ВСЕОБЩАЯ

ИСТОРІЯ ЛТНШРИ

СОСТАВЛЕНА 09 І0Г0ЧШШ И ШЪІШШ ІЗСЛДОВАіІІЙII

ПРИ УЧАСТІИ

РУССКИХЪ УЧЕНЫХЪ И ЛИТЕРАТОРОВЪ.

НАЧАТА ПОДЪ РІДАДЦІДЙ

ПРОДОЛА8ТС1 ПОДЪ РЕДАКЦІЕЙ ПРО». А. К.ИРПИЧНИКОЗА,

ТОМЪ ТРЕТІЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА

Славянскія и новогреческая литературы.—Западно-енро-
ПЕЙСКАИ ЛИТЕРАТУРА ВЪ ЭПОХУ ВОЗРОЖДЕНІЯ И ВЪ ВѢКЪ

ПСЕВДО-КЛАССИЦИЗМА.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
ИЗДАНІЕ КАРЛА РИККЕРА.

Невскій проси., д. № 14,

1888.

Г'"’	
ГНЕ КЕѴ» ѴСКК
рдвыс ывнакѵ

760165 А

ЛВТОК. ЬЕКОХ ЛЗ*І>
ТІЬЭЕЫ ЕОѴКОЛТЮМ8
К 1936 Ь.

1№
СОДЕРЖАНІЕ

І-й ЧАСТИ ТРЕТЬЯГО ТОМА.

Сгрли.

НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА СЛАВЯНСКИХЪ НАРОДОВЪ П. О. Морозова .

Литература болгаръ и сербовъ послѣ паденіи независимости . .	1

Итальянское возрожденіе на славянской почвѣ.—Дубровницко-дал 

и&тинская литература XV—ХѴП столѣтій.......................... 7

Русская литература средняго періода (XIII—XVII столѣтія) . .	16

Чешская 'итература въ эпоху гуситскаго движенія........... 35

Дальнѣйшая судьба чешской литературы въ XV столѣтіи. . .	58

Золотой вѣкъ чешской литературы и періодъ ея упадка ....	68

Польская литература XIV—ХѴП столѣтій...................... 74

Южно-славянское возрожденіе............................... 87

Западно-славянское возрожденіе............................118

Новая польская литература (ХѴПІ—XIX вѣка)..................150

Новая русская литература...................................188

КРАТКІЙ ОЧЕРКЪ ИСТОРІИ НОВОГРЕЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Д-ра
Перваноиоса...................................................  .	304

Время упадка (отъ завоеванія Константинополя до XѴШ столѣтія). 207

Подготовительный періодъ (ХѴІП столѣтія)..................215

Возрожденіе...............................................219

Греческая война за освобожденіе и новѣйшее время..........294

НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА ЗАПАДНО-ЕВРОПЕЙСКИХЪ НАРОДОВЪ..................

1.	Возрожденіе.—Начало гуманизма въ Италіи.-Изученіе
древнихъ въ средніе вѣка.—Петрарка.—Бсккачіо.—Марсидьи.—Саію-
тато.—Хризолоръ. А Кирпичникова...................,	. 236

2.	Вѣкъ возрожденія въ Италіи. Гуманисты XV в—Поджіо.—
Филельфо. • Эней Сильвій.—Валла. - Помпоній Лето,—Поэзія XV в.—
Братья Пульчи,—Альберти.—Лоренцо Медичи —Анджело Полиціано.—
Бенипенв—Боярдо. Санназаро. А. Кирпичникова..................249

3.	Итальянская литература XV вѣка. Бембо — Кастильоне.—
Аріосто. - Маккіавелли.—Гвиччардини.—Торквато Тассо. А Кирпич-
никова ....................................................  270
Ст-’аН

4	Гуманизмъ въ Германіи. „Братья доброй воли" — Вліяніе
Италія.—Знаменитѣйшіе гуманисты и ихъ борьба съ схоластикой.—
Рейхлинъ. — Эразмъ Роттердамскій. — Ульрихъ Гуттенъ. — „Похвала
глупости''.—„Письма темныхъ людей”. А. Кирпичникова .	. .	316

5.	Нѣмецкая національная литература отьначала рефор-
маціи до тридцатилѣткей войны. Лютеръ. — Гуттенъ. — Мур-
нѳръ.—Фишаргь.— Церковная иѣсвь,—Гансъ Саксъ.—Хроники.—На-
родныя книжки, II. Морозова ...	.......................356

6.	Испанія и Португалія въ эпоху возрожденія. Вѣкъ
Хуана П. — Виллена.—Саптиллано.—Хуанъ де Мена. Испанія въ
XVI вѣкѣ. — Босканъ и др. сторонники итальянской школы. Люксъ
де Леонъ.—Эрцилла.—Предшествен ники Сервантеса.—Монтемайоръ.—
Мендоса. — Алеманъ. — Рыцарскіе романы. — Сервантесъ.--Испанская
драма. — Селестина. — Лопе де Вега- — Кальдеронъ. — Португалія въ
эпоху возрожденія.—Калгоэпсъ. А. Кирпичникова................390

7.	Франція въ эпоху возрожденія. Итальянскіе туманисты во
Франціи.—Андрелини.—Наука.—Этьенъ де Боэси—Кхеманъ Маро.—
Рабле. — Натаю новой школы.-Дю-Беллей.— Ронсарь к плеяда —

Мовтэнь. А. Кирпичникова...................................442

8.	Англійская литература въ эпсху возрожденія. Томасъ
Моръ и ею Утопія. — Скэльтокь. — ЛиндсэЗ. — Уайэтть — Серрзй.
П. Морозова................................................460

9.	Англійская драма до смерти Шекспира. Сводныя ми-
стеріи. — Моралитэ. — Интерлюдіи Гейвуда. — Начатки серьезной
драмы-— Горбоду къ и др- предшественники Шекспира- — Лилли, —
Кидъ.—Марло.—Робертъ Гринъ,—Пиль.—Нашъ.- Лоджъ.—Шекспиръ.

Я. Стороженко............................................475

10.	Драматурги, современные Шекспиру. Бенъ-Джонсонъ я

его шкота. С. Варииръ....................................579

П. Англійская литература въ періодъ республики и
реставраціи. Подъемъ критической мысли — Религіозное дви-
женіе.—Джснь Баніанъ —Мильтонъ.—Начало журналистики.—Поли-
тическіе трактаты.—Гарринпснъ, Сидней, Бакстеръ и Фильмсръ,—
Гоббзъ —Естествознаніе.............................

Реставрація. Французское вліяніе,— Комическая поэма (Ботлсръ),
романъ (Афра Нэпъ). — Героическая трагедія—Комедія (Уичерли).—
Политическая литература. — Трагедія. - Отвзй и Драйденъ. Алеялъя
Веселовскаго..............................................598

ПСЕВДОКЛАССИЦИЗМЪ.............................................

12.	Французская литература въ эпоху псевдокласси-
цизма. - Фравція при Генрихѣ IV.—Малербъ.—Матури и ь Ренье.—
Агриппа д’Обинье. Пастушескій романъ во Фрапціи (Астрея).—Отель
Рамбулье.—Бальзакъ —Вуатюръ. —Французская Академія —Театръ въ
началѣ XVII ст.—Гарди. -Райанъ,—Мерэ.—Парижское общество въ
половинѣ XVII вѣка.—Жоржъ Склодери,—„Маріанна".—Корнель —
Расинъ. - Буало.—Янсенизмъ.—Паскаль. — Мольеръ.—Лафонтенъ. —
Перро. — Романъ ХѴЦ ст. —Ларошфуко. — Лабрюйерь.— Идиллія —
Боссюэтъ.—Фенелонъ. А. Кирпичникова .........	853
СТГЛВ.

Къ главѣ 10.

Шкоіа Шекспира. Бомовъ и Флетчеръ.—Фордъ.—Вебстеръ.—
Мессинджеръ. — Марстонъ — Миддльтовъ. — Деккеръ. — ГеВвудъ. —
Шерли.—Заключеніе. С. Бартера................................715

13.	Нѣмецкая литература въ вѣхъ академизма и псевдо-
классицизма. Тридцатилѣтнкя война.—Онидъ.—Первая Силезская
шкодя. — Флемингъ. — Дакъ. — Грифіусъ. — Логау.—Романъ (Цезень,
Гриммельсгаузенъ) —Вторая Силезская шкота. - - Гофмансватьдау,—
Логеиштейн». — Бухгольцъ. — Антонъ Брауншвейгскій. — Циглеръ. —
«Государственныя дѣйствія*. — Проповѣдь. — Духовная пѣсни —
Вейзе.— Движеніе въ наукѣ (Пуфевдорфъ, Юніусъ, Моргофъ, Тома-
зіусъ, Вольфъ).—Гюнтеръ. — Галлеръ. — Гагедсрнъ. — Готшедъ и его
школа.—Геллертъ.—Глеймъ. А. Кирпичникова.....................749

14.	Вѣкъ ложнаго классицизма въ Италія и на Пире-
нейскомъ полуостровѣ. Марини и его школа. - Тассони.—Буана-
ропи. — Сальваторъ Роза. — Тэсти. — Эпосъ.— Драма.—Бьямбера,—
Королева Христина.— Фяликайа.— Аркадійцы. — Вліяніе Франціи.—
Мегастазіо.—Гольдони.—Гоцци.................................

Испанія въ концѣ ХѴП в,—Антоніо де Солисъ.—Начало ХѴШ в,—
Люзав ь.—Изла.—Моратинъ и др.—Театръ........................

Португалія подъ властію Испанцевъ.- Освобожденіе.—Академія.—
Проповѣдь.—Французскій классицизмъ,—Борьба направленій. А. Кир-

пѵыихова ................... 782

ЙКЪ ПРОСВѢЩЕНІЯ ВЪ АНГЛІИ.......

15.	Англійская литература ХѴШ вѣка. Локкъ. — Деизмъ.—
Шефтсбэрн. — Мандевиль к ею „басня о пчелахъ*.— Дефоэ и его

Робинзонъ. — Свифты его „сказка о бочкѣ* и Гуливеръ. Отель и
Аддисонъ. — Попъ.—Семейный романъ.—Ричардсонъ.—Фильдингъ. —
Сколлетъ.—Стернъ.—Гольдсмитъ.—Шериданъ.—Джовсо нъ.—Народ-
ность въ поэзіи: Бернсъ. Алексѣя Весемвекаю ....... 802

МШ ШШТШ шшскш ншш

I. Ьпрмур* йлтл і серйп яклі идей іезшшкп.

(Пособія тѣ же, что и для древняго періода).

Косовская битва 15 іюня 1389 года положила конецъ существо-
ваяло сербскаго царства; четыре года спустя Болгарія раздѣлила
участь Сербіи. Настали долгіе вѣка пеограниченнаі’о господства осман-
ской орды, вѣка унизительнѣйшаго рабства я непроглядной тьмы.
Народъ, подавленный непосильнымъ игомъ, разоренными обезсиленный,
сдѣлался жертвою самой безпощадной эксплуатаціи. Турецкіе прави-
іеп выжимали изъ него послѣдніе соки; православная греческая
(фанаріотская) іерархія всѣми средствами старалась отнять у него
духовное сокровище, лишить его сознанія національности, памяти о
грошомъ, убить въ немъ человѣческое достоинство н обратить въ
вьючный скотъ. Наиболѣе сильные и богатые представители народа
«вмѣняли ему, принимали исламъ и становились на сторону враговъ.
Благодаря этому воздѣйствію турецко-фанаріотской цивилизаціи, отъ
втораго, въ силу своего географическаго положенія, болѣе всего
страдала Болгарія, славяне Балканскаго полуострова вскорѣ почтя
вовсе утратили и тѣ скудные остатки просвѣшенія и письменности,
вакіе еще существовали у нихъ въ XV вѣкѣ. Паденіе Византіи
(1453) окончательно лишило ихъ всякой надежды на чью-либо под-
держку. Вскорѣ послѣ того на Балканскомъ полуостровѣ не остается
уже ни одного уголка, гдѣ-бы турецкая власть не давала себя чув-
ствовать. Возрожденіе наступило слишкомъ поздно, когда память о
славной старинѣ почти совсѣмъ уже изгладилась, для болгаръ—въ
лиле время, для сербовъ—немного ранѣе.

вСЕОВЩАЯ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.—Т. III.	1
2 БОЛГАРСКАЯ и сербская литературы но бремя турецкаго нашествія.

Средневѣковая Болгарія, всецѣло погруженная въ аскетическія
мечтанія <не отъ міра сего», не оставила намъ ни лѣтописей, ни
историческихъ сочиненій. Въ нѣкоторыхъ памятникахъ находятся
указанія на лѣтописи, оправдывавшія образъ дѣйствій болгарскихъ
царей но отношенію къ сосѣдямъ; но для насъ эти лѣтописи погибли,
вѣроятно, потому, что не возбудили и въ свое время такого интереса,
какъ книги религіознаго содержанія, поднимавшія и рѣшавшія самые
дорогіе для человѣчества вопросы. Единственные сохранившіеся до
нашего времени историческіе памятники имѣютъ характеръ отрывоч-
ныхъ каталоговъ или родословій («Цароставпикъ»). Или же это —
компиляціи, составленныя па основаніи лѣтописей греческихъ или
русскихъ и очень бѣдныя свѣденіямп относительно самой Болгаріи.
Единственный болгарскій историкъ является въ XV столѣтіи, уже
послѣ паденія Византійской имперіи; его трудъ посвященъ, однако,
не Болгаріи, а сосѣдней славянской странѣ -Сербіи.

Даже въ продолженіе трагическаго періода мусульманскаго наше-
ствія богословіе продолжаетъ занимать въ литературѣ первое мѣсто;
болгарскіе епископы изощряютъ стрѣлы своего тяжеловѣснаго и пе-
дантическаго краснорѣчія не противъ невѣрныхъ, а противъ еретиковъ.
Количество монастырей увеличивается,—къ счастію для страны, такъ
какъ послѣ турецкаго завоеванія монастыри становятся единственными
убѣжищами угасающей національной мысли и безвозвратно гибнущей
болгарской письменности. Болгарія той поры была настолько богата
людьми учеными и книжными, что даже могла посылать ихъ въ
другія славянскія земли. Таковъ былъ, папр., Григорій Цамблакъ,
писавшій по-болгарски, по-сербски и по-русски, авторъ многихъ
поученій и нѣсколькихъ житій, отличающихся византійскою напыщен-
ностью и риторичностью слога, игуменъ сербскаго Дечанскаго мона-
стыря, а впослѣдствіи (1416) митрополитъ кіевскій; таковъ былъ и
Константинъ Костепчскій, прозванный «философомъ», авторъ
замѣчательнаго житія сербскаго «дессотаі Стефана, сына послѣдняго
сербскаго царя Лазаря, которое заключаете въ себѣ и общій очеркъ
сербской исторіи

Бѣдствіе, разразившееся надъ Болгаріей, не вызвало такихъ
.штературЕкхъ произведеній, въ которыхъ выразилась бы патріоти-
ческая скорбь писателей. Терновскій патріархъ Евеимій, бывшій
свидѣтелемъ смерти послѣдняго болгарскаго царя, Іоанна-Шитмана,
и разгрома болгарской столицы, осажденной сыномъ Баязета, Челѳби,
занималъ въ исторіи своего времени очень видное положеніе, но
ничего не разсказалъ объ этой эпохѣ. Нѣсколько написанныхъ имъ
житій болгарскихъ святыхъ пе представляютъ почти никакого исто-
рическаго интереса, Важное значеніе для письменности не только
болгарской, но кирилловской вообще, имѣли его труды по исправленію
текста священныхъ книгъ, сильно пострадавшаго отъ невѣжественныхъ
ІергТКЧИК-ВЪ.

Такимъ образомъ, всѣ мысли болгарскаго народа были поглощены
церковностью; она наложила на еге развитіе особенный, сильный
отаттскъ и сообщила ему исключительное направленіе.

Во можно ли сказать, что этотъ однообразный, односторонній
періодъ развитія былъ безплоденъ? Конечно, нѣтъ. Ревностно зани-
маясь переводами византійскихъ богословскихъ произведеній, Болгарія
помогала обогащенію литературы сосѣднихъ славянскихъ народовъ;
соемедоточивая в-ю умственную дѣятельность на религіи и звяпіен-
чомъ церковномъ языкѣ, она дала имъ силу и возможность пережить
турецкій гнетъ и фанаріотскую тирапнію. Если, не взирая на всѣ
бѣдствія. болгарскій языкъ, все-таки, продолжалъ существовать,—
этимъ онъ обязанъ трудамъ средневѣковыхъ монаховъ, епископовъ и
даже еретиковъ, о которыхъ мы говорили въ обзорѣ древне-болгар-
екой письменности.

Съ паденіемъ политической самостоятельности Болгаріи, всякая
умственная жизнь въ ней мяло по налу совершенно прекратилась.
Самый языкъ славянскій сдѣлался предметомъ гоненія со стороны
усердныхъ фанаріотовъ, желавшихъ стереть болгарскую народность
съ лица земли; только въ трехъ или четырехъ монастыряхъ, да въ
нѣсколькихъ, весьма отдаленныхъ отъ греческаго взора городахъ
продолжали еще раздаваться звуки этого языка; но и монастыри,
'зыиттіе нѣкогда центрами просвѣщенія, обратились мало по налу въ
центры невѣжества, гдѣ систематически истреблялись славянскія
шги и рукописи, уничтожалось все, что напоминало или могло бы
напомнить болгарамъ о ихъ прежней исторической жизни и литера-
турѣ, о ихъ связяхъ съ остальнымъ славянскимъ міромъ. Даже я
азбука славянская сдѣлалась, въ ХѴШ столѣтіи, совершенно неиз-
вѣстною большей части грамотныхъ болгаръ, которыхъ вообще было,
'равнительно, крайне мало, и которые усвоивали съ греческимъ
яѵкѵиъ греческій алфавитъ.

Болгарія, принимая непосредственно на себя всѣ удары турец-
каго господства, такимъ образокъ, заслоняла отъ тирановъ Сербію, ко-
торая, благодаря этому, находилась въ болѣе льготныхъ условіяхъ.
Турецкое правительство въ первое время послѣ завоеванія относилось
къ сербской народности съ гораздо большею терпимостью, чѣмъ къ
^этарской, и потому болгарскіе писатели, какъ Григорій Цамблакъ,
Константинъ Костенчскій и ученики Евѳимія, имѣли возможность
продолжать свою дѣятельность, переселяясь въ Сербію. Но затѣмъ и
и Доя сербовъ наступили тяжкія времена, когда административны г
і*
гнетъ и религіозный фанатизмъ турокъ побудили сербовъ массами
бѣжать изъ отечества и искать себѣ пристанища въ предѣлахъ Австріи.
Положеніе оставшихся на родинѣ вовсе не благопріятствовало развитію
литературы и вообще просвѣщенію; знаменитые старинные монастыри
заглохли, и литературная дѣятельность въ нихъ смѣсилась простымъ
переписываніемъ самыхъ необходимыхъ для богослуженія книгъ; на-
родъ не имѣлъ средствъ къ умственному развитію, но не утратилъ
своего національнаго самосознанія; напротивъ, опо постоянно поддержи-
валось и оживлялось упорною, героическою борьбою сербскихъ витязей
съ турками. Гайдучество существовало и въ Болгаріи, и въ этой
забичой, порабощенной странѣ являлись отдѣльныя личности, ставившія
себѣ цѣлью избивать притѣснителей и дѣйствовавшія, обыкновенно,
небольшими отрядами (четами); но въ Сербіи оно пустило особенно
глубокіе корни и, благодаря поэтическому складу народнаго характера,
содѣйствовало особенному развитію весьма богатаго, живаго и своенрав-
наго народнаго эпоса, которому подобнаго нѣтъ ни въ одной странѣ
Европы.

Славяне въ самыхъ старыхъ историческихъ памятникахъ пред-
ставляются племенемъ, особенно любящимъ поэзію и пѣніе. Славяне
южные, н спеціально сербы, въ древнѣйшія времена имѣли богатыр-
скія былины, прославлявшія подвиги и побѣды юнйковъ (витязей).
Положительныхъ свѣдѣній объ этомъ древнѣйшемъ эпосѣ мы, правда,
не имѣемъ; но если въ продолженіе столькихъ вѣковъ никакія об-
стоятельства, имѣвшія весьма глубокое вліяніе на жизнь, понятія и
развитіе народа, не въ состояніи были ослабить творческій духъ,
южно-славянскаго племени, живущій и до сихъ поръ, то мы въ правѣ
предположить, что тысячу лѣтъ тому назадъ, какъ и теперь, всякое
важное событіе, отражаясь въ народной жизни, вызывало цѣлый
циклъ эпическихъ сказаній Содержаніе большей части сохранившихся
до сихъ поръ старыхъ сербскихъ пѣсенъ таково, что переносясь
мысленно въ очень отдаленныя времена, даже и въ языческую эпоху,
мы не могли бы, съ этой точки зрѣнія, сдѣлать въ пѣсняхъ какія
либо важныя поправки. Таковы въ особенности такъ называемыя
«женскія» пѣснп, полныя самыхъ стародавнихъ воспоминаній.

Съ теченіемъ времени и форма пѣсенъ, и ихъ содержаніе измѣ-
нялись. Спайныя времена сербскихъ царей-Немакичей (ХП—XIV вв.)
оставили въ народной поэзіи глубокій слѣдъ, такъ что и до сихъ поръ
въ устахъ пѣвцовъ живутъ еще чрезвычайно обстоятельныя, почти
исторически вѣрныя сказанія .о св. Савѣ и его отцѣ, объ основаніи
монастырей въ Хилендарѣ, Студенипѣ, Михошевѣ; народъ до сихъ
поръ поетъ пѣсню о Милутинѣ У ротѣ II и его неплодной женѣ, а
лѣтописи сообщаютъ, что этотъ царь убилъ свою первую жепу за
неплодіе и вообще обращался съ своими женами очень жестоко; на-
родная пѣсня знаетъ и Стефана Уроша Ш, и трехъ братьевъ—Ву-
допина, Углепту и Гойка, и сильнаго царя Душана. Мѣста, въ ко-
торыхъ дѣйствуютъ эти пѣсенные герои — всѣ историческія, всѣ до
:яхъ поръ красуются на картѣ Сербіи.

Слѣдовавшая затѣмъ эпоха борьбы съ турками породила длинный
рядъ пѣсекъ, воспѣвающихъ отдѣльные эпизоды этой борьбы, начиная
съ трагической Косовской битвы до позднѣйшихъ проявленій серб-
скаго и болгарскаго гайдучества. Героемъ цѣлаго громаднаго никла
былинъ является знаменитый королевичъ Марко, представитель кол
лекткзной мысли, чувства, дѣяній и идеаловъ сербскаго народа. Эти
прекраснѣйшія и драгоцѣнныя произведенія народнаго эпоса имѣли
благодѣтельное вліяніе на народъ, поддерживая и постоянно возбуждая
въ немъ память о давней сербской славѣ и жажду мести за насилія
к всевозможныя оскорбленія со стороны мусульманъ. Рядъ подобныхъ
пѣсенъ не прерывается и до настоящаго времени, захватывая все
новые и новые факты и прославляя имена юнаковъ, безстрашно
рубившихъ турецкія головы.

Народныя пѣсни у сербовъ слагаются и въ наше время такъ же,
какъ слагались въ старину. Вотъ какъ описываетъ процессъ этого
творчества извѣстный собиратель памятниковъ сербской народной
поэзіи, Караджичъ: «Случится ли въ деревнѣ, въ облаяти или вообще
въ Сербіи какое-нибудь событіе, смѣшное или важяое, напр. украдутъ
у жениха невѣсту, убьютъ какого-нибудь гайдука, подерутся съ
нехристями и т. п., не пройдетъ и педѣлз, какъ пѣсня ужъ готова.
Кто пибудь, обыкновенно человѣкъ среднихъ лѣтъ или старикъ,
первый съимпровизируетъ слова на общенародный эпическій мотивъ,
а затѣмъ, если воспѣваемый фактъ принадлежитъ къ числу обще-из-
вѣстныхъ или, по крайней мѣрѣ, извѣстенъ всѣмъ жителямъ данкой
мѣстности, то на другой день ее поютъ уже многіе, передѣлывая,
измѣняя и дополняя, такъ что имя перваго слагателя тотчасъ же
забывается. Пѣсня, хотя бы и самая древняя, не есть мертвый кладъ;
ее всякій считаетъ своею собственностью и варьируетъ, какъ ему
вздумается. Способъ пѣпія зависитъ отъ содержанія пѣсни; вообще
можно сказать, что эпическія юнацкія пѣсни поются всѣ на одинъ
ладъ, нѣсколько заунывнымъ напѣвомъ, съ однообразнымъ аккомпани-
меатомъ гуслей (однострунный инструментъ, на которомъ играютъ
смычкомъ). Поются онѣ не ради мелодіи, а ради содержанія. Если
же пѣсня поется безъ гуслей, причемъ .главное дѣло въ напѣвѣ, а па
текстъ не обращается особеннаго вниманія, то это пѣсня—«женская»,
хотя бы ее пѣли и мужчины. Женскія пѣсни и размѣромъ отличаются
отъ юнацкихъ. Гусли есть у всякаго, въ особенности же у пастуховъ;
во всей сербской землѣ нѣтъ мужчины, который бы не умѣлъ играть
на этомъ нехитромъ инструментѣ, и очень многіе знаютъ по пяти-
десяти, даже по сту пѣсенъ».

Живой родникъ народнаго пѣснотворчества до сихъ перъ еще
не изсякъ въ юнацкихъ мѣстностяхъ Босніи, Герцеговины, Черногоріи,
южной Сербіи; на сѣверѣ этотъ духъ эпической импровизаціи уже
ослабѣваетъ; въ Срѣмѣ, Бачкѣ, Банатѣ юнацкія пѣсни поютъ только
нищіе слѣпцы.

Эта-то богатая и обильная поэзія и замѣняла сербскому народу
письменность и литературу до того времени, когда историческія об-
стоятельства сдѣлали возможнымъ національное возрожденіе Сербіи.
Литературная дѣятельность въ Сербіи и въ тяжелыя времена не
прекращалась, но предѣлы ея были крайне стѣснены. Книгопечатаніе
явилось здѣсь уже въ то время (1493), когда политическія силы
Сербіи безнадежно погибли подъ нашествіемъ турокъ. Перечитывая
предисловія и послѣсловія къ изданіямъ первыхъ сербскихъ типогра-
фовъ, мы видимъ, что сербы ухватились за печать, это могучее оружіе
противъ всякаго мрака, — какъ утопающій хватается за первый по-
павшійся предметъ, въ надеждѣ оградить отъ гибели церковную и
умственную жизнь народа. И дѣйствительно, книгопечатаніе поддер-
жало на нѣкоторое время падавшія народныя силы; но оно не могло
окрылить литературу и сообщить ей поступательное движеніе, не могло
измѣнить прежняго направленія мысли. Народъ отнесся къ типогра-
фіямъ пассивно, и онѣ остались единичными, не связанными между
собою явленіями; наука глохла и падала, а не шла впередъ. Книго-
печатаніе, въ концѣ концовъ, должно было пасть, не достигнувъ
своей пѣли, к литература осталась при тѣхъ же средствахъ, какія
были въ ея распоряженіи въ средніе вѣка. Словомъ, труды старин-
ныхъ сербскихъ печатниковъ и ихъ патріотическія заботы о распро-
страненіи книгъ были въ области умственной жизни тѣмъ же, чѣмъ
въ обыденной практикѣ были подвиги сербскихъ юнаковъ,—выраже-
ніемъ личнаго протеста противъ турецкаго насилія и своеволія.

Первыми дѣятелями южно-сл&вяяскаго книгопечатанія были
Юрій Черноевичъ и Божидаръ Вуковичъ, печатавшіе, преимуще-
ственно, церковныя и богуслужебпыя книги, кирилловскія и глаголи-
ческія. Съ паденіемъ сербскихъ типографій, въ продолженіе XVI- ХѴШ
столѣтій, книги доставлялись изъ Россіи, преимущественно изъ южно-
русскихъ типографій, имѣвшихъ важное значеніе въ исторіи славян-
скаго просвѣщенія.
Ьыгам і*зразпіе и ишгаіі мні. Д^рвици-датшсш итератора И—ІѴЕ
ГтсіЫ.

Іѵ. Кпки 1]еѵі^-81ксіп вкі. 81агі руевпіс;

Пгѵаівкі XV —XVI т]ек». 3 внп. ІадтеЬ,
1856—58.

ёаГаг.к.Р. Ое?сЬ. бвг вЁ(Ыа«івсЬеп Ьій-
гаіиг, В, II. Ргау, 1865.

Статьи В. Ягичаи Павича в* „РадЬ1*

Югогаав. академіи вау къ и искуствъ (Ка<1
уоЬояІ. ЛккІ. 2пшм1? і ст^еІсовСі) 1869,
т. IX и 1875, т. XXXI.

Еа далматинскомъ побережьѣ Адріатическаго моря, въ области,
центра инымъ пунктомъ которой былъ знаменитый въ исторіи славян-
скаго юга городъ Дубровникъ (Рагуза), развилась, и въ XVI столѣтіи
доетигіа высшаго своего процвѣтанія совершенно особая, своеобраз-
ная литература. Эта литература, пользовавшаяся тремя языками —
латинскимъ, итальянскимъ и сербскимъ-хотя и черпала свое содер-
жаніе отчасти изъ народной пѣсни, но своимъ развитіемъ обязана
вовсе не этовгу источнику; точно такъ же никакой связи не имѣетъ
оаа н съ старинной сербской книжностью. Источниковъ этой, совер-
шенно отдѣльной, литературы слѣдуетъ искать ннѣ сербской народ-
ности, что всего замѣчательнѣе, эта литература не была источви-
юнъ и современной, новой литературы сербо-хорватской, такъ что
/«еду ними нельзя найти органической связи.

Для того, чтобы опредѣлить причины этого своеобразнаго харак-
тера и значенія дубровницко-далматинской литературы, обратимъ
вниманіе на отношенія далматинскаго Приморья къ сосѣднимъ зем-
лямъ—чужимъ и южно-славянскимъ.

Далматинскіе города имѣли въ средневѣковой Европѣ совершенно
иное и гораздо болѣе важное значеніе, чѣмъ теперь. Въ XV вѣкѣ
Италія была самой цивилизованной страной въ Европѣ; Константино-
поль былъ центромъ обширной греческой имперіи и, не смотря на
византійскій застой, все-таки, былъ центромъ умственной жизни,
хранившимъ наслѣдіе древней образованности и литературы, черезъ
Константинополь, кпомѣ того, шелъ главный торговый путь ва азіат- ,
"хій Востокъ. Сухимъ путемъ караваны шли изъ Царьграда въ
Венэцію и въ остальную Европу черезъ Балканскій полуостровъ;
такимъ образомъ, жители полуострова находились въ постоянныхъ
сношеніяхъ, съ одной стороны—съ Царьградомъ и Салониками, съ
другой—съ городами далматинскаго Приморья, откуда былъ открытъ
широкій морской путь во всѣ концы свѣта. Такъ какъ жители этихъ
приморскихъ городовъ были единоплеменниками жителей Балканскаго
полуострова, то торговыя сношенія главнаго далматинскаго города,
Дубровника, съ полуостровомъ ничѣмъ не затруднялись и достигли
весьма обширныхъ размѣровъ. Съ конца XIV вѣка эта связь ста-
новится еще сильнѣе, благодаря тому, что при турецкомъ господствѣ
многіе сербы должны были покинуть свою родину и искать при-
бѣжища въ Далмаціи, которая была въ состояніи поддержать свою
независимость противъ турокъ.

'Готъ же Дубровникъ, имѣвшій тѣсныя свази со всѣми славян-
скими городами Балканскаго полуострова, гдѣ далматинскіе купцы
запасались сырьемъ и сбывали обработанные продукты,—имѣлъ важныя
торговыя сношенія и съ западной Европой. Дубровниякіе корабли
ходили по всѣмъ, извѣстнымъ въ то время, морямъ, а дубровницкіе
купцы вели обширныя дѣла и въ Италіи, особенно же—въ Венеціи,
и во всѣхъ портахъ Средиземнаго моря.

Кромѣ этого выгоднаго коммерческаго положенія, о результатахъ
котораго мы еще будемъ говорить впослѣдствіи, весьма важное влія-
ніе на далматинскую умственную жизнь имѣло еще слѣдующее об-
стоятельство. Населеніе этихъ городовъ издавна было смѣшано съ ро-
манскимъ элементомъ, остававшимся здѣсь отъ временъ римской импе-
ріи, которая завѣщала этому приморью много слѣдовъ классическаго
просвѣщенія. Къ этимъ-то остаткамъ латинской расы и латинской
культуры присоединился молодой славянскій элементъ, преимуще-
ственно въ городахъ, которые, въ силу своего географическаго поло-
женія, не могли заниматься ничѣмъ инымъ, кромѣ торговли: крутыя
скалы, почти отвѣсно падающія въ море съ боснійсао-герцеговинскато
плоскогорья, не поддаются сохѣ и плугу. Далматинскіе города скоро
пріобрѣли важное коммерческое значеніе, такъ какъ здѣсь сходились,
какъ указано выше, главнѣйшіе торговые пути, соединявшіе Западъ
съ Востокомъ. Благодаря этому условію, торговля въ Далмаціи до-
стигла значительной степени процвѣтанія. Разъѣзжая, по своимъ дѣ-
ламъ, по всѣмъ важнѣйшимъ городамъ тогдашней Европы, далма-
тинцы вездѣ имѣли возможность познакомиться съ высшею культу-
рою и цивилизаціею и усвоить тѣ иноземные порядки, которые пред-
ставлялись имъ заслуживающими подражанія. Такъ, въ Далмаціи
мы видимъ, напр., общинное самоуправленіе въ городахъ, уваженіе
къ законности, полную личную неприкосновенность и обезпеченность,
въ то время какъ сосѣднія славянскія земли еще терпятъ у себя не-
оіузданныхъ властителей. Постоянно стараясь сближаться съ силь-
нѣйшимъ сосѣдомъ и пользоваться его покровительствомъ, Дубров-
никъ въ продолженіе почти цѣлаго тысячелѣтія успѣть сохранить свою
свободу въ самыя бурныя эпохи, среди опасныхъ непріятелей, и
только въ 1808 году дубровницкая республика окончательно пала.
Вслѣдствіе правильнаго порядка внутренней государственной жизни,
благопріятствовавшаго развитію торговли, далматинскіе города мало
по налу чрезвычайно разбогатѣли и усилились. А съ богатствомъ и
благосостояніемъ является, какъ извѣстно, и образованность.

Развитію этой образованности вс многомъ благопріятствовала связь
далматинскихъ городовъ съ Италіей). Эта связь была не только ком-
мерческая. Знаніе итальянскаго языка, развившееся благодаря тор-
говлѣ и благодаря присутствію въ этой области итальянскаго эле-
мента, о которомъ лы говорили, знаніе латинскаго языка, какъ языка
западной церкви, къ которой издавна принадлежала Далмація, связп
съ Римомъ, какъ центромъ этой церкви, таковы были готовые, есте-
ственные пути для итальянскаго вліянія. Если къ этому прибавитъ
еще, что далматинскіе города находились съ Италіей въ непосред-
ственномъ сосѣдствѣ, что черезъ нитъ шля торговыя сношенія Италіи
съ Востокомъ, что въ Италіи они искали и находили формы устрой-
ства общественнаго и государственнаго, то мы получимъ цѣлый рядъ
важныхъ причинъ, въ силу которыхъ эти города должны были стре-
миться къ тѣсному сближенію съ Италіей н испытывать на себѣ
рѣшительное вліяніе послѣдней во всѣхъ отношеніяхъ, въ томъ числѣ
и въ ляі- ратурномъ.

Умственное .движеніе, начавшееся въ XIV" — XV вв. въ Италіи,
неминуемо должно было захватить собою и Далмацію. Это движеніе
зачалось, во-первыхъ, подъ вліяніемъ арабской образованности и
поэзіи, которое шло изъ Италіи черезъ Провансъ и провансальскихъ
трубадуровъ, или непосредственно, черезъ Сицилію; во-вторыхъ, подъ
вліяніемъ возрожденія, поколебавшаго религіозную замкнутость и про-
будившаго жажду знанія. Въ концѣ XIII и началѣ XIV столѣтія
Италія имѣла уже Данта, Петрарку, Боккаччіо. и въ XV и XVI ст.
является цѣлый рядъ поэтовъ и гуманистовъ, изъ которыхъ одни
развивали ‘веселую науку» пѣснопѣнія, преимущественно эротиче-
скаго, а другіе распространяли знаніе классическихъ языковъ и ли-
тературъ. Какъ тѣ, такъ и другіе посѣщали и далматинскіе города.
Здѣсь начали основываться школы по итальянскому образцу; препо-
давателями въ нихъ явились ученые итальянцы, а впослѣдствіи и
ученые далматинцы. Послѣ разрушенія Константинополя турками
(1453), нѣкоторые изъ представителей византійской науки и литера-
туры (Іоаннъ Ласкари, Димитрій Халкокендилъ, Эммануилъ Ма-
рули, Павелъ Траханіотъ и др.) искали убѣжища въ Дубровникѣ
я, конечно, немало содѣйствовали распространенію здѣсь идей Воз-
рожденія.
Характерною чертою этого новаго движенія является употребле-
ніе въ поэзіи народнаго языка, которому, такимъ образомъ, былъ
открытъ путь въ литературу наравнѣ съ церковною и свѣтскою ла-
тынью. Это обстоятельство имѣетъ особенную важность для сербо-
хорватской литературы, такъ какъ дубровницко-далматинскіе поэты
стали употреблять народный языкъ по примѣру провансальскихъ и
итальянскихъ трубадуровъ. Проф. Ягить, въ своемъ изслѣдованіи о пер-
выхъ хорватскихъ лирикахъ*), доказываетъ, что итальянскіе подра-
жатели Петрарки и представители еге школы служили образцами для
поэтовъ дубровницкихъ. Въ числѣ этихъ поэтовъ, писавшихъ на на-
родномъ языкѣ, первое (по времени) мѣсто занимаютъ пятеро друзей
изъ города Сплѣта (Зраіаіо), жившіе между 1450—1530 гг.: Марко
Мйруличъ, Іеронимъ Пйпаличъ, Іеро Міртинчичъ, Никола Ма-
туличъ и Франьо Ббжпчевичъ. Они составили между собою лите-
ратурное общество для чтенія и критики своихъ произведеній; пи-
сали мелкія эротическія и религіозныя стихотворенія, посланія другъ
другу (что было въ общемъ обычаѣ у поэтовъ того времени), гапеги
рики и оды. Наиболѣе замѣчателенъ изъ нихъ Маруличъ, учившійся
въ падуансномъ университетѣ и славившійся своей эрудиціей. Онъ
много писалъ и по-латыни, и изъ этихъ сочиненій нѣкоторыя были
переведены на разные иностранные языки. Его стихотворенія на на-
родномъ языкѣ имѣютъ содержаніе преимущественно религіозное.

Одновременно съ этой сплѣтской плеядой являются въ Дубров-
никѣ поэты Шпігко Мёнчетичъ-Влаховичъ (1457—1501) и Юрій
Дйржичъ (1460—1510), первые представители собственно дубровниц-
кей лирики. Мбнчетичъ, по обычаю того времени, составилъ «пѣсен-
никъ» (сапзопіеге) изъ эротическихъ стихотвореній («Ріезпі Ііиѵегпэ»,
болѣе 350); Даржичъ, кромѣ того, писалъ кое-что въ драматической
формѣ. Въ Старомъ-Градѣ, на островѣ Гварѣ, жилъ поэтъ Ганнибалъ
Луцичъ (14ъ0—1534), человѣкъ образованный и богатый, много пу-
тешествовавшій по Европѣ. Отъ него остались: переводъ «Метаморфозъ»
Овидія, эротическія пѣсни, посланія и драма «Рабыня», содержаніе
которой язято изъ эпохи борьбы хорватовъ съ турками. Изъ числа
мелкихъ стихотвореній Луцича любопытна его пѣснь въ похвалу род-
ного города Дубровника, «славянскихъ Аеинъ»; здѣсь высказывается
и глубокое уваженіе къ свободной общшѣ, и любовь къ славянству,
погибающему подъ турецкимъ гнетомъ, и сожалѣніе о томъ, что сла-
вяне оставляютъ другъ друга безъ поддержки, и мольбы къ Вегу о
помощи противъ невѣрныхъ.

Ие имѣя возможности и надобности перечислять всѣхъ дуброн-
ницко-далмативскихъ поэтовъ, скажемъ только, что во-второй полэ-

•) В&а, IX.
вшѣ XV и въ началѣ XVI столѣтія число этихъ поэтовъ значительно
вофосло. Всѣ онл были послѣдователями Петрарки и писали преиму-
щественно въ эротическомъ родѣ. Большая часть ихъ принадлежала къ
предской аристократіи, хотя были между ними люди и вовсе не-
жшые. Таковъ былъ, иапр., Мавро Вётраничъ (1482—1576),
ссгазивдгій, кромѣ пѣсенъ, замѣчательный переводъ Эвршшдовой Ге-
кубы, изъ чего видно, что въ ту пору греческіе классики уже чи-
игсь въ Дубровникѣ въ оригиналѣ. Онъ написалъ также нѣсколько
истерій въ средневѣковомъ итальянскомъ стилѣ. Другой поэтъ, Сте-
панъ Гучетичъ, написалъ «Дервишіаду», сатирическую поэму, пред-
саишющую одно изъ лучшихъ и оригинальнѣйшихъ произведеній
хуііровшщкей литературы, выхваченное прямо изъ жизни. Ориги-
ныьноетью и жизненностью своихъ стихотвореній отличался также
Андрей Чубрановичъ (1500—1550), авторъ карнавальной поэмы
‘Цыганка* («ІеДіирка»), вызвавшей немало подражаній Во второй по-
минѣ XVI вѣка дубровницкая поэзія освобождается отъ исключи-
гельнаго вліянія итальянской лирики и начинаетъ искать источни-
ковъ вдохновенія въ народной жизни и пародней пѣснѣ. Староград-
скій поэтъ II. Гёкторевичъ, много вращавшійся въ средѣ простого
нарда, далъ первый опытъ поэмы въ народномъ духѣ, подъ загла-
віемъ ‘Ловля. рыбы и бесѣды рыболововъ» (ВіЬаще і гіЪагзко ргщо-
ѵагап)е). Сюда внесены, между прочимъ, и народныя пѣсни. Тотъ
ке поэтъ перевелъ «Лѣкарство отъ любви» Овидія и написалъ много
женихъ стихотвореній.

Дубровницкая драма, въ содержаніи и формѣ которой также, ска-
задь оригинальность этой литературы, также началась переводами
ладьянслихъ средневѣковыхъ мистерій. Первымъ оригинальнымъ
драматическимъ писателемъ былъ Никола Налёшковичъ (}1587),
зст&вившій семь небольшихъ комедій въ стихахъ; содержаніе этихъ
комедій взято изъ дубревницкой жизни. Кромѣ мистеріи, въ Дубров-
амъ проникаетъ и итальянская пастораль въ духѣ Тасей и Гварини,
итсрая находить здѣсь особенно ревностныхъ подражателей: Ветра-
югсъ, Налешковичъ, Маринъ Дйржичь и другіе обогащаютъ дубров-
нвжую литературу этого рода произведеніями. Наконецъ, высшей
степени своего развитія дубровницкая драма достигаетъ подъ перомъ
Ладьмотича.

Дубровницкая литература, по своему содержанію и направленію,
во многомъ представляетъ лишь звонкое эхо современной ей итальян-
ской поэзіи. Въ сочиненіяхъ Данта, Петрарки, Тасса, Аріоста, Гва-
Рйи и другихъ итальянскихъ поэтовъ можно найти образны и даже
сюжеты многихъ произведеній дубровнипкой поэзіи. Тѣмъ не менѣе,
несправедливо было бы думать, что дубровницкая поэзія во всѣхъ
отношеніяхъ есть не болѣе, какъ блѣдный отблескъ итальянской.
Дубровницкіе снимки во многихъ случаяхъ оказываются едва-ля не
выше своихъ итальянскихъ оригиналовъ; во всякомъ случаѣ, подра-
жаніе здѣсь было свободное, а не рабское; оно заключалось болѣе въ
общей манерѣ, въ топѣ изложенія, въ общихъ иногда сюжетахъ, но
не въ подробностяхъ развитія основной мысли, не въ выборѣ я груп-
пировкѣ частностей.

Съ другой стороны, въ дубровньцкой поэзіи встпѣчается много
указаній и намековъ, много красокъ и картинъ, взятыхъ изъ мѣстной
жигни, описаній городовъ и острововъ, сельскихъ занятій, событій
жизни общественной и фактовъ изъ славянской исторіи. Наконецъ,
эти произведенія, весьма многочисленныя и разнообразныя, имѣютъ
важное значеніе въ исторіи славянской литературы уже по тому одному,
чте въ нихъ мы находимъ столь высокую художественную прелесть
языка, которая надолго останется неподражаемымъ образцомъ. Это
замѣчаніе относится особенно къ той эпохѣ, когда дубровницко-дал-
матипская поэзія, продолжая развиваться формально и внутренно, и
мало но малу освобождаясь отъ иностраннаго (преимущественно итальян-
скаго) вліянія, достигаетъ явнаго и блестящаго расцвѣта въ произ-
веденіяхъ трахъ знаменитыхъ поэтовъ: Гундулича, Пальмотича и
Дасзрджича.

Иванъ Гундуличъ (по-итальяяски Ѳоліоіа, 1588—1633) родился
въ Дубровникѣ, въ аристократической семьѣ, и получилъ замѣчатель-
ное по своему времени образованіе. Въ качествѣ юриста, онъ зани-
малъ различныя государственныя должности, и въ то же время за-
пинался литературой, которой впослѣдствіи посвятилъ всѣ свои силы.
Началъ онъ свою дѣятельность переводомъ знаменитой поэмы Тасса
«Освобожденный Іерусалимъ» и другихъ выдающихся произведеній
современной ему итальянской поэзіи. Онъ написалъ также довольно
много драматическихъ произведеній въ духѣ той классически-идилли-
ческой драмы, наполненной лирическими изліяніями, какая господ-
ствовала въ то время зъ Италіи. Бь числѣ драмъ Гундулича нахо-
дятся «Галатея», «Діана», «Армада», «Похищеніе Прозерпины»,
«Клеопатра» и т. п. Нѣкоторыя изъ пихь прямо переведены съ
итальянскаго, нѣкоторыя представляютъ переработку обще-классиче-
скихъ сюжетовъ. Гундуличъ переводилъ также псалмы.

Изъ оригинальныхъ его произведеній прежде всего обращаетъ на
себя вниманіе лирическая поэма «Слезы блуднаго сына» (8иге зіпа
галгаеіпоёіі), рядъ мыслей, изложенныхъ въ чрезвычайно поэтической
формѣ, на тему извѣстной евангельской притчи.

Но вся сила искусства и таланта важнѣйшаго изъ дубрэвницкихъ
поэтовъ сказалась въ его эпической поэмѣ «Осмапъ», которой со-
зреженника пророчили безсмертную славу и которая до сихъ поръ
пользуется огромною извѣстностью еъ южно-славянскомъ мірѣ. Желая
выбрать такой сюжетъ, которой имѣлъ бы высокій поэтическій инте-
ресъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, далъ бы поводъ къ прославленію всего сла-
доэдва, особенно же его любимаго Дубровника, Гучд-тличь взялъ
предметомъ для своей эпопеи войну между поляками и султаномъ
Осмшоьъ (1621). Основную идею этой поэмы составляетъ борьба хри-
стіанства съ мусульманствомъ, слѣдовательно, тотъ же еамый мотивъ,
вмй лежитъ въ основѣ народнаго сербскаго эпоса. Такимъ образомъ,
/тндулитъ стоитъ на совершенно народной почвѣ; его міросозер-
цаніе отождествляется съ народнымъ, и его эпопея отличается отъ
юиелть былинъ только художественною «аесячениостью гіодер^автя
и изяществомъ формы, языка и стиха, удачнымъ подборомъ эпите-
товъ и сравненій. Патріотизмъ поэта выражается пъ восторженныхъ
обращеніяхъ къ Дубровнику, къ сербскому народу, во взглядахъ на
сербскую исторію и славу ея героевъ. Къ сожалѣнію, поэма Гун-
хухмча дошла до насъ не вполнѣ: 14-я и 15-я пѣсни ея до сихъ поръ
не отысканы, и неизвѣстно, затеряйы-ли опѣ въ позднѣйшее время,
ии самъ поэтъ не успѣлъ ихъ записать. Этотъ пробѣлъ пытались
пополнить: въ прошломъ столѣтіи Петръ Сбркочевичъ, ивънынѣш-
нехъ—Иванъ Мажураничъ; послѣдній удачнѣе. Сдѣланный Гундули-
чохъ переводъ. * Освобожденнаго Іерусалима» также не дошелъ до насъ,

Юній (Ѳіопо) Пйльмотичъ (1606—1657), потомокъ древней ду-
бржицкой фамиліи, получилъ образованіе подъ руководствомъ іезу-
итовъ и сначала пріобрѣлъ извѣстность, какъ латинскій поэтъ; но
оогозгь, іодъ вліяніемъ своего двоюроднаго брата, Гундулича, обра-
тился къ національной поэзіи и сталъ ревностно изучать народный
стыкъ. Любимымъ родомъ произведеній Щльыотича была драна,
Поэтическое творчество давалось ему очень легко, и многія его сочи-
ненія были, въ сущности, импровизаціями, разсказываютъ, что онъ,
обдумавъ планъ драмы, распредѣлялъ роли между своими молодыми
товарищами, такими же страстными поклонниками искусства, какъ
' онъ замъ, и каждому изъ нихъ прямо диктовалъ его роль сти-
хай. Въ выборѣ сюжетовъ онъ былъ, впрочемъ, мало самостояте-
ленъ: большая частъ ихъ заимствована изъ Виргилія, Гомера, Софокла,
Овидія. Тасса и др. Пальмотичъ былъ извѣстенъ также какъ сати-
рикъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ сочинитель духовныхъ гимновъ и пе-
реводчикъ псалмовъ. Большимъ почетомъ въ далматинской литера-
турѣ пользовалась его эпическая поэма «Христіадаі, вольная пере-
дѣлка латинской поэмы подъ тѣмъ же названіемъ духовнаго писателя
XVI в. Іеронима Виды.

Игнатій Джорджичъ (1676—1737), также пріобрѣтшій обширныя
научныя познанія подъ руководствомъ іезуитовъ, отличался большой
ученостью, трудолюбіемъ я плодовитостью. Онъ оставилъ много про-
изведеній на латинскомъ, итальянскомъ и харватскомъ языкахъ, исто-
рическаго, біографическаго и поэтическаго содержанія. Рано сдѣлав-
шись монахомъ (бенедиктинскаго ордена), онъ явился въ поэзіи пред-
ставителемъ религіозно-нравственнаго и дидактическаго направленія.
Таковы его стихотворенія «Вздохи кающейся Магдалины», «Славян-
скій псалтырь» и др. Впрочемъ, иногда Джорджичъ оставлялъ свои
духовные сюжеты и обращался къ сатирѣ; такъ, онъ написалъ цѣлую
шуточную поэму подъ названіемъ «Марупко и Лавица». Но въ его
время далматинская литература уже утрачивала свои связи съ серб-
ской народностью, все болѣе и болѣе увлекаясь подражаніемъ писате-
лямъ псевдо классической школы, которая, какъ извѣстно, пріобрѣла
въ Европѣ, со второй половины ХѴП столѣтія, преобладающее влія-
ніе. Начинается рядъ переводовъ съ французскаго изъ Корнеля, изъ
Мольера и т. п.; является торжественная, пудреная ода, и ориги-
нальныя черты дубровницко-далматинской поэзіи все больше и больше
сглаживаются подъ этимъ чужимъ наноснымъ вліяніемъ, не имѣю-
щимъ ничего общаго съ старинными славянскими традиціями.

Впрочемъ, и въ эпоху упадка, въ первой половинѣ ХѴШ столѣ-
тія, въ далматинскомъ Приморьѣ явился еще писатель, соединившій
въ своихъ произведеніяхъ художественную форму старой дубровниц-
кой поэзіи съ народнымъ содержаніемъ поэзіи новосербской, и этимъ
пріобрѣтшій огромную популярность. Это былъ Андрія Качичъ-
М<оінячъ (1690—1760), потомокъ далматинской княжеской фамиліи,
въ шестнадцать лѣтъ уже принявшій монашеское постриженіе. Пройдя
курсъ философіи и богословія въ Пештѣ, еще по старымъ схоласти-
ческий ь руководствамъ, онъ и самъ составилъ такое же руководство
и получилъ мѣсто профессора въ Манарскомъ монастырѣ. Онъ пере-
велъ затѣмъ пять книгъ Моисеевыхъ и нѣсколько пророчествъ, издан-
ныхъ впослѣдствіи подъ заглавіемъ «Кораблица» и много лѣтъ былъ
папскимъ легатомь въ Далмащи, Босніи и Герцеговинѣ. Повидимому,
это былъ самый заурядный монахъ, съ молодости засушенный схо-
ластикой и орденскими правилами и не обѣщавшій ничего особен-
наго. Но въ этомъ заурядномъ францисканцѣ вдругъ сказалась живая
душа и обнаружился замѣчательный талантъ и глубокое чувство любви
ко всему родному, народному. Со всею ревностью человѣка, внезапно
почувствовавшаго вокругъ себя присутствіе иного, до сихъ перъ чуж-
даго ему міра, Качичъ-Міошичъ предался собиранію и изученію па-
мятниковъ народной поэзіи и старины. Плодомъ этого изученія былъ
сборникъ, изданный подъ названіемъ «Пріятная бесѣда славянскаго
народа» (Каг^оѵог и^обпі лагосіа эіоѵіпхксда), но въ народѣ сдѣлав-
шйся кзвѣстаымъ болѣе подъ названіемъ </(ёсмариды> (Р]евпіагіса).
Чть книга иѣсенъ, въ лотсрыхъ, въ чрезвычайно привлекательной
дапгаеской формѣ, складомъ народныхъ преданій, излагается исто-
ра сербскаго народа, съ баснословныхъ временъ до позднѣйшихъ со-
бытій героической борьбы съ турками. Пѣсни Качича имѣли громад-
ный успѣхъ: многія изъ нихъ перешли въ народъ и сдѣлались общимъ
достояніемъ.

Этсгъ характеръ и цѣль книги, кругъ читателей, на которыхъ
она разсчитана и къ которымъ обращена, знаменуютъ уже эпоху
новыхъ литературныхъ взглядовъ и задачъ, о которыхъ мы будемъ
говорить впослѣдствіи.

Изъ этого краткаго обзора дубровницко-далматинской литературы
адао, что періоды ея процвѣтанія или упадка идутъ параллельно
съ періодами процвѣтанія или упадка литературы итальянской. Мы
ввдЬхи, что во времена итальянскихъ петраркустовъ и въ Дубров-
шѣ появляется множество эротическихъ поэтовъ; въ вѣкъ Аріоста
а Тасеа въ Дубровникѣ дѣйствуютъ Гундуличъ и ПАльмотичъ; когда
іезь Италіи развевается подражательность испанскимъ и француз-
симъ литературнымъ образцамъ, тогда и дубровницкая литература
падетъ Между тѣмъ, въ Европѣ ссвераіалпсь событія, ’імѣвіпія
мьма важное вліяніе на южпо-рсм&нскую литературу. Успѣхъ ре-
формаціи и вызванная ею борьба раздѣлила Европу на двѣ противс-
иіожяыя стороны, и Италія, родина первыхъ глашатаевъ свободнаго
мызганія, въ XVI ч особенно ііъ ХѴП з. обращается назадъ и въ
імературѣ становится вѣрною послѣдовательницею Испаніи съ ея
конфессіональной нетерпимостью. Поэтическій духъ замираетъ, и ли-
тература обращается въ подражаніе или въ холодную ученую ком-
змцію; возникаетъ и укрѣпляется мертвый и мертвящій псевдо-
иасотцизмъ.

Вообще говоря, далматинско-дубровнецкая поэзія, какъ по своему
"рогсхожденпо, такъ и по цѣлямъ, была скорѣе сословною, чѣмъ на-
родно». Въ городахъ Далмаціи, по образцу Италіи, составлялись ли-
тературныя общества или клубы, членами которыхъ бывали, боль-
шею частью, люди аристократическаго,«властельскаго => происхожденія;
устролвались литературные вечера (сплѣтская плеяда), домашніе спек-

(Пальмотичъ) и т. п., для которыхъ и писалась большая часть ли-
тературныхъ произведеній. Предназначаемыя первоначально для тѣс-
наів кружка друзей, эти произведенія распространялись преимуще-
ственно въ немногочисленныхъ рукописныхъ копіяхъ; потому-то изъ
громадной массы ихъ уцѣлѣла и обнародована лишь незначительная
ісы,въ сравненіи съ тѣмъ, что утратилось или остается еще до сихъ
горъ неизданнымъ. Народъ же не принималъ въ этсмъ блестящемъ
литературномъ движеніи никакого участія, такъ какъ въ то время о
развитіи въ пародѣ литературнаго вкуса и о распространеніи поло-
жительныхъ знаній не было еще и рѣчи. Естественно, что не имѣя
подъ собою твердой почвы, это движеніе, вызванное случайными,
внѣшними условіями и вліяніями и лишенное органической связи съ
предыдущею и послѣдующею эпохами сербской литературы, прекра-
тилось само собою, какъ только благопріятствовавшія ему условія
смѣнились неблагопріятными. Новая сербско-хорватская литература
отличается уже совершенно инымъ характеромъ, иными цѣлями и
стремленіями.

II. Р]Міаі литература средняго іеріа» (ХШ—МП стмій).

Татарское иго, тяготѣвшее надъ Русью въ продолженіе двухъ съ
половиною вѣковъ, не могло не имѣть весьма важнаго вліянія ка ея
дальнѣйшую исторію. Однимъ изъ самыхъ существенныхъ фактовъ,
обнаружившихся въ продолженіе этого долгаго періода, является пере-
мѣщеніе центра тяжести русской жизни съ юга на сѣверо-востокъ.
Южная Русь съ Кіевомъ, отрѣзанная отъ сѣвера татарами и вслѣдъ
затѣмъ попавшая во власть Литвы, находится съ этихъ поръ въ
совершенно особыхъ условіяхъ; на сѣверѣ и сѣверо-востокѣ начи-
нается новое движеніе, которое можно назвать исканіемъ государ-
ственнаго центра, имѣющаго служить точкою опоры для борьбы за
политическую и національную независимость. Среди соперничества
удѣльныхъ княжествъ, пользующихся, для взаимнаго обезсиленія,
покровительствомъ татарской орды, Москва, находясь въ наиболѣе
выгодныхъ условіяхъ, постепенно пріобрѣтаетъ значеніе именно такого
государственнаго центра, который былъ необходимъ для успѣшной
бсрьбы съ татарами. Московское княжество, сначала незначительное,
благодаря систематическч-послѣдовательной политикѣ своихъ прави-
телей, разростается все шире и шире и, какъ громадный полипъ,
вытягивая свои щупальца во всѣ стороны, мало по малу, безпощадно
всасываетъ въ себя всѣ крупные и мелкіе удѣлы и гордыя своею
свободою и торговымъ богатствомъ вольныя общины новгородскую и
псковскую. Почувствовавъ въ себѣ достаточно силы для рѣшительнаго
разрыва съ ослабѣвшей ордой, Москва кончаетъ съ татарами, и къ
началу XVI столѣтія является уже прочно сложеннымъ и централи-
зованнымъ по византійскому типу царствомъ, «третьимъ Римомъ»,
предѣлы котораго, благодаря успѣхамъ колонизаціи на сѣверѣ и
востокѣ, ростутъ не по днямъ, а по часамъ. Мѣстныя, областныя осо-
бенности все болѣе и болѣе сглаживаются подъ уравнивающимъ влія-
пекъ государственной централизаціи; Москва становится «пупомъ»
русской земли, средоточіемъ ея политической и умственной жизни, и
успѣшно выдерживаетъ борьбу съ сосѣднимъ государствомъ Польско-
ііговскимъ. Быстрое исчезновеніе мѣстныхъ особенностей исключаетъ
возможность областного сепаратизма, такъ что Москва не только бла-
іѵполучно переживаетъ кризисъ, порожденный въ началѣ ХѴІТ сто-
гііія внутреннею анархіею и внѣшними неудачами, но присоединяетъ
къ себѣ и южную Русь, съ ея исконнымъ центромъ—Кіевомъ и, та-
кихъ образомъ, довершаетъ великое дѣло объединенія, начатое въ
XIV вѣкѣ московскими князьями — «собирателями» русской земли.
Сложившееся, такимъ образомъ, окончательно, это громадное царство
мѣняетъ свой характеръ и вступаетъ, на рубежѣ ХѴШ столѣтія,
въ новый періодъ своей исторіи, характеризующійся стремленіемъ
усвоить внѣшнія формы европейской государственности и цивилизаціи
вообще.

Такимъ образомъ, повторяемъ, центральнымъ, важнѣйшимъ исто-
рическимъ фактомъ этого періода, обнимающаго болѣе четырехъ съ
половиною'столѣтій, слѣдуетъ считать возвышеніе Москвы. Этотъ
фактъ, вліяніе котораго отразилось на всѣхъ сторонахъ русской жизни,
яе могъ не сказаться и въ литературѣ, какъ ни слабо была связана
съ жизнью литература той эпохи, о которой мы говоримъ. Татарское
нашествіе, всего тяжелѣе обрушившееся па южную, кіевскую Русь,
«тормозило здѣсь развитіе образованности и литературы; съ копца
ХШ столѣтія литературная дѣятельность и книжное просвѣщеніе
переходятъ на сѣверо-востокъ, гдѣ начинается сначала мѣстное,
областное развитіе русской жизпи и литературы, а затѣмъ, объеди-
неніе политическое ведетъ и къ объединенію литературному, и мѣст-
ный особенности сказываются въ литературѣ все меньше и меньше.
Общій характеръ, такъ сказать, фонъ русской литературы, въ продол-
женіе всего средняго періода, нисколько не измѣняется; сумма знаній
и идей, завѣщанныхъ умирающею Византіекъ остается почти все время
въ одномъ положеніи, такъ что литература, обогащаясь количественно,
весьма мало развивается качественно. Въ то время, какъ въ Европѣ въ
ХШ- ХЕѴ вѣкѣ загораются уже довольно яркіе лучи свѣта, разгоняю-
щаго средневѣковой мракъ и озаряющаго новые пути для умственнаго
развитія человѣчества, русская жизнь, подъ тормозящимъ вліяніемъ
татарщины и византійской косности, слиткомъ долгое время не имѣла
выхода изъ тѣснаго, замкнутаго круга средневѣковой догматики и
фантастики, и только но второй половинѣ ХѴП столѣтія, когда исто-
рическія судьбы Россіи привели е.е къ необходимости сближенія съ
остальпою Европою, когда московское царство стало воспринимать въ
себя новые элементы,—въ жизни и литературѣ начинаетъ пробиваться

ододщад исторія аэти-атурн.—т. іи.	2
иная струя, болѣе соотвѣтствующая требованіямъ времени и дѣлаю-
щая возможною реформу Петра Великаго.

Литература разсматриваемой нами эпохи по своему характеру и
содержанію представляетъ двѣ, весьма значительныя въ количествен-
номъ отношеніи, группы произведеній. Первое мѣсто, конечно, зани-
маютъ произведенія религіозной догматики, морали и поэзіи; на вто-
ромъ планѣ стоятъ произведенія литературы болѣе или менѣе свѣт-
ской: историческія сказанія, путешествія, повѣсти оригинальныя и
переводныя, заимствованныя изъ Византіи и южно-славянскихъ земель,
или съ Запада, произведенія драматическія и т. и. Имѣя въ виду
представить здѣсь лишь общій очеркъ русской литературы, исторія
которой, конечно, извѣстна нашимъ читателямъ болѣе, чѣмъ исторія
какой либо изъ иностранныхъ литературъ, мы укажемъ только на
особенно выдающіяся и характерныя произведенія нашей старинной
книжности духовной и свѣтской, придерживаясь, но возможности,
хронологическаго порядка.

Татарскій погромъ, сопровождавшійся тяжкими налогами, пора-
бощеніемъ и вснкяго рода притѣсненіями, нарушилъ и затормозилъ
естественное теченіе русской жизни; при томъ преимущественно рели-
гіозномъ настроеніи, какое внушалось русскому народу его учителями,
эта великая бѣда объяснялась, какъ небесная кара за нечестіе п грѣхъ
русской земли, за княжескія усобицы и за соціальный безпорядокъ.
Эта тема развивается и въ лѣтописяхъ, и въ цѣломъ рядѣ проповѣдей
и поученій, среди которыхъ видное мѣсто занимаютъ проповѣди Вла-
димірскаго епископа Серапіона (ум. 1275), отличающіяся глубокою
задушевностью и простотою, Серапіонъ не призываетъ князей забыть
свои личные счеты я раздоры и соединить свои силы противъ об-
щаго врага; не призываетъ и народа къ борьбѣ съ иноплеменными
насильниками; твердо убѣжденный въ томъ, что на русскую землю
пролилась чаша небеснаго гнѣва, онъ обращается къ народу съ увѣ-
щаніями—покаяться и исправиться, «отступить отъ всѣхъ злыхъ
дѣлъ», молитвой и покаяніемъ стараться смягчить праведный гнѣвъ
Божій. Въ томъ же тонѣ написанъ и уставъ или «соборное гранило»
кіевскаго митрополита Кирилла (1274). Здѣсь главною виною народа
и, слѣдовательно, главною причиною бѣдствіи представляется «двое-
вѣріе, вѣрность народа старымъ, до-христіанскимъ привычкамъ и
обычаямъ, а также и нерадѣніе пастырей-учителей, не подающихъ
своей паствѣ хорошаго примѣра. Въ поэтической формѣ излагаетъ
тѣ жо взгляды лѣтописный «Плачъ русской земли», обращающейся
съ горькими упреками къ своимъ сыпанъ:

«Вижу, говорить она, какъ васъ отторгаютъ отъ нѣдръ моихъ,
какъ праведный судъ Божій предаетъ васъ въ немилостивыя руки
поятыхъ: вижу тѣ работы на плечахъ вашихъ. Я же безъ васъ,
моігь чадъ любимыхъ, остаюсь вдовою бѣдною и бездѣтною. Но кого
прежде маѣ оплакивать? Мужа ли? Чадъ ли любимілхъ? Вдовство
к -опустѣніе многихъ городовъ, честныхъ монастырей, святыхъ
іадгаей. лишеніе чадъ—учителей, священниковъ, властителей и
юрода*...

Таковы были первыя впечатлѣнія татарскаго ига. Общественная
неурядица, дошедшая подъ вліяніемъ этого бѣдствія до очень высо-
и4 степени, конечно, не могла благопріятствовать развитію образо-
ванія и книжности; въ то время полнаго отсутствія общественной
безопасности, когда, по словакъ Соловьева, имущество гражданъ пря-
пмь въ церквахъ, какъ мѣстахъ, наиболѣе, хоть и не всегда, на-
дежныхъ, сокровища нравственные также имѣли нужду въ Попас-
ть убѣжищахъ,—въ пустыняхъ, въ монастыряхъ. Только эти убЬ-
гад» и служатъ, въ продолженіе мрачной татарщины, единствен-
ныя? хранилищами книжнаго просвѣщенія; только здѣсь еще и про-
должается прежняя литературная дѣятельность, между тѣмъ какъ за
’тейлами этихъ убѣжищъ господствуетъ полный мракъ. Бъ духо-
венствѣ, спепіьлъъо въ чспаптествѣ. благодаря тѣмъ исключите-:ьво
г'3г.гопріятнымъ условіямъ, въ какія оно было поставлено въ эту
лоху, не переводятся книжные люди, въ монастыряхъ по-прѳжпему
живетъ и поддерживается византійская литературная традиція, про-
додаются лѣтописи, составляются объемистые сборники, переписы-
ваются книги, житія святыхъ и пр. Аскетическій идеалъ, внесенный
въ русскую жизнь первыми проповѣдниками христіанства, получаетъ
теперь преобладающее, рѣшительное вліяніе. Число монастырей, быв-
ипъ вмѣстѣ и центрами книжнаго образованія, и этапами колони-
ддге сѣвера и сѣверо-востока, постоянно возростаетъ; въ числѣ ихъ
особенное значеніе пріобрѣтаютъ монастыри: св. Сергія Радонежскаго
подъ Москвою (Троицкая Лавра), Кирилло-Бѣлозѳрскій, Сорскій, Во-
гоошикій и Соловецкій, гдѣ воспитались всѣ замѣчательные дѣятели
въ литературѣ той эпохи, гдѣ и до нашего времени сохранились
^тарныя библіотеки рукописей. Конечно, уровень монастырскаго
браэозанія былъ очень невысокъ самъ по себѣ; но внѣ монастырей
господствовало невѣжество во всей своей силѣ; слѣдовательно, внѣ
гокаетырей литературная дѣятельность была совершенно немыслима,
и развѣ только изрѣдка грамотный человѣкъ занимался чтеніемъ и
-•уписываніемъ тетрадокъ, особенно ему полюбившихся.

Въ русской письменности XIV и XV столѣтій особенно видное
чѣето занимаютъ поученія и посланія, переводныя (изъ сочиненій
ощовь церкви, преимущественно I. Златоуста), компилятивныя и
оригинальныя; при отсутствіи живой церковной проповѣди, которая
въ это время совершенно превратилась и возобновилась только во
второй половинѣ ХѴП вѣка, эти посланія служили единственнымъ
средствомъ распространенія религіозно нравственныхъ понятій въ
тѣсномъ кругу грамотнаго люда. Ватцпсчая въ себѣ немало данныхъ,
имѣющихъ интересъ для историка и археолога, въ литературномъ
отношеніи они не представляютъ ничего такого, что заслуживало бы
особеннаго вниманія, такъ какъ въ нихъ повторяются тѣ же общія
правила, какія были въ ходу и за двѣсти-триста лѣтъ передъ тѣмъ,
съ весьма незначительными измѣненіями. Можно сказать, что въ
этой (религіозно-учительной) области сумма идей оставалась постоянно
одна и та же до самаго XVI вѣка, когда въ умственной жизни рус-
скаго общества началось нѣкоторое оживленіе.

Для характеристики понятій, господствовавшихъ въ то время въ
русской грамотной средѣ, гораздо болѣе интереса представляютъ па-
мятники другого рода, каково, напр., посланіе новгородскаго архі-
епископа Василія (первой половины XIV в.) къ тверскому епископу
Ѳеодору, по поводу толковъ о земномъ раѣ. Авторъ посланія самымъ
категорическимъ образомъ подтверждаетъ существованіе на землѣ
какъ рая, такъ и ада, ссылаясь при этомъ на свидѣтельства «оче-
видцевъ*,—и.ш «хожденія» русскихъ паломниковъ къ святымъ мѣстамъ
и путешествія «землепроходцевъ», въ родѣ гверскаго купца Аѳанасія
Никитина, совершившаго въ 1466 г. путешествіе вь Ипдію.

Бѣдствія татарскаго ига, ярко отразившіяся въ народныхъ бы-
линахъ и пѣсняхъ, послужили предметомъ также и для цѣлаго ряда
литературныхъ произведеній. Съ конца XVI столѣтія въ лѣтописяхъ
и сборникахъ начинаютъ появляться «повѣсти» или сказанія о болѣе
или менѣе замѣчательныхъ историческихъ событіяхъ, изложенныя
согласно съ требованіями тогдашняго «украшеннаго» риторическаго
слога и обставленныя разными вымышленными, иногда очень поэти-
ческими, подробностями. Эти повѣсти издавна усвоили себѣ названіе
«умильныхъ», конечно, потому, что ихъ трогательное содержаніе вы-
зываетъ въ читателѣ чувство жалости и умиленія. Онѣ представляютъ
совершенно особенный литературный жанръ; это — попытки благо-
честивыхъ книжниковъ, проникнутыхъ религіознымъ міросозерцаніемъ,
создать эпосъ въ народномъ стилѣ; это—произведенія писателей, со-
хранившихъ, не смотря на свою—конечно, относительную—ученость
и отрѣшенность отъ жизни, живую связь съ народностью. Въ ряду
этихъ сказаній особенно замѣчательны тѣ, которыя относятся къ важ-
нѣйшему событію въ русской жизни XIV вѣка—Куликовской битвѣ.
Таковы: «Сказаніе о Мамаевомъ побоищѣ», «Слово о житіи Димитрія
Донского» и  Задонщина». Послѣдняя представляетъ любонытиую
передѣлку «Слова о полку Игоревѣ», изъ котораго цѣликомъ взяты
воля выраженія и фразы.

XV вѣкъ характеризуется возвышеніемъ Москвы и политиче-
шъ объединеніемъ русской земли. Москва дѣлается центромъ рус-
ской жизни и русской святыни и послѣ паденія Византіи становится
ея наслѣдницею. «третьимъ Римомъ», столицею единственнаго въ
прѣ православнаго царства, сильнаго и благочестиваго, хотя въ то же
врелм и крайне дикаго. Именно въ эту эпоху возвеличенія Москвы
шѣиется совершенный упадокъ просвѣщенія въ духовенствѣ и осо-
5е«ы часто повторяются факты, свидѣтельствующіе о полномъ от-
ртствік въ монастырской жизни какихъ-либо сдерживающихъ нрав-
ямвныхъ нормъ. При такомъ образѣ жизни лицъ учительнаго сосло-
ш, которыя въ поученіяхъ предписывали мірянамъ «держать святи-
тиьство выше головы своей», было весьма естественно, что люди
мренно-релягіозные, пытаясь сознательно отнестись къ вопросамъ
йры, съ первыхъ же шаговъ наталкивались па непримиримыя про-
пворѣчія между теоріей и практикой и, отчасти годъ вліяніемъ ра-
вдваыстическихъ идей, заходившихъ съ Запада, начинали отвергать
ьріовные обряды и іерархію и прогопѣдывать исправленіе церкви
я аоныхъ, конечно, полуфант&стическихъ, началахъ. Такія попытки
оваательнаго, активнаго отношенія къ дѣлу вѣры, начинаясь съ
ьнщ XIV вѣка въ городахъ, по своему положенію наиболѣе откры-
ли* ддя иноземнаго вліянія—во Псковѣ и Новгородѣ, идутъ неире-
рчвныхъ рядомъ до второй половины ХѴП столѣтія, и тамъ впа-
мт въ широкое русло раскола. Эти проявленія религіознаго
’выьнодумства» (которое иногда сказывалось и въ крайне наивной
Формѣ, н&пр, въ спорахъ о томъ, слѣдуетъ ли пѣть «Господи пони-
зь ши «О, Господи, помилуй» и т. п.) интересны для историка,
очтому что въ нихъ видны робкія усилія народнаго ума, замкнутаго
и> тѣсную сферу вопросовъ, исключительно религіозныхъ, понять и
<бисяить хотя бы самые элементарные изъ этихъ вопросовъ,—пер-
еще очень нетвердые, шаги самостоятельнаго мышленія.

Недостатокъ образованія, который сказывался во всей литературѣ
іістораго далеко но восполняли византійскія произведенія, давалъ
мрокое мѣсто наплыву всевозможной средневѣковой фантастики п
<Т-Лрій. ь-лагодаря этому, особенное развитіе получила литература
'отреченная», апокрифическая, которая, по своему содержанію, была
і*ие сердцу народа и доступнѣе его уму, искавшему въ ней отвѣта
исвои тревожные запросы и сомнѣнія. Пришедши на Русь отъ юж-
ѣдъ славянъ («болгарскія Засни»), эти ьтреченяыя, много разъ
япрещавппяся церковью книги, скоро пріобрѣти огромную популяр-
зэсть и распространеніе. Содержаніе ихъ было чрезвычайно раззо-
образно; здѣсь были и фантастическія сказанія о сотвореніи міра, и
такія же исторіи различныхъ событій ветхозавѣтныхъ я новозавѣт-
ныхъ, о будущей жизни, о раѣ и адѣ, о «мытарствахъ», и апокри-
фическія житія, и благочестивыя легенды, и символическія толко-
ванія и предсказанія, гаданія, волшебства и пр. и пр. Въ этой лите-
ратурѣ, памятниками которой служатъ дошедшіе до пасъ въ боль-
шомъ количествѣ сборники, вполнѣ выразился особый характеръ
понятій и степени умственнаго развитія массы, осужденной вращаться
въ заколдованномъ кругу разъ навсегда опредѣленныхъ идей и счи-
тавшей всякую необычную науку зловреднымъ и даже бѣсовскимъ
ухищреніемъ разума. Естественно, что эта отреченная литература
имѣла тѣсную связь съ дѣятельностью народной поэзіи. Старая бога-
тырская былина подъ вліяніемъ новаго, христіанскаго наслоенія,
обратилась въ духовный стихъ, сказка—въ легенду; само собою ра-
зумѣется, что въ этихъ произведеніяхъ факты и идеи, взятые «отъ
писаній», получали совершенно своеобразное изложеніе и истолкованіе.

Ереси, явившіяся протестомъ противъ нестроеній въ средѣ духо-
венства и, что особенно важно, протестомъ пытливаго ума противъ
слѣпой вѣры въ чужое слово, противъ религіозной исключительности
и формализма,—обнаружили печальное состояніе русскаго просвѣще-
нія. Еретиками, религіозными вольнодумцами являлись люди, конечно,
стоявшіе по своему умственному развитію выше общаго уровня, и
выше своихъ ортодоксальныхъ противниковъ; полемика съ еретиками
почти всегда оканчивалась ихъ побѣдой, если не въ матеріальномъ,
то въ умственномъ отношеніи, въ смыслѣ вліянія на массу; такая
полемика была для духовенства въ высшей степени нежелательна и
невыгодна, подрывая его авторитетъ, какъ сословія учительнаго. По-
тому-то новгородскій митрополитъ Геннадій (| 1504), при появ-
леніи ереси жидовствующихъ, начинаетъ заботиться о собраніи пол-
наго списка библіи и о заведеніи по крайней мѣрѣ самыхъ элемен-
тарныхъ школъ для образованія духовенства. Во, справедливо раз-
суждая, что до тѣхъ поръ, пока ноны научатся въ этихъ школахъ
грамотѣ, ересь можетъ усилиться чрезвычайно, тотъ аи митрополитъ
прибѣгаетъ къ свѣтской власти и старается возвести въ догматъ
единственный аргументъ, которымъ духовенство въ то время вездѣ под-
держивало свое ученіе—«загражденіе устъ». Инквизиціонные костры
запылали и въ Россіи (не даромъ новгородскій владыка ссылался на
благочестивый примѣръ испанскаго короля!), хотя, къ счастью, число
ихъ съ конца XV до начала X ѴШ вѣка было меньше числа костровъ,
сгорѣвшихъ въ Европѣ въ какой-нибудь одинъ, наудачу взятый,
годъ XVI столѣтія: съ послѣднихъ годовъ ХѴП вѣка у насъ чаще
стало практиковаться самосожиганіѳ...
Ересь «жидовствующихъ», и послѣ казни еретиковъ, не только
не прекратилась, но ещо бслѣе усилилась. Геннадій вызвалъ на
борьбу съ нею знаменитаго игумена Волоколамскаго монастыря, Іосифа
(140—1515), который въ своей дѣятельности явился, во-первыхъ,
знъчательнымъ богословомъ, и, во-вторыхъ, представителемъ стрем-
ленія духовенства упрочить свой авторитетъ и исключительное вліяніе
» всѣхъ сферахъ жизни—союзомъ съ свѣтскою властью и усиленіемъ
гаопъ матеріальныхъ средствъ. Противъ жидовствующихъ онъ на-
писалъ обширное полемическое сочиненіе подъ заглавіемъ «Просвѣти-
тяь», въ которомъ подробно разбирается еретическое ученіе и вмѣстѣ
съ іѣмъ, рисуется идеалъ монашества, сильнаго имущественно и нрав-
сгвенно. Для осуществленія этого идеала Іосифъ Волоколамскій и его
ученяк» сдѣлались энергичными помощниками московскихъ князей
въ ихъ заботахъ объ утвержденіи абсолютизма, всѣми силами под-
держивали принципъ божественнаго права и рабски-пассивнаго новино-
венія въ томъ смыслѣ, въ какомъ его провозгласилъ впослѣдствіи
Еванъ Грозный, и особенно старались внушать вѣрующимъ, что
СЕабженіе монастырей благами земными составляетъ одно изъ вѣрнѣй-
лехъ средствъ достигнуть царствія небеснаго.

Притавъ такого направленій, несогласнаго съ строгими правилами
іревняго, безсребепнаго монашества, энергично возсталъ основатель
Прекаго скита, Нилъ (1433—1508), асксть-вдеалистъ, прошедшій
строгую школу древнихъ отцовъ- пустынниковъ и пытавшійся утвер-
дить въ Россія монашескую жизнь первыхъ вѣковъ христіанства,
чуждую всякихъ земныхъ помысловъ. Началась оживленная полемика,
въ которой подверглись строгому критическому разбору пе только
правша иноческаго житія и вопросъ о томъ, слѣдуетъ или не слѣ-
дуетъ монастырямъ владѣть землями и имуществами, но и вообще
всѣ недостатки русской жизни религіозной, умственной и нравствен-
ной. Въ згой полемикѣ, которая продолжалась и по смерти Нила и
Іосифа, между ихъ учениками, дѣятельное участіе принялъ ученый
эднгкій монахъ, Максимъ Грекъ (1480 — 1556), вызванный въ
Россію для разбора великокняжеской библіотеки и для перевода на
оманскій языкъ книгъ, въ которыхъ нужда особенно почувство-
вмась во время борьбы съ еретиками. Албанскій грекъ по происхож-
денію, Максимъ прсвелъ свою молодость во Флоренціи, Венеціи и
Парижѣ, этихъ центрахъ тогдашней европейской образованности, и
Добрѣлъ тамъ основательныя и обширныя знанія филологическія,
Фиоефскія и историческія; личное знакомство съ Савонаролой и
ивой примѣръ еі-о обличительной проповѣди, по всей вѣроятности,
(иьно подѣйствовали па молодого человѣка и опредѣлили направленіе
сто дальнѣйшей дѣятельности. Двадцати семи лѣтъ онъ уже постригся
въ монахи въ одной изъ строгихъ аѳонскихъ обителей, а 11 лѣтъ
спустя, въ 1518, прибылъ въ Россію и дѣятельно занялся не только
порученнымъ ему дѣломъ, но и изученіемъ русской жизни, которая,
во всѣхъ своихъ проявленіяхъ, давала строгому наблюдателю обиль-
ный матеріалъ для безпощадной обличительной критики. Такимъ-то
обличителемъ во имя строгихъ началъ христіанской вѣры и нрав-
ственности и явился Максимъ Грекъ въ своихъ многочисленныхъ и
весьма разнообразныхъ по содержанію сочиненіяхъ. Сочиненія его
направлены, во-первыхъ, противъ вѣроученій, несогласныхъ съ право-
славіемъ, — противъ католичества, протестантскаго раціонализма,
іудейства, магометанства и язычества; затѣмъ идетъ рядъ трактатовъ
противъ астрологіи, народныхъ суевѣрій, разныхъ апокрифическихъ
сказаній и неправильнаго пониманія нѣкоторыхъ церковныхъ молитвъ
и обрядовъ. Въ этихъ и другихъ сочиненіяхъ Максимъ Грекъ под-
вергаетъ самому строгому разберу и осужденію всѣ недостатки ре-
лигіозно-нравственной жизни русскаго народа во всѣхъ сословіяхъ:
мертвое, формальное отношеніе къ дѣлу вѣры, фарисейство и лице-
мѣріе; отсутствіе знаній и пренебреженіе къ наукѣ; неправосудіе
и взяточничество судей и начальниковъ и происходившіе отсюда
разбои, грабежи и всякаго рода насилія; наконецъ—темныя стороны
въ жизни духовенства и властолюбиваго монашества. Эти-то послѣднія
сочиненія, отличавшіяся особенною рѣзкостью, и погубили Максима.
Монахи — «осифляне» (послѣдователи ученія Іос. Волоколамскаго),
раздраженные его наладками на иноческую любостяжательность и
другіе пороки, заручившись содѣйствіемъ московскаго митрополита
Даніила, скоро успѣли удалить Максима, подъ разными благовидными
предлогами, въ тяжелое монастырское заключеніе, въ которомъ онъ
пробылъ болѣе 25 лѣтъ. Тщетно онъ слезно молилъ отпустить его
на Аѳонъ: <Какъ это можно, разсуждали властные люди: онъ—чело-
вѣкъ умный, разузналъ у насъ все дурное и хорошее, поѣдетъ въ
чужія земли, да все тамъ и разскажетъ» Такъ и не отпустили его
до самой смерти.

Между тѣмъ, «осифляне» одержали окончательную побѣду надъ
своими противниками и, вмѣстѣ съ тѣмъ, помогли свѣтской власти
окончательно утвердить новый, самодержавный порядокъ. Объединеніе
государственное естественно должно было вызвать стремленіе къ
подобному же объединенію и въ области церковной, общественной и
литературной. Это стремленіе составляетъ характерную черту рус-
скаго XVI столѣтія. Съ паденіемъ послѣднихъ самостоятельныхъ
уголковъ русской земли—Пскова и Новгорода, съ воцареніемъ Ивана ГѴ,
русская государственная жизнь повсюду укладывается въ однообразную
московскую форму; такую же однообразную форму должна была по-
лучить и русская церковь; всѣ мѣстныя, частныя особенности должны
были быть сглажены въ общемъ, для всѣхъ одинаково-обязательномъ,
итогѣ. Эту задачу пытался разрѣшить такъ наз. Стоглавый соборъ
(1556), составившій сводъ церковныхъ правилъ, чрезвычайно любопыт-
ныхъ съ исторической точки зрѣнія. Подобную же задачу относи-
тельно русской литературы предпринялъ московскій митрополитъ
МіакаріЙ (ум. 1584), соединившій въ одномъ громаднѣйшемъ сборникѣ,
подъ названіемъ «Великихъ Четьи-Мипей» не только житія свя-
тыхъ, но и почти всѣ произведенія древней русской письменности;
такимъ образомъ, всѣ вѣстныя святыни оы.ш присвоенъ. Москвй,
которая съ утихъ поръ дѣлается и религіознымъ центромъ русскаго
міра. 'Готъ же митрополитъ Макарій наложилъ начало и новой москов-
ской лѣтописи («Степенная книга»), которая должна была слить
воедино всѣ прежнія, мѣстныя, и замѣнить ихъ собою. По отно-
шенію къ жизни—не общественной, которой (въ нашемъ смыслѣ
слова) тогда не существовало, а частной, домашней, также сдѣлана
была попытка составить весьма интересный кодексъ обиходныхъ
правилъ, извѣстный подъ названіемъ Домостроя, въ которомъ житей-
скія отношенія регулируются до самыхъ послѣднихъ мелечей. «Домо-
строй», во многомъ напоминающій однородные сборники, распро-
страненные въ средніе вѣка во всей Европѣ, въ сущности, только
подвелъ итогъ издавна сложившимся обычаямъ и до нѣкоторой степени
систематизировалъ ихъ, преподавая правила, составившіяся водъ
вліяніямъ всей древне-русской письменности и имѣвшія чисто-практи-
ческій характеръ. Мораль стоитъ здѣсь наравнѣ съ домашнимъ хозяй-
ствомъ, и бытовыя отношенія заключены въ строго опредѣляемыя
формулы, близкія къ китайской неподвижности.

Наконецъ, иъ XVI же столѣтіи окончательно складывается новый
талъ — самодержавнаго царя московскаго, нашедшій такое яркое
воплощеніе въ личности Ивана IV. Какъ «собираніе» русской земли
московскими князьями, такъ и утвержденіе царскаго абсолютизма
сопровождалось сильною борьбою новыхъ понятій о власти съ преж-
ними, вытекавшими изъ отношеній князя къ дружинѣ. Внутреннія
основанія этой борьбы, начавшейся уже давно и окончившейся при
Грозномъ, очень рельефно отразились въ знаменитой перепискѣ царя
съ первымъ русскимъ политическимъ .эмигрантомъ, княземъ А. М.
Курбскимъ.

Князь Андрей Курбскій, одинъ изъ славныхъ дѣятелей лучшей
поры царствованія Ивана ГѴ, участникъ Казанской осады, навлекъ
на себя царскій гнѣвъ и долженъ былъ бѣжать въ Литву, подъ
покровительство польскаго короля Сигизмунда. Будучи ученикомъ
Максима Грека, Курбскій явился въ Литвѣ энергичнымъ поборникомъ
просвѣщенія и противникомъ католической пропаганды. Онъ не только
заботился объ устройствѣ школъ и распространеніи книгъ, собирая
сочиненія отцовъ церкви и отыскивая для нихъ переводчиковъ,? но
и самъ, уже подъ старость, началъ учиться латинскому языку, самъ
перевелъ богословіе и діалектику Іоанна Дамаскина, «Маргариты и
написалъ исторію флорентійскаго собора, съ цѣлью опровергнуть като-
лическое ученіе объ уніи. По своимъ политическимъ убѣжденіямъ,
Курбскій былъ консерваторъ, защитникъ стараго русскаго государ
ственнаго строя и ревностный противникъ новой московской теоріи
царской власти, обращавшей нѣкогда свободныхъ дружинниковъ- -бояръ
въ государевыхъ холопѳй. Эти-то убѣжденія и побудили его, послѣ
бѣгства въ Литву, обратиться къ царю съ извѣстнымъ желчнымъ
посланіемъ, полнымъ горькихъ упрековъ за недостойное и несправед-
ливое отношеніе Ивана IV къ боярству. Царь принялъ вызовъ и
отвѣчалъ на него также посланіемъ, чрезвычайно обширнымъ, свидѣ-
тельствующимъ о замѣчательной, по своому времени, начитанности и
остроуміи автора, а всего болѣе о томъ, до какой степени глубоко и
искренно онъ былъ убѣжденъ въ непреложности своей монархической
теоріи. Эту теорію онъ излагаетъ чрезвычайно обстоятельно, подкрѣпляя
ее и текстами изъ св. писанія, и историческими примѣрами, называя
соб* прямымъ наі.іѣдныомъ римскихъ д ьнзапдйскихь гмперблопонъ,
поставленныхъ самимъ Богомъ и доказывая, что царская воля должна
быть безусловнымъ закономъ для всѣхъ подданныхъ, самъ же царь
пе долженъ слушать никакихъ совѣтниковъ Въ опроверженіе этого
послѣдняго мнѣнія Курбскій написалъ замѣчательную «Исторію вели-
каго князя московскаго», въ которой доказывалъ, что причиною пере-
мѣны въ характерѣ Ивана и началомъ всѣхъ его тиранстзъ было
именно го обстоятельство, что онъ удалилъ добрыхъ совѣтниковъ —
бояръ и приблизилъ къ себѣ злыхъ и развращенныхъ людей «изъ
простого всенародства». Такимъ образомъ, пс мнѣнію Курбскаго,
именно униженіе, закрѣпощеніе боярскаго сословія, лишеніе его права
голоса, и навлекло на русскую землю всевозможныя бѣдствія. Таковъ
основной тонъ сочиненія, представляющаго первый, послѣ лѣтописей,
замѣчательный опытъ въ историческомъ родѣ.

Вмѣстѣ съ памятниками письменности духовной, учительной и
исторической, постепенно увеличивалось и число памятниковъ повѣство-
вательной литературы, — повѣстей и сказаній, изъ которыхъ лишь
весьма немногія принадлежатъ къ числу оригинальныхъ, большинство
жо — заимегтві/нгьгі1 и переводныя. Къ оригягіал-яымъ относятся
сказанія историческія, находимыя въ лѣтописяхъ и сборникахъ;
таково, напр., сказаніе о взятіи Пскова в. кн. Василіемъ Ивановичемъ
(1510), написанное псковитяниномъ, современникомъ этого событія и
выражающее глубокую скорбь автора объ утратѣ старины и воли.
Тдово «Сказаніе Ивана Пересвѣтова о турскомъ царѣ Махметѣ,
ыкь онъ хотѣлъ сжечь греческія книги» и какъ Богъ, по молитвѣ
игріарха. запретилъ ему это, здѣсь же разсказывается, — очевидно
зъ оправданіе Ивана I'рознаго — о строгихъ казняхъ и жестокихъ
шокахъ, установленныхъ Махметомъ для водворенія правды въ
турецкой землѣ Подобнаго же содержанія «Сказаніе о Петрѣ, Волош-
логь воеводѣ, какъ писалъ похвалу благовѣрному царю и великому
шзю Ивану Васильевичу всея Русіи», и др.

Иноземныя повѣствовательныя произведенія, дошедшія до насъ,
боіылею частью, лишь въ позднихъ спискахъ, это—повѣсти въ соб.
«венномъ смыслѣ слсва, произведены беллетристическія, отвѣчавшія
мху требованію ума, которое въ непосредственномъ быту удовлетво-
ряйся пѣсней, преданіемъ, загадкой, произведеніями народнойфантазіи,
выражающей въ нихъ свое міросозерцаніе и свои вѣрованія. Нѣтъ
«1ГВІК2, что онѣ впервые явились къ намъ изъ Византіи, главнымъ
Грязевъ въ южно-славянскихъ переводахъ, которые у пасъ читались
я распространялись въ новыхъ спискахъ. Позднѣе, когда византійское
илиіе на нашу письменность уступило мѣсто вліянію западному, въ
русскую литературу открылся доступъ и западнымъ переводнымъ
^вѣстямъ. Границей этихъ, смѣнившихъ другъ друга, вліяній из-
слѣдователи признаютъ XVI столѣтіе, хотя отдѣльные повѣствова-
миые паылтнпни могли переходить къ намъ съ Запада и ранѣе.
Въ этомъ второмъ періодѣ Польша играла такую же, хотя и болѣе
ир*ивчепную, роль литературной посредницы, какую въ прежнее
играли южно-славянскія страны. Между той и другой группой
пришлыхъ къ намъ повѣстей слѣдуетъ помѣстить нѣсколько разсказовъ
неьосредетвенно восточнаго происхожденія *).

Въ чиетЬ повѣстей виэднтійгьаго и кжно-елнван;кя-гл нуіонсхоя-
Д№ія отмѣтимъ сказанія: объ Александрѣ Македонскомъ; о Троянской
*-йвѣ, «Девгеніево дѣяніе» (греческая позиа о витязѣ Дзгенисѣ,
яряжѣ византійскихъ границъ противъ сарацинскихъ набѣговъ);
оказаніе о Вавилонскомъ царствѣ, представляющее Византію прямою
•чиідаиц-ю древней всемірной имперіи, и русское продолженіе этого
сшашя въ повѣсти о бѣломъ клобукѣ, будто бы вывезенномъ изъ
для новгородскаго митрополита. Эти два сказанія интересны,
адъ символическія представленія перехода власти свѣтской и духов-
ч* въ «третій Римъ»,—въ царство московское.

Лри посредствѣ византійскихъ пересказовъ и южно-славянскихъ

*) 0 русскихъ повѣстяхъ кооСщс си. изслѣдованіе А. Е. Пынина: „Очеркъ
птТ*турвлк іеторіх Старковыхъ повѣстей и сказовъ русскихъ*. Спб. 1858, и статью
К'кседоккыо во 2-м ь иад. пИст. Сдов.“ Галахоьа, I, 394—517.
переводовъ приходили къ намъ и чисто восточныя сказанія, пере-
дѣланныя въ христіанско-нравоучительномъ смыслѣ той книжной
среды, въ которой омъ суждено было вращаться. Такова, напр., по-
вѣсть «О Синагршіѣ, царѣ Адоровъ и Наливскія страны», заимство-
ванная изъ сказокъ Тысячи и одной ночи и представляющая преніе
о мудрости, въ видѣ вопросовъ и отвѣтовъ. Подобныя препиратель-
ства загадками были очепъ распространены въ средневѣковой дидакти-
ческой литературѣ и, между прочимъ, дали содержаніе цѣлому ряду
сказаній о царѣ Соломонѣ.

Съ востока же, изъ цикла буддійскихъ легендъ, явился въ нашу
литературу пересказъ извѣстнаго, обошедшаго всю Европу, духовнаго
романа о Варлаамѣ и Іоасафѣ, поэтически прославляющаго идеалъ
аскетической жизни. Въ восточной литературѣ слѣдуетъ искать источ-
никовъ и такихъ произведеній, каковы сказка о Еруслапѣ Лазаревичѣ
(ІЛахъ-Памэ), повѣсть о судѣ Шемяки, рисующая взяточничество и
судейскую ябеду, и пр.

Послѣ паденія Византіи и завоеванія турками Балканскаго полу-
острова связь Россіи съ греческимъ и южио славянскимъ міромъ
ослабла; вслѣдствіе этого обстоятельства, между прочимъ, измѣнилось
направленіе и содержаніе литературныхъ вліяній, которыми опредѣ-
лялся до сихъ поръ составъ русской повѣсти. Мѣсто Византіи мало
по малу занимаетъ Западъ, откуда, начиная со второй половины
XVI столѣтія, постепенно начинаютъ проникать къ намъ, преимуще-
ственно черезъ Польшу, новыя, до того времени необычныя, идеи.
Въ ХѴП столѣтіи мы уже находимъ въ русской литературѣ объемистые
сборники западно-европейскихъ повѣстей и сказаній: «Римскія Дѣянія»
(Стези Вошаг.огиш), «Великое Зерцало» — громадный сборникъ, въ
составъ котораго вошло болѣе 800 повѣстей, преимущественно ле-
гендарнаго и назидательнаго содержанія, «Апоеегмата* или мудрыя
и замысловатыя нарѣченія, «Жарты» и «Фацеціи» (шутливые анекдоты),
переводы средневѣковыхъ рыцарскихъ романовъ (СИапзопз де везіе,
Кеаіі <1і Ггапсіа) о Бовѣ-Королевичѣ, о Мелюзикѣ, о Тристанѣ и
Изольдѣ и т. п.

Въ концѣ XVI и началѣ ХѴП столѣтія появляются, наконецъ,
и первые опыты бслѣе или мепѣе оригинальной русской беллетристки.
Они проникнуты тѣмъ же духовъ, паятмъ отличается и зся лй'іъ—
ратура той эпохи, и по содержанію своему ближе подходитъ къ благо-
честивымъ легендамъ, чѣмъ къ свѣтскимъ повѣстямъ. Таковы, напр.,
повѣсти «о бѣсноватой женѣ Соломоніи» и «о Саввѣ Грудцынѣ».
Сюжетомъ ихъ служатъ усилія бѣсовъ вводить людей въ искушеніе
и творить имъ всяческія пакости. «Демонологія, по справедливому
замѣчанію историка, царитъ въ житіи и набожной повѣсти; это —
т&каа же стилистическая ея принадлежность, какъ извѣстные типы
подвижничества и опредѣленные идеалы святости и нравственнаго
совершенства. Бѣсъ — синонимъ всего мірского и плотского, что
отекало отъ небесныхъ помысловъ и манило къ прелестямъ жизни.
Въ этой области онъ силенъ и могучъ; спутаетъ подвижника соблаз-
нами ? страхами, отъ которыхъ спасаетъ только молитва, истощеніе
плоти и Божья помощь» *).

За этими повѣстями, еще придерживающимися степеннаго книж-
наго изложенія, слѣдуютъ переводные, се ре дѣланные и оригинальные
пугливые разсказы, стоящіе въ тѣсной связи съ народною сказкою,
егривыо и коротенькіе, съ чертами реальнаго быта, съ обыденной
темой и всѣмъ знакомыми типами, помѣщавшіеся у насъ обыкно-
венно въ сборникахъ «фацецій». Къ этому же отдѣлу относится по-
вѣсть «о Ершѣ Ершовѣ сынѣ Щетинниковѣ», гдѣ пародируется—до-
вольно удачно -московское приказное судопроизводство и ябедничество
ХѴП столѣтія.

Паконещь, слѣдуетъ еще упомянуть появившуюся въ послѣднихъ
десятилѣтіяхъ ХѴП вѣка «Гисторію о россійскомъ дворянинѣ Фролѣ
Скобѣевѣ», ловкомъ пройдохѣ-ябедникѣ, ухитрившемся жениться на
дочери богатаго стольника, вопреки воли ея и ея отца. Эта повѣсть
представляетъ особенный интересъ какъ потому, что .она стоитъ внѣ
двухъ преобладающихъ направленій—религіозно-легендарнаго и смѣхо-
творпо-сатирическаго, такъ и потому, что дѣйствующія въ ной лида
являются типичными представителями русскаго ХѴП столѣтія.

Все, сказанное нами до сихъ поръ, относится къ литературѣ и
книжности великорусской, московской. Положеніе юго-западной, кіев-
ской и галицяой Руси, отдѣленной отъ сѣверо-востока историческими
событіями, было совершенно иное. Подъ властью литовскихъ князей
эта область вполнѣ сохраняла свою народность; языкъ ея былъ язы-
комъ господствующимъ, языкомъ княжескаго дома, законодательства
и управленія; народъ оставался православнымъ. Но польское «зіяніе,
еще до окончательнаго соединенія Литвы съ Польшей, уже давало себя
чувствовать. Европейская цивилизація Польши, въ связи съ аристо-
кратическими нравами и тенденціями, не могла не дѣйствовать на
высшее сословіе литовской Руси, и боярство стало постепенно пере-
нимать польскіе нравы и явыкъ, а съ ними—и религію. Наконецъ,
съ появленіемъ въ Польшѣ іезуитовъ, начавшихъ ревностную про-
паганду изобрѣтенной ими церковной уніи, стала угрожать опасность

•) Проф. Весеяоіскіі у Г&ляіом, I, 482.
и народному православію. Такъ какъ сила іезуитовъ заключалась вь
образованіи, то являлась необходимость позаботиться о распространеній
образованія среди православнаго населенія края. Энергичными дѣя-
телями въ этомъ направленія выступили представители русской аристо-
кратіи—кн. Курбскій, кн. Константинъ Эстрожскій, основавшій типо-
графію, въ которой стали ваботать удалившіеся изѣ Москвы постѣ
неудачнаго опыта 1564—65 гг. первые русскіе печатники, и пред-
принявшій изданіе полной славянской Библіи (1581). Благодаря ста-
раніямъ отдѣльныхъ личностей и церковныхъ братствъ, основывав-
шихъ школы и издававшихъ книги, начинается усиленная литературная
дѣятельность, которая, впрочемъ, ограничивалась, главнымъ образомъ,
религіозной полемикой. Чтобы успѣшно противодѣйствовать католи-
цизму и уніи, слѣдовало бороться съ немк равнымъ оружіемъ; поэтому
западно-русское православіе вооружается тою же схоластической наукой
и тѣми же схоластическими формами литературы, какія были въ
ходу въ Польшѣ. Центромъ этой науки, въ ея примѣненіи къ прак-
тическимъ нуждамъ православія, и главнымъ очагомъ литературной
дѣятельности становится кіевская академія, основанная въ 1631 г.
митрополитомъ Петромъ Могилой по образцу іезуитскихъ коллегій, и
получившая весьма важное значеніе въ исторіи русскаго просвѣщенія.

Кіевская наука, представляя видоизмѣненіе іезуитской, была, ко-
нечно, мертвою, сухою, схоластическою дисциплиною, и заключала въ
себѣ весьма мало образовательныхъ элементовъ; но въ сравненіи съ
фанатическимъ московскимъ застоемъ, она представляетъ громадный
шагъ впередъ. Въ противоположность московскимъ грамотѣямъ, ви-
дѣвшимъ въ наукѣ лишь бѣсовское навожденіе, въ противополож-
ность грекамъ, отрицавшимъ всякій прогрессъ и гордившимся своею
консервативною вѣрностью стародавнимъ формамъ жизни и знанія,
южно-русскіе ученые монахи отличаются неудержимою жаждою про-
свѣщенія и ради, науки не останавливаются ни передъ какими пре-
пятствіями, пи передъ какою опасностью; бѣгутъ въ Польшу, въ Па-
рижъ, въ Венецію, въ Римъ, переходятъ въ уніатство, даже въ ка-
толичество, лишь бы получить, хотя и цѣною отступничества отъ
вѣры, доступъ къ завѣтнымъ источникамъ знанія; а затѣмъ, дости-
гнувъ этой цѣли, смиренно возвращаются на родину, приносятъ по-
винную въ измѣнѣ православію и занимаютъ скромныя мѣста пре-
подавателей и проповѣдниковъ въ той же монастырской коллегіи, гдѣ
прежде были учениками.

Такіе-то люди явля.отся созидателями богатой литературы, по
своимъ пріемамъ не имѣющей ничего общаго съ мертвою московскою
книжностью, которая повторяла, въ продолженіе нѣсколькихъ столѣтій,
византійскіе «зады» на русскій ладъ. Конечно, и южно-русская лите-
ратура также во многомъ была лишь повтореніемъ «задовъ» западно-
европейскихъ; но, при всей своей отсталости, она. все-таки, предст&в-
сшл сАжостоятеаьную каучиую систему и при вюмь пвЕдоиеаіи квто-
рииамъ, ьслѵгаки, допускала существованіе мнѣній, съ ними не-
согласныхъ, споръ съ которыми представлялся въ формѣ логическаго
вывода, ипритомъ не нуждалась свѣтскаго знанія. Живая струя народ-
ности пробивается подъ корою схоластическаго силлогизма, чувствуется
а еъ изысканно-замысловатыхъ проповѣдяхъ, и въ тяжелыхъ, неуклю-
жихъ силлабическихъ виршахъ, и, наконецъ, довольно ярко высту-
паетъ въ церковной драмѣ, которая, постепенно утрачивая мисте-
;іалмый характеръ, все болѣе и болѣе переходитъ въ форму полити-
чѳски-обществечнум) и даже въ комедію. Тревожныя и глубоко захваты-
зающія событія той лихорадочной борьбы религіозной, политической
и общественной, театромъ которой была юго-западная Русь въ ХѴП
ітэлѣтіи, не могли не оставить рѣзкаго слѣда въ литературѣ; хотя
жлѣдвяя, по принципу, и была далека отъ жизни, но никогда не
исключала возможности дальнѣйшаго развитія, между тѣмъ какъ въ
Косквѣ съ тупымъ и самодовольнымъ упорствомъ отрицались всякія
імвѣяія» и «разсужденія», всякое стремленіе къ расширенію не только
умственнаго кругозора вообще, но даже и тѣснаго круга спеціально-
духовнаго ученія. Тамъ не только не представляли себѣ возможности
когда-нибудь выйти изъ зіаіі) цио, но считали даже попытку такого
выхода окончательною гибелью; вслѣдствіе того старыя понятія, ста-
рые обычаи признавались священными и неприкосновенными, а вся-
кое новшество, хотя бы и самое ничтожное, внушало паническій
ужасъ, какъ богоотметная ересь. Котошихинъ и Крижаничъ ри-
суютъ мрачную картину московскаго порядка вещей въ ХѴП вѣкѣ
и оба сходятся въ указаніи мѣръ для того, чтобы поправить дѣло.
Кежду нимл, впрочемъ, есть г разница: въ Нотой;схапѣ говоритъ
чувство досады и горькій скептицизмъ; Крижаничъ, напротивъ, больше
оптимистъ; онъ надѣется на лучшее будущее, говоритъ о необходи-
мости науки, сильно порицаетъ «мудроборскую ересь», составляетъ
проекты, въ которыхъ особенно любопытна мысль объ освобожденіи
(лавяяства, которое, го мнѣнію Крижанича, могло быть сдѣлано Рос-
сіей. Крижаничъ, родомъ хорватъ, воспитавшійся въ европейскихъ усло-
віяхъ, ученый католическій священникъ, представляетъ одинъ изъ
рѣдкихъ примѣровъ пробужденія славянскаго національнаго чувства;
но его собственная судьба (ссылка въ Сибирь) и судьба его книги,
заброшенной и только въ наше время найденной въ черновыхъ тетра
дяъ, показываетъ, до какой степени несвоевременно было внушать
тогдашнему русскому обществу подобныя мысли.

Объединеніе, достигнутое во всѣкъ областяхъ русской жизни ну-
темъ продолжительной а упорной борьбы, къ концу XVI вѣка стало
казаться законченнымъ. Московское царство уложилось, наконецъ, въ
опредѣленныя ему рамки, достигло своего идеала; дальше Ивана IV
идти было некуда, и, по тогдашнимъ понятіямъ, незачѣмъ, даже
опасно; оставалось только закрѣплять существующій порядокъ, освя-
щенный, по мнѣнію книжниковъ, самимъ Богомъ, какъ нѣчто совер-
шеннѣйшее въ этомъ мірѣ, и старательно оберегать его отъ всякихъ
чуждыхъ его духу вторженій. Между тѣмъ, тутъ-то и оказалось, что
этотъ, столь тщательно выработанный (подъ руководствомъ византій-
ской теоріи и татарской практики) укладъ покоится на мертвомъ, тле-
творномъ принципѣ и потоку не можетъ долѣе держаться. Подъ влія-
ніемъ внѣшнихъ событій и внутренней крайней неурядицы во всѣхъ
сферахъ жизни, въ первой половинѣ ХѴП столѣтія ужо начинаетъ
сознаваться эта невозможность и начинается исканіе выхода. Обра-
титься вспять къ старымъ византійскимъ традиціямъ, было невоз-
можно, котому что сама Византія, бывшая опорою средневѣковой Руси,
уже перестала существовать и утратила свой авторитетъ; западное
вліяніе, просачиваясь кайля по каплѣ, все болѣе и болѣе подтачивало,
съ разныхъ сторонъ, толстую, исторически-наросптую, китайскую
стѣну, ограждавшую неподвижность московскаго царства, и не да-
леко уже было время, когда эта стѣна должна была дать широкія
трещины. Одною изъ такихъ трещинъ было возсоединеніе православ-
ной юго-западпой Руси съ сѣверо-восточною и появленіе въ Москвѣ
кіевскихъ ученыхъ,—фактъ громадной исторической важности, зна-
менующій собою поворотный пунктъ въ ходѣ русской цивилизація.

Такъ какъ во все продолженіе средняго періода русской исторіи
церковь стояла во главѣ общества и давала рѣшительный тонъ всѣмъ
проявленіямъ жизни, то всѣ общественные вопросы, естественно, сво-
дились къ вопросу церковному и попытки обновленія и упорядоченія
общаго строя всегда исходили отъ церкви и предпринимались прежде
всего въ ея спеціальной области. Такъ случилось и теперь, когда,
точно такъ же, какъ во времена Максима Грека, былъ поднятъ во-
просъ объ исправленіи церковныхъ книгъ и устройствѣ училищъ для
поднятія крайне низкаго уровня просвѣщенія въ самомъ учительномъ
сословіи—духовенствѣ. И какъ въ XVI вѣкѣ такая задача была воз-
ложена на ученаго иностранца, такъ и теперь пришлось обратиться
къ содѣйствію ученыхъ монаховъ кіевскихъ (Епифаній Славинецкій,
Симеонъ Полоцкій и др.). Они появляются въ Москвѣ въ половинѣ
XVII вѣка. Принадлежа, по своему воспитанію и направленію, къ
двумъ противоположнымт' школамъ, представители кіевской учености
и московскаго застоя не могли сойтись между собою въ своей дѣя-
тельности. И вотъ, начинается -на почвѣ церковности и богословія—
борьба новыхъ началъ со старыми. Защитники абсолютной старины,
отдавая свою потную несостоятельность въ ученыхъ спорахъ, обра-
щаются за помощью къ давнишнему источнику всякой мудрости для
русской земли, въ Византію, и получаютъ псдкрѣпіеніе въ лицѣ
двоить ученыхъ монаховъ, братьевъ Лвхудовъ. Борьба разростается
и принимаетъ болѣе общій характеръ; это уже рѣшительная схватка
прежняго византійско-московскаго направленія съ новымъ, европей-
скимъ, латино-польскимъ, Востока съ Западомъ, схоластической уче-
ности съ отрицаніемъ всякаго «суемудрія». Въ этой борьбѣ припи-
ніетъ косвенное участіе и народъ, для котораго, при фанатическомъ
пониманіи религіи и ревностной преданности внѣшней формѣ и буквѣ,
исправленіе церковныхъ книгъ послужило сигналомъ къ отпаденію
отъ оффиціальной церковности, къ расколу. Неумѣренное преслѣдо-
ваніе предводителей раскола сдѣлало ихъ въ глазахъ народа мучени-
ками за вѣру и тѣмъ еще болѣе усилило ихъ авторитетъ, когда при-
томъ нѣкоторые изъ нихъ, особенно знаменитый протопопъ Авва-
кумъ, быта именно людьми энергической пропаганды, обладали не-
сокрушимой силой и умѣньемъ говорить съ народомъ.

Упомянутая борьба кіевлянъ съ представителями московской
іерархіи и ихъ византійскими защитниками пріурочивалась, внѣш-
нимъ образомъ, къ вопросу о томъ, кому завѣдыв&ть учрежденною
въ Москвѣ (1682) славяне-греко латинскою академіею, т,-е. о томъ,
-аг.ая изъ лвухъ схоластическихъ системъ образованія, восточная ил*э
западная, будутъ господствовать въ этомъ училищѣ. Представители
латино-польскаго направленія корили московскихъ книжниковъ невѣ-
жествомъ, а грековъ—ханжествомъ и косностью; послѣдніе, въ свою
лередь, называли кіевлянъ латынщиками, еретиками, старались из-
ловить ихъ на тонкостяхъ византійской догматики и найти предлогъ
для ихъ обвиненія въ непра вославіи. На одну минуту, въ самомъ
концѣ вѣка, имъ это удается,—но только ка одну минуту; достигнувъ
своей цѣли, добившись торжественной анаѳемы на западную ученость,
оеи сами, не имѣя подъ собою пикакой почвы, будучи лишены основ-
ного, руководящаго принципа для дальнѣйшей дѣятельности, умѣя
только защищать застой, но не будучи въ силахъ сдѣлать ни одного
шага впередъ, потому что византійскія традиціи исключали всякую
возможность поступательнаго движенія,—не могутъ удержаться въ
'воемъ положеніи и вынуждены уступить мѣсто только-что проспан-
нымъ латынщикамъ. Между тѣмъ, дѣйствіе европейскихъ вліяній ста-
новится все сильнѣе и сильнѣе; китайская стѣна колеблется и даетъ
новыя трещины; мы стоимъ на рубежѣ ХѴШ вѣка, наканунѣ паде-
нія старыхъ авторитетовъ и замѣны ихъ новыми, наканунѣ петров-
ской реформы.

«свовпия исторія литвратугы.—т. ш.
Литературныя произведенія второй половины XVII столѣтія (бого-
словскую полемику мы оставляемъ въ сторонѣ) отличаются большимъ
разнообразіемъ, благодаря тому, что малороссійскіе писатели вносятъ
въ московскую литературу новое содержаніе и новыя формы, выра-
ботанныя, подъ вліяніемъ Польши, въ кіевской академіи. Кіевскіе
ученые возобновляютъ на сѣверо-востокѣ давно заглохшую живую
церковную проповѣдь, придавая ей ту схоластичѳски-занимательную
форму, въ какой она процвѣтала на югѣ. Они впервые знакомятъ
сѣверо-восточную литературу съ силлабическою поэзіею во всѣхъ ро-
дахъ школьной піитики; ихъ же трудами кладется начато русскому
театру и драматической литературѣ. Самымъ плодовитымъ и типич-
нымъ представителемъ этого новаго литературнаго направленія является
Симеонъ Полоцкій (1628—16921 авторъ множества самыхъ разно-
образныхъ сочиненій. Въ богословскихъ и полемическихъ трактатахъ
онъ, по примѣру своихъ кіевскихъ собратій, сообщаетъ массу свѣдѣ-
ній о наиболѣе интересныхъ по тому времени вопросахъ,—о небѣ,
ангелахъ, воскресеніи мертвыхъ, будущей жизни и пр.,—свѣдѣній,
конечно, очень нелѣпыхъ, какъ и всѣ замыслы схоластической уче-
ности, служившей для автора неисчерпаемымъ источникомъ, по для
современниковъ его имѣвш ахъ привлекательность новизны. Въ своихъ
проповѣдяхъ онъ умѣетъ касаться живой злобы дня, провозглашаетъ
необходимость научнаго образованія но только для мужчинъ, но и
для женщинъ (что было тогда совершенно неслыханнымъ дѣломъ),
умоляетъ русскихъ людей «взыскать науку», потому что она—свѣтъ
умственныхъ очей и правило всему житію человѣческому. Какъ не-
утомимый стихотворецъ, онъ перекладываетъ въ силлабическія виргпи
и святпы, и Псалтырь, пишетъ похвальныя привѣтствія, пишетъ ду-
ховныя драмы («Комидія о блудномъ сынѣ», о трехъ строкахъ въ
нещи Вавилонской), и своею разностороннею дѣятельностью и умѣньемъ
обращаться въ свѣтѣ скоро пріобрѣтаетъ въ Москвѣ важное положе-
ніе: царь приближаетъ его къ себѣ, награждаетъ, назначаетъ воспи-
тателемъ къ своему сыну, патріархъ поручаетъ ему разныя духов-
ныя дѣла и составленіе богословскихъ трактатовъ; всѣ обращаются
къ нему за совѣтами и указаніями, какъ къ липу авторитетному;
у него являются ученики и послѣдователи, во главѣ которыхъ стоить
извѣстный Сильвестръ Медвѣдевъ, впослѣдствіи осужденный за «ла-
тинскую ѳресі» и преданный соборному проклятію.

Однимъ изъ яркихъ знаменій новаго духа, разлагавшаго старую
русскую косность и византійскую исключительность, которая столько
вѣковъ сдерживала свободное развитіе творческихъ силъ русскаго на-
рода, было возникновеніе театра при дворѣ царя Алексѣя Михайло-
вича. Среди иноземной «пестроты» обычаевъ, входившихъ, къ ужасу
старовѣровъ, въ русскую жизнь ХѴП столѣтія, театръ, отверженный
стариннымъ благочестіемъ, какъ «бѣсовская игра», былъ крупнымъ
явленіемъ. Тяжелый для приверженцевъ православной русской ста-
рины ХѴП вѣкъ подрывалъ господство исключительной византійско-
церковной догмы и открывалъ лучшее будущее для развитія русской
литературы и искусства. Горько сѣтовали тогдашніе консерваторы,
что въ ихъ послѣднія времена «разслабѣли и облѣнились люди въ
гоненіи трехъ враговъ: міра, плоти и дьявола»; старые, давно отжив-
шіе свой вѣкъ, идеалы должны были уступить свое мѣсто новымъ.
Литература, хотя и пріобрѣтая нѣсколько болѣе свободный и свѣтскій
характеръ, покуда все еще развивается на церковномъ фонѣ; но тол-
чекъ для дальнѣйшаго развитія уже данъ, и оно пойдетъ впередъ
медленно, но безостановочно, постепенно освобождаясь изъ-подъ власти
стараго авторитета и переходя на новую почву, болѣе близкую къ
дѣйствительной жизни и болѣе соотвѣтствующую требованіямъ новаго
времени.

Ш. Чеисш литература въ яеіу гусспсиго двіхеііі.

Тотек, V. безсЬісЫе <іег Рга^ег ІІшѵегвіІЙС. Рта# 1849.

НеИегІ, I. А. Мізіг Дап Низ апеЬ роіаікоѵё сігкеѵпйю гог<іѵо)спі ѵ СссЬасЬ.
РгаЬа 1857.

Гнльфердингъ. Обзоръ исторіи Чехіи. (Собраніе сочиненій, т. I, стр. 341—412.
— Гусъ. Его отношеніе къ православной церкви. Спб. 1871.

Раіаску, Гг. Вв)іпу (ІоЬу Ьпзіівкё. РгаЬа 1871—72.

8»а1с. РоЫегі па ііѣ. сезкоп ѵекн Кагіа IV (Въ „Часописѣ* Чешск. Музея) и др.

Изъ нашего краткаго обзора чешской литературы до конца XIV
столѣтія мы видѣли, до какой степени мало была развита литература
въ эту эпоху и какъ еще скромны были средства народнаго просвѣ-
щенія. Латынь считалась источникомъ всяческой мудрости, а потому
и неудивительно, что чешскіе писатели заимствовали отъ своихъ учи-
телей—писателей латинскихъ—и взгляды, и способъ выраженія; впро-
чемъ, они дѣлали это скорѣе безсознательно, въ силу проникновенія
своего идеями и формою тѣхъ источниковъ, которые служили отправ-
ными пунктами ихъ дѣятельности. Степенью образованности литера-
турныхъ дѣятелей и эластичности ихъ ума опредѣлялась ихъ зави-
симость отъ взглядовъ своихъ предшественниковъ и дальнѣйшій про-
грессъ литературы; поэтому въ ихъ произведеніяхъ нерѣдко встрѣ-
чаются не только однѣ и тѣ же идеи, но и совершенно тождествен-
ныя выраженія. Особенно замѣтно это въ произведеніяхъ духовныхъ
писателей, которые по самому предмету своихъ занятій должны были
вращаться въ тѣсномъ, замкнутомъ кругѣ идей и рѣдко отважива-
лись переступать за его предѣлы. Но и въ свѣтской поэзіи мы вп-
з*
дикъ такое же явленіе; хотя область ея гораздо шире и свободнѣе,
однако и здѣсь поэты не могли отрѣшиться отъ вліянія школы. Пи-
сатели, ѣздившіе учиться за-границу, во Францію и Италію, черпали
тамъ вдохновеніе изъ самаго источника современной имъ поэзіи и
пересаживали на чешскую почву ея плоды. Были, впрочемъ, и такіе
поэты, которые, ознакомившись съ произведеніями стариннаго чеш-
скаго народнаго пѣснотворчества, предпочитали ихъ иностраннымъ
образцамъ и не были настолько увлечены чужеземной схоластикой и
романтизмомъ, чтобы совершенно отказаться отъ народныхъ началъ.
Но подобные поэты представляются лишь единичными и не особенно
блестящими исключеніями. Общій ходъ историческаго, культурнаго и
литературнаго развитія имѣлъ направленіе западное или, пожалуй,
«западническое», потому что только съ Запада' приходили въ Чехію
и новыя идеи, и новые люди.

Къ концу XIV столѣтія численность нѣмецкихъ переселенцевъ
въ Чехіи, какъ мы уже говорили, достигаетъ весьма значительныхъ
размѣровъ; параллельно съ этимъ возростаетъ и недовольство чеховъ
иностранными пришельцами. Лѣтописцы этой эпохи нерѣдко сообщаютъ
факты, въ которыхъ это недовольство наглядно выражалось. Но для
энергичнаго отпора нѣмцамъ со стороны защитниковъ чешской на-
родности еще не настало время. Для этого было нужно, чтобы въ са-
момъ народѣ сначала развилось самосознаніе, и такъ какъ идея
всегда предшествуетъ факту, то мысль о правахъ народнаго языка
должна была постепенно пріобрѣсть ту силу и прочность, безъ кото-
рыхъ немыслимо было бы ея практическое осуществленіе. Король—
впослѣдствіи императоръ—Карлъ ГѴ, вступивъ на чешскій престолъ
по смерти своего отца, Яна Люксембургскаго (1346), не только до-
ставилъ чешскому государству блестящее положеніе въ Европѣ, но и
больше всѣхъ своихъ предшественниковъ содѣйствовалъ развитію на-
роднаго просвѣщенія. Благодаря его стараніямъ, важнѣйшіе резуль-
таты которыхъ могли сказаться только въ болѣе позднюю эпоху, въ
его время образованность достигла въ Чехіи извѣстной степени про-
цвѣтанія и народная литература сдѣлала важный шагъ впередъ, хотя
и не было еще дѣятелей, которые могли бы стать во главѣ движе-
нія подобно итальянскимъ свѣтиламъ этого времени—Данту, Петраркѣ
и Бокаччіо, литературное вліяніе которыхъ проникло далеко за пре-
дѣлы Италіи. Въ Чехіи возникъ новый духъ и начали являться такіе
умственные запросы, о какихъ въ прежнее время не было и помину.
Стремленіе европейскаго запада и юга къ свободѣ мысли не могло не
отразиться и въ Чехіи; упорядоченіе внутреннихъ отношеній давало
чешскому народу возможность дальнѣйшаго движенія по пути все-
общей культуры. Духовенство уже переставало пользоваться моно-
пагіею образованности, и свѣтскіе дѣятели начинали принимать участіе
въ заботахъ объ умственномъ развитіи народа. Наука вышла за пре
дѣлы замкнутаію теологическаго круга и знаніе стало различаться
отъ вѣры; такимъ образомъ былъ сдѣланъ первый важный шагъ къ
эмаяципаціи человѣческаго духа. Исключительное господство теологи-
ческихъ идей должно было прекратиться: среднее сословіе, освободив-
шись изъ своего замкнутью и угнетеннаго положенія, уже не до-
пускало господства феодализма, и въ своемъ развитіи было поддер-
жало какъ прогрессивнымъ духомъ времени, такъ и содѣйствіемъ
правителей, которымъ сила феодаловъ препятствовала укрѣплять свою
масть.

Карлъ IV былъ однимъ изъ образованнѣйшихъ государей своего
вѣка. Наибольшее вліяніе имѣло на него пребываніе въ Италіи--
Емеапо въ ту пору, когда наука и литература достигли въ этой странѣ
такого значительнаго развитія,—и въ Парижѣ, гдѣ онъ съ юныхъ
лѣтъ почувствовалъ влеченіе къ научнымъ занятіямъ. Парижскій
университетъ того времени имѣлъ въ числѣ своихъ представителей
нѣсколько ученыхъ, слава которыхъ гремѣла по всей Европѣ (Виль-
гельмъ Оккамъ, Арнольдъ-де-Вилланова и др.); Италія еще болѣе сла-
вилась своими учеными и поэтами; достаточно напомнить, что это
былъ вѣкъ Данта и Петрарки. Съ послѣднимъ Карлъ познакомился
аа пути въ Авиньонъ, и въ 1362 г. приглашалъ его въ Прагу; но
волненія, начавшіяся въ Ломбардіи, помѣшали знаменитому гуманисту
использоваться этимъ приглашеніемъ. Знакомство съ такими людьми
ѵбѣдало чешскаго короля въ важности высшаго образованія и въ не-
обходимости дать чехамъ возможность получать это образованіе у себя
на родинѣ, не пускаясь за нимъ въ далекія, чужія страны. Въ то
время во всей средней Европѣ не было еще ни одного ученаго учреж-
денія, какими гордилась Франція, Италія и Англія, и Карлъ IV,
основывая въ Прагѣ «старѣйшій германскій университетъ», имѣлъ
въ виду удовлетворить потребностямъ не только своего, но и сосѣд-
нихъ народовъ; исполненіе этой мысли сразу доставило Чехіи такс-о
высокое мѣсто въ Европѣ, что знаменитый Эней Сильвій (впослѣдствіи—
папа Пій Е) могъ смѣло воскликнуть въ своей исторіи: «Въ то время
не было ни одного государства, которое могло бы сравниться съ чеш-
скимъ королевствомъ» *).

Пражскій университетъ, основанный въ 1348 году, былъ устроенъ
ьо образцу парижскаго, и раздѣленъ на четыре факультета: богослов-
скій, юридическій, медицинскій и свободныхъ наукъ. Студенты псе дѣ-
лаясь на четыре «націи», изъ которыхъ каждая представляла особую,

*) „КиІІиш	еа іетр^вШе іпѵешеЬаіиг, чио<1 гедвс ВоЬешіае сошрагигі

раню*.
замкнутую корпорацію: чешскую, баварскую, польскую и саксонскую.
Высшею властью въ университетѣ былъ ректоръ, представителями
отдѣльныхъ факультетовъ—деканы. Вскорѣ стали основываться от-
дѣльныя коллегіи, въ которыхъ занимались преподаваніемъ магистры;
магистры богословія читали лекціи въ монастыряхъ, такъ какъ въ
числѣ студентовъ было не мало монаховъ. Особеннаго процвѣтанія
достигъ пражскій университетъ въ 1372—1389 гг., кегда въ немъ
было болѣе 11 тысячъ студентовъ. «Въ городѣ Прагѣ, говоритъ со-
временный писатель, было таксе ученіе, какому не было подобнаго
во всѣхъ земляхъ нѣмецкихъ; и приходили туда ивъ чужихъ земель,—
изъ Англіи, франціи, Ломбардіи, Венгріи. Польши и изъ всѣхъ со-
сѣднихъ странъ—студенты, дѣти паловъ и князей и духовныхъ
особъ, со всѣхъ сторонъ >. Такимъ образомъ университетъ пріобрѣталъ
все болѣе и болѣе значительное вліяніе на европейское просвѣщеніе

Наука, преподававшаяся въ пражской аіта шаЬег, была, конечно,
схоластическая. Университетъ не имѣлъ цѣлью возбужденіе въ Чехіи
литературнаго движенія и не принималъ непосредственнаго участія
въ открытіи какихъ-либо новыхъ путей для національной литературы.
Но зато тѣмъ важнѣе было вліяніе университета на распространеніе
знаній, а можетъ быть, вмѣстѣ съ тѣмъ, и на усиленіе оппозиціи,
которая незамѣтно запасалась все новыми и новыми орудіями про-
тивъ господствовавшихъ въ то время идей. Духъ, во имя котораго
создался упи верситеть, нанесъ сильный ударъ романтизму и рыцар
скимъ понятіямъ; новые, болѣе общіе и важные интересы умствен-
ные и матеріальные, знанія и промыслы, подрывали это сословіе, суще-
ствованіе котораго дѣлалось уже излишнимъ. При такихъ обстоятель-
ствахъ желѣзное рыцарство тѣмъ болѣе должно было утратить свое
прежнее значеніе, чѣмъ менѣе его складъ могъ быть согласованъ съ
духомъ новаго времени. Мѣняется не только содержаніе, но и формы:
даже въ покроѣ платья является новая мода, и литература явно обна-
руживаетъ стремленіе перейти къ иному, новому типу. Рыцарски-
романтическая поэзія утрачиваетъ свою былую привлекательность и
уступаетъ мѣсто произведеніямъ сатирическаго, дидактическаго и
аллегорическаго характера. Затѣмъ, поэзія вообще отступаетъ на зад-
ній планъ, первое же мѣсто занимаетъ проза, какъ форма, болѣе
близкая къ обыденнымъ потребностямъ и болѣе доступная пониманію
большинства.

Образованность въ XIV вѣкѣ въ Чехіи, какъ и во всей осталь*
вой Европѣ, находилась въ тѣснѣйшей зависимости отъ церкви. Ка-
толическая церковь была единственною, неизбѣжною, ни отъ кого не
зависѣвшею властью, посредницею между Богомъ и людьми. Надъ
нею на землѣ не было ничего высшаго, рядомъ съ нею—ничего, ей
равнаго, ей, какъ верховному судилищу, подлежала оцѣнка всякаго
знанія, всякаго умственнаго движенія, и то, что ею не признавалось,
ве имѣло нрава существовать. На этомъ всеобщемъ признаніи авто-
ритета церкви основывалась эя громадная власть; церковь, въ лицѣ
своихъ представителей, была носительницею высшаго образованія;
духовенство долгое время было единственнымъ, а впослѣдствіи, но
крайней мѣрѣ, главнымъ образованнымъ классомъ общества. Безъ
периннаго дозволенія не могла основаться ни одна школа; а какъ
тоіько церковь давала ей свою санкцію, такъ тотчасъ же и учите-
шя являлись лица духовныя, или, по крайней мѣрѣ, церковники.
Есе, что создавалось свѣтской наукой и фантазіей, не выходило изъ
предѣловъ, отмѣренныхъ церковью. Уваженіе, питаемое къ этому
могущественному учрежденію, переносилось и на лицъ, къ нему
привадлежавшихъ; народъ не дѣлалъ различія между церковью и ѳя
гіужитслямн, т.-е. духовенствомъ; въ его глазахъ духовенство было
точно такъ же неприкосновенно, какъ и сама церковь, и когда, впо-
слѣдствіи, начались личныя нападки на духовенство, эти нападки
вскорѣ получили общій характеръ и подорвали авторитетъ самаго
учрежденія, которому духовенство служило.

