграла его записка Катерине Ива­
новне, точнее, «математически» однозначное ее использование все­
ми окружающими. «Письмо это вдруг получило в глазах его смысл
м а те м а т и чес кий. Никаких сомнений в виновности Мити быть
для него не могло уже более» (15, 55-56), - пишет Достоевский
о знакомстве Ивана с запиской Мити. Иван называет эту записку
«математическим доказательством» (15, 54), пытается убедить
в этом Алешу. «У нее в руках один документ есть, - говорит Иван
Алеше перед судом,- собственноручный, Митенькин, математи­
чески доказывающий, что он убил Федора Павловича» (15, 39).
На суде Катерина Ивановна предъявляет председателю суда дан­
ную записку. «Бумага, поданная ею, - пишет Достоевский, - была то
самое письмо Мити из трактира «Солнечный город», которое Иван
Федорович называл «математической» важности документом. Увы!
за ним именно признали эту математичность, и, не будь этого
письма, может быть, и не погиб бы Митя, Или по крайней мере
не погиб бы так ужасно!» (15, 118). Судебная ошибка в «Братьях
Карамазовых» непосредственно связана с прямолинейно позити­
вистским пониманием «улики» окружающими, причем у истоков
такого понимания стоит «ученый» Иван.
Несостоятельность позитивистских принципов в науке, в част­
ности принципа однозначности истины, проявляется и в оцен­
ке поведения Смердякова, который, притворившись, разыграл
припадок, убил Федора Павловича, после чего у него начался
настоящий приступ. Доктора не в состоянии разобраться в слу­
чившемся, но глубокомысленно заявляют: «Такие ожесточенные
и такие длинные припадки падучей, повторяющиеся беспрерыв­
но в течение двух суток, редко встретишь, и это принадлежит
науке» (14, 411).
Известный московский доктор, посетив избу штабс-капитана
Снегирева, выносит решение: направить Илюшу в Сиракузы, а его
мать в Париж. Когда данный персонаж напоминает о своей бедности,
доктор отвечает: «А это уже не мое дело, я лишь сказал то, что могла
сказать на-у-ка на ваш вопрос о последних средствах, а остальное ...
к сожалению моему...» (14, 506). «На-у-ка», которую представляет
170

Глава III. Достоевский и О. Конт
доктор - наука отвлеченная, не способная учесть условия жизни
человека и помочь ему, наука, лишенная гуманной основы.
Касается Достоевский в «Братьях Карамазовых)) и уже знакомой
нам темы расчета и выгоды. «С расчетом хитрым)) (14, 143), по опре­
делению Мити, поцеловала руку Грушеньки Катерина Ивановна.
Свой тонкий «расчет)) (14, 158) на Катерину Ивановну имеет Иван,
он же подсознательно «рассчитывал)) ( 15, 53) на убийство Смер­
дяковым Федора Павловича. «У него всегда свой расчет)) (14, 66),-
говорит в свою очередь о Федоре Павловиче Митя. «Подлостью))
(14, 443) называет «расчет)) Митя, и это определение завершает тему
«расчета)) в романах Достоевского.
Устами близких ему героев писатель критикует позитивистское
понимание науки и ее роли в жизни. Зосиму пугает, что высшие
классы «вослед науке)) «уже провозгласили, что нет преступления,
нет уже греха)) (14, 286). «У них наука, а в науке лишь то, что под­
тверждено чувствам. Мир же духовный, высшая половина суще­
ства человеческого отвергнута вовсе, изгнана с неким торжеством,
даже с ненавистью)) (14, 284), - записывает он в своей «беседе)),
Здесь в форме религиозного «поучению) констатирован реаль­
ный факт: позитивистская наука занята изучением естественно­
научных проблем («лишь то, что подвержено чувствам))), про­
блемы духовные (психологические, нравственные, эстетические)
считаются ею «ненаучнымю). «Таинственный посетителы), гово­
ря о возможности «царства небесногт), «на самом деле)> утверж­
дает: «Дело это душевное, психологическое. Чтобы переделать
мир по-новому, надо, чтобы люди сами психически повернулись
на другую дорогу. Раньше чем не сделаешься в самом деле всяко­
му братом, не наступит братства. Никогда люди никакою наукой
и никакою выгодой не сумеют безобидно разделиться в собствен­
ности своей и в правах своих)) (14, 275). Критика ограниченности
позитивистской науки перерастает здесь у Достоевского в про­
поведь нравственного самоусовершенствования, в мечту о том,
что с помощью церкви возможно построить на земле «Царство
божие)).
Резкой критике подвергается в романе социал-дарвинистская
интерпретация теории Дарвина. «Научному» положению «пусть
один гад съест другую гадину», которую четырежды повторяет
171

Достоевский и другие. Cmarrzьи о русской литературе
Иван, противопоставлена теория гуманизма, основанная на народ­
ном опыте.
Алеша решительно отвергает положение, согласно которому «все
должны быть врагами друг другу на свете». «Но ведь есть же и на
свете братья» (14, 190), - возражает он. Иван Карамазов высказы­
вает близкую самому Достоевскому мысль о том, что «европейская
гипотеза» у русских мальчиков тотчас же превращается в «аксио­
му» (14, 214). Это имеет прямое отношение к Дарвину. В «Дневнике
писателя» за май 1876 года. Достоевский писал: «...у нас ни в чем
нет мерки. На Западе Дарвинава теория - гениальная гипотеза,
а у нас - давно уже аксиома» (23, 8). Причину этого явления он
видитвнеподготовленности русской публики к восприятию науч­
ных теорий: «Идея вдруг падает у нас на человека как камень и при­
давливает его наполовину, - и вот он под ним корчится, а освобо­
диться не умеет» (23, 24).
Положение о том, что среди зверей господствует жестокость
и только жестокость, отвергается в романе. Иван Федорович, рас­
сказывая о зверствах турок в балканской войне (тема, неоднократ­
но привпекавшая Достоевского в «Дневнике писателя»), говорит:
«В самом деле, выражаются иногда про «зверскую» жестокость
человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей:
зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так арти­
стически, так художественно жесток. Тигр просто грызет, рвет
и только это и умеет. Ему и в голову не вошло бы прибивать
людей за уши на ночь гвоздями, если б он даже и мог это сде­
лать» (14, 217). Зло - порождение людей. «Я думаю, - продолжает
свою мысль Иван Карамазов, - что если дьявол не существует и,
стало быть, создал его человек, то создал он его по своему образу
и подобию» (14, 217).
Близкая мысль высказана старцем Зосимой. «Посмотри, - гово­
рит он, - на коня, животное великое, близ человека стоящее, али
на вола, его питающего и работающего ему, понурого и задумчи­
вого, посмотри на лики их: какая кротость, какая привязанность
к человеку, часто бьющему его безжалостно, какая незлобивость,
какая доверчивость и какая красота в его лике. Трогательно даже
это и знать, что на нем нет никакого греха, ибо все совершенно, все,
кроме человека, безгрешно ... » (14, 267-268).
172

Глава lll. Достоевский и О. Конт
Позиция Зосимы отнюдь не тождественна ортодоксальному
христианству. Его восприятие природы пантеистично, в нем дохри­
стианское, языческое обожествление природы, всего окружающего
и, прежде всего, наиболее близких, дорогих и нужных крестьянину
домашних животных. Во взгляде старца сконцентрирован тыся­
челетний опыт крестьянской жизни, когда теленок или жеребе­
нок зимой брались в дом и воспринимались как члены семьи. Это
«братское» отношение к «братьям нашим меньшим» запечатлено
в многовековой русской живописной традиции: животные на ико­
нах, например, корова в сюжете «Рождество Христово» лишена
«зверских», «хищных» черт, черты «домашние», наоборот, подчер­
кнуты. Таким образом, социал-дарвинистская интерпретация Дар­
вина опровергается Достоевским на основе национальной духов­
ной и художественной традиции 5•
В «Братьях Карамазовых» находят завершение некоторые темы
и мотивы, намеченные в предыдущих произведениях. Муки Иппо­
лита Терентьева, осужденного на смерть, и мотив их преодоления
путем отказа от личностио-эгоистической ориентации получа­
ют продолжение в последнем романе писателя. «Милый Петр
Ильич, умеешь ты устраниться?- говорит Митя Перхотину.- Как
это устраниться? - Дорогу дать. Милому существу и ненавист­
ному дать дорогу. И чтоб ненавистное милым стало, - вот как
дать дорогу! И сказать им: бог с вами, идите, проходите мимо,
а я ... » (14, 363). «Пройдите мимо нас и простите нам наше сча­
стье» (8, 433) -в этих словах Мышкина намечалось преодоление
трагедии Ипполита.
В «Братьях Карамазовых» поездка Мити в Мокрое и его отно­
шение к первому соблазнителю Грушеньки пану Муссялови­
чу - развернутая картина такого преодоления. Ипполита мучил
вопрос о всесилии бездушных, равнодушных к человеку законов
природы - этот же мотив звучит и в «Братьях Карамазовых».
«Где же провидение и перст его? К чему сокрыло оно свой перст
в самую нужную минуту (думал Алеша) и как бы само захотело
подчинить себя слепым, немым, безжалостным законам есте­
ственным?» (14, 307). Такие законы не могут поколебать веры
Алеши, жизненная позиция человека определяется не только
ими. А «Легенда о Великом инквизиторе» свидетельствует, что
173

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
стремление к чуду, т.е. преодоление этих всесильных естествен­
ных знаков, - признак человеческой слабости. Человек должен
надеяться на себя, своими руками прокладывать трудный, но воз­
можный путь к счастью.
Ипполит, зная, что жить осталось недолго, начал сомневаться
в необходимости нравственного поведения. Еще сильнее эти сомне­
ния выражены у героя «Сна смешного человека». Зачем оказывать
помощь плачущей девочке, если он через несколько часов застре­
лится, думает герой. В «Братьях Карамазовых» писатель дает раз­
решение этой проблемы. Смертность человека не отменяет нрав­
ственных законов. «Ведь все равно, подумал, умирать подлецом или
благородным! Так вот нет же, не все равно оказалось! ... Узнал я,
что не только жить подлецом невозможно, но и умирать подлецом
невозможно ... Нет, господа, умирать надо честно!» (14, 444-445),-
таков вывод, к которому приходит Митя.
Герой Достоевского преодолевает нравственный релятивизм -
главную опасность, которая, по мнению писателя, предостерега­
ет человека, вступившего на путь позитив'Истской философии
и науки.
Примечании
1. Говоря об «антиконтовском» пласте в «Легенде о Великом инк­
визиторе», мы не хотим отрицать другие источники и трак­
товки. Тем более мы не думаем свести к полемике с позити­
визмом все содержание гениальной поэмы писателя (15, 481-
482, 557,563)
2. В.Е. Ветловекая в реальных комментариях к роману связывает
название поэмы Ивана с книгой Э. Ренана «Жизнь Иисуса», в кото­
рой утверждаются «принципы позитивной науки» (15, 595).
3. Подвигу этого солдата Достоевский посвятил в «Дневнике писа­
теля» (1877) заметку «Фома Данилов, заслуженный русский
герой» (25, 12-17).
4. М.Г. Ярошевский видит в «хвостиках» теорию условных реф­
лексов Сеченова. Критика этой теории Достоевским, считает
исследователь, предварила появление трудов Павлова (Ярошев­
ский М.Г. Достоевский и идейно-философские искания русских
174

Глава III. Достоевский и О. Конт
естествоиспытателей. 11 Вопросы философии. - 1982. - NQ 2. -
С.103-112).
5. Тезис о «звериной жестокости» животных отвергается наукой
ХХ века. Современные естественно-научные представления
о животных не видят в них только «борьбу за существование»
и агрессию. У животных тоже есть «альтруизм», отмечает этолог
Л.В. Крушинекий (Крушинский Л.В. Роль элементарной рассу­
дочной деятельности в эволюции групповых отношений живот­
ных// Вопросы философии.- 1973.- NQ 11.- С. 126-127). Журна­
лист О. Чайковская приводит слова известного биолога профес­
сора В. Александрова, выступившего против утверждения, что
«самое низменное и преступное в человеке идет от животного
начала, от зверя». «Я протестую! - сказал ученый. - Это клеве­
та на животных! Животные, не знают преступлению> (Литера­
турная газета. - 1974. - 23 янв. - С. 12). Современные ученые­
натуралисты отмечают, что шимпанзе, в отличие от человека,
применяют оружие только против представителей иного вида
и никогда - в драке между собой.
-------
175

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
***
Для Достоевского философская система Конта- одно из харак­
тернейших явлений времени. Писатель тонко почувствовал, что
составляющий сердцевину позитивизма сциентизм, абсолютизация
естественно-научных методов может привести к утрате духовных,
гуманистических ценностей.
Герой последнего романа писателя Дмитрий Карамазов вос­
клицает: «Ух Бернары! Много их расплодилось!» «Бернар!», «Бер­
нар презренный» (15, 28, 101). Имя физиолога-позитивиста Кло­
да Бернара выступает в устах героя как имя нарицательное, как
имя-символ, таким же именем-символом было для Достоевского
имя Огюста Конта. Как показывают записи писателя к «Житию
великого грешника», учение основоположника позитивизма рас­
сматривалось Достоевским как основная антитеза христиан­
ства, воплощение враждебных человеку тенденций. Позитивизм
писатель трактовал расширительно, сближая с ним и вульгарных
материалистов, и ряд ученых- Ч. Дарвина, Д Штрауса, Э. Ренана,
Р. Клаузиуса и др.
Еще Н.А. Добролюбав отметил, что Достоевский «любит воз­
вращаться к одним и тем же лицам по нескальку раз и пробовать
с разных сторон те же характеры и положения». 1 Позже Л. Гроссман
писал: «Возвращающиеся образы и повторяющиеся ситуации - вот
основа его повествовательного искусства» 2• «Сложные натуры его
героев даны всегда в движении, драме, борьбе, исканиях, выходя­
щих за пределы одного произведения и продолжающих свой рост
до его последнего романа» 3• В художественной системе Достоевско­
го повторяются не только образы и ситуации, писатель возвращает­
ся к одним и тем же идеям, системам, концепциям, открывая в них
новые грани. Он любит также использовать одни и те же «ключе­
вые» слова, варьируя их смысл.
Указанную выше особенность художественной системы писа­
теля следует учитывать при осмыслении антипозитивистской
темы у Достоевского. Влияние Конта, причем не только прямое,
но и опосредствованное, наиболее ярко выявляется в «Записках
из подполья». Идейный смысл бунта парадоксалиста, так же как
употребление им «ключевых», опорных понятий философии Конта
176 ------

Глава lll. Достоевский и О. Конт
(«математика)), «наука)), «здравый смысл)), упоминание о «Календа­
ре))), убедительно свидетельствует об этом.
В «Преступлении и наказанию> связь становится более опо­
средствованной, речь идет не о самом Конте, а о его последовате­
лях - Милле, Льюисе, Пидерите, Вагнере, Кетле, о Дарвине, интер­
претацию учения которого Достоевский считал наиболее харак­
терным следствием позитивистской науки. В «Идиоте)) «совре­
менные позитивисты)) как объект полемики названы по имени.
Но созданный писателем образ позитивиста Ипполита Терентье­
ва еще в большей степени, чем парадоксалист удален от своего
предполагаемого идеологического прототипа. Писателя интере­
сует позитивизм не сам по себе, а как одно из звеньев в сложной
идеологической системе. Иными словами, автору «Идиота)) важно
не точное воспроизведение той или иной философской системы,
а решение собственных идеологических проблем, главнейшая
из которых - объективные основы нравственности. Это же мож­
но сказать и о характере полемики Достоевского с позитивизмом
и характерным для последнего сциентизмом в «Бесах)), «Подрост­
ке)), «Братьях Карамазовых)). Писатель поднимает идеи Конта
до мировоззренческого уровня, в «Приговоре)) он доводит идею
сциентизма до логического конца, выявляя тем самым ее абсурд­
ность и антигуманизм.
Полемика Достоевского с позитивизмом носит во многом опо­
средствованный характер: он дискутирует не только с прямыми
последователями Конта, но и с близкими ему учеными. Опосред­
ствование происходит и в самом творчестве писателя: обратившись
однажды к той или иной позитивистской идее, тому или иному
«ключевому)) понятию, он в дальнейшем своем творчестве варьиру­
ет и усложняет ее не просто повторяя, а возводя на новый уровень.
Если в бунте парадоксалиста против «стены)) полемика с позитивиз­
мом прослеживается явно, то в «Приговоре)) и «Легенде о Великом
инквизиторе)) позитивистские идеи осложнены постановкой про­
блем всемирно-исторического значения. С другой стороны, нельзя
отрицать определенной идеологической (в том числе и по линии
позитивизма) связи между подпольным человеком и Раскольни­
ковым, Ипполитом Терентьевым, Аркадием Долгоруким, героем
«Приговора)), Иваном Карамазовым.
177

Достоевский и другце. Статьи о русской литературе
Созданные писателем образы, как и их философия, многосостав­
ны, многоаспектны. Поэтому выделение антипозитивистского пла­
ста в них невсегда безусловно, наши наблюдения, возможно, носят
в ряде случаев вероятностный характер. Связи между Достоевским
и позитивизмом не только генетические, но и типологические. Кон­
цепция человека у Достоевского складывалась при активном оттал­
кивании от позитивистской концепции, она по отношению к ней
контрастна.
Изменялось ли отношение Достоевского к позитивизму, с кото­
рым он познакомился еще в молодости по трудам О. Конта? Этот
вопрос прямо зависит от того, как понимать эволюцию творческого
пути писателя. Д.Е. Максимов высказал глубокую мысль о том, что
понятие пути писателя возможно истолковать двумя способами.
«В одном случае можно говорить о пути писателя прежде всего
как о его позиции, в другом, включающем и первый случай, - как
о его развитии» 4• Это не значит, что писатель первого типа не эво­
люционирует, его развитие идет как бы по спирали. «Главное
здесь, - не столько развитие, изменение, а лицо, угол преломления
действительности, поэтический мир, система ценностей» 5• Достоев­
ский относится к писателям первого типа. Поэтому его восприятие
определенных идей (в том числе и позитивизма) не столько меня­
лось, сколько углублялось. Не оставляя своего в общем негативно­
го отношения к идеям Конта, писатель все время словно укрупнял
свою позицию, ставя в своих произведениях все более сложные
мировоззренческие проблемы. Удаление от объекта полемики ока­
зывалось приближением к его подлинной идейной сущности.
Полемика Достоевского с позитивизмом вызвана не только
широким распространением идей данного учения, но порождена
более общим явлением: разрывом между научной и художествен­
ной формами познания мира, претензией науки (особенно есте­
ственных наук) на доминирующее положение. Эта ситуация пораж­
дала недооценку знаний и ценностей, добытых «ненаучным» путем,
крайним случаем которого были попытки «научного» отрицания
нравственных норм. Достоевский остро почувствовал эту опас­
ность. И опираясь на выдающиеся достижения русской и мировой
художественной мысли, он выступил в защиту христианских цен­
ностей.
178

Глава Ill. Достоевский и О. Конт
Резкие отзывы писателя в адрес современной ему науки, высту­
пления против сциентизма отнюдь не свидетельство его обскуран­
тизма. Исследуя отношение Достоевского и Менделеева к спири­
тизму, И.Л. Волгин и В.Л. Рабинович приходят к знаменательно­
му выводу: «Достоевский предстает - во всяком случае по своим
исходным посылкам, ни больше, ни меньше - настоящим ученым­
теоретиком»6. Писатель критиковал современную ему науку, кото­
рая грешила и механицизмом, и отсутствием ценностного подхода.
Относительно ее Достоевский не заблуждался: «... Наука человече­
ская еще в младенчестве, почти только начинает дело ... » (22, 33).
Критикуя науку XIX в., он оказал влияние на науку будущего,
на таких ее представителей, как И.П. Павлов?, А.А. Ухтомский 8,
А. Эйнштейн 9•
Для науки ХХ в. характерно стремление к единству гносеоло­
гического и аксиологического подходов, в истинной науке правда
должно быть неотделима от добра и красоты 10 . «Известное заклю­
чение Эйнштейна: «Достоевский дал мне больше, чем любой науч­
ный мыслитель, больше, чем Гаус», выражает, вероятно, важность
для современной науки эстетических критериеВ», - пишет Б.Г. Куз­
нецов11. Ю. Шрейдер указал на необходимость «всерьез размышлять
о месте науки в системе знаний, о ее взаимодействии с философией,
с искусством» 12 .
Гениальность Достоевского проявилась и в том, что он остро
ощутил: наука, философия, искусство - ветви одного явления -
культуры.
Полемику с позитивизмом писатель вел с религиозных христи­
анских позиций. Но, когда дело касалось конкретных вопросов, он
часто становился на философскую точку зрения, опирался на фило­
софию «Живой жизни». Достоевский чутко ощущал потребность
в целостном познании мира, в котором участвовала бы не только
наука, но и литература, и искусство, и философия. Он понимал
необходимость для человечества такой картины мира, в центре
которой стоял бы человек. Осмыслению места человека в мире
было посвящено творчество самого Достоевского.
У писателя был свой критерий истины: он судил о том или ином
явлении с позиции «девяти десятых человечества». С этой точки
зрения он оценивал современные ему идеи, с этой точки зрения он
179

