64

СЕЛИН (Celine) Луи Фердинанд (1894–1961)

С. имел успех у молодого поколения русских литераторовэмигрантов. Поэт и критик Лазарь Кельберин (1907–1975) назвал его
роман “Путешествие в глубь ночи” (1932) “книгой замечательной”
(Числа. 1932. № 6): “Ничего равноценного не появлялось во французской литературе со времени Пруста. Не знаешь, о чем говорить, о таланте ли, о глубине, честности” (с. 223). “Если рай совершенная любовь,
изгоняющая всякий страх, то ад, наверное, совершенный страх, изгоняющий всякую любовь. И если человек, пребывающий в аду, вздумал
бы написать книгу, мы бы из нее узнали о том, что никакой вообще любви в мире нет; что над людьми безраздельно властвуют трусость, низость
и похоть; что человек для человека только фигура, внешнее явление, и
потому поступки его, — все, не сопровожденные доброжелательством и
не воспринимаемые с симпатией, — бессмысленны, противны или смешны, как телодвижения танцующих в ярко освещенном зале, когда с улицы, из-за толстых стекол окон, не слышна вызывающая и объясняющая
их музыка. Такою книгою, таким свидетельством об аде” (с. 223) и представляется Кельберину книга С. Историю Бардамю, героя или, точнее,
антигероя романа, при объявлении войны добровольно вступившего в
армию и испытавшего на фронте одновременно животный страх за свою
жизнь и ужас, оттого, что “такое” вообще возможно (“его окружают
миллионы обезумевших убийц”), Кельберин расценивает не как “смердяковщину”, а как “глубокую – слишком глубокую для простого, дневного понимания, — любовь к жизни” (с. 223–224), заставляющую героя
с отвращением отвергнуть все, так называемые, высшие ценности, во
имя которых люди жизнь уничтожают” (с. 224). Кельберин полемизирует
с теми, кто осуждает С., считает его книгу ложью, поскольку не все в
мире “тьма и смрад”, существуют “наука, благотворительность, и искусство и другие “ценности””, но “в действительности, замечает Кельберин, Селин ничего о мире как таковом не утверждает, он говорит лишь о
том, как представляется мир его герою, и не его вина, если герой его в
аду и смотрит на мир из ада. Неправильно приписывать Селину обобщения, которых он не делает… Но если для героя, для Бардамю, выхода
нет, — а если бы, вопреки основному замыслу романа, был, получилась
бы нестерпимая художественная фальшь, — то для человека вообще выход есть” (там же). Для Кельберина книга С. – прежде всего книга о
любви, “о том, как страшно жить человеку без любви. Несколько стро-

64

65
чек, посвященных памяти, когда-то любившей Бардамю, проститутки
Иолли, лучшее тому свидетельство” (там же).
Ю.Терапиано, автор эссе “Путешествие в глубь ночи” (Числа.
1934. № 10) также считает книгу С. замечательной, очерчивающей “пределы того порочного круга, в котором, волей-неволей, должны жить послевоенные поколения. И то, что в глаз Селину, подобно герою андерсеновской сказки, попал осколок дьявольского зеркала, благодаря которому он все видит только в отрицательном свете, дела не меняет. Послевоенные люди не могут закрыть глаза на зияющую перед ними пустоту; никакое благополучие невозможно в современном мире. Путешествие в
глубь ночи – наш путь. Быть может, гонимому жизнью существу мир
только кажется таким безблагодатным, — однако немногим бы разнилась от книги Селина современная русская книга, если бы она была написана. Такой русской книги еще нет; нет, вероятно, потому, что сознанье новых русских писателей еще не окончательно утвердилось в настоящем. Но в статьях, в стихах и особенно в высказываньях с глазу на
глаз, в разговорах многих наших молодых авторов даны все составные
элементы того чувства, которое делает героя Селина – Бардамю, если не
героем, то демоном нашего времени” (с. 210). Ненависть к нему, “внутреннему герою”, Терапиано объясняет нежеланием читателя “тревожить
себя”, ибо он сам слишком много пережил и знает, насколько “темна
внутренняя ночь”. Для Терапиано Бардамю – это современный человек с
“пробужденным сознанием, совестью, в словах ему нет спасенья”. “Демон века, разрушивший иллюзии громких слов, которыми много веков
кипело человечество, вскрывший тупики и провалы… Бардамю, повернуть назад, даже к прекрасному девятнадцатому веку, не может. Он увидел европейскую цивилизацию в ее действительной сущности, узнал в
человекообразном себя, прежнего автохтона, он стоит в пустоте”
(с. 210).
Размышление о романе С. рождает у Терапиано вывод о том, что
Западный мир, как прежде Рим, “создал свое царство и своего царя –
автохтона, трехмерного человека. Этот автохтон может всячески себя
познавать – что еще можно прибавить к анализу Пруста? Он может измерять вдоль и поперек свой Orbis terrarum [Град земной, лат.], как
Бардамю. Но откуда возьмет он силу для того, чтобы из себя выйти, познать себя – в четвертом измерении?… Для того, чтобы выйти из себя,
необходима любовь, сила, способная разомкнуть порочный круг “волчьего” отношения к людям… Христов, разрушающий внутреннее благополучие, меч – выход из ночи, потому, что эта тревога – из-за большой люб-