Основатель пражскаго университета, Карлъ IV, всѣми мѣрами
жрался привлекать къ себѣ наиболѣе выдающихся людей своего
временя, знакомился съ ихъ политическими и литературными воззрѣ-
ніями, участливо относился къ ихъ дѣятельности и пользовался ихъ
совѣтами. Конечно, и просвѣщенный чохъ встрѣтилъ бы съ его сто-
роны такое же, если еще не большее, вниманіе, какъ и итальянскій
іуманистъ и поэтъ 1Іетрар:;а, такъ какъ чехи всегда пользовались
его особеннымъ расположеніемъ; но въ Чехіи того времени не было
выдающихся дѣятелей, которые были бы до такой степени незави-
симы отъ папской политики, какъ иностранные гуманисты. Величай-
шій чешскій мыслитель той поры, Ѳома Штитный, не только са-
мымъ тѣснымъ образомъ примыкалъ къ церкви и дѣйствовалъ исклю-
чительно въ направленіи нравственно-философскомъ, но доказалъ
сюю чрезвычайную скромность также и тѣмъ, что—по крайней мѣрѣ,
сначала- -ограничивалъ свои поученія только тѣснымъ кругомъ соб-
ственной семьи. Этотъ почтенный поборникъ правь народнаго языка,
энергическій противникъ латынщиковъ и ихъ школьной системы.,
однако, не предъявилъ вполнѣ опредѣленной программы развитія на-
родныхъ началъ.

Такимъ образомъ, въ Чехіи временъ Карла IV латынь была
преобладающимъ элементомъ въ письменности, точно такъ же, какъ
нѣмецкій языкъ игралъ важную роль въ общественной жизни,—важ-
ную до такой степени, что права чешскаго языка необходимо было
оградить особыми законодательными мѣрами. Латынь была языкомъ
церкви, и какъ сама церковь стремилась все подчинить своей власти,
такъ точно и ея представители заботились о преобладаніи латинскаго
языка и всячески его поддерживали. На этомъ языкѣ преимуще-
ственно, почти исключительно, развивалась литература; литератур-
ными дѣятелями были, поэтому, школьные ученые, оставившіе по-
томству груды неудобоваримыхъ схоластическихъ трактатовъ, одинъ
видъ которыхъ можетъ навести уныніе на самаго записного книгоѣда.
То немногое, что писалось тогда на чешскомъ языкѣ, также было
проникнуто духомъ латинской эрудиціи. Народъ оставался въ сто-
ронѣ отъ этого литературнаго движенія; считая латынь высшею
мудростью, онъ обходился безъ нея, тѣмъ болѣе, что эта латинская
мудрость не имѣла отношенія къ обыденнымъ житейскимъ потреб-
ностямъ и не давала народу никакихъ практическихъ знаній. Лите-
ратура того времени еще не была живымъ организмомъ; каждое со-
чиненіе, каждая книга существовала сама по себѣ, безъ связи съ
другими. До изобрѣтенія книгопечатанія книги стоили очень дорого;
ихъ было, сравнительно, очень немного; собирать ихъ было очень
трудно, да и читателей было мало; кругъ людей литературно-образо-
ванныхъ ограничивался духовенствомъ, студенчествомъ и частью выс-
шаго сословія.

На вопросъ, какія книги въ то время всего болѣе читались, можно
отвѣчать только указаніемъ на то, какія книги дошли до насъ въ
наибольшемъ количествѣ списковъ. Таковы, напримѣръ, сочиненія
св. Августина, св. Бернарда, Ѳомы Аквинскаго, Петра Испанца, Бу-
ридана и другихъ богослововъ и схоластиковъ; басни Езопа (въ ла-
тинскомъ переводѣ), сочиненія Аристотеля (Платона—гораздо менѣе).
Изъ одного перечисленія этихъ именъ видно, что теологическая со-
фистика и школьная діалектика служили для образованныхъ чеховъ
главною умственною пищею. На-ряду съ ними стояло св. писаніе,
бывшее предметомъ обстоятельнаго изученія и толкованія.

Подобныя занятія начали, мало-по-малу, возбуждать и самостоя-
тельное мышленіе. На этой-то почвѣ самостоятельнаго мышленія на
религіозной основѣ мы и встрѣчаемся съ знаменитымъ писателемъ,
въ произведеніяхъ котораго выразилось стремленіе къ болѣе высо-
кому идеалу просвѣщенія, нежели тотъ, какой указывала тогдашняя
школьная ученость. Этотъ писатель, впослѣдствіи почти забытый и
«открытый» снова лишь въ сравнительно недавнее время, былъ Ѳома
Штитный (Тошаз ге йіііпёЬо), первый самостоятельный мыслитель,
являющійся въ чешской литературѣ, человѣкъ, по своимъ педагоги-
ческимъ и моральнымъ воззрѣніямъ стоявшій несравненно выше пред-
ставителей господствовавшей въ его время безплодной схоластики и
превосходившій всѣхъ современныхъ ему чешскихъ писателей какъ
богатствомъ и свѣжестью мыслей, такъ и литературною плодови-
тостью.

Къ концу XIV столѣтія монастырь перестаетъ быть центромъ
літер&туры и образованности, какимъ онъ былъ въ продолженіе преды-
дущихъ вѣковъ. Литературная и научная дѣятельность монаховъ
ослабѣваетъ, и въ монастыряхъ, по выраженію стараго чешскаго хро-
ниста, водворяется оріітаппп Ііііегагцш ірпогапііа, ѵоіиріаіпт ѵего зів-
Ліит. Въ это-то время и начинается развитіе свѣтской литературы
и, вмѣстѣ съ тѣмъ, все громче и настойчивѣе заявляется о необхо-
димости церковнаго исправленія. Самъ императоръ Карлъ и архіепис-
копъ Арнеттъ признавали эту необходимость и покрозительствовалп
проповѣдникамъ, обличавшимъ пороки и недостатки духовенства. Въ
числѣ этихъ проповѣдниковъ, которые, по выраженію Штатнаго,
;огненными словами» поддерживали оппозицію противъ церковныхъ
неустройлвъ и перенесли ее въ литературу, особенно выдавались
Конрадъ Бальдгаузеръ и Янъ Милинъ. Первый былъ авторомъ
латинской «Апологіи» противъ доминиканцевъ и августинцевъ. Вто-
рой особенно отличался энергичною живостью, страстностью и образ-
ностью своихъ проповѣдей, которыя доставили ему большую попу-
лярность и навлекли иа него ненависть со стороны обличаемыхъ, не
разъ грозившихъ ему сожженіемъ. Миличъ былъ, по словамъ Палац-
каі-о, прирожденный ораторъ, и его слава основывалась, главнымъ
образомъ, на его устныхъ проповѣдяхъ, имѣвшихъ гораздо болѣе силь-
ное вліяніе па слушателей, чѣмъ его сочиненія на читателей, кото-
рыхъ, къ тому же, было, сравнительно, немного. Миличъ писалъ
не только по-латыни, но и по-чешски. Изъ сочиненій его всего болѣе
была извѣстна книга о пришествіи Антихриста, представляющая
своеобразное толкованіе Апокалипсиса въ духѣ первыхъ, еще робкихъ
и нерѣшительныхъ, предшественниковъ реформаціи.

Изъ студентовъ пражскаго университета, слушавшихъ поученія
Милича, самымъ горячимъ его послѣдователемъ сдѣлался рыцарь
Матвѣй изъ Янова, бывшій впослѣдствіи ревностнымъ дѣятелемъ
въ (бласти чешской литературы. Жажда знанія побудила его, не-
удовлетвореннаго пражскимъ университетомъ, отправиться въ Парижъ,
гдѣ онъ пробылъ шесть лѣтъ и пріобрѣлъ степень магистра, почему въ
Чехіи его называли обыкновенно «мистромъ» парижскимъ. Пробывъ за-
тѣмъ нѣкоторое время въ Римѣ я Нюревбергѣ, онъ возвратился въ
Прагу, получилъ мѣсто каноника «у св Вита» и оставался проповѣдни-
комъ до самой своей смерти (1394). Миличъ, умершій въ Авиньонѣ въ
1374 г., нашелъ въ Матвѣѣ своего біографа и горячаго апологета.
Какъ смотрѣлъ Матвѣй на своего учителя и съ какимъ восторгомъ
относился къ нему, видно, напр., изъ того, что онъ называетъ его
«образомъ и подобіемъ I. Христа». Миличъ и Вальдгаузеръ дѣйство-
вали живымъ словомъ; Матвѣй изъ Янова былъ только писателемъ,
а не проповѣдникомъ. Его тяжеловѣсная публицистика, въ схоласти-
ческой формѣ, съ длиннѣйшими періодами, которыхъ въ наше время
не одолѣетъ ни одинъ читатель, въ свое время имѣла большое зна-
ченіе, такъ какъ онъ разобралъ всѣ важнѣйшіе церковные вопросы и
намѣтилъ путь, по которому пошли всѣ дальнѣйшіе представители
церковно-общественнаго движенія въ Чехіи.

Дѣятельность Ѳомы Штатнаго примыкаетъ непосредственно къ
дѣятельности Милина, который имѣлъ на него чрезвычайно сильное
вліяніе. Отзывы новѣйшихъ чешскихъ историковъ о ШІитномъ еди-
ногласно приписываютъ ему очень высокія достоинства. «Будучи хо-
рошо знакомъ со всѣми науками, какія преподавались въ его время
(говоритъ Палацкій), Ш. имѣлъ даръ объяснять ихъ народу въ
простой, ясной и общедоступной формѣ. Во всѣхъ его обширныхъ и
богатыхъ содержаніемъ сочиненіяхъ преобладаетъ духъ н настроеніе
религіозное; однако, это не мѣшало ему заниматься и научными во
просами, особенно изъ области простонародной философіи. Ш. не боялся
ропота и недовольства школьныхъ ученыхъ, полагавшихъ, что подоб-
ные вопросы не подлежатъ обсужденію необразованнаго парода, бъ
удивительнымъ мастерствомъ онъ пользуется всѣмъ богатствомъ чеш-
ской рѣчи, приспособляя ее для выраженія самыхъ отвлеченныхъ
идей», и т. д. «Всѣ добрые и полезные элементы, заключавшіеся въ
средневѣковой школьной паукѣ, говоритъ другой писатель, должны
были быть освобождены изъ толстой скорлупы, въ какой держала
ихъ схоластическая мертвая ученость, чтобы сдѣлаться пищею для
людей всѣхъ состояній, стремившихся къ образованію. Эта заслуга
всецѣло принадлежитъ Штатному» (Томекъ).

Нѣтъ ничего удивительнаго въ тонъ, что этотъ человѣкъ, кото-
рый велъ тихую, скромную жизнь въ кругу своей семьи и посвящалъ
всѣ свои силы и время умственнымъ занятіямъ, въ продолженіе насту-
пившей въ концѣ XIV и въ пачалѣ XV в. бурной эпохи, выдви-
нувшей на первый планъ '-только живыхъ и дѣятельныхъ личностей,
былъ забытъ своими соотечественниками, и что память о немъ жила
только въ тѣсномъ кругу людей, поучавшихся его трудами. Дѣятель-
ность скромнаго писателя, при отсутствіи книгопечатанія, не могла
имѣть обширнаго вліянія; сочиненія его были мало распространены,
тѣмъ болѣе, что въ слѣдовавшую за нимъ эпоху живое слово и энер-
гичная дѣятельность на практической почвѣ оттѣснили литературу
па второй планъ и заставили ее служить исключительно злобѣ дня.
Рукописи Штатнаго хранились у немногихъ близкихъ друзей, утра-
даядмс’і по смерти владѣльцевъ, гибли въ пожарахъ чешскихъ горо-
довъ и монастырей, а то, что уцѣзѣло послѣ гусситской бури, попало
въ руки благочестивыхъ гасильниковъ просвѣщенія, которые ревпостно
вымскюалн и безпощадно жгли всѣ книги религіознаго содержанія,
вашсанныя во времена Гуса и Лютера.

Ѳока Штатный родился около 1325 года и умеръ около 1405,
слѣдовательно, былъ современникомъ достопамятной эпохи въ чешской
исторіи. Молодость свою онъ провела въ Прагѣ студентомъ факуль-
тета свободныхъ наукъ; но ученой степени не пріобрѣлъ. Возвратив-
шись въ отцовскій замокъ (Ѳома былъ сынъ рыцаря), онъ занялся
воспитаніемъ и обученіемъ своихъ дѣтей, и съ »гою цѣлью началъ
писать свои’сочинешя, которымъ только впослѣдствіи придалъ болѣе
общій характеръ. Писалъ онъ съ великою охотою до самаго конца
яшзм, не смотря па недоброжелательство людей, осуждавшихъ его
за то, что онъ пишетъ по-чешски, а не по-латыни, и такимъ обра-
зомъ унижаетъ науку, передавая простымъ людямъ такія вещи, ко-
торыя дс сихъ поръ были доступны только ученымъ. Его упрекали
также и въ томъ, чт? онъ, не будучи «мистромъ» (магистромъ), поз-
воляетъ себѣ писать ученые трактаты. На всѣ эти упреки Штатный
отвѣчалъ очень миролюбиво и скромно, говоря, что книги его одо-
бряются учеными людьми, и что писалъ онъ ихъ частью по соб-
ственному разумѣнію, частью переработывая читанное или слышан-
ное въ проповѣдяхъ. Такимъ образомъ, Штатный былъ отчасти ком-
пиляторомъ; но, вообще, онъ очень самостоятельно относился къ тѣмъ
источникамъ, изъ которыхъ черпалъ.

Сочиненія Штатнаго, вь числѣ которыхъ есть переводы или, ско-
рѣе, перифразы трактатовъ бл. Августина и другихъ отцовъ церкви,
тлксвашя на разныя книги св. писанія и, наконецъ, произведенія
вполнѣ оригинальныя, всѣ проникнуты одной идеей о необходимости
духовко-нравственнаго самоусовершенствованія. Въ основу этой мо-
рали положено христіанское вѣроученіе, и авторъ настаиваетъ па не-
обходимости для каждаго вѣрующаго какъ можно полнѣе согласовать
свой образъ дѣйствій съ правилами вѣры. Преклоняясь предъ могу-
чимъ авторитетомъ церкви, онъ не дерзаетъ сказать ни одного слова
въ осужденіе современной ему церковной практики; но для читателя
внимательнаго и вдумчиваго каждая строка Штатнаго должна была
указывать на тотъ глубокій разладъ принциповъ съ дѣйствитель-
ностью, которой уже въ то время вызывалъ протесты со стороны
-іадеЭ, желавшихъ вѣровать не механически, а сознательно. Въ этомъ
смыслѣ спокойный и кроткій теоретикъ, можетъ быть и самъ того
не ожидая, не мяло содѣйствовалъ паденію господствовавшихъ въ его
>рекя авторитетовъ.
Штатный принималъ живое участіе въ умственномъ движеніи
своего вѣка, который, въ лицѣ своихъ лучшихъ представителей,
шелъ уже долѣе, чѣмъ дозволяла наука, созданная школою и цер-
ковью. Съ пробужденіемъ самосознанія въ постоянно расширявшемся
кругу лицъ, обнаружилось стремленіе духа освободиться изъ тѣсныхъ
пеленокъ авторитета. Штатный стоитъ уже на распутіи между вѣрою
и знаніемъ; дальнѣйшій шагъ впередъ ьъ его время былъ еще невоз-
моженъ*. церковь была еще слишкомъ сильна; школы заботились не
столько о томъ, чтобы распрострапять знаніе, сколько о томъ, чтобы
удерживать сго въ извѣстныхъ предѣлахъ: латынщики считали науку
своей монополіей и всякое отступленіе отъ цѣновыхъ предразсудковъ—
ересью. Новые элементы, новыя, болѣе сильныя и свѣжія идеи вошли
въ оборотъ лишь нѣкоторое время спустя, когда появились болѣе
благопріятныя для нихъ условія.

Такъ какъ литература всегда и вездѣ служить отраженіемъ наибо-
лѣе существенныхъ сторонъ духовной жизни народа, то въ ней зани
маютъ важное мѣсто и интересы національные, поскольку опи нахо-
дятся въ связи съ идеями, господствующими въ данную эпоху. Въ
литературѣ чешской того періода, о которомъ мы теперь говоримъ,
событія народной жизни отраж лись особенно ярко, потому что эти
событія были результатомъ предшествовавшаго имъ умственнаго дви-
женія. Настала пора, когда идея получила воплощеніе въ жизни,
когда въ умственномъ движеніи принялъ участіе весь чешскій на-
родъ, который не только всецѣло проникся новымъ духомъ, по и
сталъ выше всѣхъ народовъ тогдашней Европы.

Въ началѣ XV столѣтія чешскій народъ, какъ бы пробудившись
отъ вѣкового сна, начинаетъ сознавать то ложное положеніе, въ какое
онъ былъ поставленъ баснями средневѣкового романтизма, надутымъ
педантствомъ латынщиковъ, своевольными притязаніями иностран-
цевъ и опекою церкви, державшей его въ чеппомъ тѣлѣ. Школьная
діалектика теряетъ свою прежнюю силу и значеніе. Народъ начи-
наетъ добиваться образованія, не л&тинскаго, римскаго и схоластиче-
скаго, а общаго, для всѣхъ доступнаго просвѣщенія и обусловленной
имъ свободы. «Калихъ» (чаша), изображаемый на знамени «божьихъ
бойцовъ*, является лишь внѣшнимъ символомъ этой свободы, такъ
какъ дѣло идетъ не только о причащеніи виномъ: реформаторы церкви
и борцы за свободу стремятся сдѣлать весь народъ причастникомъ
«чаши правды и свѣта». Исходнымъ пунктомъ новаго движенія слу-
житъ вопросъ религіозный; но къ пему, пъ самомъ же началѣ, при-
соединяется вопросъ націокальный, и бой за чашу обращается въ
бой за освобожденіе вообще отъ всякаго ига, не церковнаго только,
но и свѣтскаго.
Сознаніе необходимости церковной реформы высказывалось въ XIV
зікѣ различными писателями, среди которыхъ первое мѣсто, какъ по
своей смѣлости и рѣшительности, танъ и до своему вліянію на чеш-
ское религіозное движеніе занимаетъ извѣстный оксфордскій богословъ
Джокъ Виклефъ. Его трактаты были встрѣчены въ пражскомъ уни-
верситетѣ съ особеннымъ вниманіемъ и вызвали здѣсь сильное бро-
женіе умовъ именно въ то самое время, когда стали проявляться пер-
вые признаки движенія политическаго и національнаго. Національныя
распри, начавшіяся въ университетѣ, имѣли вліяніе не менѣе важное,
ймъ богословскіе споры, такъ какъ и въ тѣхъ и вь другихъ при-
ливали участіе наиболѣе выдающіеся представители чешскаго народа.

Нѣмецкій элементъ въ Чехіи съ теченіемъ времени пріобрѣталъ
все большую и большую силу, что очень тяжело отзывалось на чешской
народности. Въ половинѣ XIV столѣтія нѣмецкій языкъ сталъ уже
мучать преобладаніе въ церкви, школѣ и обществѣ; германизація
Лшіа очень замѣтные успѣхи во всѣхъ сферахъ жизни. Такое по-
ложеніе дѣлъ не могло зе вызвать реакціи, которая къ копцу XIV в.
чада проявляться уже въ довсльпо рѣзкихъ фермахъ. Пражскій упн -
веревтеть, по преимуществу богословскій и латинскій, не заботился
о развитіи народнаго языка; притомъ, громадное большинство про-
фессоровъ и студентовъ состояло изъ нѣмцевъ. Упомянутое нами
выше дѣленіе на <націи» было устроено такъ, ’гго каждая «нація»
въ общихъ дѣлахъ пользовалась правомъ голоса наравнѣ съ прочими;
благодаря этому, три чужеземныя «націи» всегда имѣли перевѣсъ
надъ одной туземной: у нѣмцевъ было три голоса, а у чеховъ только
зщеъ. Такое распредѣленіе правъ, естественно, служило постоянною
причиною раздоровъ въ самомъ центрѣ умственной дѣятельности въ
Чехіи. Чешскіе патріоты усиленно хлопотали о церковной проповѣди
ча народномъ языкѣ; съ этою цѣлью, наконецъ, была основана при
]Еиверситетѣ такъ называемая Виѳлеемская часовня, которой суждено
было имѣть весьма важное значеніе въ исторіи чешскаго религіозно-
націонаіьнаго движенія: въ этой-то часовнѣ началъ свою проповѣдь,
въ 1402 г. знаменитый Янъ Гусъ, самый великій представитель
чешскаго народа.

Этотъ всемірно-извѣстный дѣятель пріобрѣлъ такое славное истори-
ческое имя, его жизнь и дѣятельность столько разъ была предметомъ
всестороннихъ изслѣдованій, что для того, чтобы указать его значе-
ніе, намъ достаточно было бы привести здѣсь лишь нѣкоторыя изъ
многочисленныхъ свидѣтельствъ о немъ, начиная съ XV столѣтія и
До настоящаго времени. Но мы вовсе не имѣемъ въ виду излагать
?го церковную и пашопальную дѣятельность во всемъ ея объемѣ, а
постараемся лишь въ общихъ чертахъ указать, насколько онъ шелъ
къ своей цѣли путемъ литературнымъ.

Энтузіастъ религіи и патріотизма, проникнутый любовью къ чеш-
ской родинѣ, народу и языку, Гусъ отличался также глубиною мысли,
обширной эрудиціей и сильной діалектикой. Своимъ энтузіазмомъ онъ
увлекалъ народъ, вскорѣ полюбившій его и съ жадностью внимавшій
его рѣчамъ, эрудиціѳю и діалектикой онъ вліялъ на болѣе образо-
ванный классъ своихъ соотечественниковъ. При такихъ условіяхъ
дѣятельность проповѣдника, который придалъ рѣшительный оборотъ
давно назрѣвшему національному вопросу, должна была имѣть успѣхъ;*
его идеи прочно вкоренились въ народное сознаніе и, всходя на ко-
стеръ, онъ могъ уже видѣть ихъ побѣду.

Янъ Гусъ (Ннз) родился въ 1369 г., въ деревнѣ Гусинцѣ, и учился
въ пражскомъ университетѣ, гдѣ пріобрѣлъ, въ 1396, степень ма-
гистра свободныхъ искусствъ, а съ 1398 началъ уже читать лекціи.
Въ 1401—1402 г. онъ былъ деканомъ своего факультета, а въ слѣ-
дующемъ году сдѣлался ректоромъ трехъ факультетовъ, отличаясь
чреэвычайно энергичною дѣятельностью на поприщѣ преподаванія и
церковной проповѣди. Въ послѣдней онъ, подобно своему предшествен-
нику, Миличу, являлся умѣреннымъ обличителемъ церковныхъ на-
строеній, совершенно преклоняясь передъ авторитетомъ Рима до тѣхъ
поръ, пока внѣшнія обстоятельства не заставили его сдѣлать болѣе
рѣшительный шагъ впередъ. Однимъ изъ этихъ обстоятельствъ былъ
споръ, возбужденный въ университетѣ тезисами Виклефа, сочиненія
котораго были привезены изъ Оксфорда другомъ Гуса, баккалавромъ
Іеронимомъ Пражскимъ (1379—1416). Еще въ 1401 г. Гусъ на-
писалъ богословскій трактатъ, въ которомъ высказывался въ пользу
требуемой Виклсфомъ церковной реформы. Съ тѣхъ поръ онъ все
смѣлѣе и смѣлѣе становился на сторону англійскаго реформатора,
развивая его положенія и въ своихъ сочиненіяхъ, и на диспутахъ,
и въ проповѣдяхъ къ пароду. Университетъ вмѣшался въ это дѣло,
и въ 1403 г. въ собраніи всѣхъ «мистровъ св. письма» положенія
Виклефа были объявлены еретическими, съ запрещеніемъ препода-
вать ихъ. Это постановленіе, сдѣланное большинствомъ нѣмецкихъ
членовъ университета противъ чешскаго меньшинства, обострило на-
ціональную борьбу и присоединило къ вопросу церковному вопросъ
народный, такъ что съ этихъ поръ стремленіе къ реформѣ церкви
сливается съ стремленіемъ къ освобожденію чешскаго народа отъ
гнета чужеземцевъ. Гусъ, не обращая вниманія на университетскій
запретъ, сталъ проповѣдывать еще смѣлѣе прежняго и пріобрѣталъ
себѣ съ каждымъ днемъ новыхъ приверженцевъ

Обстоятельства того времени были очень благопріятны для реформа-
горской проповѣди. Это было смутное и позорное для католической
церкви время двухъ папъ (одного—въ Римѣ, другого—въ Авиньонѣ), об-
вивавшихъ другъ друга въ узурпаторствѣ и не скупившихся на взаим-
ныя проклятія. Съ вступленіемъ на папскій престолъ еще новаго пер-
восвЕщенника, Іоанна XXIII, неурядица и скандалы въ римской
церкви достигли небывалыхъ до того времени предѣловъ, такъ что
всѣ искренно-религіозные люди были возмущены ими. Въ самой Чехіи
король Вацлавъ IV враждовалъ съ пражскимъ архіепископомъ Збынь-
комт и поддерживалъ національную партію въ ея борьбѣ съ нѣмцами.
Пользуясь его расположеніемъ, чешская <папія> въ университетѣ
выпросила у него декретъ, предоставлявшій ей въ университетскихъ
дѣдахъ три голоса, иностранцамъ же, всѣмъ вмѣстѣ, только единъ
голосъ (1409). Оскорбившись этимъ распоряженіемъ, всѣ иностранные
иястры и студенты (до 5,000 чел.) въ одинъ день покинули Прагу.
Такимъ образомъ, университетъ, хотя и потерявшій значительную
>асть своихъ научныхъ силъ, сдѣлался чисто-національнымъ и былъ
преобразованъ согласно съ желаніями чешскихъ патріотовъ, снова
избравшихъ Гуса ректоромъ. Архіепископъ Збынекъ, недовольный
лой побѣдой націоналовъ, началъ преслѣдовать Гуса, запретилъ ему
говорить проповѣди и торжественно сжегъ, не смотря на протесты
университета, всѣ сочиненія Виклефа. Гусъ и его сторонники аппел-
гаоовали къ папѣ, но Збынекъ отлучилъ ихъ отъ церкви, а потомъ,
желая выгнать Гуса ивъ Праги, наложилъ интердиктъ на весь го’
родъ. Въ это же время (1411) папа Іоаннъ ХХШ, для пополненія
<воей гдзны, приказалъ начать продажу индульгенцій. Ня чешскій
король, пи пражскій архіепископъ не противились этому: за то тѣмъ
сильнѣе возсталъ противъ постыдной торговли таинствами церкви
Гусъ, разославшій по всей Чехіи посланія объ этомъ предметѣ. Боль-
ллиетао представителей богословскаго факультета, напуганное дор-
тью Гуса, отступилось отъ него; но Гусъ неустрашимо проповѣ-
довалъ народу и сталъ уже прямо на революціонную почву. Тогда
папа снова наложилъ интердиктъ на Прагу. Уступая волѣ короля,
Гусъ оставилъ городъ; но, не смотря на папскую клятву, продолжалъ
проповѣдовать сельскому люду, пріобрѣтая все бблыиую и большую
популярность и вліяніе.

Наконецъ, въ 1414, былъ созванъ, для прекращенія церковной
неурядицы, соборъ въ Констанцѣ. Сюда явился Гусъ, чтобы изложить
свое ученіе; но, не смотря на данныя ему ручательства, былъ пре-
ддт'льски схваченъ, судамъ, какъ еретикъ, и приговоренъ (6 іюля
і41 э) къ сожженію на кострѣ. Годъ спустя, тою же смертью погибъ
і его неизмѣнный другъ, Іеронимъ Пражскій.

Памятниками литературной дѣятельности чешскаго реформатора
остались многочисленные богословскіе трактаты на латинскомъ и чеш-
скомъ языкахъ, пропопѣди, посланія, духовные гимны и пр. Боль-
шая часть этихъ сочиненій до сихъ поръ хранится въ рукописяхъ.
Гусъ былъ также преобразователемъ чешскаго правописанія, устано-
вивъ для него правила, которыя, большею частью, соблюдаются и до
настоящаго времени. Что касается до общаго характера его сочине-
ній, то для правильнаго сужденія о нихъ слѣдуетъ имѣть въ виду,
что Гусъ, какъ и всѣ великія историческія личности, былъ, такч.
сказать, представителемъ одной идеи, которая легла въ основу всей
его жизни и дѣятельности. Такъ какъ жизнь его не была замкнута
въ области чистаго мышленія, а напротивъ, ознаменовалась цѣлымъ
рядомъ важныхъ событій, го и въ сочиненіяхъ его отразились не
только внутреннія его стремленія, но и внѣшніе факты. Большая
часть этихъ сочиненій можетъ бытъ названа прикладными, такъ какъ
происхожденіемъ своимъ они обязаны тѣмъ или другимъ внѣшнимъ
обстоятельствамъ; всѣ онѣ имѣютъ цѣлью обосновать и воплотить въ
жизнь одну и ту же идею,—идею нравственной свободы. Гусъ стоялъ
на почвѣ не философской, но догматической, такъ какъ въ его время
философія еще не освободилась изъ оковъ религіознаго догматизма, и
свободное мышленіе могло проянтяться лишь въ тѣсно ограниченной
сферѣ церковнаго ученія. Поэтому религіозные реформаторы явля-
ются, вмѣстѣ съ тѣмъ, и первыми піонерами философіи, такъ какъ
ихъ усилія были первыми шагами къ освобожденію мысли изъ тѣхъ
узкихъ рамокъ, въ которыя она была заключена авторитетомъ міро-
созерцанія, не допускавшаго критики. Въ этомъ отношеніи, напр.,
Сократъ былъ реформаторомъ, такъ какъ онъ отвергъ <тарыя рели-
гіозныя понятія и указалъ своимъ ученикамъ новый, независимый
отъ миеологіи, путь. Но язычество временъ Сократа вовсе не было
приведено въ догматическую систему, подобную той, въ какой является
католицизмъ въ началѣ XV столѣтія; такимъ образомъ, положеніе
христіанскихъ мыслителей было иное- имъ было необходимо испытать
свои силы именно на догматикѣ, на анализѣ ея положеній; затѣмъ
уже могло явиться убѣжденіе, что и догматъ есть также продуктъ
мысли и, слѣдовательно, подлежитъ критикѣ. Потому-то и Гусъ въ
своихъ сочиненіяхъ стоялъ па почвѣ догматической; но при этомъ»
будучи вѣрнымъ сыномъ своего вѣка и народа, онъ глубоко проникъ
въ его духовпыя потребности и старался удовлетворять имъ и теоре-
тически, и практически. Онъ не дѣлалъ въ этой области какихъ либо
новыхъ открытій, онъ только послѣдовательно развивалъ и разъ-
яснялъ идеи, уже смутно бродившія въ сознаніи общества; опъ далъ
имъ форму и указалъ практическій путь для ихъ осуществленія. При-
соединившись къ оппозиціи, начатой его предшественниками, и под-
цѣпляемый логическою силою и смѣлостью Виклефа, онъ пошелъ
даіѣе по пути, намѣченному еще до него. Этому немало содѣйство-
эио и воздвигнутое на него гоненіе. Иавѣстно, что какъ только идея
становится достояніемъ общества, человѣкъ, впервые ее высказавшій,
терягть надъ нею всякую власть; другіе люди овладѣваютъ ею и
[азвлвлють ес далѣе, такъ что нерѣдко первый ея виновникъ изъ
руководителя обращается ві> послѣдователя. Такъ было и съ Гусомъ.

Для достиженія велякей цѣли, составленной чешскимъ реформа*
мрогь, требовались и соотвѣтственныя средства. Какими же сред-
ствами располагаетъ ученый, выступающій съ своими идеями противъ
могущественнаго авторитета? Ничѣмъ инымъ, кромѣ силы своего
Убѣжденія, проявляющагося въ дѣятельности, въ словѣ и на письмѣ.
Въ дошедшихъ до пасъ сочиненіяхъ Гуса мы видимъ только одну
сторону его плодотворной дѣятельности, не меньшихъ результатовъ
'въ достигалъ живымъ словомъ, тѣмъ убѣжденнымъ краснорѣчіемъ,
второе сдѣлало его любимцемъ простого народа и пражскихъ сту-
уснтовъ. Но не одни студенты присоединялись къ нему; всѣ выдаю-
щіеся чешскіе ученые того времени были на его сторонѣ: ясное до-
Щйтельство того неотразимаго вліянія, какимъ пользовался Гусъ въ
•итэерситетѣ.

Если бы Гусъ писалъ только по-латыни, а не писалъ и не про-
повЪдовахъ на народномъ языкѣ, то и дѣятельность его не имѣла бы
тшп. важныхъ послѣдствій. Обвиненіе въ ереси, конечно, пс ми-
вошь бы его; но онъ не сдѣлался бы народнымъ реформаторомъ,
ѵрквикомъ ва свой народъ; память о пемъ сохранилась бы въ исто-
рія ятературы, но едва ли заняла бы важное мѣстс въ исторіи чеш-
’оге народа. Поэтому именно чешскія его сочиненія, назначавшіяся
Ш народа и свободныя отъ условныхъ формъ схоластической діалек-
ви и господствовавшей въ то время эрудиціи, заслуживаютъ пре-
иущественнагѵ вниманія истерика. Таковы его, проникнутыя духомъ
реформы, проповѣди, толкованія евангелій и молитвъ, богословскія
рыеуждекія о вопросахъ христіанской нравственности, письма и пр.

Оппозиція противъ церковной неурядицы, злоупотребленій и скан-
Дыовъ съ каждымъ днемъ пріобрѣтала новыя силы; всякое слово
бг этомъ предметѣ съ жадностью иоспринимялось свободомыслящими
лодыга. Пока ата оппозиція ограничивалась университетскими лек-
шш, латинскими трактатами ,и не выходила изъ предѣловъ отвле-
*аной теоріи,—до тѣхъ поръ и вліяніе оя было очень ограничено.
Но когда эти теоріи, съ указаніемъ на практическое ихъ примѣненіе, '
ямж излагаться въ публичныхъ проповѣдяхъ па народномъ языкѣ,
тогда и клерикально-консервативная партія стала собираться съ сн-
ими и возбудила общій .вопросъ, позволительно ли указывать иа не-
хтовлхі істори інткратуры.—т. іп.	4
достатки духовенства въ публичномъ словѣ къ народу. На этотъ
вопросъ Гусъ далъ рѣшительный отвѣтъ, выступивъ энергичнымъ
защитникомъ свободной критики и, вмѣстѣ съ тѣмъ, горячимъ патріо-
томъ, ратующимъ за право своего народа.

Дальнѣйшая литература гусситской эпохи представляетъ развитіе
положеній, высказанныхъ Гусомъ. Въ движеніи, возбужденномъ дѣя-
тельностью «мистра Яна», приняли участіе не только ученые люди
и духовенство, но и весь чешскій народъ; благодаря этому и лите-
ратура пріобрѣла небывалую до того времени важность и значеніе.
Крутъ читателей расширился; число писателей чрезвычайно увеличи-
лось. Но, какъ это всегда бываетъ въ бурныя эпохи, всѣ литератур-
ныя силы поглощались интересами дня, и для художественнаго твор-
чества, для поэзіи почти не оставалось мѣста. Литература гусситскаго
періода носитъ на себѣ отпечатокъ чисто-утилитарный: проповѣди,
масса сочиненій полемическихъ по богословской и юридической части,
книги, необходимыя для практическихъ цѣлей,—вотъ главное ея со-
держаніе. Она имѣетъ высокое значеніе историческое, но вовсе не
имѣетъ значенія художественнаго. Поэтому мы позволимъ себѣ сдѣ-
лать лишь самый краткій и общій ея очеркъ, не останавливаясь на
подробностяхъ.

Количество писателей, группировавшихся вокругъ Гуса и защи-
щавшихъ или опровергавшихъ сго ученіе, было весьма значительно.
Пазовомъ лишь наиболѣе выдающихся. 'Гаковы, съ одяой стороны,
ближайшіе друзья и послѣдователи реформатора, словомъ и дѣломъ
помогавшіе ему, такъ же, какъ и онъ, преданные идеѣ религіознаго,
политическаго и соціальнаго обновленія чешскаго народа: мистръ
Яковъ изъ Стржибра (или Якубекъ, 1373—1429), горячій защит-
никъ Винлефовыхъ книгъ, всего болѣе извѣстный тѣмъ, что въ
1414 г. установилъ причащеніе «подъ обоими видами» (зиЬ иіга^ие
зресіе), т.-е. хлѣбомъ и виномъ, вслѣдствіе чего и послѣдователи ре-
формы стали называться «псдобоями», «утраквистами», «калишни-
ками» (чашниками), а чаша (каІісИ) обратилась въ символъ борьбы
за новыя идеи;—докторъ правъ болонскаго университета и пражскій
мистръ Янъ изъ Есеницъ, пользовавшійся особою довѣренностью
Гуса и много разъ принимавшій участіе въ диспутахъ и литератур-
ной полемикѣ съ правовѣрными католиками; — знаменитый ученый
Христіанъ Прахатицкій (ум. 1439), врачъ, математикъ, астрологъ,
профессоръ пражскаго университета, не покидавшій Гуса до самой
его смерти; Петръ изъ Младеновицъ, и многіе другіе. Въ числѣ
противниковъ реформы первое мѣсто занимаютъ Станиславъ Знбем-
скій (хе Хпо^та), учитель Гуса, бывшій сначала ревностнымъ защит-
никомъ положеній Виклефа, а потомъ перешедшій на сторону господ-
ствующей церкви, Степанъ Палечъ, злѣйшій обвинитель Гуса на
хонсталцскомъ соборѣ, и Янъ, епископъ Литомышльскій, авторъ
квотъ трактатовъ, рѣзко осуждавіпихъ новое движеніе. За ними
ОгЦр*ГЪ множество- ДОЧТИХЪ.

Язь сторонниковъ Гуса нѣкоторые выступили энергичными дѣя-
телями на поприщѣ религіозной и политической борьбы лишь послѣ
аеры реформатора; другіе, напуганные слишкомъ быстрымъ ходомъ
убытій и неожидапнымн результатами проповѣди Гуса, остановились
и первыхъ же шагахъ и обратились въ противниковъ тѣхъ дѣятелей
р^юрмы, которые вступили на почву революціонную. Сначала въ
дарѣ принялъ участіе лишь тѣсный кругъ университетскихъ уче-
ныхъ; вслѣдъ затѣмъ новые интересы послужили почвою для сбли-
женія всѣхъ образованныхъ людей, а наконецъ, отозвались и въ на*
родѣ, во всѣхъ концахъ чешской земли. Національный духъ пробу-
да*я сначала въ университетѣ, въ борьбѣ между «націями» зн право
гмоса; но чешскіе ученые, всетаки, продолжали писать по-латыни,
пкь какъ они писали не дтя народа, а для людей науки. Народъ,
'дажкэ, вскорѣ сообразилъ, что предметъ спора касается но только
умныхъ и университета, по заірогяваегь и народные интересы, и
что ему слѣдуетъ знать, о чемъ идетъ рѣчь. Благодаря этому, латынь
Гмкш. йыла утратятъ свое ккіючЕтелтиое значеніе и уступить
Лею народному языку. Совершилось это, впрочемъ, еше не скоро.
Мало было людей, которые бы съ самаго начала религіознаго движе-
еія усвоили идею Штатнаго и начали съ «латынщиками» литера-
турную борьбу; напротивъ, очень много было такихъ, которые пола-
та, что народу не подобаетъ пріобщаться къ литературѣ, что гово-
рить ѵ высокихъ предметахъ низкимъ народнымъ ярыхомъ дня литъ—
ррс^анировать религію и науку...

Существовали, впрочемъ, и другія важныя причины, въ силу
ілорыхъ чешскіе священники, ученые и даже горячіе патріоты пи-
'за свои сочиненія по латыни: этого тгебовяла иьъ догматическая и
^юмдоеская цѣль Въ то время они еще не заботились о томъ,
адбы этими сочиненіями просвѣщать простой народъ, которому они
шагали свои взгляды въ простыхъ проповѣдяхъ, пе вдаваясь въ
подробный анализъ и доказательство отдѣльныхъ положеній; они ста-
рались, прежде всего, о томъ, чтобы опровергнуть доводы своихъ
противниковъ и оправдать себя предъ лицомъ всей церкви; стало
быть, они должны были писать на языкѣ, общемъ для всей церкви.
Идея объ отдѣленіи отъ церкви вселенской и объ основаніи еобствен-
зоѣ чешской, народной церкви въ ту пору еще не появлялась; чеш-
же реформаторы стремились къ тему, чтобы вся католическая цер-
ковь признала необходимость требуемыхъ ими преобразованій.
Въ силу этихт условій латинскій языкъ во время гусситскаго
движенія все еще имѣлъ .перевѣсъ въ чешской литературѣ, хотя и
народный языкъ съ каждымъ годокъ все болѣе и болѣе вступалъ въ
свои права. Гусъ и его друзья вскорѣ убѣдились въ невозможности
осуществить свою идею, если она не будетъ принята и поддержана
народомъ, и что, слѣдовательно, необходимо привлечь народъ къ
своему дѣлу въ качествѣ главной, рѣшающей инстанціи. Удовлетво-
рить же этой потребности они могли только обращаясь прямо къ на-
роду, на его языкѣ. Дѣло это потребовало немало времени и труда.
Большинство писателей заботилось прежде всего о про’вѣщепіи выс-
шихъ слоевъ общества, и лишь меньшинство становилось на народ-
ную почву Центромъ умственнаго движенія долго оставался латин-
скій университетъ, и только могучее брежеше новыхъ идей, при-
давшее. церковному вопросу національно-общественный интересъ, по-
будило «латынщиковъ» обратиться къ чешской рѣчи. Примѣру Гуса,
установившаго новыя прапила орѳографіи, послѣдовала масса его сто-
ронниковъ,—и противники ихъ были вынуждены отвѣчать ямъ также
на чешскомъ языкѣ. Съ появленіемъ таборитства чешскій языкъ уже
окончательно становится главнымъ литературнымъ языкомъ въ Чехіи.
Движеніе расширяется н все глубже и глубже захватываетъ народ-
ную массу, которая, наконецъ, выступаетъ въ роли главнаго дѣй-
ствующаго лица на исторической сценѣ. Чѣмъ болѣе усложнялись
старые вопросы и чѣмъ болѣе появлялось новыхъ, тѣмъ сильнѣе чув-
ствовалась поічюбгостъ въ вхъ устномъ и письменномъ разъясненіи.
Благодаря этсму, въ литературѣ начинается дѣятельность чрезвычайно
оживленная и, не смотря на свой партіозный характеръ, имѣющая
чрезвычайно важное значеніе. Въ пей обнаруживаете два главныхъ
направленія: одно—болѣе общее, широкое и спокойное, другое—болѣе
стремительное и шумное, характеризующееся смѣною быстро возни-
кающихъ и такъ же быстро исчезающихъ идей. Смотря по обстоя-
тельствамъ, перевѣсъ склоняется то на ту, то на другую сторону;
но вообще литература идетъ впереди, какъ провозвѣстница новаго
движенія, бросая обществу живыя и животворныя искры. Мы имѣли
бы очень немного свѣдѣній о духовной жизни тей эпохи, еслибы эти
искры не продолжали тлѣть подъ пепломъ вѣковъ до нашего вре-
мени; къ сожалѣнію, большая часть ихъ' потухла.

Перечисленные выше писатели, непосредственные преемники
Гуся, стояти въ его время въ первомъ ряду новаго движенія; но
вскорѣ быстрый ходъ событій вызвалъ на дѣло новыя, еще болѣе
рѣшительныя и прогрессивныя силы, съ которыми наслѣдники гусо-
выхъ идей вступили въ упорную борьбу. Благодаря этому обстоя-
тельству, ихъ сочиненія направляются теперь уже не столько про-
ивъ Т’вмь, сколько протезъ вновь возкикаи'ЩИА? религ.озяьт гектъ.
Еыбохѣе ревностнымъ и пеутм'ммуьѵмд. въ этой борьбѣ является
Янъ Прибралъ (Уап г РНЬгаті), принимавшій дѣятельное участіе
во всѣхъ главнѣйшихъ подвигахъ воинствующаго гуситства. Годъ
рожденія его неизвѣстенъ; мы знаемъ только, что онъ еще очень ко-
мдымъ человѣкомъ прибылъ въ Прагу и занялся, подъ руководствомъ
Ливія изъ Янова, изученіемъ богословія и философіи. Въ 1413 г.
«въ получилъ степень магистра, и въ то время былъ ревностнымъ
приверженцемъ Гуса. Но потомъ онъ рано остановился на реформа-
торскомъ пути и пріобрѣлъ гораздо большую извѣстность своими силь-
выми и страстными наладками на таборктовъ, нежели обороною гу-
итства противъ католической партіи, къ которой онъ, наконецъ,
«крыто присоединился. Онъ выступалъ нестолько защитникомъ умѣ-
ренныхъ реформаторовъ, сколько противникомъ тѣхъ, которые шли
ддшѳ стремленій современнаго большинства. Хотя Прибралъ смѣло
мжетъ быть поставленъ наряду съ образованнѣйшими людьми своего
та. однако онъ не понялъ сказавши ѵ-я въ ого время потребностей
высшаго просвѣщенія духовнаго и общественнаго. Онъ умеръ въ
1448 г. Среди другихъ личностей, стоявшихъ въ ту пору во главѣ
партій, Прибранъ выдается своею литературною дѣятельностью. Хотя
«го сочиненія относятся къ области богословской, однако заключаютъ
п себѣ чрезвычайно много интересныхъ данныхъ, бросающихъ свѣтъ
за эпоху гуситскаго движенія; Прибранъ, стараясь собрать какъ
подо больше аргументовъ для борьбы съ своими противнкками-табо-
рвтыси, знакомитъ насъ съ ихъ ученіемъ, что тѣмъ болѣе вазшо,
что таборитскія сочиненія до насъ не дошли. При брамъ писалъ и
ііс-дітыни, и по-чешски. Главныя его сочиненія, имѣющія особую
историческую важность — «Ученіе и заблужденія таборитовъ» и
'Жизнеописанія таборитскихъ священниковъ».

Утрата таборитскихъ сочиненій лишаетъ насъ возможности не-
іэсредственио познакомиться съ идеями партіи, всего болѣе потрудив-
шейся для полнѣйшаго освобожденія мысли отъ всѣхъ стѣснявшихъ
« авторитетовъ, поставленныхъ надъ нею и наукою, и суевѣріемъ.
Консервативная партія, не смотря на свой разрывъ съ Римомъ, все-
пки, вращалась въ весьма тѣсномъ кругу идей, не будучи
и силахъ избавиться отъ «ліяній школьной мудрости и опасаясь
сишздмъ далеко отступить отъ господствовавшихъ въ церкви поня-
тій; она шла за обществомъ, а не впереди его. Не такъ поступали
габариты. Сильнымъ порывомъ пытливаго духа они .были поставлены
общаго уровня идей и такимъ образомъ явились начинателями
новой эпохи, порвавшей всякую связь съ прошлымъ. Умѣренные пра-
<ми. удовлетворялись тѣми или иными частными церковными рефор*
мами; табориты стремились къ радикальному преобразованію не только
церковныхъ отношеній, но и всего политическаго и общественнаго
строя.

Первыя дѣйствія этой радикальной партія имѣли характеръ по-
литическій я подробно излагаются въ исторіи чешскаго народа. Что
они дѣйствовали на почзѣ религіозной, этс, конечно, было вполнѣ
естественно, такъ какъ въ средніе вѣка церковь стояла во главѣ
общества и такъ какъ ре*рорматоры воспитывались на чтеніи библіи,
считая священныя книги единственнымъ хранилищемъ истины. Въ
библіи же они искали и находили основу для всѣхъ своихъ мнѣній по-
литическихъ и соціальныхъ. Библейскія книги, особенно—ветхозавѣт-
ныя, имѣютъ, какъ извѣстно, совершенно иное значеніе, чѣмъ позд-
нѣйшія произведенія церковной догматики: онѣ касались всѣхъ сто-
ронъ быта израильскаго народа, опредѣляя всѣ формы и условія его
жизни; многія изъ нихъ имѣли главною цѣлью организацію израиль-
скихъ колѣнъ въ самостоятельное теократическое государство; эта
цѣль была слишкомъ ясна, гакъ что и самые осторожные изслѣдо-
ватели св. писанія не могли не обратить на нее вниманія въ эту пору
всеобщаго пробужденія, когда господствующій церковный, политиче-
скій и общественный строй подвергался суровому пересмотру и осуж-
денію. Когда не только передовые дѣятели, но и весь народъ обра-
тился къ разрѣшеніи важнѣйшихъ назрѣвшихъ вопросовъ, и когда
его духовные вожди стали постоянно ссылаться на библейскія книги
тогда всякій, желавшій разъяснить свои сомнѣнія, прежде всего обра-
щался къ этимъ книгамъ; чтеніе библія сдѣлалось общимъ занятіемъ;
изъ нея стали извлекать уроки для настоящаго указанія, какъ по-
ступать во всѣхъ случаяхъ жизни. ;рит ѵс.упіѳствлеБ-я новыхъ идей
прежде всего требовалась политическая свобода; ея то, не менѣе, чѣмъ
свободы религіозной, и сталъ домогаться народъ, принявъ активное
участіе въ движеніи. Такимъ образомъ, рядомъ съ церковными пар-
тіями явились и политическія. Консерваторы-католики выступили
защитниками абсолютизма; но ихъ партія въ эпоху гусситскихъ войнъ
была слабѣе всѣхъ. Всѣ свидѣтельства сходятся въ томъ, что партія
мирнаго развитія или. что то же, университетская, была многочислен-
нѣе всѣхъ остальныхъ; но явившаяся позже двухъ первыхъ партія ради-
кальная, таборитская, значительно превосходила ихъ энергіею мысли и
дѣйствія. Къ сожалѣнію, какъ мы сказали выше, плоды умственной
дѣятельности именно этой партіи, столь богатой новыми идеями, сохра-
нились лишь настолько, насколько они отражались въ мутномъ источ-
никѣ пристрастной односторонней политики. Но и въ этихі источни-
кахъ передъ нами янтиетея независимый духъ изслѣдованіи п твор-
чества, сильный подъемъ народнаго сы^осознанія, небывалый до тей
поры въ Четій. Правда, эта партія не имѣла общаго, пѣльнаго прил-
дяпа. въ которомъ сходились бы всѣ ея представители, ояа распадалась
т множество сектъ, гораздо болѣе согласныхъ между собою въ отри-
цаніи существующаго порядка, нежели въ положительныхъ идеалахъ
будущаго. Ио сила свободы въ томъ иыеннс и заключается, что она
вызываетъ всестороннее развитіе идей и подъемъ человѣческаго духа,
между тѣмъ какъ ограниченіе свободы стѣсняетъ духовную жизнь и
придаетъ развитію мысли одностороннее направленіе, дѣлая изъ нея
то то въ родѣ кривого дерева. Въ ту эпоху общаго освобожденія отъ
^втсритарнаго гнета, въ эпоху высшаго расцвѣта инвивидуалвзма,
многіе экзальтированные люди получили возможность развивать са-
мыя эксцентричныя положенія, котсрыя по самой сущности своей
быта осуждены на безслѣдную гибель, и не могли привлечь на свою
сторону болѣе или менѣе значительнаго числа послѣдователей. Это
была пора всевозможныхъ опытовъ надъ идеями, исканія между ними
зеой, которая могла бы послужить прочнш основою для дальяѣй-
шаго развитія. Илъ этого смѣшенія самыхъ оригинальныхъ ьоззрѣ-
яй религіозныхъ, политическихъ и соціальныхъ, изъ этого броженія
философскихъ теорій, фантастическихъ плановъ переустройства, ми-
стически носторженпых ь мечтаній о водвореніи на землѣ царства не-
беснаго выработается, съ топѳю.емъ времени, филссофскля система
Хыьчнцкаго и обусловленный ею религіозно-соціальный союзъ чеш-
скихъ <братьевъ». Характерную особенность этой во всѣхъ отноше-
ніяхъ бурной, революціонной эпохи представляетъ то, что всякій, возъ-
югьетай накую либо новую идою, тотчасъ же гдаралез- пріобрѣсти
привержепцевѣ и вмѣстѣ съ аимз основать новое общество по своему
особенному типу. Какой поучительный рядъ самыхъ разнообразныхъ
Формъ общественнаго устройства открылся бы передъ нами, если бы
мы имѣли обстоятельное изложеніе принциповъ всѣхъ этихъ сектъ
віи если бы письменность сохранила восторженныя рѣчи тогдашнихъ
срсасвѣдниковъ! Живое слово въ ту пору, конечно, стояло на пер-
вомъ планѣ, да и письменность не была еще распространена настолько,
чтобы всѣ могли признавать ее опорнымъ пунктомъ и главнымъ ору-
діемъ духѵьпаго движенія.

Памятники чешской письменности, хранившіеся пренмуществепло
въ монастырскихъ библіотекахъ, испытали въ это время самую злопо-
лучную судьбу. Прежде всего, какъ мы уже эпаекъ, по паспоряже-
нію архіепископа Збынъка были сожжены всѣ сочиненія Ввклефа,
крігчемъ въ тотъ же костеръ попали, по увѣренію современниковъ,
и многія другія книги. Затѣмъ, въ 1418, папскою буллою было пред-
писано истребить всѣ гуситскія книги. Потомъ въ эпоху войнъ на-
чалось разрушеніе монастырей; сколько при этомъ погибло книгъ,
56

жиж ѵа и др. - памфлеты —поэзія.

объ этомъ можно было бы написать цѣлую книгу. Въ числѣ самихъ
таборитовъ бью такіэ, которые отвергали всякую книжность, про-
повѣдуя, что человѣкъ долженъ носить законъ Божій въ сердцѣ
своемъ, и истребляли лонадавчняся имъ рукописи.

Впрочемъ, въ числѣ тѣхъ же таборитовъ были люди и чрезвы-
чайно образованные и начитанные, особенно въ богословской лите-
ратурѣ, защищавшіе свое ученіе въ устной и письменной полемикѣ
зі умЬоепныла прсдстапвтилакв пражскаго унив^роптеть. 'Раковы
были, напримѣръ: англичанинъ Петръ Пэнъ (Раупе, тізіг
изгнанный изъ Англіи ученикъ Виклефа; молодой священникъ Мар-
тинъ Гуска или Мбравѳць, отличавшійся особенной энергіей и ра-
ціоналистической простотой своихъ богословскихъ воззрѣній; священ-
никъ Вацлавъ Коранда и мс. др. Литературная шяорія гуситской
эпохи дополняется множествомъ актовъ, посланій, постановленій об-
щинъ, манифестовъ религіозныхъ партій, частныхъ писемъ и дру-
гихъ документовъ, въ которыхъ такъ или иначе отразилось оживлен-
ное движеніе времени. Въ числѣ этихъ памятниковъ особенно замѣ-
чательны народныя воззрѣнія, а также и посланія знаменитаго табо-
ритскагс вождя Яна Жижки изъ Троцнова (ум. 1424), сильно
дѣйствовавшія на религіозное и національное чувство чеховъ.

Въ эту бурную, тревожную эпоху, когда литература была все-
цѣло поглощена интересами дня, важнѣйшею литературною формою
сдѣлался богословскій и политическій памфлетъ, художественному
творчеству, конечно, не было мѣста. Какъ ученая литература, такъ
и народная поэзія этого времени отражаютъ въ себѣ интересы той
или другой партіи, вращаются около злобы дня и служатъ цѣлямъ
національнаго движенія. Поэзія шла слѣдомъ за исторіей и была съ
нею въ тѣснѣйшей связи. Латинское стихотворство, пѣсни ваган-
товъ, очень распространенныя среди чешскаго студенчества, точно
такъ же какъ в пѣсни народныя, принимаютъ характеръ устнаго риѳ-
мованнаго памфлета, въ которомъ поэтическое вдохновеніе замѣняется
раздражительной насмѣшкой. Съ самаго начала гуситскаго движенія
всякое выдающееся событіе вызывало цѣлый рядъ таких-ь пѣсенъ.
Гуситы сочиняли пѣсни и длинныя стихотворенія, на чешскомъ и
латинскомъ языкахъ, противъ римской церкви; защитники послѣдней
отвѣчали тѣмъ же, и борьба, начавшаяся въ богословскихъ тракта-
тахъ, продолжалась въ шутливыхъ уличныхъ напѣвахъ, причемъ съ
обѣихъ сторонъ пе щадили личностей и не скупились на обвиненія.

Въ числѣ произведеній этой поэзіи, во многомъ напоминающей
позднѣйшуіо францускую поэзію эпохи гугепотства и религіозныхъ
войнъ, однимъ изъ самыхъ характерныхъ является военный гимнъ
таборитовъ, сочиненіе котораго долго приписывалось самому Жижкѣ
тдвегатскій гимнъ, хроники.	57

и который воодушевлялъ «божьихъ бойцовъ» за чошу и свободу.
Вт переводъ этого гтѵіа, пользующагося. особою сопу .ыр: остью у
нынѣшнихъ чешскихъ патріотовъ («Кіог віе Воіі Ьорѵпісі»...):

«Вы, Божьи витязи, бойцы За Божій законъ, просите. у Бога со-
мощи и надѣйтесь на Пего: съ его помощью вы одержите, на-
конецъ, славную побѣду.

«Господь повелѣваетъ и© страшиться тѣхъ, кто преслѣдуетъ тѣло.
Онъ повелѣваетъ жертвовать жизнью ради любви къ ближнимъ. И
талъ, укрѣпите силою сбои сердца.

«Христосъ вознаградитъ- васъ, по слову своему, сторицею. Тотъ,
по за Него положитъ душу\ получитъ жизнь вѣчную. Блаженъ тотъ,
сто падетъ въ бою за правду.

«Итакъ, стрѣлки и копьеносцы коннаго строя, вы, сражающіеся
сѣкирами и булавами, и всѣ люди—всѣ вспомните о благости Господа.

«Не страшитесь непріятеля, не взирайте на его численность;
иѣйте Бога въ сердцѣ своемъ, бейтесь съ Иннъ и за Него, и пе-
редъ врагомъ пе бѣгите.

«Нѣкогда у чеховъ была поговорка: съ благимъ Господомъ вся
ксе дѣло удается, съ Его помощью вѣрный рабъ становится ры-
царемъ.

«Вы, отсталые драбанты, вспомните о своей душѣ; не подвергайте
себі опасности- изъ-за гри.Г<жа и не ддвай-г-гь въ плѣнъ игъ-яа добычи-

«Помните всѣ данный вамъ приказъ; слушайтесь начальниковъ;
Другъ друга аа:цгацайте Пусть лея кій дѣйствуетъ усердно и остаеп-л
ел своемъ мѣстѣ.

«А затѣмъ, весело воскликните, говоря: «На нихъ’ ну! на нихъ!»
Ужмите въ руки оружіе, восклицайте: «Богъ Господь нашъ!» Бейте,
убывайте, никого не щадите!»

Духовная пѣснь также процвѣтаіл въ эту эпоху религіознаго
возбужденія. Со временъ Гуса и по его примѣру, переводились ля-
шскіе церковные гимны и сечннятигь оригинальные, особекро рас-
вространивппеся съ тѣхъ поръ, какъ началась церковная служба на
народномъ языкѣ.

Риѳмованныя хроники той поры лишены какъ поэтическаго, такъ
» историческаго достсйн тгва. Онѣ весьма Слабо освѣщаютъ сьое нр<мя,
к въ этомъ отношеніи далеко уступаютъ историческимъ запискамъ ѵ
тРюписямъ, дошедшимъ до насъ въ значительномъ количествѣ на
обоихъ языкахъ, латинскомъ и чешскомъ *). Къ числу лучшихъ источ-
Еиковъ для исторіи того времени принадлежитъ латинская хроника

*) Важвѣйпіл вкъ нихъ издавы П»»ап«Е»ъ водь общихъ вазьаяіел: ,,8іаН
ЛорПотё ёе/и, Рг. 1329.
Лаврентія изъ Бржезова (ѴаѵМпес г Віегоѵё). озаглавленная:
«ііізіогіа <іе ЬѲІІо Ьиазііісо» (1414—1422).

ДшвМни суЫі «аеиі шриуры п ХУ тііт».

Пораженіе таборитокъ въ битвѣ у Липанъ, которою закончилась
пятнадцатилѣтняя гуеситская война, нанесло сильный ударъ вели-
кимъ суціалььымь, политическимъ и релиттсыісъ идеямъ, вдохнов-
лявшимъ наиболѣе даровитыхъ представителей чешской и моравской
земли., По эти идеи не умерли; съ практической почвы онѣ перешли
на теоретическую, -въ .литературу, гдѣ и достигли значительной сте-
пени развитія и процвѣтанія. Этому, какъ мы уже говорили выше,
во многомъ содѣйствовало распространеніе въ Европѣ гуманизма и
изобрѣтеніе книгопечатанія.

Въ эпоху гусситскихъ войнъ, почти всѣ силы чешскаго народа
вступили въ борьбу съ католической Европой: соотвѣтственно этому
и направленіе чешской литературы было прямо противоположно на-
правленію остялы-ыхъ европейскихъ литература.. Во ъсемъ, что яаса-
лось народности, выражалась рѣзкая тенденціозная оппозиція про-
тивъ гермааства; въ области религіозныхъ воззрѣній шла сильная
борьба съ католицизмомъ. Тѣмъ не менѣе, въ литературѣ все еще
продолжала господствовать схоластическая діалектика; въ поэзіи на
первомъ планѣ стояла тенденціозная сатира. Важнѣйшій пробѣлъ въ
литературѣ этой поры заключается въ томъ, что основныя философ-
скія и соціальныя идеи таборитскато ученія не были сведены въ
одно цѣлое и изложены систематически въ какомъ либо одномъ оспов-
номъ сочиненіи, а оставались разбросанными въ различныхъ тракта-
тахъ, проповѣдяхъ и посланіяхъ; и вообще вся литературная дѣя-
тельность этой эпохи состояла, такъ сказать, изъ импровизацій, вы-
зываемыхъ злобою дня и не предстаЕляыщихъ ничего арочнаго.

Эпоха, предшествовавшая гуситской, была временемъ исключи-
тельнаго господства религіозныхъ идей во всей Европѣ. Гуситство
существенно измѣнило положеніе дѣлъ, чему благопріятствовали та еже
и раздоры, начавшіеся въ лонѣ самой церкви. Соборы, заботившіеся
о прекращеніи церковныхъ нестроеній, а въ особенности о томъ, чтобы
прсдстчрътить грозную революцію, не достигли сво«й пѣли- хотя пап-
ство и одержало побѣду, однако, наряду съ интересами церковными,
на первый планъ выдвинулись интересы политическіе, что, конечно,
предвѣщало важный переворотъ. Политическія идеи стали освобож-
даться отъ религіознаго авторитета, и рядомъ съ старымъ міромъ по-
степенно выросталъ новый, хранившій въ себѣ зачатки иного, болѣе
свободнаго просвѣщенія. На долю чешскаго народа выпала, въ этомъ
игеобряяпнятнльеоѵъ процессѣ, такая же роль, кікуіэ играетъ вьоО-
ществѣ середовой человѣкъ, отдающій всѣ свои силы на борьбу за
проведеніе въ жизнь новой идеи.

Таборнтская литература была почти исключительно полемическою,
тать какь табориты представляли собою «воинствующую церковь» въ
полномъ смыслѣ этого слова. Съ пораженіемъ этого воинства должны
были измѣниться и вдохновлявшія его идеи. Таборитскіе священники
«ечтахи о пересозданіи общества въ духѣ демократическомъ и ком-
мунистическомъ; ихъ преемники, не имѣя средствъ для практиче-
скаго осуществленія этихъ принциповъ, обратились къ инымъ, болѣе
близкимъ и доступнымъ цѣлямъ. Одною иЗ'і. такихъ цѣлей было рас-
пространеніе новаго сросвѣшевгія въ духѣ гуманизма.

Идеи возрожденія, быстро привившіяся въ Венгріи, въ царство-
ваніе Матвѣя Корвина, зятя чешскаго короля Юрія Подѣбрадскаго,
только послѣ гуситскихъ вейпъ стали распространяться въ Чехіи.
Ьъ пражскомъ университетѣ изученіе классической древности было
введено Григоріемъ Гаштальскимъ (Сазбніин), во второй половинѣ
XV вѣка. Со смертью Григорія (1485) эти занятія зъ университетѣ
были прерваны почти на полстолѣтія, но число ученыхъ, обратив-
шихся къ этому предмету, постоянно увеличивалось, и ихъ дѣятель-
ность имѣла значительное вліяніе на чешскую культуру. Чешскіе
классики этой эпохи распадаются на двѣ группы одни продолжаютъ
литературную дѣятельность старыхъ латинистовъ, конечно, болѣе при-
ближаясь къ античнымъ воззрѣніямъ: другіе старались привить клас-
сическій духъ народному языку и литературѣ. Обѣ эти группы дѣй-
ствовали сообща и одна другую поддерживали; но, конечно, дѣятель-
ность писателей, желавшихъ г оставитъ народную ляк-ратуру ня новый
чуть и обогащавшихъ ноьч.'ми идзячр чешскіЁ языкъ, имѣетъ зпа-
ченіе болѣе важное, ѵравилтелі.во съ дѣятсльи остью затин исторъ.

Важнѣйшимъ культурнымъ фактомъ, благодаря которому литера-
тура вступила на новый путь, было изобрѣтеніе книгопечатанія *).
Первая извѣстная намъ чешская печатная книга («Троянская хро-
ника:) вышла въ 1468 г.; но ея внѣшній видъ даетъ право заклю-
чить, что книгопечатаніе началось въ Чехіи еще ранѣе этого года.
Въ это время чешскій языкъ нашелъ себѣ энергичныхъ защитниковъ
не только въ литературѣ, но и въ жизни политической и обществен-
ной, и чешская народность, въ борьбѣ съ нѣмцами, успѣла уже
утвгрдать свои права. Въ литературѣ явилось множество переводовъ
съ латинскаго и много замѣчательныхъ оригинальныхъ произведеній.
Во главѣ чешскихъ писателей-классиковъ стоитъ Богуславъ Гасит-

*) Чешскіе пвеатели XVI и ХѴП ст. иразааваля Гугеибер-а яа своего состеяе-
спеміа. См. ЙаЬіпа, Вёуерія, 8Ѵ. 695
тейнскій, изъ Лобковицъ, замѣчательный своею плодовитостью и мно-
гостороннею дѣятельностью. Богуславъ родился около 1460 г. и въ
ранней юности былъ отправленъ въ заграничные университеты,—
сначала въ Страсбургъ, а потомъ въ Воловью и Феррару, такъ какъ
онъ былъ сынъ католической семьи, а пражскій университетъ нахо-
дился въ то время въ руказъ гуситовъ. Получивъ степень доктора
римскаго и ьшоническаі о права, ент возвратился въ Чехію (1485) и
сталъ жить въ своемъ родовомъ замкѣ Гасигатейнѣ. занимаясь хозяй-
ствомъ. Ожидаемая война съ нѣмцами заставила его покинуть свое
уединеніе и явиться въ Прагу. Война, однако, не состоялась. Богу-
сл&въ остался при дворѣ, пріобрѣлъ довѣріе короля и подружился съ
знаменитымъ чешскимъ гуманистомъ, Бикториномъ Вшегордскимъ (хе
ѴзеЬкі), которому посвятилъ свою латинскую сатиру: «Жалоба сп.
Вацлава на нравы чеховъ» (1489). Здѣсь мѣткими чертами рисуется
бытъ чешской шляхты того времени и отношенія ея къ простому
народу.

Въ самомъ концѣ XV столѣтія Богуславъ предпринялъ далекое
путешествіе, посѣтилъ Іерусалимъ, Аравію, Египетъ, Малую Азію,
Грецію п Италію, и привезъ съ собою на родину значительное со-
браніе рукописей. Сторонясь отъ общественной дѣятельности, Богу-
славъ велъ уединенную жизнь кабинетнаго труженика, погруженнаго
въ изученіе классической древности. Онъ умеръ въ 1510 г. Его поэ-
тическія произведенія проникнуты античнымъ духомъ, отличаются
живостью и энергіей, но слишкомъ изобилуютъ намеками на факты
древней исторіи и миѳологіи. Болѣе замѣчательны его письма, слу-
жащія важнымъ источникомъ для исторіи просвѣщенія и литературы
того времени. Онъ писалъ, какъ и большинство его современииковъ-
гуманистопъ, больше по-латыни, 'чѣмъ по-чешски.

Классицизмъ, представителями котораго являлись въ Чехіи лишь
единичныя личности, не былъ, однако, силой, которая могла бы
водворить здѣсь истинный гумализнъ. Чешскіе классики въ важнѣй-
шихъ, жизненныхъ вопросахъ своего времени являлись реакціонерами,
сторонниками римскаго абеслютизма, что тѣмъ болѣе удивительно,
что эти люда могли изъ первыхъ рукъ знакомиться съ прекраснѣйшими
идеями рееюблнканской Греціи я античнаго Рима. Инъ дѣятель-
ность имѣла благотворное вліяніе на оживленіе литературы, на распро-
страненіе книжнаго просвѣщенія и въ особенности на развитіе лите-
ратурнаго вкуса; но эта дѣятельность ограничивалась очень тѣснымъ
кругомъ и не касалась народа, а потому и не имѣла будущности.
Только стиіотворенія Богуслава и имѣютъ еще прочную поэтическую,
и въ особенности культурно-историческую цѣнность, произведенія же
остальныхъ писателей этой школы давно канули въ Лету. Эти подра-
хшл классической поэзіи были на чешской почвѣ совершенно экзотя-
ч&кими растеніями, и если имѣли на чешскую поэзію вліяніе, то
топко вредное, внося въ пос направленіе и Формы, суждыя духу
нароха и языка. Зато на чѳпскую прозу классицизмъ имѣлъ благодѣ-
тельное вліяніе, содѣйствуя развитію сильнаго и красиваго слога.
Вообще же можно сказать, что классицизмъ въ Чехіи имѣлъ скорѣе
форкаіъное. чѣмъ матеріальное эначепіѳ.

Несравненно важнѣе была, во всѣхъ отношеніяхъ, дѣятельность
основателя общины «чешскихъ братьевъ», одного изъ самыхъ глубоко-
мысленныхъ и благороднѣйшихъ философовъ своего времени, Петра
Хёльчицкаго.

О біографіи Хелъчицкагс мы имѣемъ лишь очень скудныя свѣ-
іѣсіг. Онъ родился около 1390 г. и учился нѣкоторое время въ
пражскомъ университетѣ, но ученой степени не пріобрѣлъ. Въ 1420 г.
онъ имѣлъ диспутъ съ двумя таборитскими священниками о при-
пущеніи въ дѣлѣ вѣры. Вскорѣ послѣ того, очевидно, наскучивъ
лизныо въ Прагѣ, онъ удалился въ Хельчицы, небольшую дѳревѵшку,
гдѣ и жилъ, по вссй вѣроятности, въ качествѣ однодворца, и гдѣ
вокругъ него собралось тѣсное общество друзей, раздѣлявшихъ его
ві-ззрѣнія. Писателемъ онъ сдѣлался, повидимому, уже подъ конецъ
сзиеі жизни. Главнѣ й-тія его сочиненія имѣютъ ре лигіозн> догнати-
пескій и нравоучительный характеръ. Таковы: «Сѣть вѣры»; «Трак-
татъ о вѣрѣ и о молитвѣ», противъ католиковъ и таборитовъ; «О
шельмѣ (Т.-е. объ антихристѣ) и і-бразѣ его» (это сочиненіе до насъ
не Д'.-шло); «Постыла» или книга толкованій на воскресныя евангелія
и ми. др.

Изъ этихъ сочиненій особенно замѣчательны «Сѣть вѣры» и
«Постыла». По толкованію Хельчицкаго, вѣра есть сѣть, извлекающая
человѣка изъ грѣховнаго моря мірского, въ которомъ люди, подобно
рыбамъ въ морской пучинѣ, пребываютъ въ глубокой тьмѣ и не
могутъ видѣть того, чтй ихъ окружаетъ. Такимъ образомъ, «сѣть
’И’ы» является единственнымъ спасеніемъ для человѣка, бременнаго
въ этотъ омутъ. Такъ какъ истинное значеніе предметовъ для насъ
невозможно, то мы можемъ только вѣрить; а такъ какъ вѣра основы-
вается на словѣ Божіемъ, то человѣкъ долженъ вѣровать въ него.

Какъ и всѣ мыслители того времени, Петръ Хельчицкій стоитъ
на почвѣ исключительно религіозной; но, увлекаясь развитіемъ своихъ
идей, онъ нерѣдко затрогиваетъ важные вопросы политическіе и
общественные; съ другой стороны, разъясненіе догматическихъ тонко

адъ считаетъ совершенно безиотезнымъ По его кнѣп; ю. самая
Ччлая форма церкви есть та, которая существовала въ первобытной
христіанской общинѣ, ідѣ были водворены свобода, равенство и
братство» считающіяся теперь въ римской церкви гнусною ересью.
Исходя изъ того основного положенія, что христіанство есть царство
духа и свободы, въ которомъ человѣкъ естественно направляется къ
добру, что Богу не угодно, чтобы человѣкъ былъ приводимъ къ
Нему насильно, и что добродѣтель по принужденію не есть добродѣ-
тель, Хельчицкій считаетъ всякое принужденіе, т.-е. всякую власть,
дѣломъ языческимъ. Язычество, вторгшееся въ церковь, ввело туда
власть и нестроеніе; отсюда явилась необходимость законовъ. Христіане
же всѣ должны быть равны «передъ благомъ, вѣрсюи милосердіемъ»;
поэтому они не могутъ признавать ни властей, ни титуловъ, ни от-
личій. Законы, издаваемые папою или императоромъ, ни для кого
не обязательны, такъ какъ они исходятъ огь свѣтской, т.-ѳ. незакон-
ной власти, что касается до титуловъ, гербовъ и кастъ, то оин
прямо противны Христову ученію. Разрушая до основанія обще-
ственный строй своего времени, Хельчицкій говоритъ, что народъ не
долженъ платить ни налоговъ, пи податей, ни какихъ-либо иныхъ
повинностей. Христіане не должны также прибѣгать къ суду, потому
что это значило бы признавать власть человѣка надъ человѣкомъ. Оскор-
бленія должно претерпѣвать съ покорностью волѣ Божіей, преслѣдованія
переносить съ кротостью, врагамъ прощать. Христіанство не до-
пускаетъ кровопролитія; слѣдовательно, и война есть не болѣе, какъ
преступное убійство. Единственное оружіе, допускаемое христіан-
ствомъ, есть милосердіе.

Хельчицкій съ замѣчательнымъ краснорѣчіемъ развиваетъ свою
главную идею о нравственнойь пгревосііитялпи человѣчества. От-
говоритъ, что всѣ христіане должны всего болѣе стараться о томъ,
чтобы сдѣлать людей лучшими и болѣе совершенными, дѣйствуя на
ихъ сердца убѣжденіемъ, кротостію и, въ особенности, личнымъ при-
мѣромъ. Онъ полагаетъ даже, что и преступниковъ слѣдовало бы
наказывать только путемъ исправленія ихъ нравственности; если же
они упорствуютъ во злѣ, то слѣдуетъ ихъ изгонять.

Количество написанныхъ имъ посланій было громадно, и всѣ
они съ жадностью читались его друзьями и сторонниками, число
которыхъ быстро возроптало. Вскорѣ послѣ его смерти (годъ которой
неизвѣстенъ) по его идеямъ основалась знаменитая община (іейпоіа)
чешскихъ (или моравскихъ) братьевъ, которая до сихъ поръ, отчасти,
уцѣлѣла въ общинахъ гернгутеровъ.

Тщетно стали бы мы искать въ современной Хельчицкому евро-
пейской литературѣ людей, которые могли бы сравняться во взгля-
дахъ съ этимъ оригинальными мыслителѳмъ-идеалистомъ, Возрожденіе
кэассицизиа придало просвѣщенію полыя силы и содѣйствовало про-
бужденію ярити чосхоЯ, все анализируй идей мысли. Важьѣдгтамъ
результатомъ этого двк&ешл было освобожденіе науки отъ связи*
ыкпаго ее теологическаго авторитета; но это былъ фактъ чисто
^ретьчесхаго характера, вг практикѣ, въ дѣйствительной жизъи,
все оставалось по-прежасму, и никто не отлаживался примѣнять
еоретическіе выводы критической мысли къ переустройству обще-
таеяЕыхъ отношеній. Эта заслуга всервые вклада на долю чешской
реформаціи, представители которой неутомимо шли впередъ, пэслѣдо-
ятельнс развивая новыя идеи въ ихъ практическомъ примѣненіи.
Прежде всего начата была ими рѣшительная борьба съ средневѣковой
съштикой; затѣмъ послѣдовала борьба за національную, независи-
голь, за освобокд^яіе государства отъ іерархіи, а «бшества — отъ
аристократіи, Мысль вступала въ свои права и требовала автономіи;
народъ требовалъ эмансипаціи отъ авторитета, не оспованнаго на
ч-Утаіъ о его свободѣ. Броженіе всѣхъ этихъ новыхъ элементовъ и
’<рьба ихъ со старыми, конечно, отражалась и въ литературѣ. Это
Ькіа, можно сказать, борьба всѣхъ противъ всѣхъ. Новыя идеи, еще
® провѣренныя зрѣлою критикою, вдохновляли дѣятелей, которые
тажчо разрушали средневѣковыя традиціи, не помышляя о замѣнѣ
нъ чѣмъ либо инымъ, или, вѣрнѣе, не сосредоточиваясь на одной
либо мыс аи и пе соединяла. между собою дл;і дружней раб^’ы

Шественнаго переустройства. Просвѣщенные чешскіе реформаторы
чредаажили планы преобразованій, которые, однако, не были вполнѣ
повиты и усвоены обществомъ, конечно, потому, что въ отношеніи
п> общественному строю они были недостаточно ясно формулированы.
Еершіаая реформа, было, предметомъ іпкпевѣди Гуса,—и разъ на-
’Иипадся съ тѣхъ поръ критическая работа мысли не могла оста-
вовтся, дойдя до причащенія «подъ обоими видами». Изслѣдованіе
формъ первоначальной христіанской церкви съ ея общиною вѣрую-
иіъ логически приводило къ стремленію радикалг_,но «вмѣнитъ фирму
> сущность несогласнаго съ этимъ идеаломъ общественнаго строя,
бдако, реформаторы ни въ прошедшемъ, ни въ настоящемъ не
виодали такой системы, въ которой различныя задачи религіозныя,
Фаюсофскіл и общественныя могли бы слиться въ одно стройное
Цѣлое. въ к/горой отрицательный анализъ былъ бы уравновѣшенъ
задожительнымъ синтезомъ. Такую именно систему и пытался создать
>гръ Хельчицкій, и нѣть сомнѣнія, что если бы онъ писалъ по-
иына-, его труды вызпалн бы въ ученой Явропѣ поное движеніе и
окрыли бы европейской литературѣ новый путь. Но его сочиненія
были написаны та чешскомъ языкѣ и быти извѣстны пиші въ
тѣсномъ кругу близкихъ друзей автора, чтб въ значительной мѣрѣ
лшало ихъ того вліянія, какое они могли бы имѣть. Впослѣдствіи
Л>УДы не столько самого Хельчицкаго, сколько его послѣдователей,
вызвали полемическіе трактаты, преимущественно съ іезуитской
стороны («Сравненіе вѣры», Вацлава Штурма, 1582). Въ сектатор-
скихъ и вообще богословскихъ сочиненіяхъ этой эпохи, дошедшихъ
до насъ во множествѣ, отразилось сильное религіозное движеніе,
поднявшееся въ Чехіи со временъ Гуса и продолжавшееся въ теченіе
двухъ столѣтій, съ іостсянно возраставшею энергіею. Чтеніе библіи
сдѣлалось общею потребностью; списываніемъ библейскихъ книгъ
занимались пѳ только богословы, но и свѣтскіе люди, и даже женщины.
Въ 148 В г. въ Прагѣ вышла лѳрвая печатная библія на чешскомъ
языкѣ. Вмѣстѣ съ тѣмъ благочестивые и ученые люди старательно
занимались составленіемъ толкованій на книги св. писанія, въ особен-
ности же — на евангеліе (т. наз. «постиллы»). Подробный раэборъ
этилъ толкованій представилъ бы интересную картину постепеннаго
развитія новаго критицизма. Въ общихъ чертахъ, въ ходѣ этого
развитія рельефно выдѣляются три главные момента, причемъ нѣтъ
возможности отдѣлять писателей духовныхъ отъ свѣтскихъ, такъ
какъ и тѣ и другіе одинаково стояли на религіозно-богословской точкѣ
зрѣнія. Писатели, дѣйствовавшіе наканунѣ реформаціи, какъ Миличъ
и Штитный, обличали общественное нестроеніе, причину котораго
указывали въ забвенія правды Божіей и въ непослушаніи голосу
церкви. Первые дѣятели реформы—Гусъ и его ближайшіе послѣдо-
ватели - видѣли корень зла уже въ неправильномъ пониманій и толко-
ваніи св. писанія, и въ самой церкви, его истолковательницѣ; яо
они, все-таки, не сходили съ почвы церковной и требовали преобразо-
ваній лишь въ церкви, а не въ государствѣ и обществѣ. Наконецъ,
табориты и другіе завершители чешской реформаціи, въ томъ числѣ
и Хельчицкій, стоятъ уже на почвѣ политической и общественной.
Для Хельчицкаго св. писаніе не есть только религіозный законъ,
который можетъ существовать наряду съ другими законами, служа
для нихъ поддержкою и, въ свою очередь, опираясь на ихъ содѣйствіе;
для него (и для таборитовъ) св. писаніе было единственнымъ
законамъ, нормирующимъ всякія отношенія, церковныя и свѣтскія,
политическія и соціальныя, и требующимъ возстановленія равенства
и братства, на которыхъ была основана первобытная христіанская
община.

Изъ всѣхъ религіозныхъ партій или сектъ, явившихся въ ту пору
В7> Чехіи, въ литературномъ отношеніи особенно замѣчательна Об-
щина чешскихъ братьевъ, благодаря дѣятельности наиболѣе видныхъ
ея представителей, Григорія (ЙеЪоІ), ближайшаго друга и ученика
Петра Хельчицкаго, и Луки (Ьакая). Послѣдній отличался замѣ
нательною плодовитостью и оставилъ болѣе 80-ти различныхъ, болѣе
или менѣе обширныхъ, трактатовъ и посланій, содержанія прайму-
щеотвснко пслемическагс и нравоучительнаго. «Братья» вели также
и ясгорнчоскія загш< кп относительно гьоей общины,—записки, дающія
намъ понятіе о государственныхъ и общественныхъ идеалахъ этихъ
середовыхъ представителей Чехіи XV вѣка. Государство представлялось
оь далеко не въ той исключительно теократической формѣ, какъ
нѣкоторымъ изъ таборитсвъ; притомъ же, они были свободны и отъ
шборитскихъ фантазій, и отъ таборитскаго хиліазма, стараясь дор-
агься на почвѣ нгаЕТическаіо раціонализма. « Братья» чрезвычайно
содѣйствовали выработкѣ народнаго' языка тѣмъ, что ввели его въ
богослуженіе, въ проповѣдь и школьное обученіе, и своими многочио
гевными сочиненіями довели чешскій языкъ и слогъ до высокой сте-
пей? литературнаго совершенства.

Зообще, относительно чешской литературы этого періода, слѣдуетъ
замѣтить, что въ числѣ ся дѣятелей етаси ьсе болѣе и болѣе выету-
дать лица свѣтскія, между тѣмъ какъ раньше первенство и даже,
мы<о 'казать, эсклк'чик льа л'і господстто лрипад^зжаио лу.гзвеп.'тву.
Ее смотря на богословскую окраску почти всѣхъ литературныхъ
-рокзиедея й. въ нихъ все болѣе и болѣе затрагиваются интересы
философскіе, эстетическіе, историческіе, вообще научные и общѳетвен-
нне; литература стремится къ пробужденію самостоятельной мысли
> къ распространенію просвѣщенія въ народѣ. Въ числѣ передовыхъ
ея іѣяталбй видное мѣсто занимаетъ Цтиборъ Товачовскій изъ '
Цимбурка, авторъ замѣчательнаго въ юридическомъ отношеніи труда:
<Огисаше старинныхъ обычаевъ и правъ маркграфства моравскаго»
(ка такъ пая. «Товачсвская книга», 1481) и любопытнаго аллего-
рическаго сочинепія «Споръ Правды и Лжи объ имѣніяхъ и власти
Дповрнства* (напеч. 1639). Это, собственно, споръ гусситства съ
католицизмомъ, заключающій въ себѣ мпогс важныхъ битовыхъ ука-
заній. Правда ведетъ тяжбу съ Ложью, передъ судомъ Божіимъ; въ
судѣ засѣдаютъ апостолы, подъ предсѣдательствомъ Св. Духа; на
пъроиѣ Правдъ, стоитъ всѣ добродѣтели, на сторонѣ Лжи —всѣ пороки;
лкба, конечно, рѣшается въ пользу Правды, и Ложь, г. е. римская
юрковъ, подвергается строгому осужденію. За такое еретическое
мудрствованіе католики сильно нападали на Цтибора, и Зогуславь
иъ Лобковицъ написалъ ему эпитафію, гдѣ представилъ его осуж-
деннымъ на вѣчную муку.

Съ расширеніемъ круга лицъ, посвящавшихъ свои труды литера-
7рѣ. сфера послѣдней также значь і ель гс> расширилась. Явилось
много переводовъ какъ изъ древнихъ, такъ и изъ новыхъ европейскихъ
писателей*), что, конечно, содѣйствовало поднятію общаго уровня

*) Йзг послѣднихъ назовемъ, напр., Петрарку, Боквдчьо, Эразма Полтава,
 ’чм Сихьвія и др.

М’ЮЬШлЯ ИСТОРІЯ ПТХР1ТТРН.—Т. III.

5
чешской литературы. Стали являться сочиненія по разнымъ отрас-
лямъ Знанія, — путешествія, книги по естественнымъ наукамъ, по
медицинѣ, астрологіи, алхиміи и т. п. Съ другой стороны, поэзія въ
Чехіи, какъ и вездѣ въ Европѣ, не представляетъ въ этомъ періодѣ
ничего выдающагося, и даетъ гораздо больше вѳрсификаціонныхъ
упражненій, чѣмъ произведеній дѣйствительно художественныхъ. Въ
особенномъ ходу были басни, какъ переводныя (Эзопъ), гакъ и ори-
гинальныя, и дидактико-аллегорическія стихотворенія. Въ драмати-
ческой литературѣ первое мѣсто занимали библейскія мистеріи и
шогакі.сёз. Вообще, переводы преобладали надъ оригинальными про-
изведеніями, какъ по количеству, такъ и по качеству. «Латинская
поэзія, говорить Ирѳчекъ, развивалась въ ущербъ національной; за-
мѣчательно, что поэты, писавшіе по-латыни превосходныя для своего
времени произведенія, теряли всякую оригинальность, какъ только
начинали писать иа чешскомъ языкѣ».

Наиболѣе извѣстнымъ изъ чешскихъ поэтовъ этого времени
является Гинекъ Подѣбрадъ, третій сынъ короля Юрія, воевода
Мюнстербергскій (1452—1491), Ему припадлежитъ нѣсколько пьесъ
сентимептально-аллегоричѳскаго содержанія, изъ которыхъ самое
выдающееся носитъ названіе «Майскаго сна» (Маіоѵ^ зеп). Это —
пространная жалоба несчастнаго любовника, въ стилѣ нѣмецкихъ мин-
незингеровъ, отчасти напоминающая «Ткадличка», — произведеніе,
въ общемъ довольно растянутое и скучное. Поэма эта начинается
описаніемъ прекраснаго мая. расцвѣта природы, когда «радуются всѣ
твари, звѣри, птицы и люди, христіане, язычники и евреи*. Въ это-
то время поэтъ страстно любилъ прекрасную дѣвицу. Видѣть ее чаете
онъ не могъ, но одна мысль о ней, сама по себѣ, доставляла ему
величайшее наслажденіе. Однажды, лежа у ручья и мечтая о своей
возлюбленной, онъ заснулъ. Во снѣ явилась ему дѣва, «прекрасная,
какъ ангелъ небесный* и стала утѣшать его, обнимая и цѣлуя; ко
объ ли на минуту не забывалъ с своей милой и говорилъ т-.‘лько
о ней одной. Небесная дѣва подробно разспрашиваетъ его объ отно-
шепіяхъ къ возлюбленной и о бесѣдахъ съ нею; онъ отвѣчаетъ въ
совершенно рыцарскомъ тонѣ на эти вопросы, изъ которыхъ иные
очень наивны, и снова жалуется на свою горькую судьбу, не дающую
ему возможности соединиться съ милою на вѣкъ. Небесная дѣва
отвѣчаетъ ему, что онъ «не любовникъ, а невольникъ», что любовь
для него «адъ, а не утѣха», и начинаетъ подробно объяснять ему,
что счастье заключается вовсе не въ платоническихъ вздохахъ, а въ
реальномъ обладай іи предметомъ своей любви. Въ рѣчахъ «небесной»
дѣвы, въ противоположность скромнымъ словамъ застѣнчиваго взды-
хателя, «земной» элементъ занимаетъ слишкомъ видное мѣсто, и съ
современной вашей точки зрѣнія эти рѣчи вс многомъ просто непри-
личны. Басня заключается нравоученіемъ, вовсе не вытекающимъ
ивъ предыдущаго- «если у тебя красивая жена, ты долженъ значь
ей цѣну; кто хочетъ жить счастливо, тотъ долженъ вѣрить своей
женѣ; а если бы ему и случилось увидать что-нибудь (предосуди-
тельное), то долженъ этого не замѣчать». Въ томъ же родѣ и другое
произведеніе Гинка «О супружествѣ».

Въ этомъ періодѣ, когда религіозные интересы стояли на пер-
вомъ планѣ, естественно было ожидать особеннаго развитія духовной
поэзіи. Она, дѣйствительно, и отличалась чрезвычайнымъ богатствомъ.
Главнѣйшими дѣятелями въ этой области были члены общины чеш-
ешь братьевъ, въ особенности Янъ Благославъ, Мартинъ Миха-
ицъ, Янъ Августа и др., авторы множества гимновъ и составители
кашііопаловъ.

При общемъ положеніи, въ какомъ находилась въ то время чеш-
ская поэзія, нельзя было и ожидать, чтобы драматическая литера-
тура достигла особенно высокой степени развитія. Старая церковная
истерія уже отжила свой вѣкъ и шла въ разрѣзъ съ новыми взгля-
дами, возникшими въ эпоху гусситства; новый же родъ драмы, обя-
зааный своимъ происхожденіемъ вліянію классицизма, далеко еще не
достигъ надлежащей высоты. Подъ вліяніемъ гусситства и латинской
литературы стала развиваться драма библейская; но и опа не имѣла
въ ту пору выдающагося значенія, такъ какъ и въ этой области не
являлось ничего замѣчательнаго и долговѣчнаго. Гораздо значительнѣе
было развитіе повѣствовательной литературы,—повѣстей и романовъ.
Н&ибслѣе любимые изъ нихъ были напечатаны тотчасъ же по введе-
ніи въ Чехіи книгопечатанія; особенною распространенностью поль-
зовалась «Троянская хроника», встрѣчаемая въ числѣ первыхъ
инкунабулъ чешской типографіи. Однако, тогдашній романъ далеко
еще не стоялъ на художественной высотѣ, и вообще не отличался
оригинальностью. — что и не удивительно, такъ какъ умственныя
силы народа были поглощены религіозною борьбою. Переводы или
ві'льнын передѣлки иностранные ь повѣстей и рохеповъ здяимають
главное мѣсто въ чешской повѣствовательной литературѣ этого пе-
ріода. Количество ихъ довольно велико и содержаніе довольно разно-
образно, особенно распространены были произведенія характера алле-
горическаго, библейскаго и историческаго. Стихи и проза сатириче-
скаго и полемическаго содержали представляютъ, конечно, гораздо
больше оригинальныхъ чертъ; не здѣсь оригинальность, обыкновенно,
шла въ ущербъ поэтическому достоинству. Вообще же въ чешской
изящной литературѣ этого періода мы не находимъ ни одного произ-
веденія, которымъ чехи по справедливости могли бы гордиться.
ч3ммі >іп“ ѵлсюі пюатуры і нер?»д'ь еі ;иди.

XVI столѣтіе и начато ХѴП, до знаменитой и злополучной для
Чехіи Бѣлогорской битвы, называется обыкновенно золотымъ вѣ-
комъ чешской литературы. Названіе это, впрочемъ, только условное,
н историки, употребляющіе его, имѣютъ въ виду не столько ориги-
нальность и цѣнность содержанія литературныхъ произведеній, явив-
шихся въ это время, сколько ихъ значительное количество и довольно
высокую степень развитія литературнаго языка. Въ самомъ дѣлѣ,
въ продолженіе этого періода чешская литература отличалась особенною
производительностью; ко ни въ области науки, ни въ области поэзіи,
все-таки, не было произведеній особенно выдающихся. Вообще, ни-
чего замѣчательнаго этотъ «золотой вѣкъ» не произвелъ, и вся тог-
дашняя литература, по удачному выраженію одного историка, можетъ
быть характеризована немногими словами: прекрасный языкъ, но
посредственность и скука. Наиболѣе талантливые дѣятели все еще
продолжала заниматься религіозными поѳрекашлмн, въ ущербъ мир-
ному и всестороннему развитію просвѣщенія: католики рѣзко нападали
на реформаторовъ, послѣдніе вели нескончаемые споры между собою,
и лишь весьма немногіе становились выше партій и не давали лите
ратурѣ въ конецъ погибнуть среди утомительнаго и, въ большинствѣ
случаевъ, совершенно излишняго словопренія. Таковы были, въ
особенности, передовые представители общины чешскихъ братьевъ.

Литературная полемика относительно религіозныхъ вопросовъ и
въ этомъ періодѣ отличалась тою же горячностью и раздражитель-
ностью, какую мы видѣли въ литературѣ гусситскихъ войнъ, съ тою
только разницею, что полемика сдѣлалась еще утомительнѣе и, въ
ущербъ основнымъ идеямъ, часто тратилась на самыя незначительныя
мелочи. Это послѣднее замѣчаніе относится, впрочемъ, не къ религіоз-
ной только, ео и ко всей вообще литературѣ того времени. Какъ ни
богата была она въ количественномъ отношеніи, она, однако, вы-
сказала лишь очень немного новыхъ, оригинальныхъ и цѣнныхъ
идей, которыя имѣли бы важное вліяніе на развитіе общества. Глав-
ною заслугою этой литературы, все-таки, остается выработка языка
и слога, достигшая довольно значительной степени совершенства.
При довольно широкомъ распространеніи знаній о классической древ-
ности, очень многіе писатели употребляли въ своихъ сочиненіяхъ, съ
одинаковою свободою, два языка—латинскій и чешскій; ко латинисты,
разумѣется, составляли особый, такъ сказать, аристократическій
кругъ литературныхъ дѣятелей, и ихъ научныя и поэтическія произ-
веденія, при всей своей многочисленности, не переживали своего вѣка
и если имѣютъ въ настоящее время нѣкоторое значеніе, то только для
исторіи просвѣщенія и культуры, не не для исторіи литературы.
Обиліе переводовъ съ латинскаго служитъ доказательствомъ, что
современники ученыхъ чешскихъ латинистовъ признавали важность
народной литературы и стремились сдѣлать науку и поэзію общимъ
достояніемъ.

Латинская литература особенно процвѣтала въ пражскомъ уни*
верситетѣ. При Фердинандѣ I, когда католическій элементъ снова
вошелъ въ силу и іезуиты начали овладѣвать обученіемъ юношества,
лтывь пріобрѣла еще болѣе важное значеніе, благодаря тому, что
іиыпиество учителей призывались нзъ-заграницы и не знали чеш-
скаго языка. Нскатс-ликк учились въ иностранныя ь университетахъ,—
въ Болоньѣ, Страсбургѣ, Виттенбергѣ, гдѣ также господствовала
итынь, и возвращались оттуда учеными классиками. Кремѣ латин-
скаго. въ большинствѣ учебныхъ заведеній преподавался также и
греческій языкъ, а въ иныхъ и еврейскій, пріобрѣвшій въ періодъ
реформаціи такэе важное значеніе.

Литература переводная была, какъ мы сказали, очень обширна;
переводились преимущественно сочиненія латинскія и нѣмецкія; но
если мы вспомнимъ, что въ это самое время въ Италіи дѣйствовали
Аріосто, Тассо, Маккіавелли, Джордано-Бруно и Кампанелла, во Фран-
ціи— Раблэ, въ Испаніи — Сервантесъ, въ Португаліи — Камоэнсъ, а
въ Англіи—Томасъ Морусъ и Бэконъ, то нельзя не удивляться тому,
какъ мало черпали чешскіе писатели изъ новаго европейскаго источ-
ника и какъ упорно продолжали они держаться въ ограниченномъ
кругу обычныхъ идей, еще наполненномъ многими средневѣковыми
элежктами. Нѣмецкая литература стояла гораздо ближе къ чешской,
і послѣдняя заимствовала оттуда сочиненія Лютера, Кальвина, Эразма
Роттердамскаго и другихъ выдающихся дѣятелей реформаціи; но эти
(очиненія отличалась характеромъ почти искчючитбльво- оѵюелов-
еккхъ.

Въ числѣ переводовъ первое мѣсто занимаетъ такъ называемая
Кралицкая Библія, знаменитѣйшій трудъ, исполненный общипаю
чешскихъ братьевъ и изданный на счетъ моравскаго пана Яна изъ
ЗДерстина, въ 1679—1693 гг., въ шести частяхъ. Этотъ переводъ
да сихъ поръ цѣнится по высокому достоинству языка.

Конецъ «золотою вѣка» ознаменовался дѣятельностью писателя,
кторый, не представляя въ своихъ трудахъ ни оригинальнаго ва-
иравіенія, ни новаго содержанія, былъ, тѣмъ не менѣе, выдающимся
пс<мжникомъ просвѣщенія. Даніилъ-Адамъ изъ Велеславина (или
Чисто Велеславинъ, 1Б4Б—1599) былъ не только авторомъ-мно-
гихъ сочиненій по исторіи, географія, нравственно-религіознымъ во-
просамъ, но и неутомимымъ переводчикомъ и издателемъ чужихъ
книгъ, кгторыь снабжалъ замѣна те.іьнъімя прсдйгслов'ями. Особенно
прославился онъ, какъ отличный стилистъ, языкъ и слогъ котораго до
сихъ поръ считаются образцовыми.

Битва при Бѣлой І'орѣ, близъ Праги, 8 ноября 1620, сломила,
чешскую реформацію и послужила сигналомъ къ ф&наткчѳски-необуз-
данной реакціи католицизма. Послѣ цѣлаго ряда казней, уничтожив-
шихъ .цвѣтъ чешской паріи, началось общее гоненіе на всѣхъ проте-
стантовъ', десятки тысячъ семейство несослалантикя перейти въ
католичество, подверглись изгнанію. Тридцатилѣтняя война особенно
тяжело отрлзллась іа Чехіи и привела ѵгу стрэпу въ окончательный
упадокъ. Монахи всевозможныхъ орденовъ, и особенно іезуиты, энер-
гично принялись за обращеніе народа въ католичество и за истреб-
леніе памятниковъ «еретической» чешской старины. Старыя книги—
единственныя сокровища народнаго просвѣщенія;—варварски и систе-
матически истреблялись цѣлыми тысячами *), лучшіе люди покидали
свою родину; народъ былъ обезсиленъ и, подъ гнетомъ чужой власти,
начиналъ мало-по-малу замирать, утрачивать свою національность.
Образованность прежняго времени исчезла; литературное движеніе въ
Чехіи совершенно прекратилось, н продолжалось, постепенно слабѣя,
только въ средѣ эмиграціи, да у единоплеменныхъ словаковъ.

Самымъ замѣчательнымъ, какъ по неутомимой и плодовитой дѣя-
тельности, такъ и по высокому нравственному характеру и вліянію
своей личности, дѣятелемъ этой эпохи упадка чешской литературы,
былъ знаменитый другъ человѣчества, педагогъ-философъ Янъ-Амосъ
Коменскій (Сотепіие, 1692—1670). Онъ сберегъ умственное наслѣд-
ство, завѣщанное Чехіи Гусомъ и Петромъ Хельчицкимъ, и всю
жизнь посвятилъ на труды по распространенію этихъ идей и на борьбу
съ реакціей. Сынъ деревенскаго мельника, принадлежавшаго къ об-
щинѣ чешскихъ братьевъ, Коменскій рано осиротѣлъ, и будучи пре-
доставленъ исключительно самому себѣ, уже въ ранней юности по-
чувствовалъ влеченіе къ наукѣ. Онъ учился сначала въ Герборнѣ (въ
герцогствѣ Нассау), затѣмъ перешелъ въ гейдельбергскій универси-

♦) Вотъ что говорить объ этомъ истребленіи сисъменвоств ссвремеений истерикъ,
принадіежавівій іезуитскому ордену, Вдльбияъ; „Всѣ іа велкам рода книга, писан
ина на чешскомъ язикѣ, уже въ силу одного этсгс признавались еретическими, а по-
тому безъ всякаго разбора бросались въ огонь. Ихъ отыскивали повсюду и жгли ка
кострахъ, которне нарочно для отой цѣди устраивались въ разишь мѣстахъ. Хъаль
усердіе къ религіи, но не безъ мірн". Это иеистовеіво продолжалось болѣе 150 лѣтъ:
еще въ 1780 г. австрійскіе аикидармы отыскивали по всѣмъ сроимъ Чехіи зловредный
чешскія книги и усердствовали зъ ихъ уничтоженіи. Іешскій языкъ, нзтнавьмй изъ при-
сутственныхъ мѣстъ и учиытцъ, подвергшійся опалѣ и запрещенію, упалъ на степень му-
жицкаго просторѣчія. Понятно, что никакая литературная дѣятельность ва этомъ лзнкѣ
уже не била возможна.
:<ть, гдѣ, кронѣ основательнаго изученія богословія, усердно зани-
мался древними и новыми языками. Пробывъ затѣмъ нѣкоторое время
въ Англіи в въ Амстердамѣ, Коменскій пѣшкомъ вернулся на родину.
Одинъ изъ знатныхъ членовъ моравской братской общины, Карлъ изъ
Жеротмиа, опредѣлилъ его учителемъ въ братскую школу; съ этого
времени начались занятія Комсаскаго вопросами педагогики и дидак-
тики. вскорѣ доставившія ему значительную извѣстность, такъ что
нѣсколько дѣтъ снусія англійскій парламентъ налсдьдь нужнымъ
пригласить его въ Лондонъ, для практическаго осуществленія его ди-
дактическихъ плановъ.

Коменскій принялъ священство въ 1616 г., незадолго до начала
жестокихъ гоненій, какимъ подверглись чешскіе протестанты и въ
особенности члены братской общины. Послѣдніе были вынуждены эми-
грировать, потерявъ все свое имущество и всѣ драгоцѣнные памят-
ники свободной чешской мысли. Вмѣстѣ съ Карломъ изъ Жоротина
и другими видными представителями Братства, Коменскій въ про-
до-жеиіе нѣсколькихъ лѣтъ спасался оть преслѣдованія, укрываясь
въ юрахъ и лѣсахъ, и, наконецъ, вмѣстѣ съ цѣлой общиной, пере-
селился въ Полый?, которая въ то врсля славилась стоимъ гостѳ-
пріимнымъ отношеніемъ къ людямъ, гснимымъ за идею свободы. Бо-
гатые и знатные польскіе паны, Горка, Остророгъ, Опалиньскій и др.,
съ распростертыми объятіями встрѣчали «братьевъ» въ своихъ по-
мѣстьяхъ и городахъ, Коменскій поселился въ Лепгнѣ, у старосты
Бельскаго, Рафаила Лещинскаго. Вскорѣ здѣсь образовалась нѳболь-
шак колонія чешскихъ «экзулянтовъ», во главѣ которой, естественно,
стать знаменитый педагогъ, принявшій на своо попеченіе мѣстную
шилу и съ удвоенной энергіей возобновившій свои труды. Обучая
юиошество, онъ распространялъ и развивалъ основы новаго дидакти-
ческаго метода, вновь воспроизвелъ нѣкоторыя изъ своихъ сочиненій,
погибшихъ во время гоненія на родинѣ, и написалъ много новыхъ.
Здѣсь же онъ напечаталъ свой знаменитый «Лабиринтъ свѣта» (Ьа-
Ьугіпі 5ѵёШ а га) ягйсе), сдѣлавшійся, на ряду съ Кралицкой Библіей,
-Юбимой книгой чешскаго народа.

«Лабиринтъ свѣта» представляетъ аллегорическую картину чело-
вѣческой жязни. Авторъ имѣлъ цѣлью разоблачитъ пороки и недо-
статки всѣхъ сословій, и исполнилъ это, никого не забывая, съ за-
мѣчательнымъ остроуміемъ и юморомъ. Онъ представляетъ себя въ
видѣ странника, блуждающаго по лабиринту и сообщающаго свои
впечатлѣнія. Въ настоящее время чтеніе этой книги, конечно, было
бы утомительно, и бесѣды странника показались бы слишкомъ растя-
нутыми; но въ эпоху Коменскаго едва ли можно было найти дру-
гого писателя, который бы рѣшился такъ смѣло высказать всю- го-
речь, накипѣвшую у вего на душѣ, не пугаясь сильныхъ міра сего,
а напротивъ, обличая ихъ тѣмъ энергичнѣе, чѣмъ они сильнѣе; ни въ
одной странѣ Европы нельзя было отыскать и типографщика, кото-
рый дерзнулъ бы издать эту безпощадную сатиру; это можно было
сдѣлать только въ Полыпѣ, гдѣ, еще. за сто лѣтъ передъ тѣмъ, та-
лантливый поэтъ, Рей изъ Нагловицъ, могъ выступить въ роли без-
страшнаго обличителя общественныхъ язвъ.

Кромѣ «Лабиринта», Коменскій напечаталъ въ Лешнѣ нравоучи-
тельное сочиненіе «Глубина безопасности» и три книги «Дидактики»,
гдѣ онъ разсматриваетъ всѣ недостатки современныхъ ему системъ
обученія и рекомендуетъ педагогамъ реализмъ, какъ основу всякаго
образованія. «Дидактика» тотчасъ же была переведена на латинскій
и нѣмецкій языки. Наконецъ, онъ издалъ знаменитое сочиненіе «Врата
языковѣдѣнія* (Іаоиа ]іп§иагап), 1633), сдѣлавшее переворотъ въ
преподаваніи языковъ и доставившее йоменсксму европейскую из-
вѣстность. Въ продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ эта книга была пере-
ведена почти на всѣ европейскіе языки, и кромѣ того—на турецкій,
арабскій, персидскій и монгольскій *). Англійскій ученый Сэмюэль
Гартлибъ написалъ Коменскому письмо съ просьбою составить, по
образцу «Вратъ языковѣдѣнія», «Врата премудрости»,—книгу, гдѣ
быти бы изложены основанія всѣхъ наукъ и всѣхъ полезныхъ знаній.
Въ исполненіе этой просьбы, Коменскій задумалъ «РапяорЬіат сЬгі-
зЬіапат», обширную энциклопедію, планъ которой возбудилъ общій
интересъ въ ученомъ мірѣ, особенно въ Англіи. Въ 1637 г., въ Окс-
фордѣ, была напечатана часть этого труда, подъ заглавіемъ «Ргойго-
пш8 рапзорЬіае» или «сводъ всѣхъ знаній, имѣющій цѣлью доставить
возможность знать не слишкомъ много вещей, но вещи добрыя и по-
лезныя, и знать ихъ твердо и безошибочно*.

Слава Коменскаго вскорѣ распространилась по всей Европѣ.
Шведскій король Густавъ Адольфъ, черезъ своего канцлера Оксен-
штирна, приглашалъ его въ Швецію для реформы народнаго образо-
ванія. На пути туда, Коменскій встрѣтился съ богатымъ голландскимъ
купцомъ, ван-Геерсмъ, котораго въ то время называли «великимъ
раздавателемъ милостыни въ Европѣ», за его филантропическое отно-
шеніе къ бѣдствующимъ и гонимымъ труженикамъ мысли. Вмѣстѣ
съ нимъ, Коменскій прибылъ въ Упсалу и здѣсь провелъ пять лѣтъ,
работая надъ своими дидактическими и философскими планами. Въ
1648 г., Братство выбрало его въ епископы, и онъ долженъ былъ
вернуться въ Лепшо, чтобы принятъ па ?€бя управленіе дѣлами об-
щины. Здѣсь, въ 1650 г., онъ напечаталъ книгу, сдѣлавшуюся ка-
тихизисомъ политической и общественной жизни чешскихъ протест&н-

*) Русскіе переводъ выжеп въ М.. въ 1788; 2-е изданіе 1788.
товъ,—«Завѣщаніе умирающей матери, Братской Общины». Обра-
щаясь къ кекамъ и полякамъ, онъ отечески увѣщеваетъ первыхъ
строго держаться идей Гуса,—идей, купленныхъ дорогою цѣною крови
лучшихъ людей чешской земли, и защищать независимость своей ро-
дины противъ Рима и германства.

Несчастная война между поляками и шведами, 1656 г., заста
ьыа Комепскаго искать убѣжища въ Голландіи. Лешно было разру-
шено непріятелемъ, причемъ погибло все имущество Комепскаго и
много его сочиненій, въ томъ числѣ и приготовленные къ печати пая-
мфяческіе труды. Преклонный возрастъ, труды и лишенія сломили
его энергію; онъ отправился въ Амстердамъ, гдѣ былъ радушно при-
нятъ семьею Геера и въ этой семьѣ провелъ остальные годы своей
итр.Въ Амстердамѣ он* 11> издалъ, на латинскомъ языкѣ,собраніе своди ь
ицанпичееккхъ сочиненій (Орега йліасііса ошніа, 1657), чешскій кан-
щовалъ еэЛетвезлаго сочиненія и еѢсеікзко другихъ кихгъ

Дидактическія произведенія Комепскаго занимаютъ весьма высо-
кое мѣсто въ исторіи европейской культуры; егб значеніе опредѣ-
ляется тѣмъ, что онъ, идя по слѣдамъ Бэкона и Локка, вводилъ въ
школу реализмъ, старался основать воспитаніе не на мертвой буквѣ,
а на наблюденіи природы и, такимъ образомъ, нанесъ рѣшительный
ударъ схоластикѣ, господствовавшей въ обученіи того времени. Трудъ
Комепскаго «ОгЬіь рісіив» былъ первымъ практическимъ опытомъ ра-
ціональной педагогіи и нагляднаго преподаванія; его идеи, разрабо-
танныя впослѣдствіи во всей полнотѣ и очищенныя отъ нѣкоторыхъ
недостатковъ, были положены въ основу новой педагогіи и сохраняютъ
свое значеніе до настоящаго времени. Желая сколько возможно ши-
рокаго распространенія науки, Коменскій всю жизнь трудился для
зтэі цѣли, и представляетъ замѣ^ательиз высокій образеіп- не только
талантливой и неутомимой, ко и безкорыстной и глубоко-правствен-
кой дѣятельности на пользу человѣчества *).

Собственно въ Чехіи вторая половина XVII и первая половина
ХѴШ вѣка были временемъ полнаго упадка и совершеннаго безпло-
дія, временемъ господства благочестиваго іезуитскаго мракобѣсія, на-
воднявшаго литературу своими поученіями. Старое литературное пре-
даніе было совершенно прервано; католицизмъ съ одной стороны и
онѣмеченіе съ другой разрушали чешскую народность. Перечислять
имена писателей, дѣйствовавшихъ въ это мрачное времябыло, бы со-

*) ІЫ русскомъ акикі о Коменсхомъ, можно читать въ „Исторіи педагогімь,

Е. Шмидта, т. Ш; въ ст. М. А. Коркунова, въ Извѣстіяхъ П Отд. Дид. Наумъ
1855, т. IV, вяз. 4: С И. Мнролохьсіаго. п Жури. Мня. Пар. Просв. 1870 н п
’Лі В. И. Григоровича „Ач-к-ъ Кемевс깓, Одесса, 1870. „Веднкаа Дкканиа*
п рус. перек., ид. ред. жури. «Семьи и Шмма“, Спб,, 1877.
74 БАЛЬВИНЪ. СЛОВАКИ. ПОЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА 16 И 17 ВВ.

вершенно излишне, такъ какъ эти имена имѣютъ развѣ только библіо-
графическое, да и то неважное, значеніе.

Нельзя, впрочемъ, пройти молчаніемъ одного чешскаго писатели-
историка, весьма замѣчательнаго по характеру и содержанію своихъ
сочиненій, хотя онъ и писалъ только по-латыни. Это—іезуитъ Богу-
славь Бальбинъ (1621—1688), остававшейся, не смотря на свои
рѳакціснно'католическіе взгляды, горячимъ чешскимъ патріотомъ. Его
труды; «Ерііоше гегпш ЪоЬеіпісагат», «МізсеІІапеа Ызіогіса ге$пі Во-
ѣетіае», «Візвѳгі&ііо ароіо^еііса рго 1іп$иа зіатоиіса» и др. отличаются
не только правдивостью, но и любовью къ чешскому народу и языку,
защитникомъ которыхъ выступаетъ авторъ, вопреки своей принад-
лежности къ пагубному для Чехіи ордену Іисуса.

Близкіе родичи чеховъ, словаки, до конца прошлаго и начала
нынѣшняго столѣтія пользовались чешскимъ языкомъ въ церкви и
литературѣ; книжная и образовательная дѣятельность началась въ
словенской землѣ, собственно, только съ появленіемъ ьдѣсь чешскаго
протестантства (въ‘началѣ XVI столѣтія), и особенно усилилась послѣ
1620 г., съ наплывомъ чешскихъ экзулянтовъ. Такъ какъ образован-
ность плзвяьялаль здѣсь въ духѣ реллт^ізной партіи, го естественно,
что и литература, отсюда происшедшая, имѣла характеръ почти исклю-
чительно религіозный; памятниками ея служатъ, всего болѣе, молит-
венники, катихизисы, капціоналы, проповѣди и т. п. произведенія.
Жопв дійголк ЬтОЙ литературы писали тзк^я и п>ллтынт, а иные
по-мадьярски.

Ешекы лтермур» ІП і Ш столѣтій.

Мы уже говорили раньше, что ни въ одной славянской странѣ
латинскій языкъ иѳ игралъ такой важнрй роли, въ ущербъ развитію
и литературной обработкѣ языка народнаго, какъ именно въ Полыпѣ.
Причина этого явленія заключалась, главнымъ образомъ, въ томъ,
4то въ продолжеи е мнчгкхъ вѣковъ единственнымъ песьи яснымъ
сословіемъ вт- Польшѣ было (католическое) луховсяство, благодаря
которому латинскій языкъ—языкъ церкви, получилъ право исключи-
тельнаго гражданства въ польской литературѣ. XV столѣтіе и начало
ХѴІ-го были временемъ пышнаго расцвѣта этой латинской литера-
туры, преимущественно въ области исторіографіи и лирической пэ&зіи.
Въ это время, подъ вліяніемъ идей классическаго Возрожденія, въ
Польшѣ явилось много талантливыхъ дѣятелей, доставившихъ болѣе
или менѣе значительные вклады въ сокровищницу общеевропейскаго
гуманизма. Эти же идеи дали могучій толчекъ къ распространенію
въ Польшѣ классическаго образованія, центромъ котораго была ана-
мебитая Краковская академія, основанная, по примѣру и подобію
пражскаго университета, въ 1400 году и бывшая аііиа іпаіег для
многихъ, учрежденныхъ впослѣдствіи, крупныхъ и мелкихъ, коллегій.

Въ числѣ латино-польскихъ поэтовъ конца XV и первой поло-
вины XV столѣтія оспяною Славою пользовались въ свое врсмЕ:
Язъ изъ Вислицы, авторъ поэмы о прусской войнѣ (Вѳііпт РгпіЬѳ-
пшп, 1516), написанной въ подражаніе Энеидѣ и по всѣмъ правиламъ
псевдо-классической теоріи; Янъ Флаксбиндѳръ, уроженецъ Дан-
дстз (Папіузгек), епископъ, искусный дипломатъ и неутомимый пу-
тешественникъ, объѣхавшій всю Европу и половину Азіи (ум. 1548).
Онъ писалъ и церковные гимны, и любовныя элегіи, и оды, и эпи-
граммы въ довольно изящной классической формѣ. Андрей Кжиц-
кій (Апіігеаз Сгіііиз), епископъ и канцлеръ королевы Варвары, супруги
^"иадузда 1, писалъ стихотворенія ііреимущестненяо на равные тер-
хественпые случаи. Клементій Яницкій оставилъдвѣ книги элегій;
стихотворныя біографіи польскихъ королей и гнѣэненскихъ архіеписко-
повъ, заигранны и нѣсколько посланій. По словамъ Кондратовича,
Яницкій стоитъ выше всѣхъ прочихъ латино-польскихъ поэтовъ

Въ половинѣ XVI столѣтія никого изъ этихъ блестящихъ пред-
ставителей придворнаго классицизма не было уже въ живыхъ, и
наступалъ періодъ господства народнаго языка, до тѣхъ поръ прояи-
шшаго въ письменность только въ молитвахъ. Въ народѣ уже вы-
рабатывалась независимость и самостоятельность мысли, которыхъ
еще не было ни на академическихъ каѳедрахъ, ни среди ученой
готі придворныхъ и духовенства. Въ Европѣ кипѣло религіозное
движеніе, котерэе не могло не отозваться и въ Польшѣ; борьба с-ь
допискою ученостью, во имя правъ народнаго языка, начавшаяся
въ сосѣдней Чехіи еще со временъ Гуса и въ XVI вѣкѣ охватившая
вэо Европу, и въ Полылѣ имѣла результатомъ признаніе необходи-
мости націонализировать литературу, сдѣлать ея произведенія доступ-
ными не только тѣсному кругу ученыхъ латинистовъ, но и большин-
ству грамотныхъ людей. Писатели почувствовали потребность возвы-
сить родное слово въ мѣру совершенства классическаго литературнаго
лзыьі и, все еще оставаясь на почвѣ школьной піитики, старались,
 шло же, выводить въ своихъ произведеніяхъ, писанныхъ на на-
родномъ языкѣ, народные типы. Польскій языкъ былъ уже и прежде
рмработываемъ подъ вліяніемъ болѣе стараго чешскаго; теперь онъ
подвергся вліянію формъ и въ особенности синтаксиса латинскаго:
икь стали передавать классическія идеи. Въ это-то время и являются
два писателя, изъ которыхъ одинъ былъ отцомъ польской прозы, а
другой—с пра щуромъ польской пѣсни». Мы говоримъ о Реѣ и Коха-
новскомъ
Николай Рей изъ Нагловицъ (1507—1569) былъ самородный
талантъ, чуждый школьнаго образованія и ложно-кл&ссическаго духа.
Самоучка-энциклопедистъ, онъ старался обогащать свой умъ самыми
разнообразными знаніями и, желая тотчасъ же дать имъ практическое
приложеніе, рано началъ писать въ стихахъ и прозѣ и обнаружилъ
замѣчательную плодовитость при самыхъ неблагопріятныхъ условіяхъ,
при жизни самой разгульной и цгумзой. Сдѣлавшись ревностнымъ
апостоломъ протестантизма, Рей переводилъ псалмы, лнсалъ толко-
ванія на Евангеліе, катихизисъ въ разговорахъ, объяснялъ Апока-
липсисъ и пр. Стихами онъ писалъ очень много, начиная съ псал-
мовъ и церковныхъ гимновъ и кончая сатирическими бездѣлками,
иногда очень остроумными; но всѣ эти произведенія, неуклюжія и
тяжеловѣсныя по формѣ, не имѣютъ почти никакихъ поэтическихъ
достоинствъ. Наиболѣе любопытное между ними—«Краткій разговоръ
между паномъ, войтомъ и приходскимъ ксендзомъ», гдѣ Рею удалось
вѣрно передать многія характерныя черты религіозной, общественной
и домашней жизни современной ему Полыни (1543).

Но самое пажыи: и знаменитое сочиненіе, Рея написано инъ
(1564—1567) въ презѣ. Это—«Зерцало или жизнь честнаго человѣка»,—
родъ обширнаго, энциклопедическаго трактата практической философія
Это сочиненіе раздѣлено на три части, соотвѣтственно тремъ возрас-
тамъ—юности, зрѣлымъ годамъ и старости -и заключаетъ въ себѣ
подробное изложеніе правилъ, какими долженъ руководиться польскій
шляхтичъ во все продолженіе и во всѣхъ разнообразныхъ случаяхъ
своей жизни. Рисуя, такимъ образомъ, идеальнаго человѣка и граж-
данина въ спеціально-польской обстановкѣ, Рей со всею подробностью
разсматриваетъ и изображаетъ эту обстановку, благодаря чему его
сочиненіе служитъ цѣннымъ источникомъ для исторіи польской куль-
туры.

Янъ Кохановскій, младшій современникъ Рея (1530—1564),
происходилъ изъ семьи, многіе члены которой отличались поэтическимъ
дарованіемъ, родной братъ его переводилъ Энеиду, двоюродный пи-
салъ мельія с»йхотвгренія, & д_емяниикь перевелъ «Освобожденный
Іерусалимъ» Тассо и «Неистоваго Орланда» Аріосто. Двадцати лѣтъ
отъ роду Ксх&иовсіиЯ отправился за-границу, гдѣ прожалъ семь лѣтъ,
преимущественно въ Италіи и Франціи, учился въ Падуѣ, посѣтилъ
Венецію, Римъ и долго жилъ въ Парижѣ, гдѣ близко сошелся съ
извѣстнымъ поэтомъ Ронсаромъ, однимъ изъ первыхъ представителей
французскаго псевдоклассицизма. Возвратившись на родину, онъ от-
казался отъ предложеній вступить въ духовное званіе, съ которыхъ
въ то время соединялась блестящая карьера, и жилъ скромною
жизнью сельскаго шляхтича въ своемъ родовомъ имѣніи, Чернолѣсьѣ.
Любовь современниковъ къ Кохановскому была безпредѣльна; его
называли «кпяземъ поэтовъ», и каждый полякъ былъ твердо увѣ-
ренъ вь томъ, что Польша никогда не имѣла и не будетъ имѣть
поэта, ему равнаго. Онъ началъ съ латинскихъ стиховъ, потомъ
подъ вліяніемъ Ронсара и поэтовъ Плеяды, стремившихся «говорить
по гречески и по-латыші на французскомъ языкѣ», началъ писать
по-польски, выработывая польскій стихъ и вводя его въ различные
размѣры. По духу и содержанію своихъ произведеній Еохансвскій
былъ поэтомъ вполнѣ классическимъ. «Посвятивши себя ознакомленію
свэихъ земляковъ съ античною поэзіею, говоритъ одинъ истерикъ,
оеъ пропитался ею насквозь, до того, что опа постоянно носилась
передъ его глазами: что ни задумывалъ онъ, все выходило античное!»

Кохановскій писалъ много и во всѣхъ родахъ. Изъ эпическихъ
его произведеній лучшими считаются «Шахматы», подражаніе италь-
янскому поэту Видѣ, «Сусанна»,повѣсть, взятая изъ Библіи, «Знамя»
(Ноіі рті?кі), въ которомъ изображается исторія Польши въ карти-
нахъ. Весьма замѣчательна также его драма «Отпускъ греческихъ
пословъ’-, на. сюжетъ изъ исторіи троянской войны. Но тотъ родъ
поэзіи, которымъ Кохановскій оказалъ огромное вліяніе на современ-
никовъ и въ которомъ опъ достигъ совершенегза к надолго сдѣлался
образцомъ для послѣдующихъ поэтовъ, была- лирика. Ему принадле-
житъ полный переводъ, въ стихахъ, Псалтыри,—лучшій изъ всѣхъ,
существующихъ до сихъ поръ на польскомъ языкѣ; онъ перевелъ
также пѣсни Анакреона, Сафо и сды Горація. Въ числѣ оригиналь-
ныхъ его произведеній есть оды польскія и латинскія, элегіи, эпи-
граммы, идилліи и знаменитые въ свое время «Трены» или скорбныя
разсужденія на смерть любимой его дочери, которую онъ называлъ
славянскою Сафо. Замѣчательнѣе всего его «Бездѣлки» (Егаазкі)—
собраніе небольшихъ стихотвореній, представляющихъ живую и ве-
селую картину быта сельскаго шляхетва, вмѣстѣ съ шутливыми
изображеніями интимнаго круга друзей поэта.

По смерти Кохановскаго польская поэзія пошла по проложенному
имъ пути. Лирика видимо слабѣетъ и падаетъ, порча вкуса обнару-
живается въ томъ, что стихотворенія все больше и больше нагру-
мактся миѳологическимъ балластомъ и классическими воспоминаніями.
Осыпное значеш’о получаютъ два видь дидактической поэзіи—сатира
и ити? іія Первая болѣо или млнѣ? яркими красками рисуетъ бытъ’
дворянства, вторая старается поэтизировать картины и типы изъ
быта народнаго. Въ числѣ представителей буколической поэзіи вы-
дающееся мѣсто занимаетъ Симонъ Шимоновячъ (или, какъ онъ
самъ называлъ себя, Симонидъ, 1557—1629), воспитанникъ Краков-
ской академіи, жившій нѣкоторое время заграницей, въ Голландіи и
Франціи, воспитатель сына канцлера Яна. Замойскаго и «королевскій
поэтъ» Сигизмунда Ш. Если Кохановскій былъ типичнымъ предста-
вителемъ шляхты, то въ лицѣ Симонида является намъ любопытный,
почти идеальный типъ состоятельнаго мѣшанина, избравшаго поэзію
единственною цѣлью своей жизни. Свою литературную дѣятельность
онъ началъ въ ранней молодости, латинскими стихами, затѣмъ сталъ
писать на польскомъ языкѣ идилліи въ подражаніе Ѳсокритуи Мосху,
и отчасти Виргинію, гдѣ, кромѣ именъ дѣйствующихъ лицъ, ничего
польскаго не было. Наконецъ, онъ обратился и къ польскому быту,
и сталъ давать картинки изъ деревенской жизни, все-таки, идеали-
зируя ихъ на классическій ладъ. Нѣкоторыя изъ этихъ картинъ
вышли очень удачными; но вообще изъ 20 идиллій Симонида народ-
ными можно признать только три, да и въ нихъ, не смотря на все
сгараніе поэта примѣниться къ условіямъ польскаго быта, все-таки,
проглядываетъ классическая манера. Лучшія изъ этихъ идиллій—
«Пастухи» и «Жницы», гдѣ въ уста народа влагаются справедливыя
жалобы на его горькую судьбу, на притѣсненія со стороны помѣ-
щиковъ.

Другой мѣщанскій поэтъ, горячій патріотъ и противникъ іезуи-
товъ, Себастіанъ Кленовичъ (1545—1602), былъ выдающимся
представителемъ другой отрасли польской поэзіи, именно—сатиры.
Первыя его произведенія, латинскія и польскія, еще не заключ&лі.
въ себѣ ничего сатирическаго; это были лирическія стихотворенія й
двѣ зѳмлоописательяыя поэмы, одна латинская—Вохоіапіа, другая
польская—Еііз (Матросъ). Кленовичъ любилъ Польшу, гордился ею
и вѣрилъ, что «милая Польша на плодородной грядѣ сѣла такъ, какъ
у Христа за назухой», что она ни въ чемъ не имѣетъ недостатка, и
что при ея благодатныхъ дарахъ можно и не энать о болѣе богатыхъ
произведеніяхъ другихъ странъ. Онъ любилъ народъ, сожалѣлъ о его
угнетенномъ положеніи, умѣлъ наблюдать и описывать его нравы
и, оставляя въ сторонѣ шляхту, выбралъ предметомъ своихъ изобра-
женій крестьянина. Въ огромной поэмѣ «Вохоі&сіа» Кленовичъ за-
дался цѣлью подробно описать Галицкую Русь во всѣхъ отношеніяхъ,
съ ея городами а селами, народными обычаями. запятіями и преда-
ніями. Въ «Матросѣ» онъ описываетъ плаваніе по Вислѣ, отъ Вар-
шавы до Данцига, нравы судовщиковъ, припоминаетъ исторію судо-
ходства и пр. Въ позднѣйшихъ своихъ произведеніяхъ Кленовичъ
выступилъ рѣзкимъ обличителемъ іезуитовъ и сатирикомъ, глубоко
чувствующимъ окружавшую его неправду, въ борьбѣ съ которою
прошла вся его жизнь. Къ этому роду произведеній относятся также
двѣ поэмы Клёиовича, одна--польская, «Мошла Іуды», другая—ла-
тинская, «Побѣда боговъ». Въ первой изъ нихъ, избравъ девизомъ
сіева Евангелія объ Іудѣ, что «онъ былъ воръ и носилъ мошку,
зъ которую дѣлали вклады*, поэтъ шъоть эту мошну изъ кожи
волчьей. рысьей, лисьей и львиной, и примѣнительно къ характеру
этихъ животныхъ перечисляетъ различные роды во ровъ-мошенниковъ,
отыскивая ихъ во всѣхъ слояхъ общества. Обличая сильныхъ, въ
эсобеняости духовенство, Клсновичъ старается, впрочемъ, выражаться
какъ можно мягче и обставляя свою рѣчь всевозможными оговор-
ками, просить извиненія, если кого-нибудь обидѣлъ: <о львиной кожѣ,
говорить онъ, страшно писать, потому что она сильна и грозна».
Этотъ же страхъ былъ, по всей вѣроятности, причиною того, что
вторую свою сатирическую поэму Кдёновичъ написалъ по-латыни,
давъ ей неподходящее названіе «Побѣды боговъ». Сущность ея за-
ыючаѳтся въ идеѣ объ истинномъ благородствѣ, въ томъ, что благо-
рэдное происхожденіе (шляхетство) есть только вредный предразсу-
докъ, на самомъ же дѣлѣ благородство принадлежитъ только добро-
дѣтели и труду. Эту простую и ясную мысль поэтъ высказываетъ,
однако, не прямо, а намеками и аллегорическими картинами, для
которыхъ классическая манера была очень удобнымъ средствомъ.
Онъ возвышаетъ голосъ за права человѣка, за превосходство ума и
честности надъ родовитостью, жестоко клеймитъ украшенныхъ гер-
бами властелиновъ народа за ихъ безчеловѣчное обращеніе съ кресть-
янами, наносить удары шляхетской гордости польскаго духовенства
 изображаетъ праздную, лишенную всякой живой мысли, жизнь
богатыхъ пановъ, заботящихся только о своемъ желудкѣ. Возставая
противъ родоваго аристократизма, этого органическаго порока поль-
скаго общества, Клёновичъ не подозрѣвалъ, насколько глубоко уко-
ренилось въ Польшѣ это зло и надѣялся на либеральныя реформы
въ духѣ сліянія шляхгы съ народомъ. Но его надежды нимало не
оправдались; напротивъ, къ концу егс жизни въ Польшѣ наступила
уже полная, нетерпимая іезуитская реакція, которая, ничѣмъ не
отѣекяяеь, быстро привела эту страну къ окончательному разру-
шенію.

