л н д о

и

н Ф А Б Р И К

АЛЕКСАНДР

НЕВЕРОВ

Н-^ГСгі

В

С А Д А

РАССКАЗЫ
1923 г.

ПЯТАЯ ТЫСЯЧА

V

ЗЕМЛЯ
МОСКВА -

и

ФАБРИКА"
ЛЕНИНГРАД

ТИПОГРАФИЯ

«еВЕЛШЯ»

п 110
J3fJf-26

О б л о ж к а художника Ридигер.
Отпечат. в типографии ф-ки
„Светоч", Ленинград. Б, Пушкарская, 18. в кол. 5.000 экз. 15 л.
Ленинградский Гублит № 14139
1926

2018550838

О

сновная группа произведений Неверова, вошедших в 6-й том, написана
в последние месяцы жизни писателя, появились же в свет эти рассказы
частью незадолго перед его смертью, частью в качестве посмертных.
Почти все они окрашены особым оттенком — с т р а с т н о й
жаждой
ж и з н и , л ю б в и , т я г о й к с о л н ц у , к с ч а с т ь ю , к р а д о с т и . Многие и темой своей и м е ю т — л ю б о в ь .
Пережив тяжелые годы разрухи и голода, Советская Россия жадно потянулась к строительству; новые, крепкие ростки радостно полезли из почвы.
Чутким барометром оказалось и творчество Неверова. От мотивов, связанных
с гражданской войной, голодом, он переходит к иным темам, к бодрым, солнечным тонам. О н умеет найти эти новые, светлые краски тут-вот, поблизости, в самом себе, в окружающей жизни, с которой сброшены сжимавшие
ее раньше оковы. Оттого так прекрасны, так ярки эти последние создания
Неверова.
Его „душа" как-то особенно радостно раскрылась в последние месяцы,
потянулась к счастью и красоте. По словам друзей Неверова, он болезненно
ощущал недостаток ярких красок в своей личной жизни и восполнить этот
недостаток стремился в творчестве, создавая образы, насквозь пронизанные
солнцем, дышащие красотой и любовью. Когда Неверов читал свои рассказы о любви в приятельском кругу, некоторые не достаточно чуткие товарищи, критикуя, говорили смущенному автору! „Да ты женщин не знаешь,
Неверов! Н е бывает таких, как ты описываешь!" Н о Неверов — хотя, быть
может, никогда и не видал таких женщин — знал, творчески ч у в с т в о в а л ,
что такие женщины есть, д о л ж н ы б ы т ь .
Одним из лучших достижений Нещ^юва являются р а с с к а з ы ^ „ В с а д а х "
и „П о л ь к а ^ м а з у
, Р а с с Щ ? * „ В с а д а х " весь пронизан солнцем,
теплом, здоровоти)- шэчти тіервобытной радостью жизни. Героиня — Маринка,
эта русская Кармен, пленяет своей цельностью, непосредственностью. Подобных ей образов немного найдется в нашей литературе. Но Маринка, все же,
лишь только прелестное животное, привлекающее своей красотой, естественностью, каким-то первобытным инстинктом жизни; зато Тоня (из „ П о л ь к и м а з у р к и") очаровательна не одной красотой и девичьей грацией; это—уже
ж е н щ и н а н а ш и х д н е й . О н а не желает брака - кабалы, она участвует
в спектаклях в деревенском народном доме; она может стать энергичной
строительницей новой жизни. Правда, она уступает тем героиням Неверова,

которые проявили себя на более серьезной общественной работе (Марьябольшевичка, Аннушка из „Андрона непутевого" и др.), но в этом рассказе
Неверов и не ставил себе целью изобразить новую женщину с э т о й с т о р о н ы . Его задачей было показать благодетельную силу этой девушки, которая способна всю жизнь перевернуть человеку. И наивно-расчетливый, грубоватый Гурьян, фигура которого нарисована Неверовым на-редкость удачно
и правдиво, должен стать совсем другим человеком под влиянием Тони.
Рядом с этими двумя рассказами надо поставить и рассказ „ Ш к р а б ы".
Быт советского учителя, „шкраба", который Неверову вновь довелось понаблюдать во время своей поездки на родину, в конце лета 1923 г., передан со свойственными Неверову мастерством и правдой. Прелестен образ
учительницы Катеньки, ставшей женой учителя Сергея Ивановича; прелестна
их любовь, простая, товарищеская любовь новых свободных людей Советской
России, немного наивных, несколько по-обывательски настроенных, но честно
желающих „работать с коммунистами на общую пользу". Таков наш рядовой
сельский учитель, этот верный союзник в строительстве коммунистического
будущего. Нарисовав „шкрабов" именно такими, Неверов чутко предугадал
те настроения, которые выявились на Всесоюзном учительском съезде в начале 1925 года.
Особое место в творчестве Неверова занимают „М а л е н ь к и е р а с с к а з ы " , написанные в разное время, но объединенные автором в один
цикл, который он посвятил с в о е й м о л о д о с т и и озаглавил (в отдельном
издании) „Р а д у ш к а". Менее оригинальные и яркие, чем другие произведения Неверова, эти рассказы очень характерны для настроения автора,
В 1920 — 21 г.г., еще в Самаре, переживая ужасы голода, Неверов в этих
миниатюрах уходил в уголок своей мечты о любви, о женщине—радости жизни,
о прекрасном будущем, когда жизнь станет простой, естественной, свободной
от условностей („Человек без одежды").
Значителен и неосуществленный замысел „П о в е с т и о б а б а х", из
которой Неверов написал лишь несколько глав. В этом произведении он
хотел всесторонне изобразить деревенскую женщину, „бабу", хотел „во всей
красоте и величии показать женщину, так несправедливо униженную мужчинами". Уверенно и красочно рисует Неверов в „ П о в е с т и " сцену за сценой,
показывая, какой громадный запас наблюдений, еще не выложенных на бумагу, хранился в его памяти, давая ему возможность рассказывать о деревне
все новое и новое и не повторяться при описании ее, на первый взгляд такого несложного, жизненного уклада.
Кроме рассказов о любви и женщинах, в 6-й том вошло и несколько
р а с с к а з о в о д е т я х . Н а ряду с более ранними „Колькой", „Яшкиной
скукой", могут быть поставлены и такие вещи, как „ Б о л ь ш е в и к и " , „ К р а с ный сыщик", „Как у нас в о й н а была".
Будучи тонким художником в изображении детской психологии, Неверов
в последнее время попробовал свои силы и в исключительно трудном жанре—
р а с с к а з о в д л я д е т е й . По тем миниатюркам, которые он успел дать,
видно, что и в этой области мы потеряли р е д к о г о м а с т е р а . В рассказах
для детей почти все писатели не могут отделаться от слащавого тона, от

неумелого подделывания под детскую речь. У Неверова этих недостатков нет.
Он пишет так, к а к м о г л и б ы п и с а т ь с а м и д е т и. И, что особенно
важно, о н м ы с л и т т а к , к а к м ы с л я т д е т и т р у д я щ и х с я , дети
Советской России. Н е даром и темы его рассказов—о Ленине, о революции,
о коммуне, о детском доме, об электрификации.
Отметим еще несколько с а т и р и ч е с к и х р а с с к а з о в Неверова на
современный быт (в большинстве случаев написанных для „Крокодила")—
таковы: „ Д ы р д о с к а " ,
„Сильный
характер"
и „Про
него"
(о советских чиновниках), и ряд сценок о „мелких недостатках" нашего механизма. Этюд „ Ц а р с к а я в с т р е ч а " любопытен, как единственный у Неверова опыт „исторического рассказа" (на тему о 9-м января). Это, повидимому, п о с л е д н е е его произведение.
Несколько рассказов Неверова не удалось точно датировать, и они помещены в отделе „Произведения неизвестных лет".
Большой интерес представляет неоконченная автобиографическая по настроению повесть „В п у т ь - д о р о г у " — о крестьянском юноше, рвущемся
к просвещению; любопытен рассказ „ И з о б р е т а т е л ь " — о д и н из немногих,
в которых Неверов говорит н е о д е р е в н е и крестьянах, а выводит героем
р а б о ч е г о , также рвущегося к свету среди тяжелых мещанских условий
давящего его семейного быта. Наброски „И з м о е й ж и з н и " опять переносят нас к тем произведениям Неверова, для которых он черпал материал
из эпохи гражданской войны; последняя в е щ ь — „ Л а г е р и" (из быта красноармейцев послевоенного периода) — интересна еще и как попытка обратиться
к новой форме — отрывочных записей типа дневника.

1923

В

Н

С А Д А Х
1

ебо да солнце.

Цикают кузнецы в траве, глухо падают яблоки. Тучей
несется дорожная пыль. С т о и т Симон у изгороди, левое ухо
оттопырено. Х о т ь бы кофта белая блеснула в дорожной пыли.
Хоть бы голос послышался звонкий. И чайник давно приготовлен и яблоки самые лучшие. Урюк-ягода сохнет в бумажном
мешочке, а Маринка не идет.
З м е я с черными глазами!
Как больно ужалила. З д е с ь вот, в шалаше, на бараньем
полушубке теплой ночью. Трепыхались сонные птицы в ветвях —
трепыхалось Маринкино тело. Ш е п т а л и шорохи ночные вокруг
шалаша — шептала Маринка в Симоново ухо.
И тут целовала, и тут.
Ж е л е з о м горячим жгла, душила руками. И не страшно было
Симону умереть в Маринкиных руках, не подумалось.
2

Н е б о да солнце.
Смотрит Симон на облако с кудрявой головой, не может
понять: облако это или Маринка. Кузнецы в траве цикают.
Нет, э т о не кузнецы: Маринка смеется. Яблоко падает с ветки.
Нет, это не яблоко: сердце стучит под рубашкой.
Д и а н к а я з ы к высунула, шевелит левым ухом. Правое —
лопухом повесила.
Кому теперь чай п и т ь ?
Кому в удовольствие яблоки есть?

Опрокинул чайник с кипятком — задымилась трава обожженная, плотно к земле прилегла.. И Симоново сердце — трава
обожженная, только на грудь прилечь не к кому, чтобы
печаль свою вылить...
Обманула Маринка.
Тени легли под деревьями, трава потемнела. Вечер кошкой
ползет, слизывает пыль на дороге. Надевают поля рубаху
черную, опоясанную садами зелеными. В монастыре ко всенощной звонят в старый древний колокол. Будут монахи петь
строгими лесными голосами, густо запахнет ладаном из старого
монастырского кадила. А рядом з е л е н о е кладбище с белыми
крестами. В низком дому игуменском с голубыми стенами живет
городская коммуна.
— Там Маринка! Б о л ь ш е негде...
Улеглись поля на покой, вздрагивает ветерок, пробираясь
деревьями. Яблони переговариваются листьями:
— Ш-ш-ш!
— А х , окаянная сила!
Если думать больше — можно собакой перескочить через
изгородь и бежать без памяти по темному полю в белый мужской
монастырь, где живет городская коммуна.
— Там Маринка! Б о л ь ш е негде...
Сидит Симон около шалаша в глубоком раздумьи. Д и а н к а
на хозяина смотрит с тайной тревогой. Уши поставлены вилкой.
И з тонких холодных ноздрей пахнет острым собачьим теплом.
Д о р о г а к монастырю — пыльными заснувшими полями.
У каменных ворот монастырских Симон и Д и а н к а останавливаются. С ы п л ю т з в е з д ы золотым пшеном. Б е р е з ы монастырские
дышат в лицо благостной зеленой тишиной.
Симон говорит голосом смирения своего:
— Я не к Маринке! Праздник завтра, а мне сорок три года...
3
Д и а н к а садится на паперти.
Пахнет воском в притворе, з е л е н ь ю листьев, тронутых предосенними поцелуями. Д р е в н и й попик пред царскими вратами
игрушечно машет кадилом.

С л а д к о щекочет ладан в носу.
Медленный сон.
Тихий сон.
Успокаивающий.
Снится господь.
Падает воск нагоревшей слезой.
Плачет господь о грешниках нераскаянных.
О п о я с ы в а ю т с я свечи слезами господними за плавающих,
путешествующих, з а блудствующих с женами невенчанными.
Стоит Симон на коленях, обнюхивает половицы.
— Господи Иисусе Христе, сыне божий! А что если воры
заберутся в с а д ы ?
Кладет последний крест задрожавшей
рукой, пятится
к выходу.
В низком дому с голубыми стенами, где живет городская
коммуна, — музыка - пьянино.
А в музыку-пьянино, словно
лента алая в косу русую, вплетается голос Маринки.
•— О н а ! С коммунистами гуляет...
4
Агроному Ескину скучно.
К р е п к о спит Катерина Марковна на широкой кровати
в купеческой даче. С б и л а с ь сорочка под самые груди, обсосанные пятью ребятишками.
Трое умерли, двое живы. Рядом,
на табуретке — зубы золотые, р о з о в ы е подтяжки.
Все равно Ескину скучно.
В садах поют девки высокими голосами.
Надевает И в а н Кондратьич снятый сапог, торопливо застегивает брюки.
С м о т р и т на подтяжки розовые с золотыми
зубами, осторожно выходит.
Н а д е р е в ь я х — узорные тени.
Узкая дорожка в молодом б е р е з н я к е таинственно раскрывает
лунные ворота.
Хочется агроному Ескину пройти лунными воротами в молодость, в девичий смех, в бесшабашное игрище.
Думает.
Одна нога на крылечке, другая — в траве.

Маринку бы увидеть. Увести за большую яблоню, чтобы
никто не догадался, и с к а з а т ь ей взволнованным голосом:
—- Марина, я л ю б л ю тебя! Д е л а й со мной, что хочешь...
О б я з а т е л ь н о надо увидеть.
5
У костра сидят работники губпродкомские: Яков, Д а в ы д
и Мелеха. К о н ю х - т а т а р и н с красными просвечивающими ушами
потирает руки.
— Д е в к а м хорош, картошкам хорош. Я р а р !
Мелеха рассказывает:
— Бабы все одинаковые: две руки, две ноги, а разница
и между ними бывает. Которая взглянет — из ружья прострелит, которая кирпич - кирпичем. У меня однажды случай
был...
Треплется в з а р е в е костра Мелехина бороденка.
Зубы
светят играющей улыбкой.
Д а в ы д поворачивает картошку
в горячей золе, молча плюет на потухающий уголь.
— Д л и н н е е р а с с к а з ы в а й ! Все, как было...
Яков ползет животом поближе к Мелехе, подбородком
ложится на Мелехину ногу.
-— Ты, Мелешка, едрена вошка, только не ври больно-то...
Мелеха запахивает пиджачишко.
— Тут нельзя не врать. Если голую факту рассказывать —
ничего не получится. С этого и любовь начинается, когда
хорошенько соврешь.
Нашу бабу щелкай больше по этому
месту — нравится. И л и з а э т о место хватай покрепче — тоже
не будет сердиться. О б р а з о в а н н а я которая, той о б я з а т е л ь н о
скажи наперед: какая вы интересная! З а это слово она тебя
в любую подоплеку пустит. Сначала не поверит, а т ы ей опять
загагулинку сверни. С т а н е т у нее в голове кружиться, тут
и бери голыми руками. Положишь совсем — она и глаза
вот т а к :
— Ч т о вы со мной д е л а е т е ?
Я к о в дышит в одну ноздрю, залепив пальцем другую.
— А ты откуда з н а е ш ь ?
— Прахтика!

И з - з а деревьев выходит Игнашка с острыми цыганскими
глазами, сладко потягивается. З а ним ползет Дунярка, отряхивает ситцевую юбку.
— Пришел, И г н а ш а ?
— Здесь.
Яков подталкивает татарина в бок.
— Дуня, яблочки р в а л а ?
— А тебе к а к о е д е л о ?
— Б о л ь н о т ы иньтересная!
Татарин хохочет.
— Эй, Яшкэ, шурум-бурум маленьки не делай! К а ю к твой
чос. С бабам надо такой язык говорится: миленькай, хороиенькай, беленькай, р у м я н е н ь к а й — о !
Вскакивает от костра, хватает Дунярку.
— П р о б у в а й татарскай любовь!
Выходит А н ю т к а , вдова остроносая, упругая, тонкая, с мокрыми от р о с ы волосами под сбитым платком. К о ф т а расстегнута, юбка подоткнута. Видно рубаху посконную, голые икры.
Мелеха глядит на А н ю т к у прищуренным глазом.
— Т ы давно со мной не сидела.
Помнишь?
— С к у ч н о о к о л о т е б я . С е р д ц е некому тронуть...
— Садись, я песню спою.
А н ю т к а ложится головой на Мелехины колени, Мелеха
откашливается:
Эх, да не одна в поле дороженька пролегала !
Эх, да не одна...

— подхватывают
Я к о в с Д а в ы д о м . С к л а д н о выносит
Игнашка сытым и г р а ю щ и м тенором, в р е з ы в а ю т с я Д у н я р к а
с А н ю т к о й тонкими у л е т а ю щ и м и голосами. И плывет старая
песня, в века уходящая. По садам плывет, над деревьями,
над сонными травами, над созревшими яблонями с круглыми сосками в ы с т а в л е н н ы х яблок — душу тревожит печалью
и радостью.
Конюх-татарин крутит головой.
— Ой, я р а р !
Сидит на корточках он — д а л е к и й и близкий в о т с в е т а х
пылающего костра, сладко чвокает толстыми обмякшими губами.

I
— С е р д ц е мало-мало берется!
Гладит шершавым пальцем Анюткину ногу в траве, пожимается. А н ю т к а ногой прямо под носом у татарина дергает.
— Н е трогай!
— Н о г а твой мало-мало глядится...
— А татаркина нога не т а к а я ?
— Все такой чуть-чуть: беленькай, маленькай. Ий, я-ян,
какой пухлый!
— Брось, гололобый!
— Ой, какой д а л ь ш е бревно!..
А н ю т к а смеется.
— Т ы куда л е з е ш ь ?
— Мало-мало играться нада. Н а ш т а т а р к а такой сорт
пошел: всякай ходи, если глазом любилси... О д н а муж не
хочет и два муж не хочет...
Я к о в глядит удивленно.
— Татарин, а нос, как у русского: чует, где сладко
лежит.
Д а в ы д откликается:
— С и л а большая бабе дана. Скажет любому мужику,
у к о т о р о г о охотка есть, чтобы десять верст бежал за ней без
передышки — двенадцать пробежит, истинный господь!
— Т ы побежишь?
— Нужда приспичит — и поп побежит...
А н ю т к а смеется.
— Д у р а к и - т о вы какие, батюшки!
—• Э т о от любви, — говорит Мелеха, обнимая А н ю т к у . —
Ш т у к а больно сурьезная.
—• Т ы куда руки с у е ш ь ?
— К о ф т а у тебе худая.
— Где?
— Д а вот...
— Н е хватай, Мелеха, старый ты.
— Я старый, да больно сутяжный. Н и одна женчина не
устоит. Скажу такое слово, припаяю, как оловом. З а м у ж н я я
мужа бросит, незамужняя замуж запросится...
С л у ш а е т А н ю т к а Мелехину ворожбу, улыбается теплыми
припухшими губами.
»

— Уйди, я боюсь тебя...
Мелеха неожиданно поднимается.
— Меня л ю б а я женчина может полюбить, потому что
я больно решительный. Схвачу вот так и айда пошел...
— Ой!
Б ь е т с я в руках у Мелехи А н ю т к а , вдова остроносая,
с хохотом исчезает в кустах. Ш у м я т д е р е в ь я потревоженные,
глухо л о м а ю т с я прутики под ногами, и два голоса, как две
струны, высоко над садами, вскидывают песню у з ы в а ю щ у ю .
Уходит И г н а ш к а с черной соблазнительной головой. С т р и ж е т
глазами цыганскими тени бесшумные, ловит острым ухом
шорохи украдчивые. Ш а г а е т по лунным дорожкам, раздвигая
кусты, ищет путаный девичий след...
Маринка! Д ь я в о л ь с к а я девка!
Веди И г н а ш к у з а д е с я т ь верст.
Веди И г н а ш к у з а двадцать верст.
Мучай Игнашкину голову, царапай Игнашкины щеки к о л ю чими ветками — найдет...

6
По росистой траве ведет Маринку губпродкомский агроном
И в а н К о н д р а т ь и ч Ескин теплой утренней з о р ь к о й через опытное поле, засеянное губпродкомским горохом. С р ы в а е т Маринка
стручки левой рукой, весело мнет их острыми смеющимися
зубами.
— Ой, какие в к у с н ы е !
А И в а н Кондратьич Ескин — пиджак у него нараспашку —
смотрит на г о л ы е Маринкины ноги, в ы м ы т ы е утренней росой,
задыхающимся голосом говорит:
— Почему ты, Маринка, не в ы х о д и ш ь з а м у ж ?
Р в е т Маринка стручки левой рукой, глаза лукавые н а л и т ы
смехом.
— З а ч е м мне з а м у ж ?
— Я бы женился на тебе. Ч е с т н о е слово!
— О й , какие вкусные!
-— Слушай, Маринка, я р а з в е д у с ь с женой ради тебя.
Хочешь?
А. Н е в е р о в , т. VI

2

— Хочу.
— Ч е с т н о е слово, я разведусь с женой. Д а й руку. С л ы шишь, как бьется с е р д ц е ? А у т е б я ?
Прижимает Иван Кондратьич Маринкины груди и совершенно не помнит, сколько ему лет. Пьяно наклоняется головой вперед, схватывает Маринку обеими руками, щекочет
усами Маринкины губы.
— Маринушка, д о ч е н ь к а ! Горбуленька моя милая!
Голос у Ескина рвется, подбородок дрожит. Ноги в синих
заштопанных брюках торопливо подплясывают. Жадно целует
Маринкины плечи через потную кофточку, мягко г р ы з е т
Маринкины уши, вскидывает на плечи себе Маринкины руки.
— Маринушка, доченька! Горбуленька моя милая! Обойми.
Обнимает Маринка Ивана Кондратьевича ленивыми руками,
смеется.
— Доволен?
— Н е т , нет, не эдак. Крепче обойми. З а д у ш и !
— Жена будет плакать.
— Маринушка, доченька, у меня нет жены. Честное слово,
у меня нет жены. Я никого не люблю, кроме тебя...
С т а н о в и т с я на колени Иван Кондратьич, з а д ы х а я с ь целует
Маринкины руки.
— Я умру! Маринушка, доченька, я умру...
Маринка смеется.
— Л ю б и ш ь что л и б о л ь н о ?
— Л ю б л ю , л ю б л ю . Посиди со мной вот тут.
— Т р а в а мокрая, не сяду.
— Сухо, сухо. Я пиджак расстелю.
С т е л е т И в а н Кондратьич пиджак на траву, садится по-турецки, подобрав ноги, руки на груди сложены у м о л я ю щ е .
— С я д ь , Маринушка, сядь!
— Н е хочу.
— Почему?
— Д р о ж и ш ь больно ты. П р о щ а й !
И д е т Маринка в подоткнутой юбке губпродкомскими горохами, а Ескин, И в а н Кондратьич, тридцати пяти лет, в синих
заштопанных б р ю к а х сидит по-турецки на разостланном пиджаке.
Р я д о м фуражка с кокардой валяется. Р у с ы е волосы — по

ночам их гладит Катерина Марковна, — русые волосы р а с т р е паны. Галстух торчит на боку.
Из полынника выскакивает заяц, бездомный трусишка.
Поднимает он в тревоге тонкие уши, долго смотрит на Ивана
Кондратьича в большом недоумении.
Иван Кондратьич, сидя в губпродкомском горохе на разостланном пиджаке, смотрит на зайца.
7
Стонет Симоново сердце под рубашкой расстегнутой: то
комочком сожмется, то крылом орлиным расправится — б ь е т с я
невоздержимо. Ходит кровь потревоженная по Симонову телу,
ревность пламенная сжимает кулаки узловатые.
— Ведьма!
Н а с м е я л а с ь над Симоном, согрешившим в сорок три года,
облизала губы девичьим языком, выпила дьявольскими глазами
спокой-тишину и ушла Маринка.
— Погоди!
Н е даром
Симон жизнь свою опрокинул — так
не
оставит.
Лежит он в темном соломенном шалаше, сердито плюется.
А жизнь перед ним стоит — тихая, безгрешная, весами сорокалетними вывешенная. Х о р о ш о глядит издали семейная жизнь,
пахнет заботой хозяйской, ровными днями течет, длинными
минутами падает. С к о л ь к о ночей проспал с бабой Л у к е р ь е й ?
Сколько р а з з а л е з а л под дерюгу довольный и сытый, —
а этого не было, желанья, мучающего сердце. Подошло оно
в сорок три года. Месяцем из-за тучки вылезло, осветило
глубину непоказанную, поманило в дорогу неведомую. Л е г л а
на глаза бессонница, на сердце л е г л а печаль-тоска.
Стоит
в лунном свете чужая окаянная девка, бабу Л у к е р ь ю отталкивает. С л о в н о ветром-бурей у д а р я е т кровь Симону в омраченную голову. Ловит мысленно Маринку он, слышит запах
Маринкиного т е л а тонкими помолодевшими ноздрями, з а д ы хается, стонет, лежит неподвижно.
— Ах, окаянная!
Говорит Д и а н к е , верному д р у г у :

— Увидишь подлую девку Маринку — кусай прямо з а ноги.
Хлеба будет давать — не бери. По носу погладит — з а руку
тяпни.
Вышел Симон из шалаша, а перед ним Маринка в б е л о й
кофте, как белая береза. Глянула под месяцем черными
неудержимыми глазами, протянула руку искушающую.
— З д р а в с т в у й , Симон Петрович! С доброй ночью вас.
Ч е й это г о л о с ? К т о Симону желает доброй н о ч и ?
З а щ е м и л в кулаке Маринкину руку, спутались мысли
горящие в сотни узлов.
— Т ы откуда п р и ш л а ?
— С е р д ц е привело, Симон Петрович.
—- Ко м н е ?
—- К тебе.
Глядит под месяцем Симон в Маринкины глаза играющие —
сгорает в них злоба, накипевшая в одиночестве.
—- Правду г о в о р и ш ь ?
— З а ч е м я буду в р а т ь ?
— Н е ври, я все знаю...
—- А чего ты знаешь, Симон П е т р о в и ч ?
— Все знаю. Н е ври. Мне надо подумать.
Д у м а е т Симон, з а л и т ы й лунным светом, стоит над шалашом
огромная Симонова тень с раскоряченными ногами, тихо по
т р а в е ползет, пропадает под яблоней. Маринка в шалаш уползает.
— С т о й ! — говорит Симон, хватая ее за подол. — Н е ходи
туда!
— Зачем?
— Т ы где б ы л а ?
Поднимает Маринка подол, будто нечаянно, п о к а з ы в а е т
Симону м о л о д ы е упругие ноги.
— О й , какие вы ревнивые мужики! Везде была и опять
в е з д е пойду. К т о конторщиком надо мной ? Н е нужна тебе —
другие найдутся...
Гладит Маринка Д и а н к у по холодному носу, у к р а д к о й
смеется.
,
Симон кричит:
— О с т а в ь с о б а к у — она тебе не товарищ!
— А з а ч е м ты сердишься, Симон П е т р о в и ч ?

— Я не могу такую игрушку играть. С а м а з н а е ш ь х а р а к т е р
мужской.
Молчат сады. Молча лежат лунные дороги в деревьях,
молча смотрит Дианка, настораживая ухо. Глаза л у к а в ы е
у Маринки налиты смехом.
— Можа, уйти мне, Симон П е т р о в и ч ?
Раздувает Симон ноздрями полосатыми, думает.
Тихо ломаются веточки под ногами невидимыми, грохаются
яблоки отяжелевшие.
— Н у прощай! Н е нужна тебе любовь моя, мешать не стану.
Хватает Симон Маринку за кофту, сердито кричит:
— Чорт!
Ах, да почему Маринка не грецкий орех! Стиснул бы ее
С и м о н в кулак, раздавил на четыре половинки и выбросил,
замученный ревностью.
— Т ы любишь м е н я ?
— Кабы не любила — не пришла.
— Правду говори — я все знаю.
— Неужто еще побожиться?
— Л е з ь в шалаш!
— А яблоков п р и н е с е ш ь ?
— Принесу.
Тяжело д ы ш а т ь Симону в темном шалаше. И л и рубашка
душит стянутой петлей, или сердце перевернулось на другую
сторону. Г р ы з е т Маринка спелую наливную антоновку, шепчет Симону в оглохшие уши:
— Остригись, Симон Петрович, обрейся!
— Зачем?
— У с ы твои мешают мне. П о ц е л о в а т ь тебя часто хочу,
губы в кустарнике не найдешь.
— Ах, ты, пичужка! Можа, и гайтан велишь с н я т ь ?
— Ой, не щипись, Симон П е т р о в и ч !
— К р ю ч к о в у тебя много на юбке, словно замками заперлась...
— Т ы чего х о ч е ш ь ?
— И з в е с т н о , мужское дело...
— Э т о г о нельзя, Симон П е т р о в и ч !
— Как н е л ь з я ?
— Н а д о меня спроситься.

О т с к а к и в а е т в угол Маринка, Симон руками дрожащими
шарит.
— Постой, постой! Я этого не хотел... Ч а ш к у чайную
раздавишь там.
Маринка смеется.
— Уйду я, Симон Петрович, — греха много получается.
— Какого греха?
— Женатый ты.
— А если я не хочу по-женатому ж и т ь ?
— Венчанный ты, Симон Петрович, — нельзя.
— А если я все венцы сломаю из-за т е б я ?
— И бороду о с т р и ж е ш ь ?
Симон молчит.
Ах, окаянная д е в к а ! О б я з а т е л ь н о снимет рубашку с него.
Пустит голышом, заставит конфуз принять... Говорит покорным голосом С и м о н :
— Н е х о р о ш о без бороды в моих летах — не молоденький я.
— Я молодым сделаю.
— Как?
— Капли есть такие...
— Обнимешь что л и ?
С м е е т с я Маринка над Симоном в сорок три года, не подпускает к себе. Сидит рядом, а борода забором
высоким
отгораживает. С л ы ш и т голос Маринкин, чует ноги Маринкины
С и м о н — - т р о н у т ь Маринку нельзя: надо спроситься.
Сама
пришла в шалаш, а Симон не хозяин над ней. Н е т у Симона
смелости схватить ее, непокорную. Н е т у Симона силы переломить Маринку тонким прутиком. Тронет колена ей, она пожимается. Вытянет руки, чтобы обнять — она вырывается.
— Н е надо, Симон Петрович, я закричу!
— Т ы зачем пришла ко м н е ? — спрашивает Симон рассерженным голосом.
—- П о г л я д е т ь с я .
— К а к а я сласть от э т о г о ?
—- Сделай, как велю, сладко б у д е т Молчит Симон в тяжелом раздумьи, гладит бороду дрогнувшими пальцами.
— Говори!

— Н е л ю б л ю я мужиков бородастых.
— Каких т е б е н а д о ? . .
— Б р и т ы е лучше...
Чувствует Симон гибель свою, видит бороду снятую, голый
подбородок, и з р е з а н н ы й морщинами. Д л и н н ы е волосы, взлелеянные костяным гребешком, скошены ножницами, вылизаны
бритвой. С т е п е н н ы е рыжие волосы с темным отливом брошены
в мусорный ящик.
— Э т о г о н е л ь з я сделать, Маринка. Д у р а ты!
— З н а ч и т , не любишь м е н я ?
— А зачем тебе борода м е ш а е т ?
— Волосы лезут в рот.
Сидит С и м о н с Маринкой в темном шалаше, тихо р а з г о варивают.
Рядом Маринка, только бы рукой обнять, положить на
полушубок бараний, где прыгают бойкие блохи, — борода
мешает. Если насильно с д е л а т ь — з а к р и ч и т Маринка. Прибегут
работники из губпродкомского совхоза, прибежит агроном
Иван Кондратьич. Узнают в коммуне городской и попы с монахами, весь г о р о д узнает. Станут п о к а з ы в а т ь пальцами.
— Вот, в о т !
— С бабой невенчанной спал!..
Поднимается Симон сутулый, л е з е т из шалаша на четвереньках.
Маринка хватает его з а " п о д о л .
— Куда ползешь?
Вылез Симон наполовину, з а д у м а л с я .
Б о р о д а под месяцем светит, ноги в шалаше торчат.
Л е г л а Маринка на спину Симону, обняла горячими руками,
насквозь проколола девичьим телом, ш е п ч е т :
— З о л о т о мое колечко, сахар-изумруд!..
З а в е р т е л а с ь земля под Симоном, зашумели сады потревоженные, посыпались з в е з д ы , колесом кувыркнулся месяц.
— А х , ты, ведьма-баба! К а к у ю силу имеет над человеком.
О б е р н у л с я Симон, схватил Маринку—громко Дианка з а л а я л а .
Б р о с и л а с ь от шалаша, з а в е р т е л а хвостом обрадованно: баба
Л у к е р ь я пришла, пирогов принесла Симону в белой тряпичке.
— Т ы где, о т е ц ?

Глядит Симон мутными, непонимающими глазами, вертит
бородой. То в шалаш уползет задом, то из шалаша лезет,
вытаскивая ноги.
— А л и мочи н е т ?
— Стой, не л е з ь сюда!
Н а к л о н я е т с я Л у к е р ь я , Симон руками растопыренными загораживает узенький проход.
•—- С и д и вот тут!
Г р ы з е т Маринка антоновку спелую в шалаше, беззвучно
смеется.
Д е в к и песни поют высокими голосами, слышится голос
Игнашкин.
И щ е т И г н а ш к а Маринку пропавшую.
Бродит по лунным дорожкам, пропадает в тени з а деревьями.
С в и щ е т , аукает, ломает сучки под ногами.
Говорит Симон Л у к е р ь е с е р д и т о :
— З а ч е м ты дом бросила в т а к о е в р е м я ?
— Н о ч е в а т ь пришла к тебе...
— Э т о г о нельзя сделать.
— Почему?
— Р а з в е можно дом бросать без п р и з о р у ? С л о м а ю т з а м о к —
утащат...
— Ну, кто з а л е з е т ! Соскучилась я об тебе...
—- Иди, иди, я нынче сон нехороший видел...
— Какой?
Маринка кашляет.
С и м о н сидит пораженный, повернув голову через плечо,
смотрит на темный проход в шалаше.
Л у к е р ь я слегка поднимается.
— Э т о кто, о т е ц ?
С и м о н молчит.
Молчат сады.
Молча лежат лунные дороги в деревьях.
Молча смотрит Д и а н к а умными, настороженными глазами.
О п я т ь кашляет Маринка в шалаше.
Л у к е р ь я головой л е з е т в темный проход, Симон хватает ее
з а плечо.
—• Постой! Ч е л о в е к там лежит.

— Какой ч е л о в е к ?
— Э т о г о т е б е не приходится з н а т ь .
Чует Л у к е р ь и н о сердце соперницу, спрятанную в шалаше,
руки становятся длинными. Н о г и на умятой траве бойко подплясывают, праздничный платок с головы сползает. Л е з е т
в бороду Симону Л у к е р ь я длинными руками, хочет в озлобленьи схватить з а рыжие волосы с темным отливом.
Ловит Симон Л у к е р ь ю з а длинные руки, бьет по шее
тяжелым кулаком.
Падает на колени Л у к е р ь я , опять поднимается.
— Ты что надо мной д е л а е ш ь ?
— Ничего.
— З н а ч и т не нужна я т е б е ?
С р ы в а е т СимОн праздничный платок с Лукерьиной головы,
громко кричит:
— Т ы мне не мешай, когда я сам желаю. А ежели того
т ы хочешь—уходи... Будет—пожили...
Тут и Л у к е р ь я закричала. Х о т е л еще ударить ее Симон—
из шалаша Маринка вылезла. С т о и т в белой кофте, как белая
береза, удивляется:
— Ай-яй-яй!
— Т е б я не касается, — говорит Симон Маринке.—-У нас
обоюдное дело.
А Маринка головой качает:
— Н е хотела я, Симон Петрович, вашего скандалу г о т
настолько. Н е для того приходила. Р а з в е можно жену
свою б и т ь ?
С л у ш а е т Симон голос далекий и не может понять, где
раздается он. Глядят на него под месяцем черные Маринкины
глаза, а саму Маринку не видать. Х о т е л схватить в жестокой
обиде — увернулась.
— Н е протягивай руки, Симон Петрович, я к этому не
привыкла.
Полыснула словом нехорошим Маринка Симоново сердце,
разожгла гневом огненным. Р а з м а х н у л с я он, чтобы пригвоздить
ее тяжелым кулаком, сзади Игнашка ударил молодым играющим голосом:
— Д я д я Симон, з д о р о в о !

Выпала сила б о г а т ы р с к а я из Симонова кулака, мертвым
опустился кулак вдоль ноги, а нога чуть-чуть задрожала.
— Д я д я Симон, нет ли у тебя огонька на папироску?
Ш а р и т Симон к о р о б о к в шалаше, долго не выходит.
— Есть или н е т ?
— Н е т ! — г л у х о отвечает Симон, вытянув ноги из прохода.
Маринка смеется.
— Потухло.
— А ты зачем п р и х о д и л а ?
— Яблочки ела.
— Или замуж выходишь з а н е г о ?
— Н е л ь з я з а него, в семейном положении находится он...
Лежит Симон вниз животом, будто спички ищет, зубами
тихонько поскрипывает. К о г д а вылазит из шалаша, два г о л о с а
молодых, как две струны, взвиваются над садами уснувшими:
Н е велят Маше за реченьку ходить,
Эх, да не велят Маше молодчика любить!

Э т о Игнашка уводит Маринку по лунной дороге от темного
шалаша.
И Л у к е р ь и нет.
Т о л ь к о пирог лежит, завернутый в белую тряпичку, да
Д и а н к а смотрит умными настороженными глазами. Вытащил
С и м о н пирог из белой тряпички, понюхал — капустой пахнет:
самый любимый пирог. Т о л ь к о для Симона и пекла Л у к е р ь я
такие пироги на подсолнечном масле, с зарумяненной коркой.
А х , окаянная д е в к а !
Л ю б и м ы й пирог сделала противным.
Всю жизнь семейную слизала дьявольским языком.
Если з а Л у к е р ь е й бежать, чтобы вернулась—сады оставить
нельзя: воры. Если на яблоню высокую з а л е з т ь , чтобы тоску свою
грохнуть о т т у д а — у б и т ь с я можно. А Симону не хочется умирать
без покаянья. Грешник он большой. З а к р у ж и л его бес в образе девичьем, осквернил душу сорокатрехлетнюю, вывернул наизнанку.
—- Т ь ф у !
Б р о с и л Симон любимый пирог с капустой через
в темную гущу деревьев, громко сказал:
— Господи, прости мое великое согрешенье!

Дианку

ПОЛЬКА-МАЗУРКА

Н

1

а станции Гурьяну попалась бабенка: тоненькая, остроносая, ноги на высоких каблуках. Идет, будто на ходулях, и все подрыгивает, из стороны в сторону покачивается.
Поглядела на Гурьяна круглыми воробьиными г л а з а м и — с р а з у
и пришпилила на все четыре кнопки. С места сдвинуться не
может Гурьян. Глядит ей в веселый, играющий зад, обтянутый
узенькой юбкой, слова в нутро провалились. А она, шишига,
опять мимо прошла, опять задела Гурьяна круглыми воробьиными глазами.
— Вы, товарищ, не из деревни б у д е т е ?
Покосился Гурьян, оттопыривая губу, лицо сделал будто
сердитым.
— Ну, и что же т а к о е ?
— Можа, д о в е з е т е м е н я ?
— С багажом или п о р о ж н я я ?
— Багаж у меня незначительный.
— Та-а-ак!
Б о л ь ш е и с к а з а т ь не сумел Гурьян. Врезалась бабенка
в самое сердце — сразу бы проглотил вместе с ботинками на
высоких каблуках. О ч е н ь уж сложеньем увлекательная. Говорит, сама з у б ы показывает, нарочно подкашливает, отряхивается, в о л о с ь я на голове поправляет. Как не посадишь т а к у ю
пичужку?
— Ладно, довезу. Сколько заплатишь?
— А вы с к о л ь к о намерены в з я т ь ?
— Б о л ь ш е давайте, годится.
О н а улыбается.

— Какой вы неуважительный, товарищ! Женщину нужно
бесплатно довезти.
Р а с т о п ы р и л ноги Гурьян, думает:
— Чего получится, если на самом деле дарма п о с а д и т ь ?
П о г л я д е л в глаза воробьиные, неожиданно с к а з а л :
— Д о какого с е л а ?
— Д о Романова.
— Романово з а нами пятнадцать в е р с т !
— Там пешком дойду, если попутчика не найдется...
— По какому делу т у д а ?
— Мама живет, повидаться хочу...
З а в л е к Гурьяна голосишка бабий, иголкой
тоненькой
пролез в нутро, и глаза воробьиные заволокли хозяйские
мысли.
— Ч е г о с тобой д е л а т ь ? С а д и с ь !
Тащит бабенка сундучок, гнется под ним, ногами семенит,
юбкой узенькой р а з н ы е буквы пишет между коленками.
— О х , товарищ, помогите на минуточку!
Вскинул Гурьян сундучок воробышком на плечо, улыбается.
— Ч е г о еще там у т е б я ? Д а в а й в эту руку!
— К а к о й вы сильный!
— А что?
— Я не подниму.
— С л а б ы й вы народ из городов — кишкой тонки!
— Как?
— Ш у ч у . Д в а д ц а т ь фунтов в сурьез принимаете...
С этого и началась Гурьянова тоска. Уставил сундучок
в телегу, пологом накрыл, чтобы пыль не приставала. Вытащил чапан из-под соломы, расстелил, будто жене-молодушке,
л а с к о в о приговаривает :
— Наверно, мягко любите сидеть—не наш брат!
— Ничего подобного, я к этому не избалована, сама из
крестьянского происхожденья.
— Все-таки д р у г а я сословья у вас!
— Ну, скажите! Если костюм на мне городской, нынче и
в д е р е в н я х такая мода пошла. Вообще, на это не надо внимания обращать.

Ходит Гурьян вокруг лошади, дугу поправляет, поперешник
подтягивает. Почесал гриву у мерина, в морду кулаком сунул,
чтобы веселее держался, сам все думает:
— Интересная штука может получиться!
Бабенка тоже охорашивается, гребешки в волосы втыкает,
глазами косит, платочек беленький на два узелка завязывает.
— Вы, товарищ, к у р я щ и й ?
Выплеснул Гурьян из левой ноздри, вытер пальцы о наклеску,
крякнул:
— Хорошенького можно.
— Пожалуйста, вам папироску!
И сама дымок пустила через обе ноздри.
— Эге!
Совсем не хозяином стал Гурьян.
Вытянула бабенка ноги в ботинках, заняла всю телегу.
А ботинки у нее, как у мужика, с голенищами до самых коленок, на голенищах пуговки в два ряда, тесемочкой перевязаны.
Н е г д е сесть Гурьяну! Р я д о м неловко. Х о т е л на наклеске
устроиться, чтобы поглядеть, какая из этого штука получится, а бабенка говорит:
— Вы, товарищ, напрасно там садитесь! Р а з в е не хватит
нам места д в о и м ?
П р о к л я т а я ! Гурьян ее посадил, она же Гурьяну командует.
И ссунуть теперь у Гурьяна силы не хватит. Глядит он
словно в тумане, во всем т е л е озноб начинается. З а ч е м она
рядом с а ж а е т ? И ноги вытянула, будто на кровати. Кабы
не случилось чего! Н е вытерпит Гурьян и дотронется до
этой ботинки. Л ю б о в ь которая, она не разбирает, а у
Гурьяна на л ю б о в ь похоже. Вдовый он, к тому же революция нынче: понравился человек, и живи, сколько хочешь,
невенчанным...
— Товарищ, чего вы с т е с н я е т е с ь ?
С е л Гурьян бочком, пожимается. О д н а нога в телеге,
рядом с ботинкой, другая — через наклеску висит.
Страшно
обе ноги класть.
А бабенка з у б ы с к а л и т :
— Товарищ, да вы, ей-богу, напрасно так садитесь!
Д а в а й т е сюда эту ногу!

Н е успел Гурьян и подумать хорошенько, что из этого
может получиться, а она Гурьянову ногу теребит, горячих
углей под сиденье подкладывает. З а г о р е л а с ь Гурьянова нога,
вспыхнуло все тело. Н а второй версте Гурьян закружил
вожжу на наклеску, бросил в ноги фуражку с подпотевшей
головы.
— Вам жарко, т о в а р и щ ?
— Н а р о д вы больно необышный!
— Почему?
— К примеру теперь, и ботинки у вас в городах на сапоги
похожи.
—• Мода такая.
— Чудно!
Тронул Гурьян голенище подплясывающим пальцем, надавил
пуговку на голенище покрепче, чувствуя, что сейчас он провалится сквозь землю, и вдруг неестественно громко закричал:
— С к о л ь к о стоит такая ш т у к а ?
Бабенка не рассердилась, только юбкой чуть-чуть пошевелила.
—- Вы ж е н а т ы й ?
— По какому случаю вам нужно з н а т ь ?
— Разве секрет?
— Б ы в а е т иногда!
— Я вот не скрою, если не замужняя. Пожалуйста!
Глянул Гурьян сбоку на русую овечью кудерку, выпавшую
из-под беленького платочка, сразу выпустил весь воздух, распирающий грудь.
— Вдовый!
— Почему не ж е н и т е с ь ?
У д а р и л Гурьян мерина кнутовищем по костлявому заду,
крякнул, распутал вожжу на наклеске, опять замотал. Окинул
тревожными глазами поле, узенький проселок, по которому
прыгала тележонка, увидал около своей ноги другую ногу
в городском, п о д з ы в а ю щ е м ботинке, неожиданно сказал:
— Я когда-то хорошо жил: д в е лошади было у меня,
корова с подтелком, восемь овец и масла с яйцами невпроед.
Ч а ю захочу, простого не пил: каждый раз с топленым молоком.
И жена покойная не жаловалась на мой характер. У людей

которых нет ничего, у н е е — п л а т ь е з а платьем, потому что
я не скупился на это. Умирала она, говорила мне: ты, говорит,
Гурьян, не мучай с е б я : найди подходящую женщину и женись
через сорок дней после моей смерти...
— Д а в н о она у м е р л а ?
—- Год скоро б у д е т !
— И вы не ж е н и л и с ь ?
— Тут, видишь, какая ш т у к а ! — з а д у м ч и в о сказал Гурьян.—
Три бабы находилось для меня, ну, я испорченный маленько
с т а л : не нравится, да и на тебе. О д н а , понимаешь, сама
напрашивалась, в дом ходила, чтобы соблазнить, а я не хочу.
Л ю б л ю , чтобы расположение было к этой женщине, обоюдное согласье...
Поглядела бабенка на Гурьяна круглыми воробьиными глазами, вздохнула и вдруг л е г л а на спину.
— К а к у ю вам женщину н а д о ?
Гурьян
отвернулся. О г л я д е л переднее колесо, свесив
голову через наклеску, плюнул, опять взглянул на вытянутые
ноги.
— Тут сразу не скажешь!
— Почему?
— Точка выходит, сурьезная штука...
А бабенка подвинулась ближе.
— Вот не женитесь, и р у б а ш к а у вас нестиранная.
Разве
вы с т а р и к ?
— А т ы откуда з н а е ш ь ?
— Ну, какой с т а р и к ! Э т о же по лицу видно. Поставь вас
в хорошую жизнь, чтобы жена н а б л ю д а л а по вашему характеру, тогда и не похожи будете на т е п е р е ш н е г о человека.
Гурьяну стало душно.
Р у к и ослабли.
Мерин в оглоблях будто о т о р в а л с я от земли, плыл по
воздуху, у р о н и в л е в о е ухо, и сам Гурьян с нелепой улыбкой
на губах б у д т о р а с т а я л в синем играющем воздухе. Мельком
увидел маленький не бабий живот бугорком под ситцевым
платьем, осторожно подумал:
— Она, наверно, играет с о мной!
Выпрыгнула бабенка из телеги, весело крикнула:

— Н а з а д не о г л я д ы в а й с я !
— Зачем?
— Н е полагается вашему брату.
— И г р а е т ! — опять подумал Гурьян. — С е й ч а с
дотронусь
до нее, будто нечаянно...
А бабенка сзади окликивает:
— Товарищ, почему вы не остановите л о ш а д ь ? Я же не
догоню.
Повернул Гурьян голову назад, встретился с круглыми
воробьиными глазами. Ударили они в Гурьяново
сердце
мелким играющим огоньком, будто два ружья мелкой охотничьей дробью.
— Ну, конечно, играет!
— Какой вы недогадливый, товарищ!
— Тпру! С е д а й скорее.
— Д а я не влезу о т с ю д а !
— А х , ты, мать честная!
Прыгнул Гурьян через наклеску, подхватил бабенку легким
перышком, вскинул, стиснул.
— Ой!
Наступила тьма.
И в этой тьме посыпались искры разные, и в одну минуту
сгорел мерин с телегой, сундучок под пологом, тучки полевые, вся земля, и все люди на земле. О с т а л а с ь только бабенка
в крепких пылающих руках. Посадил Гурьян на телегу ее,
глянул в лицо дымными глазами, тихонько сказал:
•— Н е бойся!
И еще говорил: о двух лошадях, о корове с подтелком,
о том, что ему нужно жениться, и нет никакого греха тут,
если по-новому взять. Н а д о только, чтобы человек человеку
понравился, а она ему страсть как нравится, потому что
никогда он не видал такой женщины, к которой расположенье имеет. Потребуется ей, он и в Романово увезет,
и в город обратно доставит, если дело какое осталось там...
Улыбнулась бабенка, з а и г р а л а глазами.
— Вы мне очень нравитесь!
— Чем?
— И лицом и характером.

— На лицо не гляди ! — сказал Гурьян деловито. — С лица
никогда не разглядишь настоящего человека, особенно в крестьянском положеньи. Грязный мы народ, с землей важдаемся.
Писаря которые, те беленькие, на бумагах сидят.
О п я т ь улыбнулась она.
— Я писарей не л ю б л ю !
Гурьян восторженно подхватил:
— Ты не любишь, а я терпеть не могу!
— Почему?
— Линия другая у них. Если замуж желательно выходить,
к примеру, з а непьющего человека, живущего в домашнем
удовольствии, кого хошь выбирай, только не писаря: пьяница
на пьянице, и в грудях у каждого чихотка сидит.
Ехали.
И л и д о р о г а под гору пошла, или мерину легче стало: все
порывался бежать он, дергая телегу, а бабенка в беленьком
п л а т о ч к е останавливала его за вожжу, по-хозяйски уговаривала :
— Стой, стой, кочки тут!
Гурьян не перечил. Пусть правит. Можа, и к нему через
это привыкнет скорее. Когда выбрались на торную, укатанн у ю дорогу, взяла бабенка ременный кнут на длинном кнутовище, ласково с к а з а л а :
— Можно ударить вашу л о ш а д ь ?
— Айда вали!
— Чего-то жалко...
— Д л я вашего удовольствия можно!..
Б е з ножа режет любовь каждого человека, з а р е з а л а она
и Гурьяна, сделала покорным, улыбающимся широкой неестественной улыбкой. Скажет теперь пассажирка ему: „ С л е з ь ,
я одна посижу!" — слезет. — „ И д и вдоль оглобли!" — пойдет.
А все ботинки виноваты с узенькой юбкой и русая овечья
кудерка на лбу. Наклонился к бабенке, тревожно шепнул:
— Хочешь, потешу тебя для нашего з н а к о м с т в а ?
— Как?
Подобрал Гурьян распущенные вожжи, встал на колени,
свистнул, гикнул, неистово закричал:
— Малышка, г р а б ю т !
А. Н е в е р о в , т . VI.

3

Д е р н у л а с ь телега, будто в воздух поднялась, з а в е р т е л а с ь
поднятая пыль, з а г р е м е л и колеса с лубками, попадали назад
мимо бегущие десятины. Мерин вытянулся, приложил уши,
дробно застучал задними ногами в передок, а Гурьян, стоя
на коленях, с растрепанной головой, взмахивая руками, неистово
кричал пьяным разыгравшимся голосом:
— Малышка, выручай!
О б о г н а л и пешехода, испуганно свернувшего в сторону,
обогнали телегу со спящим мужиком, врезались в посевы,
запрыгали по бороздам, готовые сломать деревянные оси.
Бабенка, причина любви, испуганно держала Гурьяна за левую
руку и вдруг обняла Гурьяна около самых подмышек.
Сама
обняла, не вытерпела.
— Гурьян Никанорыч, у меня головокруженье.
Глянул Гурьян в глазенки испуганные, увидал л ю б о в ь
промелькнувшую, бросил вожжи.
—• С т о й , Малышка, будет!
Мерин остановился.
Т о г д а Гурьян с к а з а л бабенке:
— Ч е г о еще в е л и ш ь ?
— А чего вы можете с д е л а т ь ?
— Все могу, если в сурьез дело пошло...
Б а б е н к а прижалась к нему головой.
— Какой вы хороший!
Б о л ь ш е Гурьян ничего не помнит. Как во сне, просил е е
выйти з а него замуж, рассказал, что он бездетный, что у него
с к о р о умрет мать-старуха, и станут они жить вдвоем. К а к
во сне, видел Гурьян мелкие смеющиеся зубы, ласково-веселые
глаза, городские ботинки на высоких каблуках и все х о т е л
обнять их, стиснуть, переломить и заплакать над ними, а она,
как во сне, била его по рукам, смеялась, грозила тоненьким
пальцем:
— Нель-зя!
Наконец, уставшая от игры, сказала спокойно:
— Хорошо, Гурьян Никанорыч, я подумаю. Н о , прежде
чем выйти замуж з а вас, я погляжу, как вы живете.
Согласны?
Гурьян согласился...

2
Д о м а встретила старуха в черном платочке. Взглянула на
мерина с перетянутыми боками, на Гурьяна помолодевшего.
Увидя бабенку незнакомую, недружелюбно подумала:
— К а к у ю лихоманку привез — л о ш а д ь перегнал, дурак!
А бабенка будто выросла на этом месте.
Соскочила
с телеги, у д а р и л а руками по юбке, стряхивая пыль, ласково
з а г л я н у л а в лицо.
— З д р а в с т в у й , бабонька, как п о ж и в а е т е ?
Гурьян у л ы б а л с я .
Ш а г и у него были веселые, легкие. П о х л о п а л он мерина,
выводя из оглобель, отпугнул петуха, вскочившего на телегу,
о г л я д е л хозяйство сытыми заигравшими глазами. Посадил
сундучок на плечо, громко с к а з а л :
— Ну, мама, ставляй самовар теперь, чайничать будем!
— А сахару где в о з ь м е ш ь ?
— С а х а р найдется! — сказала бабенка.
О п я т ь Гурьян улыбался.
С т а р у х а дивилась.
Тоненькая, чужая бабенка, з а е х а в ш а я с дороги, имела над
с ы н о м какую-то власть, распоряжалась, как мужем. Х о д и л а
под сараем с ним, все выглядывала, во все пролезала тоненькой змейкой, спрашивала:
— Это в а ш е ?
— А это?
Гурьян только улыбался, будто глупенький, и перечить
не мог. П е р е д чаем бабенка вынула полотенце из сундучка,
жестяную коробочку с мылом, л а с к о в о с к а з а л а :
— Я у м ы т ь с я хочу, Гурьян Н и к а н о р ы ч !
Гурьян принес в е д р о воды из сеней и сам стоял с ковшом
над лоханью, поливал ей на руки, а она мылась д о л г о : терла
з а шеей, к о в ы р я л а в ушах, со смехом говорила Гурьяну:
— Не лей сразу!
— Дай еще!
— Лей побольше!
— Н е балвай!
Н о и это не страшно.

