t
Анатолий^ САЛУЦКИЙ^
ПРОРОКИ И ПОРОКИ


Анатолий САЛУЦКИИ
ПРОРОКИ И ПОРОКИ
„Поп-наука” в зеркале реальности
МОСКВА «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» 1990


На обложке представлен фрагмент картины Н. Ге «Что есть истина?». Христос и Пилат
Салуцкий А. С.
С 16 Пророки и пороки : «Поп-наука» в зеркале реальности. — М. : Мол; гвардия, 1990. — 222[2] с., — (Свободная трибуна).
ISBN 5-235-01385-9
Есть ли выход из тупика сегодняшней экономической реальности? В книге известного публициста А. Салуцкого собраны острополемические статьи с конструктивной критикой концепций известных «прорабов» и «архитекторов» перестройки. Экономика в теориях ученых и реальная жизнь, надежды и разочарования, просчеты и возможные выходы из тупика — такова основная тема книги, адресованной широкому кругу читателей.
0605010000—230
С 078(02)—90
КБ—006—005—90
ББК 65.9(2)
ISBN 5-235-01385-9
© Салуцкий А. С.,


«ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА?»
«Что есть истина?» — так называется знаменитая картина Н. Н. Ге, посвященная евангельскому сюжету о том, как Понтий Пилат обращается с этим вопросом к Иисусу Христу. Две фигуры изображены на полотне: одна, Понтия Пилата, в пышных одеждах, ярко освещенная солнцем, сразу обращает на себя внимание, другая — неброская фигура Иисуса, находится в тени. Так художник выразил свое отношение к извечной проблеме, отраженной в сюжете: противостояние пророка и лжепророка.
Лжепророк знаменит и напорист, купается в лучах славы и власти, а истинный пророк скромен, но полон достоинства и готов идти на Голгофу за свою веру, за свою истину.
Эта старая как мир евангельская притча, воспроизведенная художником, подобно другим вечным истинам, не утеряла своей глубокой сути и в наши дни, когда на острие общественного внимания, в ореоле известности открылись нам новые «экономические пророки», каждодневно прославляемые прессой и телевидением. Но, вспоминая древнюю легенду, задумаемся: не они ли, обретшие власть, возвеличенные и велеречивые, являются теми лжепророками, которые указуют нашей экономике ошибочный путь, приведший к нынешним трудностям? И не ослепляют ли они своей славой, мешая увидеть и выслушать истинных пророков, остающихся пока вне общественного внимания?..
Ощущение того, что перестройка прихрамывает на «экономическую ногу», возникло не сегодня и не вчера.
Быстротекущая наша жизнь новыми и новейшими событиями, стремительно набегающими друг на друга, поневоле теснит в памяти, казалось бы, совсем недавние столбовые повороты экономической политики, обещавшие быстро вывести страну на ясную и широкую дорогу к процветанию. Сколько их уже было, таких по3


воротов, за пять всего лет? Уповали на ускорение социально-экономического развития, не учтя, что на крутых поворотах, каким стала революционная перестройка, опытный шофер, наоборот, сбавляет скорость, и только через четыре с половиной года, оказавшись, по словам Л. И. Абалкина, «на краю пропасти», осознали это. Направляли главный поток инвестиций в машиностроение, наивно надеясь за пятилетие подтянуть его к мировому уровню. Затем прямо на ходу, в разгар пятилетки, разворачивали наш гигантский, инерционный экономический корабль в сторону сельского хозяйства. Великие надежды возлагали на госприемку — полистайте газеты того времени! — безуспешно рассчитывая с её помощью рывком поднять качество продукции. Словно в панацею, уверовали в первый, принятый поспешно закон о госпредприятии, который вместо ожидаемого оживления хозяйственной жизни привел к всплеску группового эгоизма. Не говоря уже про закон о кооперации, по-соловьиному воспетый его авторами, однако обернувшийся в реальной жизни ростом социальной напряженности и не обогативший, как было обещано, полки магазинов, а опустошивший их.
Этот далеко не полный перечень виражей на извилистом пути экономической перестройки надо дополнить громкими требованиями ведущих экономистов побольше набрать за рубежом валютных займов, распродать земли иностранцам, немедленно конвертировать рубль, заложить в западных банках наш золотой запас, ввести частную собственность и так далее, в том же ультра- реформистском духе. «Программы оздоровления» экономики сыплются на нас, словно из рога изобилия, однако— если неторопливо поворошить в памяти — еще в начале восемьдесят восьмого года каждый из нас ощутил легкую тревогу по поводу неблагополучия экономических дел. И буквально с каждым месяцем с тех пор эта тревога нарастала, подхлестнутая нарушением денежного обращения, вспышкой инфляции, бестоварьем.
Что же все-таки происходит в экономическом организме перестройки? Какие недуги точат его?
Разумеется, поставить верный диагноз — дело нелегкое, а на сегодняшний день, возможно, и непосильное. Но тот факт, что общественное мнение начинает наконец-то избавляться от наивной, слепой, «первобытной» веры в западные рецепты и все настойчивей требует серьезного, глубокого анализа происходящего в эконо4


мике,— сам факт служит предвестием истинного оздоровления. На смену безоглядным восхвалениям, сопровождавшим первые программы Н. Шмелева, Г. Попова и других литераторствующих экономистов, пришло трезвое осознание того, что программы этих новых «экономических пророков», ориентированные на «тех, кто хочет и может», в значительной степени оторваны от реальной жизни. Одновременно в экономической науке вызрели альтернативные концепции, защищающие интересы простых людей, а не «предприимчивых личностей». И сегодня для общественного мнения нет более насущной задачи, чем обеспечить равный диалог между различными течениями в экономической науке, чтобы покончить с монополизмом так называемых «западников», захвативших основные средства массовой информации, чтобы через открытые, публичные дискуссии выйти наконец на магистральный путь развития.
СобстЕ^енно говоря, такие дискуссии уже идут. И эта книга служит их отражением. В ней собраны «горячие» статьи, опубликованные за последние полтора года — как раз в тот период, когда начала сильно раскаляться общественная атмосфера. Статьи острополемичные, с критикой концепций таких известных «прорабов» и «архитекторов» перестройки, как Т. Заславская, Г. Попов, Н. Шмелев. Возможно, кому-то моя точка зрения покажется спорной, и, разумеется, я не претендую на обладание истиной в последней инстанции. Но мне кажется важным и злободневным сам подход к анализу модных ныне экономических новаций — речь идет о том, чтобы поверить их реалиями жизни. Ведь известно: гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить...
Да, события в нашей экономике и экономической науке развиваются стремительно, порою драматически. Это связано с подготовкой и принятием Верховным Советом СССР важных законов, с активизацией различных общественных движений, нарастанием общей неудовлетворенности ходом экономической перестройки. Что ни день, то новые волны надежд и разочарований прокатываются в народе. Динамика борений нарастает. Вчера иные экономисты уже отказались от того, что предлагали позавчера, а сегодня предпочитают не вспоминать о своих вчерашних заявлениях. И в этой книге я счел необходимым указать не только год, но и месяц написания каждой статьи, чтобы читателю легче было б


следить за стремительными переменами, происходящими в позициях тех или иных экономистов, в общественном сознании в целом. Однако даже такое датирование порою не дает возможности избежать дополнительных разъяснений, и в некоторых случаях пришлось сделать более поздние сноски.
Итак, в зеркале реальности всмотримся в новых «экономических пророков» перестройки и в те несовершенства и пороки, которыми, увы, наполнилась наша жизнь.


ЗНАКОМЫЕ СЮЖЕТЫ
КОРНИ И КРОНА
На людей, немало поколесивших по белу свету, Московский центр международной торговли — тот, что на Красной Пресне, наверное, не производит особого впечатления: по нынешним мировым стандартам, считают зодчие, это обычный, в меру респектабельный и не чрезмерно роскошный деловой комплекс. Но меня, помнится, сразило внутреннее убранство этого здания, построенного какой-то американской фирмой. С изумлением растерянного провинциала бродил я среди пышных деревьев зимнего сада, разбитого в просторном холле. До того были они хороши, что по лесной привычке захотелось сорвать лист, растереть его в пальцах и затянуться терпким ароматом. Однако тут-то и постигло разочарование: деревья оказались... искусственными.
А недавно совсем по-новому, остро и беспокойно припомнились мне те искусственные деревья. Было это далеко от Москвы, в Сибири. Там, на севере Томской области, в вахтовом городе нефтяников Пионерном меня тоже привели в зимний сад. Нет, не с пальмами в кадках и вечнозелеными карликами в цветочных горшках— эка невидаль! То был настоящий сад, большой и такой высокий, что в нем свободно могли бы вырасти исполинские сосны. Но сосны, привычные к сибирским морозам, росли снаружи, а здесь, во внутреннем дворе большого общежития вахтовиков — во все шесть этажей, до самой крыши! — тянулись вверх тропические растения, привезенные сюда из знаменитой коллекции Томского ботанического сада.
Общежития города вахтовиков Пионерного построены по тому же архитектурному замыслу, что и здание центра международной торговли в Москве. Правда, кирпич здешний похуже и на стенах атриума — этого внутреннего двора, опоясанного шестью пешеходными ярусами, — нет остекленных лифтов. Но зато живой сад на вечной мерзлоте! Сад в городе, где нет ни детей, ни 7


пенсионеров — только рабочий люд, который прибывает сюда на одну-две недели и вкалывает по двенадцать часов в сутки, чтобы потом улететь на Большую землю, в базовый город Стрежевой и вволю отдохнуть такой же срок.
Конечно, по старой привычке можно было бы просто восхититься этим убедительным примером нашего социального превосходства, ибо таких рабочих общежитий на вечной мерзлоте наверняка нет больше нигде в мире. А по новым, вернее, новейшим канонам мышления не грех бы и подчеркнуть, что зимний сад для сибирских нефтяников закладывался именно в период застоя, и значит, период тот не был лишь звездным часом бюрократии, не такой уж он однозначный, каким представляют его иные сердитые критики, сплошь хулящие в нашем далеком и недавнем прошлом все и вся.
Однако возникшее в сознании отчетливое противостояние этого зимнего сада среди тайги и болот и диковинных искусственных деревьев с пышной кроной наводило на иные раздумья.
Освободившись от черно-белых, одномерных, категоричных суждений, мы быстро овладеваем умением с пользой для нынешних и грядущих дней анализировать былые противоречия общественного развития. Перегибы коллективизации, культ личности Сталина, парадоксы хрущевского десятилетия, в меньшей степени — слишком уж она близка! — эпоха Брежнева с временно забытой, пока по-настоящему не осмысленной, но во многом ключевой фигурой Суслова, — эти этапы нашей истории начинают представать перед нынешними поколениями во всей их истинной сложности, драматизме, противоречивости и все-таки, если взять их в совокупности,— величии. Приподнимается занавес истории, и под софитами гласности одно за другим исчезают «белые пятна»: наконец-то мы узнали горькую правду о политических процессах тридцать седьмого года и, пусть с полувековым запозданием, все же восстановили справедливость — не только ради неправедно погибших, но и для нашего самоочищения. Гласность высвечивает и серые, грязные пятна — из тупиков истории проступают зловещие тени Троцкого, Берии.
Сбросив путы догматизма, мы отважно бросились в бурные волны экономической теории, стремясь проложить кратчайший путь к заветным целям и в то же время не потерять из виду свой берег. Углубляются и 8


усложняются понятия собственности, хозяйственной самостоятельности, идут дискуссии о частичном переделе земли через семейный и арендный подряды, через крестьянские кооперативы и артели. Никогда прежде не знало наше общество и такой бурной правовой деятельное in: в очень сжатые сроки создается, по сути, новый свод законов.
(/грана пытается преодолеть противоречия, унаследованные от прошлого, в этом, собственно, в значительной мере и состоит замысел перестройки. Но в пылу столь огромной работы, в кипении страстей, в яростной схватке с пережитками и недобитками минувших лет мы но инерции продолжаем считать некоторые еще не излеченные болезни общества — будь то рецидивы администрирования или продовольственные трудности, — не более, чем издержками времен застоя. И, дальнозорко наметив главные цели, в истовом стремлении к ним, близоруко не замечаем, что в недрах бурного периода перестройки постепенно начинают накапливаться свои, собственные, именно ему присущие противоречия.
Психологически такая близорукость вполне объяснима. В застойные годы многие люди критически относились к тогдашним порядкам и нравам, однако не могли в полный голос высказать свое мнение. И вот пали ограничения, запретное слово стало возможным. Как не выплеснуть наболевшее, выстраданное! Отсюда — и превеликий соблазн объяснять все возникающие в ходе перестройки затруднения исключительно злокознями сил торможения.
Пожалуй, наиболее заметен этот психологический феномен у так называемых «шестидесятников» — искренних и честных людей, сформировавшихся под влиянием XX съезда партии, разоблачившего культ личности Сталина. Почти четверть века находились они как бы в духовном подполье, не переставая подспудно накапливать в обществе нравственный потенциал для обновления. И, наконец, свершилось, долго сдерживаемые эмоции прорвались с большой силой.
Однако, несмотря на издержки и зигзаги развития, за минувшие тридцать лет общество наше заметно повзрослело. В гуще жизни народились совершенно новые помыслы и чувства, подчас даже неизвестные некоторым «шестидесятникам», знающим историю гораздо лучше, чем современность. Блестяще анализируя прошлое, хотя и в ограниченном диапазоне, не охватывая его 9


целиком, во всей противоречивой полноте, они зачастую не в силах верно оценить немыслимое многообразие быстрых и неоднозначных перемен, происходящих сейчас на необъятных просторах страны, и одержимо продолжают считать, что сегодня, как и на пороге шестидесятых, нет более важной задачи, чем довести до конца дело, начатое XX съездом партии.
Из этого искреннего, святого убеждения проистекает и их главный метод воздействия на действительность: если что-то сегодня не получается, если темпы преобразований отстают от намеченного графика, значит, надо вдвое, втрое усилить борьбу с рецидивами прошлого, с теми, кто по старинке пытается тормозить, саботировать обновление общества. Иных причин нынешних затруднений, встающих на пути перестройки, по мнению некоторых «шестидесятников» просто-напросто нет к быть не может.
Но так ли это на самом деле?
Накануне отъезда в Томск я вернулся из Кировской области. А за неделю до этого был в Калужской. Всюду— в глубинке, в слабых районах, хозяйствах, которых у нас, к сожалению, пока предостаточно. И, приезжая в Москву, каждый раз поражался резкому контрасту интересов, коими живут провинция и столица. Там, в бурлящей, всколыхнувшейся глубинке, разговоры неотступно вращаются вокруг перехода на самофинансирование и внезапно возникшей, угрозы остаться без зарплаты, вокруг новой банковской политики и сильно подскочивших цен на технику, удобрения. Короче говоря, вокруг неисчислимого множества неоднозначных, тревожных хозяйственных новшеств, вдруг ворвавшихся в жизнь и требующих осмысления, усвоения, приспособления к ним, ибо от этого зависит дальнейший ход самой жизни.
А какими интересами живет столица?
Приезжаешь — и с головой вынужденно окунаешься исключительно в бесконечные пересуды о «белых пятнах» истории, о судьбах «номенклатуры» тридцатых годов. Десятки интервью дают журналистам прямые и побочные родственники знаменитых политических деятелей тридцатых годов. Публикуются различные архивные материалы. Каждый из них в отдельности очень интересен. Но в целом весь этот закономерный и мощный взрыв интереса к прошлому с течением времени все более и более производит впечатление некоего искусственного 10


ухода от реальных дел в стране. В этой связи небезынтересно привести любопытный, хотя и незаметно промелькнувший факт, который помогает лучше понять происходящее. Кинофильм «Покаяние», и в художественном и в философском плане незаурядный, пытающийся осмыслить эпоху культа личности, увидели два миллиона москвичей, иными словами, каждый четвертый житель столицы, если взять в расчет даже детей. А всего, по всей нашей огромной стране, включая, разумеется, Москву, Ленинград, Киев, Тбилиси, эту примечательную, талантливую картину посмотрели только... десять миллионов человек.
Комментируя этот факт, можно, конечно же, Сетовать на недоразвитость художественных вкусов населения, как поступают иные критики. Можно корить и кинопрокат, который почему-то проявил равнодушие именно к этой картине, как пытаются объяснить происшедшее другие. Но не полезнее ли трезво осознать, что фильм «Покаяние», близкий и понятный столичной интеллигенции, просто не нашел отклика в душе народа, озабоченного ныне совсем иными проблемами.
Да, наша быстротекущая жизнь неизбежно, в полном согласии с законами общественного развития рождает новые противоречия. Их не следует бояться или стыдиться, но их важно распознать и понять, чтобы поскорее преодолеть. И, несомненно, не служат ли одним из таких частных противоречий своего рода ножницы между взлетом столичной духовной жизни и земными, практическими заботами как бы «ушедшей в себя» провинции? А если смотреть шире, поскольку столичность взглядов — это признак не просто Москвы, не идет ли речь об определенных расхождениях между устремлениями части интеллигенции и надеждами народа?
Конечно, «не об одном насущном пекитеся». Но сегодня мы, увы, стали свидетелями другой крайности: определенная часть русской интеллигенции, которая со времен «Земли и воли» жертвенно служила народу и жила его насущными терзаниями, ныне, после долгих лет «кислородного голодания», как бы опьянена новой духовной атмосферой и почти перестала интересоваться событиями, бурлящими в российской глубинке. Об этом красноречиво свидетельствуют тиражи журналов, где лидерство, безусловно, захватили издания, печатающие так называемую «докторальную», иными словами, тео11


ретическую публицистику. Появились даже обоснования такой тенденции: традиционное понимание народа и «гущи жизни», мол, устарело, сегодня совсем необязательно изучать низовую жизнь страны, достаточно осмыслять историю и пути экономического развития в кабинетном уединении.
Думаю, однако, что эти искренние заблуждения, навеянные упоением от новообретенной свободы суждений, скоро рассеются. Ибо историческая миссия русской, а теперь и всей советской интеллигенции непреложно состоит в служении народу, и нельзя с честью выполнить свое предназначение, оторвавшись от материка реальной жизни, воспарив над ее обиходными заботами 1.
Впрочем, памятуя новомодные крутые полемические нравы, должен сделать оговорку, что вовсе не желаю упрекнуть интеллигенцию в небрежении народными интересами и отнюдь не противопоставляю великое дело XX съезда насущным потребностям жизни, — такие противопоставления вообще неуместны. Речь, повторяю, идет о другом: о реально существующем и, видимо, неизбежном для нынешнего сложнейшего этапа противоречии, которое, в свою очередь, стало частью еще более 1 В период написания этой статьи еще не были известны, так сказать, материальные основы отрыва части интеллигенции от насущных нужд народа. Лишь с течением времени выяснилось, что в 1987—1989 годах произошел скачкообразный рост доходов у работников некоторых исследовательских, проектных институтов. В новых условиях хозяйствования, перейдя на договорную систему, они начали получать по 30—40 окладов премиальных в год, а в некоторых случаях даже до 99 окладов! Иными словами, часть научных работников и проектантов оказались в явном выигрыше от экономической политики перестройки, хотя, как известно, в целом она отрицательно сказалась на благосостоянии народа, повлекла рост дефицита. Как показали события, именно эта прослойка интеллигенции сыграла особую роль в период выборов народных депутатов СССР, в создании всевозможных неформальных организаций типа народных фронтов. Именно эта прослойка проявляла себя наиболее активно в период знаменитых лужниковских митингов, именно она яростно травила всех тех, кто пытался изменить ход событий в пользу рабочего класса, заводской интеллигенции. Когда это сделали профсоюзы, именно эта прослойка обрушилась на профсоюзы. Речь, таким образом, шла о настоящей классовой борьбе, в которой тот социальный слой, который получил от перестройки немедленные выгоды (к сожалению, за счет других, гораздо более массовых слоев), активно отстаивал свои новые привилегии. Но, повторяю, на первом этапе перестройки эта материальная, классовая основа противоречий была еще неясна.
12


серьезной, я бы сказал, глобальной проблемы перестройки.
Взлет духовной жизни й благотворный взрыв интереса к истории, публикация ранее запрещенных, талантливых и, наконец-то, дождавшихся своего часа произведений литературы, вакханалия захватывающих статей в прессе о незаконных репрессиях тридцатых годов, о разоблаченных королях коррупции, наркоманах, проститутках и прочих призраках прошлого, которые обрели плоть при свете гласности, — все это совпало по времени с тем крутым поворотом общественного сознания к вопросам политики, теории, национальных отношений, права и управления, без решения которых невозможно дальнейшее развитие страны. А итогом сложного переплетения этих неоднородных и разномасштабных факторов стала поистине небывалая активность процессов, происходящих сейчас в надстройке, активность, почти полностью поглотившая общественный интерес.
И миллионы, десятки миллионов людей, страстно жаждущих перемен, подпав под обаяние бурных надстроечных дискуссий, даже не заметили, как из средств массовой информации постепенно исчезло слово... «ускорение».
Да, по мере нарастания активности в надстройке начали притормаживаться темпы развития базиса. Разумеется, нет тут никакой причинно-следственной связи, однако факт, как говорится, налицо, и не обращать на него внимания мы больше не вправе. Хотя проценты роста, например, производства молока и мяса, казалось бы, «на уровне», однако внимательное изучение сводок ЦСУ убеждает, что часть этих процентов образовалась за счет сокращения поголовья скота, а это фактор сугубо временный и, значит, в недалеком будущем безусловно наступит спад производства мясо-молочных продуктов.
Между тем заметный и всевозрастающий перекос общественного интереса в сторону надстроечных процессов вовсе не способствует серьезному анализу производственных сбоев. Журналы и газеты, публикующие очень глубокие статьи гуманитарного свойства, как правило, ограничиваются лишь поверхностным описанием хозяйственных неурядиц, сводя их только к остаточным явлениям периода застоя или коварству сил торможения.
13


Тысячекратно повторяемые, эти заклинания по закону обратной связи, видимо, начинают воздействовать и на руководящие умы. Возможно, по этой причине пока даже речи не идет о выработке механизма, позволяющего неотступно следить за соответствием между принимаемыми решениями и их реальным воплощением, чтобы немедля, на ходу вносить в практику хозяйствования необходимые коррективы. Вместо этого, особенно в аграрной сфере, все чаще начинает срабатывать так называемый «куриный эффект», известный каждому сельскому шоферу. Суть его в том, что, издали завидев грузовик и намереваясь перебежать дорогу, курица всегда делает это в самый последний момент, когда грузовик опасно приближается и ситуация резко изменилась, требуя принятия иного решения.
Безусловно, противоречие, возникшее между особой активностью надстройки и некой инертностью базиса, носит объективный характер, оно вообще свойственно революционным периодам. Еще в марте 1919 года на VIII съезде РКП(б) Владимир Ильич Ленин говорил: «Есть люди, которые говорят: «Не нужно было писать такого количества декретов», — и упрекают Советское правительство за то, что оно взялось за писание декретов, не зная, как их провести в жизнь... Если бы мы ожидали, что от написания сотни декретов изменится вся деревенская жизнь, мы были бы круглыми идиотами. Но если бы мы отказались от того, чтобы в декретах наметить путь, мы были бы изменниками социализму... Декреты — это инструкции, зовущие к массовому практическому делу. Вот что важно. Пусть в этих декретах много негодного, много такого, что в жизнь не пройдет. Но в них есть материал для практического дела».
Очень много «материала для практического дела» дают и нынешние с трудом продвигаемые в жизнь, нуждающиеся в постоянной корректировке хозяйственные решения. Но чрезмерно увлеченное бурными, я бы сказал, по-своему даже романтическими событиями в надстройке, общественное сознание, в котором тон, безусловно, задает сейчас художественная и научная интеллигенция, проявляет пока некое равнодушие к экономической практике и меняющимся реалиям народного бытия. А ведь для смягчения возникшего противоречия самое-самое нынче времечко вспомнить о святых традициях «хождения в народ», в современном, разуме14


ется, варианте. Ибо в так называемой провинции, в глубинке, там, у истоков народной жизни, в ее корнях, ждут этого миллионы людей, взволнованных, обнадеженных, а отчасти и сбитых с толку шквалом газетножурнальных публикаций, который зачастую лишь колышет крону.
Еще одним противоречием периода перестройки стало экономическое противостояние сильных и слабых заводов, колхозов. Вообще говоря, проблема слабых, убыточных существует у нас издавна. Но то была именно проблема. А сегодня, в новых условиях хозяйствования и особенно после перехода на самофинансирование, речь идет уже о прямом противостоянии интересов. Явно наметилась такая тенденция: богатые продолжают богатеть, а бедные беднеют.
О слабых предприятиях и хозяйствах говорят в последнее время все чаще, в министерствах и на местах отчаянно ищут меры спасения их от гибели. Но парадокс, а вернее, трагизм положения заключается в том, что в конечном-то итоге все эти меры неизменно сводятся к добавочному финансированию за счет сильных. Всем неуютно: бедные продолжают влачить жалкое существование на выморочной грани, богатые ярятся от того, что у них по-прежнему неправедно изымают часть прибылей, а отрасль в целом никак не может набрать полные обороты.
И разорвать порочный круг не удается, на мой взгляд, именно потому, что мы еще не осознали природу этого нового противоречия периода перестройки.
Десятилетиями наш хозяйственный механизм ориентировали прежде всего на потребности передовиков, что было особенно заметно в деревне. Еще при Сталине достижения лучших колхозов стали почитать за норму для всех и для каждого. Не образец для подражания, что было бы естественно, а именно — норма, на основе которой можно и должно формировать аграрную политику. Следуя этой логике, рассуждали так: если при прочих равных условиях — а скудная послевоенная деревня была равной в своей бедности, — кому-то все-таки удалось достичь успеха, значит, колхозы уже располагают всем необходимым для быстрого подъема экономики, и дело упирается исключительно в кадры руководителей и методы управления. Отсюда — и остаточный принцип выделения ресурсов селу.
При Хрущеве ориентация на сильных проявилась, в 15


частности, в том, что МТС были ликвидированы разом и повсеместно. Между тем эта мера была очень выгодна передовикам, охотно купившим технику, и крайне невыгодна маленьким колхозикам, которые под грузом огромных долгов быстро опустились на экономическое дно. В конце пятидесятых годов деревня явно шла вверх. А в 1965 году пришлось принять постановление Пленума ЦК КПСС по аграрному вопросу, которое начиналось словами: «О неотложных мерах...» И списать с хозяйств остаток так и не выплаченного долга за технику, проданную колхозам машинно-тракторными станциями.
Кстати, в тот же период началось изъятие личного скота, тоже подкосившее деревню. Ц пример-то опять подали передовики, уже достигшие Т&кого благосостояния, что им выгоднее было снабжать своих колхозников общественным молоком. Хороший, но единичный пример поспешили сделать нормой для всех. Что из этого вышло — всем известно...
Печально знаменитое «сселение неперспективных» тоже было на руку только передовикам. В результате расслоение на бедных и богатых в деревне достигло опасного предела, и государству пришлось пойти на миллиардные дотации убыточным хозяйствам, что вызвало недовольство сильных, усмотревших в этом социальную несправедливость, уравниловку. Но что оставалось делать, если отстающие никак не могли выйти на самообеспечение? Бросить их на произвол судьбы? А кто же страну будет кормить?
Между тем в путах инструкций и бечисленных запретов передовикам тоже жилось не сладко. И, выступая с самых высоких трибун, в прессе, по телевидению, они начали справедливо ратовать за расширение самостоятельности, пока наконец не добились своего. Новая структура управления на селе и новый хозяйственный механизм предоставили колхозам и совхозам невиданную ранее экономическую свободу.
К сожалению, в основном на бумаге.
Потому что на деле правдами-неправдами продолжаются ущемления передовиков, волевые изъятия у них средств, навязывание им дополнительных заданий и так далее. Вот эти-то прямые и косвенные нарушения высоких постановлений мы и приписываем исключительно субъективной, злой воле «старорежимных» чиновников, 16


окопавшихся в ведомствах, в РЛПО, а также в райкомах партии и райисполкомах.
Но такие поверхностные от непонимания сути происходящего объяснения только усугубляют противостояние передовиков и отстающих.
Новые аграрные порядки, а в особенности переход на самофинансирование, оказались опять-таки выгодными именно сильным хозяйствам. Не буду вдаваться в неисчислимые доказательства этого, а приведу лишь частный, зато самый свежий пример, проливающий свет на то, что «деется» сейчас в деревне. Раньше государство бесплатно снабжало колхозы и совхозы торфом, а теперь — плати денежку. И если богатым этот невеликий расход карман не тянет, то многие бедняки уже прекратили вывозку торфа, опасаясь, что им и на зарплату средств не хватит.
Да, слабым положены надбавки к закупочным ценам. Но эти надбавки носят теперь, так сказать, потенциальный характер: будет продукция — получишь и дополнительные средства. А если не доберешь молока-мяса? Где теперь раздобыть копейку? Например, в Тарусском районе Калужской области после введения новых экономических порядков хозяйства очень быстро задолжали строителям полмиллиона рублей, а как расплачиваться,— понятия не имеют. Вот и принялись отстающие! с первых же дней нового года от безысходности экономить даже на торфе, подрубая под корень будущие доходы. Какой урожай в Нечерноземье без торфа?
Как тут не вспомнить слова Ленина о том, что «даже лошади оказываются у неимущего крестьянина совсем не такие, как у состоятельного». Утеряв свое социальное и экономическое содержание, это меткое замечание методологически очень точно отражает сущность сложившейся в нынешней деревне ситуации: если перед сильными хозяйствами теперь открылись новые перспективы развития, то над многими слабыми нависла угроза полного краха. В этом и состоит объективное противоречие, возникшее при переходе на самофинансирование. Его прекрасно понимают в райкомах партии, в РАПО, а если говорить о промышленности — в министерствах. Как его разрешить? Ведь не идти же на поводу у иных горячих голов, призывающих действовать по принципу: «Пусть выживает сильнейший и погибает слабейший!» Такой путь немедленно приведет к безработице, к которой общество сегодня не готово, и возникнут сильнейшие 17


социальные напряжения. Вдобавок жизнь показала: сильных хозяйств у нас всегда было немало, однако они не в состоянии досыта накормить страну. Надо спасать слабых.
Но как? Новых ответов на этот вопрос по-прежнему нет. Зато есть старые заплатные варианты: снижать планы, подбрасывать средства и кредиты. Однако у государства теперь денег не очень-то займешь, ведь ведомства тоже на самофинансировании. У кого же взять, чтобы поддержать слабых?
Ясное дело, выход один — доить передовиков.
Вот и замкнулся круг. И нет здесь никакой злой воли сил торможения, а есть объективное противоречие, рожденное новым этапом развития. Ориентируясь на запросы богатых, мы предоставили им то, чего они добивались, — самостоятельность. Однако в полной мере воспользоваться своими правами они все равно не могут, ибо остаются донорами для слабых. Что бы там ни говорили о внедрении принципов конкуренции, эта конкуренция все-таки остается у нас социалистической, а значит, исключает затаптывание, полное изничтожение не выдержавших гонку. В сущности, ничего не изменилось — изменился лишь механизм перераспределения прибылей: раньше это делали через госбюджет, а теперь — через ведомственный баланс.
Откуда же ждать коренных сдвигов?
Пока в пределах одной области на равных юридических и экономических правах соседствуют хозяйства с пятитысячными и полуторатысячными надоями — а это типичная ситуация! — перекачка средств от богатых к отстающим неизбежна. В этой связи любопытно, что, например, в Томской области, которая сейчас выходит на рубеж 3200 килограммов молока от коровы — прекрасный результат для Сибири! — разрыв между самыми лучшими и самыми худшими хозяйствами минимален: 3900 килограммов и 2700 килограммов. И переход на самофинансирование здесь протекает спокойно, почти безболезненно. Этот пример подтверждает, что ключ к решению проблемы вопреки распространенному мнению находится не у передовиков, а, наоборот, в руках самых слабых, чьи заботы резко отличаются от потребностей крупных хозяйств, заводов. Но об этих заботах нам известно слишком мало, ибо выслушиваем и интервьюируем мы только передовиков, только на их 18


опыте воздвигаем все новые и новые хозяйственные концепция.
А если удастся найти новый путь развития для убыточных — скажем, преобразовав экономические основы их деятельности на кооперативных, артельных началах,— вот тогда с облегчением вздохнут и сильные, обретя наконец долгожданную истинную самостоятельность.
Но почему же в зимнем саду заснеженного Пионерного мне с беспокойством припомнились искусственные деревья, у которых нет корней и которым не нужна почва?
Жизнь показала, что переход от командно-административных методов управления к экономическим рычагам — дело не простое. Общественные науки, прозябавшие в период застоя, разумеется, не в состоянии моментально выдать на-гора законченный комплекс мер по переустройству народного хозяйства. Идут активные дискуссии, немало предложений вносит и общественность. Но, поскольку собственного нового опыта у нас еще маловато, эти предложения порой представляют собой простые заимствования зарубежных образцов.
Естественно, мировой опыт может быть для нас необычайно полезен. Но в каждом отдельном случае надо все же тщательно всматриваться, соответствует ли он социалистической природе нашего строя, да и вообще историческим, трудовым, нравственным и другим традициям народа. И дело тут вовсе не в каких-то догмах мышления, а опять-таки в жизненных реалиях, неизбежно отторгающих чужеродные нововведения.
Например, не все осознают, что настойчиво внедряемая некоторыми в общественное сознание идея фермерства неотделима от свободного рынка земли. Именно по этому пути пошла в свое время столыпинская реформа, впервые в истории России выбросившая в вольную продажу крестьянские наделы,— Ленин назвал ее русским «Обогащайтесь!».
Кстати, этот клич — обогащайтесь «кто хочет и может», клич, позаимствованный у Бухарина, клич, очень отчетливо звучащий в нашумевшей статье Николая Шмелева «Авансы и долги», не имеет ни малейшего отношения к борьбе с уравниловкой, а скорее напоминает нынешний опыт Польши — опыт все более и более многострадальный,— где уже народился совершенно новый слой миллионеров, не расстающихся с 19


загранпаспортами. О. том, как это отражается па экономике страны, написал польский еженедельник «Политика», напечатавший на сей счет статью под названием «Бедные и богатые»: парадокс последних лет состоит в том, что государство беднеет, а его граждане, по крайней мере определенных занятий, богатеют.
Но вправе ли мы допустить, чтобы беднело наше государство, которое несет на своих плечах заботу о тех, кто «хочет, но не может». Ведь, как и в любой стране мира, у нас таких подавляющее большинство, состоящее вовсе не из неудачников, не из лентяев и бездельников, а из тех людей, которые вынуждены начинать конкурентную гонку в худших стартовых условиях.
Мне кажется, что, вводя в обиход такие понятия, как «социалистическая конкуренция» или «социалистический фермер» и так далее, мы вносим немалую путаницу в собственные умы. И вот почему. О том, как срабатывает, допустим, механизм конкуренции при капитализме, нам известно очень хорошо. Но как аналогичный механизм должен и может работать при социализме — не знает толком никто, ибо такого опыта просто-напросто нет. И мы невольно держим в уме знакомую западную модель, пытаясь так и сяк, боком, донышком или крышкой приладить ее к нашим социальным условиям. Результатом в лучшем случае становится половинчатость, но эти опыты могут привести и к хозяйственной анархии. Заимствования политэкономиче- ских и социально-экономических понятий, даже в кавычках, даже с оговорками и новыми эпитетами, — вообще- то штука не такая уж простая. Вдобавок она мешает по-настоящему разобраться в собственных делах, ибо сковывает поиск мысли, загоняя ее в традиционное русло.
Между прочим, даже простые синонимы отчасти просветляют мозги. Достаточно вместо иноземного слова «конкуренция» сказать по-русски «состязательность», как для хозяйственника за ним сразу же приоткрываются неожиданные и интересные варианты деловых взаимоотношений. А ведь речь-то должна идти о разработке принципиально новых политэкономических понятий, соответствующих нынешнему этапу развития социализма.
Многие люди у нас так устали от долгого дефицита и постоянного стояния в очередях, что с понятной завистью думают о заполненных зарубежных прилавках. 20


И в поисках новых стимулов для производства товаров готовы забыть о коренном социальном вопросе их распределения. Между тем поучительная история повышения цен на ковры и хрусталь, которых ныне в избытке, напоминает, что речь надобно вести не просто о наличии в магазинах товаров, а о наличии в магазинах товаров, доступных для всего населения 1.
Собственно говоря, именно эта истинно социалистическая забота и делает таким нелегким наш путь, основанный на принципах социального равенства. Если говорить образно, именно поэтому качество отделочного кирпича в общежитиях города вахтовиков Пионерного значительно уступает шикарным панелям московского Международного центра торговли, построенного американской фирмой, и нет у нефтяников лифтов. Зато зимний сад — настоящий! Сад на севере, на вечной мерзлоте, в рабочих общежитиях! Разве могут сравниться с ним пышные и привлекательные искусственные деревья, замурованные подножием в мраморный пол делового центра? Стоит ли пересаживать их к нам?
Вопрос о сочетании заимствованного и отечественного опыта, конечно, диалектический, и хочу повторить: очень многое из мировой практики нам может пригодиться. Проблема тут заключается вовсе не в приоритетах, а в том, что люди, хорошо изучившие зарубежную хозяйственную практику и наделенные правом рекомендовать варианты ее заимствования, не всегда так же хорошо знают нашу, родную действительность. На этот счет можно даже привести комический пример. В Венгрии для экономии бензина шоферам вместо талонов выдают деньги, чтобы сбереженный остаток клали в карман. И кто-то из журналистов предложил этот вариант для нас, причем еще до антиалкогольного закона. Прекрасно помню, с каким гомерическим хохотом вслух читали ту статью шоферы одной из сельских автобаз, предвкушая веселую жизнь: еще бы, деньги в руках, и жена не вправе отнять, не получка!
У нас такой вариант, наверное, пока не пройдет, наша печь печет по-своему. Но если всмотреться повнимательнее, особенно сейчас, когда всколыхнулась 1 Тот факт, что сегодня в магазинах уже нет ни ковров, ни хрусталя, свидетельствует вовсе не о росте благосостояния, а о быстром имущественном расслоении общества и галопирующей инфляции. Быстро разбогатевшая прослойка поторопилась вложить свои деньги в ценности.
21


активность глубинки, то выпекает она такие дельные и реальные хозяйственные варианты, что дух захватывает. Если бы заприметили их в гуще жизни специалисты да слегка отшлифовали бы с помощью того же мирового опыта, вот тогда...
Но для этого надо основательно поискать по своим весям.
Там, где наши корни.
Март, 1988 г.
ПОИСКИ ИСТИНЫ И «ПОП-НАУКА»
Не припомнить таких времен, когда наших ученых- экономистов столь активно приглашали бы выступать в средствах массовой информации, как происходит это сейчас. Прочно вошел в литературный обиход даже новый термин — «докторальная публицистика», который как бы закрепил это новое газетно-журнальное явление, новую тенденцию для науки, в целом, на мой взгляд, позитивную, ибо прямое обращение к общественности всегда было в лучших традициях российской научной элиты. Однако, к сожалению, сегодня в докторальной публицистике явственно просматриваются признаки своего рода измельчания, суетливого политиканства, вовсе не свойственные гуманитарной научной интеллигенции прошлого века. Ступив на стезю литературной деятельности, некоторые ученые мужи соскальзывают от менделеевско-тимирязевских традиций публичных лекций, в которых философские проблемы естествознания обсуждались на высоком научном уровне, к упрощенному, популяризаторскому изложению своих идей и концепций. Более того, поскольку у литературы, у журналистики, как известно, свои законы, а жажда популярности у иных обремененных учеными степенями авторов, внезапно для самих себя оказавшихся кумирами публики, видна невооруженным взглядом, то концепции их все чаще и чаще приобретают черты, я бы сказал, некой занимательности, подстроенной под невзыскательный читательский вкус.
Помнится, в первые послевоенные годы весьма знаменитыми среди молодежи да и людей постарше были книжечки Перельмана под названием «Занимательная физика», «Занимательная математика» и так далее. Эти научпоповские издания, разумеется, не претендова22


ли на научность, а выполняли исключительно просветительскую миссию, никоим образом не влияя на общественное состояние умов. И совсем иное дело — нынешние научно-популярные упражнения, особенно в сфере экономики, претендующие на роль программ хозяйственного и финансового оздоровления общества, ревизующие краеугольные представления о формах собственности. Думаю, не случайно в обиход прочно вошел и другой, на сей раз иронический термин — «литераторствующие экономисты», которым обозначают некую облегченность, псевдонаучность иных «докторальных» писаний.
Но если бы эта проблема ограничивалась исключительно рамками литературы, ломая привычные представления о художественных свойствах публицистики и только, возможно, не следовало бы уделять ей большое внимание. Однако вопрос-то стоит куда шире: речь идет о новом и отнюдь не безопасном для общества стиле научных дебатов по самым животрепещущим, я бы даже сказал, роковым вопросам экономического развития.
Но есть еще одна, пожалуй, самая главная причина, которая побуждает пристальнее присмотреться к этой новой «литературно-экономической» моде. В период перестройки необычайно возросла роль общественного мнения, которое стало реальной силой, заметно влияющей на развитие политических и экономических процессов в стране. Да и сами ученые-экономисты, прославившиеся благодаря своей публицистической деятельности, превратились из «чистых» ученых в политиков. Этот процесс получил свое логическое завершение во время выборов в народные депутаты СССР. Причем именно на примере выборов от Академии наук СССР особенно явственно видно, как «сработало» то явление, которое уже получило у нас название «фэйсизм» — от английского слова «фэйс», что значит «лицо».
При повторных выборах от Академии наук в подавляющем большинстве прошли в депутаты именно те люди, чьи лица и фамилии необычайно часто мелькали по телевидению, в прессе, короче говоря, люди, которым была сделана весьма большая реклама с помощью средств массовой информации. На первый взгляд может показаться, что ничего дурного в этом и нет вовсе. Однако же, смотря с какой стороны глядеть. Ведь в академии много серьезных, глубоких, крупнейших 23


ученых, которые в силу специфики своей деятельности полностью изолированы от средств массовой информации. Читателям и телезрителям зачастую просто-напросто неизвестны их фамилии, ажиотажа вокруг их имен нет. И эти ученые, пребывающие не по своей вине как бы вне общественного внимания, остались в тени и в период выборов. А это означает, что в депутатском корпусе очень слабо представлены коренные интересы огромного отряда ученых, которые трудятся в сфере фундаментальных, естественных наук, слабо представлены интересы самих этих наук. Зато экономистов среди депутатов от академии, как говорится, пруд пруди, при? чем экономистов только одного направления.
С точки зрения плюрализма в науке и общенаучных интересов такое деформированное представительство академии в высшем органе законодательной власти вряд ли можно признать демократичным и способствующим прогрессу знанп'-.
Итак, все обстоит совсем-совсем не так просто, как может показаться неискушенному наблюдателю. Для некоторых экономистов докторальная публицистика стала своего рода трамплином к известности, их имена дружно подхватили популярные средства массовой информации, в сотнях интервью тиражируя бездоказательные концепции и занимательные, заманчиво щекочущие обывательский слух обещания за полтора-два года до отказа заполнить магазинные прилавки. В результате в обществе появились новые экономические пророки, которых общественное мнение наделило высокими депутатскими правами. И они получили возможность принимать непосредственное участие в формировании экономической политики государства.
Но на какой основе, на какой научной базе?
Вот в этом и заключается наиглавнейший вопрос, требующий, повторяю, более пристально присмотреться к научной солидности литераторствующих экономистов, ставших вдобавок и политическими деятелями.
Ситуация, надо сказать, для мировой практики не совсем обычная. Трудно представить, скажем, американского экономиста лауреата Нобелевской премии В. Леонтьева в роли соискателя л’авров конгрессмена. В Соединенных Штатах Америки экономисты вообще находятся вне политических коллизий и занимаются своим прямым делом — наукой, предлагая профессиональным политикам различные варианты экономическо24


го развития. Окончательный-то выбор совершают именно политики. Конечно, бывают случаи, когда ученые- экономисты сами встают на путь политической деятельности. Но тогда они перестают быть учеными и уже не выдвигают собственных научных концепций, а выступают лишь в роли грамотных, квалифицированных «оценщиков» предложений своих бывших коллег по науке.
Таким образом, и здесь мы явно двинулись непроторенным путем: совместили ученых и политиков в одних лицах, то есть людей, выдвигающих собственные идеи и, вполне понятно, горячо заинтересованных в их продвижении, в их победе, с законодателями, наделенными правом эти идеи превращать в государственную политику. О каком демократизме, о какой соревновательности идей можно говорить в такой ситуации? Да ведь она не снилась даже печально знаменитому Мин- водхозу, который критиковали за совмещение функций заказчика и исполнителя.
Неужели это и есть перестройка в науке, перестройка в академии, о чем так яростно шумели участники предвыборных митингов?
Но пора вернуться к поставленному вопросу о научной солидности выдвигаемых в публицистической форме экономических идей, которые теперь благодаря новому, государственному статусу их авторов способны трансформироваться в большую политику. Об одной из таких идей мне уже приходилось писать — имею в виду высказанное на первом Съезде народных депутатов мнение Г. Попова, будто бы «в Соединенных Штатах Америки ежегодно разоряются десятки тысяч фермеров, но вместо них возникают не крупные хозяйства, а такие же фермеры».
Увы, вскоре выяснилось, что Г. Попов просто-напросто дезинформировал депутатов и общественность, о чем я подробно написал в газете «Советская Россия», приведя на этот счет соответствующую статистику и предложив Г. Попову предъявить свои данные, позволившие ему подвергнуть ревизии марксистскую теорию о неустойчивости мелкотоварного производства. К сожалению, Г. Попов отмолчался, словно бы и не был схвачен за руку, словно бы и не предпринимал никакого покушения на ленинскую идею с помощью негодных методов. Позиция, надо сказать, не самая достойная — 25


как говорится, в приличном обществе принято либо отстаивать свои идеи, либо виниться за ошибку.
Да и вообще, явный конфуз, случившийся с Г. Поповым на высокой трибуне, постарались попросту не заметить. Только одна-единственная маленькая и робкая заметочка появилась в ответ: в «Комсомольской правде» доктор экономических наук В. Башмачников странным образом принялся отстаивать правоту Г. Попова, доказывая, что в США 90 процентов земель находится в пользовании мелких фермеров, а у крупных, мол, только десять процентов. Но, желая как-то выручить главного редактора «Вопросов экономики», невольно подтвердил его ошибку: если у мелких фермеров 90 процентов земли, а производят они только четверть национального сельскохозяйственного продукта, выходит, вовсе не на них зиждется аграрный сектор США. Так что спасибо В. Башмачникову за дополнительные аргументы против концепции Г. Попова, которой на основе непроверенных данных попытался столкнуть нашу деревню на заведомо тупиковый путь, а заодно подвергнуть ревизии один из важных ленинских выводов. Впрочем, похоже, атака на Ленина в последнее время особенно сильно увлекает Г. Попова, на что, в частности, указал в «Правде» академик Г. Л. Смирнов, тоже упрекнувший Г. Попова в искажении исторических фактов.
Между тем проблема выбора аграрного пути для всей страны, проблема изучения истинных возможностей мелкотоварного производства слишком важна, чтобы оставлять ее без внимания, тем более что разрабатывается новое земельное законодательство.
Но в этой связи возникают другие вопросы. Почему, например, после выступления Г. Попова на Съезде народных депутатов не возразил ему депутат Г. Лисичкин, который в начале восьмидесятых годов очень активно ратовал за теорию неустойчивости мелкотоварного производства и сурово корил небезызвестного Холюшу — литературный персонаж из рассказа Бориса Екимова «Холюшино подворье», этого предтечу архангельского мужика Николая Семеновича Сивкова. Вспомним-ка, что писал в те совсем недавние годы Лисичкин:
«Холюшино подворье настолько ничтожно по сравнению с американской фермой, что проповедовать спасительную силу его равносильно попытке убеждать авиапассажиров спускаться на землю обетованную 26


с высоко летящего лайнера даже не на парашютах, а с дамским зонтиком в руке. Жаль, но приходится вернуться к азбучным истинам экономики. Маркс, Энгельс и Ленин убедительно доказали несостоятельность теории устойчивости мелкого крестьянского хозяйства». Вот каким стойким, убежденным сторонником теории неустойчивости мелкотоварного производства выглядел в те годы Г. Лисичкин, который приводил множество зарубежных примеров, неоспоримо подтверждавших его вывод, и с пафосом так завершал свои рассуждения: «Вера в магическую производственную силу Холюши- ного подворья жизнью не подтверждается».
Так почему же не возразил Г, Попову Г. Лисичкин? Ответ известен: этот экономист рруто и не утруждая себя покаянием перемени# сво$ урчку зрения, объявив спасением нашего села прдьс^иД (одыт и утверждая, что именно архангельский м^ЖиЙ Ж Йбстоянии прокормить нашу страну. Таким образом, о ^исичкин, говоря его прежними словами, теперь предлагает нам прыгать с самолета с дамским зонтиком в руке. Но не слишком ли это все-таки рискованное предприятие?
Разумеется, мог бы возразить Г. Попову и другой депутат — Н. Шмелев, работающий в Институте США и Канады. Уж он-то, кажется, должен доподлинно владеть данными об Америке. Впрочем, популярные статьи самого Николая Шмелева — это, пожалуй, наиболее яркий образец «поп-науки». Словечко это, понятно, родилось по аналогии с «поп-артом», антиподом подлинного искусства, но совершенно неожиданно, как утверждают ученые-острословы, приобрело дополнительный семантический смысл.
Вспоминаю, как два года назад знакомый программист проанализировал на компьютере известную статью Н. Шмелева «Авансы и долги», и умная машина неожиданно выдала то, на что не обратили внимание читатели: на шестнадцати страницах текста семнадцать раз встречается императив «мы должны». Мы должны сделать то-то и то-то... Ну, долгов у нас и впрямь невпроворот, однако же не все пока получается. Вот должны были, по Шмелеву, ввести безработицу и поднять розничные цены, но, слава Богу, сам Шмелев понял, что поторопился.
Именно из-за императивного тона, в котором выдержаны все статьи Шмелева, после них сразу же возникают вопросы, которые необходимы для того, чтобы 27


уточнить квалификацию экономиста. Вот, например, в журнале «$намя» № 1 за 1989 год, излагая очередную программу хозяйственного оздоровления, Николай Шмелев среди прочего предложил закупить на Западе один или два автомобильных завода, чтобы ликвидировать автодефицит. Как же тут не поинтересоваться: что все-таки имеет в виду экономист? Какой вид закупок он предлагает?
Ведь существуют два пути. Первый — это купить сборочные заводы и «жить» на запчастях, поставляемых из США, Италии, ФРГ или Японии, каждый день опасаясь, что из-за изменения политической ситуации поставка запчастей прекратится, и находясь в прямой зависимости от других стран. Думаю, Шмелев все же не настолько наивен, чтобы предлагать именно такой вариант, умаляющий стратегическую независимость нашего государства. Что же в таком случае остается? Остается путь, использованный в Тольятти и Набережных Челнах: закупить производственное оборудование, развивая мощности собственного автомобилестроения. Но как этот путь согласуется с разумными требованиями самого Шмелева, да и вообще всех экономистов резко сократить капитальное строительство? Ведь развитие автомобилестроительной отрасли требует колоссальных и длительных затрат, мы это уже проходили на примере ВАЗа и КамАЗа. Сейчас такие затраты нам не по карману.
Так что же все-таки имеет в виду Н. Шмелев, предлагая закупить на Западе один или два автозавода? Или же он просто не задумывается над собственными предложениями, а рассчитывает исключительно на неискушенного читателя и действует в соответствии с принципами «поп-науки», не требующей никаких доказательств?
Прошу читателей простить меня за несколько резковатый тон, но речь идет о таких горячих, насущных вопросах нашей жизни и нашего существования вообще и в такое непростое для нашей страны время, что олимпийское спокойствие и отвлеченное любомудрие никак не согласуются с тревожным всеобщим настроением. Слишком уж удивительно читать у Н. Шмелева такие строки:
«Все, что мне удалось отразить в моих литературных работах и в моих экономических публикациях, не выходит за пределы обычного крестьянского здравого смыс63


ла и не несет в себе никаких сложных теорий... Очень боюсь «великих идей»^ от них до сих пор, кроме крови и несчастий, ничего не было в истории человечества. А вот от обычного ползучего мещанского здравого смысла были кое-какие результаты... Что значит.— мещанская мораль?.. В сущности, весь набор порядочности человеческой и есть мещанская мораль. Она не руководствуется стремлением переделать человечество — ну и что же, разве только то хорошо, что ведет на баррикады? В ней заложены человеческие вечные ценности и, самое главное — здравый смысл».
Да, удивительно... Удивительно потому, что слова эти и мысли — действительно не новые, — принадлежат не кому-нибудь, а ученому. Ведь звание ученого во все времена считалось одним из самых высоких в иерархии духовных достоинств человечества. Испокон века именно ученые восхищали или озлобляли простых смертных своими высокими порывами, на костер, на муки шли за истину, в ссылку, так и в наши дни продолжается. А тут ученый зовет к ползучему мещанскому «здравому смыслу», который наряду с перечисленными Шмелевым добродетелями играл роковую роль в распространении и упрочении лысенковщины, в борьбе с непонятной, «нечувственной» кибернетикой. А если брать шире — именно на него, на здравый смысл лавочников, ориентировались кровавые лозунги всех времен — от «Бей жидов и студентов!» до «Смерть врагам народа!».
Что это? Зачем Николай Петрович Шмелев столь усердно на страницах уважаемой миллионотиражной газеты в наше, повторяю, очень и очень непростое время вдруг ударяется в прославление мещанского здравого смысла? Дай-то Бог, чтобы это было всего лишь чисто литературным кокетством, желанием казаться не таким, как все, неким «поперечником», который небрежно бросает вызов общепринятому, устоявшемуся мнению, просто щекочет у читателя под мышкой.
А опасения эти высказываю отнюдь не напрасно, потому что в прежних литературно-экономических работах Шмелева не раз проскальзывали элементы явно силового воздействия на демографическую ситуацию и хозяйственную практику.
Поистине можно позавидовать той, я бы сказал, кабинетной безмятежной отвлеченности, с какой иные наши экономисты размышляют о сложнейших процессах, происходящих в жизни. Как говорится, за державу 29


обидно оттого, что в экономические поводыри к ней пробивается человек, чьи путаные и неясные умозрения замешены, по его же собственным словам, на ползучем мещанском здравом смысле. Куда-то нас этот «здравый смысл» заведет?
«Поп-наука», — это норовистое и причудливое дитя наших быстротекущих дней, непомерно завладевшее вниманием общеетвенного мнения, отвлекает от углубленного и истинно творческого поиска ответов на сложные вопросы, поставленные перед экономической наукой нашим бурным временем.
Август, 1989 г,
НИЗЫ, ВЕРХИ И ПРОСЛОЙКА^
Все чаще в последнее время вспоминаю я шумный успех громкой пьесы застойных времен «Премия». Нет, не потому вовсе, что разительно переменился социально-психологический климат в обществе и ситуация, положенная Александром Гельманом в основу сценария, выглядит ныне просто немыслимой, — до ста премий в год, не моргнув, получают ныне в иных проектных и исследовательских институтах. Сегодня, когда товарно- денежный вопрос обострился наподобие язвенной болезни, когда растущее имущественное расслоение сограждан, которое экономисты деликатно, дабы не бередить социальную боль, именуют «дифференциацией доходов» и которое выплеснулось на аукционы, где втридорога торгуют дефицитом, недоступным для простых смертных, — сегодня сюжет о совестливом отказе от премии воспринимается разве что в качестве иронии. При ны- нешних-то нормах «кооперативной» нравственности былая драматургическая находка Гельмана переходит в разряд пародий Жванецкого.
И все-таки не потому вспоминается мне некогда знаменитый театральный шлягер, что «ретро» помогает лучше понять удручающую инфляцию нравственных ценностей, переживаемую сейчас обществом. Меня особо занимает механизм успеха «Премии», которая, принимая во внимание тогдашнюю меру вольнодумства, казалось бы, отличалась смелостью, бичевала непорядки, а вернее — порядки брежневской эпохи. Отчего же вокруг той пьесы навертелось столько благожелательного для 30


