БИБЛИОТЕКА ПРИКЛЮЧЕНИЙ
И НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ

ЛЕНИНГРАД 19 56
П. Капица

.-4*1---------

В ОТКРЫТОМ
МОРЕ
ПОВЕСТЬ
О ПРИКЛЮЧЕНИЯХ
ЧЕРНОМОРЦЕВ
$

Второе,
переработанное
издание

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МИНИСТЕРСТВА ПРОСВЕЩЕНИЯ РСФСР
Рисунки Н. Кочергина
ГЛАВА ПЕРВАЯ

Из-за поворота мутной колхидской речки вынесся бар-
каз, окрашенный в серосвинновый цвет. Он перемахнул
пенистую полосу залива, где бурно сливалась пресная
вода с соленой, и, стуча мотором, помчался по широкому
простору моря.

Это был обычный широкобокий и крепко сколоченный
мотобарказ Черноморской эскадры. На трех матросах,
находившихся на нем, были надеты робы — холщевые
штаны и такие же рубахи с четырехзначными номерами
на грудных карманах, и лишь командир — пятидесятилет-
ний мичман Савелий Клецко — сидел в темносинем ки-
теле, с ярко надраенными пуговицами.

Время подходило к вечеру. Мичман хмурил рыжева-
тые, торчком росшие брови и с беспокойством погляды-
вал на часы. В базу нужно было попасть до наступления
темноты, так как с заходом солнца проход между бонами
закрывался и пост охраны рейда уже никого не про-
пускал в бухту. А барказу еще требовалось пройти около
двадцати миль. Куда денешься, если опоздаешь? В море
болтаться до утра или на пляже высаживаться с этими
колодами свежеобтесанного дуба и ясеня?

— Дернуло же меня так далеко подняться по парши-
вой речке! — ругал себя мичман. — Мог и поближе найти
ясень, да и дубки не плохие за Козьим болотом росли.

Савелий Клецко любил сам подбирать, морить и под-
сушивать дерево для такелажного инструмента 1 и про-
чих корабельных надобностей. Столярное дело было тай-
ной страстью главного боцмана крейсера «Н».

Чтобы выгадать время, мичман направил барказ мо-
ристее. 2 Он хотел срезать угол и выйти к скалистому
мыску, от которого до базы ходу было не более часа.

— Прибавить оборотов! — приказал мичман смугло-
лицему крепышу, мотористу Семену Чижееву.

— Есть идти парадным ходом! — ответил тот, забавно
скривив рот в улыбке.

• Верхняя губа у Чижеева была разбита и левый глаз
почти закрыт синеватой опухолью. Казалось, что с та-
кими «украшениями» трудно быть веселым, а моторист
всю дорогу пытался острить и даже подмигивать своему
широкоплечему рослому другу — крючковому3 Степану
Восьмеркину. У крючкового на скуле тоже красовался
синяк и нос имел подозрительное утолщение.

Вот за эти, не обусловленные в уставе «фонари», ко-
торые почти не сходили с физиономий Чижеева и Вось-
меркина, а только меняли места и оттенки, мичман не-
долюбливал расторопных и удивительно ловких прияте-
лей. Он посылал их на самые неприглядные работы и на
верхней палубе всегда держал у грузоподъемников и про-
масленных тросов. Ведь не выставишь забияк у парад-
ного трапа. Что подумают гости о корабле? Скажут: «Не
гвардейцы, а жители гауптвахты — дебоширы какие-то».

— И на какую радость сдался вам этот распроклятый

Такелажный инструмент — инструменты, употребляе-
мые при ремонте тросов, плетении матов, выделке швабр, кран-
цев и т. п.

2 М о р и с тее — дальше от берега.

3 Кр ю ч ко в ой — матрос, отталкивающий или подтягиваю-
щий крюком шлюпку при подходе или отходе.
бокс? — осведомился как-то главный боцман у друзей. —
Всю приятность мужскую увечите. Вас и в строй-то ста-
вить неловко: один сигналит «фонарями» на правом
фланге, другой — на левом.

Приятели при этом разговоре лишь весело пере-
глянулись, и бойкий на язык Чижеев с невинным видом
ответил:

— Синяк для боксера не позор, а почетное украше-
ние, вроде ваших усов, товарищ мичман. И уставом не
запрещается.

Усы'у мичмана были похожи на рыжеватую, словно
выщипанную щетку и не украшали его меднокрасную
физиономию. Мичман обиделся за свои усы и перестал
корить неисправимых забияк. Зато теперь он старался
держать их в «черном теле».

Четвертым и самым скромным человеком на барказе
был пухлолицый и белобрысый салажонок 1 Костя Чуп-
чуренко. На флот он попал недавно, во время войны.
Матросская роба на нем еще топорщилась, и бескозырка
сидела на голове, как поварской колпак. Чупчуренко, ви-
димо, привык под мамашиным крылышком подолгу не-
житься в постели и потому не высыпался на корабле, где
чуть ли не круглые сутки раздавались звонки тревоги,
всюду доносились из радиорупоров короткие команды и
пронзительно свистели боцманские дудки. Он и сейчас си-
дел с осовелыми глазами и время от времени клевал
носом.

Огромное солнце, похожее на перезрелый плод кав-
казской хурмы, приближалось к горизонту, окрашивая
даль моря в оранжевый цвет. Горы затянула фиолетовая
вечерняя дымка.

На корабле, конечно, давно отзвучала команда: «Руки
мыть, ужинать!» Расход2 перекипел у кока и, остывая,
покрылся жирной пленкой. Клецко глотнул голодную
слюну и зло сощурился на заходящее солнце.

«Сядет раньше, чем доберемся. И цвет этот дурной,
не к добру. Словно суриком по волне мажет», — в досаде
думал боцман. И вдруг он встрепенулся, серые глаза его
округлились.

Салажонком, салагой на флоте пренебрежительно зовут моло-
дых, неопытных матросов.

2 Расход — оставленная на камбузе пища для лиц, занятых
службой.
— Хо! А там что за чертовщина?

На расстоянии не более кабельтова 1 в мор^ показал-
ся черный предмет, похожий на змеиную голову, осто-
рожно высунувшуюся из глубин.

Мичман, полагая, что ему померещилось, протер гла-
за, однако змеиная головка не исчезла. Она поворачива-
лась во все стороны и зловеще поблескивала на солнце
единственным красноватым глазом.

— Справа по носу перископ подлодки! — держа руку
козырьком над глазами, доложил Восьмеркин.

Сомнений не могло быть. За перископом тянулся
пенистый след. Неизвестная подводная лодка, высунув из
воды свой шестовидный глаз, шла наперерез курсу бар-
каза.

«Своя или чужая? — поднявшись во весь рост, сообра-
жал Клецко. — Если своя, то зачем ей понадобилось
обрезать нам нос? Немцы... Конечно, они! Живьем хотят
нас сцапать».

На барказе, кроме двух топоров, лома и пилы, ни-
какого другого оружия не было. Отворачивать и удирать
не имело смысла: подводная лодка легко могла нагнать
тихоходное суденышко. Оставалось только идти на сбли-
жение и готовиться к неравному бою.

Подводная лодка заметно сбавила ход. На поверх-
ности моря забурлили пузырьки, и перископ пополз вверх.

«Всплывет — пойду на таран, — решил Клецко, крепко
сжимая румпель,2 но тут же передумал. — Глупо, Саве-
лий Тихонович! Барказ в щепы разобьешь, а подводной
лодке твой таран — словно комар боднул. Всех, как мок-
рых цуценят, повытягивают из воды и в трюм запихают.
Лестно им на море языка подцепить».

Мичман крикнул:

— Слушать команду: Восьмеркину с Чупчуренко вы-
скакивать на лодку первыми! Обезвредить пушку и ни-
кого не выпускать из люка боевой рубки! Чижееву сле-
дить вокруг! Швартоваться буду я!

Метрах в пятнадцати от барказа из бурлящей пены
начала расти и шириться лоснящаяся от влаги, словно

’ Кабельтов — одна десятая часть морской мили, равная
185 метрам.

2Румпель— рычаг для поворачивания руля вправо или
влево.
дельфинья спина, рубка неизвестных мичману очертаний.
Показался черный с белыми обводами крест.

«Гитлеровцы!» — определил Клецко и направил бар-
каз прямо на рубку.

— Брать на абордаж!

Восьмеркин, удачно зацепившись крюком за поручень
рубки, подтянул барказ и выскочил на покатую железную
палубу. Очутившись на барбете,1 одним ударом топора
он смял орудийный прицел. Чупчуренко не рассчитал
своих движений. Он прыгнул и чуть не скатился с палубы
в воду, но во-время успел ухватиться за леерную стойку2
и повиснуть.

Мичман с тяжелым железным румпелем в руке бро-
сился к рубке. Но время уже было упущено. Крышка
люка с металлическим стуком откинулась, из рубки по-
казалась бледная физиономия командира подводной
лодки. Офицер поднял пистолет и прицелился в Чупчу-
ренко, который в это время карабкался на мостик.

Чупчуренко оцепенел. Дуло пистолета, уставившееся
на него в упор темным и пустым зрачком, гипнотизиро-
вало его. И только когда раздался истошный крик Чи-
жеева: «Глуши офицера!» —он бросился вперед.

Он не слышал выстрела и не почувствовал обжигаю-
щего толчка в плечо. Ему показалось, что на горизонте
лопнуло горячее солнце и вздыбившееся море обдало его
кипятком. Теряя сознание, он прыгнул на фашиста, судо-
рожно вцепился в его глотку и повалил на спину...

Мичман кинулся ему на помощь, но в это время из
люка показался коричневый берет второго подводника.
Клецко взмахнул румпелем и, крякнув, изо всей силы
ударил по берету.

Фашистский матрос сорвался со скобы и исчез в гор-
ловине. Из глубины подводной лодки донеслись крики и
ругань. Упавший, наверно, тяжестью своего тела сбил
скопившихся на трапе немецких комендоров и увлек их
вниз за собой.

Мичман немедленно захлопнул крышку люка и уселся
на нее.

А тем временем сильный и жилистый офицер успел

‘Барбет — выступ на борту корабля для установки орудия.

2Леерная стойка — металлическая стойка для поддержа-
ния туго натянутого стального или пенькового троса, ограждающего
от падения за борт.
оторвать от себя ослабевшие руки Чупчуренко и пинком
ноги сбросил его в море. Но тут же он получил рт Вось-
меркина крепкий удар по затылку и сам упал следом за
Чупчуренко.	,

— Швартуйте барказ и спасайте Костю! — крикнул
мичман.

Восьмеркин, не раздумывая, бросился в воду.

Очухавшийся в холодной воде фашистский офицер
всплыл и заорал. Чижеев так огрел его веслом, что он
ключом пошел ко дну и больше не показывался.

Восьмеркин уже под водой поймал Чупчуренко за
ворот. Тремя сильными гребками он всплыл вместе с ним
на поверхность.

Чупчуренко очень отяжелел. Чижеев с трудом втащил
его на барказ и помог вскарабкаться Восьмеркину. Затем
они стали приводить салажонка в чувство.

Костя был бледен и не дышал. Восьмеркин с Чижее-
вым крепко встряхнули его несколько раз и с таким азар-
том принялись восстанавливать дыхание, что, пожалуй,
мертвый завопил бы от боли и постарался быстрее вос-
креснуть.

Острая боль в плече заставила молодого матроса от-
крыть глаза и застонать. Хорошо, что боцман своевре-
менно догадался остановить увлекшихся спасателей,
иначе крючковой с мотористом закачали бы товарища до
обморока.

Пока Чижеев проворно перебинтовывал раненого,
Восьмеркин, по приказанию мичмана, обрубил антенну на
подводной лодке и привел в полную негодность пушку.

Уложив Чупчуренко на корме барказа, Чижеев пере-
брался на площадку. Нельзя было медлить. Подводная
лодка каждую минуту могла погрузиться и утащить их
на дно.

— Там я приметил кранец1 с боезапасом для пуш-
ки, — сказал Восьмеркин. — Давайте бросим хоть один
снаряд в люк.

Мичман попробовал открыть люк, но крышка была
задраена изнутри.

— Вот тебе и бросил! А они сейчас погрузятся, всплы-
вут в другом месте и за уши нас из воды повытягивают.

1 К р а н е ц — железный ящик, в котором хранятся снаряды для
первых выстрелов.
— Выходит, что не мы их, а они нас ущучили?

— Выходит, — угрюмо подтвердил Клецко. — Впро-
чем. .. Вот что, Восьмеркин, тащи сюда колоду потяже-
лей. Прижмем ею люк и попробуем тросом антенным
принайтовить к чему-нибудь. А ты, Чижеев, — на барказ
и наращивай буксирный конец. Если лодка погрузится,
мы на буксире, вроде поплавка, пойдем. Авось, «морского
охотника» встретим.

Чижеев с Восьмеркиным бросились выполнять прика-
зание боцмана, но ничего не успели сделать. Подводники,
видимо потеряв надежду на возвращение своего коман-
дира, начали действовать решительнее. Клецко почувство-
вал, как под его ногами дрогнула палуба и поползла
вниз.

Подводная лодка быстро погружалась.

— Освободить конец и потравливать! — крикнул
Клецко.

Волны уже смыкались на палубе. Мичман, зарывшись
по пояс в воду, едва успел ухватиться за борт. Восьмер-
кин рывком втащил его в барказ.

Чижеев освобождал буксирный конец, который стре-
мительно уползал за лодкой на глубину.

«Манильского троса может не хватить, — сообразил
Клецко и, отыскав под банкой запасную бухту, начал свя-
зывать концы. — В воронку бы нас не втянуло...»

— Стоп! Не надо наращивать! Вниз уже не тянет, —
крикнул Чижеев.

Клецко всё же не разогнулся до тех пор, пока на-
крепко не связал оба троса. Затем он поменялся с Чи-
жеевым местами.

— Запас, как и толковый ум, никогда не повредит.
Страховаться да думать в нашем положении надо, това-
рищ Чижеев.

— Есть думать о жизни на дне морском, — невозму-
тимо ответил Чижеев и перешел к мотору. Распухшая
губа его смешно топорщилась.

Подводная лодка, уйдя вглубь метров на пять, дала
ход и потащила за собой барказ в открытое море. За нею,
правее барказа, то кувыркались на волнистой поверх-
ности, то уходили под воду какие-то странные буйки.
Мичман обрадовался: «Подводники никак в рыбацкие
сети залезли и за собой поволокли? Теперь полного хода
лодка не даст. На винты намотает или рули заклинит!»
ГЛАВА ВТОРАЯ

Подводная лодка тащила мотобарказ на запад, стре-
мясь подальше уйти от опасных Кавказских берегов.

Это была боевая осень 1943 года. Еще весной наши
войска под Сталинградом окружили и разгромили трех-
соттысячную армию фашистов.

Летом они нанесли гитлеровцам сокрушающий удар
под Курском, а осенью стали гнать их с Донбасса, с Се-
верной Таврии, вышвырнули из Новороссийска и всего
Таманского полуострова.

Фашисты еще оставались в Крыму и на западном по-
бережье Черного моря. Боясь новых десантов с моря, они
то и дело посылали разведывательные самолеты и под-
водные лодки к берегам Кавказа.

Вот одна из таких субмарин и натолкнулась на мото-
барказ, который вел мичман Клецко. Добыча была заман-
чивой: живые русские матросы — «языки» с эскадры —
сейчас дорого ценились. Поэтому подводная лодка и
рискнула всплыть при дневном свете невдалеке от берего-
вых постов.

Ни у кого из подводников, конечно, и мысли не воз-
никло, что команда этого утлого деревянного суденышка
окажет такое сопротивление. Нелепо потеряв командира
и двух комендоров, гитлеровцы надумали быстрым по-
гружением сбросить русских с палубы и уйти подальше
от опасного места. Но вскоре, по слабому тарахтению
мотора и какой-то неловкости при маневрировании, они
сообразили, что мотобарказ не отстал от них, что он та-
щится за ними на буксире. Это их не испугало, а скорее
обрадовало: расчет русских на встречу с надводными
кораблями был им понятен. Но лодка уже свернула
с фарватера.

Чтобы встречная волна не опрокинула барказа, фа-
шисты продолжали идти не спеша, почти на перископной
глубине. Они намеревались подальше утащить мотобар-
каз в море и там расправиться с русскими моряками.

* * *

Солнце уже село. Небо полыхало огненными полосами,
словно далеко за морем кто-то разводил огромный и без-
дымный костер.

На кораблях эскадры, наверное, сползли вниз флаги,
и растаяла в воздухе медная песня горнистов. Вахтенные,
конечно, давно сменились. Матросы собрались на полу-
баке покурить и «потравить». В кубриках пишут письма,
читают газеты, режутся в «козла».

«Оставил ли нам дежурный по камбузу расход?» —
с тоской думал вымокший Восьмеркин. Ему нестерпимо
хотелось есть и пить, и он на все лады клял подводную
лодку, утаскивающую барказ всё дальше и дальше на
запад.

Нос барказа поскрипывал и, вздрагивая, зарывался
в пену. Брызги летели во все стороны и временами
дождем осыпались на невольных пленников.

— Она же нас к чертям на кулички утащит, — громко
сказал Восьмеркин. — Отрубить надо конец и отделаться
от нее вчистую.

— Как же ты это сделаешь? — буркнул Клецко. —
Обрубишь, а она сейчас же всплывет и близко к себе не
подпустит. На дистанции расстреляет. Наше дело — сле-
дить во все глаза да ждать. Авось своих где повстречаем.

Но никаких надежд на встречу с боевыми кораблями
приближающаяся ночь не сулила. Море словно вымело
ветром: ни дымка, ни гудения самолета в небе. Даже
берегов не было видно. Кругом — водяная пустыня да
зловещая, наползающая со всех сторон мгла.

— Этак мы вместо своей базы в немецкую влетим.
А там на свинцовое довольствие поставят... — продолжал
ворчать Восьмеркин.

Он умолк только когда увидел, что боцман начал то-
ропливо выбирать трос из воды.

— Приготовиться, всплывает!

Лодка не всплыла, она только высунула из воды пери-
скоп.

— Вишь, смотрит, не отцепились ли мы. И сдурил же
я, лопух старый, не догадался перископ разбить. А ну,
Восьмеркин, мы с Чижеевым подтягиваться будем, а ты
садани ей по глазу. Это по твоей специальности.

Клецко с Чижеевым рывками принялись выбирать
трос, а Восьмеркин зажал в правой руке увесистый лом.
Но подводники точно догадались о его намерениях, спря-
тали перископ и опять стремительно пошли на глубину.
Буксирный конец так дернуло, что боцман с мотористом
не удержались на ногах и чуть не вылетели за борт.

На этот раз лодка опустилась на большую глубину.
Если бы Клецко своевременно не удлинил конец, троса
не хватило бы.

Через некоторое время по дрожанию троса мичман
опять почувствовал, что подводная лодка всплывает.

Внезапно Восьмеркин увидел вблизи от себя высунув-
шийся перископ. Он размахнулся ломом и изо всей силы
ударил по ненавистной медной головке. В перископе что-
то звякнуло. Восьмеркин еще раз размахнулся и двинул
по утончавшейся части перископа так, что тот склонил
свою одноглазую головку набок.

— Молодец, Степан! Пусть гадюка слепой...

Клецко не успел закончить фразы. От сильного толчка
его ноги потеряли опору. Барказ несколько раз подпрыг-
нул, закачался, заскрипел. Подводная лодка, намереваясь
опрокинуть прицепившееся к ней деревянное суденышко,
всплыла прямо под ним.

Когда боцман оправился от падения, он услышал
громкий и нелепый в их положении смех Восьмеркина.

— От психанули! — весело заливался крючковой. —
Не нравится им без глаза ходить.

Барказ очутился на палубе подводной лодки, почти
рядом с боевой рубкой.

— Прекратить смех! С ума сошел, что ли? .. — вспо-
лошился Клецко. — Сейчас же к выходному люку.

Голос у боцмана был таков, что моторист с крючко-
вым сразу поняли всю опасность своего положения и
в несколько прыжков очутились на мостике подводной
лодки.

Мичман прислушался. Вначале до его слуха долетел
шум какой-то неясной возни, затем удары, короткий
вскрик и несколько приглушенных выстрелов. Что про-
исходит на мостике, в сумерках нельзя было разглядеть.

После некоторого затишья послышался тревожный
голос Чижеева:

— Степа, тебя не ранили?

— Не-е. Я ему влепил так, что он на бровях по трапу
пошел и ножками замахал, — не без хвастовства ответил
Восьмеркин.

— Эй, субмарины! Кто еще хочет цирковой номер по-
казать! Вылезай наверх, нечего крюком цепляться... —
крикнул в приоткрытый люк Чижеев и при этом добавил
нечто такое, что заставило Восьмеркина застонать от удо-
вольствия и вновь разразиться громким смехом.
Восьмеркин с Чижеевым будто охмелели от выстре-
лов, дохнувших жаром им в лица.

«Чего там они опять натворили?» — обеспокоился не-
доумевающий боцман и поспешил к приятелям.

— Что здесь у вас?

— Да мы тут двух олухов вниз сшибли, и сейчас они
люка не могут задраить. Наш лом под крышкой сидит, —
объяснил крючковой. — Не погрузиться им больше.

— Рано радуетесь. Люк рубки в двух местах задраи-
вается. Они его с центрального поста закроют и нырнут,
когда захотят, — ворчливо заметил боцман, хотя в душе
радовался не менее Восьмеркина.

Теперь подводники не могли погрузиться, не затопив
рубки. Правда, от воды они впоследствии сумели бы изба-
виться, выпустив ее при всплытии в центральный отсек,
всё же это была для них большая неприятность.

«В лодке есть еще кормовой и носовой люки, — вспом-
нил Клецко. — Их не рекомендуется отдраивать в походе,
но кто в таком положении посчитается с инструкцией?
Чего доброго, подводники повылезут да нападут с двух
сторон».

Он вгляделся в сгущавшуюся мглу. Лодка шла в по-
зиционном положении. Вся носовая палуба была под
водой. «Им нужно еще привсплыть, чтобы открыть
люки, — соображал Клецко. — Когда дадут пузырь, мы
почувствуем. Можно пока не опасаться».

Тем временем продрогший на ветру Восьмеркин при-
нялся уговаривать Чижеева:

— Ты, Сеня, спец по-иностранному разговаривать.
Поагитируй фашистов, — может сдадутся? Вот будет здо-
рово! Прямо на мостике трофейной лодки мимо всех ко-
раблей с фа-асоном пройдем! Народу сколько выбежит
посмотреть!

— «С фа-асоном», — передразнил его Чижеев. — Фа-
шистов так легко не возьмешь. Им надо целую речь гово-
рить. Если бы днем, так я бы на пальцах с ними объяс-
нился, а так, пожалуй, не поймут.

Восьмеркин услужливо приподнял крышку люка. Чи-
жеев откашлялся, сложил руки рупором и крикнул вниз:

— По руссишу ферштеен зи?

Ответа не последовало.

— Хендэ хох! Сдавайтесь, — говорю! Иначе дело
шлехт, всем вам капут! Ясно?
Русс, сдавайся! Сдавайся, русс... — уныло твердил
какой-то меланхолический голос.

— Вот олухи! — возмутился Чижеев. — Не нам, а вам
сдаваться предложено! Хендэ хох, говорю!.. — вновь за-
кричал он вниз, но при этом, видимо, высунулся больше,
чем следовало. Снизу прогремел выстрел. Пуля шлепну-
лась в стальной край крышки и, взвизгнув, отлетела
в сторону.

— Вот кретины несчастные! — обозлился Чижеев. Он
сплюнул в люк и добавил: — Переговоры окончены.
Эндэ!

Фашисты не предпринимали новых вылазок. Потеряв
надежду избавиться от черноморцев, захвативших рубку,
они решили не погружаясь идти к своим базам.

В подводной лодке скоро заработал дизель.

— Взорвать их надо, — предложил Восьмеркин. —
Подготовим снаряды и кинем в люк. Пусть все к чертям
летят.

— Смелая идея, но безрассудная, — сказал мич-
ман. — Во-первых, снаряды от удара могут и не взорвать-
ся, а во-вторых, нам незачем взлетать. Всякий моряк
должен жить до последней крайности. Не забывайте, что
в барказе раненый Чупчуренко, о нем тоже надо поду-
мать. У меня мысль другая: навредить побольше —
и ходу. Ночь нас прикроет.

— Прикроет или накроет,—дело темное, — провор-
чал Чижеев. — Прикажете действовать?

— Действуйте, братки! — вдруг с необычной ласко-
востью сказал Клецко. — Я потихоньку снарядами зай-
мусь, а вы с барказа приволоките всё, что может гореть.
Понятно?

— Меньше, чем наполовину, — ответил Чижеев, — но,
думаю, к концу поймем.

Перебираясь на барказ, Чижеев сказал Восьмеркину:

— Боцман задумал остаться на подлодке, а нас на
барказе спровадить. Это не пройдет. Лучше я подорву и
вплавь уходить буду. Я выкручусь.

— Вот так придумал! — возмутился Восьмеркин. —
А кто за мотором стоять будет? Подрывать лодку — так
мне. Я могу тридцать километров проплыть. На соревно-
ваниях проверено.

— Тогда жребий потянем. В какой руке у меня за-
жигалка?
— В левой. — Восьмеркин схватил Чижеева за руку.
Он угадал. Спор был кончен.

Моторист с крючковым перетащили на лодку бидон
с запасным бензином, ветошь, пробковые пояса и два ста-
рых бушлата.

— Мало, — сказал Клецко. — А пояса еще пригодят-
ся, отнесите их назад. Тащите весла, рыбины,1 2 чехлы...
В общем всё, что горит.

Не прошло и получаса, как в рубке появилась гора
нарубленного дерева и разных тряпок, смоченных мазу-
том и бензином. Боцман поснимал со всех снарядов за-
щитные колпачки. Из трех гильз добыл порох и стал
мастерить самодельные бомбы. Он заворачивал снаряды
в ветошь, политую бензином, присыпдл порохом и, еще
раз обернув в тряпки, засовывал их под барбет, под
мостик.

Бикфордова шнура не было. Мичман решил подорвать
снаряды огнем, разведенным в надстройке подводной
лодки. Самый большой костер, по его замыслу, должен
был вспыхнуть у выходного люка, чтобы подводники не
смогли выбраться наверх и загасить пламя. Откинутую
крышку люка он накрепко принайтовил к палубе антен-
ным тросом.

— Теперь все к барказу, — сказал Клецко, закончив
свою работу. — На Чупчуренко наденете два спасатель-
ных пояса и спускайте барказ на чистую воду. Только
смотрите, чтобы он не опрокинулся. На подводной лодке
остаюсь я.

— Так не получится, товарищ мичман, — сказал Чи-
жеев. — Мы тут минутное комсомольское собрание про-
вели. Так сказать, перестраховались, чтобы согласно ва-
шим советам толково и с умом решать. Без вас команда
барказа пропадет в открытом море. А мне за мотором
надо стоять. Исполнение взрыва возложено на Восьмер-
кина.

— Ишь, быстрые какие! — Клецко был потрясен Чи-
жеевской речью, но по привычке возражал с обычной
грубоватой надменностью: — А, может, я другое при-
кажу?

— Приказывайте, только это не по совести будет...

1 Р ы б и н ы — щиты из узких планок, предохраняющие обшивку
шлюпки от порчи ногами и грузами.

2 А. Капица

17
— Прекратить разговоры! Видите, у них дизель чего-
то барахлит. Воздуху, видно, мало, ход сбавили. Скорей
сталкивайте барказ...

Поспешно спуская барказ с залитой палубы в море,
Восьмеркин с Чижеевым, не сговариваясь, как бы нечаян-
но столкнули в него мичмана. Затем Чижеев прыгнул
в барказ и, точно боясь свалиться за борт, уцепился за
Клецко и повис на нем; А Восьмеркин тем временем с си-
лой оттолкнул суденышко и обрубил буксирный конец.
Он знал, что Чижеев провозится с мотором столько вре-
мени, сколько понадобится ему для завершения взрыва.

Оставшись на подводной лодке, Восьмеркин первым
делом разулся, потом осмотрел откинутую крышку люка,
принайтовленную к палубе антенным тросом.

Теперь мешкать нельзя было ни секунды. Восьмеркин
полил остатками бензина заготовленное тряпье и щепу,
затем поджег костер.

Вскоре взметнувшееся от ветра пламя перекинулось на
рубку. Вспыхнул бензин.

С барказа было видно, как Восьмеркин вскинул руки
к лицу. На нем задымилась одежда.

Клецко, который до этого лишь азартно восклицал:
«Что делает... Ну что делает, подлец!» — и обещал при
возвращении отправить Восьмеркина на гауптвахту, вдруг
отчаянным голосом закричал:

— Прыгай! В воду ныряй, говорю!

Восьмеркин прямо с мостика прыгнул в багровые
волны.

Огромный бушующий костер удалялся от барказа,
освещая море на десятки кабельтовых. Плывущий Вось-
меркин хорошо был виден издали.

— Включить мотор! — приказал Клецко.

Мотор, с которым Чижеев никак не мог справиться,
моментально заработал. Барказ, развивая полный ход,
через каких-нибудь две-три минуты настиг Восьмеркина.

В это время на удаляющейся подводной лодке сначала
раздался какой-то треск, а затем воздух потрясли три
мощных взрыва. Вверх полетели обломки железа.

Клецко сдернул с головы мичманку и торжествующе
крикнул:

— С победой, товарищи!

В море стало темно.

Восьмеркин вскарабкался на барказ. Он буркнул:

— Сейчас бы сто граммов походных да в кубрик на
сухую постель.

— Живей раздевайтесь и просушитесь у мотора, —
сказал Клецко. Голос боцмана был, на удивление, мяг-
ким, в нем даже сквозило подобие нежности.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Восьмеркин был разгорячен. В ушах у него звенело,
опаленное лицо саднило. Привыкнув к темноте, он
разыскал анкерок 1 с пресной водой, с жадностью напил-
ся, обмыл пылающие щеки, не спеша начал стягивать
с себя промокшую одежду и развешивать ее для про-
сушки на вздрагивающий кожух мотора.

Барказ мчался по вспененным волнам, легкий ветер
дул навстречу.

«Туда ли я держу курс? — отрезвев от недавней ра-
дости, беспокоился мичман Клецко. — Закружились мы
с проклятой подлодкой, теперь не поймешь, где юг, где
восток. И определиться не по чему — ни звезды, ни
огонька берегового. Этак и в Турцию нетрудно попасть.
Впрочем, никуда мы не попадем; горючего на час, с тру-
дом на два хватит...»

— Выключить мотор! — приказал Клецко. — И пере-
дать сюда анкерок. С этого часа пить только с моего раз-
решения.

— Всё ясно! — выключая мотор, со вздохом произнес
Чижеев. — Угробив подлодку, мы сами переходим на по-
ложение потерпевших аварию. По случаю открывшихся
перед нами блестящих перспектив, товарищ мичман,
хотелось бы знать: есть ли на Черном море необитаемые
острова? Когда нас прибьет к ним? И с какого времени
можно будет вас называть Робинзоном Крузо?

— Вам всё шутки, — мрачно ответил Клецко, — а по-
ложение серьезное: до рассвета придется дрейфовать
в открытом море. Чтоб не томиться попусту всем, уклады-
вайтесь спать. Первую вахту отстою я. На «собаку» 2 раз-
бужу Чижеева.

Анкерок — небольшой бочонок.

2 «С о б а к а» — матросское название вахты от 0 до 4 часов.
Делать было нечего. Восьмеркин молча натянул на
себя согретую на моторе одежду и улегся рядом с Костей
Чупчуренко.

Чупчуренко бредил во сне, сталкивая ногами брезент,
и по временам стонал.

— Ты не придави его, Степа, — сказал Чижеев,
устраиваясь у мотора. — И так его дело — гроб: где на
необитаемом острове госпиталь найдем? Говорят, что наш
мичман по-морскому лечить мастак. Медузу покрупней на
живот положит, ракушку разотрет, травкой морской при-
давит, заругается по-колдовски — и всё...

— Прекратить болтовню! — резко оборвал Клецко не
в меру разговорившегося моториста. — Утром увидим,
чего с ним, а сейчас — дробь... отбой!

И он свистнул в боцманскую дудку, найденную в кар-
мане намокшего кителя.

* # *

Всю ночь ветер дул в высокий борт накренившегося
барказа и гнал его всё дальше и дальше в море.

Мичман бодрствовал. Боясь, что сильные порывы вет-
ра могут перевернуть утлое суденышко, он то и дело дви-
гал рулем, стараясь держать барказ носом против волны.

Матросы безмятежно спали. Даже Костя Чупчуренко
перестал стонать. «Не помер ли?» — подумал Клецко.

Стараясь никого не зацепить, он осторожно подобрал-
ся к раненому, рукой потрогал его разгоряченный лоб и,
успокоившись, опять сел за руль.

«Чем я их завтра кормить буду? — думал он. — Если
не к берегу, то хотя бы к банке какой неглубокой прибило.
На мели можно и рачков наловить и рыбой поживиться.
Огонь у нас будет. Впрочем, на таком довольствии долго
не продержишься. Надо парус сооружать. Днем по-
смотрю, из чего его сшить. Жаль, всё сухое дерево извели.
Что вместо мачты поставлю? Хоть бы рассвет скорей!..»

Но до рассвета ждать было долго. Мичман озяб на
ветру, от усталости его клонило ко сну.

— Видно, «собака» настает, — вслух произнес он. —
Пора смену будить.

Он растолкал, поднял на ноги Чижеева и, чтобы не
остудить согретого места, сразу же улегся сам.

— Товарищ Чижеев!.. — сказал боцман.

— Есть Чижеев!
С минуту, а то и больше, моторист простоял, ожидая
указаний по вахте. Сперва он услышал мерное дыхание,
затем легкий свист и трубный звук, вырвавшийся из мо-
гучих ноздрей боцмана.

Над морем стояла туманная мгла. Влажный холод,
казалось, не только проник за ворот рубашки, а заполз
под кожу, в кровь. Чтобы согреться и окончательно ото-
гнать от себя сон, Чижеев напружинился, принял боксер-
скую стойку и заработал кулаками. Странные прыжки и
нелепейшие движения, какие начал выделывать мото-
рист, на ринге назывались боем с тенью. Отбиваясь от
кого-то невидимого, Чижеев тыкал кулаками в воздух,
уклонялся, мелко перебирал ногами, отскакивал назад,
наступал и теснил призрачного противника на нос бар-
каза. ..

Тяжелая дрема всё еще не покидала его. Он ополос-
нул лицо забортной водой и потянулся за анкерком, но,
вспомнив запрет боцмана, отвел руку.

Вздохнув, Чижеев подцепил полную пригоршню соле-
ной воды, глотнул и сморщился от отвращения.

«Поесть бы чего-нибудь», — подумал он и начал ша-
рить по карманам, в надежде отыскать хотя бы кусочек
завалявшегося сахару. Ему попадались пружинки, пуго-
вицы, нитки, обрывки резиновых трубок, огрызки каран-
дашей и прочие полезные в матросской жизни вещи, но
съестного ничего не было.

Ветер пронес над морем какие-то белесые тени, и мгла
стала постепенно рассеиваться.

Неожиданно Чижеев уловил сперва невнятное бормо-
тание моря, затем нарастающее гудение, всплески и бур-
ление разбрасываемой воды.

«Что бы это могло быть? — насторожившись, сообра-
жал он. — Не поднять ли всех по тревоге? .. Нет, подо-
жду. Может, так волна плещется, и снасть где-нибудь
гудит...»

Вдруг в каких-нибудь двух-трех кабельтовых, словно
птица, распластавшая белые крылья, в голубом сиянии
из мглы выскочил быстроходный катер, удивительно по-
хожий на серебристо-темного исполинского дельфина со
вздыбленным стекловидным спинным плавником.

Разбрасывая воду в обе стороны, вздымая рой брызг,
он с шумным фырканьем и странным свистом, похожим
на разгоряченное дыхание, промчался мимо барказа и,
словно призрак, скрылся в тумане. Мгла поглотила его.

Всё это произошло с такой быстротой, что Чижеев по-
думал, не померещилось ли ему. Но сияющая пенистая
дорожка вдали явно указывала на то, что здесь только
что промчалось очень быстроходное судно.

Чижеев прислушивался, ожидая приближения катера,
и не спешил будить товарищей. Он не хотел показаться
смешным. Кто поверит в появление странного судна?
Скажут: «Задремал на вахте». Не тревожил он друзей и
еще по одной причине: шум катера и очертания смутно
напомнили ему что-то очень знакомое и близкое.

Напрягая память, Чижеев силился вспомнить, когда
ему доводилось видеть такое же или похожее судно. Он
перебрал все базы, в которые заходил крейсер, и вслух
себе ответил: «Нет, не там! Тогда где же?.. Где? Не до
войны ли? Ну, конечно...»

Перед его глазами возник шйрокий Южный Буг. В си-
зой дымке — город Николаев. На берегу — тонкая и гиб-
кая фигурка девушки. Ветер раздувает ее светлые во-
лосы. А по реке, рассекая воду, мчится в радуге брызг на
своей «торпедо-байдарке» чудеснейший из людей — сви-
репый Тремихач. Его голова и плечи укрыты целлулоид-
ным колпаком, похожим на горб или прозрачный спинной
плавник разъярившегося морского животного. Только
«торпедо-байдарка» была меньших размеров, но она нес-
лась с таким же фырканьем и свистом и так же разметы-
вала воду в обе стороны.

* * *

В 1939 году Сеня с Восьмеркиным еще только мечта-
ли сделаться моряками.

Окончив фабзавуч, парни поехали поближе к морю и
поступили работать на судоверфь. Им думалось, что
если они начнут строить и ремонтировать корабли, то
скорее попадут в кругосветное плавание. Но недели про-
ходили за неделями, а путешествий по морям и океанам
не предвиделось.

Чижеев на верфи работал мотористом на подъемном
кране, а Степа Восьмеркин — подручным кузнецом. От
скуки они вечерами выходили на покатый берег Южного
Буга и подолгу глядели на зеленоватую, таинственно пле-
скавшуюся воду.

И вот в один из выходных дней парни увидели не
похожую на других девушку. Она появилась, как ама-
зонка, мчащаяся по воде на странном речном коне.

Из-за мыска, тарахтя подвесным мотором, выбежал
быстроходный спортивный катер, тащивший на буксире
широкую доску. А на доске, стоя во весь рост и держа
ее на узде, как коня, неслась в пене и брызгах девушка.
Она была в темном лоснящемся купальном костюме и в
резиновой шапочке.

Скутер, сделав полукруг, сбавил ход. Доска начала
опускаться, оседать в пену. Девушка легко соскочила
с нее и, зарываясь головой в воду, поплыла бурным
кролем.

Она быстро настигла лодку с умолкшим мотором,
вскарабкалась на нее, сняла шапочку и тряхнула головой.
И сразу над ее плечами словно появилось облако: при^
жатые резиной светлые волосы девушки распушились,
и голова ее стала похожей на пышный одуванчик.
Друзья так и ахнули. В ту пору они еще не знали,
что из-за непокорных волос и колкого язычка эту де-
вушку прозвали Ежиком.

Чижеев с Восьмеркиным, забыв о солидности, кото-
рую они всё время напускали на себя, со всех ног бро-
сились к пристани.

Подбежав к сходням, они увидели, что девушка уже
накинула на себя сарафан и зашнуровала парусиновые
туфли. Запыхавшиеся друзья с таким восторженным изу-
млением разглядывали ее, что спортсменка невольно об-
ратила на них внимание и, улыбаясь, сказала:

— Ух, какие паровозы прибыли!

Восьмеркин сразу же сделал вид, что он просто про-
гуливается. Чижеев же поклонился насмешнице и невоз-
мутимо ответил:

— Простите, не паровозы, а пасифики. Так нас в
Южной Америке называли, где мы в последнем плавании
были.

Но девушка даже взглядом не удостоила свежеиспе-
ченного «морского волка». Она попрощалась со своими
друзьями, оставшимися на скутере, легко взбежала по
деревянному трапу и, размахивая сумочкой, пошла к
парку.

Сеня Чижеев решил немедленно познакомиться с де-
вушкой. Он выхватил из кармана Восьмеркинского пид-
жака пестрый шелковый платочек и помчался вдогонку.

Это он проделал с такой поспешностью; что медли-
тельный Восьмеркин не успел сообразить, двигаться ли
ему вслед за товарищем, или оставаться на месте. А ко-
гда он надумал помочь другу, того уже не было видно.

Чижеев нагнал девушку в парке.

— Вы платочек обронили...

Девушка смерила его не то презрительным, не то со-
болезнующим взглядом.

— Эту тряпочку, — сказала она, — я видела торча-
щей из грудного кармана того увальня, который остался
на берегу. Вернитесь к нему и положите ее на место.

Она прошла мимо обескураженного парня с таким
холодным и надменным видом, что он невольно посторо-
нился.

Неудача не обескуражила Чижеева, — он пошел сле-
дом за спортсменкой, желая взглянуть, в какой дом она
войдет.
Девушка свернула в подъезд каменного дома. Сеня
без промедления юркнул туда же и прижался к стене.
Он видел, как девушка не спеша поднималась по лест-
нице. Когда ее шаги затихли, он беззвучными прыжками
добрался до площадки третьего этажа и заглянул в длин-
ный коридор.

В коридоре уже никого не было. Сеня лишь успел за-
метить, как, блеснув медной дощечкой, захлопнулась
третья дверь слева. Он на цыпочках подошел к этой
двери и прочел надпись, выгравированную на медной до-
щечке:

Тренер бокса

Виктор Михайлович Кичкайло

«Вот так да! Неужто она боксом может? — по-
думал Чижеев, но тут же успокоил себя: — нет, девушки
боксом не занимаются, — наверное, ее папаша здесь
живет».

Теперь Чижеев знал, что ему делать. Он поспешил
спуститься на улицу, забежал домой, надел парадный
костюм, щеткой пригладил волосы и в таком сверкаю-
щем, жениховском виде вновь появился у двери с мед-
ной дощечкой.

Он храбро нажал кнопку звонка и стал ждать. Вскоре
послышались шаги, и дверь открыла девушка. Сеня
шаркнул ножкой и поклонился ей.

— Ну, это уже наглость! — возмущенно сказала
она. — Сейчас же уходите.

В это время в прихожую вышел ее отец, лысый, но
еще крепкий сухощавый старик. Нос у него был слегка
приплюснут и немного свернут на сторону, а из-под се-
дых мохнатых, казалось, свирепых бровей выглядывали
небольшие, хитроватые и озорные глаза.

— Что вам угодно, молодой человек?

— Папа, он на реке... я пошла... — смущенно ска-
зала девушка.

Чижеев поспешил выпалить:

— Я бы хотел заниматься боксом.

— Так что же вы стоите, дорогой? — воскликнул
старик. — Прошу, прошу в помещение.

Тренер пропустил гостя в большую светлую комнату,
велел снять пиджак и начал осматривать Чижеева
со всех сторон. Сеня выпячивал грудь и надувался,
как мог.

— Чудесно, замечательно! — твердил старик, ощу-
пывая его мускулатуру. — Сколько весите?

Сене при девушке неудобно было сказать, что его вес
равен пятидесяти двум килограммам, и он заявил:

— Шестьдесят кило.

— Шестьдесят? — недоверчиво переспросил старик и
в досаде опустился на стул. — Вот не везет мне!

Тренеру дозарезу нужен был боксер в весе «мухи»,
Без хорошей «мухи» он не мог выставить на соревнова-
ния команду. Все матчи начинались со встреч бойцов
наилегчайшего веса. Стоило проиграть первому, как дух
команды подрывался. И тренер усиленно искал бойца, ко-
торый весил бы не более пятидесяти одного килограмма.
К нему приводили нескольких низкорослых парней, но
все они оказались такими щуплыми и пугливыми, что
после первой же встрепки не показывались больше на
глаза. А тут вдруг сам заскочил на дом — типическая
«муха». И вот те на, весит шестьдесят кило!

Сеня, видя огорчение старика, решил сбавить вес.

— В шубе и в валенках на лыжной станции взвеши-
вался, — сказал он.

— Миленький! — встрепенулся старик. — Так что же
вы врете? Вы — «муха»! Настоящая «муха»! Сейчас же
раздевайтесь до трусов! Вот здесь, за ширмой. Ежик, пер-
чатки!

Делать было нечего, и Сеня покорно начал развязы-
вать галстук. Когда он снял рубашку и брюки, то из-за
ширмы уловил взволнованный шопот девушки:

— Папа, только ты полегче, — опять убежит!.„

В щелку Чижеев увидел, что девушка надевает на
руки отца огромные, похожие на утюги, перчатки. Ему
сразу стало не по себе.

«Бить будет, — с тоской подумал он. — Видно, с доч-
кой сговорились. Ох, и дурак же я, что побежал за ней!»

— За ширмой! — крикнул старик. — Что же вы? Бы*
стрей раздевайтесь.

Сеня, с видом приговоренного к смертной казни, вы-
шел в трусах к старику.

Несмотря на маленький рост, Чижеев был развит хо-
рошо: грудь оказалась достаточно широкой и выпуклой,
бедра — узкими, а мускулам на ногах мог позавидовать
любой футболист.

— Ну, взгляни на него, — восхищенно сказал тренер
дочери, — прямо олимпийский бог! Скорей надевай на
него перчатки.

Пока девушка завязывала на Сениных руках боксер-
ские перчатки, старик, точно застоявшийся конь, переби-
рал ногами, странно косил глазом и, казалось, дрожал от
нетерпения скорей испытать «муху».

«Не сумасшедший ли он?— с опаской подумал Сеня.—
Еще, чего доброго, кусаться начнет!»

— Бить нельзя только ниже пояса и в спину, — ко-
ротко пояснил тренер, поднимая кулаки на уровень
лица. — Защищайтесь! — вдруг рявкнул он и так ударил
Чижеева в скулу, что малышу показалось, будто на него
рухнул потолок.

Сеня отлетел в угол и, возмущенный поведением ста-
рика, хотел было выругаться, как получил новую затре-
щину, от которой с трудом удержался на ногах.

— Не падает, стоит! — удивился обрадованный ста-
рик. — Миленький ты мой! — закричал он. — А ну, я тебя
на серии попробую...

И он снова осыпал Чижеева таким градом тумаков,
что у того дух захватило.