Удивил сам Гурьян.
К о г д а бабенка сказала ему: „Вам тоже умыться надо,
Гурьян Н и к а н о р ы ч ! " — он засучил рукава у рубашки, перегнулся над лоханью, растопыривая ноги, а она, поливая н а
руки ему, опять говорила:
— Ш е ю мойте, ш е ю !
— Вот тут, з а ушами потрите!
— Мыльте хорошенько, не бойтесь!
Д о л г о фыркал Гурьян, расплескивая воду, спрашивал:
— Б у д е т что л и ?
-— Мойте, мойте чище!
— Б о л ь н о хороший буду!
А про себя тихонько посмеивался:
— Б е с ! З а с т а в и л а умываться, словно суббота пришла...
Х о т е л остаться в грязной рубашке, бабенка и тут поперек
пошла:
— Неужто у вас и рубашек больше н е т ?
— Почему н е т ? — о б и д е л с я Гурьян.
— Ну, оденьтесь почище, чтобы я вас другим человеком
увидела.
Гурьян улыбнулся, показывая глазами на мать, но тут ж е
выволок сундук из-под кровати, вышел на минуточку в сени
и пришел из сеней в розовой шумящей рубахе, в черных миликсиновых штанах, высоко подпоясанный узеньким
пояском.
— Вот и я такой.
Здравствуйте!
Бабенка ударила его по руке.
О б а засмеялись.
С т а р у х а враждебно молчала. Н е нравилась ей т о н е н ь к а я
в е р т у ш к а : чай пила она не с блюдечка, а прямо и з чашки
маленькими глотками, спрашивала, нет ли у них чайной ложки,
почему нет, дрыгала ногой под столом, насмешливо оглядывала
и ее, старуху, и старую мужицкую избу, почерневшую от
долгих темных лет. Изба — настоящая изба: большая, с двумя
скамейками вдоль стен. Н а кровати подушки в серых наволоках, полосатая дерюга, вместо одеяла, и старая дубленая
шуба, вывороченная шерстью наружу. Н а с т о я щ а я крестьянская кровать! В почерневшем углу множество икон, синяя

лампадка, поминанье, огарок свечи, пучок засохшей вербы.
Все, как у хороших людей.
А бабенка недовольная осталась и з а чаем говорила
Гурьяну:
— И з б а мне не нравится! Надо завести другой порядок
в ней. Вы р е л и г и о з н ы й ?
— По какому случаю?
— И к о н очень много у вас.
— Мама молится на них.
— А вы?
— Бывает, и мы молимся...
-—- А почему у вас картинок нет на с т е н а х ? А з ё р к а л а ?
А цветов на о к н а х ? И занавесок не видно. Р а з в е так
дорого?
— Э т о уж по женскому д е л у ! — у л ы б а л с я Гурьян. — Можно
сделать...
О н чувствовал себя неловко в розовой шумящей рубахе.
Мать, наверно, не догадывается, какая тут причина, и люди,
если заявятся, не поймут, почему Гурьян сидит словно на
празднике с расчесанной головой. Выпил он три чашки густого
морковного чаю, перед четвертой откашлялся. Крякнул, поглядел на бабенку.
— Мама!
Н а с т у п и л а тишина.
С потолка прямо в чайное блюдечко упал таракан.
— Во чорт! — подумал Гурьян. — Н е мог в другое время
упасть.
Ухватил он таракана з а длинный шевелящийся ус, наклонился. Н е т о р о п к о положил под сапог, неторопко раздавил
т а р а к а н а сапогом.
— Мама, я женюсь!
— Где?
— Вот здесь, на этой женщине.
С т а р у х а опрокинула чайную чашку вверх донышком, выплюнула неразжеванный кусочек сахару из зубов, ушла в чулан обиженная.
Гурьян сказал, успокаивая невесту:
— Ты не гляди на нее, со мной будешь жить!..

Б а б е н к а не беспокоилась. После чаю она не стала молиться
в передний угол, не молился в этот р а з и Гурьян. О н а прислонилась спиной к косяку, положила нога на ногу, з а к у р и в а я
папироску, он осторожно шепнул:
— Курить-то бы не надо пока!
— Почему?
— Н е принято в нашем положеньи, чтобы бабы курили.
Бабенка и нос кверху подняла.
— Э т о меня не касается!..
Д ы м о к , пущенный под иконы, совсем выгнал старуху и з
избы. Поглядела она на погибшего сына, покачала головой,
сильно хлопнула дверью. Гурьян немножко расстроился, а
бабенка внимания не обращает, будто совсем не видит Г у р ь я новы морщины на лбу. С е л а на кровать, покачивается.
— К р о в а т ь у вас очень неряшливая!
— К а к а я есть!—глухо ответил Гурьян.
— И д и т е сюда!
— Д н е м я не лягу...
-— П о ч е м у ?
— Потому что не хорошо получится...
О н а засмеялась.
— Ч у д н о й вы человек! Р а з в е я ложиться з а с т а в л я ю ? М н е
просто нужно поговорить с вами.
— Говорить можно отсюда.
— А я хочу з д е с ь !
Б ы в а е т это с человеком, который любит. Н е колдовала н а
траву бабенка и в воду не глядела, а Гурьян опять не помнит,
как подошел к кровати. Д о л г о упирался, разговаривая от стола,
и все-таки не вытерпел. О ч е н ь уж голосишка проникающий.
С в я з а л он Гурьяна по рукам и ногам, и нет никакой силы
о т д е л а т ь с я от него. Сначала рядом сел Гурьян, потом очутился в лежачем положении и ее все уговаривал, чтобы легла,
но она т о л ь к о рукой погладила его, будто маленького.
—
—
—
—
—

Вы отвезете меня домой с е г о д н я ?
Угу!..
И опять приедете ко м н е ?
Угу!..
Когда?

— Когда велишь.
— Ч е р е з три д н я !
— Можно и ч е р е з три...
Минут д в а д ц а т ь пил Гурьян сладкую отраву, напился,
опьянился, и опять, как дорогой, ничего ему не было жалко.
И опять, как дорогой, сгорела вся и з б а с почерневшими иконами, и с т а р ы е ^хозяйские заботы. Вошла вдова Мокеева,
которая соблазняла Гурьяна на замужество, а Гурьян и не
смотрит на нее.
— Чего нужно?
— Ничего не нужно.
П о в е р н у л а с ь Мокеева, Гурьян р у г а е т с я :
— Черти, ш а т а ю т с я каждый раз!..
— Кто это?
— Та самая.
—• Н р а в и т с я она в а м ?
Гурьян усмехнулся.
— Чего в ней хорошего! Мне теперь никто не нравится,
окромя тебя.
Х о т е л он бабенку схватить, а она с кровати вскочила.
— Н е надо, Гурьян Никанорыч, я не л ю б л ю эдак!..
— А чего стесняться нам?..
— Н е т , нет, не нужно...
Вошла старуха-мать, Гурьян не стесняется: держит бабенку
з а руку о к о л о печки, гладит по спине широкой вымытой
ладонью. Лицом неузнаваемый стал и глазами совсем не
похож на прежнего Гурьяна. Потом будто проснулся от тяжел о г о сна, крепко вздохнул.
— Ну, ехать, т а к ех£ть, пока не поздно...
Вышла мать на двор, Гурьян мерина ставит в оглобли,
даже отдохнуть не дал ему.
— К у д а еще собираешься'?—крикнула старуха.
Гурьян не ответил. Н а с т е л и л соломки в телегу помягче,
сверху дерюгой покрыл, вынес сундучок из избы, перехлестнул веревочкой, чтобы краями не стукался.
— Ну, л е з а й !
С е л а бабенка, улыбается. Поправила платок на голове,
л а с к о в о старухе кивнула:

— Д о свиданья, бабонька, будьте з д о р о в ы !
С т а р у х а отвернулась, поджимая сухие, изношенные губы.
— Поезжай с богом, черти тебя накачали на нашу шею!..
О т в о р и л Гурьян ворота, взглянул точно в последний р а з
на хозяйство, подумал. Подобрал деревянную лопату, поставил
в угол. П о д н я л запорку от ворот, положил на крыльцо.
— Мама, борону никому не давай, з а в т р а я сам поеду
в поле!..
Потом нахлобучил картуз пониже, нехотя полез в телегу,
и в розовой шумящей рубахе, в черных миликсиновых штанах
повез бабенку в будний рабочий день до Романова села з а
пятнадцать верст. В улице на него глянули мужики с бабами,
молодые, затосковавшие вдовы. Все окошки уставились, все
избенки повернулись лицом к нему, и каждая избенка будто
кричала вслед:
— Гляди, гляди, невесту повез!..
Хлестнул Гурьян мерина под задние ноги, рассердился, еще
раз хлестнул и шумно, пугая собак с ребятишками, проскакал
в околицу, будто не здешний. Мысленно осуждая себя, разглядывал бабенку потухшими глазами:
— Интересная ш т у к а ! Л ю д и работают, а я разъезжаю,
чорт !
С о в с е м было расстроился, а она в лицо заглянула.
—- Гурьян Никанорыч, почему вы такой н е в е с е л ы й ?
Молчит.
—- Д а в а й т е шагом поедем!
О п я т ь молчит.
— К у д а вы т о р о п и т е с ь ?
Гурьян завозился.
— Ч у д н о е дело! У меня хозяйство стоит...
— А почему вы меня по имени не з о в е т е ни р а з у ?
— Когда?
— Все время, как познакомилась с вами...
С м е ш н о стало Гурьяну, обмяк.
— О т - т ы грех-то е щ е ! Т ы же сама не говорила, как тебя
зовут.
И она улыбнулась, вскидывая глазком на него.
— Меня зовут То-о-ней. Эх, вы!..

— Постой, не балвай. Я, кажется, сундук давеча не запер.
Уйдет мама из избы, неприятность может случиться...
Гурьян вдруг наморщился, потемнел и даже вожжи натянул,
останавливая мерина. П о д у м а л :
— Н у да, не з а п е р !
Плюнул через Тонину голову, обиженно сказал:
— Мучаешь ты меня з д о р о в о ! Д р у г о й бы человек ни з а
что не сделал на моем месте, как я делаю, а я вроде дурачка
теперь. С о станции задаром в е з и опять з а д а р о м везу, целый
день кружусь... И л и у меня х а р а к т е р бестолковый, или ты
сделала чего-нибудь со мной. По совести сказать, ты ведь
совсем не подходишь для меня. Ежели рассердиться мне да
ударить т е б я — ч е г о п о л у ч и т с я ?
Т о н я чуть-чуть отодвинулась.
— Т ы не бойся ! — с к а з а л Г у р ь я н . — Я к примеру говорю:
очень сложеньем ты слабая...
О н а улыбается.
— Вот не такая, а нравлюсь вам.
— Э т о в е р н о ! — с о г л а с и л с я Гурьян.
— И чего скажу, будете по-моему д е л а т ь ?
— Как по-твоему?
•— Чай, не с д е л а е т е ?
— Н у , говори.
— Если я скажу: „ Г у р ь я н Никанорыч, привези кизяков
возок!"— откажешься?
— Э т о другое д е л о .
— А муки пуд не привезешь, чтобы пирогом хорошим
угостить т е б я ?
Гурьян засмеялся.
— Ну, и цыганка ты, в и д а т ь ! П о с т о й , сожму хорошенько...
— О й , не надо!..
— Д л я тебя и еду з а п я т н а д ц а т ь верст, должна понимать.
Я не про э т о говорю. Д л я работы маленько трудно будет
тебе с непривычки после города.
Т о г д а она начала говорить серьезно: и лицом ей нравится
Гурьян, и характером, а как живет, да как р а б о т а е т — н е очень
н р а в и т с я : теперь так не живут, по-другому начинают. Мужик

грязная, и сам он грязный, книжек не держит, ничем не интересуется, кроме черной работы. Д а в е ч а она нарочно поглядела
в шкафчик, думала, книжки там, а в шкафчике чашки немытые
стоят, да мертвые, сухие тараканы валяются. Д у м а л ли об
этом Гурьян когда-нибудь?
Гурьян, застигнутый врасплох, откровенно сознался:
— К о г д а же мне д у м а т ь ?
— А дальше как будете ж и т ь ?
Гурьян отвернулся.
— З д о р о в о допрашивает, будто в трибунале...
И тоже спросил:
— З а ч е м это н у ж н о ?
— Потому что сватаете вы. Н е могу же я выйти з а вас,
если вы не измените свою жизнь. К а к а я мне радость в г р я з ной и з б е с и д е т ь ? Э т о наперед говорю, в грязной избе я не
согласна. И себя ломать на работе, как вы ломаете без толку,
тоже не хочу...
Замолчали.
Гурьян поглядел на солнышко, на короткие предвечерние
тени, бегущие стороной вдоль телеги, тронул мерина вожжей,
тихонько подумал:
— З д о р о в о я спутался с ней, ни к чему!..
3
Возвращался он из Романова поздно ночью.
Мерин с перетянутыми боками часто разевал голодный рот,
оттопыривая хвост, шел усталым шагом. Н е прихватил ему
хозяин кормецу из дому, думал, там накормят, но мерину
ничего не попало в гостях у Тони. Уж очень в бедном положеньи оказалась Тонина мать. Д а ж е двора нет. И з б е н к а
маленькая, в два окошка на переулок, потолок низенький.
Е с т ь з а избенкой хлевушок куриный, но в д в е р ь туда т о л ь к о
поросенку пролезть.
Самому Гурьяну было лучше.
С и д е л он з а столом в розовой шумящей рубахе, много
выпил чаю и уже не хотел когда, а Тоня опять подливала
ему, ласково упрашивала:

— Д а , Гурьян Никанорыч, да выпейте еще стаканчик!
Ж а р к о было Гурьяну, утирался прямо рукавом розовой
рубахи и все-таки пил, и не было силы из-за стола подняться.
С л о в н о гвоздем пришила Тоня к этому месту, и сама рядом
сидела и ногу ему тихонько трогала коленкой, будто нечаянно.
Поднялся Гурьян через силу, вспомнил мерина голодного
около окошка в переулке, но Тоня и тут покорила любовью.
— Куда вы т о р о п и т е с ь ? Л о ш а д ь не человек, потерпит.
Мама, свари ему пару яиц. З н а е ш ь , мама, какой он д о б р ы й ?
Н и к т о на станции не сажал, а он посадил бесплатно и сюда
вот привез...
Тонина мать тоже угощала Гурьяна, будто ближнего родственника:
— Кушай, миленький, кушай! Д а й бог тебе з д о р о в ь я
з а это...
Гурьян сидел, как в чаду. Крякал, поглядывал на мерина
из окна, грызущего наклеску голодными зубами, думал:
— Сейчас уеду. Р а з в е можно лошадь м о р и т ь ?
Д о с а д н о и на Т о н ю было. Н е у ж т о т о л ь к о и чаем з а э т о
поит, что он бесплатно п р и в е з ? Где же л ю б о в ь ? Куда остальное п о ш л о ? Почему она не скажет матери, что Гурьян по другому случаю возится с ней ц е л ы й д е н ь ? Нахмурился он и
даже отодвинулся. П о г л я д е л на мерина из окна, поднялся.
— Спасибо вам з а чай, з а с а х а р ! Поеду.
Н о никогда не з н а е т человек, что может сделать с ним
женщина. Н е знал и Гурьян. Взяла его Тоня з а руку, вывела
в сени. О б н я л Гурьян в сенях ее, пахнул в лицо горячей
обидой, сказал:
— Эх, и мучаешь ты меня з д о р о в о ! Никак нельзя мне
дольше сидеть...
А она повела в куриный хлевушок, встала спиной к плетню.
— Поговорить нам негде с тобой...
Если баба прислоняется к плетню, и мужику приходится
это самое д е л а т ь . Прислонился Гурьян рядышком около Тони,
уговаривает :
— Ехать надо!
А она перед ним такая маленькая, такая несчастная.
— Приедешь е щ е ?

Тут и Гурьян несчастным сделался. Вздохнул всей грудью,
потрогал Тонину кудерку на лбу.
— Конешно, приеду.
— Почему же такой н е в е с е л ы й ?
Гурьян горько рассмеялся.
— Чудной вы народ, ей-богу! Н е у ж т о я мог поехать,
если бы не такой с л у ч а й ? Т ы считай, сколько мне встанет
гулянка с тобой!
— Дорого?
О п я т ь залезла Тоня в самую душу. О п я т ь позабыл Гурьян
про мерина голодного. Помолодел глазами вспыхнувшими,
в з я л л ю б о в ь свою з а руки и держал, словно соломинку з о л о тую, гладил кудерки на лбу дрожащими пальцами. Е щ е х о т е л
ч е г о - т о сделать—она не позволила.
— Н е л ь з я этого сейчас!..
— Почему?
•—- После, когда поженимся...
— А зачем ты матери не г о в о р и ш ь ?
Смеется.
—- П р и е д е ш ь ч е р е з три дня, тогда и р а з г о в о р будет другой.
— Э - э ! — с к а з а л Гурьян.—Ты вон какая, видать.
— Какая?
— Я не способен на это — друг друга мучать. Гляди вот
сразу на меня: нравлюсь«— говори, не нравлюсь — не надо.
З а ч е м по-пустому слова к и д а т ь ? Мне игрушками заниматься,
сама знаешь... Л о ш а д ь - т о целый день стоит некормленная...
— Ч е г о же ты х о ч е ш ь ?
П о г л я д е л Гурьян голодными заблестевшими глазами, плюнул в обе ладони, стиснул Т о н ю в руках, поднял и начал
носить по куриному хлевушку.
— Я вот чего хочу!.. Р а з д а в и т ь т е б я хочу я!..
— С т о й , стой, нельзя!..
— А л и кричать б у д е ш ь ?
— Мама идет...
И о п я т ь упала л ю б о в ь Гурьянова на самое дно. Горит
в глазах, выходит из н о з д р е й горячим духом, дрожит в ногах,
беспокойная. Р а з о ж м у т с я крепкие руки, качается Гурьяново
тело, будто пьяное. А Т о н я на ухо шепчет:

—• Приезжай!.. Ч е р е з три дня...
Н е заметил Гурьян, как вечер подошел. Покалякал с Тониной матерью насчет хозяйства и вдруг рассердился окончательно. Б ы с т р о поставил мерина в оглобли, поглядел на месяц,
вылезающий из-за села, выругал Тоню, Тонину мать и всякую
любовь, которая бывает. Поправил шлею на хвосте у мерина,
мрачно сказал:
— Д о м о й айда!
Вышла Тоня проводить. Н а плечах у ней пуховой платочек, в воЛ%сах под месяцем светит костяная гребенка с двумя
самоцветными камешками. Увидел Гурьян два камешка, хотел
стиснуть Тоню о к о л о телеги, чтобы дольше помнила, она ему
пальчиком вот так:
— Нель-зя!
Тут Гурьян нахмурился. Л о ш а д ь можно голодной бросить
и х о з я й с т в о забыть, а ей такого пустяка нельзя.
— Прощай!
— Ты рассердился?
— С е р д и т ь с я тут нечего, ехать надо...
— Я тебя жду.
Вынесла Тонина мать два яйца в тряпичке, подала Гурьяну.
— На-ка вот, миленький, ребятишкам твоим гостиничка.
Будет дорога мимо л е ж а т ь — з а е з ж а й .
Тоня громко смеялась.
Гурьян даже не обернулся к ней.
Мерин с радости ударился рысью.
И теперь, выехав в степь, собирая перепутанные мысли,
думал Гурьян:
-— Ну, и попал я з д о р о в о в эту историю!
Припомнилась Тоня в хлевушке. Сам побожился два раза,
что приедет к ней через три дня и пуд муки привезет, и
к р ы ш у на избе перекроет.
— Тьфу, чорт!
Вылез Гурьян из телеги, пошел вдоль оглобли. Увидал
на себе р о з о в у ю рубаху с миликсиновыми штанами, покрутил
головой.
— Вот смех-то г д е !
Мерин вдруг встал.

Д у м а л Гурьян, что мерин помочиться захотел, и тоже встал.
О г л я д е л далекое поле, утонувшее в белом сумраке ночи, ударил кнутовищем по оглобле.
— Айда, Малышка, не стой!
Мерин не трогался.
— Что такое?
О б о ш е л Гурьян с обеих сторон, отпустил поперешник.
— Шагай, потихоньку, шагай!
Мерин оскалил голодный рот, показывая хозяину желтые
зубы, блеснувшие на месяце. П р о ш е л шагов двести, опять
остановился. Гурьян плюнул на переднее колесо.
— Доездился, сукин сын, д о к а т а л с я ! З а в т р а на работу
ехать, а он вот нейдет. И что у меня з а х а р а к т е р дурацкий—
целый д е н ь лошадь проморил! А х , ты, господи! Кому хошь
скажи — не поверит...
Крякал, ругался Гурьян, а мерин не шел. Если насильно
гнать, еще хуже загонишь.
— Тьфу, чорт!
Н а телеге лежала дерюга с пологом. Рядом в долинке зеленела трава. Время теперь часов двенадцать ночи. Л у ч ш е
уснуть до утра, утром на з о р ь к е можно поехать.
— Н у , и характер дурацкий!
З а т а щ и л Гурьян мерина в долинку, выпряг, привязал вожжой з а шею, другим концом — з а колесо. Мерин набросился
на траву с голодухи, а Гурьян, завернувшись в дерюгу, лежал
под телегой. Навалилась дрема избяная на него, подогнула
ноги ему, будто на печке, перепутала, остудила горячие мысли.
О н уже не сердился, не ругался, не крякал, а добродушно
посмеивался над собой в легкой убаюкивающей д р е м о т е :
— Н у , и штука интересная! Ездил на станцию по общественному делу, очутился в поле з а пятнадцать верст от
своего села. Лежу, как дурак, и хозяйства не надо. Тьфу,
проклятые бабы! Ну, что ты будешь делать с таким характ е р о м ? Н е т в своем селе э т о г о добра, распустил глаза на
чужую. Д а , чай, если Марью в з я т ь или Мокееву П р а с к о в ь ю —
в самый раз настоящие бабы. А эта малюшка какая-то, синтепа. С о ж м и в кулак хорошенько, и останется одна ерунда.
С м е х ! Придавил я ее давеча локтем нечаянно, а она: „ой,

б а т ю ш к и ! " Э т о шутя только, а если на самом деле тиснуть
покрепче?
Гурьян сонно рассмеялся, чувствуя себя здоровым озорником. Приподнял голову, прислушался, как мерин хрупает
траву, опять начал дремать. С н а ч а л а подошла к нему Марья
Лизарова, овдовевшая второй г о д : грудями полная, телом
справная, щеки к р о в ь ю горят. С е л а кошкой и давай заигрывать.
— К о г о замуж в о з ь м е ш ь ? Г о р о д с к у ю ?
— Ну, шутишь! — сказал Гурьян.
Потом Прасковья Мокеева подошла. Стиснула ш е ю Гурьяну крепкими мужицкими руками и тоже з а и г р ы в а т ь начала.
— К о г о замуж в о з ь м е ш ь ? Городскую!
— Д а нет же, нарочно я с ней! Р а з в е мысленное д е л о
по-сурьезному т у т ? Б а л о в с т в о одно от нашей глупости...
С о в с е м о т к а з а л с я Гурьян от Тони, вся любовь песком
р а с с ы п а л а с ь : б а л о в с т в о ! А Т о н я (бывает это с каждым человеком) после всех и влетела в Гурьянову голову маленькой
пичужкой: тоненькая, в узенькой юбке. Глядеть не на что, а
Гурьян глазами оторваться не может. Х о т е л сказать ей чего-то,
а она говорит ему:
— Спи, Гурьян Никанорыч, устал ты нынешний день, я
тревожить не стану.
О б н я л Гурьян д ь я в о л ь с к у ю бабенку против своей воли и
проспал в обнимушку с ней д о утренней зорьки. Когда поднял
голову, подхваченный утренним холодком, мерина в долинке
не было.
— Батюшки!
Вскочил Гурьян, как сумасшедший.
— Стой!
Вот и вожжа оборвана на колесе.
— Увели!
— Батюшки!
Увидал два яйца в телеге, грохнул их о - з е м л ю , наступил
на них, как на з м е ю подколодную, ухватил себя з а волосы.
— Ч е г о буду д е л а т ь ? З а р е з а л и !
Бежит Гурьян по следам лошадиным ч е р е з яровые, весенние
всходы, в голове — туман, в у ш а х — з в о н , ноги подгибаются.
—- Господи!

Подумал, опять пустился бежать. Выбежал на бугорок.
—- А х , нечистая сила!
Мерин на овсах лежит и боками раздулся, словно колода.
Увидал хозяина, голову поднял. Х о т е л Гурьян ударить его от
досады, но тут же подумал:
— О н не виноват!
4
В молочном рассвете четко обозначились межники с поникшим полынником, черные, глубокие б о р о з д ы на парах. Вылетела из травы ранняя птичка, молча пролетела над Гурьяновой
головой. Бросались в глаза узенькие суслиные норы, з о л о тыми полосками красило солнце еще темный восток, а Гурьян
все ехал и ехал и никак не мог д о е х а т ь до своего селаИ оно будто передвинулось верст на д е с я т ь с прежнего места,
и мерин будто тащился воробьиными прыжками. Вглядываясь
вперед мимо левой оглобли, отыскивал Гурьян з л ы м и глазами
А к и м о в у мельницу на пригорке. О б я з а т е л ь н о должна она
показаться раньше всех, но мельница не показывалась. В с е
пропало, все ушло вперед, только тоска хозяйская г л у б о к о
сидела в расстроенном сердце. Чем больше р а з г о р а л с я восток,
выпуская острые стрелы, тем сильнее становилась тревога.
Вставал Гурьян на колени, ползал по лубкам, опять садился,
протягивая ноги, мутно глядел на подпотевшего мерина, р о н я я
вожжи из рук. Сонно, медленно стучали колеса по ямкам,
сонно, медленно хлопал мерин копытами, вешая голову, и вся
земля, вся жизнь на земле казалась погруженной в медленный сон.
К о г д а показалась Акимова мельница на пригорке с черным
з а с т ы в ш и м крылом, солнце поднялось высоко. П е л и жаворонки.
С о ч н о д ы ш а л а земля утренними травами. И з нор в ы л е з а л и
суслики, свистали, смеялись над Гурьяном и снова падали
в норы, вскидывая задние лапки. Встретился П а в е л Н а з а р о в —
хозяин, работяга. С и д е л он в телеге немытый, нечесанный,
грязный, в худом пиджачишке, сытно курил табачок. И л о ш а д ь
была с ы т а я у него, с крутыми боками, и сам Павел похож на
настоящего мужика, а Гурьян в розовой р у б а х е — б е з д о м о в е ц ,

дурак-дураком, и глаза не знает куда спрятать. Павел на работу
выехал, Гурьян из гостей возвращался.
Н а к а з а н ь е с таким
характером!
— Откуда
с к а ч е ш ь ? — спросил
Назаров,
придерживая
лошадь.
З а м е ш к а л с я Гурьян, задвигался, под затылком стало горячо.
Хотел по-совести признаться—неудобно, и начал вдруг ругать
революцию. Н и к а к нельзя нашему брату с нынешними порядками! Поехал он на станцию вчера по общественному делу,
комиссара повез, а на станции, понимаешь, попалась этому
комиссару бабенка: своячница што ли или еще какая р о д н я —
чорт их узнает! Ну, комиссар сейчас з а Г у р ь я н а : вези, говорит, до Романова. О н а , говорит, тоже по общественному делу,
и мандаты у нее всякие есть. Он, Гурьян, и так и эдак начал
увертываться: и л о ш а д ь у него не годится, и колеса плохие,
да разве можно с ними нашему брату г о в о р и т ь ? П о в е з ! В ночь
обратно побоялся ехать, лошадей отнимают, а бабенка эта,
понимаешь, оказалась женой другого комиссара. Привез он ее,
сейчас его з а стол посадили, ешь чего хочешь. Вот, понимаешь,
живут! Вина разного четыре бутылки, если не больше, рыба
всякая, калач и, кабы не соврать, гусь жареный. А если не
гусь, то либо курица, либо утка. Ну, и Гурьяну попало. Выпил
он три штуки натощак, ноги у него и примерзли тут. Всю
ночь кружился с комиссаром, песни пел. И эта, понимаешь,
бабенка-то: прилипла в сенях к Гурьяну, з а руки хватает. О н
пьяный-пьяный, все-таки неловко ему. Х о т е л стиснуть ее, она
как тяпнет его в это место...
— У к у с и л а ? — спросил Н а з а р о в .
/ — Выпимши б ы л а !
Рассказывал Гурьян и сам не верил, что умеет так врать.
П а в е л поверил. Оглянулся н а з а д — н е т ли кого—и тоже выруг а л теперешнее начальство,. которое мужиков гоняет по разным делам.
— С нас курей собирают, шерстью, маслом, а сами тово...
З а это тоже н е л ь з я хвалить. Б е р е ш ь коли, делай по-совести.
Н а гумне с вязанкой соломы возилась Мокеева Прасковья.
Гурьян остановился.
— Р а б о т а е ш ь ? Б о г помочь тебе!
А. Неверов, т . VI.

і

Прасковья отвернулась.
— Езжай дальше мимо наших ворот...
— Ч т о нос-то г н е ш ь ? — крикнул Гурьян.
И Прасковья крикнула через плетень:
— Нам куда до вас! Мы простые, деревенские.
Гурьян ухмыльнулся.
— Язва, смеется!..
Пробравшись на двор через задние ворота, он долго кружил возле телеги, вытирая мерину подпотевшее брюхо, думал:
— Н а д о в избу итти.
И все-таки медлил.
Вышла мать-старуха попрежнему в черном платочке, сухо
сказала:
— Т ы что, сынок, вернулся с к о р о ?
Гурьян молчал.
— Пожил бы там денька три, нагляделся бы хорошенько.
Эх, ты, головка неразумная! Д а пущу ли я ее в д о м ? Д а дам
ли я ей в руки х о з я й с т в о ? Д а я ее кипятком сварю, подлую!
Богу не молится и табак лопает по-мужицки. А уж телом-то —
т ь ф у ! Я старуха — толще ее! И кудерки распустила на лбу,
з е р к а л о ей нужно с занавесками. У-у, лихоманка, нечистая
сила, согрешила я, грешница! Л у ч ш е не води ее, а приведешь—
на стенку повесь такую занозу.
Гурьян не оправдывался. О ш и б с я маленько он, сам понимает теперь. Тряхнул головой, сбрасывая тяжелый сон, стащил
с себя р о з о в у ю рубаху с миликсиновыми штанами, оделся
в старое. З а в т р а к а л молча и думал о том, как он поедет
сегодня боронить дальнюю десятину, как вернется потом
домой, все позабудется, все уляжется на свое место, и он же
после будет смеяться над своей любовью. А из б л ю д а на него
(это бывает с каждым человеком), из б л ю д а на него поглядела
Тонина кудерка, выпавшая из-под беленького платочка, Тонина
гребенка с двумя камешками самоцветными и глаза узывающие.
Положил Гурьян ложку на стол, задумался.
Старуха-мать
спросила:
— Е щ е подлить т е б е ?
— Н е надо.
— И л и там сладко н а е л с я ?

Гурьян не ответил. Взял ложку, опять начал есть. А когда
старуха-мать поставила блюдо с кашей, в ухо Гурьяну чуть
слышно шепнул невидимый голос:
— Почему вы такой невеселый, Гурьян Н и к а н о р ы ч ?
Оглянулся Гурьян, посмотрел в окно на едущих по улице
мужиков с боронами, перекрестился два раза, вылез и з - з а
стола, не трогая каши. О п я т ь в ухо шепнул невидимый голос:
— Р а з в е вы р е л и г и о з н ы й ?
Нахмурился Гурьян, потер левый висок горячей ладонью,
хотел что-то припомнить. Переобул лапоть на одной ноге,
вытащил топор из-под кровати, и вдруг з а х о т е л о с ь ему пить.
С т р а ш н о захотелось. Почерпнул ковшик воды из ведра, а
в ковше таракан с мухой плавают.
— Ч о р т о в а г р я з ь ! — выругался Гурьян и выплеснул воду
на пол.
Старуха-мать из чулана ругалась.
— Чего п л е щ е ш ь ? И л и наехало на т е б я ? Чай, не крыса
попала туда. С р о д у не пил такую воду, о з о р н и к ?
Гурьян оглядывал избу злыми встревоженными глазами.
Д а , много он пил такой воды, теперь больше не хочет. И з б а
ему тоже не понравилась.
О т к у д а столько грязи в н е й ? Н и
одной картинки на стене! И кровать, чорт знает, на чего »
похожа, только лошадям с коровами спать... Везде мухи, тараканы. Э-эх, д ь я в о л ы ! Топором бы всех порубить акаянных.
В поле Гурьян выехал поздно, ехал один, и когда проезжал
мимо мужиков, работающих на своих десятинах, было ему
досадно и скучно. Всегда бывает скучно после праздника, а
у Гурьяна наступили будни — старые, надоевшие. И мужики
смешные в с е : низенькие, коротконогие, с большими ширинками,
кругом волосами обросли, землей выпачкались: под ногами
земля, в носу земля, в ушах з е м л я и на зубах земля. Вспомнил
Гурьян жену-покойницу, и тут же рядом с ней встала Тоня
в узенькой юбке, с самоцветными камешками в волосах. Как
прошла мимо Гурьяна, будто ласточка пролетела в в о з д у х е ;
как з а в е р т е л а у з е н ь к о й юбкой, будто ласточка длинным хвостом, да как глянула русой к у д е р к о й на лбу,—сразу потемнела
жена-покойница, с которой прожил десять лет. Потемнели и
Марья с Прасковьей, потемнели все вдовы знакомые, потемнели

все девки полногрудые, и одним только солнышком на всей
земле глядит на Гурьяна тоненькая остроносая Тоня ласковым
играющим глазом. И д е т , двигается она из степного полыхающего марева, в хмель бросает, без огня жгет Гурьяново сердце.
Сидит Гурьян на телеге, смотрит сонными заплывающими
глазами. Вскинет голову, встряхнет дрему навалившуюся,
ударит мерина вожжей и опять сидит, покачивается. С о н н о
стучат колеса по кочкам, сонно поют жаворонки, текут
сонные Гурьяновы мысли.
Думает Гурьян.
Если впустить Т о н ю в старую отцовскую избу — ничего
не останется от старой отцовской избы. Сама богу не молится
и над ним будет смеяться, когда он захочет помолиться.
Иконы покажутся лишними. З а н а в е с к и на окнах придется
повесить, и подушки на к р о в а т и сменить. Куда дело пойдет,
если волю дать по-настоящему? Может быть, он не послушает
ее, но может быть, и послушает. З а х о т е л а она вчера вымыть
его да в рубашку праздничную нарядить — сделал он. Ш у т я шутя, а в с е - т а к и покорился. И опять сто раз покорится,
потому что любовь к ней какая-то есть, рас положенье...
Д у м а е т Гурьян.
П р о х о д и т перед ним старая прожитая жизнь, и стоит в этой
жизни граневым столбом маленькая, чудная Тоня, приехавшая
из города. Хочется Гурьяну пойти вместе с ней в новый,
соблазняющий путь. И сложеньем она не такая, как все, и слова
у нее не такие, как у всех. Помнит Гурьян, как она говорила
вчера: и лицом он нравится ей и характером, а как живет
да как работает — не нравится. И з б а у него грязная, сам
грязный и книжками не интересуется.
Течет степное марево, обнимает солнышко, шумит ветерок.
Б у д т о нашел на Гурьяна крепкий, хороший сон, и видит он
во сне маленькую, остроносую Тоню, ни з а что не хочет
р а с с т а т ь с я с ней. Пусть она разломает всю жизнь у него,
пусть поссорит с матерью, з а в е д е т новый порядок в старой
отцовской избе...
Мерин останавливается.
. Громко лает собака на чужой десятине...
Гурьян просыпается...

5
Прошло три дня, потом еще три дня и еще один день.
Гурьян р а б о т а л в поле, месил кизяки на гумне, устал, перемазался, но ехать к Тоне не собирался. По вечерам в избу
к нему забегала П р а с к о в ь я Мокеева то з а солью, то з а топором, то будто к Гурьяновой матери по бабьему делу. Гурьян
смотрел на нее издали, вплоть не подходил и руками не
трогал. О Тоне тоже не думал. Правда, сама она проходила
в голове у него, но он не думал. И если осматривал чекушки
с колесами и хлопал мерина по плечу, т о не потому, что
к Тоне поехать х о т е л : просто так.
В пятницу вышел грех.
Вечером, когда Гурьян стоял под сараем в темном углу
около колоды, с улицы в калитку вошла Мокеева. Остановилась у крылечка, поправила платок на голове. Н е видала
она Гурьяна, а Гурьян ее всю видел: стоит в белой кофте
с вышитой грудью, в девичьей юбке с двумя оборками. О т р я хивается, потягивается, глядит под сарай. И так Гурьяну
стало жалко ее, так обидно, что он напрасно только расстраив а л с я — разве она хуже т о й ?
Ш а г н у л Гурьян навстречу,
в темноте окликнул:
— Ч е г о ходишь т у т ?
— Ой, батюшки, как ты напугал меня!
— Ну, ну, обмерла!..
— Постой, солдат, постой!
— Н е т тут никого...
После Мокеева держала Гурьяна з а подол, упрашивала
сесть, но Гурьяну б ы л о скучно. И сам не знает, что такое
с ним. Н е любит он больше ни Марью, ни Прасковью: слова
у них другие и глаза другие. Н е обожгла л ю б о в ь Прасковьина,
не опалила, а легла на сердце тяжелым укором. Встала опять
около Гурьяна маленькая, остроносая Тоня, повела его в темную избу, уложила на пыльную деревянную кровать. З а п а х л о
шерстью от вывороченной шубы. З а ж м у р и л с я Гурьян, долго
лежал б е з движения, вытянув ноги. С л у ш а л , как падают тараканы с потолка, как п о л з е т по стенам темная давнишняя
тоска, и вся жизнь у Гурьяна свернулась в темный комок.

Вошла м а т ь - с т а р у х а ,
стала говорить, Гурьян не слушал.
А когда в дверях показалась Мокеева в белой к о ф т е с вышитой грудью, он вскочил с кровати неузнаваемый, и без фуражки,
в распоясанной рубахе, в ы ш е л в сени, из сеней — на двор, со
д в о р а — н а улицу. Всю ночь тосковал, хотел даже запьянствовать. П о одну сторону Мокеева плачет, укоряет нехорошими
словами, по другую Тоня с у к о р о м :
— Почему не едешь ко м н е ?
Если к Тоне ехать — Мокееву бросить надо.
Если с Мокеевой о с т а в а т ь с я — с к у ч н о .
В субботу Гурьян мылся в бане у Ермолаевых, старательно
скоблил з а шеей, в ушах, парил голову кипятком, обжигался,
но был очень доволен и душевно тих. После бани попил
чайку в одиночку, съел два яйца, просушил голову, отправился
к Я ш к е Вороненому поправить волосы немножко. Яшка —
мастер. В десять минут о т д е л а л он Гурьяна под ерша, будт.о
новобранца, приехавшего на солдатскую службу. О г л я д е л подбородок, заросший волосами, стал бритву точить.
Гурьян не перечил. П р о в е л рукой по голому затылку —
хорошо. А когда Яшка вылизал подбородок ему — и лицом
моложе стал.
— Ты, Гурьян, жениться что ли х о ч е ш ь ? — спросила
Яшкина баба.
— А что?
— Б о л ь н о модничать начал.
Н а д у л Гурьян бритые щеки, с к а з а л :
— Н а д о е л о в волосах ходить! Ж а р к о и пыль всякая
садится каждый раз.
— А правда — ты городскую берешь из Р о м а н о в а ?
Я ш к а был друг, вместе на войну ходили, и Гурьян рассказал ему всю историю.
— Вот, понимаешь, бабенка налетела на меня — не оторвешь
никак. Везу ее со станции, прошу тридцать лимонов з а подводу,
а она вытащила сто, смеется: „сдача е с т ь ? " Я, понимаешь, глаза
в ы т а р а щ и л на нее. У меня, говорю, нет такой сдачи.
Ну, она опять улыбается. Вы, говорит, ж е н а т ы й ? Вижу,
играет со мной, прижимается. З н а е ш ь , как бабы в с е г д а :
головой вертит, глазами ширяет и рукой меня трогает, будто

невзначай. „ И з в и н и т е , товарищ, з а д е л а я вас!" Гляжу на нее,
думаю: чего мне с ней с д е л а т ь ? Начал подпускать разных
прокламаций и тоже: н е т - н е т , да и задену рукой, будто
невзначай. Низвините, говорю, товарищ, я вас тоже задел.
Ну она, понимаешь, ничего, смеется только и в глаза глядит.
С л о в о з а слово — разговорились.
Сидим, конечно, рядом:
я вот так, она вот так. Э т о моя нога, это ее нога. Ехалиехали, мне надоело лавочку разводить. Б е р у ее з а плечо,
говорю: есть у вас м у ж ? — „ Н е т ! " — О д н а живешь?—„Конечно,'
говорит, скучно, куда же д е в а т ь с я ! " — Тут мы и уговорились...
— А свадьбу к о г д а ? — спросила Яшкина баба.
— Свадьбу хоть сейчас начинай, дело за мной стоит.
— Почему?
— Хочу до осени подождать, характером узнаю получше...
Я ш к а слушал молча, потом вдруг поднялся.
— Богатая она?
Гурьян задумался.
— Как тебе сказать!
Сундук она везла из города,
ну, я, понимаешь, насилу поднял его.
—- А в сундуке ч е г о ?
— В сундуке всякая-всячина, я уж там не глядел...
Я ш к а начал ходить по избе. Походил немного, остановился.
— Все-таки дурак ты, Г у р ь я н !
— З а что?
— Я бы на твоем месте взял у нее портмонет и не отдал
и в сундуке хорошенько пошарил.
— Ну?
— Вот тебе ну! Можа, она мазурка какая! О т к у д а она
столько нажила?
Гурьян улыбался. Вернулся он от Яшки поздно, долго не
мог уснуть. Поднимал стриженную голову, которая будто
легче стала, улыбался, опять засыпал, видел во сне картинки
на стенах, занавески на окнах, книжки, газеты, а среди этих
книжек — о н а , тоненькая городская бабенка, перевернувшая
всю его жизнь.
Р а н о утром, когда еще куры сидели на нашесте, Гурьян
запряг мерина, насыпал в мешок из кадушки пуд муки обойки, достал из погреба кусок коровьего масла, завернул

в тряпицу и, поссорившись с матерью, поехал в Романово
повидаться. О н опоздал на шесть дней, чувствовал себя
виноватым, но у т е ш а л его пуд муки-обойки и кусок коровьего
масла: з а такой гостинец можно принять в л ю б о е время.
Улицей Гурьян ехал шагом, чтобы не тревожить собак. Л ю д и
в избах еще спали, никто не видал, никто не спрашивал, куда
едет Гурьян, и ему это было на руку. Н о Прасковья Мокеева
не спала. Когда он стал подъезжать к ее избенке, она
выгнала корову из калитки. С н а ч а л а не узнала бритого человека, потом от волненья выронила прутик из рук.
— Куда тебя п о н е с л о ?
Гурьян не ответил. Р е з к о стегнул мерина, простучал колесами в утренней тишине, скрылся з а околицей. Там опять
поехал шагом. Л е ж а л на боку, смотрел на розовеющий край
неба и думал о том, что вот он едет в Романово, в е з е т пуд
муки-обойки, кусок коровьего масла. В Романове е г о встретит Тоня, сначала поругает маленько, потом поставит самовар, поговорят они, поиграют и оттуда, наверное, приедут
вместе. Если не захочет она венчаться, и он не б у д е т : д е л о
не в этом. Т о л ь к о бы уваженье иметь между собой, обоюдное
согласье. И з б а Гурьянова не нравится ей, он и тут перечить
не станет. Велит она картинок купить—купит. Велит занавески
купить—и занавески купит. С к о л ь к о тут в с т а н е т — п у с т я к и !
Д у м а л Гурьян, и думы у него были теплые, тихие, на душе
покойно, радостно, и вся жизнь впереди стояла радостная,
обновленная.
Б о л ь ш е человеку ничего не надо...

6
Б ы л о рано.
Мерин подвез прямо к избенке — запомнил дорогу. Н а двух
окнах белелись занавески. Гурьяну э т о понравилось. И з глаз
у него брызнул веселый праздничный смешок, губы разъехались в улыбку.
— Устроила уж, успела! А х , ты, батюшки!
И Тоня сама, и Тонина избенка с двумя занавесками показались милее, роднее и ближе Гурьянову сердцу. Поставил он

лошадь з а стенку, пока не выпрягая, осторожно толкнул запертую дверь. Погладил бритые щеки, улыбнулся, одернул подол
у рубашки.
Тоня не отпирала.
Гурьян поглядел в щелочку одним глазом, увидел Тонину
голову на белой подушке, Тонины ботинки с длинными голенищами на полу около кровати, тихонько сказал:
— Спит!
О б о ш е л вокруг избенки, поправил чолку на лбу у мерина
и тоже сказал ему, как хорошему т о в а р и щ у :
— Спит !
Посидел на наклеске, выкурил вертушок, пересчитал воробьев на ближнем з а б о р е — восемь штук. Поискал камешек,
чтобы кинуть в в о р о б ь е в для шутки — не нашел. Потрогал
муку с маслом под пологом, поглядел на солнышко, засмеялся:
— Ну, и спит д о л г о моя барыня! Пойду разбужу...
Подошел к сеням, постучал сильнее в запертую дверь.
— Кто там?
П р о з в е н е л колокольчиком давно неслыханный голосишка,
у Гурьяна и ноги р а з ъ е х а л и с ь от нетерпенья.
Она!
— Кто там?
— Мы это, я! — сказал Гурьян и вдруг
рассмеялся.—
С праздником вас!
Выглянула Тоня из сеней, протянула в дверь тоненькую,
теплую р у к у :
— А-а, з д р а в с т в у й ! П р о х о д и в избу, сейчас я оденусь.
Ш а г н у л Гурьян в сени, будто в туман густой, увидал
в густом тумане деревянную кровать, белую подушку, начал
слабеть, мучительно озираться, широко раскрывая рот счастливой
улыбкой. По глазам ударили голые Тонины плечи, теплым
з о л о т ы м колечком обвила Гурьяново сердце Тонина кудерка,
смятая з а ночь. П р о т я н у л Гурьян в густом тумане длинные
дрогнувшие руки, будто Тоню обнял, будто к себе прижимает,
а она совсем далеко от него: стоит в уголке и платком закрывается, и голос неласковый слышно о т т у д а :
— И д и в избу, я же р а з д е т а я !

Улыбается Гурьян, ничего понять не может. Поднял с полу
Тонину ботинку на высоком каблуке, длинный Тонин чулок,
от которого пальцы горят, светит глазами влюбленными:
—• Ну, ну, одевайся скорее, отвернуться можно...
Н о опять у нее неласковый г о л о с :
— Гурьян Никанорыч, я же рассержусь! Н е подходи сюда.
— Ах, ты, мать честная!
Выбежал Гурьян из сеней, р а с к р ы л пыльный полог на телеге,
взял в одну руку муку-обойку фунтов двадцать, в другую —
кусок коровьего масла, завернутого в полосатую, тряпичку.
Вернулся с гостинцами, душевно положил их на полу около
Тониных ног:
— Вот вам от меня маленькая штучка!
Н е вытерпело тут Тонино сердце: взяла она з а руку
Гурьяна, говорит:
— Слушай, может быть, ты себя обижаешь? Теперь это
дорого стоит.
Гурьян улыбался.
— Кому дорого, кому нет. Д л я вас привез. Ж е л а е т е взять—
берите, не ж е л а е т е — п р я м о говорите, я насильно не буду...
П р и ш л а от обедни Тонина мать, Т о н я сказала:
— Видишь, м а м а ? Гурьян Никанорыч привез.
С т а р у х а всплеснула руками:
— Батюшки, добро-то какое! Почем, сынок, положишь нам?
Гурьян улыбался.
— С д е л а е м с я ! З а деньгами гнаться не стоит...
Потом пили чай. С и д е л он рядом с Тоней в переднем
углу. Т о н я сама наливала ему из маленького самовара, сама
ставила стакан перед ним, сама говорила:
— Пей еще!
Потом, когда ушла старуха из избы, сидели они в сенях на
Тониной кровати. С л а д к о кружилась Гурьянова голова, жаром
горели выбритые щеки. Л е ч ь бы ему головой на белую подушку,
обнять душевно Тоню, з а п л а к а т ь от радости, засмеяться:
— Эх, Тонька, Тонька, мучаешь ты меня здорово!
Тоня первая сказала, поправляя гребенки в волосах:
— О с т а в а й с я до вечера. Вечером пойдем в народный дом, спектакль там будет у нас. Хочешь посмотреть, как я играю на сцене?

^

И Гурьян охотно ответил:
— Ну, что ж е ? Можно и э т о поглядеть.
— Танцовать у м е е ш ь ?
— Зачем?
— Я бы пригласила тебя после спектакля...
Гурьян вскинул голову.
— Чего-то не занимался такими делами...
— А выучиться х о ч е ш ь ?
— Как?
— Я научу, если х о ч е ш ь .
— А ну, показывай, коли желательно...
Поставила она его посреди сеней, дверь на запорку з а мкнула, положила Гурьянову руку себе на плечо, постучала
каблуком в половицу:
— С а м у ю простую н а у ч у — п о л ь к у - м а з у р к у . . .
— Постой, а зачем учить е е ?
— Не желаешь?
— Нет, я к примеру с п р а ш и в а ю .
- После узнаешь, после! Ф у , мужик неуклюжий! Стой вот так!
С м е е т с я Тоня, вертит Гурьяна, будто солдата деревянного,
юбкой путает ноги ему. К т о выдумал эту самую л ю б о в ь ?
Смешно Гурьяну над собой. С м е ш н о и непонятно, какая сила
кружит его по з а п е р т ы м сеням. Б у д т о не он кружится
с Тоней, а кто-то другой. Б у д т о не он тяжело отдувается,
неуклюже загребая ногами, а к т о - т о другой, совсем непохожий на Гурьяна. Н е гармонь-двухрядка — сердце Тонино играет,
и под эту музыку пьяную топает Гурьян тяжелыми сапогами,
наступает на Тонины ботинки, а она, веселая озорница, колотит его юбками по коленкам, подгоняет, подстегивает, светит
камешками на гребенке, светит зубами из-за припухших губ
и опять кружит, ненасытная.
— Ух, не умеешь т ы !
Как во сне стоит Гурьян перед ней, как во сне поднимает на
воздух, кладет на кровать. С м о т р и т в лицо не своими глазами,
давит ей губы не своими губами, не своим голосом говорит:
— Тоня!
— Ну?
— Неужто ты не понимаешь н и ч е г о ?

— Ну, говори!
— З а ч е м я приехал с ю д а ?
Р а с к р ы л Гурьян душу свою, начал говорить, будто на исповеди.
Разве
нарочно
мучает
он себя вторую неделю
и лошадь гоняет второй р а з ? Р а з в е не верит она, что он
от хозяйства о т с т а л ? Почему же не скажет она ему окончат е л ь н о ? Если не нравится л ю б о в ь его — домой он соберется
и никогда не станет в глаза попадаться. А если согласна
она — избы бояться нечего: избу всегда можно перестроить,
как сама велит, и занавески на окнах можно повесить,
и картинки купить, и книжки с газетами завести. Гурьян ни
в чем не положит запрета ей, только пусть она не мучает
его и скажет ему окончательно:
— Д а , Гурьян Никанорыч, я согласна!
Или:
— Н е т , Гурьян Никанорыч, я не согласна!
— А венчаться к а к ? — с п р о с и л а Тоня.
— Как сама велишь.
— В церкви я не стану...
— Н а это наплевать! — обрадовался Гурьян. — Т ы не ста-,
нешь, и я не буду — дело маленькое...
— А воля моя к а к ?
— Какая воля?
— Если я вздумаю уйти от тебя, когда не понравишься
ты своим х а р а к т е р о м ?
— Э т о видно будет там, сейчас не узнаешь. Может быть,
и бежать не придется.
— Ну, х о р о ш о ! — у л ы б н у л а с ь Тоня. — Н о ч ь ю обо всем
поговорим, а сейчас в народный дом пора, репетиция у меня.
Пойдешь?
Гурьян улыбнулся, р а з в о д я руками:
— Куда же деваться теперь, если т а к а я история начинается у н а с !
Глядел он в Тонины глаза узывающие, видел кудерку на
лбу, б е л ы е зубы из-за припухших губ, старую мать в черном
платочке, старую отцовскую избу с черными углами, думал:
— Эх, мазурка-мазурка! Придется, видно, всю жизнь под
коленку теперь — ничего не поделаешь...

БОЛЬШЕВИКИ

В

полдень на дворе с о б и р а ю т с я большевики: Женька, Борька,
Маруська, Борькина сестра Нинка, Женькина
сестра
Л е н к а и Ленкина кукла со стеклянными глазами. В з е л е н ы х
деревьях, вымытых вчерашним дождем, сидят воробьи. О д и н
из них, самый пугливый, думая, что ребятишки станут кидать
камнями, улетает от г р е х а подальше. Д в о е других, самые
смелые, глядят сверху вниз.
Н о ребята совсем не хотят
кидаться, потому что они не просто ребята, которые озорнич а ю т все время, а настоящие большевики. Каждый день, в это
же время, когда солнышко печет в самую вершинку, на тесном дворе с низкими деревьями становится особенно скучно:
тучки по небу не плавают, аэропланы не летают. Женька,
Токарев сын, производит себя в командиры, остальных больш е в и к о в — в красноармейцев. Маленькая пешая армия вооружается камешками, становится в ряд, и все до одного по Женькиной команде с т р е л я ю т в толстую стену большого каменного
дома з а низким забором. П о т о м Женька ведет пешую армию
по тихой окраинной улице на широкий пустырь и гоняет там
молодых красноармейцев до тех пор, пока Н и н к а с Ленкой не
заплачут от усталости, разевая м о к р ы е задохнувшиеся рты.
С е г о д н я Женька — оратор, и такой же строгий, такой же
уверенный, как и тот, которого не р а з он видит в районном
клубе по праздничным дням. О н устраивает митинг на дворе
под солнышком, становится в середину.
— Х о т и т е слушать мою р е ч ь ? — спрашивает Женька.
— К а к у ю ? — в три голоса кричат Нинка, Л е н к а и Маруська.
— А вот я придумаю. Нинка, ты зачем хочешь п л а к а т ь ?

— Меня Л е н к а в бок толкает.
— Н е плачь сейчас, не надо, я буду речь говорить.
Маруська, не гляди в ту сторону!
— А чего мне Б о р ь к а на ноги наступает? — сердито вскрикивает Маруська.
— Борька, не наступай, привыкайте к порядку! — строго
приказывает Женька. — К о г д а я замолчу совсем, вы руками
хлопайте, если вам понравится моя речь, я опять стану
говорить. Потом и Б о р ь к а скажет речь. Т ы , Маруська,
скажешь?
•—• Ч е г о ?
— Чего-нибудь! Как живете вы с матерью, какую пищу
едите.
— Когда, в ч е р а ?
— И вчера, и каждый день.
— Мы вчера картошку варили.
— Ну, постой, не сказывай, я тебе слово дам...
— А мне, Жень, д а ш ь ? — с п р а ш и в а е т Л е н к а .
— Т ы заикаешься больно.
— А Нинка?
Нинка смотрит на Женьку большими тревожными глазами,
л о б у нее от напряжения становится красным, на маленьком
веснушчатом носу — круглой пуговкой — выступает пот. Женька
с минуту раздумывает, нахмуривая бровь,
— Там увидим! О с т а н е т с я время, я всех запишу.
С е р ь е з н ы й и строгий, с подсученной штаниной на левой
ноге, делает он наказы уверенно, часто проводит ладонью
против жестких стриженных волос, как делает и тот, настоящий оратор, в районном клубе. Женька и манеру е г о усвоил—
стоять на одной ноге, вскидывать голову, прищуривать глаза,
у л ы б а т ь с я снисходительно-гордой улыбкой.
С о б р а н ь е Женькино рассаживается по земле тесным полукругом. Л е н к а бежит за куклой, оставленной под деревом,
сажает ее рядом с собой, поднимает на оратора серые внимательные глаза, часто шевелит губами. Губы ей мешают. О н а
то сожмет их плотно-плотно, то чуточку приоткроет, лизнет
языком, мигнет подряд два раза и опять смотрит на оратора
внимательно, напряженно.