Достоевский и другце. Статьи о русской литературе
называл их «недоконченными», среди которых и оказалась система
Конта. «Теории большинства известных ему мыслителей той эпохи
Достоевский считал политической и социальной «арифметикой»,
низшим, элементарным разделом науки, на основе которой, по его
убеждению, еще предстояло создать ее «Высшую математику», под­
линную философию человека и человеческой историю> 13 • Фило­
софия человека Достоевского строилась и развивалась на основе
осмысления и преодоления многих современных ему теорий, в том
числе и идей позитивизма.
Примечания
1. Добролюбов Н.А. Собр. соч.: В 9 тт. - М. - Л., 1963. - Т. 7. -
с. 238.
2. Гроссман Л.П. Достоевский-художник. 11 Творчество
Ф. М. Достоевского.- М., 1959.- С. 39.
3. Тамже.- С.409.
4. Максимов Д. Поэзия и проза Ал. Блока. - Л., 1975. - С. 1О.
5. Там же.
6. Волгин И. Л., Рабинович В. Л. Достоевский и Менделеев: Лити­
спиритический диалог. 11 Вопросы философии. - 1971. - N2 11. -
с. 110.
7. Ярошевский М. Г. Указ. соч.- С. 103-112.
8. Меркулов В. Л. О влиянии Ф. М. Достоевского на творческие
искания А. А. Ухтомского. 11 Художественное и научное творче­
ство. - Л., 1972. - С. 170-177.
9. Кузнецов Б. Г. Образы Достоевского и идеи Эйнштейна. 11 Вопро­
сы литературы.- 1968.- N2 3.- С. 138-165.
10. Кузнецов Б. Г. Ценность познания. Очерки современной теории
науки. - М., 1975. - С. 4.
11. Кузнецов Б. Г. Об эстетических критериях в современном физи­
ческом мышлении. 11 Художественное и научное творчество. -
Л., 1972. - С. 86.
12. Шрейдер Ю. Наука - источник знаний и суеверий. // Новый
мир.- 1969.- N2 10.- С. 224.
13. Фридлендер Г. М. Достоевский и мировая литература. -
с. 60-61.
180

ГЛАВАIV.
Достоевский и русская культура
ДОСТОЕВСКИЙ И ПРАВОСЛАВИВ
Ни один русский писатель не пользуется такой популярностью
и авторитетом в нашей стране и мире, как Ф.М. Достоевский. Твор­
чество писателя не только не утрачивает, но, наоборот, увеличивает
свою актуальность. «Достоевский как писатель ХХ века», «Досто­
евский и канун XXI века» - темы научных исследований говорят
сами за себя 1 • Вряд ли о ком-нибудь другом возможны газетные
заголовки типа: «Кто боится Достоевского?» или «Достоевский -
«Чей)) он?)) 2• Писатель нужен всем, каждый старается его упомянуть,
на него сослаться. Даже последний генсек КПСС счел необходи­
мым процитировать на Верховном совете слова ... черта из «Братьев
Карамазовыю), простодушно предположив, что черт и автор дума­
ют одинаково. В чем же причина такой злободневности писателя,
что делает его творчество таким современным?
Вступая в литературу, Достоевский сделал очень важное заявле­
ние: «Я завел процесс со всею нашею литературою)) (28 1, 135). Это
связано прежде всего с теми исходными принципами, которые он
использует при изображении человека. В русской литературе 1840-
х годов господствовала «натуральная школа)). Знамением ее был
Гоголь, горячим проповедником - Белинский. К человеку писатели
этого направления подходили с естественно-научной точки зре­
ния, считая, что внутренний мир человека обусловлен «средой)),
181

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
что человек исчерпывается своей социальной ролью, является
существом «конечным». По этому принципу описывается дворник
(«Петербургский дворник» В. Даля) или шарманщик («Петербург­
ский шарманщик» Д. Григоровича). Такие представления базирава­
лись на идеях Просвещения, были близки позитивизму.
У Достоевского принципиально иной, христианский подход
к человеку. Его герой свободен, внутренне автономен, способен
преодолеть внешние обстоятельства. Он, мелкий чиновник, зада­
ется вопросом, который невозможен для гоголевекого Башмачкина:
почему бы не выйти книжке, на титульном листе которой написано
«Стихотворения Макара Девушкина». Писатель в данном случае
следовал логике реальной жизни: если печатаются стихотворения
чиновника Бенедиктова, то почему бы не появиться стихам Девуш­
кина? Второе отличие героя Достоевского состоит в том, что он
неоднозначен. В отличие от большинства писателей, увлекшихся
формулой Ж.- Ж. Руссо «Человек от природы добр», автор «Бедных
людей» и по этому вопросу придерживался христианской точки
зрения: природа человека двойственна, в его- душе борются добро
и зло. Макар Девушкин понимает, как важна для человека амби­
ция, а она может далеко завести! В «Двойнике» Голядкин, стра­
дая от ущемленной амбиции, задается вопросом, почему бы ему
не ездить в голубой карете с гербами, с лакеем на запятках, почему
бы не стать членом избранного общества, которое будет на име­
нинах Клары Олсуфьевны? И вот уже вырисовывается, а затем
и реализуется совсем иная манера поведения, что требует нового
героя - Голядкина второго. Голядкин второй - индивидуалист, его
появление связано с ложью, он именуется «самозванцем». Досто­
евский гениально предвидел, что самыми страшными деспотами,
палачами становятся выходцы из «бедняков». Таков майор Кривцов
из «Записок из Мертвого дома», таковы уже в жизни «самозванцы»
ХХ века, имена которых может назвать каждый.
Достоевский в своих романах как бы заново, на современном
материале доказывает вечные библейские истины. Недаром послед­
ние пять романов («Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы»,
«Подросток», «Братья Карамазовы») принято называть «Пятикни­
жием» (по аналогии с Пятикнижием Моисея в Библии). Что такое
«Преступление и наказание»? Доказательство на новом материале
182 ~- ---
---~-
----

Глава /V. Достоевский и русская культура
заповеди Моисея «Не убий!». Первого марта 1860 года в знаменитом
«Колоколе» Герцена была помещена статья «Письмо из провинции»,
автор которой (им был, по-видимому, Чернышевский, некоторые
исследователи называют имя Добролюбова) бросил звонкий рево­
люционный клич: «К топору зовите Русь!». Герцен поправил автора
безумного, безответственного призыва: «К метлам надобно кричать,
а не к топорам!». Достоевский вмешивается в полемику, он в своем
романе показывает, что на деле получается, когда средством разре­
шения жизненных проблем становится топор. Во сне Раскольников
видит, что старуха смеется над ним: своим преступлением герой
убил себя, погубил свою душу. Недаром Соня говорит ему: «Поце­
луй землю, которую ты осквернил». Преступление Раскольникова­
не просто нарушение юридического закона, это преступление перед
землей, перед мирозданием, нарушение заповеди Бога.
Вся структура романа «Преступление и наказание» проникну­
та библейской и евангельской символикой. Упоминание Голгофы,
Содома, притча о Лазаре, картина Апокалипсиса в конце романа -
все это создает особое смысловое поле, в котором отражаются
поступки персонажей. К этому следует прибавить имена - Капер­
наумовы (Капернаум), Софья Мармеладова (София). Интересны
в этом отношении генезис и символика фамилии главного героя -
Родиона Раскольникова. Обычно исследователи связывают про­
исхождении фамилии с расколом в русской православной церкви
в XVII веке. «Раскольников, видимо, и впрямь из раскольников», -
утверждает М.С. Альтман. В доказательство он приводит слова
матери героя из черновиков романа о том, что «Раскольниковы
хорошей фамилии. Раскольниковы двести лет известны» и что
происходит герой из Рязанской губернии, где была секта бегунов.
Общая черта, которая связывает Родиона с раскольниками,- фана­
тизм3. Думается, что подобное сближение, если иметь в виду сим­
волику фамилии, является натяжкой: настоящий представитель
раскола в романе - Николай Дементьев, Раскольникова же свя­
зать с расколом трудно. Даже если взять такой отвлеченный при­
знак как фанатизм, то Родион, если и является фанатиком идеи,
то фанатиком нестойким и временным, пришедшим к духовному
воскресению. Он - герой рефлектирующий, а не цельный. Следует
учесть и отношение Достоевского к русскому расколу. Полемизируя
183

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
с Авсеенко, Достоевский говорит о вере народа в Христа: «Народ
развратен, но у него религия ... Не зная догматов, он знает (в боль­
шинстве) святых своих жития (я не розню от народа 12 миллио­
нов раскольников)» (24, 21). Писатель не отделяет раскольников
от народа, не отделяет их от православия, «ИЗ которого выйдут все
разрешению> (24, 194). Для автора «Преступления и наказания» рас­
кольники (точнее их назвать «староверами» 4 ) - носители древней
веры, блюстители высоких нравственных принципов. В черновиках
к «Подростку» он делает заметки: «Древняя святая Русь - Мака­
ровы» (16, 128), «Макар Иванов. (Русский тип)» (16, 121). Кстати,
Макар Долгорукий - «странниК>>, близок к «бегунам».
Так имеет ли отношение фамилия главного героя «Преступле­
ния и наказания» к расколу? Если говорить о генезисе, то, вполне
вероятно, имеет. Если же иметь в виду семантическое поле, которое
она излучает, то тут надо признать, что автор подразумевал совсем
другой раскол. По нашему мнению, Достоевский употребляет сло­
во «раскол» в том смысле, в каком его использовал в своем уче­
нии о Церкви А.С. Хомяков. Автор «Прес'I'упления и наказания»
безусловно был знаком с его сочинениями, они находились в его
библиотеке5 •
А.С. Хомяков применял слово «раскол» к схизме, т.е. разделению
церкви на православную и католическую: «Западный раскол (чита­
тель позволит употреблять мне это выражение, ибо иного совесть
моя не допускает) насчитывает уже более тысячи лет существова­
ния, принимая за начало его действительное, хотя еще окончатель­
но не заявленное отпадение Запада»6• «Западный раскол», по убеж­
дению основоположника славянофильства, имел катастрофические
последствия - он породил индивидуализм: «Западный раскол, раз­
рушив органическое единство земной Церкви и единственное его
основание (нравственный закон взаимной любви), разрушил тем
самым органическое единство и Церкви невидимой, разъединив
человека с его братьями». «Почти безграничное развитие индиви­
дуализма - вот отличительный признак Германии», - утверждает
Хомяков. Второе порождение «западного раскола» - рационализм.
«Я показал, - пишет Хомяков, - что две части западного раскола
суть только две формы Протестанства, что обе ничто иное, как
несомненный рационализм, так как обе отрицают нравственное
184

Глава IV Достоевский и русская культура
основание религиозного познанию/. Раскольников - индивидуа­
лист и рационалист, его чуждость русской почве ощущается даже
на бытовом уровне. «Эй ты, немецкий шляпник» (б, 7),- кричат ему
на улице, и эта оценка указывает не только на его «циммерманов­
скую» шляпу, но и определяет его идейную позицию. Теория героя
вызрела и сформировалась под «немецкой шляпой», она порожде­
ние Запада.
Работая над «Преступлением и наказанием», Достоевский
прямо указывал на православный характер этого произведения.
В черновиках читаем: «Идея романа. Православное воззрение,
в чем есть православие ... Нет счастья в комфорте, покупается
счастье страданием. Таков закон нашей планеты, но это непо­
средственное сознание, чувствуемое житейским процессом, -
есть такая великая радость, за которую можно заплатить годами
страдания» (7, 154-155). «Страдание принять и искупить себя им,
вот что надо» (б, 323), - советует Соня Раскольникову. Свидри­
гайлов, напротив, даже подслушивать чужой разговор стремится
с комфортом. Писатель действительно опирается здесь на одну
из главнейших черт православной доктрины - «царство Божие»
надо строить не на земле, а на небе, главное- душевное совершен­
ство, а не земные сокровища. Он верен православию и в понима­
нии роли страдания: избегая его, стремясь полностью исключить
из жизни («Человек создан для счастья, как птица для полета»), мы
погружаемся в душевный сон. Страдая человек, становится способ­
ным чувствовать чужое страдание - сострадать. В «Преступлении
и наказанию> писатель показывает значение страдания, в «Идио­
те» - сострадания. «Сострадание есть главнейший и, может быть,
единственный закон бытия всего человечества» (8, 192),- говорит
главный герой этого романа.
Достоевский проницательно понял опасность замены еван­
гельской «любви к ближнему» «любовью к дальнему». В письме
Настасьи Филипповны к Аглае высказывается мысль, выражаю­
щая раздумья самого писателя: «Можно ли любить всех, всех людей,
всех своих ближних, - я задавала часто себе этот вопрос. Конечно,
нет и даже неестественно. В отвлеченной любви к человечеству
любишь почти всегда одного себя» (8, 379). «Любовь к ближне­
му» - это любовь к конкретным людям, к тем, кто окружает нас,
185

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
с кем мы общаемся. Об этом хорошо сказал философ С.Л. Франк:
«Под «любовью к ближнему» ... понимается совокупность симпа­
тичных чувств, переживаемых по отношению к непосредственно
окружающим нас, ближайших к нам людям («ближним») и осно­
ванных на элементарном инстинкте сострадания, на чутком вос­
произведении в своей душе психической жизни этих «ближних» ...
Этика «любви к ближнему» есть, таким образом, моральная
система, основанная на инстинкте состраданию> 8• Иной характер
носит «любовь к дальнему»: это любовь головная, «отвлеченная»,
если использовать определение Достоевского. «Любовь к даль­
нему» включает в себя «как любовь к более отдаленным благам
и интересам тех же «ближних», так и любовь к «дальним» для нас
людям - нашим согражданам, нашим потомкам, человечеству;
наконец, сюда подойдет и любовь ко всему отвлеченному - любовь
к истине, к добру, к справедливости, - словом ко всему, что зовется
«идеалом». «Деятельность любви к ближнему выражается прежде
всего в миролюбивом, дружественном, благожелательном отноше­
нии ко всем людям; творческая деятельно'сть любви к дальнему
необходимо принимает форму борьбы с людьми» 9, - констатирует
философ. Достоевский был решительным противником подмены
завета Христа формулой «любви к дальнему». Абстрактная любовь
к человечеству («борьба за светлое будущее», «служение прогрессу»,
«вера в историческую миссию пролетариата» и т.п.) сопровожда­
ется, как правило, ненавистью к ближнему, пренебрежением к его
интересам. И благодетель человечества, по выражению писателя,
превращается в «Людоеда».
Мы уже говорили о том, что Раскольников - рационалист. Раци­
онализм же есть порождение Запада. Православию свойственно
стремление не противопоставлять ум и сердце. Идея познания
«умным сердцем» (а не одним умом) развивалась восточной патри­
стикой (Гр. Палама, И. Сирианин, Гр. Нисский, Н. Сорекий и др.) 10,
а затем такими мыслителями, как А.С. Хомяков и В.С. Соловьев.
«Умным сердцем» познает жизнь Соня Мармеладова - в этом ее
отличие от холодного, отвлеченного умствования главного героя
романа.
В художественном произведении важно все. Каждая деталь
несет эстетическую и познавательную функции. В этом отношении
186

Глава IV. Достоевский и русская культура
важно, каким алфавитом напечатано произведение. В 1928 году
Д.С. Лихачев сделал доклад «0 старой орфографии», в котором
доказал, что орфографическая реформа 1918 года носила антипра­
вославный характер. За этот доклад будущий академик был сослан
на Соловки. Прислушаемся к тому, что писал Д.С. Лихачев: «Новая
орфография посягнула на самое православное в алфавите ... «Ять»
в ее древнейшем начертании символизирует церковь. Об этом
красноречиво говорит крест наверху... Через «Ять» пишутся
исконно-русские слова и по большей части православно-русские:
вера, вечность, венец ... Уничтожив «фиту», они (имя которым
легион) хотят предать забвению ту ненавистную связь, которая
существовала когда-то между Византией и Русью, Россией. Уни­
чтожив «ижицу», они пытались достигнуть еще более ужасных
целей: отторгнуть Россию от небесной благодати (вспомним те
слова, которые пишутся через <<ижицу»)». <<Введение новой орфо­
графии равносильно изъятию церковных ценностей» 11 ,- делает
он вывод.
Сейчас мы можем читать Достоевского без искажений: Петро­
заводский университет осуществляет выпуск Полного собрания
сочинении писателя в 15-ти томах (редактор- профессор В.Н. Заха­
ров) с восстановленной авторской орфографией. «Кто не понимает
православия, тот никогда не поймет и народа нашего» {27, 64), -
эти слова классика можно отнести к нему самому. Достоевский -
истинно русский, т.е. православный писатель. И тяга к нему - это
тяга к Слову, тяга к Истине, к православному преданию.
Примечапия
1. Днепров В. Идеи, страсти, поступки. Из художественного опы­
та Достоевского. -Л., 1978. - С. 360; Карякин Ю.Ф. Достоевский
и канун XXI века. - М., 1989; Достоевский в конце ХХ века. Сб.
статей. - М., 1996.
2. Степанян К. Так кто же боится Достоевского? 11 Литературная
газета. - 1981. - 28 октября; Сараскина Л. Достоевский - «чей»
он?// Литературная газета.- 1980.- 7 февраля.
3. Альтман М.С. Достоевский по вехам имен. - Саратов, 1975. -
с. 40-46.
187

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
4. На Поместном Соборе Русской Православной церкви (1971)
была признана законность «старых обрядов».
5. Гроссман Л.П. Семинарий по Достоевскому. - М. - П., 1922. -
с. 194-207.
б. Хомяков А.С. Полн. собр. соч. Изд. 4. -М., 1900. - Т.2. - С. 39.
7. Там же.- С. 126, 158.
8. Франк С.Л. Сочинения.- М., 1990.- С. 13.
9. Там же.- С. 13-14,20.
1О. Буланов А.М. Святоотеческая традиция понимания «сердца»
в творчестве Ф.М. Достоевского// Христианство и русская лите­
ратура: Сб. статей. - СПб, 1994.
11. Лихачев Д.С. Статьи разных лет.- М., 1990.- С. 13-14.
188

Глава 1\1. Достоевский и русская культура
О ГЕНЕЗИСЕ И ЗНАЧЕНИИ ТЕРМИНА «ХИЩНЫЙ ТИП»
В РАССКАЗЕ ДОСТОЕВСКОГО «ВЕЧНЫЙ МУЖ»
В своей предсмертной статье «Забитые люди» (1861} Н. Добро­
любав проницательно отметил стремление Достоевского «воз­
вращаться к одним и тем же лицам по нескальку раз и пробовать
с разных сторон те же характеры и положению>. По сути, здесь обо­
значен подход к творчеству писателя как единой художественной
системе. Исходя из вышесказанного положения, критик отметил,
что всех героев Достоевского можно разделить на два типа - «крот­
КИХ>> и «ожесточенных» 1
Типология героев Достоевского, предложенная Добролюбовым,
восходит к Ап. Григорьеву. В статье «Взгляд на русскую литературу
со смерти Пушкина» {1853) критик противопоставил героев типа
Алеко, Сильвио, Печорина Ивану Петровичу Белкину и Максиму
Максимычу. В статьях «И.С. Тургенев и его деятельность. По пово­
ду романа «Дворянское гнездо» {1859) Григорьев видит в первых
«ложное и хищное», во вторых - «простое и доброе». В статье
«Граф Л.Толстой и его сочинения» {1862) критик дает историче­
ское обоснование противопоставления типу «простому» и «смир­
ному» типа «хищного» или «страстного» и «блестящего»: первый
рассматривался им как порождение русского народного патриар­
хального быта, второй связывался с влиянием Запада, идущими
из Европы идеями индивидуализма. Первый, то есть «смирный
тип», Григорьев относил к «веками сложенному типу» и видел у его
основания «Домострой» Сильвестра. Если первый, допетровский
тип отличался цельностью, то второй, «хищный» тип - рефлексией
и был явлением сравнительно новым.
Григорьев находил «смирный» и «хищный» типы в творчестве
Лермонтова, Тургенева, Островского, Писемского, Л.Толстого,
Достоевского. «Вопрос об отношении наших писателей к двум
типам, - подчеркивал критик, - вопрос очень важный». Толстой,
по его мнению, представлял «крайнюю грань одностороннего отно­
шения», для него характерна «любовь к «смирному» типу». Иное
дело Пушкин: «Личность пушкинская не Алеко и, вместе с тем,
не Иван Петрович Белкин, от лица которого он любил рассказывать
свои повести: личность пушкинская - сам Пушкин, заклинатель
189

