/
Автор: Жирмунскій В.
Теги: литературовѣдѣніе религія филологія романтизмъ исторія романтизма
Год: 1919
Текст
В. Жирмунскій.
РЕЛИГІОЗНОЕ ОТРЕЧЕНІЕ
ВЪ ИСТОРІИ РОМЯНТИЗМД
МАТЕРІАЛЫ ДЛЯ ХАРАКТЕРИСТИКИ КЛЕМЕНСА БРЕНТАНО
И ГЕЙДЕЛЬБЕРГСКИХЪ РОМАНТИКОВЪ
Изданіе С И. Сахарова.
Москва 1919
Выпуская въ свѣтъ эту книгу, надъ которой я работалъ съ 1913 года,
считаю необходимымъ выразить глубокую благодарность тѣмъ учрежде-
ніямъ и лицамъ, которыя помогли мнѣ въ осуществленіи давнишняго замысла:
историко-филологическому факультету Петроградскаго Университета, воспи-
тавшему мои научные интересы и командировавшему меня за границу,
гдѣ были собраны главные матеріалы для моей работы, въ особенности же
—моему учителю, проф. Ѳ. А. Брауну, никогда не оставлявшему меня
совѣтомъ, вниманіемъ и помощью; историко-филологическому факультету и
совѣту Саратовскаго Университета, напечатавшимъ мою книгу въ своихъ
„Извѣстіяхъ"; Петроградской Публичной Библіотекѣ и Библіотекѣ Петроград-
скаго Университета, любезно предоставившимъ мнѣ книги, безъ которыхъ
въ Саратовѣ было бы трудно закончить писаніе; моей ученицѣ, Л. К. Куд-
рявцевой, дружески раздѣлившей со мной тяжелую работу чтенія коррек-
туръ. Считаю долгомъ прибавить, что техническіе недочеты изданія въ зна-
чительной степени являются слѣдствіемъ общихъ затрудненій, переживаемыхъ
въ настоящее время типографскимъ и книжнымъ дѣломъ.
В. Ж.
Саратовъ, 1 января 1919 года.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
РЕЛИГІОЗНОЕ ОТРЕЧЕНІЕ ВЪ ПРОИЗВЕДЕНІЯХЪ
ГЕЙДЕЛЬБЕРГСКИХЪ РОМАНТИКОВЪ.
ВВЕДЕНІЕ.
Въ послѣднее время среди историковъ литературы получила распро-
страненіе справедливая и хорошо обоснованная тенденція—утвердить неза-
висимость своей науки отъ общихъ культурно-историческихъ методовъ:
исторія литературы, по мнѣнію сторонниковъ этого направленія, изучаетъ
прежде всего составъ и эволюцію поэтической формы. Представители фор-
мальнаго метода ссылаются при этомъ на авторитетный замыселъ „Истори-
ческой поэтики*4 академика Александра Н. Веселовскаго; не отрицая связи
между эволюціей культурно-историческихъ содержаній и развитіемъ формаль-
наго строенія произведенія, его поэтическаго стиля, они не считаютъ эту
связь настолько тѣсной, чтобы нельзя было, ради чистоты и строгости на-
учнаго изслѣдованія, предупредить смѣшеніе вопросовъ исторической поэтики
и исторіи культуры, какъ предметовъ двухъ самостоятельныхъ дисциплинъ.
Въ этомъ требованіи сторонниковъ формальнаго метода есть справедливое
основаніе. Слишкомъ долго произведенія поэтическаго творчества разсматри-
вались только, какъ матеріалъ для культурно-историческихъ изслѣдованій,
какъ документы, характеризующіе общественную мысль эпохи, религіозное,
философское, политическое міровоззрѣніе того или иного соціальнаго круга,
какъ будто поэтическое произведеніе ничѣмъ не отличается отъ философ-
скаго трактата или отъ политической брошюры. Слишкомъ долго историки
литературы пренебрегали своей непосредственной задачей—изслѣдованіемъ
художественнаго состава и генезиса произведенія словеснаго искусства,
и не умѣли пользоваться своимъ особымъ методомъ, восходящимъ отъ свое-
образія поэтическаго стиля къ особенностямъ душевнаго содержанія. Тѣмъ
не менѣе, мы считаемъ возможнымъ найти теоретическое обоснованіе и для
такихъ историко-литературныхъ работъ, которыя, какъ настоящая книга и
тѣсно съ нею связанная о „Нѣмецкомъ романтизмѣ и современной мистикѣ*,
переходятъ отъ вопросовъ исторической поэтики къ другому слою литера-
турныхъ явленій, къ вопросу объ эволюціи поэтическаго чувства жизни,
порождающаго ту или иную поэтику и опредѣляющаго собой художествен-
ное содержаніе произведенія искусства.
Въ основѣ всякаго поэтическаго произведенія, какъ источникъ его
своеобразія, можетъ быть установлено особенное воспріятіе жизни, различное
въ разныя литературныя эпохи и у разныхъ поэтовъ. Необходимо имѣть
въ виду, чго эволюція поэтическихъ формъ находится въ тѣснѣйшей
функціональной зависимости отъ измѣненія поэтическаго чувства жизни.
Поэтическая форма, привычные способы художественнаго сочетанія словъ
6
передаю тся поэту литературной традиціей. Новое чувство жизни ищетъ для
своего выраженія новыхъ словъ, видоизмѣняя поэтическую традицію со-
отвѣтственно новымъ потребностямъ. Такъ, формальное своеобразіе музы-
кально-импрессіонистической лирики Тика и его друзей (или современныхъ
символистовъ) возникаетъ, какъ художественное выраженіе новаго поэтиче-
скаго содержанія—взволнованнаго мистическаго чувства раннихъ романти-
ковъ, невыразимаго въ отчетливомъ, логически раздѣльномъ словѣ. Лири-
ческая поэма Байрона, сосредоточенная вокругъ одного героя, одного собы-
тія его душевной жизни, изображеннаго поэтомъ какъ бы извнутри, есть
результатъ приспособленія повѣствовательной формы къ индивидуалисти-
ческому чувству жизни англійскаго романтика, для котораго внѣшній міръ
отмираетъ или становится видѣніемъ его творческаго воображенія. Психо-
логическій „романъ въ письмахъ" сентиментальной эпохи возникаетъ изъ
„авантюрнаго", вслѣдствіе повышеннаго интереса къ внутреннему міру души—
въ тѣ дни, когда лирическая исповѣдь, дневникъ совѣсти предпочитались
самой занимательной фабулѣ, и внутреннія событія—внѣшнимъ.
Во всѣхъ приведенныхъ примѣрахъ поэтическое чувство жизни, какъ
опредѣляющее содержаніе произведенія искусства, совпадало въ большей
или меньшей степени съ чувствомъ жизни самого поэта. Справедливо ли
придавать этому совпаденію болѣе общій смыслъ? Правъ ли будетъ историкъ
литературы, который захочетъ сопоставить интимныя признанія поэта въ
дневникахъ и письмахъ, сырой матеріалъ „переживаній", съ замкнутымъ
въ себѣ и законченнымъ міромъ произведенія искусства?
И здѣсь опять собиратели матеріала для внѣшней и внутренней біографіи
поэтовъ погрѣіпили достаточно противъ прямой задачи историка литературы
—изслѣдовать составъ и происхожденіе поэтическаго произведенія. И все
же намъ хотѣлось бы въ данномъ вопросѣ отмежеваться отъ чрезмѣрной
строгости нѣкоторыхъ представителей формальнаго метода. Въ этомъ смыслѣ
полезно различать идеалъ искусства классическаго и романтическаго, объ-
ективно-изобразительнаго и субъективно-выразительнаго. Поэтъ-классикъ
строитъ поэтическое произведеніе, какъ прекрасное зданіе, которое держится
своими собственными законами и имѣетъ въ себѣ свое достаточное основа-
ніе. Задача изслѣдователя—опредѣлить законы, которыми зданіе держится;
переживанія и біографія зодчаго не имѣютъ для него никакого Значенія-
Вопросъ о душевной жизни автора „Федры" не можетъ обогатить нашего
знанія произведенія, и въ „Скупомъ Рыцарѣ" или въ „Каменномъ Гостѣ"
или въ „Германѣ и Доротеѣ" для научной критики нѣтъ никакого понужде-
нія выходить за предѣлы произведенія искусства. Страннымъ, ненужнымъ
кажется въ такихъ случаяхъ указаніе на біографическіе факты, напримѣръ,
на несчастную семейную жизнь Мольера, тамъ гдѣ мы встрѣчаемъ у него
разработку традиціоннаго комическаго типа обманутаго мужа. Но, лишь
только мы коснемся произведеній романтическаго творчества, положеніе
изслѣдователя мѣняется. Поэтъ-романтикъ разсказываетъ о себѣ и исповѣ-
дуется въ стихахъ. Онъ хочетъ сдѣлать понятнымъ читателю свое собствен-
ное переживаніе жизни, разсказать ему о своемъ жизненномъ опытѣ.
Въ оригинальности, въ личномъ своеобразіи поэта—весь интересъ произведе-
7
нія романтическаго искусства. Руссо пишетъ первыя письма „Новой Элоизы*
чтобы выразить непосредственно лирическое волненіе, овладѣвшее его душой,
мечты о любви, волновавшія его весной въ Эрмитажѣ [1]. Гете разсказы-
ваетъ о „Страданіяхъ молодого Вертера“, чтобы освободиться отъ своего
переживанія, и находитъ возможнымъ включить въ эту повѣсть подлинные
факты своей любви къ Шарлоттѣ Буффъ, и современниковъ поражаетъ,
радуетъ или отталкиваетъ натуралистическая свѣжесть „человѣческаго
документа" въ юношескомъ признаніи бурнаго генія [2]. Альфредъ де Мюссе
въ своей „Октябрской Ночи" живетъ воспоминаніями любви къ Жоржъ
Зандъ и обращается къ ней и обличаетъ ее, какъ Гейне обличаетъ въ
„Лирическомъ Интермеццо" измѣнившую ему Амалію.
Романтическая поэзія не хочетъ быть „только искусствомъ": ея желаніе
быть больше, чѣмъ эстетической дѣятельностью. Иногда это стремленіе къ
своеобразному художественному познанію міра, желаніе выразить въ словес-
ныхъ символахъ свое особенное чувство жизни. Иногда это мысль о томъ,
чтобы подчинить другихъ своему чувству жизни, заставить почувствовать
открывшуюся истину. Проповѣдь, тѳнденція-моральная, религіозная, эстети-
ческая играетъ важную роль въ романтической поэзіи: не даромъ романтики
считаютъ поэта пророкомъ и учителемъ. Если въ идеѣ романтическое
искусство должно быть больше, чѣмъ искусствомъ, въ осуществленіи оно
бываетъ часто меньше, чѣмъ искусствомъ: художественная законченность,
завершенность, замкнутость въ себѣ не свойственны романтической поэзіи,
слишкомъ тѣсно связанной съ личностью поэта, его переживаніями и устре-
мленіями.
Письма такихъ поэтовъ представляютъ удивительное сходство съ ихъ
произведеніями. Не только потому, что произведенія отличаются психоло-
гическимъ натурализмомъ, желаютъ быть поэтическимъ дневникомъ пере-
живаній, но потому еще, что въ письмахъ переживаніе уже стилизуется,
подчиняясь нѣкоторому литературному образцу. Жизнь и поэзія сближаются;
жизнь поэта похожа на стихи: не только потому, что содержаніе стиховъ
почерпнуто изъ внутренней жизни поэта, но потому, что жизнь въ эпоху
романтизма подчиняется поэтическому чувству жизни, художественному
стилю, выработанному въ стихахъ [3]. Переживаніе становится темой поэти-
ческаго изображенія, и, черезъ это изображеніе, пережитое получаетъ форму
и смыслъ.
Именно въ эпоху романтизма поэтическая критика выдвинула ученіе
о связи произведенія искусства съ личностью поэта и духовной средой,
его породившей; классическая критика интересовалась только соотвѣтствіемъ
художественной структуры произведенія апріорнымъ, общеобязательнымъ
законамъ прекраснаго. Въ этомъ—разница между направленіями критики
Лессинга и Гердера. Лессингъ разсуждаетъ о томъ, соотвѣтствуетъ ли та
или иная форма трагедіи идеальному заданію трагическаго искусства;
Гердера интересуетъ индивидуальное своеобразіе этой формы, связанное съ
вопросомъ о ея генезисѣ [4].
Было бы непростительнымъ педантизмомъ, если бы ученый изслѣдо-
ватель романтизма, изъ желанія соблюсти методологическую невинность,
8
сознательно закрывалъ глаза на связь поэтическаго произведенія съ внут-
ренней біографіей поэта. Занимаясь составомъ и происхожденіемъ произве-
денія романтическаго искусства, развитіемъ поэтическихъ темъ, измѣненіемъ
художественныхъ пріемовъ, онъ все время долженъ наталкиваться на связь
изображаемаго съ переживаніемъ. Это относится также къ тѣмъ поэтамъ,
которые составляютъ предметъ нашего изслѣдованія. Клеменсъ Брентано
признается въ письмѣ: „Все, о чемъ мнѣ приходилось писать, составляло
часть священной повѣсти моей внутренней жизни (йіе Ьеііі^еге ПезсЬісЫе
іпеіпея Іппегп), такъ что было бы дерзостью вынести это наружу безуча-
стному свѣту"... (Вг. 8сйг. ѴШ, 136). И молодому Эйхендорфу принадле-
жатъ извѣстныя слова, утверждающія тождество поэзіи и жизни поэта:
Бепп апйегз 8еіп ипй 8іп§’ещ
Баз І8і еіп сішшпѳз 8ріеі...
Эта общая точка зрѣнія подтверждается не разъ въ фактическомъ ходѣ
нашей работы. Переживаніе становится у Брентано и его друзей темой
поэтическаго изображенія; пережитое, съ другой стороны, получаетъ форму
и смыслъ черезъ поэтическій образъ. Такъ, измѣна Софіи Меро, единственно
любимой, ея паденіе и грѣхъ создаютъ въ поэзіи Брентано образъ роман-
тической „Манонъ"; страданіе, связанное съ любовной радостью, описывается
тѣми же словами въ письмахъ къ возлюбленной и въ стихахъ; переживаніе
любви, какъ грѣховнаго и манящаго соблазна, вызываетъ образъ „Сирены",
зовущей пловца обѣщаніемъ несбыточнаго счастья. И, вмѣстѣ съ тѣмъ, Софія
становится для Брентано романтической Манонъ, а встрѣча съ Августой
Бусманъ—увлеченіемъ обманчивой Сиреной [5]. Образъ романтической Манонъ
и Сирены имѣютъ въ эпоху поздняго романтизма своеобразную и сложную
судьбу; литературная традиція сохраняетъ и видоизмѣняетъ этотъ образъ;
однако корни всего этого развитія—въ томъ переживаніи любви, какъ стра-
данія и грѣха, которое связано съ развитіемъ трагедіи отреченія. Разсмат-
риваемые въ этой книгѣ факты, касающіеся религіозной эволюціи гейдель-
бергскихъ романтиковъ, относятся къ тому ближайшему къ поэтической
дѣятельности слою душевныхъ явленій, въ которомъ мы дѣйствительно
находимъ источникъ новыхъ образовъ и формъ. Изслѣдователь поэтическаго
искусства Брентано и Арнима долженъ строить свои выводы на собранномъ
нами матеріалѣ. Пути этого дальнѣйшаго изслѣдованія по возможности нами
всюду намѣчены.
Ближайшей задачей нашей работы является установленіе основныхъ
фактовъ поэтическаго чувства жизни въ ту литературную эпоху, когда
совершается переходъ отъ ранняго романтизма къ позднему. Нѣмецкіе
историки литературы за послѣднюю четверть вѣка успѣли опредѣлить свое-
образныя особенности ранняго нѣмецкаго романтизма, обособивъ его изуче-
ніе отъ болѣе позднихъ литературныхъ наслоеній. Одпако до сихъ поръ
еще не было исчерпывающей попытки опредѣлить своеобразіе этихъ позд-
нихъ явленій, и тѣ пути, по которымъ совершается переходъ отъ ранняго
романтизма къ позднему. Правда, Вальцель и его школа показали, что
поздніе романтики отходятъ отъ іенскаго круга въ вопросѣ объ оцѣнкѣ
значенія разума, какь источника метафизической дѣятельности, что связь,
9
установившаяся въ іенскіѳ дни между идеалистической метафизикой Фихте
и Шеллинга и романтизмомъ снова нарушается, и поздніе романтики воз-
вращаются къ философіи чувства и отрицанію разума эпохи бурныхъ
стремленій (Б. В. 2). Въ эпоху поздняго романтизма выростаѳтъ новое
національное, коллективное сознаніе, которое во всемъ противоположно
индивидуалистическому универсализму Фридриха Шлегеля и его школы
(Б. К 97—102). Наконецъ, для поздняго романтизма характерны нѣкоторые
элементы поэтики: вліяніе народной пѣсни на развитіе лирики, воздѣйствіе
„Родственныхъ Душъ" Гёте (въ противоположность „Вильгельму Мейстеру")
на развитіе романа [6]. Однако за этими частными фактами мы не нахо-
димъ указанія на одинъ основной и общій фактъ, особенно существенный
при сравненіи чувства жизни раннихъ и позднихъ романтиковъ.
Іенскіе романтики—мистики. Но мистическое чувство присутствія
безконечнаго въ конечномъ связано у нихъ съ любовью ко всему конечному,
земному. Въ непосредственномъ чувствѣ ранняго романтика земное и боже-
ственное слиты, все земное—только чувственное выраженіе божественнаго:
природа, человѣческая личность, міръ исторіи и культуры находятъ себѣ
мѣсто въ новомъ всеобъемлющемъ религіозномъ чувствъ, принимающемъ и
благословляющемъ въ Богѣ все живое многообразіе жизненныхъ формъ.
Такую точку зрѣнія на ранній нѣмецкій романтизмъ мы пытались обосно-
вать въ нашей книгѣ „Нѣмецкій романтизмъ и современная мистика". Въ
противоположность этому, для позднихъ романтиковъ конечный и безконеч-
ный міръ опять раздѣлены; земная жизнь и жизнь божественная протекаютъ
своими особыми путями; міръ безконечный—только мечта, во всемъ непохожая
на жизнь, противоположная ей; міръ земной—только холодная и пустая мате-
ріальная дѣйствительность, лишенная живого, безконечнаго содержанія.
Принимаетъ ли это отношеніе между конечнымъ и безконечнымъ, какъ у
Гофмана, форму послѣдовательнаго дуализма („двоѳмірія"),—параллельнаго
и враждебнаго теченія, или мы имѣемъ дѣло съ простымъ возвращеніемъ
къ положительной религіи, съ ея ученіемъ о Богѣ и мірѣ, о грѣхопаденіи
и искупленіи и о нравственныхъ обязанностяхъ человѣка, какъ у Эйхѳн-
дорфа и швабскихъ романтиковъ, всегда настроенныхъ ортодоксально, и въ
томъ и въ другомъ случаѣ исчезаетъ самое характерное для Шлегеля,
Тика и Новалиса—живое сознаніе тождества божественнаго и земного,
положительное чувство безконечности души человѣческой и окружающаго
ее міра и связанное съ этимъ безусловное религіозное принятіе и оправ-
даніе жизни.
Разрывъ между конечнымъ и безконечнымъ міромъ въ сознаніи позд-
нихъ романтиковъ, взглядъ на безконечное, какъ на мечту-иллюзію, создан-
ную поэтическимъ воображепіемъ, заслонили въ сознаніи цѣлой эпохи
основныя черты мистическаго реализма іенской поры. Гейне, самъ воспи-
танный на позднемъ романтизмѣ, положилъ начало такому смѣшенію [7].
Между тѣмъ, противоположность между ранними и поздними романтиками,
указанная здѣсь, становится очевидной на цѣломъ рядѣ примѣровъ. Для
Новалиса поэтъ—это спаситель природы, магъ и чудодѣй, подчиняющій весь
міръ своей мистической силѣ. Для Гофмана и Гейне онъ—бѣдный фантастъ,
— 10 —
живущій мечтами, смѣшной и безсильный въ этой жизни. Герои Тика и
Фридриха Шлегеля ищутъ смысла жизни въ самой жизни, въ ея безконеч-
номъ, религіозномъ содержаніи; герой Эйхендорфа ищетъ спасенія въ мона-
стырѣ, а Гофмановскіе мечтатели—въ созданіяхъ поэтической фантазіи. Жен-
щина эпохи „Люцинды" стоитъ на высотѣ всей чувственной и умственной
культуры вѣка; „свободная женщина" Фридриха Шлегеля является для
Эйхендорфа предметомъ соблазна и насмѣшки, а мѣсто ея въ творчествѣ
позднихъ романтиковъ занимаетъ простая и невинная „дѣвушка въ бѣломъ
платьѣ". Яснѣе всего, однако, эта противоположность въ отношеніи къ
центральному факту романтическаго чувства жизни—къ любви. Гофманъ,
описывая „любовь художника" („Котъ Мурръ"), сравниваетъ ее со служе-
ніемъ средневѣковыхъ трубадуровъ, которые въ сердцѣ своемъ хранили
образъ дамы и пѣли въ ея честь прекрасные стихи. Такая любовь основана
на сверхчувственномъ любовномъ томленіи, которое не должно узнать
исполненія. „Словно невидимыя руки внезапно снимаютъ покровъ, закры-
вавшій глаза художника"; „и тогда въ чистомъ небесномъ пламени, которое
только свѣтитъ и согрѣваетъ, ничего не уничтожая губительнымъ огнемъ,
зажигается весь восторгъ, вся невыразимая радость высшей жизни, скрытая
въ глубинѣ души". Для іѳнскихъ романтиковъ, напротивъ того, любовь
носитъ чувственно-сверхчувственный характеръ, въ самомъ чувственномъ
исполненіи любви совершается ея религіозный смыслъ. Поэтому Новалисъ
такъ заканчиваетъ описаніе любви своихъ сказочныхъ героевъ („Генрихъ
фонъ Офтердингеиъ"): „Невинность сердецъ, волшебное настроеніе ихъ
душъ и соединенная, непобѣдимая сила ихъ страсти и молодости скоро
заставили ихъ забыть весь міръ и всѣ земныя отношенія и укачали ихъ
йодъ брачныя пѣсни вѣтра и при свадебныхъ факелахъ молній въ самомъ
радостномъ опьяненіи, когда либо пережитомъ двумя любящими" [8].
Кружокъ гейдельбергскихъ романтиковъ, образовавшійся вокругъ
Брентано и Арнима, въ этомъ отношеніи занимаетъ промежуточное поло-
женіе между раннимъ и позднимъ романтизмомъ. Въ началѣ своей дѣятель-
ности Арнимъ и Брентано—ученики и эпигоны раннихъ романтиковъ; но
въ ихъ самостоятельномъ душевномъ и поэтическомъ развитіи совершается
отреченіе отъ чувства жизни ранняго романтизма. Появляется существенно
новое сознаніе—реальности злого начала въ мірѣ, грѣха, страданія,—созна-
ніе, которое отсутствовало и въ разсудочномъ оптимизмѣ XVIII вѣка, и въ
жизненномъ чувствѣ бурныхъ геніевъ, и въ міроощущеніи язычника Гёте,
и въ мистическомъ оправданіи всякаго бытія у Новалиса. Это сознаніе при-
водитъ постепенно къ отреченію отъ жизни, отъ личной воли, отъ личнаго
счастія, подготовляетъ возвращеніе къ аскетической религіозности церков-
наго католичества. Отреченіемъ опредѣляется развитіе душевныхъ пережи-
ваній въ эту переходную эпоху, и эти новыя переживанія составляютъ
главную тему поэтическаго изображенія. Годы отъ 1809 до 1811, проведен-
ные Брентано и Арнимомъ въ совмѣстномъ житіи и въ общей работѣ въ
Берлинѣ, наполнены новыми переживаніями и посвящены поэтическимъ
произведеніямъ, характернымъ для трагедіи отреченія; въ исторіи поздняго
романтизма эти годы имѣютъ такое же значеніе, какъ 1799—1800 г.г. для
— 11 —
новаго религіознаго чувства іенскаго кружка. До сихъ поръ, однако, въ
наукѣ не было отмѣчено значеніе этого перелома, и связанныя съ нимъ про-
изведенія, возникшія изъ одинаковой душевной устремленности, не были
подвергнуты одновременному сравнительному разсмотрѣнію.
Попытка, предпринятая нами, имѣетъ цѣлью опредѣлить, какими пу-
тями развивалось религіозное отреченіе гейдельбергскихъ романтиковъ,
описать его формы, какъ переживанія, и значеніе этихъ переживаній, какъ
поэтической темы. Работа распадается на три части. Въ первой части мы
попытались установить необходимое мѣсто трагедіи отреченія въ развитіи
романтическаго чувства жизни, а также ея основныя формы, на основаніи
сравнительнаго изученія произведеній 1809—11 г.г. Во второй—мы восполь-
зовались примѣромъ жизненнаго и поэтическаго развитія Клеменса Брентано
для болѣе подробнаго изученія этого перехода на индивидуальномъ и сим-
волически значительномъ случаѣ. Обильный біографическій матеріалъ,
собранный вокругъ личности Брентано, и особенно явственная связь между
его личностью и творчествомъ позволяютъ прослѣдить на цѣломъ рядѣ при-
мѣровъ превращеніе новаго переживанія въ характерную для эпохи поэти-
ческую тему. Къ третьей части отнесенъ филологическій комментарій,
который, по нашему мнѣнію, не долженъ загромождать самого изслѣдованія.
Научное изданіе сочиненій Брентано (Вг. ДѴ.) еще не закончено; поэтому
потребовалась постановка цѣлаго ряда вопросовъ, касающихся исторіи текста,
датировки отдѣльныхъ произведеній и варіантовъ, заимствованій и лите-
ратурныхъ параллелей. Біографическій матеріалъ, къ сожалѣнію, до сихъ
поръ не опубликованъ полностью. Однако, послѣ обильной жатвы, собранной
Штейгомъ (8і. I—IV, 1891—1915), мы не имѣемъ основаній ожидать со-
общеній, которыя могли бы существенно измѣнить основныя линіи нашего
построенія—развѣ исправить его въ частностяхъ и дополнить новыми данными
12 —
I. Эпоха „бури и натиска*.
Эпоха „бури и натиска" опредѣляется по отношенію къ раннему
романтизму не только тѣми противоположностями въ оцѣнкѣ познавательнаго
значенія чувства и разума, которыя были отмѣчены нѣмецкими изслѣдова-
телями романтическаго міровоззрѣнія (Б. К. 2—5). Въ извѣстномъ смыслѣ
ранній нѣмецкій романтизмъ лишь продолжаетъ и углубляетъ основныя
тенденціи предшествующей литературной эпохи. Въ основѣ чувства жизни
„бурныхъ геніевъ" лежитъ стремленіе къ переживанію жизни во всемъ ея
многообразіи и полнотѣ, какъ можно болѣе ярко и напряженно, какъ можно
болѣе непосредственно, внѣ всякихъ нравственныхъ оцѣнокъ, разсудочнаго
раздѣленія и выбора. Эта новая идея жизни, какъ творческой полноты и
преизбыточности, это чувство силы и радости жизни, переливающейся черезъ,
край, было унаслѣдовано іенскими романтиками и, въ углубленномъ видѣ,
послужило основой для развитія ихъ мистическаго міровоззрѣнія. Новая
идея жизни особенно ясно выражена въ первоначальномъ замыслѣ „Фауста"
(„Пгіапзі", М. I. Сг. V, 364) [1]. Фаустъ отказывается отъ знанія отвлечен-
наго и уходитъ въ жизнь, чтобы въ непосредственномъ переживаніи ея
индивидуальныхъ формъ, ея радостей и печалей, въ сліяніи съ творческой
полнотой жизни найти то удовлетвореніе, котораго онъ не находитъ въ
отвлеченномъ знаніи. „Я чувствую въ себѣ отвагу кинуться на удачу въ
міръ, нести на себѣ земную скорбь, земное счастье, биться съ бурями и не
робѣть при трескѣ кораблекрушенія", такъ говоритъ Фаустъ, въ созерцаніи
духа Земли подготовляя себя къ выходу въ земную жизнь.
Идея жизни, какъ безконечной творческой полноты, какъ высшей
цѣнности и самоцѣли, воплощена въ цѣломъ рядѣ законченныхъ произве-
деній, отрывковъ и замысловъ Гёте, относящихся къ бурнымъ годамъ въ
Франкфуртѣ (1773—75 г. г.). О безконечной полнотѣ жизни говоритъ Про
метей Пандорѣ, когда онъ напоминаетъ ей прожитую вмѣстѣ жизнь.—„Пром.
Пандора, твое сердце билось навстрѣчу встающему солнцу, навстрѣчу блуж-
дающему мѣсяцу. И въ поцѣлуяхъ своихъ подругъ ты наслаждалась чистѣй-
шимъ блаженствомъ.—Панд.: Невыразимо!—Пром.: Что подымало въ пляскѣ
твое тѣло легко отъ земли?—Панд.: Радость! Тѣло мое, тронутое пѣсней и
музыкой, двигалось, подымалось, и вся я исчезала въ музыкѣ.—Пром.: Ты
чувствовала жаръ солнца, томленіе жажды, усталость ногъ, и плакала надъ
потеряннымъ ягненкомъ, и какъ стонала, какъ дрожала, когда въ лѣсу
терновникъ укололъ тебя, пока я не принесъ тебѣ исцѣленіе.—Панд.: Много’
различны, мой отецъ, страданія и наслажденія жизни.—Пром.: И все же
ты чуешь сердцемъ много радостей другихъ и множество скорбей, тебѣ
неизвѣстныхъ?—Панд.: Правда! Правда! Сердце мое томится часто и устрем-
ляется, увы—никуда и, вмѣстѣ, всюду!" (М. 1. Сг. Ш, 321—23).
Въ отрывкахъ „Вѣчнаго Жида" любовь къ жизни, къ ея страданіямъ
и радостямъ, вложена въ слова самого Спасителя, который плачетъ отъ
радости, возвращаясь снова на землю, предавшую его позорной смерти.
„Когда онъ спустился ниже и увидѣлъ землю передъ собой, далеко и близко
всѣ земли и моря, его охватило воспоминаніе... Онъ почувствовалъ въ
13 —
быстромъ полетѣ струю земного воздуха, почувствовалъ, какъ въ чистѣйшей
радости земли уже содержится предчувствіе страданія. „Привѣтъ тебѣ, земля,
тысячу разъ, благословляю васъ всѣхъ, мои братья! Въ первый разъ моя
душа изливается послѣ трехъ тысячъ лѣтъ, и слезы радости текутъ изъ
нетемнѣющихъ очей. О, мой народъ, какъ томлюсь я по тебѣ, и ты всѣмъ
сердцемъ, объятьями любви устремляешься ли ко мнѣ изъ глубины? Я иду
къ тебѣ, я сжалился надъ тобой... Вотъ что позвало меня въ моихъ звѣзд-
ныхъ палатахъ, вотъ что не давало мнѣ покоиться на груди отца..."
(М. I. (т. IV, 51—52).
Но самое законченное выраженіе идеи жизни, какъ творческой полноты,
живой и дѣятельной, создающей и разрушающей, дано было въ „Фаустѣ",
въ пѣснѣ духа Земли: „Въ волнахъ жизни, въ бурѣ дѣяній, поднимаюсь
я въ высь, опускаюсь я долу, ношусь я туда и сюда. Я—рожденье и смерть,
я—вѣчное море, мѣняющаяся ткань, пламенная жизнь. Такъ работаю я на
жужжащемъ станкѣ времени и тку живую одежду божества" (V, 366).
Новое переживаніе жизни лежитъ въ основѣ всѣхъ поэтическихъ
произведеній эпохи бурныхъ стремленій. Не всегда, конечно, оно можетъ
быть выдѣлено, какъ здѣсь, съ полной художественной ясностью. Приведемъ,
однако, нѣсколько примѣровъ изъ другихъ поэтовъ. Гердеръ описываетъ
въ своихъ религіозныхъ сочиненіяхъ первый восходъ солнца, открывшійся
первому человѣку: „Лучъ свѣта! онъ звучитъ, какъ золотистый звонъ великой
арфы природы!.. Вмѣстѣ съ растущимъ свѣтомъ природа какъ будто ткетъ
вокругъ себя, какъ будто выпрядаетъ нѣжное воздушное покрывало... Смотри,
внизу проясняется и выдѣляется земля! Какъ она дѣлится на темныя и
свѣтлыя массы!.. Теперь она разсвѣчена росой и утренними лучами—роза
постепенно раскрываетъ свою грудь, и ночная фіалка—душистыя чашечки!
Ранній вѣтерокъ вѣетъ сквозь цвѣты и сѣмена и вокругъ молодыхъ растеній,
которыя, какъ невѣсты, глядятся въ зеркало росы, а свѣжія деревья качаются
и дрожатъ и чувствуютъ во всемъ тѣлѣ утреннее дыханіе проснувшагося
творенія. Вотъ ихъ первая семья!.. Благословеніе Отца надъ растеніями,
деревьями и травами, подъ утреннимъ лучемъ!" [2].
Совсѣмъ иначе звучатъ, но проникнуты тѣмъ же чувствомъ преизбы-
точной, творческой, радостной жизни, слова Якоби въ „Альвилѣ": „О бейся,
мое сердце свободно и мужественно... ты позволило всѣмъ радостямъ при-
роды ожить въ себѣ; ты безгранично довѣряло всеблагой матери природѣ...
ты училось у нея дарить и отнимать, какъ она. Подобно милліонамъ лучей,
отраженнымъ многочисленными предметами, которые соединяются въ глазахъ,
не спутывая своихъ нитей, такъ и ты, невыразимая благодать—безконечное
добро—любовь и жизнь... О если бы я могъ научить тебя жить этой безко-
нечной жизнью! Никогда ты не захотѣла бы остановить солнце, ни на
востокѣ, ни на западѣ, но сама обращалась бы тона западъ, то на востокъ..
И ночь прекрасна тоже, и луна со звѣздами въ ночномъ небѣ—и темное
ночное небо тоже прекрасно со свѣтлыми звѣздами въ сіяніи новой луны.
О, еслибы я могъ пробудить въ тебѣ это божественное чувство такъ, чтобы
оно забилось навсегда!" (Аікг. 198) [3].
Вершиной творчески напряженной міровой жизни для бурныхъ геніевъ
— 14
является жизнь индивидуальная. Цѣнность индивидуальной жизни измѣряется
не внѣположеннымъ общеобязательнымъ нравственнымъ закономъ: она
опредѣляется жизненной силой, напряженностью и яркостью жизненнаго
переживанія. Поэтому эпоха бурныхъ стремленій создаетъ идеальный образъ
„генія силы" (Кгай^епіе), „сверхчеловѣка" (ІІЬегшепзсІі), стоящаго на
вершинѣ жизни: расцвѣтъ жизненной силы въ геніальной личности является
самоцѣлью и высшей цѣнностью. Гёте создаетъ образъ богоборцаЛрометея,
который въ напряженномъ чувствѣ бытія находитъ смыслъ и оправданіе
своего существованія, не подчиненнаго никакимъ законамъ, наложеннымъ
на него извнѣ. „Итакъ я вѣченъ, ибо я существую!" говорить Прометей
(М. I. 6г. Ш, 313). „Здѣсь сижу я, творю людей, родъ, подобный мнѣ,
чтобы страдать и плакать, наслаждаться и радоваться и не чтить тебя,
какъ и я!" (IV, 40). Всѣ герои Клингера, средневѣковые рыцари или
итальянскіе кондотьеры (Гвельфо, Отто, Юлій, Симсоне Гризальдо), такіе
геніи „сверхчеловѣческой силы"(йЪегшеп8сЫісЬе Зіагке). „Развѣ удивительно",
спрашиваетъ Юлій, стоя передъ бюстомъ Цезаря, „развѣ удивительно
когда такой человѣкъ почитаетъ себя за Бога... онъ, единственный! боже-
ственный! созданный быть предметомъ удивленія для милліоновъ нынѣ
живущихъ и грядущихъ въ міръ... Выше всѣхъ, кого онъ видитъ вокругъ
себя! Какъ всѣ они исчезаютъ передъ нимъ! Онъ можетъ сказать: я одинъ!
вотъ я! я могу это сдѣлать!" Но Клингеръ не одинокъ въ этомъ стремленіи
къ героическому индивидуализму. Недаромъ Фаустъ является совершеннѣй-
шимъ художественнымъ выраженіемъ настроеній бурныхъ геніевъ. Фаустъ
въ первоначальномъ замыслѣ Гёте названъ сверхчеловѣкомъ (ИЪегтепзсІі)
(V, 365). Стремленіе къ сверхчеловѣческому сказалось ярче и примитивнѣе
въ „Фаустахъ" другихъ бурныхъ геніевъ. Фаустъ Клингера „съ дѣтства
находитъ границы человѣческаго слишкомъ тѣсными и съ дикой силой
стучится въ ихъ ворота" [4]. Фаустъ Мюллера испытываетъ желаніе
„взлетѣть какъ можно выше—быть до конца, чѣмъ можешь быть..." „напе-
рекоръ справедливости и законамъ подняться безусловно надъ самимъ собой"
(аЪзоІпѣ йЬег зісЬ зеІЬзі Ьіпаиз Ъе&еЬгі, М. Г., 175) [5]. „Все или ничего!"
говоритъ этотъ Фаустъ. „Я чувствую Бога въ своихъ жилахъ, трепещущаго
въ плоти человѣка... Пускай всѣ они устремятся наружу -всѣ боги, обречен-
ные на молчаніе во мнѣ, пусть они выйдутъ наружу тысячами языковъ,
чтобы возвѣстить міру о своемъ присутствіи... Ненасытный левъ рычитъ
во мнѣ (еіп Ьблуе йег ІТпегзаШісЬкеіі Ьгііііѣ іп шіг)—быть первымъ, высшимъ
изъ людей" (М. Г., 188—89).
Прометей, Фаустъ, герои Клингера и Мюллера представляютъ инди-
видуалиста эпохи бурныхъ стремленій въ идеальномъ героическомъ преуве-
личеніи: о такой жизни, напряженной и яркой, могли мечтать нѣмецкіе сту-
денты, окружавшіе молодого Гёте. Рядъ другихъ художественныхъ обра-
зовъ представляетъ того же индивидуалиста въ жизни, съ чертами времени,
особенно характерными и интересными. Вертеръ, Фернандо (въ „Стеллѣ"),
Клавиго отражаютъ молодого Гёте, какъ „странника" (УѴапйегег), который
ищетъ жизненнаго удовлетворенія въ смѣнѣ любовныхъ переживаній и
приходитъ въ столкновеніе съ нравственнымъ закономъ, на которомъ по-
— 15 —
строено человѣческое общежитіе; онъ разрушаетъ чужое счастье и тради-
ціонный укладъ жизни во имя личной свободы и самоцѣнности сильной и
яркой жизни. Проблема новой нравственности, возникающая отсюда, по-
ставлена въ „Альвилѣ" Якоби и „Ардингелло" Гейнзе. Оба романа имѣютъ
особенное значеніе для эпохи романтизма.
„Страдать и наслаждаться—вотъ назначеніе человѣка", думаетъ Аль-
виль (АІВѵ. 186). „Намъ нужны сильныя чувства, живыя движенья, страсти"
(187). Пусть сердце бьется „свободно и мужественно", пусть „оживутъ въ
немъ всѣ радости природы" (198). Развитіе личности человѣка, сильной и
яркой въ своихъ переживаніяхъ, является самоцѣлью: отсюда борьба про-
тивъ нравственнаго закона, „обязательнаго для всѣхъ людей и при всѣхъ
обстоятельствахъ" (191). Человѣкъ не можетъ стремиться къ идеалу совер-
шенства, лежащему внѣ его (йіе Ѵоіікоштепііеіі: еіпез апіегеп) (80): „че-
ловѣкъ высшей породы (сіег МепзсЬ. ЪбЬегег АіЧ) ведетъ жизнь внут-
ренно связную и подчиненную порядку, созданному имъ самимъ" (73).
О нравственномъ законѣ, обязательномъ для каждаго, герой Якоби
отзывается съ величайшимъ презрѣніемъ. Нельзя требовать отъ каштано-
ваго дерева, чтобы на немъ росли апельсины, картофель, ананасы (196),
нельзя требовать отъ всѣхъ людей одинаковой „примѣрной жизни", „по-
средственно-приличнаго поведенія" (61). „Всѣ добродѣтели—это свободный
даръ Творца, непосредственный инстиктъ, въ разныхъ образахъ и формахъ,
соотвѣтственно различнымъ условіямъ человѣческаго общежитія!.." (71).
Исканіе напряженной п яркой жизни во что бы то ни стало, стрем-
леніе къ полнотѣ и богатству жизненнаго переживанія принимаетъ уже въ
„Альвилѣ" черты, приближающія его къ романтическому „томленію" (8еЬп-
зисііі) по безконечному счастью. „Въ сердцѣ своемъ юноша носилъ разру-
шительный огонь" (еіп ѵеггеЬгепсІез Ееиег), говоритъ Якоби о своемъ ге-
роѣ словами, напоминающими Шлегелевскую характеристику героя „Лю-
цинды" [6]. Въ немъ чувствуется „неумѣренность желаній" (Ппшаззі&кеіі),
„которая умножаетъ всѣ потребности и создаетъ безконечную нужду",
(ппепШісІіеп Мап^еі, 209). Въ немъ—какая то „неспособность найтп удо-
влетвореніе, слѣпое стремленіе ко всему сразу" (]’епе Пн^епй^заткеіі,
]епез Ыіініе Кіп^еп паск аііет, 209). „Съ полными руками онъ хочетъ на-
брать еще больше, и не въ состояніи охватить и удержать того, что имѣетъ"
(208). Его называютъ „одержимымъ" (92); въ своемъ томленіи и исканіи
онъ, какъ Каинъ, „отмѣченъ Божьимъ перстомъ" (212).
Этотъ элементъ томленія и исканія, жажды жизни и неудовлетворен-
ности и стремленія къ такому счастью, котораго жизнь не можетъ
дать, сближаетъ Альвиля съ романтическими искателями. Такое сближеніе
подтверждается тѣмъ, что цѣлью своихъ стремленій Альвиль считаетъ лю-
бовь, которая принесетъ ему послѣднее удовлетвореніе. „Плачь, добрый
Вальбергъ", пишетъ Альвиль своему другу, „плачь о бѣдномъ Эдуардѣ,
котораго разрушаетъ любовь къ прекрасному, который скрежещетъ зубами
въ своей вѣчной разорванности, который предч}вствуетъ Божій миръ и
осужденъ на тяжкій грѣхъ.—Никогда, никогда не найдетъ онъ мѣста, гдѣ
преклонить голову! Никогда?—Нѣтъ, нѣтъ, когда нибудь разобьется отъ
— 16 —
радости это доброе, измученное сердце" (68). И въ предположенномъ авто-
ромъ окончаніи жизненнаго пути Альвиля стоитъ успокоеніе въ единствен-
ной и настоящей любви, какъ у романтиковъ. „Милая дѣвушка, скажи
мнѣ свое имя! Гдѣ ты? Спѣши! спѣши, моя подруга, пусть его взоръ най-
детъ тебя и встрѣтитъ, и ты сама охватишь его своимъ взоромъ! Любовь
еще можетъ его спасти; можетъ пробудить въ немъ вкусъ къ чистотѣ и
невинности..." (225). „Тогда воля его будетъ направлена на единственное,
на самое прекрасное', противнымъ покажется ему все остальное..." (226).
Въ романѣ Гейнзе „Ардингелло" [7] чувство жизни эпохи бурныхъ
стремленій принимаетъ форму послѣдовательнаго гедонизма. Смыслъ жизни
заключается въ исканіи наслажденія и радости. „Радость есть основное
стремленіе всякаго бытія", учитъ Ардингелло (Агй. II, 245). „Истинная ра-
дость заключается въ трехъ вещахъ: въ способосности наслаждаться, предме-
тѣ наслажденія и въ наслажденіи самомъ" (II, 256). „Мы только искры, не
знающія своего назначенія, которыя проносятся въ неизмѣримости, какъ
пылинки... Наслажденіе каждымъ отдѣльнымъ мгновеніемъ, безъ мысли о
прошломъ и будущемъ, дѣлаетъ насъ подобными богамъ. Что имѣетъ чело-
вѣкъ и всѣ другія существа, кромѣ настоящаго?" (I, 189). Въ наслажденіи
проявляется напряженность и сила жизни. „Способность и сила наслажде-
нія, пли, что то же самое, потребность наслажденія опредѣляютъ право каж-
даго; сила и разумъ, счастье и красота рѣшаютъ, кому принадлежитъ соб-
ственность. Поэтому естественное состояніе есть состояніе войны... Мы
должны воевать другъ съ другомъ..." (II, 255 — 57).
Наслажденіе понимается Гейнзе прежде всего, какъ радость чувствен
ной любви. „Ардингелло" восхваляетъ „высокій и святой духъ сладостра-
стія" (I, 66). Чувственная любовь есть наслажденіе прекраснымъ; „прекрасно
то, что доставляетъ радость" (I, 33). „Какъ, неужели я достоинъ наказанія
за то, что ищу соединенія съ прекраснымъ повсюду, гдѣ встрѣчаю его?
Развѣ это не благороднѣйшее стремленіе нашего духа? Развѣ тотъ не счи-
тается самымъ несчастнымъ и забытымъ Богомъ, кто лишенъ этого стрем-
ленія или не пользуется имъ?" (I, 146).
Гейнзе проповѣдуетъ ученіе о безусловной свободѣ любви. „Наша
любовь была святой", говоритъ Ардингелло, „она во всемъ слѣдовала при-
родѣ и не знала ничего о требованіяхъ гражданственности" (I, 55). „Что
дѣлали мы вмѣстѣ? Мы жили какъ Адамъ и Ева, еще не изгнанные изъ
Эдема. Мы постепенно возвращались къ природной невинности; правда,
это не такъ легко совершается въ мірѣ гражданственности, гдѣ южную на-
готу прикрываютъ тканями дважды и трижды" (I, 80). Любовь не должна
быть единственной и исключительной. „Братья и герои, достойные имени
мужа, должны бы радоваться совмѣстному обладанію прекрасной женщиной"
(II, 35—36). Освобожденіе любви требуетъ новой свободной женщины.
„Она подобна богинѣ, незамужняя, сама себѣ госпожа, имѣетъ свободу выбо-
ра среди всѣхъ достойныхъ мужчинъ на любой срокъ. Она живетъ въ об-
ществѣ самыхъ умныхъ, остроумныхъ, душевно богатыхъ людей; она ра-
достно воспитываетъ дѣтей своихъ, какъ дѣтей любви, она возвышается до
мужчины..." (II, 34). Образъ свободной женщины, созданный Гейнзе, „ра-
17 —
достной гречанки" (йеііеге (тгіесЪіп, I, 44), оказалъ большое вліяніе на
юношеское міровоззрѣніе Тика и Фр. Шлегеля.
Такимъ образомъ, эпоха бурныхъ стремленій исходитъ изъ любви къ
жизни во всемъ ея многообразіи и полнотѣ. Она стремится къ переживанію
жизни, какъ можно болѣе непосредственному, напряженному и яркому.
Во имя напряженности жизни отрицается всякій нравственный законъ.
Въ развитіи человѣческой личности жизнь достигаетъ своей вершины. Это
развитіе является самоцѣлью и высшей цѣнностью. Герой-индивидуалистъ,
воплощаетъ въ себѣ идею жизни.
II. Ранній нѣмецкій романтизмъ.
Идея жизни, лежащая въ основѣ поэтической дѣятельности бурныхъ
геніевъ, преобразуется и углубляется въ раннемъ нѣмецкомъ романтизмѣ.
Романтизмъ, какъ широкое культурно-историческое явленіе, связанъ съ
возрожденіемъ мистическаго чувства, т. е. положительнаго чувства присут-
ствія безконечнаго, божественнаго во всемъ конечномъ и земномъ—въ при-
родѣ и въ душѣ человѣка. При этомъ въ романтизмѣ мистическое чувство
не устремлено въ міры иные, не отрицаетъ жизни, какъ это было въ
средніе вѣка: вся жизнь, во всемъ своемъ многообразіи, во всей своей
полнотѣ принимается и благословляется романтиками, какъ содержащая въ
себѣ божественный смыслъ. Задача примиренія чувства безконечнаго, мисти-
ческихъ переживаній съ живымъ и многообразнымъ содержаніемъ чувственно-
конкретной жизни особенно остро была поставлена первыми нѣмецкими
романтиками. Унаслѣдовавъ отъ эпохи бурныхъ стремленій любовь къ
живой жизни и преклоненіе предъ сильной няркой человѣческой личностью
первые романтики пошли дальше по этому пути, чѣмъ бурные геніи. Если
въ эпоху бурныхъ стремленій отрицались разумъ и разсудочная культура,
во имя нераздѣльной полноты непосредственнаго чувства, проявляющагося
въ природной жизни, то для романтиковъ, какъ учениковъ Канта и Фихте,
разумъ, въ противоположность разсудку, становится источникомъ метафи-
зической дѣятельности—стремленія къ познанію безконечнаго [1]. Оправдать
не только инстиктивное, стихійное содержаніе человѣческой жизни, но также
весь сознательный процессъ культурнаго строительства, во имя божествен-
наго содержанія, въ немъ воплощеннаго, такова болѣе сложная задача
іенскихъ романтиковъ.
Чувство природы, которое открывается въ разсказахъ Тика и рома-
нахъ Новалиса, воспринимаетъ жизнь природы, какъ таинственную и чудес-
ную. Радость, преизбыточное волненіе, горѣніе—въ такихъ образахъ вопло-
щается мистическая жизнь природы. Природа—живой, божественный орга-
низмъ, Божія плоть, все въ ней связано, и каждое существованіе находитъ
въ ней свое мѣсто и оправданіе. Весь міръ для Новалиса—святая церковь,
„величественный соборъ, съ каменнаго основанія котораго подымается
суровое прошлое, въ то время какъ изъ купола свѣтлое, веселое будущее
спускается ему навстрѣчу въ образѣ золотыхъ ангеловъ. Тяжелые удары
колокола дрожали въ серебряной • пѣснѣ, а въ широкія ворота вступали всѣ
— 18 —
существа, и каждое произносило свою просьбу на своемъ особенномъ языкѣ“
(№ IV, 128) [2]. Изъ этого воспріятія природы выросла романтическая
натурфилософія Шеллинга, для которой природа есть безсознательная форма
духа, міръ природы и міръ духа, конечное и безконечное тождественны.
Ни одно индивидуальное существованіе не можетъ быть потеряно
для романтиковъ въ божественномъ единствѣ міра. Безконечное является
имъ во множествѣ индивидуальныхъ формъ, изъ которыхъ каждая по своему
отражаетъ міровое единство. Для каждой человвческой личности есть свой
путь въ безконечномъ. Романтизмъ принимаетъ идею личности, созданную
бурными геніями, но обосновываетъ ее по новому въ своемъ мистическомъ
міровоззрѣніи. Во имя безконечнаго каждая личность должна стремиться
къ развитію того аспекта божественнаго существованія, который представ-
ленъ въ ней. Шлейермахеръ говоритъ объ этомъ такъ: „Теперь мнѣ стало
ясно, что каждый человѣкъ особеннымъ образомъ представляетъ собой чело-
вѣчество, въ особомъ смѣшеніи его элементовъ, для того, чтобы осуще-
ствить въ пространствѣ и времени все, что можетъ выйти изъ ихъ полноты.
Эта мысль особенно воодушевила меня,... съ ней я чувствую себя отдѣльно
желаемымъ и, слѣдовательно, избраннымъ божественнымъ твореніемъ,
которое должно наслаждаться своимъ особымъ строеніемъ и видомъ“ (Моп.
24) [3]. Идея личнаго воспитанія, личной культуры (Ві1йпп§0 представляетъ
главный предметъ философскихъ размышленій юноши-Шлегеля.
Тѣмъ самымъ, нравственная проблема ставится романтиками по новому.
Романтическое ученіе соединяетъ этику долга критической философіи съ
тѣмъ стремленіемъ къ личному счастью, которое лежитъ въ основѣ воспріятія
жизни бурныхъ геніевъ. Исканіе личнаго счастья, „право на счастье",
постулированное гедонизмомъ эпохи бурныхъ стремленій, становится для
романтика мистическимъ долгомъ. Осуществляй безконечное на своемъ»
особенномъ пути! Стремись непрестанно къ безконечному въ той формѣг
которая соотвѣтствуетъ безконечному содержанію твоей души! таково кате-
горическое велѣніе романтической этики. Вмѣстѣ съ тѣмъ это велѣніе есть
выраженіе естественныхъ стремленій романтической личности, которая
ищетъ въ жизни прежде всего безконечнаго. Романтикъ переживаетъ безко-
нечное, какъ высшую радость, какъ раскрытіе и осуществленіе всѣхъ
естественныхъ стремленій личности. Отсюда характерная для Фр. Шлегеля
и Новалиса „мистика радости": „Первоначальное существованіе наше есть
радость" (К II, 12). „Радость уже сама по себѣ хороша; даже самая чув-
ственная заключаетъ въ себѣ наслажденіе высшимъ человѣческимъ суще*
ствованіѳмъ". „Высшая радость есть образъ наслажденія безконечнаго суще-
ства" (Рг. 8сЫ. I, 12) [4].
Въ романтической любви соединяется ученіе романтиковъ о сущности
жизни и о долгѣ, мистическая онтологія и этика. Любовь для романтика
есть мистическое познаніе сущности жизни; любовь открываетъ любящему
безконечную душу любимаго. Въ любви сливается земное и небесное,
чувственное одухотворено, духовное находитъ воплощеніе; любовь есть
самая сладкая земная радость, она же—молитва и небесное поклоненіе.
Любовь, говоритъ Шлейермахеръ, это „древнее веселье и радость, соединеніе
19 —
тѣлъ и жизней, не какъ отдѣльное порожденіе самостоятельнаго могучаго
божества, но какъ нѣчто единое съ самымъ глубокимъ и святымъ чувствомъ,
съ соединеніемъ и сліяніемъ половинъ человѣчества въ одно мистическое
цѣлое" (Ѵегіг. Вг. 105) [5]. Какъ и бурные геніи, первые романтики отстаи-
ваютъ свободу любви; въ романтической любви всякое проявленіе любов-
наго чувства есть „невинность" („АПез, аііез лѵаг шіг Нпзсіпіісі.!") (Т. Зсііг-
I, 311) [6]. Но не напрасно Фр. Шлегель проповѣдуетъ въ Люциндѣ одно-
временно „легкомысліе" и „религіозность" въ любви („Апз^еіаззепііеіі" и
„Кеіі^іоп") (Ънс. 5) [7]. „Богъ долженъ пребывать въ любящихъ; ихъ объятія
—его соединеніе... Я не принимаю чувственности въ любви безъ такого вооду-.
шевленія и безъ мистическаго чувства, возникающаго отсюда" (Ѵегіг. Вг.40)с
Такимъ образомъ создается романтическое ученіе о настоящей любви.
Только одна любовь—настоящая. Осуществленія этой любви ищутъ въ мно-
гочисленныхъ и преходящихъ встрѣчахъ тѣ, кто назначены . другъ другу?
когда любовь осуществилась, одновременно чувственная и сверхчувственная'
это есть бракъ, какъ религіозное таинство. „Бракъ", говоритъ Новалисъ
„есть высшая тайна". (№ III, 24) Бракъ, въ основѣ котораго не лежитъ настоящая,
единственная любовь, не есть таинство, и долженъ быть разрушенъ. Противъ
такого брака направлены самыя рѣзкія нападки Шлегеля и Шлейермахера.
Истинный бракъ есть осуществленіе и завершеніе романтическаго стремленія.
Въ немъ совершается просвѣтленіе всего многообразія дѣйствительной жизни.
Шлегель говоритъ въ „Люциндѣ": „Святилище брака дало мнѣ право граж-
данства въ природѣ. Я уже не ношусь въ пустомъ пространствѣ безпред-
метнаго одушевленія, я радуюсь милому ограниченію, я вижу полезное въ
новомъ свѣтѣ и все нахожу полезнымъ, что соединяетъ вѣчную любовь съ
ея предметомъ" (Ьнс 71—2). Такимъ образомъ, въ романтической любви
всего острѣе проявляется чувственно-сверхчувственный характеръ романти-
ческой мистики: только черезъ любовь возможно окончательное просвѣтленіе
и принятіе жизни. „Если бы весь міръ былъ какъ двое влюбленныхъ",
говоритъ Новалисъ, „исчезла бы разница между мистическимъ и не мисти-
ческимъ" (Ы II, 262); въ его пониманіи это значитъ: открылась бы божест-
венная сущность жизни, наступило бы Царство Божіе.
Художественнаго изображенія романтическаго чувства жизни въ‘его
наиболѣе показательной и исторически дѣйственной формѣ слѣдуетъ искать
не въ %Офтедиргенѣ" Новалиса и не въ „Люциндѣ" Фр. Шлегеля, а преж-
де всего у Тика въ „Странствованіяхъ Франца Штернбальда". Основное
явленіе въ душевной жизни героевъ этого романа, Штернбальда и Флоре-
> стана, составляетъ ихъ необычайная вопріимчивость къ впечатлѣніямъ
..внѣшней жизни, чуткость, впечатлительность, пассивно отдающаяся каждому
.вѣянію жизни. Настроеніе .Штернбальда мѣняется подъ вліяшемъ измѣне-
нія въ жизни природы—грусть заката, сладостное одиночество лунной но-
:чи, бодрящій холодъ деревенскаго утра, томительный зовъ весны, волную-
щій душу и обѣщающій въ невѣдомой дали удовлетвореніе всѣхъ желаній,
миръ и уютъ спокойной 'трудовой жизни, вотъ тѣ чередующіеся контрасты,
сквозь которые проходитъ герой. „Душа поэга", говоритъ Тикъ, „по добна
— 20 —
вѣчно подвижному потоку, мелодичное журчаніе котораго никогда не мол-
читъ: каждое дуновеніе вѣтра волнуетъ его, каждый солнечный лучъ отра-
жается въ немъ" (ЗіегпЪ. 160) [8].
Тѣмъ не менѣе, сквозь всѣ перемѣны настроенія романъ сохраняетъ
извѣстное единство эмоціональной окраски. Можно опредѣлить это един-
ство, какъ чувство мистической радости, полноты и неисчерпаемой преиз-
быточности жизни; кажется, въ романѣ Тика—вѣчная весна, и съ прихо-
домъ весны раскрывается непосредственное сознаніе присутствія божествен-
наго и безконечнаго въ природѣ. Съ высокихъ горъ открывается видъ
на широко раскинувшіяся плодоносныя равнины, на „все великолѣпіе по-
токовъ, горъ и лѣсовъ"; Франца „пугаетъ внезапный видъ далекой, безко-
нечной, разнообразной природы"; онъ „протянулъ руки, словно для того,
что бы прижать что то невидимое къ своему нетерпѣливому сердцу, словно
желая схватить и удержать то самое, по чему онъ такъ долго томился".
(ЗіегпЪ. 293).
Но переживаніе жизни, какъ безконечной полноты и радости, связано
въ „Штернбальдѣ", какъ въ большинствѣ романтическихъ романовъ, съ то-
ской и томленіемъ по полнотѣ и радости еще большей. „Душа моя", гово-
ритъ Штернбальдъ, „стремится къ чему то неземному, что не дано никому
изъ людей" (142). Его „зоветъ невидимое небо и пробуждаетъ всѣ пред-
чувствія сразу, радости, давно выплаканныя, и невозможныя наслажденія,
и надежды, которымъ нѣтъ исполненія" (142). „Тысячи голосовъ зовутъ из-
далека и укрѣпляютъ душу; перелетныя птицы, пролетающія надо мной,
кажутся мнѣ вѣстниками оттуда; облака напоминаютъ мнѣ о моемъ пути;
каждая мысль, каждое біеніе крови гонитъ меня впередъ" (148). Романти-
ческое воспріятіе жизни основано на чередованіи радостнаго переживанія
божественной полноты и творческой преизбыточности жизни и грустнаго,
взволнованнаго томленія по полнотѣ и радости еще большей, въ которой—
послѣднее удовлетвореніе для ищущей безконечнаго души. Подъ вліяніемъ
этого томленія романтическій романъ становится изображеніемъ жизненнаго
странствія, романтическій герой—странникомъ и искателемъ. Его веселыя
скитанія съ мѣста на мѣсто въ погонѣ за новыми жизненными впечатлѣ-
ніями, за зовами безконечнаго, звучащими отовсюду, опредѣляютъ содержа-
ніе „воспитательнаго романа" первыхъ романтиковъ, возникшаго подъ
вліяніемъ „Вильгельма Мейстера". Единство романа предуказано цѣлый
скитаній: для Штернбальда, Флорестана, Генриха фонъ Офтердингенъ и
Юлія (героя „Люцинды") „загадка существованія" одинаковымъ образомъ
„должна разрѣшиться въ любви" (Ьис. 65). Мечта о единственной любви
опредѣляетъ собой начало странствованій, любовныя увлеченія, въ кото-
рыхъ на время какъ будто воплощается безконечная радость жизни, со-
ставляютъ главное содержаніе романа, настоящая любовь, просвѣтленіе и
принятіе всей жизни въ любви образуютъ’ его завершеніе.
Въ предѣльномъ своемъ развитіи романтическая мистика завершалась
мечтой о Царствѣ Божьемъ, въ которомъ совершится просвѣтленіе всякой
плоти, ни одно индивидуальное существованіе не будетъ утеряно, каждое
мгновеніе жизни будетъ спасено для вѣчности, которая есть полнота вре~
— 21
менъ [9]. Когда мистическое чувство, одушевлявшее первыхъ романтиковъ,
нашло себѣ выраженіе въ сознательномъ религіозномъ міровоззрѣніи, они
должны были заговорить о новомъ религіозномъ откровеніи, о новой рели*
гіи Духа Святого, въ которой исполнятся всѣ романтическія чаянія, и най-
дутъ послѣднее примиреніе земное и небесное. Чаяніе новой религіи, нова-
го религіознаго откровенія съ особой остротой проявилось въ нѣмецкомъ
романтизмѣ на рубежѣ новаго вѣка, въ 1799—1800 г.г. Въ ожиданіи близ-
каго наступленія новой религіозной эры, о которой пророчествовалъ Нова-
лисъ, романтики проявляли самостоятельныя попытки религіознаго
творчества, чтобы примирить противорѣчія, порожденныя ихъ непосред-
ственнымъ чувствомъ. Идеалистическая философія, философская физика, ро“
мантическая поэзія, миѳологическія ученія древности, по новому истолкован-
ное христіанство соединяются въ романтическомъ гностицизмѣ Фр. Шлегеля
и Шеллинга въ первомъ десятилѣтіи девятнадцатаго вѣка. Лишь постепенно
религіозное чувство, выросшее изъ индивидуалистической мистики перваго
періода, приводитъ нѣкоторыхъ представителей іенскаго романтизма къ по-
ложительной религіи, къ церковному христіанству [10].
Сущность романтическаго чувства жизни познается всего лучше въ
томъ предѣльномъ напряженіи, котораго достигаютъ романтическія чаянія
подъ вліяніемъ „Рѣчей о религіи" Шлейермахера. Именно въ своемъ пре-
дѣльномъ напряженіи ранній романтизмъ порождаетъ мечту о просвѣтленіи
въ божественномъ всеединствѣ каждаго индивидуальнаго существованія и
каждаго мгновенія жизни. Для Новалиса Царство Божіе уже наступило,
оно существовало всегда: „тысячелѣтнее царство уже среди насъ и продол-
жается непрестанно" (И. ІП, 62). Мы не видимъ его; но „лишь только упадетъ
магическое покрывало, мы увидимъ, что находимся въ мірѣ неземномъ"
(Я. IV, 84). Для Новалиса страданіе, зло и грѣхъ не существуетъ реально:
они являются только видимостью. „Нѣтъ ничего абсолютно злого, и нѣтъ
абсолютнаго зла"; „только наше мнѣніе... создаетъ и поддерживаетъ то и
другое"; этому мнѣнію „не надо вѣрить, его не слѣдуетъ принимать" (И. II,
280). Такъ, въ сказкѣ о царевнѣ и медвѣдѣ стоитъ полюбить это злое
чудовище, и оно откроется намъ, какъ очарованный принцъ. „Быть
можетъ", думаетъ Новалисъ, „подобное превращеніе случилось бы, если бы
человѣкъ полюбилъ зло въ мірѣ; въ ту минуту, когда человѣкъ полюбитъ
болѣзнь или боль, величайшее наслажденіе откроется его объятьямъ, онъ
будетъ пронизанъ величайшей положительной радостью" (іЪ. 279). „Настоя-
щаго несчастья на свѣтѣ не бываетъ", говоритъ Новалисъ въ другомъ мѣстѣ.
„Всякое несчастіе есть только препятствіе на пути потока; преодолѣвъ пре-
пятствіе, потокъ течетъ еще свободнѣе** (іЪ. 274). „Зло и несчастіе есть только
кажущееся соединеніе и разъединеніе, которое уничтожается соединеніемъ и
разъединеніемъ истиннымъ" (іЪ. 281). „Все, что можно пожелать несуществую-
щимъ, есть лишь ложное мнѣніе—заблужденіе. Болѣзнь и зло становятся тако-
выми только въ воображеніи и черезъ воображеніе- -ихъ не нужно утверждать".
(И. III, 39). „Для истинно религіознаго человѣка—нѣтъ грѣха" (іЪ. 111).
Новалисъ пережилъ трагическую смерть своей маленькой невѣсты,
Софіи. Но смерть эта не была пережита имъ трагически: онъ побѣдилъ
— 22 -
смерть сознаніемъ единства земной и вѣчной жизни, конечнаго и безко-
нечнаго. Умирая, онъ писалъ: „Всякое грустное настроеніе—только иллю-
зія" (X. II, 106). Такимъ образомъ, зло не имѣетъ мѣста въ романтиче-
скомъ чувствѣ жизни: отъ того романтики—безграничные оптимисты, отъ
того они принимаютъ и оправдываютъ въ Богѣ всю жизнь до конца. По-
явленіе зла въ романтическомъ чувствѣ жизни, сознаніе присутствія
въ жизни религіознаго грѣха, неискупимаго страданія, трагическихъ про-
тиворѣчій, грѣхопаденіе въ романтическомъ Эдемѣ—вотъ причина того от-
реченія отъ жизни, которое намѣчаетъ глубочайшій переворотъ въ душев-
ной жизни романтиковъ, переворотъ, отдѣляющій романтическую мистику
іенской поры отъ поздняго романтизма [11].
III Религіозное отреченіе гейдельбергскихъ романтиковъ.
Отреченіе отъ жизни, отказъ отъ основныхъ тенденцій іенскихъ роман-
тиковъ опредѣляетъ собой положеніе гейдельбергскаго романтическаго круж-
ка, Арнима, Брентано, ихъ друзей и учениковъ, дѣятельность которыхъ со-
ставляетъ переходную эпоху между раннимъ и позднимъ романтизмомъ [1].
Трагическое переживаніе внутренне необходимаго отреченія отъ жизни нахо-
дитъ себѣ выраженіе въ группѣ особенно значительныхъ произведеній чле-
новъ гейдельбергскаго кружка. Произведенія эти относятся, главнымъ обра’
зомъ, къ 1809—11 г.г.;въ это время Арнимъ и Брентано жили въ Берлинѣ >
въ февралѣ 1810 года съ ними встрѣчался Эйхендорфъ (Е. ЛѴ. XI, 255—58)-
Для всѣхъ берлинскіе дни были особенно плодотворными: Арнимъ на-
писалъ въ это время романъ „Графиня Долоресъ" и драму-мистерію „Гал-
ле и Іерусалимъ"; Брентано создалъ послѣднюю редакцію своихъ „Роман-
совъ о Розахъ", притчу о „Печальномъ концѣ земной любви" и цѣлый
рядъ лирическихъ стихотвореній; въ концѣ 1811 года написана имъ роман-
тическая трагедія „Алоизъ и Имельда"; Эйхендорфъ, подъ вліяніемъ бер-
линскихъ впечатлѣній и дружбы съ Брентено и Арнимомъ, приступилъ къ
роману „Предчувствіе и дѣйствительность" (1810—1812). Всѣ эти произве-
денія объединены одной и той же темой: изображеніемъ трагедіи отреченія
отъ жизни, отказа отъ мистическаго оптимизма и индивидуализма іенской
лоры; во всѣхъ любовь является источникомъ этого отреченія [2].
Просвѣтленіе въ божественномъ всего многообразія земной и конеч-
ной жизни, осуществленіе въ реальной дѣйствительности романтическаго
томленія по безконечному счастью возможно для романтика въ „настоящей",
„единственной" любви. Здѣсь дана возможность предѣльнаго сліянія духов-
наго и физическаго, чувственнаго и сверхчувственнаго. Говоря словами
Брентано, „въ любви, гдѣ все состоитъ изъ двухъ, которые едины, легко
создать жизнь, содержащую только поэзію" (8. М. II, 147).
Но романтическая любовь основана на добровольномъ признаніи лю-
бящимъ того единственнаго пути, который открывается ему въ настоящей
любви. Всякая невѣрность и измѣна разрушаютъ романтическій Эдемъ.
Паденіе любимой женщины, которой Богомъ назначена была единственная,
святая любовь, творящая и просвѣтляющая жизнь, есть для поэта-романтика
— 23 —
безусловное паденіе и абсолютный религіозный грѣхъ. За эмпирической во-
лей женщины онъ прозрѣваетъ ея истинную сущность, которая открылась
ему въ любви,—тотъ путь, которому женщина измѣнила по своему свобод-
ному выбору. Между тѣмъ, разъ совершившійся добровольный отпадъ ни
чѣмъ не можетъ быть исправленъ и уничтоженъ; прошлаго не вернуть и
не сдѣлать его не бывшимъ. Свѣтлая, Божья жизнь оказалась загрязненной
и испорченной, самое чистое и святое уничтожено свободнымъ выборомъ
возлюбленнной. Невѣрность любимой возбуждаетъ святую ревность противъ
поступка, осквернившаго любовь, какъ таинство духовнаго и физическаго
сліянія. Но, несмотря на измѣну и паденіе, живой и земной, страдающій
и грѣшный образъ возлюбленной влечетъ къ себѣ и вызываетъ нѣжность
и любовь, потому что внѣ этой любви, единственной и настоящей, жизнь
не имѣетъ содержанія и высшаго, религіознаго смысла. И вотъ страданіе
входитъ въ самое сердце любовной радости, безконечное страданіе и безко-
нечная радость любви сливаются въ одномъ переживаніи. Романтическая
лирика переходной норы построена на мотивѣ „радости-страданія". Такое
соединеніе страданія и радости въ любви знаменуетъ начало трагедіи от-
реченія. Въ поэзіи оно обозначено новымъ романтическимъ истолкованіемъ
традиціоннаго образа „прекрасной грѣшницы", Мапонъ Леско.
Итакъ, для появленія образа романтической Манонъ, съ котораго на-
чинается трагедія отреченія, необходима добровольная измѣна, невѣр-
ность въ единственной, настоящей любви, ощущаемая какъ паденіе возлюб-
ленной, мистическая ревность, для которой это паденіе непоправимо, сое-
диненіе страданія и радости въ одномъ переживаніи любви къ недостойной
и измѣнившей.
Паденіе возлюбленной открываетъ поэту романтику неосуществимость
мечты о принятіи и просвѣтлѣніи всей жизни. Въ томъ самомъ переживаніи,
которое было источникомъ мистическаго просвѣтлѣнія жизни, въ романти-
ческое міровоззрѣніе проникаетъ трагическое сознаніе существованія зла и
страданія, вполнѣ реальнаго и ничѣмъ непоправимаго. Съ появленіемъ
этого сознанія романтическое міровоззрѣніе не можетъ оставаться, какъ
прежде, безусловно оптимистическимъ. Единство міра, божественнаго въ
своихъ основахъ и проявленіяхъ, расколото новымъ фактомъ существованія
зла. Міръ не можетъ быть до конца оправданъ въ Божествѣ. Онъ распа-
дается теперь на доброе и злое, небесное и земное, божественное и демо-
ническое. Точно такъ-же личное сознаніе и воля человѣка не могутъ быть
признаны божественными и спасены для вѣчности цѣликомъ. Въ человѣ-
ческой личности есть два начала—земное и небесное, злое и доброе, и
нравственный законъ, религіозно-обоснованный, требуетъ отказа отъ земныхъ
стремленій и дурныхъ страстей во имя божественной и вѣчной природы
человѣка.
Для переходной эпохи особенно характерно это мучительное отреченіе
отъ всего земного, аскетическое умерщвленіе плоти, отрицаніе дурной
личной воли и личнаго счастья. Земное счастье становится теперь демони-
ческимъ искушеніемъ; земная любовь—соблазномъ. Въ любви нарушено то
же единство, какъ и во всемъ мірѣ. Чувственно-сверхчувственная любовь»
— 24 —
одновременно молитвенная и страстная, распалась на чувственную, грѣховную,
земную и на безплотную, потустороннюю, неосуществленную на землѣ.
Тема искушенія грѣховной земной любовью ознаменована появленіемъ въ
поэзіи образа чародѣйки—искусительницы, „Сирены", а также новымъ при-
мѣненіемъ стариннаго средневѣковаго образа демонической любви—„Вене-
риной горы", Венеры, вступающей въ борьбу съ Мадонной.
Но разъ совершенный грѣхъ продолжаетъ тяготить душу. Романти-
ческая душа, устремленная къ мірамъ инымъ, жаждетъ искупленія совер-
шеннаго, очищенія отъ грѣховъ. Въ этой жаждѣ искупленія, духовнаго
перерожденія, возвращенія къ добровольно покинутому единственному пути
заключается источникъ новаго символическаго образа, обычнаго въ поэзіи
переходной поры—образа кающейся грѣшницы, Магдалины. Для романти-
ческой любви въ произведеніяхъ Тика и Новалиса, гармонически-радостной
чувственно сверхчувственой, особенно знаменательнымъ является образъ
„сказочной царевны"; въ переходную эпоху, у гейдельбергскихъ романти-
ковъ, его смѣняютъ три другихъ образа: романтическая Манонъ, прекрасная
грѣшница; демонически искушающая Сирена или Венера, какъ соперница
Мадонны; кающаяся Магдалина [3].
Результатомъ романтическаго отреченія является совершенно новое
чувство жизни и міровоззрѣніе, по прежнему построенное на мистической
основѣ, но въ своемъ отношеніи къ жизни противоположное раннему роман-
тизму. Вмѣсто гармоническаго сліянія и тождества чувственнаго и сверх-
чувственнаго міра—дуалистическій разрывъ между безконечнымъ и конеч-
нымъ, небеснымъ и земнымъ; вмѣсто безграничнаго мистическаго оптимизма,
принимающаго все многообразіе жизни и отрицающаго самую реальность
страданія и зла—религіозный пессимизмъ, аскетически направленный противъ
злого начала въ жизни; вмѣсто индивидуалистическаго признанія каждаго
личнаго пути, какъ особаго проявленія безконечнаго, и, съ тѣмъ вмѣстѣ,
для каждой личности—особой нравственной задачи, соединяющей влеченіе къ
безконечному счастью съ исполненіемъ нравственнаго долга,—отрицаніе
грѣховной воли въ ея стремленіи къ личному счастью, признаніе общаго
нравственнаго закона, противоположнаго естественному влеченью, покаяніе
и отреченіе.
Новое романтическое міровоззрѣніе, дуалистическое и аскетическое,
связано съ переходомъ отъ индивидуалистической мистики и религіозно-
философскаго гностицизма іенской поры къ положительной вѣрѣ и тради-
ціонному религіозному ученію католической церкви. Какъ всякій актъ личной
вѣры, возвращеніе къ католицизму не объясняется до конца указанными
словіями религіозной эволюціи романтизма. Однако въ чувствѣ жизни и
міровоззрѣніи позднихъ романтиковъ, въ результатѣ трагедіи отреченія, эти
общія условія предуказаны съ достаточной опредѣленностью. Большое зна-
ченіе имѣетъ также тотъ поворотъ отъ индивидуализма іенской поры къ
признанію религіозной цѣнности всего исторически сложившагося въ коллек-
тивной жизни народовъ, который всегда считали основной особенностью
поэтической школы Арнима и Брентано.
25 —
IV. Національно-историческая идея у гейдельбергскихъ романтиковъ.
Ваккенродеръ и Новалисъ положили начало тому теченію романтизма,
чля котораго жизнь отдѣльной личности связана съ историческими судьбами
религіознаго цѣлаго—всего человѣчества, всего міра, какъ единой боже-
ственной церкви. Ваккенродеръ изображаетъ религіозное единство человѣ-
ества, какъ одной семьи, въ своихъ разсужденіяхъ о нѣмецкомъ средне-
вѣковья, Новалисъ,—говоря о средневѣковья церковно-католическомъ [1]
Для Новалиса исторія имѣетъ религіозный смыслъ; все исторически сложив-
шееся есть проявленіе божественнаго во времени; „для вѣрующихъ и ми-
стиковъ исторіи", т. ѳ. „для понимающихъ исторію религіозно" (йег ЫзіогізсЬ
геіі&ібз ізі), „все, что существуетъ и существовало (аііез чѵаз §’е8сЬеЬеп
І8І), достойно безусловнаго уваженія" (Ы. II, 315).
Согласно ученію раннихъ романтиковъ, религіозный смыслъ истори-
ческаго процесса воплощается въ исторіи всего міра, какъ Божьей церкви.
Индивидуальности противостоитъ единое человѣчество, міръ, какъ органи-
ческое, религіозное цѣлое. „Частичная исторія (рагѣіеііе бгезсЬісМе) никакъ
не возможна. Всякая исторія есть исторія міровая, и только въ отношеніи всей
исторіи возможна историческая разработка отдѣльной темы"(К 111,144). Въ
противоположность этому, для гейдельбергскихъ романтиковъ историческое
развитіе выражается прежде всего въ своеобразныхъ формахъ коллективной
жизни отдѣльныхъ народовъ. Національное сознаніе, „духъ народа", какъ
нѣкоего мистическаго цѣлаго, становится между космическимъ и личнымъ
сознаніемъ; національно-историческія традиціи и связанное съ ними націо-
нальное своеобразіе представляютъ особенно высокую цѣнность, какъ
реальное воплощеніе божественнаго смысла исторіи [2].
Соотвѣтственно этому различію, ранніе романтики (Тикъ въ „Генофевѣ"
и „Октавіанѣ", Новалисъ въ „Офтердингѳнѣ"; видѣли въ средневѣковья
прежде всего золотой вѣкъ поэтической и религіозной жизни, въ то время
какъ для гейдельбергскаго кружка средніе вѣка открывали историческое и
національное прошлое нѣмецкаго народа. Арнимъ, Брентано и ихъ ученики
изучаютъ памятники нѣмецкаго средневѣковья, какъ національно-историче-
скаго прошлаго. Изданіе сборника народныхъ пѣсенъ—"Волшебный Рогъ
Мальчика" (1806 — 1808), народныхъ книгъ—„Нѣмецкія народныя книги"
Берреса (1807), народныхъ сказокъ—„Дѣтскія сказки" братьевъ Гриммъ
(1812;, „Отшельникъ" (1808), журналъ романтической старины, объединяющій
Гейдельбергскій кружокъ,—таковы важнѣйшіе результаты національно-исто-
рическихъ увлеченій этого періода. Задачи гейдельбергскихъ поэтовъ были
при томъ отнюдь не научныя: они хотѣли возродить художественную
культуру нѣмецкаго средневѣковья, чтобы, съ помощью старыхъ памятниковъ
искусства, создать новую эстетическую культуру, не индивидуалистическую
и интернаціональную, а исторически обоснованную, національную, обще-
народную [3].
Возникновеніе новой идеи—высокой религіозной цѣнности національно-
историческаго ^прошлаго- вызываетъ полемику поэтовъ гейдельбергскаго
кружка противъ индивидуализма іенскихъ романтиковъ и чрезмѣрнаго
26
увлеченія личной культурой. Арнимъ опредѣляетъ задачу „Отшельника",
какъ „попытку представить высокое значеніе всего общаго, народнаго" и
„непремѣнное отчаяніе тамъ, гдѣ отдѣльная личность отрывается отъ общаго"
(Еіпз. 12). „Общее (баз Сгетеіпзаше) всегда болѣе цѣнно, чѣмъ единичное"
(ІЪ. 218). Вильгельмъ Гриммъ, какъ другъ и ученикъ Арнима, разъясняетъ
смыслъ его романа „Графиня Долоресъ": „Цѣлью поэта... было изобразить
божественную любовь, какъ вѣчную и непреходящую, забвеніе себя въ
любовномъ соединеніи съ цѣлымъ и необходимую гибель всякаго существо-
ванія, обособившагося и недоступнаго для Бога, который проявляется въ
общемъ" (Кіеіпе ^сЬгіЙеп, 1,292). Еще рѣшительнѣе судитъ Я. Гриммъ
(май—іюнь 1811). „Въ этомъ смыслѣ", говоритъ онъ, „поэзія Гёте менѣе
значительна, чѣмъ какая нибудь старинная миѳологія, и Лютеръ значитъ
меньше, чѣмъ христіанство; конечно, Лютеръ боролся за истину въ вѣрѣ и
Гёте—за правду въ поэзіи, и оба боролись не напрасно; но эта сознательная
борьба отдѣльной личности не можетъ имѣть того значенія, какъ безсозна
тельно существующая истина; убогая народная пѣсня такъ относится къ
произведенію талантливаго мейстерзингера, какъ сердечная вѣра простодуш-
ной прихожанки—къ проповѣди ученаго богослова" (51. III, 118) [4].
Въ поэзіи Арнимъ стремился установить утерянную связь между поэ-
томъ и всѣмъ народомъ. Несчастье современной поээіи—въ ея оторванности
отъ національнаго цѣлаго: поэтому современные поэты народу не нужны;
они „бываютъ довольны, если изъ тысячи одинъ пойметъ ихъ пѣсню, и
радуются, если она не надоѣстъ этому единственному" („О народныхъ пѣс-
няхъ". А. Вг. Сг. 1,56). „Только народныя пѣсни будутъ услышаны", гово-
ритъ Арнимъ, „все остальное заглушается временемъ (49). „Созданіе новой
народной поэзіи станетъ возможно черезъ возвращеніе къ эстетическимъ тра-
диціямъ національной поры, черезъ возрожденіе художественной культуры
національнаго прошлаго. Подъ волнами моря, затопившаго прошлое, еще
виднѣется прочный фундаментъ, древнія улицы и площади затонувшаго
города" (53).
Старанія гейдельбергскихъ романтиковъ, направленныя на созданіе
новой художественной культуры, общенародной, исторической и національ-
ной, оказали большое вліяніе на эволюцію романтической поэзіи. Основной
тенденціей мистической поэтики раннихъ романтиковъ является стремленіе
выразить въ словесной формѣ переживанія безконечнаго и несказаннаго:
отсюда судорожная, экстатическая напряженность поэтической рѣчи, стре-
мящейся приблизиться къ музыкѣ; импрессіонистическая лирика, которая
дѣйствуетъ скорѣе звукомъ, чѣмъ смысломъ словъ, въ которой звуки, цвѣта
и запахи соединяются для передачи одного невыразимаго переживанія; ря-
домъ съ этимъ—экзотическая вычурность сложныхъ строфическихъ формъ
(сонеты, октавы, терцины, канцоны, ассонансы, глоссы и т. д.)5 заимство-
ванныхъ изъ романской поэзіи и нарушающихъ всѣ традиціи поэзіи нѣ-
мецкой. Даже средневѣковые сюжеты, взятые изъ народной книги, подвер-
гаются обработкѣ въ духѣ новой романической поэтики (Тикъ, „Маге-
лона", „Генофева", „Октавіанъ"). Въ противоположность этому инди-
видуалистическому стилю, у позднихъ романтиковъ, подъ вліяніемъ „Вол-
— 27 —
шебнаго Рога", происходитъ возрожденіе традиціонныхъ поэтическихъ
формъ, словаря и стиля народной поэзіи; въ основѣ ихъ поэтическаго твор-
чества лежитъ нѣкій общій художественный субстратъ, не позволяющій
поэтической личности итти вполнѣ самостоятельными и новыми путями.
Брентано первый подражаетъ народной пѣснѣ; за нимъ слѣдуютъ Эйхендорфъ.
поэты швабской школы (Уландъ и Кернеръ), Вильгельмъ Мюллеръ,—и такъ
до Гейне, когда новая индивидуалистическая струя разрушаетъ традиціон-
ныя грани поэтики позднихъ романтиковъ.
Національно-историческія идеи гейдельбергскаго круга находятъ
поддержку въ томъ пробужденіи нѣмецкаго національнаго чувства,
которое связано съ освободительной войной противъ Наполеона. Послѣ
іенскаго пораженія въ столицѣ Пруссіи возникаетъ сильное національное
теченіе, которое впослѣдствіи привело къ политическому возрожденію и
росту прусскаго государства [5]. Въ 1810 году въ Берлинѣ собирается кру-
жокъ патріотовъ и романтическихъ націоналистовъ, къ которому принадле-
жатъ Арнимъ, Брентано, Клейстъ и Адамъ Мюллеръ (Сйгізйісіі-Веиізсііе
Ті8сЬ.§ю8е1І8с]іаЙ); ихъ органомъ служитъ газета „Берлинскій Вечерній
Листокъ" („Вегііпег АЪепсПЯайег"), издаваемая Клейстомъ. Въ трагедіи
„Гомбургскій Принцъ" Клейстъ изображаетъ мучительное отреченіе отъ
личной воли во имя объективной истины, воплощенной въ національномъ
государствѣ („Міесіег шіі аііеп Геішіеп ВгапйеЬпг^з!"). Всѣ сужденія Арнима
въ его романѣ „Графиня Долоресъ" обращены къ національному чувству
нѣмецкой молодежи и имѣютъ въ виду „народную нужду“ (сііе №оі йезѴоІкез,
Боі. I, 35, 145), т. е. грядущую борьбу противъ Наполеона за національ-
ное освобожденіе: такъ, его слова о національной школѣ, о національной
арміи, о національномъ театрѣ. Эйхендорфъ, Вильгельмъ Мюллеръ, Фукэ
приняли лично участіе въ войнѣ 1813 года. Арнимъ призывалъ любить
родную землю еще въ предположенномъ предисловіи къ „Волшебному Рогу":
„Мысль—вотъ это та самая земля, по которой я бѣгалъ ребенкомъ:—кто
способенъ такъ мыслить, будетъ строить прочно и великолѣпно, для себя
и для своихъ потомковъ; а тотъ, кто не умѣетъ строить, навѣрно не имѣетъ
родины" (А. Вг. Ск 1,63).
Историческій традиціонализмъ Арнима и его круга проявляется также
въ извѣстномъ политическомъ и общекультурномъ консерватизмѣ. Арнимъ
и Эйхендорфъ примыкали къ дворянско-помѣщичьей партіи, которая стояла
за сохраненіе историческихъ правъ и преимуществъ феодальнаго дворянства,
какъ вознагражденія на его государственное служеніе. Они любили сель-
скую жизнь, патріархальныя отношенія между помѣщикомъ и крестьянами,
старинный медленный укладъ жизни, органически сложившейся на мѣстахъ,
и презирали новую городскую культуру, денежное хозяйство, индивидуаль-
ную иниціативу, разрушающія традиціонныя формы хозяйственнаго быта.
Такое же значеніе имѣетъ для романтиковъ-традиціоналистовъ патріархаль-
ная строгость и чистота семейной жизни: семья есть первая основа пат-
ріархальнаго государства. Арнимъ защищаетъ семью отъ индивидуалисти-
ческихъ теорій эпохи бурныхъ стремленій и ранняго романтизма; святость
брака имѣетъ для него безусловное религіозное значеніе. Такимъ образомъ
— 28 -
поздніе романтики съ разныхъ сторонъ приходятъ къ борьбѣ противъ сво-
бодной любви и индвидуалистической нравственности „Люцинды" и „Штерн-
бальда“: съ одной стороны—черезъ трагедію отреченія отъ личнаго счастья -
и земной любви, съ другой стороны—черезъ защиту традиціонныхъ, исто-
рическихъ, національныхъ цѣнностей—семьи и государства. Свободная жен-
щина эпохи „Люцинды" въ изображеніи гейдельбергскихъ романтиковъ стано-
вится грѣшницей, достойной осужденія. Ея мѣсто въ романѣ этой поздней
эпохи занимаетъ милая скромная дѣвушка въ бѣломъ платьѣ, невинная и
не ученая, хозяйственная, выросшая въ деревнѣ; она ближе Гётевской
Фридерикѣ Лоттѣ и Гретхенъ, чѣмъ Діотимѣ или Люциндѣ Фр. Шлегеля [6].
Въ этомъ отношеніи нельзя не отмѣтить вліянія на позднихъ роман-
тиковъ Гёте, какъ автора „Родственныхъ Душъ" („Біе ДѴаЫѵегтанйізсЬаЙеп",
1809). Оскаръ Вальцель показалъ („АпйШе", 246 и сл.), что романъ этотъ
возникъ въ видѣ реакціи противъ нравственныхъ теорій ранняго романтиз-
ма, теорій, которымъ Гёте самъ положилъ начало въ свой юношеской
поэзіи и въ „Вильгельмѣ Мейстерѣ". Въ „Родственныхъ Душахъ" изобра-
жена настоящая, единственная романтическая любовь—любовь Эдуарда и
Оттиліи. Вся прежняя жизнь Эдуарда, его бракъ съ Шарлоттой былъ „только
предисловіемъ, только потерей времени", пока онъ не полюбилъ Оттилію,
„полюбилъ до конца и въ собственномъ смыслѣ слова" (^апг шні еі&еиШсЬ).
Поэтъ сравниваетъ влеченіе влюбленныхъ съ химическимъ сродствомъ
элементовъ, которые, разъединенные, ищутъ другъ друга, какъ бы слѣдуя
„высшему предназначенію" (еіпе ІіоЬеге Ве8іііниіші§’). Если Эдуардъ лю-
битъ Оттилію, то Шарлотта любитъ его друга, капитана. Нравственный
долгъ, съ точки зрѣнія романтика, совпадаетъ здѣсь съ естественнымъ вле-
ченіемъ личности: осуществить настоящую и единственную любовь, разру-
шить бракъ, не освященный любовью. „Мы уже совершили глупость", гово-
ритъ Эдуардъ, „длиться ли этой глупости цѣлую жизнь? Лишимъ ли мы
себя того, что допускается нравами нашего времени?" Но для Гёте святость
брака, въ которомъ „основаніе и вершина всякой культуры", есть катего-
рическій императивъ, обязательный всегда и во всѣхъ случаяхъ. Въ „Род-
ственныхъ Душахъ" онъ защищаетъ святость брака отъ соблазнительной
свободы, созданной романтическимъ ученіемъ о „настоящей любви" [7].
Свободная воля человѣка торжествуетъ надъ стихійнымъ влеченіемъ. Сво-
бодной волей Оттилія освобождается отъ власти природныхъ силъ. Согрѣ-
шивъ, она отрекается отъ личной воли и личнаго счастья и совершаетъ
„покаяніе"; она умираетъ, какъ мученица, отказавшись отъ жизни и отъ
любви, однимъ напряженіемъ воли къ смерти, какъ хотѣлъ когда то уме-
реть Новалисъ [8]. Эдуардъ умираетъ вслѣдъ за ней. Только въ иной жизни
поэтъ позволяетъ предчувствовать исполненіе святой любви: „Любящіе
покоятся рядомъ... И какъ прекрасно будетъ увидѣть когда нибудь ихъ
совмѣстное пробужденіе".
Трагическое отреченіе Оттиліи, ея обреченность на страданіе и смерть,
самое сознаніе грѣха въ осуществленіи настоящей любви, все это было
совершенно непонятно съ точки зрѣнія мистическаго оптимизма раннихъ
романтиковъ, для которыхъ настоящая любовь требовала удовлетворенія и
— 29 —
давала право на счастіе. Для романтика естественно тягостное недоумѣніе
Беттины; она „не можетъ понять этой жестокой загадки": откуда у Отти-
ліи сознаніе вины? зачѣмъ „невинности внушать ужасный предразсудокъ
грѣха" (йаз пп^еЬеиге Ѵогигіеіі йег Зйпйе)? „Развѣ любовь не свободна?—
развѣ Оттилія и Эдуардъ не родственныя души?—зачѣмъ препятствовать
этой невинной жизни вмѣстѣ и другъ для друга? Да, они близнецы; пере-
плетаясь вѣтвями, тянутся они вмѣстѣ навстрѣчу солнцу"... Беттина защи-
щаетъ романтическую идею святости настоящей любви (ійееііе ЬіеЪе), для
которой въ любви нѣтъ грѣха (слова героини Тика: „аііез, аііез лѵаг тіг
ПпзІіиМ"). Въ смерти любящихъ виновата Шарлотта, „которая не можетъ
повѣрить въ невинность41; „она съ математической необходимостью под-
готовляетъ всеобщее несчастье"; она служитъ „коварному демону съ колю-
чимъ скипетромъ, ежедневно, ежечасно возжигая передъ нимъ ѳиміамъ'*.
„Я не понимаю, зачѣмъ они всѣ дѣлаютъ себя несчастными (\ѵагиш зіе,
аііе 8іс1і ип1§'1йск1іс1і тас1іеп)?и восклицаетъ Беттина ((тоеНіез ВгіеЬѵ. 87).
Для гейдельбергскихъ романтиковъ это раздвоеніе и противоположе-
ніе земпого и небеснаго, природы и долга, и связанное съ нимъ изображе-
ніе грѣха и покаянія, дѣлали образы гётевскаго романа особенно значи-
тельными: направленіе гётевскаго романа совпадало съ ихъ собственнымъ
устремленіемъ, съ трагедіей ихъ отреченія отъ грѣховной земной любви и
отъ личнаго счастья и съ защитой традиціонныхъ устоевъ семейной жизни
отъ индивидуалистической нравственности раннихъ романтиковъ. Поэтому
романъ Гёте, непосредственно предшествующій по времени берлинскому
періоду творчества Арнима и Брентано (конецъ 1809 г.), оказалъ сильнѣйшее
вліяніе на многія произведенія эпохи перелома и отрѣченія. „Графиня
Долересъ", „Предчувствіе и дѣйствительность" возникли подъ воздѣйствіемъ
„Родственныхъ Душъ", и правъ былъ О. Вальцель, утверждая, что цѣлая
эпоха въ исторіи романтическаго романа развивается подъ знакомъ новаго
произведенія Гёте (Аиіз. 283).
К Два поколѣнія романтиковъ.
Переписка Гейдельбергскихъ романтиковъ и другіе біографическіе
источники заключаютъ богатый матеріалъ для характеристики отношеній
новой романтической школы къ учителямъ и предшественникамъ. Брентано,
Арнимъ и Эйхендорфъ въ своей поэтической дѣятельности являются уче-
никами іенскихъ романтиковъ, въ значительной мѣрѣ дажѣ эпигонами ранней
романтической школы, перепѣвающими традиціонные мотивы ранней роман-
тической поэзіи и доводящими до конца ея основныя тендеціи; лишь по-
степенно въ ихъ произведеніяхъ появляется новое своеобразное чувство
жизни и новая поэтика, и въ интимныхъ высказываніяхъ переписки зву-
читъ полемическій задоръ противъ устарѣвшаго и уже не удовлетворяющаго
новому чувству литературнаго направленія.
Брентано въ іенскіе годы (1798—1800) выступаетъ, какъ ученикъ,
подражатель, восторженный и преданный глашатай идей Фр. Шлегеля и
его круга. Въ защиту Шлегелей отъ нападокъ Коцебу онъ пишетъ въ стилѣ
литературныхъ пародій Тика драматическую сатиру „Густавъ Ваза" (1800)-
— 30 --
„Люциндѣ* и „Штернбальду" онъ подражаетъ въ „Годви". Въ томъ же
романѣ онъ восторгается „Генофевой* Тика, какъ „чудеснымъ и святымъ
стихотвореніемъ* (сііез лѵипйегііеііі^е Сгесіісііі, 6г. 229). Въ это время Шлегель
—„единственная формула, которую онъ называетъ въ борьбѣ за высшее и
неизвѣстное*. Онъ часто встрѣчается со Шлегелемъ; „Шлегель великъ и
имѣетъ большое значеніе для литературы", хотя личныя качества его не
всегда пріятны (Ег. I, 121). Лѣтомъ 1800 года онъ читаетъ „Люцинду"
двумъ „очаровательнымъ дѣвушкамъ", но раньше онъ хочетъ ихъ ознакомить
съ „Письмами" Шлейермахера о „Люциндѣ* (8і. I, 18).
Еще болѣе восторженную оцѣнку со стороны Брентано и его друзей встрѣ-
чаетъ Тикъ. „Почтенье великому минезингеру Тику!" взываетъ Арнимъ,
„онъ дивно сіяетъ передъ нами* (81. I, 23). Въ письмахъ Арнима къ Бретано
встрѣчаются сочувственныя упоминанія о сказкахъ Тика (8і. I, 38), о
„Штернбальдѣ", о „великолѣпныхъ романсахъ" въ „Альманахѣ Музъ на
1802 годъ" (8і. I, 26). Въ біографіи поэта Маріи (псевдонимъ Брентано),
сочиненной другомъ Клеменса и Арнима Августомъ Винкельманомъ и при-
ложенной ко второму тому „Годви", сказалось восторженное отношеніе
іенскихъ студентовъ къ поэтамъ-учителямъ—Шлегелю и, въ особенности,
Тику. „Никто изъ тѣхъ, кто побывалъ въ Іенѣ, не возвращается къ этой
эпохѣ своей жизни безъ благодарности, безъ пріятнаго воспоминанія.... Въ
счастливую минуту жизни Марія завязалъ самыя пріятныя отношенія, кото-
рыя когда либо были у него —знакомство съ тобою Т(икъ) и общеніе съ
съ тобой Фр. Ш(легель) и съ твоей благородной подругой. А ты, привѣт-
ливый Тикъ, если случай приведетъ тебя увидѣть эти листки, ты посмот-
ришь на нихъ, улыбаясь, какъ обычно,—о, позволь мнѣ сказать тебѣ,
какъ мы всѣ тебя любили, какимъ мы видѣли тебя и въ жизни и въ поэзіи—
простымъ, добрымъ, воспріимчивымъ къ божественному и къ прошлымъ
вѣкамъ, одареннымъ мѣткимъ остроуміемъ, еще болѣе одареннымъ чув-
ствомъ—поэтомъ, художникомъ, какихъ мало! Изъ всѣхъ насъ болѣе дру-
гихъ былъ взволнованъ твоими произведеніями Марія: онъ считалъ себя
счастливымъ, если встрѣчался съ тобой, онъ прилежно учился у тебя, даже
на одрѣ болѣзни утѣшали его твои творенія.
Дружба съ Тикомъ ободряла его—близость Шлегеля воспитывала. Не-
многіе съ такимъ довѣріемъ подходили къ тебѣ, благородный человѣкъ!—
твой разумъ, твою проницательность, глубокое достоинство твоего поведенія
Фр. Шлегель, все это уважалъ Марія—онъ чувствовалъ также твой тайный
энтузіазмъ. Но судьба всегда вела его къ заблужденіямъ—такъ потерялъ
онъ вашу дружбу" (6г. 537).
Эти восторженныя строки была напечатаны уже послѣ того, какъ Тикъ
жестоко обидѣлъ Брентано, написавъ пародію, которую Фр. Шлегель и
Доротея привѣтствовали, находя ее только недостаточно чувствительнымъ
наказаніемъ (В. Вг. 324; 81. I, 23). Біографія, написанная Винкельманомъ,
говоритъ и объ этомъ событіи: когда поэтъ Марія умираетъ, его другъ
(Савиньи) читаетъ ему отрывокъ изъ этой пародіи („Геркулесъ на распутьѣ",
1800). Когда Савиньи доходитъ до того мѣста, гдѣ „поклонникъ" (Брентано)
— 31
объясняетъ „поэту" (Тику), почему онъ позволяетъ себѣ отнимать у поэта
столько времени своей восторженной болтовней—
Ппй (Іа кбшіпі посЬ біе Елѵі^кеіі,
Ба Ьаі іпап егзі гесііі ѵіеіе 2еіі,
Марія смѣется въ послѣдній разъ и пожимаетъ руку Савиньи. Дальше
Савиньи ему уже не читалъ" (6г. 542).
По добродушному тону Винкельмана видно, что насмѣшку Тика въ
кругу Брентано не приняли въ серьезъ и продолжали по прежнему обо-
жать учителя. Арнимъ хотѣлъ отвѣчать ему въ ненапечатанномъ приложеніи
къ „Годви": „нашъ другъ не былъ Геркулесомъ на распутьѣ, онъ побѣдилъ,
живой или мертвый, онъ—среди насъ, онъ шелъ по собственному пути, онъ
не можетъ умереть, онъ шлетъ привѣтъ и уваженье живому, дивно свѣтя-
щему намъ, великому минезингеру Тику". (8і. I, 23).
Въ то время, какъ самъ Брентано подходитъ къ Шлегелю и Тику,
какъ робкій и восторженной ученикъ, въ кругу старшихъ романтиковъ къ
нему относятся съ явнымъ несочувствіемъ. Онъ преувеличиваетъ всѣ тен-
денціи романтическаго искусства и дѣлаетъ ихъ смѣшными; онъ повторяетъ
чужія слова, какъ эпигонъ; онъ компрометируетъ молодую школу своими
литературными выходками. „Онъ хочетъ быть больше Тикомъ, чѣмъ самъ
Тикъ" (ег §1апЫ <1ег Тіеск Дез Тіескз ги зеін), пишетъ Доротея. „Онъ ста-
рается подражать Тику". „Онъ написалъ фарсъ подъ названіемъ „Густавъ Ваза",
это очень глупая, сумасшедшая вещь, а все же напоминаетъ Тика, чѣмъ
тотъ остался очень недоволенъ, за что и напалъ на него въ „Журналѣ".
Онъ прочелъ намъ начало сентиментальнаго романа: это уже гораздо удач-
нѣе; но Брентано не согласенъ съ такимъ мнѣніемъ и сердится, потому что
хочетъ быть сатирикомъ во что бы то ни стало. Онъ стыдится своей сенти-
ментальности, но скрыть ее ни какъ не можетъ". (В. Вг. 323.) Въ кружкѣ
Шлегелей Брентано называли „безумцемъ" („Бешепз", или „йег Ап&еЪгенпіе",
„Ап^еЬгепіапо", т.е. „слегка помѣшанный"); Каролина говоритъ о „семейной,
болѣзни" Брентано: это—„неестественность, ставшая органической" [1]. Фр
Шлегель называетъ эту болѣзнь „Брентанизмомъ"—ею заражено болыпин"
ство іенскихъ студентовъ (О. V/. 519) [2]. Каролина съ удовольствіемъ
разсказываетъ о событіяхъ, которыя предшедствовали ссорѣ Шлегеля и
Брентано въ концѣ 1802 года: „Фридрихъ вписалъ въ свой экземпляръ
сумасшедшаго романа Брентано двустившіѳ такого рода:
Нишіегі Ргй§’е1 ѵогп А—Діе ^ѵагев йіг гейіісіі ги §юнпеп,
Рг. 8сЫе^еі Ьегеи^Гз, апйге ѴогігеШісЬе аисіі!
Подъ этой надписью многіе друзья поставили свои подписи, среди дру-
гихъ и Риттеръ, который хотѣлъ взять экземпляръ, чтобы подсунуть его Брен-
тано... Во всякомъ случаѣ, это еще произойдетъ съ Брентано и будетъ ему
весьма полезно. Онъ говоритъ, что пріѣхалъ сюда показаться Фридриху
Шлегелю, какъ верховному жрецу—узнать сошла ли съ него проказа, и
какой онъ имѣетъ видъ... Онъ ведетъ себя распущенно и дерзко, каждый
день только и слышишь о всякихъ глупыхъ выходкахъ, которыя издали
могутъ смѣшить, пока этотъ дуракъ не приближается къ намъ" (К. Вг,
373—74).
32 —
Повидимому, исключительно рѣзкій тонъ письма связанъ съ тѣми
личными столкновеніями Брентано съ Шлегелемъ, которыя касались его
отношеній къ Софіи Меро. Изображенія литературныхъ проступковъ Брен-
тано, за которыя его осуждали въ кругу старшихъ романтиковъ, надо
искать въ литературной пародіи Тика „Геркулесъ на распутьѣ", напеча-
танной въ „Поэтическомъ Журналѣ" за 1800 г. Здѣсь Тикъ изобразилъ Кле-
менса, какъ „поклонника", себя—какъ „автора" (Ь. Тіеск’з ЗсЬгійеп, 1828).
Къ поэту-романтику приходитъ непрошенный поклонникъ и подра-
жатель. Онъ тоже пишетъ стихи:
...ЗоІсЬе ігеіе ^егеішіе Ьіесіег,
Зіе ібпеп іп шеіпег Зееіе лѵіесіег.
ѴіеПеісЫ ^еііп&Ѵз, Лаза ісЬ апсЬ Гете
Еіптаі йпзаттепгеіпіе тй Зіегпе...
Свободнымъ размѣрамъ, импрессіонистическимъ, музыкальнымъ строч-
камъ, вызывающимъ звуками, не смысломъ, смутное лирическое настроеніе^
онъ научился, читая „Штернбальда":
БосЬ ЫеіЬеп шеіпе СгесІісЬіе зо Іеег!
Вотъ примѣръ такого стихотворенія, звуковая экспрессивность кото-
раго не соотвѣтствуетъ ничтожному логическому содержанію:
Зйііе, зШІе, ЗапЙе Вапйе,
\Ѵіе сііе АѴіІІе, Ипсі ез йішіпегп
Іп сіеп Зееен Іи Деп ЗсЬішшегп
Віптеп зіеЬеп, ^йззе Тбпѳ,—
Ап сіѳт Капсіе Лей ѵаѳ зсЬбпе!..
Стихотвореніе это удачно пародируетъ юношескую лирику Брентано
въ періодъ подражанія импрессіонистически-музыкальному стилю и мисти-
ческому индивидуализму самого Тика. У „поклонника" такихъ стиховъ
принесено съ собой „около ста тридцати". Въ этомъ искаженіи Тика воз-
мущаетъ его собственное искусство:
...ісЬ зіегЬе ап іпеіпеп Ьіесіегп.
Зіе йш&еп пгіг ап зо 2П гплѵійегп,
Зіе зіпсі пгіг еіпе зо екіе Зреіз,
Базз ісЬ тісіі пісМ гп Іаззеп чѵеізз.
Другая особенность „поклонника"—его нравственныя воззрѣнія. По-
клонникъ хорошо знаетъ „Люцинду":
МісЬ епігйскі ги^ІеісЬ сііе ейіе ЬисннГ...
Только, кажется, онъ не вполнѣ понялъ романтиковъ. Такое предпо-
ложеніе высказываетъ „авторъ":
Зіе зсЬеіпеп зіе пісМ ѵегзіапйеп ги ЬаЪеп...
Дѣйствительно, борьбу Шлегеля (въ „Люциндѣ") противъ старой морали
во имя новой, романтической онъ понимаетъ (напр. въ „Годви"), какъ эти-
ческій индивидуализмъ, какъ отрицаніе всякой нравственности:
ІсЬ ѵегасЫю, ^ойІоЪ! сііе ЗййісЬЬей!...
Наконецъ, въ третьихъ, „поклонникъ" проникнутъ новымъ романти-
ческимъ пониманіемъ религіи, возвѣщеннымъ Фр. Шлегелемъ. Каждый по-
ступокъ становится религіознымъ, если онъ исходитъ изъ безконечнаго въ
— 33 —
человѣкѣ. Это для поклонника является источникомъ легкомысленной игры
со словомъ „религія":
Ман піи88 ниг іейеп Ѵогзаія гиг Ве1і§'іоп шасііеп,
8о капп тан йЬег біе §’ап2е Іасііеп...
...Ісіі тасііе тіг аііез гиг В,е1і§іоп
ІІпсІ 8Іі2е сігіп, тае аиі еінет ^ероЫеНен Тгоп...
Ученіе о религіи и нравственности, музыкальный импрессіонизмъ въ
лирикѣ сближаютъ „подражателя" Брентано съ іенскими романтиками; но
только,—какъ подражателя и эпигона, по мнѣнію Тика лишь повторяющаго
и преувеличивающаго заимствованныя, а не творчески созданныя формы.
Такія достиженья даются „безъ труда и безъ серьезной борьбы":
8іе теіпеп, ез тйззе іш 8сЫаГе ^еііп&еп...
Въ такой поэзіи великое можно создать немедленно—„сегодня или
завтра" (Ііеиѣ ойег тог§’еп). Для такой поэзіи есть простой рецептъ, со-
зданный когда то тѣмъ же Тикомъ:
Баз Ъасііеп тизз лѵіейег гиг Ве1і§'іоп чѵѳгсіеп,
Баги йіе Хаіиг, сііе лѵіг ІіаЪеп аиГ Егбеп,
Ѵпсі йіѳз тіі §’бН1іс1іег ЬіеЬе ѵегЬшійеп,
Еіпі§*е Віитеп Іііпеіп^едѵипсіеп,
Бпсі аііез іп Роезіе ѵегзсіітоігеп...
Т. е. романтическая иронія, мистика природы, романтическая любовь
чувственно-сверхчувственная, поэтизація изображаемаго, индивидуалистиче-
ское религіозное чувство самаго общаго характера—вотъ программа для
послѣдыша іенскаго романтизма. Противъ такихъ подражателей Тикъ вы-
ступаетъ съ искреннимъ негодованіемъ, требуя отъ поэта отношенія къ
своему искусству, какъ къ высочайшей, дѣйствительно религіозной и жиз-
ненной задачѣ:
Ізі (іаз йег Ьоііп ѵоп аііет ВетШіеп,
Ѵоп аііеп Еаскеіп, йіе лѵіг §’1апЫюп апгпгйпйеп,
Базз лѵіг йег^іеіскеп Вііііеп еггіейеп?...
Отношеніе первыхъ романтиковъ къ своему поклоннику и послѣдующее
рѣзкое расхожденіе Брентано и его учителей не должны, однако, заслонять
того основного факта, что въ 1799—1802 г. г. Брентано, по своему поэти-
ческому воспріятію жизни и отвлеченнымъ воззрѣніямъ, дѣйствительно былъ
близокъ іенскимъ романтикамъ. Это обнаруживается при разборкѣ „Годви"
и интимныхъ писемъ „Весенняго Вѣнка".
Что касается Арнима, то онъ, напротивъ того, никогда не былъ связанъ
личной близостью съ іенскимъ романтическимъ кружкомъ. Онъ. не пережилъ
вмѣстѣ съ Шлегелями и ихъ друзьями , счастливыхъ дней въ Іенѣ и не
участвовалъ своимъ творчествомъ въ созданіи новаго романтическаго чув-
ства жизни, Арнимъ познакомился съ Тикомъ уже въ Дрезденѣ, въ декабрѣ
1801 г. (8Ь. I. 26), съ Фр. Шлегелемъ онъ сблизился въ началѣ 1803 г., во
время заграничнаго путешествія, въ Парижѣ (8і 1,54). Раннія произведенія
Арнима отражаютъ вліяніе іенской школы лишь частично, въ видѣ отдѣль-
ныхъ неорганическихъ заимствованій. Первое литературное произведеніе
Арнима, романъ въ письмахъ „Любовная жизнь Голлина" (1802), принад^
— 34 —
лежитъ еще къ школѣ „Вертера" и именно отсюда заимствуетъ свободный,
индивидуалистическій взглядъ на вопросы любви инравственности(„Ргеі§ѳі8іеге.
йег Ьеісіепзскай" въ духѣ бурныхъ геніевъ), хотя соединеніе любовнаго
экстаза съ космическимъ чувствомъ природы уже предполагаетъ нѣкоторую
освѣдомленность въ романтическомъ изображеніи любви (Ноіііп, 42, 54)і
„Откровенія Аріэля" (1804) обнаруживаютъ сильное формальное вліяніе
того поэтическаго синкретизма, который исповѣдывали Шлегель и Тикъ:
драматическая поэма, отрывки романа, лирическія стихотворенія (октавы,
канцоны, сонеты къ картинамъ) соединяются въ дидактическую аллегорію
(готапіі8с1іе8 ЬеЬг^ейісІіі) на тему о любви и поэзіи. Арнимъ изображаетъ
дѣвушку, для которой любовь не грѣхъ, а радость: она такъ невинна, что
можетъ любить двухъ мужчинъ одинаково чистой любовью’ („Ппзсііиій^е
Зйпйегіп, йп каппзі тдѵеі Маппег іт §Іеіс1іеп геіпеп Зіппе ІіеЬеп", „Агіеі"
68). Она испытываетъ любовь, какъ полноту мистической радости бытія, и
каждому готова отдать свою любовь:
ДѴіе ігепйі^ &аЬ ісіі шісЬ гиі? ЬіеЬе з’ейет,
Кбппі ісй зо ]’ейеп §’апг, лѵіе йісіі, Ъе^ійскеп.., (46)
Онъ изображаетъ романтическаго юношу-индивидуалиста, который
охваченный грѣшной любовью (къ сестрѣ), все же стремится осуществить
эту любовь, какъ наслажденіе безконечное и единственное. Природа являет-
ся поэту въ весенней ^радости и преизбыточной божественной полнотѣ.
Сквозь всю поэму проходитъ мечта о наступленіи Царства Божьяго, въ
духѣ романтической эсхатологіи Новалиса. Однако въ запутанномъ произве-
деніи трудно увидѣть настоящаго Арнима. Годы работы надъ памятниками
національной старины, борьба" въ „Отшельникѣ" за національно-историче-
скую культуру, „народная нужда" привели Арнима въ 1809 году къ тѣмъ
произведеніямъ, которыя всего лучше отражаютъ его поэтическое и душев-
ное своеобразіе—„Галле и Іерусалимъ" н „Графиня Долоресъ". Не даромъ
для іенскихъ романтиковъ молодой Арнимъ не существуетъ, какъ поэтъ,
въ чемъ Тикъ неоднократно признавался Клеменсу и Беттинѣ [3].
Расхожденіе гейдельбергскихъ романтиковъ со старшими поэтами на-
чинается съ личныхъ отношеній. Особенно важное значеніе имѣетъ ссора
Брентано съ Фр. Шлегелемъ и Доротеей изъ за Софіи Меро (въ концѣ
1802 г., см. часть II, гл. VI, прим. 9), за которой послѣдовало отпаденіе
Брентано отъ „партіи" Шлегеля. Въ чрезвычайно рѣзкихъ, озлобленныхъ
письмахъ Клеменсъ нападаетъ на Шлегеля, обвиняя его въ томъ, что онъ
„подкопался подъ его любовь" (йег Маші Ъаі шіг апсЬ. йіе Мегеап ипіег-
^гаЪеп, шій ісй кеппе зеіпе шіепйіісіі копейе КіейегЬгасІій§'кеіі (81. I, 59);
отношенія между ученикомъ и учителемъ испорчены навсегда: черезъ де-
сять лѣтъ (81. I, 299, мартъ 1812) Брентано все еще не можетъ говорить
о Шлегелѣ равнодушно. Личная ссора съ Фридрихомъ переходитъ въ ско-
ромъ времени въ принципіальное разногласіе съ іенской школой. По мнѣ
нію Брентано, Шлегели явились иниціаторами „торжественной эпохи нѣ-
мецкой литературы" 1 (8. М. I; 46—10. I. 1803. „йіе ІеЫе іеіегІісЬе
8сЬгіЙ8Іе11егерос1іе"): для нихъ поэзія это—священнослуженіе, и всякое вѣщаніе
критика—пророчество, имѣющее религіозный смыслъ. Между тѣмъ, на раз-
— 35 —
стояніи, какъ говоритъ Арнимъ, „полемическая жизнь Шлегелей представ-
ляется въ высшей степени комичной*, для того, „кто не читаетъ лите- '
ратурныхъ газетъ* (81. I, 53; 18. XI. 1802). Поэтому Брентано въ письмѣ
къ Софіи Меро ядовито предлагаетъ „медальное сочиненіе на тему изъ -
исторіи новой поэтической школы*: „имѣетъ ли одновременное появленіе
въ Парижѣ госпожи Доротеи Фейтъ, нынѣ Шлегель, и Венеры Медицейской
аллегорическій смыслъ?.,.. И слѣдуетъ ли вообще понимать пляску святого
Вита (Ѵеіізіапг) аллегорически или пророчески?* (8. М. I, 46). Вообще, по
мнѣнію Брентано, Шлегели образовали литературную „клику* (81. I, 97).
Тикъ будто бы жаловался Клеменсу на то, что эта клика „насильно завла-
дѣла имъ*; ихъ „проклятые трубпые звуки нарушили тихое и скромное
развитіе его искусства* (81. I, 96, августъ 1803). Въ первомъ письмѣ
Арнима, въ которомъ обосновывается его идея поэзіи исторической и на-
ціональной, Арнимъ предлагаетъ своему другу защищать ея нѣжные рост-
ки „отъ холоднаго воздуха шлегелевской критики и горячаго самума, вѣ-
ющаго изъ „Утренней Зари* Якова Бёме* (81. I, 53. 18. XI. 1802). Въ
болѣе позднюю эпоху для гейдельбергскихъ романтиковъ особенно непрі-
ятна была мистическая эротика и „новая . нравственность* шлегелевской
„Люцинды*. По словамъ Брентано, при сочиненіи .этого романа большую
роль играли „болѣзненные выпоты на половыхъ органахъ* (М. М. III, 64).
Люцинда породила въ романтической поэзіи „трансцедентальную чувствен-
ность* (сііе Ігапзгепсіепіаіеп ІдіЬгіса) и ироническую, легкомысленную игру
съ серьезными нравственными вопросами [4].,
Съ Тикомъ дружба продолжалась по прежнему. Вскорѣ послѣ появленія
„Геркулеса*, Брентано, нисколько не обиженный, хлопочетъ о назначеніи Тика
на мѣсто директора франкфуртскаго театра и хочетъ основать съ нимъ
вмѣстѣ „настоящую комическую сцену* (11. I. ‘ 1802, 81. I, 27). Лѣтомъ
1803 года онъ встрѣчается съ Тикомъ въ Веймарѣ и между ними устанав-
ливаются дружескія отношенія (ег ізі шеіп §ті!ег ІіеЬег Егепші §’едѵогсІеп...
81.1, 96). Вмѣстѣ съ Арнимомъ онъ навѣщаетъ Тика въ Цибингенѣ наканунѣ
его отъѣзда въ Италію въ самомъ концѣ 1804 г. и хлопочетъ о кафедрѣ
для него въ Гейдельбергѣ (103). Въ октябрѣ 1806 года, по возвращеніи
изъ Италіи, Тикъ навѣщаетъ Арнима въ Гейдельбергѣ. Въ 1808 году—онъ
сотрудникъ „Отшельника*; „пригласи также Тика, отшельника*, напомина-
етъ Арнимъ своему другу (25. VI, 1808. 81. I, 245) Въ началѣ Арнимъ и
Брентано признаютъ Тика своимъ учителемъ: въ „Пѣсняхъ Минезингеровъ
Швабской эпохи* (1803) онъ „положилъ основаніе* тому возрожденію ху-
дожественной культуры средневѣковья, о которомъ мечтаетъ гейдельбергскій
кружокъ; поэтому Брентано надѣется, что „Тикъ захочетъ принять участіе*
въ ихъ работахъ надъ изданіемъ старинныхъ поэтическихъ памятниковъ^
и „станетъ во главѣ всего дѣла* (2. IV. 1804. 81. 1,106/ Въ то же время,
однако, намѣчается расхожденіе; Брентано пишетъ: „Тикъ имѣетъ для меня
большое значеніе, какъ человѣкъ; какъ поэтъ, онъ кажется мнѣ односто-
роннимъ, и совершенно недостаточнымъ, какъ идеалъ стремящагося юноши*
(аіз Иеаі еіпез зігеЬешіеп Лш§4іп§ъ зеііг ип2ПІап§’1іс1і; 81.1, 96; авг. 1803).
По мѣрѣ углубленія молодыхъ романтиковъ въ самостоятельное изученіе
— 36 —
литературной старины авторитетъ Тика начинаетъ падать. „Многое въ его
юморѣ", пишетъ Брентано (81. I, 72; 20, IV. 1803), „потеряло для меня
всякій вкусъ, съ тѣхъ поръ какъ я перечиталъ Гоцци, Гольберга и ста-
рыхъ нѣмецкихъ поэтовъ. Тикъ очень одностороненъ и необыкновенно много
использовалъ..." „Тикъ и Новалисъ обокрали „Народныя сказанья" От-
мара, не называя его имени" (Арнимъ, 14.1.1805, 81. 1,127). Расхожденіе
обозначилось особенно ясно, когда появился въ печати Таковскій „Октаві-
анъ". Появленіе этой комедіи, „самой сладостной и прекрасной изъ
всѣхъ его вещей", съ нетерпѣніемъ ожидали оба поэта (81.1, 26—27; Дек.
1801). Оба остались разочарованы (81. 1,96, 115, 116). Брентано высказы-
вается такъ: „Я очень обрадовался тому, что ты пишешь объ „Октавіанѣ";
мнѣ было непріятно за славу Тика; это—скучное стихотворное переложеніе
народной книги, дѣйствительно скверная вещь" (окт. 1804, 81. 1,116). „Во-
обще—какая дерзкая, неосторожная затѣя перелагать стихами такое совер-
шенное произведеніе народной поэзіи, прибавивъ къ нему нѣсколько на-
турфилософскихъ идей по рецепту Якова Бёме и пошумѣвъ немного о ве-
снѣ и лѣсѣ. Ассонансы и афектированная старонѣмецкая рѣчь совсѣмъ не
подходятъ другъ къ другу"... (авг. 1803, 81. I, 96—97). Брентано и Арни-
ма уже не удовлетворяютъ передѣлки народныхъ произведеній въ стилѣ
романтической поэтики, соединеніе сюжета, заимствованнаго изъ народной
книги, съ поэтической формой, восходящей къ Кальдерону и мистическимъ
ученіемъ о природѣ и любви въ духѣ первыхъ романтиковъ; но возраженія
Брентано примѣнимы къ „Магелонѣ" и „Генофевѣ" въ томъ же смыслѣ,
какъ къ „Октавіану". Въ свое время предпринятыя Тикомъ передѣлки
старинныхъ произведеній „сослужили свою службу; въ этомъ смыслѣ его
произведенія будутъ жить среди насъ"; однако они уже не соотвѣтствуютъ
намѣреніямъ и вкусамъ молодого поколѣнія. (81. I, 189. 30. VI. 1806. Ар-
нимъ). Сотрудничество Тика въ „Отшельникѣ" вызываетъ еще большія не-
доразумѣнія [5]. Его „Король Ротеръ", передѣлка средневѣковой поэмы,
возбуждаетъ недовольство Брентано и братьевъ Гриммъ; „эти плохіе ло-
манные стихи могутъ только повредить нашему дѣлу", такъ говоритъ Брен-
тано (сІег§’1еіс!іеп зсіііесіііе Гаіаіе Кпіііеіеі зсйайеі сіег §'и1еп 8ас1іе, 8. IV.
1808. 81. I, 251).
Съ Августомъ Шлегелемъ у Арнима и Брентано не было личной
связи, но въ письмахъ ведется противъ него полемика. „При имени Шле-
геля я почему то всегда вспоминаю о переводахъ", иронически замѣчаетъ-
Арнимъ (I. XI. 1802. 51. I, 54). Переводы А. Шлегеля обогатили нѣмецкую
поэзію сложными романскими строфическими формами, которыми романти-
ческая поэзія пользовалась для выраженія мистическаго экстаза и философ-
ской аллегоріи; гейдельбергскіе романтики отрицаютъ эти искусственныя и
вычурныя образованія во имя традиціонной строфической простоты нѣмец-
кой народной пѣсни. Брентано знаетъ, что переводы Шлегеля съ испан-
скаго „ставятся кликой выше „Аларкоса" и Шекспира"; однако ему они
„безусловно непріятны—безконечныя описанія, путанныя короткія строчки,
лирическое пуствозвонство ассонансовъ"... (еіп етсі&ев ЪезсІігеіЪепсІез, кигг-
Ьеіпі^іез, ѵегшггіез Авзопапгеп^екііп^еі, I, 97, авг. 1803). „А. Шлегель
— 37 —
началъ переводъ изъ Тристана, но, какъ я слышалъ, вычурно- и сладко“
(13. XI. 1804; 81. I, 20). Отъ Шіегеля, Новалиса и Тика распространились
въ нѣмецкой поэзіи безчисленные слащавые сонеты на мистическія темы,
канцоны, лишенныя всякаго смысла (сііе §’1апЪ1гаиЪ8с1ігаиЪі§'іеп, Ьові§'зеііп-
8с1і1еіпі8с1і1іп§’епсІеп Зонпеііе хіші Каптюнен—бапгоітен", М. М. III, 79). По-
этамъ новой школы Брентано предлагаетъ, по примѣру Новалиса, „воспѣ-
вать въ сонетахъ, канцонахъ и балладахъ теорію повивальнаго искусства",
причемъ произведенія ихъ будутъ иллюстрированы „снимками съ картинъ
великихъ мастеровъ, изображащихъ Мадонну и Рождество Христово йъ
Виѳлеемѣ" (8. М. I, 40; 10. I, 1803). Вообще, „наступило время, когда
всѣ распѣваютъ пѣсенки, и каждый считаетъ себя романтикомъ" (ез І8і, аисй
З’еіяі еіп зоісй (тезіп^е ипсі еіп зоісііег Кошапіізіниз еін^егіззеп), „такъ что
даже стыдно самому въ этомъ участвовать" (12. X. 03; 81.1,102). Брентано,
котораго Тикъ еще недавно обвинялъ въ эпигонствѣ, указывая на его му-
зыкально-импрессіонистическую лирику, лишенную конкретнаго содержанія,
теперь выступаетъ вмѣстѣ~съ Тиітгь противъ подражателей раннему ро-
мантизму.
Особенно интересно разногласіе между двумя поколѣніями романти-
ковъ въ вопросѣ о Новалисѣ. Для шлегелевскаго кружка Новалисъ—про-
рокъ, живое воплощеніе и осуществленіе романтической мечты въ предѣль-
номъ ея развитіи. Новая религія Новалиса, соединяющая ученіе церкви съ
индивидуальной мистической интуиціей, съ идеалистической философіей, ро-
мантической физикой и поэзіей, для гейдельбергскаго кружка уже не пред-
ставляетъ никакого интереса. Романъ Новалиса кажется теперь скучнымъ
и надуманнымъ, и Арнимъ съ нѣкоторой робостью признается Брентано,
что „Генрихъ фонъ Офтердингенъ" произвелъ на него „впечатлѣніе весьма
посредственнаго произведенія, вѣрнѣе совсѣмъ неудачнаго, хотя отдѣльныя
мѣста дѣйствительно прекрасны... Въ особенности непріятна глупо?ученая
болтовня крестьянъ и сказка Клингзора, скучная, когда не понимаешь ее,
и незначительная, когда знаешь разгадку"... (сент. 1802, 81. 1,41). Брен-
тано отвѣчаетъ: „Объ Офтердингенѣ мы съ тобой одинаковаго мнѣнія, всѣ
дѣйствующія лица въ немъ съ рыбьими хвостами, всякій кусокъ мяса отда-
етъ лососиной; чтеніе вызвало во мнѣ странную физическую тошноту" (окт.
1802, 81. 1,51). Черезъ нѣсколько лѣтъ мнѣніе Арнима уже опредѣленнѣе:
онъ осуждаетъ идею универсальнаго аллегорическаго романа, съ которой
долго носились первые романтики, и которая предносилась Новалису, когда
онъ писалъ- „Офтердиигена": „Странное впечатлѣніе произвелъ на меня
второй томъ „Офтердиигена"; я убѣдился теперь, что никакая поэзія не
можетъ существовать и развиваться такимъ образомъ, что она всегда бу-
детъ исчерпана, какъ только написанъ планъ". (25. III. 1806. 81. Іѵ 136).
Въ фрагментахъ Новалиса Брентано поражаетъ соединеніе мистическаго
прозрѣнія съ холоднымъ философскимъ анализомъ: „какъ будто видишь не *
редъ собой мірозданіе, убитое и распластанное въ лавкѣ мясника, у каж-
дой жилки поставленъ померъ и ко всему приложенъ указатель—эта кни-
га пугаетъ!" (81. I, 66, янв.—февр. 1803). Въ письмѣ къ Софіи Меро онъ
предлагаетъ проэктъ „научнаго обоснованія повареннаго искусства по си-
— 38 —
стемѣ Фихте—выполненное Гёрресомъ, а также поэзію и религію поварен-
наго искусства по Новалису" (10.1.1803, 8. М. I, 46).
Если въ религіозно-философскомъ гностицизмѣ Новалиса и Шлегеля
идеалистическая философія занимаетъ особенно важное мѣсто, то гейдель-
бергскіе поэты философскому разсужденію о религіи противопоставляютъ
традиціопную вѣру. Новая религія и философская миѳологія вызываютъ
насмѣшки: Шеллингъ, какъ религіозный фплософъ, такъ же непріемлемъ
для молодого поколѣнія, какъ и Новалисъ. Брентано иронизируетъ: „Бру-
но" Шеллиига „заканчивается пророчествомъ, что скоро опять будутъ вы-
пущены Озирисъ и Аписъ" (81. 1,40, авг. 1802). В. Гриммъ полонъ рели-
гіознаго негодованія: „Ничто не противно мнѣ въ такой мѣрѣ, какъ-объяс-
неніе Бога у Шеллинга—его ученіе о природѣ въ Богѣ, которое имѣетъ
для него такое значеніе. Это приводитъ меня къ убѣжденію, все болѣе
твердому, что маленькое стихотвореніе, вродѣ короля изъ Тулэ, дѣйствую-
щее на тысячи людей, радующее и дающее, хотя бы на мгновеніе, увѣрен-
ность въ существованіи болѣе высокой жизни, имѣетъ болѣе значенія, чѣмъ
измышленія даже самой тонкой философіи" (81. III, 189. 181.2). Нелюбовь
къ отвлеченной мысли приближаетъ Арнима и его друзей къ философіи
чувства и вѣры и къ эпохѣ бурныхъ стремленій, Арнимъ говоритъ о спорѣ
между Фихте и Шеллингомъ съ тѣмъ полемическимъ задоромъ, которымъ
впослѣдствіи прославился Гейне: „Ты, навѣрно, знаешь, о чемъ теперь
спорятъ Фихте и Шеллингъ? Первый утверждаетъ: Я—Все, а второй: Все—
Я; математически это безразлично, но Шеллингъ, который гордится своей
производительной силой говоритъ, что онъ становится на точку зрѣ-
нія продуцированія" (т. е. творческаго порожденія), „Фихте же иа точку
рефлексіи. Фихте, повидимому, человѣкъ уже довольно старый, поэтому
Шеллингъ, должно быть, правъ" (18. X. 1802; 1,53). Брентано въ „Разсуж-
деніи о филистерахъ" ведетъ борьбу противъ идеалистической философіи,
изъ себя производящей весь міръ. Онъ говоритъ: „Многія философскія раз-
сужденія смѣшны оттого, что человѣкъ, стоящій въ центрѣ и быстро вра-
щающій вокругъ себя зеркало, какъ лошадь на веревкѣ, никогда не мо-
жетъ ускорить вращеніе настолько, чтобы обычный полевой заяцъ не
имѣлъ возможности перебѣжать черезъ его систему; притомъ, чѣмъ скорѣе
вращеніе, тѣмъ очевиднѣе, что въ зеркалѣ онъ увидитъ только себя".
„Смѣшпо, когда какая нибудь сила, будь то даже здоровый волъ, пытается
поднять огромную тяжесть, на которой сама стоитъ". „Смѣшно видѣть че-
ловѣка, который, философствуя, старается распустить безконечно длинный
вязаный чулокъ, а потомъ собирается распустить самую шерсть, и овцу (8с1іаГ), и
всю овечность, (Зсйайіеіі) и все, что только существуетъ. Если бы возможно
было собакѣ, которая ловитъ свой хвостъ, крѣпко за него ухватиться и съѣсть
себя со спины съ костями и кожей, тогда философъ превратилъ бы путемъ
мышленья весь міръ въ приложеніе къ учебнику философіи и, вмѣстѣ съ
этимъ учебникомъ, возвелъ бы его къ своему источнику, къ абсолютному
Ничто. Вообще, между ними и Богомъ—разница небольшая: Богъ, когда
думалъ, тѣмъ самымъ творилъ, и чѣмъ безконечнѣе были Его думы, тѣмъ
прекраснѣе и многосложнѣе являлось твореніе, покуда, наконецъ, весь міръ
— 39
не поднялся изъ Его думъ, а наверху сидѣлъ самъ философъ верхомъ на
ниточкѣ, заканчивающей чулокъ, и философъ, путемъ мышленія, долженъ
теперь въ обратномъ порядкѣ весь міръ лишить бытія (ѳпівсііайеп), но въ
этой необходимости, не имѣя мѣста, куда переложить все существующее и
созданное, онъ, какъ граждане Лаленбурга, порою вырываетъ яму, чтобы
наполнить ее землей, вырытой изъ другой ямы" (М, М. III, 49—50).
Такъ же относится къ философіи Эйхендорфъ. Правда, онъ посѣщаетъ
въ Галле лекціи Стеффенса и въ Гейдельбергѣ „великолѣпный курсъ Гёр-
реса", но больше по указанію литературной моды. Въ новооткрытомъ бер-
линскомъ Университетѣ онъ тоже является въ переполненную аудиторію
Фихте; послѣ лекціи, однако, отмѣчаетъ въ дневникѣ, заднимъ числомъ,
немногочисленныя впечатлѣнія: „14 ноября были мы въ первый разъ на
лекціи Фихте... въ высшей степени смѣшная фигура, маленькій, хромой, съ
носомъ пропойцы, въ спенсерѣ и гамашахъ. Странное произношеніе..."
(1809. Е. ѴГ. Ва. XI, 251).
• Вообще, отношеніе Эйхендорфа къ старшимъ романтикамъ нѣсколько
иное, чѣмъ Брентано и Арнима. Онъ значительно моложе обоихъ и не пе-
режилъ, какъ поэтъ, дней расцвѣта іенскаго романтизма. „Странствованія
Штернбальла", „Люцинда" и „Офтердингенъ" для него—произведенія ли-
тературнаго прошлаго, Фр. Шлегель—не проповѣдникъ новой нравственно-
сти и поэтики, а католикъ и реакціонеръ, авторъ „Новой исторіи" и „Ис-
торіи литературы древней и новой" [6]. Эйхендорфъ подходить ко всѣмъ
представителямъ романтической школы, какъ робкій ученикъ, съ равно
восторженнымъ благоговѣніемъ—къ „великолѣпному" Брентано, къ „высо-
кому, красивому и значительному" Арниму, къ Фукэ, „достойному искрен-
няго уваженія, восхищенія и любви", къ „отечески-ласковому" и „при-
вѣтливому" Фр. Шлегелю и его „пріятному" пасынку Ф. Фейтъ, -къ „над-
ворному совѣтнику" Адаму Мюллеру и, наконецъ, къ графу Лёбенъ, въ кото
ромъ таится „чудесная душа, спокойная и просвѣтленная". Тѣмъ не менѣе
его воспріемникомъ въ романтизмѣ, несомнѣнно, является графъ Отто
Генрихъ фонъ Лёбенъ, какъ поэтъ извѣстный подъ псевдонимомъ „Ізійогпз
Огіеиіа1І8“, эпигонъ ранняго романтизма, подражатель Новалиса. Съ Любе-
комъ онъ проводитъ въ Гейдельбергѣ всѣ дни, съ декабря 1807 года по
апрѣль 1808, ради свиданія съ нимъ онъ пріѣзжаетъ въ Берлинъ въ ноябрѣ
1809 года и живетъ съ нимъ въ одномъ домѣ до марта 1810 г. Въ Гей-
дельбергѣ они совершаютъ совмѣстныя прогулки по Неккару, въ теплые
весенніе дни, въ лунныя ночи и въ часы заката. „Чудный видъ на долину
Неккара. Съ моста любовались солнечнымъ закатомъ. Огненный столбъ въ
Неккарѣ и апельсинный запахъ" (Е. АѴ. -XI, Та^еЪпсй, 10. III. 1808). Ро-
мантическій видъ вечерней зари вызываетъ импровизаціи Исидора, натур-
философскіе образы поэтической миѳологіи. Эйхендорфъ записываетъ въ
дневникѣ: „Сонъ Исидора о лебедѣ, высасывающемъ кровь" (30. XII, 1807).
„Мельница, мелющая огонь (при сквозныхъ лучахъ солнца)" (10. III
1808). Вмѣстѣ друзья посѣщаютъ францисканскій монастырь, присутству-
ютъ на вечерней службѣ и слушаютъ игру на органѣ. Эйхендорфъ приз-
нается Лёбену, что онъ—поэтъ, читаетъ ему свои сонеты Дѣвѣ Маріи, они
40 —
обмѣниваются посвященіями, тоже въ сонетахъ. Лёбенъ даетъ Эйхендорфу
рукопись своего романа „Гвидо", завершающаго незаконченный замыселъ
„Офтердингена"; Эйхендорфъ переживаетъ во время чтенія „чудесныя"
мгновенія, „божественное пламя смыкается надъ его головой" (9. I. 1808).
Къ нимъ присоединяются студенты Штраусъ и Будде, тоже принадлежащіе
къ поэтической школѣ Лёбена; Штраусъ читаетъ восторженный диѳирамбъ
посвященный воспѣтому Новалисомъ таинственному рубину (Зігаіізз’гіуіііі
гатЪізсйе ОесІатаНон ѵот Кагіипкеівіеіп, 6. XII. 1807). Они ведутъ бе-
сѣды о романтическомъ томленіи (ЗеЬпзисІіЬ), о философіи (рііііозорйізсііе
Стезргасйе), о „Новалисѣ и Тикѣ" (Дневникъ, 15. XI. 07—3. ІѴ.08, разз.).
Поэтическая дѣятельность Эйхендорфа въ Гейдельбергѣ показываетъ
его ученикомъ Лёбена и черезъ Лёбена—первыхъ романтиковъ. Онъ поль-
зуется преимущественно сложными романскими строфами (сонеты, терци-
ны, сестины, октавы, канцоны, глоссы, ассонансы), въ особенности преоб-
ладаютъ сонеты. Его поэтическій стиль всегда экстатически-напряжен-
-ный и лирически взволнованный, звуки, запахи и цвѣта сливаются въ од-
номъ несказанномъ переживаніи:
8іп(1 сііе ГагЬсп сіепн пісііѣ Тбпе, .
Ппсі сііе Тбпе—Ыане Зскѵѵіп&еп?
(Еісіі. Іи§’епс1§’есІ. 14),
Поэтическая рѣчь становится сложной цѣпью привычныхъ иносказаній
и символовъ (цвѣты и звѣзды-, голубыя дали, весеннее томленіе, зовъ лѣс-
ного рога, золотые сны и-розовыя зори и т. д.). Лирическое содержаніе
этихъ стиховъ—мистическое томленіе при созерцаніи весенней природы
зовы безконечнаго, волнующіе душу, земная любовь, соединяющаяся съ не-
бесной, высокія слова о жреческомъ служеніи поэта и о религіозномъ смы-
слѣ поэзіи, религіозные символы церковнаго христіанства, истолкованные
въ духѣ индивидуалистической мистики, въ особенности образъ вѣчной жен-
ственности, Дѣвы Маріи, по отношенію къ которому религіозное чувство
католика соединяется съ мистической эротикой и поэтической натурфило-
софіей ранней романтической поры. Впослѣдствіи Эйхендорфъ воспользо-
вался своими собственными гейдельбергскими стихами, какъ пародіей на
эпигоновъ романтизма („Предчувствіе и дѣйствительность", гл. ХП). Уже
въ 1809 году, вскорѣ послѣ отъѣзда изъ Гейдельберга, онъ писалъ*-своему
другу Лёбену о наступившемъ для него поэтическомъ кризисѣ, о невозмож-
ности продолжать писать такіе стихи. „Я потерялъ мужество непосредствен-
но и безъ прикрасъ выражать свои чувства, свои думы, свою любовь и
старался, недостойный прирожденной намъ свободы, сдѣлать свое вольное
вдохновеніе носителемъ извѣстныхъ идей и обобщать его до тѣхъ поръ,
докуда оно не становилось неузнаваемымъ и для другихъ и для меня са-
мого, и существо мое, освобожденное отъ настоящей жизни, лишенное со-
держанія и едва ли не иронизирующее надъ самимъ собой, испарялось на
всѣ детыре стороны. Я писалъ свои, картины... эфиромъ на эфирѣ. Чув-
ствую теперь, что это однообразное поэтическое самоубійство должно пре-
кратиться, или я самъ перестану существовать"... (Е. АѴ. XII, 4—5) [7].
Стихи 1809 года уже обнаруживаютъ переломъ стиля—вліяніе народной
41
пѣсни, „Волшебнаго Рога", поэтическихъ теорій гейдельбергскихъ романти-
ковъ. Въ началѣ 1810 года въ Берлинѣ Эйхендорфъ встрѣчается съ Брен’
тано и Арнимомъ; возможно, что новая дружба является возобновленіемъ
отношеній, возникшихъ уже въ Гейдельбергѣ [8]. Чтеніе романа Арнима
„Графиня Долоресъ" оказало большое вліяніе на духовное самоопредѣленіе
Арнима въ направленіи историческаго и національнаго романтизма. Онъ
пишетъ: „Долоресъ вся проникнута жизнью. Вы оба" (Арнимъ и Брентано?)
„можете вліять, какъ апостолы, противоположными путями" (Е. ЛѴ. XII,IX).
„Я радъ", пишетъ Лёбенъ, что въ „Графинѣ Долоресъ" ты нашелъ, нако-
нецъ, поэтическое произведеніе, которому готовъ посвятить настоящее, не
ослабное вниманіе" (іЬ. ХІП, 238).
Наконецъ въ Вѣнѣ (съ ноября 1811 г.) Эйхендорфъ попадаетъ въ
кружокъ Фр. Шлегеля—не романтика-индивидуалиста, а церковнаго ка-
толика. Шлегель сыгралъ большую роль въ воспитаніи католическаго чув-
ства Эйхендорфа. Онъ же внушилъ ему отрицательное отношеніе къ поэ-
зіи Лёбена; въ кругу Шлегеля поэзія Лёбена служила примѣромъ достой-
наго презрѣнія ложнаго романтизма [>9]. Національныя войны 1812—15 г.г.,
въ которыхъ Эйхендорфъ принялъ личное участіе, довершили его воспи-
таніе въ духѣ поздняго романтизма,
VI. Тема „Манонъ “ въ произведеніяхъ 1809—11 годовъ.
Годы совмѣстнаго пребыванія въ Берлинѣ (1809—11), особенно твор-
ческіе для Арнима и Брентано, значительные по своимъ послѣдствіямъ также
для Эйхендорфа, были рѣшающими въ исторіи отреченія гейдельберг-
скаго кружка отъ чувства жизни и міровоззрѣнія іенскихъ романтиковъ.
Изображеніе этого отреченія является опредѣляющимъ содержаніемъ для
поэтическихъ произведеній, возникшихъ въ Берлинѣ. Окончательная редак-
ція „Романсовъ" Брентано, его притча о „Печальномъ концѣ земной люб-
ви", романтическая драма „Алоизъ и Имельда", лирическіе стихи на тему
„Манонъ" и „Сирены" составятъ ниже предметъ спеціальнаго изученія, въ
связи съ болѣе подробнымъ развитіемъ трагедіи отреченія Брентано. Драма-
мистерія Арнима „Галле и Іерусалимъ", его романъ' „Графиня Доло-
ресъ", романъ Эйхендорфа „Предчувствіе и дѣйствительность" даютъ до-
статочно обильный матеріалъ для сравнительнаго изученія отреченія, какъ
поэтической темы, и его историко-психологическаго субстрата—переворота
въ чувствѣ жизни самихъ романтиковъ. Конечно, обобщеніе и сравненіе въ
области поэтическаго содержанія требуетъ извѣстной осторожности. „Галле
и Іерусалимъ", какъ драма-мистерія, во многомъ примыкаетъ скорѣе къ
.романтической трагедіи „Алоизъ и Имельда"; обобщающее, символическое
построеніе второй части („Іерусалимъ") сближаетъ эту тему съ символической
поэзіей „Романсовъ"; „нити между „Романсами" и драмой", говоритъ Ми-
хельсъ, „неоднократно перекрещиваются^ (Вг. АѴ, IV, Еіпіеіѣ. 55). Съ дру-
гой стороны „Графиня Долоресъ", а также „Предчувствіе и дѣйствитель-
ность", какъ романы изъ современной жизни, примыкаютъ къ типу мора-
лизирующаго „романа отреченія", намѣченному Гёте въ „Родственныхъ
Душахъ". Изслѣдователь поэтическаго содержанія, соблюдая необходимыя
42
методологическія предосторожности, можетъ подняться надъ этими проти-
воположностями формы. Его задача—сравнительное изученіе поэтическаго
содержанія произведеній, т. е. трагедіи религіознаго отреченія.