Это уже было слишком. Разъяренный Сеня в ответ,
вне всяких правил, ткнул головой старику в живот и при-
нялся молотить его кулаками что было силы.

— Так... так! Чудесно!—отражая удары, продол-
жал выкрикивать старик. — Замечательно! Корпус ров-
ней! ..

Потом опять пошел в атаку. Здесь уже всё перемеша-
лось. Сеня ничего не видел и не слышал, он только всхли-
пывал от крепких ударов и в бессильной злости бил ку-
лаками в ребра тренера. Раза два он падал, но поднимал-
ся, как «ванька-встанька», и снова лез в драку.

Девушка, не выдержав этого зрелища, бросилась раз-
нимать их.

— Довольно, хватит, папа!

— Аут! — наконец произнес запыхавшийся тренер.

Сеня провел перчаткой под носом и, увидев на ней
кровь, чуть не заплакал от стыда, обиды и боли. Он убе-
жал за ширму и начал торопливо одеваться.

Губа у него вздулась, в носу саднило. Он взглянул

в зеркальце, висевшее на стене, и обомлел: всё лицо было
в синяках.

— Скотина, ну и скотина, старик! — в ярости шептал
Сеня, глотая невольные слезы. — Я ему сейчас покажу!..

Он повязал галстук и вышел из-за ширмы с намере-
нием обругать старика. Теперь ему было всё равно: он не
собирался больше заходить в этот дом. И вдруг Чижеев
увидел умоляющие глаза девушки. Она прижимала паль-
цы ко рту и как бы просила: «Не надо... Стерпите, ну,
ради меня». Голос у Сени осекся, и он сказал совсем не
то, что хотел:

— Позвольте узнать... Когда прийти на следующее
занятие?

Старик привскочил на диване:

— Я же говорил, что он — идеальная «муха», — за-
хлебываясь, восклицал боксер, победоносно глядя на
дочь. — Столько ударов выдержал и еще хочет! А ты
твердила: «Испугается, убежит!» Да его теперь от бокса
и палкой не отвадишь. Погляди, как он свеж.

Но тут Виктор Михайлович заметил, что Сенин левый
глаз закрыла фиолетовая опухоль, а рассеченная нижняя
губа угрожала превратиться в подушку.

— Н-н-да! Кажется, того... немножко пересолил, —
сочувственно сказал старик. — Но это пройдет. Я дам
вам такую примочку, что вы завтра же сможете фото-
графироваться. Сам ее с водкой на морских травах на-
стаивал.

Он вытащил из буфета бутылку с зеленоватой жидко-
стью и сунул ее в карман Чижееву.

— На ночь компрессы делайте. А на занятия во втор-
ник в шесть часов прошу.

В прихожую Сеню провожала девушка. У дверей она
ему шепнула:

— Не обижайтесь на отца. Он добрый, только, пони-
маете, немного неуравновешенный. Обязательно прихо-
дите к нам. Будем считать, что мы с вами познакомились.
Меня зовут и Ниной, и Ежиком.

«Вот и познакомился! — спускаясь по лестнице, изде-
вался над собой Сеня. — Завтра можешь фотографиро-
ваться и карточку сдать в музей здравоохранения».

Домой он сразу не пошел, чтобы не показываться
Восьмеркину в таком виде, а пробродил по темным пере-
улкам до поздна. Только в полночь он на цыпочках про-
зе
брался в свою комнату, положил на лицо компресс с при-
мочкой и лег.

Утром, чуть свет к нему зашел Восьмеркин.

Чижеев притворился спящим. Восьмеркин сел на
краешек постели и начал тормошить его.

— Проснись, Сеня, пора!..

— Отстань, я спать хочу,— Чижеев натянул на голову
одеяло.

Но Восьмеркину не терпелось узнать подробности
прошедшего дня.

— Сеня, а Сеня... С девушкой-то познакомился?

Приятель был назойлив, и Сеня, вскипев, откинул
одеяло и повернулся к нему лицом.

— Познакомился. Что еще! Не мешай спать.

— Познакомился, значит? — злорадствуя, переспро-
сил Восьмеркин. — А за что же она тебя так разукра-
сила?

— Это когда я по лестнице, — залепетал Чижеев не-
связно. — Ногой за щетку... о косяк двери ударился и...

— Ис полки корзина с кулаками свалилась, — дого-
ворил за него Восьмеркин. — Всё ясно, Сеня. Что-то врать
ты стал, и водкой от тебя разит. Буянил где-нибудь?

Восьмеркин нашел бутылку с примочкой, понюхал ее
и не на шутку обозлился.

— Ну что ж, гуляй да пьянствуй! А я дружбу с тобой
кончил.

Степан даже не пожелал слушать оправданий друга.
Толкнув ногой дверь, он выбежал на площадку лестницы.

— Ну и шут с тобой! — крикнул вдогонку Сеня. — Не
очень-то я плакать буду.

Этим дело не кончилось. На судостроительной верфи
тоже заподозрили Чижеева в дебоширстве.

— На вид тихий да маленький, а какой драчливый! —
удивлялись товарищи.

И стоило Сене намекнуть на занятия боксом, как его
подняли насмех. Все почему-то считали, что боксерами
могут быть только верзилы с бычьими шеями и квадрат-
ными подбородками.

Затянувшаяся ссора с Восьмеркиным заставила Сеню
все вечера проводить у тренера, чему тот был очень рад.
Ученик оказался, на удивление, способным. Он с первого
показа перенимал приемы и с такой ловкостью постигал
тайны кулачного боя, что Виктору Михайловичу, или Тре-
михачу, как его сокращенно называли боксеры, стало не
под силу тягаться с «мухой».

Тренеру пришлось на тренировках выставлять против
Чижеева молодых «петушков». Но и их Сеня выматывал
невообразимым темпом боя. Сердце у него работало, как
мотор: не выдыхаясь, он мог молотить кулаками чуть ли
не с быстротой пневматического молотка.

Видя, что «мухой» можно будет щегольнуть на сорев-
нованиях, Тремихач ускоренными темпами тайно готовил
Чижеева к решающему дню.

От частых товарищеских боев на ринге синяки почти
не сходили с Сениного лица. И это не на шутку обеспо-
коило комсомольскую организацию. Секретарь комитета
вызвал к себе Восьмеркина и спросил:

— Знаешь ли ты, что твой друг, один из лучших ком-
сомольцев-производственников, пьянствует?

— Знаю, — мрачно ответил Степан. — Яс ним поэто-
му не разговариваю, в ссоре мы.

— Очень остроумно придумал! Я должен предупре-
дить. .. Бюро этого не потерпит. Предлагаю тебе немедля
прекратить ссору и ликвидировать позорное явление. По-
нятно? — безапеляционно заявил секретарь комитета. —
Иначе мы обоих вытащим на общее собрание и взгреем
по первое число.

Восьмеркин, не зная, как взяться за столь деликатное
дело, решил клин вышибать клином. Он купил колбасы,
огурцов, пол-литра водки и явился к Сене, как нарочно,
в тот день, когда были назначены общегородские соревно-
вания по боксу.

Сеня лежал на койке и отдыхал.

— Голова болит, Сеня? — соболезнующе спросил
Восьмеркин и, к ужасу Чижеева, вытащил из кармана
водку. — У меня для тебя лекарство. Только я прошу,
Сеня, не уходи ты сегодня никуда... выпей при мне.

Чижеева передернуло от одного вида водки, и он от-
ставил бутылку в сторону.

— Вот что, Степа, — сказал он Восьмеркину. — Ты
здесь посиди немножко, а я скоро вернусь.

— Не-е, Сеня, никуда я тебя не отпущу. Ты очень буй-
ный, когда выпьешь. Не зря я дверь запер, ключ-то —
вот он.

И Восьмеркин вытащил ключ из кармана.

— Дай его сюда.
— Нет, — ответил Восьмеркин.

Объяснения не помогли, — ни одному слову приятеля
Восьмеркин не поверил. Не желая опаздывать на сорев-
нования, Чижеев решил силой отнять от него ключ, но
с Восьмеркиным ему трудно было справиться: тот гоготал
и отталкивал его от себя, как котенка. Нелепая борьба
в конце концов обозлила Сеню. Он вытащил из чемодан-
чика боксерские перчатки и с'решительным видом начал
натягивать их на руки. Это еще больше развеселило
Восьмеркина.'

— Смотри ты, всамделишные боксерские рукавички
имеет. А ну, вдарь рукавичкой!

— Яс тобой не шучу, мне на соревнования надо, —
строго сказал Чижеев. — В последний раз спрашиваю: от-
дашь ключ или нет?

— Нет, не отдам, — сказал Восьмеркин и щелкнул
Сеню пальцем по лбу.

Разъяренный Чижеев осыпал его ударами. Но они
как-то странно подействовали на его огромного приятеля,
он присел и, схватившись за живот, загоготал, взвизгивая.
Это уже было издевательством над боксерскими способ-
ностями Сени. В обиде Чижеев двумя резкими ударами
снизу приподнял Восьмеркинский подбородок и, исполь-
зуя вес т^ла, нанес «крюк» справа...

Восьмеркин сразу умолк и повалился на бок.

Повергнув приятеля в нокаут, Чижеев растерялся. Он
не знал, как приводят в чувство, и поэтому в испуге начал
трясти друга и приговаривать:

— Йосом дыши, Степа... носом...

А тот лежал, словно мертвый. В это время в дверь по-
стучали.

Сеня торопливо достал ключ из Восьмеркинского кар-
мана и открыл дверь. Перед ним стояла Нина.

— Что же ты? — набросилась она на Чижеева. —
Отец волнуется. До начала осталось тридцать минут.

— Я Степу нокаутировал, — сказал Чижеев'.

— Какого Степу?

— Да вот — приятеля. Он не пускал меня и... и на-
поить хотел.

— Тогда так ему и надо, — сказала девушка. — Бери
свои перчатки и — скорей в машину. Она внизу. Я сама
им займусь.

Зная, что Нина учится в медицинском техникуме, Чи-

3 А. Капица

33
жсев спокойно вверил ей Восьмеркина и, схватив чемо-
данчик, побежал к машине. А девушка, оставшись наеди-
не с Восьмеркиным, не спеша принялась за дело. Она
расстегнула ему ворот и плеснула водой в лицо.

У Восьмеркина задергались веки, он глубоко вздохнул
и открыл глаза.

— Что вы хотели сделать с Чижеевым? — приступила
к допросу девушка.

— Я его агитировать должен. От комитета задание
имею...

Рассказом о своих замыслах Восьмеркин рассмешил
девушку до слез.

— Идемте, — предложила она. — Я вам покажу, где
он дебоширит.

В клубе Восьмеркин впервые увидел настоящий бокс
и Сенину работу на ринге. Бой шел под сплошные апло-
дисменты и кончился победой Чижеева.

— Вот так Сеня! — изумился Восьмеркин. — Этак он
любого человека сшибить может. Ничего, что малень-
кий. ..

Завидуя ловкому другу, он в тот же вечер записался
в боксерскую группу Тремихача и начал вместе с прия-
телем ходить на занятия, но добиться таких же успехов
не смог. Ему не хватало боксерской злости.

На снарядах Восьмеркин всегда работал резко и в
полную силу. От его могучих кулаков трещали «груши»,
стонали мячи, лопалась кожа на подвесных тренировоч-
ных мешках. А на ринге он был необычайно вял и добро-
душен. Боясь изувечить товарищей, Степан невольно смяг-
чал удары, и это стало его стилем.

Тремихач, не выносивший в боях добродушия, сажал
его на особую молочную диету, от которой телята зве-
реют, донимал разговорами, но ничто не помогало. Вось-
меркин был верен себе. Тогда, чтобы вывести его из рав-
новесия, тренер придумал специальный массаж для укре-
пления кожи лица.

Каждое утро Сеня должен был хлестать приятеля по
щекам до тех пор, пока тот не обозлится. Но Восьмеркина
не трогали ни шлепки, ни затрещины. Он принимал
Сенины оплеухи с таким же видом, с каким принимает
легкое поглаживание разнежившийся кот: блаженно
жмурился и, казалось, готов был заурчать от удоволь-
ствия.
Восьмеркинское благодушие, в конце концов, вывело
тренера из терпения.

—' Не выйдет из Степана боксера. Ему гирями надо
заняться и в кооперацию на службу поступить. Как не
поймет человею, что не для забавы я здесь вожусь с вами!

Виктор Михайлович кроме тренерства был еще кон-
сультантом заводских изобретателей. Он и сам выдумы-
вал разные типы скоростных спортивных судов, строил их
у себя в сарае и не раз приглашал приятелей испытывать
их на широких просторах Южного Буга.

Вот одну из таких моделей Тремихача Сене и напом-
нило промчавшееся мимо барказа таинственное судно.

«Где ж сейчас Виктор Михайлович с Ежиком? Живы
ли они?» Чижеев вспомнил, как отец с дочерью провожа-
ли его и Восьмеркина на флот. Тремихач крепко жал им
руки и говорил:

— Я сам моряк и знаю: море пресных людей не лю-
бит. Характером тверже будьте, иначе из камбуза не вы-
лезете — картошку чистить придется.

Нина для друзей оставалась загадкой. Она к обоим
относилась одинаково хорошо, и поэтому невозможно
было понять, кто ей больше нравится. А перед расстава-
нием девушка была опечалена и даже всплакнула.

«Поглядел бы Тремихач, сколько за войну в Восьмер-
кине злости накопилось, наверное сразу бы в чемпионы
вывел», — подумал Чижеев.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Начало рассветать. По волнам побежали серебристые
блики. Чижеев встал на скамейку и осмотрелся. Вокруг
плескалась только прозрачная зеленовато-синяя вода: ни
скал, ни кораблей на горизонте, лишь изредка набегали
белые барашки и бесследно исчезали.

«Пора устраивать побудку», — решил Чижеев. Он вы-
тащил из кармана у мичмана боцманскую дудку, засви-
стел в нее и крикнул:

— Подъем!.. Всем на физзарядку!

Но физзарядкой никто, конечно, не стал заниматься.
Клецко с Восьмеркиным помылись забортной водой, вы-

3*

Зб
пили по полкружки пресной и осмотрели раны Чупчу-
ренко.

Пуля пробила ему плечо навылет. Рана была чистой.
Купание в соленой воде, видимо, дезинфицировало ее.

Смыв запекшуюся кровь ваткой, смоченной в бензине,
Клецко с Восьмеркиным осторожно перебинтовали Чуп-
чуренко плечо и устроили ему подобие постели на носу
барказа. Раненый смог сам подняться и перейти на новое
место.

— Питаться нам, товарищи, нечем. Воды в обрез и
горючего тоже. Долго в море не проболтаешься, — сказал
боцман. — Надо парус сооружать да по солнцу к дому
идти. Вот только мачту из чего сделаем?

— Может, весло подойдет? — спросил Чижеев. — Не
порубили мы его, оно под Чупчуренко лежало.

— Отчего же не подойдет? — обрадовался Клецко. —
Живо приспособим. Тащите чехол, скидывайте робы, бу-
дем парус шить.

Почти до полудня экипаж барказа распарывал широ-
кие матросские робы, сшивал их в одно полотнище и при-
спосабливал мачту.

Парус получился неважный; слабый ветер не мог его
развернуть. Часа три он висел тяжелой, топорщившейся
тряпкой, и только когда погода несколько посвежела, по-
лотнище вздулось пузырем, и деревянный барказ, управ-
ляемый опытной рукой боцмана, кренясь, побежал по
бормочущим волнам.

«Куда же нас занесло за ночь?» — озабоченно погля-
дывая по сторонам, думал мичман. По солнцу он без тру-
да установил, где восток и запад. Однако для точности
боцману необходим был хоть какой-нибудь ориентир на
берегу.

А берег всё не показывался.

Попрежнему всюду расстилалась безбрежная водная
пустыня. «Пойти на юг? — размышлял мичман. — В Тур-
цию попадешь... Там обязательно интернируют и в ката-
лажку посадят. Свернешь на север — чего доброго,
к Крымскому побережью выскочишь. Прямо в лапы фа-
шистов угадаешь: где-нибудь на рее на утеху галкам бу-
дешь качаться. В темноте можно незаметно к берегу по-
дойти и потом к партизанам пробраться. Но где их най-
дешь? По пещерам да в лесах они прячутся».

Клецко знал, что в Крыму очень трудно было партиза-
нить. Партизан ловили и гитлеровцы, и предатели из
местных татар.

Первое время крымские партизаны даже не имели
связи с флотом и страной. Некоторые отряды, загнанные
на голые скалы горных вершин, гибли от голода, зимних
дождей и холодов. Только когда один из советских раз-
ведывательных самолетов разыскал небольшой отряд и
совершил посадку на тесной горной площадке, они полу-
чили возможность связаться с командованием по радио.

Клецко слышал от товарищей, что теперь у партизан
построен тайный аэродром и что к ним регулярно летают
самолеты. Но водой связь не удалось наладить. Гитле-
ровцы бдительно наблюдали за побережьем. Только не-
скольким морским охотникам в прошлом году темной
осенней ночью удалось снять с прибрежных скал группу
в конец истощенных, больных и израненных людей.

«Да, Крым нам не -годится, — рассуждал про себя
мичман. — Можно двигаться лишь на восток, к Тамани
или Кавказу. Других путей для нас пет».

Склонявшееся на запад солнце слепило глаза. От
зноя на одежде выступила соль. Восьмеркин с Чижеевым
хотели было снять с себя тельняшки, чтобы на свободе
позагорать, но Клецко погрозил им кулаком:

— Не сметь! Обгорите.

Друзья уселись рядом под тень паруса. Сеня шепнул
Восьмеркину:

— Я ночью катер-торпеду видел. Помнишь, модель
у Тремихача? Точная копия!

— Не к добру, Сеня, когда на вахте сны видят: к кар-
церу или к отсидке на гауптвахте.

— Да не во сне, вот чудак! Наяву, самый настоящий
катер.

— А почему мичману не доложил?

— Он же, вроде тебя, не поверит и придерется: «На
вахте, мол, что-то вам сны часто показывают. Чепуху вся-
кую видите».

— Тогда к чему ты всё?

— А к тому, что берег, наверное, близко. Скоро за
нами «Мессеры» гоняться будут. Лучше было бы на север
идти, к партизанам...

И как бы в подтверждение его слов, раздался предо-
стерегающий голос боцмана:

Слева гидросамолет!.. Вали мачту, ложись!
Друзья прижались к борту барказа и стали следить
за фашистским гидропланом.

Самолет, видимо, натолкнулся на маслянистое пятно,
оставленное погибшей подводной лодкой, и искал других
следов кораблекрушения. Заметив барказ, он сделал
горку и с ревом пронесся над головами притаившихся мо-
ряков. Затем летчик начал виражить вокруг дрейфующего
судна и показывать рукой на север. Но черноморцы не
отвечали на его сигналы.

Самолет улетел.

— Значит, вблизи крымские аэродромы, — определил
Клецко. — Жди теперь гостей.

— Наверное, он нас за своих принял, раз не обстре-
лял, — сказал Чижеев.

— Тем хуже для нас: обязательно подмогу пришлют.
Надо скорей уходить отсюда; может, не найдут — дело
к вечеру идет. Запускайте мотор,.

На барказе вновь вздулся парус и заработал мотор.
Кренясь, суденышко понеслось по волнам со скоростью
гоночной яхты, но уйти далеко не смогло. Вскоре с севера
в небе показались две черные точки.

— Убрать парус и выключить мотор! — отдал коман-
ду мичман.

Самолеты, настигнув барказ, принялись так низко ле-
тать над ним, что, казалось, вот-вот зацепят крылом.

— Не подниматься! — приказал Клецко. — Пусть ду-
мают, что барказ пустой или с убитыми.

Самолеты выпустили три ракеты, дали несколько пу-
леметных очередей в воздух, а черноморцы лежали, не
шелохнувшись, не подавая признаков жизни. Они под-
нялись только тогда, когда фашистские самолеты скры-
лись за горизонтом.

Барказ опять побежал полным ходом.

Часа два над черноморцами никто не появлялся. Уже
начало темнеть.

— Видно, потеряли нас, — облегченно вздохнув, про-
говорил Восьмеркин.

— А ты всё же приглядывай за горизонтом, — сказал
Клецко.

— Чего же приглядывать, товарищ мичман? Если ка-
тер нагонит, то что мы им сделаем? Воевать нам вроде
нечем.

— Как нечем? Без сопротивления сдаваться будешь?
— Зачем же мне сдаваться? Я и кулаком катер могу
расшибить, пусть сунется. Л вот вы как?

— «Пусть сунется... кулаком могу», — всердцах пе-
редразнил Восьмеркина Чижеев. — Наворожили уже!
Слева, кажется, бурун... Ну конечно! Прямо сюда катит.

Вдали действительно показался один бурун, а за ним
и второй. Точно разраставшиеся комья снега, катились
два буруна по темной поверхности моря. Клецко внима-
тельно вгляделся и определил, что впереди идет торпед-
ный катер, а поодаль — сторожевой.

— Не поддадимся, товарищи! — вдруг сказал Клецко
со свойственной ему в минуты опасности торжествен-
ностью. — Помните: черноморцы никогда дешево не отда-
вали своей жизни. Если живьем захотят взять, — руки
перебивайте и в горло зубами. На борт попадете, — за-
хватывайте оружие и держитесь до последнего. Вот толь-
ко, как с Костей Чупчуренко?

— У меня одна рука целая, — поднимаясь, ответил
Чупчуренко. Он был очень бледен. — Буду помогать вам,
живым не сдамся.

— Правильно, Костя. Эх, и матрос бы из тебя вышел!

Мичман обнял его, и крючковому с мотористом пока-
залось, что он смахнул слезу.

— Давайте и с вами... может, последний раз ви-
димся.

Он по-мужски крепко обнял Чижеева, потом Восьмер-
кина и твердым голосом скомандовал:

— Всем вооружиться! Стоять по своим местам!

Уже ясно был виден небольшой торпедный катер и
темные фигуры на нем. Сбавляя ход, он сделал широкий
полукруг и, угрожая крупнокалиберным пулеметом, стал
подходить к барказу.

Черноморцы, зажав в руках кто нож, кто топор, без-
молвно поджидали катер.

—Вафн хинлэгн! — закричал гитлеровец в кожаном
шлеме. — Хэнде хох!

Он требовал бросить оружие и сдаваться, но никто из
черноморцев не шелохнулся.

— Сдавайся, русс матрозен! Эргиб дих! — грозней
выкрикнул офицер и что-то приказал своему пулемет-
чику.

Тот многозначительно заворочал турелью пулемета,
но огня не открывал.
— Да ты подходи, не бойся! — не без ехидства сказал
Восьмеркин и, как бы приглашая, взмахнул крюком.

— ^ээр комн! — добавил Сеня Чижеев и поманил
рукой.

Гитлеровский офицер, видимо, принял это за желание
русских сдаться без сопротивления, потому что решитель-
но щелкнул ручками телеграфа. Он видел перед собой лю-
дей, у которых не было ни автоматов, ни гранат, и смело
вел катер. На всякий случай гитлеровец всё же еще раз
крикнул свое «хэнде хох» и при этом показал, что надо
делать — сам поднял руки.

Торпедный катер приблизился на такое расстояние
к носу барказа, что крючковому его нетрудно было до-
стать. Клецко едва лишь собрался скомандовать: «Брать
на абордаж!», как Восьмеркин по своей инициативе
уцепился крючком за катер, рывком подтянулся
и прыгнул на борт к фашистам. За ним ринулся и
Чижеев...

Мичман видел, как на катере завязалась свалка, как
растерянно завертел турелью пулеметчик, не понимая,
куда стрелять. Клецко хотел кинуться на помощь друзьям,
но запоздал: катер отошел от барказа на такое расстоя-
ние, что уже невозможно было прыгнуть.

И в это время фашистский сторожевик, о котором
черноморцы в горячке забыли, с ходу врезался в бар-
каз. ..

Клецко ударило чем-то тупым в затылок. Он потерял
сознание и упал в воду.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Чижееву чудился ринг, аплодисменты, рокот огром-
ного зала. Ему было душно. Болела голова, ныли руки
и плечи.

«Кто же меня так измолотил? — мучительно силился
вспомнить он. — Почему не уносят с ринга? Неужели не
прошло еще десяти секунд? Надо подняться и продол-
жать бой...»

Сеня попытался встать и почувствовал, что руки у не-
го не действуют.

Постепенно привыкая к звукам, он, наконец, понял,
4Р
что его слух улавливает не аплодисменты и не гул напол-
ненного людьми зала, а бурную работу мотора и обыч-
ный шум моря.

Руки и ноги его были связаны. Он лежал на чем-то
мягком и живом. Сене стало страшно.

«Где я? Кто здесь еще?» — захотелось крикнуть ему,
но в это время мелькнул свет. Сверху кто-то сполз вниз.
Тяжелые сапоги опустились Сене на грудь, потом больно
придавили живот, наступили на колено...

Незнакомец заглянул за переборку и крикнул что то
не по-русски.

«Гитлеровец!—сообразил Сеня. И сразу всё стало по-
нятным: «в плену».

Память сохранила лишь смутные обрывки происшед-
шего: он вскочил на катер за Восьмеркиным... Степан
ударил детину в шлеме и, сцепившись с двумя другими,
покатился по палубе. Сеня бросился на помощь. Его кто-
то схватил за ноги. Он упал, больно ударившись локтем,
потом подмял под себя пахнущего маслом и ворванью
толстяка... Два раз ткнул ножом и вновь вскочил. Ка-
жется, в этот момент пронесся сторожевик... затрещал
опрокинутый барказ. Мозг словно иглой пронзило: «Клец-
ко и Чупчуренко убиты!» И тут всё замелькало. Сеня
кого-то душил. Его пинали ногами, дважды ударили
чем-то тупым...

«Жив ли Восьмеркин?» — наблюдая за вылезавшим
наверх гитлеровцем, думал Чижеев.

Когда наверху закрылась дверца и в трюме снова
стало темней, Сеня напружинил мускулатуру и повер-
нулся рывком.

Лицо его уперлось в крупные похолодевшие руки.

«Не труп ли? Нет. Тело теплое».

Чтобы определить, чьи это руки, Чижеев провел но-
сом по пальцам, по огрубевшему ребру ладони и у за-
пястья наткнулся на витки пенькового троса.

Тогда он стал зубами рвать трос и, видимо, причинил
боль человеку, лежавшему под ним. Тот заворочался. Чи-
жеев заработал с еще большей энергией и, наконец, до-
бился своего: тугие кольца троса ослабли.

— Степа, ты? — спросил он вполголоса.

— Кто это?..

— Тише... услышат. Говорю я, Чижеев.

=— Разряжи руки, — попросил придушенным голосом
Восьмеркин. — Меня в какую-то хламину лицом "ткну-
ли. .. вздохнуть невозможно.

— Я, кажется, развязал, поднатужься.

Восьмеркин в течение нескольких минут совершенно
не чувствовал своих затекших рук. Потом они начали
отходить, запястье заныло от боли. Степан, сдерживая
стон, напряг мускулы, зашевелил пальцами и освобо-
дился от пут.

Передохнув немного, он развязал веревку на руках
Чижеева и снял со своих ног ремни.

За переборкой попрежнему монотонно завывал мотор
и плескалась вода.

— Ох, и башка трещит! — сказал Восьмеркин. — До
крови, видно, расшибли. А ты цел?

— Не ощупывал еще. Сейчас попробую встать.

Поднимаясь, Чижеев почувствовал острую боль в ле-
вой ноге. Но ступить на нее он всё же мог.

— Разойдусь! Костей не поломали, — удовлетворен-
но сказал он. — Ты скольких искалечил?

— Троих, кажется. Они повисли на мне, как гончие.
Один даже зубами в руку вцепился. А вот кто голову
расшиб, — не разобрал. Сразу всё закружилось...

— Ладно, Степа, сегодня мы им еще одну гастроль
дадим.

Чижеев осторожно подполз к выходу в машинное от-
деление и заглянул за переборку. Там он увидел двух
человек, освещенных синеватым электрическим светом.
Один фашистский моторист, видимо, дремал. Он сидел
раздетым по пояс и, обхватив забинтованную голову ру-
ками, покачивался. Рядом с ним лежал автомат. Другой
немец, небольшой и толстый, стоял за мотором.

Сеня поманил к себе Восьмеркина и, когда тот при-
близился, шепнул ему на ухо:

— Всего два немца. На одном моторе идут. Поищи
чего-нибудь потяжелей.

Восьмеркин, закусив губу, принялся шарить рукой по
темной палубе. Под трапиком он наткнулся на ящик с ин-
струментом. Сене Степан выбрал небольшую кувалду
с короткой ручкой, а себе взял тяжелый разводной ключ.

Затем оба друга притаились у входа в машинное от-
деление и стали выжидать.

Забинтованный фашист попрежнему сидел в забытье,
обхватив руками голову. Зато другой стоял боком у мо-
тора и, словно предчувствуя недоброе, то и дело косился
на выход.

Но вот моторист повернулся спиной... Чижеев момен-
тально проскользнул в проход и взмахнул над его голо-
вой кувалдой... В это время Восьмеркин навалился на
забинтованного фашиста.

Друзья с такой быстротой и меткостью обрушили на
фашистских мотористов свое оружие, что те, даже охнуть
не успев, свалились оглушенными на палубу.

Чижеев для верности еще раз стукнул толстого гит-
леровца и, оттолкнув его в сторону, сам взялся за реверс 1
действующего мотора, чтобы преждевременно не вызвать
тревоги у верхней команды.

Восьмеркин, захватив автомат, спросил:

— Что дальше делать будем?

— Не ори! — Чижеев зажал ему рот ладонью.— В пе-
реговорочную трубу услышат. Поднимись с автоматом и

!Р е в е р с — приспособление для изменения вращения двига-
теля на обратный ход.
погляди, что наверху делается. Только не стреляй, вместе
действовать начнем.

Восьмеркин выбрался из машинного отделения и,
осторожно раздвинув Дверцы, взглянул в сторону рубки.
Там маячили три фигуры. Гитлеровцы были спокойны.
Машинное отделение не вызвало у них подозрений, так
как мотор работал без перебоев и катер несся в базу на
хорошей скорости.

Справа Восьмеркин увидел темные контуры хребта,
похожего на бесконечную крымскую яйлу. Вдали едва
обозначалась вершина горы, напоминающая Чатырдаг.
Это обрадовало Степана. Он вернулся к Чижееву, обрыз-
ганный морской водой, и возбужденно сообщил:

— Южный берег Крыма близко, вплавь можно до-
браться. Катер захватывать вроде не к чему, вдвоем
не управимся мы с ним. Навредить надо побольше
и удрать.

— А вдруг здесь, на катере, мичман и Чупчуренко
связанные лежат? Что тогда?

— Нет, я видел: сторожевик у барказа вертелся.
Только он и мог подобрать. А сторожевика не видно. На-
верно, отстал.

— Если так, то ладно, — согласился Чижеев. — Под-
нимайся наверх и, как услышишь, что мотор скисает, от-
крывай по рубке огонь. Прыгать будем вместе...

Восьмеркин поднялся на трап, раздвинул дверцу до
отказа. Он прицелился из автомата в среднюю из маячив-
ших в темноте фигур и стал ждать. Ему казалось, что
проходят не секунды, а минуты, десятки минут. Но вот
в пение мотора вмешался какой-то посторонний звук.
Мотор застучал, потом чихнул раза два и заглох...

Восьмеркин немедля, дав очередь из автомата по руб-
ке, выскочил на верхнюю палубу и принялся строчить по
заметавшимся фигурам.

— Прыгай! Скорей прыгай, Степа! — крикнул Чи-
жеев.

Восьмеркин бросил автомат в воду и вместе с Сеней
прыгнул в море.

Катер двигался вперед по инерции. Это помогло
друзьям быстрей оторваться от него.

Опомнившиеся гитлеровцы вдруг подняли стрельбу.
Вверх белыми шариками понеслись три ракеты и осыпа-
лись огненным дождем.
— Ныряй, Сеня! — крикнул Восьмеркин и, набрав
воздуху, сам ушел на глубину.

Отплыв на изрядное расстояние, запыхавшийся Чи-
жеев окликнул Восьмеркина.

— Подожди! Мне ботинки надо снять... вниз тянет.

Восьмеркин подплыл к другу, помог ему стащить бо-
тинки и брюки, а затем сказал:

— Жаль, что не всех перебили.

— Ничего, сейчас увидишь, какую я штуку с бензо-
цистерной устроил. Гляди! ..

Над дрейфующим катером со свистом поднялся вверх
столб пламени, потом закрутился дымный клубок, раз-
дался треск, и клочья разлетевшегося огня заметались по
зыбкой поверхности моря.

Друзья одновременно взмахнули руками и быстро по-
плыли, держа направление на высокую скалу, виднев-
шуюся в синем сумраке.

* * *

Костя Чупчуренко на все лады клял себя за то, что
не сумел отбиться от немцев и утонуть в море.

«Восьмеркин с Чижеевым по-матросски погибли, ге-
роями, — думал оц, — а вот я живой. На корабле опре-
деленно скажут: «Струсил салага. Сам в плен сдался».
Никто не узнает, что крюком меня подцепили. Под ребро
железо воткнулось, не передохнуть было. А Савелий Ти-
хонович помирает. Не сдержал я своего слова. Почему
сразу не ушел на дно? .. Всё фашиста хотелось с собой
утащить, чтобы так на так вышло»>

Чупчуренко сидел привязанный к спинке винтового
кресла в крошечной офицерской кают-компании. Бинт
у него сполз с плеча, край разодранной тельняшки про-
питался кровью. Рваная ссадина под последним левым
ребром кровоточила. «Попить бы», — подумал он и обли-
зал пересохшие губы.

Розовощекий гитлеровец, сидевший часовым напротив
него, уловив это движение, со скучающим видом напол-
нил стакан водой из графина. Затем начал разглядывать
воду на свет, отпил половину, а остатки неожиданно вы-
плеснул Косте в лицо. Видя, как у черноморца от возму-
щения вздулись желваки на скулах, гитлеровец хихикнул
и, коверкая русские слова, сказал:

— Карош есть ледовный туш.. . сукин кот!
— Твое счастье, что я связан,— ответил Чупчуренко.—
Ты бы у меня не водой, а кровью умылся, олух висло-
ухий.

Он брезгливо отвернулся, не желая глядеть в круглые,
как пуговицы, и до наглости голубые глаза.

«Видно, салага немецкая или курсант, — определил
Чупчуренко. — Куртку морскую носит и под бобрик по-
стригся».

На затоптанном линолеуме, покрывавшем палубу, без-
жизненно лежал мичман Клецко. Из его полураскрытого
рта изредка вырывалось хриплое дыхание, при этом на
губах показывалась тоненькая струйка крови. Старик за-
дыхался.

— Эй ты, сарделька чортова! — сказал Чупчуренко
гитлеровцу. —Приподними мичману голову.

«Чортова сарделька», видимо, понял черноморца, по-
тому что подошел к Клецко, пнул его ногой и, шкодливо
оглянувшись, вытащил из кармана коробок спичек. При-
сев на корточки, он зажег сразу две спички и поднес
к усам старика.

Чупчуренко выругался и в ярости попробовал освобо-
дить здоровую руку с такой силой, что кресло затрещало.

Это испугало гитлеровца. Он подскочил к нему, но,
убедившись, что руки русского привязаны крепко, щелк-
нул Чупчуренко пальцем по носу.

— Штиль! Сукин кот.

Чупчуренко сделал вид, что покорно стерпит всё, но
сам был настороже. Когда гитлеровец отошел от него, он
вдруг резко повернулся и изо всей силы ударил его в жи-
вот окованным носком сапога.

Гитлеровец упал на четвереньки. Чупчуренко еще раз
дотянулся до него и ткнул ногой с такой силой, что ве-
сельчак уперся носом в палубу.

Гитлеровец вскочил со стоном. Он прошипел какое-то
ругательство и заметался по каюте. На глаза ему попался
графин с водой. В бешенстве он схватил его двумя ру-
ками и обрушил на голову Чупчуренко...

Костя не смог уклониться от удара. Свет электриче-
ской лампочки сверкнул красной молнией, и кают-компа-
ния наполнилась туманом.

4	$	*

Чижеев первое время плыл легко, даже обогнал Вось-
меркина Потрм он начал задыхаться и отставать. Сказы*
вались двухсуточная голодовка, болтанка в море и глубо-
кий обморок.

Расстояние между друзьями росло. Вскоре голов?
Восьмеркина совсем скрылась за волнами.

Чижеев лег на спину и поднял вверх правую руку,
чтобы она обсохла на ветру. Затем он заложил два паль-
ца в рот и свистнул. Пронзительный свист долетел до бе-
рега, встревожил скалы, и те отозвались многоголосым
эхом.

Сеня свистнул еще раз: и не просто — по-особому. Так
они пересвистывались с Восьмеркиным на Южном Буге,
когда нужно было подать друг другу сигнал. Скалы вновь
отозвались, и теперь свист выделился так четко, что Чи-
жееву показалось, что Восьмеркин уже доплыл до берега
и, в свою очередь, отвечает ему: «Жди, сейчас помогу».

Берега слева и справа были спокойными: вдали взле-
тали мигающие ракеты, и бледноголубое жало прожек-
тора рассекало на западе темноту.

Сеня направился в самую темную часть прибрежной
полосы, где, казалось, скалы располагались полукругом,
образуя подобие залива.

Он плыл долго. Сознание мутилось от однообразных
движений. В глазах рябило, руки и ноги Чижеева дереве-
нели.

Он уже плыл, как в бреду, почти бессознательно пово-
рачиваясь то на спину, то на бок, то на грудь. И равно-
душие к собственной судьбе всё больше овладевало им,
ослабляя волю к сопротивлению. Сене даже было при-
ятно, что холод, идущий из глубины моря, проникает в его
кровь, парализует мышцы, туманит мозг.

Чижеев встрепенулся, растер себе грудь, бока и по-
плыл, пересиливая усталость. Зрение вновь вернулось
к нему. Он увидел над собой высокую отвесную скалу,
У ее подножия колебалась пенистая кромка.

Здесь нельзя было вылезти на берег. Он поплыл вдоль
бесконечной, казалось, падающей на него стены, как пла-
вают в тяжелом сне, не чувствуя ни веса своего тела, ни
холода, ни упругости воды.

Сеня вгляделся в волны, и ему померещилось, что
с фосфоресцирующей глубины за ним следят мерцающие
глазища каких-то притаившихся чудовищ. Тоскливая жуть
охватила пловца, и он невольно повернулся на спину.
В вышине кружились звезды, они роились и сгорали на
лету. Светящаяся пыль вселенной падала на воду, сле-
пила глаза. Он зажмурился и вдруг услышал тонкий при-
зывный свист. Так свистеть могла только она, Нина.

«Чудится», — решил он и. в отчаянии заколотил ру-
ками и ногами по воде.

Потом он заметил смутный силуэт шлюпки. Его не-
громко окликнули. «Ищут. .. Меня ищут», — понял Сеня
и захотел ответить, но у него не было голоса.

Всё дальнейшее он воспринял словно сквозь сон: чьи-
то сильные руки подхватили его, втащили в шлюпку,
кто-то растирал ему грудь, кто-то укутывал и вливал
в рот горячо растекшуюся внутри жидкость.

Сеня обезумел бы от радости, если бы понимал, кому
принадлежат теплые губы, прикоснувшиеся к его виску,
если бы знал, чьи руки мнут, массируют его отвердевшие
мышцы.

Он впал в блаженное забытье и не видел, как шлюпка,
обогнув две скалы, торчавшие из воды, прошла под
своды извилистой пещеры, озаренной в глубине голубо-
ватым светом.

* * *

Костя Чупчуренко очнулся уже не на катере, а в сырой
камере. Голова разламывалась от боли, к горлу подкаты-
валась тошнота. Салажонок с трудом раскрыл глаза и
увидел над собой измученное усатое лицо боцмана. Старик
стоял на коленях и с отеческой заботливостью смывал
с его лица кровь.

— Пить! — попросил Костя.

— Ну, слава богу, ожил, — обрадовался Клецко. —
Сейчас, Костенька, я тебе свежей водицы добуду.

Боцман выплеснул содержимое черепка на каменный
пол, прошел в угол к проржавленной трубе, поднимав-
шейся с земли и уходившей куда-то за низкий, отсырев-
ший потолок, и вытащил крошечную деревянную затычку.
Из трубы вырвалась шипящая струйка воды.

— Сам гвоздем пробивал, — сказал Клецко. — Нам
ведь ни пить, ни есть не дают. Всю ночь меня очкастый
мытарил. Под нос нашатырный спирт совал. Скажи да
скажи ему, — по какому случаю в море на барказе очути-
лись? А я притворяюсь, что язык повернуть не могу, глаза
закрываю и на спину валюсь. Так и не сказал ни слова.
Тебя не трогали: совсем плох был. Сегодня, видно, опять
допрашивать начнут. Как насчет терпения у тебя, выдю-
жишь, Костя?

— Не знаю, меня еще никто не бил и не мучил, только
с мальчишками дрался, но это — пустяки... Савелий Ти-
хонович, а что если мы... я в книжке читал, совсем не
больно... если вены вскроем себе? Кровь сама вытечет,
вроде уснем... И пытать нас фашисты не смогут.

Боцман нахмурился.

— Не прокалило тебя еще море, — с укоризной сказал
он. — Выдержать мы должны, своим характером поразить
гитлеровцев.

Клецко выпрямился. Глаза его засветились каким-то
внутренним светом, который преобразил дубленое солн-
цем и ветром, грубоватое лицо боцмана.

Костя заметил, что пуговицы на мичманском кителе
сияют по-праздничному, брюки вычищены, ботинки по-
блескивают глянцем. Старик даже в заточении умудрился
привести себя в надлежащий порядок и сохранил вид ак-
куратного, подтянутого моряка.

На прутиках, воткнутых в решетку окна, просушивался
бинт.

«Это он для меня выстирал», — понял Костя, и ему
стало стыдно за свои недавние мысли.

— Савелий Тихонович, я глупости говорил... голова
у меня болит очень. Я стерплю. Лучше язык зубами про-
кушу, но смолчу.

Костя оперся на здоровую руку, пытаясь подняться.
Мичман подхватил его, помог удобнее сесть и обнял. х

— Дорогой ты мой, Костенька, — растроганно про-
изнес он. — Мы с тобой раскрыть рта не побоимся, ска-
жем палачам всё, что захотим. Может, посмотрят они на
нас и поймут: «Бесполезно, мол, таких пытать», и сразу
на расстрел поведут. Песни ты петь можешь?

— Могу.

— Вот и ладно. Поднимем мы с тобой головы и за-
поем: «Раскинулось море широко...» Советские люди нас
услышат, чайки крыльями, как платочками, замашут, мо-
ре притихнет. Потом новую песню о нас люди сложат, как
не боялись умирать два черноморца... На корабле узна-
ют, — приспустят флаги и торжественный залп дадут.
А теперь — взбодрись, Костя! Я тебя свежим бинтом об-
мотаю и тельняшку зашью. Пусть позавидуют нашей вы-
правке!

4 А. Капица

49
ГЛАВА ШЕСТАЯ

Восьмеркина с Чижеевым, после растираний и хоро-
шей порции спирта, охватил такой глубокий сон, что нс
только ночью, но и утром друзей невозможно было рас-
толкать.

Моряков ворочали, приподнимали, трясли, промывали
им разъеденные солью ранки, смазывали иодом ссадины,
а они всё не просыпались.

На голове у Восьмеркина Нина обнаружила довольно
глубокую рану. Пришлось ей самой выстричь и выбрить
часть волос: подготовить место для накладки шва. Другой
бы человек моментально проснулся от боли, а Восьмер-
кин лишь промычал сквозь сон: «Не балуй, стукну», —
и глаз не раскрыл.

Боясь, что могучий моряк во время накладки шва
проснется и забуянит, Нина усадила на его раскинутые
руки по человеку: на левую — своего отца, на правую —
высоченного и тощего, как жердь, бородача Николая Де-
ментьевича Калужского.

Как только девушка приступила к операции, Восьмер-
кин действительно заворочался и чуть не поднял на вы-
тянутой руке Калужского, но тот во-время успел уце-
питься за плитняковый каменный стол, — и всё прошло
благополучно. Восьмеркинскую голову осторожно забин-
товали, и он продолжал спать.

Оберегая покой своих возмужавших, прокаленных
ветром и морем учеников, Тремихач ходил гордым и
праздничным. Кто мог предположить, что едва слышный
взрыв и вспышка в темноте принесут ему такую радость?

Вечером старик даже обозлился на свою невоздержан-
ную дочь, когда она, забыв об опасности, ответила сви-
стом на свист. Он прикрикнул на Нину и приказал уйти
с наблюдательной площадки. Неосторожная выходка до-
чери могла выдать тайную рацию и одно из самых на-
дежных убежищ партизан. Но Нина была так возбуждена,
что впервые за всю жизнь не послушалась его. Она взвол-
нованно вглядывалась в тревожную темноту и требовала:

— Спустим шлюпку... надо скорее выйти в море,
там — наши.

На шлюпке из пещеры вышли втроем и через не-
сколько минут заметили плывущего человека. Пловец до-
брался до каменной глыбы, недавно сорвавшейся со ска-
лы, попытался вскарабкаться на нее и, не добившись ус-
пеха, повис на уступе.

Видя, что обессиленный человек вот-вот сорвется и
уйдет на дно, не раскрыв тайны странной вспышки на
море, Тремихач, не раздумывая, устремился ему на по-
мощь. Но стоило шлюпке приблизиться, как незнакомец
встрепенулся, одним рывком вдруг вскарабкался на край
глыбы и на чисто русском языке сердито предупредил:

— Не подходить!.. Назад!

Затем, видимо нащупав ногой качающийся пласт
камня, он стремительно нагнулся и поднял над головой
увесистый обломок плитняка.

— Прыгай в воду... Расшибу!

— Не пугай, моряк, у нас — автоматы, — успокаи-
вающе сказал Тремихач, разглядев на рослом незнакомце
полосатую тельняшку.

— Не знаю, автоматы у вас или пушки... Живей
освободить шлюпку, иначе...

— Ой! Да это Степа Восьмеркин! — вскрикнула Ни-
на. — Степа, это мы — папа и я, Ежик.

— Ну-у!.. — не веря своим ушам, изумился Вось-
меркин. — И впрямь, — Ежик!

Радуясь, он перебрался в шлюпку и чуть не задушил
Тремихача и Нину в своих объятиях.