драматурга шума, причем явно санкционированного сверху?
Чтобы ответить на этот вопрос, небесполезно развернуть яркую сюжетную упаковку, предназначенную для прельщения неискушенного зрителя, и заглянуть внутрь, посмотреть, что же находилось в политических глубинах тельмановской драматургии, понимание которых было доступно лишь посвященным. И если проделать эту не ахти какую сложную процедуру, то откроется, что замысел драматурга был до гениальности прост и состоял в начертании схемы, необычайно сладкой сердцу идеологических любомудров застойных лет: низы и верхи едины в своих порывах, все общественные беды проистекают исключительно от зловредной средней бюрократической прослойки, не позволяющей народу и высокому партийному руководству немедленно сотворить на грешной земле небесный рай.
Эта схема, конечно же, была моментально и поощрительно разгадана теми, кому по служебному влечению к искусству надлежало заниматься разгадкой подобных несложных драматургических ребусов. Но парадокс в том, что «Премию» благосклонно приняла и та бюрократическая прослойка, в которую вроде бы и целилась пьеса. Впрочем, парадокс, разумеется, только кажущийся, ибо издревле известна снисходительность всевластных монархов, поощряющих безопасное для них ерничанье знающих меру шутов.
А средняя бюрократическая прослойка периода застоя, конечно же, была всевластным монархом.
Не стану утруждать читателей доказательством сей непреложной истины, поскольку одна из главных задач перестройки как раз и заключается в свержении этого властителя, в сокрушении этой прослойки, оплота и цитадели командно-административной системы. Безусловно, эта задача непростая и долгосрочная, однако отчасти за четыре года уже выполненная, а в некотором, смысле и перевыполненная, — если иметь в виду то забитое и униженное состояние, до какого низвели управленцев всех уровней, побивая их каменьями везде и всюду, а особенно в средствах массовой информации. Хорошо это или не очень — разговор особый, не о том сейчас речь. Для верного осмысления текущего момента нашей истории многотрудной, пожалуй, поважнее сейчас будет разобраться в другом: что происходит ныне в той части общественной пирамиды, которая раслоло-
31


жена между низами и верхами, короче говоря, в той самой прослойке? Ведь не может же она выпасть, исчезнуть вообще, на смену разрушаемым бюрократическим структурам должно же надвигаться что-то новое, должно же нарождаться какое-то иное связующее между народом и властью.
Да, при том, что бюрократические вериги, обременяющие общественное развитие, по-прежнему чрезвычайно тяжелы и болезненны, никто не станет отрицать той очевидности, что перестройка резко ограничила всевластие «монарха». Были, правда, по мнению некоторых, сто дней, — а применительно к исторической конкретности двадцать один день, — реставрации. Однако громкий вопль о трехнедельном возврате застоя лишь подчеркивает то обостоятельство, что за пределами вышеупомянутых недель ход общественного развития уже подчинился новым закономерностям. Прожектора гласности, леворадикальные софиты безжалостно высветили изъяны и пороки командно-административной системы, обнажив образ врага. И настолько силен, так ослепителен обличительный свет, что против этого нового солнышка и не взглянешь, и не угадаешь сразу, откуда же бьют прожектора и софиты, где они установлены, кто столь усердствует в демонтаже всего и вся, что досталось нам от прежних не всегда благополучных, порою трагических, однако же и великих времен. Но, пообвыкнув, присмотревшись внимательнее, начинаешь вдруг различать знакомые до боли черты: батюшки святы, да ведь это она, опять она, та самая прослойка/
Разумеется, в новом обличье. Всегда ладившая с верховной властью и по исполнительской части до неузнаваемости превосходившая ее замыслы, эта прослойка и сегодня истово расшибает лбы, сокрушая все вокруг — от народных нравов до основ государственности, — но рядится в одежды поборников и первомучеников перестройки. Налегая на общечеловеческие рычаги, дабы перевернуть нашу общественную пирамиду, она прекрасно знает, что при любом положении этой геометрической фигуры она — прослойка! — останется на своем удобном месте. И если уж совсем внимательно, освободившись от гипноза крикливых, трескучих фраз, вглядеться в те процессы, что происходят ныне в прослойке, то не без удивления можно обнаружить знаменитое, еще Николаем Бердяевым уловленное политическое действо: идет активное «штопанье дыр» разрываемой старой 32


'бюрократической ткани для того, чтобы через такое «штопанье» заменить ее новой тканью.
Тоже, разумеется, бюрократической. Ибо еще Плеханов тонко подметил на этот счет: сколько ни штопай носки, они все равно не станут шляпой.
Сегодня уже обнаружилось превеликое множество доказательств, подтверждающих не просто сходство, а прямое подобие новой и старой прослоечных тканей, — не только основа, даже уток те же. Активное, громогласное вытеснение прежних прослоечных структур сопровождается быстрым, хотя и негласным, конструированием каркаса для бюрократии «новой волны». О некоторых чертах, нравах и склонностях этого новоявленного, пока лишь рвущегося к власти «монарха» — на сей раз вполне просвещенного! — пожалуй, первым написал в «Нашем современнике» литературный критик Александр Казинцев. Мне же хотелось бы дополнить нарисованный им социальный портрет несколькими штрихами, удостоверяющими, что речь идет именно о формировании новой прослойки, которая спешит занять место между народом и официальной властью, явно претендуя на права «теневого кабинета».
Пока!
Между тем внутренняя, не просто видовая, а даже родовая тождественность новой, радикальной и просвещенной прослойки со старыми ортодоксальными неэру- дитами просматривается все явственней. Как и в недалеком прошлом, именно прослойка, а не низы и даже не верхи, связанные кодексом должностной этики, обладает преимущественным доступом к средствам массовой информации. Как и в недавнем прошлом, именно прослойка получила неограниченный доступ к самым высоким трибунам и стремится взять под контроль органы законодательной власти. Как и в недалеком прошлом, все деятели новой прослойки поспешили занять чиновничьи кресла, весьма удобные как для личного благополучия, так и для контроля над общественным мнением, для манипулирования им. Наконец, как и в недавнем — таком памятном на этот счет! — прошлом, влиятельных представителей новой прослойки начали включать в «команду» главы государства при зарубежных поездках, в чем проявляется один из неистребимых видовых признаков прослойки, умеющей втираться в доверие к власть предержащим, знающей, как обротать их.
Изумительное умение это и знание, кстати, переданр 2 А. Салуцкий
33


от старых прослоечных структур к новым, как говорится, по прямому наследству — вместе с «носителями» этих замечательных качеств. Странная картина предстанет перед будущим историком, который займется изучением биографий «новых столпов» общества периода перестройки. Практически ни одного нового имени! Подавляющее большинство так называемых «поборников» принадлежат к ярчайшим представителям партийного, научного и литературного истэблишмента застойных лет. А уж что касается руководителей обновленных средств массовой информации, то здесь будущему историку и вовсе придется мучительно ломать голову в поисках ключа к разгадке странного явления: во главе многих органов печати, возглавивших перестроечные процессы, оказались, пожалуй, самые одиозные представители партаппарата застойных времен, славно потрудившиеся над формированием самого облика застоя.
Альберт Беляев, который двадцать лет, всю брежневскую эпоху, руководил в. ЦК литературой и устраивал писателям незабываемые кабинетные и телефонные разносы по поводу малейшего свободомыслия, сегодня редактирует либеральную «Советскую культуру».
Егор Яковлев, чьи «Московские новости» отличаются стремлением перевернуть социальные устои нашего общества, являясь рупором наиболее состоятельных кругов, был знаменитым, отмеченным премиями биографом В. И. Ленина, на чем и сделал партийную карьеру.
Сергей Аверин, поставленный во главе «Книжного обозрения», которое демонстративно плюет на плюрализм мнений, выражая исключительно леворадикальную точку зрения, до последнего дня политической жизни В. Гришина был помощником этого знатного партбю- рократа.
Виталий Игнатенко, возглавивший «Новое время», пропагандирующее новое мышление периода перестройки, получил Ленинскую премию за многосерийный телевизионный фильм о Леониде Ильиче Брежневе... Словно кто-то всесильный, хорошо знающий прослоечные идеологические кадры застойных времен, а также психологию ярых «застойщиков», прозорливо понял, что именно из них вылупятся самые ярые «перестройщики».
Расчет, конечно, был безошибочный. Как бы ни менялись терминология и лозунги «обновителей», стремления прослойки неизбывны. И если сегодня бывший гришинский помощник Аверин яростно ратует за профес34


сиональный парламентаризм, стремясь окончательно отстранить от законодательной власти рабочих и крестьян, то нет здесь никаких перемен в умозрении, — Аверин просто доделывает то, что делал в свое время, находясь рядом с Гришиным, когда представительство трудящихся в Верховном Совете СССР было сведено к формальностям.
А теперь долой формальности — вместе с рабочими и крестьянами!
Нетрудно привести и другие примеры, подтверждающие, что в своих притязаниях просвещенная бюрократия «новой волны», эта новая прослойка между народом и властью, идет гораздо дальше утилитарно мысливших предшественников. Те, прежние, предпочитали оставаться в тени, довольствуясь доступными им негласными благами. Нынешняя прослойка, наоборот, горячо жаждет персонификации, и уже вошло в наш обиход неизвестное ранее словечко «фэйсизм». Что же касается привилегий, без чего бессмысленно, бесцельно само существование прослойки, то и в этой деликатной сфере своего бытия «новая волна» намного перещеголяла свою «бюрократическую мамку».
Впрочем, «поборники» перестройки, как известно, требуют ликвидации прежних аппаратных привилегий, наживая на этом политический капитал. Однако умалчивают о том, что на смену традиционным льготам для нее, именно для новоявленной прослойки, нарождаются куда более впечатляющие поощрения. Это и десятки (!) тысяч долларов и марок в виде различных международных премий, щедро и открыто подбрасываемых с Запада иным ярым «перестройщикам», и солидные гонорары в конвертируемой валюте, позволяющие покупать машины иномарок, и даже регулярные выплаты за постоянное сотрудничество на радиостанции «Свобода». Впрочем, иные крикливые леворадикалы не прочь подобрать, говоря словами Маркса, и «жирные крохи» со стола прежней бюрократии: едва нацепив депутатский значок, бросились сломя голову выбивать для себя шикарные квартиры в престижных домах тех самых ведомств, которые разносят с трибуны, — и выбили благодаря титулу избранников народа! Об этом, кстати, упоминалось с трибуны Съезда народных депутатов.
Не могу в этой связи не упомянуть о, казалось бы, невероятном по нынешним взыскательным временам происшествии, в которое ни за что бы не поверил, кабы 2*
35


не наблюдал его собственными глазами: в самый разгар первой сессии Верховного Совета СССР, в одно из летних воскресений, в шесть часов вечера, вместе с женой — строгий вечерний туалет! — подкатил на служебной «Чайке» к ресторану Дома литераторов на улице Воровского один из нынешних леворадикальных провозвестников, с особой страстью бичующий привилегии, — Б. Ельцин. Неужто не мог по столь личной, воскресной надобности такси заказать?
Случай, конечно, частный, однако в нравственном смысле исключительно интересный, ибо позволяет зримо сопоставить слова и дела лидеров межрегиональной группы депутатов. Кстати, внимательное изучение ее программы не дает ответа на главный вопрос: кого она представляет? Из кого она состоит — ясно, чего добивается — тоже ясно. А вот кого представляет столь особым образом? Своих избирателей? Нет, такой ответ не подходит, потому что в учредительном заявлении группы содержатся фантазии, которых не было в предвыборных программах нынешних межрегиональщиков, — например, обвинения в адрес партии. Одобрят ли такой экстремизм избиратели? Поскольку ответа на этот вопрос нет, значит, межрегиональная депутатская группа не вправе претендовать на выражение воли избирателей, делегировавших на съезд членов МДГ.
Тут вообще возникает серьезнейший вопрос общедемократического и процедурно-парламентского свойства, на который пока не дано вразумительного ответа. Вправе ли отдельно взятый депутат, а тем более солидная депутатская группа, вдруг, неожиданно для избирателей выдвигать те требования, какие подспудно дебатировались в некоторых экстремистских кругах в период предвыборной кампании, однако не были официально зафиксированы в депутатских программах? Вопрос, между прочим, архисерьезный, ибо воскрешает старую сказку о волке в овечьей шкуре. Что же получается? Ряд депутатов во время предвыборной кампании широковещательно поддержали программу, выдвинутую КПСС, а заручившись мандатом избирателей, выступили против руководящей роли партии? Безусловно, нужны квалифицированные юридические разъяснения правомочности такой позиции. Существуют ли на Западе аналоги подобных политических трансформаций?
В этом вопросе важно разобраться поскорее, дабы не повторился так называемый «эстонский синдром», 36


когда излишняя политическая деликатность, граничившая с попустительством, привела к конституционному кризису в связи с вопросом о цензе оседлости. Кстати, по меньшей мере странно, что межрегиональная группа депутатов, официально оформившаяся как раз в период борьбы вокруг закона о выборах Эстонской ССР, никак не отреагировала на его дискриминационную статью о цензе оседлости. Снова проявилось здесь расхождение между словом и делом.
Итак, кого же представляет МДГ, чьи интересы отстаивает?
Постепенно стряхивая гипноз, навеянный смелыми, всесокрушающими речами радикалов, общество наше возвращается к тому нормальному бодрствующему состоянию, когда дела ценятся превыше слов. И, внимательно вглядываясь в экономическую концепцию, ориентированную на «тех, кто хочет и может», — а именно эта концепция служит мировоззренческим фундаментом межрегиональной группы! — осмысляя в отрезвлении те беды, какие уже обрушились на нас, — от ужасающего дефицита и финансовых расстройств до взрыва преступности, — осмысляя все это и сопоставляя с ударами по всему центральному, которые непрестанно наносят деятели МДГ, ослабляя иммунную систему общества, расшатывая устои государства, подрывая исторические корни, стремясь повалить идолов национальной культуры, дабы и родства не помнили, — осмысляя все это, невозможно не прийти к выводу, что МДГ отстаивает в первую очередь интересы прослойки — новоявленной прослойки! Это ее политический авангард.
Разумеется, вышеозначенная прослойка включает в себя не только интеллектуалов, о которых шла речь. Герои «фэйсизма» — лишь идеологи и барды других, более могущественных, остающихся пока в тени прослоечных сил — «тех, кто хочет и может», тех предприимчивых личностей, которые заметно преуспели во время всеобщих бедствий и перелива денег от большинства к немногим, к тем немногим, которые уже торопятся перевести свои неправедно нажитые капиталы в зарубежные банки, предчувствуя спровоцированный ими возможный социальный катаклизм.
Здесь нет необходимости подробно анализировать социально-экономическую базу новой прослойки, чьи интересы расходятся с интересами трудового люда. Но нельзя хотя бы вкратце не сказать о том, о чем стойко 37


умалчивают социальные фантазеры из литераторствую* щих экономистов, которые ратуют за скорейшее и всеобъемлющее введение рыночных отношений.
Соблазняя народ затоваренными прилавками Швеции и Америки, они почему-то забывают упомянуть о тех неисчислимых бедствиях, через какие прошли несколько поколений трудящихся ныне развитых капиталистических стран, пока эти страны добивались нынешней стабилизации. Забывают упомянуть о том, что в силу конкретно-исторических условий рынок сейчас не годится для российского обихода, поскольку не обеспечит скачка к западным стандартам потребления, а, наоборот, отбросит нас к уровню Бангладеш, к временам «дикого» капитализма периода первоначального накопления. И мы уже погружаемся в пучину такой «дикости» с ее групповым эгоизмом, однако новые «про- слоечнцки» зовут нас все дальше, дальше — к производственным отношениям середины прошлого века, ввергая нынешнее и два-три последующих поколения, наших детей и внуков, в бездну социальных конфликтов.
Почему, почему идеологи МДГ откровенно не говорят с народом о реальнейшей возможности именно такого развития событий? Почему толкуют, поют по-со- ловьиному исключительно о пирогах и пышках, игнорируя трагические синяки и шишки?
Впрочем, вопросы эти, увы, риторические. Нравственный упрек, который можно адресовать идеологам новой прослойки, звучит куда горше: провозглашая лозунги гласности и плюрализма, на деле они просто-напросто накинули платок на роток своим оппонентам— тем серьезным ученым, которые разрабатывают альтернативную экономическую концепцию перестройки, ориентированную не на «тех, кто хочет и может», а на интересы подавляющего большинства народа. Не буду нахваливать достоинства этой концепции — они выявятся при тщательном обсуждении, в процессе дискуссии. Но в том-то и беда, что альтернатива полностью замалчивается, ее разработчиков за версту не подпускают к средствам массовой информации.
Американский философ Боб Данэм, анализируя двухтысячелетнюю историю западной политической мысли, пришел, помнится, к выводу, что ее развитие представляет собой непрерывную смену ортодоксии ересью, которая быстро трансформируется в очередную ортодоксию. Не происходит ли на наших глазах нечто 38


подобное — стремительное превращение «экономической ереси» эпохи Брежнева в новую ортодоксию» сдерживающую развитие экономической теории социализма?
Просвещенная, «перестроечная» прослойка, о которой идет речь, многообразна, многолика и, подобно прежней, уже делегировала своих представителей в партийный аппарат всех уровней, в том числе и в центральный. Из всех калибров открыв огонь по партбюрократу, возбуждая праведный гнев, направленный против этого реликта застойных времен, но все чаще и чаще перехлестывая, ставя под удар здоровые силы партии, задумав изъять из Конституции статью 6-ю, она в то же время старается не замечать, что сегодня возникла принципиально новая угроза перерождения партаппарата, не менее губительная, чем в прошлом, однако — и это особенно опасно! — замаскированная под справедливые требования демократизации партии.
Чтобы пояснить, о чем идет речь, напомню сперва о бурной деятельности, которую развил сейчас в средствах массовой информации один из лидеров межрегиональной группы — академик ВАСХНИЛ В. Тихонов, возглавивший и союз кооператоров. Еше три года назад этот ученый был совершенно неизвестен широкой общественности, а сегодня стал знаменитым, сделав имя на яростной защите кооперативных интересов, на громких заявлениях о необходимости роспуска убыточных колхозов-совхозов, а также посредством многочисленных интервью в зарубежной печати, где его называют не иначе как «советником Горбачева» по аграрным вопросам.
На мой взгляд, в устных и письменных выступлениях В. Тихонова зачастую содержатся непроверенные, недостоверные данные, — мне уже доводилось опровергать некоторые из них в статьях, об этом же я говорил на заседании Комитета по аграрным вопросам и продовольствию Верховного Совета СССР при обсуждении проекта нового земельного законодательства. Но Тихонов, конечно, вправе настойчиво развивать свою линию на возрождение мелкотоварного производства, требуя радикального и окончательного, по сути, насильственного решения «колхозного вопроса». Непонятно лишь, почему многие средства массовой информации создали для него особый режим наибольшего благоприятствования, не допуская на свои страницы альтернативные точки зрения.
39


Но странно другое. В разгар острейших споров о путях аграрного развития, в тот период, когда многое в этом важнейшем вопросе все еще остается неясным, позицию В. Тихонова твердо и публично занял консультант социально-экономического отдела ЦК КПСС, доктор экономических наук В. Башмачников. Часто выступая в печати, по телевидению, он тоже активно ратует за ликвидацию колхозов, о чем заявил и на «круглом столе» газеты «Известия»: «Нужен закон о земле, который, по выражению писателя Анатолия Ананьева, позволил бы разорвать акты на пользование землей, что были в свое время даны колхозам и совхозам, и по частям передать их крестьянам...» Сидевший за тем же «круглым столом» академик ВАСХНИЛ В. Тихонов охотно поддержал Башмачникова: «Я очень рад сказанному. Это совпадает и с моими представлениями».
Разумеется, никаких претензий к доктору экономических наук В. Башмачникову, при поддержке которого в Ярославской области проводится «фермерский» эксперимент, нет и быть не может. Но вправе ли консультант социально-экономического отдела ЦК КПСС, чья святая обязанность, казалось бы, состоит в создании максимально благоприятных условий для изучения и сопоставления различных точек зрения, использовать свой высокий авторитет в целях подрыва колхозной системы? А тот факт, что в печати обычно не указывают должность Башмачникова, лишь подчеркивает двусмысленность создавшейся ситуации: журналисты прекрасно осведомлены о его высоком партийном ранге. Именно пользуясь служебным положением, Владимир Федорович стремится создать для участников «своего» эксперимента наиболее благоприятные условия. Да и вообще мне представляется спорным с нравственной точки зрения, что консультант ЦК КПСС проповедует... деидеологизацию экономики. Да, да, невероятно, но факт — деидеологизацию экономики! Экономики, которая по сути своей является базой, основой идеологии, ибо содержит в себе проблему форм собственности...
Как-то тут неладно получается. Разве демократизация партии заключается в том, чтобы в ее центральном аппарате вынашивались идеи деидеологизации экономики? Башмачников — солидный ученый, он защищал кандидатскую диссертацию под научным руководством В. Тихонова, в соавторстве с ним написал несколько статей, до перехода в ЦК работал в институте, который 40


возглавлял Тихонов. Из всего этого, видимо, и проистекает единство взглядов учителя и ученика, в чем, конечно же, нет ничего зазорного. Но закономерна ли по нынешним взыскательным по части нравственности временам эта «антиколхозная связка» с участием ответственного работника ЦК КПСС и одного из лидеров той прослойки, которая добивается отстранения партии от власти?
Известно, что процессы, протекающие в прослойке, способны корректировать формулу исторического движения, ибо порою искажают первоначальные замыслы верхов и низов, «переводя стрелки» перед мчащимся локомотивом истории. Сегодня в срединной части нашей социальной пирамиды в качестве некоего связующего между народом и властью укрепляется просвещенная бюрократия «новой волны», чьи близкие цели уже манифестированы, а долгосрочные пока неясны. Эта прослойка генерирует и через находящиеся в ее руках мощные средства массовой информации, посредством личных контактов внедряет в сознание низов и умонастроения верхов различные новации, которые вскоре, после проверки быстротекущей жизнью, оказываются ошибочными.
Концепция ускорения на крутом повороте, подсказанная научным крылом новой прослойки, сегодня признана экономически безграмотной, на ней перестройка потеряла часть темпа. Идея повышения розничных цен смыта волной народных протестов. Обещанное улучшение службы быта и общепита в результате конкуренции со стороны кооперативов обернулось катастрофическим дефицитом и расстройством денежного обращения. Твердые гарантии краха теневой экономики при ориентации хозяйственной политики на «тех, кто хочет и может», ныне выглядят злой шуткой. Наконец, наиновейшее социологическое «откровение» одного из влиятельных лидеров прослойки о том, что малоквалифицированное большинство рабочего класса относится, мол, к тормозящим силам перестройки, было вдребезги разбито волной шахтерских забастовок, где рабочие выступили единым фронтом, где рухнуло даже традиционное деление производственного персонала на синие и белые воротнички. Попытка расколоть, разобщить рабочий класс оказалась теоретически несостоятельной.
Конечно, от ошибок не застрахован никто. Но не пора ли ясно осознать, где, в каком срезе общества 41


с такой последовательностью генерируются ошибочные представления о соотношении общественных сил, которые столь дорого обходятся стране, перестройке? Сегодня вопрос этот приобретает особое значение, ибо шахтерские забастовки в корне изменили политическую ситуацию: революция сверху получила мощную поддержку низов.
Конечно, мы ныне уже не вправе не учитывать, что верхи неоднородны в своих подходах к переустройству социального бытия, а низы тоже различаются по степени политической зрелости. И все-таки есть все основания считать, что именно сегодня старый, безусловно политиканский, льстивый по отношению к застойным верхам сюжет «Премии» обретает истинную, ненадуманную злободневность: низы и верхи едины в понимании перестроечного процесса и в равной мере не удовлетворены действиями прослойки — как ее старой, «классической», бюрократической части, так и ее новоявленных просвещенных и коммерциолизированных структур.
Август, 1989 г.
КАМО ГРЯДЕШИ
В 1987 году, выступая на выездном секретариате правления Союза писателей России, проходившем в тот раз во Владивостоке, я говорил о том, что сильно беспокоит меня одна странная закономерность, наметившаяся в публичных дебатах вокруг экономической концепции перестройки: тон в этих внутриэкономических дискуссиях явно начали задавать специалисты из Института США и Канады.
Понятно, никому не заказано выносить на суд общественности свои программы хозяйственного оздоровления, а потому тревожил меня вовсе не сам факт «вторжения» специалистов по зарубежной экономике в наши внутренние дела, а та горячечная, возбужденная атмосфера, которая сразу же возникла вокруг их литературных упражнений, в частности вокруг «пакета», предложенного Николаем Шмелевым в «Авансах и долгах». Ни о каких альтернативах, ни о каком сопоставлении точек зрения речи уже не шло. Подогретое некоторыми средствами массовой информации, общественное мнение с извечной и неугасимой жаждой чуда бросилось в объятия шмелевских обещаний за два-три 42


года поднять страну к желанным стандартам западного потребления.
Не желая ни в коем случае обидеть Шмелева, обязан все же сказать, что было в том бурном всплеске интереса к его предложениям что-то от того прискорбного явления, которое вошло в нашу историю под именем лысенковщины — явления не только антинаучного, но и психологического. Ведь феномен поразительного влияния Лысенко на руководящие умы, да и на простых смертных заключался прежде всего в его неуемных посулах немедля решить самые жгучие вопросы, стоявшие перед страной. Немедля и очень просто: вот выведем за два-три года ветвистую пшеницу, и продовольственная проблема будет закрыта раз и навсегдаЧ С наукой, как известно, у Трофима Денисыча дело обстояло неважно, зато по части психологии, сердцеведения был он великим умельцем и отлично понимал ту неистребимую жажду чуда, какая теплится в душах уставших людей, будь то верхи или низы. На этой жажде чуда он и играл виртуозно.
Жажда легких и быстрых путей к всеобщему благополучию с тех пор не только не ослабла, но под влиянием трудных десятилетий еще более обострилась. А потому, когда предложил известный экономист ясные и доступные пониманию простых людей рецепты немедленного оздоровления экономики —как раз те рецепты, что обеспечивают высокий уровень жизни в развитых капиталистических странах, — как тут с восторженною верою не воспринять их за спасительную панацею? «Там», у них, прилавки ведь затоварены, ломятся — и у нас так будет! Стоит только пойти наконец тем же путем, уже апробированным мировым опытом...
И еще помню, как сравнительно недавно в резиденции американского посла в Москве, в «Доме на Спа- со» — на Старопесковской площадке, расположенной между проспектом Калинина и Старым Арбатом, довелось мне участвовать в семинаре, который проводил известный американский экономист Маршалл Голдман, профессор Гарвардского университета. Он тоже вел речь о «пакете» предложений по оздоровлению советской экономики, этом своеобразном «плане Маршалла», как пошутил сам Голдман. И его план до странности походил на то, что предлагал Шмелев.
На это удивительное сходство я и обратил внимание американского экономиста, но он только рассмеялся 43


в ответ, ибо никаких секретов не было: Маршалл Голдман высказывал свои предложения, как говорится, «до» и «во время» Шмелева, о чем, кстати, сообщали «Московские новости». Да и сам Николай Шмелев позднее писал в «Литературной газете»: «Не помню ни одной новой идеи, которая возникла бы у меня в голове. Если мои суждения имеют элемент новизны, то только по принципу: новое — это всегда хорошо забытое старое».
Пишу обо всем этом вовсе не для того, чтобы полемизировать с концепцией Шмелева, а лишь с целью напомнить о судьбе его предложений, так недавно, казалось бы, высказанных. Все перечислять необязательно, а вот, скажем, как обстоят дела с призывом повысить розничные цены? Известное дело, протесты народные были столь сильны, что самому экономисту пришлось отказаться от такой меры, признал, что поторопился. А взять безработицу, которую также предлагал нам Шмелев? О том, какие поистине непредсказуемые последствия может привнести в жизнь нашей огромной и неравномерно развитой страны эта опрометчиво высказанная идея, свидетельствует трагический опыт Ферганы, где именно на социальной закваске безработицы, особенно среди молодежи, «взошли» ужасающие беспорядки. И если взглянуть на судьбу концепции Шмелева в целом, — а уверял он, что при осуществлении намеченных мер рынок быстро наполнится товарами, то нетрудно обнаружить, что произошло-то все наоборот: меры оказались совершенно нереальными, и пока общество на них уповало, пока превозносили восторженно «пакет» Шмелева, рынок прямо-таки рухнул в бездну дефицита.
Случилось так именно потому, что Николай Шмелев, говоря его же словами, ни одной новой идеи не предложил, а воспользовался старыми рецептами капиталистического рынка, забыв, что общество — и капиталистическое и наше — ушло далеко вперед по части обобществления средств производства, и возвращать нас назад, в эпоху первоначального накопления, иными словами, к производственным отношениям середины прошлого века, — по меньшей мере безответственно. Не следует забывать — и я уже писал об этом, — какие бедствия и лишения выпали на долю трудящихся буржуазных стран в эпоху становления нынешнего капитализма, достигшего определенной стабилизации и, кстати, широко использующего сейчас, я бы сказал, чисто 44


социалистические рычаги управления, в частности, методы государственного регулирования и планирования.
В нашей стране в силу ее конкретно-исторического развития нет сейчас условий для того, чтобы скачком выйти на уровень развитых капиталистических стран. И никто для нас не уготовит настоящий «план Маршалла», предоставив безвозмездно сотни миллиардов долларов для быстрого переустройства экономики. В итоге получается вот что: экономисты, требующие немедленного введения рыночных отношений, соблазняют нас обликом Швеции, Америки или Франции, а на самом-то деле мы стремительно скатываемся к временам «дикого» капитализма, когда частные производители, пользуясь социальной незащищенностью потребителя, неотработанностью социальных гарантий в условиях рынка, просто хватали общество за горло, придерживая продукты и товары, даже уничтожая их с целью удержания высоких цен. Еще совсем недавно такое бывало, люди старшего поколения помнят, как американские и западноевропейские фермеры запахивали тысячи тонн продовольствия, дабы не попали они к потребителю и не сбили цены. Нас поражало, потрясало это варварство, однако таковы законы рынка. И сегодня в Польше, где в одночасье ввели рыночные отношения в продовольственной сфере, происходит нечто подобное: крестьяне-единоличники, заинтересованные в поддержании высоких цен на продукты, не торопятся, как было обещано, заполнить прилавки.
Столь затянувшееся вступление это необходимо для того, чтобы показать, как сурово могут ошибаться специалисты, прекрасно знающие законы функционирования западной экономики, однако недостаточно знакомые с реалиями собственной страны. На бумаге у них все так гладко, что, как говорится, и таракан поскользнется. Но практика нашего хозяйствования зачастую наизнанку выворачивает их рецепты, чему есть неисчислимое множество свидетельств, особенно по части кооперативных извращений. И беда, сущая беда многих наших специалистов по зарубежной экономике именно в том, что они смотрят только в одну сторону, не изучают основательно реалии нашей жизни, не поверяют заимствованные на Западе концепции нашей практикой. А если говорить обобщенно, они учитывают лишь тот эффект, какой могут дать предлагаемые ими меры с точки зрения внешнего рынка, дел международных, однако 45


совершенно не берут в расчет их воздействие на внутриполитическую и внутрихозяйственную ситуацию.
Между тем этот «недорасчет» может оборачиваться такими отрицательными последствиями, которые «аукаются» десятилетиями. В этой связи небезынтересно привести поистине классический и по-своему исторический пример недостаточно глубокого изучения внутрихозяйственных аспектов тех экономических и финансовых мер, которые предназначаются для сугубо внешних целей и, казалось бы, никак не должны повлиять на внутреннюю обстановку в стране, однако очень негативно отразились на ней.
Об этом примере в свое время трезво и весьма самокритично рассказал мне персональный пенсионер союзного значения Никита Сергеевич Хрущев, и речь шла о знаменитом обмене денежных знаков, который был проведен в 1961 году, в хрущевскую эпоху. В ту пору, помнится, газеты пестрели знаменательными рисунками, где изображали новый советский рубль размером с автомобильное колесо и рядом — маленький американский доллар, похожий на пуговицу от пальто. Подписи гласили, что теперь авторитет советского рубля на мировой арене неизмеримо вырос, отныне один рубль можно купить только за четыре, кажется, доллара.
Суть и замысел того денежного обмена, при котором произошло десятикратное изменение стоимости рубля, в ту пору диктовались исключительно соображениями внешнеполитического характера, имея целью своей укрупнение масштаба советских денег, чтобы поднять их курс на международной арене. Что же касается внутренних соображений, то на них внимания почти не обратили, ибо решили вроде бы ничего и не менять по существу: в десять раз уменьшатся зарплата, пенсии, вклады в сберегательных кассах, в десять раз уменьшится реальная стоимость облигаций, но зато в те же десять раз снизятся и цены — абсолютно на все товары и услуги, автоматически. Что, собственно говоря, может измениться при такой финансовой процедуре? Никто ничего не должен потерять, финансовая жизнь страны будет течь прежним порядком, зато международный эффект окажется значительным.
Вот так рассуждали в ту пору и жестоко ошиблись, ибо поверхностно, я бы даже сказал, высокомерно отнеслись к сугубо внутренним «отзвукам» предложений, внесенных специалистами по зарубежной экономике. Эти 46


специалисты недоучли особые свойства нашего денежного обращения, недоучли психологические и моральные аспекты такой серьезной акции, как изменение масштаба цен. II первым отреагировал на эту беспечность колхозный рынок: как пучок редиски стоил на нем пять копеек, так и сохранилась его стоимость в размере тех же пяти копеек, но уже новых, «потяжелевших». И это означало, что в старых деньгах, которыми еще долго вели счет люди, пучок редиски начал стоить уже полтинник. Так же произошло с укропом, морковкой, с «чаевыми» и десятками других мелочей.
Именно с той поры в нашей стране и взяла старт спираль инфляции, а десятки миллионов малообеспеченных людей, чья жизнь заметно вздорожала, с недобрым чувством вспоминают «творцов» того обмена денежных знаков, который в конечном итоге и на мировой-то арене не дал нам реального выигрыша, зато горько аукнулся в делах внутренних.
И вот сейчас, спустя почти тридцать лет после той классической ошибки, не желая вдуматься в нее и осмыслить заново, те же самые специалисты по зарубежной экономике настойчиво предлагают нам целый «пакет» хозяйственно-финансовых акций, заимствованных на Западе и ориентированных на то, чтобы немедленно и полностью открыть страну для «интеграции» с системой мирового хозяйства. Речь идет о вопросах слишком серьезных, о самих судьбах страны, а потому, думаю, незачем тут ударяться в состязание амбиций и, как иногда бывает, «подлавливать» оппонента на неточном слове. Нет здесь нужды особо доказывать, что я вовсе не выступаю против широкого международного торгово-экономического сотрудничества, — наоборот, всей душой за это. Но при непременном условии: предлагаемые меры должны быть тщательнейшим образом и публично обсуждены с участием экономистов-«внутренников», с участием ученых, придерживающихся различных точек зрения, различных мнений о путях развития хозяйственных процессов. Общество вправе ознакомиться со всеми мнениями — этого требует эпоха гласности.
Такой подход ныне совершенно необходим для того, чтобы избежать повторения роковых ошибок прошлых лет. И очень, очень и очень беспокоит меня не сама идея полного «раскрытия» нашего рынка навстречу безжалостному, со своими жестокими законами мировому рынку, а то прискорбное обстоятельство, что снова, в кото47


рый уже раз, хотят сделать это волевым порядком, под сильнейшим нажимом специалистов-международников и ярых «товарников», далеких от понимания практических реалий нашего хозяйствования.
Вот в чем таится страшная опасность для нашей экономики. Ибо речь, по сути дела, идет о судьбе нынешнего и двух-трех последующих поколений советских людей. Слишком велика вероятность того, что мы и наследники наши неосмотрительными экономическими решениями будем ввергнуты в пучину тех социальных бедствий, через которые, как уже говорилось, прошли трудящиеся ныне развитых капиталистических стран.
Тут, между прочим, небезынтересно поглубже обдумать и некоторые подробности мирового опыта, исторические подробности становления капитализма в разных странах. Почему-то эта интереснейшая и сегодня остроактуальная для нас тема совершенно не появляется на страницах газет, журналов. Советские экономисты, в том числе и литераторствующие, завладевшие ныне вниманием общественного мнения, почему-то вовсе не касаются ее. А вот некоторые экономисты, политологи и социологи Соединенных Штатов Америки, в частности из Гарвардского университета, очень внимательно изучают опыт минувшего.
Один из них, профессор Питер Оклэнд, напомнил мне о событиях примерно 150-летней давности — о том, что произошло, когда страны Латинской Америки полностью распахнули свою экономику перед мировыми ветрами, доверчиво пойдя на всеохватное сотрудничество с Североамериканскими штатами. Ведь в ту пору, вскоре после антифеодальных революций в Южной Америке, уровень хозяйственного развития обеих частей Американского континента был примерно одинаков, считалось, что такое сотрудничество всем принесет равные выгоды.
Однако не тут-то было! Законы капиталистического рынка — и периода первоначального накопления, и сейчас! — весьма жесткие, ничто не возникает из ничего, обогащение одних зиждется на обнищании других. И Латинская Америка, как говорится, ахнуть не успела, как превратилась в сырьевой придаток северного соседа, чье экономическое могущество взросло на бурном взлета производительных сил. На полтора столетия было задержано хозяйственное и политическое развитие южноамериканских стран, социальные потрясения обрушились на несколько поколений латиноамериканцев. 48


II только сейчас самые мощные из этих стран, как, скажем, Бразилия, начинают постепенно выходить на современный уровень. А ведь еще 150 лет назад система хозяйствования и богатейшие природные ресурсы позволяли нм претендовать на заглавные роли в капитали- си1ческом мире.
Вог такую поучительную и грустную «историю» поведал мне профессор Гарвардского университета Питер Оклэнд, и не мешало бы нашим экономистам повнимательнее, в специальном, что ли, аспекте изучить давний печальный опыт Латинской Америки, дабы не оказаться нам в такой же роли сегодня, не повторить ту роковую ошибку. А предпосылки для столь негативного, если не сказать — бедственного развития событий, к несчастью, существуют, причем еще более явные, чем когда бы то ни было.
И хочу повторить, что весьма огорчает меня нарочитая отстраненность теоретиков полного «раскрытия» нашего рынка перед Западом от наших домашних реалий жизни. До того, к сожалению, доходит, что теоретики эти тщательно перечисляют и обсуждают возражения против сотрудничества, звучащие за границей, но попросту игнорируют, даже замечать не считают нужным опасения па этот счет, раздающиеся в нашей стране.
Правомерен ли такой подход? Соответствует ли он национальным интересам? Мне кажется, истинная ответственность людей, которые ратуют за широкое международное торгово-экономическое сотрудничество, должна заключаться не в том, чтобы под напором чьих бы то ни было сомнений отказаться от своих концепций, и не в том, чтобы демонстративно не замечать такие сомнения, а в том, чтобы спокойно, убедительно ответить на все возникающие вопросы. Иными словами, нужен диалог, а не диктат какого-то одного мнения, какой-то одной позиции, концепции, как, увы, происходит сегодня, когда многие средства массовой информации, словно тетерева на току, увлечены воспеванием невиданных и неисчислимых благ, которые, словно манна небесная, свалятся на головы соотечественников сразу же после введения рыночных отношений и полного раскрытия нашего внутреннего рынка навстречу зарубежному капиталу.
Слишком уж много сложных вопросов возникает в связи со стремительным вторжением в нашу жизнь таких экономических новаций, как, например, совместные предприятия, не говоря уже о требованиях быстрее кон- 49


всртпровать советскую валюту, что, конечно же, было бы весьма удобно для развития этих совместных предприятий.
И если уж заговорил я о новоявленных СП, то невольно вспоминаю публициста Михаила Антонова, который как-то пошутил, что всей душой выступает за совместные предприятия. Но какие? А вот какие: чтобы мы, то есть Советский Союз, вкладывали бы в эти предприятия наисовременнейшее оборудование, а, скажем, США поставляли бы сырье и дешевую рабочую силу. Лично я тоже полностью за такие совместные предприятия, которые принесут немалые выгоды нашей стране.
Да вот вопрос: согласятся ли на такой вариант американцы? Им-то разве выгодно выступать в роли сырьевого придатка?
Американцы, между прочим, действуют совершенно иначе, о чем свидетельствует пример знаменитой фирмы «Филипп Моррис» и вообще могучей табачной промышленности США. Нет, не в том дело, что «Филипп Моррис», этот знаменитый сигаретный магнат, предвидя табачные трудности, довольно давно начал перепрофилироваться на производство продовольственных товаров и сегодня уже превратился в одного из крупнейших в мире поставщиков различных продуктов с оборотом почти 30 миллиардов долларов. Такая прозорливость вроде бы закономерна на фоне той широкой кампании против курения, какая развернулась в Америке. Но вот уж что действительно вызывает удивление, так это следующее: потребление табачных изделий в США сокращается примерно на два процента в год, а производство их... растет почти на 40 процентов в год. Бешеными темпами!
Секрет этой загадочной нестыковки раскрывается очень просто: Соединенные Штаты Америки в последние годы резко, скачкообразно увеличили экспорт табачной продукции, буквально завалив ею весь мир, особенно развивающиеся страны. Оберегая здоровье своих граждан, США отнюдь не препятствуют, а скорее поощряют табачный бизнес в других странах. Не буду сейчас давать моральную оценку сказанному, а хочу лишь подчеркнуть направленность нынешней внешнеторговой политики США и ее последствия для партнеров. На «табачном» примере особенно хорошо видно, что открытая экономическая система для стран менее развитых, чем 60


ведущие мировые державы, оборачивается их быстрым закабалением во всех сферах. Нет необходимости обращаться к истории колониальной экспансии минувших веков и десятилетий, чтобы убедиться в том, как более мощный иноземный капитал навязывает свой диктат слабому партнеру. Сейчас, сегодня становимся мы свидетелями такого развития событий.
И когда речь заходит о быстром вовлечении нашей страны во всемирное хозяйство, то совершенно необходимо поставить и получить ответ на важнейший вопрос: каким образом это будет достигнуто, какой ценой? Ведь и слаборазвитые страны Африканского континента тоже вовлечены в мировую систему хозяйствования, но в каком качестве? Не будет ли уготована нам та же судьба? Где и в чем гарантии от этого?
Гарантий, увы, пока нет, а вот опасения, наоборот, нарастают с каждым днем. И происходит это во многом потому, что сторонники немедленного раскрытия экономики навстречу мировому рынку рассматривают эту проблему исключительно с позиции Запада — что, как и где мешает Западу в полной мере проявить свою экономическую активность по отношению к СССР? Безусловно, этот вопрос достаточно актуален. Но не является ли в тысячу раз более важным другой вопрос: как, используя выгоды международного разделения труда, технологические н финансовые средства партнеров, тем не менее оградить нашу экономику от разрушительных процессов, а наш народ — от новых лишений?
О каких еще разрушительных процессах речь, о каких лишениях? — слышу я вопрос сторонников решительного и немедленного преодоления так называемого экономического изоляционизма, уже не раз звучавший на страницах печати. И за вопросом этим снова и снова угадывается отстраненность от внутренних последствий происходящего сейчас активного реформирования внешнеторгового законодательства. Нет, к сожалению, не все учли те, кто специализируется на вопросах международной экономики.
Об этом, в частности, свидетельствует ситуация, возникшая в связи с разрешением прямого выхода на внешний рынок всем предприятиям и кооперативам.
Что же произошло — не в теории, а в суровых реалиях жизни? Не буду подробно останавливаться на том, что эта новация заметно подхлестнула развитие группового эгоизма: ради того, чтобы выручить твердую ва-* 51


л югу, иные организации и кооперативы бросились продавать за рубеж все, что можно, вплоть до... драгоценной донорской крови. Но один по-своему символический пример все же приведу, поскольку он касается многих советских людей.
В последнее время в прессе, по телевидению не раз звучали жалобы на то, что в магазинах невозможно купить меховые изделия. На катастрофическое отсутствие меха громко жалуется легкая промышленность — и это в нашей-то северной, пушной стране! Не из чего теперь шить не только меховые пальто, но даже шапок, воротников не стало, это известно всем. Что же случилось? Почему возник этот дефицит? Какие хозяйственные явления стоят за таким ходом событий на внутреннем рынке? А ответ на все эти вопросы, между прочим, весьма прост: зверосовхозы, получившие право продавать меха напрямую зарубежным оптовым покупателям, сбывают их за границу втридешево, лишь бы заполучить в свое распоряжение какие-нибудь валютные крохи, пригодные для покупки видеосистем, адидасовских костюмов и прочего ширпотреба.
А в это же самое время цена соболиных и норковых шкурок на знаменитых ленинградских пушных аукционах упала ровно в два раза — иностранный спрос-то теперь во многом удовлетворяется напрямую, по дешевке. В результате страна несет огромные потери, и это сказывается на общем благосостоянии народа. Хотя работники зверосовхозов и оказались в выигрыше, получив возможность на «свою» валюту закупить для себя партию ширпотреба.
Но разве не ясно, что такой Буть прямехонько ведет к экономическому кризису? Может ли устроить нас такое развитие торговли, такая «открытость» рынка, очень напоминающая своекорыстную антинародную политику национальной буржуазии слаборазвитых стран, которая обогащается за счет разорения широких народных масс?
Кстати, зверосовхозы, о которых шла речь, зачастую идут теперь даже на невыполнение госзаказа, готовы платить за это солидные штрафы в... советских рублях* Поступления в твердой валюте с лихвой компенсируют им такие издержки. И еще одно малоприятное «кстати»; с горечью можно констатировать, что новые внешнеторговые правила, очень явно подстегнувшие групповой интерес, в недалеком будущем аукнутся почти полным ис52


чезновением на нашем внутреннем рынке запасных частей. Да, да, запасных частей как таковых — к автомобилям и часам, к стиральным машинам и станкам, к пылесосам и экскаваторам. Несбалансированность интересов в хозяйственном механизме сделала невыгодным выпуск запчастей, а приказ сверху, на котором держался прежний план, теперь отменен.
Еще раз хочу подчеркнуть, что речь вовсе не идет о возврате к старым силовым методам управления. Внешнеторговая деятельность действительно нуждается в демократизации. Но можно ли вводить новые правила внешней торговли, не отработав хозяйственные механизмы внутри страны? Снова и снова видим мы катастрофические последствия ведомственного подхода — на сей раз со стороны тех, кто занимается развитием экономической дипломатии. Их словно не интересуют те негативные явления, какие из-за несбалансированности внешних и внутренних интересов возникают в социальной сфере.
В очередной раз, на мой взгляд, сказывается торопливость в заимствовании, в копировании зарубежных приемов. От прежней излишней бюрократической централизации мы разом шарахнулись в другую крайность. И вопрос сегодня упирается не в цели и задачи, которые ясны, а в темпы введения открытой экономической системы — не повторить бы той ошибки, когда излишне бурные темпы индустриализации на рубеже двадцатых и тридцатых годов привели к крайне негативным последствиям в хозяйственной, политической и социальной сферах. А ведь происходящее сейчас, по сути, ничем не отличается от прежних силовых методов, внедрявших экономические новшества сверху. И. Клямкин в «Литературной газете» даже потребовал введения диктатуры для установления рыночных отношений, которые, по его же словам, не приемлет 80 процентов «неразумного» народа. Опасное, очень и очень опасное течение мыслей. Руководствуясь таким «благом», именно «во имя народа» проводили насильственную коллективизацию...
И тут вообще необходимо вновь вернуться к историческим аналогиям. Анализ всей суммы фактов и явлений, накопившихся сейчас в экономической и внешнеторговой сферах, побуждает сделать несомненный вывод о том, что в нашей стране развивается достаточно бурный процесс накопления первоначального капитала. Особенно это заметно в кооперативном движении, а так53


же в так называемой «теневой экономике», которая не только не сошла на нет, а расцветает пышным цветом. И в полном соответствии с периодом первоначального накопления, с периодом «дикого» капитализма, в определенной, не государственной части нашей экономики явно проклюнулось такое явление, как компрадорство. Мы давно забыли это словцо, однако, если заглянуть в политэкономический словарь, нетрудно выяснить, что компрадоры представляли собой ту часть национальной буржуазии развивающихся стран, которая сколачивала свои капиталы на посредничестве с другими государствами, облегчала закабаление своей родины иноземным капиталом, проводила антипатриотическую внешнеэкономическую политику.
Конечно, прямые аналогии в истории, как говорится, не корректны, однако помнить о компрадорстве и выявлять такие случаи, если они возникают, совершенно необходимо. Между тем именно о компрадорстве идет речь в связи с нашумевшим кооператором-миллионером Тарасовым.
Но тут требуется еще одно короткое отступление — на сей раз из области агитации и пропаганды. Помнится, телепрограмма «Взгляд» на первом году своей деятельности весьма активно выступала против извращений в кооперативном движении, в частности, против дельцов Рижского рынка, которые скупали в магазинах дефицитные хлопчатобумажные майки, штамповали на них различные рисунки, надписи и продавали втридорога. Но шло время, на кооперативном горизонте появились такие акулы, как миллионер Тарасов, и позиция «Взгляда» претерпела разительные изменения: шустрые ребята из «Взгляда» грудью встали на защиту миллионера. Поневоле вспоминается тут знаменитый фильм с участием Игоря Ильинского «Процесс о трех миллионах», где мелкий воришка попадает в тюрьму, а крупный международный вор пользуется общественными почестями и вниманием публики. Злободневный сюжет!
Но как же оценить сверхбогатство Тарасова и его коллег, которое «Взгляд», и не только он, пытается выдать за «честные» деньги?
Давайте попытаемся спокойно, без лишних эмоций разобраться в бизнесе тарасовского кооператива, ибо он проливает яркий свет на многое в нашей внешнеэкономической деятельности вообще. Итак, Тарасов установил 54


у какой-то трубы, сливающей в реку загрязненные вред- йыми металлами стоки, соответствующее оборудование и улавливает отходы. Тут, надо сказать, делает он дело распрекрасное, истинно патриотическое. Во-первых, спасает реку от загрязнения, во-вторых, как говорится, из воздуха, из отходов получает слитки таких дорогостоящих металлов, как медь, цинк, никель. И если бы Тарасов продавал эти слитки государству, то, по расчетам, зарабатывал бы примерно по три тысячи рублей в месяц. И ради бога! Заработок по нынешним временам очень и очень приличный, но честный, и, главное, Тарасов приносил бы двойную пользу стране. В этом случае его не ругать, а превозносить бы надо.
Однако три тысячи рублей в месяц Тарасова, который стал вице-президентом Всесоюзного совета кооператоров, не устроили. Он захотел зарабатывать по... триста тысяч. Как? Очень даже просто. Дорогостоящие слитки он отдает зарубежным партнерам за твердую валюту, но — истинный бизнесмен! — валюту не берет, а на нее приобретает компьютеры, которые ввозит в СССР и продает различным предприятиям за половину государственной цены, чем дурачит головы простакам. А половина государственной цены — это примерно 30— 40 тысяч рублей в зависимости от типа компьютеров. И вся выручка попадает в карман кооператива, ибо налоги в 1988 году благодаря стараниям самих кооператоров и их лоббистов из числа ученых-экономистов были установлены невиданно минимальные — всего лишь 3(!) процента на любой доход.
А теперь давайте посмотрим, что произошло бы в том случае, если бы Тарасов не вывозил слитки за границу, а это сделало бы государство и на вырученные средства закупило бы те же самые компьютеры. Да, государство продавало бы их предприятиям за 60— 80 тысяч рублей. Но, во-первых, это были бы безналичные деньги, что очень важно, а во-вторых, вся разница между валютной и внутренней стоимостью компьютеров поступила бы в бюджет, то есть пошла бы на нужды всего общества. А Тарасов, пользуясь несовершенством нашего налогового законодательства, половину этой суммы просто-напросто присвоил себе, государству же не оставил практически ничего. Иными словами, он в наш с вами, дорогие товарищи, карман залез. Не говоря уже о том, что перевел миллионы безналичных денег, не 55


отоваренных в магазинах, в наличные, резко усугубив iiikJ)линию и финансовые трудности.
Но стал миллионером!
Вот и судите, насколько честны его деньги, в какой мере он принес пользу, а в какой вред. И если не подлежит он судебному преследованию, то лишь потому, что воспользовался, повторяю, несовершенством нашего налогообложения и лицензирования, а закона не преступил. Так сказать, проявил предприимчивость за наш с вами счет. Но моральный-то суд состояться должен! А ребята из «Взгляда» грудью встают на его защиту...
И совершенно напрасно иные наши экономисты-международники считают несовременной, устаревшей мысль В. И. Ленина, который считал необходимым контролировать внешнеторговые операции, поскольку этого требовали обстоятельства. Это требование не потеряло своей актуальности и сегодня, ибо кризисное состояние нашей экономики создает реальную опасность заключения в полном смысле кабальных сделок с зарубежными партнерами.
Говоря о такого рода кабальных сделках, в первую очередь имею в виду настойчивые призывы некоторых экономистов — опять-таки тех, кто специализируется на зарубежной экономике, — не опасаться крупных валютных займов, смелее одалживать на Западе десятки миллиардов долларов. С их стороны звучала и критика в адрес Председателя Совета Министров СССР Н. И. Рыжкова, который занял иную позицию, считая, что страна не вправе влезать в обременительные долги и жить сегодня за счет будущих поколений. Действительно, «заемный» путь ведет вовсе не к выходу из кризиса, а, наоборот, к углублению социально-экономических противоречий. Примером, кстати, может служить Польша, которая на рубеже шестидесятых и семидесятых годов отважно брала на Западе займы и чей максимальный долг достиг 48 миллиардов долларов. О дальнейших событиях в этой стране хорошо известно, но нашей общественности почему-то не говорят, что один из самых драматических факторов, приведших к нынешней ситуации, заключается в следующем: за истекшие годы Польша в счет долга и погашения процентов выплатила уже десятки миллиардов долларов, однако все еще остается должна около... 40 миллирдов. Вот это и есть настоящая кабала!
И отнюдь не случайно именно из-за непомерных дол56


говых обязательств оказались в критическом положении многие страны Латинской Америки. Как же не учитывать нам этот мировой опыт? Можно ли безоглядно, под напором отдельных «литераторствующих экономистов», которым охотно предоставляет страницы пресса и экран — телевидение, бросаться в объятия зарубежных кредиторов? Нет, в этом вопросе все необходимо очень и очень тщательно взвесить. Поспешность тут может оказаться губительной. И уж тем более некорректны сравнения нашего долга с долгом США, где финансовая система построена на совершенно иных принципах. Стоит ли сбивать нас с толку такими сравнениями?
Да и как вообще мы можем с доверием относиться к напористым требованиям набрать побольше займов у заграницы, если один из главных поборников этого, я бы сказал, «апостол взаимствования» Николай Шмелев предварил свое выступление на Съезде народных депутатов такими словами: «Я хочу начать с того, что меня как экономиста не очень беспокоят долгосрочные перспективы нашего развития». Не случайно это эпатажное, вызывающее признание критиковал М. С. Горбачев, ибо негоже экономисту разглядывать лишь то, что под носом, не обозревая далей. Рассудительный, обстоятельный человек позволит ли себе влезать в долги, не обеспокоясь, как их отдавать? Вот министр финансов В. Павлов сообщил на сессии Верховного Совета СССР, что за каждый одолженный на Западе рубль придется в будущем отдать полтора — в валюте! А Шмелева эта долговая петля даже не интересует, он только сегодняшним днем живет. В народе такую близорукость обычно называют авантюризмом...
Аналогично обстоит дело и с так называемой «конвертабельностью» рубля, о которой особенно много говорят сегодня сторонники преодоления «изоляционизма». Беру слово «изоляционизм» в кавычки, ибо, на мой взгляд, новое политическое мышление, рожденное перестройкой, да и конкретные шаги нашей страны на международной арене уже не позволяют использовать этот термин применительно к нынешней ситуации. Нет, не находимся мы сейчас в экономической изоляции, быстро и динамично развиваются внешнеторговые связи. И если уж существует опасность, то вовсе не от «изоляцониз- ма», а, наоборот, от чрезмерно поспешного раскрытия экономической системы перед экспансией иностранного капитала. Да, да, и сегодня, в период резкого и благо57


латного потепления международного климата, не следует списывать в архив это понятие — «экспансия капитала», ибо он является неотъемлемым, перманентным свойством рыночной экономики — вне зависимости от самых добрых намерений политиков.
В этой связи что же может принести нам немедленная «конвертабельность» рубля? Экономисты-«зарубеж- иики» оценивают этот важнейший, принципиальный шаг исключительно с точки зрения тех преимуществ, какие получат иностранные партнеры для проникновения на наш рынок. Однако никто из них даже словом не обмолвился, какими могут быть негативные последствия этого шага для нашей экономики, что вообще изменится в структуре нашего хозяйства после введения конвертируемой валюты. Сам факт полнейшего умолчания на этот счет настораживает. Не говорю уже о том, что широкой общественности, как ни странно, неизвестно следующее: Федеративная Республика Германии сумела ввести конвертируемость марки лишь спустя примерно восемь лет после окончания войны, когда благодаря плану Маршалла экономика ФРГ начала прочно вставать на ноги. И прежде всего необходимо потребовать от экономистов обстоятельных разъяснений того, как может аукнуться «конвертабельность» на внутреннем положении страны.
Поэтому по меньшей мере странно слышать по телевидению решительные призывы одного из ученых немедленно, через несколько месяцев ввести конвертируемый рубль, а спустя всего полгода читать его же статью в «Литературной газете», где он утверждает, что конвертировать рубль в ближайшие годы невозможно и вредно. Не лучше ли вместо таких качелей подробно растолковать общественности все плюсы и минусы «конвертабельности». Увы, вместо этого страну, народ делают как бы заложниками радикальных рекомендаций ученых-экономистов, хотя, как свидетельствует наша история, слишком уж многие такие рекомендации оказались ошибочными. Достаточно вспомнить печально знаменитую концепцию сселения неперспективных деревень, которая была научно обоснована под руководством академика Т. Заславской.
Опыт зарубежных стран и мнение здравомыслящих экономистов таковы: поспешное введение конвертируемой валюты («Пусть даже по пятаку за доллар!» — публично утверждают сторонники этой меры) может приве58


сти к вымыванию из страны самых дефицитных товаров, к катастрофическому скачку инфляции, к расхищению национального богатства. Кроме того, эта мера широко откроет двери перед дельцами «теневой экономики» для легального перевода неправедно нажитых капиталов в твердую валюту и для перемещения их в иностранные банки. (Этот процесс, как известно, нелегально происходит уже сегодня.) Почему нам не говорят обо всем этом? Почему не развеют опасения? Почему наряду с требованиями конвертировать рубль не предлагают мер, способных свести на нет негативные последствия этого шага? Ведь уже в период перестройки на примере извращений в кооперативном движении, в налогообложении мы убедились, какие горькие плоды приносит торопливость и нежелание тщательно прогнозировать ход экономических событий.
Может показаться, что я довольно далеко ушел от темы совместных предприятий, однако все сказанное имеет к ним самое прямое отношение, ибо концепция внешнеэкономических связей должна быть единой. Сегодня СП играют в нашем хозяйстве не просто мизерную, а прямо-таки микроскопическую роль, однако внимание к ним со стороны средств массовой информации поистине исключительное. Ничего предосудительного в этом, разумеется, нет, однако же обращает на себя внимание, что серьезных анализов деятельности СП не видно. Более того, раздаются голоса, предостерегающие — не дай Бог! — от критики совместных предприятий, ибо это, мол, может подорвать доверие зарубежных партнеров. Как тут не вспомнить знаменитое правило брежневских времен, запрещавшее критиковать многие негативные явления нашей жизни именно под тем предлогом, что такая критика якобы нанесет нам вред на международной арене. Пристало ли возвращаться к практике застойных лет?
Вспоминаю годичную сессию Американо-советского торгово-экономического совета (АСТЭС) в Вашингтоне, проходившую весной 1989 года. В новейшем отеле «Хилтон» — вовсе не небоскреб, а с виду не броское, однако роскошно отделанное изнутри девятиэтажное здание, недавно построенное в вашингтонском деловом пригороде Маклин, — собрались со всей Америки представители делового мира на встречу с советскими бизнесменами. Заседания проходили по секциям — кого что интересует. Но главные-то общения были неофициальными — в
59


высоком атриуме, этом холле девятиэтажной высоты с зимним садом, фонтанами и удобными столиками, спрятавшимися среди зелени, в уютном розовом ресторане-баре «Фламинго». И в этих неофициальных общениях особую активность проявляли представители средних фирм США, заинтересованных в налаживании деловых связей с нашей страной.
Дело это, безусловно, очень благотворное. Но вот что сразу бросалось в глаза: неустойчивость нашей внутриэкономической ситуации, да и относительная ограниченность средств для инвестиций, находящихся в распоряжении средних фирм (какой фактор действовал сильнее, сказать трудно), явно побуждали американцев к таким проектам, которые дают очень быструю, можно сказать, моментальную отдачу. На долгосрочные вложения партнеры пока идут туго, и их можно понять — они стремятся обеспечить, гарантировать свои интересы. Понятное дело, точно так же необходимо действовать и нам, проявлять осторожность, смотреть на многие годы вперед.
Различных сфер для истинно взаимовыгодного сотрудничества существует немало — в частности, весьма привлекательны так называемые наукоемкие предприятия, которые позволяют сочетать талантливые «советские мозги» с современной зарубежной аппаратурой для исследований, продавать лицензии другим странам и самим их использовать. Любопытное предложение о сотрудничестве в аграрной сфере сделал известный банкир из Айовы Джон Кристал — его проект совместного предприятия в области свиноводства сулит возвратить прибыль уже через... два месяца. Это предложение Кристал привез в Москву. Налаживается сотрудничество в области пищевой индустрии с крупнейшими продуктовыми корпорациями США.
Короче говоря, создание СП продолжается. Но в то же время не может не обратить на себя внимание очень скромная доля прямых зарубежных инвестиций в нашу экономику. Партнеры все больше норовят выкачать средства и ресурсы из нас, именно поэтому львиная доля уже созданных СП занимается посредничеством. А нам-то позарез нужны в первую очередь производственные предприятия, оснащенные новейшей техникой и способные удовлетворить запросы внутрисоюзного рынка, умерить нынешний дефицит всего и вся.
Оценивая создавшуюся ситуацию, сторонники бурно-
W


го развития внешнеэкономических связей и требуют конвертировать рубль, снять все ограничения на вывоз капитала. Но, повторяю снова и снова: как это скажется на внутриэкономической обстановке?.. Это и есть главное противоречие, которое необходимо разрешить как можно скорее. Противоречие вовсе не антагонистическое, выходы из него, конечно, есть, но они лежат исключительно на пути грамотных, тщательно выверенных экономических решений, учитывающих всю совокупность хозяйственных, политических и нравственных последствий развития внешнеэкономического комплекса. Не так называемый «здравый смысл», не давление общественного мнения на правительство, а только высочайший профессионализм и накопленный опыт могут помочь в этом деле. В конце концов, Югославия, уже давно первой приступившая к массовому созданию СП, пока так и не выбралась из экономических затруднений, более того, они продолжают катастрофически нарастать. Печальный пример тут подает и Польша. Думаю, неудачи этих стран кроются — во всяком случае, отчасти! — в том, что внешнеэкономические выгоды там подсчитывались изолированно от внутриэкономических потерь. Это, пожалуй, один из самых важных вопросов, предопределяющих успешную деятельность внешнеэкономического комплекса, — как считать прибыль и выгоду не с ведомственной точки зрения, а с государственных позиций.
И последнее — о Китае, который неизменно ставят в пример сторонники совместных предприятий и свободных экономических зон. И опять настораживает, что общественное мнение потчуют только успехами, пренебрегая неудачами, сильнейшими инфляционными процессами, идущими в Китае, ростом безработицы. А главное, путь, которым двинулся Китай, следует оценивать в целом, не дробя общую политику на хозяйственную и политическую части. И если взглянуть на нашего восточного соседа с этой точки зрения, то нетрудно увидеть, что ситуация там сложилась совершенно иная, чем у нас: в Китае процесс экономических реформ намного обогнал политические, у нас же произошло наоборот. Нельзя делать поспешных выводов из этого важнейшего обстоятельства, его надо тщательно обдумать, проанализировать, но игнорировать невозможно!
«Специалист подобен флюсу», — предостерегал Козьма Прутков, и эта старая истина постоянно нахо61


дит подтверждение в наши дни. Сетовать на сей счет бесполезно^ исправить извечный ход мыслей специалиста тоже не удастся. Однако сегодня, в эпоху гласности, демократизации всех сфер общественной жизни, существует очень надежный и многократно апробированный выход из этого кажущегося противоречия: нужен диалог специалистов различного профиля, чтобы каждый мог высказать свои суждения. Поистине губительна попытка монополизации какой-то точки зрения, исходя из того, что, мол, специалисту в данной области виднее, что делать. Роль общественного мнения должна состоять в том, чтобы настаивать на таких диалогах, обеспечить для них максимально благоприятную атмосферу.
В этом и заключается так называемая общественная экспертиза крупнейших народнохозяйственных решений, будь то проекты, связанные с возможными экологическими издержками, или проекты, затрагивающие финансовую сферу. Только общественная экспертиза, привлекающая к обсуждению специалистов разного профиля, разных точек зрения и разных убеждений, — только такая экспертиза может подсказать выверенный, надежный ответ на вопрос, который неизбежно возникает в тот момент, когда в повестку дня встает введение открытой экономической ситемы, — камо грядеши?
Сентябрь, 1989 г.