Во всѣхъ указанныхъ произведеніяхъ источникомъ отреченія является
любовь. Юноша .романтикъ, радостно принимающій божественную полноту
жизни, въ настоящей, единственной романтической любви ищетъ послѣдняго
успокоенія и просвѣтленія жизни; добровольная невѣрность и измѣна
‘ возлюбленной испытываются имъ, какъ величайшее страданіе въ любовной
радости; зло и грѣхъ обнаруживаются тамъ, гдѣ должно было наступить
особенно радостное преображеніе жизни; сознаніе грѣха ведетъ къ отрече-
нію отъ жизни. Это—тема „романтической Манонъ".
„Галле и Іерусалимъ" представляетъ свободную обработку старинной
трагедіи Грифіуса „Карденіо и Целинда" [1]. Характеръ этой обработки
позволилъ Арниму сосредоточить развитіе своей драмы вокругъ героя Кар-
деніо, душовпое измѣненіе котораго изображается имъ съ эпической послѣ-
довательностью и обстоятельностью. Дѣйствіе пьесы перенесено изъ Италіи
въ Галле эпохи романтизма; Карденіо—молодой приватъ-доцентъ универ-
ситета въ Галле. Арнимъ надѣлилъ своего героя всѣми особенностями ро-
мантическаго юноши—ІПтернбальда, Фридриха („Люцинда"), Годви и Понсе
(въ раннихъ произведеніяхъ Брентано) [2]. Въ немъ—напряженность и
яркость творческой молодой жизни. Онъ стоитъ въ центрѣ маленькаго сту-
денческаго города: „Всѣ вѣрятъ въ одного Карденіо, чѣмъ приковалъ онъ
всѣхъ къ себѣ? Почему онъ одинъ имѣетъ все, что можетъ дать и дружба
и любовь, искусство и наука?" (А. V/. XII, 243) „Карденіо хочетъ быть
всѣмъ, онъ—самый ученый, онъ—лучшій фехтовальщикъ, онъ стоитъ во
главѣ нашего ордена... У него особый геній: все, что онъ предпринимаетъ,
удается" (28).
Карденіо—геніальный ученый. Въ его работахъ „наука открываетъ
новый путь", „косныя буквы проникаются духомъ", „вся жизнь становится
радостной, и смѣлой—каждая мысль". Онъ—„не кабинетный ученый", онъ
учится, „чтобъ дѣлать открытія". „Какъ быстро изъ достойнаго похвалъ
ученика сдѣлался молодой учитель, къ которому примкнули въ страстной
дружбѣ всѣ, въ комъ живъ былъ духъ смѣлаго, самостоятельнаго изслѣдо-
ванія" (184). Карденіо—сперва астрономъ, потомъ—философъ. На диспутѣ
онъ побѣждаетъ Вагнера, ученаго раціоналиста; своимъ мечомъ онъ разру-
билъ его „вихри атомовъ"; „онъ смѣло и незыблемо доказалъ ему, что Гробъ
Господень есть средоточіе земли, и потому онъ долженъ быть священнымъ
для духовъ и людей, и всѣ должны стать христіанами" (27—28). Вмѣстѣ съ
тѣмъ Карденіо—жизненный вождь окружающихъ его студентовъ. Онъ орга-
низовалъ тайное религіозное братство, „орденъ", въ которомъ онъ—руково-
дитель. Онъ же—предсѣдатель всѣхъ студенческихъ пирушекъ, первый ку-
тила и бреттеръ. „Въ плаваньѣ, борьбѣ, въ фехтованьѣ и танцѣ я сдѣлалъ
свое тѣло сильнымъ и ловкимъ, никто не могъ сопротивляться мнѣ, никто—
сравниться со мною въ этихъ искусствахъ" (184). Какъ романтическій юно-
ша, полный творческихъ сихъ, Карденіо отдается каждому вѣянью жизни,
все въ жизни принимаетъ и благословляетъ, на все находитъ отвѣтъ въпол-
— 43 —
ногѣ своей жизни. Но эта творческая полнота ищетъ единства—цѣли, осу-
ществленія, успокоенія—и можетъ найти ее только въ вершинѣ жизни, въ
романтической любви.
Карденіо всюду встрѣчаетъ любовь; влюбленная Целинда слѣдуетъ за
нимъ въ костюмѣ пажа; „какая дѣвушка могла бы тщеславно утверждать,
что достойна Карденіо? Онъ царитъ тамъ, гдѣ любитъ, а я должна ему слу-
жить"... (197). Но Карденіо, какъ романтикъ, ищетъ единственной и настоя-
щей любви: онъ высмѣиваетъ своихъ товарищей, удовлетворяющихся лю-
бовью продажной, двусмысленнымъ адюльтеромъ или умственнымъ блудомъ
любви безплотной, „идеальной" и „возвышенной", Сцены съ товарищами,
разговоры о любви, рѣзкая отповѣдь Карденіо (дѣйствіе 1, сцена 2) должны
подготовить читателя къ развитію романтической точки зрѣнія на единствен-
ственную любовь. „Я не любилъ никогда—ибо ни одной дѣвушки не счи-
талъ достойной себя" .. (187) „Я хотѣлъ бы встрѣтить дѣвушку, подобной
которой не было бы на свѣтѣ... чужую, чудесную, необычайную... Буднич-
ной пищи любви я не выношу... О, святое желѣзо, магнитъ, указующій путь
на сѣверъ, дѣвственность гордая и неподвижная, бѣгущая собственнаго чув-
ства .. тебя побѣдить, заслужить, это стоитъ жизни, ты влечешь меня къ
себѣ всѣми силами, и въ тебѣ одной заключается весь міръ..." (17).
Любовь Карденіо къ Олимпіи есть настоящая, единственная романти-
ческая любовь. Какъ Понсе въ комедіи Брентано полюбилъ Исидору по
разсказамъ друзей, такъ и Карденіо—Олимпію [3]. Первая встрѣча является
рѣшающей; Карденіо знаетъ сразу, что „она одна можетъ дать ему блажен-
ство" (Ъезе1і§'еп)", что „она—его небо". Любовь приноситъ счастье и удовле-
твореніе. „Сердце во мнѣ проснулось, будь счастливо, будь счастливо, серд-
це! Если Вы не полюбите меня, все будетъ кончено, счастью—конецъ, на-
деждѣ—конецъ!—Этого быть не можетъ" (21). И то же самое говоритъ
Олимпія: „Карденіо мнѣ нуженъ, юнъ мнѣ—пища и питье и воздухъ болѣе
возвышенной жизни, безъ него я—ничто..." (77) „Онъ похитилъ' меня у
себя самой и блуждаетъ со мной, не зпаю гдѣ..." (36). „Мгновенья смѣлаго
счастья и душевнаго подъема", прожитыя съ Карденіо, „стоятъ многихъ
лѣтъ" (38). „Мы должны вѣрить этому чувству, не размышляя" (36). Такъ
осуществляется въ любви безконечное счастье жизни, предметъ романтиче-
скаго томленія.
Но чѣмъ больше требованія къ единственной романтической любви,
чѣмъ напряженнѣе чаяніе счастья и просвѣтленія жизни, тѣмъ острѣе ощу-
щается паденіе, тѣмъ трагичнѣе сознаніе добровольной измѣны и грѣха.
Случайное стеченіе обстоятельствъ подсказываетъ Карденіо мысль, что не-
вѣстой его насильно овладѣлъ Лизандръ; эта возможность переживается
имъ, какъ глубочайшее паденіе и грѣхъ. „Такая красота можетъ испытать
подобное униженіе, моя любовь можетъ быть-такъ обманута, весь міръ ка-
жется мнѣ совсѣмъ другимъ—что со мною?—всѣ предметы стали кружиться,
полоски на стѣнѣ вытягиваются, какъ змѣи..." (64). Въ порывѣ отчаянія
Карденіо отвергаетъ Олимпію; она становится женой Лизандра, который
хитростью поссорилъ ее съ Карденіо. Бракъ Олимпіи съ Лизандромъ— это
ея паденіе, ея измѣна единственной любви. „Онъ осквернилъ ея святое тѣло"
— 44 —
(<Іеп Ьеі1і§’еп Кбгрег епѣхѵеіііѣ, 175). Карденіо стоитъ предъ освѣщен-
нымъ домомъ, въ которомъ Олимпія празднуетъ свадьбу. „Свадебный домъ,,
полный блеска, неумолимо пылаетъ въ глазахъ моихъ; передъ пимъ блѣд-
нѣетъ свѣточъ разума", говоритъ Карденіо (110). „Я смертельно боленъ",
прибавляетъ онъ (110). Онъ разбиваетъ фопарп передъ домомъ Олимпіи и
на успокоительныя рѣчи друга отвѣчаетъ: „Я только веселюсь передъ до-
момъ моей милой" (ісЬ лѵегсіе 1н8Іі§’ пиг ѵог ЪіеЪсЬепз Наиз, 115). Въ
маскарадной одеждѣ онъ танцуетъ и поетъ передъ новобрачными, изобра-
жая свое страданіе. „Скоро потекутъ мои слезы въ игрѣ, которую ты за-
тѣялъ; на что еще мнѣ нужно мое страданіе (інеіп Еіенсі), развѣ для того,
чтобы растрогать себя самого, я буду растроганъ своей судьбой, буду пе-
чалиться надъ ней, такъ что даже кампи запотѣютъ отъ слезъ"... (1Г2) Та-
кое возвращеніе чувства къ единственной возлюбленной, уже недостойной
любви, и связанное съ нимъ особенно острое ощущеніе страданія въ любов-
ной радости всегда сопровождаютъ у романтиковъ изображеніе „темы Манонъ".
Съ тѣхъ поръ, какъ возлюбленная добровольно измѣнила, съ обнару-
женіемъ страданія и грѣха черезъ любовь, зло становится реальнымъ фак-
томъ романтическаго міровоззрѣнія. Въ мірѣ есть зло.-„Да, если міръ на
самомъ дѣлѣ принадлежитъ дьяволу", говоритъ Карденіо, „возьми меня,
дьяволъ, здѣсь на мѣстѣ и навсегда!" (66) Міръ разорванъ между добромъ
и зломъ. Романтическая любовь, чувственно-сверхчувственная, распалась на
земную, грѣшную страсть и противоположное ей небесное стремленіе. Лю-
бовь встрѣчается теперь на пути Карденіо, какъ злое искушеніе разврата,
потому что это—„другая" любовь, не святая и не единственная. Такова
его связь съ Целиндой, которую Карденіо испытываетъ, какъ грѣхъ. Прежде
въ его душѣ была „святыня, прочная и неизмѣнная"; „съ тѣхъ поръ, какъ
онъ съ отчаянія отдался Целиндѣ, онъ осквернилъ эту святыню" (214). Онъ
„отпалъ отъ свѣтлаго неба", въ которомъ—Олимпія, и душа его „подымает-
ся ей навстрѣчу, какъ темный и тяжелый дымъ" (154). Въ своемъ паденіи
Карденіо ищетъ въ любви не безконечной истины, но „грѣха и наслажде-
нія" (ісЬ ЬгапсЬ (іаз Оійск иші аисЬ сііе Зинсіе, 177): „грѣховное наслаж-
деніе" противоположно святой „высотѣ" неисполненной любви. Сознаніе
присутствія въ земной жизни грѣха и паденія достигло такой остроты, что
становится уже возможнымъ отреченіе отъ злой земной жизни во имя жиз-
ни безконечной.
Вокругъ темы отреченія построенъ также романъ Арнима „Графиня
Долоресъ" (А. ‘\Ѵ., Вй. 7—8. Боі. I—II); источникомъ отреченія и здѣсь
является сознаніе грѣха въ любви—изображеніе романтической Манонъ. Ге-
рой романа Арнима, графъ Карлъ, вступаетъ въ жизнь, какъ странствующій
студентъ, какъ романтическій скиталецъ типа Мейстера—„странный на видъ,
одѣтый не то по солдатски, не то въ фантастическій костюмъ бродячаго
студента". Вмѣстѣ съ „веселой толпой студентовъ" онъ спѣшитъ „изъ сѣ-
верной Германіи на югъ, черезъ Швейцарію, къ прекраснымъ островамъ
итальянскихъ озеръ" и увидитъ въ сердечномъ волненіи и надеждѣ обѣто-
ванную, счастливую землю уже тамъ, гдѣ жителямъ такъ же плохо или хо-
рошо, какъ на остальной нѣмецкой землѣ..." (Ооі. I, 43 —45)- Отдаваясь
45
радостному вѣянью жизни, онъ „пробирается черезъ скалы и ущелья, но
путямъ, которыхъ' обычно избѣгаютъ тѣ, кто не обязанъ по нимъ итти" (38),
и попадаетъ въ полуразрушенный замокъ, гдѣ скрываются двѣ прекрасныхъ
дѣвушки,"графини Клелія и Долоресъ, обѣднѣвшія, брошенныя отцомъ и
покинутыя родственниками. Красавица Долоресъ становится женой графа
Карла.
Любовь графа Карла къ графинѣ Долоресъ заканчиваетъ собой его
романтическія скитанія. Это - настоящая романтическая любовь, которая долж-
на принести влюбленному успокоеніе и просвѣтленіе жизни. Онъ ожидалъ,4
что „радости брачной жизни изгонятъ изъ души его всякое безпокойство"
(213); „ему грезился чудесный образъ женской мягкости, скромности и при-
вѣтливости" (7 8). Долоресъ казалась ему существомъ необычнымъ и пре-
краснымъ (70); „онъ уважалъ и поддерживалъ въ ней ея особенности съ та-
кой любовью, что часто самъ заставлялъ ее видѣть въ своихъ недостаткахъ
лишь скрытыя, ей одной присущія достоинства" (99). „Его любовь не могла
ни увеличиваться, ни уменьшаться, это была—любовь..." (йепп ез \ѵаг
ЪіеЬе... 58).
Образъ графини Долоресъ связанъ опредѣленной литературной преем-
ственностью съ героиней аббата Прево. Какъ Манонъ, она вся въ непосред-
ственномъ, чувственномъ ощущеніи жизни: „молиться и мечтать было не ея
занятіемъ, но она казалась самымъ гордымъ, роскошнымъ созданіемъ чув-
ственности, когда 'либо ступавшимъ по землѣ (сііе зіоігезіе, ргасМі^зіе
Зшпіісккеіі, сііе]е ііЪег сііе Егсіе §’еЪ1іск1), какъ будто вся она была создана для
наслажденья" (II, 25). Въ ней нѣтъ того духовнаго единства, которое въ
характерѣ графа Карла опредѣляется его романтическимъ стремленіемъ и
религіозно-нравственными цѣлями: „на каждое прикосновеніе извнѣ ея чув-
ство отвѣчало звонко и ясно" (1, 74). Опа ищетъ удовольствій, она любитъ
столичную жизнь, наряды и поклонниковъ. „Нѣжность, которую графъ вол
будилъ въ ней, она испытывала теперь по отношенію къ каждому интерес-
ному мужчинѣ..." (75.) Бракъ съ графомъ Фридрйомъ означаетъ для нея
прежде всего возстановленіе ея положенія въ свѣтѣ, богатство, наслажденія;
„она уже слышала опять у своихъ дверей грохотъ подъѣзжающихъ экипа-
жей, видѣла окна своего дома, освѣщенныя, какъ прежде, многочисленными
свѣчамп..." (53—54). Его „взглядовъ, его задачъ, его настроеній она не
понимала" (83), но, какъ Манонъ, своей красотой она торжествовала всегда
побѣду надъ его любовью. „Она такъ дивно улыбалась, что онъ приходилъ
въ отчаяніе и восхищался одновременно ея красивыми капризами (йазз ег
ііЪег (Ііе зсіібпе Возііеіі епіяйскепсі ІГаИе ѵегг^еііеіп шб§’еп)... онъ со вздо-
хомъ обнималъ ее, и при этомъ ему было такъ хорошо, что онъ готовъ
былъ вручить ей свою судьбу. Такъ опредѣлилось ея грядущее господство
надъ его лучшимъ Я, Ея постоянное безпокойство сковывало его дѣятель-
ность, мѣшало его обычнымъ занятіямъ; она занимала его своимъ ничто-
жествомъ (тіѣ ііігет Иісіііз), и его высокое назначеніе, его стремле-
ніе къ чистотѣ и совершенству во всемъ сдѣлалось для нея предметомъ на-
смѣшки въ часы бездѣлья..." (98).
Въ столицѣ, въ отсутствіе графа, Долоресъ соблазняетъ маркизъ Д. Па-
— 46 -
деніе Долоресъ является центральнымъ фактомъ въ развитіи романа. Арнимъ
подчеркиваетъ субъективную значительность этого факта поэтическимъ от-
ступленіемъ, имѣющимъ личный характеръ. „О, красота, которой я молился,
какъ низко пала ты съ высоты своей,—ты стала доступной для всѣхъ, и
нѣтъ у меня больше священнаго трепета передъ тобой" (II, 39). Подозрѣ'
вая графиню въ измѣнѣ, графъ Кзрлъ переживаетъ особенно болѣзненное
ощущеніе страданія и горя, какъ „столкновеніе и смѣну любви и отчаянія
въ любви" (іи аЬ^ѵесЬзеІпйеш Кашріе сіег ЫеЪе шіі сіег ѴетѵеШпп^ іп (іег
ЬіеЪе... 64). Соединеніе радости и томленія по любимой со страданіемъ и
ревностью вызываетъ у Арнима тѣ же словесные образы „радости-страданія",
которые мы увидимъ впослѣдствіи въ произведеніяхъ Брентано [4]. Арнимъ
говоритъ о „нѣжной и сладостной боли любви" (ІіеЪе, зйззе ЬіеЪеззсйпіеггеи-
II, 63), объ „отравленной водѣ зеркальнаго источника", объ „огненномъ"
напиткѣ, объ „открытыхъ ранахъ, которыя взываютъ къ небуи никогда не
сомкнутся" (II, 56, 59).
Ез ігапегн шіѣ шіг сііе Віптеп аІГ,
Піе сііг 2иш Кгапге §’еЪгосЬеп.
Біе гіззезЬ Би тіі іп сіеп ЗітДепІаІІ,
Віе ІіаНеп тісіі яегзіосѣеп... (іЪ. 55).
Особенно горестно звучатъ слова, что единственная любовь стала до-
стояніемъ каждаго (Аѵіе Ъізѣ (Іи §’еіпеіп §’едѵог(іеп)
Ви §’аЬ8і шіг сііе Напсі ипсі заЬзі тісЬ ап,
Вапп шиззіезі Ви Вісіі сігеііеп,
Ви за^іезі: Ва зіеііѣ сіег Мегтапп.
Веп іпи88 ісЬ аисЬ. посй зеЬеп... (іѣ. 56).
За этой душевной борьбой слѣдуетъ попытка самоубійства. Грѣхопаде-
ніе (сіег ЗйшіепГаІІ) совершилось,* теперь начинается покаяніе и искупленіе^
черезъ отреченіе отъ грѣшной жизнп.
Тема Манонъ настолько существенна для развитія романа, что Арнимъ
возращается къ ней нѣсколько разъ въ эпизодахъ. Онъ отчасти переводитъ,
отчасти излагаетъ содержаніе романа аббата Прево въ наиболѣе значитель-
номъ мѣстѣ своего произведенія, когда измѣна Долоресъ уже совершилась, и
графъ Карлъ начинаетъ подозрѣвать о ней. „Читали ли Вы разсказъ о
Манонъ Леско?... Чтобы быть краткимъ, скажу, что эта продажная дѣ-
вушка, прекрасная и легкомысленная, привязала къ себѣ юношу при пер-
вомъ вступленіи его въ свѣтъ, десять разъ обманывала его ради наслажде-
нія и денегъ, съ его же вѣдома, хотя и противъ желанія его, изъ богат-
ства и душевнаго благочестія ввергла его въ нищету, порокъ и стыдъ; и
все же онъ не могъ покинуть ее... Этотъ разсказъ ужасенъ и правдивъ, онъ
вызываетъ въ душѣ страданіе... это—мучительная картина несчастной заблуд-
шейся любви" (II, 48—51).
Та же тема затронута въ началѣ романа, послѣ первой встрѣчи графа
Карла и его невѣсты. Графъ узнаетъ о садовникѣ, въ скромномъ существо-
ваніи котораго повторяется жизненная повѣсть Манонъ. „Онъ—хорошій че-
ловѣкъ, но жена его ведетъ себя недостойно, и онъ слишкомъ любитъ ее;
два раза бѣжалъ онъ изъ дома, чтобы не быть свидѣтелемъ своего позора»
— 47
и всюду онъ можетъ зарабатывать на хлѣбъ; но все же онъ возвращается
домой, и проситъ прощенья, и не можетъ ее оставить; словно околдовала
она его чѣмъ* (I, 67).
Особенно ярко воспринимается грѣхъ и паденіе любимой въ соедине-
ніи съ романтической влюбленностью. Изъ дней своей юности графъ Карлъ
разсказываетъ случай романтической привязанности къ незнакомой дѣвушкѣ,
которую онъ видѣлъ каждый день за работой у окна сосѣдняго дома,
„Однажды опять она появилась у окна, наполовину заставленнаго цвѣтами;
щеки ея были покрыты неестественнымъ румянцемъ; она кивнула мнѣ го-
ловой; но хотя давно уже въ воображеніи я разыгрывалъ съ этой дѣвушкой
маленькій любовный романъ, о которомъ она не догадалась бы черезъ сто
лѣтъ, теперь она сразу стала мнѣ настолько противной, что я повернулся
къ ней спиной:,..* (II, 46). Тема любви къ падшей женщинѣ, тѣсно связан-
ная съ темой Манонъ, намѣчена здѣсь съ большой осторожностью; у Брен-
тано она встрѣчается особенно часто въ ту эпоху, когда сознаніе грѣха
проникаетъ въ изображеніе святой и настоящей ~любви. Стихотвореніе, ко-
торое графъ Карлъ пишетъ на эту тему („Юіе агте ЗсЬопЬеіі*, II, 47), От-
ражается и въ романѣ Эйхендорфа.
Романъ Эйхендорфа „Предчувствіе и дѣйствительность* построенъ также
вокругъ „темы Манонъ*: грѣхъ и паденіе въ единственной и настоящей
любви служатъ и здѣсь причиной перехода отъ романтическаго чувства,
радостно принимающаго жизнь, къ религіозно-аскетическому отрицанію
жизни, личной воли и личнаго счастья. Настроеніе, господствующее въ пер-
вой части романа, напоминаетъ таковскаго „Штернбальда* и связанную съ
нимъ группу 'романтическихъ романовъ типа „Вильгельма Мейстера [5.]
Это —настроеніе веселыхъ п безцѣльныхъ романтическихъ скитаній, свя-
занныхъ съ переживаніемъ божественной, творческой и радостной полноты
жизни и сладостнымъ томленіемъ по полнотѣ еще большей—радость и
волненіе весны, утреннихъ зорь, лунныхъ ночей, зововъ „лѣсного рога* въ
„зеленомъ одиночествѣ лѣса*. „Фридрихъ смотрѣлъ вслѣдъ облакамъ, уплы-
вающимъ къ той странѣ, привѣтствовать которую предстояло и ему. Жить
и странствовать! какъ это хорошо!—радостно воскликнулъ онъ...* (11).
„Ничего нѣтъ на свѣтѣ лучше путешествія, если странствовать безъ цѣли,
туда и сюда—по волѣ Божьей! Строго и весело смотритъ намъ навстрѣчу
неизвѣстная, преизбыточная жизнь—изъ лѣсовъ и холмовъ, изъ потоковъ и
старинныхъ замковъ, и цвѣтущихъ дѣвичьихъ лицъ, кивающихъ намъ изъ
свѣтлыхъ оконъ замка...* (39). Эту преизбыточную, божественно радостную
жизнь открываетъ въ природѣ не воображеніе поэта, а мистическое прозрѣ-
ніе въ сущность вещей, какъ вѣрили первые романтики [6]. „Когда душа на-
ша наполнена радостью, которая, какъ утреннее солнце, свѣтитъ надъ мі-
ромъ и возвышаетъ всѣ событія, отношенія и явленія природы до особаго,
своеобразнаго смысла, тогда этотъ радостный свѣтъ есть истинная благодать
Божія, въ которой только и могутъ расцвѣсти всѣ наши добродѣтели и вы-
сокія мысли; и міръ дѣйствительно такъ значителенъ, юнъ и прекрасенъ,
какимъ онъ отражается въ нашей душѣ. А недовольство, вялость чувства и
всякое разочарованіе,—вотъ что слѣдуетъ считать воображеніемъ, съ кото-
— 48 —
рымъ нужно бороться молитвой и мужествомъ, ибо этимъ уничтожается
первозданная красота вселенной" (39).
Радостное романтическое воспріятіе жизни воплощено въ герояхъ ро;
мана Фридрихѣ и Леонтинѣ, которые связаны литературной преемствен-
ностью съ Францемъ и Флорестаномъ въ „Штернбальдѣ". Въ любви графа
Фридриха къ графинѣ Розѣ это радостное настроеніе, романтически прини-
мающее жизнь, достигаетъ своей вершины. Это—настоящая романтическая
любовь, въ своей единственности открывающая путь къ новому познанію
безконечнаго въ мірѣ и просвѣтленію жизни. „Образъ прекрасной Розы",
въ мечтахъ графа Фридриха, „украшенъ всѣми роскошными красками утра"
(9). „Ея взоры" внезапно открываютъ ему „новый міръ, цвѣтущій и богатый,
давнишнія воспоминанія и невѣдомыя радости"... (пгаііе Егіппсгип§'еп ішй
піе §'екаппіе ЛѴшшсйе... 4) „Въ неописуемомъ восторгѣ онъ смотрѣлъ ’ во-
кругъ себя на небеса и землю, лежащія передъ нимъ въ своемъ утреннемъ
убранствѣ... Она—моя! повторялъ онъ много разъ про себя, она—моя!" (25)
Такъ романтическое чувство природы, мистическое и радостное, сливается
въ произведеніи Эйхендорфа съ романтической любовью, молитвенной и
чувственно яркой, въ поэтическихъ образахъ, находящихся въ непосред-
ственной зависимости отъ іенскихъ романтиковъ и Тика въ особенности. •
Именно въ романтической любви, съ которой связано это радостное
преображеніе жизни, совершается перерожденіе графа Фридриха. Графиня
Роза напоминаетъ графиню Долоресъ Арнима; она тоже’—романтическая
Манонъ.' Эйхендорфъ подражаетъ Арниму, когда онъ называетъ свою ге-
роиню „самой роскошной красавицей (йіе ргас1ій§’8і;е Зсііопііеіі), которую
когда либо видѣлъ Фридрихъ" (24) [7]. Ее опьяняютъ шумныя удоволь-
ствія свѣтской жизни, легкія чувственныя увлеченія и успѣхъ. Она вѣчно
занята пустяками. Она неспособна раздѣлить мечты и жизненныя стремле-
нія Фридриха: его любовь къ природѣ вызываетъ въ ней скуку (62), его
интересы къ старинной поэзіи—насмѣшку (53), его національно-политичес-
кіе планы—непониманіе (159). Она покидаетъ его въ деревнѣ съ „неожи-
даннымъ легкомысліемъ" (Ьеіс1іЙегіі§'кеіЬ, 63) и спѣшитъ въ резиденцію
къ своимъ свѣтскимъ друзьямъ. Въ резиденціи ея соблазнителемъ является
наслѣдный прицъ.
Паденіе Розы совершается постепенно, почти на глазахъ у Фридриха.
Сперва онъ видитъ, какъ она танцуетъ съ принцемъ на балу; „ея грудь,
еще болѣе бѣлая отъ темныхъ вьющихся волосъ, возбужденно подымается и
опускается; она производитъ волнующее впечатлѣніе. Фридрихъ видѣлъ,
какъ послѣ долгихъ просьбъ принца, она игриво протянула ему какой то
предметъ, который онъ быстро спряталъ. Онъ шепнулъ ей на ухо нѣсколько
словъ, и она засмѣялась въ отвѣтъ съ такой легкомысленой готовностью
(зо кісй-Перй^), что этотъ смѣхъ ранилъ Фридриха въ самое сердце" (188).
Другой разъ онъ видитъ, какъ неизвѣстный человѣкъ цѣлуетъ его невѣсту и
скрывается въ домѣ; это снова принцъ, и Фридрихъ „сидитъ полъ ночи на
порогѣ дома, сторожа неизвѣстнаго гостя. Въ душѣ его встаютъ самыя ди-
кія мысли, когда либо являвшіяся ему въ жизни" (218). Наконецъ, на
охотѣ, принцъ похищаетъ Розу; онъ уводить ее въ уединенный’ охотничій
49
Г
замокъ, и тамъ она-отдается ему. „Звуки роговъ раздавались, маня непре-
станно, и дрожащая, понуждаемая и соблазненная, она послѣдовала за
нимъ"7... (227) Фридрихъ, предупрежденный о готовящемся покушеніи, ис-
пытываетъ страданія безплодныхъ поисковъ и Догони; всю ночь онъ ищетъ
бѣглецовъ въ лѣсу; „безъ цѣли онъ ѣдетъ дальше, и лѣсъ и ночь все
длятся и не имѣютъ конца" (228). Наконецъ, изгнанный за участіе въ на-
ціональномъ возстаніи, Фридрихъ присутствуетъ, затерянный въ толпѣ,
на бракосочетаніи принца и Розы. Онъ стоитъ передъ дворцемъ. „Роза
появляется у окна вмѣстѣ со своимъ женихомъ. Можно было ясно разли-
чить ея черты. Прекрасное лицо ея было украшено діадемой изъ драгоцѣн-
ныхъ камней, и его сіяніе, при блескѣ многочисленныхъ огней, сжигало въ
пепелъ устремленныя къ ней сердца. Такъ достигла она своей высшей
цѣли—великолѣпія и роскоши этого міра" (273).
Переживаніе страданія, грѣха и паденія въ единственной любви от-
крываютъ для Фридриха путь къ отреченію отъ жизни. Важность въ этомъ
смыслѣ темы Манонъ подтверждается тѣмъ, что она повторяется, какъ это
было уже въ „Графинѣ Долоресъ", въ цѣломъ рядѣ эпизодовъ романа
Эйхендорфа. Одинъ изъ этихъ эпизодовъ приводится, какъ разсказъ собесѣд-
ника Фридриха, по поводу разговора о „Графинѣ Долоресъ". Художникъ
полюбилъ дѣвушку необычайной красоты, которая, отвѣчая ему любовью,
въ то же время, по прежнему, вступаетъ въ случайныя связи. „Ея неопи-
суемая красота привлекала его снова и снова съ непобѣдимой силой, и
жизнь его, всегда безпокойная, была разорвана между любовью и ненавистью"
(155). Подъ вліяніемъ чтенія „Долоресъ" дѣвушка переживаетъ душевный.,
кризисъ, сознаетъ свой грѣхъ ш умираетъ вслѣдствіе этого сознанія.
Другой эпизодъ изображаетъ любовь товарища Фридриха, студент^Ч
къ канатной плясуньѣ, дѣвушкѣ „необычайной красоты". Она была досту^
ной для каждаго. „Многіе студенты пытались найти и нашли свое счастій.
Онъ, однако, съ тихой и глубокой душой, сердечно полюбилъ эту дѣвушку"...
Тронутая его любовью, она бѣжитъ вмѣстѣ съ нимъ; не выдержавъ скром-
ной и спокойной жнзни, она покидаетъ его и возвращается въ труппу. Его
жизнь разбита, родители отказываются отъ него, мать умираетъ отъ огор-
ченія; но онъ не въ состояніи побѣдить свою любовь и слѣдуетъ за дѣвуш-
кой. „Она радостно выбѣжала мнѣ навстрѣчу, лишь только увидала меня,
но бѣгства своего не оправдывала и совсѣмъ не находила его неестествен-
нымъ". Студентъ остается у фокусниковъ; дѣвушка постоянно ему измѣ-
няетъ; онъ „знаетъ, что все это—глупость, но не способенъ жить по иному"
(163). Фридрихъ старается внушить своему товарищу, что рядомъ съ націо-
нальными судьбами и историческими событіями, въ которыхъ они оба уча-
ствуютъ, его любовь и личное счастье не имѣютъ значенія. Такимъ обра-
зомъ и въ этомъ разсказѣ поэтъ приходитъ къ отрицанью романтической
оцѣнки любви.
Третій эпизодъ перенесенъ въ область тѣхъ „нѣмецко-итальянскихъ
родственныхъ связей" („бепізсіі-ііаііашзсііе ^аЫѵегмгашй8с1іаЙеп"), которыя
включаетъ въ себя каждый романтическій романъ по традиціи „Вильгельма
Мейстера" [8]. Вратъ Фридриха, художникъ Рудольфъ, похищаетъ изъ
50 —
ліонастыря свою подругу дѣтства Анжелину, наканунѣ насильственнаго
' пострига. Она слѣдуетъ за нимъ въ мужскомъ костюмѣ. Они живутъ вмѣстѣ
свободной жизнью диллетантовъ искусства. „Женщины", говоритъ Эйхендорфъ,
въ противоположность автору „Люцинды", „не выносятъ жизни болѣе смѣ-
лой и свободной" (зоісйе кййпеге ЬеЪепз^еізе); „Анжелина стала болѣе
развязной въ словахъ и движеніяхъ, ея когда то стыдливо опущенные глаза
сладострастно блуждали по сторонамъ" (302). Наконецъ она покидаетъ своего
возлюбленнаго ради другого, болѣе богатаго. Рудольфъ преслѣдуетъ похи-
тителя съ намѣреніемъ убить его. Послѣ напрасныхъ поисковъ онъ пре-
дается разврату, чтобы заглушить въ себѣ мечту о единственной любви
(305). Онъ отрицаетъ романтическую любовь, потому что любовь для него
теперь только волненіе \ чувственности. „Какъ ничтожна любовь, и сколь
она' достойна сожалѣнія, это похотливое томленіе души" (ко егЪагіпІісІіез
2еп§’ ізѣ сііе ЬіеЬе, сііезе ііесіегіісііе Апараппип^ сіег 8ее1е).
Такимъ образомъ въ романѣ Эйхендорфа, въ изображеніи темы Ма-
нонъ, уже совершилось раздѣленіе чувственно-сверхчувственной романти-
ческой любви, высшей цѣли и цѣнности жизни, на чувственную, соблазни-
. тельную, грѣховную страсть и на религіозно-аскетическое стремленіе въ
міры иные. Поэтому любовь всегда является здѣсь, какъ грѣховный, чув-
ственный соблазнъ. Въ цѣломъ рядѣ эпизодовъ, близкихъ по содержанію къ
темѣ Манонъ, Эйхендорфъ возвращается къ изображенію любви, какъ соблазна
и паденія. Принцъ соблазняетъ простую городскую дѣвушку, и паденіе
приноситъ ей трагическую смерть; онъ же соблазняетъ прислужницу Розы,
маленькую Марію (сііе кіеіпе Магіе); потомъ она переходитъ изъ рукъ въ
руки. Образъ маленькой Маріи находится въ преемственной зависимости
^съ „романтической поэтизаціи падшихъ женщинъ" („готапіізсЬе Бігпеп-
.^рзіе"); но тамъ, гдѣ у первыхъ романтиковъ дѣйствительная поэтизація
свободной любви (Лизетта въ „Люциндѣ", Віолетта въ „Годви" Брентано)
у Эйхендорфа—сознательное осужденіе чувственныхъ соблазновъ, вложен-
ное въ тотъ же традиціонный образъ [9]. Графъ Фридрихъ поучаетъ Марію
и требуетъ отъ нея отреченія отъ грѣховныхъ радостей земныхъ: „Обра-
тись къ Богу, и ты найдешь еще велпкія милости!" говоритъ онъ ей въ
минуту несчастія (293). Такое же паденіе бѣдной дѣвушки и ея религіоз-
ное обращеніе изображается въ стихотвореніи графа Фридриха „Пегагшеп
Зсііопйеіі ЬеЪепяІаиГ".
Ва 1е§ѣ зіе аЬ сііе §’ОІсІпеп 8рап§’еп,
Веп Таізсііеп Риія ипсі 7іегегоі,
Аизсіет ѵегзіоскіеп Неггсп сігап&еп
Віе аііеп Тгйпеп хѵіесіег Ггеі...
...Мип* Ъізѣ сіи Ігеі ѵоп йеіпеп Зшкіеп,
Віе ЬіеЪ’ го§’ ігіиіпріііегепсі еіп,
Ви чѵігзі посіі Ііоііе Ппасіе йпйеп,
Віе Зееіе §’е!іі іш НаГеп еіп...
Стихотвореніе это но темѣ въ своеіг первой части (невинность и па-
деніе) восходитъ къ образцу, созданному Арнимомъ въ „Графинѣ Долоресъ"
— 51
(„Це агше 8с1ібп1іеіѣ“). Вторая часть опять приводитъ насъ къ темѣ пока-
яній и религіознаго отреченія, которая развивается изъ темы Манонъ.
ѴП. Изображеніе религіознаго отреченія въ произведеніяхъ 1809—11 г. г.
Сознаніе зла, страданія и грѣха, раскрывшагося, какъ реальный фактъ,
въ переживаніи романтической любви, приводитъ романтиковъ къ дуали-
стическому взгляду на жизнь и къ аскетическому отрицанію злого земного
существованія. Отреченіе отъ жизни, отъ личной воли и личнаго счастья,
тяжелое покаяніе и стремленіе къ искупленію особенно ясно выразились
въ драмѣ-мистеріи Арнима „Галле и Іерусалимъ*. Религіозное отреченіе Кар-
дсніо совершается вмѣстѣ съ отреченіемъ Целинды, его „подруги въ грѣхѣ*
(Ѳеіаіігііп шеіпег Зііпйеп, 230). Какъ у Грифіуса, обращеніе Карденіо и
Целинды вызвано чудеснымъ вмѣшательствомъ небесныхъ силъ, спасающихъ
ихъ въ ту минуту, когда земпая любовь уже толкаетъ ихъ на совершеніе
преступленія. Но для Грифіуса чудесное вмѣшательство небесныхъ силъ
представляетъ главное содержаніе и конечную цѣль трагедіи, по отношенію
къ которой предшествующія сцены являются только экспозиціей въ формѣ
повѣствованія о прошломъ; напротивъ того, у Арнима это—только переломъ
дѣйствія, заранѣе подготовленный въ Карденіо постепеннымъ раскрытіемъ
сознанія грѣха черезъ романтическую любовь, въ Целиндѣ- -ея несчастной
привязанностью къ Карденіо, которая изъ „прекрасной грѣшницы* дѣлаетъ
„кающуюся Магдалину*. Началомъ отреченія является для обоихъ, послѣ
чудеснаго перелома, сознаніе вины и потребность въ искупленіи. Это соз-
наніе Карденіо и Целинда принесли изъ прошлой грѣховной жизни. Це-
линда говоритъ: „Вина всей тяжестью своей опустилась мнѣ на шею.^\
конечно, я могла бы, какъ тысячи другихъ, оправдываться тѣмъ, что меня
соблазнили, по что жъ изъ этого? все же я чувствую свою вину (224).
„Вы, чистые, простите нашу вину*, говоритъ опа, обращаясь къ Олимпіи
и Лизандру (230).
Путь искупленія вины лежитъ черезъ „покаяніе за прошлое* (Впззе
іиг (Іаз Ѵег§’ап§’епе, 163); это—мучительный путь „отреченія* (йег Епі8а^ип§'
ЗсІіпіеггепвЪІай, 163), ведущій „изъ жизни* (апз йег АѴеІЦ 217). Возмож-
ность искупленія грѣховъ—въ Христѣ и церкви: „тамъ возможно искупленіе
даже для самого виновнаго* (224). Арнимъ изображаетъ путь отреченія и
искупленія, какъ символическое паломничество ко гробу Господню въ Іеру-
салимъ. Это паломничество составляетъ вторую часть драмы-мистеріи
(„Іерусалимъ*), прибавленную Арнимомъ къ сюжету трагедіи Грифіуса.
Вѣщій голосъ говоритъ Целиндѣ: „Спѣши къ Святому гробу нашего Гос-
пода, къ средоточію всей' земли, тамъ паломники освобождаются отъ своихъ
грѣховъ, тѣ, что съ вѣрою вступаютъ на этотъ путъ, ты будешь среди та-
кихъ же грѣшницъ, какъ и ты сама. Отреченіе вернетъ тебѣ цѣломудріе*
(Епі8а§ип§’ капп йіг КепзсЫіеіЬ дѵіейег§’еЪеп, 224).
Во время паломничества въ Іерусалимъ Карденіо и Целинда проходятъ
сквозь тяжелыя физическія и нравственныя страданія, подвергая себя на-
стоящему умерщвленію плоти и духа. Во время морского пути, скрытые
среди нищяхъ паломниковъ, они подвергаются грубому насилію со стороны
/
г' команды кораоля: во время бури ихъ выбрасываютъ за бортъ. Волнами ихъ
выноситъ на пустынный берегъ, Здѣсь, въ безводной и горячей/пус-
тынѣ, рождается мертвое дитя Целинды (сіаз іоіе Зипсіѳпкіпсі). „Ужасно!
судьба насъ гонитъ сквозь бурю и море, черезъ скалы и колючіе кусты,
и мы влечемся по пустынѣ, обнаженные, какъ дикіе звѣри"/(276).
„Горячка изсушила мои уста, они стали, какъ кожа, ноги покрылись'волды-
рями, репейникъ изранилъ меня... при каждомъ шагѣ отъ боли /скручи-
вается шея, какъ вялые листья на сломанной вѣткѣ" (333) [1]. Въ [пустынѣ
Карденіо и Целинда проводятъ цѣлый годъ, совершая покаяніе: !>,они по-
строили себѣ двѣ кельи... одѣтые въ звѣриные шкуры, они стоятъ на отда-
ленныхъ камняхъ" (320). Еще разъ они переживаютъ искушеніе любви
- Міе Ѵегзпс1іп六еи іп сіег \Ѵ(ізіе), и только божественное вмѣшательство
спасаетъ ихъ отъ человѣческой слабости. Потомъ они спѣшатъ въ1 Іеруса-
лимъ, какъ нищіе просятъ подаянія, неузнанные напрасно стучатся въ дверь
своихъ друзей. Во время пасхальной заутрени они умираютъ въ храмѣ
Гроба Господня, раздавленные тѣснящимися паломниками. Это—мучениче-
ская кончина, которой Арнимъ увѣнчалъ пхъ подвигъ отреченія.
Тема отреченія неоднократно повторяется во второй части драмы.
Символическое значеніе, поэтому, имѣетъ образъ средневѣкового Эдипа. Гри-
горія Столпника (Оге^огіпз апі сіеш Зіеіпе), мучительнымъ умерщвленіемъ
плоти искупающаго свой чудовищный грѣхъ: легенду о немъ читаютъ Кар-
деніо и Целинда, когда живутъ въ пустынѣ жизнью отшельниковъ. Ли-
зандръ умираетъ въ бою, защищая Акру отъ Наполеона. Олимпія уходитъ
въ монастырь; она посвящаетъ себя воспитанію дѣтей; она хочетъ обучать
~йхъ „молитвѣ и письму" (334). Сидней любитъ Олимпію; тѣмъ самымъ онъ
„обращенъ назадъ" (Ьаі зісЬ. гіісѣлѵагіз §'е^ѵеп(1еІ, 361), отъ небеснаго къ
земному. Олимпія учитъ его отреченью отъ земной любви. „Будьте моимъ
безконечно уважаемымъ братомъ, въ страданьѣ угасло мое земное сущест-
вованіе, оставьте меня въ тишинѣ мирнаго монастыря..." (384) Сидней
самъ сознаетъ грѣховность своихъ желаній: „Спаситель, спаси мою душу
отъ зла земной любви!" (379) Онъ видитъ двойственность своей души, рас-
колотой между добромъ и зломъ, и выражаетъ эту двойственность въ дуали-
стической формулѣ, особенно рѣзко противорѣчащей оптимистическому мо-
низму іенскихъ дней: „Развѣ не все, что рождается въ насъ, исходитъ изъ
того же существа? Нѣтъ, это—двойная ткань: сквозь сѣть простыхъ и гру«
быхъ нитокъ проходятъ золото и серебро болѣе высокой жизни" (378)’
Когда отреченіе совершилось, Сидней на пасхальной заутренѣ получаетъ
посвященіе въ „рыцари Святого Гроба" (ВіНеі’ Дез Неі1і§'еп (З-гаЪез, 394
и сл.) Новый рыцарскій орденъ означаетъ религіозное служеніе, христіан-
ское жизненное дѣло. Какъ Олимпія—„первая чистая лилія, расцвѣтшая
у гроба Спасителя", такъ Сидней—„первый христіанскій мечъ, достойный
довѣрія" (385).
Христіанскій смыслъ идеи отреченія указанъ^ въ драмѣ Арнима съ
самаго начала въ словахъ Карденіо на диспутѣ съ Вагнеромъ, что „святой
Гробъ есть средоточіе міра" (27). Все построеніе второй части драмы-
мистеріи („Іерусалимъ") выражаетъ эту идею. Паломничество открывается
— 53 —
„строгимъ видѣніемъ" (сііе егпзіе Егзсііеіпші^)—Христосъ умираетъ на
крестѣ, два разбойника, распятыхъ вмѣстѣ съ нимъ, лицо Христа освѣщено,
внизу—книжникъ „въ глубочайшемъ мракѣ" (249). Оно кончается въ храмѣ
Гроба Господня, въ заутреню Свѣтлаго Воскресенія. Вмѣшательство небес-
ныхъ и демоническихъ силъ въ развитіе драматическаго дѣйствія соотвѣт-
ствуетъ основному замыслу драмы-мистеріи. Собственныя силы людей не-
достаточны для ихъ спасенія. Не подлежитъ сомнѣнію также церковно -
католическій характеръ этого произведенія. Самая идея вины, покаянія,
искупленія носитъ католическій характеръ; паломничество, житіе въ пусты-
нѣ, отшельникъ, запечатлѣнный стигматами, монастырь, пасхальная литургія
—вся художественно-символическая обстановка драмы Арнима имѣетъ
церковно-католическій смыслъ. Къ католичеству ведетъ поэта съ одной сто-
роны его аскетическая религіозность, съ другой—отрицательное отношеніе
къ религіозному индивидуализму, къ личному пути спасенія. „Одиночество
смущаетъ наши чувства", говоритъ Карденіо, „я испытываю томленіе по
общинѣ христіанъ" (ісй зеііііе тісЬ. пасѣ сЬгівЫісЬег Сгетеіпйе, 327). И маль-
чикъ-отшельникъ подтверждаетъ его слова: „Зачѣмъ вы жалуетесь, люди,
вѣдь мы—всѣ вмѣстѣ, зачѣмъ вы избѣгаете другъ друга—насъ такъ мало,
пребывающихъ вмѣстѣ, а если бы тысячи были здѣсь, я сталъ бы молиться
цѣлыми днями" (326). Противъ религіознаго индивидуализма направлены
также слова старушки на^ свадьбѣ Олимпіи, обращенныя къ протестантскому
пастору: „Боже мой, теперь каждый хочетъ имѣть свою особую вѣру, прежде
каждый хотѣлъ, чтобы его вѣра принадлежала всѣмъ, и благословлялъ ею
народъ" (118). По мнѣнію Сиднея, недостатокъ религіознаго индивидуализма
протестантовъ заключается въ томъ, что религія отождествляется съ рели-
гіознымъ настроеніемъ отдѣльной вѣрующей души; между тѣмъ религія
должна быть дѣятельной, охватить весь міръ, все живущее привести къ
Царству Божію. Идея церкви въ католическомъ пониманіи противопостав-
ляется протестантской идеѣ личнаго спасенія внѣ церковныхъ стѣнъ. „Въ
нашей вѣрѣ", говоритъ Синдей, „мнѣ недостаетъ внѣшняго, вѣчно напоми-
нающаго о своемъ присутствіи Царства Божія; внутреннее благочестіе мо-
жетъ проснуться въ каждой вѣрующей душѣ; но что значитъ воля безъ дѣлъ,
мысль, которая теряется и исчезаетъ, какъ рѣка въ пескѣ? Вѣрой пользуются
въ минуты отдыха, но міръ уже не радуется ей..." Въ пышности католи-
ческаго богослуженія и праздниковъ онъ видитъ эстетическое воплощеніе
идеи вселенской церкви, владѣющей всѣмъ міромъ. * „Мой праздникъ дол-
женъ стать, какъ ликованіе, охватить всѣ времена, роскошнѣйшее пѣніе,
прекрасныя картины свидѣтельствовали бы о томъ, что всѣ элементы под-
чинены ему"... (381—82). Такимъ образомъ лютеранинъ Арнимъ заканчи-
ваетъ мистерію религіознаго отреченія и искупленія въ духѣ ученія церков-
наго католицизма.
Въ одновременномъ романѣ Арнима „Графиня Долоресъ" отреченіе
отъ жизни, какъ слѣдствіе грѣха и паденія возлюбленной; тоже принимаетъ
формы католическаго покаянія и искупленія вины. „Много можетъ сдѣлать",
говоритъ Арнимъ въ поэтическомъ отступленіи, „покаяніе, основанное на
раскаяніи (геиід’е Виззе), это—самый дѣятельный факторъ великихъ собы-
— 54 —
зъ формъ униженнаго
дѣятельное уличтоже-
тій и малыхъ домашнихъ дѣлъ: съ незапамятныхъ временъ покаяніе,/какъ
новое рожденіе, приносило исцѣленіе всѣмъ . болѣзнямъ вѣка, какуми бы
они не казались разными. Иногда покаяніе являлось
самосозерцанія и душевныхъ мученій, иногда, какъ
ніе прежняго ложно-направленнаго стремленія новыми дѣйствіями въ обрат-
номъ направленіи; ни одна форма покаянія не должна отрицать другую,
первая можетъ болѣе подходитъ для духовнаго грѣха, вторая—для преступ-
ленія, совершеннаго на дѣлѣ. Покаяпіе есть самая возвышеннаяі Ьила и от-
личіе человѣка. Природа не позволила ему, какъ дереву, отращивать обруб-
ленныя вѣтви, но за то дала ему силу духовнаго возстановленія цѣлости
своего существа"... {йіеьѳ Кгаіѣ ^еізй§’ег ^іейегег^апгпп^, II, 126). „Я хо-
тѣлъ показать", пишетъ Арпимъ Я. Гримму, въ случайныхъ явленіяхъ—
десницу Божію и спасеніе человѣческой жизни отъ грѣха", „постепенное
обращеніе отъ грѣха къ добру" (8й III, 75).
Паденіе графини есть грѣхъ въ религіозномъ смыслѣ; графъ Карлъ
называетъ его въ своемъ стихотвореніи—„грѣхопаденіемъ" (ЗішсІепГаІІ
И, 55). Грѣховнымъ, съ точки зрѣнія Арнима, является также возстаніе гра,
фа противъ воли Божіей, его попытка самоубійства. Арнимъ говоритъ о по-
каяніи съ церковно католической точки зрѣнія, какъ о таинствѣ. Карлъ и
Долоресъ одновременно исповѣдуются у того же священника, не зная другъ
о другѣ..„Графъ говорилъ о своихъ проступкахъ чистосердечно, какъ умер-
шій; духовникъ, какъ будто прозрѣвая соединявшую ихъ связь, велѣлъ ему
совершить паломничество къ сосѣднему монастырю" (II, 140). Паломничество
въ „Графинѣ Долоресъ" имѣетъ то же значеніе, какъ въ „Галле и Іеруса-
лимѣ": это—путь отреченія, изображенный въ привычныхъ символахъ цер-
ковнаго христіанства. Во время паломничества графъ идетъ въ толпѣ бого-
мольцевъ; постепенно онъ отрѣшается отъ всего личнаго, особеннаго, отдѣ,
ляющаго его отъ людей; ему пріятно въ молитвѣ соединяться со многими
и отказываться отъ себя. „Онъ взялъ четки и сталъ молиться; постепенно
онъ почувствовалъ удовольствіе въ однообразномъ рядѣ словъ, при которомъ
ни о чемъ не нужно было думать, какъ только о началѣ и концѣ; цѣлыя
толпы паломниковъ присоединились къ нимъ и приняли участіе въ ихъ мо-
литвѣ, и это одинаковое поддерживало его. Онъ скоро почувствовалъ; что
человѣческое сердце совсѣмъ просто, и съ каждымъ возвращеніемъ молитвы,
па душѣ его становилось трепетнѣй и благоговѣйнѣй" (141).
Долоресъ-Магдалина совершаетъ тотъ же тяжелый путь, беременная
одинокая, пѣшкомъ. Въ монастырскомъ храмѣ графъ находитъ свою жену,
распростертую безъ чувствъ передъ образомъ кающейся Магдалины, „Она
нуждалась въ его помощи и любви, и ему представилась тогда вся суро-
вость ея покаянія, вся мучительность ея раскаянія; глубокое прикосновеніе
иного возвышеннаго міра, влекущаго къ себѣ тысячи людей, разъединен-
ныхъ здѣсь на землѣ, сломало ледъ, который сковывалъ теченіе ихъ чувствъ;
никогда она не казалась графу такой чистой и привлекательной; онъ уви-
дѣлъ высокую цѣль для самопожертвованія—сдѣлать любимое существо,,
которое теперь отдавалось ему до конца, совершеннымъ,—какой онъ уви-
дѣлъ ее въ грезахъ своей первой любви" (II, 151—2).
— 55 —
' Такъ начинается духовное перерожденіе Долоресъ, которое В. Гримму
казалось недостаточно обоснованнымъ и естественнымъ (81. III, 82). Для
аскетическаго отношенія Арнима къ личному счастью и личной волѣ чело-
вѣка характерно изображеніе жизни графини Долоресъ послѣ покаянія.
Она заявляетъ мужу, „что не будетъ имѣть своей собственной воли: она
подчиняется всѣмъ его взглядамъ, пусть онъ повелѣваетъ" (II, 135). Когда,
черезъ нѣсколько лѣтъ послѣ примиренія, Долоресъ кажется, что ея мужъ
полюбилъ герцогиню, она и этому покоряется, принимая свое горе, „какъ
необходимое искупленіе прежняго грѣха" (II, 298), какъ актъ „молчаливаго
покаянія" (II, ^10). По этому поводу Арнимъ восклицаетъ: „Увы! за вся-
кой виной слѣдуетъ, хотя бы позднѣе, наказаніе!" (іЪ.). Только на смертномъ
ложѣ, претерпѣвъ страданіе за эту воображаемую измѣну мужа, она чув-
ствуетъ себя оправданной окончательно—въ полной отреченпости отъ жизни
и въ устремленіи къ жизни иной. „Никогда еще она не чувствовала себя
столь близкой ему, ея грѣхи казались чужимъ изношеннымъ платьемъ,
какъ ея тѣло, покаяніе примирило ее съ мужемъ и со всѣмъ міромъ, она
не боялась остаться въ вѣчности, которая уже открылась ей въ это мгно-
веніе, и взглядъ назадъ въ перемѣнчивую, смертную жизнь былъ для нея
мучительнымъ" (II, 448).
Отраженіе образа Долоресъ-Магдалипы встрѣчается въ романѣ Эйхен-
дорфа „Предчувствіе и дѣйствительность". Послѣдняявстрѣча Розы и графа
Фридриха происходитъ въ монастырѣ, гдѣ Фридрихъ намѣренъ принять по-
стриженіе. Сюда на богомолье пріѣзжаетъ Роза; ихъ встрѣча напоминаетъ
случайную встрѣчу Долоресъ и Карла во время паломничества въ монастыр-
скомъ храмѣ. Роза стоитъ на колѣняхъ въ благоговѣйной молитвѣ у боко-
вого алтаря; поднявшись, она видитъ Фридриха и падаетъ въ обморокъ;
Фридрихъ не замѣчаетъ ее. Но трагедія отреченія въ романѣ Эйхендорфа
построена не на покаяніи Розы, а на религіозномъ перерожденіи графа
Фридриха отъ романтическаго оптимизма, радостно принимающаго жизнь,
черезъ сознаніе грѣха въ любви, къ аскетическому отказу отъ личнаго
счастья и отъ прежней жизни.
Фридрихъ, какъ и герой Арнима графъ Карлъ, съ самаго начала рома-
на является представителемъ традиціонныхъ религіозныхъ воззрѣній, ни на
минуту не поколебленныхъ индивидуалистическимъ взглядомъ на жизнь.
Съ дѣтства онъ сознаетъ себя вѣрующимъ христіаниномъ (55); онъ молится
въ минуты радости и въ трудные часы (69) и учитъ молиться другихъ [2].
Когда вмѣстѣ съ любовью оставляетъ онъ юношески очарованный, ромап-
тически-радостный взглядъ на жизнь, и дѣйствительность грѣха и страданія
встаетъ передъ его воображеніемъ, въ „уединеніи" и раздумьи надъ прош-
лымъ „развивается первоначальная религіозная сила его души, которая
проявлялась и прежде во всѣхъ его стремленіяхъ -и дѣлахъ, въ его стихахъ
и заблужденіяхъ" (316). „Въ прежнее время", говоритъ поэтъ", его мысли и
желанія устремлялись за облака, въ голубое небо, по ту сторону горъ; за
этими горами открывалась ему жизнь, всѣ чудеса скитаній лежали передъ
нимъ, какъ прекрасная, преизбыточно-богатая тайна. Теперь онъ опять
стоялъ на томъ же мѣстѣ,... слишкомъ рано достигнувъ другого, болѣе спо-
— 56 —
кой наго и строгаго конца пути, и не было у него больше томленья по
чепухѣ, скрывающейся за горами подальше (ипЛЬаііе кеіпе ЗѳЬпзасІіѣ
теѣг' пасѣ (іет Ріішсіег Ьіпіег сіеп Вег§юп ипй дѵеііег). Поэзія, его давнишняя
нѣжная спутница, уже не удовлетворяла его (§’ѳпй&Ьѳ іѣш пісііі іпеЬт), его
задушевные серьезные планы были разрушены завистливымъ временемъ,
его дѣвическая любовь незамѣтно уступила мѣсто другой любви, и великая
богатая тайна жизни разрѣшилась для него наконецъ въ Богѣ" (251). Не
случайно объединяетъ Эйхендорфъ въ этомъ изображеніи внутренней жизни
Фридриха всѣ основанныя формы романтическаго чувства жизни—мистиче-
ское чувство природы и романтическое томленіе, любовь и поэзію: это—от-
казъ во имя аскетической религіозности отъ всего, что отличало чувство
жизни іенскихъ дней [3]. Особенно характерно отрицаніе любви и поэзіи,
въ романтическомъ міровоззрѣніи примиряющихъ земное и небесное. „Онъ
давно уже отказался отъ Розы. Его фантазія,, эта сводня любви, съ тѣхъ
поръ 'была проникнута болѣе возвышенными представленіями, свѣтлые
источники его земной любви собрались въ широкій и спокойный потокъ,
уносившій новыя надежды и желанія къ иному Возлюбленному“ (273).
Отказъ Фридриха отъ поэзіи подтверждается словами поэта Фабера: „Тотъ,
кто отрицаетъ радость жизни и преизбыточность ея богатствъ, не можетъ
быть поэтомъ. Онъ подобенъ художнику, лишенному красокъ" (330).
Но Эйхендорфъ заставляетъ своего героя отречься не только отъ любви
и; .поэзіи, его отреченіе обращено на всѣ самостоятельныя задачи романти-
ческой культуры личности. „Онъ оставилъ далеко подъ собой свои прежніе
планы, свои маленькія дарованья, искусство и науку и снова принялся за
чтеніе священнаго писанія, какъ читалъ его когда то ребенкомъ. Тамъ онъ
нашелъ утѣшеніе отъ смутнаго духа времени, и единственное, въ чемъ—
справедливость и спасеніе на землѣ,—въ святомъ крестѣ. Онъ сбросилъ,
наконецъ, фантастическій многоцвѣтный плащъ пилигрима и стоялъ въ бле-
стящихъ доспѣхахъ, какъ Божій воинъ, какъ бы на границѣ двухъ
міровъ" (317).
Аскетическое отношеніе графа Фридриха къ проблемѣ личной культу-
ры, ко всему, въ чемъ первые романтики видѣли возможность соединенія и
примиренія сверхчувственнаго и чувственнаго, небеснаго и земного, напо-
минаетъ душевный переворотъ, пережитый въ свое время Фр. Шлегелемъ:
поэтому въ церковно-католическомъ аскетизмѣ послѣдней части романа
можно видѣть его „отеческое вліяніе" на Эйхендорфа въ вѣнскіе дни.
Образъ Фридриха въ эту послѣднюю пору напоминаетъ также Брентано,
ото отношеніе къ романтической любви и поэзіи, постепенно намѣчавшееся
уже въ Берлинѣ [4]. Все это факты одного и того же большого движенія—
отреченія отъ жизни во имя аскетической религіозности католичества. Графъ
Фридрихъ уходитъ въ монастырь; его духовнымъ отцомъ является настоя-
тель монастыря, „благочестивый и просвѣщенный человѣкъ" (390). Такъ
католикъ Эйхецдорфъ завершаетъ развитіе аскетической религіозности сво-
его героя въ духѣ церковномъ и католическомъ.
— 57
Ѵ’Ш, Національно-историческая идея въ произведеніяхъ 1809—11 г.г.
Развитіе трагедіи отреченія въ произведеніяхъ Арнима и Эііхендорфа
непосредственно связано съ новыми положительными идеями гейдельберг-
скаго кружка, На мѣсто мистическаго индивидуализма іенскихъ романти-
ковъ ставится ученіе о высокой цѣнности коллективнаго народнаго сознанія,
„духа народа", какъ мистическаго цѣлаго; религіозное чувство ранняго ро-
мантизма знаетъ только индивидуальность п человѣчество, космосъ,—гей-
дельбергскіе романтики, какъ было сказано, вдохновляются мыслью о рели-
гіозномъ значеніи націи, ея традиціоннаго своеобразія, ея особенныхъ исто-
рическихъ задачъ. „Графиня Долоресъ" есть первое произведеніе романти-
ческой школы, въ которомъ ясно выражены идеи національно-историческаго
романтизма. Основная особенность міровоззрѣнія графа Карла заключается
въ признаніи высокой значительности историческихъ традицій, проявляю-
щихся въ народной жизни. Отдѣльный человѣкъ не долженъ противопостав-
лять свою личную волю исторически сложившемуся направленію народной
жизни: онъ долженъ оставаться вмѣстѣ съ своимъ народомъ и помогать его
дальнѣйшему развитію въ духѣ народныхъ традицій. „Лишь нечестивый на-
чинаетъ собою новый міръ; доброе существовало вѣчно" (I, 106). „Благоче-
стивый человѣкъ живетъ въ духѣ своего народа и вмѣстѣ съ нимъ, вѣрный
отцамъ своимъ 'въ дѣлахъ и помышленіяхъ... Кто легкомысленно забываетъ
вѣру народа своего въ счастьѣ или покидаетъ его въ несчастьѣ, того Господь
покинетъ въ радости и въ нуждѣ" (I, 145). „Необходимо сохранять, гдѣ
только возможно, унаслѣдованное отъ предковъ, въ особенности въ такое
время, когда создается такъ мало твердаго и незыблемаго", „благословеніе
лежитъ на этомъ наслѣдіи", „настойчиво" утверждаетъ графъ (I, 287).
Арнимъ придавалъ большое значеніе своимъ мыслямъ о политикѣ.
Онъ писалъ Я. Гримму: „То, что сказано въ этой книгѣ о политикѣ и
управленіи страной, сказано не легкомысленно и случайно, это—результатъ
личнаго опыта и нужды" (81. III, 75). „Народная пужда", т. е. мысль о
борьбѣ съ Наполеономъ и о національномъ возрожденіи Германіи, управ-
ляетъ политическими высказываніями Арнима и его героя. Графъ Карлъ
заботится о національномъ воспитаніи: въ устроенной имъ самимъ народной
школѣ обращаютъ главное вниманіе „не на то, чтобы мальчики умѣли пи-
сать, но чтобы въ сердцѣ ихъ было твердо написано воспоминаніе о нѣ-
мецкой доблести и чести, о святыхъ и великихъ мужахъ прошлаго" (1,100).
Онъ мечтаетъ о „народномъ театрѣ", который могъ бы „воздѣйствовать на
жизнь всего народа"; „кто сближаетъ себя съ народомъ, тотъ воспринимаетъ
духъ и творческую силу его" (II, 410). Въ одномъ изъ лирическихъ от-
ступленій, которыми изобилуетъ романъ, поэтъ мечтаетъ о новой народной
арміи, свободной, какъ студенческіе союзы: „безъ всякаго насилія, покор-
ные только зову чести, въ полномъ равенствѣ между собой; самый ловкій
и смѣлый будетъ полководцемъ, какъ старшина въ студенческомъ союзѣ"
(I, 45). Въ концѣ романа графъ Карлъ „слышитъ голосъ Своего угнетеннаго
народа"; „онъ нашелъ въ себѣ силу оторваться отъ могилы Долоресъ, что-
бы служить нѣмцамъ дѣлойъ и совѣтомъ, вѣрой и правдой до конца жизни:
— 58 —
за нимъ послѣдовали его сыновья, полные юношеской силы" (II, 415).
Такимъ образомъ романъ заканчивается намекомъ на грядущую освободи-
тельную, національную воину.
Романтическій традиціонализмъ Арнима связанъ съ защитой дворянской
и помѣщичьей политики. Въ дворянскихъ семьяхъ сохраняется идея преем-
ственной службы государству. Графъ Карлъ, говоритъ Арнимъ, _ не любилъ
чваниться своимъ происхожденіемъ, однако „онъ признавалъ достойными
уваженія цемейныя традиціи и родовую связь (Раіпіііѳп&евінпип&ѳп шій
Ратіііепеііге), которыя продолжаютъ существовать въ домахъ, когда то
считавшихъ себя равными владыкамъ...“ (1,48). На мѣстахъ дворяне-помѣ-
щики должны служить землѣ. Графъ Карлъ убѣждаетъ жену въ необходи-
мости заниматься сельскимъ хозяйствомъ (II, 6). Онъ вѣчно занятъ мыслью
о посѣвѣ и жатвѣ, о крестьянахъ, объ улучшеніи сельскаго быта. Онъ хо-
четъ жить въ деревнѣ: старинный укладъ дворянскаго помѣщичьяго суще-
ствованія особенно цѣнится Арнимомъ и его героемъ; напротивъ, графиня
въ деревнѣ” скучаетъ и стремится въ столицу. Городъ и свѣтская жизнь
представлены въ романѣ, какъ источникъ соблазна: въ городѣ и черезъ
увлеченіе городскими удовольствіями совершается паденіе графини Долоресъ.
Такое же символическое значеніе получаетъ противопоставленіе стараго и
новаго замка, которымъ открывается романъ. Старый замокъ, почернѣвшій
отъ времени, окруженной рвомъ и башнями, вызываетъ въ душѣ „роман-
тическое чувство", которое переноситъ насъ въ далекіе дни, связанные съ
воспоминаніемъ первой любви; новый итальянскій дворецъ, въ которомъ
выросла графиня Долоресъ, „свободный, легкій, веселый", „со своими тон-
кими колоннами и обнаженными статуями боговъ", кажется „безцѣльнымъ,
чуждымъ^ страннымъ волшебствомъ" (I, 3—4).
0^патріархальнымъ укладомъ помѣщичьей жизни связывается возста-
новленіе традиціонной нравственности, предпринятое Арнимомъ въ романѣ.
.Нравственному индивидуализму іенс'кой поры онъ противопоставляетъ рели-
гіозную святость брачныхъ и семейныхъ узъ. Здѣсь особенно сказалось
вліяніе „Родственныхъ Душъ" Гёте; подобно Гёте [1], Арнимъ исходитъ изъ
текста Священнаго Писаніи: „написано—бракъ долженъ сохраняться честно,
преступающихъ его законы судитъ Богъ" (I, 145). Маркизъ сцблазняетъ
Долоресъ прежде всего тѣмъ, что учптъ ее презрѣнію къ семейной жизни.
Онъ рисуетъ" ей картину широкой общественно-политической дѣятельности
по примѣру французскихъ женщинъ, которыя „стояли впереди вѣка и обез-
смертили свое имя, тогда какъ добрыя матери--а это единственное назна-
ченіе женщины въ Германіи —будутъ забыты уже собственными дѣтьми"
(II, 27—8). Добродѣтель „болѣе высокаго порядка", о которой не знаютъ
обыкновенныя женщины, потому что она—„выше ихъ разумѣнья" (іЬ.), совпа-
даетъ съ идеей „свободной женщины", участвующей въ мужской культурѣ,
съ моральнымъ ученіемъ „Люцинды"; но въ устахъ маркиза эти мысли
становятся источникомъ нравственнаго соблазна. Для Арнима, защитника
традиціонныхъ устоевъ семейной жизни,’ въ салонной культурѣ французовъ
и въ моральномъ индивидуализмѣ іенскихъ дней открывается юдинаково
вредное и разрушительное начало, и графъ Карл^ долженъ „серьезно на-
— 59 —
помнить“ своей женѣ „о тѣхъ границахъ, которыя поставлены женскому
развитію" (290). Съ другой стороны, соблазнитель графини Долоресъ, мар-
кизъ—интернаціональный авантюристъ, „испанецъ", а по тайной мысли
Арнима—французъ. Измѣну семьѣ, семейнымъ традиціямъ, на которыхъ
зиждется національное государство, Арнимъ отождествляетъ съ измѣной на-
роду. Онъ пишетъ объ этомъ Я. Гримму: „Образъ маркиза возникъ въ моемъ
воображеніи подъ вліяніемъ тѣхъ южныхъ французовъ, которые такъ раз-
рушительно дѣйствовали во многихъ нѣмецкихъ семьяхъ, являясь тамъ
истиннымъ подобіемъ ангела смерти... Какъ большинство французовъ, они
служатъ пробнымъ камнемъ для многихъ женщинъ, которыя живутъ во лжи,
но еще удерживаются отъ паденія, вслѣдствіе отсутствія соблазна; при ихъ
приближеніи они падаютъ совершенно неожиданно"... (8Г III, 85). Такимъ
образомъ и здѣсь національная мысль Арнима направляется острымъ созна-
ніемъ „народной нужды".
Свое паденіе графиня Долоресъ искупаетъ въ семейной жизни: „ея
материнская любовь^-это прекрасное покаяніе" (161), „въ дѣтяхъ она иску-
пила свою вину" (322,) „каждый годъ увеличиваетъ ихъ число" (161).
Изображеніе Долоресъ, какъ нѣжной матери семейства, вѣчно занятой дѣть-
ми, соотвѣтствуетъ - тому идеалу женской скромности, простоты и семей-
ственности, который выставляется Арнимомъ и поздними романтиками про-
тивъ индивидуалистическаго Идеала „новой женщины" типа Люцинды.
Въ этомъ образѣ встрѣчаются антииндивидуалистическія тенденціи, направ-
ленныя къ возстановленію идеи безусловнаго долга, ш національная идея,
основанная на устойчивой семейной жизни.
Семейная жизнь графа Карла, его общественныя и національныя идеи
составляютъ положительную сторону романа Арнима, то новое, что замѣ-
няетъ ему индивидуалистическое воззрѣніе іенской поры. Въ этомъ смыслѣ,
какъ уже указывали Доннеръ и Вальцель, „Графиня Долоресъ" представ-
ляетъ первый романтическій романъ, направленный противъ „Вильгельма
Мейстера", „Штернбальда" и „Люцинды" [2]. Графъ Карлъ начинаетъ свою
жизнь, какъ странствующій студентъ, какъ романтическій путникъ; но
встрѣча съ графиней Долоресъ прекращаетъ эти странствія; съ тѣмъ вмѣстѣ
измѣняется самая форма романа—отъ „Мейстера" къ „Родственнымъ Ду-
шамъ": романъ изображаетъ помѣщичью жизнь, осѣдлое семейное житье.
Вмѣсто жизненной легкости романтическаго художника, впечатлительнаго
юноши; „диллетанта жизни", графъ Карлъ обнаруживаетъ серьезныя и строгія
общественныя и нравственныя воззрѣнія. „Милый Карлъ", говоритъ ему
Долоресъ, „развѣ ты не можешъ подняться до болѣе высокаго взгляда па
жизнь, для котораго все становится шуткой?" (ЬбЬеге Апзісііі сіев ЬеЪѳпв,..
дѵо аііев 8сйег2 лѵігй...). Графиня становится на точку зрѣнія романтиче-
ской ироніи, эстетической игры съ жизнью. Но графъ Карлъ—нравственный
ригористъ, какъ и самъ Арнимъ [3]; онъ отвѣчаетъ: „Нѣтъ, милая, даже
ради тебя не могу"! (I, 199). Въ этомъ отвѣтѣ—отказъ отъ индивидуали-
стической свободы іенскихъ дней.
Высокое значеніе семейной жизни выдвигается Арнимомъ и въ дру-
гомъ произведеніи той же эпохи, въ драмѣ „Галле и Іерусалимъ". Брачная
~ 60 —
жизнь, освѣщенная религіозной вѣрой, ставится выше, нѣмъ единственная
романтическая любовь. Олимпія любила Карденіо настоящей любовью; но, от-
давъ свою руку Лизандру. опа отрекается, во имя святости брачной жизни, отъ
прежней любви, какъ отъ стремленія къ личному счастью. Обѣщаніе счастья въ
чувственно-сверхчувственной романтической любви звучитъ, какъ искушеніе.
Олимпія знаетъ, что „блаженство можетъ дать одно лишь небо“ (Ьезеіід’еп
капп (Іег Ніштеі пиг, 21); она твердо увѣрена „въ дурныхъ послѣдствіяхъ
дикой страсти, мѣшающей болѣе достойной жизни, приносящей насъ въ
жертву низменнымъ силамъ"; такая страсть является „себялюбіемъ"
(Еі§’еп1іеЪе, 131). Она сравниваетъ спокойную и свѣтлую жизнь съ Лизан-
дромъ съ „земной страстью къ Карденіо": „эта любовь кажется мнѣ теперь
безуміемъ, но душа расколота навѣки, всегда я буду бояться другой сторо-
ны ея, обращенной къ землѣ; я узнала море, я боюсь его, потому что лю-
била, и смотрю на землю, которая крѣпко утверждена, которая даетъ мнѣ
покой и пищу; и если я вижу на ней волнующіеся лѣса, я увѣряю себя,
что это та же игра волнъ и та же радость, и вотъ сознаніе этой радости
постепенно становится для меня долгомъ". Итакъ, вмѣсто единственной
романтической любви, соединявшей земное и небесное, желанное съ обяза-
тельнымъ,—разрывъ между землей и небомъ, природой и долгомъ; свобод-
ная любовь становится грѣховнымъ искушеніемъ, мирная жизнь въ семьѣ—
нравственнымъ долгомъ. „Моя лучшая часть принадлежитъ совсѣмъ Ли-
зандру, стоитъ ли думать о другой части, которую природа (№аішг) пред-
назначила Карденіо, которую скоро уничтожитъ суровый доліб (РШсІіі) (89).
Брачную жизнь Олимпіи и Карденіо освятила церковь. „Что Богъ со-
единилъ, пусть человѣкъ не разлучаетъ", эти слова Христа повторяетъ па-
сторъ на свадьбѣ Олимпіи (1-17): въ нихъ заключается религіозное утверж-
деніе брачной жизни, съ которымъ Арнимъ выступаетъ вслѣдъ за Гёте.
На законномъ сынѣ Олимпіи покоится благословеніе Божіе; его появленію
на свѣтъ посвящена отдѣльная сцена („Віе ТапГе апі‘ йеш Меег", 271).
Это вообще характерно для Арнима; съ такимъ же вниманіемъ онъ отно-
сится къ рожденью ребенка у графа Карла. „Крещеніе было для графа са-
мымъ священнымъ таинствомъ: онъ связывалъ его съ своими взглядами на
происхожденіе всего міра" (П,9). Въ параллельно-контрастной сценѣ („Баз
іоіе Зшніепкіпсі", 276) отъ грѣшной страсти Карденіо и Целинды рождается
мертвое дитя.
Семейной жизни Олимпіи и Лизандрц Арнимъ сознательно противопо-
ставляетъ свободную любовную связь Целинды и Карденіо. Целинда изо-
бражена, какъ „прекрасная грѣшница" эпохи „Люцинды"; этотъ образъ
стоитъ въ преемственной связи съ Филиной („Вильгельмъ Мейстеръ"), Ли-
зеттой („Люцинда"), графиней Г. („Годви"). Целинда научена философіи
„Ардингелло" л „Годви", цѣнности чувственнаго наслажденья и счастья; она
спрашиваетъ Карденіо: „Развѣ можетъ бытъ дурнымъ то, что даетъ намъ
жизнь!" (193). По природѣ чувственная, она свободно и легко вступаетъ на
путь разврата. Какъ большинство романтическихъ „грѣшницъ", она—сред-
нее между „свободной" и продажной женщиной. Но характерно нравствен-
ное осужденіе, вложенное Арнимомъ въ традиціонной образъ свободной
— 61
женщины. Карденіо говоритъ ей при первой встрѣчѣ: „Я думалъ раньше,
что ты одна изъ жрицъ Венеры, которая приноситъ въ жертву своему лож-
ному служенію множество людей,—вѣдь это ваша вина, вы дѣвушки нашего
вѣка, вы одѣваетесь, какъ соблазнительныя грѣшницы" (сіег Вііпсіе Ьоскип^з-
ЪіШег, 141). Въ такомъ изображеніи Целинды—отказъ Арнима отъ сво-
бодной любви въ духѣ іенскихъ индивидуалистовъ. Онъ выступаетъ, какъ
защитникъ святости брачныхъ отношеній и требуетъ отреченія отъ свобода
ной нравственности, разрушающей традиціонные устои національной и го-
сударственной жизни.
Романъ Эйхендорфа „Предчувствіе и дѣйствительность" находится въ
непосредственной зависимости отъ національныхъ и историческихъ идей
Арнима и его круга. Графъ Фридрихъ, въ этомъ смыслѣ, повторяетъ образъ
графа Карла. Его развитіе идетъ не только отъ оптимизма и любви къ
жизни іепской поры къ религіозно-аскетическому отрицанію жизни; онъ,
одновременно, проходитъ путь отъ индивидуалистическаго исканія личнаго
счастья къ отказу отъ индивидуализма во имя національно-историческихъ
задачъ. Фридрихъ начинаетъ сознавать, „что онъ ничтожно малъ и совер-
шенно теряется въ цѣломъ"; „ему кажется прекраснымъ забыть себя и быть
вѣрнымъ цѣлому душой, словомъ и дѣломъ" (180). Это—„опредѣленная,
твердая цѣль", къ которой онъ стремится „съ одушевленіемъ и святой лю-
бовью"; въ ней онъ забываетъ „свое дѣтское томленіе, того чудеснаго пѣв-
ца изъ горы Венеры" (180). Онъ становится во главѣ патріотическаго круж-
ка, который работаетъ, чтобы доставить побѣду „старому праву въ тяжелое
время" (182). Онъ учится и работаетъ, „всѣ свои помыслы и желанія на-
правляя на служеніе родинѣ" (191). Когда большинство друзей покидаетъ
общее дѣло, онъ одинъ принимаетъ участіе въ патріотическомъ возстаніи
тирольцевъ и борьбѣ противъ Наполеона; его имѣнія «конфискованы прави-
тельствомъ, онъ изгнанъ изъ Германіи' Такимъ образомъ „народная нужда",
призывъ къ борьбѣ за національную независимость—вотъ руководящая націо-
яальнаяидея Эйхендорфа и его героя. Романъ не могъ быть напечатанъ до па-
денія Наполеона. „Ни одинъ книгопродавецъ", пишетъ Эйхендорфъ, „не могъ
въ то время взять на себя изданіе этой книги, въ виду тяжелаго положенія пра-
ваго дѣла, т. к. я не могъ и не хотѣлъ отказаться отъ намековъ на современныя
событія" (Е. \Ѵ. XII,.8—9). Только послѣ неудачи національно-политиче-
скихъ плановъ въ душѣ Фридриха побѣждаетъ религіозное стремленіе: „ре-
лигія одна можетъ помочь этому несчастію", она—„центръ", „средоточіе"
(Мійеірппкі) [4]; когда религія „дѣйствительно проникаетъ въ души, т. что
духомъ Божіимъ и величіемъ наполнится жизнь общества, тогда наступити»
время для непосредственнныхъ дѣйствій и старинное право, свобода, честь
и слава введены будутъ въ государство, завоеванное вновь..." (329).
Для Эйхендорфа, какъ и для Арнима, національно-историческая идея
соединяется съ освященіемъ традиціоннаго бытового уклада, преемственной
связанности дворянскаго и помѣщичьяго житія. Образное противоположеніе
стараго и новаго замка [5], простой деревенской жизни и индивидуалисти-
ческой городской культуры, разрушающей всѣ религіозныя, нравственныя и
бытовыя традиціи, проводится Эйхендорфомъ съ такой же послѣдователь-
— 62 —
ностыо, какъ и его учителемъ. Графиня. Роза, какъ и графиня Долоресъ,
тяготится деревенской жизнью и устремляется въ резиденцію. „Резиденція“
для Эйхендорфа- символическое средоточіе всѣхъ соблазновъ индивидуали-
стической культуры, оторвавшейся отъ почвы въ погонѣ за личнымъ сча-
стьемъ. „Ты видишь, сказалъ Фридрихъ, темныя башни резиденціи! Онѣ
кажутся памятными столбами надъ могилой отошедшаго дня. Люди тамъ
иные—тѣ люди, съ которыми встрѣтится Роза; вѣрность, благочестіе, про-
стота не имѣютъ мѣста въ ихъ средѣ. Лучше мнѣ увидѣть ее мертвой, чѣмъ
такою, какъ они..." (63).
Жизни столицы Эйхендорфъ протипоставляетъ новый идеалъ патрі-
архальной помѣщичьей жизни, являющійся возвращеніемъ къ традиціонному.
Его любимая героиня Юлія фонъ А. живетъ незамысловатой жизнью про-
винціальной помѣщичьей барышни; „сельская жизнь", по мнѣнію Фридриха,
„особенно полезна для дѣвушекъ дворянскаго круга" (79). Юлія разсказы-
ваетъ Фридриху, какъ Гретхенъ—Фаусту, „о своей домашней жизни, о
своемъ ограниченномъ домашнемъ кругѣ... при этомъ отдѣльныя слова, ей
одной присущія, безсознательно раскрывали въ ней полноту и глубину чув-
ства, настолько выходящія изъ узкаго круга ея жизни, что Фридрихъ съ
удивленіемъ стоялъ передъ ней и, казалось, смотрѣлъ сквозь ея большіе
голубые глаза въ какое то чудное царство" (79). Въ этомъ превознесеніи
патріархальнаго уклада семейной жизни, старинной женской скромности и
добродѣтели, которому положили начало Гёте и Арнимъ, Эйхендорфъ и позд-
ніе романтики возвращаются къ женскому идеалу эпохи бурныхъ стремленій.
„Образъ жизни добродѣтельныхъ женщинъ напоминаетъ солнце, которое
совершаетъ своей ежедневный путь равномѣрно по кругу, всюду про-
ливая свѣтъ и нѣжно согрѣвая землю..."... (200). „Самое святое въ душѣ
женщины—добродѣтель и благопристойность; въ искусствѣ и любви ей всег-
да остается чуждымъ*все несдержанное", говоритъ Эйхендорфъ по поводу
характера своей героини (79).
Въ борьбѣ за новый идеальный образъ женщины и за нравственные
идеалы молодого поколѣнія романтиковъ Эйхендорфъ не только слѣдуетъ за
Арнимомъ, какъ поэтъ,—онъ прямо ссылается на „Графиню Долоресъ".
Романъ Арнима подвергается обсужденью въ индивидуалистически настро
енномъ обществѣ резиденціи (глава XII). Фридрихъ защищаетъ своей люби-
мый романъ, его „духъ и направленіе" (Сгезіппші^). Его собесѣдники гово
рятъ о произведеніи Арнима „съ горечью и замѣтнымъ возбужденіемъ, оби-
дой и раздражительностью. Казалось, они ненавидятъ книгу въ глубинѣ
души". Они говорятъ, что Арнимъ превращаетъ поэзію „въ аллегорію на
моральную тему". Фридрихъ „догадывается" о причинахъ этой ненависти:
нравственный ригоризмъ Арнима, обличенія адюльтера вызываютъ недоволь-
ство общества, свободнаго во взглядахъ и поведеніи. „Эти Альвины, эти
Новыя Элоизы, эти наслѣдственныя противницы добродѣтели перехитрятъ
самого Бога и измѣнятъ смыслъ его слова. Неправда ли, у чорта нѣть ро-
говъ, и онъ не воняетъ, и не всякое прелюбодѣяніе есть прелюбодѣяніе?"
(ЕІіеЪгесйеп иші ЕІіеЪгесйеп ьіпсі 2\ѵеіег1еі, Д90).
Дѣйствительно, для индивидуалистической нравственности первыхъ
68
романтиковъ самый фактъ прелюбодѣйствія еще не вызывалъ нравственнаго
осужденія, ибо не всякій бракъ былъ бракомъ „настоящимъ". Личной нрав-
ственности, особому жизненному пути для каждаго, Эйхендорфъ, вслѣдъ
за Гёте и Арнимомъ, противопоставилъ общій религіозно-нравственный импе-
ративъ и сильную культурно-нравственную традицію. Если въ этомъ смыслѣ
образъ Юліи ф. А. всего болѣе соотвѣтствуетъ положительнымъ идеаламъ
молодого поколѣніи, то въ образѣ ’ графини Романа Эйхендорфъ совершилъ
судъ надъ идеальной романтической женщиной эпохи „Люцинды".
Романа—необычайно красива, интересна, талантлива; она—поэтесса;
она, какъ равная, владѣетъ мужской культурой своего культурно-утончен-
наго времени—„геніальная женщина, которая, взбѣсившись, стала вмѣши-
ваться въ мужскія дѣла" (...еіпе Іо11§'ел7огйепе Сгепіаіііаі, (ііе іп йіе Мапи-
Іісіікеіѣ Ьшеіпріпзсііі... 63). Ея жизнь свободна отъ традиціонныхъ нрав-
ственныхъ правилъ, это—„фантастическая, искусственно приподнятая жизнь...
(205), „жизнь на головокружительной высотѣ, откуда она попираетъ но-
гами весь міръ" (171).
Красота графини—„языческая и вызывающая" (152); она—Венера,
рядомъ съ Мадонной—графиней Розой (146); она—Армида, въ своемъ вол-
шебномъ замкѣ готовящая соблазны для Ринальдо-Фридриха [6]. Ея свобода
прежде всего—въ любви. Она требуетъ любви, какъ самоцѣли, любви—искус-
ства, п отрицаетъ любовь, слагающуюся въ традиціонно-скованныя формы
семейной жизни. Ея слова напоминаютъ вызывающіе нападки іенскихъ ро-
мантиковъ противъ филистерства въ бракѣ и семьѣ: „Мужчины—это при-
лежные граждане государства, честные кандидаты на должность мужа; еще
потные отъ трудового дня, не снявъ > рабочаго передника, они прямо изъ
мастерской въ похотливомъ волненіи бросаются въ садъ любви, и любовь
имъ подходитъ, какъ криво надѣтый парикъ" (133).
Романа соблазняетъ Леонтина и наслѣднаго принца и первая учитъ
ихъ свободному взгляду на любовь. Любовь къ Фридриху мѣняетъ всю ея
жизнь. Фридрихъ не поддается соблазнамъ въ замкѣ Армиды. Тогда Рома-
на рѣшаетъ заслужить его. Она измѣняетъ свою жизнь, уходитъ въ уеди'
неніе, бесѣдуетъ со священникомъ, кается въ своихъ грѣхахъ; по для Маг-
далины (зсіібпе Вйззегіп, 206) ей недостаетъ подлинной вѣры въ необхо-
димость отреченія; она слишкомъ сознательно дтносится ко всѣмъ „пріемамъ
и средствамъ покаянія"; она „пишетъ чудные стихи, но во время писанія
сама понимаетъ, что все это—неправда" (206;) она описываетъ состояніе
души своей въ письмахъ къ подругѣ, и эти письма принимаются всѣми
знакомыми въ резиденціи за начало тонкаго и остроумнаго романа (207).
Копецъ графини Романы показываетъ, что для Эйхендорфа нравствен-
ный индивидуализмъ и стремленіе къ личному счастью казались неизбѣжно
связанными съ разрушеніемъ національно-историческихъ традицій: въ этомъ
смыслѣ Эйхендорфъ развиваетъ ^мотивъ, едва намѣченный въ паденіи До-
лоресъ [7]. Во время войны Романа принимаетъ въ своемъ замкѣ враговъ
—французовъ, она становится любовницей непріятельскихъ офицеровъ; по-
слѣдній отпрыскъ стариннаго рода, она участвуетъ вмѣстѣ съ врагами въ
поджогѣ родной деревни, оказавшей сопротивленіе непріятелю, пируетъ съ
— 64 —
ними вмѣстѣ въ годину народнаго бѣдствія. Пораженная обличеніями Фрид-
риха, она кончаетъ жизнь самоубійствомъ—т. е.‘ для Эйхендорфа актомъ
величайшаго грѣховнаго своеволія. Фридрихъ произноситъ надъ ней судъ:
человѣкъ долженъ смирять въ себѣ темныя, элементарныя, стихійныя силы,
подчиняя ихъ велѣнью „чести, добродѣтели, благочестія”; онъ долженъ
знать, что существуетъ нѣчто болѣе высокое, чѣмъ „маленькая человѣческая
личность и ея надменность”, чѣмъ „ея*дерзкое, легкомысленное, одичавшее
своеволіе”. „Страстная, несдержанная женщина, сказалъ Фридрихъ, уже не
сдерживаясь, съ величайшей серьезностью, идите молиться!” (124).
Такимъ образомъ гейдельбергскіе романтики приходятъ къ отреченью
отъ ранняго романтизма двумя путями: черезъ сознаніе грѣха нападенія и
отказъ отъ мистическаго оптимизма Тика и Новалиса, и черезъ возстано-
вленіе традиціонной нравственности, обоснованной въ идеѣ національной и
исторической. Развитіе національно-исторической идеи и связанныхъ съ ней
поэтическихъ настроеній дано въ болѣе законченой формѣ въ произведеніяхъ
позднихъ романтиковъ, въ особенности у поэтовъ „швабской школы”. Болѣе
подробное разсмотрѣніе національно-историческихъ теченій въ романтизмѣ,
по необходимости, должно потребовать отдѣльнаго изслѣдованія.
IX. Полемика противъ іенскихъ романтиковъ.
Отреченіе отъ чувства жизни и міровоззрѣнія іенскихъ романтиковъ
приводитъ Арнима, Брентано и Эйхендорфа къ сознательной полемикѣ съ
учителями и предшественниками. Въ самомъ изображеніи душевнаго про-
цесса отреченія, въ постановкѣ новыхъ цѣнностей и обоснованіи новыхъ
идей мы видѣли уже эту полемическую тенденцію. Остается выдѣлить въ
произведеніяхъ переходной поры такія мѣста, въ которыхъ встрѣчаются
полемическія нападки, направленныя непосредственно противъ тѣхъ плп
иныхъ теоретическихъ утвержденій и душевныхъ навыковъ эпохи ранняго
романтизма.
Въ большинствѣ случаевъ полемика Арнима и Эйхендорфа имѣетъ
въ виду религіозное міровоззрѣніе молодого Шлегеля и его круга. Они борят-
ся противъ индивидуалистической мистики и ролигіознаго гностицизма п
требуютъ возвращенія къ положительной и традиціонной церковной вѣрѣ.
„Мы часто замѣчаеімъ въ наши дни”, говоритъ Арнимъ въ „Графинѣ До-
лоресъ”, „что люди образованные считаютъ себя религіозными, а между
тѣмъ религія для нихъ—только мысль, только міровоззрѣніе (сіп Оесіасйіен,
сіп Касіпіепкеп йЬег сііе УѴек), но не вѣра; для большинства была пора,
когда’ они много размышляли и позабыли о религіи; ихъ религіозныя теоріи
рѣдко могутъ выдержать столкновеніе съ радостями и несчастіями жизни;
только эти послѣднія даютъ имъ настоящую вѣру и неизмѣнное направленіе”
(II, 139). Эйхендорфъ тоже нападаетъ на представителей эпохи, преодо-
лѣвшей раціонализмъ, но еще не признавшей традиціонной церковной вѣры;
эти люди „защищаютъ религію и вдохновляются своими собственными кра-
сивыми словами, однако нѣтъ правды въ ихъ словахъ, потому что они не.
ходятъ въ церковь и сами не вѣрятъ тому,.что проповѣдуютъ” (Е. УѴ.ІІІ, 208)
О религіозной философіи Эйхендорфъ отзывается отрицательно. Одинъ изъ
— 65
его героевъ говоритъ: „Я изучалъ въ одиночествѣ съ непрерывнымъ усер-
діемъ всѣхъ философовъ, предчувствія древнихъ, предположенія и фантазіи
новыхъ. Но всѣ системы уводили ( отъ Бога или вели меня къ ложнымъ
богамъ" (305). Спеціально Шлегеля, тѣ мистическія исканія, которыя завели
его въ Индію, имѣетъ въ виду Арнимъ, причемъ въ словахъ его не только
религіозное, а также національное неодобреніе. „Страннымъ 'кажется мнѣ
это стремленіе всѣхъ нѣмцевъ нашего времени въ Индію; какъ церкви
всегда повернуты на востокъ своими алтарями, и потому лежатъ криво
по отношенію къ селамъ, такъ у насъ всѣ думаютъ объ Индіи, а родину
оставляютъ безпомощной" (Боі. II, 240). Карденіо въ драмѣ „Галле и Іеру-
оалимъ", выступивъ въ началѣ, какъ религіозный учитель, отрекается
впослѣдствіи отъ прежней дѣятельности и въ духѣ позднихъ романтиковъ
[1] подчеркиваетъ свое отрицательное отношеніе къ религіозному индиви-
дуализму и гностицизму: „Что вамъ дало мое ученіе?" спрашиваетъ онъ
студентовъ. „Я хотѣлъ бы умѣть молиться, какъ молится моя старая
няня..." (172).
Мистическій индивидуалистъ іенской поры, эпигонъ Фр. Шлегеля и
Новалиса, становится темой для поэтической каррикатуры. Во второй части
„Галле и Іерусалима" выступаетъ „современный путешественникъ", который
любитъ бесѣдовать на религіозныя темы; онъ предчувствуетъ „пришествіе
Антихриста и близкій конецъ міра" (366); онъ „разъѣзжаетъ повсюду и
говоритъ о христіанствѣ, но слова его не имѣютъ силы вѣчной жизни, т. к.
любовь его бездѣйственна; отъ него произошли всѣ новые поэтическіе хри-
стіане, т. е. тѣ, кто являются христіанами только въ стихахъ" (396). Мѣ-
шая языческіе обряды съ христіанскими, путешественникъ готовитъ къ пас-
хальной заутренѣ жертву—„двухъ агнцевъ и пучекъ травы"; свою жертву
онъ сопровождаетъ стихотворнымъ посвященіемъ (2иеі§’пип§' ишп ОрГег),
которое пародируетъ мистическій пантеизмъ Новалиса и его учениковъ:
Гакье (Іеп ЗіапЪ, дѵег сіез ЗІапЪез, пеіппе, угаз Еівз ппсі ѵегЪипйеп,
Бгйске ап’з ІіёЬеге Негя Віишеп ппсі Тіеге шіі ЬизЬ! (377).
Такимъ же „поэтическимъ христіаниномъ" въ первой части драмы яв-
ляется студентъ Кюммерманъ: онъ требуетъ отъ поэта „христіанскаго умо-
настроенія" (сІігізШсІіе (тезіппип§') и проповѣдуетъ возвращеніе къ католи-
честву (Би уѵігзі аисй еіпзі іп зепеш аііеп СгІаиЪеп КиЬе Яініеіі); онъ счи-
таетъ, что въ наше антирелигіозное время поэзія невозможна, и поэтому
обращается „отъ изученія поэтовъ" къ „божественной природѣ". Кюммер-
манъ отрекается отъ своихъ юношескихъ увлеченій, въ особенности отъ
любви къ Гёте, которому ставится въ вину „любовь къ античному міру, „къ
грѣху", „непониманіе христіанскаго духа", „просвѣтленіе въ поэзіи всего
ничтожнаго" (167—69). Повидимому, въ образѣ Кюммермана Арнимъ обли-
чаетъ самого Тика [2].
Въ „Графинѣ Долоресъ" маркизъ, какъ соблазнитель героини, поль-
зуется пріемами романтической мистики. Какъ Захарій Вернеръ, онъ вол-
нуетъ. душу женщины сплетеніемъ религіозныхъ и эротическихъ представ-
леній, возможнымъ только въ эпоху мистическаго индивидуализма [3]. Мар-
кизъ занимается „тайными науками, высшей философіей, астрономіей,
' ' - 66 —
заклинаніемъ духовъ; обо всемъ онъ зналъ лишь то, что дѣйствуетъ на
душу и затемняетъ разумъ..." „Онъ былъ посвященъ въ тайны розенкрей-
церовъ и пользовался ими, какъ и месмеровскимъ ученіемъ о животномъ
магнетизмѣ, для того; чтобы запускать свою страшную руку въ чужія души"-
Онъ намекаетъ Долоресъ на „чудесныя, повторенія священнаго миѳа" о
воплощеніи Слова; въ минуту религіознаго и любовнаго экстаза онъ объяв-
ляетъ себя сыномъ Божіимъ, дарованномъ ей на земномъ пути „въ своей
человѣческой слабости"; онъ для нея—„высокій, страшный, любимый бого-
человѣкъ", она—„его вѣчная невѣста" (II, 34). Несомнѣнно, сцена паденія
Долоресъ представляетъ выпадъ противъ эротической мистики іенской поры,
основанной на смѣшеніи чувственнаго съ сверхчувственнымъ [4]. Арнимъ
не отрицаетъ возможности „взаимнаго проникновенія божественной и чело-
вѣческой любви"; но „рѣдко божественное бываетъ при этомъ свободно отъ
человѣческой примѣси земного, которое обманчиво подражаетъ огню небес-
ному—особенно это бываетъ такъ въ наше время" (I, 142).
Въ романѣ Эйхендорфа сатира на послѣдователей и эпигоновъ іенскаго
романтизма сосредоточена въ главѣ, изображающей романтическій салонъ
„резиденціи". Главный предметъ нападокъ—индивидуалистическая мистика
этой поры, смѣшеніе религіи и поэзіи, эстетическое отношеніе къ религіоз-
нымъ вопросамъ; впечатлѣнія гейдельбергскаго періода, дружба съ Лёбеномъ
и собственныя переживанія юношескихъ лѣтъ доставляютъ полемическій
матеріалъ; Лёбенъ изображенъ, какъ извѣстно, въ образѣ „томнаго поэта",
Штраусъ именуетъ себя „диѳирамбическимъ тирсофоромъ". Послѣдняго
Эйхендорфъ называетъ „вдохновеннымъ безумцемъ по профессіи" (еіп лѵіНепсіег
Ве§ѳі8Іеіѣег ѵоп Ргоіеззіоп); онъ окруженъ влюбленными женщинами, ко-
торыя смотрятъ на него, какъ на „святого" (144): въ немъ соединяется
чувственность и индивидуалистическая мистика; онъ читаетъ „съ неестествен-
ной страстностью диѳирамбъ о Богѣ, небѣ, адѣ, землѣ и рубинѣ" (144) т. е.
аллегорическуюд поэму на космологическую тему, философско-дидактическое
стихотвореніе въ духѣ раннихъ . романтиковъ [5]. „Томный" поэтъ (бег
Зсйтасйіешіе) любитъ повторятъ традиціонныя романтическія фразы: „вся
жизнь моя станетъ романомъ—душа преизбыточно-богатая—жизнь, какъ
священнослуженіе" (144). Онъ читаетъ „груду сонетовъ съ торжественностью
жреца" (146); эти стихотворенія, написанныя самимъ ’ Эйхендорфомъ въ
Гейдельбергѣ, воспѣваютъ въ мистическихъ иносказаніяхъ романтическое
томленіе, весну и религіозное призваніе поэта. Свои эстетическіе вечера
хозяйка дома называетъ „художественными богослуженіями" (Кнпзііегізсііе
АЪепсІансІасІйеп, 141). ’ , ч г
Графъ Фридрихъ, и съ нимъ самъ авторъ, выступаетъ противъ такой
произвольной эстетизаціи религіознаго чувства. По поводу стихотворенія,
въ которомъ одинъ изъ присутствующихъ усмотрѣлъ изображеніе „дѣвы
Маріи, какъ міровой любви", онъ выступаетъ съ обличительной проповѣдью.
„Мы только что освободились отъ раціонализма въ религіи и уже снова
начинаемъ поэтизировать и уничтожать ея прочные догматы, ея истины и
чудеса. Въ комъ религія становится жизнью, кто проникнутъ благодатью
во всемъ, что дѣлаетъ, тотъ можетъ выражать свой восторгъ въ пѣсняхъ
— 67
и радоваться небесному свѣту. Кто, однако, коварно и надменно хочетъ ис-
пользовать эти тайны и простодушныя истины, какъ' безразличный по
содержанію матеріалъ для стиховъ, кто смѣшиваетъ религію и фантазію въ
образахъ поэзіи, тотъ будетъ такъ же вѣрить въ греческій Олимпъ, какъ
въ христіанство, и смѣшивать то и другое, пока все небо не опустѣетъ и
не станетъ безплоднымъ* (152).- '
Новая поэтическая религія уничтожаетъ *не только религію, но и по-
эзію. „Какъ хотите вы*, обращается Фридрихъ къ поэтамъ, „чтобы люди
уважали ваши произведенія..., когда вы сами не вѣрите тому, что пишите,,
й думаете перехитрить Бога и людей красивыми словами и искусными,
мыслями*? (26). „Если ваши молитвы и всѣ прекрасныя мысли заносятся
на бумагу только ради риѳмы, къ чорту тогда и риѳмы и самыя ’ мысли!*
(214). Писаніе „сонетовъ* является въ романѣ Эйхендорфа постояннымъ
обозначеніемъ для поэтической мистики въ духѣ іенскаго круга; сонетъ-
былъ когда то любимой строфической формой самого молодого Эйхендорфа.
Вмѣсто этого эстетическаго отношенія къ жизни Эйхендорфъ требуетъ отъ.
поэта жизненной вѣры и религіознаго служенія. „Святые мученики, которые,
громко исповѣдуя Спасителя, бросались съ распростертыми руками въ смерт-
ное пламя,—вотъ истинные братья поэта, и онъ долженъ думать по цар-
ски, какъ они; если они выражаютъ вѣчный Духъ Божій на землѣ своими
дѣлами, пускай поэтъ возвѣщаетъ и прославляетъ Его искренними и прав-
дивыми словами и божественными твореніями въ это одичавшее, враждебное
время* (27). •
Главный представитель эстетическаго романтизма столицы—наслѣдный
принцъ. Онъ увлекается всѣми идеями эпохи, но только въ мысли, эстети-
чески и умственно, не дѣйственно и безъ вѣры. Онъ участвуетъ въ на-
ціональномъ кружкѣ Фридриха, мечтаетъ о возрожденіи Германіи, о старин-
номъ правѣ и наслѣдственной добродѣтели; но въ душѣ онъ знаетъ, что не
доросъ до искренняго увлеченія „этими высокими и прекрасными планами*.
„Я относился къ нимъ несерьезно*, говоритъ онъ Фридриху въ минуту
раскаянья, „и ни къ чему на свѣтѣ не умѣлъ относиться серьезно* (214).
Онъ—романтическій Донъ Жуанъ; его жертвы—Марія, графиня Роза и
безымянная городская дѣвушка (Вйг^егшасісііеп). Но романтическаго Донъ-
Жуана, искателя безконечной и единственной любви, Эйхендорфъ превра-.
щаетъ въ сознательнаго и холоднаго соблазнителя. Онъ—романтическій
поэтъ; конечно, его поэзія — не жизненное дѣло, а эстетическая
игра. Послѣ трагической смерти покинутой имъ дѣвушки, („моей небесной
дѣвушки*), онъ описываетъ исторію ихъ любви въ циклѣ сонетовъ (еіи
ТоіепорГег, 213), „Въ первыхъ сонетахъ заключалось удивительно тонкое
описаніе того, какъ принцъ соблазняетъ дѣвушку. Фридрихъ ужаснулся,
увидѣвъ грѣхъ въ такомъ прекрасномъ облаченіи* (213) [6].
Такимъ образомъ разсмотрѣніе произведеній Арнима и Эйхендорфа,
относящихся къ переходной порѣ въ исторіи романтизма (1809—11 г. г.),
обнаруживаетъ нѣкоторое единообразіе въ развитіи романтическаго чувства
и міровоззрѣнія. Намѣчается рѣзкій переломъ, отказъ отъ чувства жизни и
ѵ міровоззрѣнія іенскихъ дней, отреченіе отъ жизни, отъ романтической любви
— 68 — \ ‘
и отъ личнаго счастья, глубокое сознаніе грѣха, какъ реальнаго факта въ
міровоззрѣніи, и вмѣстѣ съ тѣмъ, аскетическое устремленіе отъ грѣховнаго,
земного, чувственнаго міра къ сверхчувственному, божественному и безко-
нечному; протестантъ Арнимъ и католикъ Эйхендорфъ одинаково близки
религіозному ученію католической церкви. Намъ предстоитъ теперь еще
разъ прослѣдить всѣ этапы трагедіи отреченія въ жизни и произведеніяхъ
Клеменса Брентано. Исторія ^его душевнаго развитія и сопровождающаго
развитія поэтическаго содержанія его произведеній есть индивидуальный
фактъ. Но этому индивидуальному факту мы вправѣ придать на основаніи
уже изученнаго матеріала литературнаго окруженія Брентано значеніе
символическое и симптоматическое.
часть 5Т0РАЯ.
ТРАГЕДІЯ ОТРЕЧЕНІЯ КЛЕМЕНСА БРЕНТАНО-
71
Е Письма „Весенняго Вѣнка".
- Внутренняя біографія Клеменса Брентано, его душевное развитіе пред-
ставляетъ особенно интересный примѣръ религіознаго отреченія отъ чувства
жизни ранняго романтизма, совершающагося съ величайшей внутренней
необходимостью, показательной для этой переходной эпохи; въ эволюціи по-
этическаго содержанія его произведеній отражаются тѣ же факты душевнаго
развитія. Юноша-Брентано въ интимныхъ письмахъ „Весенняго Вѣнка"
(1800—03)—ученикъ Тика и іенскихъ романтиковъ. Жизнь для него полна
преизбыточной, весенней радости, зовы безконечнаго звучатъ отовсюду, бо-
жественное наполняетъ міръ и душу человѣка, и съ чувствомъ природы,
мистически одухотворенной, сливается романтическое переживаніе „чув -
ственно-сверхчувственной" любви. Лирика „Весенняго Вѣнка" (1800—02)
напоминаетъ самыя письма. Герои, созданные молодымъ Брентано, Годви
(1799—1801) и Понсе (1801), отражаютъ эти переживанія поэта; они при-
надлежатъ къ многочисленной семьѣ романтическихъ героевъ, восходящихъ
къ Вильгельму Мейстеру; подобно Штернбальду, Флорестану и Голо у Тика
и Юлію въ „Люциндѣ" Фр. Шлегеля, они ищутъ смысла жизни въ самой
жизни, въ ея безконечномъ содержаніи, оптимистически принимаютъ жизнь и
оправдываютъ личный путь человѣка къ безконечному, его право на личное,
особенное счастье.
Центральнымъ жизненнымъ переживаніемъ для самого Брентано
является его любовь къ Софіи Меро (1799—1806)—„единственная", „на-
стоящая", „святая" романтическая любовь. Здѣсь могло для него завершить-
ся романтическое просвѣтлѣніе жизни, жизнь могла стать романтической
сказкой. Здѣсь онъ переживаетъ величайшее горе—грѣхъ и паденіе возлю-
бленной—невозвратимое и неискупимое ничѣмъ, и въ святой ревности къ ней
испытываетъ величайшее страданіе, проникающее въ самое сердце любовной
радости. Въ эту эпоху мы встрѣчаемъ въ его письмахъ къ Софіи (8. М. I—II)
и въ его поэтическихъ произведеніяхъ („Годви II", эпизодъ Віолетты и
баллады 1801 г.) особенно настойчивую разработку лирическаго мотива „ра-
дости-страданія", который навсегда ' становится опредѣляющимъ факторомъ
въ поэзіи Брентано. Возникаетъ цѣлый циклъ балладъ (1802—16), изобра-
жающихъ замѣну и паденіе въ „единственной" любви—тема романтической
Манонъ; на ту же тему написана трагедія „Алоизъ и Имельда" (1811). Въ
любви къ Софіи Брентано. пережилъ эту тему, какъ романтикъ, и пережи-
ваніе становится предметомъ поэтическаго изображенія.
Сознаніе грѣха, открывшееся въ единственной любви, является источ-
никомъ аскетическаго отреченія отъ жизни. Романтическое единство боже-
ственнаго и земного міра распалось на грѣшный міръ земной дѣйствитель-
ности и иное, безконечное существованіе. Послѣ смерти Софіи (1806) на-
чинаются для Брентано годы долгихъ скитаній, когда жизнь уже потеряла
свой высшій смыслъ, свое безконечное содержаніе, и любовь является только,
какъ иллюзія высокаго, единственнаго счастья, грѣховнымъ соблазномъ, обѣ-
щающимъ минутное забвеніе. Среди многочисленныхъ любовныхъ встрѣчъ
такой смыслъ имѣетъ встрѣча Клеменса съ Августой Бусманъ, его второй
— 72 —
бракъ (1807—8). Въ поэзіи Брентано появляется новая тема—Сирены, ма-
нящей путника обѣщаніями безконечно сильнаго счастья, но земного, чувст-
веннаго, соблазнительнаго и минутнаго, образъ языческой Венеры, вступаю-
щей въ борьбу съ Мадонной. Яснѣе выступаетъ необходимость покаянія,
мучительнаго отреченія отъ грѣшной земной жизни; „прекрасная грѣшница44
становится „кающейся Магдалиной44. Новыя темы—„Сирены44, „Венеры44,
„Магдалины44, новое чувство жизни, основанное на религіозномъ отреченіи,
послѣдовательно развиваются Брентано въ произведеніяхъ 1809—11 гг., въ
отдѣльныхъ стихотвореніяхъ на тему Манонъ и Сирены, въ драмѣ „Алоизъ
и Имельда44, въ притчѣ „О печальномъ концѣ земной любви44, въ „Роман-
сахъ о Розахъ44.
Трагедія отреченія завершается въ личной жизни Брентано любовью
къ Луизѣ Гензель (1816—17), мучительнымъ отказомъ отъ этой любви и
возвращеніемъ къ католичеству по пути, указанному любимой дѣвушкой.
Годы послушанія въ Дюльменѣ, у ложа стигматизованной монахини Екате-
рины Эммерихъ (1818—23), доканчиваютъ отказъ поэта отъ земной жизни,,
отъ личной воли и личнаго счастья. Искусствомъ онъ перестаетъ интере-
соваться; земную любовь считаетъ грѣховнымъ соблазномъ; его поэзія, въ
стихахъ къ Луизѣ Гензель отражающая послѣдній актъ трагедіи отреченія,
теряетъ личный элементъ и подчиняется съ тѣхъ поръ задачамъ церковной
проповѣди и служенія церкви.
Молодые годы Брентано, по воспоминаніямъ современниковъ, по его
собственнымъ произведеніямъ и письмамъ, менѣе всего предуказывали та-
кой конецъ. Юноша Брентано кажется особенно одареннымъ, особенно бо-
гатымъ жизненными силами, его жизнь—многообразной, полной и яркой;
онъ отдается противорѣчивымъ впечатлѣніямъ этой жизни, въ каждомъ изъ
многочисленныхъ явленій прозрѣвая безконечную тайну, поэтическую и ра-
достную. Какъ новый Штернбальдъ, онъ самъ подавленъ тѣмъ богатствомъ
и разнообразіемъ поэтическихъ настроеній, которое открываетъ ему безко-
нечная жизнь. Эйхендорфъ разсказываетъ, что большинству людей Брентано
казался „совершенно непонятнымъ Протеемъ44, человѣкомъ „внутренне про-
тиворѣчивымъ44 („Біѳ гошапйзсііе Роёзіе44, 167); утверждали, что душа го
„разорвана44 (176); самъ Эйхендорфъ говоритъ объ „изумительномъ хаосѣ
его многочисленныхъ душъ44 (167).
Если эти свидѣтельства пранадлежатъ болѣе позднему времени, то
поэтесса Гюндероде, знавшая Клеменса въ юношескіе годы, пишетъ сестрѣ
его, Беттинѣ, почти тѣми же словами, какъ Эйхендорфъ: „Часто мнѣ ка-
жется, что у него много душъ; только я начну любить одну изъ нихъ, она
уходитъ, и другая появляется на ея мѣстѣ; она мнѣ незнакома, я смотрю
на нее съ удивленіемъ, и она относится ко мнѣ уже не по дружески, а съ
враждою44.
Въ основѣ душевной жизни Брентано лежитъ та обостренная воспріим-
чивость къ каждому мгновенію жизни, та измѣнчивость и отзывчивость, ко-
торая дѣлаетъ для внутренней жизни поэта романтика значительнымъ и
цѣннымъ каждое впечатлѣніе внѣшняго міра. Брентано писалъ’ объ этомъ
въ болѣе поздніе годы: „Я былъ золотой арфой съ живыми струнами. Каж-
— 73 —
дое измѣненіе погоды настраивало меня по иному, и вѣтеръ игралъ на мнѣ,
и солнце натягивало мои струны. И любовь играла на нихъ такое страст-
ное Гогіѳ, что струны разорвались...“ (Вг. ДѴ.' VIII, 167).
По отношенію къ противорѣчивымъ, богатымъ и волнующимъ впечат--
лѣніямъ внѣшней жизни отзывчивая душа поэта-романтика всегда отличается
извѣстной пассивностью и уступчивостью,—отсутствіемъ единой творческой
воли. Брентано сознавалъ въ себѣ эту пассивность, безвольно отдающуюся
каждому вѣянью жизни. Онъ писалъ своей возлюбленной: „Я былъ бы
превосходнымъ матеріаломъ для стихотворенія, а не поэтомъ" (8. М. I, 41),
и въ другомъ письмѣ: „Я какъ будто сталъ поэтомъ, а между тѣмъ я—
только объектъ поэзіи" [1]; и, вслѣдъ за нимъ, біографъ Эйхендорфъ повто-
ряетъ это опредѣленіе, очевидно укрѣпившееся за Брентано: „Арнимъ былъ
въ полномъ смыслѣ слова поэтомъ, Брентано самъ напоминалъ стихотворе-
ніе въ духѣ народной пѣсни, которая часто начинается необыкновенно
трогательно, а потомъ внезапно, безъ замѣтнаго перехода, принимаетъ про-
тивоположный характеръ и развивается самыми неожиданными скачками"
(„Наііе ипсі НеійеІЬег^")-
Въ любви Брентано также былъ пассивнымъ и женственнымъ; онъ до
конца покорялся владѣвшему имъ чувству и той, кто внушила ему это
чувство. Онъ пишетъ Софіи Меро: „Возьми меня, владѣй мной, дай мнѣ
судьбу, дай мнѣ исторію... Ты знаешь, я остался навсегда несовершенно-
лѣтнимъ... Ты будешь моимъ мужемъ, , я—твоей женой" (8. М. II, .60).
По разсказамъ Беттины, сохранившимся въ дневникѣ Варнгагена, онъ пи-
салъ одной возлюбленной: „Ты будешь моимъ другомъ,.не моей подругой,
я буду называть тебя Арнимрмъ" (V. Т. X, 400) [2]. И Эйхендорфъ опять
подтверждаетъ, что въ „семейной жизни" съ Арнимомъ Брентано былъ же-
ной, а Арнимъ—мужемъ (Н. п. Н.). Въ стихахъ Брентано, посвященныхъ
Софіи, выражена эта женственная воспріимчивость къ жизни, эта пассив-
ность романтической любви (Сг. 496):
ЗргесЪЙ АѴеззеп Ьіп ісЬ? ТѴег Ьаі шісіі Ьезеззеп?
Ісіі ІеЬіе піе—лѵаг еіпез ДѴеіЬез Тгапшеп—
Шй пішшег зіагЪ ісіі—зіе Ііаѣ шеіп ѵег§’Ѳ8зеп! -
Душевная жизнь Брентано-романтика отражается въ наиболѣе типич-
ной и законченной формѣ въ его юношескихъ письмахъ къ сестрѣ. Письма
„Весенняго Вѣнка" (1800—03), собранныя и напечатанныя Беттиной [3],
напоминаютъ романтическій міръ тиковскаго „Штернбальда" [4]. И прежде
всего Брентано приближается къ Штерибальду и Флорестану своей пассив-
ной воспріимчивости) къ каждому мгновенію жизни. Какъ у Штернбальда,
такая воспріимчивость къ живому содержанію явленій носитъ характеръ
чего то мгновенно возникающаго и мгновенно исчезающаго, прерывистаго,
преходящаго. Это—импрессіонизмъ чувства, который не ищетъ длительности,
а въ каждомъ мгновеніи—всей силы и полноты переживанія, и отдается
до конца „истинѣ мгновенія" (Міпніепмшіігііеіі, Рг. II, 166), не стараясь
связать ее съ противорѣчивымъ содержаніемъ другихъ мгновеній. „Не ду-
май о будущемъ", пишетъ Брентано сестрѣ. „Будущаго не существуетъ-
Если въ каждомъ мгновеніи ты будешь жить чистой, полной, нескучной
— 74 —
жизнью, для тебя будетъ существовать только одна вѣчность настоящаго^
(еіпе §ю§’ешѵаг1і^е Еіѵі^кеіѣ, Гг. I, 103). ;
Однако эта пассивная воспріимчивость не приводитъ поэта къ пере-
живанію жизни, какъ чего то только матеріальнаго и внѣшняго для души.
Въ каждомъ мгновеніи жизнь раскрывается романтику-Брентано, какъ без-
конечная полнота, какъ радостная^ творческая, одушевленная сила. Извнутри»
для самого романтика, это мистическое переживаніе безконечнаго въ жизни
является подлиннымъ прозрѣніемъ, истиннымъ знаніемъ сущности вещей.
Внѣшнему наблюдателю оно можетъ показаться произвольной поэтизаціей
жизни, продуктомъ фантастической мечтательности. Беттина, наблюдатель
внимательный и любящій, видитъ возможность той и другой точки зрѣнія.
Она описываетъ „просвѣтляющее воображеніе" (ѵегкіаіѣе ЕіпЬі1<іип§’) своего
брата. „Можно ли подарить тебѣ поцѣлуй? • Ты самъ уже взялъ его, какъ
яблоко, которое разсѣянно срываютъ съ вѣтки, ты играешь съ нимъ въ
мячъ для развлеченья, ты снова поймалъ его, ты вертишься съ нимъ во
всѣ стороны передъ ослѣпленными глазами топ, кого ты поцѣловалъ, а она
не можетъ понять, какъ случилось, что этотъ залогъ нѣжности былъ осуж-
денъ совершать такіе воздушные прыжки. Зрители, конечно, увлечены
игрой, они внѣ себя отъ удовольствія по поводу божественнаго Клеменса,
но раньше, чѣмъ они успѣли опомниться, ты сорвалъ уже новое яблоко
съ вѣтвей добраго отношенія, душевной склонности и воодушевленія, а ста-
рое яблоко катится въ уголъ и только устыжаетъ ту, у которой ты отнялъ
его своей веселой игрой"...
Казалось бы, въ отношеніи Клеменса къ жизни Беттина подмѣтила
прежде всего элементъ художественной игры, его „воображеніе", въ кото-
ромъ „сотни граней"; но то, что съ внѣшней стороны кажется произволь-
ной поэтической забавой, раскрывается сочувственному пониманію, какъ
актъ любовнаго проникновенія. „Съ кѣмъ сравню я Клеменса и вѣрность
его?" продолжаетъ Беттина, „онъ охватываетъ душу, онъ ложится на нее,
какъ насѣдка, и защищаетъ ее, и борется за нее, и терпѣливо ждетъ надъ
ней, съ величайшей осторожностью и заботой, но иногда изъ яйца, изъ
котораго онъ думалъ высидѣть лебедя, выползаетъ гусенокъ, и это его
очень огорчаетъ"... (Гг. II, 14—15). Въ послѣднихъ словахъ—разочарованіе
въ подлинности романтическаго преображенія жизни, первое обнаруженіе
реальности непросвѣтвленнаго, темнаго и злого начала въ жизни, изъ кото-
раго развивается впослѣдствіи трагедія отреченія.
Воспріимчивой и чуткой къ тихому вѣянію жизни душой поэта-роман-
тика весь міръ переживается, какъ -тайна и благостное^»чудо. Воспріятіе
жизни, какъ радостной и творческой полноты, проходитъ черезъ всѣ юно-
шескія письма Брентано. Въ особенности путешествія его по Рейну съ Са-
виньи (лѣтомъ 1800 и 1801 г.г.) и Арнимомъ (лѣтомъ 1802 г.) являются
рѣшающимъ факторомъ въ развитіи этого истинно-романтическаго чувства
жизни. Брентано и Арнимъ всю жизнь любили возвращаться къ своему пу-
тешествію по Рейну, какъ къ основному и рѣшающему переживанію въ
своемъ внутреннемъ развитіи. Арнимъ упоминаетъ о немъ въ своей статьѣ
о „Народныхъ Пѣсняхъ", въ томъ мѣстѣ, гдѣ мечта о возрожденіи нѣмец-
— 75
каго народа связывается для него съ живой традиціей народной пѣсни.
„Такъ бываетъ на Рейнѣ, когда жнецы собираются ночью въ волшебномъ
замкѣ Гизеллы для самой прекрасной изъ жатвъ: костеръ пылаетъ, пѣсни
звучатъ, земля дрожитъ отъ пляски... и сквозь веселую толпу жнецовъ про-
бирается франкфуртецъ съ гитарой. Они собираются вокругъ него,' они съ
удивленіемъ слушаютъ пѣсню о королѣ изъ Тулэ, кубокъ погружается въ
Рейнъ, и яснѣй становится тогда глубина ихъ жизни, какъ ясно понимаемъ
мы самыя чудесныя мысли въ такую темную ночь44... (А. Вг. О. 73). Если
въ этомъ отрывкѣ Клеменсъ Брентано скрывается въ образѣ „франкфуртца
•съ гитарой44, поющаго пѣсню о королѣ изъ Тулэ,--пѣсню, съ которой Брен-
тано всегда соединяетъ мечту о своей романтической юности,—то въ сбор-
никѣ новеллъ „Зимній Садъ44 Арнимъ прямо обращается къ своему другу:
„Я видѣлъ тебя въ ту пору, мой Клеменсъ, съ синимъ цвѣткомъ на гитарѣ,
своими веселыми пѣснями ты впервые объяснилъ мнѣ окружающія картины
природы, звономъ струнъ и пѣніемъ ты привѣтствовалъ летучихъ барашковъ
въ небѣ>и черныя глубины у утесовъ Гаштейна; твои глаза сверкали при
трескѣ грома, при шумѣ дождя, который осаждалъ насъ въ старинныхъ
рыцарскихъ замкахъ; твои слова звучали въ тихіе и теплые вечера у две-
рей бесѣдокъ изъ виноградной лозы, у шумнаго берега рѣки, когда ты
училъ красивыхъ дѣвушекъ этого города новымъ мелодіямъ, въ благодар-
ность за ихъ старинныя пѣсни о золотомъ домѣ на вершинѣ горы. Развѣ
не шли мы, какъ благочестивые паломники, къ часовнѣ Страстей Господ-
нихъ, и тамъ держали открытыя ноты передъ ноющими ангелами?./4 (А. ЛѴ.
XII, 243). Паломничество къ часовнѣ Страстей Господнихъ (Ко! СоНея)
возращается въ числѣ поэтическихъ мотивовъ, использованныхъ Арнимомъ
въ его романѣ „Графиня Долоресъ44 [4]. Но радостное просвѣтлѣніе юноше-
скихъ впечатлѣній этой поѣздки не принадлежитъ только поэтической обра-
боткѣ въ болѣе позднюю эпоху жизни Арнима. Сохранилось письмо, напи-
санное подъ непосредственнымъ впечатлѣніемъ путешествія. „На почтовыхъ
корабляхъ живется дивно... Жители Рейна—народъ благородный, какъ ихъ
вино; у нихъ большое пониманіе поэзіи и ясный, звонкій, высокій голосъ,
особенно у корабельщиковъ. Закутавшись въ старый плащъ, безъ цѣли блуж-
дая въ сопровожденіи друга и съ книжкой въ рукахъ, опьяненный тысячью
новыхъ поэтическихъ звуковъ въ пѣсняхъ корабельщиковъ, не различая дня
и ночи, не стѣсняясь бурей и дурной погодой—наши пѣсни превращали
ихъ въ видѣніе воображенья—такъ 'хотѣлъ бы я пожить еще разъ; жизнь
была, какъ свѣже откупоренный боченокъ чистаго рейнскаго вина. Мы
встрѣчали много веселыхъ людей и были посвящены въ ихъ радость, мы
странствовали съ бродячими актерами и мазали имъ щеки, и участвовали
въ репетиціяхъ при крикѣ дѣтей и жалобахъ взрослыхъ на эти крики. По-
томъ я шелъ крестнымъ ходомъ въ часовню Страстей Господнихъ и рано,
утромъ съ высокихъ хоръ вмѣстѣ съ милой Вальпургисъ пѣлъ духовныя
пѣсни, которыя, медленно и дивно благоухая, какъ куреніе, опускались надъ
толпой. Я хотѣлъ бы хорошо пѣть и сочинять стихи, чтобы всю жизнь про-
вести въ пѣсняхъ на торговомъ кораблѣ между Майнцемъ и Франкфуртомъ44
(8с. I, 34—5).
— 76 -
Разсказъ о путешествіи двухъ юношей-поэтовъ по берегамъ роман-
теческой рѣки постепенно превратился въ поэтическую легенду, которая
составляетъ основу „романтики Рейна" [б]; уже Эйхендорфъ въ своемъ ро-
манѣ „Предчувствіе и дѣйствительность" пользуется поэтическимъ содержа-
ніемъ этой легенды [7]. Брентано, какъ и Арнимъ, много сдѣлалъ для того,
чтобы запечатлѣть въ поэзіи воспоминаніе о весенней, благодатной и радо-
стной жизни на Рейнѣ. Онъ пользуется впечатлѣніями своихъ поѣздокъ съ
Савиньи во второй части романа .^Годви" [8]. Онъ вспоминаетъ о рейнскомъ
путешествіи съ Арнимомъ въ одномъ раннемъ стихотвореніи:
Ез зеШеп ичѵеі Ѵегігаиіе
2иш Еііеіп сіеп ЛѴапсІегеіаЬ.
Вег Ьгаипе 1ги§’ йіе Ьаиіе,
Баз Ьіесі сіег Ыопсіе &аЪ... (81. I, 66).
Воспоминаніями лѣта 1802 года овѣяны его „Рейнскія Сказки" въ
нихъ онъ разсказываетъ о томъ, какъ мимо скалы Лурлей „проѣзжалъ чел-
нокъ, а въ челнокѣ сидѣли два імальчика, одинъ—веселый съ каштановыми во-
лосами, другой печальный—съ черными. Проѣзжая мимо скалы, они за-
кричали:
Лурелей! Лурелей!
, Ѣдутъ мимо тебя друзья! (Вг. М. 99).
Наконецъ въ замыслѣ біографическихъ терцинъ, сопровождающихъ,
какъ вступленіе, „Романсы о Розахъ", путешествіе по Рейну, встрѣча съ
Савиньи и Арнимомъ, рейнская любовь къ Бенедиктхенъ, „процессія" къ
часовнѣ Страстей Господнихъ и символическая пѣсня о королѣ изъ Тулэ
должны были играть значительную роль. (Вг. Ж III, 406; Койхен, 4).
Но романтичнѣе всего повѣствованіе объ этомъ путешествіи звучитъ
въ перепискѣ Клеменса и Беттины, въ письмахъ „Весенняго Вѣнка". Въ
этихъ письмахъ жизнь на Рейнѣ связана, какъ „странствія" Штернбальда,
съ непреходящимъ весеннимъ настроеніемъ, съ молодостью, непосредствен-
ной жизненной силой, радостью жизни; переливающейся черезъ край. Рик-
карда Гухъ говоритъ о ранней юности Беттины словами, которыя правиль-
но отнести и къ письмамъ „Весенняго Вѣнка". „Прогулки ночью по берегу
шумящей рѣки, пѣсни и звонъ гитары, веселая болтовня съ братьями и
друзьями, запахъ виноградной лозы и мечтанья—таковы были, большей час-
тью, раннія воспоминанія Беттины, и такъ представляли себѣ впослѣдствіи
жизнь на Рейнѣ". (В. Н. II, 41). в
Беттинѣ принадлежитъ остроумное и живое описаніе внѣшняго вида
Клеменса и его друга, когда они, какъ роматическіе странники, какъ новые
Штернбальдъ и Флорестанъ, явились къ Беттинѣ въ Оффенбахъ передъ тѣмъ,
чтобы уѣхать на Рейнъ. „Арнимъ, такой неуклюжій въ своемъ слишкомъ
широкомъ костюмѣ, съ рукавомъ, распоротымъ' по шву, съ тяжелой палкой
и шляпой, изъ которой торчитъ разорванная подкладка; ты, стройный и
изящный, съ красной шапочкой, надвинутой на густые черные локоны, съ
тоненькой тросточкой и интересной табакеркцй, торчащей изъ кармана.
Арнимъ сказалъ по дорогѣ, что дѣвушки у колодца засмотрѣлись на тебя,
а ты притворился, словно не понимаешь, о чемъ рѣчь идетъ, потомъ сва-
— 77
лилъ все на Арнима и, вмѣстѣ съ тѣмъ, сталъ выступать еще болѣе важно,
какъ будто Богъ знаетъ, что за особенный духъ вселился въ твое тѣло"
(II, 4). Или еще: „Ты видишь въ зеркалѣ благородное лицо, нѣжную пре-
лесть нижней губы, которая противорѣчить безконечному изяществу и огнен-
ному остроумію верхней. Ты видишь свѣтлый и высокій лобъ, на которомъ
не скрыть печати генія, и два темныхъ глаза,—видишь красиваго юношу,
привыкшаго къ побѣдамъ" (II, 3).
Но предоставимъ слово самому Брентано. Беттина сохранила нѣсколь-
ко писемъ брата, передающихъ его восторженное воспріятіе полноты и ра-
дости жизни во время путешествія по Рейну: „Весна была такъ прекрасна,
Рейнъ принялъ меня такъ гостепріимно", пишетъ Клеменсъ изъ Кобленца
сестрѣ. „Арнимъ такъ меня любитъ. Вотъ я вступилъ здѣсь въ свою моло-
дость, которая окружила меня со всѣхъ сторонъ". (Ег. II, 1). „Я существую,
поэтому я люблю./, я прирожденный идеалистъ! Все понять—вотъ мое за-
пятіе. Все любить—моя забота. Я не счастливъ, это дѣло человѣческое, я
не несчастенъ, это тоже человѣческое, но я—все вмѣстѣ, это—божествен-
ное!" (II, 7). „О юность, о жизнь, о любовь, о смерть, о ткацкій станокъ
времени!..." (II, 9). Когда впослѣдствіи Беттина захотѣла вернуться воспо-
минаніемъ къ настроенію этихъ юношескихъ писемъ, она выбрала, для пе-
редачи этого настроенія, такіе образы, которые говорили о весенней пре-
избыточности силъ, о яркомъ горѣніи и жизненномъ свѣтѣ и теплѣ. „Это—
утренняя заря, это—утренній свѣтъ, расцвѣтъ и сіяніе полдня... Да, я уста-
ла, мнѣ пріятно въ этой прохладѣ, чувства хотятъ уснуть на мгновеніе,
весна была слишкомъ жаркой, всѣ цвѣты уже распустились..." (II. 116).
Всѣ описанія весны въ юношескихъ письмахъ Брентано напоминаютъ
отношеніе къ природѣ въ „Штернбальдѣ", но не отдѣльными словесными
совпаденіями, а общимъ душевнымъ настроеніемъ, тѣмъ ощущеніемъ полно-
ты и безконечности природнаго бытія, которое можно назвать мистическимъ
чувствомъ природы. Брентано не находитъ словъ для своего восторженнаго,
,почтп экстатическаго переживанія жизни, онъ ищетъ выраженія своему ми-
стическому настроенію въ соединеніи особенно яркихъ противоположностей,
чтобы передать безконечную силу, всеобъемлющую глубину пережитого,
несоизмѣримую съ обычными состояніями сознанія. Чувство невыразимости
пережитого характерно для романтическаго мистика. „Весна ;спускается ко
мнѣ съ отдаленныхъ горъ, проходитъ цвѣтущія поля, спокойную рѣчку и
-звонкіе, пѣвучіе, качающіеся лѣса и приноситъ съ собою запахи цвѣтовъ,
краски и звуки, все приносить съ собой черезъ открытыя окна дома...
Нѣтъ, на бумагѣ мнѣ не выразить того, что я хочу тебѣ сказать, что я
могу здѣсь испытать въ одно мгновеніе, развѣ если бы въ каждое мгнове-
ніе я былъ и безумнымъ и трезвымъ, поэтомъ и любящимъ и насмѣшни-
комъ, живымъ и умирающимъ, чтобы направить къ тебѣ всѣ потоки этой
жизни. Мой домъ выстроенъ въ самой горѣ, отовсюду—выходъ въ садъ,
даже изъ погреба. Въ немногихъ шагахъ—великолѣпный замокъ, дубы и
все остальное. О я хотѣлъ бы совсѣмъ сойти съ ума, разъ уже я сдѣлался
такимъ" (Ь 192—93).
II вотъ опять черта мистическаго переживанія жизни, характерная
— 78 —
для романтиковъ: чувство божественнаго, безконечная радость жизни нахо-
дитъ себѣ самое напряженное и яркое выраженіе въ любви. Веселыя стран-
ствія Клеменса по Рейну и въ окрестностяхъ Франкфурта неизмѣнно свя-
заны съ любовными переживаніями; воспріятіе полноты природной жизни
весной окрашено въ его письмахъ эротически. Для чувственной природы
Брентано въ любви открывалась возможность дѣйствительно большого и
цѣннаго счастья. Но любовь, которую онъ ищетъ—не простое жизненное
наслажденіе. Она обѣщаетъ радость несказанную, она преображается всякій
разъ и преображаетъ всю жизнь вокругъ себя романтическимъ присутствіемъ
въ любви безконечнаго и чудеснаго. Въ самой любовной измѣнчивости Брен-
тано, какъ въ любовныхъ измѣнахъ Штернбальда и Флорестана, любовь
проявляется въ романтической формѣ. Каждая встрѣча въ любви обѣщаетъ
безконечное, весеннее счастье, зовы радости и любви звучатъ отовсюду—
можно ли устоять противъ этихъ обѣщаній, если они несутъ то, чего ищетъ
душа романтика,—счастье безконечное и земное одновременно? Въ пись-
махъ „Весенняго Вѣнка“ жизнь Клеменса разбросана и разорвана, отсут-
ствуетъ творческое единство, мечта о романтической любви, настоящей и
святой, столь важная для душевной повѣсти Брентано: это время, когда
Клеменсъ болѣзненно оторвался отъ Софіи Меро, съ которой связывалась
въ его душѣ мечта о единственной любви. Въ письмахъ—любовь весенняя
и яркая, но преходящая и мгновенная.
„Ты счастливо разрѣшился новой любовью? на Рейнѣ, гдѣ такъ всегда
съ тобой бываетъ... Въ первый разъ это была Вальпургисъ, потомъ Гашэ,
теперь Бенедиктхенъ, за всѣми скрывается еще Минхенъ, тамъ же спрятана
Гюндероде, и я съ ними тоже, а позади всего остального твое собственное
тщеславіе" (II, 3). Такъ пишетъ брату Беттина, повѣренная его сердечныхъ
увлеченій. Но Беттина знала, что мгновенныя увлеченія брата—не только
преходящія наслажденія чувственной красотой и весенней радостью жизни:
она говорила о „вѣрности" Клеменса, о его „глубокой любви", которая, какъ
насѣдка, согрѣваеть и защищаетъ любимую душу (II, 14).
Разсказы Клеменса о его рейнскихъ увлеченіяхъ принадлежатъ къ са-
мымъ романтическимъ мѣстамъ его переписки съ сестрой. Образъ каждой
возлюбленной грезится ему въ поэтическомъ просвѣтлѣніи. Онъ превращаетъ
простую дѣвушку, которую встрѣтилъ на своемъ пути, въ королевну изъ
нѣмецкой сказки или народной пѣсни: такъ для Тика и Новалиса поэтиче-
скимъ символомъ настоящей, романтической любви была сказочная королевна
[9]. Маленькая кельнерша Вальпургисъ изъ Рюдесгейма, гдѣ Клеменсъ про-
велъ свое первое рейнское лѣто, достигаетъ въ его разсказахъ вершины
такого просвѣтлѣнія. Она „безконечно прекрасна, и Господь вложилъ сокро-
вища въ ея глаза и такую прелесть въ уста ея, что изъ этихъ сокровищъ
можно было бы выстроить храмъ и собирать молитвы съ этихъ губъ, какъ
медъ съ нѣжныхъ цвѣтовъ" (I, 50—1). Когда она цѣлуетъ нищаго музы-
канта, „въ чертахъ ея лица отражалась чудная красота, ея губы дрожали,
и глаза ея ласково смотрѣли"на него, какъ будто душа ея переливалась
черезъ край отъ радости, что такъ щедро она могла отдать неоцѣнимый
кладъ". (I, 53). Но вотъ другой женскій образъ, относящійся къ путеше-
— 79' —
ствію по Рейну съ Арнимомъ: „Гретхенъ... маленькаго роста, необычайно
изящная и тонкая, у нея—лицо серафима, при этомъ—задумчивый лобъ съ
темнымщ глубокими глазами; на лицѣ ея особенно красива вѣчно подвиж-
ная привѣтливость, которая находится въ постоянномъ спорѣ съ глубоко-
мысліемъ глазъ и лба. Когда на нее смотришь, кажется, что быстрыя тѣни
отъ облаковъ проходятъ при солнечномъ свѣтѣ черезъ поля. Она строга и
привѣтлива и напоминаетъ гранатовое деревцо, которое не можетъ прино-
сить плодовъ въ нашемъ климатѣ. Она не счастлива: только захочешь ее
обнять, уже является желаніе быть ей другомъ, потому что она слишкомъ
скромна, чтобы томными взорами выдавать полному своего сердца. Она
довѣрчивыми глазами смотритъ прямо въ лицо; въ ея глазахъ вожделѣніе
переходитъ въ грустное наслажденіе сомнѣніемъ души“ (II, 12). Любовь
Брентано, чувственно-сверхчувственная, одновременно страстная п просвѣ-
тленная, создаетъ идеальный женскій образъ, который мы найдемъ въ его
поэтическихъ произведеніяхъ, въ „Годви" (Вальпургисъ, Анунціата) и въ
„Романсахъ о Розахъ“ (Розабланка): земныя, чувственныя, женствен-
ныя очертанія этого образа просвѣтлены безконечнымъ божествен-
нымъ содержаніемъ [10]. „Можно любить человѣка только поскольку онъ
является подлиннымъ и чистымъ зеркаломъ божественнаго и вѣчнаго", го-
воритъ Брентано въ своихъ—письмахъ сестрѣ (II, 89).
Для романтическаго чувства жизпи земное существованіе является,
какъ нѣкая божественная полнота и творческая преизбыточнос^ь; но сквозь
полноту и радость жизни всегда звучитъ какае то томленіе, тоска по пол-
нотѣ и радости еще большей, по наслажденіямъ, невѣдомымъ въ этой жиз-
ни. Мотивъ романтическаго томленія, столь характерный для „Странствова-
ній Штернбальда", встрѣчается и въ раннихъ письмахъ Брентано, напоми-
ная довольно близко томленіе таковскихъ героевъ.ч „Въ небѣ и въ текучихъ-
водахъ есть томленіе, которое, какъ сирена, все увлекаетъ за собой. По:
этому я всегда смотрю какъ бы на дно души своей и пою ей разныя ко-
лыбельныя пѣсни, чтобы плачущій ребенокъ въ моемъ сердцѣ наконецъ
умолкъ [11]. Я не виновенъ въ этой печали; это дѣлается само собой; я
знаю также радости, какъ немногіе изъ людой" (Вг. 8с1іг. VIII, 109). Впо-
слѣдствіи, въ годы религіознаго покаянія, Брентано вспомнитъ объ этомъ
томленіи и истолкуетъ его, какъ жажду искупленія, какъ тоску о Богѣ и о
вѣчной жпзни, въ ограниченности жизни земной. („Ггп1іИп^8§'е8сЪгеі еіпез
КпесМез аиз сіег Тіеіе", Вг. 8сЬг. I, 31). Въ письмахъ „Весенняго Вѣнка"
Брентано, подобно Штернбальду, связываетъ романтическое томленіе съ на-
ступленіемъ весны, т. е. наибольшей полноты и радости жизни. „Вотъ уже
нѣсколько дней, какъ наступила здѣсь хорошая, совсѣмъ лѣтняя погода: я
уже не сижу у печки, въ моей свѣтлой комнатѣ открыты всѣ окна, но я
не знаю покоя и отдыха, я вхожу въ домъ и выхожу изъ него, я каждую
минуту мѣняю платье и чувствую непонятную боязнь, словно я сижу у окна
и жду, что пройдетъ любимая дѣвушка, или какъ будто кто то меня тайно
любитъ, а кто—я не знаю, и гадаю о томъ или другомъ; короче, я не могу
тебѣ сказать, что со мною дѣлается, и я долженъ взять себя въ руки, что-
бы не быть совсѣмъ растроганнымъ. Каждой весной меня охватываетъ тос-
— 80 —
ка по далекому" („еіп Ніпапзлѵек": „Неіппѵеіі"—тоска по родинѣ): „тоскою
по родинѣ я не смѣю назвать это чувство,т—и что печалитъ меня особенно
въ такіе дни, это знаніе, что и въ окружающемъ мірѣ Мнѣ не станетъ
легче" (II, 112).
Съ установленіемъ этой черты въ душевной жизни Брентано мы под-
ходимъ къ наиболѣе глубокому и характерному явленію въ его романтиче-
скихъ переживаніяхъ юношеской поры. Полнота душевная, творческій пре-
избытокъ жизни, и, рядомъ съ тѣмъ,—стремленіе къ полнотѣ еще большей,
томленіе по болѣе сильному и глубокому переживанію; любовь къ жизни,
непрерывная связь съ жизнью, вѣра въ значительность и цѣнность каждаго
конкретнаго проявленія жизни и, вмѣстѣ съ тѣмъ,—мечта о томъ, чего не
бываетъ вь жизни; радость жизни, особенно яркая, и, вмѣстѣ съ радостью,
даже въ самой радости—страданіе отъ неудовлетворенности предѣлами, ко-
торые поставлены радости. Эти перебои между радостью и страданіемъ
между полнотой жизни и томленіемъ по полнотѣ еще большей—черта, ко-
торую Брентано перенесъ на героя своего юношескаго романа „Годви".
Годви говоритъ о своей способности „ко всему относиться всесторонне, вы-
дѣлять смѣшныя и грустныя стороны всякаго чувства", о неумѣніи быть до
конца счастливымъ и до конца несчастливымъ". „Мою душу разрывала по-
стоянная смѣна чувствъ" (6-. 17), или еще:
' Еіп едѵ§*ег ЗігеіІ ѵоп АѴеІтші ипй ѵоп КййпЬеіі,
Еіп іппѳЙісйез, лѵипсІегЪагез ТгѳіЬеп.... (Сг. 170).
