ВАЛЕНТИН
ПИКУЛЬ
ИСТОРИЧЕСКИЕ
ЗАРИСОВКИ
Библиотечка журнала
«Полиграфия»
Москва
1988

ПРИГОВОРЕН
ТОЛЬКО
К РАССТРЕЛУ...
Николай Сергеевич Кашкин был
человеком скромным.
— Знаете,—говорил он,—у меня
ведь жизнь малоинтересная. Ника-
ких особых потрясений не случа-
лось, да и где быть им? Правда, од-
нажды был приговорен только к
смертной казни.
— Почему «только»? Разве этого
мало?
— Наверное, бывают наказания и
пострашнее. А мне повезло: только
к расстрелу! Доставили на Семенов-
ский плац. Гляжу, кого-то уже к
столбам вяжут. Саван накинули. От-
ходную читают. Ну, думаю, сейчас
и моя очередь. Только здесь, у са-
3
мого эшафота, и познакомились как
следует. Поэт Плещеев увидел меня
и кричит: «А вы-то как сюда попа-
ли?» Достоевский говорит мне:
«Так вы и есть Кашкин? Приятно
познакомиться...».
После смерти Льва Толстого сто-
личный журналист А. С. Панкратов
навестил престарелого петрашевца
в его калужском имении. Он застал
его обложенным грудами старых
писем.
— Времени нет разобраться,— жа-
ловался Николай Сергеевич.— Все
дела, дела, дела... Много дел нако-
пилось.
Панкратов глянул и ахнул: пись-
ма декабристов Пущина и Оболен-
ского, Льва Толстого, Федора До-
стоевского, многих-многих великих
людей, уже помещенных в пантеон
русской славы.
— Да,—сказал Кашкин,—тут мно-
го чего сыщется. Вот гляньте сами.
4
Мои бабушки писали еще в двена-
дцатом: Наполеон их так шуганул,
что одна в Кострому, а другая, в Ря-
зань заехала. Лев Николаевич тоже
писал. Мы ведь соседи: его Ясная
Поляна недалеко от моих Нижних
Прысков.
Старик показал записку из приго-
вора: «Титулярного советника Каш-
кина подвергнуть смертной казни
через расстреляние».
— Отчего такая жестокость? —
удивился Панкратов.
— А это, знаете ли, сам импера-
тор присудил меня к смерти. Не за-
бывайте, у него на столе всю жизнь
лежал «Алфавит» декабристов. Он в
него глянул, а там мой батюшка
обозначен. Тут он и взъярился: «Яс-
но, что яблоко от яблони далеко не
упадет». И повезли меня, титуляр-
ного, на казенных...
«Советская Историческая Энци-
клопедия», не особенно-то щедрая
5
на справки о людях былого време-
ни, Н. С. Кашкина не забыла: есть о
нем статья! В литературе же о Тол-
стом и Достоевском имя Кашкина
почти не встречается. Кашкин был
произведен в офицеры одновремен-
но с Львом Толстым, он сам рас-
сказывал об атом периоде жиз-
ни:
— В незаконченном романе «Де-
кабристы» Левушка описал именно
тот кабинет у Дюссо, где мы люби-
ли ужинать. А мой сыночек Коля,
ныне покойный, рассказывал Тол-
стому о тюрьмах Сибири, которые
он изучал. Это когда Левушка рабо-
тал над романом «Воскресенье»...
Да,— горестно вздыхал старик,—
многое помнится. Мне ведь уже во-
семьдесят шесть лет. Надо бы с
письмами разобраться, да все недо-
суг. Дела, дела, дела...
Наверное, с его перепиской ра-
зобрались другие.
6
Отец Кашкина, ополченец 1812
года, сослуживец Ивана Пущина,
мечтал о «прекращении всякого зла
в государстве», став декабристом за
два года до восстания. Отсидев в
крепости, он был сослан в Архан-
гельск, после чего вернулся в Ниж-
ние Прыски без права жительства в
столицах; занимаясь агрономией,
отец писал статьи по вопросам зем-
леделия. Женой его стала Екатери-
на Миллер, дочь педагога из Крон-
штадта, которая в 1829 году одари-
ла его первенцем — Николаем. Для
обучения мальчика из Ганновера
был приглашен строгий ментор —
Адольф Гюго, который так «ната-
скал» ребенка в знании иностран-
ных языков, что вскоре тот позабыл
свой язык — русский. Тогда родите-
ли спохватилсь, срочно вызвав в
Нижние Прыски поэта Василия
Красова, члена кружка Станкевича,
7
друга Гердена. Этот автор извест-
ного романса «Я вновь пред тобою
стою очарован» вернул мальчику
знание родного языка.
— Только в Лицей! — хлопотала
Екатерина Ивановна...
Николай Кашкин вышел из Цар-
скосельского Лицея в 1847 году, пе-
ред ним открылась блистательная
карьера при министерстве ино-
странных дел. Ему было всего лишь
19 лет, когда он, титулярный совет-
ник, уже был помощником столона-
чальника в Азиатском департамен-
те. Ему предложили заманчивый
пост — первого секретаря посоль-
ства в Рио-де-Жанейро, но Кашкин
отказался, а в старости вспоми-
нал:
— Я и своей-то родины еще не
знал, а тут Бразилия... Меня ни-
когда не манила заграница, это без-
дельники взяли теперь моду катать-
ся по всяким Европам да курортам,
8
а мне, русскому человеку, всегда и
дома дел много найдется...
Кашкин был богат и знатен: в его
предках встречались адмиралы, на-
местники, герои суворовских похо-
дов, поэты и предводители дворян-
ства. «Николай Сергеевич — самый
красивый из всех Кашкиных, голу-
боглазый красавец, тонкий, ростом
выше среднего, стройный». Я срав-
ниваю эту характеристику с портре-
том своего героя: Кашкин сидит
под деревом, похожий чем-то на
дэнди, очень довольный собой и
своей жизнью...
Довольный собой, он не был до-
волен гнетом николаевского режи-
ма, и здесь кончается баловень судь-
бы, а начинается революционер, на-
изусть помнивший письмо Белин-
ского к Гоголю, поклонник и знаток
теорий Фурье. В свете Кашкина зна-
ли как танцора и видного жениха, а
жандармы уже следили за его квар-
9
тирой, где по вечерам собирался
кружок друзей. «В этом кружке,—
писала следственная комиссия,—
было гораздо более стройности и
единомыслия, чем в кружке Петра-
шевского; в нем была определенная
цель — изучение систем социальных
и коммунистических, по преимуще-
ству системы Фурье».