ОПАСНЫЙ ПОВОРОТ
ФАКТЫ и МИФЫ
В последнее время начал у нас вырабатываться любопытный, хотя и не безопасный для общего состояния умов, стиль публичных дебатов по экономическим вопросам. Некоторые ученые-экономисты перешли от четких математических формул к популярному изложению своих идей, адресуя их людям, не искушенным в товарно-финансовых премудростях. И, отказавшись от строгих доказательств, присущих научным статьям, заодно вообще избавились от необходимости серьезно аргументировать свои предложения. Речь чаще всего идет теперь просто о пакете различных мер, которые, по мнению того или иного экономиста, поспособствуют хозяйственному оздоровлению. И хотя обстоятельный анализ этих мер, особенно на стыке теории и практики, полностью отсутствует, непосвященные и неискушенные вынуждены принимать их на веру благодаря докторской степени автора предложений. Специалист! Он знает...
Но не скудноваты ли такие гарантии? Не вправе ли мы попросить ученых мужей, выносящих свои проекты непосредственно на суд общественности, подробнее разъяснить нам свои резоны? Ведь меры они предлагают не шуточные, дыбом все народное хозяйство ставят, сотнями миллиардов отечественных рублей ворочают, десятками заемных валютных миллиардов. При таких-то размахах общественная экспертиза их проектов совершенно необходима. Однако же, если полистать популярные издания, телевизор посмотреть, то приметить можно лишь славословия по их адресу, но никак не серьезный разговор. А если кто попытается глянуть критически, по тому сразу бьют из главных академических калибров: куда ломишься, невежда!
И настолько эта новая, прежде незнакомая истинной науке возможность говорить бездоказательно, завораживая ореолом известности, я бы сказал, расслабила иных экономистов, что они, извините, начали даже баловать фактами.
63


В этой связи хочу процитировать строки из выступления на Съезде народных депутатов Г. Попова, который сказал следующее: «Меня пугает наше упорное нежелание не считаться с мировым опытом сельского хозяйства. Весь опыт всех процветающих стран говорит о том, что там основой хозяйства является семейное крестьянское хозяйство — фермеры... Уже в конце прошлого века обнаружилось, что марксистская теория о том, что в сельском хозяйстве крупное производство победит м'елкое, не оправдывается. Тогда марксисты — Каутский, Ленин, — вместо того, чтобы признать факты, стали критиковать теорию устойчивости мелкого крестьянского хозяйства... В Соединенных Штатах Америки ежегодно разоряются десятки тысяч фермеров, но вместо них возникают не крупные хозяйства, а такие же фермеры».
Трибуна, с которой произнесены эти слова, — высокая. Общественное и должностное положение автора этих слов — тоже не рядовое: народный депутат, главный редактор ведущего экономического журнала «Вопросы экономики», можно сказать, один из законодателей «экономической моды».. Казалось бы, можно, как говорится, и на слово поверить. Но давайте все-таки обратимся к фактам. Тем более источников предостаточно. Недавно вышел в свет, например, энциклопедический справочник «Современные Соединенные Штаты Америки», где приводятся убедительные данные. Да и деловые люди Америки охотно знакомят нас с состоянием своих дел. Мне лично довелось убедиться в этом.
Американские экономисты-аграрники делят фермы на такие классы: мелкие — с реализацией продукции до 20 тысяч долларов в год (их 63,5 процента от общего числа ферм), так называемые «с неполной занятостью» — с реализацией от 20 до 100 тысяч долларов (22,8 процента), средние — с реализацией от 100 до 250 тысяч долларов (9,2 процента), крупные (3,2 процента) и очень крупные — с реализацией свыше 500 тысяч долларов (1,3 процента). При этом почти сорок процентов всех ферм используют наемный труд.
Уже много десятилетий в США наблюдается тенденция к уменьшению количества ферм и росту их размеров. Но особенно заметные перемены произошли с 1970 по 1982 год, когда число мелких ферм сократилось с 2429 тысяч до 1380 тысяч, на 43 процента, почти вполовину. Зато быстро росли крупные фермы, особенно 64


фермерские корпорации, у которых гораздо больше воз* можностей внедрять новые технологии.
В результате многолетней концентрации сельскохозяйственного производства уже сегодня на самых крупных фермах США — напомню, их только 1,3 процента! — производится треть национального аграрного продукта. Кстати, в 1987 году в С1ЙА насчитывалось 2 мил- Лиона 176 тысяч ферм. Но, по прогнозам американских Специалистов, к 1990 году их число снизится до 1,8 миллиона, а к 2000 году — до 1,25 миллиона. По тому же Прогнозу крупные и очень крупные хозяйства в 2000 году будут производить около 75 процентов всей сельхозпродукции Соединенных Штатов.
Однако эти данные, полностью опровергающие утверждения Г. Попова, составляют, как говорится, лишь Половину истины. Вторая половина еще более увлекательна.
Дело в том, что мелкий американский фермер ныне не в состоянии кормиться только от земли и вынужден приискать себе заработок на стороне, в городе. Впрочем, слова «заработок», «приработок» здесь явно требуется взять в кавычки, ибо на деле речь идет об основных средствах существования. В цифрах это выражается так. В структуре валового дохода аграрного сектора США за 1987 года доход мелких ферм — их 63,5 процента — составил только... 9,4 процента. Средний фермерский непрямой доход (непрямой — значит, доход со стороны, не от фермы) на самых крупных фермах США составил 2 процента, видимо, это дивиденды от ценных бумаг, акций. На крупных фермах непрямой доход составил 3,7 процента. На средних — 17 процентов. А на мелких... 97 процентов! По сути дела, эти фермы по аналогии с нашими условиями правильнее было бы назвать личными подсобными хозяйствами. Да и в США их все чаще называют любительскими фермами, как бы отделяя от настоящих товарных ферм. Очень много таких любительских ферм и в категории «с неполной занятостью», которая как раз и означает, что их владельцы серьезно прирабатывают на стороне. В итоге эти две категории фермеров, которые по численности составляют 86,3 процента, сегодня дают только 28,5 процента национального аграрного дохода.
Иными словами, основная деятельность владельцев мелких семейных ферм, не использующих наемный труд, 3 А. Салуцкий
65


протекает на стороне, в городе, именно со стороны чер* пают они львиную долю своих доходов.
Этот вывод полностью подтверждается и реалиями жизни. Повсюду в маленьких городках американской глубинки можно встретить множество мелких предпринимателей, работников различных фирм и предприятий, которые по статусу являются фермерами, однако трудятся в промышленности или бизнесе. В США хорошо известны жалобы мелких фермеров на то, что им все дальше приходится ездить на работу, требования создать в глубинке новые рабочие места. Что же касается своих полей, то многие поступают так: весной сеют кукурузу, а осенью убирают ее. Трудоемкость тут минимальная, каждодневная работа не требуется, а доход все-таки идет. У нас так поступают с приусадебной картошкой...
О стремительном наступлении крупных корпораций свидетельствует и такой пример. «Тучи сгущаются над Айовой, — говорили мне в Эймсе, в университете. — Нам нельзя спать, надо срочно готовиться к ответу». За этой загадочной фразой скрывается следующее. Айова производит 27 процентов американской свинины — поистине гигантская отбивная! Но сравнительно недавно на рынок вдруг выскочила Северная Каролина, дающая уже 7 процентов свиного мяса. Процент, конечно, невелик, однако угроза заключается в том, что мясо это очень дешево. В Айове свиноводством занимаются фермеры средней категории, держащие стада до двух тысяч голов. А в Северной Каролине перешли на индустриальные методы. Корпорация «Канагра» может поставить на откорм сразу 350 тысяч голов, комплексы «Каргилла» вмещают 550 тысяч свиней. Естественно, производительность на этих гигантах куда выше, чем у айовских фермеров, которым грозит разорение. Вот откуда заходят тучи на Айову.
Правда, проигран пока лишь первый тайм, считают на среднем Западе, основная игра впереди. Дело в том, что северокаролинские гиганты поставлены в пустынной местности, очистных сооружений там нет, навоз спускают в естественные отстойники. Когда возникнут экологические проблемы, возрастет и себестоимость мяса... Но вдруг фермерские корпорации разработают какой-то дешевый способ переработки свиной жижи? Действительно, вся игра впереди.
Но как бы там ни было, а этот пример четко гово- 66


риг о тенденциях развития американского сельского хозяйства. Как и тот парадоксальный с нашей точки зрения факт, что на крупных молочных фермах США надои значительно выше, чем на мелких. Вот статистика 1987 года. На фермах, где от 5 до 24 коров, среднесуточный надой составляет 14,3 килограмма, а в год коровы дают 6377 килограммов молока. Зато на фермах, где от 3 до 4 тысяч коров, эти показатели соответственно таковы: 20 и 8850 килограммов. Правда, процент жира и протеина на мелких фермах выше, но за счет абсолютного роста надоев каждая «корпоративная» корова дает гораздо больше и жира и протеина.
Можно привести немало других примеров, полностью опровергающих голословные утверждения Г. Попова, будто бы основой сельского хозяйства США является семенное крестьянское хозяйство. Американская семейная ферма, эта знаменитая на весь мир «фэмили фарм», не использующая наемный труд, в экономическом отношении быстро и безвозвратно теряет свою былую роль.
Но опа играла, играет и всегда будет играть огромную роль в духовной жизни американского общества!
Наши литераторствующие экономисты, увлеченные формальными, экономократическими зарубежными за- ймствованиями, не приметили в американской действительности как раз то главное, чего они не хотят видеть й у нас, дома. Л потому призывают учиться у Америки совсем не тому, чему действительно надлежит учиться у нее.
В знаменитой американской ферме как бы воплощен гордый дух пионеров освоения Запада, это национальная святыня великой страны, важная часть ее духовного достояния. И как бы ни складывалась экономическая судьба «фэмили фарм», Америка будет всегда прославлять и возвеличивать ее, бережно хранить были о ней и слагать новые легенды. В Америке глубоко чтут и оберегают от хулы, от разрушения национальные традиции, устои народного духа. Фермеры с их трудолюбием, склонностью к смелому риску, привыкшие полагаться на себя и только на себя, фермеры с их любовью к природе, животным и «кантри мюзик» как раз и воплощают в себе этот американский народный дух, противостоящий масскультуре крупных городов, нашествию роков. Интуитивно это чувствует каждый американец, и нет в американском обществе фигуры святее, чем фермер.
3*
67


Во г тут бы нам и поучиться у Америки!
А что касается экономической роли семейной фермы, о чем столь безапелляционно говорил на Съезде народных депутатов Г. Попов, то вспоминаю слова крупного американского банкира из Айовы Джона Кристала, прекрасно понимающего сельское хозяйство, слова, сказанные им не без подтекста:
— Что же получается? У нас ферма все время растет в размерах, а вам сейчас предлагают раздробить сельское хозяйство на мелкие кусочки. Вы что, не в порядке?
Вспоминаю и то, сколько раз американцы, понимающие толк в аграрных делах, говорили мне об очень высокой производительности израильских кибуцев — коллективных хозяйств, основанных, кстати, выходцами из СССР по образу и подобию колхозов еще в пятидесятые годы. Но без планового диктата, конечно.
Надеюсь, меня понимают правильно: я — за полную свободу для семейных крестьянских хозяйств, которые могут внести немалый вклад в продовольственный баланс страны, особенно сегодня, когда необходим рывок в производстве продовольствия. Но утверждать, что во всех процветающих странах, включая США, они являются основой сельского хозяйства, — это значит проповедовать опасные экономические мифы, вводить в заблуждение и депутатов Съезда, и политическое руководство, и народ. Необходимо немедленно сопоставить данные. Для справки укажу, что приведенную статистику я получил из четырех источников: в Айовском университете, в Федеральном департаменте сельского хозяйства, в национальном американском научном сельскохозяйственном центре в Белствилле и в советском посольстве в Вашингтоне. Все данные очень хорошо согласуются.
Мне представляется, что депутат Г. Попов морально обязан немедленно представить свои данные, позволившие ему посчитать основой американского сельского хозяйства мелких фермеров. Ведь вопрос-то далеко не шуточный. На основе явно неоднозначных, пока даже неизвестных общественности данных (а может быть, и просто дезинформации — сопоставление покажет) ставится вопрос о новом пути аграрного развития для всей страны, а также об отрицании важного, подтвержденного опытом той же Америки вывода марксистской теории. Проблема действительно достойна того, чтобы разобраться в ней до конца.
68


Спокойно хотелось бы разобраться и в том, что говорил на Съезде депутат Н. Шмелев по поводу аренды земли. Цитирую его слова:
«Нам необходимо решиться на продажу земли или по крайней мере на отдачу ее в вечную аренду — любому, кто хочет».
И тут опять не обойтись без анализа этого мимоходом затронутого Шмелевым вопроса, который стоял в самом центре двух величайших крестьянских реформ, предопределивших пути России, — освобождения крестьян и столыпинской. Да-а... Поистине легкость мыслей необыкновенная. И главное — совершенно нет возможности понять, о чем вообще толкует Шмелев. Ведь на Съезде он говорил об отоваривании «горячих денег», но при чем здесь аренда? Известно, арендные-то платежи покрываются из текущих доходов, например, в Японии крестьяне-арендаторы выплачивают за аренду 20 процентов стоимости урожая, о чем пишет В. Цветов. Иными словами, при аренде отовариванием «горячих денег» и не пахнет. Но, может быть, Шмелев невольно, неосознанно связал продажу земли с тем видом «аренды», когда владельцы больших «горячих денег» примутся за взятки отхватывать лакомые придорожные гектары? Такие проговорки, по Фрейду, бывают. Но ведь это все равно не спасет финансовую ситуацию: деньги просто перейдут из рук в руки, в государственный карман не попадут.
Впрочем, оставим догадки, поговорим лучше о предложении отдавать землю в вечную аренду любому, кто хочет. И снова обратимся за опытом на сей счет к весьма искушенным в этом вопросе американским фермерам, из которых 45 процентов — арендаторы. О! Тут ждает нас нечто поразительное. Оказывается, в США договор об аренде земли заключают сроком на... один год. Только на один год! Когда я пытался мямлить что- то насчет 50 лет, на меня смотрели с изумлением. Философия американского арендатора в корне отличается от наших рассуждений об аренде. Вот типичный образец этой философии.
Фермер-арендатор из Айовы Том Сафлей говорил мне:
— Нет, я бы не хотел арендовать землю на пятьдесят лет. Времена меняются, меняется политика, экономика, много воды утечет. А вдруг мои дети не захотят обрабатывать землю? Это нецелесообразно. Лучше так: 69


хороший арендатор должен иметь преимущество на за* ключение договора! Но на пятьдесят лет... Вот вы дадите землю молодому, он начнет стареть, и земля станет хиреть. Это же земля на всю жизнь! Если он будет знать, что в любом случае земля останется за ним, у него не будет стимула выкладываться. А если каждый год договор перезаключают, вот тут приходится вкалывать по-настоящему. Чтобы тебя не сняли с этой земли. Если перестанешь оправдывать доверие лэндлорда (владельца земли), он на следующий год порвет договор. Нет, ваш вариант не сработает...
Не буду спорить с Томом Сафлеем, но факт остается фактом: договор земельной аренды в США перезаключают каждый год! Лишь в редких случаях, когда лэндлорд полностью удостоверился в добросовестности арендатора, он заключает договор на 15 лет. Но все равно с ежегодным перезаключением. В данном случае 15-летний срок обязывает лэндлорда не продавать землю, это дополнительная гарантия для добросовестного арендатора. Только для добросовестного!
Не исключено, что у наших арендаторов может сложиться иная философия, ибо нельзя безоглядно, механически копировать зарубежные приемы ведения сельского хозяйства. И уж категорически недопустимы искусственные ограничения аренды земли, бюрократические препятствия, которые нередко встают перед нашими арендаторами. Но ясно и другое: вопрос о сроках аренды нуждается в тщательном изучении, голословные императивы здесь неуместны.
А уж что касается предложения Шмелева «отдавать землю в аренду любому, кто хочет», то здесь уважаемый экономист загнул так, что и не распрямить. В США, как уже сказано, владелец земли очень придирчиво изучает кандидатуры арендаторов. Но на этом дело не кончается. Ведь арендатору надо взять кредит в банке, чтобы прожить до урожая. И уж банк-то — будьте спокойны! — так проверит потенциального дебитора по части отношения к спиртному, семейных устоев и прочих добродетелей, что ни один прохиндей не прорвется к его кассе. Не говорю уж о том, что без высшего аграрного образования, без умения обращаться с компьютером, без сертификатов, дающих право работать с ядохимикатами, арендатором стать невозможно.
Любят свою землю американцы и берегут это на- 70


аномальное достояние. Любых людей в Америке на землю не пускают.
Признаться, меня смущает, что столь очевидные истины приходится втолковывать специалисту по США. Однако же ведь сам Николай Шмелев признался в «Литературной газете», что ему вполне достаточно изучать жизнь на кухне собственной квартиры, а потому немудрено, что и в американских хозяйственных тонкостях он не силен.
Уже замечено, что экономисты, дружно ринувшиеся в публицистику, нетерпимы к вопросам «простых смертных». Особенно показательна в этом отношении статья академика С. Шаталина в «Правде», где он некорректно, даже грубо отчитал А. Чекалина. Но статья Шаталина содержит и несомненные строки. Вот они: «В каждом обществе разные структуры объективно выполняют специфические функции развития общественного организма. Скажу лишь о науке. Наука никому ничего не должна. У нее только один бог — поиск истины, накопление знаний. Это ее общественная функция. Только так она может действительно служить народу».
Тут, как говорится, ни прибавить, ни убавить. Но, к сожалению, складывается впечатление, что сегодня многие ученые-экономисты слишком уж увлеклись проблемами не столько научными, сколько политическими. Они отчаянно рвутся в политику, а политика, известное дело, — штука по необходимости весьма тенденциозная. И трудно ждать объективности, непредвзятого поиска истины от ученого, который сменил тишину кабинета на шум митинговой площади. Конечно, политика — тоже наука, и очень серьезная. Но это уже совсем-совсем другая наука, нежели экономика.
Непристойно молиться богу в суете сует. Невозможно быть искателехМ истины и славы одновременно.
Июнь, 1989 г.
«СЦЕНАРИЙ БУДУЩЕГО» И ЕГО СУДЬБА
В 1988 году секретариат правления Союза писателей России поручил мне сделать доклад на пленуме правления СП РСФСР по вопросам публицистики. Помню, подготовка к тому докладу потребовала основательно познакомиться с публицистикой российских региональных журналов, в сумме своей, в совокупности, надо ска71


зать, необычайно интересной. И именно некоторые публикации, выстраданные в глубинке, побудили меня всерьез заняться изучением злополучной проблемы так называемых «неперспективных деревень» — той печально знаменитой кампанией начала семидесятых годов, последствия которой сказываются по сей день, особенно в Нечерноземье. Конечно, в ту пору, в конце 1988 года, я не мог предположить, какой яростный шквал оскорблений и угроз поднимется из-за того, что я обнародовал имена научных разработчиков концепции сселения. После пленума события разворачивались поистине драматично, и хотя точка в той истории пока не поставлена, читателям будет небезынтересно познакомиться с обострившейся ситуацией вокруг «проблемы неперспективных».
Но для начала приведу выдержку из доклада на пленуме СП РСФСР, где речь шла о «неперспективных», «Окунаясь в глубины советской истории, публицистика отстранилась от событий периода застоя. Но их изучение сейчас жизненно необходимо. Опять-таки имею в виду не обывательский интерес к судьбам Брежнева, его зятя и внуков, а те испытания, какие выпали на долю народа.
Всем известно, сколько бедствий принесло нашему селу сселение неперспективных деревень. Нет человека ни справа, ни слева, кто не осуждал бы ту кампанию, н? понимал бы, что она подорвала жизненные силы деревни и ее трагические последствия сказываются по сей день».
Но почему же, навязчиво и небескорыстно копошась в литературных перипетиях периода застоя, мы не задаемся несравненно более важным для судеб перестройки вопросом: кто авторы бесславной кампании по сселению неперспективных? Ведь безымянных деяний в истории не бывает.
В конце шестидесятых годов автор одного из научных трудов задал потрясающий вопрос: «Зачем вообще нужна деревня?» — и дал на него такой ответ: «Сущность функции деревни» в том, что «сельское население обеспечивает наиболее эффективную эксплуатацию территориально рассредоточенных ресурсов». Вот в чем дело! Человек — вовсе не цель, а средство! Знакомая песня: люди — материал для строительства социализма. И не мудрено, что далее автор писал: «Исторически сложилась довольно распыленная сеть мелких сельских поселков. Большинство этих поселков не отвечают современным требованиям к социально-культурному об72


служиванию населения, поэтому согласно схеме районных планировок, из 705 тысяч имеющихся в стране сельских поселков дальнейшее развитие должны получить только 120 тысяч».
Страшно сегодня звучат эти бесчеловечные планы шестикратного сокращения деревни. Мы-то знаем, чем они обернулись. А ведь обосновывали их по-научному неотразимо. Писали так: «Экономические расчеты показывают, что для обеспечения равного уровня обслуживания в малых селах требуется в 5—8 раз больше врачей, в 2—3 раза больше учителей...»
Ну какой бюрократ не клюнул бы на эту заманчивую возможность убавить хлопоты? И клюнули все — снизу доверху! А наука продолжала напирать: «Необходима активная целенаправленная работа по сселению мелких и мельчайших поселков... Задача заключается в том, чтобы придать этому процессу планомерный и организованный характер».
Как известно, формы и методы нашли быстренько: закрыли школы, медпункты, магазины и принялись с кровью выдирать крестьянина из родовых гнезд. Можно цитировать еще, но и сказанного достаточно для того, чтобы понять роковую роль этих научных разработок, предложенных правительству. Недавно в «Новом мире» Белов, горько сетуя на них, заметил: «Кто был папаша, судить трудно». Так вот, Василий Иванович, кто папаша — и впрямь неизвестно, зато мамашу можно назвать поименно.
Все цитаты взяты из трудов академика Т. И. Заславской!
У этой теории есть и крестный отец — бывший директор Института экономики и организации производства Сибирского отделения Академии наук, в стенах которого Заславская разрабатывала проект истребления деревни, академик А. Г. Аганбегян.
Ныне хорошо видны причины крупнейшей научной ошибки, которую совершила Заславская, рекомендуя сселять неперспективные деревни. Это была большая неправда абстрактного научного расчета. Игнорируя жизненные реалии, не озаботясь изучением исторических, нравственных, культурных корней крестьянства, народной психологии, идеализируя практику хозяйствования, доверившись сугубо математической логике, экономическая наука ввергла нашу деревню в новую полосу страданий.
73


И тут остро встает вопрос о покаянии. Нет, не ради возбуждения эмоций или обряда самоочищения. Сегодня академики Аганбегян и Заславская — ведущие эксперты по экономике, на Западе их даже величают архитекторами перестройки. И общество вправе убедиться, что эти ученые, чьи рекомендации так высоко ценятся, осознали серьезнейшую ошибку, совершенную двадцать лет назад. Пока общество в этом не убедилось, не может быть твердой веры, что нынешние проекты этих ученых не повторяют на новый манер прежнюю грубую ошибку. Где гарантии, что катастрофический 100-миллиардный бюджетный дефицит 1989 года, о котором сообщил журнал «Коммунист», отчасти не есть следствие принципиальных просчетов, совершаемых этими учеными при разработке нынешней экономической модели?
Именно академик Заславская — самый активный сторонник повышения розничных цен. Но не грешат ли ее предложения той же оторванностью от народной жизни, умозрительностью абстрактных математических моделей, которые привели к роковому сселению деревень? Не обернется ли повышение цен политическим ударом по перестройке?
После того как общественности стало известно, что научное обеспечение кампании сселения неперспективных было сделано под руководством академика Заславской, сотни писем пришли ко мне со всей страны. В них, Ь частности, содержались новые факты и документы о той злополучной полосе в жизни нашей деревни.
Оказывается, в апреле 1973 года президиум Академии наук СССР образовал Рабочую комиссию по разработке долгосрочного прогноза развития деревни. То была весьма авторитетная комиссия, в нее вошли представители многих солидных институтов, специалисты самых различных отраслей знаний, а также эксперты министерств и ведомств. Возглавила эту комиссию член-корреспондент АН СССР Т. И. Заславская, она же подготовила в середине 1976 года итоговый доклад комиссии, который назывался так: «Проблемы и перспективы социально-экономического развития советской деревни до 1990 года». Говоря словами самого доклада, это был «сценарий будущего» деревни.
И поскольку ныне настал конечный срок того прогноза, небезынтересно сопоставить его с действительностью, посмотреть, в какой мере он согласуется с сегодняшним
Т4


днем. И тут сразу бросается в глаза, что по части циф- ровых наметок прогноз, попросту говоря, не имеет ничего общего с той картиной, какая сложилась в аграрном секторе экономики. Прогноз оказался чрезмерно «розовым» и в этом отношении полностью соответствовал духу застойных лет. Например, в нем говорилось, что к 1990 году валовая продукция сельского хозяйства возрастет вдвое, производительность труда в колхозах и совхозах увеличится в... пять раз, а доля ручного труда сократится втрое. Это были поистине впечатляющие и, я бы сказал, весьма завлекательные цифры, которые психологически поневоле склоняли к тому, чтобы принять рекомендации, содержавшиеся в докладе.
И тут необходимо сказать о главном — о самих рекомендациях. Не буду вдаваться в детали, но перечислю главные направления аграрной политики, которые были «заложены» в докладе Т. И. Заславской. Предполагалось, в частности, уменьшить долю колхозно-кооперативной собственности, преобразуя колхозы в совхозы и формируя собственность общенародную как высший тип собственности по сравнению с кооперативной. Говорилось о необходимости на 40 процентов снизить объем продукции личных подсобных хозяйств сельских жителей, избавить многих из них от подворий и перейти на селе к магазинному снабжению продуктами. Предполагалось и в дальнейшем уменьшать число деревень, переселяя жителей в крупные поселки.
Думаю, нет неообходимости комментировать сегодня эти предложения. Но все-таки представляется полезным сопоставить их с нынешними направлениями аграрной политики. Ведь сегодня мы взяли курс на всемерное развитие кооперативных начал и личных подворий, пытаемся возродить выморочные хутора и села. Все наоборот! А ведь рекомендации, высказанные в «сценарии будущего» академиком Заславской, не остались на бу* маге. Доклад-прогноз оперировал сотнями миллиардов рублей капитальных вложений, предлагая инвестировать их в «урбанизацию» сельского хозяйства, что и было сделано. Если говорить откровенно, наш аграрный поезд был направлен в тупик, из которого мы теперь е превеликими трудностями вынуждены выбираться. Драматическая кампания сселения неперспективных деревень значительно усугубила тяжелейшее наследие, которое досталось нам от прошлого в сельском хозяйстве.
Обращает на себя внимание и метод подготовки то76


го доклада. В его преамбуле, в частности, говорилось, что было получено около тысячи суждений членов комиссии, причем «значения прогнозируемых показателей не были согласованы между собой, поскольку определялись разными учеными, исходя из разных посылок». «В связи с этим, — говорилось в докладе, — потребовался дополнительный этап работы, направленный на снятие противоречий и обеспечение внутренней согласованности прогноза. Такая работа была выполнена автором данного доклада». И далее уточнялось: «Автором сводного доклада на определенном этапе были «узурпированы» права, принадлежащие комиссий. При этом содержательные соображения о развитии отдельных сторон деревни, под которыми могли лежать серьезнейшие обоснования, были «принесены в жертву» идее согласования разных сторон и аспектов прогноза».
Сегодня нельзя без удивления читать о такой «узурпации» прав авторитетной комиссии одним человеком — ее председателем, о том, что некоторые точки зрения были «принесены в жертву» идее согласования, а попросту говоря, отброшены, как несоответствующие воззрениям самой Заславской. Но именно сегодня-то и стало ясно, что как раз те точки зрения, которые были «принесены в жертву, наиболее полно согласуются с нашими нынешними представлениями о путях развития деревни. Если бы в тот период они возобладали или хотя бы были учтены, сейчас нам не пришлось бы затрачивать столько усилий на развязывание тугих аграрных узлов.
Но вот что еще любопытно. В «сценарии будущего деревни» явственно угадывались отзвуки концепции сселения неперспективных деревень, которую обосновала Т. И. Заславская, хотя само слово — «сселение», разумеется, отсутствует. Дело в том, что в середине 70-х годов общественное мнение резко воспротивилось той злополучной кампании. Однако в то же самое время, при полном отсутствии гласности, с грифом «для служебного пользования» был подготовлен доклад-прогноз, который, повторяю, всеми своими корнями произрастал именно из концепции сселения неперспективных деревень и ставил задачу к 1990 году сократить число населенных пунктов на селе с 705 тысяч до 250 тысяч. В этом докладе говорилось, что «работник, вооруженный современной техникой и обслуживающий сотни голов животных без затраты ручного труда, не должен по возвращении домой браться за ручную подноску воды, 76


пилку дров, топку печей и т. д. и т. п.». Не говорю уже о том, что такие рассуждения свидетельствуют о полном отрыве от жизненных реалий, выглядят сугубо умозрительными, академическими. Но не менее опасно и расхождение между общественным мнением и рекомендациями «для служебного пользования», которые снова и снова напоминают нам об огромном значении гласности, о необходимости общественной экспертизы крупных социально-экономических проектов.
И если уж вновь вернуться к «белым пятнам» истории, то жаль, что общественное мнение, проявляя завидную дальнозоркость при исследовании событий давних лет, к сожалению, порой близоруко не замечает того, что происходило сравнительно недавно, в период застоя. Между тем анализ нашей недавней аграрной истории позволяет сделать такой вывод: путь развития села, который привел к нынешним аграрным трудностям, зародившись в среде бюрократии еще в начале 60-х годов, был научно обснован учеными-экономистами и социологами в преддверии 70-х годов, начал на практике осуществляться в 1971—1972 годах, а в 1975—1976 годах получил новое очень солидное научное обоснование в докладе комиссии Заславской. Именно в то время сотни миллиардов рублей капиталовложений, подчиняясь рекомендациям большой науки, были инвестированы в неверном направлении, что и стало причиной их чрезвычайно низкой эффективности.
О «сценарии будущего деревни», подготовленном академиком Т. И. Заславской, я рассказал на страницах газеты «Московская правда». И почти сразу же вслед за этим многие «либеральные» органы печати наперегонки бросились выгораживать Татьяну Ивановну, утверждая, будто бы она не имела никакого касательства к сселению неперспективных. Не буду вдаваться в подробности этих публикаций, поскольку все они по своей аргументации были одинаковы и сводились не к опровержению приведенных мною фактов, а просто содержали другие факты, почерпнутые из другого периода научной деятельности Т. И. Заславской. Ведь Татьяна Ивановна, в начале семидесятых годов бурно ратовавшая за сселение неперспективных, в конце семидесятых столь же активно начала протестовать против этой кампании, благополучно «забыв» о своей роли в научном обосновании «урбанизации» деревни.
В защиту Заславской выступили и крупные ученые, 77


академики, сотоварищи Татьяны Ивановны по экономике и социологии, — их коллективное письмо было напечатано в газете «Советская культура». К сожалению, эта газета отказалась публиковать мой ответ, и он был напечатан в «Литературной России». Но тут в полемику вступил «Огонек», сама Татьяна Ивановна, выступая по телевидению, категорически принялась отвергать выдвинутые против нее обвинения. В результате мне пришлось Написать открытое письмо академику Т. И. Заславской, в котором были частично подытожены дискуссии, возникшие вокруг ее участия в разработке кампании сселения неперспективных деревень. Небезынтересно привести здесь это письмо полностью, тем более что опубликовано оно было лишь в газете «Московский литератор», выходящей тиражом всего около пяти тысяч экземпляров.
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО АКАДЕМИКУ ЗАСЛАВСКОЙ
Уважаемая Татьяна Ивановна! После того как на российском писательском пленуме я привлек общественное внимание к той части вашей научной деятельности, которая связана с разработкой концепции сселения неперспективных деревень, вокруг этого вопроса в прессе сложилась ситуация, побудившая меня обратиться непосредственно к вам. Как показали события, проблема далеко вышла за первоначальные рамки, речь идет уже не только о делах минувших, но также о насущном — б плюрализме мнений, о нынешней роли прессы и телевидения, о верной оценке общественного мнения, к чему вы сейчас имеете самое прямое отношение.
Итак, что же произошло?
В докладе на пленуме СП РСФСР я позволил себе процитировать ваши высказывания о сселении неперспективных деревень и критиковал вас за них. Что тут по теперешним временам необычного? После апрельского Пленума ЦК КПСС много сказано о том, что не должно быть в нашем обществе зон, закрытых для критики, разве вы не согласны с этим? Правда, в последнее время «критическая масса» так опасно возросла, что бичующая энергия начала выходить из-под контроля здравого смысла, угрожая обществу нравственным Чернобылем, способным отравить святые колодцы памяти, источники веры и духа. Генеральный секретарь ЦК КПСС уже несколько раз обращался к руководителям средств 76


массовой информации с просьбой воздержаться от сведения счетов и оскорбительного тона. Тщетно! В прессе, по телевидению продолжается то, что обобщенно можно назвать «митингованием», причем с широким набором приемов уличной полемики. Критикуют все и вся, поделом, под руку, голосословно, предвзято, и общество — увы! — начинает привыкать к такому небезопасному, я бы сказал, наркотическому состоянию, когда очистительная критика перерастает во всеобщее грязепомаза- ние, отвлекая от практических дел перестройки, превращаясь из лекарств в нездоровую потребность.
Критика, прозвучавшая, Татьяна Ивановна, в ваш адрес на писательском пленуме, была иной — уважительная, с аргументацией из ваших же цитат. Речь ни в коем случае не шла о преследовании за былые ошибки, о наказании. «Общество вправе убедиться, — говорил я, — что эти ученые, чьи рекомендации так высоко ценятся, осознали серьезнейшую ошибку, совершенную двадцать лет назад». В покаянии мне видится залог того, что подобное не повторится впредь.
Что же необычного в такой постановке вопроса? Разве не обязаны мы тщательно исследовать биографии людей, которым вверяем руководство политикой, экономикой или таким важнейшим сегодня участком научнополитической деятельности, как изучение общественного мнения» 1. Вспомните, Татьяна Ивановна, недавнюю историю на шачення министра обороны США, вы ведь неплохо знаете американское общество, наверняка читали «Американскую социологию» Нейла Дж. Смелсера. Конечно, мы еще не доросли до публичных слушаний по делу о назначении директора Всесоюзного центра по изучению общественного мнения, этот вопрос решается в коридорах власти, хотя именно здесь и можно бы подать пример, очень подходящая для этого сфера. Но, с другой стороны, ведь некоторые из кандидатов в народные депутаты СССР воспользовались же чисто западными приемами предвыборной борьбы, вплоть до распространения ложных слухов, — и ничего, преотлично получилось! Скажем, Ю. Черниченко публично обвинил 1 Открытое письмо Т. И. Заславской было написано до первого Съезда народных депутатов СССР, на котором было принято решение утверждать кабинет министров после тщательного обсуждения кандидатур. И, как известно, Верховный Совет весьма дотошно изучал биографии кандидатов в министры, некоторые из них были отвергнуты именно потому, что не обладали безупречными биографиями.
79


двух секретарей райкома партии в порче его агитационных плакатов. Потом, правда, извинился за навет, но нечестный прием-то сработал! Увы, ни одна газета, ни один журнал не комментировал этот заимствованный на Западе метод уловления голосов, общественное мнение безмолвствовало.
Но едва я огласил факты вашей 'научной биографии, связанные с разработкой концепции сселения неперспективных деревень, на меня обрушился шквал анонимных «телефонограмм». Физической расправой, правда, не угрожали, как Г. Бакланову, чего не было, того не было. Зато специфических выражений я наслушался, и письмецо было подметное того же свойства. Критика в ваш адрес была квалифицирована как... удар по «тому прогрессивному, бескомпромиссному, светлому в нашей перестройке, архитектором которой она (то есть вы, Татьяна Ивановна. — А. С.), как справедливо было замечено, является». Цитата эта взята из «Огонька» № 15(89), но подобные мотивы упорно повторяются во всех публикациях, защищающих вас.
Что же получается, Татьяна Ивановна? Если пресса нарекла кого-либо прорабом перестройки, этого человека уже и покритиковать нельзя? Значит, критика в его адрес — удар по перестройке? Можно критиковать директоров, министров, членов Политбюро, но только не вас, ибо вам выдана охранная грамота от имени самой перестройки?
Понимаю, ответ на эти вопросы у вас готов: критикуйте доказательно, правдиво! Что ж, бывает, и критикующий ошибается, у вас, Татьяна Ивановна, была уйма возможностей спокойно, с достоинством возразить мне по существу, разъяснив общественности свои «взаимоотношения» с кампанией сселения неперспективных деревень. Но этого вы почему-то не сделали. События приняли совершенно иной оборот, не стыкующийся с тем принципом сопостановления мнений, какой лежит в основе демократических процессов.
Сначала вас взяли под защиту «Московские новости». Уважаемый критик Игорь Виноградов накрошил винегрет из обрывков фраз трех ораторов, чтобы читатель не понял, кому именно принадлежат те или иные слова, — прием, надо сказать, слишком уж простенький для такого солидного критика, — и, не вдаваясь в суть дела, уведомил читателей, что на вас, Татьяна Ивановна, просто возводят напраслину. Я принес в «Москов80


ские новости» короткое вежливое письмо, разъясняющее проблему. Первый заместитель главного редактора Б. Королев даже вслух подивился его спокойному тону и твердо обещал вскоре опубликовать. С тех пор минуло четыре месяца... Разумеется, я понимаю, что вернувшийся из командировки главный редактор «Московских новостей» Е. Яковлев мог охладить плюралистический пыл своего зама, вдобавок редакционные настроения изменчивы. Но раньше в таких случаях было принято извещать обнадеженных авторов. Этого не произошло, да и мои попытки выяснить судьбу письма оказались пустыми. О времена, о нравы! Когда говорят групповые интересы, этика умолкает.
Далее в «Советской культуре» появилось известное письмо восьми крупных ученых, написанное в былом стиле коллективных обличений, упрекающее меня в «фальсификации» и возводящее вас в ранг основателя повои научной дисциплины — экономической социологии. Я принес в «Советскую культуру» ответ, но главный ре- дакгор газеты наотрез отказался публиковать его. Так член Идеологической комиссии ЦК КПСС А. Беляев понимает резолюцию XIX партконференции «О гласности», где прямо сказано: «Гласность предполагает... право для каждого гражданина, подвергнутого критике, на публикацию обоснованного ответа в том же органе печати» Л ведь Альберт Андреевич Беляев не новичок в этих вопросах, все застойные годы он был заместителем заведующего отделом культуры ЦК КПСС, проводил тогдашний курс ЦК по вопросам литературы. Хорошо помню, как уже в декабре 1985 года, на «своем» последнем писательском съезде — VI съезде Союза писателей РСФСР, Беляев вел заседание партгруппы новоизбранного правления и так гаркнул на Давида Ку- гультинова, пытавшегося сказать что-то незапланированное, что качнулись люстры Колонного зала. Твердая, очень твердая была рука у партийного руководителя нашей литературы, раньше-то ему целый пленум был нипочем. А вот теперь вынужден Альберт Андреевич считаться с мнением редколлегии, нарушая резолюцию партконференции. Может быть, это результат «конверсии» руководителя силового типа?
Тогда я передал письмо главному редактору журнала «Огонек» В. Коротичу, который обещал завтра же самолично позвонить и дать ответ. Но лишь спустя пару недель разыскал я письмо в каком-то отделе, где мне 81


объяснили, что журнал «Огонек» не намерен встревать в спор о том, кому принадлежат сомнительные лавры разработки кампании сселения неперспективных деревень. А вскоре я прочитал в «Огоньке» письмо ваших учеников, обвинивших меня в «беззастенчивой тенденциозности»...
Вы хорошо знаете, уважаемая Татьяна Ивановна, что я привел отнюдь не полный перечень изданий, которые отказались публиковать мои доводы, но охотно предоставили свои страницы вашим адвокатам. Давайте же отвлечемся от личных амбиций, от нашего спора и задумаемся над куда более важными вопросами общественного развития. Что же это у нас за пресса, если она столь последовательно отвергает основу гласности и плюрализма — принцип сопоставления мнений? Что сейчас происходит в нашей стране, если прямые нарушения резолюции XIX партийной конференции «О гласности» стали нормой для самых популярных средств массовой информации, если ударным приемом иных митинговых кандидатов в народные депутаты стал огонь по штабам, если сотрудники радиостанции «Свобода» стремительно теряют свою квалификацию, ибо все чаще переходят к простому, даже без комментарив, обзору свежих номеров некоторых советских газет и журналов?
Куда мы пришли — к демократии, к безвластию или террору общественного мнения, умело формируемого средствами массовой информации, но на деле ставшего лишь выражением групповых интересов? И чьи это групповые интересы, каковы их конечные цели? Со времени апрельского Пленума ЦК минул срок, равный длительности Великой Отечественной войны, — срок исторический! Совершен гигантский прорыв в сфере общественного сознания, в глобальном мышлении. Однако внутриполитическая обстановка все более осложняется трудностями в национальных отношениях, в экономике. Нет нужды впадать в панику, идет переходный период, сказывается отрыжка прошлого. Но не пора ли всерьез задуматься над тем, чтобы остановить разрушительные процессы, повысить ответственность средств массовой информации — не перед «инстанциями», а перед народом.
В газете «Молодежь Эстонии» недавно было опубликовано интервью с В. Коротичем, где главный редактор «Огонька» провозглашает: «За то ощущение свободы, 82


какэе есть в нас сегодня, я готов заплатить еще годами ожидания экономических результатов». Что ж, охотно верю в искренность Виталия Алексеевича, лично он действительно неплохо подготовился к длительному ожиданию экономических результатов. Но народ устал ждать! При пустых прилавках в народе нет и не может быть ощущения свободы! Разумно ли призывать к пиршеству духа над бездной?
Хочу напомнить вам, Татьяна Ивановна, и примечательную фразу из сборника «Иного не дано», который открывается вашей статьей. Леонид Баткин пишет: «Жить не стало лучше, жить стало веселее». Не правда ли, это умозрение очень внятно перекликается со словами В. Коротича, до конца раскрывая их суть: в стране идет сейчас явственное, с каждым днем ускоряющееся расслоение на меньшинство, которому действительно жить стало веселее, и подавляющее большинство, которому жить, мягко говоря, не стало лучше. На тех, кто, говоря вашими словами, «хочет и может», и на тех, К'го хочет, по не может», ибо по самым различным причинам, коренящимся в прошлом, оказался в худших стартовых условиях.
Ге, кому веселее, открыто делают ставку на имущественное расслоение общества, стремясь так реформировать экономику, чтобы заменить диктатуру бюрократии диктатурой кошелька. Те, кому не стало лучше, хмуро взирают на всевозможные аукционы, где втридорога продают не только автомобили, но и жареных индеек (до рябчиков с ананасами рукой подать!), с опаской вслушиваются в требования ведущих экономистов немедленно разрешить продажу иностранной валюты, а также повысить цены, компенсировав их ростом процента на вклады в сберегательных кассах, открыть фондовую биржу, выпустить акции и прочие мудреные советы, бесконечно далекие от помыслов простого человека, озабоченного нарастающими трудностями повседневного бытия.
«Пока мы разъезжаем по заграницам, дела в стране идут совсем не так, как нам хотелось бы», — с тревогой сказал на обсуждении сборника «Иного не дано» его составитель Юрий Афанасьев, один из тех, кому явно стало веселее. Те, кому не стало лучше, — тоже с тревогой! — вглядываются в новую компрадорскую прослойку, активно и не без личной выгоды посредничающую между Западом и Востоком в стремлении погуще 83


засеять нашу экономическую и духовную ниву привозными семенами. В Москве открылись шикарные, без вывесок, с плотно зашторенными окнами кооперативные кафе, куда пускают лишь по предварительной записи. А в подземных переходах центра обосновались зябко одетые старики, отрешенно играющие на аккордеонах,— нищие, которых мы не видели, с послевоенных времен... Но пресса продолжает настойчиво атаковать ценности социального равенства.
Куда нас подталкивают, Татьяна Ивановна? Ведь имущественное расслоение общества в условиях острейшего дефицита, ослабления институтов центральной власти, обострения национальных отношений и неотработанных механизмов правовой защиты личности — это же гремучая смесь! «От перестройки проиграют всякого рода представители теневой экономики», — писали вы в конце 1987 года и жестоко ошиблись. Они выиграли, Татьяна Ивановна, они выиграли! Они просто легализовались, выйдя из тени и отлично устроившись под солнцем, вложив свои неправедно нажитые деньги в шикарные кафе и общественные туалеты, с каждым днем умножая капиталы, теперь уже на законном основании. И у них неплохие перспективы, открытые Указом об аренде: вот увидите, осмотревшись, они примутся за «скупку» земли через подставных лиц и наймут рабочую силу под видом субаренды.
Ученый имеет право на ошибки, однако обязан обладать и мужеством признавать их. Увы, история с сселением неперспективных деревень показала, что у вас такого мужества нет. В «Литературной России» №11(89) я привел новые доказательства вашего прямого участия в разработке концепции не только сселения, но и исчезновения деревни как таковой. Не буду повторяться, но два факта все же приведу. В докладе на VII международном социологическом конгрессе в Варне (сентябрь, 1970 год) вы говорили: «В 1969 году сотрудники нашего коллектива подвергли математико-статистическому анализу массив информации, относящийся к 212 сельским поселкам Новосибирской области, интенсивность оттока населения которых в города была довольно резко дифференцирована. В связи с этим была сформулирована гипотеза о том, что результаты миграции можно изменить, регулируя условия жизни в разных типах сельских поселков и, кроме того, сселяя жителей мелких поселков в крупные благоустроенные села».
84


А вот что вы писали уже в 1975 году в своей книге под названием «Проблемы системного изучения деревни» (Новосибирск), где высказана итоговая мысль вашей концепции: «В связи с малой людностью поселений значительно менее развитым социальным обслуживанием и преобладанием непосредственных контактов между людьми деревня характеризуется специфической системой ценностных ориентаций и норм поведения, а также особым образом жизни населения, концентрирующим в себе все названные выше ее особенности. Отсюда следует, что ликвидация социальных различий между городом и деревней и превращение нынешних сел, деревень, аулов в благоустроенные урбанизированные поселения, мало отличающиеся от городов, означает исчезновение деревни» (разрядка Заславской).
Эти факты невозможно вычеркнуть из вашей научной биографии. Вот почему ваши ученики, опубликовавшие письмо в «Огоньке» значительно позднее, вовсе не коснулись их, ограничившись лишь риторикой. Правда, они привели цитаты иного свойства и более позднего периода, успешно доказав, что в вашем научном багаже есть высказывания на все случаи жизни, как у политического деятеля. Но украшает ли это ученого? Кстати, ваши ученики полностью обошли молчанием и доводы четырех докторов наук из Ленинграда, упрекающих вас в заимствовании экономической социологии у lleii.ia Дж. Смелсера, в научном монополизме, в подавлении оппонентов.
Но больше всего, Татьяна Ивановна, поражает ваша позиция. После моей публикации в «Московской правде» вы прислали в газету письмо, обвинив меня в клевете и обещав написать опровержение. Потом вы выступили по телевидению, заявив о «клевете от начала до конца», а обещанного опровержения все не было. Но партийная газета «Московская правда», выполняя резолюцию партконференции «О гласности», многократно напоминала вам, что готова опубликовать ответ, а вы отмалчивались до того момента, пока не появилось письмо ученых в «Советской культуре», и лишь после этого прислали в «Московскую правду» телеграмму, уведомляющую, что вам уже незачем выступать с опровержением — оно, мол, уже сделано. И хотя газета продолжает настаивать на вашем ответе, уже почти три месяца его нет. Странно все-таки получается: мои ответы не печатают, а от вас не допросятся.
85