Общее значеніе поэтической школы Рея и Кохановскаго можно
сравнить съ тою ролью, какую играла въ сербской литературѣ школа
ооэтевъ дубровкицкихъ. Оригинальнаго народнаго творчества здѣсь
было мало; поэтическая мысль и ея выраженіе были скованы обра-
зами и звуками поэзіи древне-классической, которая имѣла такое гро-
мадное вліяніе на развитіе и характеръ всѣхъ ѳвроиейскихъ литера-
туръ. Наиболѣе независимымъ отъ этихъ образцовъ былъ Рей, менѣе
другихъ знакомый съ древностью; всего же больше зависимость отъ
цадиковъ отразилась въ пролзеедопіяхъ Кохагогіскы'о, іхогерый
перенесъ въ польскую литературу классическую законченность внѣіп-
ной стихотворной формы, которою съ такимъ м&стерстзохъ и талан-
томъ воспользовался впослѣдствіи Мицкевичъ.

Не смотря на всю силу католицизма въ Полыпѣ и иа тради-
ціонный консерватизмъ польскаго общества, религіозное движеніе,
охватившее въ ХѴі столѣтіи всю Европу, не могло пройти безслѣдно
для поляковъ. Еще въ XV вѣкѣ между ними оказывалось множество
приверженцевъ гуситскаго ученія; уцѣлѣли даже восторжэішые пити
въ честь Виклѳфа, написанные польскимъ гуситомъ, 'Андреемъ
Галкой изъ Добчина. Впослѣдствіи протестантизмъ, и особенно
французскій кальвинизмъ нашелъ въ Польшѣ удобную почву для
пропаганды; наибольшею же распространенностью пользовалась здѣсь
община моравскихъ братьевъ, быть можетъ, напомнившихъ народу
старое гуситство и еще болѣе старый восточный обрядъ, народную
славянскую церковь. Съ теченіемъ времени, когда широкая вѣротер-
пимость Сигизмунда I и особенно ТІ-го открыла Полыпу настежь
всѣмъ гонимымъ западно-европейскимъ еретикамъ, здѣсь появляется
множество мелкихъ сектъ, болѣе или менѣе радикальны;; в. Замою
крайнею я распространенною ивъ у_ихъ была радіэналигтичлекая
секта соципіапъ или аріанъ, иначе антитринктаріевъ и польскихъ
братьевъ. Если припомнимъ еще многочисленное православное насе-
леніе восточныхъ областей польскаго государства, то предъ нами
откроется поразительная картина религіознаго раздѣленія общества
въ странѣ, извѣстной прежде и послѣ ХѴІ вѣка своимъ архик&то-
хицияхомъ. Но такъ какъ это движеніе ограничивалось лишь верх-
ними слоями общества и не спускалось ниже мѣщанскаго населенія
городовъ, то оно и не могло быть ни глубокимъ, ни продолжитель-
нымъ. Но несправед іиьо было бы назвать эт; двгепдеіггское движеніи
безплоднымъ и безслѣдны къ. Первымъ главнымъ его результатомъ
было освобожденіе народной мысли отъ тяжепяхъ оковъ латинскаго
языка, безъ чего ея развитіе не могло быть свободнымъ. и ориги-
нальнымъ, особепио въ области поэзіи. Важнѣйшимъ дѣломъ каждой
секты въ Польшѣ было изготовленіе перевода библіи въ духѣ своего
ученія. Самыми знаменитыми изъ нихъ были- брестское изданіе поль-
ской библія кальвинистовъ и Несвижское—социшанъ. Католики, выз-
ванные па полемику съ протестантами, должны были обратиться къ
тому же мощному орудію народнаго слова, и издали ѵвой переводъ
библіи. Тоже стремленіе вызвало русскій переводъ библіи Скорины
и знаменитое острсжское изданіе ея славянскаго текста.

Вслѣдъ да библіями появились безчисленныя полемическія сочи-
ненія разныхъ свить, составляющія :лаю лй литературный балластъ
того времени. Представленія были, въ большинствѣ случаевъ, очень
смутны, доказательства и опроверженія нетверды и сомнительны, но
увіечеьія и страсти, пылъ и усердіе непомѣрны и неудержимы.
Во всей массѣ брошюръ и книгъ того времени особенно серьезнаго
ендаааія заслуживаетъ латинскій трактатъ Андрея Фрича Мод-
жевскаго (1503—1572) «Объ исправленіи республики» (1551), пере-
мдепиый сотомъ, въ сокращеніи, на польскій языкъ Кипріаномъ Ба-
шикомъ. Авторъ дѣлитъ свой трудъ на пять книгъ: первая имѣетъ
(вгямъ предметомъ нравы и обычаи, вторая— законодательство, третья—
рчсуждаегь о войнѣ, четвертая —о церкви, послѣдняя—и о школахъ
«сивтаніи. Моджевскій можетъ служить идеаломъ умнаго, честнаго, ту-
шнаго поляна-патріота; онъ стремится къ обновленію католицизма въ
отношеніи догматическомъ и дисциплинарномъ. Подобно Гусу въ
Чехіи, онъ желаетъ для Польши независимой народной церкви, съ
патріархомъ, польскимъ богослуженіемъ, чашей и бракомъ духовен-
ства. Разсматривая во всѣхъ подробностяхъ различныя стороны поль-
зой государственной и общественной жизни, Моджевскій проекти-
руетъ цѣлый рядъ очень серьезныхъ реформъ, имѣющихъ цѣлью
обновить весь строй современной ему Польши, дѣйствительно нуждав-
шейся въ обновленіи.

Всѣ эти проекты свободно мыслившаго патріота не имѣли, од-
нако жъ. никакихъ послѣдствій. Книга Моджевскагс вышла въ свѣтъ
дочти наканунѣ важнаго событія, съ котораго началась въ Польшѣ
жіѣдолательная и всеобъемлющая католическая реакція; въ 1564 г.
ирдиналъ Гозій, въ видахъ болѣе успѣшной борьбы съ диссидентами
и утюченія католицизма, пригласилъ въ Польшу іезуитовъ, которые
ревностно принялись за дѣло обузданія вольной мысли. Подготови-
кіемъ этого новаго направленія и теоретикомъ самаго неподвижнаго
консерватизма выступилъ даровитый агитаторъ и неутомимый діа-
лектикъ Станиславъ Оржеховскій (1515—1566).

Чрезвычайно дѣятельный полемистъ и памфлетистъ, идеями ко-
тораго еще сто лѣтъ спустя питались католическіе писатели, ксендзъ,
Новомъ и дѣломъ ратовавшій противъ безбрлчія духовенства, Орже-
іовопй во всѣхъ своихъ сочиненіяхъ явился проповѣдникомъ идеи
кмерикальво-шляхетскаго государства. Во всей Польшѣ онъ не ви-
ДОъ и не знаетъ ничего, кромѣ шляхты; она для него—«народъ»,
которому равнаго но вольности нѣтъ въ цѣломъ свѣтѣ; о настоящемъ
«народѣ», о «хлопахъ», не имѣвшихъ никакихъ политическихъ и
гражданскихъ правъ, онъ не считаетъ нужнымъ и упоминать. Каждый
ЗДяхтичъ—самодержавный владыка; надъ всѣми этими владыками
Т’втъ ими же самими избираемый и малб отъ нихъ отличающійся
король; надъ нимъ—священникъ, управляющій его дѣйствіями въ
интересахъ церкви и шляхетской зольности. Поставивъ, такимъ обра-
зокъ, церковный авторитетъ превыше всего, Оржехозскій, зстественп<>.

КЮВЦАЛ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.—Т. III.	6
долженъ былъ требовать, чтобы въ основу государства было положено
единство вѣроисповѣданія. Этому требованію вполнѣ соотвѣтствовала
горячая религіозная пропаганда, за которую такъ ревностно приня-
лись іезуиты.

Важнѣйшимъ представителемъ этой пропаганды былъ знаме-
нитый іезуитъ Петръ Скарга Павензскій (1536—1612), полити-
ческая, ораторская и литературная дѣятельность котораго имѣла
громадное вліяніе на современниковъ. Пользуясь неограниченнымъ
довѣріемъ короля Сигизмунда Ш, Скарга имѣлъ возможность осу-
ществить на практикѣ идею Оржеховскаго о единствѣ вѣроисповѣ-
данія вт Полыдѣ: брестская унія 1596 года преимущественно ему
обязана своимъ существованіемъ. Какъ и Оржеховскій, Скарга былъ
сторонникомъ теократическихъ идей, съ тою только разиипею, что
онъ, будучи послѣдовательнѣе своего предшественника, стремился
ограничить обширныя лілахетскія привилегіи ради усиленія коро-
левской власти. Понятно, что при такомъ монархическомъ образѣ
мыслей, онъ является противникомъ всѣхъ учрежденій, которыя счи-
тались въ Польшѣ оплотомъ свободы, и рѣзкимъ обличителемъ обще-
ственныхъ неустройствъ, причина которыхъ заключалась, по его
мнѣнію, въ отсутствіи надлежащей централизаціи. Призывая Польшу
къ покаянію, онъ громитъ ее за укоренившееся въ ней «безначаліе»
и предсказываетъ ей политическую гибель отъ рукъ сильныхъ со-
сѣдей, если въ оя государственномъ строѣ не произойдетъ существен-
наго измѣненія.

Скаргою заключается «золотой вѣкъ» польской литературы, про-
должавшійся немного болѣе яолустолѣтія, съ началомъ ХѴП вѣка
польская литература. вступаетъ въ новый періодъ господства іезуит-
скихъ идей, мертвой схоластики и, наконецъ, совершеннаго упадка,
вполнѣ соотвѣтствовавшаго начавшемуся въ это время колитическому
и общественному разложенію Полыни. Безжизненное, формальное
подражаніе древнимъ классикамъ, при сильно развившемся панегири-
ческомъ направленіи, религіозное чувство, втиснутое въ ферму бого-
словскаго правовѣрія—все это лишаетъ интереса произведенія даже
и выдающихся писателей; съ другой стороны, литература становятся
орудіемъ политическихъ и религіозныхъ партій и должна соединять
въ себѣ два противоположные элемента: похвалы для своихъ и рѣзкой
сатиры или пасквиля—для противниковъ. Наконецъ, поэзія совершенно
уступаетъ мѣсто напыщенной версификаціи іезуитскихъ коллегій;
характернымъ признакомъ польской литературы становится безсодер-
жательность, безсиліе выразить какую бы то ни было свѣжую, живую
мысль. Наступаетъ время полнаго омертвенія, полнаго застоя.

Духъ и пріемы іезуитской пропаганды достаточно извѣстны.
Обращая особенное вниманіе на воспитаніе молодого поколѣнія, іезуиты
повсюду учреждала коллегіи и школы по одному, строго выработан-
ному и неизмѣнному илму. Цѣлью воспитанія и обученія было раз-
витіе мысли чисто-формальное, но не матеріальное; іезуитская педа-
гогика стремилась заглушать и давить малѣйшія проявленія само-
стоятельнаго мышленія и духа критики, и внушать безусловную
покорность освященнымъ церковью авторитетамъ. Народная мѣстная
литература, новѣйшая исторія, пауки общественныя и естественныя
заботливо устранялись изъ школьной программы, 'какъ несоотвѣт-
ствующія ей; за то изученіе внѣшнихъ {юрмъ и оборотовъ латинской
?ѣзи, прозаической и стихотворной, было доведено до высокой сте-
пени совершенства. Католическая церковь поддерживала свой авто-
ритетъ схоластической наукой; іезуиты занялись, поэтому, возрожде-
віемъ и усовершенствованіемъ схоластики, которая какъ нельзя болѣе
гармонировала съ отвлеченнымъ, мертвымъ классицизмомъ Съ одной
стороны- безжизненная грамматика я стилистика, съ другой—столь же
безжизненная и никакихъ реальныхъ знаній не дакщая наука, осно-
ванная на слѣпомъ поклоненіи авторитету и готовившая не гражданъ,
во поборниковъ католицизма, —вотъ чѣмъ исчерпывалась іезуитская
ідмльная программа. О народномъ образованіи орденъ нисколько не
заботился и элементарныхъ пткэлъ не заводилъ, такъ какъ, съ его
точки зрѣнія, онѣ были бы только вредны.

Пользуясь поддержкой королевской власти и вельможъ, іезуиты
прежде всего стали добиваться уничтоженія господствовавшей въ
Польшѣ свободы вѣроисповѣданій и закрытія протестантскихъ и во-
обще не католическихъ школъ, большая часть которыхъ была осно-
вана съ цѣлью непосредственно народнаго просвѣщенія. Къ половинѣ
ХѴП столѣтія отъ этихъ школъ не остается и слѣда. Стараясь все
подчинить авторитету католической церкви, іезуиты выступили без-
пощадными топителями всякой живой мысли, истребителями всѣхъ,
старыхъ и новыхъ, произведеній литературы, въ которыхъ ихъ цен-
зура, до крайности придирчивая, усматривала или подозрѣвала ере-
пческій духъ. Затѣмъ, желай взять въ свои руки все школьное
Дѣло въ Польшѣ, іезуиты вступаютъ въ борьбу съ Краковской ака-
деміей и мало-по-малу совершенно подчиняютъ ее своему вліянію и
Руководству. Вліяніе іезуитовъ было такъ сильно и повсемѣстно, что
-ку подпадали даже ихъ религіозные противники: всѣ главнѣйшіе
поборники православія противъ уніи вышли изъ школъ іезуитскихъ,
п самый плавъ преподаванія вь Кіевской академіи, основанной въ
первой половинѣ ХѴП столѣтія Петромъ Могилою и послужившей
образцомъ для всѣхъ духовныхъ учебныхъ заведеній въ Россіи, былъ
сходомъ съ устава, іезуитскихъ коллегій.
Прямымъ послѣдствіемъ іезуитскаго воспитаніи было совершенное
отсутствіе вкуса и полная безсодержательность литературы, въ ко-
личественномъ отношеніи очень богатой. Разорвавъ всякую связь съ
жизнью, литература обратилась въ школьное упражненіе чисто-фор-
мальнаго характера, въ собраніе виторическихъ и піитическихъ при-
мѣровъ, въ большинствѣ случаевъ лишенныхъ не только художе-
ственности и признаковъ таланта, но и реальнаго содержанія. Что.
напр., думать о писателѣ, поэтизировавшемъ разговоръ Лота съ со-
лянымъ столбомъ, или объ авторѣ и читателяхъ огромной поэмы
«Марсъ Московскій:', въ которой каждый стихъ начинался одною
буквою титула Дмитрія С&мсзванца и которая, такимъ образомъ,
представляла исполинскій акростихъ саженной номенклатуры соб-
ственныхъ имезъ? Порча вкуса и искаженіе языка дошла до того,
что ученые піиты стали писать, совершенно серьезно, не ради шутки,
длинныя стихотворенія макароническія, т.-е. такія, гдѣ польскіе слова
и обороты перемѣшивались съ латинскими, напр.

«Негоаз та§.юь Ьоцаіегоз^ие іегосез

Роѵіеігипоз йісат «оіпаз, іпзібшцпе гокозгит* и пр.

Такой же макаронизмъ, въ соединеніи съ самою изысканною
напыщенностью, госиодствовалъ и въ ораторской прозѣ,, которая въ
это время занимала въ литературѣ первое мѣсто. Ораторы, какъ ду-
ховные, такъ и свѣтскіе, заботились только о подборѣ самыхъ не-
ожиданныхъ я замысловатыхъ сравненій, миѳологическихъ именъ и
аллегорій, красивыхъ риторическихъ троповъ и фигуръ. І’пторика,
точно такъ же, какъ и піитика, была искусствомъ для искусства; фраза,
сочиненная по всѣмъ правиламъ школьной мудрости, была сака
себѣ цѣлью, и на содержаніе ея не обращали особеннаго вниманія.

Всего сильнѣе отразилось это безвкусіе ка сценическихъ пред-
ставленіяхъ. Драматическая литература въ Польшѣ вообще значи-
тельно отстала въ своемъ развитіи и ничего замѣчательнаго не про-
извела; но въ ХѴП столѣтіи театръ, какъ забава, сдѣлался довольно
шшулярвымъ. При дворѣ устраивались аллегорическіе маскарады съ
діалогами; ьъ іезуитскихъ коллегіяхъ были въ ходу школьныя ми-
стеріи, моралитз и интермедія; іезуиты же устраивали пышныя про-
цессіи драматически-ралитіоэнаго характера, съ иримѣсью предметовъ
и лицъ соввеменныхъ, мірскихъ, миѳологическихъ и вр., въ угожденіе
вкусамъ уличной толпы. Такъ, напр., въ одномъ изъ подобныхъ
представленій дѣйствующими липами были: Польша, Европа, Африка,
Болеславъ Смѣлый, св. Станиславъ, архангелъ Михаилъ, произве-
денный въ польскіе коронные гетманы, и греческій философъ Пла-
тонъ, бесѣдующій съ королемъ Болеславомъ; въ другой интермедіи
на сцену является нѣмецкій императоръ Генрихъ вмѣстѣ съ Іоанномъ
Крестителемъ, Аполлономъ, музами и Купидономъ. Схоластическая
учепость, не признававшая пикакихъ условій мѣста и времени, и раз-
сматривавшая всѣ лица только какъ отвлеченныя понятія, разверну-
іасъ здѣсь во всемъ своемъ блескѣ.

Свѣтская драма, при всѣхъ своихъ недостаткахъ, стояла выше
іезуитскихъ дѣйствъ, потому что въ ней, все-таки, можно встрѣтить
черты реальной народной жизни и типы шляхты, мѣщанства и на-
рода Народъ охотно посѣщалъ эти представленія, вполнѣ соотвѣт-
ствовавшія его вкусамъ и степени образованія; нерѣдко случалось,
что зрители вмѣшивались въ разговоры, происходившіе на сценѣ и,
вообще, принимали въ представленіи оживленное участіе. Въ литера-
турномъ. собственно, отношеніи всѣ эти пьесы далеко не могут-ь
считаться удовлетворительными- это не болѣе, какъ фарсы, зачастую
довольно грубые, балаганнаго характера.

Польская поэзія ХѴП и начала ХѴШ столѣтія, при обиліи про-
изведеній, представляетъ, какъ мы сказали, очень мало замѣчатель-
наго. Нельзя сказать, чтобы въ это время вовсе не было писателей
талантливыхъ, богатыхъ и идеями, и художественнымъ чутьемъ; но
произведенія этихъ писателей или въ свое время но были изданы,
изъ опасенія іезуитской цензуры, сотнями сжигавшей книги рукою
палача, или не нравилиср современникамъ, или были совершенно за-
быты и заброшены ближайшимъ потомствомъ.

Изъ латинскихъ поэтовъ этой эпохи особенно выдается іезуитъ
Сарбѣвскій (ЗагЬіеѵіиз, ум. 1640), занимающій первое мѣсто между
европейскими латинистами ХѴП вѣка и до сихъ поръ изучаемый
въ англійскихъ школахъ наравнѣ съ классиками,—до такой степени
удалось ему не только изучить формы античной поэзіи, по и проник-
нуться ея духомъ. Нѣть сомнѣнія, что если бы Сарбѣвскій писадъ
на какомъ отбудь живомъ языкѣ, олъ занялъ бы въ семьѣ европей-
“іехъ поэтовъ весьма выдающееся мѣсто. Онъ былъ преимущественно
поэтъ лирическій; въ особенности славились его оды въ пользу осво-
божденія Греціи, задуманнаго папою Урбаномъ ѴШ, при дворѣ ко-
тораго онъ жилъ.

Въ числѣ оригинальныхъ произведеній польской поэзіи наиболѣе
характерною является «Хоткнская кампанія» СѴѴсупа СЬосітзка),
большая поэма въ 10 пѣсняхъ Вацлава Потоцкаго (1622—1696),
открытая и изданная только въ 186С году. Сюжетомъ ея служитъ
одинъ изъ эпизодовъ іюльско-турецкой войны 1620—1621 годовъ
Въ 1620 г. поляки потерпѣли отъ турокъ страшное пораженіе, и въ
слѣдующемъ году султанъ Осман-ь предпринялъ рѣшительный походъ
на Польшу, заранѣе раздѣляя ее па пашалыки. Его огромное полчище,
въ 300 тысячъ человѣкъ, было встрѣчено надъ Днѣстромъ, у стѣнъ
Хотинскаго замка, 65-ю тысячами поляковъ и запорожцевъ, подъ
предводительствомъ престарѣлаго и при смерти больнаго гетмана
Ходасевича. Это войско въ продолженіе цѣлыхъ 40 дней выдерживало
натискъ турокъ, которые, ничего не добившись, ушли, наконецъ, на-
задъ. Этотъ эпизодъ обработанъ Потоцкимъ далеко не со правиламъ
классической теоріи героическаго эпоса; поэма его представляетъ не
болѣе, какъ стихотворный историческій разсказъ, написанный живо
и увлекательно, прекраснымъ, чистымъ языкомъ, (что въ его время
было большою рѣдкостью) и полный превосходныхъ, истинно поэти-
ческихъ картинъ. Мѣстами въ ней даетъ себя чувствовать и сатири-
ческое направленіе автора, вообще неблагопріятно отзывающагося о
польской знати.

Другой эпическій стихотворецъ, Самуилъ Скжипны Твардовскій
(1600—1669),по даровапію стоитъ гораздо ниже Потоцкаго. Ему при-
надлежитъ цѣлый рядъ огромныхъ поэмъ, въ которыхъ излагаются
различныя событія современной ему внутренней и внѣшней политики,
преимущественно войны—съ казаками, турками, русскими, шведами
и пр. При всей неуклюжести и тяжеловѣсности этихъ произведеній,
въ нихъ можно найти немало отдѣльныхъ мѣстъ высокой поэтической
цѣнности, такъ что среди мрака, наступившаго въ ХѴП вѣкѣ для
польской литературы, Твардовскій кажется довольно яркою звѣздою.

Современникъ обоихъ этихъ поэтовъ, лирикъ Веспагіанъ Котов-
скій (1632—1699), представляетъ уже примѣръ порчи вкуса и языка
подъ вліяніемъ школьнаго педантизма. Ревностный католикъ, онъ
вводитъ въ свои произведенія весь классическій Олимпъ, даже и тогда,
когда пишетъ гимны религіознаго содержанія или длинную и тяжелую
эпопею Страстей Христовыхъ. Какъ гражданинъ и патріотъ, сражав-
шійся во славу родины, онъ является выразителемъ чувства средней
шляхты, отзываясь на всѣ. болѣе или менѣе выдающіяся, событія
своего времени. Подъ старость оігь всецѣло проникся религіознымъ
настроеніемъ и написалъ прозою «Польскую псалмодію», въ библей-
скомъ духѣ, гдѣ выразилъ свои опасенія за судьбу польской земли
и ея свободы.

Упомянемъ еще объ одномъ имателѣ этой эпохи ка проиэведе-
піяхъ котораго весьма замѣтно отразилось вліяніе французскаго клас-
сицизма, временъ Людовика XIV. Это былъ Андрей Морштынъ, графъ
<1е СЬаісааѵіПаііі, переводчикъ корнелевскаго «Сида» и авторъ мно-
гихъ стихотвореній религіознаго и эротическаго содержанія, боль-
шая часть которыхъ дэ сихъ поръ остается неизданною. Ему при-
надлежитъ, между прочимъ, передѣланная имъ съ итальянскаго по-
вѣсть «Лсяхея», со множествомъ оеірсумчьпъ памекопь, относйплихіш
къ тогдашнему обществу и политическимъ событіямъ- Мсрштынъ
ядлздтся предшественникомъ и предвѣстникомъ тсю напраніені н,
какое овладѣло польскою литературою вь ХѴШ в., — направленія
подражательнаго французскимъ образцамъ.

Въ прозаической литературѣ польской ХѴІ и ХѴП в. первое
мѣсто, по количеству произведеній, занимаютъ проповѣди и трактаты
пиятичѳскаго, юридическаго и богословскаго содержанія. Затѣмъ
слѣдуютъ труды историческіе, компилятивные и оригинальные, на
лмиискоуъ и польскомъ языкахъ, Изъ историковъ, писавшихъ по
польски въ ХѴІ столѣтіи, упомянемъ двоихъ Бѣльскихъ, отца и
сына. Первый, Мартынъ (1495—1575), издалъ въ 1554 г. «Всемір-
ную Хронику», — первый опытъ изложенія всеобщей истеріи отъ
еотвсрепія міра до Сигизмунда I; второй, Іоахимъ (ум. 1599),
обработалъ и дополнилъ ту часть отцовскаго труда, которая касалась
Польши, и издалъ ее подъ названіемъ «Хроники Польской». Оба эти
сочиненія носятъ на себѣ отпечатокъ упорнаго труда и обширной
начитанности, свидѣтельствуя также и о предразсудкахъ и легковѣ-
ріи науки ХѴІ столѣтія. Этими двумя свойствами въ особенности
отличается сочиненіе любознательнаго современника Бѣльскихъ, Мат-
вѣя Ососьтовича Стрыйковскаго: «Хроника польская, литовская,
жмудская и всей Руси, донынѣ еще невиданная» (1582), Онъ усердно
собиралъ лѣтописи и другіе матеріалы для своего обширнаго труда,
много путешествовалъ, пользовался народными преданіями и леген-
дами, и изъ всего этого, безъ всякой критики, составилъ повѣство-
ваніе очень любопытное, не лишенное самыхъ необходимыхъ условій,
требуемыхъ отъ историческаго сочиненія.

Въ ХѴП столѣтіи польскіе историки снова бросаютъ родной
языкъ и обращаются къ латинскому; на польскомъ же языкѣ пишутся
мемуары, представляющіе какъ въ научно-историческомъ, такъ и въ
литературномъ отношеніи, памятники гораздо болѣе важные, чѣмъ
сочиненія собственно историковъ гтого времени. Первое мѣсто въ
дынномъ ряду этихъ мемуаровъ ХѴП вѣка занимаютъ записки ма-
эовецкаго шляхтича Яна-Хризсстома Пассека, превосходно живопи-
сующія польскую общественную жизнь того времени и дающія дра-
гоцѣнный матеріалъ какъ историку, такъ и романисту.

ПжМШІ№М«

А. Болгарская литература. Со времени паденія болгарскаго
Царства, въ концѣ ХГѴ столѣтія, болгары были совершенно отрѣзаны
отъ остального міра и забыты до такой степени основательно, что
Даже ученые слависты начала нынѣшняго столѣтія имѣли о нихъ
весьма неясное представленіе. Къ ХѴШ вѣку болгарскій народъ,
благодаря стараніямъ турокъ и грековъ^фанаріотовъ, дошелъ до край-
няго обнищанія въ матеріальномъ и еще бслѣе—въ умственномъ
отношеніи; это былъ, по выраженію одного истерика, даже не народъ,
а просто толпа деревенскихъ жителей, обреченныхъ на тяжкую
работу; угнетенныхъ, подавленныхъ и разоренныхъ. Фанаріоты- эти
наставники и самозванные покровители болгаръ, выжимавшіе изъ нихъ
послѣдніе соки, до того ненавидѣли болгарскій языкъ, что даже тогда,
когда’ ихъ собственный интересъ заставлялъ ихъ входить въ сноше-
нія съ народомъ или старѣйшинами городской обшины, они объясня-
лись съ послѣдними ка турецкомъ языкѣ. Народный языкъ былъ
почти ъовсо изгнанъ даже изъ церкви,гдѣ замѣнялся греческимъ.

Въ это-то время упадка и запустѣнія одному болгарскому патріоту
прппіта мысль напомнить своимъ соотечественникамъ славное истори-
ческое прошлое Болгаріи, собратъ изъ забытыхъ и трудно находимыхъ
памятниковъ старины и изложить въ систематическомъ порядкѣ свѣ-
дѣнія объ историческихъ судьбахъ нѣкогда великой и цвѣтущей, а
теперь опозоренной и подавленной родины. Хилендарскій (на Аѳонѣ)
іеромонахъ Паисій составилъ, въ 1762 г., рукопись подъ заглавіемъ
«Исторія славеяоболгарская о народахъ и о царѣхъ и святыхъ бол-
гарскихъ, и о всѣхъ дѣяніяхъ болгарскихъ», которая въ тс время,
конечно, не могла быть напечатана, а стала распространяться въ
спискахъ (издана, и то не вполнѣ, только'въ 1844 г.). Ближайшимъ
поводомъ къ этому труду послужилъ примѣръ сербовъ, которые, бу-
дучи поставлены, сравнительно съ болгарами, въ болѣе благопріятныя
условія, ранѣе ихь могли начать дѣло патріотическаго и литератур-
наго возрожденія. Сочиненія Паисія, написанное въ стилѣ старинныхъ
хронографовъ, было важно не историческими свѣдѣніями, а тѣмъ го-
рячимъ патріотическимъ одушевленіемъ, какимъ оно проникнуто отъ
начала до конца и тѣми здравыми взглядами на положеніе Болгаріи
и на отношенія ея къ грекамъ, какіе онъ желалъ внушить своимъ
читателямъ.

Другой болгарскій патріотъ конца ХѴПІ и начала XIX столѣ-
тія, епископъ врачаяскій (города Врацы) Софроній (1739— 1815)
 (ставилъ свою автобіографію, гдѣ описываетъ всѣ мученія, испытан-
ны я имъ отъ турокъ, и еще болѣе-отъ греческихъ іерарховъ. Это
сочиненіе яркими красками рисуетъ печальную участь болгарскаго
народа подъ двойнымъ гнетомъ. Попятно, что при такомъ безвыход-
номъ положеніи, въ какомъ находились болгары впродолженіе нѣ-
сколькихъ вѣковъ, не могло быть и рѣчи объ умственной дѣятель-
ности. Съ половины прошлаго столѣтія, и особенно въ началѣ ны-
нѣшняго, болгары начали цѣлыми семействами и колоніями уходить
изъ своей земли въ сосѣднія страны,—въ Сербію, Румынію, Австрію,
Россію. Попавъ, такимъ образомъ, въ обстановку несравненно болѣе
благопріятную и оправившись отъ своей приниженности, эти болгар-
скіе переселенцы, мало по налу, начали изыскивать способы доста-
витъ своему народу хотя бы нѣкоторое просвѣщеніе, основывая учи-
жща и дѣлая попытки завести національную литературу. Епископъ
Софроній, доживавшій своя дни въ Бухарестѣ, издалъ въ 1806 г. со-
браніе поученій, переведенныхъ имъ съ старо - славянскаго и грече-
скаго, подъ названіем ъ «Киріакодроміонъ». Это была первая печатная
акта га ново-болі'арскомт языкѣ.

сйюрая книга вышла только 18 лѣтъ спустя послѣ первой (1824).
Это былъ «Букварь» Петра Беровича, составленный и напечатанный
въ Кронштадтѣ, въ Трансильванш. Хотя эта книга и носитъ скром-
ное каэваяіе букваря, но по своему обширному и разнообразному со-
держанію скорѣе могла бы быть названа книгою для полезнаго чтенія,
іѣп> болѣе, что опа въ продигзгешѳ нѣсколькихъ десятковъ лѣтъ при-
неси» несомнѣнную пользу болгарскому юношеству, только что ыа-
пшавиівму тогда учиться своему родному языку. Въ 1825 г. Ва-
силій Неновичъ издалъ «Священную исторію ветхаго и новаго за-
«Ьта>, а въ 1828 Петръ Сапуновъ и о. Серафимъ изъ Эски-Загры
илечатали переводъ Новаго Завѣта. Но все это были лишь единич-
ныя. слабыя попытки. Только съ наступленіемъ 30 хъ годовъ въ бол-
гарской литературѣ начинается сильное движеніе, возбужденное дѣя-
тыьаостью высоко-даравитаго историка-лублиписта, Юрія Венелина
(1902—1839), котораго, по справедливости, слѣдуетъ признать отцомъ
бодіфскаго возрожденія.

Юрій Гуца, принявшій впослѣдствіи фамилію Венелина, подъ ко-
торою онъ и сталъ иі вѣете нъ всякому, сколько-нибудь образованному.
йшарину, былъ родомъ карпатскій русинъ, нзъ сѣверной Венгріи,
учится сначала въ Львовскомъ университетѣ, а затѣмъ переселился
вт Россію и въ 1829 г. кончилъ курсъ медицинскаго факультета въ
въ московскомъ университетѣ. Въ этомъ же году онъ издалъ первый
ѵчп> своего сочиненія «Древніе и нынѣшніе болгары въ политиче-
скомъ, ыродс-писномъ, истідрическ мь и рѳляНозаомь иль отношеніи
съ россіянамъ*. Время, когда Венвлинъ выступилъ на литературное
шжрищѳ, было норою сильнаго подъема надюна.гьяаго духа у всѣхъ
славянъ, порою патріотическаго зптуаі&зма, восторженнаго одушевле-
нія ѵбшеславяисксю ндсек.. Этсю гдеею уплеься и Вепе.іянъ. со всѣмъ
иаомъ молодости. Его книга произвела сильное впечатлѣніе на бол-
гарскихъ читателей, которые нашли здѣсь то, чтб до того времени
тшно смутно еозндлалп с въ чемъ все-г-т болѣе нуждались Злііеь
они увидѣли, можно сказать, въ поэтическомъ воспроизведеніи, все
историческое прошлое своего народа, всю его старинную славу, доха-
зательсгва его кровной сввзи съ остальнымъ славянскимъ міромъ,—
и не могли отнестись къ ней иначе, какъ съ восторженнымъ сочув-
ствіемъ. Въ 1830г. Россійская Академія дала Венелину возможность
предпринять путе шествіе въ Болгарію, гдѣ онъ близко познакомился съ
положезіемь народа, изучилъ его языкъ, вошьмъ въ близкія отноше-
нія со многими изъ болгаръ, которымъ внушилъ любовь къ родному
слову и воскресилъ воспоминанія о славной, давно минувшей старинѣ.
За первымъ сочиненіемъ Венелина послѣдовали другіе труды, посвя-
щенные преимущественно Болгаріи*) и имѣвшіе на болгаръ громад-
ное вліяніе. Веаьлинъ создалъ цѣлую .школу съ весьма мпегочмолен-
ными послѣдователями, патріотическимъ усиліямъ которыхъ Болгарія
обязана своимъ умственнымъ и политическимъ возрожденіемъ.

Непосредственно, подъ вліяніемъ Венелина, одесскіе купцы-бол-
гары, Априловъ и Пала у зовъ, основали въ 1835 г. на своей родинѣ,
въ Габрсвѣ, первое болгарское училище, которое, не смотря на все
противодѣйствіе со стороны фанаріотовъ, упрочилось, имѣло большой
успѣхъ и послужило образцомъ для цѣлаго ряда школъ, вскорѣ послѣ
того основанныхъ въ разныхъ болгарскихъ городахъ. Учителемъ габ-
ровскоа школы былъ рыльскій іеромонахъ Неофитъ, одинъ изъ са-
мыхъ дѣятельныхъ тружениковъ ново-болгарской литературы. Онъ со-
ставилъ и издалъ болгарскую грамматику и много другихъ учебни-
ковъ, долгое время трудился надъ составленіемъ греко-болгарскаго
словаря и издалъ переводъ «Новаго Завѣта» (1840).

Вмѣстѣ съ развитіемъ ново-болгарской литературы, имѣвшей пре-
имущественно во< питательный характеръ, многіе изъ молодыхъ бол-
гаръ ночі’вствоінли п ггрвбны-ть въ болѣ? тирскомъ уметпенвомъ раз
витіи и въ болѣе серьезномъ образованіи, вслѣдствіе чего стали от-
правляться въ Европу, чтобы поступать въ тамошніе университеты;
но еще болѣе значительное число молодыхъ болгаръ, стремившихся
къ образованію, предпочитало, по причинамъ, весьма понятнымъ, Рос-
сію и ея среднія и высшія учебныя заведенія, какъ свѣтскія, такъ
и духовныя. Съ начала 40-хъ годовъ, количество болгарскихъ книгъ
съ чьждымь годомъ стало замѣтно увели^мпаті-ся, а содержаніе ихъ
становилось все болѣе и болѣе строгимъ въ научномъ отношеніи. Но,
не смотря на то, что въ продолженіе послѣднихъ трехъ-четырехъ де-
сятилѣтій, между болгарами появился цѣлый рядъ литературныхъ
дѣятелей, въ числѣ которыхъ были и есть писатели съ замѣчатель-
ными талантами и серьезнымъ образованіемъ, въ современной болгар-
ской литературѣ все-таки преобладаютъ книги воспитательнаго со-

*) О характерѣ гаоодвыхъ піееігъ у славянъ вадуваісахъ, М. 1886.—О нарож-
деніи ново* болгарской лктературн, М. 1838 — Крвтнкесхів пелѣдомшіа объ исторіи
болгаръ, 2 тома, М. 1849.—Німтрнл верти путижестві» въ Боліарію, М. 1859.
держанія, особенно учебники по разнымъ отраслямъ науки; этогс тре-
буетъ самое положеніе болгарскаго народа, только что начинающаго
проникаться чувствомъ самосознанія. Первые шаги его на литератур-
амъ поприщѣ были крайне робки, неумѣлы и часто дѣтски-наивны:
такъ, напр., одновременно съ составленіемъ букварей и самыхъ эле-
меягарныхъ учебниковъ переводились, на пользу болгарскаго юноше-
ства, какія-нибудь нелѣпыя французскія повѣсти, завезенныя изъ
Россіи, творенія Булгарина и г. п. писателей, и проч.

Параллельно съ развитіемъ литературы шла выработка литера-
турнаго языка изъ элементовъ живой народной рѣчи. Сочиненія пер-
выхъ новоболгарскихъ писателей представляютъ странную смѣсь словъ,
формъ и оборотовъ церковно-славянскихъ, русскихъ и болгарскихъ; не-
людимо было установитъ болгарскую грамматику и приблизить пись-
менную рѣчь къ народной настолько, чтобы грамотный крестьянинъ
югъ безъ особенныхъ усилій понимать печатную книгу. Эта работа
ладъ языкомъ продолжается и до сихъ поръ, и далеко еще не при-
неш тѣхъ результатовъ, какіе должны быть отъ нея получены.

Одну изъ самыхъ видныхъ страницъ въ исторіи ново-болгарскаго
просвѣщенія и литературы ЛыГімаетъ дѣятельность Петра (Нетка)
Славейкова (р. ок. 1925). Этотъ талантливый писатель, сынъ крестья-
нина, не получилъ основательнаго школьнаго образованія; но, надѣ-
ленный отъ природы замѣчательными способностями, безъ всякой по-
сторонней помощи, обогатилъ себя многосторонними познаніями и соб-
ственнымъ трудомъ пріобрѣлъ все то, что даетъ своимъ слушателямъ
іорошая современная школа. Всю свою молодость и зрѣлый возрастъ
Ошейковъ посвятилъ учительствованію въ разныхъ городахъ Бол-
гаріи; стараясь словомъ и дѣломъ содѣйствовать подъему народнаго
самоеозяанія, онъ явился неутомимымъ, горячимъ борцомъ за осво-
божденіе болгарскаго народа отъ турецкаго и фанаріотскаго ига. Обла-
дая замѣчательнымъ поэтическимъ талантомъ, онъ написалъ цѣлый
рядъ пѣсевгь, преимущественно любовнаго содержанія, которыя вскорѣ
сдѣлались народными, и сборникъ басонъ (иэд. 1662). Въ 1867 г. онъ
отъ нъ Нѵнстаитиноволѣ, въ качествѣ иа; іоднаго представителя отъ
терновской епархіи, отстаивая интересы самостоятельной болгарской
церкви противъ фанаріотскихъ посягательствъ. Здѣсь онъ издалъ
«Разсказы изъ исторіи* и «Смѣшные (сатирическіе) календари» на
1857 и 1861 г., въ которыхъ изображаетъ разныя смѣшныя стороны
болгарскихъ общинъ и ѣдко нападаетъ на фанаріотовъ. Эти кален-
дари пріобрѣли огромную популярность и съ жадностью читались во
всѣхъ болгарскихъ городахъ и селеніяхъ. Еще большую популярность
пріобрѣлъ Славѳйковъ своею неутомимою дѣятельностью на поприщѣ
журналистики, поставленной въ Турціи въ крайне ненормальныя, тя-
жѳлыя условія, для преодолѣнія которыхъ нуженъ -твердый харак-
теръ и сила воли. Въ 1863 г. оиъ основалъ въ Константинополѣ са-
тирическую газету «Гайда» (Волынка), которая издавалась въ тече-
ніе двухъ лѣтъ и въ ксторой талантливый редакторъ своимъ мѣт-
кимъ перомъ выводилъ наружу всѣ неприглядныя стороны болгар-
скаго общества. Въ концѣ ] 866 г. онъ сталъ издавать другую газету,
политическую и литературную, подъ названіемъ «Македонія», имѣя
въ виду содѣйствовать развитію патріотизма и подъему національнаго
чувства у македонскихъ болгаръ, всего болѣе опутанныхъ греческимъ
вліяніемъ. Въ этой газетѣ было помѣщено много прекрасныхъ и дѣль-
ныхъ статей по различнымъ вопросамъ, касавшимся положенія бол-
гарскаго народа въ Турціи; нѣкоторыя статьи печатались въ ней даже
греческими буквами, такъ какъ многіе изъ македонскихъ болгаръ
стариковъ не знали славянской азбуки. Газета эта существовала лѣтъ
пять или шесть, не разъ навлекая на себя кары турецкаго прави-
тельства, и, наконецъ, въ началѣ 70-хъ годовъ, была совсѣмъ за-
крыта. Тогда Славейковъ предпринялъ обширный трудъ по геогра-
фическому описанію своего отечества, собиралъ народныя пѣсни, за-
писывалъ обычаи, составлять историческія статьи и пр. Въ послѣднее
время (1889) онъ снова предпринялъ изданіе газеты «Цѣлокупня
Б-ьлгария», въ которой явился проповѣдникомъ политическаго осво-
божденія своей родины и энергичнымъ обличителемъ непрошенныхъ
чужеземныхъ «цивилизаторовъ», заполонившихъ Болгарію послѣ из-
бавленія ея отъ турецкой власти.

Другимъ занѣчаіаіьшлмъ дѣятелемъ не»болгарской литературы
былъ Георгій Ваковскій (1818—1868),—поэтъ, историкъ, этнографъ,
археологъ, публицистъ, церковный и революціонный агитаторъ. Сынъ
крестьянина, какъ и почти всѣ выдающіеся болгарскіе дѣятели, Ва-
ковскій былъ однимъ изъ самыхъ ревностныхъ и искреннихъ патріо-
товъ и во многомъ способствовалъ умственному и нравственному раз-
витію болгарскаго народа Обладая прочнымъ и многостороннимъ обра-
зованіемъ и владѣя нѣсколькими языками, снъ началъ свою литера-
турную дѣятельность въ 1865 г., изданіемъ, въ новомъ видѣ, газеты
«Болгарская Дневница», вскорѣ запрещенной австрійскимъ правитель-
ствомъ, которому не понравилось ея направленіе. Въ 1857 г., онт. на-
печаталъ патріотическую поэму «Горный Путникъ», имѣвшую въ
Болгаріи огромный успѣхъ, такъ какъ въ ней поэтъ, напоминая слав-
ное историческое прошлое своей родины, призывалъ сыновъ ея сбро-
сить съ себя ненавистное турецкое иго. Затѣмъ, переселившись въ
1860 г. въ Бѣлградъ, онъ сталъ издавать новую газету, «Дунайскій
Лебедь», въ которой помѣщались весьма замѣчательный статьи по
разнымъ вопросамъ, волновавшимъ въ то время всѣхъ мыслящихъ
болгаръ, и очень дѣльно обсуждался церковный вопросъ; во эта та-
кта просуществовала только одинъ годъ. Какъ политическій агита-
торъ, сеъ энергично старался организовать въ Сербіи и Румыніи бол-
:ірскіе легіоны, которые должны были начать возстаніе противъ ту-
хлъ; но эти планы въ то время не могли осуществиться.

Кромѣ журнальной и агитаторской дѣятельности, Ваковскій за-
зимался также и учеными изслѣдованіями, историческими и этно-
графическими. Въ 1859 г. опъ издалъ въ Одессѣ «Еіоказаледъ», или
руководство къ изслѣдованію народнаго быта, языка, обычаевъ и пр.
'шгаръ, въ которомъ, кромѣ программы и практическихъ указаній,
видится также и выполненіе этсЛ этпоі’рафтіес.кой задачи; геогра-
фическія и статистическія свѣдѣнія о народѣ, его запятіяхъ, земле-
йііи и промышленности, нравахъ и обычаяхъ, преданіяхъ и народ-
ной поэзіи, собранныя, наречемъ, безъ всякой критики и комменти-
руемыя вопреки всѣмъ правиламъ исторической науки. По справед-
лвсму замѣчанію А. Н. Пыпина «страшное настоящее своего народа
лтвіяло безпомощнаго патріота бросаться въ баснословіе, чтобы
іотя тамъ найти удовлетвореніо чувству, искавшему для своего на-
рода славы, значенія и свободы»...

Изъ болгарскихъ поэтовъ укажемъ Паидсна Гѳрова, который
юбѵялъ курсъ въ бывшемъ Ришельевскомъ лицеѣ въ Одессѣ и еще
будучи студентомъ издалъ небольшую позму «Стоянъ и Рада» (1845).
По окончаніи курса онъ возвратился на родину, гдѣ нѣсколько лѣтъ
быть учителемъ въ Фиіиппополѣ и составилъ нѣсколько учебныхъ
руководствъ, не покидая, впрочемъ, и поззіи («Пѣснопойче», 1860).
Подъ его руководствомъ воспитался другой поэтъ, публицистъ и по-
этическій дѣятель, Любенъ Кар&веловъ (ум. 1879), сынъ креегь-
мима ивъ села Копривштицы. Въ 1857 г. Каравѳловъ, вмѣстѣ съ
йскалікзіси другими молодыми болгарами, переселился въ Москву,
Тѣ поступилъ въ университетъ. Зъ 1861 г. онъ издалъ «Памятники
вводнаго быта болгаръ»,—книгу, въ составъ которой вошли народныя
пословицы, сказки и народный дневникъ, съ указаніемъ праздниковъ,
обрядовъ. легендъ и повѣрій па каждый день въ іоду. Кромѣ того,
інъ помѣщалъ въ русскихъ періодическихъ изданіяхъ небольшіе раз-
сказы изъ болгарской жизни, вышедшіе потомъ отдѣльною книгою,
педъ заглавіемъ «Страницы ивъ книги страданій болгарскаго пле-
мени» (1868). Мысль, что славянскіе народы Балканскаго полуострова
толло тогда могутъ освободиться изъ подъ турецкаго ярма, когда
между ними будетъ царствовать полное согласіе, побудила Каразе-
юна покинуть Москву и переселиться въ Сербію, чтобы поближе
познакомиться съ образомъ мыслей еврбовь относительно Болгаріи.
Ьэ въ Бѣлградѣ онъ пожилъ недолго, и вскорѣ переселился къ
австрійскимъ сербамъ, въ Есвый-Садъ. Живя тамъ, осъ продолжалъ
помѣщать въ сербскихъ журналахъ Свои беллетристическія произведенія,
которыя охотно читались сербами. Въ 1868 г. его заподозрили, какъ
участника въ заговорѣ, приведшемъ- къ убійству сербскаго князя
Михаила, вслѣдствіе чего онъ былъ арестованъ, но черезъ полгода
освобожденъ и поселился въ Букарештѣ, гдѣ съ 1869 года сталъ изда-
вать газету «Свобода», направленіе которой весьма не правилось ту-
рецкому правительству, такъ какъ она съ замѣчательною настой-
чивостью проводила мысль о поголовномъ возстаніи противъ турокъ.
Позднѣе, снъ обратилъ свою газету въ органъ болѣе рѣзкаго, соціа-
листическаго направленія, подъ названіемъ «Независимость», которая,
послѣ его смерти, продолжалась его братомъ Петромъ, Болгарская
молодежь, благоговѣя передъ памятью Любека Каравѳлова, любитъ
сравнивать его съ Герценомъ и Мадзини.

Къ этимъ дѣятелямъ, стоявшимъ во главѣ болгарскаго національ-
наго движенія, примыкаютъ другіе, второстепенные, зо, все-таки,
пользующіеся популярностью среди болгаръ. Таковъ, напр, былъ
Кс. Жинзлфовъ (1839—1877), уроженецъ города Велеса въ Ма-
кедоніи. Въ 40-хъ и 50-хъ годахъ по всему Балканскому полуострову,
исключая сербскаго княжества, нераздѣльно господствовало греческое
образованіе, которое особенно пустило корни въ Македоніи, какъ въ
области ближайшей къ возродившейся тогда Элладѣ. Со времени
открытія аѳинскаго университета, греческая столица ежегодно при-
влекала къ себѣ по нѣскольку десятковъ молодыхъ болгаръ. Поддер-
живаемые греческимъ правительствомъ и частною благотворитель-
ностью, оня посвящали по нѣскольку лѣтъ изученію греческаго языка
и, по окончаніи гимназическаго курса, а иногда и съ дипломами
аѳинскаго университета, возвращались на родину уже Настоящими
греками, ревностными распространителями греческой культуры я идей
панэллинизма. Болгарскіе же учителя - самоучки не шли далѣе цер-
ковно-славянскаго букваря, Часослова, Псалтыри и Апостола, и не
подозрѣвали, что въ мірѣ существуютъ какія-либо другія науки, кромѣ
хитрой греческой мудрости. Жинзифовъ, получивъ образованіе совер-
шенно греческое, сдѣлался младшимъ учителемъ въ народной школѣ
въ Прилѣпѣ, гдѣ старшимъ учителемъ былъ въ то время горячій
болгарскій патріотъ и собиратель народныхъ вѣсокъ, Дмитрій Ми-
ладиновъ, отравленный впослѣдствіи, вмѣстѣ съ своимъ братомъ
Константиномъ, фанаріотами въ царьградской тюрьмѣ. У Жикзифова
стали учиться болгарскому языку не только дѣти, по и взрослые
юноши, люди женатые и даже священники, такъ какъ благодаря
стараніямъ Миладинова и другихъ ревнителей болгарства, греческое
богослуженіе въ церкв&хч рѣшено было замѣнить славянскимъ. Въ
1658 г. Жинзифозъ переселился въ Россію и вскорѣ поступилъ въ
московскій университетъ, гдѣ еще будучи студентомъ, началъ зани-
маться литературою, ради ознакомленія русскихъ съ Болгаріей и бол-
гаръ съ Россіей. Онъ извѣстенъ, какъ авторъ статей публицистическаго
характера, какъ беллетристъ и какъ поэтъ. Бъ 1863 г. ояъ издалъ
«Яовоболгарскій Сборникъ», въ составъ котораго вошли сдѣланные
ямъ переводы «Слова о Полку Игоревѣ», «Краледворской Рукописи»
и нѣсколькихъ стихотвореній Шевченка. Оригинальныя стихотворенія
егс проникнуты страстнымъ чувствомъ патріотизма и свободы (раз-
сказъ «Кровавая рубашка»). Въ послѣдніе годы своей жизни Жин-
зифою- быть преподаваіелемт- греческаго язи въ одной изъ мо-
сковскихъ гимназій.

Упомянемъ еще о сдѣланныхъ въ недавнее время попыткахъ
создать болгарскій національный театръ, которымъ предшествовало
появленіе въ печати нѣсколько драматическихъ произведеній на сю-
жеты изъ болгарской исторіи. Изъ нихъ заслуживаютъ вниманія
драмы Д. Войпикова: «Княжна Райда», «Крещеніе Првславскаго
Двора» и «Велеслава, княгиня болгарская». Всѣ эти пьесы давались,
въ концѣ 60-хъ годовъ, на частной сценѣ въ Браиловѣ.

Въ числѣ болгарскихъ ученый., покуда еще очень немногихъ,
самое выдающееся мѣсто занимаетъ М. С. Дриновъ (р. 1888), про-
фессоръ харьковскаго университета, лучшій знатокъ болгарской
истоьіи. Труды его очень многочисленны: важнѣйшіе изъ нихъ:
Взглядъ на происхожденіе болгарскаго народа и начато болгарской
исторій» и «Историческое обозрѣніе болгарской церкви* (1869). >

Такимъ образомъ, въ продолженія какихъ нибудь 40 съ небольшимъ
лѣтъ, создалась и упрочилась въ Болгаріи литература, отвѣчающая
народнымъ потребностямъ. Первою и самою главною изъ этихъ по-
Т^биэстей было, разумѣется, освобожденіе отъ турецкаго ига-, но,
’ггобьг достигнуть этой цѣли, болгарамъ необходимо было сначала
завоевать себѣ національную самостоятельность, избавиться отъ ра-
зорительнаго въ матеріальномъ и растлѣвающаго въ нравственномъ
отношеніи гнета фанаріотскаго. Съ первыми признаками національ-
наго пробужденія выдвигается на сцену вопросъ о самостоятельности
болгарской церкви, иъ которомъ болгарскіе патріоты могли осуще-
ствить на практикѣ свои освободительныя теоріи. Послѣ крымской
войны болгары офиціально поставили требованіе отдѣленія болгарской
церкви отъ константинопольскаго патріархата, и началась упорная
борьба, въ которой фанаріоты всѣми средствами старались удержать
ускользавшую у нихъ изъ рукъ и столь выгодную для нихъ зласть.
Движеніе умовъ, возбужденное этсю борьбою, чрезвычайно оживило
болгарскую литературу и вызвало цѣлый рядъ періодическихъ изданій,
96 ПОЛИТИЧЕСКАЯ И ЦЕРКОВНАЯ НЕЗАВИСИМОСТЬ- СЕРВО-ХОРБАТоІ.

отстаивавшихъ національное дѣло. Большая часть этихъ изданій вы-
ходила за предѣлами Болгаріи—въ Сербіи, Румыніи, Австріи. Нако-
нецъ, въ 1870 г., султанъ собственной властью разрѣшилъ церковный
вопросъ, постановивъ учрежденіе независимаго болгарскаго экзархата.
Константинопольскій патріархъ отказался исполнить этотъ указъ; тогда
болгары окончательно разорвали съ кзпста.нтипопзльскою церковью, и
въ 1872 г. выбрали своего зкзарха. Въ отвѣть на эту дерзость па-
тріархъ отлучилъ отъ церкви болгашжоо духовенство и его привер-
женцевъ; но дѣло фанаріотовъ было уже проиграно безповоротно,
какъ ни старались они его поправить.

Въ этой борьбѣ окрѣпло и закалйжчл самосознаніе болгарскаго
народа; одержанная имъ важная побѣда, можно сказать, окрылила,
его духъ и побудила энергичнѣе добиваться главной цѣли—освобож-
денія политическаго. Событія благопріятствовали этому стремленію.
Послѣ русско-турецкой войны 1877—1878 г., часть Болгаріи обращена
въ самостоятельное княжество, а другая ея часть (Восточная Румелія
съ Филиппополемъ) получила довольно широкую автономію. Освобож-
деніе вызвало въ Болгаріи оживленную дѣятельность, сильное бро-
женіе общественныхъ элементовъ, отразившееся и въ литературѣ,
преимущественно газетко-политической. Старымъ дѣятеламъ-эмигран-
тамъ были развязаны руки; явились и новые; основ&Ео было много
газетъ, и вообще литература значительно оживилась. Но борьба за
національную самостоятельность Болгаріи далеко еще не окончилась.
Не говоря уже о задачѣ политическаго объединенія болгарскихъ
земель, составляющей дѣло болѣе или менѣе отдаленнаго будущаго,
ближайшею задачею болгарскихъ патріотовъ является теперь избав-
леніе своей родины отъ растлѣзающихъ чужеземныхъ вліяній и отъ
разныхъ авантюристовъ, которые нахлынули въ Болгарію тотчасъ же
вслѣдъ за ея освобожденіемъ и, въ союзѣ съ мѣстными огречивпшмися
или отуречившимися буржуазными элементами, а также пользуясь
поддержкою извнѣ, уже успѣли нанести жестокій ударъ только-что
зародившейся болгарской свободѣ (государственный переворотъ 1881 г.).

Б. Серьо-хорватская литература. Благодаря своему географи-
ческому положенію — на окраинѣ Балканскаго полуострова, а также
и благодаря гористой, менѣе доступной для завоевателя территоріи,
Сербія была поставлена, по огнетенію къ туркамъ, въ болѣе благо-
пріятныя для сохраненія національности условія, нежели Болгарія.
Болгарское царство, бывшее въ средніе вѣка передовымъ сплотокъ
слазянства на востокѣ Балканскаго полуострова, испытало на себѣ
всю тяжесть нашествія мусульманской орды и. до извѣстной степени,
прикрыло Сербію отъ страшнаго удара. По крайней мѣрѣ, въ Сербіи
ртотъ ударъ почувствовался не такъ сильно. Здѣсь народу удалось
сберечь свое самосознаніе и даже нѣкоторую, хотя и малую, долю
самостоятельности; важно было уже и то, что Сербія не сдѣлалась
пашою добычею Фанера, захватившаго въ свои руки болгарскій на-
родъ. Бсе это, конечно, мы говоримъ только по сравненію съ Болгаріей-
само же по себѣ положеніе Сербіи подъ турецкимъ владычествомъ
было очень тяжело. Только въ концѣ ХѴП столѣтія, войпы Австріи
сь Турціей возбудили въ сербахъ надежду на освобожденіе: въ 1690 г.
нѣсколько десятковъ тысячъ семействъ, вмѣстѣ съ патріархомъ
Арсеніемъ Черноѳвичэмъ, переселилось изъ Старой Сербіи на сѣверное
побережье Дуная, въ австрійскія владѣнія; въ 1737 г. произошло
другое, подобное же переселеніе. Въ культурномъ отношеніи австрій
- к:е сербы, конечно, были поставлены въ условія гораздо лучшія,
чш ять единоплеменники, оставшіеся ьо власти Турціи Съ- самаго
чаша XVIII столѣтья австрійскіе сербы ужо заводятъ школы,
приглашая къ себѣ русскихъ учителей, преимущественно изъ Кіева.
Изъ Россіи же получали они и церковныя, и учебныя книги. Тѣсная
•вязь сербовъ австрійскихъ съ турецкими не прекращалась, и первые,
смотра по возможности и обстоятельствамъ, помогали послѣднимъ къ
ДЕ:Ѣ грамотносіи.

Школы, заведенныя 'у австрійскихъ сербовъ въ Карловцахъ
Новомъ-Садѣ и другихъ городахъ, были устроены по типу русскихъ
церковно-учебныхъ заведеній того времени. Онѣ были заведены въ
-Пересахъ поддержки православія, съ цѣлью подготовлять священ-
никовъ и учителей. Живя въ непосредственномъ сосѣдствѣ съ нѣмцами,
сербы уже въ половинѣ ХѴІП столѣтія стали учиться въ австрій-
скихъ школахъ, и даже въ вѣнскомъ университетѣ.

Литература, начавшая возникать у сербовъ подъ вліяніемъ этой
шшы, находилась, въ отношеніи къ составу и формамъ, въ тѣсной
зависимости отъ русской. Слѣдуя примѣру русскихъ писателей того
времени, употреблявшихъ въ своихъ сочиненіяхъ особый книжный
языкъ, смѣсь церковно-славянскаго съ русскимъ, сербы (вѣрнѣе—
тредстаяители сербскаго духовенства, бывшіе въ ту пору единствен-
ными литературными дѣятелями) стали писать на такъ называемомъ
«завяло-сербскомъ* языкѣ, составившемся искуственно изъ элемен-
товъ церковныхъ, русскихъ и народно-сербскихъ. Народная сербская
рѣчь была у писателей этой школы въ совершенномъ презрѣніи. О
токъ, что этотъ самый языкъ давно уже достигъ высокой степени
•литературнаго совершенства на Западѣ, у хорватовъ, они и не знали,
иля звать не хотѣли; того, что овъ же былъ орудіемъ дипломатіи вс
времена сербскихъ царей, королей и жупановъ старыхъ вѣковъ, они
не подозрѣвали; изучать его основательно, какъ требовалъ бы долгъ
готоля-художника. столько жъ было дія нихъ трудна, сколько ка-

«СЕОБПЦЯ ИСТОИЯ ^ИІВРАТУУЫ.-Г. Ш.	7
залесь безполезно; ггсзтт. уродливою смѣсью, имн самммѵ изобрѣ-
таемою, было гораздо легче и гораздо сообразнѣе съ ихъ суевѣр-
нымъ убѣжденіемъ, что писатель—властелинъ языка и можетъ югъ
управлять какъ вздумаетъ. Этотъ тяжелый и непонятный для про-
стого грамотнаго серба языкъ былъ въ употребленіи очень долго, и
оставленъ только въ первой, четверти нынѣшняго столѣтія, когда,
благодаря трудамъ писателей новой школы, была, наконецъ, сознана
необходимость обратиться къ живому источнику народной рѣчи.

Наиболѣе замѣчательнымъ икса гелемъ славяне-сербской школы
былъ архимандритъ Іоаннъ Раичъ (17Я6—1801), которому принадле-
житъ въ сербской литературѣ почти такая же роль, какъ іеромонаху
Паисію въ болгарской,—роль перваго историка своей родины. Главное
его сочиненіе: «Исторія разныхъ славянскихъ народовъ, наипаче ж-
болгаръ, хорватовъ и сербовъ» (Вѣна, 1794—95, 4 части) представ-
ляетъ хотя и менѣе замѣчательную въ сравненіи съ трудомъ Паисія,
но все же любопытную попытку подѣйствовать ьа патріотическое
чувство народа воспоминаніями о родной старинѣ.

Нѣсколько болѣе благопріятное положеніе Сербіи сравнительно
съ Болгаріей и переселеніе части сербскаго народа въ Австрію уско-
рили начало національнаго и литературнаго возрожденія сербовъ.
Насущныя потребности народа стали уясняться все болѣе и болѣе,
и лучшіе представители его обратили всѣ свои труды на содѣйствіе
подъему національнаго духа и разъясненіе связи сербовъ съ осталь-
нымъ славянствомъ. Первымъ дѣятелемъ на угомъ поприщѣ явился
Досиѳей Обрадовичъ (1738 - -1811), истинный сынъ сербскаго народа,
горячо имъ любимаго, поставившій заботы о его просвѣщеніи задачею
всей своей жизни. Досиѳей (въ мірѣ Димитрій) въ ранней молодости
поступилъ въ монастырь, и затѣмъ, побуждаемый неутолимою жаждою
знанія, пустился въ многолѣтнее, полное трудовъ и лишеній, стран-
ствованіе по свѣту. Онъ посѣтилъ Загребъ, Далмацію, Аѳонъ, Грецію,
Албанію, Смирну, черезъ Венецію пробрался въ Вѣну, & оттуда—въ
Константинополь, вездѣ прилежно работая надъ самообразованіемъ и
уча другихъ тому, чему самъ успѣлъ научиться. Основательно по-
знакомившись съ греческими и латинскими классиками и съ языками
тѣхъ странъ, гдѣ ему приходилось жить, онъ изъ Константинополя
отправился въ Лейпцигъ и Галле, гдѣ, уже въ зрѣломъ возрастѣ,
слушалъ университетскіе курсы философіи и богословія. Жалѣя о
томъ, что его земляки лишены образованія, онъ задумалъ подѣлиться
съ ними своими знаніями и совѣтами, и съ этою цѣлью напечаталъ въ
Лейпцигѣ, гражданскими буквами, сначала свою автобіеграфію («Жи-
вотъ и приключенія», 1783), а затѣмъ книгу «Совѣты здраваго ра-
зума» (1684). Уже одно то обстоятельство, что эти книги были на-
печатаны гражданскими буквами, было со стороны Досиѳея большою
скѣіостью, такъ какъ до того времени сербы не знали другого шрифта,
.ромѣ церковнаго; еще большею дерзостью было то, что Досиеей
обратился кт. народу ка народномъ языкѣ, раяорзачъ съ сл&зяпо-
сербскою неуклюжею книжностью, и заговорилъ о предметахъ инте-
ресныхъ и полезныхъ для всякаго серба.

Въ 1785 г. Доеиѳей, продолжая свои скитанія, побывалъ въ Англіи,
гдѣ скоро освоился съ языкомъ настолько, что могъ читать англійкихъ
писателей; года два спустя, мы видимъ его уже въ Вѣнѣ я потомъ
лить въ Лейпцигѣ, гдѣ опъ издалъ, въ 1788, баски Езопа и другихъ
баснописцевъ. съ нравоученіями, примѣненными къ положенію и
потребностямъ сербскаго народа и заключающими въ себѣ много
свѣтлыхъ мыслей. Въ томъ же году онъ побывалъ въ Россіи, затѣмъ
игъ въ Венеціи и, наконецъ, съ учрежденіемъ національнаго серб-
скаго правительства, въ 1807, переселился въ Бѣлградъ, и былъ
первымъ устроителемъ школьнаго дѣла въ возрожденной Сербіи. До
мго времени школы въ Сербіи были только при монастыряхъ и у
священниковъ, которые брали къ себѣ мальчиковъ на обученіе и при-
готовляли ихъ къ духовному сану: но ься наука заключалась, какъ
и у болгаръ, въ букварѣ, Часословѣ, Псалтыри и Апостолѣ. Теперь
заведены были въ каждомъ окружномъ городѣ небольшія школы,
дававшія болѣе правильное элементарное образованіе, а въ Бѣлградѣ,
пр тапу Досиѳоь, учреждена (1808; такъ называемая Велика н
Идола, въ которой первоначально было только три учителя, препо-
дававшіе истерію, математику и начатки правовѣдѣнія.

Дѣятельность Досиѳея Обрядовича, полная высоко-гуманнаго и
пу-свѣтительнаго значенія, составляетъ эпоху въ истеріи сербскаго
литературнаго возрожденія. Вполнѣ вѣрно понимая нужды своего
народа, онъ указывалъ ему высокую цѣль—сравняться съ просвѣ-
щенными народами Европы, рѣзко осуждалъ старые предразсудки
и религіозную нетерпимость и, мечтая о политическомъ освобожденіи
Сербіи, являлся проповѣдникомъ объединенія сербскаго племени, раз-
ржепнаго исторіей и вѣроисповѣданіемъ. Его идеи были встрѣчены
враждебно, особенно со стороны духовенства, которое преслѣдовало
и жгло его книги, но, не смотря на эти преслѣдованія, сочиненія
Досиѳея пришлись по сердцу народу и не остались безъ вліянія на
дальнѣйшее развитіе литературы, которая, мало-по-малу, начала осво-
бождаться отъ старой славяне сербской искусственности и больше при-
шатриваться къ нуждамъ народа. Старая школа, конечно, еще про-
должала дѣйствовать, занимаясь всего больше переводами, пре-
имущественно съ русскаго, случайно попадавшихся подъ руку и
большею частью совершенно ненужныхъ сербамъ книгъ; были по-
7*
пытки и оригинальнаго писательства въ области беллетристики и
даже стихотворства. Въ чаглѣ этихъ глсатѵлей, нынѣ забытыхъ,
особенною извѣстностью пользовался въ свое время Милованъ Вида-
ковичъ (1779—1841), авторъ многихъ романовъ, которые очень
нравились сербской публикѣ и значительно увеличили кругъ лицъ,
интересовавшихся литературою

Во многихъ отношеніяхъ непосредственнымъ продолжателемъ
Д. Обрадсвича явился знаменитый Вукъ Стефановичъ Караджичъ
(1787—1864), одинъ изъ самыхъ видныхъ дѣятелей славянской науки,
оказавшій громадныя, неоцѣнимыя заслуги не только своей родинѣ,
но и всему славянству. Подобно своему предшественнику Досиѳею,
Вукъ происходилъ изъ народа, изъ герцеговипскей семьи, пересе-
лившейся за Дрину, въ предѣлы Сербіи; жизнь этого народа, его
мысли и чувства, интересы и потребности были близки сердцу Вука
и извѣстны ему, какъ свои собственные; какъ и Досиѳей, онъ отли-
чался чрезвычайною любознательностью и стремленіемъ къ просвѣ-
щенію. Вукъ до 18 лѣтъ жилъ въ отцовскомъ домѣ, въ селѣ Тершичѣ;
потомъ отецъ отпустилъ его въ Карловцы, гдѣ онъ изучалъ славянскій,
латинскій и нѣмецкій языки. Послѣ освобожденія Сербіи (1807), онъ
быль нѣкоторое время въ Бѣлградѣ учителемъ и чиновникомъ. Въ
концѣ 1813 г. Вукъ прибылъ въ Вѣну, д здѣсь случайно сошелся
съ знаменитымъ славистомъ Копитаромъ, Послѣдній, увидавъ въ
немъ человѣка очень даровитаго, знатока сербскаго языка и народ-
наго быта, побудилъ его записывать пѣсни, сказки, поговорки, по-
словицы, вообще всс, что относится до народной жизни, а также
заниматься собираніемъ словъ для сербскаго словаря. Въ 1814 г.
Вукъ уже издалъ небольшой сборникъ народныхъ пѣсенъ, подъ за-
главіемъ: «Мяла простонародна славяносрпска п)есмарица». Успѣхъ
этихъ пѣсенъ былъ громаденъ; онъ не могъ не отразиться и въ ли-
тературѣ возбужденіемъ національнаго сознанія народа, который былъ
авторомъ этихъ пѣсенъ, и установленіемъ литературнаго языка Въ
то же время Вукъ напечаталъ и небольшую грамматику, но говору
простого народа. Чтобы вѣрнѣе изучить свой матеріалъ, Вукъ много
путешествовалъ по южно-славянскимъ землямъ, и впослѣдствіи не
разъ предпринималъ подобныя же, болѣе или менѣе продолжительныя,
поѣздки. Зъ 1818 г. онъ издалъ сербско-пѣнецко-латкнскій словарь, къ
предисловіи къ которому помѣстилъ исправленную грамматику, отли-
чавшуюся яснымъ и основательнымъ изложеніемъ. Она была пере-
ведена на нѣмецкійязыкъ извѣстнымъ Яковомъ Гриммомъ. Постоянные
путешествія чрезвычайно обогатили его и безъ того обширныя этно-
графическія свѣдѣнія и доставили ему громадное количество матеріала.,
такъ что въ 40-хъ годахъ онъ предпринялъ уже новое, очень обпінр-
ное, изданіе сербскихъ народныхъ пѣсни., и затѣмъ продолжатъ
издавать пословицы, описанія народныхъ обычаевъ и пр.

Въ 1819 г., по предложенію русскаго библейскаго общества,
Зукъ сталъ переводить Новый «Завѣта. Въ этомъ предпріятія ему
опять помогалъ Копитаръ. Но профессоръ харьковскаго университета
Стийкпвичь, писатель славяно-сербской школы и авторъ романовъ
сеяпмелтально-мистическаго содержанія во вкусѣ ХѴІП вѣка, полу-
чивъ переводъ Вука для отзыва, объявилъ, что переводъ этотъ ни-
куда яе годится, и взялся переводить самъ. Передѣлавъ переводъ
Вукь на славянссербскій манеръ, Стойковичъ напечаталъ его, ва
средства библейскаго общества, въ 1834 г. Впослѣдствіи Вукъ сдѣ-
іілъ новый переводъ и издалъ его, чѣмъ навлекъ на себя и на Ко-
стра цѣлую бурю обвиненій въ измѣнѣ православію и славянскимъ
ізтересамъ. Дѣло въ томъ, что будучи сторонникомъ литературныхъ
правь народной рѣчи, Вукъ, подъ вліяніемъ Копитара, ввелъ новое
іфавсписаніе, фонетическое, рѣзко обособлявшее сербскую письмен-
ность отъ русско-славянской. Споръ о «старомъ и новомъ слогѣ* сла-
вяно-сербы обратили въ политическое дѣло, изъ реформы правописанія
сдѣлали измѣну вѣрѣ и отечеству, утверждая, что Вукъ стремится
зркбллзить сербскую азбуку къ латинской, которая представлялась
«рііадЬхьною спутницею католицизма. Эти обвиненія подѣйствовали
чкъ сильно, что новое правописаніе («вуковица») и напечатанныя
гь его соблюденіемъ книги долгое время считались опасною ересью;
вюзъ ихъ въ Сербію былъ запрещенъ, и только уже послѣ смерти
гйка, въ 1869 г., его языку и правописанію была предоставлена
ишая свобода.

Мы указали только самые выдающіеся изъ многочисленныхъ
, «элегическихъ, этнографическихъ и историческихъ трудовъ Карад-
жича.. Его пятидесятвлѣтяяя литературная дѣятельность произвела
глубокій и благодѣтельный переворотъ не только въ народномъ са-
мосознаніи сербовъ, но и во взглядахъ науки на ихъ языкъ, исторію
 этнографію. Въ произведеніяхъ народнаго творчества онъ указалъ
віікй, до тѣхъ поръ неизвѣстный, міръ, неизсякаемый источникъ
«тритій дія этнографа и вдохновеній для художника. Сербская
оодыая сіопесносг., по яслосчи. самобытности и пткротѣ выражаю-
щагося въ ней міросозерцанія, несравненно выше всего, что создано
ДО сихъ поръ личнымъ творчествомъ сербскихъ художниковъ, и по-
гиу сравнительное достоинство послѣднихъ долго еще будетъ измѣ-
ряться соотвѣтственно приближенію или отдаленію ихъ отъ этой
неподвижной и возвышенной нормы. Этотъ взглядъ г продѣлаетъ на-
праыеаіе, господствующее въ новой школѣ сербскихъ писателей.
Вотъ почему изданіе произведеній сербскаго народнаго творчества
Вукомъ составило эпоху въ исторіи сербской литературы и въ изу-
ченіи славянскаго міра.

Въ періодъ, отмѣченный именемъ Вука, сербская литература по-
лучила значительное развитіе, хотя бслѣѳ въ ширину, чѣмъ въ глу-
бину, т. е. болѣе по количеству, чѣмъ по качеству появившихся про-
изведеній. Уровень народнаго образованія сталь возвышаться, осо-
бенно благодаря плодотворной дѣятельности «матицъ» или обществъ
для изданія народныхъ книгъ, учебниковъ, ѵазетъ и пр. При каждой
матикѣ осговывалея журналъ. Если многое, кякт въ этихъ періоди-
ческихъ изданіяхъ, такъ и вообще въ литературѣ того времени, пред-
ставляетъ еще очень слабые школьные опыты, переводы, заимствова-
нія и подражанія, то и это въ свое время было полезно и даже не-
обходимо, если удовлетворяло вкусамъ читателей и расширяло ихъ
кругъ.

Въ числѣ противниковъ реформы Караджича были выдающіеся
писатели- Димитрій Давидовичъ (1789—1838) и Іовапъ Хаджичъ
(1799—1870). Первый издавалъ газету «Заб&вникъ» и Альманахи, въ
которыхъ сотрудничали наиболѣе видные представители сербской ли-
тературы; второй, извѣстный въ журналистикѣ подъ псевдонимомъ
Милоша Светича, пользовался въ свое время ученымъ авторитетомъ,
писалъ статьи по вопросамъ исторіи и филологіи и былъ составите-
лемъ сербскаго «Законника». Какъ поэтъ, онъ извѣстенъ нѣсколькими
оригинальными стихотвореніями въ духѣ народной поэзіи. Еще слѣ-
дуетъ упомянуть о шишатовацкомъ архимандритѣ, Лукіанѣ Ну шип-
комъ (1777—1837), который произвелъ сильное впечатлѣніе своими
національными одами, прославлявшими языкъ, вѣру и героевъ Сербіи
и указывавшими на необходимость служить дѣлу просвѣщенія массъ.

Каджичъ, Мушицкій и другіе дѣятели сербской литературы въ
Австріи основаніи въ 1827 г. въ Пейтѣ Сербскую Матицу, послу-
жившую образцомъ для другихъ славянскихъ племенъ, до сихъ поръ
существующую (съ 1854—въ Новомъ Садѣ) и съ большимъ успѣхомъ
продолжающую свою дѣятельность. Главною задачею Матицы было
изданіе книгъ и особенно журналовъ, въ которыхъ долгое время со-
средоточивалось все литературное движеніе. Центромъ этого движенія
долго была австрійская Сербія, потому что княжество Сербское
не представляло для этого удобной почвы; только въ 30-хъ ходахъ,
когда княжество, послѣ русско-турецкой войны, получило достаточно
прочную организацію, новое сербское правительство вызвало изъ Ав-
стріи нѣсколькихъ выдающихся представителей литературы и пору-
чило имь заботы о народномъ образованіи. Въ числѣ этихъ лидъ,
кромѣ уже упомянутыхъ Давидовича и Хаджича, были Милутиновичъ
и Поповичъ.
Сика Милутиновичъ, родомъ изъ Сараева, въ Босніи,—почему
онъ и называлъ себя Сарайлія (1791—1848)—испыталъ въ своей жизни
кесго нужды и всевозможныхъ приключеній, принималъ участіе въ
заговорахъ противъ турокъ, былъ гайдукомъ (повстанцемъ), каацѳ-
мрскямъ чинопинкомъ, учителемъ, потомъ жилъ нѣсколько лѣтъ въ
Бессарабіи, получая пособіе отъ русскаго правительства, учился одно
ьрема въ лейп кигслот университетѣ; жиля рь Черногоріи, въ качи
:твѣ секретаря младыхъ Петра I, < оставилъ довольно «бииркео со-
браніе народныхъ пѣсенъ; наконецъ, занималъ разныя должности въ
Сербскомъ княжествЬ- Уилутннсвичъ извѣстенъ, главнымъ образомъ,
какъ историкъ Черногоріи (< Исторія Црне Горе од искона до новіега
времена», 1835) и второго сербскаго возстанія («Исторія Сербіе од
нечетка 1813 до конца 1815 г.», 1837). Послѣдній трудъ представ-
ляетъ особенный интересъ, потому что здѣсь авторъ въ правдивомъ
ь живомъ разсказѣ передаетъ событія, которыхъ онъ самъ былъ оче-
видномъ и участникомъ. Какъ поэтъ, Милутинѵвичь прославился
своею «Сербіянкой» (1826): &то — собраніе эпмко-лирплоскихъ стихо-
твореній, идеализирующихъ бурныя событія сербской борьбы за не-
зависимость, 1804—1815 г.

Другойназванныйнами писатель, Іованъ Поповычъ(1806—1856),
былъ преимущеетвешто драматургъ, и дѢяъуіьность его тѣсно связана
съ «снованіемъ національнаго с«рбскаіѵ театра. Оііъ писалъ трагедіи
(«Милошъ Обиличъ»), драмы («Гайдуки») и комедіи («Скряга», «.Злая
йена»), пользуясь сюжетами изъ національной исторіи и обществен-
наго быта,; кромѣ того, издалъ сборникъ лирическихъ стихотвореній,
иного популярныхъ книгъ, устраивалъ ученыя и литературныя об-
щества и т. д. Его стараніями были основаны въ Бѣлградѣ «Друже-
ство сербской словесности» (1841) и народный музей. «Дружество»
надаетъ, съ 1847 г., журналъ, «Тласаикъ», посвященный преимуще-
ственно ислѣдованіямъ по сербской исторіи и старей литературѣ.
Главнымъ дѣятелемъ этого ученаго общества долгое время былъ Янко
Шафарикъ (1814—1676), племянникъ знаменитаго чешскаго уче
нщ», пядашпій очень много памятниковъ древне-сербской письменности
и шшзованнгійем въ Сербіи большою популярностью.

Ивъ новѣйшихъ писателей, дѣйствующихъ въ княжествѣ и въ
Австріи, слѣдуетъ отмѣтить Суботича и Радичевича. Д-ръ Іованъ Су-
ботичь (р. 1817) началъ свою литературную дѣятельность мелкими
лирическими стихотвореніями; затѣмъ, окончивъ курсъ въ пештскомъ
УЕИвѳрсмтетѣ со степенью доктора правъ и философіи, сталъ издавать
«Сербскую Лѣтопись» (1842—1852), и въ 1846 г. напечаталъ главное
свое произведеніе, эпическую поэму «Стефанъ Дечанскій». Въ 1858 г.
по вились его «Лирическія пѣсни», въ которыхъ онъ сдѣлалъ попытку
сблизить сербскую лирику съ поэзіей Запада; два тема ‘Эпическихъ
нѣсенъ», появившихся вслѣдъ затѣмъ, написаны въ томъ же духѣ.
Суботичъ, какъ публицистъ, всегда былъ сторонникомъ тѣснаго сбли-
женія и литературнаго единенія между православными сербами и ка-
толиками - хорватами. Кахъ драматическій писатель, онъ занимаетъ
первое мѣсто между своими сербскими собратами, и его пьесы, взятыя
изъ сербской исторіи, пользуются большимъ успѣхомъ. Какъ ученый,
Суботичъ извѣстенъ историко-литературными трудами, отличающимися
эрудиціей) и вѣрнымъ критическимъ взглядомъ,

Бранко Рйдичѳвичъ (1824—1853)—одно изъ самыхъ популяр-
ныхъ именъ въ новѣйшей сербской поэзіи. Его лирическія стихотво-
ренія отличаются богатствомъ фантазіи и чувства, леткой, музыкаль-
ной формой и прекраснымъ языкомъ; направленіе его поэзіи—вполнѣ
народное. Онъ извѣстенъ также очень удачнымъ переводомъ ‘Виль-
гельма Телля* Шиллера.

Событія 1848 г. и борьба съ венграми во многомъ содѣйствовали
политическому воспитанію сербскаго народа и оживленію его литера-
туры. Сербы австрійскіе и балканскіе стали организоваться въ поли-
тическія партіи съ весьма опредѣленными задачами; развилась и
окрѣпла періодическая печать, насчитывающая въ рядахъ своихъ
представителей не мало талантливыхъ публицистовъ, стало распро-
страняться знакомство съ лучшими произведеніями русской и другихъ
европейскихъ литературъ; наконецъ, ноявилось немало весьма замѣ
нательныхъ научныхъ работъ, преимущественно въ области сербской
филологіи, исторіи и этнографіи. Въ главѣ дѣятелей сербской науки
стоитъ знаменитый филологъ Юрій Данвчичъ (1825—1881), въ тру
дахъ котораго сербскій языкъ получилъ превосходную, всестороннюю
филологическую разработку; по исторіи сербской литературы особенно
замѣчательны работы Стояла Новаковича, (р. 1842), профессора
бѣлградской «Великой Школы»; по исторіи сербскаго народа—книги
Дан. Медак-овича, Кпк. Крстича и др.

Съ литературою собственно сербскою находятся въ тѣсной связи
попытка литературной дѣятельности у черногорцевъ, которые не
остались чуждыми дѣлу сербскаго возрожденія. Горные воины-юнаки,
въ продолженіе многихъ вѣковъ энергично отстаивавшіе свою независи-
мость отъ мусульманскаго завоеванія и до сихъ поръ живущіе въ
чисто патріархальною, быту, являются представителями непосред-
ственной народпей поэзіи, живой родникъ которой еще съ полною силою
бьетъ ьзъ Черной Горы. Начиная съ 30-хъ годовъ, нѣкоторые даро-
витые представители этого замѣчательнаго народа стали прививать
своему поэтическому вдохновенію литературную форму и обработку.
Бъ главѣ этихъ самородныхъ поэтовъ стоитъ послѣдній «владыка»
черногорскій изъ рода Нѣгошей, Петръ II Петровичъ (1813—1851),
которому Черногорія обязана первыми начатками просвѣщенія въ на-
родѣ. Получивъ воспитаніе подъ руководствомъ сербскаго поэта Симы
Мядутиновича, онъ основательно изучилъ языки русскій, французскій,
нѣмецкій и итальянскій, основалъ нѣсколько школъ и завелъ въ
ЦетЕньѣ типографію, гдѣ и были напечатаны его первыя поэтическія
произведенія, а также нѣсколько книжекъ альманаха, составленнаго
Дни. Милаковичемъ. Типографія, одаако же, просуществовала не-
долго: при первомъ столкновеніи еъ турками весь ея шрифтъ былъ
у>региг-> въ пуля.

Петръ Петровичъ писалъ довольно много. Главное его произве-
дете, доставившее ему поэтическую славу, есть <Горный Вѣнецъ»—
рядъ картинъ, отчасти въ эпической, отчасти—въ лирической и дра-
матической формѣ, изъ черногорской исторіи конца ХѴП столѣтія.
По ттзывамъ сербскихъ критиковъ, «Вѣнецъ» есть монументальное
произведеніе ихъ литературы, лирическая сербская Иліада, гдѣ вос-
пѣты не событія, а народная душа, воспѣто не только юн ячество,
гордость свободнаго народа, но и самыя задушевныя его мысли и
стремленія

Черногорская литература снова оживилась при нынѣшнемъ князѣ
Николаѣ, въ особенности благодаря дѣятельности поселившагося въ
Черногоріи далматинскаго поэта, Іована Сундечича (р. 1825). Право-
славный священникъ и преподаватель семинаріи въ Зарѣ, Сундечичъ
былъ одно время редакторомъ «Далматинскаго Магазина» и издавалъ
беллетристическій журналъ «Звѣзда», но горячій славянскій патріо-
тизмъ, заявленный имъ кань въ литературѣ, такъ и въ жизни, на-
влекъ на него гоненіе со стороны австрійскаго правительства- Въ
1«64 г. онъ переселился .въ Черногорію, гдѣ ему было поручено за-
вѣдоваиіе типографіей и изданіе учебниковъ для элементарныхъ
школъ. Съ 1865 г. онт. издалъ нѣсколько книжекъ черногорскаго
альманаха «Орличъ», въ которомъ приняли участіе, между прочимъ,
архимандритъ Дучичъ, авторъ книги о Черногоріи, самъ князь
Николай него отецъ, воевода Мирко Петровичъ (1820—1867). По-
слѣдній представляетъ чрезвычайно оригинальный типъ славянскаго
я&родиаго ноэта-импровнзатора. Храбрый юнакъ, всю жизнь бившійся
съ турками, онъ не умѣлъ ни читать, ни писать, и въ длинные зим-
ніе вечера, когда вокругъ княжескаго очага собирались воеводы п
сенаторы съ трубками въ рукахъ, импровизировалъ, подъ звуки на-
ціональнаго инструмента «гусле», эпическія пѣсни о борьбѣ черно-
горскаго народа за свою независимость. Пѣсни эти были записаны
106

ХОРВАТСКОЙ возрожденіе.

архимандритомъ Дучичемъ и напечатаны въ 1864 г. подъ наглавіемъ:
«Юнацкій памятникъ». Князь Николай (р. 1841) извѣстенъ, какъ
авторъ нѣсколькихъ эпическихъ и лирическихъ стихотвореній въ духѣ
славянской свободы.	ч

Съ 1870 г. въ Цетиньѣ стала выходить первая и до сихъ поръ
единственная для Черногорскаго княжества газета «Глас Цркогорца».

Мы обозрѣвали до сихъ поръ литературную дѣятельность сербовъ
православныхъ, употребляющихъ кирилловское письмо и называющихъ
себя собственно сербами; другая часть сербскаго племени, западная,
издавна употребляетъ латинское письмо, принадлежитъ къ католиче-
скому вѣроисповѣданію и носитъ имя хорватовъ. При существованіи
племенного единства, различіе мѣстныхъ условій и интересовъ не
могло не отразиться га литературѣ, особенно въ то время, когда,
подъ вліяніемъ общаго пробужденія славянскаго самосознанія и псдъеиа
національнаго духа, каждая, даже изъ самыхъ незначительныхъ от-
раслей славянскаго племени, стала стремиться какъ можно опредѣлен-
нѣе заявить свою индивидуальность и право на самостоятельное су-
ществованіе своей собственной литературы. Чувство единства и со-
лидарности явилось уже впослѣдствіи, когда мало-по-малу выяснились
болѣе общіе интересы и когда на почвѣ этихъ интересовъ, среди бл&-
”о пріятныхъ условій полити ческой и общественной жизни, возникла
общеславянская идея, соединившая разрозненныя силы и нанравив-
шая ихъ къ опредѣленной жизненной цѣли, въ духѣ новѣйшей обра-
зованности и освободительнаго демократическаго движенія.

Однимъ изъ слмьхъ яркихъ фактовъ этого такъ-наз. пачсляниэмя
является засадно-сербское литературное возрожденіе 30-хъ годовъ,
центромъ котораго сдѣлалась хорватская столица, Загребъ. Условія,
вызвавшія это движеніе и благопріятствовавшія ему, имѣли харак-
теръ числніолитичѵсюй Мадьяры, стремясь къ освобождінію отъ
австрійской централизаціи н къ національной самостоятельности, об-
наруживали притязаніе на господство въ областяхъ, занятыхъ славя-
нами, чго не могло не вызвать оппозиціи со стороны послѣднихъ.
Эта оппозиція, прежде чѣмъ перейти въ открытую политическую
борьбу, продолжающуюся и до нашихъ дней, выразилась въ замѣча-
тельной пспыткѣ литературнаго объединенія южнаго елавянетвл.
Чтобы дать отперъ мадьярскому давлегглі, хорватская интеллигенція
старалась пріискать какое нибудь звено, посредствомъ котораго было
бы зоьможво снлстеть всѣхъ южпыі'э Сл&вяін пь одно цѣлое, въ
одну семью, и этимъ нравственно побудить ихъ, какъ членовъ одной
и той же семьи, по мѣрѣ надобности оказывать другъ другу поддержку.
Такимъ звеномъ оказался общій дли всего ««рбскаго нхемени лить-
ратурный языкъ; хорватскіе писатели отказались отъ употребленія въ
литературѣ мѣстнаго, такъ-паз. «кайкавскагс» говора *), — что было
іѣкъ легче сдѣлать, что число книгъ, писанныхъ на этомъ нарѣчіи,
было очень ограничено, и приняли господствующее у сербовъ и уже
эбработ&ьноь въ трудахъ Обрадовича, Караджича, Хаджяча, Попо-
вича е др. нарѣчіе «штокавское»; благодаря этому хорватская лите-
ратура отличается огь собс"веинй сербской только внѣшностью-упо-
греблешемъ латинской азбуки. Такимъ образомъ, новая хорватская
тература сдѣлалась продолженіемъ старой дубровницксй, и въ инте-
ресахъ объединенія создалась особая теорія, провозглашавшая кров-
ное родство сербо-хорватовъ съ древними иллирамм. Хорошо понимая,
что объединенію южныхъ еланямъ могутъ противодѣйствовать и ре-
щгіозяыя ихъ убѣждая, и племенныя ихз названія, прозовѣдякки
этой новой теоріи выбрали сферою своей дѣятельности вполнѣ ней-
тральную почву, высказываясь въ томъ смыслѣ, что всѣ южные сла-
вяне дозжпгд принять общее названіе, «иллировъ», сохраняя въ част-
ости свои племенныя названія хорватовъ, сербовъ, словинцевъ и т. д.

Теорія иллиризма возникла, гі»къ мы уже вздѣли, почти исключи-
телно подъ вліяніемъ политическихъ событій. Хотя она и была по-
строена на научной почвѣ, по самыя причины, ее вызвавшія, не
могде не придать ей политическаго значенія, вслѣдствіе чего южные
иааяне отнеслись къ ней очень сочувственно. Почти всѣ славянскіе
ученые и писатели того времени поддержали ее своимъ одобреніемъ
’ авторитетомъ. Впослѣдствіи назвали: іпллруовъ» было запрещаю)
австрійскимъ правительствомъ, какъ революціонное, и замѣнилось
названіемъ «югославянъ», самая же икаирская теорія, въ научномъ
отношеніи несостоятельная, уступила мѣсто другой, болѣе широкой,
теоріи всеславянства (панславизмъ). Одновременно съ этимъ обобще-
ніемъ тѣсный союзъ «иллировъ» началъ распадаться: словинскіе
исатсли приняли своимъ литературнымъ я&ыкомъ кавказскій говоръ
в, такимъ образомъ, отдѣлились отъ юго-славянской семьи.

Австрійское правительство сначала отнеслось къ иллирству
благопріятно и даже поощрительно; поддерживая патріотическое
одушевленіе славянъ, оно разсчитывало воспользоваться ихъ содѣй-
ствіемъ для обузданія непокорныхъ мадьяръ,—и этотъ разсчетъ оказался
вѣрнымъ: «иллиры» съ каждымъ годомъ высказывали все болѣе и * •*

*) Въ сербо-хорватскомъ лзлкѣ существуютъ три говора; штокахскій, аай-
аавсків и чак&всъій, якшвадмые такъ по раздичіыгь выговсрѣ мѣстоименіи „ЯГО"
(ак>, ий, ча); кромѣ этой разницы, они отиичаютсв одинъ отъ другого и нѣкоторыми
фонетическими особенностями. Пітокавскій говоръ господствуетъ въ Сербіи, Герцеговинѣ,
Босніи, Червоюріи, Срѣкѣ, Ссавонів, Военной Границѣ в Далмаціи; кайвамкій —

•* сѣверо-миадмыхъ и внутренніхг округахъ Хорватіи, въ Крайиѣ, Штврія, Венгрія,
иияссй—въ приморской Хорватіи и Истрім.
108	ГАЙ.

болѣе ненависти къ венгерскому господству, и во время венгерской
революціи 1848—48 гг. оказались ревностными помощниками австрій-
скаго правительства. Йо затѣмъ, укрѣпивъ свою власть, Австрія
перестала нуждаться въ славянахъ и не только не осуществила тѣхъ
надеждъ, которыя ею же были возбуждены, но стала относиться къ
славянамъ крайне подозрительно. Окрѣпшее и расширившееся къ
этому времени общеславянское движеніе совлекло за собою репрессив-
ныя мѣры противъ «панславизма», опаснаго для австрійской государ-
ственности, к славянамъ при ллось раскаиваться въ своей слишкомъ
поспѣшной довѣрчивости къ обѣщаніямъ враждебнаго имъ центра-
листическаго правительства. Борьба за національныя права вступила
съ тѣхъ поръ въ новый фазисъ, и на этой почвѣ сближеніе между
всѣми славянскими народностями Австрія сдѣлалось насущною ихъ
::есбх единостью и стало постепенно яэояыктыя зсе болѣе и болѣе,
хотя далеко еще не достигло той степени, лакая представляется
желательною.

Во главѣ національнаго хорватскаго движенія и новой <иллир
ской» литературы стоитъ неутомимый и талантливый публицистъ,
д-ръ Людевитъ Гай (1809 — 1782), которому теорія иллириз-
ма и обязана своимъ происхожденіемъ. Въ 1834 г. онъ началъ
издавать въ Загребѣ газету «Хоѵіпе Нгѵаізке», съ приложеніемъ
сборника «Пашзд», а два года спустя далъ своимъ изданіямъ названіе
«иллирскихъ» и ввелъ въ нихъ новое, фонетическое правописаніе.
Онъ издавалъ также сочиненія старыхъ далматинскихъ писателей
ХѴІ и XVII вѣка. Самъ онъ писалъ не много и дѣйствовалъ болѣе
на практической почвѣ,. въ качествѣ организатора и рукождителя.
Такъ, его стараніями основались въ Загребѣ (1838) «народная чи-
тальня» (ёііаопіса) и «общество любителей иллирскаго народнаго
просвѣщенія», не мало содѣйствовавшія взаимному сближенію южно-
славянскихъ патріотовъ. Въ разныхъ городахъ стали возникать ученыя
общества или матицы, общества театральныя, литературныя и т. п.,
большинство которыхъ имѣли собственные органы. Политическія со-
бытія побуждали дѣятелей возрожденія дружно взяться за работу,
которой не могли уже впослѣдствіи затормозить никакія репрессивныя
мѣры австрійская правительства. Патріотическое одушевленіе быстро
возростаетъ, сообщая всей литературѣ тонъ ^юношески-восторженнаго
порыва; развиваются и поддерживаются золотыя мечты о величіи и
славѣ соединеннаго славянства и романтическія воспоминанія о завѣт-
ной славянской старинѣ. Всѣ произведенія хорватско-сербскихъ писа-
телей этого періода отличаются почти исключительно политическимъ
характеромъ и н&пмеаыы въ крайне враждебномъ духѣ по отношенію
къ мадьярамъ. Поэты и прозаики совокупными силами ополчаются
противъ враговъ славянства. Это былъ своего рода Зіигпі-иімі Вгаи$-
регмміе славянской литературы, пора бурныхъ стремленій, общаго
эжквіевія и беззавѣтнаго увлеченія недосягаемыми идеалами, пора
пылкой юности народа, начинавшаго сознавать свою духовную силу
е спѣшившаго заявить свои права на общее вниманіе къ нему.
Впослѣдствіи это движеніе вошло въ болѣе спокойное и, какъ мы
говорили, болѣе широкое русло, и явилась возможность начать работу
алъ осуществленіемъ ближайшихъ практическихъ задачъ; но первое
время его, до начала 60-хъ годовъ, представляетъ интересъ именно
икъ эпоха національнаго пробужденія, когда впервые зарождались
квыя идеи, развитыя и обоснованныя впослѣдствіи. Укажемъ глав
ййпихъ дѣятелей какъ этой эпохи, такъ и послѣдующаго времени.

Подъ вліяніемъ непосредственной близости къ западной Европѣ
і историческихъ воспоминаній о старей далматинской поэзіи, новая
хорватская поэзія представляетъ гораздо болѣе искусственности, чѣмъ
сербская; послѣдняя примыкаетъ непосредственно къ народному эпосу
р лирикѣ, между тѣмъ какъ первая ведетъ длинную генеалогію,
начиная съ XV столѣтія, со временъ Мару лича и Дёржича. Однимъ
взъ лучшихъ представителей этой новой поэзіи былъ словинецъ
бтвшй Вразъ (1810—1851), который старался ввести въ хорватскую
«тературу всѣ лучшія формы европейской лирики. Его стихотворе-
«я стали являться въ печати, начиная съ 1835 года, и обратили на
$бя общее вниманіе своею задушевностью, страстностью и горячимъ
'«чувствіемъ къ славянскому дѣлу. Съ 1842 г. онъ издавалъ иллир-
сгй журналъ <Ко1о<, бывшій главнымъ органомъ новаго движенія.
Вмѣстѣ съ этимъ, Вразъ былъ также и ревностнымъ этнографомъ и
собирателемъ памятниковъ старины и народной словесности въ Крайнѣ.
Итиріи и Карин-ли.

Главнымъ его сотрудникомъ былъ даровитый поэтъ Людѳвитъ
Фаркашъ, перемѣнившій, изъ патріотизма, свою венгерскую фа-
шію на сербское имя Вукбтиновича *) (род. 1813), и взявшійся
за литературную пропаганду иллиризма со всею искренностью энтузіаста
національнаго возрожденія. Онъ былъ авторомъ множества стихотво-
реній, проникнутыхъ самой горячей любовью къ родинѣ; мпогія изъ
яиъ обратились впослѣдствіи въ народныя пѣсни. Призывая хорва-
товъ «сбрссить суровое то, которо,- пятнаетъ ихъ имя и подкаты-
ваегь ихъ племя», онъ является проповѣдникомъ священной войны
а національную самостоятельность и пророкомъ побѣды славянства
надъ его врагами. Многія стихотворенія Вукотиновича, по стилю я
Формѣ, напоминаютъ Гейне; потому хорваты и называютъ его «сла-

*) Рхгкм но веагерсп значатъ >од «ъ (іук).
вянекимъ Гейне». Кромѣ стихотвореній, онъ писалъ также истори-
ческія повѣсти и издавалъ альманахъ «Ьерііг» (Бабочка). Съ 1848 г.
онъ посвятилъ себя практическимъ занятіямъ сельскимъ хозяйствомъ
и сталъ изучать естественныя науки, въ особенности минералогію и
геологію.

Въ числѣ видныхъ дѣятелей иллирскагс возрожденія были также
братья Мажураничк. Старшій, Антонъ, извѣстенъ трудами преиму-
щественно филологическими и изданіями старыхъ далматинскихъ
поэтовъ; младшій, Иванъ (р. 1813), прославился особенно какъ поэтъ.
Въ 1844 г. онъ издалъ знаменитую поэму Гундулича «Османъ»,
присочинивъ къ ней двѣ недостающія пѣсни, и выполнилъ эту
трудную задачу съ такимъ успѣхомъ, который сразу упрочилъ за
немъ славу очень талантливаю поэта. Г/іиымъ замѣчательнымъ изъ
его произведеній была поэма «Смерть Смайлъ-Ати Чѳнгича», написан-
ная (1846) въ духѣ сербскаго народнаго эпоса и пользующаяся въ
южно-славянской литературѣ громадною популярностью. Появленіе
этой поэмы въ печати было встрѣчено самыми восторженными похва-
лами всего южно-славянскаго литературнаго міра; вскорѣ молва о
ней достигла и другихъ славянскихъ земель, и она была переведена на
русскій, польскій и чешскій языки. Съ наступленіемъ бурнаго 1848 г.
Мажураничъ принялъ дѣятельное участіе въ славянскомъ движеніи
и издалъ замѣчательную бреппору: «Хорваты—мадьярамъ».

Въ области драматической литературы и театра много работалъ
Димитрій Деметеръ (р. 1811, греческаго происхожденія), бывшій
директоромъ народнаго театра въ Загребѣ. Къ лучшимъ его произве-
деніямъ откосятся драмы: «Любовь и долгъ», «Кровавая месть» и
историческая трагедія «Теута». Онъ писалъ также и историческія
повѣсти, помѣщай ихъ въ разныхъ журналахъ; ему же принадлежитъ
большая лирико-эпическая поэма «Гробницкое поле» *). Во всѣхъ
своихъ произведеніяхъ Деметеръ старался подражать стилю и формѣ
дубровницкой поэзіи, которую ревностно изучалъ.

Къ числу дарсвитѣйшихъ драмагичэскигь писателей пряньхло-
житъ также Мирко Боговичъ (р. 1816)., Свою литературную дѣя-
тельность онъ началъ лирическими стилотаорі-кіями, отчасти—по-
лемическаго и сатирическаго характера, а въ 1848 г. выступилъ
на политическое поприще, писалъ горячія статьи въ разныхъ пе-
ріодическихъ изданіяхъ, какъ мѣстныхъ, такъ и заграничныхъ,
принималъ дѣятельное участіе въ войнѣ съ Венгріей и былъ ком-
мисздромъ у извѣстнаго хорватскаго бапа Іелачича. Съ наступ-
леніемъ реакціи Боговичъ снова всей душой предался литературѣ,

*) Гробвипное поле, близъ города Рѣй (Рішпе), знаменито сраженіемъ 1242 г.,
гдѣ хорваты, слаьоьцм и далматинцы нанесли жестокое пораженіе татарамъ,
реданірсвагь разныя газеты в издалъ собраніе своихъ историческихъ
лонѣстей. Наконецъ, съ 18Б6 г. онъ обратился къ драмѣ н издалъ,
«дну за другою, три историческія пьесы: «Франкопанъ» (изгнаніе
фрлзховъ изъ хорватской земли въ IX столѣтіи), «Стефанъ, послѣд-
ній сороль боснійскія» и «Матвѣй Губѳцъ».

Болѣе къ итальянской, чѣмъ къ южно-славянской литературѣ
этноотгся дѣятельность Николая Томашича (Мссоід Тошшаяео,
₽• 1802), неутомимаго собирателя произведеній итальянскаго народ-
наго пѣснотворчества. На хорватскомъ языкѣ оиъ издалъ собраніе
никихъ лирическихъ стихотвореній подъ заглавіемъ «Ізкгісе», поль-
зующееся у славянскихъ читателей большою популярностью.

Но самымъ замѣчательннімъ и неутомимымъ нродстапіггетоііъ
шшославянскаго возрожденія является горячій патріотъ и резностиый
^слѣдователь хорватской старины Иванъ Кукульовичъ-Сакцин-
сый (р. 1816). которому до сихъ поръ принадлежитъ одно изъ пер-
илъ мѣстъ въ хорватской литературѣ. Свою литературную дѣятель
ноетъ онъ началъ еще въ ЗО-хъ годахъ, лирическими стихотвореніями
і разсказами. Когда въ Хорватіи началось патріотическое движеніе,
«і принялъ въ немъ горячее участіе и очень энергично, хотя въ
то время (1843) и безуспѣшно, старался добиться признанія за хор-
ошимъ языкомъ правъ языка оффиціальнаго. Его рѣзкія политическія
рѣчи на сеймахъ доставили ему большую популярность, и въ 1848 г.
ад былъ выбранъ, вмѣстѣ съ Гаемъ и Враничанэмъ, въ члены вре-
«еянаго правительства Хорватіи. Въ это время онъ напечаталъ книжку
•чепъ извѣстныхъ среди австрійскаго славянства политическихъ сти-
хотвореній, подъ общимъ заглавіемъ «Слаышки»; эти стихотворенія,
П’иаыя патріотическихъ воспоминаній о прошлой славѣ, грусти о
стоящемъ и надеждъ на лучше» будущее, съ призывомъ ополчиться
ні общаго врага, ещэ болѣе упрочили политическую и литературную
чуть ик автора. Пользуясь предоставленною ему властью, Ку-
іульевичъ организовалъ народное собраніе, выбравшее Іелачича ба-
нкъ хорватскимъ; онъ же етеялъ во главѣ хорватской депутаціи,
оіожившей императору Фердинанду 24 пункта народныхъ желанй,
еъ которыхъ далеко еще не всѣ исполнены ивъ наше время. Весною
1848 года Кукульевичъ сдѣлалъ предложеніе о созывѣ славянскаго
лѣздв, который и состоялся впослѣдствіи въ Прагѣ. Когда же ока-
’иось, что стремленія хорватовъ не имѣли желаннаго успѣха, и наг
иіась реакція, Кукульевкѣь оставилъ оффиціальную дѣятельность и
чпостно занялся учеными изслѣдованіями въ области южно-славян-
«ой исторіи и литературы. Его стараніями было основано (1860)
'Общество юго-славянской исторіи и древностей», избравшее его сво-

президентомъ и предпринявшее изданіе «Архива юго-славянской
исторіи». Кукульевичъ обставилъ и издалъ истерическую хрестоматію
изъ произведеній дубровницкихь поэтовъ, подъ заглавіемъ «Старые
хорватскіе поэты XV—ХѴІ в.», «Словарь южно-славянскихъ худож-
никовъ», издавалъ историческіе памятники п мн. др.

Далматинскіе сербы также не остались чуждыми общему южно-
славянскому .движенію и примкнули къ иллирамъ въ общей литера-
турной дѣятельности и въ стремленіяхъ къ освобожденію національ-
ности и изученію народной старины. Сербы, православные и като-
лики работали здѣсь при совершенно одинаковыхъ условіяхъ въ духѣ
единенія сербскаго племени. Изъ православныхъ писателей, содѣй-
ствовавшихъ своими трудами дѣлу національнаго самосознанія, заслу-
живаютъ вниманія: дръ Божидаръ Петрановичъ (1809—1*74),
издатель «Сербско далматинскаго магазина», журнала, посвященнаго
сербской исторіи, географіи, поэзіи и пр., много трудившійся по
церковной исторіи своего края, по исторіи южно-славянскаго нрава и
культуры: талантливый и любознательный, но политически неразви-
той поэтъ Матія Банъ (р. 1818), авторъ трагедій «Мейрима», «Урошъ
V» и «Царь Лазарь», считающихся за лучшія драматическія произ-
веденія сербской литературы; между ними особенно выдающееся
мѣсто занимаетъ воспитатель нынѣшняго сербскаго короля Милана,
графъ Мѳдо Пучичъ (Рогга, р. 1821), потомокъ древняго дубровниц-
каго рода. Съ самыхъ паннихъ лѣтъ онъ полюбилъ народныя пѣсни
и сталъ заниматься родной литературой. Сначала онъ писалъ статьи
по славянству въ итальянскихъ журналахъ, переводилъ «Османа»
Гундулича и «Краледворскую Рукопись»; затѣмъ сталъ дѣятельно
сотрудничать въ журналахъ далматинскихъ. Въ народной эпопеѣ
«Карагесргіевичъ» онъ воспѣтъ освобожденіе Сербіи отъ турецкаго
ига, и въ лирическихъ своихъ стихотвореніяхъ призывалъ всѣхъ
сербовъ сплотиться воедино противъ чужеземной тиранніи; переводилъ
произведенія поэтовъ русскихъ, польскихъ и французскихъ и издалъ
сборникъ памятниковъ по исторіи Дубровника. Изъ поэтовъ собстненно
хорватскихъ въ Далмаціи началъ свою литературную дѣятельность
Петръ Прерадовичъ (1818—1872), пользующійся въ настоящее
время большою популярностью. Скачала, почти совсѣмъ забывъ род-
ную рѣчь на австрійской военной службѣ, онъ писалъ стихи по-нѣ-
мецки и только поселившись въ Далмаціи, снова овладѣлъ хорватскимъ
языкомъ. Первыя его стихотворенія были изданы въ 1846 г., подъ
заглавіемъ «Первенцы». Изъ многочисленныхъ произведеній, имъ
написанныхъ, особенною извѣстностью пользуются двѣ поэмы: «Пер-
вые люди» и «Славянскіе Діоскуры».

Внѣшпяг обстановка, при которой развивалась сорбо-хорьатская
литература, не могла, конечно, не повліять на ея направленіе. Весьма
естественно, что литература принимала политическій оттѣнокъ только
тогда, когда политическое положеніе дѣлъ въ Австріи представляло
зъ этомъ отношеніи благопріятныя условія, какъ это было въ не-
большой промежутокъ времени отъ начала революціоннаго движенія
въ Венгріи до утвержденія австрійской политики централизма. Въ
слѣдующемъ затѣмъ реакціонномъ періодѣ сербо-хорватская литера-
тура принимаетъ уже иной характеръ. Встрѣчая иа пути политиче-
ской дѣятельности множество препятствій, юго-славянскіе писатели
были вынуждены сосредоточить всѣ свои умственныя силы въ области
а&учныхъ изслѣдованій. Съ конца 50-хъ годовъ начинается тщатель-
аая разработка народнаго языка, этнографіи, исторіи, собираніе и
изданіе произведеній народной словесности и памятниковъ историче-
скихъ и литературныхъ. Въ этой области югсславянская литература
обогатилась весьма крупными трудами, особенно со времени учреж-
денія въ Загребѣ «Югославянской Академіи наукъ и искусствъ»
(1367), въ изданіяхъ которой помѣщенъ цѣлый рядъ замѣчатель-
ныхъ изслѣдованій по славянству.. Замѣчательнѣйшими изъ совре-
менныхъ южно-славянскихъ ученыхъ являются Франьо Рачкій
(р. 1829) и И. В. Ягичъ (р. 1835).

Ученая дѣятельность каноника Рачкаго, предсѣдателя юго-сла-
вянской Академіи, начинается, можно сказать, съ того времени, когда
его принялъ подъ особое сное покровительство знаменитый хорватскій
патріотъ и меценатъ, епископъ Штросмайеръ. Къ первымъ ученымъ
трудамъ его относится замѣчательная книга о Кириллѣ и Меоодіи
(1857—1859), доставившая ему почетную извѣстность въ славянскомъ
ученомъ мірѣ. Въ дальнѣйшей своей дѣятельности, какъ исторчко-
Фмологической, такъ отчасти и публицистической, Рачкій пе мало
содѣйствовалъ установленію правильнаго взгляда иа историческую
и національную самобытность сербо хорватскаго племени и явился,
гадимъ образомъ, поборникомъ принципа, діаметрально протизополож
наго заявленіямъ австрійскаго правительства.

И. В. Ягичъ. авторъ многочисленныхъ и весьма цѣнныхъ изслѣ-
дованій по различнымъ вопросамъ славянской филологіи, археологіи,
исторіи и народной поэзіи, вообще отличающихся замѣчательной эру-
диціей, вѣрностью и глубиною критическихъ взглядовъ, занималъ
университетскія каѳедры сначала въ Загребѣ, затѣмъ въ Одессѣ и
съ 1875 г. въ Берлинѣ, гдѣ онъ основалъ ученый журналъ «Агсігіѵ
Гиг вІаѵІБсѣѳ РЬіІо’о^іе», издающійся и до сихъ лоръ. Въ настоящее
время (съ 1880 г.) И. В. Ягичъ—профессоръ славянской филологіи въ
петербургскомъ университетѣ.

Развитіе науки даетъ прочную опору для роста политическаго
в литературнаго, и нужно надѣяться, что этотъ ростъ пойдетъ еще
ьешадла исторш иткраттры.—г. ш.	8
успѣшнѣе и свободнѣе, когда измѣнится нынѣшнее ненормальное
политическое положеніе южпс-австрйскихъ славянъ и когда сознаніе
единства сербскаго племени окончательно восторжествуетъ надъ стрем-
леніями отдѣльныхъ,его отраслей къ господству надъ прочими, надъ
узкимъ провинціальнымъ патріотизмомъ. Можно думать, что это
время уже недалеко, такъ какъ всѣ лучшіе представители южно-сла
вянской науки, литературы и публицистики сходятся между собою
въ пожеланіяхъ тѣснѣйшаго взаимнаго сближенія на почвѣ общесла-
вянскихъ интересовъ.

В. Словинская литература. Небольшое племя словинпевъ иди
хорутанъ, населяющее Штирію, Каринтію, КраЙну и Истрію, имѣло
судьбу во всѣхъ отношеніяхъ незавидную. Рано утративъ свою по-
литическую самостоятельность, этс племя почти цѣлую тысячу лѣтъ
коснѣло на первобытной ступени развитія и, всѣми забытое и подав-
ленное, не подавало никакихъ признаковъ жизни. Только въ поло-
винѣ XVI столѣтія проповѣдь протестантства, вездѣ прибѣгавшаго
къ живому устному и печатному слову на народномъ языкѣ, на
короткое время неожиданно оживила этотъ заброшенный уголокъ
славянскаго міра и вызвала здѣсь пѣкоторую литературную дѣятель-
ность. Не продолжительна и не блистательна была эта дѣятельность,
сосредоточившаяся на переводѣ Библіи и молитвенниковъ, не разно-
образны 'были ея произведенія и но рѣшительно вліяніе па народъ;
до возрожденія было еще очень и очень далеко,—отъ него отдѣляло
словинцевъ цѣлое, море архи-католическаю обскурантизма, котораго
имъ еще и до нашего времени не удается переплыть. Только-что
протестантизмъ и вызванное имъ національное движеніе успѣли за-
явить о своемъ существованіи въ этой странѣ, какъ началась энер-
гичная католическая реакція, широко развернувшаяся но всѣмъ
имперскимъ областямъ послѣ злополучной Бѣлогорской битвы (1620).
Дружными усиліями іезуитовъ и имперской полиціи почти всѣ остатки
литератуоной дѣятельности предшествовавшаго періода были стара-
тельно собраны и уничтожены, и открыта «новая эра» самаго ту-
пого мракобѣсія. Наряду съ заботами іезуитовъ о возвращеніи яа-
будшихъ овепъ въ лоно единой спасающей церкви, быстрые успѣхи
германизапіи окончательно добивали славянскій народъ, мало-помалу
начинавшій уже терять сознаніе своей народности, до такой степени
что даже въ наше время многіе видные представители славянской
литературы не понимаютъ, какой ударъ былъ нанесенъ просвѣщенію
этого племени въ началѣ ХѴП вѣка, и считаютъ истребленіе «ере-
тическихъ» реформаціонныхъ книгъ дѣломъ вполнѣ естественнымъ,
путь-лн даже не похвальнымъ.

Нѣкоторое оживленіе словинцевъ началось только въ послѣдніе
годы "рслиаго столѣтія, когда у всѣхъ славянъ стали являться по-
пытки самобытной дѣятельности. До тѣхъ воръ словинская книжность
заходилась исключительно въ рукахъ католическаго духовенства' и
никакого литературнаго значенія не имѣла. Теперь, съ пробужде-
ніемъ національнаго чувства, обращается вниманіе на разработку и
ірамиатическую отдѣлку народнаго языка, появляются книги для
народнаго чтенія, и, наконецъ, попытки художественной литературы.
Центромъ этого движенія сдѣлалась словинская столица Любляна
(Лайбахъ). Однимъ изъ первыхъ дѣятелей возрожденія и наиболѣе
замѣчательною личностью словинской литературы явился монахъ-
поэтъ Валентинъ Водиикъ (1758—1819); онъ посвятилъ свою дѣя-
тельность на заботы о народномъ образованіи и на изслѣдованія
народности; въ поэзіи онъ явился лирикомъ, многія пѣсни котораго
обратились въ народныя. Ревностный поклонникъ Наполеона, когда
Иллирія отошла къ Франціи, онъ высказывалъ въ своихъ стихотво-
реніяхъ (<І1ігі)а 02ІІѵІ)епа>) патріотическія надежды на освобожденіе
породъ; впослѣдствіи это навлекло на него преслѣдованіе со стороны
австрійскаго правительства; онъ потерялъ свое мѣсто и умеръ въ
бѣдности.

Замѣчательнѣйшимъ изъ словинскихъ поэтовъ былъ Францт
Прешернъ (1800--1349), сынъ крестьянина, учившійся въ вѣнскомъ
университетѣ и проведшій свою жизнь въ борьбѣ съ бѣдностью и вся-
хаго рода невзгодами. Поэзія Прешерна имѣетъ чисто-мѣстный, сло-
винскій характеръ и отличается большимъ разнообразіемъ формъ,
гыой фантазіи, чувства и выраженія. Онъ писалъ много и во всѣхъ
родахъ, но по преимуществу былъ лирикомъ; его пѣсни, элегіи и,
я. «ѵ-о/іенЕйСти, сонеты пользуются у слзли.девъ бсльшэю и&вѣет-
яостью.

Въ 40-хъ годахъ, когда національное движеніе, охватившее со-
сѣднихъ хорватовъ, нАчало распространяться и между словинцами,
д-ръ Янезъ Блейвейсъ (1808—1882), бывшій въ то время секре-
таремъ экономическаго общества, основалъ скромный литературный
органъ «Иоѵісе», въ которомъ Сталь бесѣдовать на простомъ и легко-
понятисмъ языкѣ съ народомъ, главнымъ образомъ—съ крестьянами,
о самыхъ разнообразныхъ предметахъ, не превышающихъ ихъ кру-
гозора, ке исключая, однако, вопросовъ литературнаго, культурнаго
и политическаго характера. Онъ сумѣлъ повести это дѣло столь
умно, что «Хоѵісе» вскорѣ сдѣлались центромъ всѣхъ проявленій на-
ціональной жизни, самъ же издатель ихъ—главою и руководителемъ
цѣлаго народа. Везъ преувеличенія можно утверждать, что на «Но-
вицахъ» развилась и окрѣпла вся словинская литература, и потому
Блейвейсъ справедливо слыветъ «отцомъ» ея, До конца жизни онъ
8*
остался вѣренъ своей главной задачѣ—воспитывать народъ, особенно
просто люди на, будить въ немъ охоту къ чтенію словинскихъ книгъ
и вливать въ душу любовь кс всему національному, ко всему сла-
вянскому. И народъ довѣрялъ своему «Янезу», считая его своимъ
вождемъ на трудномъ пути культурно-литературнаго и политическаго
возрожденія.

Съ конца 40-хъ годовъ начинаетъ развиваться у словинцевъ,
подъ вліяніемъ событій того времени, политическая журналистика,—
конечно, въ очень скромныхъ размѣрахъ. Одно аа другимъ яваяются
небольшія періодическія изданія, посвященныя поэзіи, беллетристикѣ
и популярной литературѣ. Первое мѣсто бъ современной словинской
поэзіи занимаетъ Іованъ Весель-Косѳскій. Уступая Прешѳрну въ
поэтическомъ дарованіи, онъ превссходитъ своего предшественника
національною тенденціозностью направленія. Поэзія Веселя проникнута
любовью къ славянству и вѣрою въ его великую будущность. Нѣко-
торыя изъ его эпическихъ произведеній отличаются несомнѣнными
достоинствами и ставятся критикою очень высоко, наравнѣ со «Смертью
Смаилъ-агн», знаменитою поэмою Мажур&нича. Кромѣ того, Веселю
словинская литература обязана многими хорошими переводами изъ
русскихъ и нѣмецкихъ поэтовъ.

Словинцы, проникнутые идеями возрожденія, стали, съ половины
60-хъ годовъ, по примѣру сбояхъ сосѣдей, заботиться объ основаніи
ученыхъ, литературныхъ и политическихъ обществъ и кружковъ,
читаленъ и нр. Въ 1865 г. была основала Словинская Матица, из-
дающая ученый журналъ «Ьеіорів», въ Люблянѣ, я энергично взяв-
шаяся яа дѣло изданія и распространенія въ народѣ полезныхъ
книгъ в учебниковъ. Можно надѣяться, что это расширеніе обще-
ственной самодѣятельности поведетъ къ духовному освобожденію на-
рода и къ сближенію его съ сосѣдними, наиболѣе родственными ему,
славянскими племенами, отъ которыхъ словишь до настоящаго вре-
мени упорно старались держаться особнякомъ.

Въ области науки хорут&нское племя имѣетъ двухъ весьма за-
мѣчательныхъ представителей, которые, однако же, принадлежатъ
къ нѣмецкой литературѣ, хотя ихъ изслѣдованія и направлены исклю-
чительно на вопросы славянской филологіи и археологіи. Это—Ко-
питаръ и его ученикъ Миклошичь, имона которыхъ занимаютъ очень
важное мѣсто въ исторіи славянскаго возрожденія и науки.

Бартоломей Копитаръ (1780—1844), сынъ краинскаго крестья-
нина, учился въ нѣмецкой гимназіи и по окончаніи курса былъ сна-
чала домашнимъ учителемъ, а сотомъ—секретаремъ у барона Зиг-
мунда ЦоЙса, покровителя словинской литературы; познакомившись
здѣсь съ Водникомъ, онъ,—по всей вѣроятности, подъ вліяніемъ
автора «Оживленной Иллиріи»- -занялся изученіемъ народнаго языка
і литературы я пріобрѣлъ въ этой области весьма обширныя свѣ-
дѣнія. Въ 1808 г. онъ напечаталъ, на нѣмецкомъ языкѣ, замѣча-
тельную «Грамматику славянскаго языка въ Крайнѣ, Каринтіи и
Штиріи», съ обзоромъ всѣхъ славянскихъ языковъ и хорутаиской
литературы. Затѣмъ, онъ издалъ рядъ весьма важныхъ памятниковъ
древнецерковнославянскаго письма и языка, изслѣдованіе которыхъ
привело его къ нѣсколько парадоксальному убѣжденно, будто языкъ
кириллс меѳодіевсквго перевода съ. писанія былъ именно древяе-хо-
рутакскій или древне-словинскій, и что народъ, говорившій на этомъ
языкѣ, впослѣдствіи былъ разорванъ, приходомъ хорватовъ и мадьяръ,
на двѣ части—словинскую и болгарскую. Въ начавшейся по этому
неводу полемикѣ съ другими западно-славянскими учеными Копитаръ
вміазал, чрезвычайную нетерпимость и крайнюю рзсдражительпость;
это обстоятельство, вмѣстѣ съ католическою исключительностью Ко-
питара и его недовѣрчивымъ, холоднымъ отношеніемъ къ славянскому
возрожденію вообще и въ особенности къ «открытіямъ», явившимся
въ то время въ чешской литературѣ, создало ему множество враговъ
н перессорило его почти со всѣми современными ему славянскими
учеными. Его стали обвинять въ отщепенствѣ, въ ультрамонтанствѣ,
даже въ шпіонствѣ, и унижали всячески такъ, что не было возмож-
ности сказать слана въ его защиту,— пе только въ Прагѣ, но и въ
другихъ мѣстахъ, гдѣ были люди, принимавшіе участіе въ славян-
ской литѳратувѣ, даже въ самой Вѣнѣ. Главный виновникъ упомя-
нутыхъ чешскихъ «открытій», сильно заподозрѣнныхъ Копитарсмъ,
Ганка, называлъ его «лукавымъ Мефистофелемъ славянской литера-
туры, полнымъ пристрастія, и политически-религіознымъ сплетни-
комъ». Признательнымъ и вѣрнымъ доброжелателемъ ііепптара въ
Вѣнѣ оставался одинъ Вукъ Караджичъ; но и онъ былъ также за-
подозриваемъ и обвиняемъ въ разпыхъ прегрѣшеніяхъ, и притомъ,
какъ нововводитель въ области сербскаго языка и правописанія, воз-
буждалъ вражду всѣхъ сербскихъ дѣятелей противъ себя, а вмѣстѣ
в противъ Копитара, какъ своего учителя. Дружбы съ Караджичемъ
Колитару было слишкомъ мало, потому что Караджичъ, и по своей
«ахой образованности. и нѳпршотовлеиностй къ научнымъ задачамъ
и заботамъ, и по всегдашнему ученическому отношенію къ Копитару,
могъ только слушать и слушаться его, но пе бесѣдовать съ нимъ,
какъ съ равнымъ. «Копитаръ, по словамъ Среэнввекаго, лично его
знавшаго,—былъ гордъ по природѣ, гордъ и своими знаніями, дѣй-
ствительно основательными и разнообразными, и строгостью научныхъ
требованій, и прямотою, а вмѣстѣ и своенравенъ, насмѣшливъ и не-
разборчивъ въ выраженіяхъ о другихъ; одного этого было довольно
для возбужденія вражды; а затѣмъ выборъ обвиненій могъ вполнѣ
зависѣть отъ произвола обвинявшихъ» *).

Францъ Миклошичъ (р. 1813), родомъ изъ нижней Штиріи,
занимался, по окончаніи университетскаго курса въ Грацѣ, адвока-
турой и только знакомству съ Копитаромъ и его руководству обя-
занъ СВ0ЕМ7. обращеніемъ къ славянской филологіи, которая имѣетъ
въ лицѣ его, въ настоящее время, самаго замѣчательнаго изъ своихъ
представителей. Въ первое время онъ трудился преимущественно
надъ языкомъ древне-церковно-славянскимъ, по отношенію къ кото-
рому вполнѣ раздѣлялъ взглядъ Копитара, такъ что явился непо-
средственнымъ продолжателемъ своего учителя, умершаго именно въ
то время, когда Миклопшчъ только что вступилъ на нутъ научныхъ
занятій (1344). Жпвя все время въ Вѣнѣ, вдали отъ родины, зани-
маясь сухой, архивной наукой, Миклошичъ стоялъ совершенно въ
сторонѣ отъ славянскаго литературнаго я политическаго движенія, в
когда словинцы выбрали его, въ 1848 г., въ члены сейма, онъ сло-
жилъ съ себя зто званіе и предпочелъ получитъ каэедру въ вѣнскомъ
университетѣ. Это обстоятельство, а также и тѣсная связь съ Копя,
таромъ, были причиною, что часть обвиненій, обрушившихся на учи-
теля, не миновала и ученика. Стали и про него говорить, что онъ
продался австрійскому правительству, отрекся отъ славянства ит. п.;
въ научныхъ трудахъ его старались отыскивать подтвержденія этимъ
навѣтамъ,—какъ ни трудно предполагать возможность «измѣны» въ
области филологіи. Не смущаясь этими обвиненіями, Миклошичъ
дѣятельно продолжалъ свои труды по изданію и изслѣдованію мно-
жества важныхъ памятниковъ древне-славянской письменности и
исторіи. Результатъ его филологическихъ розъискаш'й была знаме-
нитая сравнительная грамматика славянскихъ языковъ, надъ соста-
вленіемъ которой оиъ трудился двадцать три года (1852—1876). Ми-
клошичъ, на нѣмецкомъ языкѣ, по словамъ г. Пыпина, еще до сихъ
поръ единственный всеславянскій филологъ,—точно такъ же, прибавимъ
мы отъ себя, какъ нѣмецкій языкъ есть до сихъ поръ единственный
всеславянскій языкъ.

Зиц?аииім«< шродеке.

А. чешская литература. Вторая половина ХѴПІ столѣтія
была временемъ крайняго упадка чешской національной жизни и
литературы. Германизація сдѣлала поразительные успѣхи не только
въ высшемъ, но и въ среднемъ классѣ чешскаго общества; языкъ

*) Сборникъ статей Отд. рус. яз. в слов. }1мс. Ап. Наул>, т. V, ішг. 2,стр. 464.
чешскій упалъ на степень мужицкаго просторѣчія, и па немъ «поря-
дочные» люди стыдились говорить. Умствеппые интересы не заглохли;
во органомъ ихъ былъ нѣмецкій языкъ, и Прага съ ея университе-
юиъ считалась однимъ изъ центровъ нѣмецкой интеллигенціи. Въ то
не время ряДъ законодательныхъ мѣръ окончательно изгналъ чеш-
егіі языкъ изъ присутственныхъ мѣстъ и училищъ; не зная по-
нѣмецки, нельзя было поступить даже въ ремесленный цехъ. Средста,
іцкеятыя тогда противъ чешскаго языка, были, по замѣчанію одного
адременника, почтя тѣ же, какія употреблены были послѣ бѣлогор-
ской битвы для обращенія чеховъ-нрстестантовъ въ католицизмъ, и
хотсрыя дѣйствительно принели къ тому, что въ 50 лѣтъ вся Чехія
сдѣлалась католическою. Сами чехи являлись примѣрными австрій-
скими чиновниками и ревностными гермакизаторами своего же народа,
и упомянутый нами писатель (Пельцль) имѣлъ, въ 1790 г., всѣ
основаны предполагать, что въ недалекомъ будущемъ Чехія совер-
шенно потонетъ въ германскомъ морѣ и уподобится Саксоніи, Бранден-
бургу и Силезіи, гдѣ отъ славянскаго языка ничего не осталось,
кромѣ нѣкоторыхъ названій географическихъ.

Трудно опредѣлить причины, по которымъ это пророчзство не
сбилось. По мнѣнію Гильфердинга, чешская народность обязана
этимъ предшествовавшему гуситскому движенію и ужасу катастрофы,
его завершившей: все, чтб было въ прошломъ Чехіи благородпо и
славно, —все это было связано съ славянскимъ именемъ: имя немѣцкое
являлось въ чешской исторіи символомъ обскурантизма и самой
страшной тиранніи.. Понятно, поэтому, что, все, сколько-нибудь
свободно мыслящее и даровитое, переходило на сторону чешской
народности, какъ только она стала вновь обнаруживать признаки
казни. Въ народѣ же, не смотря на всѣ невзгоды и на умышленное
воспитаніе егс въ духѣ самаго крайняго католическаго обскурантизма,
все-таки продолжало жить смутное воспоминаніе о лучшихъ временахъ
и стремленіе возвратить ихъ. Этимъ а объясняется, отчего нѣмецкій
элементъ, опираясь на всѣ силы правительства, администраціи и
школы и располагая цѣлою массою природнаго германскаго населенія,
въ короткое время уступилъ въ Чехіи передъ горстью литераторовъ
и ученыхъ, всѣ позиціи, завоеванныя полуторавѣвовою политикою
Австріи.	*

Пробужденію въ чешскомъ народѣ національнаго самосознанія
много, хотя, конечно, неумышленно, содѣйствовала политика самого
же австрійскаго правительства, усвоившая, при Іосифѣ II, направленіе
такъ называемаго «просвѣщеннаго деспотизма». Облегченіемъ участи
крѣпостныхъ крестьянъ, ослабленіемъ деспотизма католической церкви,
закрытіемъ ордена іезуизовъ онъ далъ чешскому народу ту долю
свободы гражданской и религіозной, какая была необходима для
возбужденія общественной самодѣятельности. При такихъ условіяхъ
германизагорскія попытки правительства, стремившагося совершенно
вытѣснить чешскій языкъ изъ жизни, могли уже вызвать, и дѣйстви-
тельно вызвали, вполнѣ опредѣленную реакгДю, пробудившую истори-
ческія воспоминанія, которыя, въ рунахъ чешскихъ патріотовъ,
сдѣлались орудіемъ для защиты чешской національности и проповѣди
возрожденія.

? Перво начальныя и ближайшія задачи этого возрожденія есте-
ственно опредѣлялись, такимъ образомъ, стремленіями воскресить,
филологически и археологически, чешскій языкъ, отрыть славянскую
народность въ Чехіи изъ-подъ груды развалинъ и возстановить передъ
пробуждавшимся въ народѣ сознаніемъ картину его прошлаго. Ана-
логичное этому явленіе мы видѣли и у южныхъ славянъ, гдѣ также
первыми и заляіѣйгтими дѣятелсмй возрожденія выступали преимуіце-
ствеяно ученые грамматики и историки; у чеховъ этотъ ученый,
книжный характеръ новаго движенія сказался еще рѣзче и опре-
дѣленнѣе, чѣмъ въ другихъ славянскихъ земляхъ.