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
и властелин многообразных стихий». Островский, Кольцов, Некра­
сов, Достоевский узаконили «равно два типа - тип страстный и тип
смирный» 2 •
Термин «хищный тип» употреблен Достоевским в рассказе
«Вечный муж» (1869). Хотя заголовок рассказа дан в честь Тру­
соцкого, в центре повествования находится другой герой, «веч­
ный любовнию> Вельчанинов. Он, индивидуалист и эгоист, пока­
зан в сложный период своего нравственного развития. Свет­
ский самоуверенный человек, победитель женских сердец попал
в затруднительное материальное положение. Прожив два состоя­
ния, герой ведет судебный спор о третьем, причем сознает, что
шансы выиграть дело у него невелики. Он удаляется от прежних
знакомых, опускается. И вот в таком состоянии в его душе начи­
нается неведомая герою до сих пор работа, которая проявляется
в раздвоении. Героя вдруг начинают беспокоить «Высшие причи­
ны»: он вспоминает давно забытые эпизоды жизни (обольщен­
ная девушка с прижитым от него, а затем брошенным ребенком,
оскорбленный ради шутки старик). Эти восnоминания будоражат
его совесть. Таким образом, Вельчанинову присущи типичные чер­
ты «хищного типа» - индивидуализм и рефлексия. Его противопо­
ложностью является Трусоцкий. Оба героя показаны в кризисный,
«Подпольный» период их жизни («оба мы порочные, подпольные,
гадкие люди», - говорит Бельчанинов Трусоцкому). Если Вель­
чанинова, попавшего в трудное положение, мучают угрызения
совести, то Трусацкий выбит из колеи внезапной смертью жены
и ошеломляющей вестью о ее постоянных изменах. Это как бы
меняет героев местами, и Бельчанинов даже называет Трусацкого
«хищным типом». Трусацкий заинтригован этим определением
и просит Вельчанинова объяснить его смысл: «Я ведь об «ХИЩ­
ном» этом типе и об «смирном-с» сам в журнале читал, в отде­
лении критики-с, - припомнил сегодня поутру... только забыл-с,
а по правде тогда и не понял-с. Я вот именно желал разъяснить:
Степан Михайлович Богаутов, покойник-с, - что он «хищный»
был или «смирный»? Как причислить-с?» Бельчанинов отвеча­
ет Трусоцкому: «Хищный тип это тот, - остановился он вдруг
в ярости, - это тот человек, который скорей бы отравил в стака­
не Богаутова, когда стал бы с ним «шампанское пить» во время
190

Глава IV. Достоевский и русская культура
приятной с ним встречи, как вы со мной вчера пили, - а не поехал
бы его гроб на кладбище провожать, как вы давеча поехали, чорт
знает из каких ваших скрытых, подпольных, гадких стремлений
и марающих вас самих кривляний». Бельчанинов не случайно
говорит «В ярости»: поведение Трусацкого неожиданно и пара­
доксально: оно не укладывается в рамки понятия «вечный муж».
Парадоксален и «анекдот», который он поведал после этого Вель­
чанинову. Герой этого рассказа - некий Ливцов. «Поспорил он
раз с Голубенко, полковником, в собрании, в присутствии дам
и дамы его сердца, и счел себя оскорбленным, но обиду скушал
и затаил; а Голубенка тем временем даму сердца его отбил и.руку
ей предложил. Что ж вы думаете? Этот Ливцов - даже искрен­
не ведь в дружбу с Голубенко вошел, совсем помирился, да мало
того-с - в шафера к нему сам напросился, венец держал, а как
приехали из-под венца, он пошел поздравлять и целовать Голу­
бенку да при всем-то благородном обществе и при губернаторе,
сам во фраке и завитой-с,- как пырнет его в живот ножом -так
Голубенко и покатился» (9, 87, 55, 56). «Анекдот» служит свое­
го рода намеком на дальнейшие отношения героев. «Смирный»
Трусоцкий, явившийся к Вельчанинову, чтобы «обняться и запла­
катЬ», вдруг, неожиданно для себя, пытается зарезать последнего
бритвой. Но «Типовое» оказалось сильнее неожиданного. А затем
все становится на свои места. Выигравший процесс Бельчанинов
возвращается в общество, продолжает сибаритствовать в роли
«вечного любовника», Трусацкий же снова превращается в нахо­
дящегося под башмаком жены «вечного мужа».
Упоминание Достоевским в рассказе термина «хищный тип»
весьма примечательно. «Вечный муж» печатался в журнале «Заря»
(январь и февраль 1870), редактором которого был Н.Н. Страхов.
Годом раньше в февральском номере «Зари» была помещена его
статья «Война и мир». Сочинения графа Л.Н. Толстого. Тома 1, 11,
111, IV. Статья вторая и последняя». В этой статье Страхов, считав­
ший себя наследником «почвеннической» критики Ап. Григорьева,
подробно изложил его учение о хищном и смирном типах. «Ап.
Григорьев, рассматривая новую русскую литературу с точки зре­
ния народности, видел в ней постоянную борьбу европейских иде­
алов, чуждой русскому духу поэзии, с стремлением к самобытному
191

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
творчеству, к созданию чисто русских идеалов и типов». Страхов
указывал и источник этой концепции критика, славянофильские
воззрения И. Киреевского и Хомякова. «Григорьев показал, что
к чужим типам, господствовавшим в нашей литературе, принад­
лежит почти все то, что носит на себе печать героического, - типы
блестящие или мрачные, но во всяком случае сильные, страстные,
или, как выражался наш критик, хищные. Русская же натура, наш
душевный тип явился в искусстве, прежде всего в типах простых
и смирных, по-видимому, чуждых всего героического, как Иван
Петрович Белкин, Максим Максимыч у Лермонтова и пр. Наша
художественная литература представляет непрерывную борьбу
между этими типами, стремление найти между ними правильные
отношения - то развенчивание то превознесение одного из двух
типов, хищного или смирного». Сам Страхов увидел в «Войне
и мире» «апофеозу смирного русского типа». В толстовской эпопее
изображена «Не личная эгоистическая жизнь, не история индиви­
дуальных стремлений и страданий; изображена жизнь общинная,
связанная во всех направлениях живыми уjами. В этой черте ...
обнаруживается истинно русский, истинно самобытный характер
произведения гр. Л.Н. Толстого» 3 Взгляды Страхова на русскую
литературу и русскую историю, безусловно, близки «почвенни­
ческию> убеждениям самого Достоевского. Да и его собствен­
ное художественное творчество, как показал Добролюбов, если
не укладывалось, то было чрезвычайно близко теории о «хищном»
и «Смирном» типах. Поэтому представляютел совершенно необо­
снованными попытки истолковать рассказ писателя как полеми­
ку сАп. Григорьевым 1 или со Страховым 5 • Несколько ироничное
упоминание в повести «хищного» типа характерно для отношения
Достоевского к любой традиции: он не только ссылается на нее,
но и уточняет суть вопроса, внося собственные дополнения.
«Анекдот» о Ливцове не опровергает теорию типов, он показыва­
ет, что иногда и «смирный» способен на решительные действия -
наблюдение, сделанное писателем еще в «Записках из Мертвого
дома». Именно «иногда»: ведь Трусацкий оказался неспособ­
ным на убийство Вельчанинова. А в черновиках к «Подростку»
Достоевский уже прямо от своего имени обозначит Вереилова
термином «хищный тип»: «думать о «хищном типе». «Настоящий
192

Глава IV. Достоевский и русская культура
хищный тип ... Сам называет себя хищным типом (чтоб было все
объяснено читателю)»(16, 8, 38). Вслед же за романом «Подросток»
в 1876 г. последовал рассказ, в заглавии которого был использован
добролюбовский вариант «смирного типа» - «Кроткая».
Примечанин
1. Добролюбов Н.А. Собр.соч.: В 3 тт. - М., 1952. - Т. 3 -
с. 468,476.
2. Григорьев Ап. Литературная критика - М., 1967. - С. 271-
533,537,535,540.
3. Страхов Н.Н. Литературная критика. - М., 1984. - С. 303, 309,
306,318.
4. Сермаи И.З. Достоевский и Ап. Григорьев 11 Достоевский и его
время.- Л., 1971.- С. 140-142.
5. Кирпотин В.Я. Мир Достоевского.- М., 1980.- С. 212-217.
193

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
ДОСТОЕВСКИЙ И ПУШКИН: РЕЛИГИОЗНЫЙ АСПЕКТ
В последнее время все большее внимание уделяется связям рус­
ской литературы с христианством 1 • Именно религия определяет
своеобразие каждой национальной культуры. «Культура родилась
из культа. Истоки ее - сакральны)), - констатирует Н.А. Бердяев2 •
Чтобы определить место литературы в национальной культуре,
выявить значение каждого ее представителя, необходимо устано­
вить их отношение к религии.
Пушкин и Достоевский - фигуры культовые. Им поклоняются.
Оба носят имя пророка. Произведения обоих - своего рода «свя­
щенный текст)), на который принято ссылаться, цитатами из него
подтверждать свои мысли.
Закономерно поэтому поставить вопрос о религиозном зна­
чении того и другого, их месте в менталитете русского народа,
в сохранении православной основы русской нации.
Понять глубинную, внутреннюю связь двух гениев мы сможем толь­
ко тогда, когда разберемся в простом, на первьtй взгляд, а на самом
деле сложном вопросе: в чем заключается феномен русской литера­
туры, какую роль она играет в самосознании русского народа?
Возникновение нашей литературы и шире- книжности - свя­
зано с самым важным фактом в истории народа - крещением Руси.
Кирилл и Мефодий, давшие славянам письменность, предназна­
чали ее для выражения Слова Христова: они перевели Евангелие,
Апостол, Псалтирь. И в последующее тысячелетие «евангельский
текст)) составлял основу русской литературы. Нельзя понять про­
изведения Ломоносова, Державина, Жуковского, Тютчева и многих
других, если не учитывать этот слой их творчества. Это касается
также писателей и поэтов ХХ в. - Блока, Волошина, Пастернака,
Ахматовой, Солженицына ...
Следует учитывать, что отношение литературы и православил
было непростым. Оно менялось и усложнялось на протяжении исто­
рии. Россия пережила две религиозные революции. Первая связана
с реформами Петра I, которые носили протестантский характер.
Петр устранил патриаршество, объявил себя главой церкви (с тех
пор в России вплоть до августа 1991 года глава государства опреде­
лял идеологическую жизнь страны). Место православных святых
194

Глава IV. Достоевский и русская культура
стремились занять императоры: Петр Великий, Екатерина Великая,
Александр I Благословенный, Александр II Освободитель, Александр
III Миротворец. У последних появились соперники: на роль святых
и подвижников претендовали писатели. Вспомним заученные наи­
зусть в школе строки поэта: «Вознесся выше он главою непокорной 1
Александрийского столпа». Пушкин ставит свои заслуги в поэзии
выше военных заслуг России в победе над Наполеоном. Марина Цве­
таева обращалась к Анне Ахматовой как к императрице: «Анна всея
Руси». В свою очередь цари были неравнодушны к славе писателей
и поэтов: Екатерина 11, Константин Романов (дядя царя).
Положение писателя в русском национальном самосознании
кратко и точно определил Евтушенко: «Поэт в России больше, чем
поэт!» Да, русский писатель- не просто писатель, но и проповед­
ник, пророк, несущий народу сакральную истину - Слово. Отсю­
да наша требовательность к личности литератора, мы ищем в нем
черты подвижничества, святости:
Сознательно мирские наслажденья
Ты отвергал, ты чистоту хранил.
Ты жажде сердца не дал утоленья;
Как женщину ты родину любил ....
Так Некрасов пишет о революционере-демократе Добролюбове,
а ведь последний отнюдь не был монахом ... Деятельность Черны­
шевского сравнивается с подвигом Христа:
Его еще покамест не распяли.
Но час придет - он будет на кресте;
Его послал бог Гнева и Печали
Царям земли напомнить о Христе.
С этим связано и то, что интерес к нравственным качествам
поэта может распространяться на его жену (книги об обстоятель­
ствах дуэли Пушкина).
Итак, русские писатели в нашем национальном самосознании -
это пророки, подвижники, проповедники слова Божьего. Они
в какой-то степени взяли на себя роль Православной Церкви, постав­
ленной в результате реформ Петра в унизительное, подчиненное
195

Достоевский и другие. СтаiJ'Iьи о русской литературе
государству положение. Реформы вызвали раскол в русском наро­
де: дворянская интеллигенция ориентировалась на Запад, западные
формы жизни, западную культуру, крестьянство осталось верным
православию. Появилось деление на западников и славянофилов,
возник народнический комплекс неполноценности у интеллигенции.
В литературу проникли идеи нигилизма и позитивизма.
Еще более катастрофические последствия имели события
1917 года «Русская революция, - проницательно указал Н. Бердя­
ев, - не есть феномен политический и социальный, это прежде всего
феномен духовного и религиозного порядка»3• А С.Н. Булгаков попы­
тался вскрыть религиозный смысл этого феномена. В статье «Карл
Маркс как религиозный тип» отец Сергий пишет: «В воинственном
атеизме Маркса мы видим центральный нерв всей его деятельности,
один из главных его стимулов, борьба с религией есть ... истинный,
практический мотив и его важнейших, чисто теоретических трудов».
Как и Фейербаху, Марксу присуще «отрицание религии богачелове­
чества во имя религии человекобожия, богоборческий воинствую­
щий атеизм» 1 • В другой статье «Апокалиптика и социализм» Бул­
гаков выясняет составные части этого марксова «человекобожия»:
«Социализм - это рационалистическое, переведенное с языка кос­
мологии и теологии на язык политической экономии переложение
иудейского хилиазма ... Избранный народ, носитель миссианской
идеи ... заменился «пролетариатом» с особой пролетарекой душой
и особой революционной миссией ... Роль сатаны ... естественно
досталась на долю класса капиталистов, возведенных в ранг пред­
ставителей метафизического зла»; «Социализм... представляет
собой упрощение, вырождение, даже опошление старого иудейского
хилиазма» 5• Учение об исторической миссии пролетариата Маркс
соединил с теорией Дарвина о борьбе за существование. Кстати,
в том же XIX в. другой мыслитель - Ницше - истолковал Дарвина
иначе: беспощадная борьба, по его мнению, идет не между классами,
а между нациями. Так возникли два варианта «религии человекобо­
жия» - марксизм-ленинизм и национал-социализм. В ХХ в. теоре­
тические умствования обернулись гибелью миллионов.
Именно по отношению к этим двум религиозным революциям
(петровской и 1917 года) следует определить значение Пушкина
и Достоевского.
196

Глава IV. Достоевский и русская культура
Отношение Пушкина к христианству привлекало внимание
многих (митрополит Антоний (Храповицкий}, С. Франк, В. Гиппи­
ус, Б. Васильев, М. Дунаев, В. Непомнящий, Е. Юрьева, Х. Исхаков
и др.). Представляется, что религиозная роль Пушкина в самосозна­
нии русского народа обусловлена тем, что поэт преодолел заблуж­
дения, связанные с веком Просвещения, с петровскими реформами,
и возвратился к народным истокам, к православию. «Дух Пушкина
всецело стоит под знаком религиозного преображения», - утверж­
дал С. Франк6• Пережив в молодости увлечения модными соблазна­
ми века Просвещения (эротические забавы, революционные меч­
ты, кощунственные насмешки над святостью), поэт осуждает свои
заблуждения, подведя им итог в стихотворении «В начале жизни
школу помню я». В стихотворении «Пророю> он утверждает идею
пророческого служения поэта, в другом- «Отцы пустынники ... » -
воссоздает дух и смысл великопостной молитвы Ефрема Сирина.
В маленьком шедевре - «Из Пиндемонтю> - Пушкин развенчивает
кумиров Просвещения: всеобщее избирательное право, парламента­
ризм, отсутствие цензуры: «Все это, видите ль, слова, слова, слова».
В «Маленьких трагедиях» он показывает трагедию безверия,
последствия предпочтения сокровищ земных сокровищам небес­
ным. В «Пире во время чумы» безверие перерастает в бунт. В «Капи­
танской дочке» писатель осуждает русский бунт - «бессмысленный
и беспощадный». Выясняя значение наследия Пушкина, современный
исследователь приходит к выводу: «Именно при посредстве Пушкина
русская светская культура окончательно определилась методологи­
чески и ценностно как культура, говорящая на языке новозаветных
идеалов, или - лучше и проще сказать - Христовых заповедей: и все
отклонения тоже располагаются около этой осю>'. Вообще, мир Пуш­
кина, особенно зрелого, полон священных смыслов, - утверждает
тот же автор, - это, вероятно, самый сакральный из всех, созданных
светской литературой художественных миров - хотя (или, скорее,
в силу того, что) качество это ни у кого не реализуется столь молча­
ливо и в столь- почти сплошь- светском материале» 8•
Пушкин - православный писатель, который изображает мир
с высоты божественного, православного идеала. Он является
эстетическим воплощением православия, самого духа русского
народа. И в наше время, когда мы вслед за первой, петровской
197

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
(протестантской) религиозной революцией, охватившей верхи
народа (интеллигенцию), пережили вторую, еще более катастро­
фическую религиозную революцию, которая затронула весь народ
и сопровождалась физическим уничтожением его лучших пред­
ставителей, роль Пушкина еще более возрастает: он - наш светоч,
наш идеал.
Достоевский творил в более позднее и более трагическое время.
Близость писателя к ХХ в., к разгулу бесовщины, его пророческая
устремленность в будущее определяют иной накал страстей, иной
драматизм.
В чем же состоит религиозный смысл творчества Достоевско­
го? Писатель откликнулся на важнейшую духовную проблему
XIX в. - кризис христианства. Он был знаком с идеями Л. Фей­
ербаха, Б. Бауэра, Э. Ренана, М. Штирнера. Завершил этот про­
цесс Ф. Ницше, сделавший вывод: «Бог умер». В своей книге «Так
говорил Заратустра» философ вопрошал: «Натянута тетива лука.
Куда же полетит стрела?». «Как будет жить человечество без Бога?»­
вот проблема, мучившая Достоевского, поставившего этот вопрос
раньше Ницше. Его герой Иван Карамазов приходит к такой фор­
муле: «Если Бога нет, значит, все позволено». Религия представляет
собой абсолютную основу морали.
Никакая наука, по мнению писателя, не способна доказать, что
надо поступать нравственно. И люди будут жить «В свое пузо»,
преследуя только свои, эгоистические интересы. Действительно,
в ХХ в. появились деятели, которые открыто отказались от мора­
ли, ставя выше всего целесообразность. «Нравственно то, что слу­
жит пролетариату», - провозглашал один из них. «Я освободил вас
от химеры, называемой совестью», - заявил другой. Особенность
позиции Достоевского в том, что все явления жизни он оценивал
с христианской точки зрения. Это проявилось уже в первом его
романе «Бедные люди». В русской литературе 1840-х годов господ­
ствовала «натуральная школа>>. Знаменем ее был Гоголь, горячим
проповедником - Белинский. К человеку писатели этого направ­
ления подходили с естественнонаучной точки зрения, считая, что
внутренний мир человека обусловлен «средой». По этому принципу
описьшалея дворник («Петербургский дворник» Даля) или шарман­
щик («Петербургский шарманщик» Григоровича).
198

Глава IV. Достоевский и русская культура
У Достоевского принципиально иной подход. Его герой свободен,
внутренне автономен, способен преодолеть внешние обстоятель­
ства. Он, мелкий чиновник, задается вопросом, невозможным для
гоголевекого Башмачкина: почему бы не выйти книжке, на титуль­
ном листе которой написано «Стихотворения Макара Девушкина»~
Второе отличие героя Достоевского в том, что он неоднозначен.
В отличие от большинства писателей, увлекшихся формулой Рус­
со «человек от природы добр», автор «Бедных людей» и по это­
му вопросу придержипалея христианской точки зрения: природа
человека двойственна, в его душе борются добро и зло. В бедном,
робком чиновнике Голядкине-первом заключен Голядкин-второй­
безжалостный, безнравственный карьерист (повесть «Двойник»).
Голядкина-второго Достоевский назвал «самозванцем». Писа­
тель сделал великое открытие: самыми жестокими деспотами ста­
новятся выходцы из «бедняков)), Таков майор Кривцов из «Запи­
сок из Мертвого домю). Таковы «самозванцы)) ХХ в., коим имя
«легион)),
Достоевский в своих романах как бы заново, на современном
материале, доказывает вечные библейские истины. Недаром послед­
ние пять романов («Преступление и наказание)), «Идиоп), «Бесы)),
«Подростою), «Братья Карамазовы))) принято называть «Пятикни­
жием)) (по аналогии с Пятикнижием Моисея в Библии). Что такое
«Преступление и наказание))~- Доказательство на новом материале
заповеди Моисея «Не убий!)), 1-го марта 1860 года в знаменитом
«Колоколе)) Герцена была помещена статья «Письмо из провинцию),
автор которой (им был, по-видимому, Чернышевский, некоторые
исследователи приписывают статью Добролюбову) бросил рево­
люционный клич: «К топору зовите Русь!)), Герцен поправил автора
безумного призыва: «К метлам надобно кричать, а не к топорам!)),
Достоевский вмешивается в полемику, показывает, что на деле
означает, когда на голову одного человека обрушивается топор.
Во сне Раскольников видит, что старуха смеется над ним: своим
преступлением герой убил себя, логубил свою душу. Недаром Соня
говорит ему: «Поцелуй землю, которую ты осквернит). Преступле­
ние Раскольникова - это не просто нарушение гражданского, чело­
веческого закона, убийство - это преступление перед землей, перед
мирозданием, перед космосом, нарушение божественной заповеди.
199