Колебаніе романтической души между томленіемъ (Зеііпзисііі) и ра-
достью жизни, между страданіемъ и наслажденіемъ, создаетъ благопріятныя
условія для развитія трагедіи религіознаго отреченія. Особенно острый и
мучительный характеръ этихъ колебаній въ душѣ романтика—Брентано,
чуткой открытой, впечатлительной къ воздѣйствіямъ безконечно богатой и
многобразной жизни, связанъ съ основнымъ фактомъ душевной жизни Брен-
тано, съ его любовью къ Софіи Меро. Въ настоящее время мы прослѣдимъ
это переживаніе, какъ основную лирическую тему въ стихахъ, относящихся
къ періоду „Весенняго Вѣнка".
ІІ. Лирика „Весенняго Вѣнка*.
Въ лирическихъ стихотвореніяхъ Брентано, относящихся къ началу
его дѣятельности, мы различаемъ два стиля, смѣняющихъ другъ друга. Бо-
лѣе ранніе стихи отражаютъ вліяніе іенскихъ романтиковъ; они написаны
сложными романскими строфами, которыми увлекались въ кругу Шлегелей;
по содержанію это—произведенія индивидуалистической мистики въ духѣ
первыхъ романтиковъ [1]. Болѣе поздніе стихи обнаруживаютъ новое поэти-
ческое искусство Брентано и его друзей; они приближаются къ традиціон-
ному стилю народной пѣсни, какъ въ ритмической конструкціи и формѣ
строфы, такъ и словарѣ и въ стилѣ [2]; въ нихъ замѣтна тенденція къ объ-
ективнымъ (повѣствовательнымъ) жанрамъ лирики, къ „романсу" и „балла-
дѣ". Наиболѣе раннее стихотвореніе въ такомъ родѣ написано на Рейнѣ въ
1800 г. и посвящено Вальпургисъ („"ХѴепп ісй еіп ВеНеІшапп лѵаг’",
Ег. I, 67).
— 81
Поэтическое содержаніе стихотвореній, принадлежащихъ ко второму
періоду, приближается къ „весеннимъ" настроеніямъ юношескихъ писемъ
Брентано, о которыхъ мы говорили выше. Основная лирическая тема этихъ
стиховъ опредѣляется перебоемъ или одновременнымъ соединеніемъ чувства
радостной преизбыточности жизни и томленія по небывалому въ жизни, на-
слажденія настоящимъ и страданія неисполненныхъ и невозможныхъ жела-
ніи. Написанныя во время рейнской поѣздки съ Арнимомъ лѣтомъ 1802 го-
да, стихотворенія эти являются какъ бы продолженіемъ романтической испо-
вѣди „Весенняго Вѣнка". Недаромъ Арнимъ цитируетъ въ письмѣ первую
строфу стихотворенія Клеменса („ЬіеЪ шкі Ьеій іш ІеісЫеп ЬеЪеп"...), какъ
особенно соотвѣтствующую его собственному настроенію (81. I, 41).
Жизнь кажется поэту „легкой"—въ ней полетъ и пареніе: „легкая
жизнь", волнуясь, колеблется между радостью и страданіемъ; сердце хочетъ
весь міръ воспрпнять въ себя, „весь міръ обнять", распространиться до
крайнихъ предѣловъ бытія—и „вѣчно жаждать, никогда не достигая":
ЬіеЪ пай Ьеісі іт Іеісіііеп ЬеЪеп,
8іс1і егІіоЪеп, аЪтѵагіз зсіпѵеЪеп,
АПез лѵііі сіаз Негг итіап&еп,
1\Тиг ѵегіап^еп, ніе еі’1ап§’еп...
Въ молодости жизнь ощущается, какъ преизбыточная полнота—она
„лѣнится", переливаясь черезъ край^ она полна безконечныхъ „грезъ" и меч-
таній. Всѣ времена года, какъ и всѣ времена жизни, принимаетъ поэтъ:
весной онъ „околдованъ", онъ „взволнованъ и восхищенъ", лѣто принесетъ
ему богатую „жатву плодовъ", осенью онъ хочетъ „учиться отреченью",
зимой—тому, „какъ надо умирать". Такъ пройдетъ его жизнь,—легкая
взволнованная жизнь, какъ бѣжитъ ручей, не умолкая,—„между радостью и
страданьемъ" („ІгііЪ ппсі ГгоЪ", Гг. II, 8} [3].
Въ томъ же письмѣ къ Бѳттинѣ—другое стихотвореніе, написанное
также на Рейнѣ и посвященное Бенедиктхенъ [4]. И здѣсь поэтическія ски_
танія Клеменса на Рейнѣ передаются въ образахъ легкой жизни, паренія,
полета. И здѣсь—то же противоположеніе: сердце „тяжелое", въ сердцѣ—
томленіе, но вмѣстѣ съ тѣмъ оно—веселое, „легкое". „Кто скажетъ, кото-
рое чувство сильнѣе?"
Ат КЬеіпе зсішей ісЬ Ъег ппсі Ып
Ьші 8пс1і’ йеп Ргпііііпё’ апі,
8о зсішег теіп Негг, зо Іѳісііѣ теіп 8іпп,
\Ѵег же§ѣ зіе Ъеійе апі?.;.
Взволнованное, живое романтическое воспріятіе природы, радость и
томленіе весны, соединяются съ романтическимъ чувствомъ единственной
любви. Поэтъ поетъ пѣсни—горы „толпятся вокругъ" и „слушаютъ" его
пѣніе, въ горахъ раздается эхо и „слѣдуетъ" за челнокомъ. Но пусть умолк-
нутъ звуки пѣсни, пускай не отвѣчаетъ поэту эхо—въ его сердцѣ тоска
любви. И вотъ опять—перебой противоположныхъ чувствъ: любовь—это
„счастье", но ей „тѣсно", „больно", „боязно" въ душѣ:
6еіап§’еп Ііе&Ь зо еп§ ппсі Ъап§-
Ли Неггеп ЬіеЪез&Ійск...
- 82 —
Романтическая любовь влечетъ къ себѣ съ неизбѣжностью (аПтасМі^еі-'
Ма&пеѣ), любовь это—„цѣль" всей тоски и стремленія, „близкая и далекая"
одновременно. Романтическій странникъ, какъ „благочестивый лилпгриммъ,
слѣдуетъ за „звѣздой" любви:
О ЫеЪезгіеІ зо пай, зо Гегп,
Ісіі йоіе (Ней ноей еіп,
Віе Рготтеп йійгі сіег Мог§юп8Іегп
АП гп сіег Ьіейѳ еіп...
Стихотвореніе заканчивается видѣніемъ романтической любви, въ ко-
торой—исполненіе весенняго томленія поэта: въ сонной грезѣ, „на весен-
нихъ лугахъ", поэтъ увидѣлъ голубой колокольчикъ. Въ голубую чашечку
цвѣтка, „въ чашечку любви", опустилась „вся весна", вся радость и жизнь
поэта:
Би Ыаиег ЬіеЬезкеІсй, т сіісй
8апк аіі тпеіп НйЫіп& йіп,
Ѵег^іЙе шіей, птсіййе шіей,
ЛѴеіІ іей йеіп еі^еп йіп...
Поэтъ „весь отдается" любви, въ полнотѣ любовной жизни, въ ея ра-
дости и страданіи—завершеніе его пути.
Стихотвореніе „Охотникъ—пастуху" [5], посвященное Арниму, оста-
валось п впослѣдствіи любимымъ стихотвореніемъ Клеменса [6]. Оно. также
отражаетъ настроеніе романтическихъ скитаній Арнима и Брентано.
Охотникъ (Брентано) пробирается черезъ лѣсъ съ гитарой въ рукахъ,
розы и терніи со звономъ задѣваютъ за струны гитары, и снова, какъ основ-
ное тематическое противоположеніе, душевная „грусть" звучитъ въ „радо-
стной пѣснѣ", сердцу, полному томленія, „тяжелому" сердцу,—весело и
„легко":
Ргепсіе зіп§ѣ, лѵаз Ьеісі §е!іИеп,
Зсй^егез Негх йаі Іеісйіеп Зіпп...
Поэтъ любитъ всякую жизнь (хѵеіі іей аііез ЬеЬеп ейге). И природа
для него—живая и одушевленная. Живая полнота природной жизни нахо-
дитъ себѣ выраженіе въ поэтическомъ одухотвореніи природы. Оживаютъ
образы народныхъ сказаніи: старые замки „дружелюбно" смотрятъ на поэта,
онъ ночуетъ въ одинокихъ часовняхъ и вступаетъ въ „хороводъ привидѣ-
ній"; онъ слушаетъ пѣсни сирены изъ волнъ рѣки, изъ ея „водяного замка"
и спѣшитъ въ отдаленную Тулэ „за кубкомъ, лежащимъ на днѣ моря“; онъ
знаетъ, гдѣ скрываются клады—„всѣ клады принадлежатъ ему одному0.
Такъ весеннее настроеніе рейнскихъ скитаній приводитъ къ возрожденію
чудеснаго, какъ поэтической темы.
Тему разлуки и страданія въ любви развиваетъ стихотвореніе „Аш
Вег^е йосй іп Ьййеп" [7]. Высоко на горѣ онъ построилъ себѣ домъ; вѣ-
теръ, тучи, гроза окружаютъ его жилище; крутая и тяжелая тропинка ве-
етъ туда—какъ проникнуть къ нему милой, живущей въ глубинѣ долипьт?'
О ЫеЬег, НеггІіеЬег іп Ьййеп,
О лѵепп іей Ъеі Біг чѵаг!..
Меіпе ГШ^Іеіп, йіе зіпй шіг §’еЪгосйеп
— 83 —
Ѵікі Ііеііеп апсіі пісііі еІГ,
Вія ісіі хи Біг, НеггІіеЬзІѳг,
Тііігсіі Тііг ппсі Тог еіпо’еіі!
И онъ томится по своей милой на вершинѣ горы и горюетъ, что изъ
гордости построилъ себѣ жилище на такой вышинѣ. О если бы спуститься
къ ней въ лѣсъ, „гдѣ стоятъ густыя деревья, и слышно пѣніе птицъ!"
О ЬіеЪсІіеп, НегяІіеЪсІіеп ііп Таіе,
О хѵепп ісіі Ьеі Біг \ѵаг!..
Она подымается къ нему сквозь облака на самую вершину горы, но
„вѣрное сердце" не находитъ милаго:
ДѴоЫ ііЪег (Іеп ЛѴоІкеіі ппсі Іібііег',
Хи (гоіѣ лѵоЫ іп сііе Нбіі,
Тгацѣ зіе сіаз і.геиѳ Негхе,
Асіе, НеггІіеЪег, Асіе!..
Онъ спускается внизъ въ долину, ищетъ ее и не находитъ; въ могилѣ
покоится его гордое сердце: „АДе, НегхІіеЪзіе, Асіе!"
Такимъ образомъ въ этомъ стихотвореніи единственная, романтическая
любовь остается неисполненной и уже становится источникомъ страданія.
Въ Дюссельдорфѣ, къ концѣ 1802 года, написано стихотвореніе, выз-
ванное любовью Клеменса къ молодой артисткѣ Маріаннѣ Юнгъ, покинув-
шей сцену по желанію своего покровителя банкира фонъ-Виллемеръ [8].
Стихотвореніе распадается на двѣ части. Въ первой части дано символиче-
ское изображеніе театра, „высокаго и славнаго дома" (въ другомъ варіантѣ:
„свободнаго и святого дома"); изъ оконъ дома смотрятъ юноши и дѣвушки
„съ блестящими глазами". Для романтика въ искусствѣ—полнота жизни;
Брентано говоритъ: „Живущіе въ этомъ домѣ святы, но сами того не
знаютъ". „Они, какъ боги,—каждый день является въ новомъ обликѣ":
Ппсі сііе іш Наизе сіогі лѵоііпеп
Зіікі 1іѳі1і§; ип(1 дѵіззеп ез пісЫ,
Зіе зріѳіѳп тіѣ Кгапхеп иші Кгопеп
АІИа^ІісІі еіп пеиез Оесіісіік
Зіе зіпіі ^Іеісіі сіеп ОбНегп ппсі ЬапсИеп
АПіао'ІісЬ іи апсігег (тезіаіі..
Въ первоначальной редакціи стихотворенія есть пропущенная впослѣд-
ствіи строфа, чрезвычайно характерная для Брентано въ его ощущеніи
полноты жизни, какъ соединенія радости и страданія:
Зіе дѵесіізеіп шіі УѴеіпеп ппй Ьасііеп,
Зіе дѵесіізеіп пііі Бппкеі ппсі Неіі,
Міѣ зсіііпішегпйеп Аи^еп ппсі АѴап§’еп
5іе кесіізеіп ікг Кбскіеіп зо зскпеіі...
„Они смѣются и плачутъ поперемѣнно. Они кажутся то темными, то
свѣтлыми. Съ горящими щеками и глазами мѣняютъ они свои одежды".
Среди нихъ была его милая. Поэтъ боится, что она перемѣнитъ свой образъ,
и онъ не узнаетъ ее тогда:
Меіп ЬіеЬсІіеп лѵігсі зісіі ѵепѵапсіеів,
Баз Іиѣ шеіпелі Негхен Селѵаік..
— 84 —
Вторая часть стихотворенія заключаетъ новый мотивъ—мотивъ стра-
данія въ любовной радости, измѣны въ любви. Милая исчезаетъ; она ушла,
чтобы жить въ домѣ богача. Поэтъ становится садовникомъ, онъ нанимается
къ богачу на службу. Онъ строить бесѣдку изъ розъ, которая скроетъ ми-
лую отъ глазъ свѣта. Онъ слышитъ печальную пѣсню и видитъ ея слезы.
Онъ говоритъ ей:
О БіеЬсІіеп, зеі пісііС но ншпіюг,
Ии Ііазѣ ѵег§'епсІе[ іеіп Бон;
Пеіп Зіегпіеіп, ен §’е!іеі ]’а нпіег
ТіеГ іп сіез Меегея 8с1юон$...
- Милая добровольно „погубила свою жизнь", ея измѣна ощущается,
какъ грѣхъ и паденіе, „ея звѣзда опустилась на дно морское"; но и въ
грѣхѣ и страданіи она возбуждаетъ любовь. Это—романтическое толкованіе
„темы Манонъ Леско", и первое стихотвореніе на эту тему знаменуетъ
наступленіе новаго періода въ душевномъ развитіи Брентано. Въ одновремен-
ныхъ балладахъ изъ „Годвп" мы па идемъ еще болѣе глубокіе признаки
этого новаго періода.
ІП. Романтическая идеологія „Весенняго Вѣнка".
Стихи и письма „Весенняго Вѣнка" показали намъ душевное настрое-
ніе Брентано, его поэтическое воспріятіе жизни въ эпоху, наиболѣе важную
для его внутренняго развитія: подъ вліяніемъ воспринятыхъ въ Іенѣ навы-
ковъ чувства и теоретическихъ взглядовъ, претворенныхъ собственнымъ
жизненнымъ опытомъ, въ душѣ его складываются основныя черты романти-
ческаго чувства жизни. Это непосредственное воспріятіе жизни осознается
Брентано въ отвлеченныхъ мысляхъ, обнаруживающихъ ясное воздѣйствіе
теоретическихъ сужденій іенскихъ романтиковъ. Письма Брентано къ сестрѣ,
въ особенности его поученія, заключаютъ, въ морализующей и наставитель-
ной формѣ, цѣлую сводку романтическихъ ученій о жизни, воспринятыхъ
въ іенскіе дни и съ горячностью развиваемыхъ молодымъ неофитомъ. Эпхен-
дорфъ, а вслѣдъ за нимъ,и Рикарда Гухъ, обратили въ свое время внима-
ніе-на поученія „Весенняго Вѣнка" [1]. Они не указали, однако, на прямые
источники этихъ поученій—въ писаніяхъ Фр. Шлегеля, Шлейермахера, Но-
валиса и ихъ друзей.
Подобно раннимъ романтикамъ, молодой Брентано не знаетъ поту-
сторонняго міра, аскетическаго стремленія въ иную, болѣе реальную жизнь.
Онъ пишетъ сестрѣ: „Не томись по иному міру, развѣ только по тому, ко-
торый уже живетъ въ этомъ мірѣ для всякаго, кто умѣетъ найти его,—а
ты найдешь его, ибо для всѣхъ, смотрящихъ вокругъ себя съ благородной
жаждой вѣчнаго, невидимое принимаетъ очертанія; духъ каждой вещи рас-
цвѣтаетъ для нихъ въ прекрасной формѣ, и это есть тотъ лучшій изъ міровъ
по которому мы томились: онъ здѣсь, вокругъ насъ" (Гг. I, 37) [2].
- Итакъ, для того, кто умѣетъ смотрѣть, божественное проявляется въ
земной жизни; въ ней самой—исходъ томленію романтической души. Жизнь
переживается, какъ высшее счастье: вся жизнь хороша, потому что она
божественна; чувство радости жизни покрываетъ все тяжелое и темное зем-
— 85 — .
ного существованія. Въ письмахъ къ Беттлнѣ Клеменсъ не разъ говоритъ,
о „радости бытія" (ЕгГгепеп йЪег сіаз 8еіп), о томъ, что самое бытіе „при-
носить съ собою чувство., радости" (дѵеісіі Ъе§’1йскепйе8 6-еГйІіІ ізі (Ііезез
8еіп, II, 120—21). „Радость", говоритъ онъ почти тѣми же словами, какъ
Новалисъ и Фридрихъ Шлегелъ [3], „это—самое высокое, это—здоровье
душп и тѣла..." (Ег. I, 9). Человѣкъ созданъ для радости, имѣетъ право на
радость. „Достойный человѣкъ не можетъ быть несчастнымъ; я чувствую,
что этого со мной не можетъ быть" (Ег. II, 137) [1].
Согласно романтическому ученію о радости, для всякаго человѣка
есть свое особое счастье, ему предназначенное, къ которому онъ имѣетъ
право стремиться и которое обязанъ осуществлять. Безконечное существо-
ваніе реализуется въ жизни въ многообразныхъ индивидуальныхъ формахъ;
каждый человѣкъ имѣетъ свое мѣсто, свой путь въ безконечномъ; раскрытіе
и воспитаніе человѣческой личности въ направленіи этого индивидуальнаго
пути есть религіозно-нравственный долгъ. Брентано учитъ вслѣдъ за Шлей-
ермахеромъ [5]: „Никакое отреченіе (Ве8І§’піеген) не мыслимо, ибо всегда
оно обозначаетъ отказъ отъ самого себя. Никто не можетъ отречься, какъ
вода неспособна перестать быть водой, пока она еще вода... Именно то
обстоятельство, что мы живемъ такъ, а не иначе, служитъ доказательствомъ
того, что мы хотимъ и должны жить такъ, пока есть у насъ воля; жизнь
есть взаимопроникновеніе духа и вещества, каждое явленіе кристализуется
въ той или иной формѣ согласно вѣчнымъ законамъ..." (Ег. I, Д96).
Итакъ, любовь къ жизни, божественной и земной одновременно, къ жиз-
ненному счастью, къ всестороннему развитію личности, какъ своеборазнаго
аспекта безконечнаго—таковы черты, которыя роднятъ отвлеченную мысль
Брентано съ философскими воззрѣніями іенской школы. Но связь Брентано
съ міровоззрѣніемъ первыхъ романтиковъ проявляется и въ болѣе спеціаль-
ной формѣ. Извѣстно, что философскія размышленія нѣмецкихъ романтиковъ,
особенно же афористическія сужденія Фр. Шлегеля, относящіяся къ его
фихтеанскому періоду, сосредоточены были вокругъ идеи личности, личнаго
воспитанія, личной культуры (Віісіип^). Въ противоположность бурнымъ ге-
ніямъ, съ ихъ стремленіемъ къ непосредственному, ирраціональному вос-
пріятію жизни, съ ихъ отрицаніемъ разума во имя непосредственнаго чув-
ства, романтическіе мыслители, прошедшіе черезъ школу Канта, обосновы-
вали идею личности на ея трансцедентальномъ заданіи; они проводили раз-
ницу между разсудкомъ и разумомъ, видя въ разсудкѣ—только способность
къ дискурсивному мышленію, въ разумѣ же— творческое основаніе человѣ-
ческаго сознанія, способность мышленія идей, единственный органъ позна-
нія безконечнаго [6]. Брентано, обращаясь къ сестрѣ своей съ поучающими
ппсьмами, полонъ вѣры въ великое значеніе разума для воспитанія лично-
сти. „Въ понятіи разума отыщи себѣ благородное ложе!“(І, 104). „Къ этому
разуму, всегда царящему надъ нами... къ нему я«обращаюсь неизмѣнно и
молю его, чтобы онъ сталъ твоей музой..." „Пускай въ звукѣ этого слова
пѣтъ ничего привлекательнаго"—это потому только, что представители эпохи
Просвѣщенія, „разсудочные филистеры" (Ѵегпппйріііііяіег) „воспроизводили
его въ свое.гь фальшивимъ золотѣ" (I, 104—05). „Мышленье—это родина
86
души", говоритъ онъ почти словами Новалиса (Бепкеп ізі сііе Неішаі (іег
Зееіе). „Мыслить—значитъ чувствовать себя, какъ дома, въ самомъ глубо-
комъ своемъ существованіи" (еін зісЬ БаІіеішйіЫеп іп сіег іппегзіеп Ве^’іоп,
I, 21). „Внутреннее сознаніе есть цвѣтеніе души" (I, 23). „Сознавшій себя
называется любящимъ" (I, 33) [7].
Недостаточно непосредственнаго, вдохновеннаго, инстинктивно-яркаго
отношенія къ жизни: непосредственной, капризной, ирраціональной Беттинѣ
• Клеменсъ развиваетъ романтическое ученіе объ осознаніи безсознательнаго
[8]. „Твое благочестивое настроеніе", говоритъ онъ сестрѣ, „конечно, свято
и не должно нарушаться:- лишь оно предрекаетъ пробужденіе достойнаго
человѣка .. Это—утренняя заря передъ трудовымъ днемъ, весна и періодъ
дѣтства въ развитіи всякой жизни... Но развѣ, если бы я не зналъ тебя
лучше, мнѣ бы не пришлось подумать, что ты согласна ограничиться этимъ
религіознымъ настроеніемъ, и что за растроганнымъ чувствомъ человѣка,
пробужденнаго къ новой жизни, въ тебѣ не послѣдуетъ никакой работы,
никакого стремленія (1, 135). „Я хотѣлъ бы", пишетъ Брентано въ
другой разъ, „сдѣлать твои взгляды, твои предчувствія такими сильными,
чтобы они стали въ тебѣ настоящей сердцевиной и чистымъ закономъ"
(япт Кегп, яшп гѳіпеп Сгезеія дѵйгйеп, I, 108) [9]. „Основа нравственнаго
чувства—не настроеніе, а истина" (пісЫ 8йттші§’, зопйегпАѴаІігІіеіі, I, 140).
Конечно, знаніе, о которомъ говоритъ Брентано вмѣстѣ съ романти-
ками, послѣдователями философскаго идеализма, заключается не въ эмпири-
ческомъ накопленіи познавательнаго матеріала, а въ воспитаніи личности
(Віісіпп^), ея творческаго' самосознанія. „Ты будешь продолжать всегда
воспитывать свою душу. Это воспитаніе заключается не въ отдѣльныхъ свѣ-
дѣніяхъ (іп Кеппіпіззеп), которымъ насъ обучаютъ, а въ подлинномъ познаніи"
(Егкеппіпіз, I, 13). Только такимъ „воспитаніемъ" можемъ мы „удовлетво-
рить потребность нашей души" (I, 22) [10].
Человѣкъ, который воспиталъ себя, тѣмъ самымъ • становится воспи-
тателемъ міра. „Человѣкъ для того живетъ на землѣ, чтобы воспитывать
себя, а потоімъ весь міръ" (I, 22), говоритъ Брентано, въ этихъ словахъ
опять приближаясь къ Новалису [11]. Для культурнаго, истинно воспитанна-
го человѣка весь міръ внѣшнихъ ощущеній преобразуется; то, что человѣ-
ку чувственному (йеіп зіппіісііеп Мепзсііеп) являлось, какъ данность, какъ
случайное, разрозненное, только эмпирически оправданное существованіе,
подчиняется теперь апріорнымъ законамъ разума, гармоніи, исходящей отъ
творческой дѣятельности сознанія: въ ученіи о воспитаніи природы искус-
ствомъ Брентано стоитъ на полъ-пути отъ философскаго идеализма къ маги-
ческому идеализму Новалиса [12]. „Здоровый и здравомыслящій человѣкъ
(йѳг Ыозз ^езппйе Мепзсіі, сІег Ыоззе Мепзсіі) слушаетъ и смотритъ, ося-
заетъ и говоритъ; для человѣка воспитаннаго, культурнаго (сіег ^еЫІсІеію,
еіпе ^еЪіІсІеѣе Зееіе) слухъ превращается въ музыку, зрѣніе—въ живопись,
осязаніе—въ скульптурныя формы, а рѣчь становится прекраснымъ обра-
ботаннымъ языкомъ, на которомъ мы возвѣщаемъ о культурѣ и любви"
(шій. сііе ЗргасЬе гпг зсііопеп §’еЫ1йеіеп ЗргасЬе, аііе зеіпе Віісіип^ ипй
зеіпе ЫеЬе яи ѵегкііпйі^еп, I, 13).
— 87 —
Это состояніе высшей культуры, абсолютной сознательности и свободы
возвращаетъ человѣка природному состоянію, но только на новой, болѣе,
высокой ступени. Царство Божіе, по ученію романтиковъ,- повторяетъ Зо-
лотой Вѣкъ: отъ нераздѣльности и дѣтской связанности съ природой, черезъ
грѣхъ и разрывъ, уединеніе сознанія, ушедшаго отъ міра, съ новой созна-
тельностью, свободной и разумной волей мы должны вернуться къ мисти-
ческому единству со всей жизнью, которое покинули съ дѣтскихъ лѣтъ.
„Съ перваго взгляда ты уже замѣтила, что жизнь совершаетъ большой
кругъ, проходя сперва черезъ страстныя заблужденія и ошибки, но что она
должна вернуться къ своему первоначальному существованію въ полномъ
сознаніи и со всей силой, которую даетъ такое сознаніе, и это должно оправ-
даться на каждомъ отдѣльномъ человѣкѣ" (I, 82). „Мнѣ кажется", говоритъ
Годви, „что духъ высшей культуры тождественъ съ жизнью простѣйшей
природы" (Сг. 139) [13].
Въ міровомъ процессѣ судьба отдѣльнаго человѣка подчиняется кос-
мическимъ судьбамъ, и каждый человѣкъ имѣетъ въ міровыхъ судьбахъ
свои особые пути. „Только во всеобщемъ (іп йег АІІ^епіеіпЬеіі) можетъ уко-
рениться каждая отдѣльная сила" (I, 82). Созерцаніе всякаго индивидуаль-
наго явленія подъ аспектомъ проявляющейся въ ней безконечной, міровой
жизни (сіез Ѵпіѵегвитв) Брентано, по примѣру Шлейермахера и Фр. Шле-
геля, называетъ религіей. Идея индивидуальнаго воспитанія кажется Брента-
но, какъ и іенскимъ романтикамъ въ эпоху „Идей" и „Рѣчей о религіи",
религіозной по преимуществу. „Религія—это вѣнецъ жизни... она вѣнчаетъ
собой индивидуальное воспитаніе О'есіе еіпгеіпе Вікіип^): подымая насъ надъ
тѣмъ, что еще не обработано, что только случайно, она пріобщаетъ насъ
всему существованію, Богу, намъ самимъ" (I, 135). Жизнь культурнаго че-
ловѣка дѣйствительно религіозна, т. к. „она имѣетъ своимъ предметомъ ,
универсъ, природу и собственную душу" (йев еі^пе Сешпі, 140) [14]. Для Брен-
тано, какъ и для Шлейермахера, догматы и обряды положительной религіи
являются только разсудочной надстройкой надъ этой религіей Универса, про-
являющейся въ индивидуальномъ религіозномъ чувствѣ. „Когда религіозному
чувству каждаго отдѣльнаго человѣка", говоритъ онъ, „сталъ угрожать раз-
судокъ, и такъ возникли общія религіи, когда потомъ уже не было религіоз-
наго чувства, а мѣсто его заняли многочисленныя религіозныя церемоніи,—это
было только смѣшно; но когда религію стали употреблять, какъ средство, для
достиженія дурныхъ цѣлей, это было постыдно, потому что она—вѣнецъ
жизни" (I, 135) [15]. Однако болѣе подробный разборъ этихъ религіозныхъ
взглядовъ юноши. Брентано, въ ихъ отношеніи къ индивидуалистической
мистикѣ Фр. Шлегеля и Новалиса, мы откладываемъ до спеціальной главы [16].
Въ заключеніе любопытно отмѣтить тѣ письма, въ которыхъ Клеменсъ
сообщаетъ Беттинѣ свои взгляды на дружбу. Философія дружбы принадле-
житъ къ основнымъ мотивамъ жизненныхъ воззрѣній первыхъ романтиковъ;
пониманіе дружбы исходитъ изъ общаго романтическаго міросозерцанія:,
дружба опредѣляется не эмпирической согласованностью вкусовъ и настрое-
ній, а совпаденіемъ трансцедентальнаго заданія, стремленіемъ къ общей
цѣли, жизнью въ Духѣ. Такъ у Шлегеля и у Шлейермахера [17]; тѣ же
— 88 —
мысли занимаютъ Клеменса. „Дружба означаетъ не совмѣстное пребываніе
и житейскую связанность (ііісііѣ 2П8атіпепЬап§’еп ипсі гизаттепвіігеп).
Дружба возвышенна и свободна, опа существуетъ въ мысляхъ, для которыхъ
всякое разстояніе одинаково близко. Чѣмъ болѣе сходны твои чувства съ
моими въ томъ, что я чувствую, какъ слѣдуетъ (§’пі Гіііііе), чѣмъ болѣе
сходны твои мысли съ моими тамъ, гдѣ я мыслю возвышенно и благородно,
тѣмъ болѣе ты мнѣ другъ, тѣмъ ближе ко, мнѣ7." (I, 32). Тотъ, кто касает-
ся .нашей духовной или гражданской жизни, говоритъ Брептапо въ другой
разъ, имѣетъ право называться нашимъ „соотечественникомъ, товарищемъ,
сосѣдомъ—и другомъ, если соприкосновеніе—полное". „Дружба можетъ, въ
постоянномъ развитіи (едѵі§' Іогізсіігеііеікі), въ высшемъ сближеніи, наконецъ,
дойти почти до полнаго взаимнаго проникновенія... Съ обѣихъ сторонъ
исходитъ одинаковая дѣятельность, которая становится, въ концѣ концовъ,
духовной потребностью нашей жизни" (I, 141).
Въ „Годви" поэтъ Марія (псевдонимъ автора) произноситъ рѣчь о
дружбѣ, о ея связи съ воспитаніемъ личности и стремленіемъ къ „высшей
цѣли". „Дружба возможна только между достойными людьми (ппіег ѴогігеіТ-
Іісііегі), вся жизнь которыхъ есть вѣчное движеніе къ высшему (ем’і&ег
Еогі§’ап§’ пасіі сіепі Нбсіізіеп)... Двое могутъ быть поставлены рядомъ, по
только во имя великой гармоніи ихъ общей задачи. При этомъ особенности
каждаго остаются нетронутыми .. Тотъ, у кого величайшая и самая святая
цѣль, у того самые культурные (о’еЫІсІеіевіеп), самые вѣрные друзья". „Ихъ
общая жпзнь—продолжающееся строеніе произведенія искусства, въ кото-
ромъ соединяется все прекрасное" (сіаз Гогіо’еііепйе Віісіеп сіпея Кппзілѵегкя
аііев йсйопеп, Ст. 277—79) [18].
Такимъ образомъ, въ теоретическихъ воззрѣніяхъ Брентано, иногда
какъ простой отголосокъ ходячихъ литературныхъ мнѣній, иногда какъ
болѣе глубокое выраженіе существенно-личнаго отношенія къ жизни, повто-
ряются основныя философскія теоріи іенскихъ романтиковъ. Еще больше,
чѣмъ душевные навыки, пріобрѣтенные въ Іенѣ, эти отвлеченные взгляды
характеризуютъ молодого Брентано, какъ близкаго ученика раннихъ роман-
тиковъ. То же подтверждаетъ разборъ его поэтическихъ произведеній: ко-
медіи „Понсе де Теонъ" и юношескаго романа „Годви".
IV. „Понсе де Леонъ“.
Комедія „Понсе де Леопъ", возникшая одповревремепно съ письмами
„Весенняго Вѣнка", (лѣтомъ 1801 г.), даетъ законченный и цѣльный образъ
романтическаго Йшоіпи эпохи Штернбальда. Понсе во многомъ напоминаетъ
самого Брентано: матеріалъ душевныхъ переживаній, отраженныхъ въ пись-
махъ Клеменса къ сестрѣ, использованъ здѣсь для созданія самостоятельнаго
поэтическаго произведенія. Въ Понсе есть черты романтической впечатли-
тельности, разбросанности и разорванности, происходящей не отъ пустоты
душевной, а отъ слишкомъ большой отзывчивости на каждое жизненное
явленіе, которое обѣщаетъ безконечное счастье и удовлетвореніе. Онъ спо-
собенъ много и сильно любить, но только пока въ дѣйствительномъ образѣ
любимаго существа онъ видитъ обѣщаніе той послѣдней, истинной любви,
— 89 —
которая пригрезилась его душѣ. Встрѣча женщиной, сближеніе, реальныя
отношенія вызываютъ разочарованіе: это не та любовь, не настоящая, не
воплощеніе въ жизни безконечной мечты. „Ты любишь только то, чего не
віщишь", говоритъ Понсе его другъ Феликсъ (М. М. I, 72/ II самъ онъ при-
знается: „Мысль о женщинѣ, слава о ней, ея портретъ—эти лучи ея отда-
леннаго свѣта—только они могутъ согрѣть меня и дать мнѣ силу итти на-
встрѣчу солнцу... Но пока я иду за солнечными лучами и, наконецъ, поды-
маюсь на холмъ, тѣмъ временемъ ночь уже успѣла наступить/4 (80). Въ
Понсе впервые въ нѣмецкой литературѣ намѣчается типъ романтическаго
Донъ-Жуана, невѣрнаго въ своихъ любовныхъ увлеченіяхъ отъ слишкомъ
большой и принципіальной вѣрности предвѣчному образу предназначенной
,ему любви, воплощенія котораго онъ ищетъ въ каждой любимой женщинѣ
Когда эта „единственная" любовь будетъ найдена, загадка его жизни ока
жется разрѣшенной. *
Понсе—мечтатель, какъ самъ Клеменсъ въ минуты разочарованія;
„черта задумчивости" (йіевег ігашпегізсііе 817 лежитъ на его лицѣ
какъ будто во снѣ или опьянѣніи совершаются его слова и дѣйствія [1]
Но это не мечтательность, оторваршаяся -отъ жизни, устремленная къ чему
то внѣжизненнохму и потустороннему: какъ романтикъ, Понсе ищетъ счастья
на землѣ, жизненнаго и яркаго; и только вѣчное исканіе и вѣчное разоча
рованіе дѣлаетъ его скитальцемъ, оторваннымъ отъ жизни п ^ечтателемъ
Понсе—обаятельный юноша. Онъ увлекаетъ своей молодостью, "радо-
стной вѣрой въ жизнь, преизбыточдостыо жизненныхъ силъ, свободнымъ
самоутвержденіемъ. Своимъ личнымъ обаяніемъ онъ покоряетъ- женнцінъ,
которымъ грезится въ немъ возможность истинной любви, дающей глубокое
душевное удовлетвореніе, обѣщаніе чего то особеннаго, значительнаго и не-
совсѣмъ житейскаго, „Онъ—странный, перемѣнчивый человѣкъ, который
всѣхъ людей забавляетъ и при томъ скучаетъ самъ, остроумный и застѣн-
чивый, жестокій и добросердечный, всегда имѣетъ видъ влюбленнаго, сво-
дитъ съ ума всѣхъ женщинъ и мучаетъ ихъ своей холодностью" (63). Но
силы его не находятъ себѣ примѣненія, теряются въ пустотѣ. „Я слишкомъ
занятъ ничегонедѣланьемъ" (ісіі агЪеііе ип ѵіеГ пісШ, 80). Только въ любви
откроется смыслъ его существованія: вокругъ этого центра разбросанность
его жизни станетъ живымъ единствомъ [2]; въ земномъ образѣ возлюбленной
воплотится п приметъ форму безконечная жизнь; и внѣшнее земное суще-
ствованіе каждаго трудового дня предстанетъ передъ любящимъ въ новомъ
и радостномъ просвѣтленіи. „Этого человѣка любовь можетъ сдѣлать пре-
краснымъ" (78). „Какая великая радость для скромной дѣвушки—разбудить
въ его дѣтской колыбели такого человѣка со всѣми силами его?" (77) „Понсе
нравится мнѣ", говорите одинъ изъ героевъ комедіи. „Если .королева-вла-
стительница войдетъ въ его хаотическую душу (апагсЫясІіев Сгеіппі), изъ
него можетъ многое выйти" (85) [3].
Такой любовью не могла явиться для Понсе его встрѣча съ маленькой
Валеріей, дочерью стараго дворецкаго въ домѣ его друга Феликса. Почти
нечаянно и противъ воли онъ отнялъ сердце у бѣдной дѣвушки; она сама
пошла ему навстрѣчу, и сразу исчезло въ ней очарованіе таинственности,
— 90 —
за которымъ могла еще грезиться^ Понсе настоящая любовь. Потомъ, на ба-
лу у своего друга, онъ увидѣлъ портретъ незнакомой дамы, внушившій ему
мечту о возможности любви, и отъ него же Понсе услышалъ разсказъ о
его красавицѣ-сестрѣ, живущей взаперти въ пригородномъ имѣніи, поцъ
опекой старой тетки. Таинственный образъ незнакомки обѣщаетъ неизвѣ-
данное счастье, слова дона Феликса объ Исидорѣ тоже владѣютъ его во-
ображеніемъ, онъ разорванъ между этими возможностями, зовущими-къ
себѣ, далекими, неосуществимыми. Но портретъ незнакомки и есть изобра-
женіе Доньи Исидоры; тѣмъ самымъ судьба Понсе рѣшена: онъ нашелъ
свою настоящую любовь. Въ его словахъ звучитъ мистическое ученіе о люб-
ви, провозглашенное первыми романтиками: любовь открываетъ божествен-
ную тайпу жизни и безконечную душу любимой, въ любви—воплощеніе бо-
жественнаго на землѣ, осуществленіе самаго высокаго и самаго таинствен-
наго счастья. „Вся жизнь должна быть одной любовыо“ (125). „Если ты не
знаешь всего на свѣтѣ, если ты обо всемъ не забылъ, ты еще не любишь.
Словно ты взглянулъ на солнце, когда увидѣлъ ее, и всюду передъ твоими
глазами—блестящее пятно, какъ ты ни довернешься, оно движется съ то-
бою вмѣстѣ,—и всюду—ея образъ, на него только можешь смотрѣть,—и
все ты знаешь, о чемъ выговорили съ ней, хотя ни разу вы не говорили,—
и вѣчно боишься потерять ее, хотя ты ею не владѣлъ,—ты прожилъ съ нею
цѣлую жизнь, столько прекрасныхъ, солнечныхъ дней,хотя она пе была съ
тобой никогда,—какъ она коснулась губъ твоихъ, какъ лежала въ твоихъ
объятіяхъ, нѣсколько мгновеній, глубокія ночи жизни, ея шепотъ, біеніе
сердца, которое ты считалъ, шутя, и глаза, приближенные къ глазамъ и
чувствующіе ея взоры, невидимые ночью,—о! только въ этой дивной жизни
ты живешь, міръ утонулъ, нѣтъ больше ни добра, ни зла, все совершаю-
щееся—лишь изліяніе спокойныхъ струй изъ глубины сердца,—только вѣр-
ное принятіе въ даръ и нѣжная, неутолимая жажда..." (123). „Да, міръ
прекрасенъ, когда любовь его возстановила" <123).
Такимъ образомъ судьба Понсе соотвѣтствуетъ обычной схемѣ разви-
тія романтической души: подобно героямъ „Штернбальда" и „Люцинды" [4],
онъ находитъ успокоеніе въ „настоящей", „единственной" любви, въ кото-
рой завершается романтическое томленіе. Жизнь кажется теперь прекрасной
и принимается до конца, оттого что ее освятила любовь. Менѣе отчетливо
эта схема повторяется въ романѣ „Годви".
ѵ. г о д ві
Богатый матеріалъ для характеристики поэтическаго и душевнаго раз-
витія Брентано даетъ его юношескій романъ „Годви" [1]. Первая часть
романа, напечатанная зимой 1800—01 года (предисловіе помѣчено іюлемъ
1800), показываетъ постепенное развитіе Брентано отъ чувства жизни и
поэтическаго стиля эпохи бурныхъ стремленій, отъ „Альвиля" и „Ардин-
гелло", къ романтическому міровоззрѣнію „Штернбальда" и „Люцинды".
Повидимому, рукопись первой части передѣлывалась нѣсколько разъ [2]:
она носитъ слѣды вліянія различныхъ литературныхъ эпохъ, смѣнявшихся
душевныхъ настроеній и художественныхъ вкусовъ и позволяетъ возстано-
— 91
вить болѣе ранній періодъ въ жизни Клеменса, чѣмъ письма „Весенняго
Вѣнка*. Вторая часть, напечатанная въ концѣ 1801 года, производитъ бо-
лѣе цѣльное впечатлѣніе. Здѣсь окрѣпли и развились романтическія тенден-
ціи, только намѣченныя въ первой части, „Божественный цинизмъ* Фрид-
риха Шлегеля, романтическая иронія, какъ эстетическій и нравственный
принципъ; индивидуалистическая мистика, чувственно окрашенная, въ духѣ
Новалиса: радостная поэтизація йсизни и романтическое томленіе, напоми-
нающее „Штернбальда* и рейнскія скитанія самого Клеменса—вотъ пре-
обладающія направленія этой второй части. Новымъ является въ ней тра-
гическое ощущеніе грѣха и страданія въ высшей жизненной радости, кото-
рое знаменуетъ, какъ и баллады „Годви*, начало трагедіи отреченія отъ
жизни.
Основное ядро первой части, составляющее какъ бы остатокъ недо-
шедшаго до насъ первоначальнаго замысла, заключаетъ письма молодого
Годви, описывающія его встрѣчу съ Іодуно и Оттиліей. Юноша Годви въ
первый разъ покидаетъ родительскій домъ. Онъ ощущаетъ впервые воз-
можность свободной и радостной жизни; онъ ищетъ переживаній, какъ мож-
но болѣе многообразныхъ и яркихъ; въ каждой встрѣчѣ съ женщиной онъ
находитъ любовь. Моральная оцѣнка, выборъ между должнымъ н недолж-
нымъ, между добромъ и зломъ, кажется ему обѣднѣніемъ непосредственной
полноты и силы переживанія. Въ этомъ непосредственномъ принятіи всей
полноты жизни Годви приближается къ эпохѣ бурныхъ стремленій. Перво-
начальный замыселъ романа обнаруживаетъ глубокое вліяніе „Альвиля*
Якобп, не только въ содержаніи, но и въ формальномъ построеніи: въ соб-
ственномъ смыслѣ романтическихъ тенденцій мы не находимъ въ раннихъ
письмахъ романа [3]. Самый планъ „романа въ письмахъ*, устарѣвшій пос-
лѣ „Вильгельма Мейстера* (1798) и, въ особенности, послѣ „Штернбальда*
(1798), выдаетъ поэта, неискушеннаго школой Шлегелей; кладбищенскія на-
строенія отца Оттиліи, стараго Вердо, отшельника, живущаго среди разва-
линъ подъ сѣнью развѣсистыхъ дубовъ, старинный замокъ Іодуно,»который
кажется „кускомъ XV вѣка*, все это остатки отживающей поэтической куль-
туры сентиментальнаго вѣка.
Въ признаніяхъ Годви—напряженность и яркость индивидуалистиче-
скаго чувства жизни Альвиля и его сверстниковъ, бурныхъ геніевъ: „Я хочу
засіять надъ Альпами жизни, гдѣ безграничные просторы освободятъ мою
душу отъ смутности и связанности, гдѣ вашъ орелъ покажется мнѣ только
ласточкой, которая своей серебристой грудью касается земли—дольше будетъ
вечеромъ свѣтить мнѣ солнце, раньше оно поднимется утромъ*... „Я хочу
блуждать по долинамъ жизни, гдѣ красота отражается въ зеркальныхъ стѣн-
кахъ моего воображенія, гдѣ я достигну наслажденія жизнью (УѴоІІизі), гдѣ
я—его владыка, гдѣ оно отдастъ мнѣ больше себя—спокойствіе и наслаж-
деніе самимъ наслажденіемъ. Дай мнѣ всегда срывать цвѣты на моемъ пути,
сплетать изъ нихъ свадебные и траурные и поэтическіе вѣнки, украшать
ими мой кубокъ и разбросать на ложѣ любви... Дай мнѣ сорвать цвѣты моего
пути...* (6. 40—1).Или еще: „Я хотѣлъ бы, какъ могучій всадникъ, нади-
комъ конѣ промчаться по своему пути, чтобы, несмотря на всѣ обходы,
— 92 ~
пріѣхать къ цѣли съ вами вмѣстѣ, о медленные! и все же успѣть сорвать
поцѣлуй де съ однѣхъ пурпуровыхъ губъ. Жить не значитъ прожить до
столѣтняго возраста, жить значитъ чувствовать и заставлять другихъ чув-
ствовать, что существуешь самъ, (беря наслажденіе и давая наслажденіе
взамѣнъ" (44) [5].
Какъ у бурныхъ геніевъ, воспріятіе1 жизни молодого Годви имѣетъ
ярко выраженную гедонистическую окраску: онъ ищеіъ въ жизни наслаж-
денія и радости. ѵРадость и наслажденіе—вотъ цѣль нашей жизни" (42)
повторяетъ онъ вмѣстѣ съ „Ардингелло44 [6]. ,,Беззаботная радость"
($ог§’еп1озе Бгеисіе)—-его желанная спутница (37). „Стоитъ ли раздумывать
и мечтать, вычислять и соображать (і>т(іЬе1іі, зіппещ саісиііегеп. вресиііегеп)
пока мнѣ весело, пока я добръ, пока радость бьется въ каждой каплѣ кро-
ви. и каждый поступокъ мой носитъ ея печать" (37).
II точно такъ же, какъ бурные геніи, Годви устремляетъ всѣ свои
желанія на земную дѣйствительность, на реальную жизнь; онъ отрицаеть
всякую мысль о неземномъ, потустороннемъ счастьѣ. „Я ни на что не на-
дѣюсь, нпчего не боюсь послѣ смерти. У меня едва хватаетъ силъ запол-
нить себя и свой кругъ существованія: стану лп я расширять свою область,
которая п такъ уже неизмѣрима"? (44) Дружба, любовь, вино п веселая
пѣсня—„ІІІиллерова пѣсня къ радости" [7]—„рука объ руку съ тобой, въ
объятьяхъ Іодуно, въ стаканѣ впна, въ пѣсняхъ Молли, вокругъ меня—пре-
красная природа, а надъ нами—-дубъ. Гдѣ же потусторонній міръ? Я не
чувствую больше твоего рукопожатія—ты отправляешься считать деньги,
Іодуно перестала меня цѣловать—опа кашляетъ, я опускаю стаканъ, пото-
му что выпилъ слишкомъ много, Молли замолчала—она взяла слишкомъ
высокую ноту, зима уложила природу и дубъ на покой, и мнѣ надо идти
проспать свой хмель: вотъ мой потусторонній міръ" (45).
Въ эпоху бурныхъ стремленій пскапіе сильной и яркой жизни соз-
дастъ культъ исключительной личности. Личность, въ своемъ стремленіи къ
полнотѣ и напряженности жизни, разрушаетъ нравственный законъ, связы-
вающій будничное теченіе жизни, обязательный для всѣхъ и при всякихъ
условіяхъ. Сильная личность, по мнѣнію Годви, всегда „оригинальна"; она
создаетъ „революціи" (39); ее нельзя измѣрить общимъ аршиномъ или оцѣ-
нить размѣнной монетой (40). Она разрушаетъ мирное существованіе, какъ
Везувій, „выбрасывающій раскаленные камни, уничтожающій вокругъ себя
плодородныя поля, города и села, терпѣливо созданныя вѣками, и въ то же
время пробуждающій въ душѣ пашей цѣлый міръ уснувшаго величія.. " (39)-
Годви протестуетъ противъ, размѣреннаго хода жизни" (епег шеігівсііев ЬеЪеп,
41), противъ „почтенной посредственности" (^ееЬгіеМіІІеІзЬгавзе, 39). про-
тивъ тяжелыхъ соціальныхъ связей и обязательствъ. „Оставайся при ре-
меслѣ, унаслѣдованномъ отъ отца, оставайся въ своемъ цехѣ", пишетъ Год-
би своему другу, „моего имени ты не найдешь въ вашемъ невольничьемъ
спискѣ" (Зсіаѵепіізіе, 42). „Вы заботитесь о дѣтяхъ и учите дѣтей забо-
титься о своихъ дѣтяхъ; кто же будетъ наслаждаться, кто поглотитъ всѣ эти
плоды?" (43) „Ты вертишься въ кругѣ, при томъ--въ самомъ маленькомъ:
работа—для денегъ, деньги—для хлѣба, хлѣбъ—для пропитанья, ппща_________
93 —
чтобы хватало силъ работать" (41). Жизнь не есть стремленіе къ практи-
ческимъ „цѣлямъ" и къ „пользѣ" (41), „жизнь есть свободное искусство"
(ЪеЬен ізЬ еіпе ГТеікшізЬ, 42) [8].
Какъ въ эпоху бурныхъ стремленій, радость жизни носить у Годви
ярко чувственную окраску: поэтому его чувство обращено противъ морально-
аскетическаго отношенія къ жизни. Онъ говоритъ словами Ардингелло |9|:
„Что же я дѣлаю, кромѣ того, что поступаю справедливо по отношенію къ
своимъ чувствамъ, своогь справедливымъ чувствамъ? Я люблю прекрасное
ради себя и ради него, я веселъ, я доволенъ; развѣ не всякій человѣкъ
долженъ поступать такъ же?" (38). Каждая изъ женщинъ, съ которыми
встрѣчается Годви, по новому возбуждаетъ его любовь; съ каждой любовью
онъ мѣняется. Измѣнчивость, воспріимчивость къ многообразію жизненныхъ
впечатлѣніи есть общая черта „Альвиля" и героевъ „Штернбальда". „Труд-
но высказать объ этомъ юношѣ опредѣленное сужденіе", пишутъ о Годви
его друзья. „Все его существо опредѣляется внѣшними впечатлѣніями. Онъ
—какъ зеркало подвижныхъ и легко волнуемыхъ водъ, и—только зеркало.
Каковъ міръ, передъ нимъ лежащій, такимъ онъ отражается въ его глазахъ"
(98). О самомъ себѣ Годви пишетъ другу: „Смотри, ты можешь обмануться
во мнѣ, моя тѣнь еще не разъ будетъ мѣнять очертанія, потому что солн-
це жизни будетъ въ иномъ направленіи стоять ладо мной" (40).
Замыслу „Альвиля" соотвѣтствуетъ путь, предназначенный Годви—отъ
юношеской разбросанности и впечатлительности къ сосредоточенію чувства на
„настоящей", „единственной" любви. Въ этомъ смыслѣ „Альвиль", какъ
произведеніе переходной эпохи, приближается къ романтическому ученію
жизни: исканія Юлія въ „Люциндѣ", томленіе Штернбальда завершаются
исполненіемъ въ единственной романтической любви. Письмо, въ которомъ
Годви разсказываетъ своему другу объ исканіи напряженной п яркой жпзнп,
о рѣшительномъ разрушеніи всѣхъ моральныхъ преградъ, стѣсняющихъ сво-
бодное развитіе личности, заканчивается, кацъ признанія „Альвиля" [10],
мечтой о единственной, настоящей любви. „Я вижу вокругъ себя безмѣрную
и вѣчную природу, и, поглощая еещсю, до послѣдней возможности, я всета-
ки чувствую въ груди моей пустоту, и сердце бьется въ ней такъ одно-
образно и одиноко. Во всемъ—гармонія и мелодія, въ братскихъ объятіяхъ
каждое существо находитъ новую жизнь и новую душу; но зеркала нѣтъ
для образа моего, нѣтъ отзвука громкому зову моего покинутаго сердца,
нѣтъ чувства ко мнѣ, на которомъ лежала бы печать единственности (сіпгсіі
<Іая С4ерга§*е йег Еіп2і§’кей ппг Гііг шісіі ЬеІеЫ). Природа пе созтала меня
такимъ, что всякій художникъ можетъ соединить мои звуки съ великимъ
вселенскимъ звономъ въ созвучіе... Лишь одному дано будетъ вызвать во
мнѣ не только легкомысленные пляшущіе звуки и влить ихъ въ великое
море пѣнія"... (84—5). Друзья Годви, подобно друзьямъ Альвиля [11], оза-
бочены его душевнымъ успокоеніемъ и ждутъ углубленія и сосредоточенно-
сти въ его жизни отъ настоящей любви. „Только женщина, самая простая
и невинная..., сумѣетъ полюбить и понять его", пишетъ Молли (98). „Толь-
ко черезъ любовь, самую сильную и самую спокойную..., можетъ онъ найти
успокоеніе п стать безконечно значительнымъ" (пііп’о’ ппсі ипепйіісіі ѵіеі
— 94
кегбеп, 99). Въ болѣе будничномъ сознаніи Рёмера та же мысль выража-
ется такъ: „Въ какихъ краяхъ живетъ добрая и простая дѣвушка, добро-
дѣтельная и порядливая ((іав §’иіе Ьйг^егіісііе МаісЬѳп, іи§’ешВіаіѢ иші
ІіаизІісЬ), которая когда нибудь сумѣетъ навести порядокъ въ твоей путан-
ной головѣ; пріучитъ твои руки къ полезной и цѣлесообразной работѣ?" (28).
По первоначальному замыслу первой части, встрѣча съ Оттиліей долж-
на быть понята, какъ „настоящая любовь" Годви. Она приводитъ къ при-
миренью съ жизнью, она означаетъ конецъ безпредметному томленію. „Я
вижу", пишетъ Годви послѣ встрѣчи съ Оттиліей, „мнѣ недоставало основы
счастья—тихой, простой и мирной жизни, въ которой есть отвѣтъ на вся-
кое томленіе... Все это дала мнѣ любовь. Я встрѣтилъ женщину, простую н
чистую, она удалила изъ души моей всѣ препятствія, хотя сама не знала о
нпхъ ничего, и исцѣлила всѣ болѣзни жизни, ей незнакомой" (138). „Все,
что прежде, облеченное во мглу, боязливо мелькало у меня передъ глазами,
все, что звучало близъ меня въ часы глубокаго томленія и говорило со мной
на дивномъ, непонятномъ и нѣжномъ языкѣ... теперь стоитъ со мною ря-
домъ, свѣтло, понятно и съ прежней силой!" (135) „Любовь обняла меня
безконечно нѣжными руками и тихо привлекла къ теплому и живому серд-
цу природы. Я не стою уже одинъ, высокомѣрно и дерзко взирая на міръ...
О другъ мой, теперь я въ самой жизни!..." (133).
Слова Годви иногда напоминаютъ „Люцинду" Фридриха Шлегеля:
настоящая любовь, бракъ, образованіе семьи изображены въ романѣ Шле-
геля, какъ начало просвѣтленія дѣйствительной жизни, какъ начало участія
въ простыхъ обязанностяхъ трудового дпя. И Годви радуется теперь „ми-
лому ограниченью" (134) |и смотритъ на свою прежнюю жизнь, какъ на
безцѣльное блужданіе: это—„груда безформенныхъ и безцвѣтныхъ мате-
ріаловъ", собранныхъ для постройки „огромнаго храма" (134) [12]. Въ
автобіографическомъ стихотвореніи „Сцена изъ дѣтскихъ лѣтъ" (&. 166)
повторяется та же романтическая тема:
Па зеЬпк ісіі шісіі пасіі Виііе пасіі йег АгЬеіЬ,
Ппсі ѣгашпѣе тапсііегіеі ѵоп ЕіпГасЫіеіі,
Ѵоп зеііг Ьезсііеісіпеп Ьиг&егіісііеп АѴипзсІіеп...
Совпаденіе съ романтическимъ произведеніемъ здѣсь не случайное:
ощущеніе жизни бурныхъ геніевъ входитъ, какъ матеріалъ, въ образованіе
жизни бурныхъ геніевъ входитъ,, какъ матеріалъ, въ образованіе міровоз-
зрѣнія іенскихъ романтиковъ, и „Альвиль", въ особенности, есть произве-
деніе переходной эпохи. Въ жизни и въ произведеніяхъ романтика Брен-
тано повторяется та же схема жизненнаго пути, которая уже намѣчена бы-
ла бурными геніями въ „Альвилѣ" и углублена въ романтическихъ рома-
нахъ—въ „Штернбальдѣ" и „Люциндѣ": жизнь, какъ безконечное томле-
ніе, какъ странствіе, какъ исканіе мистическаго счастья, которое разрѣ-
шается въ единственной, настоящей, романтической любви успокоеніемъ ду-
ши и просвѣтленіемъ окружающаго міра. Въ' чистомъ видѣ мы прослѣдили
эту схему въ романтической комедіи „Понсе де^ Леонъ"; въ письмахъ къ
Софіи Меро встрѣчаются почти тѣ же слова, съ которыми Годви обращается
къ Оттиліи. Новая романтическая эпоха лишь углубляетъ въ „Годви" по-
— 95 —
ниманіе любви, какъ высшей цѣнности и цѣли личнаго существованія, ро-
мантическимъ ученіемъ о чувственно-сверхчувственномъ характерѣ этой люб-
ви. „Любовь двухъ любящихъ безконечна", говорится во второй части „Год-
ви". „Она—созданіе вѣчности и святилище познанія" (274). И въ первой
части: „Въ объятьяхъ любви исполняется самая духовная и самая плотская
мечта этой жизни" (сіег ^еІ8ѣі§’8ѣе ипй кйгрегІісЬзіе Сѳйапке йез ЬеЪепз-
106). Въ ней „самая прекрасная человѣчность кажется божественной" (99),
Романтическое углубленіе основной темы „Годви" дано во второй
части романа; но намѣчено оно уже въ отдѣльныхъ, болѣе позднихъ отрыв-
кахъ первой части. Эти новыя настроенія, внесенныя^ Брентано въ первона-
чальный замыселъ, превращаютъ „Годви" изъ запоздалаго памятника ми-
новавшей литературной эпохи, послѣднимъ произведеніемъ которой обычно
считается „Ардингелло" Гейнзе (1785), въ настоящій романтическій романъ.
Въ письмахъ Годви, о которыхъ было сказано выше, идея яркой и напря-
женной жизни и сильной личности приходитъ въ непосредственное столкно
веніе съ общеобязательнымъ нравственнымъ закономъ; какъ у бурныхъ
геніевъ, столкновеніе это наивное, непосредственное, связанное съ дѣйстви-
тельнымъ ростомъ личности и напряженіемъ жизненныхъ силъ. Рядомъ съ
этимъ въ первой части романа уже замѣтно воздѣйствіе болѣе сознательнаго и
холоднаго, ироническаго и циничнаго антиморализма „Люцинды". Эта сто-
рона романа особенно ясно проявляется въ образѣ Молли, „свободной" или
„новой женщины" въ духѣ Фридриха Шлегеля [13]. Молли неспособна жить
для общества и подчиняться общественной морали, она занята развитіемъ
своей личности, ея индивидуальнаго заданія, ея душа раскрыта только
вліянію абсолютнаго, безконечнаго, между которымъ и ея душой нѣтъ по-
средствующихъ звеньевъ; созданныхъ историческими формами гражданской
жизни [14]. Молли говоритъ: „Люди съ полной способностью къ жизни, какъ
я, всегда находятся въ борьбѣ съ узаконеннымъ теченіемъ жизни. Они со-
зданы для бытія, не для государства... Имъ ставятъ задачей стремленіе къ
семейному счастью, къ общественной пріязни (§'еяе11і§;е Егешіе), между тѣмъ
они способны только къ міровому счастью, къ радости, которую даетъ
Универсъ" (115). Много лѣтъ до начала романа Молли любила отца Годви,
который соблазнилъ и бросилъ ее; это научило ее сознательному отношенію
къ чувственной основѣ своего существа. Она любила многихъ и многое
узнала и вышла изъ тѣснаго круга женскаго существованія. Какъ героини
Шлегеля, она—культурная женщина, разсуждаетъ объ искусствѣ и поэзіи,
сама поетъ; всегда сознательно владѣя собой, она можетъ управлять поступ-
ками другихъ съ тѣмъ сознаніемъ превосходства, которое создается сво-
боднымъ „воспитаніемъ личности" (Ві1(іип§’)« Съ полнымъ умственнымъ са-
мообладеніемъ, напоминающимъ скептическій анализъ „женскаго сердца"
въ вольныхъ французскихъ романахъ XVIII вѣка [15], она разбирается въ
своемъ инстинктивномъ влеченіи къ молодому Годви и иронически развѣн-
чиваетъ моральную цѣнность своего отреченія отъ любви къ этому юношѣ.
„Я старалась изо всѣхъ силъ остататься при своемъ добромъ намѣреніи, я
покинула комнату, въ которой было слишкомъ много удобствъ для любви,
со вздохомъ взглянула я на уютный диванъ, колыбель столькихъ нѣжныхъ
— 96 —
сближеніи, вошла въ библіотеку, прикрыла грудь, чтобы сердце мое не вы-
глянуло на свѣтъ Божій... Легкіе шаги моего друга прозвучали во дворѣ!...
О постыдная слабость! нѣтъ... все время я думала только о его миломъ
образѣ, о его нѣжныхъ рѣчахъ и съ состраданіемъ размышляла, не могу
ли я хоть что нибудь позволить бѣдному мальчику..." (101). ІІе будучи въ
силахъ бороться съ собой, Молли требуетъ, чтобы Годви уѣхалъ, потомъ
пишетъ письмо, потомъ хочетъ разорвать написанное. „Но неужели письмо
мое, такое продуманное, полное такого самоотреченія, останется написан-
нымъ напрасно?" (104). Чтобы передать это письмо Годви, она въ день
отъѣзда приходитъ ночью въ его комнату; болѣе того, она рѣшается поцѣ-
ловать спящаго. „Это была минута самой большой слабости въ моей жизни;
но ничто не хотѣло мпѣ дать послѣдняго маленькаго толчка, чтобы бросить
меня въ самыя безумныя, дерзкія и сладостныя объятья" (іп сііе іоІІкШівзіе
ппсі зііззезіе Птагтипо*, 105). Сознательное, ироническое самонаблюденіе
сопровождаетъ всѣ поступки Молли даже въ минуту страстнаго увлеченія.
Если въ первой части „Годви" „божественный цинизмъ" Фридриха
Шлегеля отражается въ образѣ „новой женщины" Молли, то во второй
части онъ является въ отвлеченномъ теоретическимъ разсужденіи. Уже въ
первой части встрѣчаются отдѣльныя парадоксальныя утвержденія, напоми-
нающія взгляды Шлегеля на любовь; такъ Іодуно, молоденькая дѣвушка,
пишетъ подругѣ: „Съ тѣхъ поръ, какъ я познакомилась съ Годви, я по-
чувствовала, что люблю мужчинъ, и что не любить ихъ могутъ только очень
испорченныя женщины. Я радуюсь заранѣе, что увижу у тебя много умныхъ
и красивыхъ мужчинъ" (186) [16]. Во второй части романа эротическіе
парадоксы Брентано умѣло пародируютъ „Люцинду": „Она была чувствен-
ной женщиной и осталась въ этомъ такой невинной, какой ее создалъ Богъ,
т. е. чувственной" (455). При этомъ—объясненіе: „Вполнѣ справедливо,
хотя какъ будто парадоксально, 'утвержденіе, что люди рожденные сладо-
страстными и не живущіе сообразно съ этимъ, ведутъ чрезвычайно порочную
жизнь. Нѣтъ ничего нецѣломудреннѣе чувственной дѣвушки, сохранившей
невинность, и какая нибудь Віолетта, раскаявшись, теряетъ свою добро-
дѣтель" [17].
По примѣру „Люцинды" Брентано вводитъ во вторую часть „Годви"
элементы „романтической поэтизаціи падшихъ женщинъ" (готапѣізсЬе
Пігпепроёзіе); но то, что было эпизодохмъ въ „Люциндѣ", становится въ
„Годви" послѣдовательно проведенной теоріей. Брентано не ограничивается
защитой „несчастныхъ женщинъ" (сіаз агте ѴбІксЬеп), „тѣло которыхъ ока-
залось сильнѣе морали": онъ говоритъ о нихъ, какъ о „творящихъ поэзію
своимъ тѣломъ" (Оісійегішіеп шіі йіі сіеш ЬеіЬе, 341). Онъ противопоста-
вляетъ свободную любовь браку; въ ней одной—истинная любовь; бракъ—
это только государственное учрежденіе. „Бракъ кажется ' мнѣ безконечной
плоскостью, въ немъ—глубочайшая ненависть ко всякому стремленію въ
высь; сословіе свободныхъ женщинъ—отвѣсной линіей, восходящей къ небу
и не прикрѣпленной къ землѣ, тогда какъ бракъ не терпитъ высоты... Мы
создадимъ свободное государство, когда законы сами прекратятъ свое суще-
ствованіе; у насъ будетъ любовь, когда мы не будемъ знать брака" (342).
— 97 ~
Эта философія свободной любви, идущая гораздо дальше Люцинды,
воплощена во второй части Годви въ образѣ графини Г. [18]. Графиня не
только свободно слѣдуетъ каждому влеченію свой чувственной природы, не
только беззаботно отдается каждому зову любви,—она толкаетъ свою дочь,
маленькую Віолетту, на такую же жизнь. Графиня сознательно оправды-
ваетъ свои образъ жизни. Она тоже знаетъ изъ Шлегеля, что „чувствен-
ный человѣкъ достоинъ жалости, когда онъ хочетъ быть добродѣтельнымъ"
(489). Изъ обрывковъ романтической философіи она соткала собственное
пониманіе жизни, религіозное и эротическое одновременно. „Религія",
учитъ она, „есть ничто иное, какъ неопредѣленная чувственность, молитва
— ея выраженіе.., Религіозное благоговѣніе (Апйасііі) возникаетъ, когда
молишься, нё какъ человѣкъ вообще, а какъ мужчина или женщина"
„Она считаетъ себя язычницей. У нея много боговъ, а также героевъ: всѣ
они молоды, сильны и способны любить" (489—91).
Въ этомъ проявляется отличіе Брентано отъ Шлегеля, его непонима-
ніе „благородной Люцинды", тотъ „Брептанизмъ", въ которомъ упрекали
его въ Іенѣ. Освобожденіе личности въ „Люциндѣ" приводитъ къ новому,
индивидуализованному пониманію нравственнаго долга; свободныя любовныя
исканія—къ сознательному успокоенію вгь любви настоящей, единственной
и святой. Брентано, который хотѣлъ закончить первую часть „Годви"
идиллической встрѣчей героя съ Оттиліей, побоялся сентиментально-идил-
лической развязки; во второй части романа послѣдней подругой его героя
является падшая женщина, Віолетта. Вообще, вторая часть „Годвп" по-
строена „иронически" по отношенію къ первой; авторъ романа, поэтъ Марія,
встрѣчается здѣсь со своимъ героемъ; эта лроническая композиція даетъ
возможность проявиться „божественному" цинизму, которому училъ Фрид-
рихъ Шлегель, и позволяетъ Брентано закончить романъ легкомысленной
пародіей на „печальныя семейныя происшествія" первой части, на „Отти-
лію и старца и Корделію, и Богъ знаетъ, какъ еще зовутся всѣ эти не-
ественныя благородныя души" (462).
Въ этомъ отношеніи вторая-часть „Годви", написанная па Рейнѣ и въ
Геттингенѣ (1801), производитъ болѣе цѣльное впечатлѣніе. Мы вступаемъ
здѣсь въ полосу настроеній „Весенняго Вѣнка", въ область болѣе непосред-
ственнаго воздѣйствія „Штернбальда"; здѣсь вѣетъ свѣжимъ воздухомъ
рейнскихъ скитаній Клеменса, импрессіонистической воспріимчивостью къ
радости и страданію жизни, ' поэтизаціей бытія и романтическимъ томле-
ніемъ по иному бытію, еще болѣе полному и совершенному. Уже въ от-
дѣльныхъ отрывкахъ первой части говорится,* какъ въ „Штернбальдѣ", о
„непостоянствѣ нашей души, которая всегда стремится въ чужія края" (12),
о „желаніи путешествовать, на которое слышишь вѣчныя жалобы" (12);
какъ въ „Штернбальдѣ", раздаются „манящіе звуки почтоваго рога" (12).
Вгь стихахъ „Годви" высказывается „глубокое томленіе", „вѣчныя, могучія
волны незамѣтно уносятъ въ далекія, далекія края", вт» вечерней тишинѣ
звучатъ молитвенные звоны колокола, призывающаго къ отдыху послѣ
дневного труда, и, вмѣстѣ съ солнцемъ, душа хотѣла бы „уйти въ другія
страны"; распустивъ паруса, отплываетъ „маленькій челнокъ въ вечернее
— 98 —
море" (121, 165). Во второй части дается поэтическая формула для роман-
тическаго чувства жизни. „О, человѣкъ—лишь берегъ морской, о который
разбиваются волны жизни, онъ всегда стоитъ на берегу и тянется въ даль
туда, откуда вѣетъ вѣтеръ; его мысли отплываютъ подобно мощнымъ ко-
раблямъ, замышляя войну, или вь поискахъ золота" (323) [19].
Какъ въ „Штернбальдѣ", описанія природы во второй части „Годви"
проникнуты романтическимъ томленіемъ; переживанія Брентано во время
рейнскихъ скитаній, знакомыя намъ изъ писемъ „Весенняго Вѣнка", ста-
новятся теперь предметомъ поэтическаго изображенія. „Все, все отдать",
думаетъ Годви на Рейнѣ у развалинъ Нидервальда, „радость и наслажденіе,
дружбу и любовь, гордыя страданія и униженіе, всѣ грезы и планы ра-
достно отдать этому вѣянью воздушныхъ струй, этой глубинѣ великой при-
роды, этой дали, ,такъ ласково подступающей ко мнѣ—такова была моя
послѣдняя мысль, и желаніе мое было—парить; съ завистью и замираніемъ
сердца смотрѣлъ я вслѣдъ за дикими голубями, которые радостно бросались
внизъ, туда, гдѣ Рейнъ цѣлуетъ подножіе зеленѣющихъ горъ"... (516). „Я
сидѣлъ выше самой высокой горы этой мѣстности, на верхушкѣ молодого
дерева, посаженнаго смѣлой рукой въ расщелинахъ разрушенной башниУ
подо мною—глубины, полныя лѣса, спускавшагося внизъ и подымавшагося
наверхъ, подобно водопадамъ, или войскамъ, идущимъ на приступъ, а
внизу протекала величественная рѣка, полная богатства и мира, смѣлости и
покоя. Далеко кругомъ были разсѣяны города и мѣстечки, словно тысячи
взоровъ, направленныхъ къ моему сидѣнію, и въ одиночествѣ моемъ прош-
лое и будущее исчезали въ единомъ и безконечномъ чувствѣ бытія... Мое
тѣло врастало въ стволъ дерева, на которомъ я сидѣлъ, руки протягивались
въ воздухѣ, какъ вѣтви: мнѣ было хорошо, я смотрѣлъ вслѣдъ перелет-
нымъ птицамъ, пролетавшимъ мимо, какъ вслѣдъ друзьямъ, еще не нашед-
шимъ успокоенія, и пожелалъ имъ радостнаго пути" (376).
Съ этимъ отрывкомъ слѣдуетъ сопоставить романтическое описаніе
ночи, въ которой сливаются всѣ очертанія отдѣльныхъ предметовъ въ об-
разѣ таинственнаго и одушевленнаго всеединства. „Мы шли, и ночь двига-
лась вмѣстѣ съ нами; вокругъ насъ она цѣловала тѣни лѣса, и лежала на
кустахъ, какъ мерцающая любовь... Изъ глубины лѣса пробивалось красное
сіяпіе неба, тихо умолкавшаго... Все теряло свои очертанія и погружалось
въ единство. Было только одно небо и одна земля, по которой блуждалъ я, и
моя нога шуршала въ листвѣ; въ короткомъ небесномъ свѣтѣ тонули мои
глаза и пили-въ немъ великое и дивное успокоеніе. О! если бы я могъ ска-
зать то, что было въ моемъ сердцѣ, кто сумѣлъ бы меня понять, кто
разгадалъ бы бѣдныя отрывки моихъ рѣчей, и кто былъ бы я достоинъ?..
Я думалъ о тебѣ, моя возлюбленная,—гдѣ ты, ожидающая меня? ты, кото-
рая стремишься ко мнѣ и дышешь въ тѣни лѣса и съ небесъ выпрядаешь
золотыя нити вокругъ моего сердца—гдѣ ты?—ты. цѣлующая меня въ
вечернемъ вѣтрѣ—неужели никогда я не приду къ тебѣ, не буду съ тобой?
какъ этотъ вечеръ, когда я вспоминаю о тебѣ..." (314) [20].
Такимъ образомъ во второй части „Годви", какъ въ одновременныхъ
письмахъ „Весенняго Вѣнка", Брентано склоненъ къ романтическому оду-
— 99 —
хотворепію природы, къ радостной поэтизаціи жизни, къ мистическому
оптимизму, который принимаетъ и благословляетъ жизнь за ея безконѳч-
ное содержаніе. Чувство жизни -раннихъ романтиковъ оказало глубокое
вліяніе па его юношескую поэзію.
УТ. Тема „радости-страданія** въ „Годви'".
Радость, о радость-страдапье,
Боль неизвѣданныхъ ранъ!
Л. Блокъ. '
Рядомъ съ романтическимъ оптимизмомъ эпохи „Штернбальда" и „Ве-
сенняго Вѣнка" вЧ^ая часть „Годви" заключаетъ новые мотивы, характер-
ные для будущей трагедіи отреченія отъ жизни. Возникаетъ ощущеніе стра-
данія и грѣха въ жизни, настолько острое и глубокое, что имъ уже отчасти
поколеблено то романтическое просвѣтленіе всей жизни,, которое въ про-
изведеніяхъ типа „Штернбальда" покрываетъ собой всякое страданіе. И
какъ разъ въ самомъ дорогомъ, самомъ свѣтломъ и радостномъ, въ томъ,
что для романтика свято и безконечно цѣнно, появляется теперь страданіе
и грѣхъ; оно проникаетъ въ самое сердце романтической любви; и еще
дороже, еще привлекательнѣе въ своей земной слабости и въ своемъ паде-
ніи становится теперь эта любовь отъ соединенія со страданіемъ, паденьемъ
и поруганьемъ. Такъ входитъ трагическій элементъ въ романтическое ощу-
щеніе жизни, которое въ своемъ предѣльномъ развитіи побѣждало трагиче-
ское въ жизни. Эпизодъ съ Віолеттой во второй части „Годви" показываете
возникновеніе трагическаго отношенія къ жизни въ романтизмѣ.
„Въ весенніе дни, полные ожиданья любви, ты проходишь однажды
вечеромъ черезъ чудесный, искусно устроенный садъ, ища любви въ сум-
ракѣ уютныхъ бесѣдокъ. Въ одну изъ нихъ ты входишь и видишь женщи-
ну, которая покоится на мявкомъ мху, вся отдавшись сну или наслажденію;
ты подходишь, волнуясь отъ дерзкаго опьяненія и боязливой неопытности,
дрожа, стоишь передъ ней; она не просыпается; тонкое покрывало, повто-
ряющее очертанья тѣла, лежитъ на ней; грудь не колышется и смотритъ
сквозь покровы, какъ твое желанье сквозь страхъ и неопытность; ты гля-
дишь ей въ лицо и словно видишь передъ собой самый образъ величія;
твое рѣшеніе поколеблено, ты склоняешься ницъ, цѣлуешь прекрасную руку,
которая легко покоится на лѣвой сторонѣ груди и, цѣлуя, чувствуешь мяг-
кое сопротивленіе ея тѣла; во всѣхъ твоихъ членахъ уже зашевелилась
жизнь; сама природа внутри твоего сердца вступаетъ въ союзъ противъ
тираніи приличія и неопытности: смѣлой рукой, презрѣвъ покрывало, отдѣ-
ляющее тебя отъ любви, застѣнчиво, но легко, ты подымаешь его вверхъ,
и все выше скользятъ твои восхищенные взоры, полные слезами радости—
и вотъ уже приподнятая одежда давно закрыла величественное лицо—ты
хочешь наконецъ открыть ей грудь, чтобы съ полной свободой отдаться
наслажденію, и тогда ея прекрасная, ея нѣжная грудь... показываетъ тебѣ
кровавыя края зіяющей раны, о чемъ не сказало ничего ни величіе ея ли-
ца, ни ласковая довѣрчивость ея лона, и всѣ твои наслажденія низверга-
— 100 —
ются въ глубину этой раны, какъ въ открытый гробъ; тщетно ища помощи,
ты срываешь платье со всего прекраснаго тѣла, смотришь на величествен-
ное лицо ея, чтобы молиться, на прелести сладостнаго тѣла, чтобы въ гре-
захъ о земномъ счастьѣ смягчить эту скорбь (печаль и смерть всегда смяг-
чаются воспоминаніемъ о прекрасной жизни), и все же ты долженъ вѣчно
возвращаться къ ранѣ, покуда все не сольется въ ней, и радость и страда-
ніе и величіе расцвѣтутъ изъ этой раны,—тогда ты будешь имѣть пред-
ставленіе о впечатлѣніи, которое производитъ памятникъ Віолетты" (Сг. 346).
Віолетта—дочь графини Г. Въ угоду своимъ теоріямъ, графиня разви-
ваетъ въ ней съ дѣтства сильно сказавшуюся чувственную основу ея суще-
ства, п сама толкаетъ ее па путь разврата. Въ первую проведенную
въ домѣ графини, Годви попадаетъ въ темную комнату, к}да мать приво-
дить полуодѣтую Віолетту. „Я находился тогда", разсказываетъ Годви, „въ
непріятномъ противорѣчіи между вожделѣніемъ и желаніемъ пощатить ее.
Опа такъ смутно мѣшала свою слезы, свою наивность, съ кощунственными
разсказами о матери, въ ея поведеніи чувственное раздраженіе и природная
страсть были настолько спутаны неопытностью и робостью, что все это
вмѣстѣ показалось мнѣ очень безвкуснымъ... Я хотѣлъ, чтобы дѣвушка бы-
ла не такой, чтобы она отдалась безъ разсужденій своей и моей радости"
(Ст. 486). Но судьба рѣшаетъ иначе. Графиня выбрала Годви для себя;
Віолетта, тайно его полюбившая, становится свидѣтельницей пхъ отношеній.
Въ минуту тяжелой душевной борьбы она проситъ Годви спасти ее отъ
матери, но какъ разъ въ это время онъ долженъ покинуть замокъ. Прохо-
дитъ нѣсколько лѣтъ; на Рейнѣ появляются французы; графиня отдается по
очереди всѣмъ офицерамъ, которые квартируются въ ея замкѣ. Жизнь тол-
каетъ Віолетту на тотъ же путь, по мнѣнію автора предуказанный ея чув-
ственной природой. По смерти матери она переходитъ изъ рукъ въ руки;
наконецъ замокъ разрушенъ, она живетъ въ ужасной нищетѣ. Снова Годви
возвращается на Рейнъ и попадаетъ въ знакомый замокъ; онъ останавли-
вается на ночь въ пустомъ и разрушенномъ залѣ. Онъ заснулъ въ старомъ
креслѣ; ночью приходитъ Віолетта и ложится у его ногъ; чтобы, проснув-
шись, онъ не могъ уйти, она перевиваетъ его руки своими длинными во-
лосами. Встрѣча съ Віолеттой мѣняетъ жизнь Годви. Не чистая и свѣтлая
дѣвушка (Оттилія) рѣшаетъ его судьбу; онъ находитъ свою послѣднюю лю-
бовь въ трагически униженной и падшей женщинѣ.
По внѣшнимъ особенностямъ эпизодъ съ Віолеттой примыкаетъ къ
традиціи „поэтизаціи падшихъ женщинъ" (гошапіівсЬе Пігпепроёзіе). харак-
терной для ранняго романтизма [1], новъ традиціонный образъ вкладывается
новый смыслъ. Не свобода жизненныхъ отношеній плѣняетъ автора въ Віо-
леттѣ, какъ это было у него же по отношенію къ графинѣ Г. или у Шле-
геля въ „Люциндѣ", а то противорѣчивое соединеніе въ любимомъ образѣ
страданія и радости, о которомъ мы уже говорили. Изобразить самое лю-
бимое. дорогое и чистое разрушеннымъ и поруганнымъ, любовь единствен-
ную, настоящую и святую захватанной грязными руками, страданіе, про-
никающее въ самое сердце радости, въ этомъ для Брентано была своебраз-
ная отрада, которая обнаруживаетъ въ немъ теперь особенно острое чув-
— 101 —
ство присутствія въ жизни злого начала, грѣха и страданія, неискупимаго
никакой радостью [2].
Віолетта проходитъ черезъ жизнь „со страданіемъ въ сердцѣ и стра-
стной радостью въ тѣлѣ" (шіі Зсіітегх іт Неггеп ипсі уѵіійѳг Ьизі іп йен
(Яіесіегп, 340). О такомъ соединеніи часто говорятъ герои Брентано; онъ.
самъ даетъ опредѣленіе своей поэзіи:
Іш Ьіесіе ЬіеЪезвсЬиіегх шій. ЗсІнпегхезІіеЪе,
І)ая8 Зсіітегх іп ЬіеЬе, ЬіеЪ’ іп ЗсЬтегх зісіі йЬе...
(6. 418)
Во второй части романа нѣсколько эпизодовъ построено на темѣ „ра-
дости-страданія". Разсказъ о чахоточномъ Георгѣ, которому запрещена
врачомъ единственная радость его тяжелой, обреченной жизни—игра на
флейтѣ, послужилъ источникомъ для извѣстной новеллы Гофмана „Совѣт-
никъ Креспель". Въ другомъ мѣстѣ поэтъ Марія разсказываетъ въ томъ же
тонѣ о своихъ дѣтскихъ воспоминаніяхъ (имѣющихъ для самого Брентано
значеніе автобіографіи); описываются мученія, пережитыя мальчикомъ вмѣ-
стѣ съ сестрой въ домѣ злой тетки (въ Кобленцѣ): за маленькія провинно-
сти ихъ привязывали спиной другъ къ другу и затѣмъ заставляли увесе-
лять гостей своими неловкими движеніями, или усаживали колоть орѣхи
для любимой собачки, а въ награду они получали по одному орѣху изъ
десяти [3]. Народная пѣсня о мачехѣ, отравившей нелюбимую падчерицу
(„Магіа, \ѵо Ъізѣ Ви ипг ЗіпЪе §'е-ѵѵе8еп?“), очень удачно использована въ
этомъ эпизодѣ.. „Ужасно! Ужасно!" восклицаютъ слушатели. Но поэтъ Марія
весело затягиваетъ „(> іга!“, потому что ему самому „хочется плакать":
„при пѣніи „ра іга!" у меня всегда отъ радости жилы наливались кровью,
и я вообще люблю такіе рѣзкіе переходы" (6г. 336). Подъ вліяніемъ вина
Марія окончательно впадаетъ въ трагическій юморъ (СгаІ&епЬшпог), напо-
минающій соединеніе возвышеннаго и безобразно смѣшного въ гротескахъ
Гофмана. „Вино вноситъ въ каждое настроеніе, въ которомъ оно меня за-
стаетъ, особую легкомысленную и фантастическую окраску. Тогда я непре-
мѣнно хочу высказаться, и при этомъ испытываю нѣчто чудесно кощун-
ственное и дерзкое въ душѣ. Подъ моими руками оживаютъ всѣ страданія
и радости моей жизни, все страшное и религіозное, и, тѣснясь въ слова,
срываются съ устъ моихъ дикимъ вакхическимъ шествіемъ" (О. 330).
Лирическая тема „радости-страданія" лежитъ въ основѣ тѣхъ баллад-
ныхъ композицій, которыя помѣщены были поэтомъ во второй части „Год-
ви". Настроеніе балладъ соотвѣтствуетъ настроенію романа: въ трагическія
минуты повѣствованія онѣ вложены въ уста безнадежно влюбленной Віолет-
ты, больного Георга, умирающаго поэта Маріи.
Баллада о рыбакѣ [4] разсказываетъ о свиданіи юноши ,съ умершей
возлюбленной. У рыбака умерла милая, .онъ долго не хотѣлъ этому повѣ-
рить и ждалъ, что она къ нему вернется. И вотъ она приходитъ къ нему,
блѣдная, дрожащая, въ бѣломъ саванѣ,' когда при свѣтѣ звѣздъ и луны онъ
сидитъ, печальный, въ челнокѣ на Рейнѣ. Мотивъ этотъ былъ использованъ
въ цѣломъ рядѣ стихотвореній Гейне. У Брентано Гейне учился изображе-
нію призрачности, нереальности ночного видѣнія:
- 102 —
Зіе зсітіпшеп апі сіеп ДѴеІІеп
НіпаЬ іи ііеіег Виіі.
Ба гіНегі зіе ипй лѵапкѳь,
О ЬіеЬскеп Ггіегезі Би?
Беіп Нетйіеіп зріеіѣ іт АѴіпсІѳ, *
Баз ЗсІііГПеіп ѣгеіЬі зо 8сЪ.ііе11;
Ниіі (Іісіі іп теіпеп Мапіеі,
Біе-КТаеЬі ізі кйЫ ип<1 кеіі.
Зіе зігескеС пасіі сіеп Вег§’еп
Біе ѵгеІ88Ѳп Агше аи8,
Ѵпсі ітеиі зісіі, лѵіе сіег Ѵоіітопй
Аиз ДѴоІкеп гіеііі Ііегаиз.
Ппсі §тп88і. сііе аііеп ,Тйгте,
Ѵпсі ЛгѴІІІ сіеп Ііеііеп Зскеіп,
Міі іЬгеп гагіеп Аппеп
ЕгГаззеп іп сіет Шіеіп...
Но Гейне научился на этомъ стихотвореніи Брентано не только изоб-
раженію призрачности ночного видѣнія: онъ воспринялъ отъ старшаго поэ-
та основное лирическое настроеніе—соединеніе радости и скорби въ любви,
наслажденія и безысходнаго томленія, для чего самымъ подходящимъ мате-
ріаломъ было именно изображеніе страстной привязанности къ призрачному
образу возлюбленной.
Они проѣзжаютъ мимо монастыря—звонкимъ голосомъ дѣвушка поетъ
церковныя пѣсни, плачетъ и глядитъ на юношу—юноша повторяетъ ея
пѣсню и, плача, глядитъ на нее. Это повтореніе, свойственное стилю народ-
ной баллады, особенно оттѣняетъ лирическое настроеніе стиховъ, соединя-
ющее радость и страданіе въ любви.
Ба 8Іп§ѣ йаз Масісііеп Ьеііе
Біе МеНѳп іп Леш Каііп
Ппсі зіеііѣ (ІаЬеі іпіѣ Тгапеп
Беп ЕізсІіегкпаЪеіі ап.
Бег КпаЬе 8Іп§і пііЬ Тгапеп
Г)іе Мѳііеп іп йеш КаЬп,
Ѵпсі зіеііі сІаЪеі зеіп Масісііеп
Міі зішптеп Вііскеп ап...
И снова дано противоположеніе, романтическій перебой страданія и
радости: наступаетъ заря, поднимается солнце, весь міръ полонъ жизни и
радости; отчего же милая не радуется? Но милая исчезла, въ самой радо-
сти постигло его страданіе, призракъ разсѣялся съ наступленіемъ утра.
ЫеЬ Масісііеп, §піеп Могшей!
ЬіеЬ Масісііеп, ^піе ХасЫі!
уѴагпт уѵііізЬ йп, ппп зсЫаГеп?
Ба 8с1юп сііе Зопп епѵасйк
Біе Тйгіпѳ Ыіпкеп Ьеііе,4
ІІпй Ггок сіег §тйпе ’ѴѴЫй ,
Ѵоп іаизепй Ъипіеп Зіітніеп
— 103 —
Іп Іапіеіп 8ап§’ егясііаііі.
Ба лѵіП ег зіе егчѵескеп,
Базз зіе Зіе Егепйе Ьог,
Ег зіеііѣ г и іііг ІгіпйЪег
ПпД Гіпйеі зіе пісііѣ піеЬг...
На томъ же лирическомъ настроеніи основана баллада о Лорелеѣ, въ
которой Брентано изъ поэтическаго имени утеса создалъ сказаніе, впослѣд-
ствіи ставшее народнымъ [5]. Въ балладѣ Брентано прекрасная Лоре'Лай—
не соблазнительная сирена, а земная женщина, страдающая отъ любви.
Милый покинулъ ее, она осталась одинокой и возвращается неизмѣнной
мечтой къ этой единственной любви; она никого не любитъ, но красота ея
возбуждаетъ страстное влеченіе, которое губитъ тѣхъ, кто увидитъ ее. Она
сама не имѣетъ власти надъ своими чарами; въ сердцѣ ея—только уста-
лость и страданіе; но это страданіе манитъ другихъ обѣщаніемъ любовной
радости. Въ основѣ—та же лирическая тема радости-страданія.
Неіт Візсііой, Іаззі пгісіі яіегЪеп,
Ісіі Ъіп сіез ЬеЬепз тйсГ,
ДѴеіІ ,)ес1ег шияз ѵегйегЬеп,
Бег піеіпе Аи§’еп зіеііі.
Біе Аи&еп зіпсі ХАѵеі Ріашшеп,
Меіп Агш еіп ХаиЬегзіаЬ—
О 1е§ѣ тісЬ. іп сііе Гіаттеп!
О Ъгесііеѣ тіг сіеп ЗѣаЫ..
Наиболѣе сложная и законченная композиція Брентано, построенная
на послѣдовательномъ развитіи темы „радости-страданія*4, это—баллада
„Веселые Музыканты" (&. 469).
Съ веселой музыкой и пѣніемъ проходятъ музыканты по улицамъ
ночного города.
Ба яіпй ѵгіг Мпзікапіеп тгіесіег,
Біе пасЬѢІісІі сІигсЬ сііе Зігаззеп яіеііп,
Ѵоп ипзгеп РІеііеп 1изі/§’е Ьіесіег,
АѴіе Вііке сіигсіі сіаз Бипкеі ЙіеЪп...
Ихъ пѣснямъ радуется „старъ и младъ"; они поютъ и на веселомъ
пиру и подъ окномъ милой и на свадьбѣ; но „какъ соловьи", они поютъ
только ночью, когда никто не можетъ ихъ увидѣть:
Веі пп8 капп ез пиг 1изіі§ зскаііеп,
АѴепп ипя кеіп шепзсіііісіі Аи§*е зіеііі...
Ихъ пятеро: дѣвушка потеряла милаго, а отца ея застрѣлили, старуха-
мать ослѣпла отъ горя, братья больны лихорадкой, маленькій мальчикъ—
калѣка, сестра носитъ его на рукахъ. „Поглядите на насъ, развѣ намъ не
весело?" (5ішІ дѵіг пісііѣ іто1і, йаз СгоН егЪапп!)
Въ каждой строфѣ—контрастъ веселья и горя проведенъ съ полной
послѣ а,овательностыо:
Ізі’з Касііі? ізГз Та»'? ісіі капа’з піскі яа§’еп,
Аш 8іаЬе Пііігеѣ шісіі шеіп Кіпсі,
— 104 —
Віе Ьѳііеп Вѳскеп пш88 ісЬ зсЫа^еп
ІІпй ^гагй ѵоп ѵіеіет АѴеіпеп ЫіпЛ...
Или:
ІсЬ шизз сііе 1и8І§’еп Тгіііег §деіі'еп,
Ѵпй ЕіеЬег ЬеЬі сіигск Магк ипсі Веін,
ЕисЬ піизз ісіі ГгоЬѳ АѴеізев рУеііев,
Ипсі шбсМе §егп Ье§таЬеп зеіп...
Но особенно убѣдительно проведена эта тема въ припѣвѣ, который повто-
ряется послѣ каждой строфы и заключается упоминаніемъ о „радости ж
страданіи" (іпіЬ Ргеий ипсі гпіС Зсктегг):
Ез заизеі; ипсі Ьгаизѳі
Ваз ТатЬоигіп,
Ез газзеіп ипсі ргаззеіп
; Віе ЗсЬеІІеп сігіпп,
Віе Вескеп Ііеіі Шіптеги,
Ѵоп Ібпепйеп ЗсЬіттегп,
Пт 8іп§‘ шиі ит 8ап§-,
Ит Кііпо’ шиі ит К1ап§’,
Зсіічѵеііеп сііе РІеіІ’еп, ипсі §теііеп
Апз Негх
МіС Егеисі шиі тіі Зсіітегя...
„Радость н боль", „радость и страданіе", въ наибольшехмъ напряженіи
сливающіяся въ романтической душѣ,—вотъ корень лирики Брентано, ея
основная лирическая тема. Въ рейнскихъ стихахъ источникомъ этихъ пе-
ребоевъ чувства является колебаніе романтической души между радостнымъ
ощущеніемъ полноты бытія и томленіемъ но полнотѣ и радости еще боль-
шей—настроеніе „Штернбальда" и писемъ „Весенняго Вѣнка". Въ стихо-
твореніи, посвященномъ Маріаннѣ Юнгъ, въ разсказѣ о судьбѣ Віолетты,
въ балладахъ изъ „Годви" мы видимъ уже обостреніе и углубленіе этого
настроенія: страданіе проникаетъ въ самое сердце радости, въ особенности
радости любовной; въ единственной романтической любви, въ романтиче-
скомъ просвѣтленномъ мірѣ открывается трагическое сознаніе неизбѣжности
присутствія страданія п грѣха. Появленіе такого остраго ощущенія грѣха
и страданія въ самой высокой жизненной радости, переживаніе радости
и страданія въ одномъ нераздѣльномъ чувствѣ знакомо намъ уже изъ про-
изведеній Арнима и Эйхендорфа, какъ типичный признакъ трагедіи отре-
ченія. Въ творчествѣ Брентано—это явленіе принципіально новое, выводя-
щее изъ круга идей и чувствъ и привычныхъ поэтическихъ мотивовъ іен-
скаго романтизма; основаній его нужно искать въ какомъ то глубокомъ и
основномъ фактѣ душевнаго развитія поэта. Такое основное значеніе въ ду-
шевномъ развитіи Клеменса имѣла его любовь къ Софіи Меро.
Тема радости-страданія связываетъ юношескую лирику Брентано тѣс-
ной преемственной сзязыо съ лирическими стихотвореніями Гейне. И здѣсь-
источникомъ- является трагедія отреченія, связанная съ переживаніемъ ро-
мантической любви. Но то, что у Брентано является лишь непосредствен-
нымъ и острымъ обнаруженіемъ его воспріятія жизни, лирической испо-
— 105 —
вѣдью, отрывкомъ изъ дневника, то у Гейне принимаетъ художественно
объективную форму, законченную и свободную отъ непосредственной связи
съ пережитымъ. Элементы переживаній становятся традиціоннымъ литера-
турнымъ мотивомъ, сознательно подчиненнымъ опредѣленному художествен-
ному заданію.
VII. Софія Меро.
Брентано встрѣтилъ Софію Мерб весной или лѣтомъ 1798 года, вь пер-
вые мѣсяцы своего пребыванія въ Іенѣ; такимъ образомъ вліяніе культуры
ранняго романтизма съ самаго начала соединялось въ немъ съ воспитыва-
ющимъ дѣйствіемъ этой лідбви. Софія Меро была женой профессора Іен-
скаго университета; бракъ этотъ былъ несчастнымъ и черезъ нѣсколько
лѣтъ закончился разводомъ. По словамъ Брентано, время ихъ первой встрѣ-
чи принадлежало къ „сентиментальному періоду“ жизни Софіи (5. М. 1>
.XXIV). Опа чувствовала гебя неудовлетворенной и страдающей; красивую,
талантливую и несчастную женщину окружали „восторженнымъ поклоне-
ніемъ" іенскіе студенты. „Маленькая Меро" пользовалась рѣдкимъ успѣ-
хомъ въ литературныхъ и научныхъ кругахъ Іены. Душевно одинокая,
она искала утѣшенія въ легкомысленныхъ встрѣчахъ и преходящихъ
увлеченіяхъ. Повидимому, въ большинствѣ этихъ увлеченій не было осо-
бенно цѣннаго содержанія: Брентано говоритъ впослѣдствіи о ея „скверной
жизни" и „дурной славѣ".
Къ этой женщинѣ Брентано подошелъ со всей глубокой односторон-
ностью романтической любви. Она становится средоточіемъ, единственнымъ
смысломъ и высшей цѣнностью всей его жизни. Она—та единственная*,
настоящая любовь, которая предназначена ему судьбой, которая приноситъ
съ собой безконечное счастье и романтическое просвѣтленіе жизни. Такая
любовь есть религіозное служеніе; по словамъ Шлейермахера, „Богъ дол-
женъ пребывать въ любящихъ"; свое счастье, свое любовное знаніе они
должны охранять отъ другихъ, ревниво оберегать его* въ чистотѣ и свято-
сти, какъ самое высокое, что можетъ дать жизнь, какъ осуществленіе бо-
жественнаго въ жизни.
Когда Брентано подошелъ къ Софіи съ такимъ чувствомъ и съ таки-
ми требованіями, онъ сразу оказался обреченнымъ на тяжелую душевную
муку. Софія каждый день разрушала въ немъ это чувство единственности
и святости любви, ея религіознаго смысла и значенія; любовь его остава-
лась не только не осуществленной [1], но грубо испорченной и поруганной
Софія продолжала жить съ мужемъ, котораго не любила; она имѣла мно
гочисленныхъ друзей и возлюбленныхъ; повидимому, къ Клеменсу она от-
носилась не очень серьезно: взволнованная его юношеской страстностью,
его живымъ и чувственнымъ обаяніемъ, она называла его „безумнымъ" и
„демономъ" [2], но врядъ ли понимала высокую требовательность поэта
къ себѣ и къ ней и къ ихъ святой любви, его мистическую вѣру въ „по-
слѣднюю истину" [3], воплощенную въ этихъ земныхъ отношеніяхъ, въ
божественную ихъ необходимость. Брентано требовалъ отъ Софіи, чтобы
- 106 —
она не жила съ мужемъ [4]. не встрѣчалась съ друзьями, чтобы для него
одного она берегла свою любовь. Но жизнь Софіи, проходившая у него на
глазахъ, по прежнему ни въ чемъ не измѣнялась, и всетаки у него не
хватало силъ уйти.
Такимъ образомъ съ перваго знакомства съ Софіей Брентано былъ
осужденъ пережить въ своей любви типичную для романтическаго чувства
смѣну душевныхъ явленій, которая соотвѣтствуетъ общему развитію лите-
ратурной темы романтической Манонъ. Его любовь и вмѣстѣ съ ней его
поэзія воспитывались на своеобразномъ соединеніи безконечной радости и
безконечнаго страданія въ одномъ переживаніи. Въ настоящей и единствен-
ной любви къ Софіи открылось ему трагическое сознаніе присутствія въ
жизни грѣха и страданія, аскетическое и пессимистическое стремленіе къ
отреченію отъ жизни, и мысль объ искупленіи совершеннаго указывала
путь къ иному пониманію религіознаго отношенія между міромъ, человѣ-
комъ и Богомъ.
Письма Брентано къ Софіи Меро поддтверждаютъ эту схему развитія
его любви. Свое чувство Брептано испытываетъ, какъ „обреченность", не
какъ исканіе минутнаго и легкаго наслажденія (теіпе ЬіеЬе ги Біг Ьаі гп
яеііг теііг сііе Сгехѵаіѣ еіпез §’оШіс!іеп Вашіез аіз сіеп аіі§’епЫіск1ісйен Веі2
]п§еп(І1іс1іеі‘ Ьіізіе) (5. М. II, 6і). Все существованіе его, всѣ мысли и
стремленія сходятся въ этомъ единственномъ переживаніи, внѣ котораго
жизнь теряетъ смыслъ' и цѣну. „Ты—единственное условіе моей жизни,
единственное содержаніе моихъ мыслей и чувствъ" (II, 67). „Всѣ желанія
мои—псканіе наслажденія, покоя, вдохновенья и счастья—сосредоточены
въ твоей любви" (II, 55). Это страстное земное чувство имѣетъ, однако,
религіозный смыслъ. Брентапо знаетъ, что „она суждена ему Богомъ" (I,
86), что „ихъ любовь будетъ вѣчной, и самъ Господь принимаетъ въ ней
участіе" (I, 98). Это Онъ „захотѣлъ, чтобы она ему принадлежала, чтобы
они дополняли другъ друга и сотворили вмѣстѣ новую, прекрасную жизнь"
(II, 27). Онъ хочетъ „упасть передъ ней на колѣни и молиться ей" (I, 4).
„О милосердный Боже, Ты вездѣсущъ, Ты—во мнѣ и въ ней, позволь же
мнѣ молиться Тебѣ въ ея образѣ, въ которомъ Ты являешься такимъ чело-
вѣчнымъ, такимъ божественно ласковымъ" (I, 65). Для Брентано образъ
возлюбленной это —„символъ всего, что принадлежитъ ему на землѣ" (II,
2). Онъ объясняетъ это болѣе подробно: „Любить—значитъ хотѣть всего:
увы! руки человѣка слишкомъ малы, слишкомъ слабы, чтобы все удержать;
онъ долженъ, онъ охотно соглашается удовольствоваться символомъ; такимъ
образомъ у клждаго есть залогъ, который онъ стремится получить отъ жиз-
ни, чтобы знать, что въ надежномъ мѣстѣ для него сберегается все; и я
беру тебя взамѣнъ всего, я предпочитаю тебя всему, я люблю тебя больше
всего, вмѣсто всего" (I, 198).
Романтическая любовь открываетъ любящему истинное существо лю-
бимой. Онъ видитъ ея настоящій путь, какъ онъ назначенъ былъ Богомъ,
и сквозь заблужденія и блужданія жизни прозрѣваетъ правду ея души,
быть „можетъ извѣстную ему одному. „Какъ я тебя уважаю, люблю и же-
лаю, такъ ни одинъ человѣкъ и-даже самъ Господь не уважалъ тебя, не
— 107 —
любилъ, не желалъ" (Ц, 58). Онъ чувствуетъ въ себѣ „божественный даръ",
„силу сдѣлать ее невыразимо счастливой"; эта сила—„только въ немъ и
въ немъ одномъ" (II, 48). Онъ одинъ,„любитъ и знаетъ ее, любитъ въ ней
самое высокое и самое доброе, о чемъ не знаютъ ничего всѣ другіе, кото-
рые соблазняются суетной прелестью" (сіеіп РІіНег ег1іе§'ен, I, 86). Когда
они разстанутся на долгое время, онъ напишетъ еіі письмо, въ которомъ
сравнитъ ее съ прекрасной статуей, склееной п реставрированной неумѣ-
лымъ художникомъ—„Психея, возстановленная госпожей Меро"; а онъ лю-
билъ въ ней именно разрушенную статуи, „боязливо выискивалъ отдѣль-
ныя черты первоначальнаго творенія", „вдохновлялся небольшимъ остат-
комъ того, что подлинно". „Я думалъ творческой любовью ' возстановить
цѣльность Вашего образа". Или еще: „Я люблю Васъ такою, какая Вы
есть, л ненавижу Васъ, какой Вы сдѣлали себя" (II, 52—54).
Съ самыхъ раннихъ писемъ къ Софіи начинаются ревнивые л горькіе
упреки возлюбленной, что она измѣнила своему предвѣчному образу и на-
стоящей любви. Въ началѣ это—еще робкое желаніе, едва высказанная на-
дежда, что чувство ихъ будетъ единственнымъ. „Мнѣ грезится, что я сумѣю
всецѣло наполнить Васъ п Вашу любовь и удовлетворить Васъ до конца"
(іітеп .цепаз’ Аѵегсіеп, I, 4). Но какъ только* любовь находитъ себѣ созна-
тельное и опредѣленное выраженіе, слова становятся болѣе требовательны-
ми и жестокими. „Мнѣ очень тяжело, что ты многое пережила", пишетъ
онъ и сейчасъ же прибавляетъ, что недостоипъ ея любви, что не имѣлъ бы
права ждать отъ нея отвѣта, если бы „она сдѣлалась тѣмъ, чѣмъ могла
стать, когда бы ея жизненная повѣсть соотвѣтствовало! ея внутреннему су-
ществу" (I, 7) [5ф И всетаки оиъ „плачетъ, что она такъ несчастна" (Дазз
еіп зо еіепсі Ъі.чС, I, 7) [6], что она .„потеряла такъ много и чувствуетъ въ
себѣ такъ мало силы снова къ чему нибудь стремиться" (I, 9). Онъ при-
стально всматривается въ ея жизнь и обвиняетъ ее въ привязанности къ
каждому переходящему мгновенію жпзни, въ „мгновенности" (еіпе Аи^еп-
Ыіскіісіікеіг, I, 11) [7], въ разорванности п растерянности. Иногда слова его
касаются самого обиднаго и больного для женщины, живущей съ нелюби-
мымъ: „когда я вижу тебя въ объятьяхъ другого, я презираю твою жизнь,
ибо я презираю существованіе продажной любви" (ісіі ѵегасЫе йаз Базеіп
сіег ѵегііапсіеііеп ЬіеЬе) (I, 9).
Но Брентано не можетъ уйти отъ возлюбленной, даже когда она вы-
зываетъ въ немъ такое презрѣніе. Эта любовь была назначена ему отъ
вѣка; онъ долженъ любить свою милую во всей противорѣчивости ея зем
ного существованія. „Я чувствую вѣчное страстное томленіе по тебѣ и все-
му, что связано съ тобой, по твоей душѣ, твоей печали, твоей радости, тво-
ему легкомыслію и тоскѣ,—ахъ! по тебѣ самой!" (^ 90). Въ этомъ согласіи
принять всю земную жизнь возлюбленной, все страданіе и всю радость, ко-
торую приноситъ любовь, заключается источникъ того одновременнаго пе-
реживанія радости и страданія, страданія въ радости, которое отмѣчаетъ
юношескую поэзію Брентано. Въ его письмахъ къ Софіи постепенно сла-
гаются слова и образы, характерные для этого переживанія, запасомъ ко-
торыхъ будетъ впослѣдствіи питаться его поэтическое вдохновеніе. „Я смѣ-
— 10§
ялея и плакалъ о тебѣ" (I, 6); „только у твоихъ ногъ страданіе мнѣ было
такъ же отрадно, какъ радость" (I, 27); „давно уже ты избрала мои муче-
нія, какъ высшее наслажденіе для себя" (I, 91); „дай мнѣ опять открыты
всѣ мои раны, дай мнѣ снова быть несчастнымъ, милая Софія... „дай мнѣ
каяться и переживать эти сладостныя муки, въ безконечной жаждѣ тщетно
просить тебя о помощи, какъ нищій опьяняться лицомъ твоимъ и изнывать
отъ голода изъ-за твоей скупости" (I, 65). Онъ разсказываетъ еп въ пись-
мѣ, какъ проводилъ цѣлыя ночи у ея дверей (I, 42), и какъ жестоко п-
холодно она смѣялася надъ нимъ и топтала его сердце „своими прекрасны-
ми ногами" (I, 51). Въ его сердцѣ любовь—какъ вѣчно расцвѣтающее де-
рево, „она хладнокровно отрѣзаетъ зеленыя вѣтки, раны плачутъ и поды-
маются вверхъ, все болѣе ласковыя и томящіяся" (I, 27). Онъ смотритъ'
на нее—ея улыбка напоминаетъ ему блѣдную розу, упавшую изъ погре-
бальнаго вѣнка, ея слеза—жемчужина,' которую уронила невѣста въ ди-
комъ, вакхическомъ свадебномъ танцѣ,—жемчужина, раздавленная подъ
ногами танцующихъ. Въ этихъ образахъ—такое же противоположеніе, какъ
въ самомъ переживаніи:' свѣтлое и чистое, совершенное и нетро-
нутое подвергается тлѣнію и гибели, и въ этой смерти прекраснаго-—осо- '
бенное наслажденіе, больное и чувственное, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, возможное
только при томъ просвѣтленіи любви, съ которымъ связано романтическое
созерцаніе.
Въ августѣ 1800 года отношенія между Клеменсомъ и Софіей были
временно поколеблены. Она записываетъ въ дневникѣ: „Встрѣчи съ Б. со-
всѣмъ прекратила" (8. М. I, XII). Повидимому, рѣзкіе упреки Брентано,
его требовательность, его ревность вызвали въ ней желаніе навсегда раз-
статься съ неспокойнымъ поклонникомъ [8_]. Брентано уѣхалъ изъ Іены па
Рейнъ вмѣстѣ съ Савиньи, зимній семестръ онъ провелъ въ Геттингенѣ.
Софія, тѣмъ временемъ, тоже покинула Іену; въ іюлѣ 1801 года состоялся
ея разводъ съ проф. Меро. Въ концѣ того же года Брентано, встрѣтивъ
Софію въ Веймарѣ, сдѣлалъ попытку снова приблизиться къ ней: онъ по-
сылалъ ей письмо'за письмомъ, но получалъ въ отвѣтъ только „жеманныя
и безсердечныя записочки" (I, XIV). Въ эти дни между ними произошла
окончательная ссора, причина которой неясна. Въ этой ссорѣ какую то
роль сыгралъ Фр. Шлегель, чего Брентано никогда пе могъ проститъ сво-
ему учителю [9]. Въ письмахъ говорится: „Клеменсъ опустился до того,
что оказался способнымъ ее обидѣть; при этомъ считалъ себя болѣе спра-
ведливымъ, чѣмъ жестокимъ" (I, 20). Послѣднее особенно важно: въ душѣ
Брентано считалъ себя правымъ въ этомъ дѣлѣ, его ревнивыя ’ упреки и ~
требованія исходили изъ вѣры въ настоящую, единственную любовь. О томъ,
какъ Софія его покинула, онъ говоритъ ей впослѣдствіи: „Это было «самое гряз-
ное мгновеніе твоей жи&еси" (I, 51). Во второй части „Годви" онъ писалъ
йодъ непосредственнымъ впечатлѣніемъ этого событія: „Вся жизнь моя сли-
лась въ одно, и вотъ стоитъ передо мною та женщина, въ руки которой я
отдалъ мою жизнь, вотъ опа стоитъ, какъ прекрасный грѣхъ,—но она бро-
сила мнѣ ее подъ ноги"' (Ст. 331). Во всѣхъ интимныхъ письмахъ Брентано
— 109 —
повторяется этотъ излюбленный мотивъ: Софія растоптала его жизнь „своими:
прекрасными ногами" [10].
Покинувъ Іену, а потомъ поссорившись съ Софіей, Брентано вступилъ,
въ періодъ скитальческой жизни, которая . продолжалась довольно долго.
Онъ появлялся на Рейнѣ, въ Геттингенѣ, во Франкфуртѣ, въ Марбургѣ, въ
Дюссельдорфѣ, всегда взволнованный, воспріимчивый, неудовлетворенный,
Эта пора его душевной жизни запечатлѣлась въ письмахъ „Весенняго Вѣн-
ка"; рядомъ съ богатствомъ переживаніи, обостренной воспріимчивостью а
отзывчивостью на радости жизни и впечатлѣнія природы, въ нихъ пора-
жаетъ разорванность и растерянность, отсутствіе единства и согласованности,
неудовлетворенность и тоска,—то романтическое томленіе, которое всегда
присутствуетъ въ его воспріятіи жизни. Многочисленныя любовныя встрѣча
и мимолетныя радости обѣщаютъ безконечное, зовутъ со всѣхъ сторонъ:
но онъ, какъ Понсе, вѣчно увлекающійся, увлеченъ только на мгновеніе и
измѣняетъ въ слѣдующее мгновеніе, такъ какъ не нашелъ своего настояща-
го пути. „Милая'Софія, всегда я любилъ тебя одну, вездѣ я^искалъ тебя,
никогда я не былъ тебѣ невѣренъ, и если я слѣдовалъ за другой—это были
юлько отдѣльныя черты твои, которыя я думалъ въ ней найти, но вѣдь
нигдѣ 5і снова не былъ счастливъ44 (I, 145).
Мы прослѣдили отраженіе этнхъ настроеній въ юношеской лирикѣ
Брентано. Въ первой части „Годви", написанной въ Іенѣ, еще не предчув-
ствуется то душевное мученичество, къ Которому приведетъ эта любовь.
Здѣсь г жа Меро отражена въ образѣ Молли, „свободной женщины"; чув-
ствуется ея превосходство надъ героемъ въ искусствѣ любви, любовной
культурѣ, въ той свободѣ и сознательности поведенія, которой требовали
отъ женщины Фр. Шлегель и его друзья. Общеніе съ ней доставляетъ
„самое тонкое чувственное наслажденіе"; оно кажется' „самой чарующей
игрою чувствъ"; но все же это—„опасная и смѣлая игра,ибо проигравшій
въ ней проигрываетъ себя самого" (Ст. 29). Въ біографіи Молли интересна
упоминаніе о большой страсти къ холодному матеріалисту—отцу Годви;
онъ соблазнилъ ее и научилъ искусству любви; онъ же покинулъ ее неудо-
влетворенной и обрекъ на тотъ свободный жизненный путь, который под-
сказывался ея чувственной природой. Впрочемъ, тогда уже о ея жизни и
увлеченьяхъ говорится: „у нея отняли столько, что, при всей гармонично-
сти ея существа, было разбито и то,- что у нея осталось" (6г. 66).
Зато вторая часть, которая относится къ періоду разлуки съ
Софіещ сохранила рѣзкіе слѣды перелома жизненнаго чувства. Эпи-’
зодъ съ Віолеттой и все, что связано съ нимъ, характеризуется одновремен-
нымъ переживаніемъ радости и страданія въ любви и появленіемъ трагиче-
скаго сознанія грѣха и паденія, и любви, не исчезающей въ самомъ грѣхѣ ц
паденіи, черты, которыя отличаютъ любовныя переживанія самого поэта.
Любовный опытъ Брентано, въ особенности его ссора съ Софіей Меро,
являются причиной еще одного чрезвычайно существеннаго измѣненія въ
душевной жизни поэта-романтика. Если до тѣхъ поръ, соотвѣтственно
первоначальному характеру романтическаго чувства жизни, ему грезилось
осуществленіе мечты только въ реальномъ земномъ существованіи, какъ
— 110-
просвѣтленіе и принятіе жизни черезъ любовь, то. теперь разочарованіе въ
любви нарушаетъ эту гармоническую связанность съ жизнью. Любовь, ему
предназначенная, оказалась въ жизни неосуществимой; за свѣтлой земной
радостью открылось темное въ жизни—страданіе и грѣхъ; то, что могло
стать дѣйствительностью, заполнить собою и освятить всю жизнь, явилось
грезой и иллюзіей. Когда жизнь не приноситъ исполненія романтической
вѣрѣ, романтикъ, тѣмъ самымъ, становится мечтатѳлемъ-иллюзіонистомъ.
Въ письмахъ Беттины къ Клеменсу, относящихся къ этой эпохѣ, час-
то встрѣчаются упреки въ мечтательности. Жизнь Клеменса, говоритъ
Беттина, проходитъ, какъ сонная греза; всѣ его увлеченія—видѣнія сна [11].
Онъ видитъ во снѣ душистые зеленые луга и поэтическую пастушью хи-
жину, по вѣдь это лишь сонъ, зеленаго луга не было на самомъ дѣлѣ—все-
го только и была, что зеленая занавѣска постели, на которой онъ уснулъ
(Кг. II, 142—143). Клеменсъ самъ сознаетъ, что его увлеченія—только
сонная греза: лишь „отдѣльныя черты" Софіи онъ „думалъ найти въ дру-
гой". Онъ отвѣчаетъ Беттинѣ: „Жизнь, которая слишкомъ прекрасна,—это
сонъ" (II, 145). „Но сонъ даетъ человѣку совсѣмъ другія надежды, самыя
большія надежды земной жизни, и ведетъ навстрѣчу жизненнымъ пережи-
ваніямъ, самымъ пламеннымъ и безразсуднымъ; когда проснешься, видишь,
что глубоко увязъ въ пустой суетѣ земной, и пророческія звуки глухого
контрабаса-опыта привѣтствуютъ тебя роковыми словами: развѣ я тебя не
предупреждалъ?" (II, 119) [12].
Такъ совершается въ сознаніи Брентано переходъ отъ чувства жизни
ранняго романтизма къ боДѣе позднему: до сихъ поръ жизнь, божественная
и безконечно содержательная, представлялась абсолютной цѣнностью, теперь
высшая цѣнность лежитъ уже внѣ жизнп; была вѣра въ подлинность мисти-
ческаго воспріятія жизни, какъ божественной, прекрасной и радостной дѣй-
ствительности—ее смѣнили фантастическія грезы объ иной дѣйствительности,
противоположной жизни, о поэтической мечтѣ, осужденной принести разо-
чарованіе.
Въ письмахъ Брсптано, относящихся къ годамъ блужданія до новой
встрѣчи съ Софіей, встрѣчаются интересные примѣры романтической меч-
тательности, доходящей до сознательнаго иллюзіонизма, до предпочтенія
иллюзіи дѣйствительной жпзни; источникомъ такого иллюзіонизма является
разочарованіе въ единственной и святой романтической любви; его форма,
любовь къ актрисѣ или къ падшей женщинѣ, лицомъ напоминающей возлюб-
ленную,—обычный литературный мотивъ въ эпоху поздняго романтизма [13].
Въ Дюссельдорфѣ Брентано увлекается мѣстной оперной пѣвицей, которая
внѣшностью напоминаетъ ему Софію. „Въ Дюссельдорфѣ я провелъ чет-
верть года; удерживала ^іеня тамъ не галлерея, а образъ маленькой жен-
щины, болѣе похожей на Васъ, чѣмъ какая либо другая женщина, правда?
только для глазъ потому что, когда она открываетъ свою душу, обнару-
живается, что ьна—вульгарное и низкое существо... Она—актриса и пѣви-
ца,.., Она пригласила меня посѣщать ее, но я ни разу не былъ у нея,
я почти не говорилъ съ ней, боясь уничтожить прекрасную иллюзію, что
вижу Васъ, милая Меро, передъ собой каждый день въ новомъ образѣ...
—111 —
Такъ я любилъ Васъ, несмущаемый Вашими замѣчаніями и предосторожно-
стями, я былъ счастливъ невыразимо, утромъ я одинъ сидѣлъ въ галлереѣ,
гдѣ искалъ картину, похожую на Васъ, ...потомъ я уходилъ въ свою оди-
нокую комнату и работалъ надъ трогательной драмой „Актриса и влюблен-
ный ", въ которой актриса исполняетъ роль возлюбленной, но когда она
произноситъ грубое слово, юноша, въ нее влюбленный, сходитъ съ ума отъ
сомнѣнья, кто же она на самомъ дѣлѣ—его возлюбленная или только актри-
са? Онъ убиваетъ ее, она превращается въ возлюбленную и т. д.... По
вечерамъ я сидѣлъ въ глубинѣ театра и имѣлъ передъ глазами Васъ.—Съ
моей актрисой я могъ бы провести время очень весело, если бы когда то
прежде Вы не любили меня: вѣдь это фатально—Вы отравили мнѣ всякое
наслажденіе, не давъ насладиться Вами. Я сидѣлъ, скучая, въ комнатѣ и
мечтательно разрывалъ записку маленькой актрисы, которая приглашала
меня забыть о Васъ на ея легкомысленныхъ грудкахъ" (I, 57) [14].
Болѣе года прошло послѣ окончательнаго разрыва между Софіей и
Клеменсомъ до того дня, когда, по' незначительному и случайному поводу,
возобновилась между ними переписка. Кдеменсъ и теперь настаивалъ на
личномъ свиданьѣ. Его письма носили исключительно рѣзкій характеръ.
Не вѣря въ возможность возобновленія серьезныхъ отношеній съ Софіей,
онъ писалъ ей остроумныя и злыя посланія, намѣренно подчеркивая свое
разочарованіе, свое циничное неуваженіе къ ней и чувственный характеръ
своего увлеченія. „Я написалъ ей искренне все, что было у меня на душѣ,
не щадя ни ее, ни себя, съ точки зрѣнія остроумнаго наблюдателя, и пред-
ставилъ ея повѣсть въ трехъ образахъ, легкомысленно, правдиво до непри-
личія, объявивъ, какъ сильно мое желаніе ею обладать, мою печаль по по-
воду ея старости и безконечно плохихъ стиховъ, вообще, это .было самое
свободное, смѣлое и удачное письмо, которое я когда либо писалъ, и при-
томъ самое длинное; заканчивалось оно нѣсколькими сладострастными частуш-
ками (Ьгйп8іі§ю НапсІлѵегкзЪигзсЬепІіесІег). При полномъ невѣріи въ нее,
я отношусь ко всему этому дѣлу, какъ человѣкъ, который отдаетъ послѣд-
нюю копѣйку, чтобы достать опіума... Хочу посмотрѣть, кто кого перехит-
ритъ, ногами топтать меня ей ужъ болѣе не придется, ...она теперь не
единственное условіе моего счастья и могла бы, развѣ, стать для меня
предметомъ мимолетнаго удовольствія (еіп АшйзетепЬ)... Слѣдующее пись-
мо мое будетъ мышеловкой" (8. М. I, XV—XVII).
Въ такихъ словахъ разсказываетъ Клеменсъ о возобновленіи отноше-
ній съ прежней возлюбленной. Но, взятое въ отдѣльности, это письмо да-
етъ лишь одностороннее представленіе о его переживаніяхъ. Рядомъ съ
„евѣріемъ" въ Софію, рядомъ съ намѣренно циничными разоблаченіямин
житейски-смѣшной и грубо-чувственной стороны въ когда то божествен-
номъ увлеченіи, въ тѣхъ же письмахъ слышатся опять слова безконечной
скорби и любви, сохраняющей все ту же потребность въ предметѣ люби-
момъ и въ горести, и въ паденіи, и въ униженіи.
Въ маѣ 1803 года, по настоятельному требованію Клеменса, состоя’
лось его свиданіе съ Софіей; объ этомъ онъ сообщилъ Арниму въ слѣдую-
щихъ словахъ: „Когда я снова нашелъ Меро, мы были противны другъ
— 112 —
другу во всѣхъ отношеніяхъ; я испытывалъ унизительное сознаніе, что лю-
билъ женщину, безусловно меня недостойную; исчезло волшебное покрыва-
ло печали, ...я не могъ найти, на лицѣ ея той божественной печати, кото-
рой отмѣчены всѣ потомки божественныхъ родовъ, получившихъ въ удѣлъ
несчастье отъ властителя міра—Рока; зато я нашелъ въ ней такую добро-
ту, такую невинность и человѣчность, которую на землѣ сохраняютъ толь-
ко боги и дѣти; и развѣ не должно быть чрезвычайно хорошимъ существо,
которое, послѣ безграничнаго несчастья, покинутое Богомъ' и людьми, въ
бѣдности и униженіи сохраняетъ сердце, легкое, веселое, человѣколюбивое?"
іХѴІІІ—IX).
Такова основная перемѣна въ чувствѣ Клеменса: Софія, божественная
и недосягаемая, свѣтлая царевна, черезъ страданіе и грѣхъ стала земной
женщиной, бѣдной и слабой, нуждающейся въ помощи, сочувствіи и ласкѣ.
Все же „она—единственная женщина, безконечно похожая на ту, которую
я провидѣлъ въ ней глазами поэта" (Д М. I, XIX) [15]. Новый договоръ
между нею и Клеменсомъ былъ заключенъ на признаніи ею своего пре-
ступленія противъ святой и единственной любви, противъ Клеменса, про-
тивъ своего собственнаго глубочайшаго существа. „Счастливый день!" пи-
шетъ она въ дневникѣ (14 мая), „когда мнѣ дано было понять,
наконецъ, истинныя преступленія своей жизни (сііе еі§’епШс1іеп Ѵег^еішп-
^еп еіпяейеп), когда я узнала, наконецъ, настоящую причину своихъ стра-
даній" (іЬ. XVII). Клеменсъ показалъ Софіи, какова была въ дѣйствитель-
ности ея „прежняя, очень плохая жизнь" (іЪ. XXV), „все плохое, что ее
прежде окружало" (II, 42), „тѣхъ плохихъ людей, съ которыми она была
связана" (I, 77). Онъ заставилъ ее признать свою вину передъ нимъ, когда,
„нп въ чемъ не провинившись, молодой, неопытный, своеобразный, охва-
ченный безконечной страстью къ запутавшейся, неясной, милой и несчаст-
ной... женщинѣ, онъ чувствовалъ, какъ дурно съ нимъ обращались, какъ
имъ пренебрегали, какъ открытъ опъ былъ нападкамъ всѣхъ людей" (II, 17).
Онъ откровенно ппсалъ ей о томъ, что „она потеряла въ жизнп все" и
„сохранила только его одного"; „онъ долженъ замѣнить ей все остальное"
(I, 185). Эта вѣра въ него, въ его любовь, абсолютная вѣра въ жизнь и
счастье, которое предназначено имъ обоимъ, должна была творчески пре-
образить ихъ жизнь и уничтожить то, что въ ней было печальнаго и тем-
наго; но въ душѣ Брентано оставалось сознаніе, что слишкомъ многое было
разрушено въ жизни, чего уже нельзя возстановить. „О Софія, скажи, ты
не знаешь, что ты будешь дѣлать теперь, ты не чувствуешь, нпсходитъ ли
Богъ опять въ твое сердце, тотъ Боіб, что покинулъ тебя, коіда ты
перестала бытъ дѣвушкой [16]; помолись Богу, какъ слѣдуетъ, надѣйся на
Бога, Онъ никого не покидаетъ, Онъ и меня не покинулъ, когда ты меня
покинула. О, что за мука на землѣ, о, какъ божественно твореніе, какъ
деліонично разрушеніе! (хѵіе ІепШзсІі (Не /егзіогпв §’.,.) Создай себя снова
для меня, воздвигни опять мой храмъ, чтобы я снова могъ любить Бога...
прошу тебя, Софія, соблазни Бога, чтобы онб сотворилб чудо, сдѣлайся
совершенной, пускай твое сердце станетъ снова преизбыточнымъ (ііЬег-
нсіілѵеп^іісіі)—только преизбыточное можетъ творить!..." (I, 106—7).
— 113 -
Въ словахъ этого письма особенно ярко сказалось сознаніе непопра-
вимости того, что было,—грѣха, паденія, преступленія, всего, что является
проявленіемъ въ жизни демонической стихіи зла, и вмѣстѣ съ тѣмъ—рели-
гіозная потребность въ искупленіи, въ божественномъ чудѣ, которое измѣ-
нило бы все совершенное.
На этотъ разъ Софія всецѣло подчинилась требованіямъ своего воз-
любленнаго и всему уклону его душевной жизни. Есть основаніе думать,
что она полюбила его серьезнѣе и исключительнѣе, чѣмъ въ первые годы/
ихъ знакомства, что покинутая людьми или добровольно разорвавъ свои
прежнія связи, она держалась за его любовь, какъ за единственное, высо-
кое содержаніе и послѣднюю радость своей жизни. Она постепенно проник-
лась сознаніемъ своей вины передъ Клеменсомъ и передъ ихъ любовью,
желаніемъ удержать то. что еще не погибло, возстановить, что было воз-
можно, и даже ревнивыя и рѣзкія слова его она принимала, какъ должное.
Она часто бывала грустной, изъ за „всякихъ глупыхъ воспоминаній, отно-
сящихся къ прежнему времени" (1, 88), иногда „она плакала цѣлыми дня-
ми" (Гг. II, 164/ Со свойственной ему нескромностью Брентано пишетъ
своимъ близкимъ—Беттинѣ и Арниму, что теперь обстоятельства измѣни-
лась. и Софія любитъ его гораздо больше, чѣмъ онъ ее, „Она любитъ меня
такъ, какъ .я любилъ ее прежде..." (81. I, 83), „она любитъ меня безгранич-
но, она разрываетъ всѣ жизненныя связи и согласна слѣдовать за мной" [17].
„О Софія, зачѣмъ у тебя еще есть своя воля!" пишетъ ѵопъ возлюбленной,
мечтая о полномъ душевномъ сліяніи, о полномъ согласіи жизненныхъ
устремленій (I, 159).
На этой согласованности желаній Клеменсъ думалъ построить новую
жизнь, осуществляющую романтическую мечту о единственной и святой любви.
Мысль о бракѣ съ Софіей вызываетъ въ немъ знакомыя намъ слова о люб-
ви, нашедшей завершеніе, и о семейной жизни, которыя напоминаютъ по-
слѣднія главы „Люцинды", разговоры Годви съ Оттиліей или слова Понсе
объ Исидорѣ. Настоящій бракъ, основанный на романтической любви, воз-
вращаетъ человѣка къ жизни; взамѣнъ безпредметнаго томленія онъ прино-
ситъ простое и конкретное удовлетвореніе: человѣкъ становится гражда-
ниномъ. полезнымъ членомъ общества, и прозаическая, скучная, трудовая
жизнь получаетъ освященіе въ высшей божественной цѣли [18].
„Мнѣ грустно", пишетъ Клеменсъ, „что въ творчествѣ я мысленно
долженъ всегда блуждать, какъ нищій, по поэтическимъ странамъ, нахо-
дить все прекраснѣе, чѣмъ на самомъ дѣлѣ, вѣчно искать и заставлять во-
ображаемыхъ героевъ находить то, чего нѣтъ у меня самого; часто я хо-
тѣлъ быть столяромъ или сапожникомъ, который видитъ свой матеріалъ
зеленѣющимъ и живымъ, а мнѣ приходится гоняться за облаками, и когда
я показываю людямъ одно изъ пойманныхъ мною, они утверждаютъ, что
это всетаки не правда. Мнѣ кажется, однако, что въ любви, гдѣ все состо-
итъ изъ двухъ, которые едины, легко создать жизнь изъ одной поэзіи,
вѣрнѣе такъ, что всѣ составныя части въ ней будутъ поэтичны; собственно
говоря, это и есть то, что я имѣю ввиду предпринять съ тобой, для чего
у тебя есть всѣ данныя... Такая жизнь требуетъ святой вѣры во что то’
— 114 —
вѣчное, имѣющее, поэтому, лишь поэтическую и религіозную реальность^
(I, 147—49).
Основать всю жизнь на религіозномъ содержаніи настоящей любви—
таково желаніе Брентано; въ другомъ письмѣ, говоря о бракѣ съ Софіей,
онъ находитъ слова болѣе конкретныя и точныя. „Мы создадимъ съ тобой
семью... Наиболѣе важная и несомнѣнная причина этого желанія заклю-
чается въ ясномъ сознаніи, что никогда я не буду счастливъ на землѣ,
если святыя и прекрасныя обязанности, налагаемыя природой, не заста-
вятъ меня уважать требованія государства. Мысли мои утомились вѣчнымъ
безцѣльнымъ скитаніемъ въ пространствѣ; я долженъ имѣть что нибудь безко-
нечно любимое, ради чего я жилъ бы охотно на свѣтѣ; это исполнится, ко-
гда ты будешь моей женой... Во мнѣ живетъ надежда, новая животворная
надежда/что вся моя поэзія станетъ прекрасной и живой правдой" (I, Г28).
II въ письмѣ къ Беттинѣ: „Въ Софіи я найду покой, всѣ силы души моей
разовьются и будутъ направлены на достойное, безъ томленія, безъ неудо*
влетворенныхъ желаній буду я исполнять свою ежедневную работу и окон-
чу ее, заслуживъ всеобщее уваженіе" (Ег. II, 136). Брентано мечтаетъ ку-
пить на Рейнѣ небольшое имѣніе и поселиться тамъ вмѣстѣ съ Софіей,
жить трудовой и мирной жизнью, экономить, заниматься хозяйствомъ, и
чтобы все это было, въ то же время, поэтично и содержательно (II, 11).
„Мое твердое желаніе направлено только на бракъ, на порядокъ... Соеди
пяясь съ тобой, я беру на себя радостный и святой долгъ, вмѣстѣ съ тобой
я буду всячески стремиться къ порядку... Чувствую, что моя лѣнь, ошибки,
безпокойство, недовольство имѣютъ источникомъ безпорядокъ" (II, 20).
„О, Софія, введи меня въ жизнь, введи меня въ порядокъ, дай мнѣ домъ,
жену, ребенка, Бога!.." (I, 133). Снова возвращается мысль о возможности
безконечнаго счастья въ жизни, о томъ, что смыслъ жизни—это радость,
что каждый человѣкъ имѣетъ право на радость, что и ему удастся достиг-
нуть полной и радостной жизни. „Дитя мое, когда нибудь мы будемъ еще
очень счастливы на землѣ" (Ег. II, 137). „Съ твоею помощью я буду счаст-
ливъ навсегда" (8. М. II, 20), „ты сдѣлаешь меня счастливымъ, ...ты бу-
дешь всѣхъ счастливѣе сама" (1, 184).
Софія долго отказывала Брентано въ своей рукѣ: она боялась связать
его, боялась его непостоянства, своего прошлаго, своего возраста [19]. Она
согласилась обвѣнчаться съ нимъ только, когда почувствовала, что сдѣла-
лась матерью. Обрядъ вѣнчанія былъ совершенъ лютеранскимъ пасторомъ
29 Ноября 1803 года въ Марбургѣ, гдѣ поселилась молодая чета.
Женитьба Брентано не надолго принесла успокоеніе его романтиче-
скому томленію. Только въ первые дни послѣ свадьбы можно говорить о
безусловномъ счастьѣ и удовлетворенности Клеменса. „Вотъ первое письмо,
которое я пишу тебѣ безъ томленія, теперь ты мнѣ принадлежишь, я уже
не имѣю права быть печальнымъ, потому что ты—моя, и черезъ тебя я
нашелъ себя самого... Я сдѣлался зрителемъ тамъ, гдѣ прежде блуждалъ,
какъ бѣдный искатель, потому что я имѣю тебя, ты меня любишь, я больше
не изгнанникъ на свѣтѣ" (П, 86). Вскорѣ, однако, въ отношеніяхъ Брента-
но и его жены стала обнаруживаться прежняя неустойчивость. Жизнь не
— 115 —
сдѣлалась, какъ мечталось поэту, просвѣтленной л радостной сказкой вдвоемъ.
Софія была женщиной иного душевнаго склада, чуждой романтическимъ
исканіямъ Клеменса, .его поэтическому и религіозному одушевленію. Она
могла стать его подругой и помощницей въ жизни внѣшней, но безусловнаго
душевнаго соотвѣтствія и сродства, основаннаго на общей безконечной цѣли,
у нихъ не было. „Я чувствую жизнь мою украшенной ея присутствіемъ",
пишетъ Клеменсъ Арниму уже въ апрѣлѣ 1804 года (51. I, 105), „но не
вижу себя окрыленнымъ ею. Она—милое дитя/ она—ласковая женщина, я
люблю ее, но пѣтъ у меня помощника, не съ кѣмъ раздѣлить мнѣ свою
поэтическую жизнь... или, вѣрнѣе, поэтическую смерть" [20]. Въ житейскомъ
смыслѣ семейная жизнь Брентано тоже складывалась неудачно. Софія не
умѣла окружить его тѣмъ семейнымъ уютомъ, покоемъ, „порядкомъ", въ
которомъ онъ искалъ успокоенія и романтическаго примиренія съ жизнью.
„Будь нѣжной, трудолюбивой, ласковой!" такъ поучаетъ онъ ее въ письмахъ
(II, 113), „будь хорошей матерью, будь моей доброй женой" (II, 123). Съ
волненіемъ и радостью ожидалъ Брентано рожденія перваго ребенка; онъ
видѣлъ въ дѣтяхъ основаніе семейной жизни, раскрывающей, по мысли
Фр. Шлегеля, „цѣнность собственнаго очага" и „достоинства домашняго
существованія" (Ьнс. 72); но первый мальчикъ его умеръ черезъ пять не-
дѣль послѣ рожденія, и такъ же скоро умерла дѣвочка? родившаяся въ слѣ-
дующемъ году. Эти потери были тяжелымъ потрясеніемъ для Клеменса; они
разстроили еще больше едва налаженную семейную жизнь. Въ письмахъ къ
Арниму говорится: „Послѣ смерти Ахима, на которомъ покоилась вся моя
надежда, счастіе уходитъ отъ меня навсегда: моя бѣдная жена не можетъ
быть счастлива со мной" (81. I, 111).
При такой неустроенности въ ежедневномъ ходѣ семейной жизни въ
душѣ Брентано снова пробудилось недовольство окружающимъ; явилось же-
ланіе перемѣнить обстановку, покинуть домъ, искать удовлетворенія въ
иныхъ жизненныхъ отношеніяхъ. Нѣсколько разъ онъ покидалъ жену,
уѣзжалъ къ Арниму, отправлялся во Франкфуртъ къ своимъ близкимъ, не-
спокойный, неудовлетворенный, томящійся по тому счастью, которое, обѣщан-
ное душѣ, измѣнило ей теперь; но страстная привязанность къ Софіи влекла
его обратно къ неуютному и остывшему семейному очагу. „Ты самъ, а не
я", пишетъ Клеменсу Софія во время одной изъ такихъ отлучекъ, „ты
самъ всегда стремишься въ чужіе края. Твое стремленіе ко мнѣ теперь—
это то же чувство, которое ты часто испытывалъ рядомъ со мной; сегодня
оно влечетъ тебя ко мнѣ, но часто оно уводило тебя отъ меня; это—
общее чувство, постоянная тоска по тому, что далеко, которая ко мнѣ,
въ частности, никакого отношенія не имѣетъ" [21]. И въ томъ же пись-
мѣ: „Большаго Донъ Кихота, чѣмъ ты, навѣрно никогда ' не носила эта
прозаическая земля! Дома сидитъ ёго вѣрная жена, любитъ его, живетъ;
замкнутой трудовой жизнью, носитъ его въ своемъ сердцѣ и подъ серд-
цемъ, и довольна своимъ существованіемъ; самъ онъ весело странствуетъ
по свѣту, ѣдетъ къ любимому, безконечно милому, единственному другу;
онъ могъ бы быть счастливъ и спокоенъ, но вотъ, именно потому, что
онъ не знаетъ, чего бы еще пожелать, онъ сражается съ вѣтряными
— 116 —
мельницами и носится съ самыми несущественными капрпзамп!—Прошу
тебя, обрати' же наконецъ вниманіе на то прекрасное, что есть у
тебя: имъ не наслаждаться—это тоже грѣхъ! И постарайся побороть невоз-
можную склонность вѣчно томиться но тому, что далеко: это вѣчное томле-
ніе принадлежитъ одному только Богу... Прошу тебя, милый чужестранецъ,
вернись хотъ разъ къ себѣ домой, ты никогда не бываешь дома, а дома у
тебя такъ хорошо, попробуй только—вернись къ себѣ самому, ты найдешь
свою родину, ты полюбишь ее и будешь всегда, носить ее съ собой" (II, 126).
Слова Софіи напоминаютъ ученіе Новалиса и Фридрпха Шлегеля о
пути „домой", объ успокоеніи въ семейной жизни и любви; тако-
го усиоенія искалъ и самъ Брентано; но дома его ожидала неналажен-
ная, безпорядочная, опустошенная жизнь, въ которой все яснѣе становилась
невозможность построить снова когда то разрушенную свѣтлую и прими-
ряющую романтическую любовь.
Для жизненнаго успокоенія Брентапо самымъ большимъ препятствіемъ
являлось прошлое Софіи, ея великій грѣхъ противъ святости и единствен-
ности ихъ любви. Ему хотѣлось думать, что прошлаго уже не существуетъ,
что возможно абсолютное довѣріе и безконечное сліяніе въ любви, просвѣт-
ленная и радостная новая жизнь Но здѣсь опять трагическое содержаніе
жизни прорвалось сквозь просвѣтляющее созерцаніе поэта-романтика. Зло и
грѣхъ, разъ обнаружившись въ жизни, оставались въ ней невозвратимые и
неискупленные, можетъ быть, на всегда. Софія не переродилась отъ любви
Клеменса; она не забыла своей прошлой жпзни. „Она не отдалась мнѣ до
конца (віе §'аЬ зісіі шіг пісііі Ьіп), ея прежняя дурная жизнь (зеііг вскіесіііев
ЬеЬен) не потонула въ томъ великомъ морѣ любви, которое я излилъ на
нее, • растворивъ въ немъ себя самого. „Умри, умри во мнѣ", такъ взывалъ
я къ ней съ первыхъ дней... Я все употребилъ на то, не уставая надѣять-
ся, я самъ низвергнулъ всѣ моп чудные волшебные замки и разбросалъ па
пескѣ блестящіе хрустальные обломки, я выбросилъ на прибрежный
песокъ всѣ мои богато нагруженные корабли, все я отдалъ, что хранилъ
наклонѣ своемъ,—Арнимъ, пустынно это поле, въ пемъ нѣтъ сплы, оно
темно—она меня не любитъ. Она чувствуетъ это такъ же, какъ и я,
мы часто говорили объ этомъ вполнѣ спокойно4* (8. М. I, XXIV—XXV).
Ревность Клеменса къ прошлому Софіи, не изжитому и пе преодо-
ленному до конца, какъ ему казалось, проявлялась при малѣйшемъ воспо-
минаніи объ этомъ прошломъ. Ревности своей онъ не скрывалъ: напротивъ
того, охотно мучилъ и себя и ее, добиваясь правды въ самыхъ деталяхъ,
въ каждомъ незначительномъ фактѣ. Варнгагенъ фонъ Энзе разсказываетъ,
что Клеменсъ любилъ мучить свою жену, освѣдомляя ее о встрѣчахъ съ ея
прежними любовниками; онъ, будто бы, сообщалъ ей, что тотъ или другой
изъ ея друзей высказываетъ желаніе навѣстить ее, и спрашивалъ, какъ она
его приметъ. Показанія этого неблагожелательнаго свидѣтеля [22] подтверж-
даются письмами самого Брентано. Онъ разсказываетъ Софіи во врем5[ пу-
тешествія: „Руссо изъ Готы очень дурно о тебѣ отзывался" (8. М. II, 163).
„Литераторъ Кохъ говорилъ о тебѣ очень низкія вещи, которыми я былъ
подавленъ:... онъ подробно передавалъ, какъ грубо Меро обращался съ то-
— 117 —
бой, и прибавилъ, что и ты вознаграждала себя за это (его выраженіе!) “
(II, 133). „Сегодня, во время путешествія, меня мучило воспоминаніе о тво-
ей проклятой берлинской поѣздкѣ со Шмитомъ" (II, 133). „Сердце мое раз-
рывается оттого, что ты обманула меня, разсказывая о своихъ отношеніяхъ
къ Киппу" (II, 179). Ревность Клеменса была направлена на всѣ детали
прошлаго: онъ хотѣлъ перестрадать до конца всѣми муками ея паденія и
униженія, чтобы узнать безусловную правду, чтобы добиться абсолют-
наго довѣрія: это было святая ровность во имя единственной и чистой
романтической любви. „Я не заслужилъ того, что ты такъ долго
обманывала меня, говоря о своихъ отношеніяхъ къ Киппу; милая
Софія, этого я не заслужилъ: это было страшпой невѣрностью и ло-
жью съ твоей стороны, да, это разрушило всякое довѣріе и честь
и все наше счастье въ вѣчности, это измѣнническое молчаніе твое,
несмотря на всѣ невозвратимо улетѣвшія золотыя просьбы п вопросы влю-
бленной юности; ты никогда не оправдаешь передъ собой этого молчанія,
еще менѣе, чѣмъ самый поступокъ, о Софія, Софія, это молчаніе привело
меня къ отчаянію въ женѣ моей, и, право, если бы ты оказалась никуда
негодной, я могъ бы отдать себя дьяволу" (II, 173).