Вместо ответа вы прислали на меня «телегу» о семнадцати страницах, адресованную также в Идеологический отдел ЦК КПСС. Зачем в ЦК-то? Там ведь уже нет А. Беляева, который умел хорошо наказывать провинившихся перед бюрократами писателей. Кстати, стиль вашей «телеги» по нынешним временам выглядит чем-то ископаемым. Вспомните, Татьяна Ивановна: «Все это вынуждает видеть в вышеназванных публикациях не случайность, а целенаправленную кампанию политического характера. Обилие клеветнических утверждений ставит меня перед вопросом об обращении в народный суд с иском к газете за намеренное искажение моего научного и политического лица в глазах широкой массы трудящихся». Уф!.. Стиль, правда, не очень академический.
Но зачем же прямо в суд? Почему все-таки не воспользоваться газетой, которая готова напечатать ваш ответ? И если в суд, то зачем в ЦК?.. А впрочем, суд так суд. Готов страдать.
Конечно, в наши дни можно позволить себе с юмором отнестись к этой административно-бюрократической попытке расправиться с оппонентом. Но каково было профессору В. И. Староверову, которого вы в застойные годы преследовали столь же яростно за несогласие с вашей концепцией?
Нет, уважаемая Татьяна Ивановна, все это очень и очень меня смущает. И я и вы отлично знаем, что вы были главным сторонником урбанизации деревни, ее исчезновения, а затем переменили свою точку зрения — подобно тому, как это произошло в вопросе о повышении розничных цен. Зачем же вам, поборнику перестройки, вместо покаяния прибегать к методам расправы застойных лет?
Но больше всего меня смущает ваша сегодняшняя позиция, высказанная в книге «Иного не дано». Ваш анализ социальной структуры советского общества периода перестройки целиком пропитан горячей симпатией к разного рода предпринимательству. Поэтому 56 миллионов пенсионеров вы не относите к решающим силам перестройки, ставя их в один ряд с деклассированными элементами, зато в главные силы перестройки выдвигаете среди других мелких социалистических предпринимателей, а также работников общепита и торговли — ответственных работников общепита и торговли. Нет, не упрекаю вас за это. Ученый, вы вправе выдви86


гать свою концепцию общественного развития. Но как она согласуется с пребыванием на посту руководителя Всесоюзного центра по изучению общественного мнения, созданного при ВЦСПС, который прежде всего защищает интересы трудящихся, а не предпринимателей и ответственных работников? Не приведет ли это к невольному манипулированию общественным мнением к угоду вашим взглядам?
Первые признаки такого манипулирования уже появились. Почему, например, основополагающая анкета ВЦИОМ об оценке хода перестройки опубликована в «Литературной газете» с ее 6 миллионами подписчиков, а не в «Труде» с его 20 миллионами? Почему не в обеих газетах? Не получится ли так, что, изучив мнение в основном интеллигенции, его выдадут за мнение общенародное?
Недавно, выступая перед студентами и преподавателями Московского государственного университета — солидная аудитория! — я получил записку, требующую лишить вас звания академика и предать суду. Разумеется, я категорически отверг любые попытки расправы. Вы солидный ученый и необходимы науке. Но вас все время влечет в политику, именно из-за этого случились беды и с неперспективной деревней.
Между нами нет и не может быть никаких личных снегов. Вы — известный ученый, а я — всего лишь неудачливый ученик академика А. А. Бочвара, совсем не оправдавший его надежд. И прошу вас правильно попять мою просьбу, которая продиктована исключительно гражданскими заботами: уважаемая Татьяна Ивановна, найдите в себе мужество подать в отставку с поста руководителя ВЦИОМ! Изучение общественного мнения сегодня стало настолько важным политическим инстру- меиюм, что любая пристрастность в этом деле может принести непоправимый вред, подтолкнуть политическое руководство страны к ошибочным решениям.
Вокруг вашего имени бушуют страсти — уже не только в научной среде. Я получаю сотни писем, выражающих вам недоверие как руководителю Всесоюзного центра по изучению общественного мнения. Протесты нарастают, словно снежный ком. Отбросьте личные амбиции, речь ведь идет о судьбах страны в необычайно сложный момент ее истории, когда любая неточная оценка внутриполитической ситуации может обернуться бедой.
87


Найдите в себе мужество, Татьяна Ивановна! И поверьте, оно будет по достоинству оценено соотечественниками!
С уважением Анатолий Салуцкий.
Март, 1989 г.
Это письмо, опубликованное в малотиражной газете «Московский литератор», осталось без ответа. Заславская попросту сделала вид, что его не было вовсе. Да и вообще попытка предать гласности активное участие академика Т. И. Заславской в разработке концепции сселения неперспективных деревень натолкнулась на очень сильный и хорошо организованный отпор. Ведущим мотивом воздействия на общественное мнение туту стали утверждения, будто бы «копание» в научном прошлом Заславской продиктовано стремлением опорочить «одну из звезд первой величины на перестроечном небосклоне» — так назвал Татьяну Ивановну в «Московских новостях» М. Полторанин. Такие утверждения особо обращают на себя внимание на фоне той высокой требовательности, какую проявил Верховный Совет СССР при изучении биографий кандидатов в министры. Горячие дебаты по некоторым кандидатурам, острые вопросы относительно деятельности в застойный период свидетельствовали об истинно новых подходах к оценке кадров перестройки. Почему же нельзя задавать аналогичные вопросы Заславской?
Почему вообще Заславская и ее сторонники столь поспешно и яростно бросились полностью отрицать причастность к сселению неперспективных? Почему, наконец, Татьяна Ивановна, пригрозившая обратиться с иском в суд, не только не сделала этого, но и не откликнулась на многократные, настойчивые просьбы дать официальное письменное опровержение?
Недавно из Новосибирска мне прислали документ, который окончательно проливает свет на все события вокруг сселения неперспективных, происходившие в первой половине семидесятых годов, — документ, подготовленный непосредственно Т И. Заславской и не оставляющий никаких сомнений в ее заглавной роли в разработке той печально знаменитой кампании.
Оказывается, в феврале 1973 года Татьяна Иванов88


на Заславская подготовила специальную записку под названием «Социальные проблемы и перспективы развития советской деревни до 1990 года». Ее объем составлял 59 страниц, и выпущена она была из стен Института экономики и организации промышленного производства Сибирского отделения АН СССР под грифом «для служебного пользования». О чем же шла речь в той примечательной и важной записке?
В ней, в частности, говорилось: «Большая часть ученых, мнение которых мы разделяем, считают, что к 1990 г. будут созданы материальные и экономические предпосылки для отмирания кооперативно-колхозной собственности, но процесс ее перерастания в единую общенародную собственность выйдет за рамки прогнозируемого периода». Вот так Т. И. Заславская, которая сегодня очень активно ратует за всемерное развитие кооперации, в застойные годы, выполняя социальный заказ бюрократии, настаивала на отмирании кооперативно-колхозной собственности.
Но вчитаемся в записку Заславской дальше. «В 1975—1990 гг. отчетливо проявится тенденция к уменьшению личного подсобного хозяйства трудящихся, — писала Татьяна Ивановна и добавляла:—Уменьшение личного подсобного хозяйства сельского населения — явление прогрессивное, и оно, несомненно, будет происходи гь. Но, прогнозируя и планируя его сокращение, надо иметь в виду ряд обстоятельств». Затем, перечисляя препятствия, стоящие на пути «прогрессивного явления», автор записки делала такой вывод: «Все эти соображения указывают на необходимость дополнительного изучения вопроса о темпах развития (или, точнее, свертывания) личного подсобного хозяйства в период до 1990 г.». «Свертывания» — это слово использовано Заславской, и невозможно было бы яснее высказать свою позицию. Причем речь-то шла не просто о научных выводах. Авторитетный ученый Заславская, в ту пору уже член-корреспондент АН СССР, давала рекомендации по планированию процесса свертывания личных подсобных хозяйств — записка-то была направлена не куда-нибудь, а в Госплан СССР!
Но давайте все-таки перейдем к главной и самой первой рекомендации, которая содержится в итоговых выводах записки, подготовленной Т. И. Заславской. Переходя к вопросу об урбанизации деревни, признан89


ный в то время авторитет в области миграции сельского населения давал Госплану такую рекомендацию:
«В плане на 1976—1990 гг. в этой области следует предусмотреть решение следующих задач:
— постепенная концентрация сельского населения в относительно крупных населенных пунктах на основе организованного и субсидируемого государством сселения жителей мелких поселков; сохранение в каждом колхозе или совхозе одного центрального, но не более двух-трех поселков, как правило, насчитывающих тысячу и более жителей; сосредоточение нового жилищного и культурно-бытового строительства прежде всего в перспективных поселках».
Думаю, после ознакомления с этим документом становится ясно, почему Татьяна Ивановна не поспешила подать в суд «за клевету» и не написала официального опровержения, а двинулась старым, проторенным в застойные годы путем административных, «для служебного пользования» жалоб. Однако в свете вышеуказанной «Записки» как оценить сегодня с моральной точки зрения категорическое отрицание академиком Т. И. Заславской ее активнейшего участия в разработке — и планировании). — кампании сселения неперспективных деревень? Как оценить тот факт, что во время выдвижения кандидатом в народные депутаты Заславская скрыла существование вышеупомянутой записки? Вопреки острым вопросам она утаила от выборщиков свою истинную роль в сселении неперспективных. Как, наконец, понять ее публичное телевизионное заявление о «клевете от начала до конца»?
Как оценить невинную сноску в статье, открывающей книгу «Иного не дано» (1988 г.), где Заславская пишет: «Многие советские экономисты-аграрники сопротивлялись тенденции превращения колхозов в совхозы, доказывая, что в условиях социализма колхозное производство эффективней совхозного, но голоса ученых тонули в хоре утверждений о том, что колхозная форма собственности является «низшей» по отношению к государственной и потому необходимо быстрее «стирать грани» между колхозами и совхозами». Страшновато читать эту сноску теперь, зная, что именно голос Заславской был едва ли не самым громким в хоре, который требовал отмирания колхозно-кооперативной собственности.
90


Снова и снова встает вопрос о нравственной позиции Т. И. Заславской!
На мой взгляд, отнюдь не случайно и новые, уже «перестроечные» рекомендации Заславской оборачиваются серьезными ошибками. Не буду голословным и для начала сошлюсь на то, что именно Татьяна Ивановна была самой решительной сторонницей повышения розничных цен. Правда, в период предвыборной кампании она отказалась от своих рекомендаций — под напором народного негодования. Но этот случай, как я уже писал, лишь подтверждает ее тактику, использованную в семидесятые годы, в период кампании сселения неперспективных.
Можно назвать и другие ошибочные рекомендации Татьяны Ивановны, сделанные совсем недавно. Горячо отстаивая развитие всех видов кооперации, она, в частности, утверждала, что кооперативы создадут «конкуренцию государственным предприятиям розничной торговли, общественного питания и бытового обслуживания, причем чем дальше, тем более сильную». Сегодня, по прошествии полутора лет со дня написания Заславской этих строк, всем ясно, что произошло-то как раз наоборот — и чем дальше, тем больше. Прогноз академика оказался катастрофически ошибочным.
Однако эти частные, хотя и весьма чувствительные для общееi венного развития, ошибочные установки «архитектора перестройки» не идут ни в какое сравнение с наиновейшей теоретической посылкой Т. Заславской, из которой вытекают далеко идущие выводы о развитии нашего общественного строя. В данном случае веду речь о том, что в своем анализе социальной структуры советского общества Т. Заславская поделила рабочий класс на передовой слой квалифицированных рабочих, стоящих в авангарде перестройки, и на социально пассивную массу малоквалифицированных рабочих, формирующую вместе с бюрократами механизм торможения перестройки. Но мощные шахтерские забастовки вдребезги сокрушили эту несостоятельную попытку подорвать единство рабочего класса, расколоть, расслоить его, ослабить его мощь, лишить социальной силы. В Кузбассе, в других, шахтерских регионах не было деления на забойщиков и отвальщиков, рабочий класс выступил под едиными лозунгами.
Думаю, впрочем, серьезнейший теоретический про-
fil


счет Т. И. Заславской в отношении рабочего класса еще станет предметом обстоятельной научной критики...
Сентябрь, 1989 г.
БЕНЕФИС ИЛИ ДИСПУТ?
Часто говорят и пишут сейчас о том, что наша публицистика вышла на новый виток развития, перейдя от конкретных экономических проблем к анализу социально-политических явлений. Некоторые, правда, склонны уподоблять этот сдвиг своего рода «квантовому» скачку на более высокий уровень, обозначая тем самым некий разрыв, а то и пропасть между нынешним состоянием жанра и недавним его «бытием». Но, думается, все же правильнее вести речь об ином типе саморазвития, когда последующее произрастает из предыдущего, говоря словами В. И. Ленина, путем «совершенно неуловимых переходов». Это частное замечание представляется мне полезным потому, что наметившаяся сержантская тенденция выстраивать публицистику по команде «На первый-второй рассчитайсь!» противоречит требованиям жизни, в которой сегодня нет или, во всяком случае, не должно быть разрыва между наставлениями и реалиями.
Но так или иначе, а подъем на новый уровень безусловно состоялся. Кстати, необходимость и неизбежность этого предсказывали еще на VIII съезде писателей СССР. «Кто возьмет на себя труд глубокого познания важнейших общественно-политических процессов периода обновления? — говорилось в содокладе по публицистике.— Кого вдохновит не одышка экономики, не болезнь нравов, а состояние общества в целом? Кто попытается вскрыть неясную для многих суть психологической перестройки?» Правда, в те, кажется, совсем недавние времена, когда «царь-очерком» еще считали очерк социально-экономический, очень немногие разделяли точку зрения о необходимости перехода к социально-политическому осмыслению событий. Но уж что оказалось совершенно непредвиденным — никем! — даже парадоксальным, так это почти полное отсутствие в публицистике и вокруг нее... дискуссий.
Понимаю, на первый взгляд такое суждение может показаться спорным. Как же так! Это сейчас-то, в пору гласности, когда каждый вправе высказывать свое мне- 92


line, — и нет дискуссий? Но перелистайте в памяти страницы журнальных публикаций последнего периода, и, кроме очерков Михаила Антонова, подвергающего сомнениям чрезмерный оптимизм «товарников», и обзора прессы А. Нуйкина в «Новом мире», вы не найдете полемики по существу тех или иных точек зрения. Публицисты яростно воюют с издержками застоя, силами торможения, анализируют противоречия минувших лет, предлагают свои программы «экономического оздоровления». Каждый говорит свое, по-своему, и эта картина до странности походит на глухариный ток, где самозабвение достигает таких высоких степеней, что мешает восприятию других голосов.
Впрочем, ту истовость, с какой публицисты торопятся пропеть новые песни —каждый, повторяю, свою,— можно и понять и объяснить. Но полное отсутствие споров вокруг публицистики в критике, — явление поистине поразительное и по-своему примечательное. Если с особым тщанием тралить редкие, аннотационного свойства, а вовсе не аналитические статьи о публицистике, то, видимо, удастся отыскать несколько строк, указующих на разномнения. Но развернутых дискуссий вокруг наиболее заметных статей со злободневными, необычайно острыми социально-политическими проблемами пет и в помине. Даже уважаемая «Литературная газета», которая в последнее время так любит сопоставлять два полярных мнения по поводу одного произведения, ни разу не высказалась в таком духе в связи с публицистикой, а ведь поводов для этого было предостаточно. Это, повторяю, тем более удивительно, что, по всеобщему признанию, именно публицистика находится ныне на острие общественного интереса, а некоторые главные редакторы толстых журналов именно ей приписывают рост тиражей.
Что же происходит? Почему так? Мне кажется, тут в принципе могут быть только две причины, третьего, как говорится, не дано. Первая состоит в равнодушии к публицистике со стороны критики и редакций. Однако любому человеку, даже непосвященному в «тайны» литературного процесса, совершенно ясно, что такого равнодушия сейчас нет, да и быть не может. Значит, остается вторая причина, а именно: в публицистике и в «критике публицистики» полностью возобладала какая- то одна точка зрения, одна позиция, и это само собой исключает потребность в дискуссиях.
93


х Похоже, так и развиваются события. Ведь недостатка в хвалебных и даже восторженных отзывах по поводу отдельных статей и очерков мы отнюдь не испытываем. Более того, некоторые из них закономерно находятся в эпицентре общественного интереса. Но в отличие от наиболее заметных произведений других жанров, вокруг которых кипят страсти, иные публицистические статьи, спорные по самой своей сути, поднимающие принципиально новые для нашего общества проблемы, находятся не только вне критики, но даже вне обсуждения. Недобрым словом поминаем мы потоки неумеренных восхвалений времен застоя, но разве не такая же атмосфера окружает сегодня некоторые наиболее заметные статьи публицистов? Сменились темы и фамилии, но явственно ощутим знакомый фимиам.
Впрочем, пора от общих рассуждений перейти к конкретным фактам.
Недавно в Центральном Доме литераторов состоялась встреча с Николаем Шмелевым. Разумеется, цэ- дээловская традиция встреч с популярными людьми не вызывает у меня ни малейшего сомнения. Да и в данном случае сам факт такой встречи закономерен. Но вот обстоятельства, которые ей сопутствовали...
Начать с того, что малый зал ЦДЛ был битком набит публикой. Не случайно пишу слово «публика», то же слово, каким в былые времена величали посетителей цирковых представлений, ибо невозможно подобрать иную категорию для тех, кто «пришел на Шмелева». Не знаю, как именно рассылались и распространялись пригласительные билеты, очень вероятно, что многим из собравшихся они достались случайно, как говорится, через третьи руки, но писателей на встрече было на удивление мало, а в целом публика оказалась весьма разношерстной да вдобавок слегка экзальтированной. Она ломилась в зал с такой напористостью, что чуть было не пришлось вызывать милицейскую подмогу для наведения порядка.
Наконец, после задержки, вызванной особым натиском публики, встреча началась. Сперва был некий парный конферанс между ведущими Г. Лисичкиным и Ю. Черниченко. И мне повезло в четвертый раз услышать со сцены занимательную историю о том, как Библиотека имени В. И. Ленина подарила наиболее читаемому автору 1987 года Шмелеву гравюру «Пашков дом», причем рекорд «читаемости» побили «Авансы и
•4


долги», а вовсе не проза Шмелева. Далее было сообщено, что из-за особого ажиотажа, выразившегося в похищении журнальных страниц, трех читателей даже исключили из библиотеки. Ну и так далее, в том же «возвышенном», тоже несколько экзальтированном, именно для публики духе...
Хочу, впрочем, сразу заметить, что сам Николай Шмелев в создавшихся непростых условиях вел себя вполне достойно и не пошел на поводу у зрителей, лукавыми записками поощрявших его на «клубничку», на обсуждение скользких вопросов. Да и вообще, к чести автора «Авансов и долгов», он явно стремился к диалогу с аудиторией. Однако у организаторов встречи, видимо, были другие намерения: после выступления самого Шмелева и краткого ответа на записки встреча была тут же прекращена, ни одному из собравшихся выступить не дали.
Получился бенефис с ажиотажем, а вовсе не диспут по тем непростым, во многом спорным вопросам, о которых говорил Шмелев.
Можно было бы, конечно, снисходительно отнестись к этой разновидности театрального жанра, к этому, со своими законами, спектаклю для публики, если бы в другое время и при иных обстоятельствах нашумевшую статью «Авансы и долги» всерьез, по-рабочему, обсудили бы коллеги-публицисты. Но нет же, никаких обсуждений этой статьи, никаких диспутов вокруг этой «самой популярной публикации 1987 года» не было и в помине! Да и в критике не прозвучало ни единого сомнения в экономических постулатах Шмелева. Был устроен сплошной, нескончаемый, восторженный бенефис. Лишь сам автор «Авансов и долгов» на страницах «Советской культуры» слегка поправил самого себя, отмежевавшись от призывов к безработице.
Вся эта атмосфера неумеренных восхвалений, подогревающая читательский ажиотаж, как-то решительно не вяжется с взыскательностью нашего времени. Вдобавок Шмелев взялся за такую серьезную тему, предложил столь необычные для нашей экономики пути переустройства, что было бы просто ошибочным без всяких дискуссий принимать их на веру, способствовать некритическому восприятию их общественным сознанием. Ведь если вникнуть в суть предложений Шмелева, то станет очевидным, что он стремится устранить диктатуру бюрократии (это благородное стремление и привле-
95


кает многих!), но заменить ее диктатурой тех, кто, по его терминологии, «хочет и может», иными словами, диктатурой преуспевающих на ниве жизни, а попросту говоря, диктатурой более состоятельных, диктатурой кошелька. И никакие оговорки, никакие ссылки на прогрессивный подоходный налог не могут отвлечь от первоосновы авторской концепции, нацеленной на имущественное расслоение общества.
Кстати, и насчет прогрессивного налогообложения Николай Шмелев ведет речь применительно к будущим временам, чтобы раньше срока, по его словам, не прирезать курочку, несущую золотые яйца. И, словно полемизируя с автором «Авансов и долгов», польский еженедельник «Политика», анализирующий возникновение в ПНР слоя миллионеров, пишет: было бы не по-хозяйски резать курицу, несущую золотые яйца, но как быть, если из курятника иной раз доносится неприятный запах?
Думаю, это образное замечание польского еженедельника служит весьма точным ответом Шмелеву. Да, стержень его экономической программы очень прозрачен, аргументы зачастую неоспоримы. Но только в той системе экономических и политических координат, какую избрал автор, прекрасно знакомый с тем, как срабатывает, скажем, механизм конкуренции или безработицы в западных странах. Если же поверить его строгую экономическую алгебру гармонией (а точнее было бы сказать — дисгармонией!) наших хозяйственных реалий, то сразу же выяснится полная неприемлемость многих постулатов Шмелева.
Дело тут, повторяю, не в догмах мышления, а в самой практике жизни. Попытки имплантировать в нее чужеродные социально-экономические явления требуют особой осторожности, ибо следствием неудачи могут оказаться срывы и в социальной и в экономической сферах. И меня, честно говоря, в «Авансах и долгах» удивила категоричность, императивность суждений Николая Шмелева, казалось бы, не свойственная тонкому, я бы даже сказал, деликатному автору «Пашкова дома» и повести о господине первом министре Вольфганге Гёте.
Не буду сейчас вдаваться в обстоятельный анализ «Авансов и долгов». Но приведу все-таки один частный пример, проясняющий течение мыслей Николая Шмелева и его публицистический метод. Обосновывая необхо-
96


димость грядущего повышения розничных цен, он среди мер компенсации предлагает поднять процент на вклады в сберегательных кассах. И тут немедленно возникает вопрос: а изучал ли Шмелев территориальные особенности распределения вкладов по регионам и местностям страны, изучал ли он, в чьих руках сосредоточена основная сумма сбережений? Можно ли без детального исследования этой проблемы, как говорится, «от фонаря» или от собственного благосостояния, подчиняясь сугубо формальной логике и средним цифрам, напоминающим в данном случае абсурдную «среднюю температуру по больнице», вносить предложение о компенсации роста цен через увеличение сберегательного процента? Не ускорит ли оно уже существующее расслоение в доходах населения — ив социальном срезе и по республикам? Ведь на практике такое предложение может обернуться извлечением дополнительных доходов для тех, кто нажил состояние нетрудовым путем. Иные из ушедших в подполье хлопковых миллионеров превратятся в благополучных рантье, а вся реальная тяжесть повышения розничных цен ляжет на семейные бюджеты узбекского дехканина и российского крестьянина, на рабочего и заводского интеллигента, живущего на зарплату, едва-едва сводящего концы с концами.
Весьма резко обрушиваясь на поборников «социального равенства в нищете» — это опять-таки выражение Шмелева из «Авансов и долгов»,— их автор предлагает нам хорошо известные рецепты того, как избавиться от равенства, сохранив то, что он называет нищетой. Здесь он, понятно, никаких америк не открывает. Но не лучше ли все-таки поискать иные пути экономического оздоровления, более близкие нам в социальном плане? Чтобы, поднимая уровень жизни одних, не возлагать дополнительное бремя на других. Чтобы избавиться от нищеты и сохранить равенство. А такие возможности у социализма, безусловно, есть, но мы их, к сожалению, пока до конца не познали. И чем впрямую, без всякой фантазии заимствовать зарубежный опыт, не полезнее ли окунуться в изучение глубинного потенциала нашей системы хозяйствования? Ведь если удастся высвободить ее из-под пресса администрирования, она покажет свои истинные возможности.
Разумеется, нельзя не согласиться с той частью «Авансов и долгов», где речь идет об анализе нелегкой экономической ситуации, сложившейся в нашей стране,
4 А. Салуцкий
97


и где Шмелев излагает известные всем нам острые проблемы. Но когда он переходит к изложению своей программы «экономического оздоровления», сразу же возникает некоторая настороженность. Можно ли считать ту практическую цель, которую поместил во главу угла автор, а именно — первоочередное насыщение рынка,— той действительно основополагающей целью, от достижения которой зависит всё и вся, той печкой, от которой надлежит танцевать при установлении новых социально-хозяйственных порядков? Вот, например, венгерский рынок оказался полностью насыщенным, однако это не уберегло страну от экономических потрясений, даже наоборот, как раз непомерный, высокий уровень потребления и стал одной из причин возникших трудностей.
Слов нет, дефицит не дает нам свободно дышать, и рынок необходимо поскорее насытить. Но, как говорится, тянет ли эта задача на роль самодовлеющей? Вопрос необычайно важен, ибо от правильного выбора цели зависят и средства ее достижения. Почему не говорить о возрастании качества жизни в целом, а только о рынке? И вообще, о каком насыщении идет речь и о каком рынке? Во многих слаборазвитых странах прилавки завалены товарами, в том числе продовольственными, но рынок средств производства, топливных и прочих ресурсов до предела нищ. Значит, уже требуется уточнение, что имеет в виду автор. Если же, как можно все-таки понять из текста статьи, он толкует исключительно о продуктах в магазинах, то при всей первостепенной важности такой задачи выдвигать ее в главные социальные цели просто бессмысленно: какой прок от заполненных прилавков, если цены так кусаются, что у простого человека нет средств на покупки? Для того чтобы насытить рынок, вовсе нет нужды расширять производство или перестраиваться, достаточно всего лишь резко повысить цены, чего и добивается Шмелев, и ограничить тем самым потребление.
Нет, в отличие от Шмелева главной целью мы склонны считать не само по себе обилие в магазинах продуктов, а обилие в магазинах продуктов, доступных для населения.
Собственно говоря, в этой небольшой, но весьма и весьма существенной, принципиальной поправочке и кроется основной предмет моих расхождений с автором статьи «Авансы и долги», который очень озабочен
$8


подысканием стимулов для быстрого возрастания товарной массы в магазинах, но не особенно обеспокоен коренным социальным вопросом о ее распределении. По Шмелеву получается, что все дело не в личности, как мы привыкли думать, а в наличности. «Жизнь требует пойти на все, чтобы в ближайшие годы обеспечить наш продовольственный рынок,— пишет он и затем добавляет: — Пусть уж лучше процветают те, кто хочет и может дать обществу реальные продукты и услуги, реальные ценности».
К сожалению, в программе «экономического оздоровления», которую выдвинул Шмелев, как-то потерялись, совершенно растворились интересы той основной массы людей, которые составляют категорию «хочет, но не может». Потому-то и беспокоит, потому-то и смущает это «пойти на все». Мы уже шли на все в тридцатые годы, тоже руководствуясь лозунгами о всеобщем благе, рубили лес и сжигали в кострах на лесоповале щепки. Увы, это напоминание не случайно, при ближайшем рассмотрении «новейшие теории» Шмелева полностью смыкаются с давней, порочной практикой насильственного принуждения к труду.
Что все-таки имеет в виду экономист под понятием «пойти на всё»?
Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо сначала понять сам метод Шмелева: как он познает действительность? Об этом методе достаточно подробно написал он сам в своей статье «Выйти из тумана предрассудков», которая была опубликована в «Литературной газете». Вот точка зрения Николая Шмелева:
«Предрассудком мне кажутся раздающиеся время от времени заклинания учиться у жизни, изучать жизнь, идти в ее гущу, жить жизнью народа. Да какой писатель, если он действительно писатель, прежде чем написать что-то значительное, не прочувствовал всю эту жизнь, жизнь народа, на своей шкуре?.. И неважно, где он ее, эту жизнь, изучал — у себя на кухне или на металлургическом заводе. Он жил и живет, он думает о жизни, он болеет и переживает за нее, и если есть у него талант, есть способность думать — у него всегда будет, что сказать людям. Дело не в «гуще жизни», а в таланте».
Вот такой метод познания действительности у Шмелева, и тут, на мой взгляд, нужны комментарии.
По случайному совпадению я когда-то работал на
4*
99


металлургическом заводе и вправе со знанием дела заметить, что разница между литейкой и кухней в благоустроенной московской квартире все-таки существует, хотя в домашнем обиходе кухню порой тоже называют «горячим цехом». И от плавильной печи многое, очень и очень многое видится совершенно иначе, чем от газовой плиты с четырьмя конфорками. Поэтому словечко «заклинания» в данном контексте выглядит, мягко говоря, неэтичным: если уж Шмелев страстно отстаивает свое право познавать мир на кухне, то стоит ли иронизировать над теми, кто изучает жизнь на заводе?
Впрочем, не собираюсь вступать в литературный спор с прозаиком Николаем Шмелевым, который волен исследовать жизнь так, как сочтет нужным. И даже не задаю вопрос, считает ли необходимым экономист Николай Шмелев, работающий в Институте США и Канады, время от времени отправляться в зарубежные командировки, или же ему вполне достаточно кабинетного изучения поступающих из-за океана специальных книг, журналов, статистических сборников? Нас ведь интересует нечто совершенно иное: как публицист Николай Шмелев познает родную действительность? Если опять на кухне или в кабинете — значит, дело плохо. Да почувствовал ли Николай Шмелев жизнь народа, говоря его словами, «на своей шкуре»? Ведь в свое время он был зятем Никиты Сергеевича Хрущева, потом работал в престижных организациях, за границей. Никак не назовешь его биографию типичной, вобравшей в себя боли и надежды простых людей.
И не случайно некоторые утверждения, содержащиеся в статье Николая Шмелева «Авансы и долги», наводят на мысль, что автор явно недостаточно знаком с реалиями нашей жизни. Шмелев, в частности, пишет: «Не исключено, что для многих давно «лежачих» хозяйств спасением будет преимущественно семейный подряд и раздача в аренду (особенно в пригородах) пустующих и бесплодных сегодня земель всем желающим, а такие, несомненно, найдутся, — независимо от того, сельские они жители или городские». Не знаю, как для публициста, а уж для доктора-то экономических наук такие утверждения, я бы сказал, конфузны. Спасает, пожалуй, лишь то, что Шмелев специализируется на зарубежной экономике.
Конечно, он слышал о нашем буме с садовыми участками и вот автоматически переносит это чисто го- 100


родское явление, никакого отношения не имеющее к товарному производству, а рассчитанное лишь па более полное удовлетворение личных потребностей, в большую аграрную сферу, призванную кормить страну хлебом, молоком и мясом. Где, в каком пригороде автор статьи «Авансы и долги» видел «давно «лежачие» хозяйства»? Абсолютно в каждой области именно пригородный район — вокруг областного центра — является самым сильным в сельскохозяйственном отношении, нет там пустошей, с боем приходится вырывать даже болотистые земли для садово-огородных кооперативов. «Лежачие»-то расположены в глубинке, в бездорожье, в медвежьих углах, куда и автобус рейсовый подчас не ходит. Так что авторская оговорка в скобочках насчет пригородов выдает насквозь логическое, не подкрепленное знанием жизни мышление.
И захотят ли горожане, мечтающие о садовых участках, расстаться со своими квартирами и перебраться в такую глухомань, сесть на землю с целью товарного производства? Жизнь показывает, что такой тяги нет. А доктор экономических наук мимоходом пишет, что «такие, несомненно, найдутся», и самоуверенно объявляет, будто уже известен ему выход из острейшей, мучительной, головоломной ситуации с «лежачими» хозяйствами. Где найдутся? Может быть, среди московских знакомых Шмелева? Нет, тут налицо явная, катастрофическая и безответственная путаница между садово-ягодной лихорадкой и решением коренных проблем села.
Вот к какой серьезнейшей ошибке может привести «кухонное» изучение жизни публицистом, его нежелание вникнуть в действительность низовой России. И столь туманные представления о предмете суждений заставляют по-новому осмыслить размышления Николая Шмелева о «предрассудках». Прав ли он в своем категорическом отрицании «гущи жизни»? Не блуждает ли в тумане сам?
Все эти вопросы очень больные, тревожные, они не терпят прикосновения холодного, умозрительного пера. И я вовсе не обвиняю Шмелева во всех смертных грехах, а лишь взываю к его чувству ответственности перед согражданами. Ведь сидя на кухне, он создает не пособие по кулинарии, не новый вариант «Домовой книги», а явно стремится в пастыри по экономической 101


части. Но если блуждает в тумане сам пастырь, не заведет ли он в тупик все общество?
Итак, выяснив безусловно скудные познания автора статьи «Авансы и долги» по части нашей аграрной действительности, перейдем ко второму, особенно заинтересовавшему меня предложению Николая Шмелева — «бесстрашно и по-деловому обсудить, что нам может дать небольшая резервная армия труда», иными словами, безработица. Нет, нет, не буду читать лекцию о праве на труд. Как и просит Шмелев, давайте бесстрашно и по-деловому. Но в то же время не вообще, а конкретно, в частности, применительно ну хотя бы... к докторам экономических наук.
Предвижу, конечно, возражения, что уж среди них- то безработицы ныне нет и в обозримом будущем не предвидится, и полностью с этими возражениями согласен. Однако представим себе абсолютно реальную по нынешним дням ситуацию: объявлен конкурс на замещение вакантной должности в университете, и доктор имярек по конкурсу не прошел. В США, например, таких случаев сколько угодно. Но если профессор Смит вдруг лишится места в Лос-Анджелесе, он вовсе не окажется безработным, ибо квалифицированному ученому тут же предложат аналогичное место где-нибудь еще, скажем, в штате Нью-Джерси.
Надо полагать, и у нас так же?
Так-то оно вроде бы так, да не совсем. Если мы, как уже условились, от общих, умозрительных рассуждений опять опустимся к презренной прозе жизни, то нам сперва придется выяснить, каким именно образом профессор Смит переберется из Лос-Анджелеса в Нью- Джерси. Надо сказать, что сделать это ему проще простого: он без труда продаст дом на Тихоокеанском побережье и купит равноценный на побережье Атлантическом, вот и все.
Теперь мысленно представим себе, что доктору экономических наук за неимением места в Москве предложили кафедру в Кемерове, Уфе, Пензе или Чебоксарах. Не сомневаюсь, ученый бесстрашно и по-деловому отправится в любой из этих городов. Однако он вполне резонно потребует предоставить ему соответствующую квартиру — взамен сданной в Москве, поскольку из столицы он выписывается. А это уже совсем не так просто! И если для заведующего кафедрой квартиру все-таки найдут, то для доцента — уже с го102


ра.чдо большим трудом, а с простым лаборанто?л вообще разговаривать на эту тему не станут. Но как же в таком случае лаборант, потерявший работу в Москве, переедет в Пензу, где ему готовы предоставить хорошо оплачиваемое место?
Если кто-либо попытается упрекнуть меня в схоластичности приведенного примера, то вынужден пояснить, что ситуация взята абсолютно реальная. В нашей стране уже существует по меньшей мере одна сфера деятельности, где на практике полностью смоделировано предложение Шмелева. О том, каков результат этого эксперимента, очень интересно, откровенно и с горечью рассказала в газете «Правда» Анна Кузнецова. Ее статья заслуживает того, чтобы процитировать ее в тезисном виде:
«С незапамятных времен стали возникать по окончании театрального сезона в Москве актерские сборища, прозванные биржей, для более удобных переговоров и переездов из театра в театр. Теперь введена новая конкурсная система, призванная помочь театру качественно улучшить составы. Но легко сказать «очистить» труппы, «влить» свежие силы... Ведь за всем этим стоят живые люди, как с ними-то быть? Давно известно, что любить человечество легче, чем каждого в отдельности. Снова вспомнили о бирже, только теперь под более приличествующим названием: консультационный пункт. В столицу съехались представители 80 коллективов. По официальным итогам, деловые встречи удались, больше половины всех участников обрели новое место работы. Но, главное, многие театры так и не смогут заполнить даже освободившиеся вакансии, потому что вновь приехавшим артистам город не даст квартир. Печально известные в актерской среде общежития без элементарных удобств выглядят особенно удручающими. Вот почему не пройти переизбрание для актера равносильно краху, катастрофе. С одной стороны, это удар по самолюбию, но самое трудное — это неизбежный переезд в другой город и, как правило, полное отсутствие гарантий бытового, жилищного устройства. Тобольскому, Канскому, Бугурусланскому театрам нужно набрать по 12 артистов, семь человек нужны Кимрам, шесть — Орску...»
Вот какой жизненной катастрофой, крахом оборачивается на практике модель Шмелева. Предлагая создать резервную армию труда, он даже не задумался 103


над особенностями подвижности населения в нашей стране, не потрудился осмыслить миграционные процессы. Между тем хорошо известно, что львиную долю мигрантов составляют люди, прежде всего молодые, еще не обеспеченные жильем. Именно эта когорта (демографический термин) переселяется из села в город и едет на новые стройки. Например, 70 процентов приезжавших в Набережные Челны были несемейными или бездетными. Немало мигрантов и среди владельцев частных домов — они продают дом в одном месте и покупают в другом. Но что касается тех, кто живет в государственных или кооперативных квартирах — а их подавляющее, решительное большинство! — то они очень крепко привязаны к месту жительства. «Квартира столбит!» — говорили мне многие строители ВАЗа, КамАЗа, «Атоммаша», которые приехали на эти стройки холостяками, но обзавелись там семьями и квартирами и не собираются сниматься с насиженных мест. Лишь слабенький ручеек междугородных обменов помогает иногда двинуться в путь людям, живущим в государственных квартирах. Но о какой резервной армии труда можно говорить, если отсутствует главный элемент перераспределения рабочей силы — ее свободная, добровольная мобильность? Если даже переезд из Курска в Белгород, как мы только что убедились на примере из театральной сферы, грозит людям полнейшим жизненным крахом?
Впрочем, уже появились и другие тревожные симптомы, не только в актерской среде. Очень сложная ситуация создалась, в частности, на Ладожском целлюлозном комбинате, который закрывают, поскольку он губит озеро. И вот в программе «Время» один из рабочих растерянно, подавленно говорит телекорреспонденту: «Мы понимаем, что комбинат надо закрывать, по куда нам-то деться? Ведь у нас тут квартиры, которых мы ждали десятилетиями. Куда же мы отсюда поедем? Неужели снова мучиться без жилья? А будут комбинат реконструировать, в строители-то всех нас не примут, не нужно столько. А работать здесь больше негде. Что нам теперь делать?..»
Вот они, заботы реальной жизни. Но Шмелев, прекрасно знающий, как срабатывает механизм безработицы в США и как решает свои жилищные проблемы профессор Смит, наши, незнакомые ему проблемы даже не взял в расчет. Ведь в своих суждениях автор 104


статьи «Авансы и долги» отталкивается вовсе не от социальных целей, а только от эффективности труда, от заполнения магазинных прилавков. Он пишет: «Реальная опасность потерять работу, перейти на временное пособие или быть обязанным трудиться там, куда пошлют, — очень неплохое лекарство от лени, пьянства и безответственности».
Какая-то бездушная, негуманная получается, в интерпретации Шмелева, экономика, и поскольку его представления явно расходятся с нашим пониманием нравственности, небезынтересно поглубже выяснить, в чем же тут все-таки дело, в чем корни расхождений.
Ну, во-первых, сразу бросается в глаза, что формула «быть обязанным трудиться там, куда пошлют» для людей, живущих в государственных квартирах, означает не только потерю работы, но и лишение жилья, а это прямо противоречит нашей Конституции. Удивительно, что Шмелев не учел это соображение. Однако даже столь грубая для доктора наук оплошность меркнет перед другим выводом, непосредственно вытекающим из его предложения. Чтобы сделать его, надо сперва учесть следующее: той повсеместной безработицы, какая распространена в западных странах, у нас в обозримом будущем не может быть, как говорится, физически. Речь позволительно вести только о трудоизбыточных районах, потому что любой реально возможный излишек рабочих рук готовы поглотить Сибирь и Дальний Восток, не говоря уже о сельской глубинке. Но что же в таком случае получается по Шмелеву?
А вот что: если человек, потерявший работу, не захочет добровольно расстаться со своей квартирой и отправиться «куда пошлют», то по истечении срока временного пособия он превратится в... тунеядца и подпадет под соответствующую статью уголовного законодательства, грозящую принудительным выселением в трудонедостаточные районы. Но как это согласуется с процессом демократизации общества? И чем же тогда, простите, лекарство, изобретаемое Шмелевым, отличается от рецепта тридцатых годов, когда осуществляли насильственное переселение посредством ГУЛАГа? Или от китайской «культурной революции», заточившей городскую молодежь в сельские трудовые лагеря?
Вот так, из-за непродуманности, поверхностного подхода смыкаются «новейшие» предложения иных левацких «реформаторов экономики» со старыми методами, 105


осужденными партией и народом. Не будучи озабоченным судьбами живых людей (в этом и проявляется безнравственность шмелевской экономики), автор статьи «Авансы и долги» опрометчиво не обратил внимание на непростые проблемы с жильем в СССР, которые сказываются на миграции населения. А в этих условиях якобы «экономическое» шмелевское принуждение на самом-то деле оборачивается насильственным, административным, антидемократичным выселением. Опять мы видим безответственную путаницу — на сей раз между свободным рынком жилья на Западе и конституционным правом на жилье в СССР. Какая поразительная для доктора наук теоретическая сумятица!
Возможно, вышеназванные сомнения в экономических постулатах Николая Шмелева кому-то покажутся спорными. Не исключаю, что люди, уставшие от очередей в магазинах, так восхищены его обещаниями заполнить прилавки, что просто не обратили внимания на Слова «пойти на все», требование ради этого ввести даже безработицу. А может быть, кто-то и готов идти на все... Сейчас речь о другом: о том, что столь серьезная программа «экономического оздоровления» нуждается в столь же серьезном, дискуссионном обсуждении. И устраивать вместо рабочего, плодотворного диспута нескончаемый восторженный бенефис — имею в виду, разумеется, не только и не столько вышеупомянутую встречу в ЦДЛ, а всю атмосрефу, сложившуюся в нашей растущей публицистике, — это далеко не самый лучший способ активного участия в перестройке.
Январь, 1988 г.


ВО ИМЯ ОТЦА И СЫНА
ГРУППОВОЙ эгоизм
Странное поветрие, еще не переваренное и не усвоенное общественным сознанием, ворвалось в нашу жизнь.
Москвичи, обитающие близ битцевской зеленой зоны, бурно отвергают планы строительства в Битце зоопарка, хотя в старом, убогом зоопарке на Пресне тигры, слоны и даже выносливые верблюды задыхаются от тесноты, от автомобильного смога, и все, в том числе битцевские граждане, осуждают эту «зоологическую» ненормальность, насущно диктующую новое строительство.
Но — только не у нас!
А жители какого-то квартала в Ясеневе взбунтовались против возведения у них во дворе скромного детсадовского флигеля: зачем нам детсад для детей из чужих домов? И не внемля увещеваниям зодчих, которые озабочены созданием удобной среды обитания для всех жителей микрорайона, упрямо твердят: стройте детсад где угодно, только не у нас! В Тимирязевском, кажется, районе столь же бурные дебаты развернулись вокруг новой АТС. «У нас телефоны уже есть, — втолковывают жильцы окрестных домов райисполкому, — пусть АТС строят рядом с теми, у кого телефонов еще нет». И, не желая обсуждать совестливый вопрос о том, что сами-то они телефонизированы за счет АТС, «затеняющей окна» кому-то другому, бомбардируют гневными петициями высокие инстанции, разумеется, выражая разочарование перестройкой. Какая же это перестройка, если мы, жильцы, категорически протй^ строительства АТС под своими окнами, а ее все равно хотят строить.
Пресса, телевидение с каждым днем приносят больше примеров такого рода, и порою очень и очейь непросто распознать, где кончается праведная защита гражданских интересов от бюрократического посяга¬
ют


тельства и где начинается групповой эгоизм, игнорирующий общественные потребности.
По-житейски, как говорится, по-человечески эти бурные, изредка даже лихорадочные всплески самозащиты не только можно понять, но нелишне и поприветствовать. Много лет справедливые протесты против административного произвола на местах весьма изощренно подавлялись бюрократическим всевластием, и это порождало в людях самый худший вид озлобления — равнодушие. Но сегодня, когда общество наше пришло в сильное движение, когда возрождается вера в торжество правды, в душах людских встрепенулась жгучая жажда волеизъявления. Чаще всего — искреннего и благотворного, порою — просто так, неосмысленно-анархистского, от внезапно обретенных нововозможностей. А иногда эти волеизъявления невольно превращаются в своего рода реванш за былые обиды, отчетливо отдавая привкусом группового эгоизма.
Всяко-разно бывает, и обществу предстоит пройти через недолгий, по моему разумению, период обострения местных конфликтов, вроде битцевского, не жалея усилий на то, чтобы в каждом конкретном случае тщательно отделять зерна от плевел. И разумеется, обсуждая эти конфликты прилюдно, как уже происходит сегодня. Именно в гласности вижу я зарок того, что вскоре мы научимся более взаимно сочетать интересы жильцов и населения.
Однако же очень быстро входит в нашу жизнь другой, пока не распознанный по-настоящему, а потому негласный и от этого особенно опасный, я бы даже сказал, угрожающий вид групповых интересов. Он рядится в новые, ультрасовременные одежды, его — не понимая, не видя его! — каждодневно рекламируют газеты, журналы. И, сказать по совести, жутковато становится при виде того, как эти групповые интересы стремительно завладевают тысячами людей, грозя расколоть общество, порушить его нравственные устои.
Чтобы пояснить, о чем идет речь, приведу пример из экономической сферы. А дабы ясен он был всем и каждому, возьму такую общедоступную для понимания и вовсе не безразличную для рядового человека отрасль, как производство медицинского инструмента и лекарств. Ситуация в ней, надо сказать, сложилась в точности такая же, что и всюду: лучшие заводы были придавлены грузом стопроцентного госзаказа, на долю 108


и > юрого в последнее время отпущено немало резонной критики. Однако что касается медикоинструментальной промышленности, то недавно ведомственного бюрократа все-таки удалось если не окончательно сломить, то уж, во всяком случае, основательно обуздать: планирование на 1989 год было доверено самим заводам, да на сей раз не на бумаге — на деле!
И что же теперь?
Ну, во-первых, заводы, получив полную самостоятельность, с облегчением вздохнули и, что называется, расправили крылья. Прямая заинтересованность резко подхлестнула инициативу. Но я, понятно, не стал бы напоминать об этих хорошо известных, можно сказать, праздничных выгодах, которые получили заводы при переходе на самофинансирование да избавившись от стопроцентного госзаказа, если бы у нового хозяйственного механизма не оказалось будничной изнанки. Как только начинаешь повнимательнее вглядываться в контуры того плана, какой составили для себя заводы, вдруг охватывает острое чувство тревоги, ибо становится ясно, что завтра, уже завтра, то бишь на следующий год, ждет нас горькое — горше некуда! — похмелье.
Почему?
Да потому, что лучшие заводы медтехники в погоне за прибылью, которая теперь и во главе угла, и в центре внимания, и в основе основ, моментально повыкидывали из плана некоторые виды дешевых изделий. Скажем, Казанский завод на 20 процентов сократил выпуск стоматологических боров. Совет трудового коллектива Можайского завода наотрез отказался осваивать новые наборы инструментов для микрохирургии. На Ленинградском заводе номенклатура наименований сократилась с 400 до 80. А в Гудермесе совет трудового коллектива ставит вопрос о прекращении выпуска знаменитых аппаратов доктора Илизарова — много, мол, возни с ними. Уже сегодня закладывается «почка» для катастрофической ситуации: хирурги, оснащенные дорогой аппаратурой, лишатся простейших кровеостанавливающих зажимов, без которых невозможно оперировать. Сколько же бед принесет отсутствие копеечного зажима! Сколько людей непоправимо пострадают из-за этого, и, не исключено, в их числе окажутся как раз те, кто в погоне за прибылью сократил выпуск этих самых зажимов. «Самолетами будем экстренно возить простейшие медприспособления из заграницы, — горько прочат
109


специалисты. — И будем платить за них втридорога, вдобавок валютой».
Наверное, каждому автолюбителю знакома удручающая ремонтная головоломка: к сторублевому глушителю для «Жигулей» днем с огнем не сыщешь рублевого крепежного кольца. Да и вообще, сколько машин простаивает из-за нехватки грошовых — именно грошовых! — невыгодных для заводов-изготовителей запчастей. Но перенос этой ситуации на здравоохранение чреват сильнейшим социальным стрессом в масштабах всего общества.
В этой связи вспоминаю, как на многолюдном, пешеходном старом Арбате однажды увидел гурьбу иностранных туристов, весело выкатившихся из аптеки. Каждый держал в руках довольно толстые, перетянутые медицинской резинкой пачки лекарств, разглядывая незнакомые этикетки — «Анальгин», «Этазол», «Сульфа- димизин» и еще что-то в том же роде, разумеется, не в смысле фармацевтического сходства, а по части стоимости. Иностранцы запасались в СССР простыми, дешевыми лекарствами! Примитивная, но весьма коммерческая логика туриста моментально обнаружила наше преимущество, которым не грех и воспользоваться.
Но скоро, пожалуй, сие преимущество исчезнет, сойдет постепенно на нет, поскольку дешевые лекарства не выгодны заводам-изготовителям, включившимся в погоню за прибылью. И придется нам покупать анальгин по рецептам. В лучшем случае. Вероятнее же всего, возрастет и без того длиннющий список дефицита.
Вот оно, прямое столкновение между интересами заводского коллектива, которому нужна прибыль для получения премий, строительства жилья, для прочих Вполне понятных, вполне реальных надобностей, и потребностями всего общества. Если говорить начистоту, откровенно, то в данном случае, как, впрочем, и во многих других случаях, групповой интерес резко противоречит благу народному. И смешно было бы увещевать, скажем, фармацевтов по части совести, призывая их ни в коем случае не снижать выпуск анальгина или этазо- ла. Совесть тут совершенно ни при чем, корить не за что. Завод ныне поставлен в такие экономические условия, что просто-напросто вынужден избавляться от дешевой номенклатуры, отдавая предпочтение выгодным заказам. Именно поэтому все мы повседневно ощущаем в магазинах ползучее вздорожание, закамуфлированное
МО


пол новые названия, марки и модели изделий. Даже простенький ситчик стал баснословно дорогим, о чем говорилось однажды в «Прожекторе перестройки».
Это, повторяю, и есть одно из серьезнейших противоречий, вторгшихся в нашу жизнь вместе с новыми экономическими методами. Впрочем, сразу же слышу возмущенные голоса, ссылающиеся по привычке на пример других стран и обвиняющие во всем происходящем исключительно ведомственного бюрократа, вставляющего палки в колеса нового хозяйственного механизма. Надо, мол, сделать так, чтобы производство, допустим, крове’ останавливающих зажимов было выгодным, вот и все! Надо стимулировать производство экономическими методами! А не вводить стопроцентный госзаказ, сковывающий инициативу.
Помнится, сию расхожую мысль и попытался я однажды втолковать своему старому институтскому товарищу, который много лет работает в ведомстве, отвечающем за выпуск мединструмента. Мужик въедливый, опытный, прошедший не только министерскую службу, но и заводскую, он расхохотался в ответ:
— Вот-вот, именно так ваш брат писатель рассуждает. На верхах, на вершинах заоблачных воспаряете, а не учитываете жизненных реалий... Некорректно делать скальпель или кровеостанавливающий зажим высокорентабельным, то бишь дорогим. А попросту говоря, нельзя, перед народом нечестно, не по-нашенски это, не по-социалистически. У нас здравоохранение на госбюджете сидит, понимаешь? Как и просвещение, вообще почти вся социальная сфера. Это огромный кусок народного хозяйства. И если я начну с этого куска драть прибыль, делать на нем деньги с помощью повышенных цен, это будет означать, что я лезу в карман к народу. Понял? Социальная сфера тем отличается от автомобилей «Жигули», что она — самое насущное, необходимое, именно через нее надежнее всего реализуется социальное равенство. Начни я делать высокорентабельными простейшие изделия, то есть сдирать со здравоохранения большие деньги, это приведет к снижению его возможностей, народ пострадает: ведь резко подскочат цены на лекарства. А все это, говорю тебе, насущное. Для кооператора с высокими доходами рост цен на лекарства — пустяки. Но как для рабочего, для пенсионеров, для молодых семей с детьми? А расслоение в социальной сфере — это, дорогой ты мой, нечто совсем-совсем иное, 111


нежели различия между владельцами «Жигулей» и «Волги»...
Да-а, оказывается, на деле-то не все так просто, как в иных умозрительных рассуждениях о новых экономических моделях. Странная и грустная получается штука: в погоне за прибылью рабочие завода медицинских инструментов поневоле ухудшают жизненный уровень народа, а значит, и свой собственный. Они ведь порою просто вынуждены сокращать выпуск дешевых изделий, увеличивая дефицит, способствуя инфляции, спекуляции и развитию прочих экономических пороков. Ерунда какая-то, вот что получается... Но, увы, эта ерунда уже завтра может стать непреложной реалией нашей жизни, ибо не так-то просто, оказывается, имплантировать элементы известной нам зарубежной экономической модели в живую ткань социализма. Тут и там спонтанно возникают очаги отторжения.
А тем временем противоречия между групповыми и общенародными интересами начинают все сильнее и сильнее пропитывать жизнь. Из разных мест приходят сообщения о том, что заводы после перехода на самофинансирование очень резко ужали шефскую помощь школам, категорически отвергают долевое строительство городских детских садов, предпочитая отгрохать базу отдыха где-нибудь в Крыму — только для своих. Из домов, построенных на заводские средства, уже запрещено изымать десять процентов в фонд райисполкомов: коллектив теперь сам зарабатывает деньги, и с прежней практикой «нахлебников» покончено.
Но как же быть учителям и врачам, которые «сидят» на госбюджете, не зарабатывают денег и не строят дома? Выходит, они — «нахлебники»? И пусть остаются без квартир? Как быть инвалидам? Прямо на глазах возникает резкое столкновение коренных интересов различных групп населения, и не считаться с этим тревожным процессом, не замечать его — невозможно. Ибо он грозит разодрать общество на части, ведет его к нравственному разъеданию, к обострению социальной напряженности.
В этой связи хочу процитировать поистине поразительный телекс, направленный из Москвы в Казань и раскрывающий всю, я бы сказал, нелепость новых отношений, сложившихся теперь между заводом и министерством: «Руководство Минприбора повторно обращается ко всему коллективу завода с просьбой о пере112


смотре принятых решений по исключению из плана 1989 года некоторых видов медицинского инструмента. Эю подорвет доверие населения к проводимой партией и правительством социальной программе по улучшению медобслуживания. Мизерная сиюминутная выгода вашего коллектива, полученная от исключения инструмента из плана, обернется страданиями населения страны. Мы призываем вас к милосердию. Замминприбора Кузьмицкий».
Да, тут, несомненно, есть над чем поразмыслить экономистам! Еще совсем недавно печать дружно воевала против так называемых стопроцентных госзаказов — об этом уже шла речь. Но, смотрите, как обернулось дело: по сообщению газеты «Правда» Председатель Совета Министров СССР Николай Иванович Рыжков на одном из заседаний Президиума Совмина обратился к прессе с просьбой повлиять на хозяйственников, которые, сбросив узы госзаказа, заметно снижают выпуск необходимой продукции. Ведь пока мы еще не умеем надежно бороться с проявлениями групповых интересов.
В том еще сущая беда, что этот чертов групповой интерес имеет коварное свойство наводить порчу на самые что ни на есть благие начинания, о чем свидетельствует, в частности, любопытный случай, происшедший несколько лет назад на литейном заводе КамАЗа. В ту пору здесь начали вводить бригадный подряд и объединили в одну бригаду рабочих литейного конвейера и ремонтников. Вариант оказался очень удачным: если раньше ремонтникам было незачем спешить и они вечно сдерживали темп работы, то единый наряд переменил все волшебным образом. Прямая материальная заинтересованность сотворила поистине чудеса — простои конвейера практически прекратились, резко подскочила производительность труда. Дирекция была в восторге, бригадный подряд — в небывалой чести, как водится в таких случаях, о «волшебстве» много писали газеты.
И вдруг конвейер встал. Не на час и не на два, как бывало прежде. Даже не на сутки, а почти на две недели! Конвейер пришлось ремонтировать капитально.
Что же случилось? А вот что. Оказывается, общая порука материальной заинтересованности, резко подскочившие заработки привели к тому, что ремонтники, стремясь до минимума свести простои, не чинили, а латали конвейер. Лопнула цепь — вгоняй глухой болт да заклепывай. Быстрей, быстрей, время — деньги! Конеч113