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Роман «Идиот)) тоже имеет библейскую основу. Рассказ о при­
езде Мышкина в Россию - это повествование о втором прише­
ствии Христа. Не случайно Мышкин в черновиках романа имену­
ется «князь Христос)). В пору знакомства с Белинским Достоевский
спорил с ним о личности Христа. Для Достоевского Христос, при­
несший себя в жертву ради искупления греха людей, является выс­
шим идеалом. Белинский, пытаясь опровергнуть писателя, задавал
вопрос о том, что было бы, если бы Христос сейчас посетил землю,
он, наверное, испугался бы паровоза ... В «Идиоте)) автор романа
дает свой вариант ответа: Христос, вернись он сегодня на землю,
сошел бы с ума, увидев, как безнравственно живут люди. А в поэме
«Великий инквизитор)) (центральная глава романа «Братья Кара­
мазовы))) появляется иной вариант ответа: Христос оказывается
лишним, его сажают в тюрьму.
Достоевский заново открывает значение таких понятий, как
страдание и сострадание. Писатель не любил модное слово «КОМ­
форт)). Стремление облегчить жизнь, превратить ее в сплошное
наслаждение он рассматривал как смерть души. Отсутствие стра­
дания может привести к душевной дремоте, уходу от жизни. Стра­
дание не только причиняет боль, оно делает человека способным
понимать чужую боль, порождает сострадание. А сострадание,
по словам близкого писателю философа В.С. Соловьева, представ­
ляет собой земную основу нравственности. Роман «Преступление
и наказание)) повествует о роли страдания.
Достоевский так писал в черновых набросках: «Идея романа. Пра­
вославное воззрение, в чем есть православие ... Нет счастья в ком­
форте, покупается счастье страданием. Таков закон нашей планеты,
но это непосредственное сознание, чувствуемое житейским процес­
сом, - есть такая великая радость, за которую можно заплатить года­
ми страдания)) (7, 154-155). «Страдание принять и искупить себя им,
вот что надо)), - советует Соня Раскольникову. Свидригайлов, напро­
тив, даже подслушивать чужой разговор стремится в комфорте.
Проблема сострадания ставится и разрешается писателем в рома­
не «Идиот)). Дело в том, что многие мыслители в эпоху Достоевского
ставили под сомнение этот христианский принцип. Даже великий
философ-моралист Кант отрицал необходимость действий соглас­
но чувству сострадания. Он считал, что истинно нравственный
200 ------------

Глава IV. Достоевский и русская культура
человек должен подчиняться велению долга, сознательно выпол­
нять доктрину категорического императива. Последний является
единственным и уникальным ключом к высокой нравственности,
импульсивные же поступки излишни. Такая категоричность вызва­
ла шутливый отклик Шиллера:
Сомнения совести
Ближним охотно служу, но - увы! - имею к ним склонность.
Вот и гложет вопрос: вправду ли нравственен я?
Решение
Нет тут другого пути: стараясь питать к ним презренье
И с отвращеньем в душе, делай, что требует долг9•
Наиболее радикально отказ от любви к ближнему выразил Ниц­
ше: «Падающего подтолкни!»
Мышкин испытывает сострадание к каждому человеку, с которым
сталкивает его судьба. Более того, он выступает как проповедник люб­
ви и сострадания. «Сострадание есть главнейший и может быть един­
ственный закон бытия всего человечества»,- убежден герой (8, 192).
«У Маркса эта любовь к дальнему и еще не существующему пре­
вращается в презрение к существующему «ближнему» как испор­
ченному и потерянному, и христианству ставится в упрек, что оно
исповедует равноценность всех личностей, учит в каждом человеке
чтить человека»,- утверждает С. Булгаков 10• А то, чем на практике
обернулся «социалистический гуманизм», можно подтвердить цита­
той из классического произведения «социалистического реализма»:
«Да я ... тысячи станови зараз дедов, детишков, баб ... Да скажи мне,
что надо их в распыл ... Для революции надо ... Я их из пулемета ...
всех порешу!» 11 •
Достоевский был решительным противником подмены заве­
та Христа формулой «любви к дальнему». Абстрактная любовь
к человечеству («борьба за светлое будущее», «служение прогрессу»,
«историческая миссия пролетариата» и т.п.) сопровождается, как
правило, ненавистью к ближнему, пренебрежением его интересами.
И благодетель человечества, по выражению писателя, превращается
в «людоеда».
Достоевский заново показал значение такого понятия, как
совесть. В православной антропологии оно стоит рядом с любовью
201

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
к ближнему. «Бог обращается к человеку шопотом любви, а если он
не услышит, то голосом совести», - сказал Патриарх Московский
и всея Руси Алексий Второй. Голос совести постоянно, сопровожда­
ет поступки Раскольникова, но его парадоксальная идея разрешить
«кровь по совести» (6, 202) обнаруживает свою противоестествен­
ность и терпит крах.
Достоевский осветил с православной позиции те проблемы,
которые наметились в XIX веке и в полную силу проявили себя
в веке ХХ: повышение роли идеи в жизни человека, нарастание зла
и проблема свободы.
До Достоевского литература немало внимания уделяла роли
страстей. Страсть может подчинить человека, овладеть им, при­
вести на край пропасти (об этом драмы Шекспира и многих дру­
гих). Автор «Преступления и наказания» сделал открытие: не менее,
а, может быть, и более губительными являются идеи. Именно бла­
годаря идее, подчинившей сердце и волю, умный, добрый молодой
человек совершает преступление, заставившее содрогнуться чита­
теля. Антагонистом героя является Соня: она действует по велению
сердца. Ум, порвавший с сердцем, может оказаться слугою дьявола.
Об этом свидетельствует пример Раскольникова, это получило под­
тверждение в ХХ в. Комендант гитлеровского лагеря смерти Освен­
цим Гесс был (об этом свидетельствуют его дневники) человеком
незлым, хорошим семьянином, любил детей, заботился о рыбах
в аквариуме. И при этом посылал на смерть тысячи людей. Почему?
Он был убежден, что действует во имя Германии, во имя партии
и фюрера. Оказывается, «идейный» человек страшнее убийцы­
маньяка: у последнего не может быть такого количества жертв.
Позиция Достоевского, осознававшего это, - позиция православ­
ная. Идея познания «умным сердцем» (а не одним умом) развива­
лась восточной патристикой (Гр. Палама, И. Сирианин, Гр. Нисский,
Н. Сорекий и др.), а затем получила развитие у таких православных
мыслителей, как А.С. Хомяков и В.С. Соловьев.
Достоевский действительно оказался пророком. Прекрасно
зная учение Маркса, уже в кружке Петрашевского ознакомившись
с «Манифестом коммунистической партию> 12, он дал точную оценку
так называемого «научного социализма»: «Коммунизм! Нелепость! ..
Учение «скотское» (24, 299). Он же предсказал, чем закончится
202

Глава IV Достоевский и русская культура
атеистический эксперимент «Коммунизм наверно будет и восторже­
ствует, но мигом провалится. Утешения, впрочем, в этом немного»
(24, 111); «Революционная партия тем дурна, что нагремит больше,
чем результат стоит, нальет крови больше, чем стоит вся получен­
ная выгода (Впрочем, кровь у них дешева)» (20, 175).
Итак, Пушкин и Достоевский - писатели, у которых с наи­
большей силой проявился дух православия. Пушкин преодолел
те сомнения и соблазны, которые были порождены веком Про­
свещения, петровской эпохой. Достоевский помогает преодолеть
ту духовную катастрофу, которая обрушилась на русский народ
в ХХ в.. И тяга к этим писателям - тяга к душевной гармонии, осо­
знанию своего места на земле, обретению духовной первоосновы,
без которой не может жить ни человек, ни общество, ни нация.
Примечанин
1. Евангельский текст в русской литературе XVIII-XX веков. Цита­
та, реминисценция, мотив, сюжет, жанр. - Петрозаводск, 1994.
Христианство и русская литература.- СПб., 1994; 1996.
2. Русская литература XIX в. и христианство. - М., 1997.
3. Дунаев М.М. Православие и русская литература. - М., Ч. 1-6. -
1996-2004.
4. Бердяев Н. Философия творчества, культуры и искусства. - М.,
1994.- т. 1.- с. 254.
5. Бердяев Н.А. Судьба России. - М., 1990. - С. 5.
б. Булгаков С.Н. Соч.: В 2 тт.- М., 1993.- Т. 2.- С. 248,257.
7. Там же. -С. 424-425.
8. Пушкин в русской философской критике.- М., 1990.- С. 381.
9. Пушкинская эпоха и Христианская культура.- СПб., 1993.- С. 61.
10. Непомнящий В. Удерживающий теперь. Феномен Пушкина и исто-
рический жребий России 11 Новый мир. - 1995. - NQ 5. - С. 172.
11. Шиллер Ф. Собр. соч.: В 7 тт.- М.- Л., 1957.- Т. 1.- С. 161.
12. Булгаков С.Н. Указ соч.- С. 261.
13. Шолохов М. Поднятая целина. - М., 1975. - С. 86.
14. Об отношении Достоевского к Марксу см.: Баршт К. «Повесть
безвременных лет» (о романе Ф.М. Достоевского «Бесы»).- СПб.,
1994.- с. 57-94.
203

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
ДОСТОЕВСКИЙ И ГОГОЛЬ
(ГОГОЛЕВСКИЕ РЕМИНИСЦЕНЦИИ В РОМАНЕ «ИДИОТ»)
Проблема «Достоевский и Гоголь» возникла с появлением
первого романа Достоевского и за истекшее время накопилось
немало ценных исследований на эту тему (В.В. Розанов, АЛ. Бем,
Ю.Н. Тынянов, В.В. Виноградов, М.М. Бахтин, В.Ф. Переверзев,
В.Я. Кирпотин, Ю.В. Манн, С.Г. Бочаров, Г.М. Фридлендер). Харак­
терно, что главное внимание при решении этой проблемы уделя­
ется творчеству «раннего» Достоевского.
Целью данной статьи является анализ гоголевских реминисцен­
ций в романе «Идиот» и выявление причин обращения писателя
к пародированию гоголевской поэтики в этом романе. При этом мы
обратимся к образу генерала Иволгина - своеобразной вариации
на тему «хлестаковщины» и «ноздревщины».
Главная черта вечно пьяного, неряшливо одетого генерала -
стремление «поразить достоинством», эффектность манер. Само­
утверждение генерала находит свое выражение в хвастовстве, ког­
да герой мало считается с действительными фактами. Ему ничего
не стоит перепутать отчество отца Мышкина («Николай Петрович»
вместо «Николай Львович»), поправить князя, когда речь идет
и о месте службы отца последнего (Тверь вместо Елисаветграда,
Беломирекий полк вместо Васильковского), и о причинах смерти его
матери («умерла от простуды», «не от простуды, поверьте старику...
С горя по своем князе, а не от простуды»- 8, 80). Он каждому моло­
дому человеку имеет обыкновение говорить, что носил его на руках
и был самым близким другом родителей. Хвастовство Иволгина бес­
корыстно и имеет целью поразить слушателей, тем самым утвердив
свое достоинство в их глазах. При этом ложь возникает незаметно,
как бы сама собой, как следствие вольного обращения с нагромож­
дающимися одну на другую подробностями. Герою как бы тесно
в рамках действительности, и он, подчиняясь внутреннему порыву,
выходит за ее пределы. Достоевский, как и Гоголь, показал «Поэзию
лжи». «Поэтом лжи» вывел Хлестакова Гоголь 1 • «Я несколько поэт
в душе» (8, 109), - говорит о себе генерал после того, как сконфу­
зился перед Мышкиным, приняв дом Кулакова за дом Соколовича.
Ложь генерала сродни хвастовству охмелевшего Хлестакова или
204

Глава IV Достоевский и русская культура
утверждениям Ноздрева, который неожиданно для самого себя
говорит, что поймал зайца за ноги или рассказывает обстоятельства
похищения Чичиковым губернаторской дочки.
При этом возникают ситуации и мотивы, прямо перекликаю­
щиеся с гоголевскими. Хлестаков беззастенчиво присваивает себе
авторство «Юрия Милославского». Иволгин воспользовался описа­
нием в газете происшествия в вагоне, заявив, что описанный слу­
чай произошел с ним самим. Будучи уличенным Настасьей Филип­
повной, он дает объяснения в духе гоголевекого героя:
«Но позвольте, как же это!, -спросила вдруг Настасья Филип­
повна. - Пять или шесть дней назад я читала ... точно такую же
историю! ... Это случилось на одной из прирейнских железных
дорог, в вагоне, с одним французом и англичанкой: точно так же
была вырвана сигара, точно так же была выкинута в окно болонка,
наконец, точно так же и кончилось, как у вас. Даже платье светло­
голубое! ...
- Уверяю же вас, - пробормотал генерал, - что и со мной точно
то же случилось ...
-Как! Точь-в-точь! Одна и та же история на двух концах Европы,
и точь-в-точь такая же во всех подробностях, до светлоголубого
платья! - настаивала безжалостная Настасья Филипповна ...
- Но заметьте, - все еще настаивал генерал, - что со мной про­
изошло два года раньше ...
- А, вот разве это!» (8, 94).
Герой Гоголя с легкостью отказывается от первенства на «Юрия
Милославского», удовлетворившись утверждением, что написал
«другого», герою Достоевского этого мало, он настаивает на соб­
ственном приоритете.
Генерал Иволгин, подобно гоголевекому герою, любит похва­
статься близостью со знаменитостью. Если Хлестаков был «С Пуш­
киным на дружеской ноге» и играл в карты с министром и послан­
никами, то Иволгин оказывается приемным сыном Наполеона.
Более того, все неудачи последнего имеют своей причиной находчи­
вость юного Иволгина. Проекту Наполеона перезимовать в Кремле
не суждено осуществиться из-за вмешательства юного героя:
«Я иду»,- сказал Даву. «Куда!»,- спросил Наполеон. «Солить
лошадей», - сказал Даву. Наполеон вздрогнул, решалась судьба.
205

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
«Дитя!! -сказал он мне вдруг,- что ты думаешь о нашем намере­
нии?» ... Вместо Наполеона я обращаюсь к Даву и говорю как бы
во вдохновении: «Улепетывайте-ка, генерал, восвояси!» Проект был
разрушен» (8, 416).
В своей лжи герой Достоевского, как и герой Гоголя, часто при­
бегает к преувеличениям. Ноздрев, встретив Чичикова, утверждает,
что выпил семнадцать бутылок шампанского. Иволгин, познако­
мившись с Мышкиным, уверяет последнего, что имеет в груди три­
надцать пуль, полученных под Карсом. Причем последнее засвиде­
тельствовано не только знаменитым русским хирургом Пироговым,
но и парижским гофмедиком Нелатоном, специально вызванным в
Севастополь для осмотра Иволгина. За Хлестаковым было послано
35 тысяч курьеров. У Иволгина обедать «Каждый день меньше двух­
сот персон за стол не садилось. Дошел наконец до того, что и не
вставало, так что и обедали и ужинали, и чай пили часов по пят­
надцати в сутки лет тридцать сряду без малейшего перерыва. Один
встает, уходит, другой приходит, а в табельные и царские дни и до
трехсот доходило. А в день тысячелетия России так семьсот человек
начел» (8, 198). Преувеличенное вранье Иволгина сродни вранью
Ноздрева, утверждавшему, что Чичикову приставили к вискам 240
пьявок («ТО есть он хотел было сказать 40, но 200 сказалось как-то
само собой») или что у Чичикова было «На два миллиона фальши­
вых ассигнаций» (6, 208).
Ложь Иволгина, гипертрофируясь, переходит в фантастику,
и в этом опять-таки проявляется сходство с Гоголем. «И наврет, -
пишет Гоголь о Ноздреве, - совершенно без всякой нужды: вдруг
расскажет, что у него была лошадь какой-нибудь голубой или розо­
вой шерсти и тому подобную чепуху» 2 • Вранье героя Достоевского
пародирует и утрирует вранье Ноздрева: у Иволгина, по его утверж­
дению, была присяжная, которая ... «заговорила» (8, 104). И, нако­
нец, пародией не только на гоголевских героев, но и на самого Гого­
ля является рассказ Иволгина о Колпакове: «Дело невозможное!
Дело даже, можно сказать, таинственное: умирает штабс-капитан
Ларионов, ротный командир; князь [речь идет об отце Мыш­
кина - В.Б.] на время назначается исправляющим должность ...
Рядовой Колпаков совершает кражу,- сапожный товар у товари­
ща, - и пропивает его ... Князь ... распекает Колпакова и грозит
206

Глава IV. Достоевский и русская культура
ему розгами ... Колпаков идет в казармы, ложится на нары и через
четверть часа умирает ... Колпакова хоронят; князь рапортует,
и затем Колпакова исключают из списков. Кажется, чего бы лучше?
Но ровно через полгода, на бригадном смотру, рядовой Колпаков
как ни в чем не бывало оказывается в третьей роте второго бата­
льона Новоземлянекого пехотного полка, той же бригады и той же
дивизии!» (8, 82-83).
Здесь Достоевский пародирует фантастический сюжет пове­
стей Гоголя. В «Шинелю> герой умирает после распекания генера­
ла, а затем снимает шинели с поздних путников. Гоголь называ­
ет такой конец «фантастическим окончанием» 3 • Фантастический
сюжет «Носа» писатель объясняет так: «Кто что ни говори, а подоб­
ные происшествия бывают на свете; редко, но бывают»·'. Генерал
Иволгин, рассказав историю рядового Колпакова, поясняет в духе
Гоголя: «Случай действительно редкий, почти невозможный ... слу­
чай, можно сказать, даже психологический» (8, 83).
Своего рода квинтэссенцией генеральских историй служит рас­
сказ Лебедева об оторванной у него в 1812 году ноге, пахаронен­
ной затем на Ваганьконском кладбище. «В доказательство же зовет
в Москву, - возмущается генерал «наглостью» Лебедева, - чтобы
показать и могилу, и даже ту самую французскую пушку в Крем­
ле, попавшую в плен; уверяет, что одиннадцатая от ворот» (8,411 ).
Пародия переходит в утрирование, нелепость ситуации (генерал
понуждается верить Лебедеву, хотя тот имеет обе ноги) аналогич­
на положению гоголенеких героев, чуть не принявших Чичикова
за одноногого капитана Копейкина.
До сих пор мы говорили в основном о скрытой перекличке
Достоевского с Гоголем. Но при завершении рассказа писателя
о своем герое эта перекличка становится явной. Переживший тяже­
лый душевный кризис генерал восклицает: «Где моя юность, где моя
свежесть!». «Кто это? - вскричал Коля». «Это у Гоголя в «Мертвых
душах», - поясняет ему сын. Слова, процитированные генералом,
действительно являются парафразой из «Мертвых душ»: «0 моя
юность! о моя свежесть!». «Мертвые души»,- продолжает генерал,­
О да, мертвые! Когда похоронишь меня, напиши на могиле: «Здесь
лежит мертвая душа!» (8, 418). Восклицание Иволгина проясняет
гогалевекий генезис этого образа.
207

Достоевский и другИе. Статьи о русской литературе
В черновиках к «Идиоту» Достоевский делает такую запись:
«Лебедев в своем плаче о Генерале: «Великий был человек ... А даже
на смертном одре солгал» (9, 254). В этом высказывании Иволгин
сопоставляется уже непосредственно с Гоголем, ноздренекое нача­
ло свойственно, по Достоевскому, самому автору «Мертвых душ».
«Что же это за сила, которая заставляет даже честного и серьезно­
го человека так врать и паясничать, да еще в своем завещании», -
писал Достоевский об упоминании Гоголем в «Выбранных местах
из переписки с друзьями» «Прощальной повести» как лучшем его
произведении. «Сила эта - русская», ее причины - «уничтожение
веры в общие правила». «Нет ничего святого», (16, 330)- поясняет
Достоевский.
Достоевский, как нам кажется, не только использует гоголен­
екие мотивы и приемы, пародируя и заостряя их, но и следует Гого­
лю в самой схеме развития комического, показывая перерастание
«поэзии лжи» в трагикомедию.
Эту схему можно представить следующим образом, поясняющие
примеры легко найти среди тех, которые прИводились выше:
- герою тесно в рамках действительности, и он, давая простор
фантазии, выдумывает факты, нагромождает их друг на друга;
- в круг этих фактов вовлекаются события общеизвестные, упо­
минаются знаменитости, что делает ложь явной и усиливает
комический эффект;
- дальнейшее нагнетание лжи приводит к нелепым преувеличе­
ниям подробностей;
- гипертрофия переходит в фантастику;
- фантастика, в свою очередь, переходит в фантасмагорию,
за которой следует полное умопомрачение (чиновники не в силах
понять ложь Ноздрева, Мышкин - Иволгина)S.
Создавая образ генерала Иволгина, полагает Р.Г. Назиров,
Достоевский опирался на конкретные наблюдения над генералом
Ф.Л. Холчинским, дедом мемуаристки Е.А. Штакеншнейдер, и ори­
ентировался на образ библейского Ноя 6• Думается, что сделанные
выше замечания, позволяют дополнить выводы исследователя.
Достоевский в своей работе над образом генерала в качестве веч­
ного ориентира избрал не только Ноя, но и образы Н.В. Гоголя,
используя приемы писателя и споря с ним.
208