Кашкин жил на Владимирской
улице, а соседом его по дому был
Николай Орлов, сын декабриста,
однажды сказавший:
— Коля, ты бы хоть окна у себя
занавешивал! С улицы все видно.
А в наши времена молодые люди,
которые не пьют вина и не играют в
карты, становятся подозрительны-
ми для полиции.
— Помилуй, не обсуждаем же мы
ограбление банка.
— Наши отцы-декабристы тоже
не затем собирались, однако закон-
чились их собрания эшафотом...
10

Панкратов, которому Кашкин
рассказывал об этом разговоре, на-
помнил стихи петрашевца Плещее-
ва: «Из двух друзей, беседующих
вместе, всегда один безнравствен-
ный доносчик».
— Об Орлове этого сказать нель-
зя,—ответил Кашкин,—это был бла-
городнейший человек, как и его
отец. Между нами доносчиком был
студент Антонелли, который забро-
сил даже лекции в университете,
чтобы шпионить за Петрашевским.
— Вы были знакомы с самим Пет-
рашевским?
Цитирую ответ Кашкина: «Пред-
ставьте себе, почти нет. Я встре-
тился с ним на обеде у Европеуса,
моего товарища по лицею, 7 апреля
1848 года в первый раз. Обед был в
день рождения Фурье, по подписке.
Петрашевский звал меня к себе...».
— И вы поехали к нему восьмого
апреля?
12
— Нет, я был приглашен на бал к
графине Протасовой. Но когда я
подъехал к дому графини, лакей
объявил, что бал отменяется по при-
чине болезни хозяйки. Я сел обрат-
но в коляску и тут вспомнил о при-
глашении Петрашевского, который
звал меня на свою «пятницу». Я по-
ехал к нему. Так я не попал на бал,
но зато попал к Петрашевско-
му...
Здесь уже сидел шпион, сооб-
щавший: «Кашкин читал речь в пре-
ступных выражениях против бога и
общественного устройства, приво-
дил мнения атеистов, очевидно,
разделяя их, участвовал в учрежде-
нии либеральной библиотеки...».
В ночь на 23 апреля Кашкин был
разбужен жандармом, сказавшим:
— Его сиятельство шеф корпуса
жандармов граф Алексей Федоро-
вич Орлов желают срочно перего-
ворить с вами.
13
— Господи, да что там стряслось-
то?
Зная о высоком положении шефа
жандармов, титулярный советник
рачительно облачил себя в вицмун-
дир, и жандарм доставил юношу не
к Орлову, который мирно спал в эту
ночь, а завез прямо в ворота Петро-
павловской крепости. Восемь меся-
цев подряд Кашкин высидел в оди-
ночном заключении, не получая ни-
каких известий из внешнего мира.
Солдат приносил пищу, а около
дверей камеры постоянно дежурил
офицер. Ни солдат, ни офицер все
эти восемь месяцев не сказали ему
ни слова...
— Но однажды,— рассказывал
Кашкин,— я услышал громы салютов
и стал считать количество залпов.
Их было ровно сто один, значит, в
России что-то случилось. Я сказал
офицеру: «Вам нельзя говорить со
мною, я это понимаю, но в такой
14
день, когда гремит салют, скажите,
что случилось?>.
Офицер долго молчал, потом не
вытерпел:
— Гергей сложил оружие,—шеп-
нул он.
— А нам-то какое до него дело? —
удивился Кашкин.
— Да ведь положил-то к ногам
России.
— Гергей —мадьяр, так что дела-
ли наши в Венгрии?
— Наши подавили венгерское
возмущение...
Так петрашевцы узнали, что Ни-
колай I, всюду видевший крамолу,
подавил венгерское восстание.
Между тем в столичном обществе, и
без того запуганном шпионами и
жандармами, шепотком говорили о
новых арестах. Барон Модест
Корф, лицеист пушкинского выпу-
ска, записывал в дневнике: «Все бы-
ли поражены разнесшейся, как мол-
15
ния, вестью об открытом у нас заго-
воре. К России покорной, предан-
ной, боголюбивой, царелюбивой то-
же прикоснулась... гидра нелепых и
преступных мечтаний. Горсть дерз-
ких злодеев и ослепленных юношей
замыслила приобщить и нашу дев-
ственную нацию к моральному ра-
стлению Запада». Так судили о пет-
рашевцах реакционеры! А среди
обывателей и мещан петрашевцев
сравнивали с декабристами:
— Но там-то — князья, графы, мо-
лодежь громких фамилий, а здесь
что? Прощелыги какие-то. Титуляр-
ные советники, писаки всякие, му-
зыканты, учителя, да мелюзга чи-
новная... И эта мелюзга вознамери-
лась колебать нерушимую тверды-
ню престола!
Однако петрашевцы никогда не
были «мелюзгой». Правда, титулами
они не блистали. Зато блистали та-
лантами — поэты Плещеев и Дуров;
16
Федор Достоевский с братом Ми-
хаилом, публицист Данилевский;
писатели Милюков, Ахшарумов и
Зотов, ныне забытые; к допросам
притянули и молодого поэта Апол-
лона Майкова; Салтыков-Щедрин
тоже не избег бы похоронного сава-
на на эшафоте, но, к счастью, он
был уже сослан; композитор Антон
Рубинштейн лишь случайно избе-
жал ареста... Наконец, жандармы
«яростно сожалели» о смерти Бе-
линского:
— Жаль! Мы бы сгноили его в
крепости...
22 декабря 1849 года всех петра-
шевцев разбудили в пять часов ут-
ра. Кашкину принесли тот самый
вицмундир, в котором он и был
арестован. Хотя был еще ранний
час, улицы столицы переполнял на-
род. Случайно карету с Кашкиным
провезли мимо дома, где жили его
родители, в окнах он увидел отца с
17
братьями, а возле подъезда стояли
сани —в них сидела красивая, еще
молодая женщина: это была его
мать. Николаи Сергеевич хотел от-
крыть дверцу кареты.
— Сидеть! Не двигаться,—велели
ему жандармы.