— У с е л и с ь ? — с п р а ш и в а е т Женька, отставляя вперед левую
ногу.
Н о тут перебивает Борька.
— Постой, Женька, ты нынче к т о ?
Троцкий?
— Нет, — отвечает Женька, — нынче я Луначарский.
— А я к т о ? — с п р а ш и в а е т Борька.
— Хочешь — Т р о ц к и м ?
— Ну, давай!
К о г д а Женька „ д а е т " Троцкого, Б о р ь к а опять кричит:
— Постой, Женька, если я Л е н и н ы м б у д у ?
— Бывай Лениным, все равно такой же большевик.
Неожиданно поднимается Маруська.
— Э, какие ловкие! Взяли себе Л е н и н а с Троцким, а нам
не оставили.
— Вы делегатками будете — на с ъ е з д к нам приехали, —
говорит Женька. — Хотите, чтобы Борька Лениным б ы л ?
Все молчат.
— Нинка, подними руку! Ты с о г л а с н а ?
— А Л е н к а с о г л а с н а ? — спрашивает Нинка.
— Я давно согласна, раньше т е б я ! — о т к л и к а е т с я Ленка.
Нинка смотрит на Маруську теплым разинутым ртом,
нервно вертит подол у рубашки.
— Я ничего не согласна, и не больно мне нужно!
— З а ч е м же ты п л а ч е ш ь ?
— Д а я не знаю — чего я согласна!..
Молодой Луначарский, сын токаря, Евгений Федорыч, товарищ Толмаков, начинает сердиться.
— Если вы не будете согласны, мы вас в большевики
не возьмем! З а ч е м вы глазами глядите во все с т о р о н ы ?
Глядеть надо на меня, когда я говорю, и слушать надо
мою речь. Маруська, зачем ты головой вертишь в ту
сторону?
— К о ш к а там ползет!
— Где?
— Вон, вон...
Женька видит на крыше большую серую кошку, и мысли
в голове у него вдруг обрываются. Ему хочется запустить
в кошку камешком, чтобы мяукнула хорошенько, но этого

делать нельзя сейчас, потому что он — Луначарский, приехал на
митинг.
Борька тоже смотрит на большую серую кошку
и сзади з а спиной у себя нашаривает камешек вытянутыми
руками. З а б ы в а ю т и делегатки, о чем говорил оратор. Все
глядят на низкую тесовую крышу.
Женька неожиданно говорит:
— П е р е р ы в на десять минут, кому хочется г л я д е т ь ! А ты,
Ленка, беги домой скорей, принеси мне карандаш и спроси
у мамы хлебца маленький кусочек.
Нинка тоже хочет есть, Маруська хочет пить, и весь
митинг разбегается в разные стороны, в р а з н ы е двери. Н е т
и кошки на крыше.
О с т а ю т с я только товарищ Луначарский
с товарищем Лениным. Ленину хочется влезть на дерево,
Луначарский ловит его з а штаны.
— Н е надо сейчас, давай лучше речь приготовим! Мне
хочется устроить первый май.
— А флаги г д е ? — спрашивает Ленин.
— О д и н разок без флагов можно.
— А музыка?
— Э т о вот верно. Б е з музыки не бывает первый май.
Весной, когда Женька с Борькой ездили в автомобиле на
городскую площадь, где ходили заводские с фабричными —
эх, сколько было этой самой музыки! К о т о р а я в барабан
играет, которая в губы дует. А одна труба больше всех была,
и лады на ней приделаны. П о с л е Женькин отец рассказывал,
что под музыку ходить больно легко: ноги совсем не устанут,
и плясать маленько хочется...
Молодой Луначарский ложится под деревьями около низенького з а б о р а и сквозь зеленые ветки задумчиво смотрит в сухой,
струящийся воздух.
— Т е б е который г о д ? — спрашивает он Ленина.
— С к о р о восемь пойдет!
— А зачем ты маленький т а к о й ?
— Эх, маленький!
— Ну, да, меньше меня.
Б о р ь к а ложится рядом с товарищем Луначарским, вытягивает ноги, пыхтит, надувается, чтобы вытянуться еще больше,
но в это время Н и н к а кричит от крыльца:

— Боря, твоя башня свалилась, чуть-чуть не упадила, и мне
больше не хочется делегаткой!..
Л е н к а бежит с карандашом в руке.
— Женька, мама хлеба не дает и велела тебе домой
итти!
Маруська молча глядит из своего окошка, капая на голову
себе водой из ковша.
Женька обижен. С т о я посреди двора на широко расставленных ногах, ласково говорит он разбежавшемуся митингу:
— Вы р а з в е совсем не будете с н а м и ?
— Жарко больно, не хочется! — отвечает Маруська из
окошка.
— И делегатками не б у д е т е ?
— Нет, мы никак не будем!
— Эх, а мы с Б о р ь к о й первый май сделаем, сошьем красные флаги! Б о р ь к а устроит барабан, а я нарисую чего-нибудь.
Б у д е м с песнями ходить, два раза искупаемся в речке, из
песка наделаем блюдечков, станем чай пить, как в клубе.
Ты, Маруська, умеешь п е т ь ?
— Какую?
— Вся власть советам!
— А чего не уметь-то! Я ее давно умею, больше тебя.
— А ты, Н и н к а ?
Нинка спрашивает Б о р ь к у :
—- Борь, я умею е е ?
К о г д а делегатки снова появляются на дворе, Женька,
чувствуя победу, делает им в ы г о в о р :
— Ты, Маруська, и ты, Нинка, хуже всех! Сами большевики, сами бегаете. Р а з в е большевики от товарищей б е г а ю т ?
Я хотел вам речь сказать, теперь не скажу.
Говори им,
Борька, сам!
— Чего?
— Речь, чтобы они не бегали. Вставай на мое место!
Л е н и н становится на Женькино место, запрокидывая голову.
Видит б е л у ю тучку, остановившуюся прямо над двором, и вдруг
начинает чесаться локтями.
— А прежде какую г о в о р и т ь ?
— П р о все говори!
А. Н е в е р о в , т . VI.

-

Б о р ь к а тычет пальцем, показывая на делегаток:
— Ты, Маруська, ты, Нинка, и ты, Ленка, пришейте нам
флаги! Если не пришьете, мы не станем с вами водиться.
Уйдем двое с Женькой, будем купаться весь день, а вас и на
речку не пустим. Д а с т мне мама денег, я барабан куплю.
Что?
— А мне мама тоже даст!-—кричит Нинка.
— О н а тебе давала!
— А тебе не д а в а л а ?
— Нам
не
больно
нужно! — неожиданно
перебивает
Маруська. — Я сама буду Луначарским, а Л е н к а с Нинкой —
Троцким.
— А ты верхом не умеешь е з д и т ь ! — загорается Борька.
— А вы в речке плавать не умеете!
— Кто, я не у м е ю ? — спрашивает Женька, выступая вперед.
— Н е ты, Б о р ь к а вон каждый раз около бережка ползает!
Губы у Борьки дрожат, глаза смотрят исподлобья. Какой
же он большевик, если только около бережка п о л з а е т ?
— Женька, разве я не умею п л а в а т ь ? — спрашивает он
дрогнувшим голосом.
— И ты умеешь, а я все-таки лучше тебя! — с гордостью
отвечает Женька.
— Эх, а я по сих пор з а л е з у — не боюсь ! — хвалится
Борька.
•—• А я вот по сих пор з а л е з у ! — хвалится Женька.
— А я вот по сих!
Б о р ь к а садится на дворе посреди неоконченного митинга,
держит ладонь на голове, показывая глубину, куда он
залезет.
—- И лягушек не б о и ш ь с я ? — спрашивает Маруська.
— Б о и ш ь с я ! Я их ногой раздавлю.
— А з м е е в ? — - т и х о спрашивает Женька, оттопыривая губы.
— З м е е в и ты боишься ! — смущается Борька.
— Вот и неправда твоя! — причвокивает Женька. — Я змеев
не боюсь, собак не боюсь и на маленького волка с палкой
пойду...
— А я комаров не боюсь! — подпрыгивает Нинка. — О н и
меня щиплют, которые кусают, а мне и не больно даже...

Молодые большевики, увлеченные спором, разом выходят
со двора, торопливо шагают к речке, чтобы показать друг
другу, чего они не боятся.
— Я нынче в рубашке буду купаться! — говорит Маруська.
— Я тоже в р у б а ш к е ! — перебивает Борька.
— А я и в рубашке и в штанах! — спокойно пошмыгивает
носом молодой Луначарский.
Нинка, облизывая языком сухие обветренные губы, часто
семенит босыми ногами, раздувая горячую пыль. П ы л ь л е з е т
Б о р ь к е в рот, и он все время дергает молодую делегатку з а
серенький вихорок, перевязанный красной ленточкой. Н и н к е
больно, из глаз у нее лезут слезы, но плакать ей нельзя
теперь, потому что она большевистская делегатка, идет с большевиками, к о т о р ы е ничего не боятся.
В т р а в е около з а б о р а светит консервная банка. Молодой
Луначарский вытирает ее подолом рубахи, сует Маруське
в руку.
— Держи, бить будешь в нее, сейчас мы устроим первый май.
— А чем буду б и т ь ? — с п р а ш и в а е т Маруська.
— С е й ч а с найдем.
Б о р ь к а разыскивает большой проржавленный гвоздь. Консервная банка, перевязанная Борькиным поясом, висит на шее
у Маруськи. С а м а Маруська ждет приказанья. Женька велит
петь разными голосами, чтобы громче выходило, поправляет
штаны, машет рукой, и пять молодых большевиков нестройным хором бросают в тишину окраинной улицы звонкую
красноармейскую песню:
Смело мы в бой пойдем
З а власть советов!

С в е р х у , прямо в вершинку, горячо печет июльское солнце.
С у х о й , струящийся воздух обжигает шеи. Молодой Луначарский снимает р у б а ш к у с себя, машет ею над головой вместо
красного флага, громко поет:
И все за э-та!

Нинка, высоко поднимая ноги, крепко бьет голыми подошвами в з е м л ю и, не слушая других, тянет свою песню срывающимся голосом :
И все умрем в борьбе,
Мы все в борьбе за власть,
З а власть в борьбе,
З а э-та!

Маруська с широко раскрытыми глазами колотит большим
гвоздем в консервную банку:
— Тра! Тра! Тра!
Маленький Ленин кричит, хватая Л е н к у с Нинкой з а руки:
— Л е в о й ногой! Л е в о й ногой!
И д е т „первомайская" демонстрация в жаркий июльский
полдень по вымершей окраинной улице с закрытыми окнами,
шумит, тревожит воробьев, весело двигается на желтенький
песочек к реке, где можно месить пироги и лепешки, где
откроют они настоящий буфет, как в районном клубе, только
без чая и сахара, но много вкуснее...

КРАСНЫЙ

СЫЩИК

С

нынешнего дня П е т ь к а С т р о г а н будет красным сыщиком, и все должны ему завидовать, считать его очень
ловким, ловчее всех. Н о сам он никому не расскажет о том,
что скрывается у него в умной, большой голове.
В комнату с двумя окнами ложились вечерние тени, лезли
в потолок по стене, дрожали, вытягивались, и вместе с ними
дрожали П е т ь к и н ы руки от непривычного волнения. З а л о ж и в
их в карман коротких штанов, крупными шагами мерил он
комнату, прищуривая хитрые глаза, задумчиво шмыгал носом.
В коридоре мяукнула кошка.
П е т ь к а впустил ее в комнату, с сердцем ударил ногой по
голове, чтобы не бегала, и быстро, ни о чем больше не думая,
приподнял тяжелую сундучную крышку. И з сундука глянули
отцовские шаровары с рубашкой, положенные сверху, и синяя
с цветочками юбка, к о т о р у ю мать надевала по праздникам.
Мать, наверное, скорее догадается, она ходит лечиться к доктору и каждый раз надевает синюю праздничную юбку. П е т ь к а
заглянул в окно, прислушался около двери, ловко сунул юбку
на кровать под подушку, улыбаясь хитрыми глазами:

— Пускай теперь поищет два дня!
Н о через минуту встревожила другая мысль: если мать
станет раскладывать постель перед сном, она увидит спрят а н н у ю юбку, снова положит ее в сундук, сундук запрет на
замок, и т о г д а красному сыщику нечего будет искать. Н а м о р щ и в
лоб, П е т ь к а спрятал юбку з а пазуху, непринужденно в ы ш е л
в коридор, поднялся на чердак, аккуратно положил юбку з а
трубу в темный уголок и очень довольный вышел к товарищам
на улицу.

Поздно вечером мать говорила отцу:
— З а в т р а я, Володимир, пойду опять к доктору, чтобы
болезнь не запустить. Т ы дай мне денег немного и после не
ругайся, если я буду лекарство покупать...
О т е ц , молодой типограф, обиженно говорил, выпячивая губы:
— Ч е г о у тебя б о л и т ?
— Вся не гожусь: одышка мучает, и на лестницу трудно
подняться...
Пока отец с матерью ругали доктора, который дорого
берет, П е т ь к а з а столом д е л а л вид, что читает книжку про
американского сыщика. Поднимая голову, он тревожно поглядывал на сундук и ждал, когда мать откроет сундучную крышку,
потом испуганно закричит:
— Батюшки, где у меня ю б к а - т о !
Утром мать побежит в милицию, а в милиции ни один человек не догадается, что юбка спрятана за трубой на чердаке.
Милицейские станут следить на стороне, присматривать по
базарам, отыскивая вора, конечно, ничего не найдут и, наверное,
скажут :
— Мы тут не можем справиться, сыщика надо х о р о ш е г о !
В это время П е т ь к а найдет пропавшую юбку, на глазах
у всех отдаст ее матери, и все удивятся:
— Ах, чертенок какой! Милиция не могла найти, а он
разыскал.
О б р а д у е т с я мать и даст з а это Петьке денег на кино.
В кино он пролезет без билета, а на полученные деньги купит
мороженого.
Н о мать о юбке не думала и в сундук глядеть не хотела.
Тогда Петька, делая вид, что он очень устал, лениво спросил:
— Мама, ты в какой юбке пойдешь к д о к т о р у ?
У матери болела грудь, ломило ноги, и она сердито крикнула:
— Н а р я ж а т ь с я буду! Какую надену, в такой и пойду.
— А ты раньше синюю н а д е в а л а ?
— Ну, да, надену синюю! П о с л е д н ю ю юбчонку стану трепать.
П е т ь к а взволновался: выходило не так, как думал он. Если
мать наденет старую юбку, то у него не хватит терпенья дожидаться, когда она догадается о пропаже. Н о сыщики очень

КРАСНЫЙ

СЫЩИК

71

ловкие люди, во всем всегда находчивы, и Петькина голова
заработала по-настоящему, как у настоящего американского
сыщика. О т о д в и г а я книжку, сказал он отцу:
—• Вчера на Царицынской улице жулики залезли в один дом;
сломали замок у сундука и вытащили разной одежды на...
пятьдесят миллиардов! 1 )
— Как они у х и т р и л и с ь ? — спросил отец.
— Д о м незапертый был.
Тут и мать вспомнила, что сундук у них не запирается,
поругала отца:
— С к о л ь к о р а з я просила тебя, Володимир, купить хороший з а м о к ! Помилуй бог, и к нам заберутся—нагишом оставят...
— А чего у нас т а щ и т ь ? — с к а з а л отец.
— Как ч е г о ? С а п о г и твои утащат, калоши, бельишко подберут, какое есть. Снимут часы со стены, и часы понесут.
— А юбки разве не в о з ь м у т ? — спросил Петька, делая
вид, что он очень устал.
— Все возьмут, не беспокойся! — рассердилась мать.
О т е ц начал р у г а т ь с я : недавно он покупал новый замок,
неужто опять не г о д и т с я ? Э т а к денег не напасешься, если
каждый д е н ь по замку ломать.
Скучно было П е т ь к е слушать р а з г о в о р ы о замке, и он
осторожно сказал отцу, чтобы мать скорее про юбку вспомнила:
— А помнишь, папа, как у Гуревичей вытащили из сундука
з о л о т ы е ложки в прошлом г о д у ? Искала, искала милиция,
так ничего и не нашла.
— Тут не милицию надо, — сказал отец, — а хорошего
сыщика, который с малых л е т приучен к этому занятию.
Нынче жулики хитрые пошли и не для того воруют, чтобы
милиции попадаться.
— А сыщики все могут н а й т и ?
— Какие сыщики! Если который разинет рот хорошенько,
его и самого не сыщешь...
Н о мать совершенно з а б ы л а про синюю юбку и в сундук
не глядела. Т о г д а Петька в третий раз намекнул осторожно:
>) В сентябре 1923 г., когда писался этот рассказ, 50.000.000.000 руб.
дензнаками 1921 г. равнялись приблизительно 17 руб. золотом.

— Д а в е ч а мальчишка один рассказывал, как нищий из
сундука у них юбку украл и шелковый пояс с кистями...
Мать сердито прицыкнула:
— Спи, ложись! Ишь, разговор нашел хороший. И л и хочешь,
чтобы и нас о б о к р а л и ?
С п а т ь Петька не мог.
Л и ш ь только заволакивались глаза у него, тяжело смыкая
уставшие веки, он усилием воли встряхивал головой, словно
в тумане смотрел на все еще не спящую мать, прибирающую
комнату, и мучительно ждал: не откроется ли сундучная
крышка?
К р ы ш к а не открывалась.
Голова Петькина падала на жесткую подушку из куриного
пера, и опять засыпал он коротким сном. А когда проснулся
от р е з к о г о крика, увидел то самое, чего так хотелось: на полу
валялось белье, выкиданное матерью из сундука, а около
белья на коленях стояла перепуганная мать с растрепанной
головой и громко кричала:
— Ну, куда она делась'? К у д а ?
О т е ц , свесив ноги, сидел на кровати, сердито отдувая
обиженные губы:
— Е щ е чего п р о п а л о ?
Мать вытаскивала то платок с кофтой, то полотенце с отцовскими исподниками, быстро откидывала в сторону, снова
брала, разглядывала, припоминала: все было на месте, не хватало т о л ь к о синей юбки с цветочками.
— Ч т о б его паралик треснул о к а я н н о г о ! — - р у г а л а она
вора. — Н е у ж т о он не нашел людей богаче нас ?
Неужто
у него не отсохнут руки-ноги з а это с а м о е ? Ш е л бы вон
к Д у н а е в ы м , чорт,—любую вещь бери: шубы разные, пиджаки,
з о л о т ы е кольца, а он, нечистый дух, последнюю юбчонку
утащил. Ч е г о я теперь буду делать без ю б к и ?
—- Н о в у ю я не куплю!—сказал отец и тут же лег на кровать вверх л и ц о м . — С а м а виновата, если в носу у тебя гнезда
воробьи вьют...
П е т ь к е стало жалко мать, хотелось сознаться, но бежать
на чердак сейчас все равно нельзя, потому что темно там, и
крысы бегают, могут ноги укусить. А матери сказать, чтобы

сама сходила, д р а т ь с я будет она, подумает, что П е т ь к а нарочно
украл. А р а з в е П е т ь к а в о р ? О н никогда не был вором, никогда
и не будет.
В это время м а т ь дернула его з а руку:
— Петя, П е т ь ! Проснись, сынок!
П е т ь к а собрал п о с л е д н ю ю силу, чтобы не выдать себя, и
сонно спросил:
— Чего?
— К т о у нас нынче в комнате б ы л ?
— Когда?
— К о г д а я в г о р о д уходила.
— Это в обед-то?
— Да!
П е т ь к а подумал, к о в ы р я я пальцем в носу, и б ы с т р о
ответил.
— Н и щ и й приходил.
— А ты в э т о время никуда не б е г а л ?
— Бегал.
— Куда?
— При нищем или после н е г о ?
— Д а при нищем ! — крикнула мать.
Петька запутался.
— П р и нищем я никуда не бегал, вон тут играл.
— Где?
— Н а дворе, о к о л о крыльца.
— З н а ч и т , нищий б е з т е б я в комнате б ы л ?
— Угу!..
Мать з а п л а к а л а .
— Ну, вот, так я и з н а л а ! С к о л ь к о р а з я тебе говорила,
чтобы ты дома сидел, пока я в г о р о д хожу. Ведь у меня юбка
пропала! Где теперь искать е е ?
П е т ь к а моментально ободрился.
— А ты под к р о в а т ь ю не г л я д е л а ?
— Глядела, глядела, у-у, ты мне, противный мальчишка!
Готов ночевать весь д е н ь на улице...
Мать у х в а т и л а П е т ь к у з а ухо и т а к больно проколола
ногтем тонкое ухо, что красный сыщик г о т о в был раскаяться,
но в эту минуту перед ним встали настоящие американские

сыщики всех видов и названий, в масках, с револьверами, и
все в один голос сказали:
— Н е робь! Н а с тоже немало бьют, это такая должность...
Мать ходила к Татьяне Куракиной в д е в я т у ю комнату,
долго рассказывала о несчастьи, советовалась, как быть, а
Петька в это время, хорошо р а з ы г р ы в а я роль, ползал под
кроватью. Вытащил оттуда грязную кофту, белую бабью
рубашку с короткими рукавами и полосатые отцовские исподники. З а г л я н у л в железную печку, порылся в углах, ласково
сказал о т ц у :
— Папа, встань маленько, можа, она под тобой лежит !
— Л е ж а л а да ушла,—нахмурился отец.
В комнату вошли сразу три человека: Татьяна Куракина,
Татьянин муж с расстегнутым воротом у рубашки и уличный
торговец Дудашкин. Все трое внимательно осмотрели комнату.
Д у д а ш к и н потрогал гирьку у часов, пальцем ощупал оконную
раму, заглянул в маленький шкафчик.
— Посуда-то вся ц е л а я ?
Чайные чашки со стаканами оказались налицо, не хватало
только сахарных щипцов с чайной ложкой, но мать припомнила,
что щипцы с ложкой утром еще брала Прасковья из четвертой
комнаты.
Т а т ь я н а Куракина говорила:
— Чудной больно вор-то! Вещей полон сундук, а он в з я л
одну юбку...
Татьянин муж доказывал, что вору, не иначе, помешали, а
то бы он выгрузил все вещи, которые получше. Д у д а ш к и н ,
сонно вздыхая, говорил, что и с ворами бывает затменье
такое, или вроде совесть просыпается у них: ничего не в з я т ь —
неловко, все захватить — жалко, вот они и берут одну вещь,
чтобы р а б о т а не пропала даром.
— Д у р а к он! — уже спокойно сердился отец.— Сапоги мои
с калошами лежали около сундука — не взял, польстился на
бабью юбку, за к о т о р у ю сто миллионов 1 ) не дадут...
С о в е с т ь Петькина была потревожена. С л у ш а я в темноте,
как тяжело дышит расхворавшаяся мать, он готов был сейчас
') 100.000,000 о

цензаками 21 г. равнялось тогда 30 коп. зол.

же выйти в коридор, пробраться на чердак, но на чердаке
пищали голодные крысы, шумно бегали по лестнице, и сердце
у красного сыщика замирало ст страха. Если матери рассказ а т ь — побьет она, и сам он тогда сразу станет не сыщиком,
и все над ним будут смеяться. Л е ж а л Петька в эту ночь горячий, измученный, с разболевшейся головой, а перед ним
стояли американские сыщики с револьверами и в один голос
говорили:
— Чего ты б о и ш ь с я ? Найдешь завтра, отдашь своей матери.
Спи пока!
— А можа, ее нет т а м ? — подумал Петька.
— Там, куда она денется! Крысы не возьмут...
Утром мать ходила в милицию, домой вернулась расстроенная. В милиции составили протокол о пропаже синей юбки
с цветочками, допросили, где юбка лежала, нет ли подозрения
на жильцов, и сказали, что дело протянется долго. Видя
огорчение матери, П е т ь к а решил отправиться на поиски и
уверенно успокоил огорченную мать:
— Ты, мама, не тужи! Похожу я по улицам, на базар
выйду, и она, наверное, попадется мне. А если там не попадется, буду дома шарить х о р о ш е н ь к о : можа, подкинули е е ?
Мать только рукой махнула:
— Уйди от меня! Н е хочу я говорить с тобой.
П е т ь к а вышел во двор, серьезно огляделся вокруг, походил
возле забора, з а г л я н у л на погребицу. Американские сыщики
не сразу находят, не сразу должен и он найти, иначе никто
ему не поверит. Расхаживая на цыпочках по двору, он прикладывал палец к губам, внимательно разглядывал следы
сапог и ботинок, посидел даже на крыше сарая. Первой заметила его работу Татьяна Куракина, вывалившая отбросы
в помойную яму, и весело посмеялась:
— Юбку ищешь?
— А что б у д е т ? — спросил Петька.
—- Б о л ь н о ты ловкий, видать!
— Можа, подбросили е е ?
— Наверное, жулики глупее нас. Вели отцу новую покупать,
да замок повесьте хороший, а рот не разевайте с матерью,
чтобы других на грех не наводить...

Н о Петька целиком ушел в захватившую игру: она стала
для него новой, странно волнующей жизнью, похожей на сказку,
и он был уверен, что юбку найдет обязательно, только не сразу.
А так как у хороших сыщиков есть помощники, то и Петька
взял помощником себе Кузьму хромого, мальчишку из пятой
комнаты, и рассказал ему о пропавшей юбке, которую жулики
утащили из сундука у матери, посоветовал, как нужно искать,
чтобы ни один жулик не догадался, что они красные сыщики,
и оба товарища таинственно вышли на улицу. С а м Петька
глядел в одну сторону, К у з ь м а — в другую. Ю б к а не попадалась,
и, вместо жуликов, проходили мимо люди знакомые, на которых
никак нельзя было подумать. Тогда старший сыщик с младшим
помощником отправились на базар, долго шатались между
торговцами, но больше всего жадно глядели на изюм в деревянных лотках, на толстую вареную колбасу с копчеными селедками, на высокие, румяные калачи. Увидели милицейского
на углу, покосились издали, быстро повернули направо и прошли
прямо на широкий пустырь. Вышли на городскую окраину,
заглянули в пустой развалившийся дом с выбитыми окнами,
испугались немножко выскочившей оттуда собаки и робко друг
другу сказали:
— Вот где, наверное, жулики по ночам сидят!
Поиски продолжались долго.
К у з ь м а хромой сильно устал, пропотел, проголодался,
жалобно говорил:
— Д а в а й бросим! Р а з в е найдешь е е ?
Н о П е т ь к а был неутомим и потащил помощника под городской мост: там иногда в жаркие дни спали городские бездомные
бродяги.
Н е доходя до моста, услыхали сердитые голоса, и оба враз
остановились. Подумали и моментально повернули назад.
— З д е с ь нет! — с к а з а л Петька, широко раскрывая черные
з а г о р е в ш и е с я глаза. — Ее на дворе подкинули.
Д о м а они еще раз оглядели все углы с закоулочками, вошли
в коридор. В коридоре П е т ь к а присел на полу и тихо, тихо
шепнул помощнику:
— С л е д ы от ног. В и д и ш ь ?
— Где?

— А вот около тебя...
Присел и К у з ь м а рядом с Петькой. О н ничего не видел,
ничего не понял, но в него вошел сладкий страх любопытства,
покоряющий волю, и он, пристально р а з г л я д ы в а я серые половицы, так же тихо ответил:
— Вижу.
—- А видишь, куда пошли о н и ?
— Куда?
— Н а чердак.
— А там к т о ? — насторожился Кузьма.
— Постой, мы их накроем.
— Кого?
— Жуликов.
О б а на минуточку замерли, оба поверили, что жулики там,
в изумленьи попятились.
— Т ы б о и ш ь с я ? — спросил Кузьма.
— А ты?
—- Я боюсь.
Петька решительно тряхнул головой.
— Д н е м я ничего не боюсь!
О н смело шагнул по лестнице, таинственно зашептал оттуда
стоявшему внизу т о в а р и щ у :
— И з д е с ь следы! Иди, не бойся. Р а з в е станут жулики
сидеть всю ночь на одном м е с т е ? Бросили юбку и ушли давно.
А когда поднялись на чердак, вытягивая шеи, Петька сказал
уже совсем другим голосом, как настоящий сыщик, прижимая
руки к с е р д ц у :
— Ну, теперь давай и с к а т ь хорошенько. Т ы гляди в той
стороне, я буду в этой. Громко не кашляй.
Н о не успел Кузьма двинуться с места, охваченный жутким
страхом, как П е т ь к а проворно нырнул з а трубу в темный
уголок и весело оттуда крикнул, помахивая над головой распущенной ю б к о й :
— Вот она!
С чердака он чуть кубарем не скатился, сильно хлопнул
дверью, вбегая в комнату, и, возбужденный, загоревшийся
радостью, бросился к м а т е р и :
— Мама, нашел!

Мать поверила не сразу.
— Где она б ы л а ?
Кузьма, хромой мальчишка, заикаясь от волненья, рассказывал :
— Мы, тетенька, везде были, везде искали! И базаром
прошли, и з а городом бегали—-никак не попадалась она нам.
А пришли домой, она нам и попалась на чердаке у вас. Э т о
все П е т ь к а нашел...
В комнату собрались женщины. Все видели найденную
юбку, все разглядывали Петьку, громко говорили про жулика:
— Он, видно, побоялся кого-нибудь и з а л е з туда спрятаться.
— Как же он ушел о т т у д а ?
— Ну, матушка моя, жулик да не уйдет: они приучены
к этому.
— Вот так П е т ь к а ! — говорила Анна Балабохина, разгляд ы в а я красного сыщика.—Теперь и в милицию не ходи, коли
свой такой находится.
— И надо же догадаться такому сопляку! — дивилась
П р а с к о в ь я из четвертой комнаты.—У большого ума не хватит.
— Н е так скажи! — спорила Анна. — Они, маленькие-то,
лучше чутье имеют. Большому совсем невдомек от нынешней
жизни думать об этом, а маленький живо догадается.
— Н е каждый маленький, — сердилась Пелагея. — Всякие
ребятишки есть: который половчее, который ничего не смыслит.
П о ш л и вон моего Гришку, он и себя потеряет — искать придется два дня.
Мать с гордостью глядела на ловкого сына, а он, с чувством
превосходства над всеми в мире ребятами, весело шмыгал
пропотевшим носом:
— Мама, дашь мне на кино з а э т о ?

ДЫРДОСКА
1
І / І з

Богатова возвращались под вечер теплым, засыпающим
проселком. Я ш к а Кутанай, молодой, веселый озорник,
подпоясанный обрывком веревки, широко размахивал палкой,
сшибал головки цветов. Молек, невзрачный кривоногий обрубок
в заячьей шапке, торопливо шмыгал носом, вытирая губу одним
пальцем. Ш л и молча, оглядывая пустые осенние поля в серых
надвигающихся сумерках. К о г д а поднялись на бугорок, Кутанай
сказал :
— Ре-Се-Фе. Знаешь это?
Молек покачал головой.
— Где же я з н а ю ?
— А еще Экосо. Тоже не з н а е ш ь ?
— Ну, скажи.
— С р а з у ты ничего не поймешь. Н а д о с точки зрения
посмотреть. Например, губэвак, зампредгуб, начпур, хозмер
Вцик.
— О т к у д а ты все з н а е ш ь ? — п е р е б и л Молек, разгляды
Яшку.
— Все никто не знает.
— Почему?
— Потому что башку з д о р о в у ю надо. Если 6f
половину хотя, я бы теперь и пешком не ходил. /
найдется у т е б я ?
Молек в ы в о р о т и л карман у штанов, в ы т р я Д
последние крошки.
— Бумагой я не напасусь, и табаком из'
целый день.

Яшка, затягиваясь даровщинкой, громко с к а з а л :
— Главбум!
— Э т о чего з н а ч и т ?
— Т у т сокращение большое, и сразу ты все равно не
научишься. Я, понимаешь, два года не мог рентировку сделать.
Читаю газету, ничего не в ы х о д и т : встанет бревном поперек
к а к о й - н и б у д ь тираж с комхозом — опять начинай сначала...
Говорил Яшка без улыбки, наваливая на Молька тяжелые,
непонятные слова, а он тащил их покорно, ниже нахлобучивал
шапку, встряхивая одуревшей головой, и только, взглядывая на
Яшку, спокойно размахивающего палкой, неуверенно спрашивал:
— И кто, скажи на милость, выдумал такую о к а з и ю ?
— Большевики.
— Зачем?
— Полагается так.
С т а р ы й режим, который при царе,
они не желают и говорят теперь по-другому. Раньше—волость,
теперь — исполком.
— Ну?
— Вот и гляди, к чему клонится такой порядок. Я грамотный, разбираюсь маленько, а ты неграмотный—тумак-тумаком. Поезжай сейчас в город по общественным делам, — все
лестницы облазишь, прежде чем на линию попасть.
Значит,
должны все грамотными быть, ликвидацию сделать.
—- Все-таки трудно теперь нашему брату!—вздохнул Молек.
— Потому и трудно, что мы не эркапе.
У Л о з о в с к о й усадьбы Я ш к а неожиданно остановился, показ а л пальцем на старый двухэтажный дом.
— З а й д е м пошарить, можа, попадет чего.
— Мне бы два г в о з д я вот таких ! — сказал Молек.
— Идем, я тоже штуку одну давно подыскиваю...
Крапивой, через упавшие плетни, они осторожно подошли
к молчаливо стоящему дому с выбитыми окнами, быстр
п р ы г н у л и в большую полутемную комнату. Покружились
немного, перешли в узенький коридор. В углу валялась сорванная доскг' покрашенная желтой краской, с круглым отверстием.
' е к / о к о с і і л с я на нее вспыхнувшим хозяйским глазом,
Погг }й, перевернул на другую сторону, подумал —
взять, начал искать гвоздей.

Я ш к а поднял доску, к р е п к о прижал под-мышкой, как драгоценную находку.
Когда в ы ш л и обратно, Молек, увидя в руках у Яшки к р у г л у ю
крашеную доску с круглым отверстием посредине, беспокойно
спросил:
— Чего э т о такое, я не понял х о р о ш е н ь к о ?
Яшка, разжигая любопытство, с к а з а л :
— Вот видишь, что значит наша неопытность! Э т о же
д ы р д о с к а.
— Какая?
— Не з н а е ш ь ?
— Ну, скажи.
— Как я скажу, если ты не понимаешь?..
Молек насторожился.
Месяц, стоящий над Л о з о в с к и м и гумнами, светил прямо
на Яшку, несущего под-мышкой круглую крашеную доску
с круглым отверстием.
В кармане у Молька лежала пара гвоздей, которые недавно
еще казались дороже жены с ребятишками, а теперь гвозди
не радовали. Мысли от досады путались, короткие кривые
ноги спотыкались.
Яшка спокойно п о д д р а з н и в а л :
— С к о л ь к о я и с к а л т а к у ю д о с к у ! Думал, умру без нее,
а она сама на г л а з а попалась нечаянно. Все-таки, здорово
я угадываю, п о н и м а е ш ь ? С о в с е м не хотел заходить, а в уши
шепчет кто-то, р о в н о ч е л о в е к :
„ З а й д и , можа, д ы р д о с к у
найдешь".
З и м н я я заячья шапка д а в и л а голову Мольку стянутым
обручем, г л а з а неотразимо тянулись к странной неприятно'
д ы р д о с к е.
Ш м ы г а я носом, в ы т и р а я губу одним пальц'
вспомнил Молек, что и он всю жизнь искал такую до
только н а з в а т ь не умел.
А Я ш к а о п я т ь говорил:
— Я думал, ты возьмешь ее первый. Гля^У> л
гвоздями погнался. Н у , думаю, он ничего но noHifwaf
деле...
J
I
О г л я д ы в а я д ы р д о с к у со всех сторон, про-'
даже на шею надеть ее, и ш е л с д ы р -екой н?
А. Неверов, т. VI.

•л

бык в деревянном хомуте. Д л я Молька в этом самоуверенном
спокойствии хозяина была величайшая пытка, режущая сердце
на мелкие кусочки. Минутами он готов был вцепиться в Яшкину
шею, подмять Я ш к у под себя, придавить к земле, если будет
брыкать, и —
дальше мысли не шли,
свивались клубком.
Я ш к а и ростом выше и кулаками здоровее, и маленький
невзрачный Молек, на кривых ногах, прятал вспыхнувшую
злобу в ласковой непривычной улыбке.
— Чудной ты все-таки, Я к о в !
— Почему?
— Р а з н ы е слова произошел. Ну, зачем т е б е эта д о с к а ?
— Эта?
— ДаЯ ш к а остановился, постукал по доске твердым, почерневшим
ногтем:
-—• Если бы ты знал, что я сделаю из этой дырдоски,
ты бы от зависти сдох.
— Говори!
— Эге, хитрый какой. С д е л а ю через месяц — увидишь...
Ш е л Молек измученный, щупал в кармане пару гвоздей, котор ы е теперб не радовали, с тоской ругал себя, не раскрывая губ:
— С а м глядел, чорт, на нее, из рук упустил.
В улице, подходя к домам, спросил в последний раз, разглядывая находку:
— Ты, сам-деле, хочешь чего с д е л а т ь ?
— С д е л а т ь , может быть, не сделаю, — лениво ответил
Я ш к а , — а в городе продам обязательно...
—• К о м у ?
— Чудак! Д а эту самую штуку только покажи разной
буржуазии — с руками оторвут. Т ы знаешь, без ее им пропащее ДЧло./Илй комиссару нашему подарю...
— рму--<к з а ч е м ? — крикнул Молек.
ся Яшка, собирая морщинки около озорных мясных
И fc темноте, освещенный месяцем, задумчиво с к а з а л :
'МУ> наверно, всех больше нужна д л я своего удоволь-

" 2
Ночь прошла в тревоге.
Как только з а к р ы в а л и с ь глаза, утомленные долгим раздумьем, вплотную подходила отчаянная, непонятная д ы р д о с к а
с круглым отверстием посредине, сама надевалась Мольку на
шею, и шел он с ней под месяцем в осенних умирающих
полях, как и Я ш к а Кутанай, веселой размашистой походкой,
а все говорили, показывая на него:
— Вот кому счастье подвалило!..
А когда открывал глаза Молек и долго прислушивался
к неясному звуку в ушах, переваливаясь на другой бок, шел
с доской на шее уже не он, Молек, а Я ш к а Кутанай, и головки
дорожных цветов сшибал не он, Молек, а Я ш к а Кутанай.
Нет, и это не самое главное...
С а м о е главное заключается в том: зачем на свете есть
такая дырдоска, и чего из нее можно с д е л а т ь ? Поднимаясь,
подолгу сидел Молек на кровати, шмыгая носом, плевался,
сердился, страшно хотел спать и в с е - т а к и не мог уснуть.
В самую полночь навалилось удушье. Хотел подняться Молек,
а это совсем не удушье: д ы р д о с к а придавила огромной тяжестью, и никто, никакая сила не может сбросить ее. Напугался
Молек и з а п л а к а л во сне, будто маленький, ребячьими слезами.
Баба рядом к р и к н у л а :
•—- П а в е л !
И з б а тонула во мраке, и в голове разболевшейся с т о я л
тяжелый угнетающий мрак. П р о с н у л с я Молек, оглядел избу
мутными непонимающими глазами и даже не рад был, ч /
связал себя мыслями с окаянной д ы р д о с к о й , у ij:0T0f
ничего не поймешь, но стояла она перед глазами, б '
живая, и думалось о ней с мучительной, сладкой болыо.
Р а н о у т р о м Молек собрался сходить к Яшке, пого
окончательно, но не дошел. Д о р о г о й его осенила
мысль — надо р а с с к а з а т ь к о й - к о м у . Е с л и будет то'
Яшка, нажать всем обществом на него, ибо барскг
принадлежит т е п е р ь всему народу, а Я ш к а д ы р д о
в этой самой усадьбе. И не один нашел. Правд
догадался поднять ее первым, но это в ы ш л о пр

потому что он разных хитростей не произошел и никого
никогда не обманывал.
В полдень около Яшкиной избы стали собираться мужики,
всем хотелось увидеть диковинную штуку, попавшую в Яншины
руки, и никто не мог этого сделать. Сам Я ш к а не показывал
находку, хитро складывал губы, мотал головой.
— Ч е г о глядеть-то! Нашел, значит, счастье мое...
Выпустили ходока, П е т р а Аверьяныча, человека надежного, чтобы он допытался хорошенько. Выйдя от Яшки, П е т р
А в е р ь я н ы ч сказал успокоительно:
— Пустяки! П р о с т а я доска...
Ему не поверили.
С ю н ь к и н З а х а р окинул ходока злобно горевшими глазами,
мрачно поднял палец над головой.
— З н а е м мы такие подвохи! Наверное, в ручку плюнул
ему...
Мужики расходились, ругались, опять грудились кучей,
спрашивали Молька:
— Какая она?
Т е п е р ь Молек и сам не помнил—какая: вчера будто круглой
была, с круглым отверстием посредине, а сейчас припоминал а с ь продолговатой, с двумя петельками. Впрочем, и этого не
помнит Молек хорошенько, не разглядел в темноте: или это
доска была, или вроде ящика. Когда он хотел дотронуться,
чтобы узнать, Кутанай сказал ему:
— Н е л ь з я трогать, испортить можно.
К р о м е того, Я ш к а хвалился все время: я, говорит, могу
в городе продать ее з а большие деньги или комиссару нашему
подарить для разного удовольствия...
Степан Базла осторожно спросил:
— И г р а е т , что ли, о н а ?
— Кто?
— Э т а штука-то. Трубы у нее н е т ?
— К а к а я Тебе т р у б а ? С печки свалился!..
А Б а з л а опять говорил:
— Если она с трубой, которая играет, это, не иначе, грамР а н ь ш е полагалась т а к а я забава при старом режиме...
ечерь куда е е ?
Н ^ Н ь Л І ä*

— Теперь Я ш к а будет играть. З а в е д у т пружину, Матрену
плясать заставят.
— Это он, наверно, ш к а т у л к у нашел! — кричал Николай
Скачков. — Ну, т о л ь к о все равно без денег.
— Почему без д е н е г ?
— Потому что этого не могло быть, дураков теперь немного осталось, и я никому не поверю, чтобы шкатулку
с деньгами оставить...
—• Мы не были там, можа, есть маленько...
Говорили.
В полдень и до самого вечера крутилась потревоженная
улица. Мужики собирались кучками, крякали, чвокали, разводили руками. К о г д а Молек вернулся домой, М а т р е н а - ж е н а
сказала ему:
— Неужто ты маленький был, если она под ногами валялась!
Н е л ь з я человека сердить, а Матрена опять долбила:
— Л ю д и вещи хорошие приглядывают, а он два гвоздя
притащил, которые в стену не воткнешь. Ешь вот их, гляди
на них...
Мал ростом Молек, но кулаками з д о р о в ы й . З а л е п и л в сердцах Матрене по левому уху, чтобы нутро не потрошила.
Мало, еще хотел — тут и Матрена сдачи дала. Н е так уж
больно, но з д о р о в о обидно — прямо сверху накрыла.
— Ты что, д р а т ь с я ? — спросил Молек.
— С а м налетаешь, не л е з ь !
Потом Матрена с криком выбежала из избы в разорванной
кофте, а Молек бежал б е з шапки з а ней, с тяжелым тупым
косырем в руке, и чувствовал: сейчас он убьет ее, ибо терпеть
больше нельзя.
Н а в с т р е ч у из Семочкиного переулка вышли сразу д в о е :
комиссар военного отдела л о з о в с к о г о волисполкома т о в а р и щ
Панюрчиков и лозовский милиционер Гришка Барабан.
Оба
были при леворвертах, оба взглянули на Молька удивленными
глазами :
— К а к ! Убийство на улице!
— З а д е р ж и ! — сказал т о в а р и щ Панюрчиков.
Гришка Б а р а б а н неистово крикнул:
— Стой!

Молек остановился.
— Почему у тебя косырь в р у к а х ? — спросил комиссар
военного отдела.
— Это, товарищ, не ваше д е л о : я — м у ж , она—жена...
С о б р а л и с ь мужики с бабами, девки, парни, и с т о я л Молек
в этом кругу точно воробей, сшибленный камешком с к р ы ш и —
маленький, кривоногий, бескрылый. Гнев, гнавший по улице,
скоро утих, ноги ослабли, и смотрел он на народ робкими
непонимающими глазами.
Товарищ Панюрчиков сказал горячую речь о том, что
С о в е т с к а я Ф е д е р а т и в н а я Социалистическая Республика, свергнувшая империализм и буржуазию, дала женским элементам
равноправие на ряду с мужскими элементами и на всей территории поставила женотделы с социально-политическими функциями...
Молек ничего не понял.
А когда кончилась речь, Гришка Барабан взял его з а р у к у :
— Идем!
— Куда?
— А р е с т о в а н ты на трое суток.
Молек встрепенулся.
Гришка Барабан ухватил его з а шиворот:
— Н е сопротивляйся при моих служебных обязанностях -—
хуже будет...
— Ну, пусти ! — сказал Молек. — Я сам пойду.
Украдкой из чужой калитки глядела Матрена на маленького кривоногого мужа, уходящего в исполком; сзади р а з г о в а ривали мужики:
— З а что е г о ?
— Д о с к у украл...
• Где?
— Р а з б е р у т там, не наше дело...
Н а том месте, где товарищ Панюрчиков произносил собравшимся речь, валялся косырь, выпавший из дрогнувших р у к
оробевшего Молька. Поднял его Николай Махров, проходивший по£де всех, оглянулся, сунул в карман и был очень довоя попало счастье среди белого дня!..

ШКРАБЫ1)

гл
I
Ісень.

1

Н а д полями летят журавли косым треугольником, в сухом,
прозрачном воздухе висит паутина. Теплый вечер кладет косое
крыло на низкие крыши, беззвучно волочит его дальше —
в гору, где в лучах закатного солнца вспыхивает ржаная
солома на гумнах. С к о т н ы й барский двор с каменными столбами пусто смотрит черными раскрытыми воротами, как
черным разинутым ртом, и в них с горы, с похолодевших
гумен, неторопко спускается мягкая безветренная ночь.
Головтеевский учитель С е р г е й Иваныч Пирожков режет
ножницами табак-махорку мелкой окрошкой. Табаку на школьном огороде уродилось пятьдесят восемь курней, и лицо
у С е р г е я И в а н ы ч а очень довольное. Напевает он вполголоса
И н т е р н а ц и о н а л , свертывает папироску потолще из зеленой
душистой махорки и думает о том, насколько ему хватит
табаку, если курить пятнадцать раз в д е н ь ?
Есть у него
помидоры с огурцами и д е с я т ь пудов ржаной муки, заработанной нынешним летом. Может быть, головтеевские мужики
привезут во-время дров, вставят во-время стекла в х у д ы х
перебитых окошках, поправят печь, а У О Н О 2 ) положит жалованье рубля ч е т ы р е в месяц — тогда С е р г е ю Иванычу можно
жениться.
Густо пахнет свежей махоркой со стола, в углу на кровати
сонно мурлычет большой, серый кот. В комнате с двумя
окнами горит керосиновая лампа привернутым фитилем. Ходит
С е р г е й И в а н ы ч из угла в угол, попыхивая душистой самосадкой, и д у м а е т все о том же — об одном и том же...
Хорошо, что табаку хватит на четыре месяца, х о р е е ) и то,
что есть помидоры с огурцами. Ч т о же будет дал ше—никому
') Ш к о л ь н ы е работники.
) Уездный Отдел Народного О б р а з о в а н и я .

2

не известно. Вообще, надо меньше думать об этом. Возможно,
что У О Н О положит жалованья не четыре рубля, но больше.
И брюки с пиджаком продержатся не полгода, как предполагает С е р г е й Иваныч, а больше.
А вот и учительница Катерина Васильевна стоит на пороге,
повязанная белым платочком. Табаку у нее нет, и помидоры
с огурцами она не сажала, но сегодня ей принесли в подарок
восемь арбузов, ч е т ы р е дыни и две огромных тыквы. З и м о й
из тыквы можно печь пироги с начинкой, а из корок тыквенных получается очень густой, очень крепкий чай, не хуже
китайского.
Ч е л о в е к у совсем немного надо, и Катерина Васильевна
греет комнату головтеевского учителя счастливой улыбкой.
— З н а е т е ч т о ? — говорит она. — Мне сегодня хочется
погулять.
— Почему же с е г о д н я ? — спрашивает С е р г е й Иваныч.
— А вот так!.. Хочется и — все. Желаете, я угощу вас
тыквенным пирогом?
Катерина Васильевна садится з а стол, нюхает душистую
махорку сморщенным носом, чихает, смеется, весело говорит:
— Крепка!
Ну, вот и вопрос.
Катерине Васильевне хочется погулять, а почему головтеевскому учителю не б ы т ь настоящим кавалером, как в г о р о д е ?
У него пятьдесят восемь курней табаку, кадушечка огурцов,
кадушечка помидор и десять пудов ржаной муки, заработанной
нынешним летом. Н о это не все. Главное, ему необходимо
жениться и жить хорошей семейной жизнью с той самой
девушкой, которая так похожа на Катерину Васильевну :
характером, ситцевым платьем, белым платочком и веселым
звонким смехом.
Минута раздумья.
С е р г е й Иваныч накидывает пиджачок с заплатанными рукавами, надевает з е л е н у ю фуражку, купленную по случаю у прохожего человека, ловко подсовывает Катерине Васильевне
городской фасонистый кренделек, и в тишине головтеевской
ночи, тайно влюбленные, идут они мимо уснувших берез з а
церковной оградой.

Чиркает месяц коротким, изогнутым рогом по темному
небу, ярко з а г о р а е т с я крест на колокольне тоненькой свечкой.
Потом опять висит над землей тяжелая туча с широкими рукавами. С п и т поповский дом с застывшими окнами, спит земля
и черная пустая скворешня над школьным крылечком. Т о л ь к о
рядом, вот тут, под ситцевой кофточкой не спит девичье
сердце, наполненное радостью от молодости, от полученных
в подарок а р б у з о в с тыквами. Ч у в с т в у е т С е р г е й Иваныч, как
и у него бьется сердце, и хочется ему, чтобы два биения
были в одно, и д в е радости слились в одну радость.
Кладбищем, мимо поломанных крестов, идут молча, выходят
на Бураковскую дорогу и по мягкому остывшему песочку
дружно, плечом к плечу, шагают в гору — туда, где барская
разоренная усадьба, с т а р ы е многолетние б е р е з ы под окнами.
Трудно подходить к настоящей, полной жизни, когда два
биения — в одно, и две р а д о с т и - — в одну, а в с е - т а к и надо
начинать, ибо э т о неизбежно, все равно придется начать, и
С е р г е й Иваныч говорит мягким встревоженным голосом:
— З н а е т е , сколько табаку у меня уродилось нынешний г о д ?
— Да?
— П я т ь д е с я т восемь курней.
— О х , вы совсем богатый человек ! — улыбается Катерина
Васильевна.
— И ведра ч е т ы р е помидор.
— Четыре?
— Угу.
— Х о р о ш а я помидора?
— Очень хорошая!
Громко вскрикивает гусь на реке, в Головтееве подвывает
собака. С в е р х у из-за черного облака выглядывает месяц кривым пожелтевшим носом, в траве у плетней мяукает брошенная
кошка. Катерина Васильевна ласково говорит, прижимаясь
плечом:
— Н о ч ь какая тихая! П р а в д а ?
— О ч е н ь т и х а я ! — отвечает С е р г е й Иваныч. — Будто нет
никого, и мы т о л ь к о двое на всей земле. Идем вот здесь, по
этой дороге, и никто не знает, о чем мы думаем...
— Я з н а ю ! — улыбается Катерина Васильевна.

— Вы?
— Да.
Маленькая ладонь в дрогнувшей руке С е р г е я Иваныча
становится горячей.
— Н е у ж е л и вы знаете, о чем я д у м а ю ?
— Знаю.
— Ну, скажите!
—- Н е скажу.
— Тогда и я знаю, о чем вы думаете! — улыбается С е р г е й
Иваныч.
— Знаете?
— Знаю.
— Подождите!
К а т е р и н а Васильевна высвобождает руку и в темноте, только
под узеньким месяцем, быстро-быстро вертит пальцами, чтобы
попасть пальцем в палец. Если попадет, значит правда. Ворожба
не сбывается, и Катерина Васильевна, скрывающая радостную
тайну, хитро посмеивается.
— Н е выдумывайте, пожалуйста, ничего вы не знаете!..
Х о р о ш о итти вот так, по Бураковской дороге, плечом
к плечу, чувствовать друг друга, смеяться и совсем не думать
о худых невставленных окнах. Х о р о ш о нечаянно локтем толкнуть одному другого, на минуточку заглянуть в глаза, увидеть
в них спрятанные мысли и сейчас же сделать вид, что ничего
не видно, и никто на всей земле, ни один человек не знает,
о чем они думают. Всегда бы вот так — плечом к плечу, рука
с р у к о й — и год, и два итти, и целую жизнь.
А к о г д а приходят в барскую усадьбу, садятся на скамеечку
под слабо трепещущими березами, проколотыми месяцем, получается просто, легко и не страшно.
— Вам х о л о д н о ? — спрашивает С е р г е й Иваныч.
— Н е т , мне не холодно! — отвечает Катерина Васильевна.
— Нет,
вам
холодно! — упорно
беспокоится
Сергей
Иваныч. — С я д ь т е вот так! Н е так, не так! Возьмите мой
пиджак.
А вы?
— Я могу без пиджака.
— С е р г е й Иваныч, вы же простудитесь!

— Ничего подобного! Р а з в е можно простудиться около в а с ?
Мне совершенно не холодно. Да, д а ! Положу голову вот так—
мне и не холодно...
Он, совсем будто нечаянно, целует ее в левую щеку, торопливо говорит:
— Ну, вот! Ругайте меня, т а к о г о дурака...
Катерина Васильевна молчит, у л ы б а я с ь украдкой.
В бурьяне у прогнившей веранды путается месяц на
тонких переломанных ногах, ползает котенок с длинной з о л о тистой шерстью.
Вверху над скамеечкой перешептываются
березы. Прямо на колени Катерине Васильевне падает холодный листочек. Прижимает она его к вспыхнувшим губам, чутьчуть поворачивается и—опять улыбка-—прямо в лицо, в самое
сердце С е р г е ю Иванычу.
— Катенька, милая, д а ?
— Да.
Есть весеннее солнце и темной ночью в сентябре, и светит
оно особенно я р к о только раз во всю жизнь, когда два биения — в одно, и д в е радости — в одну.
Молодо, горячо открывается С е р г е й Иваныч, словно на
исповеди. Пусть все, все до капельки знает эта девушка,
сидящая рядом с ним на скамеечке в старом, опять зацветающем, шумно поющем саду. Л ю б в и случайной, на один день,
на одну неделю он не хочет. Ему нужна не женщина, как
женщина, а женщина-друг, женщина-подруга, с которой можно
радость разделить и горе выпить пополам. И нет ни одной
девушки лучше Катерины Васильевны. Н е т ни одних глаз
лучше вот этих, ни одной улыбки лучше этой. И все ему
нравится в ней, решительно все: и характер, и сердце, и ум,
и белый платочек на голове, и даже (это нисколько не смешно!),
даже маленький пальчик-мизинчик с обкусанным ноготком,
потемневшим от черной работы. Молодец пальчик-мизинчик!
О н работает, много работает, и такой именно пальчик и нужен
С е р г е ю Иванычу, чтобы совместно р а б о т а т ь вдвоем. Каждый
человек бывает р а з в жизни поэтом, вот и он, С е р г е й Иваныч
Пирожков, тоже поэт. И если Катерина Васильевна не станет
смеяться над ним, тогда совсем не страшно. У него имеются
помидоры с огурцами, десять пудов ржаной муки, заработанной

нынешнем летом, и упрямый мужицкий характер. Б ы л голод—
пережил. Была болезнь—вылежал. А с Катериной Васильевной
вынесет и не это. Конечно, У О Н О положит жалованья не
четыре рубля, но больше, и они займутся самообразованием:
выучат к о е - ч т о из К а р л а Маркса, познакомятся с „материализмом". Теперь нельзя без этого, необходимо з н а т ь политическую программу. С а м С е р г е й И в а н ы ч — н е коммунист, но
желает работать с коммунистами на общую пользу. Хочет ли
этого Катерина В а с и л ь е в н а ?
Пронизанная радостью, она отвечает:
—- Д а ! Вместе с тобой.
Вот и все.
Н а д о только любить друг друга, ценить, уважать, поддерживать в трудную минуту, как добрым друзьям, и тогда
совсем не страшно будет в глухих головтеевских полях.
И опять отвечает Катерина Васильевна, пронизанная радостью:
— Да!
А потом, возвращаясь с барской усадьбы, где два биения
в одно, она говорит обиженным голосом:
— Слушай, Сережа, Панкратовы нарочно прислали мне
арбузов с тыквами, чтобы унизить...
— Тебя?
— Ну, конечно! О н и же знают, что у меня нет ничего, и
если арбузы окажутся зелеными, значит, обязательно—насмешка
тут. Д а в а й на будущий р а з ничего не брать от мужиков,
чтобы не расстраиваться после...
Становится тихо и грустно.
Медленно налезает мохнатое облако на вспыхнувший месяц,
режет его надвое черным заостренным крылом, торопливо
прячет под себя. С л ы ш н о в темноте, как в дому у дьячка
жалобно плачет ребенок. У С е р г е я Иваныча с Катериной
Васильевной тоже будет ребенок, станет плакать вот так же,
в эту пору, а мужики нарочно принесут з е л е н ы х арбузов.
У О Н О положит жалованья не четыре рубля в месяц — только
три — вышлет их через три месяца, сердито скажет:
— Слушайте, гражданин Пирожков, что вы з н а е т е о К а р л е
Марксе?