Глава IV. Достоевский и русская культура
В чем же причины обращения Достоевского к пародии «про­
тив него», если использовать выражение Ю.Н. Тынянова? Тыня­
нов видит причину «борьбы Достоевского с Гоголем» в отношении
первого к типам последнего'. Нам кажется, что характер полемики
с Гоголем в «Идиоте» позволяет выявить причины более общего,
мировоззренческого порядка. Имеется в виду различие религиоз­
ных позиций Достоевского и Гоголя. Христианство Гоголя, если
определить его в наиболее общем плане, - это народное право­
славие, в котором вера в христианские догматы сочетается с пере­
житками язычества и суевериями (верой в ведьм, чертей, русалок,
в необъяснимые таинственные случаи и т.п.). Д.С. Мережковский
в статье «Гоголь и черт», характеризуя отца Матфея, под влияние
которого подпал писатель, отмечает, что «это был самый обык­
новенный мужичок». «Во всем существе о. Матфея - не только
ничего гениального, поразительного, но и ничего выдающегося,
особенного, даже почти ничего личного, ничего своего. Но в этом­
то именно отсутствии личного и заключалась главная сила, тай­
на власти его ... О. Матфей для Гоголя чистейший представитель
чистейшего православия ... ». 8•
Г.М. Фридлендер, оценивая отношение Достоевского к Гоголю -
автору «Выбранных мест», к Гоголю «моралисту и дидактику»,
отметил, что первый не принимал «отвлеченного, упрощенного
и однолинейного решения» последним «вечных» вопросам обще­
ственного бытия 9• Думается, что и религиозные взгляды Гоголя
казались Достоевскому «упрощенными и однолинейными»: «Иде­
ал Гоголя странен: в подкладке его христианство, но христианство
его не есть христианство» (24, 303-304). Не отрицая существо­
вания «иных миров», не отрицая возможности чуда (вспомним
«Кану Галилейскую» в «Братьях Карамазовых»), писатель под­
ходил к этим вопросам как человек, овладевший вершинами
философских и научных знаний. В этом отношении он близок
В.С.Соловьеву, который, говоря о фантастическом в искусстве,
писал: «И вот отличительный признак подлинного фантастиче­
ского: оно никогда не является, так сказать, в обнаженном виде.
Его явления никогда не должны вызывать принудительной веры
в мистический смысл жизненных происшествий, а скорее должны
указывать, намекать на него. В подлинно фантастическом всегда
209

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
является внешняя, формальная возможность простого объясне­
ния обыкновенной всегдашней связи явлений, причем, однако, это
объяснение окончательно лишается внутренней вероятности. Все
отдельные подробности должны иметь повседневный характер,
и лишь связь целого должна указывать на иную причинность» 10 •
Подход Гоголя, который игнорировал «обыкновенную, всегдаш­
нюю связь явлений» 11 , вызывал у Достоевского неприятие, был спа­
родирован им на страницах романа «Идиот».
Примечанив
1. «Хлестаков ... лжет с чувством, в глазах его выражается наслаж­
дение, получаемое им от этого. Это вообще лучшая и самая поэ­
тическая минута в его жизни - почти род вдохновения» (Гоголь
Н.В. Полн. собр. соч.- М., 1951.- Т.4.- С. 100).
2. Гоголь Н.В. Указ. соч. Т. 6. - С. 71.
3. Там же.- Т. 3.- С. 169.
4. Тамже.-С.75.
5. «... Ноздрев понес такую околесицу, которая не только не имела
никакого подобия правды, но даже, просто, ни на что не име­
ла подобия, так что чиновники, вздохнувши, все отошли прочь;
один только полицмейстер долго еще слушал, думая, не будет
ли, по крайней мере, чего-нибудь далее; но наконец и он рукой
махнул, сказавши: «Черт знает, что такое!» (Там же Т. 6. С. 209}.
«Но как ни напрягалея князь, как ни вслушивался, он букваль­
но ничего не мог понять. Генерал говорил минут десять, горячо,
быстро, как бы не успевая выговаривать свои теснившиеся тол­
пой мысли; даже - слезы заблистали под конец в его глазах ... -
«Довольно! Вы меня поняли, и я спокоен, - заключил он вдруг»
(8, 404}.
6. Назиров Р.Г. О прототипах некоторых персонажей Достоевско­
го// Достоевский. Материалы и исследования.- Л., 1974.- Т. 1.-
с. 209-212.
7. Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. -М., 1977. -
с. 291,201.
8. Мережковский Д.С. В тихом омуте: Статьи и исследования раз­
ных лет. - М., 1991. - С. 292.
210

Глава IV Достоевский и русская культура
9. Фридлендер Г. М. Достоевский и Гоголь 11 Достоевский: Мате­
риалы и исследования.- Л., 1987.- Т. 7.- С. 21.
1О. Соловьев В. С. Собр. соч. - СПб., 1903. - Т. 8. - С. 411.
11. В «Носе» «Гоголь далек ... от снятия тайны реальным пла­
ном, с помощью реально-причинных мотивировок, - отмечает
современный исследователь. В повести выражен бунт против
диктата мышления и реальности» (Манн Ю.Н. Поэтика Гоголя. -
М., 1988.- С. 87, 97).
211

ПРИЛОЖЕНИЕ
РЕЧЕВОЙ ЭТИКЕТ ИМЕНИ В «СЛОВЕ О ПОЛКУ ИГО РЕВЕ»
«Слово» - самый краткий из великих памятников русской лите­
ратуры. В нем важна каждая деталь, ведь это завет наших дедов
и прадедов. Это их обращение к нам. И мы Должны задуматься,
выяснить, что ценного было у наших предков и что, к сожалению,
мы утратили.
На вопрос, каково название гениального памятника, большин­
ство ответит: «Слово о полку Игореве». Но это не совсем так. Под­
линное название - «Слово о полку Игореве, сына Святославля,
внука Ольгова». И это не пустяк, не ничего не значащая деталь.
Ведь от понимания имени зависит понимание человека. Для автора
«Слова» важно не только то, что главный герой носит имя Игорь,
но и то, что он сын Святослава, внук Олега. Игорь - не просто
личность, личность сама по себе, а звено в развитии рода. Зна­
чит, у него есть ответственность перед предками, значит, должна
быть забота о потомках. И такое понимание личности сказалось
на композиции произведения: в «Слове» есть обширные отступле­
ния об Олеге Гориславиче и Всеславе Полоцком. «Деды и прадеды -
это всегда мерило добродетелей и славы внуков и правнуков», -
писал исследователь «Слова» академик Д.С. Лихачев. «В «Слове»
постоянно говорится о дедах и внуках, о славе дедов и прадедов,
об «Ольговом гнезде» (Олег - дед Игоря). Сам автор «Слова» -
внук Бояна, ветры - «Стибожи внуци», русское войско - «силы
212

Приложение
Дажьбожа внука» ... Не случайно поэтому и сами русские называ­
ются в «Слове» русичами. В названии «русичи» подчеркивается, что
они «одного деда внуки», а дедом их назван Дажьбог» 1 •
Исследователь отмечал, что отцы и, главным образом, деды
часто упоминаются в проповедях, поучениях и житиях- особен­
но тогда, когда автор хотел выразить свое эмоциональное отно­
шение к их потомкам. Пример отцов и дедов, их наследия посто­
янно упоминается в летописях, особенно в критические моменты
судьбы их потомков. Показать мужество свое и тем добыть себе
чести, славы, хвалы было основной заботой князя и его дружи­
ны. Не уронить свою честь, не уронить «отчей» и «дедней» славы,
не потерять свою отчизну и дедину - все это было целью князей.
«Слово о полку Игореве» буквально наполнено проявлениями это­
го культа предков» 2 •
Не пора ли и нам вспомнить, что мы «одного деда внуки»? Это
усилит и обогатит наше понимание патриотизма. Патриотизм
должен включать в себя не только любовь к родной земле, свое­
му государству, но и любовь к своему народу, его истории (ныне
оболганной и искаженной!), к его культуре (которой гордится весь
мир!), к его обычаям. Недаром говорится «родина-мать». Старшее
поколение помнит плакаты с ее изображением, они вдохновили
на победу наших отцов в самой великой войне ХХ века.
Понятие патриотизма хорошо объяснил замечательный русский
писатель-патриот В.А. Солоухин. «Никак не могу понять, - пишет
он, - почему нужно стыдиться своего происхождения, своих дедов,
прадедов, отцов, матерей? Если перейти на язык притчи, то надо
признать, что в каждом человеке живут два начала: интернацио­
нальное и национальное. Идет мужчина по улице и видит- пожар.
И кричат, что в огне остался ребенок. Мужчина бросается в огонь
и спасает ребёнка. Вопрос: думает ли он в эту минуту, какой
национальности ребенок в огне? Если он не нравственный урод -
не думает. Но вот он идет по улице, толпа,- кричат: задавили. Дей­
ствительно, задавили ребенка. Мужчина постоял, покачал головой
и пошел дальше. А если это ребенок его? Будет разница или нет?» 3•
Мне довелось когда-то читать статью математика, который утверж­
дал, что все русские - родственники друг друга, т.к. ведут нача­
ло от одних и тех же предков, а известный генетик Н.К. Кольцов
213

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
доказал, что почти все крупные писатели XIX века - от Пушкина
до Толстого - связаны родственными отношениями.
Кстати, о писателях и их предках. Если обратиться к Краткой
литературной энциклопедии в 9-ти томах, то обнаруживается
странная закономерность. О русских писателях до революции всег­
да указано их происхождение (я уже не говорю о том, что детально
изучены родословные Пушкина, Толстого, Достоевского!), а многие
советские писатели ... «найдены в капусте». Откроем наугад- 3-й
том, на букву К. Читаем: «Кантемир Антиох Дмитриевич - рус. поэт.
Сын молд. князя Д. Кантемира». А рядом - о советском писателе:
«Канторович Владимир Яковлевич - рус. сов. писатель. Окончил
ф-т общественных наук МГУ». Перевернем еще несколько страниц:
«Кольцов Алексей Васильевич - рус. поэт. Род. в семье воронеж­
ского мещанина, торговца скотом. С детских лет принимал уча­
стие в делах отца, верхом на лошади перегонял в степи стада, ездил
по деревенским базарам, покупал и продавал скот, ходил по судам».
Картина яркая и точная, по ней можно судить, как формировался
поэт, но вот рядом: «Кольцов Михаил ЕфимовJ.fч - рус.сов. писатель,
журналист, член Ком. партии с 1918 г.». И хотя дальше идет фраза
«Родился в семье ремесленника», сведения о его происхождении
и детстве точными не назовешь. Дело в том, что данный «член Ком.
партии с 1918 г.» вовсе не Кольцов, а Моисей Фридлянд. Подчер­
кнем, что патриотизм включает в себя и уважение к обычаям пред­
ков. У нас принять называть человека по имени, отчеству и фами­
лии. В последнее время в наших СМИ звучат «укороченные» имена:
«Савик Шустер», «Валерия», «Земфира», «Глюкоза»4•
Сегодня нас пытаются убедить в том, что слово «Патриотизм»
чуть ли не ругательство. Появилось выражение «эта страна». Под­
текст такой: здесь можно наворовать, а потом скрыться в другую,
по их мнению, хорошую страну. Иначе думают настоящие патриоты.
«Наша страна», - говорил Столыпин Николаю 11. «Моей страной»
называл родину М. Булгаков в письме Сталину, предложившему
писателю ее покинуть. Живя в Америке, А. Солженицын говорил
о своей стране - «наша страна». Дети удивлялись: «Ты говоришь
«наша страна» об СССР?» (Рейган тогда назвал СССР «импери­
ей зла»). Но отчизну не выбирают, как не выбирают мать. А тот,
кто любит собственную мать, сможет понять другого, его чувства
214

Приложение
к своей матери. Истинный, глубокий, проевещенный патриотизм
не разъединяет, а объединяет людей и народы.
Еще об одном качестве наших предков, отраженном в «Слове»
нам необходимо не забывать. Я имею в виду понятие чести. «Честь
и слава» - эти слова неоднократно упоминаются в «Слове». Для
наших предков понятие чести, уважение окружающих, значили
очень много. В «Правде» Ярослава за удар мечом следовал штраф
4 гривны, а за удар палкой- 12 гривен. Это может показаться пара­
доксом: ведь удар мечом опаснее для жизни. Удар палкой наказы­
вался более высоким штрафом потому, что он означал не только
причинение физического вреда, но и оскорбление. Апостол Павел
утверждал, что человек состоит из тела, души и духа. Наши предки
ставили дух выше тела. Сейчас нам пытаются навязать философию
постмодернизма. Представители этого направления видят в челове­
ке только тело. Получается, что духовное неважно, а значит неваж­
но и понятие чести. Все ценности, по их мнению, относительны.
Как видим, заветы наших предков актуальны не только для про­
шлого, но и для настоящего и даже для будущего.
Примечанин
1. Лихачев Д.С. «Слово о полку Игореве» и культура его времени.-
Л., 1978. - С. 55, 56.
2. Там же.
3. В. Солоухин. При свете дня. - М., 1992. - С. 26.
4. Невольно вспоминаешь слова Жеглова из фильма «Место встре­
чи изменить нельзя»: «Странный вы народ: ни роду, ни имени,
одни кликухи поганые, как у собак».
215

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
ЧЕХОВ С НАМИ: РАССТОЯНИЕ В СТО ЛЕТ
(О МЕСТЕ ЧЕХОВА В РУССКОЙ КУЛЬТУРЕ)
Существует мнение, что точная, взвешенная оценка деятель­
ности того или иного исторического лица возможна не раньше,
чем через сто лет. Со времени смерти А.П. Чехова прошло сто лет,
значит, можно попытаться определить его место в русской культу­
ре. Главный вывод очевиден: Чехов прочно занял место в русской
классике XIX века вместе с Пушкиным, Гоголем, Достоевским, Тол­
стым. Определяя своеобразие писателя, мы будем опираться на то
понимание феномена русской словесности, которое сформирова­
лось в последнее время (см. книги М.М. Дунаева, И.А. Есаулова,
А. Кураева, А.М. Любомудрова, сборники «Христианство и русская
литература» и др.). Если раньше русскую литературу характеризова­
ли словами Т. Манна: «Революция до революцию>, то современные
исследователи видят в ней воплощение глубинных свойств нашей
культуры. Ведь русская культура - культура православная. Кирилл
и Мефодий, давшие нам письменность, перевели Евангелие, Псал­
тырь, Апостол - книги сакральные. Отсюда та высокая оценка, кото­
рая характеризует наше отношение к произведениям словесности
и которая выражена словами: «Поэт в России больше, чем поэт».
Какие черты внесло православие в культуру~ Ключевым вопро­
сом является здесь понимание смысла жизни. Для православил пре­
выше всего следование заповеди Христа из Нагорной проповеди: «Не
собирайте себе сокровища на земле, где моль и ржа истребляют и где
воры подкапывают и крадут. Но собирайте себе сокровища на небе,
где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не
крадут» (Мф. б. 19-20). Эта заповедь определяет систему жизненных
ценностей русского человека, его стремление к высокой духовно­
сти, внимание к нравственности, к экзистенциальным проблемам.
И. В. Киреевский писал по этому поводу: «Западный человек искал
развитием внешних средств облегчить тяжесть внутренних недо­
статков. Русский человек стремился внутренним возвышением над
внешними потребностями избегнуть тяжесть внешних нужд» 1 •
Н.А. Бердяев отметил, что устремленность к небу, к духовному
порой оборачивается пренебрежением к земному, материальному:
«В русском народе всегда была исключительная, неведомая народам
216

Приложение
Запада отрешенность, он не чувствовал исключительной прикован­
ности к земным вещам, к собственности, к внешнему, бытовому
укладу... Народы Запада добродетелями своими прикованы к зем­
ной жизни, к земным благам. Русский же народ добродетелями
своими отрешен от земли к небу. В этом духовно воспитало его
православие)) 2•
Благодаря православной основе русская литература проникнута
высокой духовностью, стремится решить экзистенциальные про­
блемы. «Древнерусскую литературу можно рассмотреть как лите­
ратуру одной темы, одного сюжета, этот сюжет - мировая история,
и эта тема - смысл человеческой жизни)), - писал академик Лиха­
чев3. Это утверждение относится и к последующим этапам разви­
тия русской литературы.
Высокая духовность и пренебрежение к материальному (как
к временному, несущественному) многое объясняет в нашей жизни.
В «Братьях Карамазовых)) есть преисполненная глубокого смысла сце­
на спора двух братьев - Ивана и Алеши. Иван говорит Алеше: «Ведь
русские мальчики как до сих пор орудуют? Вот, например, здешний
вонючий трактир, вот они сходятся, засели в угол. Всю жизнь прежде
не знали друг друга, а выйдут из трактира сорок лет опять не будут
знать друг друга, ну и что ж, о чем будут они рассуждать пока пойма­
ли минутку в трактире-то? О мировых вопросах, не иначе: есть ли Бог,
есть ли бессмертие? А которые в Бога не веруют, ну те о социализме
и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому
штату, так это ведь один же черт выйдет, все те же вопросы, толь­
ко с другого конца)). И Алеша соглашается: «Да, настоящим русским
вопросы о том: есть ли Бог и есть ли бессмертие, или ... вопросы
с другого конца,- конечно, первые вопросы)) (14, 213). Герои Бальзака
совершают преступление ради денег, карьеры (как например, Люсьен
де Рюбампре из «Утраченных иллюзий))). Герой Достоевского- Рас­
кольников совершает убийство, чтобы « мысль разрешить)), прове­
рить свою теорию, а деньги ему не нужны, он их прячет под камнем,
он убийца - теоретик, философ, пришедший к страшному выводу:
в мире нет справедливости, кто сильнее, тот и прав.
Эти качества русской литературы наиболее ярко выражены
у Достоевского и Толстого. Мережковский назвал Достоевского
провидцем духа, а Толстого - провидцем плоти, а по существу,
217

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
точнее - провидцем души. Каково же место Чехова, каким было
его отношение к православию? По этому вопросу высказаны
прямо противоположные точки зрения. Одни считали его чело­
веком, порвавшим с религией, другие - наоборот. Вот мнение
Н.О. Лосского: «Чехов, бывший в детстве религиозным мальчиком,
утратил религию и заменил ее наивной верой в прогресс» 4 •
А по убеждению С.Н. Булгакова, по силе религиозных исканий
Чехов « оставил позади себя даже Толстого, приближаясь к Досто­
евскому, не имеющему себе равных» 5 •
Чем же объясняется такой разрыв в оценках? С одной сторо­
ны, в произведениях Чехова нет той напряженности, неистовости
в решении религиозных проблем, поиска истины, как у Достоевско­
го и Толстого. Он сдержаннее, спокойнее, кажется более простым,
близким современному читателю. У него нет преклонения перед
крестьянством (роковая ошибка писателей - дворян!). У него нет
отрицания науки, как у Толстого: «В электричестве и паре любви
к человеку больше, чем в целомудрии и в воздержании от мяса» 6
(письмо к Суворину 27 марта 1894 года).
Но при этом Чехов был верен главному принципу русской лите­
ратуры - стремлению к высоким целям, интересу к экзистенциаль­
ным проблемам. В письме к Суворину от 3 декабря 1892 года он
писал: «Кто искренне думает, что высшие и отдаленные цели чело­
веку нужны так же мало, как корове, что в этих целях «ВСЯ наша
беда», тому остается кушать, пить, спать или, когда это надоест, раз­
бежаться и хватиться лбом об угол сундука>/. Это убеждение близ­
ко мысли Достоевского: «Без высшей цели не может существовать
ни человек, ни нацию> (24, 48).
Для понимания своеобразия позиции Чехова интересен спор
о его творчестве между Солженицыным и Шаламовым. Писателей
заинтересовал главный вопрос, касающийся его жанровой систе­
мы: «Почему Чехов не писал романов?» Шаламов видел причину
в технологии творчества: Чехов писал сразу на одном дыхании,
а так можно написать рассказ, но не роман. Солженицын же при­
чину видел в другом: у Чехова, по его мнению, нет «устремления
ввысь». Впрочем, он в конце спора изменил свою позицию и при­
знал, что « правда на половине дороги между мной и Шаламовым»8•
То, что Солженицын посчитал малым по сравнению с Достоевским
218

Приложение
и Толстым «устремлением ввысь», является следствием наличия
у писателя иных героев. Героям Чехова присуще стремление к высо­
ким целям, к высокой духовности, поиски веры, тоска по вере.
Вспомним Рагина, Лаевского, Лыжина, Николая Степановича
из «Скучной историю> и других. Но герои Чехова не исключи­
тельны, не возвышаются над толпой: у него нет ни Раскольнико­
ва, ни Ивана Карамазова, ни Андрея Болконского. У него восемь
тысяч персонажей массовых профессий: учителя, врачи, адвокаты,
артисты. Это представители той «средней культуры», о нехватке
которой в России говорил Н.А. Бердяев.
Чехов отразил тот рост «средней культуры», который происхо­
дил в России в конце XIX - начале ХХ веков. Ведь Россия, по сло­
вам писателя-патриота Вл. Солоухина: «была фактически сбита
на взлете» 9•
Чеховекий мир - мир массовой духовной культуры, высокий
интеллигентности, сдержанности, уважения к личности. Эта куль­
тура охватывает общение, быт, труд. Она не только ориентирована
на небо, но и на землю. Когда настала смута, произошла катастро­
фа, в результате которой исчез чеховекий слой русской культуры.
Об этом потрясающе сказал Солженицын: «Если бы чеховским
интеллигентам, все гадавшим, что будет через 20-30-40 лет, отве­
тили бы, что через 40 лет на Руси будет пыточное следствие, будут
сжимать череп железным кольцом, опускать человека в ванну с кис­
лотами, голого, привязанного пытать муравьями <... >, а в виде
самого легкого - пытать по неделе бессонницей, жаждой и избивать
в кровавое мясо, - ни одна бы чеховекая пьеса не дошла до конца,
все герои пошли бы в сумасшедший дом» 10 •
Мир писателя - это определенный аспект нашей жизни. Будем
надеяться, что приближается время Чехова, когда появилась воз­
можность развивать чеховекий пласт культуры в противовес при­
метам «дикого капитализма».
Примечапия
1. Киреевский И. В. Избранные статьи. - М., 1984. - С. 234.
2. Бердяев Н.А. Философия творчества, культуры и искусства. -
м., 1994. - т. 1. - с. 452-453.
----------------
219