Но, обернувшись, он увидел, что
сани с матерью тронулись следом за
его каретой. Тысячные толпы обсту-
пили Семеновский плац, и Достоев-
ский позже признался, что он, как и
все петрашевцы, был уверен в том,
что смертельный приговор «будет
исполнен». Четыре конных жандар-
ма, обнажив палаши, скакали на ло-
шадях подле кареты... Помост эша-
фота был окружен решеткой, вокруг
него разместились войска столично-
го гарнизона. Аудитор зачитал при-
говор перед Кашкиным:
— За участие в преступных за-
мыслах к произведению переворота
в общественном быте России с при-
18
менением к оному безначалия, за
учреждение у себя на квартире для
этой же цели собрания и произнесе-
ние преступных речей противу ре-
лигии и общественного устройства
подвергнуть смертной казни...
Николай Сергеевич рассказывал
в старости:
— На нас надели саваны с капю-
шонами, которые надвинут на лица
перед расстрелом. Был мороз, и мы
все замерзли в холщовых саванах.
Подле меня стоял Плещеев, у кото-
рого только что вышла первая
книжка стихов, и в ней были замеча-
тельные строки: «Вперед без страха
и сомненья». Мы поздоровались, и я
сказал поэту в его же духе: «Мы
шли под знаменем науки, так пода-
дим друг другу руки...».
Петрашевского уже вязали к
столбу, когда Николай Сергеевич в
сонме военных разглядел обер-по-
лицмейстера Галахова, с которым
19
встречался на балах у графини Про-
тасовой.
— Я обратился к нему с просьбой,
чтобы он успокоил мою мать... Ко-
нечно,— рассказывал Кашкин,— со-
общать матери о здоровье ее сына
за пять минут до того, как ее сын бу-
дет расстрелян, это было очень глу-
по с моей стороны, но в этот момент
я ничего лучшего не придумал.
Очевидно, это понял и сам Гала-
хов, сказавший:
— Государь был так милостив,
что даровал всем жизнь,—и при
этом генерал пожал руку Кашкина...
«Сказал же он мне эти слова
громко, и мы за минуту до офи-
циального объявления воли царя
уже знали радостное содержание
ее». Аудитор снова обходил ряды
государственных преступников,
каждому зачитывая отдельный при-
говор. Словно в насмешку, прозву-
чали слова аудитора:
20

— Лишить его (Кашкина) всех
прав состояния и сослать на житье в
Архангельской губернии город
Холмогоры...
Николай Сергеевич повернулся к
Достоевскому:
— Ну, вот! Батюшка- декабрист
уже побывал в тех краях, а теперь и
сыну-петрашевцу заказана та же до-
рога...
Но с севера его завернули на
юг —на Кавказ:
— Рядовым! В кавказские линей-
ные батальоны.
Это было пострашнее тихих, за-
снеженных Холмогор...
Белореченская станица, куда по-
пал Кашкин, называлась крепостью,
а жили в ней люди под пулями. Ка-
шкин исправно воевал, перенося
все тяготы солдатской службы, по-
лучил даже «Георгия> за отличие, а
в 1852 году стал унтер-офицером.
22
— Жили мы бедно, неуютно,—
рассказывал он,— совсем отрезан-
ные от мира. Из станицы носа не
высунешь — подстрелят. Однажды
три месяца —ни обоза, ни писем.
Сидели на сухарях. Вдруг, видим,
на другой стороне речки Белой на
нас через подзорную трубу глядит с
горы какой-то европеец. Это был
англичанин! А мы даже не знали,
что в Крыму шла война. Севасто-
поль уже прославлял себя героиче-
ской обороной...
Вскоре Николая Сергеевича от-
правили залечивать лихорадку в
Железноводск, где он встретил юн-
кера Льва Толстого; молодые люди
сошлись на «ты». Толстой в ту пору
делал первые наброски «Казаков»,
образ Кашкина он запечатлел в
«Разжалованном». Впрочем, как пи-
шет историк Н. Н. Гусев, «Кашкин
не произвел на Толстого большого
впечатления», а юнкер не произвел
23
впечатления на унтер-офицера.
Вспоминая об этой первой их встре-
че, Николай Сергеевич гово-
рил:
— Лев Толстой, еще молодой че-
ловек, не показался мне тогда даро-
витым, и я не мог подозревать в нем
талантов...
За отвагу в боях Кашкин вышел в
чин прапорщика, а когда Крымская
кампания закончилась, ему разре-
шили побывать в Москве; здесь
он встретил снова графа Льва Тол-
стого.
— Мы вместе бывали на балах,—
рассказывал Кашкин об атом време-
ни.—Толстому нравилась баронесса
Елизавета Ивановна Менгден, кра-
сивая молодая женщина, а мне Нел-
ли Молчанова, дочь декабриста
Волконского, в честь которой име-
нем Нелли назвали в Сибири какую-
то речку. Наши дамы уезжали с ба-
лов обычно до ужина, мы их прово-
24
жали, а затем отправлялись ужинать
к Дюссо...
Произведенный уже в подпору-
чики, имевший орден Анны с над-
писью «за храбрость», Николай
Сергеевич осенью 1858 года вышел
в отставку, но въезд в столицы ему
был запрещен. П. П. Семенов-Тян-
Шанский, близкий петрашевцам, пи-
сал на склоне лет, что Кашкин смо-
лоду был проникнут «очень гуман-
ными воззрениями. Одним из глав-
ных идеалов жизни он ставил себе
освобождение крестьян». Кашкин
поселился в Нижних Прысках, где
сразу же был избран в Комитет «об
улучшении быта крестьян». Через
два года он самовольно съездил в
Москву, найдя в первопрестольной
хорошую невесту— Лизаньку На-
рышкину, на которой и женился.
Семейные радости перемежались
общественными заботами. Петраше-
вец не изменил заветам юности, он
25
был из той породы людей, которых
ныне принято называть «либерала-
ми». Однажды приговоренный к
расстрелу, Николай Сергеевич не
возводил баррикад на улицах Калу-
ги, не призывал мужиков следовать
за учением Фурье в райское блажен-
ство грядущего века, он просто был
озабочен нуждами бедных людей.
Крестьяне Козельского уезда всегда
находили в нем своего защитника,
Кашкин свирепо восставал против
розог, настойчиво требуя, чтобы
его мнение было внесено в протоко-
лы земских собраний. Он был из-
бран почетным мировым судьей по
Жиздринскому уезду — одновре-
менно с Иваном Сергеевичем Тур-
геневым, и встречался с крестьяна-
ми-героями тургеневских расска-
зов.