— Ты о чем думаешь, С е р е ж а ? — м я г к о спрашивает Катерина Васильевна.
— Так, пустяки! — встряхивает головой С е р г е й И в а н ы ч . —
Тыквы с арбузами мы обязательно выкинем к чорту и, если
надо будет, посеем своих на будущий год.
Н о дома, в маленькой комнатке, сидя на кровати в одиночку, думает он все о том же, об одном и том же:
— Можно ли ему иметь р е б е н к а ?
А голые стены, голый непокрытый стол, кучка рваных
букварей на столе отвечают ему:
— Нет, н е л ь з я ! Это преступление.
— Преступление?
— Да.
Что же ему делать, если не хочет он любви случайной,
на один день, на одну н е д е л ю ?
Молчат голые стены, молчат буквари на столе.
В окно пробивается светлая полоска.
Утро.
Н а дворе у попа с дьячком поют петухи.

2
Устал С е р г е й Иваныч, ослаб неожиданно. В полдень пишет
письмо:
„Многоуважаемая Катерина Васильевна! Сегодня ночью мы
объяснились в любви. Вам известно мое отношение, которое
вы наблюдали, но, как честный человек, я должен предупредить вас, что — . "
С е р г е й Иваныч ставит тире и точку, потом еще тире и
точку и- так дописывает всю строку: тире и точка — . — . — . — .
Сидит неподвижно, прижимая лоб левой ладонью. Глупо
смотрит в окно на попова теленка и упорно думает о теленке:
сколько в нем пудов, если з а р е з а т ь его на м я с о ? Почем
дадут з а пуд, если продать это мясо на б а з а р е ? С к о л ь к о
можно выручить д е н е г ? Д е н е г получается много, целая куча
и все новенькими бумажками. Вдруг поднимается ветер, раскидывает бумажки в р а з н ы е стороны, и несколько миллионов через
худые, невставленные окна з а л е т а ю т в комнату головтеевского

учителя. С е р г е й И в а н ы ч выписывает книжек, занимается самообразованием: н е л ь з я теперь без этого. Н а д о выучить кое-что
из К а р л а Маркса, познакомиться с „материализмом". А теленок
вскидывает задние ноги, задирает грязный хвост и несется
мимо школы от большой, громко лающей собаки.
Н а кровати, растянувшись, валяется серый кот с прокушенным ухом.
Встряхивая головой, С е р г е й Иваныч пишет:
„—.—. любить нам друг друга нельзя, потому что я не
имею материальной возможности, чтобы содержать ребенка.
П р о ш у не сердиться на меня и понять мое нравственное
состояние. Я думал об этом целую ночь и пришел к убеждению, что не имею права обманывать вас. Если вы не будете
сердиться на меня, вы придете ко мне сегодня вечером, и мы
поговорим обо всем, как добрые друзья. Помните? А если не придете, я увижу, что вы рассердились, но я очень и очень прошу
вас не сердиться. Д о свиданья. У в а ж а ю щ и й в а с П и р - о в " .
С е р г е й Иваныч тягостно смотрит на слово „ у в а ж а ю щ и й " ,
на слово „ П и р - о в " и совсем неожиданно рвет письмо на
мелкие клочья. Д о л г о ходит по комнате, останавливается около
двери, манит кота. А когда кот, прыгая с кровати, т р е т с я
около С е р г е я Иваныча, выгибая спину, он б е з з л о б н о выталкивает кота в сени.
О п я т ь пишет, но уже маленькую, совсем маленькую записочку:
„Милая Катенька! Приходи немедленно, мне нужно поговорить по очень серьезному делу. Твой С е р г е й".
Н а пороге стоит сама Катерина Васильевна, повязанная белым
платочком. Глаза у нее вспыхивают молодым, з а д о р н ы м блеском, смеющиеся зубы блестят. С е й ч а с она была з а церковью,
нарвала там пучок молоденького полынку, связала его в маленький веник и маленьким душистым веником пришла убрать
неубранную комнату. Она, конечно, знает, что все мужчины
ужасные неряхи, и вот тому примеры: почему паутина в у г л а х ?
Почему окурки на полу? Почему белье под к р о в а т ь ю ? Ой-ей-ей!
Такие дела ей не нравятся, и она немедленно примется з а
работу. Т о л ь к о что з а записка лежит на столе у С е р г е я И в а н ы ч а ?
Кому он пишет л ю б о в н ы е письма? Можно п о с м о т р е т ь ?

— Так, пустяки! — неохотно отвечает С е р г е й Иваныч.
Катерина Васильевна два р а з а перечитывает маленькую
записочку, встревоженно смотрит на С е р г е я Иваныча.
— Серьезное дело? Какое?
— Так, пустяки! Т ы узнаешь после...
Д о л г о молчали.
Катерина Васильевна свертывает записочку трубочкой,
обрывает ей уголки, грустно смотрит на душистый полынковый веник, брошенный у порога, и вдруг поднимается, горько
обиженная. С е р г е й Иваныч берет ее з а руку:
— Н е сердись! Мне нужно поговорить...
— О чем?
— Я сейчас скажу.
— Ну, говори!
— Садись!
Ходит по комнате С е р г е й Иваныч и, словно урок повторяя,
рассказывает о том, что жениться им нельзя, потому что нет
материальной возможности. Вопрос э т о т надо отложить до
тех пор, пока не выяснится окончательно: положит ли У О Н О
жалованье и в каком размере.
Катерина Васильевна не верит: она же совсем не такая
женщина, которой нужен богатый жених. О н а прекрасно понимает, что они б е д н ы е люди, но неужели совсем нельзя жить
бедным л ю д я м ? Ведь, вчера С е р г е й Иваныч сам говорил, что
им не страшно вдвоем, и будут они поддерживать друг друга,
как добрые д р у з ь я . Ну, ну, ну!.. Катерина Васильевна совершенно не знала, что он такой трус и так скоро отказывается
от своих слов. Вот она не боится нужды и все уже высчитала
наперед. Д а , плохо! Д а , т р у д н о ! И все-таки она не такая,
чтобы падать духом. Если же не любит ее Сергей Иваныч,
не нравится она ему, тогда другое дело, и она не станет
напрашиваться насильно.
П у с т ь он успокоится и выбирает
себе другую невесту, которая нравится больше...
Щ е к и у К а т е р и н ы Васильевны наливаются горячим румянцем,
губы дрожат. И нет в эту минуту ни одной девушки прекраснее
ее, ни одна девушка не говорила так искренно.
Загораживает
ей дорогу в д в е р я х С е р г е й Иваныч и торопливо, громко
и шопотом приносит самые страстные, горячие клятвы, что

любит он только ее, т о л ь к о одну ее и готов войти с ней
в любую жизнь — самую разоренную, и, любя друг друга, в двое
рук устраивать эту жизнь, опустошенную голодом, войной
и невежеством... Н а д о только подумать... Ч е с т н о е слово, надо
подумать о ребенке!.. Н е может он, Сергей Иваныч, как порядочный человек, обманывать другого человека, не имея материальной возможности...
Катерина Васильевна роняет две слезинки — уже не горечи
и обиды — сами выкатились из глубины застучавшего сердца.
— Перестань, Сережа, брось!..
И опять хорошо.
И опять хочется громко смеяться и бить глупого С е р г е я
душистым полынковым веником по рукам, чтобы не лез обниматься. Ну, какой он глупый! Какой он смешной! Неужели
бедным людям совсем нельзя жить. Д л я чего же тогда молод о с т ь ? А эти руки, к о т о р ы е все могут делать. А эти глаза,
к о т о р ы е всему смеются. Так, без причины смеются, потому
что хочется смеяться. Р е б е н о к ?
—• Брось, С е р е ж к а , не болтай!
Катерина Васильевна в беленьком платочке — настоящая
хлопотунья - хозяйка.
Подвязалась
стареньким
фартуком,
чтобы не перепачкать последнюю, прости господи, юбчонку,
засучила рукава, насадила душистый полынковый веник на
ухватный черенок и ловко так, проворно обметает потолок,
голые стены и нарочно, нечаянно будто, тычет в бок смешного С е р г е я ухватными рожками.
— О й ! Ушибла я т е б я ?
Хочется С е р г е ю Иванычу, чтобы Катенька еще разок т о л к нула его нечаянно, но она отгоняет прочь, гонит из комнаты
в школу.
— Иди, иди! Пересчитай там книжки.
А сама подтыкает юбку повыше, моет, старательно моет
пол, прикалывает на стену картинки из уцелевших журналов
з а 1904 год и, когда все готово, ласково кричит в приотворенную д в е р ь :
— Сережа!
— Да?
— Можете удивляться.

Сергей И в а н ы ч удивляется долго и никак не может поверить: потолок не его, пол не его, стены не его и кровать не
его. О т к у д а картинки в з я л и с ь ? О т к у д а наволочка свежая на
п о д у ш к е ? А откуда столько солнца в маленькой, просветлевшей
комнатке? И окошки наполовину з а м а з а н ы газетной бумагой,
и день немножко пасмурный, тучки по небу ходят, наверное
дождик будет, а в комнате горит и светит невидимое солнышко. Э т о в глазах оно, в глазах у Катеньки, Катерины
Васильевны.
— Милая! Милушка! Д а ?
— Угу!
Целует ее С е р г е й Иваныч в теплые, смеющиеся губы,
весело машет руками.
— Новоселье, так новоселье! С а д и с ь на это место, отдыхай,
а я поставлю самовар. Н е т , нет, не вставай, я сам поставлю...
Сиди!
О н громко стучит самоварной трубой, опрокидывает самовар
разыгравшимися ногами, быстро в ы т и р а е т тряпкой пролитую
воду, шумит, дурачится, празднично подпевает:
Свое-ю собствен-ной ру-кой!

Вот и свадьба, свадебный стол после долгих сомнений:
густой морковный чай без сахара, мягкий ржаной хлеб, з а р а ботанный нынешним летом, вкусные, просоленные огурцы, кровянистые помидоры, посыпанные перчиком, и кусок уцелевшей
селедки из головтеевского кооператива. Можно жить бедным
людям, надо только любить друг друга, ценить и уважать...
Р а з г л я д ы в а я себя в непрочищенном самоваре, Катерина
Васильевна говорит:
—- З а в т р а обязательно песком вычищу его.
А зеркало
е с т ь у тебя, С е р е ж к а ?
— Б ы л о где-то вот такое.
Смех.
— Покупать не б у д е м ?
— Зачем его?
— Налить тебе еще с т а к а н ч и к ?
— Налей!
Вот и свадьба.
А; Н е в е р о в , т. VI.

^

По вымытому полу важно ходит большой серый кот, трется
в ногах под столом, сладко мурлычет. Ему дают селедочные
кости — пусть угощается, такие праздники не часто бывают.
К а т е р и н а Васильевна берет кота на колени, гладит ему теплую
спину, пристально смотрит в з е л е н ы е прищуренные глаза:
— О х , ты Васька, Васька, Василий К о т о в и ч ! Н е будешь
меня ц а р а п а т ь ?
С е р г е й Иваныч тоже говорит коту, показывая на молодую
жену:
— З н а е ш ь , кто э т о ? Т о - т о !
А вечером перетаскивают богатство К а т е р и н ы Васильевны:
сундучок с поломанной корзинкой, два чугунка, с т а р ы е ботинки,
к о т о р ы е можно починить, железную кровать на деревянных
ногах, бумажную коробку из под изношенной шляпы и больш у ю связку книг — повести с р о м а н а м и — п р и л о ж е н и е к Н и в е .
— Вот так мы! — говорит С е р г е й Иваныч, нагибаясь под
ношей.
— Брось, С е р е ж а ! — д е р г а е т его з а рукав Катерина Васильевна. — Поп в окошко смотрит...
— А плевать мне на него!
-—- Тише дурачься, нехорошо.
— А чихать мне на него!
Вот теперь по-настоящему: два биения — в одно, и две
радости — в одну...
3
Осень.
Д л и н н а я головтеевская осень с черными вечерами.
Дует
ветер, л ь е т дождь, глухо позвякивает оторванное ж е л е з о на
поповской крыше. Поп А л е к с е й в серых мешочных штанах,
обутый в липовые калоши, поданные з а упокой души умершего
лапотника Михалева, сгорбившись, стоит на крылечке, п о мужицки сосет самосадку, обжигая усы, по-мужицки сплевывает под ноги и еще д а л ь ш е , — н а переднее колесо у бочки в о з л е
ворот. Н а своем крылечке стоит дьячок П а н а ф е е в в распоясанной рубахе, громко спрашивает попа А л е к с е я :
— Батюшка, у вас теленок д о м а ?
— Дома.

— А новость вы с л ы ш а л и ?
—- Н е т .
—- И н т е р е с н у ю штуку пишут о капитализме!.. В Москве
уже торгуют во-всю...
— Д а не может б ы т ь ?
—- Ч е с т н о е с л о в о ! Коммунист один рассказывал в исполкоме...
А тощая, захудалая дьячиха, беременная восьмой месяц,
выносит из сеней маленького котенка, кидает его на дорогу
далеко от крыльца.
— Сволочь!
— З а ч т о ? — спрашивает дьячок П а н а ф е е в .
— Молоко с л а к а л из горшочка.
— Ах, сукин сын! Пошли иди Ш у р к у , пускай отнесет на
огород подальше, а то опять притащится назад...
Осень.
Н е летают журавли над полями, не висит тонкая паутина.
Н и з к о упало почерневшее небо над головтеевскими крышами,
перекидывается с гумна на гумно мокрая, приблудная ворона
с разинутым ртом.
Каркает в самое ухо, в самую душу
и медленно, большими кусками вытаскивает оттуда недавнюю
радость. Скрипят ворота под горой, г р ы з у т с я собаки, ругаются мужики.
Р а с к о р я к о й идут они, вымазанные грязью,
тяжело хлопают широкими мордовскими лаптями. (Мордовские лапти лучше русских: л ы к а меньше берут и ногам вольготнее). Каждый день проходят мимо школы головтеевские
мужики, едут на л о ш а д я х : с гумна, на гумно, в поле, из поля,
в жиденький лесок на горе. Утром и вечером привозят солому,
хворост, выбранную картошку, посеянную на новине в вырубленном лесочке, тащат зеленые арбузы — последыши. Н е попа
А л е к с е я жалко -— душу свою. К т о картошек подол высыпет
на поповское крылечко, кто арбузов з е л е н ы х бросит у ворот —
годятся теленку.
И каждое у т р о поп Алексей кричит с своего крылечка
дьячку П а н а ф е е в у :
—- Вам не д а в а л и ?
— Мало! — откликается дьячок.
— А вы намекните!..

О с е н ь ю , в осеннюю грязь, когда сильно дует в окошки,
иначе и нельзя, как только сесть рядом, прижаться друг к другу
и поддерживать друг друга хорошими разговорами.
•—- Тебе, К а т ю ш а , не х о л о д н о ? — спрашивает С е р г е й И в а ныч Катерину Васильевну.
— Мне? Нет. А ч т о ?
— Может быть, х о л о д н о ?
— Ну, я привыкла к этому!..
— Т ы скажи, когда будет холодно.
— А ты не о з я б ?
С и д я т они, будто два зайца на маленьком островке, в маленькой комнатке с двумя окнами на дорог}', смотрят в черное,
осеннее небо над селом и думают о том, что необходимо
выучить кое-что из К а р л а Маркса, познакомиться с „материализмом" и р а б о т а т ь вместе с коммунистами на общую пользу.
Катерина Васильевна запрокидывает голову, э к з а м е н у е т :
— Слушай, С е р е ж а , ты помнишь, чем отличается республика С о в е т о в от буржуазной р е с п у б л и к и ?
— Помню.
— Чем?
— Потому что буржуи там во главе с министрами, р а з н ы е
соглашатели, а у нас рабочая диктатура.
— А что такое Р С Ф С Р ?
— Э т о я знаю. Т ы потруднее спроси.
— Ну, подожди! К т о б ы л П л е х а н о в ?
— Плеханов-то?
— Да!
О б а смеются.
Трудно все-таки удержать на память без привычки разные
слова политические. Х о р о ш о бы словарик такой приобрести
или книжек больше накупить. Д о р о г о очень.
К о г д а выдается сухой осенний денек и выше поднимаются
облака над Головтеевым, молодые шкрабы с двумя веревочками
идут в нагорный лесок, будто прогуливаются. Дружно идут
плечом к плечу.
— Наплевать! — говорит С е р г е й Иваныч. — Натаскаем сами
воза два.
— Конечно, натаскаем, — успокаивает Катерина Васильевна..

— Тебе не т я ж е л о ?
— Ну, вот еще ! Я же привыкла к этому, до шестнадцати
л е т работала в поле. Посмотри, какие у меня мускулы!
Сергей Иваныч щупает на руке К а т е н ь к и н ы мускулы, дает
ей пощупать свои, и — вот так — с шутками, обоюдно-согласные, решившие протерпеть до конца, нагружаются они вязанками хворосту, по - стариковски выгибают спины, но идут
дружным, веселым шагом.
Правда, немножечко
неудобно
таскать дрова на себе, но, ведь, это временно.
Уберутся
мужики с полей и огородов, покончат с делами, выйдут на
собранье. Выйдет к ним и С е р г е й Иваныч, скажет о том,
как необходимо ученье каждому человеку, и тогда председатель совета поставит на голосованье:
— Товарищи, согласны, чтобы дров на ш к о л у ?
— Согласны!
— А окошки с п е ч к о й ?
— Согласны!
Катерина Васильевна тоже подтверждает:
— Потерпим, С е р е ж а ! О т этого не надо расстраиваться...
Поповская служба дороже.
Сегодня поп А л е к с е й сразу попал на крестины, на похороны, и прямо из-под горы, с двух „праздников" з а х о д и т
к С е р г е ю Иванычу. Пьяненький от пирогов, от жирной самогонной икоты, выхаживает он по маленькой комнатке бойкими
солдатскими шагами, громко уверяет, что никак нельзя народу
без религии жить, и, если по совести признаться, народ э т о т
немножко дурачок, которого надо полтораста лет учить. Д а , да!
Именно полтораста, потому что в крови у народа тяготение
к церкви от дедов перешло, от крепостного права. И будь
тут двадцать восемь революций, этого не уничтожить никакому Карлу Марксу. Я с н о ! П у с т ь кто-нибудь докажет, что
поп А л е к с е й — контр-революционер. Н и ч е г о подобного ! О н
тоже социалист, только особого склада, на манер католика
с протестантом, к о т о р ы е не признают православной церкви,
а душа человеческая всегда стремится к слиянию с богом,
хотя бы путем недоказанным. Если хочет С е р г е й И в а н ы ч не
быть дураком, пускай переходит в духовные. Ф а к т ! Б ы л и
у дьячка худые окна — вставили. Д ы м и л а печка в трех местах—

починили.
Это к псаломщику такое отношение.
А
если
священника в з я т ь ? Н и один человек не устоит, кроме заведомых коммунистов, не верующих в бога, и те придут п е р е д
смертью к нему, потому что капитализм возрождается, мелкая
собственность...
Р а с с к а з ы в а е т поп А л е к с е й уверенно, весело, на прощанье
говорит:
— А вы напрасно не венчаны живете. С т а р и к и недовольны
вашим поступком, и самим вам неудобно покажется после.
Д а в а й т е обвенчаю! С вас подешевле возьму. Если денег нет,
в рассрочку сделаю.
О н ловко подмигивает, нащупывая круглым глазом молодых невенчанных шкрабов, смеется:
— Чубуки!
Вздумали в бога не верить... Коммунистическая партия... С о в е т с к а я платформа. Эх, вы, чалобоны,
милые люди!..
4
Н е все умирает осенью в полях под тяжелым дождем,
не все холодеет в глухую осеннюю ночь. Пусть худые окна
в головтеевской школе, пусть дымит развалившаяся печь.
С е р г е й Иваныч не коммунист, но желает р а б о т а т ь с коммунистами на общую пользу вместе с Катенькой, Катериной
Васильевной. Х о т ь немного, совсем немного, но, любя друг
друга, ценя и уважая, будут они с ней устраивать степную,
далеко от города з а б р о ш е н н у ю жизнь, опустошенную голодом,
войной и невежеством, станут класть по маленькому-маленькому камешку. Каждый человек бывает поэтом, вот и он,
С е р г е й Иваныч, поэт. Н е все только д е н ь г и , не все только
брюхо.
Есть вещи, з а которые совсем не платят деньгами,
и никто никогда заплатить не с у м е е т Падает первый снежок двадцать восьмого октября, у д а р я е т
предзимний морозец, вяжет, кует жидкую грязь, с к о в ы в а е т
головтеевскую речку в отлогих берегах. По первому снегу,
легким укрепленным шагом идет С е р г е й Иваныч в головтеевский союз молодежи. Н о союза нет. Б ы л и — нет. Т о л ь к о
плакат в исполкоме висит, а на плакате молодой паренек

лицом к восходящему солнцу, на котором исполкомские мухи
насажали темных пятнышек, будто черного пшена насеяли по
желтому з а г о р е в ш е м у с я полю. И надпись внизу, в ы р в а н н а я
посредине на курево:
Товари
Долойкапи

диняйтесь
даздра

Пусть в Москве т о р г у ю т во-всю. П у с т ь дьячок с попом
Алексеем уверяют, что в о з р о ж д а е т с я капитализм наподобие
иностранных держав, но зачем так мрачно в головтеевском
исполкоме? Неужели только д е н ь г и ? Неужели в е з д е ? Вон
секретарская лысинка, утыканная редкими волосочками. Вероятно, он, секретарь, р а з о р в а л плакатную надпись, свертывая
кривую, увесистую ножку согнутыми чернильными пальцами.
А вон член исполкома — головтеевский мужик с потными,
упаренными волосами. Э т о он с трудом выводит восемь букв
своей фамилии и, поднимая от стола отяжелевшую голову,
густо дышит через обе ноздри, будто на гору поднялся.
Но
где же союз молодежи?
— Б ы л ! С п р о с и т ь надо у Мишки.
— А Мишка г д е ?
— Дома, наверное.
В комнатке у себя С е р г е й И в а н ы ч говорит
Катерине
Васильевне:
— Н а д о работать, К а т ю ш а ! Т ы понимаешь, какое положение? В нашем селе сто сорок восемь дворов и одна единственная газета, которая пришивается к исполкомским делам.
Видал
сейчас
ребятишек
пьяных — чуть - чуть
постарше
школьного возраста. Тоска у всех, и г л я д е т ь некуда, кроме
как в пустое, холодное поле з а гумнами. Н а д о придумывать
чего-нибудь, так нельзя...
И Катенька, чудная, никогда не перечащая, К а т е р и н а
Васильевна:
— О б я з а т е л ь н о надо работать, С е р е ж а .
Вечером С е р г е й Иваныч вымеривает классную комнату
прищуренным г л а з о м —маловата немного, придется перегородку
одну р а з о б р а т ь , а тут, в этом углу, сцену приспособить. Сойдет на первый раз. Катерина Васильевна делает кудельные

бороды с кудельными усами: тоже сойдет на первый раз. С а м
С е р г е й Иваныч будет р а з ы г р ы в а т ь тяжелые роли — д р а м а т и ч е с к и е , а Катерина Васильевна больше всего способна
на к о м и ч е с к и е .
Может она старушку представить и даже
старика, если приклеит себе бороду из кудели...
Д у м а е т Катерина Васильевна, кого помощником взять,
а Егорка, хромой красноармеец, тут как тут.
Услыхал,
что учитель союз молодежи отыскивал, даже ужинать не
остался—прямо в школу поскакал на хромой ноге. И хотя
Егорка постарше годами молодого союза, ну, да ничего —
сойдет на первый раз — очень любитель он до разного
представления. Попробовал голос Егоркин С е р г е й Иваныч,
говорит:
— Голос у тебя залетный, ты мне пригодишься.
— По какому случаю, т о в а р и щ у ч и т е л ь ?
— С п е к т а к л ь будем устраивать... С т а н е ш ь помогать?
Р а д Егорка, наперед вылезает. Я, говорит, такую спект а к л ю устрою, товарищ учитель, всем праздникам будет
праздник.
— Ну, ну!—улыбается С е р г е й Иваныч.—Ты человек сознательный.
— Я вот какой с о з н а т е л ь н ы й ! — хвалится Егорка. — Вопьюсь
в это дело, меня насильно не оторвешь... Мы и шествие
устроим по улице, как в городе, пускай глядят на нас, кому
хочется.
Увидал он утром Д у н я ш к у Маерову, первую запевалу
во всех хороводах, и ласково так подсыпается к ней с левого у х а :
—• Д у н ь , желаешь послужить рабоче-крестьянскому народу?
— Когда?
— Приходи в училищу з а в т р а вечером!
Пришла Дуняшка, а народу в училище — будто свадьбу
справляют. И л ь к а с З а х а р к о й басами ревут, Т я п а с К у л т ы ногим тенорами подхватывают, потолок г о т о в ы вышибить от
большого удовольствия. Тут еще А р и н к а Сапронова дискантом кроет, соловьем р а з л и в а е т с я :
Смело, т о в а р и щ и , в ногу!

Сам С е р г е й Иваныч за р е г е н т а управляет. Махнет железной палочкой-рогулечкой — все утихнут. Еще махнет — все
начинают:
Духом

о к р е п и ув

в

борьбе!

Д о л г о не могла приладиться Дуняшка, а как з а л е з л а
голосом в самую гущу, да поплыла по высоким нотам
с одной на другую, даже Егорка-красноармеец подпрыгнул
на одной ноге:
— Мертвых поднимем, истинный господь!
Слушают мужики под окошками, п е р е г л я д ы в а ю т с я .
— Чего они з а д у м а л и ?
— В бога не веруют...
А Егорка выдумщик здоровый. Вернулся домой со спевки,
дудку налаживать начал, чтобы громче кричала. С д е л а л одну
в четыре д ы р о ч к и — не берет.
С д е л а л другую на восемь
дырочек, прижал три дырочки тремя пальцами -— в самый раз.
Надул щеки и начал выводить тому подобные мотивы. Услыхал ребенок в з ы б к е тятяшкину игру, сначала заплакал с перепугу, потом смеяться стал, готовый из зыбки выскочить.
Услыхали девки — готовы всю ночь простоять перед Е г о р киным окошком: очень уж музыка завлекательная.
Р а з о ш е л с я Егорка, даже учителя отсовывает в сторону,
чтобы на первом месте стоять. П р о ш е л он с вечера накануне
по двум головтеевским улицам, и кого увидит из молодых
парней с молодыми девчонками, скажет:
—- Как услышите, дудка моя з а и г р а е т завтра, собирайтесь
в училище!
— Зачем?
— Праздник устроим... Пролетарии всех стран...
5
Утро.
Седьмое ноября.
Падает пушистый снежок, постукивает мороз на головтеевской речке в отлогих берегах. Р е в е т Егоркина дудка, будто
труба а р х а н г е л ь с к а я на страшном суде: поднимаются живые
и мертвые, больные и здоровые. К т о в окошко глядит, к т о

в калиточку из ворот. Т о л ь к о ребята молодые с девками
молодыми валом валят на Егоркину дудку. А Егорка уже
флаг кумачевый выкинул около школьного крылечка и надпись
на флаге том кривыми, неровными буквами:
У ч е н ь е — свет, н е у ч е н ь е — тьма.
Долой
капитализм!

С е р г е й Иваныч докуривает папироску из зеленой, душистой махорки, волнуется: не выйдет, как в г о р о д е — м у з ы к а н т о в
настоящих нет, и флаг без з о л о т ы х кистей. Катерина Васильевна разрумянилась, разгорелась, стоит вместе с певчими,
по-девичьи улыбается С е р г е ю Иванычу, смотрит на хромого
т о в а р и щ а Егорку. П о к р ы л Егорка флагом красным молодых
парней с девчонками, командует б е з возраженья:
—- С о знаменью в п е р е д ! Н е с и его, Ванек! Певчие, слушайте
тон, шагайте в ногу, пойте дружнее. Басам подхватывать,
тенорам выносить.
Д е р н у л в дудку сам Егорка, подхватили баса, вынесли
тенора и пошли нарядной стеной по головтеевской улице,
прямо с горки, налево от церкви. Торчат из окошек бороды
мужиков — лопатами, лопухами огородными, узенькими мочалками.
— Господь судом и д е т !
П л е щ е т с я красный флаг под ноябрьским ветерком, вспотел
знаменосец Ванек, напирая г р у д ь ю вперед. П о д д а ю т баса,
к р о ю т тенора, серебром рассыпается Д у н я ш к и н тонкий голос:
Смело,

товарищи,

в

ногу!

О б о р в а л а узду Л е о н о в а кобыленка у ворот, махнула по
улице вместе с санишками, ударилась в околицу, в степь,
з а д и р а я перепуганную голову.
— П р е с в я т а я богородица, спаси нас!
Выскочила Л и з а р о в а собачонка на дорогу, тявкнула и—подавилась.
— Ч т о такое на улице д е л а е т с я ?
Масленица не масленица, и на пасху не похоже. Д е в к и
в полушалках новых, парни — в пиджаках. Р е б я т и ш к и прыгают, мужики шагают сторонкой, бабы.

Проснулся Матвей Д у д а к о в — голова болела с похмелья —крикнул:
— Марья!
Улетела, с к р ы л а с ь Марья.
— Там!
Приехал З а х а р Веретенников из другого села, кричит
у ворот:
— Авдотья !
Улетела, скрылась А в д о т ь я .
— Там!
З а ш е л Иван Кузьмичев в избу, чтобы позавтракать, а
в печи на горячих угольях похлебка из чугуна плещется :
— Дарья!
Улетела, с к р ы л а с ь Д а р ь я .
— Там!
Гудит Головтеево от Егоркиной дудки, растет „эманстрац и я " — будто снежный ком.
Л е ж а л старик Крутоберов на
печке — слез. Лежала старуха С и х а е в а на полатях — слезла.
Старик — на улицу, старуха — на улицу. Думали, попы с молебном идут, а как глянули попристальнее, увидали в губах
у Егорки длинную дудку, оба с к а з а л и :
—- Ай,-яй-яй !
Когда остановились о к о л о школы, Егорка речь произнес:
— Вот, товарищи, сейчас мы по улице ходили со знаменью
рабоче-крестьянского пролетариата, а вечером покажем спектаклю. Все приходите смотреть, как будем разыгрывать, а пока,
в виду организации сознательных, крикнем „ура" з а всемирную
революцию.
Крикнули.
Тряхнули знаменью, еще раз крикнули.
Вечером, р а з г л я д ы в а я кудельные бороды с кудельными усами,
Сергей И в а н ы ч тревожно спросил Катерину Васильевну:
— Ч т о ты, Катюша, смотришь т а к ?
— Ничего, С е р е ж а , не беспокойся з а меня...
— Хворать хочешь?
— Нет!
С е р г е й И в а н ы ч пощупал ей лоб, мрачно нахмурился.
— Голова очень горячая у тебя...

Катерина Васильевна неестественно улыбнулась:
— Н е т , Сережа, не бойся! Полежу до спектакля, она
и пройдет. В уши надуло...
И г р а л и долго, было весело, много смеялись над Егоркой
в кудельных усах, над Катериной Васильевной, которая выходила мужиком в шароварах. П о т о м Сергей И в а н ы ч говорил
речь о том, как необходимо учиться каждому человеку, а ночью
К а т е р и н у Васильевну бросило в жар. С е р г е й И в а н ы ч укрывал
е е тоненьким проношенным одеялом, сверху накладывал серенький учительский пиджачок с заплатанными рукавами, сам вытапливал починенную Катенькой печку, но К а т е н ь к а дрожала
мелкой дрожью, сжималась в комочек, силилась улыбнуться.
— Холодно, К а т ю ш а ?
— Н е т , нет, Сережа, пройдет! Л и х о р а д к а ко мне привязалась.
— Может быть, чайку с о г р е т ь ?
— Да!
Поил С е р г е й Иваныч К а т е н ь к у чаем, гладил по волосам,
а она, стискивая ему руку горячей ладонью, успокаивала:
— Н е т , нет, Сережа, пройдет!
6
Д о ж д ь и снег.
Воют собаки под горой, ругаются мужики. Н и з к о плывут
облака над Головтеевым —- белые, черные, рогатые, взъерошенные — целые горы, наметанные огромной рукой. И кажется
под ними маленьким раздавленным пятнышком степное село
в сто сорок восемь дворов. Уныло дребезжит колокол на
низенькой колокольне. Мрут православные души, много еще
православных душ в степном селе Головтееве, и каждая из
них торопится в низенькую церковь побывать последний раз
под темными сводами. Поп Алексей в мешочных штанах,
дьячок Панафеев в кожаном большевистском пиджаке отпевают
в два голоса, торопливо постукивают мокрым кадилом. Д о м о й
в о з в р а щ а ю т с я веселые, с отяжелевшими карманами, мирно
г о в о р я т о капитализме наподобие иностранных держав...
А х , эта осень! Д л и н н а я головтеевская осень с черными
вечерами.

К а т е н ь к е хуже.
Гладит она руку С е р г е ю Иванычу горячей ладонью, просит
успокоиться, уговаривает, что все пустяки, з а в т р а она обязательно встанет, надо только д о с т а т ь где-нибудь подсолнечного
цвету, который от лихорадки хорошо помогает. Молчит С е р г е й
Иваныч, молча ходит по комнате из угла в угол. Волосы
у него торчат щетиной, кулаки сердито сжимаются. Молчат
рваные учебники на столе. Молчит серый кот, спрятав голову
в пушистую ш е р с т ь на спине. Горит и будто совсем не горит
привернутая лампа. Только ветер попискивает в незамазанные
щели, да жалобно так потрескивает фитиль.
Дождь и снег.
Эх, если бы лошадь была у Егорки! С е й ч а с бы вот, сию
минуту, запряг он ее в тарантас Тимофея Гаврилыча, сам б ы
сел на к о з л ы и немедленно отвез Катерину
Васильевну
в Кандалинскую больницу. А если в Кандалинской больнице
не помогут, может он и дальше отвезти, так, без копеечки
о т в е з т и з а семьдесят верст, из уваженья к товарищу учителю,
и потому, что он, Егорка, сознательный, смотрит по самому
существу, а другие которые — несознательные.
Сидит Егорка на полу около кровати, рассказывает сказки.
Х о р о ш о слушать живой человеческий голос, и Катеньке легче.
А когда уходит он, она говорит обиженным голосом:
— Сережа, милый, что же ты р а с с т р а и в а е ш ь с я ? З а в т р а
я обязательно встану и обещаюсь тебе никогда не студиться.
Ты уходишь?
— Да!
— З а подсолнечным ц в е т о м ?
— Да!
— О д е н ь с я хорошенько, Сережа, ш е ю повяжи моим платком.
С л ы ш и ш ь , С е р е ж а , пожалуйста, не п р о с т у д и с ь С т о и т С е р г е й Иваныч на школьном крылечке, стискивая
зубы, и б ы с т р о - б ы с т р о бросается в ветер, в дождь, в мокрый,
г у с т о падающий снег — искать по селу подсолнечного цвету...
У Климовых — нет.
У П р о к о ф ь е в ы х — нет.
У Вавиловых — нет.
У Гришиных есть, но немножко, только для себя...

Б у д т о горит и будто совсем не горит керосиновая лампа
в избе Тимофея Гаврилыча. Б у д т о знакомый кто и будто
совсем незнакомый сажает С е р г е я Иваныча з а стол и голосом
ласковым говорит:
— Выпей!
И еще кто-то говорит:
— Выпей!
К т о - т о подает огурец:
— Закуси!
С е р г е й Иваныч мотает головой, отталкивает угощающего,
нет, нет, пить ему совершенно не хочется, у него больная
жена, ищет он подсолнечного цвету, который хорошо от
лихорадки помогает, а крестьянам села Головтеева необходимо
ремонтировать школу.
Пусть товарищи-крестьяне примут
некоторые меры, чтобы дети их не остались без всякого образования...
О п я т ь кто-то кричит в самое ухо:
— Правильно!
А потом подходит председатель совета в большой окладистой бороде, крепко трясет з а плечо.
— Пей и держись з а меня! Митрий, отвези его бабенку
з а в т р а в больницу, пускай ее хины напьется там...
С е р г е й Иваныч хочет обидеться, рассердиться, но председ а т е л ь совета стучит кулаком по столу.
— Н е хочешь с нами п и т ь ? Митрий, выпрягай лошадь
назад!..
С е р г е й Иваныч выпивает только одну — не ради себя,
ради Катеньки, К а т е р и н ы Васильевны, и — еще одну.
Мчатся тучи.
Вьются тучи !
Сколько их,
Куда их гонят?

Э т о из стихотворения Пушкина. Э т о сам Пушкин говорит,
обнимая учителя Пирожкова.
Не з а р а с т е т народная
тропа!
— Д а ! — отвечает С е р г е й Иваныч. — С о в е р ш е н н о верно.
— Вы партийный?

— Нет, пока беспартийный, но желаю работать с коммунистами.
—- Д а й т е вашу руку, т о в а р и щ ! И в а н С е м е н ы ч Портнов,
продовольственный работник, в с е г д а к вашим услугам. Выпьем
з а будущее раскрепощенной Р о с с и и ! Я, объективно выражаясь,
тоже в некотором смысле беспартийный, но товарищи-коммунисты о т к р ы т о г о в о р я т : „ П о р т н о в , ты нам лучше партийного!
Хочешь в кандидаты п е р е й т и ? " Вы знаете, товарищ... С е р г е й
Иваныч... Продовольственное дело, образовательное дело —•
ого! Помните, как в центре г о в о р я т : ф р о н т !
Теперь С е р г е ю Иванычу не страшно, а болезнь Катенькина — пустяки. Д о б ь е т с я он подсолнечного цвету, она моментально поправится, и будут они опять устраивать спектакли
но праздникам. С а м он будет р а з ы г р ы в а т ь тяжелые роли —
д р а м а т и ч е с к и е , а Катенька — к о м и ч е с к и е .
Н е т Пушкина.
Н е т и Некрасова.
Только туман зеленый качается перед глазами, а в этом
тумане прыгает лохматое, страшное, с двенадцатью головами,
и Сергей И в а н ы ч ясно видит каждую голову, похожую
на подсолнечную шляпку. С т о и т перед ним головтеевский
милиционер,
товарищ
Никифор,
сильно
кулаком
стучит
в грудь:
— Где ж бог у н а с ? Н е у ж т о совсем н е т ?
— Е с т ь ! — кричит кто-то в самое ухо С е р г е ю И в а н ы ч у .
— Есть, т о л ь к о не видно!
И опять перед глазами лохматое, страшное, с д в е н а д ц а т ь ю
головами, похожими на подсолнечные шляпки. А товарищ
Никифор, г о л о в т е е в с к и й милиционер, обнимая товарища Пирожкова, настойчиво г о в о р и т :
— Е с т ь или н е т ?
И еще к т о - т о обнимает с другой с т о р о н ы :
— Почему ты невенчанный?
— П о ч е м у у т е б я иконы н е т ?
И к о г д а С е р г е й И в а н ы ч отвечает товарищу Никифору : —
Нет ! — т о в а р и щ Н и к и ф о р кричит :
— А р е с т о в а н ! И все о с т а л ь н ы е а р е с т о в а н ы з а самовольное
происхождение пьянства...

Кто-то падает на пол, кто-то кричит на п о л у :
— Бей кирпичом!
П а д а е т и С е р г е й Иваныч, опять поднимается, вылезает
в сени, из сеней на улицу, и в ветер, в дождь, в мокрый, густо
падающий снег в о з в р а щ а е т с я в комнату, где К а т е н ь к а дожидается. Кажется ему, что идет он по широкому
полю,
засеянному подсолнышками, и сколько кругом подсолнечного
цвету, сколько дешевого лекарства, хорошо помогающего от
лихорадки! Вверху играют жаворонки, кружит блуждающий
коршун, а С е р г е й Пирожков, семнадцатилетний парнишка, едет
в учительскую семинарию.
Сейте

разумное,

вечное!

Вот и семенария кончена.
Вот и диплом с круглой печатью.
Д и р е к т о р с к и й росчерк.
Э т о К а т е н ь к а смотрит удивленными глазами, это она испуганно прижимается.
—• Сережа, милый, что же т а к о е ?
С е р г е й Иваныч становится на колени около кровати
и стоит на коленях до тех пор, пока не выплаканы Катенькой
последние слезы.
Д а л ь ш е сон...
Д а л ь ш е бред...
Черный мешок, в котором легко задохнуться, смертная
тоска, р а з р ы в а ю щ а я сердце, пересохшие губы и огромный,
блуждающий коршун под самым потолком.
С п у с к а е т с я он
будто бы на ниточке, клюет острым носом в горячечную
голову, спрашивает голосом человеческим:
—- Почему ты невенчанный?
Потому С е р г е й И в а н ы ч — артист, а Катенька — артистка. О н
играет тяжелую роль — д р а м а т и ч е с к у ю , она — к о м и ч е с к у ю . У него кудельная борода с кудельными усами, на ней
холщевая юбка деревенской нищенки.
А вот и Егорка, хромой красноармеец. Вот и дудка
Егоркина на восемь ладов, Тяпа с Култыногим,
Илька
с З а х а р к о й , Аринка Сапронова, Дуняшка Маерова — целый
союз.

—
—
никто

Как же э т о т а к ?
Неужто т о л ь к о д е н ь г и ?
Есть вещи, з а которые совсем
никогда з а п л а т и т ь не сумеет...

не платят

деньгами, и

7
Белый снег. Б е л а я дорога. С т р е к о ч е т сорока на церковных
березах, серыми кольцами плывет и расходится мягкий дымок
над селом Головтеевым. Сухой, морозный, широкий горизонт,
светлая радость.
А С е р е ж а попрежнему милый, хороший
и славный. Н и к о г д а он не пил, никогда не напивался пьяным,
и, вообще, ничего такого не было с ним. Хворает же он
оттого, что простудился в ноябре месяце, когда искал по
селу подсолнечного цвету.
И К а т е н ь к а опять совершенно
здоровая. О н а т е п е р ь вот какая: одной н о г о й — в школе, другой—в маленькой кухне з а тоненькой перегородкой. Р а с с к а з ы в а е т
ребятишкам про Ленина, про С о в е т с к у ю республику, чем она
отличается от буржуазной, разучивает
Интернационал,
сама готовит лекарства для С е р г е я Иваныча. И нет таких
лекарств ни в одной аптеке. В ы п ь е т он настойки травяной,
посмотрит в лицо, послушает — б у д т о совсем не хворал. Хочется
ему выйти скорее на улицу, пройти по хрусткому снегу, подышать морозным воздухом, увидаться с Егоркой, поговорить
о Егоркиной дудке.
А когда поправляется он, ведет его Катенька за село по
белой непомаранной дороге. О н — в больших, разношенных
валенках, о с т а в л я ю щ и х широкий след, она — в теплом платке,
с обмотанными на шее концамиПо бокам, возле дороги,
стоят высокие кусты полынника, увешанные белыми сережками,
зажженными солнцем. Все невиданно и ново в тихом безлюдьи
полей: б е з г р а н н ы е дали, у в л е к а ю щ и е вперед, и зачарованная
тишина с легким похрустыванием под ногами, и воткнутая на
бугорке д е р е в я н н а я часовня, надевшая белую, пушистую шапку.
Сергей

Иваныч

стискивает

Катенькину

руку,

радостно

говорит:
— Какая ты хорошая, К а т ь к а !
А. Н е в е р о в , т. V I .

8

ПОВЕСТЬ О БАБАХ
1

В

оет собака на дворе. Подволокой гоняются кошки, визжат,
как девки, тонкими голосами. Д у н а й лежит на кровати
под мятым цветным одеялом. Глаза у него завалились,
борода метелкой редкой вздернута кверху. Губы обметаны
синим: третий месяц мучится Дунай в одиночку. О х в а т и т
колени острые тощими руками, посидит в тяжелом раздумьи
с разинутым ртом и опять упадет бородой на потную, горячую
подушку.
В полдень приходит старик Огурцов, Терентий Моисеич.
С а д и т с я он на скамейку около кровати, ласково сосет болящ е г о злыми прищуренными глазами.
— О р л а хотели замазать, а он не замазывается...
— Т ы про к о г о ?
— О р л о в на вагонах краской покрыли, а их все равно видать.
— Видать?
— Как есть видать...
Вздыхает Д у н а й скорбью застаревшей, смотрит в потолок,
засиженный мухами.
— О р л ы им воняют!
— Ш и б к о воняют ! — шепчет Огурцов. — Р а н ь ш е были специальные люди, нынче ширь-пырь появилась... О т пищи я отстал...
— Отстал?
— В рот не лезет!..
Говорит О г у р ц о в намеками, зайцем на снегу путает петли.
Вид у него суровый, нахмуренный, голос твердый, негнущийся.
С л о в а поленницей складывает: грохнет и опять тихонько спускается до жесткого шопота.

— На сто сажен иголка пуд потянет.
— Ты к ч е м у ? — спрашивает Д у н а й .
— Поговорка такая. О б л а ю кого — на душе становится
легче. С е р д ц е у меня не у к л а д ы в а е т с я на прежнее место, клубком
катается и в горло л е з е т матерным словом. Д а й мне волю —
сейчас двоих з а к о л ю и каяться не буду. З н а е ш ь мой
характер?
Вяжет петли Терентий Моисеич из хитрых половинчатых
слов, греет сердце злобой запрятанной.
— Д е н ь г и больно дурацкие пошли: одна палочка, ш е с т ь
кружков, и считать на них — пальцев не хватит.
— Неужто не п р о й д е т ? — в з д ы х а е т Дунай.
— Пойдет 1 О смерти пока не загадывай.
— Третий месяц лежу.
— Э т о приходится.
С к о с т и мне годков на пятнадцать,
я бы попробовал развернуться с нынешними порядками... Я бы
вот что сделал сукиным сынам...
О г у р ц о в поднимается. О с т о р о ж н о чертит бородой, словно
циркулем, над цветным одеялом, з а г л я д ы в а е т под кровать.
— Никого н е т ?
— О д и н лежу.
— И з б а у тебя больно нехорошая, И в а н С е м е н ы ч : в каждой
трещине черти сидят с длинными ушами, слушают, чего говорим
мы с тобой.
Глаза у Т е р е н т и я Моисеича з е л е н ы е , маленькие, и л е з е т из
них острый з е л е н ы й огонек тонкими иголками.
Подволокой гоняются кошки.
О г у р ц о в тревожно прислушивается.
— К т о э т о бегает т а м ?
— Кошки доняли целый день.
— Н ы н ч е и кошки непохожи на кошек: с хитростью пошли.
О т людей на т в а р ь перекинулось.
— Говори, чего хотел!
— Чего мне х о т е т ь ? Башки свернуть которому народу,
а первой—жене твоей, чтобы голяшками не сучила. З н а е ш ь ,
с кем н о ч у е т ?
— Знаю.
— З н а ч и т , бросила т е б я ? Н а глазах подол поднимает?

Л е ж и т Дунай безвредный, тихий, с желтыми восковыми
щеками. Чуть-чуть борода шевелится, роняя короткую тень
на выбеленную стену. Д р о ж и т пыльца воздушная голубым
кольцом. Мрачно смотрит божница темным ликом почерневших
угодников, головой отрезанной качается лампадка стеклянная
на грязных шнурках. З а шнурки уцепились мухи мертвыми
ногами, кажутся издали бахромой пушистой.
О г у р ц о в плюет на пол злыми трясущимися губами, растирает плевок сапогом.
— Тошно мне глядеть на все! З м е ю раздавить-—силы нет.
Понимаешь м е н я ?
— Понимаю.
— Т ы счастливый, Иван С е м е н ы ч : лежишь в избе, никуда
не выходишь, и глаза твои не расстраиваются. А я с и д е т ь
не могу на одном месте, толкает меня из стороны в сторону,
р а з н ы е слова слушаю против себя...
— Д о ч ь твоя ^приходит с ю д а ? — шепчет Дунай.
— Т ы не говори про это, И в а н С е м е н ы ч !
— Трудно?
— Тяжело, милый, весь характер изломали у меня...
Уходит О г у р ц о в — сутулый, сгорбленный, с трудом передвигая ноги. Н и з к о висит борода побелевшая. Если всунуть
палку в холодные отмирающие руки ему, сбоку повесить холщевый мешок — будет тогда похож на нищего Терентий Моисеич. Все ненавистники, и сам он ненавидит всех. В дому
его, с пятью окнами, собираются девки с парнями, „чортов"
союз устраивают, р а з н ы е представленья...
На рессорном
тарантасе с казанской плетушкой ездит комиссар исполкомский Гаврюшка Кочин, а сам Терентий Огурцов... Д а !
С а м Терентий Моисеич не имеет права голоса и на свой
тарантас, на свой дом с . пятью окнами в улицу должен смотр е т ь чужими, беззлобными глазами: будто самого Терентия нет,
будто и не было у него ничего.
Времечко !
Н е тряслись руки с ногами — теперь трясутся.
Н е гнулась спина непокорная—теперь распрямиться силы нет.
Раньше были специальные люди, нынче ширь-пырь появилась.
Т о л ь к о язык высовывать нельзя...

— Господи!
Перекрестился Терентий Моисеич
покрова богородицы, злобно подумал:
— Когда убьешь о к а я н н ы х ?

на белую

колокольню

2
Похожа Анна Поликарповна на черничку с кротко опущенными глазами. Н а мягких припухших губах — лукавая, несытая
улыбка. Никогда не сходит она с мягких припухших губ. Падает
хитрый смешок из опущенных глаз.
Молодость только раз.
А в гостях сегодня будет Гаврила Петрович, комиссар исполкомский. Д л я него и смешинки падают из-под длинных не бабьих
ресниц, и улыбка на мягких припухших губах. З а ц е л у е т губами
голодными А н н а Поликарповна Гаврилу Петровича, скажет:
— Милый! Д е с я т ь раз милый!
Ш у м и т самовар, песком начищенный, блестят вымытые
чашки. С а х а р кусочками мелкими лежит снеговыми камешками в сахарнице стеклянной. Н а столе скатерть раскидала
кружевные у з о р ы по-праздничному.
Молодость т о л ь к о раз.
Лежит Дунай под цветным одеялом, морщинами желтыми
стягивает кожу на лбу. Н е на р а д о с т ь шумит самовар. Н е
на радость блеском солнечным играют вымытые чашки. И з
одной будет пить Гаврюшка Кочин, из другой — Анна Поликарповна, похожая на черничку. С о б е р у т с я бесы разные з а
праздничный стол, и потонет в смехе их старая, невытравленная скорбь, провожающая Д у н а я в последний путь.
Входит Марьяна, Терентия О г у р ц о в а дочь, молодая краснощекая баба, глазами смелыми насквозь вертит.
Проворно
расстегивает жакетку черную, бросает на кровать в Д у н а е в ы
ноги. Тошно г л я д е т ь хворому Д у н а ю на румяную, з д о р о в у ю
бабу, шевелит он ногами слабыми, чтобы сбросить жакетку на
пол. Марьяна говорит А н н е Поликарповне:
— Д а в а й его в з а д н ю ю избу перенесем!
Привык Д у н а й и к этому.
Когда Марьяна стаскивает с него цветное одеяло —- несколько секунд он лежит неподвижно в р о з о в ы х подштанниках,

подпоясанный узеньким пояском. А н н а Поликарповна берет
Д у н а я з а плечо чужими, негреющими руками, ласково говорит
чужим, негреющим голосом:
— Перейди, Иван Семеныч, на нынешний д е н ь !
Дунай открывает глаза, шарит крестик на груди з а д р о жавшей рукой, тяжело спускает ноги в ш е р с т я н ы х чулках.
Ведут Д у н а я под руки молодые, з д о р о в ы е бабы, и каждой и з
них хочется ткнуть его бородой в половицы, покрепче надавить
т о щ е е гусиное горло играющими руками, выкинуть со д в о р а
ненужное тело...
Марьяна смеется:
-— Легкий ты стал, И в а н Семеныч, как куриный хвост!..
В голову Д у н а я у д а р я е т разгневанная кровь. Д о л г о сидит
он на сундуке в задней избе, с трудом л е з е т на старую д е р е вянную кровать. Анна Поликарповна приносит цветное о д е я л о
из передней избы, з а в е р т ы в а е т им Дунаевы ноги.
— Н е холодно тебе, И в а н С е м е н ы ч ?
— Уйди! — ненавистно шевелит губами Д у н а й .
— Сердишься?
—- Т ь ф у !
— Умирать надо, И в а н Семеныч, себя только мучаешь...
Молчит Дунай.
Пухнет голова от бессильной злобы, гложет тоска измученное сердце. Никуда не уйдешь от тоски. Д н и и ночи
сидит она около Д у н а е в а изголовья, вяжет морщины на лбу,
путает бороду, красит губы похолодевшие в могильный цвет.
Кислотой застаревшей пахнет от розовых
подштанников,
и ползают по дряблому телу белые п р о з р а ч н ы е вши, в ы л е з а я
на цветное одеяло.
Д а в и т их Дунай белыми бескровными
ногтями, моет ногти клейкой ползучей слюной.
Б ы л и крылья, теперь подрезали — для насмешки живет
Дунай. О т н я л и и силу прежнюю, отняли и жену, похожую на
черничку. Ах, ты, господи, боже мой! Р а з в е не она расчесывала
бороду Д у н а ю тонкими змеиными пальцами? Р а з в е не она снимала сапоги с т о л с т ы х Д у н а е в ы х ног, когда он кричал во хмелю:
— Анка!
Падает таракан с черного потолка на ц в е т н о е одеяло,
камнем бьет Д у н а я в грудь. Х в а т а е т с я он дрожащими руками

за нее, тяжело дышит разинутым ртом. Н е таракан ударяет
в грудь — злоба, ревность кривит посиневшие губы. Голос
Гаврюшки слышится из передней избы, и еще два голоса
тонких, подвизгивающих режут сердце острыми ножами...
Тихо в з а д н е й избе. В два окна со двора л е з е т черный
вечер и черным столбом становится перед кроватью, вешает
на стену черный лохматый хвост, как у старого кобеля, убитого
красноармейцами...
3
Д а р ь я Кочина, беременная пятый раз, ненавистно смотрит
на большой р а з д у т ы й живот, от которого бегает Гаврила Петрович по чужим тонкобрюхим бабам, ненавистно стучит кулаком
по животу:
— Н а т о л к а л , подлец, б о л ь ш е не х о ч е ш ь ?
Д о б р ы е овечьи глаза у Д а р ь и наливаются слезами, губы
дрожат.
В нищей избенке темно, пахнет лоханью.
В два окна
косыми рогами смотрит шалый месяц через Ипатову крышу,
прядет на полу тонкую з о л о т у ю пряжу.
Густой навозный
воздух со д в о р а крепкой волной л е з е т в избенку, мешается
с запахом пеленок, с кислым настоем лохани. '
Бондина, солдатка, щупая Д а р ь и н живот сухими проворными
пальцами, т о р о п л и в о г о в о р и т :
—• Л я г на кровать, я лежачую "пощупаю !..
Н а кровати сидит А р х и п к а , четырехлетний сын с рыжими
телячьими волосами. С м о т р и т он из темноты разинутым ртом,
громко шмыгает носом. Д а р ь я стаскивает его на пол. Архипка
начинает реветь. Д а р ь я бьет А р х и п к у по голове, сажает на
лавку в передний угол. С лавки А р х и п к а влезает на стол
и сидит на столе, как большой пузатый горшок.
Бондина шепчет, поправляя платок:
— Подними юбки повыше! Н о г и вот так.
Архипка кричит со с т о л а :
— Мама, кусочек дай!
Лежит на кровати Д а р ь я с голыми раздвинутыми ногами,
смотрит ч е р е з нос себе на большой вздутый живот. В темноте

он белеет огромной уродливой кучей, кажется ненужным мешком,
привязанным выше ног, путает мысли, выжимает из глаз
отвратительные слезы. И вся жизнь от большого раздутого
живота кажется отравленной, вывернутой наизнанку, и крошечная избенка, утонувшая в густом навозном мраке, наливается
острой тоской, бабьей невыносимой печалью.
— Когда п о н е с л а ? — спрашивает Бондина.
Р а з в е я помню! — тихо отвечает Д а р ь я .
— Трудно будет, гляди...
— Сделай, христа-ради, я тебя вот как прошу...
— А если случится ч е г о ?
— Все равно, не бойся, одна буду отвечать. Сделай, чтобы
выкинуть мне, и чтобы никогда не родила я больше. Н е
хочу я этого терпеть, если он глаза от меня отворачивает.
С е м и годов не исполнилось, как замуж вышла, пятым брюхом
страдаю. Ну, какая тут к р а с о т а ? А ему красивую надо,
безбрюхую... Сделай, х р и с т а - р а д и , Наталья, пожалей мою
долю!..
— Ну, вставай ! — говорит Бондина. — Придешь ко мне
завтра, только с уговором: сама не люблю болтать, и ты никому
не рассказывай.
Согласна?
Д а р ь я крестится на икону в темном углу.
— Вот на месте провалиться! Только помоги, христаради...
Когда уходит Бондина, Д а р ь я целует Архипку в рыжие
телячьи волосы, ласково шепчет:
— А ты, сынок, не плачь, слушай, чего я тебе говорю.
Ложись иди на кроватку и спи. З а в т р а я кашки с молочком
тебе з а это дам.
А еще ч е г о ? — спрашивает Архипка— С п и ! Картошки испеку.
— Я не хочу картошки.
Д а р ь я хлопает Архипку по спине, дерюгой закрывает ему
голову, торопливо поет:
А мой сынок
Уснет, уснет.
К нему волчек
Придет, придет.