Но рядомъ съ „старинной мукой о ея легкомысліи и дурйой славѣ"
(II, 115) въ Клеменсѣ не исчезала страстная привязанность къ Софіи. Къ
ней онъ возвращался, какъ къ своему безконечному счастью, счастью даже
и въ страданіи, отъ нея онъ ждалъ и требовалъ исполненія всѣхъ надеждъ,
передъ ней расточалъ всѣ сокровища души, вѣря и не вѣря, страдая п ра-
дуясь, радуясь въ самомъ страданіи. „По тебѣ одной я тоскую, словно вы-
пилъ любовный напитокъ Тристана, о Софія! эту обреченность на тебя
(сііезеп Вапп хи сііг Ып) я долженъ почитать, со всей борьбой ея, со
всей ея горькой сладостью, это—высшая Божія сила, самая высокая сила,
владѣвшая мной; скажи, почему мнѣ не дано такого очарованія, чтобы я
могъ быть желаннымъ для тебя? Успокой въ своемъ сердцѣ мою большую и
печальную любовь къ тебѣ, въ томъ мѣстѣ, куда чужія мысли никогда .не
вступали... Я не знаю другой любви, возможной для меня, кромѣ любвп къ
тебѣ. Кто другой способенъ еще разъ пройти со мной вмѣстѣ сквозь тысячу
недоразумѣній, кому могу я съ новой мукой сказать опять всѣ слова, о
Софія, пускай вся любовь, вся тяжелая душевная работа‘не пропадутъ да-
ромъ!" (II, 130). II въ другомъ письмѣ: „Можешь ли ты, моя любимая жена,
снова быть сильной духомъ, можешь ли все забыть, можешь ли ждать меня,
какъ жениха, обновленная, совсѣмъ обновленная, безъ непріязни, безъ вос-
поминаній, съ новымъ мужествомъ любить и жить... Прошу тебя и плачу,
забудь, прости, будь милой, будь моей, пусть прошлаго не будетъ, не бу-
детъ этого низкаго опыта, будетъ только новая любовь/ новое довѣріе..."
(II, 138).
Въ этой постоянной смѣнѣ противоположныхъ настроеній проходила
жизнь Софіи съ Клеменсомъ; правильнѣе говорить не о смѣнѣ, а о постоян-
номъ соединеніи глубокой скорби и страданія и великой радости. „Жизнь
съ Клеменсомъ", писала Софія своей подругѣ, „заключаетъ небо и адъ, но
адъ преобладаетъ" (1, ХХШ). Софія поддавалась вліянію мужа; еще до за-
— 118 _
мужества она разъ навсегда почувствовала свою.вину передъ нимъ и пе-
редъ ихъ любовью; она была печальна цѣлыми днями; въ ней не было вѣ-
ры, что она сумѣетъ искупить свое прошлое, привязать къ себѣ Клеменса
и сдѣлать его до конца счастливымъ. Въ своемъ дневникѣ она писала: „Ахъ!
мое сердце борется съ невидимыми врагами: оно само себя обвиняетъ и не
знаетъ, гдѣ найти прощеніе. Отецъ небесный, только искру Твоего свѣта!...
или я не созданіе Твое, какъ прежде? пли Ты оттолкнулъ меня отъ лпца
своего? О, пощади, пощади меня, которая такъ часто близка къ отчаянію!“
(І,ХХІХ). И въ письмахъ къ самому Клеменсу: „Развѣ я властна надъ сво-
ей прежней жизнью? Повѣрь мнѣ, я начинаю ненавидѣть ее отъ всего
сердца, потому что она такъ мучаетъ тебя" (II, 176). „Если бы ты зналъ,
какъ часто упрекаю я себя за это умолчаніе, какъ часто я до безумія ста-
раюсь найти способъ искупить эту вину, какъ я, въ своемъ безудержномъ
воображеніи, приписываю винѣ своей твою печаль—писать объ этомъ я не
могу, но я спрошу тебя въ строгій часъ одиночества: можешь ли ты дѣй-
ствительно простить мнѣ?—II что я должна еще сдѣлать?—Пусть Богъ на-
правитъ меня и укажетъ мнѣ путь!" (II, 183).
Надъ этими душевными муками, вызванными его собственной требова-
тельностью къ возлюбенной, у Клеменса не было власти. Въ послѣдній
годъ жизни Софіи онъ уже не могъ облегчить ея постоянную и тяжелую
тоску. Онъ ппшетъ Арниму: „Я живу теперь совсѣмъ спокойно, Софія отно-
сится ко мнѣ такъ ласково, но у меня нѣтъ силы побѣдить ту необычайную
печаль, которая отъ времени до времени охватываетъ ее примысли о прош-
ломъ: въ этомъ вся моя любовь пропадаетъ даромъ. Нѣтъ ничего на свѣтѣ
болѣе жестокаго, безпомощнаго, неизмѣннаго и холоднаго, чѣмъ слезы тос-
кующихъ женщинъ, у которыхъ нѣтъ Бога. Недавно, послѣ многихъ часовъ
мольбы, я ничего не могъ узнать о причинѣ ея слезъ, кромѣ слѣдующаго:
"„Не изъ за тебя я тоскую, я оплакиваю мою потерянную жизнь, я печа-
люсь о томъ, что я—ничто, и что я еще недостаточно унижена", и такъ
бываетъ даже въ самые радостные дни взаимной любви, безъ всякой при-
чины" (I, XXX).
Въ послѣдніе мѣсяцы своей жизни, въ началѣ 1806 года, Софія какъ
будто испытываетъ, нѣкоторое успокоеніе: „Сердце мое бьется спокойно.
Усталость ли это души послѣ тяжелыхъ и печальныхъ усилій, или, можетъ
быть, вліяніе свободныхъ и милыхъ занятій... или сердце нашло утѣшеніе,
изучая повѣсти жизни людской и видя, что заблуждалось тамъ, гдѣ заблуж-
дались многіе, самые достойные?.." (I, XXX). Но спокойные дни продолжа-
лись недолго. Въ іюлѣ 1806 года Софія умерла во время родовъ, и ребе-
нокъ ея погибъ вмѣстѣ съ ней при рожденіи. Теперь Брентано остался
одинъ. Онъ былъ вправѣ сказать: „Эта женщина выпила меня всего и
умерла отъ меня (йаз ДѴеіЬ, йаз шіей аиз^еігппкеп ип(І ап шіг ^езіогЬеп
І8І)... Съ тѣхъ поръ не было ничего. хорошаго, и не могло быть ничего
плохого" (81. ,1, 267).
Исторія любви Брентано и Софіи Меро является типичнымъ случаемъ
происхожденія и развитія романтической трагедіи отреченія отъ жизни. Въ
любви, какъ въ переживаніи самомъ напряженномъ и самомъ цѣнномъ мо-
— 119 —
ментѣ развитія романтическаго чувства, открывается возможность мисти-
ческаго просвѣтленія всей жизни, подчиненія земной жизни божественной
волѣ, свѣтлаго и достойнаго жизнестроительства. Но чѣмъ выше возможное
здѣсь торжество, тѣмъ тяжелѣе требованія къ свободной человѣческой волѣ—
подчиниться божественному закону, открывшемуся ей въ мірѣ, и тѣмъ глуб-
же можетъ быть паденіе, тѣмъ страшнѣе грѣхъ, который совершаетъ въ
отпаденіи своемъ свободная воля человѣка. Такимъ путемъ въ романтически
просвѣтленной жизни, въ мірѣ-сказкѣ, вскрывается трагическое начало,
грѣхъ, совершенный до свободному выбору, ничѣмъ не поправимый, нуж-
дающійся въ прощеніи и искупленіи. Прежде, въ минуты любовнаго счастья,
Брентано чувствовалъ себя внѣ различія добра и зла: „Я не имѣю наклон-
ности нп къ добру, ни ко злу, я сталъ совсѣмъ невиннымъ и не различаю
того и другого, только одно я чувствую въ своемъ сердцѣ—большую лю-
бовь къ тѳбѣ“ (8. М. II, 12). Теперь ему открывается именно въ любви
присутствіе въ жизни злого начала: „Не я согрѣшилъ, я плачу о первород-
номъ грѣхѣ (ез ізі нш біе ЕгЪзшісІе, пш біе ісЬ ѵѵеіпе); я чувствую часто
со странной болью, Христосъ умеръ не за меня" (8. М. П, '92; 17. 1.1804).
Уже не всякое явленіе жизни—благо, какъ чувствовалъ юноша-романтикъ,
п не всякое влеченіе человѣческой воли; жизнь не можетъ быть принята
вся и до конца; жизнь распадается на доброе и злое, на должное и недолж-
ное, божественное и беззаконное,—отсюда путь къ аскетическому отрица-
нію злоіі и недолжной жизни. Съ мучительнымъ надрывомъ отказывается
душа поэта-романтика оіъ стремленія къ жизненной полнотѣ, отъ приня-
тія каждаго индивидуальнаго переживанія жизни; она отрекается отъ ро-
мантической вѣры, что сущность жизни—-радость, что человѣкъ имѣетъ при-
рожденное право на счастье. Испытавъ скорбь, страданіе п грѣхъ, она обра-
щается къ Богу, молясь объ очищеніи и искупленіи того, что совершилось.
VIII. Тема „Манонъ Леско“ (Баллады 1802 — 1816. „Алоизъ иИмельда*)-
Если сравнить развитіе любви Брептано къ Софіи Меро съ его поэти-
ческими произведеніями, относящимися къ тому же и болѣе позднему вре-
мени, можно прослѣдить, какимъ образомъ жизненное переживаніе поэта
становится поэтической темой. Въ то же время отдѣльные лирическіе мо-
тивы и поэтическіе образы, которые встрѣчаются въ письмахъ, съ неизбѣж-
ностью возвращаются въ лирическихъ стихотвореніяхъ Брентано. Такимъ
образомъ, душевный опытъ этой любви, душевные навыки, выработанные
подъ ея долговременнымъ н мучительнымъ воздѣйствіемъ, отражаются въ
цѣломъ рядѣ поэтическихъ произведеній, какъ постоянно возвращающіеся
лирическія темы и повѣствовательные мотивы. Появленіе и развитіе -этихъ
темъ даютъ возможность прослѣдить пути постепеннаго отреченія Брентапо
отъ жизни и перехода отъ мистическаго реализма, индивидуализма и опти-
мизма іенской поры къ дуалистическому міровоззрѣнію позднихъ романти-
ковъ, окрашенному религіознымъ пессимизмомъ и аскетическимъ отрицаніемъ
грѣховной земной жизни и грѣховныхъ стремленій души человѣческой.
Особенно показательной для этого новаго сознанія является тема „Ма-х
нонъ Леско" [1]. Мы говорили уже о появленіи этой темы въ • романтиче-
— 120 —
ской поэзіи переходнаго времени, въ тѣхъ"ііроизвѳдѳпіяхъ гейдельбергскихъ
романтиковъ, которыя возникли на переломѣ отъ настроеній іенской поры
къ позднему романтизму. Брентано переживалъ свои отношенія къ Софіи,
какъ романтическую любовь къ Манонъ. Среди его стихотвореній, относя-
щихся къ 1802—1816 г.г., т. е. отъ момента ссоры съ Софіей до того года,
когда окончательно сложились католическіе взгляды поэта [2], есть цѣлая
группа, объединенная общностью лирической темы—„темы Манонъ Леско".
Къ этой группѣ примыкаетъ романтическая трагедія „Алоизъ и Имельда*
(1811), въ которой мотивъ отреченія находитъ вполнѣ законченное выраже-
ніе. Нельзя толковать эти стихи узко біографически, разсматривать каждое
стихотвореніе, какъ непосредственно относящееся къ Софіи, но каждое дѣй-
ствительно связано съ тѣмъ привычнымъ отношеніемъ къ любви, которое
воспитывалось въ Брентано основнымъ переживаніемъ его жизни. Вездѣ
изображается романтическая любовь, безусловная и единственная, связан-
ная съ нѣжнымъ обожествленіемъ любимой женщины и мистическимъ про-
свѣтленіемъ ея образа, любовь поруганная и униженная свободнымъ дурнымъ
выборомъ возлюбленной, по неизмѣнная п вѣрная даже въ страданіи, т. е.
тема Манонъ Леско въ романтическомъ пониманіи.
Большинство стихотвореній этой группы пользуется традиціоннымъ
искусствомъ народной пѣсни, которымъ Брентано овладѣлъ съ 1800 года.
Какъ въ произведеніяхъ народной лирики, лирическое чувство поэта вы-
ражается въ здѣсь лироэпическомъ, балладномъ повѣствованіи и драматиче •
скомъ діалогѣ; припѣвъ („геігаіп") выражаетъ въ синтетической заключи-
тельной формулѣ лирическое настроеніе стиховъ. Такой діалогъ предста-
вляетъ пѣсня, озаглавленная „Наві Би пісЫ піеіп Сгіиск §’е8е1іп?“ („Ты не
видалъ ли моего счастья?", II, 211).
Поэтъ ищетъ свое потерянное счастье. Въ стилѣ народной поэзіи, съ
нѣсколько повышенной, какъ всегда у Брентано, чувственной значительно-
стью и поэтической просвѣтленности) ^образовъ, онъ сравниваетъ свое сча-
стье съ „нѣжной и тонкой виноградной лозой", на которой—„двѣ ягодки,
полныя огненнаго вина", съ „розой, опьяненной росой, съ двумя маленьки-
ми дочерними розами, въ лонѣ которой просыпаются и вновь засыпаютъ
весенніе сны", съ „золотыми сотами, полными сладкаго меду я чистаго
воску, благоуханными, искристыми, сладкими и нѣжными" [3].
Еіпег Зіітше вйззез К1а§юп,
Ьоскеп, Еіизіегп, АѴопп ипсі,ДУеІі,
Кас1ііі§'а11еп Тгаитезга^еп,
ВіНе, ЪіНе, §е1і, оіі §е1і!
' Міг аш Нёггеп Ііаі’з §*елѵе1іеІ
АПе АѴоппе, аііеп ЗсЬтегх,
\Ѵіе еіг КіпбегзееІсЬегі ПеЬеѣ
Ппіег 8іі88еіп МиНегІіегх...
. Онъ спрашиваетъ о счастьѣ, которое ушло, у птицы, у ручья, у вѣт-
ра, у розы/ у лиліи, у звѣздъ, какъ обычно въ народной пѣснѣ. Каждый
разъ звучитъ тотъ же вопросъ:
Ѵо^еі, Ііаііе, Іазз (Іісіі І'га^еп,
/ Назі (Іп пісііі піеіп Сгіііск «юзеки?..
И каждый разъ онъ слышитъ тотъ же отвѣтъ—рефренъ, который
варьируется, соотвѣтственно измѣненію самого содержанія:
Агтег Мани! Веіп Сгіііск, ісіі \ѵейе,
ЫеЪе лѵаг сіеіп Вояепіоз.
С4І11І2,’ анз сіеіпет Агт хп Веіѣе,
Неіт іпі§'8ё сіи сііе Вогпеп Ыоя.
Или такъ:
Гііеііі аиз сіеіпет Агт яп ВеИе,
Ии §'іп§’8Ё еіпзат сіісійепсі Гогі,... -
Или въ концѣ;
8е1§*ег Мани! Беіп Сгіііск, ісіі лѵеііе,
І8І еіп Масісііеп, Геіп ппсі ІіеЪ,
Сгіп§’ аиз сіеіпет Агт %п ВеЬіе,
Біг сіея Тгаптен Сгоісізапт ЫіеЬ ..
Какъ въ раннихъ стихахъ Брентано, въ тюху „Весенняго Вѣнка“, въ
любви соединяются „всѣ радости, всѣ страданія". Новымъ является сознаніе,
что вдохновенная, просвѣтляющая любовь, которая превращаетъ любимую
дѣвушку въ свѣтлую королевну, въ нѣжное и радостное- чудо, только иллю-
зія, видѣніе „сна" или „мечта поэта", которой въ дѣйствительности не со-
отвѣтствуетъ ничего, кромѣ страданія и одиночества [4].
Въ этой пѣснѣ о Софіи Меро напоминаютъ только повышенно чув-
ственныя и вмѣстѣ просвѣтленныя сравненія, радостныя и нѣжныя, какія
встрѣчаются и въ письмахъ къ ней. Въ другомъ стихотвореніи, тоже осно-
ванномъ на искусствѣ народной пѣсни („О ІіеЪ Масіеі, \ѵіе зсіііесііѣ Ызі Би!"
Вг. Зсііг. П, 161), появляются черты болѣе интимнаго, біографическаго сход-
ства. Поэтъ тоскуетъ по своей возлюбленной (ісіі зеііпіе шіей пасіі сіііч
пасіі <1іг!)л емУ тяжело п тѣсно жить на свѣтѣ, два года скитался онъ по
улицамъ города, стоялъ на углахъ и ждалъ ее,4 ее одну [5]; въ свѣтлыя
звѣздныя ночи онъ часто, больной отъ любви, сидѣлъ у ея дверей, чтобы
„тронуть ее своей любовью"; онъ избѣгалъ людей, бѣжалъ отъ шумныхъ
праздниковъ, сносилъ насмѣшки, чтобы только оставаться съ ней. Въ та-
кихъ словахъ подготовляется изображеніе романтической любви, безусловной
и единственной, въ которой, съ самаго начала, дапо соединеніе величайшей
радости и страданія.—И вотъ они встрѣтились: „Всѣ раны любви открылись
сразу, когда, наконецъ, я тебя нашелъ, въ тебѣ я жилъ, въ теб(, я уми-
ралъ!" [6]:
Віи гіНегпсІ ги сііг §’ѳкотшеп,
ЛІ8 лѵагзі йи еіп Йип§’ігай1еіп, [7]
НаЬ сіісіі іп Агт §’епоттеп,
АІ8 лѵагзі сіи піеіп аПеіп, аііеіп!
О ІіеЬ Масіеі, лѵіе зсЫесЫ Ъізі сіи!
ЛѴіе всМесЬі сіи зопзі о’етсезеп, [8] 1
Ѵег§*а88 ісіі ІіеЪепсІ іп тіг,
Ппсі аіі сіеіп еіепсіез ЛѴеяеп
122™
Ѵег§'аЪ ісіі Ъеггііск (Ііг, асЬ сііг!
О ІіеЪ МайеІ, лѵіе 8сЫес1іі ЪІ8І сіи!...
Въ этихъ строфахъ уже появляется тема Манонъ Леско. Сквозь про-
свѣтляющую романтическую любовь прорывается трагическая истина—не-
искупимый грѣхъ, непоправимое паденіе любимой женщины; но и въ грѣхѣ
и въ страданьѣ любовь не слабѣетъ. Она отравила его, когда дала ему
ночью „прохладный напитокъ", съ тѣхъ поръ душа его „больна, ахъ такъ
больна!" [9]; къ"его* ранѣ „присосалась ядовитая змѣя" [10]; вмѣстѣ съ ми-
лой онъ спускается съ горы, все ниже и ниже; но за эту муку онъ благо-
словляетъ ея любовь.
Пші асіі, іп аіі сіеп Реіпеп
ХѴаг ісіі ппг о'пі ппсі ігеи!
Вазз ісіі іпісЬ паппіе сіеп Беіпеп,
Ісіі пітшегіпеЬг Ъегеи’, Ъегеи'!
О ІіеЬ МайеІ, лѵіе зсііІесМ Ьізѣ йи!
Въ другомъ стихотвореніи, озаглавленномъ „Сонъ" (II, 166), разви-
вается тотъ же мотивъ любви къ недостойной, падшей женщинѣ. Поэтъ во снѣ
видитъ свою милую; она сидитъ у ручья, моетъ свое запачканное платье и
поливаетъ его слезами:
Ва зргасіі ісіі: „Би ѵегіогеп Кіпсі,
Оеіп АѴезеп іпѣ іпісіі гіііігеп,
АѴеііГ ііпшег гп, Ъіз сіазз сіи Ыіпй,
Бапп аѵіП ісіі ігеи сіісіі Гіііігеп!"
II дальше:
Ісіі зргасіі: „Ви зоіізі егзі піесіегкпіеп
Ипсі лѵіесіег еіпшаі Ъеіеп!"
Молитва, религіозное искупленіе можетъ совершить чудо, очистить,
псправить непоправимое. Мотивъ „кающейся Магдалины" уже намѣченъ.
Но это было во снѣ. Когда наяву онъ приходитъ подъ вечеръ къ своей
мплой:
’ Оа за§ѣе 2и пііг сііе МасІапГ:
„Матзеіі ізі піеііѣ ги Наизе"...
Эпиграмматическая роіпке въ концѣ стихотворенія, обнаруживающая
иллюзорность романтическаго чувства любви, нерѣдко встрѣчается у Брен-
тано [11]; въ этомъ смыслѣ онъ является учителемъ Гейне, его сложной
техники ироническихъ заключеній. Въ стихахъ Брентано особенно ясной
представляется связь этого иллюзіонизма позднихъ романтиковъ, ирониче-
скаго противоположенія мечты и жизни, съ развитіемъ трагедіи отреченія на
почвѣ видоизмѣненія романтической любви.
Наиболѣе сложная и законченная композиція повѣствовательнаго и
драматического характера на тему Манонъ дана въ стихотвореніи „Тгеи-
ІіеЪ, ТгеиІіеЪ ізі ѵегіогеп!" (II, 151). Опять Брентано изображаетъ сонъ
[12]—поэту спится, что онъ ищетъ свою потерянную милую (ТгеиІіеЪ—
„вѣрная" милая; ср. припѣвъ: „ТгеиІіеЪ, ТгеиІіеЪ ізі ѵегіогеп!"). Онъ обра-
щается къ пастуху съ вопросомъ, гдѣ милая? Пастухъ отвѣчаетъ, что ми-
лая только что сидѣла у него на колѣняхъ, онъ цѣловалъ ея губы, онъ
— 123 —
нарвалъ ей цвѣтовъ, чтобы „украсить ее, какъ свою любовницу" (аія іпеіпе
ВиЫе ьсіітйскеп). Но милая услышала охотничій рогъ и убѣжала въ лѣсъ
за охотникомъ.—Поэтъ обращается къ охотнику: „Не встрѣчалъ ли ты
моей милой?" Охотникъ знаетъ милую, они „ласкали другъ друга такъ,
что даже жарко стало", потомъ она ушла купаться, а тамъ въ рѣкѣ уви-
дѣла мельничьяго батрака и взобралась къ нему на лодку. Такъ продолжа-
ются поиски милой—отъ мельника къ солдату, отъ солдата къ .нищему
студенту, отъ студента къ кузнецу, отъ кузнеца къ могильщику; все ниже
и ппже спускается поэтъ въ ту глубину, куда уходитъ милая:
Ісіі Наитіе ІііпаЬ іпв ТоіепіаІ,
ЛѴоЫ іаизепсі йипкіе Зіиіеп,
Ипсі ЬаЬ іпеіп ЬіеЬ лѵоііі іаизепсііпаі
Міі Ьііігег Ап§ъі ^егиіеп...
Вопросы поэта—нѣжные п стыдливые; онъ хочетъ оправдать свою ми-
лую: мельника онъ спрашиваетъ, не была ли она у него, чтобы смолоть
зерно, которое онъ ей далъ, студента—не приходила ли она къ нему учиться
пѣнію? Отвѣты разрушаютъ иллюзію, созданную любовью; они звучатъ все
болѣе рѣзко и цинично: милую любили и ласкали всѣ безъ разбора, она
отдавалась каждому встрѣчному; но она не только безстыдная и потерян-
ная женщина: она сходится съ ворами и разбойниками.
Послѣ могильщика поэтъ ищетъ ее у повѣшеннаго на висѣлицѣ, у
грязнаго мертвеца въ могилѣ и начйабашѣ у самаго чорта:
Кип, ІіеЬег ТенГеІ, за&е шіг,
Назі сіи ТгеиІіеЬ ^езеііеп?
8іе кат аііеіп ІіегаиГ хи сііг,
Віск катріепсі /и Ъевіеііеп.
ТгеиІіеЬ, ТгеиІіеЬ ізѣ ѵегіогеп!
...„Сгеіі, пітт віе лѵіссіег, сіа віігеі віе,
Везсктиіяі ат ясіітиігі&еп Еіеске!"
„Віві сіи ТгеиІіеЬ?" ісіі Іаиі аиізсіігіе.
ЛІ8 ісіі віе сіогі епМескіе...
„ТгеиІіеЬ, ТгеиІіеЬ іві вісііі аіііііе,
8іе зрискі сііг іт беЬігпе,
ТгеиІіеЬ іві Иісіііегрііапіазіе—
Ипсі ісіі Ьіп—еіпе Вігпе!"
ТгеиІіеЬ, ТгеиІіеЬ іві ѵегіогеп!
Итакъ „вѣрная милая"—была фантазіей, созданной воображеніемъ
поэта: ея реальный прообразъ, когда иллюзія разрушена—безстыдная рас-
путница. Романтическая любовь была иллюзіей, романтическое прозрѣніе—
только произвольной фантастической поэтизаціей жизни; въ самомъ остромъ
и значительномъ переживаніи, въ чувствѣ любви, жизнь открывается, какъ
грѣховная и дурная дѣйствительность.
Къ нѣсколько болѣе позднему времени [13] относится другая компо-
зиція ловѣствовальнаго, балладнаго жанра, „Пѣснь умершаго жениха"
(II, 370). Въ этой пѣснѣ тоже есть лирическій рефренъ, которымъ такъ лю-
— 124-
билъ пользоваться Брентано, полный эмоціальнаго настроенія и идейной
значительности:
О лѵіе Ыіикіе іііг Кгбпіеіп зо зсйбп,
Еіі' сііе 8оппе дѵоііі шііег^еііп!
„Какъ сіялъ ея свѣтлый вѣнокъ до заката", какой чистой и прекрас-
ной была она, какъ свято любящая дѣвушка.
Женихъ умеръ до свадьбы, невѣста одѣлась, какъ вдова, свой мир-
товый вѣнокъ она принесла па его могилу и обѣщала не любить никого
другого. Но черезъ девять мѣсяцевъ у нея уже былъ ребенокъ и на ворота
дѣвки и парни повѣсили ей вѣнокъ изъ соломы.
Вет Тосіе Іііпо’е^еЪеп
НаЬ зіе іііг Кгііпгіеіп Іеісііѣ,
На Ьаі сіаз зсіііесіііе ЬеЬеп
Нсп ЗігоЬкгапя іііг «-егеісііі...
еще
рыя
она
Женихъ, лежащій на днѣ могилы, радуется, что умеръ, когда она оыла
свѣтлой и чистой. Онъ благодаритъ ее за радость и страданіе, кото-
она ему принесла (НаЬ Бапк Піг Ьияі ипй Зсіііпеги). Онъ вѣритъ, что
раскается, придетъ къ нему, что они встрѣтятся въ иной жизни:
ЛѴоііі шіг, сіазз ісіі ^езіогЬеп,
АІз ег ііп ѵоііеп Сгіапг,
Міг Ьізі сіп пісііі ѵегсІогЬеп^
Ісіі ІіаЬе сіеіпеп Егапг!
Тгеи дѵіН ісЬ іііп апіЪеЬеп,
ДѴепп ѵ;іг нпя іѵіесіегзеііп,
8о11кІ сіи іш Ъеззегп ЬеЬеп
Міі ійіп й’ешсгсѣ ^ейп.
Ьепп еіпе еіп2§’с Тгеие
Ы аііег ЬіеЬе дѵегі,
Ппсі еіпе еіп2§’е Веие
ХегЬгісІіі (іаз Кісійегясіпѵеіѣ!...
Въ этомъ покаянномъ мотивѣ видно настроеніе болѣе поздней като-
лизирующей эпохи, которая превращаетъ „прекрасную грѣшницу" Манонъ
въ „кающуюся Магдалину1’; трагедія отреченія завершилась окончатель-
нымъ признаніемъ торжества грѣха въ земной жизни и перенесеніемъ
всѣхъ надеждъ на псполненіе совершенной любви въ иную жизнь, непохо-
жую на жизнь земную [14].
Нѣкоторое сходство со стихотвореніями на тему Манонъ представля-
ютъ отрывки незаконченнаго стихотворнаго романа, ..которому Варпгагенъ
приписываетъ автобіографическое значеніе [15]. Несмотря на несоотвѣт-
ствія въ частностяхъ [16], эти отрывки можно считать двумя главами того
же повѣствованія („Ега§тііепі апз еіпеш ші§’ес1гпскьеіі Кошап", II, 375;
„Іск кепи еіп Напя, еіп Егепсіепііапз", II, 416). Основной темой романа
является любовь поэта къ падшей женщинѣ, любовь, связанная съ униже-
ніемъ и оскорбленіемъ небеснаго образа возлюбленной:
Ез хѵагсі теіп ЬеіЬ сіег Зішсіе Зроіѣ,
Меіп ІюіЬ, сіег §’оН1іс1і га§’еЬ.,
> — 125 —
Въ первомъ отрывкѣ дѣвушка продаетъ себя по волѣ родителей:
Зіе зсііпнгі 8Іс1і еіп сіаз аппе Ыегх,
Кгаизі <1іе ѵепѵіггіеп Ьоскеп
Ппсі §*е1іѣ ѵоіі Зсіппегз гиш Ъозеп Зсііегя,
Біе Виіііеп апгиіоскеп.
зіе сігеііі сіаз Наирі, зіе зсіпѵіпоѣ сіеп ІюіЬ,
$іе ІаззЬ сііе Аи&еп лѵіпкеп,
Би зсЬбпез ДѴеіЬ, сіи еіепсі ЛѴеіЬ,
ДѴег дѵігсі сіеп Весііег ігіпкеп?
Во второмъ стихотвореніи она находится въ публичномъ домѣ:
Іей кепи еіп Напз, еіп Егеисіепііапз,
Ез Ііаі о’езсііпііпкіе АѴап§’еп,
Ез Ііап.оѣ еіп Ьппіег Кгаіш йагаиз,
Бгіп 1іе§ѣ сіег Тосі ^еГап^еп...
Такъ начинается этотъ второй отрывокъ, съ самаго начала—проти-
вопоставленіемъ праздничной радости п величайшаго, смертельнаго стра-
данія. Дѣвушка сидитъ молчаливо и плачетъ:
Босіі сіогіеп аиі сіеп Агт §'е1е1іпІ
Зііхі еіпе зіитт ппсі дѵеіпеі...
Вокругъ нея вертятся ея подруги, „какъ злыя феп“; она терпитъ нас-
мѣшки, ее называютъ дурочкой:
Ез 2І8СІ1І сіег ітесііе Сііог зіе аиз:
„Би каппзі ипз босіі пісііѣ іпеісіеп!"
Но только ради нея одной приходитъ поэтъ въ этотъ домъ, претер-
пѣваетъ страданіе и униженіе ради своей любви:
Посіі ісіі Ьегйііг шп зіе аііеіп
Біе Ійшшеізсіігеіепсіе Зсіпѵеііе,
Веі іііг, Ігеі ісіі хшп 8аа1 Іііпеіп,
Ізі теіпе і’еяіе бѣеііе ..
Рядомъ съ этой темой—любви къ недостойной, къ падшей женщинѣ,
другая тема, которая указываетъ на дальнѣйшее развитіе трагедіи отрече-
нія. Это—мысль объ искупленіи паденія и грѣха страданіемъ и раскаяніемъ,
мысль, что въ иной жизни, очистившись отъ зла, душа человѣка найдетъ
пополненіе любви своей. Появляется мотивъ религіознаго покаянія, тема
„каіощейся Магдалины". Въ первомъ отрывкѣ женщина ждетъ рожденія
ребенка отъ случайнаго встрѣчнаго; это ожиданіе наполняетъ ея душу
болью и радостью (ез шасііі іііг Егепсі ипсі ЗДітегхеп); любовью къ ре-
бенку она хочетъ искупить свой грѣхъ передъ Богомъ:
Іііг агтез Негг Ііаѣ зісй егдѵаітпі,
Біе БіеЪ ізі іііг Ьо§ю§тіеІ
Ппсі Ііаі зісіі ііігез ЬеіЬз егЬаппі,
Іііг Зсіюозз лѵагсі іііг §’езе§’пеѣ.
Но ребенокъ при рожденіи умираетъ. И въ послѣднихъ словахъ по-
эта уже звучитъ увѣренность, что просвѣтленіе и спасеніе возможно толь-
ко въ иной жизни, къ которой ведетъ „свѣтлая смерть", что земная
„темная" жизпь лежитъ во злѣ:
— 126 —
О (Іппкіеа ЬеЬеп, Ііеііег ТосІ!
О каііе, каііе Егйе!
О Нішшеі, елѵі§' Мог&евгоі,
ОЪ ісІГн еіпзѣ зеііоп лѵегсіе!
Сопоставленный съ первымъ стихотвореніемъ, второй отрывокъ даетъ
дальнѣйшее развитіе идеи искупленія. Такимъ искупленіемъ являются стра-
данія и слезы женщины въ „домѣ веселья":
8іе Ііаѣ вісіі 1ап§’зі шіі Сгоіѣ ѵегзбііпі
Ипсі зіігеѣ (Іосіі ипсі лѵеіііеѣ.
Подъ вліяніемъ страданія она сошла съ ума („8іе ізѣ хиг Иаггіп ѵог-
<1сп“); цѣлый день она качаетъ въ пустыхъ рукахъ ребенка. II ребенокъ,
наконецъ, является ей во снѣ:
(Ез) Ьгасіл еіп 2дѵеі§’1еіп Ріозшагіп,
Баз ійт ат Яеггеп §тііпеі,
Ппсі 1е§ѣ 08 ані сііе МиНег Іііп,
Ипсі зргасіі: „СоН ізі ѵегяйІіпеІЛ
Стихотвореніе кончается покаянной молитвой, обращеніемъ къ Христу;
сознаніе грѣха и паденія въ любви вызываетъ потребность искупленія
черезъ страданіе и вѣру въ пную, безконечно-совершенную жизнь:
О йекиз!- Би о'етогсіеі Кіпсі,
Би Ііаяі ]’а аисіі ѵегяіеііеп.
Еіп Тгбрііеіп сіеіпез Віиіез пиг
- Еазя аиі* сііе МиНег ГаІІеп,
Баз піасііі ипз геіп ипсі кіаг ипсі риг,
Ваяя мчг яитЬісІііе іѵаііеп!...
Такимъ образомъ стихотворенія этого круга показываютъ, какъ пер-
воначальная тема Манонъ постепенно развивается п осложняется съ разви-
тіемъ трагедіи отреченія. Въ романтической любви, просвѣтляющей и при-
нимающей жизнь, раскрывается новое для романтиковъ сознаніе страданія
и грѣха: міръ лежитъ во злѣ, человѣческая воля отпала отъ божественной;
необходимо покаяніе отреченіе, религіозное искупленіе грѣха, чтобы въ
иной потусторонней жизпи исполнилось неосуществимое въ грѣшной и несо-
вершенной жизни земной. Мотивомъ религіознаго покаянія завершается
этотъ циклъ стиховъ.
Къ нѣсколько болѣе позднему времени, чѣмъ большинство лириче-
скихъ стихотвореній на тему Манонъ, относится лирическая драма Брентано
„Алоизъ и Имельда" (1811) [17]. И здѣсь тема Манонъ соединяется съ мо-
тивомъ искупленія грѣха страданіемъ, съ той проповѣдью отреченія отъ
жизни земной, которую мы отмѣтили въ послѣдней группѣ лирическихъ
стихотвореній.
Время дѣйствія драмы—ближайшіе дни послѣ возстанія „камизаровъ".
Двѣ старинныхъ дворянскихъ семьи, Коминго и Луссанъ, изъ которыхъ
первая принадлежитъ къ католической партіи, вторая же тайно сочувствуетъ
еретикамъ, враждуютъ изъ за куска земли. Несмотря на вражду, раздѣляю-
щую отцовъ, Алоизъ де Коминго и Имельда де Луссанъ любятъ другъ дру-
га. Во время ночного свиданія ихъ застаетъ отецъ юноши и заключаетъ
- Л27 —
непокорнаго сына въ 'іемницу. Имельда, до которой доійлп ложные слухи о
женитьбѣ Алоиза, черезъ нѣкоторое время соглашается выйти замужъ за
старика Бенавидеса. Узнавъ объ этомъ, Алоизъ бѣжитъ изъ заключенія и
появляется въ замкѣ Бенавидеса, теперь уже мужа Имельды, желая въ
послѣдній разъ увидѣть свою возлюбленную. Во время свиданія онъ уби-
ваетъ ея мужа, и самъ, раненый имъ, спасается въ лѣсъ; послѣ долгихъ
скитаній, вождь камизаровъ Кавалье принимаетъ его въ аскетическій орденъ
„братьевъ въ страданіи".
Какъ Ромео и Юлія у Шекспира, любящіе раздѣлены пенавпстыо ро-
дителей, которая становится причиной ихъ гпбелп. Но надъ людьми, разлу-
ченными ненавистью и гнѣвомъ, царитъ любовь, тѣмъ болѣе властная и
яркая, которая соединяетъ то, что люди разлучили. Любовь Алоиза и Имель-
ды имѣетъ высокій религіозный смыслъ: это проявленіе міровой любви,
божественнаго содержанія жизни (Вг. \Ѵ. 9, 2; 28}.
АѴо ізг., о ІдеЪе, сіеіпѳ ТіеГе,
Бег АЪ§тшкІ (Іеіпег Жтсіегкгай?
О, дѵег ап сіеіиепі С-іиеІІ епізсііІіеГе,
Бег ІіаНе ОоНез Еі§’епзс1іаЙ;
О лѵег, о Ьіеі)’, іп йеіпепі Меег
СИеісІі еіпеш ТгорНеіп зісіі ѵегіог!
Любовь Алопза н Имельды изображается поэтомъ, какъ единственная
и святая романтическая любовь, молитвенная и страстная, въ тѣхъ яркихъ
и просвѣтленныхъ образахъ, которые такъ характерны для лирики любви
у Брентано:
Віе Ьіііе Ъіиііѣ, ісіі Ьіп сііе Ггопнпе Віепе,
]Эіе іи сіег ВІаЙег кеизсііеп Визеи ьіпкЬ
Ппсі зйззеп Таи, ппсі піікіеп Ноиі§’ ігіпкі-,
Восіі ІеЪѢ іііг Сіаня ппсі ЫеіЪеѣ елѵі§‘ §гйпе,
Но ізі (Іепп зе!і§’ теіп Сетйі,
ЛѴеіІ теіпе Ьіііе ЫиіікЬ. (101).
Въ этой, Богомъ назначенной, любви юноши и дѣвушки совершается
ихъ судьба; здѣсь они могли достигнуть полнаго жизненнаго счастья, ро-
мантическаго принятія и просвѣтленія жизни. Невѣріе въ любви, измѣна
единственному чувству ощущаются поэтому, какъ паденіе, какъ религіоз-
ный грѣхъ, уже ничѣмъ непоправимый, и вызываютъ слова безмѣрнаго
отчаянія, святой ревности за то прекрасное и свѣтлое, что было поругано,
унижено и уничтожено. Имельда, послѣ замужества, при встрѣчѣ съ Ало-
изомъ, ощущаетъ себя падшей, а онъ объясняетъ ея паденіе религіознымъ
невѣріемъ въ единственную любовь.
Ішеісіе: Меіп ЪізЬ сіп, теіп, сіосй сіеіп йагГ ісіі пісііі зеіп!
2ді §*еЬеп ІіаІГ ісЬ. пісіііз, асіі, аііез ізі о’егапШ.
АІоіз: О дѵеіі, Ішеійе, лѵагшп Ьазі (Іп зсЫесІіЬ §ю&1апШ?
Слова Алоиза, описывающія паденіе его возлюбленной, ея измѣну и
грѣхъ, по своей болѣзненной остротѣ напоминаютъ . ревнивые упреки Кле-
менса Софіи и также соединяютъ самое свѣтлое и прекрасное съ намѣрен-
но жестокимъ изображеніемъ паденія и униженія. Имельда—„ангелъ",
— 128 —
„фея, созданная благостной рукой Божества"; „передъ цѣломудреннымъ
взоромъ дѣвушки даже мѣсяцъ опускалъ свое волшебное покрывало"; она—
„небесная, чистая дѣва, въ лоно которой склонялъ свою голову непобѣди-
мый Единорогъ, прославляя тѣмъ нетронутый, Богомъ созданный образъ";
она—„лилія, которой даже пчела едва рѣшается коснуться". II вотъ „въ
этомъ свѣтломъ источникѣ" утолилъ ' свою страсть „худосочный тиранъ",
„слѣпецъ", „противный и холодный трупъ". „Смотрите, вотъ она спѣшитъ
лѣсной тропой! Какъ страшно сумерки лежатъ на днѣ долинъ. Имельда
близится, бѣлѣетъ покрывало, она какъ будто спѣшитъ на свои похороны.
О что ты потеряла, бѣдная невѣста? Увы, всѣ слезы не очистятб те-
бя никогда, а я долженв любитъ, любитъ то, -что хотѣ >5 бы ненави-
дѣти (220—22).
Переживая въ любви страданіе и грѣхъ, какъ подлинную реальность,
присутствующую въ земной жизни, Алоизъ приходитъ къ отказу отъ жиз-
ни, къ аскетическому отреченію. Въ послѣдней части драмы въ ея запу-
танныя, страстныя и земныя переживанія входитъ, какъ вѣсть изъ другого
міра, еще иная любовь—уже не любовь къ дѣвушкѣ и черезъ нее ко всему
міру, связанному любовью, а любовь къ впѣмірному Богу, къ которому
путь лежитъ черезъ страданіе, искупающее грѣховное и злое земное житіе.
Вождь камизаровъ, Кавалье, переживъ крушеніе надеждъ и гибель друзей,
остался жить въ лѣсу со своими немногочисленными сторонниками, какъ
отшельникъ. Отказавшись отъ жизни земной, онъ здѣсь на землѣ является
-вѣстникомъ инотю существованія. Юношѣ, который- пережилъ зло земной
жизни и хочетъ спастись изъ этой жизни па пути жизни вѣчной, онъ го-
воритъ: „Мой сынъ, я стою на порогѣ жизни, дверь только прислонена,
сквозь щели досокъ, изъѣденныхъ червями, пробиваются уже лучи болѣе
возвышеннаго и прекраснаго солнца!..." (174). Передъ посвященіемъ въ
орденъ „братьевъ въ страданіи" онъ спрашиваетъ вновь прибывшаго брата:
„Ты пришелъ сюда изъ-за земного страданія, страданія мірского или стра-
данія духовнаго? II есть ли у тебя надежда?" А юноша отвѣчаетъ: „Я при-
шелъ сюда изъ-за страданія вѣры, изъ-за страданія любви, и надежду я
оставилъ въ мірѣ" (174). Къ подножію креста, какъ символа вѣчной жизни,
познавшіе страданіе и зло въ жизни земной приносятъ свою волю, свое
обособленное, личное существованіе, отрекаясь отъ себя, растворяясь, „какъ
горькая капля въ морѣ божественной любви" (210):
О Негг! Пазз зіе іп йеіпег ЬіеЪе Мееге,
Еіп ЪіНгез ТгбрЙеіп, зісй іп Тгозі ѵегібге!...
Такому отреченію учитъ Имельду поклонникъ Кавалье, ея братъ Же-
ромъ, въ самую /тяжелую минуту ея'жизни, когда она впервые узнаетъ,
что Алоизъ любитъ ее по прежнему и не измѣнялъ ей, и мужъ за-
владѣлъ ею обманомъ. Жеромъ учитъ сестру, что земная жизнь—суета,
что въ иной жизни—пополненіе надеждъ: „Сбрось съ себя земную
суету, вступи на путь, ведущій въ иную страну. Счастье, которое исчезло
въ- водоворотѣ земного, будетъ свѣтить тебѣ въ небесномъ мірѣ". И когда
Пмельда спрашиваетъ посла, какой „мужественный и твердый духъ вла-
дѣетъ имъ" и приноситъ ей утѣшеніе, онъ отвѣчаетъ: „Это духъ, кото-
— 129 -
рыіі живетъ надъ могилами... Когда глаза твои проснутся отъ сновъ, когда
ты увидишь смерть въ каждомъ лицѣ, и глаза твои будутъ безъ слезъ, и
страданіе скрутитъ тебѣ шею, такъ что будетъ оконченъ твой трудъ зем-
ной, тогда ты увидишь Спасителя! “ (211).
Страданіе и смерть—вотъ сущность жизни земной, вотъ путь къ вѣч-
ной жизни. Имельда, „романтичпская Манонъ“, въ концѣ своего земного
пути становится кающейся Магдалиной. Черезъ страданіе совершается отре-
ченіе Алоиза и Имельды; отстрадавъ до конца, они приходятъ къ Христу.
Этотъ христіанскій смыслъ драмы будетъ понятенъ въ связи съ дальнѣй-
шимъ развитіемъ Брентано.
IX. Годы скитанія (1806—1816).
Годы жизни Брентано, прошедшіе между смертью Софіи и оконча-
тельнымъ возвращеніемъ къ церковному католичеству (1806—1806), пред-
ставляютъ для изслѣдователя трагедіи отреченія особенный интересъ. Къ
сожалѣнію, именно для этого рѣшающаго десятилѣтія біографическіе мате-
ріалы чрезвычайно скудны [1], и только въ общихъ чертахъ можетъ быть
возстановлена исторія душевнаго перерожденія поэта.
Послѣ смерти Софіи отношеніе Клеменса къ его „единственной" люб-
ви существенно мѣняется: ревнивыя подозрѣнія, живое ощущеніе грѣха и
паденія въ святой любви уступаютъ мѣсто печальной увѣренности, что
.вмѣстѣ съ Софіей исчезла навсегда единственная для Клеменса возмож-
ность романтическаго счастья на землѣ. Съ тѣхъ поръ-, какъ она умерла,
^не было уже ничего хорошаго и не могло быть ничего плохого". „Прежде,
когда мнѣ бывало грустно при видѣ заблужденій и той назойливой мудро-
сти, которая разбиваетъ сердца, я могъ обнять твердо-ступающія ноги Со-
фіи, которыя двигались такъ смѣло по рождающей и погребающей землѣ...
Я видѣлъ ее, опа была со мной, въ' моихъ рукахъ. Жизнь моя была прав-
дой, ибо я дѣйствительно чувствовалъ, что не могу жить безъ нея. Опа
должна была стать для меня всѣмъ: я заслужилъ ее жизнью и любовью"
(ісіі ІіаИе зіе егіейі ипсі егІіеЬеі, 8Ь. I, 267).
Варнгагенъ фонъ Энзе, свидѣтель неблагожелательный, утверждаетъ,
что „Клеменсъ безъ всякихъ основаній замучилъ свою первую жену ревни-
выми подозрѣніями; теперь онъ каялся въ этомъ, сознательно и безцѣльно
раздражая себя покаяніемъ" (В. Р. 64). Во всякомъ случаѣ, въ любви къ
Софіи Брентано видѣлъ съ самаго начала единственную, романтическую
любовь, отъ вѣка ему предназначенную, открывающую путь къ высокому
личному счастью, къ просвѣтленію земной жизни, къ осуществленію инди-
видуальнаго смысла жизни, какъ бы рая на землѣ. Грѣхъ и паденіе надло-
мили эту любовь, но не уничтожили ее; они обнаружили присутствіе злого
начала въ романтической жизни-сказкѣ, но и въ паденіи и въ униженіи
земной жизни любовь по прежнему сохраняла глубокое сознаніе своей
единственности. Со смертью Софіи .любовь на землѣ исчезла уже невозвра-
тимо, и вмѣстѣ съ любовью для романтика исчезалъ индивидуальный
смыслъ жизни. Возможны были новыя увлеченія, по прежнему яркія, по
— 130 —
прежнему обѣщавшія безконечное удовлетвореніе, но въ глубинѣ сознанія
осуждавшіяся, какъ ненастоящія, поверхностныя, соблазнительныя.. Смерть
довершила въ душѣ поэта-романтика развитіе трагическаго взгляда на
жпзнь, которое начиналось съ сознанія присутствія въ ней грѣха и паденія:
смерть возлюбленной являлась непоправимой потерей, неискупимымъ зломъ,
уничтожившимъ возможность безконечнаго, мистическаго счастья въ этой
земной жизни и, тѣмъ самымъ, съ точки зрѣнія романтика, , лишившимъ
эту земную жпзнь всякаго смысла и всякой цѣнности. Отсюда въ этотъ
періодъ жизнп Брентано, еще сильнѣе, чѣмъ въ предшествовавшій,—отвра-
щеніе отъ жизнп, осужденіе жизнп, аскетическое отречепіе, завершающееся
возвращеніемъ къ церковному католичеству.
Жпзнь Брентано послѣ смерти Софіи производитъ впечатлѣніе какого
то смутнаго, безцѣльнаго п мучительнаго блужданія, какъ будто изъ его
земного существованія исчезло живое средоточіе, цѣль и смыслъ. Гейдель-
бергъ—Кассель—Яандсгутъ—Мюнхенъ-—Берлинъ—Прага—Вѣна—и снова
Берлинъ—вотъ главные этапы этихъ непрерывныхъ и безнадежныхъ скитаній.
Какъ прежде, романтическій странникъ переходитъ съ мѣста па мѣсто въ
поискахъ безконечнаго счастья, мистическаго примиренія съ жизнью: но
сознаніемъ безнадежности всѣхъ исканій настроеніе этихъ лѣтъ отличается
отъ юношескихъ скитаній въ эпоху „Весенняго Вѣнка", Впереди уже не
видно вѣчно удаляющейся цѣли, въ которой—источникъ романтическаго том-
ленія; эта цѣль осталась позади. Весенпее томленіе (Зеіпіыісііі) смѣняется
стѣсненностью чувства, непонятнымъ страхомъ (еіпс §*ап2 еід’спНііпІісІіе
Ап^ві). „Наступаетъ весна; съ ея приходомъ я чувствую всегда совсѣмъ
особенный страхъ; съ внѣшней стороны этотъ страхъ связанъ съ неяснымъ
воспоминаніемъ, внутренне-же—съ неопредѣленнымъ томленіемъ. Часто
жизнь становится для меня невыносимой тяжестью,—вѣдь п прежде я не
видѣлъ въ ней много радости!..." (Февраль 1816; Вг. Зсііг. VIII, 183).
Жизнь, лишенная безконечнаго содержанія, абсолютнаго смысла и пѣли,
жизнь, въ которой романтическая мечта уже неосуществима, испытывается
поэтомъ-романтикомъ, какъ безсодержательная и опустошенная. „II съ
внѣшней и съ внутренней стороны жпзнь моя была богата испытаніями,
горькими, болѣзненными, и благодѣтельными, сладостными. Великія радости
и страданія прошли черезъ меня, отражаясь во мнѣ мрачными, жестокими,
фантастическими образами. Все это уже прошло. Я ничего не потерялъ изъ
легкомыслія; смерть отняла у меня то, что жизнь мнѣ дала; спокойно узнаю
я десницу Божію" (Январь 1810; ѴЦІ, 135—36). Въ томъ же письмѣ—о
результатахъ прожитой жизни: „Въ блужданіяхъ и поискахъ за золотымъ
руномъ я пострадалъ отъ морской болѣзни, потомъ потерпѣлъ крушеніе и
проданъ былъ въ рабство"... (144). II, наконецъ, о томъ произведеніи, въ кото-
ромъ выражено содержаніе этой прожитой жизни („Романсы о Розахъ"):
„Опо—какъ бы миражъ надъ моимъ земнымъ раемъ, гнѣздо Феникса, кото-
вый сгорѣлъ, но не воскресъ" (141).
Съ годами сознаніе безцѣльности, ненужности и пустоты „напрасно"
прожитой жизни становится все острѣе и болѣзненнѣе. Для романтика жизнь
имѣетъ цѣпу только въ своемъ безконечномъ, абсолютномъ содержаніи; но
— 131 —
въ любви безконечный смыслъ жизни не нашелъ осуществленія. Итакъ—
для чего жить? «Какой абсолютной, мистической цѣли подчинить опустошен-
ную, безсодержательную жизнь? Съ особеннымъ чувствомъ Брентано повто-
ряетъ въ эти годы, что вся жизнь его была прожита „напрасно“ („ѵег^еЬепз";
ср. особенно VIII, 200). Въ февралѣ 1816 года, незадолго до обращенья,
онъ пишетъ своему другу-католику, Рингсейзу: „На моей груди все та же
тяжесть. При всякомъ дѣлѣ—вопросъ: для чего я стану дѣлать то или дру-
гое? Все это напрасно" (VIII, 182). „При всякомъ фактѣ я спрашиваю
себя: Ахъ, для чего? Все проходитъ; зачѣмъ даны мнѣ глаза, чтобы это
видѣть? Зачѣмъ я свидѣтельствую объ этомъ? Чему это все меня учитъ? И
гдѣ, и когда, и передъ, кѣмъ придется мнѣ дать въ этомъ отчетъ?" (VIII,
183—84). И въ томъ же письмѣ, какъ выраженіе желанія найти безконеч-
ное, абсолютное и неизмѣнное, хотя бы внѣ земной жизни, безсодержатель-
ной и опустошенной, въ иномъ божественномъ существованіи: „Часто жизнь
становится для меня невыносимой тяжестью,... и я томлюсь по цѣли, кото-
рая была бы болѣе чистой и вѣчной, чѣмъ вся эта суета вокругъ меня; по
какъ найти ее?" (АЪег дѵіе, м-іе ез егіап&еп, VIII, 183).
Испытывая пустоту п безсодержательность своей собственной жизни,
Брептано ищетъ опоры въ другихъ, и прежде всего—въ друзьяхъ. Варнга-
генъ много говоритъ объ „исповѣдяхъ" Брентапо, о потребности его разска-
зывать самыя интимныя подробности своей жизни и каяться въ самыхъ по-
зорныхъ поступкахъ въ разговорѣ съ едва знакомыми людьми. Мы чув-
ствуемъ тонъ этихъ разсказовъ въ письмѣ Варнгагена къ Рахили послѣ
одной изъ первыхъ встрѣчъ: „Онъ говорилъ со мной о важнѣйшихъ обстоя-
тельствахъ своей жизни, о чудовищной судьбѣ, которую онъ претерпѣлъ, я
былъ глубоко растроганъ, несчастье освятило его" (24 октября 1811;
V. В. II, 170). И то же самое передаетъ Рахиль, хотя и въ ироническомъ
освѣщеніи: „Онъ разсказалъ мнѣ обо всѣхъ своихъ женахъ, сестрахъ, друзьяхъ,
бракахъ, объ Арнимѣ, о Шлегелѣ, обо всемъ. Я ему—ни о чемъ" (10 іюля
1813. іЬ. ІП, 127). Объ этихъ исповѣдяхъ; относящихся къ годамъ жизни
въ Берлинѣ, Вѣнѣ и Прагѣ, свидѣтельствуютъ длинныя письма, адресован-
ныя Рахили, Рунге, Фукэ, Гофману, Рингсейзу, изъ которыхъ только по-
слѣдній былъ дѣйствительно близкимъ Брентано человѣкомъ [2]. Свое пись-
мо къ незнакомому Рунге онъ самъ называетъ „біографіей": „мое письмо
къ Вамъ’*, объясняетъ онъ удивленному Рунге, „имѣло единственной цѣлью
приблизить къ Вамъ человѣка, который уважаетъ Васъ и всякія добрыя
стремленія" (VIII, 152). „Я хочу выложить Вамъ все, что у меня на душѣ"
(ісЬ лѵііі ІЬпеп сіагит іпеіп ^апгез Негг аиззсІіШещ VIII, 135). Неумѣніе
переносить одиночество опустошенной жизни, исканіе поддержки, душевной
помощи проявилось особенно ярко въ письмѣ, Брентано къ Арниму, напи-
санномъ вскорѣ послѣ брака послѣдняго съ Беттиной, въ которомъ онъ про-
ситъ друга пріютить въ своемъ новомъ домѣ усталаго „странника". „Если
кто нибудь на свѣтѣ нуждается въ опекунѣ, то это—я; увы! кто былъ мнѣ
лучшимъ опекуномъ, чѣмъ Софія! Въ тѣ дни было у меня много хорошихъ
вещей, былъ свой собственный домъ, были друзья и все прочее; теперь у
меня остался ' сорный ящикъ, полный вещей, а въ остальномъ—я нищій
— 132 —
оборванецъ. Милый, добрый братъ, займись хоть немного моими дѣлами,
ты и жена твоя. Я буду во всемъ васъ слушаться, я вамъ не стану мѣшать,
я буду" всячески заботиться о вашемъ удовольствіи, всего, что вамъ не нра-
вится, я буду избѣгать. Я буду прилежно работать, и работа моя будетъ
вамъ платой. Только позвольте мпѣ жить вмѣстѣ съ вами, чтобы собраться
съ силами (сіатіі ісіі тісіі лѵіейег заттіе) и выйти на пути добра" (10 де-
кабря 1811; 81. I, 294).
Но Арнимъ за это время успѣлъ освободиться отъ юношескихъ идеа-
ловъ романтической жизни, того свободнаго сожительства поэтовъ, стран-
ствующихъ студентовъ, искателей романтическаго счастья, которое увлекало
его въ индивидуалистическую эпоху па Рейнѣ вмѣстѣ съ Клеменсомъ. Какъ
и Клеменсъ съ Софіей, онъ хотѣлъ основать „настоящую" семью, сдѣлаться
дѣятельнымъ и полезнымъ гражданиномъ своего государства; превознесеніе
всего дѣйствительнаго, объективно существующаго, органически и истори-
чески сложившагося въ національной, государственной и общественной жиз-
ни смѣняетъ въ его созданіи индивидуалистическую заносчивость п требо-
вательность іенской поры. Не понимая, что Клеменсъ ищетъ такого же
успокоенія и примиренія съ жизнью, или не довѣряя его стремленіямъ,
Арнпмъ отвѣчаетъ своему другу рѣшительнымъ п немного жестокимъ от-
казомъ, рѣзко отдѣляя свое новое, примиренное и жизненно-дѣятельное на-
строеніе отъ безцѣльныхъ скитаній и безпредметнаго томленія юношескихъ
лѣтъ. „Прежде всего, теперь ужъ никакъ невозможно то кочевое сожитель-
ство, которое мпѣ было такъ пріятно въ холостые годы. Потому не огор-
чайся, если теперь мы не будетъ уже жить вмѣстѣ... Вспомни, что пріятная
дружеская жизнь для тебя никогда не была связана со спаньемъ подъ одной
крышей, совмѣстными завтраками и обѣдами, и что именно такое однообра-
зіе, которому ты лишь нехотя подчиняешься, было для тебя главнымъ огор-
ченіемъ въ. совмѣстной жизни съ Софіей" (81. I, 296—7). Не этотъ ли от-
вѣтъ Арнима имѣетъ Брентано, въ виду, когда онъ пишетъ впослѣдствіи
Луизѣ Бензель о своемъ одиночествѣ: „Лучшіе люди были въ числѣ моихъ прія-
телей; но они ушли на свою работу и оставили меня на пути и посылаютъ
мнѣ иногда привѣтъ, а одинъ изъ нихъ сказалъ мнѣ небесныя слова: Чело-
вѣкъ, помогай себѣ самъ, и Богъ тебѣ поможетъ!" (VIII, 219).
Сознавая въ глубинѣ души опустошенность д безцѣльность своей жизни,
Брентано, съ внѣшней стороны, оставался, какъ прежде, воспріимчивымъ
для измѣнчивыхъ впечатлѣній этой жизни, обѣщающихъ романтическое сча-
стье и удовлевтореніе. При отсутствіи единой высшей цѣли жизненнаго
стремленія, живого средоточія душевныхъ волненій, такая погоня за безко-
нечно содержательными мгновеніями жизни должна была привести къ ве-
личайшей душевной расшатанности и разорванности (Хеггіззѳпііеіі). Впе-
чатленія внѣшней жизни, богатыя и разнообразныя, остаются на периферіи
сознанія, не входятъ въ опустошенную душу, пе становятся частью ея жиз-
ни. Ути „бумажные мотыльки", „искусственные цвѣты", „обрывки свадеб-
ныхъ, похоронныхъ и поэтическихъ вѣнковъ", поставленные у открытаго
окна, производятъ, какъ говоритъ Брентано, на наблюдателя впечатлѣніе,
„что въ дворцѣ царитъ итальянская весна" (1810; VIII, 166). Въ литера-
- 133 —
турныхъ и художественныхъ салонахъ австрійской, и прусской столицы
Брентано принимаютъ, какъ остроумнаго и блестящаго собесѣдника, импро-
визатора, пародиста, восхищаются богатствомъ его душевной и умственной
жизнп и умѣньемъ использовать мгновенныя, волнующія душевныя пере-
живанія въ цѣляхъ эстетизирующей или иронической игры. „Меня объяви-
ли", говоритъ Брентано, „остроумнымъ болтуномъ, странствующимъ чорто-
вымъ комедіантомъ, знаменитымъ крысоловомъ изъ Гамельна, только безъ
дудки и безъ дѣтей (кромѣ послѣднихъ порожденій моей фантазіи)" (іЬ. 165).
Однако внѣшняя оживленность и веселость сопровождались трагическимъ
сознаніемъ пустоты и ненужности всякаго веселья; Брентано впослѣдствіи
выразитъ это настроеніе въ привычныхъ для него образахъ, соединяющихъ
радость и страданіе. „Часто я похожъ на старика, у котораго дрожатъ ру-
ки, а дѣти весело пляшутъ въ тактъ;—и что, можетъ быть трогательнѣе?
уставъ отъ пляски, они подходятъ ко мнѣ и благодарятъ меня за то, что я
такъ весело отбивалъ имъ тактъ руками, и даже прибавляютъ: не надо
больше дрожать, потому что мы устали отъ пляски!" (Декабрь 1816;
ѴШ, 209).
Варнгагенъ удивлялся душевной разорванности Брентано, внезапнымъ
переходамъ отъ лирическаго паѳоса къ ироніи, отъ увлеченія непосредствен-
нымъ переживаніемъ къ злобной насмѣшкѣ, „При первомъ знакомствѣ онъ
выступаетъ въ роли почтеннаго и достойнаго уваженія государственнаго
мужа, черезъ нѣкоторое время онъ является веселымъ студентомъ, который
засидѣлся въ университетѣ нѣсколько лишнихъ годовъ, пока наконецъ, при
болѣе близкихъ отношеніяхъ, не находишь въ немъ человѣка, разорваннаго
горемъ и отягощеннаго страданіемъ, потерпѣвшаго крушеніе въ жизни и
спасшаго изъ бурныхъ водъ молодость и старость, безуміе и мудрость въ
полномъ^ смѣшеніи и безпорядкѣ" (V. В. 1811; II, 171). „Въ
письмѣ пли разговорѣ онъ не оставляетъ ни одного слова нетронутымъ,
стараясь подчинить ихъ своему остроумію, и слова служатъ ему, какъ про'
дажныя женщины:—опытному развратнику" (іЬ.ІІ, 171). Молодой Эйхендорфъ
въ восхищеніи отъ „великолѣпнаго Брентано". „Его насмѣшки надъ цѣлымъ
міромъ и такъ называемая грубость доходятъ до божественнаго безумія",
записываетъ онъ въ своемъ дневникѣ (зеіп УѴеііапзІасЬіеп ппсі зо^епаппіе
СггоЫіеіІ Ъіз япт §’бН1іс1іеп АѴаІтзіпп, Еісй. Всйг. Вй. XI, 255), Варнгагенъ
находитъ эту черту въ немъ „безчеловѣчной" (V. В. II, 171). „Для меня
невыносима и -уже сейчасъ утомительна эта смутность, это безстыдство мыс-
лей и чувствъ" (сііезе Ѵепѵоггепііеіі ппсі ХнсЪЙозі^кеіі іп Сгесіапкеп шій
Етрйпйип§’еп; іѣ. П, 230). Много лѣтъ спустя Варнгагенъ писалъ въ своемъ
дневникѣ: „Я помню, что слышалъ когда то этотъ упрекъ: Беттпну и ея
брата Клеменса многіе обвиняли въ безчеловѣчности. Упрекъ основанъ на
томъ, что братъ и сестра, смотря по обстоятельствамъ и настроенію, могли
быть безпощадны къ людямъ и .дѣлать ихъ предметомъ игры... Въ Клеменсѣ
эта безчеловѣчность достигала баснословныхъ размѣровъ" (V. Та§\ XI, 115;
19 іюня 1854).
Брентано самъ ощущалъ въ себѣ раздвоенность сознанія: онъ легко
подчинялся .увлекательнымъ и быстро преходящимъ внѣшнимъ впечатлѣніямъ,
обѣщающимъ мгновенную радость жизни, въ то же время въ глубинѣ души
осуждая безсодержательность и легкомысліе этихъ увлеченій и, потому, дѣ-
лая ихъ предметомъ ироніи, превращая въ пустую и забавную игру. Онъ
писалъ впослѣдствіи Луизѣ Гензель: „Все меня волнуетъ, и нерѣдко я съ
большою живостью совершаю дѣла, о ничтожности которыхъ, какъ и вообще
о цѣнности земныхъ вещей,' я имѣю въ другой душѣ; лежащей болѣе глу-
боко (еіпег гдѵеііеп, ііеГег 1іе§’епйеп 8ее1е), вполнѣ опредѣленное сужденіе-
Поэтому я произвожу впечатлѣніе человѣка безпокойнаго п разорваннаго,
ибо люди, смотрящіе глубже, видятъ меня насквозь, да и врядъ ли возможно
скрыть этотъ разрывъ и противорѣчіе какимъ бы то ни было шарлатан-
ствомъ чувства... Часто, вовремя разговора или флирта съ какой нибудь тще-
славной и красивой свѣтской дамой, пожелавшей испытать меня на себѣ и
себя на мнѣ, узнать, дѣйствительно лп я такой интересный и злой, какъ о
томъ говорятъ, проходя сквозь строй глубокомысленныхъ рѣчей, пестро раз-
украшенныхъ и замаскированныхъ спѣшно и безпорядочно накинутыми
одеждами, которыя она выслушивала съ разинутымъ ртомъ, иногда, для под-
держанія разговора, сочувственно кивая головой,—повторяю, часто я смот-
рѣлъ и всегда смотрю сквозь такую рѣчь, которую держитъ во мнѣ кто то-
другой (сіег гмгеііе іп шіг), какъ сквозь пустыню, гдѣ я падаю на колѣни п
молю Христа о милосердіи, какъ бѣдное, несчастное и грѣшное существо"
(VIII, 208).
Для объясненія такой раздвоенности сознанія Брентано въ томъ же
письмѣ пользуется романтическимъ ‘ терминомъ „иронія" и „остроуміе"
(„Ігопіе", „АѴііг"). „Остроуміе", говоритъ онъ, „уже заключаетъ въ себѣ то
презрѣніе къ преходящему, которое есть иронія" О’епе- ѴегасЬіші^ йе&
Ѵег^ап§1ісйеп аіз Ігопіе, 208). Но романтическая иропія Фр. Шлегеля озна-
чала свободную игру поэта, торжество его творческой дѣятельности надъ
созданной имъ и не адэкватной его безконечному духу поэтической формой;
иронія Брентано, созданная „презрѣніемъ къ преходящему", имѣетъ новый
смыслъ: это „къ земному обращенная сторона мистическяго одушевленія",
какъ у позднихъ романтиковъ, въ особенности у Гофмана; она основана на
сознаніи пустоты и безцѣльности конечной и ограниченной земной жизни по
сравненію съ жизнью божественной и безконечной,—аскетическомъ сознаніи,
котораго не было у первыхъ романтиковъ [3].
Въ годы скитанія, послѣдовавшіе за смертью Софіи, мѣняется п отно-
шеніе Клеменса къ романтической любви, центральному явленію романти-
ческаго чувства жизни' и міровоззрѣнія. Смерть Софіи, уничтожившая един-
ственную настоящую любовь Клеменса, становится источникомъ новаго
развитія. По прежнему Брентано слѣдуетъ разнообразнымъ зовамъ любви,
ожидая отъ каждой любовной встрѣчи безконечнаго, романтическаго счастья;
по прежнему онъ испытываетъ при этомъ чувство просвѣтленія и полноты
жизни и видитъ въ любимой женщинѣ идеальныя, ей одной присущія черты-
Но все чаще онъ испытываетъ это чувство, не какъ романтиче-
ское прозрѣніе, хотя бы кратковременное, а какъ сознательную идеали-
зацію, добровольную иллюзію, какъ желаніе увлечься и повѣрить, чтобы на
время возбудить, въ себѣ переживанія, для романтика самыя цѣнныя въ
— 135 -
жизни. Только какъ мечта, какъ иллюзія, въ реальность которой никто не
вѣритъ, является поэту теперь безконечное счастье жизни; разочарованіе
предвкушается заранѣе, а за нимъ—еще большая неустойчивость, опусто-
шенность и разорванность жизни, не знающей въ чемъ найти абсолютное
средоточіе и успокоеніе.
Варнгагенъ разсказываетъ въ письмѣ къ Рахили (24. I 1812,; П, 229)
о любви Брентано къ одной актрисѣ; въ этомъ разсказѣ особенно подчерк-
нута сознательная иллюзорность его новыхъ увлеченій. „Онъ писалъ го-
спожѣ Бредэ длинныя исповѣди въ письмахъ, писалъ стихи, не спалъ цѣ-
лыми ночами дома и подъ ея окномъ, и въ то же время постоянно выска-
зывалъ мнѣ ясное сознаніе, что это—только лживая игра, затѣянная на нѣ-
сколько недѣль, чтобы согрѣть ему сердце". ,Съ такой игры начались его
отношенія къ Августѣ Бусманъ, неожиданно закончившіяся бракомъ (1807).
•Этотъ бракъ является особенно яснымъ доказательствомъ душевной запу-
танности и растерянности Клеменса. Повидимому, это былъ одинъ изъ слу-
чаевъ иллюзорнаго увлеченія Клеменса, продолжавшагося всего нѣсколько
дней,—по словамъ Беттины, . „восьмидневное любовное увлеченіе" (еіпе
ЬіеЬез§’е8с1ііс1ііе ѵоп асііі Та§'еп, §1. II, 61). Въ 'земномъ образѣ своей
возлюбленной Брентано захотѣлъ увидѣть безконечную душу, обѣщанную
его душѣ, создать „иллюзію" того безконечнаго счастья, которое одно спо-
собно наполнить жизнь романтическаго поэта. „И потому что я всегда вѣ-_
рю въ самое прекрасное, я принялъ за чистую любовь и дивное воодушев
леніе дѣвушки, застѣнчивой и цѣломудренной, то, что было, на самомъ
дѣлѣ, только фантастическимъ рѣшеніемъ упрямой и взбалмошной дамы,
съ дѣтскихъ лѣтъ привыкшей къ интригамъ и таинственности" (81.1, 222—23).
Разочарованіе должно было наступить очень скоро; „каждый день, съ вели-
ликой горечью и скорбью, я все болѣе убѣждался въ томъ, что похитилъ
совсѣмъ другое существо..., чѣмъ то, которымъ, я. до нѣкоторой степени,
интересовался,—существо, лишенное чего бы то ни было идеальпаго, изба-
лованное, тяжелое, вспыльчивое и рѣзкое, безъ всякаго физическаго и ду-
ховнаго очарованія,—я еще не былъ обвѣнчанъ, только признанъ мужемъ
ІЮП0ГІ8 саиза, а былъ уже внутренне разведенъ..." (ІЬ. 222—24).
Съ перваго дня послѣ свадьбы обнаружилась невозможность совмѣст-
ной жизни Клеменса и Августы. Попытки наладить . эту жизнь, постоян-
ныя ссоры, неистовыя сцены, примиреніе на время и, наконецъ, оффиці-
альный разводъ,—вся эта мучительпая и ненужная душевная борьба про-
должалась цѣлыхъ три года. Краткій разсказъ біографа-апологета [4], отча-
сти основывающійся на ироническомъ письмѣ Брентано къ Арниму (5і. I,
222 и сл.), представляетъ все дѣло такъ, будто Клеменсъ сдѣлался жертвой
взбалмошной дѣвушки, которая женила его на себѣ. Дѣйствительно, Кле-
менсъ пишетъ Арниму, что онъ „не похитилъ дѣвушку самъ, а, вѣрнѣе,
былъ ею похищенъ": энергичная Августа „бросилась 4 къ нему на шею съ
ужасающей силой, послѣ того какъ онъ сказалъ ей нѣсколько поэтическихъ
любезностей, не освѣдомившись заранѣе объ обстоятельствахъ ея жизни"
(іЬ.). Но въ чувствѣ Клеменса было гораздо болѣе глубокое противорѣчіе,—
то самое противорѣчіе, которое отмѣтилъ Варнгагенъ въ его отношеніяхъ
— 136 —
въ артисткѣ Бредэ: онъ сознательно' создаетъ себѣ иллюзію, пытаясь пре-
вратить мгновенное’ и случайное увлеченіе въ чудесное и мистически
углубленное. Въ стихотвореніяхъ, посвященныхъ Августѣ („Віе Еіпзіесііегііі44
и „АиГ еіпеп §тйпеп 2дѵеі§'“, Вг. 8сЬг. II, 138, 421) онъ самъ называетъ
ее своей „милой44, себя—ея „возлюбленнымъ44 (СІеІіеЫе—СеІіеЫег); онъ
хочетъ „спасти44 ее; когда она собирается покинуть его, онъ мечтаетъ
о ней, какъ о своей единственной, страстной и просвѣтленной любви:
ІсЬ лѵііі сііг, СеІіеЫе, сіеіп. ХеІІсЬеп Ьаиеп,
Меіп Негг І8І еіпзаш ипсі сііг §-еіѵеіЫ.
Ипсі сІигсЬ іпеіпё Аи§*еп каппзі сіи хѵоііі ясііаиеп
Беи Ніштеі зо паЬ, сііе ЛѴеІІ во дѵеіі.
Біе Агте, ісіі хѵііі віе сіісЫ ит сІісЬ 8сЫіп§’еи,
ДѴДе ЬіеЪе82М'еі§;е, ап ГгйсМеп зсЬлѵег,
Біе Еірре, зіе зоіі сііг іѵіе ЕеЬо кііп&еп,
АѴіе Ѵоо’іеіи зргіп^еп теіп Ьіесі итііег...
Она—птичка, залетѣвшая въ вѣтки ядовитаго дерева, онъ—мальчикъ,
который съ опасностью для жизни спасаетъ ее и помогаетъ ей перелетѣть
на свѣжую зеленую вѣтку.
Въ разлукѣ съ Августой онъ обмѣнивался съ ней, по свидѣтельству
Арнима, „настоящими любовными письмами, и было страшно, что столько
пудры и пыли они набросали другъ другу въ лицо,—не узнать имъ другъ
друга при встрѣчѣ!44 (81. II, 163). Гёрресъ также разсказываетъ, что Брен-
тано, разлучившись съ женою, „постепенно завязалъ съ ней опять любов-
ный романъ44 (еіпе ІлеЪзсЬаЙ ап^езроппеп, С-оггез Вг. I, 507). Въ то же
время Августа, по словамъ Беттины, тосковала о Клеменсѣ: „на всѣхъ
деревьяхъ писала она его имя и повторяла при этомъ, что Клеменсъ все-
таки—богъ!44 (81. II, 157). Но Беттина подозрѣвала и въ братѣ влеченіе къ
жепѣ, если въ октябрѣ 1809 года, послѣ окончательнаго разрыва между
супругами, она, при слухахъ о появленіи Августы въ Берлинѣ, ліюгла вы-
сказывать опасеніе, что Брентано вернется къ женѣ, „несмотря на угро-
жающую ему гибель44 (81. II, 339). „Я всегда думала, что это несчастіе
(Еіепсі) погубило его, какъ ядъ, и что не только тѣло, но и душа погибли
отъ ужасной пищи44 (81. II, 111). Арнимъ говоритъ, что Клеменсъ
разбился о „подводныя скалы44 (Кіірреп) этой любви (81. II, 337). Такимъ
образомъ любовь становится отравой, грѣховнымъ соблазномъ, демониче-
скимъ искушеніемъ для Брентано. Новое переживаніе любви, какъ грѣха и
страданія, находитъ себѣ выраженіе въ поэтической темѣ „сирены44, увле-
кающей путника въ пучину волнъ; эта тема знаменуетъ собой дальнѣйшее
развитіе трагедіи отреченія.
Къ области любовныхъ переживаній, особенно ярко обнаруживающихъ
присутствіе въ жизни злого начала, относятся также обычныя для Брентано
увлеченія „прекрасными грѣшницами44. Въ эти годы Брентано выискиваетъ
особенно мучительныя и трагическія возможности любовныхъ иллюзій и
заблужденій. Мы разсматривали выше два стихотворенія, принадлежащія
къ составу незаконченнаго автобіографическаго романа (см. выше, гл. VIII);'
Варнгагенъ разсказываетъ слѣдующее о возникновеніи этихъ стихотвореній-
— 137 —
„Горячая любовь къ одной недостойной дѣвушкѣ, охватившая его,, остава.
лась безъ отвѣта, а то недостойное, что каждый день повторялось у него
на глазахъ, соединялось съ его любовью и ея отверженіемъ въ такое от-
вратительное цѣлое, что, казалось, видишь передъ собой колдовское зелье,
которое закипаетъ и переливается черезъ край, когда только онъ начиналъ
объ этомъ читать или разсказывать; тогда же онъ сталъ изображать весь
этотъ ужасъ въ романѣ, самое заглавіе котораго представляетъ нѣчто воз-
мутительное и здѣсь сообщено не будетъ" (Ъ. Р. 64 и $л.). Въ письмахъ
къ Рахили сюжетъ романа разсказанъ болѣе подробно и безъ враждебнаго
чувства, которое явилось впослѣдствіи: „Онъ прочиталъ мнѣ также нѣсколь-
ко отрывковъ изъ своего романа, озаглавленнаго „Мертвое Море/ въ кото-
ромъ изображается состояніе проститутки, неспособной любить, но являю-*
щейся предметомъ любви,—тема, которую съ такой стороны можетъ схва-
тить одинъ только Брентано" (еіп Се§'еп8Іапй, сіеп §'емгІ83 ппг Вгепіапо 80
іаззеп капп, V. К II, 170 и сл.).
Душевное перерожденіе Брентано въ продолженіи этого десятилѣтія
отражается также на отношеніи его къ своему искусству: новыя, аскетиче-
скія настроенія переходной поры, постепенное развитіе трагедіи отреченія,
приводятъ къ подчиненію самостоятельной задачи искусства идеѣ религіоз-
наго отреченія отъ жизни. Искусство, по мнѣнію романтиковъ, несетъ бо-
жественное служеніе: въ немъ, какъ и въ человѣкѣ, соединяется божествен-
ное и земное, оно облекаетъ мистическое содержаніе въ конечную земную
форму, раскрывая, "тѣмъ самымъ, безконечную душу, скрытую во всякомъ
твореніи. Искусство религіозно, не потому, однако, что служитъ внѣполож-
ной цѣли религіозной,и моральной проповѣди, а потому, что, слѣдуя своей
самостоятельной художественной задачѣ, оно раскрываетъ въ конечномъ
явленіи его безконечный смыслъ [5]. На этой точкѣ зрѣнія Брентано еще
удерживается въ 1809—11 г.г., хотя въ его взглядахъ уже намѣчается по-
воротъ въ сторону отрицанія самостоятельныхъ, конечныхъ задачъ искус-
ства во имя его религіозныхъ цѣлей. Относящееся къ этому времени про-
долженіе „Хроники странствующаго школяра" [6] заключаетъ аллегориче-
скій разсказъ о дочеряхъ стараго рыцаря Вельтлина: одна изъ нихъ, Гун-
делиндисъ, обращена къ земному, обручена зейлѣ (сііе Вгапі сіег Егсіе),
другая, Оттилія, живетъ небесными помыслами (біе Вгапі без Нііпшеіз),
третья, Пелагія, соединяетъ небесное и земное (ез лѵаг шіг, аіз шііззіе ісіі
зіе сіеп зе1і§’еп Вппб без Ніттеіз ппсі бег Егсіе пеппеп, В. 184). Эта „на-
стоящая, подлинно человѣчная жизнь" (баз еі§’епі1ісЬе МсЪзіе іпепзсіііісііе
ЕеЪеп) есть та сфера, которой владѣетъ искусство. О такихъ людяхъ, какъ
Пелагія, (романтики обычно называютъ ихъ „поэтами"), Брентано говоритъ
слѣдующее: „Они видятъ все въ. Богѣ и Бога во всемъ; для нихъ образъ
Божій еще не разрушенъ грѣхопаденіемъ/прародителей" (183). „Душа пхъ
создана, чтобы быть преображающимъ зеркаломъ творенія (§1еісЪ. еіпеш аііез
ѵегкіагепбеш 8ріе§’е1 бег 8с1іорГпп§’). Подобно тому, какы духовный чело-
вѣкъ устремляется отъ земли къ небу, и земной человѣкъ видитъ небо на
землѣ, такъ эти души парятъ между землей и небомъ; въ нихъ нѣтъ ни
волненья, ни покоя, они—невинныя дѣти жизни, на которыхъ лежитъ бла-
— 138 —
гословеніе Божіе; ихъ взоры, какъ свѣтъ, который—повсюду, и небо и зем-
ля смотрятъ на нихъ* (185). Искусство поучаетъ, говоритъ Брентано; но
поучаетъ не намѣренно и тенденціозно, а по самому существу своему, рас-
крывая мистическое содержаніе жизни; о такомъ „дидактическомъ искусствѣ“
мечтали первые романтики. „Есть люди, которые молятся, другіе трудятся,
третьи поучаютъ, цбо всякое истинное искусство должно быть поучитель-
нымъ и всегда бываетъ таковымъ; хотя оно и кажется часто простой заба-
вою чувствъ, все же оно обнаруживаетъ передъ нами тайныя и чудесныя
свойства Божества, души и мірозданья и заставляетъ насъ подымать взоры
отъ ежедневной, связывающей насъ жизни и не отдавать себя во власть
преходящему времени и его служенію“ (185).
Если въ этомъ ученіи о религіозно-дидактическомъ характерѣ мисти-
ческой поэзіи Брентано стоитъ еще на точкѣ зрѣнія іенскихъ романтиковъ,
то въ той же „Хроникѣ* намѣчаетсяпуть къ аскетическому отрицанію искус-
ства во имя религіозной идеи. Искусство, говоритъ Брентано, находясь
на границѣ небеснаго и земного, особенно легко можетъ соблазниться зем-
нымъ; художники стоятъ „на опасномъ пути, между землей и небомъ,
и могутъ легко споткнуться/и слѣдовало бы имъ, потому, со всѣмъ искус-
ствомъ и глубокомысліемъ своимъ, держаться поближе къ Богу, чтобы де стать
могучими слугами земного міра* (185). „Зло этого міра ими недовольно, оно
проникаетъ къ мѣсту ихъ нахожденія и, т. к. они не защищены оградой
монастырскаго закона или покровительствомъ государственнаго порядка, они
легко становятся добычей тщеславія и творцами своего собственнаго несча-
стья...* (185). Объ этомъ повѣствуетъ „притча о Зеркалѣ*, которую разска-
зываетъ странствующій школяръ. Мастеръ приготовилъ зеркало съ великимъ
усердіемъ и молитвою;1 въ этомъ зеркалѣ „красиво и ясно* отражалось и
звучало все, что говорили, пѣли и дѣлали на далекомъ разстояніи отъ него,
Ученики и друзья мастера относились къ его открытью съ „великой радо-
стью и благоговѣніемъ*. Но скоро объ этомъ узнали другіе жители города;
зеркало было поставлепо „на базарѣ*; и каждый хотѣлъ испытать его силу.
„Такъ мастеру пришлось сдѣлаться слугой своего собственнаго творенья, онъ
долженъ былъ стоять у зеркала все время и давать отвѣты глупымъ лю-
дямъ, которые вопрошали его о будущей судьбѣ ихъ земного счастья или объ
удачѣ въ любви, и много грѣха возникло черезъ него, т. к. зеркало отвратило
многихъ отъ вѣры, надежды и любви...* (184). Возможность грѣхопаденія
искусства, которое, отвращаясь отъ божественнаго, начинаетъ служить зем-
нымъ цѣлямъ, отражать земное, говорить о личной радости, о личной люб-
ви поэта, по мѣрѣ развитія аскетическихъ идей Брентано, становится для
него все болѣе и болѣе явнымъ. Если для іенскихъ романтиковъ лирическая
поэзія, говорившая о любви и о земномъ счастьѣ, была вполнѣ пріемлема,
т. к. во всемъ земномъ они видѣли* небесное, то для Брентано, съ разви-
тіемъ идеи отреченія, во всемъ личномъ и земномъ уже являлся соблазнъ.
Не удивительно, что въ томъ же 1810 году, въ „Романсахъ о Розахъ*, онъ
воспѣвалъ отреченіе пѣвицы Біондетты отъ искусства и построеніе мона-
стыря на мѣстѣ сгорѣвшаго театра:
— 139 —
ЬеЬеЬ жйіі, іііг ІаІзсЬеп ЕагЪеп,
Еіііег Тгапеп Ве&епЪо&еп... ‘
Прослѣдимъ по письмамъ развитіе этого аскетическаго ригоризма по
отношенію къ искусству. Въ письмахъ къ Рунге (1810)—та же точка зрѣнія,
какъ въ „Хроникѣ", еще мало отошедшая отъ ученія раннихъ романтиковъ.
„Если я говорю, что люблю Шекспира, Гёте, старинныя повѣсти, это зна-
читъ—я вѣрю, что всякій благой даръ дается свыше (аііе §шіе &аЪе коішпе
ѵоп оЬеп Ьег), отъ Бога, съ милаго, яснаго, голубого неба, и принимается
благословенными и благодарными рукамп, потомъ украшается цвѣтами земли
и посылается обратно къ небу, какъ благодарственная жертва добрыхъ дѣ-
тей. Рѣдко, однако, невинно и безсознательно, какъ растетъ жемчужина въ
раковинѣ, часто она испорчена и задушена или отравлена тѣмъ, кто ночью
сѣетъ плевела среди пшеницы" (VIII, 139). . .
Въ письмѣ къ Фукэ, написанномъ тогда же (1810) [7], уже появилось
нѣкоторое отрицаніе искусства, отвращеніе отъ поэтической дѣятельности,
какъ недостаточно цѣнной и интересной съ точки зрѣнія вѣчности. „Я радъ
отъ всей души, что геній имѣетъ свои границы, а добродѣтель безгранична,
и что Вы—человѣкъ добродѣтельный, передъ которымъ открытъ безконечный
путь. За стихи я еще до сихъ поръ никого не любилъ... Когда же я встрѣ-
чаю сердце, которое могу любить, и которое меня вдохновляетъ, я чувствую
почтеніе передъ нимъ и передъ Создателемъ его, Господомъ Богомъ, кото-
рый все же, въ копцѣ концовъ, могъ бы отбить у насъ' лавровый вѣнокъ,
если бы захотѣлъ состязаться съ'нами..." (VIII,. 168—9).
Въ окончаніи этого письма, написанномъ черезъ шесть лѣтъ (февраль
1816), Брентано признаетъ, что потерялъ „живой интересъ" къ писанію и
чтенію поэтическихъ произведеній (ІЬ. 170)? Онъ рѣзко нападаетъ на истек-’
шую литературную эпоху, на романтизмъ,-за его эстетизмъ и историзмъ,
за неспособность къ подлинной религіозной вѣрѣ. „Наше время все комби-
нируетъ, символизируетъ, оно насквозь формально (сотЫпіегепсІе, зушЬо-
Іізіегпсіе, Гогтеііе Хеіі); въ жизни и въ искусствѣ оно скорѣе считаетъ своей
задачей собирать и приводить въ порядокъ безконечныя сокровища уже соз-^
даннаго и благочестиво поучаться поэтической и научной родословной зем-
ного рая нашего историческаго прошлаго (шей ап йеп роёйзсіі ппсі лѵіззеп-
зсІіаГШсІі ги^аіпшеп^евіеіііеп Еаіпіііеп сіез ігсіізсііеп (З-езсІіісМзрагайіевез яи
егЬаиеп), чѣмъ самому безсознательно пѣть и веселиться въ этомъ раю"
(іЬ. 171). Вмѣстѣ съ религіозной вѣрой наше время потеряло и творческую
силу (сіаз Хеп^епсіе); въ этомъ смыслѣ романъ Фукэ „Волшебное Кольцо"
является, по мнѣнію Брентано, особенно показательнымъ: весь поэтическій
аппаратъ этого романа построенъ вокругъ пустого мѣста. • Вотъ—„общее
впечатлѣніе" романа: „Церковь, и ,въ церкви—другая церковь (хоръ),
въ • хорѣ—алтарь, па алтарѣ—дарохранительница, въ дарохранительни-
цѣ—чаша, въ чашѣ вмѣсто причастія—кольцо, а въ кольцѣ—дыра, и къ
этой дырѣ сходится все, какъ искусное плетеніе, которое можетъ быть
сразу распущено" (173). ‘
Въ письмахъ къ Рипгсейзу (февраль 1816), рядомъ съ жалобами па
безцѣльность й безсодержательность обычной земной жизни,—такое же отно
— 140 —
шеніе къ искусству. Брентано окончательно потерялъ вкусъ къ искусству,
какъ таковому, онъ осуждаетъ все, что существуетъ не для вѣчности. „Осо-
бенно живо я чувствую приближеніе поворотнаго пункта въ моей внутрен-
ней жизни въ томъ, что всѣ искусства и стремленія человѣка, центръ ко-
торыхъ сознательно ставится въ конечной жизни, уже меня особенно не
интересуютъ. Правда, красивыя картины п поэтическія произведенія воз-
буждаютъ вполнѣ пріятпое чувство своей завершенностью; но, вмѣстѣ съ
тѣмъ,—и страстное томленіе: достигнуть цѣли, центръ которой—внѣ вре-
мени... “ (VIII, 183).
Въ эпоху любви къ Луизѣ Гензель аскетическое отношеніе къ земному
служенью искусства достигаетъ окончательнаго развитія. Въ 1817 году
Брентано пишетъ Гофману: „Съ нѣкоторыхъ поръ я испытываю какъ бы
страхъ (еіп §’е\ѵІ88ез (Зтапеп) передъ всякой поэзіей, отражающей себя, а
не Бога.—Но какой поэтъ могъ служить этой цѣли иначе, чѣмъ кажущим-
ся образомъ?" Фантастическая игра Гофмана со' своими переживаніями, иро-
ническое, т. е. нравственно несерьезное отношеніе къ темѣ, напоминаетъ
Брентано его собственное искусство прежнихъ лѣтъ; ему кажется теперь,
что такое обращеніе со словомъ есть „игра съ хлѣбомъ", за которую Богъ
накажетъ играющаго—хлѣбнымъ голодомъ. „Остроумные, чарующіе поэты,
т. н. юмористы, всегда выступаютъ въ литературѣ передъ великимъ голо-
домъ. Это—пиръ передъ казнью, послѣдній пиръ блуднаго сына" (іЪ. 237).
О поэзіи, отражающей земную личность поэта, вмѣсто того, чтобы говорить
о Богѣ, въ особенности же о любовныхъ стихахъ, говорится и въ письмахъ
къ Луизѣ Гензель: „Въ стихахъ все становится ложью и механической под-
дѣлкой; художественная форма отнимаетъ своеобразіе у того, что своеобраз-
но, и дѣлаетъ это общимъ достояніемъ... Большинство любовныхъ стиховъ
отвратительны, т. к. высказываютъ зависимость и нужду человѣка, достой-
ную сожалѣнія н, при болѣе впимательномъ разсмотрѣніи, чрезвычайно уни-
зительную. Только любовь къ Христу и къ тому, что вѣчно, должна и мо-
жетъ звучать вслухъ, ибо она связана со смиреніемъ или видитъ все зем-
ное подъ собой..." (ІЬ. 205).
Вмѣстѣ съ возращеніемъ-къ католичеству совершается отреченіе поэта-
романтика. отъ самостоятельныхъ задачъ пскусства.
X. Тема „Сирены \
Сознаніе иллюзорности всѣхъ любовныхъ увлеченій, ихъ несоотвѣтствія
цѣли стремленія—идеалу единственной романтической любви, наполняющей
и просвѣтляющей жизнь,—вотъ основное настроеніе переходной эпохи въ
жизни Брентано. Отсюда осужденіе такой любви, какъ грѣховнаго соблазна
и паденія, увлекающаго поэта съ его настоящаго пути. Взглядъ на зовы
любви, какъ па соблазны, какъ на проявленіе грѣховной сущности жизнп,
реально въ ней присутствующей силы зла, аскетическое осужденіе этихъ
соблазновъ намѣчалось уже въ стихотвореніяхъ на тему Манонъ;подъ влія-
ніемъ пережитого послѣ смерти Софіи, особенно благодаря встрѣчѣ съ Авгу-
стой, воспріятіе любви, какъ соблазна, создаетъ себѣ выраженіе въ образѣ
— 141 —
„сирены", обольщающей мореплавателя ложнымъ обѣщаніемъ абсолютнаго
удовлетворенія и безконечно сильнаго счастья. '
Въ юношескихъ стихотвореніяхъ Брентано тема „сирены" отсутствуетъ*
Его Лоре Лай—не сирена, а бѣдная, страдающая женщина, покинутая и
одинокая въ любви; умершая дѣвушка, которая является ?юлодому рыбаку
на Рейнѣ („Еіп ЗсйШег зазз іш КаЬпе")—не сирена, а призракъ. Въ юно-
шескихъ пѣсняхъ/ написанныхъ на Рейнѣ („Ат Вііеіпе зсйкеЬ іс1і..«Л и „Бег
йа§*ег ап йеп Нігіеп"), сирены слушаютъ пѣсню поэта и сами обольщаются
ею. Нигдѣ мы не встрѣчаемъ темы сирены-обольстительницы, манящей грѣ-
ховными соблазнами, обѣщающей желанныя, но гибельныя наслажденія.
Лишь послѣ смерти Софіи любовныя увлеченія Брентано переживаются имъ,
какъ злой соблазнъ, и встрѣча съ Августой находитъ поэтическое осмысле-
ніе въ символическомъ образѣ сирены-обольстительницы.
Въ автобіографическихъ стихотвореніяхъ эпохи религіознаго обращенія
(1816), возвращаясь мыслью къ своему прошлому, Брентано всегда находить
въ немъ одинъ эпизодъ, который выражается имъ въ одинаковой символи-
ческой формѣ—обольщеніе путника сиреной, женщиной-змѣей, обманчивымъ
призракомъ пустыни. Вотъ это губительное переживаніе, отраженное въ
образѣ сирены п Мелюзины (женщины-змѣи):
Ипсі ег Ііезз ат АЪ§тапсІ йіп
Меіпзіпеп-Иіррепг Іасйеп
Ипсі Зігепепіопе гіейп...
(Ап Ииізе Нелзеі, I. 426).
Вотъ—то-же переживаніе въ образѣ женщины-змѣи, обольщающей пут-
ника, какъ миражъ пустыни: . .
О Жізіепкгашп сіег ЬіеЬ’! Іп сіег Оазе
ЪаЫ сіісй ат (^пеП, сіег глѵізсйеп Раітеп §’1апзЬ,
Еіп зсіііапкез Кіпсі—сііе 8сй1ап§’е ізі’з іт Огазе,
Бег ВапЬег Кііпсізсйай’гіп, еіп Тгп^езрепзі...
(Бег Тгапт сіег Ѵ?йз1е, II, 196).
Въ автобіографическомъ прологѣ драмы „Основаніе Праги" (1812) это
любовное переживаніе изображено, какъ иллюзія любви, какъ „миражъ"
(Хаийегпіег йег Мог§'апа), и вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ грѣховный соблазнъ
(ѵегіоскеі тісй, сіазз іей гпт АѴайпзіпп зейтѵітте). Опять появляется тема
сирены (еіп 8ее§'езрепзі іпіі бпппег Мб^епзйште—„призракъ морской, съ
тонкимъ голосомъ чайки"). Вотъ эти строфы:
Еіп Рі1§’ег, йпгйе іей ѵоп ОоНез Сгііасіеп
Апі ХапЪегпіег сіег Мог^апа Іапсіеп;
Віе Іпзеі запк, ипсі Кошраз. Віеі ипЬ Еасіеп
ѴегзсЫап§’ сіаз ЬіНге Меег, сііе 8іегпе зсіпѵапсіеп,
Ипсі зіеиегіоз ап ійскізсйеп Ѳезіасіеп
• • 8ай ісіі теіп 8сйій апі зсйіесйіег ЗапсІЬапк зігапсіеп.
Еіп 8ее§’езрепзі тіі сіиппег Мбдѵепзіітте
Ѵегіоскеі шіей, сіазз іей хшп АѴайпзіпп зейтѵітте...
О бѣгствѣ съ острова сирены.—въ слѣдующей строфѣ:
...На! шіг Оесіпісі йаз мгеісйе Иагг §’езіай1і
— 142 —
' Иші Ііеіі Агіоп шіг гпг ЕІисЫ Беіріііпеп,
Бег АЙег-Сігсе 8ріе1еп пісііѣ. гп (ііепеп...
Мы не знаемъ другого гибельнаго увлеченія, отъ котораго поэтъ могъ
бы „очнуться на берегахъ Мрлдавы" (т. е. въ Прагѣ, въ 1811 году), кромѣ
любви и брака съ Августой Бусманъ. Христіанъ Брентано и Яковъ Гриммъ
относятъ къ ней эту строфу [1]. Тѣмъ самымъ, гибельное переживаніе въ
прошломъ Брентано, та „сирена*4, о которой говорятъ покаянные автобіо-
графическіе стихи, есть Августа,—по крайней мѣрѣ съ любовью къ ней
связано символическое углубленіе этой темы. И дѣйствительно, по словамъ
Беттипы, это увлеченіе, „какъ ядъ", убивало въ немъ не только тѣло, но и
душу; въ совмѣстной жизни съ Августой его ожидало „духовное, разложеніе
при живомъ тѣлѣ" (сіазя яеіп Сгеізѣ Ьеі 1еЪепйі§ют ЬеіЬе ѵегтосіегі, 81.
II, 339). Арнимъ говоритъ, что Клеменсъ разбился о „подводные камни"
этой любви. Самъ Брентано съ ужасомъ вспоминаетъ о своей „ядовитой
Марцебиллѣ" („(ШЬМагсеЬШе", 81. I, 272; „АѴісІегЬеІІегіп", Вг.УѴ. IV. 55).
.Возникновеніе мотива сирены въ творчествѣ Брентано относится къ
1807 году, т. е. непосредственно предшествуетъ встрѣчѣ съ Августой: раз-
сказъ о сиренѣ, увлекающей путника въ пучину морскую обѣщаніемъ радо •
сти и любви, внервые появляется въ музыкальной фантазіи изъ „Чудесной
Повѣсти о Богсѣ-часовщикѣ" (1807) (Вг. 8сЬт. V, 341—49).
Пастушокъ Кларинъ сидитъ на берегу моря и тоскуетъ о своей воз-
любленной Кларинеттѣ. Изъ волнъ морскихъ выплываетъ сирена, „опадаетъ
ему выпить изъ кубка Тула, п качается на волнахъ, и наклоняетъ свою
дивно прекрасную голову, и смотритъ на него въ молчанія своими большими
глазами...". Кларинъ бросается въ волны моря, соблазненный пѣснью сире-
ны: „она запѣла опять и соблазнила его, и онъ упалъ на лоно наслажденія".
Кларпнетта умираетъ, душу ея уносятъ свѣтлые ангелы. Кларинъ плачетъ
надъ ея тѣломъ и сжигаетъ его на кострѣ. Но уйти отъ сирены онъ не
можетъ: онъ слышитъ ея любовныя пѣсни и „становится безумнымъ", онъ
бросается въ пучину моря и погибаетъ вмѣстѣ съ сиреной отъ ея поцѣлуевъ
(\ѵо ег шіі Зігепе кііззепсі ипіег§-іп§). Такъ въ фантастическомъ повѣствова-
ніи уже подготовляется аскетическій дуализмъ такихъ законченныхъ про-
изведеній Брентано, какъ „Романсы о Розахъ": соблазны чувственной люб-
ви, манящія пѣсни сирены противополагаются религіозному отреченію отъ
жизни во имя иного, вѣчнаго существованія.
Три больиіихъ стихотворенія, время возникновенія которыхъ не мо-
жетъ быть установлено точно, развиваютъ тему сирены [2]. Основное на-
строеніе этихъ стиховъ такое: поэтъ охваченъ 'страстнымъ влеченіемъ къ
сиренѣ, онъ увлеченъ ея зовомъ, обѣщающимъ безконечное счастье, хотя
знаетъ, что въ этомъ зовѣ—соблазнъ и гибель для нихъ обоихъ, а правда—,
только въ отреченіи.
Въ стихотвореніи „Бег ЗсіііПег шні сііе Зігепе" (П, 257) пѣсня сире-
ны соблазняетъ мореплавателя—ему кажется, что душа, поющая пѣсню,—
„неизвѣстная, но безконечно-родная" (Би ипегкаппіе, ііеіѵепѵапіе):
Ба дѵагсі піеіп Негя зо зсіпѵег, яо зсінѵег,
Ісіі зсІііГЙе еіпзаш аиі сіеп АѴо§’еп,
— 143 —
Ба Ііаѣ йеіп Ьіей ѵош Ееізеп кег ,
Місіі іп (Не Вгапс1пп§’ Іііп^его&еп.
Зігепеп-Кіші, ісіі пшззі ап сіеіпеп Кіірреп зігаініеп,
МісЬ Іоскіеп Еіаттеп, сііе апі сіеіпеп Ырреп Ъгаппіеп!..
Какъ привычная намъ тема радости-страданія, звучатъ слѣдующія-
слова: она склонила свою голову къ открытой ранѣ его сердца, ея цвѣту-
щія уста шептали таинственную и знакомую пѣсню:
Ба запк беіп зсЫшптегпсІ Напрі ап теіпез Неггепз ДѴппйе
Ппсі Шізіегіе сіеіп Ііеітіісіі Ыей аиз Ъійіі'пйет Мппйе...
Сирена не любитъ мореплавателя; она томилась по другой, настоящей
любви, ей одной предназначенной, и это томленіе вылилось въ пѣснѣ, ко-
торая привлекла бѣднаго нутника:
Біе ЗеІіпзисМ Ъаі шіг’з йег^езскіскі,
Меіп Зеітеп Ііаѣ тіг’з ги^еігіеЪеп...
Къ нему, нелюбимому, но любящему (сііе ші§’е1іеЫе ЬіеЪе), она чув-
ствуетъ только состраданіе:
УѴеп ісЬ кбппі ІіеЪеп, ЪаЪ іск пісііѣ;
Бег Ъѳізз тісіі ІіеЪѢ, ізі пиг теіп еі§юп,
Ппсі теіпег ЬіеЪе Ьеітіісіі Ысііі
Капп зеіпег Сіиі пиг МШеісІ геі^еп...
Въ стихотвореніи „Сгагіпегііеб іт Ьіейег^аіѣеп йег ЬіеЪе" (II, 276)—
тотъ же основной мотивъ: пѣсня сирены соблазняетъ пловца.
Ісіі §іп§' іп 4еп Кіірреп
ВегапзсЬеі гп Сгипсіе,
Наіѣ ]’е шіей зо іппі^,
' 8о іппі^ ПП(1 зіппі§-
Бег ЪІиЪепйе Мипсі
1)ег Ьіейег-Йігепе
Ве§тй8зеЬ іт Випсі...
Такъ же любовь поэта остается безъ отвѣта (ісіі ІіеЪ зіе, сіосѣ зіе
ІіеЪѢ шіей пісііі лѵіейег), и онъ долженъ извѣдать всю горечь отреченія
(йаз ЪіНге Епіза^еп). Страданіе и радость любви находятъ выраженіе въ
знакомомъ образѣ раненной и плачущей лозы:
Иші тпзз Ьіп ппсі лѵіесіег
Еіп ВеЪІеіп ісіі зсЪпеісІеп,
Мпзз §’1еіс1і ісіі тіЬ Іеійеп
Біе Жтсіеп; зіе лѵеіпеп,
Ва тизз іей тісіі зѳЬпеп...
Чувственно манящее, зовущее, соблазняющее въ любви въ этой пѣснѣ
выражено особенно ярко:
О (тіпіеп сІпгсЪлѵйЫі тісіі,
Іп сіепеп зіе лѵпііііе,
О ЕІиіеп иткйЫІ тісіі,
Іп сіепеп зіе кйЫіе,
О АѴеІІеп итзріеіі тісіі,
Іп (іепеп зіе зріеііе, ,
— 144
О ВЫІеп ишЫиІіѣ піісіі,
Іп сіепеп зіе Ъійіііе,
О Ьіесіег сІигс!і§'1й1іі піісіі,
Іп сіепеп зіе §’1й1ііе...
Сирена соблазняетъ пловца своими пѣснями броситься въ воду:
Ппсі дѵіе ісіі зо зеііпе,
Ба Іоскі сііе Зігепе;
Коппп піесіег, кошт піесіег,
Ніег ізі ез зо §’пі,
Ніег ІбзЬ зіе сіаз Міесіег
' Ппсі іаиШ іп сііе Ииі ..
Третье стихотвореніе о сиренѣ („Беп егзіеп Тгоріеп сііезег ЬеісІепПиІ",
ІІ, 244) отличается- особенно мрачньшъ характеромъ; здѣсь яснѣе всего
изображеніе ея пѣсенъ какъ искушенія и соблазна, аскетическое осужденіе
соблазнительной земной любви. Стихотвореніе начинается съ изображенія
крушенія корабля у острова сирены:
...Ісіі кепи сіаз аіі, 8с1іііТЬгйс1іі§’ аиі* сіеіп Меег
8с1іУѵішіпЬ сігоііепсі ез іп Тгиіпшегп иіп піісіі Ііег.
АѴеІі! —сіег Зігепе паскіе Зсііиііег Ыапк,
< Ап сіег о’езскеііеіѣ ісіі йеп 8іпп ѵегіогеп,
С-искЁ сіогѣ ешрог, ипй дѵеіі!—йаз ЬіеЬсІіеп зсЫапк,
Баз кгапке Негг. сіаз піісіі гиш Тосі §’еЪогеп,
Віе Напсі сііе шісіі §’еіаий, §’епаЬіѣ шіѣ ХаиЪегігапк,
Зіе ІіеЪѢ зісіі сігоііпй...
Сердце сирены—„больное"; она довѣряла пловцу, который могъ ее спа-
сти отъ страданій, исцѣлить ее (ѵіеі ІіШезѣ сіи шіг ІіеІГеп, пйіяеп кбппеп),
но онъ погубилъ ее, какъ безумецъ, послѣдовавъ ея- соблазнамъ:
..ЛѴо шісіі, сііе йіг ѵегігаиеі,
Би зсІппаЫісІі Ііазі ѵегіогеп,
Ѵѵо, дѵаз сіи кашп егЪаиеі—
—О зскоп’ сіез кгапкеп Тііогеп,
ЗсІіІаГ, зсіігеіепсіез Пеіѵіззеп,—
Би піесіег ІіазЬ §’егі8зеп!..
За это на островѣ сиренъ пловца постигло наказаніе: онъ долженъ
плакать, пока слезы покаянія не согрѣютъ холоднаго сердца сирены, кото-
рое онъ хотѣлъ растопить своей любовью (рѵеіі Еіапітеп ег егхѵескіе,
ѵгеіі ег епѵйЫеІ, сііе Сгіиі, сііе ісіі Ъесіескье):
Віз сіаіііп Ьеіеѣ аііе < ’
Ейг йіезе апле 8ее1е,
Базз зіе пісііѣ ііеіег Гаііе
Ппсі 8ІІ11 сііе Тгапеп яаЫе,
Віз НеггЫиі сіег Зігепеп
Неізз дѵігсі, лѵіе Веиеігапеп... , .
Повѣствовательный мотивъ о наказаніи соблазненнаго, который своими
слезами долженъ растопить каменное сердце сирены, сближаетъ это послѣд-
нее стихотвореніе съ притчей „О печальномъ концѣ земной любви", завер-
— 145 —
іпающой вторую редакцію „Хроники странствующаго школяра“ (В) и, оче-
видно, почти одновременной стихотворенью. Въ притчѣ зовы земной любви,
соблазнительныя пѣсни сирены уже окончательно отрицаются поэтомъ съ
точки зрѣнія аскетическаго религіознаго міровоззрѣнія, какъ грѣховное,
демоническое искушеніе.
Въ притчѣ „О земной любви" олицетвореніемъ любовнаго соблазна
является „Жемчужный Духъ" (йег Рег1ев§’еІ8і), обитающій въ скалѣ надъ
моремъ; женщинамъ онъ является въ образѣ прекраснаго юноши, юношамъ—
въ образѣ прекрасной женщины, сирены, увлекающей своими пѣснями въ
морскую глубину. Вотъ, какъ описывается явленіе „Жемчужнаго' Духа"
двумъ неразумнымъ дѣвамъ: „Тогда онѣ увидѣли передъ собой два утеса, и
внезапно изъ волны вынырнулъ прекрасный юноша; онъ пѣлъ сладчайшія
пѣсни и дѣлалъ имъ знакъ рукой. Изъ волнъ онъ вытягивалъ длинныя ни-
ти изъ коралла и жемчуга и игралъ этими нитями.—„Какой дивный жем-
чугъ!" воскликнула одна изъ дѣвушекъ.—„Какой прекрасный юноша!"—
другая. Тогда лодка, какъ стрѣла, понеслась между утесами, попала
въ водоворотъ и закружилась въ немъ. Сначала дѣвушки думали, что это
для забавы, къ тому же юноша трубилъ въ сверкающую раковину, какъ
будто призывая къ пляскѣ; но круженіе воды становилось все сильнѣе, и
лодка вмѣстѣ съ суетными, приверженными земному дѣвами среди криковъ
ужаса опустилась въ водоворотъ" (191).
На скалистомъ островѣ—царство Жемчужнаго Духа. Тамъ стоитъ
огромное каменное изваяніе—„Каменная Печаль" (йіе йіеіпегпе Тгаиег)
это—окаменѣвшая Ніобея, пзъ глазъ которой льются потоки горькихъ слезъ;
Въ глубинѣ этого утеса, въ его „сердцѣ" (Неггепе-Катшег), находятся всѣ,
кто погибли въ волнахъ моря, поддавшись искушенію пѣсенъ „Жемчужнаго
Духа". Они осуждены на вѣчныя слезы, покуда сердце ихъ не смягчится, и
они будутъ плакать уже не надъ своими страданіями, а надъ страданіями
другихъ; тогда ихъ слезы обратятся въ жемчугъ, а тѣло окаменѣетъ, и какъ
раковина, покроетъ собой „жемчужину. „Жемчужный Духъ", говоритъ Брен-
тано, „это духъ земной суеты и любви (сіег >е!і1іс1іеіі Еіѣеікеіѣ ипсі ЫеЪе),
земной радости и неизбѣжно сопровождающей ее печали. Всѣ люди, кото-
рые забываютъ вѣчное и духовное ради временнаго и плотскаго, осуждены
на вѣчную печаль, и тѣ, кто сидятъ тамъ внизу, должны вѣчно плакать
пока море не станетъ горькимъ отъ ихъ слезъ... Но во всякой печали есть
нѣчто божественное, ибо она—борьба противъ всего, что уничтожаетъ ду-
ховное или тѣлесное совершенство..." (196).
На берегу моря, противъ утесовъ Жемчужнаго Духа, стоитъ часовня,
рядомъ съ ней живетъ старый рыбакъ,' который молится за погибающихъ
въ волнахъ и подаетъ имъ посильную помощь; это рѣзкое противоположе-
ніе часовни, мѣста молитвы и спасенья, соблазнительному обиталищу зем-
ного духа, напоминаетъ символическую архитектонику „Романсовъ о Ро-
захъ" (колдовская башня Апоне и монастырь). Въ разсказѣ о гибели двухъ
неразумныхъ дѣвъ это аскетическое противоположеніе выражено въ слѣдую-
щихъ словахъ: „Тогда они стали звонить въ колоколъ, который боязливо
качался взадъ,и впередъ. Но дѣвушки не. слушали, онѣ прислушивались
— 146 —
только къ пѣснѣ и восклицали: „Прохладенъ и ласковъ воздухъ, посмотри,—
тамъ солнечный богъ восходитъ изъ океана, о эта сладостная пѣсня, она
проникаетъ въ сердце!* И вотъ они начали убирать свои волосы, ибо день
уже наступилъ, и страшно имъ было, что глаза ихъ затуманены, оттого
что онѣ встали рано. „Какая ты блѣдная*., сказала одна другой, и онѣ на-
красили другъ другу щеки лживыми румянами* (тіі Шзсііет Коіе, 191) [3]-
Впослѣдствіи па мѣстѣ часовни и хижины рыбака былъ построенъ мона-
стырь—символическое завершеніе разсказа, напоминающее „Романсы о Ро-
захъ'*: „Когда на одной изъ скалъ былъ построенъ монастырь въ честь
кающейся Магдалины, дѣвушка сдѣлалась настоятельницей, а на другой
скалѣ рыбакъ выстроилъ мужской монастырь во имя страдающей Маріи, и
водоворотъ Жемчужнаго Духа оказался, такимъ образомъ, между этими дву-
мя христіанскими твердынями, и всѣ мужчины и женщины въ немъ—спа-
сенные изъ мірской пучины, и живутъ они въ благочестіи (В. 206),
Среди тѣхъ, кто томится въ плѣну у Жемчужнаго Духа, въ сердцѣ
„Каменной Печали*, Брентано помѣстилъ любимыхъ героевъ своей роман-
тической юности—рыцарей, служившихъ земной любви, о которыхъ разска-
зываютъ средневѣковые куртуазные романы, народныя книги л пѣсни. По-
вѣсть о нихъ записана въ перламутровой книгѣ, въ которой хранятся тайны
Жемчужнаго Духа и родословная всей его многочисленной семьи. .Жемчуж-
ный Духъ являлся каждому изъ нихъ въ образѣ Мелюзины (женщины-
змѣи), а йотомъ исчезалъ послѣ недолгой совмѣстной жизни, и вслѣдъ за
тѣмъ умиралъ полюбившій его. „Тамъ въ горькомъ колодцѣ сидятъ Рай-
мондъ фонъ Пуату и Петръ фонъ Штауфенбергъ, обманутые жемчужнымъ
духомъ въ образѣ Мелюзины. Тамъ плачетъ бѣцпый морякъ, котораго она
увлекла прекрасной ложью; и короля изъ Тулэ. который въ давніе времена
владѣлъ здѣсь замкомъ, ты можешь увидѣть среди пихъ и услышать его
пѣспю. Онъ долго жилъ въ незаконной любви съ прекрасной, никому невѣ-
домой дѣвушкой, когда же онъ сталъ настаивать, чтобы она назвала свое
имя, она умерла отъ горя и дала ему, умирая, золотой кубокъ, который
онъ любилъ съ тѣхъ поръ больше всего на свѣтѣ; такъ она опутала его
даже послѣ своего исчезновенія, до самой смерти. Когда же пришло ему
время умереть, его повлекло сюда, гдѣ онъ нашелъ ее впервые, и онъ бро-
силъ въ море золотой кубокъ, гдѣ ты его видишь теперь...* (198). Брента-
но, какъ въ „Романсахъ о Розахъ* или въ „Сказкахъ*, соединяетъ здѣсь
отдѣльные мотивы и сюжеты, разсказъ о прекрасной Мелюзинѣ (Раймондъ
фонъ Пуату), объ Ундинѣ' (Штауфенбергъ), о сиренѣ, увлекающей моряка,
и гётевскую пѣсню о королѣ изъ Тулэ. Но любимые образы романтической
поэзіи и любви истолкованы здѣсь съ аскетической точки зрѣнія, какъ грѣ-
овные чувственные соблазны. Въ особенности это важно отмѣтить по от-
ношенію къ сюжету гётевской баллады, т. к. со времени путешествія по
Рейну съ Арнимомъ кубокъ'' короля изъ Тулэ обозначаетъ въ ихъ воспоми-
наніяхъ радостное просвѣтленіе жизни и юношескую романтическую лю-
бовь [4].
Среди соблазненныхъ Жемчужнымъ Духомъ находится также Прекрас-
ный Нищій; разсказъ о его. судьбѣ занимаетъ значительную часть притчи
— 147 —
Прекрасный Нищій своими пѣснями боролся противъ соблазновъ Сирены; по
'смѣлость н жажда тайныхъ знаніи стали причиной его гибели. Своей кра-
сотой и пѣснями онъ увлекаетъ дочь владѣльца берегового замка, которая
гибнетъ въ волнахъ моря, переплывая къ нему на островъ. Въ изображеніи
прекраснаго юноши, его природной мудрости, его созерцательнаго бездѣлья
чувствуется романтическая аллегорія жизни поэта. „Иногда онъ цѣлыми
ночами лежалъ подъ открытымъ небомъ и смотрѣлъ на звѣзды, радуясь ихъ
тихому блеску и движенью. Онъ' сочинялъ красивыя пѣсни и пѣлъ ихъ самъ
восхитительнымъ голосомъ. Травы, камни и раковины онъ разсматривалъ
съ величайшимъ вниманіемъ, и чуднртя мысли о нихъ возникали въ его
умѣ, и онъ раскладывалъ ихъ въ строгомъ порядкѣ, какъ звѣзды, которыя
отдѣлъ на небъ" (199) [5]. Гибель Прекраснаго Нищаго, соблазненнаго Сире-
ной, соотвѣтствуетъ паденію искусства, которое отказывается служить религіоз-
ной идеѣ и тѣмъ подчиняемся мірскимъ соблазнамъ. Мы уже встрѣчали эту
мысль въ одновременной части „Хроники" Брентано, въ „Притчѣ о Зеркалѣ."
Такимъ образомъ мотивъ „сирены" означаетъ такую концепцію зем-
ной любви, при которой все безконечно-влекущее въ ней, все обѣщающее
безконечное счастіе и удовлетвореніе разсматривается, какъ демоническій
соблазнъ, а къ душѣ человѣка предъявляется требованіе отреченія отъ
жизни, отъ счастья, отъ любви. Изъ настроеній переходнаго десятилѣтія
(1806—16) выростаетъ то міровоззрѣніе, которое воплощено съ особенной
ясностью въ окончательной редакціи „Романсовъ о Розахъ"
Въ „Романсахъ" образъ сирены на минуту возникаетъ, какъ искушающій
грѣховной земной любовью, въ ночныхъ видѣніяхъ кающагося грѣшника Космэ:
Біе Зігепѳ зіітшеі мйесіег
Піго §*ій^еп Ьіесіег ап,
Пші сііе Неггеп іапскеп піесіег
Іп ипііе/еп, зпззеп ЛѴаЪп... (Вг. АѴ. IV, 88).
Съ другой стороны, „Романсы" знаютъ о покаяніи Сирены: она скло-
няется передъ образомъ Маріи, путеводной звѣзды моряковъ, она приноситъ
ей въ жертву жемчуга и кораллы, она воспитываетъ маленькую Біондетту
и посвящаетъ ее служенію Мадонны (IV, 97 и сл.). Раскаявшаяся Сирена
романсовъ, воспитательница Біондетты,—пѣвица; и опять передъ нами сим-
волическое изображеніе искусства, совершающаго подвигъ религіознаго слу-
женія. Искусство, такъ учитъ Сирена Біондетту, должно владѣть всѣми чув-
ствами, всей жизнью человѣка, чтобы все земное бытіе подчинить боже-
ственному Духу:
АІІеь ЬеЪеп Іегпе ІеЬеп,
' АПе зсііопе Кіа^е к1а§'еп,
АПе РгепДе зскоп югкеЪеп,
АПе Сгеізіег апГлѵагІ8-іга§’еп...
МП сіег Кйпзіе 1іеі1§’ет /еріег
ЗсЫа^'е ап сіаз Негя бег Зкіаѵеп,
Біе сіи іп сіеп Вітіеп Геззеізі,
Ит іт Сгеізі 8іе ги епііаззеп!..
(ІЬ. 102).
— 148 —
XI, Эволюція религіозныхъ представленій въ творчествѣ Брентано
(1800—1810).
Отреченіе отъ зеліной любви, какъ отъ грѣховнаго соблазна, отказъ
отъ личной воли и отъ личнаго счастья во имя безконечной, божественной
жизни выраженъ Брентано въ наиболѣе законченной формѣ въ „Роман-
сахъ о Розахъ". Однако основной религіозный замыселъ этой поэмы; ея
послѣдовательное аскетическое міровоззрѣніе, становится понятнымъ толь,
ко послѣ разсмотрѣнія той эволюціи религіозныхъ представленій, которая
приводитъ Брентано отъ мистическаго индивидуализма іенской поры къ
религіозному ученію церковнаго католичества.
Мистическая поэзія Брентано сложилась подъ вліяніемъ религіозныхъ
увлеченій іенскаго кружка въ 1799—1800 г.г. Какъ у первыхъ романти-
ковъ, его мистическое чувство носитъ индивидуалистическій характеръ:
это—непосредственное и личное общеніе съ Богомъ безконечной души че-
ловѣка, ощущающей живое присутствіе бежественнаго въ мірѣ. Брентано
говорилъ впослѣдствіи о „глубокихъ, интимныхъ, но совершенно неоформ-
ленныхъ устремленіяхъ души къ Божеству" (§апх ппГогшеІІе ЕгйеЬип§'еп
хи Сгоѣѣ, Вг. 8сЬг» ѴІІТ, 178). Кромѣ религіознаго индивидуализма, Брента-
но унаслѣдовалъ отъ. романтической мистики ея зЪмной, реалистическій,
чувственный характеръ: такая мистика не отрицаетъ жизни; напротивъ, зем-
ное бытіе принимается и благословляется ею за полноту божественнаго со-
держанія. Восторженное, экстатическое переживаніе жизни связано съ на-
пряженіемъ всѣхъ чувственныхъ силъ человѣка; болѣе того, оно носитъ опре-
дѣленно эротическую окраску; любовь къ женщинѣ, одновременно чувствен-
ная и сверхчувственная, служитъ источникомъ мистическихъ переживаній.
Конечно, романтическій мистицизмъ. Брентано развивается независимо отъ
догматическаго ученія церкви, отъ обрядовъ, обычаевъ и душевныхъ на-
выковъ положительной религіи. Его религіозная мысль пытается создать
изъ индивидуальнаго мистическаго опыта, философской спекуляціи и по но-
вому истолкованныхъ религіозныхъ догматовъ гностическую систему въ
духѣ Якова Бёме и его романтическихъ послѣдователей [1].
Мистическая лирика Брентано пользуется сложными романскими стро-
фами,—признакъ зависимости отъ художественныхъ вкусовъ шлегелевскаго
кружка [2]. Большинство этихъ стихотвореній пріурочено къ двумъ позд-
нимъ отдѣламъ романа „Годви", повидимому отсутствовавшимъ въ перво-
начальномъ замыслѣ: повѣствованію о судьбахъ семьи купца Вельнера и
братьевъ Фирменти [3]; мистическое чувство поэта выражается: здѣсь въ
образахъ -Бердо (Іосифа), Корнеліи (Анунціаты), Вальпургисъ и художника
Франческо Фирментй. Необходимо предположить самостоятельное знаком-
ство Клеменса съ представителями традиціонной нѣмецкой мистики, Яковомъ
Бёме и Ангелусомъ Силезіусомъ [4]; но главными учителями его являются
Тикъ и Новалисъ.
Вліяніе Новалиса на лирику Брентано сказывается прежде всего въ
употребленіи символа Ночи, въ которой—безконечная жизнь. Въ ней всѣ пред-
меты, раздѣленные днемъ, возвращаются къ своему первоначальному единству:
।
149 —
Ей ізЬ йег Іапіе Та§’ 1ііпаЪ§-езипкеп, ".
Ег Іасііеіѣе іп зШіег Пашпг’гип§' піесіег...
Ей лѵаг сііе Гогш ѵот ипегкаппіеп ЬеЪеп
Іп аііе&етеіпе Еіпі§'кеіі ѵегзсклѵипсіеп,
Ѵоп іесіет Веіге запк сіег Схйгіеі піесіег,
Ппсі аііез ізѣ пиг еіп ппсі еіпгі§ сіа.
Окп’ еіпе еіпѳ Еагке Іозіе зіск сіег АѴескзеІ
Іп еіпе Кике аііег Еагкепзріеіе.
Баз АѴоіѣ лѵаг іп зіск зеІЬзі хигііск^екекгі,
Лпсі сііе Пезскіескіег зкагЬеп тіЬ Епгііскеп
Беп зііззеп Той, сіег аііе Тгеппип^ Ыпсіеі...
(VIII, 105—06). '
Въ „Годви"—нѣсколько стихотвореній, посвященныхъ мистикѣ Ночи.
Въ первой части Оттилія поетъ:
Аііез ізі Ггешніііск лѵаЪИѵоІІешІ ѵегЪппсІеп,
Віеіеі зіск ІгозЬепсІ ппсі ѣгапегпсі сііе Наіні.
8іпсІ (Іпгск сііе Хаскке сііе Ьіскіег §-елѵппс1еп,
АІІез ізѣ елѵі§’ іт Іппегп ѵенѵапі.
(О. 180).
Во второй части романа Вальпургисъ посвящена канцона подъ'загла-
віемъ „Вечеръ" („Бег Акепсі", О. 417). Но ближе всего къ Новалису пѣс-
ня Вердо („^Ѵепп йег Зіпгт сіаз Меег шпзсйІіп§'е1"), которая, повидимому,
является позднѣйшей вставкой въ повѣствованіе первой части (6г. 140).
Первоначальный замыселъ Вердо восходитъ къ сентиментальной эпо-
хѣ творчества Брентано; образъ отшельника, оплакивающаго смерть воз-
любленной и живущаго мечтой о встрѣчѣ за гробомъ, развалины старин-
наго замка, меланхолическія пѣсни въ сопровожденіи арфы—все это напо-
минаетъ „кладбищенскую поэзію" XVIII вѣка [5]:
Віе Зеп&ег сіез АЪепсІлѵіпсІз лѵекеп
8о .іаттегпсі иші ЪіНепсІ іт Тпгт...
Переходъ отъ этихъ стиховъ къ послѣдней изъ пѣсенъ Вердо („АѴепп
сіег Зіигш...")—такой же, какъ отъ „Ночныхъ Думъ" Юнга, въ которыхъ
поэтъ скорбитъ о бренности всего земного и вѣритъ въ свиданіе въ иномъ
мірѣ, къ „Гимнамъ Ночи" Новалиса, описывающимъ мистическое сліяніе
души поэта съ безконечной, божественной жизнью [6]. Какъ Новалисъ, Вер-
до въ молодости потерялъ любимую невѣсту. Вліяніе мистики Новалиса
становится явнымъ, когда Вердо говоритъ: „единственный планъ моей жиз-
ни, который долженъ былъ удасться, было рѣшеніе умереть" (Сх. 78). „Жизнь
и смерть одно и то же", пишетъ Брентано въ эту пору сестрѣ. „Жить—
значитъ владѣть вѣчностью, взявъ отъ нея кусокъ, со всѣхъ сторонъ огра-
ниченный смертью" (Ег. I, 198).
Превращеніе Вердо изъ сентиментальнаго „отшельника" въ глубоко-
мысленнаго мистика’типа Новалиса было подготовлено его положеніемъ въ
романѣ. Какъ Новалисъ, Вердо въ молодости потерялъ любимую невѣсту.
Въ пѣснѣ Вердо, какъ въ гимнахъ Новалиса, смерть возлюбленной откры-
— 150 —
ваетъ путь въ иной, болѣе реальный міръ. Это—міръ безконечной ночи:
должна наступить ночь, чтобы поднялась заря вѣчной жизни:
Іп сіег Жсіііе Еіпзіегпіззеп
Міі88 сіег ]пп§’е Та§’ егігіпкеп,
АЪепй іпп88 Ьегпіесіегзіпкеп,
8о11 сіег Могшей сіісіі Ье§ти8зеп...
II въ другомъ мѣстѣ:
Бепп (іег Той коіппіі зіШ ^е^ап^еп,
Кй88еі 8Іе тіі Сгеізіегкйззеп.
Піге Ап§’еп сііг 8ІсЬ зсЫіеззеп,
8іпй іт Ніттеі апі^е^ап^еп...
Подобно Новалису, Брентано не останавливается на этой противополож-
ности безконечнаго и конечнаго міра. Страданіе и смерть не имѣютъ для
него метафизической реальности: это—-только испытаніе, только видимое
указаніе на ограниченность и связанность обычнаго воспріятія жизни. Пре-
одолѣвшему замкнутость личнаго существованія жизнь возвращается снова,
какъ божественное цѣлое, сь которымъ онъ мистически связанъ:
Ісіі лѵііі кеіп еіпгеіпег теііг зеіп:
Ісіі Ып сііе ЛѴеіѣ, сііе Ѵ/еІѢ ізі теіп...
Въ словахъ, мѣстами сходныхъ съ „Гимнами" Новалиса, Брентано учитъ
о сліяніи міра и души; душа расширяется до предѣловъ божественнаго міра,
отождествляетъ свою безконечную жизнь съ божественной жизнью, соеди-
няется съ Божествомъ; вмѣстѣ съ нимъ она творитъ міръ, и каждое явле-
ніе жизни есть ея порожденіе и отраженіе ея творческой дѣятельности:
(Біе ЬіеЬе) геісЫ пасѣ аііеп 8еііеп
Оіе етѵ&еп Агте Ьіп
Меіп Вазеіп гп епѵеііегп,
ВІ8 ісіі ппепйіісіі Ъіп.
8о іаизепсІГасй ^езѣаіѣеѣ,
ЕгЫйІі ісіі іГЬегаІІ,
Ппсі шеіпе Ти§’епс1 хѵаіѣеѣ
Аиі Вег&ез НОѢ ипсГТаІ.
Меіп АѴоіѣ ЪаІІѢ ѵоп сіеп Кіірреп,
Меіп Глей ѵош НіттеГлѵеЫ,
Е8 Пйзіегп Іаизепй Ілрреп
Іт Наіпе теіп СеЪек..
Въ заключительныхъ строфахъ своихъ это стихотвореніе достигаетъ
экстатической напряженности, напоминающей вершины творчества Новалиса.
Любовное горѣніе души, соединяющейся съ Богомъ, чувственный восторгъ
этого мистическаго сліянія, творческое и радостное участіе въ изліяніи въ
міръ божественныхъ силъ—все это показываетъ, какое глубокое значеніе
для религіознаго сознанія юноши-Брентано имѣла индивидуалистическая
мистика іенскихъ дней. Подобно Тику и Новалису, онъ принимаетъ всю зем-
ную жизнь, какъ безконечную и полную радости:
ІсЬ зіпке елѵі^ ппіег,
Ппсі зІсі§’с едѵі§' аиі’,
> — 151 ™ ,
Ппсі Ыиііе якекя о’езшісіег
Аиз ЬеЬепз-ЗсІюзз Ьегаиі*.
Ваз ЬеЬеп піе ѵегзсіпѵіпсіек,
Мік ЬіеЬезПапіт ппсі Ьісіік
Нак Сгокк зісЬ зісіі зеІЬзк епкгйпсіек
Іп (Іег Какш* НесІісЬк.
Баз ЬісЬк Ііак тісіі с1игсЬсІгип§’еп
Ппсі геіззек тісіі Ііегѵог, . '
Мік каизепсі К1аттеп7іш§’еп
01 пЬ ісіі гпг Сгіик етрог.
8о капп ісіі піттег зкегЬе-п,
Капп піттег тіг епк§*еЬп,
Бепп ит тісіі ги ѵегсІегЬеп
Мйззк Сгокк зеІЬзк ипкег§’е1іп... > ;
Въ мистическихъ октавахъ, которыми открывается вторая часть „Год-
ви" (Сг. 250), вліяніе романтической мистики на Брентано обнаруживается
съ другой стороны: источникомъ мистическаго переживанія жизни стано-
вится искусство, поэзія. Міръ для романтика-Брентано есть живое, боже-
ственное всеединство; онъ былъ созданъ творческой силой божественной
любви: >
Аіз Ііоііе, іп зісіі зеІЬзк ѵепѵапсіке Масііке
Іп 1іеі1§’ег Огсіпшіо’ Ьікіепсі зісЬ §’егеі!ік,
Епкгііпсіеке іт лѵесЬзеІпйет СгезсЫескке ,
Біе ЬіеЬе ІеЬепсІе Ведѵе°ііс1ікеік... [7].
• Воплощаясь въ явленіяхъ конечнаго міра, единая, безконечная любовь
разбилась на множественность живыхъ формъ бытія, на звуки, краски и
формы конкретнаго, чувственнаго міра. Но каждое отдѣльное существованіе
влечется изъ земной, конечной жизни къ безконечному единству любви. Въ
этомъ—источникъ романтическаго томленія „по всей , любви" (аііе ЬіеЬе),
„тоски по родцнѣ": 1 • '
Еіп якіііея ПеіпвѵеЬ ізк шік сііг §’еЬогеп...
. ..ДѴіІізк йп піскк апсіі 2пг Неітак піесіегяіпкеп?..
Въ живомъ многообразіи міра „звуки притягиваютъ къ себѣ“, „цвѣта
разставляютъ сѣти и манятъ за собой", „слышится зовъ изъ далекой страны":
Біе АѴішреІп лѵеЬп іп Ьппкеп Меіойіееп,
О дѵоіікезк (Іи шік іп сііе Егетсіе гіекеп?..
Художникъ находитъ безконечное въ звукахъ и цвѣтахъ и формахъ
конечнаго міра; въ нихъ онъ воплощаетъ, свой безконечный духъ:
ЕпЬѵіскІе сіісЬ іп Гогш, ппсі Ьісіік, ипй Тбпеп,
8о дѵігсі сіег Неітак Вйг§югкгап2 сіісіл кгопеп...
Въ поэзіи соединяются всѣ отдѣльныя искусства. Въ ней оживаютъ и
наполняются бёзконечной жизнью и краски и звуки и формы внѣшняго
міра. Поэтъ обращается къ „свободному Духу", источнику жизни, изъ ко-
тораго рождаются и въ который возвращаются обратно всф краски, звуки и
очертанія формъ, въ которомъ—единство всего отдѣльнаго земного:
— 152 —
О Ггеіег Сгеійі, сіи ипегГазвІісІі 1/еЪеп,
(тезапо’ сіег КагЪе, Рогшеп-Наппопіе,
Сгезѣаіѣ сіез Топа—(іи Ііеіі ІѳЬепсІі^ АѴеЪеп, .
Іп НасІіЬ ипсі То<1ѣ—іп Лшпшііеіі—Меіосііе...
Въ божественномъ источникѣ жизни краски, звуки и формы сливаются
въ мистическомъ единствѣ. Въ этомъ—теоретическое основаніе для роман-
тическаго сліянія разнородныхъ ощущеній (звуковъ, цвѣтовъ, запаховъ) въ
одномъ поэтическомъ образѣ. Когда мистическое переживаніе достигаетъ
такого напряженія, что становится невыразимымъ въ раздѣльныхъ и логи-
чески отчетливыхъ словахъ обыденной рѣчи, Брентано, вслѣдъ за Тикомъ и
другими представителями ранняго романтизма, пользуется поэтискимъ пріе-
момъ сліянія ощущеній. „Звуки, краски и формы находятся здѣсь въ
чудесномъ смѣшеніи" (Н. 305). „Зрѣніе.... становится особеннымъ, тонкимъ
слухомъ" (414) [8]. Подобно іенскимъ романтикамъ, Брентано мечтаетъ о
сліяніи искусствъ; слѣдуя модѣ, распространенной въ кругу Шлегелей, онъ
пишетъ въ „Годви" сонеты п канцоны на сюжеты картинъ и пытается въ
звукахъ и образахъ - поэтическихъ строкъ передать впечатлѣніе сложной
живописной композиціи (портреты Маріи, Анунціаты, Вальпургисъ). Всѣ
искусства являются для Брентано лишь частичнымъ отраженіемъ мистиче-
скаго цѣлаго—безконечной любви. „Музыка, живопись, скульптура и поэзія
стоятъ передо мной, какъ память о цѣломъ, имя которому—любовь" (Ст. 107).
Каждое искусство по своему выражаетъ безконечное въ земной и конечной
формѣ, „уподобляетъ себѣ безконечное, даетъ ему индивидуальныя очертанія"
(Н. 111).
Два женскихъ образа въ „Годви" раскрываютъ съ новой стороны влія-
ніе іенской мистики на, поэзію Брентано: Анунціата (Корделія) и ея по-
друга Вальпургисъ. Въ образѣ Анунціаты мистическое чувство проявляется,
какъ чувство природы,—въ безвольной отдачѣ себя во власть природной
жизни, въ абсолютномъ сліяніи съ ея живыми измѣнчивыми колебаніями.
Анунціата чуждается людей; она любитъ только природу и не отдѣляетъ
себя отъ природы. „Между ней и неодушевленной природой посредникъ
былъ не нуженъ... Мерцаніе вечерней или утренней зари на вершинахъ
горъ опредѣляло все ея счастіе. Каждое прекрасное утро было для нея
праздникомъ радостнаго рожденія, каждый день—другомъ, счастливымъ или
несчастнымъ, и смертью—каждая ночь" (117). Такой изобразилъ Анунціату
на своей символической картинѣ художникъ Франческо. Фирменти: „она ни-
чего не желаетъ, она сама—предметъ, желанія; жизнь зоветъ ее; со всѣхъ
сторонъ любовь и наслажденіе пламенѣютъ ей навстрѣчу; всѣ листья льютъ
на нее свои огни, полные надежды; раскрытые цвѣты смотрятъ ей въ глаза
и прижимаются къ ея ногамъ..." (374) Портретъ-Анунціаты Годви назы-
ваетъ „аллегоріей жизни" (403). ,
• Въ образѣ Вальпургисъ романтическая мистика Брентано является съ
другой стороны: переживаніе безконечнаго воплощается здѣсь въ любовномъ
томленіи, въ эротическомъ волненіи, жаждущемъ безконечно полнаго и ра-
достнаго удовлетворенія. Какъ у Новалиса, тема мистической любви соеди-
няется съ ожиданіемъ смерти (Ніпйеиіеп аиі сіеп Тосі, 413). На картинѣ
— 153 —
художника Фирментп изображена дѣвушка, окруженная цвѣтами. Она. то-
мится по далекой любви, „какъ томилась Божья Дѣва, пока Святой Духъ
не сошелъ на нее" (417). Канцона, посвященная Вальпургисъ, соединяетъ
религіозно-мистическія представленія съ эротическмми видѣніями (499):
„Бѣдная королева! Отъ глубокихъ источниковъ вѣчной любви ширится сердце,
и тихо набухаютъ почки". А она осталась одна, „ея собственное дыханіе
цѣлуетъ ея щеку", она ждетъ, что придетъ ея „прекрасный другъ", она
„подымаетъ свое покрывало", она снимаетъ ткани, „укутавшія святилище
любви"—и божественный возлюбленный спускается къ ней:
Зіе геісііі <іет тасЫ§'еп УѴ’іІІеп
Біе БіеЬе Ьіп, ппсі Ібзеі іііге Кгопе,
Ппсі ЬгеіЬеі апі сіет Тгопе
Біе сіий.епсіеп Сіелѵапсіег, ап Леи (тіиіеп
Без Вгаиіі§’аіп8 «ісіі орГегпй /и ѵегЫиіеп. [9]
Такимъ образомъ, мистическая поэзія „Годви" не выходитъ за пре-
дѣлы настроеній іенской эпохи. Нигдѣ предметомъ поэтическаго изображенія
не является положительная религія, церковное преданіе, бытовой, истори-
чески сложившійся строй религіозной жизни. Источникомъ вдохновенія
Брентано является индивидуальное переживаніе безконечнаго, соотвѣт-
ствующее мистическому опыту первыхъ романтиковъ, принимающему всю
полноту земной жизни. Въ чувствѣ природы, въ любви къ женщинѣ, въ
художественномъ творчествѣ и философской мысли мистическое сознаніе
романтика-Брентано въ равной мѣрѣ находитъ себѣ выраженіе. Подражая
Шлейермахеру [10], Брентано даетъ истолкованіе религіозныхъ терминовъ
церковнаго христіанства въ духѣ индивидуалистической и свѣтской рели-
гіозности іенской поры. „Благочестивымъ является тотъ, кто ищетъ съ
любовью прекрасное и чистое, кто усердно молится, созерцая природу .и
прекрасныя произведенія искусства [11], а благоговѣйнымъ (апсІасШі§’)—
кто не чувствуетъ ограниченія и конца своей мысди, только незамѣтный
переходъ въ безконечную любовь. Религіозное благоговѣніе (АпсІасБі)—это
тихое опьянѣніе, раскрывающее во всѣ стороны замкнутость нашего суще-
ства; оно обнаруживаетъ наше родство со многимъ, доселѣ невиданнымъ
и неизвѣстнымъ"... (&. 409—10).
Если сравнить индивидуалистическую, земную и чувственную мистику
„Годви" съ религіозными представленіями позднѣйшихъ произведеній Брен-
та но, обнаружится рѣзкій переломъ. Этотъ переломъ мы наблюдали въ
немъ и въ другихъ отношеніяхъ въ связи съ развитіемъ трагедіи отреченія?
какъ отказъ отъ чувства жизни іенской эпохи. Уже въ первой редакціи
„Хроники странствующаго школяра" (1802— 04), произведеніи „простомъ и
благочестивомъ", по словамъ самого Клеменса (8і. I. 43), мы замѣчаемъ
возвращеніе къ традиціоннымъ религіознымъ представленіямъ церковнаго
католичества. Исчезла индивидуалистическая мистика въ духѣ Тика и Но-
валиса, Задача, которую поставилъ себѣ поэтъ, отчасти уже намѣченная
Ваккенродеромъ и Новалисомъ [12], заключается въ изображеніи ка-
толическаго средневѣковья, какъ Золотого Вѣка религіозной жизни, когда
154 —
всѣ формы быта и душевнаго существованія опредѣлялись подчиненіемъ
лпчности религіозному, смыслу жизни.
Жизнь человѣческая разсматривается героями „Хроники*, какъ жизнь
зависимая, какъ „ленъ", полученный отъ Бога, верховнаго сюзерена (В. 148).
Человѣкъ ^всю жизнь остается бѣднымъ странствующимъ школяромъ, ибо
всѣ мы бѣдны на землѣ, и должны всячески скитаться въ нашей жизни, и
все учиться, и остаемся однако бѣдными школьниками* (іЬ. 144). Чело-
вѣкъ долженъ трудиться и вѣрить въ Бога. Дѣйствующія лица „Хроники*:
старый сокольничій КилЦлъ,—„благочестивый искусный человѣкъ, который
работалъ цѣлый день*; его дочь „воспитана въ страхѣ Божьемъ и нравствен-
ной чистотѣ* (гн С-ойезіпгсІіі ипсі Зійзаткеі^ 154); она—„благочестива п
трудолюбива* (Ггошпі иші агЬеіізат, 149); рыцарь Вельтлинъ—„благочести-
вый старый рыцарь, внушающій довѣріе своимъ видомъ* (146).
Вся природа помогаетъ человѣку въ этомъ служеніи Богу. Но приро-
да не божественна, какъ въ эпоху ранняго романтизма; она—не часть Бо-
жества; она лишь возвѣщаетъ славу и благословеніе Божіе и служитъ
Богу, какъ и человѣкъ. Все въ природѣ является знакомъ присутствія Бо-
жества: „все земное—лишь голосъ, звучащій издалека и достигающій наше-
го слуха, святой вѣстникъ Божій, выступающій навстрѣчу намъ въ своемъ
блескѣ, какъ обѣщаніе и образъ будущей жизни* (146). Утренняя пѣсня
ласточки „поучаетъ и умиляетъ" душу (егЪапі, 143). „Веселый май, радо-
стное пѣнье птицъ, свѣтлое сіяніе солнца, разлитое по разнообразнымъ травамъ
и цвѣтамъ", на всемъ—благословеніе Божье, и кажется, „что самъ Господь
проходилъ черезъ эти цвѣты и былъ ласковъ ко мнѣ, бѣдному мальчику, ибо
здѣсь въ первое утро моего двадцатаго года мое сердце просвѣтилось во мно-
гомъ, п весна впервые стала для меня мудрымъ учителемъ жизни* (145).
Міръ дается человѣку Богомъ, чтобы помогать ему въ служеніи его:
„солнечный свѣтъ—его золото, зеркало рѣкъ—его серебро, зеленые луга,
покрытые цвѣтами,—его ковры и завѣсы, голубые небесные своды и зеле-
ный лѣсъ—его прекрасные дворцы и палаты; весь міръ открытъ передъ
нимъ, ко всѣмъ добрымъ людямъ онъ можетъ обратиться, какъ къ слугамъ
со словами: дай мнѣ то или другое!* Но человѣкъ не долженъ гордиться
своею властью надъ міромъ, не долженъ быть „тщеславнымъ" и „надмен-
нымъ* (зіоіх, еіѣеі, 1юйагй§-, 144). Глубокое смиреніе, сознаніе ограничен-
ности своихъ силъ характерно для міросозерцанія „странствующаго школяра",
и нѣчто новое для романтической эпохи—признаніе страданія въ
жизни, его присутствія и необходимости, и добровольное ему подчиненіе.