Жена умерла после родов в 1869
году, оставив сына Николая — буду-
щего историка-архивиста, который
26
тоже окончил лицей, но уже не с се-
ребряной, как отец, а с золотой ме-
далью. Не в силах сносить одиноче-
ство, Николай Сергеевич женился в
Калуге на провинциальной актрисе
Павле Щекиной, от которой оста-
лась дочь Ольга.
Николай Сергеевич все чаще об-
ращался к прошлому, к своим дедам
и бабкам, был хорошим рассказчи-
ком. «Достаточно уронить одно
слово, назвать одну какую-то фами-
лию, и в его голове поднимается це-
лый рой живых образов и картин...
Встают из гробов покойники, оде-
ваются в плоть и кровь своих до-
стоинств, живут, двигаются, повеле-
вают, любят, секут крепостных, уха-
живают за красивыми женщинами».
Именно уникальное знание генеало-
гии и отношений людей в прошлом
привлекло в Кашкине известного
пушкиниста Б. Л. Модзалевского.
Он нарочно приезжал из Петербур-
27
га в Калугу, чтобы послушать рас-
сказы стареющего петрашевца.
«Пребывание на Кавказе,— писал
Модзалевский о Кашкине,— закали-
ло как тело, так и дух его, снабдило
изумительным самообладанием.
В течение службы слишком 30 лет
разъезжая по уездным городам Ка-
лужской губернии..., он приобрел
не только любовь обывателей, но и
известность во всем судебном ми-
ре*.
— Из Петербурга,— рассказывал
Кашкин,—меня приглашали занять
должность в министерстве юсти-
ции, но я отказался, чтобы не поки-
дать родимого гнезда, где я всех
знаю, где меня все знают... Дома
дел много, некогда мне!
Панкратов спрашивал его об от-
ношениях с Толстым.
— Я на него обиделся! — отвечал
Кашкин.—На Орловщине жил мой
родственник Пущин, сын декабри-
28
ста. Так вот, он повздорил с крес-
тьянами, вызвал войска с губернато-
ром Неклюдовым, а Неклюдов и да-
вай всех подряд сечь. Я написал
Пущину, что сыновья декабристов
обязаны просвещать людей, а не по-
роть их нагайками. Копию с этого
письма я переслал в Ясную Поляну,
а Толстой вступился за Пущина...
Панкратов спрашивал, каковы
его отношения с Достоевским.
— После ссылки я установил с
ним близкие связи, всю жизнь ува-
жая этого человека. Последний раз
я виделся с Достоевским в Петер-
бурге, как раз тогда началась бал-
канская война, писателя я застал
больным. Анна Григорьевна сооб-
щила мне, что вчера у них на квар-
тире было заседание Славянского
общества, и Федя так разволновался
за страдания братьев-болгар, что с
ним случился припадок. Он все-та-
ки вышел ко мне, долго говорил о
29
великом будущем славянского ми-
ра... Не помню уже по какому во-
просу, но мы вспомнили и Толсто-
го. Я запомнил слова Федора Ми-
хайловича: «Во все времена, во всей
мировой литературе не было талан-
та больше, чем Толстой. Но не люб-
лю я его —гордый он!».
Вокруг петрашевца росла злове-
щая пустота: сын умирал от чахот-
ки, он похоронил и вторую жену, а
дочь Ольга вышла замуж за тарус-
ского помещика Евгения Дмитрие-
вича Былим-Колосовского, прияте-
ля А. П. Чехова, одного из героев
чеховского рассказа «Дом с мезони-
ном».
В городах зазвонили телефоны,
русский человек уже штурмовал не-
бо, и Николаю Сергеевичу станови-
лось все труднее ориентироваться в
этом новом мире.
Он скончался в 1914 году, когда
грянула первая мировая война, до
30
революции оставалось всего лишь
три года.
Николаи Сергеевич Кашкин был
последним петрашевцем.
Он не оставил после себя ника-
ких воспоминаний.
— Некогда было, да и зачем?
Пусть пишут другие,—говорил он
журналистам.— Вы знаете, всю
жизнь был занят, столько дел, столь-
ко дел... просто вздохнуть было не-
когда!
История не балует скромных лю-
дей, и они, словно стыдясь, робко
отступают в тень, чтобы не засло-
нять от солнца других современни-
ков. Я буду рад, если моему читате-
лю понравится этот человек, кото-
рый был только титулярный совет-
ник и в молодости был приговорен
только к расстрелу.
31
В НОГАИСКИХ
СТЕПЯХ
После московского форума «За
безъядерный мир, за выживание че-
ловечества» барон Эдуард Алек-
сандрович Фальц-Фейн начал свое
интервью такими словами:
«Тем, кто меня не знает, я хотел
бы представиться. Мои предки по
материнской линии — знаменитые
Епанчины, герои Наваринского
сражения. Предки по отцовской ли-
нии создали заповедник «Аскания-
Нова», где я родился ровно семьде-
сят пять лет назад. Я не писатель,
но я имею большого писателя в се-
мье: Владимир Набоков —мой ку-
зен. Он очень страдал, что на роди-
не его не публикуют...»
Проживающий в княжестве Лих-
тенштейн, Фальц-Фейн никогда не
32
забывал о покинутой родине —Рос-
сии, вернув нам многие сокровища,
оказавшиеся за рубежом, за что и
был награжден почетным знаком
Союза обществ дружбы и культур-
ных связей с зарубежными стра-
нами.
Долгие годы в нашей литературе
имя Фальц-Фейнов изымалось из об-
ращения, и наш читатель мог подо-
зревать, что знаменитая Аскания-
Нова явилась сама по себе, будто
рожденная по щучьему велению, а
редкие звери Азии, Африки или
Америки, презрев все преграды и
расстояния, сами по себе вдруг сбе-
жались в древние ногайские степи
Таврии.
Не пора ли помянуть добрым сло-
вом создателей уникального запо-
ведника и рассказать об этой семье
то, что мы знаем.
К сожалению, знаем не так уж
много...