Архипка успокаивается, перестает д р ы г а т ь ногами. Д а р ь я
легонько о т в о р а ч и в а е т ему сонно-отяжелевшее веко, облегченно
вздыхает, б ы с т р о накидывает поддевку, выходит на улицу.
В лунном с в е т е горят верхушки д е р е в ь е в над речкой, мелкими стайками бегут облака. В т р е в о г е ночной бродят собаки
по гумнам, н ю х а я теплый пряный воздух тонкими носами,
злобно л а ю т на рогатый месяц, р а з р ы в а ю щ и й темные тучи.
Сонно бьет церковный колокол двенадцать раз, вскрикивают
гуси на речном берегу.
НочьКто-то тащит мешок кирпичей из барской усадьбы, кто-то
отдирает доску из барской растасканной крыши. Р е з к и й крик
проржавленных гвоздей похож в темноте на крик человека
под ножом. Ш и р о к о выплескивает гармонь веселые взлохмаченные припевы, брызгами р а з л е т а е т с я частушка над сонным
селом. Б е л е ю т девичьи платки в переулках, взволнованно
дрожит девичий шопот.
Ночь.
Окна в Д у н а е в о й избе з а к р ы т ы налишниками.
Только
сквозь щели узенькими полосками пробивается огонек, падает
на дорогу мягкими качающимися перьями. Слышно, как смеется Маринка рассыпчатым смехом.
Л е з е т Д а р ь я через забор, с трудом перетаскивая брюхо,
долго смотрит в окно со двора. Гаврила Петрович сидит з а
столом. Волосы у него расчесаны, щеки выбриты, большие
красные губы у л ы б а ю т с я сразу двум. Господи, какой он красивый! Никогда Д а р ь я не видела его таким, никогда он и не
улыбался так.
— Стой, подлец, стой!
Берет Гаврила Петрович Марьяну з а правую руку, водит
по избе, что-то рассказывает, а она головой к плечу его прижимается, з а г л я д ы в а е т в лицо мягкими, обнимающими глазами.
Анна Поликарповна стоит у стола, б у д т о служанка перед
господами, хмуро кусает припухшие губы. Б е р е т и ее Гаврила
Петрович за правую руку. Марьяну отталкивает.
Смеется
Марьяна с ы т ы м рассыпчатым смехом, поправляет платок на
голове.
— С т о й , подлец, стой!

Тяжело дышит Д а р ь я под окошком во дворе, не знает, чем
сердце унять. И стекла ей хочется перебить, и Марьяну
задушить, и Анну Поликарповну отхлестать по щекам, громко
заплакать на целую улицу от горькой обиды.
— Стой, стой, не кричи! — уговаривает себя Д а р ь я и крепче,
все крепче стискивает зубы, чтобы вытерпеть до конца.
А Марьяна садится на кровать и зовет глазами Гаврилу
Петровича, будто котенка. Хочет он сесть, но его держит
А н н а Поликарповна. Или глаза обманывают Д а р ь ю , или во
сне происходит все это. Обнимает Анну Поликарповну Гаврила
Петрович, и весело так, радостно так улыбается он красными
мясистыми губами.
Н а пороге стоит Д у н а й в розовых подштанниках. На ногах
у него длинные шерстяные чулки, рубашка перетянута узеньким пояском. Рот, как у птицы, разинут в жаркий полдень,
и губы слабо шевелятся- Л е в а я рука, прижатая к сердцу,
дрожит, ноги подгибаются. Падает Дунай около порога, стукается головой в половицу.
Вскакивает Гаврила Петрович
с кровати, вскакивают и Марьяна с Анной Поликарповной,
и все трое стоят они треугольником возле упавшего Д у н а я .
Потом Анна Поликарповна с Марьяной опять ведут его под
руки в заднюю избу, кладут на кровать вверх лицом, дверь из
задней избы з а к р ы в а ю т крючком. А Гаврила Петрович, расправляя усы, сладко потягивается.
— Какой он к р а с и в ы й !
С е й ч а с Д а р ь я ворвется в переднюю избу, отхлещет по
щекам Анну Поликарповну, задушит Марьяну и будет кричать
на целую улицу от горькой обиды- Уже сами ноги ведут на
высокое крылечко, сами руки тянутся снять щеколду у сенных
дверей, но дверь в сенях на запорке с нутра. Берет Д а р ь я
дугу, валяющуюся на дворе, и концом дуги у д а р я е т в дворное
окошко. Выбегает Гаврила Петрович на крыльцо, выбегают и
А н н а Поликарповна с Марьяной, стоят изумленные. Д а р ь я сидит
под сараем. О н а окаменела, испуганно держит живот обеими
руками и ждет, как ее станут бить, как вышибет недоношенного
ребеночка Гаврила Петрович большим кулаком; но он говорит:
— Д у р а к о в на свете много и на них не стоит обращать
внимания. Это, наверное, жена моя...

Поздно ночью Д а р ь я п е р е л е з а е т ч е р е з з а б о р — утомленная,
вялая, с большим потревоженным животом, мелким коровьим
шагом уходит домой.
Темно в передней избе у Д у н а я . Л е ж и т Гаврила П е т р о в и ч
в темной избе на коленях у А н н ы Поликарповны, обнимает е е
з а шею крепкими солдатскими руками, и никак не может А н н а
Поликарповна насытить голодные припухшие губы. Распустились волосы на голове у нее, выпали проволочные шпильки
на пол. С и д и т она с распущенными волосами, вскидывает руки
и снова падает головой на лицо Гавриле Петровичу, снова
впивается голодными губами в к р а с н ы е мясистые губы.
Гавриле П е т р о в и ч у скучно.
Поднимается он с колен, отталкивает А н н у Поликарповну
с распущенными волосами, долго ходит по избе, поскрипывая
левым сапогом.
— Ч е г о же ты х о ч е ш ь ? — с п р а ш и в а е т он и становится
у сундука, покрытого самодельной дерюжкой,
пристально
смотрит на большой четырехугольный замок.
— Только л ю б и т ь тебя хочу! — отвечает А н н а Поликарповна. — И никогда никому не отдавать, потому что ты мой.
Я и исконфузилась через тебя, потеряла стыд перед людьми.
Если э т о г о мало тебе, я все сделаю, чего велишь.
О н а отпирает сундук, достает Д у н а е в у рубашку из з е л е н о г о
сатинета, праздничный Д у н а е в пояс с тяжелыми кистями
и вешает их н а плечо Гавриле Петровичу. Потом вынимает
из сундука Д у н а е в ы шаровары, ни р а з у не надеванные, кожаные
Дунаевы сапоги с длинными голенищами, вешает их на в т о р о е
плечо Гавриле Петровичу, зажигает лампу. Р а з г л я д ы в а е т Гаврила Петрович при огне новые ш а р о в а р ы и з е л е н у ю рубашку,
обиженно говорит
— Это зачем?
— Носи. Д у н а й

скоро

умрет, — т я г о с т н о

отвечает

Анна

Поликарповна.
— О т к у д а ты з н а е ш ь ?
—- З н а ю .
— Уморишь?
Анна Поликарповна наклоняет голову, пряча глаза в половицы.

Гаврила Петрович перетягивает ей поясом горло, лаская
смертной лаской, и крепко, последний раз целуя в припухшие
губы, говорит:
— Т ы ! З м е я моей жизни! Прощай!
А н н а Поликарповна испуганно разевает рот, будто давится,
машет руками, отталкивает Гаврилу Петровича и вдруг приседает, вздергивая плечи. А он, все крепче натягивая концы
тяжелого праздничного пояса, с улыбкой говорит:
— Вот возьму и задушу тебя на этом месте.
И она отвечает ему помутневшими глазами:
— Души, милый, души!
Н о он уходит, поскрипывая левым сапогом. Н а полу возле
стола валяются шаровары с зеленой рубашкой.
И з глаз у Анны ГІоликарповны катятся слезы.
Н е с к о л ь к о минут она сидит, поджавши ноги, будто курица
на гнезде, подползает к сундуку, молча кладет голову на сундучную крышку и лежит так, перетянутая за шею праздничным
поясом с толстыми кистями.
С л а б о тикают часы, словно молоточек постукивает по вискам,
и от каждого удара больнее, обиженнее стучит потревоженное
сердце, сохнут в глазах невыплаканные слезы. Ч е р е з час
совсем не плачет А н н а Поликарповна. Тугим узлом на з а т ы л к е
скручивая распущенные волосы, держит она в зубах проволочные шпильки и гневно переломленными бровями, светлым огнем
загоревшихся глаз похожа на огромную '"кошку с пойманной
мышью в белых зубах. Р е з к о хватает со стола чайную чашку
с недопитым чаем, выплескивает чай под порог, а чайную
чашку грохает об пол.
— Ах, Марьяна! А х , сволочь такая! Ну, погоди!
Д е р г а ю т с я , кривятся припухшие губы у А н н ы Поликарповны,
крепнут, наливаются руки невысказанной злостью.
Теперь
она знает, куда ушел Гаврила Петрович.
— Ну, погоди!
А Д у н а ю все хуже да хуже в задней закупоренной избенке.
Щ у п а е т ему смерть похолодевшие ноги, дышит в лицо гнилью
могильных зубов и никак не может умертвить тощего посиневшего мужика в розовых провонявших подштанниках. Ползает
он в темной избе на карачках по полу, ищет воды глотнуть

пересохшим ртом. Нашел большой железный ковш, но воды по
ведрам нет, и в е д е р нет, и огня в избенке нет, и сидит в темноте
Дунай с большим железным ковшом на полу, словно нищий
у церкви на паперти. Т о л ь к о бы стих монастырский з а п е т ь
еще хворыми запекшимися губами, да протянуть по-нищенски
руку, но молчит Дунай, покачивая головой, и в тоске своей
л е з е т на печку. Д о л г о скоблит ногтями, нащупывая приступок,
неожиданно срывается, молча грохается на пол и лежит на
полу, широко раздвинув ноги.
Нет, это не смерть наклоняется над ним, и не она щупает
Д у н а е в ы плечи: на полу около него сидит А н н а Поликарповна
и в жалости нахлынувшей гладит ему волосы змеиными пальцами. Поднимает Д у н а й ушибленную голову и, ненавистью
окрепший, плюет в лицо А н н е Поликарповне.
Несколько
секунд плевок висит на щеке у нее, потом она в такой же
ненависти бьет Д у н а я кулаком по голове, прижимает коленкой
ему з а х р и п е в ш у ю грудь и быстрыми змеиными пальцами хватает з а т о щ е е гусиное горло.
Это смерть.
Дунай по-звериному щерит трясущийся рот, тяжело стучит
ногами об пол и левым мутнеющим зрачком, налитым предсмертной печалью, смотрит на страшную бабу с белыми оскаленными зубами.
Пальцы у А н н ы Поликарповны разжимаются.
Перышком легоньким переворачивает Д у н а я на полу, смотрит
она ему в ощеренный рот, вымазанный слюнями, испуганно
шарахается в сторону, прижимая сердце, и мечется по темной
избе з а т р а в л е н н ы м волком. Б ы с т р о запирает дверь, занавешивает два окна во двор двумя платками. Ч е р е з минуту опять
отпирает дверь, стаскивает с окон повешенные платки, кладет
Д у н а я на кровать под цветное одеяло.
С т о р о ж церковный выбивает час.
С л а б о вскрикивают гуси на речном берегу.
Ночь.
Лежит мертвый Дунай под цветным одеялом и левым
зрачком н е з а к р ы т ы м смотрит в темный избяной потолок, будто
жизнь свою о г л я д е т ь хочет с начала до. конца. И видно, как
тяжело ему в коротких суетливых днях жилось—наморщилось

переносье, оттянулись посиневшие губы.
С о р о к два года
бегал он по разным дорогам, дышал над хозяйством мужицким,
думал о хуторе, о большой молотильной машине, о большом
амбаре под з е л е н о й крышей. И казалось ему в короткие суетливые дни, когда думал о большом амбаре, что войдет в этот
амбар вся жизнь со всеми радостями человеческими, запрет он
ее на большой замок, чтобы обухом не сшибить, и вся нищета
в окружности на д е с я т ь верст снимет перед амбаром дырявые
шапки, низко поклонится запертому хлебу:
— Э т о И в а н у С е м е н ы ч у принадлежит.
А теперь совсем ушел Дунай из коротких дней, и некому
будет Терентию Моисеичу рассказывать об орлах, замазанных на вагонах. Б е л е ю т только шерстяные чулки да розовые
подштанники из-под цветного одеяла, и сидит в смятых волосах
вздернутой бороденки большая присмиревшая вошь.
П л о х о на том свете бедному человеку, и через темный
потолок,
засиженный мухами, через скорби,
подошедшие
в последний час, смотрит Д у н а й незакрытым зрачком в могильную тоску, ибо он бедный, беднее всех в окружности на
д е с я т ь в е р с т : только шерстяные чулки, да р о з о в ы е подштанники на согнутых похолодевших ногах.
4
Тяжело, не спится канареевскому б а т ю ш к е о. Михаилу,
и думает он о том, что такое грех, что такое жизнь, и что,
в конце концов, означает слово: „смысл существования на
з е м л е " . Р а з н ы е люди думали об этом, разные книги написали для
тех, кто совсем не думал, и вот теперь он, о. Михаил, думает,
а выходит по-разному, или совсем ничего не выходит.
Скучно.
Н о ч ь и скука сторожат поповское жилище с обтертыми
стульями, со старой полинявшей шляпой на старом буфете,
где лежит желтая чайная ложка. Ночь и скука смотрят в окно
пустыми глазами, и слабый керосиновый свет на столе не
может отогнать черную косматую ночь, треплющую верхушки
д е р е в ь е в под окнами. С т о и т о. Михаил перед простенком, где
р а н ь ш е стояло трюмо, перед которым матушка распускала

волосы, видит в мыслях своих р о г о в ы е нарядные шпильки,
матушку видит, всю жизнь свою видит: и как пьяный напивался
на рождество и на пасху, как на дороге падал, когда с молебном ходил по селу, как газеты читал. Все видит о. Михаил,
и все-таки скучно ему. Б ы в а е т вот так с человеком.
Скучно!
Перекинуть бы з а спину х о л щ е в ы й мешок, перевязанный
мочальной веревочкой, з а х в а т и т ь суковатую палку потолще
и пойти по глухим проселкам, по большим дорогам и весело
петь и смеяться: в этом тоже есть смысл существования на земле.
Бывает вот так.
С т о и т о. Михаил перед простенком, низко вешает отяжелевшую голову.
А когда настойчиво стучат на крылечке
в з а п е р т у ю дверь, берет он со стола выгоревшую лампу,
встряхивает ее около самого носа, разглядывая догоревший
керосин, видит на тесьме утонувшую муху и еще трех мух,
сожженных в горелке, старчески шагает к порогу, шлепая
самодельными туфлями.
— Кто?
— Э т о я, б а т ю ш к а : причастить человека умирающего...
Входит А н н а Поликарповна в черном келейном платочке,
садится у стенки, опуская встревоженные глаза, жалобно говорит
наплаканным голосом:
— И в а н С е м е н ы ч умирает, б а т ю ш к а ! С р а з у , в одночасье
случилось...
— Э т о положено! — мягко отвечает о. Михаил. — Каждому
человеку положено время...
О н долго ходит мимо шляпы, брошенной на буфет, где
лежит желтая чайная ложка, встряхивает волосами, отгоняя
ненужные мысли, и вдруг останавливается.
— Ночь-то какая темная нынче!
— Темная, батюшка.
— Н и к т о не обидит нас с т о б о й ?
— Н и к т о , батюшка, я не боюсь...
А н н а Поликарповна вскидывает на о. Михаила кротко опущенные глаза, налитые теплой улыбкой, и о. Михаил смущенно
бормочет:
— Т ы бесстрашная! П р о т е б я и слухи ходят такие-

-— Про м е н я ?
— Да.
— Какие, б а т ю ш к а ?
— Ну, идем! С л у х и бывают и верные и неверные...
И д у т они молча по темной улице — прямо перед ними
скатывается з в е з д а над колокольней. О . Михаил
нечаянно
з а д е в а е т А н н у Поликарповну локтем, будто подталкивая в темноте, тревожно втягивает плечи. А когда з а х о д я т в избу, где
лежит мертвый Дунай под цветным одеялом, он раздумчиво
говорит, держа в руке узелок с сухими д а р а м и :
— Не дождался!
А н н а Поликарповна плачет. О н а стоит на коленях перед
кроватью, положив на грудь Д у н а ю вытянутые руки, и никак
не может успокоиться.
О . Михаил опять раздумчиво говорит:
— Н е дождался!
Ходит он по задней избе, рассматривая голые, почерневшие
стены, з а г л я д ы в а е т в переднюю избу, легонько отворяя дверь.
Н а полу валяется праздничный пояс с тяжелыми кистями...
Много скорби в коротких суетливых днях, много ее
и у о. Михаила, канареевского попа, овдовевшего пятый год.
Н а д о все познать: что такое грех, что такое жизнь, и что,
в конце концов, означает слово: „смысл существования на
з е м л е " . Смотрит он на плачущую Анну Поликарповну, положившую руки на грудь мертвому Дунаю, ласково спрашивает:
— О т ч е г о такая смерть случилась с р а з у ?
Видит о. Михаил большие удивленные глаза в слезах,
покрасневшие щеки от слез и опять ласково говорит:
— Скоропостижная смерть вызывает сомнения. Н е станут
его хоронить — Ивана-то Семеныча, придется ч е р е з начальство
хлопотать...
А н н а Поликарповна поднимается с полу, становится против
о. Михаила, упорно смотрит в лицо просохшими глазами.
— Что же вы думаете, б а т ю ш к а ?
— Я ничего не думаю— Н е верится в а м ? Я его у б и л а ? Д а ?
— Могут подумать...
— А вы не скажете, что он сам у м е р ?

О . Михаил отступает в сторону перед Анной Поликарповной, боязливо запахивает подол полукафтанья левой рукой,
а она смотрит в лицо ему твердыми просохшими глазами —
бесстрашная, в диком порыве в е д е т его в переднюю избу.
О . Михаил вырывается, т р я с е т головой и, стискивая в кулаке
старую полинявшую шляпу, выходит на улицу.
Ночь.
Навстречу шагают Марьяна с Гаврилой Петровичем. Гаврила
Петрович громко смеется, з а г л я д ы в а я в лицо Марьяне:
— Поп!
И Марьяна громко смеется:
— О н у н е е был !
— Ах, чорт!..
Гаврила П е т р о в и ч выхватывает револьвер из глубокого
кармана, весело щ е л к а е т в воздух, поверх присмиревших избенок.
Е щ е громче смеется Марьяна, хватая з а руки Гаврилу П е т р о вича, а о. Михаил, творя в мыслях своих крестное знамение,
испуганно думает:
— Б о г с ними! Н е буду я ввязываться в такие дела...
5
Хоронят Д у н а я в пятницу.
Лежит он умытый, причесанный, в желтом пахучем гробу
под черным обтрепанным покрывалом, руки крестом сложил,
успокоился. И не тяжко ему плыть в прозрачном осеннем воздухе, мягко покачиваясь на новых вышитых полотенцах, не
страшно.
О т о ш л и печали земные, остановились, порвались
короткие суетливые дни. Т о л ь к о на лбу припухла синяя жила,
да на губах под мертвыми усами жалобно укрылась скорбная
радость кончины.
И напрасно плачет
А н н а Поликарповна
в черном келейном платочке, напрасно косит хитрыми глазами
по сторонам. Н и к т о не смотрит на Д у н а я , уходящего в дальний
путь, никто не видит на лбу синюю припухшую жилу. Вон
и Гаврюшка К о ч и н стоит с развернутой газетой у крыльца
исполкомского, и двое красноармейцев громко смеются над
о. Михаилом в коротенькой ризе. Едет Гришка Казаков верхом
на тощей буланой кобыле, даже шапки не снимает п е р е д
А. Неверов, т. VI.

^

Иваном Семенычем, отправляющимся в дальний путь а когда
узнает, что в большом гробу под черным покрывалом лежит
сам Дунай, весело говорит буланой кобыле:
— Готов теперь. К р ы ш к а !
О т своей избы на дорогу выходит Терентий Моисеич
с белой отяжелевшей бородой, останавливает о. Михаила,
в руку сует поминанье. И пока читает о. Михаил поминанье, помахивая холодным кадилом, из которого падает
легонький сухой уголек, смотрит Терентий Моисеич на желтый
пахучий гроб, в крепко сомкнутые глаза уходящего, грустно
вздыхает:
— Убили, сволочи...
И еще думает совсем умягченно:
— Помяни, господи, во царствии твоем...
Н о тут же сердито плюется:
— Сволочи! Живого человека убили...
Панихиду в церкви о. Михаил служит неохотно. Он, да
нищий слепой, по имени Павел, перекликаются двумя голосами,
кричат двумя голосами богу далекому, невидимому, непостижимому умом человеческим. Б л е д н о горит свеча запрестольная,
бледно смотрит осенний день в потухающие окна з а железными
решетками. А в каменном, глухом, молчаливом ящике с расписными куполами стоят древние угодники, святители, мученики, мученицы, пророки, пророчицы, угодившие богу цари и епископы.
Т о л ь к о старушонка канареевская, великая грешница, не угодившая богу, покорно лежит перед большим сосновым гробом,
в котором положен Дунай, и не знает, по доброте своей, з а
кого надо молиться: з а себя ли, нагрешившую не в меру з а
долгую жизнь, или за Дуная, нагрешившего тоже не в меру
з а долгую жизнь. И молится она в доброте своей з а родственников первого колена, з а родственников второго колена, з а
младенцев, без панихиды в могилу положенных.
Скучно о. Михаилу.
Взглянет он на старушонку, притирающую половицы морщинами желтого лба, но не ее, не грехи старушечьи многолетние
видит, а тоску свою — мохнатую, страшную. Смотрит она на
него глазами А н н ы Поликарповны, полными бабьими бедрами,
теплой припухшей губой, открывающей теплый лукавый рот,

а слепой нищий, по имени Павел, жалобно просит растроганным голосом:
— Осподи, и-луй!
С кладбища о. Михаил уходит тихой походкой, з я б к о поднимая плечи. Ему надоедает ходить медленными шагами по
большой опустевшей комнате, где стоит перед ним прожитая
жизнь, надоедает и в окна глядеть на пустую притихшую улицу.
С а д и т с я он на стул, пощипывая бороду, закрывает грустные
г л а з а влажными ладонями и—•
вот так —
с закрытыми глазами думает о женщине, боясь согрешить.
А потом з а п и р а е т с я в спальной с одним окном и неуверенно,
дрогнувшей рукой, пишет в дневнике у себя:
„Господи, проведи меня по морю сомнений моих и не
дай погибнуть грешному рабу твоему в искушениях д ь я вола. Т я г о с т н ы мне размышления мои о смысле существования человеческого на земле, тягостна и плоть моя,
ибо некому избавить меня от страдания"...
Входит Терентий Моисеич, опираясь на дубовую палку,
тяжело постукивает палкой в половицы. Глаза у Терентия
Моисеича горят зеленым огнем, губы трясутся. С а д и т с я он
на сундук против о. Михаила, тяжелым голосом говорит:
— Батюшка, что же это т а к о е ?
Торжественно и грустно бьют часы з а стеной вечерним
монастырским звоном, в саду под окнами слабо кружит березовый листочек, сорванный ветром. Тихо ложится вечерняя
тень на полу под ногами, осторожно проходит кошка, выгибая
пушистую спину. Терентий Моисеич раскрывает трясущийся
рот и опять говорит, обжигая о. Михаила зеленым огнем:
— Батюшка, что же это т а к о е ? Ведь она убида его, надо
могилу раскопать...
О . Михаил задумчиво смотрит в старую побелевшую бороду
Т е р е н т и я Моисеича, мысленно пересчитывает остаток дней его,
в к о т о р ы х ему положено пребыть, видит в мыслях своих
А н н у Поликарповну с теплыми припухшими губами и вдруг
отвечает не своим, неузнаваемым голосом:
— Положиться надо на совесть человеческую, а этого
никто не знает, отчего приходит смерть неожиданно...

Терентий Моисеич упрямо стучит в половицу дубовой
палкой.
— Нет, батюшка, так нельзя! У меня свидетели есть...
— Кто?
— Жена Гаврюшкина, Д а р ь я .
О н а сама видела, как
душили его две бабы.
— Две?
— Да.
— Кто же д р у г а я ?
— Д о ч ь моя, Марьянка...
О . Михаил подходит к окну, долго смотрит в желтый
облетающий сад, где медленно падают сорванные листья, видит
в мыслях своих Анну Поликарповну, согрешившую ради жизни
своей, видит Марьянку, помогавшую ей согрешить, и ласково,
с легкой усмешкой говорит Терентию Моисеичу:
— Б о г с ними! Ч е л о в е к а трудно судить, и мертвого из
могилы не поднимешь. Бросить надо. Если же заводить
судебное дело в нынешнее время, много неприятностей получиться может... О с т а в и т ь надо на совести убивающих...
А когда уходит Терентий Моисеич, не получивший успокоения в гневе своем, по дороге ему встречается Марьяна
дочь. Бежит она улицей в праздничной жакетке, повязанная
малиновым полушалком, словно кобылица степная раздувает
молодыми встревоженными ноздрями. Н е видит Марьяна отца,
опирающегося на дубовую палку, не видит и печали стариковской на лице у него. С крыльца ей в с л е д выкрикивает
А н н а Поликарповна:
— Марьяна! Марьяна!
С т о и т на крыльце А н н а Поликарповна в сумерках осеннего
вечера злая, разгневанная, волосы под платком растрепались,
губы, прикушенные острыми зубами, плотно стиснуты.
— Ну, погоди, сволочь такая, я покажу тебе...
Сжимает А н н а Поликарповна по-мужицки маленький бабий
кулак, топает ногой о крыльцо, злобно смотрит на Терентия
Моисеича, остановившегося посреди улицы.
— Ну, погоди!
Н о ч ь ю к ней приходит Гаврила Петрович и в темной избе,
не зажигая огня, бьет ее по голове большим солдатским

кулаком. А когда А н н а Поликарповна падает на колени перед
ним и хочет поймать вытянутыми руками городские сапоги на
высоких каблуках, он молча, уже б е з злобы, тычет ей в зубы
левым сапогом:
— Ты зачем уморила мужа? В тюрьму хочешь посадить
меня?
Анна Поликарповна молчит, сплевывая красные горячие
слюни с р а з б и т ы х губ, по-собачьи вздрагивает мелкой дрожью.
С полу она пересаживается на скамейку и сидит на скамейке
темным неразгаданным призраком, тяжко покачивая растрепанной головой. Т о г д а Гаврила П е т р о в и ч наливается вдруг
жалостью неожиданной, ласково гладит по растрепанной голове
тяжелой солдатской рукой, ласково говорит
изменившимся
голосом:
— Хочется мне убить тебя до смерти! С л ы ш и ш ь ? И я
о б я з а т е л ь н о сделаю это, потому что ты и меня уморишь, как
Д у н а я . Т о л ь к о помни, Аннушка, я не такой человек, который
боится тараканьего мору! А если бил сейчас, то потому,
сволочь ты этакая, что люблю я т е б я больше жены своей,
больше Марьяны и больше всех баб, к о т о р ы х я знаю.
Слышишь? Б о л ь ш е всех баб!
Анна П о л и к а р п о в н а молчит.
— Сердишься?
О п я т ь молчит А н н а Поликарповна.
— Ну, ревнуй меня к Марьяне, ревнуй ко всем бабам!
Р е в н у й ! Я же л ю б л ю тебя...
Б е р е т Гаврила Петрович А н н у Поликарповну в охапку и
молча, с неостывшей еще яростью, кладет на кровать, чтобы
посмеяться над глупой обиженной бабой, которая на все
пойдет, как собака, любящая своего хозяина. Н о в темноте
смотрят на него хищные глаза дикой кошки, в темноте
он видит промелькнувшую
руку, и рука эта неожиданно
бьет Гаврилу Петровича по щеке и еще раз по другой
щеке. С м я т ы й стыдом и болью, он отскакивает на два
шага от кровати, потом бросается вперед, чтобы на месте
раздавить д ь я в о л ь с к у ю бабу, а ее уже нет на прежнем
месте, и в избе нет, и бежит она из ворот на улицу с растрепанной головой.

6
А Д а р ь я Кочина, согрешившая ради жизни своей, валяется
на кровати в избенке у себя •— растерзанная, измученная,
с широко разинутым ртом, и в тоске своей предсмертной
жадно хватает перепрелый воздух, густо пахнущий навозом
со двора. З а х о т е л а она радости освобождения от пятого
ребенка, чтобы у д е р ж а т ь при себе Гаврилу Петровича, бегающего по чужим тонкобрюхим бабам, но подошло к Д а р ь е
горе-горькое, сама смерть подошла, холодно смотрит в лицо.
П о л з а е т Архипка по полу, горько плачет надрывным, и с т е к а ю щим голосом. Н е слышит Д а р ь я Архипкиных слез, мечется,
охваченная страхом и болью, слабо шевелит побелевшими
губами:
— Господи!
И господа нет, и ему не нужна смешная корявая баба,
истекающая кровью. Т о л ь к о черный угодник на черной доске
в переднем углу смотрит с божницы черным пятном, и Д а р ь я
без памяти говорит черному безглазому угоднику:
— Дяденька, миленький, помоги, христа-ради!
Мрак.
Ночь.
Тишина.
Л е з е т Архипка на кровать к замолчавшей матери, теплыми
пальцами царапает ей щеки, будто слепой голодный котенок,
громко кричит:
— Ма-а-ма !
Прижимает его Д а р ь я к самому сердцу, чтобы не плакал,
душит дерюгой, чтобы ногами не брыкался, и —
— вот так —
приросшие телом друг к другу, лежат мать с сыном на
кровати, тоской и страданием придавленные...
Приходит старуха И п а т о в а — черный беззубый гриб —
наливает Д а р ь е в разинутый рот наговорную воду, кладет на
Д а р ь и н у грудь старинное медное распятье, жалобно шепчет:
— Иисусе сладчайший, спаси нас.
— Пресвятая богородица скорбящая, спаси нас.
— С в я т и т е л ю отче Николаюшка, спаси нас-

— Спи, Д а р ь ю ш к а , спи, а ты, Архипушка, не плачь. У мамы
твоей бо-бо, мама твоя бай-бай хочет, и ты не дрыгайся...
З а ж и г а е т И п а т о в а старуха желтый огарок перед черным
безглазым угодником, гонит кошку со стола, щупает согнутым
пальцем масло деревянное в лампадке на трех прокоптевших
шнурках, но давно высохло масло, и лежат на донышке вместо него сухие мертвые мухи.
— О , господи!
Трещит-потрескивает фитилек у желтого огарка, тонкая
стрелка мотающегося огонька о с т р ы м копьем вонзается в бесчувственное сердце угодника, дрожит между потемневших
глаз — и вдруг потухает.
— О , господи, помилуй!
Ночь.
Мрак.
Тишина.
О п я т ь кошка лезет на стол, и, вместо огарка потухшего,
остро светит со стола кошачий глаз, слышится жалобный
кошачий голос:
— М-м-я-у!
Это господь потушил зажженный огарок, потому что не
хочет он простить Д а р ь ю согрешившую, не хочет и раскаянье
бабье принимать. Чиркает Ипатова старуха спички отсыревшие, и спички гаснут, и кошка испуганно шарахается со стола
и роняет деревянную солонку на пол.
Жуть.
Муть.
Тоненький писк под ногами, будто мышь раздавила Ипатова старуха.
— О , господи!
Э т о бесы потешаются, и разные духи з л ы е дуют черными
губами.
А когда опять вспыхивает зажженный огарок в переднем
углу, громко вскрикивает Д а р ь я б е з памяти, сбрасывая на пол
старинное медное распятье.
— Ма-а-ма!
И Архипка кричит, хватаясь з а Д а р ь ю :
— Ма-а-ма!

Н о мама Д а р ь и н а в земле, давно лежит з а
низенькой
ц е р к о в ь ю на густо посеянном кладбище.
С о р о к два года
работала и все молчала.
Плакала украдкой и молчала.
С двоими мужьями жила на недолгом веку. О б а они били ее :
и в будни и в праздники, и пьяные, и трезвые. Били со злобой и без злобы, как бьют лошадей от нечего делать. А она,
Д а р ь и н а мать, улыбалась им добрыми овечьими глазами, величала по имени-отчеству, плакала втихомолку и — молчала.
Потом не сказалась никому, не простилась ни с кем и совсем
неожиданно, сорока двух лет, ушла з а низенькую церковь, на
густо посеянное кладбище. Лучше там. Весной и летом бродят
телята, по целому дню мирно гудят странники-жуки, потерявшие дорогу в зеленой траве, и хлопотуньи-пчелы, живущие на
пчельнике у Павла Иваныча, собирают сладкий мед, душистый
мед с желтых цветочков, выросших на могилах мужицких...
И когда шла Д а р ь я з а гробом матери, была она тогда
и сама молодая, выпившая первую каплю материнского горя,
а день был весенний, теплый. Грустно перезванивали колокола, встречая Д а р ь и н у мать, над колокольней мягко кружили
потревоженные голуби. Плакала тогда Д а р ь я горькими неутешными с л е з а м и — н е н а п о к а з плакала, — ибо осталась она
и сама, молодая мать, маленьким ребенком, и во всем мире
некому стало пожалеть ее. Х о р о ш о жалеют только матери.
Т о л ь к о у матерей и сердце такое — огромный колодец, и не
вычерпать из него любви и жалости материнской ни в год, ни
в два, ни в целую жизнь.
И после плакала Д а р ь я , но Гаврила Петрович сказал ей:
— Б р о с ь нюни р а з в о д и т ь — не маленькая...
И было с Д а р ь е й то, что было с м а т е р ь ю : бил ее Гаврила
П е т р о в и ч со злобой и без злобы, „ л ю б я " и в шутку, а она
улыбалась ему добрыми овечьими глазами, как у материПотом выпила вторую каплю материнского горя — понесла
второго ребенка. И в короткие летние ночи, в длинные зимние ночи мучили Д а р ь ю два детеныша, как два любимых
з м е е н ы ш а : высасывали грудь, высасывали кровь, молодые
румяные щеки, голубые девичьи г л а з а . Ч е р е з год еще капля
материнского горя: понесла Д а р ь я третьего ребенка, положила
на г р у д ь себе третьего любимого змееныша. Пожелтели у нее

щеки, потухли глаза, никогда не высыпавшиеся досыта. О т т я нулся живот пустым^ мешком, повисли, обносились груди
с почерневшими сосками, и, вымазанная навозом, ребячьими
ртами, пеленками, стала Д а р ь я глупой, смешной, корявой и всегда
только одного х о т е л а :
— Спать.
Крепко спал по ночам только Гаврила Петрович, отвернувшись к стене, и не слышал, как п л а к а л а втихомолку глупая,
корявая Д а р ь я , замученная ребятишками. А теперь он совсем
не хочет видеть Д а р ь ю , потому что любимые змееныши высосали ей кровь, румяные щеки, голубые глаза. И вся жизнь
у Д а р ь и прошла только в том, что рожала она каждый год
крикливых ребятишек и каждый год стаскивала Их на кладбище, за низенькую церковь. И теперь вот она, з а х о т е в ш а я
потерянной красоты, чтобы нравиться мужу, как нравилась
девушкой, истекает кровью. Н о почему же бог устроил так,
что все несчастье ложится только на б а б у ? Почему родить,
и в родовых схватках кричать по-звериному, и плакать над
рожденными, не спать по ночам и з - з а них должна т о л ь к о
б а б а ? Н у какой же это бог, который так жестоко, так больно
обидел б а б у ?
Поднялось в Д а р ь е темной волной озлобленье на жестокого бога, и, вспыхнувшая гневом страдания своего, сорвала
она с груди у себя старинное медное распятье, положенное
Ипатовой старухой, бросила на пол, в ужасе закричала:
— Ма-а-ма!
И Архипка, напуганный матерью, з а к р и ч а л :
— Ма-а-ма!
Н о мамы нет. С т о и т над Д а р ь е й о. Михаил в старенькой
закапанной воском эпитрахили, и сам не верит тому, что
делает, а по привычке, голосом привычным говорит:
— Н е мне каешься, я только свидетель...
Н е з н а е т Д а р ь я , откуда начать ей, ибо грешна она с самого
д е т с т в а ; даже тем грешна, что р о д и л а с ь девчонкой, бабой,
и вся жизнь у нее, как густая з е л е н а я яблоня яблоками увешана, украшена неперечтенными грехами, вольными и невольными. С л у ш а е т о. Михаил, — и душно ему в маленькой избенке,
наполненной грехами, страданьем и горем, сжимает он в кулаке

дрогнувшую бороду, видит слезы, покатившиеся из Дарьиньіх
глаз, тягостно говорит:
— Н е плачь.
А Д а р ь я чуть-чуть поднимается, видит перед собой не
попа, не о. Михаила, — нет. З д о р о в о г о мужика видит она,
которому не дал бог бабьего страданья, и, протягивая шею,
з л о б н о шипит ему в оттопыренную бороду:
— Уйди! Н е хочу я... Уйди...
И о. Михаил говорит Ипатовой старухе:
— Б е з памяти она, причащать нельзя.
А когда он свертывает эпитрахиль на столе, входит Гаврила Петрович, пристально смотрит на о. Михаила. О . Михаил
смотрит на него, и в глазах обоих недоуменье, усталость,
тайный невысказанный страх. Гаврила Петрович первый преодолевает в себе слабость, насмешливо говорит:
— Причастил?
— Н е т ! — о т в е ч а е т о. Михаил.
— Почему?
— Б е з памяти она.
— Ну, уходи отсюда, я не признаю твоей ворожбы...
Вместе с о. Михаилом уходит и старуха И п а т о в а : он —
впереди, она — позади. В дверях она останавливается, плюет,
грозит Гавриле Петровичу согнутым пальцем, похожим на
птичий коготь, а он т о л ь к о досадливо машет рукой и медленно,
медленно ходит по избенке, поскрипывая левым сапогом. Д а ,
он несчастный человек. Рано женился, когда был простым
парнем, а теперь комиссар, член ячейки, но у него корявая
жена и сопливый сын, которого хочется стукнуть кулаком по
рыжей телячьей голове. Р а з в е ему такая нужна ж е н а ? Р а з в е
ему в такой избенке полагается ж и т ь ? А вернее — ему никакой жены не нужно, ибо коммунисты совсем не признают жен,
тем более — похожих на Д а р ь ю , которая не может речь сказать. Тут, конечно, свобода, и это надо понять, кто имеет
сознательность... Увидя Архипку, широко разевающего рот,
Гаврила Петрович наливается к нему невысказанной з л о с т ь ю
и, как в исполкоме на богатых мужиков, громко кричит:
— Замолчь!
Потом останавливается около Дарьи.

— В чем д е л о ?
Голос у Гаврилы Петровича строгий, жесткий, пальцы рук
нервно подергиваются. О б е р н у в ш и с ь по избе два раза, он
опять останавливается возле кровати и сразу другим голосом:
— Дура ты!
Д а р ь я молчит.
— Вот и издыхай теперь! — сердится Гаврила П е т р о в и ч . —
Думаешь, ж а л е т ь б у д у ? Ничего подобного! К т о тебе сделал
эту ч е р т о в щ и н у ?
В темных усталых глазах Д а р ь и вспыхивает зло. С р а з у —
вдруг — д е л а е т с я она сильной, здоровой, решительно поднимается с кровати в одной рубашке, идет в чулан и тут же
сразу — вдруг — садится на полу в чулане, жалобно просит
испуганным г о л о с о м :
— Гаврюш...
Больница...
Н е с к о л ь к о секунд Гаврила Петрович стоит в недоуменьи
посреди избенки, а назойливая мысль упорно сверлит в распухающей г о л о в е :
—• П у с т ь умрет... Пусть умрет...
Но кто-то другой, помимо Гаврилы Петровича, наклоняет
ему крепкую спину, вытягивает руки, и берет он вытянутыми
руками Д а р ь ю под-мышки, у к л а д ы в а е т на кровать, з а б о т л и в о
одевает д е р ю г о й :
— С п и ! З а в т р а ! Н е к о г д а мне сейчас...
И кажется Д а р ь е — только на одну минуту, — что л е г к о
и радостно поднимается она вверх, на крепких руках, б у д т о
в мягкой убаюкивающей зыбке; не хочется, страшно ей уходить
с этих рук, но руки разжимаются, и Д а р ь я падает вниз, т е р я я
сознанье...

Э т о г о А н н а Поликарповна не ждала. Племянник Д у н а я
П е т р Васильевич З о т о в давно уже пропал без вести, говорили — погиб в Сибири, когда бежал с чехами, а теперь э т о т
самый племянник, этот самый П е т р Васильевич З о т о в с т о я л
перед ней с тяжелой ременной плетью, подвешенной к кожаному
поясу, и тяжелыми страшными глазами смотрел ей в побледневшие губы.

— З д р а в с т в у й , тетя. А дядя к а к ?
О д н а только защита, одна каменная стена — это слезы,
и Анна Поликарповна, вытирая глаза, р а с с к а з ы в а е т : помер
дядя, помер Иван Семеныч,
царство
небесное — совсем
неожиданно, помер в одночасье. Пошла она з а батюшкой,
о. Михаилом, чтобы исповедать и причастить больного человека, а он и помер на глазах у него. Т о л ь к о сказать успел:
когда, говорит, вернется Петя, пусть он хозяином становится
здесь...
— Веди попа! — сказал П е т р Васильевич З о т о в и черенок
ременной толстой плетки крепко в кулаке стиснул.
— А зачем его, П е т е н ь к а ?
— Веди!
— Спит он теперь. Л у ч ш е завтра, П е т е н ь к а ! Я самовар
согрею пока...
— Не говори со мной много по этому случаю!
Если в околицу удариться, в степь, и там найдут... Если
на гумне з а р ы т ь с я в солому, и там найдут. Господи, что это
т а к о е ? Пробежала А н н а Поликарповна одну
улицу, пробежала другую улицу — вот и
площадь церковная, вот
и батюшкин дом, а в дому огонь горит, поздний огонь нехороший, будто глаз волчий смотрит в темноту потревоженной
улицы. Вошла на к р ы л е ч к о А н н а Поликарповна, и дверь не
заперта, человек стоит на крылечке, спрашивает:
— Кто?
Д р о ж а т руки у А н н ы Поликарповны, дрожат ноги, дрожит
все тело, глаза наливаются страхом.
— Э т о я ! — говорит А н н а Поликарповна. — Батюшку надо
позвать.
— Куда?
— В дом к себе, к Ивану Семенычу Дунаеву.
Племянник
к нам приехал П е т р Васильич З о т о в .
— Тетка е г о ?
— Д а , родная тетка.
— Идем со мной...
И д е т А н н а Поликарповна, и сама не знает куда, боится
спросить. А когда проходят темные сени, черным ртом открывается дверь, и снова яркий свет ударяет в глаза. Это

вон батюшка о. Михаил сидит з а столом, а это к т о ?
Большая кудрявая голова, большой горбатый нос, ружье
з а плечами.
— В о т ! — г о в о р и т человек, другой человек, приведший
А н н у Поликарповну.
— В чем д е л о ?
— Та самая!

СИЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР

Б

1

ывает вот так: идет-идет человек по ровному полю, и вдруг
канава под ногами — хоть стой, хоть прыгай. Подумает
человек и прыгнет. С л у ч и л о с ь это самое с Иваном Д е м ь я н ы ч е м
Перепонкиным, служащим губпродкома. Т р и д ц а т ь шесть лет
прошел он по ровному полю, и выросла вдруг, совсем неожиданно, перед глазами у него партия коммунистов: или — в нее,
или — мимо нее. Н о куда Ивану Демьянычу мимо, если ни одна
партия не способна пристроить его в губпродком на ответственное место — старшего агента для сношения с мужиками.
Подумал Иван Демьяныч, охваченный волнением неиспытанным,
грустно сказал самому с е б е :
— З а п и ш у с ь . Там обозначится...
Сослуживец его, младший бухгалтер т о в а р и щ Кропотов,
у з н а в об этом решении, сомнительно покачал головой:
— Н е выдержишь, Перепонкин!
В этот раз И в а н Д е м ь я н ы ч не поверил сослуживцу Кропотову, только нахмурился от досады, а придя на занятия
утром, спросил:
— Почему ты думаешь, что я не в ы д е р ж у ?
— Х а р а к т е р слабый у тебя!—улыбнулся Кропотов.—Коммунисты народ железистый, в сентиментальности не вдаются,
а ты, как известно, интеллигент, учился в городском училище
и, можно сказать, пшеничное тесто- Можешь ты муху раздавить,
чтобы не каяться п о с л е ?
Н а этот раз И в а н Д е м ь я н ы ч обиделся, и не только обиделся, крепко подумал:
— Неужели это п р а в д а ?

Д о м а з а обедом увидел он на с т о л е четырех мух, севших
около хлебной крошки, и, вспомнив утверждение сослуживца
Кропотова, поглядел на них суровым уничтожающим взглядом.
Д а , он может убить без раздумья, не испытывая даже б р е з гливости, и никто, ни один человек не имеет права з а п о д о з р и т ь
его в интеллигентской размягченности. Н о как т о л ь к о И в а н
Д е м ь я н ы ч приготовил ладонь, чтобы сразу накрыть четырех
мух, у него дрогнули пальцы. П р е д с т а в и л он мушиную грязь,
вдохнул носом неприятный запах раздавленных мух и в одну
секунду б р е з г л и в о поморщился. Продолжалось все это не
больше минуты.
З а ж м у р и в глаза, И в а н Д е м ь я н ы ч в ы с о к о
занес правую руку вторично, без в с я к о г о колебания и с р а з маху ударил по столу, где сидели мухи. Жена, Н а т а л ь я
Петровна, удивленно спросила :
— Ты что?
Иван Д е м ь я н ы ч так же удивленно посмотрел на покрасневшие
от удара пальцы, поднес их к губам, чтобы мужественно воспринять неприятный запах, но, к новому его удивлению, мух
на столе не было — ни живых, ни мертвых. И вообще не могло
их быть в эту пору. С т о я л а зима, д е к а б р ь месяц, а мухи, как
известно, живут в квартирах мелких чиновников весной и летом,
начиная с половины мая, когда о т в о р я ю т с я окна. Т е п е р ь окна
были закупорены двойными рамами — откуда взяться м у х а м ?
И все-таки, как э т о ни странно, Иван Д е м ь я н ы ч видел именно
четырех мух, мысленно даже разговаривал с ними перед их
неожиданной смертью, в глубине души смеялся над ними
и заодно, вместе с этим, мысленно торжествовал победу над
сентиментальностью своего х а р а к т е р а :
— Что. Н е в ы д е р ж у ?
Н а столе лежала хлебная крошка, густо дымились жирные
бараньи щи в цинковой кастрюле. И в а н Д е м ь я н ы ч пощупал
крошку двумя пальцами, заглянул почему-то под стол, вскинул
глаза в потолок. Мух не было. Грустно пообедав, не разговаривая с Н а т а л ь е й Петровной, тоскливо прилег на кровать,
сморщивая лоб, упрямо стал смотреть в одну точку. Тут же
вспомнился сослуживец Кропотов, младший бухгалтер, обозвавший Ивана Д е м ь я н ы ч а интеллигентом, не способным на
сильную волю, и стало от этого горько, обидно. Неужели

п р а в д а ? Неужели в характере Ивана Д е м ь я н ы ч а решительно
нет ничего революционного, твердого. Д а , он воспитан в иных
условиях, в некоторой мягкости, в некоторой, так сказать,
мечтательности и романтике. Н а п р и м е р : он не может видеть
кровь, не может з а р е з а т ь курицу, а когда читает повести
и рассказы о любви, о бедности, у него токает сердце, появл я ю т с я слезы на глазах, и чтобы успокоить себя, всякий раз
после этого становится он еще мягче, еще нежнее с Натальей
Петровной, даже с животными, и всякий р а з при виде нищих
запускает он руку в карман, чтобы в ы т а щ и т ь оттуда мелочь.
И если Иван Д е м ь я н ы ч всякий раз никому ничего не дает,
то потому только, что не оказывается мелочи в кармане.
С т а в к у он получает не особенно крупную. Короче и определ е н н е е : по характеру своему Иван Д е м ь я н ы ч ближе всего
стоит к социалистам - революционерам той категории, которая,
в свою очередь, ближе всего стоит к социалистам-революционерам романтикам,
воспитанным в некоторой нежности,
в некоторой сентиментальности. Н о теперь не хочет этого
И в а н Демьяныч. Т е п е р ь вся жизнь рассматривается с точки
зрения марксистов, и спасти страну могут т о л ь к о большевикикоммунисты, отвергающие сентиментальность. Иван Д е м ь я н ы ч
вполне искренно сознал свои ошибки и желает рассматривать
жизнь с точки зрения именно марксистов. Неужели у него
не хватит силы р а з в и т ь в себе железную в о л ю ?
Н а стене из оторванного кусочка обой в ы л е з в это время
сухой рыжий клоп, вдруг остановился, стал смотреть на Ивана
Д е м ь я н ы ч а . А он, И в а н Демьяныч, о т к р ы в пошире глаза,
приподнял голову с подушки, увидел, как тощий рыжий клоп
принял облик знакомого человека в образе сослуживца Кропотова, и Кропотов, похожий на клопа, насмешливо кивнул
головой:
— Здравствуй.
Иван Д е м ь я н ы ч сощурился, потом снова з а к р ы л г л а з а
и пролежал так с з а к р ы т ы м и глазами несколько минут, не желая
разговаривать. Н о сослуживец Кропотов, похожий на клопа,
спустился со стены на подушку, подполз к самому уху,
уязвительно шепнул:
— Н е выдержишь!

И в а н Д е м ь я н ы ч нервно тряхнул головой и в эту же минуту
почувствовал себя укушенным в ш е ю . О н быстро вскочил
с кровати, расстегнул ворот у рубашки, сильно потряс распоясанной рубашкой, увидел на одеяле другого клопа—жирного,
толстого, и без раздумья, без особой злости придавил клопа
правым у к а з а т е л ь н ы м пальцем.
Конец!
Плюнул И в а н Д е м ь я н ы ч на окровавленный палец, мягко
подумал: „ С в о л о ч ь ! " П о к р ы л голову одеялом и минут через
д е с я т ь крепко заснул.

2
Н а другой д е н ь еще подтверждение получилось в т в е р д о с т и
характера. И в а н Д е м ь я н ы ч написал письмо в редакцию г а з е т ы
и решительно з а я в и л в этом письме, что он, Иван Д е м ь я н ы ч
Перепонкин, категорически выходит из прежних убеждений
и с партией социалистов-революционеров ничего общего
не имеет с 1918 года, к каковому з а я в л е н и ю и руку приложил.
А когда з а я в л е н и е было напечатано, И в а н Д е м ь я н ы ч положил
номер газеты в боковой карман и носил его в кармане целый
вечер, целую ночь и целое утро на следующий день. В это
самое время и показалось ему, что в ы р о с он на другой земле,
под другим небом и с прежним Иваном Демьянычем ничего
общего не имеет. Д а ж е карточку фотографическую хотел р а з о рвать, чтобы не видеть прежних глаз, прежнего лица, ибо
лицо и глаза на карточке были в некоторой сентиментальности,
в романическом устремлении, и эдакий хохолок на лбу, изобличающий мягкость характера. Н о тут вступилась Н а т а л ь я П е т ровна, потому что вместе с ним на карточке была и она, запечатленная в счастливые годы супружеской жизни—с цветочком на
груди и с большим альбомом на коленях. А сзади пейзаж: деревцо,
тучка и м а л е н ь к о е озеро с плавающим лебедем. Так и с к а з а л а
Наталья П е т р о в н а , желающая остаться при прежнем х а р а к т е р е :
— Не делай этого, ВаняПоложу я лучше карточку
в сундук, если тебе неудобно теперь, и пусть она лежит
до возраста лет ребятишек наших. Все-таки им и н т е р е с н о
будет посмотреть, какие мы были.
А. Н е в е р о в , т, VI.

Ю

И в а н Демьяныч согласился только при одном условии, что
карточка, действительно, будет лежать в сундуке, и ни один
человек из партийных товарищей не должен ее видеть, по
крайней мере года три — четыре, пока ничего не обозначится.
Д а л ь ш е потом вышел крупный разговор об иконах- Б ы л о их
две, и обе стояли с венчальными свечками под стеклом. Одна,
та самая, которую держал в руке Иван Демьяныч, когда
венчался,
обгорела побольше,
другая,
которую
держала
Н а т а л ь я Петровна, обгорела поменьше, и в этом по старому
времени скрывалась примета: умереть должен раньше Иван
Демьяныч. Теперь ему, как сознательному человеку, стыдно
было верить в приметы, стыдно держать и самые иконы, и он
решительно заявил жене:
— Поскольку я теперь член партии коммунистов — надо
убирать.
—- Ваня! — сказала жена. Т ы — член, я — не член, оставь
одну икону д л я меня.
Н о Иван Д е м ь я н ы ч решительно покрутил головой:
— Этого нельзя, Н а т а ш а ! Т ы понимаешь, я могу нечаянно
перекреститься, если хоть одна икона останется на глазах
у меня.
Снимал иконы сам И в а н Демьяныч, взобравшись на стул.
Вдруг поднялся невидимый ветерок и пахнул в лицо с иконной
изнанки. О д н а икона выскользнула из рук, с шумом ударилась
об пол. В эту же минуту закачался стул под Иваном Д е м ь я нычем, у него задрожали ноги, на лбу выступил пот, и он
в большом волнении наклонился над упавшей иконой.
— Ваня, милый, не греши ! — ласково сказала Н а т а л ь я
Петровна.
Иван Д е м ь я н ы ч сел у стола, глубоко задумался, Д а , теперь
он не верующий. Никто, ни один человек не имеет права
с к а з а т ь ему, что он придерживается старой религии, но почему же в душе у него будто котенок пищит и лапкой скребет
где-то там, на самом донышке, в далекой неизвестной глубине ?
Н е у ж е л и сентиментальность о с т а л а с ь ?
Ерунда.
Э т о г о не
должно быть. Пусть верит жена, пусть она становится на
молитву, он ей оставит одну икону, а сам Иван Д е м ь я н ы ч
Перепонкин сделает вот так...

О н решительно встал из-за стола, прошелся по комнате,
насмешливо передернул плечами:
— Чудаки. Н е у ж е л и в наше время можно верить каким-то
иконам?
Говорил он долго, будто на митинге стоял, но слушала его
только Н а т а л ь я Петровна. Потом она спросила:
— Ваня, а крест на тебе куда д е н е ш ь ?
Иван Д е м ь я н ы ч рассердился, но в эту минуту ничего
не сказал. Л е г на кровать, з а к р ы л г о л о в у одеялом и мысленно
начал ругаться с прежним Иваном Д е м ь я н ы ч е м , не похожим
на теперешнего Ивана Д е м ь я н ы ч а . Прежний И в а н Д е м ь я н ы ч
кротко говорил е м у :
— Ч т о к р е с т и к ? Его никто не увидит. Д е р ж и под рубашкой
каждый раз, а как в баню общую соберешься итти — снимай,
чтобы разговору меньше было среди знакомых. Крестик может
всегда пригодиться, не ахти какая т я г а в нем. Монахи-пустынники вериги носили по сорок фунтов весом, неужели крестик
помешает т е б е ? Крестик всегда пригодится...
Теперешний И в а н Демьяныч, ч л е н партии коммунистов,
злостно отвечал Ивану Д е м ь я н ы ч у :
— Эх, интеллигент несчастный! С о г л а ш а т е л ь , чорт бы
тебя побрал. Прав, тысячу р а з прав бухгалтер К р о п о т о в !
Неужто п р а в ?
Иван Д е м ь я н ы ч сбросил вдруг одеяло, нервно оборвал
тесемочку на шее, хотел бросить крестик тут же под кровать,
но в виду того, что он серебряный и стоит по теперешним
временам кое-какие деньги, которыми не стоит кидаться, он
бережно положил его на подушку, о с м о т р е л со всех сторон.