Всякое „страданіе есть только томленіе по лучшей жизни", „холодные,
ранніе весенніе дни, предшествующіе веселому лѣту* (146). Такъ учитъ
школьника его благочестивая мать: „Тебѣ полезно будетъ съ дѣтства узнать,
какъ много печали на землѣ, и что радость—только на небѣ. Тогда ты
скорѣе обратишься къ Богу, и его посланницамъ на землѣ, вѣрной любви,
невинности и правдѣ. Ты не долженъ также, ради печали, которая есть на
землѣ, становиться ^печальнѣе самъ; пусть она укрѣпитъ тебя, чтобы вы-
росли твое мужество и усердіе; они помогутъ тебѣ одолѣть печаль и имѣть
веселое сердце, всегда обращенное къ Богу* (153).
~ Г55 —
Идея религіознаго служенія была извѣстна первымъ романтикамъ;
но въ ихъ міровоззрѣніи нѣтъ противорѣчія между волей человѣка и без-
конечной жизнью: безконечное воплощается во множествѣ индивидуальныхъ
формъ и путей, такъ что для всякаго человѣка есть свой личный путь,
являющійся исполненіемъ особаго смысла его жизни. Въ „Хроникѣ" идея
служенія и подчиненія волѣ Божіей развивается въ мысль объ отреченіи
отъ личной воли и отъ личпаго счастья.
Содержаніе религіозныхъ представленій „Хроники" опредѣляется воз-
вращеніемъ къ традиціоннымъ формамъ церковнаго католичества. Повѣство-
ваніе Брентано погружено въ атмосферу католическаго благочестія, обря-
довъ, обычаевъ, навыковъ мысли, воспитанныхъ церковью. Съ дѣтства мать
учитъ ребенка молиться, онъ повторяетъ за ней «Отче нашъ> и «Аѵе Ма-
гіа», она складываетъ 'его руки для молитвы, знаменуетъ крестомъ передъ
сномъ: это—„первое воспоминаніе дѣтства" (149). Въ бракѣ и Смерти, т. е.
на вершинахъ жизни, церковь напутствуетъ человѣка благодатной помощью
своихъ таинственныхъ силъ (158—59). Умирая, благочестивый сокольничій
Кпліапъ такими словами благодаритъ Бога за прожитую жизнь: „Господи,
благодарю тебя за прожитую жизнь, благодарю за мое милое, прекрасное
дитя, благодарю за прекрасную смерть!" (159). Въ минуты тяжелаго стра-
данія обращаются къ помощи молитвы: мать разсказчика спѣшитъ съ маль-
чикомъ въ монастырь, заказываетъ мессу, зажигаетъ свѣчу передъ обра-
зомъ святого Георгія (151). Къ образу Мадонны среди, розъ сада поды-
мается молитва юноши Іоганнеса, и онъ приноситъ Ей въ даръ шитую
золотомъ закладку своего молитвенника, когда то подаренную ему „благо-
честивой отшельницей" (145). Надъ судьбами людей возвышается таинствен-
ное и величественное зданіе великаго средневѣковаго собора (Страсбург-
скаго), „какъ сонъ глубокомысленнаго строителя, котораго онъ самъ испугал-
ся бы, если, проснувшись, долженъ былъ бы исполнить свой замыселъ" (145).
Возвращеніе къ художественнымъ символамъ и навыкамъ чувства
церковнаго католичества обозначаетъ существенный переломъ въ душев-
номъ развитіи Брентано; новое чувство жизни заставляетъ его примкнуть
къ религіозной традиціи католичества, которая дана была ему въ семей-
номъ преданіи, въ вѣрованіяхъ окружающихъ, въ воспоминаніяхъ дѣтства.
Въ смыслѣ установленія воспитательнаго значенія церковной традиціи въ
жизни Брентано чрезвычайно показательны автобіографическія терцины
(„Воспоминанія дѣтства"), которыми открываются „Романсы о Розахъ"
(Вг. АѴ. IV, 1).По свидѣтельству терцинъ Брентано всю жизнь не выходилъ
изъ круга впечатлѣній, созданныхъ религіознымъ, художественнымъ и быто-
вымъ укладомъ церковнаго католичества. Это свидѣтельство, относящееся
къ болѣе позднему времени (1810), пріобрѣтаетъ еще особое значеніе: въ
годы, Когда заканчивались „Романсы", Брентано разсматривалъ всю прожи-
тую жизнь съ религіозной точки зрѣнія; вокругъ религіознаго воспомина-
нія и развитія души поэта сосредоточены событія, разсказанныя въ терци-
нахъ. Жизнь поэта—религіозный путь, мистерія, въ которой участвуютъ
божественныя и демоническія силы, ведущія борьбу за душу героя: небес-
ныя силы охраняютъ мальчика и воспитываютъ въ немъ борца за вѣру,
— 156 --
враждебныя силы зла несутъ съ собой искушеніе, прежде всего—соблазна-
ми чувственной любви. По сравненію съ „Годви", здѣсь измѣнилась точка
зрѣнія на воспоминанія дѣтства Брентано: въ „Годви" дѣтство поэта Маріи
представлено въ гротескномъ искаженіи, какъ одновременное и противорѣ-
чивое соединеніе величайшей радости и страданія, т. е. въ художествен-
- ныхъ формахъ, порожденныхъ ранними этапами трагедіи отреченія [13].
Изъ многочисленныхъ сценъ, намѣченныхъ въ замѣткахъ и планахъ
къ „Романсамъ", въ терцинахъ были выполнены только четыре. Первая
разсказываетъ о матери поэта, которая приходила ночью цѣловать дѣтей,
знаменитъ ихъ крестомъ и плакать надъ ними—автобіографическій мотивъ,
использованный уже въ „Хроникѣ". Вторая сцена говоритъ о посѣщеніи
церкви послѣ долгой болѣзни, когда непонятныя слова латинской молитвы,
начинаюіцѳйся призывомъ его имени: „О Сіетепз, о ріа, о (Іиісіз ѵіг§*о Магіа!"
прозвучали для Клеменса, какъ личное обращеніе къ нему, призывающее
къ религіозному подвигу, и опредѣлили его судьбу, какъ рыцаря дѣвы
Маріи. Слѣдующій разсказъ повѣствуетъ о встрѣчѣ семилѣтняго Клеменса
съ маленькой дѣвочкой въ бѣломъ платьѣ, съ букетомъ цвѣтовъ, въ церкви,
на конфирмаціи. Эта первая любовь поэта, „неизвѣстная", „безымянная",
кажется ему единственной настоящей (ісіі зисііе дѵоЫ посіі пасіі ]епет
Кіпсіе). Въ его душѣ остается воспоминаніе о проблескахъ иной4 жизнп въ
дѣтскомъ личикѣ незнакомой дѣвочки въ бѣломъ, и это воспоминаніе ста-
новится на жизненномъ пути поэта, среди страданій грѣшной земной жизнп,
указаніемъ и благословеніемъ на подвигъ религіознаго отреченія:
Кітш Ып беп Сгизз шій Эапк, сіи Матепіозе,
Іт ігбзсЬеп Тгашп сіи Іііттіізсііез (хезісЬѣ...
Эта любовь—уже не земная, она не ищетъ удовлетворенія въ жизни,
она уводитъ изъ жизни, а въ условіяхъ обыденнаго существованія кажется
фантастической и смѣшной:*
Эа Іаспіе таи сіеп агтеп Тгаишег аиз,
Эеп ЗсЬегЬепкопіо’, сІгеМе тіг сіеп Кііскеп...
Въ четвертомъ отрывкѣ, въ видѣніи Богоматери въ вѣтвяхъ липы,
подъ которой уснулъ мальчикъ, совершается религіозное преображеніе его
дѣтской любви. „Небесная лазурь", „пурпуръ зари", въ который окрашено
видѣніе, говорятъ объ отраженіи вѣчно-женственнаго въ дѣтской любви:
...Еіп .НііптеІЫаи, іп бет біе НоГіпип§’ зсЬлѵіттеѣ...
...Без зе1§’еп Тгаитез ііеіез АЪепсІгоі...
Дѣвочка въ бѣломъ привела его къ Матери Божіей [14].
Участіе Божіей Матери, какъ заступницы поэта, материнское благосло-
веніе и дѣтское видѣніе чистѣйшей, совершеннѣйшей и неземпой любви были
необходимы Брентано въ терцинахъ для изображенія жизни, какъ религіоз-
наго пути, направляемаго дѣйствіемъ небесныхъ силъ; безъ которыхъ нельзя'
спастись человѣку. Это религіозное воздѣйствіе продолжается и въ дальнѣй-
шей жизни поэта: замѣтки къ терцинамъ намѣчаютъ рядъ такихъ сценъ:
„Молитва младенцу Іисусу въ Кобленцѣ", „Іисусъ въ розѣ", „Іезуитъ, па-
стухъ", „Замковая часовня въ Гейдельбергѣ" „Первое причастіе", „Кельн-
скій соборъ", „Крестъ на небѣ" и др.. (Вг. IV. IV, 406). Нѣкоторыя изъ
- 15?-
этихъ событій религіозной жизни Брентано засвидѣтельствованы въ пись-
махъ: такъ „Процессія" (сііе Ргогеззіоп) означаетъ крестный ходъ къ ча-
совнѣ Страстей Господнихъ на Рейнѣ, въ которомъ Арнимъ и Бррйтано при-
няли участіе во время своего рейнскаго путешествія [15].
Рядомъ съ божественной помощью въ религіозной жизни поэта, тер-
цины намѣчаютъ возможность демоническаго искушенія: Мадоннѣ, небесной
любви, противоположна Венера, любовь земная и чувственная: Искушеніе
сосредоточено въ „Венериной Горѣ": опо обѣщаетъ безконечно сильное
счастье, но— грѣшное, земное, оторванное отъ Бога. Такое раздвоеніе между
небеснымъ и земнымъ уже завершилось въ терцинахъ, какъ и въ „Роман-
сахъ"; въ поэтической автобіографіи Брентано оно связано, какъ и въ дѣй-
ствительности, съ центральнымъ событіемъ его жизни, его „единственной"
любовью къ Софіи. Въ любви могло осуществиться на землѣ безконечное
романтическое счастье; въ ліобви поэтъ впервые узналъ паденіе и грѣхъ,
почувствовалъ грѣховный смыслъ человѣческой жизни: единство міра не-
беснаго и земного, провидѣнное романтиками, снова распалось на противо-
положность небеснаго и земного. Земная любовь и радость становятся иску-
шеніемъ: въ стихахъ этого періода появляется „тема Сирены"; въ „Роман-
сахъ" и терцинахъ—это образъ „Венериной Горы". Впервые „Венерина
Гора" появляется въ жизни поэта послѣ встрѣчи съ возлюбленной и перваго
разочарованія (АпЪІіск сіег СгеІіеЫеп. Зсінпіпке. ХаіигІіеЪе. Вег§' Наггеи.
Біе (ЗгеІіеЪѣе аиГ Деш „Ваит. ѴепиъЪег&ъ ѴогйЪеггіеІггі) [16]. Опаснѣе—второе
ея появленіе, послѣ „измѣны" Софіи и послѣдовавшаго за нимъ „изгна-
нія" Клеменса (Віе (З-еііеЬіе. Веігп§’ йез і’аІзсЬеп Рііііозорііел. Нбсіівіе
К’ок ЬіеЪе8ѵег5іо88Ші§\2.и& іп сіеп Ѵепиздег^) [17]. Какъ „вѣрный Эккартъ",
его предостерегаетъ строгій другъ Савиньи и спасаетъ Арнимъ (Ескагі
Заѵі^пу лѵагпЬ тісіі... Віе З’и&епсі аіз Ескагі. Агліт...Ескагі Агпіт гий) [18].
Слѣдуютъ замѣтки, посвященныя Рейнской поѣздкѣ, и новая встрѣча съ
Софіей. Въ новой любви и жизни съ ней его ожидаютъ „радости и страда-
нія" и „четыре погребальныхъ вѣнка/*—надъ могилами Софіи и его дѣтей
(ян сіег СгеІіеЪѣеіі, Ьеійен, Ггепйеп, Тоіеп-Кгалге. 1, 2, 3, 4. ѴегялѵеіНлл^).
Въ послѣдній разъ явленіе „Венериной Горы" связано съ „отчаяніемъ"
Клеменса послѣ смерти Софіи, „ужаснымъ несчастьемъ" и „соблазномъ"
второго брака (Ѵегй1ігип§\ Зсіігескіісііез Еіепсі. ГіисЫ пасіі скт ѴепизЬег^;).
Здѣсь, „въ преддверіи ада", Клеменсъ встрѣчаетъ еще разъ'вѣрнаго Эккар-
та, который даетъ ему прочесть „Романсы о Розахъ" (АЪапо еіс. Ескагі
еггайк тіг. Ісіі Іезе сііе ЗсЬгіЙен. Іей зеііе сііе Тоіеп).- Въ разсказѣ объ
искупленіи грѣха черезъ отреченіе отъ грѣшной земной жизни, въ „миѳо-
логической поэмѣ" о Розахъ, поэтъ читаетъ свою собственную судьбу и на-
ходитъ силу спасенія (Ескагі §іеЫ тісіі Ггеі).
ХП. .Романсы о Розахъ".
Идея религіознаго отреченія отъ жизни воплощена наиболѣе послѣдо- -
вательно въ самомъ глубокомъ и значительномъ произведеніи Брентано, въ
незаконченныхъ „Романсахъ о Розахъ". Брентано работалъ надъ „Роман-
— 158 -
сами" около десяти лѣтъ (1803—1812). Первоначальный замыселъ „малень-
каго романа изъ двѣнадцати романсовъ" (81. I, 73), повидимому, не имѣлъ
того смысла, которое произведеніе пріобрѣло впослѣдствіи. Это былъ раз-
сказъ о любви студента Меліоре къ танцовщицѣ и пѣвицѣ Біондеттѣ и о
злыхъ козняхъ чернокнижника н ученаго Апоне, направленныхъ противъ
этой любви,—быть можетъ, еще одно повѣствованіе на тему о Манонъ, о
радости-страданьѣ, о романтической ревности, нѣчто сходное съ одновре-
меннымъ стихотвореніемъ къ Маріаннѣ Юнгъ („Ез зіейі іт АЬепсІ^іапге").
Во всякомъ случаѣ, личныя переживанія являются источникомъ этого лю-
бовнаго романа: Біондетта соотвѣтствуетъ Маріаннѣ, Меліоре—самому Кле-
менсу, роль Апоне совпадаетъ съ ролью банкира фонъ Внллемеръ.
-Мотивы отреченія появляются въ редакціи 1805 года вмѣстѣ съ но-
выми дѣйствующими лицами—кающимся грѣшникомъ Косме и его дочерью
Розабланкой. Но только ко времени работы надъ послѣдней редакціей
(1809—1812), т. е., главнымъ образомъ, къ плодотворнымъ днямъ, прове-
деннымъ въ Берлинѣ съ Арпиномъ, относится превращеніе „Романсовъ“
въ „универсальную'6, „миѳологическую" поэму съ опредѣленнымъ религі-
ознымъ направленіемъ, церковнымъ и аскетическимъ [1].
Въ основѣ окончательной редакціи поэмы о „Розахъ" лежитъ церков-
ное ученіе о грѣхопаденіи и искупленіи: міръ, оторвавшійся отъ Бога, ле-
житъ во злѣ; человѣческая воля, противопоставившая себя божественной
волѣ, имѣетъ склонность ко злу, которая передается, какъ „первородный
грѣхъ", пзь поколѣнія въ поколѣніе; дѣло спасенія не можетъ быть осуще-
ствлено покинутой на себя и одинокой волей грѣшнаго человѣка: необходи-
мо участіе въ немъ божественныхъ силъ, Божьей благодати, тѣхъ чудесныхъ
и таинственныхъ средствъ спасенія, которыми владѣетъ церковь, созданная
Спасителемъ, пострадавшимъ за человѣческіе грѣхи; но на помощь дѣйствію
благодати, должна прптти свободная воля человѣка, который отрекается отъ
зла, отвращается отъ злой земной жизни, отрицаетъ эту жизнь во имя жиз-
ни вѣчной.
По сравненію съ мистическимъ реализмомъ іенской поры, міровоззрѣ-
ніе Брентано является аскетическимъ дуализмомъ, для котораго жизнь зем-
ная противоположна жизни небесной и земная воля человѣка—волѣ бо-
жественной. Въ формѣ абсолютнаго, еретическаго (манихейскаго) дуализма
это ученіе высказывается въ романсахъ представителемъ духа зла, демоновъ
Молесъ [2]. Единство міра разорвано, „раздвоено"—„между Богомъ и Лю-
циферомъ “:
Аіб сіав ЬісЫ зісИ Ііаѣ епШтеіеі,
8йе§', дѵаз ІеісЫ іші запк* лѵаз зсЬчѵег,
• Ипсі сіаз еіпе ѵгаг ^егѵгеіеі
2лѵІ8с1іеп СоН ипсі Ьигііег... (X, 1).
Та же двойственность между земнымъ и небеснымъ—въ человѣкѣ. Онъ
созданъ быть посредникомъ между: небомъ и землей:
Міі сіег Зіігпе аийѵагіз лѵеізепсі,
Міѣ сіеіп Ьеі'Ье ігсіівсіі... (X, 7) [7].
— 159-
Присутствіе въ человѣкѣ двухъ началъ, земного и небеснаго, не озна-
чаетъ для дуалиста Брентано сосуществованія и мистическаго взаимопро-
никновенія чувственнаго и сверхчувственнаго міра: это—разрывъ и борьба.
Причастность человѣка земному, злому началу есть слѣдствіе религіозно-
историческаго факта грѣхопаденія. Нужно отречься отъ грѣха и отъ грѣ-
ховной воли, совершить покаяніе, чтобы побѣдить зло. Признаніе дѣйстви-
тельности зла въ мірѣ и въ человѣкѣ есть основное отличіе Брентано отъ
чувства жизни его юношескихъ лѣтъ:
АЬег ип8 іпі поі гп Ъйззеп,
Веші сіаз ЛѴеіЬ лѵагсі сіигсіі сііе 8с1і1ап§’е
2 и сіеіп (ЗоНезгаиЪ ѵегГйЬгеі,
Беи зіе ѣеіііе іпіі сіега Маппе.
Ппсі зо Ьаг йег Негг егяйгпеі
Ап сііе Егсіе ипз §;еЪаппеІ...
Міі сіеш Еіеізсііе ізі сііе 8йіііе
Аиз сіег Егсіе аиі§е§'ап§’еп... (I, 18—20).
Но не только въ личной жизни каждаго человѣка есть грѣховная сила:
съ грѣхопаденіемъ зло- проникло въ міръд наполняетъ всю природу; нѣтъ
такого мѣста на всей землѣ, которое не было бы осквернено грѣхами и зло-
дѣяніями; вся тварь причастна грѣху человѣка:
Бепп пісЫ Гете ѵоп сіеп МепзсЬеп • ' *
ПЬегаІІ сіаз Еіепсі лѵоЬпеі,
Ипй ез із ізі кеіп бсіег Геізев,
Ппсі кеіп ВасЫеіп, ппсі кеіп Вгоппен,
Кеіпе дѵаісІшпзсЫоззпе Зѣеііе,
Ипіегт Мопсіе ппсі сіег 8оппе.
АѴо еіп Мепзсіі сіаз ЬісЬі §’езеЬеп,
\Ѵо пісЬі дѵаг §'езйп(іі§ѣ лѵогйеп,
АѴо пісІіГ лѵагеп ЫНге Тгапеп
Ѵог сіеш Неггп ѵегоюззеп лѵогйеп...
...АѴо сіи сіеіпе ЗігаЫеп зѳпкеяі,
Еіпйезі сіи еіп Негг ^еЬгосЬеп,
Еіпбезі сіи еіп АѴегк сіез Возеп,
Еіпсіезі сіи еіп Кіпсі сіез Тосіез... (XV, 10—12, 19).
Если міръ лежитъ во злѣ, если и воля человѣческая испорчена перво-
роднымъ грѣхомъ, то человѣку открыты два пути: путь личнаго счастья,
яркихъ и страстныхъ земныхъ наслажденій, удовлетворяющихъ грѣшную
земную волю, лишенный благословенія, оторванный отъ Бога; и путь по-
каянія и отреченія, отъ этой жизни во имя жизни вѣчной. Для раннихъ ро-
мантиковъ и юноши-Брентано былъ возможенъ первый путь; но связанное
съ нимъ пламенное принятіе всей земной жизни и земной воли человѣка
кажется теперь демоническимъ искушеніемъ; божественное служеніе чело-
вѣка основано на вѣрѣ въ иную, потустороннюю жизнь и на аскетическомъ
отреченіи отъ земного счастья. Въ ироническомъ обращеніи злого духа къ
•Апоне удержано это противопоставленіе:'
— 160 —
Зеіі*»1 аЪсг зіші <1іе Оишшеп, \
5іе §’еЬп аиі іт ЗсЬооззе СгоНез,
ХѴіззеп пісНі сІаз,Лѵаз зіе іиеп; ’
Пазѣ сіи Ъизі сіаяи, Аропе?
Сгеіззіе Ыиіі§’ сііг сіеп Вискеі,
ЗсЫаГе аиі сіет ііагіеп Восіещ
Кйзз кеіп ЛѴеіЬ, ипсі Ъеѣ, ипй 1іип§те,
(ІеЬе зіоіг еіпЬеі* іт 8роНе!.. ,
Ойег лѵііізѣ йи іш АЬ§типйе
МІѢ сіет Ііоііеп беізіе мюііпеп?
ЛѴіІІзѣ сіи ІеисЫюп іп сіет Випкеі
Ѵог (іеп апйгеп РЫІозорІіеп?
ІаисЬхе сіапп іп елѵ§’ег Йи§’еп(і,
РІаізсЬге іп сіез ЬеЬепз \Ѵо§’еп,
Вазз сіісіі ІіѳЪеп ЛѴоІіизйзШГеп
ИЬегз Тог (Іез едѵ^еп Тосіез!.. (XI, 252, 53, 55, 56).
Ученіе о первородномъ грѣхѣ является основой художественнаго „миѳа"
„Романсовъ о розахъ". Романтики увлекались идеей „миѳологической поэмы",
новой „Божественной Комедіи", повѣствующей въ объективно-значимыхъ
символахъ о религіозныхъ судьбахъ мірозданія. „Миѳъ" романсовъ сочиненъ
Брентано изъ .соединенныхъ и переработанныхъ .отрывковъ средневѣковыхъ
католическихъ легендъ, народныхъ преданій и лѣтописныхъ записей [4].
Въ центрѣ повѣствованія стоитъ мотивъ искупленія грѣха, который, какъ
символическое отраженіе первородной грѣховностп человѣка, лежитъ съ на-
чала христіанской эры на грѣшномъ родѣ и умножается роковымъ образомъ
въ цѣломъ рядѣ кровосмѣсительныхъ связей между членами этого рода.
Косме, молодой художникъ, поддавшись искушенію демона Молесъ, соблаз-
нилъ и похитилъ монахиню Розатристисъ, съ которой онъ писалъ образъ
Мадонны для монастырскаго храма. Отъ нея онъ имѣлъ трехъ дочерей: это—
Розабланка, Розадора (пѣвица Біондетта) и Розароза, означающія бѣлую,
золотую и алую розу въ „Вѣнкѣ изъ розъ" (Возепкгап/—Возагішп) [5]. Отъ
сестры этой монахини, Розалэты, Косме имѣетъ законныхъ дѣтей: это трое
юношей—знаменитый юристъ Якопоне, студентъ Меліоре и садовникъ Піетро.
Грѣхъ, передаваемый изъч поколѣнія въ поколѣніе, угрожаетъ братьямъ и
сестрамъ, не знающимъ о кровной связи, которая ихъ соединяетъ, крово-
смѣсительной любовью. Искупленіе совершается черезъ аскетическое отре-
ченіе отъ земной жизни, отъ личной воли и любви. Старый грѣшникъ Косме
удаляется въ пустыню и здѣсь совершаетъ покаяніе. Якопоне женится на
Розарозѣ, но живетъ съ ней, какъ братъ съ сестрой. ^Розабланку любитъ
садовникъ Піетро; сама она увлечена студентомъ Меліоре; эта часть поэмы
не закончена, нб изъ „замѣтокъ" видно, что Розабланка, побѣдивъ искуше-
ніе, станетъ монахиней и тѣмъ завершитъ великое отреченіе и искупленіе
розъ. Только одна Біондетта па время становится жертвой злыхъ силъ. Ей
угрожаетъ врагъ, въ лицѣ брата Косме, философа и чернокнижника Апоне,,
преслѣдующаго ее своею любовью' Въ колдовской башнѣ Апоне—источникъ
дьявольскихъ чаръ; ему служитъ, въ образѣ фамулуса, злой духъ Молесъ,
— 161— •
к ' , I ’
искуситель Косме. Когда начинается дѣйствіе романсовъ, Біондетта покидаетъ
театръ, чтобы уйти въ монастырь. Желая похитить Біондетту, Апоне съ
помощью Молеса устраиваетъ пожаръ театра, въ которомъ дѣвушка высту-
паетъ въ послѣдній разъ передъ постриженіемъ. Самоотверженный Меліоре
спасаетъ сестру. Съ помощью колдовства Апоне внушаетъ Біондеттѣ безум-
ную страсть къ Меліоре; отдавшись грѣшному чувству, она становится по-
корной его чарамъ и безвольная, какъ сомнамбула, влечется въ колдовскую
башню. Біондетта умираетъ, но тѣло мертвой остается во власти чародѣя;
въ это тѣло вселяется злой духъ, и демонически оживленная Біондетта
внушаетъ ужасъ благочестивымъ жителямъ Болоньи своимъ разнузданнымъ
п нечестивымъ поведеніемъ.
Во время пожара театра на смерть разбивается Розароза. Поражен-
ный смертью жены, Якопоне рѣшаетъ покинуть' грѣшный міръ. Онъ завѣ-
щаетъ свое состояніе на постройку монастыря на мѣстѣ, гдѣ стоялъ театръ.
Освященіемъ монастыря, намѣченнымъ въ „Замѣткахъ", закончится искуп-
леніе грѣшнаго рода; тамъ совершится постриженіе Косме и Розарозы;
тѣло Біондетты, оживленное на время адской силой, разсыплется івѣ прахъ.
Піетро уходитъ крестоносцемъ въ святую землю; Якопоне слагаетъ въ
честь Бога „хвалебныя пѣсни"; Меліоре заканчиваетъ образъ Божьей Ма-
тери, который его отецъ оставилъ недовершеннымъ, когда впалъ въ соблазнъ.
Торжественная' месса въ новомъ монастырѣ завершается изобрѣтеніемъ
„розарія" (католическихъ четокъ), который и есть „вѣнокъ изъ розъ".
Не впадая въ сухое и разсудочное аллегоризированіе, Брентано су-
мѣлъ придать симолическую значительность сложному и запутанному сю-
жету своей поэмы и расположить ея части по обдуманному художествен-
ному плану. Три розы—алая небесная роза, бѣлая—земная, и золотая роза
искусства, стоящаго между небеснымъ и земнымъ, имѣютъ каждая свою
судьбу и свой особенный путь отреченія; трое юношей—созерцательный
Якопоне, мыслитель и святой, сильный и дѣятельный Піетро, и, между ними,
художникъ Меліоре, соединяющій земную и небесную жизнь, располагаются,
въ томъ же идеальномъ порядкѣ и имѣютъ при этомъ свою особую связь
съ соотвѣтствующими дѣвушками [6]. Въ колдовской башнѣ Апоне сосредо-
точены силы зла; алтарь Дѣвы Маріи у колодца является источникомъ бла-
годатныхъ силъ; вокругъ театра, гдѣ поетъ Біондетта, происходитъ борьба
божественныхъ и демоническихъ началъ за человѣческую жизнь; построеніе
на мѣстѣ сгорѣвшаго театра монастырскаго храма, въ которомъ всѣ грѣхи
находятъ прощеніе, есть символическое завершеніе поэмы. Башня, алтарь
у колодца, театръ и монастырь—вотъ символическія средототочія религіоз-'
ной мистеріи отреченія и искупленія розъ. Брентано говоритъ объ этомъ
такъ: „Эти пѣсни изображаютъ трогательныя земныя отношенія въ строго
очерченныхъ и понятныхъ положеніяхъ; въ то же время, невидимымъ
образомъ, надъ ними движутся созвѣздія, и они сохраняютъ постоянную
внутреннюю связь съ христіанскими миѳами о небесномъ и подземномъ
мірѣ, хотя въ прямыхъ словахъ объ этомъ сказано немного" (Вг. 8с1іг. VIII,
154) „Я соединилъ въ нихъ мысленно все, чего не видѣлъ нигдѣ и о чемъ
не читалъ, но чего жаждетъ душа моя; краски, которыя грезятся мнѣ, но
- 102-^-
сооотвѣтствующихъ имъ картинъ я тщетно ищу во всѣхъ галлереяхъ: зад-
ній фонъ—бездонный, но чвсе же близкій и вѣющій: въ немъ—небо и адъ; и
передній планъ—зелень луговъ, и ягнята, и розы, и липа, и алтарь, и ти-
хій колодецъ, рядомъ съ нимъ уснуло дитя въ жаркій полдневный часъ: а
на среднемъ планѣ юноши и дѣвушки блуждаютъ въ любви и молитвѣ; на-
лѣво—меджуусобная война на городской площади, направо—построеніе хра-
ма, надъ , всѣмъ возвышается башня ложной философіи, а на ней чортъ,
какъ громоотводъ; на небѣ въ это время надвигается гроза, надъ нею—
радуга, сквозь которую уже виднѣется заря" (VIII, 16д).
Таково художественное воплощеніе религіознаго „миѳа" романсовъ,
который превращаетъ произведеніе Брентано въ „универсальную поэму"
въ духѣ романтизма. Рядомъ съ объективнымъ „миѳомъ" романсы имѣютъ,
однако, другую сторону—суб ьективную, біографическую. Эта сторона всего
яснѣе въ біографическихъ терцинахъ, какъ „повѣствованіи о странствіяхъ,
которыя привели поэта къ этимъ образамъ, заставили его сблизиться съ
ними и вынудили его написать эти стихи" (157); но ею проникнуто и са-
мое настроеніе поэмы, отражающей личпую трагедію Брентано, его пути къ
отреченью. И не только потому, что въ чертахъ героевъ поэмы запечатлѣ-
лись біографическія воспоминанія, и ясно сходство съ образами людей близ-
кихъ и дорогихъ поэту [7], а главный герой, Мбліоре, непосредственный,
впечатлительный и разбросанный, увлекающійся и всегда увлекательный,
чистый и страстный, поэтъ и художникъ и врагъ отвлеченной, на себя по-
кинутой мысли, является идеализованнымъ изображеніемъ юноши-Брентано
и, какъ Брентано, находитъ въ себѣ достаточно силы, чтобы, во имя рели-
гіозной вѣры, отречься отъ богатства, многообразія, полноты и радости
жизни. Гораздо важнѣе внутренняя аналогія между строеніемъ „терцинъ"
и „романсовъ". Въ „терцинахъ" біографія поэта изображается, какъ рели-
гіозный путь, какъ мистерія, въ которой принимаютъ участіе небесныя и
адскія силы; ея основа—въ борьбѣ идеала Мадонны и Венеры, небесной
любви и страстнаго земного стремленія въ душѣ поэта; любовь къ Софіи,
какъ центральное переживаніе его жпзни, становится полемъ битвы Бога и
дьявола, религіознаго служенія Богу и индивидуалистическаго служенія
счастью. Та же идея, какъ самая важная для религіознаго истолкованія
жизни Брентано, положена имъ въ основу „миѳа" романсовъ: „Венерина
Гора" существуетъ и здѣсь, какъ демоническое искушеніе на пути героевъ;
но, характернымъ образомъ, оно имѣетъ всѣ черты романтическаго чувства
жизни юноши-Брентано, его стремленія къ безконечному счастью и чув-
ственно-сверхчувственной любви; злой искуситель, кудесникъ Апоне, пріоб-
рѣтаетъ особенности романтическаго философа-гностика, Шлегеля или Шел-
линга, учителей самого Брентано. И образъ Мадонны присутствуетъ въ
романсахъ, въ борьбѣ съ ему враждебнымъ образомъ языческой Венеры:
когда возникаетъ требованіе отреченія, отказа отъ земной любви и личнаго
счастья, въ романсахъ, какъ и въ терцинахъ, всплываютъ всѣ привычные
и памятные съ дѣтскихъ лѣтъ навыки религіозной жизни. Тамъ это было
материнское благословеніе, участіе Божьей Матери, заступницы поэта, и
дѣтское видѣніе чистѣйшей, совершеннѣйшей и неземной любви, которое
— 163 —
поддерживаетъ поэта въ тяжелые дни и указываетъ путь къ спасенію:
здѣсь—это участіе Мадонны, покровительницы Розъ, п благодатныхъ силъ,
которыми церковь владѣетъ на благо вѣрнымъ. Эти внутреннія соотвѣтствія
религіозной автобіографіи и миѳологической поэмы давали Брентано право
говорить, что біографическій элементъ поэмы убудетъ въ ней такъ же мало
мѣшать, какъ то, что самъ Данте путешествуетъ по своему Аду" (ѴШ,
і57)- . . . /
Для исторіи развитія идеи религіознаго отреченія напоолынее значе-
ніе имѣютъ тѣ мѣста поэмы, въ которыхъ каждый изъ героевъ встрѣчаетъ
искушеніе и вступаетъ съ нпмъ въ борьбу. Это—искушеніе личнымъ сча-
стьемъ, безконечно-яркимъ и напряженнымъ, обыкновенію—счастьемъ лю-
бовнымъ. Поэтъ изображаетъ его особенно красивымъ п привлекательнымъ,
тѣми образами, одновременно чувственными и просвѣтленными, въ кото-
рыхъ ему являлась прежде божественная полпота жизни. Онъ пользуется
для этого двойнымъ смысломъ символики розъ: земная роза означаетъ чув-
ственную, страстную любовь, небесная мистическая роза—аскетическое ре-
лигіозное служеніе и любовь божественную. Розы могутъ украшать алтарь
языческой Венеры, онѣ же окружаютъ вѣнкомъ образъ Мадонны у колодца.
Цѣль, которую преслѣдуетъ въ романсахъ искуситель, будетъ'достигнута,
когда розы, посвященныя Мадоннѣ, будутъ отданы служенію земной любви:
ѴГепп апГ Еічіеп гііе сігеі Вовеп
Іп сіег Напсі сіег Ѵетіз зіегЪсіі,
Біе .іеігі- вЬеІіп іш Цаіѣен СгоНѳв... (XV, 51)
Искушеніе потому особенно сильно, что оно связано интимнымъ обра-
зомъ съ собственными переживая!ямп юноиги-Брентано: демоническимъ
искушеніемъ, возможнымъ уклоненіемъ отъ праваго религіознаго пути ста-
новится теперь то переживаніе, въ которомъ прежде воплощалось романти-
ческое стремленіе къ безконечному смыслу жизни, раскрывающемуся ъь
единственной, настоящей, мистической любви. И чѣмъ сильнѣе искушеніе,
тѣмъ глубже, горестнѣе и мучительнѣе аскетическій отказъ отъ жизни: та-
кимъ образомъ, въ отреченіи трехъ розъ мы имѣемъ развитіе романтиче-
ской темы „кающейся Магдалины".
Для Розарозы, небесной, алой розы, отреченіе—лишь послѣдователь-
ное завершеніе ея религіознаго развитія; но п въ ея жизни встрѣчается
искушеніе. Невѣста Христова, она ради земной привязанности къ Якоцопе
отказывается отъ рѣшенія остаться навсегда незамужней. Вь самый день
свадьбы Божій вѣстникъ, мальчикъ Агнускастусъ,' открываетъ ей тайпу ея
рожденія и тѣмъ спасаетъ ее отъ страшнаго грѣха, который она хотѣла
совершить по невѣдѣнію; она обѣщаетъ сохранить вѣрностію небесному же-
ниху и жить съ мужемъ, какъ сестра съ братомъ. Якопоне слышитъ этотъ
разговоръ: ему кажется, что Розароза говоритъ съ земнымъ возлюбленнымъ:
онъ ревнуетъ, онъ настигаетъ ее въ тайномъ гротѣ, гдѣ она купается въ
озерѣ, окруженномъ розами. Земная страсть, земной грѣхъ, возможность
кровосмѣсительной связи съ невѣстой-сестрой изображены здѣсь въ соблаз-
нительномъ образѣ алыхъ розъ, со всей яркостью юношескихъ сти-
ховъ Брентано: , г
— 164 —
...„Вазк ісЬ віеіпе Вгаиг копіи зеЬеп
Іп йеш 8сЬозя кгуьѣаііпег АѴо&еп,.
8йзя еггоіепй іп йеш Тетреі
Тапзепй ѵоііег ЕіоЬезгозеп.
Іп сіеп Агш \ѵоШ ісЬ зіе пеЬшеп
Ипсі шіі ІпзіЬегапзсЬгеп АѴоіѣеп
Меіпез Сгагіѳпз Вокеп Ьгесііеп
Вѳіш бгеіапі' сіег Віптепціоскеп",.. (XI, 166—67,181).
Охваченный ревностью, Якопоне хочетъ убить жену; по ея просьбѣ
онъ соглашается привести ей духовника, Беноне; когда онъ возвращается,
невидимыя руки одѣли Розарозу въ монашеское платье и совершили надъ
ней обрядъ постриженія. Якопоне узнаетъ свою вину; искушеніе побѣждено;
начинается подвигъ отреченія: Розароза и Якоіюне живутъ, какъ братъ съ
сестрой, она помогаетъ бѣднымъ и учитъ дѣтей, и зовутъ ее „доброй па-
стушкой" (Раійогеііа); мужу она служить іъ вѣрностью и смиреніемъ. Съ
этого дня она носитъ на тѣлѣ колючій поясъ (сііісіііт), иглы котораго вон-
заются въ ея тѣло. Во время пожара театра этотъ поясъ становится при-
чиной ея смерти: она медленно истекаетъ кровью, не снимая пояса. Отре-
ченіе отъ жизни пріобрѣтаетъ характеръ мученичества, страстнаго умерщвле-
нія плоти; святая кровь, пролитая мученицей, расцвѣтаетъ алыми розами
въ небесномъ саду, искупая вину ея родителей:
Ріозаігівііз зргісЫ шіпі Тгозіе: .) 4 1
„Бп зіеЬзк гесЬі іт Козеп^агіеп,
Беи сіег Негг Ьеі зеіпет Тойе
БЧіг- сііе Маіѣугег ^ерііапгеѣ.
Беінеь Віпіез ,)ейег Тгоріеп
ГаІН аиі шеіпѳ Зесіе ІаЪепй; •
НеШд’ Ьані йи ев ѵег§ю8зеп,
Бая іи 8йпйеп сіи егорГап#еіі“... (XII, 78—9).
Въ мистическомъ экстазѣ Розароза привѣтствуетъ свою добровольную
мученическую кончину, „солнце смерти“, какъ начало вѣчной жизни. Лю-
бовь къ смерти появляется снова въ романтическомъ произведеніи, но уже
не какъ путь къ завоеванію земной жизни (такъ было у Новалиса) [9], а
какъ отказъ отъ этой жизни во имя иного, вѣчнаго существованія:
„8еі \ѵі11котшеп, Тойеззопе!"
ЗргісЫ йіе Кгапке, ІіеЪеазіаіпшеІий.
„Міг іп8 Негх шЯ Віеи’еяѵѵоппе
Ра]]%п йеіпег Аіій’ѳп 81гаЫеп!“ (XII, ЙЗ).
, Передъ смертью Розароза открываетъ Якопоне тайну своего рожденія,
благодаритъ его за то, что онъ „не погубилъ ея невинности", и учитъ его
отреченію о^ъ земной жизни: ч
( „Ѵоп йег еШеп ѴѴеІі йісіі тсопйе,
бгеіі іп еіпеп Ггопппеп Огйеп,
\Ѵо йаз ЗсЬапзріеІЬапз ѵѳгЬгеппіе,
Ьа88 егЬапеп шіг еіп Кіозіег..." (XI, 310),
— 165 —
Путь земной розы, дѣвушки въ бѣломъ, Розабланки, долженъ быть бо-
лѣе сложнымъ. Молодой садовникъ Піетро вѣнчаетъ ее розами и предлагаетъ
ей свою любовь. Но Розабланка—невѣста Христова и не хочетъ любить
другого, земного -жениха; она учитъ Піетро отреченію отъ земной любви:
вѣдь Христосъ умеръ за насъ, можно ли знать другую любовь?
Кеніей АрТеІ шіі сіеш Маппе
Теіі ісіі; Іеяпз ізѣ §*е8іогЪеп!
Ьазве зіпкѳп аіі йіе$ ТгасЫеп,
Ьаззе зіпкеп сііезе 8оппе,
Ьазве хѵасіізеп сііезе ЗсЬаііеп!..
Тгаиег ійсМ ит КозаЫапка,
Віе (Тет Ніттеі зісіі ѵегІоЪеѣ!,.." (VI, 59, 60, 63). у
Но Розабланка встрѣчаетъ на пути своемъ искушеніе, которое зоветъ
се всѣми соблазнами романтической любви, безконечнаго счастья, одновре-
менно сверхчувственнаго и земного. Нѣжную п радостную любовь вызываетъ
въ ней юноша Меліоре. И Брентано оппсываетъ первое волненіе любви, ея
увлекательные соблазны, словами, извѣстными ему съ юношескихъ дней.
Въ душѣ Розабланки „огонь и холодъ", „страданіе и радость", „чувства,
никогда не испытанныя прежде"; въ „боязливомъ и цѣломудренномъ сердцѣ
рождаются тысячи желаній": і
„..ЛѴпгбе ег лѵоЫ Ігапіпепсі зсЬлѵеі^еп, х.
ѴѴепп еіп АЪепсІѵо&еІ 8іп§ѣ,
АѴйгДе ег сііе Напсі шіг геісііеп
ІѴепп біе Зоппе ппіегзіпкі?
Мопсіѵоіі 8Іпс1 сііе Ріпзіѳгпіззе, ’
Еіпе Рьове іві шеіп Мппсі,
Беіпе ДѴогіе лѵегйеп Кпззе
Іп беш яапЪѳгізсЬеп Вппй..." (XVI, 73, 78).
Искушеніе Розабланки п Меліоре должно было составить содержаніе
ненаписанныхъ романсовъ. Въ замѣткахъ мы читаемъ: „Меліоре и Роза-
бланка въ пути, она разсказываетъ ему свой сонъ о Венериной горѣ, онъ
ей—о Матери Божіей; вечерѣетъ; они проходятъ мимо сада Піетро, надъ
самой часовней, они уже готовы совершить грѣхъ, вѣрный Эккартъ предо-
стерегаетъ ихъ". Любовь Розабланки къ Меліоре возбуждаетъ ревность Піетро
и становится причиной вражды между братьями. Послѣднее искушеніе Ме-
^іоре и Розабланки—когда Мелібре, увѣнчавъ ее розами, пишетъ съ нея
Мадонну для новаго монастырскаго храма. Они опять ротовы совершить
грѣхъ, который погубилъ когда то ихъ родителей, художника Косме и мо-
нахиню Розатристисъ; но, побѣдивъ искушеніе, они, тѣмъ самымъ, завер-
шаютъ искупленіе и родителей своихъ и всего грѣшнаго рода. Въ мона-
стырѣ, послѣ торжественной мессы передъ престольнымъ образомъ Дѣвы
Маріи, написаннымъ Меліоре, совершается постриженіе Розабланки [10].
Наиболѣе сложный путь назначенъ пѣвицѣ Біондеттѣ, золотой
розѣ, соединяющей, какъ искусство, земное, и небесное. Жизнь ея въ поэмѣ
начинается съ отреченія: она отказывается отъ театра, чтобы уйти въ мо-
настырь. Въ этомъ отказѣ уже проявляются тѣ аскетическіе взгляды на не-
— 166.....-
нужность и даже вредность свѣтскаго искуства, которые высказываются
Брентано въ письмахъ изъ Берлина (1810—16); .не случайно также, что на
мѣстѣ храма искусства, театра, будетъ построенъ храмъ религіознаго отре-
ченія, монастырь:>, ’
„ЬеЬеі \ѵоЫ, іііг Гаізсйеп ГагЬеи,
Еіііег Тгапеп В.姑епЪо§’ѳп.
Зіегпе, сііе тіі. ГаІзсЬет Стіапге
Біепіеп ешепі ГШѢсгтопсІе.
Меіпе Тгапегі зоііеп хѵасіізев,-
Вазз зіе пііѣ сіеп ЫНгеп АѴо^еп
Стапг теіп ігйзсііез йЬепѵаІІеп,
Віз сііе Зсііиісі ізі Ыпц-епоттеп!" (ѴШ, 90—91).
Къ Меліоре у Біондеты свѣтлое и чистое чувство, любовь сестры къ
брату, любовь души къ душѣ. Какъ въ разсказѣ Брентано о своей дѣтской
любви, здѣсь высказана мысль, что настоящая любовь не должна знать со-
вершенія, что абсолютное осуществленіе любви возможно только въ иной
жизни. Віондета говоритъ Меліоре:
„Ьазз сііе Воппе ипіег§’еЬеп,
ІлеЬе пісЬЬ, дѵаз ігсіізсй зсіітапксі.
ІЭіе сіп ігсіізсіі ап§’езе1іеп,
АѴігй сііг §’бШіс1і ІіеЬепй йапкеп..." (ѴШ, 140).
Искусителемъ Біондетты является кудесникъ Апоне. Онъ даетъ си
любовнаго зелья, которое пробуждаетъ въ ней страстную любовь, къ умираю-
щему Меліоре, желаніе владѣть имъ ’и принадлежать ему. Въ романсахъ
это—наиболѣе яркое изображеніе искушенія земной любовью въ духѣ Амп-
стичеекой эротики іепской поры. Біонедетта украсила розами свою комнату.
Она приготовила золотой сосудъ, изъ котораго поднимаются облака сладо-
стныхъ благоуханій. Она стоитъ передъ зеркаломъ, „безстыдно обнажая
свою грудь".
ІІіге Вібззе зіе епЬйіскеі,
Инсі зіе та& 8Іс1і пісЬі Ьесіескеп...
Соблазненная колдовскими чарами чувственной любви она забываетъ
обѣтъ цѣломудрія и аскетическаго отреченія отъ жизни. Надъ ложемь лю-
бимаго юноши она поетъ свою любовную пѣсню („ВіопсІеМепз НоЬе ЬіесѴЧ,
мѣшая библейскія образы „Пѣсни Пѣсней", освященные религіозной тради-
ціей, съ чувственно-сверхчувственными образами романтической любви:
Ппсі пгіі 8ІІ88 ѵеНаиіеп Вііскеп
8іігі зіе ап сіез Дип^1іп§’з ВеНе.
АА^еШіскег пісМ коппі зіе Ыіскеп,
АѴапп зіе піе §юЬеІе1і ІгаМе.
Ппсі зіе іиіііі іп аііен 8ішіеп
Еіп ипііеііі^оз Ег&оЬгеп
\ѴіІсІ сіигсіі ІІіге Айегп гіппеп.
- Пші зіе 1П1188 сііе Хизііі ѵегіеігеп.
Зеіпе Ьірреп, зеіпе Біігпѳ,
’ІЬгеп Иаіпеп іііпі апі Негяеп,
— 167 —
Кііззеі 1іеі88 сііе агте Бігпе
Ппіег 8ІІ88 Ъегапзсіііеп 5сІппеѵ2еп... (XIV, 44—6).
Отреченіе трехъ розъ, отказъ отъ жизни трехъ братьевъ, Якопоне,
Меліоре и Піетро, покаяніе Косме, отца грѣшнаго рода братьевъ и сестеръ,
завершается символической картиной построенія монастырскаго храма, въ
которомъ Розабланка принимаетъ постригъ. Эта послѣдняя символическая
картина, намѣченная въ „наброскахъ", не была написана Брентано, но
предчувствіе ея дано въ предсмертномъ видѣніи Розабланки. Здѣсь розы,
переставъ быть источникомъ чувственнаго, земного соблазна, • будутъ слу-
жить украшеніемъ Божьяго храма, построеннаго-Якопоне на мѣстѣ сгорѣв-
шаго театра. Такъ, земная красота, богатство и яркость земной жизни долж-
ны подчиниться одной цѣли—прославленію иной, божественной жизни, во-
площенной въ земныхъ образахъ идеѣ торжествующей церкви [11]:
Ъаьье еіпе Мпйсг Сіоѣѣе>>
Весііѣ ѵог аііеп Ьеітіісіі шаіеп,
І’нсі іііг ѵоп сіеш ІіоЬеп Сйоге
* Ніпппіізсііе Млшік егьскаііеп.
Міѣ сіез ЛѴеіІігаисИя зіізнеп АѴоІкеп
Іп лѵоІ1іі8І§’ег ПііГІе Катріе,
8о11 еіп АѴаІсІ ипгаЫ^ег Козеп
Сіп сіег Кігске Заиіеп гапкеп. - 1 р
КеІсЬе, Ьашреп, ѴгеіЬеЬгоцпеп,
БоисМег, РіаисМазз ппсі МопзЬгапяеп,
АПе зеісп й’окіпе Еозеп,
Впгсіі сіез Кйіі8і1ег.ч Кіеізз §юЕйа1Ш.
Ппсі <1іе §тоя8 ипсі кіеіпе Стіоске,
Иші сіег Тапійѣеіп ши! сііе Капяеі ?
Зеіеп Еояеп §’1еіс1і §'еіогшек
О, хѵеісіі Ггошіпег Возеп§'агіеп!.. (XII, 189—02).
Розабланка, окруженная сіяніемъ, какъ монахиня, вышиваетъ алыя,
бѣлыя и черныя розы на священныхъ облаченіяхъ—это воспоминаніе о се-
страхъ, жертва розъ на алтарь Богоматери: ‘ -
Ппсі ѵог аііеп, §1ап2птПо8яеп,
5ай ісіі еіпе тіі йег Хасіеі
АѴеівзе, гоіе, зсклѵагяе Еозеп
УѴігкеп іп (Не Мезь§юлѵапс1е... (ХП, 195—96).
Въ торжественной мессѣ, завершающей дѣйствіе, незримо служатъ не-
бесныя силы:
Бпгсіі сіег Кігске Ьоііе Воі>еп
Ніптіеіясіібге піе(1егйгап§’еп!.. (ХП, 201).
Носителемъ грѣха и искусителемъ розъ въ романсахъ является ку-
десникъ и философъ Апоне. Брентано сдѣлалъ его представителемъ чувства
жизни и теоретическихъ воззрѣніи индивидуалистовъ-мистиковъ іенской норы;
если въ искушеніи розъ, въ „Пѣснѣ Пѣсней" Біондетты, онъ отказывается
отъ мистической эротики своихъ раннихъ стиховъ, то въ образѣ Апоне онъ
произноситъ приговоръ надъ основнымъ направленіемъ своей юношеской' фи-
— 168 —
лософіи. Исканіе въ жизни личнаго счастья, при томъ—счастья несравнен-
наго, безконечнаго по своей силѣ, мистика радости, которая считаетъ вся-
кую радость божественной и абсолютно цѣнной, если она достигаетъ безко-
нечной напряженности, импрессіонистическая погоня за мгновеніями такой
радости, за „истинами минуты" („Міііпіеп\ѵайгйеіР\ по выраженію Брентано
въ одномъ пзъ раннихъ стихотвореній)—вотъ тотъ соблазнъ индивидуалисти-
ческой мистики іенской поры, который осуждается въ Апоне, какъ исходящій
отъ грѣховныхъ демоническихъ силъ.
Въ своемъ стремленіи къ обладанію Біопдеттой, Апоне ищетъ абсо-
лютнаго наслажденія, радости до конца, до удовлетворенія послѣднихъ глу-
бинъ своего существа:
„...Ипсі ісіі лѵШ пісііі еЬег гиііеп...
, Ві« ісіі аііег 8ішіе Вгшіпѳп
ѴЬегіиІІепй аи8§’е8о»’еп!" (IX, 46).
Какъ настоящій романтикъ-индивидуалистъ, онъ знаетъ, что нѣтъ грѣха,
‘который нельзя было бы совершить ради переживанія безконечнаго, въ ко-
торомъ—высшая цѣнность и цѣль всѣхъ человѣческихъ стремленій:
...,Да,'йіе Зііпйе Ііаѣ Міпиіеп,
\Ѵегі йез ЬісЪІез едѵ’^е Кгопеп!" (IX, 124).
Какъ соблазнитель, онъ увлекаетъ обѣщаніемъ безконечнаго счастья,
хотя и -грѣшнаго, но въ своей безконечности заключающаго высшее оправ-
даніе, и счастье это- въ земной любви. Онъ спрашиваетъ Меліоре:
„8а§’е оЬпе Ніпіегіібі...,
ОЬ йеіп 8еГ§’ег Мппсі аііеіпе
> * Ііігез ЬеіЬев Возеп Ьгісііі
Іи йег Аи§’еп Зоппепзсііеіпе,
Іп йев Визепй МопйеиІісШ
ОЪ йп іп йіе Ѵ/оІІизікгеізе
Пігег МіііегпасЫѳ Ыіскзі,
Базз йісіі заисііяепй ап зісіі геіззе,
Біе епкііскеі йп епіяйск8і?.,“ (ХШ, 49- 50).
У ложа кающагося старца Косме, надъ тѣломъ умирающей- въ добро-
вольномъ мученичествѣ Розарозы, онъ, какъ романтикъ, учпгк любви къ
жизни, презрѣнію къ аскетической морали, требуетъ возвращенія къ радо-
стямъ бытія, Онъ говоритъ Косме: когда ты соблазнилъ монахиню, ты спра-
ведливо вернулъ жизни то, что люди обрекли на смерть, а теперь ты хо-
чешь за это свою дочь сдѣлать монахиней, несправедливо отнять у нея
жизнь:
„Ипсі ііші оріегзі йп йаз Ье-Ьеп,
Юан йіг ііЬгі§’ ЬІеіЫ, йеш Тойе!...
Нбге аиі‘ віе зн ЬезІеЫеп,
ТгіН іііг пісііі іп іЬге 8ошіе,
• Базъ зіе Іезеп Же Роёіеп, [12],
(Зеііе іи йіе $іайі %и м'оііпеіі!" (XV, 33, 35).
Цѣль Апоне:—вернуть этой жизни, земной и грѣшной, но полной на-
слажденій, тѣхъ, кто, во имя Бога, обрекли себя на отказъ отъ жизни. Цѣль
— 169 —
будетъ достигнута, „когда розы, выросшія въ Божьемъ саду, погибнутъ на
алтарѣ Венеры": * '
Ѵ/еші ап! Егсіеп сііе (Ігед Ковев
Іп сіег Напй сіег Ѵепиз зІегЬеп,
Біе яѣеіііі іпі 6-аіѣеп Сіоіѣез (XV, 51).
Но Апоне ищетъ жизненнаго счастья не только въ любовномъ наслаж-
деніи. Онъ—„всечеловѣкъ" (іюню ппіѵегзаіе) эпохи личной культуры (ВіІ-
(Іин§ъяеіЬа]Ьег). Всѣ тайныя силы, всѣ возможности, скрытыя въ его существѣ,
должны найти удовлетвореніе: не только жажда счастья и страсти, но и
жажда знанія, абсолютнаго и недоступнаго съ религіозной точки зрѣнія че-
ловѣку въ его земной ограниченности, жажда богатства, почестей и славы,
желаніе властвовать надъ людьми и природой. Образъ романтическаго инди-
видуалиста разрастается до демоническихъ размѣровъ; съ христіанской точки
зрѣнія этотъ романтикъ, доведенный до своего предѣла, повиненъ во всѣхъ
смертныхъ грѣхахъ. Недаромъ демонъ Молесъ зоветъ его „жить въ безднѣ
вмѣстѣ съ гордымъ духомъ", т. е. съ сатаной; а Меліоре, отрекаясь отъ
своего учителя и осуждая его съ точки зрѣнія самого поэта, говоритъ:
„ЗйшИІпі аііег Еііеікеііеп,
Ніег ѵог (тоН ѵегЯпсІі ісіі сИс1і!“ (ХШ, 69).
Связь Апоне съ іенскпмъ романтизмомъ усиливается еще тѣмъ, что
Брентано сдѣлалъ чародѣя представителемъ романтической философіи, того
мистическаго гностицизма, который въ первые годы XIX вѣка господство-
валъ въ романтическихъ кругахъ. Брентано, въ іенскіе дни, былъ самъ по-
виненъ въ романтическомъ гностицизмѣ, такъ что и въ этомъ случаѣ онъ
отрекается отъ своихъ юношескихъ заблужденій [13]. Въ то время его учи-
телемъ былъ Фр. Шлегель, гностическая философія котораго развивается
въ 1800—06 г.г.; повидимому Шлегель долженъ былъ играть какую то роль
въ біографическихъ терцинахъ, какъ „лжефилософъ" [14]. Въ романсахъ
первое мѣсто отведено гностицизму Шеллинга: его гностической термино-
логіей пользуется Апоне, но въ словахъ кудесника она пріобрѣтаетъ мо-
рально-соблазнительный, антирелигіозный, демоническій смыслъ.
Какъ Шеллингъ, Апоне строитъ натурфилософскую систему, по кото-
рой міръ развивается изъ божественной Основы (Сгппй), представляющей
полное безразличіе (ѣоѣаіе Іпсіійегепй) реальнаго и идеальнаго; абсолютное,
какъ неопредѣлимое никакими признаками ни реальнаго, ни идеальнаго
міра, называется у Шеллинга, по примѣру Якова Бёме и негативнаго бого-
словія, абсолютнымъ „Ничто" (ХИсІіІз) [15]. Въ толкованіи Анопсіи Брен-
тано отсюда получается морально-соблазнительный выводъ, что философія,
полагая основой жизни абсолютное „ничто", утверждаетъ „ничтожность"
жизни („Ііаіі Даз Яісй^е оЬеп% IX, 21).
Въ трансцендентальной дедукціи категорій природы, согласно натур-
философіи Шеллинга, тяжесть предшествуетъ свѣту; въ его гностической
теософіи 1806—09 г,г. возникновеніе свѣта изъ тьмы.расматривается, какъ
символъ развитія міра изъ темной „основы" (бишй), изъ „природы" въ
Богѣ. Мудрецы, думаетъ Брентано, даже въ свѣтѣ пытаются доказать при-
сутствіе мрака:
™ 170 —
ІІпсІ сіаз еіюп іпасііі сіеп АѴеізеп,
База ег іп Ленъ Зоппепііскі
Капп сііе МіНегпаскі Ье^еізеп,
Іп сіеіп ІлсШ сіаз СгѳлѵісІіЬ... (XIII, 61) [16].
Ученіе о рожденіи свѣта изъ тьмы изначальной основано на демони-
ческомъ стремленіи затемнить сознаніе:
Ізі ез шіг егзЬ гесііѣ §*е1ип§’ѳп
Епск іпя Бппкіс еіп7піап§'еп, *
Бапп 7лі зеки сіез Ьісіііез АѴипсІег
Мб§ѣ іііг кеІЬзѣ іпз Аи§* епсіі 8ск1а§’еіі... (Ш, е).
Въ религіозно-философскую эпоху Шеллингъ училъ, что міръ конечный
образовался, оторвавшись отъ Бога, грѣхопаденіемъ умопостигаемой свобод-
ной воли. Значитъ міръ—не Божій, не созванъ Богомъ, хотя и происходитъ
отъ пего, дѣлаетъ выводъ Брентано, и его кудесникъ учитъ:
Базз сііе \Ѵе11 аиз бои епІ8рги§’еп
Ппсі йосіі піскі ѵоп іінп ^езсЬаіТеп,.. (Ш, 3).
Діалектическій • методъ въ дедукціи категорій природы, чередованіе
тезиса, антитезы и синтеза, получаетъ въ словахъ Апоне религіозно-соблаз-
нительный смыслъ, какъ ложное ученіе о сущности Св. Троицы. Апоне
говоритъ своему ученику Меліоре:
\ „АѴібзе, сіег І)гсіеіпі§’кеііеп
ЗсІвѵеЬеп іп сіеіп /ігкеі ѵіеі.
АѴег зіе аііе капп сІпгсІізскгеіЬеп,
Бгекі сіеп Яігкеі кіп яшп 2іе1...“ (ХШ, 16).
Отъ демона Молеса отдѣляется двойникъ, котораго онъ называетъ
своимъ сыномъ, что даетъ поводъ для кощупственнаго сопоставленія съ цер-
ковнымъ ученіемъ о Св. Троицѣ (XIII, 66—68). ; -
Наконецъ, самая основа идеалистической философіи—качественное,
отождествленіе апріорныхъ законовъ индивидуальнаго сознанія и сознапія
вообще, сознанія мірового, пародируется Апоне перенесеніемъ свойствъ транс-
цендентальнаго сознанія на эмпирическую личность человѣка:
Вазз іс1і> веІЬз! еіп Сгоіѣ Іііег вЬеІіе,
«Бег 8Іс1і апГ зіск веІЬз! Ъеэіппек., (V, 103).
Такое незаконное отождествленіе ведетъ къ индивидуалистическому
обожествленію человѣческой личности и къ признанію божественными всѣхіг
ея стрехмленіп и страстей. Такимъ же образомъ мистическое проникновеніе
въ творческую дѣятельность мірового сознанія, „интеллектуальная интуиція"»
представлена въ философіи Апоне, какъ умственная дерзость и гордость,
заслуживающая осужденія. Меліоре говоритъ объ этой философіи: А
Пени іп ігппкепеіп Егітескеп
ЛѴІ11 8Іе 8іс1і шіѣ бгоіѣ ѵегшізскеп... (V, 100).
Въ этой демонической пародіи гностическая философія Шеллинга ста-
новится „умственнымъ служеніемъ дьяволу" (ТепГеІз Нігв§Ю8ріп8Іе). Въ эту
эпоху для Брентано непріемлема сама по себѣ такая гордость ума, для жо-
торой въ мірѣ нѣть тайны, непостижимой для человѣка; желаніе • своими
силами, внѣ благодатной помощи свыше, помимо религіозно-историческаго
— 171—,
Факіа откровенія, * найти непосредственный и личный путь къ религіозному
познанію міра, осуждается, какъ произвольная игра человѣческаго разума,
одинокаго/покинутаго на самого себя. Объ Апоне сказано, что^олъ училъ
своихъ послѣдователей произвольно обращаться съ дѣйствительностью:
..ло ітеі §'е1еЬгеі
Міі сіеп Зіегпеп иіпхпбргіп^еп... (V, 45). ' 1
Слѣдствіемъ такого индивидуалистическаго произвола человѣческаго
разума являются безчисленныя системы современныхъ философовъ, одина-
ково богохульныя ’ въ своемъ стремленіи -къ зііанію, независимому отъ
откровенія п церкви/ ‘ ‘ -
...сііе піг/а1іІі§’еп бузіеіпе *'
ЕгеѴеІлйет Рііііозоріііеп(V, 143).
Одна философская система „поживаетъ“ другую: Кантъ—Фихте—Шел-
лингъ! - ' ' '
ІЬг АШгеззег, лѵо сіез егзіеп - ч
Ма§юп идей йеп хАѵеііеп Ггіззеі,
ДѴепп 'ііііп зеІЬзѣ зсЪоп аиГ^еГгеззеп"'’
Зеіпеп Ма§*еп Иаѣ бег сігіііе!.. (V, 144). ’
Брентано. вообще,—ирраціоналистъ въ гораздо большей степени, чѣмъ
й‘ясліе романтики, которые хотѣли „осознать безсознательное". Чудесное
и таинслвенное въ мірѣ, по его мнѣнію/не слѣдуетъ раціонализировать:
ТѴІ88І, ісЬ \ѵаг іи Ііе&іег 8ее1с
Ьап§’ оД) сііезег 2еіі егдтіттег,
ЛѴоІсЬе йп епіЫбззеп зігеЪек,
АѴаз Сгоѣі. кеіізсЬ ѵеііінШ дѵііі дѵіззеп... (V, 84).
Какъ философское раціонализированіе божественнаго смысла .жизни,
для Брентано непріемлемо и философское объясненіе тайны художественнаго
творчества. Онъ нападаетъ на ученіе Шеллинга, по которому: ,
Де-сіез КшіяНѵегк, сіаз ѵоііепсіеі,
Мііяя, шн кіаг зісЬ апзгпзргесЬеп, ,
Зіекп аиі' е\ѵі§-еп Ве^тій'еп... (V, 70) [17].
Раціоналистическая критика искусства и гностицизмъ въ религіи для
Брентано на одинаковомъ положеніи. Въ томъ и въ другомъ направленіи
онъ отдѣляетъ себя отъ идеаловъ іенской поры. Онъ требуетъ непосред-
ственнаго, живого религіознаго чувства и непосредственнаго поэтическаго
воспріятія жизни:
Ипсі ійг коппеі пісЫ піеііг Ъекеп,
Пікі ікг кёппеЦпісЬі шеЬг сІісЫеп!.. (V, 107).
Если для первыхъ романтиковъ индивидуальное религіозное чувство,
философская работа мысли, художественное творчество были равноправными
п связанными между собой выраженіями абсолютнаго въ разныхъ сферахъ
человѣческой жизни, то не такъ для Брентано и его сверстниковъ: религія
есть положительное, богооткровенное ученіе церкви; самостоятельная фило-
софская мысль, независимая отъ религіознаго ученія, невозможна; искусство
должно служить божественному, изъ свѣтскаго сдѣлаться религіознымъ [18].
-- 172 —
Дѣйствительно, религіозное служеніе героевъ поэмы, ихъ аскетическое
отреченіе отъ грѣшной земной жизни проходитъ подъ знакомъ ортодок-
сальнаго, церковнаго католическаго' ученія. Вся обстановка средневѣковаго
католичества, его1' учрежденія, его бытовой укладъ и душевные навыки
воскресаютъ въ „Романсахъ о Розахъ“. Стремленіе къ моральнымъ цѣн-
ностямъ аскетическаго христіанства—цѣломудрію, смиренію, нестяжанію,
суровая аскеза, регулируемая ученіемъ церкви, богослуженіе и обряды, мо-
нашескіе ордена, мистическіе сны и видѣнія, но тоже не покидающіе огра-
ды церковной, а, главное, взглядъ на ч жизнь, какъ на поле битвы боже-
ственныхъ и демоническихъ силъ за человѣческую душу. Въ этой борьбѣ
съ искушеніями зла человѣкъ не покинутъ на самого себя; своимн силами
никто не можетъ спастись; по человѣкъ черпаетъ божественную силу въ
молитвѣ передъ образомъ Божіей Матери, заступницы розъ, онъ получаетъ
благодатную помощь свыше при совершеніи таинствъ. Священникъ Беноне,
духовный отецъ героевъ поэмы, является носителемъ хтаинственной помощи
церкви; его совѣтъ, его благословеніе укрѣпляютъ героевъ и поддержи-
ваютъ ихъ въ борьбѣ. И, наконецъ, когда искушеніе слишкомъ велико, и
человѣкъ уже готовъ уступить искушенію, появляется ангельскій вѣстникъ,
мальчикъ А^ппзсазіиз, съ ягненкомъ п крестомъ, который мыслится поэтомъ,
какъ такое же личное и реальное воплощеніе божественной силы, какимъ
является въ поэмѣ Молесъ по отношенію къ силамъ демоничпскимъ [19].
Среди многочисленныхъ отрывковъ романсовъ, въ которыхъ говорится
о необходимости помощи свыше для успѣшной борьбы человѣка со зломъ
и прославляются благодатныя средства, которыми владѣетъ истинная цер-
ковь, чтобы укрѣплять и наставлять человѣка, особенно важенъ отрывокъ
объ исповѣди. Какъ „лирическое отступленіе" . отъ имени поэта, этотъ
отрывокъ особенно показателенъ для религіознаго чувства Брентано:
8е1і§’, лѵег зоісіі Неіі о’еГпЫѳІ,
\Ѵгег сііе зішДепѵоІІе Вгизі
Ів сіег ВеісЬіе ііаі егкіІЫеІ,
Іп сіег Веие ігошшег Ьизі!
О ипепсШсІіек ЕгЬагшеп,
Йа, ісіі Гйіііе сіісіі шіг паіі,
Аисіі іпісіі 1гп§’зі сіи іп сіеп Аппеп,
Базз ісіі Сгойез АпіІВг заіі!
Хи сіег Веісіііе (%е1пі сііе Зишіег,
Зсіііеррепсі еіпе іоіс ѴѴеІѢ,
Аиз сіег Виззс міе сііе Кіпйег
Тшпіпеіп зіе сіигсііз ВІчшепіеМ.
АНез хѵігсі 211111 Рагасііезе, .. г-
Мепзсіі ипсі Тіег ѵегзоЬпеі зіпсі, ,
Ппсі сііе Віишеп зепсіеп Стгиззе*
Ѵоп сіет зііззеп Іезизкіпсі..." (XVI, 133—36).
Такимъ образомъ „Романсы о Розахъ" даютъ намъ наиболѣе глубокое
представленіе о ходѣ религіознаго отреченія Брентано. Его юношескія пе-
реживанія радости жизни, мистики любви и святости человѣческой воли,
— 173 -
стремящейся къ безконечному счастью, стали здѣсь матеріаломъ для прео-
долѣнія, борьбы, отреченія во имя иной, болѣе реальной жизни. Міръ ле-
житъ во злѣ, и человѣческая природа имѣетъ уклонъ къ .грѣху, поэтому
лишь благодатная помощь свыше, осуществляемая церковью, можетъ помочь
человѣку въ этой борьбѣ п спасти его для вѣчной жизнп [20].
XIII. Луиза Гензель л религіозное обращеніе (л1816—17).
„Романсы о Розахъ" означаютъ попытку Брентано приблизиться къ
религіознымъ представленіямъ и поэтическимъ символамъ церковнаго като-
личества: сознаніе грѣховности земной жизни, стремленіе къ отреченію отъ
личнаго счастья, покаяніе, исканіе помощи у благодатныхъ силъ церкви,
самый взглядъ на земную жизнь, какъ на мѣсто борьбы демоническихъ,
злыхъ силъ п добрыхъ,- божественныхъ, благодатныхъ,—все это признаки
приближенія къ новому религіозному міровоззрѣнію. Было уже сказано не
поводу автобіографическихъ терцинъ: возвращеніе Брентано къ католиче-
ству подготовлено его отреченіемъ о.аъ жизни, отказомъ отъ личныхъ пу-
тей и исканіемъ объективной религіозной истины, исторической и вселен-
ской; но самый фактъ возвращенія къ католичеству есть актъ личной вѣры,
индивидуальный и творческій, а потому объяснимый линь въ своихъ наи-
болѣе общихъ предпосылкахъ. Воспоминанія дѣтства, вліяніе окружающей
католической среды, любовь къ Луизѣ Гензель, преданной церковной вѣрѣ,
долгій искусъ послушанія у ложа стлгматизованной монахини Екатерины
Эммерихъ,—таковы индивидуальные біографическіе факторы, воспитавшіе
церковное міросозерцаніе Брентано-католика,
Уже въ 1809 году, въ Ландсгутѣ и Мюнхенѣ, Брентано вступаетъ въ
дружескія отношенія съ католическими кружками. Среди профессоровъ и
студентовъ новаго университетѣ начиналось движеніе въ пользу возрожденія
церковной жизнп, связанное съ мистическими увлеченіями романтической
поры. Во главѣ движенія стоялъ священникъ Зайлеръ, котораго Брентано
называетъ „добрымъ человѣкомъ и современнымъ мистикомъ" (81. I, 265)
и студентъ Рингсейзъ, издатель журнала „йио’епсІЫаМег“, который, по сво-
ему національному и религіозному направленію, считалъ себя какъ бы про-
долженіемъ гейдельбергскаго „Отшельника“ („Еіпуіесііегхеііпп^"). Зайлеръ
и Рингсейзъ, съ этихъ дней, становятся близкими друзьями Брентано: эта
дружба особенно укрѣпляется послѣ обращенія Клеменса.
Отношеніе Брентано къ представителямъ католической партія въ Дандс-
гутѣ было двойственное. Съ одной стороны, вмѣстѣ съ романтиками—
Савиньи, Шеллингомъ—онъ видѣлъ въ нихъ союзниковъ въ борьбѣ про-
тивъ профессоровъ-раціоналистовъ; съ другой стороны, вмѣстѣ съ Бегтиной,
онъ среди католиковъ г представлялъ невѣрующаго и осмѣивалъ общество,
собиравшееся у Зайлера, и издательскіе опыты кружка „йи^опсІЫаН-еги въ
письмахъ къ Арниму (8і. I, 265): Рингб'ейзъ утверждаетъ въ своихъ воспо-
минаніяхъ: „Клеменсъ былъ въ ту пору совсѣмъ невѣрующпмъ, самое боль-
шее—вѣрующимъ въ Гёте" [1].
Въ 1810 году, въ Берлинѣ Брентано находится въ дружескихъ отпо-
— 174 ~
шеніяхъ съ членами религіозно-національнаго, клуба („СМчзШсІічІеиіасІіе
Тізеіі^евеіізсііай"), во главѣ котораго гстояли Арнимъ и Клейстъ. Но этотъ
путы еще не велъ поэта къ церковному католичеству, т. к. кружокъ прус-
скихъ патріотовъ состоялъ, главнымъ образомъ,- изъ протестантовъ. Воз-
вращеніе въ Берлинъ .въ 1814 году служитъ началомъ новой дружбы съ
Зайлеромъ и Рингсейзомъ. Въ письмахъ къ послѣднему отъ ноября 1815,
февраля и августа 18іб года Брентано полнѣе всего изобразилъ свое отно-
шеніе къ церковному католичеству въ мѣсяцы, непосредственно предше-
ствующіе обращенію.
По прежнему основнымъ фактомъ религіозной жизни Брентано являет-
ся здѣсь личное, непосредственное мистическое чувство, такъ хорошо из
вѣстное романтикамъ: „Въ ту пору, когда формы католическаго культа
стали мнѣ такъ же чужды, непонятны и непріятны—я не преувеличиваю—
какъ синагога, я часто испытывалъ глубокія, внутреннія, но совсѣмъ не-
оформленныя подъемы души къ Богу (ііеіе, іппеге, аЬег §'апх ппГогтсІІе
ЕгііеЬип§'еп хи Стой); это—самыя дорогія минуты моей духовной жизни" (ВгЛѴ.
VIII, 178). Въ другомъ мѣстѣ Брентано говоритъ о „глубокомъ, общемъ рели-
гіозномъ чувствѣ" (еіп ііеГѳз, аИ§’етоіііе8, геіі^ібзез СтеГііІіІ), противопола-
гая ему мертвый формализмъ католическаго вѣроученія. „Наша форма
ученія Христова не дѣйствуетъ па меня такъ, какъ звѣздное небо, или
восходящій” свѣтъ, или вѣйнье вѣтра, или чувство, что я живу; эти чувства
трогаютъ меля, потрясаютъ меня и могутъ подвинуть меня къ доброму, къ
Богу" (VIII, 179).
Рядомъ съ этимъ мистическимъ чувствомъ жизни, принадлежащимъ
ранней романтической эпохѣ, стоитъ сознаніе пустоты, безцѣльности, без-
содержательности прожитой жизни. Мы уже-приводили изъ этого письма
повторяющійся* вопросъ—„для чего?" вся эта жизнь, эта смѣна конечныхъ
и ограниченныхъ переживаній, и повторяющійся горестный отвѣтъ, что
жизнь была прожита „напрасно" („ѵег§’еЬеп8"). Должна быть -цѣль, которая
„чище и неизмѣннѣе, чѣмъ вся эта суета вокругъ меня; но какъ достичь
ее, какими путями?" (VIII, 183). „Спокойное, блаженное чувство невинной
радости бытія разрушается въ человѣкѣ, когда внѣшнія чувства уже не вонзаютъ
своихъ острыхъ когтей въ настоящее, когда совѣсть будитъ наше сознаніе,—а
въ совѣсти—единственное, первое, первоначальное; непосредственно восприня-
тое, и, слѣдовательно, дарованное намъ зерно религіи. Лишь только колесо
начинаетъ сознавать себя колесомъ, оно видитъ себя на мельницѣ, и не
можетъ уже оставаться въ покоѣ, хотя оно вѣчно вертится вокругъ себя,
покуда въ созерцаніи или вѣрѣ въ общую цѣль всего не откроется ему
болѣе высокое сознаніе и воля мастера; но увы! какъ трудно достигнуть
этой всеобщности" (VIII, 184).
И другое чувство выноситъ Брентано изъ своего религіознаго и жиз-
неннаго развитія—это чувство грѣховности прожитой жизни, разочарованія
и безпомощности въ личныхъ путяхъ. „Я признаю отъ всей души, что
былъ бы и лучше и совершеннѣе, если бы жилъ во всемъ по завѣтамъ
христіанства, какъ меня учили' въ дѣтствѣ..." (VIII, 1'79). „Я чувствую,
что я грѣшникъ, чувствую, что глубоко въ душѣ человѣка ѵ заложена
— 175 —
потребность искать успокоенія въ исповѣди.(181). „Моя1 единствен-
ная ; молитва гласитъ ежечасно: Всемогущій, смилуйся надо мной!''’
(егЬаппе Йісіі шеіпег! 182). Безусловное значеніе пріобрѣтаетъ для него
вѣра въ Христа. „Правъ одинъ Христосъ; Онъ одинъ—посредникъ, между
Нимъ и человѣкомъ нѣтъ посредниковъ. Знаніе о Немъ вытекаетъ изъ Его
ученія, изъ*природы и изъ сердца человѣка въ его отношеніи къ природѣ,
при этомъ'—наиболѣе’ непосредственномъ" (ѴШ, 181). Но даже въ этихъ
словахъ звучитъ отрицаніе идеи исторической церкви. И дѣйствительно,
церковному христіанству Брентано остается чуждымъ. „Все . человѣческое
въ христіанствѣ" (т. е. все историческое, церковное преданіе и т. д.),
„все, что не исходитъ непосредственно отъ Христа и отъ учениковъ Его.
препятствуетъ духу Божьему въ насъ, подсовываетъ ему постороннее и
пытается вмѣстить его въ форму, которая не соотвѣтствуетъ человѣку, какъ
образу и подобію Божію, и разбиваетъ въ немъ этотъ образъ. Какое огром-
ное разстояніе отдѣляетъ благородный, простой, неотразимый, ві.чно истин-
ный божественный’Духъ Новаго завѣта отъ современнаго католичества и
его формализма?!" (ІЬ. 180). Какъ романтикъ, Брентано вѣритъ въ свя-
тыхъ и пророковъ; но', подобно Шлейермахеру, онъ видитъ возможность
свободнаго возникновенія пророчества черезъ индивидуальное отношеніе къ
безконечному [1]; въ этомъ смыслѣ опять ему непонятна идея преемствен-
ности благодатныхъ даровъ Св. Духа въ исторической церкви. „Христосъ
создаетъ святыхъ и священниковъ; но у Него нѣтъ предпочтенія къ като-
лическимъ священникамъ... Магическая передача (сііе та§І8с1іе Гопрйапяіш§’)
Духа Божія наложеніемъ рукъ не имѣетъ для меня большаго значеніе, чѣмъ
надѣленіе поэтической силой черезъ увѣнчаніе роёіа сааоагепз Дангеаіпа"
(181). „Священникъ .въ нашей церкви слишкомъ магпчески-отдѣленъ, онъ—
не Богъ и не настоящій человѣкъ, и рѣдко бываетъ онъ такъ полонъ Духа
Святого, чтобы не^ чувствовалась повсюду манера п - церковныя правила"
(183).
Брентано не хочетъ уйти отъ церкви (183); временами онъ влечется
къ церкви. Но желаніе насильно подчинить себя ея авторитету вызываетъ
въ немъ только „путаницу и мученіе" ((^паіегеі ппсі Ѵепѵітиі§', 179). „Не
знаю почему, но достаточно одной главы иля стиха, достаточно одного:
„такъ говоритъ тотъ или другой", чтобы сдѣлать этотъ предметъ далекимъ
п внѣшнимъ для меня" (178). „Все это мнѣ кажется тогда отчасти пустымъ,
мёртвымъ и сѣрымъ, отчасти—только политической организаціей, отчасти—
страшной п отвратительной магіей" (179). „Я все еще не могу войти, какъ
слѣдуетъ, въ невинность вѣры", пишетъ Брентано уже въ августѣ 1816,
„но я долженъ, долженъ это*сдѣлать!" (ісіі капп посй шіскі зо гесііі іп йіе
Ипзсішісі йез СгІанЬепз Тсошпіеп, аЬег ісіі ппшз, ісіі шизз! іЬ. 199).
До самой встрѣчи съ Луизой Бензель Брентано продолжалъ оставаться
на свободной романтической точкѣ зрѣнія по отношенію къ догматамъ и
обрядамъ церковнаго католичества. <Это /было для него одно изъ-возмож-
ныхъ выраженій мистической вѣры въ божественный и безконечный міръ,
при томъ—выраженіе наиболѣе близкое и понятное, оттого что—родное к
привычное. Характерны слова его письма къ Рингсейзу: „Когда я вижу въ
— 176 —
твоей жизни и въ письмахъ этотъ прекрасный, христіанскій и человѣчный
огонь ревности, я умолкаю и уже не знаю, что противопоставить твоему
энтузіазму, чтобы и тебя обрадовать. Я болѣе интересуюсь твоей ревностью
къ этимъ вещамъ, чѣмъ самыми вещами. Мнѣ было бы тяжелѣе, напримѣръ,
если бы ты меньше любилъ свою родину, чѣмъ видѣть ея гибель. Почему
во всемъ—именно такъ? Вотъ чего я не пойму" (VIII, 179)..
Изъ этого неопредѣленнаго и двойственнаго состоянія Брентано могъ
выйти лишь творческимъ актомъ религіозной вѣры. -Условіемъ для такого
акта было переживаніе, способное связать его съ католической вѣрой ин-
тимной и личной связью. Пассивный и отдающійся, онъ искалъ авторитета и
послушанія, руководителя и наставника. Какъ бы предчувствуя свою судьбу,
онъ писалъ незадолго до встрѣчи съ Луизой Гензель. „Я знаю до глубины
души, что въ религіозномъ смыслѣ -мнѣ можетъ помочь только близость
человѣка (сіаз АпзсШіѳвзеп ап еіпеп Мепзсііеп), которому я безусловно до-
вѣрялъ бы, котораго любилъ бы до конца, такъ, чтобы отказаться отъ своей
воли и слѣдовать за нимъ, какъ слуга. Полное подчиненіе духовному вла-
дыкѣ только и соотвѣтствуетъ моей природѣ. Онъ долженъ приковать меня
къ себѣ атмосферой невинности и благочестія и вести меня, какъ добро-
вольнаго слѣпого, пбо себѣ я не могу довѣрять" (VIII, 183). Такой без-
условной властью пользовалась надъ Брентано Луиза Гензель.
Брентано встрѣтилъ Луизу въ сентябрѣ 1816 года. Луизѣ было тогда
18 лѣтъ. Она была дочерью лютеранскаго пастора. Глубокая, аскетическая
религіозность, строгость и сдержанность, которыя могли казаться холод-
ностью къ обычному содержанію жизни, соединялись въ ней съ непоколе-
бимой, неожиданной для ея возраста увѣренностью въ правотѣ своихъ пу-
тей. Уже въ ту пору она мечтала о переходѣ въ католичество и, въ ско-
ромъ времени, совершила этотъ переходъ по свободному рѣшенію религіоз-
ной совѣсти, противъ воли своей семьи; она хотѣла уйти въ монастырь,
чтобы посвятить всю жизнь религіозному служенію: когда обстоятельства
лишили ее этой возможности, она продолжала считать себя обрученной
Небесному Жениху на болѣе тяжеломъ пути земного служенія [3]. Конеч-
но, религіозныя настроенія Луизы были связаны съ тѣмъ возрожденіемъ
религіознаго чувства, которое было вызвано въ нѣмецкомъ обществѣ ми-
стической проповѣдью первыхъ романтиковъ и національнымъ напряженіемъ
наполеоновскихъ войнъ. Но въ ея настроеніи не было ничего сходнаго съ
индивидуалистической мистикой іенской поры, обожествляющей земную
жизнь и земную волю человѣка. Вѣра Луизы носила характеръ опредѣлен-
но конфессіональный, традиціонно церковный и аскетическій. Она сама
была поэтессой?ея стихи обнаруживаютъ подлинное поэтическое дарованіе,
хотя сосредоточенность ихъ на чувствѣ отреченія отъ. жизни и личной бли-
зости къ Спасителю н извѣстная связанность навыками мысли, бытовымъ и
душевнымъ укладомъ ортодоксальнаго христіанства сообщаютъ этимъ сти-
хамъ нѣкоторую бѣдность психологическихъ мотивовъ и личнаго, эмоціаль-
наго, человѣческаго содержанія. Изъ стиховъ Луизы Гензель, которые такъ
цѣнилъ Брентано, особенцой извѣстностью пользуется поэтическая молитва:
„Міісіе Ъіп Іей, &е]і зпг ВпІі!“ _ , _
— 177 -
Повидимому, Луиза обладала большимъ' линнымъ очарованіемъ: не
только для Брентано, но и для поэта Вильгельма Мюллера встрѣча съ нею
была самымъ значительнымъ жизненнымъ переживаніемъ. Письма Брентано
возсоздаютъ нѣсколько холодный и строгій образъ христіанской поэтессы
[4]; конечно, они интересны не какъ объективно-достовѣрный источникъ, а
какъ память о впечатлѣніи, которое Луиза производила па него въ эти
годы. „Я ничего не знаю о ней, какъ слѣдуетъ, развѣ только, что она—
тихая и скромная, что выглядитъ она совсѣмъ просто, но все въ ней пере-
жито; она не кокетлива, но также не безразлична къ себѣ и къ другимъ; у
нея—спокойный, тихій голосъ, который я сумѣю разслышать при самомъ
большомъ шумѣ. Она хорошо умѣетъ слушать и почти всегда понимать
правильно...; въ движеніяхъ мыслей и словъ, лица и тѣла, нельзя назвать
.ее особенно изящной, или миленькой, или пикантной—и такъ же мало осно-
ваній считать ее неловкой, или рѣзкой, или глупой—все въ пей правильно
, и увѣренно, благородно, мило и серьезно, во всемъ она сдержанна, какъ
подобаетъ дѣвушкѣ, и возбуждаетъ довѣріе къ себѣ; однимъ словомъ, она
похожа на мою лучшую подругу—на самое себя... Какъ только я замѣтилъ
на ней траурное платье, я понялъ, что она одѣлась тащь для трапезы Го-
сподней, п состраданіе мое стало чувствомъ благочестивой растроганности.
Она скорѣе кажется отрекающейся, чѣмъ" бѣдной, и, будь опа богатой, на-
дѣюсь, она не выглядѣла бы иначе. Умѣетъ ли она ухаживать за больны-
ми? Конечно! и утѣшать, и давать милостыню, и помогать, и поддерживать
совѣтомъ. Какъ спокойно, какъ ясно и простодушно и ^безъ всякихъ при-
красъ она разсказываетъ, и какіе сны ей снятся!“ (Вг. 8с1іг. VIII, 213). И
въ томъ же письмѣ дальше: „Нельзя назвать ее красивой или хорошень-
кой, и все же чувствуешь себя неправымъ, когда переводишь глаза съ ея
милаго, прекрасно-сознательнаго, благороднаго и чистаго лица, хотя бы на
нѣсколько мгновеній, на опьяненио улыбающееся, мечтательно ищущее ли-
чико ея подруги. Если та напоминаетъ сонъ, она кажется видѣніемъ; Аесли
та похожа на сказку, она уподобляется миѳу“ (VIII, 215). Брентано и здѣсь
внимательно вглядывается въ земныя черты своей возлюбленной и видитъ
ихъ романтически просвѣтленными: но теперь направленіе этого просвѣт-
ленія лпое—въ скромномъ траурномъ платьѣ Луиза кажется монахиней,
добровольно покидающей земную жизнь.
Встрѣча съ Луизой Гензель явилась рѣшающимъ фактомъ въ развитіи
трагедіи отреченія Брентано. Его жизн'ь, разбросанная, разорванная и опу-
стошенпая, нашла въ ней идеальное средоточіе и смыслъ. Любовь Клемен-
са н теперь носитъ всѣ черты единственной романтической любви: только,
сообразно новому, аскетическому чувству жизни поэта, она очищена отъ
всего земного и страстнаго и кажется просвѣтленпой и обращенной къ иной,
божественной^ единственно достойной жизни. По прежнему для Клеменса въ
любвп открывается истинное и непосредственное мистическое знаніе тайны
жизни; но этотъ тайный смыслъ жизни противоположенъ ея явному земно-
му содержанію. Въ любви2 какъ всякій романтикъ, онъ видитъ единствен-
ную возможность безконечнаго мистическаго счастья здѣсь на землѣ; но
трастной привязанности Клеменса Луиза-противопоставила простой и рѣ-
— 178 —
шителъный отказъ; ого- желанію на землѣ отыскать безконечное счастье она
отвѣтила аскетическимъ признаніемъ, что счастье на землѣ невозможно, что
земная воля къ счастью грѣховна: только въ отреченіи отъ земно и жизни,
въ иномъ существованіи, можетъ осуществиться божественная, полнота и без-
конечная истина бытія, которой ищетъ безконечная душа человѣка.-Луиза
потребовала отъ Брентано отказа отъ страстнаго и чувства, отъ стремленія,
къ земному и личному* счастью въ любви [&]; взамѣнъ этого она хотѣла
какъ другъ и сестра, укрѣпить его вѣру своей религіозной вѣрой и указать
ему путь къ отреченью отъ земной жизни и личной воли во имя' иного,
божественнаго существованія. Отреченіе отъ жизни и любви совершалось
въ душѣ Брентано съ великой мукой; подобію героямъ „Романсовъ о Ро-
захъ“, огіъ страданіемъ умерщвляетъ свою любовь къ жизни и радуется
своимъ мукамъ и страданіямъ, Наученный сознанію грѣховности своей,
прошлой жизни, Брентано приходилъ къ Луизѣ исповѣдоваться: онъ и прежде*
любилъ исповѣдоваться устно и письменно, 'знакомымъ п мало знакомымъ,
въ особенности женщинамъ, въ которыхъ надѣялся встрѣтить душевное со-
чувствіе/Луиза потребовала, однако, чтобы онъ исповѣдовался не передъ
ней, а передъ католическимъ священникомъ, имѣющимъ власть отпускать
грѣхи [6]. Подготовленіе къ этой „генеральной исповѣди’1 (СтепегаІЬеісМе;
за долгую грѣшную жизнь заняло "весь февраль 1817 года: Клеменсъ пред-
ставилъ своему духовному отцу письменное повѣствованье всей прошедшей
жизни; 27 февраля онъ получилъ отпущеніе грѣховъ и былъ допущенъ і:ъ
причастію. Этой „генеральной'исповѣдью" опредѣляется время его возвра-
щенія въ лопо католической церкви. Письма къ Луизѣ [7] даютъ возмож-
ность подробнѣе прослѣдить пути этого возвращенія и окончательнаго за-
вершенія трагедіи отреченія.
Любовь Брентано къ Луизѣ—это прежняя романтическая любовь, хотя
земныя устремленія ея одухотворены и подчинены религіозно-аскетическому
воспріятію жизни. Встрѣча любящихъ -основана не на случайномъ чувствен-
номъ влеченіи; слова Брентано, обращенныя къ любимой, звучатъ изъ под-
линныхъ глубинъ души: „это—послѣднее желаніе, послѣдняя воля того", кто
осужденъ на казнь" (219) [8]; Брентано видитъ въ Луизѣ воплощенной
свою изначальную мечту о любви; она, какъ Софія когда то, всѣхъ болѣе
напоминаетъ ему,эту неосуществленную мечту:,„все, что онъ думаетъ о
ней,—видѣніе фантазіи, которое опа отчасти осуществила" (213) [9]. Она—та
дѣвушка, которая была ему предназначена, которую онъ искалъ въ теченіи
долгихъ-лѣтъ, „Когда я былъ,'если не лучше, то, во всякомъ случаѣ, невин-
нѣе, чѣмъ сейчасъ, я искалъ существо-, подобное тебѣ, кеѣорому я могъ бы
отдаться, которое вело бы меня увлекло по пути..." (219). „Но я не за-
служилъ тебя, не то я встрѣтилъ бы тебя раньше..." (219) [10]. И въ фор-
мѣ платоновскаго ученія о существованіи души до рожденія—ученія близ-
каго романтической метафизикѣ „единственной любви": „Мы смотримъ
другъ на друга такъ трогательно и серьезно—два духа, не нашедшіе другъ
друга, въ этомъ мірѣ; влекомые неудовлетвореннымъ томленіемъ, мы поспѣ-
шили къ священному потоку, чтобы утолить жажду,’п здѣсь мы увидѣлись,
и вотъ—=-у тебя все, чего иедостовало мнѣ" (219), ?
— 179 —
По прежнему, „настоящая", „единственная" романтическая любовь
стремится къ безусловному и безраздѣльному соединенію съ любимой. Бреп-
тано требуетъ отъ Луизы довѣрія и душевной близости во всемъ; какъ въ
отношеніяхъ съ Софіей, недовѣріе и колебаніе является измѣной „един-
ственной" любви [11]. Развѣ можно скрываться въ чемъ нибудь (Ѵегііеіт-
ІісЬѳп) послѣ тото, какъ „онъ открылся ей до глубины и повторилъ передъ
нею всю свою жизнь и всѣ страданія жизни?" (214). Если и теперь не
будетъ полнаго довѣрія, онъ впадетъ въ „отчаяніе" (ѴеплѵеіПипд; іЬ.). Но
это. стремленіе къ полному соединенію п сліянію любящихъ идетъ еще
дальше: Брентано мечтаете о бракѣ съ Луизой. Правда, это бракъ—не зем-
ной, потому что ихъ любовь не должна осуществиться на землѣ, и вся-
кая земная любовь грѣховна; это—духовный бракъ, какъ въ пониманіи люб-
ви у позднихъ романтиковъ, построенный на полномъ плотскомъ отреченіи
и полной душевной близости [12]. „Мнѣ тяжело, что я принадлежу тебѣ до
конца и не имѣю никого кромѣ тебя, и все же не могу установить это
открыто, передъ всѣми, въ священной формѣ (іп 1ісі1і§’ег Гогш); мнѣ тяже-
ло, что ты не можешь быть моей безпрепятственно и всегда, что тебя, съ
которой я безконечно связанъ, могутъ отнять у меня на краткій срокъ, въ
немъ же для меня—вѣчность разъединенія" (апГ кпгяе 2еіІ. сііе ансіі еіпе
Етѵі§’кеіі ізі ап Ѵегіпві, 224). Какъ прежде въ письмахъ къ Софіи, вы-
сказывается надежда, что бракъ освятитъ земную дѣйствительность и сдѣ-
лаетъ ее служеніемъ возлюбленной [13]. „О, я безконечно счастливъ, когда
могу тебѣ служить! Я хотѣлъ бы рубить для тебя дрова и строить домъ,
работать въ полѣ и двигать челнокъ, въ которомъ ты сидишь" (225).
Романтическая любовь открываетъ любящему божественную тайпу
жизни. Романтики учили о непосредственномъ мистическомъ знаніи, кото-
рое дано женской душѣ. Любимая ведете своего возлюбленнаго по пути
осуществленія его томленія по божественному и безконечному. Для роман-
тиковъ эта тайна жизни, открывающаяся въ любви—земная и радостная.
Для Брентано—это положительная религіозная вѣра, которой владѣетъ Лу-
иза, ведущая поэта къ отреченію отъ жизни земной, во имя вѣчной жизни,
отъ личной воли—во имя объективной религіозной истины. „Ты должна
исцѣлить меня", говоритъ ей Брентано (219, два раза). „Когда ты приняла
мое сердце отъ Бога, ты взяла на себя обязанность исцѣлить и освятить
его" (201). „Мое стремленіе къ тебѣ—не земная радость видѣть и слышать
и желать тебя; это—безконечное томленіе быть благодарнымъ тебѣ и учиться
у тебя" (226) [14]. „Даже говоря мнѣ: нѣтъ! ты явилась для меня цѣлитель-
нымъ и творческимъ: да!" (8е1Ш ѵегнеінепй лѵагві Пн шіг еіп Ііеііешіея,
всЬайепсІез йа, 221).
Передъ взоромъ любящаго открывается истинная сущность любимой,
романтическая любовь не идеализуетъ, опа даетъ непосредственное мистическое
знаніе предмета любви. „Всѣ покровы упали съ души твоей, и я узнаю тебя
такой, какъ ты есть" (221). Только „настоящей" любви, любви Клеменса
дано это глубочайшее знаніе чужой души; другіе соблазняются красивой
оболочкой; противъ нихъ у Клеменса святая ревность. „И все же я думаю,
что среди всѣхъ, любившихъ тебя до сей поры, было много такихъ, кому
— 180 —
голубой передникъ легко'можетъ замѣнить небо, если его надѣла хорошень-
кая дѣвочка" (222) [15]. ? ' ' - •
Тѣ образы, въ которыхъ поэтъ передаетъ свое тайное знаніе о душѣ
любимой, сильно разнятся отъ романтическихъ образовъ его юношеской по-
эзіи. Тамъ душа возлюбленной была одѣта въ живую, земную, безконечно
любимую и радостную плоть, душа и плоть составляли одно, и любовь исхо-
дила именно отъ этого соединенія: здѣсь возлюбленная вся—душа, безплот-
ный’'духъ, свѣтлый ангелъ, вѣстникъ Божества въ темной и грѣховной зем-
ной жизни. Любимая—„милое зеркало Божіе"; „о, какое сіяніе исходитъ отъ
Господа, если я слѣпну, глядя на тебя, стоящую ръ сго лучахъ" (220).
„Живешь'ли ты на самомъ дѣлѣ, пли, можетъ быть, ты только нятнышКо
•свѣта, которое ангелъ своимъ зеркальнымъ щитомъ бросаетъ на темныя
стѣны моей тюрьмы отъ самаго глубокаго и чистаго небеснаго солнца?"
(203). ‘ Любимая—вѣстникъ Божій, „милый, тихій ангелъ, съ росой,тяжелой
и чистой, на крыльяхъ, на розахъ вѣнка, на локонахъ волосъ, въ глазахъ и
на лепесткахъ лиліи, которая въ ея рукѣ; въ нихъ я долженъ утонуть, какъ
запоздалая бабочка" (220). Или опа—невѣста Христова, томительно ожи-
дающая Небеснаго Жениха: „Ты стоишь у гроба, самое милое, самое про-
свѣтленное человѣческое лицо; раньше, чѣмъ прозвучали трубы, зовущія
къ Страшному Суду, ты проснулась оть любви п нетерпѣнія, воскресла отъ
томительнаго ожиданія своего Возлюблеппаго" (223), - '
Прежде Брентано умѣлъ находить слова, яркія, страстныя, земныя и,
одновременно, мистически—одухотворенныя,-ласковыя и своенравныя прозва-
нія, передававшія основной характеръ его чувственно-сверхчувственной люб-
ви. Теперь и здѣсь господствуетъ аскетическій спиритуализмъ церковнаго
католичества, и самые ' образы и сравненія заимствованы изъ духовныхъ
гимновъ, религіозно-нравственныхъ поученій, изъ обычнаго словеснаго аппа-
рата практическаго христіанства. „Ты—маленькая звѣздочка надъ моремъ"
(„Меегеззіегпсѣеп"—шагш 8Іеііа), „ты—голубой небесный колокольчикъ"
(„НіттеІзсІіІпкзеІЫпте"—„цвѣтокъ, открывающій небо") (227). „Моя лю-
бимая, ты—какъ пѣсня-ласточки, ты—маленькій розовый паучокъ на окнѣ
моей башни" (203). И дальше,' обращая любимую дѣвушку въ святую, онъ
надѣляетъ ее божественной силой, способной творить чудеса: „Движенья
глазъ твоихъ достаточно, чтобы ослѣпить цѣлый адъ. Твой маленькій паль'
чинъ разрушаетъ самыя тяжелыя узы. Твоя улыбка прогоняетъ грозу. Опу-
сти руку въ мертвое море, и оно станетъ водой, надъ которой носятся ду-
хи" (203). Но и здѣсь религіозное чувство но покидаетъ церковной ограды:
это--не мистическое сліяніе божественнаго съ земнымъ, не обожествленіе лю-
бимой не перенесеніе религіозныхъ представленій на эротическія пережи-
ванія; это—признаніе чистоты п святости любимой, ея религіознаго само-
отреченія и подчиненія Божеству, которое сдѣлало ее достойной Божьей
благодати, дара, творить чудеса и совершать исцѣлспія.
> Впрочемъ, иногда въ этихъ письмахъ возвращаются*зГглушенныя мыс-
ли о счастьѣ здѣсь на землѣ: исполненіе любви принесетъ то счастье, ко-
тораго поэтъ искалъ всю жизнь, оно дастъ ему „жизнь, которой онъ’ не
имѣлъ никогда, вторую, полную и счастливую весну, вмѣсто первой, которая
- 181 —
была безсолнечной и напрасной" (226). Но этому исканію любовнаго сча-
стья на землѣ, въ любви, сливающей земное и небесное, Луиза противопо-
' ставила строгій и увѣренный отказъ, И потому Клеменсъ долженъ былъ,
учиться отреченію отъ конечнаго и земного во имя безконечнаго и боже*
стволнаго; чѣмъ ярче, сильнѣе и радостнѣе было его земное стремленіе,
тѣмъ болѣзненнѣй и мучительнѣй казалось отреченіе, Радость и страданіе
любви но прежнему соединялись въ одномъ переживаніи.
Есть сходство между словесными образами «радости-страданія въ юно-
шескихъ письмахъ Клеменса къ Софіи и въ болѣе поздней перепискѣ съ
Луизой Гензель.' Какъ раньше, Клеменсъ- проводитъ цѣлыя ночи на ули-
цѣ у дверей своей возлюбленной [16]. „Я ходилъ по улицѣ безчисленное
множество разъ въ невыразимой печали, потому что намъ не удалось пого-
вориіъ. Было сыро и вѣтрено, и я плакалъ, какъ ’ потерянное дитя, у кото-
раго нѣтъ родныхъ" (200). „Какъ пьяный, я простоялъ на улицѣ до десяти ча-
совъ, и дожидался тебя, н безконечно тебя любилъ" (225). „Я лежалъ у твоей
двери,... закутанный въ'Плащъ, и дрожалъ" (225). Какъ въ прежнихъ пись-
махъ къ Софіи, онъ говорите о ранахъ, которыя томительно раскрываются
навстрѣчу любимой и смотрятъ на пее, какъ открытые глаза, и говорятъ
ей ласковыя слова, какъ пѣжиыя губы (200). „Я сказалъ тебѣ—ты сняла съ
моего сердца кору, оно ранено и дрожитъ въ твоихъ рукахъ" (228) [17],
„мое сердце дрожитъ л кричите передъ тобой, чувствуя, что ты упрямо и
непонятливо разрываешь его" (201). Его опутали змѣи [18], которыя жа-
лятъ его, „какъ Лаокоона", своими „ядовитыми жалами" (200). Онъ хотѣлъ,
бы „покоиться на терніяхъ, потому что не можете сидѣть у ея ногъ" (228)
[19]. „Мнѣ кажется иногда, что грудь моя—это ванна; твои ноги купаются
и плещутся въ моемъ сердцѣ, и ты говоришь: „наконецъ^ я согрѣю мои
ноги" (202). Но вотъ—видоизмѣненіе знакомыхъ намъ образовъ радости-
страданія въ духѣ религіозно-нравственныхъ поученій церковнаго христіан-
ства: „Мой ангелъ, ты страшно вооружена противъ меня; однимъ словомъ;
однимъ молчаніемъ ты отнимаешь все, ,что дала или обѣщала; болѣе того: ты
воскрешаешь мертвыхъ, чтобы снова умертвить ихъ, ты одѣваешь нагихъ и
разрываешь имъ грудь надъ самымъ сердцемъ, ты насыщаешь голодныхъ и
жаждущихъ—голодомъ и жаждой, ты посѣщаешь больныхъ и приносишь
пмъ ядъ [20], освобождаешь узниковъ и лишаешь ихъ свѣта" (212). Словес-
ная формула „страданіе и радость" встрѣчается и въ этихъ письмахъ. „Та-
кого страданія, такой радости не дарилъ мнѣ пи одинъ источникъ, ч какъ
твои уста, твои глаза. Ты принесла мнѣ безконечную муку и безконечное
утѣшеніе" (200) [21].
Въ этихъ бореніяхъ въ душѣ Брентано воспитывается то сознательное
аскетическое отреченіе отъ земной любви, къ которому вела его Луиза Ген-
зель. Нельзя искать безконечнаго удовлетворенія и безконечной жизни въ
условіяхъ конечнаго и. ограниченнаго земного бытія; нельзя, искать боже-
ственнаго откровенія и абсолютной истины въ грѣховной и чувственной зем-
ной любви. [22]. „Такъ всегда бывало со, мной", говоритъ Брентано, разска-
зывая о невозможности абсолютнаго довѣрія и душевнаго единенія въ любви.
„И въ этомъ, можетъ быть, есть божественная ; справедливость: такъ слу-
— 182 —
чается съ каждымъ, кто хочетъ любить созданіе,* какъ можно любить одного
Создателя, кто у грѣшника ищетъ такой вѣрности, какая бываетъ только у
Спасителя, кто вдохновляется временнымъ явленіемъ вѣчной смерти, вмѣсто
того, чтобы отречься отъ бреннаго свѣта природы (ѵот гегЪгесЫісІіен ЬісЫе
сіег Хаіиг) [23] и вернуться въ потерянное и вѣчное великолѣпіе, смирить-
ся до конца и получить то, чего ищешь, не за свои заслуги, а какъ даръ
Святого Духа* (214). Въ этихъ словахъ—сознательная критика романтическаго
ученія объ абсолютной любви, въ духѣ аскетическаго, церковнаго христіан-
ства „Романсовъ о Розахъ*. Брентано отрекается отъ индивидуалистической
мистики іенской поры, отъ исканія божественнаго и безконечнаго въ зем-
номъ и конечномъ, въ особенности въ личномъ счастьѣ, въ половой любви.
Но отказываясь отъ осуществленія счастья и любви па землѣ, Брентано хо-
четъ, чтобы его отреченіе было свободной жертвой, не вынужденной внѣш-
ними обстоятельствами,~~а внушенной влеченіемъ религіозной совѣсти. Онъ
мечтаетъ о томъ, чтобы Луиза его любила настоящей любовью и не видѣла.'
препятствій въ его второмъ бракѣ съ Августой; тогда ихъ рѣшеніе отречь-
ся отъ любви было бы дѣйствительно свободнымъ. „Хоть это и горько для
меня, мнѣ хочется, чтобы она любила меня больше, чѣмъ многихъ, такъ,
какъ я ее люблю, и чтобы сказала мнѣ: я знаю тебя, избѣгаю тебя, буду
избѣгать тебя, мы будемъ избѣгать другъ друга по волѣ Божьей. Въ этомъ
была бы жертва, на которую я согласенъ отъ всей души, пусть она прине-
сетъ ее—вѣдь она сильнѣе меня. Я уже многимъ пожертвовалъ, но больше
потерялъ! Я бы позволилъ ей уйти отъ меня, какъ солнцу, о которомъ я
долго грезилъ во снѣ; ибо ночь наступила во мнѣ, и я жду ангела, возвѣ-
щающаго рожденіе Спасителя* (206), „Я не желаю тебя такъ, что могъ бы
этимъ оскорбить твою внутреннюю или внѣшнюю чистоту, и все же мнѣ
тяжела внѣшняя необходимость отреченія ((іаз Мизв сіег ЕпІ8а§’пп§')- Мнѣ
больно, что отреченіе это основано не только на сознаніи твоихъ до-
стоинствъ и моихъ недостатковъ, но отчасти на опытѣ, говорящемъ о ничто-
жествѣ всякаго обладанія и, кромѣ того, на страшной необходимости моей
судьбы. Мнѣ больно, что я тебя проигралъ—нѣтъ! что я говорю, не про-
игралъ, а расточилъ и потерялъ въ грѣхѣ и страданіи, не имѣя силы за-
быть и оставить тебя...* (224).
Вмѣстѣ съ отреченіемъ отъ любви завершается отреченіе отъ жизни.
Ради любви Клеменсъ отказался отъ всей полноты жизни. „Знаешь ли, что
я покинулъ для тебя? Всю жизнь, кромѣ тебя и Іисуса* (202). „Такъ пусть
будетъ вѣчно—ничего не искать, все отдать, все ничтожно, кромѣ того, что
у тебя* (230). Романтикъ отдавалъ всю жизнь за любовь, чтобы снова найти
ее.въ любви—только въ новомъ, радостномъ, божественномъ просвѣтленіи;
но Клеменса любовь ведетъ къ отказу отъ этой жизни—въ иную, безконечную
жизнь. Опъ достигъ того момента своего внутренняго развитія, когда вся
прежняя жизнь является ему безцѣльной, опустошенной и ненужной: без-
плодной оказалась погоня за видѣніями божественнаго счастья на землѣ, и
эти видѣнія—миражемъ; какъ единственное реальное въ прошедшемъ оста-
вались грѣхъ и смерть. „Напрасно! Знаешь ли ты это страшное слово? Это—
надпись надъ всей моей прошлой жизнью; она горитъ на лбу моемъ н внутри
— 183 -
его сжигаетъ мозгъ; всѣ мысли мои и поступки и страданія, мои безконеч-
ныя страданія, все это было напрасно"(200). „Въ теченіе всей жизни обозна-
чалъ я рубцами ранъ смерть всѣхъ радостей на землѣ; но давно уже не бы-
ло радостей во мнѣ, и ни одна изъ нихъ не умирала. Истерзанный и несча-
стный (яетзвеп шій агт), бѣднякъ, просящій подаянья, искалѣченный жизнью,
не помнящій ни одной живой радости" (218).. На свою жизнь поэтъ смо-
тритъ, какъ на трагедію отреченія; онъ подыскиваетъ для* нея названіе,
заимствованное изъ романа Арнима „Графиня Долоресъ": „все это", гово-
ритъ онъ, „относится къ моей жизни, къ ея бѣдности, грѣху и покаянію"
(іпеіп ЬеЬеп ппсі сіеззеп Агтпі, 8сЬп1й пші Впзве, 205). Но мысль о поте-
рянной жизни вызываетъ желаніе итти по вѣрному пути, достойному вѣчной
жизни. „Да я бѣденъ, 'бѣднѣе самаго бѣднаго, пусть она это знаетъ; я по-
терялъ'‘жизнь, пусть это ей будетъ ясно; но пускай она не жалѣетъ 6 томъ.
Правда же, она должна почувствовать, что есть предметы, болѣе достойные
сожалѣнія, болѣе серьезные, болѣе святые, чѣмъ потерянная земная жизнь"(206).
Этимъ „болѣе серьезнымъ и святымъ" предметамъ Брентано посвя-
тилъ тѣ годы свой жизни, которыми завершается исторія его религіознаго
отреченія. ' .
XIV. Стихи Луизѣ Гензель (1816—19).
Стихи, посвященные Луизѣ Гензель (осень 1816—1819) [1], отражаютъ
глубокое измѣненіе въ духовномъ обликѣ поэта, которое опредѣляется по- '
слѣднимъ періодомъ трагедіи отреченія—возращеніемъ къ католической церк-
ви. Съ разныхъ сторонъ католическое пониманіе церковной идеи означало
новое отношеніе къ жизни. Вмѣсто радостнаго, оптимистическаго принятія
жизни, какъ божественной и земной одновременно, возникало аскетическое
отрицаніе земной жизни, лежащей во злѣ, во имя жизни вѣчной. Соотвѣт-
ственно этому, вмѣсто признанія .божественности человѣческой личности и ея
стремленія къ безконечному счастью, высказывалось требованіе отказа отъ
собственной воли и отъ личнаго счастья, основанное на сознаніи изначальной
грѣховности этой воли. Наконецъ, индивидуальному исканію истины, свое-
образному ощущенію Божества, сложной и богатой личной культурѣ/
созданной предшествующей эпохой, было противопоставлено понятіе
положительной религіи, религіозно-историческій фактъ воплощенія Слова и
строгая формалистическая идея единоспасающей церкви, въ коллективной
мистической жизни которой воплощается' объективная и обязательная исти-
на, основанная на твердомъ и незыблемомъ откровеніи Божества. Если эта
послѣдняя идея болѣе другихъ объясняетъ ту связанность индивидуальнаго
чувства, которая характерна для Брентано-католика? автора стихотворныхъ
житій святыхъ и гимновъ на церковные праздники, то въ стихахъ къ Луизѣ
этой окончательной , скованности еще нѣтъ; она чувствуется только, какъ
цѣль, которую поэтъ поставилъ себѣ, желая отречься отъ личнаго ^счастья
грѣховнаго и земного.
То-же—Въ области поэтики. Католическій періодъ творчества Брентано
характеризуется поэтическимъ стилемъ, связаннымъ съ традиціонной, сим-
— 184 —
воликой практическаго* христіанства, съ тѣмъ запасомъ образовъ и сравне-
ній, которыми пользуется искони религіозно-нравственная проповѣдь хри-
стіанской церкви. То обстоятельство, что эти вѣками употреблявшіеся и, по
необходимости, нѣсколько обобщенные и отвлеченные отъ личнаго содержанія
словесные образы уже подходятъ къ душевной жизни поэта-романтика, са-
мо по себѣ показываетъ, что эта душевная жизнь, когда то индивидуальная,
своенравная, капризгіая, все болѣе и болѣе подчиняется традиціоннымъ фор-
мамъ и закопамъ. Въ стихахъ къ Луизѣ—начало этого процесса: здѣсь
образы п сравненія католическаго періода впервые приспособляются къ
индивидуальному содержанію душевной жизни поэта-романтика [2]. .
Основныя лирическія темы стихотвореній этого времени даны въ цѣ
лой группѣ автобіографическихъ стиховъ, въ которыхъ намѣчено развитіе
прежней жизни Брентанр съ точки зрѣнія вповь обращеннаго, къ церковному
католичеству [8]. Въ особенности важное значеніе имѣетъ отрывокъ, оза-
главленный: „Апнасіі ііігеш егзіеп Веансііе Ьеі А. С. Епітегісіі" (Г, 119),
Юношеское стремленіе поэта-романтика къ безконечному, желаніе осу-
ществить мистическое счастье въ земной жизни кажется теперь грѣховнымъ
заблужденіемъ: нельзя желать владѣть и по земному наслаждаться тѣмъ
что не принадлежитъ землѣ; только въ иной жизни возможно удовлетво-
реніе и утѣшеніе. Въ юности романтическое „томленіе" поэта сплетало
'„огненныя ленты" изъ солнечныхъ лучей; онъ „смотрѣлъ па солнце и стре-
мился къ земнымъ краскамъ"; „святая пѣсня пѣсней" казалась ему „страст-
нымъ опьяненіемъ' чувства’" (йаз ]іеі1§’е йоііе Іле<1 тігкоппі Зітіепіаптеі
аейетеп). Въ этой подмѣнѣ божественной жизни въ иномъ мірѣ обѣщаніемъ
безконечнаго счастья на землѣ Брентано видитъ теперь демоническое иску-
шеніе: онъ отдалъ все, что могло наполнить его жизнь, за это счастье и
ничего ие получилъ взамѣнъ; только разрушилъ и опустошилъ то, что у
него было:
Кісііі сііе Ігоівто’езіігпЬе КасМ
тісй ані’ ян Ьеі1§’ег Гете.
\Ѵо сііе Сгіиѣ апі Зсйаігеп ІасТіѣ. [-4] ‘
8исЬ.Ѣ ісЬ теіпе Зсіііскзаізіегпе...
...бИттеп заіі ісіі, Іііег писі сіогі;
- Іи йіе Сгіиі йеп Зсйаіг ги ІіеЬѳн
АѴагГ ісіі тапсіі еіп КІеіпосІ ГоН;
Тштег піП88 еіп РГапсІ тап д’еЪеп.
НеіГ§ю Рйіпсіег іги§’ ісіі ѵіеі;
Вавз ісіі Ъааг ѵоп Пиіеп ѵгегйе,
\Ѵаг аііѳіп сіеа Ееіпсіеа 2іеІ,
• Бег сііе Зсііаіхе Ііаѣ сіег Егсіе...
Итакъ „земныя сокровища", радости и очарованія земли, къ которымъ
стремился романтическій поэтъ, видя въ нихъ безконечное и божественное,
принадлежатъ, искусителю, врагу рода человѣческаго. Къ этпмъ „сокрови-
щамъ" причисляется я романтическая,.чувственно-сверхчувственная любовь:
— 1.55 —
[}ік1 ег Ііезз аш АЬ§типс1 Іііп
^Іеіпзіпеп-Ъірреп іасііеп
Ппсі Зігепспібпе хіеііп... [5].
Поэзія романтиковъ, освящающая земное, погружающая безконечное въ
колечную жизнь, тоже создана искѵсителемь-— поэзія лживая, „нарумянен-
ная" [6]: ’
Роёьіе, (Ііе Зсііпііпкегіп,
шіг (ЛаиЬсчц ИоТГел, ІлоЪеп,
1)а88 ісіі хѵеЬгІоз лѵогсіеп Ъіп,
КаскІ? хиг Поііе ]ііп,ц’еігіеЪеп.'.
За этимъ сошествіемъ во адъ въ автобіографіи Брентано слѣдуетъ
пребываніе въ чистилищѣ, въ сумракѣ опустошенной, разрушенной жизни,
лишенной смысла и дѣли. Въ этомъ стихотвореніи для описанія подобнаго
состоянія употребляются традиціонные образы „пустыни", „подземной глу-
бины14, которые мы встрѣтимъ дальше при разборѣ словесныхъ образовъ,
принадлежащихъ лирической темъ „опустошенной жизни" (см. ниже стр. 186):
/лѵшсйеп Ъісііѣ ішй Гшьіегіп Оганз
8с1пѵеЫ ісіі іп сіег ѴГйзіеп Міѣѣе../
ѴѴіе іп еіпег каііеп Зскаііѣ
НаЬ ісіі ба о’еха§’і, у’еітаиегк...
Спасеніе приноситъ вѣра, не погибшая въ «поэтѣ съ дѣтскихъ лѣтъ, но
забытая, неосознанная, хотя хранившая его до той поры, оставаясь въ без-
сознательной душевной глубинѣ:
Атпг еіп Бсіііісі ЫіеЬ ипЬелѵпззі
Ыіг посіі аіш сіег Ппзсііиісі Та§еп:
Неіі§’е КипяЬ, аиГ 81-ігп ипсі Вгшй
Еіп каІІюІізсЬ Кгеих хи зскіадюп...
Крестъ спасаетъ поэта [7|; душа его подымается „изъ ночи въ свѣтлую
вышину": па этой вышинѣ онъ встрѣчаетъ возлюбленную—Луизу, цоторая
наставляетъ его къ новой жизни; тема возлюбленной, наставницы вѣчной
жизни, выражена здѣсь въ традиціонномъ й обычномъ для Брентано образѣ
„младенца" (ср. ниже стр. 190):'
ОЬеп аЬег мгаг еіп Ьапсі
Ппсі еіп Кіпсі, ііаз Віишеп ріійскіе,
' Ппсі теіп Кгепх, сіаз ѵог ііпп ніапсі,
- РПйскіо ипсі аиз Негх сіапп сігйскіе...
Основной лирической темой стихотвореній къ Луизѣ является чувство
опустошенности, разорванности, безсмысленности прожитой жизни. Жизнь
испытывается, какъ страданіе и горе, но страданіе и горе заслуженныя и
необходимыя для очищенія души и отказа отъ жизни. По всей вѣроятности,
Луиза совѣтовала своему другу „воспитывать" въ себѣ* очищающее страданіе
(сіаз Еіепсі Ьапеп); на это есть намеки, во многихъ стихотвореніяхъ:
...Ьапе -
Пеіп ЕІешІ' Ггопіт, йазз’зіе, сііг §’апх ѵегітайе... (И, 198).
НІИ шіг теіп Еіёпсі сіпзат Ьапеп!...
— 186 —
Бая Еіепсі воіі ісіі еіпвапі Ьанеп!... (I, 77).
' Ваз ЕІепй зоі! ісЬ еіпват Ъаиепі... (I, 494).
и нѣсколько иными словами:
Ісіі тивв-йав Еіепсі Іга ^ев... (II, 209) [8].
Опустошенность жизни, лишенной цѣли и полной страданій, изображает-
ся въ цѣломъ рядѣ традиціонныхъ символовъ практическаго церковнаго
христіанства. Любимый изъ этихъ словесныхъ образовъ—жизнь, какъ пусты-
ня, поэтъ, какъ путникв, скиталецъ, пилигриммъ. Это- религіозное истолко-
ваніе знакомаго намъ образа романтическаго странника-искателя. Ср.:
Ісіі воіі пин іп <1іе АѴйвіѳ зсЬаиеп... (I, 77).
Еіпвапі хѵііі ісіі шііег^еііп
Луіо еіп Рі1§’ег іп сіег ХѴйзіе!... (II, 201).
ДѴоііі аиГ, теіп ЗЬаЬ, пасіі Легісію!
Ппсі іѵШ сііг’з ѵог сіег ХѴйвіе §таиеп—
Бег АѴе§ сіев Рі1§’егв ГйЬгеІ во... (I, 78).
На развитіи образа жизни-пустыни построено большое автобіографи-
ческое стихотвореніе „Ап сіеп Еп§’е1 сіег ІѴйвіе" (1, 374):
ІсЬ Ып сІигсЬ сііе ІѴйзіе §-е20§'еп,
Бев Запсіев §ійЬепсІе \Ѵо§'еп
ѴегЬгаппІеп шіг сіеп Еивв;
Ев ЬаЬеп сііе АѴоІкеп ^еіо&еп,
Ев каіп кеіп Ве^еп^ивз.
Біе 8оппе ігапк іѵіе іпі 2огпе
Бав АѴаввег аив ]’е#1іс1іет Вогпе,
Ап сіет сііе Ееіве §-ѳгиЫ;
ІсЬ сійгвіе, ев Іескіеп сііе Богпе
Меіпег Ьгеппепсіеп ІѴипсІеп ВІиі...
Въ пустынѣ у путника умираютъ дѣти; онъ хоронитъ ихъ въ горя-
чемъ пескѣ; умираетъ жена, унося подъ сердцемъ нерожденное дитя. Пут-
никъ остается одинъ.
Ва іѵагсі ісіі гиг дѵаініеіпсіеп Ьеісііе, _
АиГ сіавв ісіі сіеп Вгиппеп еггеісЬе,
Веп ІѲІ2ІѲП аиі °-1йЬепсІег ВаЬп...
Онъ встрѣчаетъ смерть; но смерть отворачивается отъ него п оста-
вляетъ ему существованіе между жизнью'и смертью (сігши каппві сіи пісііі
ІеЬеп, пісіи віегЬеп). Наконецъ, отъ горячаго вѣтра пустыни онъ ослѣпъ:
О, ЫасЫ оііп/ Апіап§' ппсі Епйе,
Кеіп 8іегп, мюЬіп ісЬ шісЬ іѵепсіе,
Кеіп Во§’еп, кеіп РГеіІ, кеіп 2іе1!...
Но въ послѣднемъ страданіи путникъ отрекается отъ жизненнаго сча-
стья и покоряется волѣ Божьей^.
„Вег Негг Ьаі ^’е^еЪеп, §еііоіцпіеп,
О-еІоЬГ. веі сіег АѴШе сіев Нѳгги!“...
И только совершилось это отреченіе, ослѣпшему и потерянному пут-
нику является вожатый—возлюбленная, „ангелъ пустыни".
— 187 —
Ба ІіогЬ ісЬ. еіп Г1й§’е1рааг кііп&еп,
Ба ІюгЬ ісіі еіп Зсклѵапепііей зіп&еп,
1)а ІиІіИ ісіі еіп кйЫепсІез УѴекп
Ба заіі ісіі шіі іаиесішегеп 8сЬ\ѵіп§’еп
Веп Еп§’е1 йег ДѴййіе §екп... .
Совершившему покаяніе, искупившему грѣхи (лѵ$г ігеиііеіі Ъйззіе)
ангелъ показываетъ путь къ источнику благодати, въ небесный Іерусалимъ.
Онъ помогаетъ ему нести крестъ, вмѣстѣ они поднимаются надъ пустыней,
сплетая руки и соединяя крылья (Напсі іп Напсі ппй Г1й§’е1 іп Гій&еірааг),
и пустыня становится „благословеннымъ садомъ" (еіп Сгагіеп ѵоіі ЬеЪеп). Поэтъ
самъ даетъ религіозно-нравственное истолкованіе образовъ стихотворенія:
Біез лѵаг лѵойі еіп іппегіісіі 8е1іеп,
& Еіп іппегііей Апі'егзіеііеп,
Іп шіг яеІЪѳг епѵасійе сіаг Стеізі;
Біе \Ѵйзіе—сіаз кагеп сііе ЛѴеІіеп,
. . Іп йепеп шеіп ЬеЬеп о’екгеізі...
Съ образомъ пустыни сходенъ образъ чужбины (Ггетсіе); путникъ
странствуетъ по землѣ, на которой—онъ чужой. Уже первые романтики
называли удовлетвореніе религіознаго исканія возвращеніемъ „на родину",
домой" [9]. Ср. у Брентано:
Кип воіі ісіт іп сііе Егепісіе хіеііеп!
Ісіі, сіег сііе Неішаі піе §’екаппі,
8о11 шеіпс еіъіе Неіпіаі Гііеііеп... (I, 493).
Бъ другихъ словахъ:
О, зс1гѵѵеі§', шеіп Негя! сіи Ьаеѣ ,]‘а Иісігіз Ъезеязеп,
• Би Іаззі .(а Кісіііз гшііск... (II, 197).
Сходнымъ съ словеснымъ образомъ „чужбины" является мотивъ оди-
ночества] ср.:
Еіпнаш хѵШ ісіі шііег§’е1іп...
а также:
Нііі' шіг шеіп Еіеші еіпзат Ъанеп!... нт. д. (ср. вышестр. 186). ,
Одинокій путникъ иногда изображается, какъ нищій] онъ проситъ по-
даянія, утѣшенія, наполненія опустошенной, безцѣльной жизни; это опять
—традиціонный образъ практическаго христіанства („нищіе духомъ", „алчущіе
и жаждущіе") [10]:
Еіпяаш хѵііі ісіі шііег&еііп...
ЛѴіе еіп ВеЫег аиі сіег Наісіе.;. (II, 201).
Ісіі лѵегсі Ьіпаиз §’еій1ігеі,
8ѣеЬ ап сіеш РІасЪ _
8о сіісіі шеіп Еіепй гйіігеі,
Асіі, §’іЬ’ Гйг ВесЫ шіг СгпасГ! (II, 210).
0р. еще для мотивовъ „чужбины" и „нищаго":
Босй зіе, Піе шісіі егкаппі,
Бѳп Наітепсіеп, тгіІсІГгеішІ ап Оіѣ шісі 8іе11е,
Сгіп§’ піскі ѵогЪеі, зіе зіапсі,
Веісііі шіг сііе Напсі... (II, 200).
- 188 —
Традиціоннымъ для церковнаго христіанства является также образъ
ночіг. ночная сторона жизни есть царство злого Духа. Здѣсь Брентано
расходится съ романтическимъ преданіемъ идущимъ отъ Новалиса [11|.
Ісіі Гйіііе іи сіепі АЬепс1§т’аііеп
Вег Иаскіе Гшзіге ВіНегкеіі... (I, 494).
Еіпе Иасііі, дѵо ісіі аііеіпе
Ніи сіау ігііЬе ЬеЬеп лѵоіпе... (I, 469).
Другой старинный образъ, широко использованный въ христіанской
поэзіи,—жизнь, какъ бурное море} человѣкъ, какъ корабль или пловецъ.
АѴіе еіп 8с1ііГГ іп мчіаіеп Меегеп!.. (II, 202).
АѴеіІ ісіі <1ет ип^егесіііеп Биі
АиГ іпеіпеіп ЗсЬіГСе Зсііиіх ѵегііеііеп, ѵ
ХегЬгасіі ев іп (Іев Зідичпея ДѴиЬ
Біе \Ѵо§*е ІіаС тісіі аик^евріееп... (I, 493).
На аллегоріи „пловца", детально и послѣдовательно разработанной,
построена вся вторая часть стихотворенія: „Іт АѴейег аи! сіег НеітГайгі"
(I, 394):
(Згіеісіі ісіі сіосй сіепі агіпеіі Зсітѵѵіттег,
Бег гит (еигеи Хіеіе гіп§ѣ,
Веп, ѵегШіігС ѵоіп іаізсііеп Зсіііттег,
Вакі сіаз іѵіісіе Меег ѵег8сЫіп§ѣ... и т. д.
Образу моря и пловца является родственнымъ, другой традиціонный
образъ бури\
' Ѵоп с1ет іппеги 8іигш ѵегяс1і1а§’еп.. (I, 390).
...2ег8сЬ.іпейегі, ппЬе§таЬеп,
Ьа§* ісіі іп АѴіпсІ ппсі ТѴейегпоі... (I, 486).
Или болѣе детально -и обосновано:
О, (Іп ІіеЬег, лѵіійег Ке§еи.
О, сіи ІіеЬег 8іипп сіег Касііі,
Па сіег Ічп$ Сепіи спіц’од’еи
Ісіі теіп Ьісій пасіі Наиз ^еЬгасІіі.
8іипп! сіи дѵаіъі еіп Віісі сіез ЬеЬепз,
Ьісііі! сіи лѵаіъі сіег ЬіеЬе Віісі!... (I, 394)1
Наконецъ, традиціоннымъ для покаянной поэіи является образъ ілу-
бины, изъ которой взываетъ одинокій и покинутый грѣшникъ (сіе ргоіипсіт
сіатаѵі). Этотъ мотивъ положенъ въ основу стихотворенія: „Егіиііііі^евсіігеі
еіпез Кпесійеь' анз сіег ТіеГс" (I, 31); онъ соединяется здѣсь съ романтиче-
скимъ мотивомъ весенняго томленія, весенней тоски и ожиданія,
своеобразно истолкованнымъ въ духѣ религіознаго аскетизма. Чув-
ство весенняго волненія, о которомъ такъ часто писали Тикъ и юноша
Брентано, понято здѣсь, какъ душевное безпокойство, стѣсненность и страхъ?
какъ желаніе очиститься отъ грѣха и примириться съ Богомъ. Каждый годъ. сч>
пробужденіемъ земли, обостряется страданіе въ душѣ поэта:
}а1ігІіс1і §теіГеІ сіѳіпе Сгіііе (
Іп сііе Егсіе, іп сііе Негяеп; ' ,
[айгіісіі лѵескезЬ (Іп сііе ВІСйе,
— 189 —
ІѴескзІ іп шіг сііе’аііеп Йсіппегхеп.;.
\Ѵепп зісіі «о сііе Егсіе ге§'ёІ,
ЛѴепп сііе Ьпі‘і- 80 .чоппі§’ лѵеіісі, •
Бапп лѵігсі апсіі сііе Ииі Ъѳлѵео'еЬ,
ІЭіе іи ТодезЪашІеп зіеЬеі."' ” • • *
Лпсі іп іпеіпеіп Неггеп зеііаисгі
Еіп ЪеІгйЫсг, Ъііігег Вгоппеп;
АѴепп сіег ГгйЫііі^ сігаиззеп Іаиегі,
Котіпі сііе Ап§ъІГ1иі ап^егоппеп..,*
Стихотвореній заканчивается указаніемъ па^ безплодность земного ве-
сенняго томленія, знакомаго поэту съ юности, и обращеніемъ къ милосер-
дію Божію:
Негг, егЪаітие сіи сіісіі іпеіпег, .
Базз піеіп Негя пей Ыйііепсі дѵегсіе!
Меіп егЪагтіе зісіі носѣ к еіпег
Ѵоп сіеп Егйііііп^еп' ііег Егсіе...
Традиціонные образы практическаго христіанства вводятъ душевныя
боренія поэта въ каноническія рамки покаянія, очищенія души отъ земной
жизни, мукъ новаго рожденія (сііе ЛѴеІіеп, іп сіепеп теіп ЬеЬеп ^екгеізі).
Передъ этими образами, освобожденными отъ слишкомъ личнаго содержанія,
отступаютъ назадъ болѣе живые, индивидуальные образы радости-страданія,
столь характерные для поэта-Брентано, испытывающаго земныя, человѣческія
страданія въ отреченіи отъ любви. Все же, въ отдѣльныхъ случаяхъ, эти
словесные образы еще встрѣчаются, какъ и самая формула радости стра-
данія:
... Аѵеіпепсі сіапкеп
Ейг сііе Ргеиаеп, іііг сііе ЗсНтеггеп... (I, 466).
\Ѵіе Ъіп ісіі геісЬ, мпе Ъіп ісіі агт,
Ап Ьизі ипсі ЕеісЦ ап ЕгеисГ ипсі Нагт .. (II, 505).
Ср. также:-
І8І ез сіосіі еіп зйззез Ьейіеп\... (I, 397).
...§’1й1і аиз, теіп Негх,
Іп ипегзсііорйісіі зііззет Зсігтегг... (И, 504).
По прежнему, самымъ обычнымъ образомъ радости-страданія являются,
„горькія и сладостныя раны“ („сііе ЪіНге 8й8яе \Ѵипс!е“, II, 200), „крича-
щія раны“ („сііе зсіігеіпсіо АѴіішІе", 11,197):
Эн рі‘1е§ъі шіг оГг біо АѴипсІеп
Міі тіісіег Наші,
Ппсі геіззі, еіі зіе ^езшніеп,
/ Міг лѵіесіег сіеп ѴегЪаші.., [12]
...Ба88 зіе сіаз Тпск еіпзі лѵеЬеі , '
Апь шеіпеш Зсктегх, •
Пай асіі! сіаз ЗсіііГйеіп всІпѵеЪеѣ
Міг зсііпеісіепсі сіпгсіі сіаз Пегх... (II, 209)-
По прежнему говорится о ложѣ изъ терпіевъ („ппіег Погпеп іпиззісіи
Ие§-еп“. 1,474) [13], о „судорожно сжимающемся сердцѣ'*' („\ѵаз шіскнЬ (Іп
— 190 —
80?...“, 11,197) [14]. Новымъ христіаиизованнымъ образомъ сладостнаго
умерщвленія плоти, покаянія п отреченія является „цвѣтущая розга“:
Ісіі Іэін гегЙеізсЫ ѵон Еніеп
Пш сісіпеілѵііі, . '
Ез пиі88 шеіп Негя ѵѳгЫиіеп...
..ЛѴіе тісіі сііе (Іеіззеіп зсІіІа§’еп... • (П7 209).
...НаЪе Бапк іиг аііе Всіппегяеп,
Сіе сіи Гйг шеіп Ъбзез ЬеЬеп ,
Міг 2пг Виззе тиззіезЬ §’еЬен.
НаЬе Баик, сіи Ыйііпсіе Еиіе,
Цпіег сіег ісіі зШІ ѵегЫиіе, .
Ісіі ѵегсііепіе яи ѵегсІегЬен,
Ап сііг 80І1 ісіі еіігіісіі ЗіегЬеп.... (I, 468).
Или еще: ,
...Босіі сііе Не88е1§іиі сіег Зсіітегген
ІЭескѣ шіг еіпе кеіі^е Ьизи. (I, 396).
Романтическій образъ возлюбленной, обладающей непосредственнымъ
знаніемъ безконечнаго міра и указывающей путь въ иную,- вѣчную жизнь,
принимаетъ въ стихахъ 1816—17 г.г. христіанскую окраску, какъ по со-
держанію, такъ и по художественной формѣ. По душевному содержанію—это
пе романтическое обожествленіе любимой и радостной плоти, не сліяніе
безконечнаго и конечнаго, 'сверхчувственнаго и чувственнаго въ единомъ
образѣ возлюбленной: это—христіанская, церковная вѣра, что на избранномъ,
чистомъ, отрѣшенномъ отъ земного существѣ покоится благодать личнаго
Бога-, творца и вседержителя. Любовь, провидящая, по романтическому уче-
нію, въ возлюбленной ея-подлинную мистическую сущность, можетъ пре-
вратить ее въ святую заступницу, ангела-хранителя; отношеніе къ ней мо-
жетъ"получить нѣкоторое подобіе средневѣковаго культа Мадонны [15]; но
всегда это—земная дѣвушка, которой свыше даны чудесные божественные
дары, не романтическое существо, земное и небесное одновременно.
Поэтическое развитіе темы возлюбленной, какъ вожатаго на пути въ иную
жизнь, дано въ традиціонныхъ образахъ невиннаго младенца (ѵКіпсІ“) и чис-
той дтъвушки („Ма§’с11еіп“, ,Дип§1гаи“); первый образъ тяготѣетъ къ идеаль-
ному типу младенца Христа, второй даетъ основаніе для сопоставленій въ
Пречистой Дѣвой.
Нѣжное дитя укрощаетъ страданія жизни и исцѣляетъ больное сердце
поэта:
О, 8с1і\ѵеі§’ ппг, Нег'/! сііе сігоііешіе ЗіЬуІІе,
Піе сііг бнгсіт сіеінен Ггіесіеп хѵеііе! кгеізсйѣ,
Иеп §тітшеп 6-еіег, сіег сіісіі 80 яегі’іеізсііі:,
Ваппі сііг еіп тіісіез Кіпсі ипсі йескі ^апг зШІе
Піе зскгеі’псіе АѴипйе тіі сіен ТаиЬепНй^еІп... (II, 197).
Сравненіе съ младенцемъ Христомъ намѣчено въ посвященіи къ изданію
„Тгиігна,с1ій§’а11", ІПпэ (I, 13): благочестивое дитя принимаетъ ' въ свое
сердце другое дитя—младенца Христа:
— 191 —
Еіп Кіпсі, зо геісіі аіз й’оіпга,
...Шезз іт геіпеп Неггеп
Баз Іезпзкіпсі ѵііікотт...
Т7пс1 аіз тіі ЕгеисГ иті Зсіипегзеп
Ег іп <3ез Кішіез Неггеп
Аіз еіпег Кгірре зріеіі,
Ба зап§- 4аз Кіші сіет Кіпсіо,
Баз ез іт Визеп Ьіеіі...
Образъ достигаетъ своего идеальнаго предѣла въ стихотвореніи „Ко
дню рожденія" (11,500). Входъ Господень въ Іерусалимъ въ Вербное Вос-
кресеніе сравнивается съ входомъ вь міръ маленькой Луизы въ день оя
рожденія: 7
Міг аЬег ізі ат Раітепіа^
Еіп гдѵеііез Еіпгп^зіезі ЬезіеПі;
Нозіаппа ісЬ апсЬ зіп^еп та§’,
-Еіп іготт Кіпсі 2о§' ЬепГ еіп гпг ЛѴеІѢ...
Образы дѣвушки (Ма§ч1е1еіп. Іип§ѣгап) также развиваются отъ земной
чистоты, невинности, милосердія къ религіозной ^святости образа Мадонны
Чистая, благочестивая дѣвушка совершаетъ дѣла милосердія и христіан-
ской любви по отношенію къ бѣдному, страдающему поэту:
Ез іпі еіп Ггоштез Ма§с1е1еіп
'ѴѴоЫ Еп^еісііепзі; ап тіг... (II, 205).
Она приноситъ ему исцѣленіе изъ божественнаго источника благодати
и спасенія:
Бег Неіісриеіі гіппі,
8о зйП пші Ііпсі;
Міі еіпеш зііЬегпеп ВесЬег ігіИ
Баз Маадіеіеіп ігеп апз <1ет ВгпппепЬапз.
Ба лѵаг ѵогйЬег аіі, лѵаз ісіі Іій,
Ез кеппі дѵоЫ сіеп ВесЬег сіег агте Мапп;
Ег Ьаі пип ѵег§’еззеп <1еп зсЬсгегеп Вапп,
Ег Ьаі §-еІгипкеп апз іготтег Напсі,
Біе Егііе лѵагсі Ніттеі, <1ег Иіттеі лѵагсі Ьапсі... (I, 497).
Въ автобіографическомъ стихотворенія „ГгііЬтог^епІіей ѵот Кігзск-
Ыйіеяйігапзз" и т. д. (I, 484) благочестивая дѣвушка уже пріобрѣла черты
христіанской святой:
Ба заЬ ІсЬ ап! сіеп Зріігеп
Без Зіеіпез іп сіет ЗоппепзсЬеіп
Оаг зіііі, тійеісііо' зіігеп
БісЬ, ІіеЬез Гготтез Іпп§Ггаи1ѳіп.
Бет ^ие11, сіег тісЬ егдиіскеі,
ЕгІзсЫоззезі йи сіаз Ееізепіог,
Апз сіеіпеп Аи§-еп Ыіскеі
Біе Сгпайе аіі, йіе ісЬ ѵегіог...
...Меіп Бигзі ЬаЬ сіісЬ ^его^ещ
Ппсі сіеіпе Тгапеп Гіоззеп тіг;
— 192 —
Біе\ег81еп 6па(1еіпѵо§’еіг
ЕпЬзргап^еп шіг ѵоп с!іг, ѵоп сііг!.. [16].
...Ба §1апЫ ісіі, пші сіеп Віе§'еІ
УсІюЬзі (Іи Іііпдѵе.ц ѵош Ниппіѳізіог...
Если по отношенію къ грѣшнику возлюбленная является носительницей
благодати и можетъ открыть ему входъ въ небесное царство, то для всего
остального міра она—заступница и утѣшительница. Она смотритъ „съ бла-
гочестивымъ вниманіемъ" за игрою мошекъ на солццѣ, она „выпрямляетъ
колосъ, согнутый бурей", опа „согрѣваетъ своимъ дыханіемъ птичку, вы-
павшую изъ гнѣзда", п даже „змѣи”, „жабы", „пауки" достойны ея заступ-
ничества п помощи. ,
ХѴеіпзІ іпіі сіеш Ьеісі шій ігепеві
БісЬ шіг сіег ЬнзЬіп СіоБея Напя... (I, 489).
Если въ этомъ стихотвореніи опа—святая, въ другихъ чистая дѣвуш-
ка, отказавшаяся отъ грѣшной земноп жизни и земной любви, „обручена
небу", „невѣста Христова":
...Міг Ііаіѣе еіпе НіішпеІзЪгапі
Еіп 2м еі§’1еіп аіь (Іеш Кгап? ^еііеііеп... (I, 492).
Христосъ—ея небесный „возлюбленный":
„..Гпсі мепп ісіі аіі8§еЬаие1 ,
Меіп Нан8 шіі ЫсЬе ѵоіі,/
1)ак5 ісіі пші апо-еігапеі
1>еш ЬіеШеп дѵеіхіеп зоіі...
(ХѴіІІ ісіі яшп) ЬіеЬзіеи зргесііеп.., (I, 81).
Луиза воспитывала ребенка своей покойной сестры; на это есть намеки
въ нѣкоторыхъ стихотвореніяхъ, гдѣ это послужило внѣшнимъ поводомъ
для сравненія съ дѣвой Маріей, дѣвственной Матерью. Ср.:
Ппі’ ХасІК, §тй/ Хасій, сіи }ипо’Ггаи1еш,
МіІ сіеіпет агтеп Кіпсіеіеіп,..
(„Ап еіпе }шіоѣгаи, дѵеісііе (1а< Кіпй ііігег ѵегзіогЬепеп Зсііѵѵеяіег
егяоц", II, 502). '
Или:
...„Г)іг .чсі Ьезсііеогеі
Еіп Кіікііеіп .чсіітеггепгеісіі,
Ва§ 80ІІ8І сіи ЪеЬчкІ хѵіе^еп,
Кеіп, теіпег МпНег о’іеісіі!" (I, 14).
Образъ Луизы сливается съ образомъ Мадонны въ стихотвореніи, оза-
главленномъ: „Ап,:’’\ Ѵог еіпеш МайоппепЫІсІе" (I, 506) [17]. Вглядываясь въ
черты возлюбленной, поэтъ думаетъ, что такая чистота и красота не мо-
гутъ принадлежать грѣшной, землѣ: онѣ напоминаютъ первое твореніе Во-
жіе, еще не испорченное грѣхопаденіемъ, па нихъ лежитъ отблескъ боже-
ственнаго сіянія „до грѣха":
Асіі, «о ГііЫві (Іп іііп сіепп апсіі,
Біезеп Сгіапг, во кепзсіъ ппсі пііісіе,
ДѴіе сіез ЯсІіорЕегь ЬеЪеішІіаисІі
АпГ сіеш еіъіеп ЕЬепЬіІйе.
— 193 -
Ако ІюЬ іш еіъіеіі Таи,
ЛѴіе еіп Кііиі іт НеіІіеДите, /
АиГ сіез Рагасііеяоз Ап
8ШІ ійГ'Наирі сііе егзіе Віите.