но, на такую починку уходили считанные минуты, да ведь в случае вторичного обрыва в этом же месте глухой болт уже не вытащишь, придется менять целые звенья. Ну и довели конвейер, что называется, до ручки, пока он совсем не вышел из строя. В итоге завод понес большие потери, намного превзошедшие выгоду от бригадного подряда.
Вот так, совершенно неожиданно аукнулся групповой интерес, заставивший забыть об интересах дела. И когда я сегодня покупаю обыкновенные канцёлярские кнопки, из которых втыкается в картон лишь каждая десятая, когда беру новенькие никелированные шурупы с крестовиной, в которой моментально прокручивается отвертка и шурупы эти приходится гнать под молоток, я чувствую, что тоже имею дело с чьим-то групповым интересом, который побуждает «делать план» если не за счет повышения цены, то за счет снижения качества, что в конечном итоге — одно и то же.
И с грустью задумываюсь я о том, что общественное мнение, столь чутко реагирующее сейчас на многие веяния жизни, упорно проходит мимо такого острейшего явления, как быстрое развитие групповых интересов. Впрочем, дело, наверное, в том, что это явление пока не удается разглядеть, особенно в сфере экономики, именно из-за преобладания... одного из групповых интересов. Достаточно перебрать в памяти наиболее заметные выступления хозяйственников — в печати, по телевидению, с высоких трибун, — чтобы сразу осознать четкую закономерность: свое мнение высказывают исключительно сильные руководители.
С чисто логической точки зрения это, казалось бы, оправданно: кому же, как не передовикам, пропагандировать свой опыт, говорить о возникающих трудностях? Однако, сдается мне, логика эта, доставшаяся нам в наследство от прежних, не только застойных, но и культовых лет, превратилась ныне в стереотип мышления, сдерживающий познание хозяйственных реалий. Сегодня мы уже не вправе монополизировать точку зрения сильных руководителей, сколь бы убедительной она ни казалась. И в интересах дела, в сердечных заботах о перестройке просто обязаны выслушать слабых. Ибо стартовые условия, в которых находятся трудовые коллективы, перешедшие на хозрасчет и самофинансирование, слишком уж различны, как и заботы, одолевающие их. Сегодня одни и те же хозяйственные меры сплошь 114


ла рядом одним приносят выгоду, а другим — ущерб. Явственно наметилась удручающая тенденция: богатые продолжают богатеть, а слабые беднеют еще больше.
Не буду углубляться в эту тему, предвижу и возможные возражения. Однако есть ведь здесь и нечто совершенно бесспорное: общество еще не выслушало точку зрения отстающих, а игнорировать ее нельзя. Сперва надо выслушать! Мы просто обязаны выслушать тех, кто отстает, кого не приглашают на трибуну, а только вызывают на ковер. Ведь групповые интересы сильных и слабых во многом расходятся. И не только по части лени, пьянства и уравниловки, о чем любят говорить сильные, умалчивающие про неравенство стартовых возможностей при переходе на новые условия хозяйствования.
Снова вспоминаю горячий монолог своего институтского товарища. Когда я заговорил с ним о том, как бюрократ сковывает самостоятельность, инициативу заводов стопроцентным госзаказом, он в ответ воскликнул:
— А ты скажи, кто жалуется? ВАЗ, РАФ, ЗИЛ, Уралмаш... Крупняки! А у аграрников, сам знаешь, на трибуну съезда колхозников председателя без Золотой Звезды, считай, и не выпускали. Но почему они жалуются? Да потому, что дополнительную прибыль вложили бы в социальную сферу, верно? Построят для своих рабочих новые дома, санатории. Но как построят? Хозспособом! Только хозспособом можно отоварить дополнительную прибыль, не иначе. Верно я говорю? А теперь давай смотреть, что деется в жизни. Директору Уралмаша выбить материалы под хозспособ несложно, если понадобится, он и непарламентские методы в ход пустит, — у него же горячий провод с Госпланом, Госснабом, а то и Совмином. И возьми, например, Урал- мышь, как мы называем Нижнетагильский медикоинструментальный заводик, малютку с пятимиллионным оборотом. Ну где, скажи, он раздобудет стекло, цемент, кирпич для хозспособа? Нету, понимаешь, не-ту! Он ни в жисть дополнительных ресурсов не выбьет, их уже Уралмаш съел. И валяться его лишним денежкам в банке. А в это же самое время, скажем, у Бежицкого завода нет средств на оплату подрядного строительства... И кстати, средние заводы, вроде Нижнетагильского, не жалуются на ограничение прибыли, знают, что ее не отоварить. Только крупняки вопят, те, у кого колоссальные связи наверху, кто к высокому начальству вхож.
115


— Погоди, погоди, — возмутился я. — Но ведь это же нарушение принципов социальной справедливости. Они лучше работают и должны лучше жить.
— Я нарушаю принципы социальной справедливости? — ехидно переспросил меня министерский чиновник. — А по мне, так социальную справедливость нарушают как раз те, кто пользуется своими регалиями для выбивания добавочных ресурсов. Я бы на этот счет столько мог порассказать, такие звонкие фамилии назвать... Держишь кроху какую-нибудь для малого заводика, знаешь, что она для него, как пайка ржаного хлеба в блокаду. А тут звонок сверху, по телефону без диска... Ну и отдаешь тому, кто на пшеничных караваях сидит.
Можно ли не считаться с этими реалиями жизни и целиком идти на поводу у сильных, которые в естественном стремлении к максимальной прибыли желают занять монопольное положение на рынке сбыта и диктовать договорные цены? Ведь в отличие, скажем, от Америки у нас пока даже нет своего варианта «антитрестовского законодательства», защищающего мелких и средних производителей... А сильные жмут, требуют свое с самых высоких трибун, видимо, не чувствуя, что невольно отстаивают прежде всего групповые интересы, не хотят по-настоящему вдуматься в критическую ситуацию, которая надвигается на слабых.
Впрочем, по неизбежной жизненной логике сильные все чаще начинают как бы проговариваться об истинном положении вещей. Читаю, например, в «Правде» слова директора агрофирмы из Белоруссии И. Данилевичаз «Особо хочу сказать о снабжении стройматериалами. Цемент, шифер, кирпич, похоже, скоро будут занесены в Красную книгу. В хозяйствах области, насколько я знаю, на счетах примерно 200 миллионов рублей. Не могут использовать. Вот слабые колхозы и совхозы, видя, как мучаются рентабельные, не тянутся за улучшением своих показателей. Все равно «солить» деньги придется».
Вывод-то, разумеется, очень типичен для логики сильного руководителя: снова пеняет он исключительно на безалаберность слабых. Однако сама суть сказанного весьма красноречива: «засоленные» деньги, деньги залежные добра государству не приносят. Зато они помогают все-таки раздобыть дефицит, который и достается прежде всего тем руководителям, которые вхожи в об- 116


лас инне и республиканские верха, а то и повыше. Примеров таких у меня немало, просто не хочется называть имена хозяйственников, не раз действовавших пробивным манером, напористо отстаивая групповые интересы своих хозяйств. А ведь дефицит, который им достается, в конечном итоге изымается у слабых и без того ущербных колхозов-совхозов. И разве может служить тут оправданием, что шифер-кирпич шли не на постройку собственной дачи, а для общественных нужд? Люди передовых взглядов — а именно такими предстают перед нами многие популярные благодаря прессе и телевидению директора и председатели — должны и мыслить но-государственному, на деле заботиться не токмо об интересах своего хозяйства, но и о всем аграрном секторе.
Нельзя ведь игнорировать непреложный факт: в годы застоя 30 процентов колхозов и совхозов у нас все- таки были сильными, однако они оказались не в состоянии досыта прокормить страну. Это, кстати, ничуть не умаляет самоотверженности, даже героизма лучших председателей-директоров, которые в условиях жестокого административного пресса сумели поднять свои хозяйства. Однако же побуждает подумать и о другом: эти сильные хозяйства как бы приблизились к своему потолку, а потому основной-то завтрашний прирост находится все же в руках средних и слабых. Если они сейчас начнут беднеть, что нередко и происходит, — беда будет.
И тут снова хочу вернуться к неоспоримому выводу: как бы ни относиться к проблеме слабых и сильных, стоять ли на позициях постоянной хулы слабых, как «бездельников и лентяев», или же вдумываться в их объективные трудности, — в любом случае невозможно отрицать, что речь ныне идет о противоборстве групповых интересов, которые пока еще не исследовали по-настоящему ни социологи, ни пресса. Слишком уж часто нынешние экономические нестыковки мы упорно продолжаем валить главным образом на сопротивление перестройке, которое, конечно же, есть, но при этом игнорируем объективные различия в стартовых возможностях, через которые и проявляются групповые интересы, властно, не в меру уверенно шагающие на смену ведомственным.
Но разве стихия противоборства групповых интересов лучше, нежели упорядоченные бесчисленными ин117


струкциями интересы ведомственные? По-моему, и то и другое губительно для экономики. А групповой интерес вдобавок еще и нравственно разлагает общество, сталкивает, стравливает различные социальные группы населения ко всеобщему бедствию.
Все чаще групповые интересы начинают проявлять себя и в прессе. Нет, нет, не имею в виду банальные литературные пристрастия, когда критики навязывают читателям свои вкусы по принципу: если вы за перестройку, читайте таких-то авторов; если же вы их не читаете, да еще с карандашом в руках, значит, вы против перестройки. Нет, не об этих групповых пристрастиях речь, разговор-то идет о позиции прессы в социально- экономических процессах, в решающей сфере перестройки.
Взять, в частности, такой острейший социальный вопрос, как предстоящая реформа ценообразования. Ее активно обсуждают в печати, и недостатка в суждениях не ощущается. Одно из них, принятое и неплохо усвоенное общественным мнением, принадлежит Николаю Шмелеву, который в двух своих новомирских статьях настойчиво предлагает компенсировать повышение цен увеличением процента на вклады в сберегательных кассах.
Но давайте разберемся в этом вопросе поосновательнее, он ведь затрагивает интересы всего нашего общества.
По статистическим данным, на сберкнижках у советских людей лежит около 300 миллиардов рублей. «Огромная сумма!» — не перестают восклицать иные публицисты тире экономисты, сетующие на большой отложенный спрос. Но для того, чтобы выяснить, действительно ли велики вклады, их общую сумму надо все-таки поделить на численность населения, то есть примерно на 300 миллионов.
Получается в среднем по тысяче рублей на душу!
И это много? Да ведь мы просто нищие, тысяча отложенных рублей — это минимальный страховой запас на случай непредвиденных семейных расходов. Тысяча рублей по нынешним временам и нравам — да их едва хватит на скромные похороны с тихими поминками в кругу близких родственников.
Откуда же — «огромная сумма»? Может быть, сотни миллиардов рублей «давят психологически»? Не вводит ли нас в соблазн магическая масштабность абсолютных цифр?
118


Однако речь-то пока идет лишь о величине среднего in.лада, а известно, что уровень благосостояния по различным регионам страны сильно колеблется, не говорю уже просто об имущественном расслоении. Есть у нас регионы, где в руках трех процентов вкладчиков сосре- доючено свыше половины сбережений. Можно ли игнорировать эти данные и предлагать компенсацию роста цеп в виде возросшего сберегательного процента? Ведь такой путь обернется извлечением дополнительных доходов для тех, кому удалось нажить солидное состояние, в том числе и незаконно.
Мне кажется, если бы Шмелев по-настоящему проанализировал эту ситуацию, он бы ни в коем случае не настаивал на своем предложении. Но в том-то и дело, что Шмелев даже не задумался о крайне отрицательных последствиях такого шага для миллионов людей, потому что ни ему самому, ни людям из его окружения эти последствия не угрожают. И, называя вещи своими именами, приходится говорить о том, что автор двух популярных статей в «Новом мире», не ведая того, не ощущая, выразил групповой интерес более состоятельной части населения.
Еще любопытнее в этом отношении такой пример. В известном публицистическом сборнике «Иного не дано» была опубликована статья Л. Баткина «От скептицизма к надежде», в которой автор, анализируя ход перестройки, экономические трудности, развитие демократии и гласности, приходит к такому выводу: «Жить не стало лучше, жить стало веселее». Разумеется, я охотно поверю, что у кандидата- исторических наук Л. Баткина жизнь действительно стала веселее. Но стало ли веселее жить, скажем, свердловчанам, получающим по талонам два килограмма мяса в год?! Стало ли веселее родителям, чьи дети подолгу не видят сливочного масла? Стало ли, например, веселее женам младших офицеров и прапорщиков, которые на следующий день после зарплаты артелями устремляются за мясом в средние и большие города, потому что гарнизонные во- енторговские магазины пусты? А там, в этих городах, где жаждут приезжие купить сразу по три-пять кило, продавцы начали нестеснительно насмехаться над ними: чем вам продать, мы мясцо-то лучше сплавим кооператорам на шашлык, они у нас с рублевой наценкой берут и сами рубят.
Это факты, взятые из жизни.
119


Так о каком же «веселее» и для кого пишет автор статьи в публицистическом сборнике? Интересы какой социальной группы он выражает?
Этот вопрос все отчетливее встает в общественном сознании, обозначая различие взглядов на происходящие социальные процессы. Впрочем, это различие, конечно же, вполне закономерно, и речь вовсе не идет о какой-то нивелировке мнений. В нормальном, демократически развивающемся обществе интересы различных групп населения должны сталкиваться, чтобы путем свободных дискуссий изыскивались бы наиболее рациональные варианты, учитывающие мнение и большинства и меньшинства и всех вместе и каждого в отдельности.
Поэтому проблема, а вернее было бы сказать — тревога наших дней заключена вовсе не в противоречиях, возникающих между различными социальными слоями общества, — это, повторяю, дело нормальное. В том беда, что общественное сознание пока не признало наличия групповых интересов, так сказать, официально. В результате появились группы населения, целые пласты хозяйственной жизни, интересы которых игнорируются по незнанию — нередко из-за пассивности представителей этих групп, чьи голоса тонут в шуме яростных общественных дебатов. Но зато есть другие группы — профессиональные, творческие, территориальные, национальные, — чьи очень активные представители находятся, как принято говорить, на виду и на слуху и выдают свои групповые интересы за общенародные, тем самым как бы монополизируя одну точку зрения, стремясь навязать ее обществу. И вольно или невольно препятствуя глубокому изучению других мнений, что впоследствии неизбежно создаст новые очаги социальной напряженности.
И такой путь ведет общество в другой, но тоже — тупик.
На статью о групповом эгоизме, опубликованную в газете «Правда», пришло множество откликов, подтвердивших, что это новое социальное явление, угрожающее единству нашего общества, вызывает у людей очень большую озабоченность. Пока хозрасчет и самофинансирование по-настоящему не отлажены, в реальной хозяйственной практике возникает множество нестыковок, а потому создалась ситуация, при которой советы трудовых коллективов иногда вынуждены при- 120


пнмать решения, прямо противоречащие общенародным пи Iсресам.
Из-за группового эгоизма, в частности, происходит вымывание дешевых товаров народного потребления. Однако еще более тревожат перспективы многих предприятий, которые по традиции принято относить к группе «Б». Резкое сокращение доли госзаказа в машиностроении, переход на прямые договорные связи, создав in плохие условия для развития гигантов из группы «А», поставили в очень затруднительное положение заводы средние и мелкие, а также почти всю ремонтную базу сграны.
Чтобы разобраться в хитросплетениях нынешнего пока неотработанного хозяйственного механизма, необходимо сперва вспомнить, в каких условиях работало машиностроение раньше. Если, скажем, мебельному комбинату надо было обзавестись парой современных станков, он направлял заявку на это оборудование в свое министерство, а оно, в свою очередь, пересылало заказ в Госплан или Госснаб. И центр в зависимости от возможностей, а также от пробивной способности мебельщиков вставлял станки в план машиностроителям. Это был долгий, утомительный, сугубо административный путь, и переход на прямые договорные связи между заказчиком и поставщиком наконец-то покончил с громадными бюрократическими издержками.
Все теперь решительно упростилось: мебельщики могут обратиться непосредственно к машиностроителям, и они радостно воспользовались новыми правами. Однако результат поверг их в уныние: станкозавод ни в какую не принимает заказ на два станка.
— Заказывайте серию из тридцати штук, тогда сделаем, — твердят станкостроители. — Не с руки нам возиться с мизерным заказом, понимаете?
— Но ведь мы заплатим дороже, по договорным ценам, — умоляют заказчики.
Однако машиностроителям не нужны грошовые деньги мебельщиков. Сегодня они с особым рвением берутся выпускать станки с числовым программным управлением — вот где настоящая прибыль! А станочки для обработки дерева?.. Нет, совет трудового коллектива категорически возражает. И не существует в нынешних условиях такой силы, которая могла бы повлиять на станкостроителей. (Впрочем, тут я, возможно, ошибаюсь. Читатели подсказывают, что такая сила немедленно 121


возникает, если руководители станкозавода нуждаются в мебельных гарнитурах. Но здесь речь идет, понятное дело, о «нечистой силе».)
В результате уже на 1989 год тысячи небольших предприятий и ремонтных заводов, которым требуется сравнительно простое, недорогое оборудование, не смогли заказать его, а потому засиделись на старте экономических гонок. Их былое отставание еще более возросло, а перспективы выглядят и вовсе удручающими: о каких современных изделиях, о каком росте производительности можно говорить без обновления оборудования?
Зато крупные заводы, которые заказывают машиностроителям целые комплексы и линии, дорогостоящие станки с числовым программным управлением, — вот они и впрямь выиграли от договорных связей, на глазах превращаясь в своего рода монополистов. Об этих монопольных тенденциях, наносящих огромный вред всему народному хозяйству, все чаще говорят сейчас экономисты. Как с ними бороться? Чтобы вернее ответить на этот вопрос пора, повторяю, всерьез выслушать точку зрения отстающих.
Но сейчас стремительно входит в нашу жизнь совсем новый и, пожалуй, самый опасный вид группового эгоизма, связанный с развитием кооперации. Чтобы стало ясно, о чем речь, снова возьму примеры из такой «доходчивой» сферы, как снабжение лекарствами.
Сегодня у многих зарубежных фармацевтических фирм скопились целые тома предложений о сотрудничестве, поступивших от советских кооперативов. Что только не предлагают они продать на твердую валюту! Кооператив «Универсал» в неограниченных количествах сулит иностранным партнерам аптечную ромашку и еще 34 вида ценнейших лекарственных трав, произрастающих в СССР. Другой кооператив целится торговать облепиховым маслом, третий — родиолой розовой, занесенной, кстати, в Красную книгу и используемой в онкологии. И без того скудные аптечные прилавки с препаратами из лекарственных растений в прошлом году еще более оголились, потому что кооператоры перебивают более высокой ценой государственных заготовителей. Приезжают в какую-нибудь удаленную деревушку и мешками, ворохами скупают ту же ромашку аптечную, тысячелистник. И хорошо еще, если потом продают втридорога в городах. Самые-то ценные лекар- 122


(твенные растения метят они продать за валюту, обкрадывая свой народ. И при этом варварски уменьшают целебную силу земли: корыстный групповой эгоизм толкает некоторых на хищническую заготовку наиболее дефицитных растений. Например, в угоду сиюминутной выгоде варварски уничтожается самая целебная дикорастущая алтайская облепиха.
И разве только о лекарственных растениях речь? Пенсионерка Лидия Ивановна Иванова из Свердловска пишет мне с превеликой горечью: «Слышала как-то по радио, кооперативы созданы на Севере, они собирают там ягоды, бруснику, клюкву, еще и грибы и продают в готовом виде за границу. Так почему же за границу, да почему же это не нашим детям ягоды? Детей у нас более чем достаточно больных, даже не говоря о здоровых детях, чтобы они ягоды кушали. Почему лучшее для заграницы, а что же нам останется?»
Но все блекнет перед другим фактом, о котором пишу не без содрогания. Об этом факте, между прочим, сообщила в Министерство медицинской и микробиологической промышленности одна из иностранных фирм, на которую, видимо, произвело шоковое воздействие предложение одного из кооперативов продавать за рубеж на твердую валюту... донорскую кровь! Это кажется немыслимым, невероятным, но это факт! Совсем недавно десятки стран мира, откликнувшись на трагическое землетрясение в Армении, передали нам благороднейший, бесценный дар — донорскую кровь. В ней остро нуждаются и те, кто пострадал от чернобыльской трагедии. В ней нуждаются раненые воины-афганцы. А в это же самое время кто-то прицеливается торговать кровью на экспорт — чудовищно!
Конечно же, это факт исключительный, хотя, как выяснилось, и не единичный, о чем сообщило, в частности, Ленинградское телевидение. Конечно, этот факт не может бросить тень на кооперацию как таковую. Однако его символичность заставляет вновь и вновь задуматься над тем, какие непредсказуемые, стихийные, порою темные силы группового эгоизма разбужены девизом «Что нс запрещено, то можно!». Хорошо известно, что одна крайность быстро порождает другую. Нынешние всплески группового эгоизма стали следствием всеохватных запретов прошлых лет. И сегодня нам угрожает шараханье в обратную сторону: ужаснувшись иным антиобщественным проявлениям, мы попытаемся так регла123


ментировать кооперативное движение, что в конце концов станет запрещено «все, что можно».
Как ни странно, к такому развитию событий подталкивают прежде всего экстремистские требования иных экономистов дать право «безбрежной» инициативы для кооператоров. Но, не имея настоящего опыта в этом деле, не отработав налоговые механизмы, подталкиваемые все теми же экстремистскими требованиями, мы на первых порах и без того поторопились, слишком расширив границы кооперации. И недавно под давлением самой жизни вынуждены были ограничить деятельность некоторых видов кооперативов. На мой взгляд, это очень верный шаг, позволяющий несколько снять социальную напряженность, возникшую вокруг кооперативного движения, сблизить групповые интересы различных слоев населения. Сначала бы надо набраться опыта, отладить налоговые и лицензионные службы, а уж потом шагать дальше.
Кстати говоря, ограничения никак не затронули честных кооператоров. Они вызвали раздражение лишь у апологетов «безбрежной» инициативы западного толка, радеющих лишь за «тех, кто хочет и может» и подстрекающих с телеэкрана поднять вопрос «об ущемлении» кооперативов на сессии Верховного Совета СССР, как это сделал Н. Шмелев, выступая по Ленинградскому телевидению.
И еще одно «кстати». Там, на Западе, давным-давно созданы механизмы, очень гибко регулирующие как предпринимательские доходы, так и экспортно-импортные операции. Потому-то у зарубежных партнеров и вызвало шок предложение о продаже донорской крови — на Западе такое абсолютно невозможно. А у нас подобных механизмов пока нет, мы находимся как бы в «диком» периоде становления новых форм товарообмена. И чрезмерно торопливое копирование приемов зарубежной экономики даже у наших иностранных партнеров вызывает удивление. Наиболее честные из них справедливо усматривают за этим интерес определенных социальных групп, не состыкованный с общими интересами страны.
Однако есть ведь за рубежом и партнеры своекорыстные, и они с большой охотой греют сейчас руки на нашей неопытности. И тут я снова перехожу к государственным предприятиям — к тем, которым разрешено самостоятельно вести валютные операции. Какой не124


мыслимый ажиотаж поднялся в связи с этим! Зарубежные' фирмы буквально захлестнуты потоком предложений н контрактах. Продавать на валюту горячо жаждут все и всё, разумеется, самый-самый дефицит, ведь не возьмут же за рубежом то, что не идет внутри страны.
Но специалистов по внешней торговле на заводах пег. Поэтому экспортные сделки сплошь и рядом заключаются по ценам, на четверть ниже мировых, а импортные, наоборот, — на четверть выше. В результате страна несет гигантские валютные потери, физический экспорт растет, а валюты не прибавляется (падение цен на нефть в этих расчетах не учитывается). Следствием такого положения дел становится еще большее обнищание внутреннего рынка. Горячо жалуется розничная торговля, недополучающая дефицитные товары отечественного производства. Идея оптовой торговли никак не может выйти из стадии разговоров о ней, а снабжение госпредприятий дефицитными ресурсами все более дезорганизуется Ч
Но почему все это происходит? Да потому, что на вырученные валютные средства заводы (и кооперативы!) могут теперь самостоятельно приобретать все, что хотят, в том числе потребительские товары. И на некоторых предприятиях, изготовляющих экспортную продукцию, уже открылись магазины иностранного ширпотреба, заводы закупают для себя и для своих работников видеосистемы, импортные лекарства, оборудование финских бань и прочее. Разумеется, все это проштемпелевано решением совета трудового коллектива, которому выгодны такие сделки, и, казалось бы, все идет не так уж плохо. Однако же вспомним о групповом эгоизме и зададимся вопросом: как теперь жить учителям и врачам, рабочим и инженерам «рядовых» предприятий, десяткам .миллионов людей, которые могут что-то купить только в обычных магазинах? Ведь валютные ресурсы, находящиеся непосредственно у государства, резко сократились, централизованный импорт неизбежно снизится. Выходит, стремясь ликвидировать привилегии и спецраспределители для командно-административного
1 После этой статьи, тоже опубликованной в «Правде», прошел еще год, прежде чем Верховный Совет СССР принял специальное постановление, органичивающее свободный экспорт дефицита, ограждающее интересы потребителя, советских людей. Но за этот год по нашему внутреннему рынку был нанесен поистине сокрушительный удар. А ведь такое развитие событий предсказывали многие.., 125


аппарата, мы одновременно вводим новую систему спец- распределения дефицитных товаров?..
Снова аукается групповой интерес, противопоставляющий различные социальные слои населения. Но есть у этой важной проблемы еще один негативный аспект. Лишь сравнительно небольшая часть вырученных заводами средств идет на закупку оборудования, а поскольку валютные ресурсы теперь раздроблены, заводы чаще всего могут приобретать лишь отдельные станки, приспособления. В итоге резко возросла доля потребления, модернизация производства при децентрализованных закупках идет медленнее, и это в недалеком будущем грозит бедой, техническим отставанием индустрии. К тому же из-за неудержимого стремления экспортировать все и вся, даже по заниженным ценам, сильные заводы отказываются от заключения внутренних договоров с отечественными партнерами, а отраслевые штабы ныне уже не в силах что-либо здесь изменить.
Снова, на мой взгляд, сказывается торопливость в копировании зарубежных приемов товарообмена. Ог прежней бюрократической централизации мы шарахнулись в противоположную крайность и передали экспортно-импортные права непосредственно предприятиям, минуя отраслевые штабы. Но, может быть, целесообразно создавать сегодня отраслевые акционерные экспортно-импортные общества, через которые велись бы валютные операции? Это позволит лучше координировать их, следить за уровнем цен, уменьшить валютные потери.
Вообще, наши шараханья по неопытности вызывают порой улыбку у зарубежных партнеров. Например, широко децентрализуя валютные сделки, мы в это же самое время создаем новую «архицентрализованную» лицензионную службу, которая должна в масштабах всей страны следить за рациональностью валютных операций, стоять на страже интересов внутреннего рынка, советского потребителя. Но разве совладать ей с девятым валом экспортного ажиотажа? А вот если центральная лицензионная служба будет опираться в своей работе на отраслевые акционерные общества, которые прекрасно осведомлены о номенклатуре своих заводов и могут увязывать их экспортные намерения с внутренними договорными связями, — это несомненно станет шагом к более разумному сочетанию групповых и государственных интересов.
126


А то ведь что получается на деле? Например, Дальневосточное отделение АН СССР предложило одной из японских фирм создать совместное предприятие по изготовлению препаратов из природного женьшеня. Разумеется, расплачиваться за импортное оборудование \ченые намерены этими препаратами, а потом начнут продавать их на экспорт, получая валюту, надо надеяться, исключительно для оснащения своих лабораторий, а вовсе не финских бань. Но любопытно, что ученые намерены поставлять и препараты из элеутерококка, иначе говоря, целебного лимонника, а также пантов северного оленя, а вообще-то предлагают заманчиво партнерам препараты из тысячи (!) лекарственных растений, произрастающих в Приморье. Но кто, спрашивается, дал им право столь вольготно распоряжаться дарами нашей природы, предлагать на вывоз драгоценнейшие природные лекарства, в которых острейшую нужду испытывает наш народ? Вне всякого сомнения, лицензии на все кооперативные валютные сделки должны быть согласованы в соответствующих отраслевых штабах.
Вообще, во всем, что касается так называемого прямого выхода на зарубежный рынок для торговли дарами природы и богатствами недр, надо проявлять особую осторожность, ибо речь идет о достоянии общенародном, которое негоже использовать для обогащения отдельных групп.
А если говорить конкретно о лекарственных растениях, то необходимо как можно скорее ввести государственную внутреннюю и внешнюю монополию на торговлю ими, чтобы уберечь эти природные сокровища от разграбления. Разумеется, при этом заготовительные цены надо повысить для стимулирования труда сборщиков целебных урожаев. Таких мер насущно требуют общенародные интересы.
Декабрь 1988 г. — февраль 1989 г.
ЗАВТРА ИЛИ ПОЗАВЧЕРА?
Профессор, доктор экономических наук, заведующий кафедрой политэкономии Высшей школы профсоюзного движения Алексей Сергеев является одним из ведущих экономистов так называемой реальной школы. К сожалению, его взгляды мало известны широкому читателю, поскольку долгое время экономисты академической
127


школы, захватившие основные средства массовой информации, попросту говоря, не допускали в них ни самого Сергеева, ни его единомышленников. Первым этот «заговор молчания» порушил журнал «Наш современник», который в № 10 за 1989 год опубликовал подробную беседу с Алексеем Алексеевичем Сергеевым, в которой дан анализ социально-экономической ситуации, сложившейся в стране. Вскоре после этого под давлением общественного мнения профессору Сергееву предоставили возможность выступить с трибуны Всесоюзной научно- практической конференции, где обсуждались проблемы экономической реформы. Затем последовали теледебаты с представителями академической школы, и был открыт йуть к дискуссиям.
Итак, какова же позиция экономистов «реальной школы»? Об этом и шла речь в моей беседе с профессором Сергеевым, опубликованной в «Нашем современнике».
— Ученые, которые займутся изучением бурной истории перестройки, наверняка обратят особое внимание на то, как быстро в первые четыре года эволюционировали экономические идеи, взгляды отдельных экономистов й целых экономических школ. Алексей Алексеевич, какая картина откроется глазам историков? Какова «наиновейшая история» нашей экономической науки?
— О! Это будет поистине драматическая картина, ибо, как вы сказали, «паиновейшая история» экономической науки чрезвычайно противоречива. Эта противоречивость проявляется буквально во всех вопросах, начиная с главного, — с самой оценки хода экономической реформы. Кажется, еще совсем недавно, после XIX партийной конференции, все еще можно было услышать бодрые голоса, подвергавшие критике «несостоятельные утверждения некоторых авторов» о том, что экономика наша пока не вышла из полосы застоя. Даже в январе 1989 года председатель Госкомстата СССР М. Королев уверял в печати, будто бы «главное — это то, что зримо видны определенные позитивные сдвиги в народном хозяйстве».
Однако вскоре выяснилось, что ситуация отнюдь не так радужна. Обнаружилось, в частности, что прибавка национального дохода в 1988 году (4,4 процента) обеспечена во многом за счет бюджетных поступлений от роста продажи спиртных напитков. Без них прибавка национального дохода составила бы только 2,1 процен¬
та


та, что ниже, чем в 1987 году. Что же касается удвоения производительности труда, то и эта цифра иллюзорная — ведь счет ведут в текущих ценах, а они, по оценке спе- циалистов-ценовиков, поднялись за год на 8—12 процентов.
И когда в первой половине 1989 года с прилавков стало исчезать даже то, что сохранялось на них в годы Великой Отечественной войны, точка зрения многих экономистов резко изменилась. Среди них началось настоящее соревнование за более жесткую оценку состояния экономики. На смену таким гибким формулировкам, как «негативные явления и процессы», пришли сильные выражения типа «развал», «экономическая катастрофа», «кризис». Но главное — в условиях стомиллиардного бюджетного дефицита рухнула сама концепция 12-й пятилетки, стержнем которой, если помните, было опережающее развитие машиностроения. Планы здесь оказались невыполненными, и обстоятельства заставили, как говорится, менять коней на переправе. С 1988 года главным стало решение продовольственной проблемы. Но наша огромная экономика обладает сильными инерционными свойствами, резкую смену курса трудно провести на ходу.
— Сегодня все экономисты едины в оценке крайне неудовлетворительного состояния экономики. Однако же наметилось необычайно резкое, я бы даже сказал, полярное расхождение взглядов на причины создавшейся ситуации. А ведь без четкого уяснения этих причин невозможно излечить экономические недуги. Более того, неверные методы лечения способны лишь усугубить болезнь, привести к трагическому исходу. Вопрос о верном экономическом диагнозе сегодня приобретает решающее значение.
— Действительно, в среде экономистов существуют диаметрально противоположные точки зрения на причины возникшей ситуации и на пути выхода из нее. Но, к сожалению, широкий доступ к средствам массовой информации сегодня имеет лишь та группа экономистов, которая проповедует принципы рыночной экономики. Рискну даже сказать, что со времен Сталина в нашей экономической науке еще не было такого жесткого периода «безгласности», какой наблюдается сейчас. Экономистам, не разделяющим концепции «товарников», практически негде публично высказать свое мнение. Это удается сделать лишь на страницах научно-теоретиче-
5 А. Салуцкий
129


(io! о журнала «Экономические науки», выходящего 25-тысячным тиражом. На телеэкране, в прессе мелькают одни и те же лица, одни и те же экономисты каждодневно внедряют в общественное сознание свои идеи. У общественности из-за этого сложилось впечатление, будто альтернативных экономических идей и не существует вовсе. Но, уверяю вас, это не так! Есть немало ученых, придерживающихся иных взглядов. Не буду голословно утверждать, что они во всем правы, истину можно отыскать лишь в диалоге. Но как раз диалог-то в экономической науке ныне полностью отсутствует! Одна группа экономистов явно подавляет другую, что очень вредно для экономических дел в целом. Поистине парадоксальная ситуация для периода перестройки, ва знаменах которой начертаны девизы гласности! Со всей ответственностью хочу повторить: в экономической науке сейчас царствует «безгласность», наносящая огромный ущерб интересам всего общества.
И речь идет не только об изъятии из обращения альтернативных экономических идей. Захват одной группой экономистов главных источников гласности привел к тому, что ни общественность, ни специалисты просто не имеют возможности публично анализировать господствующие в экономике воззрения. А как же без анализа, без спора с оппонентами?
Взять, скажем, эволюцию взглядов некоторых ведущих экономистов. Сначала они видели корень зла в административных методах управления. (Тут, впрочем, необходимо сказать, что речь можно вести лишь о преобладании административных методов, ибо экономика без них обойтись никак не может: указания мастера рабочему — это и есть очевидные, но необходимые административные акты.) Затем понятие административных методов незаметно для общественности было отождествлено с методами волюнтаристскими, что отнюдь не одно и то же, ибо волюнтаризм — это просто произвол. А волюнтаризм, в свою очередь, тоже постепенно, но с железной последовательностью, посредством сотен статей и выступлений стали отождествлять с директивным планированием из центра. В итоге был создан «образ врага» — командно-административной системы, сосредоточения некомпетентности, бюрократизма и своеволия аппарата.
Но что же это такое в действительности — административно-командная система! — сейчас уже никто тол130


ком сказать не может. Речь теперь идет просто о заклинании, о некоем мистическом чудовище, на которое очень удобно валить все беды — и прошлые, и нынешние, возникшие в результате неверных рекомендаций экономистов. Вдобавок этот «образ врага» сегодня уже явственно мешает поглубже изучать новую объективную реальность — все на него списывают, как говорится, без разбору.
Надеюсь, вы понимаете, что говорю это не для защиты командно-бюрократических методов. Но ведь надо по-настоящему разобраться, в чем вина, а в чем беда аппарата, что от него зависит, а что подчиняется реалиям жизни.
— Ну, сегодня общественное мнение так «разогрели» этим образом врага, что вопрос решен однозначно: уничтожить его! Сократить чиновников, и чем больше, тем лучше! Но в этой связи не могу не заметить, что в развитых капиталистических странах аппарат хозяйственного управления не так уж мал. Скажем, если взять ставшую уже притчей во языцех аграрную сферу, то в США, например, органы управления на уровне штатов сейчас заметно разрастаются. Фермеры относятся к этому ворчливо, однако ясно понимают, что без аппарата управления обойтись им никак невозможно. Но дело-то в том, что его функции в США принципиально иные, чем у нашего агропрома. Вот в чем все дело — не в числе чиновников, а в их функциях! Вы правы, Алексей Алек- ccciiii'i, не разобравшись в этом, можно из одной беды угодить в другую — шарахнуться от административного пресса к полной анархии, к групповому эгоизму, симптомы которого, как известно, уже проявились отчетливо. Ведь в той же Америке фермеров держат в такой строгой узде, какая и не снилась нашим колхозам, — только узда-то эта не административная, а экономическая.
— Тот факт, что был создан образ врага, в котором уже неразличимы отдельные черты, оказался не таким уж безобидным. Ибо эволюция понятий продолжалась, перекинувшись на политическую сферу.
Сначала утверждали, что появление административно-командной системы носило конкретно-исторический характер и является наследием сталинизма. Из такого подхода вытекали и рекомендации по борьбе с ней: выгони из аппарата лентяев и взяточников, переориентируй центральные органы на решение стратегических 5*
131


3.11.1 ч управления, шире используй экономические рычаги — и дело быстро пойдет на лад.
Однако постепенно критика директивного планирования, сложившегося в эпоху сталинизма, стала перерастать в отрицание планового управления вообще, в полное выталкивание государства из экономики — точнее сказать, сначала партии, а потом и государства. Речь пошла о том, чтобы ограничить функции государства пресловутой ролью «ночного сторожа». И вот на съезде народных депутатов П. Бунич уже призвал обеспечить предприятиям абсолютную самостоятельность.
Соответственно эволюционировали и рецепты излечения экономических недугов. Раньше разговоры велись о поисках наилучших показателей оценки работы предприятий. На тему о переходе от пресловутого «вала» к другим оценочным показателям были защищены сотни кандидатских и докторских диссертаций. Но по мере смещения вышеупомянутых акцентов центр тяжести был перенесен на организационные аспекты перестройки управления. А затем караван двинулся дальше: к постановке вопроса о фундаментальных изменениях в отношениях собственности на средства производства.
Хочу еще раз подчеркнуть, что постановка этого вопроса возникла не вдруг. Она была подготовлена очень последовательно проводившейся в печати атакой на индивидуальные и групповые нормативы деятельности предприятий, а затем внедрением второй модели полного хозяйственного расчета, основанного на остаточном принципе формирования фонда заработной платы.
Но неудивительно, что вторая модель хозрасчета пошла плохо, очень туго. Рабочим было непонятно, почему они должны своим карманом отвечать за ошибки и некомпетентность администрации, за перебои в снабжении, за срывы в работе железнодорожного транспорта. По сути дела, такой хозрасчет превратился в попытку переложить на рабочих чужие грехи, издержки хозяйственного механизма. И это быстро повлекло за собой забастовки: ведь социальная защищенность рабочих при второй модели хозрасчета оказалась куда ниже, чем на классическом капиталистическом предприятии, где риск убытков прежде всего несет капиталист, а затем уже рабочий.
И вот на фоне этой искусственно вызванной неудовлетворенности стала все явственнее вырисовываться ли132


ния на обособление трудовых коллективов от общества, от государства, на гипертрофию групповых интересов. Заводы и фабрики предлагается передавать «в аренду». И это слово я не случайно беру в кавычки, ибо речь-то на самом деле идет вовсе не об аренде — арендную плату предлагают считать... выкупом предприятия у государства, о чем говорил на съезде народных депутатов П. Бунич. Выкупленное таким образом предприятие будет переводиться на акционерные начала.
Но ведь одновременно широко пропагандируется рынок капиталов. А это означает, что речь идет не только о трудовых акциях, распространяемых исключительно внутри предприятия, но также о настоящих акциях, которые могут свободно обращаться на рынке ценных бумаг, — об этом и в постановлении съезда сказано.
Но кто же в этом случае станет собственником предприятия?
Внутренние, неустранимые законы функционирования акционерного капитала неизбежно и очень скоро приведут к тому, что во время одного из заседаний совета трудового коллектива, который наивно считает себя собственником предприятия, вдруг с треском распахнется дверь, в нее войдет один из наших «всесторонне предприимчивых» сограждан и громко скажет: «Слушать сюда, у меня контрольный пакет акций!»
Такое развитие событий неизбежно, и остается только удивляться тому, что его буквально прячут от общественности.
Кроме того, при рынке капиталов неизбежен и рынок рабочей силы, которая превратится в товар. Товарная же форма рабочей силы означает эксплуатацию — все это азбучные истины политэкономии.
— Но в решении Съезда народных депутатов прямо сказано, что должны развиваться формы собственности, не основанные на эксплуатации...
— А вы послушайте, что пишут иные экономисты. «В стране нет развитого рынка рабочей силы, и пока этого нет, не будет и действительной экономической свободы» — это Г. Лисичкин. «Россия выстрадала рыночный социализм» — это Ю. Афанасьев. Или вот еще: «Все имеет свою цену, за все надо платить. Можно предположить, что усилится дух торгашества, войдут в жизнь забастовки и торговые байкоты, появится сверхбогатство, рэкет, мелкие хозяева потребуют свою долю политической власти и моральной респектабельности. 133


В< можны и другие негативные последствия. И что же? В страхе остановиться? Попятиться назад? А почему не принять во внимание, что такие (и намного серьезнее) последствия свободной организации экономики пожинает большинство стран мира и, представьте, не считает это катастрофой. Будем и мы, как и весь мир, бороться с негативными явлениями» — это пишет М. Баглай. И не где-нибудь, а в официальной правительственной газете «Известия»!
Очень последовательная, целенаправленная эволюция экономических взглядов продолжается, и пресса незаметно, но неотступно подводит общественное сознание к усвоению новых экономических «ценностей». «Мы сознательно должны пойти на самые высокие и даже сверхвысокие доходы» (Т. Карягина). «У нас будет... частное предпринимательство» (Ю. Левада). И так далее.
— Но, возможно, сама жизнь подсказывает нам единственный выход из создавшихся трудностей. Ведь утверждают же сейчас некоторые, будто бы пресса является всего лишь отражением, зеркалом жизни, не более.
— Зеркало-то кривое1 Оно почему-то все время отражает лишь одну точку зрения, хотя речь-то идет не о чьих-то личных или групповых амбициях, а о судьбах страны, народа. И пришло время эту точку зрения четко квалифицировать. Строгий политэкономический анализ эволюции экономических идей, которая произошла за последние три года, заставляет сделать вывод о том, что речь идет об утопической концепции построения в СССР домонополистического капитализма, И невозможно это отрицать!
Между тем общеизвестно, что достигнутый уровень материального обобществления производства обратного хода не имеет. Разумеется, располагая властью, можно уничтожить органы централизованного управления, но это приведет лишь к одному — к катастрофе. Возникнет трюк переодевания: бюрократизм переместится из центра на заводы, пышно расцветет хозрасчетная бюрократия, как это случилось в Югославии, и всколыхнется с еще большей силой рабочий гнев. Вместо диктата потребителя возникнут новые формы монопольных соглашений производителей, и никакое антитрестовское законодательство не обуздает их, ибо за ними стоит объективный процесс обобществления производства. А отсутствие сильного центра подорвет единую техни134


ческую политику, вызовет невиданное распыление капитальных вложений.
Сегодня в СССР нет тех условий, какие обеспечивают высокие жизненные стандарты для рабочего класса США, Англии, ФРГ. Не стекутся в СССР со всего мира владельцы крупных капиталов, никто нам не даст безвозмездно сотни миллиардов долларов для вызволения из кризиса. Нет у нас и таких исключительно благоприятных условий для развития капитализма, какие сложились в свое время в Норвегии, Швеции. И не могу не согласиться с тезисом, который в своих устных выступлениях часто повторяет экономист Г. Попов, а именно: капитализм в СССР снизил бы жизненные стандарты нашего народа до уровня слаборазвитой страны.
— Но тем не менее именно на такой путь подталкивают нас некоторые экономисты, это отчетливо проявилось и на первом Съезде народных депутатов...
— Да, под завесой различных обтекаемых формулировок все настойчивей пробивается путь, по существу, ведущий к развалу общественной собственности. И как бы от этого ни открещивались, повторяю: строгий по- литэкономический анализ неумолимо свидетельствует об этом. А поскольку экономистам, придерживающимся другой точки зрения, высказаться не дают, то и общественное мнение и руководство страны, возможно, не до конца осознают конечные цели предлагаемых экономических преобразований.
— Не думаете ли вы, что многих экономистов, помимо их собственной воли, уже влечет сегодня «рок событий»?
— Экономические законы объективны. Дело в том, что в нашем обществе уже возникли социальные группы со специфическими интересами, мягко говоря, не совпадающими с интересами рабочего класса, крестьянства, заводской, учительской интеллигенции. Это прежде всего часть кооператоров, так называемые «интеллектуалы», выступающие за переход к частной собственности, а также дельцы «теневой экономики», которая, кстати, сегодня не только не снизила свои обороты, как предполагали иные экономисты, а, наоборот, резко набрала их. Я бы так сказал: в то время, как основная часть населения страны испытывает все большие тяготы, идет процесс буоного первоначального накопления капитала, и на этой основе формируется слой «совбуров», миллио- 135


ii<’p(»B и мультимиллионеров, чей совокупный капитал, по нашей оценке, ныне уже достигает 500 миллиардов рублей.
Это и есть, говоря вашими словами, «рок событий». Но он влечет не в завтра, а в позавчера.
Именно формирование слоя плутократии является самой глубокой основой размывания коллективистских начал нашего общественного производства. А несомненный, явный процесс первоначального накопления опять- таки указывает, что речь идет об утопической, неосуществимой, ведущей лишь к социальной катастрофе концепции домонополистического капитализма. Наше общество давно перешагнуло тот этап развития, когда был возможен такой поворот событий. Если же упорно толкать па этот путь, пытаться жить по экономическим законам прошлого века, речь может идти только о регрессе.
— А каков, по вашей оценке, оборот «теневой экономики»?
— Еще в прошлом году его оценивали примерно в 5 миллиардов рублей. Но сегодня появились уже совершенно иные цифры. Например, «Московская правда» назвала цифру 90 миллиардов. Но по моим подсчетам ныне пойдет речь уже о 130—150 миллиардах рублей. Это колоссальный оборот!
— Но, судя по опросам общественного мнения, у такого пути немало сторонников.
— Это вызвано, во-первых, как я уже говорил, непониманием и неосведомленностью общественности, которой неизвестна альтернативная точка зрения. А во- вторых, многолетнее господство бюрократического аппарата породило в народе огромную тягу к элементарным демократическим свободам. И трудящиеся не сразу увидели, кто скрывается под тогой дээсовцев, выступающих якобы исключительно за права человека, кто быстренько отрастил нечесаные анархистские бороды. Кстати говоря, в этой связи очень огорчает часть прессы, которая поделила народных депутатов на «умных» и «дураков», на радикалов и «агрессивно-молчаливое большинство». Если вдуматься, за этим делением кроется все то же противопоставление коренных интересов различных социальных групп. И еще одно «кстати». Все «экономические пророки», словно сговорившись, умалчивают о неизбежных последствиях осуществления своих 136


программ — о массовой безработице, постоянней инфляции, резкой социальной дифференциации.
Но туман уже рассеивается, и у трудящихся с новой силой возобновляется тяга к коллективистским началам,
— Насколько я понимаю, теперь мы можем перейти к изложению позитивной части вашей программы?
— Да, мне представляется, что углубление присущих социализму коллективистских начал производства — это единственный реальный путь, способный обеспечить экономический успех перестройке. В обыденнохМ сознании да и в специальной литературе господствуют представления, будто бы коллективистские начала связаны с командами сверху и призывами к сознательности. Но это же карикатура, не более! Истинная суть коллективистских начал совсем в другом: во всеобщей занятости, в равной оплате за равный труд (в общественном масштабе), в стабильности цен и тенденции к их снижению, в бесплатной медицинской помощи, общедоступности жилья. Многие наши неурядицы вызваны не коллективистскими началами, а, наоборот, их искажением. Как видите, цели здесь совершенно иные, нежели в программе, предлагаемой, скажем, М. Баглаем и ориентирующей нас на частное предпринимательство.
Если же говорить конкретно, то, в частности, надо перенести центр тяжести плановой работы на всех уровнях с материально-вещественной формы на социальную сторону производства, то есть планировать всю систему производственных отношений, включая отношения собственности. Необходимо выделить в структуре народного хозяйства стратегический эшелон, обеспечивающий прорыв на качественно новые рубежи науки, техники, и соответствующий стратегический эшелон в системе органов управления. Необходимо строго дифференцировать режимы хозяйствования и формы реализации социалистической собственности в различных блоках общественного производства.
— Да, в нашем хозяйственном организме действительно существуют блоки, функционирующие совершенно по-разному. Например, социальная сфера — на госбюджете. И когда ее начинают сопрягать со сферой производственной, которую перевели на хозрасчет, когда впрягают в одну телегу коня и трепетную лань, получается черт знает что, резко снижается порог социальных гарантий для основной массы населения. Скажем, хозрасчетные производства готовы драть три шкуры со 137


здравоохранения — точно так же, как в свое время печально знаменитая Сельхозтехника обдирала колхозы.
— Да, дифференциация режимов хозяйствования совершенно необходима! Далее, надо создать эффективный механизм стимулирования снижения цен. Именно снижения!
— От некоторых ваших коллег я слышал о таком варианте: перейти от роста цен и доходов к другому механизму — к ежегодному снижению розничных цен, при одновременном замораживании заработной платы. Разница в том, что при росте цен и доходов в выигрыше остаются прежде всего наиболее состоятельные. А при замораживании заработной платы и снижении цен выигрывают бедные слои населения. Вдобавок надо ориентировать людей на постоянное снижение себестоимости продукции, и всю прибыль, полученную от снижения себестоимости, можно приплюсовать к зарплате.
— Интересно обсудить и такой вариант. Есть, впрочем, и другие. Главное ведь в социальных ориентирах перестройки в том, на кого она ориентирована не на словах, а на деле. Пока что все предлагаемые нашими ведущими экономистами меры служат в первую очередь интересам тех, «кто хочет и может», интересам «всесторонне предприимчивых» личностей, а не основной массы народа. Именно через них надеются добиться благосостояния. Однако события четырех лет перестройки показывают, что этот путь не ведет — да и не может привести! — к успеху. Вот почему мы предлагаем ориентироваться на интересы рабочего класса, колхозного крестьянства, научно-технической, прежде всего заводской, интеллигенции.
— Итак, мы перешли к вопросу о социально-экономической базе перестройки...
— Этот вопрос созревал исподволь. И тут опять необходимо напомнить о его эволюции. Сначала, как сама собой разумеющаяся, подразумевалась ориентация на рабочий класс, крестьянство, заводскую интеллигенцию. Но постепенно публицистика, а затем и обществоведение начали смещать акценты. Помню, уже в статье И. Клям- кина «Какая улица ведет к храму?» (1987 г.) к массовым силам перестройки, выступающим носителями общенародного интереса, были отнесены только рабочие высшей квалификации. Ну а что же остальная, неизмеримо большая часть рабочего класса?
Увы, ее все чаще стали относить к «противникам» 138


перестройки, к «тормозящим силам», потому что она якобы привыкла к уравниловке, предпочитает мало работать, довольствуясь низким заработком. Даже Л. Абалкин в «Литературной газете» в особый социальный слой сопротивления перестройке выделил «рабочих, занятых неквалифицированным ручным трудом. Они получают высокие доплаты за непрестижность, тяжесть труда и не хотят его ликвидации, потому что не готовы трудиться по-другому».
— Между прочим, в Америке шутят, что место мусорщика в Нью-Йорке занять гораздо труднее, чем кресло президента США. Грязная работа мусорщика хорошо оплачивается, и чужих к ней не подпускают. Однако никому не приходит в голову считать мусорщиков той силой, которая тормозит научно-технический прогресс США. Но если, по мнению Абалкина, перестройке сопротивляются половина рабочих, значит, тут что-то не так. Кстати, то же самое сказано и в статье Т. Заславской, которая открывает сборник «Иного не дано». Там тоже проводится, по сути дела, аналогия с рабочей олигархией в странах капитала.
— В том-то и дело, что оценка роли советского рабочего класса в перестройке перекочевала к нам от западных социологов. Известно ведь, что основную долю тяжелого ручного труда в развитых странах Запада выполняют иностранные рабочие. И, разделяя наш рабочий класс на части, вольно или невольно наши обществоведы копируют эту западную модель, что совершенно неправомерно по сути...
— ...и просто-напросто некорректно, неуважительно но отношению к соотечественникам. Но в этой связи, Алексей Алексеевич, хочу напомнить вот о чем. После того как я выступил на пленуме Союза писателей РСФСР, упомянув о причастности Т. И. Заславской к сселению неперспективных деревень, мне прислали письмо три доктора наук из Ленинграда — Н. Моисеенко, В. Ельмеев и Б. Рященко. Они оспаривают первенство Татьяны Ивановны в создании новой научной дисциплины — экономической социологии и приводят обширные выдержки из давней книги американского социолога Нейла Дж. Смелсера «Американская социология. Перспективы, проблемы, методы», устанавливая прямое заимствование Заславской «существа методологии западной социологии экономики», в том числе «теории ролей» и взаимодействия малых групп. Вопрос, 139


поставленный тремя докторами наук из Ленинграда, — архисерьезнейший, и в нем основательно должны разобраться специалисты. Ибо заимствование в общественных науках — дело весьма, весьма и весьма спорное. Это только предводитель уездного дворянства Свияжский из «Анны Карениной» мог перенимать у Запада общественные идеи с такой же легкостью, с какой копируют приемы постройки железных дорог, за что Лев Толстой и высмеял его убийственно.
— Напомню в этой связи, что пишет американский советолог Р. Леджитт в книге «Реорганизация и реформа советской экономики»: «...наиболее серьезным препятствием на пути реформ окажется рабочий класс, который привык к комфортной жизни на производстве в условиях гарантированной занятости и отсутствия необходимости повышать производительность труда».
Очень обидно, что западная негативная оценка, несправедливая оценка нашего рабочего класса и крестьянства перекочевала в наше обществоведение, в публицистику. Это ложный тезис! Но вот уж что в приведенном мною высказывании действительно верно, так это то, что в массе своей рабочий класс действительно еще не повернулся лицом к перестройке. Но не потому, что он ленив или консервативен, а потому, что сама перестройка пока не повернулась к нему. Ведь под завесой «программ оздоровления экономики», широко пропагандируемых в прессе экономистами «новой волны», что происходит в самой жизни?
А вот что. Идет массовый пересмотр тарифных разрядов, и практически только в сторону понижения. Прекращаются — именно рабочим! — выплаты премий и нередко даже тринадцатой зарплаты. И это на фоне возросших доходов кооператоров и грандиозных премий (до ста месячных окладов!) представителям отраслевой науки.
— Ваши слова заставляют поставить принципиальный вопрос: на кого же все-таки социально ориентированы нынешние экономические новации? Этот вопрос необходимо поставить во весь рост и коллективно дать на него ответ. Пока-то он теряется за общими фразами о насыщении рынка товарами. Для кого эти товары — для всех или же только для избранных? Вот коренной вопрос!
— Я уже говорил о том, что новый хозяйственный механизм непонятным образом установил зависимость от общего финансового состояния предприятия в первую 140


очередь рабочих доходов. Этого нет нигде в мире! Кроме того, нельзя не упомянуть об утрате рабочим классом половины (!) высших депутатских мандатов. Разве на фоне таких событий рабочий класс не вправе считать себя обойденным вниманием? От Москвы один рабочий — депутат Съезда! Мыслимое ли это дело? Что в действительности происходит?
Сегодня окончательно прояснилось, что ориентация экономической перестройки на так называемых «социально активных» и «всесторонне предприимчивых» людей не в состоянии вывести нашу экономику из кризиса — такая ориентация гибельна для страны. Экономисты, которые не разделяют концепции Попова, Шмелева, Бунича, четко обосновали этот вывод, но им буквально затыкают рот, их не допускают на страницы прессы, на телевидение, сделано все, чтобы воспрепятствовать широкому распространению их точки зрения.
Но вернусь к положению рабочего класса. Меры, предлагаемые экономистами от имени «московской группы», ориентированы прежде всего на тот социальный слой, который заинтересован даже в одностороннем открытии нашего рынка западному капиталу. Это дает возможность нарождающимся «совбурам» построить свое личное потребление по западным меркам, а через участие в совместных предприятиях легализовать свои капиталы и новый социальный статус, не говоря уже о переводе накоплений в твердую валюту. Поэтому предложения о резком увеличении иностранных займов, об аренде западными фирмами советских территорий, о «закладе» золотого запаса — это предложения, объективно отражающие интересы новой буржуазии, которая в наших конкретных исторических условиях может реализоваться только как компрадорская.
— Поразительное совпадение! Несколько месяцев назад, участвуя в «круглом столе», организованном редакцией журнала «Политическое образование», я тоже говорил именно о компрадорских свойствах многочисленных посредников, которые сейчас основывают свое благосостояние на связях с Западом. Речь шла о ком- прадорстве духа, культуры и, конечно, в экономической сфере. А ведь компрадорство, как известно, облегчавшее закабаление страны иноземным капиталом, было свойственно именно периоду первоначального накопления, носило антипатриотический характер.
— Без рабочего класса — именно класса, а не ка141