— А я думал, что Сеня соврал насчет катера.

— И Сеня с тобой?

— Куда же он от меня денется? Разбрелись мы в тем-
ноте. Сейчас приплывет.

Все начали вглядываться в зеленовато-синий сумрак,
но Чижеев нигде не показывался.

— Надо искать его, — тревожилась Нина. — Может,
он левее взял, там не выберешься на берег.

Выходить на морской простор было опасно: вдали, за
мысом весь берег освещался ракетами. Взбудораженные
немцы ощупывали море прожекторами.

Калужский, повернувшись к Тремихачу, тихо сказал:

— Дальше выдвигаться шлюпке нельзя. За поворотом
мы попадем в зону досягаемости луча берегового прожек-
тора.

Предельно точный и малоразговорчивый инженер слов
на ветер не бросал. За долгие месяцы пещерной жизни он
до мелочей изучил весь район. Пришлось подчиниться
ему и поворачивать назад.

V

Б1
Только упрямство Нины в несоблюдении предосторож-
ностей в этот вечер, ее тонкий, почти инстинктивно вырвав-
шийся свист и до странности обострившееся зрение по-
могли разыскать Сеню и спасти от неминуемой гибели.

Неожиданное пополнение морской партизанской груп-
пы двумя отчаянными молодцами, какими были Восьмер-
кин с Чижеевым, взбудоражило обитателей пещеры: они
не спали всю ночь.
Но больше всех радовался и ликовал Тремихач. Доб-
рую половину своей жизни он готовил стране .волевых и
крепких парней и сам собирался воевать, но не успел уйги
ни в ополчение, ни в партизанский отряд. Сначала он был
занят эвакуацией заводского оборудования. Потом фа-
шисты неожиданно отрезали все пути отхода из Нико-
лаева. Виктору Михайловичу, вместе с оставшимися ин-
женерами и стариками рабочими, пришлось взрывать
в доке и на стапелях недостроенные коробки кораблей.

В бурную темную осеннюю ночь ушел воинственно на-
строенный Тремихач из Николаева на рыбачьем сейнере,1
имея на борту трех вооруженных стариков и двух деву-
шек. Он уводил от врагов на буксире свое детище — почти
законченный, но еще не отделанный сверхбыстроходный
катер «Дельфин».

Всю зиму и весну с пенсионерами, бывшими завод-
скими мастерами, Виктор Михайлович сооружал свое
судно, скрытое у рыбокоптильни в плавнях. Лишь оно
одно могло помочь им вырваться из плена.

Почти вся Украина и Крым были в руках оккупантов,
только окруженный с суши Севастополь не сдавался врагу.
Вот к нему-то, по реке и морю, решил пробиться Виктор
Михайлович. Благодаря стальному цельносваренному кор-
пусу, мощным двигателям и особым газоотводам его катер
мог развивать скорость, недоступную обычным винтовым
судам.

Сколько тревожных ночных часов пережили старики,
проскальзывая мимо немецких наблюдательных постов
к морю!

В полночь, почти на траверзе Евпатории, они наткну-
лись на беспомощно дрейфующую рыбачью шлюпку с под-
весным мотором. Ветром ее раскачивало и гнало на
запад.

Осторожно подойдя к шлюпке и осветив ее, они обна-
ружили двух мужчин, лежавших без сознания, и двена-.
дцатилетнего мальчика.

Измученный качкой мальчик сказал, что его зовут Ви-
тей, что они вместе с отцом и дядей хотели добраться на
моторке до Новороссийска, но в море их настиг самолет,
продырявил из пулеметов мотор, ранил в живот и грудь
отца, а дяде пробил руку.

— Из каких мест уходите? — спросил Тремихач.

— Из Севастополя. Мы жили за Артиллерийской бух-
той. Наш дом разбит бомбой.

— Как это из Севастополя? — недоверчиво переспро-
сил Тремихач.

— Честное пионерское, — заверил мальчуган. — Дядя
свои бумаги и приборы не хотел оставлять фашистам.
Вот здесь вся лаборатория, — и он указал на несколько
ящиков на носу шлюпки, прикрытых брезентом.

Перетащив раненых на катер, Виктор Михайлович по

Сейнер — небольшое рыболовное судно.
документам установил, что они родные братья: младшего
научного работника Севастопольской метеорологической
станции звали Федором Дементьевичем Калужским,
а старшего, обросшего белесой и щетинистой бородой,
долговязого инженера симферопольской конторы «Взрыв-
прома», — Николаем Дементьевичем.

Витин отец не приходил в сознание, но его брат, после
перевязки и хорошего глотка вина, открыл глаза.

— Кто вы? — спросил он удивленно.

Тремихач назвал себя.

— В Севастополь не ходите,— предупредил раненый.—
Наши войска третьего дня оставили город.

— Куда же теперь деваться? — сказал Тремихач. —
Скоро светать начнет. Севастополь был последней надеж-
дой. ..

— У мыса Фиолент удобная пещера... В ней даже
морские охотники прятались, — произнес Калужский. —
Думаю, что немцы ее еще не заняли.

Взяв шлюпку на буксир, Тремихач повел катер к мысу
Фиолент. Издали был виден горящий Севастополь и его
осиротевшие, затянутые дымом бухты. От этого зрелища
слезы туманили глаза.

Беглецы целый день отстаивались в сырой и сумереч-
ной пещере мыса Фиолент. Со стороны Херсонесского
маяка доносились раскатистые взрывы и частые выстрелы.
Там еще продолжались бои с застрявшими на суше моря-
ками.

Начали совещаться, куда же двигаться дальше. Горю-
чего оставалось не более чем на три-четыре часа. О пере-
ходе на Кавказ нечего было и думать.

Новый знакомый — долговязый инженер Калужский—
оказался очень полезным человеком: он изъездил и пеш-
ком исходил весь Крым и знал его не хуже, чем свой ра-
бочий стол...

— Я бы вам вот что предложил, — сказал он. — Здесь
стоять опасно: через день-два гитлеровцы обнаружат нас.
А на южном побережье много пещер. Этот район изоби-
лует подземными пустотами. Вода там — искуснейший
архитектор. Лет двадцать назад мы с братом обнаружили
одну пещеру. Когда мы проходили мимо нее, огибая от-
весные скалы, у нас и мысли не возникло, что здесь кроет-
ся проход. Только странное течение, которое неожиданно
отнесло шлюпку, заставило нас налечь на весла и под-
грести под низко нависшую над водой скалу. И тут, в по-
лумраке, мы обнаружили широкую щель. Шлюпка прошла
в нее свободно. Пещера нам показалась парадным залом
дворца гномов. Ее своды, увешанные люстрами из моло-
дых сосулек сталактитов, и выпуклости стен, причудливо
залитые известковыми кристаллическими наплывами, бы-
ли озарены лучами дневного света, который проникал
в какую-то трещину. А в глубине, где шумел водопад,
в фосфорическом тумане виднелись колонны — сталагми-
товые идолы. Правда, во время землетрясения тысяча де-
вятьсот двадцать седьмого года почти все эти украшения
осыпались. Но пещера осталась такой же. Она суха и
имеет как бы антресоли — две каменные площадки, взды-
мающиеся одна над другой широкими ступенями. Туристы
знают пещеры Биньбаш-коба и Суук-коба, наша же мало
кому известна и поэтому может быть хорошим убежищем.

— У нас выбора нет, — сказал Тремихач товарищам.—
Ночью пойдем отыскивать пещеру Калужского. Там ведь
лесной район, — может, с партизанами свяжемся.

Пещера действительно оказалась такой, какой ее
описывал Николай Дементьевич, только воздух был не-
сколько затхлый и кое-где сверху сочилась вода.

Много недель пришлось потратить на то, чтобы
устроить в пещере пристань и расширить щель, через кото-
рую проникал дневной свет.

Оправившийся от ранения Калужский вместе с Витей
и девушками ходил в разведку. Ночами они в полумиле
от пещеры приставали на шлюпке к берегу, маскировали
свое суденышко в камнях и целые дни проводили в лесу,
запасаясь орехами, желудями, дикими грушами, виногра-
дом и вишней. В развалинах разбитого бомбой санатория
они отыскали кой-какую домашнюю утварь: притащили
в пещеру четыре поломанных койки, несколько обгорелых
одеял и тюфяков, два кресла, большой обломок зеркала и
много всяческой посуды.

Боясь предателей, они не решались заходить в татар-
ские деревушки. Одному лишь Вите удалось познакомить-
ся с русскими мальчишками-пастухами и выменять у них
на бинокль ягненка. От мальчишек он узнал, что враже-
ский гарнизон и фашистские торпедные катера находятся
в селении за мысом. О партизанах пастухи ничего не го-
ворили, но по намекам можно было догадаться, что те
обитают где-то в горах за приморской дорогой.
Зимой влажные стены и холодный каменный пол пе-
щеры принесли старикам ревматические заболевания. На-
чала одолевать цынга. Пришлось варить хвою вместе
с плодами шиповника, делать в нишах отепленные ка-
бины и настилать полы. За деревом, досками, гвоздями и
жестью ходили ночами в развалины санатория.

Хлеба и овощей не было. Питались каштанами, свежей
рыбой, прокопченным дельфиньим салом, крабами и рач-
ками.

Два старика умерли в феврале, третий весной подо-
рвался на немецкой мине, а Витин отец был похоронен
еще раньше.

Жизнь стала невыносимой. Решили во что бы то ни
стало связаться с партизанами. На берег у приморской
дороги высадили обеих девушек и Витю. Девушки, выдав
себя за беженок из Керчи, легко устроились на работу в
селении за мысом и начали запасать кукурузную муку,
лук, картофель. А Витя завел обширные знакомства
с мальчишками и вскоре разыскал партизан. Он вернулся
в пещеру с их представителем — кареглазым и курчавым
парнем Тарасом Пунченком.

Так наладилась связь и довольно сносное существова-
ние, но не было главного — боевых стычек, взрывов и ди-
версий, о чем мечтал Тремихач. Штаб партизанского от-
ряда приказал сохранить пещеру, как тайный склад тро-
фейного оружия, бензина, взрывчатки, медикаментов и за-
пасной радиосвязи с «Большой землей». О существовании
пещеры знали только командир отряда, его заместитель,
начальник штаба и связной партизан Пунченок. Состав
пещерной группы решили не увеличивать, чтобы не за-
тесался в ее среду предатель или болтун. «Дельфин», ко-
торый мог покрывать большие расстояния и быстро скры-
ваться от погони, использовался лишь в редких случаях
для разведки и связи с дальними отрядами.

Безмятежная жизнь сторожей запасной рации не
устраивала воинственного Тремихача и неугомонного
экспериментатора Калужского. Летом они отозвали из се-
ления Нину и предложили ей поочередно с Витей нести
вахты по охране пещеры, а сами занялись исследованием
подземного русла речки.

Пещерная речка во время сильных дождей вздувалась
и мутнела. Стало быть, где-то близко она соприкасалась
С верхними слоями глинистой почвы.
Тремихач с Калужским поднялись наверх за водопад
и, после двух дней работы, подорвали скалу, из-под кото-
рой вытекала вода.

Скала рассыпалась в щебень, и перед исследова-
телями открылось русло реки, похожее на туннель.
Старики зажгли факел, захватили с собой автомат,
взрывчатку и, согнувшись, по колени в воде, двинулись
вперед.

Туннель круто сворачивал на северо-восток. Исследо-
ватели зажгли еще один факел и, где ползком, где в пол-
ный рост, стали продвигаться дальше. Вдруг впереди по-
слышалось ворчание. Тремихач увидел в колеблющемся
свете факела двух небольших рыжеватых псов с оскален-
ными зубами.

Он дал по ним очередь из автомата, псы исчезли.

— Горные шакалы, — определил Калужский. — Раз
они здесь обосновались, — значит, где-то есть выход на
сушу.

И действительно, метров через тридцать был найден
лаз, выводивший в каменистый ров, заросший колючим
кустарником.

Тремихача это открытие привело в воинственный раж.

— Теперь мы сами будем нападать на немецкие обозы
и снабжать других боеприпасами.

Но первый же набег на приморское шоссе несколько
охладил его пыл. Ему с Калужским, правда, удалось по-
дорвать гранатами две грузовые немецкие машины, но
попользоваться трофеями они не сумели. У стариков не
хватило сил и ловкости, чтобы своевременно спуститься
со скалы вниз. К оккупантам подоспела помощь, и два
храбрых вояки с трудом спаслись.

Бег по пересеченной местности измотал перетруженные
сердца стариков. После вылазки они два дня отлежива-
лись и покорно выслушивали весьма нелестные отзывы
Нины о своем поведении.

Появление Восьмеркина с Чижеевым могло всё изме-
нить. Возбужденный Тремихач уже заносчиво поглядывал
на дочь и, расхаживая по пещерной площадке с заложен-
ными за спину руками, строил почти фантастические
планы побед на суше и на море.

А моряки всё не просыпались. Они что-то бормотали
во сне, дружно всхрапывали и посвистывали носами. Тре-
михач, нетерпеливо ждавший их пробуждения, в конце
53
концов не выдержал и, не обращая внимания на уговоры
дочери, принялся тормошить Восьмеркина.

Разоспавшийся исполин чуть не закатил ему затре-
щину, и только благодаря своему опыту тренер успел увер-
нуться, перехватить запястье моряка и так нажать на
пальцы, что тот мгновенно проснулся.

Степа минут пять протирал глаза и с изумлением огля-
дывал каменные стены пещеры и ее обитателей. Затем
спросил:

— А где боцман Клецко?

Узнав, что о мичмане никому ничего не известно, что
они с Чижеевым проспали почти сутки, Восьмеркин испу-
ганно вскочил и приподнял за плечи приятеля.

— Очнись! Аврал! Сачкуем 1 здесь, а мичман с Ко-
стей. .. Проснись! ..

Чижеев вскочил еще сонный, начал шарить рукой,
разыскивая свои брюки и ботинки у незримого рундучка.

Нина так и покатилась со смеху.

— Сенечка, ты же не на корабле... Раскрой глаза!

Услышав девичий голос, Чижеев замер, затем раскрыл
глаза и, вскрикнув, бросился обнимать Ежика.

В радости и Нина забыла о присутствующих. Приль-
нув к Чижееву, она так горячо отвечала на его поцелуи,
что Восьмеркин стыдливо отвернулся. Ему стало ясно,
кого девушка ждала всю войну.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Из одежды у друзей сохранились лишь флотские рем-
ни, тельняшки и трусы. Это привело обоих в уныние: где
взять обмундирование по мерке? У Тремихача в запасе
имелись только стеганые ватные куртки и такие же брюки,
сохранившиеся для зимы. Их нужно было еще латать и
стирать.

На первое время Нина отдала Сене свой пестрый ха-
латик, а для Восьмеркина отыскала в тряпье отцовские
тренировочные брюки и резиновые сапоги. Делать было

‘Сачковать — на матросском жаргоне — бездельничать.
нечего, друзьям пришлось смириться с пещерным обмун-
дированием.

— Добро, — сказал Сеня, — будем ходить, как
«пираты», пока не разденем каких-нибудь фашистов. Вот
только для Восьмеркина найдем ли?

— Найдете, — заверила Нина. — Я одного дылду здесь
видела, в очках он ходит.

— Спасибо, Ежик! — поблагодарил Восьмеркин мрач-
нея.

— Прости, Степочка, дорогой, я не хотела обидеть.
Ты ведь без очков и пропорциональный... совсем другой.

— В общем понятно: я пропорциональный дылда, —
с унынием сказал Восьмеркин.

Всё было необычным здесь, в пещере. Рядом с сосуль-
ками сталактитов пристроились бойко стучавшие ходики,
а ниже их к стене был приделан электрический звонок.
Над каменным плитняковым столом висел в украшен-
ной ракушками раме вырезанный из газеты портрет
Сталина.

В нишах, прорубленных в известняках, были устроены
обшитые досками каюты с крошечными печурками.
В каюте, где обитала Нина, виднелась низенькая койка,
по-девичьи застланная белым кружевным покрывалом.
На обломке сталактитов стоял портрет Нининой матери и
высокая хрустальная вазочка с засохшими ветками ми-
мозы.

В глубине нового жилья черноморцев шумел водопад;
его воды скатывались вниз к пристаньке и, шипя, ухо-
дили под низкий и черный свод в море.

На первой, довольно широкой площадке, метра на три
вздымавшейся над уровнем воды, кроме плитнякового
стола, похожего на плоский гриб, в полумраке виднелся
обтянутый клеенкой узкий и длинный деревянный стол.
Над ним высились стеллажи с замысловатыми приборами
и висел фонарь «летучая мышь». На клеенке стояли
аптекарские весы, какие-то склянки, спиртовки и набор
мензурок.

Невдалеке, почти в самом углу, из кирпичей, мраморо-
видного камня и глины был сложен странный очаг. С од-
ной стороны он имел вид камина, а с другой — обычной
кухонной плиты, на которой сейчас бурлила вода в ка-
стрюле, шипело масло на сковородке и тоненько пописки-
вал медный чайник.
«Вот тут я себе койку устрою, — деловито подумал
Восьмеркин. — Около камбуза веселей будет».

В противоположной стороне были прорублены ступени
крутого трапа на верхнюю площадку, уходящую вглубь
пещеры за водопад. Там наверху помещались склады,
рубка радиостанции и был проход на наблюдательную
площадку.

Всё это благоустройство, смешанное с дикостью пе-
щерного века, привело Чижеева в восторг. Что же касает-
ся Восьмеркина, то он несколько оживился только когда
услышал приглашение к обеду и увидел на каменном
столе миску с поджаристыми пончиками, плавленый сыр
и копченую рыбу.

Он любил «бачковую тревогу» (так матросы называли
сигнал к обеду) и за столом не уступал первенства
даже самым резвым и опытным едокам из старослу-
жащих.

Но в пещере за столом диктаторствовала медичка
Нина. Она выставила друзьям по чашке пустого бульона
и по блюдцу мелких сухарей и сказала:

— После длительной голодовки вам больше нельзя.

— Что ты, Ежик! С нами от зажаренного барана ни-
чего не случится.

Нина была непоколебимой. И это опять ввергло Вось-
меркина в мрачность. При обсуждении плана дальнейших
действий он, несмотря на слабость и недомогание, настаи-
вал на немедленной вылазке — для поисков Клецко и
Чупчуренко. И стоило Чижееву поддержать Нину, сове-
товавшую подождать возвращения Вити, день тому назад
ушедшего в разведку в селение за мысом, как Восьмеркин
обрушил на Сеню всё свое раздражение.

— Я вижу, Сеня уже навоевался. Ему теперь подле-
читься интересно бульоном с гренками. А у меня характер
морской: я один по берегу пойду, из десяти фашистов дух
вытряхну и узнаю, куда они подевали боцмана.

Обиженный Чижеев ответил так:

— Не удерживайте, пусть Восьмеркин выйдет отсюда
и попробует изобразить собой хромающую береговую ми-
шень, а то гитлеровцам целиться не во что. И кто знает,—
может, ему повезет: удастся рассмешить противника. Фа-
шисты как увидят незнакомого верзилу в новых штаниш-
ках, так в момент от хохота ослабнут, сами в руки по-
лезут и все сведения в письменном виде выложат.
Восьмеркин увидел затаенные улыбки обедающих, по-
нял, что и в словесном состязании он терпит поражение.

— Дайте мне автомат с десятью кассетами, — потре-
бовал он, решительно поднимаясь, — я покажу, кто из нас
дурной. Я, конечно, не специалист болтать, но устав мор-
ской службы выполню — разыщу товарищей и, если они
живы, выручу или погибну. Вот какая моя программа.

Перепалка друзей грозила разрастись в серьезную
ссору. Обеспокоенный Тремихач поспешил усадить Вось-
меркина и приказал Нине выдать ему вторую порцию
бульона. Дружески он стал убеждать Степана в нецеле-
сообразности поспешных действий, хотя в душе радовался
тому, что благодушный тяжеловес сделался таким злым и
нетерпеливым.

— Куда же ты пойдешь без проводника? Гитлеровцы
весь берег заминировали, боятся десанта с моря. Ничего
не попишешь, — придется потерпеть до возвращения Вити.
Он паренек шустрый, обо всем пронюхает. А какая де-
вушка у нас там действует! Катюшей зовут. Нина против
нее теленок. Получим полные сведения, вот тогда.. .

— Мне про это объяснять не надо, — сказал Восьмер-
кин, доедая бульон и, как бы по рассеянности, подвигая
к себе миску с пончиками. — Я не против подождать для
верности дела.

— Так чего же вы с Сеней ссоритесь?

— Это у нас полубаковый номер был, — пояснил Чи-
жеев, тоже пристраиваясь к пончикам. — Иначе у вас
с голода помрешь.

И, не успела Нина опомниться, как от пончиков на дне
миски остались лишь подгорелые крошки.

— Теперь бы еще бульончику с гренками и поужи-
нать по-корабельному, — сказал повеселевший Восьмер-
кин, — так без всякого харча еще сутки проспал бы.

Перемена его настроения вызвала общий смех. Треми-
хач на радостях решил угостить дорогих гостей припря-
танной бутылкой старого крымского вина, а потом осмо-
тром «Дельфина».

Узнав в «Дельфине» катер, который два дня тому на-
зад тенью пронесся в предутренней мгле, Чижеев устре-
мился к нему с таким же пылом, с каким недавно бро-
сился обнимать любимую девушку. С помощью Треми-
хача он раскрыл обтекаемый колпак из легкого металла
и плексиглаза, забрался в катер и, засыпая вопросами

изобретателя, принялся проверять и ощупывать незнако-
мые приборы. Своим нетерпеливым любопытством он за-
разил и Восьмеркина. Сеня Чижеев не зря на корабле
считался страстным любителем технических новинок.

Когда моторист сошел с катера, Нина не узнала сво-
его цветного халатика: азартный исследователь так за-
маслил нарядный ситец, что халат без зазрения совести
можно было отдать на ветошь, годную лишь для обтирки
паровозов.

Чижееву захотелось самому запустить двигатель
«Дельфина» и пройтись на катере в море, но его пыл охла-
дил математическими подсчетами бородач Калужский: го-
рючей смеси оставалось только на семь часов работы, ее
нельзя было тратить на легкомысленную прогулку.

— Где же достать горючего?

— Для этого, — сказал Калужский, — надо ограбить
аптечный склад и авиационную маслобензоправку.

Калужский явно преувеличивал количество необходи-
мых элементов, чтобы отбить у моториста охоту попусту
тратить горючее.

— Для такого катера мы с Восьмеркиным любую ап-
теку разгромим. Если надо, две бензоправки достанем,—
заверил Чижеев.

Но даже более щедрые обещания не могли бы задоб-
рить расчетливого инженера. Горючего он так и не дал.

Чтобы взбодрить приунывших от скупости Калужского
друзей, Тремихач решил показать им пещерный ход на
сушу.

Увидев перед туннелем разбитую в куски крепкую
скалу, Чижеев удивился:

— Как это вы вдвоем пробили такую стенку?

— За нас аммонал и математика Николая Дементье-
вича работали, — ответил, посмеиваясь, Тремихач. — Ка-
лужский так наловчился действовать, что у него аммонал
строгает камни, как рубанок. И, главное, без грохота,
почти шопотом. Круглый стол, который красуется посере-
дине жилой площадки, — это тоже работа Николая Де-
ментьевича.

У выхода из подземелья Калужский показал морякам
небольшие отверстия, проделанные буравом между слоя-
ми известняковых пород.

— Вот здесь в случае опасности у нас произойдет за-
вал. В эти шестьдесят три отверстия будут заложены не-
большие заряды взрывчатки, соединенные одной нитью.
Обломки породы сползут вниз и закроют туннель.

— Тут у нас лежат заряды, — указал он на папирос-
ного вида длинные трубочки, сложенные в нише. — Если
всю эту взрывчатку сложить в одно место, получится
шашка величиной с Восьмеркинский кулак. При взрыве та-
кая шашка в одну десятитысячную долю секунды превра-
тится в тысячу литров свирепейшего газа. Удар мгновенно
расширившихся газов может разнести в пыль солидную
скалу. Но ведь вы знаете, что паровой молот, который
плющит в блин стальную болванку, в руках опытного
мастера аккуратнейшим образом раскалывает орех. Скор-
лупа лопается, а ядрышко остается целым. Паровым мо-
лотом можно захлопнуть и крышку карманных часов, не
раздавив стекла, — есть такие фокусники. Опытный под-
рывник может взорвать печь в той комнате, где вы бу-
дете спокойно пить чай Для этого он, конечно, исследует
сцепление кирпича, произведет довольно сложные мате-
матические расчеты и уложит не один заряд, а десятка
два небольших зарядиков. Каждый отдельный заряд не
причинит вреда печке, он даже не расколет кирпича, а все
они, взорванные вместе, тряхнут так, что рассыплется
глина, скрепляющая кирпич, и печь, словно чихнув,
рухнет.

Друзья вышли на поверхность земли и очутились в за-
громожденном камнями рву, по склонам которого росли
кустарники «держидерева», шиповника и дикого вино-
града. Дальше виднелись невысокие сосны с пышной
хвоей.

— Ого! Какая у вас маскировка! — воскликнул, ози-
рая местность, Чижеев. — Гитлеровцы не скоро проход
найдут.

* * *

На следующий день Восьмеркин с Тремихачем заня-
лись ловлей рыбы со шлюпки у выхода из пещеры, Нина
готовила обед. А Калужский с Чижеевым приготовили со-
рок литров горючей смеси и залили ее в баки «Дель-
фина».

После обеда Николай Дементьевич, засветив «летучую
мышь», уселся за свой стол вести какие-то записи. Вось-
меркин с Тремихачем улеглись отдыхать. Чижеев с Ни-
ной могли побыть наедине. Они пробрались на наблю-
дательную площадку.
Тесно прижавшись друг к другу, моряк и девушка,
словно зачарованные, смотрели на золотистые тени, то
вспыхивавшие, то погасавшие на западе. Там небо обво-
лакивалось перистыми облаками и сиреневым маревом.
Потом сразу сбежали все багровые отблески, и море стало
темным. От этого и ветер словно притих, и чайки куда-то
исчезли. Только где-то в стороне морской прибой перека-
тывал гальку, словно свинцовую дробь. Но этот неумолч-
ный шорох моря до того был привычен, что он точно и не
нарушал тишины.

Вдруг что-то черное и большое вынырнуло из глубины
в какой-нибудь сотне метров от пещеры и со слабым
всплеском исчезло. А через секунду или две на гладкой по-
верхности моря будто показался край черного колеса
с лопастями, прокатился под водой и скрылся. Затем сразу
появилось три таких колеса. За ними еще и еще... Каза-
лось, что под водой заработали какие-то странные мель-
ницы.

— Дельфины на охоту вышли, — сказала Нина. —
Они иногда в нашу пещерную речку заскакивают, рыбой
поживиться. Мы за всё время штук двадцать убили.

— Жаль их бить, — сказал Сеня — Веселые живот-
ные. Другой раз в море никого не встретишь, только дель-
фины и порадуют. Люблю смотреть, как они ухарски но-
сятся и кувыркаются прямо под форштевнем.

* * *

Поздно вечером в пещере раздался звонок.

— Витя пришел, — сказал Николай Дементьевич и,
захватив автомат, пошел к выходу.

Вскоре он вернулся с запыленным и уставшим пар-
нишкой, принесшим письмо от Кати.

Тремихач молча прочеллэто письмо перед фонарем и,
скрывая волнение, попытался свернуть шесть тонких лист-
ков в первоначальное положение, но не смог: пальцы
будто стали чужими.

Письмо было таким, что могло возмутить и наполнить
болью любое русское сердце. Боясь, как бы содержание
этого письма не натолкнуло моряков на необдуманные
поступки, Виктор Михайлович попытался пересказать
его своими словами. Но этим лишь вызвал недоверие
к себе.

Одно только сознание того, что мичман с салажонком
живы, что их ждет мучительная смерть, так взволновало
Восьмеркина с Чижеевым, что они отказались от ужина
и не могли говорить ни о чем другом, кроме как о спасе-
нии товарищей. Полагая, что Тремихач скрыл самое важ-
ное, они упрямо настаивали:

— Дайте в проводники Витю. Мы сами уговорим пар-
тизан напасть на поселок. Прохлаждаться здесь нам
нельзя.

Пришлось письмо прочитать вслух, и не самому Тре-
михачу, а передать его Чижееву. При этом Восьмеркин
поместился за спиной друга и внимательно следил, чтобы
Сеня ни одного слова не пропустил.

Письмо начиналось с просьбы, видимо, вконец отчаяв-
шейся девушки.

«Дорогой Виктор Михайлович! Заберите
меня. Не могу я больше! Нет никаких сил, я с ума сойду
без вас. Никогда еще цне не было так мучительно
трудно.

Проклятый Штейнгардт не дает покоя. Я, кажется,
писала вам, что, на горе свое, привлекла его внимание.
Если бы вы знали эту мнительную жабу с обрюзгшей мор-
дой и стеклянными глазами навыкате! До чего унизитель-
но и тяжело разговаривать с ним и делать вид, что он не
вызывает у тебя отвращения, доходящего до тошноты!
Но я вынуждена играть, иначе — провал.

Пользуясь тем, что он здесь и старший морской на-
чальник, и комендант, и зондерфюрер, Штейнгардт делает
с людьми всё, что захочет. Хотя я детский врач, он пере-
вел меня в санитарные наблюдатели на пристань и объя-
вил своей личной переводчицей. Делать мне буквально
нечего. Единственное и самое противное занятие — это
торчать у него на глазах. Он даже ко мне домой может
зайти в любое время и цинично объяснить свой приход
желанием изучать русский язык.

Я сношу его ухаживания, лгу ему, как могу, но это не
может продолжаться без конца. Он уже косо и с подозре-
нием поглядывает на меня, обвиняет в неискренности и,
чтобы сломить во мне дух сопротивления, таскает на до-
просы в качестве своей переводчицы, хотя и без меня
понимает русский язык. Он умеет выматывать душу.

Несколько дней тому назад дозорными катерами были
захвачены в море мичман и молодой матрос. Их сняли
с парусного барказа й доставили к нам в бессознательном
состоянии.

Моряков допрашивал сам Штейпгардт. И я пережива-
ла пытку, не меньшую, чем они. Мне сначала предложили
сказать пожилому мичману:

«Если вы точно укажете на карте, где базируются чер-
номорские корабли, и сообщите, с какой целью выходили
в море, с кем вели бой и как очутились на барказе, то
спасете себя и вашего подчиненного. В ином случае — бу-
дете расстреляны, как шпионы».

Моряк смерил меня презрительным взглядом и с непо-
стижимым достоинством сказал: «Шпионов ловят переоде-
тыми, а мы и сегодня стоим перед вами в военно-морской
форме. Нас могут судить только как пленных. Скажите
этой жабе в очках, что мною выбран расстрел».

«Это ваш окончательный ответ?» — спросила я по тре-
бованию Штейнгардта. Я очень боялась, что моряк сейчас
заколеблется, что он захочет жить и чем-нибудь выкажет
свою слабость. Но он был тверд и даже заподозрел меня
в неточной передаче его слов:

«А ты что же, русский язык перестала понимать? Пе-
редай своим гадам, что мичман Савелий Клецко никогда
перед врагом флага не спускал и расстрела не боится.
В точности передай. Не выдумывай фиглей-миглей».

Старика сразу же увели, а молоденькому раненому
матросу предложили сесть. Но он, хотя его и качало от
слабости, ответил:

«Меня незачем приглашать садиться. Можете увести
и поставить рядом с мичманом. — И потом повернулся
ко мне: — Слушай ты, шоколадница! Просемафорь фри-
цам, что матрос Константин Чупчуренко желает разде-
лить участь товарища. Ясно? Предателя из меня не
сделают».

Матроса уговаривали долго. Ему сперва обещали не-
медленную помощь врача, а после излечения — полную
свободу. Потом соблазняли деньгами и, наконец, начали
угрожать пытками и виселицей. Но, видя, что он даже
губу прикусил, чтобы не проронить лишнего слова, со-
рвали бинты и начали стегать плеткой по ранам так, что
кровь брызгала во все стороны. А он молчал, пока не
упал без сознания.

Затем снова привели старика. И я, как подлейшая из
подлых, вынуждена была лгать ему:


«Запирательства ваши уже
бесполезны, — переводила я
слово в слово гнусную ложь
Штейнгардта, а зондерфюрер
следил за интонациями моего
голоса. — Матрос Константин
Чупчуренко нам всё рассказал.
Мы только хотим уточнить све-
дения. ..»

«Врете, собаки! — прервал
он меня. — Матрос Чупчурен-
ко — мой воспитанник. Он не
может быть предателем».

Как я была благодарна ему
за неистребимую веру в своего

человека! В этот момент я увидела вас, Виктор Михай-
лович, и как бы услышала голос: «Крепись, Катя, мы
в тебя верим, ты выдержишь эту пытку».

Что было дальше, я не сумею в точности передать. Та-
кое бывает только в тяжелом, кошмарном сне. Если
можно балансировать на грани сознания и сумасшествия,
то я была и на этом пределе.

Я не помню всего, но видела, как зажали в тиски руку
старика и поднесли к ней свечу. Кожа задымилась, тре-
щала и лопалась, а старый моряк только раз с укоризной
сказал: «Зачем руку портите, олухи? Ведь зря всё».

Потом ему выворачивали связанные руки палкой и
подтягивали их к затылку. Били по пяткам. А он всё
молчал и лишь с недоброй усмешкой глядел на мучи-
телей.

Мне кажется, что тут и палачам стало страшно. Штейн-
гардт уже не замечал, что меня колотит лихорадка, что я
путаю фразы. Он сам покрылся пятнами, в исступлении
орал на старика, бил его. И злоба гитлеровца перед несо-
крушимой волей моряка казалась жалкой.

В камере пыток я поняла, что можно побеждать духом,
что я обязана выстоять и сообщить всем нашим о подвиге
героев. Это был мой долг, моя плата за их презрение
к «предательнице». Я вся содрогалась от внутреннего
плача, но глаза мои были сухими. Душевная сила моряков
ограждала меня от истерической выходки. Только дома я
вволю наревелась.

А сегодня Штейнгардт приказал медикам поддержать
жизнь пленников и по возможности поставить их на ноги.
Он замышляет новый допрос.

Боюсь, что я не выдержу второй пытки. Меня так и тя-
нет крикнуть морякам: «Я ваша, ваша!» О, если бы у меня
была граната!

Моряков сейчас не спасешь. Гитлеровцы после паде-
ния Новороссийска насторожены более обычного. Они
ждут десантов с моря, без конца минируют, опутывают
проволокой берега, строят укрепления Схему я посылаю
отдельно. Но и нападать с гор рискованно: всюду усилен-
ные патрули. С двумя-тремя сотнями нечего соваться: за-
метят и перебьют.

Как видите, я ничего не утаиваю и впервые сознаюсь
в своей слабости Подумайте обо мне, Виктор Михайлович.
Сведения можно получать и другим способом. Я здесь
завербовала двух девушек.

Крепко целую вас всех.

Катя».

— Ну вот, а вы удерживали! — когда было прочитано
последнее слово, горестно произнес Восьмеркин. — Если
попадется мне этот зопдерфюрер, я из него жилы повытя-
гиваю!
И он до хруста сжал кулаки.

— Попадется! — сказал Чижеев. Голос у него был
сдавленным, лицо потемнело.

Нина стояла бледная, она была ошеломлена тем, что
услышала из письма, и растерянно смотрела на Сеню.
А тот, стараясь не встретиться с ее взглядом, торопливо
надел ватную куртку, опоясался ремнем и уселся переобу-
вать резиновые сапоги. Боясь, что друзья сейчас уйдут и
исчезнут навсегда, Нина обхватила отца за плечи и шеп-
нула ему:

— Папа, я вместо Вити с ними пойду.

— Нет! — сердито отрезал он. — Достаточно и без
тебя сумасшедших.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Вихрастого, рыжеволосого Витю партизаны прозвали
Веснушкой. Его чуть курносое, задорное лицо сплошь
было усыпано золотистыми веснушками. Но сам-то Витя
считал себя вождем неутомимого мальчишеского племени
партизанских следопытов и был у них под тайным име-
нем— Ятив Гроза Шакалов.

Смышленый и шустрый, он умел незаметно про-
браться по горным тропам в партизанский лагерь и не
боялся в одиночку по ночам проникать в поселок за мы-
сом. Он знал, где расположены фашистские посты, знал,
какими скалистыми трущобами и закоулками выгоднее
всего обходить их и где можно отлеживаться.

Восьмеркина с Чижеевым Витя сначала повел по ка-
ким-то кручам, затем спустился в лощину и вывел на ши-
рокую тропу.

— По этой тропке гитлеровцы в госпиталь и на при-
стань ходят, — пояснил он.

В это время впереди вспыхнул красный огонек, за
ним — другой. Огоньки то разгорались, то гасли.

— Курят, — сказал Витя, придерживая моряков и
вглядываясь в темноту.— Кто же там может быть в та-
кую пору? Наверно, обход. Вы здесь полежите за камнем,
а я посмотрю.

Веснушка исчез в темноте и вернулся минут через
десять.
— Три фрица, — шопотом сообщил он, — лежат у
спуска и курят. Они боятся далеко ходить: наши постре-
ливают. Теперь до утра не уйдут. Может, гранатой их про-
гоним?

— Баловать нельзя! — строго заметил Восьмеркин. —
Веди стороной.

— Далеко стороной... камни острые, сапоги порве-
те, — хозяйственно сказал парнишка, полагая, что жела-
ние сберечь резиновые сапоги заставит моряков напасть
на гитлеровцев.

Но те ни о чем другом, кроме встречи с Катей, не хо-
тели слышать. «Верно, не настоящие моряки, — подумал
Витя. — Для фасона моряками себя зовут». И он неохотно
повернул назад

Друзья следом за своим проводником начали спу-
скаться с кручи. Щебень временами осыпался. Моряки
тогда хватались руками за корни и, прижавшись к земле,
настороженно вслушивались.

До дна обрыва уже было недалеко. И вдруг у Вось-
меркина под ногой с треском подломилось сухое деревцо.
Моряк потерял равновесие и покатился вниз, увлекая за
собой поток камней.

Сверху сразу же донеслось «хальт!» и со свистом хле-
стнули струи трассирующих пуль.

Друзья повалились за камни и притаились.

Фашисты не решались спускаться вниз. Они постре-
ляли некоторое время наугад и успокоились, решив, что
камни осыпались случайно.

Дальше моряки продвигались чуть ли не на четверень-
ках. На дне оврага было так темно, что им приходилось
нащупывать путь руками.

Когда они удалились на изрядное расстояние от опас-
ного места, Веснушка выпрямился, взглянул на небо и
с сожалением сказал:

— Сейчас и бегом не поспеем. Светать скоро начнет.
Придется на старом кладбище прятаться, там кусты есть.

Кладбище оказалось запущенным, оно поросло ку-
старником и высокой травой. Кипарисы стояли, вытянув-
шись шеренгой, стройные и неподвижные, как часовые.

— Что дальше будем делать? — устало сказал Вось-
меркин.

— Здесь ягоды есть. Утром я целую шапку наберу.

— А ты не побоишься один в поселок пойти? — вдруг
спросил мальчика Чижеев. —- Надо предупредить девушку.
Чего доброго, испугается и не пустит нас.

— Со мной пустит.

— Всё-таки ты проберись к ней. Нам важно, чтобы
она знала обо всем с утра и могла подготовиться. Пе-
редашь вот эту записку Тремихача и всё, что я скажу.
Ладно?

— Ладно, — со вздохом согласился уставший маль-
чик.

• * * *

Корветтен-капитан Штейнгардт не спал вторую ночь.
Гитлеровец ходил из угла в угол, стараясь разобраться.
понять причину томительного внутреннего беспокойства,
и не находил мало-мальски успокоительного ответа.

Несомненно, что одной из причин тревоги было непо-
стижимое упорство русских моряков. Своим упрямством
они извели его.

«Может быть, я боюсь десанта? — думал Штейн-
гардт. — Нет, мною сделано всё, чтобы оградить себя от
такой неприятности. Так что же томит?»

Штейнгардт принимал бром, глотал снотворное, пил
коньяк, и ничто не помогало.

«Видно, я устал, — твердил он себе. — Устал от беско-
нечных забот и волнений. Надо встряхнуться, подумать
об отдыхе. Ведь такая скотина, как Ворбс, не только ле-
нится, но и беспутствует. И его распирает от здоровья».

На другой день Штейнгардт намекнул русской медич-
ке, что он хотел бы немного развлечься. Не пожелает ли
она составить ему компанию? Опустив глаза, медичка от-
ветила, что будет ждать его у себя. Не хитрость ли это?
Нет, Штейнгардт слишком проницателен, чтобы ошибить-
ся на этот счет. Но поздравлять себя ему не с чем. Просто
она так же устала от кровавых зрелищ, которые не очень
благотворно действуют на женские натуры.

Штейнгардт после аппетитного обеда хорошо вы-
спался, освежился холодной ванной и в приподнятом на-
строении отправился в удобном «мерседесе» на проверку
дальних постов береговой обороны. Его всюду встречали
подобострастные взгляды подчиненных, и один вид е!0
машины заставлял офицеров почтительно вытягиваться.

Он вызвал к телефону обер-лейтенанта Ворбса и
сказал:

— Вечером и ночью я буду занят. С докладом явитесь
утром.

Да, да он сегодня даст себе отдых. Он заедет к этой
девчонке и объяснится, наконец. Штейнгардт не Ворбс,
он не любит скотства. Ему нужна нежность. Этому спо-
собствуют вино и подарки. Зондерфюрер не скуп.

Штейнгардт заехал домой, приказал постовому снести
в машину корзинку с вином и фруктами. Затем он вы-
звал дежурного и вручил ему запечатанный конверт
с адресом русской медички.

— Если потребуюсь, найдете’ меня по этому адресу.
Искать только в крайней надобности.

Девушка встретила его во дворе — у крыльца, густо
оплетенного виноградом. В голубом свете фар ее тонкая
фигура в светлом платье показалась особенно стройной.

Штейнгардт слегка притронулся холодными губами
к ее руке и, ощутив, как вздрогнули пальцы, с удовлетво-
рением отметил: «Она волнуется. Для начала — хороший
признак».

Он вместе с ней внес в дом корзинку с вином и фрук-
тами и, вернувшись, приказал шоферу не отлучаться от
машины и держать, на всякий случай, автомат наготове.

Шоферу — судетскому немцу — надоели вечные опа-
сения и страхи патрона. «Хоть бы постыдился», — хоте-
лось сказать ему вслух, но он сделал вид, что вниматель-
но слушает зондерфюрера. Шоферу по пути удалось
кое-что вытащить из корзинки, и он с нетерпением ждал,
когда удалится этот несносный брюзга. Мурлыкающий го-
лос Штейнгардта, русская красотка и унесенная корзин-
ка с яствами предвещали длительную стоянку.

Когда Штейнгардт скрылся в доме, шофер выключил
свет фар, накрепко закрыл ворота и, достав из кабинки
украденную бутылку вина, блаженно вытянул ноги на
траве под виноградной лозой. Он не подозревал, что из
густой листвы за ним внимательно наблюдают две пары
горящих глаз.

А Штейнгардт веселился. Выпитый на дорогу коньяк
давал себя чувствовать. Зондерфюрер завел патефон и,
покачиваясь в такт музыке, следил за ловкими движе-
ниями девушки, накрывавшей на сгол.

— Вы есть обворожительная, — сказал он.

Как и большинство пруссаков, временами он был сен-
тиментален и в то же время не забывал заведенного по-
рядка.

— Вы, я хочу думать, не будете иметь претензий,
если я стану угощаться из собственных приборов?

Конечно! Какие могут быть разговоры! Очень хорошо,
что гость столь предусмотрителен. У нее, к сожале-
нию, нет приличной посуды для такого человека, как
Штейнгардт. Сама она может выпить из кофейной
чашки. ..

После второй рюмки зондерфюрер почувствовал лег-
кое опьянение. Смуглое лицо медички расплывалось в ту-
мане. Они сидели рядом. Он обнял ее и потянулся гу-
бами. Но девушка гибким движением выскользнула лэ-
под его рук.
Она отступила к двери, он шагнул за ней, цепко схва-
тил ее за плечи и притянул к себе...

Девушка охнула. В это мгновение чья-то большая,
сильная рука опустилась на затылок Штейнгардта и стис-
нула шею так, что он даже вскрикнуть не мог.

— Может, со мной хочешь поцеловаться, жаба? — на-
смешливо спросил по-русски обладатель сильной руки и
повернул Штейнгардта к себе лицом.

Гитлеровец, увидев перед собой огромного скуластого
парня в ватнике, судорожно потянулся за оружием, но
железные пальцы еще сильнее стиснули ему горло.
Штейнгардт, закатив глаза, едва дышал.

— Осторожней! — испуганно сказала девушка. — Вы
можете его задушить.

Восьмеркин несколько ослабил нажим пальцев и, за-
глянув Штейнгардту в лицо, буркнул:

— Очухается.

Они вместе с Катей обезоружили гитлеровца, влили
ему в рот немного вина и усадили в кресло. Когда Штейн-
гардт пришел в себя, девушка, четко отделяя слово от
слова, сказала по-немецки:

— Слушайте, корветтен-капитен, и запоминайте. При
малейшей попытке освободиться от нас вы будете раз-
давлены, как слизняк. Надеюсь, вы убедились в твердости
руки, которая это сделает? Если хотите жить, то должны
подчиниться всем нашим требованиям.

— Я соглашусь... Я буду подчиняться, — прохрипел
Штейнгардт.

Корветтен-капитан недоверчиво провел рукой по ною-
щей шее и, убедившись, что ее не сжимают железные
пальцы, с опаской взглянул на Восьмеркина. Под рас-
стегнутым ватником он увидел могучую грудь, обтянутую
полосатой тельняшкой. «Переодетый матрозе, — мельк-
нуло у него в мозгу, — пощады не будет»...

Он сполз с кресла и на коленях попросил:

— Милосердия!

— Не хнычь, жаба! Милосердия захотел!

Восьмеркин брезгливо поднял его за ворот.

— Вы в состоянии понять то, что я вам скажу? — хо-
лодно сказала девушка.

— Пойму... я есть очень благодарный... я всё пойму.