П Р О

Д

Н Е Г О
1

октор так и сказал:

— А б с о л ю т н а я тишина, свежий воздух, побольше растительной жизни.
Д а ч а маленькая, зеленая, в сосновом бору. В полдень
пахнет смолью, сосновыми шишками, грибами. Н а террасе
прохладно. Б е л ы й никелевый самовар пускает пары.
Д о к т о р так и сказал:
— Побольше растительной жизни.
В сосновом бору абсолютная тишина.
Л е ж и т большой советский работник П е т р о в на лужайке под
солнышком, рубашка нижняя расстегнута. Грудь волосатая
загорела. Ц е л ы м и часами лежит. Р я д о м — щенок породистый,
с розовым носом. Р а с к и н у л короткие ноги.
П е т р о в ему брюхо чешет двумя пальцами. Щ е н о к дремлет.
С о н н о раскрывает глаза, лениво шевелит ухом. Д р е м л е т щенок.
Мухи гудят. Д р е м л е т и большой советский работник Петров.
Ж е л т ы й петух курицу водит. Жена на пьянино играет. С в е ж и й
воздух.
О т к р ы в а е т глаза П е т р о в — облака по небу плывут.
О к т я б р ь с к а я революция.
Ленин.
Троцкий.
III Интернационал.
Плывут облака, солнцем расписанные. Корабли неведомые
плывут в н е в е д о м ы е страны. Х о р о ш о сказано у поэта Владимира Кириллова:
Паруса золотых куполов,
Мачты древних причудливых башен.

Д а это „Красный Кремль", стихотворение Владимира Кириллова.
Помнится такой поэт. Писал о р е в о л ю ц и и :
Гремят раскаты боевые,
Гудит набата красный звон.

Чудак !
Надо будет книжек больше накупить. Полное собрание
сочинений. Э т и к е т . Культура. О б р а з о в а н и е . Хороший тон.
Пьянино. Музыка. Ванна. Пушкин. Лермонтов. Какие там
еще п и с а т е л и ? Н а п л е в а т ь ! П о л н о е собрание сочинений.
Дремлет Петров.
Глаза з а к р ы в а ю т с я .
Тают
облака,
солнцем расписанные.
Уплывают корабли неведомые в неведомые страны.
А б с о л ю т н а я тишина.
С т р а н н о устроена жизнь ч е л о в е ч е с к а я ! Б ы л П е т р о в просто
Петров, ходил в кожаной фуражке, т е п е р ь большой советский
работник. Ч у л к и у жены шелковые, глаза томные. С образованием она у него, умеет играть на пьянино, учит П е т р о в а
кланяться, улыбаться, хмурить лоб, когда это нужно.
Сама
образованная — хочет, чтобы и П е т р о в был образованный.
И з я щ н а я словесность в дому необходима. Д а !
Интересно
устроена жизнь человеческая! Впрочем, не стоит об этом.
Д о к т о р так и с к а з а л :
— П о б о л ь ш е растительной жизни.
А что т е п е р ь пишут в г а з е т а х ?
Рабочие недовольны
директором?
Скучно!
— Саранча?
Продналог?
Это уж из другого комиссариата. Там П е т р о в не служит.
Пахнет сосновыми шишками. А б с о л ю т н а я тишина.
Падает газета — глаза з а к р ы в а ю т с я .

2
Сон.
Идет большой советский работник П е т р о в — под ногами
ковры. Мягкая мебель кругом, о г р о м н ы е комнаты. В одной —
играют на пьянино, в другой — спорят об изящной поэзии.

В т р е т ь е й — решают международный вопрос.
У подъезда
автомобили. В приемной — просители.
— Чей это д о м ?
— О т в е т с т в е н н о г о работника Петрова.
— Мой?
— Так точно.
—- Ч о р т возьми!
Глядит П е т р о в в одно з е р к а л о - — л и ц о хмурое, брови переломлены. Э т о полагается так, если имеешь собственный дом.
Глядит в другое з е р к а л о — лицо веселое, мягкая улыбка
на губах. Это тоже полагается так, когда разговариваешь
с другим большим работником, вроде директора. Жена п р е красно знает тонкости хорошего образования.
— А чья это б и б л и о т е к а ?
— Ваша.
— Моя?
—• Так точно.
— Чорт возьми!
Все знаменитости собраны у Петрова: поэты, писатели,
критики, философы, мореплаватели, изобретатели.
— А л е к с а н д р Пушкин з д е с ь ?
—• Извините, товарищ Петров, меня притащили насильно.
— Ничего, ничего, Пушкин, не стесняйся. Я тревожить
не стану. Михайла Л е р м о н т о в !
— Извините, т о в а р и щ Петров, какое мое назначение з д е с ь ?
— Леже, лежи. Э т о я после обдумаю.
Похлопал П е т р о в Пушкина с Лермонтовым по плечу,
осторожно шепнул:
— Главное дело •— этикет,
культура,
полное собрание
сочинений. П о н и м а е т е ? Полное собрание сочинений!
С а л т ы к о в - Щ е д р и н рассердился.
—- Всю жизнь писал про чиновников и лежать приходится
у чиновника.
Николай Гоголь с длинным носом смеется.
— Скучно, господа, на белом свете.

КАК У НАС ВОЙНА БЫЛА

Л

РАССКАЗ

МАЛЬЧИКА.

ег я в эту ночь на полу о к о л о скамейки, а мне чего-то
не спится. Лежал-лежал, тут е щ е нога зачесалась, и пить
захотелось маленько. П о д н я л я голову, а в избе у нас, как
в погребе, — не видать ничего. С л ы ш н о только, мама дышит
на кровати, д а корова з а стеной чешется, и будто мышь
в углу лапкой скоблит. Н а п у г а л с я я, опять х о т е л заснуть,
с головой з а к у т а т ь с я , а в э т о в р е м я в колокол на церкви
ударили, кто-то под окошком з а к р и ч а л .
Вскочила мама
с кровати, а я лежу ни живой ни мертвый, и я з ы к у меня
не ворочается. Гляжу б е з огня, сам ничего не вижу. Мама
по избе бегает, спички ищет, ч т о б ы лампу зажечь, а спички
словно нарочно д е л и с ь куда-то.
— С а н ь к а , С а н ь к а ! — кричит мама мне. — Проснись скорее,
сынок, случилось чего-то у нас...
С л ы ш у я, как она бегает, а подняться боюсь, и ноги
у меня начали дрожать, и г о р л о б у д т о веревкой перетянули
мне. Хочу-хочу сказать, что я не сплю, а голос будто не мой
стал. Вдруг вся и з б а наша з а т р я с л а с ь , з а з в е н е л и окошки,
будто кто у д а р и л по ним. Вскочил я босиком и давай кричать:
— Мама! М а м а !
Я ее л о в л ю з а руку, не п ы м а ю никак, она меня ловит
за руку, не п ы м а е т никак, потому что в избе больно темно,
и сами мы с перепугу не видали ничего. С т у к н у л с я я головой
о косяк, мама в е д р о ногой уронила, по всему полу вода полилась. Н а у л и ц е собаки завыли, з а стеной корова наша замычала. С о в с е м я не помню, как мама спички нашла, зажгла
лампу, сама т р я с е т с я вся, и я о к о л о нее дрожу. Мне бы д е л а т ь

надо чего-нибудь, а я и сам не знаю, чего мне делать. Мама
кричит над головой у меня:
— Санюшка, миленький, война начинается. Куда мы с тобой
побежим!
Тут как грохнет на задах у нас, я инда присел маленько.
Гляжу —- прямо в дверь, из сеней к нам бежит тетка Прасковья
в одной рубашке и скалку держит в руке. Мама хотела чего-то
с к а з а т ь ей, а она как замахнется скалкой.
— Туши огонь! К а з а к и по избам ходят...
Машет тетка П р а с к о в ь я скалкой, а в окошко будто молния
сверкнула. Тут я еще больше испугался. Мама в сундучишко
полезла, чугунки без памяти собирает, стонет, охает, а я как
мертвый стою. О н а меня з а руку дергает, кричит словно
глухому: „ С а н ь к а ! . . " — а я с места тронуться не могу. Тут
опять ударило на задах, ухнуло и давай щелкать, будто
кнутом пастушьим. С н а ч а л а не понял я, думал — нарочно
к т о баловает, потом догадался, что это из ружей стреляют.
С х в а т и л а мама тятину шубу, напялила на себя, а в руках
чугунок с кашей держит, сует мне его, сама чуть не плачет:
— Держи, держи, бежать надо...
Взял я чугунок, мама схватила ботинки из-под кровати,
х л е б а каравай, ведро пустое, и оба мы выбежали на улицу.
Прижимается она к забору и мне велит наклониться. Н а к л о нюсь я пониже, чугунок падает из рук, не видать ничего.
О с т у п и л с я я тут в одном месте, как полечу через кочку,
и чугунок мой в сторону покатился, насилу нашел его, а мама
в потемках кричит:
— Скорее!..
Скорее!..
Бежим мы с ней, и навстречу нам бегут. К т о верхом
скачет, кто на телеге. В одном месте старуха Л и п а т о в а
наткнулась на нас с иконой в руках, а С и д о р о в старик сидит
на карачках в переулке и кричит:
— Батюшки!..
Батюшки!..
Л о ш а д и ржут, ружья трескают, и будто молния все время
играет над нашим селом.
— Мама, — г о в о р ю , — куда нам б е ж а т ь ?
А она не оглядывается, бежит и голос мой не слышит.
Выбежали мы в дальний переулок, а из другого переулка

прямо на нас т р о е верхом скачут. Я взял и присел маленько
около плетня, чтобы не видать меня было, а мама не знала,
что я присел, побежала дальше. Х о т е л и я бежать з а ней,
а в это время с т р е л я т ь в п е р е у л к е начали, и все мимо.
У меня инда волосы поднялись на голове. Д е р ж у чугунок
с кашей, сам д у м а ю : убьют или н е т ? Гляжу, а наш коммунист, Павлов Иван, бежит, — по г о л о с у я его узнал, — и прямо
на солдата, к о т о р ы й на лошади. Т р е с н у л Павлов из ружья,
лошадь на д ы б ы взвилась и как г р о х н е т с я прямо на землю,
и солдат около нее упал. А я ч е р е з него бегом, бегом,
и убежал из переулка. Бегал, бегал по чужим гумнам, и сам
не знаю, куда больше бежать.
С л ы ш у , опять на улице
стреляют, и чья-то изба загорелась. Гляжу хорошенько, будто
не наша, а сам не в е р ю : можа, н а ш а ? С е л я тут на гумно
около соломы и давай плакать. Мне не избу жалко, наплев а т ь — изба, пускай горит; мама вспомнилась: пымают ее солдаты, возьмут да застрелят нарочно, и останусь я без отца
и без матери. Отец-то, может быть, и теперь бы жив был,
если бы не записался в коммунисты. А он записался, поехал
в город, дорогой его и убили к а з а к и .
Сидел, сидел я на гумне около соломы, плакал, плакал,
маленько полегче мне стало. Н о г и начали зябнуть. З а б ы л я
обуться дома, выбежал босиком, а тут дождик пошел накрапывать, сначала реденько, потом все сильнее. З а р ы л с я я в солому,
вспомнил, что у меня каши чугунок, и давай пальцем к о в ы р я т ь
ее. Наелся, будто голодный, согнулся над соломой, думаю:
— З а ч е м я кашу е л ?
Кругом омета тихо стало, не с л ы х а т ь ничего, ровно ушли
все с этого места, или в ушах у меня заглохло. Лежу, а сам
все думаю, думаю, р а з н ы е картины в голове проходят: т я т ю
покойного вспомнил, как он коммунистом был, маму, как она
двоих коммунистов на погребе прятала, и показалось мне, что
я тоже коммунист, и если нападут к а з а к и на меня, обязательно
застрелят и р а з г о в а р и в а т ь не станут. П о д о б р а л я левую ногу,
прислушался одним ухом, г о в о р ю с е б е :
—• А где т е п е р ь м а м а ? Ч е г о с ней б у д е т ?
Лежал, лежал, и уснул невзначай, проспал до самого утра.
Утром высунул голову и з соломы, гляжу, а кругом туман

висит, не видать ничего. С т а л глядеть хорошенько, а это
не туман — дым густой, и село будто не наше стало — избов
мало.
Н е д а л е к о от меня около колосенки мужики сидят,
бабы и ребятишки, и тут же з ы б к и повешены. Бабы плачут,
мужики глядят молча. Подошел старик Пронюшкин с нашей
улицы, увидал меня, г о в о р и т :
—- Т ы где, парень, б е г а е ш ь ? Ведь изба-то у вас сгорела.
— Как с г о р е л а ? - — с п р а ш и в а ю я.
— Вот так и с г о р е л а — п о л о в и н а села смахнуло е одну
ночь. Казаки сожгли снарядами.
— А мама г д е ?
— Мама твоя на пожарище там. Б е г и скорее туда...
Пришел я на то место, где стояла наша изба, а там одни
головешки валяются, д а труба печная торчит. Н а дороге
убитая лошадь брюхом раздулась, и три человека вниз лицом
лежат. Мимо прошел дядя Никифор с завязанной головой,
и раненого красноармейца провезли на подводе. Мама моя
тихонько плакала, сидя на чурбашке у сгоревших ворот.
У меня тоже слезы показались на глазах, ну я все-таки
не стал плакать. Встал на теплую золу, начал ноги греть,
потому что вместе с избой и сапоги мои сгорели.

ЦАРСКАЯ

ВСТРЕЧА
1

!

тарый литейщик Ефимыч говорил своей жене накануне:
' — З а в т р а к царю пойдем. И к о н ы поднимем со знаменами,
подойдем ко д в о р ц у и скажем: „ваше императорское величество,
батюшка, о т е ц родной! Вот мы, д е т и твои, пришли к т е б е
на поклон.
Р а с с у д и нас своей царской милостью, повели
чиновникам твоим правду соблюдать к рабочему народу. П р а в д ы
нет в твоей царской земле, и народу всякое утесненье чинится.
Народ-то, видишь, долго терпит, а может, и терпения у кого
не хватит..."
Бубнил Е ф и м ы ч ласковым говорком, ласково щурил глаза
под седыми бровями, и во всех его движениях, даже в легкой
помолодевшей походке чувствовалась праздничная радость,
брызжущая потоком теплых д о б р ы х слов.
Жизнь у Ефимыча прошла тяжело, в трудовой неволе. Е щ е
мальчишкой глупышом втиснулся он в каменные стены з а в о д а ,
и не заметил, как выросло на плечах пятьдесят четыре года.
Д н и и ночи слились в одно, дни и ночи были налиты усталостью, бедностью, непрерывной работой, угарными вечерами
в кабачках после получек, удушливым похмельем и — о п я т ь
кабачки. О ч е н ь уж горько приходились иной раз, как покрепче
подумаешь над своей ж и з н ь ю : словно пес сторожевой стоишь
на д о з о р е каждую минуту, копишь, о б е р е г а е ш ь хозяйское добро,
а тебе з а это грош да в спину коленкой под старость. С к о л ь к о
народу погибло, к о т о р ы е посмелее б ы л и ? В з о в ь ю т с я на д ы б ы
против начальства утесняющего, а начальство сейчас в тюрьму
да в ссылку лет на пятнадцать. Ч а с т о думал Ефимыч о сосланных
и посаженных в тюрьмы, сердце переворачивалось при одной

мысли о них — з р я страдают, но помочь нельзя
ничем,
и самого посадят на старости лет. О ч е н ь уж начальство у царя
плохое. Сам-то царь хороший, как отец родной, а начальство
у него неподходящее. Придут они к царю на доклад и расс к а з ы в а ю т : — н е беспокойтесь, ваше величество, народу вашему
хорошо живется.— Рабочих вы не о б и ж а е т е ? — с п р о с и т царь.—
Нет, ваше величество, рабочие много довольны вашей милостью...
Видишь, какие жулики. Ц а р ь их спрашивает по совести,
а они ему голову мутят. Ну, где же царю самому поглядеть
по всем городам и по всем з а в о д а м ? Верит он начальству,
потому что начальство присягу давало служить ему верой
и правдой, а вот з а в т р а обозначится совсем по-другому.
Завтра
весь Петербург, все фабрики и заводы подойдут к царскому
дворцу, встанут на колени и скажут в один г о л о с :
— Б а т ю ш к а царь, нам тяжело!
Увидит царь с балкона литейщика Ефимыча, спросит:
—- Ну, а тебе, старик, тоже т я ж е л о ?
-—- Тяжело, ваше величество.
— С к о л ь к о лет работаешь на з а в о д е ?
— С о р о к первый год, ваше величество.
— Говори, чего надо от м е н я ?
И тогда Ефимыч скажет:
— Батюшка царь, мне-то меньше всех надо, молодым устрой
послабленье: рабочих часов убавь, жалованье прибавь, вели,
чтобы о нужде своей тебе докладывали без всякой прижимки,
помимо начальства, а начальство, которое неправду говорит,
с должности уволь и поставь справедливое, чтобы о твоем
народе заботилось.
Выслушает царь, подумает и скажет своим приближенным:
— А ведь он верно говорит — старик-то! Н а д о будет так
и сделать...
Лежит Ефимыч накануне в своей каморке, не спится ему,
с боку на бок переваливается, глядит в темноту отуманенными
глазами, видит царя в з о л о т о й порфире и со скипетром в руке.
Подходит царь к Ефимычу, говорит ласковым голосом:
—- Спи, Ефимыч, не беспокойся, я так и устрою, как ты
советуешь. Я покажу губернаторам и полицеймейстерам, как
не в ы п о л н я т ь мою царскую в о л ю ! Я ведь, Ефимыч, всегда

говорю всему начальству: „ Б е р е г и т е мой народ, з а б о т ь т е с ь
о нем, не могу я один везде д о г л я д е т ь " , ну, начальство у меня
очень нечестное попалось. Вот з а в т р а выслушаю все, что
расскажут мне рабочие, и я подпишу своей царской р у к о й :
отныне никогда никого не обижать!..
Подступило к сердцу Ефимыча сладкое волнующее чувство
светлой неиспытанной радости, и две слезы повисли на с е д ы х
ресницах.
— Господи!..
Вот он царь-то какой, если увидеть его своими глазами...
— Т ы что, Ефимыч, не с п и ш ь ? — с п р о с и л а старуха.
— Как же я усну ! — сказал Ефимыч. — Сейчас царя видел
во сне, разговаривал с ним...

2
Утром Ефимыч поднялся раненько. В улицах городской
окраины стояла морозная тишина, к р ы ш и домишек были покрыты мохнатым инеем, а вдали громадой каменной с колокольнями церквей угрюмо смотрел еще спящий город. С л а в а богу,
дожил и старый литейщик до с в е т л о г о праздника! Возьмет он
сегодня икону спасителя и с ней, под ее покровом, пойдет
к царскому дворцу доложить ц а р ю о нужде и тяжелой жизни
рабочих. Может быть, и в лицо увидит царя, и царь в лицо
увидит Ефимыча. С р а з у поймут они друг друга, и слов не
надо будет говорить...
Ч е р е з час в слободке началось движение. Вышел т о к а р ь Аманаев, молодой рабочий, в праздничной шубе, ласково поздоровался:
— Здравствуй, Ефимыч! Пойдешь с нами?
Ефимыч рассмеялся:
— Неужто дома буду с и д е т ь ? Чай, такого праздника е щ е
двести лет не дождешься.
Вернувшись в свою коморку, он надел синюю, самую лучшую
рубаху, подпоясался новеньким пояском, расчесал бороду,
перекрестился истово, с большой л ю б о в ь ю и р а д о с т ь ю :
— Господи благослови! Ну, старуха, ты сиди дома, я тебе
потом расскажу, чего увижу. Т е б я з а д а в и т ь могут, если пойдешь.
Народу там будет — ой-ей-ей!

В церкви шла давка.
Женщины и мужчины торопились
з а х в а т и т ь иконы, чтобы с иконами очутиться впереди процессии, быть поближе к царю, своими глазами увидеть родного
отца... Ефимычу, как старому уважаемому человеку, все-таки
у д а л о с ь достать икону спасителя, и он, крепко прижав ее к левому
плечу, без шапки, с завязанными ушами, встал в передние
ряды. К т о - т о запел „Спаси, господи, люди т в о я и благослови
д о с т о я н и е т в о е " . Всех охватило волнение, всех пронизала
горячая дрожь, чуточку поднялись волосы на головах от
могучего пения в морозной тишине.
Ш е с т в и е тронулось.
В него вливались новые группы с царскими портретами,
с иконами, с музыкой.
Боже, царя храни!
Сильный, державный...

Море голосов, блеск икон в дорогих окладах, колыханье
хоругвей, яркое солнце, с в е т л ы е лица, воспаленные радостью
г л а з а - — в с е э т о волновало несказанно, давало подъем, веру,
опьяняло, несло в огромном потоке...
Боже, царя храни!..

Н а глазах у Ефимыча стыли слезы, на усах от горячего
д ы х а н ь я повисли маленькие сосульки. К р е п к о прижимая спасителя, под его покровом ш е л он вперед твердым постукивающим
шагом и в старческом умилении, в п о р ы в е преданности и
любви, радостно ш е п т а л :
Боже, царя храни!
Многая лета...

Впереди показались войска, галопом пронеслись верховые.
Е ф и м ы ч подумал:
— Б е з войсков н е л ь з я — народу-то гляди сколько: перед а в и т ь могут друг друга...
Улицы казались запруженными, забитыми
человеческим
мясом. Пели дома, пели колокольни церквей, пел весь город —
пьяный, безумный в охватившем е г о порыве.
Женщина, шедшая р я д о м с Ефимычем, ш и р о к о р а з е в а л а
рот, и в глазах у нее с т о л ь к о было молитвенного настроения,

что она к а з а л а с ь ослепшей от солнечного с в е т а ; шла, подняв
голову, ничего не видела, кроме царя, кроме царской о д е ж д ы .
Спаси, господи, люди твоя!

Впереди блеснули штыки...
Кто-то д а л е к о далеко, в с к р и к н у л тонким голосом, где-то
зашумела волна, двинула назад, покачнула шедших позади, но
голос р а з о м потонул в других голосах, а задние двинули
передних, и опять живая волна покатилась в п е р е д :
Боже, царя храни!

Впереди ударила пушка.
— Салют! Салют!
Пронеслись в е р х о в ы е на вспененных лошадях. Всхрапнули
лошади, свистнули нагайки, запели, заиграли ружейные пули...
— А-а-ах!..
Раскололось шествие, опрокинулось, широкой волной х л е с т нуло в разные стороны.
Молодой к а з а к с русыми кудрями
с разбегу ударил Ефимыча тяжелой плетью. П р о р е з а л а плеть
старую щеку, брызнула щека старой к р о в ь ю на белый снег.
О б е з у м е л Ефимыч, но еще крепче прижал икону спасителя
ослабевшими руками. О г л я н у т ь с я хотел, понять хотел, но
толпа з а к р у т и л а воронкой, смяла, подняла, бросила.
Через
иконы, через хоругви, через царские портреты бежали умопомраченные люди, зажимая головы, лица, ныряя в ворота домов.
Н е к о т о р ы е лежали на снегу врастяжку. С б о к у от Ефимыча
ползала какая-то женщина, царапала белый снег кровяными
пальцами. К т о - т о истерически плакал, кричал.
О б е з у м е л Ефимыч — не поверил. К р е п к о прижимая икону
спасителя, под ее покровом, один, с рассеченной щекой ;
с седыми волосами, перевязанный платком, двинулся он
вперед.
— Б р а т ц ы ! Спаси, господи!.. З а мной, идемте!..
Н о кто-то совсем молоденький, б е з у с ы й налетел на Е ф и мыча, взмахнул над головой у него чем-то светлым, тонким,
режущим воздух, и старый литейщик, роняя икону, испуганно
вскрикнул :
— Ай! Ай!

Потом
все смешалось. С о л н ц е стало черным, — небо
черным, сверху падал черный грязный снег. Потом открылись
огромные ворота, и в огромном дворе з а этим воротами вся
з е м л я была залита кровью, в крови плавали иконы, хоругви,
царские портреты, рассеченные головы, отрубленные рукиногп. Н а балконе стоял сам царь в золотой царской порфире,
окруженный губернаторами,
полицеймейстерами,
казаками,
стражниками. Д в а губернатора держали пред царем огромную
чашу, и все генералы, все губернаторы, губернаторские жены
черпали из этой чаши красное вино большими гранеными стаканами, весело говорили:
— У р р а ! З а з д о р о в ь е вашего императорского величества!
— Все ли бунтовщики п е р е б и т ы ?
— Все.
— А это кто там ш в ы р я е т с я ? . .
Увидали генералы с губернаторами старого литейщика Ефимыча, как он ползает на снегу посреди улицы, громко сказали:
— Д о б е й т е эту шкуру!..
О т к р ы л глаза Ефимыч, увидел около себя молодого офицерика. Н о это совсем не офицерик. Э т о сам царь в золотой
порфире едет на белом коне. Наступил белый конь на грудь
старому литейщику, хрустнула старая рабочая кость под царским конем.
— Б у д ь ты проклят! — подумал Ефимыч. Поползал он на
снегу, покружился, положил голову на чьи-то вытянутые
ноги, вспомнил тюрьмы, переполненные молодыми; и — уснул
навсегда, навеки, встреченный царскою милостью...

1919

- 1 9 2 3

МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ
Р ад ушка
— Почему ты такая прекрасная?
— Потому что гляжу в глаза
твои...
(Из Книги Ненаписанной)

І-< поздний час приходит она. У нее тонкие пальцы и ласковый голос. И еще у нее прозрачное платье. В поздний
час моего раздумья тонкими пальцами берет она встревоженное сердце мое, ласково г о в о р и т :
— Милый!
Тонкими пальцами, с улыбкой на губах, разбивает все
законы, все заповеди, охраняющие сердце, и я целую ей
прозрачное платье. Хочу приблизить губы к ее губам, хочу
подержать на руках, а она г о в о р и т :
— Н е бери! Т ы уронишь меня и опять разобьешь... Н е
целуй! П о ц е л у е ш ь , и опять губы твои будут холодными. Я —
короткая р а д о с т ь . Я — маленький ручеек, которого не хватит
насытить жажду твоюИ я отвечаю ей:

— Да!
И она отвечает мне:
— Милый!
Мы сидим, и никто нас не видит. Говорим, и никто нас
не слышит.
— Почему т ы такая п р е к р а с н а я ? — спрашиваю я.
— Потому что гляжу в глаза твои, — отвечает она.
А утром поют колокола, веселятся воробьи на деревьях,
машут голубыми рукавами облака, бегущие над городом.
11*

Какие смешные уши мои днем! Какие смешные глаза! Э т о
не колокола поют, не воробьи веселятся, и не облака
над городом машут голубыми рукавами: это Радушка моя,
Р а д о с т ь моя, Молодость моя, тонкими пальцами отгоняет старость мою, идущую позади. Я хожу по улицам большого
города, и никто не видит Радушку, кроме меня, ибо на ней
прозрачное платье...

Ц в е т о к
Б о г создал землю.
З е м л я была похожа на голый череп.
Тогда бог сказал:
— Скучно будет человеку на голой земле, надо украсить ее.
Д у м а я о радости человеческой, прикрыл бог голую землю
голубым шатром: появились цветы.
Ходил человек между цветами и не мог познать глубину
премудрого.
Тогда человек сказал богу:
— З а ч е м ты создал столько ц в е т о в ? И х больше, чем дней
моих, положенных от тебя. Т ы премудрый, но я не постигну
премудрости твоей, ибо она безгранична. Л ю б о в ь твоя, как
роса, разбрызгана по цветам, и я не успею собрать ее с каждой
былинки, чтобы измерить глубину любви твоей. Сколько запахов
не з н а ю т ноздри мои. С к о л ь к о линий не видят глаза мои. С о бери всю красоту твою, всю премудрость твою в один цветок.
Д у м а я о радости человеческой, бог создал ж е н щ и н у .
— Вот цветок, который ты хочешь. В нем разум мой, вся
л ю б о в ь моя и вечное стремление творить новую красоту.
Р а д о с т ь рождения, радость страданья и тайна путей, по
которым пойдешь ты во веки веков.
Усомнился человек — на цветке свернулся один лепесток.
Еще раз усомнился человек — на цветке свернулся второй
лепесток.
Тогда бог сказал человеку:
— Ч е г о ты и щ е ш ь ?
— Я не вижу красоты сотворенного.

Тогда бог с к а з а л :
— Ты и щ е ш ь глазами, а нужно и с к а т ь сердцем в глубине
сердца...
Поглядел человек в глубину с е р д ц а — и расцвел ц в е т о к
всеми красками, всей красотой, р а д о с т ь ю и любовью, и родилось в сердце у человека вечное стремление творить новую
красоту для познания глубины премудрого...

Поэма о ж е н щ и н е
Красота, единственная
в мире, радость, единственная
в сердце!
Н е ж н а я скрипка под нежным смычком, вечно
душистое, вечно цветущее слово:
— Женщина!
Только семь букв, а какая м у з ы к а !
Вы не л ю б и т е ж е н щ и н у ?
Лжете !
Короли,
епископы,
строгие судьи,
бедные нищие,
согбенные монахи —
все идут по одной дороге, все приходят к источнику, д а ю щему радость...
Грех?
Э т о бесстыдники выдумали.
Голодные — они низко к л а н я ю т с я , с ы т ы е — злобно
в ручей, освеживший им разум и сердце.
С о л н ц е г р е е т для всех, и река течет для ; всех.
сравнить н е с р а в н е н н у ю ?

Птица

плюют
С кем

малая

Птица малая, ростом—зернышко пшенное, постучала нечаянно
в сердце к р ы л ы ш к о м тоненьким, к р ы л ы ш к о м слабеньким:
— П у с т и ш ь меня, п е р е л е т н у ю ?

Посмотрело сердце на птицу малую, пером невиданную,
улыбнулось:
— Ч т о может сделать мне малая из м а л ы х ?
С к а з а л о сердце спокойно:
— И д и ! Т ы такая маленькая, такая нестрашная.
З а с м е я л а с ь птица малая:
— Я нестрашная, только голодная!
Н и к т о никогда не
кормил меня досыта, и никто никогда не накормит.
Расклевала птица малая сердце, ее приютившее, бросила
расклеванное под ноги:
— Видишь? Теперь я огромная, ибо я съела огромное
сердце...
Эта была л ю б о в ь .

Отрывной

календарь
1

С а м о е хорошее слово—желание. Д л и н н о е оно—его не измеришь. Тягучее оно — не соберешь в комок. Ветер невидимый
в нем. Д у е т ветер — наклоняются деревья : молодые, старые.
Я никого не любил, кроме женщины. Н е было у меня
ни разума, ни предрассудка. И в мире ничего не было: ни
греха, ни измены. Только желание насытить ненасыщенное.
Яблоки не стыдятся, когда наливаются.
И виноград не стыдится, когда опьяняет.
Меня несет ветер.
С к о л ь к о цветочных чашечек на пути, по которому несет
меня в е т е р ?
Э т о г о я не знаю.

2
Голубь-самец уговаривает самку.
Ходит боком вокруг,
страстно прижимается.
Голос — ласковый шопот.
Голос —
несдержанный гнев.
А она недоступная. Смотрит прищуренным глазом.

Ну, вот.
Д о свиданья!
Л е т и т голубь з а голубкой, и сам не знает куда. Д о л г о
будет лететь. Д о тех пор будет л е т е т ь смешной, пока не
захочет сама опьяниться весенним вином.
А х , любовь!
3
Протяжно кричат две вороны на черной обтаявшей дороге.
Дымок над озером. Тонкие кости белеют под грязным налетом.
Череп обглоданный. Пара глазниц.
Вот и весь человек.
Вороны поднимаются, медленно машут крыльями. Гудит
телеграфная проволока.
Р а з в е я знаю, зачем нужно э т о ?
4
З а изгородью артиллерийские повозки кверху колесами.
Пушечные передки.
Часовой втыкает винтовку
штыком,
легонько п о е т :
Заходит милый в залу,
Смеется ей в лицо.

С к о р о просохнут долины, голубой водой нальется воздух
за городом. Вылезет первая зелень. Кто-нибудь приведет
козу на веревочке, ляжет на спину, будет смотреть, слушать.
Заходит милый в залу,
Смеется ей в лицо.

Э т о тоже нужно.
5
В узком закрайке рябит нефтяная вода. Виснут пряди
волос, расчесанные весенними гребешками. Ручеек с камешка
на камешек прыгает. Тащит скорлупку, брошенную в лицо,
роняет слезы.

Н е хочу быть ручейком.
С е р д ц е мое хочет радоваться.
Я думаю о любви.

6
Молодая, здоровая, сильная. Тонкие губы отравлены ядом.
Б е р е т мою волю, мои мысли, уводит березовой аллеей.
Э т о Елена.
Распускаются первые листья.
Иду.
Х о р о ш о итти безвольному, недумающему. Прыгает воробей, пружинный комочек.
Озеро.
Маленькое озеро, покрытое упавшими листьями.
Э т о все ветер виноват.
Елена слегка наклоняется.
— Пощупай, какие холодные руки!
Милый майский в е т е р над озером! Э т о ты расстегнул
голубую помятую кофточку. Э т о ты закружил первые листья.
Пью.
Н а губах моих сладость грудей. На глазах голубая повязка.
П ь ю весеннее, лесное, зеленое.
Вот и все.
Вот и любовь.
7
О к а я н н ы й я.
Пьяный целовал Еленины ноги, яблоками душистыми клал
в рот упругие груди.
Лгу.
Н а глазах голубая повязка была. Видел т е л о — не видел
стыда. Видел обнаженную — не видел наготы. Молодое прекрасное тело я видел. Ему молюсь, коленопреклоненный.
— Н е верь к л е в е т е разума моего!
— Н е верь клевете раскаяния моего!
— Приду.

8
Вот что говорила Елена:
— Между нами ничего не было.
С т р а н н о - неподвижная, с черной остриженной головой на
белой подушке, крепко з а т я г и в а е т с я она папироской. Неживая, нечувствующая.
— Т ы з а ч е м пришел ко м н е ?
— Посидеть.
Н а д е в а е т мне шляпу с упреком:
— Я не колодец, из которого можно пить до пресыщенья.
— Раскаиваешься?
Брови ее переламываются.
— Я б л о к и не раскаиваются, к о г д а падают с ветки.
Милая Е л е н а !
9
Удивленный месяц рассматривает удивленного. Н а д головой
почерневшее небо, под ногами почерневшая тень.
Э т о — я.
Д о ж д ь накрапывает, месяц уходит, а я стою у окна Елениной
комнаты с отдернутой занавеской. Вижу плечи приподнятые.
С в е т л а я от мыслей, светлая от лампы, перелистывает она
книгу. Холодная, бестелесная.
С т у к а ю в раму обиженным пальцем.
Елена в окно отвечает:
— Милостыни я не подаю.
Милая Елена!
10
В спальной привернута лампа. Надежда плачет. Плечи
голые, кожа морщинками. Уверяет, что я разлюбил. Р а з в е я
знаю, какая л ю б о в ь ? Б ы л а к женщине и теперь есть.
— Н е плачь!
— Н е л ю б и ш ь ты.
Да.
С е г о д н я я не л ю б л ю Надежду, думаю о Елене.
Надежда не хочет, чтобы я думал о Елене, а я думаю.

И сам я не хочу думать о Елене, думает другой з а меня.
Почему Надежда не вычерпала желанья м о и ? Почему
не опорожнила с е р д ц е ?
О н а не виновата.
И Елена не виновата.
Я знаю.
Виновата женщина тысячью прекрасных глаз.
Виновата женщина тысячью прекрасных ног.
Н а д о убить ее.
П у с т ь зовет ручей освежающий — буду пить из одного
колодца.
Пусть горят глаза волнующие — буду смотреть
в глаза негреющие. Н е пьянит вода из кувшина — буду пить
до конца. П и т ь буду и тихонько плеваться.
П о л е голое!
Ц в е т ы растоптанные!
Э т о я убил женщину.

11
Вот что говорила Е л е н а во второй р а з :
— Я не хочу любовника для себя. Н е ищу и хозяина над
собой.
Нужен был т ы мне — взяла тебя, какой ты есть.
И опять возьму, какой ты есть. Б е р и и меня, какая есть.
К о г о вчера целовали губы твои — я не спрашиваю. И ты не
спрашивай, кого будут целовать губы мои завтра.
Разве
ты хочешь королем моим б ы т ь ?
— Нет.
—- Р а з в е ты хочешь султаном моим б ы т ь ?
— Нет.
Милая Е л е н а !

12
К о г д а мучит жажда — вода делается прозрачной.
Когда
мучит голод — хлеб становится душистым.
З а ч е м прятать желанья с в о и ?
Э т о мужья по ночам приходят к женам.
Э т о жены, з а п е р т ы е в комнатах, не смеют противиться.
Мне не стыдно ц е л о в а т ь Елену — я л ю б л ю днем.

Мне не стыдно видеть обнаженную — я вижу только
прекрасное.
И губы мои целуют только прекрасное.
А вы, не признающие радости моей, приготовьте камень,
чтобы ударить согрешившего п е р е д вами.
13
Нет у меня ни жены, ни любовницы, ни узенькой клетки
с двухспальной кроватью.
14
Женщина !
Я никогда не изменял тебе.
Никогда не грешил перед тобой.
И ты никогда не грешила передо мной.
Гляди на меня тысячью прекрасных глаз.
Наполняй сердце мое тысячью желаний.
Н е отталкивай поздно пришедшего.
Н е держи уходящего.
Выслушай радость мою.
Я не сплю около тебя с разинутым ртом.
Не дышу и в лицо тебе гнилью немытых зубов.
Ты невеста моя, неизменно юная.
Я жених твой, неизменно радостный.
Когда иду к тебе, надеваю лучшие одежды.
Когда прихожу к тебе, г о в о р ю лучшие слова.
Благословенны родники, освежающие сердце!
Благословенны ноги, в с т р е ч а ю щ и е жаждущих!
Я л ю б л ю женщину.

С ч а с т ь е
З а х о т е л о с ь человеку счастья — купил граммофон. Попалась
двухспальная кровать, и ее к у п и л : в дому появились клопы.
Расстроился человек, купил супоросую свинью.

— Вот кто меня осчастливит!
Свинья обманула: троих поросят задавила, троих слопала.
О х н у л человек, з а в е л граммофон.
— Х о т ь ты порадуй!
В граммофоне з а х р ю к а л и погибшие поросята.
З а х в о р а л человек. Л е г на двухспальную к р о в а т ь — клопы
окружили. К вечеру начал стонать, а вечером —
— Тихо скончался...

Л ю б о в ь
Н а лугах росли ц в е т ы : желтые, белые, голубые, лиловые.
Н а д цветами летали мотыльки: молодые да веселые. Посидят
на одном, на другой пересядут. Так и летали. С е л однажды
мотылек на голубенькую незабудку, засиделся немножечко
лишнего. Вот она и говорит ему:
— Милый мой, будь моим!
— Пусти! — сказал м о т ы л е к . — М н е хочется вон к этой
ромашке.
— Нет ! — сказала незабудка. — Т ы мой. Я буду любить
тебя до тех пор, пока не умрем. А если ты умрешь раньше,
буду любить тебя мертвого.
Э т о была очень сильная любовь, но мотылек испугался —
и умер от скуки.

Г о р е
Выросла у девушки коса, русая, золотистая.
Смотрела
девушка на свою косу, радовалась:
— К а к а я хорошая!
И люди говорили про девушкину косу:
— К а к а я хорошая!
Н о , вместе с косой, в ы р о с л о девичье г о р е : увидел мужчина
русую косу, стал поить девушку хмельным напитком:
— Т ы лучше всех!
— Т ы прекраснее всех!

Пила девушка и не могла напиться. Пила и опьянела.
Расплела русую косу, покрыла е ю возлюбленного, продержала
до самой зари. Поцеловал мужчина на з а р е дрогнувшие
пальцы у девушки, пошел о т ы с к и в а т ь другую косу — нерасплетенную.
Подошла девушка к зеркалу и увидела в нем девичье горе.
Сама девушка была маленькая, а г о р е большое. С т а л а она
плакать. Д у м а л а девушка :
— Выплачется горе — меньше будет.
А горе от слез все больше да больше. С о в с е м з а д а в и л о
девушку. Т о г д а девушка с к а з а л а :
— Умру. Р а д о с т и нет.
Посмотрела на вешнее солнышко в последний раз, — улыбнулась.
Тут горе и выпало из глаз у нее.

Человек без

одежды

Когда ему исполнилось девятнадцать лет, он, увидя девушку,
воскликнул:
— П о з д р а в ь меня: мне исполнилось девятнадцать л е т !
Д е в у ш к а удивилась:
— К а к о е мне д е л о ?
—• К а к ? Т ы не з н а е ш ь ? Ведь мне исполнилось девятнадцать
лет. Я молодой, здоровый, сильный. И ты молодая, здоровая,
сильная. Т ы — колодец в степи, я — странник, жаждущий твоих
родников.
Д е в у ш к а отвернулась.
Человек б е з одежды стоял пораженный.
— Послушай! Н о кто будет пить воду твоих р о д н и к о в ?
Верблюд?
Д е в у ш к а не ответила.
Пошел человек к реке и, увидя женщину обнаженную,
восторженно крикнул:
— О , л о з а виноградная! Г р о з д ь я я г о д твоих налиты соком,
и ты поджидаешь садовника. Хочешь, чтоб сердце мое опьянилось?

Глаза женщины, говорящие правду, ответили:
— Пей!
А язык, научившийся лгать, прошептал:
— Я поджидаю другого...
Человек без одежды сказал:
— Напой меня первого, я уступлю место другому.
Т о г д а женщина с к а з а л а :
—- Ты, верно, не из нашей с т р а н ы ? Ю н о ш и наши обнажаю т с я только ночью под душным шатром одеяла, ты же приходишь ко мне обнаженный при солнечном свете... Р а з в е не
знаешь, что стыдно показывать т е л о ?
О т досады человек без одежды воскликнул:
— О т е ц , я не знаю т е б я ! Н о зачем ты дал мне скверное
тело, которое стыдно п о к а з ы в а т ь ? Д а л бы тело душистого
ландыша, чтобы женщины нежно к устам прижимали его.
Женщина была очарована музыкой слов
пришедшего
в страну скрывающих желанья свои при солнечном свете.
С н я л а она одежды лицемерия своего, повела юношу на
брачное ложе:
— Т ы первый из п е р в ы х ! Д а будет вовеки...

Чертенок
Полюбил я женщину. Выбрал лучшую из лучших — цветок,
омытый утренней росой, склонил перед ней охмелевшую
голову. Когда заглянул в глаза — отскочил : в них, как колос
зерном, наливалось желанье отдаться другому. О н а говорила
нежно:
—• Милый мой!
П р о себя думала:
— Т ы мне надоел.
Я нарочно собрал слова, сказанные ею в порыве нежности.
К о г д а остался один, начал рассматривать их. Первые два
слова „милый мой" оказались совершенно пустыми. В словах
„ л ю б л ю т е б я " лежала маленькая, едва заметная скука. После
я у з н а л : чем чаще повторять эти слова, скука делается все
больше и больше.

— Л ю б о в ь вечна...
Это очень хорошие слова. В них сидел таракан с длинными усами, шевелил ими, как стрелками на часах. Я спросил,
что он делает, таракан ответил:
— И з м е р я ю вечность любви.
— С к о л ь к о л е т она п р о д о л ж а е т с я ?
— По-разному у всех. С обманом если — сто лет тянется,
без обману — с т о секунд.
Вечером я отправился к девушке. С е р д ц е ее приоткрылось неохотно, повела
она меня по нему темными
косыми переулками. В темноте я заметил следы чьих-то
ног и приторный запах оставленной лжи. На одном из
поворотов увидел маленькое п я т н ы ш к о от любовной тоски.
Когда стал рассматривать внимательнее, это было не пятнышко, а маленькое туалетное з е р к а л о . В нем я увидел
краешек своего носа.
— Б е д н а я девушка, она думала обо мне.
Вслед з а моим носом показались великолепные
усы
кавалерийского полковника, черные усики подпоручика, всклокоченная голова художника, небольшая лысинка
профессора математики, надушенный пробор учителя танцев, голубые глаза скучающего поэта, б р и т ы е губы актера, р о з о в ы е
щеки оперного баритона и т р и к о
полосатое
циркового
клоуна.
— Милая, как хорошо в твоем сердце, уютно!
Д е в у ш к а провела меня в дальний уголок.
— О т д о х н и . Этот уголок будет твой.
— З д е с ь никого нет из посторонних?
— Н е т , т ы единственный.
— Как я счастлив! Я не л ю б л ю , когда сердце похоже
на бакалейную лавочку, в которую з а х о д я т прямо с улицы.
Рядом, в другом уголке, кто-то отчетливо проговорил:
— Ду-рак.
Я притворился, в з я л девушку з а руку.
— Скажи, моя любимая. К о г д а я шел сюда переулками
твоего сердца, видел следы приходящих к тебе и следы уходящих от тебя.
Д е в у ш к а з а к р ы л а мне рот поцелуем.

— Глупый, показалось тебе. Э т о твои следы. Н е нужно
быть таким подозрительным.
Н а прощанье дала мне маленький сверток, перевязанный
розовой ленточкой.
— Возьми. Э т о любовь моя. С е р д ц е ли твое заболит,
глаза ли слезой отуманятся — чаще гляди на подарок под
розовой ленточкой: радость большая в нем сердцу усталому.
Развернул я таинственный сверток, с хохотом выбросил
смятый окурок, захватанный пальцами рук приходящих к ней
в сердце темными косыми переулками.

Бродячий

поэт

З а ш е л к писателю бродячий поэт.
Д о с т а л двенадцать
томов собственного сочинения писателя, уселся на них, как
на скамейке. Ш л я п у слегка запрокинул:
— Как поживаешь, д р у ж и щ е ?
Писатель обиделся:
— Пересядь на другое место!
— Н е беспокойся, мне очень удобно сидеть на твоих сочинениях. Слушай, я прочту тебе парочку новых стихов.
— Я не особенно люблю стихи.
— Л ю б и т ь не заставляю. Я тоже не очень люблю твои
повести с рассказами, но сижу на них с удовольствием. И ты
бы с удовольствием посидел на полном собрании моих песен,
да я не такой дурак, чтобы делать из песен скамейки для
публики...
— Ты к чему э т о ?
— Как к ч е м у ? Я читаю тебе стихотворение в прозе...
Писатель покачал головой.
А, правда, вы, поэты, бываете сумасшедшими!
Ну,
в чем красота твоих п е с е н ? Д а ж е рифмы не видно. С о в е р шенно не понимаю, чего ты хочешь.
— Спасибо, дружище, ничего не хочу! Э т о ты хочешь
заставить меня в я з а т ь шерстяные чулки, чтобы после снести
по нужде в бакалейную лавочку. А меня не затащишь на
книжные полки: слишком дорого стоит лежанье на них.

Прежде чем получить удовольствие спячки и быть безопасным
сиденьем для мух, из меня выжмут кровь, превратят мои песни
в расчетные знаки...
— А это к чему?
— Э т о я читаю тебе второе стихотворение в прозе.
Д о л г о б ы л в одиноком раздумьи писатель.
А
когда
заглянул в свои книги — упал, пораженный виденьем: между
строчек сидел старичишка с отвислой губой и дрожащими
пальцами перелистывал пачку стихов за подписью двух гениальных поэтов :
— Комиссара финансов и кассира.

Свинья и н е б о
Д а в н о хотелось свинье посмотреть на небо — нос поднять
не могла. С л ы ш а т ь — слышала:
— Есть такое, и очень о г р о м н о е !
Глядит в лужу, а в ней — это самое небо, как блюдо эмалированное. З а х р ю к а л а свинья:
— Ну, и небо! Говорили — огромное, сразу неправда.
Р а с т я н у л а с ь посреди лужи, т о р ж е с т в у е т :
— О д н и м боком все ваше небо з а к р о ю ! Где о н о ?

Жук, п о л у ч и в ш и й

свободу

Полдень. В комнату ко мне з а л е т а е т жук, трубит аэропланом. В комнате четыре стены, очень мало света, — жука
позывает назад.
Д о л г о ищет выхода между простенками.
О с л е п л е н н ы й солнцем из окна, т е р я е т дорогу и с полного
полета у д а р я е т с я головой в стекло... Бьет по стеклу твердыми
блестящими крыльями, выходит из последних сил. Измученный, садится на раму.
С о л н ы ш к о манит.
С т е к л о держит.
Жук в отчаянии.
А. Н е в е р о в , т. VI.

12

Я смотрю на него.
— Глупый жук! Неужели не д о г а д а е ш ь с я ? Возьми немного
пониже, и ты будешь на свободе.
Н о солнце особенно ярко играет в верхнем стекле: никак
не может жук оторваться от верхнего стекла.
Битва продолжается долго.
Б л и з к о солнышко, зовет, смеется, а силы у жука все
меньше да меньше.
Я с силой хватаю его в горсть, выбрасываю из окна.
Жук грохается на з е м л ю и лежит, точно мертвый. Ч е р е з
минуту поднимается выше яблони под окном, расправляет
помятые крылья, торжественно гудит мухам внизу:
— Сво-бо-о-да!
/

В о р о б е й
Спросил человек м у р а в ь я :
— Доволен ты своей ж и з н ь ю ?
— Доволен.
—• Ну, ползай, если доволен.
Наступит кто сапогом —
не жалуйся.
Услыхал воробей, говорит:
— Я не доволен своей жизнью!
— Почему?
— Потому что я — воробей: хочу быть ястребом.
Я с т р е б тоже б ы л не доволен своей жизнью.
Воробей испугался.
— Н е хочу б ы т ь ястребом, — соколом сделай меня.
С о к о л перевязывал крылья. Услыхал, смеется:
— Сделай,
человек,
воробья
соколом!
За
воробьем
гоняется одна кошка, з а соколом—тысяча охотников...
Еще больше испугался воробей. С е л в коноплянник,
сидит.
С о к о л смеется:
— Где тебе, трусишка!
Так и остался воробей воробьем. З а х о т е л попробовать —
смелости не хватило...

Аннушка
Вечером Пилюгин молится б о г у :
-— Н е введи нас во искушение!
На кровати Аннушка сноха, сидит, оттопыривает ворот
у рубашки, смотрит з а пазуху. Там, как яблоки на яблоне,
висят упругие груди с темными курносыми сосками.
После молитвы Пилюгин лежит на печи, выставив бороду.
Ему шестьдесят четыре года, но пелена, сотканная старостью,
рвется, по телу пробегают короткие, обжигающие искры.
Обнимают его белые Аннушкины руки, дышать старику не
под силу.
Одиноко стоят позабытые свечи, иконы, лампады, грехи и кладбище. Все заслонила безбожная Аннушка. Л е з е т под дерюжку
она, дразнит губами, улыбкой, всем телом своим под длинной
рубахой:
— Гляди!
Р а с к р ы в а е т глаза старику под дрожащими веками, щекочет,
мучит.
— Гляди!
П р ы г а е т с печи Пилюгин, бежит прямо в сени. Пляшет,
трясет бородой на морозе, читает молитвы.
Утром Аннушка будит к з а у т р е н е :
- - Тятенька, вставай!
Пилюгин лежит неподвижно.
— Тятенька, з в о н я т !
Вскакивает он, хватает Аннушку за руку повыше локтя,
бормочет :
— А ? Что? Кто?
Утреня старая, длинная. На высоких подсвечниках в белых
коленкоровых рубахах горят лампады, теплятся свечи. В носу
щекочет кадильный дымок. Поют, читают, а сердце не слушает. С е р д ц е не видит. П е р е д глазами — безбожная Аннушка.
— Грех, соблазн ! — думает Пилюгин. — Н е введи нас во
искушение...
А грех бессовестный смотрит в глаза старику, тихо с м е е т с я :
— Гляди!

К обедне Пилюгин нейдет. Ложится на Аннушкину постель,
одевается Аннушкиным одеялом, мысленно обнимает Аннушку
горячими, помолодевшими руками. Р а с к р ы в а е т с я светлая бездна.
Л е з е т старуха из могилы, становится сын поперек дороги, но
Пилюгин опрокидывает их. Гасит свечи с лампадами, зажигает другие огни, видит только Аннушку — молодую, безбожную. В ней —
солнце и
воздух,
земля и
небо,
и желание прожить еще шестьдесят четыре года...

І І о э т у
Если хвалят тебя девяносто из с о т н и — у й д и . Если скажет
вся сотня восторженно:
— О-о-о! —
поступи подмастерьем к сапожнику: ты не п о э т .
Если ж сотня озлобленных крикнет в лицо :
— Еретик! С у м а с ш е д ш и й ! —
улыбнись: читать тебя будут с т о п е р в ы е .

ПРОИЗВЕДЕНИЯ
Н Е И З В Е С Т Н Ы Х ЛЕТ

•

-

В ПУТЬ-ДОРОГУ
Другу-жене посвящаю
1

| \ / | н е семнадцать лет.
Еще год, много — два, и меня женят. Еще ч е р е з год
появятся дети... Л е т через десять я уже не узнаю самого себя,
обросшего бородой, и буду похож на отца, которому теперь
43 года. Т а к же буду двигать ногами и беспокойно томиться
на печке, перекатываясь с места на место...
С т о и т август месяц.
Мы с отцоій возим ржаные снопы на двух лошадях. После
возки начнем молотить, если выстоится хорошая погода. У отца
больше горячки, чем у меня. П о утрам он просыпается рано,
еще до рассвета, чтобы увеличить и без того длинные дни,
и, подходя ко мне, дергает меня з а ногу:
— С л ы ш и ш ь , Л е к с е й ? Вставай!
В поле мы едем рысью, сидя на разных телегах, из поля
возвращаемся шагом.
Л о ш а д и идут согнувшись, потряхивая
головами.
Нагруженные хлебом телеги легонько скрипят
и покачиваются.
Н а с т р о е н ь е у отца хорошее.
О н доволен и тем, что поднялся пораньше других, и тем,
что стоит такая чудесная погода, не мешающая р а б о т а т ь ему.
Ему хочется разбогатеть...
Мысль о богатстве — это старая, давнишняя мечта, но
богатство е г о не растет... Как т о л ь к о я начал помнить себя,
я вижу все ту же избенку, по зимам в которой вместе с нами
толкутся ягнята. Все тот же худой провалившийся двор и пару
голодных коней с отвислыми ртами. Сначала я видел гнедых
с длинными перепутанными гривами, потом появились сивые...

О д н у сивую отец променял на буланую. Буланая оказалась
больной.
О т е ц снова променял ее уже на чалую.
Чалая
пришлась не ко двору и жила недолго: околела.
Теперь
у отца попрежнему пара гнедых. Н о чтобы, вместо двух, на
дворе у него очутилось четыре, — до этого ему не дожить.
О н уже идет под гору и заметно слабеет. Н а левом виске
у него среди черных волос появились седые...
Мы шагаем с ним рядом.
Ш а г и у него мелкие, воробьиные, я ступаю широко и у в е ренно. Я уже большой, взрослый, выше его на целую голову
и чувствую в себе молодую нерастраченную силу. О т е ц
идет молча, сшибая головки цветов, и неожиданно говорит:
— А все-таки плохой ты работник,Лексей!.. Нерачительный...
Примета знакомая.
Если отец говорит о моей непригодности, значит ему хочется
помечтать, и он продолжает как будто бы с легким упреком:
— Когда мне было 17 лет, я работал, не как ты... Т ы совсем
не видишь дела, которое глядит на тебя, но ты ведь не
маленький... Вон какой!..
А через минуту нерешительно добавляет:
— Женить тебя надо... Хвост привязать...
Потом переходит на лошадей.
С ы т ы е крутозадые лошади в ременной начищенной сбруе,
под тяжелыми дугами, это — его излюбленный разговор, его
больное место, которое он охотно показывает мне...
Как бы
то ни было, но ему все еще хочется разбогатеть: к двум
лошадям прикупить т р е т ь ю и выстроить новую избу. А так как
одному ему не управиться с этой задачей, то и все свои надежды он возлагает на меня, на мои молодые, з д о р о в ы е плечи...
Ему хочется и меня з а р а з и т ь погоней з а новой избой, в которую так трудно попасть; хочется, чтобы и я безудержно
кружился на старой дороге... и он медленно разворачивает
передо мной свое будущее. А будущее у него, как короб,
подвешенный з а плечами, и когда он, увлекаясь, открывает
э т о т короб и легонько трясет, перед глазами у него скачет
хорошая жизнь на хороших лошадях. О н прыгает, хорохорится
точно воробей на рассыпанных зернах, н, причмокивая, говорит:
— Нда, де-лишки!..