Дѣло шло, прежде всего, о возстановленіи и разработкѣ чешскаго
литературнаго языка. Три года спустя послѣ того, какъ австрійскіе
жандармы обыскивали села, чтобы откапывать и жечь ненавистныя
чешскія книги, въ 1783 г., Карлъ-Генрихъ Тамъ напечаталъ, по-
четски, «Оборону чешскаго языка»; въ томъ же году другой чеш-
скій патріотъ, Алоизій Ганке, издалъ въ Брюнвѣ (въ Моравіи), по-
нѣмецки, книгу, въ которой убѣждалъ чеховъ держаться родного
языка («ЕтріѳЫппр! <іег ЬбЬтівсЬеп ЗргасЬе»). Это были первые вѣст-
ники весны среди суроваго, зимняго холода. Вскорѣ послѣ того, въ
Прагѣ составилось общество молодыхъ людей, которые стали давать
театральныя представленія на чешскомъ языкѣ, который, такимъ
образомъ, впервые заявилъ о своихъ правахъ па существованіе въ
образованномъ кругу и пріобрѣлъ нѣкоторую популярность. Тогда же
началась дѣятельность историковъ, труды которыхъ внушали чехамъ
любовь къ своей родинѣ и среди иноземцевъ указывали и защищали
ея историческое право.

Старѣйшимъ изъ этихъ дѣятелей былъ Геласій Добнеръ (1719—
1790), монахъ ордена иіаристовъ, замѣнившаго собою іезуитовъ въ
завѣдываніи школами и имѣвшаго вообще благотворное вліяніе на
характеръ и расширеніе образованности въ Чехіи и Польшѣ. Добнеръ
былъ усерднымъ собирателемъ матеріаловъ и авторомъ многочислен-
ныхъ мзелѣдонаній по церковной и политической исторіи Чехіи,
археологіи, библіографіи и пр. Онъ писалъ, впрочемъ, только по-
латыни и по-нѣмецки. Самымъ замѣчательнымъ изъ его трудовъ было
изданіе латинскаго перевода хроники Вацлава Гайка (ХѴІ в.), долго
С-'іьа:>вазшейея великимъ авторитетомъ у чешскихъ ппсаіслей п
историковъ. Добнеръ первый приложилъ къ этой хроникѣ пріемы
испричгсксй критики и указалъ многочисленные недостатки и даже
недобросовѣстность Гайка въ обращеніи съ источниками.

Другимъ важнымъ дѣятелемъ этой эпохи былъ Францъ Пельцль
(1734—1801), ученый, обладавшій обширною зрудиціею и занявшій
впослѣдствіи каѳедру чешскаго языка (и литературы въ пражскомъ
университетѣ, всервые учрежденную въ 1792 году. Въ ряду его
многочисленныхъ историческихъ и грамматическихъ трудовъ (на
нѣмецкомъ языкѣ) самое видное мѣсто занимаетъ краткая чешская
исторія, которую онъ впослѣдствіи переработалъ и въ значительно
жлшнкомъ видѣ издалъ по-чешски, подъ Заглавіемъ «Лоѵ& кгопіка
Ыі». Эта хроника, оставшаяся далеко не конченною, пользовалась
у чешскихъ читателей большею популярностью.

Въ это же время началась дѣятельность Прохазки, предприняв-
шаго изданіе лучшихъ произведеній старой чешской литературы,
Крамеріуса, который въ 1785 г. основалъ чешскую газету и въ
теченіе двадцати лѣтъ напечаталъ 84 сочиненія на чешскомъ языкѣ,
о₽г.т-чвъ Неѣдлыхъ и другихъ патріотическихъ писателей, усердно
работавшихъ для возстановленія литературы. Во главѣ этого движе-
нія конца црэтыадо в начала пыйѢнняі-о столѣтія Стоитъ высоко
даровитая и знаменитая въ славянскомъ мірѣ личность аббата Іосифа
Досовскаго (1753—1829), «патріарха славянской науки». Воспи-
танный сначала о о-нѣмецки, онъ тодькс впослѣдствіи выучился
чешскому языку и, слушая лекціи въ пражскомъ университетѣ,
“.члидлся безсловіемъ и плеточными языками- Пробывъ недолгое
время въ орденѣ іезуитовъ (закрытомъ въ 1773 г.), Доброзскій поселился,
въ качествѣ учителя, въ домѣ чешскаго аристократа, графа Ностипа,
въ Прагѣ, и здѣсь сошелся съ Пельцлемъ, который побудилъ его
къ занятіямъ чешской исторіей и литературой. При замѣчательно
обширной эрудиціи и сильномъ критическомъ умѣ, Добровскій отли-
чался горячею любовью къ наукѣ и неутомимостью въ ученыхъ
трудахъ. Всевозможные вопросы филологическіе, археологическіе и
историческіе, касавшіеся не только чешскаго, но и всего вообще
славянскаго племени, постоянно занимали его, и по всѣмъ этимъ
вопросамъ онъ написалъ множество изслѣдованій, отличающихся
глубокимъ знаніемъ дѣла и выдающимся талантомъ. Этими изслѣдо-
ваніями онъ впервые бросилъ свѣтъ на всю славянскую старину,
указалъ тѣсную родственную связь племенъ и нарѣчій и очень много
сдѣлалъ для установленія чешскаго литературнаго языка (работы по
грамматикѣ, изданію и критикѣ старыхъ текстовъ, по исторіи литѳ-
ратуры и пр.). Главнымъ и наиболѣе знаменитымъ его трудомъ была
первая научная грамматика церковнославянскаго языка:«Іпеіііиііопев
Інщиае зіатісае «Ііаіссй теіегіз» (1822), представившая подробный и
тщательный анализъ славянской рѣчи и бывшая первымъ источни-
комъ всѣхъ свѣдѣній о славянскомъ языкѣ для творцовъ науки
сравнительной филологіи—Боппа и Як. Гримма.

Къ славянскому возрожденію Добровскій относился, впрочемъ,
очень недовѣрчиво; быть можетъ, онъ былъ даже увѣренъ, что его
труды не принесутъ никакихъ практическихъ результатовъ, что онъ
и его корреспонденты, заинтересованные тою же наукой, чуть ли не
первые и послѣдніе ея представители. Онъ работалъ энергично, но
не ради идеи, а просто ради тогс, что таково было направленіе его
ума, что онъ сжился съ ученымъ трудомъ, привыкъ къ нему, полю-
билъ его. Къ предметамъ своихъ изслѣдованій онъ относился, какъ
анатомъ относится къ трупу, считая чешскій ялыкъ и исторію
«мертвыми», окончательно сданными въ архивъ. Онъ даже очень
рѣдко и неохотно писалъ почсшски и не совсѣмъ вѣрилъ въ «от-
крытія» памятниковъ древней національной поэзіи, сдѣланныя въ
его время, за чтб многіе чешскіе патріоты до послѣднія о времени
упрекали его. Между тѣмъ, важнѣйшимъ результатомъ ученой дѣ-
ятельности Доброзскаго было именно то, чего опъ не предвидѣлъ:
сильный подъемъ національнаго чувства, кашэдшего себѣ теперь
прочную точку опоры въ сознаніи славянскаго единства. Съ этихъ
попъ интересъ къ своему, народному, начинаетъ все сильнѣе и сильнѣе
распространяться въ чешскомъ обществѣ; благодаря научныхъ изслѣ-
дованіямъ, выяснявшимъ кровную связь между славянскими племе-
нами, постепенно подготовляется переходъ къ тому времени, когда
славянство будетъ представляться уже какъ нѣчто цѣльное, какъ
цѣлый особый міръ, противоположный міру германороманскому,—
когда, слѣдовательно, явятся первые проблески идеи панславизма.

Это время было уже недалеко. Стремленіе къ реставраціи націо-
нальной старины и къ заявленію своей народной индивидуальности
получило у чеховъ, какъ и у другихъ славянскихъ племенъ, яркую
романтическую окраску, что вполнѣ соотвѣтствовало тому напря-
денію, какое въ то время вообще господствовало въ европейской —и
спеціально въ нѣмецкой -поэзіи. Повсюду открывались и изучались
памятники литературной старины и произведенія народной поэзіи, въ
которыхъ указывались примѣры народнаго величія и доблести. Мы
видѣли, какъ болгары и сербы обратились къ этому источнику в
какой сильный толчекъ данъ былъ этимъ ихъ возрожденію, націо-
нальному и литературному. У чеховъ въ то время ничего подобнаго
еще не было;—Чехія, какъ и Польша, рано вступившая въ русло
общеевропейской цивилизаціи, давно утратила народную поэзію въ
томъ видѣ, въ какомъ она существовала на славянскомъ югѣ,
мчащая и рукописная стариьа представляла нѣсколько Фактовъ
хотя и довольно яркихъ, но все-таки такихъ, которые не могли про-
лзвести достаточно сильнаго впечатлѣнія, а иные, —именно памят-
ники гуситской эпохи,—при католическомъ образѣ мыслей общества
жди бы вызвать своимъ появленіемъ только «соблазнъ»,---да едва
Ні в могли ялвты-я въ свѣтъ при тогдашнихъ условіяхъ, Рев
костныя археологическія разысканія, предпринятыя тѣснымъ круж-
имъ пражскихъ патріотовъ, привели, наконецъ, къ цѣлому ряду
открытій, имѣвшихъ громадное значеніе и вліяніе на дальнѣйшій
іодъ чешской литературы и сразу обратившихъ на нее вниманіе всего
(Ца.ъваішаі'о міра.

Открытія этп были слѣдующія.

Въ 1816 г. Іосифъ Линда нашелъ, въ пергаменномъ переплетѣ
одной старой книги, «Пѣсню подъ Вышеградомъ», которую отнесли
къ ХШ столѣтію. Въ 1817, Вацлавъ Ганка открылъ, на чердакѣ
церковной башни, въ городѣ Краловѣ-Дворѣ, 12 маленькихъ перга-
менныхъ листковъ, составлявшихъ остатокъ обширной рукописи, съ
мшческими поэмами и лирическими пѣснями. Эта рукопись, извѣстная
подъ именемъ Краледвсрской, была относима къ ХШ—XIV вѣку.
Въ 1818, вскорѣ послѣ основанія «Чешскаго Музея», неизвѣст-
нымъ лидомъ были присланы туда четыре пергаменныхъ листа съ
аумя отрывками эпическихъ поэмъ, сдѣлавшихся извѣстными подъ
назданіемъ «Любушина Суда» («Зеленогорская рукопись») и считав-
ваіея за древнѣйшій памятникъ чешскаго письма, X или даже
К вѣка. Еще черезъ годъ, въ 1819, одинъ изъ служившихъ въ
библіотекѣ пражскаго университета, Циммерманъ, нашелъ въ пе-
релетѣ старой рукописи листокъ съ «Любовною пѣснью копеля
Вацлава» и однимъ стихотвореніемъ изъ Краледворской рукописи;
при этомъ найдено было и еще нѣсколько подобныхъ же листковъ,
но когда Циммерманъ сталъ ихъ разсматривать, коварный вѣтеръ
вырвалъ ихъ у него изъ рукъ и унесъ въ открытое окно.

Такимъ образомъ, четыре года сряду ознаменовались открытіями
драю цѣннѣй тихъ памятниковъ древней чешской поэзіи. Вскорѣ послѣ
того наступила очередь и для прозы, не менѣе драгоцѣнной и важной.
Въ 1827 г. тотъ же Вацлавъ Ганка, библіотекарь Чешскаго Музея,
разсматривая, вмѣстѣ съ нѣмецкимъ профессоромъ Граффомъ, руко-
пись давно хранившагося въ музеѣ средневѣкового словоря латинско-
нѣкецкаго, «Маіег ѴегЬогпш», открылъ' въ ней множество замѣча-
тельныхъ чешскихъ глоссъ или объяснительныхъ приписокъ, съ дра-
гоцѣнными свѣдѣніями касательно славянской мйеологім и древнѣй-
шаго быта, а также и чешскія имена писца и рисовальщика весьма
художественныхъ, для своего времени, миніатюръ. Рукопись этого
словоря относятъ къ ХШ вѣку. Въ слѣдующемъ, 1828 іоду, тотъ же
Ганка опять открылъ, на переплетѣ старой книги, очепъ важные въ
филологическомъ и археологическомъ отношеніи отрывки чешскаго
перевода евангелія отъ Іоанна,—такъ называемые «Згорѣмьскіѳ от-
рывки», которые были отнесены къ X столѣтію.

Наконецъ, уже долгое время спустя, рядъ открытій завершился
снова паходкою поэтическаго отрывка. Въ 1849 г. тотъ же неуто-
мимый Ганка, и опятъ въ старомъ переплетѣ, нашелъ обрѣзки пер-
гамена съ написанными на нихъ чешскими стихами, которые заклкь
чалм въ себѣ «Пророчества Любуши». Нѣсколько ранѣе, онъ же
открылъ латинскій текстъ этихъ пророчествъ.

Такимъ образомъ, совершенно неожиданно, въ старой чешской
письменности обнаружились такія сокровища, какими могло вполнѣ
удовлетвориться самое притязательное національное самолюбіе. Руко-
пись Краледворская представила цѣлую галлерею національныхъ
чешскихъ героевъ и ихъ подвиговъ, начиная съ эпохи до-хриспан-
ской; вмѣстѣ съ «Судомъ Любуши» она дала чрезвычайно яркую и
поучительную картину древнѣйшаго быта Чехіи и, вмѣстѣ съ тѣмъ,
послужила доказательствомъ высокаіо развитія поэзіи во времена очень
отдаленныя; судя по характеру заключающихся въ этихъ обѣихъ ру-
кописяхъ эпическихъ пѣсенъ, слѣдовало предполагать, что онѣ запи-
саны прямо изъ устъ народа и получили лишь весьма легкую лите-
ратурную обработку. При этомъ надо имѣть въ виду, что Краледвор-
ская рукопись представляетъ лпшь незначительный по объему отры-
вокъ большого сборника (всего четыре неполныя главы—25—28-я—
изъ Ш-вй книги); каковъ же долженъ былъ быть этотъ сборникъ вь
цѣломъ своемъ составѣ, если одинъ лишь уголокъ завѣсы, припод-
нятый бла 'о Ди]л сохранившимся отрывяаиъ, показалъ изумленному
и очарованному взору изслѣдователей безконечно широкій историче-
скій горизонтъ?

Кромѣ своего историческаго значенія, эти открытія имѣли весьма
важное и обширное вліяніе политико—общественное.. ЯвиыпиЛ какъ
разъ въ то время, когда только что начиналась патріотическая борьба
чеховъ за свсю національную самостоятельность противъ нѣмцевъ и
германизаціи, «Любушинь Судъ» и Краледворская рукопись предста-
вили яркія доказательства, что и за тысячу лѣтъ передъ тѣмъ чехи
вполнѣ опредѣленно сознавали овою пяціеналььую еал’.-бытнмсть. и
умѣли защищать ее отъ посягательствъ со стороны ненавистныхъ
нѣмецкихъ сосѣдей. Знаменитый стихъ «Любушяпа Суда»: «По-
хвально цамъ ъъ нѣмцѣхъ искать правду»—сдѣлолсг дошломъ чвщ-
КГАЛК.|Н'ІРІКА1 рахонись.

135

сихъ патріотовъ, зачавшихъ борьбу за возрожденіе своей первобытно-
главянской культуры. Эта культура,—какъ спять-таки свидѣтель-
ствами драгоцѣнныя открытія Ганки, за много вѣковъ до нашего
времени была, во многихъ отношеніяхъ, гораздо выше нѣмецкой;
нравственное ея значеніе и ста были несравненно сильнѣе, и не
моги не тронуть сердца каждаго чеха, заставивъ его проникнуться
высокою національною гордостью. Неродъ, какимъ онъ являлся въ
икъ шигятникахъ древней чешской письменности, достоинъ полнаго
уваженія; и чехъ сознавалъ, что это—чешскій народъ не въ соврѳ-
ѵекЕюмъ своемъ униженіи, а въ прежней своей славѣ. Исконная за-
;,.ча чеховъ—отражать напоръ чужеземцевъ, отстаивать свою народ-
ачсть противъ гибельныхъ для нея чужихъ элементенъ, постоянно
ать иа стражѣ противъ сосѣдей-нѣмцевъ,—лея это создана! > иавѣ-
тчую солидарность стремленій новыхъ и древнихъ, органически
емзывало настоящее съ прошедшимъ, и налагало на каждаго чеха
сиценную обязанность продолжать борьбу, начатую его отдаленными
предками во имя правъ своей родины.

Таковы были непосредственные, ближайшіе результаты открытій.
Не всѣ, однако, сразу убѣдились въ подлинности найденныхъ сокро-
вищъ и прониклись патріотическимъ одушевленіемъ. Нѣкоторые уче-
ные, и притомъ весьма авторитетные, съ самаго качала заподозрили
пецогь. Самъ патріархъ славянской филологіи, Добровскій, считалъ
задіожными «.Ѵюбутинъ Судъ», «Ііѣсню о Вышеградѣ* и «Згсрѣль-
егіе отрывки», и печатко заявилъ свое мнѣніе, въ очень рѣзкой
формѣ, относительно перваго изъ этихъ произведеній. Копитаръ и
его ученикъ Миюгошич ь отнеслись ко всѣмъ открытіямъ отрицательно,
всего болѣе подозрѣвая Ганку, бывшаго однихъ изъ главныхъ вя-
НОВЕМОКЬ почти всѣхъ открытій. ЗяЩЕ”НИКИ послѣднихъ объясняли
ведовѣрчивость Добровскаі-о тѣмъ, что онъ вообще плохо вѣрить въ
двинскую ньрѵДЕость, и вообще былъ, спрядирчпвымъ гиперкрити-
Ыкъ»; отрицаніе же Копитара и Миклбшича—злонамѣренностью нѣм-
Ц®ь, исконныхъ ненавистниковъ славянства, къ которымъ оба сло-
вилскіе филолога примкнули изъ личныхъ видовъ. Добровскій скоро
Умеръ; Копитара закидали грязью; Миклотичъ вообще не обмолвился
0 новыхъ открытіяхъ ни однимъ словомъ, какъ бы ихъ вовсе не су-
ществовало. Самые видные представители чешской науки, ЛІафарикъ
и Пмацкій, соединили свои силы для ученаго изслѣдованія, подтвер-
уавшаго подлинность открытій (1840); бороться противъ такихъ
вмормтетовъ было не легко, и убѣжденіе непоколебимости ихъ выво-
довъ было признано за окончательное.

Тахимъо5{газомъ, рукописи Краледворская и Зелен;«горская, вмѣсИ
Л глоссами «Маіег ѴегЬогиш» сдѣлались первостепенными источни-
каия для изученія древне-чешскаго и вообще древне-славянскат
быта, языка, миѳологіи и пр., прочнымъ фундаментомъ для науч-
ныхъ теорій и положеній. Съ 40-хъ годовъ и до послѣдняго времени
не было ни одного сочиненія, затрсгивавшаго. такъ или иначе, область
славянскихъ древностей, въ которсмъ не было бы ссылокъ на ли
памятники, какъ па др&гопѣннѣйшія свидѣтельства объ отдаленной
старинѣ. Въ литературѣ, благодаря открытію этихъ памятниковъ,
совершился замѣчательный переворотъ: патріотическій романтизмъ,
которымъ они проникнуты, надолго сдѣлался основнымъ мотивомъ
чешской поэзіи; вообще чешская литература только теперь оживилась
и пріобрѣла силу и оригинальность. Подъемъ національнаго духа и
уясненіе взаимной связи между славянскими племенами возбудили
восторженныя мечты панславизма, которыя во многомъ также осно-
вывались на томъ рѣзкомъ противоположеніи славянства іерманстну,
какое было заявлено въ чешской національной эпопеѣ. Словомъ, влія-
ніе открытій 1816—1827 годовъ на науку, литературу и политиче-
ское развитіе не только чеховъ, но я славянства вообще, было гро-
мадно, и чешскимъ патріотамъ вовсе нѣтъ надобности, говсря объ
этихъ открытіяхъ, преувеличивать ихъ значеніе *).

Въ концѣ 60-хъ годовъ подлинность этихъ памятниковъ была
вновь подвергнута сомнѣнію, а нѣкоторые изъ нихъ были безпово -
ротно пригнаны подложными («Пѣсня о Вышеградѣ», «Пѣсня ко-
роля Вацлава», «Пророчества Любугси»). Снова началась оживленная
полемика, въ котѵрой защитники подлинности Зеленогорской и Крале-
дворскэй рукописей представили аргументы, не вполнѣ устраняющіе
возможность подозрѣнія. Чѣмъ болѣе развивалось изученіе средневѣ-
ковой древности вобще, и спеціально въ примѣненіи къ славянству,—
изученіе языка, палеографіи, археологіи ипр.,—тѣмъ болѣе серьезныя
основанія пріобрѣтали скептики въ пользу своего взгляда. Поворот-
нымъ пунктомъ въ этой полемикѣ, продолжающейся и до сихъ поръ,
было изслѣдованіе кустоса Чешскаго Музея, Ад. Патеры, о словарѣ
«Маіег ѴегЬогпш», неопровержимо доказавшее, что громадное коли-
чество (около тысячи) чешскихъ глоссъ этого словаря, и притомъ
самыхъ важныхъ съ археологической точки зрѣнія, составляетъ но-
вѣйшую поддѣлку. Это открытіе, прямо обличавшее Ганку, нанесло
сильный ударъ авторитету Зеленогорскей и Кралѳдворской рукописей,
такъ что теперь серьезные ученые уже не считаютъ возможнымъ
ссылаться на эти произведенія я обходятся безъ нихъ, хотя споръ о

*) Оливъ изъ такихъ ппсатеіей (КруммелЬ въ ЯеіДеІЪ. ЛаЬтЬ. 4. Ілі. 1868),
8. 601), ставитъ къ причиняук связь съ открытіемъ Кралехворской рукописи хяже
успѣхъ чеховъ въ прохшріенностЕ, торговлѣ, ремесіахъ и земледѣліи, а также * быстрый
приростъ карсдогаселекд въ Чехіи
актъ и не рѣшенъ еще окончательно. Обращеніе Ганки съ тѣми ста-
ринными текстами, которые онъ усердно издавалъ въ своемъ сбор-
никѣ «Старинныхъ стихотвореній» (8іагоЬу!4 Вкіайіпіе), — обращеніе,
совершенно яесоотвѣтетвовавшее требованіямъ науки; его прямое
участіе въ явныхъ литературныхъ подлогахъ; имъ же, по всей вѣ-
роятности, вписанныя глоссы и разныя поправки въ <Ма!ег ѴетЬогиш»;
йшнсцъ, подчистки и поправки въ самой Краледворской рукописи,—
ке это, въ связи съ подробнымъ разборомъ языка и содержанія спор-
ныхъ памятниковъ, до такой степени пошатнуло вѣру въ ихъ под-
линность, что мноіт'е, даже и чешскіе, ученые нашего времени ста-
вятъ вопросъ уже пе о томъ, подлежны ли эти памятники, а прямо
о томъ, кто сфабриковалъ ихъ во второмъ десятилѣтіи напіѳго вѣка,
азі. какого матеріала и какими средствами. Какъ на виновниковъ
пейота указываютъ на Ганку, В. Свободу и Іос. Линду, связанныхъ
яйцу собою тѣсною дружбою и особенно ревностно защищавшихъ
пщмявость своихъ открытій *). Замѣчательно, что пока всѣ, или
почти всѣ, вѣрили въ подлинность «Любутина Суда» и <Ираледвор-
ский рукописи», до тѣхъ поръ всѣ восторгались высокими поэтиче-
скими достоинствами этихъ произведеній; съ упадкомъ же вѣры и
мтетическая критика начала открывать въ нихъ разные недостатки
н пеозобразяости. Такъ сильно вліяніе предразсудковъ!

Спорный вопросъ, конечно, рѣшится еще не скоро; быть можетъ
при болѣе внимательномъ изслѣдованіи другихъ памятниковъ древне-
чешской письменности, и въ нихъ также найдутся болѣе или менѣе
важкыи поправки, сдѣланныя съ патріотическою или иною цѣлью,
вторыя, подобно чешскимъ глоссамъ «Маіег ѴегЬогпт», помогутъ
яснѣе отмѣтить все «это дѣло. Понятны тѣ побужденія, которыми всего
'•зтѣе руководятся защитники заподозрѣнныхъ памятниковъ; если бы
Дѣйствительно было доказано, что памятники эти подложны, то наукѣ
сивинской филологіи, исторіи и древностей былъ бы нанесенъ весьма
чувствительный ударъ. Пришлось бы признать, что очень многое изъ
того, на чемъ въ продолженіе полувѣка строились научныя теоріи, что
считалось за краеугольный камень знанія о первобытномъ славян-
ствѣ,—есть пѳ болѣе, какъ вздорная фантазія досужаго патріота-
чеха, желавшаго вс что бы то ни стало возвеличить свою родину;
пришлось бы вычеркнуть изъ науки м вмѣнить ни во что труды цѣ-
лыхъ поколѣній уважаемыхъ и даровитыхъ дѣятелей, безсознательно
Ь'Цавпых'л обману; пришлось бы заязито. что с^авянсвья наука
вмѣсто солиднаго зданія настроила нѣсколько изящныхъ замковъ не
нньхо на пескѣ, но прямо на воздухѣ... Но, какъ ни тяжело было

*) Подробности можно найти въ статьяхъ прср. В. И. .1ьпанскаго: „Новѣйшіе
вхтці древне-ченссыго язика", въ Журв. Мни. Нар. Еросв. 1879 г.
бы подобное сознаніе,—оно должно будетъ быть сдѣлано, если того
потребуютъ неопровержимые факты, потому что единственная цѣль
науки заключается въ истинѣ, и эта высокая цѣль не можетъ быть
приносима въ жертву никакимъ постороннимъ соображеніямъ, какъ
бы они ни казались важными.

Во всякомъ случаѣ, памятники, открытые Ганкой и другими,
сослужили дѣлу чешскаго національнаго возрожденія усердную и бла-
готворную службу. Впечатлѣніе, произведенное ими на всѣ классы
чешскаго общества, дало толчекъ къ усиленной литературной и на-
учной дѣятельности, въ которой приняли участіе и представители ари-
стократіи, и члены средняго сословія, и, наконецъ, люди, вышедшіе
прямо изъ народа. Одинъ изъ родовитыхъ чешскихъ вельможъ, графъ
Коловратъ-Либштейнскій, явился наиболѣе дѣятельнымъ участникомъ
зъ основаніи національнаго Чешскаго Музея, который вскорѣ обо-
гатился многочисленными щипо неніями; при Му»сѣ обрал жалось уче-
ное общество, которое въ половикѣ 20-хь годовъ качало издавать жур-
налъ «Часописъ Чешскаго Музея», существующій д до сихъ поръ и
служащій главнымъ органомъ научныхъ изслѣдованій по чешской и
славянской литературѣ я исторіи. Въ 1831 была основана Чешская
Матитта.

Въ это время въ чешской литературѣ дѣйствовала уже довольно
значительная группа писателей, тѣсно сплотившихся между собою и
направлявшихъ свои усилія къ одной и той же цѣли. Явились по-
пытки и въ области изящной словесности и поэзіи; но преобладающій
характеръ литературы оставался все-таки ученый. Многіе ученые пи-
сали стихи, а поэты трудились надъ древностями и филологіею, по-
свящая свои занятія самымъ разнообразнымъ предметамъ. Старѣйшіе
изъ этихъ дѣятелей формировались въ средѣ учениковъ нѣмецкой
школы, подъ вліяніемъ непосредственныхъ впечатлѣній народной
жизни, патріотизма, все сильнѣе и сильнѣе заявлявшаго себя въ чеш-
скомъ обществѣ, и освободительной литературы конца прошлаго сто-
лѣтія. Таковъ былъ, папр., Іосифъ Юнгманъ (1773—1847), педа-
гогъ и ученый, залипающій выдающееся мѣсто въ исторіи чешскаго
просвѣщенія. Сынъ крѣпостного крестьянина, прошедшій нѣмецкую
пгколу и два университетскихъ факультета, онъ всю свою жизнь по-
святилъ преподавательской и научной дѣятельности, причемъ, какъ
горячій патріотъ, трудился исключительно надъ разработкою чешскаго
литературнаго языка, стремясь доставить ему право гражданства на-
равнѣ съ нѣмецкимъ. Съ этою цѣлью онъ переводилъ «Потерянный
Рай» Мильтона и «Аталу» Шатобріана, писалъ энергическія статьи
въ защиту чешскаго языка, принималъ горячее участіе въ основаніи
Чешскаго Музея и Матицы, наконецъ, составилъ два капитальные
труда, прославившіе его имя въ исторіи славянскаго возрожденія -
обширную библіографическую «Исторію чешской литературы» (1826)
и чрезвычайно подробный «Чешско-нѣмецкій Словарь» (5 томовъ,
1835—1839), надъ котовымъ онъ работалъ цѣлыхъ тридцать пять
гѣтъ. Оба эти труда и до настоящаго времени сохраняютъ всю свою
цѣнность.

Другимъ ровгосл'пкъ дѣятелемъ той же и позднѣйшей эпохи
быть уже упомянутый выше Вацлавъ Ганка (1791—1861), тоже
сынъ простого, хотя и зажиточнаго, крестьянина изъ Кенигсгрец-
даго округа. Только 16-ти лѣтъ отъ роду поступилъ онъ въ гимна-
зію, и затѣмъ учился въ пражскомъ университетѣ, гдѣ и сталъ
усердно заниматься собираніемъ старыхъ памятниковъ. Изъ Праги
онъ переѣхалъ въ Вѣну для изученія правовѣдѣнія и редактированія
двухъ газетъ; по возвращенія же въ Прагу издалъ свои «Пѣсни»,
которыя были приняты публикою весьма сочувственно и частью даже
перелай въ народъ. Вь 1817 г., какъ мы уже говорили, онъ открылъ
и везарѣ потомъ издалъ Краледворскую рукопись. Въ это же время
онъ занимался переводами произведеній сербской народной поэзіи,
польскихъ пѣсенъ Слова о Полку Игоревѣ и началъ изданіе памят-
никовъ старо-чешской литературы, сначала подъ общимъ заглавіемъ
<8іагоЬу14 8кіЫаніе», куда вошли и вновь сдѣланныя открытія, а
потомъ и отдѣльными томами. Свое любимое дѣтище, Краледворскую
рукопись, опъ издавалъ много разъ, и на разныхъ языкахъ. Объ его
издательскихъ пріемахъ мы уже говорили выше. При основаніи Чеш-
скаго Музея, Ганка былъ сдѣланъ его библіотекаремъ и занималъ эту
дыжность до самой своей смерти. Въ 1848 г. онъ былъ избранъ въ
деканы пражскаго университета и нѣкоторое время читалъ лекціи
древне-славянской и русской литературы.

Не отличаясь особенною даровитостью, Гааза былъ неутомимымъ
Чуженикомъ и практически пріобрѣлъ довольно обширныя свѣдѣнія
въ интересовавшей его области знанія. Хорошо знакомый со всѣми
слвянскими япыками, опъ былъ ревъсетнымъ панолавксіомъ и еще
бохѣе ревностнымъ руссофиломъ, видѣвшимъ въ Россіи единственное
спасеніе славянства отъ ига чужой власти и чужой народности, а въ
русскомъ языкѣ- -необходимый для всего славянства общій литера-
турный языкъ. Его разсужденія объ этомъ предметѣ носили особую,
сеЕтихентально-романтическую окраску, вполнѣ соотвѣтствовавшую
общему тону чешской патріотической поэзіи того времени и тѣмъ
мечтательно-преувеличенныхъ взглядамъ на славянскую политику
Россіи, какіе тогда были вь ходу у чеховъ и другихъ славянъ, весьма
смутно представлявшихъ себѣ физіономію «Сѣвернаго колосса».

Совіжхвкіпшомі- и почти ровесникомъ Гінке былъ Павелъ Іосифъ
жяо*пи* астопа штиілгт.—т ш.	9
Шафарикъ (БаІаНк, 1795—1861), авторъ замѣчательныхъ ученыхъ
трудовъ, получившихъ великое значеніе и славу во всемъ славянскомъ
мірѣ. Словакъ по происхожденію, сынъ евангелическаго пастора въ
небольшой деревушкѣ верхней Венгріи, Шафарикъ, какъ и другіе со,
временные ему дѣятели чешской литературы, получилъ воспитаніе
чисто нѣмецкое; только благодаря случайному знакомству съ статьями
Юнгманна въ защиту чешскаго языка, онъ ревностно принялся за
изученіе славянской народности. Первымъ плодомъ этого изученія
была небольшая книжка стихотвореній подъ заглавіемъ «Таігапака
Мага», которую Шафарикъ издалъ, бывши еще въ пресбур.хкэыъ
евангелическомъ лицеѣ (1814). Окончивъ лицейскій курсъ, онъ от-
правился въ іенскій университетъ, гдѣ пробылъ четыре года и полу-
чилъ степень доктора философіи. Будучи еще студентомъ, онъ пере-
велъ хОблака» Аристофана и «Марію Стюартъ» Шиллера. Не съ вы-
ходомъ изъ университета, Шафарикъ оставилъ поэзію и обратился
исключительно къ ученымъ занятіямъ. Въ 1819 г. онъ былъ пригла-
шенъ въ Новый Садъ, на мѣсто профессора и директора вновь от-
крытой ті.мі. гимназіи; эдѣсь-то и на.чьлс.1 рядъ ученыхъ работъ, про-
славившихъ его имя. Такова была первая въ своемъ родѣ «Исторія
славянскаго языка и литературы по всѣмъ нарѣчіямъ», (1826) часть
которой была переработана впослѣдствіи въ «Исторію южнославян-
ской литературы»; яа нею слѣдовалъ подробный трактатъ о сербскомъ
языкѣ (ЗегЬісЬе Еезекогпег, 1833). Въ 1833 г. притѣсненія венгер-
скихъ властей заставили Шафарика покинуть Новый Садъ; онъ пе-
реселился въ Прагу, гдѣ жилъ нѣкоторое время на средства своихъ
друзей и на денежное нособіе изъ Москвы. Прежде названные уче-
ные труды Шафарика были написаны на нѣмецкомъ языкѣ; теперь
онъ приготовилъ и въ 1837 г. падалъ, уже на чешскомъ языкѣ, свой
важнѣйшій трудъ: «Славянскія Древности» (8,.оѵапзк6 Зигоіііпозѣі,
отдѣлъ I, историческій), не утратившій своего авторитетнаго значенія
и до настоЕП»го времени. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ напечаталъ ъхдь
подготовительныхъ работъ и изслѣдованій по различнымъ частнымъ,
вопросамъ славянской археологіи. Въ наше время ІПафарика упре-
каютъ въ недостаткѣ серьезной критики, главнымъ образокъ—за его
участіе (вмѣстѣ съ Палецкимъ) въ ревностной оборонѣ открытій
1816—1828 г., такъ какъ онъ своимъ высокимъ авторитетомъ больше
всѣхъ содѣйствовалъ признанію ихъ документальности, и самъ осно-
вывалъ на ихъ свои выводы о первоначальной исторіи славянства.
Но средства, какими располагала ученая критика въ 1840 г., были
далеко не таковы, какъ теперь, и патріотическое увлеченіе ІПафа-
рика и Палацкаго находитъ себѣ полное оправданіе.

Въ 1842 г. Шафарикъ издалъ новый, небольшой, но чреявычай^д
ижный трудъ по этнографіи всѣхъ славянскихъ племенъ,—81оѵапвк|
Хіпміоріз; затѣмъ тли изслѣдованія по старой чешской литературѣ,
древней южн о-славяне кой письменности, по вопросу о происхожденіи
глгохицы, и др. Съ 1841 г. Шафарикъ служилъ въ пражской пуб-
лздлй библіотекѣ. Впослѣдствіи ему предлагали кафѳдры въ Бресланлѣ
и Берлинѣ, но онъ отказался отъ этихъ предложеній. При самомъ
іглыѣ революціоннаго движенія 1848 г. онъ сдѣлался профессоромъ
’лаваяской филологіи въ пражскомѣ университетѣ, но пробылъ здѣсь
*да№>. Въ событіяхъ 1848 г. онъ принялъ дѣятельное участіе, какъ
йенъ собравшагося въ Прагѣ славянскаго съѣзда и ревностный
маелавистъ; печальный результатъ движенія и послѣдовавшая затѣмъ
реакція удручающимъ образомъ подѣйствовали на его физическое и
твствемяое состояніе. Въ послѣдніе годы жизни снъ почти потерялъ
вѣг гь силу сяквянства и воаможеость дѣйства тс ’п.наго воэро;яденія

Рядомъ съ Шафарядомъ стоитъ его товарищъ я св.фстнЕкъ,
давъ изъ самыхъ выдающихся дѣятелей новаго политическаго,
мкнаго и литературнаго движенія, зяашедотый историкъ, пуб-іидпгтъ
і «духовный вождь» чешскаго народа Францъ Палацкій (1798 -1876).
Тиъ же, какъ и Шафарикъ, онъ происходилъ изъ протестантской
«ьи, воспитывался въ пресбургскомъ евангелическомъ лицеѣ, и при
подлыхъ условіяхъ обратился къ національно-литературной дѣятель-
ности. Вмѣстѣ съ Шафарикомъ онъ составилъ и издалъ въ 1818 г.
<Начатки чешской версификаціи», — небольшую книжку, которая
йрияза на себя общее вниманіе и даже вызвала оживленную по-
ищу. Окончивъ курсъ лицея, онъ жилъ, въ качествѣ учителя, въ
рчныхъ аристократическихъ домахъ, продолжая свои литературныя
«мня. Въ 1823 г. онъ переселился въ Прагу, и здѣсь вошелъ
Лятельнымъ членомъ въ кружокъ ученыхъ патріотовъ. Добровскій
ознакомилъ его съ графами Штернбергами, Францемъ и Каспаромъ,
въ которыхъ послѣдній стоялъ во главѣ Чешскаго Музея. По на-
'ллиииъ Палацкаго, при Музеѣ былъ основалъ упомянутый выше
Пасшись», выходившій, подъ его редакціею, сначала на чешскомъ
> лѣкецкомъ языкахъ, а потомъ на одномъ чешскомъ. Въ 1827 г.
ивы чешскаго сейма предложили Палецкому продолжать «Хроно-
догвчвекую исторію Чехіи», начатую въ прошломъ столѣтіи Пубичкой.
Въ отвѣтъ на это предложеніе Палацкій представилъ собственную
программу историческаго труда, какъ болѣе соотвѣтствовали ую по-
спыениой имъ цѣли—поднятъ уровень ученой разработки чешской
«торіи. Программа была одобрена, и Палацкому рѣшили предоставить
"зтул исторіографа, который, впрочемъ, былъ утвержденъ за нимъ
фриціальио только въ 1839 году. Энергично начавъ свою работу,
‘Ішді й сталъ усердно собирать источники въ чешскихъ и загранич-
9*
ныть архивахъ, предпринималъ путешествія пи Чехія, съ цѣлью
изученія историческихъ мѣстностей, издавалъ различные историческіе
документы и написалъ цѣлый рядъ весьма важныхъ изслѣдованій
по различнымъ частнымъ вопросамъ. Его истерія Чехіи, обработанная
согласно со всѣми требованіями науки и имѣющая въ глазахъ чеховъ
высокое національное значеніе, стала выходить съ 1836 г. на нѣмец-
- комъ, и съ 1848 — па чешскомъ языкѣ («Пёрпу панхіи ёеькёЬо ѵ
СесЬасЬ а ѵ Могаѵё»). Въ продолженіе сорока лѣтъ работалъ опъ надъ
этимъ трудомъ, и довелъ свое изложеніе, въ пятя обширныхъ томахъ,
до 1526 года, когда, вслѣдствіе выбора въ короли Фердинанда Габс-
бургскаго, окончилось самостоятельное Существованіе чешскаго госу-
дарства, слившагося съ другими землями австрійской короны.

Въ 1848 году Палацкій принялъ дѣятельное участіе въ политикѣ,
явившись поборникомъ необходимости федеративнаго принципа для
австрійской монархіи. Онъ высказывалъ, между прочимъ, что австрій-
ское государство необходимо для охраны различныхъ національностей,
въ немъ соединенныхъ, и что «если бы Австрія не существовала, то
ее слѣдовало бы изобрѣсть». Это выраженіе пріобрѣло у австрійскихъ
славянъ большую популярность, и надолго сдѣлалось ихъ полити-
ческимъ лозунговъ. Австрійское правительство предлагало ему въ это
время министерскій портфель, отъ котораго снъ, однако, отказался.
На славянскомъ съѣздѣ въ Прагѣ Палацкій былъ предсѣдателемъ.
Цѣлью этого съѣзда было общее ссглагпегтіе отпосительно мѣръ для
борьбы противъ постоянно усиливавшихся захватовъ со стороны
нѣмцевъ и мадьяръ; всѣ признали идею Палацкато о необходимости
сохраненія Австріи при равноправности всѣхъ ея народностей. На
имперскомъ сеймѣ въ Кромѣржижѣ Палацкій былъ дѣятельнымъ
членомъ коммисіи, занимавшейся составленіемъ проекта конституціи;
по затѣмъ, какъ извѣстно, этотъ съѣздъ былъ ншій-льственпо разрыть
и началась реакція, Прага на нѣсколько лѣтъ попала въ осадное
положеніе, и Палацкій былъ отданъ подъ надзоръ полиціи.

Политическая дѣятельность ею возобновилась съ возстановленіемъ
австрійской конституціи, когда онъ, какъ признанный политическій
руководитель чешскаго народа, получилъ пожизненное мѣсто въ
верхней палатѣ рейхсрата.

Ученая л публицистическая дѣятельность Палацкаго не прекра-
щалась до самыхъ послѣднихъ дней его жизни. Кромѣ занятій по
исторіи, которую онъ закончилъ только за мѣсяцъ до смерти, опъ
писалъ много политическихъ статей въ газетахъ и журналахъ, и въ
1871—72 г. издалъ сборникъ своихъ мелкихъ сочиненій литературно-
эстетическаго, историческаго и политическаго содержанія, подъ загла-
віемъ «ВасШозб*. Здѣсь находится, между прочимъ, и его очень
любопытное политическое завѣщаніе, въ видѣ заключительнаго слова
(«Эо&іот»).

Чешское возрожденіе, какъ мы уже говорили, имѣло характеръ
преллпцестікшно ученый. Для того, чтчбы Ц]>обудить шпіона явное
чувсгіо въ народѣ, пренебреженномъ и угрожаемомъ чужеземцами,
было необходимо, прежде всего, показать этому народу его истсри-
’игхое прошлое, поставить національную литературу на уровень
современной образованности, выработать новый языкъ. Понятно, что
ученые могли всего больше сдѣлать въ этомъ направленіи; имъ и
іцтдл ежитъ пальма первенства. При малочисленности рабочихъ
ооъ, всѣ онѣ трудились «во всѣхъ родахъ», начиная отъ филологіи
і оканчивая поэзіей; со послѣдняя, конечно, должна была разви-
ваться медленнѣе. Публики читающей было, пока, еще очень немного,
требованія ея были очень ограничены. Въ концѣ прошлаго вѣка
шхятея первыя попытки поэзіи, создающейся подъ вліяніемъ нѣ
мелкаго псевдоклассицизма и не представляющей ничего замѣчатоль-
аио и ничего національнаго; въ то же время идутъ оживленные
споры о «старомъ и новомъ слогѣ» и языкѣ, просодіи, правописаніи
 пр. Одни полагали, что новая литература должна усвоить, безъ
измѣненій, языкъ «золотого вѣка»; другіе находили, что странно
было бы писать на языкѣ, на которомъ писали двѣсти лѣтъ тому
эдадь, и обращались къ живому источнику народной рѣчи. Словарь
Юннина оказалъ литературѣ въ этомъ отношеніи огромную услугу.
Еще болѣе важнымъ фаэтсмъ для всѣхъ областей литературы было
(ткрытіе Краледворской рукописи. Безъ преувеличенія можно сказать,
что только съ момента этого открытія у чеховъ является и начинаетъ
развиваться дѣйствительно-національная поэзія, проникнутая, притомъ,
юііачрю панславянскою тенденціею.

Замѣчательнѣйшимъ представителемъ этой новой поэзіи былъ Янъ
Коларъ (1793—1852), родомъ словакъ, учившійся одновременно съ
Шафарикомъ и Палацкимъ, въ пресбургскомъ евангелическомъ лицеѣ.
Уже въ ранней молодости онъ обнаруживалъ страстное влеченіе ко
эсему народному: изучалъ народиуя. почнію, собиралъ словацкія и
іешскія пѣсни, записывалъ старинныя лоеданія и пословицы. По
окончаніи курса въ лицеѣ, онъ отправился въ іенскій университетъ.
Въ Іенѣ онъ познакомился съ Гете, Шлоссеромъ, Океномъ и многими
другими знаменитостями тогдашней Германіи. Но, несмотря на влія-
ніе этихъ людей и нѣмецкой науки, Коларъ изъ всѣхъ чешскихъ
поэтовъ всего болѣе сохранилъ свой чисто-славянскій типъ. Здѣсь,
въ окрестностяхъ Іены, на Дрегахъ Сады и Эльбы, жило когда-то
мавяэское племя, и историческія воспоминанія возбудили въ Коларѣ
національное чувство, которое вскорѣ соединилось съ любовью къ
134

аоЗАгъ,

Вильгельминѣ ІПмидть. дочери пастора, происходившаго отъ славян-
скихъ предюв-Ьг Эти-тз чувства и му пеней молодому поэту его зна-
менитое произведеніе—«Дочь Славы» (8Іаѵу Эсега, 1824 и слѣд.),
представляющее поэтическую идеализацію славянской солидарности
и линіей лс&зи поэта. Эта б<чыг.ал поэма лирико-эс. легкаго содер-
жанія, въ пяти пѣсняхъ, писалась и издавалась постепенно въ продол-
женіе нѣсколькихъ лѣтъ; она представляетъ рядъ сонетовъ (болѣе
600), изъ которыхъ многіе проникнуты истинно поэтическимъ вдо-
хновеніемъ и самымъ пылкимъ патріотизмомъ. Первыя же пѣсни Н одара
вызвали общій восторгъ, особенно «Вступленіе», которое, отличаясь
необыкновенною силою, было въ свое время на устахъ всей чешской
модбдежи. Оно нащшается печальною картиною судьбы нѣкогда
славнаго славянства,

„Здѣсь, предо мною, земля знаменитаго нашего рода,
Въ еные дни колыбель, иннѣ могила его.

Слезы роняя, гляжу: что ни шагъ, то священное мѣсто!

Стой, сынъ Татры! Горѣ взоры свои подымк!.-
Гдѣ гы, минувшее время? какъ ночь позади распростерлась!

Сіава, какъ дымъ, унеслась, образъ позора я зрю.

Вплоть отъ измѣнчивой Лабы до пажитей Вислы коварной,
Съ тихихъ Дуная бреговъ къ Балтики шумнымъ валамъ

Несся, когда-то, языкъ сладкозвучный, богатый и дивный,
Слово могучихъ славянъ,—нынѣ умолкло ено!

Кто-жъ совершилъ святотатство, грабежъ, вопіющій на небо?

Кто въ народѣ одномъ сонмы людей оскорбилъ?

Скройся, бѣги отъ стыда, кровожадное племя тевтоновъ!

Ты совершило набѣгъ, пролню чистую кровь!

Тотъ, кто свободы достоинъ, и въ чуждыхъ оцѣнитъ свободу;

Цѣпи кующій рабамъ—самъ есть невольникъ и рабъ.

Такъ и въ предѣлы славянъ чужеземные вторглись владыки;
Тяжкія цѣни на нихъ лютый сосѣдъ наложилъ...

Рѣки, лѣса, города сохранили славянское имя;

Только въ нихъ тѣло славянъ, духа-жъ славянскаго нѣтъ.
Кто же придетъ, и могилы огь вѣчной разбудить дремоты?

Гдѣ жъ онъ, славянскихъ племенъ истый властитель и вождь?

..........,0, холодно черствое сердце

Путника, если онъ тутъ горькой слезы не прольетъ!

Словно надъ прахомъ возлюбленной!...®

Но не все же славянамъ скорбѣть и безплодно оплакивать свос
прошлое, говоритъ поэтъ; над? подумать и о будущемъ, надо тру-
диться для него:

„Полно печалиться какъ и несчастья оплакивать наши,
Станемъ бодрѣя глядѣть, силы прибудетъ у васъ!

Слезы плода не дадутъ, но десница могучая можетъ

Все. трудясь, измѣнить, злое направить къ добру;
То, что пожрыа вѣковъ безиющаднмхъ несытая бездна,
Можетъ, по возѣ небесъ, снова воскреснуть ижить?в *)

Спя на берегу Сады, поэтъ видитъ, какъ передъ нимъ проно-
сятся тѣни славянскихъ боговъ. Милко, богъ любви, проситъ свою
мать Ладу, богиню красоты, чтобы она подарила Славу, покровитель-
ницу славянства, достойною ея дочерью. И эта дочь Славы, Славія,
является поэту изъ вѣтвей древней, священной славянской липы.
Его возлюбленная Мина, мало-по-малу, идеализируется, обращается
въ символъ всеславянскаго отечества, въ своего рода Беатриче, кото-
рую онъ ищетъ повсюду, которую онъ воспѣваетъ и оплакиваетъ.
Этс пе простая игра словъ или поэтическая фикція, нѣтъ: Коларъ
серьезно предается этой идеѣ. Озирая мысленно весь славянскій
міръ, онъ напоминаетъ славянамъ о ихъ общемъ отечествѣ. Любовь
кь послѣднему борется въ его седрцѣ съ любовью къ Минѣ: «И въ
ужасѣ схватилъ я рукою мое дрожащее сердце, говоритъ онъ; я
вырвалъ его изъ груди и оно раскололось на двое-: одна половина при-
надлежитъ Славій, другая—Минѣ»

Въ сопровожденіи Милко, бога любви, поэтъ странствуетъ по
гдазянскимъ землямъ, припоминая ихъ прошлую судьбу, и пламенно
проповѣдуя необходимость для всѣхъ славянъ сплотиться въ одно
о5щее, крѣпкое цѣлое:

„Соединимся жъ всѣ мы, безъ изъятья:
Сербъ, русскій, чехъ, болгаринъ и полякъ,
Одинъ къ другему кинемся въ объятья,
Одна хоругвь, одинъ да будетъ, стягъ,
Забудемъ все, что было, будемъ братья,—
И дрогнетъ сопротивный врагъ!"

Такова общая тенденція поэмы Кэлара, выраженная имъ въ
чрезвычайно изящной и энертческой Формѣ. Идея сіанянсхаго объе-
диненія, или панславизма, не есть изобрѣтеніе Колара; она была
естественнымъ результатомъ славянскаго возрожденія; но Коларъ
впервые формулировалъ ее въ яркомъ поэтичѳсксмъ образѣ, такъ что
она явилась неожиданной и сильной поддержкой славянскаго патріо-
тизма. Если не видѣлось будущности для чешскаго народа въ личной
его индивидуальности, на что трудно было надѣяться въ тѣ времена
ею глубокаго униженія, то онъ тѣмъ болѣе долженъ былъ сберегать
езею 'ливанскую особность, какъ глень гіС-миллЬшгаго цѣлаго, Эти
національно-чешскія стремленія находили сильную поддержку въ той
идеѣ, что имъ сочувствуетъ весь славянскій міръ; создалась даже
партія, которая уже въ то время смотрѣла на Россію, какъ на есте-

*) Переводъ И, В. Ьерга, въ сборвшЛ Гербевя „Поэзія слимнт", Ссб. 1871.
ственную заіцитницу всѣхъ притѣсняемыхъ славянскихъ пародовъ, и
единственнаго спасенія ждала для себя отъ будущаго преобладанія
въ Европѣ этого едигсо пенне пеловкс ина го сіавянсга.4) гху царства..
Однихъ привлекала идея великой славянской федераціи, —идея, быв-
шая, какъ извѣстно, душою тайныхъ обществъ, распространенныхъ
въ Россіи наканунѣ 1825 года, и возбуждавшая въ пылкихъ умахъ
преждевременныя, ничѣмъ не оправдываемыя надежды; другіе, на-
противъ, полагали, что славянскіе ручьи должны слиться въ русскомъ
морѣ, и что всѣ славяне должны образовать одно стадо подъ отече-
скою властью одного пастыря—русскаго царя. Эта «русская, партія»,
во главѣ лотороЙ въ то время стоялъ Ганка я ксіѵрая ііольаозяласъ
нѣкоторою поддержкою изъ Россіи, была, однако, очень слаба въ
сравненіи съ огромнымъ большинствомъ людей, искавшихъ спасенія
народа единственно въ немъ самомъ, въ его энергической дѣятельно;
стк и стойкости на разъ избранномъ пути, который, ведя къ духов-
ному просвѣщенію, долженъ былъ, тѣмъ самымъ, вести и къ мате
ріальной'бманенпаціи. Панславянское отечество стало общимъ идеаломъ-
его принимали тогда поэты и другихъ славянскихъ племенъ, какъ
только возбуждался у нихъ національный вопросъ. Но къ неопредѣ
ленно-мистическимъ ожиданіямъ панславизма, какъ ихъ первая ре-
альная ступень, присоединялось требованіе — развивать ближайшее
національное чувство, возвышать свою собственную народность, ея
языкъ, литературу и нравы.

Такъ понималась славянская взаимность чешскими патріотами
еще задолго де того, какъ Кодеръ привелъ эти идеи въ систему въ
особомъ сочиненіи «О литературной взаимности между различными
племенами и нарѣчіями славянскаго народа». Эта небольшая книжка,
написанная первоначально по-нѣмецки (1837), была переведена почти
на всѣ славянскія нарѣчія и произвела чрезвычайно сильное впеча-
тлѣніе: въ ней видѣли манифестъ панславизма.

Возвратившись изъ Іены въ Пѳштъ, Коларъ получилъ мѣсто
пастора и ревностно занялся изученіемъ памятниковъ славянской ста
рины и народной поэзіи. Съ этсю цѣлью онъ предпринималъ поѣздки
въ Германію, Швейцарію и Италію; плодомъ этихъ поѣздокъ было
нѣсколько сочиненій, въ которыхъ Коларъ, стараясь быть ученымъ
изслѣдователемъ, всо-таки, остается поэтомъ и не можетъ отрѣшиться
отъ романтическихъ представленій о славянской древности.

Коларъ умеръ въ 1852 году. Въ послѣдніе годы своей жизни
онъ занималъ каѳедру славянскихъ древностей въ вѣнскомъ универ-
ситетѣ.

Патріотическое и восторжгннс-папславистское направленіе, дан-
ное чешской поэзіи Коларомъ, надолго въ ней удержалось. Одними
изъ наиболѣе выдающихся и даровитыхъ представителей этого на-
правленія быть современникъ Колара, Францъ Лядислаиъ Челяков-
скій (1799—1862), сынъ простого ремесленника, прошедшій универ-
ситетскій курсъ въ Линцѣ и Прагѣ. Такъ же, какъ и Коларъ, онъ
задался мыслью создать поэзію совершенно самобытную, которая бы
‘гпівывалаеъ на нсточнккахь исключительно славянскихъ. Съ этою
діільзо онъ долго іанямался собираніемъ народныхъ пѣсенъ, пословицъ
и преданій раилновыхъ славянскихъ племенъ. Илъ всей этой обшир-
ной ѵбласти онъ особенно предпочиталъ все, относившееся къ Россіи;
русская исторія, литература, народная поэзія были любимыми пред-
метами его изученія я послужили матеріаломъ для гамаго извѣстнаго
изъ его произведеній: «Отголосокъ русскихъ пѣсенъ» (ОЫазрізпі гаккусЬ,
1899). Эта небольшая книжка стихотвореній, съ замѣчательнымъ для
своего времени искусствомъ передающихъ характеръ русской народной
жѳвги, имѣла блестящій успѣхъ и сразу поставила Челяковскаго въ
ряды корифеевъ чешской литературы. Бъ своемъ «Отголоскѣ? онъ не
ограничивается повтореніемъ всѣмъ извѣстныхъ народныхъ мотивовъ,
но старается стать на народно-поэтическую точку зрѣнія и примѣ-
нить ее къ новому содержаніи) Подобный же трудъ совершилъ онъ
впослѣдствіи я въ «Отголоскѣ чешскихъ пѣсенъ» (ОЫаз ріяпГ ёезкусЬ,
1840 г.).

Въ началѣ 30-хъ годовъ Челяловскій задумалъ было отправиться
въ Россію, гдѣ ему представлялась возможность получить каѳедру
славянскихъ литературъ и нарѣчій; но дѣло не устраивалось и онъ,
послѣ долгихъ колебаній, остался въ Чехіи. Въ 1834 году ему пред-
ложили редакцію «Пражскихъ Новинъ», при которыхъ онъ сталъ из-
давать литературное прибавленіе «Чешская Пчела», гдѣ работали мо-
лодыя, энергичныя литературныя силы. По смерти Неѣдлаго, Челя-
ковсий былъ приглашенъ на каѳедру чешскаго языка въ пражскомъ
университетѣ и вскорѣ сдѣлался любимцемъ своихъ слушателей; но
на этомъ мѣстѣ онъ пробылъ недолго. Во время польскаго возстанія
1830—31 гг. онъ былъ вообще на сторонѣ Россіи; но какъ патріотъ
 панславистъ, онъ не могъ не желать, чтобы роксвой вопросъ былъ
рѣшенъ болѣе сообразно съ духомъ славянскаго единенія, и пе могъ
помириться съ финаломъ польской драмы. Въ «Пражскихъ Новинахъ»
онъ напечаталъ статью, гдѣ образъ дѣйствій императора Николая по
отношенію къ Польшѣ сравнивался съ образомъ дѣйствій татарскихъ
хановъ по отношенію къ покореннымъ русскимъ князьямъ. Русское
посольство въ Вѣнѣ обидѣлось этимъ сравненіемъ, и Челяковскій ли-
шился каѳедры и редакторства. Горечь, наполнявшая его сердце,
скала исхода въ желчной эпиграммѣ и сатирѣ...

Нѣсколько лѣтъ послѣ этого онъ прожилъ въ Прагѣ, въ большой
нуждѣ, занимаясь литературой, переводами, собираніемъ матеріаловъ
для чешскаго этимологическаго словаря и пр. Наконецъ, въ 1842 г.
его пригласили па славянскую каѳедру въ Бреслазль, откуда, черезъ
семъ лѣтъ, онъ получилъ возможность перейти въ пражскій универ-
ситетъ. Съ этого времени исключительнымъ предметомъ его занятій
сдѣлалась славянская филологія; въ числѣ трудовъ, посвященныхъ
имъ этому предмету, самое важное мѣсто занимаютъ «Чтенія о сла-
вянской сравнительной грамматикѣ», изданныя уже послѣ его смерти,
въ 1852 году.

Поэзія Колара и Челяковскаго быстро пріобрѣла широкую попу-
лярность. Чешское дворянство, большею частью уже онѣмеченное и
лишенное историческихъ воспоминаній, не понимало того восторга, съ
какимъ простой народъ заучивалъ наизусть и пѣлъ патріотическія
пѣсни поэтовъ возрожденія. Въ числѣ бѣдныхъ, обремененныхъ на-
логами земледѣльцевъ нашлось немало людей, которые отказывали
собѣ въ самомъ необходимомъ, лишь бы дать своимъ дѣтямъ возмож-
ность пройти гимназическій и университетскій курсъ; изъ этой среды
вышло много замѣчательныхъ дѣятелей, упрочившихъ торжество этой
мирной національной революціи. Австрійское правительство встрево-
жилось; начались цензурныя строгости и среслѣдовішія чеъіскихч.
патріотовъ, которые, съ своей стороны, заявляли готовность идти въ
бой противъ общеславянскаго врага и старались подогрѣвать націо-
нальную антипатію къ нѣмцамъ. Практически эти боевые порывы
сводились, впрочемъ къ очень умѣреннымъ результатамъ, и нѣмецкое
вліяніе какъ въ наукѣ и литературѣ, такъ и въ жизни, все-таки,
оставалось преобладающимъ. Оно сказалось и на замѣчательнѣйшихъ
трудахъ чешскихъ ученыхъ того времени, которые часто писали по-
нѣмецки. Таковъ былъ, напр., недюжинный поэтъ и трудолюбивый
археологъ, Янъ Зразамъ Воцель(1803—1871), редакторъ «Часописи»
Чешскаго Музея и профессоръ пражскаго университета, авторъ эпи-
ческихъ Поэмъ «Пшемысловцы», «Мечъ и Чаша» (изъ эпохи гуссит-
скихъ войнъ) и «Лабиринтъ Славы». Ему принадлежитъ мнсго важ-
ныхъ изслѣдованій по чешской археологіи, изъ которыхъ самое замѣ-
чательное «Первыя времена чешской земли» (Ргаѵёк хепгё сезкё).

Литература дѣлала съ каждымъ днемъ болѣе замѣтные успѣхи.
Постоянно прибывали свѣжія силы, новыя имена выступали на сцену.
Душою новаго литературнаго Движенія былъ Іосифъ Наставъ Ты ль
(1808—1856), много содѣйствовавшій пробужденію національнаго со-
знанія въ чешской публикѣ. Онъ ввелъ въ литературу легкій белле-
тристическій слогъ и первый поставилъ чешскую прозу на естествен-
ный путь живой разговорной рѣчи. Онъ писалъ преимущественно для
театра, и также былъ авторомъ многихъ историческихъ романовъ и
пи’Ьстей въ седплгнтал.по-пятвіэтичоскомч духѣ; нерѣдко онъ-до-
іодилъ вт> этомъ папрасмоніи до крайности и, оставивъ почву исто-
ріи, принимался изображать какую-то идеальную жизнь, неловко
придуманную, характеры, при данныхъ условіяхъ невозможные,—и
все это, смоченное водянистыми слезами о бѣдной Чехіи, выдавалось
за картины изъ чешскаго быта. Таковъ отзывъ о немъ позднѣйшей
чешской критики, которая, вообще, отнеслась къ нему очень строго,
забывая, что въ то время, когда писалъ Тылъ, и для тсй публики,
хоторую снъ имѣлъ въ виду, другое чтеніе едва ли пришлось бы
по вкусу. Впослѣдствіи, когда публика болѣе созрѣла, произведенія
Тыла, конечно, перестали удовлетворять ее, и она обратилась къ
другимъ писателямъ, которые шли по его же слѣдамъ. но избѣгали
ею ошибокъ.

Въ числѣ выдающихся дѣятелей новой чешской поэзіи видное
мѣсто занимаетъ молодой и рано умершій поэтъ Карлъ Игнатій Маха
(1810—1836), сынъ простого мельника. Онъ началъ съ переводовъ
балладъ Шиллера и Вальтеръ Скотта, и въ оригинальныхъ своихъ
произведеніяхъ явился первымъ представителемъ байронизма въ
чешяюй лич'гра'прѣ. Лучшимъ изъ этихъ ясоизвсденій считается
романтическая поэма «Май», гдѣ авторъ имѣлъ цѣлью представитъ
противоположность духа природы съ духомъ человѣка. Онъ выбираетъ
ди. этого моментъ возрожденія природы—май, и па птомг. свѣтломъ
фонѣ рисуетъ мрачную картину дули молодого человѣка, который
убилъ своего отца, узнавъ въ немъ соперника въ своей любви, и въ
тюрьмѣ, наканунѣ казни, не чувствуетъ никакихъ угрызеній совѣсти.
Этотъ сюжетъ переданъ въ рядѣ живописныхъ и оригинальныхъ
картинъ, доказывающихъ, что молодой поэтъ обладалъ недюжиннымъ
талантомъ.

Другіе поэты, какъ напр. Рубешъ, Іосифъ Коларъ, Клицпера,
дѣйствовали преимущественно въ патріотическомъ направленіи и,
между дрочимъ, Обогатили чешскую литературу переводами изъ гро-
шъ литературъ европейскихъ и славянскихъ. Нѣкоторые изъ этихъ
яодтовъ впос-ѣдствіи съ успѣхомъ занялись исторіей, этнографіей и
археологіей. Такзвъ былъ, напр. Коубелъ, профессоръ чешскаго
языка и литературы, и въ особенности Карлъ Яромиръ Эрбенъ
(1811—1870), архиваріусъ города Праги, ревностный собиратель чеш-
скихъ народныхъ пѣсепъ и преданій, послужившихъ ему матеріаломъ
для замѣчательной въ поэтическомъ отношеніи книги балладъ, подъ
заглавіемъ «Вѣнокъ» (Куіісе) изъ народныхъ разсказовъ. Какъ исто-
рикъ и археологъ, онъ занимался изданіемъ старыхъ актовъ и лите-
ратурныхъ памятниковъ, а также изученіемъ славянской миѳологіи;
энъ перевелъ съ русскаго «Повѣсть временныхъ лѣтъ» и «Слово о
полку Псаревѣ', и много ал'отился о духовномъ сближеніи чешскаго
парода съ другими славянскими племенами.

Наряду съ поэзіей въ тѣсномъ смыслѣ слова развивались, мало по
налу, театръ и особенно беллетристика: историческій и современный
романъ, повѣсть, очерки народной жизни. Наиболѣе плодовитыми и
талантливыми дѣятелями въ этой области были упомянутый уже
Тылъ, историкъ чешской литературы Карлъ Сабина, Прокопъ Хо-
холушекъ («Храмовники въ Чехіи», «Дворъкороля Вацлава», «Югъ»
и др.) и въ особенности Вожена Нѣмцсва(1820—1862), написавшая
рядъ чрезвычайно поэтическихъ и ьадушовннтъ раы.казооъ изъ
народнаго быта.

Журналистика чешская достигла довольно значительной степени
наканунѣ и во время революціонныхъ событій 1848 года; но послѣ-
довавшая затѣмъ реакція снова придушила ее. Замѣчательнѣйшимъ
публицистомъ этого времени былъ Карлъ Гавличекъ (Вотоѵзку,
1821—66). Проживъ два года въ Москвѣ, въ кругу нашихъ славяно-
филовъ 40-хъ годовъ, онъ возвратился въ Праі-у съ запасомъ реаль-
ныхъ знаній о положеніи дѣлъ въ Россіи и съ окрѣпшею ненавистью
къ насилію и произволу; статьями о Россіи онъ и началъ свою ли-
тературную дѣятельность. Съ 1846 года онъ сдѣлался редакторомъ
«Пражскихъ Новинъ», и въ короткое время успѣлъ пріобрѣсти гро-
мадную популярность. Въ событіяхъ 1848—49 г. онъ принялъ дѣя
тельное участіе, и основалъ въ это время новую газету «Народныя
Новины», имѣвшую весьма большое значеніе и вліяніе въ чешскомъ
обществѣ. Съ наступленіемъ реакціи австрійское правительство на-
чало преслѣдовать Гавличка; его изданія были запрещены, и въ
1851 г. онъ былъ сосланъ въ Брюссель, въ Тиролѣ. Тамъ онъ напи-
салъ знаменитыя «Тирольскія элегіи»—юмористическое изображеніе
своеге ареста и ссылки, извѣстное и въ русскихъ кереводахъ. Въ
ссылкѣ онъ тяжко захворалъ, и ему было позволено ѣхать на чешскія
минеральныя воды; но въ Прагу онъ вернулся лишь наканунѣ своей
смерти. «Гавличекъ, говоритъ г. Пыпинъ, въ короткій періодъ своей
дѣятаа нести сдѣлалъ очень много для политическаго воспитанія чеш-
скаго общества; его ясный умъ, простота пониманія и изложенія,
остроуміе и юморъ давали ему большое вліяніе на массу, и его дѣя-
тельность тѣмъ замѣчательнѣе исторически, что въ его пониманіи
было много здраваго практическаго смысла, который удалялъ его
отъ мечтательнаго фантазерства. Онъ принадлежалъ еще къ пансла-
вистской школѣ, ко цѣнилъ панславизмъ только въ той степени,
васкілпо сігь монетъ приносить дѣйг.гвпгсльпую, настояіцую шыьяу.
не стѣсняя частнаго развитія племенъ».

1848 годъ показалъ, что усилія тружениковъ наукъ и хитлр»-
турныхъ дѣятелей были не безплодны. Чешскій народъ поднялъ го-
лову и потребовалъ возвращенія принадлежащихъ ему политическихъ
грязъ. Бомбардированіе Праги и осадное положеніе, провозглашенное
австрійскимъ правительствомъ, придушили ня время этотъ голосъ, и
наступило десятилѣтіе тяжелаго полицейскаго гнета. Но работа про-
должалась, принявъ нѣсколько иное направленіе. Прежній востор-
женный патріотизмъ съ его панславянскими мечтаніями уступилъ
мѣсто болѣе трезвой, практической работѣ. Съ этого времени главное
содержаніе литературы составляетъ масса трудовъ, имѣющихъ цѣлью
передать чешскому народу результаты, достигнутые во всѣх-ь отрас-
ляхъ знанія. Продолжая самостоятельную разработку вопросовъ, ка-
сающихся непосредственно чешскаго края и отчасти всего славянскаго
міра, чешскіе писатели, повидимому, поставили себѣ задачею осво-
бодить чешскій народъ отъ подчиненности нѣмцамъ въ умственномъ
отнопеніи; и хотя эта цѣль далеко еще не достигнута, однако, бла-
годаря дружнымъ усиліямъ инѵго<гислепнылъ лѣятелсй, чешская
наука и литература поставлены па довольно значительную высоту,
и чешская народность, которую 60 лѣтъ гому назадъ лучшій ея
представитель, Добровскій. считалъ погибшею, стала политическою
силою, съ которою необходимо считаться. Этому много содѣйствовала
также и та доля политической и гражданской свободы, какою пользуются
австрійскіе славяне по конституціи 1860 года и которая, со временемъ,
должна привести ихъ къ полной равноправности съ политически
тхтсдствуніггимъ въ имперіи нѣмепкимъ влекентомъ.

Съ начала 60-хъ годовъ развивается чешская журналистика,
очень богатая и разнообразная; политическая публицистика дѣлаетъ
быстрые и значительные успѣхи. Въ этой области руководящая роль
принадлежала Палацкому и Ригеру, который, по смерти знаменитаго
исторіографа, сдѣлался, такъ сказать оффиціальнымъ вождемъ чеш-
скаго народа. Фрінтишекъ Ладиславъ Ригеръ (р. 1818) еще въ
молодости принималъ дѣятельное участіе въ литературномъ развитіи
родного языка. Онъ основалъ общество, по примѣру котораго стали
возникать и другія подобныя, въ которыхъ члены принимались подъ
условіемъ не говорить ни на какомъ языкѣ, кромѣ чешскаго. Учреж-
деніе этихъ обществъ вызвало цѣлую бурю на голову Ригера; но
борьба съ правительствомъ только сильнѣе возбуждала его къ дѣятель-
ности, и онъ поставилъ на своемъ: общества не были уничтожены.
Потерпѣвъ пораженіе по этому дѣлу, австрійское министерство обвинило
Ригера въ политическомъ преступленіи и арестовало его; но по суду
онъ былъ оправданъ, и еще съ большею энергіею сталъ продолжать
спою пропаганду, заботясь объ устройствѣ народныхъ читаленъ,
библіотекъ, театра и пр. Въ 1860 г. избраніе Ригера членомъ чеш-
скаго сейма я вѣнскаго рейхсрата расширило его политическую дѣя-
тельность Какъ писатель, онъ пользуется извѣстностью преимуще-
ственно въ журналистикѣ. Ему же принадлежитъ починъ и исполненіе
весьма замѣчательнаго чешскаго энциклопедическаго словаря (Зіоѵпік
Халену), надъ составленіемъ котораго трудилось очень много чеш-
скихъ и инославянскихъ ученыхъ и литераторовъ, и въ которомъ съ
особенною подробностью и обстоятельностью разработаны статьи,
касающіяся славянства.

Въ научной литературѣ въ продолженіе послѣднихъ десятилѣтій
почетное мѣсто заняли имена изслѣдователей чешской и вообще
славянской филологіи, археологіи, исторіи в этнографіи. Надъ разра-
боткой различныхъ вопросовъ чешской старины съ особеннымъ успѣхомъ
трудились, и еще продолжаютъ трудиться Вацлавъ Тсмекъ(р. 1818),
авторъ исторіи Праги и пражскаго университета; Антонинъ Гивдели
(р. 1829), извѣстный своею «Исторіею Чешскихъ Братьевъ», «Исторіею
чешскаго возстанія 1618 года» и многими изслѣдованіями по частнымъ
вопросамъ; историкъ Моравіи Винценцъ Брандль, и др. Въ области
исторіи литературы пріобрѣли извѣстность Алоизъ Шембера, Іосифъ
Иречекъ, издатель памятниковъ старой чешской литературы, Вацлавъ
Нѳбескій и др.

Новѣйшая чешская поэзія, подъ вліяніемъ европейской, и въ
особенности нѣмецкой и французской, оставила прежній національный
путь и стала стремиться усвоить общечеловѣческое содержаніе. Не
смотря на талантливость молодыхъ поэтовъ, эти попытки далеко не
всегда могутъ назваться удачными, и часто сообщаютъ ихъ произве-
деніямъ характеръ неопредѣленной расплывчатости. Во главѣ этой
новой школы стоитъ Витезславъ Галекъ (1835—1874), поэтъ, отли-
вающійся преимущественно совершенствомъ формъ, изяществомъ стиха
и звучностью риѳмы. Онъ выступилъ на литературное поприще съ
романтическою поэмою «Альфредъ», въ стилѣ Махи и Вайрона, встрѣ-
ченной публикою очень есчувственно. Затѣмъ онъ издалъ сборникъ
лирическихъ стихотвореній («Вечернія пѣсни»), нѣсколько драмъ
(«Царевичъ Алексѣй», «Король Вукашинъ» и др.) и рядъ поэмъ,
особенно цѣнимыхъ чешскою критикою. Въ прозѣ онъ писалъ не-
большіе разсказы изъ народнаго быта, принадлежащіе къ лучшимъ
его произведеніямъ.

Другимъ выдающимся дѣятелемъ этой школы является Янъ Нё-
руда (р. 1834), выступающій энергичнымъ защитникомъ правъ того
общества, къ которому онъ принадлежитъ и принадлежностью къ ко-
торому онъ гордится. Первыя его стихотворенія явились подъ общимъ
заглавіемъ «Могильные цвѣты». Содержаніе ихъ характеризуется
однимъ критикомъ, какъ «Тоска по родинѣ идеальной на родинѣ дѣй-
«витальной». Изъ егс поэмъ особенно замѣчательны «Симеонъ Лок-
вицкій» и «Дикая мелодія». Первая представляетъ разсказъ о мучѳ-
ніяхі чешскаго поэта ХѴП вѣка,—разсказъ, полный. ужасающихъ
подробностей и смѣлыхъ политическихъ намековъ. Симеонъ Ломниц-
кій, послѣ злополучной Бѣлогорской битвы, навлекъ на себя преслѣ-
дованіе за свои шшсгическія сочиненія, былъ подвергнуть жестокимъ
читкамъ и, лишенный зрѣнія, провелъ остатокъ своихъ дней, прося
влсстыню на пражскомъ мосту. «Дикая мелодія»—это поэтическая
иртиня приключеній и трагической смерти съумасшедшаго музы
мята, странствующаго въ дикой, пустынной мѣстности. Лучшимъ
произведеніемъ Неруды считается трагедія «Франческа ди Римини»,
къ которой онъ, не смотря на общеизвѣстность сюжета, сумѣлъ
остаться вполнѣ оригинальнымъ. Онъ написалъ также много мелкихъ
пьесъ для театра, фельетоновъ изъ общественной жизни и т. д.

Въ послѣднее время обращаетъ на себя общее вниманіе молодой
поэтъ, котораго чешская критика смѣло провозглашаетъ геніальнымъ.
Эю—Эмиль Богушъ Фрида, болѣе извѣстный подъ псевдонимомъ
Ярослава Вёрхлицкаго (ѴгсЫіску, р. 1863) Въ короткое время окъ
издалъ цѣлый рядъ сборниковъ своихъ стихотвореній,—лирическихъ
и эпическихъ, а также и переводовъ изъ Гюго, Леопарди и Данте.
Ео при всей даровитости Вёрхлицкаго, его поэзія страдаетъ именно
эѣкъ недостаткомъ, который, какъ мы говорили выше, составляетъ,
болѣе или менѣе, общее свойство новѣйшихъ чешскихъ поэтовъ,—
чрезмѣрной неопредѣленностью и отвлеченностью.

Беллетристикѣ въ послѣднее иремя особенно посчастливилось въ
чешской литературѣ, гдѣ романъ и повѣсть имѣютъ многочисленныхъ
и даровитыхъ представителей. Наибольшею оригинальностью и свѣ-
жестью этлисяются произведенія, имѣющія Ередтетокъ народную
жизнь. Самое выдающееся мѣсто среди писателей этого разряда за-
виваетъ Іоганна Мужакова (псевд Каролина Свѣтлая, р. 1830), ко-
торую чешская критика ставитъ выше Вожены Нѣмцовой. Въ об-
мети историческаго романа особенной извѣстностью пользуется Вац-
лавъ Волчекъ (Ѵ!сек); онъ же извѣстенъ и какъ авторъ романовъ
изъ современной жизни («Лавровый вѣнокъ» и др.). Женщина-поэтъ
Елизавета Красногорская пріобрѣла репутацію хорошей новеллистки;
сна же была редакторомъ газеты «Женскіе Листы» гдѣ ей принадле-
житъ немало статей о литературѣ, музыкѣ, женскомъ вопросѣ, и пр.
Изъ писателей легкаго жанра особенной популярностью пользуется
Сватоплукъ Чехъ, какъ веселый и остроумный разсказчикъ.

Такимъ образомъ, чешская литература, еще очень юная, успѣла
уже занять видное мѣсто среди славянскихъ литературъ и, въ нѣко-
торыхъ отношеніяхъ, даже стать наравнѣ съ наиболѣе богатыми изъ
еихъ—польскою и русскою. Нѣтъ сомнѣнія, что при существованіи
нынѣшнихъ благопріятныхъ условій для ея развитія она пріобрѣтетъ
и большую солидность, и бблыпее значеніе, въ славянскомъ мірѣ.

Параллельно съ чешской литературой стала развиваться, съ пер-
выхъ десятилѣтій нынѣшняго вѣха, литература близкаго къ чехамъ
по языку и географическому положенію племени—словаковъ *). Рано
попавши подъ власть венгровъ, словаки и до настоящаго времени не
перестаютъ вести съ ними борьбу за свою національную самостоя-
тельность: эта борьба, главнымъ образомъ, и вызвала словенское воз-
рожденіе. Въ XV столѣтіи среди словаковъ распространилось и пу-
стило глубокіе корки гусситстзо съ богослуженіемъ на чешскомъ языкѣ,
замѣнившееся впослѣдствіи протестантствомъ; такимъ образовъ, само
собою установилось церковное и литературное общеніе словаковъ съ
чехами. Еще болѣе распространился чешскій книжный языкъ въ Сло-
венской землѣ послѣ Бѣлогорской битвы, когда сюда нахлынула
толпа эмигрантовъ, въ особенности—чешскихъ братьевъ, которые стали
заводить здѣсь школы, типографіи и пр. Развившаяся такимъ обра-
зомъ довольно скудная литература представляетъ какъ бы непосред-
ственное продолженіе чешской, заглохшей съ половины ХѴП столѣ-
тія. Содержаніе ея было почти исключительно лротестантски-піетисти-
ческое, и только во второй половинѣ прошлаго вѣка,—также подъ
непосредственнымъ вліяніемъ чеховъ,—мало по налу выступаютъ инте-
ресы научные, историческіе и этпогпафическіе.

Лятературпаг обработка собственно словенскаго языка ‘'ыла на-
чата лишь въ ХѴІГІ столѣтіи писдтелями-католиками, которые въ
своей благочестивой ревности считали чешскій языкъ еретическимъ и
желали оградить отъ него свою правовѣрную паству. Это побудило
ихъ обратиться къ народному говору и дать ему грамматическую,
книжную формулировку. Католическіе патеры занялись составленіемъ
словенской грамматики, словаря, проповѣдей и душеспасительныхъ
книжекъ; они же были и первыми словенскими поэтами. Первое круп-
ное явленіе словенской письменности составляютъ грамматическіе
труды Бернолака (уы. 1813) и стихотворенія Яна Голаго (ум. 1849).
Ихъ значеніе въ словенской литературѣ можетъ быть нѣсколько упо-
доблено значенію въ литературѣ сербской филологическихъ трудовъ
Вука и поэтическихъ опытовъ Милутиновича. Разница только въ
томъ, что Вукъ обнялъ сербскій языкъ вс всѣхъ его раэнѣтвле
ніяхъ и изъ ихъ сравненія извлекъ норму сербскаго литературнаго

*) Си. Лад. Пи я а, Очсрвъ пилитич в литер исторіи слэмвовъ за послѣди» сто
лѣтъ, въ „Сламншокъ Сборникѣ1*, т. I (1876) и II (1877).
языка, между тѣмъ какъ Бернолакъ ограничился одною западною
вѣтвью словенскаго племени, вслѣдствіе чего установленный имъ спо-
собъ писанія, получившій названіе «бернолачины», вышелъ односто-
роннимъ и недостаточнымъ. Голый, католическій священникъ, авторъ
эпическихъ поэмъ «Святополкъ», «Кирилло-Меоодіада», и «Слава»,
проявилъ въ нихъ большой талантъ и одушевленіе, но не былъ сво-
боденъ отъ пристрастія къ всевдэ-классичсской напыщенности, нѣко-
торой ходульности и холодности, въ родѣ нашего Хераскова, чтб,
разумѣется, мало соотвѣтствовало новымъ поэтическимъ вкусамъ и
потребностямъ.’Какъ бы то ни было, Голый далъ первый толчекъ
словенской литературѣ, справедливо считающей его своимъ отцомъ и
основателемъ. Въ его поэзіи господствуетъ тотъ мечтательно-патріо-
тическій тонъ, которымъ отличаются лрсизведевія почта всѣхъ пер-
выхъ дѣятелей славянскаго возрожденія и который съ особенною
силою выразился въ пѣсняхъ другого словака. Колара. Для Голаго,
какъ и для Колара, славяне—дѣти Славы, которая съ материнскою
скорбью оплакиваетъ ихъ разрозненность и ихъ порабощеніе злымъ
недругомъ —нѣмцемъ. Такимъ образомъ, Голый явился поэтомъ совер-
шенно національнымъ, и своими произведеніями обратилъ на словен-
скую литературу вниманіе всѣхъ славянскихъ патріотовъ.

Какъ писатели католическіе старались установить для словаковъ
особый литературный языкъ, такъ, съ другой стороны, писатели про-
тестантскіе всего болѣе заботились о литературномъ единеніи съ че-
хами, считая словенскій народъ нераздѣльною составною частью чеш-
скаго племени- Среди этихъ писателей было немало дѣятелей весьма
почтенныхъ и замѣчательныхъ; во главѣ ихъ стоятъ Коларъ и Ша-
фарикъ, оба словаки по происхожденію, но оба не признавшіе воз-
можности существованія отдѣльной словенской литературы. Труды
этахъ писателей особенно содѣйствовали возбужденію у словаковъ на-
роднаго чувства и идеальнаго, панславянскаго патріотизма. Съ поло-
вины тридцатыхъ годовъ нынѣшняго столѣтія, когда каждая славян-
ская народность стала стремиться къ заявленію своей индивидуаль-
ности, и протестантскіе писатели, наравнѣ съ католическими, начи-
наютъ обращаться къ чисто-народному языку, подъ вліяніемъ особен-
наго національнаго оживленія и желанія дать отпоръ усилившейся
въ это время мадьяризаціи. Въ 1834 г. словенскій патріотъ Мартинъ
Гамульякъ основалъ въ Пеплѣ общество для разработки народнаго
языка и литературы. Это общество было встрѣчено съ большимъ со-
чувствіемъ, и по его примѣру стали организоваться подобные же
кружки, преимущественно среди университетской молодежи. Старанія
мадьяръ подавитъ это движеніе еще болѣе разжигали ревность сло-
венскихъ патріотовъ; съ 40-хъ годовъ въ Словенской землѣ начи-

ІѵХСБІЦАІ исторіи ЛИТЕРАТУРЫ.—т. ш.	10
нается болѣе оживленная литературная дѣятельность, является новая
литературная школа, основателемъ которой былъ знаменитый Люде-
вить ІПтуръ (1815—1856), политикъ, поятъ, ученый и публицистъ.
Воспитанникъ и впослѣдствіи преподаватель пресбургскаго евангели-
ческаго лицея, откуда вышли многіе знаменитые славянскіе дѣятели,
Штуръ былъ ревностнымъ членомъ словенскаго литературнаго общества
и новаго, основавшагося въ 1844 году, патріотическаго кружка
«Татринъ». Здѣсь онъ издалъ два первыя свои сочиненія (на нѣмец-
комъ языкѣ) въ защиту словенской народности: «Жалобы и сѣтова-
нія словаковъ на притязанія мадьяръ» и «Девятнадцатый вѣкъ и
мадьярство». Бъ 1845 г., послѣ долгихъ хлопотъ и затрудненій,
Штуръ добился позволенія издавать политическую газету «Народныя
Словенскія Новины», которая имѣла огромное значеніе для патріоти-
ческаго возрожденія словаковъ. Вскорѣ затѣмъ началась и полити-
ческая дѣятельность Штура; онъ явился членомъ венгерскаго сейма
и принялъ горячее участіе во всѣхъ значительныхъ преніяхъ, что
крайне не нравилось мадьярамъ. Въ 1848 году онъ, вмѣстѣ съ дру-
гими представителями отъ славянъ, населяющихъ Австрію, отпра-
вился въ Вѣну хлопотать о правахъ для своего народа; но зозвра-
гивпіись на родину, долженъ былъ бѣайать, чтобы спасти свою жизнь
отъ разсвирѣпѣвшихъ мадьяръ, котсрые не мотли простить ему его
патріотическихъ стремленій къ независимости. Въ Вѣнѣ окъ сформи-
ровалъ отрядъ словенскихъ волонтеровъ и во главѣ ихъ принялъ
участіе въ войнѣ съ мадьярами.

Своею литературною, въ особенности журнальною, дѣятельностью
Штуръ окончательно упрочилъ книжныя права словенскаго нарѣчія.
Со стороны чеховъ это вызвало бурную полемику, въ которой при-
вяла участіе даже цѣлая корпорація Чешскаго Музея, доказывавшая
необходимость сохраненія чешско-словенскаго единства; но литератур-
ный расколъ съ этого времени только продолжалъ усиливаться, и сло-
ваки все горячѣе и горячѣе отстаивали свою національную и ли-
тературную особность.

Въ 1853 году Штуръ издалъ книжку своихъ стихотвореній «За-
пѣвы и Пѣсни» и небольшое сочиненіе, на че га скокъ языкѣ, «О на-
родныхъ пѣсняхъ и былинахъ славянскихъ племенъ». Третье его со-
чиненіе осталось послѣ его смерти въ нѣмецкой рукописи, и явилось
въ свѣтъ только въ 1867 году, въ русскомъ переводѣ В. И. Даман-
скаго, подъ заглавіемъ «Славянство и міръ будущаго, посланіе сла-
вянамъ съ береговъ Дуная». Здѣсь Штуръ является выразителемъ
панславистскихъ идей, очень близкихъ къ ученію русскаго славяно-
фильства, и горячимъ защитникомъ всеславянскаго литературнаго
единенія.
ТПтурт, какъ начинатель новаго литературнаго и націоиально-
патгіотическаго движенія, соединялъ вокругъ себя цѣлый кружокъ
людей, проникнутыхъ тѣми же цѣлями и обладавшихъ болѣе или
менѣе значительнымъ талантомъ. Таковы были Іосифъ Гурбанъ, Ми-
хаилъ Годжа, Само Халупка, Андрей Сладковичъ и др. Іосифъ Гур-
банъ (р, 1817) особенно извѣстенъ, какъ издатель альманаха «Питра»
и журнала «Йіоѵегзкіэ РоЫабі», въ которомъ., между прочимъ, онъ
помѣстилъ свою обширную статью о словенской литературѣ; въ со-
бытіяхъ 1848—49 г. онъ игралъ, замѣчательную роль народнаго ора-
тора и предводителя. Политическая программа Гурбана и его друзей,
Штура и Годжи, заключалась въ томъ, что они, въ предвидѣніи
враждебнаго столкновенія венгровъ с.ъ австрійской династіей, вошли
въ сношенія съ чешскими и южно-славянскими патріотами в органи-
зовали возстаніе славянъ въ смыслѣ поддержанія габсбургскаго дома
и въ надеждѣ пріобрѣсти своему народу обезпеченіе національной
независимости и политическихъ правъ Въ этомъ они, какъ извѣстно,
жестоко ошиблись, такъ какъ династія, вмѣсто того, чтобы поддер-
жать національныя стремленія словаковъ и другихъ союзныхъ съ
ними славянскихъ племенъ, предала ихъ, въ концѣ концовъ, на жертву
тѣмъ же мадьярамъ Само (Самуилъ) Халупка (р. 1812) пользуется
большою популярностью у словаковъ, какъ патріотическій поэтъ: еще
болѣе популяренъ Андрей Слйдковичъ (Браксаторисъ, 1820—72),
авторъ національнаго эпоса «Детванъ» и множества стихотвореній

Послѣ революціонной бури 1848 -49 г. наступило общее затишь-1
и реакція, отъ которой въ особенности пострадали словаки, угнетае-
мые мадьярами. Новое движеніе могло начаться только въ 60-хъ го-
дахъ, когда, стараніями словенскихъ патріотовъ, была основана (1863)
Матица. Наиболѣе ревностными дѣятелями ея явились епископъ
Мойзесъ и журналисты Янъ Францисци и Паулини Тотъ; послѣдній
извѣстенъ также, какъ даровитый разсказчикъ. Матица, какъ един-
ственный центръ національно-литературныхъ интересовъ, соединила
въ себѣ всѣ наличныя силы словенской интеллигенціи. Ез ея средства
издавался журналъ «Беіоріз», въ которомъ печатались статьи, посвя-
щенныя исторіи и этнографіи словаковъ; при содѣйствіи ея же чле-
новъ начала развиваться словенская журналистика, и основались три
гимназіи съ преподаваніемъ на народномъ языкѣ. Но мадьяры от-
неслись къ этому движенію крайне неблагопріятно; панславизмъ сло-
ваковъ и ихъ стремленія добыть себѣ національныя права сноса вы-
звалъ сильную реакцію, и въ 1874 году были закрыты сначала сло-
венскія гимназіи, а потомъ и Матнпа. Такимъ образомъ, грубое на-
силіе снова подавило скудные зачатки словенской литературы и на-
ціенальнаго развитія; но словенскіе патріоты, все-таки, еще находятъ
возможнымъ не оставлять своего дѣла и, время отъ времени, заявляютъ
свои литературныя права. Борьба за существованіе представляется
для словаковъ, въ настоящее время, очень тяжелой, но едвагли без-
надежной; очень можетъ быть, что съ измѣненіемъ нынѣшнихъ труд-
ныхъ обстоятельствъ ослабите» сковывающій словаковъ политическій
гнетъ, и они получатъ хоть нѣкоторую возможность снова стать на
поги;—скорѣе всего можетъ это случиться въ союзѣ съ чехами, какъ
наиболѣе близкимъ къ нимъ изъ славянскихъ пдомепъ.

Бъ гораздо болѣе беэпг.дежноиь положеніи находится ничтожный
но численности и совсѣмъ затерявшійся среди нѣмцевъ обломокъ сла-
вянскаго племени—ссрбы-лужичане. населяющіе, въ количествѣ нѳ
болѣе 136,000 человѣкъ, часть Саксоніи и Бранденбурга. Но и это
маленькое племя выказало, начиная съ 30-хъ годовъ нынѣшняго сто-
лѣтія, замѣчательную заботливость о сохраненіи своего языка и на-
родности; и на этей, повидимому, совсѣмъ безнадежной почвѣ, славян-
ская идея, въ короткій промежутокъ нѣсколькихъ десятилѣтій, сдѣ-
лала неожиданные, но несомнѣнные успѣхи. Бѣдный народецъ, раско-
лотый на части въ отношеніяхъ какъ политическомъ (Пруссія и Сак-
сонія), такъ и въ религіозномъ (протестанты и католики) и въ діа-
лектическомъ (нижне-и верхне-лужицкое нарѣчія), положилъ основа-
ніе литературному языку, создалъ свою письменность, поэзію, науку,—
и все это въ размѣрахъ хотя очень скромныхъ п элементарныхъ, но
довольно значительныхъ въ сравненіи съ количествомъ наличныхъ
силъ народности.

Первые начатки лужицкой письменности были положены въ пе-
ріодъ реформаціи переводами св. писанія и церковныхъ книгъ, пѣ-
сенъ, гимновъ, проповѣдей, ит. п.; но собство янс возрожденіе лужиц-
кой народности есть дѣло иызѣгдияго столѣтія и заходится въ тѣсной
связи съ возрожденіемъ славянства западнаго и южнаго. Главными
дѣятелями явились-у лужичанъ протестантскіе пасторы и сельскіе
учителя, патріотическимъ усиліямъ которыхъ сѳрбо-лужицкій языкъ
обязанъ своимъ сохраненіемъ зъ церкви, школѣ и судѣ, такъ какъ
они именно выхлопотали оффиціальное признаніе правъ этого языка.
Центромъ новой литературной дѣятельности сталъ городъ Буддшинъ
(Ваиіяеп), гдѣ въ 1847 г. была основана Матица, существующая и
до сихъ поръ и издавшая немало учебниковъ и книгъ для народнаго
чтенія.

Первыми представителями лужицкаго возрожденія были пасторъ
Андрей Любенскій и адвокатъ д-ръ Фридрихъ Клинъ; они высту-
пили въ роли политическихъ и литературныхъ руководителей своего
народа и сослужили ему немалую службу. Около нихъ сгруппировался
первый лужицкій патріотическій кружокъ, изъ котораго вышли по-
т^мъ дѣятели младшаго поколѣнія, окончательно упрочившіе дѣло
народнаго просвѣщенія. Движеніе мало-по малу распространялось изъ
городовъ въ села, изъ школъ—въ народныя массы, и какъ повсюду
у западнаго и южнаго славянства, получило характеръ демократиче-
скій: обстоятельное изученіе народа, его быта и понятій, языка и
гѣсенъ было положено въ основу народной литературы.

Замѣчательнѣйшимъ представителемъ этой литературы явился
неутомимый писатель Янъ Эрнестъ Смоляръ (по нѣмецки—8сѣша1ег,
р. 1817). Онъ составилъ лужицкую грамматику, словарь, богатое со-
браніе народныхъ пѣеенъ (вмѣстѣ съ Гауптомъ, 1842), издавалъ жур-
имы и газеты, писалъ по-лужицки и по-нѣмецки статьи историческія,
этнографическія и политическія въ защиту своей народности, много
переводилъ и т. д. Къ нему примыкаютъ поэтъ Андрей Зейлеръ;
журналистъ Янъ Петръ Іорданъ, издававшій въ Лейпцигѣ «ЗІаѵізсЬе
ІнЬгЬйсЬег» и въ Будишинѣ—лужицкую еженедѣльную газету; като-
лическій священникъ Михаилъ Горникъ (р. 1833), одинъ изъ луч
пыхъ знатоковъ лужицкой народности и ея исторіи, издавшій много
дешевыхъ народныхъ книгъ и основавшій журналъ «Лужичанинъ»,
поэтъ и беллетристъ д-ръ Пфуль, и др. Всѣ эти лица работали и
работаютъ собственно для верхнихъ лужичанъ; положеніе нижнихъ
лужичанъ въ отношеніи къ національной литературѣ и образованности
гораздо безотраднѣе: это малѣйшее изъ славянскихъ племенъ прибли-
жается къ совершенной утратѣ своей національности, и, вѣроятно,
не далеко уже то время, когда нижне-лужицкое нарѣчіе обратится въ
мертвый языкъ, а племя, имъ говорящее, сольется съ окружающимъ
его нѣмецкимъ населеніемъ. Впрочемъ, и среди нижнихъ лужичанъ
началось, лѣтъ тридцать тому назадъ, кое-какое литературное ожив-
леніе,—конечно, въ очень скромныхъ размѣрахъ; все дѣло ограни-
чивается изданіемъ Библіи, религіозныхъ и школьныхъ книжекъ.

Вообще, положеніе лужичанъ- сербовъ таково, что рано или
поздно имъ предстоитъ исчезнуть съ лица земли: широко-разлившееся
нѣмецкое море затопитъ этотъ ничтожный славянскій островокъ, слу-
чайно уцѣлѣвшій остатокъ нѣкогда обширнаго материка. Развившаяся
здѣсь и заботливо поддерживаемая литература въ состояніи удовлет-
ворять шшь самымъ алсмчн тарнымъ потребностямъ народа; а за пре-
дѣлами этихъ потребностей стоитъ богатая, имѣющая всемірное зна -
ченіе, литература и наука нѣмецкая... Другого исхода пока не
предвидится. Тѣ, кто дорожитъ національно - нравственнымъ достоя-
ніемъ своей народности, должны, по мнѣнію г. Пыпипа (Ист, слав. лит.,
стр. 1Э92) «примкнуть къ интересамъ общеславянскимъ»; но въ томъ-
то и бѣда, что эти общеславянскіе интересы далеко еще не выяснены
и не перешли изъ области литературно-политическихъ мечтаній въ
область практическаго дѣла. Будемъ надѣяться, что историческое
развитіе выдвинетъ славянскую солидарность на практическую почву
и устранитъ тѣ препятствія, которыя въ настоящее время мѣшають
этому; но мы сильно опасаемся, что, но малороссійской пословицѣ, -
«пока солнце взойдетъ, роса глаза выѣстъ»...

Иная вошш литература (ІѴ1И—III нв,).

Какъ во всей Европѣ, такъ и въ Польшѣ ХѴІ11 столѣтіе было
вѣкомъ господства въ литературѣ французскаго классицизма и идей
просвѣтительной философіи энциклопедистовъ. Первымъ проводникомъ
этого французскаго вліянія въ польскую литературу была уже упо-
мянутая нами семья Морштыновъ; еще больше значенія имѣли уси-
лившіяся при Лещинскомъ непосредственныя сношенія польскаго об-
щества съ французскимъ, благодаря которымъ въ шляхетской средѣ
утвердилась господствовавшая уже во всей Европѣ парижская мода.
Главными носителями новыхъ идей й самыми замѣчательными дѣя-
телями въ новомъ направленіи являются лица духовнаго сословія, какъ
наиболѣе образованные представители польскаго общества. Ксендзъ
ордена піаристовь, Станиславъ Конарскій, энергично занялся пре-
образованіемъ школъ, стараясь изгонять изъ нихъ іезуитскіе схола-
стическіе пріемы; съ этихь поръ общественное воспитаніе стало все
болѣе и болѣе ускользать изъ рукъ Іисусова ордена. Тотъ же Канар-
скій, при помощи и поддержкѣ другого образованнаго духовнаго лица,
страстнаго библіомана Іосифа Андрея Залускаго, епископа кіевскаго,
издалъ полное собраніе польскихъ закоповъ ^Ѵоіишіпа Ьериш), желая
дать матеріалъ для общественной реорганизаціи, проектъ которой опъ
представилъ въ обширномъ публицистическомъ трудѣ «О лучшемъ
способѣ управленія».

Духовныя же лица являются важнѣйшими представителями по-
этической литературы этого времени. Старая схоластическая піитика
мало-по-малу совсѣмъ уступаетъ мѣсто новому агі роёіідпе, съ его
совершенствамъ формы, изящнымъ, вылощеннымъ стихомъ и блест-
ками игриваго остроумія. Въ это время Польша переживала такую
же эпоху политическаго и общественнаго разложенія, какъ и старая
Франція; старые положительные идеалы были уже разбиты, а новые
еще не опредѣлились; серьезные люди тревожно смотрѣли въ будущее,
легкомысленные—проповѣдывали веселое и беззаботное наслажденіе
настоящимъ, провозглашая своимъ девизомъ «аргёз попа іе <1ё1и§е».
И французы, и поляки въ это время одинаково танцовали на вулка-
нѣ,—и литература обоихъ народовъ представляетъ очень много точекъ
соприкос новенія, какъ здѣсь, такъ и тамъ развивается въ поэзіи или
зычная сатира, или веселая анакреонтическая лирика. Польская
зоззія процвѣтаетъ преимущественно при дворѣ; здѣсь являются важ*
пѣвшіе ея представители—Красицкій, Нарушевичъ, Трембецкій, Вен-
герскій и др.

Первый изъ только что названныхъ писателей, Игнатій Кра-
сидкій (1735 —1801), получилъ воспитаніе у іезуитовъ, а затѣмъ
былъ отправленъ своимъ опекуномъ въ Римъ, гдѣ и вступилъ въ ду-
ховное сословіе. Вернувшись на родину подъ конецъ царствованія
Августа Ш, молодой священникъ сталъ бистро подниматься по сту-
пенямъ церковной іерархіи. Знатнаго рода, ученый и ловкій, осъ
«жгалъ остроуміемъ въ салонахъ польской аристократіи и близко
сошелся съ будущимъ королемъ, Станиславомъ Понятовскимъ. Съ
вступленіемъ послѣдняго на престолъ, Красицкій получилъ сапъ епи-
скопа вармійскаго, съ титуломъ князя священной римской имперіи я
богатыми бенефиціями; молодой князь-спископъ жилъ въ Варшавѣ и
сь увлеченіемъ занимался литературою. По первому раздѣлу Польши
(1772) Варны отошла къ Пруссіи, и Красицкій сдѣлался подданнымъ
Фридриха Великаго. Король-философъ, другъ Вольтера, узналъ и по-
любилъ вармійскаю епископа, стоявшаго наравнѣ съ просвѣтительнымъ
духомъ своего вѣка, и покровительствовалъ ею литературной дѣятель-
ности. Въ это-то время является въ свѣтъ цѣлый рядъ остроумныхъ
и изящныхъ произведеній,—басни, сатиры, цосланія, повѣсти,—ко-
торыя расходились по рукамъ и читались публикою съ величайшею
ладностью. Хорошо знакомый съ классическою древностью, Красицкій
перевелъ сочиненія Плутарха и Лукіана, составилъ и издалъ первую
польскую энциклопедію («2Ьібг міайоиюзсі») и обширное сочиненіе
<0 стихотворствѣ и стихотворцахъ» всѣхъ временъ и народовъ. По-
дражая Вольтеру, онъ пробовалъ свои силы и въ эпической поэзіи,
а записалъ, въ 1782 г., поэму «Хотинская война», въ стилѣ Генріады
и на сюжетъ Вацлава Потоцкаго; но опытъ вышелъ неудачнымъ. За
тэ общее вниманіе обратили на себя шуточныя поэмы Красинекаго:
«Мышеида», основанная на преданіи о миѳическомъ королѣ Попелѣ,
съѣденномъ мышами, и «Монахомахія», гдѣ монахи изображаются въ
стилѣ Вольтера, какъ пьяные и обжорливые развратники и мнимо-
ученые невѣжды. Эта поэма, очень остроумная и колкая, вызвала
Цѣлую бурю; особенно скандально было то, что авторомъ ея былъ
епископъ, князь церкви. Чтобы успокоить взволнованныхъ, Красиц-
ый написалъ «Антимонахомахію», въ которой прежнее произведеніе
оспаривалось и представлялось въ видѣ невинной шутки. Въ нозднѣй-
шихъ своихъ трудахъ, тяготясь риѳмой, онъ выбралъ болѣе свобод-
ную форму прозаическаго романа. 'Гаковы ею, болѣе или менѣе тез»
декціозкыя произведенія: «Исторія», «Приключеніи Николая Досвяд-
чипскагог, «Панъ Подстолій». Въ первомъ изъ нихъ представлены
въ пародіи важнѣйшія событія древней и новой исторіи, во вто-
ромъ — авторъ рисуетъ, во вкусѣ утопій ХѴШ столѣтія, свой
политическій я общественный идеалъ; третье, самое важное и попу-
лярное, имѣетъ цѣлью всесторонне изобразить типъ шляхтича-помѣ-
щикавъ домашнемъ и общественномъ быту. Это былъ, можно сказать,
первый польскій романъ изъ области жанра, чѣмъ и объясняется его
громадный въ свое время успѣхъ.

Другой выдающійся литературный дѣятель этой эпохи, луцкій
епископъ Адамь Нарушевичъ (1733—1796), извѣстенъ какъ очень
плодовитый поэтъ и какъ историкъ. Въ поэзіи онъ является предста-
вителемъ іезуитской манеры, съ ея высокопарнымъ безвкусіемъ и
склонностью къ манегиризму; какъ поэтъ придворный, опъ написалъ
множество стихотвореній въ честь короля и знатныхъ вельможъ,—
стихотвореній, которыя доставили ему въ свое время извѣстность, но
не даютъ ему прави на упоминаніе въ исторіи литературы. Это право-
онъ пріобрѣлъ своими замѣчательными по энергіи и благородству са-
тирами, въ которыхъ оеъ жестоко бичуетъ своихъ современниковъ, —
выродившееся потомство великихъ предковъ,—и предсказываетъ бляв-
кое распаденіе этого гнилого общества, потерявшаго сознаніе необхо-
димости нравственныхъ принцйповъ. По складу ума онъ нѣсколько
напоминаетъ своего русскаго современника, публициста екатеринин-
ской эпохи, кн. №. М. Щербатова, который точно такъ же выставлялъ
жизнь прежнихъ поколѣній урокомъ для настоящаго. Нарушевичъ
яркими красками рисуетъ типы тогдашняго польскаго общества и
приходитъ къ грустному заключенію, что въ этой развратной, свое-
корыстной и ни во что не вѣрующей т олпѣ пѣтъ ни единаго правед-
ника, ради котораго Господь могъ бы помиловать Польшу. Всю вину
такого безотраднаго положенія дѣлъ онъ приписываетъ упадку коро-
левской власти, которая существуетъ только по имени, на дѣлѣ же
не имѣетъ пика кого значенія и авторитета:

„Правленія нигдѣ во вѣкъ не увидать—
говоритъ онъ въ своемъ знаменитомъ стихотвореніи «Голосъ мертве-
цовъ: (т.-е. великихъ предковъ польскаго народа), —

Такого, какъ у насъ, съ такими чудесами;

Безумна та страна, что тамъ ни говори,
Гдѣ вѣнценосцы,—лишь по имени царя...
Ие зцазяъ мы утѣхъ ни мира, ня всйны,
Съ тѣхъ соръ, какъ отъ главы всѣ члены отдѣлились;
Оемнда острый мечъ свой спрятала въ ножны,
Торговля умерла, рабоіа прекратилась,

Солдатъ забылъ войну, король--свой долгъ и санъ,
Панъ на крестьянъ налегъ, священникъ—на карманъ..."
Калъ и Щербатовъ, Нарушѳвичъ усердно занимался исторіей
своего отечества. Король Станиславъ Понятовскій далъ ему возмож-
ность изучать богатые рукописные матеріалы, собранные въ Польшѣ
и заграницей; плодомъ этихъ занятій были семь томовъ «Исторіи на-
рода дольскаго» съ древнѣйшихъ временъ до вступленія на престолъ
дока Ягеллоновъ. Этотъ трудъ, во словамъ историковъ польской ли-
тературы, имѣетъ для Полыни такое же значеніе, какъ для Россіи—
исторія Карамзина: Нарушевачъ критически провѣрилъ источники,
поставилъ рамку для будущихъ изслѣдованій в выработалъ методъ.

Историку начатковъ польскаго государства пришлось дожить и
до предсказаннаго имъ паденія польской политической самостоятель-
ности. Нарушевичъ умеръ въ 1796 г., вскорѣ послѣ окончательнаго
Ідадѣла Яольгги м<.жд> гремя сосѣдними державами.

Современники Нарушевича--'Грѳмбецкій и Венгерскій,—являются
представителями салонной, беззаботно-анакреонтической поэзіи, весе-
лыми эпикурейцами, для которыхъ не существуетъ заботы о завтраш-
немъ днѣ. Каетанъ Венгерскій (1755—1787), остроумный и талант-
хавыЯ придворный Станислава-Августа, нажилъ множество враговъ
своина никого не щадившими эпиграммами, былъ удаленъ отъ двора,
скитался заграницею, проводя жизнь въ игрѣ и веселыхъ попойкахъ,
и умеръ отъ чахотки на 33-мъ году. Онъ прославился въ особенности
своими циническими стихотвореніями, на которыя въ то вгемя во-
обще всѣ были очень падки. Станиславъ Трембецкій (1723—1812),
придворный поэтъ Понятовскаго, былъ человѣкъ свѣтски образован-
ный, лично знакомый со всѣми знаменитостями своего Бременя, ве-
лоій мастеръ стиха, но не имѣлъ никакихъ опредѣленныхъ убѣжде-
ній и, какъ застольный стихотворецъ, готовъ былъ воспѣвать что
угодно, лишь бы это нравилось его покровителямъ. Это былъ типич-
ный представитель того разряда стихотворцевъ-прихлебателей, кото-
рый въ XVIII вѣяѣ отличался особенною многочисленностью. Короля
Станислава онъ сопровождалъ повсюду, и даже въ Петербургъ, куда,
со смерти Екатерины, вызванъ былъ Понятовскій. Здѣсь Трембецкій
гуожвлъ до смерти короля, а затѣмъ жилъ у разныхъ магнатовъ,
услаждая ихъ досуги своими произведеніями.

Въ политической литературѣ послѣднихъ лѣтъ существованія
дольскаго государства особенно выдающееся мѣсто занимаютъ два
духовныя лица: Станиславъ Сташинъ (1755—1826^ и Гуго Коллон-
т&й (1750—1812). Первый явился горячимъ защитникомъ реформы
въ смыслѣ демократическомъ; указывая на народъ, какъ на главную
силу въ государствѣ и главный источникъ его благосостоянія, онъ
требовалъ для народа гражданской и политической равноправности,
освобожденія крѣпостныхъ съ надѣломъ ихъ землею, отмѣны шляхет-
скихъ привилегій, и надѣялся, что сильная монархическая власть бу-
детъ въ состояніи путемъ этихъ реформъ возбудить Польшу къ но-
вой жизни. Ко.ілонтай былъ преимущественно практическимъ дѣяте-
лемъ—приблизительно въ томъ же направленіи, какъ и Станищъ; ему
пунпадлежЕтъ самое главное участіе въ составленіи знаменитой коп
ституція 3 мая 1791 года, имѣвшей цѣлью коренное преобразованіе
польскаго государственнаго строя. Но у него не хватило силы плыть
противъ теченія и упрочить начатое дѣло; Польша находилась уже
въ состояніи политической агоніи, и ничто не было въ силахъ ѳе
спасти.

Паденіе Польши и ед раздробленіе на часта отразилось па лите-
ратурѣ, въ первое время, очень невыгодно. Обществу надо было
сперва опомниться отъ нанесеннаго ему удара, одуматься, примѣ-
ниться къ новымъ условіямъ жизни; условія же эти были таковы,
что не могли благопріятствовать развитію литературы серьезной Въ
областяхъ, отошедшихъ къ Австріи и Пруссіи, польской народности
съ самаго же начала стала грозить опасность енѣмеченія; въ предѣ-
лахъ Россіи жилось легче, и потому Варшава и Вильно могли удер-
жать за собою значеніе центра польской образованности; но бурныя
событія начала нашего вѣка, наполеоновскія войны и вызванный
ими политическій передѣлъ земель Европы, постоянно держали общество
въ нервно-возбужденномъ состояніи и не давали ему успокоиться.
Спокойствіе наступило только послѣ вѣнскаго конгресса, когда Ало
ксандръ 1 возстановилъ русскую Полипу въ видѣ автономнаго, кон-
ституціоннаго Царства, связаннаго съ имперіей только въ лицѣ госу-
даря. Съ этого времени въ Варшавѣ, Вильнѣ и на Украйнѣ началось и
возрожденіе польской литературы и науки, гораздо болѣе блестящей
и оряглнальной, чѣмъ въ прежнія времена, въ XVI и ХѴШ столѣ-
тіяхъ. Университеты вилснскій и варшавскій представили, въ лицѣ
своихъ профессоровъ, замѣчательныхъ дѣятелей славянской пауки
(Линде, составитель знаменитаго польскаго словаря; Мацѣевскій,
авторъ весьма важной и обширной »Исторіи славянскихъ законо-
дательствъ», н др.); въ области поэзіи еще долгое время держалось
прежнее классическое направленіе, культъ формы и условныхъ пра-
вилъ, не допускавшихъ свободнаго творчества, дѣятелей въ этой
области было довольно много, но результаты ихъ дѣятельности были
неважны. Больше другихъ выдавались своимъ писательскимъ талан-
томъ Нѣмцевичъ и Ворсничъ. Юліанъ-Урсинъ Нѣмцевичъ (1754—
1841)—авторъ ч Историческихъ пѣсенъ», зъ которыхъ онъ задумалъ
изобразить въ отдѣльныхъ картинахъ польскую исторію. Не смотря
на всю слабость этихъ пѣсенъ, онѣ въ свое время очень нравились
польской публикѣ, вообще не особенно взыскательной, и даже, заучи-
вались наизусть. Якъ Павелъ Воронинъ (175/—1829), епископъ
краковскій, потомъ варшавскій, замѣчательный проповѣдникъ, поста-
вить себѣ задачу еще болѣе широкую: представить, въ рядѣ эпиче-
скихъ сказаній, ходъ исторіи всего славянства и польскаго народа
л первобытныхъ временъ. Этотъ планъ остался далеко невыполнен-
нымъ; Воронинъ успѣлъ дать лишь нѣсколько отрывковъ (Ассар-
чотъ, Лехъ, Внслиціхій Сеймъ) и описательно-истерическую иоэму
«Сивилла», въ господствовавшемъ въ его время классическомъ стилѣ.
Уронить представляетъ исключительное въ своемъ родѣ явленіе: это
л>льскій иоэть-нанславистъ, выражающій дочти тѣ же идеи, которыя
впослѣдствіи были съ такимъ блескомъ и пылкостью развиты Кола-
ролъ. Основная мысль его поэтическихъ произведеній,—которыя въ
наше время едва-ли не покажутся кому-нибудь скучными и тяжело-
вѣсными, -заключается въ томъ, что славянскія племена, вышедшія
всѣ изъ одного общаго корня, съ теченіемъ времени снова вернутся
л этому корню и опять всѣ соединятся въ одной тѣсной семьѣ,
пройдя тяжелую истерическую школу раздробленія, взаимныхъ не-
доразумѣній и борьбы съ иноплеменнымъ врагомъ. У Воронина же
первые поставленъ вопросъ, который вскорѣ затѣмъ сдѣлался глав-
ною темою польской литературы,—вопросъ о причинахъ постигшей
Польшу роксвой катастрофы, близкимъ свидѣтелемъ которой при-
масъ быть поэту.

Время, о которомъ мы теперь говоримъ,—конецъ ХѴШ и первыя
деезтилѣтія XIX вѣка, - было эпохою установленія національнаго
польскаго театра и репертуара. Первымъ виднымъ дѣятелемъ въ этой
области быль, еще въ царствованіе Понятовскаго, Заблоцкій, неуто-
мимый переводчикъ я передѣлыватель иностранныхъ піесъ, пробовав-
сіій также писать и оригинальныя комедіи по мольеровской манерѣ,
въ которыхъ выводились, безъ особеннаго таланта, разные современ-
ные типы. Другимъ, уже гораздо болѣе даровитымъ, драматическимъ
писателемъ былъ актеръ Войцѣхъ Богуславскій, основатель драма-
тической школы въ Варшавѣ. Наконецъ, уже вполнѣ оригинальная
польская комедія вышла изъ-подъ пера чрезвычайно плодовитаго и
талантливаго драматическаго писателя, графа Александра Фредро
(1793—1876). Его комедіи, изъ которыхъ многія держатся на поль-
ской сценѣ до сихъ поръ, писаны въ французскомъ стилѣ того вре-
мена, во представляютъ цѣлую галлерею живыхъ типовъ польскаго
общества, очерченныхъ съ увлекательнымъ остроуміемъ.

Таковы были главные представители литературы періода паденія
Лольши,—литературы классической, салонной по преимуществу. Во
второмъ десятилѣтіи нашего вѣка это направленіе уже совсѣмъ от-
жило свое время. Новыя политическія и общественныя условія, соз-
данныя французской революціей, убили классицизмъ и демократизи-
ровали литературу; наполеоновскія войны, имѣвшія результатомъ синь
ный подъемъ національнаго духа, благопріятствовали развитію но-
ваго литературнаго направленія,—романтическаго, выросшаго на почвѣ
патріотизма, обращенія къ родной народности и старинѣ. Романтизмъ,
начавши съ дѣтски-наивныхъ попытокъ возрожденія средневѣковыхъ
понятій, скоро сталъ на почву гораздо болѣе серьезную и оригиналь-
ную, и весьма много содѣйствовалъ національному возрожденію всѣхъ
славянскихъ племенъ, которое имѣло въ сильной степени романти-
ческую окраску. Для польской литературы романтизмъ имѣлъ осо-
бенно важное значеніе; у всѣхъ другихъ народовъ онъ былъ обраще-
ніемъ къ болѣе или менѣе отдаленному прошлому, попыткою поэтм-
. ческаго возстановленія завѣтііой старины; у поляковъ, только-что
утратившихъ свою политическую самостоятельность, эта завѣтная
старина была очень близко: рубежемъ, отдѣлявшимъ ее отъ настоя-
щаго времени, былъ 1795 годъ,—годъ окончательнаго паденія Рѣчк-
Посполитой. У народа, въ которомъ, подъ вліяніемъ обще-европей-
скаго движенія, съ особенною силою пробуди я ось національное чувство,
было вполнѣ естественно обращеніе къ этому недавнему прошлому,
его идеализація и стремленіе его возстановить. Все это и составило
содержаніе новой романтической польской поэзіи, которая, благодаря
своему политическому значенію и геніальности своихъ главныхъ пред-
ставителей, быстро вытѣснила съ литературной арены отжившую свой
вѣкъ классическую традицію.

Первые дѣятели на этомъ новомъ поприщѣ искали вдохновенія,
обращаясь къ народному быту и поэзіи, къ народнымъ преданіямъ
и легендамъ. Руководителемъ ихъ въ этомъ дѣлѣ былъ даровитый
критикъ, профессоръ варшавскаго университета Каэиміръ Брсдзин-
скій, извѣстный также какъ переводчикъ Шиллера («Орлеанская
дѣва») и Гете («Бартеръ») и авторъ стихотвореній, изъ которыхъ
лучшимъ считается «Вѣславъ», поэтическое описаніе свадьбы въ кра-
ковской деревнѣ. Онъ первый, въ своихъ лекціяхъ и критическихъ
статьяхъ, установилъ теоретическія основанія новаго литературнаго
направленія и указалъ путь, по которому должны слѣдовать писа-
тели, проникнутые интересомъ къ своей національности и къ просвѣ-
щенію своего народа. Его современниками и ближайшими посл+дова-
телями были поэты такъ-нязываемой польско-украинской школы, ко-
торые брали сюжеты для своихъ произведеній изъ хало-русскаго на-
роднаго быта я поэзій, конечно, придавая этимъ сюжетамъ своеобраз-
ную романтическую окраску. Первымъ по времени изъ этихъ поэтовъ
былъ Антонъ М&льческій (1793—1826), на нервную и впечатлитель-
ную натуру котораго имѣли сильное вліяніе произведенія Байрона и
личное съ нимъ знакомство. Какъ поэтъ, Мальческій былъ вовсе не-
Езвѣстекъ при жизни; единственное его произведеніе, небольшая поэма
«Марія», напечатанная въ 1825 году въ Варшавѣ, не имѣла нпка-
иого успѣха, и только иного лѣтъ спустя, когда автора давно уже
не было въ живыхъ, пріобрѣла огромную популярность. Причиною
этого была перемѣна во вкусахъ публики, которой романтизмъ, какъ
чтото непривычное, казался сначала дикостью, пока въ немъ не по-
чувствовалась свѣжая и сильная струя жизненности. Сюжетомъ поэмы
служитъ разсказъ о томъ, какъ родители юнаго Вацлава извели лю-
бимую имъ женщину, ы къгорэй онъ агонялся помимо илъ воли. Въ
этой рамкѣ Мальческій яркими, рельефными чертами обрисовываетъ
типы стиро-польскаго шляхетства и даетъ цѣлый рядъ поэтическихъ
«ртинъ украинской природы.

Изъ прочихъ поэтовъ-украинцевъ особеннаго вниканія заслужи-
ваютъ Залѣскій и Гощинскій. Богданъ Залѣскій пользовался въ
свое время большою извѣстностью, какъ поэтъ, отличающійся совер-
шенствомъ стиха и картинностью своихъ ббразовъ. Онъ занимался
преимущественно обработкою сюжетовъ изъ исторіи казачества, когда
это послѣднее было еще вѣрнымъ слугою польской короны. Его
«думки» представляютъ казаковъ, сообразно съ вкусами того вре-
меня, чѣмъ-то вродѣ балладныхъ рыцарей, изящныхъ и сентимен-
тальныхъ. Залѣскій пробовалъ свои силы и въ болѣе серьезномъ и
Штерномъ трудѣ, который доставилъ ему въ польской поэзіи гро-
мадную извѣстность н долго почитался образцомъ творческой фапта-
зіе, но пройдя черезъ анализъ безпристрастной критики, оказался
йенъ слабымъ по исполненію и убогимъ по содержанію. Мы гово-
рить о лирической поэмѣ «Духъ степи» (БисЬ о<1 вбери), въ которой
поэтъ, какъ будто въ неземной жизни, витаетъ надъ міромъ, припо-
миная главные моменты ого исторіи; въ тротательно-привлокатель-
зомь видѣ изображаетъ Украйну и славянскія зѳм.л, говоритъ о
характерѣ и историческомъ призваніи славянъ и прорицаетъ ихъ бу-
дущую судьбу. При всѣхъ недостаткахъ этой поэмы, въ ней, однако
и, есть немало красивыхъ картинъ, и что гораздо важнѣе,—въ ней
уже довольно опредѣленно сказались тѣ идеи, тотъ духъ, который будетъ
господствовать во всей дальнѣйшей польской поэзіи-, духъ религіоз-
ности, доходящей до мистицизма. Народъ, воспитанный подъ строгою
и продолжительною опекою католической церкви, которая весьма
усердно заботилась о поддержанія и развитіи въ яемъ вѣры и о по-
давленіи голоса бунтующаго разума,—такой народъ, утративъ свою
политическую самостоятельность, естественно, долженъ былъ еще силь-
нѣе привязаться къ своей вѣрѣ и церкви и въ ней одной искать
ѵтѣгпек.-я въ своемъ бѣдстаін. Слова «полякъ» и катг.дикъ» сдѣла-
лись синонимами. Естественнымъ результатомъ этой ортодоксальности
былъ, съ одной стороны, извѣстный католическій обскурантизмъ, отъ
котораго рѣдко бывали свободны даже сямыз выдающіеся предста-
вители польской науки и литературы, съ другой стороны,—мисти-
ческая вѣра въ будущее. Народъ, потерпѣвшій крушеніе, возлагалъ
всѣ свои надежды на Бога, и былъ твердо увѣренъ, что за это испы-
таніе получится въ свое время награда не только на небѣ, но и здѣсь,
на землѣ, и что Господь возвеличитъ родную Польшу. Эта вѣра вы-
ражалась различно, смотря по тому, какъ и чѣмъ объясняли мысля-
щіе люди причину постигшей Польшу роковой катастрофы. У Воро-
нина, напримѣръ, пиною бѣдствія выставляется раздѣленіе славян-
скихъ племенъ и насиліе хищныхъ иноплеменныхъ сосѣдей, погубив-
шихъ Польшу, какъ волкп губятъ невиннаго агнца: слѣдовательно,
возврата къ прошлому надо, по мнѣнію поэта, ожидать отъ обще-
славянскаго единенія: «соединитесь въ одну семью—и вы разнесете
весь міръ!» восклицаетъ поэтъ-панславистъ. Россія, въ его глазахъ,
дѣлаетъ первый шагъ къ этому единенію: она облагодѣтельствовала
Польшу, возстановивъ хоть часть этой страны въ ея политическихъ
правазъ. У З&лѣскаго эта идея является уже въ ипой формѣ. Бѣдствіе,
постигшее Польшу, объясняется иначе: опа вовсе не была агнцемъ,
закланнымъ за грѣхи славянства; напротивъ, она сама много грѣ-
шила, и за то Богъ наложилъ на нее свою тяжкую, но справедливую
десницу; она должна много страдать и терпѣть; но придетъ пора,
когда это время искупленія кончится, и Польша, очищенная въ гор-
нилѣ страданія и свободная отъ всякаго грѣха, возликуетъ среди
своихъ сестеръ—другихъ славянскихъ земель, занявъ между ними
первенствующее положеніе. Такимъ образомъ, у Залѣснаго пансла-
визмъ получаетъ уже чисто-польскую окраску Впослѣдствіи мы еще
возвратимся къ развитію этихъ идей и увидимъ, какую форму полу-
чили они подъ вліяніемъ политическихъ событій.

Другой, названный нами выше, писатель украинской школы,
Северинъ Гошинскій (ф 1876) былъ поэтомъ чрезвычайно талантли-
вымъ, не въ такой же мѣрѣ не свободнымъ отъ всѣхъ преувеличеній
романтической фантазіи, отъ пристрастія къ таинственному, чудес-
ному и ужасному. Главное его произведеніе—поэма «Каневскій за-
мокъ» (1828) Здѣсь фоябмъ для разсказа служатъ кровавыя событія
гайдамацкаго бунта 1768 г., извѣстнаго подъ именемъ «коліивщины»;
Самый же разсказъ представляетъ рядъ всевозможныхъ ужасовъ,
изображенныхъ, однакс, въ весьма художественной формѣ и съ за-
мѣчательнымъ безпристрастіемъ по отношенію къ гайдамакамъ, на-
дѣлавшимъ Польшѣ такъ много вреда,

Такимъ образомъ, подъ вліяніемъ поворота, совершившагося въ
началѣ нынѣшняго столѣтія въ европейской поэзіи, польскіе виса
тега нашли новый источникъ поэтическихъ образовъ и звуковъ, но-
гахъ мыслей и чувствъ, незнакомыхъ Польшѣ старой, шляхетской,
а предвѣстниковъ Польши новей, народной; это былъ родникъ на-
родной поэзіи, глубокій и прозрачный, отъ живой воды котораго та-
кую чудную и вдохновенную силу почерпнулъ впослѣдствіи Мицке-
вичъ.

Центромъ польской литературы и образованности въ двадцатыхъ
годахъ нынѣшняго столѣтія были, какъ мы уже сказали выше, рус-
ская Польша и Литва. Виленскій университетъ былъ разсадникомъ
молодыхъ, энергичныхъ и талантливыхъ дѣятелей польскаго повреж-
денія, окончательно сломившихъ старую классическую рутину въ ли-
тературѣ и общественной жизни. Отсюда вышли два человѣка, изъ
эторыхъ одинъ по справедливости считается высшимъ корифеемъ
зольсксй поэзіи и основателемъ новой поэтической школы, а другой
имѣетъ такое же значеніе въ польской исторіографіи. Мы говоримъ
о Мицкевичѣ и Лелевелѣ. Какъ тотъ, такъ и другой имѣли въ преж-
ней польской литературѣ своихъ предшественниковъ. Кохановскій,
тращуръ польской пѣсни», отчеканилъ польскій стихъ, получившій
впосчѣдетвіИ; въ произведеніяхъ Красицкаго, Н&рушевича и др., за-
мѣчательную легкость, силу и изобразительность, БродзинскіЙ и поэты
украинской школы разрушили оковы псевдоклассицизма и открыли
въ польскую поэзію доступъ съ одной стороны -ноно-германскому
романтизму, а съ другой—мотивамъ и сюжетамъ славянской народ-
ной поэзіи. Мицкевичу предстояло, такъ-сказать, собрать всѣ эти
разсѣянные тучи и преломить ихъ въ призмѣ своего генія, чтобы
заблистать на горизонтѣ польской литературы звѣздою первой вели-
чали. Точно такъ же немало знаній, труда и талаята было поло-
жено предшественниками Лелевеля на сооруженіе зданія польской
исторіи; но онъ первый обнялъ всѣ проявленія государственной, обще-
ствеяной и народной жизни въ тысячелѣтній періодъ существованія
Полыни, указалъ методы и способы обработки громаднаго историче-
скаго матеріала и создалъ новую историческую школу.

Эти два лица первенствуютъ въ ново-польской литературѣ и
наукѣ не только со временя, но и по силѣ таланта и по размѣрамъ
•*яоей дѣятельности.

Іоахимъ Лелевель (1786—1861), воспитанникъ и потомъ про-
фессоръ виленскаго университета, еще съ дѣтства отличался особен-
ною любовью къ чтенію и вообще книжнымъ занятіямъ, и въ зрѣ-
ломъ возрастѣ представлялъ типъ ученаго оригинала, далеко ушед-
шаго отъ прант,«.ческой жизни въ свой книжный міръ. Неутомимость
въ трудѣ, громадная эрудиція, глубокое пониманіе изучаемыхъ фак-
тооъ соединялись у него съ нслиою небрежностью внѣшней отдѣли
и отсутствіемъ художественности въ изложеніи. Онъ писалъ чрезвы-
чайно скоро и много, о самыхъ разнообразныхъ историческихъ фак-
тахъ и вопросахъ, но съ особенною любовью занимался исторіей
своего отечества. Главная идея, которою онъ руководился въ своихъ
историческихъ изслѣдованіяхъ и которая послѣ него сдѣлалась до-
стояніемъ цѣлой шкоды Вольскихъ историковъ, заключалась въ токъ,
что правильное развитіе вся каю народа опредѣляется его вѣрностью
своимъ особеннымъ, исконно-національсымъ началамъ, отступленіе
отъ которыхъ ведетъ къ политическому, общественному и нравствен-
ному упадку. Это былъ, въ сущности, тотъ же романтизмъ, только
въ примѣненіи къ наукѣ: стремленіе доискаться коренныхъ основъ
своей народной жизни, противоположеніе своего—чужому и возвели-
ченіе своего прошлаго, въ которомъ видѣлись однѣ идеальныя черты.
Совершенно аналогичное явленіе мы видимъ и въ русской литературѣ
того времени, въ теоріи московскихъ славянофиловъ, которые, точно
такъ же, какъ и Лелевѳль, говорили о вѣрности народнымъ началамъ
и о народномъ призваніи или миссіи, и въ приговорахъ объ истори-
ческихъ событіяхъ руководились опредѣленіемъ, насколько правители
народа въ томъ или другомъ случаѣ оставались вѣрны его духу.
Какъ славянофилы, такъ и Лелевель, опредѣляя народныя начала,
выводили ихь изъ общеславянскаго корня, противополагая славянство—
германству; разница была только въ томъ, что по мнѣнію славяно-
филовъ эти исконно-славянскія начала въ наибольшей чистотѣ сохра-
нились въ русскомъ народѣ, а по мнѣнію Лелевеля—въ польскомъ;
соотвѣтственно этому съ одной стороны первенствующая роль въ
славянствѣ предоставлялась Россіи, съ другой—Польшѣ. Съ теченіемъ
времени, подъ вліяніемъ политическихъ событій, эта теорія измѣни-
лась и стала еще одностороннѣе; Россія совершенно вычеркивалась
изъ славянской семьи, а Польшѣ предоставлялось значеніе обще-
славянскаго центра.

Кореннымъ слаляЕскимъ началокъ Лолевель считалъ общему,
вводное ₽ѣче или сеймъ; гаки*ь образомъ. идеалъ, выставляемый
имъ для Полыни, былъ совершенно республиканскій, измѣна этому
идеалу, увлеченіе «западничествомъ», ипоземнымъ духомъ, было ве-
ною паденія Полыни; слѣдовательно, задачею будущаго ставилось
возвращеніе къ народнымъ началамъ, которое должно было обновить
Польшу и, черезъ нее, все остальное славянство. Эта руководящая
точка зрѣнія служила критеріемъ для оцѣнки историческихъ лицъ и
событій, и только въ наше время новѣйшіе польскіе историки пере-
стали считать ее за непреложную и обязательную.