— Так вот: мы сейчас поедем с вами в госпиталь за
русскими. От вас зависит всё. Малейшее слово или не-
верная интонация, в которой мы почувствуем желание
предупредить кого-либо, ускорит конец. Вы делаете и го-
ворите лишь то, что нужно для спасения пленников. Мы
отважились на отчаянный шаг. Поэтому не пощадим нн
себя, ни вас, ни тех, кто будет у госпиталя. Ясно?

— Мне ясно... я могу... готов подчиняться.

Штейнгардт боялся, что русские передумают. Только
бы вырваться из западни. Это дает хоть какой-нибудь
шанс на спасение: вооруженный шофер... случайный об-
ход. Правда, закричать он не сможет, но странный при-
езд в госпиталь должен вызвать подозрение. Их задер-
жат. .. Да мало ли счастливых случайностей!

Штейнгардт сам указал на свой плащ, когда моряк
спросил у девушки, что бы ему надеть для маскировки.
Хмель у гитлеровца прошел, он старался казаться пол-
ностью покорившимся своей участи и в то же время ли-
хорадочно обдумывал, какой путь избрать для спасения.

Они вышли во двор. Ночь была лунной. Корветтен-
капитан ждал, что сейчас раздастся голос шофера и за-
работает автомат, но солдат почему-то равнодушно сидел
за баранкой руля и, не обращая внимания на офицера,
разговаривал с каким-то мальчишкой.

Садясь к шоферу, Штейнгардт незаметно, но резко
толкнул его локтем. И вдруг увидел насмешливое, незна-
комое лицо.

— Я тебе подтолкну, собака! — сказал переодетый
в шоферскую одежду Чижеев.— Вот этой штукой под бок.

Он показал на остро отточенное лезвие ножа, сверк-
нувшее в лунном свете.

От гитлеровца можно было ждать всяких каверз.
Поэтому Восьмеркин сел позади Штейнгардта на откид-
ное сидение и положил руки так, чтобы тот всё время
чувствовал их у себя на затылке.

Катя зарядила автомат. Вите, который собирался
устроиться с ней рядом, она сказала:

— Тебе нельзя. Больше будет подозрений. Забирай
всё ценное, закрывай двери на замок и уходи один. Если
попадешь к нашим раньше, скажи, что у нас всё в по-
рядке.

Она была рассудительна и спокойна.

Чижеев включил фары и повел машину по неровной
дороге. Прохожих не было видно: наступил час, когда
гражданскому населению запрещалось появляться на
улице.

Внезапно на перекрестке вырисовались три вооружен-
ные фигуры.

«Патруль, — обрадовался Штейнгардт. Он ждал, что
машину сейчас задержат и, замирая от волнения, сообра-
жал, как лучше поступить: — Шофер вынужден будет
открыть дверцу... я рывком выскочу... У солдат ору-
жие. ..»
Но все прошло по-иному: патрульные, издали узнав
машину зондерфюрера, мгновенно расступились и, при-
ветственно вытянув руки, пропустили ее без задержек.

Во двор госпиталя их пропустили также беспрепят-
ственно. На крыльцо выбежал дежурный и почтительно
изогнулся, в ожидании почетного гостя.

— Вы останетесь в машине, — сказала Штейнгардту
вполголоса девушка, — ив случае надобности, подтвер-
дите приказание. Не забывайте об уговоре.

Она спокойно выбралась из машины, неторопливо
подошла к врачу, поздоровалась с ним. Ее здесь знали,
она не раз приезжала сюда с зондерфюрером. Штейн-
гардт слышал, как медичка от его имени потребовала
сдать пленных для допроса охране коменданта. И он не
мог возразить. К его боку был приставлен нож. «Не-
ужели этот олух не 'усомнится, не проверит?.. Ага, он
молодец! Он идет сюда...»

Наступил самый напряженный момент. Дежурный
врач, для верности, осветил шоферскую кабинку светом
нагрудного электрического фонаря, внимательно вгля-
делся в зондерфюрера и доложил:

— Прошу прощения, корветтен-капитен! Требуемые
для допроса больные самостоятельно еще не передви-
гаются. ..

Штейнгардт понимал, что если он не произнесет нуж-
ного слова, то уйдет последний шанс на спасение. Но как
скажешь его, когда медичка навострила слух и готова
в любой момент подать сигнал моряку? Как произнести
это слово, когда железные пальцы находятся в несколь-
ких сантиметрах от шейных позвонков, а нож уперся
в ребра?

Штейнгардт глотнул воздух и глухим, злобным голо-
сом выдавил из себя:

— Выполняйте приказание! Возьмите санитаров и до-
ставьте русских на носилках.

Он хотел собрать у машины побольше своих людей.

Врач щелкнул каблуками и ушел с вооруженным шо-
фером и медичкой в соседний корпус.

Со Штейнгардтом остался Восьмеркин. Он заложил
за ворот немца палец и таким способом удерживал его
на месте.

Вскоре из корпуса на лунную дорожку вышли люди.
Санитаров и носилок среди них не было. Медленно ша-
гавших, безобразно опутанных бинтами пленников под-
держивали шофер с медичкой, а врач с конвоиром шли
позади.

У машины медичка заявила, что конвоир не потре-
буется, им достаточно и охраны зондерфюрера.

Штейнгардт слышал возню V себя за спиной и не мог
даже повернуться, чтобы своим несчастным видом вы-
звать подозрение у врача.

Дверцы кабины захлопнулись, шофер сел на место,
врач приветственно поднял руку. Машина, прогудев как
бы в насмешку, плавно тронулась.

«Всё пропало... теперь смерть» — холодея, понял кор-
веттен-капитан. Теряя самообладание, он обернулся, го-
товый позвать на помощь, но крикнуть не мог. Что-то тя-
желое обрушилось на его голову, и рот зажала крепкая
рука...

Машина проскочила мимо патрулей у пристани и, вы-
бравшись на приморскую дорогу, понеслась на большой
скорости.

Восьмеркин бросил оглушенного Штейнгардта на си-
дение. Он повернул ликующее лицо к спасенным и
сказал:

— Разрешите доложить, товарищ мичман. С помощью
партизан черноморцы Чижеев и Восьмеркин вызволили
вас из плена.

— Чую... чую, хлопцы! — плача от радости, с трудом
произнес Клецко. — Сеню я сразу узнал... Как попадем
на корабль, всех троих к награде представлю.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Мичману Савелию Клецко было очень плохо. Он ле-
жал на постели Тремихача и едва слышно стонал Лицо
было бледным, дыхание становилось прерывистым.

Временами старое, натруженное сердце мичмана, ка-
залось, переставало биться: пульс не прощупывался, на
веки сползали фиолетовые тени.

В такие минуты Восьмеркин с Чижеевым испуганно
принимались трясти старика, не позволяли ему забыться.

— Водки бы, — говорил Восьмеркин.
— Нет, лучше камфоры вспрыснуть, — предлагал Чи-
жеев.

— Медицинского спирту надо, вот что! — с видом зна-
тока твердил свое Восьмеркин.

Он полагал, что спирт с волшебной приставкой «меди-
цинский» и есть то спасительное средство, которое взбод-
рит и поставит на ноги старика.

Девушки возились в кладовой, отыскивая шприцы и
возбудительное. А спорящие черноморцы тем временем
с таким отчаянием тормошили и встряхивали мичмана,
что он, не вытерпев, болезненно сморщился, открыл глаза
и прохрипел:

— Отставить аврал... Дробь!

Но друзья не унимались. Тогда старик собрал послед-
ние силы и, задыхаясь, произнес:

— Лекарства ваши мне уже не помогут. Видно, при-
шла пора к подводному баталеру на довольствие стано-
виться. Деревянный бушлат готовьте .. верней будет.

Мичман чувствовал непреоборимую усталость и уже
не мог, — вернее, не хотел сопротивляться силе, которая
останавливала его сердце.

Так нередко случается с волевыми людьми. У них до-
статочно бывает сил, чтобы до предела напрячь организм,
без стона вынести муки и поразить неистощимой кре-
постью духа злейшего врага, но когда приходит спасенье,
они вдруг распускают туго стянутые узлы, расслабляют
мышцы и нервы; сказывается всё — и возраст, и боль за-
рубцевавшихся ран. Даже упрямое сердце — и то начи-
нает, словно мотор, израсходовавший ресурсы, перегре-
ваться, давать перебои, угрожать аварией.

Тихая речь Клецко потрясла друзей. В первые секунды
они не знали, как вести себя дальше, и растерянно пере-
глядывались друг с другом.

— Товарищ мичман, — хитровато обратился к нему
Чижеев, — может, корветтен-капитача допросите?

Это была хитрость Сеня надеялся, что ненависть к му-
чителю взбодрит старика, рассеет его мысли о смерти.

— Не имею желания... Совести не хочу марать в по-
следний час... Падаль это, — устало сказал Клецко. —
Сами допросите и не забудьте всё на карту нанести...
Карандаш и бумагу мне достаньте. Завещание диктовать
буду.

— Есть достать карандаш и бумагу...

Костя Чупчуренко лежал рядом с боцманом и бредил.
Его разбитые губы запеклись, лицо раскраснелось, глаза
неестественно блестели. Но вот в них появилось осмыслен-
ное выражение. Взгляд остановился на Кате, и салажо-
нок крикнул:

— Фашистская она. Не верьте ей! Хватайте ее, ре-
бята! Топите вместе с гитлеровцем. И другую не отпускай-
те. Дайте мне автомат, я сам...
Он вновь начал бредить и в жару пытался сорвать по-
вязки.

Девушки велели Восьмеркину покрепче держать Чуп-
чуренко, а сами начали снимать с него одежду и разбин-
товывать раны.

Беглый осмотр показал, что болезнь протекает нор-
мально. Фашистские медики, в точности выполняя приказ
зондерфюрера, добросовестно обработали Чупчуренко:
раны не кровоточили, и угрожающих опухолей не было
видно.

— Если жар спадет, заживление пойдет быстро, —
сказала Катя. — Когда он немного придет в себя, то,
пожалуйста, объясните ему, кто я такая, чтобы он не вска-
кивал и не раздражался. БеДняга, он совсем молодень-
кий, и губы, как у мальчика, пухлые.

Девушка с такой жалостью глядела на Костю, что
Восьмеркин невольно позавидовал салажонку: «Везет ре-
бятам. Хоть бы меня ранило, что ли! Любят девушки сла-
бых жалеть».

С тоской прислушиваясь к хриплому шопоту мичмана,
Чижеев записывал на листке бумаги:

«Завещание мичмана Савелия Тихоновича Клецко.

В последний час своей жизни низко кланяюсь всему
Черноморскому флоту и отдельно — своим ученикам-ма-
тросам. Ежели грубо обращался с кем, был несправедлив,
то прошу прощения. Делал это не по злому умыслу, а по
характеру, на пользу флота и военно-морского порядка».

У Савелия Тихоновича за сорок лет службы на флоте
было немало учеников. Отличные из них выходили стар-
шины и офицеры. Многие давно обогнали старика по
службе, носили погоны с большими звездочками и коман-
довали кораблями.

Мичман вспомнил себя двенадцатилетним юнгой, по-
лучавшим зуботычины на паруснике, и прошептал: «Гра-
моты не хватало. Эх, наша сиротская у изнь!» Не было
у него ни родных, ни жены, ни детей. Всю жизнь он про-
вел на море, в походах, в скитаниях Сколько раз тонул,
сколько соленой воды хлебнул на палубах кораблей! Муж-
ская матросская компания для душевных излияний была
не приспособлена. И всё же всю нежность Савелий Тихо-
нович растрачивал на товарищей. Но разве открыто это
сделаешь? Прятал ее за нарочитой грубостью, за приве-
редливой воркотней. Много, ой как много дорогих и очень
родных друзей за войну потерял он! «Поняли ли они мою
любовь к ним?» — подумал Клецко.

Мичман всхлипнул и продолжал:

— Завещаю всю свою горечь и злость против наших
мучителей и врагов жизни человеческой. Не имейте покоя
и мягкости в сердце, пока не отомстите за меня и за ва-
ших товарищей, геройски погибших на берегу и в море.
Прошу считать меня во Всесоюзной Коммунистической
партии большевиков, так как за нее отдаю жизнь. За всю
свою службу Родине поступал я, как положено больше-
вистской программой: не для себя жил, а для блага и сча-
стья народа. Только стыдился заявление писать, не сильно
грамотен был и характер мешал. Боялся, что не сумею
обуздать себя, а коммунисту не к лицу быть грубияном
и привередой...

Клецко строго взглянул на Чижеева и тут же попра-
вился:

— Только ты, товарищ Чижеев, не думай, что боцман
Клецко стыдился своего характера. Характер у него до-
подлинно боцманский и поправок не требует. Об этом, ко-
нечно, не пиши, — сказал он, — як слову. Пиши дальше.

«Первое: считаю своим долгом сообщить командова-
нию, что мною принято решение — представить за герой-
ство и морскую хватку гвардии матросов Восьмеркина,
Чижеева и Чупчуренко к правительственной награде. На-
градных листков не имею, посему пишу в завещании.

Второе: свои медали за оборону Одессы и Севасто-
поля, большой портрет, где я снят под знаменем, и имен-
ные часы завещаю вольнонаемной, штатному шефу повар-
ского искусства Пелагее Артемовне Квачкаревой. Низко
кланяюсь ей, с почтением целую ручку и благодарю за
приветливое сердце.

Третье, — продолжал диктовать Клецко: — китель су-
конный с шевронами, брюки первого срока и хромовые
ботинки, в знак вечной дружбы, завещаю начальнику
шкиперского склада, инвалиду Отечественной войны мич-
ману Архипу Ковбаса.

Четвертое: весь мой инструмент и предметы, хранив-
шиеся в рундучке, — разделить по жребию среди старшин
боцманской команды.
Прошу похоронить меня по законам плаванья в откры-
том море. Пометить широту и долготу погружения тела и
занести впоследствии в бортовой журнал крейсера.

Всё это мною подписано при полном рассудке и в здра-
вом уме, что подтвердят четыре свидетеля: гвардии ма-
тросы Семен Чижеев со Степаном Восьмеркиным и парти-
заны Виктор Михайлович Кичкайло с Николаем Дементье-
вичем Калужским».

Мичман с трудом зажал карандаш изувеченными, по
отдельности перебинтованными пальцами и дрожащей
рукой вывел: «Савелий Клецко». Затем велел позвать
Восьмеркина и вслух прочесть ему завещание.

Степан при чтении как-то весь обмяк, покраснел и за-
хлюпал носом. Сдерживая подступившие рыдания, он рас-
писался и, резко отвернувшись, хотел уйти, но мичман
жестом удержал его.

— Не печальтесь, матросы, на войне о мести думают,
а моя песенка спета.

— Клянусь не возвращаться на крейсер, пока пятнад-
цать фашистов не изведу! — осекшимся голосом поклялся
Восьмеркин.

— А я — двадцать, — добавил Чижеев.

— Верю вам, спасибо, дорогие, — растроганно сказал
Клецко и зажмурился, потом почти по-детски попросил:

— Хлопцы!.. Море бы мне поглядеть напоследок. Не
затруднит вас, а?

— Сам «Дельфина» поведу, — сказал Чижеев.

* * *

Во втором часу ночи из-под сводов пещеры выплыл
«Дельфин». За ним вышла шлюпка с носилками, устроен-
ными из одеял, на которых неподвижно лежал Клецко.

Мичмана осторожно подняли на борт и уложили на
палубе у ходовой рубки. Рядом с Клецко уселись Катя и
Восьмеркин с автоматом. Тут же Чижеев сложил холстину
и придавил ее большим камнем, обмотанным тонким
пеньковым тросом.

В пещере остались нести вахту и охранять пленного
корветтен-капитана Нина и Калужский. Витя был в шлюп-
ке. Ему очень хотелось в поход, и он сказал Тремихачу:

— Шлюпку я привяжу под скалой. Разрешите идти
помощником с вами?
— Здесь и так хватает
сумасшедших, — строго
ответил Виктор Михайло-
вич. — Неси внешнюю
вахту. Когда увидишь, что
мы возвращаемся, мигни
фонариком. Опасность —
красным, спокойно — зе-
леным. Ясно?

— Ясно.

Витя отошел от катера.

— Можно запускать
двигатель, — сообщил Чи-
жеев, становясь к штур-
валу. — Пойду на сред-
них.

— Нелепую вещь мы
затеяли, — хмуро сказал
Тремихач. — Идем на ри-
скованную прогулку. Не
лучше ли в бухточке
дождаться неизбежного?
Мичману ведь всё равно,
лишь бы море было.

— Нет, мы дали слово
сходить с ним в открытое
море. Нужно уважить по-
следнюю просьбу.

— Смотрите, пеняйте
потом на себя. — И, про-
должая еще что-то вор-
чать, он протискался в ма-
шинное отделение. Там
вспыхнул голубой свет.
Вскоре послышалось жуж-
жание мотора, и зарабо-
тали бортовые двигатели.

Сеня натянул на го-
лову шлем и дал малый
ход.

Ночь была темной.
Только две крошечные
звездочки мерцали в не-
досягаемой высоте. Почти всё небо затянули неспокой-
ные кучевые облака.

Катер с приглушенными моторами выскользнул из
бухточки и пошел в тени нависшей скалы. Море дышало
спокойно, оно лишь глухо рокотало и пенилось у камней.
Где-то вдали, за мысом, лениво взлетела бледная освети-
тельная ракета. И опять кругом наступила зеленовато-
синяя мгла.

Чижеев развернулся влево и перевел рычажок теле-
графа на «полный вперед». Катер дрогнул, набирая ско-
рость, приподнялся на редан 1 и, разбрасывая воду, по-
мчался в безбрежный простор.

Дрожа всем корпусом, поднимая рой брызг, катер
несся, словно заколдованная птица, которая, широко
распластав объятые серебристым пламенем крылья, не
могла оторваться от волны, не могла взлететь.

Эта живая дрожь судна, вихрящийся ветер и холод-
ные брызги вывели мичмана из забытья. Он захотел при-
подняться, но не смог и начал искать рукой опоры. Вось-
меркин, поняв желание обессиленного боцмана, быстро
скомкал свой непромокаемый плащ и подложил его под
спину Клецко так, что старик оказался в полусидячем
положении.

Мичману показалось, что катер, звеня, летит между
звездами и водой в зеленой мгле. Надоедливая зудящая
боль в груди и в изувеченных руках прошла, наступило
блаженное спокойствие. «Всему конец». — Ему захо-
телось в последний раз надышаться морем, всем своим
нутром ощутить его бодрящую свежесть. Он раскрыл
рот, пытаясь как можно больше глотнуть воздуха, и...
захлебнулся ветром. Тугой ветер забил дыхание, запол-
нил и, казалось, разодрал легкие. Старик схватился за-
бинтованной рукой за грудь.

Заметив неладное, Восьмеркин бросился к рубке и
закричал Сене:

— Сбавляй ход! .. Мичман кончается!

Катя при свете карманного фонарика привела мичма-
на в чувство, закутала потеплей и еще удобней устроила
опору для спины.

'Редан — уступ на поверхности днища катера, способствует
подъему судна из воды, уменьшая его водоизмещение, и тем са-
мым — сопротивление воды движению.
Палуба уже не вибрировала, катер спокойно и легко
рассекал воду, оставляя за собой сияющий след.

Восьмеркина радовало блаженное выражение на лице
боцмана. Степан несколько раз украдкой наводил на него
приглушенный свет фонарика и про себя отмечал: «Ожи-
вает. .. Вроде веселеет. Может, спирту ему предложить?»
Он, на всякий случай, захватил с собой небольшой пу-
зырек медицинского спирту.

— Савелий Тихонович, — с опаской глядя на Катю,
шепнул Восьмеркин на ухо больному. — Может, для со-
грева. .. имеется спиртик медицинский.
А кто из старых боцманов когда-либо отказывался
в ночном походе от хорошего глотка крепкого чая или
спирта? Клецко, в знак согласия, мотнул головой.

Восьмеркин зубами вытащил пробку из пузырька, за-
тем, будто укутывая больного, заслонил его от Кати и
сунул из рукава под боцманские усы стеклянное гор-
лышко. Клецко хлебнул два раза. Спирт был неразведен-
ным, у старика заняло дыхание. Он раскрыл рот и за-
махал руками.

Увидев, что мичману опять плохо, девушка вскочила,
но боцман жестом остановил ее.

Море было на удивление спокойным и чистым. Ка-
кие-то лучистые струи пробегали на его глубине, озаряя
серебристо-зеленоватым светом бездонную пучину. Вось-

меркин взглянул на горизонт, и ему вдруг показалось,
что прямо на катер устремились три торпеды. Он ясно
видел огненно-голубые полосы, несущиеся наперерез
курсу. Степан только собрался было закричать об опас-
ности, как заметил всплеск, затем излом одной из полос
и понял, что это приближается стайка безобидны?? дель-
финов.	/

— Товарищ мичман, к нам пристраиваются три дель-
фина. К чему бы это?

— К счастью,— ответил Клецко окрепшим голосом:—
если дельфин с огоньком идет, — значит, можно разгу-
ляться. .. Впереди чисто — ни рифов, ни мин, ни подвод-
ных лодок...

Дельфины, стремительно волоча за собой фосфорес-
цирующие шлейфы, раза три пронеслись под килем ка-
тера, прошли, поблескивая животами, вдоль борта, бол-
тыхнулись, резвясь, впереди и так же внезапно, как по-
явились, исчезли. На море словно стало темнее.

— А вот это не к добру, — пробормотал Клецко,
с опаской поглядывая по сторонам.

Восьмеркин прошел к Чижееву и весело сказал:

— Может, повернем? Старикан вроде оживает, к дель-
финам уже придирается. Я ему спирту дал.

— Ты с ума сошел! — зашипел на него Сеня. — До-
канать хочешь? Он едва дышит. Ты и сам-то никак...

— У-гу!.. докончил.

— Жаль, что боцман болен, он бы тебе докончил! —
рассердился Чижеев. — Разговаривать с тобой противно.

Резко переложив руль, он прибавил скорости.

— Ну и не надо,— ответил Восьмеркин. — Я лучше
с Катей поговорю.

Но девушка была неразговорчива. Ее укачивало даже
на легкой волне. А теперь, когда катер, кренясь, стал
описывать дугу, Катя с трудом сдерживала подступившую
тошноту.

Степана обидело ее молчание. Тяжело вздохнув, он
сел в одиночестве у среза 1 и засвистел.

Перед утром темнота еще больше сгустилась над мо-
рем. В небе исчезли последние звезды. Подул влажный
ветер, стало холоднее.

Клецко беспокойно заворочался и вдруг рявкнул:

— Восьмеркин! Как вахту несешь! — В голосе его
чувствовалась тревога. — Видел за кормой неизвестный
огонь?

— Огня вроде не было. Мерещится, видно; от брызг
такое бывает.

1 С р е з — выемка в корпусе корабля по борту.
— я тебе покажу — брызги! Глядеть лучше!,
Восьмеркин, напрягая зрение, стал всматриваться
в темноту. За кормой он ничего подозрительного не за-
метил, зато вдали, справа по носу, увидел едва белеющие
буруны. В это время и слева за кормой, как от ракеты,
осветился клочок неба: где-то очень далеко замигала зе-
леная точка.

«Попались, — подумал Восьмеркин. — Катер в строй
чужих кораблей влетел».

— Ну что? — окликнул его боцман.

— Вижу торпедные катера справа по носу! За кор-
мой неизвестные корабли требуют опознавательный.

— Вот и померещилось! — зловеще сказал Клецко.—
Всё на свете прозеваете без меня. Помоги пройти
к рубке.

Восьмеркин, ругая себя на чем свет стоит, подхватил
старика подмышки, почти на весу перенес его к рубке и
усадил рядом с Сеней.

— Давай ход!.. Удирать надо! — заорал он.

— Да погоди ты! Не кричи на ухо! — досадуя,
остановил его Клецко. — Далеко удерешь теперь,
когда спереди и с кормы торпедные катера идут.
Погляди: не продолжают ли они требовать опознава-
тельный?

Восьмеркин взглянул в бинокль.

— Требуют.

— Что за сигнал?

— Вроде нашего «како».

— Всмотрись получше.

Клецко поднялся и сам оглядел горизонт. Теперь он
ясно видел далекие буруны справа и настойчивое мига-
ние слева. Корабли заметно приближались, они нагоняли
катер. «У нас даже паршивой пушчонки нет, — озабо-
ченно думал мичман. — Пулеметик поставили... Что
с ним сделаешь?»

Мигание не прекращалось.

— А ну, включи фонарь на зеленый и просигналь
вправо такое же «како»! — приказал Клецко.

Восьмеркин моментально включил сигнальный фо-
нарь и замигал в правую сторону.

С минуту все напряженно всматривались в темноту.
«Ответят или не ответят? Только бы Восьмеркин ничего
це напутал», — тревожила Чижеева и Клецко одна
мысль. Но Восьмеркин уже разглядел в бинокль чуть
видное ответное мигание.

— Отвечают!.. Будто «веди» наше пишут.

— Правильно! Сейчас же отрепетуй такой Же сигнал
влево.

— Есть сигналить влево!

Восьмеркин повернул фонарь, прикрыл его своим те-
лом и три раза отщелкнул нужный ответ.

Его, наверное, не поняли. Неизвестный сигнальщик
опять посыпал вдогонку назойливое нерусское «како».

— Вот дьявол! Чует, видно. Отщелкни еще один раз,
и четче!

Восьмеркин просигналил четче. И это, видно, успо-
коило нагоняющие корабли. Они уже больше не запра-
шивали опознавательного, шли некоторое время тем же
курсом, потом постепенно начали забирать правее и
скрылись в темноте.

— Отстали, — облегченно передохнул Клецко. — Нет,
братцы, видно, рано мне помирать, пропадете вы без
меня. Поворачивайте к дому. Полный вперед!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Пещера превратилась в лазарет.

В самом тяжелом состоянии был боцман Клецко.
Катю сбивали с толку резкие перемены: то мичман дви-
гался, энергично распоряжался, то впадал почти в бес-
сознательное состояние и был близок к смерти.

Дубленный солнцем и ветром жилистый моряк не хо-
тел- сдаваться без борьбы. Какая-то неведомая сила по-
могала измученному старику пересиливать страдания, со-
храняла волю к жизни, заставляла биться натруженное
сердце. Его ноги опухли, грудная клетка была в зло-
вещих синяках и кровоподтеках. Одно ребро оказалось
сломанным, а два пальца левой руки — совершенно раз-
дробленными. Их требовалось ампутировать.

У Кати не хватало хирургических инструментов.
Она прокипятила всё металлическое, что могло резать,
пилить, щипать, и принялась с Виктором Михайловичем
готовить бинты и тампоны,
Температура у мичмана поднялась. Он еще до опера-
ции, когда только отмачивали и отдирали повязки от ран,
грозно ворочал воспаленными глазами, скрипел зубами
и, рыча от боли, честил неловких медиков на чем свет
стоит. Теперь же предстояло резать живую изболевшуюся
ткань и пилить кости без наркоза. Это страшило Катю.

Девушка всё же пересилила себя, взяла в руки скаль-
пель. Отчаявшись, она решила действовать смело, не об-
ращая внимания на кровь, крики и угрозы. Ей очень хо-
телось спасти моряка, а для этого стоило некоторое время
быть глухой к человеческим страданиям. Она не боялась
предстать перед дорогими ей людьми бессердечной. Де-
вушка отрешалась от самоё себя, от своих нервов, от
всего, что размягчает сердце и мешает работе хирурга.

Катя велела Восьмеркину и Чижееву покрепче дер-
жать мичмана, а сама со спокойной уверенностью сде-
лала нужные надрезы на пальцах, оголила раздроблен-
ные кости и начала удалять их.

Мичман заскрипел зубами от боли. Он пытался вы-
рваться и при этом в исступлении осыпал бранью всех
надводных и подводных богов.

А девушка словно оглохла. Стиснув зубы, не обращая
внимания на боцманские вопли, она упрямо, с мужской
твердостью перепиливала кости, стягивала кожу, сши-
вала ее. Ее проворные пальцы, перепачканные кровью,
ни на минуту не прекращали работы.

Глаза у девушки потемнели, поэтому бледное лицо
с резко очерченным пунцовым ртом казалось по-особому
вдохновенным. Восьмеркин глядел на нее с восхищением
и, умиляясь, думал: «Ведь есть же на свете девушки!
А мы только плаваем да плаваем и не знаем про них ни-
чего. Даже нашего хрипуна не боится. Она кого хочешь
к рукам приберет». Он не понимал и не видел, как близка
была девушка к обмороку.

Наконец, Нина не выдержала и сказала:

— Дайте ему передохнуть! Нельзя же в течение часа
терзать человека.

— Полегче бы с ним, — присоединился к просьбе до-
чери и Виктор Михайлович, подававший инструменты.

Девушка продолжала сосредоточенно работать, не
обращая внимания на советы и просьбы. Она решила ра-
зом проделать всё необходимое, так как боялась не вы-
держать второго подобного испытания.
Временами Катя готова была сесть тут же, на землю,
и разреветься. Но девушка сдерживала себя, до боли за-
кусывала верхнюю губу и лишь кивком головы указывала
на нужный ей инструмент. Одно произнесенное ею слово
могло нарушить равновесие и вызвать слезы. Она больше
других жалела измученного пытками моряка и только
поэтому вынуждена была оставаться глухой к человече-
ским страданиям.

Последнюю рану Катя перебинтовывала как в бреду.
Потом она выпрямилась, стащила с рук резиновые пер-
чатки и сказала:

— Покой... только покой. И пить ему дайте.

Девушка сделала несколько шагов, покачнулась и
упала без чувств.

— Чего с нею, а? — всполошился Восьмеркин, расте-
рянно глядя на окружающих.

— «Чего, чего»! — передразнил его Сеня. — Это у те-
бя бегемотьи нервы, а она человек. Лучше подними и
снеси на постель...

— Смотри... действительно в обмороке, — удивился
Восьмеркин, поднимая Катю. — «Этакая девушка, а вес,
что у Сени», — с огорчением установил Степан. Он всех
людей делил на весовые категории, как это делалось
в боксе.

Больше свободных коек не было. Восьмеркин, держа
девушку на руках, дул ей в лицо и легонько встряхивал,
пытаясь привести в чувство.

— Затрясет он ее! — перепугалась Нина. — Неси ко
мне в каморку. Надо воды и нашатырного спирта. Се-
нечка, помоги мне. Ей нужно облегчить дыхание.

Но Восьмеркин не подпускал Чижеева.

— Уйди, обойдемся без тебя.

Сеню Восьмеркинская грубость не обидела; он понял,
что его друг влюблен.

*

Два следующих дня Восьмеркин с Чижеевым похо-
дили на измученных служителей плохо оборудованного
госпиталя. Морякам хотелось избавить девушек от
черной и тяжелой работы, дать им возможность от-
лежаться и отдохнуть. На свои же ссадины, кровоподтеки
и опухоли Восьмеркин с Чижеевым не обращали вни-
мания.
Друзья не только измеряли температуру, давали ле-
карства, меняли бинты больным, но и выполняли роль са-
нитаров, уборщиц, прачек, коков и плотников. Они сма-
стерили новые койки на козлах, набили стружками плащ-
палатки, сшитые на манер матрацев, продраили песком,
окатили тремя водами и пролопатили палубу — деревян-
ный настил пещеры.

Тремихач и Калужский всё это время возились с кор-
веттен-капитаном. Они его допрашивали, вносили кор-
рективы на карте и, задавая на одну и ту же тему чуть ли
не по сотне вопросов, «выводили'среднюю» — записывали
предельно выверенные сведения и писали донесения
в штаб.

Катю тревожили результаты ее первой серьезной опе-
рации. Она отдыхала не раздеваясь или часами сидела
у постели мичмана, ловя убегающий пульс.

Поздно вечером раздался тревожный звонок: он
извещал, что с суши кто-то проник в подземное русло
реки.

Тремихач с Восьмеркиным, захватив автоматы, по-
спешили к проходу.

Все остальные напряженно прислушивались: будут ли
окрики и выстрелы? Но из прохода никаких звуков не до-
носилось.

Вскоре послышались шаги, и все увидели Витю рядом
с Тремихачем и Восьмеркиным.

Веснушчатое лицо разведчика от возбуждения было
пятнистым, шапчонка сбилась на затылок. Он разрядил
пистолет, положил патроны на стол и уселся у печурки
разуваться.

— За мной с собаками гнались, — сообщил Витя. —
Только я захотел свернуть с тропки, а мне: «Хальт!»
Я в кусты и вниз. Слышу, камни покатились, и две ищейки
залаяли. Скорей к речке, а она пересохшая, лишь ручеек
остался. Я прямо в сапогах по воде бегу. Вдруг вижу, со-
бака след нюхает. Я присел за камень и раз в нее из пи-
столета. .. Она как прыгнет да как завизжит, завоет...
Меня даже в пот бросило. Слышу, пули около меня за-
свистели. .. Я еще раз в собаку стрельнул и по течению
бегом за скалу. Потом разулся в воде, вскарабкался на
камень. Гляжу, — фашисты с другой собакой бегут левей
от меня. Я вправо — прыг, а там колючки. Почти всю до-
рогу бежал. Устал очень.
— Я же тебе велел ядовитую ветошь взять, — с уко-
ром сказал Калужский. — Какой ты непослушный,
Витя!

— Я взял, честное пионерское, но потерял, наверное.

— Если потерял во время погони, то она и явилась
твоим спасением. Стоит собаке хоть раз ткнуться носом
в эту ветошь, как она надолго потеряет нюх. На всякий
случай, придется обработать подходы к пещере и камен-
ные плиты сдвинуть. Ты мог навлечь собак, об этом надо
всегда помнить.

— Я и так два раза разувался, с камня на камень
прыгал и направление менял, — обидчиво сказал Витя. —
Их же не тысячи были, всего две.

— Безразлично. Лишняя предосторожность никогда
не повредит. Ты откуда входил?

— От белого камня.

Калужский с озабоченным видом взял из цинкового
патронного ящика ветошь, банки с порошком, повесил на
себя автомат и поспешно ушел. Витя надулся.

— Всегда меня маленьким считает...

— Помолчи, — оборвал его Тремихач. — С кем ви-
делся в поселке?

— Только со своими мальчиками разговаривал, а к ка-
таным девушкам не заходил. У них эсесовцы поселились.
Когда пропал зондерфюрер, у гитлеровцев тревога была:
машины с собаками и полицаями приехали. На улицу
всем запретили выходить и обыски делали в домах.
Минькиного отца арестовали и всех рыбаков посадили на
арестантскую баржу. Говорят, что какой-то «Чеем» объя-
вился.

— Что за «Чеем»?

— Не знаю, название, наверно, такое. Мальчишки
слыхали, как фашисты о нем шепчутся. Будто это какой-
то особый партизанский отряд невидимок.

— Про нас, видно, сочиняют, — догадался Чижеев, —
это я в садике у Кати на шофера зондерфюрера бумажку
с иностранной надписью приколол: «Мас1е ш Ч. М.» Сде-
лано, мол, черноморцами, чтобы с другими не спутали.
«Че-ем» — не слово, а две буквы...

— Хватит вздор молоть! — сказал недовольный Тре-
михач. — Кровью не шутят. Мы здесь не для забав. Плен-
ного гитлеровца надо скорей доставить в лесной штаб.
Мы из него вытянули всё, что требовалось, теперь он
96
лишний едок и обуза. А им может понадобиться. К тому
же провизионка опустела и донесение готово. Согласны
со мной пойти?

— Согласны, только не за консервами. Чего такую
даль тащить? Мы их поближе добудем.

$ $ *

В путь решено было двинуться до рассвета, то есть
в такое время, когда солдат больше всего клонит ко сну.

В поход собрались Тремихач и Восьмеркин с Чиже-
евым. Витю пока не будили.

Девушки, заметив сборы мужчин, сразу же подня-
лись.

— Куда вы?

Им объяснили.

— Решение неправильное, — запротестовала Нина.—
Кто будет охранять пещеру, если все мужчины уйдуг?
Пусть остаются отец с Витей, а я проводником.

— Нам мужские руки потребуются, — сказал Тре-
михач. — Всюду усиленные патрули и секреты. Мы плен-
ного поведем. Это не девичье дело.

— Как хотите, но пещеру с больными так оставлять
нельзя, — заявила Катя.

— Что мне с ними делать? — в затруднении обра-
тился Тремихач к морякам.

— Мы с Восьмеркиным одни гитлеровца дотащим.
Дайте нам Витю, — сказал Чижеев.

Нина, ожидая, что Сеня поддержит ее, нахмури-
лась.

— Сеня, я очень прошу... у меня предчувствие.

— В предчувствия не верю. Сегодня — чисто мужское
дело.

В путь друзья собирались тщательно: начистили авто-
маты, заново набили диски, проверили гранаты, отточили
ножи, подогнали ремни походных мешков и запаслись ве-
ревками. Калужский выдал каждому по комку ветоши,
густо пересыпанной каким-то остро пахнувшим порош-
ком, и сказал:

— Аккуратней натирайте подошвы сапог лоскутками
и бросайте их в разные стороны, рассчитывая не на одну,
а на нескольких собак. Не забудьте это проделать и при
возвращении.

— Есть не забыть!
Друзья разбудили Витю, позавтракали и вытащили из
клетушки сонного корветтен-капитана.

Штейнгардт, видя, что он опять попал в руки Восьмер-
кина, судорожно глотнул воздух.

— Вы есть против слова начальника... Он давал мне
гарантия на жизнь.

— Ладно, поживешь еще,— сказал Восьмеркин, креп-
ко скручивая ему за спину руки. — Но если вякнешь на
улице, не посмотрю и на слово... Заранее приготовься
концы отдать. Понял?

— Н-нейн... Не понимаю, что есть перевод... Прошу
переводчик.

— Вас ведут в штаб, хотя следовало бы отправить на
виселицу, — с едкостью в голосе объяснил ему Калуж-
ский. — Конвоиры предупреждают: за всякую попытку
освободиться, подать голос, позвать кого-либо на по-
мощь — поплатитесь жизнью.

Крепко связав Штейнгардта и закутав его в маскиро-
вочную плащ-палатку, друзья пошли прощаться с боль-
ными.

Клецко лежал с угрюмо сжатым ртом. Болезнь словно
высушила его: грозный боцман на постели казался ма-
леньким и несчастным. Он покачивал забинтованной
кистью руки и временами скрипел зубами. Трудно было
понять, спит он или бодрствует... Друзья легко при-
коснулись губами к его бледному лбу и на цыпочках ото-
шли к Косте Чупчуренко.

В глазах салажонка уже появилось осмысленное вы-
ражение. Жар спадал. Костя слышал весь разговор
с зондерфюрером и не мог понять, почему медлят
с казнью.

— Повесьте здесь эту жабу, — сказал он. — Незачем
другим отдавать, убежит еще. А таких нельзя живыми
оставлять. Дайте хоть я... мичман ничего не скажет.
Ему больше, чем мне, досталось...

— Не беспокойся, партизанам он не меньше насо-
лил. — Восьмеркин с Чижеевым попрощались с салажон-
ком и затем пошли к девушкам.

Катя по-мужскому крепко тряхнула обоим руки и по-
желала удачи, а Нина лишь кивнула головой и отверну-
лась. Но потом, когда друзья в сопровождении Тремихача
и Калужского вошли в темный проход, она нагнала Сеню
и быстрым движением прижалась к его щеке.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Ночь была холодной и туманной. Над горами нависла
тяжелая мгла. С моря дул пронизывающий ветер. Где-то
вдали подвывали и тявкали шакалы, их хрипловатый лай
напоминал петушиное пение.

Друзья двигались со всеми необходимыми предосто-
рожностями: впереди разведчиком шел Витя, за ним, ша-
гов через пятнадцать, Восьмеркин со Штейнгардтом, а не-
сколько позади, замыкающим, шагал Чижеев. Автоматы
у всех были на взводе.

Витя временами давал сигналы замедлить шаг. Он
один тенью проскальзывал вперед, проверял путь, потом
возвращался, и друзья прежним порядком уводили
Штейнгардта всё дальше и дальше от моря.

Изнеженный зондерфюрер, подталкиваемый Восьмер-
киным, взмок от непривычной ходьбы по горным тропам.
Правда, вначале он был относительно спокоен, но, когда
они миновали приморскую шоссейную дорогу, Штейн-
гардт начал опасливо озираться.

«Они ведут меня в лес, — догадывался он, — и там
сделают, что захотят. Ведь не трудно доложить: убит при
попытке к бегству. Они, конечно, переброшенные с Кав-
каза разведчики. Им выгодно уничтожить меня, в глухом
месте скрыть труп и выдать мои сведения за собственную
осведомленность. Это карьера. Нет, я должен жить, пусть
раненым, но жить. Мне терять нечего. У леса и на до-
рогах должны быть паши секреты... Надо замедлить
шаг, скоро рассвет...»

Штейнгардт притворно стал задыхаться на подъемах.
Ноги у него то скользили, то заплетались. Он несколько
раз умышленно падал и делал вид, что со связанными
руками не может подняться. Он оттягивал время, но
в своей хитрости переборщил. Восьмеркину, наконец, на-
доело поднимать и подталкивать ленивого пленника, и он
наградил зондерфюрера таким пинком, что тот по косо-
гору помчался рысью.

В это время Витя ожесточенно замахал бледно светя-
щейся в темноте гнилушкой. Сигнал обозначал: «Не-
медля остановитесь, — опасность». Восьмеркин дернул на
себя некстати порезвевшего гитлеровца, пригнул его
к земле и сам присел.

Путь за кустарником пересекала проселочная дорога.
Вначале Витя уловил хруст гравия под чьими-то тяже-
лыми сапогами. Но, как только Штейнгардт побежал,
шум шагов и шорох прекратился. Наступила тревожная
тишина. Какие-то люди притаились на дороге и вслуши-
вались.

Витя, передвинувшись на несколько шагов вперед,
расслышал сдержанный говор, нетерпеливое собачье по-
визгивание и звяканье цепочек. «Ищейки», — догадался
мальчик и торопливо достал ветошь, выданную Калуж-
ским.

Восьмеркин несколько секунд просидел без движения.
Не видя нигде товарищей, он приподнялся и стал вгляды-
ваться в предутреннюю белесую мглу. Вдруг слева до его
слуха донеслось нечто похожее на пофыркивание и со-
пение. Моряк мгновенно повернул голову на звук и заме-
тил рослого пса, похожего на волка.

Обнюхивая землю, пес поднимался по склону прямо
на Восьмеркина. Он был уже у ближайшего куста.

«Стрелять нельзя, — сообразил моряк, — рядом мо-
гут быть гитлеровцы... Ударю прикладом». Восьмеркин
сделал лишь короткое движение, чтобы снять автомат,
как пес настороженно вскинул голову и, глухо заворчав,
припал к земле, готовый к прыжку.

Человек и собака застыли друг перед другом в на-
пряженных позах.

«Не успею снять автомат, — подумал Восьмеркин. —
Придется ножом».

Он осторожно коснулся пальцами костяной рукоятки,
и этого движения было достаточно, чтобы пес с рыча-
нием ринулся на него.

Лишь мгновенная боксерская реакция и сообразитель-
ность помогли Восьмеркину увернуться от лязгнувшей со-
бачьей пасти. Уклоняясь, боксер по привычке двинул ку-
лаком снизу вверх и подцепил пса на такой удар, что тот
с визгом покатился по земле.

Не давая волкодаву опомниться, Восьмеркин нава-
лился на него всем своим телом, ухватился за шерсть под
глоткой и начал душить.

Сильный пес рычал, огрызался, рвал лапами одежду,
но не мог вырваться из могучих рук моряка.

Тем временем Штейнгардт вскочил и кинулся по скло-
ну в кусты. Он уже собрался закричать, позвать сооте-
чественников на помощь, как в это мгновение откуда-то
100
к земле...

Влажное звериное дыхание ударило корветтен-капи-
тану в лицо, перед глазами сверкнули острые клыки.
Обезумевший от страха гитлеровец вместо того, чтобы
подчиниться собаке и лежать без движения, в ужасе за-
вопил, начал извиваться, дрыгать ногами. Его вопль
мгновенно перешел в хрипение.

Натренированный пес сначала яростно вцепился зу-
бами в кадык, но, боясь, что извивающаяся добыча
ускользнет от него, коротким движением челюстей крепче
перехватил человеческую глотку.

Штейнгардт не мог вздохнуть. Теряя сознание, он уже
не слышал ни стрекота автоматов, ни лая, ни криков на
родном языке.
Чижеев, притаившийся за камнем позади всех, видел,
как пленник вскочил и побежал, но стрелять по нему не
стал. Он дал длинную очередь только тогда, когда увидел
двух патрульных, спешивших к собакам.

Гитлеровцы упали. Сеня, не раздумывая, убиты они
или нет, побежал к Восьмеркину.

Степану помощь уже не требовалась: полупридушен-
ную собаку он прикончил ножом. Чижеев присел рядом
с ним и дал короткую очередь по псу, трепавшему без-
жизненного Штейнгардта.

— Собак больше, кажется, нет, — сказал Чижеев. —
Тебя не сильно порвала?

— Пустяки, царапины. Где Витя?

— Я здесь, — отозвался парнишка, показываясь из
кустов.

Над его головой пронеслись две трассы. Витя вновь
присел. Было ясно, что с дороги следят за косогором.

— Сейчас мы их выкурим, — сказал Чижеев. — От-
влекай их, Витя, на себя, стреляй одиночными.

Он махнул рукой Восьмеркину, чтобы тот обходил
патрули справа, и уполз в кусты.

Мальчик хотя и боялся поднять голову, но точно вы-
полнил приказание: прижавшись к земле, он посылал пу-
лю за пулей в груду придорожных камней.

Гитлеровцы отвечали на его выстрелы трассами. Мел-
кие комья земли и срезанные пулями ветки дождем осы-
пались на юного партизана. А он держался на своем ме-
сте и продолжал отстреливаться до тех пор, пока не
взметнулось пламя взорвавшихся у дороги гранат.

Видя, что дым заволок кустарник, Витя перебежал
на новое место и залег, держа автомат наготове.

— Выходи! — крикнул через минуту Чижеев. — Всё
в порядке: еще двух нет.

Друзья оглядели дорогу. Кругом было пустынно и
тихо. Начало светать.

— Вроде можно идти дальше, — сказал Восьмер-
кин. — Ты, Сеня, погляди, чтоб кто не выскочил, а мы
с Витей сходим за Штейнгардтом. Боюсь, как бы нести
его не пришлось.