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
3. Лихачев Д. С. Земля родная.- М., 1983.- С. 214.
4. Лосский Н. О. Характер русского народа. Книга вторая.- Посев.,
1957.-C.I3.
5. Булгаков С. Н. Чехов как мыслитель. - Киев, 1905. - С. 23
6. Чехов А. П. Поли. собр. соч.: В 30 тт. и письма. - М., 1983-1988.
7. Там же.
8. Шаламов В. Воспоминания.- М., 2001.- С. 370.
9. Солоухин В. При свете дня. - М., 1992. -С. 16.
10. Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. 1918-1956. Опыт художе­
ственного исследования.- М., 1990.- Т. 1.- С. 75.
220

Приложение
А.П. ЧЕХОВ И И.Н. ПОТАПЕНКО
(ПРОБЛЕМА СЦИЕНТИЗМА: ДОКТОР В РОЛИ АВГУРА)
XIX век - век бурного развития науки, которое коснулось жизни
каждого человека, отразилось на образе жизни, бытии людей. Это
изменило структуру культуры: наука, оттеснив религию, начала при­
тязать на лидирующее место. На осмысление этих процессов стали
претендовать такие направления в философии, как позитивизм
и материализм, со свойственным им сциентизмом - безграничной
верой в науку. Все это не могло не отразиться в литературе.
С наибольшей остротой угрозу человечеству со стороны поклон­
ников науки, строящих нравственность на основе новейших откры­
тий, осознал Достоевский. В романе «Подросток» Аркадий Долгору­
кий, узнав, что согласно новейшей научной теории (гипотеза Клау­
зиуса) «солнце потухнет», а земля превратится в «ледяной шар»,
задает вопрос: «зачем я непременно должен быть благородным?»
(13, 49}. Некритическое восприятие научных гипотез, отождест­
вление их с доказанными теориями Достоевский назвал «Прямо­
линейностью мышления» 1 • А это «одно из самых ярких признаков
умственного и нравственного пониженил эпохи» (24, 45}. Тот же
Достоевский впервые затронул тему врача в роли авгура, точно
предсказывавшего пациенту дату его смерти. В романе «Идиот»
больной чахоткой Ипполит Терентьев обращается к своему знако­
мому студенту Кислородаву (по своим убеждениям тот «материа­
лист, атеист и нигилист») и узнает, что жить ему осталось «около
месяца» (8, 323).
Целью данной статьи является сопоставление позиции А.П. Чехо­
ва в романе «Драма на охоте» со взглядами И.Н. Потапенко, кото­
рый в романе «Здравые понятия» поддался искушению в погоне
за модой довести позитивистские тенденции до абсурда.
Роман И.Н. Потапенко «Здравые понятия» публиковался в жур­
нале «Северный вестник» с августа по октябрь 1890 года. Роман
имел подзаголовок «Записки благоразумного человека». Главный
герой, от имени которого ведется повествование, - Андрей Нико­
лаевич, молодой человек 25 лет. «Ясность - это главное качество
моего ума» 2 - такова его самооценка. «Здравые понятия» в заглавии
и упоминание благоразумия в подзаголовке отнюдь не случайны.
221

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Это принципы его жизни, и они перекликаются с термином осно­
воположника позитивизма Огюста Конта «здравый смысл». Бла­
горазумие герой ставит выше благородства, последнее, по его
мнению, лишь следствие первого. «В моем поведении ты больше
найдешь благоразумия, чем благородства», - пишет он приятелю
и поясняет: «Я нарочно написал это, потому что мне нужно было
стать на постороннюю точку зрения. Что до меня, то я не при­
знаю благородства без благоразумия. Всякий поступок становится
благородным лишь с той минуты, когда он приводит к последне­
му результату» 3 • Этим принципом он и руководствуется в своей
жизни.
Андрей Николаевич едет в гости на дачу к своей невесте Надеж­
де Алексеевне Турчаниновой, девице 21 года от роду. Там он заста­
ет ее соседа Ивана Евсеевича Масловитого, чья дача представляет
собой замок, а состояние равно трем миллионам. Он догадывается,
что Масловитый сделал предложение Надежде Алексеевне. Будучи
приглашеиным в гости и осмотрев замок миллионера, он воскли­
цает, обращаясь к матери своей невесты: «А знаете, Анна Гаври­
ловна! Право же недурно обладать всем этим!» 4 • В его голове созре­
вает план действий. Дело в том, что хозяину трех миллионов уже
больше 50 лет и к тому же он болен. Анна Гавриловна сообщила
герою, что Масловитый, делая предложение Надежде Алексеевне,
пояснил: «После моей смерти добро растаскают какие-то там род­
ственники, которые я в глаза не видел ... А хотел бы я, чтобы оно
досталось тем, кого я люблю ... Понимаю, что вам не весело будет
со стариком жить. Но я вам гарантирую, что проживу недолго. Мне
это доктора сказали» 5 • Андрей Николаевич решает «продатЬ» (это
его слово) Надежду Алексеевну миллионеру, предложив Масло­
витому сделку: тот немедленно оформляет у нотариуса переход
состояния после его смерти к Надежде Алексеевне, а взамен полу­
чает от него содействие к получению от Надежды согласия на брак.
Причины такого предложения он объясняет так: «Я говорю пря­
мо, что считаю богатство самым высоким благом в жизни, потому
что с ним легко достигнуть всех прочих благ. Если я уступаю вам
Надежду Алексеевну, то только потому, что слишком люблю ее. Я
хочу, чтобы она была богата, и убежден, что это сделает ее более
счастливой, чем моя любовь».
222

Приложение
Предложение героя вызывает восторг Масловитого: «Вы благо­
родный человек», -заявляет он6• «Чудесный ты человек, Андрей
Николаевич», - так оценивает его отказ от невесты ее мать, Анна
Гавриловна. «Турчаниновы,- поясняет автор, - всегда жили в полу­
нужде. У них было все необходимое, но в наш век только дикарь
довольствуется необходимым. Для культурного человека, напро­
тив, необходимое отходит на второй план, а вся прелесть жизни
заключается в излишнем. И когда при таких обстоятельствах вдруг
предоставляется возможность взять жизнь в свои руки, нет необ­
ходимости спешить с отказом>/. Этим можно объяснить тот факт,
что Масловитый не получил от Надежды Алексеевны немедленного
отказа. «Она только не посмела оскорбить прямым отрицанием эту
почтенную величину три миллиона» 8,- комментирует герой мол­
чание своей невесты.
Надежда Алексеевна не дает согласия на брак с Иваном Евсее­
вичем, ожидая от Андрея Николаевича активных действий. И он
действует, но действует в противоположном направлении. Он
посылает к Турчаниновым своего знакомого Камчатого, который
сообщает, что тот не собирается жениться на Надежде Алексеевне.
А затем, читаем мы в романе, в голове героя «уже витают неясные
очертания новой идею> 9 • К Андрею Николаевичу неравнодуш­
на Ольга Михайловна Оленина, девица 25 лет, которой доктора
предсказали скорую смерть. «Я знаю, - утверждает Андрей Нико­
лаевич, - что ей было отмерено судьбой всего каких-нибудь год­
два жизни. У нее была чахотка» 10 • Андрей Николаевич едет к ней
в гости, соблазняет ее, а затем заявляет о желании жениться, что­
бы побудить Надежду Алексеевну дать согласие на брак с Иваном
Евсеевичем. Расчет персонажа оказывается точным. Надежда Алек­
сеевна посчитала его «подлецом» и вышла замуж за Ивана Евсее­
вича. Ориентация на три миллиона как главную ценность в жиз­
ни человека принесла всем счастье: счастлив Андрей Николаевич,
которого горячо любит Оленина, счастлива Оленина, вышедшая
замуж за него, счастлива Анна Гавриловна, сменившая скромную
голубую дачу на замок Масловитого, счастлива Надежда Алексе­
евна, объездившая с миллионером всю Европу, счастлив Маслови­
тый, чьи последние годы украсила молодая жена ... Все довольны
и все благодарны Андрею Николаевичу. Что касается врачей, то
223

Достоевский и друще. Статьи о русской литературе
их предсказания исполнились точно в срок: через два года уми­
рает Масловитый, а через два дня после него Ольга Михайловна
Оленина. Для брака Андрея Николаевича и Надежды Алексеев­
ны нет препятствий, и роман заканчивается счастливой свадьбой.
Впрочем, автор продолжил перечень доказательств правильиости
расчета своего героя. Новоявленный миллионер оказывает помощь
своим товарищам, заведя в записной книге рубрику «расходы
на приятелей». Так что следование «благоразумного человека»
«здравым понятиям» продолжает порождать счастье.
Мир романа Потапенко прямолинеен и однозначен. Герой твер­
до уверен, что по внешности можно составить точное и бесспорное
мнение о внутреннем состоянии человека, о его сущности. Увидев
впервые Масловитого, Андрей Николаевич сразу же определяет
главное в его характере: «Вообще он очень плохо владел своим
крупным толстым лицом, окаймленным седоватыми баками. Выра­
жение добродушного теленка вытесняло на этом лице все другие» 11 •
Поэтому у героя нет ни малейшего сомнения в том, что его план
будет принят. По тому как Анна Гавриловка пьет «маленькими
глотками чай», Андрей Николаевич сразу же постигает ее душевное
состояние: «Анна Гавриловна в сущности солгала мне уже десять
раз лицом, движением, даже чайной ложечкой, между тем у нее
не хватило твердости солгать» 12 •
Роман принес Потапенко известность, он становится модным.
В 1891-1896 годах выходят его «Повести и рассказы» в 11-ти томах.
В 1890-е годы он публикует еще три издания собрания сочинений
в 12-ти томах.
Не будем подробно анализировать отношение А.П. Чехова к нау­
ке и медицине. Об этом есть интересные исследования 13 • В отличие
от Л.Н. Толстого он не отрицал роли науки, в том числе и медици­
ны. Но ему была чужда «прямолинейность мысли», при которой
врач предстает всесильным как Бог, а его суждения непререкаемы,
как предсказания авгура.
В «Драме на охоте» два центральных героя - следователь Камы­
шев, представляющий «рассказ в рассказе», и граф Карнеев, в чьей
усадьбе происходит действие. При каждом упоминании имени гра­
фа, Камышев подчеркивает его слабое здоровье. «Мой друг, граф
Карнеев сидел за столом на складном решетчатом стуле и пил чай ...
224

Приложение
Наружно граф нисколько не изменился за время нашей двухлетней
разлуки. То же маленькое, худое тело, жидкое и дряблое, как тело
коростеля. Те же узкие чахоточные плечи с маленькой рыженькой
головкой. Носик по-прежнему розов, щеки, как и два года тому
назад, отвисают тряпочками. На лице ничего смелого, сильного,
мужественного ... Все слабо, апатично и вяло. Внушительны одни
только большие, отвисающие вниз усы ... С этими усами он напо­
минал усатого, но очень молодого и хилого котенка» 14 • В дальней­
шем при упоминании графа подчеркивается его болезненность:
«больное, истрепавшееся лицо графа» 1 S. «слабый, тщедушный
человечишка», «тщедушный, жалкий граф» 16 , «дряблый и хилый
человек похудел и осунулся большего прежнего» 17 • При первой же
встрече со своим однокашником Камышевым граф признается:
«Мне доктора запретили пить. Пью теперь только потому, что сра­
зу нездорово бросать ... Нужно постепенно» 18 • Затем следует еще
более тревожное и решительное признание: «Прихожу в Петер­
бурге к одному знакомому доктору, у которого я лечусь постоянно,
и жалуюсь на свою болезнь. Он выслушал, выстукал, ощупал, зна­
ешь ли, всего и говорит: «Вы не трус?» Я хоть не трус, но, знаешь,
побледнел: «Не трус», - говорю. <...> Предсказал скорую смерть,
если я не оставлю Петербурга и не уеду! У меня печень испорче­
на от долгого питья ... Я и решил ехать отсюда. <... > Здесь име­
нье такое роскошное, богатое ... Климат один чего стоит! .. Делом,
по крайней мере, можно заняться! Труд самое лучшее, самое ради­
кальное лекарство.< ...> Займусь хозяйством и брошу пить ... Док­
тор не велел мне ни одной рюмки, ни одной!» Граф настроен реши­
тельно, готов последовать совету врача: «Сегодня в последний раз,
ради свидания с тобой <...> моим милым, хорошим другом, зав­
тра же - ни капли! Бахус прощается сегодня со мной навеки ... На
прощанье, Сережа, коньячку... вьшьем?» 19 «Прощанье с Бахусом»
явно затягивается, но граф, на словах, правда, настроен категорич-
но: «Как я много выпил сегодня! ... Это для меня вреднее всякого
яда ... Но сегодня в последний раз ... У меня есть воля» 20 • Но несмо-
тря на такую решительность и сильную волю, граф продолжает
вести привычный образ жизни и у читателя не может не возник­
нуть предчувствие рокового конца. Однако здесь насподстерега­
ют неожиданности. События в драме происходят с мая по август.
225

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Тщедушный граф продолжает здравствовать. Затем следует пере­
рыв в действии в восемь лет. И в самом конце романа Камышев
обращается к издателю: «Не хотите ли поглядеть на графа Кар­
неева? Вон он, на извозчике сидит!)) 21 • И перед читателем снова
возникает фигура графа: «На извозчике, затылком к нам, сидела
маленькая согбенная фигурка в поношенной шляпе и с полиняв­
шим воротником)) 22 • Камышев поясняет: «В восемь лет измени­
лось многое ... Граф Карнеев ... уже окончательно спился. Усадьба
его, давшая место драме, ушла от него в руки жены и Пшехоцкого.
Он теперь беден и живет на мой счет. Иногда, под вечер, лежа
у меня в номере на диване, он любит вспоминать былое. - Хоро­
шо бы теперь цыган послушать, - бормочет он, - пошли, Сережа,
за коньяком!)) 23 Как видим, позиция Чехова прямо противопо­
ложна позиции Потапенко. Он как бы издевается над предска­
заниями врачей. Не верит он и в «прямолинейность мышления)),
согласно которому по внешним признакам поведения человека, его
внешности можно точно и однозначно судить о его внутреннем
мире. В самом начале романа, описывая портрет Камышева, Чехов
утверждает: «От всего лица так и веет простотой, широкой про­
стецкой натурой, правдой ... Если не ложь, что лицо есть зеркало
души, то в первый день свидания с господином с кокардой, я мог
бы дать честное слово, что он не умеет лгать. Я мог бы даже дер­
жать парю>. Детали внешности героя не позволяют предположить
в нем преступника. «Каштановые волосы и борода густы и мягки,
как шелк. Говорят, что мягкие волосы служат признаком мягкой,
нежной, «шелковой)) души ... Преступники и злые, упрямые харак­
теры имеют, в большинстве случаев, жесткие волосы)) 24 • Но именно
Камышев оказывается убийцей.
В отличие от Потапенко, поддавшегося увлечению модными
идеями сциентизма и получившего титул «кумира 90-х годов)),
Чехов не изменил традициям русской классики, традициям право­
славной культуры. Он прекрасно понимал, что нельзя менять нрав­
ственные принципы под влиянием модных научных и иных теорий.
«Нет ни низших, ни высших, ни средних нравственностей, а есть
только одна, а именно та, которая дана нам во время оно Иисусом
Христом, и которая теперь мне, Вам мешает красть, оскорблять,
лгать и проч.)) 25 •
226

Приложение
Сравнение позиции Чехова и Потапемко требует решения
вопроса о характере их связей: являются они генетическими или
типологическими? Дата написания «Драмы на охоте» (1884-1885)
не позволяет рассматривать этот роман как отклик на «Здравые
понятия». Да и характер отношений писателей не предполагал
полемики. Первоначальное впечатление («бог скуки», «легкомыс­
ленный и нудный хохол») сменились у Чехова теплым отноше­
нием к Потапенко, в котором он увидел милого человека, гото­
вого помочь ему в житейских делах (издать у Суворина собрание
сочинений, наладить отношения с цензурой по поводу «Чайки»).
Но ценил Чехов Потапенко как человека, зная цену ему как писате­
лю. «Хочу писать, как Потапенко, по 60 листов в год», - говорит он
с иронией в одном из писем 26 • Чехов осторожно и деликатно пишет
о мировоззренческих новациях своего современника: «Потапенко
человек простодушный, и мне кажется, что длинные рассужде­
ния ему не подобают, он должен писать образамю> 27• Но пробле­
ма, о которой шла у нас речь (прямолинейность мышления, врач
в роли авгура), ярким представителем которой был Потапенко,
безусловно занимала Чехова. В его записной книжке, начатой
в 1891 году, имеется сюжет рассказа, непосредственно посвящен­
ный этой теме. «Z идет к доктору, тот выслушивает, находит порок
сердца. Z резко меняет образ жизни, принимает строфакт, говорит
только о болезни - и весь город знает, что у него порок сердца;
и доктора, к которым он то и дело обращается, находят у него
порок сердца. Он не женится, отказывается от любительских
спектаклей, не пьет, ходит тихо, чуть дышит. Через 11 лет едет
в Москву, отправляется к профессору. Этот находит совершенно
здоровое сердце. Z рад, но вернуться к нормальной жизни уже
не может, ибо ложиться с курами и тихо ходить он привык, и не
говорить о болезни ему уже скучно. Только возненавидел врачей
и больше ничего» 28 •
Этот замысел рассказа будто специально направлен против
тех убеждений, которыми руководствуется герой романа Пота­
пенко.
Сравнение двух романов показывает: позиция Чехова - позиция
классика, усилия Потапемко направлены лишь на то, чтобы стать
«кумиром» на десятилетие.
227

Достоевский и другце. Статьи о русской литературе
Примечанин
1. Белопольский В.Н. Достоевский- Клаузиус-Гартман: апокалип­
сис, предсказанный наукой. Опыт интертекстуального исследо­
вания 11 ХП Symposium International Dostoievsky. - Universite de
Geneve, 2004. - Р. 94-95.
2. Потапенко И.Н. Здравые мысли (Записки благоразумного чело-
века)// Северный вестник.- 1890.- NQ 8.- С. 18.
3. Там же.- С. 19.
4. Там же.- С. 10.
5. Тамже.- С.3.
6. Там же.- С. 27.
7. Там же.- С. 14.
8. Там же.- С. 15.
9. Там же. -С. 49.
10. Там же.- С. 3.
11. Там же.- С. 5.
12. Там же.- С. 6.
13. Меве Е. Медицина в творчестве и жизни А.П. Чехова. -
Киев., 1989; Шубин Б.М. Доктор А.П. Чехов.- М., 1979.
14. Чехов А. П. Поли. собр. соч.: В 30 тт. и письма. - М., 1983-1988. -
т. 3. -с. 254-255.
15. Там же. - С. 258.
16. Там же.- С. 335.
17. Там же.- С. 371.
18. Там же.- С. 258.
19. Там же. - С. 278.
20. Там же. - С. 282.
21. Там же.- С. 415.
22. Там же.- С. 416.
23. Там же. - С. 405.
24. Там же. - С. 272.
25.Тамже.- Т.4.- С.44.
26.Тамже.- Т.5.- С.253.
27. Там же.- Т. 6.- С. 87.
28. Там же.- Т. 17.- С. 61.
228

Приложение
ТЕОРИЯ Л.Н. ГУМИЛЕВА ОБ ЭТНОГЕНЕЗЕ
И ЕЕ ЗНАЧЕНИЕ В ДИАЛОГЕ КУЛЬТУР
Лев Николаевич Гумилев мог с полным основанием считать себя
счастливым человеком. Ему выпало счастье быть сыном двух гени­
альных поэтов- Н.С. Гумилева и А.А. Ахматовой, правда, это при­
вело к тому, что его сажали два раза, как он выражался, «За папу и за
маму». Кроме того, он жил в стране, охваченной энтузиазмом, кото­
рый захлестнул и карательные органы. Поэтому, когда его аресто­
вали, у него образовался широкий и интереснейший круг общения:
тут были таджики, персы, татары, узбеки, китайцы. Среди встречен­
ных в заключение Гумилевым собеседников был памирец (эфталит),
являвшийся учеником имаилитского «пира» (старца) и окончивший
Сталинабадский пединститут. Беседы с ним позволили по-новому
подойти к проблеме эфталитов и посвятить ей особую работу. Судь­
ба свела ученого и с грузинским евреем, раввином и математиком
одновременно, объяснившим ему философский смысл Каббалы.
Полученный таким способом научный багаж Гумилев ставил выше
того опыта, который бы он мог получить, работая в одном из науч­
ных институтов Академии наук. Его эрудиция была поразительна.
К тому же, как с юмором писал Гумилев, тюрьма создавала хорошие
условия для научной работы. Камеры были переполнены, большин­
ство людей стояло или сидело на нарах. Но можно было залезть под
нары и обдумывать там научную проблему. Подлинные открытия,
как считал ученый, приходят путем озарения. Вот так, путем оза­
рения, под тюремными нарами пришло открытие к Л. Гумилеву. Это
случилось в 1939 году, но опубликовать работу о сущности откры­
тия ему довелось почти через полвека.
Дело в том, что Гумилев рассматривал развитие человечества
как явление природы, а так называемый «марксизм - ленинизм»
относил его к «историческому материализму». Кроме того, тот же
«марксизм - ленинизм» признавал только линейное развитие
(от формации к формации, и как конечный итог- к коммунизму,
причем для всех стран). У Гумилева наблюдается совсем иной под­
ход. Поэтому ему пришлось упростить, как он сам выразился, свою
теорию: «ОТ алгебры до арифметики», «чтобы не шокировать членов
ученого совета истфака». Он защитил кандидатскую (1949), а потом
229