Жизнь и дѣятельность величайшаго изъ дольскихъ поэтовъ,
Адама Мицкевича, тѣсно связана съ судьбою его родины, которая
нашла въ венъ вдохновеннаго лѣзца своихъ печалей. Въ его поэзіи
польскій романтизмъ окончательно получилъ то своеобразное содер-
жаніе и направленіе, которыкъ характеризуется дѣятельность наибо-
лѣе выдающихся представителей польской мысли до конца 60-хъ
годовъ. Поэтому Мицкевичъ является самымъ характернымъ и типич-
нымъ выразителемъ идей, чувствъ и вожделѣній польскаго общества
ль продолженіе длиннаго и знаменательнаго періода между двумя по-
встаньямв. Этимъ опредѣляется его значеніе, какъ національнаго поэта;
но его творчосцій геній, сила и глубина чувства, художественность
въ изображеніяхъ и въ совершенствѣ формъ, даютъ ему видное мѣсто
среди великихъ поэтовъ европейскихъ, имѣющихъ значеніе для всего
<раъэвьцна.і о человѣчества.

Адамъ Мицкевичъ родился 24 декабря 1798 года близъ Ново-
гэтдка, въ Минской губерніи, гадатели его принадлежали къ числу
небогатыхъ мелкахъ помѣщиковъ и жи?и въ доеотьго стѣснеппсмъ
иолскеніи; отецъ его занимался адвокатурой. Первоначальное поспи
гмйе Мицкевичъ и-иучилъ ін> доминиканскомъ училищѣ въ Ново-
грудкѣ, откуда перешелъ въ Минскую гимназію, и, наконецъ, въ
1815 году, въ БглёпгкіЙ университетъ, на филологическій факультетъ.
Здѣсь онъ слушалъ Лелевеля, познакомится съ классическими лите- ,
ратурами, много читалъ и пробовалъ уже писать, находя горячее со-
чувствіе и поддержку въ кружкѣ своихъ университетскихъ товари-
щей. Въ числѣ послѣднихъ особенно выдавался Ѳома Занъ, по влія-
нію и почину котораго виленскіе студенты составили тѣсный кру-
жекъ «филоматовъ», цѣлью котораго были занятія наукою и поль-
скою литературою. Этотъ кружокъ сдѣлался центромъ другого, го-
раздо болѣе обширнаго, союза «Филаретовъ», совершенно сходнаго съ
нѣмецкими студенческими тугендбундами тогс времени въ своихъ роман-
тиески-натцонахьныхъ стремленіяхъ. Мицкевичъ примкнулъ къ этому
обществу и сталъ посвящать свободное время занятіямъ поэзіей, но
первые его опыты не представляли ничего замѣчательнаго. Это были
стихотворенія, писанныя еще по классическимъ шаблонамъ. Только
нѣкоторое время спустя, подъ вліяніемъ знакомства съ произведеніями
европейскихъ романтиковъ, Мицкевичъ вступилъ на новый путь и
стадъ ітюать сначала подажатдоньх баллады, я затѣмъ е болѣе
серьезныя и оригинальныя вещи. По окончаніи университетскаго курса
Мицкевичъ сначала хотѣлъ было посвятить себя изученію химіи, но
потомъ увлекся литературой и получилъ мѣсто преподавателя поль-
скаго и латинскаго языковъ въ уѣздномъ училищѣ въ Ковнѣ. Здѣсь
овъ написалъ первыя значительныя свои произведенія: пойму «Гра-
мина* и отрывка изъ 2-й и 4-й частей большой поэмы «Дзяды» (По-

всміцха истспа імти'хттгы. — т. ш.	’1
минки), которыя издалъ въ свѣтъ, вмѣстѣ съ мелкими своими стихо-
твореніями, въ 1822 и 1823 г., въ двухъ небольшихъ томахъ. Эти
два томика упрочили славу Мицкевича и поставили его, въ мнѣніи
общества, наряду.съ лучшими польскими поэтами. Ираида, въ этихъ
стихахъ было еще замѣтно вліяніе гетевскаго и байроновскаго ро-
мантизма, но сквозь этотъ чужеземный туманъ уже ярко прогляды -
вала оригинальность славянскаго поэта. «Травкина» есть небольшой
эпосъ изъ древнихъ временъ Литвы, замѣчательный совершенствомъ
формы, простотою и объективною выдержанностью разсказа о судьбѣ
героини—жены князя Литавора, который призвалъ въ свою землю
тевтонскихъ рыцарей. Гражина, надѣвъ доспѣхи мужа, отражаетъ
нѣмцевъ, но получаетъ смертельную рану; Литаворъ, раскаявшись
въ измѣнѣ своему племеви,’ бросается на погребальный костеръ своей
жены. «Дзады», наоборотъ,—наименѣе выдержанное изъ всѣхъ про-
изведеній Мицкевича. Подъ этимъ заглавіемъ опъ задумалъ дать
обширную поэму въ четырехъ частяхъ но въ цѣломъ своемъ видѣ
опа такъ и осталась ненаписанною; Мицкевичъ напечаталъ только
открывай изъ 2-й и 4-й частей, гдѣ Въ фантастическомъ туманѣ,
нвселѵвномъ призраками и сперхъості.сгвэЕШлми существами, отра-
жаютъш субъективныя мечты автора и всего болѣе — жгучія слезы
его первой, неудачной любви, которая чуть не довела впечатлитель-
наго, пылкаго юношу до самоубійства. Поэтъ чрезвычайно ярко
и реальна рисуетъ страданія несчастнаго Густава, покинутаго люби-
мою женщиною, которая выходитъ замужъ за другого. Въ отчая-
ніи, отвергнутый любовникъ хочетъ убить эту женщину; но, одумав-
шись и вспомнивъ, что она не давала ему права разсчитывать на ея
любовь, проситъ передать ей, что онъ ее забылъ, что онъ былъ ве-
селъ и танцовалъ, но во время танца упалъ и убился до смерти,—
и въ эту минуту закалывается. Та же исторія несчастной любви
представлена въ образѣ Порая, который окаменѣлъ на поясъ, но мо-
жетъ быть спасенъ, если разобьетъ волшебное зеркало —воспоминаніе
о покинувшей его возлюбленной Марылѣ. Порай до такой степени
сжился съ свсим-ь страда темъ, что не голетъ разбивать этого зепьлла,
а напротивъ, цѣлуетъ его и весь превращается въ камень. Далѣе, во
время поминокъ на кладбищѣ, среди толпы привидѣній - душъ умер-
шихъ, является призракъ самоубійцы отъ любви, который не под-
дается заклана елямъ и исчезаетъ только увидѣвъ женщину, изъ-за
ю/гороП загубилъ сьою жизнь.

Въ 1823 году Мипкевичъ оставилъ Ковно к окончательно посе-
лился въ Вильнѣ, окруженный любовью и довѣріемъ своихъ старыхъ
товарищей. Эта счастливая пора его жизни, пора окончательной по-
бѣды молодого романтизма надъ старыми классиками, заключилась
событіемъ, которое сильно потрясло поэта, дало новый строй его чув-
ствамъ и его мыслямъ новое направленіе, которому онъ остался вѣ-
ренъ до конца жизни. Реакція, разыгравпіайся съ такою силою въ
концѣ александровскаго царствованія въ Россіи, не могла не коснуться
и Полыни; студенческіе кружки въ Вяльнѣ были е&подозрѣны въ
якобинствѣ; надъ университетомъ назначено строгое слѣдствіе; лучшіе
профессора удалены; наиболѣе выдающіеся члены общества филаре-
товъ. въ томъ числѣ и Мицкевичъ, арестованы и подверглись адми-
нистративной карѣ (1823). Всѣхъ больше пострадалъ Завъ, принявшій
яа себя главную вину: ого сослали въ Оренбургъ; другіе филареты
бити сосланы въ Казань, Вятку и т. д.; Мицкевичу было предложено
поступить на службу въ одной изъ внутреннихъ губерній Россіи; онъ
отправится въ Одессу, гдѣ разсчитывалъ получить мѣсто преподана
теля въ 1’ишельевсл.омъ Лицеѣ; не этотъ проектъ не осуществился.
Мицкевичъ пробылъ въ Одессѣ, безъ всякихъ занятій, девять мѣся-
цевъ и, между прочимъ побывалъ на южномъ берегу Крыма, откуда
вывезъ впечатлѣнія для своихъ прелестныхъ, поэтическихъ (Крым-
скихъ сонетовъ», изданныхъ впослѣдствіи въ Москвѣ. Томительное
шестимѣсячное заключеніе въ тюрьмѣ, во время слѣдствія надъ фи-
ларетами, ссылка друзей и собственное невольное скитальчество —
все это подѣйствовало на молодого поэта самымъ рѣшительнымъ
образомъ и обратило невиннаго мечтателя въ дѣятеля и пѣвца поли-
тическаго. Неожиданный ударъ, оскорбившій пылкаго энтузіаста-ро-
мантика въ самыхъ возвышенныхъ его чувствахъ, заставилъ его за-
думаться вообще надъ отношеніями своей родины къ Россіи и надъ
тѣми средствами, которыя дали бы возможность измѣнить эти
отношенія къ лучшему. Впечатлѣнія, вычесанныя имъ изъ непо-
средственнаго знакомства съ неприглядными условіями русской жиз-
ни, еще болѣе усилили въ неиъ ненависть ко всему, что мѣ-
шаетъ свободному развитію мысли и жизни, ко всякому произволу
я насилію. Нѣтъ сомнѣнія, что особенно сильно подѣйствовали на
него событія 1825 года. Въ этс время Мицкевичъ быль уже въ Мо-
сквѣ, куда онъ былъ переведенъ яа службу въ канцелярію военнаго
генералъ-губернатора. Здѣсь-то написалъ онъ свою знаменитую, из-
вѣстную въ нѣсколькихъ русскихъ переводахъ, поэму «Конрадъ Ва-
ленродъ» (182?), на сюжетъ изъ исторіи языческой Литвы. Взлепродъ—
магистръ тевтонскаго ордена и непримиримый его врагъ, какъ истый
литовецъ и язычникъ въ душѣ; воспитанный орденомъ, онъ доби-
вается власти и затѣмъ умы пленно—дурнымъ управленіемъ разоряетъ
к губитъ его, подобно тому Альмаизору, мавританскому вождю, ко-
дорый, подъ видомъ покорности и со словами любви на устахъ, зано-
сить чуму въ лагерь своихъ побѣдителей — испанцевъ. Примѣненіе
и*
164

мицкквичъ.

этой идеи къ современности—понятно, при неравенствѣ силъ, борьба
открытая лемыілпма, возможна то.ю>кс борьба глухая, подпольная,
измѣна подъ личиною преданности. Сначала этотъ основной мотивъ
поэмы не былъ понятъ ни поляками, ни русскими; его уразумѣли
только впослѣдствіи, когда натянутыя отношенія между обѣими сто-
ронами дошли до кровавой развязки... Самъ Мицкевичъ едва ля
имѣлъ въ виду дать своимъ соотечественникамъ политическую про-
грамму во вкусѣ Макьявелли; вѣроятнѣе всего, что «Вале предъ»
былъ просто поэтическимъ отголоскомъ того желчнаго настроенія, ка-
кое овладѣло Мицкевичемъ, когда онъ сталь глубоко вдумываться въ
положеніе окружающей его среды не только польской, но и русской...
Жизнь въ Москвѣ, и съ 1328 года—въ Петербургѣ уяснила ему очень
многое, познакомила его съ самыми выдающимися представителями
тогдашней русской интеллигенціи, къ которымъ онъ долго сохранялъ
самыя лучшія отношенія и о которыхъ съ такимъ теплымъ сочув-
ствіемъ вспоминалъ впослѣдствіи, уже живя заграницей (посланіе
<Друзьямъ-москалямъ>). Онъ встрѣтилъ радушный пріемъ въ аристо-
кратическихъ салопахь и у осѣдлыхъ въ столицѣ поляковъ, и весело
проводилъ время среди свѣтскихъ развлеченій. Здѣсь онъ близко со-
шелся съ Пушкинымъ, который его полюбилъ и мѣнялся съ нимъ
задушевными мыслями «и чистыми мечтами, и пѣснями>. Эта бли-
зость двухъ величайшихъ славянскихъ поэтовъ внушила Мицкевичу
поэтическое сравненіе ихъ душъ съ двумя родственными альпійскими
горами, которыя навѣки раздѣлены струей потока, но едва слышатъ
шумъ своего врага, клоня другъ къ другу поднебныя вершины.

Въ Петербургѣ Мицкевичъ прожилъ около года; наконецъ, когда
пребываніе вь Россіи стало для него уже непріятнымъ, вслѣдствіе
тяже лыхъ условій, въ какихъ находилось въ то время русское обще-
ство, онъ выхлопотать, съ помощью друзей, заграничный паспортъ
и уѣхалъ сначала въ Германію, гдѣ онъ условился встрѣтиться съ
споимъ дву го и ь Одынцемъ, чтобы продолжать пѵтелібстно имѣстѣ.
Одынецъ вело- псдробсый дыеякга.ь этого путешествія, напечатанный
много лѣтъ спустя (Изіу г роіігбгу, 4 тома, 1876—78). Сначала эяи
отправились въ Веймаръ, къ Гёте; потомъ чревъ Швейцарію и Альпы
пробрались въ Италію, въ Римъ, гдѣ Мицкевичъ вращался въ из-
бранномъ аристократическомъ и артистическомъ кругу и откуда онъ
дѣлалъ поѣздки въ Неаполь и Сицилію. Здѣсь, въ Римѣ застала его
вѣсть о польскомъ возстаніи 29 ноября 1839 года. Сильно взволно-
ванный, Мицкевичъ держался, однако, въ сторонѣ отъ возстанія и
не торопился ѣхать на родину; опъ былъ еще въ пути, когда Вар-
шава была уже взята русскими войсками и возстаніе подавлено.

Финалъ возстанія 1830—31 годовъ подѣйствовалъ на Мицкевича
чрезвычайно сильно. Любимая родина поэта, русская Псдьша, центръ
національной жизни, сдѣлалась теперь могилою націи; ея лучшіе люди
или погибли,, или должны были, вдали отъ нея, влачить печальное
существованіе добровольныхъ изгнанниковъ, лишенныхъ отечества.
Университеты зиленскій и варшавскій были упразднены; не о какой
литературной дѣятельности па этомъ пепелищѣ не могло быть и рѣчи;
самый языкъ польскій подвергся строгой опалѣ и былъ изгнанъ изъ
школы и суда, удержавшись только въ церкви и домашнемъ быту.
Наиболѣе видные литературные дѣятели — Бродзинскій, ЗалѣскіЙ,
Гоіцинскій, Фредро и др. должны были искать убѣжища заграницей.
Недевель, до самаго конца возстанія бывшій членомъ революціоннаго
правительства, сначала уѣхалъ во Фракцію, но затѣмъ вскорѣ былъ
изгнанъ оттуда и поселился въ Брюсселѣ, гдѣ провелъ послѣднія 29
лѣтъ своей жизни въ крайней нищетѣ, не переставая трудиться надъ
своими историческими изслѣдованіями. Здѣсь онъ издалъ, между про-
чивъ, свою «Истерію Полыни», въ 12 томахъ, и нѣсколько работъ по
средневѣковой нумизматикѣ и географіи. Разсѣянные по всему свѣту
польскіе странники возвышали свой голосъ противъ репрессивныхъ
мѣръ и денаціонализаціи и проповѣдовали возстановленіе старой Поль-
ши, возводя въ идеалъ ея бытъ и государственное устройство. Точ-
кой опоры служила для нихъ надежда на европейскую революцію,
которая, подобно эпохѣ наполеоновскихъ войнъ, снова могла бы по-
трясти старый міръ и перевернуть политическія отношенія; по еще
болѣе тщую точку опоры ,,ива.л эт-амъ ѵдеямі религіозная увѣ-
ренность, что Богу, правящему судьбою міра, но угодйо будетъ до
конца погубить преданную ему Польшу. Религіозность большинства
представителей польской мысли въ это время доходитъ до высокой
степени энтузіазма; католическая церковь, единственное общественное
учрежденіе, въ которомъ пріютились гонимое націопальпсв чувство я
реальный польскій языкъ, становится предметомъ восторженнаго обо-
жанія. Беѣ явленія въ иірѣ фьзичеахомъ и яраз<твенном: разсма-
триваются и обсуждаются исключительно съ этой церковной точки
зрѣнія,—что приводитъ, съ одгой стороны, въ сбскураьтияму, къ
полному отрицанію дравъ аналитическаго разума, съ другой—къ ми-
стицизму, который псе боіѣе и бс-лѣе захватываетъ въ свою власть
умъ и сердце. Вся польская поэзія и вообще литература этого вре-
мени можетъ быть охарактеризована, какъ голосъ сильнаго чувства,
какъ выраженіе крайней степени нервной напряженности, заставляю-
щей сильно звучать всѣ струны наболѣвшаго сердца и нерѣдко до-
ходящей до истерики и бреда. Мицкевичъ стоитъ зо главѣ дѣятелей
этой литературы, скитальцѳвъ-эмигрантовъ, оплакивающихъ разруше-
ніе своего Іерусалима и старающихся собрать разсѣянный пароль
подъ одно знамя. Основнымъ мотивомъ поэзіи Мицкевича становится
теперь изліяніе религіозно-политическаго чувства, протестъ противъ
дѣйствительности во имя правъ души, оскорбляемой слезами и кровьки
несправедливостью и страданіями милліоновъ. Самымъ полнымъ выра-
женіемъ этихъ идей служитъ отрывочная драма, изданная въ Дрез-
денѣ (1832) подъ названіемъ 3-й части «Дзядовъ». Это—фантасмаго-
рія, или, вѣрнѣе, тяжелый кошмаръ, въ которомъ на глазахъ чита-
теля прежній Густавъ, невинный мечтатель, ищущій только .личнаго
счастья въ любви и страдающій только отъ личнаго горя, перерож-
дается, подъ вліяніемъ грозныхъ и потрясающихъ событій, въ Кон-
рада («Валенродъ»), политическаго дѣятеля, неразрывно связаннаго
съ своимъ народомъ, плачущаго слезами милліоновъ, болѣющаго ихъ
общею скорбью. Процессъ этого перерожденія представленъ въ «им-
провизаціи» узппка, котсрый старается рѣшить основной у всѣхъ
наболѣвшій вопросъ: за что? по какой причинѣ и по чьей винѣ эго
страданіе? Имъ овладѣваетъ сомнѣніе въ справедливости верховнаго
правителя міровъ, допустившаго побѣду зла,—и возмущенное чувство
разражается упреками, похожими на упреки Прометея Зевсу. Во на
сцену является представитель религіи, монахъ; своими заклинаніями
онъ изгоняетъ бѣсовъ сомнѣнія и отрицанія, овладѣвшихъ несчаст-
нымъ узникомъ, и поселяетъ въ его душѣ покорность неисповѣдимой
волѣ Промысла и увѣренность въ лучшемъ будущемъ. Страданіе при-
знано необходимою ступенью къ грядущему блаженству; оно будетъ
вознаграждено сторицею, старыя раны будутъ уврачеваны и насту-
пятъ свѣтлые дни невозмутимаго счастья. Чтобы это случилось, нужно
только вѣрить и надѣяться—и молиться, ожидая, когда свыше ука-
заны будутъ время и способы дѣйствія, къ которому нужно быть го-
товымъ па всякомъ мѣстѣ и во всякій часъ. Такова была первона-
чальная программа, которая помогла эмиграціи нѣсколько собрать
свои разбитыя мысли и дать имъ опредѣленное направленіе, которая
поддерживала энтузіазмъ и избавляла отъ отчаянія,

Съ тою же цѣлью Мицкевичъ наішеалъ и въ 1832 г. издалъ въ
Авиньонѣ «Книги польскаго народа и странничества*. Въ этой не-
большой книжкѣ, которую авторъ раздавалъ даромъ, онъ проповѣ-
дуетъ библейскою прозою о назначеніи Польши въ будущемъ, Па
деніе Польши объясняется здѣсь тѣмъ, что она не преклонялась пе-
редъ кумиромъ интереса, не искала благъ земныхъ и творила добро
безкорыстно; за это въ будущемъ ее ожидаетъ царство славы, такъ
какъ она завершитъ свое призваніе водвореніемъ на землѣ истинно-
христіанской идеи. Польша—Марія, которая, въ противоположность
поглощенной мірскими заботами Мареѣ, избрала благую часть, «яже
не отымется отъ пея». Цоэгь-проновѣдкикъ убѣждаетъ своихъ со-
отечественниковъ хранить святую вѣру, что Вотъ совершитъ още
чудо для спасенія Польши, не вдаваться въ раздоры между собою и
не прислушиваться къ ложнымъ ученіямъ европейскихъ мудрецовъ,
отвергающихъ Бога.

Въ это же время Мицкевичъ съ особенною любовью обратился
къ польскому прошлому, созерцаніе и поэтическая идеализація кото*
раго давали ему отдыхъ отъ тревогъ современности. Еще во время
своего пребыванія въ Римѣ, въ 1841 г., <?пъ сс іи елея съьзвѣстнынъ
польскимъ писателемъ, графомъ Генрихомъ Ржевускимъ, который,
по своимъ фамильнымъ связямъ и по своей обширной памяти, слу-
жить, такъ-сказать, живою лѣтописью лицъ и событій старой Польши,
которыя онъ описывалъ и разсказывалъ съ поразительнымъ талан-
томъ. Сближеніе между обоими этими писателями благотворно подѣй-
ствовало на каждаго изъ нихъ. Ржевускій, по совѣту Мицкевича,
взялся за перо и написалъ свои «Записки Соплицы», въ которыхъ
прошедшее представилось Мицкевичу съ новой стороны, какъ мате-
ріалъ для эпоса: онъ убѣдился, что для того, чтобы написать исто-
рическую поэму, не зачѣмъ рыться въ старо-литовскихъ хроникахъ,
что достаточно посмотрѣть, сквозь призму лѣтъ, издалека, па свои
собственныя юношескія воспоминанія, взять за. основу шляхетское
прошлое, слишкомъ презираемое и оклеветанное именно за то самое,
за что сію слѣдовало бы хвалитъ, а не пори цатъ,—однимъ словомъ,
снять съ этого прошлаго заслоняющую его кору буржуазныхъ воз-
врѣній, наслоившихся въ ХѴІП столѣтіи. Подъ вліяніемъ этей мысли
Мицкевичъ написалъ лучшее свое поэтическое произведеніе,—знаме-
нитый эпосъ въ ХП книгахъ «Панъ Тадеушъ», гдѣ ярко и рельефно,
№ всѣхъ подробностяхъ, изображается жизнь и бытъ литовскихъ по-
мѣщиковъ до войны 1812 года. Мицкевичъ началъ свою поэму въ
Познани, осенью 1831 года, а окончилъ въ 1834 г. въ Парижѣ, гдѣ
онъ поселился за годъ передъ тѣмъ.	•*

Не смотря на то, что домашняя и общественная жизнь старой
Полили представляла неисчерпаемое богатство эпическихъ элементовъ,
въ польской литературѣ, до появленія коэмы Мицкевича, не было,
стало же,„настоящей національной эпопеи. Янъ Кохановскій началъ-
быхо писать «Владислава Варненчика»; по отъ этого произведенія
остался лишь незначительный отрывокъ. Самуилъ Твардовскій, поэтъ
далеко не первостепенный, описывалъ стихами всѣ современныя ему
войны Рѣчи-Посполитой—съ русскими, шведами, казаками и тур-
ками; въ этпхъ произведеніяхъ есть немало отдѣльныхъ мѣстъ, сви-
дѣтельствующихъ объ описательномъ искусствѣ автора, есть даже и
возвышенныя картины; но все это еще не въ состояніи замѣнить ни
того вдохновенія и поэтической способности, которыми создаются без-
смертныя произведенія искусства, ни отсутствія тѣхъ условій, въ
которыхъ долженъ находиться народъ для того, чтобы создалось по-
добное произведеніе. Поити то же самое должно сказать и о «Хотин 
ской войнѣ» Вацлава Потоцкаго, хотя этотъ послѣдній несравненно
выше Твардовскаго в владѣетъ лучшимъ и болѣе чистымъ языкомъ
и стихомъ; но, будучи оригиналенъ по содержанію, опъ рабски подра-
жалъ классической формѣ, благодаря которой и не могъ создать на-
стоящаго эпоса, простого, спокойнаго и правдиваго. О «Хотинсной
войнѣ» Игнатія Красидкаго нечего и говорить,—до такой степени
во всѣхъ отношеніяхъ неудаченъ былъ этотъ блѣдный сколокъ съ
«Генріады». Поэма Мицкевича, которую польская критика ставитъ
па-ряду съ Иліадой и Одиссеей, является высочайшею степенью твор-
чества этого поэта, самымъ замѣчательнымъ фактомъ въ исто-
ріи польской поэзіи, вполнѣ національной эпопеей. Изложимъ, вкратцѣ,
фабулу, которая служитъ канвою для «Пана Тадеуша*.

Жили на Литвѣ, по сосѣдству, двѣ семьи: Соплицы,—пляхта,
извѣстная своимъ древнимъ гербомъ и вѣрною службою Рѣчи-Поспо-
литой, и Горешки, сильные в гордые магнаты. Яцекъ Ссплица, на-
тура живая и страстная, рано отличился мужествомъ и отвагою; онъ
былъ коповодомь всей окрестной молодежи, да и у старшихъ поль-
зовался большимъ уваженіемъ. Стольникъ Гсрешка оказывалъ ему
особенную дружбу, которая тѣмъ больше приходилась по сердцу гор-
дому юношѣ, что онъ сильно нолюбил-ь дочь стольника, скромную и
тихую Еву. Фамильярное и почти братское обхожденіе Горешка
ободряло его; по Яцекъ горько ошибся. Гордый стольникъ дѣлалъ
видъ, что вовсе не замѣчаетъ любви молодого человѣка и не до-
пускаетъ мысли, чтобы тотъ когда-нибудь осмѣлился посвататься за
его дочь; напротивъ, далъ сму понять, что для нея не нара и сынъ
сенатора. Яцекъ, въ отчаяніи, ускакалъ изъ замка Горешковъ и рѣ-
шилъ погасить въ сердцѣ любовь, позабыть Еву, а потомъ найти
какой-нибудь предлогъ, чтобы отомстить за себя. Обманывая самого
себя, онъ женился на первой подвернувшейся дѣвушкѣ, къ которой
не питалъ пи малѣйшаго расположенія; напрасно старался онъ за-
няться хозяйствомъ, домашними дѣлами,—ни въ чемъ не находилъ
онъ утѣшенія, и съ горя сталъ пить. Несчастная жена его умерла,
оставивъ малютку—Тадеуша.

Между тѣмъ, Ева была обручена. Говорили, что надѣвая обру-
чальное кольцо, сна упала безъ чувствъ, что она постоянно плачетъ,
что у нея развилась чахотка. Но стольникъ, но-нрежпему спокойный,
веселый, задавать въ замкѣ пиры и угощалъ друзей, уже не при-
глашая Яцка, котораго постыдная страсть дѣлала жалкимъ въ гла-
захъ всѣхъ знакомыхъ. Несчастный бродилъ вокругъ замка и ду-
малъ: стольникъ убиваетъ свою дочь; его, Яцка, онъ уже убилъ;
неужели это можетъ пройти ему безнаказанно'? Въ это мрекя въ краѣ
началась смута; русскія войска осадили зймокъ стольника. Яцекъ
іюр&днэ смотрѣлъ на штурмъ, ожидая, скоро-.! и загорится и рухнетъ
вражескій домъ. Но защита была энергичная, и стольникъ остался по-
бѣдителемъ. Злость обу я іа Соплицу при мысли, что врагу его всз
удается. Въ это самое время вышелъ па балконъ стольникъ, само-
довольно покручивая усъ и бросая надменные взгляды. Соплица схва-
тилъ солдатское ружье, выстрѣлилъ и убилъ Горешка. Вѣрный слуга
послѣдняго, ключникъ Гервасій, прицѣлился въ убійцу, котораго
отчаяніе словно пригвоздило къ землѣ, два раза выстрѣлилъ, но далъ
промахъ. Съ тѣхъ поръ Соплица ходилъ какъ зачумленный; онъ по-
кинулъ родину и пропалъ безъ вѣсти. Дочь стольника умерла въ мо-
лодыхъ лѣтахъ, оставивъ дочь, малютку Зоею, которую Яцекъ,
прежде чѣмъ уйти изъ края, поручилъ попеченію своего брата. Этотъ
послѣдній мало-по-малу пріобрѣтаетъ уваженіе всѣхъ сосѣдей своею
рѣдкою честностью; его выбираютъ въ судьи, и онъ живетъ въ де-
ревнѣ скромно, но съ достаткомъ.	<

Но сосѣдству съ демомь судьи чрасовалс.і ьни’чі’ствсншлй, но
запустѣвшій замокъ Гореісковъ. По смерти стольника его имѣнія
перешли отчасти къ наслѣдникамъ, отчасти къ заимодавцамъ; но замка
никто не хотѣлъ брать, потому что содержаніе его въ порядкѣ было
бы убыточно. Только дальній родственникъ Горошковъ, молодой и
богатый графъ, съ поэтическими наклонностями, возвратясь изъ-за
границы, заявилъ притязаніе на зАмокъ, который понравился ему
своею архитектурою; не и судьѣ почему-то вдругъ вздумалось быть
владѣльцемъ еамка. Начался процессъ, который долженъ окончиться
приговоромъ пограничнаго суда. Судьи и довольно большое общество
сосѣдей собираются въ домѣ Со плицы, чтобы перѣпшть это дѣло.
Туда же пріѣхалъ и Тадеушъ, сынъ Я ика, красивый юноша. Гости
уличаютъ въ сѣняхъ замка, недя шумную Сосѣду и споръ о гоэ чиіъ,
Тадеушъ впервые встрѣчаетъ Зоею и молодую красивую кокетку
Телимеьу, на которую заглядывается и графъ. На утро всѣ отправ-
.шотся на псовую охоту; графъ и Тадеушъ, отставъ отъ прочихъ,
подвергаются нападенію медвѣдя; по неизвѣстно откуда ваявшійся
бернардинс-кій монахъ, кзендзъ Робакъ, мѣткимъ выстрѣломъ убиваетъ
аѣра. Ксендзъ Робакъ разъѣзжаетъ по Литвѣ, будто бы Сь цѣлью
собирать милостыню для монастыря; но на самомъ дѣлѣ онъ — эмис-
саръ, ловко пользующійся всякимъ случаемъ для возбужденія умовъ
и подготовленія ихъ къ приближающимся событіямъ и возстанію (дѣло
происходить въ 1611 году, передъ походомъ Наполеона на Россію).
Въ "і.жсА роди выступаетъ озъ въ корчмѣ Яняѳая, честтагс еврея,
имѣющаго на Литвѣ большія связи. У Янколя собирается шляхта
изъ нѣсколькихъ застѣнковъ (уѣздовъ), которую бѳрнардинъ успѣ-
ваетъ склонить къ своимъ цѣлямъ.

За ужиномъ, послѣ охоты, между графомъ и ключникомъ Герва-
сіенъ съ одной стороны и гостями Соплицы съ другой, начинается
споръ, переходящій въ драку. Гѳрвасій, пользуясь раздраженіемъ
графа, уговорилъ сго собрать застѣнковую шляхту, нелюбившую
Соплицъ, и вмѣстѣ съ нею произвести вооруженный «заѣздъ» на
судью, побить его и отнять у него замокъ. Шляхта и безъ того
сильно возбуждена рѣчами Робака, такъ что Гѳрзасію ничего не
стоитъ обратить это возбужденіе въ свою пользу. Вечеромъ произве-
дено нападеніе на домъ судьи. Но торжество горешковской партіи
было непрочно: въ деревню явился отрядъ русскихъ солдатъ, которые
поремязали перепившуюся и сонную шляхту. Робакъ выручаетъ аре-
стантовъ изъ бѣды; сторонники Соплицъ, соединившись съ сторонни-
ками Горешковъ, нападаютъ на москалей и послѣ жаркаго боя изби-
ваютъ ихъ, а затѣмъ уходятъ за Нѣманъ, подъ наполеоновскія зна-
мена. Во время битвы Робакъ вторично спасаетъ графа и Тадеуша
отъ смерти, но и самъ получаемъ смертельную рану. Онъ умиряетъ
на рукахъ судьи и ключника Гервасія, открывая имъ свое настоя-
щее имя и разсказывая свою исторію: онъ—Яцекъ Соплица, иску-
пающій подъ рясою монаха тяжкій грѣхъ своей молодости.

Нѣсколько мѣсяцевъ спустя въ Соплицовѣ появляются передовые
отряды наполеоновской арміи. Въ числѣ польскихъ легіонеровъ нахо-
дятся графъ и Тадеушъ Распря Соплицъ и Горошковъ рѣшается
свадьбою Тадеуша и Зоей, и поэма оканчивается пиромъ, во время
котораго еврей Янкель своею игрою на цимбалахъ приводитъ всѣхъ
въ восторгъ и изумленіе.

Въ рамкѣ етого разсказа поэтъ съ удивительнымъ искусствомъ
вмѣстилъ великолѣпныя картины мѣстной природы, къ которой онъ
относится съ чувствомъ изгнанника, тоскующаго по килой родинѣ.
Столь же художественно изображаетъ онъ и домашній бытъ, понятія
я внѣшнюю обстановку литовской шляхты, ея пиры, забавы, разго-
воры и пр., такъ что его поэма служить полнымъ, идеалышмъ вос-
произведеніемъ тѣхъ временъ, къ котсрымъ Мицкевичъ относился съ
особенною любовью и воспоминаніе о которыхъ, вмѣстѣ съ воспоми-
наніями о родной Литвѣ, помогало ему уноситься изъ міра «стра-
дальческихъ усилій, борьбы, тревогъ, крамолъ и бурныхъ пепегодъ
въ иной, счастливый край,—гдѣ есть хоть малая отрада поіякѵ. То
край невинныхъ лѣтъ! воображенье наше не знаетъ ничего плѣни-
тельнѣй и краше, и будетъ намъ всегда казаться чистымъ онъ, какъ
первая любовь, какъ юной дѣвы сонъ»..,. Такъ говоритъ поэтъ въ
вступленіи къ своей эпопеѣ, объясняя ея появленіе:

„.....Бдажскъ ивъ насъ, кто можетъ

Забыть, хотя на мигъ, чтд дразнить и тревожить
Неугомонныя надежды полякА—
Съ избранною семьей присѣсть у камелька
И незатѣйливо, въ пріятельской бесѣдѣ,
Рѣчь тихую повесть.... хотя-бъ о старомъ дѣдѣ.
Иль, попросту, о тѣхъ, о лучешхъ временахъ,
И сердцемъ утонуть въ блаженныхъ этихъ снахъ.
Но о слезахъ тзоихъ, безсмысленно пролитыхъ,
И о страданіяхъ, напрасно пережитыхъ,
О славѣ прошлаго, тей славѣ, коей гуль
Доселѣ слышится, доселѣ не уснулъ, —
О Польша милая!—найду -ль слова и звуки?
Нѣть! опускаются нѣмѣющія рѵки!

Ты, Польша, такъ еще свѣжо погребена,
Что пѣть тебя-нѣтъ силъ, я не моя вина,
Коля колчу теперь, какъ будто онѣмѣлый....

Но вѣрю: станется! святая битва грянетъ,—
И наша родина торжественно воспряпетъ
Для новыхъ, лучшихъ дней!..." •).

Эта. вѣра принимала у Мицкевича все болѣе и болѣе мистическій
оттѣнокъ. Польша представлялась ему агнцемъ, принявшимъ на себя
грѣхи міра, Христомъ между народами, будущею искупительницею
человѣчества; польскій народъ—избраннымъ народовъ Божіимъ, ново-
завѣтнымъ еврействомъ, ожидающимъ пришествія своего Мессіи, ве-
івкаго человѣка, нъ которомъ воплотится идея будущаго. Предтечею
этого Мессіи Мицкевичъ считалъ Наполеонъ, возстановившаго на' мгно-
веніе свободную шляхетскую Польшу; къ его памяти онъ относился
съ суевѣрнымъ благоговѣніемъ, слѣды котораго видны и въ «Нанѣ
Тадеушѣ». Онъ предсказывалъ побѣду польской идеѣ, когда европей-
скій Западъ, т.-е. собственно Франція, проникнутая духомъ Христа
и Наполеона, ополчится па Востокъ, т.-е. на Россію. Развитію этого
мистицизма особенно содѣйствовало сближеніе поэта съ появившимся
въ Парижѣ, въ началѣ 40-хъ годовъ, ралигознымъ мечтателемъ Ан-
дреемъ Товянскимъ, проиовѣдцикомъ особеннаго мистическаго уче-
нія о практическомъ воплощеніи основныхъ принциповъ христіанства.
Мицкевичъ увлекся этимъ ученіемъ и сдѣлался его горячимъ при-
верженцемъ и пропоиѣдпиксмъ.

Въ 1839 году лозанскад академія предложила Мицкевичу каѳедру
латинской словесности. Онъ принялъ предложеніе, и начатыя имъ

•) Переводъ Н. В. Берга, Варш. 1876
лекціи имѣли большой успѣхъ. Въ это же время французскій ми-
нистръ народнаго просвѣщенія, Кузэнъ. задумалъ учредить въ Соііёме
сіе Егапсе каѳедру славянскихъ литературъ, и предложилъ се Мицке-
вичу. Поэтъ принялъ предложеніе министра, и курсъ открылся въ
184С г. Исторія этого курса есть, вмѣстѣ съ тѣмъ, и исторія умствен-
наго паденія Мицкевича; въ это время въ немъ уже окончательно
созрѣли тѣ зародыши фантастическаго мистицизма, которые всегда
въ яемъ существовали и коренились въ особенностяхъ его типической
организаціи. Мицкевичъ изъ каѳедры сдѣлалъ орудіе пропаганды то-
вянизма, сталъ предсказывать скорое пришествіе Мессіи и обраіцаться
съ призывами къ духу Наполеона. Въ результатѣ было закрытіе курса
и потеря Мицкевичемъ своей каѳедры. Въ 1848 году онъ отправился
въ Италію, гдѣ былъ очень ласково принятъ папой Піемъ IX; затѣмъ
вернулся въ Парижъ. Съ восшествіемъ Наполеона Ш на французскій
престолъ, въ Мицкевичѣ ожили всѣ давнишнія надежды, которыя
онъ возлагалъ на Францію, печальнымъ доказательствомъ чего слу-
житъ жалкая ода поэта въ честь этого государя и поѣздка его, ьо
порученію французскаго правительства, въ Константинополь, съ цѣлью
организаціи польскихъ легіоновъ въ Турціи во время Крымской кам-
паніи. Трудность переѣзда и всякаго рода лишенія разстроили здо-
ровье Мицкевича, и онъ умеръ вскорѣ по прибытіи въ турецкую
столицу, 28 ноября 1855 года, на 57-хъ году. Тѣло его было перевезено
во Францію и похоронено въ Монморанси, близъ Парижа.

Поэтическую славу Мицкевича дѣлятъ два младшіе его совре-
менника, два высоко-талантливыхъ пѣвца погибшей Польши, столъ
же нервные, столь же глубоко-чувствующіе и восторженные роман-
тики, какъ и авторъ <Дзядовъ>. Мы говоримъ о Словацкомъ и Кра-
спискомъ. Дѣятельность ихъ была такъ же широка и вліятельна; они
сошли но тому же направленію, какое было указано Мицкевичемъ,
и сначала шли рука объ руку, но съ теченіемъ времени все болѣе
и болѣе удалялись другъ отъ друга. Красипскій взять положительную,
философско-религіозную сторону міросозерцанія Мицкевича: Словацкій—
отрицательную, протестъ противъ дѣйствительности, но не во имя
польскаго прошлаго, а во имя правъ человѣческаго разума. Теоре-
тически они одинъ другого дополняли, но иа практикѣ, когда пришлось
стать въ опредѣленное отношеніе къ событіямъ, они далеко разош-
лись,—разошлись не столысо въ идеалахъ, сколько во взглядахъ на
способы осуществленія своихъ романтическихъ мечтаній.

Юлій Словацкій (1809—1849), сынъ профессора виленскаго
университета, еще въ самой ранней юности обнаруживать необыкно-
венныя способности, отличаясь, вмѣстѣ съ тѣмъ, чрезвычайнымъ,
ботѣзненио-р&зьитымъ самолюбіемъ и увѣренностью въ томъ, что онъ
здЬхается великимъ поэтомъ. Страстно увлекаясь Байрономъ, онъ
представлялъ себя натурою демоническою, необыкновенною, отмѣ-
ѵлніно свыше, поэтомъ вь томі видѣ, иъ някемъ его обыкновенно
рисовали романтики. Рано лишившись отца, он-ь остался на рукахъ
мтерн, лтрая вторично вышла замужъ ы профессора Бэкю; эта
хеищина, чрезвычайно симпатичная и добрая, на всю жизнь оста-
жь самымъ преданнымъ г любимымъ дрі гемъ поэта, іювѣрялыаго
е> всѣ свои тайны и мечты. Зъ 1824 г. Словацкій поступилъ въ
міевскіі университетъ, окончивъ въ немъ курсъ, онъ опредѣ-
диса въ Варшавѣ па службу. Въ началѣ повстанъя 1830 г. Сло-
вацкій впервые сдѣлался извѣстенъ польской публикѣ своими горя-
чая революціонными пѣснями; но вскорѣ покинулъ Польшу и на-
всегда уѣхалъ заграницу. Съ этихъ поръ и до самой смерти своей
<ѵъ вегъ скитальческую жизнь эмигранта-художника, безъ заботы о
ігібѣ насущномъ и о завтрашнемъ днѣ. Побывъ въ Дрезденѣ и
Іоадснѣ, онъ поселился въ Парижѣ, и здѣсь, въ 1832—33 г., наііѳ-
иткгь свои первые поэтическіе опыты—двѣ драмы: «Миндовгъ» и
«Марія Стюартъ», и шесть стихотворныхъ повѣстей, въ байронов-
чомъ стилѣ (Гуго, Змѣя, Бѣлецкій, Монахъ, Арабъ, Ламбро). Уже
к въ этихъ первыхъ своихъ произведеніяхъ, очень незрѣлыхъ по
чмыглу и лишенныхъ оригинальности, Словацкій обнаружилъ замѣ-
иіыькое умѣнье владѣть стихомъ и поэтическою рѣчью; уже и
згісь онъ поражаетъ читатели блескомъ и роскошью поэтическихъ
иртЕнъ и сравненій. Что касается до содержанія, то вь немъ сильно
чувствуется вліяніе Шиллера. Мицкевича и въ особенности Байрона,
зі котораго Словацкій въ то время старался быть во всѣхъ отношѳ-
нілхь похожимъ. Болѣе оригинальна драматическая поэма «Кордіанъ»,
писанная въ Женевѣ, куда переселился поэтъ въ началѣ 1833 года.
Въ лей драмѣ Словацкій имѣлъ въ виду изобразить главнѣйшихъ
•Нателей по встанья, къ которымъ онъ, съ своей революціонной точки
3рѢеіл, относился песочувствонно за то, что они остановились на
"олпути. Имъ онъ противопоставляетъ демоническую, непреклонную
‘йтуіу героя Кордіана, который стремится къ политическому убійству,
« смотря на'противодѣйствіе главныхъ участниковъ заговора. По-
іужеиіе не удается по собственной винѣ Кордіана, слишкомъ страстно
і нервно ваявшагося за свое дѣло, и драма ск&нчиваѳтся казино
*?оа. Успѣхъ этого произведенія былъ весьма значителенъ; мяогіе при-
’сѵьала его Мицкевичу, что для того времени было высшей похвалой.
И п самомъ дѣлѣ, вѳ смотря на хаотическое построеніе «Жордіана»,
» смотря на внутреннія противорѣчія и на несоотвѣтствіе съ историче-

истиной, эта, дрвма-поэмв отядчаотсм замѣчательной энергіей и
'Хытылюй восторженностью, невольно увлекающею читателя.
Годы, проведенные Словацкимъ въ Жоаѳвѣ, были самымъ пло
довитымъ періодомъ его поэтическаго творчества. Онъ писалъ очень
много, но печаталъ лишь очепъ немногое, такъ что значительная
часть его произведеній была -издана только послѣ его смерти, а нѣ-
которыя и совсѣмъ утратились. Въ эти три года женевской жизни
снъ написалъ знаменитѣйшія свои произведенія, упрочившія его
славу: трагедіи <Мазепа» и <Балладяна», изданныя. впрочемъ, лишь
впослѣдствіи, уже по возвращеніи автора изъ путешествія въ Италію
и на Востокъ, которое обогатило умъ поэта новыми впечатлѣніями и
идеями.

Въ началѣ 1836 года Словацкій отправился въ Римъ, гдѣ жили
его родственники; здѣсь онъ встрѣтился и близко сошелся съ моло-
дымъ, въ то вромя еще мало кому лзвѣстаымь, поэтомъ Сигизмун-
домъ Крлсингкниь. дружба съ которымъ имѣла большое вліяніе иа
развитіе поэтическаго таланта и идей обоихъ писателей.

Жизнь Сигизмунда Красинскаго (1812—1859) сложилась весьма
своеобразно и печально. Сынъ генерала Викентія Красинскаго, зани-
мавшаго въ Варшавѣ важный постъ сенатора и бывшаго преданнымъ
слугою русскаго правительства, Сигизмундъ, съ дѣтства хилый и бо-
лѣзненный, безусловно подчинялся вліянію строгаго отца, котораго
всѣ поляки ненавидѣли; но въ глубинѣ души, какъ почти всегда бы-
ваетъ въ подобныхъ случаяхъ, сочувствія Сигизмунда направлялись
совсѣмъ въ противоположную сторону. Такимъ образомъ, обстоятельства
и семейныя отношенія вовсе не благопріятствовали развитію дѣятель-
ности молодого поэта, который долженъ былъ скрывать свое авторство,
на всю жизнь остался въ литературѣ анонимамъ и, не смотря на
желаніе отца, не соступилъ ни на какую службу. Въ 1829 г. онъ
былъ посланъ, для лѣченія, заграницу, и жилъ сначала въ Женевѣ,
а потомъ—въ Римѣ. Здѣсь онъ познакомился съ Мицкевичемъ, бе -
сѣды котораго имѣли на впечатлительнаго юношу рѣшающее вліяніе.
Еще сильнѣе потрясли его нервную натуру трагическія событія поль-
скаго повстанья; съ этихъ поръ направленіе его дѣятельности уже
опредѣлилось окончательно. Послѣ паденія Варшавы отецъ его пере-
селился въ Петербургъ к вызвалъ туда сына, чтобы опредѣлить его
на службу; но разстройство здоровья спасло его отъ этого несчастій,
и его снова отпустили заграницу,-сначала въ Вѣку, а потомъ въ
Римъ. Съ тѣхъ поръ онъ уже не возвращался въ Россію.

Красинскій рано началъ пробовать свои силы въ литературѣ:
еще И—18 ги лѣтъ ояъ пигиіъ, въ сцгрудличеетЛ съ тліарнщами-
студентами варшавскаго университета, а потомъ и одинъ, истори-
ческіе романы и повѣсти въ модномъ по тому зременк вальтеръ-ско-
товскомъ стилѣ; но эти произведенія, совсѣмъ слабыя, никакого ли-
теретурнАГо значенія не имѣли. Настоящая литературная дѣятельность
Храсинскаго начинается только съ того времени, когда онъ поселился
за границей, и представляетъ поэтическую разработку идей, глубоко
задавшихъ въ чуткую, молодую душу, болѣзненно возбужденную со-
битіями: въ Польшѣ. Первымъ его произведеніемъ, имѣвшимъ огром-
ный успѣхъ, была вещь, совершенно оригинальная по замыслу и по
еллн ідю,- фантастлческяа ловка (въ прозѣ) «Ньбожественван Ео-
хеця» (ИіеЬовка Котебуа), написанная въ Римѣ, въ 1833, и издан*
мя въ Парижѣ, въ 1635 г. Въ ней, какъ и во всѣхъ дальнѣйшихъ
.чепъ произведеніяхъ, Красннскій является совершеннымъ идсаіи*
стомъ. для котораго «невидимая, святая, вѣковѣчная правда» стоять
выше видимой дѣйствительности,—философомъ-метафизикомъ, кото-
раго мышленіе, однако же, не свободно, а насквозь пропитано като-
іхческимъ міросозерцаніемъ, духомъ средневѣковыхъ наивно -благо*-
честивыхъ легендъ. Соотвѣтственно этому міросозерцанію, въ его про-
изведеніяхъ преобладаетъ мистическій сямволлзмъ и иносказательность,
Шлющія ихъ мало доступными пониманію средняго читателя. Ари-
стократъ и католикъ до мозга костей, онъ былъ всѣмъ сердцемъ при-
вязанъ къ политическимъ и религіознымъ идеаламъ прошлаго, но
улогъ шлималъ, что ’ѵти идеалы разбиты, и что вырабатывающійся
новый міръ-никогда къ нимъ не возвратится. Старый міръ отжилъ
"вой вѣкъ; онъ, говоря словами Гете, расползается во всѣ стороны,
икъ гнилая рыба; на его развалинахъ начинается кровавая борьба
старыхъ принциповъ съ новыми,—аристократіи съ соціальной рево-
поціей, развернувшей свое красное знамя во имя насущнаго хлѣба
> устроивающей государство по своему, по вкусамъ черни, безъ двор-
цовъ и церквей, безъ заботъ о другихъ потребностяхъ человѣка, кромѣ
матеріальныхъ. Чернь побѣждаетъ; но ея предводитель, въ минуту
торжества, въ ужасѣ падаетъ въ прахъ передъ вѣковѣчной правдой,
передъ ликомъ Христа, являющимся на небѣ. Эта пощечина человѣ-
честву составляетъ цѣль и главную идею «Небожественной Комедіи»,
иющей, такь-сказать, общую философскую схему, по которой рѣ-
шается въ дальнѣйших ъ произведеніяхъ Красинскаго частный націо-
нальный вопросъ. Страдая въ ожиданіи соціальной революціи, кото-
рая въ его время представлялась неизбѣжною и близкою, поэтъ на-
ходить успокоеніе въ мистической вѣрѣ въ великое будущее назна-
ченіе польскаго народа, призваннаго служить воплощеніемъ «невиди-
мой, святой, вѣковѣчной правды».

Этой мистической вѣрой одушевлены почти всѣ крупныя произ-
веденія Красинскаго. Непосредственно за «Небожѳствѳнной Комедіей»
слѣдуетъ драматическая позмв (также въ прозѣ) «Иридіонъ», сюжетъ
которой заимствованъ, будто бы, изъ исторіи кесарскаго Рима нре-
Ге.чі<>габала, яа самомъ же дѣлѣ имѣетъ тѣсную сзязі съ -гудьбою
Польши. Вообще слѣдуетъ замѣтить, что дольскіе поэты всегда ста-
раются дать споимъ произведеніямъ такое содержаніе, которое имѣло
бы отношеніе къ національному вопросу и давало бы на него какой-
нибудь отвѣтъ. Эта манера, указанная еще Мицкевичемъ въ <Вален-
родѣ», представлялась очень удобною, потому что давала возможность
выражать практическія идеи въ отвлечепно-философской и поэтической
формѣ, наиболѣе соотвѣтствовавшей религіозно-мистическому настрое-
нію писателей; кромѣ того, она пріунала читателя глубоко вдумы-
ваться въ поэтическій разсказъ и угадывать между строкъ его таин-
ственный смыслъ,—что, при тогдашнихъ условіямъ существованія
польской литературы, также было весьма важно. Выражаясь аллего-
рически, писатель мсгъ расчитывать, что его произведенію будетъ
предоставленъ большій просторъ въ публикѣ, чѣмъ въ томъ случаѣ,
когда онъ поведетъ рѣчь прямо о Полыпѣ.

«Иридіонъ» по идеѣ стоитъ въ тѣсной связи съ одной стороны—
съ «Валенродомъ», съ другой—съ <Небожественной Комедіей». Грекъ-
патріотъ,герой поэмы, питаетъ къ побѣдителю Риму такую же ненависть,
какъ и герой Мицкевича—къ тевтонамъ, и точно такъ же старается по-
губить врага, вкравшись въ его довѣріе. Но не будучи въ силахъ
осуществить свое намѣреніе, ради котораго онъ не щадитъ никакихъ
средствъ и ни передъ чѣмъ не останавливается, онъ погибаетъ самъ,
а на развалинахъ Рима торжествуетъ христіанство,—опять та вѣчная
правда, которой принадлежитъ будущее. Воскресшій послѣ многовѣко-
ваго сна герой поэмы спасенъ отъ осужденія, потому что хотя онъ
и ненавидѣлъ Римъ, но горячо любилъ свою Элладу; его посылаютъ
на новую жизнь, въ страну могилъ и крестовъ,—въ несчастную
Польшу, гдѣ онъ можетъ любовью искупить свою прежнюю не-
нависть.

Въ далыіѣйших'Ь яреиз веденіяхъ Крясингкаго символизмъ и ино-
іказатъльнссть усиливаются до того, что дочти совсѣмъ скрываютъ
отъ глазъ основную идею. Эта идея, являющаяся подъ самыми при-
чудливыми формами апокалиптическаго стиля,—все та же скорбь надъ
могилой родного народа и пророчество о его будущемъ воскресеніи н
славѣ.

Сближеніе Красинскаго съ Юліемъ Словацкимъ въ Римѣ имѣло
важное вліяніе на обоихъ поэтовъ, особенно на Словацкаго, который
при всей даровитости своей натуры, до сихъ поръ не имѣлъ точки
опоры въ религіозно-философскомъ міросозерцаніи. Красинскій совѣ-
товалъ ему «подложить гранитъ подъ свои радуги»: этимъ гранитомъ
и были общіе принципы, которымъ Словацкій научился отъ своего
друга и которые онъ разработалъ съ замѣчательною энергіею и та-
іантокъ въ лучшихъ своихъ произведеніяхъ. Всего сильнѣе сказалось
?то вліяніе Красинскаіо въ поэмѣ «Ангелли» (1838), начиная съ ея
форіы -прозаической, въ противность прежней привычкѣ Словацкаго
къ стихахъ,— и оканчивая содержаніемъ, подлымъ мистическаго
символизма. Основная идея этой поэмы заключается въ томъ, что
страданіе безконечное и безнадежное, уже въ силу того, что оно
страдать, ведетъ къ искупленію. Это—мистическая религія уняло ін-
хыхъ и оскорбленныхъ, которые находятъ единственное утѣшеніе въ
вѣрѣ въ будущее. Отнимите эту вѣру, разрушьте ея фантастическія
основы--и вы убьете народъ, какъ живую и страдающую личность.
Вотъ почему вѣрующіе такъ боятся анализа и всѣми силами открѳ-
щтшотся отъ него. Словацкій аллегорически изображаетъ въ своей
поэмѣ всю современную ему Польшу, разбросанную но лицу земли, съ
ея внутренними раздорами и борьбою партій. Одни видятъ спасеніе
въ подъемѣ духа шляхетскаго, другіе—въ демократической нивел-
ировкѣ, третьи -въ молитвѣ, предлагая идти и гибнутъ, какъ му-
ченіики, не защищаясь. Но правды нѣтъ ни въ комъ изъ нихъ;
высшая, вѣчная правда живетъ только зъ любви къ людямъ и въ
імэсердіи, наградою за которое будетъ спасаніе.

За <Аигелли» слѣдовалъ рядъ поэмъ, навѣянныхъ чтеніемъ ино-
странныхъ поэтовъ или впечатлѣніями поѣздки на Востокъ; и въ
этвхъ произведеніяхъ также отразилась господствующая идея поль-
ской поэзіи того времени. — покорность грозной судьбѣ и тихая, хва-
тыощая за сердце, скорбь умирающихъ., Таковъ несчастный арабъ,
«тепъ зачумленныхъ», потерявшій жену и семерыхъ дѣтей, и все-
ши благословляющій Бога за свои страданія...

Еще живя въ Женевѣ, Словацкій задумалъ написать рядъ тра-
гедій на сюжеты изъ дольской миѳической древности, изъ лѣтопис-
ныхъ легендъ и сказаній, подобно тому, какъ дѣлалъ это Шекспиръ
съ преданіями исторіи Англіи. Такихъ трагедій Словацкимъ написано
двѣ: <Балладина> и «Лялла Венеда»; обѣ весьма замѣчательны по
силѣ таланта и до мастерству, съ какимъ авторъ развиваетъ драма
гаческую тему. Злая и развратная дочь бѣдной вдовы, Балладиня
убиваетъ свою сестру, чтобы выйти замужъ за знатнаго рыцаря, по-
токъ бросаетъ мужа, выгоняетъ изъ дому свою мать и, въ необуз-
данномъ стремленіи къ царскому вѣнку, совершаетъ, вмѣстѣ съ
своимъ любовникомъ, длинный рядъ зле-дѣкый; наконецъ, достигнувъ
власти, отравляетъ любовника, чтобы совсѣмъ отрѣшиться отъ кро-
ваваго прошлаго и начать новую жизнь по правдѣ. Но Божій громъ
убиваеть ее въ ту минуту, когда она произноситъ смертный приго-
воръ невѣдомымъ виновникамъ открытыхъ злодѣяній, ею же самою
совершенныхъ.

всеснцл» мсторм лгіерлітрн.—». ш.

12
«Лила Венеда» гораздо слабѣе по формѣ; по за то въ ней раз-
вита идея политическая. Время дѣйствія относится къ первому по-
явленію насилькиковъ-лсхитовъ въ краѣ, населенномъ добродушными
и поэтическими венедами. Лехиты побѣждаютъ, и цѣлый народъ
гибнетъ съ вѣрою, что когда либудь наступить Часъ расплаты и
возрожденія въ свѣтлое будущее...

Третья драма Словацкаго, «Мазепы , основала на извѣстномъ раз-
сказѣ о молодости гетмана/ послужившемъ темою для поэмы Байрона.
Пьеса эта, въ сильной степени романтическая, страдаетъ всѣми не-
достатками школы; но, не имѣя успѣха въ чтеніи, она, однакоже,
имѣла его на сценѣ, что объясняется ея эффектностью.

Въ 1841 г. Словацкій издалъ первыя пять пѣсенъ поэмы, кото-
рая такъ и осталась педоконченною, кодъ заглавіемъ «Банковскій».
Поэма написана въ стилѣ байроновскаго «Донъ-Жуана», и главную
роль въ ней играетъ не фабула, совершенно произвольная, а лириче-
скія изліянія самого поэта. Одаренный огненнымъ и въ высшей
степени подвижнымъ воображеніемъ, способнымъ создавать идеалы,
громаднымъ самолюбіемъ и ѣдкимъ остроуміемъ, никого и ничего не
щадившимъ, Словацкій саркастически осмѣиваетъ здѣсь всѣ полити-
ческіе кумиры, всѣ произведенія разгоряченной революціонной фан-
тазіи и, наконецъ, самого себя. Поэма имѣла успѣхъ необыкновен-
ный; объ авторѣ всѣ заговорили, всѣ на негс сердились и, вмѣстѣ
съ тѣмъ, зачитывались. Вслѣдъ за тѣмъ въ поэтѣ совершилась кру-
тая и рѣшительная перемѣна. Онъ увлекся политико-религіозными
идеями Товянскаго, совсѣмъ окунулся въ мистицизмъ, доводившій
до самозабвенія, увѣровалъ въ скорое пришествіе Мессіи и въ бли-
зость чуда, которымъ Богъ долженъ спасти Польшу. Идеи, усвоенныя
Словацкимъ въ кругу тсвянистовъ, выразились въ двухъ драмахъ,
въ высшей степени дикихъ и безпорядочныхъ,—«Ксендзъ Маркъ» (1841)
и «Серебряный сопъ Саломеи» (1844)—и въ двухъ поэмахъ, издан-
ныхъ только уже по смерти автора: «Генезисъ отъ духа» (Сѳпеяіа і
ВисЬа) и «Царь-духъ* (Кгбі Бисѣ). Понимая исторію, какъ д ѣло цѣлаго
рода великихъ людей, носителей идеи человѣчества, Словацкій представ-
ляетъ всѣхъ этихъ великихъ людей, героевъ, воплощеніемъ одного и того
же, искони существующаго и постоянно возрождающагося Духа. Эти ве-
ликіе герои изображаются въ видѣ бичей Божіихъ, въ видѣ молотовъ,
безпощадно кующихъ народъ на ва,ковалънѣ тиранства и деспотизма
и такимъ образомъ закаляющихъ его для борьбы и прогресса. «Ори-
гинально въ этой попыткѣ, говоритъ г. Ссасовичъ, не столько возве-
личеніе и обоготвореніе тиранства, сколько то обстоятельство, что ало
логія насильщиковъ была дѣлаема Еѳзавис имѣвшимъ пѣвцомъ свободо-
любивѣ&паго народа, который погибъ потому, что не сдѣлалъ ника-
китъ уступокъ власти государства надъ личностью... Мрачная глу-
бина этой идея поразительна; она только и могла народиться въ душѣ
польскаго поэта, претерпѣвшаго всѣ боли уничиженія и упадка и
«аадущаго бытія, хотя бы купленнаго истязаніями цѣлыхъ поко-
лѣній >. Отчаяніе приводило Словацкаго къ извѣстному революціон-
ному тезису: іѣмь хуже. тѣмъ лучпто,—чѣмъ хуже въ нвстолщемъ,
тѣмъ лучше для будущаго,—и мистическая вѣра въ искупленіе пу-
темъ страданій сливалась съ мыслью о яеобходнмпстЕ страданій для
зравственлагс закала народа, для ожесточенія, безъ котораго у него
не можетъ явиться нужная ему сила.

Товяиизмъ и новыя, странныя идеи Словацкаго все болѣе и бо-
лѣе поселяли несогласіе между нимъ и его другомъ Красннскимъ.
Послѣдній, подъ вліяніемъ болѣе близкаго знакомства съ гегелевской
философіей, которую онъ, подобно другимъ философствовавшимъ по-
лкамъ того временъ, старался примирить съ мистическимъ кгтоли-
цвзмомъ. сталъ глубже вдумываться въ смыслъ исторіи и, какъ ему
казалось, открывать ея руководящую идею. Эта идея—польско-сля-
вгнофильская, пророчившая будущность славянскому міру съ Поль-
ши- во главѣ, выражена въ лирической поэмѣ «Разсвѣтъ» (РггййэтпО,
построенной на аналогіи современнаго міра съ де-христіанскимъ рим-
скимъ Какъ тамъ, такъ и здѣсь поэтъ видитъ разложеніе идеаловъ,
господство грубой физической силы надъ нравственною, высшими
представителями котораго являются въ древности—Юлій Цезарь, въ
ваше время—Наполеонъ. Цезарь былъ предтечею христіанства; точно
пи же н Наполеонъ, пробудившій въ пародахъ сознаніе національ-
ности, былъ предтечею новой эры, когда преобразованное христіан-
ство перевернетъ весь міръ и водворлтъ ня землѣ да.р<“тво любви и
юти Тогда возстанетъ ивъ праха и Польша, бывшая носительницею
згой правды будущаго и за нее пострадавшая,—возстанетъ она, «наша
гаи, святая, ярко, искристо блистая, той же славой повитая, какъ
п былыя времена»... Это воскресеніе, въ которое вѣруетъ и на которое
виѣетея лонгъ, онъ считастъ, однакоже, возможнымъ лапп въ огдален-
юмъбудущемъ; готовиться къ нему поляки должны постепенно, отрѣ-
шаясь отъ всякихъ нехристіанскихъ чувствъ, отъ ненависти, злобы,
«лооорыстія. Поэтому Красинскій выступилъ рѣшительныхъ противни-
комъ начавшейся въ то время среди поляковъ соціально-революціонной
пропаганды. ВЫ845 г. онъ написалъ «ТриПсалма» (Вѣры—Надежды —
Іюбвд), гъ которыхъ предостерегалъ отъ бунтарства и совѣтовалъ
‘бросить гайдамацкіе ножи». Словацкій, увлекшійся проповѣдью ре-
ммэр, желчно напалъ яа своего бывшаго друга, и въ стихогноре-
’сг * Автору трехъ поялмовъ» і а клеймилъ его, ііакъгигцитик-ка отжив-
шаго свой вѣкъ и вреднаго элемента панскаго. Впослѣдствіи, когда
12*
бунтъ польскихъ крестьянъ въ Галиціи (1846) не оправдалъ возла-
гаемыхъ на него надеждъ, Словацкій пытался помириться съ Кра*
сянскюгъ; но возобновить прежнія отношенія было уже невозможно.
Словацкій вскорѣ умеръ. Красинскій, больной физически и нравственно,
измученный событіями и извѣрившійся, пережилъ его десятью годами,
въ продолженіе которыхъ онъ писалъ уже очень мало, и скончался 23
февраля 1869 г.

Таковъ былъ конецъ этихъ двухъ корифеевъ польской эмигра-
ціонной литературы, которые, подобно величайшему изъ польскихъ
поэтовъ, Мицкевичу, измученные внутренней борьбой, постепенно
задыхались въ окружавшей ихъ тяжелой атмосферѣ эмиграція и впа-
дали въ мрачный мистицизмъ, доходившій порою до галлюцинацій и
умопомѣшательства. Подобный же печальный конецъ постигалъ и
нѣкоторыхъ другихъ пѣвцовъ изгнанія, группировавшихся вокругъ
названные ь пани трехъ свѣтилъ. Наиболѣе замѣчательными шь
этихъ второстепенныхъ литературныхъ дѣятелей были—рано умершій
(отъ чахотки) поэтъ Стефанъ Гарчянскій (1805—1833), ученикъ
Гоголя и подражатель Мицкевича, авторъ романтической поэмы «Вац-
лавъ»; спутникъ Мицкевича, Эдуардъ-Антонъ Одыиецъ, авторъ мел-
кихъ лирическихъ стихотвореній и переводчикъ иностранныхъ по-
этовъ; Игнатій Ходзько, извѣстный своими «Литовскими Картин-
ками», представляй щеми рядъ разсказовъ и повѣстей, взятыхъ изъ
свѣжихъ преданій и собственныхъ воспоминаній разсказчика («До-
микъ моего дѣда», «Берега Биліи», «Юбилей» и пр.), Константинъ
Гашинскій, авторъ лирическій стихотвореній и повѣстей, которому
Красинскій поручилъ изданіе своихъ произведеній, и др.

Слѣдуетъ назвать еще одного писателя, даровитаго я въ свое
время очень вліятельнаго, который поставилъ себѣ задачею идеализи-
ровать старо-польскую, магнатско-шляхетскую жизнь во всѣхъ ея
проявленіяхъ, съ ея сословной и клерикальной исключительностью.
Это былъ уже упомянутый выше спутникъ Мицкевича въ Римѣ,
графъ Генрихъ Ржевускій (1791—1866), аристократъ, воспитанный
іезуитами, и выступившій иа литературную арену по совѣту Мицке-
вича, который восхищался его мастерствомъ въ передачѣ разныхъ
эпизодовъ изъ быта старой Польши. Произведеніе, которымъ онъ на-
чалъ свою литературную дѣятельность и которое сразу доставило ему
громадную популярность, представляетъ рядъ разсказовъ изъ жизни
польскаго общества конца ХѴШ столѣтія и было напечатано подъ
заглавіемъ «Воспоминанія пана Северина Соплицы» (1839). Соиляц&,
чесникъ парнавскій, приверженецъ знаменитаго ккязя Карла Радзи-
вилла («пане-кохаику»),—вымышленное лицо,, отъ имени котораго ве-
дется раэсчЕэъ, прерываемая нравоученіями и сраыіешями настои-
щ»го съ прошлымъ,—разумѣется, къ выгодѣ послѣдняго. Художе-
ственное воспроизведеніе недавней старины, въ которой не позволя-
лось усматривать ни малѣйшаго темнаго пятнышка, приходилось
какъ нельзя болѣе по вкусамъ тогдашней польской публики, которая
подъ гнетомъ настоящаго не видѣла ничего хорошаго въ будущемъ
и естественно переносила всѣ свои симпатіи на прошедшее, въ по-
терянный рай шляхетской вольности. «Воспоминанія Соплицы» -гита-
жъ съ жадностью в превозносились до небесъ. Дальнѣйшія произ-
веденія Ржевускаго—его сатирическіе «Нравоописательные очерки*,
изданные подъ псевдонимомъ Ярогаа БеЙлы и сказка «Златовласый
панъ», въ которой онъ изобразилъ генералъ-губернатора Бибикова,
зъ адѣ «скотостанскаго» сатрапа Пабакана, не имѣли и тѣни такого
успѣха, тѣмъ болѣе, что въ нихъ со всею откровенностью высказы-
вались ретроградныя, клерикально-шляхетскія убѣжденія автора, от-
рицавшаго всякій прогрессъ, какъ ересь, и требовавшаго безусловной
покорности авторитету католической .церкви и аристократіи. Въ этомъ
дугѣ велась издававшаяся въ 30-хъ и 40-хъ годахъ въ Петербургѣ
еженедѣльная газета «Тудойшк РеѣегзЪиг^ькі», въ которой Ржевускій
быть однимъ изъ главныхъ сотрудниковъ и печаталъ свои беллетри-
ческія произведенія (романы и повѣсти: «Ноябрь», «Краковскій за-
ловъ» и др.). Впослѣдствіи, въ 60-хъ годахъ, онъ же издавалъ въ Вар-
шавѣ казенную газету «Бгіеппік ІѴагзганекі», гдѣ проводилъ тЬ же
идеи, вызвавшія, наконецъ, противъ него негодованіе мыслящей пуб-
лики.

Мыслящая публика польская была, впрочемъ, зъ тс время, въ
предѣлахъ Россіи, очень немногочисленна, и движеніе впередъ шло
очень вяло и медленно, задерживаемое какъ внѣшними, такъ и вну-
тренними тормазами, какъ ревнивымъ цензурно-полицейскимъ над-
зоромъ, такъ и недостаткомъ умственнаго развитія. Строго-католиче-
ское воспитаніе поддерживало въ обществѣ обскурантизмъ, боязнь вся-
каго новаго шага впередъ по пути науки и положительнаго знанія,
мирившуюся только съ идеализаціей прошлаго. Польское общество,
«шисмленное ударомъ 1831 года, какъ будто оцѣпенѣло н застыло
на одномъ мѣстѣ, неподвижно устремивъ взоры назадъ, въ истори-
ческую даль, озаренную бенгальскимъ огнемъ фантазіи и сіявшую
псѣки цвѣтами радуги. О критическомъ анализѣ прошлаго не могло
бытъ и рѣчи до тѣхъ поръ, пока въ настоящемъ господствовала и
и упорно поддерживалась тьма, не пропускавшая идей общечеловѣ-
ческихъ. Разгонять эту тьму стоило очепъ большого труда, дѣло дви-
галось впередъ очень медленно, в до сихъ поръ еще далеко не мо-
жетъ считаться поконченнымъ. Движеніе шло исключительно въ ли-
тературѣ, куда, за невозможностью практической дѣятельности па
какомъ-либо иномъ поприщѣ, стремились всѣ наличныя умственныя
силы народа. Эта литература замкнулась въ тѣсномъ кругу націо-
нальныхъ традицій, долгое время давившихъ ее своимъ желѣзнымъ
кольцомъ, и благодаря этому, не могла, не смотря на всю дарози
тость отдѣльныхъ своихъ представителей, занять подобающее мѣсто
среди литературъ славянскихъ и вообще европейскихъ.

Съ копца 40-хъ годовъ поэтическая струя въ польской литера-
турѣ постепенно сякнетъ, и въ наше время почти совершенно про-
падаетъ; взамѣнъ того развивается романъ и повѣсть историческаго
и современнаго содержанія. Среди эпигоновъ польской поэзіи самое
выдающееся положеніе занимаютъ два очень талантливые поэта: Ви-
кентій Поль и Людвигъ Кондратовичъ. Первый стоить еще всецѣло
на почвѣ апоѳеоаа шляхетской старины; второй, какъ истинный сынъ
народа, проникнутъ новыми, демократическими идеями и стремле-
ніями.

Викентій Ноль (180?—1672) происходилъ ивъ поау-нѣмецкой
семьи и даже былъ одно время лекторомъ нѣмецкаго языка въ Ви-
ленскомъ университетѣ. Событія 1830— 31 гг. увлекли его въ ряды
повстанцевъ, а затѣмъ—въ эмиграцію; въ это же время онъ высту-
пилъ и на литературное поприще съ революціонными пѣснями, кото-
рыя очень нравились Мицкевичу, ободрившему молодого поэта (Ріейпі
Іа визга). Съ 1832 года Поль поселился въ Галиціи, и первымъ пло-
домъ его воображенія, возбужденнаго родными картинами, была «Пѣснь
о нашей землѣ», блестящая по языку и полная поэтическихъ кар-
тинъ, хотя, конечно, идиллическая по содержанію. Затѣмъ онъ издалъ
свои «Картины изъ жизни и путешествій», въ увлекательной и изящ-
ной формѣ. Событія хлонскаго бунта въ Галиціи 1846 г. тяжело отра-
зились на личномъ спокойствіи и благосостояніи Поля, который съ
этого времени обратился въ полнаго консерватора, горячаго привер-
женца и идеализатора шляхетской старины, проповѣдника безуслов-
ной покорности авторитету вѣры и преданія. Изъ лирическаго поэта
онъ обращается въ эпика, и пишетъ цѣлый рядъ шляхетскихъ по-
вѣствованій (даѵ^гіу), которыя должны были служить иллюстраціями
его основныхъ идей. Матеріалъ для этихъ затсказовъ былъ у него
подъ рукою, такъ какъ Галиція менѣе всѣхъ остальныхъ частей
прежней Полбшн подвергалась иімѣпепіямъ со времени паденія Г’ѣчи-
Посполитой, вслѣдствіе чего ея нравы сохраняли еще множество чрез-
вычайно характерныхъ особенностей. Самымъ замѣчательнымъ изъ
этихъ произведеній Поли были «Записки Бенедикта Винницкаго», въ
трехъ частяхъ, изъ которыхъ каждая представляетъ самостоятельное
цѣлое; здѣсь, какъ и въ позднѣйшихъ эпическихъ произведеніяхъ
Поля,—въ рыцарской поэмѣ «Мохортъ», изъ послѣднихъ дней Рѣчи
Посколитой, и въ рядѣ шляхетскихъ гавездъ,—польская старина ри-
суется съ особенною любовью и археологическою обстоятельностью.
Большою извѣстностью пользуются также его стихотворенія—бал-
лады, легенды и т. п. Во время послѣдняго польскаго возстанія Коль
читалъ во Львовѣ публичныя лекціи о польской литературѣ, напеча-
тагпыя въ 1865 г.

Другой названный нами поэтъ, литовецъ Людвигъ Кондрато-
вичъ, болѣе извѣстный подъ псевдонимомъ Сыро комли (1823—
1 662), тоже является идеализаторомъ старинной вѣры и откровенной
простоты нравовъ, но, въ противоположность В. Полю, всѣ свои со-
чувствія обращаетъ не къ магнатству, загубившему Польшу, а къ
подямъ бѣднымъ, обдѣленнымъ судьбою, загнаннымъ, — къ мелкой
шляхтѣ и мало чѣмъ отличающемуся отъ нея крестьянству, къ тѣмъ,
по ходитъ въ дырявыхъ сермягахъ и безъ сапогъ, но въ душѣ своей
хранить простую вѣру предковъ и нравственную чистоту. Сынъ бѣд-
наго шляхтича, выросшій въ непосредственномъ соприкосновенія съ
деревенскимъ людомъ, Кондратовичъ является въ своихъ произведе-
ніяхъ настоящимъ народолюбцемъ, писателемъ простонароднымъ.

Отецъ Кондратовича былъ арендаторомъ одного изъ радзивиллов-
скихъ имѣній въ минской губерніи. Пройдя пять классовъ новгород-
скаго уѣзднаго училища, молодой Людвигъ поступилъ на службу
писцомъ въ главную контору радзивилловскихъ имѣній, вскорѣ затѣмъ
женился, получилъ въ аренду маленькое имѣньице и занимаясь хозяй-
ствомъ и книгами, сталъ жить въ этомъ захолустьѣ съ своей семьей,
которая росла съ каждымъ годомъ. Въ яемъ рано развилась страсть
къ стихотворству, еще будучи 15-лѣшимъ мальчикомъ, онъ пользовался
извѣстностью между своими товарищами, какъ поэтъ. И дѣйствительно,
даже въ тогдашнихъ стихотвореніяхъ Кондратовича проглядывала
его талантливая натура, которая впослѣдствіи высказалась такъ бли-
стательно въ цѣломъ рядѣ произведеній, иснолнеяныхъ неподдѣльнаго
чувства, добродушнаго юмора и истинной поэзіи. Первымъ серьезнымъ
трудомъ его, явившимся въ печати и обратившимъ на себя общее
вниманіе, были стихотворные переводы старыхъ польскихъ поэтовъ,
писавшихъ по-латыни. Эти переводы отличались точностью, совер-
шенствомъ отдѣлки и нерѣдко были выше подлинниковъ, Въ это
время онъ свелъ знакомство съ образованными людьми, служившими
въ радаикилловсксй конторѣ, которые посовѣтовали ему заняться пере-
водомъ латипо-польскихъ историковъ; благодаря этому онъ основа-
тельно познакомился съ исторіей Польши и старой литературой. Съ
1653 года дѣятельность Кондратовича приняла, широкіе размѣры и
сдѣлалась весьма разнообразною. Изъ-подъ Минска онъ переѣхалъ въ
маленькое имѣніе, взятое для него въ аренду близъ Вяльпы, и сталъ
часто посѣщать литовскую столицу. Всѣ восхищались новооткрытымъ
талантомъ, носили его на рукахъ и, сами того не замѣчая, портили
ему жизнь. Кондратовичъ увлекался городскими удовольствіями, ку-
тежомъ, жилъ на-распашку и перазсчетливо тратилъ свои силы. Не
смотря на недостаточность своего школьнаго образованія, онъ обла-
далъ обширною начитанностью, зналъ прекрасно латинскій языкъ, а
также русскій, французскій и нѣмецкій, съ пятерыхъ много перево-
дилъ. Работалъ онъ чрезвычайно быстро, такъ что иногда цѣлую
поэму оканчивалъ въ два-три дня. Въ эти дни онъ всегда бывалъ
болѣзненно разстроенъ. Послѣ труда нервное раздраженіе, которымъ
онъ постоянно страдалъ, доходило въ номъ до крайней степени; можно
сказать положительно, что каждому новому поэтическому произведе-
нію онъ отдавалъ часть самого себя, въ буквальномъ значеніи этого
слава. Въ образѣ своей жизни онъ отличался чисто-поэтическою без-
печностью и постоянно нуждался въ деньгахъ, не смотря невысокій
гонораръ, платимый ему издателями. Истощенный физически и нрав-
ственно, онъ безвременно сошелъ въ могилу, не доживъ и до 40
лѣтъ.

Поэтическая дѣятельность Кондратовича продолжалась всего около
девяти лѣтъ. Зъ это сравнительно короткое время онъ издалъ штдъ
поэмъ и небольшихъ стихотвореній, поставившихъ его имя на-ряду
съ лучшими поэтами Польши. Лучшими изъ поэмъ, написанныхъ имъ
въ это время, можно назвать «Маргера», «Яна Демборога», «Каноника
Ержемышльскаго» и «Уласа», а изъ драматическихъ произведеній
особеннымъ успѣхомъ пользовались «Изба въ лѣсу», «Деревенскій
политикъ» и «Касперъ Карпинскій». Но все это блѣднѣетъ и кажется
натянутымъ въ сравненіи съ его мелкими разсказами, основан-
ными большею частью на старыхъ литовскихъ преданіяхъ, и картин-
ками изъ быта бѣдной шляхты и простонародья, поражающими чи-
тателя не глубиною идей, а благородствомъ направленія, сердеч-
ностью, простотою и изяществомъ формы. Зъ этихъ произведеніяхъ
Кондратовичъ достигъ высокой степени совершенства, обладая, при
этомъ, необыкновенно звучнымъ и легкимъ стихомъ. Въ произведе-
ніяхъ его особенно выдаются двѣ характерныя черты, отличающія
его своеобразное творчество; полпая искренность выражаемыхъ имъ
чувствъ, производящая обаятельное впечатлѣніе и тонкая, добродуш-
ная иронія, которою проникнуты многія изъ его мелкихъ стихотво-
реній. Во всѣхъ его сочиненіяхъ видно живое пониманіе прошлаго,
основанное на глубокомъ изученій родной старины, горячая любовь
къ родинѣ и наивная, добродушная религіозность. Многія изъ его
мелкихъ стихотвореній сдѣлались народными, большая часть изъ нить
положена на музыку извѣстнымъ польскимъ композиторомъ Мо-
якжксЯ ♦).

Кондратовичъ извѣстенъ также, какъ авторъ неоконченной <Исто-
ріи польской литературы», въ двухъ томахъ, не богатой идеями, но
интересной потому, что въ ней переведено стихами множество отрыв-
ковъ игъ латано-польскихъ нс'ітг>въ.

Въ области романа, историческаго и современнаго, особенною по-
пулярностью пользуются Качковскій, Корженевскій и Крашевскій.
Сигизмундъ Качковскій (род. въ Галиціи, 1826), авторъ множества
совѣстей изъ современной (40-хъ годовъ) жизни польскаго общества
особенно извѣстенъ рядомъ художественныхъ разсказовъ изъ польской
жизни второй пеловины ХѴІП столѣтія, которую онъ основательно
изучилъ во всѣхъ подробностяхъ. Іосифъ Корженевскій (1797 — 1863).,
профессоръ исторіи литературы сначала въ Кременецкомъ лицеѣ, по-
томъ—въ кіевскомъ университетѣ, былъ писатель преимущественно
драматическій. Его трагедіи, драмы и комедіи въ стихахъ и прозѣ
пользовались значительнымъ успѣхомъ и до сихъ поръ держатся ва
асльской сценѣ. Впослѣдствіи онъ, однако, измѣнить театру и сталъ
писать романы и повѣсти, изъ которыхъ многіе отличаются недюжин-
ными художественными достоинствами («Коііокасуа», «Спекулянтъ»,
'Тадеушъ Безыменный» и др.).

Наиболѣе популярный и плодовитый изъ современныхъ ноль
скитъ беллетристовъ, Іосифъ Игпатій Крашевскій (р. 1812.), замѣ
чателегъ чрезвычайнымъ обиліемъ и разнообразіемъ своихъ произве-
деній. Еще будучи студентомъ виленскаго университета, онъ усердно
занимался исторіей польской литературы и языка; затѣмъ, въ продол
явніе своей болѣе, чѣмъ иятидесятилѣтней литературной дѣятельности
(юбилей сго праздновался въ Краковѣ въ 1879 г.), онъ слѣдилъ рѣ-
шительно за всѣмъ, что дѣлалось въ исторіи человѣческой мысли,
рактаді падь исторіей, археологіей, этнографіей, философіей; писалъ
романы, позѣети, стихи, поэмы, комедіи, драмы; занимался музыкой,
жшписыо, гравировкой; собиралъ коллекціи, путешествовалъ и на-
блюдалъ. По количеству написанныхъ имъ произведеній онъ запи-
имтъ една-ли не первое мѣсто среди всѣхъ европейскихъ писателей,
и всего болѣе популяренъ, какъ беллетристъ.

Свою литературную дѣятельность онъ началъ стихами—историче-
скимъ эпосомъ «АпаПеІаз* («Гора вѣчности», литовскій Олимпъ), гдѣ
изображается исторія Литвы до сліянія ея съ Польшею. Исторіей
іитвы онъ занимался очень усердно; ей посвящены два ученые
’РУда его: «Литва съ древнѣйшихъ временъ до 1836 г.» и «Вильно

*) Избранная стпотворееія Л. Копдратовача къ мер. русс. поэтовъ. Томъ I. М
1879.
отъ основанія до 1750». Въ той же области онъ почерпать сюжеты
для историческихъ повѣстей. Въ 1841 г., живя въ волынской губ.,
снъ сталъ издавать въ Вильнѣ журналъ «Атеней», просуществовав-
шій цѣлыхъ 11 лѣтъ единственно благодаря непомѣрнымъ трудамъ
издателя, такъ какъ публика поддерживала его очень слабо. Съ
1860 г. онъ былъ редакторомъ «Газеты Польской:, въ Варшавѣ, во
событія возстанія заставили ого выѣхать изъ Россіи. Поселившись
въ Дрезденѣ, онъ обратился къ роману и повѣсти изъ современной
жизни, и ванисалъ рядъ замѣчательныхъ произведеній, упрочившихъ
его литературную репутацію. Краптавскій—реалистъ; онъ воспроизво-
дить живые типы современнаго польскаго общества и старается, из-
бѣгая тенденціозности, отзываться на всѣ вопросы, составляющіе
злобу дня. Всѣ сго романы написаны легко, живо и занимательно, а
главное—вполнѣ популярно, такъ что приходятся какъ нельзя болѣе
по вкусу огромнаго большинства публики, которое не гоняется за
художественной отдѣлкой. Нѣтъ сомнѣнія, что своими произведеніями
опъ значительно расширилъ кругъ людей, интересующихся литера-
турою, и содѣйствовалъ распространенію въ обществѣ здравыхъ по-
нятій, смягченію національной исключительности.

Переходя отъ литературы къ наукѣ, мы видимъ, что подъемъ
національнаго духа въ этой области былъ столь значителенъ, что
увлекъ Пѵчти всѣ паличныя ученыя силы страны на поприще исто-
ріографіи, въ самомъ обширномъ значеніи этого слова, обнимающемъ
исторію литературы, права, церкви, государства и т. д. Внѣ этого
круга и довольно самостоятельно развился и дѣйствовалъ только зна-
менитый польскій критикъ Маврикій Мохнацкій, имѣвшій въ поль-
ской литературѣ почти такое же значеніе, какъ у насъ Бѣлинскій.
Съ легкой руки Лелевсля въ Польшѣ появилась какъ бы манія къ
историческимъ изысканіямъ. Главными ихъ центрами стали Львовъ,
Вреславль, Краковъ и Варшава, а отчасти—Вильно и Петербургъ.
Мало-по-малу развивались критицизмъ и серьезное отношеніе къ исто-
рическому матеріалу, а змѣстѣ съ тѣмъ и безпристрастіе въ оцѣнкѣ
своего прошлаго. Главныя силы были обращены иа изданіе истори-
ческихъ источниковъ и памятниковъ.

Въ лицѣ Карла Шайнохи (1818—1868) польская исторіографія
нашла, наконецъ, человѣка съ замѣчательнымъ художественнымъ та-
лантомъ, и хотя онъ не чуждъ нѣкоторой парадоксальности и поэзіи
въ наукѣ, но за то, благодаря его дарованію, пріобрѣтенія и результаты
историческихь изслѣдованій стали достояніемъ вссй читающей публика.
Шайноха пріобрѣлъ громкое имя въ польской литературѣ, какъ ав-
торъ многочисленныхъ монографій, обнимающихъ иля отдѣльныя
событія, или цѣлыя эпохи польской исторіи («Вѣкъ Казиміра Вели*
шо», «Болеславъ Храбрый*, «Ядвига и Ягелло»). Вообще для по-
ляковъ опъ имѣетъ такое же значеніе, какъ длц пасъ—Костомаровъ.
Громадная начитанность и память давали ему возможность продол-
жать ученыя работы даже и тогда, когда онъ лишился зрѣнія (1857):
въ продолженіе слѣдовавшихъ затѣмъ 11 лѣтъ онъ издалъ много сочи-
неній, по достоинству не уступающихъ прежнимъ и рѣшающихъ
важные историческіе вопросы.

Шайноха воспитался и дѣйствовалъ въ Галиціи, главные города
которой, Львовъ и Краковъ, становятся съ конца 40-хъ годовъ я
хчаютса до нашего времени такими же центрами умственной жизни
польской, какими были нѣкогда Вильно и Варшава. Здѣсь, благодаря
существованію политической свободы, необходимой для правильнаго
развитія науки и литературы, сосредоточилась дѣятельность наиболѣе
выдающихся представителей польской интеллигенціи, явилась обширная
и весьма вліятельная журналистика. Отсюда же главнымъ образомъ,
пошло и новое научно-литературное движеніе, которымъ характери-
зуется послѣднее двадцатилѣтіе, движеніе въ духѣ позитивизма, тре-
бующее строгой провѣрки взглядовъ на историческое прошлое Польши
з разрушающее романтическія мечтанія. Духъ критики, безпри-
страстнаго анализа явленій вступилъ, наконецъ, въ свои права: на-
чалось низверженіе старыхъ кумировъ, которымъ такъ долго и без-
отчетно поклонялись, рѣшительная переборка всего историческаго и
литературнаго достоянія. Исторія старой Полыни строится, мало-по-
щлу на новыхъ основаніяхъ; старая, католическо-шляхетская и ро-
маническая литература уже завершила кругъ своего развитія, среди
ея развалинъ, за которыя еще продолжаетъ держаться консервативная
часть общества, уже зарождается и начинаетъ фазисъ новаго раз-
витія литература народная, дольско-славянская литература будущаго.
Развитіе положительныхъ знаній подрываетъ религіозную и націо-
нальную исключительность и возбуждаетъ стремленіе къ реальности,
къ трезвой правдѣ* Въ изящной литературѣ это новое направленіе
уже имѣетъ очень даровитыхъ представителей въ лицѣ Генриха
Сенкевича, Яна Ляма, Элизы Оржешко и др. писателей, съ ко-
тсрыми русская публика могла познакомиться во переводамъ, дояв-
шшимся въ послѣднее время въ нашихъ журналамъ. Польская
лтература имѣетъ одно прекрасное свойство, къ сожалѣнію, совсѣмъ
забытое у насъ* чувство солидарности, вслѣдствіе котораго всякое
мало-мяльски талантливое произведеніе тотчасъ замѣчается и осы-
пается похвалами, что, конечно, обогащаетъ литературу. Но нельзя
не замѣтить также, что это свойство нерѣдко теряетъ мѣру, переходя
въ узкій патріотизмъ, создающій маленькихъ великихъ людей; бла-
годаря этому, въ литературѣ является преувеличенное представленіе
о наличномъ ея содержаніи, критика ослабѣваетъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ
уменьшается исканіе новыхъ средствъ національнаго развитія, и по-
слѣднее идетъ медленнѣе, чѣмъ можгт было бы ожидать, тѣмъ болѣе,
что его представителямъ приходится, выдерживать трудную борьбу
съ множествомъ очень живучихъ предразсудковъ. Наиболѣе даро-
витые дѣятели современной польской литературы усвоили направленіе,
которое можно назвать народническимъ,—и нѣть сомнѣнія, что новая
литература будетъ насколько же оригинальнѣе по содержанію, сво-
боднѣе но выраженію, богаче и разнообразнѣе старой, насколько на-
родъ сильнѣе, живучѣе, даровитѣе и, наконецъ, справедливѣе одного
сословія или касты. Но для того, чтобы упрочить эту новую литера-
туру и разсѣять старый туманъ, нужно еще много труда,

лмрітур*.

На рубежѣ русскаго ХѴШ вѣка стоитъ могучая личность
Петра Великаго,—личность, съ именемъ которой связывается пред-
ставленіе о радикальной реформѣ русской жизни. И въ самомъ дѣлѣ.
Петръ В. является самымъ энергичнымъ и полнымъ выразителемъ
того новаго духа, который, постепенно усиливаясь со второй половины
XVII столѣтія, къ началу ХѴШ-го успѣлъ уже пустить въ русскомъ
обществѣ довольно сильные корни. Въ политическомъ отношеніи
Петръ былъ продолжателемъ Ивана Грознаго, завершившаго собираніе
русской земли подъ одну центральную власть и утвердившаго эту
власть на церковно-византійской основѣ. Протестъ боярства противъ
закрѣпощенія, вызвавшій смуты междуцарствія, сильно поколебалъ
эту власть; новая династія, выдвинутая и поддерживаемая тѣми же
боярами и духовенствомъ, должна была заботиться обь упроченіи
своей власти, о созданіи для пея такого положенія, въ которомъ она
не нуждалась бы въ поддержкѣ со стороны и имѣла бы точку опоры
лишь въ самой себѣ. Осуществленіе этого идеала централизаціи вы-
пало на долю Петра В., который предался этому дѣлу всѣми силами
своей пылкой и богато-одаренной натуры. Установленіе власти единой,
нераздѣльной и вполнѣ самодержавной требовало прежде всего устра-
ненія прежняго теократическаго взгляда, въ силу котораго свѣтская
власть представлялась въ зависимости отъ духовной и патріархъ
ставился если не выше царя, то, по крайней мѣрѣ, наравнѣ съ ннмъ;
такимъ образомъ, на первомъ планѣ стоялъ вопросъ о секуляризаціи
власти, о полномъ подчиненіи церкви свѣтскому правительству; секу-
ляризація же власти вела къ секуляризаціи и всей русской жизни.
На мѣсто стараго авторитета церковнаго ставился новый авторитетъ
свѣтской власти, столь же нетерпимый и исключительный, требовавшій
с*Ь такого хе безусловнаго подчиненія; опека церковная смѣнялась
опекою административною. Орудіемъ послѣдней было европейское
образованіе, дававшее средства для усиленія государственной власти
и для борьбы съ старыми идеями, на которыхъ держался отжившій
<ж* время государственный н общественный строй. Это новое на-
правленіе рѣзко отразилось и на литературѣ, которая съ этихъ поръ
угачввае^і. преобладавшую въ ней прещда ратаиозпо церковную
экряску и становится свѣтскою даже пс внѣшнему виду книгъ, пе-
чатающихся новымъ, «гражданскимъ» шрифтомъ, въ отличіе отъ
стараго, церковнаго. Литература, создающаяся «по высочайшему
повелѣнію», усиліями скружавшихъ царя образованныхъ людей, яв-
ляется однимъ изъ средствъ для достиженія правительственныхъ
цѣлей и вѣрнымъ отряженіемъ идей политическихъ и общественныхъ,
іакимя руководилось правительство. Главнымъ помощникомъ Петра В.
на этомъ поприщѣ былъ Ѳеофакъ Прокоповичъ, архіепископъ нов-
городскій (1682—1736), знаменитый проповѣдникъ-публицистъ, пред-
принявшій энергичную критику старыхъ порядковъ и еще болѣе
энергичную защиту новизны, убѣжденный поборникъ теоріи «про-
свѣщеннаго деспотизма *, получившей въ прошломъ столѣтіи такое
широкое право гражданства во всей Европѣ. Противники новыхъ
вѣгній осуждены были на молчаніе, и ихъ голосъ могъ только украд-
кой, зъ туманѣ намековъ, проникать въ литературу, которая пред-
ставляется въ это время почти совершенно однородною по своему
’врактнру и содержанію. Впрочемъ, при весьма ограниченномъ числѣ
читателей, эта, литература долгое время не могла имѣть руководя-
щаго значенія и оставалась, достояніемъ небольшого, сравнительно,
крута болѣе или менѣе образованныхъ людей, въ центрѣ котораго
стоялъ дворъ,—почти такъ же, какъ было въ первой половинѣ ХѴШ в.
и въ западной Европѣ, Мало-по-малу между Россіей и Западомъ
ѵгтаэлкіиілются все болѣо и болѣе тѣсныя связи въ умствененъ
огнетеніи, выражающіяся въ воспріятіи европейскихъ идей и въ
размгіи литературы по эападно европейскимъ, почти исключительно
Французскимъ образцамъ. Духъ критики и анализъ общественныхъ
«ѵіеній, впервые проявившійся въ литературныхъ трудахъ Ѳеофана
Срокс-иовича, направленныхъ въ защиту реформы, медленно, но все
больше и больше вступаетъ въ свои права. Сначала опъ направляетъ
<эои удары только на разрушеніе стараго авторитета, съ цѣлью
возвеличенія новаго; кн. Антіохъ Кантемиръ (1708—1744) въ своихъ
^жглыхъ счлдаСичэскизъ сатира» ь является непосредственнымъ про-
іижатедемъ Ѳеофана, В. Н. Татищевъ дѣлаетъ попытку съ той
«е точки зрѣнія освѣтить факты русской исторіи, впервые примѣняя
хь изслѣдованію методъ исторической критики источниковъ и з&им-
190

тгвдьг:;овскій. ломоносовъ. Сумароковъ.

ствуя свои руководящіе взгляды изъ европейской «просвѣтительной»
литературы, въ особенности изъ знаменитаго «Словаря» Бэй ля.

Знакомство съ успѣхами Запада въ области науки дѣлаетъ мы-
слящихъ русскихъ людей восторженными поклонниками просвѣщенія
и проповѣдниками его необходимости; дѣятельность правительства,
которое со временъ Петра В. объявило себя покровителемъ и насади-
телемъ въ Россіи этого просвѣщенія, становится предметомъ самыхъ
преувеличенныхъ похвалъ, чему много содѣйствовало и вліяніе фран-
цузской придворной литературы того времени, панегирической по
преимуществу. Первымъ писателемъ, на которомъ это вліяніе отрази-
лось во всей полпотѣ, былъ В. К. Тредіаковскій (1703—1769),
профессоръ «элоквенціи» въ Академіи Наукъ, авторъ множества
хвалебныхъ одъ па разные торжественные случаи, въ классическомъ
французскомъ стилѣ, трагедій, посланій, элегій и пр., трудолюбивый,
но совершенно бездарный писатель и переводчикъ, имя котораго сдѣ-
лалось впослѣдствіи синонимомъ неуклюжаго, плохого стихотворца.
Его попытки дать теоретическія основанія для русской грамматики
и стихосложенія не имѣли успѣха, потому что онъ не былъ въ состо-
яніи подкрѣпить свои доводы практическими примѣрами, которые
имѣли бы цѣну. Выполненіе этой задачи было дѣломъ М. В. Ломо-
носова (1711—1765), геніальнаго самоучки, всею душою преданнаго
интересамъ просвѣщенія.

Ломоносовъ былъ первымъ представителемъ европейской науки
въ Россіи; опъ обладалъ обширными и разнообразными свѣдѣніями
во многихъ областяхъ науки; физикъ и химикъ по спеціальности, онъ
былъ и талантливымъ поэтомъ, и трудолюбивымъ историкомъ, и
теоретикомъ языка и литературы. Какъ поэтъ, онъ былъ представи-
телемъ французскаго ложноклассическаго стиля, надолго укрѣпленнаго
имъ въ нашей литературѣ; не смотря на всю неестественность и
фальшь пріемовъ этого стиля, въ произведеніяхъ Ломоносова нерѣдко
видны блестки истиннаго таланта и одушевленія. Онъ былъ творцомъ
русскаго стиха, которому сумѣлъ придать звучность и выразитель-
ность; онъ же первый установилъ правила русской грамматики и
слога. Какъ ученый, онъ много содѣйствовалъ распространенію въ
Россіи положительныхъ знаній; его же стараніями былъ основанъ
въ Москвѣ, 1765 г., первый русскій университетъ.

Какъ Ломэпэсоеъ былъ первымъ представителемъ ложнокласси-
ческой лирики въ нашей литературѣ, такъ А. П. Сумароковъ
(1718 —1777) далъ первые образцы ложноклассической драмы, под-
ражая произведеніямъ Корнеля, Расина и Вольтера. Съ именемъ
Сумарокова тѣсно связано основаніе русскаго драматическаго театра
(1750), котораго опъ былъ первымъ директоромъ и создателемъ ре-
пеугуара. Его трагедіи не лишены эффектныхъ сцент н изобилуютъ
нравоучительными общими мѣстами и сентенціями о патріотизмѣ,
чести, великодушіи, вѣротерпимости, гуманности и пр., во вкусѣ того
времени. Оеъ писалъ также и комедіи, и сатиры, въ которыхъ нападалъ
обеччс на приказныхъ, преслѣдуя ихъ безграмотность и взяти ши
чество, и на невѣждъ, усвоившихъ европейскую внѣшность костюма
і манеръ, но не имѣющихъ никакого понятія о просвѣщеніи. Нако-
нецъ, Сумароковъ же былъ и первымъ русскимъ журналистомъ: подъ
заглавіемъ «Трудолюбивая Пчела», онъ издавалъ сборникъ неболь-
шихъ статей въ стихахъ и прозѣ, преимущественно своихъ собствен-
ныхъ«

Общій характеръ литературы, созданной усиліями этихъ писа-
телей и ихъ послѣдователей и надолго за нею закрѣпленный, заклю-
чался въ усердномъ копированіи иностранныхъ, почти исключительно
французскихъ образцовъ, вслѣдствіе чего литература долгое время
оставалась безплодною не только для большинства, для народной
гасил, но и для культурнаго мень.пнйства, которое со-.тало ее беа-
лсхезною забавою и не имѣло причинъ измѣнять свое мнѣніе, такъ
ии литература не вносила въ читающій слой общества никакихъ
юеыіъ мыслей, ~оторыя могхн бы дѣйствовать на него развиваю-
пммъ образомъ.

Во второй половинѣ прошлаго столѣтія европейскія «просвѣти-
тельныя» идеи, главными представителями которыхъ были Вольтеръ.
Руссо и энциклопедисты, стали отражаться и въ русской литературѣ,
хокрая въ ту пору вообще слѣпо тла за французскою. Императрица
Екатерина 11 проповѣдуетъ эти идеи въ своемъ «Наказѣ» коммисіи
хи составленія новаго уложенія, представляющемъ переводъ и ком-
адлдію трактатовъ Монтескье и Бѳкиаріи, и въ своихъ нравоучи-
тельныхъ произведи“нілхъ, къ числу которыхъ этюслтея, мэжду про-
чимъ, комедіи и легкіе сатирическіе очерки современной жизни. При-
мѣру государыни слѣдовала вся придворная литература, отстаивая
мкресы европейскаго просвѣщенія и направляя удары сатиры на
тѣхъ, кто не признавалъ его необходимости и пользы. Въ числѣ вы-
дающихся дѣятелей литературы екатерининскаго времени одни, какъ
Г. Р. Державинъ (1743—1816), дѣйствовали въ области торже-
ственной, хвалебной лирики, достигавшей нерѣдко невыносимой вы-
кяюпариости и напряженности, другіе старались присматриваться къ
темнымъ сторонамъ русской жизни и скромно указывать на нихъ
въ произведеніяхъ сатирическаго характера. Поэзія Державина является
^болЬе характернымъ отряженіемъ этого мишурная РЁка. съ его
ниускнымъ классическимъ паеоссмъ и изысканною риторикою, съ
страстью рисоваться и громкими фразами, прикрывавшими гру-
бый эпикуреизмъ и нравственную распущенность. Писатели обличи-
тельнаго направленія (къ которымъ до извѣстной спепени принадле-
житъ и самъ Державинъ) представляютъ болѣе живую, прогрессивную
сторону литературы; они были носителями того же духа критики и
анализа, который проявилъ себя при самомъ началѣ новой литера-
турной дѣятельности во времена Петра Великаго; точно такъ же, какъ
и тогда, они могли дѣйствовать не иначе, какъ опираясь на автори-
тетъ власти, внѣ которой имъ нельзя было разсчитывать ни на ка-
кую поддержку. Поэтому сатира выбираетъ предметомъ своихъ на-
падокъ только такія явленія общестиепьой жизни, которыя уже под-
верглись осужденію со стороны правительства. Иначе не могло и быть
въ обществѣ, гдѣ литература еще не успѣла пустить прочныхъ кор-
ней и считалась не необходимостью, а роскошью, чѣмъ-то въ родѣ
экзотическаго растенія, за которымъ нуженъ былъ уходъ. Безъ этого
ухода, безъ покровительства сильныхъ міра, литература легко могла
погибнуть; не удивительно, что она должна была долгое время до-
вольствоваться служебною ролью орудія, не претендуя на самостоя-
тельность, невозможную при слишкомъ незначительномъ районѣ ея
распространенія и вліянія. Вліятельность литературы опредѣляется
стеиемью ея оригинальности е народности; въ этомъ же отношеніи
наши писатели ХѴШ столѣтія были слишкомъ скованы требованіями
условнаго французскаго вкуса и нэ могли освободиться отъ этихъ
позолоченныхъ оковъ. Нѣкоторые, наиболѣе даровитые изъ нихъ, ста-
рались, и прочемъ, (бработываль и о иностраннымъ правиламъ мате-
ріалъ. доставляемый имъ русскою жизнью. Такъ поступалъ, напр.,
Д. И. Фонъ-Визинъ, восторженный поклонникъ европейскихъ идей
ХѴШ вѣка (1745—1792), авторъ знаменитой комедіи «Еедоросль»,
этой первой и, не смотря на всю талантливость автора, все-таки,
очень еще грубой попытки представить типы русскаго общества. Такъ
доступами наиболѣе даровитые сотрудники сатйри-іескмъ Журналовъ,
которые стали издаваться въ промежуткѣ между 1/69—1774 годами,
по печиѵгу сауой Екагеривы. Самымі вкдпымь и вліятельный ь дѣя-
телемъ въ этой области былъ Н. И. Новиковъ (1744—1818), кото-
рый въ своихъ курваіахь «Трутень» и «Ээвонпссдъ» выступилъ
серьезнымъ обличителемъ недостатковъ современнаго ему общества
невѣжества и нравственной дикости, скрывавшихся подъ каскою вол-
теріаяства и скептицизма, и первый имѣть смѣлость указать на раз-
вращающее вліяніе крѣпостнаго права. Еще дальше Новикова по-
шелъ А. Н. Радищевъ (1749—1802). Въ своей знаменитой книгѣ,
напечатанной подъ скромнымъ заглавіемъ «Путешествіе изъ Петер-
бурга въ Москву», онъ яркими красками изобразилъ печальное поло-
женіе народа, рѣзкую прогивоьлюжяоегь между мишурный?, блес-
ымь и ложью высшихъ слоевъ общества и нищетою поддерживаю-
щихъ его рабовъ, и во имя гуманности и просвѣщенія віредъявилъ
горячій протестъ противъ этого упиленія человѣчества и противъ
фаіыпивой декораціи, прикрывавшей истинное, неприглядное поло-
ввнів дѣлъ. Радищевъ поплатился ва свое смѣлое слово тюрьмой и
многолѣтней ссылкой; такая же судьба постигла и Новикова за его
юсонсхо-филантропическую дѣятельность, выражавшуюся въ забо-
вхь объ облегченіи печальной участи народа и о его просвѣщеніи.
Во иъ факты показали, что общество, до крайней мѣрѣ въ лицѣ
іувдклъ своихъ представителей, начинало уже сознавать себя, вду-
мываться въ окружавшую его обстановку и утрачивать прежнюю
вѣру въ непогрѣшимость господствовавшаго надъ нимъ авторитета.
Вѣрѣ въ авторитеты вообще въ то время былъ нанесенъ сильный
ударъ Вольтеромъ и его послѣдователями; сочиненія Вольтера были
йенъ популярны и въ Россіи, гдѣ находили многочисленныхъ пѳре-
юдчнковъ, читателей и почитателей, но наше волтерьянство, обыкно-
венно, имѣло характеръ чисто-теоретическій, отвлеченный, и на прав-
шѣ почти ничѣмъ не выражалось. Гораздо болѣе практическаго зна-
ченія имѣло у насъ масонство, бывшее реакціей противъ увлеченія
ірайностями вслтеріанства и матеріализма, и въ свою очередь, увде-
мздпееся крайностями мистицизма. Масоны, среди которыхъ видное
гіек- яапняалъ Новйкокь, издавали журналы и множество книгъ
рлпознаго и нравственнаго содержанія, занимались обутою еи1- юнэ-
ивява и дѣлами благотворительности и пр. Масонское ученіе прозез-
лышьвшее въ принципѣ равенство и братство всѣхъ людей, прэти-
юрѣчило авторитету и опекѣ; возбуждая самые существенные фило-
софскіе вопросы, оно, хотя и рѣшало ихъ неудовлетворительно, но,
ьо-тыш, давало толчекъ мысли, помогало ея развитію и представляло
аевый образовательный элементъ, вошедшій въ русское общество нѳ-
мвдшл отъ оффшдодопытъ внупечій. Зь числи нашихъ масоновъ
бнпг образованнѣйшіе люди своего времени и замѣчательные литера-
турвые дѣятели; основанное ими «Дружеское ученое общество» ста-
раюсь нрипи,~ьіъ даровитыхъ молодыхъ тюдей къ серьешой литер*-

работѣ; изъ ихъ школы вышелъ И. М. Карамзинъ (1766—
1<Я6), первый русскій писатель, сознавшій важное значеніе ’іитера-
Т?ь’ и всецѣло посвятившій ей свою дѣятельность. Время, когда вы-
оуииь на литературное поприще этотъ образованный и даровитый
Жатель, было временемъ паденія классицизма; въ европейскихъ
«кратурахъ уже развилось новое направленіе, которое впослѣдствіи
скрещено, отчасти въ насмѣшку, названіемъ сентиментализма,
ао въ сущности было исканіемъ новой почвы, естественнымъ резуль-
татомъ и отголоскомъ идей, провозглашенныхъ французскою филосо-

*ЗС»Ц*Л ИСТОРІЯ ІвѴЖѴІіТРЫ. — Т. 1П.	13
фіею, объ испорченности современнаго общества, и о необходимости
возвращенія къ «натурѣ», къ первобытной непосредственности и
нравственной чистотѣ. Сентиментализмъ ставилъ своею задачею нрав-
ственное возрожденіе и старался дѣйствовать преимущественно на
чувство и изъ недоступнаго героическаго міра классической или лож-
ноклассической древности переводилъ читателя въ среду обыкно-
венной, ежедневной и всѣмъ понятной .кктли, слѣдовательно, уже
въ значительной степени демократизировалъ литературу. Вліяніе этого
новаго направленія не замедлило сказаться и у насъ, главнымъ его
проводникомъ явился Карамзинъ съ своими «Письмами русскаго
путейестлеішвса» и чувствительными повѣстянн, благодари кото-
рымъ крутъ людей, заинтересованныхъ литературою, сталъ значи-
тельно шире, тѣмъ болѣе, что ати произведенія отличацись простымъ
и изящнымъ слогомъ, свободнымъ отъ классической вычурности,
напыщенности и всѣмъ надоѣвшей миѳологіи.

Вмѣстѣ съ тѣмъ, Карамзинъ является и первымъ русскимъ по-
литическимъ публицистомъ, въ основанномъ имъ - (1802) журналѣ
«Вѣстникъ Европы», изъ котораго онъ пытался сдѣлать не только
«собраніе пріятныхъ и полезныхъ веществословій» (какъ опредѣляли
у насъ журналъ' въ прошломъ столѣтіи), но литературный органъ,
имѣющій цѣлью руководить нарождавшимся въ ту пору обществен-
нымъ мнѣніемъ. Всего болѣе популярности пріобрѣло имя Карамзина,
какъ автора «Исторіи государства россійскаго», обширнаго труха,
надъ которымъ онъ работалъ много лѣтъ и появленіе котораго сов-
пало съ эпохою сильнаго подъема національнаго духа послѣ наполе-
оновскихъ войнъ. «Исторія» Карамзина, представляющая первое у
гасъ примѣненіе научнаго метода къ Есточпияаит и ястрѣчѳвдіац
восторженно, благодаря художественности изложенія, представляетъ
эпопею русскаго самодержавія, которое, по убѣжденію автора, даро-
вало нашему государству единство, могущество, независимость, обра-
зованіе и политическое значеніе. Съ этой точки зрѣнія разсматри-
ваются и оцѣниваются историческія событія. Идеи Карамзина долгое
время занимали руководящее положеніе въ русской исторіографіи,
дока развитіе исторической науки не обнаружило односторокиоств
его труда и не дало возможности замѣтить въ немъ отсутствіе вни-
манія къ главному дѣйствующему лицу исторіи—къ народу.

Подражательное направленіе пашей литературы мѣшало ризвятію
поэвіи, постигающей характеръ народной жизни и выражающей ее
въ подлинномъ ея видѣ. Литература, вообще, долгое время оставалась
безучастною къ нуждамъ и стремленіямъ общества, которое въ свою
очередь, мало интересовалось ею и не придавало ей серьезнаго зна-
ченія. Исключенія, разумѣется, бывали; но они являлись лишь въ
мдѣ отдѣльныхъ, спорадическихъ случаевъ. Реакція послѣднихъ
годовъ екатерининскаго царствованія и непродолжительнаго царство-
ванія Павла заглушила слабые ростки общественнаго млѣнія; новые
всхсды могли явиться только въ нервомъ десятилѣтіи нашего вѣка;
но и здѣсь исключительное господство французскаго вкуса и вліянія
тѵрмозвло развитіе нашей литературы, н держало ее на ходуляхъ,
надъ дѣйствительною жизнью, въ которую она спускаласі лишь из-
рѣдка, да и то неловко. Бъ общественныхъ понятіяхъ господствовалъ
йогъ; смутно чувствовалась слабая сторона традицій, руководившихъ
русскою жизнью, ощущалась потребность въ новой, болѣе соотвѣт-
ствующей положенію общества, обстановкѣ, потребность дѣятельности
да нарождавшихся новыхъ силъ; но яснаго сознанія и точной фор-
іуінровки желаемаго еще не было. Наполеоновскія войны, полнти-
чесіся сблизившія Россію съ остальной Европой, открыли намъ воз-
можность болѣе близкаго и серьезнаго знакомства съ европейскими
литературами и европейскою жизнью и дали новый толчекъ русской
ики, заставляя глубже вдумываться въ общественныя отношенія,
сращивать свое съ чужимъ и опредѣлять, чего именно намъ недо-
учетъ. Въ обществѣ началось броженіе, глухая борьба новыхъ идеа-
ловъ со старыми, еще смутнаго, инстинктивнаго стремленія къ свѣту
съ обскурантизмомъ и мыслебоязяыо, превосходно подмѣченная А. С
Грибоѣдовымъ (1795—1829) въ его комедіи «Горе отъ ума», первой
русской комедіи, въ которой выведены на сцену настоящіе русскіе
тигы. очерченные съ замѣчательнымъ искусствомъ и талантомъ.

Болѣе 'широкое знакомство съ европейскими литературами по-
моги н&шимъ писателямъ освободиться отъ французскаго вліянія, не
не могло избавить ихъ отъ подражательности. Превосходные переводы
В. А. Жуковскаго (1783—1852) изъ поэтовъ нѣмецкихъ и англій-
скихъ значительно расширили нашъ поэтическій горизонтъ, котсрый
До тѣхъ поръ ограничивался лишь французскими классиками, и
внесли вѣ нашу литературу новую струю романтизма, получившаго
въ то время въ Европѣ господствующее значеніе; прежняя разсчи-
танная в безжизненная рпторика стала, ледъ вліяніемъ этого патав-
ленія, уступать мѣсто живому чувству. Въ публикѣ сталъ все больше
и больше развиваться вкусъ къ чтенію; кругъ людей, интересующихся
птературою, постепенно расширялся; но сама литература все еще
не могла достигнуть самостоятельности,—какъ будто чья-то сильная
рука держала ее въ воздухѣ и не давала ей прикасаться къ землѣ,
не желая, чтобы она получила отъ этого прикосновенія новую, свѣжую
силу. Лишь изрѣдка эта рука словно ослабѣвала,—и тогда въ лите-
ратурѣ являлись замѣчательные факты, въ родѣ басенъ И. А. Крылова
(1768—1844), соверлтеяво народныхъ но тону и языку, въ чемъ и
заключается ихъ художественное достоинство.

Романтическая поэзія опредѣлялась у насъ, обыкновенно, отрица-
тельно, какъ противоположность классицизму, какъ творчество, не
признающее условныхъ правилъ схоластической «пауки стихотворства»,
слѣдоватеюшо, подчиняющееся только внутреннимъ законамъ чело-
вѣческаго духа. Признаніе возможности такото творчества и знаком-
ство съ нѣмецкою и англійскою литературами, доказавшими превос-
ходство этой живой поэзіи надъ мертвымъ пдассицлэмокъ, было
крупнымъ шагомъ впередъ; у васъ это совершилось очень быстро,
потому что у насъ классицизмъ, какъ явленіе наносное, прививное и
мало когс интересовавшее, не имѣлъ за собою никакой традиціи и
нкеколлка не соотвѣтствовалъ складу русской жизни. Бо и римая-
мвмъ, въ томъ видѣ, въ какомъ онъ былъ принесенъ въ нашу лите-
ратуру Жуковскимъ, представлялся не особенно содержательнымъ к
не нол, удорлегхюрить постоянно ш.г.рсставглиъ запросамъ на геэзле
бо»ѣе близкую къ дѣйствительной жлеіги, болѣе соотвѣтствующую
духовнымъ потребностямъ общества.

Отвѣть на эти запросы былъ лавъ веанчайшимъ изъ русскихъ
поэтовъ, А. С. Пушкинымъ (1799—1837), дѣятельностью котораго
наша литература была освобождена отъ подражательности и поставлена
на новый, самостоятельный путь. Поэзія Пушкина, въ своемъ по-
слѣдовательномъ развитіи, прошла черезъ всѣ фазисы, пережитые до
него русской литературой: воспитанный на французскихъ образцахъ,
опъ поочередно перебывалъ и классикомъ, и сентименталистомъ, и
романтикомъ, и особенно сильно и долго увлекался байронизмомъ,
который въ то время всего болѣе соотвѣтствовалъ настроенію русскаго
образованнаго общества, чувствовавшаго въ себѣ силу и способность
дѣйствовать и неопредѣленно порывавшагося къ дѣятельности, но
практически осужденнаго яа полное бездѣйствіе. Эта праздность, къ
которей общество пріучалось, такъ сказать, съ дѣтства и устранить
которую собственными силами оно было не въ состояніи, порождала
апатію, газзчароійшіе и мрачный взглядъ ва дѣйствительность. Въ
байронизмѣ были черты нѣсколько родственныя этсму настроенію,
хотя объясняемыя совершенно иными причинами; вотъ почему эта
поэзія могла имѣть особенно сильное вліяніе на общество, тѣмъ болѣе,
что ея представителемъ являлся поэтъ, обладавшій нютдалптымъ до
того времени талантомъ и небывалою прелестью стиха. Для самого
Пушкина байронизмъ былъ естественнымъ результатомъ противорѣчія
между идеальными порывами поэта и грубою дѣйствительностью,
которая отрицала права анализирующаго разума и возмущала чувство.
Лучшая пора его молодости прошла въ столкновеніяхъ съ этой
дѣйствительностью, въ періодѣ самой отчаянной реакціи, наступившей
въ концѣ второго десятилѣтія напівгс вѣса и объявившей крестовый
погодъ противъ всякаго проявленія мысли въ обществѣ. Условія, при
покрылъ ему приходилось работать, были таковы, что никакъ не
могли благопріятствовать развитію цѣльной натуры; напротивъ,
желяхи въ немъ ожесточеніе, внутренній раздоръ и отчаяніе, и,
засовецъ, привели его къ резигнаціи, -къ примиренію, хотя и не-
вольному, съ тѣнь, противъ чего онъ прежде возмущался всѣмъ
своимъ существомъ. Не смотря на эту крайне тяжелую и ненормальную
обстановку дѣятельности Пушкина, талантъ его крѣпнуть и разви-
вался вскорѣ онъ совершенно освободился отъ иностраннаго вліянія
с<талъ совершенно самостоятельнымъ художникомъ, вполнѣ національ-
нымъ русскимъ поэтомъ. Пріобрѣтенная имъ громадная популярность
и его значеніе въ литературѣ обусловливается, помимо его геніаль-
ности, какъ поэта, тѣмъ, что опъ вѣрно опредѣлилъ и указать путь,
идя по которому русская литература могла пріобрѣсти содержатель-
кость и прочную почву, вступить въ тѣсную связь съ жизнью об-
щества, сдѣлаться отраженіемъ его мнѣній и идеаловъ, необходимою
руководящею силою,—насколько это позволяли тѣ условія, въ которыя
было поставлено ея существованіе.

Пушкинъ же былъ первымъ русскимъ романистомъ, поставившимъ
требованіе серьезнаго изученія житейскихъ явленій и правдиваго,
реальнаго ихъ изображенія. Послѣдователями его явились съ одной
троны—М. Ю. Лермонтовъ (1814—1841), съ другой—Н.В. Гоголь
0)9—1852). Чрезвычайно талантливый поэтъ, погибшій въ то время,
когда его дарованіе только что вступило на путь самостоятельнаго
развитія, Лермонтовъ былъ выразителемъ, по Байрону, того мрачнаго,
отрицательнаго настроенія духа, которое являлось результатомъ
вынужденной праздности, напряженнаго развитія нервовъ чувства и
паралича нервовъ движенія,—и вело къ отчаянію и гнетущей тоскѣ.
Глубокій разладъ между идеалами и дѣйствительностью, не удовлетво-
рявшею самымъ элементарнымъ требованіямъ нарождавшагося обще-
ственнаго самосознанія, въ прежнее время заставлялъ мыслящихъ
людей искать успокоенія въ масонствѣ, въ мистицизмѣ, въ болѣзней
ной религіозности, въ романтическомъ католицизмѣ; затѣмъ эти
Убѣжища возбужденной мысли, переставъ удовлетворять ее, были
«ставлены для политическихъ утопій, навѣянныхъ европейскихъ
броженіемъ; когда же и эти утопіи потерпѣли крушеніе и оказались
призрачными, тогда на смѣну имъ явился байронизмъ, въ видѣ сол-
наго разочарованія жизнью и гордаго презрѣнья къ окружающей
обстановкѣ. 'Гилы людей такого характера, введенные въ нашу лите-
ратуру Пушкинымъ и затѣмъ разработанные Лермонтовымъ примѣни-
198

гоголь.

только къ русской жизни, долгое время держались въ литературѣ,
видоизмѣняясь сообразно съ требованіями времени.

Съ другой стороны, Гоголь явился художникомъ - бытописате-
лемъ, поэтомъ той самой обыденной дѣйствительности, которою воз-
мущались представители байронизма. Въ «Ревизорѣ* и особенно въ
«Мертвыхъ Душахъ* онъ съ необыкновеннымъ мастерствомъ набро-
салъ широкую и правдивую картину современнаго ему общества, вы-
велъ рядъ типовъ, поражающихъ своею яркостью и жизненностью, и
окончательно упрочилъ въ литературѣ натуралистическое направленіе,
изображающее жизнь, какъ она есть, и всего болѣе соотвѣтствующее
простому и ясному складу русскаго ума. Вмѣстѣ съ тѣмъ, Гоголь до-
велъ въ своихъ произведеніяхъ до значительной степени совершенства,
весьма важный факторъ художественнаго творчества—психическій
анализъ, мотивировку образа дѣйствій изображаемыхъ лицъ какъ
внутреннимъ развитіемъ имъ характера, такъ и вліяніемъ внѣшней
обстановки. Такимъ образомъ, его произведенія давали пищу критиче-
скому уму, обращая его къ изслѣдованію причинъ, отъ дѣйствія: ко-
торыхъ зависѣлъ тогдашній складъ русской жизни.

Время, о которомъ мы теперь говоримъ,—вторая четверть ны-
нѣшняго столѣтія, было, по выраженію Пушкина, «жестокимъ вѣ-
комъ» для мыслящихъ людей въ Россіи. При полной невозможности
какой-либо общественной дѣятельности, согласно съ принципами нрав-
ственно-развитаго человѣка, всѣ лучшія силы общества направля-
лись въ литературу; но послѣдняя была поставлена въ такія условія,
которыя дѣлали ея развміекрайне затруднительныхъ. Кругъ ея дѣйствій
суживался все болѣе и болѣе, и нужно было обладать большимъ за-
пасомъ самоотверженія, любви къ дѣлу, гражданскаго мужества и ди-
пломатическаго такта, чтобы работать въ этомъ кругу, средн постоян-
ныхъ заподозрѣваній, клеветы и преслѣдованій. Несмотря на это не-
нормальное положеніе литературы, въ ней, все-таки, находилось не-
мало дѣятелей очень талантливыхъ, которые старались двигать ее
впередъ, развивать общественное сознаніе, объяснять обществу его
потребности. Многимъ изъ нихъ эта дѣятельность стоила тяжелыхъ
страданій, такъ что исторія литературы нерѣдко обращалась въ мар-
тирологъ; но въ этой трудной школѣ литература, все-таки, крѣпла и
развивалась, вырабатывала новыя идеи и языкъ для ихъ выраженія,
старалась освѣщать обществу егс путь, возбуждать умственные инте-
ресы, между писателями и обществомъ устанавливалась болѣе тѣсная
нравственная связь, облегчавшая взаимное пониманіе. Все это, ко-
нечно, происходило въ очень скромныхъ размѣрахъ; но разъ начав-
шееся движеніе уже не могло остановиться, какъ бы ни задержи-
вался его правильный ходъ. Съ этихъ поръ наша литература все бо-
лѣе и болѣе пріобрѣтаетъ прочную основу для самостоятельнаго раави-
гія в становится необходимымъ элементенъ жизни, важнымъ факто-
ромъ общеетвенна’ю развитія.

Параллельно съ литературою шла впередъ и наука. Подъемъ на-
ціональнаго дула, вызвавшій въ западной Европѣ и среди славян-
скихъ племенъ обращеніе къ родной старинѣ и народности, литера-
турное возрожденіе и усиленную разработку вопросовъ историческихъ
к этнографическихъ, встрѣтилъ отголосокъ и въ нашей литературѣ.
Въ ЗО-хъ годахъ «народность» была провозглашена у насъ оффиціально,
какъ политическій принципъ, составляющій, вмѣстѣ съ самодержа-
віемъ и православіемъ, коренную, незыблемую основу русскаго госу-
дарственнаго строн, но въ этой формулѣ подъ иксномт. вародности
разумѣлось нѣчто иное, чѣмъ на западѣ...

Первыя попытки обращенія къ народу, какъ къ матеріалу для изу-
ченія, были результатомъ стремленія общества уяснить свое положе-
ніе въ настоящемъ и прошломъ, опредѣлить условія своего существо-
ванія и развитія. Этому много способствовало также и увлеченіе нѣ-
мецкой философіей,—сначала Шеллингомъ, а потомъ—Гегелемъ, уче-
ніе которыхъ давало готовыя и стройныя общія формулы развитія,
іемрыя оставалось только прилагать къ данному частному случаю.
Сравненіе современнаго положенія и историческихъ судебъ Россіи и
Европы приводило къ противоположнымъ заключеніямъ. Одни, про-
никаясь Сеняредѣльнымъ ураженіемъ къ гврог.ейской шшилкзаціи и
ссита?: русскій народъ спссобаымъ къ еп воспріятію, благо.™ вѣда пе-
редъ реформою Петра В., поставившаго Россію на путь европейскаго
я]юсвѣщепія, и доказывали, что Россія можетъ исполнить свое исто
рическое призваніе только окончательно отрекшись отъ старыхъ, ви-
зантійско-татарскихъ элементовъ, тормозящихъ ея развитіе. Другіе,
основываясь на томъ принципѣ, что каждому народу присущи, съ
самаго его зарожденія, особый апріорныя начала, въ осуществленіи
которыхъ и заключается его историческая миссія, противополагали
Россію--Западу, «ярицали пеобхохимость европейскаго просвѣщенія
и осуждалъ реформу Петра, какъ своевольную измѣну народнымъ
началахъ, какъ насильственный разрывъ съ стариной, слѣдовательно
искаженіе правильнаго національнаго развитія. Какъ тѣ. такъ и другіе,
какъ «западники*, такъ □ «славянофилы», были одинаково недовольны
настоящимъ положеніемъ дѣлъ; но одни считали виною его уклоненіе
Россіи отъ пути европейской цивилизаціи, а другіе, напротивъ,—укло-
неніе съ стараго, истиннаго, народнаго пути развитія на ложный,
европейскій; одни видѣли все зло въ недостаткѣ просвѣщенія, другіе—
въ скороспѣлой прививкѣ къ нашему отечеству испорченныхъ евро-
пейскихъ соковъ, принесшихъ пагубный плодъ бюрократіи, которая
300

вълинскій.

заслонила народъ отъ власти. Соотвѣтственно этому и политическіе
идеалы обѣихъ партій были'различны: для однихъ идеаломъ была
современная Европа, для другихъ—до-петровская Русь, на которую,
какъ и на русскій народъ, они смотрѣли сквозь романтическую призму,
отыскивая въ ней всевозможныя добродѣтели. Споръ между западни-
ками и славянофилами, нерѣдко увлекавшій обѣ партіи въ рѣзкія
крайности, былъ тажшлмь симптомомъ ігрэбуждінія дута критиче-
скаго анали-кі и имѣлъ чрезвычайно важныя и тілодотважныя послѣд-
ствіи для русской науки и общественной мысли. Въ особенности
славянофилы много содѣйствовали изученію русской народности въ
историческомъ и бытовомъ отношеніяхъ, собирая и разработывая отно-
сящійся къ этому предмету матеріалъ. Западники, съ своей стороны,
старались сдѣлать доступными русскому обществу методы и выводы
европейской науки, и ближе познакомить его съ условіями европей-
ской жигни. Въ пслитическихъ вопросахъ западники всегда предъяв-
ляли ірэбовэлія опредѣленныя, бывшія прямыми релультатомъ налич-
наго положенія дѣлъ; представители же славянофильства нерѣдко схо-
дились съ оффиціальной народностью, которой отрицаніе «гнилого*
Запада было какъ нельзя болѣе на руку, и никогда не могли, да к
въ настоящее время, когда первоначальныя воззрѣнія обѣихъ партій
уже значительно измѣнились,—не могутъ вполнѣ ясно мотивировать
положенія своей политической программы въ примѣненіи къ практикѣ.

Такимъ образомъ5 не смотря на стѣсненное положеніе литературы,
въ нее вносился политическій элементъ. Читатели привыкали серьезно
вдумываться въ литературныя произведенія, дополнять недосказанное
и дѣлать выводы, примѣняя ихъ къ русской жизни; критика, глав-
нымъ представителемъ которой былъ В. Г. Бѣлинскій (1811—1848),
опредѣляла философско-эстетическія и, насколько было возможно,—
общественныя основанія и задачи литературы, разъясняла значеніе
великихъ писателей и выдающихся произведеній, безпощадно уни-
чтожала все бездарное, фальшивое и продажное, неутомимо боролась
съ лицемѣріемъ и обскурантизмомъ. Журналы, среди которыхъ въ
30-хъ годахъ первое мѣсто занимали «Телескопъ» Н. 3.. Надеждина
и «Московскій Телеграфъ» И. А. Полевого, а въ 40-хъ—«Отече-
ственныя Записки», старались знакомить читателей съ ходомъ евро-
пейской науки и литературы и помѣщали на свсихъ страницахъ про-
изведенія лучшихъ русскихъ и иностранныхъ писателей, словомъ,
стремились сдѣлаться извѣстной общественной силой. Центральнымъ
пунктомъ русскаго просвѣщенія былъ въ то время московскій уни-
верситетъ, откуда вышло такъ много выдающихся дѣятелей науки
и литературы; наиболѣе замѣчательные изъ этихъ дѣятелей, принад-
лежавшіе къ молодому поколѣнію, составляли тѣсный дружескій кру-
жокъ, который давалъ тонъ прогрессивной литературѣ. Обращеніе къ
зароду и народности выдвинуло на первый планъ вопросъ о поло-
женіи народной массы, объ измѣненіи условій общественнаго строя,
основаиЕлго иа рабствѣ. При томъ положеніи, въ каксмъ находилась
тогда литература, вопросъ этотъ не могъ быть поставленъ прямо; его
исжпо было исзбужлатъ, и то лп:пь въ видѣ намека, и.-?, въ ученымъ
иэсгѣдов&шяхъ, которыя не могли имѣть обширнаго круга читате-
лей, иди въ беллетристикѣ, путемъ правдиваго, по возможности, изо-
браженія жизни и типовъ крестьянской массы. Съ такими имѳннб
произведеніями выступаютъ И. С. Тургеневъ (18)8—1883, «Записки
охотника») и Д. В. Григоровичъ, авторъ повѣстей изъ народнаго
быта съ идиллической окраской, напоминающей «Деревенскіе разсказы»
Ауэрбаха. Вообще, къ концу 40-хъ годовъ, благодаря дружной ра-
бой представителей науки и литературы, общественное, самосознаніе
едзлало довольно значительные успѣхи; разъяснены были многія
яиныя основныя положенія, поставлены ближайшіе практическіе
вопросы, намѣчены пути для дѣйствія крѣпнувшихъ общественныхъ
сигъ; явилась цѣлая группа молодыхъ, талантливымъ и энергичныхъ
жателей, много обѣщавшая въ будущемъ...