Но Штейнгардта не потребовалось нести. Он лежал
неподвижно рядом с издыхающим псом.

— Эх, не дотащили «языка»!—с сожалением сказал
Восьмеркин и вдруг обозлился:— Ну, и шут с ним! Со-
баке собачья и смерть! Хорошо, что люди об него рук не
замарали.

Восьмеркин ногой перевернул Штейнгардта лицом
вниз и отошел к другим убитым немцам.

— Давай, Витек, хоть оружие да плащи, которые не
в крови, заберем. И документы все надо выгрести.

Он и не заметил, как Витя тем временем вытащил из
кармана тетрадочный листок, торопливо написал на нем
углем: «Всем так будет», подписался таинственными бук-
вами «Ч. М.» и приколол бумагу к погону корветтен-ка-
питана.
$ * *

Избавившись от пленника, друзья зашагали быстрее.
Теперь они не растягивались, а шли гуськом, один за
другим, закутанные в трофейные дождевые плащи. Ту-
ман оседал на их лицах и одежде мелкими каплями.
Войдя в густой буковый лес, они остановились под при-
чудливо переплетенными сучьями дуплистых деревьев.

Кружась, падали на землю желтые листья. Впереди
виднелась колоннада таких же гладких и серых буковых
стволов, глыбы камней, обросших мохнатым лишайни-
ком, и корни буков, горбами и клубами выползшие на
поверхность земли, похожие на толстых удавов.

— Дальше нам незачем идти, — сказал Чижеев.—
Отправляйся, Витя, один, а мы спустимся на дорогу и по-
пробуем продуктами запастись. Встретимся здесь к ночи.
Сигнал: свист. А ну, попробуй.

Витя трижды издал тонкий и мягкий свист.

— Добро! — похвалил его Чижеев: — Если партиза-
ны захотят говорить с нами, пусть кого-нибудь пришлют.

Моряки отдали Вите пакет с донесением и лишнее
оружие.

Начал накрапывать мелкий дождь. Они подняли ка-
пюшоны и пошли к дороге.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

По разбитой проселочной дороге, увязая по щико-
лотки в глинистой жиже, шагали два немецких солдата,
закутанные в плащи с островерхими капюшонами.

Дождь всё усиливался. Грязь комьями налипала на
подошвы тяжелых сапог, прорезиненные плащи потем-
нели и лоснились от влаги, а двое немцев, лениво погля-
дывая по сторонам, шли вразвалку, словно погода была
самой благоприятной для прогулок.

Так они прошагали километров пять, не встретив ни
пешеходов, ни подвод, ни машин. И вдруг впереди по-
слышалось постреливание выхлопной трубы и гудение
мотора. Солдаты уныло опустили плечи и вобрали го-
ловы поглубже в капюшоны.

Как только из-за поворота выскочила полуторатонка,
нагруженная какими-то ящиками, они просительно под-
няли руки из-под плащей. Странных немцев не смущало
то, что машина мчалась в обратную сторону. Но шофер
сделал вид, что не заметил своих соотечественников. Он
прибавил газ и пронесся мимо.

— Вот бандитская рожа! — по-русски выругался рос-
лый солдат и вскинул было автомат, но меньший удер-
жал его.

— Брось. Тактика у нас неправильная. Их нахальст-
вом надо брать.

— Так я ж и говорил, а тебе всё хитрей надо.

Раздосадованные, они побрели дальше.

Низкие, лохматые тучи нависали над балками и го-
рами. Дождь не переставал лить.

— Слышишь? .. Никак нагоняют, — сказал Восьмер-
кин.

Внизу на подъеме действительно слышалось понука-
ние и скрип колес.

— Обоз, наверное... Спрячемся.

Друзья сошли с дороги, пробрались сквозь мокрые
кусты и присели, поглядывая на дорогу.

Вскоре они увидели пару рослых артиллерийских ко-
ней, запряженных в четырехколесную повозку, покрытую
заплатанным тентом на цыганский манер. На облучке
сидел одинокий румын в высокой бараньей шапке.

— Вот и карета для нас, — весело сказал Чижеев. —
Поехали, Степа; лучшей не будет.

Спокойно бежавшие под горку кони отпрянули в сто-
рону от неожиданно выросших на дороге немцев. Воз-
ница, догадываясь, что господам гитлеровцам не по вку-
су в дождь идти пешком, натянул вожжи, удерживая
коней, и, на всякий случай, боязливо козырнул.

Мнимые немцы, не ответив на приветствие, молча за-
глянули в повозку. Меньший, приметив сухую солому и
мешки, произнес нечто, похожее на «гут», первым вска-
рабкался и завалился на мягкую подстилку под тентом.
То же самое проделал и другой. Затем кто-то из них
хлопнул румынского фашиста по плечу: «Трогай, мол,
чего застрял?» И повозка покатила дальше.

Возница то и дело дергал вожжи и покрикивал на ле-
нивых лошадей, желая угодить непрошенным седокам.
Телегу трясло, лежать в ней было неудобно.

— Что дальше делать будем? — склонившись к Се-
ниному уху, спросил Восьмеркин.

— Доедем до какого-нибудь перекрестка и вылезем.
На сегодняшний вечер неплохо было бы коней достать.
Ты можешь верхом?

— Попробую. Только боюсь, что без седла за холку
зубами уцеплюсь и буду висеть на хребте, как собака
на заборе.

— Ты цепкий, быстро научишься. Разве только корму
набьешь, зато следа не найдут.

Дождь постепенно стих. Вдали, на равнине, показа-
лось оживленное шоссе: проносились легковые машины,
двигались военные двуколки, татарские пролетки и пеше-
ходы. На скрещении дорог виднелась контрольная будка
и строгая фигура регулировщика.

— Степа, а почему бы нам не сделаться регулиров-
щиками? И будка у них хорошая есть. Тепло там.

— Да, погреться бы не мешало.

Друзья тычком в спину предложили румыну остано-
вить коней и спрыгнули с повозки.

Оставшись вдвоем, они огляделись вокруг, проверили
автоматы и уселись в кустах перекусить.

Увлекшись едой, моряки не замечали, что за ними
неотрывно следят три пары настороженных глаз.

* * *

После ухода Чижеева, Восьмеркина и Вити Нину
стало томить ожидание какой-то еще не ясной беды. Вре-
менами ей казалось, что несчастье уже свершилось, что
оно непоправимо. Но в чем оно заключалось, она не мог-
ла ответить себе.

В Нинином воображении возникали бегущие по следу
собаки, их открытые пасти с волчьими клыками... Огни
выстрелов... Окровавленное лицо Чижеева...
«Фу, какие дурацкие бредни! — тут же стыдила она
себя. — Надо отвлечься».

Нина пробовала заняться приборкой. Но работа не
спорилась: веник выпадал из рук, вещи опрокидывались.

Ужинать уселись поздно, так как с минуты на ми-
нуту ждали возвращения Вити и моряков. Ели молча и
неохотно. Звон упавшей на камни чайной ложечки за-
ставил всех настороженно вскинуть головы: «Не вошли
ли в проход пещеры?»

Но звонка не было ни ночью, ни утром, ни вечером.

Нинина тревога передалась и другим обитателям пе-
щеры. Старики ходили хмурыми и придумывали себе
всякие дела, чтобы не разговаривать с девушками. Даже
Чупчуренко поднялся с постели и ни с того, ни с сего на-
чал примеряться: сумеет ли он, владея лишь одной рукой,
стрелять из автомата.

Только Клецко лежал равнодушный и неподвижный.
И это пугало Катю.

Ночью Тремихач с Калужским выходили на развед-
ку. Вернулись они еще более озабоченными и хмурыми.

Нина, наконец, не вытерпела и заявила:

— С ними что-то стряслось. Я пойду в поселок. Слу-
хи быстро разносятся. Там знают.

— Как же ты пройдешь, если такие парни не су-
мели? В наших местах, наверное, засада за засадой. И на
дороге фары так и светятся. В поселке нельзя появляться
новому человеку.

— Но нельзя же сидеть сложа руки и ждать! Может
быть, нам удастся что-нибудь сделать.

— Для этого надо пробираться в штаб, идти по тем
же тропам в лес. Наш район, наверное, под наблюдением.
Эсесовцы теперь вынюхивают каждый километр. Как бы
нам не пришлось завалить проход в пещеру с суши.

— Тогда тем более надо предупредить наших. Пере-
правьте меня ночью к скалам. Помните, где в прошлом
году прятали катер? Я на тузике до берега дойду, вы-
тащу и замаскирую...

— Но как же одна и ночью? — сомневался отец.

— Так же, как и другие. Не считайте меня трусли-
вей вас, я ни разу не подводила. В воскресенье будет
толкучка, хозяйки и девчата с виноградников пойдут на
базар, и я к ним по пути пристану. Никто и не подумает
проверять.
— Предположим, что тебе это удастся. А обратно
как же?

— Вы меня подождете до темноты или, лучше, сно-
ва морем придете. Я буду уже у скал на тузике с сиг-
нальным фонариком.

— Э-э, родная, не всё ты додумала. Нельзя же остав-
лять одну Катю с больными. Теперь здесь наблюдай да
наблюдай.

Чупчуренко приподнялся, внимательно прислуши-
ваясь к разговору отца с дочерью.

— Считайте и меня в строю, — предложил вдруг он.—
Хватит болеть. Я могу нести вахту. В случае беды — од-
ной рукой отобьюсь.

— А вы не храбритесь? — усомнился Тремихач.

— Стрелять ему, конечно, рановато, — сказала де-
вушка, — но наблюдать Чупчуренко сумеет. Температуры
нет, заживление проходит нормально.

— От него больше ничего и не потребуется, — сказал
Калужский. — Я всё подготовил к взрыву. В случае опас-
ности Чупчуренко придется только поджечь запальный
шнур — и вход с суши будет засыпан.

— Вижу, что вы все в заговоре с дочкой, — подозри-
тельно и вместе с тем хитровато поглядывая на свое не-
многочисленное войско, сказал Тремихач. — Хорошо, го-
товься, Ежик. Завтра ночью, если они не вернутся, выйдем
в море.

* * *

Молодой кареглазый и курчавый партизан Тарас
Пунченок со своей диверсионной группой с рассвета вел
наблюдение за немецким пропускным пунктом на пере-
крестке трех дорог.

Партизанам стало известно, что для усиления гарни-
зона в их район прибывает новая воинская часть гит-
леровцев. Но по какой дороге она пройдет, никто не
знал, а «новичков» надо было встретить таким, громом,
чтобы они с первых же дней научились бояться лесных
жителей.

Пунченок, на всякий случай, заминировал обе просе-
лочные дороги и оставил дежурных запальщиков, кото-
рые, по его сигналу, должны были присоединить провода
к скрытым в кюветах 1 контактам. Из предосторожности

‘Кювет — канава вдоль дороги для стока воды.
они не оставили на поверхности проводов, чтобы гитле-
ровцы прежде времени не обнаружили их. Но на глав-
ном пути подрывники не сумели заложить взрывчатку, —
по шоссе то и дело сновали мотоциклы жандармов и ча-
ще обычного проходили патрули с собаками.

«Как обработать шоссе? — лежа в кустах, думал Пун-
ченок. — Автоколонна мЬжет свернуть с шоссе у самого
поселка. Тогда пропала взрывчатка и работа двух бес-
сонных ночей. Если бы овладеть контрольным пунктом
и направить машины на заминированную дорогу... Но
как это сделаешь?»

Пунченок издали заметил приближавшуюся румын-
скую повозку.

Повозка неожиданно остановилась против притаив-
шегося партизана. С нее спрыгнули на землю два немец-
ких солдата и прошли в кусты.

«Секреты, видно, расставляют. Значит, автоколонна
скоро пойдет, — строил про себя догадки Пунченок.— Ну
конечно. Вон они уселись переобуваться... Еду до-
стают. .. Надолго застрянут...»

Партизан отполз к двум своим товарищам, сидевшим
поблизости, и шопотом сказал:

— Надо без шума приколоть. Их автоматы и плащи
пригодятся. Вы вдвоем наваливайтесь на высокого, а я
справлюсь со вторым. Только смотрите, чтоб пикнуть не
успел.

Партизаны повытаскивали увесистые, выточенные из
напильников стальные ножи, запихали их за голенища
сапог и, крадучись, осторожно ставя ногу с пятки на но-
сок, стали приближаться к ничего не подозревавшим
пришельцам.

Пунченок, как более ловкий, раньше товарищей ока-
зался за спиной своей жертвы. Преградой оставался толь-
ко небольшой куст. Выжидая, когда приблизятся с дру-
гой стороны партизаны, Пунчонок поднял руку, чтобы
дать знак товарищам для одновременного нападения.
И вдруг услышал русскую речь:

— Тряпки, которые дал Калужский, у тебя? — спро-
сил меньший.

— Тут они, — ответил сдержанным басом второй.

«Кто такие? .. Почему по-русски говорят? Не «чеемы»
ли в самом деле?» — застыв в напряженной позе, в не-
доумении соображал Пунченок.
До партизан доходили слухи о появлении каких-то
храбрых и неуловимых мстителей, метящих свои жертвы
двумя непонятными буквами, но они не очень доверяли
фашистским бредням и приписывали все слухи страху
солдат, перепуганных таинственным исчезновением зон-
дерфюрера. Теперь же Пунченок собственными глазами
видел странных парней, говорящих по-русски. «Может,
действительно, существуют «чеемы»? По слухам, они ма-
стера переодеваться. Своих бы не прирезать...»

На всякий случай Пунченок просигналил товарищам,
чтобы те остановились там, где находятся, и еще больше
напряг слух.

В этот момент у кого-то из партизан под ногой хруст-
нула ветка. Странные пришельцы вскинули головы.

— Слышал? — спросил шопотом меньший и торопли-
во сунул руки под плащ.

— Не хватайтесь за оружие, нас здесь много, — ска-
зал Пунченок. Он поднялся с занесенной над головой
гранатой.

— Вверх руки!

— А ноги куда деть? — видя перед собой грозного
парня в гражданском, как можно наивнее спросил Чи-
жеев.

Пунченок заметил, что из-под плаща насмешника вы-
глядывает наведенное на него дуло автомата.

— Учтите: ваши головы взяты на мушку. Одно не-
осторожное движение — ив них появятся дырки, — пре-
дупредил партизан. — Вытащите руки из-под плащей.

— Не можем, погода мокрая... насморка боимся, —
продолжал так же насмешливо Чижеев.

Видя, что противников не запугаешь и что они только
по одежде походят на немецких солдат, Пунченок ре-
шился задать вопрос в лоб:

— Вы чеемы?

— А вы кто?

— Крымские партизаны.

— Тогда мы — крымские чеемы.

— Откуда знаете Калужского? — задал проверочный
вопрос Пунченок.

Сеня сообразил, что Калужского мог знать только
кто-либо из партизанского штаба. Курчавый парень на
штабиста не походил, он больше смахивал на связного,
о котором рассказывали в пещере.
— Оттуда же, откуда знаем, что тебя зовут Тарас
Пунченок, — сказал Чижеев.

Это так поразило партизана, что он невольно опустил
в карман гранату и уже растерянно спросил:

— Разве мы знакомы?

— Ага! Через Витю, если знаете такого.

— Значит, свои? — обрадовался партизан. — Тогда
руку, товарищи.

— Вот теперь можно и нам не опасаться простуды,
а то друг у меня хилый, — сказал Чижеев, кивая на
Восьмеркина. Он дружески протянул руку и спросил: —
Где ваши остальные?

— Здесь они. Мы прирезать вас хотели.

— Зря, могли на боксерский удар нарваться. Будьте
знакомы — чемпион бокса Степан Восьмеркин, флотский
тяжеловес и тяжелодум.

Из кустов вышли еще два человека.

— Тише, нас могут заметить, — обеспокоился Пунче-
нок. — Сорвем всю музыку. Вы тоже автоколонну под-
жидаете?

— Нет, мы продуктами больше интересуемся, но и
автоколонной можем заняться.

— А сколько вас всего?

— Пока вот здесь всё наше войско — я и Степа.

— Тогда нужно совместно действовать, по общему
плану.

Пунченок наскоро поделился своими планами и вы-
сказал пожелание захватить контрольный пункт.

— Ладно, регулировку движения мы со Степой на
себя берем, — сказал Чижеев. — Направим, куда сле-
дует. А вы побольше мин закладывайте и людей с грана-
тами тащите, чтоб жарче было.

$ ж

Моряки условились о сигналах, вместе с двумя парти-
занами пересекли у балки шоссе и, сделав большой полу-
круг, подобрались с другой стороны к контрольной будке.
Здесь они нашли окопчик, залегли в нем и стали наблю-
дать.

Они ясно видели, как у немцев произошла смена по-
стов. У контрольного пункта осталось всего лишь четыре
человека. Один регулировщик находился против указа-
теля с немецкими надписями у разветвления дорог,
по
а остальные — два солдата и ефрейтор — ушли в будку.
Регулировщики сменялись каждый час.

К вечеру движение на дороге резко сократилось: за
час пронеслись только три грузовых машины и один мото-
цикл. Начало смеркаться. Моряки и партизаны подполз-
ли еще ближе к будке и притаились за поленницей мелко
нарубленных дров.

Вскоре на шоссе показался небольшой отряд мото-
циклистов.

Забрызганные грязью мотоциклисты остановились
у контрольного пункта, вызвали ефрейтора, о чем-то по-
говорили с ним и покатили дальше. Ефрейтор больше не
возвращался в будку, он остался на дороге с регулиров-
щиком.

— Видно, их квартирмейстеры или передовое охране-
ние, — шепнул один из партизан. — Верный признак, что
скоро появится автоколонна с войсками. Надо быстрей
захватить будку, иначе проскочит мимо.

— Сейчас мы им смену устроим, — сказал Чижеев.

Он подкрался к будке и осторожно заглянул в окошко.
Тесное помещение освещалось только колеблющимся све-
том железной печурки, у которой сидел на корточках ры-
жеволосый немец и ворошил дрова. Другой регулиров-
щик спал на скамье, закрыв шапкой лицо.

Момент был удобный. Чижеев махнул рукой партиза-
нам и Восьмеркину: «Выходите, мол, пора действо-
вать».

Степан, как было условлено с Чижеевым, поднялся,
набрал полную охапку дров и деловой походкой напра-
вился к дверям сторожки. С дороги на него никто не об-
ращал внимания. Восьмеркин обтер у порога ноги, толк-
нул легкую досчатую дверь и, согнувшись, протиснулся в
помещение.

Солдат, сидевший у печурки, решил, что вернулся еф-
рейтор, и, не поворачивая головы, о чем-то заговорил.

Восьмеркин молча бросил дрова в угол и выпрямился,
зажав увесистое полено в правой руке.

Принесенные дрова, видимо, озадачили солдата: его
начальник не имел привычки таскать топливо для подчи-
ненных. Гитлеровец недоумевая повернулся и вдруг
различил освещенную красноватыми отблесками пламени
огромную фигуру незнакомца. Он отпрянул в сторону, но
тяжелый удар по голове свалил его навзничь.
От шума заворочался и регулировщик, спавший на
скамейке. Восьмеркин подскочил к нему, и фашистский
солдат так и не понял спросонья, что произошло. Со
скамьи он уже не поднялся.

Захватив сторожку, Восьмеркин выдавил окошко и,
тяжело дыша, шепнул Чижееву:

— Оба готовы... Противная работа... Обозлился я
очень. Говори, что еще делать?

— Надо каким-нибудь способом заманить в будку
ефрейтора.

— Но как?

— Давайте зашумим или запоем, точно шнапсу мы
напились, — предложил один из партизан. — Может быть,
он и прибежит.

— Дельно придумано, — одобрил эту мысль Чи-
жеев.— Давайте попробуем.

Через некоторое время до перекрестка донеслось не-
лепейшее пение. Только пьяные могли так горланить, и
ефрейтор некоторое время вслушивался в доносившийся
к нему дикий рев, а затем выругался и рысцой поспешил
к будке.

Разъяренный ефрейтор бежал с твердым намере-
нием заткнуть глотки разгулявшимся солдатам, так как
с минуты на минуту могло прибыть начальство.
Веселенькая будет встреча! Он резко рванул дверь и
заорал.

— Руих! Штиль!.. Швайне!

Но тут чья-то сильная рука сгребла его за грудь и
рывком втащила в помещение. Потом словно потолок
рухнул на голову ефрейтора. Обмякшее тело мешком
осело на землю...

— Ис этим всё, — сказал Восьмеркин.

Сменять оставшегося на дороге регулировщика Чи-
жеев пошел с партизаном, переодетым в дождевик ефрей-
тора. Рост у партизана примерно был такой же, как и у
покойного фашиста. Он не вызвал подозрения у регули-
ровщика.

Дорога была темной и пустынной. Озябший на ветру,
промокший регулировщик с радостью передал переодето-
му Чижееву фонарь и указку с фосфоресцирующим круж-
ком. Козырнув мнимому ефрейтору, о>н побежал греться
в будку Вскоре оттуда послышался сдавленный вскрик,
и через минуту всё затихло.

— Всё, больше ни одного не осталось, — сказал Чи-
хвев.

Поправив огонь в фонаре, он стал с ним на пере-
крестке. Пора было приниматься за исполнение обязан-
ностей регулировщика. Вдали показалось синеватое
сияние автомобильных фар.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Нина высаживалась мочью. Часть пути шли на катере.
Было туманно и холодно.

Отец с Николаем Дементьевичем осторожно опустили
на воду тузик — крошечную шлюпку, поцеловали девушку
на прощанье, помогли ей усесться и подали весла.

— Придем завтра в полночь, — сказал отец. — Твоего
сигнала будем ждать два-три часа. Не дождемся — при-
дем через сутки вторично. Не сможешь сюда вернуться,
уходи в лес... Чего примолкла? Страшно одной?

— Нет, я стараюсь запомнить. — Девушка видела, что
старику трудно расстаться с ней.

— Возьми на всякий случай «Вальтер», только не
входи с ним в город. Спрячь где-нибудь на берегу.

Отец отдал ей трофейный пистолет и еще что-то твер-
дое, завернутое в бумажку. Нина наощупь определила,
что это шоколад.

— Всё пройдет благополучно, — сказал Калуж-
ский. — Это место у гитлеровцев считается неудобным
для десанта. Они наблюдают за ним лишь с мыса, в тем-
ноте нас никто не приметит. Запомните: пройти можно
только вдоль ручья и по правой стороне. Счастливого
возвращения!

Нина оттолкнулась от катера и осторожно заработала
веслами.

Девушке не хотелось думать об опасности, но словно
кто-то шептал ей на ухо: «Там в темноте могут появиться
вспышки... Ты выстрела не услышишь, но всё это увидит
отец... А у него сердце старое, больное».

Нина всегда почему-то больше тревожилась не за
себя, а за близких. Она боялась гибели только потому,
что это принесет горе отцу, осиротит друзей.
подтянув легкое суденышко,
присела на корточки. Так ей было удобнее всматри-
ваться в темноту.

— Кажется, никого нет, — вполголоса сказала она.
Когда Нина говорила вслух, ей казалось, что рядом на-
ходится очень близкий и смелый друг. — Куда же мы
спрячем шлюпку?

Она отыскала среди камней свободное пространство,
вытащила суденышко на сушу, перевернула его днищем
вверх. Затем накрепко привязала его к веслам,- засуну-
тым в щели между двумя камнями, и замаскировала
охапкой морской травы.

— Теперь отпустим катер.

Нина устроилась так, чтобы свет был виден лишь
с моря, три раза нажала кнопку сигнального фонарика
и стала ждать.

Тотчас от темных скал, торчавших в море, отделился
катер. Он бесшумно развернулся, набирая ход, затем
фыркнул и, раскинув белые крылья пены, умчался в зеле-
новатую мглу.

Девушка осталась одна между скалами и морем. Она
подтянула лямки заплечного мешка и, осторожно ступая,
двинулась искать русло ручья.

Журчание и тонкий звон воды были слышны еще из-
дали. Ручей после недавних дождей широко разлился при
впадении в море.

— Надо по правой стороне, — вспомнила Нина.

Она разулась и вошла в воду.

На другой стороне ручья тоже не было никакой тропы.
Нина стала карабкаться по влажным уступам скалы.
Когда камни вырывались из-под ног, она замирала на
млеете и с бьющимся сердцем осматривалась по сторонам.

— Видишь, никого... Конечно, никого нет, — под-
бадривала она себя и двигалась дальше.

Ручей уже был глубоко внизу. Девушка ободрала ко-
ленки об острые камни и раскровянила пальцы, но до-
браться до вершины скалы не могла: дальше была глад-
кая стена.

— Здесь должен быть спуск... Как темно и холодно!
Хоть бы рассвет скорей!

Цепко ухватившись за выступ, девушка сползла со
скалы на животе и повисла на вытянутых руках. Нащу-
пав ногами опору, она освободила руки. Передохнув не-
много, она таким же способом сползла ниже.

Дальше было легче спускаться: скала стала отлогой,
местами попадалась земля. Нина поднялась во весь
рост, отряхнула платье, заправила под платок выбив-
шиеся волосы и вдруг увидела впереди промелькнув-
шую тень. Ноги у нее подкосились. Она опустилась на
колени, сбросила с плеч мешок и поспешно достала
пистолет. «Буду стрелять без предупреждения», — ре-
шила она.

В темноте, там, где раздался шорох, она сначала раз-
личила две, потом четыре зеленоватые, едва мерцавшие
точки.

— Брысь! — вскрикнула девушка.

В ответ донеслось злобное ворчание и визгливый
взбрех. Это были шакалы.

Девушка обрадовалась: «Значит, людей нет вблизи».

Она швырнула камень в сторону трусливых зверей, и
мерцающие глаза погасли. Вновь стало тихо, так тихо, что
116
слышно было, как шуршит
и перекатывается по кам-
ням вода.

На дне расселины тьма
оказалась еще гуще.

Нина с зажатым в руке
пистолетом медленно про-
двигалась вдоль ручья.
Лишь к рассвету выбра-
лась она к мостику на до-
роге.

Мост был небольшой,
и немцы его не охраняли.

Нина ополоснула в
ручье лицо, смыла кровь
с колен и привела одежду
в порядок. Юбка была
разорвана на бедре. Нина
достала из мешка иголку
и кое-как зашила прореху.
Затем повязала платок
так, как носят девушки
с виноградников, и спря-
тала в мешок пистолет.

В это время на горе по-
казалось несколько жен-
щин с мешками и плетен-
ками. За ними плелся
ослик с повозкой, а даль-
ше, растянувшись по обе-
им сторонам дороги, по-
нуро шагали еще какие-то
люди.

Вид этой толпы не вы-
зывал опасений: женщины’
шли на базар или на ви-
ноградники. Нина, не пря-
чась и не обращая внима-
ния на приближавшихся
крымчанок, не спеша на-
чала обуваться. Не сразу
она заметила, что среди
идущих нет почти ни од-
ной пожилой женщины. По дороге брели молоденькие,
измученные девушки и подростки, а позади них — два
гитлеровских конвоира с автоматами.

«Угоняют в Германию», — поняла Нина, но прятаться
уже было поздно. Не поднимая глаз, она продолжала за-
шнуровывать ботинки.

Гитлеровцы, конвоировавшие основную группу, про-
шли мимо, лишь покосившись на нее. Эта девушка, пере-
обувавшаяся на краю дороги, вряд ли собиралась пере-
давать их пленницам оружие и взрывчатку.

Однако сутулому и очкастому конвоиру, подгонявше-
му позади колонны изнемогающих от усталости девушек,
показалось, что Нина отстала от головной партии. Он
грубым пинком заставил ее подняться.

— Я не ваша, — запротестовала Нина. — Я на базар
иду.

Гитлеровец, вместо ответа, еще раз ткнул ее автома-
том в бок и заорал:

— Шнель, шнель!

Он не желал выслушивать объяснения русской.

Нина обмерла. Стоило столько страху перетерпеть
ночью, чтобы наутро так глупо попасться в руки идиота?

Она догнала передних конвоиров. Объясняла, просила
подтвердить ошибку. Ведь они же видели ее, она сидела
в стороне от дороги. Но гитлеровцы досадливо отталки-
вали от себя русскую девушку и тупо твердили:

— Мы не есть знать... Команда обер-лейтенанта...
Шнель! .. Быстро идить компания!

Нина заплакала. Она шла, спотыкаясь, не видя ни до-
роги, ни тех, кто шагал рядом с ней.

Какая-то девушка взяла ее за локоть и строго ска-
зала:

— Не плачь, что им наши слезы? Видишь, как они
пересмеиваются?

— Куда нас гонят?

— Не знаю. Меня ночью подняли. Пять минут на
сборы... Мамонька обхватила, кричит, не отпускает, а тот,
очкастый, — ее в грудь. Убила бы его.

«И я убью, — подумала Нина. — Теперь не побоюсь».

— Чеемов бы встретить, — шепнула девушка.

Нина вздрогнула и насторожилась.

— Каких чеемов?

— Не знаешь? .. Про чеемов не знаешь? О них у нас

все говорят. Они даже зондерфюрера выкрали. Где-то
спрятали его, потом отдали немецким собакам и собак
убили.

— Почему немецким собакам? Выдумка какая-то!

— Ничего не выдумка, — обиделась рассказчица. —
Зондерфюрера вчера нашли у дороги с перегрызенным
горлом. Сам начальник полицаев рассказывал.

— Не может быть, чепуха! Не отдали бы они соба-
кам! — невольно высказала вслух свои мысли Нина. —
А чеемов не поймали?

— Куда там! Сами всех фрицев перестреляли. А поза-
вчера, — зашептала девушка, — у леса столько гитлеров-
цев набили, что они всю ночь и утро раненых возили...

«Легенды выдумывают, — решила Нина. — Не могли
три человека много гитлеровцев убить. А может, они
к партизанам пробились? Вместе действовали? Как же
мне им сообщить, что я так глупо попалась?»

* * *

Восьмеркин, Чижеев и Витя, в сопровождении Пун-
ченка, только на шестую ночь двинулись в обратный путь
к пещере. Каждый из них вел за собой навьюченную ло-
шадь. В тюках были консервы, мука, шоколад, гранаты и
патроны.

После удачного разгрома фашистской автоколонны и
конного обоза в руки партизан попали богатые трофеи.
Гитлеровцы, разбежавшиеся сначала по кустам, к утру
начали скапливаться у леса. Добычу требовалось пере-
править поглубже в горы. Понадобился стойкий заслон.
С группами заслона остались и Восьмеркин с Чижеевым.
Они вместе с партизанами то неожиданно нападали на
преследователей, то с боем отходили, увлекая фашистов
в сторону, к узкому ущелью, где была подготовлена за-
сада. Там партизаны дали последний бой и, оторвавшись
от залегших преследователей, запутали следы и козьими
тропами ушли в горы.

После пятидесятичасового бодрствования и непривыч-
ного лазания по горным кручам Чижеев с Восьмеркиным
почти целые сутки отсыпались в лесной землянке.

Партизанам понравились отчаянные здоровяки-черно-
морцы. Желая хоть как-нибудь отблагодарить их, лесные
жители надумали заменить ватники моряков флотской
формой. Для Сени они без труда разыскали черные
брюки и бушлат, а Восьмеркину всё пришлось шить
заново.

Портнихи-партизанки кое-как сняли мерку со спящего
моряка, скроили ему из черного трофейного сукна подо-
бие бушлата, огромные брюки и в восемь рук принялись
шить.

Когда друзья проснулись, то перед их постелями уже
лежали тщательно отутюженные брюки, а под бревенча-
тым потолком висели распяленные на палках бушлаты.
Начищенные толченым кирпичом медные пуговицы так
блестели, что от них, казалось, можно было прикурить.

— Никак для нас? — изумился Восьмеркин, видя сво-
его размера бушлат.

— В награду за отличную регулировку, — ответил
довольный произведенным эффектом Пунченок.

Повеселевшие друзья оделись и сразу как бы стали
статнее и привлекательнее.

— Еще бы бескозырку да фланельку с гюйсом —
прямо на парад тебя, Степа! — сказал Чижеев.

— Фу, ты... про бескозырки-то я и забыл!—досад-
ливо хлопнул себя по лбу командир отряда, пришедший
полюбоваться на моряков. — Есть у нас бескозырки!
Вместе с документами убитых хранятся. От ваших же
севастопольских моряков остались. Храбрые ребята были,
во весь рост на фашистов шли.

Он сам сходил в штаб и вскоре вернулся с тремя бес-
козырками. На ленточках Сеня прочел названия мино-
носцев: «Бойкий», «Способный», «Бдительный». От бес-
козырок словно дохнуло морем и чем-то еще до боли род-
ным. Представились быстроходные красавцы-корабли,
Севастопольский рейд, чайки в вышине и бирюзовое
небо.

— Наша эскадра! — с гордостью заявил Чижеев.

Он прикинул на свою голову все три бескозырки. Са-
мую большую, с золотой надписью «Бдительный», Сеня
отдал Восьмеркину, себе взял бескозырку комендора
с эсминца «Способный», а третью — протянул Вите.

— Носи и держись бойче! — торжественно сказал
он. — Юнгой будешь нашим.

Так что возвращались друзья не в стареньких ватни-
ках, а в черной, устрашающей гитлеровцев форме моря-
ков. Разглаженные брюки были заправлены в русские са-
цоги, бескозырки лихо сдвинуты на бровь, под бушлата-
ми виднелись ножи и гранаты, а поверх бушлатов висели
автоматы и сумки с запасными дисками.

Подходя к опасным местам, парни обернули копыта
коней тряпками, натертыми ветошью Калужского, и, усев-
шись верхом, растянулись в «кильватерную колоннул.
Впереди всех ехал Витя на небольшом мохнатом
коньке, за ним Пунченок с Сеней, а замыкающим вос-
седал на толстоногом артиллерийском битюге Восьмеркин.
Автоматы у всех были наготове.

Они спокойной рысцой прошлись по узкой проселоч-
ной дороге, выбрались на косогор, где недавно воевали
с собаками, миновали балку, с ходу пересекли серую
ленту приморской дороги. Здесь, не заметив ничего подо-
зрительного, они начали подниматься в гору..

И вдруг на перевале, где тропа сворачивала влево,
послышался треск, а затем шипение. Снизу внезапно
взлетели три осветительных ракеты. А из кустов, как
пневматические молотки, высекающие разноцветные
искры, застучали автоматы.

Кони испуганно шарахнулись за скалу, и это спасло
друзей. Один лишь Восьмеркинский битюг захрипел, не-
уклюже попытался вздыбиться, но не смог и свалился на
бок. Степан успел соскочить с коня.

Сеня быстро спешился и, отдав повод Пунченку, под-
полз к Восьмеркину, который припал за судорожно
бьющимся конем.

— Куда ранен? — спросил он у Степана.

— Да никуда. Коня покалечили. Никак не могу при-
метить, откуда бьют.

В небо взвились новые ракеты. Друзья, мгновенно
приникнув к земле, укрылись за тюками и крупом изды-
хающего коня. Огненные трассы с визгом прошли над
ними.

— Подмогу вызывают, — заключил Сеня и неожидан-
но предложил Восьмеркину: — Уходи на моем белолобом,
а я прикрою вас. Иначе пещеру выследят.

— Он прикроет! — возмутился Восьмеркин. — А я
что, — без рук, без ног?

Он навел автомат на кусты, из которого вылетали ра-
кеты.

— Будь человеком, Степан, — продолжал уговари-
вать Чижеев, приготовляя гранату. - - В меня трудно по-
пасть, я убегу.
— Мой конь пал, а не твой. Значит, мне оставаться,—
с злобным упрямством заявил Восьмеркин. —И не при-
ставай, уходи вон! Из-за тебя всех перебьют. Быстрей
угоняй коня.

Восьмеркин дал две коротких очереди по кустам. От-
туда ответили продолжительными трассами.

— Ага!.. Вон вы где! — пробормотал Степан и дал
еще очередь.

Видя, что обозленного моряка не уговоришь, Чижеев
в сердцах поднялся во весь рост и метнул гранату. В мо-
мент взрыва он пригнулся и перебежал за выступ скалы,
где укрывались Пунченок с Витей.

— Скачите одни, — заторопил он их. — И мою ло-
шадь прихватите. Живей снимайтесь, а то окружат!

Не слушая возражений Пунченка, он снял с седла за-
пасную сумку с гранатами и опять уполз к Восьмеркину.
Пунченку ничего не оставалось делать, как хлестнуть бес-
покойно переминавшихся коней. Он один перед штабом
отвечал за снабжение пещеры и должен был в целости
доставить оставшиеся тюки.

Спустившись в ложбину, молодой партизан поскакал
с Витей во весь опор. Он слышал за спиной частую
стрельбу, взрывы гранат и совсем не думал о том, что
в темноте может свернуть себе шею. Его заполняла лишь
одна мысль: скорей сдать груз и вернуться к морякам на
подмогу.

У лаза в пещеру, пока Витя давал тревожные звонки,
он быстро отвязал тюки, посбрасывал их в одну кучу и,
захватив всех лошадей, ускакал назад.

Обратный путь .Пунченок преодолел еще быстрее.
Привязав лошадей у деревца в ложбине, партизан не вы-
шел на тропу, а стал подниматься вверх в стороне от нее,
чтобы моряки не приняли его за противника, заходящего
с тыла.

На старом месте друзей не оказалось, они отбивались
где-то за скалистым выступом. Оттуда доносились оди-
ночные выстрелы.

«Нет гранат, и патроны кончаются», — установил
Пунченок.

Он перебежал тропу, по-кошачьи вскарабкался на вы-
ступ и осмотрелся. Левее от него неровной цепью пере-
двигались фашистские солдаты. Они строчили из автома-
тов во все стороны. При вспышках видны были их лица,
каски и белые точки пу-
говиц на шинелях. «Боят-
ся темноты, — решил пар-
тизан. — От страха стре-
ляют. От таких нетрудно
уйти».

Стараясь не шуметь,
он сполз ниже и, взглянув
направо, похолодел от
неожиданности. Метрах в
сорока от него, где тропа
делала неполную петлю,
оголенную и узкую по-
лянку перебегали какие-
то одиночные, сгорблен-
ные фигуры. Они скапли-
вались в выемке у кустар-
ника.

«С тыла заходят, — по-
нял партизан. — Те бес-
смысленным треском вни-
мание отвлекают, а эти
хотят живьем сцапать. Надо предупре-
дить».

Он снял с себя автомат, вытащил три
гранаты, нащупал для ног попрочнее ме-

сто, поднялся и, вспомнив единственное морское слово,
крикнул: «Полундра!» Затем метнул одну за другой все
три гранаты в выемку у кустарника.

Взрывом ослепило Пунченка. Нечего не видя перед
собой, он скатился на тропу и, строча во все стороны из
автомата, перебежал к камням, где, по его мнению, дол-
жны были укрываться моряки. Здесь он приник к земле
и стал вслушиваться.

От скалистого выступа доносились стоны и хриплый
вой какого-то раненого, а с другой стороны — улюлю-
канье и усилившаяся стрельба.

Партизан отполз еще дальше и вдруг услышал при-
глушенный голос Чижеева:

— Стой!.. Кто здесь?

— Свой... Я — Пунченок!

— Какого ж дьявола ты вернулся? Ведь сказано было
коней угонять, а он полундру кричит.
— Не ругайся, уже
угнали. Я в оба конца
успел. Давайте скорей в
лощину.

Пунченок бросил еще
две гранаты. Восьмеркин
с Чижеевым выпустили
в том же направлении
остатки пуль и вместе на-

друзья припали к их гри-
вам и понеслись.

Колеблющийся свет ракет временами выхватывал их
из темноты. Трассы взвизгивали над головами. Но всад-
ники не останавливались, — им нечем было отбиваться.
У лаза в пещеру их встретили взволнованные Треми-
хач, Калужский и Костя Чупчуренко. Все трое были во-
оружены автоматами.

— Все целы? — спросил Тремихач.

— Целы, — ответил Чижеев. А когда спрыгнул на
землю, то чуть не вскрикнул: по всей ноге, словно ток,
прошла острая боль. В горячке боя он не заметил, как
его ранили.

— Снимайте седла и угоняйте подальше коней, —
приказал Тремихач. — Надо пожертвовать ими. Вас те-
перь по следу найдут. Придется вход завалить.

Он сам отхлестал прутом освобожденного Чижеев-
ского коня.

— Живей действуйте и проходите вглубь. Через три
минуты подорвем. Здесь останется один Калужский.

Молодежь, отогнав подальше коней, подобрала седла
и, оглядев площадку, не осталось ли чего-нибудь подо-
зрительного, скрылась в проходе. Стрельба приближа-
лась. Свет ракет уже захватывал кусты дикого шипов-
ника.

— Кончилось наше хождение по суше, — сказал Ка-
лужский.

Тремихач вздохнул, подобрал белеющую бумажку, ко-
торая могла навести на мысль, что где-то здесь есть ход,
и, по-стариковски согнувшись, ушел в сырую мглу про-
хода. За ним последовал Калужский.

Засветив фонарь, инженер проверил закладку взрыв-
чатки, затем поджег бикфордов шнур и поспешил по
проходу вниз, к укрытию за поворотом.

На нижней площадке пещеры друзей встретила Катя.

— Ух, какие нарядные!

— Приоделись малость, — не без самодовольства
сказал Восьмеркин.

Клецко, услышав голоса, присел на постели. Он уже
мог вставать без посторонней помощи.

— Где пропадали? — спросил он придирчивым боц-
манским голосом. Брови у мичмана смешно топорщились,
а лицо было непроницаемым. Пойми: сердится он или
шутит?

Восьмеркин, рассудив, что Клецко по случаю выздо-
ровления должен быть в веселом настроении, с подчерк-
нутой лихостью щелкнул каблуками:

— Так что, товарищ мичман, регулировщиками со-
стояли при фашистах. Гвардии матрос Чижеев всем па-
радом командовал. Каждой машине с начальством нож-
кой шаркал и вот так ручкой: «Пожалте-де на миниро-
ванную дорогу»...

— Почему брюки не навыпуск? — вдруг осадил его
Клецко. — Коменданта нет, так форму можно нарушать?

— Так мы же кавалеристами. По-иному несподручно.

— Вижу, что не моряками стали, а ковбоями какими-
то. Живо привести себя в надлежащий вид и доложить
как следует.

«По-старому придирается, — значит, дело пошло на
поправку», — подумал Восьмеркин и отчеканил:

— Есть доложить по уставу.

Но он не успел доложить. Послышался глухой и тягу-
чий треск, словно кто-то вверху раздирал на части креп-
кую материю. В пещеру ворвался клуб тугого и душного
воздуха. Огни в лампах присели, затем подпрыгнули, в
пещере заметались фиолетовые и красные тени.

— Кончилось хождение по суше! — объявил с верхней
площадки Тремихач. — Проход завален. Теперь у нас
дорога — море.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Чижеев был ошеломлен вестью об исчезновении Нины.

Моряк представлял себе суровый берег со зловеще на-
висшими глыбами скал и черноту ночи. Он как бы видел
перед собой бледное, настороженное лицо девушки, ее
хрупкую фигурку.

Сеня на время даже забыл о раненой ноге. Боль была»
пустяком по сравнению с тем, что переживал он.

«А может быть, она жива? Может, поймали днем, на
людной улице? О, чорт! А я застрял колченогим. Надо
что-то предпринимать. Только бы не заметили хромоты».

Чижеев тайно отозвал Катю и шепнул ей:

— Поклянитесь, что не скажете никому ни слова.

— Для этого нужно знать, о чем идет речь, — отве-
тила девушка. — Почему вы так бледны сегодня?

— Я ранен. Понимаете? Рапа пустяковая: сквозная,
дырка в мякоти. Ее надо смазать иодом и перевязать. Но
чтоб никто не знал.
— Понимаю. Какой-нибудь новый сумасшедший
Поход?

— Я хочу найти Нину, — сказал Чижеев.— Из-за ноги
меня не отпустят.

Девушка колебалась.

— Покажите рану.

Стиснув зубы и морщась, Чижеев снял сапог с про-
стреленным голенищем. Бумажный носок и портянка на-
сквозь пропитались кровью. Запекшаяся кровь мешала
разглядеть рану.

Катя пощупала ногу и нахмурилась.

— Если не хотите остаться без ноги, — сейчас же
ступайте за мной и всякие разговоры о тайнах и походах
бросьте.

— Не пойду,— наотрез отказался Чижеев. — А если
вы скажете Тремихачу или мичману, то поступите... не
хорошо, так как помешаете выручить вашу подругу.

И он с решительным видом начал натягивать на рану
заскорузлый носок.

Девушка перепугалась; она сходила за сумкой с ап-
течкой, тщательно обмыла ногу спиртом, смазала края
ранок и, наложив мягкие тампоны, аккуратно забинто-
вала.

— Вам нужен покой, — объяснила медичка.

— С горя ошалел, коротыга, — ворчал, поглядывая на
своего друга, Восьмеркин. Никогда еще он не видел его
в таком возбужденном состоянии. — Примочку бы ему на
затылок и кувалду на язык.

Чижеев не понимал, почему других не волнует судьба
Нины. Даже отец, который должен был бы рвать на себе
волосы и уговаривать всех броситься на выручку, спо-
койно подсел на койку к Клецко и обсуждал с Калуж-
ским, какой режим завести в пещере. Бесчувственные
люди! Война всех испортила.

В конце концов он не вытерпел и, решительно подойдя
к старикам, спросил у Калужского:

- Как вы с Ниной условились? Может, она не по-
няла вас, — пришла позже? Всю ночь прождала и еще
ждет. Надо сегодня же переправить Пунченка и заодно
проверить...

— Только не торопитесь, молодой человек, — остано-
вил его Калужский и с обычной неторопливостью начал
рассуждать: — Сегодня патрули еще разыскивают вас.
Рыщут с собаками. Они могут очутиться и над обрывом.
Выскочивший из-под скал катер натолкнет на мысль со-
вершить поиски с моря. Вы понимаете, чем это кончится?
Мы очутимся в каменной мышеловке. И Нине тогда уже
никто не поможет.

— Виктор Михайлович, вы также намерены опасать-
ся? — не без едкости поинтересовался Чижеев. — А дочь
пусть одна на ночном холоде? Пусть гибнет? У ней ведь
ни одежды, ни еды.

— Вот что, товарищ Чижеев, ты брось играть на от-
цовских чувствах! — резко прервал его рассвирепевший
боцман. — Я твою заинтересованность понимаю. Доволь-
но нам людей попусту губить. Мы не для того здесь, что-
бы в прятки играть — один другого разыскивать. Из-за
твоей и Восьмеркинской разболтанности девушка и по-
страдала. Приди вы во-время — сидела бы она с нами.