33
В романе «Фаворит» я подробно
писал о причинах, экономических и
социальных, которые во времена
императрицы Екатерины II вызвали
мощную волну переселения в Рос-
сию чехов, немцев, словаков, гол-
ландцев, шведов с острова Даго,
швейцарцев и даже эльзасцев. Они
энергично обживали пустынные
степи подле Саратова и в Причер-
номорье; впоследствии мы забыли о
национальных и религиозных раз-
личиях между колонистами, и всех
пришельцев, осваивавших русскую
целину, именовали немцами; там,
где была их столица Сарепта, слав-
ная выделкой горчицы, ныне город
Энгельс, бывший административ-
ным центром Республики немцев
Поволжья...
Среди многих выходцев из Евро-
пы был некий Иоганн-Георг Фейн,
выехавший на Русь из саксонского
34
города Хемница. Он сразу проявил
себя деловым и полезным челове-
ком: налаживал устройство сукон-
ных фабрик, был отличным масте-
ром по выделке шерсти, столь необ-
ходимой для обмундирования ар-
мии. Приняв русское подданство,
Фейн почему-то не пожелал назы-
ваться «колонистом», со всем потом-
ством приписавшись к мещанскому
сословию торгового Мелитополя.
Мелитополь со дня основания на-
поминал вавилонское столпотворе-
ние: на улицах слышалась речь рус-
ских, украинцев, болгар, немцев,
греков, цыган, армян, караимов и
татар —и все отлично понимали
друг друга, если дело не касалось
ерунды, а насущной прибыли. Во-
круг же города залегали еще нетро-
нутые плугом дикие степи, колы-
шась сочными травами. В 1813 году,
сразу после изгнания Наполеона, в
Мелитополе состоялась публичная
35
распродажа земель, пустующих без
хозяина. Иоганн-Георг Фейн выку-
пил на аукционе обширный участок
казенных земель, сразу сделавшись
видным помещиком. Овцеводство и
образцовая культура шерсти стали
для него «золотым руном».
В безлюдной степи выросли
длинные сараи кошаров для укры-
тия овец в непогоду, появились ху-
тора, окруженные садами, шерсто-
мойни и склады готовой шерсти,
всюду отрывались артезианские ко-
лодцы для водопоя овец в знойные
дни. У местных ногайцев были
очень плохие овцы. Фейн призывал
их разводить мериносов, с Кораном
в руке он доказывал невежествен-
ным муллам, что «именно испанская
овца, перенесенная маврами в Испа-
нию, и была настоящей жертвенной
овцой правоверных мусульман...»
Человек дальновидный, Фейн вну-
шал сыновьям:
36
— Я заложил здесь такое имение,
доходов с которого хватит не толь-
ко вам, но останется и внукам
моим...
Старик был нрава крутого,
вспыльчивого, и таким же характе-
ром обладал его старший сын
Фридрих (Георгиевич по отцу). Од-
нажды они крепко повздорили, ни-
как не уступая друг другу, да такой
скандал получился, что все домаш-
ние по комнатам разбежались. Отец
с лязгом обнажил шпагу, кри-
ча:
— Убыо, дрянь саксонская! Выро-
док паршивый...
Фридрих сунулся под стол, но
острие шпаги выгнало парня —пря-
мо в раскрытые двери. Вслед ему
громыхнул безжалостный выстрел,
но пуля миновала его, и, убегая, он
слышал угрозы:
— Нет у меня сына! Пропадай... я
не знаю тебя!
37
Фридрих нашел приют в доме
русского купца Летжгина; сначала
работал в его конторе, потом выд-
винулся в компаньоны, сам разбога-
тел. Старый Фейн умер в 1826 году,
когда его сын уже завел собствен-
ное хозяйство в колонии Рейхен-
фельд. Все поселения колонистов
были одинаковы: прямые улицы с
обязательной кирхой и фонтанчи-
ком возле жилища пастора, запах
кофе из раскрытых дверей в домах
каменной кладки, плодоносящие са-
ды, дающие столь обильный урожай
фруктов, что яблоки считались де-
шевле сена. Свою единственную
дочь он — в честь жены — назвал
Эльзой (по-русски Елизаветой).
А жене говорил:
— Я не сверну с дороги отца. Ов-
цы, дающие мясо и шерсть, всегда
будут необходимы, чтобы человек
был сыт и одет. Но, в отличие от
других колонистов, не стану про-
38
сить субсидий у казны российской:
все сделаю на свои деньги...
Фейн был отличным селекционе-
ром. Через скрещивание различных
пород он добился, что его стада,
усиленные мериносами, обрели
нужную холодостойкость, а тонко-
рунная овца давала на русский ры-
нок отличную шерсть, ничуть не ху-
же английской. Но времена выпали
трудные — не до жиру, быть бы
живу.
1831 год остался в народе памя-
тен холерой, которая переморила в
Тавриде и в Таврии десятую часть
жителей. Вслед за эпидемией насту-
пила небывалая засуха, остатки тра-
вы выжрали неистребимые полчища
саранчи. В степях умирали отары
овец, растасканные волками и рас-
клеванные стервятниками. Тогда же
от голода погибли тысячи поселян и
колонистов. Только в 1840 году на-
ступила пора благоденствия и сы-
39
гости: арба дынь или арбузов стои-
ла рубль, абрикосы и груши прода-
вали ведрами за понюх табаку,
один ягненок стоил двадцать пять
копеек.
Для Фейна наступила пора проц-
ветания, его хозяйство окрепло. На
гигантских просторах собственной
и арендованной земли он держал
отару в 100.000 овец. Эльзе он при-
знавался:
— Но теперь меня соблазняет
Аскания-Нова! Эти ангальтские гер-
цоги способны только губить овечек
и землю...
Да. Чужеродным клином в серд-
цевину Днепровского уезда врезал-
ся самый лучший район степей —
имение Аскания-Нова, которое с
1828 года принадлежало Ангальт-
Кётенским герцогам, никогда в Тав-
рии не бывавшим. Царь уступил им
эти земли для разведения мерино-
сов, но порода овец год от года
40
ухудшалась, опыты земледелия не
удались, работники разбежались,
колодцы высохли, земля погибала
втуне, и никакие дотации от рус-
ской казны не могли спасти Аска-
нию-Нова от полного разорения.
В один из дней Фейн радостно
сообщил жене:
— Говорят, герцог Генрих уми-
рает, а Кётенский ландтаг ищет
способы, чтобы расплатиться с его
долгами. Думаю, мне удастся уго-
ворить их на продажу Аскании-
Нова...