Асіі! сііез іяЬ кеіп ігскчскег (тіаих,
Ипегпеиеіі, ипѵегіогеп,
Едѵі§' аин сіет Ысіііе §*ап21 " о
Ѵог сіег Зйпсіе аиз^екогеп...
Наконецъ, соединеніе образа чистой дѣвушки—Мадонны и чистаго
младенца Христа въ чудодѣйственномъ образѣ возлюблѳной, спасающей по-
эта, гибнущаго въ жизненномъ „морѣ", дано во второй части стихотворенія
„Іт АѴеНег аиГ сіег НеітГаІнй" (I, 396):
Неіі сііг! сііе сіѳч Зіигтез Хй^еі
АѴіе тіі Кіпсіегіиішіеп Іепкі,
Ипсі сііе геіпеп НіттеІзПй^еІ
8е!і§* сіигсіі сііе Л7ас1іі Іііпзсіпѵенкі... ‘
...Ілсіііеч Зрговзе, Ніттеізіейег,
Еп^еі, зіерц аііеіи пісіііг апі,
ОПпе сіосіі (Ііс Тйге лѵейег,
ТгеіЪе шеіпеп іппсіеп ЬаиГ.
О, 8й88 Кіпб (гоІіеЬѣе, ЗсІпѵеМег,
НсІіаНеп, ЬеЬещ Іюісі ипсі Бизі...
Этотъ отрывокъ заключаетъ въ себѣ еще одинъ традиціонный христіан-
скій образъ, примѣняемый здѣсь къ возлюбленной1—ангелъ-хранитель,
вѣстникъ Божій, вожатый въ пути 118].
Такимъ образомъ, въ стихотвореніяхъ къ Луизѣ Бензель совершается
переходъ отъ индивидуалистической .чирики романтптической эпохи къ тра-
диціонному гимну и поученію сверхличнаго, аскетическаго, церковнаго типа.
Въ эстетическомъ планѣ это явленіе знаменуетъ то же самое, что было уже
констатировано пами въ психологическомъ: отказъ отъ грѣховной земной
жизни, отъ грѣховной личной воли къ счастью, отъ грѣховнаго личнаго ра-
зумѣнія въ дѣлахъ религіозной вѣры:
Тп шеіпет Негяеп чсіігеіі сііе 2еіі.
Тю8сй апч сііе ПЫ, о Елѵі§’кеіі! (ІТ. 502).
Въ этихъ словахъ выражено всего лучше настроеніе этого переходнаго
времени, открывающаго послѣдній періодъ трагедіи отреценія.
X?. Дюлькенъ (1818—23).
' Воспитаніе Брента по вгь духѣ религіознаго міровоззрѣнія католической
церкви продолжается втеченіе пяти лѣтъ, послѣдовавшихъ за его обраще-
ніемъ. Онъ провелъ этп годы '(1818—23), живя почти безвыѣздно въ мѣ-
стечкѣ Дюльменъ, въ Вестфаліи, у ложа стигматизовапной монахини Анны
Екатерины Эммерихъ. Жизнь, проведенная въ одиночествѣ, вдали отъ цен-
тровъ современной культуры п искусства, среди простыхъ людей, пли въ
кругу сознательныхъ вождей нѣмецкаго католическаго движенія, въ обста-
— 194 —
иовкѣ, способствовавшей религіозному самоуглубленію и экстатическому
напряженію вѣры,—такая жизнь была для поэта искусомъ послушанія и
самоотреченія, изъ котораго онъ вышелъ достойнымъ сыномъ католической
церкви.
Католическіе біографы настаиваютъ на томъ, что поэта привлекало въ
больной монохинѣ не очарованіе чудеснаго, ее окружавшее, не видимые
знаки присутствія въ ней сверхчувственной мистической жизни, а простота
и стройность ея земного существованія, всецѣло подчиненнаго религіозному
закону и ученію церкви (Біеі, II, 157), Это подтверждаютъ отчасти-пись-
менныя заявленія самого Брентано: „Необычайныя явленія эти никогда не
волновали меня живѣе, не интересовали меня больше, чѣмъ другія явленія'
ея жизни, которыя мнѣ приходилось наблюдать непредубѣжденнымъ и сво-
боднымъ образомъ; а больше всего интересовали меня ея терпѣніе, смире-
ніе, правдивость, высшая простота, невинность п чистота, незлобивость, ра-
достное довѣріе Богу и источникъ всѣхъ этихъ добродѣтелей, глубокое и
чистое религіозное чувство больной за все время ея жизнп, т. е. за время
ея непрерывныхъ страданій; эти явленія дѣйствительно встрѣчаются рѣдко
и могутъ быть полезны мнѣ, какъ примѣръ" (VIII, 360} [1].
Въ письмахъ къ Луизѣ Гензель изображается прежде всего обстановка^
Дюльменскаго житія, простая патріархальная жизнь крестьянъ, живое, ре=
лигіозное чувство, поддерживающее эту жизнь; въ изображеніи этого тра-
диціоннаго, органическаго и религіознаго жизненнаго уклада, изъ котораго
еще не выдѣлилась сильная личность, въ <себѣ самой обосновавшая свое
знаніе и счастье, Брентано^ создаетъ нѣчто подобное той общенародной куль-
турѣ, исторической и религіозной, о которой мечтали поздніе романтики,
которую Арнимъ противопоставлялъ въ своемъ „Отшельникѣ" индивидуа-
лизму іенской поры.
„Кажется, ты могла бы здѣсь найти все, что тебѣ нужно, чтобы быть
счастливой: городокъ, гдѣ не знаютъ пи искусства, ни науки, гдѣ не слы-
хали ни объ одномъ поэтѣ, гдѣ вечеромъ передъ каждой дверью доятъ ко-
рову, и всѣ .жители ходятъ въ деревянныхъ башмакахъ... на улицахъ дѣти
бѣгутъ тебѣ навстрѣчу и протягиваютъ ручку... даже богатыя мѣщанки одѣ-
ваются, какъ крестьянскія дѣвушки" (Вг. 8с1іг. VIII, 271). „Какая дѣтская
жизнь! Сколько одиночества! Какія безконечныя зарослп брусники!..."
„Крестьянскія избьг и даже дома мѣстныхъ зажиточныхъ горожанъ по сво-
ему внутреннему устройству могутъ служить доказательствомъ того, что
здѣсь еще существуетъ истинно хозяйственная, патріархальная жизнь. Войдя
въ избу, ты стоишь въ большомъ помѣщеніи, какъ бы въ сараѣ: здѣсь—
средоточіе всей жизни. У стѣны, на очагѣ, горитъ огонь,.. Справа и слѣва
стоятъ ясли для коровъ и лошадей, ихъ головы смотрятъ въ избу... въ
одномъ концѣ помѣщенія молотятъ или треплютъ ленъ; повыше устроенъ
складъ для зерна и сѣпа. Со своего мѣста у очага хозяйка наблюдаетъ за
всѣмъ. Окна состоятъ изъ многочисленныхъ цвѣтныхъ стеколъ со старин-
ной росписью, заключающей картинки и религіозныя изреченія; за окномъ
шумятъ' деревья, и люди простодушны, трудолюбивы, здоровы тѣломъ, го-
степріемны -и благочестивы" (274—75). Здѣсь въ родительскомъ домѣ
— 195 —
Эммерихъ, въ гостяхъ у ея старшаго брата, простого и благочестиваго
крестьянина, Брентано „ѣлъ сладкій хлѣбъ съ масломъ и молокомъ, а бла-
гочестивый братъ прибавлялъ каждый разъ: „Богъ помощь!“ (276).
Друзья Брентано въ ?Берлинѣ и Франкфуртѣ, впервые узнавъ о его
поѣздкѣ въ Дюльменъ, предполагали, что онъ не выдержитъ долго въ одно-
образной обстановкѣ и въ одиночествѣ этого душевнаго монастыря.' Онъ
самъ пмѣлъ въ виду провести*, въ Дюльменѣ -всего нѣсколько дней, чтобы
встрѣтиться съ Зайлеромъ, но оставался у ложа больной монахини съ не-
большими перерывами до самой ея смерти, т. е. втеченіе пяти .лѣтъ. „Онъ
жилъ въ бѣдно обставленной комнатѣ", пишетъ его біографъ (Біѳі, II, 217
и сл.), „окна его выходили во дворъ. Здѣсь проходили отнынѣ всѣ его дни
въ однообразіи, вѣрнѣе—въ постоянной и ровной смѣнѣ между молитвой,
ученіемъ, работой надъ дневниками и краткими посѣщеніями у ложа бла-
гословенной монахини. Онъ вставалъ рано утромъ и шелъ въ церковь...
тамъ онъ становился среди простыхъ людей, вынималъ свои большія, круг-
лыя четки и молился съ такимъ благочестіемъ, смиреніемъ и ревностью,
что даже крестьяне смотрѣли на него съ изумленіемъ".
Смиренію учитъ Брентано. и сама монахиня. Она съ вниманіемъ отно-
сится къ душѣ посѣтившаго ее „паломника" („Ріі§’ег“—этимъ именемъ, ха-
рактернымъ для романтика-индивидуалиста, называла она Клеменса). Она
обѣщаетъ молиться за него и указать ему путь къ спасенью; но она тре-
буетъ, чтобы онъ отказался отъ чрезмѣрности’ своихъ душевныхъ устрем-
леній, слишкомъ неумѣренныхъ и въ страданіи и въ радости, чтобы онъ
оставался въ „золотой серединѣ" (іп сіег §’о1с1пеп Міііеізігаззе), чтобы вы-
ростилъ „цвѣтовъ терпѣнія" (СгейпкІзЫитеп) для ея вѣнка (VIII, 321).
На жизнь свою въ Дюльменѣ Брентано смотритъ, какъ на служеніе:
Господь сжалился надъ бездомнымъ скитальцемъ, вернулъ его на родину,
далъ ему простое и отвѣтственное дѣло, освященное высокимъ религіознымъ
смысломъ. Онъ “ пишетъ о Дюльменѣ: „Тамъ меня ждетъ не радость, но
тяжелое призваніе; однако, мнѣ были серьезныя указанія, чтр призваніе
это—отъ Господа Бога!" (ѴШ, 444). Или еще: „Я чувствую, что найду
здѣсь родину, и мнѣ кажется, я не сумѣю покинуть это чудесное существо
до самой смерти его, и здѣсь будетъ дана мнѣ задача моей жизни, и бу-
детъ - исполнена моя молитва, чтобы Богъ мнѣ далъ какое нибудь дѣло на
землѣ, которое было .бы мнѣ по силамъ" (Біеі, II, 61). Такимъ „дѣломъ"
Брентано считалъ составленіе систематическихъ записей видѣній Екатерины.
•Эммерихъ. Дневникъ, этихъ видѣній, соотвѣтствующій важнѣйшимъ церков-
нымъ праздникамъ календарнаго года, обнимаетъ всю земную жизнь Іисуса
Христа и Дѣвы Маріи. На основанія этихъ записей была составлена .впо-
слѣдствіи книга „Баз ЫЙеге Ьеійеп шізегз Неггп бези .СЬгізіі. Ыасіі йеп
ВеігасЬіип§’еп бег §ю11зѳ1і§’еп А. К. Ештегісй", 1833. Изъ всѣхъ сочине-
ній поэта-романтика эта книга пользовалась наибольшей популярностью: до
1852 года насчитывается 8 нѣмецкихъ изданій, послѣ-этого года—без-
численное множество какъ подлинныхъ изданій, такъ и передѣлокъ. Фран-
цузскій переводъ 1835 года выдержалъ до 1867 года двадцать два изданія.
Извѣстно нѣсколько изданій на англійскомъ, итальянскомъ, испанскомъ, гол-
— 196 -
ландскомъ, чешскомъ и польскомъ языкахъ (Вг. АѴ., XIV, I, Еіп1еііип§).
Отреченіе поэта-романтика отъ индивидуализма и погруженіе его въ объ-
ективную, историческую стихію церковной религіозности соотвѣтствовало,
такимъ образоиъ, тому стремленію къ народности, которое отличаетъ гей-
дельбергскій кружокъ, преодолѣвшій индивидуалистическую за мкнутость
іенскаго романтизма.
Въ своихъ записяхъ видѣній Эммѳрихъ Брентано хотѣлъ быть только
„писцомъ" (ЗейгеіЬег); именно въ этомъ отказѣ отъ своей индивидуальности
во имя того, что представлялось ему откровеніемъ Божества, заключалось
воспитывающее значеніе этой „жизненной задачи". Филологическое изслѣ-
дованіе „Страстей Христовыхъ", а также „Жизни Дѣвы Маріи", подготов-
ленной Клеменсомъ къ печати, но изданной только послѣ его смерти, по-
казываетъ, однако, что не все въ этихъ видѣніяхъ принадлежитъ стигма-
тизованной монахинѣ. Въ болѣе поздней книгѣ („Паз МагіепІеЬеп") участіе
Брентано, главнымъ образомъ, редакціонное: располагая видѣнія въ послѣ-
довательности хронологически связнаго разсказа о жизни Богоматери, Врен-
тано переставляетъ записи своего дневника, соединяетъ въ одно повторяю-
щіяся сообщенія о томъ же событіи и т. п. Въ ранней книгѣ его участіе
болѣе значительное: друзья покойной и близкіе самому поэту люди съ удив-
леніемъ находили въ этихъ видѣніяхъ отдѣльныя вставки, Порожденныя
„Ѣрентанизмомъ" [2]. Размѣры этихъ вставокъ не могутъ быть опредѣлены.
Конечно, не можетъ быть и рѣчи о сознательномъ подмѣнѣ видѣній мона-
хини измышленіями самого поэта; участіе Брентано проявлялось, главнымъ
образомъ, въ поясненіяхъ, которыми онъ сопровождалъ непосредственные
зрительные образы, являвшіеся Эммерихъ, и въ той окраскѣ, которую онъ
невольно сообщалъ имъ, уподобляя услышанное своему собственному на-
строенію.
Относительно мистической жизни Эммерихъ необходимо прежде всего
отмѣтить, что эта жизнь не покидала никогда церковной ограды. Эммерихъ
принадлежала къ тому направленію мистической религіозности, которое
глубоко связано съ церковной жизнью. На Брентано она оказала вліяніе
именно этой стороной свой мистической жизни: какъ и Луиза Гензель, она
воспитывала его въ подчиненіи своей личной жизни объективному содержа-
нію жизни церковной, какъ мистическаго и историческаго организма, какъ
тѣла Христова. Она говорила Брентано: „Пусть всѣ люди почувствуютъ,
какъ я, что церковь—единое тѣло, что по образу Христа всѣ люди стано-
новятся однимъ существомъ, когда онй молятся, каются, работаютъ и совер-
шаютъ искупленіе другъ за друга" (VIII, 306). „Могу ли я не страдать,
если болитъ хоть одна косточка моего пальца; всѣ мы—единое тѣло въ
Іисусѣ Христѣ" (IV, 328). Поэтому онажсчитала, что можетъ добровольно
брать на себя чужіе грѣхи и терпѣть за нихъ наказаніе. Подъ ея вліяніемъ
Брентано пишетъ Луизѣ: „Съ тѣхъ поръ, какъ я ближе узналъ мою благо-
словенную подругу, наученную безъ помощи людской, только Христомъ и
его святыми въ видѣніяхъ, мое ощущеніе церкви стало, если не больше,
то, во всякомъ случаѣ, яснѣе, увѣреннѣе и связаннѣе. Что значитъ стре-
миться къ общенію со святыми въ церкви, понятно мнѣ съ тѣхъ поръ, какъ
— 197 —
я узналъ отчасти видѣнія этого орудія Божества. Не только наше .спасеніе,
но спасеніе всего, человѣчества зоветъ насъ молиться въ церкви; нашъ
долгъ работать надъ возстановленіемъ падшаго человѣчества; ибо церковь
владѣетъ великимъ сокровищемъ искупленія въ лонѣ божественнаго мило-
сердія. Эти сокровища умножаютъ кровь мучениковъ, отреченіе, страданіе,
добродѣтели и молитвы благочестиво-вѣрующихъ, ими можетъ быть удов-
летворена божественная справедливость, ими можетъ быть оплачено спасе-
ніе безконечно многихъ бѣдныхъ душъ въ этой и въ будущей жизни, такъ
что братья совершаютъ за нихъ то, что не могли они сдѣлать сами. Всѣ
имѣютъ долю въ этихъ сокровищахъ, кто смиренно участвуетъ въ общинѣ,
гдѣ преемственность отъ Христа, лежащая на священнослужителяхъ, каж-
дый день возобновляетъ созданіе Его церкви въ святомъ причастіи. Вѣчно
и неизмѣнно долженъ пребывать у насъ Господь; безпрестанно въ Его
церкви должно повторяться Его воплощеніе и Его искупительная смерть,
какъ Онъ Самъ указалъ, и умножать тѣмъ самымъ сокровища церкви; ибо
море грѣховъ, которое влечетъ души, принадлежащія Господу, къ суду,
множится ежечасно4* (284—88) [3]. ,
Но и въ области тѣхъ чудесныхъ явленій, которыми сопровождалась
страдальческая жизнь стигматизованной монахини, Брентано въ своихъ
письмахъ къ Луизѣ выступаетъ не только, ‘какъ объективный наблюдатель.
Конечно, для поэта-романтика, котораго именно реальное ощущеніе ^при-
сутствія въ мірѣ безконечнаго и чудеснаго привело послѣ многихъ лѣтъ
жизни къ догматической вѣрѣ въ церковное к&толочество, было особенно
важно живое свидѣтельство о томъ, что чудеса возможны и въ наше время,
и что они связаны съ благодатными дарами католической церкви [4]. Та-.
ково настроеніе Клеменса, когда онъ пишетъ Луизѣ, по - пріѣздѣ въ Дюль-
менъ, о чудесахъ Эммерихъ: „О, милая сестра, если бы я могъ сообщить
тебѣ мою увѣренность, великолѣпную, страшную, укрѣпляющую, освѣжаю-
щую, осязательную увѣренность, если бы я могъ наполнить твое сердце
отзвукомъ пережитыхъ мною чудесъ,—ты бы разорвала все на свѣтѣ и, до
конца погрузилась бы въ церковь и принесла бы въ нее святое удивитель-,
ное чувство: только Христа, никого другого! И она, .повсюду чудесно про-
буждаясь, зоветъ къ себѣ любящія, поучающія, свѣтящіяся души во всѣ ея
возрождающіяся учрежденія" (VIII, 295). Присматриваясь ѵ къ чудеснымъ
явленіямъ, окружающимъ монахиню, Брентано, какъ романтикъ, видитъ ( въ
нихъ естественное проявленіе души человѣческой, соединенной съ безконеч-
нымъ и божественнымъ; однако, эта увѣренность- въ естественности чудес-
наго для вѣрующаго въ Христа нисколько не противорѣчитъ церковному
ученію о чудесномъ. „Мнѣ не было страшно и не было стыдно, и я не
удивлялся даже,—во мнѣ было чувство,, большой радости и любви къ пре-
красно оживленному, простому, невинному, тяжело испытанному внутренней
жизнью, углубленному и просвѣтленному существу..." (ѴШ, 258). „Она такъ
духовна, такъ простодушна, такъ полнадостоинстваи смиренія, веселости и
благочестія, столько въ. ней естественнаго, живого, невиннаго, дѣтскаго, что
всѣ чудеса становятся въ ней природой (сіаз аііе ЛѴппйег ап ійг яиг №аіиг
лѵегйеп), какъ и должно быть со всякимъ человѣкомъ, не отягощеннымъ
-—198 —
виной. Я чувствую, что не содрогнулся бы, когда бы увидѣлъ ангёла, _си-
дяіцаго рядомъ съ ней" (ѴШ, Й86). • 1 ;
Житіе Екатерины Эммерихъ, написанноё черезъ много лѣтъ, какъ
предисловіе-къ „Страстямъ Христовымъ", Сознательно Стилизуетъ это уча-
стіе чудеснаго7 въ жизни стпгматизбванной монахини. ’ Повѣствованіе о ея
дѣтскихъ годахъ ’ напоминаетъ романтическое ученіе о Золотомъ Вѣкѣ: яв-
ленія божественнаго міра легко, естественно и непротиворѣчиво соединяются
съ незамысловатой дѣтской жизнью/;,Сколько'она помнила себя, всегда, до
самой смерти, она пользовалась высшими, для нея совсѣмъ привычными
указаніями. Ангелъ-хранитель былъ ей зримъ: ея ’ небесный Женихъ игралъ
съ ней/въ образѣ дитяти, въ-саду и на лугахъ; добрый Пастырь, какъ не-
бесный мальчикъ-пастухъ, помогалъ пасти стада благочестивой пастушкѣ. Съ
самаго дѣтства она училась Священной Исторіи въ видѣніяхъ въ теченіе
цѣлаго года, при томъ въ видѣніяхъ двухъ родовъ—историческихъ подо-
біяхъ и символическихъ 7 праздничныхъ образахъ. Матерь Божія, Небесная
Царица была для нея женщиной, самой святой, прекрасной, величественной
и доброй; Она ’ приходила "къ ней черезъ лугъ и поле, и была съ ней мило-
стива и полна любви, учила и наставляла Аееи приводила къ ней своего
божественнаго Младенца, чтобй быть товарищемъ ея дѣтскихъ игръ. Доб-
рые святые поступали такъ же п привѣтливо уносили вѣнки, которые она
сплетала для нихъ въ праздничные дни. Дитя удивлялось всему этому ме-
нѣе, чѣмъ удивило бы ее такое снисхожденіе со стороны земной правитель-
ницы и ея двора" (Вг. Зсііг. IV, 293). „Когда я работала въ саду", раз-
сказываетъ монахиня въ біографіи Брентано, „ко мнѣ прилетали 'птицы,
садились, мнѣ на голову и на плечи, и мы вмѣстѣ хвалили Господа" (303).
„Всегда мнѣ казалось, что меня окружали добрые духи; они меня подыма-
ли, поддерживали и помогали мнѣ" (304).' . .
‘Смиренный аскетическій отказъ Отъ личной жизни, возвращеніе къ
простотѣ'и чистотѣ, къ объективной правдѣ жизни традиціонной, религіоз-
ной и - исторической, укрѣпленіе вѣры въ Христа и церковной католической
идеи—таковы плоды пятилѣтняго послушанія Клеменса въ Дюльменѣ. Судьба
Брентайо по завершеніи его отреченія отъ романтизма уже не представ-
ляетъ историческаго интереса: онъ подчиняется всецѣло болѣе ' широкимъ
интересамъ католической1 церкви, ея- традиціонной и неизмѣнной религіоз-
ной работѣ. Нѣкоторыя черты этой позднѣйшей дѣятельности возбуждаютъ,
однако, вниманіе; • въ особенности, поскольку' онѣ подчеркиваютъ сознатель-
• ное отреченіе отъ идеаловъ іёнской поры. Католическіе біографы передаютъ
что Бренѣано любилъ говорить:1 „Капля святой воды, которой окропляетъ
себя благочестивая старушка, для менй дороже всей философіи Шеллинга"
(Біеі/ I). Уже въ 1817 году, въ- извѣстной повѣсти „О храбромъ Касперль
и прекрасной Анйерль"' (М. М. III, 87), онъ задавалъ себѣ вопросъ: „Что
значатъ всѣ страданія;1 всѣ устремленія'моей души?... Все,чего я' здѣсь ищу,
что я люблю и къ чему стремлюсь, приведетъ ли это меня когда нибудь къ
тому, чтобы’спокойно' просидѣть1 цѣлую ночь у порога дома, пока не на-
ступитъ ут?ро, какъ эта- добрая, благочестивая душа?"... Въ своихъ духов-
ныхъ стихахъ, стихотвореніяхъ на евангелъстйе тексты и въ честь святыхъ,
— 199 —
онъ воспѣвалъ впослѣдствіи смиреніе, отказъ отъ своей, личности, немудрое
служеніе волѣ Божіей. Онъ разсказалъ въ стихахъ трогательную исторію
св. Солина, Христа ради юродиваго, который всю жизнь, качаясь на вѣткахъ
дерева,, пѣлъ . отъ зари до зари гимнъ въ честь Дѣвы Маріи, возбуждая
смѣхъ и недоумѣніе прохожихъ. Но когда онъ умеръ, вѣтки дерева, продол-
жали повторять прерванную имъ пѣсню, возглашая, такимъ образомъ, не-
вѣрующему міру чудо прославленія новаго святого:
Ыаск Лея Егібзегз лѵайгѳн ТГогіеп:
„Зеіі^ сііе Агтеп іп бет Сгеівѣ!“
Бег агте Тог, йег зе1і§' хѵогйеп,
І)ег 1іеііі§‘е Зоііпиз Ііеіззі... (Вг. Зсііг. I, 232).
Отъ первой части романа „Годви" до святого Солина-ѵтаковъ путь
внутренняго развитія романтическаго поэта, пройденный за эти двадцать
лѣтъ.
Религіозное міровоззрѣніе п духовные интересы Брентано-католика
молено охарактеризовать но передѣлкѣ „Хроники странствующаго школяра"
Эта передѣлка была предпринята въ 1818 году въ узко конфессіональномъ
направленіи; сравненіе двухъ сохранившихся варіантовъ „Хроники" позво-
ляетъ выдѣлить позднѣйшія вставки [5].
Въ этихъ вставкахъ прежде всего дается обосновеніе идеи церкви, въ
томъ же направленіи,, какъ въ письмахъ изъ Дюльмена. Церковь—это
мистическій организмъ, мистическое тѣло Христово, ея жизнь поддержи-
вается совершеніемъ таинствъ и общей молитвой. „Когда въ церкви всѣ
люди молятся вмѣстѣ, и молится священникъ у алтаря, его молитва—рука, въ
которую всѣ они кладутъ свои руки... О, какое блаженство было бы, если
бы всѣ люди молились вмѣстѣ, какъ мы сегодня молимся, и какъ это дѣ-
лаетъ въ церкви благочестивая община" (М. М. Ш, 23). Мы кладемъ наши
руки „въ руки нашего Спасителя Іисуса Христа, который присутствуетъ
вездѣ и во всѣхъ мѣстахъ. Онъ распростеръ на крестѣ Свои святыя руки,
чтобы избавить насъ отъ грѣха" (ІЪ.). „Ахъ, если бы всѣ люди положили
свои руки въ руки. Спасителя, которому Господь отдалъ все, съ вѣрой, на-
деждой и любовью, мы стали бы вмѣстѣ смотрѣть въ лицо Господу" (ІЬ.).
Конфессіональная точка зрѣнія проявляется въ новой редакціи „Хро-
ники" во всѣхъ мѣстахъ, касающихся внѣшняго устройства церкви, священ-
никовъ, богослуженія, храмового благолѣпія ; и .т. д. Въ этихъ случаяхъ
Брентано теперь особенно точенъ; въ своихъ словахъ онъ старается под-
черкнуть особенное уваженіе къ традиціонному распорядку церковной жизни.
При встрѣчѣ съ аббатомъ монастыря Арнгеймъ маленькій Іоганнесъ хочетъ
„поцѣловать его рукавъ"; но аббатъ'„дружески протягиваетъ ему руку".
Онъ даритъ мольчику „три образа изъ своего молитвенника, образъ св.
Георгія, патрона отца моего, рыцаря Георга фонъ деръ Лауренбургъ образъ
св. Елисаветы, патронессы моей матери, и св. Іоанна Златоуста, моего за-
ступника; чему я былъ очень радъ" (М. М. III, 25). Мать проситъ аббата
благословить, ее и мальчика, и они становятся передъ нимъ на колѣни. Она
заказываетъ мессу въ часовнѣ на гробницѣ Лауренбурговъ; но аббатъ отка-
зывается принять за это, плату, т. к. знаетъ, что. она—бѣдная женщина..Бла-
-- йоо -
гочестивая^ мать отвѣчаетъ на- это: „Да благословитъ Васъ небо, владыка,
за Ваше милосердіе,' ' но мнѣ не нужно денегъ, которыя я заработала для
святой мессы. Не оскорбляйте жены благороднаго Лауренбурга, вѣдь она
можетъ заработать' достаточно, чтобы принести такую жертву“ (26). Аббатъ,
самъ читаетъ мессу въ часовнѣ „съ большимъ благочестіемъ'4. Когда бѣдная
женщина уходитъ изъ монастыря, она находитъ въ своей корзинѣ „хорошій
бѣлый монастырскій хлѣбецъ и кувшинъ вина, подаренный ей господиномъ"
аббатомъ44 (27). '
Если въ этихъ вставкахъ Брентано особенно интересуется церковнымъ
благочестіемъ и благолѣпіемъ и внѣшнимъ устройствомъ церкви, то въ
другихъ отрывкахъ онъ настаиваетъ на церковномъ міровоззрѣніи своихъ
героевъ, • старйясь придать ихъ словамъ догматическую строгость и строй-
ность. Если въ первомъ варіантѣ жизнь разсматривалась, какъ „ленъ'4, по-
лученный отъ Бога, верховнаго сюзерена, то теперь Брентано добавляетъ:
„въ Его же руки я надѣюсь вернуть мою жизнь незапятнанной, если Духъ
Святой мпѣ даруетъ благодать, и Господь мой Іисусъ Христосъ надо мною
смилуется44 (19). О своей бѣдности разсказчикъ говоритъ, что это путь, ко-
торымъ шелъ Христосъ (15); и можно ли считать христіанина бѣднымъ?
„Вѣдь добрые люди взяли меня на руки и отнесли въ церковь; тамъ, черезъ
крещеніе, я былъ воспринятъ въ число дѣтей Божіихъ и былъ очищенъ отъ
всякаго грѣха и получилъ часть въ искупительной смерти нашего Господа
Іисуса Христа. Тогда я сталъ богатымъ свыше' мѣры, мнѣ даровали вѣчную
жизнь и ключъ къ небесному царству44 (19). Въ молитвѣ онъ находитъ „за-
мѣтное утѣшеніе44 отъ горестей жизни (еінен інегИісЬен Тгові): „все мое
страданіе и тщеславіе растаяли передъ Сыномъ Божіимъ, который бѣденъ и
нагъ, лежалъ передо мною въ ясляхъ, и Ему служили короли. Какъ усты-
дился я тогда моего дурного поведенія44?
Идея жизни, какъ страданія, идея отреченія отъ личнаго счастья при-
нимаетъ также церковную окраску. Земная жизнь и земная воля человѣка
испорчены грѣхопаденіемъ; въ искупительной смерти Христа и доброволь-
номъ отреченіи отъ грѣшной жизни—единственный путь къ спасенью. „Мы
были безсмертны и совершенны; черезъ грѣхъ мы подпали смерти44, итакъ,
совершимъ „покаяніе въ честь нашего Спасителя, Іисуса Христа, который
искупилъ насъ своимъ горькимъ страданіемъ и смертью44 (13). „Не будемъ
печалиться о своихъ страданіяхъ, только о страданіяхъ Спасителя на кре-
стѣ. Онъ умеръ на немъ, какъ невинный агнецъ, принявшій на себя грѣхи
міра, и къ этому искупленію ты долженъ обратиться и крѣпко въ него вѣ-
рить и надѣяться на него и быть чистымъ отъ грѣха, чтобы не запятнать
свою душу, которую Христосъ, Спаситель твой и Богъ, очистилъ Своею
святою кровью. Тогда твоя вѣра побѣдитъ страданіе, и ты овладѣешь серд-
цемъ радостнымъ въ Богѣ, который сотворивъ тебя, ' какъ Отецъ?
искупилъ, какъ. Сынъ, и освятилъ въ Духѣ Святомъ44 (31).
Рядомъ съ такими вставками, которыя въ разговорѣ Іоганнеса и его
матери пріобрѣтаютъ' видъ настоящихъ катехитическихъ діалоговъ, необхо-
димо отмѣтить то новое, что продставляетъ „Хроника"1 въ варіантѣ 1818
года. Это разсказъ' о дѣтствѣ матери Іоганнеса и о событіяхъ продпгество-
— 201 —
вавшихъ смерти ея матери. Разсказъ этотъ представляетъ особый интересъ
по тому элементу религіозныхъ чудесъ, который заключается, въ немъ. Чу-
десное изображается здѣсь, какъ проявленіе дѣйствительнаго, вмѣшательства
Божества въ судьбы вѣрующихъ и молящихся людей. Мадонна является во
снѣ маленькой дѣвочкѣ и помогаетъ ей найти цѣлебную траву для больной
матери; Она укрѣпляетъ ея дѣтскія , силы, чтобы поднять тяжелую крышку
сундука, въ которомъ,, хранится’распятіе; Христосъ является умиращщей
женщинѣ въ видѣніи сна. Чудесное представлено Брентано, какъ естествен-
ное для дѣтски-вѣрующей души. При этомъ,оно является не въ индивиду-
альныхъ, мистическихъ формахъ, какъ въ фантастическихъ сказкахъ іен-
скихъ романтиковъ, а въ привычныхъ образахъ церковнаго христіанства,
личныхъ и историческихъ, такъ что Божество, нигдѣ не сливается съ мі-
ромъ, а только посѣщаетъ его вѣру своимъ , благословеніемъ. Разсказъ о
смерти матери Эльзы і напоминаетъ въ этомъ смыслѣ христіанскую ле-
генду; особенно любопытно сопоставить изображеніе, дѣтства Эльзы, съ чу-
деснымъ повѣствованіемъ, изъ житія Екатерины Эммерихъ.; ... , ?
Если даже благочестивую „Хронику" Брентано счелъ необходимымъ
переработать' для печати> въ духѣ церковнаго ученія, то къ остальнымъ
своимъ произведеніямъ онъ относится съ еще большею строгостью. Вообще,
по отношенію къ ’ искусству,, въ послѣднюю пору своей жизни, Брентано
окончательно укрѣпился на точкѣ зрѣнія религіознаго аскетизма. „Молись,
чтобы искусство стало хорошимъ (сіазбг біе Кпазі дчЯ хѵѳгсіе), чтобы оно
научилось пѣть и славословить", пишетъ Клеменсъ Луизѣ изъ Дюльмена
еще въ 1818 году. Впослѣдствіи ' онъ требовалъ подчиненія искусства ре-
лигіозной задачѣ, добровольнаго служенія художника идеѣ церкви. „Если
бы я узналъ о существованіи художника; который работалъ бы изъ под1
линнаго благочестія и любви къ Богу и людямъ, и пришелъ бы безъ вся-
каго художническаго чванства и самонадѣянности, какъ древніе святые съ
христовымъ ученіемъ,—украшать, во имя^ Господа, алтари, воздвигать кре-
сты и памятные знаки на пути паломниковъ, и ничего не искалъ бы, кромѣ
того,.чтобы жить простодушно и служить Богу! Пока этого не будетъ, все
остальное должно казаться подозрительными и ненужными пустяками"
(XI, 34). V
Къ своей прошлой жизни и поэтической дѣятельности Брентано отно-
сится теперь не только съ осужденіемъ, но съ величайшимъ отвращеніемъ.
Варнгагенъ повстрѣчался съ Клеменсомъ въ 1829 году и спросилъ его, пи-
шетъ ли'онъ что нибудь. „Ради Бога", воскликнулъ Клеменсъ, „какъ могу
я думать о такихъ вещахъ. Я думаю о смерти. Развѣ вы не думаете о
смерти?" (V, Т. VI, .385).. Не только „Годви", который не былъ, вклю-
ченъ его братомъ и единомышленникомъ въ посмертное,собраніе сочиненій,
но даже „Романсы о Розахъ" казались ему произведеніемъ грѣховной/язы-
ческой юности, служеніемъ себѣ и низменнымъ земнымъ . страстямъ. Онъ
называлъ „Романсы" „нарумяненными и надушенными туалетными грѣхами
нехристіанской молодости". „У меня нѣтъ теперь никакого отношенія къ
этимъ вещамъ,, кромѣ , трагическаго, чувства, полной суетности и легкаго
стыда, когда, заглядывая въ нихъ, я нахожу столько мелкаго и неоснова-
- 202 —
тельнаго, что не можетъ быть скрыто отъ самого поэта нп колоритомъ^
ни интереснымъ голосомъ, ни„ всѣмъ этимъ „сиреносиропизмомъ" вообще"
(„йігепозугорізпшз"—сладости сирены). Въ 1825 г. Брентано захотѣлъ из-
бавиться отъ соблазнительнаго произведенія „меланхолически сверкаю-
щей фантазіи и разорваннаго сердца": онъ отдалъ рукопись романсовъ сво-
ему другу Дитцу, съ тѣмъ, чтобы она была сожжена, если онъ не потребуетъ
ее обратно черезъ три дня. Вь концѣ второго дня сожженіе было уже рѣ
иіено, „когда внезапно ночью онъ вернулся въ комнату; испуганно, и торо-
пливо. „Дай мнѣ назадъ эту рукопись! Я не могу этого сдѣлать! злой чело-
вѣкъ, верни мнѣ ее!" крикнулъ онъ удивленному Дитцу и вырвалъ у него
рукопись скорѣе, чѣмъ взялъ ее обратно изъ его'рукъ" (Віеі, I).
Это рѣшеніе Брентано сжечь свое лучшее произведеніе во славу Божію
достойно завершаетъ трагедію религіознаго отреченія. Оно можетъ быть
сопоставлено, съ тѣмъ аскетическимъ отвращеніемъ отъ художественнаго
творчества своей юности, которое испытывали другіе представители роман-
тической мистики, обращенные въ церковную вѣру. Среди нѣмецкихъ ро-
мантиковъ—Фр. Шлегель, Захарій Вернеръ; среди современныхъ поэтовъ—
Гьюисмансъ; среди русскихъ современниковъ Брентано — Гоголь, сжи-
гающій рукопись своихъ „Мертвыхъ Душъ". На примѣрѣ Брентано и
поэтовъ его круга мы прослѣдили источникъ этой трагедіи отреченія и
основныя формы ея развитія у романтиковъ.
• ЗН-КЛЮЧЕМІЕ.
Новое религіозное сознаніе, которое раскрывается Брентано и его
друзьямъ въ процессѣ ихъ духовнаго развитія и отреченія оту» чувства
жизни ранняго романтизма, опредѣляется, какъ мы видѣли, однимъ основ-
нымъ фактомъ: признаніемъ реальности злого начала, его подлиннаго при-
сутствія въ мірѣ и въ душѣ человѣка. Въ теоретической формѣ это при-
знаніе находитъ себѣ выраженіе въ религіозномъ міровоззрѣніи Фр. Шлегеля
и Шеллинга въ позднѣйшій періодъ ихъ ученія [1]; въ непосредственной и
личной формѣ оно является намъ у. Брентано, Арнима, Эйхендорфа, въ
поэтическихъ произведеніяхъ на тему „Манонъ", „Сирены" или „радости-
страданья". Отсюда—разрушеніе въ сознаніи поздняго романтизма боже-
ственнаго единства міра, воспринимаемаго ранними романтиками въ про-
свѣтленіи мисуическаго чувства, и распаденіе этого міра на доброе и злое,
божественное и грѣховное; отсюда, вмѣсто оптимистическаго принятія
жизни во всемъ ея многообразіи—аскетическое отреченіе отъ земного суще-
ствованія и стремленіе въ міры иные. Отсюда, наконецъ,—недовѣріе къ
особому, личному пути человѣка, къ романтическому отождествленію нрав-
ственнаго долга съ глубочайшимъ естественнымъ стремленіемъ человѣческой
личности, съ его „правомъ на счастье": ибо злое начало реально присут-
ствуетъ въ каждомъ человѣкѣ, увлекая его недолжнымъ соблазномъ земного
счастья; его душа есть поле битвы божественныхъ, спасающихъ, и злыхъ,
демоническихъ силъ.
— 203 —
Аскетическій спиритуализмъ, какъ послѣдній результатъ" трагедіи от-
реченья, отвращеніе 'отъ земн'ой жизни* п отъ грѣшной земной воли, под-
готовляетъ возвращеніе къ аскетическому вѣроученью католичества. Отри-
цаніе правоты личнаго пути къ спасенію приводитъ романтиковъ къ идеѣ
церкви, какъ историческаго п вселенскаго духовнаго организма, какъ тѣла
Христова. Одновременно съ этимъ крѣпнетъ и развивается то историческое
и коллективно-органическое міровоззрѣніе, которое ищетъ опоры не въ
уединенной личности, оторванной отъ цѣлаго, а въ историческомъ и поло-
жительномъ развитіи' мистическаго организма—отдѣльнаго народа или
вселенской церкви [2]. Такъ' съ разныхъ сторонъ, послѣ страстныхъ поисковъ
новой религіи, отвѣчающей новому мистическому переживанью отдѣльной
человѣческой души, послѣ пророчествъ Новалиса и смѣлыхъ религіозныхъ
чаяній Фр. Шлегеля [3], нѣмецкіе романтики возвращаются въ лоно исто-
рически сложившейся и покинутой въ прошломъ католической церкви. Съ
этой точки зрѣнія можно считать оправданной теорію романтизма, предло-
женную католикомъ Эйхендорфомъ: романтизмъ’* былъ ’ проявленіемъ безсоз-
нательной ‘ ,,тоски14 протестантскихъ поэтовъ по своей покинутой’ „родинѣ"
—католической церкви [4]. При этомъ, 'однако, во всѣхъ случаяхъ такого
возвращенья къ католицизму, оно становится возможнымъ лишь черезъ
отказъ отъ мистическаго оптимизма іенскихъ дней. Привычный оптимизмъ,
воспитанный свѣтской культурой XVII и XVIII вѣковъ, любовь къ жизни
п довѣріе къ самостоятельному пути человѣческой личностп, въ разныхъ
формахъ присутствующіе и въ философіи Просвѣщенія и въ мистическомъ
чувствѣ раннихъ романтиковъ, смѣняются существенно новымъ сознаніемъ
реальности злого начала, тѣмъ религіознымъ пессимизмомъ, который
пздавна нашелъ себѣ выраженіе въ церковномъ ученіи о грѣхопаденіи въ
мірѣ и первородномъ грѣхѣ человѣка.
Впрочемъ въ этомъ смыслѣ развитіе романтизма не представляетъ
единичнаго явленія. Мистическое чувство новаго времени, то, что можно
было бы назвать „современной мистикой" въ противоположность мистпкѣ
средневѣковой, обычно бывало направлено на принятіе и оправданіе въ
божественномъ всего многообразія дѣйствительной жизни. Новое время
выдвинуло новую задачу—примиренья свѣтской культуры и духовной,
религіозной, соединенія расширеннаго, обогащеннаго, свободнаго самосознанія
личности съ тѣмъ смысломъ, который вкладывается въ развитіе этой лич-
ности въ общемъ планѣ божественнаго міростроительства. Возникло стрем-
леніе—отыскать религіозный синтезъ, одновременно удовлетворяющій любви
къ многообразію, богатству и красотѣ конкретной земной жизни, во всей
ея индивидуальности и измѣнчивости, й также соотвѣтствующій иной любви
—къ божественному, неизмѣнному и вѣчному. Если оставить въ сторонѣ
аналогичныя явленія въ нѣкоторыхъ імристпческихъ движеніяхъ поздняго
средневѣковья [5], мы можемъ отмѣтить въ новое время три волны такого
мистическаго чувства: въ эпоху Возрожденія преимущественно въ фило-
софскомъ и поэтическомъ творчествѣ флорентійскихъ платониковъ [6]; въ
нѣмецкомъ и англійскомъ романтизмѣ конца. XVIII и начала XIX вѣка;
ш въ современныхъ намъ теченіяхъ мистической мысли и символической
- 204 -
поэзіи. При томъ, каждый разъ, на вершинѣ мистической волны мы встрѣ-
чаемъ великія вдохновенія и ожиданья, направленныя на близкое будущее:
какъ бы чаяніе новаго божественнаго откровенья, новой религіи примиряю-
щей всѣ противоположности, современнаго религіознаго, сознанія. II каждый
разъ въ концѣ движенія совершается возвращеніе къ исторической церкви,
ея аскетическому взгляду на человѣческую личность, ея пессимистическому
отношенію къ жизни земной, и тяжелое, болѣзненно трудное отреченіе отъ
оптимистическихъ вѣрованій и надеждъ. Такъ было съ кружкомъ Лоренцо
Медичи въ эпоху реставраціонной проповѣди Саванаролы, а католическая
реакція поставила тотъ же вопросъ въ болѣе широкихъ рамкахъ передъ
всѣми людьми эпохи Возрожденія [7]; такъ было съ церковно-католическимъ
движеніемъ, возникшимъ въ эпоху романтизма (Фр. Шлегель, 3. Вернеръ,
Брентано, Эйхендорфъ, Адамъ Мюллеръ, Гёрресъ, художники назареи);
то же повторилось въ разной формѣ съ цѣлымъ рядомъ представителей
современной намъ мистической поэзіи (Верленъ, Гыосмансъ, Стрпндбергъ,
Уайльдъ и др.). При этомъ проблема зла, ощущеніе реальнаго присутствія
въ жизни грѣха, страданья и смерти, вездѣ является намъ, какъ основная
причина этого перелома, и новое пессимистическое сознаніе становится
источникомъ трагедіи отреченія.
члсть третья.
примѣчанія и дополненія.
Введеніе.
1] Д. I. Воіі88еаи. «Ьез Сопіезйіопз», Рагйе II, Ъіѵге IX, 1756.
2] СгоеЙіе, «Апз теіпеш ЬеЬеп. БісЬіліп^ ппсі ДѴаІігЬеіЬ, Висіі XIII.
Объясненіе поэтическаго произведен'я біографическимъ переживаніемъ выдвигается
пъ романтическую эпоху автобіографіями самихъ поэтовъ. Гёте, въ предисловіи къ
своей автобіографіи, ставитъ себѣ, между прочимъ, задачу «сообщить тѣ жизненныя
и душевныя состоянія, которыя давали матеріалъ» для его произведеній (сііе ЬеЬепз-
ппсі ѲешіИзгийіапсІе, сііе сіеп 8іой сіагп Ьег^е§еЬеп).
3] 0 вліяніи поэзіи на переживаніе цѣлой эпохи ср. богатую культурно-истори-
ческимъ матеріаломъ книгу Мегрона «Романтизмъ и нравы» (русскій переводъ М. 1914).
Свидѣтели, показанія которыхъ приводитъ Мегронъ,—безымянные представители бур-
жуазной молодежи тридцатыхъ годовъ, столичной и провинціальной; всѣ они находятся
подъ вліяніемъ воспитавшей ихъ болѣе ранней волны романтической поэзіи—Руссо
Шатобріана, Бенжамена Ковстзна, бенанкура, Байрона. Поэтому мы допустили бы
методологическую неточность, если бы стали искать въ этомъ культурно-историческомъ
матеріалѣ источниковъ французской романтической поэзіи тридцатыхъ годовъ. Виньи,
Мюссе, Севтъ-Бёвъ, такъ же,, какъ безымянные представители молодежи этой эпохи,
воспитывались на Руссо и Шатобріанѣ. Матеріалъ, собраный Метрономъ, можетъ раз-
сматриваться, какъ источникъ, только по отношенію къ общееівенному роману болѣе
поздней эпохи, «Мадамъ Вовари» и «Сентиментальному воспитанію» Флобера, изобра-
жающимъ «боваризмь», т. е. нисхожденіе въ широкіе слои общества г.о существу
«литературныхъ» переживаній, вліяніе поэзіи на жизнь. Еще болѣе сложную форму
взаимодѣйствія поэзіи и жизненнаго переживанія разсматриваетъ Оскаръ Вальцель въ
связи съ исторіей нѣмецкаго романтическаго романа: «Совершенно иначе обстоитъ
дѣло съ романтическими романами, которые относятся къ группѣ «Вильгельма Мейстера».
Они такъ тѣсно примыкаютъ къ этому образцу, что неподготовленный читатель видитъ
въ нихъ только мелочпое подраженіе, не отраженіе пережитыхъ настроеній, Романъ
Доротеи Шлегель («Флорентинъ», 1801) при своемъ появленіи въ свѣтъ былъ вос
принятъ, какъ вѣрная копія «Мейстера», и до сихъ поръ онъ считается папболѣЬ
безусловнымъ подражаніемъ. Тѣмъ по менѣе, главный герой, Флорентинъ, имѣлъ жи-
вую модель и эта модель (Эдуардъ д’Альтовъ, возлюбленный Доротеи) сама носила въ
себѣ всѣ черты странствующаго романтика. Произведеніе Доротеи превращаетъ
д'Альтона въ искателя приключеній Флорентина, въ которомъ Гёте и Шиллеръ
тотчасъ узнаютъ рабское подражаніе «Мейстеру». На самомъ дѣлѣ, произведеніе Гёте,
какъ образецъ, жизнь новаго поколѣнія и романъ Доротеи настолько близки другъ
другу, что, при разсмотрѣніи съ близкаго разстоянія, трудно было сказать, гдѣ цар-
ствовала жизнь, а гдѣ поэзія. «Флорентинъ» Доротеи—блестящее доказательство вза-
имодѣйствія этихъ фактовъ» (Аиіз. 207).
2
4] См. статью Гердера о Шекспирѣ (1773). Ошійоіі’, «Зііакезреаге шій йег
йеиізсііе Сеізі», 8. 202—06. 1911.
5] Ср. часть II, главы VII—X.
6] Б. К, 105—115. Аий., «Сгоеіііез ІѴаІіІѵегхѵапйісЬаЙеп іт Ватеп
ііігег 2ей».
7] Ср. В. Ж. «Гейне и нѣмецкій романтизмъ».
8] Этой противоположности въ отношеніи Гофмана и раннихъ романтиковъ къ любви
не отмѣтилъ русскій изслѣдователь романтизма С. Игнатовъ («9. Т. А. Гофманъ».
М. 1914, стр. 93), перенесшій на раннихъ романтиковъ особенности поздверомапти-
ческаго чувства жизни, «духовной любви».
ЧАСТЬ I.
Глава I. Эпоха „бури и натиска".
1) Мах Моітіз, «Бег ]ші§-е Соеіііѳ». Хепе Аиз^аЬе іи 6 Вапйеп,
1909—1912 (М. I. в-.) Для «нден жизни» у бурныхъ геніевъ ср. также В. Ж.,
15—24.
2] Еегйег, «Аейезіе ІІгкипйе йез МепзсІіеіі^езеЫесЫз», 259, изд-
Зирііап’а.
3] Г. Н. ІасоЬі’з ІѴегке, Вй. I, 1912. «АІГѵріПз ВгіеГзаіпіп1ип§> (АПхѵ).
4] К1іп§-ег, «Еаизі’з ЬеЬеп, Таіеп шій НбПепіаІігі;», 1791. Изданіе
КігзсЬпегз Беибзсііе Маѣ. Ьіі. 143.
5] Маіег-Мйііег, «В’аизѴз Ьеіэеп», Ега^тепі, 1778. «Бісіііші§-еіі»,
Ь8§'. ѵ. Н. Нейпег, 1868 (ВіЫ. йег БѳиізсЬеп Хаііопаіійегаіиг йез ХѴІІІ—
'XIX Лія.) Вй. I.
6] Ср. сопоставленія въ части II, гл. V, прпм. 19. Вліяніе Альвиля на ро-
мантиковъ отмѣчено Вальцеленъ; Б. В,. 6.; Апгеі&ег Г. БепізсЬез Аііегбиш, Вй-
25, 315.
7] «Агйіпд’ііеііо шій йіе о'1ііск8е1і§'еп Іпзеіп» (Агй. I—II). IV. ІІеіп-
зе’з ЗатШске ЗскгіЙеп, ііегаиз§-. ѵ. Н. ЬаиЬе, Ьрг. 1838, Вй. I—И-
(Новое изданіе: IV. Ееіпзе’з Затбіісііе ІѴегке, 1із§'. ѵ. С. ЗсѣйййекорО
Ьрг§. 1902, Вй IV). О вліяніи Гейнзе на романтиковъ ср. Н. Ыеіігкогп, «Неіпзе
шій зеіп Еіпйизз аиі йіе ВотапЫк», Бізз. 0-бШп^еп 1904 и И. Сгзсііхѵіпй,
«Біе еікізсііеп Хеиегипо’еп йег ГгаЬготапіік», Вега, 1903.
Гл. II. Ранній нѣмецкій романтизмъ.
1] Ср. Б. В. 2—5; Апіз., 141 й. Ѳ. Браунъ, 228—29, Установленіе этого,
различія составляетъ заслугу 0. Вальцеля и его школы.
2] Коѵаііз ЗсІігіЙёп, 1і8§-. ѵ. I. Міпог, йена 1907, Вй. I—IV (X. I—IV)
Ср. В. Ж., 38 и сл.
3] Ег. Зсіііеіегтасііег, «Мопо1о§-еп. Еіпе ХещаІігз^аЬе» (Моп.). ВіЫ.
йег Беійзсііеп Ыайопаіійегаіиг йез XVIII и. XIX йаЬгЬ. Вй. 27. Брг.
1869. Ср. ІоасЬіті, 93, 101. В. Ж., 91.
4] «Ѵот аезіЬеіізсѣеп ѴѴегіе йег §тіес1іізс1іѳп Котбйіе». Г'г. 8с1і1е§Ын
.Ти&епйсІігіЙеп, Ьз§. й. Міпог, 2 А'ай., IV. 1906, Вй. I—11 (Ег. 8с1і1. I—ІО-
Ср. В. Ж., 91 и сл.
3
5] Ег. ЗсІіІеіегтасЬѳг, «ѴегЬгаиіе ВгіеГе йЪег йіе Ьисіпсіе» (Ѵеіѣг. Вг.)
-Іена, Віесіѳгісііз, 1907. Ср. о романтической любви В. Ж. 77 и сл. А. Зсіііег,
«Віе ЬіеЪе іп сіег Егиііготапіік», МагЬ. 1913.
6] «Каізег Окіаѵіапиз». Ь. Тіескз ЗсЬгіГіеп, Вегі. 1828, Ъеі 6г. Веітѳг,
(т. 8сііг). ва. I.
7] Ег. 8с1і1е§’е1, «Ьисіпае», ей. Весіат, 320 (Ьис.).
8] Ь. Тіеск, «Егапг ЗЬегпЬаІсГз АѴапаегип^еп» (ЗіегпЪ.) 1із§. ѵ. а. Міпог.
Кігзсііпегз Веиізсііе ^йопаШіегаіиг, 145. Ср. Н, КоеЙекеп, 2еіізсЬгіЙ і‘.
ѵег§’1. Ы1ега1иг§’е8кіс1ііе. Кеие Еоі&е, Ва. 6., 188...
9] Ср. В. Ж. 169—170. «Гейне п романтизмъ», 94.
10] Ср. В. Ж. 156 и сл. '
11] Религіозное развитіе Фр. Шлегеля и Шеллинга тоже приводитъ ихъ къ
идеѣ зла; появленіемъ э глй идеи объясняется характеръ ихъ міровоззрѣнія въ послѣдній,
религіозный періодъ. Для Фр. Шлегеля въ переходный періодъ гностической философіи
проблемы зла еще не существуетъ (Ег. 8сЫе§'е1, «Р1іі1о8орЬІ8сЬе Ѵог1е8ип§'еп
аиз <1еп Іаіігеп 1804—06>, 1і8§\ ѵ. ДѴіп4І8с1іпіапп, 2 Аиз§'., 4 Вае., АѴіеп
1846). Господствуетъ идея безконечнаго, какъ полноты конечнаго, вѣчности, какъ
полноты времени; «Міръ—это безконечное Я въ становленіи... какъ бы становленіе Бо-
жества» (еіп ппепаіісііез Ісіі іт ѴГегаеп... §’1еіс1і8ат еіпе хѵегаепае Сгоѣѣііеіѣ,
III, 19). «Конечнаго, собственно говоря, не существуетъ, поэтому не существуетъ
также никакой борьбы, никакого взаимоотношенія безконечнаго п конечнаго; этотъ
вопросъ, затруднительный для прежнихъ философій, въ нашей совершенно падаетъ»...
(III, 111 и сл.) Виервые проблема зла затронута Шлегелемъ въ книгѣ объ Индіи,
въ годъ его перехода въ католичество («ЁЪег Зргасііе ипсі УѴеізІіеіІ сіег Іп(1іег>,
ДѴегке, 8,323 ІГ). Онъ противопоставляетъ индійское религіозное ученіе, которому со-
чувствуетъ въ этомъ вопросѣ, философіи пантеистовъ. «Возвращеніе отдѣльнаго суще-
ства къ Богу остается возможнымъ, но не обязательнымъ, пребывающее зло навѣки
отдѣлено и осуждено на гибель (йаз Ьеііаггіісііе Возе ЫеіЫ ехѵі§’ ^еігеппк ппі
ѵегхѵогГеп); пли, если воспользоваться болѣе новымъ богословскимъ терминомъ, вполнѣ
соотвѣтствующимъ старому понятію: вѣчность адскихъ мукъ отнюдь не про-
тиворѣчитъ этой системѣ, напротивъ того, составляетъ ея существенную часть.
Въ отношеніи добра и зла нѣтъ болѣе существенной разницы, чѣмъ противо-
положность этой системы и пантеизма. Пантеизмъ учитъ, что все есть благо (йаз
аііез §тіі ізі): ибо все—едино, п всякая видимость того, что называется зломъ^или
несправедливостью, есть лишь пустой обманъ (еіпе Іееге Таи8СІіип§’). Это ученіе
оказываетъ разрушительное воздѣйствіе на жизнь,... ибо дѣянія человѣческія объяв-
ляются безразличными, и вѣчное различіе между добромъ и зломъ, между справедли-
востью и несправедливостью снимается и признается несуществующимъ....» Философскія
воззрѣнія Шлегеля-католика уже всецѣло строятся на церковномъ ученіи о грѣхопа-
деніи и искупленіи. Такъ въ своей философіи исторіи («Рііііозоріііе* сіег бгезсіііспіе»,
ДѴіеп 1829) онъ противопоставляетъ «либеральному» взгляду на исторію, теоріи
вѣчнаго прогресса, религіозное ученіе о «возстановленіи въ человѣкѣ потеряннаго об-
раза божества». «Итакъ, или человѣкъ—только облагороженное, постепенно приведенное
къ состоянію разумности п даже, наконецъ, доведенное до геніальности животное; и
тогда вся исторія культуры не можетъ имѣть иного содержанія, кромѣ постепенныхъ
успѣховъ человѣка ва пути безконечнаго совершенствованія.. Совершенно иной взглядъ
4
ва всемірную исторію... видитъ единственное содержаніе и предметъ ея въ возстанов-
леніи божественнаго образа и постепенномъ пути такого возстановленія». Этотъ «рели-
гіозный взглядъ па міровую исторію» признаетъ «божественное предназначеніе и выс-
шее достоинство человѣка», признаетъ, въ тоже время, въ немъ и «естественное суще-
ство въ природномъ отношеніи», существо «способное на дальнѣйшее развитіе и, по-
тому, и въ злѣ и въ добрѣ существеннымъ образомъ неограниченное и, можно было бы
прибавить, страшно прогрессирующее» (230—36).
Точно такъ же религіозный періодъ Шеллинга начинается со статьи о «Сущно-
сти человѣческой свободы» (1809), въ которой, впервые съ такой отчетлйвостью,
встаетъ передъ нимъ проблема метафизической реальности зла въ мірѣ. Шеллингъ нахо-
дитъ, что понятія «ограниченія, недостатка, лишенія вполнѣ противорѣчатъ существен-
ной природѣ зла. Такое простое соображеніе, что человѣкъ, совершеннѣйшее изъ ви-
димыхъ существъ, единственно способенъ на зло, показываетъ, что основаніе зла не
можетъ лежать въ недостаткѣ пли лишеніи. Дьяволъ въ христіанскомъ представленіи—
не самое ограниченное, но, наоборотъ, наиболѣе неограниченное созданіе» (К. 8сЬе11іп§’,
ЛѴегке, АизхѵаЫ іп сігеі Вапсіеп, Ьз§’,ѵ. О. ДѴеізз, Ьрг. 1907, Вй. III. 464).
По мнѣнію Шеллинга, наши представленія по этому вопросу «чрезвычайно
легкомысленны»^ «мы. доходимъ въ своемъ к филантропизмѣ до отрицанія зла»
(467). Между тѣмъ, вь человѣкѣ существуетъ «прирожденное зло» (иг8ргйв§'1іс1іе§
Вбзе), «которое отрицать можетъ лишь тотъ, кто лишь поверхностно знаетъ человѣка
въ себѣ самомъ и вокругъ себя». «Ибо не страсти сами по себѣ являются зломъ, и
мы ведемъ борьбу не только съ плотью и кровью, но со зломъ въ насъ самихъ и внѣ
насъ, которое духовно» (йазз О-еізѣ іаі, 484). Существованіе и возникновеніе зла
является основой ученья Шеллинга о свободѣ толи.
Такимъ образомъ, представители ранняго романтизма въ своемъ религіозномъ-
развитіи приходятъ къ постановкѣ той же проблемы зла, которая, раскрываясь въ
непосредственномъ и конкретномъ переживаніи гейдельбергскихъ романтиковъ, стано-
вится для нихъ началомъ трагедіи отреченія.
Гл. Ш. Религіозное отреченіе гейдельберскихъ романтиковъ.
1] Кромѣ Арнима и Брентано къ «гейдельбергскому кружку» принадлежатъ г
1. I. Гёрресъ, связаный съ Брентано личной дружбой въ гейдельберскіе дни и уча-
ствующій въ ту пору въ возрожденіи національной старины («Народныя книги»,
1807). впослѣдствіи продѣлавшій, какъ и Брентано, путь возвращенія къ католиче-
ству. 2. Савиньи, основатель исторической школы права, связанный съ идеями гей-
дельбергскаго кружка ученіемъ объ органическомъ развитіи «духа народа», товарищъ
Брентано по Іенскому университету (съ 1799), женатый на его сестрѣ Еунигундѣ.
3. Яковъ и Вильгельмъ Гриммъ, германистическія штудіи которыхъ начались подъ вліяніемъ.
Брентано. Ср. 81. I, 224, Брентано-Арниму: «двое очень милыхъ милыхъ е близкихъ
мнѣ старо нѣмецкихъ (аІИеиІзсЬе) друзей, которыхъ я прежде заинтересовалъ древ-
ней поэзіей»; также 81. III, разз. Братья Гриммъ и Гёрресъ участвовали въ «Отшсл-
никѣ» (1808). Связь между членами кружка опредѣляется личной близостью и общно-
стью чувства жизни и міровоззрѣнія, которая дѣлаетъ ихъ представителями одого по-
колѣнія. Варнгдгенъ пишетъ о дружбѣ Брентано съ членами кружка (V. В., II..
230, 1812):... «всѣ для него ничего не значатъ, и только Гёрресъ въ Кобленцѣ,.
Гриммъ въ Касселѣ и Савиньп значатъ для него что-нибудь, кромѣ Арнима».
Эйхендорфъ, въ періодъ дѣятельности, который заканчивается романомъ «ІІред•
чувствіе и дѣйствительность», входитъ въ гейдельбергскій кружокъ, какъ ученикъ.
Поэты швабской школы (Уландъ и Кернеръ) въ 1807—09 г.г. тоже принадлежатъ
къ числу учениковъ Брентано и Арнима. Сестра Клеменса, Беттина, несмотря на лич-
ную близость къ членамъ кружка, не принимаетъ участія въ этомъ литературномъ
движеніи и въ своемъ индивидуалистическомъ ощущеніи жизни скорѣе приближается
і ъ раннимъ романтикамъ.
2] Вопросъ о датировкѣ «Романсовъ» см. часть II, гл. XII, прим. 1; притча
о земной любви см. часть II, гл. прим. 6. Мистерія «Галле и Іерусалимъ» закончена
Арнимомъ въ ноябрѣ 1809 (письмо В. Гримма къ Якову, 13 ноября 1809.
«ВгіеЛѵесЬзеІ аиз йег Іи^епсіяеіі», 190; ср. ЗсЬбпетаии, 26 и сл.); напечатана
черезъ годъ, въ декабрѣ 1810 («изданіе запоздало почти на цѣлый годъ», Зскбп.
29—30). Романъ «Графиня Долоресъ» вышелъ въ свѣтъ въ маѣ 1810 (ЗсЬиІге, 14);
онъ былъ начатъ не раньше ноября 1809, т. к. возникъ уже подъ вліяніемъ «Род-
ственныхъ Душъ» Гёте. Ср. письмо Брентано Гёрресу (Сгбггез Сгез. Вг. II, 78.
ЗсЬиІхе, 9—13 и примѣчанія 4 и 6. 81. III, 54. Зсіібпеташі, 22—23). Менѣе
ясна датировка романа Эйхендорфа «Предчувствіе и Дѣйствительность». Согласно пись-
менному признанію автора (Еісіі. ап Гоидиё, 1. X. 4 814) романъ былъ законченъ
до вступленія французовъ въ Москву, т. е. еще зимой 1812. Сынъ поэта, Н. Еісііеп-
сіогй (I. ѵ. ЕісІіепсІогіГз зашШсЬе ІѴегке, Ьрг. 1864, 1, 45) указываетъ на
1808 г. (лѣто въ Любовицѣ), какъ на время возникновенія романа. Н. А. Кгй^ег
поддерживалъ эту точку зрѣнія по внутреннимъ соображеніямъ: онъ указывалъ на
различіе между юношески жизнерадостной I частью романа и аскетическими настроенія-
ми II и III (Кгіі^ег, 80 й). Уже 0. Вальцель возражалъ противъ такого наивнаго
отождествленія душевной эволюціи героя романа съ эволюціей самого поэта, совершаю-
щейся въ процессѣ писанія (Еиріі., VII, 1900, 8. 801 й.). Несмотря на это, ана-
логичная попытка была предпринята АѴеісЫэег^еГомъ (з. 41—43). Между тѣмъ,
какъ правильно замѣнилъ АѴ. Козсіі (Еісіі. АѴ. III, предисловіе), первое фактическое
указаніе на работу Эйхендорфа надъ романомъ относится лишь къ 27. XII. 1810
(письмо Лёбена, ср, Е. АѴ. III, 339); въ дневникѣ Эйхендорфа отмѣчены этапы этой
работы съ 26. VI. 1811, втеченіе каждаго мѣсяца,'до января 1812. Іюню 1811 въ
дневникѣ предшествуетъ перерывъ (съ 24 іюля 1810). Въ сохранившейся части
дневника (до іюля 1810) упоминаній о романѣ не имѣется, что говоритъ въ пользу
'Отнесенья романа самое раннее (іогпііпиз а дио) къ лѣту 1810.
Такимъ образомъ, возникновенію романа предшествуетъ столь важное для Эйхен-
дорфа сближеніе съ Брентано н встрѣча съ Арнимомъ въ февралѣ 1810, въ Берли-
нѣ. Это подтверждается также глубокимъ вліяніемъ «Графини Долоресъ», написанной,
въ маѣ 1810, не только на основной замыселъ, но ина существенныя детали во всѣхъ
частяхъ романа, включая первую (Ср. АѴеісІіЪег^ег, 41. АѴ. Козсіі, Е. АѴ. 111, 8.
Х1П). Подъ, вліяніемъ «Графини Долоресъ» возникаетъ самый замыселъ и сюжетъ ро-
мана: любовь графа Фридриха къ графинѣ Розѣ (графа Карла къ графинѣ Долоресъ,
/у Арнима), ея душевное непониманіе его настроеній и замысловъ, ея паденіе (соблаз-
нители: наслѣдный принцъ у Эйхендорфа, маркизъ у Арнима), ея внутреннее перерож-
деніе. Изслѣдователи нг обратили достаточнаго вниманія на цѣлый рядъ мотивовъ, заим-
ствованныхъ Эйхендорфомъ у Арнима именно въ спорной первой части романа и при-
надлежащихъ основному замыслу.
6
1. Противопоставленіе стариннаго, готическаго замка Леонтина. какъ символа,
высокаго и цѣннаго національнаго прошлаго, новому замку графини Розы, построенному
въ модномъ итальянскомъ вкусѣ и, какъ его хозяйка, не имѣющему корней въ на-
ціональной культурѣ, повторяетъ изображеніе двухъ замковъ въ началѣ «Графини
Долоресъ», Ср., между прочимъ, образъ прекрасной царевны въ старомъ замкѣ:
ЕгіебгісЪ. §іапЫе з’есіеп Ап^епЫіск,
сіаз Виг§’Ггаи1еіп, сіеп коііеп Зріігеп-
кга^еп пш баз зсііопе бгезісЫ, хѵегсіе
іп еіпеш сіег бгйп^екегаиГкоттеп../
(А. и, 6г. кар. 3)
..лѵо ѵіеІІеісЫ зскбпе ЕйгзѣепібсЬ’
іег ипіег зеІЪзІо’его^епеп Віитеп-
ІаиЪеп сііе ѵогйЪегхѵапйепиІеп Кіѣ-
іег Ъеіаизсііѳп...
(Ѳг. Боі. I, 4).
2. Описаніе чувственной красоты графини Розы и графиня Долоресъ:
...ез таг сііе ргасЬй§’8іе 8с1ібпкеіі,
сііе ГгіейгісЬ ]'ета1з ^езеііеп ііайе.
(А. и. 6г. 24).
...йіе зіоігезіе, ргас1ій§’8іе Зіппіісіі-
кеіі, сііе ]е ііЬег сііе Егсіе §*еЫіскк..
ФоІ. II, 25).
3. Тема веселыхъ студенческихъ странствованій:
ТѴег Зіисіепіеп аиГ ііігеп \Ѵапс1егип-
^еп заіі, та зіе Ггиктог^епя апз
сіет сіипкіеп Тоге аизгіеііеп ппсі
сіеп Ни! зсіпѵепкеп іп сіег ГгізсЬеп
ЬиЙ, хѵіе зіе дѵоЫ^етиі ппсі оіше
8ог§*еп йЪег йіе §і’йпе Егсіе геізеп...
(А. и. 6г. кар. 2).
АѴег пісЬѢ зеІЬзІ сііе ГгокІісЬеп 2й§’в
сіег Зіисіѳпіеп апз сіет пбгсііісііеп
пасіі сіет зйсИісЬеп Беійзсіііапсі Ъіз
іп йіе 8сЪѵгеІ2 ппсі лѵеііег ги сіеп
зсііопеп Іпзеіп сіег іЫіапізскеп 8ееп
тіі§*етас1іі Ііаѣ, хѵіг<1 сіосіі зісЬег
еіптаі еіпег зоісііеп Зсііааг Ъе§*е§*пеѣ
зеіп, біе....
(Боі. I, 43).
4. Невинность и нравственная чистота героя:
бтгаі ЕгіеДгісЬ... Ііаѣ еіпе ПпзсЬиІй іп • ..Ліе бгезсііісіііе Ііаѣ еідѵаз зо Ппскиі-
зеіпеп ВеігасЬіип§’еп, еіпеПпзсІшкІ... бі^ез, сіаз тісіі ип^етеіп геігі...
(А. и. 6. 40). -' (Ооі. II, 46).
Рядъ другихъ историко-литературныхъ сближеній, доказывающихъ певозможносіь.
теоріи Кги^ег’а и ДѴеіс1іЪег§;ег а, былъ собранъ КозсІГешъ (ХЬ—ХІ?), установив-
шимъ окончательно, какъ іегтіппз а дао, лѣто 1810 г. Работа надъ романомъ
продолжалась въ Вѣнѣ. Дружба съ Фр. Шлегелемъ отразилась па религіозно-аскетичес-
комъ и церковномъ чнаправленіи послѣдней части.
3] Сопоставимъ въ схематическомъ обзорѣ женскіе образы, характерные для
развитія романтической любви и выражающіе чувство жизни эпохи:
I. „Сказочная царевна“ старшихъ романтиковъ. У Тика: прекрасная Маге-
лона, Марцебилла («Октавіанъ»). У Новалиса.* Царевна въ сказкѣ купцовъ, Матильда,.
Фрейа въ сказкѣ Клингзора («Офтѳрдингепъ»Л Цвѣтикъ Розы («Ученики въ Саисѣ>).
II. Романтическая „Манонъ“ (а) и родственный образъ любви къ падшей
женщинѣ (Ъ).
Брентано- а. Въ балладахъ (1802—1816): «Ез зіеііі іп АЪепс1§’1ап2Ѳ)>
(Вг. 8сЪг. II, 117). «Назі сіи пісМ теіп бгіиск §’езе1іп))? (II, 211). «О ІіеЪ
Майеі лѵіѳ зсЫесЬі ЬізіБи!» (II, 161). «ТгеиІіеЬ, ТгеиІіеЪ ізі ѵегіогеп!)) (II,
151).-«Тгаига» (II, 166).—Біондетта (первый замыселъ «Романсовъ о Розахъ»-
1803. Ср. часть I, гл. X, прим. 1).—Имельда («Алопзъ и Имельда*, 1811).
7
Ъ. Віолетта («Годви» II, 1801). Актриса (Дюссельдорфскій замыселъ «Біе
Зсііаизріеіегіп ипсі сіег ЫеЬепсІе», 8. М.. I, 58; 10, I. 1803). Невѣста (Балла-
да «Вей Шеп Вгаиіі^атз Ьіесі», Вг. Зсііг. II, 370). Публичная женщина
(«Ега§тепі апз еіпет ип^ейгиекѣеп Вотап», II, 375. «Ісіі кепп
еіп Наиз, еіп ЕгеисІепЬаиз», II, 416. Замыселъ романа «Баз іоіе
Меег», V. В. II, 170 и сл., Ь. Р. 64 и сл.) *
Арнилго'. а. Олимпія («Галле и Іерусалимъ», 1809). Долоресъ («Графиия
Долоресъ», 1809—ІО). Разсказъ о Канонъ; жена садовника (эпизоды въ «Графинѣ
Долоресъ», Боі. I, 67 и II, 48—51).
Ь.: Целинда («Галле и Іерусалимъ»). Разсказъ н стихотвореніе «Віе агпіе
ЗсЬбпЬеіЬ (Эпизодъ въ «Графинѣ Боіогез», II, 46—47).
Эйхендорфо'. а. Роза («Предчувствіе и дѣйствительность», 1810—12). Лю-
бовь художника къ красивой дѣвушкѣ; любовь студента къ канатной плясуньѣ; любовь
графа Рудольфа къ Анжелинѣ (Эпизоды въ «А. и. (т.», 155, 163, 301).
Ъ. Маленькая Марія («А. и. &.») «Вег аппеп Зсіібпііеіі; ЬеЪепзІаиЬ
(стихотвореніе въ «А. и. 6-.», 129—31)
Въ книгѣ Егапя 8сЬиНг, «I. Сгбггез», 1902 («Раіаезіга», XII)—гораздо
менѣе полный списокъ (стр. 72). _
III. Сирена, искушающая земной любовью (а). Венера и Мадонна (Ъ).
Брентано'. а. Стихи о свренѣ—«Вег Зсііійег ипсі сііе Зігепе» (II, 257),
«Сгагіпегііесі іт Ьіесіег^агіеп сіег ЫеЪе» (II, 276). «Веп егзѣеп ТгорГеп
сііезег ЬеісІепПпі;» (П, 244). Автобіографическій мотивъ сирены въ стихахъ—«Ап
Еиізе Непзеі» (I, 426), «Вег Тгаиш сіег И/йзіе» (II, 196); Рго1о§’ гиг «Сгг-
гйпсІип§’ Рга^з» (1812). Сирена въ «ѴѴипсІег'Ьаге (З-езсІіісЫе ѵоп Во§’8, сіет
ІЛп’тасцег» (1807. Вг 5сЬг. V, 341—49), и въ притчѣ—«Ѵоп сіет ігайгі§еп
Ппіеі'§’ап§; геііііскег ЬіеЬе» (около 1810 г. Ср. ч. II гл. X, прим. 6). Въ «Роман-
сахъ о Розахъ» (Вг. АѴ. IV. 88).
Ь. Въ автобіографическихъ терцинахъ «Іп хѵеііег Каттег..» (1810). Въ «Ро-
мансахъ» и замыслахъ къ нимъ (1809—12). М. пр., сюжетъ Тангейзера и статуи
Венеры въ искушеніи Косме (Вг. XV. IV, 408—409. Ап1іап§ 9, 10). Въ позднѣй-
шей редакція стихотворенія «Ла§’ег ипсі Нігі» (Вг. Зсііг. II, 385. Ср. часть, II,
гл. II, прим. 5).
Арнимѵ- а. «Галле и Іерусалимъ» (Целинда послѣ Олимпіи въ любви
Кардеаіо). •
Эйхендорфъ'. а. «Предчувствіе и дѣйствительность» (графиня Романа по от-
ношенію къ Фридриху). Стихи—«Богеіеі».
Ъ. «Предчувствіе и дѣйствительность» (Романа, какъ Венера, Роза, какъ Мадонна).
«ЕаиЪегіп іт АѴаІсІе (1808). (Еісіі. Іи§'епсІ§'ес1ісІііе, 40). «Піе ХаиЬегіп іт
НегЬзіе» (1809) (ср. V/. ѵ. ЕісЬепйогЦ, «Віе 2аиЬегізс1іе Ѵепиз», Ли^еші^еД.
145). «Баз МагтогЫІсІ» (1816). Мотивъ искушенья чувственной любовью получаетъ
большое распространеніе въ поэзіи позднихъ романтиковъ. Ср. Еоидиё, Зіпігапі ипсі
зеіпе ОеіаЬгіеп» (1814). Е. Тіі. А. Нойтапп, «АЪепіеиег еіпег Зуіѵезіег-
пасІіЬ (1814), «Бег Катрі сІег-Запо-ег» (1817), «Біе Еіехіеге сіез Теиіеіз»
(1814). Ср. также послѣдовательную - разработку этой темы у Рихарда Вагнера:
«Тангейзеръ» (Венера и св. Елизавета); «Парсвфаль» (Кундри, какъ искусительница).
3
VI. Кающаяся Магдалина. Брентано*. Въ стихотвореніяхъ и балладахъ—
«Тгашп» (II, 166) «Без іоіеп Вгаий^ашз Ьіей» (II 270), «Ісіі кепи еіп
Наиз...» (II, 416)- Имельда («Аіоуз ипсі Ііпеійе»). Розароза, Розабланка, Біондетта
(«Романсы о Розахъ»).
Арнимъ*. Целинда («Галле п Іерусалимъ»). Долоресъ («Графиня Долоресъ»).
дйхшдорфъ*. Графиня Роза; эпизодъ съ возлюбленной художника («Предчув-
ствіе и дѣйствительность»).
Глава IV. Національно историческая идея у гейдельберскихъ ро-
мантиковъ.
, 1] Ср. В. Ж. стр. 122—23. А. Роеігзсіі, «Зіисііеп гиг МЬгоіпапІізсІіеп
Роіііік ипсі Сге8Сіііс1іі8аиГГа88ип§’л, Ьрг. 1907.
2] Идея органическаго развитія историческаго процесса, неразрывной связи на-
стоящаго съ прошлымъ, и идея націи, какъ живого духовнаго организма, по своему
представляющаго человѣчество, объединяютъ гейдельбергскій романтическій кружокъ съ
тѣми теченіями національно-историческаго романтизма, которыя нашли собѣ выраже-
ніе въ общественно-историческихъ наукахъ. Адамъ Мюллеръ былъ лично близокъ
кружку Берлинскихъ патріотовъ (ср. К. 81еі^, «Н. ѵ. КІеізГз Вегііпег КашрГе»,
В. 1901). Для Мюллера индивидуализмъ также является наиболѣе опаснымъ врагомъ
современной культуры, и для него между универсумомъ и индивидуумомъ вырастаетъ
живой историческій организмъ—паціональное государство. Ср. въ особенности «Основы
государственнаго искусства» («Еіешепіе йег Зіааізкипзі», 3 Вйе. 1809). «Между
отдѣльнымъ, преходящимъ, привязаннымъ къ своему куску земли гражданиномъ и вѣч-
нымъ человѣчествомъ, для котораго недостаточны всѣ числа, все обычное искусство
счисленія ... стоитъ нѣчто среднее, примиряющее конечнаго человѣка съ безконечнымъ
человѣчествомъ, примиряющее, приравнивающее ихъ; это—идея особаго государства- пли
національности. Противъ этой идеи возстаетъ нашъ вѣкъ, какъ не возставалъ ни одинъ преж-
ній: непосредственная связь человѣка съ Богомъ, безъ всякаго посредника, безъ поло-
жительной религіи; непосредственная связь... съ т. н. человѣчествомъ, безъ посредника,
безъ своей особенной христіанской родины, безъ отдѣльнаго своего національнаго соеди-
ненія...» (III, 223). Государственный и національный союзъ ,мыслится Мюллеромъ,
какъ живой организмъ: организмъ, человѣческое тѣло—«ближайшій и прекраснѣйшій
образецъ всѣхъ союзовъ и братствъ» (II, 2); болѣе глубокой аналогіей для по-
строенія органическаго единства національнаго государства служитъ живое единство
вселенской церкви, идея которой раскрылась Новалису и Фридриху Шлегелю въ рели-
гіозномъ ученіи о судьбахъ міра, какъ религіозно-историческаго цѣлаго, (ср напр.
Новалисъ, «Біе СЬгізьепІіеіі ойег Еигора»; В. Ж. стр. 112, 123). «Народъ»,
говоритъ Мюллеръ, «есгь возвышенное соединеніе и сообщество (йіе егІіаЪепе
СгѲіпеіпзсЬаЙ) длиннаго ряда прошедшихъ, нынѣ живущихъ и грядущихъ поколѣній,
которыя всѣ участвуютъ въ великомъ и тѣсномъ союзѣ на жизнь и на смерть, такъ
что каждое отдѣльное поколѣніе и въ немъ каждое человѣческое существо является
отвѣтственнымъ (ѵегЪйг§ѣ) за общій союзъ и, съ своей стороны, эгимъ союзомъ во
всемъ своемъ существованіи поддерживается; такое прекрасное и безсмертное общеніе
проявляетъ себя нашимъ чувствамъ въ общемъ языкѣ, въ общихъ правахъ и зако-
нахъ, въ тысячи учрежденій, приносящихъ благословеніе, во многихъ семействахъ, дол-
го цвѣтущихъ и предназначенныхъ для особенно тѣснаго сцѣпленія временъ, наконецъ,
9
7
въ той единой, безсмертной семьѣ, которая является средоточіемъ государства, и, чтобы
яснѣе обозначить эго средоточіе, во временномъ первородномъ главѣ (МаргаѣзЬеггп)
этой семьи». (1, 204). Или еще: «Нельзя мыслить человѣка внѣ государства»
(I, 40). «Государство—не то-же самое, что фабрика, или ферма, или страховое обще-
ство, или торговое заведеніе; государство есіь тѣсный союзъ всѣхъ физическихъ и ду-
ховныхъ потребностей, всей внѣшней и внутренней жизни націи,—соединеніе въ одно
великое, дѣяіельное, безконечно подвижное и цивое1 цѣлое» (I, 51) «Государство есть
совокупность всѣхъ человѣческихъ дѣлъ, ихъ соединеніе въ одно живое цѣлое». (I, 66).
Тотъ же взглядъ на національное единство, какъ на живое, органически разви-
вающееся цѣлое, опредѣляетъ ученіе Савиньи объ историческомъ и органическомъ раз-
витіи права изъ «духа народнаго», права писаннаго изъ права обычнаго (Гг. С. ѵ.
5аѵі§’ііу, «Ѵот Вегиі ішзегег Хеіі гиг СгезеІ2§’еЪип§’», Неіс1Ь§\ 1814). Ученіе
Савиньи тѣсно связано съ возрожденіемъ историческаго чувства, вызваннаго дѣятель-
ностью близкаго ему гейдельбергскаго кружка (<^езсііісііііісііег 8іші ізі йЪегаІІ
епѵасііі», 5); онъ рѣзко возстаетъ противъ эпохи Просвѣщенія ва то, что ей не было
свойственно «чувство величія н своеобразія другихъ временъ и пониманіе естествен-
наго развитія народовъ и законовъ» (4—5); законы не могутъ быть написаны «для
всѣхъ временъ и народовъ» (5), они создаются не «произволомъ законодателя», а
«внутренними, медленно дѣйствующими силами» (14). «Носителемъ права является
общее сознаніе народа» (йаз §’еіпеіпзапіе Вехѵиззізеіц сіез Ѵоікез, 11). Оно
развивается «медленно и органически» (йЬегаІІ аіішаіііісііе, ѵо1]і§’ ог§'апізс]іе
ЕпЬѵіск1ип§', 32). Право такъ же характерно для народа, «какъ его языкъ, его
нравы, его политическое устройство» (8). «Оргапическая связь права съ существомъ
и характеромъ парода проявляется также въ историческомъ развитіи, въ чемъ опять—
сходство съ исторіей языка» (10). Вообще право «всегда возникаетъ тѣмъ путемъ,
какимъ возникаетъ т. н. обычное право, т. е. сперва—какъ бытовое явленіе, какъ
вбра народа, йотомъ только—какъ юридическое постановленіе» (14).
О народѣ, какъ о живомъ, мистическомъ организмѣ, думаетъ и Я. Гриммъ, осо-
бенно близкій гейдельбергскимъ романтикамъ. Отсюда его ученіе о народной поэзіи
созданной не индивидуальнымъ поэтомъ, а таинственной творческой дѣятельностью
«духа народнаго». Ср. особенно «ѴЬег сіѳп аІМеиізсІіѳп Меіз1егзап§'», 1811
(з. 5 Г?}. Отстаивая это ученіе, Я. Гриммъ пишетъ Арнпму: «Народная поэзія рож-
дается въ душѣ всего народа (апз (Іет Сготйі Дез Сапхеп), то,, что я называю
искусственной поэзіей (Кшізіроезіе)—въ душѣ отдѣльнаго человѣка. Поэтому новая
поэзія помнитъ имена поэтовъ, а старая не знаетъ никакихъ именъ, она безусловно
создается не однимъ, не двумя или тремя, она—сумма цѣлаго (еіпе 8птте сіез &ап-
геп); какъ это произошло, остается непонятнымъ... Я не могу представить себѣ, что
существовалъ Гомеръ или авторъ Нибелунговъ...» (8і. ІП, 116). Подобно Савиньи,
Гриммъ приводитъ аналогію между происхожденіемъ и развитіемъ права, языка, на-
родной поэзіи («Кіеіпе ЗсЬгійеп», I, 297). Вездѣ мы имѣемъ дѣло съ безсознатель-
нымъ творчествомъ «духа народнаго». И всегда это безсознательное, коллективное,
общенародное творчество ставится выше поэзій индивидуальной, «остроумной и созна-
тельной, утонченной и сложной» (дѵіІ2І§’е, (1. 1і. тѵіззешіе. іеіпе ипсі гизаіп-
піепо’езеЬгіе... Роезіе, 117).
’ Философскую формулировку романтическаго историзма и коллективизма мы вахо*
димъ въ ученіи Гегеля'объ «объектевномъ духѣ». Такъ національно-историческія идеи
10
второго поколѣнія нѣмецкихъ романтиковъ находятъ выраженіе ие только въ поэзіи,
но и въ наукѣ.
3] Ср. В. Ж. «Проблема эстетической культуры въ произведеніяхъ
гейдельбергскихъ романтиковъ». (Записки Неофилологическаго Общества, сборникъ
въ честь проф. Ѳ. А. Брауна, VIII, 1914). Расхожденіе Я, Гримма съ
Арнимомъ и Брентано объясняется тѣмъ, что его интересъ былъ ваправ
ленъ на историческое, научное изученіе памятниковъ прошлаго въ то вре-
мя, какъ друзья его мечтали о возрожденіи національной старины; ср. письмо Якова
Гримма Вильгельму (17. V. 1809. 5і. IV, 47). <Они не хотятъ ничего знать объ
историческомъ, точномъ изслѣдованіи, они не могутъ допустить, чтобы старое остава-
лось старымъ, но непремѣнно стремятся пересадить его въ наше время, куда оно те-
перь уже не относится...»
4] Ср. еще 81. IV, 143. (15. XII. 1810) «... моя вѣра, что современное
искусство (сііе шосіегпе Кипзі) никогда не можетъ быть абсолютно-совершеннымъ»
(аЪзоІиі ѵоіікошшеп)... «Только національная поэзія (Ыаііопа1сІісЬіші§’) совер-
шенна...^
5] Объ этомъ подробнѣе см. К. 5іеі§’, «НѳшгісЬ. ѵоп Кіѳізі'з Вегііпег
Катріе», В. 1901.
6] По поводу осужденія «свободной женіципы» (типа Люципды) въ произведе-
ніяхъ гейдельбергскихъ романтиковъ ср. у Арнима изображеніе Целинды (п. и. I. 141,
ср. часть I, гл. VIII), и Долоресъ (Воі. II, 27—8). У Эйхендорфа—въ
особенности графиня Романа (А. и 6г.), эпизодическая фигура Анжелины (А. и. О. 302)
и Наріи (ср. часть I, гл. V, прим. 9).
Образъ простой «сельской» любви, «дѣвушка въ бѣломъ платьѣ» ср. у Эйхен-
дорфа—Юлія фонъ А. (А. и. С- ), у Гофмана—Юлія въ «Крейзлеріанѣ» и «Котѣ
Муррѣ», у Мёрикѣ—Марія («Художникъ Нольтенъ»).
7] Пзъ писемъ Гёге о «Родственныхъ Душахъ» (ДѴеішагег Аиз§'., 6г. Вг.,
Всі. 35, 8ері. 182.1, ап Эоз. 2аирег): «Простой текстъ, на который написана эта
пространная книжка,—въ словахъ Христа: кто посмотритъ на женщину съ вожделѣ-
ніемъ и т- д. Не знаю, узналъ ли его кто нибудь въ этомъ переложенія».
8] Ср. О. ХѴаІгеІ, «бгоеіііез \Ѵак1ѵег\ѵапсІісЬаЙеп іт Ватеп іЪгег
2еіі» (АиГз. 254).
Глава V. Два поколѣнія романтиковъ.
1] См. Сагоііпѳ» ВгіеГе аиз сіег Ггиііготапіік, Ьз§\ ѵ. ЕгісЬ. Зсіітійі,
1913, I, 600, 753—54; II, 541-42.
2] Ег. 8с1і1е§’е-1з ВгіеГе ап зеіпеп Вгисіег Аи§’изі ТѴіІІіеІш, 1із§’. ѵ. О.
ІѴаІгеІ, 1890 (О. IV.).
3] Ср. 8і. II, 218; 8і I, 262—63, «Получилъ твое письмо и нашелъ въ
немъ все то же' старое іенскос отношеніе. Тика и Шлегеля (сіеп аііеп Эепепзег
Тіескіозс1і1е§’е1) въ сужденіяхъ о моемъ существѣ»
' 4] «Онъ говорилъ о войнѣ, какъ маленькая Вильгельмина, задравъ ножки
вверхъ» (хѵіе ЖІІіеІшіпсЬеп іпіі сіеп Веіпсііеп іп сііе Ноііе), 8і. I, 273—на-
мекъ на маленькую героиню «Люцпнды», задуманную, какъ символъ свободнаго,
ироническаго отношенія къ жизни, Ьпс. 12). Ср. Воі. I, 129, также часть I, гл. VIII.
11
5] Текъ, со своей, сгороны, отрицательно относился къ національно историче-
скимъ • интересамъ гейдельбергскаго кружка. Брентано пишетъ Гриммамъ:
«Тикъ еще хуже, чѣмъ' Фоссъ, полонъ предубѣжденій противъ «Отшельника»,.
«Волшебнаго Рога» и «Народныхъ Книгь» Гёрреса...: какъ Виландъ и
т. и., никогда не читавъ Тика и Шлегеля, бранили и называли ихъ
дерзкими молодыми людьми (пазехѵеізѳ ]ип§е Ьеиіе), такъ относятся теперь Тикъ
п Шлегель къ этимъ» (т. е. къ Арниму и Гёрресу). (81. IV, 34.) (20. I. 1809).
Недоброжелательный Тикъ изображенъ Арнимомъ въ каррикатурвомъ видѣ въ
«Н. и. Лл, какъ Кюммерманъ (см. ниже, часть I. гл. IX, прим. 2). Извѣстна также
полувраждебная рецензія Фр. Шлегеля на «Волшебный Рогъ» (Кіігзсііпег 8 Сеиізсііе
Кайопаііііегаіііг, Вй. 143. А. и. Ег. 8с1і1ѳ§’е1, 8. 361 й).
6] Ср. 3. IX. 1811. «Мы начали нашу необычайную по своей стойкости жизнь
впроголодь, копя деньги на книги; на собранныя деньги купили вскорѣ книгу Шлегеля
о новой исторіи для своей душевной отрады» (ги ипзгег Зееіенѵѵеісіе) (ЕісІі.АѴ. XI,
287). Лекціи Шлегеля по исторіи древней и повой литературы Эйхендорфъ слушаетъ
съ 27 февраля 1812 г.
7] Вопросъ о вліяніи Лёбена- на Эйхендорфа былъ впервые поставленъ
Кгй§’ег’омъ и окончательно выясненъ Різзіп’омъвъ монографіи о Лёбенѣ. Эйхендорфъ
съ годами научился презирать Лёбепа: измѣнившееся отношеніе къ учителю и другу
сказалось прежде всего въ романѣ «А. и. Сг.>, потомъ въ «Воспоминаніяхъ» («Наііе
ппсі Неіс1еіЪег§’»), гдѣ близость Эйхендорфа къ Лёбеву совершенно замалчивается.
Дневникъ Эйхендорфа, напечатанный Козсіі’емъ, (5. XV. XI, 220 п сл.) окончатель-
но устанавливаетъ тѣсное духовное общеніе между ученикомъ и учителемъ: Эйхен-
дорфъ самъ принадлежалъ къ той «сектѣ» (АѴіпкеІкігсІіе), которая, по его словамъ,,
собиралась въ Гейдельбергѣ вокругъ Лёбена. Стилистическій анализъ его юношескихъ
стихотвореній, произведенный Різзіп’омъ, подтверждаетъ эту мысль: Эйхендорфъ вы-
ступаетъ въ нихъ, какъ эпигонъ ранняго романтизма и ученикъ Лёбена. Въ Берлинъ
Эйхендорфъ пріѣзжаетъ для встрѣчи съ Лёбеномъ (ср. Дневникъ, 3 Дек. 1809).
Охлажденіе начинается въ Берлинѣ, во время болѣзни Эйхендорфа (декабрь—февраль
1809—10): въ это время Лёбенъ бываетъ почти' исключительно въ обществѣ брата
Эйхендорфа. Къ тому же времени относится дружба съ Брентано. Окончательное разо-
чарованіе вызываютъ насмѣшки Фр. Шлегеля и Доротеи. Ср. напр.: «2п 8с1і1е§’еІ8...
Аіз ісіі іііш «Агсайіеп» иЬег^аЪ:” Асіі, ісЬ. Ъіп аисіі іи Агсасііеп §'ехѵе8еп...
ЗсІіаГроезіе». (13 ЕеЪг. 1812, XI, 308, также 306, 310, 311). Ср. прим. 8.
8] Въ связи съ вопросомъ объ отношеніи Эйхендорфа и Лёбена стоитъ вопросъ
о положеніи Эйхендорфа въ Гейдельбергскомъ кружкѣ. Въ 1807—8 г.г. онъ слушалъ
въ Гейдельбергѣ лекціи Гёрреса, бывалъ у него на дому, исполнялъ его научныя по-
рученія въ Парижѣ весной 1808. Вопросъ о томъ, былъ ли Эйхендорфъ знакомъ съ-
Брентано въ Гейдельбергѣ, до сихъ поръ остается спорнымъ. Въ воспоминаніяхъ Эйхея-
дорфа («Наііе пп(1 Неіс1е1Ъог§’») холостое хозяйство Арпима и Брентано въ малень-
кой кнейпѣ на Замковой Горѣ описано какъ бы очевидцемъ. Однако дневникъ Эйхен-
дорфа не упоминаетъ о знакомствѣ съ Брентано и только отмѣчаетъ двѣ бѣглыхъ
встрѣчи съ Арнимомъ (2 февр. и 29 марта 1808 г.) Между тѣмъ въ дневникѣ
имѣется перерывъ, 3 апрѣля 1808—7 октября 1809 года. За это время Эйхендорфъ
успѣлъ побывать въ Парижѣ. Опъ вернулся въ-Гейдельбергъ 9 мая 1808 года. До
конца мая Арнимъ оставался вмѣстѣ съ Брентано въ Гейдельбергѣ. За это время
12
-Эйхендорфъ могъ познакомиться съ ними ближе. Таково мнѣніе 8іеі§?а (Веиізсііе
ЬііегаІиг2еііип§\ 1899, 8. 266), къ которому присоединяется АѴ. Козсіі (<2иг
СезсІіісІіЬе сіез НеійеІЪег^ег Кгеізез», Еирііогіоп, XIV, 310 Г.). Кгй&ег и Різ-
зіп предполагаютъ, однако, что въ Гейдельбергѣ Эйхендорфъ еще не зналъ Брентано,
т. к. объ этомъ не сохранилось фактическихъ свѣдѣній. Бакъ бы то ни было, близкія
отношенія съ Бреніано завязались у Эйхендорфа- только въ Берлинѣ (февраль 1810).
Поэтому Кгй§’ег и Різзіп справедливо настраиваютъ на томъ, что Эйхендорфъ не при-
надлежалъ въ 1808 году къ «гейдельбергскому кружку». Эго подтверждается, между
прочимъ, его стихотвореніями за 1808 годъ: на впхъ еще не замѣтно вліяніе новаго
лирическаго стиля гейдельбергской шко ы (поэтики народной пѣсни).
9] 28 февраля 1812 о сонетѣ Лёбена;... «Міплетаіе еіс.—хѵеісііез иЬе-
гаіі 2ііт Ьоп то! §е\ѵогсІеіі».
Глава VI. Тема Манонъ въ произведеніяхъ 1809—и годовъ.
1] Отношеніе Арпина къ своему источнику изслѣдовали: Зсііопеташі
(38—54), Мах* НагЬпапп и \Ѵ. ВоИегтапп. Основное отличіе драмы Грифіуса
«Карденіо и Целинда» отъ произведенія Арнима заключается въ томъ, что у Грифі-
уса вся исторія любви Карденіо къ Олимпіи, ея брака съ ^Лизандромъ и связи Карде-
ніо съ Целиндой («Н. и. I.», отъначала до дѣйствія II, сцены V) разсказана въ
экспозиціи, занимающей все I дѣйствіе (515 стиховъ), въ длинномъ обращеніи Кар-
деніо кь своему другу Памфилію. Такамъ образомъ, содержаніемъ драмы (дѣйствій
II—V) является у Грифіуса попытка Целинды колдовствомъ вернуть любовь Карденіо,
попытка Карденіо убить Лизандра и соблазнить Олимпію, вмѣшательство чудесныхъ
снлъ^и спасеніе этимъ вмѣшательствомъ грѣшныхъ душъ. Арзимъ развернулъ экспози-
цію Грифіуса въ самостоятельное дѣйствіе, занимающее половину драмы. Онъ разска-
залъ въ рядѣ сценъ біографію Карденіо, съ обстоятельностью романа, съ цѣлымъ ря-
домъ новыхъ эпизодовъ (диспутъ съ Вагнеромъ, сцены въ студенческой кнейпѣ и ми-
стическомъ орденѣ, сцены съ евреями и Агасферомъ, праздникъ галлоровъ); такая
эпическая широта, медленность теченія, не пропускающая ни одного изъ фактовъ въ
развитіи героя, богатство - сценъ и эпизодовъ, являются свойствомъ шекспиризующей
драматической техники бурныхъ геніевъ («Гецъ фонъ Берлпхипгенъ») и романтиковъ
(«Генофева» и, осооенно, «Октавіанъ» Тика). При такомъ превращеніи драмы въ
драматическій романъ душевное развитіе героя можетъ быть разсказано подробно и
обстоятельно. Въ центрѣ драматическаго романа Арнима стоитъ уже не чудесное спа-
сеніе грѣшниковъ вмѣшательствомъ небесныхъ силъ, а сложное развитіе души героя
отъ юношескаго боренія свободныхъ и яркихъ жизненныхъ силъ къ единственной ро-
мантической любви, отъ радосги любви къ величайшему горю въ сознаніи измѣны воз-
любленной (тема Манонъ), къ соблазнамъ грѣшной любви (тема Сирены), къ преступ-
нымъ замысламъ, чудесному спасенію, отреченію и покаянію (тема Магдалины и каю-
щагося грѣшника). Тема покаянія развита въ самостоятельную II часть драмы, какъ
символическое паломничество въ Іерусалимѣ («Легизаіет, еіп РіІ^егаЪепіеиегэ).
2] Зеііопешапп (68—86) указываетъ на связь Карденіо со «страстнымъ ге-
роемъ» (йег ІеійепзсІіаКІісІіе Мепзсіі) эпохи <бурныхъ стремленій)). Опъ же, однако,
даетъ матеріалъ для сопоставленія Карденіо съ романтическими героями (111—128).
Романтическій герой развивается изъ <КгаЦ§'епіе» эпохи «бури и натиска» и раздѣ-
ляетъ съ нимъ стремленіе къ напряженной, яркой и своеобразной жизни. Вильямъ Ло-
13
вель, Голо (въ «Генофевѣ» Тика), Юлій (въ «Люциндѣ») связаны съ индивидуали-
стами болѣе ранней поры; поэтому «Годвп» Брентано такъ легко проходитъ путь отдѣ-
ляющій «Альвпля» отъ «Люципды» и «Шгернбальда». (См. ниже часть I. гл. V,
прим. 2 и сл.) Главное отличіе романтическаго героя—томленіе (ЗеІтзисЫ) по без-
конечному счастью и исканіе удовлетворенія въ единственной, настоящей, чувственно -
сверхчувственной любви. Въ этомъ смыслѣ Карденіо—романтическій герой.
3] Въ лирическихъ мѣстахъ «Н. и. I.» вліяніе «Понсе» несомнѣнно. Ср. мо-
нологъ Карденіо (17) и, въ особенности, слова Олимпіи (36) съ монологами Понсе
(М. М. I, 123, 127). Любовное восхищеніе передается тамъ и тутъ въ символическихъ
образахъ сна, безсознательнаго ночного блужденія, лунатизма и одержимости. Отъ
Брентано у Арника игра антитезами, въ которыхъ выражается ирраціональность, про-
тиворѣчивость мистическаго чувства любви. Въ «Понсе», какъ и въ драмѣ Арпима.,
обильно примѣняются ямбическія строчки въ лирическихъ мѣстахъ драмы, въ осталь -
номъ написанной прозой.
4] Словесные образы радости страданія*, «открытыя рапы», «уколы шиповъ»,
«отравленный напитокъ», «сладостная боль» и т. ц.,—подробнѣе въ письмахъ къ
Соф’и Меро х (часть II, гл. VII) и въ баллачахъ на тему «Манонъ» (часть
II, гл. VIII, прим. 5 и сл.).
5] Разница между настроеніемъ веселыхъ романтическихъ скитаній въ первой
части романа и аскетической строгостью религіознаго отреченія въ его окончаніи на-
столько велика, что подала поводъ теоріи Кгй§’ѳг’а, согласно которой I часть напи-
сана значительно раньше послѣдующихъ. (Ср. часть I, гл. III, прим. 2). Мотивы пре-
избыточной весенней радости, веселыхъ скитаній на вольномъ воздухъ; том-
ленія по далекому и неизвѣстному счастью (въ движеніи облаковъ, уносящихся вдаль),
заимствованы изъ «Штернбальда», чтеніе котораго отмѣчено аъ дневникѣ дважды—въ
Галле (13. VIII. 1805) и Нюрнрбергѣ (15. V. 1807,) (ЕісК Ж XI). Ср.:
ЗЬегпЪаІсІ:
Саз І&ізеп, за§ѣе ег 211 зісіі зеіііег,
ізі еіп Ьеггіісііег 2пзіапсІ, сііезе
Ггеіііеіі сіег Яаіпг... о, §’1ііск1іс1і ізі
бег, сіег Ъаісі сііе еп§’е Неііпаі ѵег-
Ійззк.... ХѴѳІсІіѳ ХѴеІіеп епілѵі-
скеіп 8Іск іпі Сгешпіе, лѵепп сііе Ігеіе
Каіиг шпііег тіі кііііпе Зргасііе іп
ип8 Іііпеіп гесіеі... (Т. Зсііг. 16, 21).
Таизепсі ЗйтпіепгиГепшігІіегг-
зіагкепсі аиз сіег Еегпе... аііе УѴоІѣеп
егіппегп тісіі ап теіпеВеізе... (49).
... ипсі Ьехѵе§ѣ аііе А1іпсІип§’еп
сіигсііеіпашіег, сііе 1ап§’8і ап8§’ехѵеіп-
іеп Ггеисіеп, сііе ипто§’1іс1іеп Ѵ/оп-
пѳп, сііе НоЙпші&еп, (ііе кеіпе
ЕгГй11ип§’ гиіаззеп... (40).
6] Ср. В. Ж. 44, 140—41.
А1іпип§' и. Сге^еплѵагк:
Ез §’еЬиІос1і пісіііз йЪегз Кеізеп,
лѵепп тап пісІіЬ сіаіііп осіег сіогѣіііп
геізеі, зопсіегп іп сііетѵеііе АѴеІі іііп-
еіп... \Ѵо ипз сіаз посіі ипЪекаппІе,
йЪег8с1вѵеп§’1іс1іе ЬеЪеп егпзі ипй’
Ггоіііісіі апзіеііі... (А. и. Сг. 39).
Егіесігісіі заіі сіеп ѴѴоІЪеп пасіі,
сііе пасіі з’епеп Ое&епсіеп Іііпаиззе^еі-
іеп. (Ііе ег зеІЪег аисіі Ьаій Ъе§;-
гіізвеп 80І1іе (11).
... еіпе пеие АѴеІЬ ѵоіі Ъій-
Ііепсіег ХѴипсіегргасІіі, игаііеп Егіп-
пегип&еп ипсі піе§’екаппЬеп АѴип*
зсііеп... (4).
7] У Арнима —сііе зіоігезіе, ргас]ііі§*8Іе Зіппіісіікеіі (Соі. II, 25) Ср.
часть I, гл. III, прим. 2.
14
8] Эго выраженіе принадлежитъ Боппег’у [«Сег Еіпйпзз ЛѴ ііііеіт Меізіеге
шіГ Деи Ръотап сіет Еошапйкег», Неіз. 1893, з. 33]. Интересно отмѣтить про-
никновеніе темы Манонъ даже въ развитіе традиціоннаго сюжета о потерянныхъ род-
ственныхъ связяхъ съ Италіей, противозаконномъ бракѣ и таинственномъ происхожденіи.
(Въ «Вильгельмѣ Мейстерѣ»—Миньона и арфистъ).
9] И здѣсь мы имѣемъ дѣло съ перерожденіемъ традиціоннаго литературнаго
типа подъ вліяніемъ новаго чувства жизни. Въ «Люциндѣ)) въ образѣ Лизетты—апо-
ѳеозъ падшей женщины и свободной любви; въ «Годви» вокругъ Віолетты сосредоіо-
чены мотивы «радости-страданья»; маленькая Марія у Эйхендорфа связана съ темой
Манонъ, покаяніемъ и религіознымъ отреченіемъ.
Глава VII. Изображеніе религіознаго отреченія въ произведеніяхъ
1809—II годовъ.
1] Ср. изобр.жепіе отреченія въ произведеніяхъ Брентано. Образъ палящаго
зноя «пустыни» въ стихахъ Луизѣ Гензель—часть II, гл. XIV, особенно
стихотвореніе «Ап сіеп Еп<>’е1 сіег АѴіізіе» (I, 384.—1816). Съ отреченіемъ Кар-
деніо и Целпнды представляетъ сходство судьба Алоиза и Имельды (1811). Ср. сло-
весное совпаденіе:
Арнимъ: • Вгепіапо:
... еіп з’есіег Зсіігій гіеііь тіг ...тгепп сііг сіаз Ьеіі йеп Наіз
тіі Зсіппегг сіеп Наіз гизаттеп, 211т Кйскоп хѵепйеі... (211.)
лѵіе тѵеі^е Війііег, сіегеп 2дѵеі§*
§’еЪгос!іеп... (333).
2] Графинѣ Романа: «Страстная, неукротимая женщина... ступайте молиться!»
(247). Маленькой Маріи: «Если въ тебѣ такая сила истинной любви..., обратись къ
Богу, и ты найдешь еще великую милость!» (243). Брату Рудольфу: «Игакъ, обра-
тись къ религіи, въ которой самъ Господь непосредственно съ тобой говоритъ, тебя
укрѣпляетъ, поучаегъ и утѣшаетъ...» <334). «Ты никогда не ходишь въ церковь»
(ІЪ.). Случайному встрѣчному: «Молитесь п поститесь усердно и тогда выходите снова
въ Божій міръ» (199).
3] Съ точки зрѣнія церковной религіозности Эйхендорфъ изобразилъ впослѣд-
ствіи религіозныя предчувствія и заблужденія романтиковъ, какъ различныя испытанія
на общемъ пути—возвращенія къ католичеству. «Поэзія привела ихъ кь преддверью
католической церкви, къ святилищу, спрятанному въ глубинѣ лѣса и давно забытому;
не удивительно, поэтому, что они повяли свою задачу, какъ эстетическую, въ то вре-
мя, какъ она была, па добрую половину, нравственной, и что вмѣсто видимой, жи-
вой церкви они, нерѣдко, довольствовались пребываніемъ въ сумеречныхъ грезахъ
(іп еіпеш кашпегізсііеп НаІМипкеІ), простой поэтической символикой этой церкви
(шіі еіпег Ыозяеп роеіізсііеп ЗушЬоІік) и повой христіанской миѳологіей» (ссО-е-
зсІіісМе сіег роеіізсЬеп Ьііегаіпг СеиіясЫапсІз», 1856, II, 8. 2). Для Эйхеп-
дорфа романтизмъ—«памятный знакъ почти безсознательно прорывающейся тоски по
родинѣ (НеіпшеЬ) протестантизма по церкви»). («ЁЬег Піе еШзсІіе шій ге!і§’іозе
Вейеиіші^ сіег пеиегеп гошапйзсііеп Ро^зіе іи Веиізсіііапй», 1847, 8. 281).
€р. также В. Ж. «Послѣдніе нѣмецкіе романтики», 379—380.
4] См. часть ІІ, гл. IX.
15
Глава ѴШ. Національно-историческая идея въ произведеніяхъ
1809—іі годовъ.
1] Ср. «АѴакІѵенѵапсКзсЬаГЬѳп», рѣчи Мптлера: «Си зоіізб пісЪб еІіѳЪге-
сііеп... Би зоіівѣ ЕІігТигсІіѣ каЪеп ѵог сіег екеіісііеп ѴегЬіпсІип§’»... (II Т.,
кар. 18), и вліяніе нтихъ рѣчей на смерть Оттилій.
2] «еіп Апіішеізбег», Боппег, <\Ѵ11Ь.е]іп Меізбег...», 11 ср. также Боппег,
«ВісІіаМзоп іп йег сіеибзсііеп Вошапбік», йеібзсііг. Г. ѵег§і. Ьібегаб., X.
Го]§’е, 10, з. 8 й. Доннеръ сопоставляетъ «Графиню Долоресъ» съ семейнымъ рома-
номъ Ричардсона; во это—только аналогія, основанная па возрожденіи въ гейдель-
бергскомъ романтизмѣ моралистическихъ и патріархально-семейственныхъ идей. Литера-
турная преемственность, вліянье'исходитъ отъ «Родственныхъ душъ» Гёте.
3] Ср. переписку Арнима съ Беттиной, въ которой гейдельбергскій поэтъ про-
тпвопосгавляетъ неоднократно свой морализмъ и жизненную серьезность ея ирониче-
скому и эстетическому отношенію къ жизни: «Вы предлагаете мнѣ играть въ мячъ съ
этимъ міромъ (гоіб сіег ѴѴеІб Ваіі ги зріеіеп). Откуда Вы знаете, что земля есть
шаръ? Для меня опа достаточно остра и угловата; говорятъ также, что земля вертится,
—для меня она стоитъ неподвижно, и солнце все еще восходитъ и заходитъ» (86.11,42).
Или въ другой разъ: «Ты пишешь, что играешь со мной(с1азз Ви шіб шіг зріеізб),
оставь это,... у меня нѣтъ къ эгому склонности (ісіі Ъіп пісЬб йагп §’еѳі^пе6).,.
Я знаю наше время и знаю, что это принадлежитъ къ числу его свойствъ и нравится
всегда, однако это, какъ и все, что толпа (сіег Роііеір называетъ геніальностью
(СепіаШаб), у меня называется чертовщиной (Ьеіззб Ъеі шіг Тепіеі); я готовъ
уважать всякое своебразіе, но буду стоять, какъ скала, противъ такого своеобразія,
которое ставитъ себя закономъ всему міру»\8ісЬ йЬег сііе АѴеІб аіз еіп Сгезебг апзЬгеі-
ѣеб) (86. П, 203).
4] Выраженіе «МіШІрипкЬ принадлежитъ религіозному ученію Фр. Шлегеля
и подтверждаетъ мысль о его вліяніи накатолика Эйхендорфа, Ср. Ійееп, 4, 14,41.
5] Замокъ Леонтина и замокъ Розы (А. и. 6-., кар. 3).
6] Графиня Романа, какъ соблазнительница, играетъ роль романтической Сире-
ны пли язычницы Венеры рядомъ съ христіанской Мадонной. Упоминаніе о Венерѣ и
Венериной горѣ—стр. 146, 180; о Сиренахъ—въ той религіозной критикѣ современ-
ности, которую Фридрихъ произноситъ въ концѣ романа: «баснословныя сирены снова,
какъ передъ грозою, выплываютъ на зеркало моря и поютъ...» (335). Ситуація
въ замкѣ Армады—графини Романы, гдѣ графиня, полуодѣтая, заснула рядомъ
съ ложемъ Фридриха, и пѣсня Леонтина, доносящаяся съ большой дороги,
спасаетъ его отъ искушенья, повторяется въ новеллѣ «Ваз МагпіогідІсГ* (1816).
Здѣсь Флоріо околдованъ чарами языческой Веперы въ развалинахъ стараго храма и
его спасаетъ «благочестивая пѣсня». Фортунато. Любовь «прекрасной языческой боги-
ни», которая каждой весной пробуждается отъ тысячелѣтняго сна, является демони-
ческимъ обманомъ и соблазномъ, и покорные ей умираютъ, «испорченные тѣломъ и
душой», разорванные «между безумнымъ наслажденіемъ и страшнымъ раскаяніемъ».
Въ балладѣ «Ѵоп кйкпеп ѴѴишіегЪіІсІегп» Фортунато противопоставляетъ 'языче-
ской Венерѣ, весною воскресающей для радостей любви, торжествующей образъ Мадон-
ны съ младенцемъ на рукахъ.
7] Долоресъ становится жертвой испанца, международнаго авантюриста; не изъ самаго
романа,-а изъ письма къ Я. Гримму (86. III 85), мы узнаемъ, что Арнимъ имѣлъ
16
въ виду француза. Противопоставленіе нѣмецкой семейственности и нравственности
свободнымъ н распущеннымъ нравамъ во Франціи—въ разговорѣ маркиза съ графиней
(II, 27—8) и графомъ (II, 44). Зависимость Эйхендорфа отъ Арнпма—идейная, въ
смыслѣ отождествленія измѣны семьѣ съ измѣной пароду. Литературный мотивъ,,
использованный Эйхендорфомъ, восходитъ къ юношескому роману Брентано «Годви»:
графиня Г. становится во время войны любовницей французскихъ офицеровъ. Но въ
индивидуалистическомъ романѣ молодого Брентано мотивъ этотъ не имѣетъ той остроты Р
которая появляется у національно настроеннаго Эйхендорфа (и у Арнпма).
Глава IX, Полемика противъ іенскихъ романтиковъ.
1] Для Брентано ср. часть II, гл. XV.
2] Зсііопетапп считаетъ праобразомъ Кюммермана—Брентано (8. 132—34V
предположеніе совершенно необоснованное, т. к. въ 1809 году Брентано еще не былъ
католикомъ и врагомъ «языческаго» искусства, и дружба съ Арнимомъ (въ Берлинѣ)
оставалась ничѣмъ не нарушенной. Въ пользу Тика говоритъ: 1. отказь отъ язычни-
ка Гёте (ісіі ЬаЪѳ аисЬ зо пЪеіЧгіеЪепе Хей тѵо ісЬ пііі ХѴегіІіег
ІіеЬеітипкеп зскѵагтіе, пип Ъіп ісіі хѵеікег котшеп, ег зсііеіпі тіг пип ші-ДѴег-
йіег, сііе ЪіеЬе ги сіег Егеисіе, ги сіет АІіеіѣите, сііе Ѵегзіоскіііеіі §*е§’еп
сіігізйісііе Сгезіпшт^, еіп елѵі^ез Ѵегкіагеп аііег №с1ііі§’кеіі, 167); 2. отреченіе отъ
собственной молодости, неспособность творить, недовольство современной жизнью, особенно
молодежью (сіазз сіи іп }и^епДгеіі ѵегаііеѣ апсіге іайеізі, зеГЬзі пісЫз зсііайеп
капзі, ]’а сіеіпе еі§те Ьеззге Ди^еші зсІтбД. ѵегсіаттзк.. Тог, бег сіи аЪ-
зргісіізі йЪег сіеіпе Хеік . 168); 3. сочувствіе католицизму, но тайное (Ъекеппе
ойепііісіі сіеп СІапЬеп йег Апасііогеіеп, зопзі зсііеіпзі сіи ѵ/іе еіп 8ее1еп-
ѵегкаиіег, сіег зеіпе Ьеий? іп сііе АгЪеіі зепсіеі, зісіі зеІЪег аЪег паіігг
ѵоп ііігет 5с1і\ѵеіззе, 169). Эго подтверждаетъ переписка Арнпма съ
Бегтиной, относящаяся ко времени непосредственно предшествующему:
1. «Тіеск, сіег за^і: ]’а, лѵіе ісЬ сігеігеііп ]аЬг аіі хѵаг, сіа іапсі ісіі сіеп
ХѴіІІіеІш МеізЬег, сіеп Ѳбіг, ХѴегЙіег и. з. хѵ. зскбп, аЪег пісііі ишзопзі ІіаЪ
ісіі §’е!егпі тісіі ипсі сііе ХѴеІі ипсі ІІіге ХѴегке ѵегзіеііеп, ]’еІ2Ь, сіа ісіі
сіаз Пгіеіі ІіаЬе зіе ги сгііізіегеп, хѵагит зоШе ісіі тісіі сіеззеп пісііі Ьебіе-
пеп?» (81. II, 271;~Бетгана, 25. III 1809) Беттина поссорилась съ Тикомъ изъ за,
его отношенія къ Гёте (81. II, 326; 1. IX. 1809).
2. Послѣ <Октавіана> (1804) въ творчествѣ Тика наступилъ.длительный пе-
рерывъ. Беттина часто сообщаетъ Арвиму о болѣзняхъ Тика и его подавленномъ на-
строеніи (напр. 81. И, 244, 250, 261, 26&. «Онъ все еще боленъ, не можетъ
ходить и иногда бываетъ мучпмъ страшной меланхоліей». Весна 1809). О «зависти»
Тика говоритъ Бегтина: «Ѵоп Ыеісі ппсі Міззтиі зіеіз §’епа^Ь (326). О его
презрѣнія къ молодежи—Брентано: «8отѵіе ДѴіеІапсІ п. б. йЬег Тіескипй 8сЫе-
&е1, оіше іг§'ѳп<і еілѵаз ѵоп іііпеп §’е1езеп ги ІіаЪеп, аіз йЪег пазехѵеізе ]ип^е
Ьеиіе зсЬішрЙеп, зо ег (Тіеск) йЪег Діезе» (АгпітипД бгоітез) (81. IV, 34).
Изъ молодежи Тикъ не признавалъ поэтомъ именно Арнима (218, 235). Объ истоще-
ніи его творчества, Беттина: «Е? .Ьелѵаізгі зісіі, сіазз еіп ,]еДег іп зеіпег Агі
тай кігсі, хѵепп іііп апсіі зсіюп гшѵеііеп Дег Ий§’е1 Дез 6-епіиз з’и^епсПісІі
ЪегйІіН». (81. II, 286).
17
3. Письмо Лрнима, 21, X, 1809: «ісіі ІіаЪе ігаигі&е КасЬгісМеп ѵоп Тіеск
ипсі зеіпег Зскхѵезіег егЬаІіеп, еггаЫ зіе іііт (Заѵі&пу), зопзі аЪег піетапй.
Тіеск 80І1 зісЬ (іп Вот) егЪоіеп ІіаЪеп, йг 600 Таіег і'акгіісіі, аііе Ъейёп-
іепдеп МепзсЬеп іп СепізсЪІапсІ гшп Кайіоіігізтиз йЪегзиійЬгеп»... (81. II 342).
Это письмо, написанное во время работы надъ драмой, является зерномъ для каррика-
турнаго образа Тика-Кюммермана, какъ «продавца душъ». Вокругъ этого центра
сгруппировались извѣстія, доставленныя Арниму Беттиной въ томъ же 1809 году изъ
Мюнхена, гдѣ она проводила съ Тикомъ цѣлые дни,
3] Ср. В. Ж. 84.
4] Мотивъ мистическаго соблазнителя, магнетизера, овладѣвающаго сомнамбулой,
ср. у Гофмана «1)ег Ма&пеіізеиг», 1814.
5] Ср. въ дневникѣ Эйхендорфа («Зкгапзз, (ІуШігатЪізсЬе Весіатаііоп ѵот
Каііипкеізіеіп»; 6. XII. 07; Е. ЛѴ. XI).
6] «Тоіепоріегэ. Ср. сопнеты Августа Шлегеля на смерть Августы Вёмеръ и
Новалпса. Однако имѣется въ виду Лёбенъ и его любовь къ Вильгельмпнѣ («Еіп
Мййспеп апз (Іеш МіНеІзіапсІ спіяргоззеп», Різзіп, 205—у Эйхепдорфа:
«Вйг^егтасісігепэ). Вильгельмина умерла лѣтомъ 1809, Въ январѣ 1810, въ Бер-
линѣ, Лёбенъ «былъ занятъ приведеніемъ въ порядокъ сонетовъ, посвященныхъ Виль-
гельмпнѣ» (РІЯ8ІП, 205).
ЧАСТЬ II.
Глава I. Письма „Весенняго Вѣнка".
1] Ср, въ письмѣ къ Фукэ (1816): «скорѣе предметъ стихотворенія (Ое<теп-
яЬаіні еіпея (ЗесІісШ), чѣмъ самъ поэтъ». (Вг. Зсііг., VIII, 170). Въ «Годви»
Молли говоритъ о себѣ: «Вѣдь сама я—стихотвореніе» (Ъіп ісіі йосіі зеІЬзі еіп
€4есІіс]і1) (Ст. 114). Формула эта принадлежитъ іепскимъ романтикамъ, которые про-
водили разницу между сознательнымъ художникомъ (поэтомъ) и поэтически интересной
личностью. Фр. Шлегель: «Многихъ называютъ художниками (КйпзЙег), которые,
собственно говоря, являются художественными произведеніями природы» (Кшізіхѵегке
сіег Каіиг) (Ьусешп-Ега§тепіе, 1). То-же у Ваккенродера: «Если художникъ,
вслѣдствіе внутренняго инстинкта и преизбыточнаго, дикаго богатства и силы, вѣчно
занятъ неспокойной работой въ себѣ самомъ, онъ не всегда является умѣлымъ орудіемъ,
скорѣе его можно въ такихъ случаяхъ назвать какъ бы художественнымъ произведе-
ніемъ этого міра» (Кшізідѵегк сіег 8с1іорГип§’). (АѴ. ДѴаскепгойег, «АѴегке пші
Вгіеіе», Лепа, Віесіегісііз 1910, Всі. I, 78).
2] Варнгагенъ прибавляетъ: «это напомнилохмнѣ, какъ въ 1811 году, въ
Прагѣ, онъ писалъ самыя страстныя письма Августѣ. Бредэ, называя ее при томъ
Августомъ Бредіусомъ, а себя Клементиной; склонность быть женщиной въ такихъ слу-
чаяхъ достаточно характерна». Ср. Ьпс. 11: «Тогда мы мѣняемся ролями и съ дѣт-
ской веселостью состязаемся въ томъ, кто удачнѣе сумѣетъ подражать другому,—
тебѣ ли лучше удастся страстность мужского чувства, готовая щадить (сііе зсітопепсіе
НеШ§’кеіі сіез Малиез),,или мнѣ—женское умѣніе привлекать и отдаваться» (сііе
апгіейепсіе Ніп§’еЪііп§’ йез АѴеіЬез).
3] Согласно изслѣдованію ОеЫке («ВеШпа ѵоп Агпіт’з Вгіеітопіапе»),
«Весенній вѣнокъ», изъ всѣхъ собраній писемъ, изданныхъ Беттиной, наиболѣе за
18
служиваетъ довѣрія по матеріалу, ОеЫке не находитъ во всемъ сборникѣ пи одного
письма, которое внушало бы подозрѣніе въ томъ, что цѣликомъ или большей частью
было сочинено Беттиной въ болѣе позднее время (247, 359—61), Нѣкоторыя письма
датированы неправильно, раздѣлены на части или соединены изъ разрозненныхъ отрыв-
ковъ, въ отдѣльныхъ случаяхъ—интерполированы Беттиной. Указанія Оеіііке, а
также Воейіе и др., вездѣ нами приняты во вниманіе. Однако для поставленныхъ
нами вопросовъ, т. е. для общей характеристики романтическаго чувства жизни Брен*
тано въ 1800—03, эти неточности въ деталяхъ не имѣютъ значенія.
4] «Странствованія Франца Штерпбальда» являются произведеніемъ, типичнымъ
для чувства жизни раннихъ романтиковъ. Юношескія письма Брентано [обнаруживаютъ
большое сходство съ душевными переживаніями героевъ этого романа. То же относится
къ дневникамъ Эйхендорфа (ср. В. Ж. <П. Р.» стр. 369—70). Мы указывали ужена
отношеніе поэтическихъ скитаній героевъ Эйхендорфовскаго романа къ <Странствованіямъ»
Штернбальда (часть I, гл. VI прим. 5). Во всѣхъ этихъ случаяхъ можно говорить объоди-
таковомъ типѣ душевной жизни, повсемѣстно распространенномъ въ эпоху ранняго роман-
низма: радостное, весеннее, мистически взволнованное чувство природы, наслажденіе
жизнью и томленіе по невѣдомому, чувственно-сверхчувственная любовь въ соединеніи
съ мистикой природы. Романъ Тика закрѣпилъ это настроеніе въ законченной худо-
жественной формѣ и тѣмъ оказалъ оформляющее воздѣйствіе на поэтическое и жизнен-
ное чувство молодыхъ романтиковъ.
5] Въ изображеніи паломничества графа Карла. Ср, А. АѴ. VIII, 146. Нір-
роіііа напомпняетъ подругу Клеменса. Вальпургисъ. «Красота Ипполиты дѣйствовала
такъ сильно, что каждый пропускалъ ее, когда она поднималась на хоры, гдѣ ей при-
надлежало мѣсто, какъ пѣвицѣ. Она пѣла удивительно хорошо, всѣ глядѣли на нее,
нѣсколько красивыхъ мальчиковъ держали ноты передъ ней».
6] Ср. статью: О. ЛѴаІиеІ, «Вііеіпготапйк» («Аиізаіго).
7] Путешествіе Фридриха и Леонтина по Рейну (А. и. 6. II, кар. 15) напо’
минаетъ рейнскія скитанія Брентано и Арнима. На это указалъ уже АѴеіс1іЬег§'ег, 33.
Однако онъ неправъ, когда предполагаетъ, что Эйхендорфъ черпалъ изъ устныхъ раз-
сказовъ Арнима: многочисленныя словесныя совпаденія указываютъ на «Зимній-Садъ»,
какъ на непосредственный источникъ Эйхендорфа. Ср. «АѴіпіег§агІеп>, А. АѴ. XII, 243
и А. и. О.: «Аиі сіеп Сазвеп §іп§' ]’ипо’ ипсі аіѣ, зргесЬепсІ ппсі Іасііепсі,
пасіі йет Ке^еп зрагіегѳп, сііе Масісііеп сіез ЗісШісІіепз завзеп сігаиззеп ѵог
ііігеп Тйгеп ипіег 4еп ѴѴеіпІаиЬеп. Юеі* АЬепсІ хѵаг Ііеггіісіі, аііез еі^иіскі;
пасіі сіеіп Оеіѵіііег, сіаз пиг посЬ. Гегп пасЫіаІІіе, ЭДасЬіі§’а11еп зскіи^еп
лѵіейег ѵоп сіеп Вег§’еп, ѵог ііігеп Аи§’еп гаизсМе сіег Кііеіп ап сіеш 8ѣас11-
сііеп ѵогйЬег. Ьеопііп гоо; тіі зеіпег Оііагге^ ^ѵіе еіп геіяепсіег Зріеішапп
аиз аііег Хеіѣ; ѵоп Наиз ги Наия ипсі егяаііііе йеп Майсііеп Магсііеп, осіег
яап^’ іЬпеп пеие Меіойіеп аи/ іііге аііеп Ілесіег*... , . -
8] Сг. 376, 460, 516. См. часть II, гл. V.
9] Ср. выше часть I, гл. III, прим. 3.
10] Въ изображеніи нѣжныхъ, и стройныхъ очертаній дѣвичьяго тѣла, немного
юноіпественныхъ, созерцнтельно-строгихъ, спиритуализованныхъ, просвѣтленныхъ и вмѣ-
стѣ съ тѣмъ чувственныхъ, Брентано постепенно приближается къ эстетическому иде-
алу прерафаэлитовъ. Ср. ниже частт II, гл. XII, прим. 20.
19
11] «Плачущій ребенокъ» въ сердцѣ-—образъ, принадлежащій сентиментальной
эпохѣ. Гёте, „Вертеръ“: „Поэтому я обращаюсь со своимъ сердечкомъ (Негясііеп), какъ
съ больнымъ ребенкомъ (лѵіе еіп кгапкез Кіпсі), всякое желаніе его исполняется^.
Глава II. Лирика „Весенняго Вѣнка".
1] Ср. объ этомъ К. ЗсІшЬеіѣ, «С1» Вгепіапоз ѴеШісІіе Ьутік», кар. II.
Болѣе подробный разборъ раннихъ стихоівореній въ ихъ отношеніи къ индивидуали-
стической мистикѣ іенскаго періода ср. часть II, гл. XI.
2] См. выше стр. 27. К. ЗсІшЬеіѣ, кар. Ш. «Сгоеіііе ипсі сііе ВошапИк»,
Всі. II, О. АѴаІгеІ, разз. Среди другихъ особенностей традиціоннаго искусства на'
родной пѣсни Брентано усвоилъ сложную технику припѣва («рефренъ»). Болѣе широкое
использованіе припѣва, какъ элемента, синтезирующаго лирическое настроеніе стихо-
творенія, отлитаетъ поэтическій стиль Брентано отъ другихъ подражателей народной
пѣсни среди позднихъ романтиковъ (Эйхендорфа, Уланда, Гейне). Другое отличіе по-
этической техники молодого Брентано (особенно въ лирикѣ «Весенняго Вѣнка»)—обиліе
внутреннихъ риѳмъ. Внутреннія риѳмы, подчеркивая пѣвучій элементъ стиха, служатъ
особенно важнымъ выразительнымъ средствомъ при передачѣ напряженности романтиче-
скаго чувства въ «весепнихъ» стихахъ Брентано:
ЬіеЪ ппсі Ьеісі іт Іеісіііеп ЬеЪеп,
Зісіі егЬеЪепі аЪхѵагіз зскюеЪеп,
АПез лѵііі сіаз Негг ит{ап^еп,
Жг ѵегіап&еп, піе егіап^еп...
Или:
Би каппзі Кгапяе зсМіп^еп, зіп^еп,
ЗсНпіігеп, зріігеп Ріеііе зизз,
Ісіі капп гіп&еп, Ыіп&еп, зскіѵіп&еп
ЗМапк ипсі Ыапк сіеп Ла§*егзріез8.
Зато Брентано, за рѣдкими исключеніями, не пользуется той ритмической сво-
бодой, которую допускали его послѣдователи по примѣру народной пѣсни (между уда-
реніями—произвольное число неударенныхъ слоговъ: О, 1, 2). Стихи Брентано прибли-
жаются къ ямбическому или хореическому метру.
3] Стихотвореніе «ЬіеЪ шісі Ьеісі...» 'было послано Беттипѣ изъ Кобленца въ
іюнѣ 1802 года (Осіііке, 270), Арниму же въ августѣ 1802 года изъ Марбурга
(5Ь I, 41). Болѣе поздняя редакція напечатана Вг. Зсііг. II, 403 и заключаетъ,
между прочимъ, характерныя для католика Брентано исправленія: ст. 15—16 вм.
«Ппсі Ли, АѴіпіег, Іеііг тісіі зЬегЪеп, тісіі ѵегйегЬеп, ГгйЫіп^ егЪеп» читаемъ
«Іеііге тісЬ егхѵегЪеп, &егпе зіегЬеп^ ЕгйЫіп^ егЪеп...»; ст. 19—20 новое
аскетическое окончаніе: «8с1вѵеі§' ісіі зйПе* сіепп глі за&еп, лѵаге хѵа^еп йпй
епіза&епХ*
4] Ег. II, 10, въ томъ же письмѣ изъ Кобленца (іюнь 1802). Вг. Зсііг. II,
121, кромѣ отдѣльныхъ редакціонныхъ измѣненій, пріобрѣло еще заключительную
строфу съ иронической роіпіе, очевидно добавленную:
8о зап§’ хи еіпеш зсЪбпеп Кіпсі
Еіп ЗсЪіКег ап! сіет ВЪеіп,
Ба ігіеЪ іііп зскпеіі сіег АѴізреЬѵіпсІ
. Іпз Віп§’ег1ос1і ІііпеіпІ...
20
Техника ироническихъ заключеній развивается у Брентано уже послѣ завершенія
«Годви». Ср. часть II, гл. ѴШ, прим. 11.
5] Ег. II, 150, въ письмѣ къ Беттипѣ, въ серединѣ іюля 1803 г. (ОеЫке,
281). Арниму оно послано въ августѣ 1803 года (8і. I, 98) и «еще разъ» въ
октябрѣ (81. I, 100). Стихотвореніе напечатано впервыѳ въ журналѣ «2еііпп§- Гііг
Еіпзіесііег», 15 апр. 1808 г. Эгой печатной редакціи въ нашемъ распоряженіи не било.
Основываясь па примѣчаніяхъ Макса Морриса (М. М. I, 12), мы предполагаемъ, что
она отличается лишь незначительными разночтеніями, такъ же, какъ списки Арнима
и Беттины другъ отъ друга. Вг. 8сііг. II, 385 заключаетъ пятнадцать новыхъ строфъ
рядомъ съ пятнадцатью прежними. Новыя строфы и новая редакція старыхъ совершен-
но мѣняютъ характеръ стихотворенія. Юношескія скитанія Клеменса, его пребываніе
въ мірѣ народныхъ, языческихъ преданій, осуждаются теперь съ аскетической точки
зрѣнія, какъ соблазны «Венериной Горы»:
Іп Егаи Ѵепиз Вег§- йіе Ьеіег
НаЪ тіі КеизсЫатт ісЬ. ^езсіітйскі,
Ппсі зіе Ііаі тісіі оііпе ЗсЫеіег
Ап йіе ѵоііѳ Вгизі §-ейгйскі;.
Покаянному настроенію стихотвореній, посвященныхъ Луизѣ Гензель, соотвѣт-
ствуютъ слѣдующія строфы:
Зисііепй §’еЬі ісіі сіигскз Оейгап^е,
ІІпй йіе (т1аиЬ§’ег таЬпеп тісіі,
Ѵпй ісЬ. зіп&е ѵіеі б-езйп&е,
Восіі іт Неггеп хѵеіпе ІсЬ.
IV о йіе 8с1іаіге зіпй Ье§гаЬеп
ѴѴеізз ісіі хѵоЫ, Оейиій, 6-ейиІй!
Еіпег зсІілѵеЬі ат Кгеиг еіѣаЬеп,
Бег ЬегаЫеі теіпе 8сЬи1й!..
6] «Эта пѣсенка—лучшее, что я написалъ» (Ег. II, 150). «Я снова написалъ,
нѣсколько пѣсенъ, среда нихъ—одпу, въ которой я думалъ о тебѣ и обо мнѣ, но оно
несовсѣмъ подходитъ, потому что я—охотникъ, а ты пастухъ, и все же мы оба—и то
другое»... (8і. I, 98).
Брентано впослѣдствіи часто самъ исполнялъ это стихотвореніе въ сопровожденіи
гитары.
7] Ег. I, 181. Написано въ Марбургѣ, весной 1802 (ср. ОеЫке, 265—67).
Вг. 8сЬг. II, 129 отступленій не заключаетъ.
8] Стихотвореніе «Ез зіеііеі іт АЬепсІ^Іап’ге» извѣстно въ трехъ редакціяхъ;
А—8і. I, 74; В—Ег. II, 125; С—Вг. 8с1іг. II, 117. Письмо къ Арниму, въ ко-
ронъ встрѣчается А, написано въ маѣ 1803 г., письмо къ Беттинѣ (В) не можетъ
быть точно датировано, т. к. содержитъ отрывки, относящіеся къ разному времени
(май—іюнь—декабрь 1803). Ср. ОеЫке, 279—280. Сравненіе А и В показываетъ,
что въ В мы имѣемъ болѣе раннюю редакцію, т. к. измѣненія А заключаются въ сти-
листическихъ исправленіяхъ:
В. А.
1. Аиз Меег іѵііі ісіі пші зіеііеп 1. А. Апз Меег ѵШ ісіі тісіі зіеііеп.
81І11 іп йет АЬепйзсІіеіп... ВеѣгііЫ. іт АЬепйзсІіеіп...
(А исправляетъ синтаксическую несогласованность В).
21
2. АІ8 <Ги§’еп(1 пш ІдеЬе Ьгеппіе
Іп іітепі ЬіеЪезтѵаІіп,
Ва іѵоШезі сіи ікп пісЬі егкеппеп,
Віе кеіі тісіі Ыіскіе ап...
2. АІ8 Лп^епсі шп ЪіеЬе шпазі Ьгеппеп
Іп іггеіп ЬіеЬезтѵаІіп,
Ба коппіе зіе іНп піскі ег^еппеп
Ипсі Ыіскіе 80 Ьеіі іНп йосіі ап.
(В: Ьгеппіе, діалектич. форма; йи пібііі егкеппеп, іігп... тісіі—не-
согласованность и непослѣдовательность въ лицахъ; нѣтъ риѳмы, обязательной во всѣхъ
строфахъ—для строкъ I: ІП. А вводитъ риѳму и согласованіе).
3. 2іек ІібсЬег (Ііе Возепхтапй тіг, 3. 2іе1і Іюсіі сііе Віитеп шіг,
2іе1і Іідсііег сіісШ ххш сІіеЬаиЬе... 2іе1і Іюсіг ипсі йісШ еіпе ЬаиЬе...
(Несоотвѣтствіе въ степеняхъ прилагательныхъ въ В, исправленное А).
Строфа «8іе_ іѵесіізеіп шіі ‘ѴѴеіпеп ппй Ьаскеп» выпущена въ В, какъ
наименѣе понятная (символическое изображеніе актеровъ, какъ юношей и дѣвушекъ,
мѣняющихъ одежду, то плача, то смѣясь): новая группировка строфъ попарно требо-
вала исключенія одной строфы. С совпадаетъ съ В, кромѣ замѣны діалектическаго
. Ьгеппіе черезъ Ьгаппіе (сохранено отсутствіе обязательной риѳмы!) Редакторъ Вг.
Зсііг. перепечаталъ это стихотвореніе изъ «Весенняго Вѣнка» (или съ подлинника
того варіанта, который былъ посланъ Беттинѣ), т. к. въ знакахъ препинанія С также
слѣдуетъ за В (всего 5 отклоненій) и рѣзко отличается отъ А (исчезаютъ характерные
«тире»—ст. 22, 62, 68 и «восклицательные знаки»—ст. 17, 40, 42).
Оба предположенія подтверждаютъ мысль, что Брентано не сохранилъ въ своихъ
бумагахъ копіи исправленной редакціи, посланной Арпиму (А), и потому послалъ Бет
тинѣ первоначальный варіантъ (Оеіііке спрашиваетъ: «Сіешепя Ііаііе сіосіі аиск
сіашаіч еіпе Коріе сіег Ьеззегеп Еогпі іп НапЛеп’?»).
Глава Ш. Романтическая идеологія «Весенняго Вѣнка».
1] Еіеііепсіогй, В. Р. 168: «Онъ играетъ здѣсь роль стараго и опытнаго
воспитателя (<1еп аіікіи^еп НоГтеізіег) по отношенію къ младшей сестрѣ».—Рѵ. Н.
I. 170: «Почта умоляюще звучалъ голосъ Клеменса въ хорѣ - предостерегающихъ
голосовъ».
Мы сопоставляемъ въ примѣчаніяхъ теоретическія сужденія Брентано съ изрече-
ніями Фр. Шлегеля, Шлейермахера и Новалиса, не возбуждая въ каждомъ отдѣльномъ
случаѣ вопроса о томъ, было ли извѣстно Брентано данное нзрѣченіе, и откуда въ
точности онъ «заимствовалъ» свою мысль. Это относится, въ особенности, къ фрагмен-
тамъ Новалиса, большинство которыхъ было опубликовано въ посмертномъ собраніи
сочиненій вмѣстѣ съ романами. Мы смотрѣли на приводимыя цитаты только, какъ на
свидѣтельство существованія общаго фонда романтическихъ сужденій, созданнаго въ
интимномъ общеніи въ іенскіе дни. Лишь въ отдѣльныхъ случаяхъ мы можемъ конста-
тировать точное словесное совпаденіе писемъ Брентано и романтическихъ статей.
Большинство писемъ, заключающихъ братскія поученія Клеменса относятся къ
веснѣ 1801 года (Ег. I, 12, 19, 32) и январю 1802 года (Ег. I, 100, 120, 134);
ср. Оеіііке, ра§8. Ссора съ Фл. Шлегелемъ въ январѣ 1802 года опредѣляетъ собой
начало его освобожденія отъ ученичества. ' ♦
2] Не въ иномъ мірѣ, а въ этомъ мы находимъ безконечную жизнь. Ср. Шлѳй-
ермахеръ, «Монологи» (17—18): «Такъ сочинили они безсмертіе, которое ищутъ,
слишкомъ легко удовлетворяясь (аіігп §’еп(і&зат), лишь послѣ времени (пасіі сіег
2еіі), вмѣсто того,, чтобы искать его во времени и надъ временемъ (іппег ппй.ііЬег
22
сіег 2еіі)... По ту сторону міра времени лежитъ для нихъ Божество; чтобы созерцать
Бога и хвалить его, они освободили человѣка навсегда отъ границъ времени, но уже<
теперь Духъ рѣетъ надъ міромъ времени, и созерцаніе его есть вѣчность • и небесное
наслажденіе безсмертными пѣснями...» Въ человѣческой жизни нераздѣльно соединяются
безконечное и конечное, небесное и земное. Брентано пишетъ сестрѣ: «Человѣкъ—это
башня, которая коренится въ землѣ и подымается до небесъ, а въ серединѣ, между
небомъ и землей, собственно, и лежитъ малая и прекрасная человѣческая жизнь. Многіе
люди опускаются въ глубину и не возвращаются больше, забывая о серединѣ, которая
одна—живая; многіе подымаются въ небо и забываютъ эту середину, въ которой об-
нимаются небо и земля: этп послѣдніе, хотя—великіе люди, но, по моему, Ботъ упо-
требляетъ икъ только, какъ средство... Прошу тебя, оставайся въ этой серединѣ, а въ
вышину подымайся только для молитвы»... (72). Ср. Фр. Шлегель: «Бепке йіг еіп.
Епйііскез іпз Ппепйіісііе §’еЫ1с1еі, зо йепкзі сіи еіпеп Мешзсііеп» («Тйеепъ 98).
3] 0 мистическомъ чувствѣ радости, ср. выше, часть I, глава II, стр. 18;
В. Ж. 101 (цитаты изъ Новалиса и Фр. Шлегеля).
4] Ср. еще: «ез ізЬ апсіі пісііі Піг 2\ѵеі Ріешіі.Ц’е Еіепй ап! сіег Егйе»...
(Ег. II, 148). Ыоѵаііз, «Ега§’тепіе»: «Ез ^аг кеіп еі^епШсІіев Гп-
&Ійск аиі сіег \Ѵе1і...» (см. стр. 21).
5] Шлейермахеръ развилъ.романтическое ученіе о томъ, что абсолютное всегда вопло-
щается въг индивидуальныхъ и своеобразныхъ формахъ (см. частьI, гл. II, стр. 18 и прим. 3)
Ср. объ этомъ ученіи Шлейермахера: 6г. Зіпіпіеі, «Міеізгсііе ипсі Зсіюрспііаиег», 205.