Чижеев возразил:

— Мы не гуляли. Мы фашистов били.

— Тогда связного надо было б прислать с донесе-
нием. К тому же не ваше занятие на берегу околачивать-
ся, для этого есть сухопутные люди. Наше дело — море!
В море мы должны не давать фашистам покоя. А вы, вот,
душу захотели потешить и девушку сгубили.

Такого кощунственного обвинения Чижеев не мог
простить даже Клецко.

— Не прогуляйся я с Восьмеркиным на берег, чтоб
вас разыскать,— сказал он вызывающе,— полагаю, и вид
был бы у товарища мичмана совсем другой. Жаль, что
гитлеровцы с первого раза память отшибают.

— Это еще что?! — вскипел Клецко. — Прекратить
разговоры!

— Есть прекратить, — ответил Чижеев, темнея. —
Разрешите идти?

— Идите, — сказал мичман официально. — Только не
куда-нибудь, а в камбуз. Наряд вне очереди даю — по-
суду мыть и лагунки чистить, чтоб морской порядок не
забывался.

Чижеев покорно отошел к кирпичной печурке и загре-
мел сковородами, потом вспомнил о Пунченке.

— Тарас, подойди на минутку! — Будь другом, — то-
потом сказал он партизану, — когда попадешь на берег,
пройди той же дорогой, где Нина шла. Разыщи хотя бы
след ее и дай знать. Должником буду...
— Понимаю, — сказал партизан. — Считай меня как
бы самим собой.

♦ * *

Девушек угоняли на север, не давая ни присесть на
повозку, которую тащил ослик, ни остановиться. Только
один раз в пути был непродолжительный отдых.

Конвоирам, видимо, надоело шагать пешком. У ка-
кого-то селения они согнали девушек с дороги в поле и,
оставив лишь одного охранника, пошли рыскать по дво-
рам.

Вскоре один из них привел трех тощих крестьянских
лошаденок, а другой притащил бутыль с красным вином и
мешок со снедью.

Расстелив плащ, конвоиры уселись на землю и при-
нялись пожирать лепешки, брынзу с маслом и яйца.
Громко чавкая, гитлеровцы по очереди прикладывались
к бутыли. Ни у одного из этих красномордых обжор даже
мысли не возникло, что русские девушки голодны и нуж-
но их накормить.

Нине пришлось развязать мешок и поделить свои при-
пасы, захваченные из пещеры, с новыми подругами. Де-
вушки с трудом жевали сухую пищу. Им хотелось пить,
а конвоиры никого не отпускали к колодцу.

Охмелев, конвоиры сделали из ремней подобие кну-
тов и, взгромоздившись на коней, с пьяным гоготом по-
гнали девушек на дорогу.

Это был самый мучительный переход. Одуревшие гит-
леровцы хлестали отстающих как попало. Наезжали ко-
нями, норовили попасть в лицо окованным носком са-
пога. Временами приходилось не идти, а бежать.

К вечеру Нина так устала, что, когда их загнали
в машинный сарай совхоза, она свалилась в углу на про-
гнившие доски и тотчас уснула.

Под утро она почувствовала, что ее толкают. Она при-
поднялась, в сарае еще было темно. Не сразу она разгля-
дела свою новую подругу Нату.

— Быстрей поднимайся,— шепнула Ната.— Очкастый
ногами дерется. Сейчас подойдет сюда.

— Пусть только тронет. Я его застрелю, мерзавца,—
сказала Нина и тут же спохватилась: — «Какая невоздер-
жанная, меня же раскроют. Сумею ли я вынести пытки?»

Преодолев недомогание, она поднялась. Голова кру-
жилась, ноги дрожали от слабости. Она видела, как
130
в другом конце сарая гитлеровцы пинками гнали девушек
на улицу.

— Выйдем скорей во двор, — торопила ее Ната. —
Я помогу, пойдем.

Она подхватила Нинин мешок и потащила ее к выходу.

Утро было холодное, промозглое. У сарая появились
широкие семитонные немецкие грузовики. На одной из
машин уже сидело человек тридцать каких-то незнакомых
девушек.

— Откуда вы? — спросила Ната.

Одна ответила:

— Из разных мест, вчера пешком пригнали, а сегодня
точно на бойню везут: не повернешься и ног не вытянешь.

Ната помогла Нине взобраться на кузов передней ма-
шины. За ними полезли и другие девушки. Скоро их на-
бралось столько, что невозможно было сесть.

Машины, одна за другой, тронулись со двора. Све-
жий ветер, бьющий в лицо, подбодрил Нину, но голово-
кружение не проходило. «Только бы не заболеть, не сва-
литься в пути», — твердила она себе и крепче держалась
за стоявшую рядом подругу.

— Куда нас везут? —- недоумевали девушки, вгляды-
ваясь в шоссе. — Вчера же вели по этой дороге. Неужели
обратно? Может, домой отпустят?

— Как бы не так, — сказала Ната. — Просто мучаю г,
сначала в один конец гонят, потом в другой.

«Этой девушке можно довериться, — подумала
Нина. — Расскажу ей про пистолет и про всё. Вместе
убежим».

К обеду пленниц привезли в портовой поселок за мы-
сом. Грузовики свернули на школьный двор и останови-
лись. Конвоиры приказали девушкам все личные вещи
побросать в одно место. Потом им выдали ведра с тряп-
ками, голики и повели в здание.

— Мыть лютше! — сказал гитлеровец с санитарным
значком. — Это есть госпиталь.

— Видишь, сколько чеемы фашистов набили, — шеп-
нула Ната.— В старом госпитале места не хватает.
Школу берут. Мину бы им подложить.

Нине после нескольких часов, проведенных на свежем
воздухе, стало лучше. Она вместе с другими разулась и,
засучив рукава, принялась скрести затоптанный пол. Но
Ната не давала ей утомляться. Эта крепконогая девушка
с забавно вздернутым носом так ловко орудовала голи-
ком и окатывала водой пол, что Нине нечего было делать.
В порыве благодарности она шепнула подруге:

— Мы с тобой убежим. У меня пистолет спрятан.

После уборки девушек согнали в подвал и велели
устраиваться среди сваленных в груду парт. Потом, впер-
вые за сутки, накормили бурдой, сваренной из кормовой
свеклы. Дали по крошечному кусочку хлеба.

Нина с Натой устроились в полутемном закоулке
среди поломанных шкафов и досок. Боясь, что гитле-
ровцы нащупают в рюкзаке пистолет, Нина вытащила
его, завернула в тряпочку и запихала в угол за доску.
Ната в это время пугливо поглядывала по сторонам: не
наблюдает ли кто? Она раскраснелась от волнения.
А после, когда убедилась, что Нина всё проделала неза-
метно, сказала:

— Я сразу почувствовала, — ты особенная. У парти-
зан, наверное, жила?

— Н-нет... Впрочем... Ладно, от тебя не буду скры-
вать: я с чеемами в одном месте находилась.

— Правду говоришь? — Ната не могла поверить.
Пытливые глаза ее как-то по-птичьи округлились. — По-
чему же ты спрашивала о них? — Но, видя, что Нина не
оправдывается, а лишь внимательно следит за ней, обра-
довалась:

— Ох, какая ты хитрая, Нина!.. И бесстрашная, как
парни!

Теперь связанные общей тайной девушки старались
не разлучаться. Услышав гудение моторов за стенами,
они выбрались из своего закутка и подбежали к решет-
чатым окнам. Во двор школы то и дело прибывали либо
грузовики с койками, матрацами и бельем, либо санитар-
ные машины с ранеными.

Позже в подвал пришли конвоиры, построили деву-
шек в одну шеренгу, пересчитали всех, повесили каждой
на шею номер-жестянку и увезли в закрытых машинах в
солдатскую баню.

В раздевалке Нина неожиданно увидела одну из Ка-
тиных подруг — хохотушку Мусю Кирикову. Она с ка-
кой-то пожилой женщиной стояла у дегазационной ка-
меры и принимала одежду. Еще недавно эта девушка
любила закидывать голову и, заливаясь смехом, показы-
вать свои сверкающие белые и ровные, как зерна куку-
рузы, зубы. Сейчас же рот ее был по-старушечьи сжат и
в уголках губ появились жесткие черточки.

«Наша ли теперь? — думала Нина, вглядываясь в Ки-
рикову. -г- Как она изменилась!» Муся, наконец, ощутила
на себе ее взгляд и повернула голову. Но ни одним му-'
скулом, ни одним движением лица не дала она понять,
что узнаёт Нину, только в глазах блеснул прежний радо-
стный огонек. «Наша», — поняла Нина.

Улучив момент, когда пожилая женщина ушла вглубь
камеры, Нина подошла к Кириковой и молча подала свою
одежду. Та с обычным безразличием начала поддевать
на металлический крюк вещь за вещью и лишь на мгно-
вение успела незаметно сжать Нине пальцы и шепнуть:

— Я твою одежду потеряю... Придешь искать в ка-
меру.

И в этот момент Нина заметила, что у Муси не хва-
тает верхних передних зубов: розовели голые десны. От
этого девушке стало не по себе.

После горячего душа у девушек взяли кровь на ис-
следование, записали номер жестянки и разрешили
одеться.

Нина нашла в раздевалке свободное место и попро-
сила у Кириковой свою одежду. Та ушла в камеру, пово-
зилась некоторое время и, вернувшись, с наигранным
раздражением заявила:

— Не могу найти ваших проклятых тряпок; если вам
некогда, то можете поискать сами.

Смерив приемщицу презрительным взглядом, Нина
пошла в камеру.

— Одной запрещается, — с угрожающим видом оста-
новила ее Муся. И сама прошла следом за ней.

Избавившись от посторонних ушей и глаз, Муся отта-
щила Нину в самый темный угол и спросила с волнением:

— Как ты попала в эту партию?

— Случайно, — вернее, глупо... по пути забрали.

— Значит, они не догадываются, кто ты такая?

— Нет. А где ты зубы потеряла?

— Об этом потом, сейчас не время. В общем, после
исчезновения Кати меня допрашивали... Кто-то донес:
мол, была в дружбе с ней. Но никаких улик. Удалось до-
казать, что я не причастна к исчезновению Штейнгардта.
Меня выпустили и перевели на грязную работу. И сейчас
всё. следят...
— А ты сможешь передать нашим обо мне?

— Ну конечно! Тося вне подозрений. Мы каждый день
с ней видимся. Она и тебя в госпиталь устроит. Сейчас и
русских в санитарки берут, — гитлеровцы совсем с ног
сбились. Над санитарками чех начальник. Он согласится
похлопотать.

— Не надо, — замотала головой Нина. — Я не смогу
фашистскую грязь убирать.

— Как хочешь, Нина. Боюсь, — пожалеешь. Здесь по-
завчера прошла такая же партия девчат. Мыли, осматри-
вали и от всех, даже у молоденьких, по шестьсот граммов
крови для переливания взяли, а потом — кого в Герма-
нию, кого в солдатский дом. Это, я думаю, пострашнее
будет.

— Как же мне быть? Я с одной девушкой подружи-
лась. Подло ее бросать.

— Быстрей решайся, мы и так слишком задержа-
лись, — торопила Муся. — Тосе я передам записку. Мо-
жет, еще сегодня она успеет поговорить со своим началь-
ником чехом.

— Ладно, — решилась, наконец, Нина. — Ради наших,
чтоб ближе к ним.. . Буду, как вы. Но сумею ли я?

— Сумеешь, — уверила Кирикова и, сунув ей непри-
ятно пахнувшую одежду, уже громко проговорила: — вот
они, ваши драгоценные наряды. Могли бы не грубить.
Никому они не нужны!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Третий день подряд уже по-зимнему раскатисто ревел
шторм. В пещеру вместе с брызгами и пеной врывалось
холодное дыхание разбушевавшегося моря.

В первую ночь всех пришлось поднять на авральные
работы: одни, при свете факелов, отводили по руслу речки
вглубь пещеры шлюпки и крепили у пристаней катер,
чтобы его не било, другие отепляли кабины, заделывали
подсушенной морской травой щели, сколачивали плотнее
двери, щиты, пилили и рубили дрова.

Всеми работами, покрикивая, как на корабле, руко-
водил Клецко. Он постепенно забирал власть в свои руки:
налаживал строгую морскую дисциплину, каждому опре-
делял участки деятельности, завел расписание и суточные
вахты. Теперь без боцманской дудки нельзя было ни от-
дыхать, ни обедать.

Сеню иссушили мысли о Нине. Он похудел, в глазах
появился беспокойный огонек. Чижеев прислушивался
к гулу ветра и с нетерпением ждал, когда хоть немного
стихнет шторм. В такую погоду нечего было и думать
о высадке Пунченка на берег: катер не мог даже выйти из
пещеры.

Рана почти не болела, и, хитря, Чижеев продолжал
скрывать ее от Клецко. В этом помогала ему Катя. Она
тайно делала ему перевязки и просила поменьше дви-
гаться.

Только на четвертый день рев прибоя несколько осла-
бел, а затем неожиданно прервался. В небе проглянули
звезды. На юго-западе, правда, еще клубились облака и
горизонт был зловещим, но волны уже не разбивались
с грохотом о скалы, а лишь, шипя, пенились у камней и
были пронизаны каким-то внутренним сиянием, напоми-
навшим свечение свежеразрезанного свинца.

— Подготовить катер и шлюпку к выходу в море, —
просвистев в боцманскую дудку, объявил Клецко. — В по-
ход отправляются Виктор Михайлович, Восьмеркин и Чи-
жеев. Пассажиром — Пунченок. Витя несет наружную
вахту.

— Разрешите и мне в море? — попросился Костя Чуп-
чуренко. Ему уже осточертело сидение в закупоренной пе-
щере.

Мичман смерил молодого матроса критическим взгля-
дом. И, видя, что Чупчуренко уже достаточно окреп, что
сероватая бледность его лица — лишь отпечаток долгого
пребывания в сырой пещерной полумгле, после некоторого
раздумья сказал:

— Добро! Просолитесь на ветру. Для сигнальщика по-
лезна свежая погода.

А про себя подумал: «Пушчонку бы нам. В набег уже
можно, все в строй входят».

«Дельфин» вышел из пещеры ровно в полночь. За ру-
лем и телеграфом сидел Восьмеркин. Рядом с ним, в роли
обеспечивающего командира, находился Клецко. У боц-
мана еще сильно болели руки, и он не решался дотраги-
ваться до штурвала и рычажков машинного телеграфа.
— Идти по затемненной части моря. Прибавить
ход, — приказал Клецко.

Восьмеркин щелкнул ручками телеграфа. Катер взды-
бился и, казалось, минуя провалы, понесся лишь по вер-
хушкам волн.

В машинном отделении вместе с Сеней хлопотал Тре-
михач. Старик извелся, заметно постарел за эту неделю,
но упорно отмалчивался — ни слова не говорил о дочери.'
Взявшись обучить Сеню самостоятельно запускать и 'об-
служивать на ходу механизмы сложной конструкции, он
обменивался только деловыми, односложными фразами.
Всякие посторонние разговоры мгновенно обрывал.

«Дельфин», отойдя подальше в море, развернулся
почти на сто восемьдесят градусов и, как бы выскочив из
свинцовой клубящейся мглы, с приглушенным рычанием
проскользнул к трем высоким скалам и застыл в их
тени.

Убедившись, что вокруг всё спокойно, Клецко при-
казал спустить шлюпку. Посадив с Пунченком одного
лишь Виктора Михайловича, он вполголоса подал
команду:

— Отваливай!

— Товарищ мичман, разрешите и мне, — обратился
к нему выбравшийся наверх Чижеев.

— А кто в случае опасности двигатель запустит? —
буркнул Клецко. — Довольно глупостей, правьте вахту!

Шлюпка отвалила от катера и ушла в темноту. Здесь,
за прикрытием скал, море было спокойнее. Оно лишь
глухо рокотало у береговой кромки.

Тремихач беззвучно поднимал и опускал весла. Только
слабое журчание и всплески о днище говорили о том, что
шлюпка движется.

Путь до берега занял немного времени. Вытащив
шлюпку на сушу, Виктор Михайлович вместе с Пунчен-
ком тщательно обследовали узкую полосу прибрежной
гальки, выемки в скалах, расщелины. В юго-восточном
конце они обнаружили затиснутый между камнями, по-
лузасыпанный песком и галькой тузик, перевернутый
вверх дном. Тузик был прочно привязан. В шторм накат-
ная волна, видимо, обтекала его, не выталкивая из
гнезда.

— Не приходила Нина, — заключил отец. Пунченку
он сказал: — Когда доберешься до обрыва, поглядывай
вниз: не сорвалась ли она. На ней был серенький жакетик,
юбка защитная и рюкзак.

Старик проводил партизана до ручья, обнял его и, по-
желав счастья, горбясь поплелся к шлюпке.

Он с ожесточением столкнул на воду легкое суде-
нышко, пробежал по шипящей пенистой воде и, вскочив
в шлюпку, заработал веслами.

Шквалистым порывом ветра сорвало кепку. Но он не
подобрал ее, а продолжал налегать на весла.

Когда Чижеев, с нетерпением поджидавший его, спро-
сил: «Ну, как? Нашли хоть след?» — старик только безна-
дежно махнул рукой и молча, словно боясь разрыдаться,
спустился к другому своему детищу — в тесный отсек ма-
шинного отделения, к приборам и механизмам, ждавшим
прикосновения его жилистых рук.

Катер, мелко дрожа металлическим телом, заурчал,
развернулся и легкой птицей помчался по вспененным
волнам ночного моря.

Клецко любил быстроту, тугой встречный ветер и не-
объятные просторы. Это была его родная стихия, с кото-
рой он сжился за долгие годы службы на военных ко-
раблях, без которой не представлял своего существования.
Даже непогода веселила сердце старого моряка, застав-
ляла по-молодому гнать по жилам кровь, наполняла му-
скулы животворной силой.

У Кости Чупчуренко после долгого сидения в пещере
с непривычки немного кружилась голова, а от оседающей
на ресницы водяной пыли всюду мерещилась радужная
мошкара. Он жмурился, стряхивая с ресниц влагу, и до
боли в глазах всматривался в узкую полосу теряющегося
горизонта. Там, как ему казалось, возникало и пропадало
бледножелтое сияние. Но вот оно застыло блеклым пят-
ном, стало шириться, расплываться во мгле.

— Слева по носу огонь! — неуверенно доложил си-
гнальщик. Бинокль Клецко мгновенно направился в ука-
занную точку. Действительно, далеко в море почти без
мигания сиял непонятный огонь.

— Что бы это могло быть? — не понимал мичман. —
Судно горит, что ли? А ну, курс на огонь! Поближе взгля-
нем, что там делается.

Восьмеркин переложил руль и повел катер прямо на
желтоватое сияние, которое, приближаясь, становилось
всё более ярким.	;
— Сбавить ход. .. Глушители в воду! — скомандовал
Клецко.

Он уже ясно видел силуэт низкосидящего катера без
мачты и надстроек, освещенный слабым прожектором дру-
гого корабля.

— Никак, буксиришка у торпедного катера крутится?
Ишь, как их сносит! Сдается, буксирный трос лопнул, за-
водят теперь. Ну конечно! — вслух убеждал себя Клецко,
заметив на раскачивающемся катере одинокую фигуру,
которая безуспешно пыталась закинуть бросательный ко-
нец двум другим человечкам, суетившимся на приплюс-
нутой корме однотрубного кораблика.

«Катер без хода, — соображал Клецко. — Значит,
серьезная поломка. А может, в бою подбит? Иначе зачем
его буксировать, да чуть ли не в шторм? В море, видно,
подобрали. Торпедные катера вооружены либо тяжелыми
пулеметами, либо — автоматической пушкой. Не плохо бы
поживиться. Но если на торпедном люди? .. Нет,’ — уве-
рил он себя, — если цела команда, то не один человек
должен с буксирным тросом возиться. И в рубке никто не
торчит. Рискнуть, что ли? На буксирах народ пустяко-
вый — на абордаж возьмем. Э, была не была, пойду! —
решился мичман. — Ход у них не ахти какой. В случае
осечки удеру в темноте».

«Дельфин» свернул вправо и, не видя никаких других
кораблей поблизости, стал подходить к буксиру с затем-
ненной стороны моря.

— Вызвать наверх Чижеева, — вполголоса приказал
Клецко. И, переменившись с Восьмеркиным местами, сам
повел катер. Он забыл на время о больной руке.

Когда на верхней палубе появился Сеня с автоматом,
Клецко отдал новую команду:

— Чупчуренко по первому сигналу прочесать из пу-
лемета корму буксира и мостик. По второму — перенести
огонь на торпедный катер. Восьмеркину и Чижееву приго-
товить по паре гранат, автоматы и с ходу прыгать на борт
буксира. Бить всех без разбору, помня, что нас меньше.
Ясно?
— Ясно! — буркнул Восьмеркин, закладывая запал в
гранату.

С буксира заметили приближающийся катер. С мости-
ка замигал фонарь, видимо, сообщая, с какой стороны
лучше всего подходить для оказания помощи. У гитлеров-
цев и мысли не могло возникнуть, что на них осмелился
напасть вблизи от базы какой-то «рейдовый» катер.

Когда расстояние до буксира сократилось до тридцати
метров, Клецко крикнул:

— Огонь!

Чупчуренко одной пулеметной очередью разбил про-
жектор и принялся, как из брандспойта, поливать горя-
чим- свинцом заметавшихся гитлеровцев. Он бил по мо-
стику, по корме, по надстройке, пока не израсходовал всю
ленту.

Катер почти впритирку подошел к борту буксира, и
Клецко подал второй сигнал. Восьмеркин с Чижеевым без
промедления вскочили на палубу и, застрочив из автома-
тов, разбежались в разные стороны. Сеня поспешил
к люку машинного отделения. Там еще горел свет. Он
одновременно бросил две гранаты и захлопнул крышку.
Двойной взрыв тряхнул закачавшийся буксир, и сразу
всё стихло.

— Можно швартоваться, — крикнул Восьмеркин.

— Осмотреть помещения! — скомандовал Клецко.—
Всё пригодное тащить на верхнюю палубу.

Мичман направил «Дельфин» к беспомощно дрей-
фующему торпедному катеру и, убедившись, что он
совершенно безлюден, опять вернулся к буксиру.
Здесь Восьмеркин ему доложил, что на буксире было
всего лишь семь человек. Из них в военной форме толь-
ко два.

Приняв на «Дельфин» полдюжины глубинных бомб,
ракеты, дымовые шашки, баллон с кислородом, ящик
с продуктами, бинокли и кожаные регланы, Клецко при-
казал:

— Открыть кингстоны затопления! Только без возни,
задерживаться и шуметь нам нельзя.

Море вокруг попрежнему было пустынно. Притихший
на время ветер вдруг вновь взвихрил волны и засвистел,
подвывая, в снастях.

Буксир начало кренить и разворачивать. Боясь, что
неуправляемый корабль раздавит «Дельфина», мичман
140
велел Косте Чупчуренко освободить швартовы и, дав зад-
ний ход, отошел в сторону.

— Почему задержка? — спросил в переговорную
трубу Тремихач. Его обеспокоило странное маневрирова-
ние катера и долгое отсутствие Сени. К тому же старик
жалел механизмы: частая смена ходов отзывалась на их
чуткости.

— Вынужден пиратствовать, — ответил Клецко. — За
вашу дочь мстим.

Дольше задерживаться было опасно. Мичман вновь
подошел к борту буксира и крикнул:

— Кончай! Сейчас отходим!

— А как же с торпедным? — поинтересовался Вось-
меркин. спрыгнув на катер.

— На буксир попробуем взять. На нем одна торпеда
уцелела и пушка-скорострелка. Может, приспособимся.

Чижеев последним покидал тонущий буксир. В горячке
боя он ушиб в темноте колено и теперь заметно волочил
раненую ногу.

— Чижеев, почему хромаете?

— Подбит в икру и коленку, — ответил Сеня. Ему уже
не к чему было скрывать ранение.

Боцман взглянул на свои бинты и, разглядев в темно-
те, что они окрашены кровью, сокрушенно покачал
головой.

— Сможешь сидеть за рулем? Я, кажется, тоже на-
вредил себе.

— Смогу, -— ответил Чижеев. — Только помогите
сойти.

Восьмеркину одному пришлось перебираться на изу-
веченный осколками и пулями торпедный катер.

— Ишь, как его прошили! — удивлялся он, ощупывая
обшивку рубки. — Видно, наши самолеты в море подло-
вили. Крепко давали жизни — все дырки сверху.

— Отсеки не затоплены? — поинтересовался Клецко.

— Не очень. Вода чуть-чуть поблескивает. .. Дотащим.

— Тогда поторапливайся!

Степан, приняв от Чупчуренко бросательный конец, в
три приема вытащил тяжелый буксирный трос, закрепил
его и махнул рукой:

— Можно натягивать!

«Дельфин», содрогаясь от напряжения, сначала клю-
нул носом, зарылся в волны, потом дернулся раза два
в стороны, сдвинул изувеченное судно с места и, наби-
рая скорость, легко потянул его за собой.

— Идет... Пошел! — выкрикивал Восьмеркин, следя
за натянутым тросом. — Давай на полный!

Чижеев, прибавив ход, взял курс на пещеру. Он ни
разу не обернулся, ни разу не взглянул на тонущий фа-
шистский буксир. Его ничто не радовало. Он действовал
как во сне.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В ноябре войска Советской Армии, наступавшие между
Днепром и Сивашем, неожиданным маневром ворвались
на Перекопский перешеек, захватили Турецкий вал и не-
прочно закрыли все сухопутные выходы из Крыма.

Для оккупантов, засевших в Крыму, гул этой стреми-
тельной атаки прозвучал, как стук захлопнувшейся мыше-
ловки. С полуострова они могли уйти только морем либо
перелететь на самолетах.

Положение оккупационных войск было трудным, а из
Берлина требовали во что бы то ни стало удерживать
Крым. Далеко выдвинутый в море полуостров прикрывал
тылы и фланги фашистских армий, заменял собой десятки
совершеннейших авианосцев. С Крымских аэродромов
близки были все важнейшие порты Черного моря. Правда,
настойчивые требования ставки поддерживались не толь-
ко словами и угрозами, в Крым на кораблях прибывали
новые войска, танки, пушки, и боезапасы.

Оккупантам надо было прочнее обосновываться на
зиму: наращивать укрепления, опоясываться новыми ря-
дами надолб, противотанковых рвов и колючей проволоки.
А главное — избавиться от внутренней опасности, грозя-
щей из глубины гор и лесов. Партизаны не только затруд-
няли передвижение частей и держали в постоянном страхе
солдат, но, в случае нового наступления советского флота
и армии, могли оказаться грозной силой, способной пре-
рвать связь и расчленить отдельные гарнизоны.

Фашистское командование уже посылало целые ди-
визии для прочесывания лесов. Партизан вытесняли из
обжитых мест, разоряли их склады, сжигали лагери, но
выловить всех не могли Они, словно призраки, растворя-
142
лись в горах, а потом опять заполняли леса и с еще боль-
шей дерзостью принимались за старое: по оккупантам
стреляли кусты, камни, бугры и расщелины. Фашистов
поджидали завалы, мины, волчьи ямы. Каждый день то
взлетал на воздух мост, то исчезал патруль, то горели
здания полицаев и жандармерии.

Внутри, казалось полностью покоренного, полуострова
продолжалась нескончаемая война с населением.

Чтобы обезопасить себя окончательно, требовалось
бросить на борьбу с партизанами крупные силы с танками,
горными пушками, минометами и авиацией. Нельзя было
держать за спиной целую армию мстителей.

Партизаны, ободренные победами Советской Армии,
тоже готовились к последним боям: приводили в порядок
оружие, строили укрепления, обучались действовать боль-
шими отрядами.

Во всем Крыму ощущалась напряженная тишина, ка-
кая бывает только перед грозой.

Но вот с разных мест начали поступать вести о под-
готовке фашистских войск к большой облаве, об окруже-
нии лесов, о продвижении в горы мотомеханизированных
частей. Силы явно были неравными. Партизаны поспешно
начали зарывать в землю, замуровывать в пещеры за-
пасы продовольствия и готовить новые лагери в глубине
гор, в расщелинах неприступных круч.

В пещере Калужского ничего не знали о надвигавшей-
ся опасности. Все мужчины были заняты перевооруже-
нием «Дельфина» и ремонтом трофейного катера. Одно-
временно шло и обучение. Восьмеркин с Чупчуренко под
руководством боцмана постигали тонкости профессии ру-
левых и готовились стать комендорами на скорострельной
пушке, а Чижеев, Витя и Тремихач разбирали, смазывали
и заново собирали механизмы фашистского торпедного
катера.

Катя занималась хозяйством, Калужский же возился
с боезапасом, с оружием и нес радиовахты.

В дежурный час он принял по радио неожидан-
ную шифровку. Штаб приказывал командиру пещерной
группы немедленно прибыть на «Дельфине» к скале
Отшельника. Запрашивать разъяснения запрещалось:
фашисты могли запеленговать район действия пещер-
ной рации.

— Пароль — два зеленых. Отзыв — один белый, —
бормотал Калужский, разглядывая карту и лоцию соб-
ственного составления.— Странное рандеву.

— Всё очень кстггп, —• сказал Тремихач. — Нам не
мешает испытать механизмы утяжеленного «Дельфина».
Боюсь, что пушка и новы?! пулемет изменили его центр
тяжести.

Перед выходом в море Клецко всегда бывал в не-
сколько приподнятом настроении.

— Механиками, по случаю испытаний, Виктор Ми-
хайлович и Чижеев пойдут, — сказал он. — Комендо-
рами — Чупчуренко с Витей. Восьмеркин по росту не под-
ходит. Пусть дождется, когда крейсер для него построят.
Назначаю Восьмеркина главным по охране, наблюдению
и сигнализации.

Восьмеркину, конечно, не хотелось оставаться на бе-
регу, но мысль, что и Катя будет с ним, несколько его
утешила.

Проводив катерников, он поднялся на верхнюю гале-
рею, раздвинул щиты, предохраняющие пещеру от ветра,
и выбрался на наблюдательную площадку, где за раско-
лотой глыбой сидела на самодельной скамье Катя. Она
наблюдала в бинокль за морем.

Степан подсел рядом и вгляделся:

— Эх, на каком ходу идут! Вот нам бы так. ..

И больше моряк ничего не мог придумать для заду-
шевного разговора. Он только осмелился предложить Кате
половину своего реглана. Девушка озябла на ветру и
с удовольствием укрылась под широкой меховой полой.

Они сидели рядом так тесно, что у Восьмеркина
сердце замирало. Вот этак, молча, он готов был просидеть
целую ночь, лишь бы плечом своим ощущать рядом мяг-
кое девичье плечо.

Девушка первая прервала молчание.

— О чем вы так размечтались, Степа?

— О разном думаю. .. О будущем, — тихо ответил
Восьмеркин, продолжая напряженно смотреть перед со-
бой, хотя катер давно уже исчез в темноте.

— А что вы намерены делать после войны?

— Женюсь, — вдруг выпалил он и замер, пораженный
собственной храбростью.

Ответ был столь неожиданным, что девушка не могла
не рассмеяться.

— Ну, если это у вас главное в мечтах, то вы очень
быстро достигнете своей цели,—
заверила она и, заглянув ему
в глаза, спросила: —А на ком?
Это не секрет?

Кате нравился сильный, по-
детски застенчивый и добродушный моряк. Девушке
очень хотелось, чтобы никакого другого имени, кроме ее
собственного, он не назвал бы. А у Степана язык не
поворачивался.
— Что же вы молчите? Видно, бессердечная, злая
она? — допытывалась девушка. — Привередливая или та-
кая, что о ней нельзя никому слова сказать?

— Нет! — запротестовал Восьмеркин. Он так стиснул
Катину руку, что девушка невольно вскрикнула.

— Степа, милый, так же можно пальцы раздавить.
Нельзя же из-за любви к другой у меня слезы выжимать!

Степан, не зная, как исправить свою вину, начал дуть
на онемевшую руку девушки.

— Простите... Я не нарочно... И не из-за другой.
Я люблю вас, Катя.

* $ *

Мичман Клецко от удовольствия даже крякнул. После
команды — «Полный вперед!» — катер как бы выпрыгнул
из воды и, со свистом рассекая воду, понесся по верхуш-
кам волн с такой быстротой, что у боцмана захватило ды-
хание и зарябило в глазах.

Катер не вздымался на редан, нет, он мчался, как без-
удержно мчится дельфин, то выскакивая на поверхность,
то зарываясь в пену. Требовалось только крепче держать
руль.

«Дельфин», точно ножом, вспарывал темноту ночи.
Белесые вихри уносились за корму, и воздух, словно рас-
каляясь, едва приметно светился.

— Ну и прет же, дьявол! — восхищенно бормотал боц-
ман. — Не проскочить бы нам. Двадцать миль в миг
пролетим.

— Перейти на нормальный! — крикнул он вниз и
щелкнул ручкой телеграфа. — Чудесная машина!

Катер заметно сократил скорость.

Клецко откинул колпак. Мелкие брызги обдали раз-
горяченное лицо. Старый моряк мотнул головой, набрал
полную грудь воздуха и, с шумом выдохнув его, спросил
у высунувшегося из своего гнезда комендора:

— Каково, Чупчуренко?

— Здорово! Хлеще торпеды прошлись!

— Дай два зеленых проблеска влево.

Чупчуренко выполнил приказание, и сразу, почти на
траверзе, со стороны берега сверкнул короткий, как мол-
ния, белый огонек.

Катер сделал полукруг и, опустив глушители в воду,
осторожно пошел к обрывистой горе, темнеющей впереди.
Когда он остановился под тенью Отшельничьей скалы,
от берега отделилась резиновая шлюпка с тремя греб-
цами.

Вскоре на борт катера поднялись начальник партизан-
ского отряда, Пунченок и с ними еще какой-то худоща-
вый человек в кожаной куртке. Увидев перед собой
Клецко, они приветствовали его по-военному и попросили
вызвать снизу Виктора Михайловича.

Как только старик показался наверху, Пунченок пер-
вым долгом доложил, что Нина найдена, что она работает
в немецком госпитале и связана с партизанами.

— Вот и записка от нее, — он передал листок воще-
ной бумаги, свернутой в трубочку, похожую на сига-
рету.

В записке было всего несколько строк. «Вполне здо-
рова, не беспокойтесь. Витя может увидеть меня через
Тоню. Привет всем и Сене. Крепко-прекрепко обнимаю и
целую. Нина».

— Это сообщение, как вы понимаете, не главная цель
нашего прибытия на ваш броненосец, — сказал начальник
штаба. — Знакомьтесь: мой помощник — товарищ Васи-
лий, — представил он человека в кожаной куртке.— Так и
зовите. Для него и для наших больных мы рассекретим
пещеру. Другого выхода нет. Не сегодня, так завтра две
эсесовских дивизии начнут прочесывать наш участок.
Все удобные подходы уже ими заняты. Склады мы за-
рыли, а людей перед решающими днями терять не хотим.
Бои будут вести только летучие отряды. Остальные же,
как только каратели пройдут вглубь, должны скрытно
просочиться им в тыл и двигаться неприметно по следам
цепей облавы. Хитрость, правда, несложная, но гитлеров-
цы не скоро раскроют маневр. В этом деле мы ждем ре-
шающей помощи от вас.

— У нас больше инвалидов, чем вояк, — смущенно за-
метил Тремихач.

— Нам опытные и смелые моряки требуются, — не
слушая его, продолжал начальник штаба, — придется мо-
рем перебрасывать чуть ли не всех людей. Если у вас не-
достаточно сил, можем дать шаланду и рыбаков в по-
мощь.

— Тихоходы нам только помешают,— вмешался в раз-
говор Клецко. — Шаланду быстрей обнаружат, и возня
с ней. Без рыбаков обойдемся. Введем в строй трофейный
торпедный катер. Он почти на ходу. Сколько человек по-
надобится перебрасывать в ночь?

— Сотни две-три.

— В несколько рейсов заберем. А в случае нападения
с моря бой примем.

— Нет, уж постарайтесь без боя,— возразил начальник
штаба. — В этих операциях наш основной козырь —
скрытность. Товарищ Василий остается с вами. Он будет
осуществлять руководство операциями по переброске и
поддерживать связь с нами и воюющими отрядами.
С ним оставляем и коротковолновую рацию. Эта рация
должна действовать не из пещеры, а с моря или с берега.
Ясно, товарищи?

— Вполне.

— Забирайте с берега трех больных, матрацы, меди-
каменты, шесть бочек горючего и ждите сигнала. Помните:
старая пещерная радиостанция ничего не передает
в эфир. Вопросы ко мне будут?

— Вы, случайно, с Военным Советом не связаны? —
спросил Клецко.

— С Военным Советом связан только командующий
всеми партизанскими отрядами.

— Тогда прошу передать через него на эскадру, что
мичман Клецко и матросы Чижеев, Восьмеркин и Чупчу-
ренко не погибли и не пропали без вести, а воюют.

— Это мы уже сделали сами.

— Если так, то спасибо. Больше у меня нет никаких
просьб. Воевать и тут можно.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Пещера постепенно превращалась в подземный парти-
занский лазарет. На всех деревянных настилах лежали
матрацы, на которых стонали и бредили раненые. Это
были жертвы большой фашистской облавы. Убитых пар-
тизан зарывали на месте, а раненых по диким тропам
переправляли к морю.

Больных обслуживали Катя и два легко раненных
в ноги партизанских хирурга. Стол Калужского стал на-
зываться «операционной», Нинина каморка — «аптекой»,
Здесь приготовляли лекарства, дезинфицировали инстру-
менты, стирали бинты.

Восьмеркин почти не виделся с девушкой. На трофей-
ном катере, получившем название «Чеем», он одновре-
менно выполнял четыре должности: был боцманом, сиг-
нальщиком, пулеметчиком и, по надобности, рулевым.
Свободного времени не оставалось. Вместе с Калужским,
Сеней и Витей они выходили на «Чееме» вслед за
«Дельфином» в указанные пункты, забирали в темноте
партизан, пробравшихся к морю, и перебрасывали их
к Отшельничьей скале. Оттуда лесные жители по
ущельям и тропам над обрывом беспрепятственно проса-
чивались в тылы карательных отрядов. А друзья на
катерах отправлялись за новой партией или в пе-
щеру.

Днем они отсыпались, мыли палубы катеров, приво-
дили в порядок механизмы, выкачивали воду и заправ-
лялись горючим, чтобы ночью вновь быть в минутной го-
товности.

Ночи, на счастье, стояли темные, безлунные. Видимость
была не более двух-трех кабельтовых. Свежая погода
заглушала шум винтов и моторов. Семь походов прошли
благополучно, катера ни разу не попали под прожектор-
ный луч и незаметно проскакивали мимо береговых бата-
рей. Только во время восьмого рейса «Дельфин» неожи-
данно нарвался на фашистский сторожевик, патрулиро-
вавший у берега.

Сторожевик запросил опознавательные.

На «Дельфине» пассажиров еще не было. Чтобы
оградить от беды следовавший в отдалении «Чеем»,
Клецко просигналил фонарем нечто похожее на «веди» и
приказал задраить колпаки.

Фашисты, прочитав неверный ответ, выстрелом из
пушки предложили остановиться. Но Клецко был упрям:
он посылал в темноту нелепейшие сигналы и не.спеша ухо-
дил в море.

Сторожевик ринулся в погоню за катером и уже хотел
дать второй выстрел, как странный корабль неожиданно
взбурлил воду, сделал непонятный зигзаг и развил такую
скорость, что его невозможно было ни накрыть залпом,
ни нагнать.

Вскоре, точно растворясь в пене, он совсем исчез
в темноте.
Сторожевик более часа кружил в море, надеясь на-
пасть на след исчезнувшего судна, и посылал по радио
предупреждения в ближайшие базы.

А «Чеем» тем временем успел беспрепятственно по-
дойти к скалистому берегу, захватить притаившихся пар-
тизан и уйти с ними на запад.

На другой день в море появилось около десятка кур-
сирующих вдоль берега торпедных и сторожевых кате-
ров. Два из них были видны с наблюдательного поста пе-
щеры. Они дрейфовали в десяти-пятнадцати кабельтовых.
Выходить в море стало опасно. Вход в пещеру оказался
под контролем с двух сторон.

— Неужели догадываются? — вглядываясь в патруль-
ные катера, бормотал озадаченный Клецко. — Придется
повременить малость. Не показываться им.

— Глядеть в оба, — сказал он заступающему на вахту
Чупчуренко. — Особенно, когда будут запрашивать опо-
знавательные. Записать в точности ответы.

И вот в эту неладную пору пришло отчаянное сообще-
ние: «Убит врач тчк Любыми способами выслать вашего
зпт оказания помощи начальнику отряда тчк Пунченок
встретит Отшельничьей тчк Начштаба».

— Кого же пошлем? — собрав всех старых пещерни-
ков, спросил Тремихач. — Лесные медики сами едва ноги
передвигают, со здешними больными не справляются.
Где им по горам! И море закрыто...

— Там, видно, очень трудно, — сказал озабоченный и
хмурый заместитель начальника штаба. — В другом слу-
чае они бы не послали такой шифровки.

— Я пойду, — вызвалась Катя. — Тут обойдутся без
меня.

Побледневшее лицо девушки было решительным.

— Тогда без промедления готовьте походную сумку,
Катя. Удобный момент может выпасть в любой час, —
сказал Тремихач, не глядя на нее.

Он знал, что девушка вряд ли вернется в пещеру, так
как высота, к которой ей требовалось пробиваться, уже
была окружена с трех сторон. Огнем горных пушек и ми-
нометов фашисты теснили партизан к обрывам над
морем. Это был самый серьезный и решающий участок
обороны. Высота прикрывала ущелье и тайные тропы, по
которым партизаны просачивались в тыл фашистским
цепям.
Восьмеркин решил разделить Катину участь.

— Разрешите, товарищ мичман, с автоматом сопрово-
ждать доктора.

— Это потом. На месте видней будет, кому сопрово-
ждать, — отмахнулся от него боцман. — А сейчас катером
займитесь.

К вечеру на море поднялся ветер, пошел мелкий косой
дождь. Рябая вода тяжело заворочалась, начала с глу-
хим ревом биться о подножья скал.

Сквозь дождевую завесу видно было, как заливало и
швыряло на вспененных волнах сторожевые фашистские
катера. Но они не покидали своих позиций, а тенями
скользили у неясной линии горизонта.

Ночью непогода разыгралась не на шутку. Фашист-
ские катера исчезли, но и пещерные тоже не могли выйти
в море: их у выхода разбило бы о камни.

Пришлось ждать перемены ветра. А ветер переменил-
ся лишь под утро. Но дождь не переставал.

— Попробуем проскочить, — сказал Клецко. — Дождь
для таких дел — лучшая завеса. Пойдем на трофейном.
Ежели с берега установлено наблюдение, то гитлеровцы
примут нас за своих. Одевайтесь потеплей, Катя, и захва-
тите автомат.

Если бы девушка хоть что-нибудь понимала в морском
деле, то она бы восхитилась боцманским умением и сно-
ровкой, с какими он вывел катер из низкого и узкого пе-
щерного прохода на крутую волну. Но Кате стоило только
уловить запах перегорелого бензина и почувствовать под
собой шаткую палубу, как ее сразу начало мутить, и
девушка потеряла интерес ко всему.

Ее не освежили ни дождь, ни ветер. Страдая от мор-
ской болезни, Катя забралась под брезент, положила го-
лову на бухту пенькового троса и так сидела, скорчив-
шись, весь путь.

Катер трясло, подбрасывало и кренило. Натужно за-
вывая, он преодолевал любой шквальный ветер, проби-
вался сквозь косматые полосы дождя, грудью разбивал
в брызги летящие навстречу волны.

Но вот катер свернул в воды, защищенные высокими
скалами. Качка уменьшилась. Шумел только дождь.

— Поднимайтесь, Катя. — Восьмеркин тронул ее за
плечо. — Подходим к Отшельничьей.

Лицо его было мокрым от брызг.
Катя заметила белый огонек, мелькнувший под ска-
лой. Катер пошел прямо на вспышку.

Шлюпка не вышла навстречу. На берегу в сером су-
мраке виднелась одинокая фигура Пунченка. Голова и
правая рука у него были обмотаны тряпками.

«Ранен», — догадался Клецко.

— Промеривать глубину! — приказал он Восьмер-
кину.

Катер осторожно прошел несколько метров и уткнулся
в песчаный грунт.

Восьмеркин спрыгнул в воду, подтянул легкое судно
ближе к берегу и на руках перенес Катю на сушу.

Пунченок от большой потери крови едва держался на
ногах.

— Чуть не окоченел... — сказал он изменившимся
голосом. — Всю ночь пролежал один. Думал, умру и не
увижу вас. Хорошо, что прибыли... Там беда.

Он опустился на землю. Восьмеркин помог ему под-
няться, дойти до Отшельничьей норы. В норе было суше
и теплее.

При слабом свете фонарика Катя размотала на голове
Пунченка влажные тряпки, но ничего разглядеть не смог-
ла: окровавленные волосы коркой запеклись на ране.
Промыть их в этой грязной норе было нельзя. Девушка
просто наложила свежую повязку и помазала иодом пе
ребитую выше локтя руку.

— Где вас так?

— По пути, — ответил Пунченок. — Я трех раненых
проводил сюда. Перевязывать некому. Нас одной миной
накрыло... Те — мертвые, а я едва доплелся. Мне вас
приказано доставить.

— Но вам же не дойти...

— Я объясню дорогу. Туда обязательно надо. У коман-
дира сквозное ранение в шею. Он кровью захлебывается,
а руководит, записки пишет. Надо хотя бы две ночи про-
держаться. .. Еще не все наши проскочили в лес.

— Придется, пожалуй, с вами Восьмеркина посы-
лать, — со вздохом сказал Клецко. — Не хотелось мне,
да ничего другого не придумаешь, нам уходить пора. Рас-
свет скоро, и дождь на убыль пошел.

Пунченок с трудом, по памяти, начертил на бумаге
путь к партизанам, крестиками отметил опасные и трудно-
проходимые места и в изнеможении лег на землю.
— Придерживайтесь левых склонов, — пояснил он,
закрыв глаза.

— Ладно, найдем, — сказал Степан, запихивая листок
в карман.