2
На гумне мы доваживаем в т о р у ю копну.
В двух копнах — все наше богатство, весь пот, пролитый
за серпом и за плугом. Больше надеяться не на что. Мы
с отцом не ремесленники и другими путями копейку з а г н а т ь
не умеем. Н и щ и е — мы, чернорабочие, вылепленные из грубой
непромешанной глины, и вся наша жизнь проросла недостатками, платежами, повинностями... Вся она окружена большеротой нуждой, стерегущей нас справа и слева, и маленькое
трудовое хозяйство не радует... Хлеб, собранный по з е р н ы ш к у ,
снова придется растаскивать на несколько кучек, и нам
с отцом, проработавшим целое лето, достанется самая малая...
Я стою на телеге с вилами в руках и, обливаясь потом,
с трудом и досадой кидаю снопы... Во рту у меня сухо
и горько. Пыльный соленый пот выедает глаза.
О т е ц на копне.
Маленький, да еще утонувший в снопах, он не похож на
взрослого человека. Иногда пропадает совсем, как будто бы
тонет на самое дно, а выныривая, показывает серую размочаленную бороду, набитую колосом.
С копны он с л е з а е т
задом наперед, больно царапает голый живот, но боли не
чувствует.
О б т е р п е л с я . О т р я х и в а я с ь , он стоит передо мной
маленький, смешной, на босых раскоряченных ногах, и в его
добродушных попорченных глазах не трудно прочесть все
мысли и замыслы... Просвечивает радость, под усами играет
улыбка. О н очень доволен, что д о к л а д ы в а е т в т о р у ю копну,
и мысленно уже обмолотил их, вымерил, свесил и ходит
с деньгами... Богатый!
— Пудов на 80 б у д е т ! — п о к а з ы в а е т он глазами на копну.—
Н е меньше...
И оттого, что копна с хлебом вытянет пудов на 80, он
даже не сердится, когда я з а д е в а ю телегой в гуменных воротах.
Только ворчит по привычке:
— А ты потише... Медведь!..
И х в а т а я с ь з а телегу, в то же время хватается и з а сполз а ю щ и е с з а д у штанишки:
— Э д а к колесо свернешь...

В полдень мать кормит нас постным. Баранины нет. О т е ц
не наедается, но сыт подступившими к горлу заботами... О т к л а дывая ложку, он по-воробьиному собирает упавшие крошки,
крякает, пожимается, но не сердится, не пугает глазами, которых
никто не боится... А в ы л е з а я из-за стола, наскоро кланяется
в угол, где чернеют иконы. Там — источник, и отец из этого
источника черпает силы... В мелких торопливых крестах у него
чувствуется все еще не погасшая в е р а . З и м о й он кланяется
ниже, обдуманнее, крестится шире, но это—зимой, от безделья...
А теперь — лето, горячка, и господь, наверное, не осудит
человека, у которого мысли текут и туда и сюда...
После обеда он опять на дворе.
Бегает, торопится, з а г л я д ы в а е т по углам и старательно
тешет чекушку. Мурлычет... Как будто поет... Потом нечаянно
з а д е в а е т по пальцу, морщится, дует на ранку, бросая топор,
и по-кошачьи з а л и з ы в а е т ее языком.
Я не вижу дела, которое глядит на меня, и оттого, что
я стою без дела, отец, раздражаясь, кричит:
— Шевелись, Лексей!.. шевелись!.. Хватайся обеими руками!..
У колоды стоит пара таких же голодных, несытых коней,
хлебающих чуть-чуть побеленную воду.
Я завожу их в оглобли, похлопывая по спине, а через
несколько минут мы снова гоним в дальнее поле.
О т е ц сидит на передней телеге, без шапки, с поднятым
кнутовищем в руке, и, подпрыгивая, мотаясь на кочках, кажется
немного подвыпившим... На душе у него неспокойно... О т ы скивая солнце, у ш е д ш е е с полден, он сердится, кипятится
и дергает гнедого, догоняя уходящие летние дни.
Пыльные нерасчесанные волосы у него торчат сосульками ;
вместо бороды примазан свалявшийся клок.
Непромытые
помутившиеся глаза замучены летними бессонными ночами; он
совсем не отдыхает, а если и спит иногда, то по-заячьи:
с приподнятым ухом... Весь он исцарапан, изодран, исколот,
и все-таки это не в состоянии остановить его. О н похож на
ошалевшую гончую, которая, ничего не видя, гонится за утекающим зайцем... Ее уж не держат ни кочки, ни ямы... О н а
кувыркается, мечется из стороны в сторону и, замученная,
возвращается с заячьей ш е р с т ь ю в зубах...

О т е ц тоже ловит какого-то зайца и не может поймать.
Мучится, з а д ы х а е т с я и, кроме себя, мучит еще и нас с матерью.
А когда я останавливаюсь, чтобы подумать над тем, что творится, он раздраженно кричит:
— Н е стой, Лексей!.. Н е стой!.. Пожалуста не стой...
В последний раз мы дорываем картофель.
Утром еще по-летнему светит солнце. Чувствуется крепкая
подбадривающая свежесть, но в полдень наливаются быстрорастущие тучки. Ясное небо становится темным, широкое поле
обуживается, стынет, чернеет. Парами и в одиночку выскакивают из жнивья полевые з о б а с т ы е голуби и, опрокидываясь,
поблескивая белой изнанкой расправленных крыльев, убегают
поближе к деревне. Тревожно кричит ворона на выеденном
межнике. Бежит, кувыркается кустик полыни, подхваченный
ветром.
Э т о уж осень.
Д о м о й мы возвращаемся с синими прозябшими губами
и долго сушимся на печке, сбитые в кучу. В семье нас пять
человек.
Кроме меня, старшего, есть еще д в о е : сестра,
девчонка, 12 лет, и братишка „ п о д с к р е б ы ш " . Нам тесно на
маленькой печке, и мы пожимаем друг друга, как зайцы,
застигнутые водопольем. Мать сидит в углу с мокрыми распущенными волосами и чешет их гребнем, з в о н к о постукивая
ногтем. О н а без кофты, босая, растрепанная и похожа на
нищенку, выставляя из-под ю б к и дряблые подтянутые икры...
О т е ц , выгнув ноги, лежит по-хозяйски, занимая пол-печки. Ему
преимущество. Мы трое сидим с кусочками в руках, а в окно
со двора на нас смотрит хмурая холодная непогодь. Хлещет
крупный настойчивый дождь...
Э т о — осень...
С м о т р е т ь на нее без привычки досадно и тошно. Падает
снег крупными тающими хлопьями. Н а залитых д в о р ь я х тревожно р е в е т скотина. Д о л г о и протяжно воют собаки. Плачут,
дерутся р е б я т а по избам. С к у л я т , о г р ы з а ю т с я свиньи. С сердцем
переругиваются
мужики, вымазанные грязью. И в этой
тесноте, в этой слякоти, словно в мешке, перевязанном крепкими
нитками, барахтаясь, возятся, плачут, скулят и царапаются
люди и лошади, свиньи и собаки, прижатые холодом...

3

С осени у отца появляются болезни.
О н то жалуется на поясницу, то на ноги, в которые будто
стреляет. Иногда, заворотив рубашку, лежит на печи вниз
животом. Его позывает на чай, на рыбу, на свежую капусту,
на соленые огурцы. Как раз на то, чего у него нет. И от
д о с а д ы , что ничего у него нет, он лежит, как настоящий больной, не поднимая головы. О х а е т . А по временам загибает
пальцы на левой руке. З а г и б а е т и что-то высчитывает. О н
уже не летний с играющей улыбкой, не тот, каким был, когда
выкладывал копны. Л е т н и е надежды, кружившие голову, ушли,
обманули. Л е т н я я радость потухла. Подступившая осень вместе
с холодом ведет за собой недоимки, повинности, тащит старую
надоевшую нужду с огромным разинутым ртом, — и сердце •
у отца сжимается страхом и болью... И з р е д к а он заходит
в амбар, где ссыпано обмолоченное зерно, и подолгу стоит
над сусеками. Иногда пройдется по двору, как барский приказчик, ни до чего не дотрогиваясь, посердится на лошадей,
на мои недоглядки и — снова уходит на печку...
В полдень к нему заходит дядя Налим, маленький бород а т ы й мужик, и, раскладывая кисет на коленях у себя, садится
на приступок около умывальника. О т е ц , свесив ноги, сидит
на печи, точно помятый, с растрепанной головой, и выкладывает свои недостатки. Д я д я Налим слушает. Крепко затягивается окурком, обжигающим пальцы, и по обыкновению глядит
себе под ноги. Щ е к и у него раздуваются, глаза полузакрыты,
и если посмотреть на его мохнатое, заросшее волосами лицо
с парой морщинок на лбу, — не поймешь: сердится он или
смеется над чем, выпуская дымок...
Говорит он с длинными паузами и не так, как говорят
другие, а какими-то намеками, загадками, пословицами и разными загагулинами. И когда отец, свесив ноги, выкладывает
свои недостатки, дядя Налим говорит ему, покачивая головой:
— Кто про что, а вшивый про баню... Н е н а д о е л о ?
— Т ы не загибай ! — сердится отец. — З н а ю я, куда ты
повертываешь. Ну, только все равно нельзя по-твоему... Н е
нашим ртом...

— Конешно, — посмеивается д я д я Налим, — привыкли мы
нашим-то ртом мух ловить, и то хорошо...
О н говорит спокойно, медленно, точно на весы кладет,
а отец сердится. Приготовит н е с к о л ь к о слов, свяжет, расставит, чтобы вышло получше, но все э т о вдруг рассыплется,
разлетится, и, вместо разговора, о т е ц усиленно сучит руками,
трясет бородой...
Д я д я Налим — другой человек.
В нерасчесанной голове у него положено что-то такое,
чего нет в отцовской, и я смотрю на маленького б о р о д а т о г о
мужика с большим любопытством.
—- Д у р а к и мы ! — замахивается он на отца новой з а г а д к о й , —
ждем, когда вырастет куст с малиной... Думаем, горох посыплется сверху... А кобыла-то наша ни с места... П о н я т н о ?
— Э т о мне давно понятно! — отвечает отец.
— Ну, т а к и не скули...
— А чего же н а д о ?
Прежде чем ответить, дядя Налим озирается — нет ли кого
посторонних в избе, и, как будто бы в шутку, говорит, подмигивая мне прищуренным глазом:
— Ш е б у т и т ь с я надо... Раскачиваться...
— Шебутить-ся?
— Д а , да!.. Д ы р о ч к у вертеть...
В избе тишина.
О т е ц и морщится, и улыбается. Мать сидит на лавке з а
гребнем, подобрав обиженные губы. В руках у нее б ы с т р о
вертится тонкое поющее веретено. Рядом с ней — тоже з а
гребнем — работает сестра-девчонка. Тонкие веретена в руках
у них будут петь вот т а к ' ц е л ы е осень и зиму... И они, мать
с дочерью, целые осень и зиму будут плевать себе на руки,
скручивая нитки, и все-таки одеваться нам с отцом придется
в рваные штаны и рубахи... Т а к уж устроена наша жизнь.
В одну д ы р у мы сыплем, кладем, наливаем, а в другую падает
и льется обратно...
Я смотрю на мать, на отца, безмолвно погибающих в этой
жизни, из которой их вытащит смерть, и на д я д ю Налима,
который предлагает раскачиваться. С о б и р а ю дядины намеки
с загадками и укладываю у себя в голове. Мне кажется, что

дядя знает больше, чем отец, и его желание „шебутиться"
незаметно переходит в меня. Я чувствую, что голодная отцовская жизнь подомнет и меня, если я вот так же, как и он,
буду сидеть над ней, уронив отупевшую голову. Н о погибать
мне не хочется. Хочется выпрямиться, размахнуться, попробовать силу и сделать такое, чтобы вся эта жизнь с теснотой
и обидой вдруг рассмеялась и заговорила другим языком...
Уходя, дядя Н а л и м говорит мне:
— Гляди вот, Лексей... забирай!..
П о д лавкой у меня — некрашеный сундучок. В нем лежат
книги: толстые и тоненькие, понятные и мало понятные... Целый
волнующий мир! Это уж мое богатство, собранное и натасканное в разное время. Я становлюсь перед сундучком на колени,
как перед источником в жаркий полдень, и черпаю из него
подкрепленье... Н а поднятых развернутых страницах проходят
передо мной другие люди, слышатся другие голоса — и сердце
мое там... А новые другие люди, с которыми я тихонько
беседую, так же, как и дядя Налим, говорят мне:
— Шебутиться надо!..
Я еще молод. Я не знаю, как надо шебутиться, чтобы
выпрыгнуть из старого отцовского лукошка, но иногда мне
хочется просто уйти... Взять палку потверже, перекинуть
сумочку через плечо и—уйти... Я стою около сундучка ослепленный, взволнованный и, склоняясь над книгой, ищу в ней и поддержки и тайного ободренья...
Н о долго беседовать с книгой нельзя.
Этого отец не выносит...
И когда я, семнадцатилетний парень, которого бы следовало женить, сижу з а книгой, отвернувшись от отцовской нужды
с недостатками, и безвыгодно жгу керосин, он смотрит на меня
с большим упреком.
— С и д и ш ь ? — спрашивает он. — На кого в ы х о д и ш ь ?
Потом добавляет:
— Смотри, парень, не зачитайся!.. Плотник у нас Исай
был... Эдак же вот тыкался носом по книжкам... Ну, и дотыкался...
Ум з а разум зашел...
Насмешка не действует.
Тогда отец говорит другим голосом:

— С л ы ш и ш ь , Л е к с е й ? Тебе говорят! И ш ь моду в з я л . . . Л ю д и на
работу бросаются, а он, дурак, на книжку... Чего ты там в и д и ш ь ?
А ночью они с матерью долго не спят, шепчутся и на чтото сговариваются...
Я тоже сплю ялохо.
Вижу узенький грязный проселок, по которому торопливо
бегу из отцовской избы. Вижу мертвое холодное поле, з а л и т о е
осенними дождями, и ухожу по нему в теплую приветливую
сторону... П о з а д и з а мной стоит брошенный, одинокий отец,
плачущая перепуганная мать и восьмилетний брат Петька, не умеющий запрячь лошадей... О н и не пускают меня. Я сцеплен с ними
крепкими, невидимыми крючками, и отрываться от них тяжело...
Н о я отрываюсь... С болью, со страхом, а все-таки о т р ы в а ю с ь и
снова иду в теплую приветливую сторону, неизвестно куда...
— Все р а в н о ! — кричу я. — Все равно!..
— Проснись, Л е к с е й ! Ч е г о б о р м о ч е ш ь ? — с п р а ш и в а е т отец.
В темноте он тянет меня за ногу, чтобы разбудить, и л е г о н ь к о
трясет:
— Чего ты б о р м о ч е ш ь ?
Я просыпаюсь и сижу вытянув ноги. О т е ц сидит рядом,
тоже вытянув ноги. Потревоженная мать скоблит у себя
в волосах. П е т ь к а лежит, словно убитый, раскинувшись на
дерюжке. В окна брызжет дождем. Н а дворе
всхрапывают
лошади. В улице беззлобно лают проснувшиеся собаки...
Ч е р е з минуту голова моя падает, клонится, и я з а с ы п а ю
вторично...
А утром, обуваясь, долго с м о т р ю на свои прохудившиеся
лапти, на смирную, покорную мать с засученными рукавами,
погруженную в дневные заботы, и на выставленную с печи
отцовскую бороду.
— Д а , надо шебутиться...
4

.

В о к т я б р е отец собирается на б а з а р . Мать, накладывая
заплатки на полог, говорит ему:
— Н е самой ли мне ехать-то, мужик? Н е справишься ты.
— С п р а в л ю с ь ! — отвечает о т е ц . — Ч а й , не маленький...

— Ну, так запомни ! — говорит мать, поднимая лицо. — Ситцу
купи синего... Горошком...
— Сколько?
— Д а сколько... Считай вот. Тебе на рубашку, Л е к с е ю на
рубашку, Петьке на рубашку... Аршин пятнадцать...
— Еще ч е г о ?
— Еще купи на юбки нам с Грушкой!.. Последнее носим...
— Ну, ладно, не жалуйся... С к о л ь к о ?
— Я уж и не з н а ю сколько... Аршин, чай, двенадцать...
Наплевать, ежели останется... Годится...
О т е ц с прищуренными глазами стоит посреди избы, как
смирный, податливый конь, привязанный з а кольцо, а мать
торопливо бросает на него все новые и новые покупки: пуговицы, иглы, булавки, спички, мыло, керосин — целый ворох...
Все это — мелочи, пустяки, но все это он должен купить, чтобы
никого не обидеть. А когда мать кончает наказы, отец садится
на лавку и беззлобно, но с горечью говорит:
— Теперь давай считать... Пятнадцать аршин на рубашки—
раз. Д в е н а д ц а т ь аршин на юбки — два. Д е в я т ь аршин на штаны—
три. С к о л ь к о тут д е н е г ?
Мать роняет иголку и шарит ее на полу.
— Ты не прячься! — говорит ей отец. — Считай вот... А у
меня подати не уплачены... Н а сколько кусков р а з р ы в а т ь с я ?
— Д а ведь нельзя, м у ж и к ! — у г о в а р и в а е т мать. — Надо...
— А чего нам не н а д о ? — перебивает отец. — И лошадь
надо, и избу надо, и сбрую, и сапоги, и поддевку... Подумай-ка ты...
С а м он не в состоянии думать. Устал. Жизнь замотала.
Н е в состоянии в ы т а щ и т ь и ноги из з а с о с а в ш е г о болота. Лицо
у него злое, тоскливое. В темных провалившихся
глазах
чувствуется горе...
В амбар он з а х о д и т с большим неудовольствием и, прежде
чем зачерпнуть первую меру, плюет себе под ноги. Потом
крестится, долго р а з ж е в ы в а е т з е р н о на зубах и раздраженно
тычет лукошком в собранное „золото"...
— Сколько, м у ж и к ? — с п р а ш и в а е т мать, когда я застегиваю
полог.
— Все тут! — откликается отец.

Н о у матери жалобное лицо и умоляющий голос. О н а позабыла, что у нас нет сахару, и просит подсыпать на сахар.
О т е ц приносит еще одну жертву. А вечером он ходит по
соседям и каждому сообщает:
— Н а б а з а р завтра еду... С хлебом...
И щ е т попутчиков, справляется о ценах, а больше всего
шатается потому, чтобы р а с т р я с т и надоедные мысли. Н а к а з а н ные покупки давят его, расстраивают, и, оседланный ими, он
бранит свою жизнь.
Утром провожаем его.
Мать стоит на крыльце, накинув шубенку. Глаза у нее
верующие. Я о т в о р я ю ворота. О т е ц , подпоясанный и по-зимнему в теплых варьгах, забирает распущенные вожжи. Т р о г а е т
дугу, хорошо ли сидит, пожимается... Сбоку около него стоит
приготовившаяся в дорогу собака с поджатым хвостом. Н и з к о
и торопливо бегут осенние тучи, обволакиваясь утренним
дымом из труб. В густом туманном воздухе висит мелкая
водянистая пыль...
— Г р е б е ш о к не забудь, мужик ! •— в последний раз н а к а з ы вает мать.—Гребешка у нас нет... Д е р е в я н н ы й - т о не н а д о — з у б ь я
ломаются... К о с т я н о й купи... Л у ч ш е . А то и вшей чесать нечем.
Слышишь?
— С л ы ш у ! — отвечает отец, и выезжает на улицу, у в о з я
с собой наши надежды. Впереди, у к а з ы в а я дорогу, идет собака,
переломив л е в о е ухо...
В избе в э т о т день светло и просторно.
Мать ходит с улыбкой, ровненько, без лишнего шуму.
Грушка з а гребнем поет песни. Д а ж е кошка — и та почувствовала семейную радость. Сидит на подоконнике, вытянув шею,
и пристально смотрит на улицу, умывая лицо. Р я д о м с ней
сидит обрадованный Петька и тоже глядит на улицу, видя
перед с о б о й новую полосатую рубаху. О т ц а ждут целый в е ч е р
и от нетерпенья готовы выскочить з а околицу. К вечеру м а т ь
греет самовар и два раза подкладывает углей, чтобы не потух.
Н о о т е ц не едет.
Вечером д о л г о сидим в п о т е м к а х : кто на печи, к т о — на
кровати. П о т о м зажигаем лампу. В третий р а з мать подкладывает углей в самовар, но отец не едет. В о з в р а щ а е т с я он
А. Н е в е р о в , т . VI.

поздно ночью. В избу заходит на согнутых, растопыренных
ногах, низко кланяясь перепачканной головой, а на счастливом
лице у него играет самая счастливая улыбка.
— Эй, вы... Милки мои! — кричит он слабым, заигрывающим голосом.— Ж и в ы ли вы т у т ? Леня!.. С ы н о к ! Где т ы ?
Я немножко загулял... Мать!.. Оганя!.. Я немножко загулял...
Н е ругайте меня... Я немножко загулял...
Мать выходит на двор и ищет покупки в телеге. В избу
она вносит мешок и вытряхивает из него на пол. П а д а ю т :
мыло, подмоченный
сахар, выгнутый костяной гребешок
и маленький сверток голубого ситцу горошком. Э т о мне на
рубашку з а летние хлопоты. Больше — никому и ничего...
Петька с Грушкой смотрят на него з л ы м и обиженными глазами. Ведь они тоже работали. Тоже таскали ненужные кирпичи.
В утешенье им отец достает из кармана грязный обкусанный
кусок калача. Мать л е з е т в карман к нему и вытаскивает
деньги. Пересчитывает их и, пораженная, смотрит на отца,
сделавшего великое преступленье... Д е н е г немного. Деньги
пропиты. Мать садится на лавку, и по лицу у нее текут
слезы.
— Эх, пес... пес! — говорит о н а . — Ч т о ты наделал? А !
О т е ц сидит напротив.
— О б м а н у л я вас! — говорит он, покачивая г о л о в о й . —
Н а д у л . Ну, режьте меня теперь... К а з н и т е ! Только вот что:
как вы понимаете с е р д ц е ? Ежели оно не вытерпело. Ежели ему
утешиться нечем. Т о г д а к а к ?
— Молчи! — кричит м а т ь . — Т о ш н о ! . .
—• А-а, тошно... А кому здесь не т о ш н о ? — с п р а ш и в а е т
отец. — Кому?
Всем тошно... Уж такую мы воду горькую
пьем... Вода у нас нехорошая...
О н не похож на пьяного человека. О т р е з в е л . Сидит, слегка
наклонившись, положив локти на стол, и путаясь языком,
показывает нам я з в ы своей незадавшейся жизни. Ему жалко
теперь и мать, р о н я ю щ у ю слезы, и нас, потерявших надежды.
Н о что поделаешь, ежели у него сердце не вытерпело.
Я понимаю отца.
Я смотрю на него и думаю. Да, верно. Мы пьем какую-то
особенно горькую воду, и я бы, наверное, сделал то же самое,

что сделал и отец теперь, если б ы у меня было трое д е т е й
и такая же голодная, несогретая жизнь. Это — единственное
средство, чтобы уйти от нее и плюнуть в лицо большеротой
нужде...
5
Воскресенье.
Я сижу на лавке, как маленький, подобрав под себя ноги,
и, облокотившись, гляжу на дорогу. Напротив, около своих
ворот, в зимнем распущенном малахае стоит Василий Попок
с лопатой в руках и, н е двигаясь, плюет в широкую лужу под
окнами. П л ю н е т и смотрит, как будто играет. Влево от него—
другой мужик. Корытин. Б ь е т л о ш а д ь большим кнутовищем.
В грязи у него посажен воз с соломой. Лошадь, прыгая, мотает
головой, и Корытин, замахиваясь на нее, тоже мотает головой а
спокойный ленивый Попок равнодушно плюет в широкую лужу...
В переулке у С е л и т о в ы х травят собак.
О н и налетают одна на другую, схватываются, падают в грязь,
визжат, з а х л е б ы в а ю т с я . Н а них наскакивает С е л и т о в с длинным ременным кнутом и, з а р а ж а я с ь собачьим визгом, визжит
и сам. О н б е з шапки, враспояску, с огромной всклокоченной
головой и, перегибаясь над собачьей сцепившейся кучей, неистово
режет кнутом.
Моросит дождь.
Б ы с т р о и низко несутся тяжелые тучи.
Кто-то кричит з а стеной:
— Т я т ь к а ! О б е д а т ь иди. Мамка ругается...
Я не знаю, на кого и на что я смотрю. Как будто ни на
кого не смотрю в отдельности и все-таки вижу: и эту грязь,
затопившую улицу, и загнанную захлестанную жизнь, утонувшую в этой грязи... И Корытина, б ь ю щ е г о лошадь по глазам,
и С е л и т о в а , лающего вместе с собаками, и спокойного, ленивого Попка, плюющего в лужу...
З а х о д и т дядя Налим.
— С и д и ш ь ? — спрашивает он.
По-другому, э т о значит: — Думаешь, Л е к с е й ?
Я отвечаю не сразу. Мне кажется, что я совсем ни о чем
не думаю. С и ж у вот, подобрав под себя грязные ноги, и смотрю
13*

от нечего делать. Накапливается, откладывается что-то в сердце
у меня, но я еще не знаю, что это... Н е то—горечь, не то—тоска...
Д я д я Налим стоит передо мной с хитрыми, прищуренными
глазами. Будничный кафтанишко на нем подпоясан веревкой.
Н а старой фуражке с потресканным к о з ы р ь к о м блестят дожд е в ы е капли. О д и н ус у него поднят кверху, другой — опущен
вниз. В маленькой, короткой фигуре чувствуется что-то мальчишеское, задорное...
— С к у ч н о ? — спрашивает он.
— Скучно! — отвечаю я.
— Мне тоже что-то скучно... Книжечки нет у т е б я ?
Д я д е Налиму 42 года, но сердце у него молодое. Я не
з н а ю , кто и кого заражает из нас. И н о г д а как будто б ы
я незаметно толкаю его, иногда — он меня. Мы не говорим
друг другу о своей дружбе, но думы у нас одни и те же. Мы
оба недовольны жизнью, в которой нам горько, обидно и тесно...
Мы чего-то хотим... Н е лошадей, не денег, которых у нас,
наверное, никогда не будет, а чего-то особенного, неясного
еще, непонятного, но совершенно не похожего на то, что хочет
отец и все остальные, живущие в нашей деревне... Простона-просто нам хочется шебутиться и вертеть какую-то дырочку,
чтобы расколоть надоевшую жизнь...
В 1905 году дядя Налим сидел шесть месяцев в тюрьме за
политику. А когда вышел оттуда, сказал мужикам:
— Ну, теперь я понял...
Ш е с т ь месяцев тюремной жизни превратились для него
в тюремную школу, и он, жадно подбирающий каждое слово,
выявил и нашел з а это время особую правду, которой не
видел раньше... и принес ее с собой в деревню. А правда
эта состояла в том, что мужикам надо бороться самим за свою
жизнь и стоять всем вместе — кучей. Н а д е я т ь с я не на кого.
Помогать никто не будет, ни бог, ни ангелы...
Д я д я Налим звонил с этой колокольни чуть ли не каждый день.
И утром, и вечером, и в поле, и на у л и ц е — г д е только можно...
И если мужики все-таки не шли к этой обедне, охали, крякали
и стояли перед дядей Налимом с заткнутыми ушами и с робко
вытянутыми бороденками, дядя Налим говорил, раздражаясь:
— Н а д о е л и они мне!.. Р а з в е э т о — л ю д и ? Чурбаки!..

Теперь у него пять человек детей, старая параличная мать,
трехоконная изба с лысым запрокинутым карнизом и длинная
•сухопарая баба с большим животом. Н о дядя Налим плюет
на все это. Устал он ловить б е г а ю щ е е мимо него счастье,
устал в погоне з а ним растопыривать руки и в то время,
когда мужики, выгнув ноги, лежат на печи от б е з д е л ь я или
грызутся друг с другом, стравленные скукой и ж а д н о с т ь ю , —
дядя Налим, э т о т одинокий бунтарь, сидит над какой-нибудь
книжкой. Ч е р п а е т из нее горечь и сладость.
Мы одни в избе. О т е ц с м а т е р ь ю в соседях. Я д о с т а ю
из сундучка уже довольно потрепанную, зачитанную книжку,
в з я т у ю у школьного учителя.
— Кто с о ч и н и л ? — спрашивает дядя Налим.
— Горький!-—отвечаю я.
— Максим?
— Д а , Максим.
— Та-ак.
Д я д я расстегивается, поправляет бороду и, постукивая пальцем по книге, неторопко говорит:
— А все-таки башка этот Горьков, ей-богу!..
— Почему?
— Д а как же... С а м вылез... Посадили его вот в такой же
мешок, как и нас с тобой, и говорят ему: „вот твое место,
Горьков... С и д и ! " А он взял да и вылез... П о к а з а л им кукиш
и — пошел колесить... Теперь —человек !..
Увлекаясь, дядя Налим рассказывает мне о жизни Горького,
о котором он знает столько же, сколько и я. Д е л а е т его сказочным героем, вылезающим из посаженного мешка, и перед а е т все это так ярко и образно, с такими движениями рук,
глаз и головы, что, глядя на дядю Налима, я вижу перед собой
с м е л о г о и решительного Максима, блуждающего по разным
дорогам...
У дяди Н а л и м а — цель.
Этими разговорами он подталкивает меня. Ему хочется,
чтобы и я выкинул какую-нибудь штуку...
— Тут ничего не выйдет! — говорит он, посматривая на
меня. — Как погляжу вот я на свою жизнь, так и тошно
становится... Канитель... С народом действовать нельзя — не

раскачаешь никак... А одному—трудно... Ну, и живешь. Д а л нам
чорт в руки решето и заставил воду таскать... Я вот 42 года
таскаю, а в чашке у меня все равно пусто... Эх, кабы помоложе
был — н е стал бы сидеть...
— А куда бы ты п о ш е л ?
— Я-а?
Д я д я Налим возбуждается.
— Я бы нашел куда... Я бы разыскал... Ну, только на
плечах-то у меня камни висят... Тяжело!..
Д в а раза за свою жизнь он был ходоком. Ходил в губернский город с общественным приговором з а пазухой, мерил
парадные лестницы, разговаривал с „большими" людьми, пугающими светлыми пуговицами, и теперь ему кажется, что он
все дороги знает, все ходы и выходы... Возбуждается и возбуждает других... О н , как крот, упорно и терпеливо роет свою
норку, углубляется, л е з е т все дальше и дальше и докапывается
до свежей воды... Ч и т а е т он все, что попадается под руку.
И листочек из отрывного календаря, и попавший обрывок
газеты, и евангелие, которое он понимает по-своему — иначе...
У него даже есть синяя тетрадка, в к о т о р у ю он записывает
вычитанные мысли. В дядиной тетрадке среди наставленных
крестиков, черточек и загадочных кружочков можно проплутать
целые сутки, ничего не поняв, но сам дядя. Налим ходит по замазанным листочкам, как по знакомым проторенным дорогам—легко
и свободно... Там у него и пословицы, и поговорки, и маленький словарь, и всевозможные советы с рецептами... Изреченья
пророков, писателей, приметы на урожай, на голод и — всякая
всячина...
Больше всего он любит читать про революционеров.
Эти люди, с т р е л я ю щ и е в царей с губернаторами, производят на него особенно сильное впечатление. Видя их с начиненными бомбами в руках, бесстрашно идущими на верную
смерть, он и сам становится смелее. Ш и р и т с я , поднимается,
клохчет и, не сдерживаясь, грубит большому и малому начальству, которое жмет его с р а з н ы х сторон...

и з

МОЕЙ

ЖИЗНИ

1

І-^кЫла я сестрой милосердия в о т р я д е товарища Т а р а х а н о в а .
Ш л и самарской степью н е с к о л ь к о дней, должны были
соединиться со своими около О р е н б у р г а . Часто в степи попадались казачьи разъезды, дико носились одинокие всадники,
зловеще блестели поднятые пики. Иногда з а в я з ы в а л а с ь перестрелка. Мне не в новинку было все это. Ходила я с отрядами
около года, а потому и не боялась. Минутами даже приятно
было наблюдать з а несущимися всадниками, словно э т о была
не война, а праздничное развлеченье, веселая степная игра.
Д а л е к о от нас щелкали винтовочные выстрелы, наши товарищи
отвечали тем же, и шли мы спокойно, перекидываясь шутками.
Вечером залегли на ночлег о к о л о маленькой речушки, поставили часовых. С т е п н а я ночь была великолепна. Высокое небо
над головой, синее, бездонное. З а п а х трав, чистый опьяняющий воздух. Кругом разливались ночные неясные шорохи,
слабые перепутанные звуки насекомых.
Чиркали к у з н е ц ы ,
дергал к о р о с т е л ь на ближних лугах.
Т о в а р и щ Тараханов лежал о к о л о жарника вверх лицом,
тихо говорил:
— Вот как устроено в мире. П о г л я д е т ь снаружи •— тишина,
благодать. Жучки, стрекозы — никто никому не мешает. А на
самом д е л е обман. Сильный пожирает слабого- Н а ш и враги
тоже не дремлют. Чтобы не попасться им на зубы, мы должны
быть сильными.
Часовые не с п я т ? Вообще, такая тишина
обманчива. Н а с с удовольствием разорвут на кусочки, если
мы оторвемся друг от друга. Н а ш а сила только в единении.
Мы знаем, з а что сражаемся — бояться нам нечего. Р а н о или
поздно, но мы победим.

Мне, вероятно, почудилось в эту минуту.
— Вы с л ы ш и т е ?
Д е р г а л коростель, чиркали стрекозы. Назойливо тянул
тоненький голосок неведомого жука травяного, словно в дудочку играл. Тараханов привстал. Я тоже встала вслед за ним.
Мы отошли от жарника на несколько шагов. О т реки под
обрывом послышались какие-то шорохи.
Тараханов смело
двинулся вперед, я схватила его з а руку. П о т о м он быстро
повернул назад к жарнику, где, утомленные з а день, отдыхали
наши товарищи. Всех охватила тревога. Б ы с т р о взялись з а
винтовки. Ч е т в е р о пошли на реку. О д н о мгновенье — и на
нас из-за мелкого кустарника посыпались частые беспорядочные
выстрелы. В грохоте перестрелки услышала выкрик одного из
наших товарищей:
—

Ой!

И сама почувствовала, что-то обожгло мне левую ногу.
С у н у л а два пальца под чулок, на пальцах оказалась кровь.
— Я ранена.
С у м к и перевязочной под руками не было. Б ы с т р о сорвала
головной платок, р а з о р в а л а пополам, перетянула раненое место.
О п я т ь ясно услышала выкрик одного из наших товарищей:
— Ой!
Метнулась туда, второпях упала через убитого человека.
— Н а с уничтожат.
Мысль эта п о к а з а л а с ь страшной, невероятной. Я вся ослабла,
закачалась, не зная, что делать. С а м о е страшное—не видела
врагов, не могла понять, откуда они стреляют. С к о л ь к о и х ?
С о в е р ш е н н о ничего не понимала. Вся была скована страхом
и жалостью к падающим около меня товарищам. Нужно увид е т ь Тараханова, итти рядом с ним, чтобы не изменить себе
в охватившем отчаяньи. Кто-то з а к р и ч а л :
— Бегите!
Я неожиданно з а к р и ч а л а :
— Стойте!
О к о л о меня вдруг очутился товарищ Тараханов. Высокий,
бесстрашный, в расстегнутой гимнастерке. В темноте показ а л с я великаном. С револьвером в руке повелительно призывал:
— Товарищи!

Я схватила чью-то винтовку, брошенную на траву, но
у меня не б ы л о патронов. Н е помню, как это случилось. Бежала
с поднятой винтовкой, и голос мой казался не моим.
— Товарищи!
Рядом бежал товарищ Тараханов.
— Ложись!
Мы быстро легли з а маленький бугорок с д р у г о й стороны
от напавших на нас, открыли частый огонь. Я знала, что
такое частый огонь. Мне казалось, что я стреляю из сотни
винтовок сотнями рук. Н о у меня было всего н е с к о л ь к о
пуль, которые дал Тараханов. Тут я бросила винтовку и чуть
не з а к р и ч а л а :
— Тараханов, мне нечем с т р е л я т ь .
— Вот пули.
Н е успела я схватить патроны, Тараханов вдруг наклонился
ко мне, точно хотел отдохнуть от огромной усталости. Руки
его судорожно прижали винтовку.
Б о л ь ш е ничего не помню.
К а з а л о с ь , что я с т р е л я ю из
сотни винтовок сотнями рук. П о т о м з а к р ы л а глаза, упала
в какую-то яму, но не ушиблась. Всю меня охватил сладкий
головокружительный сон, стало легко, нестрашно, тихо.

2
Пришла в сознание рано утром.
И з - з а степного бугра
поднималось солнце. Пели жаворонки в чистом утреннем небе,
слышался колокольный звон на соседней церкви.
Хорошо
б ы л о в степной тишине, схоронившей ночные выстрелы, а вокруг
лежали убитые товарищи. Милый, бесстрашный Т а р а х а н о в лежал
в расстегнутой гимнастерке, откинув левую руку. И если бы
не окровавленная голова, я бы подумала:
—• О н спит.
Л и ц о ясное, молодое. Маленькая бородка, отпущенная во
время походов, делала его строгим, серьезным.
Глаза смотрели вперед под нахмуренными бровями.
О н и не з а к р ы л и с ь
перед смертью, не утратили и выражения гордости.
Если бы не окровавленная голова, я бы подумала:
— О н спит

В маленькой долинке на смятой траве лежало еще несколько
человек: вверх лицами, вниз лицами.
В десяти шагах от
бугорка, из-за к о т о р о г о мы стреляли, лежал молодой казак
с русыми перепутанными кудрями на левом виске. Р я д о м
валялась фуражка с синим околышем. Е щ е подальше около
кустарника сидел мужик на корточках — б е з шапки, со скрещенными на груди руками. Б ы л о похоже, что он молится,
наклонив немного голову. Н а берегу, возле самой воды, вниз
животом лежал молодой текстильщик Ф е д о р о в — московский
рабочий. Мальчик совсем, безусый. Л е ж а \ , вытянув вперед
руки, точно напиться пришел.
Д а , наша чаша горька.
Я осталась одна среди убитых. О с т а л ь н ы е разбежались.
Ч т о мне было д е л а т ь ? Д о р о г степных не знала, села незнакомые. Н а д о схоронить умерших. Увидела коршуна л е т а ю щ е г о .
Представила, как враги могут издеваться над трупами — быстро
решила:
— Н а д о схоронить убитых.
Чем же буду р ы т ь м о г и л у ? Пальцами не могу, а лопатки
нет. Д а и стоит ли мне оставаться з д е с ь ? Н е придут ли
сюда вчерашние в р а г и ? Не ребяческий ли порыв говорит во
м н е ? Я сидела около товарища Тараханова, думала:
—• Скажи, что д е л а т ь ?
С т р а ш н о болела голова. Нога раненая болезненно ныла.
Д о ш л а до реки, сняла окровавленную повязку, вымыла, перевязала снова. П о с м о т р е л а в сторону, не поверила: на песке
около убитого казака лежала маленькая саперная лопатка. Да,
я должна схоронить их. Я никогда не копала могилы для мертвых,
и одинокой, в жуткой степной тишине мне было страшно.
Упиралась здоровой ногой в железную лопатку, с трудом отдир а л а твердую залежную з е м л ю . Я была одна. Н а д о мной —
жаворонки, высокое небо, около меня — убитые товарищи. Мне
казалось, что я хороню живых, хороню сама, своими руками.
Минутами останавливалась, смотрела на Тараханова. Н е с ума
ли я с х о ж у ? О п я т ь копала. Уже по пояс ушла в землю, Наружи
оставалась только голова моя растрепанная: платка на ней не было.
Вырыла и первым положила на дно т о в а р и щ а Т а р а х а н о в а .
Маленькие карманные часы на руке у него сняла, привязала

на свою руку.
С т р е л к и показывали полчаса
девятого.
Я, вероятно, очень устала. П о м н ю , сидела около могилы,
р а з г л я д ы в а я в ней положенного друга, и по щекам у меня
ползли с л е з ы . Вспомнила, как в городе мы хоронили убитого
на посту красноармейца. Кто-то с к а з а л т о г д а :
— Д а будет тебе легка земля, товарищ.
Я тоже сказала Тараханову:
— Д а будет тебе легка земля, товарищ.
Потом притащила Ф е д о р о в а от реки, С т р е л к о в а , Н и к и ф о рова.
С в е р х у положила старого петербургского л и т е й щ и к а
Иванова.
— Ну, вот. Могильный холмик без памятника в самарской
степи. П о с л е д н е е пристанище погибших. Кто у з н а е т об э т о м ?
Герои б е з имени.
3

А мне нужно
канова, отошла
в последний раз
степью. Вышла
кольню сельской

итти. Я надела кожаную гимнастерку с Таранесколько шагов от могилы.
Взглянула
на свежую насыпь и медленно пошла прямо
на проселочную дорогу, увидела вдали колоцеркви.

— Н а д о будет туда.
4
В селе меня встретил молоденький паренек лет ч е т ы р н а дцати, осторожно спросил:
— Ты, тетенька, б о л ь ш е в и ч к а ?
— А что?
— К а з а к и з д е с ь приехали: не ходи.
Я на минуточку остановилась, но стоять посреди улицы
было неудобно. Кто-то смотрел из окна. С т а р а я с ь к а з а т ь с я
спокойной, вошла в переулок. О п я т ь догнал меня тот же
паренек.
— Тетенька, не ходи в эту сторону.
— Т ы меня п р о в о д и ш ь ?
— Да.

Надежды во мне сменялись сомненьями. Я шла за маленьким
человеком, чувствуя себя в его руках. С т р а н н о как-то вышло.
З а ч е м я иду з а н и м ? А вдруг он меня в ы д а с т ? Почему он
узнал, что я б о л ь ш е в и ч к а ?
Взглянув на меня, мальчик в ужасе з а ш е п т а л :
— Тетенька, з в е з д у - т о сними скорее.
Я совершенно з а б ы л а о красноармейской з в е з д е на фуражке
у себя, надетой с головы петербургского литейщика Иванова.
Б р о с и л а в сторону и самую фуражку. Внимательно взглянула
на своего проводника.
— Нет, не обманет.
Тоненький, босый, в распоясанной рубашке, он з о р к о огляд ы в а л с я по сторонам, словно человек, испытанный долгим
опытом. Вывел меня в тихий тупичок, упирающийся в гуменники. Тут бродили телята, на плетне стоял большой головастый
петух. Гудели пчелы, лежали сваленные бревна.
— Хочешь к нам п о й т и ? У меня отец тоже красноармеец.
Я тихонько с к а з а л а :
— Да.
— Погоди вот здесь, я сбегаю.
Мальчик быстро нырнул на гуменники, а я села за бревнами
о к о л о плетня. Б ы л о немножко смешно прятаться среди белого
д н я возле бревен, где в любую минуту могут пройти мужики.
Н о я очень устала от всего пережитого. Минутами казалось
б е з р а з л и ч н о и страшно хотелось спать.
Д а ж е пробовала
класть голову на бревно, но тут же быстро поднимала ее,
настойчиво говорила с е б е :
— Нельзя.
Вспоминались слова Т а р а х а н о в а :
— Мы сильны только в единении.
А я сейчас одна вот на этих бревнах. Ч т о б ы быть сильной,
я должна с кем-то объединиться. С к е м ? Д а , нужно объединиться. О д н о й существовать нельзя, и в борьбу итти одной
нельзя. Нужна большая, огромная сила. Где найти эту с и л у ?
Тараханов убит. Иванов, Ф е д о р о в , С т р е л к о в , Н и к и ф о р о в убиты.
Р а з в е с ними все должно з а к о н ч и т ь с я ? Н е т , неправда. Я должна
найти людей, а люди живут около меня. Н а д о только попробовать.

У с т а л о с т ь моя прошла, в т е л е почувствовалась крепость,
в голове вспыхнули новые мысли. Мне уже не б ы л о страшно.
С и д е л а з а бревнами около плетня, нетерпеливо поджидала
маленького друга. О н прибежал п е р е д вечером, когда спускались т е п л ы е мягкие тени, радостно з а г о в о р и л :
—- Тетенька, айда к нам...
5
В задних воротах нас встретил отец, бывший красноармеец,,
с деревянной ногой...

И 3 О Б Р Е TAT ЕЛ Ь
1

I—I е слышно проходила ночь. Громко пел Силантьев петух
утреннюю з о р ю . Бледной полоской гляделся рассвет.
Таяла темень на улице, розовел краешек неба, а Тихонов сидел
над чертежами, утомленно водил карандашом по бумаге. Глубоко
засевшие глаза горели возбужденным блеском, впалые щеки
румянились. Падал карандаш •— Тихонов з а с ы п а л коротким
тревожным сном. Утомленный мозг беспорядочно дорабатывал
неоконченные фигуры, пальцы проводили странные фантастические линии. С невероятной быстротой вырастала огромная
машина — стальной гигант. Вся рабочая слободка дивилась.
Мужчины с гордостью говорили:
— Это выдумал товарищ наш, Григорий Николаич Тихонов.
— Молодец.
И з толпы громко кричал знакомый голос:
— Бездомовец он, а не молодец. Ж р а т ь скоро нечего будет
от его окаянной выдумки.
Б о я л с я выкрика Тихонов, чувствовал себя до бесконечности
униженным. Д а ж е во сне робко втягивал плечи, прятал чертежи.
Кричала жена, Л у к е р ь я Васильевна, курносая баба в опорках
на босую ногу. Невидная в толпе слободских поклонников,
собравшихся посмотреть изобретение, она выходила вперед,
ставила перед Тихоновым двоих ребятишек, третьего грудного
кидала под ноги.
— На вот, выдумывай! Т ы изобрел.
Потом хватала з а плечи, сильно трясла.
— Всю дурь из башки твоей вышибу!
Просыпался Тихонов с больной головой. Д е р г а л о в висках
о т длинной бессонной ночи, по затылку колотили молотками.

Д о л г о сидел у стола, бессмысленно осматривая ночную работу.
Вешал мешочек с провизией на п р а в у ю руку, закуривал.
В ярком с в е т е утреннего солнца полоскались з е л е н ы е рубашки заводских тополей. В будке у калиточки сидел сторож
Петров, веселый седой старичишка с желтыми табачными усами.
Как гвоздь о н : вбили в одно м е с т о — т о р ч и т . С е л в будочку
у калитки — сидит двенадцать л е т . Д в у х хозяев пересидел.
С т а р ы й помер, молодого прогнали в О к т я б р ь с к у ю революцию.
Д е л а е т вертушки из махорки, балагурит. Тихонову с удовольствием протягивает сухую, з а с к о р у з л у ю руку.
— Мое почтеньице, Григорий Н и к о л а и ч ! Все ли з д о р о в ы
помаленьку? Как поживаете?
У д и в л я е т с я старик.
— Н е п о н я т н ы й вы человек, Григорий Николаич.
Сколько
л е т гляжу на вас — до нутра д о б р а т ь с я не могу. О ч е н ь уж
вид сурьезный у вас, и матерно никогда не ругаетесь вы.
Все считали Тихонова непонятным. Когда услышали про
чертежи, з а которыми сидит по ночам, начали смеяться.
— В ученые л е з е т . Н е м ы т ы й ч о р т !
— Р а з в е можно с нашим рылом в калачный р я д ?
И жена думала так. Глядит на мужа, казнится. Н о ч ь глухая,
спят все, а он сидит з а чертежами. Встанет, походит, опять
сядет. Ж а л к о жене, скажет:
— Ложись, Гриша, устал.
Тихонов виновато улыбнется.
— Т ы спи, пожалуйста, спи. Я т е б е не мешаю.
Жена начинает разжигаться.
— К т о же тебе м е ш а е т ? Я что л и ?
— Н и к т о никому не мешает.
Спи.
— Н е укладывай, без тебя я з н а ю . Ишь, ласковый больно!
Смотри, на к о л о к о л ь н ю не з а л е з ь от своей науки. К о т о р ы й
месяц сидишь от пустой г о л о в ы ? Ч е г о з а р а б о т а л ? .
Вскакивала с кровати в одной рубашке, возбужденно трясла
мягкими пустыми мешками грудей. Полуголая, косматая, казалась похожей на ведьму, в ы л е т е в ш у ю из трубы. Минутами
Тихонову х о т е л о с ь ударить ее злобно, жестоко, без жалости,
чтобы завизжала на всю улицу. С д е р ж и в а л вспыхивающий
гнев, спокойно говорил:

— Какая ты нехорошая баба! В карты я не играю, водку
не пью. Чего тебе ж а л к о ?
В добрые минуты и Л у к е р ь я говорила тоже спокойно:
— Н е жалеешь ты нас, Гриша. Умрешь, кто будет кормить
меня с р е б я т и ш к а м и ?
— Больше ни о чем не д у м а е ш ь ?
— Д у м а т ь - т о не о чем мне.
— Д а , это верно.
— Неужто неправду говорю т е б е ? Чай, никогда не хвастала
перед тобой, кого хошь спроси.

2
Вся жизнь смеялась над Тихоновым. Н е дала образования
в молодости, приходилось теперь наквитывать, под старость.
Правда, до старости далеко, только тридцать восемь лет, д а
нужды было не мало. С л о в н о мешок с песком тащил на себе—
рано согнулся, пожелтел. Мальчишкой поступил на з а в о д — н е
до ученья тут. Книжки в руках не видал до двадцати л е т . Молод о с т ь подошла, теплые весенние вечера. Встретилась Лукерья,
молодая работница. Д а л а себя почувствовать молодая кровь.
Н е на радость сошлись два слепака. С н а ч а л а весь мир к а з а л с я
другим, ничего не надо было, кроме лишней копейки в дому.
Ч е р е з год пошла тоска смертная. Камнем тяжелым повисла
жизнь: комнатушка крошечная, да вечные разговоры про лишнюю копейку. П о т я н у л о Тихонова за книжку. Ночи напролет
просиживал. Многое не понимал из того, что прочитывал.
Чем труднее была книжка, тем сильнее х о т е л о с ь осилить ее.
Б о г а т с т в а книжки не давали. Приходилось последнее т р а т и т ь
на них. И время свободное целиком уходило на чтение.
Л у к е р ь я ворчала, потом ругаться начала:
— Какого ты дьявола в своих книжках? Чорт-дурак! Чай,
ты не мальчишка восьмилетний.
А Тихонов чувствовал: без книжки ему не прожить -— все
готов отдать за нее. Тут еще появилась страсть непонятная
к изобретениям. К о г д а мальчишкой был, разбирал замки по
косточкам.
Р а з б е р е т , опять сложит.
Интересовало
нутро
каждой вещи. Высмотрит винтики, пружинки, гвоздочки. Думал,

баловство э т о ребячье. С т а л постарше — баловство начало
мучить не на шутку. Уже работая на машинах, часто тревожила мысль, как они устроены. С л о ж н ы е непонятные части
казалися живыми, таинственными, хотелось ощупать их, вникнуть в сердцевину. Когда освоился с техникой, все стало
казаться проще, доступнее. В голове засела мысль в ы д у м а т ь
что - нибудь самому. Еще крепче взялся за чтение. Б о л ь ш е
стало неприятностей в семье. Н е понимала Л у к е р ь я страсти
влекущей, озлобленно говорила:
— Когда ты оставишь дурацкие выдумки?
И на заводе смеялись, как над дурачком:
— Г р и г о р и й - т о у нас—эроплан хочет выдумать.
Трудно было итти путем самоучки.
Н а д е я л с я Тихонов только на крепкую волю свою. Мысленно
сказал себе в у т е ш е н и е :
— Л у ч ш е умру на десять лет скорее, есЛи чахотку наживу,
а заветного не брошу. Еще сто книжек прочитаю — до чегонибудь додумаюсь. Н е может быть, чтобы я не выдумал свою
машину.
3

Однажды Л у к е р ь я сказала ему:
— Вот что, Григорий, милый мой. Если ты не расстанешься
со своим циркулем, я всю твою науку в печке сожгу, истинный
господь! Р а з в е можно жлть с таким д у р а к о м ? Д е н ь и ночь
сидит, лихорадка болотная —знать ничего не хочет. Д л я этого
ты меня замуж брал — выдумками к о р м и т ь ?
Посмотрел Тихонов спокойно, спросил:
— Т ы это серьезно г о в о р и ш ь ?
— И г р а ю с тобой.
— Если ты испортишь хоть одну бумажку — я убью тебя.
Колесом з а в е р т е л а с ь Л у к е р ь я , захлебнулась в словах ненавистных.
— А х , ты, нечистый дух! Кормилицы-батюшки! Д а я тебе
все глаза выдеру, только пальцем тронь меня. Другую, верно,
з а в е л ? О б с о с а л мою канфетку, не нужна я стала. Врешь,
сукин сын, не тронешь! Я скорее уморю тебя.
А. Н е в е р о в , т . VI.

14

Горько стало Тихонову. Одиноким почувствовал себя, никудышным. Пробовал домой не ходить по целым вечерам, до
глубокой полночи просиживал на улице в тихом уголке, лелея
неразделенные мысли. Когда возвращался домой, Л у к е р ь я
встречала шипеньем:
— У матанечки б ы л ? Н а с о с а л с я ? Вымой руки поганые,
не берись з а хлеб!
Все чаще думал Тихонов:
— Куда деваться от такой жизни?
Н е было душевного покоя. На каждом шагу раздражали
домашние ссоры, злили насмешки товарищей:
— Ну, как твоя машина — не ш у м и т ?
Никто не верил, никто не поддерживал дружеским советом.
Н а п а д а л о отчаянье. Бросить хотелось все. Расшибить себе
голову от досады. З а п ь я н с т в о в а т ь готов б ы л в такие минуты
Тихонов — удерживала твердая воля. Верил, что жизнь как нибудь изменится, что-нибудь переделается в ней, и тогда можно
будет работать спокойно. Б ы л и дни, когда и Л у к е р ь я становилась лучше. Н е кричала, не злилась, не требовала денег
з а „выдумки". Тихонов думал:
— Куда прогонишь е е ?
И в с е - т а к и хотелось, чтобы она у м е р л а . Мысль э т а
з а с е л а в голову помимо воли, назревала почти незаметно,
неощутимо.
Казалось, что единственный враг, мешающий
р а б о т а т ь над изобретением, — только Л у к е р ь я . С н я т ь с себя
тяжелые путы семейные, раскрепоститься, и жизнь обязательно
изменится. Тогда он, Тихонов, останется один, ребятишек
пристроит в детский дом. Будет ходить на рабочие курсы,
и з у ч а т ь механику. П о вечерам обложит себя книгами, чертежами, рисунками—кто помешает делать любимое д е л о ? Пусть
даже нужда, голод—все, что угодно. Л ю б у ю нужду переживет,
л ю б о е горе песчинкой маленькой пронесет на плечах, лишь бы
т о л ь к о не отрываться от творчества, к о т о р о е ни на что не
променяет.
И когда Л у к е р ь я по привычке злобилась на непонятные
ей чертежи, не д а ю щ и е лишней копейки в дом, Тихонов думал:
— Умри — дурацкая баба, сдохни! Я тебе памятник чугунный поставлю з а это.

4
На з а в о д прислали молодого инженера. Услыхал он про
выдумки Тихонова, позвал к себе.
— Вы и з о б р е т а е т е машину, т о в а р и щ ?
Смутился Тихонов, рассказал все по совести. О н и сам
не знает пока, какую может в ы д у м а т ь машину, но мысли об
изобретении отравили ему всю жизнь. Д е н ь и ночь таскает
их в голове, ничем не может заниматься кроме. Товарищи
т о р г у ю т на базарах, загоняют копейку в дом, а он, как околдованный, думает о машине.
Посмотрел инженер чертежи Тихонова, побеседовал.
— Как же вы думаете т е п е р ь ?
— Я и сам не знаю как. З н а н и я у меня маленькие, а
машину мне выдумать необходимо. Сначала думал, баловство
это, теперь вижу: жить не могу б е з этой выдумки.
— Надо учиться!
— Д а в н о хочу, нельзя учиться мне. В жене своей поддержки не вижу. Прогнать е е — с и л ы не хватает. Неграмотная
она баба, пропадет, если выкинуть на улицу. А с ней оставаться жить — я пропаду.
П о н я л инженер горе Тихонова.
— У вас трагическое положение, товарищ. Или вы должны
принести в жертву семейное счастье, или творческие попытки
свои. Н е б у д е т е учиться — ничего не выдумаете. Тут мало
одного желания, нужны точные знания. Д л я каждой выдумки
существуют свои законы, без к о т о р ы х человек только мучиться
будет напрасно и в конце концов потеряет веру в собственн ы е силы. Выбирайте л ю б о е : либо жена, либо наука.
5
Ц е л у ю ночь думал Т и х о н о в : либо жена, либо наука.
Э т о верно. Ж е н у прогони, друга прогони, отца с м а т е р ь ю
прогони, если они мешают жить любимыми мыслями. В нищете останься, нищим умри на койке, если никто не р а з д е лит з а в е т н ы е думы твои. Верно. И с к а з а т ь все это легко.
Сделать как?