Достоевский и другие. Статри о русской литературе
и докторскую ( 1961) диссертации по историческим наукам. И лишь
позже защитил докторскую диссертацию по географии {1974). Кни­
га же «Этногенез и биосфера Землю> вышла только в 1989 году.
Исходным положением теории Гумилева является понятие этно­
са. Оно сейчас общепринято. Эту теорию признает и даже припи­
сывает себе академик Бромлей, «Заимствовавший» у Гумилева неко­
торые его выводы. Вместо часто употребляемых понятий «народ»,
«нация» (последнее относится к буржуазной и социалистической
эпохам), Гумилев обращается к более объемному понятию этно­
са. Это не общество, не раса, не популяция. Этнос - это то же, что
прайды у львов, стаи у волков, стадо у копытных животных. Этнос­
понятие географическое, феномен биосферы, единство людей, объ­
единенное одним ландшафтом. Этнос порождает понятие Родины,
позднее- понятие Отечества. Главный критерий соотношения поня­
тия - «СВОЙ» и «не свой», «МЫ» и «ОНИ». Нет вечных этносов, они воз­
никают и исчезают. Исчезли сарматы, половцы, финикийцы, фили­
стимляне, халдеи. Появились англичане, французы, шведы, испан­
цы. Каждый этнос обладает определенным пtихическим складом,
сейчас он обозначается словом «ментальность» или «менталитет».
Представители разных этносов по-разному ведут себя в одинаковой
ситуации. Ученый приводит такой пример. В трамвае едут 4 чело­
века: русский, кавказец, татарин и латыш. Вдруг влезает в трамвай
буйный пьяный и начинает хулиганить. Что произойдет? Русский,
допустим, посочувствует, скажет: «Ты, земляк, выйди, пока не забра­
ли». Кавказец может ударить. Татарин отойдет в сторону, не станет
вмешиваться. Западный человек может позвать милиционера.
Каждый этнос, по Гумилеву, проходит 4 стадии развития. Пер­
вая - («весна») - 300 лет - характеризуется резким взлетом, вто­
рая - тоже 300 лет - чередованием подъемов и депрессий, третья -
ослаблением жизнедеятельности, ведущим к успокоению, четвертая
являет собой медленный упадок, прерванный новым взлетом. Всего
этот процесс занимает 1200-1500 лет.
За время этногенеза меняются цели членов этноса. При самой
высокой точке развития пассионарного напряжения господству­
ет жертвенность, потом - стремление к идеалу победы, позже -
стремление к идеалу успеха, которое сменяет стремление к идеалу
знания и красоты. Затем следует поиск удачи с риском для жизни,
230

Приложение
сменяющийся стремлением к благоденствию без риска для жизни.
Оно, в свою очередь, уступает место жизни тихого обывателя, адап­
тированного к биоценозу ареала. А дальше последует деградация:
сначала - неумение регулировать вожделения, затем - неспособ­
ность удовлетворять вожделения.
Что же заставляет формирующийся этнос начинать с резкого
взлета? Это связано с идеей пассионарности, которая, кстати, и при­
шла к Гумилеву под нарами. Гумилев считает, что это биохимическая
энергия живого вещества биосферы, о которой писал в своих рабо­
тах В.И. Вернадский. В человеке она возникает благодаря мутации.
Появляются люди, обладающие повышенной энергией: они едут
в Америку, завоевывают новые страны, причем 80 процентов из них
гибнут. Гумилев дает характеристику таким пассионариям, как Напо­
леон, Александр Македонский, Люций Корней Сулла, Ян Гус, Жанна
Д' Арк, протопоп Аввакум. Это Дон Кихоты. А обычные люди - как
Санчо Панса - сидят дома. При упадке же этноса появляются суб­
пассионарии - особи с пониженной энергией. Это горьковские бро­
дяги, проститутки, преступники, еще ниже стоят дебилы и кретины.
Субпассионарии - люди безответственные, губящие природу, разла­
гающие общество. Именно их требование «хлеба и зрелищ» привело
Рим к гибели. Этнос - не просто сумма людей, а сложная системная
целостность. Что такое системность, Гумилев поясняет на примере
понятия «семья». Возьмем, скажем, семью, живущую в одном доме
и состоящую из элементов: муж, жена, теща, сын, дочь и т.д. Если
они любят друг друга (положительная комплиментарность)- семья
устойчива. Если ненавидят, как в романах Агаты Кристи, система
держится на отрицательной комплиментарности. Но если супруги
разведутся, дети уедут учиться, теща разругается с зятем, сарай без
ремонта развалится, колодец зацветет, кошка заведет на чердаке
котят, - то это будет уже не система, а просто заселенный участок
(вспомним роман В. Распутина «Пожар», где подчеркивается разница
между поселком и деревней!). И наоборот, пусть умрет теща, сбежит
кошка, но будет писать письма сын, приезжать дочь - система сохра­
нится. Значит, объединяют членов семьи связи. Связи объединяют
и отдельных членов этноса. В этнос входят субэтносы. Во Франции
это бретонские кельты, гасконцы (как Д' Артаньян, он был баскского
происхождения), лотарингцы, провансальцы. В России субэтносы
231

Достоевский и другие: Стат~и о русской литературе
представлены казаками, поморами, сибиряками. Более мелкие еди­
ницы, входящие в этнос, - это консорции и конвиксии. Первое - это
группа людей, объединенных общей судьбой (кружки, артели, бан­
ды и другие нестойкие объединения). Чаще всего они распадаются,
но могут и сохраниться, тогда это конвиксия. Так, землепроходцы
стали сибиряками, ревнители старой веры стали староробрядцами
со своим образом жизни, одеждой и т.п.
Как же этносы взаимодействуют друг с другом? Сосуществова­
ние двух или более этносов в одном регионе, когда каждый занима­
ет свою экологическую нишу, называется симбиозом. Другая связь -
«Ксения», что значит «гостья», - вариант симбиоза, когда группа
иноземцев живет замкнуто. И, наконец, химера - сосуществование
двух или более чуждых этносов в одной экологической нише.
Несколько этиасов в одном регионе образуют суперэтнос. Супе­
рэтносом была Византия, Западная Европа («христианский мир»
на основе католицизма), Россия («святая Русь» на основе право­
славил), Китай, Евразия.
Важным понятием в теории Гумилева являе'I'ся уже упоминаемая
нами комплиментарность. Комплиментарность - это неосознанная
симпатия к одним людям и антипатия к другим. Есть как положи­
тельная, так и отрицательная комплиментарность. Если в одной
географической нише оказывается этносы, у которых друг к другу
отрицательная комплиментарность, возникают химеры, что приво­
дит к ожесточенным столкновениям. В качестве химеры Гумилев
приводит пример взаимоотношения хуннов и китайцев. При взятии
города в Китае вырезалось все население, включая стариков и детей
(см. его книгу «Хунны в Китае»). Существование в одной нише двух
пассионарных этносов, связанных отрицательной комплиментар­
ностью, может оказаться гибельным. «Идеологическое воздействие
этиоса на неподготовленных неофитов действует подобно вирусным
инфекциям, наркотикам, массовому алкоголизму. То, что на Роди­
не рассматривается как обратимое и несущественное отклонение
от нормы, губит целые этносы, неподготовленные к чужим завле­
кательным и опьяняющим идеям» 1 • Но возможно и мирное сосу­
ществование, когда каждый этнос остается в своей нише. Пример -
негры банту и пигмеи в тропической Африке. Их связь ученый
называет симбиозом. Возможен и еще один вариант - творческое
232

Приложение
слияние, образование нового этноса, когда возникает новый полно­
ценный этнос, непохожий на обоих предков. Это бывает редко.
Наряду с этносами, время от времени возникают антиэтносы.
В чем их различие, Гумилев поясняет на примере двух стихот­
ворений. Позиция мирооотрицания выражена в стихотворении
Н. Заболоцкого:
Природа, обернувшалея адом,
Свои дела вершила без затей.
Жук ел траву, жука клевала птица.
Хорек пил мозг из птичьей головьt,
И страхом перекошенные лица
Ночных существ смотрели из травы.
Природы вековечная давильня
Объединяла смерть и бытие
В одних клубках, но мысль была бессильна
Разъединить два таинства ее.
Противоположна первой позиции - мироутверждение.
С сотворения мира стократно
Умирая, менялея прах,
Этот камень рычал когда-то,
Этот плющ парил в облаках,
Убивая и воскресая,
Набухать вселенской душой,
В этом воля земли святая,
Непонятная ей самой.
Второе стихотворение принадлежит отцу Льва Николаевича -
Н. Гумилеву. Принятие мира или его отрицание - главный вопрос,
по мнению ученого. Он подробно рассказывает о тех учениях, кото­
рых связывали идеи отрицания мира, признания материи злом. Они
обычно исчезали, ибо отрицали жизнь. Это гностики, маркиониты,
павликиане, богомилы, катары (альбигойцы), манихеи, зиндики,
исмаилиты. Всех их объединял мистический нигилизм. Он ведет
к отрицанию жизни, уничтожению экосистемы.
Поскольку идеи Л. Гумилева встречали ожесточенное сопротив­
ление, он писал в основном о древности, не касаясь современности.
233

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
Но ему удалось все же опубликовать две интереснейшие книги
о России - «От Руси до России» (М., 1995) и «Чтобы свеча не погас­
ла» (Л., 1990). Последняя- совместно с академиком А. М. Панченко,
крупнейшим специалистом по древнерусской литературе.
По мнению Л.Н. Гумилева, у нас было два этапа развития.
Как русы мы развивзлись до XIII века (период «Киевской Руси»),
а в Новгороде - вплоть до XV века. Потом русов сменил другой
этнос - русские (великороссы) - период «Московской Руси». Так что
нам сейчас приблизительно 700 лет, мы на 500 лет «моложе» Запад­
ной Европы. В книге «От Руси до Россию> ученый доводит этниче­
скую историю России до эпохи Петра 1. В диалоге с А.М. Панченко
он касается и более позднего времени. По его мнению, стадия над­
рыва наступила у нас в XIX веке, в царствование Николая 1. Эта
стадия наступает через семь с половиной веков после первоначаль­
ного толчка, который произошел при Александре Невском. Именно
с этого времени стало распространяться критическое отношение
к нравственным ценностям, которое привело к катастрофе в начале
ХХ века. Свою беседу Л.Н. Гумилев и А.М. Панченко озаглавили
словами великого князя Семена Ивановича Гордого: «Чтобы свеча
не погасла». Книга проникнута оптимизмом. Л.Н. Гумилев, считает,
что помимо признанных всеми схем развития -линейного и цикли­
ческого, их объединения - развития по спирали, есть третья схе­
ма - колебание струны. Спады сменяются подъемами, и в масштабе
большого исторического времени у нас не все потеряно. Мы всту­
паем в эпоху «осени», «цивилизационную» фазу. Это время всеоб­
щего благосостояния, торжества культурных ценностей.
Так что перспектива России согласно гумилевекой идее не самая
худшая. Что касается человечества, то сейчас появляются теории,
согласно которым борьба представителей разных этиасов может
привести к катастрофе.
Теорию Гумилева поддерживают такие крупные литературо­
веды, как академик Д.С. Лихачев. Вот что он писал: «Его теория
«работает» против невольно применяемого всеми историками­
европацентристами подхода. С точки зрения Л.Н. Гумилева, каж­
дый народ (этнос) Земли, без исключения, обладает оригинальной
этнической историей, к которой не применимы понятие «хуже» или
«лучше», «культурный» или «бескультурный», так как любой этнос,
234

Приложение
по Л.Н. Гумилеву, в своем развитии подчиняется одним и тем же
универсальным закономерностям этногенеза. В этом я вижу высо­
кий гуманизм его концепции. Л.Н. Гумилев внедряет интернациона­
лизм в сознание историков и географов, разрушает противопостав­
ление народов Запада народам Востока, традиционный европацен­
тризм и сипацентризм с их «цивилизованными» центрами и дикой,
варварской периферией, куда по их мнению, входит Россия» 2 •
Подход Л.Н. Гумилева в высшей степени актуален, особенно сей­
час. Теория Гумилева отрицает европоцентризм, теорию «однопо­
лярного» мира, которые противоречат всему опыту исторического
развития. Его идеи противостоят требованию слепо подражать Запа­
ду, что нам навязывается в последнее время. Мы должны учиты­
вать собственные особенности, идти своим путем. «Поскольку мы
на 500 лет моложе, то, как бы мы ни изучали европейский опыт, мы
не сможем сейчас добиться благосостояния и нравов, характерных
для Европы. Наш возраст, наш уровень пассионарности предполага­
ют совсем иные императивы поведения < ...> это вовсе не значит, что
нужно сразу отвергать чужое. Изучать иной опыт можно и должно,
но стоит помнить, что это именно чужой опыт< ...>. Конечно, можно
попытаться «войти в круг цивилизованных народов», то есть в чужой
суперэтнос. Но, к сожалению, ничто не дается даром. Надо осозна­
вать, что ценой интеграции России и Западной Европы в любом слу­
чае будет полный отказ от отечественных традиций и последующая
ассимиляция». Следование своим путем сулит иное. « России еще
предстоит пережить инерционную фазу - 300 лет «золотой осеню),
эпохи собирания плодов, когда этнос создает неповторимую культу­
ру, остающуюся грядущим поколениям. Если же на обширной тер­
ритории нашей страны проявят себя новые пассиопарные толчки,
то наши потомки продолжат славные наши традиции и традиции
наших достойных предков. Жизнь не кончается ...)) 3•
Примечапия
1. Гумилев Л.Н. Этнос и антиэтнос 11 Звезда. - 1990. - NQ 3. - С. 156.
2. Там же. -NQ 1 -С. 134.
3. Гумилев Л.Н. От Руси до России. Очерк этнической истории -
м., 1994. - с. 313, 305.
235

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
ВТОРАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ИЛИ ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКАЯ?
(ОБ ОДНОМ ЭПИЗОДЕ В ИЗОБРАЖЕНИИ
ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ В РОМАНЕ
М.А. ШОЛОХОВА «ТИХИЙ ДОН)))
Война между Россией и Германией в 1914-1918 годах называлась
по-разному. Патриотический подъем первых дней войны позво­
лил определить ее как Вторую Отечественную. Вскоре появилось
и другое определение- империалистическая. Оба названия концеп­
туальны: если Отечественная, то защита Отечества- дело святое,
как это всегда считалось на Руси - со времен Ледового побоища
и поля Куликова. Если «империалистическая)), то надо помогать
противнику, добиваться поражения своего Отечества, брать деньги
от германского генерального штаба и превратить ее в войну Граж­
данскую, братоубийственную. К сожалению, восторжествовала
вторая, ленинская концепция, и Шолохов даже в 1934 году вынуж­
ден был употреблять второй термин 1 • Лишь позже появилось иное
название - мировая война, а еще позже - Первая мировая.
Обратимся к эпизоду романа «Тихий Дон)), в котором говорит­
ся о появлении первого Георгиевского кавалера в Первой мировой
войне, донского казака Крючкова. Как известно, Козьма Фирсович
Крючков 1888 года рождения (из Усть-Хоперской станицы, хутор
Нижне-Калмыков) в составе казачьего поста (4 человека) напал
на немецкий разъезд (27 всадников) и начал преследовать его.
Немцы отступили, потом перешли в атаку. Казаки встретили их
оружейным огнем, убили немецкого офицера, затем, сев на коней,
приняли атаку. Пуская в ход шашки и винтовки, то сбиваясь в кучу,
то рассыпаясь по полю, они перебили почти всех немцев (уцелело
лишь 5 человек, двое из них ранены). Крючков убил 11 человек,
был 16 раз ранен и получил еще 11 ран «В лошадЬ». Командую­
щий армией посетил раненого, снял со своей груди георгиевскую
ленточку и навесил Крючкову2• Первый георгиевский кавалер был
произведен в офицеры, ему присвоили потомственное дворянство,
выплатили крупную сумму денег, освободили от налогов. О подвиге
донского казака появились публикации 3• Продавались папиросы
с портретом Крючкова, нижегородское купечество подарило ему
золотое оружие. «Битва Кузи» была отражена даже на множестве
236

Прuложенuе
лубочных картинках, которые пользовались большой популярно­
стью среди народа.
Как же представлен подвиг Козьмы Крючкова в романе Шолохо­
ва? Крючков появляется в VII главе (3-я часть 1-й книги) «Тихого
Дона», его подвиг описан в VIII главе, IX посвящена оценке этого
события, еще одно упоминание о Крючкове содержится в VI главе
4-ой части 1-й книги. Если в брошюрах, посвященных Крючкову,
он предстает как могучий красавец-богатырь «широкий в плечах,
сухощавый, огромного роста», то у Шолохова внешность героя дана
совсем иной. «Крючков по прозвищу «Верблюд» чуть рябоватый,
сутулый казак», «Крючков ... сидел в седле сутулясь, по-птичьи гор­
батя вислые плечи». Как свидетельствует изображение Крючкова,
опубликованное после подвига, ближе к истине первый вариант.
Внешне на подлинного Крючкова в «Тихом Доне» больше похож
другой участник столкновения с немцами - Астахов: «Астахов,
большой, грузноватый и черный казак». Более того, и в описании
самого боя, как предполагает в своей книге А.В. Венков, образ
Крючкова раздваивается, часть его действий передается Астахову.
К такому выводу исследователь приходит путем детального срав­
нения рассказа Крючкова с описанием боя в «Тихом Доне»'. Есть
еще странная подробность, дискредитирующая героя. Накануне боя
Крючков устраивает пьянку: «Крючков шлепком высадил пробку,
налил чашку вровень с выщербленными краями. Вышли полупья­
ные. Крючков приплясывал и грозил кулаком в окно, зиявшее чер­
ными провалами глаз». А ведь Крючков был старовером, а отно­
шение староверов к водке и табаку не могло не быть известным
автору «Тихого Дона».
В описании боя действительно непонятно, где действуют Крюч­
ков, а где Астахов. «Первый подскакал Астахов. Его оттерли в сторо­
ну. Он отмахивалея шашкой, вьюном вертелся в седле, оскаленный,
изменившейся в лице, как мертвец. Иванкова концом палаша полос­
нули по шее. С левой стороны над ним вырос драгун, и блекло в гла­
зах метнулся на взлете разящий палаш. Иванков подставил шашку:
сталь о сталь брызнула визгом. Сзади пикой поддели ему погонный
ремень, настойчиво срывали его с плеча. За вскинутой головой коня
маячило, потное, разгоряченное лицо веснушчатого немца. Дрожа
отвисшей челюстью, немец бестолково ширял палашом, норовя
237

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
попасть Иванкову в грудь. Палаш не доставал, и немец, кинув его,
рвал из простроченного к седлу желтого чехла карабин, не спу­
ская с Иванкова часто мигающих, напуганных коричневых глаз. Он
не успел вытащить карабин, через лошадь его достал пикой Крючков,
и немец, разрывая на груди темно-синий мундир, запрокидываясь
назад, испуганно-удивленно ахнул. - Майн готт!». И тут же Крючков
уже оказался в другом месте: «В стороне человек восемь драгун окру­
жили Крючкова. Его хотели взять живьем, но он, подняв на дыбы
коня, вихляясь всем телом, отбивалея шашкой до тех пор, пока ее
не выбили. Выхватив у ближайшего немца пику, он развернул ее как
на ученье». Получается, что персонаж действует сначала пикой, уби­
вая немца, потом шашкой, потом снова пикой. Сначала он в куче,
вместе с Иванковым и Астаховым, но тутже-в стороне, окружен­
ный восемью драгунами. В описании конкретных действий Крючко­
ва автор «Тихого Дона» отдает должное геройству казака. Но обра­
щает на себя внимание один момент, явно снижающий образ героя.
Немецкий офицер убит не в начале перестрелки, как свидетельство­
вал Крючков, а позже Астаховым, что послужtшо причиной окон­
чания боя. «Астахов прорвал кольцо и выскочил, истекая кровью.
За ним погнался немецкий офицер. Почти в упор убил его Астахов
выстрелом, сорвав с него винтовку. Это и стало переломным момен­
том в схватке. Немцы все израненные нелепыми ударами, потеряв
офицера, рассыпались, отошли. Их не преследовали. По ним не стре­
ляли вслед». Нельзя не обратить внимание на определение «Нелепы­
ми ударами». Это тоже умаляет значение подвига. А ведь только что
была другая оценка в описании конкретики боя. О Крючкове было
сказано: «Выхватив у ближайшего немца пику, он развернул ее как
на ученье». «Как на ученье» -значит согласно воинскому мастерству,
такие действия назвать «нелепыми» нельзя.
Итак, при описании боя с немцами героическое поведение Крюч­
кова не подвергается сомнению, хотя в его описании есть и «сни­
жающие детали». Но при этом опущено главное, то, что и явилось
причиной присвоения звания георгиевского кавалера: количество
убитых немцев, количество полученных героем ран. А общая
оценка происходящего сводит на нет подвиг казаков: «А было так:
столкнулись на поле смерти люди, еще не успевшие наломать рук
на уничтожении себе подобных, в объявшем их животном ужасе
238