Он помог отнести партизана на катер, попрощался
с мичманом и, крепко сжав в объятиях Сеню, шепнул:
«Прощай!»

— В случае беды пробивайся сюда, — посоветовал
Клецко. — Из огня вытащим, в любую погоду подойдем.

— Есть пробиться к вам. Счастливого плаванья!

Восьмеркин столкнул катер с грунта, постоял на бе-
регу, пока друзья не скрылись в мутносером тумане, и
вернулся к Кате.

— Степа, ты же весь мокрый! — сказала девушка.

— Ничего, на воде живем, да еще бояться ее. На ходу
обсохну.

— Ты, видно, ничего не боишься?

— Нет, другой раз страшновато бывает.

— Умирать в наши годы очень обидно, Степа, правда?

— Об этом не надо думать.

Некоторое время они стояли молча, и дождь всё шу-
мел, а по ту сторону береговых скал внятно ухал прибой.

— Надо идти, — сказал Восьмеркин.

Девушка не двигалась. В темноте он видел, что она
смотрит на него в упор.

— Ты ведь из-за меня пошел? — вдруг спросила она.

— Да, — смущенно ответил моряк.

Катя подошла к нему вплотную, поднялась на цы-
почки, крепко поцеловала его в губы. Потом отстранилась
и решительно сказала:

— Пошли!

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Восьмеркин и Катя бесследно исчезли. Пещерники ни-
чего не могли узнать о них. Они дважды с большим
риском подходили и на «Чееме», и на «Дельфине» к От-
шельничьей скале, но никого там не обнаружили. Из по-
следней группы прикрытия никто больше не выходил
в море.

Только через пять дней стало известно, что большая
часть партизан сумела пробиться в тыл фашистским це-
пям и обосноваться на старых местах. Товарища Василия
радиошифровкой отзывали руководить штабом.

— Значит, командир отряда погиб и вся группа при-
крытия с ним, — заключил новый начальник штаба. —
Мое назначение — верный признак.

«Неужели Степа убит?» — не верилось Чижееву. Это
не укладывалось в его голове, несовместимо было с могу-
чей фигурой и жизнерадостностью Восьмеркина.

Небывалая тоска охватила Чижеева. Потеря двух са-
мых близких и дорогих друзей выбила его из колеи. Без
Нины и Восьмеркина он не представлял своей жизни.
Деятельный характер Чижеева требовал немедленных
действий. В тягостном раздумье он изобретал, намечал
десятки способов розыска и спасения друзей. Наконец
обратился к Клецко:

— Отпустите меня с товарищем Василием, я найду их.
Нам же без девчат не вылечить больных. И без Степы
трудно будет.

Но мичман был тверд:

— Хватит жертв. Не имею я никакого права без меха-
ника катер оставлять. Нам воевать положено.

— Так что же мы не воюем?

— Еще срок не подошел.

Видя, что с боцманом ни до чего не договоришься,
Сеня стал уговаривать Тремихача и Калужского послать
в разведку хотя бы Витю. И когда старики согласились
с ним, он наедине проинструктировал парнишку, как луч-
ше действовать, чтобы встретиться с Ниной и разыскать
следы пропавших. Тут же он заготовил и записку к Нине.
Ответ на нее должен был ускорить решительные действия
пещерников.

Витю высадили на берег вместе с начальником штаба.
Под скалой Чижеев зарыл цинковый ящик с тремя бан-
ками консервов, сухарями, ножом и зажигалкой.

— Смотри, помечаю мелом, — сказал он Вите. — На
случай задержки. Здесь дня три прятаться можно. Нине
об этом скажи. Понятно?

— Скажу, — ответил мальчик,—только против собак
ветоши надо бросить.

— Сделаю.

И опять для Чижеева потянулись тоскливые дни ожи-
дания. Чтобы не сидеть без дела, он перебирал и смазы-
154
вал механизмы, помогал врачам обслуживать раненых и,
вперемежку с Чупчуренко, нес вахты, наблюдая за морем.

Теперь вблизи пещеры часто появлялись патрульные
катера фашистов. Это было верным признаком того, что
морем пройдет караван.

Фашисты отправляли на восток самоходные баржи
с солдатами и грузами, а обратно тащили раненых и под-
битые обгорелые корабли.

— Жаль, что у нас одна торпеда, — всматриваясь в ка-
раван, сокрушался Клецко. — Мы бы тут не малое клад-
бище кораблей устроили.

Витя, как было условлено, появился под скалой на че-
твертую ночь. Мальчик принес немаловажные сообщения.
После большой облавы фашисты заметно успокоились.
Меньше было обходов, только на перекрестках дорог по-
прежнему стояли усиленные патрули. Оставшиеся жители
получили паспорта или разрешительные номерки, с кото-
рыми опять могли передвигаться из деревни в деревню.

Вместе с этими известиями он принес и две записки от
Нины. Одну записку он при всех вручил Тремихачу, а дру-
гую — тайно передал Сене.

Отцу Нина писала:

«Дорогой мой! Не беспокойся. Мне уже легче
и пока ничто не грозит. Сообщаю самое важное.

1.	Вполне здорова и бодра.

2.	Из лесу прибыло много раненых гитлеровцев. Го-
ворят, что некоторые деревни совсем снесены. Но о парти-
занах никаких сведений. Эсесовцы привезли с собой толь-
ко семь человек убитыми: пять мужчин и две женщины.
Их выставили распятыми на базарной площади с плака-
том: «Главари банды Ч. М.» Среди убитых будто бы на-
ходится командир отряда. Во флотской форме никого нет.
Рядом фашисты прибили объявление на русском и немец-
ком языках, что за поимку партизана любому лицу будет
выдано десять тысяч марок или участок земли с вино-
градником.

А мне приходится за этими бандитами убирать, мыть
полы и тряпки, разносить кипяченую воду. Отравы бы им
насыпать. Кстати, наблюдение за нами ослабло. В свобод-
ное время мы даже можем выбегать за ворота, сходить
на рынок. Солдаты из караульной команды знают нас
всех в лицо.
У меня возникла мысль: не может ли Николай Де-
ментьевич придумать какую-нибудь адскую машину, что-
бы можно было пронести ее вместе с половиками в под-
вал. У нас в большом зале устраивают по средам и суббо-
там концерты и показывают кинокартины гарнизонному
начальству. Собирается до четырехсот человек. Нас в это
время из подвала выгоняют. Мы имеем право либо уйти
к судомойкам, либо стоять на концерте за последними ря-
дами, где сидят солдаты. Но можем и незаметно исчез-
нуть. Рядом с кухней — огромная помойная яма за кир-
пичным забором. Мусор в нее ссыпается через дыру по
жолобу. Здесь нетрудно выбраться на волю. Могу увести
с собой еще двух девушек. Чем скорее вы всё сделаете и
передадите с Витей, тем быстрее мы появимся у вас.
Убегать, не отомстив за наших, преступно.

Очень хочу всех вас видеть, распрямиться и стать че-
ловеком.

Тысячу раз целую. Нина».

— Удивительно неосторожны женщины,— заметил Ка-
лужский. — Разве можно такое письмо посылать откры-
тым текстом? А вдруг Витю поймали бы?

— Я бы сжевал записку, — ответил мальчик.— Так
мы с Ниной договорились.

— Ага, — значит, она тебя предупреждала? Это не-
сколько искупает ее неосторожность. Придется подумать
об ее предложении. Как вы, Виктор Михайлович, смотрите
на всю эту затею?

— Одно для меня ясно, что ей необходимо быстрей
уходить оттуда, — сказал Тремихач. — Боюсь, что моя
доченька немало глупостей натворит. Да и нам без жен-
щин трудно с больными справляться. Всё надо тщатель-
ней продумать и, если решимся на диверсию, разработать
подробную инструкцию. Витя — парнишка смышленый,
он им поможет.

Записка, адресованная Сене, была немногословной:

«Дорогой мой! 'Всю бумагу я потратила на пись-
мо старикам, поэтому на твои вопросы и поручения отве-
чаю коротко: о Восьмеркине ничего не слышно. С Катей,
кажется, беда. Постараюсь еще что-нибудь узнать.
Страшно даже подумать об их гибели.

То, что я наметила, выполнить очень трудно. Но мы
решились: смерть за смерть. Поторапливай наших, скорей
увидимся.

Как я боюсь потерять тебя! Прошу не рисковать и не
являться к нам, сами вырвемся, а ты подбирай нас с моря.
Надеюсь, что ты будешь умницей. Поручи всё Вите, ему
легче к нам пробраться.

Твоя Н.»
❖ =? *

Новый начальник, присланный командованием СС на
место таинственно исчезнувшего и так трагически закон-
чившего свое существование Штейнгардта, был дородный
швабский барон полковник фон Шаллер. Он составил
вполне обоснованное донесение, убеждавшее начальство
в том, что опасность в его районе ликвидирована. Пере-
чень сожженных деревень, цифры повешенных крымчан,
вырубленных вдоль дороги полос леса, взорванных и до
основания срытых землянок сделали документ достаточно
убедительным. Но сам-то полковник не был спокоен, как
не были спокойны и солдаты, принимавшие участие
в облаве.

Больше недели они месили грязь, дрогли ночами под
открытым небом, вешали людей, которые не имели пря-
мого отношения к партизанам, жгли заросли кустарников
и дома, потеряли немало людей убитыми — и всё же
операция провалилась. Те, кого они искали, словно раста-
яли в лесу. Когда была смята последняя, дольше всех
сопротивлявшаяся группа партизан, то на месте нашли
всего лишь семь трупов да в горах настигли спотыкаю-
щегося моряка, уносившего на руках раненую девушку.
И эти двое покалечили не менее десятка человек.

Куда могли деться партизаны? Не десять же человек
нападало на батальоны? Ведь не горсточка почти без-
оружных людей задерживала артиллерию и горных стрел-
ков на нескольких направлениях? И не под землю же они
ушли?

Полковник фон Шаллер сам объезжал весь район об-
лавы. Он не хотел разделить судьбы своего ленивого пред-
шественника. Он собственными глазами видел, что лес
был оцеплен с трех сторон, четвертая сторона — сплошные
обрывы над морем. Сквозь цепи, которые прочесывали
горы и лес, нельзя было незамеченным проскочить даже
в самые темные ночи.

Полковник фон Шаллер вызвал к себе обер-лейтенанта
Ворбса. Тот, как всегда, был гладко выбрит, краснощек и
бодр. Под низким лбом почтительно вытянувшегося испо-
лина вопросительно округлились блеклоголубые и бездум-
ные глаза. Они напоминали сияющие стекляшки. Полков-
ник с ненавистью взглянул на приплюснутый, седловид-
ный нос обер-лейтенанта, на его короткую, почти бычью
шею й с нотками металла в голосе сказал:

— Вы, кажется, не жалуетесь на чрезмерную труд-
ность работы? Вас распирает от здоровья и благоду-
шия? ..

Ворбс, не зная, что ответить неизвестно почему раз-
драженному начальнику, только щелкнул каблуками и
еще почтительнее вытянулся.

— Вы, кажется, с первых дней здесь? — спросил пол-
ковник. — Старый работник разведки? Почему же вам,
чорт возьми, неизвестны места, куда укрылись партизаны?

— Прошу прощения... Случай крайне трудный.. . Все
проходы были под неусыпным наблюдением.

— Но что предполагают наши агенты из местного на-
селения? Мы же тратим кучу денег.

— Им непонятен маневр. Из партизан на этот раз ни-
кто не укрывался в ближайших селениях. И перебежчиков
не было. Они согласны подохнуть, но не попасть к нам
в руки.

— А что говорит пленный матрос?

— Он какой-то невменяемый. По-моему, он даже боли
не чувствует, пребывает в полнейшей депрессии. Я сам
отхлестал его по щекам, и он даже бровью не повел. Рус-
ских матросов бесполезно допрашивать. Я изучил их по-
вадку. Не помогают ни уговоры, ни деньги, ни пытки. Чер-
номорских матросов нужно сразу расстреливать или ве-
шать.

— Мне бессловесная падаль не нужна. Вы когда-ни-
будь уясните это, обер-лейтенант? — спросил тем же не-
приязненным и скрипучим голосом полковник. — Немедля
измените методы глупого мордобоя. Дайте ему успо-
коиться, время пока терпит. Надеюсь, партизаны доста-
точно запуганы, с месяц они не шевельнутся. Узнайте,
где у него родные, нащупайте слабую жилку, — словом,
не мне вас учить, я не проходил специальных школ.

Некоторое время спустя полковник вызвал всех, кто
был ответственен за поддержание несокрушимого духа
среди фашистских солдат. К нему явились мастера слежки
158
й гестаповского устрашения, которым десятки доносчиков
сообщали о настроениях и разговорах в казармах. Све-
дения были неутешительными: уныние и сомнения прони-
кали даже в офицерскую среду.

Полковник не на шутку обеспокоился.

— Я не намерен командовать стадом трясущихся тру-
сов, — сказал он. — Мы отвлекаем на себя две русские
армии и флот. Объясните всем олухам, что кажущиеся не-
удачи на фронте — явление временное, что это широко за-
думанный и далеко идущий маневр. Вбивайте эту истину
в мозги всеми способами, вплоть до свинца...

Восьмеркин как бы беспрестанно пребывал в томи-
тельном бредовом сне, в котором нет ни забытья, ни по-
коя. Порой он действительно становился невменяемым:
мог часами неподвижно лежать, скрючившись в неудоб-
ной позе на жесткой.койке, мог сидеть всю ночь, уставясь
глазами в железную решетку, или ходить из угла в угол.

Восьмеркина всё время томила одна и та же мысль:
как же он допустил, что погибла Катя, погибла любовь
его?

Он силился вспомнить, как всё это произошло, но
в усталом мозгу возникали лишь короткие, словно мол-
нией выхваченные из темноты видения.

.. .Да, их уже оставалось немного. У Кати было блед-
ное лицо и усталые глаза. Она то стреляла, то перевязы-
вала раны, чтобы люди опять могли отбиваться. В горах
стоял грохот, эхо ревело, перекатываясь по склонам. Ка-
залось, небо раздирали на куски. Он дважды видел ее
в блиндаже, заснувшей в сидячем положении с бинтами
в руках. Он будил ее, боясь, что ее здесь засыплет землей
и камнями. Катя даже в этом аду улыбалась ему, про-
водила рукой по его небритой щеке и выходила наверх,
озаряемая вспышками разрывов...

.. .Потом — это, кажется, было под вечер — поступил
приказ: всем раненым отходить к морю. Восьмеркин
остался лежать у пулемета на высоте, контролирующей
всю местность. Над ним была прочная защита: нависшая
глыба скалы. Степан прикрывал путь отхода раненых,
надеясь, что с ними уйдет и Катя. А она не ушла, так как
увидела, что остается он. Она подползла под скалу и ска-
зала:
— Давай до конца вместе.. . Я буду вторым номером.

И опять загромыхали, застонали горы. Гитлеровцы
обрушили на высоту огненные потоки мин и снарядов.
Почва колебалась от разрывов. Затем всё стихло, как бы-
вает перед атакой. Степан хотел переменить ленту в пу-
лемете и увидел, что Катя лежит, уткнувшись лицом в по-
желтевшие стебли травы. Ему показалось, что девушка
от страха так вжалась в землю, он ласково взрыхлил за-
витки ее волос и вдруг ощутил пальцами кровь...

В испуге он повернул Катю лицом вверх. Глаза ее
были закрыты, веки дрожали. Она еще жила. Платье на
левом бедре было разодрано и потемнело от крови.

Девушка на себя приняла осколки, которые непре-
менно врезались бы в Восьмеркина.

Обезумев от горя, он начал тормошить ее. Катя откры-
ла глаза. В глубине их таилось такое страдание и тоска,
что Восьмеркин готов был зареветь.

— Уходи, Степа, — сказала она, с трудом шевельнув
губами. — Я задержу... у меня есть гранаты... Про-
щай. ..

Из глаз ее текли слезы. Как он мог оставить свою
чайку, свою радость? Не обращая внимания на крики
поднявшихся в атаку гитлеровцев, на свист проносящихся
над ним трасс, он подхватил ее на руки и, согнувшись, по-
бежал на другую сторону склона...

Как он не сломал себе шеи? Как остался целым? Этого
он теперь и сам не мог постичь. Он только помнил, что
нес ее, спотыкаясь и изнемогая от горя. А за спиной стоял
грохот. Вершины гор качались перед ним. Глаза засти-
лало влагой. Пот ли это был или слезы, он не знал.

— Степа, почему ты плачешь? — вдруг спросила она
голосом, прозвучавшим как бы издали. — Мне уже не
больно. Как ты устал, бедный!.. Отдохни...

Она жалела его. А он боялся сказать хоть слово, так
как не сумел бы скрыть своего отчаяния. Он прижимал ее
к себе, чтобы меньше вытекло крови, и нес дорогую, лю-
бимую к морю, к друзьям. Там было спасение.

— Мне не больно... Совсем легко, — продолжала го-
ворить она, точно в бреду. — Ты не жалей. Я счастлива,
что ты спасся. Обязательно живи... И не забывай. До
тебя у меня никого не было... Это хорошо и очень гру-
стно. .. Все забудут, а ты помни. Я знаю, вы прого-
ните их...
Вдали

уже виднелось море.

11 А. Капица

Восьмеркин обрадовался, он
верил в то, что сумеет спасти
ее... Но случилось всё не так,
как мыслилось Степану. Он не
заметил, как на него наброси-
лась целая свора гитлеровцев.
Они напали сзади. Его руки
были заняты. Они сумели сва-
лить его, прижать к земле и
вырвать из рук ту, которую он
нес так бережно.

Какая сила могла сдержать
его? Он вывернулся из-под гру-
ды тел, начал расшвыривать,
бить, топтать... Но фашистов
было больше. Они повисли на
руках, на плечах, оплели ноги... Падая, он услышал
сдавленный девичий крик:

— Прощай, Степа,-прощай!

Сверкнуло пламя, и земля дрогнула от гулкого взрыва.
Кругом застонали, захрипели раненые.

Он понял: «Это она бросила гранату». И впервые за
всю жизнь Степан в голос заплакал, — вернее, заревел от
бессилия. Словно обезумев, он кусался, душил, возил на
себе груду тел и кричал, страшно кричал...

Затем навалилась темнота.

Его куда-то везли, допрашивали, били. Но всё это
было как во сне. Он спал, очень долго спал.

«Почему же теперь у меня развязаны руки? Почему
они перестали бояться? — Перемена его тревожила. —
Разве я обещал им что-нибудь?»

Он уцепился руками за решетку и дернул ее на себя.
Толстые железные прутья не поддавались его усилиям.

«Нет, не уйдешь отсюда. Чего же придумать? Убить •
себя? Разбежаться и головой в стену? Нет, это не выход.
Катя просила жить, и мичман говорил: «Моряк должен
держаться до последней крайности». Впрочем, он и сам
не представлял себе, как можно послушно шагать на рас-
стрел, когда в тебе еще есть силы убежать или вцепиться
в глотку конвоира? Степан обязан мстить за Катю. Он
вот так просто не отдаст свою жизнь, а еще придушит
двух или трех фашистов...»

Когда в камеру зашел Ворбс, то Восьмеркин сначала
хотел наброситься на него, но, увидев притаившихся за
дверями надзирателей, одумался: «Не дадут прикончить
и опять свяжут. К тому же этого не сразу одолеешь. Здо-
ровый дьявол!»

По расплющенным ушам и деформированному носу
Степан определил, что гестаповец бывал в переделках и
не боится кулака.

Появившийся в камере обер-лейтенант с явным дру-
желюбием разглядывал моряка, он даже улыбался, как
улыбаются после долгой разлуки старому приятелю.

— Вы, оказывается, хороший специалист бокса. Зачем
же молчать об этом? Вы есть мой коллега, Степан Вось-
меркин. Интересная встреча: чемпион Баварии и эскадрен-
ный чемпион Черноморского флота.

«Откуда он узнал про меня? — насторожился Восьмер-
кин. — Они даже имени моего не знали. Эскадренный чем-
пион Черноморского флота... Ага, вон вы куда нос су-
нули — в Симферопольскую газету!»

Восьмеркин вспомнил, как перед войной на одной из
олимпиад он выбил за канаты тяжеловеса Крыма. Тогда
Симферопольская газета поместила его портрет, а1 какой-
то журналист назвал его в отчете о матче «эскадренным
чемпионом Черноморского флота».

— Вы удивлены моей осведомленностью? Мы хорошо
знаем о вас всё. Степану Восьмеркину незачем больше
скрывать свое полное имя, — дружелюбно продолжал
Ворбс.	|

Но его выдавали глаза. Суженный зрачок насторожен-
но следил за малейшим изменением Восьмерк'инского
лица. Такими беспощадно холодными бывают только гла-
за у противника на ринге, когда он выискивает# слабое
место, чтобы неожиданным резким ударом повергнуть
тебя на землю.

Восьмеркин молчал. Он старался сохранять невозму-
тимость, — это рекомендовалось делать на ринг?, чтобы
дезориентировать, обескуражить противника. Но >в то же
время, как и Ворбс, он старался отгадать по глазам, по
мимолетному сокращению мышц лица, какой подвох го-
товит гестаповец.	;

Ворбс, видимо, почувствовал, что выражение его лица
не соответствует разыгрываемой роли, что необходимо
уйти от пытливого взгляда русского. Он деланно за-
смеялся, по-приятельски ткнул кулаком Восьмеркина
в бок и уселся рядом с ним на койку.

Ворбс очень рад встретить в России боксера с име-
нем,— говорил он.— На земле так мало настоящих людей.
Немецкое командование с уважением относится к реши-
тельным людям. Оно понимает сильного человека и
всегда готово предоставить ему широкое поле деятель-
ности.

— Россия никогда не имела хороший бокс. Вы слы-
хали имя экс-чемпиона мира Макса Шмеллинга? Он по-
бил в Америке знаменитого Джо Луиса — «Черную мол-
нию».

Я имел возможность в Берлине выступать против
Макса Шмеллинга. Я выстоял восемь раундов. Бой
прекратился из-за перелома сустава пальца у Макса
Шмеллинга. Через меня вы можете почувствовать евро-
пейский класс.
Восьмеркин не всё уяснил, что говорил гестаповец.
Ему только было понятно, что Ворбс сулит лучшие усло-
вия одиночного заключения. Пусть Восьмеркин подумает
лишь о небольшом спаринге. Лишняя пара старых перча-
ток найдется. Не нужно упрямиться. В жизни всё до-
стается ловким людям, умеющим во-время примыкать
к сильным мира. Если Восьмеркину скучно, Ворбс может
для развлечения повесить в камере тренировочную «гру-
шу». В знак... будущей совместной работы.
Видя, что Восьмеркин упорно отмалчивается, Ворбс
шутливо заметил:

— Вы есть не очень достаточно словоохотливый собе-
седник. Вы имеете ко мне обиду за старую неприятность?
Разве можно боксеру сердиться на такой пустяк? То не-
доразумение будем считать, как небольшой массаж...
укрепление кожи щек. Вы сумеете отплатить мне.

Он посоветовал Восьмеркину хорошенько подумать
о своем положении и, заверив, что перчатки и «груша»
в скором времени появятся в камере, расшаркался и
ушел.

«Чего они вдруг так «ласковы»? — недоумевал Вось-
меркин. — Приручить хотят, что ли? .. Пусть попробуют.
Мне одного мало, я их нескольких прикончу.. »

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Всю неделю Нина и Ната находились в тревоге. Они
не решались привлечь себе в помощь кого-либо из девчат.
Вдвоем, с замирающим сердцем они проносили мимо ча-
совых то мусорные ящики, то половики, в которых были
спрятаны пакеты Калужского. Витя передавал их по утрам
через отверстие у жолоба помойки или закапывал под за-
бором.

Эти увесистые пакеты девушки сначала прятали под
лестницей, а потом, улучив момент, перетаскивали в свой
подвал и дрожащими руками запихивали поглубже
в парты.

Ночами девушки не могли спокойно уснуть. Им всё
время мерещилось, что кто-то разнюхал о подготовляемом
взрыве, что сейчас придут и схватят их.

На рассвете Нина и Ната поднимались с головной
болью и шли на работу. Но и там страх не покидал их:
«А вдруг кто из девушек во время уборки наткнется на
пакеты или уронит ящик с аккумуляторами и часовым
механизмом?»

За пять суток они так извелись, что даже замотанные
судомойки, соседки по закутку, стали спрашивать: не тра-
вят ли они себя чем-нибудь, чтобы избавиться от фаши-
стской неволи?
И вот настал решающий день — суббота. С утра было
слышно, как в зале стучали плотники, что-то сооружая
на сцене.

Нина с Натой после ночного дежурства имели право
спать до обеда. Они улеглись на жесткие матрацы, на-
битые стружкой, но глаз не смыкали. Девушки ждали,
когда уйдут уборщицы дневной смены и улягутся отды-
хать дежурившие. А те почему-то долго копошились
у своих постелей, что-то перетряхивали, перетаскивали и
гремели кружкой у ведра с водой.

Наконец всё утихло. С противоположного конца под-
вала доносилось только мерное посапывание спящих.

Ната поднялась первой. Она на цыпочках прошлась
вдоль постелей, проверяя, все ли девушки спят, затем
взяла ведро с водой, подошла к выходу, заглянула на
лестницу и махнула рукой: можно действовать. В случае
опасности она должна была стукнуть по ведру или уро-
нить его.

Нина заранее присмотрела место для закладки взрыв-
чатого. Подвал, в котором они жили, видимо, когда-то на-
чали приспосабливать под газоубежище. Под потолком
были прорублены широкие отдушины, так и оставшиеся
без фильтров и вентиляторов. Девчата, чтобы предохра-
нить себя от холода и сквозняков, забили эти дыры кир-
пичами, рогожами и тряпками. Нина с Натой еще вчера,
как бы очищая от хлама и расширяя свой закуток, взгро-
моздили одну на другую две парты у средней отдушины.
Эта отдушина, по их расчетам, как раз находилась под
первыми рядами стульев в зрительном зале, где обычно
рассаживалось начальство.

«Хладнокровней, Нина, не спеши, — сказала себе де-
вушка, вытащив из-под матраца небольшой ящик с глав-
ным зарядом взрывчатого, с часовым механизмом и акку-
муляторами. — Иначе всё напутаешь».

Она осторожно передвинула часовые стрелки на во-
семь сорок — время, когда, по ее расчетам, зрители со-
берутся в зале. Затем завела ключом механизм. Невиди-
мая пружина и колесики тонко скрипели, внутри что-то
шипело, точно уже принялся гореть порох. «Только бы не
сейчас... — холодея, думала девушка. — Только бы не на-
путать. ..»

Закрыв плотнее дверцу ящика, девушка прислуша-
лась, — работает ли часовой механизм? Мерное тиканье
подействовало на неё
успокаивающе. Она не
спеша поднялась на парты
и огляделась: не следит ли
кто-нибудь за ней?

Своды скрывали ее от
спящих; тогда она выбро-
сила из отдушины кирпи-
чи и обрывки рогож. Осво-
бодив место для взрывча-
того, хона тотчас же про-
сигналила Нате, чтобы та
заперла дверь. Затем по-
манила ее к себе.

— Быстрей подавай
пакеты!

Задыхаясь, Ната при-
нялась вытаскивать паке-
ты и подавать их подруге.
Руки у нее дрожали, на
лбу росой выступили мел-
кие капельки пота.

Нина заложила не-
сколько пакетов вглубь,
между ними поместила
ящик с часовым механиз-
мом и начала заполнять
обширное отверстие сна-
чала взрывчатым, а по-
том — тряпками, кирпича-
ми и рогожами.

Аккуратно выполнив
всю работу, она спусти-
лась вниз, усилием воли
заставила себя сесть на
край парты и попросить
воды. Ей хотелось убе-
жать из подвала.

Несколько успокоясь,
Нина велела Нате убрать
оставшиеся кирпичи и
сама подмела сор, вы-
павший из отдушины.
— Ну, кажется, всё.

Девушки отперли дверь, подышали свежим, хлынув-
шим с улицы воздухом, потом улеглись в своем закутке.
Но спать они не могли: лежали с открытыми глазами,
вслушиваясь в каждый стук и шорох.

— А вдруг там что испорчено? Выстрелит раньше вре-
мени? — шептала Ната. — Мы не успеем уйти...

— Отдыхай и не выдумывай. До восьми сорока ничего
не случится, меня другое тревожит: мы-то убежим, а де-
вушки останутся?

— Мы их запиской предупредим. По рукам пустим,
а сами уйдем.

— Тоже опасно. Раньше времени у девчат паника на-
чнется. Гитлеровцы сразу разнюхают. Могут вечер от-
менить.

— Так как же быть?

— Шепнем одной или двум перед ужином, чтобы по-
тихоньку друг другу передавали, будто в восемь тридцать
приказано собраться в маленьком флигеле для очень важ-
ного сообщения. А там у тети Дуни письмо оставим: «Рус-
ские девушки! Советуем до девяти часов не находиться
в большом здании. Разбегайтесь, уходите в лес и мстите
фашистам. Ваши подруги из Ч. М.» Тетя Дуня неграмот-
ная. Понимаешь? Раньше времени письма не прочтет.

— А если нас поймают?

— Нам и с запиской и без записки — всё равно ви-
селица. ..

* * *

Перед ужином в подвале появились начальник кара-
ульной команды, стрелок и какой-то расфранченный офи-
цер в пенсне. Стрелок остался у входа, а офицеры прошли
вглубь помещения.

— Всем убраться без вещи до полночь! — приказал
начальник караульной команды.

Ната с Ниной умышленно задержались, делая вид, что
не могут разыскать платков, хотя с обеда были готовы, по-
кинуть подвал.	. .

Гитлеровцы обошли всё помещение, заглянули в тем-
ные закоулки, посветили между партами, сунули носы под
матрацы и начали поторапливать замешкавшихся.

Нина хотела уже было пройти к двери, как вдруг за.-
метила, что офицер, ткнув тростью в одну из. отдушин,
168
о чем-то спросил начальника караульной команды. Де-
вушка замерла в ожидании: «Сейчас полезут...» Нет,
начальник караула говорит, что он когда-то проверял все
эти дыры. В них, кроме хлама, ничего нет.

Нина толкнула Нату, и они, завязывая на ходу плат-
ки, поспешили к выходу. Немцы следовали за ними. На
верхней лестничной площадке девушки остановились. Им
хотелось убедиться: совсем ли уйдут гитлеровцы из под-
дала?

Внизу послышался скрипучий звук задвигаемого за-
сова, щелкнул замок.

— Уходят, — шепнула Ната.

Девушки без промедления выскочили на улицу. Вскоре
мимо них прошли офицер и начальник караула. Стрелок
же остался дежурить у дверей подвала.

— Пронесло, — облегченно вздохнула Нина. — Куда
же мы с тобой денемся? Темнота наступит не раньше чем
через час.

Девушки наскоро поели мутной кукурузной похлебки
на крылечке у кухни. Посмотрев, не поставлены ли часо-
вые у задней стенки забора, и убедившись, что там по-
прежнему пустынно, они прошли в каморку старой школь-
ной сторожихи.

Старушка, горбясь над лоханкой, полоскала в подси-
ненной воде офицерское белье.

— Тетя Дуня, — как бы с обидой обратилась к ней
Нина, — сегодня нас опять выгнали из подвала. Вечером
к вам девочки посидеть придут. Тут письмо одна под-
ружка из Германии переслала, пусть прочтут. Много инте-
ресного. Только тихо, чтобы немцы не услышали. А мы
с Натой на дежурство заступаем... До утра не спать.

— Ладно, девоньки, положите на полочку, — у меня
руки мокрые.

Девушки помогли старушке выжать белье, посидели
с ней, болтая о.пустяках, и направились к санитаркам.

Когда они вышли на крыльцо, во двор, въехала закрыт
тая.автобусная машина Она остановилась не у входа в па.?
латы, а у запасных дверей, .ведущих на сцену.

— Артисты, кажется, приехали, посмотрим, — сказала
Нина.

Из шоферской кабинки.вышел автоматчик. Он ключом
открыл заднюю дверь автобуса. Из машины на землю
спрыгнули еще два автоматчика, а за ними вылез рослый
человек в-черной одежде. Нина, разглядев бескозырку,
бушлат и наручники, стиснула руку подруге.

— Степа!.. Честное слово, он!..

Моряк хмуро оглядел двор, на секунду взгляд его оста-
новился на Нине. Однако он не узнал ее или сделал вид,
что не узнает. Не спеша, он пошел за автоматчиком ко
входу на сцену. На пороге Степан еще раз оглянулся, и
Нине показалось, будто он кивнул ей.

Она закрыла глаза.

— Что же мы наделали с тобой? Его засыплет вместе
со всеми.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Публика, заполнявшая в этот вечер большой школь-
ный зал, была необычной для госпитального клуба. Ряды
стульев и скамеек заполняли оживленные группы офице-
ров, прибывших из частей, расположенных за городом, и
моряки со сторожевых кораблей.

В отрезанном Крыму вдруг объявлен европейский
матч бокса! Изумительная выдумка, предвещавшая острое
и вполне солдатское зрелище. Кто не захочет присутство-
вать на торжестве национальной силы? Сколько вполне
обоснованного хвастовства и возбужденных разговоров
вызовет среди солдат этот матч!

Отпечатанная типографским способом программа обе-
щала пять схваток на ринге: немец в весе «пера» — про-
тив чеха, немец-легковес — против румына, немец сред-
него веса — против итальянца. И самый сногсшиба-
тельный номер — гестаповец Вилли Ворбс встретится на
ринге с пойманным русским тяжеловесом из банды
«Чеем».

Что может быть любопытнее? Мюнхенский штурмовик
Вилли Ворбс согласился показать на ринге укрощение рус-
ского медведя и молчаливый допрос в перчатках! Но не
будет ли русский больше ползать и висеть на противнике,
чем сопротивляться?

Но всё равно, что бы там ни случилось, зрелище дол-
жно быть забавным. Немецкие солдаты и гости получат
возможность убедиться, что один из устрашающих «Чер-
ных дьяволов», самый крупный и сильный, в руках опыт-
170
ного и мужественного нациста превращается в скромного,
жалобно блеющего ягненка.

В заключение вечера финальным аккордом предпола-
галось продемонстрировать первоклассную технику и не-
сокрушимую силу немецкого кулака — старый коротко-
метражный фильм «Матч Макса Шмеллинга на первен-
ство мира с Джо Луисом».

Нину даже с повязкой дежурной уборщицы не пропу-
стили на сцену, изображающую ринг. Строгость была
чрезвычайная: в коридоре, на лестнице и около разде-
валок стояли часовые. Но так как в зале не хватало си-
дячих мест, то Нину и еще двух уборщиц заставили но-
сить табуретки и скамейки с других этажей. Зрители
устраивались почти у самой сцены, у стен и в проходах.

Нине удалось только перед самым началом матча
пробиться в самый дальний угол зала, где за скамьями
толпились солдаты караульной команды, санитары и не-
сколько любпопытных девчат из ночной смены.

Бритые затылки и спины солдат не давали Нине раз-
глядеть весь ринг. Она видела только толстые канаты и
большие стенные часы над гонгом. Стрелки показывали
7. 22. До взрыва оставалось еще больше часа.

«Человек шестьсот набралось, — думала Нина. — Ка-
кая удача, если бы не Степан! Почему именно сегодня
они привезли его? И ничем не поможешь ему. Неужели
они заставят его драться? Но с кем? А вдруг Восьмеркин
пал духом, подчинился им? Тогда пусть гибнет вместе
с фашистами. Нет, вздор, его не запугаешь и не купишь.
Что же делать? Как же сообщить ему? Не крикнешь же!»

Было жарко в гудящем и тесном зале, насыщенном
запахами ремней, скверного табака и одеколона.

О собственной гибели, приближавшейся с каждой ми-
нутой, Нина совсем не думала.

Одна из девушек подошла к ней.

— В восемь тридцать приказано собраться .всем на-
шим в маленьком флигеле. Не задержись.

— Знаю... Обязательно надо. А ты уходи отсюда, —
шопотом ответила Нина.

Ровно в семь часов тридцать минут в зал вошли ка?
Кие-то старшие офицеры и заняли пустующие кресла
у сцены. На ринге появился лысый гитлеровец в серых
брюках и оранжевом джемпере с большой свастикой на
груди.
Громким голосом он объявил состав выступающих пар.

Зал разразился хлопками и одобрительными возгла-
сами.

Над рингом вспыхнул яркий свет. Под канаты под-
лезли боксеры веса «пера» — молодой, упитанный немец
с вздыбленными щеткой волосами и длинноносый, сухо-
щавый чех. Бойцы поклонились публике и разошлись по
своим углам, где уже стояли их секунданты.

На груди у секундантов, как и на трусах бойцов, были
нашиты национальные флажки. Гитлеровцы с подчеркну-
той щепетильностью разыгрывали ритуал международных
матчей. Они объявили точный вес боксеров, состав «ней-
тральных» судей, количество раундов и предложили секун-
дантам проверить перчатки и бинты противников. Только
после этого прозвучал гонг, и раздались глухие удары.

Немец оказался более тренированным, нежели чех. Он
быстро сбил противнику дыхание и, тесня к канатам, под
одобрительные возгласы зрителей, принялся месить его
кулаками, как месят податливое тесто.

Нина вынуждена была подняться на цыпочки, чтобы
разглядеть уже окровавленное, искаженное страдальче-
ской гримасой лицо чеха. Раньше она очень любила по-
сещать матчи бокса на своих стадионах, но этот бой у нее
вызывал только отвращение. Как ненавистны были ей эти
орущие, покрасневшие от возбуждения морды, тяжелые
челюсти, квадратные подбородки!

Она не видела, как упал чех, слышала только, как
судья неторопливо отсчитывает секунды.

Зал взвыл от восторга, когда вверх был вскинут ко-
жаный кулак взъерошенного победителя-немца. Никого
не смущало явное несоответствие сил противников. Гит-
леровцы расчетливо подтасовали пары. Таково было на-
значение вечера. Цель оправдывала средства — сегодня
демонстрировалась сила немецкой воли и кулака.

Потом дрались новые пары.

Нина больше не смотрела на ринг. Изнывая от волне-
ния, она следила лишь за вздрагивавшими стрелками ча-
сов. Было уже без трех минут восемь. До взрыва остава-
лось сорок три минуты.

«Почему они не выводят Степу? Неужели его покажут
Последним? Скорей бы!.. Почему медлят там... ског
рей!» —-хотелось ей крикнуть. -	- -

В девятом часу зал вновь разразился восторженным
воем и приветственными хлопками очередному победи-
телю. Стоявшая рядом с Ниной девушка толкнула ее лок-
тем и, шепнув: «Пора», начала двигаться к выходу. Нине
очень хотелось немедля покинуть этот зал, но она вцепи-
лась в деревянную спинку скамейки, пересилила страх,
удержала себя: «Нет-нет... Еще хоть немного. Сейчас
выйдет Степа».

Наконец разговоры и шум как-то разом оборвались.
Зал притих. Два автоматчика подвели к рингу Восьмер-
кина и пропустили его под канаты. Он был босым, в тру-
сах и полосатой матросской тельняшке.Даже кисти рук
никто не перебинтовал моряку. Хмуро взглянув в зал, он
с угрюмым недовольством уселся на круглый табурет
в углу ринга.

Сразу же за ним на сцене появился Ворбс. Его бедра
обтягивали трусы коричневой шерсти, белая майка с го-
лубым вырезом выгодно выделяла мощный торс и тугую
выпуклость литых мышц.

Ворбс, как утомленный славой чемпион, небрежно при-
ветствовал публику поднятым над головой кожаным кула-
ком. И зал ответил ему продолжительными аплодисмен-
тами.

На креслах заерзали, зрители задних рядов припод-
няли головы, боясь пропустить хотя бы малейшую по-
дробность столь необычной встречи.

Ворбс с легкостью, не свойственной его весу, перемах-
нул через канаты. Он качнулся на ринге, разминаясь и
перебирая ногами, как застоявшийся скакун, начал рас-
тирать подошвами мягких ботинок крошки канифоли,
услужливо подсунутые на фанерном листе секундантами.

Восьмеркин только здесь понял, что готовилось ему.
«Ну, погоди ж, лопоносый! — едва сдерживая нарас-
тавшую злобу, думал он. — Забаву для своих устроили.
Хотите, чтобы русские проклинали, а эти радовались?..
Не буду надевать перчатки, а голыми руками схвачу и
придушу этого гада. Нет, не позволят, — одумался он. —
Много их. В двадцать рук схватят. И от боя не откажешь-
ся: трусом объявят, весь флот опозорю».

Ворбс, разминая кожу новых коричневых перчаток,
с таким гулом хлопнул кулак о кулак, что кто-то с подха-
лимской визгливостью хихикнул, и один из гитлеровцев
серьезным тоном пояснил:

— Вилли ЧИСТИТ НОГОТКИ1
Зал поддержал остряка раскатистым смехом.

Восьмеркин еще больше нахмурился и так стиснул
зубы, что скулы его обострились. Он был одинок среди
гогочущего стада мучителей.

— Куражится, — с ненавистью глядя на кокетничаю-
щего своими мускулами Ворбса, бормотал про себя Вось-
меркин. — Старый фокус! Меня не запугаешь.

Когда вышел на ринг судья, один из весельчаков, си-
девших в первых рядах, заметил:

— А где же секунданты русского? Куда они попрята-
тались? Нельзя же конвоирам.. . Они пугают Вилли.

И снова грохнул смех.

Судья, видя, что шутки развеселившегося зала началь-
ством принимаются с благосклонной улыбкой, состроил
серьезную физиономию и, сперва по-немецки, а потом на
ломано-русском языке осведомился, — не желает ли кто
из крымчан, присутствующих в зале, быть секундантом
у соотечественника?

В зале поняли тонкую игру судьи и, хихикая, стали
оборачиваться в сторону гостей. Там среди приглашенных
сидели два бородатых татарина и русский начальник по-
лицаев. Гости растерянно приподнялись, не понимая, надо
ли выполнять волю хозяев или протестующе замахать ру-
ками?

И вот в это время в дальнем конце зала раздался
громкий и ясный девичий голос:

— Я буду секундантом!

Сотни голов повернулись в сторону голоса: кто осме-
лился? кто такая?

Находчивый судья сделал широкий пригласительный
жест:

— Пожалюста, мадам!

Его никто не мог обвинить в несоблюдении правил
международных матчей. Ситуация становилась всё более
комичной.

В толпе стоящих за стульями солдат началось движе-
ние. Они пропускали еще невидимую из-за спин и голов
девушку. Но вот она пробилась к проходу, и все увидели
худенькую уборщицу — русскую «чумичку». Ну как здесь
не рассмеяться?

Смех, — вернее, утробный гогот, перекатывавшийся по
рядам, сопровождал девушку до самой сцены. Но она не
обращала внимания на издевательства. Смело она подня-
лась к рингу и с бледным, решительным лицом, как бы
делая вызов всему залу, стала рядом с моряком.

Часы показывали восемь пятнадцать.

Восьмеркин недоумевал: «Нина! Откуда она? По-
чему вышла?» Почти не шевеля губами, он сердито шеп-
нул ей:

— Зачем ты? .. Сейчас же уходи.

.Ворбс поморщился: судья переиграл — серьезное дело
принимало оттенок клоунады. Он уже хотел было мигнуть
конвоирам, чтобы те убрали безрассудную «чумичку», но,
видя недовольство русского, передумал: «Пусть постоит
эта дура, она, кажется, не очень благоприятно влияет на
психику матроса».

Нина сбросила с себя мешковатый коричневый халат
и сняла платок. Светловолосая, в легкой блузке и корот-
кой юбке, она как бы стала стройнее и не походила боль-
ше на «чумичку». Решительным движением девушка ото-
рвала две широких ленты от платка, умело перебинто-
вала ими пальцы боксера и, натянув на его руки пер-
чатки, с такой искусной быстротой завязала шнуровку,
точно всю жизнь занималась этим.

«Что за птица? — обеспокоился Ворбс. — Откуда взя-
лась такая уборщица? Придется проверить».

Завязывая вторую перчатку, Нина успела шепнуть
Восьмеркину:

— Степа, миленький, не сердись... Так надо. Ты был
один. Я не могла.

Ее шопот заглушил гонг. Нина убрала с ринга табу-
рет и мельком взглянула на часы. До взрыва оставалось
двадцать три минуты.

Противники, не пожимая друг другу рук, сразу же
ринулись в атаку. Они с ходу схлестнулись посредине
ринга и разрядили свою силу в такой буре ударов, что
судья испуганно отскочил к канатам.

Гул тяжелых ударов заставил умолкнуть и насторо-
житься весь зал. С первых же секунд стало понятно, что
оба противника настроены агрессивно, что русский не со-
бирается уступать. Почти не прикрываясь, он отвечал се-
риями резких и ощутимых ударов.

Лобовая атака Ворбсу не удалась, он отпрянул в сто-
рону и, щеголяя своей гибкостью, ловкими уходами и вне-
запными атаками начал кружить вокруг жертвы, выиски-
вая слабое место.
Русский едва лишь успевал поворачиваться. В глазах
гитлеровцев он походил на вздыбившегося медведя, сви-
репо отмахивающегося лапой.

Злость ослепляла Восьмеркина. Он дважды смазал —
впустую рассек воздух. Это вызвало издевательский смех
в зале. И, главное, при Нине. Восьмеркин перебрал но-
гами и, делая вид, что уходит в глухую защиту, отступил
на несколько шажков, затем оттолкнулся от канатов и
мощной серией ударов слева и справа загнал Ворбса
в угол. Не давая гестаповцу увернуться, выскользнуть из
тесного угла, он молотил его по чему попало...

Не находя выхода из кулачного смерча, мотающийся
Ворбс вспомнил, что об его череп сам Шмеллинг повре-
дил себе пальцы, и начал подставлять под удары голову.
Она у него была достаточно крепкой, чтобы обессилить
моряка.

В ярости Восьмеркин не понял маневра своего против-
ника. Его остановила только острая боль в левой руке.

«Никак повредил?» — подумал он, ослабляя удары ле-
вой. Этого мгновения и ждал Ворбс, он увернулся и рез-
ким ударом снизу вверх откинул Восьмеркина на канаты.
Здесь они столкнулись грудь в грудь и принялись об-
рабатывать бока друг другу.

Забавное представление мгновенно приняло окраску
невиданно злобного побоища, в котором неминуем был
трагический исход.