Революціонное движеніе 1848 года въ Европѣ отозвалось у насъ
крайне тяжелою реакціею, которая на нѣсколько лѣтъ совершенно
отцвѣтила и заглушила литературную дѣятельность. Восточная война,
окончившаяся неудачно для Россіи, обнаружила полную несостоятель-
ность принциповъ, считавшихся до тего времени краеугольными кам-
нями нашего общественнаго строя; новое, либеральное правительство
рѣшило вступить на путь реформъ; литература получила значитель-
ную, въ сравненіи съ прежнимъ, долю свободы; началось общее ожив-
леніе, фундаментальная критическая переборка всѣхъ основъ рус-
ской жизни, стремленіе опредѣлить принципы разумнаго существова-
нія и общественной дѣятельности. Непродолжительный періодъ съ
конца 50-хъ годовъ до первыхъ лѣтъ слѣдующаго десятилѣтія.—это,
по выраженію поэта, «благодатное время надежды, время реформъ,
существенно измѣнившихъ физіономію русскаго общества,—был ь пе-
ріодомъ горячаго, юношескаго увлеченія, порыва къ новой жизни и
дѣятельности общественныхъ силъ, впервые получавшпхъ возмож-
ность ступить на пуяети тоскую ночпу. Р&чьплась сакъ называемая
«обличительная» литература, освѣщавшая, и въ серьезныхъ этюдахъ,
ивъбеллѳгристичѳскихъ произведеніяхъ, гемкыя стороны русской жизни;
недосказанное на родинѣ договаривалось зв-гряиицей, въ очень влія-
тельной литературѣ русской эмиграціи, по главѣ которой стоялъ одинъ
изъ наиболѣе талантливыхъ нашихъ писателей, А. И. Герценъ
(1812-1870) и которая, при всей своей страстности, много содѣй-
ствовала рѣшенію важнѣйшихъ вопросовъ русской жизни, въ особен-
ности- вопроса крестьянскаго. Публицистика и критика получили
серьезный характеръ и руководящее значеніе въ трудахъ Н. А. До-
бролюбова (1836—1861) и Н. Г. Чернышевскаго (р. 1830); быстро
развивавшаяся періодическая печать затрогивала и анализировала са-
мые важные общественные и политическіе вопросы; во главѣ двяжо
нія стоялъ «Современникъ», журналъ, въ которомъ участвовали луч-
шія литературныя силы. Просторъ, предоставленный истерической
наукѣ и открытіе доступа къ рукописному матеріалу быстро двинули
впередъ изученіе русской исторіи, во многомъ измѣнили прежніе
взгляды, державшіеся со временъ Карамзина и содѣйствовали уста-
новленію правильной оцѣнки историческихъ фактовъ.

Къ изящной литературѣ съ большимъ успѣхомъ работали многія
очень ла[ювитым писатели. Одни изъ мелъ аяцеш сіюю дѣятельность
еще въ 40-хъ годахъ, и теперь находились въ полномъ блескѣ и
силѣ своего таланта, другіе только теперь выступили п& литератур-
ное поприще. Имена ихъ извѣстны всей читающей русской публикѣ;
многіе изъ нихъ дѣйствуютъ и до сихъ поръ. Достаточно напомнить
Тургенева, И. С. Гончарова (р. 1812), въ романахъ которыхъ
русское общество нашло правдивыхъ художникзвъ-бытописатѳлей;
Ѳ. М. Достоевскаго (1822—1879), великаго мастера въ психологи-
ческомъ анализѣ, особенно въ изображеніи натуръ, надломленныхъ
тяжелою рукою русской жизни; графа Л. Н. Толстого (р. 1828),
автора высоко*художественной эпопеи «Война и Миръ»; Н. А. Не-
красова (1821—1878), самаго выдающагося изъ новыхъ русскихъ
поэтовъ, являвшагося, въ лучшихъ своихъ произведеніяхъ пѣвцомъ
крестьянской массы, ея горя и радостей, и мн. др. Въ литературѣ
драматической съ особеннымъ успѣхомъ дѣйствовалъ А. Н. Остров-
скій (р. 1823), который въ цѣломъ рядѣ живыхъ и талантливыхъ
комедій изъ быта купечества и мелкаго чиновничества вывелъ па
сцену очень мало извѣстный до того времени классъ русскаго обще-
ства; въ обличительной литературѣ началъ свою дѣятельность М. К,
Салтыковъ (р. 1826), талантливый и остроумный сатирикъ, не пере-
стававшій съ тѣхъ поръ отзываться на всѣ, болѣе и менѣе крупныя
явленія русской общественной жизни Рядомъ съ этими висатеимки,
стоявшими во главѣ литературы, дѣйствовало много другихъ, второ-
степенныхъ, изъ которыхъ многіе отличались замѣчательнымъ даро-
ваніемъ. Общими усиліями этихъ дѣятелей изящная литература сдѣ-
лалась ьѣ) нымъ отраженіемъ свѣтлыхъ и темныь еторспъ жизни
русскаго общества, его идей и стремленій, интересовъ, надеждъ и
разочарованій. Вмѣстѣ съ тѣмъ, литература окончательно демократи-
зировалась, какъ по личности своихъ представителей, такъ и по сво-
ему характеру; она перестала быть сословною или кружковою, захва-
тнла въ гою область все русское общество, сверху ді низу, стараг
ЛІСВ попять и объяснить всѣ проявленія русской жизни. Это было
причиною лѣкопсраго пониженія прежней блестящей талоні.-адости;
но за то литература сдѣлалась популярнѣе, доступнѣе гораздо боль-
тему количеству читателей, чѣмъ прежде, стала общественнымъ до-
стояніемъ въ гораздо болѣе широкомъ смыслѣ слова.

«Благодатное время надеждъ» скоро миновало. Съ 1863 года въ
русской жизни снова начался поворотъ въ сторону, противоположную
первоначальнымъ ожиданіямъ; литература стала постепенно замыкаться
п предѣлы болѣе тѣсные; многіе важнѣйшіе вопросы, политическіе
и эбществепные, устранились изъ ея обихода; но идеи, разъ пущен-
ныя въ обращеніе, продолжали жить и развиваться. Вмѣстѣ съ тѣмъ, на
ступила пора болѣе внимательнаго пересмотра того, что было сдѣлало въ
недавнемъ прошломъ; многіе взгляды оказались черезчуръ идеальными
и несогласимыми съ ходомъ практической жизни, многія надежды—
черезчуръ преувеличенными и преждевременными; сербеі-иый анализъ
ввелъ въ прежнія теоріи много важныхъ поправокъ. Въ 70-хъ годахъ
обнаружился особенный интересъ къ болѣе пристальному и обстоятель-
ному изученію народной жизни въ различныхъ отношеніяхъ, къ
опредѣленію нравственныхъ и общественныхъ идеаловъ народной
массы. Въ атомъ дѣлѣ на помощь наукѣ пришла ияяшяая литература,
въ которой сталъ выработываться особый видъ такъ называемой
«народнической» беллетристики. Въ числѣ ея представителей есть
писатели съ несомнѣннымъ талантомъ и умѣньемъ угадывать важные
вопросы; но полное ея развитіе еще впереди. Нѣтъ сомнѣнія, что
на этомъ новомъ пути, къ которому наша литература стала по-
степенно приближаться съ тѣхъ поръ, какъ почувствовала свою
имл.тся'тельдосіь, они можетъ дагь много з&мѣ штольныхъ произве-
деній; не для успѣха въ этой области требуется много серьезнаго и
глубокаго изученія, которому до сихъ поръ мѣшаютъ еще многія
важныя причины.

Заключая нашъ бслѣе чѣмъ бѣглый обзоръ главныхъ фазисовъ
развитія русской литературы, мы должны сказать, что не смотря на
всю талантливость многихъ ея представителей, она до сихъ поръ не
была еще зъ 'состояніи не только стать на-ряду съ европейскими
литературами, но даже и занять авторитетное положеніе среди лите-
ратуръ славянскихъ. Для западной Европы она до сихъ поръ не
могла и не можетъ представлять серьезнаго интереса, какъ носи-
тельница какихъ-либо новыхъ идей, по той причинѣ, что въ общую
сокровищницу человѣческаго ума ею не сдѣлано ни одного сколько
нибудь замѣтнаго вклада. Интересъ, возбуждаемый ею въ Европѣ,—
чисто этнографическій; если ее изучаютъ, то только какъ средство
для ближайшаго знакомства съ русскимъ обществомъ и народомъ.
Причина такого, невидимому ненормальнаго, положенія дѣлъ заклю-
чается въ отсутствіи условій, способствующихъ правильному росту
общества и литературы, въ элементарности нашего просвѣщенія, въ
далеко еще не искоренившейся у насъ мыслебоязни. Только тогда,
когда ходъ исторіи устранитъ всѣ эти преграды и поставитъ русское
общество на настоящій путь, — тотько тогда будетъ создана у насъ
почва и для развитія литературы, достойной великаго народа.

П. Морозовъ.

КрмкІ гчрп ктеріі пмгунесмі шермурк.

Пароды, живущіе подъ гнетемъ дикаго и лишеннаго всякаго
образованія завоевателя, естественно не могутъ такъ заботиться о
развитіи своей національной литературы, какъ народы, пользующіеся
свободой и независимостью. Велико давленіе тираяніи, глубока скорбь
угнетенныхъ, которые должны быть довольны уже тѣмъ, что могутъ
влачить свое жалкое существованіе, не заботясь о своемъ духовномъ
развитіи.

Судьбу эту испыталъ особенно греческій народъ, четыре долгія
столѣтія стонавшій подъ гнетомъ варварской тиранніи. Какъ онъ могъ
думать о развитіи своихъ интеллектуальныхъ силъ, когда крово-
жадный злвосііатель стремился ве только подчинить его національ-
ность, но и совсѣмъ стереть его съ лица земли? Какъ могли
сохраняться учителя и ученики въ странѣ, гдѣ не было школъ.
Какъ могли процвѣтать искусства и науки тамъ, гдѣ самая жизнь
зависѣла отъ предавала любаго наасгь имущаго, яегіавпдѣыпаго вся-
кій успѣхъ, всякую новизну?

Взятіемъ Константинополя турками въ 1453 году былъ нанесенъ
смертельный ударъ греческому міру. Съ паденіемъ семихэлмной
столицы святаго Константина на Босфорѣ пала и Греція, я этимъ
событіемъ кладется рѣзкая черта между блестящей древней эпохой
и новой, эпохой мрака и невѣжества, слезъ и вздоховъ, одичанія и
рабства. Византійскіе императоры никогда не забывали о духовномъ
развитіи своего народа; сни не только никогда сами не пренебрегали
обогащать свой умъ сношеніями съ учеными и знаменитыми людьми
и учеными спорами, но и щедро поддерживали школы и учебныя
заведенія: ьотя и отвлекаемые внѣгтнлмл псйе-іми и внутренними
распрями, они никогда не переставали всѣми находящимися въ ихъ
распоряженіи средствами способствовать духовному развитію различ-
ныхъ классовъ народа.

Этой похвальной заботливости византійскихъ императоровъ эбя-
заны мы тѣмъ обиліемъ ученыхъ и просвѣщенныхъ мужей, которые,
бывъ изгнаны съ родины турецкимъ завоеваніемъ, бѣжали въ Италію
и другія страны западной Европы, гдѣ они всего болѣе способство-
вали возрожденію наукъ и искусствъ. Эти ученые бѣглецы XV*
столѣтія, выступившіе въ Италіи въ качествѣ учителей, положили
въ то же время основаніе ново-греческой литературѣ.

Имъ мы обязаны сохраненіемъ греческаго языка; они—дѣйстви-
тельные преемники древнихъ писателей, извѣстныхъ подъ именемъ
«Власенковъ». Они служатъ, такъ сказать, соединительнымъ звеномъ
между древностью и новымъ временемъ. Но предмету своихъ занятій
и по своей дѣятельности они принадлежатъ къ старому времени; съ
другой стороны, они примыкаютъ къ новому періоду по тому вліянію,
которое они оказали на ново-греческую литературу. Они настоящіе
носители греческой культуры, и заслуги ихъ въ высшей степени
славны и достойны похвалы.

До насъ не дошло памятниковъ этой старой греко-итальянской
культуры, потому что ученія ихъ ограничивались большею частью
устнымъ изложеніемъ; но звукъ ихъ лекцій раздавался въ теченіи
столѣтій, и плоды ихъ созрѣли позднѣй на іоническихъ островахъ,
сдѣлавшихся убѣжищемъ зажиточнѣйшихъ |гречѳскихъ семействъ, и
въ новѣйшее время въ собственной Греціи, гдѣ по прошествіи нѣ-
сколькихъ вѣковъ въ блескѣ возродилась греческая образованность.

Когда Греція покорилась турецкому мечу, казалось, что она уже
не въ состояніи оправиться отъ смертельнаго удара. Погасли по-
слѣднія искры оя благородной жизни. Но . именно эти самыя послѣднія
искры зажгли на западѣ Европы очаги новой образованности. Са-
ванъ рабства прикрывалъ собою, казалось, мертвое тѣло. Завоеванная
страна была попрана и р&зэорена; общественная жизнь исчезла; всякій
прогрессъ былъ раздавленъ въ зародышѣ. Воцарились молчаніе и
мракъ; невѣжество воздвигло тронъ свой въ странѣ, гдѣ прежде
процвѣтали и господствовали искусства и науки, въ странѣ, гдѣ об-
разованность приносила лучшіе плоды свои и сіяла самымъ яркимъ
Слескамъ.

Если мы желаемъ бросить общій взглядъ на ново-греческую ли-
тературу, на литературѵ послѣ заги«званія Коньтантинсіюлг, то мы
должны раздѣлить ее на отдѣльныя части. По нашему мнѣнію, ее
слѣдуетъ раздѣлить на три отдѣла, соотвѣтствующіе тремъ различ-
нымъ эпохамъ.

Эти три отдѣла суть слѣдующіе:

1 Время упадка.

П. Подготовительная эпоха.

III. Эпоха возрожденія.
Первый отдѣлъ оГіядмаетъ ново-греческую литературу со вре-
мени завоеванія Константинополя въ 1453 году до ХѴШ столѣтій.

Второй отдѣлъ заключаетъ въ себѣ все ХѴШ столѣтіе и дохо-
дитъ де 1821 года, когда качалась война за независимость Греціи.

Третій отдѣлъ отъ 1821 года до нашихъ дней.

Эти три главныя эпохи распадаются на меньшіе подотдѣлы, не
могущіе однако быть предметомъ небольшого очерка. Мы будемъ
поэтому держаться дѣленія на три большіе отдѣла.

Въ первомъ отдѣлѣ будетъ идти рѣчь о тѣхъ людяхъ, которые
пересадили греческую культуру на западъ, и о прочихъ ученыхъ,
обнаружилпгхъ во времена рабства страсть къ наукѣ, доставлявшую
имъ утѣшеніе въ ихъ жалкомъ положеніи.

Второй отдѣлъ, подготовительный періодъ, охватываетъ ХѴП и
ХѴШ 'толѣтія, именно тотъ промежутокъ времени, когда греческая
литература какъ бы вымерла и когда не было въ живыхъ никого
изъ ученыхъ, державшихъ свѣточъ науки. Образованность притаилась
въ зданіяхъ уединенныхъ монастырей, гдѣ жили печальною жизнью
бѣдные мзиали и учителя: греческій ягыкь звучалъ лишь ѵь торахъ
въ устахъ патріотовъ клефтовъ, распѣвавшихъ тѣ меланхолическія
національныя пѣсни, которыя легли въ основаніе ново-греческой
народной поэзіи.

Наконецъ третій и самый главный отдѣлъ «возрожденія» заклю-
чаетъ время, когда греки, придя зъ себя и сознавъ грозную опасность
рабства, взялись за оружіе и сбросили съ себя позорное иго, и когда
подъ освѣжающимъ дыханіемъ свободы и независимости наука и
искусства обрѣли новый подъемъ.

Ново-греческую литературу ожидаетъ великая будущность, потому
что греки—даровитый народъ и не прекратятъ разъ начатаго дви-
женія. У этого народа велпкія воспоминанія, воспоминанія изъ стараго
времени, которыя возбуждаютъ его духъ и указываютъ путь, по
котсрсму онъ долженъ идти, чтобы сдѣлаться достойнымъ своихъ
великихъ предшественниковъ. Ему предстоитъ бороться съ великими
трудностями, съ многочисленными препятствіями. Нужно принять въ
соображеніе, что ново-греческій языкъ еще безформенъ, что онъ еще
нуждается въ очищеніи. Но это лютъ вопросъ времени. Языкъ
очистится и сложится, и въ Греціи нѣть недостатка въ ученыхъ
людяхъ, чтобы привести это въ исполненіе. Языкъ греческій гибокъ
и богатъ, и въ немъ самомъ лежитъ основаніе для его развитія.
Цѣлыя столѣтія протекли, пока у другихъ народовъ достаточно
развился языкъ и знаніе проложило себѣ дорогу. Справедливо поэтому
и греческому народу дать нѣсколько лѣтъ времени. Нельзя пенять
па него, если онъ не достигъ еще вершины. Развѣ не тяготѣли надъ
вшъ вѣка рабства и униженія? Развѣ много у негс было времени
для свободна! о и безпрепятственнаго развитія?

I ОТДѢЛЪ.

Время упадка.

(Отъ завоеванія Константинополя до ХѴТІІ стоитта).

Столица Византійскаго царства, Константинополь, была взята
султаномъ Магометомъ П. Послѣдній императоръ, доблестный Кон-
стантинъ Палеологъ, палъ смертью мученика 8а свою родину. Кто
могъ бѣжать, бѣжалъ; великая столица представляла зрѣлище ужаса
я отчаянія. Жившіе въ Константинополѣ ученые греки, люди пера,
а не меча, разсѣялись также по всѣмъ направленіямъ и бѣжали въ
Ивана частью потому, что Италія была ближайшею европейскою
страною, частью потому, что они надѣялись сюнять при дворѣ нюбш?-
ииъ искусства итальянскихъ государей, въ особенности у знаменитыхъ
Кедичисовъ во Флоренціи, достойное и желаемое положеніе.

Эти люди, основательные знатоки древне-греческой культуры,
проникнутые древне-греческимъ духомъ, верховные жрецы храма
зауки при христіанскихъ государяхъ въ Константинополѣ. Эти
обрадованные и просвѣщенные люди открыли Западной Европѣ
питерскія созданія греческихъ классиковъ. Имъ обязана прежде всего
Италія, а затѣмъ и вся Европа, развитіемъ научныхъ занятій;
потому что они были первыми учителями, и въ этомъ ихъ огромная
заслуга. Ихъ лекціи во Флоренціи, Падуѣ, Миланѣ, Римѣ посѣщались
огромнымъ числомъ іЕЮбоанательныхъ молодыхъ людей; часто аудиторіи
ѣш слишкомъ малы, чтобы вмѣстить огромное число слушателей, и
иіъ нужно было превращать въ обширныя залы. Щедро награждаемые
просвѣщенными государями, поощряемые и подстрекаемые ревностью
п прилежаніемъ своихъ слушателей, эти превосходные учителя на’
і«дали большой кругъ дѣйствія и были исполнены ободряющимъ
стенаніемъ, что ихъ ученіе послужило на пользу и современникамъ
хи> и потомству. Предпринятые ими переводы древнихъ классиковъ
обнаруживали изумительное знакомство съ языками. Мы назовемъ
здѣсь нѣкоторыхъ изъ этихъ дѣятелей, самыхъ выдающихся.

Кардиналъ Бессаріонъ, жившій съ 1426 по 1472 г., перевелъ Ме-
пюгаЬіІія, Ксенофонта и Метафизику Аристотеля. Онъ перешелъ въ Римѣ
въ католическую вѣру, былъ сдѣланъ кардипаломъ и былъ папскимъ
Штокъ въ Венеціи, Вѣнѣ п Парижѣ. Болонскій университетъ обязанъ
тгу своимъ процвѣтаніемъ; онъ поднялъ урозень м.г-кішгства въ
Нижней Италіи, онъ учредилъ библіотеку св. Марка въ Венеціи,
подаривъ ей 800 рукописей въ 1468 г. и положилъ основаніе ея
прочной славѣ. Бѳссаріопъ умеръ въ глубокой старости и окруженный
уваженіемъ въ Равеннѣ.

Другой греческій ученый того времени, также занимавшій въ
Римѣ весьма почетное положеніе, былъ Георгій Трапезунтіосъ съ
острова Крита (1465), игравшій видную роль въ литературѣ, особенно
благодаря своимъ переводамъ Птолемея и Эвсевія. Опъ преподавалъ
въ Виченцѣ и въ Венеціи и прибылъ затѣмъ въ Римъ, призванный
туда папой.

Въ Феррарѣ училъ Ѳеодоръ Гаэисъ (1564), оставившій пере-
ложеніе Иліады. Онъ пользовался въ высокой степени расположеніемъ
Альфонса дррагонскаго въ Неаполѣ, страстно првднннаго наукѣ.

Вс Флоренціи покровительствомъ Козьмы Медичи пользовалась
блестящая дѣятельность ученаго грека Іоан. Аргиропуло (Ат^угориіов)
изъ Константинополя, бѣжавшаго изъ своего роднаго города при взятіи
его турками въ Италю и умершаго въ Римѣ въ глубокой старости въ
1471 г. Лекціи, читанныя имъ сперва во Флоренціи, а позднѣе въ
Римѣ, очень посѣщались; не только самъ великолѣпный Козьма при-
сутствовалъ на нихъ, но и люди, уже извѣстны»-, какъ ученые, какъ
Анджело Полиціаио, Рейхлинъ и др. Аргиропуло особенно извѣстенъ
какъ переводчикъ твореній Аристотеля и писаній св. Василія. Козьма
Медичи даровалъ ему въ 1456 г. право гражданства флорентійскаго.

Отцемъ греческой литературы признавали Константина Ласкариса,
шюиехідншяаго изъ извѣстнаго императорскаго рода въ Констштиногѣ.
При взятіи города онъ избѣгъ рукъ побѣдителей, бѣжалъ въ Италію и
принесъ съ собою нѣсколько памятниковъ древне-гречсскаго искусства.
Онъ былъ очень друженъ съ кардиналомъ Виссаріономъ, и основалъ
въ Мессинѣ знаменитую школу, длившую нмн «Новыхъ Авинъ».
Онъ умеръ въ 1500 г.; однимъ изъ извѣстнѣйшихъ учениковъ его
былъ Бембо. Сдѣланный позднѣе кардиналомъ, Константинъ Ласкарисъ
читалъ лекціи о Платонѣ и Гомерѣ и другихъ классикахъ. Онъ
оставилъ также много переводовъ, по большей части неизданныхъ.

Аеинянинъ Димитрій Халкокондилисъ, какъ историческій
писатель, принадлежавшій еще къ школѣ византійской, былъ съ 1471 г.
учителемъ греческаго языка во Флоренціи. Оиъ издалъ Гомера и
переводилъ Галена.

Д. Дуко (1500) издалъ «Этику» Платона. Критянинъ Захарія
Калледгисъ (1409 —1524) съ Крита извѣстенъ какъ издатель
Пиндара и Ѳеокрита.

И. Софіано изъ Корфу (1471—1550) получилъ отъ кардинала
Марцѳлла порученіе издать всѣхъ древне греческихъ писателей, но не
былъ въ состояніи довести до когда такой колоссальный трудъ. Онъ
издалъ схоліи къ Гомеру я Софоклу.

Однимъ изъ ученѣйшихъ людей этой важной эпоха греческой
литературы былъ Іоап. Ласкарисъ (1463 -1535), преподававшій съ
большимъ успѣхомъ въ Падуѣ и Венеціи.

Не менѣе ученъ и образованъ былъ его ученикъ, критмйинъ
Маркъ Мусуро, который съ изумительнымъ прилежаніемъ работалъ
надъ изданіемъ Платона, Аристофана, Павзаяія, Атенея и Гезихія.

Оба Порто, отецъ и сынъ (1550 и 1600) пользуются также
лучшею славою какъ учителя и издатели. Отецъ преподавалъ въ гре-
ческихъ школахъ въ Венеціи. Моденѣ, Феррарѣ и Женевѣ; сынъ осо-
бенно извѣстенъ какъ лексикографъ и греческій учитель въ Лозаннѣ
н Гейдельбергѣ.

Хіосецъ, пользовавшійся 1600—1650 г. большою извѣстностью
какъ издатель и переводчикъ, былъ Левъ Аллатіосъ (по лаг. Ьео
АПаІіпз), ареною дѣятельности котораго были особенно Римъ и Па-
рижъ.

Религіознымъ и литературнымъ средоточіемъ въ это тяжелое время
въ исторіи Греціи былъ константинопольскій патріархъ Геннадій,
утвержденный завоевателемъ въ этомъ санѣ послѣ взятія Константи-
нополя. Въ теченіи долгихъ лѣтъ патріархатъ былъ центромъ, гдѣ
происходили соборы и съѣзды.

Этому учрежденію должно быть благодарнымъ за сохраненіе гре-
ческаго языка. Магометъ II, какъ даровитый человѣкъ, скоро уви-
дѣлъ, что покровительствомъ греческому элементу, самой спокойной
и просвѣщенной части населенія своего государства, онъ съ каждымъ
днемъ выигрывалъ въ вліяній на своихъ подданныхъ. По этой же
причинѣ немедленно послѣ завоеванія города одни греки назначались
переводчиками и секретарями при турецкомъ правительствѣ; были
обнародованы также декреты, признававшіе греческій языкъ языкомъ
церковнымъ. Такимъ образомъ греческій языкъ остался языкомъ
ученыхъ и на немъ продолжали говорить въ семействахъ высшихъ
классовъ.

Въ числѣ старѣйшихъ учебныхъ заведеній на первомъ мѣстѣ
стоятъ патріаршеская школа въ Константинополѣ, которую Канте-
міръ называетъ «Эллинской академіей». Это заведеніе до 1803 года
занимало первое мѣсто между всѣми другими школами какъ въ сто-
лицѣ, такъ и въ провинціяхъ. Само собою разумѣется, что особенно
въ первые годы своего существованія она очень нуждалась въ китахъ
в другихъ учебныхъ принадлежностяхъ. Не мало препятствовали также
возникшія немедленно послѣ завоеванія Копстаптипополя распри между
учеными, и особенно ожесточенная борьба, разгорѣвшаяся между при«

ВСЖОВЩАЛ ИСТОПИ ІИТИ'АТУГЫ.— Т. III.	.	14
вержеацами Платоновой и Аристотелевской философіи, борьба, кото-
рая велась съ величайшимъ усердіемъ и невѣроятнымъ ожесточе-
ніемъ. Двумя предводителями этихъ партій были съ одной стороны
ученый Георгій Гемисто (Плечо), а съ другой вышеназванный па-
тріархъ Геннадій. Геннадій обладалъ большей ученостью не только
но богословію, но и по юриспруденціи и философіи; противникъ его,
Гемисто, читавшій весьма посѣщаемыя лекціи во Флоренціи и Аѳи-
нахъ, съ большою настойчивостью и удачей сохранялъ свой постъ во
главѣ своей партіи. Его наружность и манеры производили по опи-
саніямъ особенно сильное впечатлѣніе. Долго продолжалась борьба,
оставшаяся, какъ обыкновенно, нерѣшенною, такъ какъ ни одна изъ
двухъ партій не хотѣла уступить. Послѣ смерти обоихъ предводите-
лей рвеніе ихъ приверженцевъ охладѣло, и пылѣ этотъ споръ пере-
шелъ въ и бластъ историческихъ фактовъ, Хірак черныхъ для даивкго
промежутка времени эпохи упадка.

По прошествіи нѣсколькихъ лѣтъ блескъ греческой литературы
въ Италіи началъ блѣднѣть, и вслѣдствіе этого въ греческихъ областяхъ
образованіе стало все болѣе и болѣе падать, Не было болѣе ученыхъ
мужей XV вѣка, и къ сожалѣнію они оставили мало достойныхъ
преемниковъ. Изъ ихъ ученыхъ сочиненій и чтеній, положившихъ
основаніе европейской наукѣ, пользу извлекли лишь страны Запада;
въ самой Греціи положеніе вещей съ каждымъ днемъ становилось
печальнѣе. Лишь въ мѣстностяхъ Пелопоннеса, гдѣ удержалось
господство могущественной венеціанской республики, на Критѣ и на
Іоническихъ островахъ, еще сохранились слѣды стараго блеска. Но и
этотъ отблескъ старой славы погасъ; пришли времена знаменитаго
султана Баяавта П и Сулеймана Великаго, времена величайшаго
тріумфа турецкаго оружія. Венеція, не будучи въ состояніи болѣе
сопротивляться напору турецкаго завоеванія, отступала все далѣе и
далѣе и оставляла страну въ рукахъ тирановъ, навязывавшихъ свое
владычество народамъ не въ силу духовнаго преимущества, а при
посредствѣ грубой силы.

Такимъ образомъ, начиная съ 16-го вѣка, наступаетъ рѣзкій по-
воротъ; греки стонутъ подъ гнетемъ дикаго завоевателя и отрѣзаны
отъ всякаго матеріальнаго и духовнаго усовершенствованія; монастыри»
бывшіе очагами знанія и умственной жизни, закрываются или па-
даютъ; духовенство, заботливый руководитель греческихъ научныхъ
занятій, преслѣдуется и угнетается; всякое образованіе и всякій про-
грессъ исчезаютъ. Страхъ и ужасъ парализуютъ жизнь и дѣятель-
ность гроковъ; школы заперты, церкви стоять пустыми, монастыри
дѣлаются убѣжищемъ бѣдныхъ, голодающихт», невѣжественныхъ мо-
аахсвъ; все истреблено до основанія. наука увяла; грубая сила одер-
жала верхъ.

Такое положеніе длилось цѣлыхъ 150 лѣтъ, въ теченіи которыхъ
самая память о великомъ прошломъ исчезла, и отъ литературной
дѣятельности остался одинъ остовъ. Раззоренная матеріально, безко-
вечно страдая нравственно, лишенная всякаго политическаго значе-
нія, Греція влачила жизнь подъ пепломъ, опасаясь, что можетъ на-
стать мгновеніе, когда и эта жизнь погаснетъ и нельзя уже будетъ
и думать объ обновленіи Указанія на эту безутѣшную эпоху на х о-
дямъ мы въ извѣстіяхъ и письмахъ знаменитаго тюбингенскаго про-
фессора Мартина Круяіуоа въ 1597 г. и въ письмахъ Ѳеодора Зи-
гомало: «я вижу, говоритъ Зигомало, я писалъ объ этомъ, и не
перестаю говорить, что все хорошее исчезло изъ греческой земли;
мудрость, зкапіе языка, искусство, благородное сословіе, умѣнье вла-
дѣть оружіемъ, богатство, воспитаніе—все погибло!» И Крузіусъ жа-
луется въ своей Тигео^таесіа (р. 246): «Но всей Греціи нигдѣ бо-
лѣе не процвѣтаютъ занятія науками; у ноя пѣтъ болѣе ни школъ,
ы общественныхъ учителей; уцѣлѣло лишь нѣсколько совершенно
неіначительпыхъ глухихъ школъ, гдѣ дѣти учатся чтенію по часо-
слову, псалтнрю, и другимъ церковнымъ книгамъ». Мѣсто не дозво-
ляетъ намъ привести болѣе отрывковъ изъ этихъ весьма интересныхъ
источниковъ, но и приведенныхъ достаточно.

Плохо было то, что при такихъ обстоятельствахъ греческій языкъ
подвергался ужаснѣйшимъ измѣненіямъ По показанію ученаго Ка-
босила, жившаго въ Константинополѣ, греческій языкъ распался
болѣе чѣмъ на 70 діалектовъ, изъ которыхъ самымъ испорченнымъ
былъ аѳинскій. Аѳиняне не имѣли болѣе никакого понятія о преж-
немъ блескѣ ихъ древняго города. Такое раздробленіе языка прино-
сило двойной вредъ: во-первыхъ, древне-греческій, классическій языкъ
приходилъ въ совершенное забвеніе, а потомъ возникало прозрѣніе къ
новому греческому языку (такъ-называемому обыкновенному или
простонародному); ни одинъ зажиточный грекъ не хотѣлъ гово-
рить на немъ, а говорилъ скорѣе на какомъ угодно другомъ языкѣ,
тшко не на родномъ. Исключеній было очень мало, а хорошіе элле-
писты встрѣчались лишь въ совершенно единичныхъ случаяхЪе

Изъ ітитъ языковѣдовъ того времени мы назовемъ нѣсколькихъ:
Пахомія Русая о, монаха изъ Занты; Арсенія съ Брита, архіели-
евдка въ Моиембасін (въ Мореѣ); корфянъ Алексавдра Фортія и
Яикандра Нусія и вышеупомянутаго Николая Софіано; всѣ оии
были учениками наиболѣе выдающагося эллениста того времени, Тоянпа
Лухариса. Софіано особенно замѣчателенъ, какъ предшественникъ
знмекитаго лингвистъ Адамаптія Ко рай, потому что опъ всю жизнь
14*
стремился очистить современный языкъ, или вѣрнѣе, народное нарѣчіе,
и усвоить ему благородные формы древне-греческаго языка. Само
собою разумѣется, что ни Софіано, ни его достойный преемникъ Корки
не могли сдѣлать этого. Очищеніе ново-греческаго языка, это—задача,
выпавшая на долю лишь будущимъ поколѣніямъ. Мы лишь укажемъ
'на тѣ потрясенія, которыя претерпѣлъ греческій языкъ со временъ
Ксраи. Достаточно сказать, что въ настоящее время мы почти съ
презрѣніемъ смотримъ па все, написанное 100, даже 60 лѣтъ тому
назадъ.

Теперешній языкъ хотя еще и не облекся въ благородныя формы
древняго, но путь, на который онъ вступилъ, приведетъ къ этому,
и когда гпечесаая академія, храмъ музъ которой красуется вполнѣ
законченный на университетской площади въ Аѳинахъ, откроетъ,
слои засѣданія, мы будемъ :ірввѣтсгв(за г г начало конца въ ы>аросѣ
о ново-греческомъ языкѣ.

Жалкое положеніе Греціи длилось въ теченіи всего ХѴП сто-
лѣтія. и перешло даже и въ ХѴШ стол., несмотря на развитіе книго-
печатанія, благотворное вліяніе котораго сказалось на Греціи лить
гораздо позднѣе. Въ 1627 г. кефалоніепъ Метакса, при щедрой
поддержкѣ англійскаго посольства, учредить первую греческую ти-
пографію въ Константиноцолѣ. Метакса быть принужденъ бороться
съ несказанными препятствіями, и подъ конецъ съ горемъ увидіілъ
свою типографію раззоренною завистливыми іезуитами, пользовав-
шимися большимъ вліяніемъ въ средѣ греческаго населенія въ Малой
Азіи и Пелопоннесѣ. Вторая типографія была основана въ концѣ
ХѴШ вѣха въ Іерусалимѣ; въ ней впрочемъ печатались лишь цер-
ковныя книги. Ва языкъ и на изученіе древне-греческсй литера-
туры типографія эта. само собою разумѣется, не оказывала большого
вліянія.

Интересныя свѣдѣнія объ изученіи греческаго языка въ Аѳи-
нахъ даетъ намъ также сообщеніе француза Бабена, католическаго
священника, отъ 1672 года. Б&бенъ говоритъ, что яа исключеніемъ
нѣсколькихъ преподавателей Закона Божія, филологіи и философіи
(аѳинянина Димитрія Бенизела, получившаго образованіе въ Венеціи,
и грамматика Іоанна Дамаскина) лишь весьма немногіе люди знаютъ
греческій языкъ и еще менѣе знаютъ латинскій, и что немного-
численныя лубличныя лекціи посѣщаются лишь двумя или тремя
слушателями, да и то весьма неаккуратно.

Съ этимъ же временемъ совпадаетъ обѣднѣніе греческихъ мона-
стырей; такъ какъ лучшая часть греческаго народонаселенія была
поглсщепа турецкими арміями и венеціанскими галерами, то богатые
и почитаемые монастыри въ Патмосѣ, въ Мегаспялеѣ въ Иелопон-
тлѣ, и аѳинскіе монастыри не служили уже убѣжищемъ для тѣхъ
мудрыхъ и научно развитыхъ лицей, которые прежде въ мирномъ
уединеніи предавались изученію языка и научнымъ запятіямъ. Лишь
нѣсколько достойныхъ упоминовенія исключеній можно привести здѣсь.

Патмоеецъ Іаковъ былъ въ 1725 г. начальникомъ греческой
школы въ Іерусалимѣ; ученикъ его, патріархъ Двоимъ издалъ
псалмы, а монахъ А гапій съ Аеона составилъ обширную церковную
исторію на современномъ или простонародномъ языкѣ.

Особенно тяжко было турецкое владычество въ Азіи и въ Египтѣ.
Султанъ Саладинъ пытался даже произвести закрытіе всѣхъ училищъ,
и лишь съ больлшмі трудомъ удержали его отъ этого два ЗЕаусне.
тыхъ греческихъ богослова—Еектарій (1661) иДисиѳей (1669), до-
казавшіе ему безполезность и гибельность такой мѣры. Изъ этого
видно, какое великое вліяніе имѣли при дворѣ султана греческіе
церковные сановники.

Къ этому времени относятся также тѣ фанаріоты (греки, жи-
вущіе въ Константинополѣ въ части города, называемой Фапара),
которые хотя и состояли па турецкой службѣ, по всегда заботились
о греческомъ языкѣ и греческой наукѣ, и сочинили и издали нѣ-
сколько научныхъ сочиненій. Дѣятельность этихъ знатныхъ грековъ
была достойна всякой похвалы, особенно если принять въ соображеніе,
что они, пользуясь уваженіемъ со стороны турецкаго правительства,
имѣли подъ рукою много средствъ для развитія своихъ соотечествен-
никовъ. Это они спасли греческій міръ отъ окончательной гибели въ
это печальное и мрачное время. Яркой звѣздой между ними блеститъ,
какъ наиболѣе выдающійся, князь Александръ Маврокордато, въ
качествѣ толмачи, пользовавшійся большою бтагссклонностью Порти,
Тщательно воспитанный, опъ получилъ образованіе зъ Италіи; онъ
говорилъ съ величайшею легкостью на нѣсколькихъ языкахъ, что
тогда было на Востокѣ большою рѣдкостью. Онъ много писалъ, но
мало обнародовалъ при жизни.

Послѣ его смерти Николай Маврокордато, также получившій
хорошее образованіе, издалъ сочиненія своего отца. Изъ сочиненій
Аіекс. Маврокордато выдается разсужденіе о кровообращеніи, выдер-
жавшее нѣсколько изданій зъ Италіи, а между его гсприческичи
грудами заслуживаетъ упоминанія всемірная исторія (отъ сотворенія
міра до его дней).

Другой фанаріотъ, оказавшій большія услуги, былъ монахъ
Илія Миніатисъ, съ особенной ревностью изучавшій философію.

Какъ на проповѣдника, пользовавшагося большою славою, нужно
указать на священника Іеремію Каравелла съ Крита; его пропо-
вѣди свидѣтельствуютъ о глубокомъ изученіи богословія и философіи.
Здѣсь слѣдуетъ упомянуть также о молдавскомъ господарѣ Дм.
Кантемірѣ, составившемъ весьма обширную исторію Османскаго го
сударства, гдѣ онъ къ сожалѣнію пускается въ слишкомъ большія
восхваленія турокъ. Можетъ быть, для того времени, когда она была
написана, эта исторія имѣла свое значеніе; но теперь сна не поль-
зуется извѣстностью, и даже послѣднее изданіе ея совершенно предано
забвенію.

Знаменитый англійскій путешественникъ и археологъ Ликъ въ
своихъ Кс&еагсѣеь іп бтеесе старается доказать, что промышленное
корыстолюбіе Венеціи во время ея владычества въ Пелопоннесѣ
(1685—1715) препятствовало всякому духовному развитію, и что
господство венеціанцевъ еще гибельнѣе вліяло яа греческую литера-
туру, чѣмъ турецкая тиранія. Ео при болѣе внимательномъ изученіи
тогдашняго положенія дѣлъ въ Греціи это воззрѣніе покажется весьма
спорнымъ, и, какъ кажется, Ликъ находился подъ слишкомъ силь-
нымъ вліяніемъ своего расположенія къ турецкому народу. Противъ
этого говорятъ факты, и особенно то обстоятельство, что именно ве-
неціанцамъ Греція обязана основаніемъ правильной гимназіи въ Три-
полисѣ, столицѣ Пелопоннеса. Какъ бы то ни было, останется исто-
рически доказаннымъ, что по окончаніи венеціанскаго владычества
въ этой греческой странѣ стало замѣтно умственное движеніе и поя-
вились первыя указанія на духовную жизнь. Трудно объяснить при-
чины этого; но кажется это говоритъ въ пользу венеціанскихъ вла-
стителей, потому что турецкое правительство никогда ничего не хотѣло
дѣлать для духовнаго развитія своихъ подданныхъ, особенно грече-
скаго происхожденія. Мы констатируемъ фактъ и предоставляемъ
другимъ дальнѣйшее изслѣдованіе его причины и основанія.

Въ 1715 г. Григорій Со гирис ь основалъ въ Аѳинахъ «семинарію
греческихъ наукъ». Въ Лариссѣ возникъ музей, высшія училища
въ Косанѣ въ Македоніи, въ Сіатистѣ, Касторіи и Янинѣ; школы
эти долго процвѣтали и цриг.еелп превосходные плоды. Такой подъемъ,
можетъ быть, слѣдуетъ приписать и улучшенію въ денежныхъ дѣлахъ
жителей тѣхъ мѣстностей. Благопріятныя обстоятельства были, ко-
нечно, слѣдствіемъ того оживленія и торговой предпріимчивости, ко-
торую ьызвали въ Греціи венеціанцы, народъ по преимуществу тор
говый. Ѳессалійпы, македоняне и эпироты, разбогатѣвшіе торговлей
и промышленностью, сознавали теперь, что они должны также сдѣ-
лать что нибудь для воспитанія и обученія своихъ дѣтей, никогда
не забывая, что ударитъ когда-нибудь часъ, когда они сбросятъ гне-
тущее ярмо, и что для этого надобно обладать достаточною подготов-
кою. Несомнѣнно, что этотъ духовный подъемъ въ началѣ ХѴПТ вѣка
хѵш вѣкъ.

216

быть первымъ предвозвѣстникомъ возрожденія Греціи. Образованіе
должно было іродшествовать свободѣ

Въ 1712 г. знаменитый эллинистъ и латинистъ, Александръ Гел-
ладій, пріѣхалъ въ Карлсбадъ для свиданія съ пребывавшимъ тамъ
русскимъ императоромъ Петромъ Великимъ. Онъ изложилъ передъ
русскимъ властелиномъ, г-лквою греческой православной церкви, пе-
чальное положеніе Греціи и просилъ его поспѣшить на помощь его
тяжко угнетенной родинѣ. Изъ исторіи извѣстно, что мудрый и дѣй-
ствительно великій государь всю свою жизнь стремился къ тому,
тобы улучшить положеніе грековъ, стонавшихъ подъ турецкимъ
ятомъ. Геннадій говоритъ въ своемъ сочиненіи: Зіаіиз ргаез. ессіеь.
Огаес. р. 601: «Зъ гимназіяхъ, процвѣтающихъ теперь, благодаря
Бога, ьо всѣхъ "ородахъ Греція, усердно ьа^ими-ютея изученіемъ гре
сесхаго языка». Удивительно, что французъ Туриефоръ, именно въ
это время проѣзжавшій по Греціи, могъ сказать, что во всей Греціи
едва-ли найдется 12 человѣкъ, знаюіцихъ по-гречески. Мы должны
придти къ заключенію, что французскій путешественникъ черпалъ
изъ дурныхъ или неполныхъ источниковъ, или проявилъ крайнее
легкомысліе. Можетъ быть, онъ хотѣлъ сказать это лишь объ Аеи-
в&хъ, гдѣ положеніе школъ было не изъ лучшихъ. Но въ Константи-
нополѣ и другихъ городахъ началась умственная жизнь; не царство-
валъ уже такой же густой мракъ, какъ сто лѣтъ раньше; уже сіяла
зарн. предсказывавшая начало новаго дня.

Мы приступаемъ ко второму отдѣлу нашего очерка, заключаю-
щему въ себѣ переходъ отъ упадка къ возрожденію. Время, о кото-
ромъ мы будемъ говорить въ атомъ отдѣлѣ, было подготовительною
эпохою къ подъему духовныхъ силъ, постепенно повлекшему ва собою
освобожденіе и возрожденіе греческаго народа.

П ОТДѢЛЪ.

Подготовительный періодъ.

(ХѴШ стслѣттв).

Столѣтіе (1700—1800), составляющее предметъ второй части на-
шего очерка, было временемъ окончательнаго политическаго упадка
Греціи. Угнетенная тиранніей, она почти не подавала признаковъ
кисьи. Страшная буря разбила лиру, струны которой отъ времени
до времени дрожали еще, какъ бы ъъ знакъ того, что они еще не
потеряли своей упругости и лишь ждутъ руки, которая вновь ударитъ
по липъ. Все было повержено въ прахъ въ Греціи, ко литература
216

ХѴП1 ВѢКЪ.

въ это время угнетенія снова нашла убѣжище въ церкви. Въ право-
славной греческой церкви сохранилось дрожащеее пламя національ-
ности и образованности, греческій язикъ и греческая литература на-
шли пріютъ въ темныхъ зданіяхъ церквей, въ уединенныхъ кельяхъ
монастырей; туда спаслись они отъ меча и совершеннаго истребленія,
которымъ грозилъ имъ дикій завоеватель. 71 а границѣ этой эпохи стоитъ
гигантская личность вышеупомянутаго Александра Маврокордато и его
ученыхъ современниковъ, которые, получивъ образованіе за-границей,
высоко держали знамя греческаго міра, и ретиво принялись за нахо-
дившееся въ пренебреженіи изученіе греческаго языка. Этотъ наплывъ
новыхъ умственныхъ силъ былъ особенно замѣтенъ при дворахъ мол-
давскаго и валахскаіс господарей, которые, принадлежа къ знамени
тѣйшимъ фанаріотскимъ фамиліямъ , были не только греками по про-
исхожденію, но, что важнѣе, и раздѣляли греческій образъ мыслей.
Греческіе ученые собирались въ Бухарестѣ и Яссахъ, потому что
тамъ они находили покой, тамъ находили они нужную поддержку и
ободреніе въ своихъ литературныхъ работахъ. Эти маленькіе приду-
ияйскіе дворы, какъ бы копіи съ прежняго византійскаго двора, сдѣ-
лались съ начала ХѴШ вѣка сборнымъ пунктомъ профессоровъ и
писателей, какъ греческаго, такъ и иноземнаго происхожденія, поста-
вившихъ задачею своей жизни обученіе себѣ подобныхъ. Хорошій
примѣръ подавали, попятно, сами государи, не щадившіе пи труда,
пи издержекъ, чтобы привить своимъ подданнымъ европейскую ци-
вилизацію. Во всѣхъ городахъ обоихъ княжествъ были открыты гре-
ческія школы; были учреждены греческія типографіи, заведены
театры, и свѣтъ образованія проникалъ отсюда во всю Грецію. Однимъ
изъ ревностнѣйшихъ поборниковъ греческаго образованія былъ князь
Михаилъ Стурца, литературно и утонченно образованный человѣкъ,
шедшій во главѣ всего движеніи. Господари, высшіе сановпики, богатые
купцы, духовные сановники, всѣ соперничали въ благородномъ стремле-
ніи, и зтикъ благороднымъ людямъ Греція обязана школами, покрыв-
шими ее вскорѣ въ большомъ количествѣ. Кромѣ уже названныхъ
школъ въ Константинополѣ, Янинѣ, Косанѣ были также основаны и
щедро одарены греческія школы въ Мецовѣ, Салопикахъ, Адріанополѣ,
Смириѣ, Хіосѣ, Корфу и др. Изъ этихъ школъ вышло большое
количество ученыхъ людей, дѣятельность которыхъ въ теченіи ХѴІП
вѣка была такъ плодотворна. Эти люди, не довольствуясь получен-
нымъ дома образованіемъ, отправлялись при поддс-ржкѣ богатыхъ
людей на Западъ и учились въ университетахъ Италіи, Германіи и
Франціи, затѣмъ возвращались на родину и употребляли съ такимъ
трудомъ пріобрѣтенныя знанія свои па обученіе многочисленныхъ
учениковъ. Они заботились объ изданіи и распространеніи науч-
ныхъ сочиненій и распространяли духъ греческой культуры часто
съ опасностью собственной жизни. Имъ возрожденная Греція обязана
величайшею благодарностью; безъ нихъ духовная гибель греческаго
народа была бы докончена.

До конца ХѴП столѣтія сочиненія, написанныя греками, огра-
ничивались единственною областью классической литературы и рели-
гіозными вопросами; но въ началѣ ХѴІП вѣка кругъ ихъ постепенно
расширяется. Величайшій интересъ представляютъ весьма рѣдкіе ка-
талоги книгъ того времени Число книгъ, изданныхъ на греческомъ
языкѣ, превышаетъ 200, изъ которыхъ лишь 16 принадлежатъ къ
такъ-нязываемой легкой литературѣ (беллетристикѣ).

Мы назовемъ нѣкоторыхъ изъ весьма многочисленныхъ учителей
той эпохи. Упомянутый выше Кириллъ Лукарисъ, бывшій шесть
разъ константинопольскимъ патріархомъ, основалъ въ столицѣ гре-
ческую типографію. Мелетій изъ Янины, аѳинскій архіепископъ,
обнародовалъ много религіозныхъ, философскихъ, филологическихъ н
медицинскихъ сочиненій, главное его произведеніе -4-хъ томная цер-
ковная исторія на древне-греческомъ языкѣ. Ученый архіепископъ
зашелъ даже время, объѣхавши всѣ греческія провинціи, издать
сравнительную географію (въ 4-хъ темахъ)—первый опытъ геогра-
фической археологіи въ новой Греціи. Никифоръ Оеотокисъ, также
изъ духовенства, занимался преимущественно физико-математическими
иауками. Евгеній Булгарисъ, начальникъ греческихъ школъ въ
Константинополѣ, Янинѣ и Косанѣ былъ очень любимъ какъ пропо-
вѣдникъ и былъ замѣчательнымъ грамматикомъ; онь занимался
таскс много философскими вопросами. Булгарисъ очень прославился
переведемъ Энеиды и Георгикъ Виргинія гомерическими стихами.
Этотъ переводъ былъ предпринятъ имъ по порученію русской импе-
ратрицы Екатерины; высоко образованный пастырь пользовался ея
величайшимъ расположеніемъ. Булгарисъ занимался также и греческимъ
языкомъ, особенно въ сообществѣ еъ своимъ другомъ и товарищемъ,
Неофитомъ Каузокалирятисъ, преподавателемъ греческой литера-
туры въ гимназіи въ Янинѣ.

Поэзія не процвѣтала въ это время. «Женское зеркало? Да-
понте изъ Скопелоса не болѣе какъ собраніе анекдотовъ. Врачъ
Караказисъ издалъ стихотворенія медицинскаго содержанія, и пере-
велъ ихъ самъ на латинскій языкъ. Момаръ, французъ, родившійся
въ Константинополѣ, лишь практически знакомый съ греческимъ
языкомъ, написалъ «Босфоромахію > (1752), стихотвореніе, полное
граціи и поэтическаго искусства. Это описаніе обоихъ береговъ
Босфора,' спорящихъ о первенствѣ; подъ конецъ европейскій берегъ
говоритъ своему сопернику: «пусть ты лучше меня, но все же мнѣ
‘418

ХѴШ В-ЬКъ. КЭРНАРО.

принадлежитъ первенство, такъ какъ я смотрю на тебя и господствую
надъ тобой»,

Много было переводовъ; но всѣ они преданы теперь забвенію,
такъ какъ и оригиналы по большей части забыты. Языкъ, на ко-
торомъ писались эти переводы, совершенно устарѣлъ и въ большинствѣ
случаевъ кажется намъ не только искусственнымъ, но и просто
смѣшнымъ.

Какъ оригинальное произведеніе этого времени нужно назвать
поэму Эротскритъ. Его авторъ Корнаро, родомъ’съ острова Крита,
происходилъ изъ старой благородной венеціанской фамиліи. Героическая
поэма, Эр отокрвтъ, была очень популярна и выдержала нѣсколько изда-
ній. Въ которомъ году поэма эта была написала, невозможно опредѣлить
съ точностью, извѣстно лишь, что первое изданіе вышло въ 1737 г.
въ Венеціи. Длинное- стихотвореніе это содержитъ десять тысячъ
стиховъ и воспѣваетъ приключеніе вымышленнаго героя Эротюкрнта
и конечный тріумфъ любви и терпѣнія. Произведеніе это не обладаетъ
большими достоинствами; языкъ неправильный, описанія утомительно
пространны; кое-гдѣ встрѣчаются счастливыя подражанія сценамъ
изъ «Неистоваго Роланда» Аріосто. Кораи, бывшій поклонникомъ
«Эротокрита», называлъ его автора Гомеромъ простонароднаго грече-
скаго языка. Нельзя назвать это опредѣленіе подходящимъ.

Бросая общій взглядъ на эпоху, мы замѣтимъ, что ХѴШ в.,
не будучи блистательнымъ вѣкомъ въ исторіи греческой литературы,
все таки имѣетъ свое значеніе, такъ какъ онъ подготовилъ духовное
развитіе Греціи. Греція уже чувствовала, что приближается часъ
освобожденія; опа чувствовала, что опа призвана вскорѣ запять мѣсто
въ ряду дивиііизовапныхъ націй, и греческая литература готовилась
къ благородной борьбѣ. По мѣрѣ того, какъ увеличивалось благосо-
стояніе и образованіе, греки сознавали, что они должны обладать
достаточной подготовкой для грядущей свободы; потому что безъ
умственнаго разэитія певочможио прочное сохраненіе <вободы и
цеальмсимости. Восемнадцатый вѣхъ заключился великолѣпными
надеждами на счастливое будущее; все готовилось къ бою. Но чтобы
рука твердо дѣйствовала, нужно, чтобы духъ руководилъ сю. Безъ
духовнаго развитія даже борьба за свободу есть лишь грубая борьба.
Надъ силою оружія должна одержать побѣду образованность. Это
сознавали и благородные люди ХѴШ вѣвд, и въ этомъ духѣ о пн и
дѣйствовали. Поэтому ихъ можно по праву назвать духовными осно-
вателями и застрѣльщиками греческой свободы и независимости.
Ш ОТДѢЛЪ.

Возрожденіе.

(ХІХ-е столѣтіе).

Послѣ паденія венеціанскаго господства въ греческихъ странахъ
взоры грековъ обратились на Россію, на великое. сѣверное государ-
ство, связанное съ ними религіозными узами, государство, великій
нистелипъ котораго, Петръ Первый казалось, шелъ на встрѣчу
желаніямъ грековъ. Рѣшеніе великаго государя вполнѣ доказано
іднимъ изъ сохранившихся писемъ его. Въ концѣ этого посланія
царь говоритъ грекамъ, живущимъ подъ турецкимъ игомъ. «Я жалѣю
васъ, и желаніе мое—освободить васъ изъ рукъ невѣрныхъ, возста-
новить вашу церковь, водрузить снова вашъ крестъ. Вы будете когда
абудь сражаться за свою вѣру. Тогда мы возблагодаримъ Господа
и освободимъ страну отцовъ вашихъ. Я вамъ помогу въ этомъ.
Іарство мое великое а древнее, и жалѣй васъ болѣе, чѣмъ себя, пишу
я вамъ эти строчки». Извѣстны стремленія русскихъ императрицъ
.Анны и Екатерины I; извѣстно дружеское расположеніе къ грекамъ
Екатерины П и ея могущественнаго полководца Потемкина.

Много было предзнаменованій перемѣны въ судьбѣ Грековъ.
Арк&толы и клефіы, смѣлые защитники свободы, давно уже засѣли
въ своихъ суровыхъ горахъ и ущельяхъ и образовали тамъ, презирая
всякую тиранію, отряды опытныхъ въ бою воиновъ. Сопротивленіе
принимало правильный характеръ. Съ другой стороны теперь вы-
ступилъ честолюбивый Али-паша въ Янинѣ готовый, повидимому,
идти на встрѣчу желаніямъ гоековъ чтобы достигнуть своихъ цѣлей
пс отношенію къ Высокой Портѣ. Обѣщанія и посулы хитраго сатрапа
оказались впослѣдствіи лишь коварною хитростью; но они все таки
поддержали мужество отчаивавшихся. Геройское маленькое горное
племя суліотовъ съ своими предводителями, и самымъ блестящимъ
изъ нихъ, новымъ Леонидомъ, Маркомъ Воццари, во главѣ, доказало
своимъ ожесточеннымъ сопротивленіемъ нападавшимъ толпамъ албан-
цевъ, что мужество и любовь къ родинѣ древнихъ грековъ не по-
гибли еще. Идеи великой французской революціи также поддерживали
въ і-рекахъ постоянное броженіе и стремленіе къ подвигамъ. Торговля
и мореплаваніе достигли большаго развитія, особенно когда русскій
флагъ сталъ прикрывать имущество греческихъ купцовъ; съ богат-
ствомъ явилась и предпріимчивость, появились вновь школы и учебныя
заведенія въ одичавшей почти странѣ. Нельзя и сказать, сколько эти
школы оказали услугъ во время освобожденія и возрожденія гре-
ческаго народа.

Это сознавали особенно два человѣка, благотворно вліявшіе на
открытіе учебныхъ заведеній. Одинъ изъ нихъ былъ русскій министръ
графъ Каподистрія изъ Корфу, впослѣдствіи греческій президентъ;
другей былъ ученый хіосецъ Кораи въ Парижѣ, извѣстный патріотъ
и дѣятельный писатель. Какъ сильно было у грековъ въ началѣ
XIX столѣтія это образовательное стремленіе, доказываютъ между
прочимъ возникшія въ эту пору различные литературные союзы,
центромъ которыхъ сдѣлались Константинополь, Бухарестъ, Корфу
и другіе города; доказываетъ основаніе періодическихъ изданій,
первое мѣсто между которыми занимаетъ Ученый Меркурій.
(Ьо^іоз Неппез), начавшій выходить въ Вѣнѣ въ 1811 году. По ини-
ціативѣ графа Капсдистріи возникло также въ 1814 г. въ Аѳинахъ
общество «любителей музъ», дѣятельность котораго была такъ пло-
дотворна какъ въ литературномъ, такъ и въ политическомъ отношенія.

Первою заботою этихъ патріотическихъ собраній было очищеніе
языка и приведеніе въ порядокъ учебныхъ заведеній. Въ числѣ пер-
выхъ учителей, поставившихъ себѣ это задачею жизни, нужно на-
звать Клеобула изъ Филиппополя; онъ учился въ университетахъ
Швейцаріи и былъ извѣстенъ какъ издатель руководства Ланка-
стерской методы молдавскій первый министръ Яковъ Рицо вызвалъ
его въ Яссы, откуда онъ впослѣдствіи переѣхалъ въ Бухарестъ, гдѣ
ввелъ эту еще совершенно неизвѣстную методу. Изъ Яссъ и Буха
реста практическая метода эта распространилась по всѣмъ греческимъ
школамъ и сдѣлалась однимъ изъ главныхъ рычаговъ духовнаго раз-
витія греческаго народа.

Европейскую славу пріобрѣлъ, какъ глава ново-греческой лите-
ратуры, вышеупомянутый хіосецъ .Кораи, жившій и умершій въ Па-
рижѣ Особенную извѣстность въ литературѣ Кораи пріобрѣлъ благо-
даря своимъ изслѣдованіямъ по греческому языку и стремленіемъ
очистить не сложившійся еще языкъ, который до него былъ смѣсью
итальянскихъ, турецкихъ и славянскихъ словъ. Свои филологическія
изслѣдованія Кораи обнародовалъ въ литературныхъ аналектахъ и
въ предисловіяхъ къ изданіямъ классиковъ. Онъ видѣлъ въ ново-
греческомъ языкѣ достойную дочь древне-греческаго, но признавалъ
многія измѣненія, претерпѣнныя имъ въ теченіи долгаго рабства и
господства чужеземцевъ. Многіе поклонники Кораи неосновательно
считаютъ его основателемъ ново-греческаго языка. Таковымъ его
нельзя, конечно, признать; но его работы дали толчокъ къ очище-
нію слога, Въ настоящее время его замѣчанія и мнѣнія устарѣли;
по чтобы оцѣнить этою человѣка по достоинству, нужно перенестись
въ ту эпоху, когда опъ жилъ, а мы по справедливости будемъ пора-
хехы его литературной дѣятельностью. Корки издалъ многихъ древ-
явть писателей, соединивши ихі всѣхъ йодъ заглавіемъ «Эллинской
библіотеки» въ 16 томахъ. Отдѣльно онъ издалъ, по настоятельному
желанію императора Наполеона, весьма высоко его цѣнившаго, Стра-
бона, въ 6-ти томахъ. Кромѣ литературы, великаго ученаго весьма
завимала будущность его родины. Пропитанный великими преданіями
древности и проникнутый идеями французской революціи, свидѣте-
іемъ которой онъ былъ, онъ мучился сознаніемъ рабства своего на-
рода, и писалъ, по большей части на французскомъ языкѣ, пламен-
ные и вѣскіе протесты; особенно бслыпѵе впечатлѣпіе произвела его
бреппера «о современномъ положеніи образованія въ І'рѳціи», пережив-
шая нѣсколько изданій; въ ней опъ благородно выступаетъ на защиту
своихъ столь о клево танкъ1кх'Тѵчесівен пиковъ.

Противникомъ взглядовъ Кораи на ново-греческій языкъ былъ
Паяаіотисъ Кодриксъ изъ Аѳинъ, ученый греческій профессоръ зъ
Парижѣ; въ своихъ «Изслѣдованіяхъ», выпедшихъ въ Парижѣ въ
1818 г., онъ пытается доказать, что ново-греческій языкъ не утра-
таль ничего изъ своихъ старыхъ формъ, и что въ настоящее время
по-гречески нужно писать также, какъ писали въ древности. Этотъ
іитературный споръ между двумя учеными длился довольно долго, а
въ результатѣ вышло то, что принялись за очищеніе языка.

Илымъ путемъ, чѣмъ Кодриксъ, пошелъ другой ученый этого
столѣтія, Даніилъ Филяппидъ, высказавшійся за употребленіе про-
стонароднаго языка. Но его си стема сразу была признана негодной,
яотсму что по ней слѣдовало бы признать столько же греческихъ
языковъ, сколько существовало діалектовъ. По этому же и собствен-
ный языкъ Фил апсида очень неправиленъ'.

Но это изученіе языка было началомъ духовнаго развитія грече-
ски о народа и шло рука объ руку съ политическимъ возрожде-
ніемъ его.

Толки о языкѣ указали на недостатокъ въ грамматикахъ и сло-
варяхъ; начали также выходить хрестоматіи. Сборникъ изъ различ-
ныхъ древнихъ писателей (энциклопедію) издалъ аѳинянинъ Іоаннъ
Патусъ (Патобаас) и другой, еще болѣе полный, въ 12-ти томахъ.
Стефанъ Коммитсъ. Лучше и практичнѣе по раздѣленію энци-
клопедія ученаго монаха Ѳеоквита Фармакида (Вѣна, 1815).

Большой похвалы заслуживаетъ одинъ ивъ словарей того вре-
кени, греческій лексиконъ Гики, Бласто и Логада, гдѣ приведены
постепенныя измѣненія значенія словъ. Этотъ лексиконъ можно на-
звать дополненіемъ ТЬеваигпз’а Генр. Стефана. По изъ него появи-
лись лишь четыре первыя буквы въ Константинополѣ, подъ загла-


віемъ «Пепелъ 1. Продолженіе его осталось въ рукописи, что состав-
ляетъ большую потерю для литературы. Анѳимъ Гази составилъ
лексиконъ по Шнейдеру. Какъ языковѣдовъ и издателей этого вре-
мени нужно еще упомянуть Неофита Дуко, Н. Д&рбари, издавшаго
также энциклопедію, и плодовитаго Константина Куму. Кума много
занимался переводами.

Теперь мы дошли до той отрасли литературы, которая чуть не
до начала настоящаго столѣтія была въ полномъ пренебреженіи, до
поэзіи. Какъ птицы начинаютъ пѣть, чувствуя приближеніе дня,
такъ и греки почувствовали наступленіе свободы и начали свои пѣсни.

Первымъ пѣвцомъ новой Греціи мы должны назвать благород-
наго Ригу (Рцта«) изъ Ферьг, Тиртея новой Греціи. Рига, первый
герой и первый мученикъ греческой свободы, былъ и первымъ пѣв-
цомъ ея. Онъ написалъ множество патріотическихъ пѣсенъ и гимновъ
свободѣ, живущихъ и до сихъ поръ въ устахъ народа. Одна ивъ луч-
шихъ пѣсенъ его, и можетъ быть наиболѣе извѣстная, это та, кото-
рая начинается словами: «Долго-ли еще, храбрые греки, будемъ мы
жить въ оковахъ? Долго-ли еще будутъ преслѣдовать пасъ, какъ ди-
кихъ звѣрей, въ лѣсахъ и ущельяхъ? Одна минута свободы стоитъ
сорока-лѣтней жизни въ неволѣ. Какую пользу приносятъ тебѣ, о на-
родъ мой, богатства и почести, предлагаемыя тебѣ тираномъ? Онъ
держитъ въ рукѣ своей тьою честь и твою жизнь. Идемте, дѣти!
Поклянемся крестомъ!» и т. д.

Пѣсни Ри;и были тайно отпечатаны и изданы въ Яссахъ въ
1614 г. и послужили сигнальной трубой къ великой греческой войнѣ
ва освобожденіе.

Такимъ образомъ былъ данъ первый толчекъ поэзіи. Тогда же
входитъ въ употребленіе въ ново-греческой поэзіи рифма, впервые
примѣненная въ Эротокритѣ. Пѣсни клефтовъ всѣ нерифмованы.

Приведемъ въ хронологическомъ порядкѣ наиболѣе выдающихся
поэтовъ новой Греціи.

Эппротъ Іоан. Вилларъ писалъ только въ лирическомъ родѣ
(изд. зъ 3 томахъ). Его стихи заключаютъ много поэзіи, но они на-
писаны па діалектѣ его родины и потому неохотно читаются.

Аѳанасій Христопуло изъ Македоніи, пѣвецъ грацій и любви.
Особенно удачно онъ подражалъ Анакреону. Стихи его очень гармо-
ничны. Въ примѣръ приведемъ стихотвореніе его «Пѣтухъ». «О пѣ-
тухъ, вѣчный врагъ мой, ночная труба! Жестокій, ты во снѣ даже
не дозволяешь мнѣ думать о любви моей Ты безжалостенъ. Или ты
изъ зависти, злое животное, бодрствуешь и тревожишь мой сонъ.
Несчастный! попадись только мнѣ завтра въ руки, и я научу тебя
цлясать подъ твою музыку».
Ьковаки Ризъ Нерулъ, министръ молдавскаго господаря, много
занимался поэзіей въ часы досуга. Языкъ его чистъ, стихи плавны.
Въ драматическихъ произведеніяхъ его иного возвышеннаго, въ са-
тирическихъ стихотвореніяхъ много остроумныхъ насмѣшекъ. Изъ
трагедій его наиболѣе извѣстны двѣ, написанныя въ стихахъ: По-
ликсена и Аспазія; изъ сатирическихъ пьесъ язвѣстпѣе другихъ
«Похищеніе индюка», и во-вторыхъ, его комедія «Коракистика», гдѣ
опъ осмѣиваетъ Кораи. Одно изъ лучшихъ мѣстъ въ трагедіи *Аспа-
зія»-это описаніе чумы.

«Зачѣмъ ты у меня спрашиваешь? Какой языкъ могъ бы опи-
сать наши страданія? Какъ овцы, тѣснящіяся въ загонѣ, наполняла
толпа нашъ городъ. Внезапно надъ головами нашими разразилась
йда, ужасная, невидимая, смертоносная чума—и превратила городъ
въ пустыню. Говорятъ, это привидѣніе съ чернымъ лицомъ появи-
лось сперва въ Эѳіопіи, перешло зъ Персію и, наконецъ, съ опусто-
шительною яростью проявилось у насъ. Ужасное привидѣніе бродитъ
ю "ьмѣ в расп) остраняетъ страхъ и ѵжаст ті-лкд? жеелями, лотс
рыіъ оао пробуждаетъ отъ сна. Голова его достигаетъ до крышъ,
вечью шипѣніе его раздается надъ свѣжѳ вырытыми могилами. Многіе
утверждаютъ, что видѣли его томною ночью, когда оно обращало на
нить свои блестящіе глаза».

Двоюродный брать предъидущаго,Яковъ Ризъ Рангабе(Рархч^<;)
также составилъ себѣ имя, какъ поэтъ; но преимущественно онъ за-
нимался переводами выдающихся поэтическихъ произведеній. Пере-
водами своими онъ доказалъ, что поэтъ можетъ съ успѣхомъ быть
переводимымъ только поэтомъ же.

Михаилъ Пердикари изъ Македопіи, жившій въ Константино-
полѣ, написалъ сатирическую поэму, гдѣ очень остроумно осмѣивалъ
греческое общество въ Константинополѣ. Поэма эта подражаніе Аку-
лею.

Къ поэтамъ этого времени, предшествовавшаго греческимъ вой-
намъ за освобоадекіе,-нужно также причислить У го Фоскрло. Фос-
коло, пріобрѣтшій безсмертную славу какъ итальянскій поэтъ, былъ
родомъ ивъ Занты и писалъ также и греческія стихотворенія, изъ
которыхъ самое значительное «Пѣснь Парги».

.Авторомъ извѣстнаго стихотворенія, такъ сказать, греческаго на-
ціональнаго гимна, начинающагося словами: «О дорогой мой, рѣжу-
щій мечъ», былъ пѣкто Стефанъ Канели изъ Константинополя, много-
лѣтній сотрудникъ «Ученаго Меркурія», греческаго журнала, выхо-
дившаго въ Вѣнѣ.

Прежде чѣмъ разстаться съ этикъ промежуточнымъ временемъ,
мы должны упомянуть еще о нѣсколькихъ людяхъ, оказавшихъ за-
слуги въ научномъ отношеніи. Кромѣ вышеприведенныхъ, слѣдуетъ
назвать еще слѣдующихъ:

Ламбро Фотіади, профессора въ Янинѣ., Діонисія Пирра, уче-
наго географа; Георга Геннадія, профессора греческаго языка въ
ПридунаЙскихъ княжествахъ и въ Аѳинахъ; Константина Эконома,
ученаго изъ числа духовенства; послѣдній особенно замѣчателенъ, какъ
выдающійся богословъ; Андрей Му стоксиди съ Іоническихъ острововъ,
много занимался филологіей и одинаково свободно писалъ на грече-
скомъ и на итальянскомъ языкахъ.

Гримы й(и і* мшйждыю

Мы переходимъ теперь къ важнѣйшему отдѣлу ново-греческой
литературы, когда Греція, освободившись отъ гнетущаго ига, метла
проложить дорогу къ своему развитію Мы видѣли раньше, какъ
много литература содѣйствовала тому, чтобы подготовить греческій
народъ къ сверженію ига. Литература исполнила молодую Грецію
того священнаго огня, который можетъ производить великія дѣла.
Мы видѣли, какъ главные предводители великой драны держались
на-готовѣ къ бою, мы слышали восторженныя пѣсни Риза, патріоти-
ческія воззванія Кораи. Великая борьба началась, борьба свѣта съ
тьмою, свободы съ тираніей, борьба, руководимая любовью къ ро-
динѣ и внушенная идеями просвѣщенія и цивилизаціи, проникшими
черезъ посредство учителей въ самое сердце народа.

Загремѣла пушка, началась ожесточенная война между греками
и турками. Со всѣхъ сторонъ ужасъ и гибель; со всѣхъ сторонъ
осады, пожары и смерть.

И музы, испуганныя шумомъ войны, замолкли на нѣкоторое
время. Литература семи долгихъ лѣтъ войны лишена всякаго значе-
нія, это не болѣе какъ литература на случай, ОеіегепЬеіівІкІег.ііпп
Ея лучшую часть составляютъ можетъ быть рѣчи, произносившіяся
учеными людьми въ греческихъ лагеряхъ и освящавшія оружіе. Въ
теченіи этой продолжнтельпой войны за освобсждепіе, можно было
убѣдиться, какъ много, какъ безконечно много обязана греческая
свобода греческой литературѣ, и какъ достойно перо заняло свое
мѣсто рядомъ съ мечемъ и ружьемъ. Нужно преклонить голову пе-
редъ величіемъ духовнаго развитія и признать, что цивилизація
есть не столько дѣло силы и оружія, сколько результатъ многолѣт-
нихъ стремленій и благороднаго самоотверженія безкорыстныхъ лю-
дей, поставившихъ единственной задачею образованіе своего зарода.
Борьба окончилась; Греція была объявлена свободною в независимою
И«№м крш.

Одною изъ первыхъ заботъ греческаго правительства, немедленно
по освобожденіи страны, была забота о школахъ и другихъ учебныхъ
заведеніяхъ. Этотъ трудъ былъ очень облегченъ даровитой и интелли-
гентной натурой греческаго народа. Во всѣхъ городахъ, во всѣхъ
деревняхъ, гдѣ еще были видимы слѣды военныхъ опустошеній и ле-
жали развалины, были учреждены школы и гимназіи: въ Аѳинахъ
вскорѣ былъ также открытъ главный храмъ музъ, университетъ, при-
несшій уже такіе прекрасные плоды и достигшій такого колоссаль-
наго развитія- Тридцать лѣтъ тому назадъ въ аѳинскомъ универси-
тетѣ было 300 студентовъ; теперь число ихъ превышаетъ. 2000. Ве-
личайшей похвалы заслуживаетъ все, сдѣланное первымъ греческимъ
королемъ Оттономъ для духовнаго развитія новаго государства. Въ
своихъ благородныхъ стремленіяхъ просвѣщенный государь былъ
поддержанъ добросовѣстными и энергичными людьми, которые всѣ
признавали большое значеніе образованія. Почетное мѣсто между
этими людьми занимаетъ вышеупомянутый Іаконаки Ризъ, выказав-
шій величайшую ревность въ должности министра народнаго просвѣ-
щенія. Богатые греки, жившіе за предѣлами Греціи, сознали вскорѣ,
какъ благотворна могла бы быть ихъ дѣятельность на этомъ поприщѣ,
е какъ полезны могли бы ори сдѣлаться своему освобожденному
отечеству. Изо всѣхъ мѣстъ стекались богатые денежные дары въ
столицу, дары, предназначенные на сооруженіе учебныхъ заведеній.
Такимъ образомъ богатые братья Ризарисъ изъ Москвы отказали
все свое состояніе на учрежденіе семинаріи въ Аѳинахъ. Семинарія
эта, носящая названіе «богословской школы Ризариса» существуетъ
еще и процвѣтаетъ; такъ греческіе купцы въ Москвѣ 3 о сим а и
Капланисъ истратили большія суммы на изданіе полезныхъ книгъ
в принесли въ даръ отечеству свои богатыя нумизматическія коллек-
ціи. Позднѣе слѣдуетъ Зарваци (Варвакисъ) изъ Таганрога, осно-
вавшій лицей, Арсакисъ изъ Бухареста, основавшій знаменитый
женскій институтъ, гдѣ болѣе тысячи дѣвушекъ получали образова-
ніе. Институтъ этотъ носитъ его имя. Наконецъ, богатый грекъ Зап-
посъ изъ Бухареста рѣшился основать въ Авинахъ величественное
зданіе выставки, гдѣ каждые четыре года празднуются новыя олим-
піады.

Весьма немногіе народы могутъ указать на примѣры такой кня-
жеской щедрости. Она служить доказательствомъ горячей любви къ
родинѣ, наполняющей сердца всѣхъ грековъ, гдѣ бы они ни жили.
Результатомъ всѣхъ этихъ благородныхъ стремленій было то, что въ
самое короткое время Греція поднялась, и заняла достойное положе

МСжОЯЩДЯ ИСТОРІЯ И1КРДТЯРН.—т. ш.	15
ніе во всеобщей исторіи литературы. Еще во многомъ есть недостатки;
и наука, и искусство еще въ будущемъ, но когда подумаешь, что
еще 50 лѣтъ тому назадъ Греція была только грудой дымящихся
развалинъ, когда подумаешь, что еще весьма недавно страшнѣйшая
бѣдность господствовала во всѣхъ провинціяхъ новаго королевства,
то нужно все-таки удивляться маленькому греческому народу и
изумляться, какъ онъ могъ въ столь короткое время сдѣлать такіе
быстрые к блестящіе успѣхи.

Къ сожалѣнію, у насъ недостаетъ мѣста, чтобы войдти въ подроб-
ности обо всѣхъ вѣтвяхъ ново-греческой литературы. Мы ограничимся
поэтому тѣмъ, что наиболѣе сохраняетъ національный типъ, именно
оригинальными произведеніями. До своего освобожденія греческій на-
родъ занимался болѣе переводами; съ свободой же возникла и само-
стоятельность въ литературѣ, и такимъ образомъ немедленно по окон-
чаніи долгой войны выплыли на поверхность греческіе поэты, при-
давшіе своимъ произведеніямъ отпечатокъ оригинальности и, такъ
сказать, освятившіе существованіе ново-греческой литературы. Мы
сообщимъ кое-что объ этихъ поэтахъ, и приведемъ нѣкоторыя мѣста
изъ ихъ главныхъ произведеній, чтобы можно было составить себѣ
понятіе о томъ направленіи, которое приняла литература въ Греціи.
Мы будемъ говорить лишь р самыхъ выдающихся, остальныхъ нужно
оставить для болѣе пространныхъ сочиненій, рамки очерка слишкомъ
тѣсны для этого.

Нужно прежде всего назвать двухъ братьевъ, Александра и Па-
нагіотиса Сутсовъ (Еобтаоі), изъ которыхъ первый былъ болѣе сати-
рикомъ, и потому популярнѣе; второй болѣе задушевный поэтъ. Па-
нагіотисъ Сутсосъ написалъ нѣсколько драмъ, между котороми первое
мѣсто занимаетъ «Блуждающій*. Это—лирическая драма, подражаніе
«Манфреду» Байрона. Языкъ очень поэтическій и идеи возвышенны.
Особенно хорошъ діалогъ странника съ монахомъ на Аѳонской горѣ.
«Одни-ли годы, отецъ мой, старятъ человѣка? О, и горе, и страданія
сгибаютъ колѣни и сокрушаютъ зубы. Еще прежде чѣмъ приготовить
себѣ пиръ жизни, взялъ уже я въ руки кубокъ; но судьба дала мнѣ
кубокъ яда, Я поднесъ этотъ кубокъ къ губамъ и умираю теперь
въ страданіяхъ. Миновали цвѣтоносные годы моей іюсны; хлопья
спѣга покрыли мою голову, Надежды, проступки, желаніе юности
покинули меня. Страсти мои молчать; стань мой сгорбленъ. Но на
опаленныхъ страницахъ моего сердца еще видны слѣды любви, какъ
на спаленной огнемъ бумагѣ остаются еще слѣды буквъ, начертан-
ныхъ рукою».

Другое драматическое стихотвореніе Папагіотиса Сутсоса, заслу-
желающее упоминанія, это «Мессія», въ которомъ, вопреки пре-
красному, звучному языку, характеры весьма слабо очерчены.

Братъ его, Александръ Сутсосъ, былъ, какъ сказало, сатирикомъ;
стихотворенія его писаны большею частью на случай и имѣли цѣн-
ность собственно лишь для того времени, когда сни написаны, такъ
напр. его сатиры на графа Капсдиетрію и на баварцевъ, прибыв-
шихъ въ Грецію вмѣстѣ съ королемъ Оттономъ. Два его эпическія
стихотворенія «Заблудившійся» и «Воюющая съ турками Эллада»
были очень популярны; вт обоихъ весьма искусно драматизированы
многія сцены изъ великой войны за освобожденіе. Талантливый фран-
цузъ 1)е фиеих 4е 81. Нііаіге написалъ біографію Сутсоса, которую онъ
оканчивавъ слѣдующимъ стихотвореніемъ своего героя: «Ступайте,
послѣдніе стихи мои, ступайте, одѣтые въ трауръ! ступай, печальный
отзвукъ моей меланхолической лиры! О дѣти мои, скажите послѣднее
прости моей родинѣ, всѣмъ друзьямъ моимъ, славѣ и надеждѣ. Если
вы найдете соврсмэвемъ вѣрнаго друга, который захочетъ узнать,
каково было сердце у вашего отца, укажите на его безграничную
любовь къ свободѣ. Это былъ комическій поэтъ, скажутъ иные, надо
всѣмъ смѣявшійся и все осуждавшій, даже Бога, поэта творенія!.
Память отца вашего ненавистна намъ. О, отвѣтьте имъ немедленно:
онъ былъ врагомъ зла, а не врагомъ людей!»

Александръ Ризъ (Ризосъ) Рангабе, въ пастояіцее время гре-
ческій посланникъ при берлинскомъ дворѣ, одинъ изъ плодовитѣйшихъ
ученыхъ новаго времени. Почти нѣтъ отрасли литературы, гдѣ бы
онъ ни пыталъ своихъ силъ: филологія, археологія, грамматика, исторія,
стихотворенія псѣх-ь родовъ. Изъ его лирическихъ стихотвореній мы
переведемъ одно, подъ заглавіемъ «Сѣти». «Черноокая дѣвушка забро-
сила свои сѣти, чтобы ловить рыбъ. Я плылъ и далъ поймать себе.
Какую большую рыбу она поймала* Довольная, она наклоняется,
чтобы меня вытащить. Она улыбается и завязываетъ свои сѣти.
Дѣвушка, открой твои сѣти и дай мнѣ свободу. Нѣтъ, восклицаетъ
она, ты хорошо пойманъ. Я барахтаюсь и рвусь, разрываю наконецъ
сѣти и освобождаюсь. Но когда я разорвалъ сѣти, я увидѣлъ ея лицо.
Тогда я былъ пойманъ и не могъ уже болѣе освободиться».

Изъ трехъ комедій его, самая удачная «свадьба Кутрулиса», из-
данная имъ сперва подъ псевдонимомъ Христоф&на Неологида. Эта
комедія одно изъ мастерскихъ произведеній ново-греческой поэзіи, и
была переведена па многіе европейскіе языки. Вся пьеса очень хо-
рошо задумана, я языкъ ея отличается звучностью и плавностью.

Ѳеодоръ Орфанидосъ, изъ Смирны, профессоръ ботаники въ
минскомъ университетѣ, авторъ нѣсколькихъ лирическихъ и эпиче-
скихъ стихотвореній. Его «Порабощенный Хіосъ» особенно богатъ
15*
прекрасными картинами. «Башня въ Петрѣ» записала прекраснымъ
и сильнымъ іекзаметромъ. Изъ сатирическихъ стихотвореній его
слѣдуетъ упомянуть о «Тирилири», гдѣ съ большимъ остроуміемъ
описана охота па островѣ Сирѣ. Особенно удачпэ приглашеніе на
Сиру; вотъ переводъ: «Привѣтствую тебя, сухой островъ; ты, привле-
кающій всѣхъ денныхъ воровъ столицы; ты питаешь на лонѣ своемъ
прекрасныхъ сиренъ, завлекающихъ звономъ серебряныхъ монетъ
желающихъ жениться. Привѣтствую тебя! твои граждане часто де-
рутся изъ, за гроша. Привѣтствую тебя, песчаный берегъ, скала
всѣхъ скалъ! Нѣкогда здѣсь умеръ отъ чесотки Фаралидъ; теперь
здѣсь; добываютъ деньги, и явились многіе, стряхнувшіе шелуху со
своихъ плащей. Но что это, слышу я, вы восклицаете въ гнѣвѣ:
Ты обѣщалъ намъ написать не привѣтствіе Сирѣ, но о кукушкѣ.
Такъ начинай же! Съ удовольствіемъ, господа; пусть я санъ обра-
щусь въ кукушку, если я снова забуду о моей кукушкѣ».

Стефанъ Куманудъ, ученый археологъ, также былъ поэтомъ
въ молодые годы. Его сатирическое стихотвореніе «Стратисъ» воспѣ
ваетъ странствованія маленькаго мальчика изъ народа, приключенія
котораго не представляютъ впрочемъ особеннаго интереса. Въ этомъ
стихотвореніи Кумапудъ пользовался ямбическимъ триметромъ, ко-
торый онъ самъ впослѣдствіи съ негодованіемъ отвергалъ. Вотъ какъ
онъ выражается въ «Стратисѣ» о своихъ ямбахъ:

«Обратите вниманіе на мои ямбы! этотъ размѣръ не такъ новъ,
какъ вы, можетъ быть, думаете. Его слышали въ горахъ, въ устахъ
клефтовъ, и онъ прекрасно звучитъ для ушей, привыкшихъ къ гар-
моніи нашего языка. Подходитъ-ли ямбъ къ моему эпическому раз-
сказу, нѣтъ-ли,—не смущайтесь этимъ. Развѣ въ напгей жизни все
такъ правильно размѣрено, что мы требуемъ такой же правильности
отъ стиховъ?»

Георгій За локостъ, изъ числа высшихъ греческихъ военныхъ
чиновъ, въ часы досуга много занимался поэзіей я достигъ большаго
искусства У него чистый языкъ, безупречное стихосложеніе, богатая
фантазія; но стихи его оставляютъ читателя холоднымъ; они слишкомъ
отзываются военной дисциплиной. Одно изъ лучшихъ стихотвореній
его, это «Миссолонги», гдѣ онъ поспѣваетъ паденіе этого геройскаго
города и начинаетъ такъ: «хотя я посвятилъ свою жизнь занятіямъ,
ненавистнымъ для музъ, и хотя я и прошелъ уже половину моего
жизненнаго пути, но я все-таки выступаю на арену; потому что
сердцемъ я еще молодъ и съ воодушевленіемъ принимаюсь я воспѣ-
вать великое событіе».

Димитрій Бернардаки съ успѣхомъ занимался лирической и
драматической поэзіей. Изъ лирическихъ стихотвореній его мы счи-
гаемъ особенно выдающимся «Блуждающаго», гдѣ воспѣваются при-
ключенія молодого грека, и любовь его къ дочери паши, оказавшейся
въ концѣ его сестрою; еще лучше «Икасія» (1856). гдѣ героиней
является германская дѣвушка, посвятившая небу любовь, которую
сигалъ къ ней византійскій императоръ Ѳеофилъ. Въ этомъ стихо-
твореніи находится слѣдующее прекрасное мѣсто о молитвѣ;

«Слезы, орошающія глаза огорченной красавицы,—утѣшительный
бальзамъ; слова, подсказанныя вѣрою и выраженныя молитвою--аро-
матъ. О молитва, высокій даръ небесъ, благоухапіе, исходящее изъ
устъ Творца, душистѣе цвѣтовъ, драгоцѣннѣе золота! Счастливы тѣ,
кому дарована ты, молитва! И въ жизни и въ часъ смерти находятъ
они себѣ утѣшенія, достойныя рая».

Изъ ново-греческихъ поэтовъ, пользовавшихся простонароднымъ
языкомъ, должно отмѣтить слѣдующихъ:

Діонисія Соломоса инъ Занты, немного, правда, написавшаго,
но заслужившаго общую извѣстность своей знаменитой одой къ сво-
бодѣ. Эта ода, настоящій національный гимнъ, начинается слѣдующей
дивной строфой:

«Я узнаю тебя по ужасному лезвею твоего меча; я узнаю тебя
по взгляду, съ быстротою молніи озирающему землю. Привѣтствую
тебя, свобода, возникшая изъ священныхъ останковъ эллиновъ и мо-
гучая, какъ въ старое время! >

Іоаннъ Зампеліосъ изъ Левкаса написалъ нѣсколько трагедій
въ манерѣ Алфіери. Языкъ его довольно неправиленъ, и пьесы его
по большей части монотонны. Зампеліосъ началъ свою поэтическую
дѣятельность аиакреотичес.кими одами (1817), не имѣвшими впрочемъ
бэльшаго успѣха, въ своихъ драмахъ онъ откинулъ риѳму.

Георгій Тертсетисъ изъ Занты, извѣстный филологъ и поэтъ.
Изъ стихотвореній его извѣстнѣйшія «Коринна и Пиндаръ», «свадьба
Александра Великаго», «Поцѣлуй» и др. Удачное мѣсто въ «Коринкѣ»,
гдѣ Пиндаръ разсказываетъ, какъ богиня Афродита внушила Кодру
его благородное самопожертвованіе:

«Кодръ былъ обожатель твоей красоты, о небесная Венера! не
глаза твои, не лицо любилъ онъ; душа твоя освятила его душу.
Царственная рука его держитъ золотой кубокъ, въ которомъ заклю-
чается его собственная кровь. Пей, говоритъ онъ своей родинѣ, пей
мою кровь, которую я предлагаю тебѣ; это плата за свободу. О бо-
гиня, дочь свѣта, лучи твои проникаютъ въ душу и прогоняютъ
мракъ».

Извѣстнѣйшій изъ всѣхъ этихъ народныхъ поэтовъ, число
которыхъ довольно велико, Аристотель Валаоритисъ ивъ Лев-
каса, умершій около 4-хъ лѣтъ тому назадъ. Онъ оставилъ
много стихотвореній, больше лирическихъ и эпическихъ; лучшее
изъ иихъ «Фрозина», гдѣ онъ описываетъ судьбу и трагиче-
скую смерть возлюбленной дикаго и кровожаднаго Али-паши
Яппнскаго. Этимъ, въ высшей степени драматическимъ, сюжетомъ
пользовались многіе изъ новѣйшихъ греческихъ поэтовъ, но стихо-
твореніе Валаоритиса превосходитъ всѣ силою мысли, богатствомъ и
красотою картинъ. Слѣдующее мѣсто, гдѣ разсказывается смерть
Фрозины и ея спутницъ, можетъ служить примѣромъ: «сидя на
утесѣ, Али слѣдилъ безпокойнымъ взглядомъ за чернымъ гробомъ,
скользившимъ по волнамъ. Казалось, его окружила пѣна озера, чтобы
проводить его медленно и спокойно къ какой нибудь отдаленной
церкви. Онъ видитъ какъ лодка остановилась... онъ вскакиваетъ;
онъ скачетъ; онъ еле дышетъ. Но воды спятъ еще; не слышно ни
малѣйшаго шороха. Вотъ смутный шумъ—онъ вскакиваетъ съ ди-
кимъ смѣхомъ... второй разъ... третій... Опъ внѣ себя отъ радости!
Почему? О жестокій лодочникъ, зачѣмъ спѣшишь ты? Не видишь
ты развѣ, что у визиря не хватаетъ времени считать свои жертвы?
Онъ остановился аа двухъ или трехъ, лодка облегчилась и пляшетъ,
какъ листъ по волнамъ... А ты Али, утолявшій свою ярость и жажду
мести, когда пробьетъ страшный часъ, запертый на твоемъ островѣ,
ты не забудешь этой ночи. Ты приблизишь губы къ водѣ, чтобы
утолигь жажду, но будешь пить огопь и горькій ядъ; потому что
слезы горьки п оставляютъ вкусъ яда. Да онѣ горьки, не забывай
этого. Какъ сердитыя волны, подымутся онѣ, и будутъ биться
о твою скалу. И волны эти. полныя стоновъ, будутъ безжалостны и
алчны. Онѣ возрастутъ какъ горы и запрутъ дорогу тебѣ- тебѣ бу-
детъ отрѣзано бѣгство; ты будешь взывать. о помощи, но никто не
услышитъ тебя, озеро поглотитъ тебя».

Истинно популярнымъ поэтомъ въ новой Греціи нужно назвать
Ахиллеса Парасхоса, греческаго консула въ Таганрогѣ. Стихотворенія
его по большей части написаны по какому нибудь поводу, и ихъ един-
ственный недостатокъ, что въ нихъ повторяются одни и тѣ жъ образы;
но нѣкоторыя изъ нихъ слѣдуетъ назвать дѣйствительно мастерскими
произведеніями. Что особенно характеризуетъ Парасхоса, это богатая
фантазія и благозвучный языкъ; стихъ его не всегда безукоризненъ;
но кар*гины ого хороши. Какъ образчикъ, вотъ переводъ «Сироты»:
«Легальный подхожу я къ вашей двери; глаза мои полны слезъ,
лицо худое и изможденное, потому что я бѣденъ и ничего не могу
предложить вамъ, ни даже свѣжей миртовой вѣтзи. Судьба приговорила
меня блуждать вокругъ, и одному идти по печальному пути жизни.
Сегодня являюсь я передъ ьамп к пою изъ-за хлѣба, но я не требую
его. Забытый судьбою, я блуждаю безъ дѣли, какъ сухой листъ осенью.
Никто не любитъ меня, никто не другъ мнѣ, потому что у меня
нѣтъ матери, я сирота. Нѣтъ матери! въ этихъ словахъ звучитъ
забвеніе. холодъ, голодъ. Въ нихъ слышится мнѣ раздирающая душу
жалоба! Когда я, прося милостыню, нахожу другихъ дѣтей въ шелко-
выхъ платьяхъ, счастливыхъ и веселыхъ, изъ всѣхъ благъ судьбы
я завидуя только тону, что у нихъ есть матери. Бѣдная мать! какъ
бы я любилъ теба! Она не цѣловала меня въ губы, не могла она
ласкать меня, благословлять меня... О, горе тому, кто проходитъ
жизнь безъ объятій своей матери! Третьяго дня нѣсколько дѣтей
играли весело и рѣзво. Можно и мнѣ играть съ вами'? - Мы не играемъ
съ сиротою, отвѣчали они. О если бы всѣ, подобно цвѣтамъ, получали
въ саду жизни небесную росу! О еслибы у всѣхъ на этой землѣ были
хатери, и пусть я одинъ буду сиротой!>

Народная поэзія ново-грекобъ.

Ни въ одномъ видѣ поэзіи стихотворный талантъ грековъ не
выступаетъ такъ всеобще и такъ опредѣленно, какъ въ народной
поэзіи. Будучи результатомъ напряже'иности умственной жизни и
культуры, народныя пѣсни даютъ возможность бросить взглядъ на
постепенный ходъ умственнаго развитія, и представляя въ нѣкоторомъ
родѣ исторію языка, нравовъ и вѣры, служатъ въ то же время
указателемъ на длинный рядъ политическихъ происшествій, чѣмъ и
возбуждаютъ любопытство иьслѣдов&теля старины. Различаясь смотря
по характеру и особенностямъ населенія въ разныхъ мѣстностяхъ,
ново-греческіе народные н&пѣэы носятъ все-таки иетинпо національ-
ный отпечатокъ. Народная ново-греческая поэзія, такая звучная и
богатая, такая неприкрашенная и оригинальная, еще въ началѣ
этого столѣтія была почти неизвѣстна европейцамъ. Приблизительно
лѣтъ пятьдесятъ тому назадъ ученые занялись ею и въ настоящее
время существуетъ нѣсколько сборниковъ ново-греческихъ народныхъ
пѣсенъ, изъ которыхъ извѣстнѣйшіе сборники Форіеля и Пассова *).

Въ видѣ прибавленія скажемъ еще нѣсколько словъ о прочихъ
вѣтвяхъ литературы, и именно:

Филологія.

Съ основаніемъ школъ, гимназій и наконецъ университета въ
освобожденной Греціи, рука объ руку съ новой литературой, естественно,
шло также изученіе классической литературы. О заслугахъ Кораи,
Дукоса и др. мы уже упоминали. Новѣйшіе филологи въ Греціи

*) Въ настоящее время иучдіимн сборника ьи считаемся издвнш Бе бгьлй а
эаІЬаа, тижс Еааракв и др.	Лрим. рсо.
имѣли то большое преимущество передъ прежними, что они могли
пользоваться превосходными работами, производившимися въ этой
области въ Германіи, Франціи и Англіи въ новѣйшее время. Этому
много еще содѣйствовало, что большинство греческихъ филологовъ
получали образованіе въ европейскихъ университетахъ, особенно въ
нѣмецкихъ, и усваивали себѣ новѣйшую методу. Само собою разумѣется,
нельзя требовать слишкомъ многаго отъ греческихъ филологовъ, такъ
какъ они не имѣли достаточно времени, чтобы произвести то, что
произвели ихъ зьпадпыѳ товарищи. Не нѣсколько изданій древнихъ
писателей, обработанныхъ уже въ Греціи, доказываютъ, что и на
этомъ поприщѣ нопо-греки въ состояніи дѣлать превосходныя работы.
Изъ старѣйшихъ филологовъ мы упомянемъ архимандрита Неофита
Вамваса, издавшаго нѣсколько рѣчей Демосоена, извѣстныхъ про-
фессоровъ Гоорга Геннадія и Леонтеиса Анастасіада, весьма
хорошо издавшаго «Филоклета» Софокла, ученаго Мвнаса Ми ной да,
издавшаго произведенія патріарха Геннадія, и университетскихъ
профессоровъ Константина Ассопія и Филиппа Іоанну, изъ новѣй-
шихъ мы назовемъ Георга Мвйтріотиса, издавшаго Иліаду и нѣ-
которые діалоги Платона; слишкомъ рано умершаго Ар. Кипріаноса
занимавшагося преимущественно Исократомъ и А. Руссопулоса, на-
писавшаго очень хорошіе этюды о Ѳукидидѣ.

Археологія.

Эта отрасль литературы не могла, понятно, оставаться въ Греціи
въ пренебреженіи. Слава древней Греціи тамъ на-вѣки начертана
иа остаткахъ и развалинахъ строеній. Эти благородныя руины великаго
прошедшаго, долго попираемыя ногами различныхъ завоевателей,
должны были послѣ освобожденія страны привлечь къ себѣ вниманіе
греческаго народа. Греческое правительство подавало хорошій при-
мѣръ и одною изъ первыхъ заботь его было изданіе закона, содѣй
ствовавшаго сохраненію старыхъ памятниковъ. Рука объ руку съ
этимъ закономъ шло устроеніе археологическаго общества въ Аѳинахъ,
которое, полное благороднаго рвенія, постоянно занимается раскопками,
открывая ученому міру остатки древности. Изученіе археологіи нача-
лось почти немедленно постѣ освобожденія страны, и въ настоящее
время археологія и въ Греціи стоитъ на степени науки. Перечислять
всѣхъ людей, занимавшихся археологическими изслѣдованіями, было
бы слишкомъ долго: число ихъ очень велико. Яковакисъ Риэъ
снова долженъ быть здѣсь упомянутъ; будучи въ 1837 году министромъ
народнаго просвѣщенія, онъ вызвалъ на свѣтъ появленіе археологи-
ческаго общества. Рангабе, теперешшй греческій посланникъ въ
Берлинѣ, былъ въ теченіи нѣсколькихъ лѣтъ профессоромъ археологіи
и университетѣ; предшественникъ его на этомъ мѣстѣ, нѣмецъ
Лудвигъ Коссъ, стяжалъ себѣ вѣчную славу своими археологическими
изслѣдованіями и открытіями. Ревностнымъ археологомъ былъ также
многолѣтній хранитель древностей Питтакисъ, аеипянмнъ, зани-
мавшійся преимущественно описаніемъ древнихъ памятниковъ, Про-
фессоръ Кум&нудисъ издалъ очень интересный сборникъ аттиче-
скихъ надгробныхъ надписей. Петръ Перваноглу, археологъ, полу-
пившій образованіе въ Боннѣ и Берлинѣ, оказать особенныя заслуги
изученіемъ миѳологіи. І’реція обладаетъ также двумя отличными
нумизматами, Ахиллесомъ Иортолаккасом ь, директоромъ нумизмати-
ческаго музея въ Аѳинахъ, и Павломъ Ламбросомъ, авторомъ нѣ-
сколькихъ* ССЧИійгіІЙ О ПуМШіМЬТККѢ И ССбСТПсЕНЛКОМЪ одной илъ
богатѣйшихъ коллекцій монетъ въ мірѣ.

Исторія.

Изученіе исторіи находится въ Греціи еще въ нѣкоторомъ пре-
небреженіи. и историковъ въ настоящемъ смыслѣ въ этой странѣ
еще нѣтъ. Хотя и появилось на греческомъ языкѣ нѣсколько достой-
ныхъ вниманія историческихъ сочиненій, но это лишь только начало:
новаго эти произведенія ничего не принесли. Конст. Сх аносъ на-
писалъ исторію древнихъ восточныхъ народовъ, но, къ сожалѣнію,
вышелъ только одинъ томъ. Константинъ Наппариголуло, про-
фессоръ исторіи, обнародовалъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ Исторію
эллинскаго народа, слишкомъ напоминающую знаменитую исторію
Грота; Конст. Ассопіосъ написалъ исторію Александра Великаго,
но послѣ сочиненія Дройзена она имѣетъ лише небольшую цѣну.
Исторія верховнаго судьи Полизоидиса- родъ политической исторіи
древней Греція; ученый врачъ Леокіасъ написалъ блестящую
историческую монографію въ отвѣтъ на враждебное грекамъ произ-
веденіе Фалльмовайера. Нѣтъ недостатка въ переводахъ историче-
скихъ сочиненій; но переводы мы оставимъ въ сторонѣ, гакъ какъ
они не относятся собственно къ литературѣ.

Исторія новой Греціи и особенно могучей борьбы за освобожденіе
привлекала многихъ историковъ. Первое мѣсто заслуживаетъ исторія
греческой революціи, изданная тогдашнимъ посломъ при лондонскомъ
дворѣ въ 1857 году (4 тома). О томъ же самомъ предметѣ писали по-
французски Ризосъ и Александръ Сутсосъ, позднѣе пэ-грсчески быв-
шій секретарь князя Дм. Ипсиланти, Іоан. Филемонъ. Исторію Сули
и Парги написалъ старый боецъ за свободу генералъ Перревосъ,
описывающій происшествія, какъ очевидецъ. Къ историческимъ про-
изведеніямъ нужно также причислить біографія выдающихся людей
изъ временъ войны за освобожденіе, написанныя враченъ Н. Гудосомъ,
и историческія достопринѣчательностм Н. Драгумиса.

Пресса.

Обозрѣніемъ прессы въ новой Греціи мы заключимъ этотъ бѣглый
очеркъ. '

До конца прошлаго столѣтія не было ни одной греческой газеты;
незадолго до возстанія начало выходить два, три періодическихъ изда-
нія, которыя печатались въ заграничныхъ греческихъ колоніяхъ и
и заключали въ себѣ только филологическія статьи. Тогда вся поли-
тика Греціи ограничивалась сохраненіемъ языка, какъ одного изъ
главныхъ элементовъ, считавшихся необходимыми для возрожденія
націи. Теперь дѣла идутъ совершенно иначе. Теперь Греція счи-
таетъ свои газеты сотнями. Многія изъ этихъ газетъ являются на
подобіе метеоровъ на короткое вр -мя и вновь исчезаютъ по недостатку
средствъ къ существованію.

Первая греческая газета, появившаяся, когда вспыхнула война
за освобожденіе, называлась «Хроника Миссодунгъ»; редакторомъ
ея былъ нѣмецкій филвллинъ Мейеръ. Со взятіемъ геройскаго города
погибла и газета въ его развалинахъ. За нею послѣдовала «Газета
Гидры», редакторомъ которой былъ итальянецъ. Позднѣе явился
«Аполлонъ». Послѣ смерти графа Каподистріи въ 1831 г. стала изда-
ваться газета «Минерва»; въ ней писалъ критянинъ Аутокіадвсъ,
приверженецъ англійской партіи. Русской партіи была предана га-
зета «Аконъ» Іоанна Филемона. Эта газета выходитъ еще и теперь
подъ редакціей сына ея основателя. Интересы французской партіи
въ Греціи представляла газета «Сотеръ» (Спаситель), основанная
Н. Скуфосомъ. По учрежденія королевской власти была основала да-
ровитымъ Константиномъ Лсвидисомъ газета Элнисъ (надежда). Въ
продолженіи трехъ лѣтъ П. Софіапопуло издавалъ газету «Проодосъ»
(прогрессъ). Поэтъ Панайотисъ Сутсосъ основалъ «Геліосъ» (солнце), а
историкъ Константинъ Наппаригокуло,—газету «Грекъ». Перечислять
всю массу политическихъ газетъ и сатирическихъ листковъ, выходя-
щихъ въ настоящее время въ Греціи, и особенно въ Аѳинахъ, былъ
бы слишкомъ скучный трудъ. Изъ числа греческихъ газетъ, выхо-
дящихъ за-границей, упомянемъ газету «Неологъ» въ Константино-
полѣ, «Силлоги» въ Бухарестѣ, «Омонію» въ Александріи и «Кліо»
и «Имеръ» (день)—вь Тріестѣ.

Изъ періодическихъ изданій назовемъ слѣдующія: «Евтерпу»,
«Пандору» въ Аѳинахъ, «Гепталофосъ» въ Константинополѣ; всѣ
они уже прекратили свое существованіе. Одна только «Пандора»
продержалась цѣлыхъ 20 лѣтъ. Еще и въ настсящее время выходятъ
«Гестія» (очагъ), «Атеней», «Атенаисъ», «Парнассъ» и другія
иепьдпя,

Идьострирспаннымя изданіями Греція очень не богата, «Бретан-
никссъ Астеръ» (британская звѣзда) въ Лондонѣ н иллюстрирован-
ная гааета. выходившая въ Парижѣ. уже нѣсколько лѣтъ лакъ пре-
кратили существованіе. Въ настоящее время существуетъ еще только
«Гес.теросъ» (вечерняя звѣзда), выходящій въ Лейпцигѣ.

Ежегодно издаются также различные греческіе альманахи, изъ
которыхъ лучшій безспорно «Аттическій альманахъ», издаваемый
даровитыхъ Ассопіосомъ, сыномъ филолога. Церковное изданіе, «Еван-
гельскій Вѣстникъ», имѣвшее большое значеніе для духовенства, пре-
кратилось со смертью основателя, профессора Контогониса.

д-ръ Перваноглосъ.

Лейпцигъ. 1883 г.
ИКЪ ШНЯЦЕІІЯ.

I. КашІ гуіАнІМІ П ІПП.

Изученіе древнихъ въ средніе вѣши — Петрарка. — Бонка чіе. — Мароиьи. —
Салютал.—Хризодоръ.

Главныя дособія:

Баврагу о. с.

8іегп: ОезсЬ.спіе д«г нечего Е;иега4аг, Ееірг. 1884.

Кбгііпр" СевсЬ. йег іиЕ ЬіНегаіш еіс. I—III 1878—1885.

Внгвіап: ѲевсЬ. й. кіаовівсііеп РЬі.оІо^іе. МйпсЪеп и. Ьеіра. 1883 г.

Ѵоіді: Ріе ІѴіейегЬеІеЬепр йев к.азвівЛсп АІіегіЬапв 2 АпЙ. 2 В. Вегі. 188С—81.
Оійеі о. с. и др.

Въ различныхъ главахъ средневѣковой литературы намъ при-
ходилось касаться просвѣщенія перваго тысячелѣтія христіанской
Европы; теперь мы скажемъ нѣсколько словъ исключительно о поло-
женіи классицизма въ средніе вѣка.

Въ лучшія эпохи этого тысячелѣтія, когда по той или другой
причинѣ общій уровень образованія поднимался до высокой сравни-
тельно степени, въ монастыряхъ, а потомъ въ университетахъ, по-латыни
знали очень порядочно и изучали болѣе или менѣе основательно мно-
гихъ поэтовъ и прозаиковъ, по попинали ихъ плохо: полное отсутствіе
историческаго смысла, неспособность стать на какую нибудь ииую
точку зрѣнія, кромѣ теологической, мѣшали пониманію читаемаго;
подобно тому, какъ средневѣковой художникъ или національный
поэтъ не могъ себѣ представить такого времени, когда не знали хри-
стіаиства, и изображалъ храмъ Соломоновъ съ колокольней и крестомъ
ии заставлялъ троянскихъ рыцарей выслушивать мессу прежде, чѣмъ
вступать въ турнирное состязаніе съ греками; такимъ же образокъ
и преподаватель монастырской школы или профессоръ парижскаго
университета не моіъ отрѣшиться отъ мысли, что Цицеронъ или
Овидій по прѳдумыіплеішсй злобѣ не хотѣли знать Библіи. Если онъ
в понималъ умомъ, что у нихъ было свое особое міровоззрѣніе, то
благочестивое чувство заставляло его смотрѣть на этс міровоззрѣніе
съ отвращеніемъ и во всякомъ случаѣ мѣшало ему находить п оучи
теіьзыкъ близкое съ нимъ знакомство.

Латынь изучали по старымъ грамматики мъ, главнымъ образомъ
по Донату; за изученіемъ этимологіи и синтаксиса слѣдовало изученіе
хетрикл и упражненія въ ней; сочиняли стихи разнообразными ме-
трами, въ томъ числѣ адѵейскимъ и сирійскимъ. но превмущество
отдавали гекзаметру и двустишіямъ. Изученіе языка завершалось
чтеніемъ писателей, при которомъ обращали особенное вниманіе на
способъ выраженія мыслей, на такъ-назыоаемые тропы и Ц.игуры;
выспимъ знаніемъ поэта, такъ-сказать, университетскимъ курсомъ
почиталось умѣніе толковать его разсказы аллегорически, находить
въ нихъ моральный или христіанскій скрытый смыслъ, котораго поэтъ,
разумѣется, ье могъ имѣть въ виду. Ни о какой другой экзегезѣ не
могло быть рѣчи уже и потому, что средневѣковой человѣкъ считалъ
мерзностыо классическую миѳологію и въ его глазахъ поклоненіе
Юпитеру было такимъ же безбожнымъ дѣломъ, какъ и поклоненіе
Магомету, съ которымъ соединялась пылкая ненависть къ христіанству-,
Юпитеръ для него не'былъ олицетвореніемъ неба или какой бы то
ни было силы природы, но однимъ изъ главныхъ бѣсовъ, почитаніе
котораго несомнѣнно влекло въ геенну огненную; исключенія были
немногочисленны и не вліятельны; вс всякомъ случаѣ они не измѣ-
няютъ общаго характера. Мы не будемъ приводить примѣровъ, а
ограничимся указаніемъ, что въ концѣ ХТТ вѣка нѣкоторые даже
нѣмецкіе латинисты/настолько владѣли стилемъ и стихомъ и настолько
умѣли поддѣлаться къ духу своихъ образцовъ, что поэмы ихъ при-
писывали Цельтесу и другимъ гуманистамъ.

Не смотря на массу фактовъ, собранныхъ за послѣднее нремя,
доказывающихъ, что во все продолженіе среднихъ вѣковъ въ запад-
ной Европѣ знаніе греческаго языка и нѣкоторое знакомство съ па-
мятниками эллинской литературы не замирали окончательно, все жо
остается не опровергнутымъ общее положеніе, что эпоху возрожденія
отъ среднихъ вѣковъ рѣзко отдѣляетъ пробужденіе глубокаго инте-
реса къ эллинизму: отдѣльные знатоки греческаго языка, выучив-
шіеся ему благодаря особыхъ обстоятельствамъ, чаще всего, благо-
даря долговременному пребыванію въ мѣстностяхъ, населенныхъ гре-
ка ми, не имѣвшіе учениковъ и послѣдователей, не могутъ измѣнять
дѣла.

Въ лучшихъ школахъ въ IX вѣкѣ кое-гдѣ учили по-гречески, но
ограничивались элементами: знаніемъ азбуки и нѣсколькихъ сотенъ
словъ. Люди, знаменитые своею эрудиціей въ ХП вѣкѣ, почти всѣ
знали кое-что по-гречески, любили порисоваться греческими словечками
и греческими этимологіями словъ, вошедшихъ въ средневѣковую латынь,
по большей части крайне наивными; иногда они уснащали свсю рѣчь
греческими словами, смыслъ которыхъ оставался имъ, безъ сомнѣнія,
непонятенъ. Взятіе Константинополя и основаніе латинской имперіи
не произвело существеннаго измѣненія въ этомъ отношеніи; правда,
во Франціи была школа, гдѣ подготовляли духовныхъ отцовъ и про-
повѣдниковъ для вновь пріобрѣтенныхъ членовъ католической церкви;
правда, французскіе бароны, получившіе лены въ латинской имперіи,
выучились довольно скоро болтать по-гречески, конечно, не па клас-
сическомъ греческомъ языкѣ, а яа какой-то странной смѣси народ-
наго и даже провинціальнаго византійскаго нарѣчія съ словами
фрапкоиталійскими; многіе умѣли даже писать греческими буквами,
и мы имѣемъ не мало грамотъ ХШ и XIV вѣковъ, подписанныхъ
герцогами и герцогинями латинской имперіи и ея остатковъ тѣмъ же
шрифтомъ, какимъ писали во времена Юстиніана.

Но это опять-таки частное явленіе; офицеры и солдаты, долго
пробывшіе въ завоеванной странѣ и выучившіеся объясняться съ ея
жителями, не бываютъ въ силахъ передать своему отечеству ея лите-
ратуру; основаніе латинской имперіи, равно какъ и другіе крестовые
походы, имѣли огромное вліяніе на расширеніе умственнаго ругко-
зора западной Евроды, но не ввели въ ея просвѣщеніе идей древне-
эллинскаго міра.

Извѣстно, какое громадное вліяніе на схоластическую науку ока-
залъ Аристотель, первоначально явившійся въ ней, благодаря по-
средству арабовъ, а^впослѣдствіи неоднократно переведенный на ла-
тинскій языкъ прямо съ подлинника; зъ главѣ предыдущаго тома
было указано, какъ сама церковь оказалась не въ силахъ бороться
съ Стагиритомъ, и принуждена была терпѣть его въ спеціально-бого-
словскихъ школахъ. Но Аристотель изучался на Западѣ далеко не
весь, и его логика была, такъ сказать, оторвана отъ почвы, такъ что
многіе магистры, знавшіе наизусть употребительное въ то время извле-
ченіе изъ сочиненій Аристотеля, наивно считали его однимъ изъ отцовъ
церкви.

Въ ХПІ и особенно въ XIV вѣкахъ замѣчается пониженіе уровня
научныхъ знаній; замѣтно слабѣетъ интересъ къ тѣмъ жалкимъ остат-
шь, которые тогда назывались свѣтской наукой; францисканцы
искали спасенія не въ книгахъ, а въ благочестивой жизни; домини-
канцы-орденъ ученыхъ, но ученыхъ, интересующихся исключительно
наукой божественной, предпочитавшихъ «полезность любознательности»
(ііііііаіет сигіозіШі). Это вѣкъ энциклопедій и сводовъ, которые
всегда свидѣтелтлтвують съ одной стороны о расширеніи круга гра-
мотниковъ, а съ другой—о пониженіи ихъ требованій.

О тяжеломъ, угнетенномъ настроеніи сѣверо-западной Европы во
вторую половину XIV* и въ началѣ XV вѣковъ было говорено въ за-
ключительной главѣ предыдущаго тома. Насколько мало интересова-
лись классиками въ знаменитыхъ когда-то своею ученостью монасты-
ряхъ нынѣшней Швейцаріи и Германіи, видно, между прочимъ, изъ
того, въ какомъ пренебреженіи нашли такъ драгоцѣнныя рукописи
первые піонеры гуманизма, и съ какою легкостью они собирали тамъ
цѣлыя библіотеки.

Гуманизмъ идетъ изъ Италіи, которая къ концу среднихъ вѣ-
твь оказалась совсѣмъ въ иныхъ условіяхъ развитія, чѣмъ другія
‘трапы западной Европы. Феодализмъ тамъ никогда не былъ силенъ;
городская жизнь всегда была развита, а въ городахъ аскетическое
направленіе никогда не могло быть особенно вліятельно. Папство,
побѣдившее имперію послѣ долгой, упорной борьбы, быстро стало
клониться къ упадку; черезъ немного лѣтъ послѣ знаменитаго юбилея
1300 г. начинается такъ-называемое вавилонское плѣненіе папъ,
расколъ и рядъ невообразимыхъ скандаловъ. Лишенная побѣдоноснаго
главы, Италія но имѣла высшихъ интересовъ, которыми могла бы
жить, а между тѣмъ богатство, густота населенія, воспоминаніе о
недавней побѣдѣ дѣлали ее передовой страной Европы, заставляли
ее страдать отъ умственнаго голода сильнѣй, чѣмъ могли бы стра-
дать Франція или Германія; Италія погибла бы, если бы не спасла
ее новая наука.

Въ Италіи наука всегда имѣла болѣе свѣтскій характеръ, не-
жели въ другихъ странахъ; Италія, правда, славилась геніальными
'итоеловами, но школы богословскія въ Парижѣ и даже въ нѣкото-
рыхъ городахъ Германіи первенствовали; за то медицинскія и юри-
дическія школы Италіи далеко превосходили жалкія попытки этого
реда, имѣвшія мѣсто въ сѣверныхъ странахъ; иначе и быть не могло:
практичный горожанинъ предпочитаетъ земное небесному.

Въ Италіи классицизмъ никогда не умирялъ; даже среди без-
грамотнаго простонародья жили кое-какія классическія преданія.
Поднятіе умственной культуры въ ХП вѣкѣ сейчасъ же повлекло за
собою нѣкоторое оживленіе классицизма; въ XIII столѣтіи, съ кото-
раго въ Германіи падаетъ интересъ къ классикамъ, Италіи ведетъ
начало своей національной литературы; образованіе языка, высокое
развитіе тосканской поэзіи и дроаы, о которомъ была рѣчь въ XXI
главѣ 2-гс тома, отнюдь не исключали изученія латинскихъ поэтовъ
и прозаиковъ. Въ томъ же ХШ вѣкѣ въ верхней Италіи сочиняются
довольно чистымъ гекзаметромъ десятки поэмъ, авторы которыхъ
свободно пользуются, какъ украшеніемъ, классической мйэолопей.
Благочестивый Дангъ олицетворяетъ всю свою мудрость въ линѣ
Виргилія и населяетъ христіанскій загробный міръ героями древности,
которыхъ онъ понимаетъ лучше, нежели германскій монахъ, провед-
шій всю жизнь свою за латинскими книгами. Современникъ Данте
Альбертяно Муссато (род. 1261 г, ук. 1330 г.) и пс литератур-
нымъ пріемамъ и но содержанію своихъ произведеній, почти гума-
нистъ; онъ былъ сперва переписчикомъ, потомъ нотаріусомъ въ Падуѣ,
разбогатѣлъ, былъ возведенъ въ рыцари во время похода Генриха ѴП,
исполнялъ важнѣйшія дипломатическія порученія, потомъ воевалъ
противъ Капа Великаго за свободу роднаго города, былъ взять въ
плѣнъ, по возвращеніи изъ котораго былъ торжественно увѣнчанъ,
какъ историкъ и поэтъ; умеръ въ изгнаніи и бѣдности. Его два исто-
рическія ссчиненія: • «Исторія о дѣяніяхъ Генриха ѴП» ♦) и <0 дѣя-
ніяхъ италійцевъ послѣ І’енркха VII» **) написаны въ стилѣ Ливія,
которому' опъ подражаетъ съ такимъ тщаніемъ, что вводитъ въ со-
временные ему итальянскіе города всѣ безъ исключенія чины рим-
ской республики ***). Его тенденціозная трагедія; «Ессігіпів», взяв-
шая сюжетомъ жизнь извѣстнаго тирана Эццелино и долженство-
вавшая предостеречь согражданъ Альбертино отъ тиранніи Кана, на-
писана въ подражаніе Сенеки съ хорами и длинными разсказами
вѣстниковъ. Онъ, кромѣ того, писалъ эпистолы, элегіи и двустишія,
въ которыхъ подражалъ Овидію; по увѣренію знатоковъ, его стиль
немного развѣ хуже латинскаго стиля Петрарки и лучше стиля Боккачіо.

Высоко цѣня классическую поэзію вообще и классическую миѳо-
логію въ частности, онъ стремится толковать ея факты, какъ фигу-
ральное изображеніе библейской истины (такъ, напримѣръ, въ битвѣ
гигантовъ съ богами, онъ видитъ воспроизведеніе разсказа о вави-
лонской башнѣ), но къ такимъ толкованіямъ склоненъ и Боккачіо и
даже нѣкоторые гуманисты XV вѣка. Альбертнно, какъ и Дантъ, не
похожъ на гуманистовъ въ т<мъ отношеніи, чъ- они .кивуть всецѣло
интересами современной имъ жизпп, но и Петрарка ушелъ въ древ-
ность и отвернулся отъ совр*-мі внести только тогда, ксі да отчишлея
въ ея улучшеніи.

*) ІТІ8І0ГІИ доддои или <1е хеиііа Ньпгісі VII.

**) Г>с кегіш Ііаііссгат роаі Непгісшп ѴП Сьеаагет

♦•’) Наор. ггіЬшг рІеЬів ^иоь вааіаіеііопеі. аре.іапі...
Неизвѣстно, к&кихъ образомъ Петрарка дошелъ до такого ува-
женія къ Юа-зсикамт--, к&ксгэ въ тѣ времена имъ ниът > не окапы-
валъ, но несомнѣнно, что еще въ школѣ, въ Карпентра Петрарка
чувствовалъ эстетическое наслажденіе ори чтеніи періодовъ Цицерона:
въ университетѣ онъ отдался вполнѣ изученію великаго оратсра и
поэтовъ, сопротивленіе, отца егс симпатіямъ, какъ это обыкновенно
бываетъ, только усилило ихъ, и гонимые классики стали ему еще до-
роже. (Собирать рукописи Петрарка началъ еще въ Авиньонѣ, а по-
томъ нашелъ много новаго во время своего перваго путешествія по
сѣверной Франціи, Нидерландамъ и Германіи. Путешествіе въ Римъ
въ 1336 г. окончательно закрѣпило его симпатіи къ древнему міру.
Во время своего пребыванія въ Воклюзѣ (1337—1353 г.) Петрарка
собралъ огромную для частнаго человѣка библіотеку изъ классиковъ.
Когда въ 1339 г. въ Авиньонъ пріѣхалъ настоятель константинополь-
скаго монастыря Варлаамъ, Петрарка постарался помочь ому при пап-
скомъ дворѣ, выхлопоталъ ему епископскую каѳедру и за это поль-
зовался отъ него уроками греческаго языка. Петрарка научился у
него немногому: онъ выучилъ азбуку, запомнилъ сотню словъ, а Го-
мера, какъ опъ самъ говоритъ, онъ мсгъ только созерцать, но не чи-
тать. Важна не сумма его знаній въ этсмъ предметѣ, а стремленіе
къ вданію, интересъ и уваженіе къ Гомеру.

Аверроисты называли Петрарку невѣжественнымъ человѣкомъ;
«въ, дѣйствительно, не былъ энциклопедистомъ въ родѣ Іоанна
Салисбюрійскаго или Винкентія Бове, и многими отдѣлами знаній онъ
вовсе не интересовался; да и самыхъ классиковъ, конечно, только
римскихъ, зналъ онъ немного лучше, чѣмъ Данте или Бруяетто
Латини. Дѣло не въ суммѣ его знаній, а въ его огнетеніи къ міро-
воззрѣнію древнихъ, которсе онъ понялъ и въ значительной степени
усвоилъ. Въ силу этого онъ иначе смотрѣлъ на классиковъ, и пони-
малъ ихъ лучше, нежели самые умные средневѣковые люди. Онъ
видитъ въ Виргиліи только поэта, а не мудреца, и рѣшается критико-
вать его; такъ напр. онъ неодобрительно отзывается о характерѣ
Энея и о композиціи эпизода объ Энеѣ и Дидонѣ. Тѣмъ не менѣе
онъ и по отношенію къ тому же Виргилію остается до извѣстной
степени средневѣковымъ человѣкомъ и толкуетъ напримѣръ извѣстное
описаніе бури такимъ образомъ: вѣтры — страсти, не укрощаемыя
Эоломъ—разумомъ могутъ погубитъ землю — тѣло, море — жизненную
влагу и небо—душу.

Бъ отношеніи стиля своихъ латинскихъ произведеній Петрарка
также стоитъ на границѣ двухъ вѣковъ: его синтаксисъ не отличается
особенною правильностью и чистотою; но у него есть, такъ сказать,
чувство стиля, стилистическое ухо, и нѣкоторые изъ его періодовъ,
висвіддм исторіи латктгурн.— т. ш.	16
свободно вылившіеся ивъ подъ гера его, отличаются замѣчательною
красотою.

Изученіе и повхманіе древнихъ яснѣе и плодотворнѣе сказалось
въ его латинскихъ трактатахъ, чѣмъ въ когда-то прославленной, а
теперь забытой поэмѣ. Ко прежде, чѣмъ говорить объ этихъ тракта-
тахъ, мы, слѣдуя порядку времени, должны сказать нѣсколько словъ
о его стихотворныхъ и шлъричоі&ихъ латинскихъ произведеніяхъ.
Въ 1327 в 1328 гг. онъ написалъ комедію «РЬіІоІодие»,которая не дошла
до насъ; Между 1346—1356 гг. онъ написалъ поэму, состоящую изъ
12-ти эклогъ; въ подражаніе Биргилісяымъ буколикамъ, эти эклоги,
плохо связанныя между собою, излагаютъ разговоры пастуховъ о
такихъ предметахъ, о которыхъ пастухи никогда не говорятъ; нѣко-
торыя изъ нихъ, объясненныя имъ самимъ, имѣютъ важное біографи-
чэское значеніе; въ историко-литературномъ отношеніи онѣ интересны,
какъ первая попытка этогс рода, имѣвшая косвенное вліяніе на
разнитіо па оіор^лъпг'Я литературы въ эпоху ьог.рсждлши, какі въ
Италіи, такъ и внѣ ея.

Свою поэму «Африка» онъ началъ въ 1339 г., усердно работалъ
надъ нею въ 1341 и 1342 г. во время пребыванія въ Пармѣ, а
заключеніе придѣлалъ въ 1343 г. Вотъ вкратцѣ ея содержаніе:

Поэма начинается обращеніемъ къ музамъ и къ Христу; затѣмъ слѣдуетъ
прекрасно митевиро ванное и облеченное въ очень изящную форму посвященіе
королю неаполитанскому Роберту. Разсказъ начинается ея шеЛіз геЪив; Сципіонъ
ьобѣдилъ карѳагенянъ въ Испанія; во снѣ ему является тѣнь стца и ведетъ съ
нимъ долгіе разговори (растянутые на цѣлыя двѣ книги) объ обстоятельствахъ,
сопровождавшихъ его смерть, о царствѣ блаженныхъ, о будущей судьбѣ Рима, о
его паденіи, о пѣвцѣ Сципіона Петраркѣ, о суетности славы.

Третья книга излагаетъ путешествіе друга Сципіона, Делія, хьцарк Си факсу.

Отъ четвертой книги дошелъ до насъ только отрывокъ — разсказъ Делія о
Сципіонѣ: здѣсь очевиденъ большой пропускъ. Въ нятой и шестой капахъ Петрарка
излагаетъ исторію Софонизбы, которую онъ передѣлалъ на свой ладъ: Софоинэба
у него является истинной геревней я съ достоинствомъ римской матроны выпи-
ваетъ ядъ. Крьсзта еа производитъ необыкновенный эффектъ даже въ царствѣ
мертвыхъ.

7-ая книга излагаетъ продолженіе войны и битву при Замѣ, передъ ко-
торой гл КНи-еру — онъ совмѣщаетъ въ себѣ Громслсржпа съ Богомъ Отдвкъ г
Саномъ: обѣщаетъ придти пострадать в»землю—являются аллегорическія фигуры
прадг.въ Карѳсгея» к і'миа. Ьая книга говорятъ о бѣгствѣ {аянибала, о зилг-
ченік мира и сожженіи карѳагенскаго флота. Въ 9-ой книгѣ поэтъ Энній, про-
славлявшій Сципіона, разсказываетъ, что наканунѣ битва при Замѣ явился къ
нему зоснѣ слѣпой Гомеръ, который предсказалъ побѣду римлянамъ, аСдшгіону—
высоко-даровитаго поэта, имѣющаго родиться черезъ много сотенъ лѣтъ п полу-
чить вѣнецъ въ Ригѣ. Слѣдуетъ списаніе возвращенія побѣдоноснаго войска въ
Римъ я тріумфа Сципіона; на послѣдующую судьбу своего героя поэтъ только
намекаетъ. Въ придѣланномъ позднѣе заключеніи Петрарка оплакиваетъ смерть
зороіл Роберта
Всего въ «Африкѣ» 6723 стиха, что составляетъ болѣе половины
«Энеиды» (10098 ст.).

Стремленіе подражать Киргизію ясно само собою; но если поэма
Виртилія въ сравненіи съ Иліадою и Одиссеею является не вполнѣ
удачной поддѣвкой подъ національный эпосъ, «Африка» никуда не
гэтиса въ сравненіи съ Энеидой. Во первыхъ тема избрана чрезвы-
чайно неудачно: въ основу положена не сага, которая поэтична сама
по себѣ и даетъ большую свободу фантазіи поэта, а фактическая
исторія, наложеніе которой не можетъ быть свободно отъ нѣкоторой
сухости и прозаичности. Во вторыхъ, Петрарка, высокодаровитый
лирическій поэтъ, не способенъ къ объективному изображенію, и
потомувъ «Африкѣ* пѣкот.роо ІЮЭГИЧССКЭР ІОСТОИНСТЗС ПМѢ&ТЪ ТОлЬК-
тѣ мѣста, въ которыхъ проявляется лирическое возбужденіе идеей
выичія Рима, .

Петрарка, можетъ бытъ, и самъ чувствовалъ слабыя стороны
сэсей поэмы: онъ ни зачто не соглашался опубликовать ее при своей
жезни, и изъ нея извѣстны были публикѣ только 34 стиха. Такимъ
образомъ слава его основывалась не на поэмѣ, а на темныхъ слухахъ
о лей.

Несравненно выше эклогъ и «Африки* три книги эпистолъ
Петрарки, гдѣ онъ даетъ полную свободу своей мысли и чувству.
Нѣкоторые ставятъ ихъ даже выше его итальянскихъ кансоиъ, такъ
хакъ въ нихъ нѣтъ стремленія къ вычурности, и поэтъ, свободно
владѣвшій гекзаметромъ, не долженъ былъ насиловать своей мысли
втискивая ее въ трудную форму риѳмованной поэзіи.

Изъ своихъ прозаическихъ латинскихъ произведеній Петрарка
паібъдьлгое яяаченіе придавалъ книгѣ «О знаменитыхъ мужахъ»
(Ѵігогаш іііивіпшь ІіЬег), въ которой онъ чрезвычайно ясно и просто
излагаетъ біографіи, главнымъ образомъ, знаменитыхъ римлянъ, иллю-
стрируя свой разсказъ нравоучительными размышленіями и обобще-
і’яме. Еще при жизни Петрарки эта книга была переведена на
итальянскій языкъ.

Другое менѣе важное для насъ сочиненіе Петрарки:—«'Четыре
«гиги достопамятностей» (Еегшп шепюгаМагиш ІіЬгі IV). Эти книги
писались въ продолженіе цѣлой жизни Петрарки; онъ вносилъ сюда
подъ рубрики: покой, суевѣріе и проч. разсказы различнаго содержа-
нія, какъ вычятакыѳ изъ книгъ, такъ и слышанные имъ; послѣдніе,
.адукѣется, для насъ интереснѣе. Образномъ для этого сочяньч'я
Петрарки служила извѣстная книги Валерія Максима.