Каждый человѣкъ долженъ слѣдовать особенному закону своей личности и итти по
предначертанному ему пути, т. к. опъ выражаетъ безконечное въ особенной, индиви-
дуальной формѣ:.- «8о ізі шіг кіаг §’елѵоі*йеп, йазз з’есіег МепзсЬ аиГ еі^пе
Агі сііе МепзсЫіеіѣ сіагзіеііеп зоЛ, іп еі^пег Мізсііипё ікгег Еіетепіе, йашіѣ
аи( ]е(1е АѴеізе зіе зіск ойепЪаге шій. аііез хѵігкіісіі іѵегйе іп сіег Е(111е йез
Лаишез ипсі сіег 2еіі, іѵаз іг^епсі Ѵегзсіііесіепея аиз ііігеіп Зсіюоззе Ііегѵог-
Й’еІіеп капп» (Моп, 24). У Брентано: «йа йаз ЬеЬеп сііе Оигсіісігіп^ип^ сіез
(теізіез шій Зіоі'Гез ізі, іп сіег зісіі пасЬ е\ѵі§еп Сгезеіхеп ^гасіе сііе ЬеЪепз-
сгзскеіпипо; кгіъіаііізіегіъ (Ег. I, 196). Интересно словесное совпаденіе; у Шдей-^
ермахера: «іѵіе сіаз О-езІеіп, сіеш Киііе пісТіі; дѵагй поск Ваши шіг еі&епійт-
ІісТіеп Оезіаііип^ зісіі т,и кгізіаііізіегеп, шіг аіз гоііе Мазне егзсііеіпь: зо аііе
йіе, дѵеіске йеп (Іейапкеп йег Еі^епійпііісіікеіі йез Еіпяеіхѵсзепз пісііѣ уе-
ГаззЬ (Моп. 23). То же у Фр. Шлегеля: «Именно индивидуальность (§тас!е йіе
Іпйіѵійиаіііаі) составляетъ въ человѣкѣ первоначальное (йаз ІІгяргип§’1іс1іе) и
вѣчное... Заниматься культивированіемъ и развитіемъ (Ві1с1ип§’ шій Епідѵіскіипі»’)
этой индивидуальности, какъ высшимъ призваніемъ (аіз Іібскзіеп Вегиі‘), было бы?
божественнымъ эгоизмомъ» (Ійееп, 60). Поэтому для Шлейермахера, какъ и для Брен-
тано, «невозможно никакое" отреченіе». «Не жертвуй никогда ни малѣйшей частью
своего существа изъ ложнаго великодушія! Не позволяй отнять у себя сердце, оторвать
хотя бы маленькій листикъ, который извлекаетъ для тебя пищу изъ окружающаго
міра» (Моп. 82).
6] Въ перепискѣ Клеменса съ Бетгиной любопытно повторяется споръ Фридриха
Шлегеля съ Августомъ о значеніи'разума. Ученикъ Канта, философъ-идеалистъ, Фр.
Шлегель объясняетъ своему брату, что разумъ (ѴегпипГІ) есть источникъ трасцен-
дентальной дѣятельности сознанія, тогда какъ Августъ Шлегель, подъ вліяніемъ идей
23
эпохи бурныхъ стремленій, въ особенности подъ воздѣйствіемъ своего учителя Бюргера,
противополагаетъ разуму непосредственное чувство и природу (Ср. рыше, часть I,
глава II, прим. 1). «Вѣдь разумъ не есть только часть способности создавать пред-
ставленія (<ІѲ8 ,Ѵог8Іс41ип§’8ѵегтб§'еп8), это—основное стремленіе,(еіп БтііпШгіеЬ),
а именно—стремленіе къ вѣчному...» «Ибо что есть разумъ, какъ не способность тво-
рить идеалы?» (сіяй Ѵегтй§’еп сіег Ісіеаіе)... «II что есть идеалъ, какъ не понятіе,
созданное разумомъ?» (А''егпипПЬе§тіИ)... «Развѣ разумъ не есть высшая жизнь?»
(ІюЬегсз ЬеЬеп) (0. АѴ. 126). Противъ ссылки Августа Шлегеля на ’ «голосъ
сердца», на непосредственное, личное чувство, выставляется требованіе подчиниться
абсолютной объективной истинѣ, открывающейся разуму. «Вы, ненавидящіе разумъ и
и презирающіе мышленіе (сіаз Бепкеп), вы обожествляете всемогущую природу, ста-
рательно- очищенную отъ всякой добродѣтели (Ти^еіпІ), вы вѣрите въ откровенія
вашего сердца, вы проповѣдуете возвышенную самостоятельность (еіпе егІіаЬпе
ЗеІЬ^І-апсІі^’кеіЬ). Я же—простой и скромный человѣкъ (еіп аппег Ьауе), моя са-
мостоятельность не преступаемъ границъ справедливаго и прекраснаго (ВесШ ппсі
Всіібпііеіі), опа не стыдится повиноваться мудрости» (АѴеічѣеіІ).,. (О. \Ѵ. 117—18).
Августъ Шлегель ссылается на «идіосинкразію», цогорая дѣлаетъ для него невыноси-
мымъ понятіе «разума» (117). Но Фр. Шлегель знаетъ, что тому виной разсудочность
эпохи Просвѣщенія: поэтому отъ разсудка (Ѵегвіаші) надо отличать разумъ (Ѵег-
пппГг) и созданныя трансцендентальной дѣятельностью разума понятія <системы» и
«идеала». «Я долженъ взять подъ свою зашпту отъ твоихъ нападокъ двѣ вещи, зна-
ченіе которыхъ ты не сумѣлъ оцѣнить, систему и идеалъ. Я знаю, что постыдныя
злоупотребленія безсмысленныхъ и бездушныхъ разсудочниковъ (зіпп ппсі зееіепіоче
ѴегпйпШег, ср. у Брентано: Ѵеітипйрііііізіег), загрязнили для тебя эти имена,
но ты смотришь на это одно и недостаточно цѣнишь, даже несправедливо презираешь
самый дивный и чпетый залогъ вашего божественнаго благородства... Вы не должны
односторонне презирать одно изъ священныхъ свойствъ человѣчества» (еіпе Ііеіііц’ѳ
Апкіц’е сіег МепзсЬЬеіі) (0. АѴ. 111). Или, въ другомъ мѣстѣ: «Ты называешь/
разумомъ (АгегпппЙ), соотвѣтственно обычному словоупотребленію, только употребленіе
его для цѣлей разсудка (познаніе опосредствованное) (СгѳЪгаисІі гит Веііиі* сіеч А'' ег-
йіашіез, тіііеІЬаге Егкепіпіз)... Когда это стремленіе (весьма существенное стремле-
ніе къ отчетливымъ понятіямъ, къ ясности пониманія) становится неестественно силь-
нымъ, тогда возникаютъ безсердечные и безсильные разсудочники (АтегпіІпШег), при
условіи посредственныхъ способностей; примѣромъ можетъ служить безчисленная толпа
современныхъ просвѣтителей (АпШагег) и др. у насъ на родинѣ» (142). Эти мѣста
переписки Фр. Шлегеля съ братомъ, особенно важныя для проведенія идейной грани-
лежду эпохой бурныхъ стремленій и ученіемъ первыхъ романтиковъ, были использованы
впервые въ трудахъ Оскара Вальцеля (I). К. 4 Г.; «АиГзаіге», «Бая РгоЫет бег
Гап8Й8с1іеп Каіпг»). Ср. также Кіссагсіа НисЬ, «Війѣегеіѣ Лег ВотапНк», ра$8.;
Ѳ. Браунъ, «Нѣмецкій романтизмъ», стр. 226—230; В. Ж., 147. При всемъ сходствѣ
во взглядахъ Брентано въ письмахъ къ сестрѣ («Весенній Вѣнокъ», 1800—03) и Фр.
Шлегеля въ письмахъ къ брату (1792—93 гг.), юношескія письма Фридриха, виер-
вые опубликованныя Вальцелемъ (Гг. 8с1і1е§’еІ8 ВгіеГе ап зсіпеп Вгпсіег Ап§’П8І
УѴШіеІт. Вегі. 1890), конечно, не были извѣстны Клеменсу. Но идеи, такъ ясно
развиваемыя здѣсь, и соотвѣтствующія имъ словесныя формулы, были общимъ достоя-
ніемъ романтической философіи въ ея раннюю пору, повторялись въ Іенѣ въ личной
24
бесѣдѣ и легли въ основаніе цѣлаго ряда статей и фрагментовъ Фр. Шлегеля въ пе-
ріодъ его зависимости отъ Канта и Фихте. Статья Шлегеля о «Вольдемарѣ» Якоби направлена
противъ «философіи чувства» и защищаетъ значеніе разума съ точки зрѣнія философ-
скаго идеализма. Въ авторѣ «Вольдемара» Шлегель обличаетъ «непримиримую ненависть
противъ философствующаго разума» (рШІояорІііегепсІе Ѵегшшй); «Якоби долженъ
былъ ненавидѣть философствующій разумъ >; онъ раздѣляетъ истинную философію и разумъ,
а къ послѣднему относится «съ презрѣніемъ» (Ег. 8сЫ. II, 85—87). Ему недостаетъ без-
корыстной любви къ познанію, «философіи въ старомъ, сократовскомъ смыслѣ слова, какъ
безкорыстнаго, чистаго интереса къ познанію и истинѣ: можно было бы назвать это
логическимъ энтузіазмомъ, въ которомъ—существенная часть философскаго генія» (87).
Въ «фрагментахъ» слово ѴегпшіЙ встрѣчается не часто (ср. Ьус. Гга§'ш. 11 Г), хотя
однажды Шлегель указываетъ на различіе разсудка и истиннаго разума: «То, что обычно
называютъ разумомъ, есть лишь одинъ изъ его видовъ, а именно разумъ разряженный и
водянистый. Существуетъ, рядомъ съ этимъ, сгущенный, огненный разумъ» (еіпо
йіске, іеигіо’е Ѵегпилй)... (Ьус. Ега&пі. 104). Новыя идеи и словесныя формулы
Шлегеля въ фихтеанскій періодъ (ВезоппепЬей, ЫЬегаІіШб, ЛѴіѣх, Ігопіе) осно-
ваны на томъ же требованіи сознательности, осознанія разумомъ непосредственно дан-
наго содержанія эмпирической личности, свободы отъ «естественныхъ» привязанностей
п привычекъ. «Дѣйствительно свободный и воспитанный (§-еІ)і1сІеіег) человѣкъ дол-
женъ умѣть настраивать себя 'по желанію философски и филологически, кри-<
тически и поэтически? исторически и реторичесви, по античному и современному,
вполнѣ произвольно (й*ап2 хѵіПкйгІісЬ), какъ настраиваютъ инструментъ, во всякое
время и во всякой степени»- (Ьус. Гга§тп. 55). Или еще: «Геніальность не есть
предметъ произвола (8ас1іе сіег АѴіІІкиг), но все же—свободы, какъ остроуміе (Кіія),
любовь и вѣра, которыя когда пибудь станутъ искусствомъ и наукой» (18, 16).
Требованіе сознательности относится и къ художественной дѣятельности: только созна-
тельное искусство есть искусство. Съ этой точки зрѣнія Шлегель полемизируетъ съ
бурными геніями и ихъ литературными преемниками, , защитниками непосредственнаго
чувства въ поэзіи. «Чтобы хорошо писать о предметѣ, нужпо перестать интересоваться
имъ: мысль, которую хочешь сознательно (тіб Веяоппепііеі?) выразить, должна уже
совсѣмъ пройти и, собственно, не интересовать болѣе человѣка. Пока художникъ из-
мышляетъ, пока онъ вдохновленъ, онъ во всякомъ случаѣ, съ точки зрѣнія выраженія,
находится въ состояніи несвободы (еіпеш ШіЬегаІепі Япзіапсіе). Онъ захочетъ все
сказать, что является ложной тенденціей... молодыхб іеніевб» (іЬ. 37). Поэзія,
какъ сознательное искусство, должна изображать не только творенія, но и самый про-
цессъ творчества; такая поэзія можетъ называться критической, трансцендентальной,
какъ и философія, исходящая изъ разсмотрѣнія познавательнаго процесса. «Чѣмъ
больше поэзія становится наукой, тѣмъ она больше—искусство. Для того, чтобы
поэзія стала искусствомъ, чтобы художникъ могъ основательно понять и изучить
(^тііікііісііе ЕшзісМ шісі АѴіязепзскаГб ІіаЬеп) свои средства и цѣли, препятствія
и предметы изображенія, онъ долженъ философствовать о своемъ искусствѣ»...
(Агііеп.-Ега^т. 255). «Подобно тому, какъ нельзя особенно цѣнить трансцен-
дентальную философію, которая не была бы критической, т. е. не изображала бы про-
дуцирующую силу вмѣстѣ съ продуктомъ ея дѣятельности (сіаз Ргосіигіегепсіе шіЬ
сіет Ргойикб) и въ системѣ трансцендентальныхъ мыслей (6-есІапкеп) не содержала
бы, въ то же время, характеристику трансцендентальнаго мышленія (Пепкеп): такъ и
25
поэзія должна бы соединить нерѣдко встрѣчающіеся у современныхъ поэтовъ трансцен-
дентальные матеріалы и первые наброски поэтической теоріи творческой способности
съ художественной рефлексіей и прекраснымъ отраженіемъ себя,—такъ, чтобы въ каждомъ
созданномъ ею образѣ она изображала также и себя и была бы вмѣстѣ поэзіей и по-
эзіей поэзіи» (Роезіе сіег Роезіе) (ІЪ. 238).
О соединеніи поэзіи и науки (философіи) Фр. Шлегель говоритъ: «Всякое искусство
должно стать наукой, и всякая наука—искусствомъ; нужно соединить поэзію и фило-
софію » (Ьус.-Ргао’іп. 115). Ср. также іЬ. 123, АБіеп.-Кга§’іп. 252, 451.
7] «Вепкеп ізі сііе Неііпаі сіег 8ее1е», «еіп зісіі ВакеітІіШеп іп сіег
іппегзіеп Ее^іоп». «Біе Рііііозоріііе ізі еі§-епШс1і Неітюек, еіп ТгіеЪ йЪегаІІ
^//с^хизеіп». (КоѵаІізЗсІігіЙеп, ]іегаи8§’. ѵ. Д.Міпог, II, 179, №21). «Езізі
(Іосіі кеіпе §тоз8еге Егеисіе, аіз аііез хи ѵегзіекеп, ііЬегаІІ ги Наизе. яи зеіп...»
(іЪ. 111, 283). «Касѣ іппеп §'е1іі сіег §’е1іеітпі8ѵо11е УѴте§’> (іЪ. 144, «Війіеп-
нідгЛ», № 16).
Мистическій терминъ «цвѣтенія души» (Війііеп сіег 8ее1е), примѣненный
къ сознанію, встрѣчается у Фр. Шлегеля. Ср. «Вег 8іпп ѵегзіеін еілѵаз пиг сіа-
сіигсіі, сіазз ег ез аіз Кеіш іп зісіі аиГпіпппі, ез паіпѣ ипсі хѵасіізеп іііззі
ЬІ8 2пг ВІйіе ипсі ЕгисІіЬ («Шеей», 5). «АисЬ сііе Рііііозоріііе Ьаі іііге Віи-
1еп..л (Хоѵаііз Зсііг. II, 113; ВІиіепзіаиЪ, № 15); также Ісіееп, 88.
Сопоставленіе высшей сознательности и любви ср. у Шлегеля: «Только черезъ
любовь и черезъ сознаніе любви (Вемчіззізеіп сіег ЫеЪе) человѣкъ становится чело-
вѣкомъ» (Ісіееп, 83); «кто не научится познанію природы черезъ любовь, тотъ не
узнаетъ ее никогда» (И. 102). Тикъ въ «Октавіанѣ»: «Киг кепи лѵіг ІіеЪеп зіпй
\ѵіг Ъеісіс хѵасііепсі» (Ь. Тіеск’з ЗсЬгіЙеп, I, 403). «Біе ЬіеЬе ізі сіез ііеіяіѳп
Зеіп8 Егкеппеп» (іЬ. 307) Повались: «ЛѴепі ^еііеіе пісМ еіпе Рііііозоріііе,
сктеп Кеіш еіп егяіог Кизз ізі?» (Ьтоѵ. Зсііг. II, 186).
8] «Осознаніе безсознательнаго»—формула, предложенная Р. Гухъ для характе-
ристики ученія Фр. Шлегеля и его друзей. Ср. Е. Н, I, «Ароііо ипсі Буопізоэ».
9] Слово «сердцевина» (Кегп), живое средоточіе духовной личности, принадле-
житъ словарю Фр. Шлегеля эпохи «Идей» (1В00). Здѣсь развивается мистическое
ученіе о центрѣ, средоточіи (Міііеірипкі, Сепігиш, МіНе, ср. №№ 45, 50, 155;
14, 20, 41, 44, 97). См. «Гоасіііті, 16, 21 и разз.
Однажды мы встрѣчаемъ у Шлегеля санзе слово Кегп: «Бег Кегп, йаз Сепі-
гит сіег Роезіе ізі іп сіег Муйю1о§іе ги йпйеп...» (Ісіееп, 85). Ср. также у
Новалнса: «Ісіі Ъіп /и зеііг ап сіег ОЪегПасІіе; пісМ зііііез іппгез ЬеЪеп—Кегп—
ѵоп іппеп, апз еіпепі Міііеірипкі Ііегаиз лѵігкепй» (Рга§чііепІе). Ученіе
романтиковъ о «центрѣ» восходитъ къ кантовской идеѣ трансцендентальнаго единства
сознанія, однако единство это истолковано онтологически, какъ живое средоточіе духов-
ной личности, какъ глубинная, мистическая область духа.
[10 ] Слово Ві1с1ші§' (воспитаніе, культура) встрѣчается особенно часто въ
«Идеяхъ» Фр. Шлегеля и въ «Цвѣточной пыли» Новалиса, т. е. въ произведеніяхъ,
относящихся къ эпохѣ, когда Брентано учился въ Іенѣ. Шлегель: «Баз Ьосіізіе Сгиѣ
ипсі (Іаз аііеіп КйЫісІіе ізі (ііе Ві1(іип§’» (№ 37). «Киг сіигсіі сііе Ві1с1ип§’
ѵгігсі сіег Мепзсіі, йег ез §’апя ізі, йЪегаіі піепзсЫісІі ипсі ѵоп МепзсЫіеіі
сіигсіісігшіо’еп» (№ 65). Ср. также 4, 14, 20, 38, 41, 57, 58, 60, 72, 80.
Понятіе Віісіипо’ не совпадаетъ съ отдѣльными знаніями: «сііе Ві1с1ип§’, сііе
26
Зесісп Ъезоікіегеп 8іпп хи сіет аіі^етеіпеп ипепсііісіісп опѵеііегі» (іЬ. 80).
Новалисъ ставитъ задачу личнаго воспитанія такъ же, какъ Брентано (Вгепіапо:
«пісМ іп Кепіпіззеп, зопсіегп іп Егкепіпізз»): «Біе Іібсіізіе АпІ^аЪе сіег
Ві1скш§’ ізѣ, зісіі зеіпез Сгапзсепсіепіаіеп 8е1Ьзі яп ЪетасМі.^еп, сіаз Ісіі зеі-'
пез Ісііз 2іі§’1еіс1і яп зеіп» (Хоѵ. Зсііг. II, 117. Віпіепзіаиі), 28).
О безконечной «потребности души», ср. В. Ж. 147—148.
11] Новалисъ: «Мы имѣемъ миссію (аиГ еіпег Міззіоп): мы призваны
воспитывать землю» (гпг Ві1сІип§’ сіег Егсіе... ЬепіГеп) (X. 8с1іг. II, 118. «ВШ-
іепзіаиі)», 32). «Природа должна стать моральной, мы—ея воспитатели (Егхіеііег)
ея моральныя касательныя (вюгаіізсііе Тап.^спіеп), ея моральные возбудители»
(іЬ. II, 281, Віісіпп^’зіеііге сіег Хаіиг). Ср. также «Ученики въ Саисѣ» (X. 8с1п\
IV, 12—13); «Генрихъ фонъ Офтердингенъ», роль Генриха, какъ мессіи природы
(В. Ж. 76, 109).
12] Ср. Новалисъ: «Поэзія, вѣроятно, есть лишь произвольное (іѵііікіігііск),
дѣятельное, продуктивное употребленіе нашихъ органовъ...» (X. III, 14). «Дѣятельное
употребленіе нашихъ органовъ есть ничю иное, какъ магическое, чудотворное мышленіе
или произвольное употребленіе (іѵііікигіісііег О-еЬгаисІі) тѣлеснаго міра...» (X ТІ, 202)
«Если наши ощущенія (8ішіе)—ничто иное, какъ модификаціи мыслительной способ-
ности, абсолютнаго элемента, то, овладѣвъ этимъ элементомъ, мы также сумѣемъ, по
желанію, модифицировать свои ощущенія и управлять ими. До нѣкоторой степени, худож-
никъ уже владѣетъ такимъ образомъ зрѣніемъ, музыкантъ—слухомъ, поэтъ—способ-
ностью воображенія, органомъ рѣчи и чувствами, т. е. нѣсколькими органами сразу,
дѣйствія которыхъ онъ соединяетъ, направляя ихъ совмѣстно на органы рѣчи или па
рук(-, философъ—абсолютнымъ органомъ: съ ихъ помощью они могутъ дѣйствовать
произвольно, черезъ нихъ, по желанію, представляя міръ духовъ. Геній есть именно
духъ, дѣятельно владѣющій своими органами» (X. II, 192). Ср. Біпіоп, «Бег піа-
§’ізс1іе Ісіеаіізіпіія», разз.
13] Романтическая идея «циклическаго» хода историческаго процесса предпола-
гаетъ тождество безсознательной едины въ началѣ («Золотой Вѣкъ») и истины.осо-
знанной въ концѣ («Царство Божіе»), первоначальной нераздЬленности Бога и міра и
ихъ окончательной нераздѣльности (Ср. В. Ж. 113 и сл.). Сходно съ Брентано гово-
итъ Шлегель: «Баз зсіібпе, роеіізсііе, ісіеаіізсііс Хаіѵе шизз хи^іеісіі АЬзісІП
ипсі ІпзііпкІ зеіп» (АГІіеп. Б'га.^ш. 51). Новалисъ: «Время до міра даетъ намъ
какъ бы разсѣянныя черты времени послѣ міра, какъ природное состояніе
является своеобразнымъ отображеніемъ царства Божія... Въ мірѣ грядущемъ все будетъ
какъ въ прежнемъ мірѣ, и всетаки совсѣмъ по иному. Міръ грядущій это—разумный
хаосъ, хаосъ, который проникъ себя насквозь» (сіаз Сііаоз, сіаз зісіі зеІЬзІ. сіигсіі-
сігап^) (Хоѵ. 5с1іг. II, 309). Еще раньше о «циклическомъ» развитіи историческаго про-
цесса говорилъ Шиллеръ; онъ указываетъ на источникъ интереса къ предметамъ при-
роднаго міра: «Они—то, чѣмъ мы были прежде, они—то, чѣмъ мы должны стать. Мы
были природой, какъ они, и культура наша должна насъ привести, по пути разума и
свободы, обратно къ 'природѣ» («БЪег паіѵё ипсі зепіішепіаіізсііс БісШпп§-»,
1795—96, БЬег сіаз Хаіѵе). *
14] Фр. Шлегель въ «Идеяхъ» ,также отождествляетъ «Віісіип^» и «Веіі-
^іоп». «Біе Веіідіоп ізі сііе аІІЬеІеЬешІе ЛѴеИзееІе сіег Ві1(іип§’...» (№ 4)
«Оіе Ве1і§’іоп ізі пісііі Ыозз еіп ТеіІ сіег ВіІсІип§’, еіп Сгііесі сіег МепясЫіеіг,
27
яоіиісгп сіаз Сспігит аііег ііЪгі^еп, йЪегаІІ сіаз Егзіе ипсі Нбсіізіе, сіаз
зсЫесЫЫп Пгзргйп^іісііе» (№ 14); ср. также №№ 72, 80.
Созерцаніе «универса», какъ содержаніе религіознаго переживанія, ^лежитъ въ
основѣ «Рѣчей о религіи» Шлейермахера. «Религія хочетъ созерцать Универсъ въ его
собственныхъ дѣйствіяхъ и проявленіяхъ...» (II рѣчь, стр. 50 и разз.). Религіозное
созерцаніе можетъ быть направлено, какъ созерцаніе безконечнаго, на природу и на
человѣческую душу. «Религія и въ человѣкѣ, какъ во всемъ единичномъ и конечномъ,
хочетъ видѣть безконечное, его отпечатокъ, его проявленіе» («Рѣчи», II). Фр.
Шлегель объ «универсѣ»—въ религіозныхъ фрагментахъ (Ісіееп, №№ 44, 150).
15] Шлейермахеръ различаетъ тѣ же ступени «обмирщленія» религіи, какъ и
Брентано: 1) превращеніе общины вѣрующихъ и вдохновенныхъ въ постоянную духов-
ную организацію, въ которой обряды (зутЪоіізсІіе НапсИип^еп) замѣняютъ непосред-
ственное переживаніе; 2) вмѣшательство государства, надѣляющаго церковь земной
властью и заставляющаго ее служить земнымъ цѣлямъ ("ср. Рѣчи, IV). Эмфатическому
«ез лѵаг зсІіапсІІісИ> у Брентано соотвѣтствуетъ восклицаніе Шлейермахера: «МбсЫе
сіосіі аііеп Наиріегп сіез Зіааіез, аііеп Ѵігіиозеп ипсі КипзЫегп сіег Роііѣік
аиГ ітпіег Ггетсі ^еЪІіеЬеп зеіп аисіі сііе еіШсгпіезіе А1іпип§* ѵоп Кеіі-
^’іоп!>.
16] Въ письмахъ Брентано встрѣчается приложеніе мысли о примиреніи въ абсолют-
номъ противорѣчій современнаго историческаго развитія. Съ исчезновеніемъ въ со-
временномъ сознаніи идеи абсолютнаго возникаетъ, по мнѣнію Брентано, борьба относи-
тельныхъ мнѣній и интересовъ, которая, съ высшей точки зрѣнія, локопгся на «недо-
разумѣніи». «Недоразумѣніе въ этомъ мірѣ—вотъ истинный клеветникъ, его лживая
сѣть опутала всѣ споры и пересуды, всѣ мнѣнія, возникшія изъ взаимной оппозиціи
тотъ, кто чувствуетъ, что поступили несправедливо по отношенію къ нему и его прин-
ципамъ, въ свою очередь совершаетъ несправедливость по отношенію къ тому, кто
довелъ его, черезъ раздраженіе, до того, что въ душѣ его померкло предчувствіе
великаго и прекраснаго, и онъ уже, оглушенный, не можетъ познать справедливое»
(Рг. I, 105). Изъ возмущенія противорѣчіями современной жизни родилась француз-
ская революція. Но не она разрѣшитъ противорѣчія, а только указаніе на абсолютное.
«Улучшить всѣ отношенія этого мира (сіаз §’апхс АѴеІіѵегІіаІіпіз) можетъ только
святой разумъ» (сііе 1іеі1і§е ѴегпииЙ) (іЬ.). Этотъ отрывокъ письма Брентано осно-
вывается па сужденіяхъ Шлегеля и Новалиса о необходимости найти въ абсолютномъ
примиреніе современныхъ политическихъ и культурныхъ противорѣчій. «Величайшая
потребность нашего времени», говоритъ Шлегель, «заключается въ духовномъ противо-’
вѣсѣ революціи и той деспотической власти надъ умами, которой она обладаетъ, благо-
даря соединенію въ ней самыхъ большихъ свѣтскихъ интересовъ. Гдѣ мы должны
искать и гдѣ найти такой противовѣсъ? Отвѣтъ не труденъ: безспорно,—въ насъ са-
михъ, и кто здѣсь овладѣлъ центромъ человѣчества (йаз Сепігит сіег Мепзсііііоіі;
ег^тійеп), тотъ нашелъ, одновременно съ этимъ, и средоточіе современной культуры
(Мііѣеірипкѣ сіег тосіегпеп Вік1ип§’) и гармоническое соединеніе всѣхъ дотолѣ
разрозненныхъ и борющихся паукъ и искусствъ» (І(1ееп, 41). Новалисъ вы-
сказываетъ мнѣніе, что религія примиритъ историческія противорѣчія, обвару
женныя французской революціей, въ абсолютномъ. «Старый и новый міръ вступили
въ борьбу, недостаточность и убогость прежнихъ государственныхъ системъ обнаружилась
страшными явленіями... Не представляется возможнымъ, чтобы свѣтскія силы сами
28
нашли равновѣсіе; разрѣшить задачу можетъ единственно третій элементъ, одновремен-
но свѣтскій и неземной (ГіЪегігсІізсІі)... Только религія можетъ опять разбудить Европу
и обезопасить народы» («Христіанство или Европа», X. 8сЬг. II, 42). Эта' статья
Новалиса, по совѣту Гёте, не была напечата въ «Атенеумѣ», но она была извѣстна
романтикамъ въ рукописи.
17] Романтическое ученіе о дружбѣ, ср. Фр. Шлегель: «...Самое высокое бы-
ваетъ, когда двое друзей одновременно видятъ съ полной ясностью, каждый въ душѣ
другого, свое самое святое и, вмѣстѣ радуясь своему достоинству, сознаютъ свои грани-
мы только черезь дополненіе въ другомъ» (АіЬеп. Гга§’Ш. 342). Въ «Люциндѣ»: «Всѣ
мысли и чувства пріобрѣтаютъ общественный характеръ (лѵегйеп §е8еШ§') черезъ
взаимное побужденіе и совмѣстную работу надъ самымъ святымъ» ' (§'е§'еп8еііі§;е
Апгед’ііп§' ппсі АизЬікІшіе; сіез Неі1і§’8іеп) (Ьис. 89). Шлейермахеръ, въ «Пись-
махъ о Люциндѣ»: - «Полная симметрія въ своеобразномъ (сіез Еі&епійтіісііегі}, по-
стоянное совпаденіе (ХпзаттепігеПеп—у Брентано: ВегиЬгип^) въ самомъ святомъ
п прекрасномъ... вотъ мое право, поскольку я въ тоже время твой интимнѣйшій
другъ» (Ѵегіг. Вг., 125). Брентано защищаетъ въ дружбѣ индивидуальное своеобразіе
друзей, дополняющихъ другъ друга въ стремленіи къ общей безконечной цѣли. «Свое-
образіе (сііе Еі^епійтіісккеіі) каждаго остается неприкосновеннымъ, иначе получаются
грязные полутона, какъ при смѣшеніи красокъ...» (Ст. 277). Такъ и Шлегель требуетъ
отъ друга «смиреннаго уваженія божественности другого человѣка» (Ьпс. 90); а Шлейер-
махеръ учитъ необходимости «не столько дополнять существо друга (АѴезеп) своимъ
существомъ, сколько его состояніе (йпзіапсі) соотвѣтственно его существу» (V. Вг.
125). Ср. еще фрагменты: «Сознаніе необходимыхъ границъ есть самое нужное и рѣдкое
въ дружбѣ» (Айі. Ег. 359).—Брентано думаетъ, что совершенное взаимопроникновеніе
возможно только въ любви, а въ дружбѣ—лишь частичное (іііг ЕигсМгіп^еп капп
іішеп пісііі §’е1іп§’еп, сіепп (ііезез 1іе§ѣ шіг іп сіег Ьіске, Сг. 278); хотя въ
лисьмахъ къ Беттинѣ онъ говоритъ о «полномъ соприкосновеніи» въ дружбѣ (Іоіаіе
Вегіііігипіг, Ег. I, 141). Ср. Фр. Шлегель: «Дружба есть частичный бракъ, а лю-
бовь есть дружба во всѣхъ направленіяхъ и по всѣмъ сторонамъ, универсальная
дружба»... (Аііі. Ег. 359). Такъ и для Шлейермахера совершенная дружба осуще-
ствляется въ любви (Ѵегіг. Вг. 125); женщинѣ дружба становится доступной только
черезъ любовь (Ср. письма Элеоноры).
18] Еще одна частность изъ области вліянія романтической идеологіи. Роман-
тики вѣрили въ инстинктивное, безсознательное знаніе женской души. Фр. Шлегель
пишетъ Доротеѣ въ статьѣ «О философіи» (Ег. 8с1і1. II, 318): «Правда, я*не могу
дать тебѣ ничего, и долженъ опредѣленно условиться съ тобой, что ты будешь ждать
отъ меня не болѣе, чѣмъ слова, выраженія для того, что ты давно уже чувствовала и
знала, только не такъ ясно и упорядоченно». -Клеменсъ повторяетъ ту же мысль въ
письмѣ къ Беттинѣ: «Прости, что я пытаюсь сообщить тебѣ вещи, которыя гораздо
чище живутъ въ твоей душѣ, которыя я, собственно, воспринимаю въ тебѣ самой, чтобы
потомъ произнести ихъ тебѣ вслухъ» (Ег. I, 105). См. В. Ж. 68 и сл.
Глава IV. „Понсе де Леонъ“.
1] «Ісіі ІеЪе пісііі, зеіі ісіі сііез Масісііеп заіі, ісіі ігаишіе пиг, ипсі ѵгаз
Ди ]еі7Л ѵоп піеіпеп Ьірреп Ііогзі, ѵ’іе йи піісіі зіеіізі, йаз ізі теіп ЪеЪеп
29
пісііі. Іп'81188611 Тгашпеп ІѳЪ іск пиг...» (М. М. I, 127). <0 §'егп лѵііі ісіі сіез
ЗсЫаГез Еііге ігіпкѳп, йосіі ІіеЪег' МоЬп аіз ЛѴеіп...» (79).
2] Авторская ремарка о Понсе: «сіег ЗЗІіагакіег <1е8 Ропсе, сіег иіп ѵепі§*е
Рникіе еіп ^гоззегез ЬеЪеп сІгеМ, Ьіз ііпі йіе ЬіеЪе ѵепѵапсіеіі» (79).
3] «Ег коппіе ѵіеі іѵегдет (85), о Годви сказано: «ги!іі§’ ипсі ипепсіііск
ѵіеі іоегдепъ (0-. 99).
4] См. выше часть I, гл. II, стр. 20; В. Ж. стр. 80, 87—90.
Глава V. „Годви“.
1] Мы можемъ пользоваться «Годви», какъ матеріаломъ для характеристики
душевнаго развитія самого Брентано. Романъ этотъ былъ задуманъ, какъ исповѣдь.
Изслѣдователи указываютъ цѣлый рядъ біографическихъ совпаденій (ср. 8ь. I, 19—20).
Молодому Годви, какъ самому Елеменсу, 22 года. Іодуно, Оттилія, графиня Г. имѣютъ
біографическія отождествленія. Молли—это Софія Меро, въ «сентиментальную» пору
ея жизни. Софія, какъ сказано въ предисловіи къ I части,—«прекрасный источникъ» его
«вдохновенія» въ этомъ романѣ. Письмо Рёмера въ концѣ романа, описывающее жизнь
въ домѣ <2иіп СгоМпеп Корі», изображаетъ семью Брентано. Точно также отношенія
въ домѣ купца Фирменти (Сг. 191) имѣютъ сходство съ семейными отношеніями въ до-
мѣ отца Брентано. Во II части поэтъ Марія разсказываетъ свое дѣтство на основаніи
воспоминаній Клеменса о его жизни въ Кобленцѣ у тети Мёнъ. Біографія поэта Маріи
въ концѣ этой части, написанная Винкельманомъ, разсказываетъ о жизни Клеменса въ
Іенѣ. Если данныя внѣшней біографіи использованы Брентано, какъ матеріалъ для
построенія романа, то сходство между письмами «Весенняго Вѣнка» и разсужденіями
въ «Годви» указываютъ па внутреннее соотвѣтствіе между душевнымъ міромъ романа
и писемъ. Конечно, черты сходства встрѣчаются, славнымъ образомъ, во II части
«Годви», относящейся къ тому же времени, какъ и письма, собранныя Беттиной, напр.
въ разсказѣ о рейнскихъ впечатлѣніяхъ Годви (см. стр. 98), напоминающемъ настроеніе
рейнскихъ писемъ Брентано (стр. 76 исл.), въ разговорахъ о религіи (0,409—10),
о дружбѣ (стр. 88), похожихъ на разсужденія въ письмахъ къ сестрѣ (стр. 87—88).
Но болѣе всего даетъ намъ право на такое толкованіе самый замыселъ романтическаго
омана, какъ душевной исповѣди, какъ проповѣди, задача которой—подчинить окру-,
жающій міръ обаянію творческой личности поэта, его особенному чувству жизни, ег
вѣрѣ, обычное для романтизма отождествленіе поэта съ пророкомъ и учителемъ. Ср
объ этомъ введеніе, стр. 7—8: В. Ж. 76, 173.
2] Вопросъ, объ исторіи возникновенія I части «Годви» и о датировкѣ отдѣль-
ныхъ частей этого романа можетъ быть разрѣшенъ только въ случаѣ открытія новаго
рукописнаго матеріала. До сихъ поръ вопросъ этотъ остается совершенно неяснымъ:
Кегг и Воейіе не нашли возможнымъ приступить къ его изученію. Между тѣмъ, на-
слоенія смѣняющихся литературныхъ эпохъ и разныхъ душевныхъ настроеній бросаются
въ глаза, какъ непосредственное впечатлѣніе, при чтеніи «Годви». Самъ Брентано, въ
предисловіи къ первой части (датированномъ іюнемъ 1800 года) заявляетъ: «Эта кни-
га не имѣетъ тенденціи, она не вполнѣ выдержана, впадаетъ мѣстами въ ложную сен-
тиментальность. Я сознаю это теперь. Когда я писалъ ее, я всего этого не зналъ, я
хотѣлъ въ то время написать книгу, теперь я печатаю ее, потому что ею для меня
положена первая ступень, хотя еще очень низкая». Согласно предисловію, романъ
былъ «законченъ въ началѣ 1799 года». Эго утвержденіе нуждается, однако, въ поправкѣ:
30
Брентано хотѣлъ, во что бы то ни стало, отодвинуть какъ можно дальше въ прошлое
эту «низкую ступень» своего развитія; возможно, что къ началу 1799 года относится
только первоначальный замыселъ романа, въ которомъ романтическія тенденціи, повиди-
мому, еще отсутствовали. Іюнь 1800 года—даетъ іегтіпйз асі диет. Въ 1799—
1800 гг. рукопись, по всей вѣроятности, передѣлывалась неоднократно: уже потому,
что въ ней упоминаются событія литературнаго сезона 1799—1800 года: «Генофева»
Тика, «Густавъ Ваза» и «Гиперборейскій Оселъ» Коцебу. Весьма вѣроятно знакомство
Брептапо съ «Гимнами къ Ночи» Новалиса <см. часть II, гл. XI, прим. 2 и 6). Встрѣ-
чается цитата изъ «Люцинды» (февраль 1799 г.)—«хѵе§’ пііі сіет йішітеп Наік-
іисЬ!> (ср. примѣч. 18). Внутреннія данныя не позволяютъ разложить романъ на
нѣсколько точно разграниченныхъ частей, относящихся къ разному времени, т. к, рас-
ширеніе романа не происходило механически, а сопровождалось, вѣроятно, полной пере-
работкой болѣе ранней редакціи. Однако нѣкоторое основаніе для такого ана-
лиза даетъ дѣленіе на самостоятельные*сюжеты и группы дѣйствующихъ лицъ, пред-
принятое Кегг’омъ (87—89). 1. Путешествіе героя, его встрѣча съ Молли, Іодуно,
Оттиліей. 2. Семья Фирментп. 3. Семья купца Вельнера. Марія. Ан^пціата. Біографія
отца Годви. 4. Графиня Г. и Віолетта. Четвертая группа появляется лишь во II ча-
сти. Тамъ же разсказана повѣсть, связывающая героевъ третьей группы, на сущест-
вованіе которой въ первой части встрѣчаются лишь отдѣльные намеки, въ разсказѣ
объ отшельникѣ Вердо, о перепискѣ его съ Молли ((т. 49—51, 115—119). Эти на-
меки, по всей вѣроятности, внесены въ рукопись первой части при болѣе поздней об-
работкѣ. Есть основаніе думать, что Вердо (Іосифъ) первоначально долженъ былъ
оплакивать не погибшую Марію, мать молодого Годви, а свою жену, мать Оттиліи,
умершую при рожденіи ребенка. Ср. Ст. 49: «ЬіеЬез §’иіе8 Масісііеп, ісіі ІіаЬѳ
ѵіеі тіі йіг ѵегіогеп, ипсі сіи Ііазі тіг ѵіеі §’е§’еЪеп, сіи Ъізѣ еіп веііг §’иіе8
КіпсГ, ипсі йосіі тизз ісіі ехѵі^ Ъехѵеіпеп, лѵаз ісіі ехѵі§' ѵегтіззе, ипсі хѵаз
ісіі пісііі Іап&е Ьезеззеп НаЬе>. Если бы это было такъ, всѣ событія, относящіяся
къ жизни Годви старшаго, и его участіе въ судьбѣ Маріи и Іосифа были бы позд-
нѣйшей вставкой въ первую часть. Пе потому ли у Вердо два имени, что онъ только
впослѣдствіи отождествляется съ Іосифомъ?
Вторая группа (семья Фирменти) занимаетъ въ первой части романа совсѣмъ обо-
собленное положеніе и связана съ первой группой только механически (письмо Антоніо
Фирменти, сгр. 191—214). Остается первая группа, въ которой мы видимъ ядро ро-
мана,—разсказъ о приключеніяхъ молодого Годви, о его встрѣчахъ съ Молли, Іодуно
и Оттиліей, о путешествіи Рёмера, друга Годви, по его слѣдамъ. И здѣсь мы выска-
жемъ предположеніе о необходимости выдѣлить Молли и Рёмера, не только потому, что
судьба ихъ тѣсно связана съ жизненной повѣстью Годви-отца, но также по сообра-
женіямъ, изложеннымъ въ слѣдующихъ примѣчаніяхъ. Безъ новаго рукописнаго мате-
ріала наша попытка выдѣлить «ядро» произведенія остается предположеніемъ. Во вся-
комъ случаѣ, она полезна, какъ рабочая гипотеза, для того, чтобы въ сложномъ
цѣломъ романа, принадлежащаго разнымъ литературнымъ эпохамъ, намѣтить основныя
тенденціи, послѣдовательно смѣняющія другъ друга, и пріурочить ихъ къ отдѣльнымъ
частямъ матеріала.
Мы разсматриваемъ, какъ принадлежащія основному ядру романа, слѣдующія
письма самого Годви: I, стр. 11—27. II, 38—47. III, 78—91. ГУ, 132—138(9).
Къ этой группѣ принадлежатъ также письма Іодуно (31 сл.), Оттиліи (47 сл.), м. б.
31
нѣкоторыя части письма Вердо (74 сл.). Изъ писемъ Годви—I сильно передѣлано:
заключаетъ вставки о Молли (стр. 14—20, ср. прим. 13), описаніе «томленія» въ
пути и «манящихъ звуковъ почтоваго рога» въ духѣ «Штернбальда» (стр. 12; ср. ч.
II гл. V, стр, 97). Во II и III легко исключается упоминаніе о Молли въ концѣ
его. 46 и 90). IV—сильно передѣлано, т. к. заключаетъ многочисленныя совпаденія
съ Людиндой (ср. прим. 12). Вѣроятнѣе даже, что только основа этого письма восхо-
дитъ къ первому періоду—замыселъ примиренія въ любви «чистой женщины» (ср.
прим. 3). Письмо Оттиліи заключаетъ вставки въ тѣхъ частяхъ, которыя касаются
любви Іосифа къ Маріи Вельнеръ (стр. 49, 50, 51, раза.). Дальнѣйшія письма Годви
(начиная со стр. 139), его дневникъ и т. д. обнаруживаютъ уже явственное вліяніе
романтическаго стиля: ритмическая проза, діалоги въ стихахъ, романскія строфы
(октавы), короткія строчки импрессіонистической лирики, подражающія ПІтерн-
бальду (стр. 148—149). Первое изъ ^тихъ стихотвореній: «ДѴепп сіег
Йіигіп Лаз Меег иш8СІі1іп§’еЬ (140), написано подъ вліяніемъ «Гимновъ» Нова-
лиса (ср. гл. XI, прим. 6). Появляется тема романтическаго томленія (8сепе аиз
піешеп Кіікіегіаіігеп, 165 сл.), мистической любви, возвращающей душу живому
всеединству природы (стр. 161). Любопытно отмѣтить, что судьба Іосифа и Маріи
Вельнеръ разсказана именно въ стихахъ, уже принадлежащихъ по своей формѣ роман-
тическому періоду творчества Брентано (140, стансы стр. 168). Это служитъ косвен-
нымъ доказательствомъ того, что въ первоначальномъ замыслѣ «Годви» отсутствовала
эга часть повѣствованія.
З’| Если выдѣлить, какъ основное ядро романа, разсказъ о юношескихъ скита-
ніяхъ Годви, его встрѣчѣ съ Іодуно, Оттиліей и ея отцемъ Вердо, оплакивающимъ свою
умершую жену, станетъ замѣтнымъ сходство замысла Брентано съ содержаніемъ и на-
строеніемь «Альвиля» Якоби. На вліяніе «Альвиля» ужо*' указывалъ О. АѴаІгеі,
«Апх. I. с1еиІ8с]і. АН.» 25, стр. 315; «Веиѣзсііе ВошапШо); 2 АиП. 8. 6.
Сходство въ основномъ настроеніи будетъ установлено ниже въ отдѣльныхъ совпаде-
ніяхъ (см. ч. И, гл. V, стр. 91—94 и прим. 5—11); общія черты: 1) стремленіе
къ переживанію всей полноты жизнп; 2) индивидуалистическая напряженность личнаго
существованія; 3) столкновеніе съ нравственнымъ закономъ, управляющимъ повседнев'
ной жизнью, главнымъ образомъ, въ любовныхъ исканіяхъ; 4) мечта объ успокоеніи
въ настоящей любви и завершеніе романа такимъ успокоеніемъ.
Важно отмѣтить аналогіи въ художественномъ построеніи и развитіи сюжета:
1) романъ въ письмахъ, заключающихъ признанія героя индивидуалиста (въ формѣ са-
мозащиты въ письмѣ къ другу) и сужденія о немъ друзей, особенно женщинъ; 2) нѣж-
ная привязанность невинной дѣвушки, Клэрхенъ—Іодуно, какъ эпизодъ; 3) настоящая
любовь, какъ заключеніе жизненной повѣсти. Годви и Альвиль, оправдывая себя въ
письмахъ, учатъ новому, непосредственному и свободному отношенію къ жизни. Поло-
женіе Годви, какъ ученика Молли въ искусствѣ, любви и въ сознательноиъ отношеніи
къ своему переживанію, является новьугь фактомъ для эпохи «Альвиля». Мы выдѣ-
ляемъ образъ Молли изъ первоначальнаго замысла, какъ навѣянный идеями Фр. ІПле-
еля о свободной женщинѣ. (См. ниже, а также ч. II, гл. V, стр. 95.)
4] Брентано признаетъ въ предисловіи «ложную сентиментальность» I части.
Такое же впечатлѣніе романъ производилъ на современниковъ; Доротея пишетъ: «Онъ
прочелъ намъ начало сентиментальнаго романа»... (К. Вг. 321, 16. VI. 1800).
Брентано стыдился своей сентиментальности; въ томъ же письмѣ Доротеи: «онъ сты-
32
дится своей сентиментальной жилки, хотя не можетъ отречься отъ нея,... во что бы то
ни стало, онъ хочетъ быть сатирикомъ» (ІЬ). То-же—въ воспоминаніяхъ Эйхендорфа:
«Основнымъ тономъ была глубокая, почти мягкая сентиментальность, которую, однако,
онъ безусловпо презиралъ...» («Наііе ппсі НеібеІЪег^*). Пародіи на свое собственное
сентиментальное настроеніе наполняютъ II часть «Годви», которая построена ирониче-
ски по отношенію къ первой; напр.: «Я ничего не боюсь въ такой мѣрѣ, какъ
нѣжности; трудно себѣ представить болѣе заклятаго врага септимептальнаго міра, чѣмъ
я: сегодня вечеромъ я замѣтилъ вѣстолько трогательныхъ мыслей, выползавшихъ изъ
моего сердца, навѣрно, онѣ будутъ помнить обо' мнѣ: я послалъ имъ навстрѣчу такое
количество вина, что онѣ потеряли зрѣніе и слухъ и полетѣли обратно вверхъ ногами»
(О. 463). Въ единственномъ письмѣ „Весенняго Вѣнка“, сохранившемся въ подлинни-
кѣ, Клеменсъ предостерегаетъ сестру отъ излишней сентиментальности и пытается воз-
дѣйствовать на нее пасмѣшкой: «противъ этого часто помогаютъ физическія упражне-
нія, занятія, избѣганіе всякихъ мыслей о любви и т. п.... Въ каждымъ днемъ я ста-
новлюсь умнѣе и менѣе чувствительнымъ—быть чувствительнымъ, какое весчастіе для
человѣка!»... (Ег. 1,231).
Первоначальный замыселъ романа сложился подъ сильнымъ литературнымъ влія-
ніемъ сентиментальной эпохи. Замокъ Эйхенвенъ предполагаетъ обстановку «готиче-
скихъ романовъ» и «рыцарскихъ драмъ» (Віііегзіііске), возникшихъ въ нѣмецкой ли-
тературѣ подъ вліяніемъ «Гёца фонъ Берлихингенъ»: «Іп Депі Стешасііе, іп б<уп
ісіі зііге, ІіеггзсЫ еіпе еі§’епе аІІігапк.ізсІіе Ыаіиг, ез ізі аіз яеі еіп 8іііск
без {йп^геііпіеп ЗаНгІіипйегІз Ъеі бег ЕгЬаипп^ без ЗсЫоззез Еісііепѵеііеп
еіп§'етаиеіѣ хѵогбеп... АПез, хѵаз тісіі пт«іеЫ, тіззкапбеіі тісіі ппсі ^геііь
зо сіегк ги, хѵіе еіп РеМе-НапйзсІіиН. Біе Репзіег кііггеп ппсі газзеіп. ипсі
бег ДѴіпб таскі еіп зо зопбегіэагез Оеііеиіе бигсЬ біе \Ѵіп$еІ (іез Но/ез,
база ісіі зсііоп сіпід’етаі ІііпаиззаЬ ипсі §;1аи1эіе, ез Йііігеп еіп ІіаІЬ Виіяепсі
Веііхѵа^еп іт Саіорр баз 5«г^огкегеіп» (Сг. 11). Іодуно—сентиментальная дѣ-
вушка въ «бѣломъ платьѣ», какъ Лотта; она выросла на природѣ, въ невинности и
простотѣ. «5іе зргесііеп еіпе зсіібпе зеііепе ЗргасЬе, Не ЗргасЬе сіег \Ѵапг-
Ьеіі, сіег ІіпзсЬиІсі ипсі сіег І^аіип, говоритъ ей восхищенный Годви (25). Они
стоятъ у окна замка и грустными взорами провожаютъ закатъ: «ІѴіг хѵагеп аиіце-
зіапбеп, іск каііѳ ІІіге Напсі о-еГаззі, бобипо іѵеіпіе іЬгег Миііеі еіпе зііііе
Тгііпе, зіе зак іп біе Іеігіеп Зігакіеп бег зіпкепбеп Зоппе хѵіе хѵіг боіи
ПіеЬепбеп Сгеіѵапбе еіпез зскеібепбеп Ргеипбез... тіі паззет ВІісЬе Іо1§еп,
ипб бгйскіе тіг беппоск біе Напб, іѵіе еіпет Ргеипсіе Ьеіт АѴіебегзекп»
(26). Въ сценахъ между Оттиліей, старымъ Вердо и Годви- элементы сентиментальной
поэтики еще очевиднѣе. Жилище «отшельника»—«еіпе Виіпе, ап біе бег Еіпзіеа-
Іег зеіпе АѴоЬпип^ §'еЬаиі Ьаі» (79), «бегеп §'апгез іп еіпе зсііаиеііісііе
ёегйіиіе 8ііттип§- ѵегзеігі...» (80). «Ѵог бет Еіп^ап&е без ОешдІЬез, бе-г
тіі Ерііеи ипсі СгеізЫаіі итгод’еп ізі, зіеЙ еіпе елѵі§’е ЕісЬе, ап зіе каі ег
зіск біе КазепЬапЬ кіп^ёЬаиѣ, аиі бег ег зеіпеп Зскіѵйгтегеіеп пасккапці.
Ніег зіі2І ег оі’і Ііаііэе Та§'е- 1ап§-, ипсі зіп§ѣ Ыебег хи зеіпег Наг{е“ (81).
Развалившіеся своды замка, повитые плющемъ, подъ сѣнью развѣсистаго дуба,
скамейка изъ дерна, одинокій отшельникъ—все это поэтическіе аксессуары давно про-
шедшей литературной эпохи. Настроеніе Годви, послѣ встрѣчи съ Вердо, тоже окраше-
но сентиментально: «Ісіі тОсЬІе аисіі Іііег хѵоііпеп, хѵепп ісіі аііез ѵегіогеп
33
Ъаііе, иш Даз ^епіеззѳп ги кбппеп, ѵгаз зеДеш Едіеп ііЪгі^ ЫеіЪі, №іиг,
Пике, Епппегипё ипсі іппегег Ргіейе* (81). «Сіе Тгапеп Дег ЗекпзисМ
ипсі Дег НоЯпипё ІіаЬеп сііе Егіппегип^ итіазяі» (87). Вердо непрестанно ду-
маетъ о стерта, онъ «мертвый среди живыхъ» (76), онъ потерялъ въ жизни любовь,
но вѣритъ въ свиданіе за гробомъ; а въ этой жизни—«ісЬ Ьап^е посіі ѵіеі ги
іппі& ап'шеіпеіт Тгапеп, Дѳп еіпгі^еп, сііе тіг ігѳи ^еЫіеЬеп» (75). Это
настроеніе «кладбищенской» поэзіи сентименталистовъ, «Ночныхъ думъ» Юнга, но въ
эпоху романтизма Вердо дѣлается носителемъ мистическихъ прозрѣній нъ духѣ «Гим-
новъ къ Ночи» 'Новалиса (ср. 6г. 139—143; см. гл. XI, прим. 6).
Такимъ образомъ основное ядро «Годви» чуждо романтической поэтикѣ и при-
надлежитъ, вмѣстѣ съ «Альвилемъ», болѣе ранней литературной эпохѣ.
5] Ср. идею безконечной полноты жизни въ обращеніи Альвиля къ Люціи
(АІІтѵ. 198; сн. ч. I, гл. I, стр. 13: <0 бейся, мое сердце!...»). «ЬеЪеп Ііеіззі
пісЫ ІшпДѳгі Даііге. аіі лѵегДеп, ІеЬеп Ііеіззі ГйЫеп ипД йііііеп шасііеп, Дазз
тап Да зеі...» (6г. 44) и АШѵ. 198: «Ваза ісіі сііг ез тіііеііеп кбппіе! коп-
іе ІеЪеп Дісіі Іекгеп Діез ипеиДИске ЬеЬеп!...».
6] «бгійск ипсі Оепизз ізі сіег 2\ѵеск ипзегз ЬеЬепз» (6. 42). Ср. «А11-
хѵШ»: «біепіезяеп ипсі ЬеіДеп ізі сііе Везйттии§’ Дез Мепзсііеп» (186).
«АгДіп§'1іе11о»: «Сепизз ]’еДез Аи§'епЫіск8, іегп ѵоп Ѵеіриі^епііеіі ипсі 2и-
кипіі, ѵегзеігі ипз ипіѳг сііе Сгбііег...» (I, 189)—Также: «Зог^ѳпіозе ЕгеиДе
зоіі тісіі іттег Ъе^іеііеп» (О. 37). Ср. «Агбіп§ііе!1о»: «Дазз сіег ТгіеЬ аііез
Базеіпз ЕгеиДе зеі» (II, 245).
7] Упоминаніе «ЗсЬіПегз ЬіеД ап сііе ЕгеиДе» подверждаетъ мысль, что это
письмо Годви восходитъ къ наиболѣе раннему періоду іѳнской жизни Клеменса. Извѣст-
но отношеніе романтиковъ къ Шиллеру. (Ср. О. АѴаІгеІ, «ЗсІіШег ипсі сііе Котап-
іік», Аиіз). Санъ Брентано впослѣдствіи писалъ своей сестрѣ: «Ты читала эстетиче-
скія письма Шиллера?—сочувствую твоему страданію: для дѣтской души они, всетаки,
слишкомъ деревянвы» (Ег. I. 101). -
8] Годви: «епег теігізскез ЕеЬеп» (40), «аиі сіеіпег ^ееііі-іѳп Міііеізігаззе,
зскпескеп/дгтіё ииД зскпескепіап^зат ?ѵіпДеі зіе зісіі» (39). Альвиль:
«Даз ехетріагізске ЬеЪеп'», «сііе ЪеІіеЬіе ^игск^ап^іё &иіе АиййІігип§> (61),
«зо еіп. ВіІДсІіеп зііііісііег Неі1і§’кеіі> (80). Ср. также «Разбойники» Шиллера:
«Ваз біезеіг Ііаі гпш Зскпескеп^апё ѵегДогЪеп, іѵаз АД1егЙи§ §еѵѵогДеп
хѵаге».
Годви: «Назі Ди ]е аиі' сіег Міііеізігаззе сііе ѴогігеШісІіеп ^еіипДеп,
сііе пиг Кеѵоіиііопѳп ипсі Огі^іпаіііаі аиГзіеІИеп?» (39). Ср. «Разбойники»:
«Ваз біезеіз Ьаі посЪ кеіпеп §тоззеп Мало §'еЫ1Деі, аЬег Діе Егеіііеіі Ьгй-
іеі Коіоззе ип<1 Ехігетііаіеп аиз...»
Го два: «Ісіі капп пиг АЬпДип^еп ГоІ§’еп: іЬг Гоі&і аисЬ АкпДип^еп,
аЬег іііг пеппі зіе пісііі зо, іЬг §іаиЪі ап зіе ипсі пепппі зіе РіІісЬі» (42).
Ср. Альвиль: «Зіпсі ОосЪ аііе Ти§’епсІеп еіпе і'геіе бгаЪе Дез ЗсЬбріегз, ипіпіі-
іеІЪаге ТгіеЬѳ... Кеіпе, Діе пісііі Да ѵѵаг, еЪе зіе Ыатѳп Ъаііе ипД Ѵог-
цсіігіЙ». «Аііе Могаі—лѵаг зіе ДосЪ... аііетаі пиг Діе беЪигі іг^епД еіпег
оЬзг-о-епДеп ЪіеЬе...» (71).
9] бгоДхѵі 38: «ІѴаз іие ісЬ іпѳііг, аіз теіпѳп бгейіііеп, теіпеп §-е-
гесіііеп бгейіііеп, 61егес1ііі§,кеіі дѵіеДегІ’аІігеп ги Іаззеп? Ісіі ІіеЪе Даз 8скбпе
34
ши теіпеѣ-шісі зеіпеідѵіііеп, Ьіп ігоіі шісі Ъеііег; яоІІ, тизя сіауз пісій іесіег
Мепзсіі §аіі2 яѳіп?»; ср. Агсі. I, 146/ «АѴіе; Ъіп ісіі зігаіЪаг, сіаз ісіі тісіі
тіі сіеш Зсігдпеп 211 ѵегеіпі§’еп зисііо, ко ісіі’з Гіпйе? Ізі сііез пісііѣ сіег
есіеіяѣе ТгіеЬ ипзегз (теізіез?..»
10] Ср. такое же признаніе Альвиля въ концѣ письма къ другу (АНлѵ. 68).
См. часть I, гл. 1І, стр. 15: «Плачь добрый Вальбергъ!...>.
11] Люція пишетъ сходнымъ образомъ объ Альвилѣ (АШѵ. 224—25; см. часть
1, гл. I, стр. 16: «Милая дѣвушка, гдѣ ты?...») Ср. словесныя совпаденія въ пись"
махъ «Годви» и «Альвиля» о будущей, окончательной любви героя:
• «Годви»:
1. ѴѴо хѵоЪпі сіаз о-иіе Ъііг^ег-
Іісііе Майсііегіі(6г. 228).
2. Ег Капп шіг сіпгсіі сііе ЫеЬе,
сііе 1іеШ§’8Іе ЬіеЪе... гиііі^ ипсі
ипепсІІісЬ ѵіеі ѵ;егс1еп... ((і. 99).
3. Кеіп ЗігаНІ аиз сіег 8се1е еіпез
СтезсІіорГез, йег пиг шіг ^еіібго...
((1, 85).
4. Кеіп 8іпп сіпгсіі сіаз (терга§*е
сіег Еіпгі&Кеіі пиг Гііг тісіі ЪеІеЪі...
(С. 85).
«Альвиль»:
1. ЬіеЪез Майсігеп, Беіпеп Катеп?
ѴѴо Ьізі Би? Еііе!... (АЦдѵ. 224).
2, ЕіеЬе Капп ѵіеІІеісЬѢ іііп геѣ-
іеп, капп ѵіеііеісііі яиегяі іп зеі-
пѳт Неггеп сіеп СгезсЪтаск ап Ъаи-
ѣегкеіі ипсі Ппзсішісі дѵіесіеі* ге§-е
тасііеп... (АПдѵ. 224).
3. Котт ипсі зепсіе іп зеіп Аи§’е
Пеп Зігаігі, сіег ея §’ап2 егійііе...
(А1ІУГ. 224).
) 4. Бапп дѵігзі Ви іпипег пиг
Еіпз, сіаз КбяШсЪзіе дѵоііеп; ап-
екеіп аііез апбеге: хѵігзЬ сііез Кбзі-
Ііскзіе, ЬіеЪзіе тй сіеіпег §’апяеп
КгаЙ §’епіезяеп4 ипсі сіагит ,]’есІеп
6-епизз сіез аііпіісііеп Сгегіп&егп Гііг
ѴегІизЬ асійеп... (АПдѵ. 226).
Въ «Альвилѣ». который не законченъ, примиреніе героя съ жизнію въ «един-
ственной» любви остается пожеланіемъ друзей.
11] Ср. описаніе душевнаго состоянія героя послѣ встрѣчи съ «настоящей»
возлюбленной и отношеніе къ своему прошлому въ «Люциндѣ» и «Годвп»:
«Годви»:
1. Меіп ^апгез ѵегГ1о$зепез Ьс-
Ъеп 1іе§4 іп ип&езіаііеіеп ГагЬепІо-
зеп Маззѣп Ьіпѣег тіг... (О. 134).
2. ...ісЬ лѵеМе ез пип пісііі тоеііг
ЬекШ§’еп, сіа ісіі пип зо ІіеЫісІі
Ье&гапгі Ъіп... (Сг. 134).
. з. Ісіг зіеНе піскі текг аііеіп,
Ітоігі^ ипсі кйЬп сііе 211 Ъе-.
зсііаиеп... (Сг. 133).
Цитаты изъ «Люцинды» о примиреі
88—90. Такимъ же образомъ письмо О.
«Люцинды» (см. выше, прим. 2).
«Люцинда».
1. Зеіп ^апгез Базеіп хѵаг... еіпе
/Иаззе ѵоп' ВгисІгзійсКеп оКпеТлізат-
тепігап^.,. (Ь. 40—41).
2. ..ісЬ §'еГа11е шіг іп сіег /геипй-
ІісИеп ВезсІігапКипк... (Ьис. 71).
3, Ісіг зсІгіоеЪе пісігі теігг ііп Іее-
геп Ваипіе еіпег а11§’ешеіпеп Ве-
§’еіяіегип§\.. (Ъ. 71).
и съ Жизнію въ любви собраны В. Ж.
132 и сл. уже подъ сильнымъ вліяніемъ
35
13] Т. к. образъ Молли, «свободной женщины*, сложился подъ вліяніемъ Фр.
Шлегеля, мы считаемъ, что онъ отсутствовалъ въ первоначальномъ замыслѣ «Годви»,
принадлежащемъ къ4эпохѣ «Альвиля*. Въ первомъ письмѣ Годви ироническое описаніе
прощанія съ Молли (стр. 14—18) производитъ впечатлѣніе вставки въ сентименталь-
ное повѣствованіе о замкѣ Эйхенвенъ. Несомнѣнно вліяніе «Люцинды» на этотъ от-
рывокъ: «сіег епігйскепбе -Тгаиш еіпег Ещі^кеіі сіег ДѴоІІизі без Киззез»
((т. 16) и Ьис. 33: «Кизз §ѳ§’еп Кизз; пеіп! пісЬѢ шеЬгеге, еіпеп еип&еіѵ».
Ср. также: «сііе Гигсііі, Ъаіб сіигсіі сііе зіппіісііе АѴаІігІіеіі сіег Кйззе іт
Еаизсііе сіег ЬеібепзсЪаЙ біе §'еізігеіс1іе НеисЪеІеі ііігег ЕпіЪаІізаткеіі іт
Еаизсііе <1ег Еііеікеіѣ епіЬйПі ги зекеп» (6г. 16)—парадоксальная игра отвле-
ченными понятіями, въ духѣ Шлегеля. Письмо Молли къ Вердо (стр. 91 — 121) тоже
носитъ слѣды позднѣйшаго происхожденія: не только ироническое описаніе разставанія
съ Годви (см. стр. 95—6; 6г. 100 и сл.), по, въ особенности, романтическая философія
любви и искусства (6г. 107 и сл.): «Міг зѣеізѣ сііе Мизік, біеМаІегеі ипб Вііб-
пегеі ипсі біе Роезіе іігі ба Чѵіе еіпе Рьеіідиіе без бгапгеп, баз біе ЬіеЪе
ізі* (6г. 107), «біе Ггеіе ЬіеЪе, біе Мийег аііег Кипзі* (111), «Ггеибе без
ІТпіѵегзшпз» (115) и т. д. Къ концу письма (115—119) относится разсказъ о Кор-
деліи—Анунціатѣ, который связываетъ Молли съ семьей купца Вельнера и вводитъ
въ первую часть «Годви» элементы мистически-чувственнаго воспріятія природы въ
духѣ Новалиса. «2лѵізс1іеп іЬг ипб бег іоіеп Хаіигѵаг кеіп Мііііег пбіі§\ Вег
АЬепб обег Мог§’епзс1ііттег ап беп Вег§’еп Ъезііттіе іЪге §’апге 6г1йзке1і§'-
кѳіі» (117). Рёмеръ изъ анонимнаго друга Годви, адресата его писемъ, какой имѣется
и у Альвиля (Вальбергъ), превращенъ въ самостоятельную личность, 'въ незаконнаго
сына Молли, очевидно тоже въ бозѣе поздній періодъ. Письмо Рёмера къ Годви (52—
74), описывающее его встрѣчу съ Молли и обращеніе къ морали «Люцинды», заклю-
чаетъ цѣлый рядъ признаковъ позднѣйшаго сочиненія или переработки. Напр. стр.
56, 58—примѣры разрушенія иллюзіи въ духѣ II части «Годви» («Аптегк. без
іггііігіеп Зеігегз»,... оѵіе бег Ѵегіаззег без Еоіпапз бгобѵп»...). Ироническое
отношеніе къ темѣ любви: «Еіпе ]ші§'е Ьтоппе, бегеп Ъеі1і§’е бип§’Гаи1іс1ікеіі
зісіі тіі ікгег піепзсііііскеп бип§’Ггйи1іс!ікеіі ѵепѵіггі Ъаі, біе біе Ріеііе іт
Визегі без Ъеі1і§*еп ЗеЪазііап пісііі тейг ѵоп бепеп бег ЬіеЪе ігеппеп
капп...» (65). Прямая цитата изъ «Люцинды», стр. 62: «АѴе§’ тіі бет
Егепбепзібгег!.. біез ізі лѵаШіск баз 2ѵгесктаззі§’8іе, лѵаз ісіі іп
іпеіпет ЬеЪец §*е8а§ѣ ЪаЪе, зо лѵіе баз 2-\ѵесктаззі§’8іе, дѵопісііі
баз Маззіо’зіе, хѵаз ісЬ іп теіпет ЬеЪеп ^еіезеп ЪаЪе, біе АѴогіе
зіпб: ДѴе§’ тіі бет йиттеп НаІзіисН, лѵаз зоіі баз битте Наізіисіі!» Ср.
Ьис. 32: «О, баз Наізіисіі Іаззеп Зіе пиг, теіпНегг».—«Ьаззеп? Мсіііз тсе-
пі§’ег аіз баз. АѴаз зоіі зо еіп еіепбез, йиттез Наізіисіі? Ѵогигіеііе! Апз бе??
ЛѴеІі тизз ез». Даже въ ,первомъ письмѣ Рёмера (стр. 27—31), гдѣ онъ является
еще въ роли благоразумнаго друга (ср. Вильгельмъ Мейстеръ и Вернеръ), отзывъ о Молли,
въ своей-абстрактности и иронической эпиграмматичности, напоминаетъ Шлегеля: «Моііі
чѵеізз апі біе §’езсЪтаскѵо11зіе ‘ѴѴеізе біе аиззегзіеп Іеігіеп Еабеп бег 8іпп-
ИсЪкеіі бигсіі айесііегіе МепзсЫісккеіі іп біе бі-гепгеп еіпег ебіеп етрНп-
бші§’зѵо11еп 8ііі1іс1ікеіі ЪіпйЪег ги ѵгеЪеп...» (29).
Послѣднія письма Рёмера (214—248) не имѣютъ отношенія къ роману Годви—
Іодуно—Оттиліи и образуютъ самостоятельные эпизоды.
36 /
14] Ср. Н. СгзсІпѵіпД, «Віе еЙпвсЬеп Кеиегип&еп Дег Егіікготапіік»,
Вегп, 1903^ стр. 33 и сл.; Ег. ЗсЫе&еІ, «ІІЬег Діе лѵеіЫісЬеп Скагакіег»
п Деп §тіѳсЬі8сЬёп БісЬіегп». «ЁЬѳгДіе Віоііта», 1795. «ІІЬег ДіеРЬПозорЬіе.
Ап ВогоЙіеа», 1798. (Ег. 8сЫ姑е1, Л, 319): «Назначеніе женщины я считаю
прямо противоположнымъ домашней жизни (Наияііеіікеіі), если подъ назначеніемъ
понимать не тотъ путь, которымъ мы идемъ или хотѣли бы втти, а тотъ, на который
указываетъ вамъ гласъ Божій».
15] Хотя уже литература сентиментальной поры возникла, какъ реакція противъ ра-
ціонализаціи жизни и раціоналистической критики религіозныхъ и моральныхъ цѣнностей,
тѣмъ не менѣе освобожденіе личности въ эпоху романтизма предполагаетъ поколѣніе, въ кото-
ромъ разрушены основы моральнаго и религіознаго догматизма. Поэтому особенно интересны
для изслѣдователя немногочисленныя указанія па усвоеніе романтической критикой жизни
тѣхъ или иныхъ положеній эпохи раціонализма. Вліяніе ХѴІП вѣка ва Байрона (въ
юношескихъ стихахъ, въ теодицеѣ «Каина», въ антиморалпзмѣ первыхъ пѣсенъ
«Донъ Жуана») совершенно ясно, хотя до сихъ поръ остается неизслѣдованнымъ;
Альфредъ де Мюссе (въ «Рола» и «Признаніяхъ сыиа^своего вѣка»)—въ такой же
мѣрѣ либертинъ ХѴІП вѣка, какъ и романтическій «скорбникъ». Относительно нѣмец-
кихъ романтиковъ отдѣльныя указанія даетъ О. АѴаІгеІ—указанія, относящіяся именно
къ моральнымъ вопросамъ (Апг. Г. Д. А1Ѣ. 25, стр. 312). Вальцель обращаетъ вни-
маніе на СЬоДегІоз Де Ьасіоз, «Ьіаізопз Дап^егепзез» (1782) и на романы
ВёШ Де Іа Вгёіоппе (однимъ изъ нихъ, «Ье раузап регѵегй», какъ извѣстно,
воспользовался Тикъ въ «Ловелѣ»).
16, 17] Ср. въ фрагментахъ «Атенеума» обращеніе Шлейермахера къ женщи-
намъ: «Пусть привлекаютъ тебя культура (Ві1Дип§'), искусство, мудрость и честь муж-
чинъ», и символъ вѣры «новой» женщины: «Вѣрую въ энтузіазмъ и добродѣтель, въ
достоинство искуства и прелести науки; въ дружбу мужчинъ» (ап ЕгеипДзсЬаЙ Дег
'Маппег) (Ег. 8сЫе&е1, II, 268). О двухъ категоріяхъ женщинъ, ср. Ьис. 23: «Въ
одномъ женщины, повидимому, раздѣляются на двѣ большія группы. А именно—въ
томъ, уважаютъ ли они чувственность (Діе 8іппе), природу, себя самихъ и мужчинъ
(Діе Мйппіісіікеіі), или они потеряли эту истинную внутреннюю невинность». Шлей-
ермахеръ говоритъ въ защиту куртизанки Лизетты: «При такой чрезмѣрно чувственной
природѣ она стала тѣмъ, чтё она есть, не только благодаря печальной судьбѣ, но,
отчасти, съ правильнымъ намѣреніямъ и подъ вліяніемъ своего глубочайшаго существа;
такимъ образомъ, я долженъ былъ бы чувствовать состраданіе къ ея глубочайшему
существу, а это значило .бы—презирать ее. Я же, напротивъ, уважаю ее и люблю»...
(Ѵегіг. Вг. 73).
18] 0 графинѣ Г. Зіеіа; говоритъ (I, 23): «Въ основѣ рейнскихъ приключеній
съ графиней и Віолеттой лежатъ переживанія, не достойныя разглашенія». Есть осно-
ваніе предполагать, что- графиня Г. тождественна съ той г-жей Де Сгасііеі, француз-
ской эмигранткой, о которой повѣтствуютъ письма «Весенняго Вѣнка» (I, 68 и сл.).
(Между прочимъ, г-жа Де (тасЬеІ, такъ же, какъ графиня въ Годви, разъѣжаетъ вер-
хомъ, передѣтая мальчикомъ (75—76). Беттина называетъ ее «принцессойизъ Вандеи»,
76). Съ этой точки зрѣнія интересно, что Кле.менсъ горячо совѣтуетъ своей любимой
с,естрѣ подружиться съ графиней; онъ даетъ г-жѣ де Гашэ рекомендательное письмо
къ Беттинѣ, въ которомъ пишетъ: «Ты должна полюбить ее, какъ меня самого, и боль-
ше, чѣмъ меня. Ты должна довѣрять ей, обнять ее своими руками, сплестись съ ней
37
корнями и вѣтвями, ибо она—небо и земля...» (70). Въ тотъ'же день, испуганный
возможными послѣдствіями такого знакомства, Клеменсъ посылаетъ Веттинѣ еще два
письма, одно за другимъ, уже совѣтуя ей остерегаться эмигрантки. «Ты должна лю-
бить ее, какъ умнаго человѣка (§еізѣгеісЬеп МепзсЬеп), только умъ ея и
сердце, а не тѣ рубцы, которыми покрыли ее испытанія и судьба, ты не должна об-
ращать вниманія на мужественность въ ея разумѣ и существѣ, вообще—не отдавайся
ей всецѣло, оставайся моей и Божьей...» (71). Въ послѣднемъ письмѣ мы читаемъ:
«Я очень каюсь, я слишкомъ поспѣшилъ, когда далъ ей письмо къ тебѣ, для этого я
Знаю ее недостаточно..., поэтому, милая сестра, не бросайся, пожалуйста, къ ней на
шею или къ ея ногамъ, но уважай ее и пользуйся ея знакомствомъ» (езіітіеге зіе
ипсі ргойѣіеге ѵоп іЬг).
19] Говоря о душевномъ томленіи другэго героя романа, Франческо Фирменти,
Брентано употребляетъ слѣдующее выраженіе: <8еіпе ЫеЬе хѵагсі іттеі’ ЬеЙі^ег
іп іііт, зіе Ъгаппіе еі&епШсЬ оііпе Ое§ёпзіапіі ,ппс! ѵеггеіігіе іііп зеІЪзі; зеіп
§аіі2ѳз Оазеіп хѵаг итіаззепсі ипй ѵоіі АѴипзсІі оЬпе Нойпип§’, зо Дазз ег
е\ѵі§’ іп зісЬ зеІЪзі гигйсккеіігіе...» (Сг. 194). Этотъ отрывокъ слѣдуетъ сравнить
съ описаніемъ душевнаго томленія героя Люцинды: «Еіпе ЫеЬе оііпе Оеёепзіапсі
Ьгаппіе іп іИт цпй геггйііеіе зеіп інпегез* (Ь. 39). Можетъ быть, отрывокъ
«Исповѣди» Руссо даетъ наиболѣе ранній образецъ этого настроенія въ сходномъ сло-
всспоиъ выраженіи: „ Д’айеі§’шз аіпзі та зеізіёте аппее, ііщпіеі, тёсопіепі
сіе іоиі еі йе тоі, запз §’ойі сіе топ ёіаі, запз ріаізігз сіе топ а&е, сіёѵо-
гё сіе Мзігз, йопі)іёпогаіз ГоЬ]'еі (ср. «еіпе ІлеЬе оііпе Оеёепзіапсі*), ріеигапі
запз зціеі сіе Іагтез, зопрігапі запз заѵоіг сіе диоі, епйп сагеззапі іепсіге-
тепі тез сііітёгез Гаиіе йе гіеп ѵоіг аиѣоиг сіе тоі сріі Іез ѵаійі» (Рагііе I
Ьіѵге I). Въ нѣмецкой литературѣ мы отмѣтили появленіе мотива томленія въ
признаніяхъ «Альвиля», «сіеп Діе ЫеЪе гшп 'бсііёпеп ѵеггеіігі ипсі сіег іп ехѵі-
§-ег ёеггйііипё тіі Деп Хаітеп кпігзсііеп тпзз...» (А1І\ѵ. 68). Интересны сло-
весныя совпаденія съ «Люциндой» и «Годви». Въ предисловіи къ изданію 1792 г.
Якоби даетъ характеристику героя, повторяющую ту же словесную формулу: «Еіп
ѵеггеіігепііез Реиег ігп§- сіег Ійп^ііп^ іт Впзеп» (XI—XIII). См. выше часть I
гл. I, прим. 6.
20] Этотъ отрывокъ заканчивается стихотвореніемъ, посвященнымъ памяти умер-
шей сестры (Ап 8.—Софіи Брентано). Есть сходство между мистическимъ, молитвен-
нымъ настроеніемъ этого изображенія смерти, какъ вечера жизни,—и извѣстнымъ
стихотвореніемъ Жуковскаго на смерти Маши Протасовой:
ѴЛе сѵаг сіеіп ЬеЪеп ѴѴіе Ъізі еіп ѵегзіитші
8о ѵоііег СЯапг, Іп ГгеишПіскеп АѴогіеп,
ЛѴіе ѵгаг сІеіп .Мог^еп Пші хѵіе йёіп Аи§ ЪгасЪ
8о кіпсііісіі Ъасііеіп, Іп зеііпепсіеп Тгапеп.
ІѴіе ЪаЪеп зісіі аііе Асіі, <1а зскхѵіе§'еп аііе ІѴоіѣе,
Пш сііск о-еІіеЫ. Ппсі аііе Тгапеп
‘ѴѴіе каш сіеіп АЬеші Сгіп^еп шіѣ іігг... ‘ >
8 о Ъеіепсі 2и сііг, ' (Сг. 315).
Ипсі аііе Ъеіеіеп
Ап сіеіпѳт АЪепЯ. - ' ‘
38
у Жуковскаго:
Ты предо мною Стояла тихо, Твой взоръ унылый Былъ полонъ чувствъ. Онъ мнѣ напомнилъ 0 миломъ прошломъ, Ояъ былъ послѣдній Наѵэтомъ свѣтѣ. Ты удалилась, Какъ тихій ангелъ, Твоя могила, Какъ рай спокойна. Тамъ всѣ земныя Воспоминанья, Тамъ всѣ святыя . 0 небѣ мысли, Звѣзды небесъ Тпхая ночь!
— (19 м. 1823).
Сходство этихъ стихотвореній, главнымъ образомъ,—въ своеобразномъ ритмѣ
(двухстопный ямбъ, безъ риѳмы, поперемѣнно мужское п женское окончаніе, есть сво»
бода въ перестановкѣ удареній, которая у Жуковскаго проявилась въ двухъ заклю-
чительныхъ строкахъ), и въ общемъ настроеніи,—не въ словахъ. Возможно, что общій
замыселъ и общее настроеніе стихотворенія Брентано, а также его музыкально-ритми-
ческая основа, предстояли поэтическому воображенію Жуковскаго, когда онъ писалъ
эти стихи. Жуковскій былъ лично знакомъ съ Брентано. Ср. записки Смирновой, стр.
54: «Жуковскій много разъ видѣлъ Брентано...»
Глава VI. Тема „радости-страданія" въ „Годви".
1] Эпизодъ съ Віолеттой восходитъ къ изображенію Лизетты въ «Люциндѣ»
—первому опыту романтической поэтизаціи падшихъ женщинъ. Для изученія этой
традиціи ср. О. ХѴаІгеІ, 2з. I. сі. АЙ. 310 Г.; Кеіт, «бгосіхѵі» 38—39. Кеіт не
отмѣчаетъ существенно новаго въ образѣ Віолетты, того, что связано съ пережива-
ніемъ «радости-страданія». Ср. часзь I, гл. VI, прим. 9.
2] Къ числу трагическихъ эпизодовъ въ «Годви» относится также описаніе
жизни графини Г. съ ея безвольнымъ и слабымъ мужемъ (479—481). Віолетта раз-
сказываетъ объ этомъ Годви при цервой встрѣчѣ въ темной комнатѣ. У графини былъ
любимый мальчикъ-жокей. «Когда онъ заболѣлъ^, разсказываетъ Віолетта, «мать'не
отходила отъ его постели; когда онъ умеръ, она велѣла мнѣ сплести вѣнокъ изъ розъ,
и сама надѣла на него этотъ вѣнокъ; онъ похороненъ у насъ въ саду, а надъ гро-
бомъ выстроена бесѣдка, гдѣ мать моя часто принимаетъ посѣщенія чужихъ мужчинъ»
(481). Въ этой бесѣдкѣ побывалъ и Годви (511).
3] Эту сцену—дѣти, прислуживающіе любимой собачкѣ за ѣдой—слѣдуетъ со-
поставить съ гротескнымъ окончаніемъ позднѣйшей новеллы Арнима, «Віе Ма]огаі$1іеітп»х
гдѣ старый генералъ прислуживаетъ за столомъ любимымъ .собакамъ своей жены,
, 4] Сг. 400. Вг. Зсііг. "II, 99 содержитъ редакцію, сильно отличающуюся въ
отдѣльныхъ выраженіяхъ, по ни въ чемъ не выдающую позднѣйшей переработки.
5] Сг. 507. Вг. Зсііг. II, 391 содержитъ незначительныя редакціонныя измѣ-
ненія. Исторія Лорелеи-^-ср. РгоГ.' Вгаіш, «Бег Игвргші^ сіег Ьогеіеі-За^е»,
ГгапкГиіѣег-Хейпп§\ 26 ]и1і 1913, № 205, яхѵеііев Мог&епЫаИ.
Глава VII. Софія Меро.
1] Брентано пишетъ объ этомъ вскорѣ послѣ примиренія съ Софіей (Ліііі
1803, 5. М. I, 91):.., «ісіі ЬаЬе-піе ЗіоІ? §*епи§ Ьезеззеп ян §’1аиЪеп, ісіі
39
зеі сіег Мани, сіеп Би §’егп шпагтіезі, аЪег ісіі лѵаг аисіі зіеіз ги ипзсЬи1с1і§’
ги !>іаиЬеп, ез ІіаЪе еіп ашіегег теЬг йЪег Пеіпе 2исЬі ѵегтосЬі, аіз ісіі»..-
2] 0 бюстѣ Кіеменса Ссфія пишетъ: «благосклонное искусство ваятеля покива-
ло вынемъ только генія и скрыло демона» (I, 37). И Брентано «отвѣчаетъ: «О не
упрекай меня больше въ томъ, что демонъ живетъ во мнѣ> (I, 67). «Клеменсъ, ты
—демонъ! Ты—странный, ты—духъ, а не человѣкъ!» (8і.‘І, 216). (По поводу этой
цитаты ср. КоеіЪе, 24). <0! Би Пп^еііеиег, Сгепіе5 ВбзехѵісЪі, Ьй&пег, Ѵег-
Іеитсіег, ВаиЬег, 8сЬгіЙзіе11ег, Сотосііапі—асіі! БиТеиІеІ!» (8. М. 11,29). Ср.
слова Варнгагепа: «Однажды я сказалъ ему, что въ немъ есть что то дьявольское
(еЬѵаз іеиПізсЬез); тогда онъ заплакалъ» (V. В. II, 247; 10 ЕеЪг. 1812).
Ср. извѣстный отзывъ Эйхендорфа (В. Р. II, 168): «Во всемъ чувствуется тайный
страхъ передъ сампмъ собой, передъ своимъ демономъ...». Такимъ образомъ, этотъ от-
зывъ Эйхендорфа, какъ большинство его словъ о Брентано, восходитъ къ цѣлой лите-
ратурной традицій, является результатомъ коллективнаго творчества цѣлаго литератур-
наго кружка (ср. часть II, гл. I, прим. 1 и 2).
3] <Ты говоришь это все такъ легко и выслушиваешь меня такъ легко, п не
знаешь, что все, чго я тебѣ говорю—послѣднія истины (сііе іеігіеп ДѴаІігЪеііѳп),
послѣдняя воля человѣка, который близокъ къ смерти своей вѣры въ надежду твоей
любви» (8. М. I, 9).
4] ,..«ісіі Ъаі сіісЬ тіі ВеЪеп, сіп зоіііезі кеіпе Кіпсіег теііг сіигсіі
Мегеаи ІіаЬеп^» (ср. вообще стр. 91—92. 8. М. I).
•5] «Мнѣ особенно больно, что ты не знаешь, и, можетъ'быть, никогда не
узнаешь, какъ сладко пѣли надъ колыбелью того человѣка, котораго я люблю, для
котораго я живу» (8. М. I, 7).
• 6] Ср. также 8. М. I, 91: «іигаіі сіаз Еіепсі ши БісЬ>, или 8. М. 1,12:
«Асіі, ДѴеіЬ, тасЬе тісЬ пісііі е.1епй\ъ Съ той же эмфазой и въ такомъ же зна-
ченіи это слово встрѣчается въ юношеской лирикѣ Гейне. Поэтъ переживаетъ свое
.увлеченіе Амаліей, какъ единственную романтическую любовь; онъ убѣжденъ, что съ
другимъ его возлюбленная можетъ быть только несчастной, что измѣна ему (Ѵеітаі),
измѣна святой и единственной любви, есть паденіе и религіозный грѣхъ. Ср. «ЬугізсЬез
Іпіегтегго», особенно 18 и 19.
Ісіі 8’гоІІе пісііі, ипсі хуепп (Іаз Нег2 аисіі Ъгісііі,
Еіѵі^ ѵегіогпез ІлеЪ\ ісіі §го11е пісііі.
АѴіе сіи аисіі зігаііізі іп ОіатапіепргасЬі,
Ез ІаІІі кеіп 8ігаЫ іп сіеіпез Неггепз КасЪі...
ІсЬ заЬ, теіп ЬіеЪ,. хѵіе зеЬг йи еіепй Ьізі.
И въ слѣдующемъ стихотвореніи:
4а сіи Ьізі еіепй, иіісі ісіі §то!1е пісііі. >
Меіп ЬіеЪ, хѵіг зоііеп Ьеісіе еіепсі зеіп.
Віз щіз сіег Той (іаз кгапке Негге ЬгісЬі,
Меіп ЬіеЪ, лѵіг зоііеп Ъеісіе еіепй зеіп...
Тема Манонъ и «радость-страданіе» въ лирикѣ Гейне—см. ниже гл. VIII, прим. 14
7] Ср. (тосіхѵі, 132: «Извлечемъ ли мы когда-нибудь наши сердца изъ этихъ
складокъ мгновенныхъ настроеній (Еаііеп аи&епЫіскІісІгег Зііттип^егі}, и когда
мы предстанемъ вѣчно неизмѣнными, обнаженными и совершенными въ прекраснѣйшей
законченности нашего своеобразія?», •
40
8] 0 не доразу пѣніяхъ, упрекахъ, ссорахъ сообщаетъ все время дневникъ Софіи
(8. М. I. 215—17): «3. II. 1799. Разговоръ съ Б. Недоразумѣніе. Грустное раздумье...
5. П. Письмо отъ Б- Его напряженность (8раппип§). Разговоръ. Сладостныя при-
знанія. Пламенное чувство и спокойствіе... 4. VI. Пріѣздъ Б. Любовь. Растроганность.
Печаль... Болѣзненно-сладостные часы (зсігтеггіга/і-зйззе Зіипсіеп). Серьезныя
объясненія... 18. ѴШ. Страшное настроеніе Б. Униженія (Кгапкип§'еп) разнаго рода...»
9] Фактическій матеріалъ, касающійся этой ссоры, представляется въ слѣдую-
щемъ видѣ. Брентано пишетъ подъ непосредственнымъ впечатлѣніемъ случившагося:
«Благодаря ея собственной холодности и неудачной, плохо понятой добротѣ (зсіііеі'е,
тікѵегзіаікіѳпе Сгйіѳ) тѣхъ людей, въ чьихъ рукахъ она покинула меня въ самое
страшное мгновеніе моей жизнп» (Шлегеля и Доротеи), «я унизился . до того, что
оказался способнымъ ее оскорбить," считая себя, въ ту пору, болѣе справедливымъ по
отношенію къ ней, чѣмъ жестокимъ» (Дек. 1801, I, 20). «Какъ живой человѣкъ,
который, стиснувъ зубы отъ боли, держитъ руку на огнѣ, чтобы сжечь на немъ все
пламя своей жизни, такъ и я поступилъ, когда богохульствовалъ (§е1йзіегі); холодная
ярость и возбужденіе (йіе каібе ап^ете^іе \Ѵиі) были источникомъ этого письма.
Шлегель получилъ его открытымъ, какъ врачъ, и, съ его помощью, съ помощью
любви своей ко мнѣ, онъ погубилъ навѣки мою жизнь (аШ ехѵі§' ѵѳгйаттѣ), пе-
редавъ это письмо; такъ погибъ для меня и другъ въ этой злой услугѣ...» (Дек.
1801, I, 28). Въ письмахъ самой Софіи, по этому поводу: «Я увижу Васъ, когда
Вы станете спокойнѣе, когда я сумѣю говорить съ Вами о своемъ # отношеніи къ Вамъ,
не опасаясь Вашихъ оскорбленій» (I, 30). «Вы слишкомъ возбуждены; Вы легко могли
бы сказать мнѣ вещи, которыя я не могла бы простить Вамъ во второй разъ» (I, 31).
Ср. еще I, 36—37.
Если въ этихъ письмахъ Брентано обвиняетъ Шлегеля въ необдуманной друже-
ской услугѣ: онъ передалъ Софіѣ оскорбительное письмо Клеменса, которое имѣлъ
возможность прочесть и задержать,—то въ рядѣ другихъ писемъ выставляется второе
обвиненіе: Шлегель утаилъ письмо, переданное ему Софіей для Клеменса. По этому
поводу Клеменсъ сначала задаетъ вопросъ: «Неужели письма моп были пойманы въ
пути, попали въ невѣрныя руки (аиГ^еіап^еп, ѵегппѣгепі)?» (I, 24). Въ одномъ
изъ ближайшихъ писемъ, опредѣленнѣе: «Никогда не злоупотребляли такъ сердечной
довѣрчивостью и любовью, какъ это было со мной. Не Вы это сдѣлали, но Шлегель
и тотъ заколдованный драконъ» (Доротея), «который владѣетъ имъ своей неподвижной
и подчиняющей любовью» (28). Въ письмахъ друзьямъ Брентано высказывается опре-
дѣленнѣе.-' Винкельману: «Софія сослалась на свой отвѣтъ, на камбургское письмо,
котораго я не получалъ, и которое попало въ руки Шлегеля и до сихъ поръ не
было мнѣ передано... Кромѣ того, я знаю, что ты былъ правъ, когда прежде находилъ
подозрительнымъ вмѣшательство Шлегеля въ эти дѣла, т. к. теперь я знаю достовѣрно >
что онъ всецѣло злоупотребило нашей дружбой» (81. I, 78). «Эти люди» (т. е.
Шлегель и Доротея) «считаютъ себя верховнымъ трибуналомъ въ дѣлахъ любви;
какъ я теперь знаю, они погубили мою любовь къ Меро. Фридрихъ самъ любилъ Меро»
(зіе!) (81. 78); ср. еще 8. М. I, 92.
Исторія пропавшаго письма'разъясняется Фр. Шлегелемъ (8. М. I, 221). «Я
долженъ просить у Васъ прощенія еще за одну вину. Вложенную въ Ваше послѣднее
письмо записку для Брентано я передалъ съ нѣкоторымъ значительнымъ опозданіемъ
(еідѵаз зеііг краѣ)—но, конечно, не по своей винѣ. Ваше письмо мнѣ переслали въ
41
•Берлинъ, и въ безпокойствіи и суматохѣ отъѣзда письмо къ Брентано попало не въ
тотъ пакетъ, гдѣ я нашелъ его всего лишь недавно и случайно. Теперь оно находится
въ его рукахъ. Но почему Вы пишете еще человѣку, который, собственно говоря, велъ
себя по отношенію къ Вамъ такъ недостойно и несправедливо (пісШшігсІі^ег аіз
Ы11і§) ?».., (29. IV. 1802).
Въ Іену Брентано пріѣхалъ въ декабрѣ 1801 года, какъ другъ Фридриха. «По
его словамъ, онъ пріѣхалъ показаться фр. Шлегелю, какъ верховному жрецу, чтобы
узнать, сошла ли съ него проказа. При этомъ онъ ведетъ себя здѣсь съ безконечной
наглостью, такъ что каждый день узнаешь о новыхъ глупыхъ выходкахъ...» (Сагоііпе,
I, 239). Ссора съ Фридрихомъ есть, такимъ образомъ, результатъ его ссоры съ Меро.
Со. часть I, гл. V, стр. 34.
10] Въ письмѣ Арниму: «Ногами топтать меня ей уже не придется» (3. М. XVI).
«Она должна была признать сама, что, совершила преступленіе надо мной» (ап шіг
2пг ѴегЬгесІіегіп §’елѵогйѳп) (ВоеЫіе, 65). «Такъ шли люди, которые съ глубокой
увѣренностью въ спасенье шествовали на мученическую кончину. Я мужественно вынесъ
эту смерть. Софія была моимъ палачемъ, и я плакалъ тогда о ея извращенности
(ѴегкеЬгіЬеН), какъ святые оплакивали ослѣпленіе своихъ мучителей» (Воейіе, 65).
11] Ср. «Понсе», часть I, гл. IV, стр. 89. Въ «Годви» сказано: «Да, я дѣйстви-
тельно живу въ мірѣ сновъ, и развѣ я не правъ, что живу въ немъ, какъ могу?
Ты вѣдь часто жаловался мнѣ, что все, что мы знаемъ, все, что мы дѣлаемъ—только
тѣнь,'посмотри—я живу жизнью тѣней...» (6г. 41). Въ письмѣ, которое описываетъ
бѣгство Брентано изъ Франкфурта въ Веймаръ, на свиданіе съ Софіей (весной 1803 г.):
«Мое поспѣшное бѣгство, мои скованныя движенія, мое возвращеніе, все это, милое
дптя, должно было показаться тебѣ похожимъ на поступки лунатика. Такъ это и было. _
Я былъ, какъ спящій, который охотно освободился бы отъ своего спа, если бы могъ;
при прощаніи съ тобой я почувствовалъ, что нахожусь во снѣ, что я проснусь тотчасъ
же, какъ только, въ сонной грезѣ, я отойду отъ тебя... По во снѣ имѣешь совсѣмъ
иныя надежды, самыя великія надежды земной жизни!..» (Рг. II, 119).
12] Софія пишетъ Клеменсу, совѣтуя ему работать,.въ простомъ трудѣ прини-
мать участіе въ дѣйствительной жизни. Это вполнѣ соотвѣтствуетъ его собственному
желанію—имѣть семью, работать для Софіи. Но въ миниту разочарованія въ любви*
опъ отвѣчаетъ, какъ принципіальный мечтатель и фантазеръ: «О, эта благоразумная
женщина! (гаінопаЪІе Ггаи),.. которая даетъ мнѣ добрыя поученія, совѣтуетъ мнѣ,
напримѣръ, работать въ полѣ, чтобы здоровье мое выросло изъ земли; по ея рецепту
я долженъ посѣять въ землю мое благородное страданіе о прекрасномъ, чтобы выросла
изъ земли брюква, которую я могу съѣсть йо славу Вож’ю,—милый другъ, вѣроятно
Вы не знаете, что брюквы вся наша семья не переноситъ» (8. М. I, 54),
13] Тема любви къ актрисѣ или падшей женщинѣ, создающей иллюзію при-
сутствія единственной, настоящей возлюбленной, обычна у романтиковъ.—Ср. Сгёгагй
сіе Кегѵаі, «Буіѵіе». Гоголь, «Невскій проспектъ». У Гофмана—«АЪепіеиег еіпег
ЗуІѵезіегпасЬЬ. Письмо Брентано даетъ примѣръ превращенія непосредственно пере-
житого въ литературный мотивъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, осмысленія непосредственнаго
переживанія съ помощью поэтическаго образа.
14] 0 дюссельдорфской любви Брентано ср. письмо Арниму:^«Хотя меня инте-
ресуетъ здѣсь одна исключительно милая актрисса, вслѣдствіе большого сходства своего
облика съ Меро, все же она остается существомъ, которое, вблизи, можетъ дѣйство-
42
вать смертельно» (ѢосіЫісЬ. І8І) (81. I, 59). Въ письмѣ къ Христіану Брентано: «Осо-
бенно приковываютъ меня къ театру внѣшній обликъ и манеры одной актриссы, которая
во всемъ похожа на Меро,"прекрасно поетъ и играетъ;-я все еще люблю въ ней этого
ангела и избѣгаю всякаго случая говорить съ ней, несмотря на ея стараніе, чтобы не
разрушить иллюзіи» (Таи8сЬип§\ 8. М. I, 36).
15] Ср. 8. М. 11, 120; 14. XI. 1804: «Все же ты для меня навсегда оста»
нешься самымъ большимъ приближеніемъ къ той женщинѣ, которую я увидѣлъ въ тебѣ»...
16] Тотъ же мотивъ въ письмѣ къ Арниму (81. I, 84): «Арнимъ, эга жен-
щина невинна и благочестива, какъ ни одна. Опа была бы ангеломъ, если бы была
дѣвушкой (лѵаге зіе еіпе Зип&гаи), а теперь она стала прелестной» (гиг Апшпі
§’елѵогс1еп). •
17} 8. М. I, 8. XIX. Ср. Арниму: «Софія Мерб меня любитъ, т. е. впервые
полюбила меня страстно... Она любитъ меня, какъ я когда то ее любилъ; она любитъ
меня, всецѣло уничтожая себя самоё, т. что я не знакъ откуда мнѣ взять достаточно
прелестей, соотвѣтствующихъ тому, что она во мнѣ находитъ... Ола хочетъ этимъ
совершить покаяніе за все, этимъ заслужить меня».,. (81. I, 83—84). Беттинѣ: «Все,
- вообще, совершенно измѣнилось между нами, теперь она любитъ меня такъ же страстно,
какъ я любилъ ее тогда, а я спокоенъ. Я не поступлю съ ней такъ, какъ она посту-
пила со мною когда то, —она бы умерла; она очень добра и полна отреченія по отно-
шенію ко мпѣ... Меня она любитъ, какъ свою собственную жизнь» (Кг. II, 139).
18] Ср. выше, ч. I, гл. II, стр. 19. ‘ _
19] Ср. 81. I, 84... «Она боится, что я никогда не сумѣю полюбить ее до
конца: мысль о ея несчастномъ прежнемъ бракѣ будетъ терзать меня».
' 20] Ср. письмо къ Каролинѣ Гюндороде (8. М. XXII).
21] Еще въ первые годы знакомства Софія писали Клеменсу: «Чего хочетъ отъ
жизни этотъ странный человѣкъ (сііезег хѵппсІегЪаге Мепзсіі)?» (8. М. I, 21).
Незадолго до новой встрѣчи послѣ ссоры, (апрѣль 1803) она пишетъ слѣдующее.
«Употребляйте самыя простыя и естественныя средства, чтобы изгнать демона неизъяснимаго
безпокойства-, который живетъ внутри Васъ> не во внѣшнемъ мріъ» (I, 75). Въ
брачныхъ письмахъ повторяется сравненіе съ Донъ-Кихотомъ: «Въ веселыя минуты я
сравниваю тебя съ глубокомысленнымъ и благороднымъ Донъ-Кихотомъ изъ Ла Манча:
" какъ и онъ, ты часто сражаешься съ трогательной серьезностью противъ вѣтряныхъ
мельницъ, чувствуешь себя увлеченнымъ изъ дѣйствительности страннымъ призваніемъ
и томишься ‘По прекрасной, возвышенной и строгой принцессѣ, госпожѣ всѣхъ твоихъ
-'желаній и мыслей, которая, въ сущности,—лишь нѣсколько облагороженная Дульцинея
изъ Тобоза» (II, 148). 0. Вальцель построилъ свою характеристику Брентано и его
отношеній къ' Софіи па этомъ идеалистическомъ мотивѣ •романтическаго томленія, отвле-
кающаго поэта отъ жизни. Онъ не замѣтилъ, однако, въ исторіи этей любви элемен-
овъ романтической повѣсти о Манонъ, постепенно вскрывающей реальное присутствіе
злого начала въ жизни и трагическую необходимость отреченія. Вотъ какъ формулируетъ
Вальцель проблему отношеній Брентано и Софіи:’ «Постоянное томленіе, которое смот-
ритъ далеко за женщину (ІіЪег сііе Егап лѵеіі ЫпаизЫіскІ); томленіе, корень ко-
тораго не столько въ предметѣ любви, сколько въ томъ Я, которое въ любви нуж-
дается... То, что^ѳнъ любилъ въ ней, въ конечномъ счетѣ, было идеей, и онъ зналъ,
что она осуществляетъ эту идею лишь въ'условной, ограниченной формѣ» (0. АѴаІгеІ,
АиГ$, 169). «Во всѣхъ этихъ особенностяхъ отражается образъ цѣлаго поколѣнія. Это—
43
фаустическая натура, полная романтическаго томленія (сіег Іаизйзсііе ЗеЪпзисМзіпепзсІі
готапіінсЪег Агі), это—чисто романтическая наклонность стремиться черезъ всѣ
границы доступнаго переживанію (сіев ЕгІеЪЪагеп) къ тому болѣе высокому, что ле-
житъ по ту сторону переживанія (Ьіпіег сіет ЕгІеЪпіз)» (ІЪ. 173).
22] Варнгагенъ, поссорившись съ Клеменсомъ, вынужденъ былъ въ своихъ вос-
поминаніяхъ оправдывать свое поведеніе по отношенію къ нему, въ особенности похи-
щеніе имъ рукописи драмы «АІоуз ипсі Ітѳ1сІе>. Поэтому онъ не всегда справедливъ
къ Брентано. Однако въ данномъ случаѣ его показанія подтверждаются подлинными
письмами. Изъ матеріаловъ; оставленныхъ Варлгагеномъ, синтетическій «портретъ»
Брентано (В. Р.) наиболѣе субъективенъ. Болѣе дпстовѣрпый матеріалъ представляютъ
письма къ Рахили 1811—1812 г. (V. В., Всі. 2) и дневники, въ которыхъ
разсказывается о Клеменсѣ со словъ старушки Беттины (1852 г. и сл ; V. Та§'.).
Глава ѴШ. Тема Манонъ Леско.
1] Ср. О. АѴаІгеІ, Апг. I. сі. Аіі. XXV, 310—13. 1899; К. ЗсЪиЪегі,
«Вгепіапо’з уѵеШісЪе Ьугік», кар. V, ЬісЪеІеі. 8шісІі§’е ЬіеЪе. Также часть Іѵ
гл. VI/; Егапх Зсііиііг, «Стбгге8»,'72.
Переписка съ Софіей подтверждаетъ любовь Брентано къ поэтическому образу
«прекрасной грѣшницы»; Софія пишетъ Клеменсу (12 Хоѵ. 1804): «еіпе АЬепЬеигегіп,
еіпе зсіібпе 'Зйпсіегіп, хѵіе Би зіе ІіѳЪеЬ..» (8. М. II, 124).
2] Теппіпиз а дио для этой группы стиховъ—конецъ 1801 г., т. к. ни одно
изъ нихъ не вошло во II часть «Годви», гдѣ Брентано объединилъ всю свою лирику
этихъ дней, и куда они легко могли бы войти по своей близости къ эпизоду Віолетты
(тема «радости-страданія»). Тегтіпи.8 асі фіет, 1816 г., опредѣляется завершеніемъ
процесса религіознаго обращенія поэта: послѣ встрѣчи съ’ Луизой Гензель онъ уже но
пишетъ «свѣтскихъ» и чувственныхъ стихотвореній.
3] Для любовнаго словаря чувственной и просвѣтленной любви ср. 5. М. I, 20(И
«О Би Капагіелѵо§’е1; Би ХискегЪІише, Би Нопі§’кисЪеп, Ви ВіепепкогЪ, іи
сіет аііе Віепеп—ВйЪсЬеп, Би бАгіеп іп сіет аііе Віитеп—Масісііеп, Бй
Віитеп, іп сіепеп аііе *'*8й88І§’кеіі—8й88І§\кеіі, сіаз Ііеізві Кйззе зіпсі, йаз
іѵігсі тіг еіп ЛѴасІіз сіев ЬеЪепз, еіпе Кегге сіег Апсіасііі, еіпе Апсіасііѣ сіез
Геиегз, еіп Геиег сіен Ніттеіз, еіп Ніттеі сіег ЬіеЪе, еіпе ЬіеЪе сіев Кіе-
теп8 ипсі сіег ЗорЫе хѵегйеп—Ііаіі, о сіи агте Р1іапіазіе? сіи §’еЪ8і іттег іп
Віитеп Ъіз ііЪѳг сііе Кпіе, ипсі зсіійггезі Бісіі, сіазв Біг сіег Тііаи сііе Ъгеп-
пепйеп Еііззе кйЫеп, сіи ѵег§’і88і ен, ипсі §1аиЪ8І, ез 8еі яит Тапх, ипсі
Ъаггзі аиі Беіпеп Тапгег, сіа §’е!іеп Мепзсііеп ѵогйЪег цпсІ Іасііеп ипсі пеппеп
Бісіі еіпе ппгйскіі^е Бі/пе, сііе 8ІсЬ епѢЫбззі». Или 8; М.4І, 19—20: „О зйззе
\Ѵогіе, Вііске, Кйвзе, ХдѵеіГеІ, о вйзвег Зігеіі, о ,8іе§\ о Егіеііеп, о Ггеисіе,
Би Кпозре, В°8е? ВІаН, іііг 2лѵеі§’е, Раітеп, о о’апгег тасіі^ег зсііітпіѳ-
гпсіег ЬіеЪезЪаит !—зіШ, і!іг.8іппе, іііг- Гготте Кіпсіег, 80 лѵігсі сіег 1іеі1§’е
КгІ8І еисЪ еіпеп ЬіеЪезЪаит ЪезсЪегеп, тіі ^оІсІпетЕІійег, Ъипіеп Ысіііегп,
сіа 8Іп(1 Кй88е, Вііске, нііззе Весіеп, Зсііегге, ЗеиЬег, §иіе, ]а аисіі гогпі&е
АѴогіе ѵоп Г)іг ^аг геіяѳпсі гхѵінсііѳп §тйпеп Віайѳгп ипсі ^оісіпет Соійе
ипсі Даттепсіеп МаттепаиГ§’е1іап§Ь.., о сіи АѴеіІіпасІііеп, Пи Негяепзігеисіе,
сіи ІіеЪез \ѴеіЪ...» Ср. также письма къ Луизѣ Гензель, часть II, гл. ХПІ
44
4] О сознательномъ иллюзіонизмѣ въ письмахъ Брентано ср. выше, часть II,
гл.ѴІІ, стр. 110. Тему фантастическаго иллюзіонизма развиваетъ и Гофманъ по отношенію
къ своимъ героямъ. Студентъ Ансельмъ видитъ въ кустѣ боярышника свою возлюблен-
сказочную змѣйку, Серпентину, онъ обнимаетъ бояришниковый кустъ, прохожіе
принимаютъ его за пьянаго студента богословія» Катаясь по Эльбѣ, онъ видитъ
Серпентину въ отраженіяхъ огней на волнахъ рѣки^ онъ тянется за ней въ воду,
рулевой едва успѣваетъ удержать его отъ неосторожнаго прыжка грубымъ окрикомъ:
«Ізі сіег Негг сіез Теійеіз», эффектъ,' впослѣдствіи использованный Гейне («Вос-
Іог, 8ІпсІ Зіе сіез Теиіеіз?». КогДзее, I, 10). В. Ж. 185—86. Тема иллюзорности
мечты поэта не разъ развивается въ стихахъ Гейне. Такъ, уже въ прологѣ къ «Лири-
ческому Интермеццо»:
Бет Віііег, Дет хѵоііеп сііе Зіппе ѵег§’е!іп,
Ипсі Гезіег итзсііііеззі ег Діе 8йззе.
Ба ІбзсЬеп аиі еіптаі Діе ЬісЫег апз,
;Бег Віііег зіігі ѵгіеДег §’апг еіпзат хи Наиз,
'. Іп сіет Дйзіегп РоеіепзіиЪсІіеп...
Ср. еще ТгаитЪіІДег, 9. 1
•5] Ср. стихи: <
Ісіі ІіаЪ ѵог йеіпег Тйге
Біе йеіі^езіігпіе МасМ,
Базз ДісЬ шеіп ЬіеЪеп гйЬге, 4
ОЙ ИеЪезкгапк ДигсЪхѵаскі... (II, 162).
И отрывки' писемъ къ Софіи: «Ба ісіі §’езіегп ѵог (іеіпег Тйге іѵаг, Да
1а^ Дег ^езіігпіе Ніттеі ІІЬег Дег ЕгДе... ипсі ^езіегп хѵіеДег/Да ісіі Беіпе
ЬіеЪе ѵлі Ьезіігеп §’ІаиЪіе, лѵаг ісіі Ьеі Іепа АЪепДз аиі еіпеп Вег§’ §’езііе§’еп,
ппД сіез Ыасіііз сіогі ^еЫіеЬеп, Да іегпіѳ ісЬ Діе Зіегпе кеппеп, ипД зіе
ІіеЪіеп тісіі, Да Би тісіі уегзіоззеп, Ііаііезі, ЫіеЬеп зіе тіг ѣгеи» (8. М. I.
100). Быть можетъ, этого словеснаго совпаденія достаточно, чтобы датировать стихо-
івореніе маемъ 1803 г. Ср. также: «Ісіі дѵаг шіепсііісіі §4ііск1іс1і, аіз ізіі ЫаМз
лѵсіпепД ап Пігег Наизійге зазз» (8. М. 1,42). Ночцыя ^бдѣнія у дверей возлюб-
ленной повторяются въ письмахъ къ Луизѣ" Гензель (часть'II, гл. XIII, прим. 16).
6] Ипсі аііе ЫеЬезіѵипйеп^
Біе ЪгасЬеп аиі іп тіг...
Ср. 8. М. 1, 65: «Ісіі лѵііі тѵіесіег аіі Ѵ/ипйеп аийеіззеп...», 8. М. I, 27:
«Біе ЬіеЪе ізі еіп елѵ^ег Ваит іп теіпет Неггеп, зіе зсЪпеіДеп каіі Діе
&тйпеп 2хѵеі§’е піеДег, Діе ѴѴипйеп хѵеіпеп, ипД зсЫеззеп ІгеипДИсІіег,
8еЪп5йс1йі§’ег Ііегѵог...» Эги строки письма къ Софіѣ представляютъ правильные
ямбы. По этому внѣшнему признаку можно судить о томъ, что даже въ интимныхъ
письмахъ Брентано переживаніе уже художественно аперцвпировано и переработано съ
помощью привычнаго образа «радости-страданія». О «ранахъ» см. еще въ «Годви»
(О. 347); часть II, гл. VI, стр. 99. Также часть II, гл. XIII, прим. 17.
7] «Аіз іѵагзі Ди еііг Іші§Ггаи1еіп>, с^. эту тему въ письмахъ о Софіи,
часть, II, гл. VII, прим. 16.
8] «ХѴіе зсМесЫ Ди зопзі ^ехѵезеп». Ср. въ письмахъ: «Зіе зіпД іп
ііігепі ЬеЪеп ѵіеі тіі §’епи§’ зсЫесЫеп Мепзсііеп пт§’в§’ап§’еп>, 8. М. I.
77..,' «іи Зоісііеп Міпиіеп хѵйпзсіііе ісіі, Зіе лѵагеп іоі, Датіі1 Дег зсШесМе,
45
8Ш вй СггшіДе §еЬе, шій Даэ СгбШісЬе §-егѳііѳі веі..,», I, 52..; «іЬге ѵогі^е,
зеііг зсЫесМе ѴеК...» (I, XX V).
9] «Ѵег^і/Іеіезі Ди теіп ЬеЬѳп»,—ср. въ письмахъ: «Зіе ІіаЬеп тіг
аііеп (Іеппзз ѵег&і/іеіъ... (8. М. I, 58). См. также часть II, гл. XIII, прим. 20.
10] Ср. часть II, гл. XIII, прим. 18.
11] Ср. еще стихотворенія: «Котт Ма§’Д1еіп, зеіг Дісіі Ііег ги тіг», II,
150—«Ба 2о§’ йіе Хутрііе іЬп гпт СггипД, ипсі оЬеп ІасЬЬ зеіп ЕгЬе»; «Беп
егзіеп Тгорі'еп», II, 247—«Пші аіз зіе зо §’езип§еп, гіеі зіе: «ПиіХасЫ-
Меіп ВгйДегсЬеп, АДДіо! ЗсЬгѳіЬ, тасіі ЫеДегсЬеп»: «Ат Вііеіпе зсІіѵеЪ
ісіі»... II, 121:
8о зап°' 2іі еіпет зсЬбпеп КіпД
Еіп ЗсЬіИег аиі Дет ЕЬеіп,
Па ІгіеЬ іЬп зсЬпеІІ йег ДѴізреІлѵіпсІ
Іпз Віп§;ег1осЬ .Ьіпеіп!
Эта строфа отсутствуетъ въ другой редакціи, Ег. II, 10. Ср. часть II, глава
II, првмѣч. 4. - 4
12] Сонъ является обычной темой лирическихъ стихотвореній у романтиковъ-
иллюзіонистовъ. Ср. Неіпе, «ТгаптЫІДег» и «ЬугізсЬез Іпіеппегго», раззііп.
13] Стихотвореніе «Пез Шеи Вгапіі^атз ЫеД» написано на тему разсказа,
который Брентано услышалъ отъ матери Луизы Гензель (Віеі, II, 87), т. е. въ
концѣ 1816 г.' СггіезѳЪасЬ разсматриваетъ сюжетъ этого стихотворенія, какъ связан-
ный съ сюікетомъ «Матроны Эфесской». Однако, въ балладѣ Брентано отсутствуютъ
всѣ специфическіе мотивы этого сюжета (надругательства вдовы надъ тѣломъ любимаго-
умершаго) кромѣ самого общаго—измѣны умершему возлюбленному.
14] Стихотворенія Брентано на тему Манонъ представляютъ черты сходства съ
юношеской лирикой Гейне («Книга Пѣсенъ»). Большинство стихотвореній въ сборникѣ
«ТгаптЬіІДѳг» и «ЬутізсЬез Іпіегтегго» изображаютъ невѣрность возлюбленной,
единственно и безконечно любимой. Романтическая ревность поэта любитъ сопоставлять
чистоту я просвѣтленность любимаго образа съ его паденіемъ и униженіемъ въ любов-
ной измѣнѣ (ср. ТгаптЪ. V; Ьут. Іпіегт. XVII— XIX). Словесныя формулы «ра-
дости-страданія» у Гейне перечисляетъ ТЬогп («Неіпез ВегіеЬпп&еп ги 01.
Вгѳпіапо», 185—87, 191), Гейне пользуется тѣми же лирическими образами, какъ
и Брентано, изображая «единственную» любовь загрязненной и поруганной. Образъ
с<кровавыхъ ранъ»—ср. ТЬогп, 65; образъ «змѣи», мотивъ «яда» и «отравленія»—
р. ТЬогп, 73—74. Въ основѣ этихъ стихотвореніи Гейне лежитъ дѣйствительное
переживаніе, развивающееся по типу романтической любви, невѣрности и разочарованія
—любовь къ Амаліи. Большинство сопоставленій, указанныхъ у Торна, относится къ
стихамъ Брентано, неизвѣстнымъ Гейне. Это указываетъ на аналогію въ самомъ пере-
живаніи «по типу Манона» и на распространенность поэтическихъ образовъ «радости-
Страданія», которые мы нашли уже раньше у Арнима и Эйхендорфа (ср. часть I, гл. VI).
15] Ь. Р. 64 й. Ср часть И, гл. IX, стр. 137.
16] Между первымъ и вторымъ отрывкомъ есть несоотвѣтствіе въ томъ смыслѣ,
что въ первомъ ребенокъ умираетъ при рожденіи, а во второмъ можно предположить,
что онъ былъ убитъ матерью («ппД хѵо сіеп Еозтагіп ез ЪгасЬ, Да Ыпіеіеп
гкеі ѴѴппДѳп»); вѣроятно, при дальнѣйшей разработкѣ романа противорѣчіе было
бы устранено.
46
17] Драма «Алоизъ и Имельда» сохранилась въ черновой рукописи, которую
Варнгагенъ отнялъ у Брентано въ 1812 году, и впервые была напечаіапа въ ловомъ
собраніи его сочиненій, въ 19^2 г. (Ег. АѴ. 9, 2).
Глава IX. Годы скитанія.
1] Родственники Брентано охраняютъ его архивъ, и до сихъ поръ напечатано
лишь немногое изъ того, что могло бы набросить тѣнь на нравственный обликъ покой-
наго поэта. Однако именно годы 1806—16 представляютъ эпоху, особенно богатую
переживаніями, сомнительными съ нравственной точки зрѣнія. Жизнь Брентано въ
Вѣнѣ, въ Берлинѣ и въ' Прагѣ извѣстна только урывками, и даже исторія его
второго брака недостаточно освѣщена. Кромѣ матеріала опубликованнаго Зіеі&’омъ
(писйа къ Арниму, и п-едавао, во II томѣ, переписка Арнима и Беттины), отрывковъ
«Переписки» въ изданіи 1855 года («Сгезашпіеііе Вгіеіе») іі писемъ къ Гёрресу
(Д. ѵ. Сібгген (тезатшеіѣе Вгіеіе, 3 Всіе. М. 1858), большое значеніе имѣютъ
письма и дневники Варнгагепа. Свидѣтельства послѣдняго слѣдуетъ, однако, принимать
съ оговорками/въ особенности послѣ ссоры съ Брентано въ маѣ 1812, когда Варнга-
генъ отнялъ у Клеменса рукопись драмы «Алэизъ и Имельда», какъ залогъ тактич-
наго поведенія (Ср. Вг. АѴ, Вй, 9, 2, Ѵоітесіе). О Брентано говорится также въ
дневникахъ Эйхендорфа (за 1810 г. Еісіі. АѴ7. Вй. XI).
2] Брентано такъ говоритъ о своихъ письменныхъ исповѣдяхъ: «Въ моихъ
бумагахъ осталось множество такихъ незаконченныхъ повѣствованій о душевныхъ
переживаніяхъ (Ешрйпйип^аргогеззіопеп), застывшихъ на подъ пути» (Вг. 8с1іг.
АПІІ, 236, Гофману. 1817); «въ моихъ бумагахъ находится цѣлое собраніе такихъ
неотосланныхъ посланій» (ІЪ. 169-^Фукэ, 1816). Онъ самъ предостерегаетъ насъ не
довѣрять всецѣло его утвержденіямъ, въ письмѣ Фукэ: «Я чувствую, что стремился
тогда, вообще говоря, къ вашей благосклонности и хотѣлъ дать вамъ идею о моемъ
отношеніи къ жизни, какъ я это чувствовалъ тогда (лѵіе ісЬ. ез йаіпаіз ВіЫЬе). Но
я ошибался, такимъ оно не было никогда (зо хѵаг ез піе), однако только на ясно
вѣди можно было бы разсказать объ этомъ иначе» (іЬ. 170; февр. 1817).
3] Терминъ «иронія» имѣетъ неодинаковый смыслъ у раннихъ и позднихъ
романтиковъ, въ теоріи Фр. Шлегеля и сочиненіяхъ Гофмана. У Шлегеля онъ связанъ
съ идеалистической эстетикой въ духѣ Фихте—безконечный творческій: духъ поэта
торжествуетъ надъ преградой, имъ самимъ себѣ поставленной, свободно «играя» съ
предметомъ изображенія. Такое пониманіе ироніи встрѣчается и у Гофмана («Принцесса
Брамбилла»). Однако обычно Гофманъ, какъ дуалистъ, имѣетъ въ виду ироническое
искаженіе земной, конечной дѣйствительности. Ср. В. Ж, стр. 186.
4] Ср. Вг. ЗсЪт. VIII, 44—45. Біографія Христіана Брентано изображаетъ
отношенія Клеменса и Августы слишкомъ внѣшне и односторонне, сознательно обвиняя
во всемъ Августу, чтобы оправдать Клеменса. Варнгагенъ писалъ въ дневникѣ по
поводу этой офиціальной біографіи:'«Вся эта книга никуда пе годится (еіп йашшегйіп§’),
ни одно событіе не освѣщено правильно, ни женитьбы Брентано, ни его дружбы».
(V. Т. Вй. 12, 154), Со слойъ Беттины Варнгагенъ говоритъ о «винѣ» Клеменса
передъ Августой (зеіп ПпгесЫ аисЬ §’е§’ѳп сііе 2^ѳіІе Егаи). «Беттина была о
немъ совершенно откровенна» (іЬ. Вй. 10, 400). Варнгагенъ, конечно, недоброжела-
тельный свидѣтель. Провѣрка его утвержденій стала возможной только послѣ опублико-
ванія писемъ Беттины и Арнима, относящихся къ этой эпохѣ (1914 г. 81. ЛІ). Въ
этихъ письмахъ неоднократно указывается на «губительное влеченіе Клеменса къ
47
Августѣ. Ср. въ особенности, письмо Арнима (26 Іипі 1808. 81. II, 163): «Меледу
Клеменсомъ и его женой все обстоитъ цвѣтуще (Ыіітегапі), настоящія любовпыя
письма встрѣчаются на почтѣ, такъ что мнѣ при этойъ становится боязно... Когда я
долго не пріѣзжалъ, онъ твердо рѣшилъ ее посѣтить».. Въ описаніи самого Брентано:
«Не любя, я впадаю въ особаго рода горячку, которая окружаемъ меня, какъ пла-
менное облако)) (81. I, 223).
5] Ср. В. Ж; 72—76. Авг. Шлегель точно формулируетъ идею самостоятель-
ности искусства, какъ воплощенія безконечнаго въ конечной формѣ, па отношенію къ
тѣмъ, кто требовалъ отъ искусства религіозной тенденціи, а не самостоятельнаго слу-
женія своей особенной задачѣ, имѣющей высокій религіозный смыслъ. «Истинная поэзія»,
говоритъ Шлегель, «сама по себѣ будетъ всегда философіей, нравственностью и религіей...
Но, если мы будемъ заранѣе неподобающимъ "образомъ требовать отъ нея голыхъ
выводовъ философскаго изслѣдованія съ нравственнымъ примѣненіемъ или религіознаго
удовлетворенія, то значительностью всего этого будетъ разрушено собственно поэтическое»
(В, Ж. 173). Отношеніе къ искусству въ юношескихъ произведеніяхъ Брентано
(«Годви») совпадаетъ съ точкой зрѣнія Авг. Шлегеля; постепенно, однако, онъ при-
ходитъ къ подчиненію поэтической дѣятельности религіозной задачѣ, къ требованію
религіозной тенденціи.-
6] Незаконченный разсказъ «Апз сіег СЬгопіка еіпез іакгепйеп ЗсЬйІет
извѣстенъ въ двухъ редакціяхъ: А—напечатана самимъ Брентано въ «8ап§;егГаЬгЬ
Фр» Форстера (1818); В—напечатана по рукописи Лігеііеп’омъ въ католическомъ
изданіи «8Ьіттеп апз Магіа ЬасЬ». Вй. 19—20. Въ собраніи сочиненій (Вг.
8сЬг. IV) напечатанъ текстъ А. Между А и В—значительное различіе. Обѣ редакціи
содержатъ въ разной обработкѣ общую часть (с), заключающую разсказъ о разговорѣ
школяра Іоганнеса съ его благодѣтелемъ, старымъ рыцаремъ, въ замковомъ саду
весеннимъ утромъ, послѣ того какъ рыцарь пріютилъ у себя разсказчика, и начало
біографіи Іоганнеса (его жизнь съ матерью, посѣщеніе монастыря и первыя слова
біографіи матери). Затѣмъ редакціи расходятся: А передаетъ- со словъ матери разсказъ
о ея дѣтствѣ и о смерти ея матери, т, е. бабушки Іоганнеса (а). В заключаетъ
разсказъ матери о ея любви къ сыну сосѣдняго рыцаря и о тайномъ бракѣ съ нимъ
(Ъі). Послѣ чего слѣдуетъ заключеніе разговора рыцаря съ Іоганнесомъ, и появляются
дочери рыцаря, четыре дѣвушки, аллегорически обозначающія земную любовь, небесное
томленіе и чувственно-сверчувственную сферу искусства. Слѣдуетъ разсказъ о совмѣ-
стной трапезѣ съ ними и съ гостями рыцаря (Ъ2). Вечеромъ Іоганнесъ читаетъ рыцарю
и его дочерямъ «по книгѣ» притчу: «О печальномъ концѣ земной любви» (Ъ3),
Такимъ образомъ:
А~с-Ьа.
В—с-ЬЬ (Ь—Ь,~г-Ь2Ч-Ь3).
- Возникновеніе «Хроники» относится къ эпохѣ близости съ Софіей. 6 сент. 1802 г-
Брентано пишетъ Арниму: «Ісіі зсЬгеіЬе ]еѣзѣ ап еіпеш ВпсЬе «Вег Віііег шні
Піе Зеіпі^еп», ез зіпсі еіпіасЬе, Гготше' СгезсІіісЬіеп апеіпапйег §’егеі1іі»
(8і. I, 43). И въ октябрѣ 1804 г.: «Меіпе СЬтопіка еіпез ГаЬгепсІеп Зсіійіегз,
лѵеісЬе егзі лѵепі§' Во^еп Ьаіі, зоіі іп Вегііп ипіег йеіпеі’ Ьеііип§’ Гогі^езеігі
лѵегсіеп; ісіііюйе, ез хѵігй еіхѵаз ІеісПісЬез» (81.1, 117). Такимъ образомъ возни-
каетъ вопросъ о датировкѣ обѣихъ редакцій въ чрезвычайно широкихъ предѣлахъ
іеппіпиз а дао—сент. 1802, іеппіпиз асі диеш—?—т. к. открытая Кгеііепомъ
48
рукописная редакція можетъ относиться и къ болѣе позднему времени, чѣмъ появленіе
въ печати А, г. е. послѣ 1818 г.
Кгеііеп и католическіе изслѣдователи видятъ въ В первочальный набросокъ,
«іи сіег посЬ. геіпеп, йигсЬ. геЛекііегепйез Веідѵегк поск .пісііі §’еігйЪіеп
Еогт». (А. ѵ. Вегпия, «Сіетепз Вгепіапо ипсі Ейдѵагй ѵоп Зѣеіпіе»,
218). Мах Моггіз, издатель избранныхъ сочиненій Брентано, отдаетъ, въ этомъ
смыслѣ, преимущество А. Главное основаніе въ пользу его теоріи: <КасЬ. 8Ш ипсі
Сгезіппии^ зіапшіі (Не РагаЪеІ (т. е. Ъ3) аиз Вгеіапо’з Зраігей». Онъ пред-
принялъ также сравненіе общей части въ обѣихъ редакціяхъ, однако очень поверхно-
стное. «Вег Сіігопікіоп ізі теЬг йег а11§’еіпеіпеп ^ЗсЬгіЙзргасЬе ап^епаііеті,
(Іаз Хюкаі аиз сіет ЬаЬпіаІ пасЪ Егапкеп ѵег1е§ѣ, сііе сіег ЬітЬиг§-ег
Сіігопік епіпоттепе 8іе11е ѵот Меізіег АѴіікеІт §’езігісЬ.еп. Віе диеііеп-
Ьайеп 2й§'е зіпй аізо Ъіег ѵегѵизсЬі». Выводъ: В—«аіз ВЬегагЪеііип§' (іез
Вгискез ѵоп 1818» (М. М. Ш, 75). Это утвержденіе само по себѣ мало вѣроятно:
для чего сталъ бы Брентано передѣлывать «Хронику» послѣ 1818 г., когда онъ
отказывается отъ всякой литературной дѣятельности, кромѣ религіозно-просвѣтительной?
чНо самыя доказательства Морриса также неубѣдительны. Лимбургская хроника можетъ
считаться источникомъ «Хроники» Брентано только въ томъ смыслѣ, что образъ раз-
сказчика («школяра») навѣянъ вступленіемъ хроникера: «Еіпез Ктоіагіі осіег ЗсІігеіЬегз
сіет Зіайі Ідтриг^к аиі йег Ьаіт, Докаппез §’епаппі, йезсЫсЬіЪйсЫеіп, дѵеісііез
Ег іт ІаЬг 1347, іт сігеіззі^зіеп зеіпез Аііегз, ап§’еГап§’еп» (М. М. ІП, 3).
При такомъ внѣшнемъ отношеніи Брентано къ своему «источнику» мы всегда
можемъ предположить, что заимствованный изъ лимбурской хроники отзывъ о художе-
ственной дѣятельности мейстера Вильгельма и локализація повѣствованія въ долинѣ
Ланъ были внесены Брентано въ позднѣйшую редакцію, а не представляются, какъ
черты «первоначальной близости къ источнику» (диеііепііайе 2й§’е). О «стилѣ» (сіег
Сіігопікіоп) будетъ сказано ниже. Такимъ образомъ только указаніе на несоотвѣтствіе
аллегорической и аскетической притчи съ идеями юноши-Брептано остается въ силѣ.
Но соотвѣтствуетъ ли изображеніе грѣшной любви и мучительнаго отреченія отъ нея
въ Ъ3, а также высокое положеніе искусства въ Ъ2, міровоззрѣнію Брентано-католика,
да еще послѣ 1818 года? Наше рѣшеніе этого "вопроса, основанное на точномъ срав-
неніи А и В .со стороны содержанія и стиля, заключается въ слѣдующемъ. 1. Древнѣй-
шая часть—это с-|-Ъп въ тощъ видѣ, какъ этотъ разсказъ встрѣчается въ 2. Въ
Л8О97І8ІО г. Брентано снова работалъ надъ «Хроникой» и написалъ продолженіе,
заключающее Ъ2 и Ъ3 (аллегорію четырехъ сестеръ и притчу о земной любви). 3. При-
готовляя „Хронику “ къ печати въ 1818 г.,‘ Брентано, по соображеніямъ религіознаго
ригоризма, исключилъ Ъ2 и.Ь8, передѣлалъ с (общую часть), придавъ ей новую,
узко конфессіональную окраску, и добавилъ а (разсказъ о дѣтствѣ матери Іоганнеса
и о смерти ея матери). Итакъ, по нашему мнѣнію, СЬ-{-Ьх —1802-1804 гг. Ь24~Ь3
—1809-10 гг. Са-)-а—1818 г. Это предположеніе доказывается прежде всего сравненіемъ
общей части С въ двухъ редакціяхъ (А и В).
1 1. Редакція А г^аздо пространнѣе, чѣмъ В. При ’ неумѣніи Брентано писать
сжато, естественно считать распространенную редакцію болѣе поздней.
- 2. При сравненіи А и В мы находимъ въ А(^разнаго рода вставки. Во первыхъ
небольшія вставки нѣсколькихъ словъ, придаточнаго предложенія и т. п., имѣющія
цѣлью сообщить произведенію конфессіональную окраску:
49
В. (Вегпиз, 142—153):
сіигсіі йеп Могз’еп^езап^ сіез Ѵб-
^еіеіпз егЬаиі... (143).
зо пісііѣ сіег Мепзсіі, сіег лѵоИІ
ѵіеі Ьеісі ипсі ЛѴеІі1) іт Негяеп
еічіиійеп тизз/ еЬе ікт іѵіейег еіп
ігеипйіісііез Сгіііск, еіп • Б'гиЫіп^
егЫйМ (143).
1) «8іигт шііі ІѴеИег»—любимые
А. (М. М. III ,6 -31):
ѵоп йет Мог^епііейе сіез /готтеп
Ѵб^еіеіпз егЬаиеі... (6).
АІзо пісііѣ йег МепзсЬ, сіег агте
/аіігепйе ЗсШег, йег лѵоЫ ѵіеі. §’е-
§еп8ітгт ипйѴѴеНег1) гіеііеп ти§8,
]а сіег ой кеіп Ееиег йпйеі, йіе
егзіапйеп Напйе ги епѵагтеп,. йазз
ег зіе іаііе гит ОеЬеіг аЬег зо ег ез
егпзііісіг теіпі, каисМ ег кіпеіп. (6).
образы католической лирики Бренчало.,
вапр. въ стихахъ къ Луизѣ Гензель (ср. гл. ХІѵ).
сіа сііе ЗсЬлѵаІЬе Ыоз іЬгег еі§’пеп
Кги1іИп§’8Іи8і дѵе^еп §’езип§еп ппсі
йег Тйгшег ѵіеІІеісЫ о’егпе посй
еіпе Зіипйе §’езс1і1аГеп 1іаНе? \ѵепп
ег зеіпет Апйе «’етазз пісій иіп
гіег ІЛіг йез Мог«’епз Ыазеп тйз-
іе (143).
йепп аиі Егйеп зіпсі лѵіг аііе
агт ипсі тйззеп таппі^ГасІі тй
ипзегет ЬеЬеп Ііегипшапйеіп ипй
[іттег]1егпеп ипсі ЫеіЬеп йосЬ агте
ЗсЬиІег... (144).
Ба ісіі 8о §'еЬеіеі Ііаііе, 1е§ѣе ісіі
йпт Оріег т еіпег Апйасій еіп ^йі-
йеп Вапсі ги йеп Гйззеп Йез Віійез,
ѵгеІсЬез ісіі еітпаі ѵоп еіпег Ггот-
гоеп Еіпзіѳйіегіп егііайеп, йег ісіі
еіп апйасЫі§’е8 Гіей §’еГегй§4 ІіаНе,
ісіі Ііайе е8 зейііег аІ8 Хеісііеп іп
теіпеіп СгеЬеЬЪисЬе Ііе^еп (145).
аа йег Ніттеі зіск йоск пиг ^егоіеі
ѵог йег Зоппе, йіе йег Негг &еп$еп,
йа йіе ЗсІпѵаІЪе йосіі пиг §’е8ип<2’еп
іп Ооііез ЕгиЫіп§'8Іи8і ипй (іег
‘ѴѴасІйег пиг §;еЫа8еп ги Ооііез
Екгеп^ъ лѵоііі §ѳгп пойі еіпВиіпйІеіп
§’е8СІі1аГеп ЬаНе, зо ез ііпп ѵоп йеп
МйП8іег1іеітп ѵегзШйеі іѵаге (7).
(то-же) ипсі ЫеіЬеп1 йоск аппе
ЗсЬйІег, Ыз йег Негг ьісй иітег
егЪагтеі ипй ипз еіпіиіігеі- йигсіі
зеіпеп Ьйіегп Тосі іп сіаз еіѵі§'еЪе-
Ъеп (8).
Ба ісіі пип пасіі зоісііепі СІеЪеге,
еіпеп тегкіісііеп Тгозі іп теіпет
Неггеп зрйгіе, паііт ісіі еіп ^ііійеп
о’еѵчгкіез Вапй, ѵояаи} йаз Аѵе
Магіа зіапй, аиз теіпет СгеЬѳЛйсІі-
іеіп, ипсі Ьап^іе ез, йигсіі йаз Стй-
іег Іап^епй, йет Віійе йег »Тіш§4гап
Магіа йЪег ,йеп Агт, аіз йаз
Ор/ег еіпез ібгіскіеп Мепзскеп, йег
ѵог ііггетп Зокпе Ьеіепй Тгозі.&е~[ип-
йеп. Біезез Вапй аЬег ѵаг тіг йаз
ЫеЬзіе, юаз іск каііе. Еіпе /готте
Кіозіег^гаи, теіпег зеіі^еп Миііе
Ве/геипй’іе, Ііайе ез тіг еіпзі і’йг
еіп Ьіей, йаз ісЬ іііг §’ейіс]йеі
ипсі §’е8ип§'еп, к ^езсЬепкей ипй
лѵаг ез ги • МагЬигз ап ' 8і. ЕН-
заЪеікеп ОгаЬ ап^етйіггеі юогйеп, ісіі
аЬег Ъайе ез ЬізЬег аіз еіп Віаіі-
геі§’ег іп теіпет СгеіЬйсЫеіп
^ейіігеі (10).
50
Ср. особенно характерную замѣну романтически-неопредѣленнаго слова «Еіпзіесі-
Іегііо конфессіонально-строгимъ «еіпе Ггоште КіозіегГгаи, теіпег зе1і§'еи Миііѳг
ЬеГгеипсІеіе...»
каіі аЬег. теіпеп Неітп ипсі Ші-
іег ^аг ііеГяіппі^ иійег еіпеш Ваише
іт ЗоппепзсІіеіп зііяеп... (146).
80 лѵігзі Ли теіп Всішісіпег пісііі
зеіп. (147).
ез ізі аѵоііі кеіп еіігіісііегег АѴе^
хиг Агтиі, аіз сіег, іп Агтиі §*еЬогеп
яи зеіп, зо Ып ісЬ аисіі яиг Агтиі
і>-екоттеп/ аіз ісіі 2іі ЛѴеІі кат...
(148).
Ваз егзіе, сіезяеп ісіі тісіі сіеиі-
Іісіі егіппеге. ізі, \ѵіе тісіі теіпе
Миігег сіаз Ѵаіег Ипзег ипсі Аѵе
Магіа Іеіігіе... (149).
заіі аЬег іпеіпеп ^паЗі^еп Неггп
ипсі Ліііег §*аг ііеізіппі^ тіі &е{аІ-
іеіеп НапЗеп ипіег еіпеш Ваише м
т. д. (13).
... шеіп Зсішісіпег пісііі ЫеіЬеп,
іѵепп ісіі ^Іеісіі зеІЬзі еті^ Ооііез
ЗсІіиІЗпег ЫеіЬе (15).
ез §іЬі кеіпоп еіігіісііегеп АѴіпз
ЬеЬеп аіз (Ііе СтеЬигі, сіепп ипзег
НеіІапЗ ізі іігп аисіі ^етапЗеІі, ипсі
зо “’іЬі ез аисіі кеіпеп еіігіісііегеп
М’е§’ гиг Агшиі аіз іп іЬг §-еЬогеп
хи зеіп, Зепп аисіі ипзег НеіІапЗ
тагЗ іп іііг ^еЬогеп (15).
, Ваз егзіе, сіеззеп ісЬ тісіі аиз /гйіі-
зіег Зи^епсі ѵоп теіпег Миііег
гесііі ^іеиіііск егіппеге, ізі, сіазз зіе
тісіі Іеіігіе, тісіі тіі сіет Хеісііеп
сіез Ііеііі^еп Кгеигез ги Ъегеісіі-
пеп ипсі Зіе НапЗе ги }аІіеп ипсі сіаз
Ѵаіегипзег ипсі йеп еп§*1ізс1іеп Отизя
2іі Ьеіеп (20).
Характерна обстоятельность и точность
позднѣйшей редакціи въ вопросѣ о мо-
литвахъ.
«Миііеі\ дѵаз зіпо-і сіепп сііе Касіі-
іі.о’аіі сіаги?» Ба за§’іе теіпе Миі-
іег: «ЛѴасІіві сіи, Іо1іаппея?...э(15О),
ез лѵіг(1 сііг о*иі зеіп, Аѵепп сіи
Ггиіі лѵеізяі, лѵіе аиЕ Егсіеи ѵіеі
Тгаигі§'кеіі ізі ипсі іт Ніттеі
аііеіп Нгеисіе. (153).
(То же) Ва за§Че зіе: <Віе Хасіі-
іід’аіі зеЬпі зісіі ипсі ІоЬеі Ооіі, аізо
іие ісіі аисіі. АЬег, ІоЬаппез, лѵагиш
7 лѵасіізі (Іи?» '
(То же) іт ІІіттеІ аііеіп (ііе
Кгеисіе, Зіе тіг Зигсіі иптапЗеІЬаге
Тгеие ипЗ Зіагке іп Зет ігЗізсІіеп
ЬеіЗе аііеіп ѵегЗіепеп 1$ппеп (зі).
3. А. заключаетъ въ себѣ нѣсколько болѣе крупныхъ вставокъ, характерныхъ
по своей церковно-католической тенденціи:
«Ез лѵаг, аіз за^е сіаз Мапіеіеіп 211 шіг: «О ІоЬаппез, Ьізі (іи еіп зс>
еіііег КаиГІіеіт, сіазз (Іи, ап§'е1ап§еі іп сіеп Наіеп, сіез яеітіззепеп Зе^еів
ѵегц'ікяі, сіазз сіісіі іи сІепяеІЪеп ^еіііЬгеі? Іоііаппез, Ьізі сіи еіп зо зіоІ2вг
8с1нПЪгйс1іі§’ег, сіазз сіи сіаз Вгеіі, хѵеісііез сіісіі тіі (Зоііез НШе ап еіп ^тйпез
Еііапсі ^еіга^еп, тіі сіет Еияяе ипсІапкЬаг іп (Ііе ЛѴеІІеп гигйскзібззезі» п
т. д. (8).
Или: «Ва 2еггапп Ьаісі аІІ теіп Ъеісі ипсі теіпе НоіТагі ѵог Деш Боііпе
Сгоііез, сіег паскі ипсі агт іп еіііег Кгірре ѵог тіг Іасг, ипсі йет сіосіі
51
біе Кбпі^е біепіеп, ѴГіе Гіііііѣе ісіі тісіі іп теіпег ІІп§’еЪагбі§;кѳіі ЪезсЬаті!
Ипб. Па ісіі тісЬ тіі Тгапеп ап^екіа^і'ііаііе»... (10).
0 несоотвѣтствіи между силами строителя и выстроеннымъ соборомъ:. «ез: зеі
бепп, баня ег аиі зеіп Аінііія піебегйеіе ппб-аизгіеГе: - «Неіт, біез №егк ізі
пісііі. ѵоп тіг іп зеіпег ѴоИ копію епііеіі, сіп Ьазі сіісіі пиг теіпег Напбе
Ъебіепеі; теіп ізі пісіііз багап аіз сііе Мап^еі, біеяе аЬег беске^и тіі (Іет
Маніе] беіпег ЪіеЪе ипбіазяе зіе ѵегзсішіпсіеп іт Стеііеітпізліеіпег Мазяе>...
«ЛѴаз коппеп дѵіг ікт аЬег апбегея апілѵбгіеп аіз: «Віо ЛѴегке (Іез Неггп
зіпсі ипЬедтеіі'ІісІі, ег ігеіЬі ипз хи Ьаиеп ипб зсЬаіТеп йЪег (Іаз ЬеЬеп Ып-
аиз; бепп іѵіг іѵагеп ипзіегЫісІі ипсі ѵоПкоттеп, ипб дѵіг зіпб «’еіаііеп іп
беп Тоб (Іигеіі біе 8йпбе. Би, Тигт, аЬег зіеііе аіз еіп 2ѳи§’е, базз іѵіг бипкеі
Гйіііеп, іѵая ѵгіг чѵагеп ѵог біеяег 2еіі, ипб базз аѵіг посіі гіп^еп пасіі ипепб-
Іісііет 7де1е; зо зіеііе би бапп аіз еіп Тга§'ег шізгег МйЬе ипсі ипзгег
Впззе 7лі Еіігеп ипзгез Неііашія ипб 8е1і<рпас1іегз бези СЬгізіі, бег ипз
егібяеі Ьаі бигск зеіп Ъііігез Ъеібеп ипсі ЗіегЬеп! Атеп» и т.;д. (12).