Задыхающиеся боксеры сплелись в клинче — повисли
друг на друге. Их смог развести только медный рев гонга.

Ворбс, вне правил, толкнул Восьмеркина в грудь и не-
хотя отошел в свой угол. Его взбеленило ожесточенное со-
противление русского. Обер-лейтенант рассчитывал на лег-
.кую победу. Он заранее наметил эффектный план боя:
два-три раунда блиц-игры, в которой будут показаны
ловкость профессионального боксера и гестаповское уме-
ние подавлять психику противника, затем два-три нок-
дауна и красивый нокаут, с выносом полумертвого бок-
сера со сцены. И вдруг такая наглость: русский сам стре-
мится кончить бой нокаутом.

«Теперь он, видимо, откажется от идиотской мысли,
возьмется за ум. Его левая уже повисла», — соображал
Ворбс, раскинув руки на канатах, в то время как секун-
данты суетливо обмахивали его полотенцами и нашепты-
вали ему свои советы, как лучше всего уложить русского.
176
Нина, подставив табурет тяжело дышавшему Вось-
меркину, приложила холодную ладонь к его сердцу и за*
шептала на ухо:

— Он нарочно подставляет голову. У тебя бинт сла-
бый. .. Вывихнешь пальцы...

— Кажется, уже чего-то наделал... — ответил с то-
ской Восьмеркин.

Перед ним был враждебный зал, от которого нельзя
было ждать пощады ни в случае победы, ни в случае по-
ражения. Одна только Нина сочувствовала ему. Но теперь
и ее схватят.

— Зачем ты вышла на сцену? Где Сеня?

— Тише, — успокаивала Нина. — За нами следят. По-
том узнаешь. Бей по корпусу, — начала снова нашепты-
вать она. — Гестаповец задыхается, — видно, неважное
сердце. Приглядывайся лучше. У него бывает открыта ле-
вая часть...

Боясь отвлечь мысли Восьмеркина от боя, девушка ни-
чего не говорила ему о том, чего с трепетом и страхом
ждала сама. «Если быстро побьет немца, то конвоиры
угонят в раздевалку, — рассчитывала Нина. — Раздевалка
в противоположном конце. Может, не всё здание рухнет.
Скорей бы конец! Остается девятнадцать минут».

Во втором раунде несколько успокоившийся Восьмер-
кин принял решение: «Что будет, то будет... Прикончу
его. А если другие кинутся, живьем не дамся».

Он зря не гонялся за гестаповцем, старался придер-
живаться середины ринга и зорко следил за противником,
выжидая момент, когда можно будет подцепить его на
удар левой и прикончить крюком справа.

Ворбс эту кажущуюся вялость русского принимал за
раскаяние, за желание запоздалой пассивностью загла-
дить свою вину. Он, продолжая безостановочно нападать,
вне правил бил по затылку и ниже пояса. Судья не оста-
навливал его.

— Пощады не будет ни здесь, ни в камере! —’с при-
свистом бормотал Ворбс. — Ты на коленях попол-
зешь, ты...

Неожиданно меткий удар в рот заставил его умолк-
нуть на полуслове. Затем последовал сильный толчок в че-
люсть. Гестаповец захлебнулся соленой слюной. Сердце
обер-лейтенанта заработало с перебоями. Он покачнулся
и повис на Восьмеркине, окрасив его грудь кровью. Моряк
брезгливо оттолкнул гестаповца от себя и еще раз ударил
«дуплетом» в висок и в шею...

Ворбс отлетел к канатам и едва удержался на ногах.
Но тут ему на помощь подоспел судья. Он зычно заорал
на русского и прервал бой якобы из-за того, что Восьмер-
кин нанес запрещенный удар по затылку.

Зал на замечание судьи отозвался ропотом, походив-
шим на глухое рычание. Какие-то друзья Ворбса повска-
кали с мест.

Восьмеркин не разбирал выкриков гитлеровцев, но
чутьем понимал, что его запугивают, грозят расправой.
Не чувствуя себя виноватым в нарушении спортивных
правил, он всё же насторожился и готов был Встретить
любого из этих скотов сокрушающим ударом.

Нина, на всякий случай, нащупала под жакеткой ру-
коятку пистолета. И в это время девушка увидела, как
оправившийся Ворбс, без сигнала, с наклоненной головой
ринулся на Восьмеркина...

Нина вскрикнула, предупреждая друга. Степан отпря-
нул назад. Гитлеровец, слегка лишь зацепив его за плечо,
пролетел мимо. А когда он повернулся на сто восемьдесят
градусов для повторения маневра, то наткнулся на такой
удар, от которого в глазах потемнело...

Прикрывая лицо перчатками, Ворбс отвалился спиной
на смыкавшиеся в углу канаты и, обмякнув, сполз на
землю...

От нокаута гестаповца выручил гонг, преждевремен-
но известивший о конце раунда. Спасая положение, гит-
леровцы без стеснения нарушали правила. И никто из
зала не протестовал. Сидящие готовы были кинуться на
сцену и растерзать пленника, осмелившегося сбить с ног
обер-лейтенанта. Правда, при мысли: «А что, если мне та-
кой матрос в лесу встретится?» — у многих из них по телу
пробегали мурашки, но здесь, в толпе, они храбрились.

Ворбса подхватили секунданты и, усадив на место,
принялись массировать мышцы, охлаждать мокрыми губ-
ками виски, затылок, сердце. А у Восьмеркина даже не
было глотка воды, чтобы ополоснуть наполненный вяз-
кой слюной рот.

Нина обмахивала его платком и, чуть не плача от от-
чаяния, шептала:

— Побьешь, Степа, побьешь его... А потом им не до
нас будет. Всё хорошо... Только бы успеть!

Перерыв длился дольше положенного времени. До
взрыва оставалось четырнадцать минут. А секунданты
еще суетились вокруг Ворбса. Вот один из них отошел, и
Нина заметила, как второй с вороватой торопливостью
завязывал правую перчатку Ворбса. Девушка поняла, что
они пошли на какую-то новую подлость. «Наверно, поло-
жили свинец»,,—догадалась она. И некому было пожало-
ваться, опротестовать.

— Остерегайся правой перчатки... Кончай в этом
раунде. Через десять-двенадцать минут всё здесь взлетит
на воздух, — убирая табурет, успела шепнуть она Сте-
пану.

Восьмеркин не понял, почему через десять минут всё
здесь взлетит на воздух, но сознание того, что судьи
жульнической махинацией дали Ворбсу оправиться от
нокдауна, заставило его воедино собрать всю свою волю и
силу.

Ворбс в третьем раунде действовал обдуманнее и осто-
рожнее. Он как бы заново начинал бой, проводил обман-
ную разведку левой рукой, а правую приберегал для со-
крушительного удара. Он уже не гарцевал перед Степа-
ном, а, зорко следя за ним, лишь покачивался и изредка
перебирал ногами.

В зале стало необыкновенно тихо. Все почувствовали,
что наступает кульминационный момент: зловещее спокой-
ствие Ворбса, напряженные позы судей и секундантов
предвещали нечто особенное. Ворбс не простит нокдауна!
Сейчас затрещат у русского скулы и кости. Он бездыхан-
ным покатится по рингу. Непокорный дух будет вышиб-
лен. Но кто начнет первым?

Восьмеркин только на миг приоткрыл правую сторону
груди, желая проверить правильность Нининой догадки,
и сразу ощутил такой твердый сотрясающий удар, словно
ему в грудь с размаху двинули камнем.

Он ответил Ворбсу двумя сильными «крюками». Но
от нового удара в солнечное сплетение у Восьмеркина за-
няло дух. Он упал на колени, лица зрителей расплылись
желтыми пятнами и бешено завращались перед ним.

«Неужели всё?.. » — подумал он.

Зал ревел от восторга...

«Неужели не встану? Почему не отсчитывает секунды
судья?» <

Судья не прерывал боя. Он дал Ворбсу возможность
подскочить к поверженному моряку и ударить в лицо.

Хлынула кровь. «Значит, без правил... Судья разре-
шает бить лежачего. Встать, немедля встать!»

Собрав остатки сил, упавший на колени моряк качнул-
ся назад и, уклоняясь от кулака, нырнул под руку против-
ника. .. Он снова был на ногах.

С поворота, вкладывая в удар всю тяжесть своего тела,
Восьмеркин резким «крюком» в челюсть бросил Ворбса
на землю. Затем Степан сделал два шага, пошатнулся и,
точно споткнувшись, упал сам.

Растерявшийся судья начал было отсчитывать секунды,
но тут же передумал. С помощью секундантов он под-
нял на ноги ничего не соображающего обер-лейтенанта и,
объявив примолкшей публике, что русский дисквалифи-
цируется за неправильные удары, вскинул вверх кожаный
кулак Вилли Ворбса.

Раздались робкие аплодисменты, но их сию же секун-
ду заглушили топот и голоса разъяренных друзей Ворбса,
слившиеся в один негодующий вой:

— На виселицу русского!

Для успокоения зала вынужден был подняться полков-
ник. Ему еще нужен был пленник, и он раздраженно за-
орал на своих солдат и офицеров, призывая их к порядку.

Занавес на сцене мгновенно задернулся. Взбешенный
судья, злобно пнув ногой еще не оправившегося Восьмер-
кина, приказал немедля надеть на него наручники и
убрать с ринга вместе с девчонкой.

Шестеро дюжих гестаповцев сорвали с Восьмеркина
перчатки, стиснули запястья рук железными браслетами
и поволокли его вместе с Ниной в раздевалку.

Часовой распахнул перед ними дверь. Гестаповцы
бросили Восьмеркина на пол и так толкнули девушку
в спину, что она перекатилась через Степана и больно
ударилась плечом о скамейку.

Девушка сдержала стон. Она ни на секунду не забы-
вала о взрыве и, прижавшись к половицам, с зажмурен-
ными глазами ждала, когда раздастся грохот. Но дом по-
прежнему стоял на месте.

Гестаповцы, приволокшие их в раздевалку, вышли в
коридор. В комнате остались только два автоматчика, —
один стоял у дверей, другой — у окна.

«Неужели испортился часовой механизм? — подумала
Нина. — Впрочем, еще не менее пяти минут осталось.
Если дать Степе пистолет... Окно невысоко, — можно
выпрыгнуть».

Она кинулась к одежде моряка, но охранник прегра-
дил ей путь и грубо толкнул на место.

— Штиль!

Девушка видела, как поднялся Восьмеркин, как тя-
жело сел на скамейку. Окровавленное лицо его было из-
мученным. Нина отошла в угол и закашлялась. Надо было
незаметно достать из-под кофточки пистолет.

Восьмеркин всё еще не понимал, — что же такое с ним
произошло? Только натужный, неестественный кашель де-
вушки заставил его подумать: «Бедная Нина, ведь из-за
меня она здесь. Чем же помочь?»

Степан поспешно начал одеваться. Короткая стальная
цепочка наручников связывала движения и раздражающе
звенела. «Цепь не толстая... может, ударом об угол ска-
мейки разорву», — подумал он. И в этот момент увидел,
как автоматчик, стоявший у окна, со злорадным лицом
подкрадывается к девушке со спины. Восьмеркин с места
ринулся на гестаповца, сшиб его с ног и, подминая под
себя, потянулся пальцами к горлу.

Рослый автоматчик, извиваясь на полу, завизжал.
Второй охранник мгновенно вскинул автомат, но разря-
дить его не решался, боясь попасть в соотечественника.

Нина выстрелила.

Она не поняла, вместе ли с пистолетным выстрелом
или несколько позже дом дрогнул, словно под ним заколе-
балась почва, и озарился на миг багровым светом. Ее
подхватило горячим вет-
ром, приподняло и броси-
ло под скамью...

Сразу стало темно.
Раздался тягучий треск,
скрежет. Нине показалось,
что на нее с грохотом ру-
шатся стены, балки, же-
лезо и камни. Она сжа-
лась в комок.

Потом грохот стих,
только что-то еще сыпа-
лось сверху, и откуда-то
из глубины доносились
стоны и едва слышные го-
лоса.

Не чувствуя боли, де-
вушка приоткрыла глаза и
увидела в окошке звезды.

Комната была запол-
нена едкой пылью. Пахло
гарью.

Нина попробовала
встать. Под ногами захру-
стели осколки стекла.

Натыкаясь в темноте
на какие-то вещи, она на-
чала пробираться к тому
месту, где, по ее расчетам,
должен был находиться
Восьмеркин.

— Степа! — вполголо-
са позвала она.

В углу кто-то заворо-
чался. «Не гестаповец
ли?»— подумала девушка,
вглядываясь в темноту.

Из-под рухляди вылез
и поднялся, весь белый
от известковой пыли, мо-
ряк. Нина узнала его по
росту.

— Ты цел?
— Что случилось? — спросил он. — Почему дверь со-
рвана?

Нина схватила Восьмеркина за руку и потянула к окну.
Она услышала звяканье наручников.

— Ты скован... как же бежать?

— Ничего, вылезу.

Восьмеркин подсадил ее на подоконник. Нина прыгнула
на землю и перебежала к забору.

Двор был попрежнему окутан дымом. В полуразвален-
ном доме раздавались стоны и крики, трещал огонь.
В глубине двора метались какие-то люди с фонарями.

«К помойке нельзя, — сообразила Нина. — А здесь мне
не перебраться, высоко очень...»

Она подпрыгнула, чтобы уцепиться за край каменного
забора, но руки сорвались, и девушка упала на землю.

— Погоди...

Восьмеркин подставил ей сложенные совком ладони.
Нина поставила левую ногу на эту живую ступеньку, по-
том правую на плечо моряку и очутилась на каменной
стене. Восьмеркин подтянулся на руках и одним махом
перевалился на другую сторону.

В поле мелькали огни. Где-то тревожно гудел колокол
и завывала сирена.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Чижеев на шлюпке направился к берегу. В лунном
сиянии он разглядел среди девушек фигуру рослого муж-
чины и не поверил глазам. «Неужели Степа? Вдвоем,
вместе с Ниной... Он, конечно он!»

Чижеев так заработал веслами, что разогнавшаяся
шлюпка чуть ли не до половины выскочила на прибреж-
ную гальку.

Сеня сначала кинулся к Нине, приподнял ее и закру-
жил:

' — Спасибо, дорогой Ежик ... Спасибо за всё!

Потом он подбежал к Восьмеркину, но, видя, что
друг не раскрывает рук для объятий, оторопело остано-
вился.

— Ну, чего же ты стоишь бревном? — с комичным от-
чаянием воскликнул Чижеев. — Я из-за тебя ночей не
спал!

И решив, что для Восьмеркина самой лучшей лаской
будет хорошая порция тумаков, принялся в радости ту-
зить его по груди и бокам...

— Дробь, Сеня! — отступая, сказал Восьмеркин. —
Не могу отвечать, — закован я.

Небольшая шлюпка не вмещала всех прибывших.
Пока Витя переправлял девушек на катер, Чижеев кам-
нем разбил цепь на руках Восьмеркина и сказал:

— А браслетки пусть останутся, злей будешь.

— И не сниму, — подхватил его мысль Восьмеркин, —
до тех пор буду носить железо, пока не расквитаюсь за
Катю. Только на крейсере дам распилить.

Он замолчал. Потом с несвойственной ему горячно-
стью добавил:

— А ты береги Ежика. Редкой души она человек.

Неожиданное спасение Степана с Ниной взбудора-
жило обитателей пещеры. На пристань приковыляли ра-
неные, сошлись старики. Даже суровый мичман Клецко
оживился.

— Молодцы! Герои настоящие, — сказал он своим
хрипловатым боцманским голосом. — Хоть торжествен-
ные залпы из Москвы давай.

* * *

Через два дня штаб передал шифровку: «Поздравляем
крупной удачей. Погибло в огне и под развалинами до
трехсот карателей. Советуем временно воздержаться от
диверсий. Готовьтесь к решающим дням, ждите общего
сигнала. Василий».

Стало ясным — приблизился час мести за страдания и
месяцы голодного скитания по лесам. Выздоравливающие
требовали, чтобы их немедленно переправили из пещеры
в лес, а слабые просили дать им хоть какое-нибудь дело.

После короткого совещания Клецко, Виктор Михайло-
вич и Калужский пришли к выводу, что всех обитателей
пещеры надо разбить на три группы. Первую группу они
назвали морской и поставили перед ней боевую задачу:
в ближайшие дни достать как можно больше взрывча-
того, горючего и провизии. Вторая группа получила на-
звание «госпитально-хозяйственной». В нее вошли врачи
и слабые больные. Из выздоравливающих партизан соз-
дан был учебный отряд подрывников, руководить которым
стал Калужский.

В пещеру то и дело доносился заглушенный гул «ма-
лых» взрывов, в фонарях мигали огни, и по влажным сте-
нам метались тени.

— Через недельку-две снова выход на сушу про-
бьем,— заявил Калужский.

А моряки возились с катерами, ремонтируя и готовя
их к боям.

— Первым делом, покрупней на рубках и бортах
звезды накрасить, — приказал Клецко. — Иначе свои по-
бьют. И флаги военно-морские сшить. Во-вторых, устанав-
ливаю суточное наблюдение за морем. Как появится ко-
робка без охранения, — боевую тревогу играть и — всем
на свои места. Набеги устраивать будем.

Дважды в пещере звонил колокол громкого боя, и
дважды катера вылетали в погоню за показавшимися на
горизонте одиночными кораблями. В первую ночь они на-
стигли обычный рыбачий сейнерок, приспособленный гит-
леровцами для перевозки продуктов на посты береговой
обороны. Его захватили без единого выстрела, так как
команда, состоявшая из пяти человек, приняла «Чеем» и
«Дельфин» за патрульные катера и сама застопорила ход.

На этом судне моряки захватили тонны полторы раз-
ных продуктов, бочонок вина, четырнадцать ящиков сна-
рядов для скорострельной пушки, пакеты с толом и пере-
качали всё горючее в свои цистерны. Затем, сняв
с деревянного сейнера команду, они прорубили в его
днище дыры и пустили суденышко ко дну.

* * *

Первые вести о наступающем тепле принесла подзем-
ная речка. В одну ночь она вдруг вздулась, помутнела и,
пенясь, зазвенела по-весеннему. В пещеру словно вошло
теплое дыхание гор и пробуждающейся природы.

На другой день группа подрывников Калужского про-
била старый выход на сушу. Партизаны вернулись с ра-
боты, опьяненные солнцем и весенним воздухом. Они при-
несли с собой охапки веток с набухшими липкими поч-
ками. В пещере запахло лесом, смолой и медом.

Николай Дементьевич, наконец, перестал экономить
аккумуляторные батареи. По вечерам загудел громко-
говоритель. Москва, что ни день, сообщала новые радост-
ные вести. Пещера оглашалась победными салютами. Со-
ветская Армия по грязи, по весенней распутице гнала
оккупантов с Украины. Уже был освобожден Николаев.
Войска уходили всё дальше и дальше на запад. А Крым
всё еще оставался в руках гитлеровцев.

— Когда же будет сигнал? Скоро ли выйдем из под-
земной норы? — задавали друг другу один и тот же во-
прос партизаны.

В свободные часы они ожесточенно чистили оружие,
чинили ботинки, подгоняли снаряжение, готовились к по-
ходам.

И вот, наконец, в одну из ночей штаб партизанского
отряда передал шифровку: «Гитлеровцы спешно грузятся
на транспорт. Он стоит за мысом на рейде. Сделайте всё
возможное, чтобы оккупанты безнаказанно не ушли.
Днями начнем. Переправьте для инструкций связного.
Василий».

— Кажется, началось, — сказал Тремихач. — Как же
помешать погрузке? Может, попробуем торпеду? — обра-
тился он к мичману.

— Яо ней тоже подумал, — ответил Клецко. — Самый
удобный случай на дело употребить. Только что мы при-
думаем? У них, видно, круговой дозор, иначе не осме-
лятся. Разведать следовало бы.

— А что, если мы разыграем сперва ложное напа-
дение? — разглядывая карту района, продолжал рассу-
ждать он.— «Дельфин» для такой цели годится. Появимся
с шумом на траверзе. Они нас в прожектор схватят. А мы
сманеврируем. Катера, конечно, кинутся догонять. И вот
тут-то из засады «Чеем» с торпедой выскочит. Ему лучше
в восточной стороне находиться, на их минном поле.
Меньше глядеть туда будут. Товарищ Восьмеркин, смо-
жете подойти на близкую дистанцию, чтобы не смазать?

— Сможет, — поспешил ответить за Восьмеркина Чи-
жеев. — Если надо, головой в транспорт стукнется. Он
теперь злой.

— Вот этого-то я и боюсь. Безрассудны вы очень.
Старики чище сделали бы, да маневрировать на «Дель-
фине» некому. Вы и там на рожон полезете.

— Справимся, товарищ мичман, — сказал Восьмер-
кин. — Чижееву всё шутки, а мне не до них. А боитесь,
что народ загублю, то дайте одного моториста и Чупчу-
ренко; Больше мне никого не потребуется.
— И этих должен сберечь, — сказал Клецко. — Для
охлаждения характеров ставлю обеспечивающим на ка-
тере Николая Дементьевича. Подчиняться ему, как мне.

Подробно договорившись о взаимодействии, боцман
повел всех на погрузку торпеды.

Водворив торпеду на место, моряки осторожно вывели
«Чеем» из пещеры и полным ходом пошли к туманному
горизонту. «Дельфин» должен был выйти несколько позже.

Восьмеркин находился у торпеды, Чижеев с Чупчурен-
ко действовали внизу, а Калужский вел катер. Из пред-
осторожности, чтобы преждевременно не быть замечен-
ным с мыса, он сделал большой полукруг и самым ма-
лым ходом начал подходить с восточной стороны к бухте.
Этот участок моря был густо заминирован. После до-
проса Штейнгардта Калужский знал, что мины выстав-
лялись против крупных кораблей, а катер с малой осад-
кой может спокойно пройти над ними. Его могла повре-
дить лишь сорвавшаяся, блуждающая мина. На всякий
случай, он вызвал наверх Чупчуренко и велел ему лечь на
нос катера — вести наблюдение за морем.

Ночь была тихой и теплой. Туманящаяся поверхность
моря едва колыхалась. Катер шел, прижимаясь к берегу,
по затемненной части моря.

Назначенное время уже истекло, а Николай Де-
ментьевич всё еще не видел транспорта.

— Молодежь, у вас глаза лучше, вооружайтесь бинок-
лями, — взмолился он. — Совсем никудышное зрение.

Все начали всматриваться в неясную даль. Мотор, ра-
ботающий на малых оборотах, едва слышно бурлил воду
винтом.

— Вижу транспорт! — наконец сказал Чупчуренко. —
Вправо по носу силуэт двухпалубного корабля.

— Верно, — подтвердил Восьмеркин. — А левей от
него — катер и еще какая-то посудина.

— Застопорить ход! — приказал Калужский.

Внезапно с оконечности мыса взметнулся тонкий луч
прожектора и обеспокоенно заметался по поверхности
моря. За ним с берега протянулись другие, более мощные
световые щупальцы. Они в одном месте скрестили свои
острия, и там, в голубом потоке света, возник темный
силуэт «Дельфина».

«Наши», — обрадовался и, вместе с тем, обеспокоился
Николай Дементьевич. Он видел, как «Дельфин» исчез,
ОД

словно растаяв в воде, и как на его месте, в световых по-
лосах промелькнули и быстроходные катера, вздымавшие
искрящуюся пену. Донеслись частые выстрелы.

«Из скорострельных по ним бьют — понял Калуж-
ский, — теперь они не услышат шума наших моторов.
Пора...»

В зареве вспышек он уже видел выхваченную из
тьмы громаду корабля.

— Восьмеркину подготовить торпеду к выстрелу! — не-
обычайно высоким и каким-то неестественным голосом
скомандовал инженер. — Чупчуренко — к моторам...
Полный вперед!

«Кабельтовых пятнадцать будет, — нацелив бешено
несущийся катер на корабль, соображал Калужский. —
А если промажу? Конфуз и скандал... Буду стрелять
с самой короткой дистанции».

Лучи прожектора снова заметались и вдруг ударили
в глаза. Николай Дементьевич крепче вцепился в штур-
вал и не менял курса.

Он не слышал, как с берега и корабля гулко захло-
пали скорострельные пушки, не видел близких всплесков и
кипения воды. Старик твердой рукой вел катер прямо на
транспорт. Луч прожектора больше не мешал ему. От
слепящего света прикрывал высокий борт и надстройки
вражеского корабля.

Оставалось не более шести кабельтовых. Николай Де-
ментьевич уже видел в желтых орудийных вспышках ме-
чущихся по палубам людей.

Он чувствовал, как его левую руку стягивает судорога,
как дрожат от напряжения ноги.

— Пли! — неестественно высоким голосом закричал
он и взмахнул рукою.

Калужский не слышал всплеска шлепнувшейся в воду
тяжелой торпеды, он только почувствовал, как вздрогнул
освобожденный от груза катер, и сразу же отвернул
вправо.

«Ну и храбрый же старик! — следя за светящимся сле-
дом умчавшейся торпеды, восхитился Восьмеркин. —
Прямо на всплески шел. При таком огне другому бы не
подойти так близко к транспорту».

Когда сверкнул огонь, моряк присел. В его уши точно
кулаком ударил тяжелый гул. Раздался треск раздирае-
мых на части железных шпангоутов и переборок. Вверх
190
взвились обломки. Катер неожиданно завихлял, начал
описывать полукруг.

— Что за чертовщина! Никак со стариком худо?

В два прыжка Восьмеркин очутился на месте руле-
вого. Он отстранил повисшего на штурвале инженера и,
выправив руль, повел ревущий катер в спасительную
мглу открытого моря.

Вдали хорошо был виден разламывающийся пополам,
объятый пламенем и паром корабль. Вокруг него суети-
лись катера, подбирали из воды тонувших солдат и
матросов.

Калужский пришел в себя. После непривычного нерв-
ного напряжения он ощущал необыкновенную слабость в
ногах и перебои сердца. Боясь вновь упасть, Николай
Дементьевич уселся прямо на палубе, рядом с ногами
Степана.

«Чеем», не сбавляя скорости, подошел к пещере одно-
временно с «Дельфином».

— Молодцы! Чисто сработали, — весело поздравил
чеемовцев Клецко. — Не меньше шести тысяч тонн уто-
пили.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

На рассвете, когда в пещере все еще спали, из леса
вернулись Витя и Пунченок с потрясающей вестью. Де-
журный немедля сыграл побудку. Пунченок вскочил на
стол и ликующим голосом закричал:

— Проснитесь, товарищи!.. Все просыпайтесь! .. При-
морская Армия заняла Керчь! На всем Перекопском пере-
шейке линия обороны фашистов прорвана! Наши форси-
ровали Сиваш, заняли Армянск и движутся к нам. Ура-а!

«Ура» было подхвачено, оно отозвалось таким гулким
эхом в закоулках пещеры, что проснулись от зимней
спячки и заметались летучие мыши.

Спать уже никто больше не мог.

Записка начальника штаба начиналась торжественно:
«Началось! Час возмездия настал! — писал он. — Не
выпускайте из Крыма воров и поработителей. Пусть здесь
они найдут могилу, чтобы не могли повторить свои гнус-
ные дела в других местах...»

Дальше шли советы и указывались пункты, удобные
для нападения и подрывных работ. Пещерной группе от-
водился большой участок приморской дороги и побе-
режья.

Прочитав вслух давно ожидаемое послание, Тремихач
заморгал глазами и стиснул в объятиях Пунченка. Суро-
вые взрослые люди радовались, как школьники. Забыв
о своих недугах и ранах, партизаны брызгались и обда-
вали друг друга водой во время умывания, шутили и
смеялись за завтраком.

Начались горячие дни. Днем люди набивали походные
мешки взрывчаткой, патронами и гранатами. А ночью
группами по три-четыре человека высаживались в разных
пунктах побережья, минировали в темноте дороги, обру-
шивали нависшие скалы на обозы отступавших оккупан-
тов, забрасывали гранатами мечущихся гитлеровцев.

Временами ветер и горное эхо доносили далекий не-
смолкающий гул канонады. Казалось, что все горы Крыма
присоединили свой раскатистый голос к железному басу
пушек: «Бей!.. Не дай уйти разорителям!»

Соловьи точно посходили с ума в эту весну. Их не
могли утихомирить ни близкая стрельба, ни рокот мото-
ров на дороге и в воздухе. В часы короткого ночного за-
тишья соловьи неистовствовали до рассвета. И голоса их
таили в себе такую силу, что порой заглушали надвигав-
шийся рев войны.

Советская Армия безудержно двигалась. Уже были за-
няты Симферополь, Феодосия, Старый Крым. Каждый
день приносил всё новые и новые вести об освобождении
приморских селений и городов. Вскоре вспышками раз-
рывов озарилось и небо над скалами у пещеры. Застряв-
шие здесь оккупанты еще огрызались. Бои шли у подно-
жья ближайших гор.

Партизаны решили напасть на гитлеровцев с тыла.
Пещерной группе поручалось высадить на рассвете де-
сант в расположении приморских частей. От перебежчи-
ков штабу стало ‘известно, что у фашистских солдат
начались волнения. Они готовились отступать, но их за-
держали эсесовцы, выставившие на дорогах заградитель-
ные отряды.

* * *

Чуть забрезжил рассвет, оба катера вышли в* море.

Первая десантная группа подошла к берегу на двух
шлюпках. Выпрыгнув на сушу, Восьмеркин оглядел при-
192
брежный песок и, убедившись, Что этот участок не зами-
нирован, первым вскарабкался наверх.

- Справа стреляли. Стрельба приближалась. Простым
глазом уже было видно, как рвется шрапнель. Над доро-
гой повисла желтая завеса пыли. Пунченок, забравшийся
на вершину холма, вдруг завопил:

— Танки!.. Наши танки показались в лощине!

И почти одновременно с его криком послышался треск
кустов, бренчание котелков и топот сотен ног; к морю
мчались сотни три фашистских солдат. Их хриплое дыха-
ние Восьмеркин услышал издали.

— Стой! — закричал Степан.

Но никакая сила не могла удержать бегущих фаши-
стов. Они кубарем скатывались с откоса к морю и лишь
у пенистой кромки прибоя поднимали вверх руки.

Партизанам немало пришлось затратить усилий, чтобы
привести в порядок и построить это мятущееся стадо
в одну колонну. Только минут через пятнадцать, когда
стихла стрельба, пленные успокоились, и Восьмеркин смог
их вывести на дорогу.

Танкисты, заметив моряка, шагающего рядом с ко-
лонной пленных, от изумления повысовывали головы из
люков.

— Смотри ты, моряки и здесь уже орудуют,— удивля-
лись они. — На танках не угонишься за ними.

— А чего зевать? — не теряясь, ответил басом повесе-
левший Восьмеркин. — Кому тут их сдать под расписку?

— Плюнь, браток, — посоветовал танкист, которого
пыль сделала похожим на мельника. — Отдай этих куро-
едов партизанам и садись на нашего коня. Довезем до
самого Севастополя.

— До Севастополя?! — не верил Восьмеркин.

— Довезем, — подтвердил и другой танкист.

— Э-э, была не была! — решился Восьмеркин. —
В пику мичману уеду!

Оставив пленных на попечение Пунченка, он вскочил
на бархатистую от пыли броню и, помахав партизанам
бескозыркой, умчался на громыхающем танке.

Н- Н- ч?

С северной стороны поселка доносилась частая
стрельба. Там оккупанты отбивались от партизан, осед-
лавших приморскую дорогу.
Танки с ходу открыли огонь и полукругом начали охва-
тывать поселок.

Восьмеркин, лежа на гудящей броне машины, из-
редка посылал автоматные очереди по бегущим вдали
серым фигурам и с беспокойством поглядывал в сторону
тюрьмы. В той стороне ярко вспыхивало и, разбрасы-
вая искры, горело какое-то здание, заволакивая дымом
улицу.

«Только бы не тюрьма, — думалось моряку. — Может,
Катя там». Он всё еще не верил в ее гибель.

Когда танк вышел на окраину поселка, Восьмеркин
спрыгнул на землю и, согнувшись, побежал вдоль низких
заборов и зацветающих кустов акации к пожарищу.

У рыночной площади оккупанты засели в подвале
каменного дома аптеки. Они держали под обстрелом две
северных улицы и рынок.

Моряк, видя, что здесь ему без боя не проскочить, пе-
ревалился через глинобитный забор, садами обошел опас-
ное место и подполз к аптечному двору с тыла. Сквозь
кустарник и решетчатую ограду он разглядел двух осед-
ланных лошадей и одну — запряженную в татарскую ли-
нейку. За ящиками у входа в подвал сидел настороже
гитлеровец, беспокойно ворочавший головой. Шея у него
была вытянута, красный нос резко выделялся на худом и
бледном лице. Он походил на пугливого гуся, готового
в любое мгновение взлететь.

Восьмеркин просунул дуло автомата в щель ограды,
дождался момента, когда стрекот пулеметов заглушил все
звуки, и одним выстрелом уложил этого гитлеровца. За-
тем, не мешкая, он проник во двор и, укрываясь за кося-
ком двери, одну за другой бросил три гранаты вглубь
подвала.

Взрывы слились в сплошной гул. Сверху посыпались
осколки стекол.

Пулеметы стихли. Из подвала донесся лишь стон.
Восьмеркин заглянул туда и заметил поднимавшегося
фашиста. Он дал по нему короткую очередь и вошел
в полумглу.

Четыре фашистских пулеметчика, раскинув руки, ле-
жали на грудах отстрелянных гильз. Восьмеркин сбросил
оба пулемета с подставок на землю и, не задерживаясь,
выбрался через широкую амбразуру на улицу.

Площадь была пустынной. Но вскоре у водостока по-
казались люди с красными лоскутками материи на шап-
ках. Они осторожно перебегали в соседние переулки.

— Сюда! — закричал Восьмеркин. Он поднялся во
весь рост и замахал бескозыркой.

Товарища Василия, катившего пулемет, моряк узнал
издали и бросился к нему навстречу.

— Ого... Степан! — обрадовался начальник парти-
занского штаба. — Так вот кто нас выручил! Здорово,
друг! Ну, как там ваши?

— Воюют, — неопределенно ответил Восьмеркин и,
с беспокойством покосившись на задымленную улицу, до-
бавил: — К тюрьме бы надо поскорей. Там ведь наших
много.

— С тюрьмой всё в порядке, товарищ моряк. Мы ее
первой захватили. Двадцать два человека спасли, — по-
хвастался начальник штаба.

Он утирал пот с возбужденного, раскрасневшегося
лица и о Кате не говорил ни слова. Восьмеркин, помогая
ему за дужку тащить пулемет, упавшим голосом спросил:

— А из девушек разве никого не было?

— Как же! — спохватился партизан. — Ты знаешь,
кого нашли?.. Это прямо чудо. Катю, нашу докторшу,
Катюшу! Ведь мы ее посмертно к званию героя предста-
вили.

Восьмеркин хоть и ждал этой вести, но захлебнулся,
онемел от радости. Дома и улицы заплясали в его глазах.
Ему потребовалось трижды набирать в легкие воздуху,
чтобы спросить, как она себя чувствует, не сильно ли из-
ранена.

— Будем надеяться, что теперь выживет, раз у геста-
повцев не умерла, — ответил начальник штаба. — Мы ее
с тяжело раненными на аэродром отправили.

-К Ф

к заходу солнца поселок за мысом был поляостью
очищен от оккупантов. Когда «Дельфин» и «Чеем», об-
стреливавшие с моря оконечность мыса, подошли к пирсу,
на берегу их встретил побелевший от известковой пыли,
радостный Восьмеркин.

— Плохо по воде ходите! — издевательски смеясь,
крикнул он. — Я на суше быстрей действую. На аэродроме
уже побывал и в Севастополь раньше вас попаду.

— А кто вас отпустит, товарищ гвардии матрос, инте*
ресуюсь узнать? — сказал Клецко и, побагровев, неожи-
данно рявкнул по-боцмански: — Занять место на катере!
Совсем от корабля отбились. Оставляю вас без увольне-
ния на берег до прихода в Севастополь.

— А интересно узнать, товарищ мичман, когда мы там
будем, — подмигнув притихшему Восьмеркину, как можно
наивнее спросил высунувшийся из машинного отделения
Чижеев.

— Первыми будем, — пообещал Клецко. — Заправим-
ся в пещере горючим, захватим провизии и морем дойдем.

* * *

Последний прощальный день в пещере проходил при
торжественно пылающих факелах. Партизанки, снаряжая
в путь моряков, напекли пирожков, выставили на стол
самую вкусную еду, украсили ее цветами, ветками мин-
даля и дикой вишни.

Николай Дементьевич выкатил трофейный бочонок
вина и, расщедрясь, объявил:

— Прошу без стеснения, наше подземное существова-
ние кончилось, моя пещера завтра опустеет. Выпьем за
выздоровление Кати, за победу, за море, за солнце!

У пещерников не было бокалов, но и стук жестяных
кружек для них прозвучал, как звон тончайшего хрусталя.

Восьмеркин не мог удержаться, чтобы не выйти пля-
сать. Он был шумен в этот день. А Нине с Сеней захоте-
лось побыть одним. Незаметно для Клецко и Тремихача
они выбрались из-за стола и исчезли в глубине пещеры.

Они встретились за водопадом. Темный проход вел
к распустившимся деревьям, к зазеленевшей траве, к ще-
бетанию птиц.

* * *

Трое суток над задымленным Севастополем стоял рас-
катистый гул, грохот и рев моторов.

В муках и пламени освобождался последний клочок
Крымского полуострова.

У Восьмеркина, Чупчуренко и Вити в эти дни от крови,
от блеска волн, от разрывов и выстрелов рябило в глазах.
А Чижеев с Тремихачем изнывали от жары в машинных
отделениях. Мстя за столицу Черноморского флота,
друзья забыли об еде и усталости. По нескольку раз
в сутки они заправлялись у танкистов горючим, попол-
няли боезапас и носились по морю почти на траверзе Се-
вастополя, нагоняя шлюпки, парусники, мотобарказы, ре-
зиновые плоты и катера удиравших из Крыма оккупантов,
и без пощады расстреливали.

 — Всю воду загадим,— сокрушался порой Восьмеркин.

— Ничего, грязи, как и подлости, море не любит.
Солью разъест и выбросит, что останется, — успокаивал
его Клецко. — Оно у нас чистей чистого станет. Кроши, не
стесняйся!

За три дня моряки так измучились, что в час пред-
утреннего затишья, пришвартовавшись к обгорелому изло-
манному пирсу, повалились на палубу кто где и, под за-
щитой армейцев, заснули.

Первым открыл глаза Клецко. Его поразила нависшая
над морем и горами непонятная тишина. Солнце уже под-
нялось. Канонада у Севастополя смолкла, и только едва
внятная стрельба доносилась со стороны Херсонесского
маяка.

Клецко пронзительно засвистел в дудку.

— Запускай моторы!

Через десять минут «Дельфин» и «Чеем» уже мчались
в море. Они неслись в пене и брызгах к городу, еще оку-
танному пылью и дымом войны.

Но вот пыль начала постепенно оседать. Небо очисти-
лось, и моряки вдруг увидели по-сказочному возникший
из марева, сверкающий синевой, блеском прибрежной
волны холмистый Севастополь.

Громким «ура» они приветствовали город-герой. Ка-
тера влетели в Северную бухту, промчались мимо Кон-
стантиновского равелина, мимо памятника погибшим ко-
раблям, у которого дымно горел подбитый фашистский
транспорт, и, повернув в тихую Южную бухту, замедли-
ли ход. Здесь, как и прежде, вода была такой же зеленой,
только не хватало кораблей эскадры, гюйсов и флагов.
Из воды торчали обгорелые причалы, ржавые палубы,
шпангоуты, трубы затонувших кораблей и изогнутые хо-
боты кранов.

Из огромной воронки вблизи Графской пристани за-
горелые армейцы черпали воду брезентовыми ведрами и
поили коней.

— Не подходите! Тут мины! — кричали они.

— А что нам мины, когда мы дома? — весело ответил
Клецко. Он не замечал, как по щекам и усам катились
слезы. — Швартуйтесь к Графской! — приказал мичман.
Вспыхнула сигнальная лампочка, раздалась команда:
— Стоп... Глушить моторы!

Мокрым от пота выскочил Чижеев на верхнюю палубу
и на мгновение ослеп от блеска и сухого зноя, ударивших
в глаза.

— Севастополь!..

Карабкаясь по обгорелым сваям, моряки взбежали по
выщербленным снарядами широким ступеням Графской
пристани к арке с белыми колоннами и высыпали на ши-
рокую площадь Ленина. Бегло окинув ее взглядом, они
устремились к каменным воротам и вперегонки начали
подниматься на вышку водной станции.

На площадке, высившейся над городом, моряки сдер-
нули с голов бескозырки. Они вновь видели Корабельную
сторону, Малахов курган, казармы Учебного отряда, Мор-
завод и лазурные бухты. Они шарили глазами по знако-
мым местам и не узнавали их. Весь город, как когда-то
древний Херсонес., был превращен в сплошные руины,
горы щебня.

Севастопольские улицы заросли травой, ромашкой и
маками. Покачивающиеся головки маков виднелись
всюду. Ими усыпаны были бульвары, стены изувеченных
зданий, спуски к морю, горы мусора и колючей прово-
локи.

Чижеев сбросил с себя бушлат, снял полосатую ма-
тросскую тельняшку, привязал ее к флагштоку и потянул
за трос.

Ветер вздул бело-синюю матросскую тельняшку, и она
затрепетала в воздухе. Точно по уговору, друзья вскинули
автоматы и дали залп.

Они салютовали черноморской столице, салютовали
героям, погибшим за нее, извещали мир о своем воз-
вращении.

— Что случилось? .. Почему стрельба! — всполоши-
лись автоматчики, отдыхавшие под тенью разрушенной
стены.

Их успокоил ухмылявшийся регулировщик, наблюдав-
ший с площади за странным поведением моряков.

— Всё в порядке! — сказал он. — Матросы радуются.

Г еленджик — Севастополь.

Май /Ж — апрель 1945 г.
ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава первая................................................. 5

Глава вторая................................................ 12

Глава третья................................................ 20

Глава четвертая............................................. 35

Глава пятая................................................. 40

Глава шестая................................................ 50

Глава	седьмая.............................................. 59

Глава	восьмая.............................................. 71

Глава девятая............................................... 80

Глава десятая............................................... 92

Глава одиннадцатая.......................................... 99

Глава двенадцатая...........................................103

Глава	тринадцатая......................................... 114

Глава	четырнадцатая........................................127

Глава	пятнадцатая......................................... 134

Глава	шестнадцатая........................................ 142

Глава	семнадцатая........................................ 148

Глава	восемнадцатая.......................................153

Глава	девятнадцатая.......................................165

Глава	двадцатая ......................................... 170

Глава	двадцать первая.................................... 184

Глава	двадцать вторая...................................  191
Ст
Ж

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

Присылайте нам ваши отзывы о прочи-
танных вами книгах и пожелания об их
содержании и оформлении,

Укажите свой точный адрес и возраст.

Пишите по адресу, Ленинград, наб. Куту-
зова, 6, Дом детской книги Детгиза,

ДЛЯ СРЕДНЕГО И СТАРШЕГО ВОЗРАСТА

Капица Петр Иосифович. «В открытом море»

Ответственный редактор Г. В. Антонова. Художник-редактор Ю. Н. Киселев.
Технический редактор 3.	П. Коренюк. Корректоры А. К. Петрова и

А П. Нарвойш. Подписано к набору 30/1Х 1955 г. Подписано к печати 6/ХП
1955 г. Формат 84 X 108* (7. Печ. л. 12 V . Усл. п. л. 10,27. Уч.-изд. л. 10,43.
Тираж 75 000 экз. М-60419. Ленинградское отделение Детгиза. Ленинград,
наб. Кутузова, 6. Заказ № 279 2-я фабрика детзкой книги Детгиза Министер-
ства Просвещения РСФСР. Ленинград, 2-я Советская, 7. Цена 5 р. 65 к.




• м



КН ? 1

л; ♦





1ЧГ
• • .5
Ы 4

КН
) И

Ф'-ед! Ш!

Г Г

Ми



лР1Й 11
*н> ’Нн V
‘Че? Ь
цк»'- к’

’Шм

.‘Мн

1МР

{1‘М

9 4





‘№ щ *>; !№

НН • V 1Ч1Н7 » Г>
,чч!И ,1 • [Ин1г

ИММ: Ь

* Им?.

>?<Ф'

КГ.'.Ч





гЛИгнгЛ
МА'иЫ

VI

г.;*?



нЦнп ।

'.г 1» I г / 1 .



им( <

;жи



н»;п • ’•

•» Ичн *{. •

1’111	• а Г г . •

.?,.Й" I М: :

к»

>'ПЛ Н

1 ’

•р »н:*

И<Г1

И* III 1

>' ?;< |г







Н|1грг»л1. нцх

М {и:Ь; |п ьг

Г 1ПА
I Гк 7» »

1

1ф!Кк

*

М>



?<<! ЬзнЧМ
к 11

нг
ЭД
>И»

Ж

ж

’рр/Ь.

:!Й;:Й

|;КнРИ

| : и Ьф|?

>5?Ф’.С.Ф! ЧВ

ИЦ) Р

• Зп»

Iл. ’•

‘ ф

0( ;



ч! 'П

го

Ч> >

к/(• . 16*|1 Л V.’

' -урч. К
н?:мО’гн»!Ч
ц ПЬ М>н‘
.,•»{ |‘Ф’? п
5 Н'1 •ск)Р:н

?р|м

ИМ



'?.Г

йш»?
Жй'?''& Гч !

>?’К’Вич,?Ри »Ц

>•;! дефМ

.  [< г 11 гт । Л •’*•

нРГЙ

Л У

М>
оь

Жде

®Н
: ; гА

гч н?1’ми

КЫЭД)

!^Иь^1{РИ1 >иГ

. 111Г! ЧНЛ

1 -'’••»

‘Г

’ Фи

/да:* I №

Лг: ГЛН МмаК

I »* ।г»:ИМ? 4 К». I

М Ч»|>. М’П

>ч»

и!

ми

нИ|П

।  р,;* н
»'}•’.и.’
К’^1’ ।

Ним*
нЧМч\

№



» Н’м
? IV

’г

\ г4

л

! //оуНфИЦ» Й ’ф > ) »» ’ ".
ЙК.



.

:11нил1