Приложение
натыкались, сшибались, наносили слепые удары, уродовали себя
и лошадей и разбежались, вспугнутые выстрелом, убившем челове­
ка, разъехались, нравственно искалеченные. Это назвали подвигом».
Обобщение в духе либерального пацифизма: война дело ужасное,
непереносимое для человека. Дальнейшее описание дискредитирует
не только подвиг, но и самого героя: «Из этого после сделали подвиг.
Крючков, любимец командира сотни, по его реляции получил Геор­
гия. Товарищи его остались в тени. Героя отослали в штаб дивизии,
где он слонялся до конца войны, получив остальные три креста
за то, что из Петрограда и Москвы на него приезжали смотреть
влиятельные дамы и господа офицеры». Утверждение, что Козьма
Фирсович в штабе дивизии «слонялся до конца войны» и получил
новые Георгиевские кресты там, не соответствует действительности.
Как установил американский исследователь Шолохова Г. Ермолаев,
«Крючков служил в штабе дивизии короткий промежуток времени,
после чего по собственной инициативе вернулся в полк и закончил
войну в качестве взводного урядника». Однако автор романа счел
необходимым вернуться к этому вопросу, чтобы устами Митьки
Коршунова заявить: «Кто теперь из казаков крестов не имеет! ..
Крючкову вон три креста навесили за то, что при штабе огинается».
В изображении Шолохова персонаж показан сатирически, выглядит
авантюристом и слово «подвиг» берется в кавычки: «Дамы ахали,
дамы угощали донского казака дорогими папиросами и сладостями,
а он в начале порол их тысячным матом, а после, под благотвор­
ным влиянием штабных подхалимов в офицерских погонах, сделал
из этого доходную профессию: рассказывал о «Подвиге», сгущая
краски до черноты, врал без зазрения совести, и дамы восторга­
лись, с восхищением смотрели на рябоватое разбойницкое лицо
казака-герою>.
Еще более решительны в отрицании подвига Крючкова исследо­
ватели Шолохова. Особенно показательна в этом отношении книга
В. Гуры «Как создавался «Тихий Дон». С иронией, беря слова в кавыч­
ки пишет он о подвиге Крючкова: «Героический подвиг», «доблест­
ный сын Дона», «Квасной патриотизм». И приходит к выводу: «0
каком-либо сходстве Шолохова с газетными описаниями самой
стычки казаков и немецкого разъезда не может быть и речи». Разрыв
между описаниями подвига в романе и свидетельства современников,
239

Достоевский и другие. 'Статьи о русской литературе
считает Гура, обусловил реализм Шолохова[??- В.Б.]. Исследователь
пытается внушить читателю, что «выдуман был этот подвиг цариз­
мом [???-В. Б.] для оправдания антинародной бойни» 5• Заявление,
по крайней мере, не серьезно. Во-первых, способ правления вряд
ли способен «выдумать» подвиги. К тому же никакого «Царизма»
в 1914 году уже не было целых двести лет: со времени Петра Вели­
кого Россия была империей. Не знать этого для историка литера­
туры довольно странно. Удивляет то, что обходят эту проблему
или ограничиваются короткими замечаниями другие шолоховеды6•
Отсутствует внимание к герою первой мировой войны и у истори­
ков'. Чем же обусловлено столь малое внимание к подвигу нацио­
нального героя? В чем причины предвзятого отношения к донскому
казаку со стороны М.А. Шолохова - признанного гениального певца
донского края? Это особенно важно, если принять во внимание тот
факт, что писатель, как упоминает в своих примечаниях к роману
В. Васильев, в детстве играл в «Кузьму Крючкова».
Нам кажется, что дело в последующих событиях, связанных
с судьбой Козьмы Фирсовича Крючкова. Как патриот и к тому же
старовер, он 1918 года пошел в Донскую армию, воевал против
красных и в бою с соединениями, состоящими из китайцев, был
ранен, из пулемета, попал в плен. Допрашивал его Буденный, зао­
рав: «Встань, белая гнида!» В ответ Крючков плюнул ему в лицо,
и Буденный зарубил казака.
Думается, что позиция Шолохова сложнее, чем позиция В. Гуры.
В журнальном варианте романа писатель осмелился привести слова
Листницкого в споре с Бунчуком, где оценивалась статья Ленина:
«Истинно русский человек пройдет мимо этих исторических выкри­
ков с презрением. Болтовня! Превращение войны народов в вой­
ну гражданскую .... О, черт, как это все подло!» 8 • А изображение
им военных сцен в «Они еражались за родину» резко отличается
от описания войны в «Тихом Доне» 9• Но писать о Козьме Крючко­
ве как национальном герое, а о русско-немецкой войне 1914-1918
годов как о Второй Отечественной не мог даже Шолохов. Описание
эпизода безусловно поставило бы под удар все произведение, да
и не только его, но и автора. Недаром одним из самых проница­
тельных исследователей назвал появление романа Шолохова чудом:
«По всем правилам Шолохова и быть бы не должно» 10•
240

Приложение
Примечапия
1. Комсомольская правда. - 1934. - 17 августа
2. Венков А.В. «Тихий Дою>: источниковая база и проблема автор­
ства.- Ростов-на-Дону, 2000.- С. 260.
3. Нелюбин Г. Донской казак Козьма Крючков. Первый Георгиев­
ский кавалер. Б.м. 1914; Героический подвиг донского казака
К.Ф. Крючкова. - М., 1914; Рассказ Кузьмы Крючкова// Приа­
зовский край.- 1914.- 27 августа.
4. Венков А.В. Указ. соч.
5. Гура В. Как создавался «Тихий Дон».- М., 1989.- С. 289-294.
б. Семанов С.Н. «Тихий Дон»- литература и история.- М., 1982;
Сивоволов Г.Я. «Тихий Дою>: рассказы о прототипах. - Ростов­
на-Дону, 1991. - С. 141-146. Крючков упоминается как «люби­
мец командира сотни» (слова Шолохова), но глава посвящена
Иванкову.
7. Нет о Крючкове в четырехтомной «Истории казаков» А.А. Гор­
деева. См. также: Рыжкова Н.В. Донское казачество в войнах
России начала ХХ века. - Ростов-на-Дону, 2003. - С. 110; Вос­
кабойников Казачество в первой мировой войне. 1914-1916. -
М., 1994.
8. Октябрь. 1928.- N!! 5.- С. 109.
9. Глушков Н.И. Вторая Отечественная война русских казаков.
Современное прочтение «Тихого Дона» 11 Шолоховекие чтения.­
Ростов-на-Дону, 1996.- С. 19.
10. Палиевекий П.В. Пути реализма. Литература и теория. -
м., 1974.- с. 197.
241

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРАВДА И ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ДОГМЫ
В ЛИТЕРАТУРЕ О ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ
Цель данной работы - проследить, как литература отражала
историческую реальность и преодолевала те идеологические дог­
мы, которые сдерживали этот процесс.
Тема Великой Отечественной войны появилась в нашей лите­
ратуре на несколько лет раньше начала самой войны. Это жиз­
нерадостная песня «Если завтра война, если завтра в поход, будь
сегодня к походу готов». Увы, подготовиться не успели. Это попу­
лярный до войны роман «Повесть о будущей войне», автора кото­
рого сейчас вряд ли кто вспомнит, а тогда роман был удостоен экра­
низации. Написан он был в полном соответствии с довоенными
идеологическими установками: война будет молниеносной, про­
ходить будет на чужой территории, потери будут только с одной
стороны - со стороны противника. А завершится она, конечно же,
полной победой над врагом. Точным и правдивым из этого пове­
ствования оказался лишь один эпизод: в перв.q,~е часы войны была
разгромлена на аэродромах авиация противника. Но, к сожалению,
с определением, у кого она будет разгромлена, произошла ошибка:
все получилось, как говорится, наоборот.
Первые отклики на начало войны были продолжением этой тен­
денции. В одном из первых военных фильмов «Секретарь райкома»
ключевым эпизодом, разоблачающим врага, была сцена, в которой
немцы ели арбузы. Видимо, никогда не слыша об этой ягоде, они ели,
как свиньи, плюясь косточками и кожурой. В этой же манере были
выдержаны киноповествования о доблестном поваре (его играл Чир­
ков). Противник глуп до идиотизма, победить его просто- такова
идеологическая нагрузка подобных произведений. Сквозь такие иде­
ологические установки дальше всех, пожалуй, продвинулся В. Аста­
фьев в своем романе «Прокляты и убиты» (1994). Голод, физические
мучения не только на фронте, но и тылу, все это так непохоже на то,
что читалось прежде, эта правда оказалась пострашнее «окопной
правды». А судьба братьев Снегиревых, которых государство в лице
следователя посчитало за дезертиров и осудило к расстрелу? ..
Новым витком в постижении народной трагедии нам представ­
ляется «Последний бой майора Пугачева» В. Шаламова. Хотя бой
242

Приложение
героя происходит после войны, характер майора сформирован вой­
ной и можно представить, как вел себя Пугачев во время войны.
Тысячи воинов, оказавшиеся за колючей проволокой после войны, -
это тысячи трагических судеб, к ним прикоснулись А. Солженицын
(«Один день Ивана Денисовича») и В. Шалам ов. Острой проблемы
Власова и власовцен коснулся в своем романе «Генерал и его армия»
(1977-1994) Г. Владимов. В своей повести «Усвятские шлемоносцы»
(1977) Е. Носов показал те духовные истоки, которые превратил и
войну в войну народную, Отечественную.
Трагизм войны проявился и в отдельных судьбах, в том чис­
ле и на вершинах военной иерархии. Сейчас вряд ли кто помнит
о маршале Советского союза Кулике, о генерале Штерне, отличив­
шемел на Хаолкин- Голе, о герое Советского Союза генерале Пав­
лове, ставшем героем в Испании, о генерале Кирпоносе, сдавшем
Киев ...
Ждет своего изображения роль Русской Православной Церкви
в победе над врагом, мало мы знаем о том, как жилось миллионам
людей на оккупированной территории.
Литература о Великой Отечественной войне - одно из интерес­
нейтих и плодотворных направлений в нашей литературе. Хоте­
лось бы верить, что возможности для развития этого направления
поистине безграничны.
Великая Отечественная война не только самая крупная, самая
действительно великая, но и самая трагическая наша война.
В ней погибло 26 миллионов наших людей, причем на фрон­
те, в армии- 8,7 млн (в начале войны, в 1941-1942 годах- 6 млн),
немцы потеряли 5,5 млн солдат. В плен попало в первые месяцы
3,5 млн, всего 6,5- 7 млн (4 млн умерли). У Гитлера служило около
1 млн наших граждан (многие во вспомогательных частях), 10 тысяч
стали диверсантами и пропагандистами. Власовцен было 400 тысяч.
В плен к немцам попало 35 наших генералов. 11 осуждено, 24 верну­
лись в части и были комиссованы. Военным трибуналом осуждено
2 млн 230 тысяч человек. Расстреляно 300 тысяч (16 дивизий!).
Известны слова вождя «У нас нет пленных», согласно которым
каждый попавший в плен оказывался предателем, и к нему ста­
ли неприменимы нормы Женевской конвенции о пленных. Стал
известен приказ главкома NQ 227 «Ни шагу назад», изданный после
243

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
оставления Ростова. Стало известно о заградительных отрядах
и штрафных ротах: осужденные на 5 лет должны были прослужить
1 месяц, 5-8 лет - 2 месяца, свыше 8 лет - 3 месяца. Видимо, больше
3 месяцев прослужить в штрафбате было просто невозможно, их
направляли на самые ответственные участки.
Как бы ни относиться к приведеиным выше фактам, как бы
ни уточнять их, как бы ни анализировать и переосмысливать,
но ясно одно: наша великая победа одновременно и наша траге­
дия. Ведь нельзя отрицать, что все эти миллионы и тысячи - наши
люди, были нашими.
И все это, по большому счету, в лучшем случае пока лишь
затронуто литературой. Делаются попытки эстетически освоить
эти стороны войны. М. А. Шолохов, пожалуй, первым коснул­
ся проблемы пленных в «Судьбе человека» ( 1956). В. Распутин
в повести «Живи и помни» (1974) показал судьбу «дезертира
поневоле» и трагическую судьбу его жены. Дальше пробиться
было нелегко, но жизнь заставила сделать уступки правде. За
время войны были написаны произведения,.в которых следова­
ние фактам сопровождалось смелым и глубоким их осмыслени­
ем. Это шедевр А.Т. Твардовского «Василий Теркин». Это пьесы
Л. Леонова («Нашествие»), К. Симонова («Русские люди»). Это
боевая публицистика А. Толстого, Л. Леонова, И. Эренбурга.
Показательны два лирических стихотворения К. Симонова «Ты
помнишь, Алеша» и «Жди меня». В первом - война осмысляется
как общенациональная катастрофа, которую необходимо преодо­
леть, второе - по жанру близко к заклинанию и проникнуто почти
религиозным пафосом. Оба, сознательно это делал автор или нет,
выходили за рамки официальной советской идеологии и апелли­
ровали к национальным истокам.
После войны возникла установка на официальный оптимизм:
война прошла, вспоминать о ней не стоит, надо воспевать мирную
жизнь. Этот настрой точно передает популярная в то время песня:
Хороши весной в саду цветочки,
Еще лучше девушки весной.
Встретишь вечерочком милую в садочке,
Сразу жизнь становится иной.
244

Приложение
Что касается прошлого, то мысли о нем проникнуты оптимизмом:
В нашей жизни всякое бьtвало.
Налетали тучи и гроза.
Ветер утихает, тучи уплывают,
И опять синеют небеса.
А если и появлялись произведения о войне (скажем, фильм
«Небесный тихоход»), то жизнь его героев не была омрачена смер­
тью, представлялась веселой и беззаботной. Диссонансом в этой тен­
денции звучали такие шедевры, как стихотворение М. Исаковского
«Враги сожгли родную хату» и рассказ А Платонова «Семья Ива­
новых». Критика в лице В. Ермилова не оставила их без внимания
и заклеймила содержащиеся в них «упаднические» настроения.
Подлинным прорывом в правде истории в послевоенные годы
стала повесть В. Некрасова «В окопах Сталин града» (1946). Повесть
была удостоена Сталинской премии за 1947 год, что, впрочем,
не спасло ее от нападок «бдительной» критики. Произведение Некра­
сова стало прологом для лейтенантской прозы 1960-1970-х годов.
«Окопная правда» в произведениях Ю. Бондарева («Батальо­
ны просят огня» - 1957, «Последние залпы» - 1959), Г. Баклано­
ва («Южнее главного удара»- 1958, «Пядь земли»- 1959), а поз­
же В. Быкова («Мертвым не больно»- 1966, «Сотников»- 1970),
К. Воробьева («Убиты под Москвой» - 1963), В. Богомолова
(«Момент истины»- 1974), В. Кондратьева («Сашка»- 1979) пока­
зала героизм солдата и офицера - тех, чьими усилиями, кровью
и потом достигалась победа. В основу этих произведений был поло­
жен жизненный опыт автора- отсюда доверие читателя к тому, что
изображалось, и недоверие к критике, которая пыталась это дове­
рие подорвать.
Конечно, «Лейтенантская проза» была шагом вперед в пости­
жении правды войны, но и она находилась в определенных рамках,
ограничивающих ее обзор. Герои Бондарева и Бакланова, молодые
офицеры, действовали в заключительном этапе войны, чувствовали
себя победителями, не испытывали ни голода, ни горечи пораже­
ний. Конфликт порой носил «внутреrший» характер, rюJюжитеJJI,­
ный и отрицательный герой 11<\ХОДИ/IИСJ, lmутри «IH\Шer·o наl'еря»
245

(с внешним врагом все было просто и понятно, здесь не было ника­
ких проблем). Показательна в этом отношении повесть В. Быкова
«Сотников». Противопоставление- интеллигент Сотников и «пред­
ставитель народа» Рыбак - явно полемично по отношению к Сло­
жившемуся стереотипу (ер., интеллигент Мечик и Морозков фаде­
евеком «Разгроме»).
Новые аспекты военной темы открыла документалистика -
«Брестская крепость» С. Смирнова (1957-1964), «От Путивля
до Карпат» С. Ковпака, «Люди с чистой совестью» П. Вершигоры,
«Это было под Ровно» Д. Медведева, «Хатынская повесть» (1974),
«Каратели» (1980) А. Адамовича, «Блокадная книга» (1977-1981)
А. Адамовича и Д. Гранина, «У войны не женское лицо» (1984)
С. Алексиевич.
Новые факты получили освещение в трилогии К. Симоно­
ва «Живые и мертвые» (1959), «Солдатами не рождаются» (1964),
«Последнее лето» (1970). Преодолеть сложившиеся идеологические
стереотипы попытался В. Гроссман в романе «Жизнь и судьба»
(1961), на что последовала знаменитая резолюция «главного идео­
лога партии» М. Суслова: «Раньше, чем через 200 лет не печататЬ».
О трагической судьбе генерала И. Петрова рассказал В. Кар­
пов в книге «Полководец» (1982-1984). О легендарном подводнике
А. Маринеско - А. Крон в повести «Капитан дальнего плаванию>
(1982).
Правда войны с трудом пробивалась на страницы истории
и на страницы литературы. Когда в 1970-е годы была предпри­
нята попытка написать новую, более подробную историю Отече­
ственной войны в 10-ти томах (эту попытку пресек в конце концов
последний министр СССР Язов), писатель В. Астафьев, ознако­
мившись с вышедшими томами, заявил ее главному редактору
министру обороны маршалу Гречко: «Я воевал на другой войне».
Такова была пропасть, по мнению писателя, между правдой вой­
ны, открывавшейся непосредственному опыту, и ее официальной
интерпретацией.
Сейчас, когда в последние десятилетия газеты донесли до нас
новые, порой разрозненные, а иногда, порой даже не совсем досто­
верные факты, становится ясно, почему писатель мог сделать столь
резкое заявление.
246

Приложение
Впервые напечатано:
1. Достоевский и «человекознание)) его эпохи// Филологический
вестник Ростовского государственного университета. - 1997. -
NQ 1.
2. Достоевский и традиции немецкой классической философии
(концепция человека) // Духовное наследие Достоевского. -
Ростов-на-Дону, 2006.
3. Достоевский и Штирнер // Источники литературного произве­
дения. - Ставрополь, 1995.
4. Достоевский и Фихте// Русская культура и мир. Тезисы докла­
дов участников II международной научной конференции. Часть
2. - Нижний Новгород, 1994.
5. Достоевский и Шеллинг 11 Достоевский. Материалы и исследо­
вания. - Л., 1988. - Т. 8.
6. Достоевский и Шопенгауэр 11 Влияние науки и философии
на литературу.- Ростов-на-Дону, 1987.
7. Достоевский и история одного научного мифа // Изве­
стия Северо-Кавказского научного центра высшей школы.
Общественный науки.- Ростов-на-Дону, 1991.
8. Достоевский и О. Конт 11 Белопольский В.Н. Достоевский
и позитивизм.- Ростов-на-Дону, 1985.
9. Достоевский и Православие // Православное предание и воз­
рождение России. Материалы Вторых Димитриевских образо­
вательных чтений.- Ростов-на-Дону, 1997.
10. О генезисе и значении термина «хищный тип)) в рассказе Досто­
евского «Вечный муж)) 11 Русская литература и культура. -
Вып. IV. Материалы всероссийской научной конференции. -
Ростов-на-Дону, 1998.
11. Достоевский и Пушкин: религиозный аспект 11 А. С. Пушкин
и Юг.- Ростов-на-Дону, 1999.
12. Достоевский и Гоголь (гоголевские реминисценции в романе
«Идиот») 11 Достоевский и мировая культура. Альманах NQ 7. -
М., 1996.
13. Речевой этикет имени в «Слове о полку Игореве» //Литература
в диалоге культур- 6.- Ростов-на-Дону, 2008.
14. Чехов с нами: расстояние в сто лет (о месте Чехова в русской
культуре)// Творчество А.П. Чехова.- Таганрог, 2007.
247

Достоевский и другие. Статьи о русской литературе
15. А.П. Чехов и Н. Потапенко (проблема сциентизма: врач в роли
авгура) 11 Творчество А.П. Чехова. - Таганрог, 2004.
16. Теория Н.Л. Гумилева и ее роль в диалоге культур// Литература
в диалоге культур- 5.- Ростов-на-Дону, 2007.
17. Вторая Отечественная или империалистическая? Об одном
эпизоде в изображении Первой мировой войны в романе
М.А. Шолохова «Тихий Дою>// Мир Шолохова: история и куль­
тура.- Ростов-на-Дону, 2005.
18. Историческая правда и идеологические догмы в литературе
о Великой Отечественной войне 11 Славянский альманах- 2005. -
м., 2006.
Для настоящего издания внесены изменения и дополнения.
248

Сда11о 11 11aGop 20.12.10. II<>JtiiiiCШю 11 llt''I<IТI• 21!. 12.10.
Формат ()()х1Н/1б. (jумш·а офп·п•а~. lilp111ПYI"' Mi11i011 l'ro.
lle•t;пъ щtфрован. Уел. неч. л. 1tf.H;).
Tlltыж:iOO:>ю.:laкa:.N" 121/10.
•о=~~
JlщtПHOBЛL'IH) 11 ()ТIIl''ltiТaiH) ()St\1 (;пшр.
ИП Кубеш И.В. Св-во N• 000721173.
,._ Ростов-llа-Лшtу, vл. Селова, 9, Т('Л. :u;:~-!}7-()()
E-111ail.: <isiiЩГOIIp(<IIJIIail.пt