кой-то его части! —и тем более против рабочего класса эффективная для народа перестройка в экономике невозможна. Необходимо на деле превратить рабочих, крестьян, заводскую интеллигенцию в движущую силу перестройки. Пока этого нет, а потому нет и видимых успехов в хозяйственной сфере. Эти взаимосвязи надо понимать.
— Что же надо сделать для такого поворота?
— Если говорить о «пожарных» мерах, то прежде всего нужна денежная реформа. Любопытно, что ее противники — это прежде всего экономисты «московской группы». Они без конца запугивают население и политическое руководство страны «самыми неблагоприятными последствиями этой меры» (А. Аганбегян). А на Съезде народных депутатов Н. Шмелев и вовсе пригрозил, что реформа принесет нам такой вред, какой не принесет «никакое ЦРУ, никакой классовый враг», что она подорвет «настроения и доверие людей к перестройке». Но давайте все-таки разберемся в сути того, от чьего имени, от чьих интересов представительствует Шмелев.
Никакие угрозы с самых высоких трибун не могут заслонить того общеизвестного факта, что преобладающее число советских людей сегодня живут от зарплаты до зарплаты, что половина всех вкладов в сбербанки (свыше 150 миллиардов' рублей) находится на счетах трех процентов вкладчиков. К тому же никто ведь и не предлагает в ходе реформы аннулировать вклады и наличные деньги. Речь идет совсем-совсем о другом. Каждому члену общества по паспорту обменивается определенная сумма денег — скажем, 10 или 15 тысяч рублей. А обмен денег сверх этой суммы будет производиться после заполнения декларации о доходах, после доказательства честного происхождения этих денег.
Разве пострадает тут хоть один честный человек? Будут отрезаны лишь нетрудовые доходы, а их многие десятки миллиардов. Пострадают лишь дельцы «теневой экономики». Так зачем же запугивает нас Шмелев?
Конечно, реформа не решит всех проблем, но зато резко снизит давление денежной массы на рынок, улучшит положение менее состоятельных слоев населения. В этом будет заключаться главный смысл реформы — социальный! Трудящиеся ведь очень хорошо чувствуют стремительный рост нетрудовых доходов «совбуров». И, как бы это кому-то ни не нравилось, хотят посчитать 142


деньги в чужом кармане, потому что на деле-то ведь их деньги, трудящихся. Думаю, вопрос о реформе следует вынести на всенародный референдум.
Кроме того, трудящиеся ждут немедленного наведения порядка в кооперативном движении, пресечения деятельности «лжекооперативов», которые на самом деле занимаются частнопредпринимательской деятельностью, используя эксплуатацию наемного труда под прикрытием так называемых «договорников», которым выплачивают не долю прибыли, а зарплату. Рабочий класс требует, чтобы с учетом выплат в общественные фонды ему был возвращен эквивалент трудовых затрат. Такая эквивалентность в последние годы нарушается в пользу кооператоров. Поэтому речь идет о том, чтобы в ближайшие годы дать заработать всем рабочим, а не только небольшой части рабочего класса. На ближайшие два года было бы целесообразно отказаться от повышения норм выработки, снижения расценок и массового понижения тарифных разрядов.
— Признаться, не очень понятно, почему многие экономисты и органы печати проявляли колоссальную заботу о кооперативах и добились летом 1988 года для них минимального налогообложения — всего лишь три процента от прибыли. А вот требования рабочего класса... Ни слова! И еще любопытный пример. Полностью преданы забвению заботы потребительской кооперации. Да, она подверглась огосударствлению. Но не лучше ли было сосредоточить усилия на том, чтобы вернуть ее к первоначальным принципам? Ведь у нее уже есть сложившаяся база, инфраструктура, она столько пользы могла бы принести за четыре года! Но нет, о ней словно позабыли — только о новых кооперативах речь...
— Ваш пример подтверждает, в чем истинные намерения экономистов «московской группы», я о них говорил. А сейчас хочу снова подчеркнуть, что перечисленные мною меры имели бы огромное политическое значение, активизировали бы основную массу рабочего класса.
Хочу еще коснуться вопроса о социальной ориентации плановой деятельности. В последние годы система нашего планирования приобретала все более ярко выраженный технократический характер, замыкалась на проблемах сбалансирования, в лучшем случае минимизации затрат и потерь ресурсов. Социальные параметры плана выступали как пассивное следствие технократических расчетов. И хотя сегодня выделена особая соии- 143


а.чьная программа, речь пока идет лишь об отдельных показателях. При этом чем меньше так называемый временной горизонт плана, тем сильнее звучит в нем тема материального баланса и слабее социальная. А основной-™ формой планирования у нас является годовая.
В этой связи хочу напомнить еще об одной эволюции экономических идей перестройки. От тезиса о множественности форм реализации социалистической собственности средства массовой информации незаметно для читателя, без всяких разъяснений, не акцентируя на этом внимание, постепенно перешли к вопросу о множественности самих форм социалистической собственности, что далеко-далеко не одно и то же. Кстати, такая же эволюция наблюдается и в выступлениях некоторых руководителей высокого ранга. Более того, в самое последнее время выдвинут тезис о равноправии, равнозначности всех многообразных форм собственности — это уже следующий шаг по пути «эволюции в революции».
Но ведь весь мировой опыт непреложно учит, что одна из форм собственности обязательно становится ведущей, преобладающей. Зачем же эта «наивность»?
И смотрите, что получается. Несмотря на клятвенные заверения, что у нас никогда не будет эксплуатации, она уже появилась! Я упоминал о «новых» кооперативах, эксплуатирующих «договорников». И при нынешнем ходе развития эксплуатация будет постоянно расширяться, охватывая все новые сферы общественного хозяйства, обогащая одних и только ухудшая общее состояние экономики. И когда на Съезде депутатов Г. Попов предлагает оставить в руках центра, то есть в общегосударственной собственности, только 10 процентов экономики, это полностью соответствует такой тенденции. Совершенно ясно, что в таком случае преобладающей станет не социалистическая, а частная собственность, иллюзий здесь нет и быть не может. Сомневаюсь, чтобы экономист Попов этого не понимал. И мне представляется, что пора положить конец манипулированию формами собственности и социальными формами хозяйствования, путая одно с другим, незаметно для непосвященных подменяя понятия.
Интересно, что благодаря публицистике в нашем обществе распространилось мнение, будто предпринимательская жилка может обогатить любого человека, расторопного, конечно. Но эта эйфория, возникшая вокруг частной инициативы, уже сегодня сменяется социальны144


ми конфликтами. Правда, в прессе их пока квалифицируют не более чем «зависть» со стороны неудачников, но этот вывод поверхностен и носит предвзятый характер. В действительности же речь идет об угрозе самой настоящей классовой борьбы.
На мой взгляд, необходим четкий, плановый заслон частной собственности и эксплуатации наемного труда. Деятельность кооперативов необходимо переключить со снятия сливок на действительно болевые точки экономики — тогда, кстати, к ним с благодарностью будет относиться и население.
Следовало бы также решить вопрос и о прогнозировании арендной формы, ибо исторический опыт высвечивает ее как переходную, неустойчивую, она неизбежно перерастает либо в социалистическую, либо в частное производство. Ну и конечно, все большую актуальность приобретает планирование занятости населения. Опасность безработицы стала реальностью, кое-где она уже существует. А меры, предлагаемые «московской группой», неизбежно подхлестнут ее.
— Алексей Алексеевич, а что вы подразумеваете под «стратегическим эшелоном»?
— Кто же будет решать задачи целенаправленного развития производственных и социально-экономических отношений? Отдать их в руки полностью самостоятельных предприятий, подхлестнув групповой эгоизм? Доверить рынку, чего требуют многие экономисты «московской группы»? Думаю, что их надо выделить в отдельный стратегический эшелон управления. И тут слово вновь хочется предоставить западным советологам. Профессор Р. Клем из Флориды считает, что чисто рыночная направленность перестройки в СССР будет означать переход к элитизму, к сильному социальному расслоению. Другой американский советолог, Р. Либовец, пишет, что резко понизится социальная защищенность советских людей. Да и советские авторы, в частности, академики В. Легасов, В. Семенихин и член-корреспондент АН СССР Ю. Яременко, ставили вопрос о плановом активном противодействии сложившимся тенденциям. Но такие голоса очень редки. Легасова, который писал о необходимости создания «генерального штаба технологической перестройки», увы, нет в живых.
Между тем такая постановка вопроса вытекает из общенаучных представлений об органических системах, к которым относится и современное высокообобществлен- 145


ное производство. Именно поэтому сектор методологии планового управления народным хозяйством ИЭ АН СССР, который я возглавлял, еще в 1985 году выдвинул идею выделения в структуре народного хозяйства и органов управления стратегического эшелона. Его функции — обеспечить прорыв на качественно новые рубежи прогресса, создать условия для реализации социально-экономических идей социализма. Предприятия и учреждения, которые постоянно или временно подчинялись бы ему, работали бы в особом режиме централизации, обеспечивая общественный характер всей системы и позволяя наиболее рационально встраивать в нее товарно-денежные методы, кооперативное движение.
— Хочу коснуться еще одного важного вопроса — инфляции и роста цен. Вопрос, как вы понимаете, очень тревожный.
— Инфляция в СССР, как и в ряде других социалистических стран, — это, на. мой взгляд, следствие глубоко неверной оценки (точнее, переоценки) роли и функции товарно-денежных отношений в условиях современных производительных сил. Остановить инфляцию может только переход к планово-хозрасчетной модели социализма. Не буду вдаваться в ее, так сказать, техническую суть, понятную специалистам, а скажу лишь о главном ее принципе: чем ниже затраты, тем выше должно быть вознаграждение за равные результаты труда!
Тут хорошо видно, что в отличие от предложений экономистов «московской группы» этот принцип ведет к установлению истинной социальной справедливости в масштабах всего общества. Ведь стремление к постоянному удешевлению предметов народного потребления и услуг — это и есть работа трудящихся на самих себя!
НА ПЕТРОГРАДСКОЙ СТОРОНЕ
В один из вечеров позвонил мне из Ленинграда первый секретарь Петроградского райкома партии Юрий Евгеньевич Раков: проводим первый всесоюзный съезд Объединенного фронта трудящихся, прибудут представители всех прибалтийских интердвижений, делегаты из Молдавии, с Украины, из Москвы, разумеется. Киргизия вышла на связь... Приезжайте, событие предстоит серьН6


езное. Петроградская сторона понапрасну шуметь не станет.
Незадолго до этого в Москве, в Доме политпроса на Трубной, тоже организовался Объединенный фронт трудового народа. Помню его учредительное собрание в большой аудитории: не митинг с взвинченными эмоциями, а скорее научную конференцию, на которой кандидаты и доктора наук, экономисты и философы сделали несколько сообщении и обстоятельных докладов о создавшейся в стране ситуации, об ухудшении положения рабочего класса. А потом много выступали все желающие и, конечно, сами рабочие — представители различных заводских объединений, марксистских кружков.
Честно говоря, много на той конференции было неожиданного. Пресса-то, телевидение огромное внимание уделяли громким лужниковским митингам общественности, немало писано было и о дээсовских толкучках на Пушкинской площади в Москве. Но, оказывается, в это же самое время где-то в «низах», в недрах трудовых коллективов, вдали от переносных телекамер и журналистского внимания, медленно, однако неуклонно нарастал и отливался в организационные формы глубокий протест обделенного вниманием рабочего человека — шутка ли сказать, по расчетам экономистов, за годы перестройки у 20 процентов трудящихся производственной сферы зарплата выросла, у 30 процентов осталась неизменной, а у 50 процентов понизилась! Таковы данные, представленные одним из профессоров высшей школы профсоюзного движения. И это на фоне растущей инфляции, стремительного удорожания жизни... Поразительно, повсюду дали мы возможность хорошо заработать человеку — кроме... государственного предприятия!
Все чаще в последнее время приходится слышать голоса, сомневающиеся в политической роли рабочего класса. Многие честные, искренние люди, взбудораженные непривычной для былых времен откровенностью средств массовой информации, еще не разобрались, что так называемый «плюрализм мнений» в прессе, по телевидению да и на митинговых площадках — это зачастую вовсе не право высказывать различные точки зрения, а жесткий диктат отрицания и хулы всех прежних ценностей. Эта невольная путаница, это заблуждение психологически легко объяснимы : в годы застоя общество безмерно устало от догматизма, от безгласия, а потому с Фкадностью набросилось на небывало обильную, не в ме147


ру разнообразную, а отчасти и экзотическую духовную пищу, густо сдобренную специями нигилизма по отношению ко всему «бывшему». Как-то уж очень быстро был предан забвению один из самых первых послеапрельских лозунгов, гласивший, что мы не будем, подобно предшественникам, валить все беды на предыдущих творцов нашей истории, — не потому, что они безвинны, а дабы сосредоточиться на грядущем созидании. Но нет, не получилось! Снова, увы, подтвердилась старая правда о том, что на разрешенном, санкционированном «сверху» отрицании прослыть кумиром публики куда проще, нежели на кропотливом и трудном поиске новых путей.
Шквал отрицания всего и вся, что провозглашалось в прошлом, захлестнул общество. И хотя многие честные люди сегодня уже испытывают явные признаки изжоги от своеобразной — а теперь пришла пора сказать: и однообразной!— духовной пищи, что, похоже, заметно скажется на тиражах некоторых журналов и газет 90-го года, не все и не сразу в состоянии четко осознать причины своей неудовлетворенности. Нужен был какой-то сильнейший общественный стресс, который заставил бы призадуматься о том, что отнюдь не все традиционные ценности следует списывать сегодня в архив.
В полном согласии со своей великой исторической миссией напомнил нам об этом именно рабочий класс. Кое-кто в горячем, по сути, всеохватном стремлении к общечеловеческим категориям хотел списать и классовое сознание, однако реальная жизнь сурово порушила кабинетные умозрения. Любопытно в этой связи читать милые откровения в «Литературной газете» молодого писателя Юрия Полякова: «Никто до сих пор мне толком не объяснил, почему именно пролетариат — передовой класс...» Но грустно оттого, что эти наивные откровения появились в уважаемой газете и как раз в самый разгар шахтерских забастовок, потрясших страну, грозно, зримо напомнивших, кто есть кто в нашем обществе. Именно пролетариат, не удовлетворенный ходом перестройки, первым, истинно по-передовому поставил вопрос ребром о ее дальнейших путях.
Возможно, кое-кому кузбасский поворот событий показался внезапным. Но в «низах», в трудовых недрах страны, его ждали и к нему готовились, — не имея в виду, конечно, что-то конкретное. Во многих городах страны создавались на заводах рабочие, в том числе марксистские группы. Ученые-экономисты, которых напрочь вы148


теснили из средств массовой информации сторонники рыночной системы и которые по этой причине пока неизвестны широкой публике, продолжали разрабатывать альтернативную экономическую концепцию перестройки, ориентированную не на «тех, кто хочет и может», а на интересы всех трудящихся. Наконец, партийцы, которых во многом справедливо критиковали за пассивность и которые потерпели серьезное поражение на выборах народных депутатов СССР, тоже начали возвращаться к корням, к истокам партийного дела и по-настоящему пошли в народ, встали на защиту его интересов.
Ситуация была, конечно, не простая. Общество уже хорошо осознало, что происходило с крестьянством на протяжении последних шести десятилетий —его настойчиво раскрестьянивали. Однако процессы в рабочей среде для многих были неясны. Не потому ли привычными стали сетования на то, что, мол, рабочий класс спился, омещанился, в доминошную команду превратился? А некоторые известные академики, в том числе Т. Заславская и Л. Абалкин, по-научному выделили в рабочем классе малоквалифицированное большинство, зачислив его в разряд сил, тормозящих перестроечные процессы. «Научный подход» здесь был тот же, что и у некоторых депутатов Съезда, выдвинувших тезис о так называемом «молчаливо-агрессивном» большинстве, — очень уж отчетливо виден здесь знакомый почерк.
Но, анализируя современный рабочий класс, коварно пытаясь раздробить его на части, расколоть, чтобы лишить силы и мощи, никто из именитых социологов почему-то не сказал о том главном, что пытались сделать с пролетариатом на протяжении тех же шести десятилетий. А происходило-то вот что: если крестьянство раскрестьянивали, то рабочий класс старались располитизи- ровать! Не место здесь детально разбирать, кому и зачем это было выгодно, какие ученые умы с особым усердием и рвением трудились на этой ниве, обосновывая политический заказ бюрократии. Но задача была поставлена явно внеисторически, а потому не по силам, ибо политические^. начала — это сама неизбывная суть пролетариата. И как только перестройка создала в обществе новые демократические условия, рабочий класс начал стремительно политизироваться. Разумеется, этого Не заметила та часть средств массовой информации, которая, словно тетерева на току, до беспамятства была увлечена сокрушением старых «истин» социализма, в 149


том числе классовых подходов. Но процессы в рабочей ср* де шли своим ходом, и в июне нынешнего года сначала в Ленинграде, а затем и в Москве произошла своего рода смычка рабочего класса с отрядом ученых, отстаивающих его интересы, а также с передовой частью партийного аппарата, которая отбросила партбюрокра- тизм брежневских лет и устремилась в гущу жизни.
Вот так образовался Объединенный фронт трудящихся — ОФТ.
Да, первые организации ОФТ были созданы еще в июне. Но стремительная спираль событий, мощный напор «снизу» побудили назначить первый всесоюзный съезд ОФТ уже на июль. И поистине символично, что он совпал с началом кузбасской забастовки. Не опоздали!
Той забастовки, которая открыла путь новому этапу политического и общественного развития. Нет, не только своей мощью и организованностью. Не только зрелостью требований. Именно там, в Кузбассе, впервые стало ясно, что сегодня в нашей стране рабочий класс и инженерно-техническая интеллигенция больше не подразделяются на так называемые синие и белые воротнички, а выступают единым блоком, под едиными лозунгами. Более того, к ним присоединились учителя, медики, честные работники сферы услуг и торговли, продолжавшие обеспечивать жизнедеятельность шахтерских поселков. Иными словами, вокруг рабочего класса сплотились те основные силы народа, которые пока не получили зримых выгод от перестройки и за счет которых произошло стремительное обогащение «тех, кто хочет и может». События, сама жизнь полностью подтвердили вывод, ранее сделанный идеологами Объединенного фронта трудящихся. Но зато эти же события в очередной раз сокрушили умозрительные построения именитых академических социологов, пытавшихся подогнать социальную структуру нашего общества под свои горячие симпатии к предпринимательству. Не было в Кузбассе деления на квалифицированное меньшинство, выступающее за перестройку, и малоквалифицированное большинство, тормозящее ее. Не бы-ло! Попытки иных теоретиков расколоть рабочий класс снова не удались.
Но зато отнюдь не случайно первый всесоюзный съезд ОФТ, состоявшийся в Ленинграде, не только послал кузбасским шахтерам приветственную телеграмму, но и направил в Кемерово свою рабочую группу, эту сво150


его рода «миссию связи», которая передала шахтерам документы съезда.
Направил, между прочим, за счет ВЦСПС, представитель которого тоже присутствовал на съезде, поскольку профсоюзы, надо отдать им должное, наконец-то начали по-серьезному помогать обновляющемуся рабочему движению.
Из декларации съезда ОФТ
«Мы, представители интернациональных движений и фронтов трудящихся, собрались на свой первый съезд, чтобы объединить усилия трудящихся всех национальностей: рабочих, колхозников, трудовой интеллигенции — в борьбе за коммунистические ориентиры перестройки общества, за улучшение жизни народа.
Начавшаяся по инициативе КПСС перестройка вселяла большие надежды, но пока не принесла желаемых результатов. Более того, обнаружились рост социального неравенства, политической и социальной напряженности, углубление экономического кризиса, осложнение экологической обстановки. В стране набирают темпы процесс ослабления дисциплины и ответственности, рост правонарушений и преступности. Катастрофически обострились межнациональные отношения. Коррумпированная бюрократия, сомкнувшись с мафией, встала во главе антисоциалистических, националистических сил.
Сегодня каждый должен сделать свой выбор. С кем он? С трудящимися, с теми, кто выражает их коренные интересы? Или с социальными или националистическими демагогами, толкающими страну в пропасть?
Трудящиеся Советского Союза, объединяйтесь!»
Регистрация делегатов первого съезда ОФТ проходила во Дворце культуры имени Ленсовета, и у его дверей q самого раннего утра выстроились пикетчики Ленинградского народного фронта (ЛНФ). «Не дадим провести антидемократический закон о выборах в местные Советы!» — возвещал их большой лозунг, вывешенный между колоннами дворца. Бородатый мужчина держал плакат: «Эксперимент с выборами — лазейка для партаппарата!» Рядом кто-то размахивал другим плакатом: «Вам куда? С активным меньшинством съезда и ЛНФ? Или с пассивным большинством и ОФТ?» Еще одна надпись на картоне призывала: «Вчера были направлены телеграммы Горбачеву и Воротникову против эксперимента с выборами в местные Советы. Присоединяйтесь к подаче телеграмм!»
151


Почему же учредительный съезд ОФТ вызвал такую бурную реакцию со стороны «народников»?
На это есть несколько причин. И прежде всего следует сказать о том, что ленинградский ОФТ организационно оформился раньше, чем ЛНФ, опередив своих политических противников. Однако главная причина переполоха в рядах ЛНФ состоит, конечно, в другом: ОФТ стал не просто очередной неформальной общественно-политической организацией, каких множество сейчас нарождается в стране, — он сразу же взялся за настоящее дело и выдвинул конкретный политический лозунг текущего момента, который гласит: провести выборы в местные Советы по ленинскому принципу — от производственных коллективов, чтобы гарантировать пропорциональное представительство в Советах рабочих и крестьян.
Если говорить точнее, лозунг ОФТ таков: не более двух третей депутатов — от трудовых коллективов, не менее одной трети — по территориальным округам. Выборы от общественных организаций отменить вовсе. Именно об этом представители ОФТ сказали М. С. Горбачеву во время встречи на Ижорском заводе, и Генеральный секретарь ЦК КПСС поддержал предложения, которые позволили бы на предстоящих выборах в местные Советы демократическим путем полнее учесть интересы трудовых коллективов, расширить их представительство в органах власти.
Иными словами, ОФТ прочно захватил инициативу, с первого шага уверенно заявив о себе как об очень серьезной политической силе. «Народники» сразу поняли, что выборы по производственным округам нанесут им сокрушительное поражение, и поистине истерично накинулись на предложенный ОФТ эксперимент. Хотя уже сама по себе эта атака на эксперимент содержит в себе что-то противоречащее принципам демократии и плюрализма, на словах провозглашаемым «народниками». Почему бы не попробовать? Что предосудительного может быть в эксперименте? Пусть рассудит сама жизнь...
Напугало «народников» и то, что инициатива ОФТ была четко обоснована. За ней явно стоял очень крепкий, хорошо теоретически подкованный «мозговой центр», А в головах стороников ЛНФ пока царит теоретическая сумятица, о чем, например, свидетельствует наивная листовка, распространяемая ими среди ленинградцев. Говорится в ней следующее:
152


«Уважаемые пенсионеры! Эта система лишает вас выбора двух третей депутатов райсоветов. Это означает, чго в местных Советах большинство будут составлять депутаты трудящихся, тогда как народные депутаты, в избрании которых дано право участвовать вам, всегда будут в меньшинстве. ОФТ делит народ на трудящихся и нетрудящихся (пенсионеры, инвалиды, домохозяйки), на трудящихся крупных предприятий и небольших. За что так обошлись с вами, уважаемые пенсионеры? Почему вас и другие слои населения хотят ограничить в избирательных правах, как были ограничены в них мелкобуржуазные слои населения во время гражданской войны?»
Конечно, слезный призыв этот рассчитан на простаков, но одновременно свидетельствует и о политической несерьезности координаторов ЛНФ, подписавших листовку. Общих лозунгов и призывов у них немало. Но как только встал вопрос о серьезном, конкретном деле, выяснилось, что они не в силах противопоставить ОФТ ничего, кроме эмоциональных всхлипов и, добавлю, неправды. Ибо в предложениях Объединенного фронта трудящихся учтено все.
Пенсионеры вправе по добровольному выбору голосовать либо по территориям, либо в тех организациях, где раньше трудились. Работающие на мелких предприятиях могут объединяться с соседями, с «родственниками» по профессии в избирательный округ и выдвигать своего кандидата. Наконец, что это за странное противопоставление депутатов трудящихся и народных депутатов? Откуда оно идет? И почему «народники» не бьют тревогу по поводу того, что от Ленинграда в народные депутаты СССР прошли только двое рабочих — столько же, сколько священнослужителей? Не больше депутатов-рабочих прошло и от Москвы. Разве это нормально? И не пора ли уточнить, конкретизировать лозунг «Вся власть Советам!»? Каким Советам? Без рабочих и крестьян? А может быть, без коммунистов? История ведь помнит этот лозунг — «Советы без большевиков!». Не к тому ли гнут иные противники выборов от производственных коллективов? И разве треть депутатов, избираемых по месту жительства, — это мало для того, чтобы достойно представлять интересы пенсионеров, инвалидов, домохозяек? Где здесь ограничение избирательных прав? И g каких это пор депутаты трудящихся перестали быть W3


представителями интересов этих групп населения — своих жен, матерей, отцов и детей?
Нет, никаких серьезных, теоретических аргументов против выборов от трудовых коллективов ЛНФ, конечно, предъявить не может. Поэтому и приходится прибегать к воплям, к искажению позиции оппонентов, к слезным детским призывам. В отличие от этого у ОФТ уже выработана четкая предвыборная платформа. Из резолюции «Об упрочении власти трудящихся»
«В целях перехода от формального к реальному народовластию и упрочению власти трудящихся съезд ОФТ считает настоятельно необходимым приступить к реализации ленинских принципов государственного строительства и положить их в основу всей системы выборов Советов народных депутатов, исходя из того, что «первичной избирательной единицей и основной ячейкой государственного строительства является, при Советской власти, не территориальный округ, а экономическая, производственная единица...» (Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 38, с. 92).
Для осуществления этого необходимо:
1. В порядке развития принципов социалистического самоуправления народа, более полного выражения интересов и прав трудящихся на основе инициативы и самодеятельности трудовых коллективов приступить к выборам комитетов трудящихся предприятий и организаций как первичных ячеек Советской власти.
2. Целесообразно считать выборы депутатов трудящихся предприятий и организаций одновременно выборами народных депутатов местных Советов (с учетом местных условий).
3. Рекомендовать внести проекты законов республик о выборах народных депутатов местных Советов с соответствующими предложениями и добиваться их принятия».
На фоне этой резолюции лозунги и листовки ОФТ выглядят детским лепетом. Однако далеко не детскими являются попытки некоторых лидеров ЛНФ, не способных противопоставить ОФТ свою программу, очернить Объединенный фронт трудящихся. В этой связи не могла не обратить на себя внимание появившаяся в «Аргументах и фактах» статья С. Андреева, в которой он ставит знак равенства между уголовно-коррумпированными элементами, повинными в трагических ферганских событиях, 154


и... ОФТ. Эта чудовищная клевета не делает чести молодому публицисту, который, видимо, в азарте сугубо местных политических борений необдуманно предложил свою «версию» 20 миллионам читателей. С. Андреев, конечно, вправе не разделять программу ОФТ, выступать против нее. Но элементарные представления о порядочности должны подсказать ему публично отмежеваться от заявления, сделанного, надеюсь, впопыхах, второпях, сгоряча. Ибо слишком велика ответственность тех, кто пытается привнести в наше общество, только овладевающее опытом политической борьбы, провокационные мотивы.
А что касается выбора комитетов трудящихся, предложенных ОФТ еще в июне, то ход событий снова очень впечатляюще подтвердил жизненность и прозорливость программы ОФТ. Ведь именно так произошло в Кузбассе, где сейчас стоит вопрос о том, чтобы члены стачечных комитетов вошли бы в состав Советов. Именно комитеты трудящихся, возникающие на бастовавших предприятиях Эстонии, твердо заявляют о своих политических правах, осуждают дискриминационный закон о выборах, предусматривающий ценз оседлости для избирателей и кандидатов в депутаты.
Впрочем, здесь необходимо сделать важное пояснение. Принцип выборов по производственным округам позволяет трудящимся выдвигать от своих коллективов всех, кто отстаивает их интересы, в том числе юристов, писателей1. Но этот же принцип дает отличную возможность на практике реализовать право отзыва тех депутатов, чье дело расходится с предвыборными обещаниями. В грудовом-то коллективе этот важный вопрос будет решаться куда проще, чем по месту жительства, где люди разобщены.
Из устава ОФТ
«Основные задачи движения:
— обеспечение фактического равенства трудящихся всех национальностей и их всестороннего развития, независимо от места проживания, борьба против разжигания межнациональной розни;
‘ Критикуя принцип выборов по производственным округам, «народники» утверждали, будто бы это создаст лазейку для партаппарата. Сколько громких слов было произнесено по этому поводу, сколько бумаги истрачено на соответствующие лозунги. Но, конечно, то был ложный, сугубо пропагандистский тезис. И не случайно пленум Ленинградского обкома партии единогласно принял решение о том, чтобы работники партаппарата баллотировались только по территориальным округам.
155


— борьба с коррупцией во всех сферах экономики и управления;
— осуществление полной гласности во всех сферах, Прежде всего в области условий и охраны труда;
— уважительное отношение к чувствам верующих;
— поддержка передового демократического народного искусства, свобода творчества и художественной критики, борьба с бездуховностью, распространением культа насилия, аморализм в сфере культуры и в средствах массовой информации;
— гласная разработка концепции социально-экономического развития;
— борьба против превращения нашей страны в сырьевой придаток других государств, взятие под контроль Процесса создания совместных предприятий, недопущение хищнического отношения к природным и трудовым ресурсам;
— проведение гласной экологической экспертизы всех действующих и вновь создаваемых производств;
— сокращение рабочего дня, увеличение продолжительности отпусков;
— обеспечение равных условий подрастающему поколению вне зависимости от социального положения и национальности их родителей, борьба против коммерцио-
йализации медицины, образования, культуры;
— преодоление социальной, бытовой, культурной и экономической дискриминации деревни;
— гарантия полной и эффективной занятости;
— обеспечение социальной защищенности военнослужащих и их семей;
— ориентация предприятий на удовлетворение потребностей трудящихся, а не прибыль любой ценой;
— борьба со спекуляцией и эксплуатацией под видом кооперативов;
— ликвидация должностных привилегий».
И, наконец, нельзя не сказать еще об одной причине, вызывающей активное сопротивление и противодействие «народников». Потому ОФТ очень быстро превратился во всесоюзную организацию, что в программах всех его членов — а членство коллективное, по республикам, городам, предприятиям! — заложена идея консолидации и упрочения СССР. Между тем программы многих народных фронтов, в частности прибалтийских, содержат центробежные тенденции. При таких тенденциях создание общесоюзной организации весьма затруднительно — 156


'ло войдет в противоречие с самой сутыо «народников», которые уже почувствовали в ОФТ не крикливую, но очень мощную, серьезную политическую силу.
Кстати, пикетчики у Дворца культуры имени Ленсовета стояли напрасно. Получив специальные опозйа- нательные пропуска, делегаты всесоюзного съезда ОФТ незаметно, поодиночке отправлялись совсем по другому адресу — в Музей имени С. М. Кирова, где без помех со стороны ЛНФ проходили заседания. Еще одно < кстати». За два дня работы делегаты даже ни разу не вспомнили о существовании ЛНФ — они были поглощены обсуждением своих дел. Так обозначились сейчас позиции: суть работы ОФТ состоит в проведении в жизнь своей программы, а львиная доля шумной деятельности ЛНФ замкнута на критике этой программы.
Вот чем сегодня в первую очередь живы «народники», которые за неимением четко сформулированной позитивной платформы действуют по принципу «держать и не пущать» оппонентов.
Свыше половины делегатов первого съезда ОФ Г были коммунистами. Из Калининграда приехал секретарь горкома партии, а первый секретарь Петроградского райкома Ю. Раков стал одним из организаторов съезда, вошел в координационный совет ОФТ.
Это обстоятельство особенно встревожило противников ОФТ — до крайности! Появились листовки, требующие отставки Ракова. ОФТ начали называть «орудием партаппарата». На пресс-конференции, которую через несколько дней провел в прямом эфире идеологический отдел обкома КПСС, некоторые журналисты пытались заострить вопрос о «связях» партии с ОФТ.
Забегая вперед, скажу, что, на мой взгляд, позиция, занятая на той пресс-конференции секретарем Ленинградского обкома по идеологии Ю. А. Денисовым, мягко говоря, не произвела впечатления. Явно уступая нажиму, он пытался демонстрировать «взвешенный» подход — термин брежневских лет! — спокойное, ровное отношение и к Объединенному фронту трудящихся, и к Ленинградскому народному фронту. А в результате расплывалась сама партийная позиция, партийная линия, обком вольно или невольно ставил себя как бы над схваткой, вне горячей политической борьбы, развернувшейся в обществе, представлялся неким невозмутимым судией, озабоченным лишь соблюдением равенства между участниками этой борьбы. Конечно, при желании такую пози157


цию невмешательства, я бы сказал — равноблагожелательного нейтралитета, тоже можно назвать «линией». Но не она ли привела ленинградских партийных работников к поражению на выборах? Не она ли оставила руководителей ленинградских парторганизаций без надежных социальных союзников, готовых отдать им свои голоса? 1
А ведь был в Ленинграде и иной опыт. Именно Петроградская сторона делегировала на съезд народны < депутатов Б. В. Гидаспова, единственного из членов бюро Ленинградского обкома партии, кто прошел по территориальному округу. Причем после окружного собрания выборы проводились без альтернативной кандидатуры, что, по мнению многих, должно было сослужи 1Ь Гидаспову худую службу. Однако Петроградский райком партии, не без стараний молодого, энергичного Ракова, блестяще провел предвыборную кампанию и отстоял своего кандидата от нападок некоторых неформалов: рабочий класс, инженерно-техническая интеллигенция Петроградской стороны проголосовали за Гидаспова, которого теперь, как известно, избрали первым секретарем Ленинградского обкома КПСС.
Опора на мощную социальную силу полностью оправдала себя!
Вообще говоря, в воздухе, в атмосфере нашей перестройки давно витают наиважнейшие вопросы, которые и в пору гласности почему-то никак не удается поставить со всей откровенностью. Кто, когда и кому сказал, что работник партийного аппарата не имеет права участвовать в тех неформальных движениях, которые близки ему по своим целям, идеологии? Кто, когда и кому сказал, что партийные комитеты не имеют права открыто, гласно поддерживать родственные им неформальные движения?
Не следует, в конце концов, смешивать две проблемы. Одна — это обеспечение равных возможностей для политической деятельности всем неформальным движе1 Через несколько месяцев Юрий Александрович Денисов выступил в «Ленинградской правде» с очень сильной статьей, в которой четко определил свою позицию. Эта статья вызвала большое неудовольствие народного депутата СССР А. Собчака, в результате чего ио Ленинградскому телевидению был передай в прямой эфир диалог Денисова и Собчака. В этом диалоге Денисов, на мой взгляд, несомненно, взял верх весомостью аргументов и человеческим достоинством, в то время как Собчак держался очень суетливо, беспрестанно и неуважительно перебивая оппонента.
158


ниям, не направленным против социализма. Тут КПСС как правящая партия действительно обязана позаботи- титься о равенстве, чего, кстати, не происходит, если судить по средствам массовой информации. И совсем иная проблема — это политические симпатии КПСС. Именно попытка спрятать их за «взвешенным», равнозначным подходом связывает коммунистам руки, оборачивается их пассивностью, ставит их вне политической борьбы, а в конечном итоге ведет к падению партийного авторитета и поражению на выборах.
Разный, очень разный, неоднородный сегодня партаппарат, есть в нем и сторонники народных фронтов — что же, пусть не таятся, открыто поддерживают тех, к кому влечет духовное родство. Но есть и сторонники Объединенного фронта трудящихся, которые вправе оказывать поддержку именно ему. Сегодня это один из необходимейших шагов по демократизации партии.
Разумеется, нетрудно предвидеть громкие крики «народников», обвиняющих партаппарат в поддержке «консерваторов», «противников перестройки» и так далее. Но сегодня, когда настает пора конкретных дел, политические ярлыки блекнут очень быстро. Время уже перестать бояться истошных воплей, истинная цель которых — загнать партию в угол, отстранить от политической борьбы, разоружить. Ведь в прибалтийских республиках, где многие партийные комитеты определенно заняли сторону народных фронтов, «народники» вовсе не обвиняют партаппарат, считают его прогрессивным. Почему же в Ленинграде, в Москве, крупных центрах России, Украины, Белоруссии они столь яростно набрасываются на партийные комитеты за малейшую поддержку интердвижений? За поддержку Объединенного фронта трудящихся?
А парткомы в обороне, в глухой обороне» о чем свидетельствует поистине поразительный случай, обнародованный па уже упоминавшейся пресс-конференции.
Один из журналистов: привел убедительнейшие данные о том, что газета обкома КПСС «Ленинградский рабочий» лишь два процента своей площади уделяет... рабочему вопросу. Как же отреагировал обком на эту известную ему ситуацию? Да, согласился, что дело, увы, обстоит именно так и что газету «Ленинградский рабочий» предполагается передать... профсоюзам, чтобы она по-настоящему начала освещать проблемы трудящихся.
Такой беспомощности и, я бы сказал, напуганности
159


нарастанием политической борьбы найти сейчас нелегко. Вместо того чтобы оказать решительное влияние на газету — это же его газета! — обком хочет вообще избавиться от «Ленинградского рабочего» и изменить его лицо под видом реорганизации. Типичный прием брежневских лет, никак не вписывающийся в открытую ситуацию нынешней политической борьбы, где пора проявлять смелость и вносить ясность, прием, свидетельствующий об отсутствии у обкома собственной позиции.
Но зато смелость и ясность проявил Петроградский райком партии, взявшийся оказать поддержку Объединенному фронту трудящихся. И пусть на Ракова, который, как приятно говорить, «определился», гневаются неформалы из Ленинградского народного фронта, — у секретаря райкома могучая поддержка в заводской среде, его уже не дадут в обиду. Вообще, теперь, когда по мере демократизации ослабевает внутрипартийный пресс «сверху», судьбы партийных секретарей все более начинают зависеть прежде всего от их авторитета в «низах», в партийных организациях, что отчетливо показали события в Челябинске, где пленум обкома КПСС на альтернативной основе избрал нового первого секретаря. Осознание этих новых реальностей уже заметно влияет на психологию партийного аппарата. Помню, лет десять назад один из секретарей райкомов в довольно острой ситуации, возникшей в районе вокруг него, подмигнул мне и напомнил знаменитые строки: «Вот приедет барин, барин нас рассудит!»
Сегодня «рассуживать» будут на местах, а не в «инстанциях». И, похоже, заканчивается практика, когда секретарей присылали из этих «инстанций», — выбор будет вершиться на местах.
Кстати, на учредительном съезде ОФТ СССР, как и положено, была создана партийная группа. На открытом заседании она приняла резолюцию «Об отношении к КПСС».
Из резолюции «Об отношении к КПСС»
«Съезд выражает глубокую озабоченность положением в партии как руководящей силе советского общества. Силы «теневой» экономики и коррумпированной бюрократии, организованной преступности и неформальных антисоциалистических объединений открыто претендуют на идеологическое и политическое верховенство в стране. У трудящихся хотят отнять первейшего их защитника — политическую партию рабочего класса. ОФТ все-
160


мерно поддерживает здоровые силы партии. Обеспечим подлинное возрождение КПСС как партии рабочего класса!»
Первые ростки Объединенного фронта трудящихся возникли в созданных ленинградцами политклубах рабочих. На съезде выступил председатель городского совета политклубов фрезеровщик НПО «Аврора» Валентин Павлович Кашин. А затем было зачитано постановление рабочего собрания цеха №14 участка №20 ЛПО «Электросила». Оно достойно того, чтобы его процитировать:
«Слушали информацию тов. Межакова о положении трудящихся и решили:
1. Положение рабочих катастрофически ухудшается, заработная плата не только заморожена, но и снижается.
2. Растут цены на промышленные товары и продукты питания. Спекулянты на рынках обнаглели и вздули цены.
3. В стране растет «теневая» экономика, процветают коррупция и взяточничество, растет преступность.
4. Социалистические предприятия сдают свои позиции, становятся нерентабельными. Против них ведется целенаправленная политика на сворачивание социалистической собственности. Мы еще не знаем, кто этим занимается, но что этим занимаются определенные круги, видно на практике.
5. Растет межнациональная рознь, стравливается народ с народом, рабочий с рабочим, события в Грузии, Армении, Средней Азии, Азербайджане, Прибалтике — наглядное тому подтверждение.
6. Из-за безответственности происходят катастрофы, гибнут простые люди, старики, дети.
7. Под видом борьбы с пьянством развивается ажиотаж вокруг спиртных напитков, а при помощи увеличения цен на них и спекуляции опустошаются и без того пустые карманы рабочих. Труд обесценен. Кому-то очень хочется, чтобы мы как можно больше пили, чтобы окончательно замутить наше сознание, чтобы превратить нас в рабочую скотину, лишить радостей жизни свободных людей.
Мы протестуем против этого! Мы больше не хотим стоять в стороне и наблюдать, как на наших глазах’происходит оскорбление чести и достоинства рабочих.
Нас загнали в угол, но мы еще живы!
6 А. Салуцкий
161


Вот поэтому мы целиком и полностью поддерживаем обращение Объединенного фронта трудящихся по поводу проведения выборов в местные Советы на фабриках и заводах. Мы обращаемся ко всем рабочим, к трудящейся интеллигенции, ко всем бригадам, участкам ЛПО «Электросила», ко всем, кто задумался и понял, что медлить больше нельзя, — поддержать обращение ОФТ. Только этим мы можем защитить свои права и выразить через своих, на месте контролируемых депутатов свои законные требования в Советах, на производстве, в государстве!»
Два дня на съезде ОФТ шли очень горячие дебаты по каждой резолюции. Политическая ситуация в Прибалтике заметно отличается от положения в Москве, в Ленинграде, а потому согласование формулировок было непростым делом. Но разногласия в тактике не помешали единству в стратегии. В конечном итоге съезд единогласно принял резолюцию по межнациональным отношениям, а также обращение к народам и правительствам Латвийской, Литовской, Молдавской и Эстонской республик, заявив, что окажет политическую, экономическую и моральную поддержку интердвижениям и их сторонникам. Звучал великий призыв Яна Райниса: «Не народы против народов, а народы против тьмы!» О том, с какой глубиной обсуждались национальные вопросы,— разговор особый, они заслуживают отдельного обстоятельного рассмотрения. А сейчас хочу сказать о том, что съезд принял также обращение к советской интеллигенции. В нем говорится:
«Мы, участники учредительного съезда ОФТ СССР, обращаемся к советской интеллигенции: не отрывайтесь от многонационального трудового народа страны, помогайте рабочим и крестьянам решать злободневные вопросы социальной, политической и духовной жизни. Включайтесь в деятельность ОФТ. Ваш опыт, ваши знания, ваши мысли нужны социалистическому Отечеству!»
В конце второго дня заседаний делегации одна за другой начали отправляться на вокзал — нужно было спешить домой: в Прибалтике готовились забастовки. Отъезжавших провожали дружными аплодисментами, прощались по-товарищески, по-братски, потому что, объединившись, ощутив взаимную поддержку, утроили силы. Необходимое дополнение.
Когда этот очерк был уже написан, телепрограмма «Добрый вечер, Москва!» показала встречу с предста162


вителями ОФТ. Глубокий анализ создавшейся в экономической сфере ситуации и положения рабочего класса, сделанный учеными ОФТ, оказался явно не по зубам приглашенным для участия в передаче «экспертам по неформалам», которые выглядели на этом фоне просто школьниками. Но особенно поразила позиция ведущего И. Самойлова, который был явно не готов к серьезному разговору и пытался перевести его в плоскость обывательского любопытства, сбивая провокационными вопросами. Ситуацию спасла лишь здравая позиция, занятая представителем Московского горкома партии, тоже принявшим участие в передаче. Этот случай подтвердил, что облегченность, с которой за 10—15 минут, как говорится, между делом хотят познакомить с серьезными неформальными движениями, обнажает некомпетентность ведущего, оборачивается политическими издержками. Мне представляется, Центральное телевидение должно подготовить большую и объективную передачу об ОФТ, а кроме того, взять на себя решение давно назревшего вопроса: свести на телеэкране лицом к лицу ученых, разработавших экономическую концепцию ОФТ, и нынешних «экономических» знаменитостей — Г. Лисичкина, Г. Попова, Н. Шмелева. Пусть в прямом эфире сопоставят позиции экономисты, придерживающиеся различных точек зрения.
Август, 1989 г.
МОСКВА, КОЛОННЫЙ ЗАЛ
Сначала — предыстория.
В ноябре 1951 года, а точнее — 10 ноября, сразу после октябрьских торжеств, свыше 200 советских ученых собрались на совещание, которое по тому времени с полным правом можно было считать крупнейшим в истории нашего обществоведения и которое вошло в эту историю под названием Экономической Дискуссии.
Еще в 1936 году ЦК ВКП(б) поставил задачу создать учебник политической экономии. Нет необходимости подробно говорить здесь о том, сколь серьезно в годы культа личности были деформированы представления о системе общественного хозяйства, о политической экономии как целостной системе. Но как бы ни корить ту трагическую эпоху, какую бы вину ни возлагать на идеологов репрессивного механизма, чем тяжелее эта 6*
1G3


вина, тем примечательнее другие факты, пока усколь- зающие от исследователей того периода.
А факты эти таковы. Хотя требования подготовить учебник политической экономии носили характер прямого указания Сталина, его верховной воли, ослушаться которую, казалось, было невозможно, этот важнейший идеологический труд в предвоенные годы так и не был завершен. Горячее стремление в кратчайшие сроки выполнить указание вождя, очевидно, натолкнулось на скрытое сопротивление обществоведов, среди которых не было единства в понимании целей, задач и методов самого предмета политэкономии.
В годы Великой Отечественной войны работа над учебником, разумеется, притормозилась. Однако сразу же после Победы возобновилась с новой силой. И все- таки минуло еще шесть лет, прежде чем вопрос, как говорится, созрел для серьезного обсуждения.
Совещание обществоведов было созвано по инициативе ЦК КПСС, и приглашены на него были, конечно, не только экономисты, но также философы, историки, юристы, а еще — что принципиально важно — экономисты-практики. Форма совещания — открытая экономическая дискуссия! — тоже была предложена Центральным Комитетом партии. Наконец, именно по предложению ЦК слово на пленарных заседаниях предоставляли не только академикам, но и рядовым ученым. Об этом свидетельствуют списки выступавших, а на трибуну поднялись 119 человек. Среди них были заведующие институтскими кафедрами, преподаватель политэкономии Военной академии имени М. В. Фрунзе, эксперт Минвнешторга, начальник отдела Госплана, начальник сектора Мособлстата и другие малоизвестные в ту пору специалисты.
Всего с 10 ноября по 8 декабря было проведено
21 пленарное заседание, а кроме того, работали три секции. Итогом дискуссии стали 38 томов, из которых
22 тома — это стенограмма пленарных заседаний, важный источник для изучения истории нашего обществоведения.
Разумеется, на ход дискуссии и на ее итоги сильнейший отпечаток наложило то сложное время. С позиций сегодняшнего дня многие формулировки и положения, вошедшие в первое издание учебника политэкономии, выглядят догматическими, как и написанная на основе дискуссии книга И. Сталина «Экономические проблемы 164


социа лизма в СССР». Но, как бы ни относиться к предопределенным эпохой культа личности практическим р< льтатам дискуссии, невозможно отрицать тот факт, что по своей форме тот коллективный совет обществоведов, на котором высказаны были различные точки «рения, стал очень заметным, крупным, этапным событием в истории отечественной науки. Дискуссия, конечно же, намного переросла первоначальные рамки и вылилась в широкий разговор о свойственных социализму политэкономических законах.
Впрочем, и по части результатов дискуссия достойна того, чтобы вспомнить о ней сегодня: она впервые легализовала товарно-денежные отношения и закон стоимости при социализме! Об этом, в частности, свидетельствует любопытнейший документ под названием «Справка о спорных вопросах, выявившихся в ходе дискуссии по проекту учебника политэкономии». Эта справка на одиннадцати страницах впервые предана гласности в августовском номере журнала «Экономические науки» и свидетельствует, что отнюдь не тишь да гладь царили среди обществоведов под непроницаемым пологом сталинской безгласности.
В справке, в частности, есть такие разделы: «О товаре и законе стоимости в социалистическом обществе», «О советских деньгах и их связи с золотом». Участники дискуссии отвергли тезис о «суженном воспроизводстве», якобы характерном для капитализма, на основе чего некоторые ученые того периода делали вывод об «автоматическом крахе капитализма», — для сталинских времен такая критика концепции «загнивания капитализма», безусловно, была прогрессивной. Дискуссия позволила советским обществоведам сделать шаг вперед по пути познания экономических законов социализма, и не их вина, что в тот период многие ее материалы остались неизвестными.
Почти сорок лет минуло с той поры. После апрельского Пленума ЦК 1985 года страна вступила в новый этап развития. С новой силой вспыхнула борьба мнений о месте и роли товарного производства при социализме, полемика, начатая экономистами, вовлекла в свою орбиту философов, историков, социологов. Но если в годы застоя «товарникам» нелегко было пробиться со своими идеями в средства массовой информации, то сегодня мы стали свидетелями обратного перекоса.
Впрочем, сами понятия «товарники» и «антитовар165


ники», введенные в обиход литераторствующими экономистами, сегодня уже не только не отражают сути полемики в политэкономии, а затушевывают ее, искажают, сводят к неким ярлыкам. Ныне в экономической науке сложились, оформились два мощных, серьезных течения, суть которых неправомерно сводить к наклейкам типа «товарники» и «антитоварники». Пришло время покончить и с нелепым, навеянным суетной борьбой за влияние делением на поборников и противников перестройки. Многие ученые считают, что было бы правильно провести другую разграничительную линию, априори не навешивая ярлыки. Одно течение можно условно назвать академическим, поскольку в него входят прежде всего специалисты из академических институтов и оно консолидируется вокруг академического журнала «Вопросы экономики». Другое течение представлено экономистами так называемой реальной школы, в основном вузовской, университетской наукой. «Реалисты» сплотились вокруг научно-теоретического журнала «Экономические науки», издаваемого «Высшей школой». Разумеется, эти названия в известной мере условны, однако они хорошо отражают ситуацию, создавшуюся в экономической науке.
Но, увы, парадоксальное положение для периода гласности сложилось сейчас в ней. Академическое направление парит где-то близ вершин власти, оказывая сильнейшее влияние на формирование конкретной экономической политики перестройки, а экономисты реальной школы находятся почти в полной безвестности, не имеют доступа к главным источникам гласности, изолированы от круга экономических советников правительства. Если представители академического течения каждый день выступают на страницах популярных изданий, по телевидению, то о существовании альтернативной экономической школы широкой общественности просто-напросто неизвестно.
Не буду сейчас вдаваться в исследование столь странной ситуации, но не могу не сказать о том, что этот перекос возник не в последнюю очередь из-за увлечения некоторых профессионалов-экономистов литературно-популяризаторской деятельностью. В результате мы стали свидетелями поразительного, а в некотором смысле и весьма опасного феномена, когда сложнейшие вопросы теории социализма, новая трактовка которых не обсуждена в среде специалистов с участием оппо166


нентов, вынесены на суд непосвященных и порой решаются под нажимом общественного мнения, даже не информированного об альтернативных точках зрения. Думаю, если бы таким же путем голосовалась теория относительности Эйнштейна, то дальше Ньютона с его общедоступным падающим яблоком физика никогда бы не продвинулась.
Мне представляется, что не дело общественности выносить решения по важным и сложным вопросам экономической теории. Но, увы, крен в полуляризаторство как бы перенес акценты с глубокого научного спора — этой непреложной традиции науки! — на эйфорию талантов и поклонников в письменной и изустной публицистике. Из-за этого возникает опасность серьезных ошибок при принятии ответственных решений, и ошибок таких за годы перестройки накопилось уже немало. И если общественность, повторяю, не вправе выносить решения по специальным вопросам экономической теории, то она вправе и обязана требовать дискуссии между различными научными школами для выяснения истины.
Да, нужна дискуссия! Ситуация в экономике складывается очень трудно, это отмечают представители обеих экономических школ. Однако они резко расходятся во мнении о причинах возникшей нестабильности и методах ее выправления, а на сей раз ошибка в диагнозе и методах лечения уже недопустима.
И вот стало известно, что готовится Всесоюзная научно-практическая конференция, которая должна сформулировать программу углубления экономической реформы. Как с надеждой думали многие, речь наконец пойдет о своего рода экономической дискуссии. Ведь председатель оргкомитета Л. Абалкин многократно обещал выслушать различные мнения. Однако накануне конференции выяснилось: представители реальной школы не будут допущены в Колонный зал, что вызвало разочарование и возмущение общественности.
И в день открытия конференции у Колонного зала выстроились пикеты, организованные Объединенным фронтом трудящихся. К чести телевидения, на сей раз оно показало пикетчиков в программе «Время», и вся страна, весь мир наконец узнали, что у академической школы есть оппоненты. Настойчиво внедряемая Абалкиным мысль о безальтернативности его концепции рухнула в одночасье. Плакаты, «схваченные» телекамерами, гласили: «Долой монополизм Абалкина в экономи167


ческой науке!», «Семь раз отмерь, но Шмелеву не верь!» Пикетчики держали и другие лозунги: «Позор ученым, оставившим своих оппонентов за порогом зала заседания!», «Нет распродаже земли!», «Социализм и частная собственность несовместимы!», «Долой доморощенных миллионеров!», «Экономисты-западники! Россия — не полигон для ваших испытаний!»
Но главное требование пикетчиков состояло в том, чтобы трибуну конференции предоставили профессору Сергееву — ведущему экономисту реальной школы. Именно об этом гласили многие плакаты.
Тут надо сказать, что за приглашение на конференцию доктора экономических наук Алексея Алексеевича Сергеева настойчиво ратовали и профсоюзы. И за день до открытия конференции Сергееву действительно прислали пригласительный билет. Но — оранжевый, иными словами, не в Колонный зал, где проходили пленарные заседания, а лишь на секционный день в Академию народного хозяйства. Ситуация сложилась поистине парадоксальная. Недавно с ведущими экономистами страны встретился М. С. Горбачев, и среди 50 ученых, приглашенных на встречу, был профессор Сергеев. А вот среди полутора тысяч делегатов, собравшихся в Колонном зале, места для него не нашлось...
Впрочем, была еще одна очень веская причина, казалось бы, обязывавшая организаторов конференции пригласить профессора Сергеева в Колонный зал. Дело в том, что в канун Октябрьских праздников в Высшей школе профдвижения состоялась другая научная конференция — «Рабочий класс в экономической перестройке». Со всей страны на нее прибыли 26 докторов и 74 кандидата наук, рабочие, партийные и профсоюзные работники. Кстати, на эту конференцию Сергеев персонально пригласил всех экономистов и социологов академической школы, как говорится, от Абалкина и Богомолова до Шмелева и Ядова. Однако лишь Заславская через референта передала, что не сможет присутствовать, остальные даже не откликнулись. Факт сам по себе и поразительный и удручающий, свидетельствующий о том, что экономисты академической школы, как уже говорилось, захватившие средства массовой информации, попросту игнорируют оппонентов, насмехаясь над гласностью и плюрализмом. И еще: выходит, их совершенно не интересуют проблемы рабочего движения...
А двухдневная конференция в Высшей школе проф168