Ничего не знала Л у к е р ь я . Ночью, когда Тихонов садился
на кровати, стискивая голову, она говорила ему:
— Сколько напрасно ты мучаешь себя, Гриша. Неужели
прирос к этим бумагам?
Поглядел на нее Тихонов больными непонимающими глазами, с к а з а л :
— Уйди от меня! Христа-ради прошу!
— Как у й д и ?
— Совсем уйди! Н е живи со мной. Я тебе платить буду
на поддержку.
Л у к е р ь я вскочила в одной рубашке.
— Д р у г у ю н а ш е л ? С красными губами?
Вот тут и случилось с Тихоновым неожиданное. Ш в ы р н у л
жену с кровати и спокойно сказал:
— К чорту!
Д о л г о кричала Л у к е р ь я , через три дня захворала. Смотрел
Тихонов на нее, мучительно думал:
— Ах, если бы умерла!
Н е умерла Л у к е р ь я . Выздоровела, говорит:
— Я от тебя никуда не уйду.
Смешно стало Тихонову.
—- Что я мучаю себя из-за глупой б а б ы ? Учиться надо..
О б я з а т е л ь н о я должен докончить свою машину.
С е л з а стол спиной к Лукерье, говорит:
— Теперь сколько хошь кричи, по-твоему все равно не
сделаю. Учиться пойду, по ночам буду сидеть — тебя не
послушаю.

ЛАГЕРИ
И З ЗАПИСНОМ КНИЖКИ

КРАСНОАРМЕЙЦА

I

егодня у нас какой-то суматошный день: "все прыгают,
поют, скачут, укладываются, запирают сундучки. Если
поглядеть со стороны на нас незнакомому человеку, подумает он,
что на нашу казарму наступают английские капиталисты, а мы
спешно, без боя, с шутками да прибаутками отходим в тыл.
Ч е р е з д в а д ц а т ь минут койки убраны, постели свернуты, и все
это сложено на двух грузовых автомобилях, дожидающихся
около крыльца. А еще через двадцать минут наши ребята
в з е л е н ы х летних гимнастерках, мерно покачиваясь, крепкой
стеной, под музыку, выходят в пыльную городскую улицу и
з е л е н ы м морем медленно уплывают з а город, где начнется
лагерная жизнь. Мы с С е р г е е м Павловым шагаем рядом, друг
над другом подсмеиваемся.
— Д е р ж и л е в у ю ! — шепчу я ему.
А он подмигивает мне глазом:
— Ш а г н е м . Т ы сам шагаешь сразу обеими ногами...
Э т о верно. В этот день я будто разучился шагать в строевом порядке, и мне все время хочется выскочить из рядов,
обогнать всех товарищей, кувыркнуться на траве и с кемнибудь побороться. Взводный наш давно уже потирает вершинку себе от горячего солнца. К о г д а выходим за город в свежие з е л е н ы е просторы полей, он, помахивая рукой, весело
смеется:
— Н у , товарищи, поваляйтесь маленько на зеленой травке.
К т о ложится, закуривает, кто собирает цветочки, а Смирнов
с Потаповым схватываются бороться. Потапов ростом маленький, чернявый, но ловкий, как кошка. Высокий, здоровенный

Смирнов ломает его медведем, но Потапов под общий хохот
перекидывает здоровяка через голову, садится на него верхом,
громко кричит:
— Что, Керзон, л е ж и ш ь ?
Меня считают молодым красноармейцем, и лагерную жизнь
я з н а ю меньше всех. Теперь я шел в лагери с каким-то любопытством и всех расспрашивал:
— Как т а м ? Ч е г о ?
Н е к о т о р ы е смеялись надо мной, нарочно говорили:
— Медведей белых будут показывать...
Когда вдали показался зеленый лесок на горе, а в нем
белые лагерные палатки, это мне очень понравилось, и я
вспомнил тут нашу д е р е в н ю : она тоже стоит на горе, только
нет там зеленого лесочка, и вместо белых палаток глядят
черные соломенные крыши... Один раз на лекции лектор говорил нам, что все крестьяне живут неправильно, по-старому, а
царское правительство о них не заботилось.
Теперь вот
С о в е т с к а я власть, как только окрепнет в настоящем виде, она
будет помогать крестьянам строить новую жизнь, и хозяйственную и культурную. Да, это бы хорошо было, а то уж
очень сидим мы в д ы р е . Я все-таки надеюсь, что нас никакая
сила теперь не разломает, если будем мы сознательными...
Ну, вот и пришли мы. Я чего-то немножко устал, и болит
у меня голова. Это, верно, от жары. С о л н ы ш к о печет больно
здорово, даже под деревьями пот прошибает. А как ловко
устроены палатки, настоящие маленькие избы, только, конечно,
без окошек. В каждой палатке у нас свои нары, свои тюфяки,
полотенца. Мы с С е р г е е м устроились в одной палатке рядом
друг с другом. Д е л а т ь пока нам нечего. С е р г е й снял ботинки
и лежит на нарах босиком, с расстегнутым воротом. Подувает
ветерок. Я тоже разулся, и когда наступил голой ногой на
травку, засмеялся от радости, будто маленький. Д о л г о мне
почему-то не лежалось. Я вышел из своей палатки и начал
осматриваться. Хорошо. Кучками везде сидят красноармейцы.
Е щ е не налажен порядок, пришли все прямо с дороги. Уже
кто-то заботливый вытащил иголку с ниткой, пришивает

пуговицу у штанов: это он о б о р в а л ее, когда боролся там,
дорогой, на отдыхе.
А С е р г е й в палатке читает книжку американского писателя
Синклера, которая называется „Джимми Хигинс". К о г д а я
сажусь о к о л о него, он говорит м н е :
— Прочитай эту книжку о б я з а т е л ь н о , очень интересная,
про одного американского социалиста, как он сделался большевиком и сколько мученья п р е т е р п е л з а свою правду от
буржуазии.
Я обещался прочитать...
Мне все больше и больше начинает нравиться лагерная
жизнь. Т е п е р ь у нас все устроено, и лагерь наш, как будто
большой городок. Есть у нас свой театр, своя библиотека,
читальня и школа. Утром мы поднимаемся все враз, б ы с т р о
одеваемся, выходим на поверку, поем „Интернационал", чайниничаем и после этого расходимся по д е л а м : кто идет в школу,
кто на с т р о е в ы е занятья, кто на караул, и время проходит
незаметно. К о г д а жарко в школе, все мы садимся не лужайке
под деревьями, в середине с т а н о в и т с я учитель и начинает нам
рассказывать р а з н ы е уроки. Я все-таки удивляюсь, как нас
всему учат. В д е р е в н е я тоже учился три зимы, ну, там э т о г о
нет. Я до сих пор не знал чисел с дробями, а з д е с ь и э т о
проходят. Б у д у стараться, чтобы не отстать, а т о больно нехорошо, когда чего не знаешь. И г е о г р а ф и ю я раньше не знал,
а политическую г р а м о т у и в глаза никогда не видел. Все-таки
какие мы тумаки росли, батюшки! Вот сейчас гляжу на себя
и думаю, будто я другим человеком становлюсь. И все мне
хочется узнать, во все пролезть. Есть у нас, например, две
секции: драматическая и литературная. В драматической секции
учат нас, как на сцене играть, если спектакль з а х о ч е т с я поставить, а в литературной нас з н а к о м я т с разными стихами и
рассказами р а з н ы х писателей и т о ж е подсказывают, как самому
чего-нибудь сочинить. Д о п р е ж д е я все не верил этому и часто
говорил с С е р г е е м : „ З а ч е м нам т а к а я н а у к а ? " А т е п е р ь я
маленько изменился и хожу в обе секции. Б ы в а л о , мне письмо
трудно было н а к а р я б а т ь — п а л ь ц ы не гнулись, а теперь страшно
хочется чего-нибудь сочинить. Я даже пробую стихами писать,

но пока у меня выходит плохо: то рифма не такая, то еще
чего-нибудь не так поставлено. Преподаватель наш часто советует мне не торопиться. Д а я и не т о р о п л ю с ь : успею. У меня
очень характер настойчивый. Если я задумал выучить чегонибудь—обязательно выучу, ночь не буду спать, а все-таки выучу.
Д е л а мои подвигаются хорошо, и я этому радуюсь. Учителя
в классах и лектора не лекциях всегда на меня другим указыв а ю т : вот, говорят, старайтесь как. А я, правда, здорово стараюсь. Книжку американского писателя, которая называется
„Джимми Хигинс", я прочитал в два дня урывочками. Вот
интересная книжка. Х о р о ш о бы ее крестьянам прочитать,
чтобы они в голову вдолбили себе, как надо за свободу всех
трудящихся бороться. Когда буду в деревне, обязательно об
этом расскажу и спектакль какой-нибудь поставлю в народном
доме. Нам всегда говорят, что мы должны не только винтовкой работать, отгоняя капиталистов, к о т о р ы е лезут на С о в е т скую Россию, но еще и головой. Царских солдат учили только,
как капиталистов да царя защищать, а теперь учат другому,
как з а щ и щ а т ь трудящихся да строить по-новому жизнь, чтобы
не было темноты среди народа... Ну, об этом не буду пока,
сейчас итти мне в литературную секцию, да забежать скорее
в читальню, посмотреть г а з е т ы новые. Привык я к этим газетам, и без них мне, как близорукому без очков.
С е г о д н я я показывал новое стихотворение своему учителю.
О п я т ь сказал мне, что у меня чего-то не хватает. Я сначала
маленько рассердился на него, а потом и сам понял, что у меня
много не хватает: надо учиться больше. П о с л е обеда нынче пойду
на строевые занятия, маленько побегаю, поупражняюсь. Пока
отложу все книжки, а после надо будет прочитать новую
книжку, которую мне подсунул Сергей. Гляжу я сегодня, а
она у меня под подушкой лежит. К т о это положил? — спрашиваю я. А он смеется: прочти, говорит, интересная... Всетаки хороший человек этот Сергей. Матерно никогда не
ругается и все чего-то думает, а книжек читает больше моего
в десять раз. Он, наверное, поступит в высшую военную
школу. Чу, рожок, зовут на обед...

Сейчас пришел с караула и у с л ы ш а л новость: через неделю
у нас ставят спектакль, и я играю в нем главную роль. Вот
чорт возьми, кабы не сорваться. Н а д о будет головой покрутить и не ударить лицом в грязь. Книжку С е р г е е в у все еще
не прочитал. О ч е н ь уж уроков много нахватал я, и жадный
стал до ученья, словно голодный д о хлеба: все-то мне хочется
у з н а т ь и все выучить. Ну, да ничего, все-таки выучу и книжку
С е р г е е в у прочитаю. Учитель литературной секции просил меня
написать ему рассказ из моей жизни, как я жил в деревне.
Э т о я ему сделаю в два счета, и много выдумывать не прид е т с я — в с я жизнь, как на ладонке, стоит.
Р я д о м в палатке происходит спевка, это работает там
хоровая секция, готовится, видно, к спектаклю. Я тоже хотел
записаться в эту секцию, но у меня голос никуда не годится,
и я всегда „ з д о р ю " , если кому подтягиваю.
С л у х что ли
плохой. А вот на балалайке выучиться хочется. Е с т ь у нас
свои балалаешники и гитаристы. Как сядут они иной р а з
вечерком под деревьями, да как жвакнут сразу на все л а д ы —
эх, чего происходит! Я на что плясать не умею, и то пуститься
хочется каким-нибудь трепаком. Н а д о будет письмо домой
отослать, уведомить, как я живу. Там наверно думают всякую
всячину. Я ведь тоже маленько плакал, когда пошел в красную
армию, боязно было, а теперь смешно над собой...
С к о р о итти на ужин. Я уже несколько дней не записывал
в свою книжку, а это не хорошо. Если решил писать каждый
день помаленьку, то пиши аккуратно, не ленись, иначе и
пользы не будет. С е р г е й пошел бриться в другую палатку,
з а в т р а он идет в город, хочет, видно, прифорснуться, двое
пришли с караула, спят, а я пока запишу. Спектакль, в котором я играл заглавную роль, показывая одного генерала царской
армии, прошел очень хорошо, и меня товарищи вызывали и
хлопали мне, как настоящему артисту. Ну, а сначала боязно
мне было. Вышел я на сцену, а у меня ноги трясутся и голос
дрожит. Н а р о д сидит все знакомый, свои ребята, а мне чего-то
не удается в роль войти. Потом, конешно, р а з о ш е л с я и так
ловко жарил, сам себя не мог узнать. С т а н у если во второй
раз играть, больше не испугаюсь. А С е р г е й после говорил

мне, что у меня талант юмористический имеется, и я могу
р а з ы г р ы в а т ь комиков. Н е к о т о р ы е мне советовали заняться
этим посерьезнее, но я пока особенно не буду налегать на
это. Д а л ь ш е — б о л ь ш е , виднее будет, а сейчас надо за ученье
приниматься. О к а з ы в а е т с я , нас учат не для шутки, не для
забавы, а по-настоящему, и устроят экзамен, кто чего знает.
Вот если тут не сыграешь свою роль — стыдно будет.
Немножко мне не дается химия с физикой, или потому что
я на них внимания не обращал...

ПРИЛОЖЕНИЯ

I. ДЕТСКИЕ РАССКАЗЫ
Революция
Поехал отец в город и Мишу взял с собой. Приехали,
а там народ ходит по улицам, песни поют. З а е х а л и на одну
улицу, и в ы е х а т ь нельзя. О т е ц говорит:
— Сними шапку, Миша, с флагами идут!
Миша спросил:
— А зачем они с флагами х о д я т ?
Отец сказал:
— Р е в о л ю ц и ю рабочие празднуют.
С н я л шапку Миша, смотрит. О т е ц тоже без шапки стоит,
лошадь под у з д ц ы держит. А л о ш а д ь напугалась, так и шевелит ушами, метнуться хочет. С т а л Миша флаги считать.
Насчитал двенадцать штук, тут музыка заиграла. Л о ш а д ь как
дернет! Н е устоял Миша на ногах, полетел головой в передок.
После вот какая шишка вскочила на лбу, но он не заплакал.
Приехал домой, начал товарищам хвалиться :
— Я революцию в городе видел!
Товарищи спросили:
— Какая о н а ?
Миша с к а з а л :
— Д в е н а д ц а т ь флагов несли с разными кистями, и м у з ы к а
играла в большие трубы...
Л

е

н

и

н

Мужики на улице про Ленина рассказывали:
— Есть город Москва, а в этом городе живет товарищ Ленин,
самый главный большевик, очень з а бедных старается. Я, говорит, не хочу, чтобы богатые с бедными были. Пускай, говорит,

все без нужды живут. А то неправильно в ы х о д и т : бедные
работают, богатые даром хлеб едят. Б е д н ы е живут в плохих
домах, богатые — в хороших. Так нельзя!
С о б р а л Ленин всех мужиков с рабочими, с к а з а л им:
— Вы, мужики, берите землю у помещиков, а вы, рабочие,
берите фабрики и з а в о д ы у купцов. Р а б о т а й т е на одну пользу
для всех, друг другу помогайте, тогда и жить вам будет хорошо.
З а это богатые не любят Ленина, хотят, чтобы он скорее
умер. Если, говорят, он умрет скорее, то и з а бедных некому
заступаться.
Услыхал об этом С о ф р о н , мальчишка бедный, жалко стало
ему Ленина.
Н о ч ь ю видит сон: пришел будто Ленин в деревню к ним,
говорит:
— Ребята, богатые хотят, чтобы я умер скорее. К т о будет
за бедных заступаться, если я у м р у ?
Напугались ребята, молчат.
А Софрон, мальчишка бедный, рассердился на товарищей
и крикнул во сне:
— Я заступлюсь!
Проснулся отец, спрашивает:
— Ты что к р и ч и ш ь ?
С о ф р о н улыбается:
— Л е н и н а я видел во сне...

Электричество
РАССКАЗ

МАЛЬЧИКА

Мужики в нашем селе устроили электричество. Мы тоже
д в е лампочки повесили в нашей избе. А у нас был дедушкастарик. Увидал он, лампочки стали вешать, начал ругаться.
Вы, говорит, бесов тешите, и пузырьки ваши не станут гореть.
Я тоже не верил, пока устраивали. А когда устроили совсем,
выпустили свет на всю избу, мы все удивились.
— Ч т о такое!
В пузырьках волосочки тоненькие загорелись, а сами
пузырьки чуть тепленькие. Н а д каждым пузырьком головка

черная прилажена, а в головке — маленькая ручка. Повернешь
эту ручку направо — в пузырьке огонь загорается. П о в е р н е ш ь
еще раз опять направо — огонь потухает. Керосину наливать
не надо, и спичек не надо.
Тут мастер, который делал, с к а з а л нам:
— Вот, ребята, до чего у ч е н ы е люди д о х о д я т : в избе
светло, и копоти нет. Можно и печку дровами не топить, на
э л е к т р и ч е с т в е л ю б а я пища сварится. И лошадей не надо —
поле пахать — можно плуг электрический сделать: сам пойдет,
босиком не догонишь...
Ушли все из избы, не терпится мне, хочу хорошенько узнать:
жгется или не жгется волосок в пузырьке. О т в е р н у л пузырек
о т г о л о в к и — о г о н ь погас. Пощупал я пальцем то место у головки,
где п у з ы р е к привинчивается, а меня как дернет по пальцам,
я закричал.
В о ш е л м а с т е р в избу, спрашивает:
— Ты что к р и ч и ш ь ?
Я сказал:
— По пальцам ударило меня.
А мастер говорит:
— О т в и н ч и в а т ь лампочку нельзя, когда электричество работает, можно до смерти убить человека...

II. ЗАПИСКИ НЕВЕРОВА О ПОЕЗДКЕ
В ПОВОЛЖЬЕ ЛЕТОМ 1923 г.
В коммуне „ Р о з а "
Конец августа. Д н и стоят теплые, солнечные. Кругом на
несколько верст расстилаются зеленые поля. Мы выезжаем
из большого села Мусорка Мелекесского уезда, Самарской губернии. Едем широкой долиной, густо налитой темной зеленью
бахчей, коноплянников и редких, но крупноголовых подсолнышков, посаженных д л я „украшенья". П о обе стороны, словно
поросята крупные, развалились арбузы, дыни, тыквы. Приветливо чернеют соломенные шалаши, с любопытством посматривают ребятишки. Кое-где мелькают жницы, убирающие
просо, ковыляет старичок, опираясь на палочку. Р а б о т а ю т
больше в одиночку или по двое. И вдруг среди одиночек,
согнувшихся на своих полосках, перед нами сразу вырастает
несколько человек — мужиков и баб — на широком двухдесятинном участке. Д л и н н о й трудовой цепью они одолевают
еще неубранный, т о л ь к о что початый загон, засеянный
овсом. Мужики дружно взмахивают косами, бабы поблескивают серпами.
Ямщик говорит нам:
— Это артель работает. Живут они на селе, каждый пока
своей семьей, а для работы соединились вместе, чтобы поскор е е осилить полевую работу.
— Д р у ж н о р а б о т а ю т ? — спрашиваем мы.
— А э т о как придется. В артельной р а б о т е не станешь на
руки г л я д е т ь каждому человеку. Который, может быть, и меньше
сработает, не поспеет, но з а т о артель — сама работа лучше
выходит, и усталости меньше.

— А коммуна г д е ?
— Коммуну что-то не видно.
Ямщик оглядывается по сторонам, пристально смотрит
вперед.
— Наверно, обедает...
Справа, по взгорью, над сонными зелеными полями тянется
дубовый лесок, уже роняющий первый желтый лист. Местность
очень красивая. Н а д полями стоит тишина. Т о л ь к о песня
девичья прорвется изредка, проскрипит колесо проезжающей
мимо телеги, да вскрикнет мальчишка-сторож, пугающий воробьев
с бахчей. Мелкий, корявый дубняк то подходит вплотную
к посевам, то опять поднимается [вверх на взгорье, оставляя
позади себя редкие трепещущие б е р е з к и !
Ямщик, оборачиваясь, говорит, показывая
кнутовищем
вправо:
— А вон и коммуна. З а е д е т е ?
— Обязательно.
Почти около самого лесочка длинной улочкой в один порядок раскинуто несколько изб б е з дворьев, и тут же позади
колодец, „саманная" кузница, з в о н к о постукивающая молотками.
О к о л о одной избы з а стеной стоит школьная парта.
З д е с ь , оказывается, своя школа и своя учительница была,
которой из своих средств коммуна „ Р о з а " и жалованье платила, чтобы ребятишки не бегали в село з а семь верст.
И з сеней выходит молодая девчонка и, нисколько не
удивляясь нашему приезду, проходит мимо.
В небольшой крестьянской избе, за общим столом, сидят
коммунары — обедают. Д р у ж н о постукивают ложки в большой
деревянной чашке. Едят пшенную к а ш у с тыквой, баба-стряпуха подает на стол арбузы. С р е д и мужчин с загорелыми
лицами сидит молодой красноармеец с розовыми девичьими
щеками, с любопытством смотрит на нас. „ С т а р ш о й " , не отрываясь от еды, отвечает на наши вопросы.
— Живем ничего пока, голод вот только подшиб нас, и то
мы все-таки меньше голодали, чем другие крестьяне.
— С к о л ь к о вас ч е л о в е к ?
— Н а с немного осталось.
— Почему?
А. Неверов, т VL

1а

— Потому что беспартийные были среди нас, не ужились,
„разделились". В этом конце вот мы живем, а в том конце—
беспартийные. Д а мы и не жалеем об них — пускай. Все равно
вернутся к нам.
—• А вы не расколетесь о п я т ь ?
— Н е собираемся.
— С к о л ь к о у вас з а с е в а ?
— Ярового — 42 десятины, ржаного — 37.
— А скотом как б о г а т ы ?
— 12 лошадей и 12 коров. Это у всех, вместе с беспартийными.
— Урожай к а к о в ?
— Урожай нынче неважный: ржаной замолот 32 пуда.
— Держаться д у м а е т е ?
— Думаем держаться.
Я смотрю в передний угол, вижу там несколько почерневших икон, говорю:
— А это ч т о ? Ведь вы коммунисты.
„ С т а р ш о й " спокойно улыбается.
— Ч е г о же тут у д и в л я т ь с я ? Я-то вот коммунист и не
смотрю никогда в передний угол, но куда я дену свою бабу,
к о т о р у ю надо еще годов д е с я т ь кипятить. Придет время, и она
перестанет стукаться лбом.
С л ы ш и т с я дружный, безобидный смех мужчин. Бабы молчат,
улыбаются, не возражают.
... И опять степь.
Едем дальше, по селам Мелекесского уезда. Дорогой, под
з в о н приискательских колокольчиков, оборачиваясь на коммуну
„ Р о з у " , думаю я :
— А все-таки вот коммуна, крошечный островок, маленькая
з в е з д о ч к а . Пусть еще много недостатков, пусть иконы в переднем углу, повешенные „для баб", пусть и беспартийные отделились, но несколько человек сидят з а одним столом, едят из
одной чашки и труды свои кладут в общую кучу, на общую
пользу. Хорошо и э т о на первых порах, остальное придет своим
чередом, только бы была вера друг в друга, а вера эта есть,
она чувствуется, ибо коммуна „ Р о з а", несмотря на все испытания, существует уже несколько лет.

III. ПИСЬМО А. С НЕВЕРОВА К МАКСИМУ
ГОРЬКОМУ
О Т 17 О К Т Я Б Р Я 1923 Г О Д А
Многоуважаемый А л е к с е й Максимович!
Н е с к о л ь к о лет тому назад (1915 г.) Вы были так добры
ко мне своим вниманием в оценке моих произведений.
Одновременно с этим письмом я посылаю Вам заказной бандеролью
три книги 1 ) своих сочинений и прошу принять их от меня,
как выражение моей признательности к Вам. Я был бы очень
благодарен, если бы Вы нашли время указать мне мои достижения и промахи. В Советской прессе книги получили хорошие
отзывы, но должен сказать, что книгой рассказов
„Лицо
жизни" я недоволен, ибо рассказы в ней подобраны не одинаковые по своей ценности. Есть даже на мой взгляд определенно
слабые, но мне как-то нужно было собрать их воедино,
чтобы через них увидеть с в о е л и ц о 2 ) . Более ценной я считаю повесть „Ташкент—город хлебный", не касаясь пьес, а в
общем, я недоволен собой, и все мне кажется, что я еще
ученик первого отделения, к о т о р ы й должен перейти в третье.
Я уже перебрался из деревни и второй год живу в Москве.
Пишу две крупных вещи: „Повесть о бабах" и роман „Гусилебеди" из жизни революционной деревни. Д у м а ю ими что-то
сказать, если осилю замыслы.
Привет Вам и низкий поклон.
А . Неверов.
17 х - 2 3
Москва, Б. Полянка 12, А л е к с а н д р у Сергеевичу Неверову.
!) Три книги—сборник пьес, „Ташкент—город хлебный" и сборник рассказов „Лицо жизни".
2
) Подчеркнуто Неверовым.

"

•-•'-)••!•••

-

•

' -J a > . -

-«

П Р И М Е Ч А Н И Я
1923 г. (продолжение)
224.
В садах. Н а п е ч . в „ К р а с н о й Н и в е " , 1923, № 21, ®т 27 мая,
стр. 1—5; вошло без существенных и з м е н е н и й в сборник „В садах", откуда
и перепечатывается. Текст выверен по чистовой рукописи. П е р в о н а ч а л ь н ы е
наброски этого рассказа относятся е щ е к к о н ц у 192? г.
225. Полька - мазурка. Н а п е ч . в „Прожекторе", 1923, № 8, от 31 мая,
стр. 14 — 21, и № 9, от 17 июня, стр. 8 — 13; вошло в сборник „В садах",
откуда и перепечатывается; текст сверен по рукописи.
226. Ж у ч к а , детский рассказ, — „Работница", 1923, май, № 5,
отдел „Малым ребятам", стр. 30. Вошло в сборники „ Н о в а я детская
библиотека"; А. Неверов, „ Р а с с к а з ы " , Г И З , М., 1924, и
„Борькин
рассказ", изд. Мириманова—М., 1924.
227. Ж и в ы е с и л ы . — „ К р о к о д и л " , 1923, № 21 (51), от 3 июня,
стр. 811. Подпись: Н а с м е ш н и к .
228
К у р и ц а н е п т и ц а . — Там же, стр. 49_—50. Подпись:
Насмешник.
229. К о н ф е р е н ц и я . — „ К р е с т ь я н к а " , 1923,
№ 10,
июнь,
стр. 5 2 — 5 3 . Подпись: Н а с м е ш н и к .
230. M л а д е н е ц. — „ Р а б о т н и ц а " , 1923, № 6, июнь, стр. 43 — 44.
Подпись: Н а с м е ш н и к .
231 • С а н ь к а
храбрый,
детский рассказ. — Там же, отдел
„Малым ребятам", стр. 47. Вошел в сборник „Нов. дет. библ." и „ Б о р ь кин рассказ".
232. Д е р е в н я в с о в р е м е н н о й р у с с к о й
литературе
I. „ Г л а з а м и П и л ь н я к а " . — „ Н а посту", 1923, № 1, и ю н ь , столб.
153 — 158.
Подпись: Д е р е в е н с к и й .
Тоже
(продолжение) —
II. А . Я к о в л е в . III. Ф . Г л а д к о в . IV. П. Я р о в о й . — „ Н а посту",
№ 2 — 3 ; сент. — окт„ столб. 203—214; V . М. В о л к о в . V I . П. H и з ов о й — „ Н а посту", 1923, № 4, нояб., столб. 143—150.
233. Большевики. Н а ч а л о рассказа напеч. в журн. „ К р е с т ь я н к а " , 1923,
№ 13, авт., стр. 42 — 43; целиком н а п е ч а т а н о в журн. „Город и Д е р е в н я " ,
1923, № 5, авг., с р . 3 0 — 36; рассказ вошел в сборник „В садах", откуда и
перепечатывается. Текст сверен с рукописью.

234. Г р а м о т н и к
стр. 1007; подпись: А .
235. Л и р и к а
в
статья.—„Прожектор",

и . — „Крокодил", 1923, № 32 (62), от 26 авт.,
Неверов.
граните
(о С. Обрадовиче),
критическая
1923, № 12. от 31 августа, стр. 26—28.

236. П е р в а я
п о б е д а . — „ К р е с т ь я н к а " , 1923, №
14, авг.,
стр. 11—13. Подпись: Д е р е в е н с к и й .
237. Г о р е - г о р ь к о е . Р а с с к а з . — „ Д е л е г а т к а " , 1923, № 8, стр.
10-12.
238. С т а р у х а — „Крестьянка", 1923, № 15, сент., стр. 42. Подпись: Д е р е в е н с к и й .
239. А э р о п л а н . — „ Р а б о т н и ц а " , 1923, № 9, сент., отд. „Малым ребятам", стр. 38.
240. Красный сыщик.
Рассказ написан в начале осени 1923 г.
А . С. Н е в е р о в читал этот р а с с к а з вместе со следующим („ Д ы р д о с к а " ) на литерат у р н о м вечере кружка „Никитинские Субботники", 29 с е н т я б р я 1923 гН а п е ч а т а н рассказ в „Прожекторе", 1924, № 20, от 2 дек., стр. 6—12; издан
отдельной книжечкой в изд. Г. Ф . Миримановэ, М., 1924; текст дается по
„Прожектору".
241. Дырдоска. О времени написания см. примечания к п р е д ы д у щ е м у
№ . Н а п е ч а т а н о с подзаголовком: „(Посмертный р а с с к а з ) " в „Прожекторе",
1924, № 7 (29), от 15 апр.; стр. 9 — 1 2 . Вошло в посмертн.
сборник
„ Р а с с к а з ы " . М.—1924.—Л. Д а е т с я текст „Прожектора"; в ы в е р е н о п о рукописи.
242. Д е л а к у л ь т у р н ы е .
По С а м а р с к о й
губернии.
Н е напечатанная статья. Сохранилась в рукописи. Первоначальное заглавие: „Дела ш к о л ь н ы е " . Н а рукописи дата: 1 5 / Х — 2 3 г.
243. Б е с е д ы п о к о о п е р а ц и и . — „ К р е с т ь я н к а " , 1923, № 17,
окт., 25. Подпись: Д я д я
Саша.
244. С т а р ы й и н о в ы й с т и л ь . — „ К р е с т ь я н к а " , 1923, № 17,
OKT., стр. 33—34. Подпись: Н а с м е ш н и к .
245. П т и ч к а
в
клетке,
детский рассказ. — „ Р а б о т н и ц а " ,
1923, № 10, отд. „ М а л ы м ребятам", стр. 40. Вошло в сборник „Артисты".
246. З о л о т о й . — „ К р о к о д и л " , 1923, № 38 (68), стр. 1106. Подпись: А. Н е в е р о в .
247. Я п о н с к о е з е м л е т р я с е н и е . Н а п и с а н о осенью 1923 г.;
где было напечатано, найти не удалось.
248. М у ж и ц к о е г о р е.—„Крокодил", 1923, № 42 (72), от И
ноября, стр. 1166. Подпись: Д е р е в е н с к и й .
249. К а к к р о к о д и л в д е р е в н ю п о п а л . ( С л у ч а й
из
ж и з н и ) . — „Крокодил", 1923, № 42 (72), от 11 ноября, стр. 1170.
Подпись : А .
Неверов.
250. С в а д ь б а . — „Крестьянка", 1923, № 19, ноябрь, стр. 15—16.
251. Ш к р а б ы . — Н а п е ч а т а н о в сборнике „Рол", кн. 3, изд. „ З е м л я и
Ф а б р и к а " , М., 1924, стр. 15—54, откуда и перепечатывается; сверено с рукописью. В конце тескта дата: „1923 г., 19 ноября, Москва". Часть рассказа

( конец — гл. 6 и 7) под заглавием „ Б р е д " была перепечатана в „ К р а с н о й
Н и в е " , 1924, № 10, стр. 232—235.
252. О ч е р к и с о в р е м е н н о й д е р е в н и . 1. У с е л ь с к и х
у ч и т е л е й . З а м е т к а , н а п и с а н н а я после поездки в С а м а р . губ., летом
1923 г. Н а рукописи дата: 24;XI—23. Н а п е ч а т а н а в книге H. Н .
Ф а т о в а „А. С. Неверов. О ч е р к жизни и творчества", изд. „ П р и б о й " ,
Л., 1926, стр. 204—205. 3. Ш т а н ы и р у б а х и .
Н е окончено.
Сохранилось в рукописи; 2-го „ о ч е р к а " не сохранилось; может быть,
его место должен был з а н и м а т ь № 262.
253. В е н ч и к и. — „ К р о к о д и л " , 1923, № 44 (74), от 25 ноября,
стр. 1202. Подпись: А .
Неверов.
254. С т р о г и й м у ж . — „ К р е с т ь я н к а " , 1 9 2 3 , № 20, ноябр., стр. 17—18.
255. С к о р а я п о м о щ ь . — • „ К р о к о д и л " , № 46 (76), 1923, от
9 дек., стр. 1230. Подпись: А . Н е в е р о в .
256. Н а ч и т а л и с ь , к а к м е д у н а п и л и с ь . — „ К р о к о д и л " ,
1923, № 47 (77), от 16 дек., стр- 1243, подпись: А . Н е в е р о в .
257. В с у х о м я т к у . — „ К р о к о д и л " , 1923, № 48 (78), от 2 3 дек.,
стр. 1270. Подпись: С в о й с к и й .
258. Ч у д е с н а я
березка.—„Крестьянка",
1923, № 22, дек.,
стр. 30—31. Подпись: Н а с м е ш н и к .
259. Повесть о бабах. Начало б о л ь ш о й вещи, рассчитанной, по словам
А . С. Н е в е р о в а , „листов на 15", в которой он хотел и з о б р а з и т ь в с ю тяжесть
положения ж е н щ и н ы как до-революционной, так и р е в о л ю ц и о н н о й русской
деревни, а также вывести новый тип ж е н щ и н ы , борющейся з а свои права.
Повидимому, именно об этом п р о и з в е д е н и и говорил Неверов, когда писал
в своей автобиографии:
„ Е д и н с т в е н н ы м моим желанием, которое я бы хотел художественно
п р е т в о р и т ь в жизнь, было — это во всей красоте и величии п о к а з а т ь женщину, так несправедливо у н и ж е н н у ю мужчинами, несправедливо оплев а н н у ю ц е р к о в ь ю в прежних ее канонах, как дьявольский сосуд греха и
мерзости. В этом отношении, по примеру святых отцов и пророков,
делает перед ж е н щ и н о й величайшее преступление и о г р о м н а я ч а с т ь
нашего общества. О с о б е н н о тяжела и трагична судьба ж е н щ и н ы крестьянки, ж е н щ и н ы - р а б о т н и ц ы " .
П е р в ы е шесть глав этой повести напечатаны в сборнике памяти Н е в е р о в а —
„ А . С. Н е в е р о в " , М.—1924,—Л., стр. 137—174, и вошли в с б о р н и к „Повесть
о б а б а х " и др. рассказы М.—1924—Л., откуда и перепечатываются. С в е р е н о
с рукописью, в которой имеются даты, у к а з ы в а ю щ и е на время р а б о т ы над
„повестью" (17/Х — 23 г., 11/Х, 26/Х — в конце 5-ой главы). К р о м е того, сохранился н е б о л ь ш о й отрывок в рукописи, которой печатается
впервые
(в конце).
260. Сильный характер. Печатается в п е р в ы е по рукописи, на которой имеется подзаголовок: „Рассказ", и дата: „29 н о я б р я " .

261. Про него. Н а п е ч а т а н о в „ К р о к о д и л е " ( ? ).
писи, с значительными авторскими исправлениями.

Печатается по руко-

262. В к о м м у н е „ Р о з а " . Написано о с е н ь ю 1923 года, после
поездки Неверова в Самар. губ. В о с п р о и з в о д и т с я в п р и л о жениях.
263. К а к у нас война была. Р а с с к а з м а л ь ч и к а .
Напечатан
в детском журнале „Искорка", 1924, № 1, стр. 3 — 9; Подпись: А. Н е в е р о в . Дается текст по журналу „ И с к о р к а " . С в е р е н о с рукописью.
264. Э л е к т р и ч е с т в о , детский рассказ. Вошел в сборники „ Н о в .
дет. библиот." и „ А р т и с т ы " . П е р е п е ч а т ы в а е т с я
в
приложениях.
265. К а к в о л к з а й ч е н к а л о в и л , детский рассказ. Вошел
в сборник „ А р т и с т ы " .
266. П о д р у ж к и , детский рассказ. Вошел в тот же сборник.
267. Т р у д н а я з а д а ч а , детский рассказ. Вошел в сборники :
„Нов. дет. библ." и „ А р т и с т ы " .
268. С т р а ш н ы й з а м о к , детский рассказ. Вошел в сборники :
„ А р т и с т ы " и (под заглавием „ М а л е н ь к и й с л е с а р ь " )
в „Нов.
дет. библ.".
269. Б о р ь к и н р а с с к а з ,
детский рассказ. Вошел в сборник
„ Б о р ь к и н рассказ".
270. Д е т с к и й д о м , детский рассказ. Вошел в сборник „ Б о р ь к и н
рассказ".
271. Г л и н я н ы й с о л д а т , детский рассказ. Вошел в с б о р н и к и :
„Нов. дет. библ." и „ Б о р ь к и н рассказ".
272. О ч е м
говорили
куклы.
Н е н а п е ч а т а н о ( ? ).
273. К а к ж и л и к у к л ы и ч т о с д е л а л о л о в я н н ы й с о л д а т и к , детская сказка. В ы п у щ е н а отд. книжкой, изд. Мириманова, М., 1924.
274. С т р а ш н ы й г р и б , детский рассказ. Н а п и с а н в 1923 г.
275. А м е р и к а н с к а я с к о р о с т ь . Н а п и с а н о в 1923 г.
276. З е м л я н и ч к а .
Написано в 1923 г.
277. Х р о м о й в о р о б е й .
Написано в 1923 г.
278. Ч у д о ч у д е с н о е . — „Крестьянка", 1924, № 1, я н в а р ь ,
стр. 27 — 28. Подпись: Н а с м е ш н и к .
279. С б е р е г а л к а . — Т а м же, стр. 4 — 5. Подзаголовок, обвед е н н ы й черной к а й м о й : „Последний рассказ А. С . Н е в е р о в а " .
280. П у т е ш е с т в е н н и к и . - „Крокодил", 1924, № 4 (84), февраля 29, стр. 11, подзаголовок: „(Посмертный ф е л ь е т о н ) " . Подпись:
А. Н е в е р о в .
281.
ского

Христианская
кончина
дьячка
п р и х о д а . — „Крокодил", 1924, № 5.

из

Покров-

282. Царская встреча. Повидимому, последнее п р о и з в е д е н и е , написанное Н е в е р о в ы м . Н а п е ч а т а н о в „Красной Г а з е т е " , 1924, № от 22 я н в а р я
(в день памяти 9 января), откуда и перепечатывается.

1920 — 1923 г.г.
283. Маленькие рассказы. Н а п и с а н ы в р а з н о е время, с 1920 по 1923 г.
Восемь из них напечатаны в „ К р а с н о й Н о в и " , 1922, кн. 3 (7); стр. 3 — 7.
Все вошли в книжку „Радушка", изд. „ З е м л я и Ф а б р и к а " , М . — Л . , 1924 год.
Посвящение: „Молодости своей п о с в я щ а ю эту книгу".
З д е с ь соблюден
порядок этой посмертной книжки. Текст сверен с чистовой рукописью.
I. Р а д у ш к а . Впервые н а п е ч а т а н о в сборнике „ С в и т о к " , № 3,
М. 1924, изд. „ З е м л я и Ф а б р и к а " , стр. 25—26. Д а т а : 1923.
II. Цветок. Вошло в „ Р а д у ш к у " . Д а т а : 1923.
Ш. Поэма о женщине. Н а п е ч . в п е р в ы е в сборнике „ С в и т о к " ,
№ 3, М. 1924, стр. 2 2 - 2 9 . Вошло в „Радушку". Д а т а : 1923. Текст
дается по чистовой рукописи.
IV. Птица малая.
Н а п е ч . в п е р в ы е в „Свитке", № 3, стр. 27,
вошло в „ Р а д у ш к у " . Дата: 1923.
V . Отрывной календарь. Н а п е ч . в альманахе „ С о в р е м е н н и к и " ,
№ 1, М. 1923, стр. 4 3 — 49. Вошло с некоторыми
изменениями
в „ Р а д у ш к у " , дата: 1922.
VL
Счастье. Впервые напеч. в „Красной Н о в и " , 1922, кн. 3,
вошло в „ Р а д у ш к у " , написано в 1920 году.
ѴП. Любовь. Впервые
напеч. в „Красной Н о в и " , 1922, кн. 3,
вошло в „Радушку". Дата: 1922.
ѴПІ. Горе. Впервые напеч. в „ К р а с н о й Н о в и " , 1922, кн. 3, вошло
в „ Р а д у ш к у " . Д а т а : 1922.
IX. Человек без одежды. Н а п е ч . впервые в „ К р а с н о й Н о в и " ,
1923, кн. 3; вошло в „ Р а д у ш к у " , дата: 1922; но в сохранившейся черновой рукописи имеется поставленная рукою Н е в е р о в а дата : „ а п р е л я
8 д н я 1 9 2 1 г о д а " . Текст дается по чистовой рукописи.
X. Чертенок. Впервые
напеч. в журнале
„Корабль",
1923»
№ 1 — 2 ( 7 — 8 ) , янв., стр. 8, дата: 1921, — под о б щ и м заглавием:
„Маленькие р а с с к а з ы " . Вошло в „ Р а д у ш к у " . В сохранившейся черновой р у к о п и с и — д а т а : „ 1 9 2 1 г о д, 8 а п р е л я " .
XI. Бродячий поэт. Н а п е ч . в п е р в ы е в журнале „ К о р а б л ь " , 1923,
янв., № 1 - 2 (7— 8), стр. 8 , — п о д о б щ и м заглавием „ М а л е н ь к и е расс к а з ы " . Д а т а : 1921. В сохранившейся черновой рукописи более точно:
„17 а п р е л я 1 9 2 1 г.". В „ Р а д у ш к е " — д а т а : 1922—или ошибка, или
о з н а ч а е т в р е м я окончательной отделки.
XIL Свинья н небо. Н а п е ч . в п е р в ы е в „ К р а с н о й Н о в и " , 1912,
кн. 3; также в „Корабле", 1923, янв., № 1 — 2 (7—8), в „ Р а д у ш к е " —
д а т а : 1922.
XIII
Ж у к , получивший свободу. Н а п е ч . в п е р в ы е в „ К р а с н о й
Н о в и " , 1922, кн. 3; вошло в „ Р а д у ш к у " . Н е датировано. Текст сверен
с чистовой рукописью.
XIV. Воробей. Напеч. впервые в „ К р а с н о й Н о в и " , 1922, кн. 3; вошло
в „ Р а д у ш к у " . Н е датировано. Текст сверен с чистовой р у к о п и с ь ю .

X V . Аннушка. Н а п е ч . впервые в „ К р а с н о й Н о в и " , 1922, № 3;
вошло в „ Р а д у ш к у " . Текст сверен с чистовой рукописью.
Написано
в 1920 г.
XVI. Поэту. В п е р в ы е напеч. в „ К р а с н о й Н о в и " , 1922, № 3; вошло
в „ Р а д у ш к у " . Д а т а : 1920. Текст сверен с чистовой рукописью.

Неизвестных

лет

284. И з м е н а . П о в е с т ь А. С к о б е л е в а . Сохранилась рукопись начала повести (три первых главы). П и с а н о от руки по старому
правописанию, из чего можно заключить, что повесть написана д о
революции.
285. В путь - дорогу. Н а п и с а н о в Самаре р а н ь ш е рассказа „Десять
т ы с я ч " , черновой текст которого имеется на обороте одной и з рукописей
этого рассказа. Н е окончено. Сохранились две рукописи, одна первоначальная, без исправлений, и другая, с з н а ч и т е л ь н ы м и исправлениями, но
дефектная. Печатается текст этой второй рукописи (с начала и почти до
к о н ц а 3-й главы, кончая словами: „ Н а дворе всхрапывают лошади...", затем
из 4-й главы, со слов: „В а м б а р он заходит с большим неудовольствием..."
и до: „В избе в этот д е н ь светло и просторно..."). О с т а л ь н о е восполняется
по первой, н е и с п р а в л е н н о й рукописи.
286. И з моей жизни. Н е окончено. Н а п е ч . в п е р в ы е в с б о р н и к е „Повесть
о бабах и другие расск.", М.—Л., 1924,—изд. „ З е м . и Ф а б р . " , откуда и перепечатывается. Текст сверен с рукописью; в ней имеется подзаголовок:
„Рассказ".
287. Изобретатель. Печатается в п е р в ы е по рукописи. Рассказ написан в Москве и должен б ы т ь отнесен к 1 9 2 2 — 2 3 г. г.
288. Лагери. И з з а п и с н о й к н и ж к и к р а с н о а р м е й ц а .
Печатается
в п е р в ы е по рукописи. Н е окончено. Можно полагать, что рассказ написан
в 1923 году.
Неоконченные наброски.
В рукописях Н е в е р о в а сохранилось несколько н е о к о н ч е н н ы х набросков, относящихся, повидимому,
к последнему времени жизни писателя. Т а к о в ы :
а) К л а д б и щ е .
Рассказ.
б) П о к а б е з з а г л а в и я . Р о м а н . I. Ш а п к а .
в) Д о м и к с у м а с ш е д ш и х .
Перед з а г л а в и е м в рукописи написано: „ П е р в а я р е д а к ц и я " . В конце: „ И июля, 12 ч. 35 м. вечера".
г) Т р у п и к . В к о н ц е дата: „23 ноября 1923 г.".
д) Г о р ь к а я р а д о с т ь . И з р о м а н а . Н а п е ч а т а н о в с б о р н и к е
„ Н а ш т р у д " , № 2, 1 9 - 4 , стр. 78 — 80.
е) С ш е ф и л и.
ж) К о л д у н .
з) Б е с с о н н ы е
ночи.
и) И в а н И в а н ы ч .

к)
л)
м)
н)
о)

Веревочка,
Гадалка.
На
отлучку,
„ Н а д а ч е".
„ О б щ и м и с и л а м и " , н е о к о н ч е н н а я пьеса.

К р о м е того, в тетрадях Н е в е р о в а сохранилось много п е р в о н а ч а л ь ных набросков, материалов, з а п и с е й . Все это представляет большой
интерес, т а к как дает возможность п р о н и к н у т ь в с а м у ю „творческую
л а б о р а т о р и ю " писателя. Эти м а т е р и а л ы Н е в е р о в ценил, т а к что даже
н е к о т о р ы е и з них переписывал на м а ш и н к е — п о д з а г л а в и е м „Материал".
Н е к о т о р ы е из этих материалов б ы л и использованы, напр., д л я „Гусейлебедей". Большинство осталось н е и с п о л ь з о в а н н ы м и . Л ю б о п ы т н а одна
из с о х р а н и в ш и х с я тетрадей, в к о т о р у ю Н е в е р о в переписал наброски
из з а п и с н ы х книжек; она носит следующее заглавие: „ А л е к с а н д р
Неверов. Запись народных
выражений,
отдельных
с л о в , с ц е н о к с н а т у р ы и п р о ч . 1920. С е н т я б р я
29 д н я .
С а м а р а " . Н а следующей с т р а н и ц е — з а г л а в и е : „ К р е с т ь я н е " . З а т е м
20 стр. з а н я т ы текстом ( „ В ы р а ж е н и я " , „ Ф и г у р ы " , „Мысли", „ С ц е н к и "
и т. д.); далее идет р я д чистых листков; потом, на з а г н у т о м листке,
заглавие: „Горожане", и 22 стр. текста; остальное чистое.
ПРИЛОЖЕНИЯ
I. Детские рассказы. Подготовлены к печати Н е в е р о в ы м . В сборник
вошло 14 рассказов: (1. Б о р ь к и н рассказ; 2. Волк н а стене; 3. Жучка;
4. С а н ь к а х р а б р ы й ; 5. Т р у д н а я задача; 6. Г л и н я н ы й солдат; 7. С т р а н н ы й
замок; 8. Коллектив; 9. Коммуна; 10. Д е т с к и й дом; 11. Революция; 12. Ленин;
13. Электричество; 1 4 . Артисты). С о б р а н и е рассказов имеет п о с в я щ е н и е :
„ Д е т я м с в о и м : Б о р е и Н и н о ч к е п о с в я щ а ю " . П е ч а т а ю т с я три
лучшие р а с с к а з а : 1. Р е в о л ю ц и я . 2. Л е н и н . 3. Э л е к т р и ч е с т в о .
См.
в ы ш е примеч. к № № 216, 217 и 264.
II. Записки Неверова о поездке в Самар. губ.
В к о м м у н е „ Р о з а " (см. п р и м . к № 262).
III. П и с ь м о А. С. Н е в е р о в а к М а к с и м у Г о р ь к о м у і A. M.
П е ш к о в у ) , о т 1 7 о к т я б р я 1 9 2 3 г о д а . Это письмо не б ы л о отправлено, так как на почте не приняли з а к а з н о г о отправления в Г е р м а н и ю , где
находился тогда М. Горький.

СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
От

Издательства

5
1923 г. (продолжение

В садах
Полька-мазурка
Большевики
Красный сыщик
Дырдоска
Шкрабы
Повесть о бабах
Сильный характер
Про него
Как у нас война была.
Царская встреча

Рассказ мальчика
_

И
27
61
69
79
87
114
142
148
151
155

1920 — 1923 г.г.
Маленькие
рассказы:
Радушна
Цветок
Поэма о женщине
Птица малая
Отрывной календарь
Счастье
Любовь
Горе
Человек без одежды
^
Чертенок
Бродячий поэт
Свинья и небо
Жук, получивший свободу
Воробей
Аннушка
Поэту

. .

163
164
165
165
166
171
172
172
173
174
176
177
177
178
179
180

Неизвестных

лет

В путь-дорогу
И з моей жизни
Изобретатель
Лагери. И з записной книжки красноармейца

Стр.
183
199
206
213

ПРИЛОЖЕНИЯ
Детские рассказы:
Революция
Ленин
Электричество. Рассказ мальчика

221
221
222

Записки А . С. Неверова о поездке в Поволжье летом 1923 г.:
В коммуне „ Р о з а "
. .
Письмо А. С. Неверова к Максиму Горькому от 17 октября 1923 г. . .

224
227

Примечания

229

ИЗД-ВО „ЗЕМЛЯ И ФАБРИКА" („ЗИФ")
МОСКВА, К у з н е ц к и й Мост, 13.

Л Е Н И Н Г Р А Д , Проспект 25 О к т я б р я 13.

СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ
I.
Полное

собрание

Александр Неверов

сочинений

в

7-ти

ВЫШЛИ
Том

I. — А в д о т ь и н а
В

„

III. — Л и ц о

„

IV. — Г о л о д.
В

„

жизнь.

обложке)

ПЕЧАТИ:

р

Цен а
к

Р а с с к а з ы 1906 — 1916 г.г. 280 стр. . 2 . 4 0
2.65

и

белое.

Рассказы

и

пьесы

1917 — 1 9 1 9

г.г.
2. —
2.25

жизни.

Рассказы 1920 — 1921 г.г. 256 стр

2.25

папке

2.50

Рассказы 1920 — 1931 г.г. 196 стр

1.70

папке

1.95

V. — Т а ш к е н т — г о р о д х л е б н ы й .
1922 — 1923 г.г. 288 стр
В

трехцветной

папке

„

В

ИЗ

(в

папке

II. — Ч е р н о е
232 стр
В

тотах

Повести

и

рассказы
2.35

папке

2.60

П Е Ч А Т А Ю Т С Я :
VII. — Г у с и - л е б е д и .

Роман 1918 — 1923 г.г.

П о д р о б н ы й проспект о подписке на полное собрание с о ч и н е н и й
А . Н е в е р о в а высылается по п е р в о м у т р е б о в а н и ю бесплатно.

II. Федор Гладков
Собрание

сочинений

в

3-х

тотах

(под

О б л о ж к а худ. Д .

ВЫШЛИ
Том

I. — И з г о и .
В

„

' . . . . .

папке

1.45
1.70

конь.

Повести и пьесы. 180 стр

1.75

папке

III. •— Ц е м е н т .
В

автора)

ПЕЧАТИ:

Повести и пьесы. 144 стр

II. — О г н е н н м й
В

„

ИЗ

наблюдением

Митрохина

2.—

Р о м а н . 320 стр

2. —

папке

•

2.25

III. Вл. Бахметьев
Собрание

сочинений

в

3-х

томах

Обложка худ. С.
ВЫШЛИ
Том
„

I. — Н а з е м л е .
II.—Железная

ИЗ

(под

наблюдением

ПЕЧАТИ:

Рассказы. 172 стр
т р а в а . Р а с с к а з ы . 176 стр
П Е Ч А Т А Ю Т С Я :

III. — П о л ы е

воды.

автора)

Чехонина

Рассказы и пьесы.

1.75
1.80

Полное

собрание

с портретолг

сочинений
автора

в

12

томах

(под

наблюдением

и литературно-критическим

автора),

очерком

П.

М е д -

в е д е в а

О б л о ж к а х у д . Б.

ВЫШЛИ
Том

III. — С т р а ш н ы й
В

„

IV.

I. —
И. —
V. —
VI. —
VII. —
VIII. —
IX. —
X. —
XI. —
XII. —

2.30

папке

цветок.
.

. . .

Повести и р а с с к а з ы 224 стр.

сочинений

в

7-ми

Н. Ляшко
томах

(под

автора)

1.45

П Е Ч А Т А КГГ С Я:
Железная тишина.
Рассказы.
Радуга.
Рассказы.
В разлом.
Повесть.
С отарою.
Повесть.
Д о м е н н а я печ.
Повесть.
И

VI.
собран,

сочин.

в

10

сочинения

Г О Т О В Я Т С Я

томах

в

К

ПЕЧАТИ:

С. П. Подъячев

VII.
Избранные

наблюдением
Чехонина

В Ы Ш Л И
ИЗ
ПЕЧАТИ:
из заимки.
Рассказы. 132 стр

П Е Ч А Т А Ю Т С Я

Полное

.2.25
2.50

П Е Ч А Т А Ю Т С Я :
Автобиография.
Тайга.
Повесть.
Свежий ветер.
Рассказы.
Ватага.
Роман.
Пейпус-Озеро.
Повесть.
С п е к т а к л ь в с. О г р ы з о в е .
Ш у т е й н ы е рассказы.
Торжество.
Ш у т е й н ы е рассказы.
Д и в о д и в н о е . Ш у т е й н ы е рассказы.
Пьесы.
Ржаная Русь.
Очерки.
Улица.
О ч е р к и 1917 — 1918 г.г.

111. — Н и к о н

Том
I. —
„
II. —
„ IV. —
„
V. —
„ VI. —

.

•

О б л о ж к а худ. С.
Том

р в "!

Сибирские повести и р а с с к а з ы 200 стр. . 2 . 0 5

V.
Собрание

Кустодиева

папке

Колдовской
В

Гом

кам.

М.

ИЗ ПЕЧАТИ:

под

редакцией

И в .

К а с а т к и н а

Андрей Соболь
4-х

томах

(под

наблюдениелі

автора)

Том
I. — Ц ы г а н с к и й б а р о н .
Повести и рассказы.
„
II. — Л ю б о в ь н ' а А р б а т е .
Повести и рассказы.
„
III. — Ч е л о в е к з а б о р т о м .
Повести и рассказы.
„ IV. — К и т а й с к и е т е н и
Повести и рассказы.

С заказами и требованиями обращаться:
Москва, К у з н е ц к и й м о с т , 13. (Телефон 4-82-73) Изд-во „ З е м л я и
Фабрика".
•
Москва, С т о л е ш н и к о в
п е р . , 5. (Телефон 3-56-83). Магазин № 1
Изд-во „ З е м л я и Ф а б р и к а " .
Москва, Л у б я н с к и й п а с с а ж , п о м . № № 15 — 30. (Телефон 2-31-78).
О т д е л Книготорговли Изд-ва,
Ленинград, П р о с п . 25 О к т., 13. (Тел. 1-43-08; 1-54-52 и 95-99). СевероЗ а п а д н о е (Областное) О т д е л е н и е Изд-ва,
Харьков, Т р о и ц к и й п е р . , 2. Украинское Отделение Изд-ва.