65

66
ви и из-за большего, чем нам видимое, значения каждого человека”
(с. 211). “Путешествие в глубь ночи! – восклицает Ю.Терапиано. — Эта
ночь на Западе пока – без исхода. Как на двери ада, над западным человечеством надпись: “Оставь надежду”; и эту надпись нечем стереть. Ни
цитатами из Евангелия на случай, как А.Жид, ни более сердечным, но в
существе своем узко-конфессиональным мистицизмом Мориака, нельзя
заполнить пропасть в западном сознаньи, утратившем Христа” (там же).
О С., наряду с другими современными авторами – Ж.Кокто,
П.Валери, Ф.Мориаке, Э.М.Ремарке, писал в обзорах современной зарубежной литературы поэт и критик Ю.В.Мандельштам в газете “Возрождение”. Проза С. обсуждалась на собраниях “Кочевья”, о чем, в частности, свидетельствует запись Г.Газданова в начале 1930-х в одной из
его черновых тетрадей: “Аморальность и безразличие Селина…” — возможно, он цитирует М.Слонима (Архив Газданова в Хотонской библиотеке Гарвардского университета, тетрадь 3, 83 об.).
П.Бицилли в статье “Возрождение аллегории” (СЗ. 1936. № 61),
ощутивший близость С. молодых писателей-эмигрантов, сравнивает С. с
Сириным (Набоковым) и называет его писателем большого ума, но совершенно лишенным способности, столь свойственной Сирину, – “создавать посредством словесных внушений иллюзию действительности” (здесь и далее цитируется по: Бицилли П.М. Трагедия русской культуры. Исследования. Статьи. Рецензии. М., 2000. С. 445), что
само по себе свидетельствует против предположения о возможном влиянии “Путешествия” на Сирина. Тем не менее исследователь находит у
обоих писателей (у Сирина в “Camera obscura”, “Отчаянии”, “Приглашении на казнь”) одну и ту же исходную точку: “некий особый – страшный – духовный опыт, озарение, открывающее – Ничто!” (там же). Бицилли приводит ключевую, на его взгляд, цитату из романа С.: ““Всё в
эти моменты, — говорит “герой” Селина, — усугубляет вашу омерзительную тоску, заставляет вас, немощного, видеть вещи, людей, будущее
такими, каковы они на самом деле, т.е. как скелеты, … как ничто; — и
однако эти ничто приходится любить, ценить, представлять себе одушевленными, как если бы они на самом деле существовали” (ср. “Ужас”
Сирина, напечатанный в “Современных записках” уже в 1926 году)”
(с. 446). “Такой духовный опыт, замечает Бицилли, превращает в ничто
самого субъекта его. Может ли Бардамю Селина или Цинциннат быть
сыном, иметь мать? И что такое мать в этом их мире?” (там же). “Исчезновение мира из поля сознания, самоизоляция, распад личности –
таковы взаимно обусловленные моменты” их духовного опыта. Отсюда,

66

67
на взгляд Бицилли, само собой возникает “двойник”. “Читал ли Селин
Достоевского? У него “двойник”, в отличие от голядкинского и германовского, не является в точном смысле “двойником”. У “двойника” Бардамю Леона Робинзона его “двойничество” сводится к постоянному появлению на всех этапах жизни Бардамю, при этом он не столько двойник, сколько посредствующее звено “между ничего не желающим и не
могущим желать Бардамю и жизнью” (с. 447). Настоящим двойником
Бардамю Бицилли считает сиринского Цинцинната, вечного затворника,
для которого “жизнь сводится к ненужной и бессмысленной отсрочке
смерти” (там же).
То, что “два писателя, столь различные между собою и по характеру и по размерам творческого дара, как Сирин и Селин, оказались шагающими рядом, доказывает, по мнению Бицилли, то, что их тема —
вечная тема человеческой “непроницаемости” — в ХХ в. подверглась
беспрецедентной разработке и стала темой “самой нашей эпохи, эпохи
еще не изжитого, доведенного до крайности, разлагающего личность индивидуализма и вместе обезличивающего, бесчеловечного, бездушного
коллективизма” (с. 449). Бицилли рассматривает и роман С., и произведения Сирина, как образцы “аллегорического”, а не “символического”,
не “иносказательного” искусства, где символ – адекватное выражение
смысла. Тогда как “Приглашение на казнь”, “Отчаяние” пересказать
можно – Селин ведь и сделал это, сам о том не подозревая, — и нужно”
(с. 450).
Т.Н.Красавченко

СЕРВАНТЕС (Cervantes) Сааведра Мигель де (1547–1616)

О творчестве С. упоминает Е.В.Аничков в работе “Западные литературы и славянство. Очерк второй. Новые сношения XVI —
XVIII вв.” (Прага, 1926). С., который пишет, что, “как все великие книги мирового значения, “Дон Кихот” — целая энциклопедия, завершившая эпоху. До высочайшей идеализации доведено в нем миросозерцание
и кавалеров-гуманистов, главных героев и читателей поэзии XVI в., начиная с Лукреция и Эвриала Эннея Сильвия, и всего доживающего последние годы неперебродившего в своих противоречиях общества. Оттого так поражает сознание та последняя сцена, когда племянница и захолустные друзья Дон-Кихота сжигают на костре его любимые книги. Одна за другой сгорают создания Золотого века” (с. 96). Аничков отдает
дань уважения С. как человеку, писателю, гуманисту: “Сильнее всех
представил дух новой эпохи Сервантес, рано переставший быть драма-

67