В 1846 году в Симферополе от-
крылась выставка сельского хозяй-
ства, на которой Фридрих Георгие-
вич получил золотую медаль. На-
града досталась ему не зря, и не
только за шерсть: Фейн вырастил
гучный племенной скот, изобрел са-
довые инструменты, вывел на свои
поля технику для уборки урожая,
на его стендах красовались хлебные
41
злаки, какие он добыл путем тща-
тельного отбора и селекции.
На выставке он выступил перед
публикой:
— Самое трудное — отмыть жи-
вую овцу перед стрижкой. Нужно
много воды. Еще больше воды по-
требно, чтобы отмыть снятое с нее
руно, в котором засохли комки на-
воза и цепкие колючки степных
трав. А колодцы не могут дать мно-
го воды, посему, надеюсь, получить
вторую золотую медаль — за устрой-
ство в городе Херсоне образцовой
шерстомойной фабрики...
Снова беда! В Крыму высадились
англичане с французами, началась
героическая оборона Севастополя,
и колонисты не остались равно-
душными зрителями. Их арбы и
двуколки везли на помощь Севасто-
полю груды хлеба и бобов, фруктов
и мяса. Обратно они возвращались,
перегруженные ранеными солдата-
42

ми и матросами; в своих уютных
чистоплотных колониях немцы рас-
кинули военные госпитали, их жены
стали сестрами милосердия. Пять
тысяч защитников Севастополя они
выходили в своих домах, но зато
подле солдатских могил возникли
могилы поселян, зараженных тифом
и дизентерией. К этому времени ко-
лонисты, рожденные в России, счи-
тали ее своим «фатерляндом», они
сами шли в солдаты, многие из них
выслужились потом в офицеры и да-
же в генералы русской армии.
Сразу после Крымской войны Ас-
кания-Нова досталась Фейну, за ко-
торую он выложил ангальтцам
575.000 рублей. Поголовье его ове-
чьей отары насчитывало тогда по-
чти четыреста тысяч голов, ежегод-
но он снимал на продажу СТО ТЫ-
СЯЧ ПУДОВ первоклассной шер-
сти. Великий труженик, Фридрих
Георгиевич скончался в 1864 году.
44
Дабы не забылось его имя в потом-
стве, состоялся особый указ импера-
тора Александра II, чтобы зять по-
койного Иоганн Фальц, женатый на
его дочери Елизавете, впредь носил
двойную фамилию. Так в России
появилась Аскания-Нова и так по-
явились Фальц-Фейны.
Эдуард Александрович Фальц-
Фейн, с которого я начал рассказ,
получил титул барона не в России, а
в Лихтенштейне — за новейшие ме-
тоды в развитии туризма этого ма-
ленького, но богатого государства...
До революции Россия занимала
первое место в мире по частному
предпринимательству, побивая ре-
корды даже американских бизнес-
менов, которым никак не откажешь
в умении делать деньги. Среди мно-
жества финансовых воротил, среди
именитых «королей» ртути и чая,
самоваров и ситца, швейных иголок
45
и золотой канители для эполет
встречалось немало идеалистов, ко-
торые свои прибыли обращали на
пользу государства н народа. Име-
на таких людей до сих пор уважае-
мы в нашей стране. Достаточно на-
помнить имена купцов Латкиных,
Сидорова, Мамонтова, Третьякова,
Морозова, Бахрушина и Станислав-
ского-Алексеева.
Но совсем забыта Софья Богда-
новна Фальц-Фейн, о которой в на-
чале XX века много говорили и пи-
сали в газетах. Эта красивая, импо-
зантная дама обладала большой
практической сметкой, и, живи она
в Америке, могла бы стать герои-
ней джеклондоновских романов.
В сильные морозы замерзали черно-
морские порты — Одесса, Херсон и
Николаев, иностранные корабли,
приплывшие за русскими товарами,
надолго застывали возле причалов,
коченея машинами от холода. Со-
46
фья Богдановна искала бухту, где
кораблям не угрожали бы зимние
льды. Возле Крымского Перекопа, в
глубине Каркннитского залива, где
на сиротливых берегах паслись ди-
кие животные и редко можно было
увидеть человека, она выбрала
место для будущего порта и го-
рода.
— Если еще великий Страбон пи-
сал, что в Каркинитском заливе бы-
ла гавань херсонесцев, то почему не
быть ей теперь? В атом районе,—
рассуждала женщина,— бывают час-
тые миражи, и штурмана понервни-
чают, отыскивая Хорловскую косу.
Порт я назову Хорлы, и он может
стать «русским Кардиффом>, если
его причалы соединить рельсами с
шахтами Донбасса...
Я нарочно заглянул в лоцию Чер-
ного моря, изданную недавно. Порт
Хорлы существует и в наше время,
приписанный к Херсону как вспо-
47
могательный. Не знаю, что там сей-
час, но при Софье Богдановне на
рейде виделись флаги кораблей
Германии, Австрии, Италии, Гре-
ции и прочих стран, закупавших
русское зерно, скот и битую птицу.
Даже в морозные годы, когда за-
мерзал соседний Скадовск, прича-
лы Хорлы не пустовали, корабли
входили в него без помощи ледо-
колов. Журналист И. Горелик в
1911 году писал: «Этому городу и
его порту предсказывают самую
блестящую будущность. В истории
российских городов создание тако-
го города в десять лет — явление не-
бывалое...»
Да, небывалое! Софья Богданов-
на денег не пожалела. Подле прича-
лов выросли громадные склады,
хлебный элеватор, конторы, тамож-
ня, гостиница для моряков и ме-
теостанция, почта и телеграф, даже
завод по переработке устриц; пасса-
48
жирский пароход «София» курси-
ровал по линии Хорлы — Одесса.
— Порт как порт,—говорила его
владелица Горелику,—но зато
город Хорлы — это моя гордость,
и кто хоть раз увидел его, тот оста-
нется в нем навсегда...
Я видел Хорлы только на фото-
графиях, и тоже хотел бы жить в
нем, чтобы уйти от суматохи и гря-
зи наших больших городов. Хорлы
напомнили мне тот мир, в каком, на-
верное, жили романтики и бродяги
ослепительной гриновской мечты.