<Аисіі зоПяі би пісііі ігаигеп ит беіпеп Зсіітегг, яопбегп аііеіп итбіе
Беібоп Беіпез' Егіояегз ат Кгеихе, ап бет ег §езіогЪ$п ізі лѵіе. еіп ип-
8сішІбі§’ез Ьатт, бая1 баіііппітті біе 8с1іи1б бег ДѴеІі, ипб %п біезег ’Ѵег-
зоЬпип^ зоПяі (Іи сіісіі лѵёпбеп ипсі Іёзі ап зіе «іаиЬеп ипсі аиі зіе Ііоі'іёп ипб
бісіі геіп оіѣаііеп ѵоп а11ег8ипбе, батіі би беіпе Зееіе пісііі лѵіебег ЪеПескезі,
біе беіп безиз, б-еіп Егіёзег, беіп Неііапб, беіп Сіоіі біг тіі зеіпет Ііеі-
1і§*еп Вкііе геіп §-еѵгазс1іеп Ііаі.» и т. д. (31).
Изъ многочисленныхъ вставокъ редакціи А особенно интересна , стихотворная, за-
ключающая пѣсню; «О Миііег, Ііаііе беіп Кіпбіеіп лѵагт» (16), сперва посвящен-
ную Софіи («Меіпе ЫеЬё ап ЗорШеп, біе іЬге Миііег, ізі», (8і. I, 101)у а
въ религіозный періодъ отнесенную къ Мадоннѣ съ младенцемъ, отчего въ Вг. Зсііг. I,
444 она попала въ отдѣлъ «духовныхъ стиховъ». Въ/Хроникѣ» (А) мы находимъ
это стихотвореніе въ его позднѣйшей, обработкѣ (въ формѣ духовнаго стиха), совпадаю-
щей съ Вг. Зсііг. I, 444; .оно сильно измѣнено по сравненію съ первоначальной ре-
дакціей, которая дана въ письмѣ къ Арниму отъ 12 окт. 1803 (8і. I, 101). Между
прочимъ, А и Вг. Зсііг. I, 444 заключаютъ 5 лишнихъ строфъ, усиливающихъ ре-
лигіозный смыслъ всего с.тихотревія; напр.:
Ѵаіег иіізег, бег,би іт Ніттеі Ъізі/
Бттег іа§’]ісЬ Вгоі §іЬ ипз Ііепіе,
6-еігеиег Сгоіі, Негг безия Сіігізі,
Тгапк ипз аиз беіпег 8еііе...
Уже одинъ фактъ, присутствія въ А этой поздней редакціи стихотворенія дол-
женъ былъ показать Моррйсу, что А не написано въ 1802—04 г.г. Между тѣмъ
Моррисъ обратилъ вниманіи на несущественную разницу въ началѣ другого извѣстнаго
отрывка. Онъ пишетъ: «Вгепѣапо яіііегі іт ЪгіеГе ап Агпіт ѵот 6 ЗеріетЬег
1802 аиз бег біігопіка баз Ьіеб «Ея зап§’ ѵог 1ап§’еп баЬгеп>”ипб зо зіеііі
ея аисіі іт Вгиск ѵоп 1818. Веі Кгеііеп Ііеіяяі ез баГйг <Ея зап§' ѵог ѵіеіеп
баЬгеп». Конечно, ‘ въ написаніи этой строки могі колебаться самъ -Брентано, такъ
что этотъ доводъ Морриса неубѣдителенъ. Къ тому же въ нашемъ изданій А. ѵ. Вегпия’а,
который перепечаталъ1 КгёІіеп’а, стоитъ <Ез зап# ѵоі” 1ап§’ёп баіігёп*; изданіе
самого Кгеііеп’а, сожалѣній, не было намъ доступно. * .•
52
Къ указанному выше присоединяются нѣкоторыя соображенія стилнстиче^аго
характера:
5. Въ В, какъ въ черновой редакціи и въ юношескомъ произведеніи, Брейіайі
слѣдуетъ своей естественной склонности (особенно ясной въ письмахъ), нагромождай
длинныя составныя пли сложныя предложенія, довольно безформенныя но своей синтак-
сической конструкціи^ раздѣленныя запятыми; въ А онъ пытается разбить эти сложныя
системы на нѣсколько простыхъ и краткихъ предложеній, раздѣленныхъ точками:
В.
Ва ісіі пип Гготт ипсі апс1ас!ій§’
^ехѵезеп лѵаг, егзсіііепеп тіг аііе
йіе гоіеп, ІеіЫагЪеп ипсі лѵеіззеп
Кбзіѳіп, з’епе Віитеп, сГигсТі йіе сіег ,
Кбпі^ Азѵегиз іп зеіпет ЗсЫозз-
§‘агіеп 2іі 8иза §’е\ѵапйе1і, • зеіпез
Хогпез 2и ѵег&еззеи, ипсі ез тѵаг
тіг, аіз зеі сіег ІіеЬе СгоИ апсіі йигсіі
йіезе Віитеп §е&ап“’еп ипсі зеі Іііег
ГгеипйІісЬ ^е^еи тісіі агтепЛип^еп
^етѵопіеп, сіепп Мег ап сііезет егз-
ІепМог^еп теіпез глѵапгі^зіеп Лаіі-
гез ізі тіг ѵіеі Ьісііі іт Негяеп
аиТ§'е§’ап§’еп, ипсі ізі тіг сіег Ргіііі- *
1іп§ гиегзі еіп лѵеізег Ьеіігег іп
теіпет ЬеЬеп °'елѵогйеп... (145). *
Въ смутный эмоціональный стиль А
А.
ЛеІ2І, йа ісіі «’еЬеіеЬ ІіаЪЬе. ег-
зсіііепеп тіг аііе сііе гоіеп, ІеіМаг-
Ьеп ипй лѵеіззеп Віишіеіп сіез Оаг-
іепз ипе ]’епе Віитеп, йигсіі йіеКб-
пі^ АЬазѵегиз іп зеіпет ЗсЫозз^аг-
іеп 2іі Зизап ^елѵапйеИ., зеіпез йѳніез
2и ѵег§’еззеп. йа, ез ѵгаг тіг,
аіз зеі йег ІіеЬе СгоН сіпгсіі сііеы?
Віитеп §'е§-ап^еп ипй ІіаЬе-зеіиен
§’егес1ііеп Хоги ііЪег теіпе ІЛіуе-
Ьагйе Іііег ап йег - ЬіеЫісІікеіі зеі-
пег АѴегке о-езадійііреі; йепп &іег
ап йіезет егзіеп Мог&еп теіпез
гхѵапгі^зЬеп йаіігез ізѣ тіг ѵіеіез Тлскг
іп йег 8ее1е аиГо-е^ап^еп, ипй ізі
тіг йег Кгі11і1іи§’ еіп лѵеізег Ье’ігег
§етѵогйеп,(11). . .
акція В вноситъ ясность, не только ;ал-
становкой знаковъ препинанія, но также поясняющими вставками:
«ЛѴаз аѵііізі йи йепп тіЬ йеп
Ѵо^ѳіп таскеп?» за&Ье зіе. Ипй аіз
ісіі іЬг апіѵогіеіе, ісЬ ѵго11е зіе йаз
«Ѵаіегипзѳг» Іеіігеп, за§ѣе зіе:
«ЛѴеіззЬ йи йепп, дѵо йеіп Ѵаіег
ізі?» іск апілѵоіѣеіѳ «іт Ніттеі»
(153).
Ба епі§е§пеіе зіе Ігеипсіііеіі:
«\Ѵа8 іѵііізі сіи сіепи тік сіеп Ѵоа;-
Іеіп апіап^еп?». УХ/огаи{ ісЬ. за^іе:
«Ісіі 5ѴІ11 зіе сій.8 Ѵаіегипзег Ьеіеп
іеіігеп». Оа і'га°'іе зіе: «'ѴѴеіззі йи
сіепп, \ѵо 'Деіп Ѵаіегізі?» ипсі ісіі
апілѵогіеіе: «Іт Ніттеі» (30).
Вообще діалоги ведутся въ А въ драматической формѣ, безъ обозначевія гово-
рящаго лица; В педантически отмѣчаетъ: Ба за§ѣе ісіі, ІііегаиІ епѵіейегіѳ іек к
т. д. Ср. стр. 14—15, 22 и др.
6. А обстоятельнѣе В, поясняетъ вставными словами то, что въ В отрывочно и
неясно, Ср. яапр. слѣд. (также 5):
Меіпе Мийег Ііезз ѵоп сіеш Неісіе
гигііек, ит Іііг іііг Ап1іе§-еп іп сіег
веог§епкаре1Іе еіпе Меззе ги 1е-
зеп, ипй аіз зіе сіег АЫ Гга§;1е, іѵаз
іііг Ап1іе§’еп зеі, зргасіі зіе: «Баз
зіеііі Стокѣ апііѳіш» (151).
Меіпе МиНег Ііезз аЬепой йет Сіеій,
сіаз ег іііг/ііг сііе Сіппеп ^её^Ьеп, хи-
гйск,еіпе Ііеііі^е Меззе Іііг іііг Апііе§еп
іп ЗапкЬ 4ог§еп Кареііе хи Іезеп, ипй
йа йег АЪі Іга^іе: аѣаигепЬигёегіп.
тгаз ізі Еиег Апііе§’еп?» ігаіеп теі.
53
1)ег АпЫіск ' теіпез г§'ііаЛі§еп 1'
Неггп ипсі Ѵ7о1і1іаіегя аЪег епѵескіе |
ріпс ^гоззе ЕЬгітігсііі іп тіг. Ег !
ІіаМе еіп зсітесѵгеіззсз Нааг, йЪег I
(іа* ѵ* о1]1 ѵіеі 8ог§*еп тосіііеп 1ііп§’е- ’
По^еп зеіп, ісіі Ііаііе іііп ^езіегп !
пісііі гескі ^езеііеп, сіа ез зсііоп !
(іипкеііе, аіз ег тісіі ѵот\Ѵе§’е аиГ- !
гаШе, ипсі ісіі ііаііе 1ап§’е кеіпеп
ьо і’готтеп аііеп Еіііег §'ёзе1іеп,
<1ег тіі аііеп зеіпеп Міепеп еіп
зоіспез Ѵегігаиеп егге§ѣе (146).
пег Миііег (ііе Тгапеп іп (ііе Аи^еп.
шій зіе зргасіі тіі ЗсНйтеп\ «Баз
зіѳіі ісіі Сгоіі апііеіт, коскіѵипіі^ег
Нет (25).
Бег АпЫіск теіпез Неітп ег-
ѵѵескіе еіпе §тоззе Еіігіигсііі іп тіг:
Ісіі ііаііе іііп ^езіегп пісііі гесііі
§’Ѳ8ѲІіеп, (іепп ез йипкеііе зсііоп. сіа
ег тісіі тіУ^е^еЪагткеггі^ ги зіс/г
пакт. Ег' ііаііе еіп зеітеехѵеіззез
Нааг ат Наирі ипсі Вагі, ипсі тосіі-
іеп аѵоЫ ѵіеіе 8ог§'ёп йЪег ікп
1ііп§'еЙо§’еп зеіп. Ісіі егіппегіе тісіі
піе еіпеп зо Гготтеп аіг.еп Віііег
§’езе!іеп хи ІіаЪеп, сіег тіі зеіпет
егпзіеп ипсі тіійеп' Апііііг еіп зоі-
сЬез Ѵегігаиеп іп теіп Неся зепкіе»
(13).
Въ послѣднемъ примѣрѣ большое слитное предложеніе раздѣлено на нѣсколько
краткихъ, какъ въ 5.
Изъ этого сравненія явствуетъ, что въ части С редакція А есть позднѣйшая
католизярующая передѣлка В» Къ 1802—04 г.г. та можемъ отнести СЬ, а къ 1818 г.
С-а. Когда же были написаны отрывки Ъп Ъ2, Ь3? ,
(окончаніе разсказа матери) мы, не имѣемъ никакихъ основаній отдѣлять отъ
с, чѣмъ болѣе, что будетъ сейчасъ доказано, что а есть ,новое окончаніе с, которое на-
писано было около 1818 г? чтобы замѣнить Ър (Ъ+Ьі (до словъ «Ыз ісіі епі-
зсііііеі», гдѣ поставлено многоточіе, черта и прерывается разсказъ Іоганнеса о маль-
чикѣ н его матери) относятся къ 1802—04 г.г, Относительно Ь2-)-Ь3 кы согласны съ
Моггіз омъ, что, по внутреннимъ причинамъ, эти ?асти не могутъ принадлежать къ
первоначальному замыслу (аллегорія трехъ дѣвушекъ и првтча о гибели ‘ земной
любви!) Однако нельзя предположить, * что они написаны были въ 1818 г. или послѣ
1818 г, т. к. въ этомъ случаѣ они служили бы продолженіемъ катализирующей ре-
дакпіи А. а не примыкали бы къ отвергнутой юношеской В. Между 1804 и 1818гг.
мы выбираемъ годы берлинской жизни (1809--11). какъ наиболѣе подходящіе для
сочиненія аллегорій и притчи, по слѣдующимъ основаніямъ:
1. Это—время расцвѣта поэтической' дѣятельности Брентано, послѣ тяжелаго
ч искуса второго брака/ (окончательная редакія «Романсовъ», лирика, «Алоизъ и Имель-
да», вскорѣ затѣмъ «Основаніе Праги»). , ’
2. Аллегорія земного, небеснаго и поэтическаго служенія въ видѣ трехъ дѣвушекъ
напоминаетъ- такую же аллегорію въ послѣдней редакціи «Романсовъ». Розабланка,
Розадора (Біондетта) п Розароза—Гунделиндисъ, .Пелагія и Оттилія. . ,
3. Положеніе искусства, какъ въ той же редакціи «Романсовъ»,—между небеснымъ
и земнымъ (ср. Пелагія въ «Хроникѣ» и Біондетта въ «Романсахъ»)* Искусство цѣ-
нится, какъ въ романтическій періодъ, чрезвычайно высоко, хотя уже поставленъ во-
просъ о его «соблазнахъ» (ср. стр. 137—8).:.
54
; • 4. Въ притчѣ отказъ отъ земной любви изображается, какъ мучительный под-
вигъ отреченія. Соблазны земной любви особенно ярки, и потому настойчиво и болѣз-
ней) ставится вопросъ объ аскетическомъ отказѣ. При этомъ, отрекаясь отъ личной во-
ли и счастья, поэтъ не стоитъ еще на узко конфессіональной точкѣ зрѣнія. То-же—въ
«отреченіи» романсовъ.
5. .Тема «сирены» съ 1807 г. получаетъ особое развитіе въ поэзіи Брентано
(см. гл. X).
Фактическія доказательства:
1. Въ дневникѣ Эйхендорфа мы читаемъ о встрѣчѣ съ Брентано (1810):
«Іш ГеЬгиаг ЬезисМе ипз сіег Ьехтіісііе Вгепіапо. Зеіп ^Ѵеііаизіасіісп ипсі
80§’епаппіе (тгоЫіеіІ Ыз гиш о’біііісііеп АѴаІіпзіпп. Ег зріеііе биііагге. Зеіп
ВеШег. Віаи, Ыаи. Кбпі§’іп Тііиіе, Нішшіівсіі... (Еісіі. АѴ.’ВсІ. 11, 255)..
- 1 Необъясенныя никѣмъ изъ издателей слова я отношу къ прочитанной Эйхендорфу
причтѣ Брентано. «Зеіп ВеШег» это—йег зсііопе ВеШег, герой притчи о грѣховной
любви; Копі§* іп Тііиіе упоминается особенно часто' среди жертвъ сирены, такъ же
и его «кубокъ». Брентано въ эту пору читалъ Эйхендорфу свои новыя произведенія;
напр. подъ 3 мартомъ того же года въ дневникѣ записано: «Ег еггаііііе тіг Гаві
2\ѵеі Зіппсіеп ]ап§* іп еіпеш Гогі сіеп Ріап хи зеіпеп Копіапхеп» (содержаніе
романсовъ передано вполнѣ точно).
2. Въ письмѣ къ Рунге тою же 1810 г., 21 янв.мы читаемъ о стихахъ Гёль-
дерлина: Мапсіппаі аѵігй сііеяег Сгепіиз сіипкеі ипсі ѵегзіпкі іп сіеп Ьіііегп
Вгиппеп веіпез Неггепз\ шеізіепв аЬег веіп арокаіуріізсііег 8іегп
ѴѴегтиіІг хѵишІегЪаг гіііігепсі йЬег сіаз дѵеііе Меег зеіпег ЕтрііпсІип§’»
(Вг. ДѴ. "VIII, 139). Это рѣдкостное сравненіе горечи въ душѣ поэта съ апокалипти-
ческой звѣздой Полынью, сверкающей надъ моремъ, и колодцемъ горькихъ водъ встрѣ-
чается у Брентано только въ притчѣ о земной любви, гдѣ оно играетъ большую роль;
очевидно въ письмѣ Брентано воспользовался сравненіемъ, которое въ эти дни особенно
занимало его. Въ притчѣ читаемъ: «ІеШ §*е1і 1ііпхѵ姑, сіепп ісіі шизз йеп Вгип-
пеп зсЫіеззеп, хѵеіі ісіі зеЬе, йа$8 еіп Зіегп ііЪег йѳіпЕсІзеп зіеііі, сіег ііеіззѣ
ѴѴегтиіІг, ѵоп Леш іп сіег ОНепЬагип^ Міаппез ^евсІігіеЪеп ізі, ипсі хѵепп
ег ьепкгесііі йЬег Леш Вгиппеп ’зіеііі, (Іа ѳпѵасііі сіег Регіей і»’еІ8і>
(194). «Зо тйзвеп хѵіг зіе іш Ыііегп Вгиппеп зисііеп, ѵге1с1іег еіпе Каттег
Лез Регіеп^еізіез ізі...» (193), «ІІіге Неггепз^аттег* (194).
Итакъ Ь2+Ь3 прибавлены къ СЪ-р^ въ 1809—10 г.г., въ ту эпоху, когда
Брентано работалъ надъ «Романсами» въ ихъ окончательной редакціи, причемъ Ъ3
занимало его въ январѣ и февралѣ 1810 года. Къ тому времени, когда Брентано
захотѣлъ напечатать «Хронику» (къ 1818), у него подъ руками была* рукопись В.
Чѣмъ же руководился поэтъ при передѣлкѣ рукописи?
1. Онъ отбросилъ Ъ3 (притчу о земной любви), т. к. считалъ ее съ узко конфес-
сіональной точки зрѣнія «соблазнительной». Въ этомъ отношеніи «притча» находи-
лась па одномъ положеніи съ «Романсами»< Земная любовь, которая отвергалась по-
этомъ, была изображена слишкомъ , лично и .ярко, въ особенности въ разсказѣ о пре-
красномъ нищемъ и его невѣстѣ, переплывавшей съ нимъ, вмѣстѣ черезъ море на
островъ. ' * ’ . ..
2. Онъ отбросилъ Ьа, т. к. высокая оцѣнка искусства уже не соотвѣтствовала его
ригоризму въ католическій періодъ. Кромѣ того, разсказъ о дочеряхъ рыцаря былъ
55
уже не нуженъ, т. к. его цѣль заключалась лишь въ томъ, чтобы служить предисло-
віемъ для ряда разсказовъ о «рыцарѣ него семьѣ»,составшихся ненаписанными («Бег
Віііег ипсі біе 8сіпі§‘еп>).
3. Онъ отбросилъ'Ър потому что разсказъ о тайномъ, хотя и законномъ бракѣ
дочери бѣднаго сокольничаго (матери Іоганнеса) съ сыномъ знатнаго рыцаря, противъ
воли отца послѣдняго, долженъ былъ казаться Брентано соблазнительнымъ.
4. Онъ замѣнилъ черезъ а. Въ а мать Іоганеса разсказываетъ о своемъ дѣт-
ствѣ и о смерти своей матери. Эготъ новый отрывокъ отличается особенно ясной ка-
толизирующей тенденціей; здѣсь говорится о чудесной силѣ молитвы, о чудесномъ внѣ
шательствѣ Богоматери, о привычности чуда для вѣрующаго и по дѣтски настроеннаго
сердца. Настроеніе разсказа напоминаетъ нѣкоторыя мѣста изъ житья Екатерины Эмме-
рихъ (ср. часть .II, гл. ХУ).
5. Онъ передѣлалъ въ церковномъ духѣ основную часть СЬ, замѣнивъ ее Са.
Въ виду того, что поправки, добавленія, синтаксическія измѣненія касаются деталей
повѣствованія, можно предположить, что Брентано исправлялъ О, переписывая свою
старую рукопись на чисто.
Такимъ образомъ получилась редакція А (Са+а). напечатанная въ 1818 г.
7] Письмо къ Фукэ (Вг. Зсііг. УШ, 165) датировано издателемъ неправильно
(1812). Опо написано въ Берлинѣ'въ 1810 году, послѣ1 встрѣчи съ Фукэ и разгово-
ровъ о «Сигурдѣ» («сіеп Іѳігіеп АЪепсІ Ьеі сіег ЬіесІегіаГеІ...»). Ср. 81. IV, 89,
разговоръ съ Фукэ о «Сигурдѣ» въ салонѣ Зандера.
Глава X. Тема „Сирены".
1] Ср. VIII, 45. «Штрамбергъ... относитъ къ этому событію десятую и один-
надцатую строфу пролога къ «Основанію Праги»; онъ полагаетъ, что разсказъ Брен-
тано въ двѣнадцатой строфѣ о своемъ бѣгствѣ на берега Моллавы пе долженъ
быть понятъ буквально, т. к. бѣглецъ направился теперь въ Берлинъ...» Также
81. IV. 199, 2. XI. 1814, Я. Гриммъ: «на страницѣ (3, вѣроятно,—объ Августѣ...»
2] Возникновеніе мотива «сирены» послѣ смерти Софіи и его связь съ любовью
къ Августѣ, доказанная «Повѣстью о часовщикѣ Богсѣ» (1807) и автобіографическими
стихами (особенно прологомъ къ «Основанію Праги»), позволяетъ установить для ли-
рическихъ стихотвореній, посвященныхъ «сиренѣ», хронологическія границы между 1807
и 1816 г. ЗсЬиЪегІ включаетъ эти стихотворенія въ циклъ стиховъ, посвященныхъ
Луизѣ Гензель (Кар. IX). Предположеніе это совершанно невѣроятно: Луиза, «невинная
дѣвушка», святая,—какъ «сирена», соблазняющая чувственной любовью! Къ тому же,
въ автобіографической исповѣди, обращенной къ Луизѣ (I, 426) встрѣча съ Сиреной
отнесена къ прошлому («Ппсі ег 1іе«8 ат АЪ§тііпсІ Іііп Меіизіпепііррёп Іасііеп
ипб Зігепепібпе гіеііп»...) Скорѣе можно было бы отнести эти стихи къ періоду
увлеченія Августой, которая, согласно «Прологу», и есть первоначальная сирена. Въ
стихахъ, посвященныхъ Августѣ, любящій поэтъ- также говоритъ о своемъ призваніи
спасти холодную и измѣнчивую возлюбленную (см. выше, гл. IX, стр. 136). Но «сирена»,
повидимому, пѣвица или поэтесса (Цесіег-Зігѳпе)? Поэтому, скорѣе всего, эти стихи
посвящены какому нибудь намъ неизвѣстному увлеченію Клеменса въ Берлинѣ, Прагѣ
или Вѣнѣ, хотя бы артисткою Бредэ, о которой упоминаетъ Варнгагенъ. Образъ сире-
ны, женщины-змѣи, мелькаетъ также въ стиховореніи «Вісіііег’з Вішпепзітаиян» (Вг.
56
8сІіг. II 29), гдѣ чувственная любовь, въ своей яркости и просвѣтленности, представлена
въ то же время, какъ соблазнъ:
8йззе Нап§-ѳ ипсі Ѵег1ап§’е,
Зйззег зсЫапкег 8сЫаи§’еп1еіЬ,
8еі. пісііі Ьап§'е, кагі пісііі Іапд’е,
Гііеііе 8с1іІап§’е, ЫеіЬ зіізз УѴеіЬ!
5(188 Зігепѳ, аиГ сіег НйГГе
ЛѴіе^'8^ Ли. сіісіі ат ЕѳІзепгііГ.
8еІі§\ кег ѵопіЬегзсІііГГіе,
АѴеп (Іег 2аиЬег пісііі; ег§тіГГ!...
3] Мотивъ румянъ («Зсіппіпке») см. часть I. гл. ХІѴлрим. 6.
4] «Бе? Кбпі§’ іп Тііиіе». Ср. письмо Кломеиса съ Рейна лѣтомъ, 1801:
«и пѣлъ благочестиво (тіі; АпсІасІіЬ): Я самъ король изъ Тулэ» (ісіі Ып еіп Кбпі§’
іп Тііиіе, 81. I, 22). Въ воспоминаніяхъ Арнима о рейнскомъ путешествіи—изобра-
женіе Клеменса среди рейнскихъ жнецовъ: «Они собираются вокругъ него, они съ удив-
леніемъ слушаютъ пѣсню о королѣ изъ Тулэ, кубокъ погружается въ Рейнъ, и ясной
становится тогда глубина ихъ жизни» («Ѵоп беи Ѵоікзііебегп*, А. Вг. О. 1,74).
Въ воспоминаніяхъ Брентано (планъ къ автобіографическимъ терцинамъ): «Рейнъ.
Молодость, какъ Эккартъ. Горы похожи на возлюбленную. Вуря. Король изъ Тулэ»
(Вг. ДѴ. IV, 406). Въ первоначальной редакціи стихотворенія, «Охотникъ и пастухъ»,
посвященнаго Арниму (12. X. 1803; 81. I. 101):
АЬег ісіі дѵііі Гогі пасіі Тііиіе
Зисііеп аиі сіез Меегез (тгипб
Еіпеп ВесЬег, теіпе Виіііе
Тгіпкі зісіі пиг апз іінп ^езипб...
Въ «Повѣсти о Богсѣ»—тотъ же образъ уже въ аскетическомъ истолкованіи,
какъ соблазнъ «сирены»: «опа приблизилась къ пастуху и дала ему выпить изъ кубка
изъ Тулэ>» (Вг. Зсііг. V, 341. См. выше, стр. 142).
5] Ср. тотъ же мотивъ въ изображеніи юноши-поэта у Новалиса («ЬеЬг1іп§‘е яи
8аі>>): «Ег затпіеііс зісіі 81еіпе, Віитеп, КаГег аііег Агі, ипсі 1е§'1е зіе
аиГ таппі§’1ас1іе ѴѴеізе зісіі іп Кеіііеп. АиГ Мепзсііеп ипсі аиГ Тіеге #аЬ
ег асіік апі 81гапб бея Меегез зазз ег, зисЫеМизсЬеІп» (Ыоѵ. 8скг. IV, 4).
Глава XI. Эволюція религіозныхъ представленій.
1] Въ юмористическую повѣсть «Біе Рііііізіег» 1811 года входили отрывки,
которые были извѣстны въ Іенѣ уже въ 1800 г.; къ такимъ отрывкамъ относится
«8сИорГип§’з^еяс1іісЫе- сіез РЫІізІегз», заключающая гностическую теософію въ
духѣ Якова Бёме. Брентано, такимъ образомъ, въ, іенскіѳ дни былъ самъ повиненъ въ
томъ религіозномъ гностицизмѣ, въ которомъ впослѣдствіи упрекалъ «ложныхъ фило-
софовъ» изъ романтическаго лагеря (Шлегеля и Шеллинга): > «Стоіі ізі сііе ехгі§'е
ЕіпІіеіЬ, аизяег Ата1иг ииб Кгеаіиг, іп зісіі зеІЬег, ипсі іп зеіпет АиззісІіхѵаЬ
Іеп іяі баз АѴоіІеп. Біе елѵі^е Еіпііеіі^оітеі іп бет ^езсІібрПояеп АЪ§типб
.аііегБіп^е, іп бет іш§±йпб1іс1іет Кісіііз, ипб баз Ісіііз без КГісЫз ізі Сгоіі яеІЬег
(ср «Романсы о Розахъ», гл. XII, стр.169—70), ипб іпбет зісіі сііе Еіпііеіі аиііиі, іяі
зіе баз Іапіеге ДѴоІІеп. кеісііез пиг зісіі зеІЪзі хѵоііеп каші. Біея Веке§'еп,бая
57
ХѴаІіеп йез \Ѵо11епз ппсі сііе Етрйпйип§ зеіпег зеІЪвѣ іп сіег Ьизі йез
АѴоІІепя аіі8§'е1іепс1, ізі сіег Сеіяі сіез &оИ1іс!іеп ЬеЪепз, ппсі зо ізѣ йег АѴіІІе
<1ег Ѵаіег, сііе ЬіеЬе сіег 8о1іп, сіег Аиз§’ап§’ сіег хѵоііепйеп ЬіеЬе аЪег ізі
сіег СеізЬ, ипсі зіе зіпй сііе елѵі§’е Еіпііеіі, йег Зсііеіп сіез ІпзісІізеІЪзІзсІіеіпепз
оііпе аііез ЕгзсЬеіпеп ипсі Егзсіііепепез, сіаз Аи&е сіез елѵі§’еп ]а, йіе
е\ѵцѵ Еіпііеіі...» (М. М. III, 52). О вдохновителѣ этой теософіи: «Зіе лѵегйеп
ѵіеіІеИіІ. тіі еіпі^ег Еіігйігскі Ьешегкі ЪаЪеп, йазз тіг сіег егіеисіііеіе
]асоЪ Войте сІаЪеі ипіег йіе Агте §е&гійеп...» (57).
2] Ср.часть I, стр. 36. Мистическая лирика «Годви» можетъ быть заключена въ
хронологическіе предѣлы—правда, ве вполнѣ точные. Тегтіішз ай диет—осень 1800
годз. возникновеніе новаго стиля, подражанія народной пѣснѣ («АѴепп ісіі еіп Веі-
іеішапп лѵііг», любовь къ Вальпургисъ, ср. Коейіе, 7). Тегтіппз а дио опредѣ-
ляется вліяніемъ мистической лирики Новалиса (см. ниже, прим. 5), «Гимновъ къ Но-
чи «> п «Духовныхъ Стиховъ)). «Гимны къ Ночи» были отправлены Шлегелю 31 янв.
1800 года (В.аіс1і, «Хоѵаііз ВгіеЛѵесІізеІ», 133). Такимъ образомъ, мистическіе
стихи въ «Годви» должны быть отнесены къ 1800 г.
3] Нѣкоторыя указанія на возможность разложить повѣствованіе «Годви» на
отдѣльные самостоятельные разсказы даны выше—часть И, гл. V, прим. 2—4, 13.
Судьба семьи купца Вельнера и братьевъ Фирменти относится къ прошлому романа, къ
біографіи отца Годвп: въ I части «Годви» это—отдѣльное письмо Антоніо Фирменти
(С. 191—214) п конецъ письма Молли къ Вердо (Сг. 115—118), которое цѣлитъ,
какъ было указано выше (прим. 13), стоитъ подъ знакомъ новыхъ, романтическихъ
идей. Бъ II части это—самостоятельное повѣствованіе, которое тянется черезъ нѣсколь-
ко главъ (стр. 362 и сл.) и было выдѣлено издателемъ Вг. 8сйг. въ отдѣльную,
самостоятельную новеллу. Эта первоначальная исторія семьи стараго Годви мало свя-
зана съ переживаніями молодого героя. Датировка этой части повѣствованія опредѣляется
временемъ написанія связанныхъ съ ней мистическихъ стихотвореній, т. к. они входятъ
въ повѣствованіе, какъ неразрывная часть.
4] Я. Бёме былъ введенъ въ кругъ романтическаго чтенія Тикомъ (ср. Ейег-
Іюііпег, «<Т. Войте ипй йіе Воіпапіік»), Ср. также прим. 1. Для доказательства
знакомства Брентано съ Ап^сіиз Зііезіия,
Вгеійапо:
8о капп ісіі пішпіег зіегЬеп,
Капп ппппіег тіг епі§'еІт:
Вепп ит тісіі аи ѵегйегЪеп
Мііяяг, С-оН зеІЬзѣ ипкег^еііп.
(СІ. 143).
«СЪегиЪіпіесііег АѴапйегзтапп» ср.:
Ап§'е1и8 Зііезііиз:
Ісіі лѵеІ88, <Іа88 оііпе тісіі Оби пісЫ
еіп пи капп ІеЪеп,
АѴегй ісіі яи пісііѣ, ег ти88 ѵоп Хоі йеп
Стеізі айі’^еЪеп.
Сгоѣѣ та§’ пісій оііпе тісіі еіп еііт§’
ДѴйппІеіп тасііеп,
Егііаіі іс1іл8 пісЫ тіі іііт, 8о ти88 ег
зігаскз гегкгаскеп.
Ісіі Ъіп зо §то88 аів Сои, ег І81
аІ8 ісіі 80 кіеіп.
Ег капп пісііг ііЪег тісіі, ісіі ипіег
іііт пісііѣ зеіп.
58
5] См. прим. часть II, гл. V, прим. 4.
6] Сходство пѣсни Вердо съ «Гимнами» Новалиса настолько близкое, что пред
полагаетъ знакомство Брентано, хотя бы изъ устнаго чтенія, съ новымъ проінведе
кіемъ старшаго романтика.
1. Сходство
Брентано:
Ѵег^аіі «'си зеі ѵег§’ап§еп,
Ппсі Яикшііі е^і§- Гегп.
Іп Сге§’еіпѵаіѣ §’еГапо’ѳп
ѴепѵеіН сііе ЬіеЪе §-еги...
и
размѣровъ:
Новалисъ:
Сгеігозі; сіаз ЬеЬеп зсіігеііеі
2иш еѵѵо'еп ЬеЬеп Іііп,
Ѵоп пеиег СИи! §’е\ѵеііеі
Ѵегкіагі зісіі ипзгег 8іпп...
и
\Ѵег гпГеі іп сііе зішпше ХасІіГ?
ІѴег капп тИ (теізіегп зргесііеп?
IVег зѣеі^еЬ іп сіеп сіипкеіп Зскасііѣ
Без ЬісЬіез Віипі ги Ъгесііеп?
Кеіп ЬісІіС зсііеіпі аиз йег йеі’еп
(тгий,
Кеіп Топ аиз зШІеп Касііѣеп гиЙ...
СеІоЪѢ зеі тіг сііе еѵѵ^с Хасіи,
ОоІоЪт, сіег елѵ^’е ЗсЫиттег.
АѴоЫ Ііаѣ сіег Та§* ипз іѵапп ^етас)іГ?
Ипсі лѵеік сіаз іап^е Киттег,
Біе Ьизі сіег Егепкіе ^іпа,’ ипз аиз.
2шп Ѵаіег \ѵо!1еп таг пасіі Наиз.
Изъ этихъ двухъ размѣровъ второй въ эту эпоху встрѣчается не часто. Особен-
но убѣдительно соединеніе обоихъ размѣровъ подрядъ въ одномъ стихотвореніи.
II. Словесныя совпаденія и совпаденія внутреннихъ образовъ:
Новалисъ.
1. Ніишііег іи сіег Егсіе Зс/іозз...
2. ДѴіг кошіпеп іп сіепі еп&еп Каіш
безсіпѵіпсі ат НіттеЬ^г ап...
3. Міг сіёисій, аиз йеГеп Еегпеп
зсігоіі
Еіп Есііо ипзгег Тгаиег...
4. Еіп Тгаига ЬгісМ ипзге Вапйе Іоз
Ипсі зепкЬ ипз іп сіез Ѵаіегз 5с&озз.
Брентано:
1. АѴег зіеі§;еЬ іп сіеп сіипкіеп
Зсііаскі...
2. Ап Ы/егз Гегпе лѵаііг еіп ЬісЬЕ
Би шосіііезі .[епзеііз Іапсіеп...
3. ІѴег ги/еі іп сііе зиііе Хасііі,
\Ѵег капп пііЪ Стеізіегп зргескеп..,
4. Бсііаи зШІ ІііпаЬ, іп Тосіез Зсііозз
Війій .іесіез 2іе1, ШИ іесіез Ьоз.
5. Біе ЬгеЬ ізі Ггеі§’е§’еЪеп
Бпсі кеіпе Тгеппип§’ іпекг.
Ез лѵо§1 сіаз ѵоііе ЬеЬеп,
ІѴіе еіп ипепсіііск Меег...
6. Бпсі Ііе^е ігипкеп
Бег ІлеЬ іт 8с!іозз...
5. Іп (те^еіпѵагі §-еіап§;еп
Ѵегхѵеііі сііе ЬіеЪе ^егп,
Ппсі геісЪі пасЪ аііеп Зеііеп
Біе едѵ^еп Агте Іііп
Меіп Базеіп ги епѵеііеп,
Віз ісіі ипепйіісіг Ьіп...
6. Ісіі зіпке ечѵі§’ ипіег
Ипсі зіеііе ет§’ аиГ
ІІпі ЫйЪе зѣеЬз ^езипсіег
Аиз ЫеЬез-Зскозз ІіегаиГ...
59'
7. Жг еіпе Жсііі сіег ЛѴоппѳ,
Еіп еж§’ез ОейіМ,
Ипб ипзег аііег 8оппе
Ізі Ооііез Ап§’езіс1іі...
7. Эаз ЬеЪеп- піе ѵегзсИлѵіпсІеі
МИ ЬіеЪезйаиіт ипб. ЬісІИ/
Наі Ооіі зісіі зеІЪзі; епіяйпсіеі
Іп (Іег Жіиг ОейіМ...
III. Сходство въ развитіи общаго идейнаго замысла:
Совпаденія въ словахъ придаютъ неслучайное и особенно важно значеніе сов-
паденію смысла. «Ночь» и «смерть» являются у Брентано и Новалиса символомъ иной
болѣе реальной жизни (общность ситуаціи: смерть возлюбленной). Для того, кто смер-
тью побѣдилъ земную жизнь, эта жизнь возвращается снова, какъ божественное, ми-
стическое единство. Соединеніе съ безконечной жизнью изображается, какъ любовь;
для эротической мистики характерны образы «огня» и «горѣнія» (С-Іпі).
Менѣе убѣдительны и болѣе частичвы совпаденія съ «Духовными Стихами'-
Новалисъ:
1. ЛѴег еіпзатп зііхі іп зеіпет Каіптег
ЕГпсІ зсЬхѵсгѳ, Ьіііге Тгапеп іѵёіпі...
2. Еіп еізегп Вапй Ьіеіі ап сІегЕгсІе •
Біе ЪеЬепбеп Сі-еГап^пеп Гезі...
3. Бег йипкіе сіеп ег Ьеігаі,
СгеІіЪ іп сіеп Ніпітеі аиз.
БреЕтан":
1. ІТп(1 лѵепп ісіі еіпзат теіпе,
Ипсі лѵепп сіаз 1-Іетг тіг ЪгісІіЕ..
2. Вап^е Реззеіп ппз Ъееп§’еп,
ЗсМоз'з ппбТ?/^/ піизз хегзргев^еп..,
3. ЛѴег зіеі^еі іп (Ііе йипѣіе ЪсІіаМ
Без Ьісіііез ВІтп хи Ъгесйеп...
Участію души въ божественномъ творчествѣ міра въ стихахъ Брентано («8а
іаизѳпбГасЬ §’езіа]іеі егЪІйІі ісіі йЪега11...>) соотвѣтствуетъ у Новалиса панте-
истическое явленіе Мессіи въ природѣ (СгеізШсІіе Ьіесіег, 11):
Іп зсііхѵегеп АѴоІкеп заіпшіе іііп,
Ипсі іазз іііп во ііегпіебегхіеііп,
Іп кйЫеп 8ігс>іпеп зепсІ іііп Ііеѵ,
Іп Ееиетйаіпіпеп іосіге ег,
Іп ЕиГі ипсі 01, іп К1ап§* ипсі Таи
БигсЫгіп^ ег ипзгег Егйе Ваи.,.
Ег ізі сіег 81еіп, ег ізі сііе 8опп...
Аиз Кгаиі ипсі $іеіп ипсі Меег ипсі Ьісііі
ЗсІііішпегЬ зеіп кіпйіісіг Ап^езісНі.
(Ср. словесныя совпаденія съ Брентано: «Ез зіп.кі бег Мог§*еп піесіег... ѴѴескі
тісіі (ііе ЬіеЬе лѵіѳсіег, Еіп пеи§’еЪогеп Кіп(1.^ 8о зі'еіі іпі Зоппепзсііеіпе
Меіп Іасііеіііб Ап^езіМ,.}
Кегг не разбираетъ мистическихъ стихотвореній въ «Годви» въ ихъ зависимости
отъ Новалиса. Поэтому онъ не приходитъ къ выводу, обязательному для насъ, что
нѣкоторыя части I тома «Годви* написаны позднѣе указаннаго авторомъ въ предисло-
віи срока (т. е. начала 1799 г), Ср. главу о «Годви».
7] Любопытно сопоставить это стихотвореніе Брентано съ извѣстными стихами
А. Толстого «Слеза дрожитъ въ твоемъ ревнивомъ взорѣ». И то и другое стихотвореніе
написано пятистопнымъ ямбомъ.
60
Совпаденія:
1. Аіз Іюііе іп я ісіі яеІЬзѣ ѵепѵапсИе
МаМе.
Іп Ііеіі&ег Огйпип^ ЫШепсІ зісіі
/ ^егеіНі
Етгііпсіеіе іт \ѵес1і.че1псіеп СгезсЫе-
сіііе
Оіе ЬіеЬе Іеііепсіе Велѵе§-ИсЪкеіѣ.
2 Еіп зііііез НеіппѵсЬ ізь тіі сііг
о’еЪогеп...
Біе Тбпе иіеііп (Іісіі Ып, іп зап/ісп
ѴѴеІІеп
і&пѣсЬі Іеіз іііг 5ігот іп Ы/егп ѵоп
'Кгізіаіі...
ГЛе ГагЬеп зраппеп Хеі/е аиз, ипсі
лѵіпкеп
Іііг пііі сіез Аиі§’ап,ц^ ІгЬепяітипкпепі
Вііск...
1. Коіда Глаюла творческая сим.
Толпу лирово воззвала изъ ночи,
Любовь ихъ всѣ. какъ солнце, озарила.
2. И порознь пхъ отыскивая жадно,
Мы ловимъ отблескъ вѣчной красоты,
Намъ вѣстью лѣсъ о ней шумитъ отрад-
ный,
О ней потокъ греллитъ струею
хладной,
II говорятъ, качался, цвѣты...
У Толстого, какъ у Брентано, многобразіе міра явленій есть отраженіе божествен-
наго всеединства, к человѣкъ восходитъ къ божественному всеединству черезъ созерца-
ніе красоты разрозненнаго міра явленій. Мы не нашли упоминаній о знакомствѣ
А. Толстого съ сочиненіями Брентано, но Толстой былъ воспитанъ на литературѣ нѣмецка-
го романтизма и близокъ былъ мистическому пантеизму романтиковъ и ихъ философіи
любви (Ср Ашіге Ьігопсіеііе, <Ье роёіе Аіехіз Тоізіоі», 1912, стр. 466 и сл.;
сьбеаяо стр. 483.)
8) Сліяніе ощущеній—обычный пріемъ мистической поэзіи раннихъ і омантиковъ.
Су. Б. Ж. 34. Эгнмъ пріемомъ особенно часто пользуется Тикъ. Ср:
Брентано (6-. 251):
Схекапо- сіег РагЬе, Гогпіеи-Нагпіопіе,
ОемаІІ (Іея Топя—сіи Ъеіі 1еЬепс1і§’
\Ѵ еБей—
Іп Хасііі' ипсі То<1—іп Яіипнпііеіі—
Меіосііе...
Примѣры изъ «Годвп»; «Ніег іні
! Тикъ, «Цербино»:
8о сіаяя .сіег Топ іііег зеіпе ЕагЪе
I ’ кеипеі,
: ВигсЬ .{есіез ВІаН еіп зііііег ЗеиГгег,
I Ьаисііі,
I 5іс1і ГагЪс, Оий ипсі Топ—-Сгезсіілѵія-
| іег пеппек
Топ, ЕагЪе ипсі Еогпі іп еіпе міп-
йегіісііе Ѵепѵіітипц’ «’екопітеп» (С1. 305). «Сгоскѵі... паііт еіп... }а^с11іогп...
пші (аѣ еіпідт Ііеііе Зібнке Іііпеіп, сііе та Гіаттеп ап сіег Кирреі сіпгсіі
йіе §тйпеп ЛЛ'апсІе ІіегаиГІіеіоп» (292) «Ісіі заіі пісііі теііг. ісіі Іібгѣе пиг; осіег
ісіі еаіі, хѵаз ісіі Ьбгіе, сіепп іііге Тбпе лѵагсп Ггеипсііісііе Ііеііе (хѳзіаііеті,
яіе (гіід’еп еіп Ггепісіея Сехѵапсі» (<т. 89).
Основаніе?^ для смѣшенія ощущеній является невыразимость экстатически на-
пряженнаго мистическаго чувства въ раздѣльной, логически отчетливой, рѣчи. О невы-
разимости въ слогѣ мистическаго переживанія Брептано говоритъ: «О! ^ет ІіаНе ісіі
ка&’еп кбппеп, дѵіе піеіп Негг дѵаг, хѵег ІіаНе тісіі ѵег$іапс1еп ппсі сіаз еіешіе
61
Ега&’іпеій теіпег Зргаске еііЬиііТегЬ (6г. 314); «депп аисіі сіег \Ѵа1ігзіе іи^ъ,
лѵШ ег тіі АѴогіеп, лѵаз ег ійіііеі, «а^ел» (0-. 144.); ср. Тютчева: • «Мысль
пзрѣченная есть ложь»; В. Ж., стр. 33.
9] Уже въ «Годви» Брентано создаетъ особый стиль изображенія идеальнаго
женскаго облика, который развивается въ «Романсахъ о Розахъ». Этотъ стиль при-
ставляетъ сходство съ картинами флорентійскихъ художниковъ эпохи кватроченто
часть II, гл. XII. прим. 20); онъ напоминаетъ также поэтическіе и живописные образы
англійскихъ прерафаэлитовъ, Россетти и его школы. Исходнымъ фактомъ для разшиг
этого художественнаго стиля является соединеніе въ одномъ переживаніи мзстическаг,
просвѣтляющаго чувства п очень страстной и земной эротики и любви къ жизни. Длин-
ныя, тонкія, нѣжныя очертанія дѣвичьяго тѣла (зіШе, яагіе ппсі ІеЫетІе (З-езѣаИен,
В. 196), изысканно строгія, почти что юношескія, всегда графически-четкія, тѣла—
цвѣтка; сравненіе тѣла съ извилистымъ цвѣточнымъ стеблемъ обычно для этого поли-
ческаго искусства. «Іііг зсЫапкег ЬеіЬ ІіеЫ зісіі іш Іеісіепйеп ЗігеЬеп ѵгіе
еіпе РЯапяе, іЬге Аппе §’1еіс1іеп яаіѣеп 2\ѵеі§*еп, іііге Вгпзіе (Ігап^еікіев
зеЬпепйеп Кпозреп, хѵеісііе §'е1іш1е ѵогзіжеЪеп, шкі иш (Но зісіі (Ііенаіппне-
пеп Віаііег 1еЪепсІі§'ег ге§'еп. ИЬег йіезет Тіігопе сіев шіісіеп НегіжЬепз
тѵаІВ іііг АпШІя \ѵіѳ ВиіЪ (6г. 414). При четкости и строгости внѣшнихъ оперта’
ній, изгибы линій и краски получаютъ символическое значеніе, являются чувственъ г
конкретнымъ выраженіемъ единообразнаго лирическаго настроенія. «Развѣ красный ве-
черній свѣтъ—ве чистое томленіе, отраженное въ небесномъ эфирѣ, развѣ томленіе—не
вечерняя заря, отраженная въ чувствѣ, и развѣ вся картина не есть только томленіе-
въ цвѣткѣ и томленіе дѣвушки?» (6г. 416).
10] Шлейермахеръ, «Рѣчи», II. «Въ этомъ смыслѣ всѣ эти понятія безусловна
относятся къ области религіи и при томъ такъ, что границы ихъ примѣненія не мо-
гутъ быть обозначены». Шлейермахеръ объясняетъ термины: «ЛѴишІег», «ОіТепЬа-
гип§'>, «Еіп^еЬіш§’>, «6гпайепіѵіі‘кші§’)>. «Всѣ эти выраженія означаютъ вачк
иное, какъ непосредственную связь явленія съ безконечнымъ, съ универсумомъ».
11] 0 молитвенномъ созерцаніи прекрасныхъ произведеній искусства особенна
часто говорилъ Ваккенродеръ: «Я сравниваю наслажденіе благородными произведеніями
искусства съ молитвой». «Картинныя галлереи... должны бы стать храмами» («Нег-
2вп8ег^іе88ип^еп)), Ѵ/егке, I, 79—80).
12] Средніе Вѣка, какъ Золотой Вѣкъ релпгіозной жизни, ср. В Ж. 120 и
сл. Идея «зависимой» жпзни у Ваккенродера, ср. В. Ж. 122. Жизнь, какъ рели-
гіозное служеніе, по ученію Фр. Шлегеля и Новалиса, В. Ж. 109—110.
13] О. 231—36. Ср. часть II, гл. VI, стр. 101.
14] Любопытное сходство представляютъ автобіографическія терцины Брентаьо
съ автобіографической поэмой Вл. Соловьева, «Три свиданія». 1. Встрѣча съ дѣвочкой
въ дѣтскіе, годы, какъ источникъ видѣнія вѣчной женственности. Первое свиданіе —
въ церкви. 2. Ироническій элементъ. У Вл. Соловьева: «Душа моя къ житейскому
слѣпа... А нѣмка* бонна грустно повторяла: Володенька! ахъ, слиткомъ онъ глупа! »
«Въ земнымъ дѣламъ опять душа слѣпа, и если рѣчь «серьезный» слухъ встрѣчала,
она была невнятна и глупа». У Брентано: «Епізсііиісіі^епй, егиаІіИ ісіі теіп
Епіяйскеп, да ІасЬіѳ таи деп агтеп Тгаитег аиз...» И тамъ и тутъ въ жи-
тейской обстановкѣ видѣніе кажется фантазіей и вызываетъ насмѣшку. 3. Мистическая
62
символика красокъ въ видѣніи вѣчной
лазурь».
Брентано:
Еіп НітпіеІЫап, іп сіст сііе НоіТ-
пііцо- .чсіиѵіттеі...
...І)ез зеі&’еп Тгаитез ііѳіез АЬепсІгоі.
женственности—«'пурпуръ зари» и «небесная
Вл. Соловьевъ:
Лазурь кругомъ, лазурь въ душѣ моей.
Пронизана лазурью золотистой... '
Дышали розаліи земля и неба кругъ,
И въ пурпурѣ небеснаго блистанья...
Конечно, это сходство не предполагаетъ заимствованія. Оно основано на близости
духовнаго склада обояхъ поэтовъ, одинаковости мистическаго видѣнія и установившейся
традиціи художественнаго воплощенія этого видѣнія.
15] Ср. выше часть 1Б гл. I, стр. 75.
16] Румяна (Зсіішіпке) всегда вызывали въ Клеменсѣ чувство ревности и
являлись ему знакомъ «измѣны» возлюбленной, ея желанія нравиться другимъ. «Зеі
тіг іт §-ап2еп ІіеЪгсісІіег, капТІсг ипб. ѵегІгаиІісЬет, оііпе Мескеп... ипб
ъсіітіпке йісіі пісііі» (8. М. 1,101). <8еіл зіе пісііі §’ериіяі, хѵепп лѵіг ипя лѵіе-
Легзеііеп. $іе хѵагеп ея, ба хѵіг ипя ігеппібіі» (8. М. II, 76). Въ притчѣ о
«Печальномъ концѣ земной любви» неразумныя дѣвы покрываютъ лицо румянами,
готовясь къ встрѣчѣ возлюбленнаго. «Ра іагЬіеп зіе зісіі іііге АѴап§’еп тіі Ы-
8сЬет Воіе» (В. 191).
17] «Веіги§’ (Іек ГаІясЪеп Рііііояорііеп» относится къ измѣнѣ учителя и дру-
га, Фр.Шлегеля. Ср. часть II, гл. VII, прим. 9. -
18] Упомананіе о «Савиньи—Эккартѣ» относится къ совмѣстнымъ поѣздкамъ на
Рейнъ въ 1800—1801 г.г.; ср. письма о немъ Клеменса (I, 54) и Беттины (Ег. 1,186).
Роль Арнима въ спасеніи Клеменса отъ безнадежной любви къ Софіи опредѣляется въ
письмѣ къ нему: «Съ тѣхъ поръ, какъ я знаю тебя, она уже не является непремѣн-
нымъ условіемъ моего счастья» (8. М. I, XVI); Веттинѣ: «Агпіт Ііаі тісіі зо ІіеЬ.
1)а ітаі ісіі Іііегііег іп теіпе Лі&епсЦ (Ііе тісіі гіп§’§ итйп§-» (Ег. II, 1). Ср.
^%епсІ аіз Ескагі Агпіт. '
Глава XII. „Романсы о Розахъ".
1] Исторія возникновенія «Романсовъ о Розахъ» представляетъ большой
интересъ. Она разобрана V. Місііеіа'омъ въ предисловіи къ его изданію романсовъ.
(Вг. IV. IV, Еііі1еіііііі§', V). Романсы сопровождали Брентано въ теченіи десяти лѣтъ
(1803—12). Первое упоминаніе о новомъ* произведеніи относится къ серединѣ мая 1803
(«ісіі ЬаЬе еіпеп кіеіпеп Вотап іп йаѵоіГ Вотапгеп ІіаГЬ ѵоІІепсІеЬ, 81. 1,73),
Въ томъ же письмѣ Брентано разсказываетъ о своей любви къ пѣвицѣ и танцовщицѣ
Маріаннѣ Юнгъ, уходъ ея со сцены по желанію банкира фонъ Виллемеръ (впослѣдствіи
ея мужа), о ревности Виллемера къ его любви, и посылаетъ другу посвященные Ма-
ріаннѣ стихи «Ек ніеііѣ іт АЬепсІ§’1ап%е> (Ср. часть II, гл, II стр. 83). Это очень важ-
но: «Романсы» зародились подъ вліяніемъ отношеній Брентано къ Маріаннѣ; мы уви-
димъ, что ихъ первоначальное зерно составляетъ любовный «романъ» на автобіогра-
фической основѣ, сходный по темѣ съ произведеніями группы «Манонъ»; первые герои—
Біондетта (Маріанна), Меліоре (Клеменсъ), и Айо (Виллемеръ); первоначальное со-
держаніе—уходъ Біондетты. со сцены, любовь Меліоре, похищеніе, задуманное Ано.
63
Новая встрѣча съ Софіей Меро па время отодвинула стихотворный романъ, въ
центрѣ котораго стояла Маріанна. Только въ началѣ 1805 года, послѣ свиданія съ
Арнимомъ въ Берлинѣ, работа возобновилась. «Ісіі ІіаЪе (Не Ъекаппіеп Вошапяеп
лѵіесіег ѵог^епоіпшеп ппсі посіі сігеі Ъіпхп^есіісіііеі. Кіипіісіі сііе сігсі егаіеп, йіе
\ѵе1с!іе (Іи кеппзі ьіті сііе сігеі тіНекІеп й’слѵогйеп; (Іав СІапие лѵігсі ,|еШ еіп
лѵігкііск лѵипсІегЪагея егзсііиѣѣегіісіез СІеПісІіѣ. Ісіі ЬаЪе Ъеі кеіпег АгЪеіІ но
о’еагЪеіі еі, ез лѵепісп лѵоііі /лѵоІГ лѵегйеп, стні сіег Тііеі: Бая дѵипсІегШі^е
Віісі ипзегег ІіеЪеп Ргап ѵоп сіеп Возеп лѵіе апсіі сііе ЕгГіпсІпп§* сіез Ье1і§*еп
Іѵозепкгапхез» (81. I, 131—2). По нашему толкованію, слѣдуетъ понимать этотъ
отрывокъ такъ: «первоначальные романсы, которые ты з^алъ, стали теперь средними».
Эги первоначальные романсы (сііе сігсі егяіеп) помѣчены въ изданіяхъ, какъ III—V*;
они относятся къ Маріаннѣ, студенту Меліоре и профессору Апоне п заключаютъ тотъ
любовный романъ на тему «Манонъ», о которомъ мы говорили. Новые романсы
(посіі (Ігеі) окружаютъ первоначальные; это—I, II, VI; они говорятъ о другихъ ге-
рояхъ—Піетро, Розабланкѣ, Косые, и вводятъ новые мотивы: покаянія, отреченія отъ
земной любви, пока еще въ умѣренной формѣ, какъ въ первой редакціи «благочес-
тивой Хроники» странствующаго школяра. Михельсъ спреведливо указываетъ, что
двойное заглавіе соотвѣтствуетъ переходной стадіи отъ стараго замысла къ новому: отъ
интимнаго романа Меліоре и Біондетты къ миѳологической поэмѣ объ искупленіи розъ.
«Ег ^ѵаг аіво, аів ег епйе 1804 сіеш Егѳшкіе Міііеііші^еп ііЪег зеіпе Вісіі-
шасіііе, ііЪег сіеп «Тііеі», хѵііі за^еп сііе Оіс1ііип§\ посЬ кеіпезлѵед'я
іт кіагеп, шій ез ізі (Іетпасіі лѵоііі піскі за кііііп ги ѵегтиіеп, сІа88 сііе
Стезсііісійе сіег Віопсіеііа аІ8 ѵегкіагіеп Магіаппе ипй ііігег Вегіеііип^еп яи
Аропе—УѴіПетег ипсі Меііоге—Вгепіапо сіеп еі&епѣіісііеп Аиз§;ап§8рипкі,
<1ег Оіс1і1ип§’ Ьіісіеіе, сіазя ез зіск аІ8о іп йег Таі яипаскяі теііг ит еіпеп
Еатіііепготап, аіз ит еіпе ЛѴе1ѣсІіс1іѣип§; Ііапсіеііе» (Вг. АѴ. IV; Еіпіеі-
іипо’, XXXIX--ХЬ).
Михельсъ, однако, предлагаетъ другое распредѣленіе первоначальнаго (1803) и
послѣдующаго (1805) состава романсовъ. Письмо къ Арниму онъ понимаетъ такъ:
«Я присоединилъ три романса, а именно три первыхъ» (послѣ слова «егзіеп» онъ
ставить точку); «тѣ, которые тебѣ извѣстны, стали теперь тремя средними». Отсюда
выводъ: I—III (1803); IV—VI (1805); VII—IX (1803, но не были прочитаны Ар-
ниму, т. к. въ письмѣ сказано о «трехъ» пѣсняхъ, извѣстныхъ Арниму, и о томъ, что
романъ изъ двѣнадцати пѣсенъ законченъ наполовину: «ІіаІЬ ѵоііепйеі»). Місііеія
предполагаетъ, что VII—IX сильно переработаны въ 1809 году. О большихъ пере-
дѣлкахъ говоритъ Яковъ Гриммъ въ письмахъ къ Арниму (Ы. III, 214, 81. IV, 187)
Первоначальное содержаніе романсовъ VIII—XI дано въ «Замѣткахъ», 31—31: Апо
колдовскимъ искусствомъ хочетъ завладѣть Біондеттой. Пожаръ театра въ первоначаль-
номъ наброскѣ еще не калѣченъ (См. ниже; также 81. III, 355).
Толкованіе Михельса, однако, противорѣчитъ ясному дѣленію на группы III—V
(1803) и I—II, VI (1805), по дѣйствующимъ лицамъ: Меліоре, Віондетта, Апоне—
и Еосьме, Розабланка, Піетро. Романсы VII—IX?, въ ихъ первоначальной, не дошед-
шей до насъ формѣ (ср. «Замѣтки». 29—31), могутъ быть отнесены къ ближайшему
времени послѣ письма Арпиму. (февраля 1805). Письменныя указанія на продолженіе
работы надъ романсами встрѣчаются въ теченіе всего 1805 года (22 августа, 23 де*
64
кабря). Потомъ—большой промежутокъ времени, когда работа пріостановилась, % л<>
слѣ котораго совершилось расширеніе и углубленіе замысла (1805—08).
Романсы 1805 года, по содержанію и общему замыслу, еще очень отличались
отъ позднѣйшей, закопченной формы поэмы, отсутствавали среди дѣйствующихъ липъ
священникъ Беноне и злой духъ Молесъ; отсутствовало повѣствованіе о мученичествѣ
Розарозы. Есть основаніе думать, что самый образъ Розарозы принадлежитъ болѣе поз-
днему времени: даже въ «Замѣткахъ» ея роль неясна и случайна (38. ВозаЫапка
зіѳЬі сііе. сігеі Коппеп ппсі Возагозеп іп сіег КігсЬе...39. Ьеіс1іепЪе§таЬпіз
сіег Возагозе...). Съ тѣмъ вмѣстѣ для второго періода падаетъ весь замыселъ вінка
изъ алой, бѣлой и золотой розы, какъ искупительной жертвы за старинный грѣхъ.
По свѣдѣніямъ Эйхендорфа (Еісіі. ЛѴ. XI; 3. III. 1810), Біондетта называлась пер-
воначально Козапега. 0 «черныхъ розахъ» вмѣсто «золотыхъ» говорятъ нѣкотфые
романсы и замѣтки (Ср. Місііеіз, ЫХ). Быть можетъ, ВозаЫапса и Позанега об-
разовали первоначальную пару. Сложнѣе—объясненіе Михальса (іЬ.).
Третій періодъ—завершеніе романсовъ—относится къ 1808—1812 г.г. Боль-
шинство извѣстій о работѣ надъ романсами принадлежитъ берлинскому періоду
осени 1809 годг.). Объ измѣненіи первоначальнаго замысла неодобрительно отзывался
Я. Гриммъ (51. IV,’187). Особенно интересны письма Брентано къ Рунге, въ вто-
рыхъ развивается весь сложный смыслъ миѳологической поэмы (Вг. Зсііг. VIII, 135,
152, 156; январь—мартъ 1810). Аскетическому и мучительному отреченію этихъ лі/гь
соотвѣтствуетъ образъ' Розарозы, ея кроваваго мученичества. Ея мужъ, юристъ Яшщве,
авторъ ученаго труда <Бе ’Ъопогиш роззеззіопе», напоминаетъ Савппьи («Ѵош
Весіііе сіез Везіігез»), не скромнаго марбургскаго доцента, а знаменитаго ’ профес-
сора въ Лапдсгутѣ (1808. Пѣсня XI). Роль 'священника Беноне, предста-
вителя католической церкви, ‘ духовнаго отца и руководителя героевъ поэ-
мы, сооівѣтсовуетъ новому взгляду на значеніе церкви; имя Беноне возможно ‘ только
гослѣ 1808 годи-* имъ воспользовался Брентано, когда скрывался отъ второй
Повой является роль Молеса, злого духа, соотвѣтствующая идеи мистерія, гдѣ за ду-
шу человѣка борятся злыя и добрыя силы; во Молесъ, являющійся въ образѣ фаяу-
^уса колдуна Апоне и чернаго пуделя, восходитъ къ Мефистофелю Гёте («ЕаѵиЬ>,
I, 1808). Талмудическая космогонія Молеса относится также, къ - 1810 году, когда
Брентано читалъ отрывки изъ,книги Эйзевменгера о талмудическомъ іудаизмѣ антисе-
митамъ изъ «СЬгізШсІі БеііЦсІіѳ ТізсІі^езеІІзсЬаЙ»; Эйхендорфъ упоминаетъ со-
держаніе космогоническаго романса въ замѣткахъ дневника (Еісіі, V. XI; 3. III. 1810)
Къ новому плану относится, такимъ образомъ, демоническое развитіе фигуры Апо; въ
первоначальномъ замыслѣ онъ—злой колдунъ, завлекающій своими чарами Біондетіу
(Маріанну), въ новомъ планѣ онъ является человѣческимъ средоточіемъ дѣятельности
демоническихъ силъ въ поэмѣ; изображеніе романтическаго индивидуалиста іенской по-
ры, сверхчеловѣка Апо, сосудомъ всѣхъ смертныхъ грѣховъ (Зішййиі аііег Еііеікеі-
іеп), проводится въ послѣднихъ романсахъ и соотвѣтствуетъ развитію трагедіи огрече-
нія. Пожаръ театра принадлежитъ тоже къ новымъ сценамъ («еіп рааг гесііі зсЫіие
Т1іеаіегЬезс1ігеіЬип§’еп аиз зеіпеп Воіпапгеп, йіе ег Ыег §’езс1ігіеЬеп»,: 8і. II.
355, 25. XI. 1809). Содержаніемъ первоначальныхъ театральныхъ сценъ, согласно «За-'
мѣткамъ», было отношеніе Біондетты къ Апоне... (ВіопйеНе зіп§ѣ ипсі ёріеіѣ зісіі зеІШ,
зіе гесІеЬ іп сіег Ве^еізіегип^ Аро аіз іЬгеп Ти'^епсИеіпй ап:... 31). Новое пред-
ставленіе въ театрѣ, въ котовомъ участвуетъ Сирена, принадлежитъ берлинской п рі,
63
Построеніе монастыря на мѣстѣ театра по завѣщанію Розарозы, относится, іакцмъ об;
разомъ, къ поводу плану поэмы п выражаетъ въ символической '' формѣ то''отношеніе
къ искусству и религіи, которое характирузуетъ эти переходные годы. ь
Въ 1810 году (26. III, письмо къ Рунге, Вг. Зсііг. VIII, 157) ?ш плодимъ
первое упоминаніе объ автобіографическихъ терцинахъ, какъ о ’ вступленіи (Замыселъ
автобіографіи въ разговорѣ съ В. Гриммомъ—ноябрь-декабрь 1809, 81. IV, 75). Эт,-)
вступленіе ^тало возможнымъ лишь въ третій періодъ, когда романсы получили с/ьѵгь
мистеріи, въ квторой за душу человѣка борются угыя и добрыя силы. Тогда Венерина
гора и образъ Мадонны сдѣлались идеальнымъ средоточіемъ дѣйствія поэмы, какъ въ
терцинахъ онп являются опредѣляющими идеальными факторами жизни Брентано
Во время работы надъ романсамп повѣствованіе все расширяется включеніемъ
новаго легендарнаго л историческаго матеріала. Объ этой работѣ полнѣе всего свидѣ-
тельствуютъ замѣтки (3—22, 45—67). Въ январѣ 1810 года вмѣсто двѣнадцати ро-
мансовъ Брентано говори?ъ о двадцати четырехъ (Вл‘ 8сЬг. VIII, 140); однако, при
двадцати наппсаякихъ кл концу этого періода, значительная часть замысла осталась
неосуществленной. Послѣдиср упоминаніе о работѣ надъ романсами относится къ
январю 1811 годя (Вг. 5еЬг. ѴШ, 162). Ст. переѣздомъ въ Богемію лѣтомъ 1811
п началомъ работы надъ драмой «Основаніе Праги» (воспа 1812), романсы оставлены.
Черезъ нѣсколько лѣтъ эти «грѣхи языческой молодости» уже не соотвѣтствовали ду-
шевному настроенію обращеннаго Брентано.
Итакъ, изслѣдованіе различаетъ три періода въ литературной исторіи «Роман-
совъ о Розахъ»:
I періодъ, 1803, Біондетта (Маріанна)—Меліоре (Клеменсъ)—Апоне (Виллемеръ).
Интимный романъ, романъ ревности, на тему «йанопъ» и «радости страданія» (вѣ-
роятно,—романсы III—VI).
II періодъ, 1805. Новыя лица: Косые, Рсзабланка, Піетро; идея покаянія, ая-
ренія, отреченія, пока еще въ умѣренной формѣ, какъ въ первой редакціи «благсчес-,
тивой» «Хроники странствующаго школяра»: (вѣроятно,—романсы I—II. VI—VII.
Возможно, по Михельсу, первая редакція романсовъ VIII—IX, т. е. замѣтки 30—31).
III періодъ, 1808-11, Новая концепція миѳологической поэмы, мистеріи, основан-
ной на борьбѣ добрыхъ и злыхъ силъ за душу человѣка, на искупленіи первороднаго
грѣха страданіемъ и отреченіемъ. Мученическое отреченіе Розарозы. Демоническое уг-
лубленіе Апо.’Молесъ—зл. й духъ. Пожаръ театра и построеніе монастыря. Автобіог-
рафическія терцины и автобіографическая религіозная идея поэмы.'
2] Хотя космогонія Молеса (Врт. X)— еретическая, манихейскаго. въ своемъ приз-
наніи абсолютной самостоятельности 'злого начала, все же она отражаетъ въ искаженномъ видѣ
ту идею борьбы за душу человѣка небесныхъ н адскихъ силъ, которая лежитъ въ основѣ ро-
мансовъ п соотвѣтствуетъ вполнѣ церковному ученію о метафизической реальности
злого начала.
3] Тотъ же образъ, какъ въ юношескихъ письмахъ: «сіег Мепзсіі зеі еіп
Тпгш, бег іп Дег ЕМе тсиггіе пші іп беп Ніттеі га§’в шій іп сіеззеп МіЬ-
іе еі§’епі1ісЬ баз зсЬопе ІіеЬе МепзскёпІеЪеп глѵізсЬеп Ніттеі ипсі Егсіе
ізі...» (Ег. I, 72; ср. часть II' гл. III, прим. 2) Приг формальномъ тождествѣ об-
разовъ—полная противоположность истолкованія. Бъ «Романсахъ» присутствіе въ че-
ловѣкѣ двухъ началъ ведетъ къ борьбѣ между нимн и .необходимости отреченія отъ
66
земного, въ юношескихъ письмахъ это—романтическое указаніе на тождество земного
и небеснаго.
4] Составныя части «миѳа», его источники, указаны Михельсомъ (Вг. АѴ VI,
XVI—XXIX). Для исторической части—главный источникъ: ТігаЪозсІіі, «Зіогіа сіі
Іеііегаіпга ііаііапа» и ѲЬігагйассі. «Нізіогіа сіі Во1о§’ііа»; для легендарной час-
ти источники различны: главный источникъ—«Разяіопаі» (Житія святыхъ). Изь ле-
гендъ, использованныхъ въ романсахъ, съ историко-литературной точки зрѣнія особенно
интересны легенды о привратницѣ Беатриссѣ (ср. ЛѴаіеприЫ, «Біе Ье^епсіе ѵоп
Всаігіх сіег Кивіегіп», Оби. 1904. «Замѣтки», 9), о Тангейзерѣ и Венериной горѣ
(«Замѣтки», 8-12). Легенда о Тангейзерѣ вмѣстѣ съ темой языческой Венеры является
чрезвычайно показательной для религіознаго отреченія романтиковъ.
5] Слово Ковепкгапй (Вовагіит) имѣетъ двойной смыслъ и получаетъ въ ро-
мансахъ двойное значеніе: вѣнокъ изъ розъ и католическія четки.
•6] Тремъ символическимъ розамъ—небесной, земной, и объединяющей небесное
съ земнымъ розѣ искусства, соотвѣтствуютъ въ той части первой редакціи «Хроники» (В),
которую мы относимъ къ 1808—10 г.г., три дѣвушки—Оттилія, Гунделиндисъ и Пе-
лагія, исполняющія ту же символическую роль. «Итакъ, Пелагія прекрасно стоитъ по
серединѣ между двумя дочерьми вапшми, т. к. Гунделиндисъ хочетъ вступить въ бракъ,
а Оттилія—отдается служенію Богу» (В. 183). Ср. часть II, гл. IX, стр. 137.
7] Біографическое истолкованіе героевъ «Романсовъ» отождествляетъ слѣдующихъ
лицъ:Якопоне—Савиньи. Мѳліоре—Брентано. Розабланка—дѣвочка въ бѣломъ изъ тер-
цинъ. Розадора (Віондетта)—Маріанна Юнгъ, въ замужествѣ фонъ Внллемеръ. Апоне—
Шеллингъ.
8] Сцена купанья (Васіезсепе), изображенная здѣсь, какъ демоническое ис-
кушеніе чувственной любви, представляетъ своеобразное, религіозно аскетическое ви-
доизмѣненіе традиціоннаго мотива, восходящаго въ поэзіи XVIII вѣка къ идилличес-
кому эпизоду во «Временахъ года» Томсона («Дамонъ и Мусвдора»). Изъ француз-
ской эротической лирики XVIII вѣка (Парни и др.) опа попадаетъ въ Германію.
Гейвзе («Ні1с1е§’агсІ ѵоп Яоііепіаі») и Тикъ («Штернбальдъ») использовали ее въ
цѣляхъ изображенія «свободной любви».
9] Смерть у Новалиса, какъ путь къ завоеванію земной жизни, ср. В. Ж. 55, 57.
У Брентано—ср. часть II, гл. XI, стр. 150.
10] Замѣтки сохранили также неосуществленный замыселъ искушенія Якопоне и
Розабланки. «Зіе коішпеп яп еіпеіп ТапхЬосІеп... КозаЫапкепз ВиЫегеі.—ТЬог-
кеііеп Іасоропея.—Ег йііігк КозаЫапка пасіі Наиз, ег ізѣ аи! Депі Рипкі ги
8ііп(1і§'еп.—аив Егаи Ѵепиз Вег§\ Ескагѣ дѵагпѣ зіе. Зіе гіеііеп пасЬНаиз.
А^пизсавѣив ізі зекг ѣгаигі^. Виззе ВозаЫапкепз» (Замѣтки, 65. Вг. АѴ. IV, 420).
11] Католическая идея подчиненія и служенія искусствъ церкви высказывалась
и въ кружкѣ обращеннаго Шлегеля. Ср. письмо Доротеи (В. Ж. 172).
12] Замѣчательно упоминаніе о чтеніи поэтовъ, какъ о грѣхѣ, соотвѣт-
ствующее новому аскетическому взгляду наискусство. Ср. часть II, гл. IX, сгр. 139.
13] Гностическая философія ‘ юноши Брентано изложена въ раннемъ отрывкѣ
о «филистерахъ» («Юез РЫІізіег.ч 8с1ібрГип§8§’еяс1іісЬ.іе», М. М. III, 51; ср.
часть II, гл. XI, прим. 1).
14] Ср. часть И, гл. XI, прим. 17.
15] Въ философскомъ отрывкѣ молодого Брентано: «Юіе едѵі§-е ЕіпЬіеіі ѵѵбіі-
67
иеі іп (Іеш ^езсІібрГІозеп АЪ§типсІ аііег Віп&е, іп- йѳпі пп^тйікІІісЬеп Місіііз,
ппсі баз Ісіііз йез Яісіііз ізі Сгоіі зѳІЬѳг...» (М. М. III, 52).
16] Мы не приводили совпаденій демоническаго ученія Апоне съ отдѣльными
текстами религіозно-философскихъ сочиненій Шеллинга, т. к. работа эта уже продѣлана
Михельсомъ. Однако Михельсъ не привлекъ къ разсмотрѣнію книгу Шеллинга «ТІЬег
йаз АѴезѳп йег тепясЫісІіеп Ггеійеіі» (1809), которая въ ту пору была лите-
ратурной новинкой. Ср. Г. Зсііеіііп^’з АѴегке, Аиздѵаііі іп 3 Вйе., 1із§-. ѵ. О.
ѴѴеізз, Вй. ІІІ.з. 454: «Біезег 6-гипй зеіиег Ехізіепг, сіеп Сгоіі іп зісіі Ііаѣ,
Ы пісііі (тоіі акзоіиі Ъеігасіііеі, сі. 11. зоіегп ег ехізііегі: сіепп ег ізі ]а пиг
йегбгипй зеіиег Ехізіепг, ег ізі сііе Маіиг іп Сгоіі; еіп ѵоп іИпі гіѵагипаЬігепп-
іісііез, аЬег йосіі ипіегзсіііесіепез Ѵѵезеп. Апа1о§'ізсІі капп йіезез ѴегЬаІі-
піз йигсіі баз сіег Зсііѵгегкгаіі ипсі сіез Іясіііез іп сіег Каіиг егіаиіегі іѵегДеп.
Віе ЗсІвѵеткгаЙ §’е!іі ѵог сіет ЫсМ Ііег аіз сіеззеп ехѵі§’ йипкіег бтипй...»
«Аиз йіезет Ѵегзіапйіояеп ізі іт еі^епііісііет Зіппе сіег Ѵегзіапй §’еЬогеп.
Оііпе ѵогаизо'еііепйея Випкеі §’іеЪі ез кеіпе Кеаіііаі сіег Кгеаіиг; Ріпзіегпіз
ізі іііг поічѵепсІигезЕгЪіеі].,. Аііе (Іекигі ізі СгеЬигі аиз сіет ВипкеІапзЬісІіі...
Аиз сіет Випкеі йез Ѵегзіапйіозеп епѵасіізеп егзі сііе Іісіііеп О-ейапкеп...»
(456) Шеллингъ предвидитъ и заранѣе отвергаетъ возможность того морально-соблаз-
нительнаго толкованія этого ученія, которое использовалъ Брентано: «Оег Еі^епйііп-
кеі сіез Мепзоііеп зігаиЬі зісіі §’е§'еп йіезеп Игзргип§’ аиз сіет Сггипйе, ипсі
зисЬі зо^аг зіппіісііе бтйпсіе йа§’е§еп аиГ: Веппосіі лѵйззіеп іѵіг пісіііз, сіаз
йеп Мепзсііеп теііг апігѳіЬеп кбппіе аиз аііеп КгаГіеп пасіі йет Ьіскіе ги
зігеЪеп, аіз сіаз Велѵизізеіп сіег ііеі’еп Касііі, аиз сіег ег апз Вазеіп §'е]іоЪеп
лѵогйеп. Біе хѵеіЬізсііеп Кіа&еп, йазз зо йаз Ѵегзіапйіозе гиг ЛѴигге! йея
Ѵегзіапйез, йіе КасЬі гит Апіап§’1 йез ІлсЬіез ^етасііі дѵегйе, Ьегикеп
глѵаг гит Теіі аиі* Мізѵѳгзіапй йег Засііе...; аЬег зіе йгйскеп йаз іѵаЬге
Зузіет кеиііо’ег РЬііозорііеп аиз, йіе §’егп іитит ех Ги1§оге тасііеп уѵоіЬ-
іеп...» (456). Вильгельмъ Гриммъ негодовалъ противъ ученія о природѣ въ Богѣ
не менѣе, чѣмъ Брентано. Ср. часть I, гл. V, стр. 38.
17] Брентано- писалъ Рунге о философствующихъ цѣнителяхъ искусства изъ ро-
мантической среды: «Философическій профессоръ, приставленный къ искусству, филосо-
фія котораго, въ постоянномъ исканіи безконечнаго, лишаетъ все тѣлесной формы и
цвѣта, такъ что живопись для него становится невозможной». Въ Берлинѣ продали на
сломъ старинный алтарь: «Никто изъ тамошнихъ энтузіастовъ искусства, для которыхъ
евангеліемъ являются «Атенеумъ» и «Фантазіи» Ваккенродера и Тика, которые изъ
самодовольства неспособны смотрѣть вокругъ себя,—никто не обратилъ на это внима-
нія...». А, между тѣмъ, Берлинъ—городъ теоретическихъ знатоковъ прекраснаго: «Въ то
же время здѣсь почтенный и честный филологъ и философъ проповѣдуетъ своимъ уче-
никамъ и друзьямъ эстетику и, исторію искусства и славу древнихъ мастеровъ по
новѣйшимъ взглядамъ...» (Вг. Зсііг. ѴШ, 148).
18] Объ этомъ ср. МісЬеІз (Вг. АѴ. IV, 58): «Рѣчи о религіи, Шлейерма-
хера поставили проблему религіи въ самый центръ всеобщаго интереса. Романтики
пытались слить религію и искусство, и нѣкоторое время казалось, что философія
будетъ третьей въ союзѣ. Однако скоро, і|ути,ихъ далеко разошлись. Можно обозначить
примѣрно, 1804 годъ, какъ поворотный пунктъ.. Если Шеллингъ подчеркивалъ въ
своей блестящей статьѣ «Философія и религія» (что было уже намѣчено въ «Бруно»
68
и въ статьѣ Гегеля о «Вѣрѣ и Знаніи»), что философія есть тоже служеніе Б> гу
если онъ пытался понять религію съ метафизической точки, зрѣнія, то за нимъ уже
не слѣдовали по этому пути души, вдохновленныя благочестіемъ среднихъ вѣковъ. Первые
разсматривали религію, философію и искусство, какъ различныя стороны того же
божественнаго стремленія: «кто,обладаетъ наукой и искусствомъ, тотъ владѣетъ г'
религіей*, какъ сказанъ Гёте въ одной эпиграммѣ...; напротивъ того, вторые были
понуждаемы шагъ за шагомъ къ исключительному признанію такой философіи и такого
искусства, которыя подчиняются добровольно единоспасаюшей, основанной на прецьши
религіи... *
19] Л§’іШ8са8Іи^ мальчикъ съ .ягненкомъ и кростомъ, соотвѣтствующій трин-
ціопному изображенію младенца-Хрясга въ итальянской и испанской жішокнгк,
является въ «Романсахъ» Божьимъ вѣстникомъ.
20] Та особенная стилизація женскаго образа, которую мы встрѣчаемъ ужг ьь
«Годви», въ картинахъ художника Фирменти и соотвѣтствующихъ сонетахъ (ср. гл XI.
прим. 9)!предстоитъ передъ нами въ закопченномъ видѣ въ «Романсахъ*. И здѣсь, і.акъ
въ «Годви», отчетливое и яркое зрительное воображеніе Брентано ищетъ опоры вь
живописныхъ формахъ; онъ группируетъ дѣйствующихъ, лицъ въ чисто живояйсеыя
композипіи, пытаясь сливами возсоздать ихъ внѣшній обликъ. Смѣшеніе или соедини а в
искусствъ для общей задачи было въ духѣ теорія раннихъ романтиковъ (ср. Вг. XV -
IV; Місйеіз, XXXV—XXXVI). Изъ живописныхъ композицій въ «Романсахъ* ср-
особенно изображеніе Розарозы, играющей на органѣ (XI, 55—60), въ основѣ рло-
раго лежитъ традиціонное изображеніе гв. Цециліи.
Брентано самъ называетъ въ письмѣ къ Рунге тѣхъ художниковъ, которые вдох-
новляли его въ «Романсахъ*: «Картины старой итальянской и новогреческой шмяы*
также старо-нѣмецкой, особенно Мартина Шёна и кельнскихъ мастеровъ, нравились
мнѣ чрезвычайно... Потомъ, я очень люблю одно старинное изображеніе Мадонны. ВЯ
найдете его на снимкѣ со стараго страсбургскаго городского знамени, въ «Страсбург
ской хроникѣ* Кёнигсгофена. Я не знаю ничего, болѣе строгаго и радостнаго: этр>
одновременно,—ликованіе и благословеніе» (Вг. Зсііг. ѴШ, 137).
Живописныя композиціи флорентійскаго XV вѣка Брентано имѣлъ передъ гла»"
зами, когда создавалъ такія описанія:
8іей, ез зеййггѳі Возайіапка
8ісй іЬг Вбскіеіп ѵог йет Тоге^
Вйскі Деи КогЬ, йазз ег піейѣ хѵапке,
. 8ісй Ъедиетег аиГ Деіи КорГе.
Сгапг ^еіап&еп іп Оѳсіапкеп
ІІпсГ егійііі тіі; пеиег 8ог§’Ѳ
Еііеѣ (іигей йаз Ееісі Діе дейіапкѳ,
ХѴіе аиі ігаитЬезсйлѵші^пег Зойіё... (VI, 1—2).
Или:
Ппй ез &ейеі Возайіапка
Бигей сіаз гбтзейе Тог йегеіп,
Еіпе Кегге іга^і йіѳ зейіапке
ІТпй еіп Каппіеіп ОрГегхѵѳіп... (XVI, 11).
69
Или: , г. ,
Цпй сііе йиіі§'Ггаи іп Оесіапкеп
СгеІіеіЛпіЬ Ьѳкгапгіеп Ьоскѳп
Піш гііг Зеііе йигсіі йеп АЪепй,
(Иеісііепй еіпег зМптппеп Пога... (VI, 23).
Въ создчни этихъ образовъ, соединяются тѣ же основныя тенденціи, какъ въ
кар'.инахъ Фирменти,—чувственное увлеченіе земной красотой въ самомъ индивидуалъ’
номъ ея проявленіи и одухотворяющее просвѣтленіе земного образа. Первая тенденція
проявляется въ художественной детализаціи образа. Ср. напр такіе отрывки:
Еііе посіі шіі §таиеіп Еііі^еі
Ап йепі Басіі йіе ЯсІпѵаІЬе гаясІіеН... (I, 4).
Или:
еТсйе Війіе Иог ісіі Гаііеп,
Ног йез КпаЬеп ’Іеізеп Осіет... (IV, 7).
Точное госпроизведеніе каждой детали соотвѣтствуетъ натуралистической техникѣ
ф.и?-эпйскихъ художниковъ XV в.
Спиритуализація, просвѣтленіе образа достигается введеніемъ стилизующихъ мо-
тивовъ: сравненіе дѣвушки съ символическими цвѣтами—лиліей и, особенно, розой, ея
стройнаго стана—съ церковной свѣчей, упоминаніе утренней зари (алой зари въ ла-
зурномъ небѣ) и ночныхъ звѣздъ и т. д. На послѣдовательномъ развитіи символики
розы построена вся поэма:
..ЛѴіІЫ сіи Рѵозеп?
Козеп, гоі хѵіе йеіпе АѴап§’еп,
Кеггеп, геіп ипй зсіііапк §’езо§’ѳп,
АѴіе сіеіп кіагег ЬеіЬ §’езіаНеі?... (IV, 28-29).
Любопытнымъ представляется сравненіе стиля живописнаго изображенія у Брен-
таі^ еъ поэтической и художественной манерой англійскихъ прерафаэлитовъ, Россетти
и его школы. И здѣсь—соединеніе тѣхъ же основныхъ тенденцій, заложенныхъ въ
«•-’уѵственно-сверхчувственвой» романтической любви. Такое сходство еще разъ подтвер-
ждаетъ мысль, что изъ сходнаго чувства жизни, независимо другъ отъ друга, могутъ
возникать сходные художественные образы. Живописный стиль Стейнле, друга Брентано
и иллюстратора его произведеній (между прочимъ,—«Романсовъ»; ср. изданіе Вегпиз'а)
во •••йогомъ напоминаетъ манеру Россетти и его школы.
Глава ХШ. Луиза Гензель.
1] Ср. воспоминаніе Рингсейза въ «Нізіогінсіі-роіійзсііе Віа Мег Гйг йаз
каНюІізсІіе Беиізсіііапй», XXX, ЬХІХ, ЪХХѴ. Нападки Брентано на Рингсейза и
кружокъ «Іи§’епйЫаМег»—въ письмѣ къ Гриммамъ, 81. IV, 35; 20. I. 1809.
2] «Рѣчи о религіи», V.
3] Луиза Гензель—«невѣста Христова», ср. письма VIII, 233; ея стихи: «Ісіі
ІіаЪе еіпеп ЬіеЪзіеп і’ішсІед.ВегзеІІ)’ ізі ііісій ѵоп йіезег АѴеІі...» (VIII, 245).
4] Въ минуту особенно большой душевной муки Брентано обвинялъ Лупзу въ
холодности и въ безсердечной святости: «ГаЬгйіп іп Эеіпег ЕГеі1і§'кеіі, йп Тбгіп,
йи Ѵ;а1іп8іппі§'е, аЬег ісіі за^е Біг Іііег іп йіе 8ее1е, лѵепп Би ѵог йепНеггп
коіпшзі, ѵѵігсі ег Бісіг Гга^еп: «АѴо Ііазѣ Ви йаз Неги йеззѳп, йеп ісіі
70
Піг ііЬеі’О’еЬеп каііе?* ипсі ісіі хѵегсіе Віг паскзсіігеіп теіп «Ѵег§’еЫіс1і» Ьіз
]епзеіія сіег Еѵгі§-кеііз> (VIII, 201).
6] Католическое житіе Брентано, написанное его братомъ Христіаномъ’, заклю-
чаетъ объ этомъ слѣдующія характерныя слова: «Онъ еще не примирился тогда съ
церковью; онъ вскорѣ заговорилъ со своей новой подругой о разорванности своей ду-
ши, получилъ, однако, тотчасъ же такой отвѣтъ: «Что Вамъ поможетъ, если Вы ста-
нете разсказывать объ $томъ молоденькой дѣвушкѣ? Вы такъ счастливы, Вы—католикъ,
у Васъ есть исповѣдь, скажите Вашему духовному отцу на исповѣдь о томъ, что Васъ
мучитъ» (VIII, 60). Болѣе обстоятельное «житіе», написанное о. Цилемъ, разска-
зываетъ объ этомъ то же самое. Впрочемъ, когда зпаешь Луизу Гензель, нѣтъ никакихъ
основаній сомнѣваться въ правильности этого разсказа, очевидно, закрѣпленнаго въ
семейной традиціи.
7] Къ сожалѣнію, письма Брентано къ Луизѣ Гензель до сихъ поръ были на-
печатаны только въ отрывкахъ. VIII томъ «Сочиненій* (1855) заключаетъ 17 шг
семъ за 1816—18 г.г. Въ настоящее время личныя обстоятельства уже не могутъ
препятствовать изданію всей переписки, которое слѣдовало бы выполнить въ ближайшее
время, т. к. письма Брентано за эти года представляютъ самый интересный памятникъ
типичнаго для романтизма религіознаго отреченія.
8'| «Кеппзі Би сіеп Іеігіеп ’ѴѴипясІі ипсі ѴѴіІІеп Деязеп, Дег ии Сегіскіе
§’екі» (ѴШ, 219) Ср. Ь. М. I. 9:... «сіазз аііез, дѵая ісіі Ціг за§’е, сііе Іеігіеп
ѴѴакгкеііеп, Дег ІеітЛе ѴѴПІе еіпез Мепяскеп ізі, сіег сіет Тосіе зеіпея Ггіаи-
Ъепя ап НоіТпип^ Пеіпег ЬіеЬе паііе зіеііі». Ср гл. VII. прим. 8.
9] «ДѴеіІ теіпе д*аіте Меіпип§’ ѵоп іііг з'еігѣ еіпе Рііапіаяіе іяі. хѵеі-
ске зіе іеіішеізе ѵегшігкігскі Ііаі». (VIII, 213). Ср. 5. М. II, 120:...«сііе коск-
зіе Аппакегип^ ]’епе.з УѴеіЪ, Дазз ісіі іп сііг ^еяекеп*. 'Ср. гл. VII, прим. 15.
10] ...«аЬег ісіі ѵегсііепіе Піск пісііі, яопяі Ііаііе ісіі Піск ігйііег §’езе-
Ьеп» (ѴШ, 213). Ср* 8. М. I, 7: «Ез іяі $иі, Зоркіе, сіаз Пи пісііі зо
§’ехѵогДеп Ьізі, \ѵая Пи АѵегДеп Ьоппіезі, хѵаге Веіпе Сеяскісіііе, зо хѵіе сіи
^едѵезеп, зопяі каііе іск Піск сіосіі пісііі иепііепі* См. гл. VII, стр. 107.
11] ...«іск зскіио’ хѵе&еп сіег ѴегкеітпІІсІшп& ипсі аиз Vегтлѵеіііип^ Дазз зіе
паскяо іппегзіеі’ Егк1агип§ ипД паскйет іск теіп &апгез ЬеЪеп тіі аііеп 8сктег-
геп ѵог іііг чѵіесіегкоіі, сіеппоск тісіі яо іѵепі§* егкаппг...* (VII 214).
Ср. 8. М. II, 178:... «кая каііе іск пісііі ѵегДіепі, сіая \ѵаг зскгескііск ігеи-
Іоя, Іаіясіі, ]’а аііея Ѵегігаиеп. аііе Екге, аііся СИйск іп Е\ѵі§’кеіі зіёгеті,
(Ііея ігеиіозе Зскшеі&еп ^е^еп аііе иптейегЬпп^Нск ^оісіпе ѵегзсігшипсіепе
Віііеп ипсі Рга&еп НеЬепсіег Зи&епсі каппяі Пи піе ѵог Эіг яеІЬяі гескііегіі-
Й’еп, хѵеиі^ег аія Діе Таі... Депея Зіііізсктеі^еп ]іаі шіск ѵегхшеі/еіп о’еіекгі
ап теіпеп АѴеіЬе»...
121 Ср. Гофманъ о любви художника (ЬіеЬе Дея Кйпяііегя): «Каіег Мигг».
Также часть I, введеніе, прим. 8.
13] «О, іск Ып ипѳпДІіск ^Ійскііск, хѵепп іск Піг Діепсп каші. Іскпіоскье
Піг Ноія Іаііеп ипД ьіъНаиз таиегп ипД Пеіп РеШ §таЬеп ипсі сІеп/фАл гіекп,
хѵогіп Ди яіігеяі» (ѴШ, 225). Ср. 8/ М. I. 67: «О кбппіѳ іск Піск гаиЪеп,
ипсі ап Дет Пгаскепіеія ат Вкеіп Піг еіпе Нйііе Ьаиеп, ипсі Пеіп Ееісі
Ъаиеп, о кбппіе іск ПісЬ гхѵіяскеп Деп Ьеісіеп ГгеиДі§’еп ІИегп Іііпаиі ипД
ШпаЪ{акгеп>...
71
14] «Меіпе ЫеЬе ги Віг ізі кеіпе ѵѵеііііске Ілзі> Оіск апяпзсЬапеп,
ипсі 2іі кбгеп ипсі пасЬ йіг яи зігеЪеп, ез ізі еіпе ипегтеззіісііе ЗеІіпзисЬі,
Біг яи йагікеп ипсі ѵоп Біг яи Іегпеп» (ѴШ, 225). Ср. 5. М. ТІ, 61: «Меіпе
ЫеЬе ги йіг Ьаі яи зекг шеііг сііе Оеюаіі еіпез ^аШіскеп Ваппез аіз сіеп
аи^епЫіскІісЬеп Веія ]и§-епс11іскег Вйзіе»...
15] Ор. 8. М. I. 86: «сііе сіет Кііііег егііе&еп...» Ср. гл. VII, стр. 107.
16] Ср. гл. VIII, прим. 6. Брентано исамъ вспоминаетъ о сходствѣ своихъ
ночныхъ стояній у дверей Луизы съ юношескими испытаніями при встрѣчѣ съ Софіей:
к2іНегпй Ып ісіі яи Веіпѳг ІѴоЬпип^ §*е§'ап§’еіі» (ср. Шп гіііегпсі яи І)іг §’е-
коттеп», въ стихотвореніи: «О ІіеЪ Масіеі...», Вг. Зсііг. II, 162), «тіі теіпеп
кіеіиеп СгаЪеп шііег сіет Агт, ипсі ѵог сіет Наизе ІіаЬе ісіі §;езіапс1еи, ипсі
ез лѵаг тіг игіе йатаіз, аіз ісіі іп сіеп Касіііеп ѵог Нішзегп зіапсі ипсі еіп
ипаиззргесІГіісІіез Аітозеи тіі зіиттег Яип§’е.егГ1е1ііе» (VIII, 228).
17] «... сіазз Би теіп Негя аЪ^егіпсІеі» (ѴШ, 228). Ср. 8. М. I, 27:
«Зіе зскпеійѳп каіі сііе §тйпеп 2\ѵеі§*е піесіег, йіе АѴипсІеп лѵеіпеп»... и т. д.;
см. гл. VIII примѣч. 7.
' 18] Образъ змѣи, присосавшейся къ сердцу. Ср. глава ѴШ, прим. 11
19] «...ісіі тбсіііе аиі‘ Богпеп гийп, лѵеіі іск пісііі яи Беіпеп Рііззеп
зііяеп капп» (228). Ср. 8. М. I. 27: «яи ііігеп Рііззеп... лѵаг тігЗсІппегя зо
ІіеЪ тѵіе Ьизі*.
-20] «Би зреізезі’ сііе Нип§'егпсІеп ипсі Біігзіепсіеп тіі Нип.^ег ипсі
йигзіъ (202); ср. 8. М. I, 65: «іаззе тісіі дѵіесіег Ьиззеп,... тіі ипепсІІісЪет
Оигзі ѵег§’еЬепз Ьіпйегип^ ѵопБіг яи егііеііеп, Іаззе тісіі лѵіесіег еіп Веіі.
Іег лѵегсіеи, сіег зісіі іп Беіпеіп АиЫіске Ъегаизскі ипсі аи Беіпет Сеіяе
ѵегзсІітасЪіеі». И здѣсь—сравненіе изъ практики христіанскаго милосердія, но въ письмѣ
къ Луизѣ оно проведено систематично п приводитъ къ нравственному осужденію воз-
любленной за ея жестокость.
21] Еще одинъ примѣръ совпаденія образовъ «радости-страданія» въ пись-
махъ къ Луизѣ и Софіи. «Ісіі гіііге сіапп ат Кбгрег» (8. М. I, 4). «ВІп ггііегпсі
яи Біг о’екоттеп» («О ІіеЪ Масіеі лѵіе зсЫесйі Ъізі Би»). Развитіе образа въ
письмахъ къ Луизѣ (VIII, 209): «Оіі Ьіп ісіі лѵіе еіп аііег бтеіз, сіеззеп Нііпсіе
зо гіііегп, сіазз Кіпсіег Ггеис1і§’ сіагпасіі іаияеп»... и т. д. . > .
Совпаденіе между письмами къ Софіи (1800—1803) и перепиской съ Луизой
(1816—1818), иногда очень близкія (ср. примѣчаніе 6—19) и, во всякомъ случаѣ-
чрезвычайно многочисленныя, показываютъ намъ тѣ душевные навыки, которые прі-
обрѣлъ Брентано съ развитіемъ въ немъ романтическаго чувства любви. Такимъ обра-
зомъ отдѣльныя цитаты изъ писемъ являются не случайными отрывками, говорящими
лишь о преходящихъ минутныхъ настроеніяхъ, онѣ, дѣйствительно, показательны для
всего процесса душевнаго развитія Брентано.
22] Даже въ Луизѣ и ея любви, вь этомъ «избранномъ сосудѣ», «невѣстѣ
Христовой», есть грѣхъ, который приведетъ къ разрушенію и смерти. «О Господи, чѣмъ
я заслужилъ, что ты показываешь мнѣ свое великолѣпіе въ такомъ небесномъ сосудѣ;
она насквозь проникнута тобой, но если бы это была даже сама виноградная доза,
горе! горе! винѣ (бег 8сЬ.и1й), которая привела на землю смерть,—все же и она дол-
жна разбиться!» (яетЪгесйѳп, VIII, 220). '
23] Интересно отмѣтить выраженіе «Зитой АЪхѵепсІии^ ѵот яегЬгесІіІісІіеи
72
ЬісІіСс сіег Хаіиг», какъ въ примѣчаніи 22: «ег тпзз хегЬгесНеп*. Это выра-
женіе принадлежитъ теософіи Якова Бёме^ гдѣ бренность земной жизни обозначается,
кокъ «ломкость»: по ученью Бёме, покровы бренности будутъ разорваны, «разломаны»,
п станетъ явной скрытая въ земной жизни вѣчная жизнь. Въ христіанскій н церков-
ный періодъ своей дѣятельности Брентано возвращается иногда къ любимымъ терми-
намъ романтическаго гностицизма. Такъ въ драмѣ «Аіоіз ипсі ІтеШеэ, 1812)—проги-
вопоставлевіе гнѣва (Хопг) и любви (ЬіеЬе). Ср. въ «ЗсЬбріип^з^езсЬіеМѳсйез
Р1іі1і8іег8»: сБаз 2епігот сіез Лаз ізі сііе ЬіеЬе, сіаз Кепбгит сіез №еіпз ізѣ
йег Хоть (М. М. Ш 52). > .
Глава XIV. Стихи Луизѣ Гензель.
1] Въ Вг. 8с1іг. I— II, согласно указанію Христіана Брентано (Віо^гарііі-
зсЬез; Вг. 8сЬг. VIII, 62—64), Луизѣ посвящены слѣдующіе стпхн: I, 13, 26, 31,
35, 73, 77, 79, 92, 384, 390, 394, 419, 443, 466—506 и II, 197—209. 493,
500, 502, 511. Изъ этихъ стиховъ, какъ достовѣрно принадлежащихъ разсматривае-
мой эпохѣ, мы исходимъ въ дальнѣйшемъ. Е>іеІ (II, 82) прибавляетъ сюда еще два
стихотворенія—П, 190, 192; это авторитетное указаніе подтверждается тематическимъ
сходствомъ съ достовѣрными стихами, посвященными Луизѣ: 1. тема плюща (ЕрЬеи
II, 190; ср. Біе иттапегіе Зееіе ппсі сіег ЕрЬеп,I, 79); 2. тема душевной ти-
шины и жизненной бури, развивающаяся въ направленіи традиціонныхъ аллегорическихъ
образовъ практическаго христіанства, см. гл.ХІѴ, стр. 188; ср. «Біезе лѵппсіегзііззе
8іШе, хѵіе§еітіг сііе 8іигте еіп» (II, 192) и«Вепп еіп 8с1нѵеі§’еп ізі іп сііг
ііаз тап тіѣ сіег 8ее1е ІіогеЬ (I, 419); также «Ѵоп Дет іппегп Зілігт ѵег-
ксЫа§-еп> (I, 310). Гораздо менѣе достовѣрны указанія К. ЗсІшЬегі, Кар. IX.
(«Ыейег ап Ьиізе»). Шубертъ присоединяетъ сюда еще 9 стихотвореній: II, 194,
244, 250, 252, 257, 263, 264, 270, 276. Мы должны были безусловно от-
вести всѣ пѣспи Сирены, какъ относящіяся къ болѣе раннему времени (II, 257, 276, 244).
Ск. выше гл. X прим. 2. «Тгаит сіег Шіе» (II. 194) можетъ быть причислена
къ эгой группѣ, вслѣдствіе образа «пустыни)), положенпаго въ основу стихотворенія.
II, 252 даетъ представленіе о чувственной сторонѣ любви къ Луизѣ;'мнѣніе Шуберта объ
этомъ стихотвореніи подтверждаютъ типичныя строки: <8о1І ісіі агт теіп Еіепй Ьапеп»
(253). Ср. ниже прим. 8. Относительно другихъ стиховъ нѣтъ столь рѣшительныхъ
указаній въ мотивахъ п темахъ. Для нашей задачи ихъ датировка безразлична.
2] Стихи іенскаго періода опредѣлялись по содержанію индивидуалистической
мистикой, а съ внѣшнѣй стороны—употребленіемъ романскихъ строфъ, принятыхъ въ
кругу Шлегелей. Стихи 1800—1816 г.г. представляютъ развитіе мотивовъ радости-
страданія, темы Манонъ Леско, Сирены и т. д.; съ формальной стороны они опредѣ-
ляются рецепціей стиля народной пѣсни, ея образовъ, ея ритмики, строфическимъ реф-
реномъ, развитіемъ повѣствовательнаго (балладнаго) элемента. Стихи 1816—1819
завершаютъ трагедію отреченія въ направленіи йдей церковнаго и аскетическаго хри-
стіанства. Формальнымъ отличіемъ является обиліе традиціонныхъ образовъ, религіозно-
моральныхъ метафоръ и аллегорій; любопытно, что вмѣсто строфическаго припѣва въ
духѣ народной пѣсни, съ неопредѣленнымъ смысловымъ содержаніемъ и преобладающей
звуковой дѣйственностью, появляется повтореніе всей строфы съ немногочислен-
ными варіаціями, и па этомъ повтореніи строится все стихотвореніе.' Ср. I, 35, 73,
73
77, 174 49?, 497; II, 197, 199, 201, 204, 504. Эта особенность композиціи, въ
связи сь постепеннымъ исчезновеніемъ стилистическаго наслѣдія народной пѣсни, пред-
сгишетъ нѣкоторое основаніе для датировки стихотвореній.
3] Элементы религіозной («покаянной») автобіографіи заключаютъ еще слѣдую-
щіе ‘іихи: «Ап сіеп Еп$’еІ бет Жізіе* (1,384), «Іт АѴейег аиі бет НеішГаІігЬ
(I, 394) и, въ особенности, «Е'тйіітог&епііеб ѵот КігзсЬепЪІіИепзігаизз, зсігѵѵегеп
5іепі ипсі сіез ІіеЬеп Нег/епя Сгйіе ипсі 5е§'еп> (I, 484).
4] Блестящіе «клады* (5с1іайге) всегда означали въ стихахъ и письмахъ Брен-
та^ полноту, напряженность и яркость его юношескаго, романтическаго .переживанія
жизыі. Онъ говоривъ о «кладахъ» въ стихотвореніи «Охотникъ п пастухъ»: «Ж
сііе 5сЬаІ2е віпсі Ъе^таЬеп...» (5і. іІ, 101). Въ письмѣ Араиму: «Аііе теіпе
хѵипбстЬагеп зіібіісііеп ГееизсМбязег гізз ісіі еіп, ипсі зріеііе сііе о’іапяепбеп
КгуььаШгііпіпіег Іііп аиГ сіеп 5апб, ісіі дѵагі аііе геісІіЪеІабепеп 5сЬіЙе аиі
(Не Вапк кіи, ипсі ѵгая теіп 5с1іозз ѵегЬаг§, аііез §’аЬ ісіі Іііп...» (3. X,
1804; 5. М. I XXV). Ср. «Віе 5с1іаі2е ап (_4о1сІ ипсі бихѵеіеп Ъег§тиЪ іт
5ап.бе сіег ІѴіпб...» («Ап беи Еп§’е1 сіег ДѴизіе-*, 1, 384). Образъ земныхъ со-
кровищъ въ аскетически-отрицательвомъ истолкованіи, какъ символъ земныхъ соблазновъ,
‘—уже въ продолженіи «Хроники»: Жемчужнкй Духъ заманиваетъ не]іазумвыхъ дѣвъ,
«выіягпвая изъ волнъ длинныя нити жемчуговъ и коралловъ» (В. 191). Ср. въ стихахъ
«Жі! ісіі сіет ип§’егесЫеп Сиі ап! теіпет 5с1іііТе 5с1іик ѵегііеііеп...» (I,
4931 или *ѵегГ(ПігГ ѵот Гаізсііеп 5с1ііттег» (I, 395).
5] Образъ сирены, ср. гл. X, стр. 141.
6] «Румяна» (5сіітіпке), какъ эблематичѳская формула любовный измѣны,
лжи и лицемѣрія, ср. гл. XI, прим. 16. Слова о поэзіи («сііе 5сктіпкегіп») со-
сівѣпгсуетъ аскетическому взгляду Брентано на искусство, ср. гл. IX, стр. 140. Тотъ же
гбрезъ «румянъ*—въ прощаніи Біондетта съ искусствомъ: «ЪеЬеі дѵоЫ, іііг іаізсііеп
ЕагЬеп.?,.. Въ стихахъ къ Луизѣ о поэзіи: «Ипсі хѵепп ісіі ^ІйИепсІ дѵеіпіе, Ѵег-
2Аѵеійііп<< тісіі /и зіп<>’ѳп 2дѵап§\ гіа ІоЬіеп тісіі сііе Егеипбе Ьоішіасііеіпб
іш ѴогііІ)ег^ап§’...» (I, 486). 1
7] Ср. роль креста вь другомъ' автобіографическомъ отрывкѣ: «Ппсі зсіііиі»’
еіп Кгеих §аг шиіі^... О хѵипбетіаіі§’ Хеісііеп... Ісіі ІиЫі біе Ьазѣ аисіі дѵеі-
сііші...» (I. 487).
8] Слово «ЕІепб» встрѣчалось часто вь письмах къ Софы среди словесныхъ
обры *овъ радости-страданья (ср. гл. VII, прим. 6). Здѣсь это слово пріпбрѣтаетъ’Об-
•щтг.ый с.чыслъ: эго—заслуженное страданіе, которымъ душа очищается; поэтому его надо
«воспитывать», «въ одиночествѣ^, «въ тишинѣ».
9] У Новалиса: «Віе Ьпзі сіег Ггепібе §чп§’ ипз аиз, гит Ѵаіег хѵоііеи
\ѵіг пасііііаиз» (Нутпеп, 6). «УѴо §’еЬп дѵіг сіепп Іііп?—Іттег пасіі Наизе;/
(Оііегбіп^еп, II), «Ые Рііііояоріііе ізі еі^епЙісЬ Неітіѵеіі, еіп ТгіеЪ, йЪегаІІ-
ги Наизе хи ^еіп» (Хоѵаііз 5с1іг. II, 179; ср. часть I, гл. ІИ, прнм. 7).
10] Ср. въ «Хроникѣ»: «Вагаиі’ апілѵоіѣеіе теіп §та<іі^ѳг Негг: Візі сіи
еіп аппег 5с1ііі1ег ипсі тиззі беіпе Хаіігип^ егЬейеІп, зо Ъіп 'ісіі аисіі йеі-
пез Напсіхѵегкз, ісіі Ъіи ѵог Сгоіѣе &і^ВеііІег ипб тизз посіі іа^іісіі Іегпеп...».
(В. 179).
11] Для Новалиса и для другихъ мистическихъ индивидуалистовъ іевской поры
ночь означаетъ міръ безконечный, существованій раньше, чѣмъ конечный, и болѣе
74
реальный, чѣмъ онъ. Кромѣ «Гимновъ къ Ночи* ср. «Люцивду* (глава «Зеішзисііі ипсі
Виііе». «Ииг іп йег Хасііі» и т. д. Ьис. 90—91).> У самого Брентано ср. (т. II,
кар. 11: «ХѴіі’ §1110’611 ипсі сііе ХасЬі §’іп^ тіі ипз...» (см. гл. V, стр. 98);
также въ ранней мистической лирикѣ, см. гл. XI, стр. 148—9. «Романсы» тоже заключаютъ
мистическое описаніе ночи, въ которой каждое отдѣльное существованіе погружается въ
безконечное всеединство. Вѣроятно, этотъ романсъ (VII) относится къ числу болѣе
раннихъ:
АІІет Та^еіѵегк зеі Ічіесіеи,
Кеіпе Ахі егзсііаііі іш АѴакІ,
Аііе РагЪе ізі ^езсНіейеи,
Упсі ез га^еі йіе Оезіаіі. ,
ТанЬегаизскіе Віитеп зсііііеззеп
Пігег Кеісііе зііззеп Кгапг
Ипсі сііе зсіііиттегігипкпеп ’ѴѴіезеп
ДѴіео’еп зісіі іп Тгаитез§1апг...
Въ образахъ, въ ритмѣ, въ общей эмоціопальной окраскѣ Э'ого описанія ночй
большое сходство съ извѣстнымъ стихотвсфеніемъ Тютчева:
Тѣни сизыя смѣсились,
Цв1ЫП5 поблекнулб, звукв уснулд.
Жизнь, движенье разрѣшились
Въ сумракъ зыбкій, въ дальній гулъ...
Но могъ ли Тютчевъ въ 1835 году, даже живя въ Мюнхенѣ, видѣть рукопись
«Романсовъ'), напечатанныхъ лишь въ 1853 г.?
Въ стихахъ къ Луизѣ еще встрѣчается образъ «святой» и «божественной» ночи
который, затѣмъ, уступаетъ мѣсто христіанскому представленію о демонической силѣ
мрака. Ор. «Хісііі сііе /готт^езіігпіе Хасіі іго§* тісіі аиГ ги Ігеіі^ег Гете...»
(I, 419).
12] 0 «сладостныхъ ранахъ» и т. д. ср. гл. VIII, прим. 7.
13] Ср. гл. XIII, прим. 19.
14] Ср. въ письмѣ къ Луизѣ: «Ісіі ІіаЬе сііг §’еза§и сіазз сіи теіп Негг
аЪ§;егіпсІеі, ез ізі дѵипсі ипсі гискі шііег сіеіпеп Напсіеп», VIII, 228. Ср. гл.
XIII, прим. 17.
15] «Брентано, по отношенію къ Луизѣ Гензель, дошелъ до умонастроенія, род-
ственнаго пламенному культу Маріи въ средніе вѣка» (М. Моітіз «Вгепіапо’з ЬеЬеп
ипсі АѴегке», М. М. I, XXXII.)
> 16] Ср. въ стихотвореніяхъ на тему Манопъ— та-же формула единственной
любви; но тамъ она означаетъ неизбѣжную обреченность на страданіе, здѣсь же—путь
къ религіозному спасенію. «Ісіі зейпіе тісіі пасЬ сііг, пасіі сііг!» «Ипсі аіі сіеіп
еіѳпсіез АѴезѳп ѵег§аЬ ісіі Ііеггіісіі (Ііг, асіі сііг!» («О ІіеЪ Масіеі, \ѵіе зскІесЬі
Ъізі сіи!» I, 161).
17] Стихотвореніе озаглавлено въ I изданіи: «Ап ***». Подзаголовокъ: Ѵог еіпеіп
МасІоппепЪіІсІе. Редакторъ (Хр. Брентано) сообщаетъ, что стихотвореніе посвящено Луизѣ
(очевидно, обозначенной***) Строки: «Аиз сіет НіттеІз§’агіеп зіпсі сііезе ііеГѳп ВІи-
тѳпГагЬеп, (Не гит Кгапг сіаз іготте Кіпсі паііт аиз геіГегАеІігеп СагЬеп»
или: «Біезѳ Ашпиі ізі кеіп Зсііеііі, ізі аисіі пісііі сіег Оіапг йег йи&епсі;
пісіііз ѵегта§ зо зсііёп ги зеіп, аіз сіег еш&е Оіапг Ти&епйъ относятся, не-
75
сомнѣнно, къ Луизѣ, а не къ Мадоннѣ. Потому вполнѣ вѣроятно, что подзаголовокъ
принадлежитъ не Брентано, а редактору изданія, религіозная совѣтливость котораго не
позволила сохранить въ текстѣ о Луизѣ, земной дѣвушкѣ, такія слова: «Е\ѵі§' аиа
йет ЬісМѳ «’апг ѵог йег Зйпйе аиз&еЬогеп* (до грѣхопаденія, которое ея не
коснулось). Можно предположить,’ что стихотвореніе обращено къ портрету Луизы, а не
къ «образу Мадонны». Вообще, разъяснительные подзаголовки не встрѣчаюіся въ сти-
хахъ, изданныхъ самимъ Брентано, и являются обычно, какъ объяснительный коммен-
тарій редактора; напр. стр. 434(1): «2п еіпег 2еіс]ппш^»; стр 504: «Касіі еіпеиі
СгезісЪЬе сіег А. К. Етшегіск» и т. д.
18] Ср. «Ап йеп Еп§е] йег АѴШе». Также: «ЫогсЫ К1ап§’ ѵоп Еи&еі-
ясЬхѵіп§’еп», II, 197. '
Глава XV. Дюлыненъ.
1] Не слѣдуетъ придавать слиткомъ большого значенія такимъ утвержденіямъ
католическихъ біографовъ Брентано, т. к. они сознательно выдвигаютъ въ свохъ раз-
сказахъ церковную точку зрѣнія: не столько мистическое и чудесное въ жизни монахи-
ни имѣетъ значеніе, сколько ея неразрывная связь съ церковью, подчиненіе ея уста-
вамъ, чистота христіанской жизни. Письма Брентано, съ другой стороны, имѣютъ въ
виду людей невѣрующихъ, нерѣдко власть, имущихъ, отъ которыхъ зависала судьба
Е. Эммерихъ; ихъ Брентано хотѣлъ убѣдить въ своей объективности, холодномъ без-
пристрастіи своихъ наблюденій, т. к. одни считали его обманутытъ фанатикомъ, другіе
обманщикомъ. Въ письмахъ къ Луизѣ онъ часто возвращается къ чудесамъ Эммерихъ.
настаивая лишь на «естественности» этихъ чудесъ, #на простомъ отношеніи къ нимъ со
стороны наблюдателя. Ср. стр. 197.
2] Отзывъ Луизы Гензель о книгѣ «Баз Ьіііге Ьеісіеп» приводятъ Біе! и
Кгеікѳп (Біеі, II) и разбираетъ ОеЫ, Вг. АѴ. XIV, і. стр. XXXVII. Брен-
тано признавался Луизѣ, «что видѣнія Страстей Господнихъ были наиболѣе безсвязными
(ипгизаттеііііапдепйе) изъ всѣхъ, полученныхъ имъ отъ Эммерихъ. Чтобы
сдѣлать ихъ'доступными для пользованія (^епіеззЬаг), онъ соединилъ видѣнія по
книгѣ о, Кохема и другимъ подобнымъ». Т2. VI. 1873 Луиза писала о. Брейтену:
«При чтеніи записей этихъ видѣній, приписываемыхъ (ѵегпіеіііШсЬеп Безіскке)
блаженной Эммерихъ, я, къ сожалѣнію, все чаще нахожу поэта Брентано, а не простого
писца, доказательства чего я получила и прежде, слушая его чтеніе... Особенно это
относится къ тѣмъ туманнымъ фразамъ, которыя встрѣчаются у Сведенборга,
ясновидящей изъ Префорста, и другимъ’ подобнымъ видѣніямъ и вымысламъ, далѣе
ко всему что касается рая, горы пророковъ и т. д. Въ ту пору Брентано нахо-
дился еще подъ сильнымъ вліяніемъ этихъ воззрѣній; въ его интересной библіо-
текѣ всгрѣчались самыя странныя и фантастическія книги... Въ немъ было столь-
ко поэзіи, что она затопляла собой трезвое сужденіе, даже помимо его воли. Онъ не
могъ иначе, поэтому многое въ упомянутыхъ запискахъ его я принимаю только
съ оговорками». Дипенброкъ, другъ Брентано, впослѣдствіе архіепископъ, пишетъ Гёр-
ресу (Сгбіт. Вг. III, 419): «Остальное» (въ книгѣ о «Страстяхъ Христовыхъ») «яв-
ляется для меня какъ бы старопѣмецкой картиной, благочестивой, возбуждающей бла-
гоговѣніе, а иногда страхъ... Изъ многихъ видѣній и лицъ смотритъ на меня, какъ жи-
вой, самъ Клеменсъ, и, такъ какъ я его очень люблю, мнѣ хотѣлось бы его приласкать,
но, протягивая къ нему руки, я встрѣчаю только образъ—ничего не говорите Блемен-
76
'еу *.»бь этихъ разговорахъ: онъ можетъ обидѣться». Два раза въ папской куріи ставил-
ся ^отросъ о ’іричтепіп Е Эммерихъ къ лику святыхъ; оба. раза' комиссія отклоняла
разсмотрѣніе книгъ Брентано, какъ матеріалъ, «обильный ошибками и сомнительными
маніями» (геЫі ап Ітіпо’еи шісі Весіепкіісіікеііеп, Вг. АѴ. XIV’, 1, стр. XXXV).
31 Ср. видѣніе церкви, описанное въ письмѣ изъ Дюльмена, 20. X. 1818 (VIII, 296):
«ІІпН сіа «ак ніе, іѵіе Еіпег ^епи§ѣпНпг сіеп Апсіегеп, ипй заіі, хѵіе сіег ІІеЪег-
Пп88 сіег о’ойИсКепСепііёѣішпй’ сіпгсіі сііе ЬіеЬе ппсі Вііззе йег Неііі&епппсі
КгеіЬтеіііііі і>то<8ет ЗсЬаіяе сіег кігсііе ^епіеіііѣ, ѵіеіеп, ѵіеіеп сііе Сепи^ѣпип^
егшіке, <1ая8 ѵіеіе ^егеігеі іѵигсіеп. Ба коппіе §іе лѵоЫ сііе ппепсПісІіе НеіЬ
аП8Іа1і: сіег ^бьН'ісІіеп Вагш1іег7맑кеіі іп сіеп ѵіеіеп іаиаепсі 1іеі1і§’еп Ме88-
орісгп ьеііеп, іп сіепеп Ні§ііс1і сіег §епи§ѣиепсІе Агег8б1іпип§’8ІосІ сіпгсіі зеіпе
ЕііьеІ/лп.ц’ еічір.пі лѵіечі птиі іп зісіі, сіпгсіі зісіі, аиз зісіі §-ешеЬіѣ ппсі Ііеі-
1і$Л ппѵегЬгйсЫісІі, зеІЬзі сіпгсіі ппхѵйгсіі^еп Ргіеніег іп сіег АПшасЫ сіег
ІѴеіЬе, (ІигсЬ. Яезіии зеІЬзі зоІіпепЛ, іогШаиегі.—О м-еісіі ииепйіісіі Ъанпііег-
/і^е Агог8ог§’е сіез Еѵібзегя сіпгсіі зеіпе Кігске §’е§еп сіеп МепзсЬеп!..»
4[ Ср. ѴПІ, 413 и сл., письма Брентано о чудесныхъ исцѣленіяхъ въ Вюрц-
бургѣ. «Все эго происходило открыто среди князей и королевскихъ принцевъ, и вся
ч;.-.>‘чгияя страна г:іу‘нко вззотпісаяа... Здѣсь уже не приходится говорить о черни,
суевѣрія, шарлатанствѣ.. Послѣдствія всего этого неисчислимы для наиболѣе значитель-
наго изъ католическихъ государствъ,бывшаго до сихъ поръ колыбелью и мастерской яллю-
КЕ чатства...»
5] См. выше, часть I, гл. IX прим.' 6.
ЗАКЛЮЧЕНІЕ.
1] Ср. часть I, гл. ІЬ прим. ІЬ г
2] Ср. часіь I, гл II. особенно прим. 2.
3] Ср. часть I, гл. II, стр. 21; В. Ж. стр. 156—58.
4] Ср. часть I, гл. АГІЬ прим. 3.
5] См. Л. В. Карсавинъ, «Основы средневѣковой религіозности», сгр. 146—>49.
6) См. Н. 6. Арсеньевъ. «Платонизмъ любви и красоты въ литературѣ эпохи воз-
рожденія Ж. М. Н. Ир. 1913, январь—февраль. Ср. особенно гл. I, стр. 36—37 и
45. Попыткой синтеза въ духѣ мистическаго оптимизма является здѣсь платонизирующая
философская теорія, согласно которой всѣ формы земного бытія разсматриваются, какъ
сгтпани «лѣствипы* восхожденія божественной любви.
7] 0 вліяніи Сава народы на флорентійскихъ платониковъ, главнымъ образомъ на
Ьвко де ла Мирандола. ср. П. Ниллари, «С'аванарола», т. Ь гл. Аг. Переломъ отъ
Вырожденія къ религіозному отреченію католической реакціи особенно ярко отражается
вь 'казни и произведеніяхъ Торквато Тассо, въ его работѣ надъ послѣдней редакціей
«Іерусалима?.
Библіографія.
I. Общія сочиненія по романтизму (включающія поздній романтизмъ;.
1. Н. Неіпе, «Біе готапйзсііе Зсішіе», 1836.
2. •!. ѵ. ЕісЬепйогй’, «ІІЬег сііе еѣііізсііо ипсі ге]і§'іі>зе Весіепіип.ц- Нег
пеиѳгеп готапіізсЬеп Роёзіе іп БеиізсЫапсЕ, Ьрг. 1817. (Вт<>р-.-с изданіе вчлючее:
въ квиту: «(тезсЬісУіѣе сіег роёйзсііеп Ыіегаіш’ БеиізсЫапсІЯ', 1856, 2 ое а-.т.
1861) (В. Р.).
3. Г. Брандесъ «Основныя теченія литературы XIX вѣка» Т-.чъ II. «Романти-
ческая школа въ Германіи».
4. Віс. Нисіі, «Війіеиеік сіег Рщтапіік-. Ьрх. 1899 (В. Н. I).
5. Кіс. Нисіі, <АизЪгеіѣип^ ппсі Ѵеі*Га11 сіег Ііотапгік», Ьрх.
(К. Н. II).
6. О. ЛѴаІиеІ, «БеиізсЬе ВотапЬік», Ьрг. 1908, 2 и. 3 Аи.чд-. Бри. 1912
(«Аиз Ыаіиг-ипй Сіеізіезтѵеіі», БИ. 238) (Б. В.).
ч 7. О. ХѴаІге], «Ѵот Неізіезіеііеп сіез XVIII ипсі XIX ]а1іі,Ьипс1сг(з,
Аиіваіге», Ьрг. 1911 (Аиі'з).
8. Ег. Зігісіі, «Біе Му11ю1о§’іе іп сіег сіеиізсііеп Ыіегаігіг ѵоп Кіорзіоек
Ъіз Вісііагсі АѴа§’пег», 2 Всіе. Мйпсііеп, 1911.
9. Вісіі. М. Меуег, «Біе сІеиізсЬе Ьііегаіиг сіезXIXгГа1ігііипс1егін5)ІТеІ!.
4 АиЯ., Вегі. 1910.
10. Проф. Ѳ. Браунъ, «Нѣмецкій романтизмъ» (Въ «Истеріи западныхъ лите-
ратуръ XIX вѣка», подъ ред. 0. Батюшкова, изд. «Міръ», томъ I, 206 а с?.:
томъ II, 210 и сл.) (Ѳ. Браунъ).
11. В. Жирмунскій, «Нѣмецкій романтизмъ и современная мистика», С(]Б.
1914 (В. Ж).
12. В. Жирмунскій, «Послѣдніе нѣмецкіе романтики» (Въ «Исторіи западныхъ
литературъ XIX вѣка», подъ ред. Ѳ. Батюшкова, томъ Ш, 365—399). («Послѣдніе
романтики»),
13. В. Жирмунскій, «Проблема эстетической культуры у гейдельбергскихъ р-і
кантиковъ» («Записки неофилологвческаго общества», т. ѴШ, 1914, Сборникъ въ
честь проф. Ѳ. А. Брауна).
14. В. Жирмунскій, «Гейне и романтизмъ», Русская Мысль, 1914, № 5 («Гей-
не и романтизмъ»).
15. Проф. Ѳ. Браунъ и В. Жирмунскій, «Нѣмецкій романтизмъ \ и наука»,
(«Исторія западныхъ литературъ XIX вѣка», т. Ш, 478 и сл.). 4
П. Матеріалы но гейдельбергскому кружку.
1. «АсЬіш ѵоп Агпіт ипй йіе іЬт паЬе зіапсіеп», Ьз«-. ѵ. Кеіпіюісі
8іеі§ ппсі Негтап Сігіпип. В<1. I. «АЫт ѵ. Агпіт ипсі Сіетепз Вгепіапо»,
ЬеагЪ. ѵ. В. 8іеі§, 8іиіѣ§. 1894 (81. I).
78
2. Вазя. Всі. II, «Аскіш ѵоп Агпіпі ипсі Веіііпа Вгепіапо», ЬеагЬ. ѵ.
В. 8іеі§-, 8іиіі§-. 1913 (81. II).
3. База. Всі. III, «Аскіш ѵоп Агпіпі ипсі .Іасок ипсі \ѴШіе1іп Сггіпііп»,
Зіиіі^. 1904 (8і. III).
4. В. 8іеііі;, «Оіетепз Вгепіапо ипсі сііе Вгйсіег Сггііпт», 8іиіі. 1914
(81. IV).
5. 11. 8іеі°’, «н. ѵ. Кіеізіз Вегііпег КатрГѳ», В. 1901.
6. В. 8іеі^', «Ооеіке ипсі сііе Вгйсіег Сггііпт», В. 1892.
7. «Вгіеі'сѵесіізеі глѵізскеп I. и. \Ѵ. Огітпі аиз сіег Іи^епсіяеіі», кегз§,\,
ѵ. Н. Сггітт и. (х. Ніпгісііз. АѴ. 1881.
8. «Г. Сіоггез, (тезаттеНе Вгіеіё, 3 Всіе, 1ігз§-. ѵ. М. Сіоггез ипсі Ег.
Віпсіег, М. 1858—74.
9. «Сгоеіке ипсі сііе Нотапіік», кз§'. ѵ. К. Зскйсісіекорі ипсі О. ^Ѵаігеі,
1898, Теіі II («Зскгіі'іеп сіег Сгоеіке-Сгезеіізскаі'і». Всі. 14).
10. ВгіеБѵсскзеІ гѵѵізскеп Ѵагпка^еп ипсі КаЬеІ, 6 Вйе. Ьрг. 1874—75
(V. В.).
11. Ѵагпка^еп ѵоп Епзе, «Та^еЬйскег», кяа;. ѵ. Ь Аззіп§’, 14 Всіе,
крг. 1861—1870 (V. Т.).
12. «Вотапіікег-Вгіеіе», кз§-. ѵ. Ег. (ІипсІеШп^ег, )епа, 1907 (В. Вг.).
ІП. Клеменсъ Брентано.
&
1. 01. Вгепіапо, «Сезатпіеііе ЗскгіЙеп», 9 Всіе, кз§'. ѵ. СЬг. Вгепіапо,
Егапкі. а. М. 1852—55 (Вг. 8сЬг. I—IX).
2. 01. Вгепіапо, «ЗатіІісЬе АѴегке», кз»’. ѵ. Сагі Зскйсісіекорі', М. 1910
и. ІТ. (изданіе не закончено) (Вг. V/.).
3. 01. Вгепіапо, «Аиз^есѵаЫіе ІѴегке», кз&. ѵ. Мах Моггіз, 4 Всіе. Ера.
Неззе. з. а. (М. М. I—IV).
4. «Агпіпі, Оіетепз ипсі Веіііпа Вгепіапо, Сіоггез», Аизсѵакі, кегаиз§’.
т. М. Коск, 2 Всіе, Кіігзскпегз Веиіясііе ХаііопаШіѳгаіиг, Всі. 146—47.
(А. Вг. 6. I—II).
5. 01. Вгепіапо, «Міігскеп», кз§\ ѵ. Сг. Сіоггез, 2 Всіе, 2 Аиі'1. 8іиіі§’.
1877.
6. 01. Вгепіапо, «Сосі’сѵі», кз§\ ѵ. А.- Виёзі, Вегі. 1906 (Сг.).
7. 01. Вгепіапо, «Сіизіаѵ АѴаза», кз§'. ѵ. I. Міпог, 1883 (Беиізсііе Ы-
. іегаі. Бепкт. № 15).
8. 01. Вгепіапо, «Воіпапяеп ѵот Возепкгапя», кз§’. ѵ. М. Моггіз, Вегі.
1903.
8 а. Рецензія V. Міскеіз, «Еиркогіоп», 751 Й.
8 Ь. Рецензія 0. 'ѴѴаІгеІ, «Веиізскѳ Ьііегаіиггеііип^», 1904, 8ра1іе344.
4 9. 01. Вгепіапо, «Аиз сіег Сіігопіка еіпез Гакгепсіеп Зскйіегз», ііз^.
ѵ. Кгеііеп («Зіпптеп аиз Магіа Ьааск», Всі. ]9—20). Перепечатано и цити-
руется по книгѣ: «01. Вгепіапо ипсі Есісѵагсі ѵоп Зіѳіпіе», кз§’, ѵ. Аіехапсіег
топ Вегпиз, Мипскеп з. а. (В.)
10. Вгіейѵескзеі гсѵізскеп СІешепз Вгепіапо ипсі Зоркіе Мегеаи, Ъз&.
ѵ. Неіпг АтеІип§-, 2 Всіе, Ьрг. 1908. (8. М. I—II). . ,
79
11. ѴагпЬа§'еп ѵ. Епзе, «С1.,Вгепкапо» («Віо&гарЬізсЬе Рогігйка»
Ьрх. 1871) (В. Р.).
12. I. В. ІЭіеІ иші IV. Кгеііеп, «01. ВгепЬапо», 2 Всіе, ЕгЪ«‘. 1877—78
(Віеі, I—II).
13. Есі. СтГІзеЬасІс, «Стезатшеііе 5іис1іеп», 3 АиП. Ьрг. 1884.
14. А. Кегг, «Стой мі. Еіп Карііеі сіепіасііег Вотапіік», Вегі. 1898
(Кёгг).
14 а. Рецензія О. ЛѴаІяеІ, «Апхеі&ег Г. сіеиіясііея АІіегі.», XXV, 305 №
1899.
15. Ст. ВоеЙіе, «Ропсе сіѳ Ъеоп», (ІШіпдеп 1904 («АЪЬЬапсІІип^еи.
<1ег К§1. ѲезеІІзсЬай сі. ѴѴівзепзсІіаі'еп». РЬі1о1о§ізсЬ-Ьізі;огіясйе Кіаззе. №еие
Еоі^е. Всі. V, 1) (Воеіііе).
16. К. ЗсЬиЬегЬ, «01. Вгепіапо’з \ѵеШсЬе Ьугік», 1910 («Вгезіаиег
Веііга§е», № 20) (К. ЗсЬиЪегі).
17. Е. ТЬогп, «Н. Неіпез ВегіеЬип§еп хп 01. Вгепіапо», 1913 («Вегі,
Веііг. 2. §егш. и. гопі. РЫіоІ.», ХЬѴІ (ТЬогп).
18. И. Сагйаипз, «Віе МіігсЬеп 01. Вгеиіапо’з», Кбіп, 1895.
19. Ег. Егапк, «Вгепіапо’я ХасЫлѵасІіеп ѵоп Вопаѵепіига», НеійЬ. 1912.
IV. Л. Ахимъ фонъ Арнимъ.
1. Ь. А. ѵ. Агпіт, «ЗатіІісЬе ѴѴегке», 22 Всіе, АѴеітаг 1853—56.
(А. IV.)
2. Ъ. А. ѵ. Агпіт, «АѴегке», аиз^едѵ. и. Ьегаиз§. ѵ. К. 8іеі§, 3 Вйе,
Ерх. 1912.
3. Аі'піт, «Ноіііпз ЪіеЪеІеЪеп», Ьз§. ѵ. I. Міпог, ТііЬіп^. 1883.
4. Агпіт, «АгіеГя ОІТепЬагип§еп», Ьз^. ѵ. Р Міпог, АѴеіт. 1912 (Агіеі).
5. Агпіт, «ПпЬекаппіе АиЕаІхе ипсі ОесІісЫе», 118&. ѵ. Ь. Оеі^ег,
Вегі. 1892.
6. Агпіт",ч «ТгёзіеіпзаткеіЬ («Еіпзіесііеггеііип^»), Ьз§. ѵ. Е. Рі'ай.
ТйЬ. 1883. (Еіпе.).
7. «Вез КпаЬеп ЧѴипйегкогп.», а1і,е йеиізсЬе Ьіейег, §езатте1і ѵ. Ь.
А. ѵ. Агпіт шій 01. Вгепіапо, ей. Весіат, № 1251—56.
8. ДѴ. 6-гітт, «Кіеіпеге ЗсЬгійеп», I, 311 Г.
9. \Ѵ. ЗсЬегег, «І>. А. ѵ. Агпіт». («Кіеіпеге ЗсІігіЙеп», I, 102).
10. Ег. ЗсЬиІге, «Віе Огайп Воіогез», («РгоЪеіаЬгкеп», № 2), Ьрг. 1904
(ЗсЬиІге). .
11. Ег. ЗсЬопетапп, «Агпітз ^еІ8Іі§-е Епі,іѵіске1ип§ ап зеіпет Вгата
«Наііе ипй Дегизаіет» егіаикегк», Ьрг. 1912 («Впіег8исЬип§еи г. пеиег.
8ргас1і-шкІ. Ьік. Сі-езсЬ, К. Е. А® 12) (Зсііопетапп).
12. Мах Нагітапп, «Агпіт аіз Вгатакікег», 1911 («Вгезіаиег ВеіСгіі-
^е», № 24).
13. АѴаІііі. Воікегтапп, «Віе Ве2Іе1іип§еп Сіез Вгатакікегз Агпіт хиг
аіі-сіеиізсііеп Ьііегаіиг», Візз. (}6Н. 1895.
14. Н. Вескег, «Агпіт іп сіеп ѵѵіззепзсЬаШісЬеп ипсі роіііізсііеп 8іго-
тип^еп сіег Хѳік», В. 1912.
80
V. Іосифъ фонъ Эйхендорфъ.
1. }. ѵ. Еісііепйогй, «ЗатШсІіе АѴегке», Ьз§. ѵ. И. ѵ. Еісііешіогіі,
6 Вйе. Ерх, 1864.
2. .1. ѵ. ЕісЬепі.1огй’. «ЗатШсЬе АѴегке», 1із§. ѵ. АѴ. Козсіі ипй
А. Запег, изданіе не закончено (Е. АѴ.).
3. <Т. и. АѴ. ѵ. ЕісЬепйогЙ', «йи§епй§-ейісЫе», Ьз.ц. ѵ. В. Різзіп, Вегі.
1906 (гХеийгиске Ііі ііізб. Зеііепііеііеп», №9). ,
4. В. Эіеіхе. <ЕісЬепйогі(з АпзісЫ ііЪег готапіізеке Роезіе», Сіаз ,
Ьрх. 1883.
5. Н. Кеііег, «_|. ѵ. ЕіеІіепйогІТ, зеіп ЬеЬеп ипй зеіпе Вісіиип^.-!!-*,
Кбіп 1887.
6. .1. Міпог. «Ипт ]иЪіІаит ЕісІіепйогйЪ. /я. г. йеЫзсЬе РЬііоі. Вй.
21. 1889.
7. Е. НоеЬег, «ЕісЬеппйогКз }и§епййісЫші^еп», Вегі. 1894.
8. Н. А. Кгй§’ег, «Бег іипде ЕіеІіепйогІТ», Орреіп 1898 (Кгйдѳг)
8 а. Рецензія: В. 8іеі§-, «Беиізсііе Ьііегаіигхеііипд», 1899, з. 263
8 Ь. Рецензія: О. АѴаіхеІ,, «Еиріюгіоп», VII, з. 801 ІТ, 1900.
9. К. АѴеісЬЪего-ег, чБпІегзисІіип^еп хи ЕісІіепйогГіз В.отап «Аііпип^
ипй Сео’епхѵагЬ, }епа (901 (АЛгеісЬЪегоеі').
9 а. Дополненіе: К. АѴеісЬЬег§ег, «Огайп 2іс1іул «Еиріюгіоп», 19і>6,
XIII, з. 785.
9 Ь. Дополненіе: Козсіі, «ЕирЬогіоп», 1907, XIV, з. 320.
10. Е. ВеіпЬагй. «ЕісЬепйогіТзіийіеп»,' 1908 («Мйпзкѳгзсйе ВеВс. х.
пеиг. ЬіІаезс1і.»,ѵ V).
11. Н. АѴе§епег, «ЕісЪепйогіТз «Аііпип^ ипй Ое^епіѵагЬ, Ьрх. 1909
(АѴео'епег).
12. АѴ. Козсіі, «2пг ОезсЫсЫе йез НеійеІЪег^ег Кгеізез» («Еирію-
гіоп», XIV, 310 ІТ.).
' 13. К. Різзіп, <Ойо Неіпгісй Огаі ѵоп ЬбеЬеп», Вегі. 1905 (Різяіп).
14. 0. Н. ѵ. ЬоеЬеп, «ОейісЫе», Ьз§. ѵ. В. Різзіп, В. 1905 (Реиізсііе
Ьііегаійёпкт. й. XVIII и. XIX Ліз.>, Кз 135).
15. Еісііепйогі'і'каіепйег, №№ 1—3.
VI. Беттина Брентано (фонъ Арнимъ).
1. ВеШпа ѵ. Агпіт, «Сіетепз Вгепіапо’з Ег(і1іИп§зкгапх. Аиз йи^епй-
Ъгіеіеп іЬт ^еііосіііеп...», Ьзд. ѵ. И. Ате1ип§, 2 Вйе, Ьрх. 1909 (Ег.І—П).
2. ВеШпа ѵ. Агпіт, «Біе бгйпйегойе».- 2 Вйе, Хеийгиск, Ьрх. 1905.
3. ВеШпа ѵ. Агпіт, «(іоеЙіез ВгіеіАѵесЬзеІ тіі е-іпет Кіпйе», 1із§. ѵ.
й. Егаепкѳі, 3 Вйе. йепа 1906.
4. АѴ. ОеЫке, «ВеШпа’з Вгіеіготапе», Вегі. 1904 («Раіаезіга», № 41)
(ОеЫке). _
5. Ь. Сіеі&ег, «Кагоііпеѵоп (тйпйегойѳ ипй іііге Егеипйе», ЗіиЙ^. 1895.
VII. I. Гёрресъ.
1 й. ѵ. Стёггез, «ОезаштеКе ЗсЬгіЙеп», ѵ- Ооггез, 6 Вйе,
М. 1854—60.
81
2. Л. Сбггек, СЬагакіегізѣікеп ипсі Кгііікеп аиз сіеп ЛаИгеп 1904—5,
Ьв^. ѵ. Г. ЗеЬиІія, Кбіп 1900.
3. Егапг ЗсЬиІіи, «3. ббітез аіз Негаиз.цеЬег, Ъііегагііізіогікег, Кгііі-
кег, іш 2изатшепІіап^е тіі сіег ,іипі>егеп Котапіік», Вегі. 1902. («Раіаея-
іга», XII) (Ег. ЗсЬиІіг).
4. 8ерр, «Сбггез ипсі зеіпе 7еіі§'епо8зеп», 1877.
5. 8ерр, «Сбггез», Вегі. 1896.
ѴШ. Яковъ и Вильгельмъ Гриммъ.
1. Л. и. IV. В-гітт, «Кіпйег ипсі НаизтагсЬеп», 1812—14.
2. Л. Сгітт, «ІІЬег сіеп аІМеиізсІіеп Меізіег§еяап§'», 1811.
3. Л. Сгітт, «КІеіпеге Хсіігійеп», Вегі. 1864, Всі. I.
4. АѴ. Сгітт, «КІеіпеге Зсіігійеп», 4 Всіе, Вегі. 1891.
5. IV. ЗсЬегег, <Л. Сгітт», Вегі. 1865.
Болѣе подробная библіографія печатается ежегодно, вмѣстѣ съ краткимъ отзы-
вомъ, въ библіографическомъ ежегодникѣ «фаЬгезЬегісІйе іиг пеиеге сіеиізсііе Ы-
іегаіиг». Библіографія по раннему романтизму—см. 0. Браунъ и В. Ж.
Оглавленіе.
Частъ /. Религіозное отреченіе въ произведеніяхъ гейдельбергскихъ
романтиковъ . . . . ......................................... В
Введеніе........................................... . . 5
I . Эпоха «бури и натиска»............................ 12
II. Ранній нѣмецкій романтизмъ....................... 17
III. Религіозное отреченіе гейдельбергскихъ романтиковъ 22
IV. Національно-историческая идея у гейдельбергскихъ
романтиковъ . ... . ....... ........................... 25
V. Два поколѣнія романтиковъ.......................... 29
VI. Тема «Манонъ» въ произведеніяхъ 1809—11 гг. . . 41
VII. Изображеніе религіознаго отреченія въ произведе-
ніяхъ 1809—11 гг..................................... 51
ѴШ. Національно-историческая идея въ произведеніяхъ
1809—11 гг....................................... 57
IX. Полемика противъ іенскихъ романтиковъ............ 64
Частъ II. Трагедія отреченія Клеліенса Брентано ................ 69
1. Письма «Весенняго Вѣнка»......................... 71
II. Лирика «Весенняго Вѣнка» -....................... 80
III. Романтическая идеологія «Весенняго Вѣнка» . < . 84
IV. «Понсе де Леонъ»................................. 88
V. «Годви» ......................................... 90
VI. Тема «радости-страданья» въ «Годви»............. 99
VII. Софія Меро.......................................105
ѴШ. Тема «Манонъ Леско» (Баллады 1802—16. «Алоизъ
и Имельда»)..................................... . 119
IX. Годы скитанія (1806—1816)....................... 129
X. Тема «Сирены»....................... -..........140
XI. Эволюція религіозныхъ представленій въ творчествѣ
Брентано (1800—1810).................................. 148
XII. «Романсы о Розахъ» ..............................157
XIII. Луиза Гензель и религіозное обращеніе ..........173
XIV. Стихи Луизѣ Гензель .......................... 183
XV. Дюльменъ.........................................193
XVI. Заключеніе................•.....................202
Часть III. Прилиъчанія и дополненія.
Примѣчанія къ 1 части................................ 1
Примѣчанія къ II части . . . ....................... 17
Библіографія......................................... 77
Оглавленіе............................................ 82
КНИГИ ТОГО ІТПі АВТОРА:
„Нѣмецкій романтизмъ и современная мистика44. ГІгрд. 1914.
(Складъ изданія: Пгрд, Надеждинская 56. Книжный коопе-
ративъ „Реігороііз"). Цѣна 2 руб. 50 коп.
„Валерій Брюсовъ и наслѣдіе Пушкина44 (печатается).