движения прошла очень интересно. По своему составу и важности поднятых проблем она вполне могла бы претендовать на одну из секций «абалкинской конференции». Однако ее организатора, профессора Сергеева, повторяю, даже не пригласили в Колонный зал. Нет, неладно стало в «экономическом королевстве»...
Нельзя не сказать и о другом. После того, что произошло в Колонном зале, — а об этом речь впереди! — Сергеева со всех сторон буквально атакуют просьбами дать стенограмму конференции о рабочем классе. Но стенограммы все еще нет. Ведь конференцию удалось созвать лишь благодаря содействию профсоюзов и Фонда славянской письменности, который очень помог материально, подсобил гостиницей. Но на стенографисток средств все-таки не хватило. Дебаты записали на магнитофонную ленту, и сотрудникам Высшей школы профдвижения, студенткам черепашьими темпами, непрофессионально пришлось расшифровывать запись.
И это — на фоне широкого размаха конференции в Колонном зале! Что же, в конце концов, происходит? До каких пор, обласкивая словами, будут на деле держать в «черном теле» рабочее движение? Кому это выгодно?
Корни такого отношения разглядеть нетрудно. Не кто иной, как Л. Абалкин, выдвинул тезис о том, что главным тормозом перестройки является, мол, малоквалифицированная часть рабочего класса, а это 42 процента промышленных и почти 80 процентов аграрных рабочих! Как известно, шахтерские забастовки вдребезги сокрушили эту концепцию: на них рабочие выступили монолитно, под едиными лозунгами. И тогда Леонид Иванович в своем знаменитом телевизионном «Актуальном интервью» выдвинул новый тезис: все дело, оказывается, в том, что русский человек — плохой работник. И при этом сослался на Ленина, у которого в «Очередных задачах советской власти» действительно сказано: «Русский человек — плохой работник по сравнению с передовыми нациями».
Но дальше-то у Ленина есть предложение, такое разъяснение этой мысли, которое в корне меняет ее суть. «Иначе и быть не могло, — пишет Ленин, — при царском режиме и живости остатков крепостного права». Иначе говоря, Ленин имел в виду социально-экономические условия, в которых оказался русский человек, а Абалкин, урезав цитату, опрометчиво перевел разго169


вор в национальную плоскость, что сегодня, в период быстрого роста национального самосознания, совершенно недопустимо. Что же получается? Выходит, по Абалкину, правы националистические элементы в Эстонии, пытающиеся свалить вину за плохое экономическое положение на русских рабочих, которых в республике решительное большинство? Выходит, по Абалкину, в бедах нашей экономики повинны русские рабочие, не умеющие хорошо трудиться? Да мыслимое ли дело рассуждать таким образом? К тому же из ленинского контекста явствует, что Владимир Ильич имел в виду не русских, а российских рабочих, речь шла о многонациональном понятии, а под словами «передовые нации» подразумевались не французы или немцы, а Франция и Германия — то есть страны, а не народы. Думаю, Леонид Иванович допустил серьезнейшую оплошность, которую необходимо немедленно исправить.
В этой связи, кстати, обращает на себя внимание опубликованное в «Правде» накануне конференции интервью с Абалкиным, где он говорит: «Своеобразная «тенденция» сваливать вину за состояние дел в экономике на науку идет от застойного периода... «Козел отпущения» в образе экономической науки — это социальный громоотвод, уводящий общественное мнение от поиска более глубоких, коренных причин кризисных явлений». Тут, на мой взгляд, произошло явное смещение понятий: никто не сваливает социальные беды на науку как таковую, речь идет об ответственности отдельных ученых. И отождествление персональной критики с нападками на науку в целом — конечно же, лукавство. Никому ведь не приходит в голову за грехи Лысенко корить биологическую науку, в которой творил и Вавилов.
И если уж говорить о «козле отпущения», то складывается впечатление, что тезис о малоквалифицированных рабочих, якобы тормозящих перестройку, а также о русском человеке, якобы плохом работнике, как раз и понадобился для того, чтобы оправдать туго продвигающуюся вперед экономическую реформу. Да, складывается впечатление, что вину за неудачи реформы пытаются свалить на рабочего человека.
Вообще, известный, уважаемый ученый Абалкин в последнее время предстает в новом, я бы сказал, чиновном качестве. И не случайно обозреватель телевидения Александр Тихомиров, который интервьюировал 170


Абалкина после конференции и который на сей раз занял весьма объективную позицию, вынужден был напомнить Леониду Ивановичу о его высоком правительственном ранге. Леонид Иванович, возможно, сам того не замечая, все более властно отстаивает собственные экономические идеи, отбрасывая оппонентов на периферию общественного внимания. Его решительное «Не мешайте!» не вписывается в нынешнюю дискуссионную атмосферу.
Именно поэтому оппонентам из Объединенного фронта трудящихся и пришлось прибегнуть к пикетированию Колонного зала.
В пикетах стояли ученые, которые многократно, однако безуспешно обращались со своими альтернативными проектами к властям предержащим экономической науки. На своем печальном опыте они познали, что общепринятые методы обсуждения новых идей сегодня, увы, не срабатывают: новые ведомственно-научные бастионы, мигом воздвигнутые «поборниками» перестройки, оказались неприступными. Пикеты стали последним средством борьбы, попыткой публично заявить о том, что сегодня в экономической науке нет того единства, видимость которого всеми силами пытаются создать представители академической школы.
В последнее время пикетирование стало модным, даже превратилось в средство давления. Однако чаще всего речь идет о протестах без альтернативной, конструктивной программы. Пикетчики порой даже не в состоянии внятно изложить свои требования, они просто увлечены стихией отрицания. И совсем иначе было у Колонного зала. Когда работники оргкомитета конференции встретились с пикетчиками, им вручили пакет четких требований: 1. Предоставить слово профессору Сергееву; 2. Пригласить экономистов Объединенного фронта трудящихся на секционные заседания; 3. Провести публичную встречу за круглым столом представителей двух экономических школ.
Скажу сразу: первые два требования были выполнены. Экономисты реальной школы, хотя и в малом числе, все же приняли участие в работе секций, им дали слово. Но любопытно другое. Оказывается, на секциях не только «реалисты», а многие другие ученые, производственники высказывали очень серьезные несогласия с концепцией, предложенной устроителями конференции. Они говорили о «тупике», о «грядущем пятилетием хао171


се». Иными словами, единодушия не было и в помине. И такую дискуссионность можно бы только приветствовать, если бы не одно странное обстоятельство. Председатели секции Петраков, Бунич и другие лидеры экономистов академической школы в своем заключительном слове, словно сговорившись, игнорировали замечания оппонентов, не отвечая им по существу. У многих участников заседаний сложилось мнение, что если бы не пикетирование Колонного зала, которое сразу привлекло внимание к разногласиям в экономической науке, если бы не блестящее выступление профессора Сергеева, устроители конференции просто-напросто утаили бы и от общественности и от политического руководства страны наличие альтернативных точек зрения, создали бы видимость показного единодушия.
А теперь — о выступлении Сергеева.
Он говорил о рабочем вопросе. О том, что в стране сейчас идет явный отход от решений XXVII съезда партии и первого Съезда народных депутатов. Партсъезд наметил двуединую политику экономической перестройки: повышение эффективности централизованного управления и резкое расширение самостоятельности предприятий. Л на деле взят курс на свертывание планового начала вообще — отсюда всплеск группового эгоизма, другие негативные последствия нарушения принципа двуединства. Первый Съезд народных депутатов поставил задачу превратить государственную собственность в общенародную. А на деле мы видим просто стремление к разгосударствлению, к частной собственности. Первый съезд потребовал сделать трудящихся действительными хозяевами страны, а сегодня нам предлагают на одном полюсе иметь собственников, живущих на капитал, а на другом тех, кто продает свою рабочую силу.
Из документов, представленных устроителями конференции, ясно, что они хотят ориентировать перестройку на так называемый «экономически независимый слой», а если называть вещи своими именами — на нарождающуюся буржуазию. Со своей стороны, экономисты реальной школы требуют ориентировать экономическую перестройку на трудящихся, в первую очередь на рабочий класс. И в этой связи настаивают на том, чтобы в ближайшие два года не повышались на заводах и шахтах нормы, не снижались бы расценки. Выход из кризиса нельзя перекладывать только на плечи 172


трудящихся, как пытаются делать это некоторые экономисты.
Профессор Сергеев остановился и на истории знаменитого рабочего митинга в Лужниках, который окончательно выявил расстановку общественных сил и позицию различных средств массовой информации. На том митинге, как известно, была принята резолюция о проведении всенародного референдума об отношении к денежной реформе. Кратко напомню ее суть: сумму до десяти тысяч рублей обменивают беспрепятственно, пос-, ле десяти тысяч — тоже рубль за рубль, в любых количествах, но при заполнении декларации о доходах, удостоверяющей честное происхождение сбережений. Так вот, до рабочего митинга либеральная пресса часто писала о новых советских богачах из числа аппаратчиков, скопивших миллионы (особенно недвусмысленно высказался на этот счет А. Нуйкин в «Огоньке» № 40 за 1989 г.). Следуя этой логике, казалось бы, надо приветствовать денежную реформу, чтобы лишить аппаратчиков их финансовой силы. Но не тут-то было! После митинга ситуация резко переменилась: та же пресса повела яростную атаку на предложенный ОФТ обмен дензнаков. И этот вынужденный маневр обнажил истинную суть дела.
Ведь неправедные миллиарды находятся в руках дельцов теневой экономики, которые действительно торопятся завершить первоначальное накопление капитала, чтобы приняться за скупку земель и заводов. В свою очередь, межрегиональщики прилагают отчаянные усилия к тому, чтобы в законе о собственности гарантировать им эту возможность. Роли, как говорится, распределены четко. И в таких условиях денежная реформа, проводимая в интересах основной массы народа, конечно же, поломает далеко идущие планы новоявленных миллионеров.
Кстати, анализ вкладов в сберкассы, приведенный Абалкиным, утверждающий, будто в нашей стране и нет вовсе очень богатых людей, напоминает успокоительную медицинскую сводку о средней температуре по больнице. А кто же тогда покупает на аукционах автомобили по цене, в 5—6 раз превышающей государственную? Кто платит по 750 рублей за пару женских сапог?.. Чтобы убедиться в катастрофически нарастающем имущественном расслоении нашего общества, не надо далеко ходить. В 200 метрах от здания Совета Минист173


ров СССР открылся коммерческий, по бешеным ценам магазин французской косметики. Толпящиеся там покупатели набирают товара в одни руки на сумму до... пяти тысяч рублей. Вот для кого действительно страшна денежная реформа.
И еще одно «кстати». Три года назад на аналогичной конференции экономистов профессору Сергееву дали выступить на секционном заседании. В тот раз он предостерег, что предлагаемые академической школой меры приведут к скачку инфляции, к социальной напряженности и прочим бедам. Но его голос не был услышан, а прогноз, к сожалению, оправдался. Сегодня профессору Сергееву удалось пробиться — именно пробиться! — на трибуну Колонного зала. И его выступление завершилось долгой овацией. Десятки люден подходили потом к Алексею Алексеевичу в кулуарах конференции, прежде всего директора крупных предприятий. И каждый благодарил: то, о чем вы говорили, — да, именно так происходит в жизни!
В короткой статье невозможно в деталях изложить суть предлагаемой Сергеевым концепции. Скажу лишь вот о чем. Речь идет о таком хозяйственном механизме, в который органически встроено противодействие инфляции, в который заложено постоянное снижение цен. Именно снижение цен — это наглядное улучшение жизненного уровня, — самая лучшая мотивация добросовестного труда.
В этой связи не могло не обратить на себя внимание то, как проходило через Верховный Совет СССР постановление «О дополнительных мерах по стабилизации потребительского рынка и усилению государственного контроля за ценами». На сей раз позиция правительства, Леонида Ивановича Абалкина вызвала всеобщую поддержку. Но кто же выступил против обсуждения этого постановления, которое ждет народ? Опять межрегионалыцики! Первым попытался торпедировать его депутат А. Собчак. Заканчивая свое выступление в Колонном зале, профессор Сергеев обратился к представителям академической школы с просьбой хотя бы на полстула подвинуться на экранах телевизоров, в средствах массовой информации, чтобы общественность могла познакомиться с альтернативной точкой зрения.
Да, сегодня совершенно необходимы теледебаты — причем постоянные! — между представителями двух важнейших экономических школ. Хочу обратиться так174


же к газете «Аргументы и факты», которая теперь выходит тиражом более 30 миллионов экземпляров. В про- |рамме «Добрый вечер, Москва!» редакция «АИФ», как шпорится, официально признала то, что было хорошо известно читателям и раньше, — в социально-экономическом разделе «АИФ» является газетой П. Бунича. Действительно, попытки высказать в «Агрументах и фактах» точку зрения, не совпадающую с позицией экономистов академической школы, были безуспешными. Сегодня «АИФ» утверждает, что стремится к объективности. Что ж, перед самой многотиражной газетой сейчас открывается очень хорошая возможность на деле доказать свою истинную приверженность плюрализму мнений и широко информировать своих читателей о позиции и взглядах экономистов реальной школы.
Ноябрь, 1989 г.
УМОМ РОССИЮ НЕ понять...
Нынешний особый интерес к познанию истории объясняется, конечно же, не только жгучей общественной потребностью поскорее высветить ее белые, а порою и серые, грязные пятна. В истории, в опыте минувших поколений тщимся мы почерпнуть ответы на многие насущные вопросы, тревожащие умы и сердца современников. Оглядываясь назад, мучительно пытаемся мы предугадать будущее, завтрашний день, контуры которого стали, увы, расплывчатыми. Вот уже почти пять лет минуло с тех пор, как общество наше пришло в сильное движение. Поначалу казалось, что, сбросив путы застоя, провозгласив курс на ускорение, страна сразу взбодрится, подтянется и зашагает, зашагает вперед — к росту благосостояния.
Но где теперь это слово — «ускорение»?
В былые годы мы привыкли к тому, что пресса периодически, но обязательно «после», дружно принималась за общественное осуждение шумных, провалившихся кампаний, ею же в свое время подстегнутых. Как писал когда-то незабвенный Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, сначала «паковеркаем», а потом «раско- веркиваем». Однако перестройка, безусловно, поломала эту давнюю традицию «подручных партии» — так ведь при Хрущеве официально окрестили журналистов. На самом высоком уровне было пущено в ход это понятие, 175


безусловно, уничижающее. Говорят, пущено было с подачи «журналиста № 1» хрущевского десятилетия. Но после Апреля-85 наступили дни неслыханного ранее вольнодумства: печать получила право подвергать сомнению официальные доктрины. Помню, еще три года назад, в самый разгар этого самого «ускорительства», писал я о том, сколь опасно ускорение на крутом повороте, о том, что опытный водитель на крутом повороте, наоборот, снижает скорость. Писал не где-нибудь, а в главной газете «Правда».
Ну и что же? Да ничего. Обретенная вместе с гласностью свобода слова несчастливо стала сочетаться у нас с некоего рода общественной глухотой к нежеланному. Говорить-то можно, да прислушаться не хотят! Более того, порою делают вид, что не слышат вовсе. И продолжалось ускорение с прежней силой, пока совсем не соскочила наша экономика с трассы и не затрясло ее сильно на ухабах. А когда осознали, что не туда едем, потихонечку-полегонечку избавились от пропагандистского лозунга «Ускорение!», в отличие от прежних времен, не осуждая прилюдно эту ошибку и того, кто подсказал правительству неверный маневр. А сделал это, между прочим, ведущий наш экономист Абел Гезович Аганбегян, который, ни разу не повинясь за неоднократные прежние промашки, по сей день продолжает прописывать нашей больной экономике все новые и новые рецепты, лишь ухудшающие ее состояние.
О незадавшемся ускорении, о первом этапе экономической перестройки вспоминал я, читая небезынтересную по-своему книгу француза Эдмона Тэри «Россия в 1914 г.», посвященную тоже первому этапу переустрое- ния российской экономической жизни, которое началось после войны с Японией и революции девятьсот пятого года. Кто такой Эдмон Тэри? Неизвестна мне его родословная, однако совершенно ясно, что человек этот, приехавший в Россию накануне первой мировой войны и старательно изучавший ее хозяйство, не просто дружески, а, я бы сказал, с большой симпатией, верил в великое будущее России всей душой, каждое слово его экономического обзора проникнуто этой верой, а потому сегодня его йнига читается с большим интересом.
Однако эмоциональное восприятие не вправе заслонить от нас оущество дела — речь-то идет об экономических прогнозах, а не извечных святынях духовной жизни. Невозможно читать сейчас книгу Эдмона Тэри, не 176


проецируя ее невольно на текущие события, не проводя неизбежных исторических параллелей. Именно благорасположенность, дружеское участие французского экономиста заставляют нас с особым вниманием анализировать его предсказания — ведь он, Эдмон Тэри, жестоко ошибся в предвидении ближайших ко времени своего путешествия перспектив России, ни намеком, ни полунамеком не предугадал пути ее политического развития в надцатых годах. Почему? Где дал осечку пытливый ум ученого?
Ответить на эти вопросы необычайно важно — разумеется, не для уяснения позиции самого Эдмона Тэри, искреннего дружелюба России, а для того, чтобы не повторить его просчетов сегодня, при оценке нынешних перспектив.
Кстати говоря, ошибка Эдмона Тэри — иностранца, приехавшего в Россию в период бурных исторических событий, — тиражировалась многократно уже в наши дни, когда после Апреля-85 зачастили к нам вполне доброжелательно настроенные зарубежные исследователи, влекомые новшествами перестройки. Они изучали нас отчасти в туристском варианте, в основном полагаясь на беседы со случайными знакомыми, охочими до бесед с иностранцами, а главное — сведущими экономистами, «архитекторами перестройки», которые сами себя нарекли столь почетно. Но на осмысление узнанного и для написания рукописей требуется время, да и процесс издания книг все же не так короток. А события в нашей стране несутся вскачь, не годы, а месяцы резко меняют ситуацию. В результате сейчас, в частности, в Соединенных Штатах Америки, начали одна за другой появляться книги о первом этапе нашей перестройки, которые безнадежно устарели уже к моменту своего выхода в свет. И их авторы, тоже с симпатией относящиеся к нашей стране, на фоне нынешнего этапа перестройки выглядят по меньшей мере людьми наивными.
Эдмон Тэри совершил тот же просчет: он изучал тогдашнюю Россию исключительно по официальным источникам, не захотел, не имел возможности или не посчитал нужным окунуться в реальную жизнь огромной крестьянской страны, а потому отразил в своей книге лишь благие намерения реформаторов, воспользовался правительственной статистикой, не учитывавшей социальные напряжения, возникшие в обществе. А главному дейст- йующему лицу российской истории, которым всегда, да177


же при самодержце, был народ, Эдмон Тэри попросту не уделил внимания. Добросовестный по отношению к цифрам француз даже попытки не предпринял познать психологию и душевный склад российского крестьянина, не стал разбираться в социальных конфликтах, сотрясавших предвоенную деревню, когда резко усилилось в ней размежевание, социальное, имущественное расслоение, когда впервые в российской истории крестьянская земля была пущена в вольную продажу. Иными словами, собранный фактический материал иностранец попытался осмыслить лишь умом, сделал анализы сугубо экономические, даже экономократические, без учета социальных факторов, а главное — умонастроений народа, его психологии, нравственности, исторических корней, культурных и трудовых традиций.
Но умом Россию не понять...
И вместо предсказанного Эдмоном Тэри спокойноблагополучного развития столыпинской реформы локомотив истории примчал Россию к социальной революции.
Любопытно и другое. Книга Эдмона Тэри вышла, можно считать, в канун первой мировой войны, однако французский ученый ни полсловом не упоминает о предгрозовых тучах, сгустившихся над Европой, исключает из рассмотрения внешнеполитический фактор, ограничиваясь лишь анализом экспортно-импортных операций. Здесь он снова не учел особенностей именно российской истории: пожалуй, ни в одной другой стране, кроме России, — с давних времен до нынешних дней! — не связаны так тесно, не переплетены так нерасторжимо, не взаимообусловлены внутреннее развитие и внешняя политика, что вызвано скорее всего срединным геополитическим расположением России, которая, по словам Николая Бердяева, извечно спасала Запад от Востока, а Восток от Запада. Таким образом, Эдмон Тэри, человек — нелишне повторить, — очень дружественно настроенный к России, проявил классический, чисто западный подход к изучению наших реалий, которым и сегодня грешат его последователи. Подход этот состоит в добросовестном изучении экономики, но — без учета национального фактора, идет ли речь о России, об Индии или же любой африканской стране.
Это не означает, разумеется, будто Эдмон Тэри обозревает экономику предвоенной дореволюционной России вне конкретно-исторического развития нашей стра178


ны. Учитывая специфику западного читателя, в ту пору мало знакомого с огромным восточным соседом, с таинственной, загадочной Россией, французский ученый дает краткий очерк истории российской экономики. И как раз в этой части своего повествования, извлекая из прошлого уже отстоявшиеся факты, возможно, сам того не ведая, подсказывает действительно глубокие обобщения, отнюдь не сиюминутного свойства. Это прежде всего относится к истории экономических связей России и Западной Европы в начале XVI века — того периода, когда из сравнительно недавно открытой Колумбом Америки в Старый Свет хлынул поток драгоценностей, и Россия, доверчиво раскрывшая Западу свою экономику, вскоре оказалась в очень тяжелом финансовом положении.
Эдмон Тэри приводит малоизвестные интереснейшие факты, которые очень к месту вспомнить и сегодня. Оказывается, в конце XV века покупательная способность тогдашнего рубля составляла около 94 рублей по отношению к рублю надцатых годов XX века. Иными словами, российский рубль средневековья был весьма увесистым. Но уже к 1530 году его покупательная способность снизилась до 75 рублей (в том же исчислении), а примерно к 1550 году и вовсе упала до 25 рублей. Стремительно по историческим масштабам, почти в четыре раза полегчал российский рубль всего лишь за полвека из-за нерегламентированного экономического обмена со странами Западной Европы. Говоря сегодняшним языком, такой обмен привел к резкому скачку инфляции и удорожанию товаров, что, конечно же, отразилось и на дальнейшем политическом развитии страны.
Под влиянием сравнительно быстрого, а по тем временам стремительного падения силы рубля события начали развиваться драматически. Городские бояре, дотоле утопавшие в роскоши, быстро обеднели, поскольку им приходилось все дороже платить за покупки. Зато мелкие господа из дворянского сословия, жившие в деревне и строившие свое благосостояние на продаже сельскохозяйственных товаров и продуктов, столь же стремительно разбогатели. При Иване Грозном их влияние на ход государственных дел значительно усилилось. И царь использовал их в борьбе со своим главным врагом — боярами. Но, оказав царю поддержку в умалении боярской думы, в установлении абсолютной монархии, новая знать потребовала вознаграждения, что в конечном итоге привело к установлению на Руси крепостного права, 179


которого добивались поместные дворяне, стремившиеся к полному закабалению крестьянства.
Вот какая длинная цепь событий, круто повернувших все политическое развитие страны, потянулась, казалось бы, от сугубо экономических, на первый взгляд частных перемен в сфере международной торговли. Разумеется, Эдмон Тэри не поднимается до таких обобщений, он лишь долго и добросовестно фиксирует факты. Но очень интересные, по-своему новые сведения, приведенные им, вынуждают сделать вывод о том, что даже во времена средневековья, на заре международных торгово-финансовых связей, в мире установились весьма прочные взаимозависимости. И открытие Колумбом Америки через длинную цепь экономических метаморфоз и политических обстоятельств аукнулось в России введением крепостного права.
А мы-то по наивности своей полагаем, будто Колумб обогатил нас лишь табаком и картошкой!
Целесообразно ли столь детально размышлять о, казалось бы, бесконечно удаленных во времени событиях, об иной исторической эпохе? На мой взгляд, не только целесообразно, но и необходимо, ибо сегодня страна наша на новом витке мировой цивилизации вновь подошла к тому рубежу своей истории, когда вопрос о полном раскрытии экономики навстречу Западу стал весьма злободневным. Конечно, выгоды международного разделения труда очевидны, и, конечно же, торгово-экономическое сотрудничество с другими странами можно только приветствовать. Но исторический да и нынешний опыт свидетельствует, что на мировой арене надо во все стороны посматривать в оба! Слишком уж много примеров того, как экономически сильные партнеры с вежливой улыбкой «раздевают» тех, кто послабее, подавляют или деформируют развитие их национальных производительных сил, в том числе сельское хозяйство, а в конечном итоге колонизуют их на новый, внешне респектабельный лад.
Да, в наши дни весьма злободневна проблема, навеянная историческим и экономическим обзором Эдмона Тэри. Ибо немало появилось у нас «экономических пророков», ратующих в пользу огромных иностранных займов, которые грозят в недалеком будущем долговой петлей, за немедленную конвертацию рубля, что неизбежно приведет к утечке за границу национального богатства, зато сильно облегчит новоявленным компрадорам пере180


вод своих неправедно нажитых миллионов в" твердую валюту и перекачку их в зарубежные банки, как известно, сегодняшняя экономика слаборазвитых стран хорошо знакома с такими явлениями. Более того, Николай Шмелев предлагает даже продавать землю иностранцам, чего никогда не было в истории России. И уж что касается политических последствий всех этих нововведений, весьма поспешных, то они поистине непредсказуемы.
В этой связи коснусь еще одной исторической параллели, которая в наши дни тоже весьма злободневна.
Подходя в своем неспешном повествовании к Манифесту от 19 февраля 1861 года, Эдмон Тэри напоминает, что идея освобождения крестьян была высказана Александром II уже в марте 1856 года, вскоре после восшествия на престол. Однако дворянство сделало вид, что не расслышало намека, и царь создал, как это и раньше практиковалось в России, как это было в период подготовки киселевской реформы государственных крестьян, «особое совещание» для подготовки земельного передела. И тут не могу не привлечь внимание читателей к вроде бы мимолетной, но весьма значимой фразе Эдмона Тэри, отразившей важную особенность событий того периода. Тэри пишет:
«Было бы слишком долго излагать жаркие споры, которые в течение последующих пяти лет продолжались в губернских комитетах и которые живо интересовали всю Россию, так как у реформы были страстные приверженцы и яростные противники».
Пять лет! Пять лет длились горячие дебаты относительно крестьянских преобразований, и этот срок невозможно признать длительным: он соответствовал особой, краеугольной значимости для России земельного вопроса — главного политико-экономического вопроса России на протяжении многих веков, вплоть до нынешних дней. Ибо, как писал Глеб Успенский, «расстроить деревню — значит, расстроить всю Россию». Кстати говоря, спустя полвека после Манифеста история почти в точности повторилась: в 1902 году Николай II образовал «особое совещание» по переустроению крестьянских дел под председательством графа Витте, и как раз спустя пять лет была окончательно сформулирована идея той крестьянской реформы, которая вошла в историю 181


иод названием столыпинской, ибо утверждена была уже в период премьерства Петра Аркадьевича.
Так же, напомню, обстояло дело и с киселевской реформой государственных крестьян 1841 года: ей предшествовали тщательнейшие многоразовые обследования деревни. Масштабность и, повторяю, особая значимость для России земельных реформ обязывала законодателя семь раз отмерить, не торопиться, тщательно взвешивать все «за» и «против», учитывать самые разнообразные мнения.
А что сегодня, когда в повестку дня опять встал вопрос о новом земельном законодательстве?
Сегодня мы стали свидетелями какой-то дикой спешки, подстегиваемой определенными кругами, заинтересованными в скорейшем насаждении в деревне мелкого земельного собственника. Особенно усердствовал в этом отношении академик ВАСХНИЛ В. Тихонов, тот самый академик Тихонов, которого народный депутат председатель колхоза А. Айдак критиковал за «пренебрежительное отношение к выравниванию социальных условий сельского жителя с городским», за то, что Тихонов «ополчился на обращение 417 депутатов к съезду». Впрочем, не буду сейчас обсуждать эту политическую проблему создания в деревне слоя мелких земельных собственников, а остановлюсь на самом процессе подготовки нового земельного законодательства, потому что обстоятельства, этому сопутствовавшие, входят в резкое противоречие с давними российскими традициями, о которых шла речь.
В июле 1989 года первый проект нового земельного закона рассматривался на заседании Комитета Верховного Совета СССР по аграрным вопросам и продовольствию. Как участник этого заседания, призывавший законодателей не торопиться, учесть российские традиции подготовки земельных реформ, могу свидетельствовать, что подавляющее большинство выступавших признали проект чрезвычайно сырым и потребовали его серьезнейшей доработки. Председатель Комитета Аркадий Филимонович Вепрев даже заявил, что сам не предполагал, какой огромной сложности вопрос поставили перед комитетом. А президент ВАСХНИЛ В. Никонов зачитал резолюцию, в которой среди прочего говорилось, что следующий вариант проекта Закона должен быть передан в комитет к 1 декабря 1989 года — с тем, чтобы тщательно проработать его в декабре, а затем вынести 182


iij весеннюю сессию Верховного Совета СССР. За эту резолюцию члены комитета проголосовали единогласно. Лишь Ю. Черниченко громко высказывал разочарование «медлительностью», требуя вынесения Закона о земле уже на осеннюю сессию 1989 года.
Но что же произошло дальше? А дальше произошло нечто непонятное, невероятное и очень настораживающее. Ровно через неделю на первой сессии Верховного Совета СССР объявляют, что проект нового земельного законодательства будет все-таки вынесен на рассмотрение второй сессии уже в сентябре — октябре 1989 года,— Черниченко оказался прав! И никто — ни «великий молчальник» Вепрев, ни Никонов, ни кто иной из депутатов — ни слова не говорит о единогласно принятой резолюции комитета по аграрным вопросам и продовольствию, обязывающей к тщательной подготовке земельного закона. Если в дореволюционной России, как напомнил нам Эдмон Тэри, пять лет шли жаркие споры в губернских комитетах, иными словами, еще до обсуждения в Думе проект реформы обсуждали по всей стране, то сегодня важнейший, судьбоносный Закон в первом варианте готовился келейно, скороспешно, без учета мнений с мест.
Неужели это один из плодов гласности и демократии?
Да, многое может подсказать нынешний особый интерес к познанию истории, вызванный желанием почерпнуть из опыта прошлого ответы на самые насущные вопросы современности. И в этом отношении книга любознательного француза Эдмона Тэри, попутными или какими другими ветрами занесенного в Россию накануне первой мировой войны, очень привлекательна. Не сумев верно предсказать ход дальнейших российских событий, Эдмон Тэри тем не менее оставил потомкам интересные историко-экономические срезы и, конечно, факты, ценную статистику. В этой связи невозможно пройти мимо той главы его книги, где речь идет о промышленности.
В этой главе очевидец и ученый-исследователь предвоенной России полностью подтверждает известный нам вывод о том, что к началу первой мировой войны российская индустрия получила весьма мощное развитие. Овладев премудростями международных торгово-финансовых дел, поставив заслоны расхищению самих природ- 183


пых богатств, на волне патриотизма покончив с компра- дорством, Россия принялась стремительно развивать собственные производительные силы, догоняя западные страны. И доля крупнейших предприятий — таких, как Путиловский и Обуховский заводы в Петербурге, — в предвоенные годы в России была выше, чем в передовой по тем временам Бельгии и даже в молодой Америке.
Это тоже наша история, которую надо знать.
Октябрь, 1989 г.


«деревенский детектив»
КТО ЖЕ НАКОРМИТ СТРАНУ?
Бедственное положение глубинной деревни, особенно нечерноземной, пребывающей в глухом бездорожье, оскудевшей людьми и почти утерявшей веру в скорое возрождение, в последние годы стало одним из тех тревожных вопросов общественного бытия, вокруг которого бушуют страсти и сталкиваются умозрения. Проблема, казалось бы, не новая, она обострилась до предела по той причине, что в нынешних условиях хозяйствования — при хозрасчете да при самофинансировании! — по-особенному начинают сказываться различия так называемых стартовых условий, неравенство, несопоставимость исходных рубежей, с которых сильные и «лежачие» хозяйства вступили в экономическую гонку. Свежий ветер новшеств и перемен уже вовсю надувает паруса богатых колхозов и совхозов, но бедным он подчас мешает расправить такелаж, из-за чего их реальные беды продолжают усугубляться вопреки агропромовской, финансовой сугубо бумажной статистике, утверждающей бравурно, будто бы часть низкорентабельных хозяйств уже вылезла из болота убыточности.
Как же все-таки подобраться к решению проблемы убыточных хозяйств, изнуряющих нашу аграрную сферу?
Одно из предложений, пожалуй, самое распространенное, если судить по средствам массовой информации, принадлежит решительным сторонникам рыночной экономики и нашло свое выражение в широко известной западному миру конкурентной формуле: «Пусть выживает сильнейший и погибает слабейший!» При этом постоянно подчеркивается, что земли нерентабельных колхозов и совхозов необходимо сдать в аренду «социалистическим фермерам», которые, по мнению приверженцев этой точки зрения, быстренько и накормят страну.
Естественно, каких-то принципиальных возражений против развития фермерских хозяйств, называемых у 185


нас крестьянскими хозяйствами, нет да и быть не может. Как нет и быть не может принципиальных возражений против продажи непосредственно крестьянину таких основных средств производства, как, например, трактора и другая крупная техника. Вовсе это не «угрожает социализму», не подрывает его основы, и ломать копья по этому поводу нет никакой нужды. Однако сейчас требуют очень пристального, особо внимательною рассмотрения не только теоретические вопросы собст венности, к которым с каким-то болезненным пристрастием льнут сторонники упомянутого умозрения, но также и проблемы практического хозяйствования, которые они почему-то столь же последовательно обходят стороной.
Ситуация, надо сказать, сложилась прелюбопытнейшая, и ее парадоксальность неплохо отразил фотоснимок, помещенный однажды на первой странице еженедельника «Московские новости». На том снимке был изображен известный всей стране архангельский мужик Николай Семенович Сивков, босиком налегавший на дедовский однолемешный плуг, прицепленный к... трактору «Беларусь», которым управлял его сын. Подпись под снимком восторженно, восклицательно гласила: наконец-то средства производства оказались непосредственно в руках крестьянина!
Думаю, более замечательной пародии на такую действительно важную проблему, как продажа средств производства крестьянину, просто невозможно придумать. О каком серьезном фермерском товарном хозяйстве можно говорить при столь примитивных условиях земледельческого труда? Работящий, смекалистый и самозабвенно любящий свою землю Николай Семенович Сивков хоть пуп надорвет, а с конным плугом в руках, даже вприпрыжку за трактором, накормить страну не сможет. (Разумеется, не говорю здесь о проблемах снабженческих, которые, как известно, очень остро стоят на селе, которые по рукам и ногам вяжут доброго хозяина; не говорю и об острейших социально-бытовых проблемах удаленного, одиночного фермерского жития; не говорю о неразвитости перерабатывающей промышленности, которая способна обесценить фермерский труд, — обо всем этом приходилось мне писать неоднократно.)
Впрочем, от досужих разговоров смогли мы в последнее время перейти к конкретным суждениям об истин- 186


пых возможностях «социалистического фермера» после loro, как один из них, «натуральный фермер» из Эстонии (он сам себя так назвал), выступил на совещании по аграрным вопросам в ЦК КПСС. Помнится, Михаил Сергеевич Горбачев поинтересовался у него, какие средства понадобятся для того, чтобы фермерское хозяйство надежно «встало на крыло», и ответ был таким: 120 тысяч рублей. Сумма, что и говорить, кругленькая! Но, допустим, государство изыщет возможность столь щедрого кредита,— на каких же условиях и на какой срок? Когда фермер сумеет рассчитаться с банком за ссуду, да и вообще, под силу ли ему этот обременительный долг? Вопрос ведь этот немаловажен, особенно при нынешней удручающей финансовой ситуации: вкладывая средства, с особым тщанием обязаны мы следить за их оборотом и возвратом. Но когда Генеральный секретарь попросил «натурального фермера» уточнить цифры производства продукции, выяснилось, что они не так уж и велики.
Не стану приводить здесь полные расчеты — каждый с легкостью может выполнить их сам, обратясь к газетному отчету того совещания в ЦК. Но получается, что стоимость годовой продукции такого фермера по нынешним райпотребсоюзовским — не закупочным, а именно райпотребсоюзовским! — ценам составляет от 15 до 20 тысяч рублей. Конечно, на одну семью сумма приличная. Однако вычтите из нее прожиточные деньги, затраты на горючее, на запчасти, на семена и удобрения, отчисления в страховой фонд и другие платежи- издержки (не считая налогов, которые поначалу должны быть, конечно же, минимальными, а то и вовсе нулевыми), и останется, как говорится, всего ничего. Выходит, по расчетам, что погашение кредита растянется на 60—70 лет (а на кредит неизбежно нарастут проценты — какой долг без процентов!). Но известно, что на такой срок кредиты не выдают, страна наша быстро по миру пойдет, если в нынешних трудных условиях будет столь нерачительно расходовать средства.
А ведь речь, повторяю, идет о фермерстве в Эстонии, где в силу исторических, природно-климатических, психологических и многих других причин условия для ведения хуторского хозяйства куда лучше, чем, например, во многих областях Нечерноземья, где, кстати, слабее развита инфраструктура. И все-таки Вальтер Удам, первый секретарь Пярнуского райкома партии, пишет вжур- 187


нале «Коммунист» (№ 4 за 1988 год): «В наших условиях наилучшим образом окупаются фермы на 400дойных коров. Сейчас на периферии хозяйств строим в Пярнуском районе мелкие фермы, сдаем в аренду хутора. Но все это не мешает хорошо поставленному крупному производству, а только дополняет его...»
Мне представляется, что это очень точный, практически выверенный взгляд на ситуацию в сельском хозяйстве: фермерство, как и личные подсобные хозяйства, способно лишь дополнить колхозно-совхозную систему, не более. На экономическое чудо от раздачи земель убыточных хозяйств «социалистическим фермерам» в нынешних условиях бездорожья и никудышного снабжения, да при почти полном отсутствии малогабаритной техники, думаю, рассчитывать совершенно не приходится. Уповать здесь просто не на что.
Отчасти понимают это и сторонники фермерского пути, а потому требуют равноправного с колхозами-совхозами материально-технического обеспечения арендаторов. Требования, конечно, справедливые. Да ведь чего нет — того нет! И колхозы с совхозами, как известно, снабжают из рук вон плохо по причине повсеместного и всеохватного дефицита. Было бы иначе — совсем по- другому задышали бы и коллективные хозяйства.
В этой связи недурно бы сделать такой расчет. Если один «натуральный фермер» требует для своего обустройства 120 тысяч рублей, то захудалая, за лесами- за долами российская деревенька, где осталось сейчас на жительстве, скажем, 20 семей, способных тянуть гуж, разбившись на фермеров, потребует для себя два с половиной миллиона рублей. Но если бы такие деньги у государства были — разумеется, обеспеченные ресурсами, ведь и эстонскому фермеру не просто бумажки нужны, а стройматериалы! — если бы маленькой нечерноземной деревушке отпустили бы ресурсов на два с половиной миллиона рублей, она бы мигом встала на ноги. И забила бы в «лежачем» колхозе новая жизнь! В таких условиях коллективное хозяйство показало бы свои преимущества перед одиночными фермерами!.
1 При введении регионального, республиканского хозрасчета появляется возможность решить проблему выбора между колхозным и фермерским путем развития конкретно. Если «натуральные фермеры» будут субсидироваться исключительно из республиканского бюджета, то население Эстонии и других Прибалтийских республик очень быстро поймет, что при таком подходе речь идет вовсе не о решении продовольственной проблемы, а о строительстве домов для
188


Кстати, неудачи семейной аренды ее сторонники нередко относят за счет негативного отношения к ней со с Iороны руководителей хозяйств, и в этом, безусловно, crib свой резон. Однако опять-таки следует хорошенько p.i юбраться в причинах сложностей. Неужели они коренятся лишь во всеобщей зависти, в отрицании' новшеств? Но достаточно углубиться в реалии практического хозяйствования, и причины недоброжелательства к арендаторам начинают проясняться, — как всегда, кроются они прежде всего в экономических обстоятельствах, а не в консервативном характере руководителей, которых чуть ли не поголовно и, конечно, несправедливо обвиняют сейчас в ущемлении «семейников».
Чтобы понять происходящее в жизни, нужно вспомнить, что средним и слабым хозяйствам постоянно недостает собственных кормов, а также комбикормов, поступающих из государственных ресурсов. Хватало бы кормов — никаких проблем давно не существовало бы! II вот в этих-то условиях приходит к председателю колхоза арендатор и требует заключения договора на откорм бычков, договора, в котором четко указано, что снабжение кормами должно вестись по зоотехническим нормам, — иначе не будет ни привесов, ни заработков. Но как их обеспечить, эти зоотехнические нормы, если кругом нехватка? Где взять для арендатора, если самим не хватает? Значит, обирать колхозную ферму? Ну и начинается скандал: арендатор жалуется, что его ущемляют. Верно ведь, ущемляют... чтобы других не ущемить.
Если же речь идет о том, чтобы львиную долю кормов арендаторы производили сами, то отношение к ним со стороны руководителей хозяйств куда более благосклонное. Хотя и тут возникают неизбежные в нынешних остродефицитных условиях конфликты: скажем, горючего не хватает, кому отдать последнюю бочку — арендатору или полеводческой бригаде? Не мудрено, что в таких случаях — а они подворачиваются каждый день — чаще всего обделяют арендатора, и он справедливо жалуется. Значит, надо обделять «бессловесного» колхозника, интересы которого пресса защищает теперь далеко не столь активно? Что ж, можно и Тйй, но следует ли потом удивляться повсеместной нелюбви к арендаторам со стороны соседей?
потомков. Не сомневаюсь, что при таком подходе эстонский народ быстро откажет фермерам в кредитах.
189


Вот они, реальные противоречия жизни.
Но есть у этой проблемы еще один важный практический аспект. Откуда у сторонников «социалистического фермерства» столь твердая уверенность, что найдется достаточное число людей, готовых осесть в глубинке для ведения товарного хозяйства и трудиться по 14 часов в сутки, не имея выходных дней, без чего фермеру не встать на ноги? Ведь разговоры о фермерстве во многом носят пока чисто гипотетический характер, а пора, давно пора перейти к конкретным исследованиям на этот счет — вопрос-то слишком серьезен. Не получилось бы так: слабым хозяйствам дадим совсем угаснуть, утонуть, самоликвидироваться, а их землю никто, кроме дачников, не возьмет, не найдется в достатке желающих... Кстати, развитие событий последних лет не раз уже показывало, что требования иных экономистов, не подкрепленные тщательным изучением реальной жизни, оборачивались серьезными ошибками. Так произошло, например, летом 1988 года, когда под нажимом ведущих экономистов были установлены минимальные налоги на все виды кооперативной деятельности, что, как известно, привело к чрезмерному обогащению некоторых посреднических кооперативов, а также позволило дельцам «теневой экономики» периода застоя практически без потерь «отмыть» свои нечестные капиталы.
Наверное, нелишне еще раз повторить, что «социалистическое фермерство», на которое так напирают в последнее время некоторые экономисты и публицисты и которое, между прочим, активно развивается в Польше, не принося пока этой стране волшебного избавления от экономических трудностей и от стремительного роста цен, — это сейчас не вопрос теории, а проблема практики. В теоретическом плане все тут ясно, догмы давно отброшены: при социализме фермерство имеет право на жизнь. Но его нынешняя — подчеркиваю, нынешняя! — практическая роль в решении продовольственной программы, на мой взгляд, незначительна, слишком скромна и не заслуживает того огромного внимания, какое уделяют ему средства массовой информации,— в ущерб обсуждению главной, насущной задачи текущего момента: как все-таки поднять глубинную деревню?
Возвращаясь к этой проблеме, хочу напомнить об истории крестьянского вопроса в России. Общинное устроение сельской жизни было столь яркой и отличительнейшей особенностью российского социально-политиче190


ского уклада, что Карл Маркс в набросках письма к Вере Засулич посчитал русскую поземельную общину прообразом будущего. «Если революция произойдет в надлежащее время, — писал Маркс, — если она сосредоточит все свои силы, чтобы обеспечить свободное развитие сельской общины, последняя вскоре станет элементом возрождения русского общества и элементом превосходства над странами, которые находятся под ярмом капиталистического строя».
Необычайная преданность российского крестьянина общинному устроению жизни особенно заметно проявилась в годы столыпинской реформы, которая и ставила своей главной целью развал, уничтожение крамольной, непокорной общины, сыгравшей ведущую роль в крестьянских волнениях первой русской революции. Свирепые гонения обрушились на общину, методами административными и экономическими правительство насильственно побуждало крестьян к выходу на хутора и отруба. Однако эта кампания лишь усугубила социальную напряженность в деревне. Великорусские губернии стойко сопротивлялись развалу общины. Если, например, в Харьковской губернии число хуторов возросло до 87808, а в Полтавской — до 50 122, то к 1916 году во всей Архангельской губернии насчитывалось только... 270 хуторян и отрубников.
Но вдобавок необходимо сказать и о том, что из 2,2 миллиона хозяев, отмежеванных из общины в период с 1907 по 1917 год, половина выделилась только для того, чтобы продать свой последний, родовой капитал — земельный надел, освободиться от землепашества и устремиться в город. Хутора по-настоящему так и не прижились: к 1917 году из общины выделилось только 10 процентов домохозяев. Накануне Октябрьской революции именно общинное землевладение, общинное право оставалось в России доминирующей формой крестьянской жизни, причем особенно заметно это было во всех великорусских губерниях. Почти повсюду в них продолжала существовать живая община!
Экономические порядки, основанные на коллективном владении землей, столетиями впитывались в плоть и кровь российского крестьянина. И хотя после Октябрьской революции община формально перестала существовать, ее неформальное бытие продолжалось, — кое-где даже сохранялась система земельных переделов. Именно по этой причине, когда началась коллективиза-


ция, в некоторых местах крестьяне попервости вступали в колхозы всем миром, целыми общинами, наивно полагая, что речь идет о возобновлении на новый лад давних общинных традиций. Ведь в деревне еще задавало тон то поколение, которое выросло в поземельной общине.
Однако надежды оказались тщетными, крестьян ждало горчайшее разочарование: вместо ленинской вольной сельскохозяйственной артели, основанной на паевой крестьянской кооперации и добровольном обобществлении живого и мертвого инвентаря, денежных средств, крестьянин угодил в стальные челюсти насильственного сталинского колхоза. И уже через несколько месяцев после первого, во многих местах единодушного порыва в колхозы, коллективные хозяйства стали быстро распадаться, ибо крестьянин воочию увидел обман. Вот тогда-то и началась та трагическая полоса, которая вошла в нашу историю под названием «перегибы сталинской коллективизации».
Это по необходимости краткое перечисление некоторых столбовых поворотов, через которые прошло российское крестьянство, напоминает нам сегодня о том, сколь сильны в нем кооперативные, артельные традиции. И эти традиции ни в коем случае нельзя смешивать, путать с извращениями сталинской коллективизации. Между тем многие сторонники уже упоминавшегося «социалистического фермерства» ошибочно ставят знак равенства, тождества между административным сталинским колхозом и артельным духом российского крестьянина, невольно зачеркивая могучее психологическое начало нашей крестьянской жизни, ставя под сомнение крупные коллективные формы хозяйствования как таковые, выражая им недоверие.
Но это же в высшей степени несправедливо да вдобавок исторически неверно!
Настойчивые попытки некоторых ученых так интерпретировать исторические факты и социологические исследования, чтобы бросить тень на колхозы и совхозы, объявив «спасителем» продовольственной ситуации в первую очередь «социалистического фермера», представляются мне тенденциозными, не выдерживающими сопоставлений с действительностью. Я сам много лет был «противником» сильных колхозов и совхозов, противником в том смысле, что главные думы и заботы свои отдавал убыточным, «лежачим» хозяйствам, бед-
192


ствовавшим в бездорожье. Хотя попыток поднять их к полнокровной жизни было сделано немало — от 30-тысячников середины 50-х годов до недавних солидных надбавок к закупочным ценам — положение дел в глубинке с каждым десятилетием ухудшалось, а расслоение между сильными и слабыми постоянно нарастало, пока не приняло очертаний социальной пропасти: в одном и том же районе нередко можно увидеть колхоз- миллионер с полным комплексом городских удобств на центральной усадьбе и нищих бедовиков, не погибающих совсем лишь благодаря дорогостоящей, обременительной для государства шефской помощи.
Расслоение это наметилось еще в послевоенные годы: пришедшие с фронта крепкие председатели колхозов — такие, как Кирилл Орловский, — сумели инициативно поднять свои хозяйства. Другие же хозяйства, которым не повезло с руководителем, застряли в нищете. И когда деревня начала полегоньку обустраиваться, первые дороги и газопроводы, конечно же, потянули в сторону уже приподнявшихся, тех, кто был посильнее. Там же строили и экспериментальные поселки с хорошим, комфортабельным жильем. А слабым уделяли внимания все меньше, пока наконец где-то в чиновничьих недрах Госстроя в начале 60-х годов не возобладал один из вариантов идеи так называемых «агрогородов». Иными словами, решили не возиться больше с бедствующей сельской глубинкой, а переселить крестьян на благоустроенные центральные усадьбы, объявив при этом малые деревни неперспективными.
Замысел этот, повторяю, был чиновничьим, исходил не из требований жизни, а из ведомственного удобства и бумажной «эффективности капиталовложений». Но в таких серьезнейших вопросах, как коренное переустро- ение всей крестьянской жизни, чиновник не мог действовать самостоятельно, на свой страх и риск — он нуждался в солидном научном обеспечении своей идеи, так сказать, в «академическом благословлении». Ведь речь шла о перераспределении сотен миллиардов рублей, более того, о переориентации аграрной политики, а такие затеи без одобрения большой академической науки правительство и рассматривать не станет.
Однако кто возьмется научно обосновать сселение неперспективных деревень? Кто на развалинах российской деревни воздвигнет новую урбанистическую концепцию сельского расселения? Увы, такие люди на-
7 А. Салуцкий
193


шлись — молодые, честолюбивые, способные, только- только перебравшиеся из столицы в новосибирский академгородок, в Институт экономики и организации промышленного производства СО АН СССР.
В этом институте научные разработки по обоснованию концепции сселения неперспективных деревень возглавила доктор экономических наук Татьяна Ивановна Заславская, вскоре ставшая членом-корреспондентом АН СССР. О ведущей роли Заславской в той трагической для российского села кампании сселения неперспективных деревень я писал немало. В те годы, когда в повестке дня стояла историческая задача стирания граней между городом и деревней, Татьяна Ивановна решала эту задачу путем... ликвидации деревни, преобразования деревенского уклада жизни в городской. Подход здесь был сугубо экономократический, крестьянство рассматривалось просто как население.
Но необходимо сказать, что и в ту пору увлечения урбанизацией не все ученые поддерживали бюрократические посягательства «неперспективщиков». В частности, молодой кандидат наук В. Староверов высказал принципиально иную концепцию социального развития деревни: стирание граней между городом и деревней он считал процессом обоюдного сближения, сохранения лучших черт деревенского образа жизни и обогащения его городскими удобствами. Нетрудно понять, что сегодня, когда мы вдоволь вкусили от плодов и «прелестей» урбанизации, когда даже горожанин страстно стремится к единению с природой на своих шести сотках садового участка, а особую ценность приобрели как раз «непосредственные контакты между людьми», а попросту говоря, та народная крестьянская духовность, на которой стоит русская культура, — сегодня именно эта точка зрения (обоюдное сближение города и села!) возобладала в общественном сознании. Однако в 70-х годах Т. И. Заславская приложила немало сил, чтобы задушить альтернативную позицию, монополизм в науке сделал свое дело, весьма, надо сказать, неприглядное, и сельской глубинке был нанесен страшный удар. «В качестве единственной рекомендации рабочей комиссии «наверх» пошла только точка зрения Т. И. Заславской», — с горечью вспоминал недавно в «Московской правде» В. Староверов *.
1 «...Ликвидация социальных различий между городом и деревней и превращение нынешних сел, деревень, аулов в благоустроен-
194


Но вопреки замыслам проектировщиков и неожиданно для разработчиков миграционной теории, крестьянин, вырванный из родового гнезда, уже не прижился на центральной колхозно-совхозной усадьбе и покатил дальше — в большой город. Дальнейшим горестным оскудением аукнулась для деревни кампания сселения неперспективных.
Столь подробно рассказываю об этой печальной странице недавней нашей аграрной истории, потому что без уяснения сути происшедшего в деревне трудно понять сегодняшнюю сшибку мнений вокруг нее. Колхозно-совхозную деревню мяли и терзали безжалостно» крушили ей кости и выворачивали суставы, экспериментировали над ней вдоволь, получая за это ордена, высокие научные звания и государственные премии, а теперь те же самые люди, которые истомили колхозную деревню до обморока, шумят, будто бы она не способна накормить страну, а справиться с этой задачей в состоянии только фермер американо-канадского образца.
Кстати, неплохо бы приверженцам такого фермерства познакомиться с книгами философа-отшельника Генри Торо, описавшего быт и труд американских фермеров середины прошлого века. С убожества и долговых ям, с массовых разорений и семейных трагедий начиналось американское фермерство, которому потребовалось примерно 70 лет без войны, чтобы приобрести свой нынешний облик. Можно ли столь внеисторически рассматривать зарубежные примеры?
Перечитайте снова наброски письма Карла Маркса к Вере Засулич: до чего схожа ситуация! Точно так же пытались надругаться и над русской поземельной общиной — поистине удивительно читать у Маркса такие строки: «И в то же время, как обескровливают и терние урбанизированные поселения, мало отличающиеся от городов, означает исчезновение деревни», — писала Заславская, и разрядка была ее, авторская. В этой связи небезынтересно сравнить точку зрения Заславской с тем, что говорится в статье М. С. Горбачева «Социалистическая идея и революционная перестройка», опубликованной в газете «Правда» 26 ноября 1989 года: «Сейчас практически речь идет не о ликвидации, а о возрождении деревни, о сближении ее с городом с точки зрения культурно-бытовых условий». Иными словами, сегодня полностью восторжествовала именно та точка зрения, которую высказывал Владимир Иванович Староверов и которую отрицала Заславская. Снова и снова встает вопрос о покаянии. Однако академик Заславская предпочитает не вспоминать о своих былых ошибках, нанесших колоссальный урон развитию нашей экономики.
1*
195


зают общину, обеспложивают и истощают ее землю, литературные лакеи «новых столпов общества» ирони- чески указывают на нанесенные ей раны, как на симп* томы ее естественной и неоспоримой дряхлости, и уверяют, что она умирает естественной смертью и что сократить ее агонию было бы добрым делом. Речь идет здесь, таким образом, уже не о проблеме, которую нужно разрешить, а просто-напросто о враге, которого надо сокрушить».
До чего же, повторяю, схожа ситуация, описанная Марксом, с иными сегодняшними «фермерскими» умозрениями!
Нет, смею утверждать, что истинные возможности колхоза еще не только неисчерпаны, но даже по-настоящему и не раскрыты. И потому, давний «противник» сильных хозяйств, теперь обращаюсь я за опытом именно к ним, — как им-то удалось? Благодаря чему и вопреки кому?
Ну первый самый простой ответ на этот вопрос, кажется, ясен: кадры! Подобрали сильного руководителя, и он дернул воз с места. Так-то оно, конечно, так, да все же надобно уяснить: какими путями шли все эти сильные руководители? И если отвлечься от конкретных обстоятельств и судеб, нетрудно увидеть, что хватались они за один и тот же архимедов рычаг: правдами-неправдами «выбивали» фонды для строительства, смело, порой рискованно шли на хозспособ... В общем, по-настоящему обустраивали хозяйство и жизнь людей. И когда удается вывести колхоз-совхоз на истинно высокий уровень, как сделали это Бедуля, Вагин, Вепрев, Моторный, Стародубцев, Червяков и другие сильные руководители, вот тогда-то и выясняется, что по качеству жизни, включая социальные гарантии и общественные фонды, и по совокупной производительности труда за такими хозяйствами не в силах угнаться и американский фермер. А если взять в пример Василия Стародубцева, создавшего на колхозной основе своего рода «концерн» социалистических кооператоров, то станет ясно, что колхоз — а лучше все-таки сказать сельскохозяйственная артель, чтобы избавиться от «сталинского жупела», — способен успешно развиваться и впредь, повышая экономическую отдачу.
Но ведь сколько миллиардов рублей вкладывали мы в убыточные хозяйства, скажут мне, и просвистели эти миллиарды, считай, впустую. И здесь я полностью со196