Первый изъ латинскихъ трактатовъ Петрарки «О презрѣніи
юра» (Ле сопіетріп пгапйі) написанъ имъ въ 1342 или 1343 г. Онъ
«рчдмиьчецъ имъ для собственнаго употребленія, а пе для публики,
ів*
цѣль ото выразить душевную борьбу, происходившую въ двойствен-
ной натурѣ Петрарки: онъ любитъ Лауру, любить славу, имѣетъ
высокое понятіе о своихъ достоинствахъ, а между тѣмъ сознаетъ,
что все это плохо вяжется съ идеаломъ христіанской добродѣтели
самоотречекія, которая еще жива въ его душѣ. Въ своемъ трактатѣ
онъ пользуется формою діалога, подражая Боэцію, но говорить за-
ставляетъ не олицетворенную философію, а блаженнаго Августина,
бывшаго всегда его нравственнымъ идеаломъ.

Его трактаты: «О досугѣ монаховъ» (Ое оііо геііціозопші) и «Объ
уединенной жизни» (Бе ѵі:а воіііагіа), изъ которыхъ первый написанъ
имъ по поводу посѣщенія монастыря, гдѣ спасался его братъ, ближе
по основѣ къ міровоззрѣнію средневѣковаго человѣка, чѣмъ къ эпохѣ
возрожденія, но и въ нихъ уже вѣетъ новымъ духомъ; такъ, во вто-
ромъ трактатѣ уединеніе Петрарки не исключительно пустыня, куда
уходятъ спасать свою душу, но вмѣстѣ съ тѣмъ и Тускулумъ, куда
люди отправляются отдыхать отъ гражданскихъ бурь и наслаж-
даться поэзіей и наукой. Важнѣй другихъ написанный имъ въ ста-
рости трактатъ въ формѣ діалога: «О средствахъ помогать себѣ въ
счастьи и несчастья» (Бе гепіесіііь иігіивцае Гогіигае). Петрарка вы-
водитъ въ числѣ раз.’озг.риБающлхт, лпЦь а?лсгорячеекія фигуры
разума, надежды, радости и проч. Содержаніе трактата составляетъ
попытка соединитъ пессимистическія воззрѣнія древнихъ съ христіан-
скимъ ученіемъ. Во второй части авторъ принимаетъ на себя неблаго-
дарную задачу доказать, что всѣ несчастія человѣка имѣютъ пѣлію
его благополучіе и при этомъ доходитъ папр. до наивностей подоб
пыхъ слѣдующимъ: болѣэпи развиваютъ въ насъ терпѣніе, чесотка
поддерживаетъ бодрость духа; выпаденіе зубовъ располагаетъ насъ
къ большей умѣренности и молчаливости, предостерегаетъ отъ по-
палуевъ женщинъ, напоминаетъ о мѣстѣ, гдѣ зубы вовсе не будутъ
нужны; скверная квартира тоже напоминаетъ о гробѣ, и т. д.

Трактаты Петрарки при частныхъ своихъ недостаткахъ имѣютъ
то важное достоинство, что въ нихъ ясно выражается народившаяся
свобода' мысли. Авторъ не чувствуетъ себя связаннымъ ничьимъ
авторитетомъ, и отыскиваетъ истину, не опасаясь грѣха; важны не
результаты, а методъ изслѣдованія, заимствованный изъ философскихъ
сочиненій древнихъ, но органически пріуроченный къ христіанской
морали.

Петрарка—авторъ цѣлаго ряда инвективъ—полемическихъ сочи-
неній, направленныхъ противъ гордыхъ своимъ авторитетомъ защит-
никовъ науки, господствовавшей до тѣхъ поръ: схоластиковъ, авер-
роистовъ, юристовъ и медиковъ; хотя нѣкоторые изъ этихъ инвективъ
явились по чисто личному поводу — Петрарка былъ страшно само-
побивъ и какъ человѣкъ, и какъ писатель,—въ общемъ они имѣютъ
важное историческое значеніе: въ нихъ наука будущаго успѣшно
борется съ застывшей въ сухихъ и безплодныхъ формулахъ наукой
Е&спіящаго. Удары, наносимые Петраркой, тѣмъ чувствительнѣе, что
онъ глубоко презираетъ своихъ противниковъ я не испытываетъ передъ
эиме ни малѣйшаго страха.

Не послѣднее мѣсто между сочиненіями Петрарки занимаютъ
дві собранія его писемъ; хотя эти письма адресованы къ частнымъ
ядамъ, они предназначались для публики? друзья Петрарки часто
снимали съ письма копію прежде, чѣмъ оно отправлялось по назна-
ченію; за неимѣніемъ журналовъ и газетъ мнѣнія о текущихъ событіяхъ
такого умнаго и образованнаго человѣка, какъ Петрарка, возбуждали
всеобщій интересъ и вниманіе; къ тому же Петрарка такъ мастерски
умѣлъ уснащать свою рѣчь отборными цитатами изъ древнихъ.

Въ виду этого интереса публики, Петрарка подвергалъ впослѣд-
ствіи свои письма новой редакціи, распространялъ и измѣнялъ ихъ,
. поэтому нѣтъ ничего удивительнаго, если въ письмѣ, написанномъ
въ 1347 г., мы находимъ указаніе на событіе, происшедшее десять
лѣтъ спустя.

Петрарка— основатель гуманизма и первый гуманистъ не въ томъ
смыслѣ, что онъ зналъ древнихъ лучше, нежели его предшествен-
ники и современники, но въ томъ, что онъ сказался способнымъ
усвоить въ значительной степени міросозерцаніе древнихъ, что въ
изученіи ихъ онъ видѣлъ единстве/ьшій исгочникі. лысша-’о образо-
ванія и эстетическаго наслажденія, и мало того, что самъ видѣлъ
это, онъ съумѣлъ заставить и другихъ смотрѣть на древнихъ его
гидами. Его наслѣдникамъ оставалось продолжатъ начатое имъ дѣло.

Другіе выдающіеся гуманисты XIV вѣка могутъ быть смѣло
названы учениками Петрарки, хотя онъ нигдѣ не читалъ лекцій и
никому не давалъ уроковъ. Мы упомянемъ о трехъ изъ нихъ Джіо-
ванни Боккачіо, который, подобно Петраркѣ, соединилъ славу гума-
ниста съ славою національнаго поэта, Луиджи Марсильи и Кол-
гуччіо Салюта то. Первый иэъ пихъ является гуманистомъ ученымъ,
второй -основатель и руководитель кружка гуманистовъ, предка тѣлъ
кружковъ, обществъ я академій, которыми скоро, какъ сѣтью, по-
крылась вся Италія; третій—гуманистъ въ политикѣ, примѣнившій
новую науку къ практическому дѣлу, застамшипіЗ своимъ примѣ-
ромъ государей и республики дорожить гуманистами, какъ людьми
полезными.

Боккачіо, подобно Петраркѣ увлекшись древними, относился съ
презрѣніемъ къ своимъ итальянскимъ произведеніямъ и чрезвычайно
высоко ставилъ, хотя и былъ іеразде скромнѣе Петрарки, свси латин-
246

поккдчто.

скія произведенія. Въ гуманистической наукѣ онъ пошетъ дальше
своего учителя: пригласивъ къ себѣ во Флоренцію бездарнаго и само-
мнительнаго грека Леонтія Пилата, онъ, не жалѣя нн труда, ян
издержекъ (несмотря на свои крайне скудныя средства) выучился
свободно читать по-гречески, могъ стало быть наслаждаться не только
видомъ, но до извѣстной степени и смысломъ Гомера; фактическихъ
свѣдѣній пс миѳологіи и по древней истеріи онъ имѣлъ больше, не-
жели Петрарка. Ео геній Петрарки выступаетъ съ особенной ясностью
именно при сравненіи его смѣлости и новости его взглядовъ съ тѣмъ,
къ чеку привело изученіе древнихъ его современника, которому
нельзя отказать ни въ умѣ, ни вь талантѣ. Хотя Боккачіо только
на девять лѣтъ моложе Петрарки, онъ и въ старости относился къ
нему, какъ къ существу высшаго разряда, и благоговѣлъ передъ его
совѣтами, какъ благочестивая крестьянка передъ совѣтами своего
патера. Боккачіо усвоивалъ букву древнихъ;—плохо понимая общій
смыслъ, онъ не могъ осн*ос-дчттс:і отъ средневѣковыхъ н]едр?.зсуд_

кевъ, и монахъ могъ запугать его, заставить проклясть не только
свои юношескія любовныя произведенія, но и позднѣйшія занятія
наукой.

Хотя Боккачіо, по примѣру Петрарки, пыталъ свои силы въ
сочиненіи латинскихъ эклогъ, въ которыхъ точно также пастухи,
изображавшіе современныхъ ему дѣятелей, бесѣдовали о предметахъ
вовсе не пастушескихъ, какъ латинскій поэтъ онъ не имѣетъ 5на
ченія; главныя его произведенія ученыя сочиненія: <0 знаменитыхъ
женщинахъ* (Бе ргаесіагіз шиНегіЪие), которое служитъ какъ бы
переходомъ отъ Декамерона къ позднѣйшимъ трудамъ, такъ какъ
имѣло цѣлью не только собрать исторически цѣпный матеріалъ, но
и дать пріятное и занимательное чтеніе; <0 нѳсчастіяхъ знаменитыхъ
мужей» (1)е сазіЬиз ѵігогшп іііизігішп), и наконецъ <0 генеалогіи бо-
говъ» (Бе рспеаіодіа ѣеогиш), представляющее старательно, но не
талютгцто собранный хлтѳріягь и имѣющее только чначепн, какъ
первая попытка въ своемъ родѣ. Боккачіо тоже вступалъ въ поле-
мику съ врагами новой науки, ко велъ ее не въ такимъ талантомъ
какъ Петрарка я посредстномъ прі емовъ чисто схоластическихъ *) Онъ и
въ «Генеалогіи» обстоятельно доказываетъ, что занятіе поэзіею— этотъ
терминъ для обозначенія занятія древдиѵѵ ввелъ Петрарка, и онъ
былъ въ ходу въ оба послѣдующія столѣтія,—ве можетъ считаться
дѣломъ грѣховнымъ потому, что и священное писаніе излагаетъ
истину также въ формѣ аллегоріи, которую Боккачіо усматриваетъ
во всѣхъ миѳахъ.

*) Си. ыаіір. Ве вепекіера XIУ, 13 дошмельегм роеШ поп ев»е тешкее*.
Зато Боккачіо представляетъ болѣе отрадное явленіе, какъ
нравственный типъ гуманиста: онъ не переѣзжаетъ отъ одного двора
къ другому, не ищетъ милостивцевъ, живетъ не подарками, а своими
скромными доходами, усердно переписываетъ рукописи, чтобы писцы
не подвергли ихъ искаженію, и доходитъ до свѣтлой мысли свѣрять
тексты в исправлять ихъ,

Марсильи, монахъ августияскаго ордена, магистръ богословія,
еще въ юности воодушевленный вниманіемъ и ободреніемъ Петрарки,
а во Флоренціи познакомившійся съ Вскаччіо, основалъ во Флоренціи
при монастырѣ св. Духа общество, въ родѣ Платоновой Академіи,
куда ежедлезыс- сходились образованные флорентійцы поспоритъ о
какомъ нибудь вопросѣ изъ богословія, философіи или физики, не
яа основаніи авторитета церкви, а на основаніи собственнаго разума
и мудрости древнихъ.

Марсильи оказалъ великую помощь гуманизму во Флоренціи,
каю такой представитель новой науки, чистая нравственность и
благочестіе котораго, конечно, не переходящее въ аскетизмъ, стояли
'й всякаго сшн*.ѣнім.

Когда ояъ умеръ (1394 г.), сограждане опредѣлили поставить
«му на общественный счетъ мраморную гробищу.

Салютато также въ юности своей находился въ непосредствен-
ныхъ сношеніяхъ съ Петраркой. Восхищенный его трудами и славокъ
си» написалъ ему восторженное письмо, на которое получилъ въ
отвѣтъ короткую, но благосклонную и ободряющую записку. Салютато
рано началъ служить, былъ папскимъ секретаремъ, но потомъ вер-
нулся въ родной городъ Флоренцію и съ 1376 г. до самой смерти
(1406 г.) былъ ея канцлеромъ.

Салюта тѵ былъ человѣкъ съ обширнымъ государственнымъ умомъ
ѵ незыблемо твердымъ характеромъ, имѣвшимъ въ себѣ что-то рим-
ское, но въ чокломеги родоначальникахъ итахьягскаіо гуманизма
онъ переходитъ всякія границы: по его убѣжденію инвективы Пет-
рарки противъ медиковъ выше всѣхъ рѣчей Цицерона, а трактатъ
Воакачіо «О генеалогіи боговъ» онъ называетъ божественнымъ не по
содержанію, а по мастерству наложенія.

Служебная дѣятельность Салютато была не легка: начало его
канцлерства совпало съ трехлѣтней борьбой Флоренціи противъ папы
Григорія XI, и въ этой - то борьбѣ Салютато, защищавшій великіе
принципы свободы и національной независимости, пустилъ вперяые
въ ходъ политическое краснорѣчіе, воспитанное на Цицеронѣ, и идеалъ
гражданской свободы, унаслѣдованный отъ древнихъ. Тѣмъ же орудіемъ'
пользовался онъ и во время церковнаго раскола, и въ концѣ своей
жизни, во время борьбы съ возвысившимся Висконти Миланскимъ.
Увѣряютъ, будто миланскій тиранъ говорилъ, что Салютато
больше повредилъ ему своими писаньями, чѣмъ тысяча флорентій-
скихъ кавалеристовъ. Не смотря на свои многотрудныя обязанности
и семейныя несчастій, Салютато до самаго копца жизни находилъ
время заниматься классиками и защищать эти запятія своимъ искус-
нымъ поромъ противъ нападеній строгихъ церковниковъ; онъ дока-
зывалъ, между прочимъ, что и въ св. писаніи, какъ и у поэтовъ,
истина прикрыта аллегоріей и тоже встрѣчаются неприличныя вы-
раженія. Салюгатс, какъ и всѣ родоначальники гуманизма, не жалѣлъ
ли расходовъ, ни трудовъ на собираніе книгъ, но великодушнѣе, чѣмъ
всѣ другіе, предлагалъ игъ въ пользованіе своимъ согражданамъ;
книгами и совѣтами онъ распространялъ гуманизмъ во Флоренція и
имѣлъ непосредственное и сильное вліяніе на многихъ извѣстныхъ
дѣятелей XV столѣтія.

Какъ Марсильи, такъ и Салютато, являются членами чисто свѣт-
скаго кружка, собиравшагося на виллѣ богатаго и образованнаго
купца дельи Альберти, памятникомъ котораго служитъ повѣсть «Па-
радиізо дельи Альберти», изданная проф. Веселовскимъ. Въ этомъ
кружкѣ свѣтски образованныхъ людей результаты новой науки
являются однимъ изъ ингредіентовъ; Ливій и Овидій доминаются и
даютъ матеріалъ для разговоровъ также часто, какъ блаженный
Августинъ и «нашъ Дантъ». Общество виллы дельи Альберти слу-
житъ такимъ образомъ провозвѣстникомъ будущей культуры, гдѣ
гуманизмъ соединился съ свѣтскостью и національными традиціями.

Для распространенія новой науки ио другимъ городамъ Италіи'
много сдѣлали странствующіе учителя; первый изь нихъ, уроженецъ
Равенны Мальпагини, быль секретаремъ и непосредственнымъ учени-
комъ самого Петрарки. Онъ покинулъ Петрарку въ 1369 г., желая
выучиться по-гречески, скоро воротился въ рубищѣ, но отдохнувъ и
собравшись со средствами, снова ушелъ. По-гречески ему выучиться
не удалось, ио онъ видѣлъ Римъ, пріобрѣлъ степень магистра, во
многихъ городахъ съ успѣхомъ училъ латинской поэзіи и ргторкгсѣ,
а съ ±404 г. сдѣлался преподавателемъ флорентійскаго университета.
Онъ умеръ около 1420 г., покинувъ Флоренцію.

Въ самомъ концѣ столѣтія, именно въ 1396 г., въ той же Фло-
ренціи появляется и первый вполнѣ подготовленный къ своему дѣлу
учитель греческаго языка и литературы, византіецъ Эммануилъ
Хрязолоръ, считавшійся и въ Константинополѣ замѣчательнымъ
знатокомъ и преподавателемъ. Незадолго до тѣхъ поръ онъ пріѣзжалъ
въ Венецію вмѣстѣ съ другимъ ученымъ въ качествѣ посланника
хлопотать о есмоіди противъ турокъ. Молодые гуманисты успѣли вос-
пользоваться этимъ кратковременнымъ его пребываніемъ, а 66-лѣтній
Салюта») началъ хлопотать, чтобы пріобрѣсти его для флорентійскаго
университета, и самъ мечталъ начать у него учиться по-гречески.
Хризолэръ былъ приглашенъ на 10 лѣтъ съ хорошимъ для того вре-
мени вознагражденіемъ, и въ числѣ учениковъ его явились и молодые
.поди, я старики, и бѣдные писцы, н представители высшей аристо-
кратіи; иные ивъ сихъ бросили «хлѣбные і факультеты почтъ на-
канунѣ окончанія курса. Хризолоръ оставался во Флоренціи только
де 1400 г., а въ 1402 г., состоя на службѣ своего императора, читалъ
лекціи при университетѣ въ Павіи. Потомъ онъ снова уѣзжалъ па
редину и снова вернулся въ Италію и раздѣлялъ свою дѣятельность
между дипломатіей и профессорствомъ.

Хризолоръ своимъ характеромъ и серьезнымъ образованіемъ раз-
рушилъ то предубѣжденіе, которое итальянцы питали къ выходцамъ
изъ Греціи, а его довольно многочисленные ученики явились уже
истинными гуманистами, одинаково чтившими Платона и Цицерона,
ученики, въ г лазятъ ксторыхь скроѵкыя знанія Петрарки ніаяются
чуть-ли не невѣжественъ, и которымъ средневѣковое мірсвоззрѣліе
Дала кажется чѣмъ-то давно пережитымъ. Съ ними мы всту-
паемъ въ новую исторію, въ XV вѣкъ.

К. Мп в^зр«жд(гл п Іпш.

ХѴ-і стоіьпе въ Италіи.

Гукааяста XV в.: Поджіо. Филельфо. Эней Сильвій. Валла. Помновій Лею.—
Поэзія въ XV вѣкѣ. -Братья Пульчи.—Альберти.—Лоренцо Медичи.- Анджею ІІо-
лиціано. -Бевивьеви,—Еоярдо.—Сайъазаро.

Пособія, кромѣ указанныхъ въ предыдущей главѣ Соіпіаг.і, АтРгозоІі,
Рчггепч, Вайет и др. курсы итальянской литературы.

Если мы кинемъ бѣглый взглядъ на внѣшнюю и внутреннюю
кланъ Италіи та XV и въ началѣ XVI вѣка, мы -раду наголк-
немся па крупное противорѣчіе, которое можетъ быть разъяснено
только при болѣе подробномъ знакомствѣ съ положеніемъ дѣлъ: съ
г№эй стороны въ политикѣ Италіи мы видимъ страшную путаницу,
нескончаемый рядъ междоусобныхъ войнъ, который долженъ былъ
'л; обусловливать застой въ умственной жизни; съ другой стороны
ня Италія въ другое время, ни какая другая страна не отдавалась
и такой степени интересамъ пауки, искусства и поэзіи.

Смерть Галеаццо Висконти въ самомъ началѣ столѣтія и раздѣ-
леніе его обширныхъ владѣній повлекли за собою длинный рядъ
междоусобій; соперники отдѣлывались другъ отъ друга, подсылая
убійцъ, захватывали сгоркьи и/и чужій нгадѣяія безъ объявленія
войны, по-разбойнически. Сильныя республики: Венеція я Флоренція,
вмѣсто того, чтобы вносить въ этотъ сумбуръ порядокъ, ловили рыбу
въ мутной водѣ; съ такою же похвальною цѣлью скоро явились сюда
и заальпійскіе интриганы,

Неаполь уже давно былъ подъ испанскимъ и французскимъ
вліяніемъ; послѣ смерти Іоанны (1435 г.) на земли этого несчаст-
наго королевства изъявили притязаніе папы, которые и прежде поль-
зовались междоусобіями, закругляя свою область насчетъ государей,
искавшихъ утвержденія въ своихъ правахъ. Крохѣ того, внутри
почти каждаго государства цроисходиле ваднѳ&ія, вслѣдствіе борьбы
сонаслѣдниковъ или стремленія могущественныхъ людей захватить
власть надъ народомъ, который былъ до тѣхъ поръ свободенъ. Въ
самомъ концѣ XV столѣтія Сфорц» Миланскій, несь'ркродіиво отняв-
шій власть у своего племянника, призвалъ на помощь Карла ѴШ и
тѣмъ положилъ начало длиѵ лому ряду игпчтраиныхъ іггсрженій ін
Италію, А въ то же время при всѣхъ этихъ смутахъ и кровопроли-
тіяхъ наука и искусство, повидимому, составляли главный интересъ
жизни для всей интеллигентной и рсситически правоспособной Италіи.
Аристократы начинали свое политическое поприще съ каѳедры; го-
судари и республики считали своею обязанностью занимать важнѣй-
шія должности въ администраціи людьми, получившими классическое
образованіе, палы не жалѣли денегъ на награды ученыхъ, на пріобрѣ-
теніе и списываніе рукописей; открытіе новаго аптика, находка но-
ваго кодекса интересовали всѣхъ не менѣе, чѣмъ крупное полити-
ческое событіе.

Философская борьба между сторонниками Платона и Аристотеля
волновала общество болѣе, чѣмъ слухи ‘о готовящемся вторженіи;
бродячихъ профессоровъ принимая іи съ большею торжественностью,
чѣмъ папскихъ легатовъ, и они сами мнили себя рѣшителями судебъ
человѣчества и центрами вселенной; съ полнѣйшей безнаказанностью
нападали они на самѵя стоны, па которыхъ было ; гпержде&о і-огдаш-
нее общество, и защитники церкви осмѣливались имъ противорѣчить
только въ крайне смиренномъ тонѣ.

При дворѣ государей-раэбойниковъ господствовалъ такой свѣт-
скій, деликатный тснъ, спи всѣ смотрѣ ’и талый? мсдодитами, иакехъ
не запомнитъ исторія; они какъ будто и іолько заботились о томъ,
чтобы умно и изящно развлекать себя, своихъ придворныхъ и на-
родъ, на пребываніе при ихъ дворѣ знаменитаго поэта, извѣстнаго
ученаго или артиста сви смотрѣли какъ па высокую чаел, за кото
эую только отчасти можно было вознаградить лаской и щедростью;
политикой и государственными дѣлами занимались они будто между
.рсчимъ, будто владѣнія имъ нужььс была только зьтѣиъ, чтобы на
мучаемыя съ нихъ деньги награждать художниковъ, устраивать
остами, собирать библіотеки и иреи., и улѣкоуЬчивать овде имп
въ потомствѣ. Достаточно сказать, что черезъ 15 лѣтъ послѣ изобрѣте-
нія книгопечатанія въ Италіи уже насчитывали 20 типографій, чтобы
-іоіазать, какъ быстро итальянцы усвоив&ли и пропагандировали все,
что служило къ повышенію умственнаго уровня Европы. Когда же
мни успѣвали воевать и вести политическія интриги?

Мелкія частныя войны не затрогивали общихъ интересовъ, и ве-
лись снѣ руками наемниковъ: сами итальянцы слишкомъ дорожили
своею изящно обставленною жизнью, чтобы рисковать ею. Кажущееся
сбиле политическихъ событій не можетъ прикрыть равнодушія, съ
которымъ большинство интеллигенціи относилось даже къ такимъ
вайнымъ принципамъ, какъ самоуправленіе; теперь не могло быть и
рѣчи о такой энергичной борьбѣ партій, какую переживалъ Дантъ и
его современники, о такой любви къ свободѣ и къ славѣ, к&кія во-
одушевляла Ріепзи и его друзей. Прежде борьба фамилій переходила
зъ борьбу принциповъ; теперь наоборотъ, масса городскаго населенія
оставляла безъ поддержки людей, рисковавшихъ всѣмъ для сверже-
нія тирановъ, если только эти тираны умѣли доставить ему эсте-
тическія наслажденія, поддерживали искусство и литературу.

Итальянская литература ХѴ-го и первыхъ лѣтъ ХѴІ-го столѣтія,
калъ и во времена Петрарки и Боккачіо, является передъ нами дву-
ликимъ Янусомъ; опа живетъ полною жизнью на двухъ языкахъ и
въ двухъ мало похожихъ формахъ; только теперь эти два направленія,
національное и гуманистическое, расходятся гораздо далѣе, и часто
поклонники Петрарки-гуманиста ее хотятъ ничего знать про пѣвца
Лауры и презираютъ его послѣдователей. Въ этой борьбѣ, если только
можно назвать борьбою такое положеніе сторонъ, при которомъ одна
нападаетъ и оказываетъ вліяніе, а другая только защищаетъ свое
Жво на существованіе и подчиняется вліянію, сила безусловно на
сторонѣ гумянистонъ.

Прежде чѣмъ перейти къ характеристикѣ выдающихся гумани-
стовъ этого времени, постараемся собратъ во-едияо обпця черты, отоаі-
чающія ихъ отъ ихъ предшественниковъ и послѣдователей. Гуманисты
XIV столѣтія знали только римскихъ классиковъ; въ XV вѣкѣ греко-
римскій міръ становится всеобщимъ достояніемъ вс всей своей полнотѣ;
Гомеръ и Платонъ дѣлаются столь же извѣстными, какъ Цицеронъ и
Виргилій. Распространенію эллинизма въ значительной мѣрѣ способ-
ствовали политическія обстоятельства: уже съ начала столѣтія турки
грозятъ гибелью византійской имперіи, а ея властители стараются заин-
тересовать въ своемъ дѣлѣ католическій міръ черезъ посредство папы,
котсраго они манятъ надеждой на соединеніе церквей. На Базельскій,
Феррарскій и Флорентійскій соборы пріѣзжаютъ греческія посольства,
и въ 1439 г. является ва свѣтъ божій мертворожденная флорентій-
ская унія. Тогда-то никейскій патріархъ Бессаріонъ дѣлается карди-
наломъ и поселяется въ Венеціи, а его учитель, Плееонъ, горячій
поклонникъ Платоновой философіи, входить въ близкія сношенія съ
Козьмой Медичисомъ и флорентійскими учеными. Паденіе Константи-
нополя, почувствовавшееся въ Италіи настолько сильно, что тамъ
на время прекратились междоусобія, было причиною появленія въ
городахъ Италіи сотенъ ученыхъ грековъ и многихъ тысячъ грече-
скихъ рукописей. Эти такъ-называемые ученые греки были лишены
эстетическаго вкуса и не могли развить пониманія греческой поэзіи
въ своихъ непосредственныхъ ученикахъ; но они давали имъ въ руки
могущественное орудіе и знакомили ихъ съ философіей Платона, ко-
торая особенно привилась но Флоренціи, гдѣ была основана знаме-
нитая въ свое время Платонова академія съ философскими симпозіо-
нами. Хотя послѣ заговора Пацци (1478 г.) эта академія разстроилась,
во изученіе Платона продолжало распространяться, и знаменитый
споръ Платониковъ съ Аристотеликямп больше, чѣмъ что-нибудь спо-
собствовалъ освобожденію человѣческаго разума изъ-подъ давленія
средневѣковаго авторитета. Греческій языкъ гуманистамъ XV вѣка
нуженъ не только длн чтенія классиковъ, но нѣкоторые изъ нихъ
примѣняютъ егр и къ изученію текста св. писанія, изученію, кото-
рое впослѣдствіи, въ рунахъ Лютера и Меланхтона, послужило такимъ
могучимъ орудіемъ для церковной реформы. Съ тою же цѣлію нѣко-
торые изъ нихъ стремятся ознакомиться съ языкомъ еврейскимъ.
Эти серьезныя, дѣловыя стремленія, какъ извѣстно, къ серединѣ
XVI в. поглопгаются исключительно эстетическими. Гуманисты XV в,
со всей энергіей пробудившейся мысли, устремляются на разработку
вопросовъ нравственной философіи и при этомъ оказываются вовсе
пе рабскими подражателями древнихъ, а самостоятельными изслѣдо-
вателями: они часто не соглашаются съ своими учителями и пы-
таются примиритъ крайній идеализмъ и исключительность ихъ воз-
зрѣній съ дѣйствительностью *). Между прочимъ ихъ сильно забо-
тить вопросъ о воспитаніи юношества; они ставятъ его на новый и,
конечно, болѣе разумный путь: требуютъ, чтобы учитель заботился
не только объ умѣ и душѣ, но и о тѣлѣ своихъ учениковъ, чтобъ

*) Яапр. ьеопакіо Вгшгі ссиарнаает». мнѣніе стонкоп, ѵти „мудрецъ можетъ быта
бхажеинымъ даже и. быкѣ Ф*ларисаа. Овь похагаеп, чю мудрецъ -въ тюріп не мо-
жетъ ваттьса счасгданямъ, но только менѣе несчастнымъ, чѣмъ другіе.
онъ занималъ ахъ гимнастикой, наблюдалъ за опрятностью; чтобъ
онъ обращался съ пимп, какъ съ дѣтьми, аненакъ съ рабами; чтобъ
онъ ѣлъ вмѣстѣ съ ними; старался облегчить пріобрѣтеніе знаній и
пр. *). Иначе ставится и женскій вопросъ: отношеніе къ нему гу-
манистовъ, которые ѵдос’чікъа.іи иъ ь заниматься, сдияякзію датеко и
отъ рыцарскаго поклоненія и отъ аскетической ненависти къ доче-
рямъ Евы; ихъ идеалъ женщины—римская матрона или спартанка **);
въ настоящемъ они признаютъ за женщиной право на равное съ муж-
чиной образованіе, и сама жизнь оправдываетъ ихъ: къ концу XV в.
мвогія женщины и дѣвушки пріобрѣтаютъ обширную извѣстность
своими знаніями и искусствомъ владѣть латинской рѣчью.

Стремленіе мысли къ свободѣ у нѣкоторыхъ переходитъ въ своего
рода вакханалію, въ желаніе разрушать общепризнанное ради разру-
шенія; »а то у другихъ оно направляется чрезвычайно благотворно:
интересуясь естественно-научными вопросами, они провѣряютъ факты,
сообщенные древними, и иногда уличаютъ ихъ въ ошибкахъ; начи-
наютъ заниматься исторіей отдаленныхъ странъ и народовъ; являются
попытки создать пѣчто въ родѣ всеобщей исторіи и пр.

Презрѣніе къ національной поэзіи и нелѣпыя надежды истребить
ть ьоренъ родвой языкъ, замѣнивъ его латынью, или оставитъ етз
только для употребленія черни, вовсе не есть общее явленіе, особенно
въ первой половинѣ столѣтія; многіе изъ гуманистовъ, какъ увидимъ
ниже, охотно писали по-итальянски; иные выказывали серьезный
интересъ къ сочиненіямъ и біографіямъ великихъ основателей тоскан-
ской поэзіи. Страсть гуманистовъ къ ползмипѣ, задорной, хлесткой и
ругательной свыше всякихъ предѣловъ приличія, слишкомъ извѣстна,
чтобы нужно было говорить о ней; но гнусные, противуестественные
пороки, въ которыхъ они обвиняютъ другъ друга, въ XV в. есть,
повидимому, скорѣй литературный (еіе) пріемъ, чѣмъ доказательство
безнравственности; принадлежавшіе кѣ клиру, конечно, не стѣснялись
обѣтомъ цѣломудрія, но въ большинствѣ случаевъ ученые гуманисты
лучше того аристократическаго общества, въ которомъ жили они.

Съ другой стороны, большинство гуманистовъ XV столѣтія лишено
нѣкоторыхъ достоинствъ своихъ учениковъ и наслѣдниковъ, какъ
итальянскихъ, такъ особенно заальпійскихъ, выше было указано на
ихъ непониманіе греческой поэзіи; ихъ латинскій стиль не безукориз-
ненно правиленъ, часто запутанъ и испещренъ въ прозѣ массой
неумѣстныхъ поэтическихъ фигуръ; они любятъ отыскивать въ ла-
тинскихъ поэтахъ скрытый аллегорическій смыслъ. Короче сказать,

•) ѴгНогіпо За Ее.іге род. 1879 ум. 14+7 я др.

**) Си. шигр. •рааческо Барбаро (род. 1338 г.) <1с ге июгія.
они во многомъ еще средневѣковые люди, что впрочемъ и не могло
быть иначе.

Изъ крайнихъ гуманистовъ, относившихся безъ милѣйшаго сочув-
ствія къ національному языку и литературѣ, мы назовемъ во-первыхъ
Поджіо Бракчіолини. Онъ род. около 1380 г.; учился онъ во
Флоренціи; 24 лѣтъ отправился въ Римъ искать мѣста и довольно скоро
нашелъ его- за его изящный латинскій стиль Иннокентій ѴЦ сдѣлалъ
его своимъ нвоффиціальЕымъ секретаремъ. Въ это время онъ много
путешествовалъ по Германіи, Венгріи, Англіи и франціи: и вездѣ
скупалъ, а чаще выпрашивалъ рукописи; онъ нашелъ много такого,
что считали затеряннымъ; особенно удачны были его поиски въ под-
валахъ С. Гахенскаго монастыря. Онъ отличался замѣчательнымъ
трудолюбіемъ: при многочисленныхъ разъѣздахъ и нелегкихъ дѣловыхъ
занятіяхъ, онъ успѣлъ перевести на латинскій языкъ Киропедію
Ксенофонта и пять книгъ Діодора Сицилійскаго.

Въ качествѣ чиновника куріи онъ присутствовалъ и на Кон-
станцскомъ соборѣ. Любопытно впечатлѣніе, которое произвелъ па него
одинъ изъ ересіарховъ, Іеронимъ Пражскій: Поджіо находитъ, что по
краснорѣчію пикто изъ современниковъ но приближается до такой
степени къ великимъ ораторамъ древности. По философскому спокой-
ствію Іеронимъ истинный стоикъ: «Онъ стоялъ безстрашно, не только
презирая смерть, но даже желая ея, такъ что ты назвалъ бы его
вторымъ Катономъ. О мужъ, достойный вѣчной памяти!» *) Хотя
онъ тутъ же прибавляетъ, что, удивляясь его талантамъ и знанію, онъ
не можетъ одобрить его антицерковныхъ принциповъ, судя потому,
какъ онъ самъ въ другихь своюъ сочиненіяхъ и между пре чимъ въ
знаменитыхъ фацеціяхъ (сборникъ анекдотовъ) издѣвался надъ
монахами и попами, эта антицерковкость не особенно смущала его.

Состоя при папскомъ дворѣ, Поджіо жилъ въ открытомъ конку-
бинатѣ и имѣлъ 3-хъ незаконныхъ дѣтей. Кардиналу, упрекавшему
его за безнравственность, онъ отвѣчалъ: «Ты утверждаешь, что я
имѣю дѣтей, чего клерику но полагается, и прижилъ ихъ безъ
супруги, что не дозволяется мирянину; я ногъ бы отвѣтить тѳбѣ,
что какъ мирянивъ, имѣю дѣтей, а жены не имѣю, какъ кдерикъ.
каковой обычай наблюдается отъ начала міра; но я не желаю при-
крывать грѣхи мои извиненіемъ».

Поджіо любилъ литературныя перебранки, и въ инвективахъ
изящныя выраженія, въ родѣ «изрыганія», «грязный ротъ», «гнусное
чудовище» и пр. такъ и сыпались съ кончика пера его; съ Валлой онъ,

*) Письмо въ Аретяну ЗІаЪаІ :пігері<1ш тогіеш поп сопіепшеш аоіипц м«і
арреіява, и‘ аЕегит Саіспет йлйвеь. О ѵігит <іі|гпит шетога. аетрпегоа!
кажется, кромѣ того к дрался на улицѣ. Онъ съ охотой вмѣшивался
даже въ чужія ссоры.

Не былъ онъ свободенъ и отъ некрасивой страсти выклянчивать
подарки и всякія милости; любопытна въ этомъ отношеніи его рѣчь
къ Николаю V, при вступленіи того на папскій престолъ: въ началѣ
ея онъ высказываетъ самыя высокія философскія мысли, заимство-
ванныя изъ древнихъ, а кончаетъ тѣмъ, что проситъ подачки.

Не смотря на всѣ выгоды, которыя онъ мотъ получать въ Римѣ
я у другихъ дворовъ, онъ чувствовалъ особое тяготѣніе къ Флорен-
ціи; въ еа ^крѳстностяхі- пріобрѣлъ опъ вилзу и наполнялъ ее анти-
ками. Въ старости онъ получилъ высокое званіе секретаря флорен-
тійской республики и отблагодарилъ почтившую его родину исторіей
Флоренціи, (отъ 1360 по 1455), написанной изящной для того вре-
мени латынью, гдѣ онъ старается обѣлить, сколько возможно, сограж-
данъ и очернить всѣхъ ихъ враговъ. Впослѣдствіи сынъ его (уже
законный: старикомъ Пгджіо женился на 18-лѣтней дѣвушкѣ) пере-
велъ ее на итальянскій языкъ. Онъ умеръ въ 1459 году и былъ по-
хороненъ съ большой помпою. Изъ его произведеній послѣ Фацецій
наибольшей извѣстностью пользовались его философскіе трактаты, въ
формѣ которыхъ онъ явно подражалъ Цицерону.

Болѣе печальную извѣстность пріобрѣлъ неуживчивостью своего
ноава и самомнѣніемъ его младшій современникъ Франческо Фи-
лельфо. Онъ родился въ 1398 г., учился въ Падуѣ; почти мальчи-
комъ онъ началъ свою преподавательскую дѣятельность сперва въ
Падуѣ, оптомъ въ Венеціи. РесятОлнка Венеціанская нала ему право
гражданства и отправила его секретаремъ посольства въ Константи-
нополь; тамъ опъ усвоилъ довольно чистый греческій разговорный
языкъ и женился на дочери своего учителя Хризодора. Пять лѣтъ
онъ нал стадія ля «-лужбѣ греческаго императора и имѣн’ь случай про-
являть свой ораторскій талантъ, участвуя во многихъ посольствахъ,
между прочимъ къ султану Амурату и императору Сигизмунду.< По
возвращенія на родину онъ преподавалъ опять въ Венеціи, а когда
чума прогнала его оттуда, снъ принялъ каѳедру въ Болоньѣ, съ пла-
тою по ЗОО дукатовъ отъ города и по 150 отъ папскаго легата. Въ
1429 году Филельфо переѣхалъ во Флоренцію, куда уже его давно
мнила флорентійская высшая школа и знаменитые гуманисты. На
п*з®оо вр.мг число егѵ слушателей было огромно, и чеіняъ два года
республика почтила егс правомъ гражданства. Во скоро выяснились
дурныя стороны его характера: число его враговъ ежедневно росло,
число почитателей уменьшалось, а всякій знакъ неуваженія къ собѣ,
Филельфо ч си ни мать за кронную :а<іную обаду. Сьоях і. сспепнп-
ковъ, не стѣсняясь, ругалъ онъ устно и письменно; съ самимъ Козь-
кою Медичисомъ бранился, какъ равный съ равнымъ. Въ 1435 году
онъ покинулъ Флоренцію, и перешелъ на службу къ Висконти Ми-
ланскому. Несмотря на то, что его неуживчивость, раздражительность
и необыкновенно высокое мнѣніе о своихъ заслугахъ были извѣстны
всѣмъ и каждому, знаніе греческаго языка и греческой философіи
доставляли ему почетный пріемъ и подарки въ Неаполѣ и Римѣ,
когда онъ удостаивалъ эти города своимъ присутствіемъ. Не задолго
до смерти, онъ снова получилъ приглашеніе изъ Флоренціи, куда
звалъ его Лоренцо Великолѣпный. Филельфо умеръ въ 1481 году.

Онъ оставилъ до 60 сочиненій во всѣхъ родахъ, въ томъ числѣ
37 печатныхъ, между которыми, впрочемъ, масса ругательныхъ ста-
тей на его противниковъ, могущихъ доставить автору безсмертіе развѣ
извѣстнаго рода. Филельфо не презиралъ итальянской поэзіи: еще во
Флоренціи комментировалъ онъ Данта; кромѣ того, отъ него дошелъ
до насъ его комментарій на Петрарку; его итальянскій стиль ниже
посредственности.

Классиковъ Филельфо объясняетъ, напримѣръ, въ такомъ родѣ:
Виргилій въ Энеидѣ, по его мнѣнію, имѣлъ въ виду изобразить отно-
шеніе жизни созерцательной къ жизни дѣятельной и выразитъ свое
понятіе о высшемъ благѣ. Гомеръ, по его словамъ, въ Ахиллесѣ же-
лалъ идеализировать добродѣтель воинскую, а въ Одиссеѣ—граждан-
скую доблесть: Виргилій же въ Энеѣ- ту и другую.

Болѣе отрадное впечатлѣніе производитъ характеръ третьяго гу-
маниста, который, къ тому же, гораздо вліятельнѣе въ исторіи воз-
рожденія, такъ какъ ему удалось выиѳети новую науку далеко за
предѣлы отечества.

Эней Сильвій Пикколомини родился близъ Сіены, въ 1406
году; онъ происходилъ изъ благородной, но обѣднѣвшей фамиліи; рано,
отъ нужды, онъ долженъ былъ вступить въ частную службу, много лѣтъ
состоялъ онъ секретаремъ при разныхъ высоко составленныхъ особахъ,
много путешествовалъ, доѣзжалъ даже до Шотландіи; говорятъ, не
было ни моря, ни цѣпи, горъ, которыхъ бы онъ не проѣзжалъ по
нѣскольку разъ. Изъ ряда другихъ секретарей онъ выдвигается сво-
имъ ораторскимъ талантомъ и изящною латынью. Во время Базель-
скаго собора, онъ былъ еще въ небольшихъ чинахъ, но имѣть слу-
чай сойтись съ высокопоставленными вн іетраицамм: такъ, опъ сдру-
жился съ имперскихъ чиновникомъ Гаспаромъ Шлихомъ, любовная
исторія котораго дала сюжетъ для Эяѳевой латинской повѣсти: «Эврі-
аль и Лукреція».

Къ этому роду прозы Эней чувствовалъ особенное влеченіе: въ
одной изъ своихъ эпистолъ онъ изложилъ исторію своей собственной
любви, отнюдь яе платонической. Ко двору императора Фридриха
онъ попалъ сперва какъ секретарь антк-пацы, но потомъ перешелъ
на службу къ самому императору. Въ Вѣнѣ удалось ему собрать кру-
жокъ молодыхъ людей, благорасположенныхъ къ новой наукѣ. Впо-
слѣдствіи папа привялъ его къ себѣ на службу въ качествѣ секре-
таря куріи; позднѣе онъ сдѣлался епископомъ, потомъ кардиналомъ,
а въ 1458 г. папою, подъ именемъ Пія II. Занявъ папскій престолъ,
онъ естественно измѣнилъ свои убѣжденія, и въ одной изъ свонхъ
бумъ подвергъ осужденію даже собственныя свои произведенія. Онъ
ммо помогалъ ученымъ, такъ какъ былъ занятъ исключительно по-
литикой.

Кромѣ вышеназванной.повѣсти и писемъ, изъ его сочиненій поль-
зуются наибольшею извѣстностью его историческіе труды, въ кото-
рыхъ онъ старается обобщать и осмысливать излагаемые факты.

Лаврентій Валла, знаменитый противникъ свѣтской власти
папъ, родился въ Римѣ, въ началѣ XV столѣтія, учился у лучшихъ
учителей. Уже 24 лѣтъ отъ роду онъ считаетъ себя въ правѣ занять
мѣсто секретаря куріи; не добившись его, онъ начинаетъ бранить
своихъ дѣйствительныхъ и воображаемый ь враговъ; къ числу ихъ
отаоситъ онъ также всѣхъ тѣхъ гуманистовъ, которыхъ слишкомъ
іррвозносили ихъ поклонники. Съ 30-хъ годовъ онъ профессорствуетъ
въ Павіи; понравившись и тамъ со всѣми выдающимися дѣятелями,
онъ переселяется въ Миланъ, а оттуда снова въ Римъ, гдѣ его пред-
ставили папѣ и наградили двумя приходами.

Его книжка «О дарѣ Константина». доказывающая (впрочемъ,
не фактически) лживость сказанія, будто начало свѣтской власти папъ
положено равноапостельнымь императоромъ, сдѣлала невозможнымъ
егс дальнѣйшее пребываніе въ вѣчномъ городѣ, онъ уѣхалъ въ Неа-
поль къ королю Альфонсу, который его сдѣлалъ своимъ секретаремъ.
Гамъ же, въ Неаполѣ, Валла открылъ публичную школу, гдѣ между
прочимъ пользовался его уроками знаменитый впослѣдствіи Помдоній
Еето.

Въ Неаполѣ Валла нѣсколько разъ насмѣхался надъ невѣже-
ствомъ одного изъ самыхъ популярныхъ проповѣдниковъ. 5 слыхавъ
объ этомъ, проповѣдникъ отомстилъ ему, не называя его впрочемъ
по имени, въ одной изъ своихъ проповѣдей Валла началъ съ нимъ
литературную войну, въ которой зашелъ слишкомъ далеко. Его
вызвдли въ духовный судъ и по обычаю времени потребова-
ли, чтобы отъ отказался отъ своихъ заблужденій; во Валла съ по-
хвальною настойчивостью требовалъ, чтобы ему прежде указали ихъ,
и ловко отдѣлался отъ обвиненія въ ереси. Когда его упрекали, что
онъ отвергаетъ десять предикаментевъ Аристотеля, онъ отвѣчалъ, что
въ допросахъ научныхъ считаетч себя въ правѣ мыслить по своему,

всаоіоАя исторія лвтвѵаттры. — т. ці.	17
и десять иредикамѳнтовъ не есть десять заповѣдей. Съ помощію
своею покровителя, Альфонса, онъ освободился отъ всякихъ послѣд-
ствій духовнаго суда и даже получилъ порученіе отъ Николая V’
перевести на латинскій языкъ Оукидида.

Едва ли кто больше сіандализировалъ ученый міръ своей поле-
микой. чѣмъ Валла, ругавшійся со многими изъ гуманистовъ, въ
особенности съ Подало.

Валла обладалъ чрезвычайно смѣлымъ умомъ, стремящимся низ-
вергнуть все общепринятое; одинъ изъ его трактатовъ <о свободной
волѣ» (Валла признаетъ зе безусловно и называетъ безумцемъ Секста
Тарквинія за его извѣстный запросъ Аполлону) чрезвычайно высоко
ставитъ Лейбницъ; въ другихъ случаяхъ эта страсть къ разрушенію
доходитъ до смѣшнаго: Валла доказываетъ въ одномъ мѣстѣ, что
стихій не четыре, а только три, чувствъ не пять, а только три и т. д.

Обширною извѣстностью пользовался его трудъ: «Объ изящной
латыни» (Еіерапйае), въ котсромъ онъ указываетъ, выбирая изъ
классиковъ, точныя выраженія, чтобы тѣмъ очистить слишкомъ пе-
стрый языкъ современныхъ ему латинистовъ.

Его ученикъ, Юлій Помпопій Лото, незаконный сынъ богатой
неаполитанской фамиліи, родился въ 1428 г. Онъ отличается отъ многихъ
другихъ гуманистовъ тѣмъ, что для него латинскіе н греческіе клас-
сики представляются только одной стороной боготворимаго ими древ-
няго міра: онъ столько же интересуется и другими сферами античной
жизни. Поселившись въ Римѣ, онъ собралъ обширную библіотеку,
которую держалъ открытою для своихъ друзей. Мечтая о полномъ
возстановленіи античнаго міра, онъ осповалъ въ Римѣ академію, члены
которой принимали древнія имепа и, говорятъ, приносили жертвы
античнымъ богамъ. Это невинное въ сущности общество показалось
подозрительнымъ Павлу П; Помпоній былъ арестованъ и посаженъ
въ тюрьму, но послѣ слѣдствія выпущенъ на свободу. Онъ жилъ
чрезвычайно скромно и бѣдно; умеръ въ 1439 году.

Переходимъ къ національной итальянской литературѣ XV вѣка.
Отъ гуманистовъ ей грозила двойная опасность: тѣ, которые игнори-
ровали ея существованіе, отрицательно способствовали ея огрубѣнію;
тѣ, которые видѣли въ ней удобное орудіе для распространенія своихъ
идей, старались латинизировать родной языкъ, и вносили въ литера-
туру вычурныя формы, массу классической миѳологіи и чуждыя со-
временности идеи. Подъ вліяніемъ гуманизма итальянская литература
приняла нѣсколько странныя формы, произвела длинный рядъ мертво-
рожденныхъ поэмъ, трагедій и проч., но не погибла, благодаря талант-
ливости пробужденнаго къ новой жизни парода, а напротивъ достигла
высшей точка развитія, которая была возможна вь періодъ борьбы
Д3Ухъ міровоззрѣній. Въ поэзіи этого времени рѣзко различаются два
направленія: народное и академическое, обязанное своимъ су ше-
ствованіемъ гуманистамъ. Пока эти два направленія остаются во всей
чистотѣ своей, ни одно изъ нихъ не можетъ произвести на свѣтъ
что-либо цѣльное и вліятельное. Но счастье Италіи въ томъ, что въ
эго время, благодаря развитію благосостоянія массы и демокра-
тизму, правящіе классы и народъ стояли слишкомъ близко другъ къ
другу, особенно во Флоренціи, центрѣ тогдашней умственной жизни,
и поэтому съ одной стороны народъ не могъ долго оставаться при
свс-ихъ бродячихъ пѣвцахъ, перекладывавшихъ въ плохіе вирши
французскіе романы о Карлѣ Великомъ, и своихъ сатирическихъ
пѣсенкахъ, и потребовалъ участія въ умственномъ пирѣ классицизма,
съ другой стороны, лучшіе представители интеллигенціи не могли до-
вольствоваться своими латинскими діалогами, и пожелали направлять
болѣе широкій потокъ національной поэзіи.

Уже па трехъ братьяхъ Пульчи видиѵ это стремленіе слить два
потока; старшій изъ нихъ, Бернардо, оставался гуманистомъ по на-
правленію своихъ произведеній, хотя писалъ по-итальянски. Лука и
Луиджи Пульчи люди образованные, члены Медичисова кружка, пи-
сали въ иарод помъ духѣ

Лука, менѣе талантливый (родился въ 1431 году), взялся за обра-
ботку одного изъ эпизодовъ Карловингскаго цикла, который съ конца
XIV вѣка былъ чрезвычайно популяренъ въ Италіи, а въ это время
уже получилъ па ея почвѣ циклическую литературную переработку въ
знаменитой книгѣ Неаіі <1і Егапсіа; его поэма СігіДо Саіѵапео не
пріобрѣла большой извѣстности. Его братъ, Луиджи (род. въ 1432 г.),
бывшій въ очень близкихъ отношеніяхъ съ Козьмою Медичисомъ,
исполнявшій его дипломатическія и другія порученія, въ своей поэмѣ:
Великанъ Мортантъ (II Могдапіе Маддіоге) является настоящимъ
основателемъ ново-итальянскаго эпоса.

Поэма Пульчи состоитъ изъ 28-ми пѣсенъ, написанныхъ октавами;
тема взята изъ цикла Карла Великаго.

Роландъ поссорился со своимъ государемъ и дядею и, покинувъ
товарищей, отправился странствовать. Случай* завелъ ею въ одно
аббатство, монахи котораго терпѣли много зла отъ поселившихся близь
ихъ монастыря трехъ великановъ-язычниковъ; Роландъ взялся спра-
виться съ ними; двоихъ онъ убилъ, а третьяго, Моргапта, обратилъ
въ христіанство. Моргаетъ почувствовалъ необыкновенную привязан-
ность къ своему побѣдителю и, вооружившись языкомъ отъ разбитаго
колокола—другое оружіе было ему не по рукѣ,—не отставалъ отъ него
ни иа шагъ до самой своей смерти. Подвиги Роланда съ его до ко-
мизма сильнымъ и огромнымъ помощникомъ не составляютъ впрочемъ
главнаго сюжета: поэтъ столько же занимаетъ воображеніе читателя
пестрыми приключеніями Ринальда, Оливье, Додопа. которыхъ Карлъ
посылаетъ за Роландомъ, Меридіаны, сарацинской княжны, которая
изъ любви къ Оливье измѣняетъ вѣрѣ стцовъ своихъ и проч.

Связующею нитью являются отношенія императора Карла, кото-
рый представляется слабымъ и глуповатымъ старикомъ, къ мошен-
нику І'анелону (Папо <1і Маланга); поэма кончается измѣною Ганѳ-
лояа, Ровсевальскимъ побоищемъ и казнью измѣнника.

Пульчи также мало имѣлъ въ виду написать пародію па рыцар-
скія поэмы, какъ мало Жуковскій въ Царѣ Берендеѣ или Пушкинъ въ
сказкѣ о царѣ-Салт&нѣ стремились пародировать народныя русскія
сказки. Онъ желалъ воспользоваться популярной темою, чтобы обра-
ботать ее со свободою образованнаго художника. Хотя большею из-
вѣстностью пользуются шутливые эпизоды, гдѣ дѣйствуетъ Моргантъ
или чудовищный Маргутъ,—тоже великанъ, присоединившійся къ этой
компаніи,—изображеніе комическаго вовсе не составляло главной задачи
автора: несравненно большее мѣсто даетъ онъ, правду сказать, до-
вольно утомительному описанію приключеній паладиновъ Карла Вели-
каго, тѣмъ болѣе утомительному, что ни авторъ, ни его читатели не-
' вѣрятъ въ возможность изображаемыхъ чудесъ. Пародированіе молит-
венныхъ обращеній къ слушателямъ есть литературный пріемъ, не
опредѣляющій характера всего произведенія, хотя и указывающій на
стремленіе Пульчи, между прочимъ, удовлетворить страсти флорен-
тійцевъ къ насмѣшкѣ. Отдѣльнымъ эпизодамъ нельзя отказать ни въ
въ глубинѣ мысли, ни въ рельефности выраженія ея. Укажемъ на
смерть Моргута, представителя животной натуры человѣка, который
задохпулся отъ собственнаго смѣха, вида, какъ обезьяна играетъ его
сапогомъ, на трагикомическую смерть вѣрнаго Морганта, гибнущаго отъ
укушенія ничтожнаго рака, па гибель Ганелонова сына, который не
участвовалъ въ измѣнѣ отца и храбро бился въ Ронсевальской долинѣ;
но сарацины, видѣвшіе на немъ платье, подарокъ Марсиля, не отвѣчаютъ
на его удары, вслѣдствіе чего и Роландъ считаетъ его измѣнникомъ;
бѣдный юноша, узнавъ, въ чемъ дѣло, срываетъ роковое платье, снова
устремляется въ битв}$ безпрестанно повторяя слова, «вѣдь я же не
измѣнникъ!» какъ бы со слезами въ голосѣ, и съ этими словами гибнетъ
подъ ударами сараципъ.

Пульчи считаетъ себя зъ правѣ пользоваться своимъ классиче-
скимъ образованіемъ, гдѣ ему только вздумается. «О іещие циаіеіцие
ЪеаіЬ восклицаетъ Роландъ, видя мертвыми своихъ товарищей. Его
предсмертная рѣчь построена довольно искусно по всѣмъ правиламъ
классической риторики.

Подобно всѣмъ искусственнымъ поэтамъ, берущимся за обработку
ф&птастачески обставленныхъ сказаній, Пульчи усиливаетъ элементъ
чудеснаго, доводя его мѣстами до абсурда: ангелъ, спускающійся къ
Роланду въ моментъ его смерти, обѣщаетъ ему не только рай, по и
вѣрность Альды; Карлъ, возвратившійся въ Ропсевальскую долину,
требуетъ, чтобы умершій Роландъ съ улыбкою подалъ ему свой*мечъ.
что тотъ и исполняетъ, и ирсч. Пульчи имѣлъ большее вліяніе на
итальянскую литературу послѣдующей эпохи, чѣмъ это думали прежде:
шутливое отношеніе автора «Неистоваго Роланда» къ чудесамъ тради-
ціоннаго эпоса и самая манера переходить отъ одного эпизода къ
другому, есть явное подражаніе Великану Морганту.

Изъ другихъ флорентійскихъ поэтовъ, получившихъ гуманисти-
ческое образованіе, назовемъ Альберти, Лоренцо Медичи и Анджело
Полиціано.

Леонъ-Баттиста Альберти род. сколо 1400 г.; онъ происходилъ
изъ благородной флорентійской фамиліи и въ дѣтствѣ предавался,
главнымъ образомъ, рыцарскимъ упражненіямъ, не за то въ юности
исключительно отдался наукѣ; въ Болоньѣ снъ занимался юриспру-
денціей), а въ видѣ отдыха писалъ латинскіе стихи и, между прочимъ,
сочинилъ комедію. «РЬіЫохеісе», аллегорически—моральный фарсъ, на-
писанный въ подражаніе Аристофану; онъ былъ не только отличный
знатокъ латинскаго языка, но и серьезнѣе, нежели большинство ого
современниковъ, занимался греческой поэзіею; его комедію многіе
считали вновь найденнымъ антикомъ. Когда отъ усиленныхъ занятій
онъ заболѣлъ и почти потерялъ намять, онъ не оставилъ пауки, а
только измѣнилъ спеціальность: сталъ заниматься математикою и
физикою.

Альберти, сынъ политическаго изгнанника, получилъ возможность
вернуться во Флоренцію, но не могъ воротить конфискованныхъ имѣ-
ній п безъ помощи Медичисовъ не имѣлъ бы средствъ къ существо-
ванію, тѣмъ менѣе къ путешествію ко разнымъ городамъ Италіи;
онъ умеръ въ 1472 г.

Альберти одинъ изъ энциклопедическихъ умовъ, которыми такъ
богата исторія искусства въ эпоху возрожденія: опъ изобрѣталъ ма-
шины. занимался практически архитектурою, и оставилъ много-
численныя сочиненія во всѣхъ извѣстныхъ тогда’ родахъ и видахъ
прозы и поэзіи. По-латыни писалъ онъ элегіи, эклоги и трактаты,
между прочимъ, трактатъ «О строительномъ искусствѣ», въ которомъ
онъ популяризируетъ идеи Витрувія.

Онъ защищаетъ права тсскантскаго діалекта, и пишетъ по-италь-
янски сонеты, пѣсни, новеллы и разсужденія ва самыя разнообразныя
темы «объ управленіи» «о семействѣ» (въ формѣ діалога) и пр.

Его трактатъ о живописи, въ которомъ для него’ идеаломъ слу-
житъ извѣстная картина Аішеллеса: Клевета і, имѣлъ чрезвычайно
важное значеніе въ исторіи этого искусства.

Лоренцо Медичи, прозванный Великолѣпнымъ (II Ма^пійсо), одинъ
изъ самыхъ характерныхъ представителей ранняго итальянскаго воз-
рожденія; онъ род. въ 1449 г. въ то время, кавъ его дѣдъ Козьма
управлялъ Флоренціей), оставаясь по наружности частнымъ человѣ
комъ, богатѣйшимъ банкиромъ богатаго города. Само собою разумѣется,
что Лоренцо получилъ лучшее воспитаніе, какое только можно было
въ то время получить въ мірѣ: уже одни личныя сношенія съ зна-
менитостями науки и искусства, посѣщавшими домъ его дѣда, осмотръ
покупаемыхъ антиковъ и засѣданія Платоновой академіи могли его
сдѣлать образованнѣйшимъ человѣкомъ того времени/ Но уже съ
17-лѣтяяго возраста Лоренцо долженъ покидать книги и назидатель-
ное общество для государственныхъ дѣлъ; а когда въ 1478 г.
заговоръ Пацпи, въ которомъ погибли .его -ближайшіе родственники,
на много лѣтъ закрѣпилъ за Медичисами Флоренцію, онъ до самой
смерти своей (1492 г.) оставался ея единовластителемъ, уже не
считая нужнымъ прибѣгать къ политическому лицемѣрію.

Въ ранней юности Лоренцо весь отдавался философіи и былъ
однимъ изъ самыхъ дѣятельныхъ членовъ вышеупомянутой Плато-
новой академіи; поэтому нѣтъ ничего удивительнаго, что бъ его
позднѣйшихъ произведеніяхъ тонъ академической поэзіи является
господствующимъ; онъ любитъ аллегорію, вноситъ въ итальянскіе
стихи все богатство классической миѳологіи, и старается привить
искусственную идиллію. Опъ не былъ поэтомъ по призванію, и сти-
хотворство служило ему только отдыхомъ; но по своему огромному
вліянію на современниковъ, онъ сдѣлалъ для итальянской поэзіи
больше, нежели могли бы сдѣлать десятки поэтовъ: словами и при-
мѣромъ онъ въ глазахъ покровительствуемыхъ имъ гуманистовъ
поднималъ родной языкъ и уваженіе къ корифеямъ 14-го столѣтія,
въ особенности къ Данту и Петраркѣ. Но и въ поэтическомъ талантѣ
откачать ему нельзя, онъ любилъ природу и деревенскую жизнь, и
прекрасно воспроизводилъ ихъ. Какъ умный человѣкъ, онъ въ искус-
ственную форму сонета вливалъ задушевное, живое содержаніе, а
егс канеоны и карнавальный мѣски, которыя опъ сочинялъ длиху-
дожественно-устроиваемыхъ имъ народныхъ праздниковъ—онъ зналъ,
что флорентійцамъ можетъ владѣть только тотъ, кто съу мѣстъ ихъ
позабавятъ—высоко талантливое выраженіе господствовавшаго тогда
взгляда на жизнь:

Сій ѵисі евве” Ііеіо, 8іа:
Иі сіотап пои сі ё сегіеяза!

• (^пані’е Ъеііа діоѵіпехга,
СЬе 8І Гадое іШаѵіа!
Воппе е (гіоѵапсігі атпапіі,	*

Ѵіѵа Вассо е ѵіѵа Атоге!

Сіаьспп зиопі, е Ьаііі е сапіі!

Апіа <1і боісехха іі соте!

Т. е.

Кто хочетъ веселиться, пусть веселится:

У насъ нѣтъ увѣренлостп въ завтрашнемъ днѣ;

Какъ прекрасна юность,
По вѣдь она убѣгаетъ грочь.
Влюбленные дамы и юпошн!
Да здравствуетъ Вакхъ, да здравствуетъ Амуръ!
Пусть всякій играетъ, пляшетъ и поетъ;

Пусть сердце пылаегь наслажденіемъ.

Эти и имъ подобныя масляничныя пѣсни всецѣло выражали
настроеніе эпохи, когда радости жизни приняли такой изящный
обликъ, что самые серьезные люди, которые 200—300 лѣтъ назадъ
бичевали бы себя въ монашескихъ кельяхъ, теперь готовы были при-
соединиться къ веселому карнавальному хору, предводимому вели-
кимъ ученымъ и государственнымъ мужемъ.

Лоренцо настолько заботился объ удовольствіяхъ народа, что не
считать униженіемъ для своего воспитаннаго на классическихъ образ-
цахъ поэтическаго таланта, сочинять тексты для мистерій (напр. о
св. Іоаннѣ, и Павлѣ).

Если Альберти и Лоренцо Медичи являются только въ части
своихъ произведеній поэтами академическими, Анджело Полиціано
представляетъ собою чистый типъ тѣхъ литературныхъ дѣятелей, ко
торые прибѣгли къ національному Языку и поэзіи только тогда,
когда увидали, что нѣтъ возможности латинизировати общество, удов-
летворити его духовнымъ интересамъ посредствомъ одной ново-латин-
ской поэзіи; не имѣя возможности презрѣти языкъ, они воспользова-
лись имъ, какъ орудіемъ для воспроизведеній чуждыхъ идей и формъ,
и выказали за то полное презрѣніе къ окружающей ихъ жизни, къ
традиціямъ и сюжетамъ родной литературы.

Анджело Полиціапо (полное его имя было: Апдеіо АтЪго§іпі йа
топгс Риісіапо) былъ сынъ доктора правъ; род. въ 1454 г. 10-ти
лѣтъ онъ пріѣхалъ во Флоренцію учиться; 15-ти лѣтъ слушалъ лекціи
въ высшей флорентійской школѣ, и вошелъ въ личныя сношенія
съ лучшими профессорами и литераторами, онъ изучалъ не только
Платона, но и Гомера, а въ знаніи латинской поэзіи мало имѣлъ
себѣ равныхъ. Въ 1472 г. онъ посвятилъ Лоренцо двѣ пѣснп своей
поэмы; тотъ поселилъ его въ своемъ дворцѣ, и впослѣдствіи пору-
чилъ ему воспитаніе своихъ сыновой. Съ 1479 г. Анджело самъ былъ
профессоромъ, въ 1486 г. получилъ богатый каноникатъ. Послѣ смерти
264

полиція но.

Лоренцо ему покровительствовалъ сынъ послѣдняго, Петръ, но Анджело
не долго пользовался его милостями, такъ какъ умеръ въ 1494 г.
40 лѣтъ отъ роду.

Полиціано пользовался такою славою, что многіе пріѣзжали во
Флоренцію исключительно затѣмъ, чтобы послушать его; за работы
по критикѣ текстовъ онъ прозванъ Геркулесомъ; не ограничивая
своихъ занятій спеціальностями, онъ пытается составить полную си-
стему всѣхъ наукъ.

По личному характеру, Полиціано отнюдь не можетъ служить
украшеніемъ кружка флорентійскихъ гуманистовъ: отлично обстав-
ленный въ матеріальномъ отношеніи, онъ выманиваетъ подарки
посредствомъ посвященія своихъ переводовъ; онъ завистливъ, высоко-
мѣренъ и бранчливъ не меньше Филельфс; несмотря на свое безо-
бразіе, онъ былъ, говорятъ, до крайности влюбчивъ *).

По-латыни Полиціано описалъ заговоръ Пацци, котораго былъ
свидѣтелемъ, написалъ рядъ философскихъ трактатовъ, извѣстныхъ
подъ названіемъ Сепіипае, написалъ много писемъ, стиховъ, между
дрочимъ, переводилъ на латинскій языкъ Гомера.

Греческимъ языкомъ владѣлъ онъ настолько, что писалъ на
немъ эпиграммы.

По-итальянски сочинялъ онъ гіше, зіапге, падалъ поэму, гдѣ
намѣревался воспѣть турниръ, устроенный Юліаномъ Медичи, но
наибольшую славу пріобрѣлъ, какъ авторъ пасторальной драмы ОгГео,
которую написалъ въ Мантуѣ, говорятъ въ два дня, по просьбѣ
кардипала Гонзаго. Огіѵо—первое «правильное» театральное представ-
леніе на итальянскомъ языкѣ, иначе сказать, первая псевдо-клзсси-
чэская драма, не соблюдающая, впрочемъ, закона единства мѣста.
Вотъ ея содержаніе:

Первый актъ (Ракіогоіе). Пастухъ Мопсъ, отыскивая забдулившагося телеика,
встрѣчается со своимъ другемъ Аристеемъ и пастухомъ Тнрси; Тирси идетъ за
теленкомъ, а Аристей разсказываетъ другу, какъ сильно влюбился омъ въ одну
красавицу нимфу. Напрасно Мопсъ убѣждаетъ его не предаваться въ такой
степени своему увлеченію; Аристей изливаетъ своя чувства въ пѣснѣ, которой
Мопсъ аккомпанируетъ по ею просьбѣ. Приходитъ Тирси и объявляетъ, что те-
ленокъ найденъ и отправленъ въ стадо; при атомъ Тирси, на вопросъ Арисгея,
отчего онъ такъ замедлилъ, описываетъ необыкновенную красавицу, на которую
онъ залюбовался; въ этомъ описаніи Аристей узнаетъ свою нимфу и устремігетѵм
за ней въ погоню.

2-й актъ (Ыіпіаіе). Аристей преслѣдуетъ нимфу, которая оказывается Эврп-

♦) Ѵеппе іпсоіраіс іпэИге <1і гоавсоіш: атегі (Сотсіат; Роііяіапо). Говорятъ, «го
онъ и умерь въ припадкѣ бѣшеной любви къ какому то иальтику. Разсказываютъ «то
когда его спросили, читалъ ли оиъ св. Писаніе, оиъ отвѣтилъ, чго „это случилось съ
нкмъ одинъ разъ, ио онъ никогда не употреблялъ свое-о времени хуже" (Согпіаш'.
диою, женою Орфея; Эвридика скрывается отъ него въ лѣсъ; является дріада и
разсказываетъ, что Эвридику укусила змѣя, и красавица умерла на мѣстѣ; дріады
хоромъ оплакиваютъ ея смерть.

Подходитъ Орфей; одна изъ дріадъ вызывается сообщить ему ужасную
новость.

3-й актъ (Егоісо). Орфей, выходя на сцену, поетъ начало своей латинской
поэмы о подвигахъ Геркулеса; дріада говоритъ ему о смерти Эвридики; Орфей
уходить, не отвѣчая ни слова; надѣясь на силу своего генія и не опасаясь смерти,
такъ какъ жизнь безъ Эврндики, для него не жизнь,—онъ идетъ въ адъ.

4-й актъ (Неіртогааніісо). Орфей у Плутона; музыкой снъ укротилъ чудовища,
 адскія двери передъ нимъ отворились. Плутонъ пораженъ удивленіемъ. Прозер-
нва ходатайствуетъ предъ мужемъ за пѣвца и Плутонъ дозволяетъ ему взять
Эвридику назадъ на землю, только до окончательнаго выхода изъ ада онъ не дол-
женъ видѣть ее, не долженъ оборачиваться. Орфей идетъ къ адскимъ воротамъ,
воспѣвая полаты пн свою побѣду и радость; онъ обернулся, чтобы посмотрѣть,
идетъ ли за нимъ Эвридика.

Эвридика исчезаетъ; Орфей хочетъ воротиться, но Ктезифона загораживаетъ
ему путь.

5-й актъ (Вассапаіѳ). Орфей оплакиваетъ свою участь, проклинаетъ любовь
п женщинъ. Ѳрайіянкн, собравшіяся на праздникъ Бахуса, выражаютъ свой
гнѣвъ на его пѣсню, оскорбляющую боговъ, и въ ярости разрываютъ его на части;
окѣ заключаютъ пьесу диоирамбомъ.

«Орфей», представленный тамъ же, въ Мантуѣ, поразилъ совре-
менниковъ чистотою классическаго стиля и необыкновенною правиль-
ностью и легкостью языка.

СЬі ѵиоі еззег Ііеіо, зіа
Бі (іогаап поп сі ё сегіегха!
фиапГе Ьеііа кіоѵіпегга
СЬе зі Гикве ѣиіѣаѵіа!

Въ этихъ стихахъ, сквозь беззаботную веселость и наслажденіе
минутою, звучитъ и грустная нота, какъ бы отраженіе мрачнаго сред-
невѣковаго міросозерцанія. Человѣчество не могло сразу порвать съ
тысячелѣтнимъ прошлымъ, и религіозный экстазъ, презирающій ра-
дости жизни, долженъ былъ и въ эту эпоху находить себѣ выраженіе
въ поэзіи. Религіозная поэзія этого времени, не занимая высокаго
мѣста, имѣла нѣсколькихъ талантливыхъ представителей; между ко-
торыми мы назовемъ Бенивьени (род. въ 1453 г.), автора многихъ
въ то время очень популярныхъ похвалъ (Ьаисіе), которыя отразили
на себѣ возрожденіе большею чистотою и правильностью языка.

Строго аскетическое настроеніе, какъ реакція противъ карнавала
мысли и жизни, нашла себѣ рѣзкое выраженіе въ той же самой Фло-
ренціи въ извѣстной революціи, произведенной монахомъ Сав&нарол-
лою, который до тѣхъ поръ былъ, между прочимъ, однимъ изъ наи-
болѣе выдающихся представителей религіозной лирики; но это было
только минутьоо оживанье, и флорентійцы, скоро опомнившіеся,
выдали своего святого диктатора запятнанному всевозможными зло-
дѣйствами лапѣ Александру VI!. Въ этомъ случаѣ флорентійцы вы-
ражали настроеніе всего итальянскаго парода, который забавлялся
сонетами, новеллами скабрезнаго содержанія и поэмами, сюжеты ко-
торыхъ были заимствованы изъ вышеупомянутаго свода: Кеаіі <!і
Егапсіа, и интересомъ къ поэзіи выражалъ свое неотступное жсля
ніе имѣть національную литературу, соотвѣтствующую высотѣ ум-
ственнаго развитія правящихъ классовъ.

ХѴІ вѣкъ въ Италіи есть вѣкъ поздняго возрожденія, главная
черта котораго въ литературѣ есть замираніе ново-латинской поэзіи
и поднятіе поэзіи національной, въ которой оба потока: академиче-
скій и народный, слились въ одну широкую рѣку.

Переходную ступень между раннимъ и позднимъ возрожденіемъ
составляютъ: Боярдо и Сакназаро, изъ которыхъ одинъ, вполнѣ вла-
дѣя новою наукою, ближе подходитъ къ поэзіи народной, а другой, при
тѣхъ же данныхъ — къ старымъ гуманистамъ и повзіи академиче-
ской.

Матео Марія Боярдо, графъ Скандіано, род. въ 1430 г., въ родо-
вомъ замкѣ; его предки, когда-то независимые феодалы, уже давно
примкнули къ возвышающейся фамиліи графовъ Эсте Феррарскихъ
онъ учился въ феррарскомъ университетѣ, гдѣ получилъ дипломы
доктора юриспруденціи и доктора фіилософіи, рано поступилъ на
службу къ Феррарскому двору, глава котораго, Геркулесъ I, не только
самъ получилъ классическое образованіе, но и испытывалъ свои силы
въ литературныхъ трудахъ. Боярдо былъ одинъ изъ тѣхъ изящныхъ
энциклопедистовъ, которыхъ изобразилъ въ слѣдующемъ поколѣніи
графъ Кастильоне въ своемъ «Придворномъ»: знатокъ древнихъ и
поэтъ, ловкій камергеръ и дѣятельный губернаторъ, Боярдо былъ лю-
бимъ и высшими, и рьяными, и низшими, хотя, по выраженію одного
изъ своихъ біографовъ, всегда и всюду были какъ бы въ перчаткахъ
(зепірге іп $иа*ііі). Несмотря на его дѣловыя занятія, искусство не
было для него забавою н отдыхомъ, а серьезною задачею. Въ юности
онъ писалъ латинскія буколики, но впослѣдствіи занимался исклю-
чительно итальянской поэзіей; по желанію герцога, онъ обработалъ,
въ формѣ комедіи извѣстный діалогъ Лукьяна о Тимопѣ Аѳинскомъ;
надъ своею поэмою. «Влюбленный Роландъ», онъ началъ работать уже
вполнѣ зрѣлымъ человѣкомъ, въ началѣ 80-хъ годовъ; прервалъ свой
трудъ по случаю вторженія французовъ въ Италію, въ 1494 г.; но
ему не суждено было воротиться къ ному, такъ какъ зъ томъ же
году онъ и умеръ.

Вотъ вкратцѣ содержаніе его поэмы.
Ко двору Карла Великаго является красавица Анжелика, принцесса Кагаіі
спя (т. е. Китайская) въ сопровожденіи четырехъ великановъ и брцга своего,
Арпиіи, съ такимъ предложеніемъ: рыцари Карла могутъ пробовать свою силу и
искусство иъ единоборствѣ съ ея братомъ; побѣжденныя долженъ сдѣлаться ея
иссмомъ, а побѣдитель получитъ въ награду ее самоё, между тѣмъ какъ братъ
« вииканы уѣдутъ ио-свояеи. Красота Анжелики возбудила желаніе испробовать
свое счастье вс всѣхъ витязяхъ, какъ въ христіанскихъ, такъ и сарацинскихъ.
Рйіандъ (который въ народныхъ поэмахъ и даже у Пульчи не подверженъ лю-
бовнымъ ^градаціямъ), его двоюродный братъ Ринальдо п сарацинъ Феррагусъ
иобиются въ Анжелику на-сыерть съ перваго взгляда; чтобы рѣшить, кому па-
чкать единоборство, бросаютъ жребій Роландъ въ отчаяніи, что ему выпадаетъ
только 31 номеръ. Аргалія увѣренъ въ побѣдѣ, такъ какъ у него волнебное колье,
'-ди прикосновеніе котораго сбрасываетъ съ кзяя самаго сильнаго рыцаря. Вы-
паяетъ Астолъфъ, одинъ изъ слабѣйшихъ паладиновъ, и задаетъ стремглавъ на
землю; выѣзжаетъ сарацинъ Феррагусъ, неукротимо сильный человѣкъ; онъ также
побѣжденъ, но не хочетъ сдаваться, отбрасываетъ прочь великановъ и въ бѣшек-
<тві гонится за Арг&ліей, который напрасно напоминаетъ ему объ условіяхъ со-
тшаіл. Феррагусъ, настигнувъ Аргалію, послѣ недолгаго бея, убиваетъ его и,
брэсквь по его просьбѣ его трупъ въ рѣку, устремляется въ погоню за Анжели-
«ою. Между тѣмт лнжелнка и Ринальдо въ горахъ Арденскихъ испиваютъ изъ
'Недѣйственнаго источника, и съ этого момента Ринальдо начинаетъ чувствовать
ч Акжелнкѣ полное равнодушіе, даже отвращеніе, а она къ нему—пылкую лю-

Найдя его спящимъ, она осыпаетъ его цвѣтами, а онъ, проснувшись, устрем-
ился отъ нея въ бѣгство. Не догнавъ его, Анжелика засыпаетъ; является Ро-
тондъ ѵ готовится овладѣть ею. но сюда же прибылъ Феррагусъ, и витязи вету-
•чиъ въ бой, пользуясь этимъ, Анжелика скрывается. Феррагуса дѣла отзываютъ
п Испанію, а Роландъ ѣдетъ далѣе за Анжеликою. На пути домой Анжелика
чцадѣваеп. волшебникомъ Малагисомъ, который для полученія свободы долженъ
немочь ей овладѣть Ринальдо. Малагисъ переноситъ Ринальдо на волшебный
«трог; плъ проникаетъ оттуда на другей, гдѣ едва не дѣлается добычею велз-
чь. іклэѣда. Анжелика спасаетъ его отъ смерти, но тѣмъ не пріобрѣтаетъ его
И)бв«, Между тѣмъ Роландъ рыщетъ но всему востоку и совершаетъ цѣлый рядъ
«сдвиговъ, свидѣтельствующихъ о его необыкновенной силѣ и храбрости; но на-
«недь попадаетъ на островъ Фаллеравы. гдѣ вмѣстѣ съ другими рыцарями жи-
ветъ и, бездѣйствіи и чувственныхъ удовольствіяхъ. Въ это время татарскій царь
'магѣваеп. царствомъ Анжелики; она освобождаетъ рыцарей я, между прочимъ,
Рспидд, который въ благодарность воаврящаеть ей царство. Чтобы сласти отъ
Рукъ Роланда своего возлюбленнаго Ринальдо, Алжелика посылаетъ перваго въ
очаровакный садъ, въ описаніи чудесъ котораго поэтъ развертываетъ всю силу
ьсютвоЗ я своей фантазіи. Побѣдивъ всѣхъ чудовищъ, Роландъ сквозь воду
ероеикаеть во дворецъ феи Морганы (богини счастья) и освобождаетъ изъ ея
ыытн всѣхъ рыцарей-

Йти и послѣдующія приключенія переплетаются съ войною сарацэиъ про-
рвъ Карла: въ самомъ началѣ поэмы сарацинъ Градассо врывается во Францію,
втобц, овладѣть конемъ Ринальдо и мечемъ Роланда Дуринланою; въ начал ѣ вто-
рой книги къ этому присоединяется другая псевдо-историческая интрига: сара-
чмсъ Аграмантъ задумалъ походъ во Францію, чтобы отомстить за смерть своего
отца; при веиъ находится и великанъ Родомочтъ. Во Аграманту предсказано, что
«га предпріятіе не будетъ имѣть успѣха, если ощь не присоединитъ къ себѣ Ро-

іРуджісри), который вмѣстѣ съ сестрою свсею воспитывается у волшебника
Атласа; чтобы найти его чудесно скрытый замокъ, нужно доставь отъ Анжелакп
волшебное, кольцо; это кольцо вмѣстѣ съ рогомъ и мечемъ Роланда добываетъ
хитростью, послѣ многихъ приключеній, Брунелло.

Замокъ Атласа найденъ; чтобы вызвать оттуда молодаго героя, подъ стѣна-
ми замка устраиваютъ турниръ; Рожеръ принимаетъ въ немъ участіе, посвященъ
Аграмантомъ въ рыцари и присоединяется къ его войску. Атласъ, принужденный
разстаться со евоимъ питомцемъ, предсказываетъ ему блестящую будущность и
многовѣковую славу его потомкамъ, герцогамъ Феррарскимъ.

Узнавъ о походѣ Аграманта, всѣ паладины спѣшатъ во Францію на помощь
къ своему государю. Сюда пріѣзжаетъ Ринальдо, а за нимъ, конечно, и Анже-
лика, а за нею Роландъ. Анжелика к Ринальдо, вслѣдствіе волшебнаго источ-
ника, опять обмѣнялись чувствами Роландъ вступаетъ со своимъ двоюроднымъ
братомъ въ смертельный бой; Анжелска извѣщаетъ объ этомъ Карла, который
приказываетъ имъ заключить перемиріе.

Между тѣмъ Божеръ встрѣчается съ Брадамантою, сестрою Ринальдо, мо-
гучей воительницею; онъ спасаетъ ее отъ Родомовта, и молодые люди пересказы-
ваютъ другъ другу свои приключенія; во время ихь разговора на нихъ напа-
даютъ сарапины, в Брадажакта получаетъ нѣсколько ранъ; одинъ пустынникъ
излѣчиваетъ ее, но обрѣзываетъ ея чудныя волосы, бывшія единственнымъ при-
знакомъ, по которому въ ней можно было призвать дѣвушку.

Даже изъ этого короткаго изложенія видно, чтоБоярдо далъ сю-
жетъ к характеръ своему знаменитому продолжателю въ готовомъ
уже видѣ; самъ же оиъ заимствовалъ изъ своихъ источниковъ только
самую общую канву; онъ очевидно имѣлъ въ виду поднять ея эсте-
тическое достоинство художественною обработкою и вставкою много-
численныхъ эпизодовъ, и вовсе не думалъ, какъ въ этомъ увѣряли
прежде, воскресить рі>щарство, указать настоящему идеалы въ прош-
ломъ.

Главный недостатокъ у пего и у Аріосто одинъ и тотъ же: па-
ладины Карла и сарацины дѣйствуютъ не свободно; ихъ подвиги обу-
словлены волшебными копьями, любовными источниками и проч.: это
пе живые люди, а маріонетки, которыми двигаютъ изъ-за кулисъ. Но
этотъ недостатокъ не препятствуетъ въ отдѣльныхъ случаяхъ психо-
логическому анализу; укажемъ два примѣра: наФеррагуса. который въ
ярости, умертвивъ Аргалію и бросивъ его тѣло въ воду, долго смо-
тритъ на круги, образовавшіеся на ея поверхности, какъ бы сожа-
лѣя о совершенномъ имъ въ припадкѣ гнѣва, и на добродушно-ко-
мичное удивленіе Аотольфа, который, случайно захвативъ копье Ар-
і-аліи, одерживаетъ совершенно неожиданно побѣду надъ сарацин-
скимъ рыцаремъ, сбившимъ съ коня много лучшихъ его витязей.

Утомительная смѣна боевъ и турнировъ разнообразится описа-
ніемъ чудесъ, которыя, представляясь съ пашей течки зрѣнія чѣмъ-то
въ родѣ балетной смѣны декорацій, въ то время должны были имѣть
большой успѣхъ. Этому успѣху въ значительной степени мѣшали про-
винціализмъ; языка, объясняющіеся тѣмъ, что Боярдо предназначалъ
.-вою поэму, главнымъ образецъ, для чтенія вслухъ, при которомъ нѳ-
ровность слога не такъ замѣтна. Отъ этихъ провинціализмовъ «Влюб-
леннаго Роланда» очистилъ въ 1541 г. Берни, уснастившій его. кромѣ
того, каламбурами и т. п. украшеніями, бывшими во вкусѣ эпохи;
его передѣлка заставила многихъ забыть о подлинникѣ.

Якопо Санназаро (Зассро Каппахаго или Запаххаго) происходилъ
изъ старинной сѣверно-итальянской фамиліи, которая переселилась въ
Неаполь въ концѣ XIV вѣка; онъ родился въ 1458 г., въ то время,
ахъ его семейство было въ бѣдности; онъ воспитанъ матерью въ
деревнѣ; въ дѣтствѣ онъ проявлялъ необыкновенныя способности;
юношей переѣхалъ въ Неаполь, чтобы закончить свое классическое
бразованіе. Тамѣ онъ несчастливо влюбился въ нѣкую Кармозину
Вофачи и сталь воспѣвать свою любовь, также какъ и свое горе по
отводу смерти своей нѣжно-любимой матери, въ изящныхъ итальян-
сихъ стихотвореніяхъ, а потомъ въ пасторальной поэмѣ «Аркадія»,
вторая его сдѣлала литературною знаменитостью первой величины.
Ему покровительствовалъ Фридрихъ, принцъ Неаполитанскій, и при-
близилъ его ко двору. Когда Фридрихъ, сдѣлавшійся потомъ коро-
лемъ, былъ выгнанъ изъ Неаполя, Санназаро послѣдовалъ за нимъ
во Францію, и жертвовалъ для него всѣмъ, чѣмъ могъ, пока была
шкад-нибудь падежда иа поправленіе дѣлъ. Въ 1503 г. опъ возвра-
тился въ Неаполь и поселился въ своемъ небольшомъ имѣніи. На
старости лѣтъ онъ снона влюбился, и снова неудачно; дама его
сердца гордилась его дружбою, но не желала болѣе близкихъ отно-
шеній. 70-ти лѣтъ отъ роду (ум. 1530 г.) Санназаро способенъ былъ
пройти тѣлую милю пѣшкомъ, чтобы побесѣдовать нѣсколько минутъ
съ предметомъ своей страсти. Но въ это время онъ уже давпо не пи-
салъ итальянскихъ стиховъ и былъ знаменитъ, какъ латинскій поэтъ;
онъ сочинялъ: эклоги (въ подражаніе Виргилію), элегіи и эпиграммы, и
особенно прославился своею поэмою въ трехъ книгахъ «О рожденіи
Дѣвы» (Ое рагіп Ѵіг§іпіз), гдѣ излагаетъ факты Рождества Христова
въ гекзаметрахъ и въ стилѣ псевдо-классичзской эпопеи; такимъ обра-
зомъ онъ пытается соединить классицизмъ съ религіознымъ настрое-
ніемъ, въ чемъ, какъ извѣстно, нашелъ себѣ впослѣдствіи многихъ
'юдражателей среди поэтовъ іезуитскаго ордена. Но въ ближайшихъ
поколѣніяхъ онъ извѣстенъ, главнымъ образомъ, какъ творецъ «Арка-
да», которая въ одномъ ХѴІ столѣтіи выдержала до 6С изданій.

«Аркадія» написана прозою п стихами въ перемежку, такимъ обра-
ти., что проза соединяетъ отдѣльныя эклоги и пѣсни, составляетъ
въ которую вплетены онѣ. Въ ней всего 12 сценъ; сюжета,
строги говоря, нѣтъ, такъ какъ на дѣйствіе пээтъ не обращаетъ вни-
1°вія- Поэтъ выводитъ самого себя подъ именемъ Синчеро, несчаст-
270

XVI въкъ.

наго любовника, который покидаетъ Италію, бродить по свѣту и,
наконецъ, углубляется въ лѣса счастливой Аркадіи, гдѣ живутъ не-
винные пастухи, собирающіеся отъ времени до времени, чтобы по -
пѣть, пожаловаться другъ другу на жестокихъ пастушекъ и почтить
праздникомъ сельское божество. Сянчяро находитъ тамъ сочувствую-
щія души, разсказываетъ о своей любви къ Амарантѣ, выслушиваетъ
разсказъ другаго пастуха, устраиваетъ игры при гробѣ сивиллы Мас-
силіи (своей матери) и потомъ увлеченный наядою на дно моря, про-
никаетъ подводною дорогою снова въ Италію.

Эта поэма-романъ нравилась изящною формою, изящными чув-
ствами, искусствомъ, съ какимъ въ ней соединено средневѣковое
поклоненіе женщинѣ съ современной поэту психологіею чувства., а
главное тѣмъ, что она соотвѣтствовала потребности извѣстной части
общества въ такой поэзіи, которая представляла бы не воспроизве-
деніе природы, а усовершенствованіе ея.

Санназаро имѣлъ многихъ и знаменитыхъ въ свое время послѣ-
дователей въ Испаніи и во Франціи, у которыхъ элементъ романа
беретъ окончательный перевѣсъ надъ элементомъ лирическимъ.

И. Ишишки понура XVI віи.

Бембо. — Кастпльоне. — Аріосто. — Маккіаьеии — Гвиччардини. — Торквато
Тассо.

Главныя пособія, кромѣ выгпеуказанных ь курсовъ в изданій авторовъ

Ѵіііагі: Иіссэіо .Масіііаѵеііі еі виоі іешрг. Рііепге тт. I—III 1877—1882.

Мыніі: №. М&сЪіатеІІі. 3-1е АиП. Вегі. 1861

Алвксѣева: Макіавелли, какъ юлиіичгсаій лнсатель. Москва 1880.

Іеор. СессЬі. Тогдпаіо Тавзо, іі репз его е Іе Ьеііс ІеНеге ііаііапе п₽1 вес. XVI.
₽іг. 1877.

Самые-крупные литературные дѣятели ХѴІ-го вѣка, безъ сомнѣ-
нія, Аріосто и Маккіавелля; но главное его направленіе въ такой же,
если не въ большей, степени выражаютъ писатели, имѣвшіе только,
временное и мѣстное значеніе и почти забытые потомствомъ; это
Бембо и Кастильо не,

Пьетро Бембо родился въ 1470 г. въ Венеція. Отецъ его былъ
человѣкъ ученый и настолько интересовавшійся старой итальянской
литературой, что возобновилъ въ Равеннѣ на свой счетъ могилу Данте.
Пьетро учился греческому языку въ Мессинѣ, философіи—въ Падуѣ,
жилъ нѣкоторое время во Флоренціи съ отцомъ, котораго Венеціанская
республика отправила туда въ качествѣ своего представителя; одно
время онъ думалъ удалиться отъ міра и поселиться въ монастырѣ, чтобы
тамъ предаться исключительно наукѣ, но попалъ къ славящемуся
своемъ изяществомъ двору Урбинскому (отъ 1506—1512 г.), тамъ
уыекея свѣтскими удовольствіями и итальянскою поэзіею. По смерти
герцога Гвидобальда и его милой жены. Елизаветы, онъ вмѣстѣ съ
Юліаномъ Медичи, который тоже проживалъ изгнанникомъ при дворѣ
Урбанскомъ, отправился въ Римъ, гдѣ и жиль до 1502 г. въ почетномъ
а выгодномъ званіи папскаго секретаря. Вслѣдствіе слабости здоровья,
«яъ оставилъ Римъ и поѣхалъ отдыхать въ Падую. Въ 1539 г папа
Павелъ Ш сдѣлалъ его, за литературныя заслуги, кардиналомъ, хотя
Бембо во всю жизнь но носилъ священническаго званія. Разсказы*
ваютъ, что Бембо колебался, принимать ли ему на себя обязанности
князя куріи, но, услыхавъ въ церкви текстъ: «Петръ, ко мпѣ гряди»,
прилѣпилъ его къ себѣ и припялъ блестящее предложеніе папы. Изъ
Падуи онъ переѣхалъ «въ Римъ, гдѣ и жилъ до самой смерти, по-
слѣдовавшей въ 1547 г. Бсмбо умѣлъ отлично устраивать свой дѣла:
своему незаконному сыну (отъ какой-то римлянки Марозины) онъ
доставилъ очень хорошее мѣсто при церкви, а дочь выгодно выдалъ
замужъ. Во время перваго пребыванія въ Римѣ, онъ занимался съ
наибольшею охотою латинскою поэзіей, а въ Падуѣ преимущественно
культивировалъ итальянскую прозу *) и писалъ по-латыпл исторію
Венеціи.

Изъ его итальянскихъ произведеній, кромѣ массы любовныхъ
стихотвореній, извѣстны: «Исторія Венеціи» (8іогіа Ѵепси), пере-
веденная имъ по порученію республики съ собственнаго же латин-
скаго оригинала, и «Діалоги Азоланскіе», названные такъ отъ
мѣстечка Азоло, въ копромъ поселилась его родственница, Катерина
Ксрнаро, носившая титулъ Кипрской королевы и съумѣвшая устроить
при себѣ небольшой, но веселый и изящный дворъ. Въ этихъ
діалогахъ Бембо изображаетъ, какъ при Азолапокомъ дворѣ изящные
люди обоего пола разсуждали о любви; въ нихъ средневѣковое ухажи-
ваніе любопытно соединяется съ идеями Платоновой философіи. Какъ
въ прозѣ, такъ и въ стихахъ Бембс стремится къ изяществу (еіе-
^аша); въ итальянскіе стихи онъ вноситъ всѣ украшенія класси-
ческой поэзіи, хотя въ содержаніи ихъ онъ является рабскимъ по-
дражателемъ Петрарки. Бембо по сороку разъ перечитывалъ и переправ-
лялъ свои произведенія, и стихи ею и проза слыли образцовыми въ

*) Къ атому времена отвисится его грамаатачесмаі работа ьЬе ргове“.
отношеніи чистоты и гладкости. Какъ папскій секретарь, снъ со-
вершенствовалъ латинскій стиль дѣловыхъ бумагъ и являлся однимъ
изъ крайнихъ представителей гуманизма, называвшихъ папу—великимъ
жрецомъ, Еога--Юпитеромъ, св. Дѣву—Лауретанской богиней и т. д.

Балтассаръ графъ Кастильоне, по матери родственникъ
Гонзаго, герцога Мантуанскаго, родился въ 1478 г. въ своемъ родовомъ
замкѣ, близъ Мантуи, учился въ Миланѣ и рано попалъ въ милость
къ Людовику Мавру; жилъ потомъ въ Мантуѣ, воевалъ въ войскѣ
Людовика XII; въ Римѣ, куда онъ потомъ переселился, омъ близко
сошелся съ герцогомъ Гвидобалъдо и съ нимъ вмѣстѣ поѣхалъ въ
Урбино, гдѣ въ то время жизнь была пріятнѣе, чѣмъ въ какомъ бы
то ни было углу Италіи;-тамъ постоянно проживала масса музыкан-
товъ и художниковъ, дорожившихъ не столько подарками, сколько
изящной веселостью двора; тамъ господствовала полная свобода обра-
щенія, соединенная со строгою нравственностью; тамъ люди, ни слова
не знавшіе по-гречески, едва читавшіе по-латыни, могли получить
классическое образованіе черезъ посредство театра, небо.іьшаго, но
роскошно обставленнаго, передъ сценою котораго стояли два небольшіе
лііртее чника съ куреніями.

Кастильоне не даромъ ѣлъ хлѣбъ герцога Урбинскаго: онъ воевалъ
подъ его начальствомъ и ѣздилъ отъ него посланникомъ даже въ
Англію; трудно сообразить, когда этотъ дѣятельный и много веселив-
шійся человѣкъ находилъ время читать и писать. Послѣ смерти
Гвидобалъдо, онъ служилъ его наслѣднику, потомъ другимъ князьямъ,
между прочимъ, папѣ Льву X, отъ котораго опъ поѣхалъ посланникомъ
къ императору Карлу, замышлявшему вторженіе въ папскую область.
Карлъ V очень уважалъ Кастильоне, называлъ его однимъ изъ луч-
шихъ кавалеровъ въ свѣтѣ, что ему не помѣшало, конечно, задержать
у себя посланника и предоставить Римъ на разграбленіе своимъ
ландскнехтамъ. Кастильоне умеръ въ томъ же 1529 г., говорятъ, съ
горя отъ неудачи своей миссіи и разграбленія Рима.

Кастильоне въ юности писать латинскіе и итальянскіе стихи, по
его литературная слава основана единственно на его прозаическомъ
произведеніи: «Книга о придворномъ» (ЬіЬго (іеі соііс^іапо). Эта не-
большая книжечка составляетъ квинтъ-эссенцію всего того, что вы-
работало относительно морали и умѣнья жить въ свое и чужое удо-
вольствіе просвѣщенное гуманизмомъ итальянское общество. Кастильоне
разсказываетъ, что при дворѣ Урбинскомъ послѣ ужина всѣ кавалеры
и дамы сходились обыкновенно въ комнатахъ герцогини; тамъ они
занимались музыкою, танцами и умными разговорами, часто для
всего общества кѣмъ либо ставился всѣмъ доступный и интересный
вопросъ, отвѣтъ на который вырабатывали соединенными усиліями.
Такъ однажды былъ поставленъ вопросъ, каковы должны быть ка-
чества идеальнаго придворнаго? Отвѣть давалъ графъ Луиджи Канова,
а другіе спорили съ нимъ и дополняли его. Изъ изложенія этихъ
разговоровъ, безъ сомнѣнія самостоятельно переработанныхъ и до-
полненныхъ авторомъ, и вышла вышеупомянутая книжка, превосходно
изображающая идеалы и нравы эпохи.

Пользуясь мудростью древнихъ, Кастиліонѳ примѣняетъ ее къ
современнымъ ому обстоятельствамъ; онъ возстаетъ противъ стоиковъ
и принципа подавленія страстей; ихъ надо не подавлять, а направлять
въ хорошую сторону, такъ какъ злоупотребленіе ими ровно ничего
не доказываетъ. Отъ того, что существуютъ на свѣтѣ пьяницы, слѣ-
дуетъ ли всѣмъ и каждому запретить употребленіе вина? Люди—по-
рочны по невѣжеству; ихъ надо научить добродѣтели, которая есть
ничто иное, какъ умѣнье выбирать добро изъ золъ.

Трудно перевести однимъ словомъ сопе^іапо, о качествахъ кото-
раго трактуетъ книга Кастиліояе; это понятіе шире, чѣмъ мы привыкли
разумѣть подъ словомъ: придворный и шире, чѣмъ понятіе кава-
леръ, хотя сходится съ тѣн ь и другимъ въ нѣкоторыхъ частяхъ: его
ссгСе#іапо ость человѣкъ, цивилизованный раг ёхеИепсе. Опъ долженъ
не только хорошо знать по-латыня, но и свободно читать по-греческя
«ради множества божественныхъ твореній имѣющихся на этомъ
языкѣ». Онъ долженъ умѣть хорошо писать прозой и стихами на род-
номъ языкѣ; долженъ умѣть играть на нѣсколькихъ инструментахъ,
знать толкъ въ живописи и владѣть кистью. Но онъ не долженъ дѣ-
лать себѣ спеціальности изъ какого-либо одного искусства, а зани-
маться всѣмъ какъ бы между прочимъ, для препровожденія времени.
Лицо у него должно быть спокойно, какъ у испанца; костюмъ —опря-
тенъ е изященъ, но это изящество пе должно переходить въ фран-
товство: черный цвѣтъ для мужчины всего приличнѣе. Всѣми мѣрами
сеъ долженъ избѣгать неприличія, грубости, хотя долженъ умѣть во
время пошутить, не выходя изъ границъ скромности. Лучшею мѣр-
ксю его поведенія должно служить женское общество: всякій его по-
ступокъ долженъ нравиться благовоспитанныхъ дамамъ, которыя та-
кимъ образомъ являются царицами общества.

За то и къ дамѣ Кастиліоне прилагаетъ довольно высокую мѣрку:
привѣтливая любезность и тактъ- ея главныя качества яъ обществѣ:
умъ ея долженъ быть живъ и свободенъ отъ сухости; скромность, пе
переходящая въ излишнюю серьезность и нетерпимость, и доброта
должны выдаваться въ ея характерѣ. Дама также должна знать му-
зыку, живопись, литературу и проч.

Бембо является представителемъ риторической школы, въ ко-
торой писаніе и жизнь могутъ расходиться очень далеко; Кастиліоне
исяояди» ИСТОРІЯ литераітсы.—т. ш.	18
гуманистъ-практикъ. Но между ними то общее, что какъ тотъ, такъ
и другой въ одинаковой степени объединяютъ искусства: какъ тотъ,
такъ и другой интересовались живописью и скульптурою; Кастиліоне
давалъ совѣты великому Рафаэлю, и тотъ, говорятъ, относился къ
нкмті съ большимъ уваженіемъ; Бембо написалъ эпитафію на смерть
того же Рафаэля.* Но какъ тотъ, такъ и другой всѣми мѣрами уда-
ляются отъ всего народнаго, какъ отъ низкаго, и не могутъ захватить
глубоко окружающей ихъ жизни, и изъ прошлаго вывести серьезные
уроки для настоящаго и будущаго; вотъ почему ихъ слава не могла
пережить ихъ столѣтія.

Людовико Аріосто род. въ 1474 г. въ Реджіо, гдѣ его отецъ
былъ комендантомъ; слѣдовательно, онъ воспитывался, такъ сказать,
на глазахъ своего предшественника по эпосу, Маттео Боярдо, который
въ томъ же Реджіо былъ губернаторомъ. О жизни Аріосто мы полу-
чаемъ свѣдѣнія отъ него самого, именно изъ его сатиръ Отецъ его
пользовался милостью Геркулеса I Феррарскаго, и успѣлъ накопить
кое-что; но и семья у него была огромная. Аріосто съ дѣтства по-
чувствовалъ наклонность къ поэзіи: едва выучившись грамотѣ, ояъ
сочиняетъ драму Тизбе, которую представляетъ вмѣстѣ съ четырьмя
младшими братьями. Но отецъ вовсе но намѣренъ былъ поощрять по-
добный вкусъ: «Мой отецъ меня побуждалъ не только шпорами, ио
вертелами и кольями заниматься изученіемъ текстовъ (законовъ) в
глоссъ, и пять лѣтъ заставилъ меня потерять на эти глупости: но послѣ
того, какъ онъ увидалъ безплодность трудовъ моихъ и потерю времени,
онъ не безъ споровъ предоставилъ миѣ свободу» *).

Уже на 16-мъ году Аріосто сочинялъ комедіи въ подражаніе
Плавту, и когда ему отецъ дѣлалъ выговоръ, онъ пользовался гнѣвомъ
отца, чтобы внести эту сцену въ свое произведеніе. Въ 1494 г. двѣ
его комедіи были окончены, а въ 1601 онъ выступаетъ, какъ латин-
скій поэтъ, съ эпиталамой но поводу бракосочетанія Альфонса I съ
Лукреціей Борджіа. По смерти отца Аріосто долженъ былъ заботиться
о пропитаніи семейства и искать службы. Его стихи обратили на него
вниманіе кардинала Ипполита д'Эете, сына Геркулеса и брата герцога
Альфонса, это былъ одинъ изъ типичныхъ представителей эпохи воз
рожденія, человѣкъ, умѣющій жить широка и роскошно, вовсе не счи-
тавшій себя связаЕпымъ своею рясой: онъ приказалъ выколоть глаза

*)	Міо раіге ші сассіб сои вріеіі е І&псіс

Хоп сЪе соп ьргопі & ѵоідег Севіі е сЬіозе
Е’ш’осеирб сіпци’аппі іи цпеііе сіапсіё;
М» роі ске ѵіде рсео ГгаНиове
1А>реіе й іі Сетро іп ?аь цвііагм, <іоро
Моііо сосігавіо іп ИЬегІа ті р«?ве
своему незаконному брату Юлію, такъ какъ любовница кардинала
находила ихъ очень красивыми; какъ всѣ Эсте, онъ былъ очень воин-
ственъ. Аріосто, поступившій въ его свиту въ качествѣ цепіііиошо,
имѣлъ много занятій; онъ, какъ самъ говоритъ въ одной сатирѣ, сдѣ-
лался кавалеромъ изъ поэта и не могъ, сидя на лошади, изучать гре-
ческій или халдейскій. Отъ 1503—1514 г. онъ часто разъѣзжалъ со
дипломатическимъ пврученіямъ кардинала и между прочимъ былъ у
воинственнаго Юлія П, который грозилъ бросить его въ воду; въ
1509 г. участвовалъ въ войнѣ противъ Венеціи и прославился при
взятіи одной венеціанской галеры. Однако именпо въ это время (отъ
1505—1515 г.) онъ работалъ надъ своею знаменитой поэмой. .

Не смотря на то, что служебныя занятія оставляли ему очень мало
досуга, современники еще прежде возлагали на него въ этомъ отношеніи
надежды, да и самъ Аріосто сознавалъ свою силу; Бембо совѣтовалъ
ему приняться за латинскую эпическую поэму, но Аріосто рѣшилъ, что
лучше быть первымъ итальянскимъ; нежели вторымъ латинскимъ эпи-
комъ. Онъ долго колебался въ выборѣ сюжета и яачалъ-было воспѣвать
одного изъ Эсте, Обиццо; но потомъ рѣшился ограничиться болѣе
скромною задачей—продолженіемъ поэмы Боярдо. Молва подготовила
общественное мнѣніе къ благосклонному пріему его Роланда; о немъ
только не зналъ кардиналъ Ипполитъ, котораго Аріосто, можетъ быть,
іотѣлъ удивить пріятною неожиданностью. Какъ извѣстно, сюрпризъ
пе удался: «Откуда вы, мессиръ Людовико, набрали столько чепухи?» *)
спросилъ поэта кардиналъ, ознакомившись съ знаменитымъ эпосомъ.
Аріосто, давно тяготившійся службою при скуповатомъ кардиналѣ,
воспользовался первымъ случаемъ, чтобы оставить его, и въ слѣдую-
щемъ же году отдача, сл сопровождать его пъ Венгрію подъ тѣмъ
предлогомъ, что не вынесетъ тамошняго холоднаго климата. Тогда
онъ перешелъ ко двору герцога Альфонса, при которомъ онъ имѣлъ
больше досуга и рѣже оставлялъ Феррару, пока не сдѣлался намѣст-
никомъ въ Гарфаньяпѣ, гористой, мало цивилизовапной и изобилую
щей разбойниками мѣстности. Въ 1624 г. герцогъ, исполняя его за-
душевное желаніе, вызвалъ его въ Феррару и поручилъ ему постройку
великолѣпнаго дворцоваго театра, а потомъ и управленіе имъ. Для
феррарской сцены Аріосто передѣлалъ свои прежнія комедіи: «Сун-
дукъ» (Ьа саязагіа) и «Подставленные» (ыіррозііі), котсрыя заимство-
ваны изъ римскихъ комиковъ съ прибавкою итальянскихъ фарсовъ,
и сочинилъ вновь три комедіи: «Отдыхъ», «Чародѣй» п «Схоластика»,
всѣ къ стихахъ. Вь 1532 г, Аріосто вновь пересмотрѣлъ свою поэму
(первое изданіе 1516 г. заключало въ себѣ 40 пѣсенъ, новое 1532 г.—

*) Е'оѵя та:, тевяег Ьийоѵісо, кѵеіе »оі гііюѵме ипіе согЬеІІегіе?
46), а въ слѣдующемъ году умеръ, немного не доживъ дс 60-лѣтняго
возраста. Аріосто въ жизни былъ человѣкъ сдержанный и хитрый,
одинъ изъ тѣхъ ловкихъ и разсчетливыхъ итальянцевъ, которые въ
этомъ столѣтія играли роль при многих ъ дворахъ, скрывая подъ мас-
кою добродушія и веселости свои замыслы и порядочную долю эгоизма.
Жизнь Аріосто какъ будто была у всѣхъ на виду, а между тѣмъ ея
важнѣйшіе пункты, какъ папр. ого любовныя дѣла, ускользали отъ
всѣхъ. Латинскіе стихи его не представляютъ ничего оригинальнаго;
въ итальянской его лирикѣ чувствуется недостатокъ задушевности,
но пріятно поражаетъ въ современникѣ Бембо свобода и субъсдти-
визмък особенно проявляющіяся въ сатирахъ. Лучшія мѣста его ко-
медій превосходно изображаютъ настроеніе итальянскаго общества въ
эпоху Соперническихъ войнъ, его моральное или, лучше сказать,
антиморальное настроеніе. Въ его комедіи «Чародѣй» (Ке^гошалСв)
одно изъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ говоритъ: <нс слѣдуетъ быть
такъ щепетильнымъ относительно вреда другому лицу, если только
извѣстное дѣйствіе приноситъ пзлыу тебѣ самому. Мы живемъ оь
такое время, что чѣмъ знатнѣе и важнѣе человѣкъ, тѣмъ настой-
чивѣе добивается онъ собственной выгоды на счетъ другихъ».

Вотъ содержаніе поэмы Аріосто «Неистовый Роландъ»:

„Я пою дамъ, кавалеровъ, оружіе, любовныя иркмененія и смѣлыя пред-
пріятія того времени, когда мавры пришли изъ Африки и нанесли столько вреда
Фракціи „руководимые гнѣвомъ и юношеской яростью своего короля Аграманта,
который хвалился, что отомститъ на Карлѣ императорѣ римскомъ смерть Трояна*
(своего отда, убитаго Роландомъ). Авторъ обѣщаетъ сказать объ Роландѣ много
такого, что не было сказано до сихъ поръ ви въ грозѣ, ни въ стихахъ, именно,
какъ онъ сопелъ съ ума отъ любви, потомъ онъ обращается къ своему милостивцу,
кардиналу Илноіиту д’Эсте, и обѣщаетъ разсказать о доблести н о подвигахъ
„древняго корня* ихъ дома Рожера (Руджіери).

Далѣе авторъ вводить насъ іп тесКач геа: Роландъ, влюбленный въ Анже-
лику, послѣ долгаго странствованія по востоку вернулся вмѣстѣ съ предметомъ
своей любви къ Карлу, который стоялъ съ войскомъ у Пиренеевъ, приготовляясь
къ битвѣ съ Марсилемъ.и Аграмантомъ. Такъ какъ въ Анжелику тутъ же влю-
бился двоюродный брать Роланда, Ринальдъ, и между ними готова была возго-
рѣться кровавая ссора, Карлъ счелъ нужнымъ спрятать отъ нихъ красавицу н
объявить, что опа будетъ наградой тому, кто убьетъ въ предстоящемъ сраженіе
наибольшее количество сарацинъ; а между тѣмъ онъ поручилъ ее герцогу бавар-
скому, Но войско французовъ было разбито, и самъ герцогъ попался въ плѣнъ.
Анжелика воспользовалась замѣшательствомъ и убѣжала въ лѣсъ. Тамъ нажегъ
ее Ринальдъ, отправившійся за поиски своего коня Боярдо; онъ хотѣлъ овладѣть
ею, но ему воспротивился находившійся случайно въ тѣхъ мѣстахъ сарацинъ
Феррагусъ (Фсррау); между ними началась битва, которой воспользовалась Анже-
лика, чтобы убѣжать отъ обоихъ. Замѣтивъ ея исчезновеніе, Ринальдъ и Ферра-
гусъ сѣли па одного коня и пустились вслѣдъ за нею: доѣхавъ до перекрестка,
они раздѣлились. Между тѣмъ Анжелика, утомленная скачкою, прилегла отдох-
нуть на берегу рѣки. Вдругъ она видитъ неизвѣстнаго рыцаря, который, постоадь
нѣкоторое время ьъ задумчивости, начинаетъ оплакивать потерю своей возлюблен-
ной; это Сакрипаягь, король черкесовъ, а его воыюблеяпая — сама Анжелика;
она рѣшается взять его въ спутники. Но въ этотъ моментъ является еще рыцарь,
кжрчй сбрасываетъ Сакрипанта съ коня, убиваетъ послѣдняго и истомъ быстро
скрывается. это героиня Брадамавга (сестра Ринальда), ищущая своего возлюблен-
наго Рожера. Сакрипаитъ съ своей спутницей садится ни коня Анжелики и ѣдетъ
дальше, во ихъ встрѣчаетъ Ринальдъ и начинаетъ бой оъ Сакрипантомъ. Анже-
лика опять скрывается и прибѣгаетъ къ немощи густынника, занимавшагося
чермкнижіемъ, который досылаетъ къ борцамъ дьявола въ человѣческомъ образѣ,
чтобъ увѣдомить ихъ, что ихъ труды напрасны, такъ какъ въ это самое время
Ролаадъ увозитъ Анжелику къ Парижу. Обманутый Ривальдь пускается по той
же дорогѣ, но встрѣчаетъ ІСарла который даетъ ему порученіе въ Англію.

Между тѣмъ Бр&даианта встрѣтила майнцскаго графа Пинабеля. который
разсказалъ ей, сакъ волшебникъ на крылатой лошадь съ помощію чудеснаго щита
побѣдилъ Градасса и Ровера. Ерадаманта спѣшитъ на помощь своему возлюблен-
ному; напрасно извѣщаютъ ее, чтс Карлъ поручилъ ей защиту Марсели; напрасно
узнавшій ее Пинабель (заклятый врагъ дома Кьярамонте) обманомъ сталкиваетъ
ес въ глубокую пещеру: въ этой пещерѣ находится гробъ Мерлина и волшебница
Мелясса, которая предсказываетъ ей блестящую судьбу ея потомковъ и указываетъ
ей средство побѣдить волшебника на крылатомъ конѣ. Брадаманта воспользова-
лась ея указаніемъ и овладѣла волшебникомъ, который разсказахъ ей, что замокъ
построилъ онъ не съ дурнымъ намѣреніемъ, а чтобы укрыть туда Рожера, къ
которому онъ чувсгвуетъ отеческую любовь; похищалъ же рыцарей и дамъ, чтобы
доставитъ своему дорогому плѣннику общество. Волшебникъ успѣлъ разрушить
чарами построенный замокъ и скова похитить Рожера который съ Брадамантой
уьиался такимъ образомъ только на минуту. а

Между тѣмъ Ринальди, вытерпѣвъ на морѣ бурю, присталъ къ берегамъ
□(Клавдіи, бдитъ Каледонскаго лѣса, знаменитаго подвигами странствующихъ
рыцарей. Онъ зашелъ въ аббатство, гдѣ монахи, накормивъ его до-сыта, разсказали
ету. что дочь кхъ короля, Жиьевра, обвинена барономъ Лурчаніемъ, будто она
нріиимада въ полночь своего любовника, и должна погибнуть на кострѣ, если у
нея не найдется защитника. Ринальдъ изъявляетъ готовность биться за ея честь.
По дсрсгѣ онъ освобождаетъ изъ рукъ разбойниковъ служанку Жиневры, которая
разсказываетъ ему. какъ она, обманутая своими любовникомъ, Полкнессомъ, гер-
цогомъ Албаніи, принимала его на балконѣ въ костюмѣ своей госпожи (Нолинессъ,
сами безъ надежды влюбленный въ Жичевру, хотѣлъ этимъ маскарадомъ привести
въ отчаяніе своего счастливаго соперника Арсоданта, брата Лурканія, п успѣлъ
въ своемъ намѣреніи; Арсоданть уѣхалъ отъ двора и, говорятъ, бросился въ море).
Теперь, Полинессъ, желая отдѣлаться отъ опасной свидѣтельницы, поручилъ убить
Даюпцу своимъ людямъ. Такимъ образомъ Ринальдъ можегъ биться за честь
Жиневры въ полномъ сознаніи ея правоты. Подъѣзжая къ городу, онъ узнаетъ
отъ встрѣчнаго оруженосца, что уже начался поединокъ между Лурканіемъ и
икямъ-то неизвѣстнымъ рыцаремъ, который является защищать честь Жиневры.
Ринальдъ спѣшить къ королю, требуетъ, чтобы тотъ прекратилъ бой между обману •
тымъ Лурканіемъ и великодушнымъ защитникомъ красоты, и разсказываетъ, какъ
'нло дѣло. Полинессъ нагло отрицаетъ справедливость его словъ, и Ринальдъ
вызываетъ его на божій судъ. Полинессъ побѣжденъ и убить, а геизвѣстгый за-
щитникъ чести Жиневры сказывается Аріодантомъ, который изъ любви къ коро-
левнѣ не пожалѣлъ даже брата. Король отдаетъ ему руку Жиневры и освободив-
шееся герцогство Албанское.
Поэтъ возвращается къ приключеніямъ Рожера. Крылатый конь занесъ его на
буженный островъ 'волшебницы Альцииы (Альчипы), которая завлекала къ себѣ
самыхъ красивыхъ рыцарей и потомъ, когда онъ ей надоѣдали, обращала ихъ въ
животныхъ и растенія. Напрасно Рожера предостерегалъ Астольфъ, обращенный
Альсипой въ миртъ: молодой герой плѣнился красотой волшебницы я предался
всѣмъ наслажденія»ь острова. Между тѣмъ Брадаманга напрасно ищетъ своего
возлюбленнаго. Волшебница Мелисса, доброжелательная къ ней и Рожеру, является
на блаженный островъ и даетъ герою кольцо, которое должно показать ему въ
настоящемъ видѣ прелести Лльцпны. Альцина сказалась беззубой, скверной ста-
рухой, и Рожеръ убѣжалъ отъ нея къ ея добродѣтельной сестрѣ Лежистиллѣ
(Лоджистиллѣ), куда поспѣшилъ Астольфъ а другіе рыцари, принявшіе, благодаря
кольцу Мелиссы, свой прежній видъ. Отправившись отъ Ложистилды на крылатомъ
конѣ, Рожеръ освобождаетъ Анжелику, которая послѣ различныхъ приключеній
обречена на съѣденіе чудовищу, а когда Анжелика, не считавшая себя безопас-
ной въ его обществѣ, исчезаетъ изъ его глазъ сь помощью волшебнаго кольца,
овъ пускается въ поіоню за великаномъ, который уноситъ въ своихъ рукахъ будто
бы побѣжденную имъ героиню Врадамавту, и опять попадаетъ во власть Атланта
въ волшебный замокъ. Между тѣмъ Роландъ продолжаетъ свои поиски за Анже-
ликой, разъ онъ въ кустахъ слышитъ плачъ женщины, устремляется гуда и видитъ
рыцаря, который насильно увозить даму, похожую па Анжелику. Роландъ пу.
скается за нямъ въ погоню и попадаетъ въ заколдованный замокъ, худа также
обманомъ завлечены Сакрипантъ, Феррагусъ и до. Съ помощью волшебнаго кольца
въ зтоть замокъ пропинаетъ Анжелика, преслѣдуя которую изъ его стѣнъ выхо-
дятъ Роландъ, Ферра: угъ и Сакрипантъ. Ни одинъ изъ нихъ не достигъ своей
цѣли, и Феррагусъ возвратился въ лагерь язычниковъ, унеся сь собою достав-
шійся сму случайно шлемъ Роламда. Роландъ, проходя по близости отъ Парижа,
совершаетъ чудеса храбрости въ лагерѣ сарацинъ, попадаетъ йотомъ въ пещеру,
гдѣ заходилъ Изабеллу, дочь короля Галиційскаго, во власти разбойниковъ и
доскою стола побиваетъ нею шайку, Брадаманга, попытавшаяся было освободить
Рожера. обманутая волшебникомъ Атлантомъ, попадаетъ во власть послѣдняго.

Господь, желая помочь Карлу Великому, посылаетъ архангела Михаила
провести къ Парижу скрытно отъ невѣрныхъ войско, набранное Ринальдомъ въ
Англіи: для этого опъ приказываетъ ему взять съ собою Молчаніе (іі Зііепгіо) и
Раздоръ (Іа Візсопііа). который долженъ поселить междоусобіе въ ставѣ мавровь.
Захвативъ съ собою изъ монастыря Раздоръ, архангелъ отправляется въ глубь
Аравіп, ві. царство Сна, за Молчаніемъ. Повелѣніе Господне исполнено во всей
точности. Слѣдуетъ списаніе отчаяннаго приступа язычниковъ къ Парижу; пре-
рвавъ его не надолго изложеніемъ подвиговъ освобожденнаго Астольфа, позгь
снова возвращается къ центру дѣйствія. Отличающійся необыкновенною силою и
свирѣпствомь Годомонтъ врывается въ Парижъ и производитъ тамъ страшное
опустошеніе; такъ какъ въ Парижъ тогда почти всѣ зданія были изъ дерева, да
и теперь, замѣчаетъ поэтъ, изъ 10 шесть построены изъ того же матеріала, масса
ихъ сдѣлалась добычею пламени. Напрасно Кярлъ со всѣми баронами вышелъ
ему навстрѣчу: Родомонтъ, истребивъ массу вароду, бросился въ рѣку в спасся.
Но вотъ въ битву вступаетъ Риноіьдъ съ приведенными чмь войсками, и поло-
женіе дѣдл, измѣняется: язычники обращаются въ бѣгство, и Карлъ располагается
лагеремъ внѣ Парижа

Въ концѣ вышеописанной битвы палъ молодой герой сарацинскій, Дардинелль,
(ВапіІпеВо); двое юношей изъ его подданныхъ, Медоръ и Клоридокъ, сильно къ
нему привязанные, отправляются ночью на поле битвы и уносятъ его групъ,
чтобъ лпхоронить, какъ слѣдуетъ; но на обратномъ пути они попадаются на
ктрѣчу французскому разъѣзду; напрасно Медо[»ъ (простоя пастухъ по воспита-
нію) уговариваетъ начальника разъѣзда не быть такимъ жестокимъ, какъ ѳива-
нецъ Креонть, и позволить похоронить трупъ государя; онъ равенъ однимъ сол-
датомъ и падаетъ заме;ітво, а другъ его Клорадонъ убитъ- Истекающаго кровью
Медора находятъ Анжелика, прельщается его красотой и выходить за него замужъ;
5эльшс мѣсяца прожили молодые въ укромномъ убѣжищѣ, и вырѣзали свои имена
на стѣнахъ к корѣ деревьевъ.

Сюда-то послѣ различныхъ приключенія попадаетъ Роландъ и находитъ
написанною исторію ихъ брака надъ входомъ въ одну пещеру. „Три, четыре,
№же шесть разъ прочелъ это несчастны! и напрасно искалъ средства сдѣлать
шшеанное не бывшимъ; напротивъ, дѣло становилось все яснѣе, и при всякомъ
чтеніи снъ чувствовалъ, какъ въ опечаленной груди чья-то холодная рука сжимала
его серіи е, наконецъ, устремивъ глаза и мысль на камень, оиъ с&мт остановился
точно каменный". Дойдя до дома пастуха, у котораго укрывались влюбленные,
онъ услышалъ отъ лего подробное изложеніе всей исторіи. Побродивъ въ отчаяніи
во тѣмъ же мѣстамъ, Роландъ сходитъ съ ума, бросаетъ оружіе и начинаетъ
іехстовствовать въ окрестныхъ поляхъ; онъ убиваетъ животныхъ и людей, а самъ
остается невредимымъ, такъ какъ Господь сдѣлалъ его тѣло неуязвимымъ. Въ этомъ
видѣ онъ встрѣчаетъ и Медора съ Анжеликой, но не узнаетъ своей возлюбленной,
только убиваетъ ея лошадь. „Но было бы безумствомъ, замѣчаетъ поэгь, разсказы-
вать одно за другимъ всѣ его безумства*.

Между тѣмъ всѣ мусульманскіе рыцари и богатырши, услышавъ объ опас-
всмъ положеніи Аграманта, по возможности, оставляютъ свои ссоры и личныя
дѣіа и спѣшатъ ему па помощь; Рожерь, хотя и спасаетъ братьевъ Брадаианты,
но свое крещеніе откладываетъ до окончанія войны. Разбитый Карлъ Великій
снова осажденъ въ Парижѣ, но Раздоръ, введенный архангеломъ къ лагерь сара-
цинъ, дѣлаетъ безполезными всѣ нхъ успѣхи. Рожеръ дерется въ поединкѣ
съ Мандрикардомъ, и хотя и убиваетъ своего противника, но и самъ получаетъ
нелегкую рану. Ринальдъ, приведшій къ Карлу на помощь новый отрядъ, напа-
даетъ на сарацинъ ночью и принуждаетъ Аграманта отступить съ остатками
а йена къ Арлю.

Изъ многочисленныхъ эпизодовъ остановимъ вниманіе читателя на подви-
гахъ Астольфа: путешествуя на крылатомъ гипиогрифѣ, окъ прибыль въ Уѳіопію,
царь которой, Се надо, наказанъ Богомъ за гордость слѣпотою и гарпіями, уно-
сящими у него пищу. Астольфъ обращаетъ ихъ въ бѣгство звукомъ своего
рога и гонитъ ихъ до воротъ ада; идя впередъ черезъ страшное облако дыму, онъ
находить Лидію, дочь царя Лидійскаго, которая мучигся въ этомъ дыму за то,
что отравила жизнь Альцесту. Оттуда на томъ же гипиогрифѣ Астольфъ поднимается
до земнаго рая; имъ зазѣдуетъ евангелистъ Іоаннъ и тамъ находятся Илія и
Эпохъ „которые еще не видали послѣдняго вечера"; сни встрѣчаютъ рыцаря съ
^шшою любезностью; Іоаннъ ведетъ его съ собою на луну, гдѣ въ одной долинѣ
находятся всѣ вещи, нотерянвыя на землѣ; между прочимъ тамъ стоятъ сосуды
ст. умами тѣхъ, кто отъ чего бы то ни было обезумѣлъ (Астольфъ удивился, увк-
іавъ гдѣсь умы многихъ, кто па землѣ вс все не считался безумцемъ); здѣсь же и
умъ Роланда. Св. путеводитель Астольфа объявилъ ему, что онъ приведенъ сюда,
чтобы отнести графу его умъ, который Богъ у него отнялъ на время за то, что
онъ пренебрегли» изъ-за своей любви священной войною. Прежде чѣмъ отпустить
Аегохьфа, Іоаннъ заводятъ его во дворецъ Паркъ, ксторыя прядутъ вита челомѣ-
чесхоі жизни.
Брадамьнта, полагающая. что Рожеръ измѣнилъ ей, такъ какъ онъ уѣхалъ
съ сарациагкой богатыршей Марфпзой, съ волшебнымъ копьемъ, которому ве
можетъ противиться нииАкая сала, ир.ѣзжаетъ къ сарацкнзкому лагерю и тре-
буетъ себѣ поединщика; она выбиваетъ изъ сѣдла одного рыцаря за другимъ,
желая, чтобъ ей выслали Рожера; когда онъ выѣхалъ, наконецъ, они не рѣшились
поднять другъ противъ друга оружія и уѣхали въ лѣсокъ. За ьими спѣшитъ Мар-
физа и готовятся броситься на Брадаманту; но голосъ изъ могнлы—эго голосъ
Атланта- объявляетъ, что Марфнза—родная сестра Рожера; дѣвушки бросаются
другъ другу въ объятія, а Рожеръ поясняетъ Марфтгѣ, что оии произошли отъ
Гектора, что ихъ болѣе близкіе предки были христіане, а ихъ родители погибла
по винѣ дяди и дѣда Аграманта- Марфнза изъявляетъ желаніе креститься и по-
кинуть Аграманта; на зто готовъ и Рожеръ. Но какъ избѣгнуть нарушенія клятвы,
которую онъ далъ Аграманту, когда тотъ посвящалъ его въ рыцари? Надо ждать
окончанія войны. Поэтому Рожеръ возвращается зъ Ардъ, а дѣвушки, наказавъ
по дорогѣ тдрапа, который свирѣпствовалъ противъ женщинъ, ѣдутъ въ кагоръ
Карла, гдѣ Марфнза немедленно принимаетъ крещеніе.

Между тѣмъ Астольфъ снова спустился въ Эѳіопію и травой, полученной
отъ св. Іоанна, возвращаетъ зрѣніе дарю Сенапо, который въ благодарность за
это и за избавленіе отъ гарпій даетъ ему большое войско, чтобъ идти на помощь
къ Карлу; это войско состоятъ изъ пѣхоты, но по молитвѣ Астохьфа камни
пустыни превращаются въ осѣдланныхъ коней, и Астольфъ съ большой массой
конницы ѣдетъ опусголаіь земли Аграманта. Услышавъ объ этомъ, король Мав-
ровъ предлагаетъ Карлу покончить войну поединкомъ 2-хъ рыцарей. Карлъ
выбираетъ Рішальда и Аграмантъ—Рожера; Рмнальдъ, ничего незнапцій с любви
своей сестры къ Рожеру, радуется этой чести, но Рожеръ находится въ крайнемъ
затрудненіи. Волшебница Мелисса разстраиваетъ этотъ поединокъ; войска всту-
паютъ въ общій бой; Аграмантъ разбитъ, и съ остатками войска спасается въ
Африку.

Астольфъ собирается переправиться на чудесно добытыхъ корабляхъ въ
Провансъ, который онъ должеьъ освободить отъ власти Мавровъ; онъ встрѣчаетъ
безумнаго Роланда; съ большимъ трудовъ и при по моти листахъ другихъ рыца-
рей, вяжетъ его веревками, подноситъ къ его косу склянку съ его разумомъ, и
Роландъ точно просыпается изъ тяжелаго сна.

На возвратномъ пути въ Африку, Аграмантъ встрѣчается съ христіанскимъ
флотомъ и едва спасается на баркѣ, его столнса Бизерта пылаетъ, подожженная
христіанами. Но онъ не надаетъ духомъ: соединившись съ бобриномъ и Градас-
сомъ, онъ вызываетъ ва бсЕ Роланда, который является въ сообществѣ Оливы и
Брандпмарта. Обѣ стороны бьются храбро; изломавъ копья, они хватаются за
мечи; Оливье раненъ, Брандимартъ убитъ; раздраженный его смертію Роландъ
убиваетъ Аграманта и Градасса; Оливье  также раненый Собривъ перевезены
на островъ къ благочест иво му пустыннику; Оливье вылѣченъ мгновенно, а Соб-
ранъ, бывшій свидѣтелемъ этого чуда, принимаетъ крещеніе и тоже излѣчивается
отъ своей раны. За нѣсколько времени переда этимъ тоть ж? пустынникъ крестилъ
Рожера, который подвергшись кораблекрушенію, рѣшилъ не откладывать дальше
святаго дѣта, и такъ какъ на тотъ же островъ попадаетъ Ринальдъ, чудесно
излѣченный отъ своей любви къ Анжеликѣ, то Рожеръ тутъ же получаетъ отъ
него согласіе на свей бракъ съ Брадамавтой Всѣ рыцари отправляются въ
Марсель, куда принесенъ и Астольфъ своимъ итшогрифомъ: по повелѣнію св.
Іоанна онъ теперь даетъ ему свободу. Карлъ Великій и весь его дворъ радуются
ихъ прибытію; но всѣхъ больше рада Брадаманта, видя своего Рожера. Однако
ли ихъ брака оказываются серьоеяыя препятствія. отецъ Брадамагты Амокъ
обѣщалъ ея руку Льву, сыну Константина Кодрошіма, императора востока.
Г.радамлнта добивается отъ Каріа позволенія не выходить ни за кого, кто де
будетъ въ состояніи побѣдить ее, и хотя отецъ сажаетъ се въ крѣпость, она не
орпходитъ въ отчаяніе; а Рожеръ, скрывъ свое имя, отправляется воевать съ
Константиномъ; онъ помогаетъ болгарамъ одержать блестящую побѣду падь
Греками; Болгары предіагаютъ ему царство; онъ ѣдетъ отыскивать Льва, но
попадаетъ въ плѣнъ къ его теткѣ, которая желаетъ уморить его въ тюрьмѣ.
Прельщенный храбростію неизвѣстнаго рыцаря, Левъ его освобождаетъ а беретъ
къ себѣ. Когда до него достигаетъ извѣстіе о вызовѣ Брада манты, онъ надѣясь
на силу Рожера, ѣдетъ биться съ богатыршей. Рожеръ въ вооруженіи своего
спасители сражается съ Брадамантой и послѣ упорнаго бои побѣждаетъ ее. Левъ
не знаетъ какъ бгагодаритк побѣдителя, но тотъ встрѣчаетъ его восторги холодно и
печально и готовится умереть, грустна и Ерадаманта, «бревенная на ненавистный
братъ. Въ дѣло вступается Марфиза, убѣждаетъ Карла, что онъ не имѣетъ
права такъ обидѣть Рожера, которому обѣщана рука ьраіамоты; положили, что
вопросъ долженъ рѣшиться поединкомъ между Ромеромъ и Львовъ; послѣдній
веирочь отъ этого, такъ какъ надѣется, что и ст Рожерсмъ за чего сразится
его другъ (т. е. самъ же Рожеръ): но его нигдѣ не могутъ вайдти- Добрая вол
шебямда Мелисса приводить Льва въ лѣсъ, гдѣ Рожеръ готовится умереть отъ
голода и огорченія, и разъясняетъ ему дѣло. Левъ отказывается отъ всякихъ
притязаній на Брадаманту и самъ отводитъ Рожера къ Карлу; такъ какъ пощан-
онЕч болгарскіе снопа предложили корону Рпжеру, то и родители Брадаманты
ЕН'его ие имѣютъ противъ такого исхода дѣла. Свадьбу празднуютъ съ большимъ
горжаствохъ. Во въ самый разгаръ празднествъ является сарацинъ Родомонтъ
і вызываетъ на бой Рожера. Еоэиа заканчивается блестящей побѣдой Рожера
надъ этимъ страшнымъ противникомъ.