Внешне город был похож на оран-
жерею среди прудов и экзотиче-
ских клумб; вдоль широких улочек
белели односемейные дома, утопав-
шие в цветении фруктовых садов;
здесь, как в романах А. Грина, жи-
тели говорили на многих языках, не
ведая розни, и не хватало разве что
легконогой Ассоли, ждущей с моря
корабль под алыми парусами. К ус-
49
лугам хорловцев Софья Богдановна
устроила училище и гостиницы,
рестораны и бальный зал, а вечера-
ми над темным парком загорались
трепетные огни «иллюзиона» (кино-
театра). Телефон связывал город с
портом, Софья Богдановна звонила
даже в Асканию-Нова, где хозяй-
ствовали ее сыновья:
— Поздравьте свою мать — у меня
в городе теперь две тысячи се-
мейств, никакой полиции, никаких
скандалов, а я завожу типографию,
чтобы выпускать свою газету...
Младший сын ее Владимир (или
Вольдемар) Эдуардович родился в
1877 году. Избранный в Государ-
ственную Думу третьего созыва от
Днепровского уезда как богатый
землевладелец, он ничем не про-
явил себя в вопросах думской поли-
тики. Зато остался известен в исто-
рии зарождения русской авиации:
он был конструктором первых в
50
России аэропланов. (На самолете
его системы летал военный летчик
из семьи Фальц-Фейнов; в 1916 году
он был сбит немцами в воздушном
бою и погребен в Аскании-Нова,
где его могилу украсил погнутый
пропеллер.)
Старший сын Фридрих Эдуардо-
вич родился в 1863 году, и его судь-
ба не совсем обычна. С детства оча-
рованный дикой красотой и раздо-
льем степей Аскании-Нова, он ув-
лекся естественными науками. Идеи
об охране всего живого на свете
привели его в Юрьевский универси-
тет, затем в Европе он изучал био-
логию, осмотрел заграничные зоо-
парки. Выводы были неутешитель-
ны:
— По сути дела, не только наша
бедная страна, но даже богатая Ев-
ропа имеет лишь жалкие зверинцы,
и нигде нет настоящих зоопарков,
где бы животное не теряло чувство
51
свободы» не видело этих тюремных
клеток вольеров...
Из хозяйства Аскании-Нова был
отрезан громадный участок, объяв-
ленный заповедным; Фридрих
Эдуардович не стал окружать его
забором, а лишь отделил широким
поясом сенокосов и пахоты; тогда
же он заложил в степи и лесопарк,
где над чашами прудов поникли
ивы, росли дубы и акации. Лес ка-
зался оазисом, чудесно выросшим
посреди жаркой степи.
— Если люди коллекционируют
книги, редкостные камеи или бабо-
чек,—рассуждал Фальц-Фейн,—то я
соберу здесь животных, особливо
вымирающих, для пользы тех же
животных... Я давно озабочен: неу-
жели не осталось ни одного тар-
пана?
В ту пору, когда его предок из
Хемница явился на Русь, тарпаны
еще паслись гигантскими табунами.
52
Но... последний в мире тарпан был
убит в декабре 1879 года (по воле
злобного рока это случилось у села
Агайман, почти рядом с границами
Аскании-Нова).
Потом в Аскании-Нова появи-
лись бизоны и зубры, зебры и анти-
лопы различных пород, сами забега-
ли в крааль олени. Фальц-Фейну хо-
телось спасти для будущего сайга-
ка, когда-то соперничавшего в сте-
пях с тарпаном, и в 1887 году где-
то под Царицыном поймали пару
этих животных. Большой победой
считал Фридрих Эдуардович при-
обретение дикой лошади Пржеваль-
ского, схожей по своей стати с тар-
паном. За этой лошадью он посылал
целые экспедиции в районы Цен-
тральной Азии.
Поднимаясь на смотровую вы-
шку, с которой он обозревал грани-
цы своего заповедника, Фальц-Фейн
говорил:
53
— Я боюсь только двуногих вол-
ков, у которых вместо зубов отлич-
ные берданки. Будем же осторож-
ны, ибо всегда найдутся охотники
расхитить мои сокровища...
Слава о небывалом собрании ред-
костных птиц и животных всколых-
нула не только научный мир рус-
ских биологов Москвы и Петербур-
га, но вызвала и нездоровый ажио-
таж зарубежных владельцев зоопар-
ков. Карл Гагенбек, владевший в
Гамбурге лучшим зоопарком Евро-
пы, просил Фальц-Фейна продать
ему — за любые деньги — хотя бы од-
ну пару лошадей Пржевальского.
— Никогда! — отвечал Фридрих
Эдуардович.—И нет у Гагенбека та-
ких денег, которые бы соблазнили
меня...
Гагенбек применил запретные
приемы «промышленного шпиона-
жа». Он подослал в Асканию-Нова
своих тайных агентов, которые вы-
54
ведали секрет добычи лошадей
Пржевальского, и скоро Гагенбек
мог торговать этими животными по
всем зоопаркам мира.
— А я корысти искать не стану,—
говорил Фальц-Фейн,— мой запо-
ведник не кошелек, и открыт он
лишь для науки...
Сам Фридрих Эдуардович так и
остался автором лишь пяти скром-
ных научных статей, но его Аска-
ния-Нова сделалась опытной фер-
мой для ученых. Особенно много
здесь потрудился знаменитый био-
лог Илья Иванович Иванов, кото-
рый скрещивал домашнюю лошадь
с зеброй и получал зеброида, на-
много сильнее лошади; Иванов сво-
дил зубра с бизоном, а полученных
зубробизонов скрещивал с дома-
шним рогатым скотом. В 1908 году
Фальц-Фейн разыграл веселую шут-
ку с ремонтерами (закупщиками)ло-
шадей русской кавалерии. Прежде
55
он велел им убедиться в добротнос-
ти лошадей, в правильности их эк-
стерьера, но они, еще раз осмотрев
животных, не нашли в них никаких
изъянов.
— Так знайте! У этих лошадок
были только матери, но никогда не
было отцов. Если не верите мне,
спросите профессора Иванова,
он подтвердит вам истину моих
слов...
1917 год и Гражданская война
отразились не только на судьбах
людей, но даже на животных.
Фальц-Фейны спасались за грани-
цей, а животных очень трудно ста-
ло беречь от истребления. Через за-
поведник шлялись немецкие окку-
панты и отряды деникинцев, в
окрестных немецких и еврейских
колониях лютовали шайкя батьки
Махно, они беспощадно уничтожа-
ли драгоценных птиц и животных,
чтобы сварить себе сытную баланду
56
с дичыо и мясом. С тех самых пор в
Аскании-Нова уцелела едва ли одна
треть всего заповедного собра-
ния. В эти страшные годы комисса-
ром заповедника стал П. К. Козлов,
известный путешественник, ученик
Пржевальского; Козлову было осо-
бенно тяжко видеть уничтожение
тех животных, которых он сам же
из глубин дикой Азии добывал для
Фальц-Фейна...