глашусь. С той, правда, существенной поправкой, что из миллиардов рублей — особенно безналичных, — ни домов, ни дорог, ни ферм не построишь, для этого в рервую очередь ресурсы нужны материальные. А вот ресурсами-то деревню всегда обделяли, а больше все- to — глубинную. И если не количеством, то уж наверняка качеством. Куда шел цемент самых низких марок? В деревню. Куда слали «порошковый» уголь, который почти не горит? В деревню... О сельскохозяйственной технике, которую приходилось в колхозах-совхозах заново перебирать, уж и не говорю. Кстати, ведь и кампания сселения неперспективных была замешена именно на том, чтобы сконцентрировать ограниченные ресурсы в относительно малом числе селений, именно в этом усматривали ее экономическую «эффективность».
А бездорожной-то деревне ресурсов давали совсем мало, да и тем, что давали, не всегда удавалось воспользоваться — сильные у слабых на ходу перехватывали, явочным порядком. К тому же... Помню я времечко, когда аграрному сектору, поднатужившись, только-только начала страна выделять побольше металла хорошего, побольше горючего, стройматериалов. А тут — па тебе, американцы затеяли нейтронную бомбу делать, и пришлось нам искать от нее противоядие. А где для этого дополнительные ресурсы взять? У кого снять? Ясное дело — у деревни! Так было, тут уж из песни слова не выкинешь.
К тому я клоню, к тому мысль веду, что несколько десятилетий выделяли мы селу ресурсы по остаточному принципу. Да и то, что доставалось, использовали бестолково, вкривь. Например, в 1976 году был подготовлен специальный доклад о перспективах развития деревни, который ориентировал ее на урбанизацию, на что и были направлены сотни миллиардов рублей капиталовложений. А теперь вот ясно стало, что надо было поступать совсем наоборот. Ведь сегодня нам приходится возрождать выморочные села и хутора, всемерно развивать подсобные и крестьянские хозяйства. Да, все наоборот! Вот и просвистели миллиарды из-за неверных научных рекомендаций и практических действий. К тому же курс на урбанизацию села требовал наращивать единичные мощности сельскохозяйственной техники, вел к гигантизму. Только сейчас мы начинаем поворачивать сельхозмашиностроение к выпуску техники малогаба197


ритной. Сколько времени упущено, сколько средств вхолостую угроблено!
А кто виноват? Известное дело — колхозы, в которых, как написал публицист Ю. Черниченко, активно ратующий за фермерство, генетически заложен голод. Кстати, он же в своей предвыборной программе потребовал, чтобы каждому горожанину выделили в сельской местности до 25 соток земли, не потрудившись посчитать, что такого количества свободных — подчеркиваю, свободных, а не отнятых у крестьянина,— угодий в нашей стране просто-напросто не существует. Придется раздать чуть ли не всю землю под ягодники, сады и огороды, полностью перейдя на импортное зерновое и мясо-молочное снабжение. Несерьезно, аукцион обещаний...
А между тем именно сейчас колхозы начинают все полнее раскрывать свой внутренний потенциал, о чем, в частности, свидетельствует пример колхоза имени Орджоникидзе Акушинского района Дагестана. Его председатель Магомет Абакарович Чертаев, посоветовавшись с колхозниками, решил сделать так: раздать все земли и технику людям, чтобы они самостоятельно вели хозяйство, превратившись как бы в социалистических фермеров. Однако колхоз при этом не только не распался, а, наоборот, приобрел новые, истинно кооперативные функции. В нем создан внутриколхозный рынок, точнее сказать — внутриколхозные рыночные отношения: взаимные расчеты помогают блюсти режим экономии, а заработанные каждым членом колхоза деньги делятся поровну: одна часть идет в общеколхозный фонд накопления, другая остается в распоряжении работающего. Не вдаваясь сейчас в детали такой организации труда, скажу лишь о ее результатах: за пять лет колхоз имени Орджоникидзе повысил прибыль с 27 тысяч рублей до... двух миллионов. Найдено здесь очень удачное сочетание личного и общественного интересов: «фермер» не предоставлен сам себе, а опирается на всестороннюю помощь колхоза, которому продает свою продукцию. Очень удачно решена и проблема специалистов: на общем колхозном собрании решили выделять им 12 процентов дохода, а уж сколько будет специалистов, 20 или 30, пусть сами решают. Захотят побольше заработать, подожмут штатное расписание, а главное — будут от души помогать колхозникам, ибо «привязаны» плотно к конечному результату. И еще: каждый колхоз198


ник стал сособственником накопленных в хозяйстве материальных ценностей и средств производства и в конце года получает с них дивиденды в соответствии со своим вкладом в фонд накопления. И это новое слово — сособственник, твердо верю, вскоре прочно войдет в наш экономический обиход.
Но вернусь к проблеме убыточных хозяйств, предварительно процитировав уже упоминавшуюся статью Вальтера Удама из «Коммуниста». «Выделяли им (слабым хозяйствам),— пишет Удам,— больше, чем в предыдущие годы, строительных лимитов, минеральных удобрений, техники, комбикормов. Нас пугали, что при такой хозяйственной политике райкома слабые, вероятно, встанут на ноги, но вот сильные споткнутся наверняка и начнут, в свою очередь, отставать. Ничего подобного, однако, не произошло. Все хозяйства развивались быстрыми темпами, от чего выиграл и район в целом. Не секрет, что и сейчас государственные ресурсы слабым хозяйствам выделяются туго. Давали и дают чаше всего в первую очередь тому, у кого отдача больше. Но наш путь кажется нам предпочтительнее: именно подтягивание слабых хозяйств содействует более эффективному использованию государственных капиталовложений и материальных ресурсов».
Это мнение Вальтера Удама примечательно. Но для меня, давно придерживающегося такой точки зрения, наибольший интерес представляют его слова о том, что сильные хозяйства не споткнулись при перемене районной инвестиционной политики. Вижу я за этим фактом одну важнейшую особенность нашего аграрного хозяйствования, которую в полном согласии с требованиями политической экономии можно назвать необходимостью первоначального накопления. Вот что держит глубинные хозяйства в болоте убыточности — отсутствие первоначального накопления! Если, конечно, понимать под ним всю сумму социально-экономических факторов, обусловливающих труд и быт людей.
Есть, видимо, какая-то черта, какой-то порог, уровень накопления, не преодолев который хозяйство всегда рискует оказаться в прорыве, потому что, как гласит народная мудрость, где тонко, там и рвется,— именно по этому принципу живут такие хозяйства. Но если этот уровень превзойден, в подавляющем большинстве случаев успехи становятся необратимыми, а всепогодные 199


урожаи гарантированными, ибо по другой пословице — деньги к деньгам.
А теперь немного статистики. Сейчас в нашей стране примерно 30 процентов хозяйств — сильные, 30 с хвостиком — средние, остальные — слабые. И мне кажется, что путь, которым пошел Пярнуский район Эстонии, которым идут Орловская и Томская области, где подняли убыточные фермы, сегодня самый перспективный путь: одно за другим надо вытаскивать из болота убыточности глубинные хозяйства, создавая в них это самое первоначальное накопление — гарантию дальнейшего саморазвития. Сильные уже не упадут. Средние с небольшой поддержкой могут еще продержаться какое-то время. А вот слабые гибнут на глазах, и их надо спасать немедленно. Но не держать, как отощавших коров, на вожжах, а сразу, рывком поднять выше черты бедности. Нужна специальная программа для подъема сельской глубинки!
Впрочем, разговоры об этом велись и в прошлом. Но никогда — абсолютно в этом уверен — не было еще в нашей истории столь удачного времени, как сейчас, чтобы быстро решить проблему убыточных хозяйств, а вместе с ней и всю продовольственную проблему. Не буду риторически ссылаться на перестройку, а перечислю несколько реальных, как говорится, уже состоявшихся факторов, которые позволяют рассчитывать на быстрый взлет села, — если, конечно, пойти толковым путем создания в убыточных хозяйствах первоначального накопления.
За четыре года, прошедшие после Апреля-85, произошло раскрепощение общественного сознания, и необходимость хозяйственной самостоятельности полностью овладела умами. Далее нельзя не сказать о решении афганской проблемы, которая гирей висела на шее нашей экономики. И, наконец, новое политическое мышление, которое во многом устранило опасность ракетно-ядерной войны, позволило начать сокращение вооруженных сил, приступить к конверсии оборонных заводов. Никогда прежде наша «оборонка», в которую народ вложил столько средств и которая по праву считается гордостью отечественной промышленности, не трудилась так славно на нужды народного хозяйства и в первую очередь — на нужды села. В ближайшие годы «оборонка» вольет в аграрный сектор малогабаритную 200


технику, переоснастит перерабатывающие отрасли, и таких «вливаний» наше село еще не знало.
А военные строители, взявшиеся сейчас за прокладку дорог в Нечерноземье? А город, осознавший наконец безотлагательность возвращения селу долгов?.. Нет, не на словах, как не раз бывало раньше, а на деле решение продовольственной проблемы становится задачей и внеочередной и всенародной. Такого мы действительно еще не видывали, и в этом «виновата» перестройка, здесь воочию заметны ее результаты.
И тут я снова возвращаюсь к разговору о таких новшествах нашего аграрного сектора, как фермерство, семейный и арендный подряды. Несомненно, эти трудовые формы — применительно к различным региональным условиям огромной страны — должны получить право на жизнь. Многоукладность нашего сельского хозяйства ему только на пользу. Однако главный практический смысл всех этих новшеств пока вижу я не столько в добавочных тоннах молока и мяса, сколько в психологическом сдвиге, который произвели они в общественном сознании. Окончательно прояснились и сомнению не подлежат главные вехи дальнейшего развития: крестьянин, а не аграрный чиновник — основная фигура в сельском хозяйстве, именно он, крестьянин, должен стать истинным хозяином земли.
Но, странное дело, по каким-то загадочным, совершенно непонятным для меня причинам это бесспорное, очень здравое соображение иные экономисты, публицисты и кинорежиссеры распространяют исключительно на сферу фермерства и семейного подряда, противопоставляя их колхозному устроению крестьянской жизни, отказывая колхознику в чувстве хозяина. Согласен, множество нынешних примеров, когда лишенная истинной самостоятельности сельскохозяйственная артель изнывает под гнетом агропромовских чиновничьих инструкций, наводит на грустные мысли. Но разве колхоз с помощью общественного мнения не в силах сбросить это административное иго? Почему бы не направить главные усилия на избавление колхоза от бюрократического диктата?
Дайте колхозу ту степень экономической свободы, какой по закону обладают сегодня «социалистические фермеры» и кооператоры, и он побьет все рекорды производительности!
Об этом, между прочим, уже не раз говорили люди, 201


глубоко понимающие суть аграрных дел. В частности, на одном из совещаний в ЦК КПСС первый секретарь Пыталовского райкома партии (это на Псковщине) Николай Николаевич Воробьев предложил снять с самых убыточных, «лежачих» хозяйств план сдачи продукции, разумеется, не перекладывая его на плечи сильных. Пусть глубинные хозяйства используют земли по своему усмотрению, пусть на первых порах лишь коз да овец пасут, лишь бы прибыль получать, пусть мясными бычками пробавляются, избавившись от более трудоемкого молока, пусть зерновые сеют только на фураж, для собственных нужд. Дать им истинную самостоятельность, выведя из-под контроля всевластных чиновников!
Ведь какое дельное предложение! И на совещании в ЦК его поддержали. Но что-то ни разу с тех пор — а времени минуло немало, — не встречал я в прессе раздумий по этому поводу, словно в Лету кануло, в безвестность ухнуло очень разумное слово Воробьева. Зато по части «деколлективизации», раскассирования колхозов на семейные фермы гул идет неумолчный...
Продукция колхозов и совхозов сегодня составляет основу нашего аграрного производства, а лучшие из них показывают, каких результатов могут добиться крупные коллективные хозяйства. И если удастся нам в ближайшее время создать первоначальное накопление в ныне убыточных хозяйствах, решительно вырвав их из трясины бедности, предоставив им истинную самостоятельность, вот тогда вся наша экономика задышит легче. И фермерам, арендаторам тоже значительно полегчает в условиях спадающего дефицита. Полетит наконец вперед русская тройка: колхозы и совхозы — за коренника, фермерские и подворные хозяйства — в пристяжных!
Март, 1989 8,
«КАЧЕСТВЕННЫЙ» САМООБМАН
В последние годы немало писали и говорили о том, что сельская жизнь наша полна хозяйственных парадоксов: затевали множество благих новшеств, но их исполнение, их конкретное воплощение в каждодневную практику порою приносило слишком уж много издержек, потому что приобретало черты шараханья из одной крайности в другую. По части количественных показате202


лей примеров таких не счесть, но едва ли не самым символическим из них служит история «взаимоотношений» могучих тракторов и скромной крестьянской лошадки.
Когда промышленность начала слать в деревню все более и более многосильную технику, чьи-то торопливые головы решили, что одна лошадиная сила на четырех копытах уже не нужна. Изжила, мол, себя и должна пасть под натиском научно-технического прогресса. И в ту пору, лет двадцать назад, по скороспелому велению аграрного чиновника сельские конюхи, обливаясь горючими слезами, цугом погнали на живодерни сотни тысяч неприхотливых, верой и правдой служивших крестьянину гнедых, мухортых, соловых, рудых и прочей масти лошаденок. «Цугом» — конечно, в кавычках: запрягали- то одну, да сзади к телеге привязывали еще пятерых «смертников».
А потом выяснилось, что почти полное исчезновение рабочих лошадей наносит сельскому хозяйству немалый урон, ибо в ростальную весенне-осеннюю пору, когда раскисают дороги от удаленных ферм, для вывозки трех-четырех фляг молока пришлось использовать могучие трактора, впустую жечь солярку, насиловать движки, совсем портить дороги. Вот бы где лошаденка пригодилась! Да разве только здесь?..
Конечно, это далеко не единственный пример тех неудобств, какие возникли в аграрном производстве из-за практически полной отставки рабочих лошадей, однако достаточно красноречивый. Не случайно теперь повсеместно начинает потихонечку возрождаться очень удобный для мелких деревенских грузов вездеходный гужевой транспорт. Тянутся к нему и «семейники», арендаторы, новоявленные «социалистические фермеры».
Таких парадоксов, связанных с безоглядным увлечением количественными показателями — в данном случае наращиванием мощности тракторов,— в сельском хозяйстве, повторяю, немало. Однако существуют парадоксы и иного характера, основанные на неверном понимании того, что в сельском хозяйстве нужно считать качественным, а что некачественным. Ошибок на этот счет тоже немало, и проистекают они прежде всего по той причине, что пока по-настоящему не отлажен механизм внедрения в аграрное производство научно-технических, строительных и прочих новшеств.
На практике это оборачивается так.
203


Предположим, талантливый архитектор нарисовал проект нового сельского дома. Не дом, а картинка! В экспериментальном поселке выкладывают такой дом из высокомарочного кирпича каменщики шестого разряда — выложили, словно Театр на Таганке! Делегации приезжают, языками цокают, в газетах фотографии, в киножурнале о новинках сельской архитектуры — заглавный сюжет. Но вот дело доходит до серийного строительства таких домов. И что же получается? А вот что: кирпич везут такой необожженный, что он от первого дождя крошится. А уж развеселый каменщик из РСУ шов выкладывает прямым, как дуга.
И появляется иной киносюжет — на сей раз в киножурнале «Фитиль». Люди в таких домах жить не хотят.
И так во всем. До того в иных исследовательских и проектных институтах жаждут поскорее помочь селу, что закладывают в проекты, как говорится, самое-самое наисовременнейшее оборудование, какое разве что в космосе пока применяется. Не шутка это вовсе. Действительно, был случай, когда в экспериментальный образец так называемого «биокомпакта» — локального очистного сооружения для деревенского дома — проектировщики влепили один космический узел. Конечно, у коммунальщиков такой образец прошел, что называется, на «ура». Но где взять этот узел для сотен тысяч крестьянских домов? И в серийно выпускаемых «биокомпактах» начали заменять его бог весть чем, в результате устройства стали работать значительно хуже. Вместо «ура» получилась сплошная «мура».
Похоже, что вот такой «идеальный» подход вообще стал одним из принципов планирования для деревни. Прекрасный особнячок на картинке, очистной «биокомпакт», пригодный для космоса, но предназначенный для массового внедрения на селе,— это вещи одного порядка, в сумме своей составляющие определенное явление: нереальный подход к реальным нуждам деревни, я бы даже сказал еще более резко — это приписки по части качества. Это вообще новый вид приписок: образец шикарный, а серийное изделие никудышное!
Но есть у этого «качественного» в кавычках самообмана и еще одна разновидность.
В Новгородской области, по которой много ездил я в период сенокоса, приметил вот какой сюжет. Приняли тут благое решение о массовом сооружении вентилируе£04


мых сенных сараев и с превеликим усердием принялись жать на то, чтобы в срок достичь заветной цифры, указанной в областном постановлении. Но сейчас такие сараи ставят всюду, по всей России, а потому спрос на вентиляторы для досушки сена резко возрос — достань- ка! В страшнейший дефицит превратились эти вентиляторы из-за огромного спроса. И получилось, что у новгородцев часть уже готовых, построенных коробок — некоторые из стали и железобетона! — стояли без поддува, а значит, в зачет не шли. Государственная комиссия такие сараи не учитывает, не принимает.
Какой же выход из создавшихся трудностей нашел изобретательный новоявленный агропромовский чиновник? Выход гениальный! Он телефонными звонками и кабинетными полуугрожающнми уговорами-увещеваниями — никаких письменных распоряжений, избави Бог! — начал склонять председателей и директоров колхозов-совхозов к тому, чтобы вместо шести вентиляторов, положенных по проекту, снабдили бы они некоторые сараи двумя-тремя. Пока, временно, потом добавим... И хотя на селе все отлично знают, что нет в строительстве ничего более вечного, чем временное, кое- кто готов был согласиться малодушно на этот лукавый вариант. И тут же попадал впросак. Коли вентилируемый сарай есть, потерь питательных веществ при хранении сена практически быть не должно — по науке всего лишь один процент. Отсюда и молочко давай. А ведь на самом-то деле прессованное сено, хоть и в сарае, может оказаться толком непросушенным, а потому преет, портится, не хватает ему проточного воздуха. И ожидаемого молочка из-за неважного качества сена не получишь.
Но зато по числу современных, по последнему слову сенохранилищ можно отчитаться с блеском! Вот они, шифером с крыши и с боков крытые, железобетонные, ценою повеселее. Решена проблема хранения сена, закрыта! А что вентиляторов не хватает?.. Это уж теперь пусть сами хозяйства тужат-заботятся, чиновнику надо дальше скакать, в принятии мер по очередным проблемам отчитываться, он же рысью пашет.
Столь уникальный метод внедрения в сельскую дей« ствительность научно-технических и строительных новшеств нередко приводит к искажению, извращению сути дела. А порою и вовсе выворачивает ее наизнанку. Так,
205


в ’i.ic I liocni, произошло и с самой проблемой качества сена.
Вопрос этот — о качестве сена, один из весьма важных в сельском хозяйстве, потому что от него впрямую зависит выход конечной продукции, молока. И когда в свое время проблема качества кормов назрела очень остро, наука быстренько подсказала, что ценность сена заключается не только в исконно необходимой животному так называемой грубой жвачке, но также в различных витаминах, содержание которых весьма сильно зависит от сроков уборки и методов заготовки кормов. Тогда-то и было принято мудрое решение оснастить аграрников лабораториями для контроля качества сена.
Начали повсеместно создавать такие лаборатории, но на первых порах оснастили их лишь оборудованием, которое берет в расчет только влажность и содержание каротина,— временно, повторяю, как первый, промежуточный шаг. А производство относительно сложных приборов, позволяющих оценить уровень содержания других витаминов, поручили одному из промышленных ведомств.
Однако их массовый выпуск не наладили по сей день!
Вроде как позабыли о них, позабросили, проблема-то контроля за качеством кормов числится уже решенной: вот они, лаборатории! А уж что касается их начинки... На местах мало кто теперь и знает, что сделан лишь первый шаг в их оснащении. А в итоге в хозяйствах возникла невероятная путаница, которая уже сегодня сказывается заметно на выходе молока. Поинтересуйтесь у любого директора совхоза или председателя колхоза, хороши ли в хозяйстве корма, и он моментально выпалит:
— Сено высшего качества! Каротина в достатке!
Но спросите, например, о проценте так называемого перевариваемого протеина, и даже бывалый сельхозник, словно мужик-тугодум, без переспросу не ответит:
— Протеин?.. Перевариваемый?.. Нет, нам не говорят, протеин мы не учитываем.
А между тем в рационе питания животных роль перевариваемого протеина значительно выше, чем каротина. А он, этот чертов протеин, достигает максимума в фазе бутонизации трав, резко идя на убыль при цветении. А из этого следует необычайно важный, чисто практический вывод: даже слегка подмоченное раннее сено на
еоб


самом-то деле куда питательнее позднего, подвяленного, которое все еще числится в хозяйствах чемпионом по качеству благодаря высокому проценту каротина.
Наизнанку вывернута суть дела!
Ошибка эта весьма распространена, и, справедливости ради, должен сказать, что и сам в свое время, как говорится, отдал ей честь.
Но, пожалуй, наибольший вред неправильно, неверно воспринятое понятие качества принесло в сельском строительстве, о чем ярко свидетельствует бурная и противоречивая эпопея сооружения индустриальных молочных комплексов.
К их возведению почти повсеместно приступили с такой безоглядной, неуемной страстью, которая по опыту предыдущих сельских кампаний уже сама по себе предвещала возникновение уймы новых проблем. Комплексы в конце 60-х и в начале 70-х годов восприняли как панацею, как счастливую возможность передвинуть центр тяжести хозяйственных забот из неподатливого, тяжелоступного животноводства в сферу строительства— строить-то к тому времени научились уже неплохо, особенно из сборного железобетона. Потому-то повсюду и бросились наперегонки сооружать дорогостоящие железобетонные коробки промышленных коровников. Под них отводили лучшие в стране, дефицитнейшие земли Молдавии. Ради них в областях собирали в кулак капитальные вложения, оставляя лишь крохи на развитие остальных хозяйств, на прокладку дорог, на возведение жилья. Чтобы поскорее дать результат, кое-где спешно ликвидировали мелкие фермы. Зачем? А для того, чтобы поскорее повысить процент «индустриального» молока, иначе говоря, чтобы отчитаться в успехах. Но сама-то валовка при таких успехах, разумеется, резко падала.
Да, конечно, промышленные комплексы были нужны. Однако не в том первозданном виде и не в тех больших первоначальных количествах. Ведь в эпопею их создания ринулись практически без эксперимента, возводили железобетонные дворцы для коров, гордясь их отменным строительным качеством. Но не учли норовистого, тонкого характера, казалось бы, закадычно знакомой крестьянской буренки, которая воспротивилась резкому и грубому вмешательству промышленной технологии в ее извечно деревенское существование.
В общем, с коровой обошлись вот уж поистине как со скотиной. И, думая об этом, я вспоминаю слова ди207


рек к »ра совхоза имени 60-летия СССР Томской области Ремберта Эльмаровича Паласона, который частенько любит приговаривать:
— Корова — это личность!
В результате почти повсеместно индустриальные комплексы, хотя были построены весьма качественно, добротно, отозвались заметным снижением надоев. И более того, в некоторых областях Нечерноземья и Центральночерноземного региона они угробили, перемололи лучших коров, подорвали племенное ядро стада. Ибо кое-где в безудержном стремлении поскорее доказать преимущества промышленной технологии, на свеженькие, с иголочки, роскошные железобетонные дворы-дворцы неосмотрительно заводили самых высокоудойных коров, волюнтаристски отнятых у хозяйств.
Потому-то те громадные средства, которые государство поначалу вкладывало в индустриализацию молочной отрасли, в 70-х годах не дали желаемой отдачи. Явившись следствием концепции сселения неперспективных деревень, направленной на ликвидацию мелких ферм, промышленные комплексы увели в сторону развитие молочной отрасли. И когда речь идет о том, что накопленный в аграрном секторе материально-технический потенциал используется еще не полностью, то следует сказать, что сказываются здесь и те, еще не окупившиеся капиталовложения, какие пошли на создание железобетонных роскошных дворцов для коров.
Опять «качественный» самообман был, что называется, налицо.
Впрочем, для сельских строителей такое положение вообще не редкость. И в этой связи вспоминается, мне рассказ еще одного сибиряка — директора Томского свинокомплекса Петра Петровича Кошеля.
Этот огромный комплекс, рассчитанный на 108 тысяч свиней, строился в две очереди. В отличие от коровы свинья — животное групповое, выгула и солнышка не требует, а потому прекрасно чувствует себя в герметичных, без окон железобетонных коробках, где откорм свиней можно поставить на индустриальную основу. По этому принципу повсеместно, в том числе и под Томском, построили такие комплексы.
Но уж коли нет окон и выгула, то, само собой, особое значение приобретают вопросы вентиляции свинарников. И проектанты заложили в чертежи первой очереди свинокомплекса самую современную, по их мне208


нию, вентиляционную систему, какая используется на крупных промышленных предприятиях.
И вот построили первую очередь комплекса — и что же? А то, что неладно получилось: свиньи набирали вес очень медленно, чувствовали себя животные явно плохо, вели себя вяло. А уж что касается обслуживающего персонала, то люди и вовсе мучились в свинарниках от удушливой атмосферы. В чем же дело? А в том оказалось дело, что особо качественная вентиляционная система, позаимствованная у промышленности, не годилась для условий индустриального свинарника. Вытяжные трубы, как обычно, строители расположили под потолком. А самый вредный компонент удушливой атмосферы свинарников — аммиачный газ, значительно тяжелее воздуха, а потому стелется близ пола и в вытяжные трубы практически не попадал, оставаясь, накапливаясь в помещении.
Вот вам и качественная вентиляция!
Пришлось Петру Петровичу Кошелю быстренько переделать вентиляционную систему, опустить вниз вытяжные трубы. Но поразительно, что строители взялись за переделку с большой неохотой, замучили Петра Петровича утверждениями, будто их вентиляция — самая современная, самая качественная. Расчеты предъявляли, графики, примеры из промышленной сферы приводили. Кончилось все тем, что Кошель решил провести одну из планерок не в директорском кабинете, а непосредственно в одном из блоков свинокомплекса, в удушливой аммиачной атмосфере. И надо же — именно представитель строителей не выдержал, сознание потерял, в обморок рухнул.
Ну и вопрос, разумеется, решился сам собой: переделали «качественную» в кавычках вентиляцию, приспособили ее к конкретным требованиям животноводства.
Но, пожалуй, еще более поразительным выглядит другое. Ведь в то же время, когда происходили эти события, строители в форсированном темпе заканчивали сооружение второй очереди свинокомплекса. И что вы думаете? Монтировали там все ту же «качественную» вентиляцию, не пригодную для свинарников. Наотрез отказались менять чертежи. Говорили:
— Вот сдадим запланированную вентиляцию, а потом — пожалуйста, переделаем!
И пришлось все-таки Кошелю затратить еще 240 тысяч рублей, чтобы опустить поближе к полу вентиля209


ционные трубы. Вот во сколько обошлось стремление строителей к высокому «качеству», которое совершенно не соответствовало потребностям практики.
Примеров такого самообмана в аграрном производстве, повторяю, немало. И они свидетельствуют о том, что категория качества — понятие несравненно более сложное, чем просто надежность того или иного механизма, к чему качественные показатели нередко сводятся. Приведу еще один пример на этот счет, тоже из области сельского строительства.
Ведь сейчас коровники, собираемые из сборного железобетона, столь прочны и основательны, что их амортизационный срок исчисляется почти 50 годами. Иными словами, полвека должны прослужить они, исходя из того количества средств и материалов, какие вложены в их сооружение. На первый взгляд может показаться, что это прекрасно — вот какое высокое качество! Но давайте всмотримся в эту проблему глубже. Не беру в расчет то обстоятельство, что из-за низких марок цемента, отпускаемого селу, конструкции таких сооружений начинают приходить в негодность гораздо раньше,— это в конце концов упирается в проблему обычного качества. Гораздо важнее тут другое.
Представьте себе, что такой коровник действительно построили столь надежно, что он готов простоять полвека. Но ведь нет сомнений в том, что за эти полвека революционно изменится технология животноводства, и коровник, возведенный из расчета нынешних требований, придется капитально реконструировать. А то и вовсе использовать по другому назначению, если пролеты железобетонных колонн не позволят втиснуть в помещение новую технологию. Как, например, смонтировать в нынешнем коровнике доильную «карусель»?
Пример этот вовсе не умозрителен. Уже сегодня приходится реконструировать коровники, построенные всего лишь 10—15 лет назад, и обходится это весьма недешево. Так целесообразно ли заглядывать в строительстве коровников на полвека вперед? Нужно ли обременять сегодняшнее поколение и сегодняшнюю промышленность задачами, рассчитанными на полстолетие вперед?
Январь, 1988 г.


ЧТО ДЕНЬ ГРЯДУЩИЙ...
Самой трагической приметой послевоенной Москвы были безногие инвалиды — в большом городе скорбь эта казалась особенно множественной. Одноногие, на костылях или на самодельной, от коленной культи чурке, они громко, словно беда в дверь, стучали по тротуарам, и слышалось в этой размеренной, через шаг, деревянной походке что-то вызывающее, а вовсе не взывающее: слово «милосердие» в ту жестокую, многострадальную, для всего народа горькую пору было не в ходу, протезы делали лишь избранным, а большинство- то о них и не мечтали.
Но еще громче, горше, жутко возвещали о своем существовании — именно существовании, а не жизни! — полные инвалиды, совсем без ног. Колясок для них практически не выпускали, и многие обездоленные приспособились передвигаться на самодельных самокатных тележках о четырех подшипниках. Метровым крючком из толстой проволоки они сзади цеплялись за бампер троллейбуса и со стальным, пронзительным подшипниковым звоном мчались от остановки до остановки, каждый раз отчаянно — «Была не была!» — играя со смертью.
Пенсии инвалидам установили мизерные, и они подрабатывали, как могли. Кто милостыней, а кто и рукодельем: в основном-то ладили нехитрые и самые знаменитые в те годы детские игрушки — бумажно-опилочные мячики на резинке, которые послушно возвращались в руку, а еще — Ваньку-встаньку.
Пишу «Ванька-встанька» с заглавной буквы, потому что эта незатейливая игрушка, почему-то совсем исчезнувшая из нынешнего детского обихода, всегда была для меня символом,— даже в те времена, когда по младости я и слова-то такого не ведал — «символ». Помню, на Палашовском рынке молодой инвалид изо дня в день торговал грубо отесанными, ярко раскрашен211


ными ваньками-встаньками — размером с палец, наподобие матрешки. Отстегнув тележку, он мостился на куче какого-то тряпья, а тележечку свою, для него бесценную, приспосабливал под прилавок. И, проводя рукой по выстроенным в ряд ванькам-встанькам, гнул их то в одну сторону, то в другую, а повалить не мог, — едва отпускал руку, ваньки-встаньки сразу же распрямлялись.
Однажды, приметив долго стоявшего рядом мальца, инвалид словоохотно объяснил:
— Свинца-то еще хватает, на фронте не весь распатронили. Пули плавим и в задок им заливаем, чтобы не ложились. Понял?
Так и вошел в мою жизнь образ Ваньки-встаньки, которому устойчивость придает фронтовой свинец, залитый в основу. Врезался, навсегда впечатался в память.
Позднее, с возрастом, постепенно раскрывалось передо мной понимание многих явлений и сутий жизни. И первоначальный вопрос, который невольно возникал в сознании при их оценке, всегда почему-то сводился к их соответствию или несоответствию Ваньке-встаньке. Теперь-то уж, с вершины середовых лет, можно подвести некоторые итоги, и отнюдь без удивления осознаю я, что пробу на Ваньку-встаньку выдержали немногие, считанные, истинно великие, я бы даже сказал, мировые величины. Помнится, первой среди них стала для меня церковь, не раз притесненная, расколам подверженная, властью приниженная, однако после каждого своего лихолетья неизменно возрождавшаяся с прежней мощью. Потом — история народа, который неизменно распрямлялся, какие бы ноши и тяготы ни ложились на его плечи. А затем пришло окончательное понимание того, что народная игрушка Ванька-встанька — это образное воплощение исторической судьбы самой России, которая широко раскинулась между Востоком и Западом и которой предначертано плотью своей спасать Запад от Востока, а Восток от Запада: средневековую Европу, приняв на себя удар татаро-монгольского нашествия, она предохранила от полчищ Чингисхана и Батыя, охранила Индию от Наполеона, а потом вновь встала на пути западного завоевателя Гитлера, рвавшегося на Восток.
И каждый раз после того, как прокатывались по стране лихие военные бедствия, едва отпускала тяже212


лая рука неласковой истории, Россия тут же наподобие Ваньки-встаньки выпрямлялась и снова была на глазах и на устах у всего мира.
Да, такова, мне кажется, сама российская судьба, и многие частные ее проявления несут на себе отпечаток ее особый, а потому не укладываются в традиционные, усредненные мировые представления и каноны.
А вновь вспомнить о Ваньке-встаньке заставили меня сложные политические события в нашей стране, когда революция «сверху» получила долгожданную и все- таки для многих неожиданную, а для иных и досадную поддержку «снизу» в виде быстро нарастающего рабочего движения. Считается, что начало возрождению пролетарского единения положили шахтерские забастовки лета 89-го года, которые, конечно же, войдут в историю наравне со стачками года девятьсот пятого. Но на самом-то деле мощная волна прямого рабочего волеизъявления, прокатившаяся с востока на запад — от Кузбасса до Львова, и с юга на север — от Донбасса до Воркуты, была лишь отзвуком катаклизма, происшедшего в недрах народного сознания.
За четыре года перестройки десятки миллионов простых людей широкой амплитудой качнулись от радостных ожиданий благих перемен к жгучим тревогам за свое будущее. И это разочарование, эта быстрая смена общественных настроений не могла пройти бесследно, тем более, народ увидел и понял, что новые тяготы ложатся на соотечественников отнюдь не равномерно,— на фоне всеобщих затруднений отчетливо, легально, вызывающе обозначилась прослойка тех «предприимчивых личностей», которым новая экономическая политика принесла с собой возможность для неслыханного обогащения.
И не сами по себе нарастающие трудности жизни и быта заставили грозно встрепенуться многотерпеливый народ, извечно готовый на жертвы ради завтрашнего светлого дня для своих детей, а вот это резкое и стремительное имущественное расслоение, которое наши ведущие экономисты мудрено, по-иаучному, словно пытаясь скрыть истинную суть происходящего, нарекли «дифференциацией доходов». Именно на этом социальном разломе вновь обнажилось классовое противостояние людей труда и тех, кто на широкую ногу зажил нетрудовыми доходами. А то обстоятельство, что благодаря несовершенству — или предвзятости? — наших 213


новых законов о кооперации и налогообложении эти нетрудовые доходы получили легальный статус, лишь накалило страсти.
Кстати говоря, уместно здесь напомнить о любопытной эволюции понятий, происходящей на наших глазах. Примерно два года назад был провозглашен приоритет общечеловеческих ценностей в международных отношениях, и в этом ярко проявилось новое политическое мышление периода перестройки: в ядерный век необходимость избежать катастрофической планетарной атомной войны, безусловно, ставит единство главных политических целей выше социальных различий. Но потом, постепенно и незаметно во многих газетных и журнальных статьях тезис о приоритете общечеловеческих ценностей над классовыми начал перекочевывать в сферу наших внутренних дел, хотя серьезного, глубокого обоснования для такого крутого поворота социальной политики сделано не было.
Тут проявилось новое качество нашей прессы, которая за короткий срок не только в совершенстве овладела умением внедрять в общественное сознание новые стереотипы, но и научилась незаметно для читателя в корне трансформировать их суть. Так, повторяю, произошло с незаметным переносом тезиса о приоритете общечеловеческих ценностей на внутриполитическую ситуацию в стране. Ведь посредством ловких газетных, журналистских трюков удалось избежать теоретических дискуссий, которые вряд ли доказали бы, что классовое сознание в нашей стране — в период введения кооперации и стремительной «дифференциации доходов»,— уступило место социальному миру на основе общечеловеческих ценностей. Скорее такие дискуссии доказали бы обратное.
Но жизнь не обманешь. И с лета 89-го года, когда недовольство сложившимся положением, подспудно копившееся в массах, вышло наружу мощными горняцкими забастовками, о приоритете общечеловеческих ценностей в сфере внутренних дел продолжали говорить лишь некоторые представители научного мира. А про- стые-то люди всё поняли, номер, как говорится, не прошел.
Впрочем, небезынтересно сейчас вспомнить еще об одной совсем недавней попытке исключить пролетариат из политической борьбы, раздробить его на части и лишить классовой силы. Попытка эта, как известно, 214


принадлежала некоторым известным нашим ученым, которые поделили рабочий класс на отдельные группы, выступающие в поддержку перестройки и против нее. Но кузбасские стачки разом и вдребезги сокрушили эту концепцию, ибо не было среди бастующих деления на забойщиков и отвальщиков, горняки выступили сплоченно.
Сколько бы ни пытались в минувшие десятилетия располитизировать рабочий класс, устранить его с арены общественной борьбы, одурманивая водкой, подменяя реальные помыслы и чувства миллионов дежурными волеизъявлениями послушной депутатской олигархии, сколько бы ни гнули его долу, жестоко и безгласно подавляя редкие всплески возмущения, наподобие Новочеркасского, сколько бы сил ни прилагали к тому, чтобы низвести классовое сознание до психологии стоящих в очереди за колбасой, как это делают в последнее время, — все равно не смогли сделать невозможное: пришел день, и напомнила о себе неизбывная политическая суть пролетариата, которая передается из поколения в поколение не по наследству, а вместе с условиями труда и быта. Едва в обществе сложились условия для открытого проявления политических настроений, именно трудящиеся наиболее монолитно и мощно заявили о своих правах, подобно Ваньке-встаньке, сразу выпрямились во весь рост, приковав к своим требованиям всеобщее внимание.
И как бы ни развивались впредь события, как бы причудливо и непредсказуемо ни складывалась политическая ситуация в «верхах», в конечном итоге именно позиция «низов», трудового люда будет определять завтрашний день страны. Да, понимаю, подобные истины мы выслушивали десятилетиями, а течение жизни подчинялось вовсе не умозрению «низов», а своеволию «верхов». Однако не следует забывать, что демократия, как и мир, неделима и едина. Невозможно приоткрыть для гласности лишь форточку, оставляя законопаченными окна. Наивно думать, что на арене общественных борений, как это было в первые годы перестройки, и впредь будут в основном заправлять шумные представители народных фронтов, демократического союза и прочих бесчисленных неформалов, чьи интересы бесконечно далеки от нужд основной массы народа.
Снова хочу повторить: жизнь не обманешь, и время 215


сладких обещаний вышло в первый же день шахтерской забастовки.
Нет, не сумела академическая наука верно провидеть развитие событий, не учла тот факт, что современный рабочий класс, повзрослевший вместе с веком, более образованный по сравнению с предшественниками, не только сам выступил монолитно, но и начал объединяться с заводской интеллигенцией, которая тоже попала под пресс новой экономической политики. Возможно, не везде и не сразу, однако очень отчетливой тенденцией дает о себе знать новый политический процесс: синие и белые воротнички все чаще выступают единым фронтом, ибо их сплачивает общность социальных целей — и те и другие живут на зарплату, в равной мере испытывая нарастающие материальные трудности. Более того, к бастовавшим кузбасцам примкнула и часть работников сферы обслуживания, учителя, медики — они ведь тоже имеют фиксированные доходы, их жизненный уровень тоже снижается.
Так вокруг быстро политизирующегося рабочего класса объединяется основная масса народа, пока не получившего выгод от экономической политики перестройки. Экономической политики, которая с самого начала оказалась ориентированной на «тех, кто хочет и может», и дала возможность прекрасно заработать повсюду, кроме... государственного предприятия, государственной службы.
И если отвлечься от пакета конкретных шахтерских забастовочных требований, а внимательнее присмотреться к четко обозначившейся в период стачки новой расстановке общественных сил, то сразу и обнаружится тот социальный разлом, который создал в стране два политических полюса. На одном полюсе — основная часть народа, обделенного экономическими благами перестройки, океан людей. На другом полюсе — неизмеримо меньшая прослойка «предприимчивых личностей», оказавшихся в выигрыше, тонкая радужная пленка, расплывшаяся по поверхности людского моря.
Но это резко открывшееся расслоение было бы неправомерно сводить лишь к противопоставлению бедных и богатых, лишь к имущественному неравенству. Такой упрощенный подход не дает верного представления о соотношении политических сил, смещает линию размежевания и уводит в бесплодные рассуждения о вреде так называемой уравниловки. Нет, не об уравни216


ловке речь, не о полном выравнивании доходов, которое в развитом обществе просто-напросто невозможно. Главный водораздел между двумя полюсами проходит по иной линии: народ честно зарабатывает свой жесткий хлеб насущный, а большинство «предприимчивых личностей» паразитируют на возникших в стране трудностях, извлекая бешеные доходы, однако не умножая общественное богатство.
Вот она, кричащая несправедливость, лишающая покоя трудового человека, с каждым днем все более накаляющая политическую жизнь. Именно здесь, в неправедности стремительно наживаемых капиталов, коренится основной гнойник, грозящий обществу сепсисом. На второй сессии Верховного Совета СССР Председатель Совета Министров СССР Н. И. Рыжков сообщил поразительные, а вернее было бы сказать — страшные данные о росте доходов в третьем квартале 1989 года. В целом они возросли на 12 процентов, в то время как производство продукции выросло лишь на... два процента. Но поистине взрывной заряд таился в детальной расшифровке этих данных, а она такова: доходы рабочих увеличились на 9 процентов, а кооператоров — в... 3,8 раза!
Мыслимое ли это дело? И вовсе не подсчет денег в чужом кармане заставляет возмущаться таким ходом экономических и финансовых дел. Давний лозунг «Обогащайтесь!» — но дайте обществу нужные услуги, товары, оказался усеченным на первом слове. При росте кооперативных доходов почти в четыре раза мы должны были бы весьма ощутимо почувствовать прибавку на прилавках. Но сие, как известно, не происходит, а, наоборот, товарный дефицит продолжает быстро усиливаться, темпы инфляции становятся бешеными.
Сколько бы нам ни кивали на развитые капиталистические страны, где рыночные отношения привели к затовариванию прилавков, там, в этих странах, давно сложилась строгая система налогообложения и контроля за доходами, предохраняющая от массовой коррупции, от сокрытия доходов, от спекуляции. Там речь идет о «цивилизованном рынке», образовавшемся постепенно, за полтора столетия, видавшем многочисленные кризисы и потрясения, научившемся преодолевать и смягчать их. У нас же пока нет этих отработанных, четких механизмов регулирования, и похоже, нас просто 217


подталкивают к временам «дикого» капитализма, «дикого» рынка середины прошлого века.
В этой связи особое внимание обратило на себя телевизионное «Актуальное интервью» с заместителем председателя Совета Министров СССР академиком Л. И. Абалкиным. На пятом году перестройки Леонид Иванович вдруг заговорил о том, чтобы стабилизировать финансовое положение страны, «остановить инфляцию», • «остановить процесс скатывания», «остановить сползание к пропасти», «вернуть доверие народа». А потом уже можно постепенно, пусть очень медленно, шаг за шагом, двинуться вперед, к улучшению благосостояния. И тут сразу возникает кинжальный вопрос: а почему именно такой путь не был выбран пять лет назад? Что способствовало процессу скатывания, сползанию в пропасть? Кто этому способствовал? И почему сегодня приходится «восстанавливать доверие народа», хотя после апрельского Пленума ЦК КПСС 1985 года народ всей душой поверил в перестройку? Когда, из-за чего, на каком этапе оказалось потерянным это доверие? Почему Л. Абалкин, призывая сегодня к медленным, постепенным, шаг за шагом улучшениям, ни словом не обмолвился о концепции ускорения, которая — надо полагать — и привела к разбалансировке нашего хозяйства? Репутации каких экономистов он бережет? Почему академик не перечислил причины, вызвавшие катастрофическое ухудшение финансов? Ведь не валить же и сегодня все подряд на застойные времена. Может быть, все-таки какие-то недавно принятые экономические меры были ошибочными? Может быть, порочна сама экономическая политика, ориентированная на «тех, кто хочет и может»?
Разумеется, такие вопросы можно теперь задавать до бесконечности — на них все равно никто не дает ответов. Но факты остаются фактами: начав перестройку с концепции ускорения социально-экономического развития, на пятом ее году мы пришли к 15-месячному сроку, который, по мнению зампреда Совмина СССР, необходим для прекращения «сползания к пропасти» и который оборачивается для трудящихся замораживанием зарплаты. А затем попытаемся, если жесткие меры по обузданию инфляции дадут результат, двинуться вперед «очень медленно, шаг за шагом». Поистине драматическая смена экономической стратегии!
И эти факты народ, конечно же, распознает!
218


А то обстоятельство, что с трудящимися снова перестали говорить честно, лишь усиливает социальную поляризацию общества.
Кстати говоря, именно вокруг выдвинутого Л. И. Абалкиным предложения заморозить заработную плату и разгорелись главные страсти. Ибо эта мера прямо ударила по карману трудящихся, прежде всего рабочего класса, заводской интеллигенции. Верховный Совет СССР принял постановление на этот счет практически без дебатов. В отличие от жарких дискуссий, сопутствующих обсуждению на сессии кооперативных вопросов, проблема, жизненно важная для тех, кто «сидит» на зарплате, проскользнула незаметно, за день до окончания первой сессии. И это, я бы сказал, пренебрежение к нуждам простых людей, конечно же, возмутило рабочий класс, трудовую интеллигенцию, стало последней каплей, переполнившей чашу терпения профсоюзов, давно огосударствленных, превращенных в «приводные ремни» партийных, советских, хозяйственных органов.
Именно постановление, названное в народе «замораживанием заработной платы», всколыхнувшее трудовые коллективы, вынудило профсоюзы наконец-то сделать свой выбор. Это был тот крайний рубеж, за которым профсоюзы утеряли бы доверие безвозвратно. И к чести ВЦСПС, там нашлись здоровые силы, способные совершить крутой, поистине революционный поворот к истинной защите интересов трудящихся. На пленуме ВЦСПС была принята специальная резолюция, осудившая замораживание заработной платы.
Впрочем, тут, видимо, необходимы разъяснения, поскольку некоторые комментаторы принялись усердно защищать крайне непопулярные меры, предложенные Л. И. Абалкиным, заявляя, что, мол, у правительства нет иного выхода. Что ж, с этим можно согласиться. Но, когда прибегают к столь жестким мерам экономии, сильно ущемляющим — пусть временно — права трудящихся, во-первых, надо честно и откровенно объяснить народу причины возникших затруднений, а это не было сделано. Более того, как уже говорилось, постановление о замораживании заработной платы было принято впопыхах, без тщательного обсуждения, его как бы закамуфлировали мудреным названием. До опубликования таблицы взимаемых с предприятия налогов вообще было невозможно разобраться, что к чему. Создается впечатление, что его творцы по старинке 219


рассчитывали на безмолвие народа, поставленного перед свершившимся фактом.
И серьезно просчитались, не учтя стремительной политизации масс, в первую очередь рабочего класса.
Но главное состоит в том, что постановление о замораживании заработной платы было принято на фоне продолжающегося роста цен, особенно кооперативных. Трудящиеся одобрили бы жесткий курс правительства на сдерживание их доходов, пошли бы на новые лишения, если бы одновременно, в едином пакете были приняты меры и по ограничению цен. Увы, этого не произошло, о чем опять-таки умалчивают нынешние защитники предложения Абалкина. И только бурное возмущение рабочих, поддержанное профсоюзами, заставило вторую сессию Верховного Совета СССР рассмотреть эту проблему и принять постановление о контроле за ценами.
Эта недолгая, но весьма острая борьба вокруг классического рабочего вопроса — «замораживание зарплаты и замораживание цен»,— способствовала еще более быстрому росту классового сознания. Позиции сторон полностью обнажились, раскрылись, и это со всей очевидностью проявилось на второй сессии Верховного Совета СССР. Подробные телевизионные отчеты с сессии сделали тайное явным, полностью высветили расстановку политических сил — и не только в депутатском корпусе, но и в стране в целом.
Здесь не время и не место подробно анализировать ход дебатов по тем вопросам, которые свидетельствуют о возникшей поляризации. Приведу лишь, как говорится, информацию для размышления.
Многих удивило, что одним из первых вопросов, рассмотренных на осенней сессии, были поправки к закону о кооперации, словно и нет в стране проблем поважнее. Причем предложение, внесенное в связи с этим рабочими депутатами,— о запрещении деятельности кооперативов, торгующих по ценам выше государственных, было отвергнуто, хотя и очень незначительным большинством голосов, если не изменяет память, 190 голосов было подано за запрет, а 205 — против запрета. Снова нелишне повторить, что отказ ограничить деятельность торгово-закупочных и посреднических кооперативов на фоне замораживания зарплаты, отказ установить для них предельные цены произвел на трудящихся удручающее впечатление.
220


Нелишне сказать и о странном совпадении. Верховный Совет СССР отклоняет предложение запретить деятельность торгово-закупочных и посреднических кооперативов, а буквально через несколько дней Председатель Совета Министров СССР Н. И. Рыжков вместе с председателехМ КГБ В. М. Крючковым провели совещание по борьбе с экономической преступностью. И один из главных вопросов, обсуждавшихся на нем,— как бороться с экономическими преступлениями в кооперативном движении, наносящими особый урон стране? Не лучше ли было бы все-таки закрыть часть кооперативов? Какие силы в Верховном Совете воспрепятствовали этому и тем самым поощрили такой размах преступности, для борьбы с которым необходим авторитет Председателя Совмина СССР?
Очень показательными были и дебаты по проекту Закона о разрешении трудовых споров. Поразительно, в тот день мы услышали совсем не те голоса, что обычно,— Закон горячо обсуждали в первую очередь рабочие депутаты, представители трудовых коллективов, профсоюзов. А межрегионалыцики, которые яростно задавали тон во время дебатов по кооперативным делам, помалкивали. Видимо, Закон о разрешении трудовых споров их волновал гораздо меньше, многие вообще не пришли в тот день на заседание. Они, похоже, и не особо компетентны в этом вопросе. Лишь по одному пункту явственно прозвучало их мнение — относительно политических забастовок.
В общем, как сказано, у кого что болит, тот о том и говорит. А вообще-то чем-то очень и очень знакомым, чем-то очень думским все явственнее начинает веять в общественной атмосфере.
Беда лишь в том, что в Верховном Совете СССР силы не равны. Прежде всего по той причине, что депу- таты-межрегионалыцики «подкованы» гораздо лучше рабочих депутатов и забивают их своим профессиональным ораторским умением. Поэтому нет ничего удивительного, если в важнейших законах, которые предстоит принять второй сессии Верховного Совета, будут недостаточно учтены требования рабочего класса, крестьянства, трудовой интеллигенции. Но снова и снова приходится повторять, что жизнь обмануть уже не удастся. В демократическом обществе — а я твердо верю, что мы вступили в него! — если тот или иной закон начнет наносить ущерб трудящимся, последнее слово останется 221


именно за ними, за трудящимися. Путь к социальному миру сегодня лежит исключительно через рост благосостояния трудового народа — в условиях глубокой политизации масс иной дороги нет! Как бы ни мудрствовали парламентарии с вопросами собственности, власти, многопартийности, если не будет повышаться уровень жизни, народ отшвырнет все мудрствования со своей дороги, словно ненужный сор.
Как будут развиваться политические события в обстановке растущей социальной поляризации, которую наиболее обнаженно отражает конфликт между рабочим классом и той частью кооперации, которая срослась с теневой экономикой? Вряд ли найдется смельчак, который рискнет сегодня дать долгосрочный прогноз. Однако ясно, что положение серьезное. И особенно тревожит меня бешеный рост инфляции в сочетании с нарастающим имущественным расслоением, а также стремление поскорее распахнуть экономику навстречу мировому рынку. Пока что мы рассматриваем этот узел проблем главным образом с экономической точки зрения. Но у него могут оказаться и непредсказуемые политические последствия.
Какие именно — опять-таки не будем гадать. Но невозможно тут снова не вспомнить об историческом, сугубо российском примере причудливой взаимозависимости между проблемой финансов и установлением на Руси крепостного права. Об этих событиях, последовавших за открытием Колумбом Америки, я уже писал.
Конечно, при большом желании и некотором воображении в ту грустную историю упадка российского рубля можно было бы подставить сегодняшние торгово-политические аналоги. Но не ради этого вспомнил я о первом финансовом кризисе России — речь идет о совершенно другой эпохе, и было бы нелепым искать здесь какие бы то ни было параллели. Однако общий принцип — жесткая взаимозависимость между перераспределением доходов среди различных слоев населения и политическим развитием — продолжает действовать и сегодня. Те, к кому прибывают большие деньги, немедленно начинают требовать свою долю власти и стремятся провести такие законодательные нововведения, которые закрепили бы господство их интересов.
И разве не являемся мы сегодня свидетелями подобных процессов?
Нет необходимости приводить здесь достаточно длин222


ный перечень недавних законодательных деяний, поощривших «тех, кто хочет и может», и обернувшихся ущербом для трудящихся, прежде всего для рабочего класса, — от установления в середине 1988 года всего лишь трехпроцентного налога на любую прибыль кооператоров (это неслыханное в мировой практике прогрессивного налогообложения послабление позволило цеховикам брежневской эпохи без потерь отмыть свои неправедно нажитые капиталы, и действовало оно свыше года) до уже упоминавшегося замораживания заработной платы. Но сегодня становится все ясней, что эпицентр общественных борений из сферы экономики перемещается в область политики.
Похоже, борения эти предстоят жаркими. Ибо «сценарий будущего», который любят разрабатывать некоторые наши именитые социологи, слишком уж буквально копируется ими с западных образцов. Сегодня это выражается в попытке скорейшего введения всеохватных рыночных отношений. Но готова ли наша страна к такому насильственному перевороту? Не постигнет ли нас участь Польши? Как, например, в условиях бестоварья и сильнейшей инфляции выплачивать достойные пособия безработным, которые обязательно и в немалом числе появятся при переходе к рыночной экономике? Как отоварить эти пособия? Действительно, вместо жизненных стандартов Швеции, которыми прельщают нас сторонники рынка, не скатимся ли мы к уровню Бангладеш?
Вопросы, вопросы... Что день грядущий нам готовит? Запутанное сейчас время, вопросов гораздо больше, чем ответов. Но одно совершенно ясно. Слишком уж много раз история подтверждала, что российскую судьбу нельзя мерить усредненными мировыми показателями и подходами. В России вечно все происходит не так, как у других. Хорошо ли, плохо ли, но по-своему. И попытки пустить грядущее наше политическое развитие по знакомой, наезженной западной колее, через «эволюцию в революции», могут разбиться об это своеобразие, как уже не раз бывало в прошлом.
Октябрь, 1989 г.


СОДЕРЖАНИЕ
«ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА?» f , ,
3
ЗНАКОМЫЕ СЮЖЕТЫ . . ,
S
7
Корни и крона ....
»
7
Поиски истины и «поп-наука»
•
«
22
Низы, верхи и прослойка ,
*
*
30
Камо грядеши .
>- •
•
«
4
4
42
ОПАСНЫЙ ПОВОРОТ . й .
«
63
Факты и мифы ч
•
4
63
«Сценарий будущего» и его
судьба
4
1
4
71
Бенефис или диспут? ,
«
4
*
92
ВО ИМЯ ОТЦА И СЫНА . . .
4
*
•
t
•
107
Групповой эгоизм . ,
t •
9
♦
»
107
Завтра или позавчера? .
I
127
На Петроградской стороне .
s
•
«
1
146
Москва, Колонный зал .
«
«
163
Умом Россию не понять... .
• •
«
•
175
«ДЕРЕВЕНСКИЙ ДЕТЕКТИВ» .
e
•
C
185
Кто же накормит страну? .
w
9
»
4
185
«Качественный» самообман .
«
202
ЧТО ДЕНЬ ГРЯДУЩИЙ... .
211
ИБ № 7131
Салуцкий Анатолий Самуилович
ПРОРОКИ И ПОРОКИ
Заведующий редакцией С. Дмитриев
Редактор М. Ганичева
Художник Ю. Карманов
Художественный редактор С. Курбатов Технический редактор Н. Теплякова
Корректоры Т. Пескова, Н. Самойлова
Сдано в набор 29.01.90. Подписано в печать 25.07.90. Формат 84Х108'/з2. Бумага типографская № 2. Гарнитура
«Литературная» Печать высокая. Условн. печ. л. 11,76. Условн. кр.-отт. 12,48. Учетно-изд. л. 12,6. Тираж 50 000 экз. Цена 65 коп. Изд. № 1029. Заказ 0 — 464.
Набрано и сматрицировано в типографии ордена Трудового Красного Знамени издательско-полиграфического объединения ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Адрес ИПО: 103030, Москва, Сущевская, 21.
Отпечатано на полиграфкомбинате ЦК ЛКСМ Украины «Молодь» ордена Трудового Красного Знамени издательско-полиграфического объединения ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия»: 252119, Киев-119, Пархоменко, 38—44.
ISBN 5-235-01385-9


65 коп.
Анатолий САЛУЦКИЙ
ПРОРОКИ И ПОРОКИ
Не припомнить таких времен, когда наших ученых-экономистов столь активно приглашали бы выступать в средствах массовой информации, как это происходит сейчас. Но нередко «поп-наука», это норовистое и причудливое дитя наших быстротекущих дней, непомерно завладевшее вниманием общественного мнения, отвлекает от углубленного и истинно творческого поиска ответов на сложные вопросы, поставленные перед экономической наукой нашим временем.
толодоя гвардия