В 1919 году Аскания-Нова была
национализирована, переименован-
ное в «Чапли» (тогда всему на свете
придумывали новые названия), быв-
шее имение Фальц-Фейнов перешло
в ведомство Наркомзема Украины.
Заповедник остался научной стан-
цией, но в последующие годы ему
грозило полное уничтожение. Не-
распаханные земли Аскании-Нова
очень соблазняли любителей не
только выполнить план поставок
зерна и мяса, но и перевыполнить
57
его. Карьеристам наука только ме-
шала.
— Сейчас самое главное —
пл ан! —возвещали они на собра-
ниях в заповеднике.— Почему не за-
пахать пустующие земли в Аскании-
Нова? К чему вы держите это безо-
бразное зверье, даставшееся нам из
проклятого прошлого, а теперь ак-
тивно пожирающее государствен-
ные корма? Всех перевести на мясо,
чтобы героическим трудом дока-
зать свою преданность и верность
нашей великой родине и лично до-
рогому товарищу Сталину!
Вот такие-то горлопаны, преис-
полненные энтузиазма не по разу-
му, жаждали уничтожить красоту
Аскании-Нова, чтобы затем с высо-
кой трибуны отчитаться о своих ус-
пехах в социалистическом соревно-
вании. Заповедник выстоял перед
многолетним напором подобных
Угрюм-Бурчеевых, но тут грянула
58
война, и 21 сентября 1941 года в
первозданной Аскании-Нова раз-
местился штаб армии Манштейна,
наступавшей на Крым.
В своих мемуарах Манштейн не
забыл помянуть и свое житье-бытье
в заповеднике: «Раньше это было
известное во всей России образцо-
вое хозяйство, теперь же имение
стало колхозом. Здания были запу-
щены. Все машины разрушены от-
ступавшими советскими войсками...
Прямо посреди степи поднимался
большой парк с ручьями и прудами,
на которых жили сотни видов водо-
плавающей птицы... Этот парк в
степи был поистине райским угол-
ком, и даже большевики не притро-
нулись к нему... там паслись самые
различные животные: олени и лани,
антилопы, зебры, муфлоны, бизоны,
яки, гну, важно шествующие вер-
блюды...»
Оккупанты вывозили животных в
59
Германию, многие звери были уби-
ты или погибли от бескормицы.
После войны в стране, вконец разо-
ренной, все-таки нашлись здравые
головы, которые настояли на воз-
рождении этой сокровищницы жи-
вотного мира. Аскания-Нова живет,
сделавшись опытным полем для
ученых.
О работе наших биологов в воз-
рожденной Аскании-Нова я писать
не стану, ибо о ней широко извест-
но в нашей стране и далеко за ее
пределами. Тысячи людей ежегод-
но стекаются сюда, чтобы прикос-
нуться к чудесному уголку нетрону-
той природы.
Всем известно: после революции
за рубежом оказалось много наших
соотечественников, для которых
эмиграция (иногда вынужденная,
против их воли) стала подлинной
60
бедой, тем более, что лично они,
эти люди, никогда не были врагами
нашей страны, оставаясь в душе
русскими патриотами.
Вернемся к Эдуарду Александро-
вичу Фальц-Фейну.
Живущий в Вадуце, столице кня-
жества Лихтенштейн, он остался ве-
рен лучшим традициям своих пред-
ков. Это лично ему мы обязаны, что
на родину вернулись многие произ-
ведения искусства, похищенные фа-
шистами, это он хлопотал, чтобы
перенесли на родину прах Федора
Ивановича Шаляпина, это он пытал-
ся уговорить Сержа Лифаря пере-
дать в СССР пушкинскую коллек-
цию, это ему, человеку старого вос-
питания, приученного всегда оста-
ваться вежливым, пришлось душев-
но скорбеть, что родина —в ответ
на его старания — не выражала даже
примитивной благодарности, а вы-
сокостоящие чиновники даже не
61
удостаивали его ответом. Увы, но
так было...
Теперь многое изменилось в на-
шей стране, «товарищ барон» чув-
ствовал себя в Москве своим среди
своих, и, заканчивая рассказ, я
опять процитирую слова Эдуарда
Александровича:
«Нам, русским, живущим за рубе-
жом, дорого все, что связано с ро-
диной, ее искусством, ее историей.
В свое время по сохранившимся в
Лихтенштейне архивным докумен-
там я нашел место ночлега Суворо-
ва при переходе Чертова моста в
Альпах в 1799 году. Сейчас на мои
средства и благодаря моим усилиям
на том месте установлен памятник
Суворову, выпущена почтовая мар-
ка — единственная заграничная мар-
ка, посвященная Суворову. И я хо-
чу еще раз сказать вам: мы — с вами,
помните об этом и не сомневайтесь
62
в нашем сочувствии и благораспо-
ложении».
Мы уже не сомневаемся! Для то-
го и был образован Союз дружбы и
культурых связей с нашими сооте-
чественниками, по тем или иным
причинам оказавшимся за рубежом.
Думаю, что эмигрантам, навер-
ное, не так-то уж весело жить и ста-
реть на чужбине, вдали от наших
полей и лесов. Может быть, потому
Эдуард Александрович Фальц-
Фейн и назвал свою виллу именем
далекого русского заповедника —
«Аскания-Нова»!
...Я, автор, буду рад, если о
Фальц-Фейнах узнают те, кто их не
знает.
СОДЕРЖАНИЕ
Приговорен только к расстрелу 3
В ногайских степях ....	32
ПИКУЛЬ
Валентин Саввич
Исторические зарисовки
Гравюры С. Харламова, Б. Раниц-
кого, В. Матвеева
Оформление Н. Симагина
Набрано в ПО «Детская книга»
Госкомиздата РСФСР. 127018, Москва,
Сущевский вал, 49.
Можайский полиграфкомбинат
В/О „Совэкспорткнига"
Государственного комитета СССР
по делам издательств, полиграфии
и книжной торговли.
г. Можайск, ул. Мира, 93.