Нѣтъ на свѣтѣ другой поэмы, изложеніе содержанія которой,
і»гя бы и очень обширное, могло дать менѣе ясное понятіе о ея
дэстэинствахъ, направленіи и вліяніи.

Аріосто, взявшійся продолжать чужую поэму и удержавшій
всѣ главныя характеристики своего предшественника, тѣмъ самымъ
показалъ, какъ мало значитъ зъ его глазахъ сюжетъ. Все дѣло въ
способѣ изложенія, гдѣ изящество въ отдѣлкѣ пластичность и на-
пускное, но чрезвычайно искусное воодушевленіе постоянно чере-
дуется съ тонкою остроумною ароніею, служащей самымъ яркимъ
выраженіемъ глубокаго, отчаяннаго скептицизма, овладѣвшаго въ то
время итальянскимъ обществомъ. Поэтъ какъ бы играетъ съ чита-
телемъ, то перебрасывая его отъ одно чуда къ другому, то удивляя
его тонкостью и мѣткостью замѣчаній, осмѣивая все на свѣтѣ, и
прежде всего собственныхъ героевъ и героинь. Внѣ отечества Аріосто
большинству извѣстенъ только по имени, и по двумъ-тремъ харак-
терамъ, не кмь изобрѣтеннымъ, но тѣмъ не менѣе въ исторій евро-
пейской литературы его значеніе громадно: мы ставимъ въ литера
туряую связь съ нимъ не только такія явныя подражанія тону его
поэмы, какъ «Русланъ и Людмила > и проч. передѣлки псендо-народ-
цыхъ сюжетовъ, во и форму лирическихъ Ніи, какъ ихъ обыкновенно
называютъ, романтическихъ поэмъ Байрона.

Неистовый Роландъ былъ по достоинству оцѣненъ младшиіси
современниками Аріосто, вызвалъ интересъ къ эпосу и массу подра-
жаній; только подражатели не поняли, что главное достоинство поэмы
именно въ смѣшеніи ироніи съ одушевленіемъ и богатствомъ кра-
сокъ; одни изъ нихъ обратили исключительное вниманіе на первую
сторону, другіе—на вторую.

Удачнѣе другихъ, ію мнѣнію современниковъ, была поэма графа
Брузантини: «Влюбленная Анжелика» (Венеція, 1559 г.), изображающая
событія послѣ смерти Рожера; другіе воспѣвали Астслъфа, Велмзарда,
Роландова брата, и проч.

Популярность поэмы Аріосто чрезвычайно ясно доказываетъ
исторія возникновенія поэмы Бернардо Тассо. Бернардо, отецъ знаме-
нитаго Торквато, самъ ио себѣ личность очень замѣчательная, род.
въ 1493 г., учился въ Падуѣ, гдѣ получилъ отличное классическое
образованіе; въ 1453 г. вступилъ па службу къ князю Салернскому, съ
нимъ въ 1535 г. участвовалъ въ Тунисскомъ походѣ; когда Карлъ V
въ 1547 г. прогналъ герцога Салернскаго изъ его владѣній, Бернардо
Тассо отправился за нимъ въ ссылку и долго бродилъ по свѣту; наконецъ
онъ нашелъ покой и службу у герцога Мантуанскаго (ум. въ 1569 г.)

В. Тассо еще при двооѣ Салернскомъ рѣшилъ переработать въ
эпосъ популярнѣйшій въ то время рыцарскій романъ объ Амадисѣ
Галльскомъ; поклонникъ древнихъ, онъ началъ сною ноэму серьезно,
соблюдая всѣ правила, которыми руководствовался и ВиргиліЙ, пра-
вильнымъ гекзаметромъ; когда онъ прочелъ обработанныя имъ пѣсни,
за нимъ признали большой талантъ, но настойчиво уговаривали его
бросить гекзаметръ и серьезный тонъ, который можетъ уморить чита-
телей со скуки, и обратиться къ октавѣ и веселой, занимательной
манерѣ Аріостс. Бернардо Тассо принужденъ былъ подчиниться об-
щему голосу.

Еще Маколей въ извѣстномъ своемъ очеркѣ доказалъ, что ни
личность, ни писанія Макіавелли не могутъ быть понятны безъ изу-
ченія окружавшей его среды. Положимъ, въ такой общей формѣ тоже
самое можно сказать о всякомъ и великсмъ и обыкновенномъ человѣкѣ;
но въ другихъ случаяхъ изученіе среды нужно для полнаго пони-
манія личности; здѣсь же безъ этого условія мы будемъ ьъ совер-
шенной тьмѣ и путаницѣ противорѣчій.

Такъ какъ Макіавелли важенъ прежде всего какъ политическій
писатель, то мы должны кинуть хотя бѣглый взглядъ на политическое
состояніе Европы.
Начнемъ съ отдаленной Англіи. Тамъ война двухъ Розъ погубила
окончательно дворянство, истоп шла народъ, ослабила парламентъ, и коро-
левская власть начинаетъ быстро возвышаться. Во Франціи она уже
успѣла поглотить всѣ другія власти, благодаря дѣятельности Людовика
XI, теперь Фрапція единая и слитая, понабравшись силъ, начинаетъ то
вѣковое наступательное движеніе на Европу, которому суждено было
окончиться на нашихъ глазахъ; легкомысленный Карлъ ѴШ показалъ
своикъ наслѣдникамъ легкую добычу—Италію и страшнаго врага въ
лицѣ Испаніи, и наслѣдники, обвиняя его легкомысліе, будутъ слѣдовать
его примѣру. Раздѣленная Германія, слабая политически, мо богатая
людьми и свободными городами, подготовляетъ свои силы къ велпкой
борьбѣ за вѣру и свободу; въ пей управляетъ, или лучше сказать,
царствуетъ не управляя, Максимиліанъ —«пустой карманъ» 4а росЬі
«іапагі, какъ его называли итальянцы, человѣкъ не лишенный своего
родаі величія, но лишенный всякаго практическаго смысла. Испанія
приводитъ къ концу восьиисотлѣтніою борьбу съ маврами и, кончая
свою миссію, въ то же время кончаетъ со всѣмъ старымъ порядкомъ
вещей: съ раздробленіемъ и провинціализмомъ, съ привиллегіями дво-
рянства и народа. Въ ней царствуетъ король Фердинандъ, человѣкъ
безъ совѣсти и безъ чести, по отзывамъ вовсе не щекотливыхъ въ
этомъ отношеніи современниковъ. Такъ живутъ сосѣди Италіи; что
же дѣлается въ этой несчастной странѣ, обреченной судьбою быть
жертвою сильнѣйшаго? Опа раздѣлена на множество мелкихъ вла-
дѣній, но раздѣлена не такъ какъ Германія: тамъ, защищаясь крѣп-
кою стѣною города и его вѣковыми привиллегіями, человѣкъ чув-
ствуетъ себя гражданиномъ міра, въ семьѣ, въ ратушѣ, даже въ
церкви онъ свободенъ и имѣетъ голосъ. Итальянецъ же точно бро-
дятъ на какой-то ярмаркѣ, гдѣ со всѣхъ сторонъ получаетъ толчки,
гдѣ каждую минуту могутъ вырвать у него кошелекъ и даже отнять
У него жену; у него нѣтъ физической силы, чтобъ защититься отъ
враговъ; онъ долженъ унижаться, обманывать и подкупать своихъ
многочисленныхъ притѣснителей и, что хуже всего, у него пе мо-
жетъ быть надежды: среди мелкихъ тирановъ, которые рвутъ кусокъ
другъ у друга, нѣтъ ни одного столь сильнаго, чтобъ народъ могъ
однажды навсегда откупиться отъ него или примѣниться къ нему;
мало того, онъ каждую минуту ждетъ, что прядутъ грубые варвары,
Которые подчинятъ себѣ и мелкихъ и крупныхъ тирановъ, растоп-
чутъ, уничтожатъ сокровища ума и искусства и уйдутъ, оставивъ
его на жертву новымъ пришельцамъ. Положеніе это тѣмъ хуже, что
въ умственномъ отношеніи, она еще со прежнему повелѣваетъ всѣмъ
міромъ. Самыя крупныя владѣнія сгруппированы около папскаго пре-
стола, престолъ этотъ занимаютъ люди, въ дѣла которыхъ никто не
повѣрилъ бы, если бы объ нихъ не свидѣтельствовали многочислен-
ные современники, достаточно назвать имя Александра VI Верджіо,
отравителя, кровосмѣсителя и клятвопреступника, чтобъ дать понятіе
с томъ, каково было тогдашнее духовенство Италіи. Флоренція—оте-
чество Маккіавелли, среди, этого хаоса, сравнительно въ хорошемъ по-
ложеніи. городъ богатъ людьми и деньгами; онъ подчинилъ себѣ дру-
гіе города Тосканы; его посланники принимаютъ участіе въ интригахъ
всей Европы; его дружбой дорожитъ французскій король; но старая
свобода пала безвозвратно. Купеческая фамилія Медичи, благодаря
своимъ богатствамъ, несогласіямъ гражданъ, а больше всего паденію
старой любви къ свободѣ, овладѣла городомъ; изъ первыхъ по вліянію
гражданъ Медичи сдѣлались государями. Козьма Медичи, Лоренцо Ве-
ликолѣпный дѣйствовали не одною силою, привлекали не одними день-
гами; но далѣе этотъ купеческій родъ мельчаетъ, а стремленіе къ власти,
которую поддерживаетъ нерасположеніе гражданъ и чужеземныя вой-
ска, усиливается.

Флорентійцамъ удается по временамъ изгонять своихъ тирановъ,
благодаря счастливымъ случайностямъ, но и въ дни такъ называемой
свободы они принуждены изворачиваться, хитрить между своими силь-
ными сосѣдями, чтобы кому нибудь не при шла охота вновь посадить на
престолъ Медичи. 'Гакъ, вскорѣ г ослѣ смерти Лоренцо, въ 1494 г., имъ
удалось изгнать Петра; но оказалось, что флорентійцы разучивались
ходить безъ помочей; оказалось, что по естественному закону край-
ностей человѣческой природы, они заложили на себя постъ по предпи-
санію знаменитаго монаха С&ванаролы. Самодержавство этого стран-
наго человѣка скоро кончилось, флорентійцы скоро вспомнили, что
вѣкъ слѣпой вѣры, религіознаго энтузіазма прошелъ безвозвратно, и
монахъ сошелъ со сцевы, провожаемый свистками того же народа,
который прежде трепеталъ передъ его духовнымъ авторитетомъ Тогда
было окончательно возстановлено республиканское пралилльствс, и
тогда Маккіавелли вступилъ въ государственную службу.

Николай Макіавелли *) родился 3 мая въ 1469 г. во время
господства Медичи, во Флоренціи; и по отцу и по матери онъ ари-
стократъ; его предки было когда-то баронами, потомъ, переселившись
во Флоренцію, занимали высшія должности гонфалоньеровъ, но со
временемъ они обѣднѣли, и отецъ его (род. 4428) былъ юрисконсуль-
томъ. Мать была образованная женщина и поэтесса; она-то, вѣроятно,
была первой учительницей сына и научила его владѣть перомъ.
Потомъ, говорятъ, у него былъ учитель, видный въ государствѣ
человѣкъ, Ѵігдіііо Абгіапі. Макіавелли, повидимому, не учился или
очень мало учился по-гречески, но несомнѣнно хорошо зналъ по-

*) Пздеое его име Кіссоіо ді ВегпагсЮ деі МдсЬіа ѵеіі:.
іатыни, и изъ римскихъ писателей гналъ лучше всего историковъ и
сатириковъ. Когда послѣ изгнанія Медичи, Вярджиліо получилъ мѣсто,
Макіавелли состоялъ при немъ и могъ присматриваться къ дѣдамъ *),
39 лѣтъ отъ роду, въ лучшей норѣ жизни, вступаетъ онъ по балло-
тировкѣ *) въ государственную службу, и черезъ годъ занимаетъ до-
вольно видное мѣсто — секретаря Совѣта Десяти съ жалованьемъ
192 флорина въ годъ; въ этомъ званіи прослужилъ онъ 14 лѣтъ и
5 мѣсяцевъ въ непрерывной дѣятельности. Дѣятельность его была
такого рода, что служила лучшей школой для будущаго политическаго
писателя; онъ почти безпрерывно находился въ посольствахъ и разъ-
ѣздахъ: объѣздилъ всю Италію, былъ пѣсколько разъ во Франціи и
былъ въ Германій у Максимиліана.

Такъ какъ пс неизвѣстнымъ намъ причинамъ (вѣроятнѣе всего по
ярлчинѣ бѣдности), онъ не занималъ поста перваго посланника, то
высокопоставленные политическіе дѣятели являлись передъ его глазами
съ большею простотою, въ домашней, обыденной жизни, безъ масокъ.
Въ Римѣ, во Франціи, въ Германіи присматривался онъ къ жизни
народа и сообщалъ свои наблюденія въ отчетахъ. Больше другихъ
заслуживаетъ вниманія его посольство къ Цезарю Борджіо, во время
Кѵтораго происходили такъ наэывяемѣія Синигальскія убійства, и
вообще его сношенія съ этимъ «героемъ времени». Цезарь былъ до-
стойный сынъ Александра VI, для характеристики котораго доста-
точно будетъ одного факта: Александръ обманомъ заманилъ къ себѣ
хардинала О пенни и посадилъ его въ тюрьму; имѣніе кардинала
было конфисковано въ пользу папы: извѣстно было, что у кардинала
заходилась очень дорогая жемчужина; ее не нашли при конфискаціи,
я папа не велѣлъ давать пить заключенному, пока не будетъ воз-
награжденъ убытокъ; фаворитка кардинала, переодѣвшись му-
шиной, принесла папѣ жемчужину; тогда несчастному кардиналу
запа послалъ хлѣба и вика, но........вино было отравлено. Цезарь

въ отношеніи безнравственности не отставалъ отъ отца; онъ пользо-
вался деньгами, войсками и вліяніемъ папы, своимъ счастіемъ и
наглостью для того, чтобъ составитъ себѣ крутое наслѣдственное
видѣніе въ Италіи. Мелкіе тираны; Вителозс, Оливеретто и др. со-
ставили союзъ, чтобы свергнуть его власть. Цозарь оказался слабѣй
союзниковъ; онъ покорился имъ повидимому; пригласилъ ихъ на
свиданіе и перерѣзалъ измѣннически съ поразительнымъ хладвокро-

*) Ѵіііагі I, 313, «кяѣяаетсл, чтобы раньше 1498 г. Адріани и Макіавелли
сцчии республикѣ; во трудно допустить, чтобы сни сразу заняли таки тндапщіясл
’Ѣщ в утвержденіе І’аянегіпі должно основываться на канонъ нибудь не дошедшемъ
И васъ документѣ.

*) НаЬші тдуогеш пшпегзт ІаЬагшЕ шрт&гшп.
віемъ; при этомъ его подвигѣ присутствовать и Макіавелли въ ка-
чествѣ посланника флорентійской республики, котлрая была въ союзѣ
съ Борджіо.	.	,

Макіавелли давались не одни мирныя порученія: въ 1509 г. подъ
его начальствомъ войска флорентійскія взяли Пиау; отгь уже три
года съ любовью занимался военнымъ искусствомъ, какъ теоретикъ;
здѣсь примѣнилъ его къ практикѣ.

Донесенія, которыя посылалъ или привозилъ Макіавелли изъ
своихъ политическихъ миссій, теперь изданныя в обслѣдованныя, по-
казываютъ, что политическое ученіе, проводимое имъ въ его «Госу-
дарѣ» и въ «Пізсогйі» выведено изъ наблюденія надъ жизнью его
современниковъ.

Въ 1512 г. собрались тучи надъ Флоренціей; папа, раздраженный
противъ Флорентійцевъ за союзъ съ Людовиксмъ ХП, дѣятельно
поддерживалъ Медичи; императоръ, прежде обѣщавшійся поддержи-
вать Флоренцію, потребовалъ теперь огромной взятки; не получивъ
ея, онъ позволилъ войскамъ вторгнуться въ флорентійскую область;
въ самомъ городѣ шла агитація въ пользу изгнанныхъ властителей;
выборный правитель Флоренціи, добрый, но слишкомъ слабый Петръ
Содерини потерялъ голову при этихъ трудныхъ обстоятельствахъ, и въ
сентябрѣ 1512 г. Флоренція была взята почти безъ боя. Макіавелли,
какъ дѣятельный членъ республиканскаго правительства, хотя ие
бывшій никогда врагомъ Медичи, лишился своего мѣста Ие отказы-
ваясь служить Мидичи пс равнодушію къ формѣ правленія, столь
естественному при нравственномъ упадкѣ, Макіавелли можетъ быть
получилъ бы мѣсто снова, но тутъ открылся заговоръ, и Макіавелли
попалъ въ тюрьму, а тамъ, говорятъ, и на пытку; хотя отъ него ничего
не добились, опъ оставался въ тюрьмѣ по подозрѣнію до тѣхъ поръ,
пока кардиналъ Ніоѵаппі, противъ котораго главнымъ образомъ на-
правлялся заговоръ, вступилъ на престолъ папскій подъ именемъ
Льва X и даровалъ амнистію всѣмъ заключеннымъ. Былъ ли Ма-
кіавелли виновенъ въ заговорѣ? Надо думать, что нѣтъ. «Истинно
золотыя слова, говоритъ онъ, въ началѣ главы о договорахъ ска-
залъ Корнелій Тацитъ: люди должны читать прошедшее и поко-
ряться настоящему; желать добрыхъ государей и покоряться тѣмъ,
которыхъ дала судьба“ (Бізсогзі Ш, 6).

Для негз, поклонника успѣха, заговоръ есть всегда рискованное
дѣло, рѣдко имѣющее успѣхъ. Человѣкъ, разсуждающій такъ въ со-
чиненіи, посвященномъ близкимъ друзьямъ, не могъ быть заговор-
щикомъ. Почему же его арестовали и держали такъ долю въ тюрьмѣ?

Кромѣ случайныхъ причинъ Макіавелли, надо думать, страдалъ отъ
Медичисовъ за тоже, за что больше другихъ страдаетъ отъ потом-
ства: за свой умъ; онъ былъ слишкомъ замѣтенъ и опасенъ.

Изъ тюрьмы послѣ пытки Макіавелли послалъ Юліану Медичи
двя сонета, въ которыхъ мы напрасно стали бы искать выраженія бла-
городнаго негодованія или оскорбленнаго самолюбія; слышны только
вполнѣ понятное недовольство своимъ положеніемъ ч горькая на-
смѣшка. Выпущенный изъ тюрьмы, Макіавелли получилъ письмо
т своего близкаго пріятеля Веттори, флорентійскаго посланника въ
Римѣ: «я не испыталъ, пишетъ Ветгори, большаго горя, какъ извѣ-
стіе о вашемъ арестѣ и судѣ»; онъ совѣтуетъ Макіавелли смѣло
смотрѣть въ глаза судьбѣ и надѣяться. Благодаря его за сочувствіе,
Макіавелли пишетъ ему: «если моимъ повелителямъ заблагоразсу-
дятся помочь мнѣ подняться на ноги, я буду счастливъ и увѣренъ,
что заслужу ихъ благодарность».

Съ 1512 г. Макіавелли жилъ недалеко отъ Флоренціи, въ неболь-
шомъ своемъ помѣстьѣ Ьа ЗДгшіа к во время этой невольной и долгой
вакаціи онъ написалъ своего «Государя» и почти всѣ другія крупныя
сочиненія. Вотъ какъ онъ опйсываетъ свою обстановку въ этотъ
періодъ творчества.

,Я живу въ деревнѣ. и послѣ того, какъ впалъ въ немпюсть, я ве про-
*елъ е 20 дней во Флоренціи; до сигъ поръ я занимался ловлею дроздовъ;
•ставая до зари, я приготовлялъ палочки, камазанныя клеемъ и выходилъ
тдому съ клѣтка»и ьа спинѣ, какъ Г ста съ книга» и Амфитріона. Я ловилъ
оп двухъ до семи дроздовъ. Такъ провелъ я весь сентябрь; съ тѣхъ поръ
л лшшся этого препровожденія времени и жалѣю о немъ, какъ ни странно н
вя пусто оно. Я сейчасъ вамъ скажу, какъ я теперь провожу время. Я встаю
вгѣстѣ съ солнцемъ и отправляюсь въ сзой лѣсъ, въ которомъ теперь рубка: тамъ
остаюсь я два часа, осматриваю вчерашнюю работу и коротаю время съ дрово-
сѣвячк, которые вѣчно ссорятся или между собою или съ сосѣдями. Кстати я
разскажу вамъ, что случилось съ Фросино <іа Ропгапо и другими покупщиками
лѣса: фрозино взялъ нѣкоторое количество, ве сказавъ мнѣ ни слова и при ;>ас-
ацтѣ вздумалъ задержать у меня 10 ливровъ, будто бы проигранныхъ ему мною
въ крикетъ у Антонія Гвичіардинв; я началъ шумъ, хотѣлъ остановить извощика,
Шь вора, но пришелъ Г. Макіавелли и помирилъ насъ. Пока я шумѣлъ, Бат-
тиста Гвичіардики, Джи ногти, Томасо-дель-Бене и другіе горожане выпросили у
мевя по возу. Я обѣщалъ всѣмъ и послалъ Томасу... Не находя въ этомъ барыша,
х сказалъ другимъ, что у меня нѣтъ больше дровъ, и тогда на меня накинулись,
особенно Баттиста, который чуть не сдѣлать еще изъ этого государственнаго
диа*. ,

„Изъ лѣсу иду я къ ручью, а оттуда къ своимъ силкамъ; подъ мышкой у
иеая книга. Данть, Петрарка или кто-нибудь изъ меньшихъ поэтовъ: Тибуллъ,
Овидій и др. Я читаю эротическіе стихи, и припоминаю собственную любовь и
отдыхаю на этихъ мечтахъ. Потомъ я захожу нъ деревенскій трактиръ: тамъ
толкую въ прохожими, узнаю отъ нихъ новости, узнаю н дѣлаю наблюденія надъ
стреллзлами г фантазія»!1 «едсвѣчестга. Вотъ кьтагп часъ об^да, е я обѣдаю
въ семействѣ такъ, какъ позволяетъ мнѣ мой бѣдный достатокъ. Но окончаніи
стола, я снова иду въ трактиръ и тамъ нахожѵ. эбнкновечпо, хозяина, мя сайка,
мезькика и дьухъ кирпичниковъ. Съ ними я цѣлыЗ день играю въ крикетъ иіп
въ триктракъ; начинаются споры, слышатся тысячи ругательствъ, и все это изъ
за одного кватрина, а крякъ нашъ разносится до Вап-Сазеіапо. Погруженный ы
эту іюшлую жизнь, я укрощаю жарь моей головы (ьга®?о й сегѵеПо <11 гапСа),
покоряюсь судьбѣ, которая топчетъ меня подъ нотами и жду, не устыдится ли
она этого. Вечеромъ я возвращаюсь домой и иду въ кабинетъ; на его порогѣ я
сбрасываю свое мужицкое платье, покрытое грязью, облекаюсь въ царскій кс-
стюмъ, приличный при дворѣ, и, одѣтый таки и о образомъ, вхожу въ собраніе
древнихъ, они ласково принимаютъ меня, и я напитываюсь той пищей, которая
одна мнѣ прилична и для которой я рожденъ; не краснѣя, я толкую съ ники,
разспрашиваю ихъ о побужденіяхъ ихъ дѣйствій, и они по гуманности своей ивѣ
отвѣчаютъ. Четыре часа, которые я провожу такимъ образомъ, я не испытываю стра-
даній, забываю мои горести; ни бѣдность, ни смерть меня пе устрашаютъ: я весь
отдаюсь обществу этихъ великихъ людей. Дантъ говорятъ: нельзя пріобрѣсти
мудрости, не удерживая узванкаго, и я поэтому записалъ то, что узналъ изъ этихъ
бесѣдъ и составилъ книжечку „бе ргіпсіраііЪиз", въ которой старался какъ можно
глубже проникнуть въ этотъ предметъ Я изслѣдую такъ, что такое власть госу-
даря, сколько родовъ ея, какъ опа пріобрѣтается, какъ ея слѣдуетъ удерживать,
какъ ее теряютъ, и если нямъ нравились иногда мои бредня, и это должно ваяь
понравиться. Государю, особенно новому, такая книжка должна быть пріятна:
почему я и думаю посвятитъ ее Юліапу Медичи. Филиппъ Кадавеккіо видѣлъ ее;
онъ можетъ вамъ разсказать о пей и передать разговоры, которые мы вели по
этому поводу. А между тѣмъ, я пополняю ее и отдѣлываю... Я толковалъ съ Фи-
липпомъ о вышеупомянутой книжечкѣ, отдавать ли ее Юліану или нѣтъ, и есл
отдавать, то самъ ли я долженъ отнести ее или переслать. Если я не вручу ея ему.
то долженъ буду опасаться, что эготъ Ардиьгелли похитить честь моей работы
Если отдавать ее. то надо мнѣ спѣшить изо всѣхъ силъ, такъ какъ я гибну, и
скоро отъ бѣдности я заслужу всеобщее презрѣніе. Я очень желзлъ бы, чтобы гос-
пода Медичисы дали мнѣ дѣло, хоть камни ворочать на первый разъ Я самъ
себѣ буду жалокъ, если не перетяну ихъ на свою сторону; кто прочтетъ мою
книжку, увидитъ, что 15 лѣтъ, которыя я состоялъ при дѣлахъ, я не проспалъ н
не проигралъ, и всякому должно бить пріятно залучитъ къ себѣ ня службу чело-
вѣка, который на чужой счетъ пріобрѣлъ такую опытность. Въ моей вѣрности
никто не долженъ сомнѣваться; мнѣ не учиться стать нарушать ее; кто 43 года
велъ себя чествованъ я, отъ того нельзя ожидать, чтобы его натура измѣнялась,
а честность мою доказываетъ та бѣдность, въ которой я живу теперь".

Это письмо—ключъ къ личное зи Макіавелли. Его писазп- от-
нюдь не герой добродѣтели, не мученикъ свободы и пе демонъ зла,
а умный эгоистъ, человѣкъ дѣловой и по своему не безчестный; онъ
привыкъ къ хорошей обстановкѣ, привыкъ къ широкой дѣятельности
и теперь томится въ деревнѣ, въ бездѣйствіи.

Это письмо вмѣстѣ съ тѣмъ—ключъ къ объясненію знаменитаго
его трактата; теперь уже невозможны фантастическія бредни о какой-
то книгѣ республиканцевъ, злой и тонкой насмѣшкѣ надъ тира-
номъ, о желаніи изобличить деспотовъ передъ свѣтомъ. Пользуясь
невольнымъ досугомъ, авторъ привелъ въ систему свои наблюденія-
опытъ личный и опытъ исторіи и составилъ изъ этого теорію мо-
вархіи. Тема была не новая; объ этохъ писали раньше его Поджіо
(1380—1459), Понтинъ (1426—1503). Направленіе книги зависѣло
слѣдовательно отъ того, что видѣлъ авторъ и о чемъ читалъ онъ;
онъ видѣлъ своихъ современниковъ, а читалъ Римлянъ, и если они
давали ему матеріалъ негодный, на нихъ и должна падать значи-
тельная доля вины. Обыкновенно авторы подобныхъ трактатовъ
задаются мыслію выразить свой идеалъ: многіе, говоритъ Макіавелли
въ XV гл., изображали государей и республики такими, какихъ они
не видали въ дѣйствительности, но между тѣмъ, какъ живутъ люди
и какъ должны жить, разстояніе необъятное, и я счелъ за лучшее
не отступать ни на шагъ отъ правды и дѣйствительности (апііаге
йіеіго (іеііа ѵепіа ейеіиаіе беііа саза). И такъ онъ отказывается отъ
задачи изобразить идеалъ.

Изъ того же письма подтверждается еще третья важная истина:
Макіавелли - классикъ и болѣе классикъ, чѣмъ тѣ поклонники класси-
цизма, которые приносили жс-ртвы Юпитеру и романизировали свои
имена: тѣ восторгались римлянами въ тиши своихъ кабинетовъ, а
римляне—холодный, за то дѣловой народъ.

Древніе, пишетъ Макіавелли, принимали его радушно въ свое
общество; дѣйствительно, еслибь возстали они изъ гробовъ своихъ,
они приняли бы въ среду свою государственнаго человѣка, для ко-
тораго дѣятельность политическая была единство иной достойной вни-
манія дѣятельностью, и который, какъ Цицеронъ во время дикта-
туры Цезаря, удалился въ свое помѣстье (хотя мало сходства между
великолѣпнымъ Тускуломъ оратора и грязнымъ трактиромъ въ Іа
йігжіа); но эти римлдше прогнали бы отъ себя тѣхъ полуголодныхъ,
восторженныхъ идеалистовъ, которые готовы были враждовать на
смерть изъ-за подложнаго стиха Вергилія.

Оставляя пока въ сторонѣ внутреннее содержаніе книги о госу-
дарѣ и ходъ ея идей, скажемъ нѣсколько словъ о ея внѣшней цѣли.

Какъ бы то ни было, все же Макіавелли служилъ до сихъ норъ
республикѣ, считался, хотя, и несправедливо, въ числѣ заговорщиковъ,
налѣревающихся свергнуть тирапа. Какъ же опъ теперь пишетъ
книгу, которая, онъ думаетъ, можетъ помочь Медичи закрѣпить свою
власть? По во 1-хъ, при отсутствіи политической свободы не можетъ
быть твердыхъ политическихъ убѣжденій; во 2-хъ, на это даетъ отвѣтъ
послѣдняя глава Ргіпсіре; ея содержаніе—исполненное глубокаго чув-
ства воззваніе къ будущему освободителю Италіи отъ варваровъ. Этотъ
освободитель, надѣется авторъ, выйдетъ изъ дома Медичи. О немъ
ежедневно метать Бога Италія; онъ спасетъ ее, какъ Монсей Из-
раиля; Макіавелли заканчиваетъ главу и весь трактатъ словами
кишнца исторіи литк».«ттрн.— т. ш.	19
Петрарки: «Возстанетъ доблесть противъ злости и поразитъ ее; не
умерла еще древняя храбрость въ сердцахъ итальянскихъ*.

Макіавелли не надѣется, что итальянскія республики могутъ
соединяться и изгнать враговъ; онъ знаетъ, что въ военное тяжелое
время нуженъ одипі- ірс пюдятелъ, п что если этотъ црздгичінтель и
не будетъ строго разбирать средства, имѣя въ виду конечную великую
цѣль, то ему можно простить многое. Одно время обѣщалъ такую
роль сыграть Цезарь Борджіа, и Макіавелли, ве считая его чело-
вѣкомъ нравственнымъ, хвалить его за змѣиную мудрость; въ 1514 г.
Юліанъ Медичи, братъ папы, властитель Флоренціи, пріобрѣтаетъ
Парму, Модену, Реджіо; черезъ годъ онъ же герцогъ Немурскій, и
Макіавелли мечтаетъ въ немъ найти освободителя и работаетъ надъ
книгой для него; но онъ умеръ въ 1516 г., весь планъ разрушился,
и книга осталась у автора. Черезъ два года начинаетъ возвышаться
новый властитель Флоренціи: Лоренцо Медичи, племянникъ Юліана,
дѣлается герцогомъ Урбины, и Макіавелли спѣшитъ ему поднести
книгу и къ нему обращаетъ воззваніе. Цѣли онъ не достигъ: Лоренцо
быль слишкомъ пустой, ничтожный и неспособный къ столл важной
роли человѣкъ.

Безъ сомнѣнія, патріотизмъ не заставлялъ Макіавелли забывать
свои личныя выгоды: чтобы понравиться властителямъ, онъ въ XI гл.
съ великимъ уваженіемъ говорить о власти папъ, будто бы отъ Бога
полученной, что было противно его убѣжденіямъ, но нельзя сказать,
что «бѣдность была его единственной печальной музой», какъ говорить
Нурриссиъ.

Личной цѣли Макіавелли достигъ также мало, какъ и патріоти-
ческой: Юліапъ обѣщалъ принять его па службу, но ие исполнилъ
обѣщанія; Левъ X, братъ Юліана, правда обращался къ нему за
совѣтами о самыхъ важныхъ дѣлахъ, но забывалъ о его существо-
ваніи, а Лоренцо положительно чуждался его (можетъ быть вслѣдствіе
той же причины, которая привлекла сго въ тюрьму и на пытку: онъ
былъ слишкомъ уменъ), и Макіавелли оставался въ своей бѣдной
деревушкѣ съ своими книгами и мыслями. Впослѣдствіи онъ сталъ
чаще посѣщать Флоренцію, сблизился съ молодыми людьми изъ луч-
шихъ фамилій, которые собирались въ садахъ Ручч₽лаевыхъ, игралъ
между ними роль наставника и двоимъ изъ нихъ посвятилъ свей
«Разсужденія на первыя 10 книгъ Тита Ливія». Маколей вѣрно
замѣтилъ, что Титъ Ливій тутъ не при чемъ; небольшое количество
примѣровъ, которые заимствуетъ изъ него Макіавелли, онъ могъ бы
съ такимъ же удобствомъ заимствовать изъ Библіи, изъ Боккачіо,
откуда угодно. Разсужденія есть какъ бы продолженіе трактата о
Государѣ, съ тѣмъ небольшимъ отличіемъ, что здѣсь чаще авторъ
имѣетъ въ виду республику, чѣмъ монархію. Въ Руччелаевыхъ
садахъ современемъ составился заговоръ противъ Медичи; но Макіа-
велли не участвовалъ въ немъ й не былъ привлеченъ къ отвѣтственъ
нести.

Въ обоихъ политическихъ трактатахъ Макіавелли часто, можно
сказать, безпрестанно возвращается къ одному пункту. къ устройству
войскъ, этому вопросу посвятилъ онъ особый трактатъ «О военномъ
искусствѣ», написанный въ античной формѣ діалога. Онъ убѣжденъ,
что Италія нала оттого, что итальянцы не имѣютъ собственныхъ
эейскъ, или имѣютъ такія, которыя побѣждаютъ только в?пріятеля,
уже обращеннаго въ бѣгство (Біяс. Ш, 31). Наемныя войска, по его
мнѣнію, гибель для государей и народовъ; войска постоянныя—гибель
иродовъ и орудіе деспотизма; обезоруживаніе подданныхъ -причина
гибели всего государства. Войска должны составляться изъ гражданъ,
обученныхъ военному искусству; каждый долженъ охотно сражаться,
чтобы добиться мира. Онъ говорить: «съ золотомъ не добудешь добраго
войска, а съ добрымъ войскомъ добудешь золото» *) какъ бы повторяя
слова Владиміра: «златомъ и сребромъ не налѣзу дружины, а дру-
жи аою налѣзу сребро и злато».

Любопытный фактъ: Макіавелли вѣчно завидуетъ городскимъ
нѣмецкимъ войскамъ (ландверу): «нѣмецкіе города, говоритъ онъ, не
тратятся на солдатъ; тамъ въ праздникъ каждый забавляется оружіемъ,
а при необходимости выходитъ въ поле, какъ опытный воинъ».

Ее одни политическіе трактаты занимали досугъ Макіавелли;
іотя онъ не чувствовалъ себя поэтомъ: «дорога на Геликонъ, говоритъ
отъ, слишкомъ длинна» (До зо Ьеп диапіо дпеПа ѵіа ё Іипца), но
испытывалъ себя во многихъ родахъ и всегда съ большимъ или мень-
шмъ успѣхомъ. Правда, высокая поэзія ёму4 давалась плохо, и въ
его серьезныхъ пьесахъ виденъ только ученый прозаикъ; зато въ
комедіи и сатирѣ онъ не имѣетъ себѣ равнаго. Успѣхъ его Мандраголы
превзошелъ его ожиданія, но онъ былъ недоволенъ этими лаврами и
все же оставался при желаніи ворочать камни на службѣ у Медичи;
въ прологѣ къ своей лучшей комедіи онъ говоритъ: «если это развле-
чете пи кажется недостойнымъ занимать досугъ человѣка умнаго и
серьезнаго; простите его: пмъ старается одъ смягчить горести, ко-
торыя его преслѣдуютъ, такъ какъ ему некуда обратить своихъ
мыслей; ему запрещено выказывать другимъ способомъ таланты,
которые у него могутъ быть, и нѣтъ для него награды, достойной
его трудовъ».

*) Г) ее. П, 10- Ь’ого ооп ё аоІЧсіепів * Ігпѵаіе 1 Ьпош воИаіі, та і Ьоопі
мЛйаі: эоьо Ъепс іийггіегг а іготаг Ѵого.
Наконецъ желаніе его исполнилось: ему удалось сойтись съ
кагдгналомъ Юліемъ Медичи, ксторый въ 1523 г взошелъ ка престолъ
папскій подъ именемъ Климента ѴП. Въ 1521 г. получилъ онъ о*ъ него
порученіе къ миноритамъ въ Карпн, чтобы выхлопотать у нихъ для
Флоренціи проповѣдника на великій постъ. Комично было положеніе
бывшаго дипломата, который ѣздилъ прежде по важнѣйшимъ дѣламъ
къ королямъ, папамъ и императорамъ, среди монаховъ; но дѣлать
нечего: все же это было занятіе, Впрочемъ, отъ хлопотъ о проповѣдникѣ
Макіавелли скоро перешелъ къ болѣе важнымъ дѣламъ: черезъ четыре
года онъ уже ѣздилъ въ Венецію, а потомъ занялся исправленіемъ
укрѣпленій Флоренціи на случай войны. Война скоро открылась между
лигой и императоромъ; это была та знаменитая война, во время ко-
торой войска конетабля Бурбона взяли Римъ приступомъ, папа скрылся
въ замокъ св. Ангела, а флорентійцы воспользовались этимъ, чтобы
еще разъ выгнать Медичи. Макіавелли могъ надѣяться получить
должность въ оевибеждегилой ресг роликѣ, но этоку помСтали его
близкія отношенія къ изгнанной фамиліи: отъ нея получалъ онъ
пенсію въ 100 дукатопъ за свою превосходную, первую въ своемъ
родѣ по ясности взгляда и обобщеніямъ, исторію Флоренціи, въ ко-
торой впрочемъ онъ отнюдь не льстилъ своимъ патронамъ. Другимъ
однако же не помѣшало жалованье отъ Медичи вступить въ службу
республики; можетъ тутъ была другая причина: республика 1527 г.
сильно напоминала республику Саваяаролы: Іисусъ Христосъ былъ
объявленъ королемъ, женщинамъ запретили носить серебряные пояса,
золотыя цѣпи, запретили игры, запретили продажу кушанья въ
трактирахъ и т. д. Съ такой республикой не могъ имѣть ничего
общаго Макіавелли, служившій во время реакціи противъ Саьанаролы.
22 іюня 1527 г. онъ умеръ отчасти отъ сгорченім, но больше отъ
излишняго употребленія чрезвычайно острыхъ пилюль, которыми онъ
привыкъ прекращать свои боли въ желудкѣ.

Макіавелли былъ женатъ и имѣлъ дѣтей; распространилась молва,
будто жена его была прототипомъ героини его новеллы <Бэльфагоръ>.
Мнѣніе это основано на томъ, что Макіавелли жалуется обоимъ прі-
ятелямъ на необходимость проживать больше, чѣмъ можетъ, что
впрочемъ въ одинаковой степени падаетъ на жену и на мужа. Макіа-
велли не былъ вѣрект- женѣ; его бесуслгвние защитники оіізті така
увѣряютъ, будто въ этомъ виноватъ песноспый характеръ супруги.
Макіавелли дѣйствительно во всякомъ городѣ, гдѣ бы ни былъ, за-
водилъ пріятныя знакомства, и 57 лѣтъ отъ роду, имѣя взрослыхъ
дѣтей, бѣгалъ по Италіи за какою-то пѣвицей Барбарой, а Гвичіардинн,
бывшій 14-ю годами его моложе, читалъ ему наставленія.
Дѣти, какъ и друзья, повидимсму, .'побили, но но уважьда его.
Надъ кикъ не смотря на умъ, даже смѣялись за нѣкоторыя стран-
ности, прозвали его «плаксой» (сгізСассіо) за то, что въ депешахъ онъ
вѣчно ныло, и жаловался яа недостатокъ денегъ, и смѣялись надъ
его страстью къ парадоксамъ; но друзей между самыми честными
людьми у него было не мало.

Хотя въ ястср и новей литературы чемъ, для эконсюн мѣста при-
тояитсл обращать почти исключительное вниманіе на произведенія
поэтическія, и изложенію политическихъ учекій можне отвести оазвѣ
только самое скромное мѣсто, для Макіавелли, въ силу его отношенія
къ образу мыслей поколѣній предшествующихъ и послѣдующихъ, при-
дется сдѣлать исключеніе. Мы прежде всего постараемся посредствомъ
выписокъ изъ его «Государя», «Разсужденій» и дидактическихъ поэмъ,
набросать его нравственный обликъ и выяснить главныя черты его
политическаго ученія.

Но отношенію къ обществу, великіе люди раздѣляются на двѣ категоріи: одни
изъ вкхъ только потому и считаются великими, что лучше другихъ умѣнп-ь по-
ить и выразить господствующее настроеніе общества,—они дѣти своего вѣка раг
еісеііспсе; другіе обгоняютъ современниковъ, тащатъ ихъ за собою по новой до-
рогѣ, которая, конечно, уже подготовилась въ смутномъ представленіи массы. Ни-
колай М. есть великій человѣкъ перваго рода, но изъ этой его особенности отнюдь
ве слѣдуетъ, чтобы онъ былъ доволенъ своими современниками. Нѣтъ, онъ горько
хялуется на испорченность своего вѣка и жалуется не въ общихъ фразахъ, ка-
па принято говорить говсемЬстис для іфелровохдекія времени, но серьезно и
искренно, какъ человѣкъ глубоко чувствующій. Мы видѣли, что М. имѣлъ обшир-
ное поле для наблюденія надъ людьми, преимущественно надъ людьми высокопо-
ставленными; съ какимъ хе результатомъ онъ пришелъ? „Сдѣлавъ меня свидѣте-
лемъ столькихъ разнообразгыхъ происшествій, пишетъ онъ въ 1515 г. къ Соде-
рнэт. судьба пріучила меня нн чеку не удивиться; все, что я видѣлъ, всс, что
в читалъ, не научило меня уважать дѣйствія людей к мотивы ихъ». Въ дяіпо сГсго,
говоритъ онъ. „въ этотъ презрѣнный испорченный вѣкъ и безъ глазъ Аргуса видно
иного дурного и мало хсрошаго... Я отказался бы отъ привычки злословить, но
время слишкомъ богато матеріаломъ". Онъ считаетъ себя въ полномъ правѣ зло-
словить, такъ какъ; „кто въ Греціи не сдѣлался туркомъ, а въ Италіи ультрамон-
таломъ, можетъ (сколько ему угодно) бранить настоящее время". (Візс. I, 1).

Къ такимъ печальный ь заключеніямъ относительно современниковъ приходили
в приходятъ многіе 'дѣятели исторіи, но нѣкоторые утѣшали себя прошедшимъ
или будущимъ и, презирая окружающихъ, уважали человѣка; чѣмъ хуже было
настоящее, тѣмъ дальше улетала они на крыльяхъ фантазіи, тѣмъ больше мечтали.
М. не таковъ: онъ отказался отъ идеала и рѣшилъ, что вся „мудрость человѣче-
ская состоитъ въ томъ, чтобы выбирать лучшее изъ дурного" (Ргіпс. XXI). На вся-
кой дорогѣ есть неудобства, но надо избирать ту, гдѣ ихъ сравнительно меньше
(ОІ8С. I, VI).

М. н въ дѣйствіяхъ Саванарслы указываетъ разсчетъ н эгоистическія побуж-
денія (Оізс. XI, V), и нежеланіе папы судить Сав&наролу объясняетъ страхомъ издер-
жекъ. Онъ, если можно такъ выразиться, потерялъ вкусъ и апетитъ къ прав"
ггвенности, счелъ себя и въ жизни свободнымъ отъ тѣхъ узъ, которыхъ не ува-
жали другіе и къ несчастію перенесъ это отчаяніе въ свое политическое ученіе.
Если человѣкъ, съ извѣстной точки зрѣнія, есть существо злое и эгоистичное,
то, съ другой стороны, ютъ же человѣкъ сохраняетъ искру идеальнаго начала во
всякое время и во всякомъ доложеніи; самые безотрадные характеры и типы
имѣютъ свою свѣтлую сторону. Какимъ бы отчаяннымъ скептикомъ к пессими-
стомъ ни прикидывался человѣкъ, въ его жизни непремѣнно есть свой идеалъ,
своя свѣтлая сторона. Такой стороной для М. была любовь къ родинѣ. „Всякій
разъ, пишетъ онъ, когда я могу оказать честь моему отечеству, я дѣлаю это охотно,
такъ какъ въ жизни человѣка нѣгь выше долга; отечеству одолжены мы существо-
ваніемъ и всѣмъ тѣмъ, что даетъ намъ счастіе и природа; долгъ этотъ тѣмъ выше,
чѣмъ болѣе славное отечество дала вамъ судьба Тотъ, кто въ душѣ или на дѣлѣ
становится врагомъ родины, хотя бы вслѣдствіе обиды, ему причиненной, долженъ
называться отцеубійцею. Если считается гнуснымъ бить отца или мать, по какому
бы то ни было побужденію, то оскорбленіе отечества необходимо должно счи-
таться болѣе гнуснымъ дѣломъ" (Эіаіово эпііа 1іп(гпа).

Подобныя слова въ устахъ чувствительнаго романтика или ритора, лрикры
вающаго красивыми выраженіями недостатокъ содержанія, могли бы считаться
простой фразой, но въ устахъ слишкомъ откровеннаго М. онѣ дышатъ истиной.
Жкзвь его имъ ие вротиворѣчитъ: подобно другому, во всекь остальномъ проти-
ву положному ему генію Италіи. Данту, М стоялъ выше провинціализма, н подъ
именемъ отечества разумѣлъ че свой городъ, а Италію.

Имѣя такое идеальное стремленіе въ жизни. М. не могъ быть исключительно
пессимистомъ и въ своемъ политическомъ ученіи; передъ его умственными гла-
зами носится идеалъ государя, идеалъ политической нравственности, вовсе не
похожей ьа тоі-ь идеалъ, который обыкновенно называютъ макіавеллевскимъ. „Люди,
получившіе власть, говоритъ онъ въ VI гл. Ргіпсіре, получили ее или доблестью,
или счастіемъ: первый способъ вѣренъ и твердъ; истинно великимъ людямъ счастіе
даетъ только матеріалъ -случай, которымъ они могутъ воспользоваться"; главный
же вопросъ ихъ достоинства- „Не можетъ называться доблестью отсутствіе вѣры,
предательство" (ѴШ, Рг.); въ чемъ же, кромѣ генія, гостоитъ эта доблесть? „Го-
сударь долженъ искать въ подданныхъ послушанія и любви. Его слушаются, еслв
онъ добродѣтеленъ и исполняетъ законъ, сгс любятъ,если онъ привѣтливъ, гума-
ненъ и кротокъ" (Оіяс.ІИ, 19);всякій обманъ называетъ онъ отвратительнымъ (4е-
ІеэиЫІе), исключая военной хитрости (Візс.111, 40). Онъ даже возстаетъ противъ
своего постояннаго бога—выгоды: „Хотя бы нарушеніе слова было выгодно, оно
никогда ке принесетъ тести нарушителю".

Говоря о чьемъ бы то ни быго политическомъ ученіи, нельзя избѣжать во-
проса о томъ, какую форму правленія считалъ лучшею политикъ; но отъ М. нельзя
получить яснаго к удовлетворительнаго отвѣта па этотъ вопросъ; нѣкоторые кри-
тики, придерживаясь рутины, сами отвѣчали за него и оттого происходили коми-
ческія и прогпворѣчащія ошибки; одни смотрѣли на него, какъ на монархиста ч
даже на приверженца деспотіи; другіе видѣли въ немъ республиканца, третьи
наконецъ считали его перебѣжчикомъ, и оттого давали разнообразныя толковали
его Государю. М. ни то, ни другое, ни третье. Еолойительно можно сказать только
•дно; М. демократъ и ненавистникъ аристократіи; онъ восхищается Германіей з*
ея общины, и думает-ь, что дворяне вездѣ вредны (дпеэіі ^епШиотші «ию
ретіяіозі іп одѵі герсЫіса); идеалъ его, конечно, республика при равноправности
гражданъ, по она рѣдко бываетъ возможна. Въ Италіи, думаетъ омъ, теперь о
пей и мечтать нечего: кѣ"ъ элементовъ гражданской жизни, и народъ слишкомъ ис-
порченъ; испорчены не менѣе итальянцевъ —французы и испанцы, но тамъ еѢп. тѣхъ
безпорядковъ, такъ какъ есть короли, поддерживающіе единство государствъ. (Ріэс. I,
55). Но я въ идеальной республикѣ онъ видѣлъ дурныя стороны: „неблагодарность,
говоритъ онъ въ Сарііоіо йеІГ іпктаіііиЛіпе, свойственна и государямъ. но
самый алой ея видъ—воздаяніе зломъ за добро выказываетъ народъ". И -акъ
М. не принадлежитъ къ партизанахъ той или другой формы правленія, но
предполагаетъ, что всѣ онѣ могутъ быть пригодны и удобны въ извѣстныхъ слу-
чаяхъ. Въ своихъ изслѣдованіяхъ свъ говоритъ обыкновенно о правительствѣ,
разумѣя подъ нимъ и монархію, и республику.

Его политическое ученіе исходитыізъ двухъ печальныхъ принциповъ; во 1-хъ,
изъ пессимистическаго убѣжденія въ испорченности людей, и во 2-хъ, изъ покло-
ненія выгодѣ.

Всякій законодатель, говоритъ онъ,долженъ предполагать людей злыми (Ві.зс. 1,3).
Но изъ этого не слѣдуетъ, чтобы люди были на самомъ дѣлѣ злодѣями: „рѣдко люди
бываютъ вполнѣ безчестны или вполнѣ честны" (1)ізс. I, 26); обыкновенно они идутъ
среднимъ путемъ, а этотъ-то путь и есть самый пагубный' Они ке столь безчестны,
чтобя сейчасъ же забыть свои обѣщанія (Рг. XXI), хотя нельзя и полагаться на анхъ.
Подмѣтивъ недостатки людей, онъ обобщаетъ ихъ и возводитъ въ принципъ; „чело-
вѣкъ можетъ простить оскорбленіе личности и даже смерть родителей, но не про-
ститъ никогда тому,кто посягнетъ на его собственность" (Рг.ХѴП).Толпѣотказываетъ
оиъ и въ благородствѣ, и въ умѣ: „Люди всегда идутъ по дорожкѣ, протоптанной дру
гш, в подражаютъ другимъ въ своихъ дѣйствіяхъ" (Рг.VI). Толпа всегда увлекается
тѣмъ, что ей кажется, и преклоняется передъ успѣхомъ (Рг. ХѴП1); надо поэ-
тому заботиться только о тѣхъ средствахъ, которыми достигается успѣхъ, иначе—
що заботиться только о выгодѣ. „Страсть къ пріобрѣтенію (йезійегаге Йі ас-
чшЩтаге) есть дѣло естественное и обыкновенное, и если люди достигаютъ своей
іѣлч, ихъ хвалятъ а не порицаютъ; но когда, не имѣя силъ, опи хотятъ во что
бн то ни стало достигнуть еи—слѣдствіемъ бываетъ позоръ" (Рг. 111). Между сред-
ствами достиженія первую роль, безъ сомнѣнія, играетъ сила; изъ исторіи рефор-
маторовъ опъ выводитъ такое печальное, къ счастію не всегда вѣрное правило:
,Только пророки вооруженные достигали своей пѣли, а безоружные—погибали"
(Рг. VI). Силою должно дѣйствовать правительство въ тѣхъ случаяхъ, когда ему
оызнвають явное неповиновеніе: „усмиреніе несогласій казнью* виновныхъ есть
лучшій способъ" (І)іяс. III. 27). Но къ такому средству надо обращаться въ слу-
чаѣ крайней необходимости. М. въ принципѣ не одобряетъ его. такъ какъ этотъ путь
насилія есть способъ дѣйствія животныхъ, во къ нему обращаются люди вслѣдствіе
неудача на пути законовъ (Рг. XVIII). Когда необходимо прибѣгнуть къ этому спо-
мбу падэ стараться, чтобы кровь проливалась въ возможно меньшемъ количе-
ствѣ „Хотя Цезарь Борджіа былъ жестокъ, но онъ былъ милостивѣй флорентій-
сиго парода, который, избѣгая нареканія въ жестокости, допустилъ разрушеніе
Оістойв" (Рг ХѴП). „Хорошо направленною жестокостью (если только, говоря
» злѣ. можно употребитъ слово хорошо) можетъ назваться та, которая произво-
Дител одивь разъ, при закрѣпленіи власти" (Рг. ѴТП). Къ такой жестокости
лелянуемо прибѣгаетъ каждая власть: „Гражданинъ республики, желающій
слѣзать что либо великое, долженъ уничтожить прежде всего завистниковъ, н
Монсей принужденъ былъ казнить многихъ" (1)іяп. 111,30). Эта теорія устрашенія
э’иовьваегся на томъ законѣ, что людей надо ласкать или уничтожать: „они
метать аа мелкія обиды и не могутъ мстить за тяжелыя" (Рг. III). „Лучше и даже
миіѵднѣй, гдѣ можно, ограничиться одною ласкою; когда же это невозможно,
бударъ долженъ быть строгимъ, но настолько умѣренно, чтобы не возбуждать
«Чиаисти ибо возбужденіе ненависти никому ке принесетъ пользы" (1)ізс. Ш, 19).

. тВыгодвѣй всего государю, если власть его опирается на народъ (Рг. IX); эта лю-
бовь народа будетъ служить еку лучшей защитой противъ заговоровъ (Рг. ХІХ>
сна защититъ сго лучше всякой арміи, всякой стражи, шпора» только указы-
ваетъ на его слабость и недовѣріе (Рг. XX). хотя одна любовь народа безъ ува-
женія и страху защитятъ его еще мевѣе" (Рг. ХѴП). „Цѣль дравительства—дер-
жать подданныхъ такимъ образомъ. чтобы они не должны были и не могли оскорб-
лять его; слѣдовательно ено должно или подавить ихъ, отнявши у нихъ всякій спо-
собъ вредить, или осыпать ихъ благодѣяніями, чтобы перемѣна не могла вязаться
имь пріятною“ (Фізс. II, 23). Всего хуже полумѣры, угрозы и сознательный ено
собъ дѣйствія: „Угрозы жизни въ высшей степени опасны, потону что уіуюжае
кый можест рѣшиться на самыя отчаянныя средства; самый же фактъ не пред-
ставляетъ опасности: мертвый не можетъ думать о мщеніи, а оставшійся въ жи-
выхъ по большей части предоставляетъ это мертвому“ (Ѵізс. III, 6). Важным-і
подспорьемъ для силы служить хитрость, и государь долженъ быть не -голый
львомъ, но и лисою въ одно время (Рг. ХѴШ), хотя это послѣднее качество н<
должно проявляться слишкомъ явно- „Государь благоразумный не можетъ н и*
долженъ исполнять обѣщаній, когда это для него невыгодно. Еслибы всѣ люді
быти честны, безчестно было бы это правило, но когда не соблюдаютъ обѣщайіі
тебѣ данныхъ, и ты не обязанъ соблюдать своихъ. Иное дѣло имѣетъ видъ чест-
ности, иное дѣло быть честнымъ, и можно даже сказать, что для государя не-
выгодно быть всегда честнымъ, а казаться таковымъ—полезно" (Рг. ХѴІП). Нѣ-
которые полагаютъ, что это стремленіе казаться М. заимствовалъ изъ дипло-
матіи. такъ какъ прежде всего онъ былъ душей и тѣломъ дипломатъ, (Мппбі, Н.
МасІііаѵеПіп. зеіпе 2еіІ. Всгі 18618. 26), а тамъ подобная система дѣйствія всегда
принималась за правило. Дѣйствительно, въ инструкціи Сігоіаші, который отправ-
лялся во Францію, М. рекомендуетъ посланЕмку имѣть всегда видъ откровен-
наго человѣка, и обманывать, не давая замѣтить обмана. За тонкость въ подоб-
ныхъ дѣлахъ онъ хвалить и Цезаря Борджіа: разсказавъ, какъ онъ удовлетворилъ
притѣсненный народъ, казнивъ орудіе своихъ злодѣйскихъ поступковъ, онъ
говорить: „Собравъ всѣ эти дѣйствія герцога, я не рѣшаюсь порицать его; но мнѣ
кажется, его надо выставить образцомъ для подражанія всѣмъ тѣм-ь, кто іоствіъ
власти съ помощію счастія или чужихъ войскъ"(?т. ѴШ). Замѣтимъ, что
М. не рекомендуетъ таксго способа дѣйствій ни для того, кто достигъ власти до-
блестію, ни иля наслѣдственнаго государя, который, по его словамъ, легко можетъ
удержать власть и удержитъ ее непремѣнно, если не будетъ слишкомъ путь нля
слишкомъ жестокъ. Этого многіе не поняли и увѣряли, будто Борджіа въ гла-
захъ М. идеалъ государя вообще, к наивно ужасались его испорченности. Ес-
либъ М. дѣйствительно думалъ такъ, прежде всего надо бы ужаснуться его не-
пониманію исторіи.

Принципъ выгоды М. съ энергіей проводилъ во всѣ отрасли государ-
ственной жизни. „Для республики вѣрнѣйшій способъ усилиться — заставить
союзниковъ проливать кровь свою на свое порабощеніе" (і)іяс. П, 4). Для закрѣп
ленія знсвь покоренныхъ земель онъ считаетъ выгодными колоніи, такъ какъ
ими будутъ обижены немногіе, да и эти обиженные, лишившись земли, черезъ то
лишатся и вліянія (Рг. III). Стремясь къ этой выгодѣ, онъ высказываетъ иногда
такія идеи, которыя нашъ цивилизованный вѣкъ считаетъ своимъ исключитель-
нымъ достояніемъ. „Парламентъ, говоритъ онъ (Рг. XIX), выгоденъ государя*,
такъ какъ выгодно возлагать на другихъ всѣ тягости, а себѣ оставлять только
право миловать" (Рг. XIX). Въ очевидной связи съ принципами зыгоды и песси-
мизма и вышеуказанными частными положеніями находятся общіе историческіе
взгляды М.: онъ не вѣрить къ прогрессъ, по.ярайвей мѣрѣ въ политикѣ и считаетъ
шчюдежащеЁ сомнѣнію теорію круговращательваго движенія; за монархіей, ко-
торая переходитъ въ деспотизмъ, слѣдуетъ аристократія, переходящая въ олигар-
хію, я ее свергаетъ демократія; но этс золотое время непродолжительно: демокра-
ты вырождается въ охлократію, господство черви, в тогда снова дѣлается необ
ходамоЗ монархія и т. д.

3<.гп» и всѣ наиболѣе тараинриіги чсыа сол.ілеюя флоры"ГіРска:о иолитнаа.
Очевидно, онъ принадлежалъ къ числу людей, не имѣющихъ силы царствовать
валъ дкйствителььостью, но былъ настоль ко подавленъ ею, что принужденъ былъ
отказаться отъ идеала; потерявъ почву подъ ногами, онъ смѣшалъ понятія: полезно
зи често. Тѣмъ не менѣе книга ого, какъ результатъ наблюденій; какъ ковсга-
трованяіо фактовъ, остается однимъ изъ геніальныхъ произведеній человѣче-
даго ума.

Во время вторичной службы своей М. написалъ восемь книгъ флорентійской ис-
торіи (Івіогіе Эогепгіпе); здѣсь вполнѣ развернулись его таланты: тонкая наблю-
игольность и политическій тактъ, странныя теоріи не повредили ему, такъ какъ
овъ имѣлъ дѣло съ фактами, которые производили благодѣтельное дѣйствіе на са-
ни больныя, разгоряченныя головы. М. — первый по времени историкъ Италіи;
Н'-глньв возрожденія—жалкіе риторы, подражатели древнихъ; И. впервыс про-
водвтьвъ исторію учено-фжлософскоо направленіе; въ немъ не видно человѣка
партіи, хотя желаніе отыскивать грязныя побужденія выдаетъ его песси-
мизмь Правда, онъ не интересовался экономической и вообще внутренней
жизнью Флоренціи; но причины ея политическихъ неурядицъ изслѣдовалъ съ
необыкновенной проницательностью. Опъ не чувствовалъ склонности къ поэтиче-
скимъ преданіямъ-старикы, къ СгцеясЬіскіе, но интересовался развитіемъ прин-
циповъ Мѣстами читатель нашего времени положительно не вѣрить глазамъ сво
ихъ; умела М писалъ ЗбС лѣтъ пазахъ? такъ вѣрно напр. опредѣляетъ онъ при-
чину возвышенія папской власти: послѣ 476 г. нѣтъ въ Римѣ другаго правителя,
кроиѣ епископа; слабость имперіи и сила Лоигобардовъ заставляютъ папъ искать
сспвника за Альпами, во Франціи; чтобы удержаться при усиливающейся власти
итератора, папамъ надо было ссорить варваровъ, что, говорить М. ояп съ ус-
пѣхомъ продолжаютъ дѣлать и до нашихъ дней. Лучшая книга вторая; борьба дво-
рянства съ народомъ. Не только какъ мыслитель, но и какъ разсказчикъ, М. без-
ксвечпо выше своихъ предшественниковъ. Лирическія и эпическія произведенія
И. не имѣютъ особой важности: онк слишкомъ холодны и прозаичны, и притомъ
азторъ ге придалъ большой части ихъ окончательной отдѣли». Интереснѣй другихъ
его первое произведеніе Десятилѣтіе* (Оесеппаіе, изданное сначала подъ загла-
віемъ Оотрепёіппк гсгит гіесечпіі іи ійііа яевгагат, алі ѵігоз Погепііпоз. Флор.
15Х г.у, въ терцинахъ, съ мкеоготическими украшеніями поитъ разсказываетъ собы-
ля съ 1494, сильно его волновавшія. Но еслибъ мы не знали ничего, кромѣ за-
даній его комедій, кн аргіогірѣшиіи бы, что онѣ должны быть очень интересны
И холодный, наблюдательный умъ М. и сатирическое направленіе вѣка реформы
заставляютъ ожидать чегоннбудь счеиь замѣчательнаго.

Итальлвгкая комедія во время Макіавелли была двухъ родовъ: была, во 1-хъ,
«окедія народная (Леіі’атѣе), которая возникла изъ древнихъ мимическихъ пред
ставленій и изъ шутовскихъ элементовъ средневѣковой церковной процессіи.; Ар-
лекинъ. Пиро, Панталоне--ея постоянные тввы, Самк актеры были авторами;
каждой изъ нихъ гутъ же на сценѣ сочинялъ свои реплиіи; руководствомъ имь,
бапшею частію, служили двѣ афишки съ содержаніемъ комедіи, прибитыя на
стѣнахъ сцены. Эта комедія потомъ распространилась за предѣлы Италіи, разы-
гршалась при всѣхъ дворахъ, и ея типы сдѣлались безсмертными. Съ другой сто-
ропы, вмѣстѣ съ возрожденіемъ явилась ученая комедія, которая служила за-
бавой государей и большихъ господь; ея авторы ве были самостоятельными твор-
цами; ови рабски слѣдовали ва Іілавтомъ и Теренціемъ; даже мѣсто лѣйствія
было не въ Италіи, а гдѣ нибудь въ предѣлахъ древней Греціи. У ученой коме-
діи была великолѣпная сцена, были образованные зрители, зо въ ней не было
жизненности. Макіавелли воспиталъ свой талантъ на Плавтѣ и Теренціи. Онъ
переработалъ Андрію Теренція и Казни; Плавта; во въ собственныхъ комедіяхъ
(кромѣ знаменитой Мандраголы, окъ написалъ двѣ комедіи безъ заглавія: одну изъ
нихъ, прозаическую, можно назвать „братъ Альбериго", а другую стихотворную —
„обмѣнъ женъ") онъ стоитъ на итальянской почвѣ, не смотря па римско-гречесвія
имена большей части дѣйствующихъ липъ, демоническій пессимизмъ и недовѣріе къ
людямъ выдаютъ автора „Государя". „Вѣдь наказываютъ только за малые грѣхи, а
за большіе награждаютъ, говоритъ одно изъ дѣйствующихъ лицъ его комедій; все до-
бывается иа свѣтѣ обманомъ или силою". Въ Мадраголѣ главная героиня -чест-
ная женщина; она не хочетъ измѣнить своему старому мужу по принципу; не
смотря нл аа какія ухищренія со стороны богатаго, красиваго и молодаго Кал-
лимаха, она рѣшается лучше умереть, чѣмъ нарушить свой долгъ. Но ея добро-
дѣтель не устояла противъ интриіи, соединившей на погибель ея всѣхъ окружа-
ющихъ, и она восклицаетъ въ концѣ піэсы, обращаясь къ Каллимаху: „если глу-
пость моего мужа, подкупность духовника и твоя ловкость довели меня до этого,
я ве хочу бороться напрасно съ обстоятельствами; теперь я охотно предаюсь на-
слажденію, такъ какъ долгъ смѣшонъ въ наше время".

Макіавелли мало заботится объ интригѣ въ своихъ комедіяхъ; главная цѣль
его—характеры и между ними на первомъ мѣстѣ—современный ему Тартюфъ. Маи-
драголаи братъ Альбериго—сатира на яоваховъ. Порочность, жадность итальян-
скаго духовенства преслѣдовали и до Макіавелли; но типы толстыхъ монаховъ,
которые встрѣчались у его предшественниковъ, намалеваны грубо-это скорѣй
каррнкатура, чѣмъ типъ; братъ Тимоѳей его Мадраголы отнюдь не каррикатурн;
онъ заботится не столько о себѣ, сколько о выгодахъ своего монастыря: онъ го-
воритъ въ началѣ пятаго акта.

„Цѣлую ночь я не могъ сомкнуть глазъ, горя желаніемъ узнать, какъ выпу-
іаютсь изъ дѣла Каллимахъ и другіе. Для препровожденія времени, к обращался
къ разнимъ занятіямъ: я прочелъ часы, прочелъ одно житіе, дошелъ къ церковь,
зажегъ тамъ лампаду, погорая потухла, перемѣнилъ покрывало на чудотворной
иконѣ Мадонны; сколько разъ толковалъ я этимъ монахамъ, чтобъ они держати
ее въ чистотѣ, а сотомъ будутъ удивляться, отчего это пропадаетъ благочестіе!
я помню время, когда у васъ было до 500 иконъ, а теперь осталось только 20, к
никто де виноватъ въ этомъ, кромѣ насъ; мы не умѣли сохранить репутаціи на-
шего монастыря; прежде мы каждый вечеръ устраивали крестный ходъ и каж-
дую субботу пѣли іашіеь, и церковь наша была полна новыми иконами; мы по-
ощряли дѣлать обѣты на исповѣди мужчинъ к женщинъ- теперь пе дѣлаютъ ни-
чего этого и удивляются, почему дѣла идутъ плохо; ахъ, какъ мало мозгу у мо-
ихъ братьевъ!" (Асѣ V, сцега 1-я).

Отецъ Тимоѳей безотраднѣе прежнихъ каррик&туръ: тѣ заставляли предпо-
лагать читателя, что есть монахи и другаго рода, такъ какъ умъ человѣческій
отъ крайней испорченности дѣлаетъ скачки къ идеаламъ; отецъ Тимоѳей вовсе
не развратенъ: опъ только смотритъ на свое занятіе, к&нь на ремесло и, кахг
всякій ремесленникъ и купецъ, стремятся купить подешевле, продать подороже
Вотъ сцена съ прихожанкой, гдѣ онъ ѵь первый разъ выступаетъ передъ нами.

Т. „Если вы желаете исновѣдываться, я къ вашимъ услугамъ.
Дама. Не сегодня: меня ждутъ; л желала бы только облегчить сисю совѣсть
гамъ мимоходомъ. Вы служили мессы Богородицѣ?

Т. Да.

Д. Возьмите этотъ флоринъ и въ продолженіе двухъ мѣсяцевъ служите пожалуй-
ста заупокойчьи мессы о душѣ хоего бѣднаго мужа: хоть ото былъ очень гру-
бый человѣкъ, всетаки онъ былъ мой мужъ, н я чувствую нѣчто особенное,
вспоминая о немъ. Вы думаете, онь въ чистилищѣ?

Т. Безъ сомнѣнія-

Д- А а не увѣрена въ этомъ, вы знаете, какъ онъ обращался со мной; вы
пеняйте, какъ я вамь жаловалась; я удалялась отъ него, сколько могла, но онъ былъ
глмѣ несносны*! Аль, Господи!

Т. Ве ммѣвте сомнѣній; милосердіе Божіе велико; если у человѣка доставьгъ
рѣшимости, онъ всегда можетъ покаяться.

Д. Вѣрите вы, что турки въ этомъ году придутъ въ Италію?

Т. Да придутъ, если вы ве будете молиться.

Д. Боже мсй! помоги намъ! я ужасно боюсь этихъ дьяволовъ—они непремѣнно
посадятъ на колъ...

Т. (одинъ} Женщины самыя милосердныя, но и самыя скучныь существа;
отсылая ихъ. избавляешься отъ скуки, но теряешь выгоды; выслушивать ихъ вы-
годно, но скучно-, правда, что нѣтъ меду безъ мухъ11

Отцу Тимоѳею предстоятъ играть важную ролъ въ комедіи: онъ долженъ убѣ-
дить героиню измѣнить своему мужу. Каллимахъ спрашиваетъ, кто убѣдить мо-
наха приняться за это дѣло? Я, вы и деньги, отвѣчаетъ его наперстникъ Ли-
пріо- Дѣйствительно, передъ золотомъ не устояла податливая совѣсть монаха;
инъ берегся уговорить Лукрецію, свою духовную дочъ, измѣнить мужу (впрочемъ съ
соіпсія послѣдняго) и подвергнуть несомнѣнной опасности жизнь посторонняго
е невиннаго человѣка Лукреція не вѣрить ушамъ своимъ (ІП, XI): „Вы серьезно,
спрашиваетъ она. говорите или шутите?

Т. Ахъ, Лукреція, развѣ можно шутить подобными вещами? Развѣ со вче-
рашняго дня меня знаете?

Лукр Нѣтъ, отецъ мой; но дѣло такъ странно, что и не слыхивала ничего
седобчаго.

Т. Я вѣрю вамъ, но не хочу, чтобъ* вы говорили такъ. Есть много вещей,
которыя издали кажутся ужасными, невозможными, странными; но посмотрите
ихъ поближе; онѣ дѣлаются человѣческими, легкими, весьма обыкновенными. По-
тому я говорятъ, что страхъ больше, чѣмъ самое зло, и наше дѣло именно та-
кого рода. ...Общее правило: надо предпочитать вѣрное добро невѣрному злу...
Пе думайте, чтобы тутъ былъ навой нибудь грѣхъ: погрѣшаетъ воля, а не тѣло;
не исполнить воли мужа, это дѣйствительный грѣхъ, а вы исполняете его желанія
я дѣйствуете противъ своей воли. Во всякомъ дѣлѣ важенъ результатъ, а здѣсь
результатъ будетъ тотъ, что яы пріобрѣтете мѣсто въ раю, исполняя волю сво-
его мужа“ и т. д.

Содержаніе Мандраголы настолько екабрезнс, что его невозможно переска
зать. А между тѣмъ Мандрагола давалась въ присутствіи главы духовенства,
папы Льва X, и очень ему понравилась Любопытная черга нравовъ, снимающая
значительную долю вины съ автора.

Не только типы, но и страсти, уродующія человѣческую природу, добра
х&тъ И съ искусствомъ и охотою. Вотъ напр. какъ говоритъ съ служанкой
ревнивый мужъ-- „Чго ты здѣсь дѣлаешь? (Сош«Ьа іп ѵегзі 1П,3). Дарія Я шла домой?
Катшо. Гдѣосталасъ Виргинія? Д. Въ иеркзи.К Съкей кто? Д. Ея мать и Дичисха.
К. Ну говори теперь, да говори правду, а то ты се иней не раздѣлаешься. Д Если
вы уличите меня во лжи, я соглашаюсь быть выгнанной К Не было ли въцерквт
пакоЛ нибудь птички, погорая увивалась бы за моей женой? Д. Я ве замѣтила
К. Плохо я тебѣ вѣрю! Но можетъ быть я неясно выразился. Не дѣлалъ ли пе
нибудь глазки моей женѣ. Д. Да, какой то господинъ часто на нее посматривалъ
К. А она что дѣлала? Д. Какъ? К- Что она дѣлала? Д. Ока., стояла. К. Ты начина-
ешь вертѣться, п мнѣ придется пустить въ дѣло палку! На кого она смотрѣла-
Д. Да на вето же. К. Часто? Д. Да, часто. К. А потомъ что она дѣлала? Д. Больше
я ничего не видала. К. Трогали сна лице въ какомъ нибудь мѣстѣ или подавала
другой знакъ? Д. Кажется, что да. Е. (Какъ дѣлала она знаки: глазами, гсловлй
или рукою? Д. Я ве видима. К. Ты не хочешь говорить. Д. Съ вами потеряешь
всякую память. К. Часто ова кашляла?Д. Да, иногда. К. Зачѣмъ? Д. Даянезнао;
вѣрно, она откашливалась. К. Изъ этой надо силою вытаскивать кажд ,>е слово.. Была
она весела или печальна? Она то краснѣла, то блѣднѣла? Д. Не думаете ли ли,
что я только на нее и смотрѣла? Я занималась своими дѣлами. К. А какіе это
у тебя дѣла? Д. Развѣ вы не знаете? Я молилась; зачѣмъ же иначе ходить и
церковь? К. Нынче ходятъ туда совсѣмъ не за тѣмъ... Съ кѣмъ говорила ова?
Д. Да съ тѣми, кто былъ съ ней. К. О чемъ говорила она? Д. Да о челъ обыкно-
венно говорить дамы между собою, злословила ближе яго. К. Кого? меня? Д. Нѣтъ,
другихъ дамъ, которыя приходили на память. К. Тихо она говорила? Д- Да.
конечно, такъ чтобъ каждый мотъ слышать“ и т. д. Наконецъ Катилло добиты
описанія воображаемаго воздыхателя и рѣшился изловить его.

М. мало извѣстенъ, какъ новеллистъ; онъ напвеалъ только одну нсвеис
Бельфагэръ, но эта одва новелла стоитъ цѣлаго посредственнаго сборника, а
дѣлаетъ М единственнымъ достойнымъ славы Бок&ччіо новеллистомъ возрож-
денія.

Вотъ ея содержаніе: „Читается въ древнихъ флорентійскихъ хроникахъ, что
нѣкій святой мужъ, стоя на молитвѣ, имѣлъ видѣніе: души безчисленнаго мно-
жества грѣшниковъ, идя въ адъ, жаловались на то, чтз гибнуть взъ-за женъ.
Мивосъ в -'адамантъ долэжвлн объ этовъ Плутону, который предложилъ адски»
князьямъ обсудить совмѣстно справедливость жалобъ-".

Всѣ князья приняли это дѣло весьма серьезно и, согласившись въ необходи-
мости открыть истину, расходились въ способахъ. Нѣкоторые считали за лучшее
послать въ міръ одного дьявола, другіе—нѣсколькихъ въ человѣческомъ обр&сѣ,
чтобы узнать истину непосредственно. Нѣкоторые считали излишнимъ обращаться
къ таккмъ энергическимъ мѣрамъ, а предлагали удовольствоваться пыткою мно-
гихъ душъ, которыя отъ боли должны были сказать правду. Большинствомъ голо-
совъ рѣшили, что первый способъ удобнѣе другихъ. Не найди никого, кто бы
пс своей охотѣ взялся за это дѣло, разсудили рѣшить его кребіемь. Жребій ши»
на архидьявола Бельфагора, который до паденія съ неба былъ архангеломъ хотя
онъ и не очень охотно брхіея за это порученіе, чѣмъ не менѣе, лобуждлемий
властью Шутова, рѣшился выполнить рѣшеніе совѣта и принялъ на себя прежде
условленныя обязательства, а именно; онъ долженъ былъ вз&ть 10000С дукатовъ,
отправиться съ ними въ міръ, принять на себя видъ человѣка, взять жену, про-
жить съ ней ю лѣтъ, лотомъ претвориться умершихъ и возвратиться, чтобъ от-
дать отчетъ о тягостяхъ и удобствахъ супружеской жизни. Было рѣшено, что ю
продолженіе сказаннаго временя, он-ь будетъ подвергаться всѣмъ затрудненія»
и несчастьямъ, которымъ обыкновенно подвергаются люди: бѣдности, тюрьмѣ,
болѣзни и другимъ бѣдствіяхъ, если только не освободится отъ нихъ съ ПОМОИ»»
обмана и хитрости. Принявъ эти условія и захвативъ деньги, Е отправился на
пЛп и въ сспровоаденіи свиты вступить торжественно во Флоренцію:--этотъ
горсть предпочелъ онъ потому, что въ немъ удобнѣе, чѣмъ въ другихъ мѣстахъ,
зазнаться ростовщичествомъ; онъ прпняльдімя Родерига Кастильскаго и нанялъ
томъ въ предмѣстьи Всѣхъ Святыхъ. Чтобы скрыть, откуда онъ, онъ разсказалъ,
что выѣхалъ безъ средствъ изъ Исканіи въ Сирію, а тамъ въ городѣ Алеппо
иріобрѣль свое состояніе; оттуда прибылъ онъ въ Италію, чтобы взять жену въ
странѣ цивилизованной, что болѣе подходило къ правильной гражданской жизни
и его вкусу. Онъ был ь очень красивъ собою и на видъ ему было около 30 лѣтъ,
і когда онъ въ нѣсколько дней ддіъ замѣтить, что онъ богатъ, образованъ и
«едрь, многіе знатные граждане, у которыхъ было по многу дочерей и по кату
денегъ. стали сватать ему невѣстъ. Онъ предпочелъ всѣмъ другимъ чрезвычайно
красивую дѣвушку Онесту, дочь Америго Донати, у котораго было, кромѣ нея, три
дочери невѣсты и три взуюслыхъ сына. Хотя Донати принадлежалъ къ благородной
рамяпи и занималъ во Флоренціи видное положеніе, сравнительно съ этимъ
положеніемъ и благородствомъ ояъ былъ очень бѣденъ. Родериго съпградъ вели-
колѣпно свад ьбу и ие жалѣлъ ничего, что дѣлается при подобныхъ празднествахъ,
іакь какъ при выходѣ изъ ада по условію пріобрѣлъ всѣ человѣческія слабости:
сиро онъ началъ находить удовольствіе въ почестяхъ, мірскомъ великолѣпіи и
и лваіжгь людей, а это стоило не малыхъ издержекъ; кромѣ того, проживъ нѣко-
торое время съ своей Оиестой, онъ безмѣрно влюбился въ нее, такъ что не могъ
четъ, видя ее печальной или въ неудовольствіи. Она же вмѣстѣ съ красотой и
благородствомъ принесла въ домъ Родериго такую гордость, что Люциферъ никогда
ее имѣлъ подобной, и мужъ ея, попытавшій и ту и другую, находилъ, что жена
его стоить въ этомъ отношеніи выше. Скоро Онеста замѣтила любовь мужа, по-
чувствовала свою силу и стала вертѣть всѣмъ въ домѣ, конечно, не исключая и
своего мужа, которому дѣлала сцены. Родственники жены, долгъ мужа, а что всего
важнѣе, любовь къ прекрасной мучительницѣ поощряли его къ терпѣнію- Не говоря
о тѣхъ огромныхъ суммахъ, которыя тратилъ Родериго на наряды жсвы -ояа
конечно желала быть одѣтой по модѣ,—онъ долженъ былъ выдать замужъ сестеръ
жены, устроито ея трехъ братьевъ, давъ ямъ средства къ торговлѣ, истомъ при-
мелъ карнавалъ, потомъ день Св- Іоанна, въ который нѣтъ возможности не задать
щшднвка, а по повелѣнію Онссты этотъ праздникъ долженъ быть лучшимъ, чѣмъ
у другихъ и т. д. Короче сказать, скоро не хватило адскихъ денегъ; а въ то же
время дьяволы, которыхъ привелъ съ собою Родериго въ видѣ слугъ, пожелали
.іуіше возвратиться въ адскій огонь, чѣмъ жить годъ властью капризной барышг.
Омнчательно разоренный и угрожаемый кредиторами, Родериго рѣшился бѣжать
изъ города; его настигли бы кредиторы, еслибъ не укрылъ одинъ добрый крестья-
нинъ, до имени Ѳіоѵап Маілео. Въ награду Бельфагоръ разсказалъ спасителю
свою исторію и обѣщалъ обогатить его такимъ образомъ: онъ, Бельфагоръ, будетъ
желаться въ развитъ женщинъ, а Ъіяпео будетъ изгонять ею. Бельфагоръ все-
лялся въ одну богатую флорентійку, а потомъ зъ дочь короля неаполитанскаго
Маттео за изцѣленіе ихъ получилъ огромныя суммы денегъ и рѣшилъ спокойно
оминать свою с га ростъ. Но есть его лотрсС'ьали къ фраьлугскому королю
Людовику, въ дочь которой вселился Бельфагоръ; крестьянинъ, опасаясь зло-
употреблять терпѣніемъ езоего страшнаго друга, рѣшился не ѣхать; но синьорія,
начальство флорентійское, вмѣшалось въ это дѣло, и онъ долженъ былъ отпра-
лться. Белъфагорь на этотъ разъ велѣлъ ему убираться, & король грозилъ сго
довѣсить, если опъ не вылѣчитъ его дочери. Маттео рѣшился лучше пренебречь
гнѣвомъ ярхидьяволв, онъ обратился къ послѣднему средству: приказалъ отслужить
торжественную обѣдню въ присутствіи принцессъ ч всего двора, и по его знаку
боіѣе 20 четовѣкъ начали стучать въ барабаны я заиграли во всевозмаж&ые
инструмента. Изумленный шумомъ Бельфагсрь спросилъ «ужика, что зто значитъ?
Увы! мой бѣдный Родериго, отвѣчалъ мужикъ, твоя иіека пріѣхала за тобой.
Тогда дьяволъ, не долго думая, покинулъ принцессу н исчезъ навсегда съ лида
земли.

Нельзя говорить о Макіавелли, не вспоминая о его пріятелѣ и
современникѣ, человѣкѣ менѣе талантливомъ и вліятельномъ, но почти
столь же типичномъ представителѣ этой интересной эпохи—І’виччар-
дипи; ихъ связываютъ не только личныя отношенія и сходство за-
нятій, но и единство понятій и симпатій, весьма важное для уразу-
мѣнія Макіавелли, котораго совершенно напрасно представляли ка
кимъ-то извергомъ и отщепенцемъ.

Франческо Гвиччардини родился во Флоренціи въ 1482 г;
онъ происходилъ изъ благородной фамиліи, которая уже въ продол-
женіи нѣсколькихъ поколѣній вѣрно служила Мѳдичисамъ; его бли-
жайшіе предки умѣли жить въ свое удовольствіе и практично устрои-
вать свои дѣла. Въ дѣтствѣ и отрочествѣ Франческо изучалъ клас-
сиковъ, главнымъ образомъ, латинскихъ; по-гречески онъ, подобно
Макіавелли и Аріосто, зналъ плохо. Ему было 16 лѣтъ, когда въ
1498 г. былъ сожженъ во Флоренціи «невооруженный реформаторъ*
Саванарола. Подросши, онъ изучалъ юриспруденцію въ Феррарѣ и
Падуѣ; одно время думалъ поступить въ духовное званіе, не ради
душевнаго влеченія, а ради кардинальской шляпы, па которую имѣть
нѣкоторое основаніе разсчитывать. Уже 23 л. отъ роду опъ объяс-
нялъ въ флорентійской высшей школѣ Юстиніановы институціи, по-
томъ занимался адвокатурой и упрочилъ свое состояніе выгодной же-
нитьбой. Въ 1511 г., стало быть 29 л., опъ началъ свою политиче-
скую карьеру, отправившись посланникомъ къ Фердинанду Аррагон-
скому, пойска котораго въ то время находились въ сердцѣ Италіи.
Молодой дипломатъ былъ уже человѣкомъ, вполнѣ сложившимся. Это
былъ чрезвычайно сдержанный, честолюбивый эгоистъ, образецъ при-
личія, всегда спокойный и ровный, знатокъ человѣческаго сердца,
главнымъ образомъ, съ дурной его стороны. Онъ началъ писательсгво-
вать еще прежде этого: уже въ 1509 г. была имъ окончена первая
половина ^Исторіи Флорентійской», которую онъ началъ съ изобра-
женія (довольно краткаго) дѣятельности Козмы Медичиса; онъ пере-
сказывалъ событія съ поразительной для 27-лѣтняго молодаго чело-
вѣка объективностью, опытностью и знаніемъ людей; онъ совершенно
лишенъ фантазіи и не мастеръ на обобщенія, но за то разсудокъ у
него развитъ необыкновенно.

При Фердинандѣ Гьиччардмии ктавался около 2С іѣтъ, и» «ъ
сторонникъ Мѳдичисовъ, онъ, сколько могъ, способствовалъ игъ воз-
вращенію. Въ 1515 г. флорентійцы послали его встрѣтить Льва X,
гь лггорылъ онъ и остался впослѣдствіи въ самыя ъ дружеских ь
отношеніяхъ. Въ 1518 г. Левъ сдѣлалъ его губернаторомъ Модены,
а йотомъ, сверхъ того, н Пармы «съ всля^айшіімь авторитетомъ». Въ
этой должности онъ оставался и при наслѣдникахъ Льва X и кря-
Еималт, дѣятельное участі е въ лигѣ претивъ Карла V. Какъ извѣстно,
за взятіемъ Рима послѣдовало и изгнаніе Медичисовъ изъ Флоренціи,
но папа и императоръ помирились, и тогда окончательно пала сво-
бода Флоренціи, послѣдней сродно-итальянской республики, при Але-
ксандрѣ Медичи Т ’виччардиии былъ главою флорентійскаго управленія,
и по убіеніи Александра, не безъ его содѣйствія, Козма I въ 1537 г.
стать герцогомъ Тосканы; но скоро Гвиччардини разошелся съ но-
вымъ государемъ и удалился отъ дѣлъ въ свое имѣніе Апсеігі. Тамъ
опъ провелъ послѣдніе годы жизни (ум. 1510), работая надъ глав-
нымъ трудомъ своимъ—Исторіей Италіи отъ 1494 до его дней.

Опытность, знаніе людей, близкое участіе въ дѣлахъ, практиче-
ское знакомство съ военнымъ искусствомъ, дѣлаютъ его книгу глав-
нымъ источникомъ для изученія политической исторіи того времени;
хия по обилію мелкихъ подробностей нѣкоторые ея отдѣлы считаются
идеаломъ скуки, въ общемъ изложеніе отличается логичностью и
ясностью, характеристики—мѣткостью, а введенныя имъ по образцу
древнихъ вымышленныя рѣчи соотвѣтствуютъ большею частію поло-
женію и характерамъ дѣйствующихъ лидъ.

Онъ, повидимому, въ принципѣ высоко ставилъ политическую
свободу, но не считалъ своихъ соотечественниковъ способными къ ней
в признавалъ Медачисовъ полезными, какъ наименьшее изъ зо.ть.

Въ видѣ образчика его изложенія приводимъ изъ I кн. гл. 3
характеристику французскаго короля Карла ѴШ.

„Карлъ съ дѣтства имѣлъ слабое сложеніе и нездоровое тѣло, оиъ былъ малъ
ростомъ и очень некрасивъ лицемъ, если отнять у него силу и достоинство вы-
ражеьіи глазъ, члены его тѣла соотвѣтствовали чертямъ лица, такъ что онъ ско-
рѣй походилъ на чудовище, чѣмъ на человѣка. Онъ не только яе имѣлъ никакого
понятія о наукахъ (Леііе Ъпопе агіі), но едва зналъ буквы азбуки Духъ его жаж-
дать властвовать, но оиъ былъ больше способенъ на что угодно другое, ибо онъ
всегда былъ окруженъ любимцами и ве проявлялъ по отношенію къ нихъ ни величія,
ни авторитета; онъ всемѣрно избѣгалъ труда, а если и налегалъ на что, то ока-
зывай недостатокъ благоразумія и разсудительности. Если какое его качество,
разсматриваемое внутренно, и казалось достойнымъ похвалы, то оно было дальше
отъ добродѣтели, чѣмъ отъ порока: у него было славолюбіе, но скорѣй порыви-
стое, чѣмъ разумное; —щедрость, но неразсудительная, неумѣренная и проявляв-
шаяся безъ разсмотрѣнія, онъ былъ иногда непреклоненъ въ своихъ планахъ, но
чаще изъ упрямства, кѣмъ изъ твердости, а т<А что многіе назылалк добротой,
сирѣй заслуживало названія холодности и слабости души".

Гвиччардини былъ резонеръ по натурѣ и въ Исторіи Италіи далъ
полную волю своей природной склонности. Его размышленія и изрѳ-
ченія настолько нравились потомству, что изъ нихъ составляли особые
сборники. Вотъ нѣсколько образцовъ такихъ изреченій.

„Надежды эмигрантовъ (йюгпзсііі), измѣряемыя больше желаніемъ, чѣмъ ра-
зумомъ, почти всегда оказываются тщетными*.

„Къ отчаяннымъ рѣшеніяхъ приходитъ въ одинаковой степени робкій, вслѣд-
ствіе отчаянія, какъ и дерзкій, вслѣдствіе неразсудительности".

„Люди не имѣютъ большаго врага, какъ излишнее счастіе".

„Войны, предпринимаемыя сообща нѣскольклмч государями и властнтеіяы
противъ одного, обыкновенно бываютъ не такъ страшны, какъ съ виду кажутся:
между союзниками сейчасъ же начинается различіе ио мнѣніяхъ, вслѣдствіе чего
ослабляется ихъ увѣренность другъ въ другѣ и силы. Поэтому часто случается,
что подобныя предпріятія, начатыя съ большими ожиданіями, встрѣчаютъ ииогж
затрудненія и кончаются ничѣмъ".

Изъ другихъ произведеній Гвиччардини назовемъ: «Разсужденія
объ измѣненіяхъ и реформѣ флорентійскаго управленія», «Воспомипа
тля политическія и гражданскія» и разборъ разсужденія Макіавелли
о 10 книгахъ Тита Ливія.

Итальянскихъ историковъ ХѴІ вѣка, весьма многочисленныхъ,
раздѣляютъ на двѣ категоріи: отшельниковъ (Боіііап) и наемни-
ковъ (Заіагіаіі); первые избѣгали столкновенія съ печальной дѣйстви-
тельностью; другіе проявляли по отношенію къ ней поразительный
оптимизмъ. Изъ этой толпы выдѣляются талантомъ продолжатель
Гвиччардини, Адріави (ум. 1579 г.) и республиканецъ Якопо Нар-
ди (1476--1555), оба флорентійцы.

Нарда—одинъ изъ послѣднихъ бойцовъ за свободу, одинъ изъ не-
многихъ людей, одушевленныхъ идеею; не говоря уже о массѣ малъ
янскаго народа, аристократія крови, денегъ и ума была подготовлена
безвѣріемъ Пульчи и Аріосто, пессимизмомъ Макіавелли и невозму-
тимымъ равнодушіемъ Гвиччардини къ тому, чтобъ безъ возра-
женій подчиниться политической тиранити и религіозной контръ-рево-
люціи. Несоотвѣтствіе высокихъ эстетическихъ стремленій, выработан-
ныхъ возрожденіемъ, съ отсутствіемъ энергіи и характера, съ неопре
дѣленностью нравственныхъ идеаловъ, производило «пгаташе» въ
умахъ лучшихъ людей, производило итало-католмческихъ Гамлетовъ,
изъ которыхъ даровитѣйшій является вмѣстѣ съ тѣмъ предвѣстни-
комъ далекаго «романтизма».

Авторъ «Освобожденнаго Іерусалима» Торквато Тассо типичный
представитель эпохи реставраціи католицизма въ Италіи, когда италь-
янская интзллигепцш, такъ весело прожившая во время раннягі я
поздняго возрожденія, принуждена была силою вещей смириться ду-
хомъ и трепетать передъ инквизиціей и многочисленнымъ тиранами,
совѣстью которыхъ управляли члены братства Іисуса.
Торквато Тассо, сынъ извѣстнаго поэта Бернардо Тассо, род. 11
марта, 1544 г. въ Соренто. Такъ какъ отецъ его въ это время сопро-
вождалъ своего изгнаннаго повелителя князя Салернскаго, Торквато
остался при матери, но уже семи лѣтъ отъ роду поступилъ въ шко-
лу въ Неаполѣ, содержимую -отцами-іезуитами. Онъ пробылъ въ ней
только три года. Въ 1555 г. онъ отправился въ Римъ къ отцу и съ
этихъ поръ дѣлилъ его несчастную судьбу скитальца. Уже пятнад
пяти лѣтъ отъ роду, онъ проявлялъ страсть и способность къ поэзіи,
яо отецъ, по горькому опыту знавшій необезпеченность положенія
аоэта. заставилъ его учиться юриспруденціи, для чего и отправилъ
его въ Падую Борьба между природной склонностью и планами отца
кончилась не въ пользу послѣднихъ: Торквато рядомъ съ юриспру-
денціей занимался философіей и богословіемъ, но весь досугъ свой
сідавалъ обработкѣ романтической поэмы «Ринальдо». Тассс явно
подражалъ въ ней Аріосто, но стодь же явно, въ виду измѣ-
нившихся требованій, старался избѣгать легкомысленнаго отноше-
нія своего образца къ серьезнымъ вопросамъ и его фривольно-
сти. Тассо имѣлъ всего 18 лѣтъ отъ роду, когда его поэма уже рас-
пространилась во многихъ спискахъ, а потомъ съ согласія его
отца была напечатала; юный поэтъ посвятилъ ее кардиналу Людовику
Эсте, который отблагодарилъ его за это любезностями и подарками.
Чувствуя себя въ силахъ создать большую самостоятельную поэму,
которая выразила бы серьезное и патетическое настроеніе общества
того времени, Тассо сталъ старательно изучать Гомера и Виргилія,
углубляться въ философію Платона и католическое богословіе. Въ
1565 г., слѣдовательно 31 году сть роду, онъ вступилъ па службу
гь кардиналу Эсте и пріѣхалъ въ Феррару. Герцогъ Феррарскій, Аль-
фонсъ П, поддерживалъ честь своего рода роскошью обстановки и
щедростью по отношенію къ художникамъ и поэтамъ. Ео онъ не по-
ходилъ па тѣхъ госудапей возрожденія, которые искренно ставили
искусство и науку выше всего на свѣтѣ, и считали себя обязанными
благодарностью тѣмъ поэтамъ, которые разносили славу ихъ по
міру. Альфонсъ П былъ сторонникъ неограниченнаго абсолютизма и
требовалъ, чтобы люди, которымъ онъ дозволяетъ жить въ предѣ-
лахъ ого монархіи, во всемъ были покорны его волѣ. Юный поэтъ
былъ очарованъ роскошью его двора, любезностью его сестеръ Лу-
креціи и Элеоноры, и былъ вполнѣ доволенъ на первое время своею
неопредѣленной должностью придворнаго кавалера кардинала, которая
давала ему возможность отдаваться излюбленной работѣ. Веселая при-
дворная жизнь, свободныя отношенія къ красавицамъ Феррарскаго
двора только отчасти отвлекали поэта отъ его жизненной задачи. На
первое время были очень довольны и имъ, такъ какъ его лирическія
всювщал истогел литкелттгы,—т. іи.	20
стихотворенія, распространявшіяся во множествѣ списковъ, а еще. бо-
лѣе того молва объ начатой имъ великой поэмѣ увеличивали блескъ
двора Феррарскаго. Но уже йъ 1570 г., кегда Тассо сопровождалъ
своего повелителя въ Парижъ, онъ увидалъ, какъ двусмысленно и
шатко его положеніе: любезно встрѣченный при дворѣ Карла IX. онъ
долженъ былъ закладывать свои драгоцѣнности, чтобы жить прилич-
но. Говорятъ, опъ выказалъ большую симпатію къ дѣлу гугенотовъ,
пежели это было желательно кардиналу, и тотъ не счелъ удобнымъ
держать такого либерала у себя на службѣ. Въ 1571г. Тассо поѣхалъ
въ Италію и поступилъ на службу ко двору самого герцога Альфон-
са. Въ 1573 г. онъ сочинилъ пастушескую драму «Аминта», ко-
торая тогда же была поставлена па сцену и давалась съ огром-
нымъ успѣхомъ. Это было лучшее время жизни Тассо, когда онъ съ
увлеченіемъ, съ сознаніемъ силъ своихъ отдавался и работѣ, и любви.
Разсказъ о его несчастной страсти къ принцессѣ Леонорѣ (извѣстной
святостью жизни своей) есть позднѣйшій вымыселъ; но весьма воз-
можно, что свободныя отношенія самонадѣяннаго поэта къ дамамъ Фер-
рарскаго двора и тогда уже коробили чопорнаго итальянскаго дес-
пота. Въ 1675 г. Тассо окончилъ вчернѣ свою поэму, и съ разрѣше-
нія герцога отправился въ Римъ, чтобы показать сс знатокамъ я цѣ-
нителямъ. Съ этого путешествія начинаются несчастія Тассо. Знато-
ки и цѣнители .сочли нужнымъ доказать свсю самостоятельность,
жестко санали па нѣкоторыя подробности и требовали передѣлки по-
эмы; юсъ замѣчанія .для самолюбиваго поэта были страшно обидны.
Тамъ же въ Римѣ вс тупилъ онъ въ сношенія съ кардиналомъ Фердияап-
домъ Медичи, который старался переманить ого во Флоренцію. Тас-
со покамѣстъ ае далъ своего окончательнаго согласія, но по свойствен-
ной сму совѣстливости уже въ самомъ фактѣ вступленія въ переговоры
видѣлъ проявленіе черной неблагодарности по отношенію къ герцогу.
Кромѣ того, оиъ имѣлъ полное основаніе бояться, что его феррарскіе
соперники и завистники постараются воспользоваться неблагопріят-
нымъ млѣніемъ «знатоковъ» ‘ о его поэмѣ, чтобы уронить его во мнѣ-
ніи герцога. При всѣхъ этихъ непріятностяхъ, Тассо впалъ въ такое
нервозное состояніе, что заподозрилъ себя въ ереси и добровольно
явился съ жалобою на себя на судъ святой инквизиціи; его, конеч-
но, успокоили и оправдали, не это не возвратило ему прежней само-
увѣренности, и его психическое состояніе становилось все хуже и
хуже. Трудно рѣшить, былъ ли Тассо въ самомъ дѣлѣ сумасшед-
шимъ и были ли всѣ ужасы, которые угрожали ему при Феррар-
скомъ дворѣ, плодомъ его больной фантазіи, или онъ былъ только
сильно боленъ нервами, и подозрительный, эгоистичный герцогъ вос-
пользовался подлыми выходками своихъ придворныхъ, чтобы лишить
свободы поэта, который могъ перенести сзою дѣятельность къ дру-
гому двору и такимъ образомъ заставить герцога потерять свою
«славу». По всей вѣроятности у Тассо бывали минуты мрачной, бе-
зумной меланхоліи, отдѣлявшіяся другъ отъ друга длинными проме-
жутками полнаго умственнаго здоровья. Какъ бы то ни было, онъ
былъ арестованъ въ іюнѣ 1577 г.; потомъ выпущенъ на волю, и
бѣжалъ на свою родину въ Соренто. Но уже черезъ нѣсколько мѣ-
сяцевъ онъ отправился въ Римъ и оттуда сталъ хлопотать черезъ
феррарскаго уполномоченнаго о позволеніи вернуться. Позволеніе онъ
эго пелучилъ; былъ принятъ довольно холодно, и герцогъ отказался
возвратить ему его рукопись «Освобожденнаго Іерусалима», будто
опасаясь, что Тассо уничтожить ее. Тассо бѣжалъ вторично и вто-
рично сталъ домогаться позволенія вернуться въ Феррару, Герцогъ
согласился, ко съ тѣмъ условіемъ, чтобы Тассо слушался врачей и
не оскорблялъ его придворныхъ. Въ самомъ мрачномъ настроеніи
духа Тассо вернулся 21 февраля 1579 г. въ то время, какъ герцогъ
праздновалъ свою свадьбу, и когда его пе допустили сейчасъ же къ
герцогу, пришелъ въ неистовый гнѣвъ. Тогда онъ былъ заключенъ въ
госпиталь при монастырѣ св. Анны, гдѣ и провелъ цѣлые семь лѣтъ!
Въ то время обращались съ помѣшанными или съ тѣми, кого считали
таковыми, настолько сурово и жестоко, что будь Тассо въ самомъ дѣ-
лѣ больной человѣкъ, ему бы не выйти оттуда живымъ; но его тю-
ремщики, съ согласія герцога, нашли возможнымъ черезъ нѣкоторое
время ослабить строгость его заключенія.

Между тѣмъ вышелъ зъ свѣтъ, противъ воли автора, «Осв-обож-
девный Іерусалимъ». Интеллигентная Италія раздѣлилась на двѣ
партіи: его восторженныхъ поклонниковъ и злостныхъ хулителей;
послѣдняя партія распадалась на двѣ фракціи: литературные старо-
вѣры, дѣти возрожденія, не одобряли сантиментальности и католи-
ческаго духа поэмы: поклонники іезуитовъ, приверженцы реставри-
рованнаго католицизма находили неумѣстными романтическія выдумки
въ серьезной, благочестивой поэмѣ. Но и почитателей новая поэма
нашла въ достаточномъ количествѣ, и ихъ настойчивыя просьбы за-
ставили наконецъ Альфонса возвратить свободу несчастному пѣвцу;
онъ позволилъ ему оставить Феррару въ іюлѣ 1586 г., взявши нѣчто
въ родѣ поручительства съ герцога Мантуанснаго. Тассо отправился
въ Мантую, издалъ поэму своею отца «Флоридапте» и докончилъ свою
трагедію «Торрисмондо», въ которой обработывалъ классическую тему
борьбы между долгомъ и дружбой. Лѣтомъ 1587 г. онъ посѣтилъ ро-
дину своего отца Бергамо и былъ принятъ тамъ съ большимъ поче-
томъ. Въ исходѣ того же года онъ наконецъ добрался до Рима, гдѣ
кардиналъ Сципіонъ Гонзага и другіе приняли его очепь хорошо, но
20*
папа Сикстъ V отнесся къ намѣренію поэта, поселиться въ вѣчномъ
городѣ, совершенно равнодушно. Въ слѣдующемъ году Тассо отпра-
вился въ Пеаполь и началъ тамъ процессъ, чтобы возвратить себѣ
приданое матери и часть конфискованнаго отцовскаго имущества.
Слѣдующіе два года онъ провелъ въ странствіи изъ города въ городъ;
временами находилъ пріютъ въ домахъ знатныхъ поклонниковъ своего
таланта, временами жилъ въ плохихъ гостинницахъ или долженъ былъ
просить пристанища въ монастыряхъ.

Нападки литературныхъ враговъ на его поэму и собственное
мрачное, аскетическое настроеніе заставили его взяться эа рѣши-
тельную переработку: «Освобожденнаго Іерусалима». Въ 1592 г. онъ
окончилъ свой «Завоеванный Іерусалимъ» (Оегиваіеше сопдиіеіаіа),
который явился въ свѣтъ въ слѣдующемъ 1593 г. Поэтъ выкктулъ
значительную часть романтическихъ прикрасъ, выкинулъ все то. что
служило къ прославленію дома д’Эсте и постарался въ поэтической формѣ
выразить идеи, вы'іитанныя имъ изъ бл, Августина и Ѳомы Аквин-
скаго. Само собою разумѣется, эта попытка не могла быть удачна.

Тассо посвятилъ свою поэму племяннику новаго папы Урбана ѴП,
кардиналу Альдэбрандини, который относился къ его таланту съ
истинной симпатіей и уваженіемъ и скоро сталъ дѣятельно хлопотать
объ увѣнчаніи поэта въ Капитоліи. Извѣстіе объ этой высокой по-
чести достигло до Тассо, когда тотъ жилъ въ Неаполѣ, приводя къ
концу свой скучный процессъ; здоровье его въ это время было до
того разстроено, состояніе духа до того мрачно, что онъ пересталъ
совсѣмъ думать о земныхъ дѣлахъ, и друзья его не безъ труда уго-
ворили когда-то честолюбиваго до тщеславности поэта поѣхать въ
Римъ. Кардиналъ Альдобрандини встрѣтилъ его съ толпою народа
внѣ городскихъ воротъ и торжественно проводилъ въ Ватиканъ.
Было объявлено, что папа и сенатъ римскій считаютъ нужнымъ
короновать великаго поэта, чтобы тѣмъ сдѣлать честь пе ему, а са
мому акту коронованія и вѣнку; но такъ какъ здоровье поэта не по-
правлялось, а осенніе дожди препятствовали блеску торжества, онс
было отложено до весны. Въ эту зиму больной поэтъ окончилъ от-
дѣлку своей благочестивой поэмы «Семь дней творенія», на которую
самъ смотрѣлъ, какъ на актъ благочестія, нужный для спасенія его
души. По совѣту врачей, онъ переѣхать въ лежащій на высокомъ
мѣстѣ монастырь св. Онуфрія, гдѣ былъ принятъ съ подобающими
почестями, простился со своими друзьями, заклиналъ ихъ скупить
всѣ экземпляры «Освобожденнаго Іерусалима» и сжечь ихъ, и умеръ
25 апрѣля 1595 г. Кардиналъ Альдобрандини настоялъ, чтобы хотя
часть торжества была исполнена надъ трупомъ Тассо: тѣло поэта было
внесено въ Римъ, гробъ его былъ увѣнчанъ, и потомъ въ торжествен-
ной процессіи вновь возвращенъ въ монастырь св. Онуфрія.

Ни изящная пасторальная драма «Аминта», ни лирическія сти-
хотворенія, полныя остроумныхъ «сопсеНі», ни «Торрисмондо» не сдѣ-
лали бы Тассо безсмертнымъ; славою своею онъ обязанъ исклю-
чительно «Освобожденному Іерусалиму>. Италіи и всей южной Европѣ
нужна была поэма, которая выразила бы настроеніе минуты: возрож-
денный романтическій католицизмъ, и которая, съ другой стороны,
представляя живой интересъ, была бы вѣрна основнымъ положеніямъ
классицизма. Легкомысленный Аріосто принадлежалъ къ старому по-
колѣнію; написанная по всѣмъ правиламъ піитики древнихъ поэма
Триссино «Италія, освобожденная отъ Готовъ» *), не пользовалась ни
малѣйшею популярностью.

Поэмѣ Тассо предшествуютъ нѣсколько попытокъ создать нѣчто
новое, попытокъ неудачныхъ; къ нимъ относятся поэмы Аламанни
(ум. 1556 г.); къ нимъ относится, между прочимъ, и попытка Бер-
нардо Тассо обработать «Амадиса» съ соблюденіемъ единства дѣйствія,
въ строгомъ и важномъ стилѣ, приличномъ эпосу.

Торквато, какъ сказано выше, почти мальчикомъ увлекся вели-
кой задачей, и его «Ринальдо»—первая робкая попытка привести ее
въ исполненіе. Еще во времена студенчества, въ Болоньѣ, онъ на-
чалъ набрасывать первыя пѣсни «Освобожденнаго Іерусалима», по-
томъ прервалъ свою работу, чтобы съ большою точностью выяснить
себѣ и публикѣ принципы, которымъ онъ будетъ слѣдовать. Въ
1564 — 1565 гг. онъ составилъ трактатъ «Разсужденія о поэтическомъ
искусствѣ и въ особенности о героической поэмѣ» (Бізсогзі зиІГагіе
роеііса ед іп рагіісоіагііа ворга іі роеша егоісо) чрезвычайно важный
для пониманія «Освобожденнаго Іерусалима». Въ немъ Тассо, во пер-
выхъ, рѣзко расходится съ большинствомъ критиковъ своего времени,
которые отдѣляли, почти противуполагали «романъ» (т.-е. средневѣ-
ковой эпосъ съ его передѣлками эпохи возрожденія) поэмѣ, подъ ко-
торой подразумѣвали: Иліаду, Одиссею, Энеиду и произведенія но-
выхъ эпиковъ въ родѣ Триссино. Тассо доказываетъ, что романъ тоже

♦) „Ііаііа ІіЬегаіа <іаі Ооіі“. (Зіотапт біогдіо Тгівзіпо (1478—1550 г.), ученикъ
знаменитаго Халковдила, одинъ изъ образованнѣйшихъ людей своего времени. При
Львѣ X и Климентѣ ѴП онъ исполнялъ важнѣйшія дипломатическія порученія. Въ
вовнѣ своей, воспѣвающей войну Юстиніана противъ Витигеса, онъ рабски слѣдуетъ
Гомеру. Прочесть съ начала до конца 27 пѣсенъ его аффектированной поэмы для италь-
нца такое же наказаніе, какъ для придворнаго Екатерины прочесть Телемахиду.
Также неудачны и также забыты его классически правильныя драматическія произ-
веденія: трагедія „Софонизба* и комедія „8ітіПіті“.
эпопея; такимъ образомъ, онъ поднимаетъ. такъ сказать, кредитъ но-
ваго эпоса, но за то требуетъ и отъ него единства дѣйствія и пра-
вильности. Защищая принципы классической піитики, Тассо совер-
шенно справедливо утверждаетъ. что позма Триссино пиксму не нра-
вится не .оттого, что соблюдаетъ правила, а оттого, что авторъ ея
человѣкъ бездарный. Тассо требуетъ, чтобы сюжетъ новой поэмы
былъ взятъ изъ исторіи и представлялъ бы собою событіе міровой
важности, но чтобы онъ былъ обработанъ при условіи единства дѣй-
ствія и стройности плана, съ полной свободой фантазіи, и эта свобода
дастъ возможность поэту выразить всѣ стороны жизни и всѣ оттѣнки
страстей человѣка.

Современники сразу признали, что Тассо выбралъ сюжетъ чрез-
вычайно удачный; борьба двухъ міровъ, христіанскаго и магометан-
скаго, въ то время вовсе не была темой отдаленной: въ это самое
столѣтіе, также какъ н въ послѣдующее, весь Западъ быль занятъ
борьбою съ турками, которые, казалось одно время, готовятся погло-
тить христіанскую цивилизацію: чтобы пе, далеко ходитъ, сестра Тассо,
Корнелія, только чудомъ спаслась отъ руки турокъ, которые напали
на берегъ Соренто. Съ другой стороны, идея крестовыхъ походовъ,
когда люди всѣмъ жертвуютъ для религіи, соотвѣтствовала настроенію
минуты. Мысль дать свободу своей фантазіи, иначе сказать, допустить
массу романтическихъ эпизодовъ, къ которымъ такъ жадна была пуб-
лика, точно также какъ и мысль остаться вѣрнымъ любимому раз-
мѣру итальянцевъ—октавѣ, обѣщали поэмѣ Тассо широкую популяр-
ность и національное значеніе. Еще въ первой половинѣ нынѣшняго
столѣтія, говорятъ, гондольеры венеціанскіе распѣвали его октавы, к
авторъ этой главы самъ слышалъ, какъ въ той же Венеціи полусу-
масшедшій патеръ, начавшій на пароходѣ декламировать первую
пѣснь, заставилъ умолкнуть всѣ разговоры и вызвалъ въ заключеніе
громъ рукоплесканій.

Современная критика видитъ мпого недостатковъ въ знаменитой
поэмѣ; главный изъ нихъ—самое стремленіе соединить несоединимыя
вещи: подражаніе древнимъ, историческій фактъ я прикрасы рыцар-
скихъ романовъ; христіанское небо, превращенное въ античный Олимпъ,
сатана слившійя съ Плутономъ въ одно сущесство, галантныя отно-
шенія, достойныя временъ трубадуровъ, между прекрасными турчан-
ками и идеально великодушными рыцарями, все это съ точки зрѣнія
критики XIX вѣка—наивныя несообразности, впрочемъ, въ большей
или меньшей степени свойственныя всякой «искусственной» героиче-
ской поэмѣ. Та же критика усматриваетъ въ общемъ тонѣ, какъ и
въ деталяхъ поэмы, болѣзненную сантиментальность, женственность,
и въ этомъ отношеніи ставитъ Тассо ниже смѣлаго, вѣрнаго себѣ,
«мужественнаго» Аріосто. Но всякій человѣкъ съ тонкими нервами
долженъ пережить періодъ сантиментальности и болѣзненнаго развитія
фантазіи, и вотъ почему «Освобожденный Іерусалимъ» играетъ такую
роль въ исторіи юношескаго развитія многихъ поэтовъ, даже такихъ
сильныхъ п энергичныхъ, какъ Аврора Дюпенъ, будущая Жоржъ*
Саидъ.

Вѣрное и сильно дѣйствующее на душу воспроизведеніе чувства
.побей, высоко понятая задача исторической эпопеи, гуманная спра-
ведливость къ врагамъ вѣры Христовой — туркамъ, которые изобра-
жены однако же съ особенностями восточной природы, дѣлаютъ автора
«Освобожденнаго Іерусалима», первымъ по времени поэтомъ новой
Европы, предшественникомъ Гете, Вальтера Скотта, романтиковъ и
реалистовъ.

Вотъ содержаніе поэмы Тассо:

Крестоносцы воюютъ на востокѣ уже 6 лѣтъ, чтобы освободить гробъ Госпо-
день; они взяли Никею, Антіохію и Тортозу и ожидаютъ весны, чтобы возобно-
вить войну. Предвѣчный Отецъ посылаетъ къ Готфриду архангела Гавріила
съ приказаніемъ собрать вождей и убѣдить ихъ дѣйствовать энергичнѣе. Гот-
фридъ исполняетъ Божіе повелѣніе, к]ютко упрекаетъ ихъ за то, что они больше
завиты своими личными дѣлами, чѣмъ великимъ предпріятіемъ и увѣщеваетъ ихъ
приняться за войну рѣшительнѣе въ впду благопріятнаго времени года. Петръ
Пустынникъ убѣждаетъ всѣхъ выбрать себѣ одного начальника. Выбираютъ Гот-
фрида. Готфридъ изъявляетъ намѣреніе выступить на другой день къ Іерусалиму,
чтобы предупредить султана египетскаго, который идетъ помогать мусульманамъ
этого города, а къ императору константинопольскому Готфридъ посылаетъ по-
словъ съ просьбою дать свободный проходъ датскому князю Свену, который идетъ
на помощь христіанамъ.

Войско двигается къ Іерусалиму берегомъ моря; параллельно съ тѣмъ плы-
ветъ христіанскій флотъ. Услыхавъ объ этомъ, Іерусалимскій царь Аладинъ раз-
мышляетъ, какъ бы ему обезопасить себя отъ внутреннихъ враговъ—христіанъ
его города. Къ нему является Йеменъ, бывшій христіанинъ, теперь поклонникъ
Магомета и знаменитый волшебникъ; онъ совѣтуетъ ему перенести въ мечеть чу-
дотворную икону Божіей Матери; тотъ слѣдуетъ его совѣту, но въ ту же ночь
икона исчезла. Раздраженный Аладинъ, вполнѣ увѣренный, что ее похитилъ кто
нвбудь изъ христіанъ, приказываетъ, не находя виновнаго, всѣхъ ихъ предать
смерти. Христіанская дѣвушка Софронія, чтобы спасти единовѣрцевъ отъ смерти,
принимаетъ на себя вину и заявляетъ, что она сожгла образъ; ее осудили на
сожженіе и уже привязали къ столбу; но влюбленный въ нее юноша Олипдъ объ-
являетъ себя виновникомъ похищенія образа. Аладинъ, не желая разбирать, кто
изъ нихъ правъ, кто виноватъ, велитъ сжечь обоихъ; является Клоринда. знаме-
нитая воительница Востока, и въ награду за помощь, которую она окажетъ Ада-
лину противъ христіанъ, требуетъ помилованія влюбленныхъ и получаетъ его.

Между тѣмъ войско христіанское достигло Эммауса и стало тамъ лагеремъ;
отъ египетскаго султана къ Готфриду пришло 2 посла: хитрый Алетъ и гордый
черкесъ Аргантъ; Алетъ говоритъ искусную рѣчь въ намѣреніи склонить Готфрида
къ миру, но когда оказывается, что христіане не желаютъ отстать отъ своего на-
мѣренія овладѣть Іудеей, Арганть объявляетъ Готфриду отъ имени своего госу-
даря войну; Готфрадь, щедро одаривши посланниковъ, отпускаетъ ихъ; Алеть эт-
ъравляется въ Египетъ и Арганть иъ Іерусалимъ, чтобы скорѣе принять участіе
въ войнѣ съ христіанами.

На утро христіане увидѣли Іерусалимъ, и все войско подняло радостный
крикъ. Стражи іерусалимскіе дали знать своимъ; Аладинъ вышелъ на бапгию, и
Эриннія, дочь побѣжденнаго султана Іерусалимскаго, добывавшая въ плѣну у хри-
стіанъ, показываетъ ему и называетъ вождей христіанскихъ. Клориндя выѣзжаетъ
въ коло и сбрасываетъ съ коня одного рыцаря; противъ аее выступаетъ Танкредъ;
въ бою съ Клоринды спадаетъ шлемъ, и Ганкредъ, уже прежде въ нео влюблен-
ный, высказываетъ ей свою страсть; мимо проходящій христіанскій воинъ ранятъ
К.юрииду, и пока Танкредъ гонятся за винъ, Клоривда успѣваетъ скрыться яь
своимъ Вышедшій вмѣстѣ съ нею Аргянтъ убиваетъ Додона, въ отрядѣ которак»
былъ и храбрый Ринальдъ; послѣдній предлагаетъ немедленно ударить на Іеру-
салимъ, но его удерживаетъ Готфридъ.

Чтобы оказать сопротивленіе христіанамъ, Плутонъ, богъ ада, собираетъ на
совѣтъ весь адъ; звучитъ подземная труба, и боги бездны сбѣгаются толпами; Плу-
тонъ садится въ срединѣ, имѣя въ рукахъ свой тяжкій скипетръ; когдаопъ гово-
ритъ, Церберъ прекращаетъ свой страшный лай, и Кодитъ. останавливаетъ свое
теченіе; онъ обращается къ божествамъ Тартара, болѣе достойнымъ сидѣть пре-
выше солнца, откуда и произошли они, но были сброшены въ эту ужасную *ем-
ницу послѣ тяжкой битвы, напоминаетъ о разрушеніи ада Спасителемъ, о неза-
служенномъ счастіи, доставшемся па долю человѣка, о повсемѣстномъ паденп
лнагпихъи идоловъ и увѣщеваетъ своихъ подданныхъ оказать всѣми мѣрами со-
противленіе христіанамъ. Дьяволы разлетаются исполнять его приказаніе.

Между прочимъ, нечистая селя высылаетъ къ христіанамъ красавицу Арміду.
племянницу мага и владѣтеля Дамаска, Пдраорта. Армида является въ лагер» в
просятъ у крестоносцевъ помощи противъ Йдр&орта, какъ противъ похитителя ея
престола. Съ помощію ея красоты и собственныхъ стараній, бѣсамъ удается по-
селить раздоръ между христіанами: Герпаэдъ публично бранитъ Рянальда, а топ
его убиваетъ послѣ недолгой битвы. Готфридъ велитъ Рин&іьду идти въ тюрьму
и подчиниться суду; напрасно Танкредъ уговариваетъ его но быть столь строгияъ
Съ своей стороны Ринальдъ не хсчетъ слушаться сго повелѣній и готовится со-
противляться съ оружіемъ въ рукахъ, на-енлу его убѣдили покинуть лагерь, аоы
остынетъ гнѣвъ Готфрида; Ринальдъ съ двумя оружеявецамп устремляется въ Еги-
петъ По жребію выбрали десять рыцарей, чтобы сомочь Армидѣ; но Желаю-
щихъ было гораздо больше, и иные ушли за нею, покинувъ Готфрида, подъ по-
кровомъ ночи.

Ко всѣмъ своимъ бѣдамь христіане узнаютъ, что арабы захватили ихъобозъ
и что такимъ образомъ имъ въ скоромъ времени предстоитъ подвергнуться всѣмъ
ужасамъ голода; невѣрные же ожидаютъ съѣстныхъ припасовъ и подмоги вой-
скомъ отъ Солимана, уже овладѣвшаго Никгей Аргаптъ, старинный еоперняп
Солимана, желаетъ до прибытія послѣдняго сразиться съ христіанами. Онъ выхо-
дить изъ города и вызываетъ на бо?. любого изъ христіанскихъ рыцарей; высы-
лаютъ противъ него Таикреда. ко тотъ, увидавъ издали Клоринлу, забываетъ,зг-
чѣмъ онъ посланъ. Только когда Аргантъ сразилъ храбраго Оттона и проѣхалъ
по его тѣлу па своемъ копѣ, Таккрщъ опомнился и вступилъ съ нимъ въ отчаян-
ный бой. Оба противника показали свою храбрость и силу, ранили другъ друга,
во ночь заставила ихъ отложитъ поединокъ до другаго дйл. Въ обоихъ лагеряхъ
боятся за исходъ битвы, но больше всѣхъ боится Эрмипія, которая была въ плѣау
у христіанъ и страстно влюбилась въ Танкреда. Зная, что онъ раненъ, к умѣя лѣ-
чпть, она отправляется въ лагерь христіанъ, надѣвъ на себя вооруженіе Клоринды.
Ее увядали въ христіанскомъ лагерѣ, приняли, конечно, за Клоринду, и Так-
нредъ бросился за нею. Эрминія, спасаясь отъ преслѣдователей, скрылась въ лѣсъ,
гдѣ нашла умнаго старика, плетущаго корзинки, и поселилась у него и жены его
Не отыскавъ Кюрнкды, Тцнхредъ вспомнилъ, что онъ долженъ биться съ Арган-
тохъ, и поспѣшилъ было назадъ, но онъ заѣхалъ къ замку Армады и очутился
въ тюрьмѣ, изъ которой напрасно искалъ выхода. За отсутствіемъ его и Рилальда,
съ Аргантомъ вступилъ въ бой Раймундъ Тулузскій и бился такъ храбро, чтоАр-
гаять едва но погибъ; чтобы спасти его. Вельзевулъ устроилъ такъ, что Раймундъ
былъ пораженъ стрѣлою въ спину. Видя такую измѣну, Г оч фридъ приказалъ всту-
пить своимъ въ бой, и поединокъ обратился такимъ образомъ въ общее сраженіе.
Нев+риые были разбиты, и христіане взяли бы городъ, еслибъ не вступился адъ-
началась страшная буря, затемнившая воздухъ; Клоринда закричала своимъ, что
небо ихъ защититъ, и вмѣстѣ съ Аргантомъ отразила нападеніе христіанъ.

Зъ лагерь христіанскій пришелъ воинъ изъ отряда храбраго Свена и раз-
сказалъ Готфриду, какъ Сохимаиъ послѣ геройскаго сопротивленія истребилъ вхъ
отрадъ; въ пг‘чь ранено» у датчанину явился св. пустынникъ, когорый излѣчилъ
его, показалъ трупъ Свена и велѣлъ его шпагу отдать Ринальду, который ею
убьетъ гордаго Солимьяа. Въ лагерѣ всѣ жалѣютъ объ удаленіи Рональда, а тутъ
еще приносятъ его окровавленное вооруженіе, адскому духу удается возмутить
все войско противъ Готфрида, но тотъ своей энергіей и прямотой укрощаетъ вол-
аевіе. Тогда адскій духъ побуждаетъ Солимава вступить въ битву съ христіанами,
а съ друіой стороны на нихъ въ го же время нападаютъ іерусалимцы, подъ на-
чальствомъ Клоринды и Арганта. Христіанамъ, раздѣлившимся для отраженія
враговъ на два страда, пришлось бы плохо, еслибъ Господь черезъ арх. Ми-
тша не приказалъ адскихъ силамъ уйдти съ коля битвы; храбрость христіанъ
одолѣла, когда на помощь къ нимъ подоспѣлъ новый свѣжій отрядъ, дладииъ
упросилъ Арганта и Клоринду уйдтн съ поля битвы, и самъ Солимавъ прмяуж-
Деиъ былъ бѣжать въ пустыню. Но волшебникъ Йеменъ окружаетъ его облакомъ
и невидимо вводитъ въ Іерусалимъ, къ дверямъ залы, гдѣ А ладивъ засѣдаетъ съ
своими, въ тотъ самый моментъ, какъ таиь указываютъ на его примѣръ въ дока-
загольегво, что всякій гибнетъ, кто сопротивслегся христіанамъ.

Отрядъ, внезапно явившійся на помощь христіанки ь,—рыцари, послѣдовав-
шіе за Армидой, и вь числѣ ихъ Таи предъ. Готфридъ разспрашиваетъ ихъ объкхъ
приключеніяхъ: не согласившись на вѣроотступничество, они были заключены
Ариидоѣ въ ужасную тюрьму и потомъ въ цѣпяхъ посланы къ султану египет-
скому, но но дорогѣ были освобождены храбрымъ Ринальдомт, слухъ о смерти
котораго оказывается такимъ, образомъ, ко всеобщей радости, ложнымъ Всѣ послѣ
труднаго дня удаляются ча покой, только Готфридъ обдумываетъ доложеніе дѣлъ,
ОДла къ вему является Петръ Пустынникъ съ пре,пложеніемъ вымолить помсіць
неба торжественной процессіей Готфридъ съ радостію соглашается, и слѣдующій
день начинается духовнымъ торжествомъ, послѣ котораго, немедля, христіане
сдутъ аа приступъ. Іерусалимъ былъ близокъ кь паденію, какъ вдругъ Клоринда
со стѣны ранила Готфрида; чудесно излѣченный своимъ ангело мъ хранителемъ,
отъ возвращаете» въ битву и проявляетъ чудеса храбрости. во наступившая ночь
заставляетъ обѣ стороны прекратить битву.

Клоринда, которая вь этотъ день не выходила изъ стѣнъ, хочетъ смыть свой
позоръ смѣлымъ предпріятіемъ: она проберется въ лагерь крестоносцевъ и сож-
жетъ ихъ большую башню; Аргантъ готовъ ее сопровождать; Ала динъ хвалитъ
ихъ геройское намѣреніе, но Йеменъ уговариваетъ подождать, пока онъ дастъ
имъ вѣрное средство достигнуть цѣли. Арсетъ, старый слуіа Кларинды, отяри-
ваеть ей, что она дочь Севана, христіанскаго царя Еѳіопіи; мать поручила ему,
Арсету. крестить дѣвочку, чего окь однако же не иеполниль, за что его упре-
калъ воинъ, видѣнный ихъ во снѣ; недавно ему снова являлся тотъ же воинъ и
предупреждалъ его, что близокъ часъ, когда Клоринда „перемѣнитъ свою жизнь
и судьбу"; поэтому Арсетъ умоляетъ ее не пускаться въ эту ночь на подвиги. Но
Клоринда не слушаетъ его, и они съ Аргантокъ зажигаютъ баліею; прибѣгаютъ
христіане, и начинается битва: Клоринда и Аргаятъ пробиваются счастливо до
воротъ, охрана которыхъ поручена Соликану; но Клоринда пропустила моментъ,
и ворота захлопнулись. Клоринда бросилась къ другимъ воротамъ, но ее нкстиіъ
Танкредь и, не узнавъ, вступилъ съ ней въ поединокъ; напрасно онъ спраши-
ваетъ ее объ имени; она объявляетъ голько, что она—единъ изъ зажига.елей
башни. Таакредъ ранитъ ес на смерть; она падаетъ к печальнымъ голосомъ гово-
рила слова, продиктованныя ей новымъ духомъ, духомъ вѣры, любви и на-
дежды; зту добродѣтель вложилъ въ нео Богъ, и ее, бунтовщицу зри жизни, захо-
тѣлъ сдѣлать своей вѣрной служительницей въ моментъ смерти: „другъ, ты побѣ-
дилъ... я прощаю тебѣ, проспи и ты мнѣ, не тѣлу моему: оно ужъ ничего не бо-
ится, а душѣ, молись за нее и дай ивѣ крещеніе, которое смываетъ всякую
вину"...

Таккредъ, сакъ израненный, бѣжитъ за водой къ ближайшему ручью, и чтобъ
крестить Клоркпду, снимаетъ ся шлемъ... Клоринда умерла, какъ заснула, а Таи
кредь упалъ возлѣ нея въ обморокѣ. Ихъ обоихъ перенесли въ палатку Танкредо:
очнувшись, послѣдній проклинаетъ свою побѣду и не хочетъ больше жить, во его
усііокоиваю.’ь Петръ Пустынникъ и духъ Клоринды, объявляющій, что благодаря
еиу она наслаждается райскимъ блаженствомъ.

Извѣстіе о смерти Клоринды возбуждаетъ въ Іерусалимѣ всеобщую печаль, и
Аргантъ клянется не положить оружія, пока онъ не убьеть Танкреда.

Готфридъ задумалъ построить новую башню вмѣсто сожженной, но Йеменъ
своимъ волшебствомъ наполнилъ привидѣніями и ужасами лѣсъ, въ которомъ можно
было найдти подходящій матеріалъ. Только одинъ Таккредъ могъ проникнуть туда,
но и то напрасно: едва онъ ударилъ по первому дереву, изъ него брызнула крзьь
и жалобный голосъ Клоринды сталъ заклинать Танкреда оставить ое хоть здѣсь
въ покоѣ, не убивать вторично (разумѣется, все это были хитрости Йемена); Тан-
кредь въ ужасѣ бѣжалъ.

Между тѣмъ отъ жара и недостатка воды крестоносцы стали мучиіься жаж
дою, тѣмъ болѣе, что враги отравили всѣ источники. Войско стало волноваться,
и Готфриду едва не пришлось прибѣгнуть къ силѣ для укрощенія бунтовщиковъ,
но онъ помолился, и по его молитвѣ выпалъ обильный дождь

Богъ извѣстилъ Готфрида во снѣ, что необходимо призвать въ лагерь Рѵ
шиьда, который одинъ можетъ разрушить чары Йемена. Петръ Пустынникъ, «ко-
торому небо открываетъ свои гай вы", дастъ указаніе какъ найдти его. Два воинъ
отправляются къ Аскалсну, гдѣ одинъ волшебникъ даетъ имъ средство разругать
чары Армиды и алмазный щитъ, посмотрѣвшись въ который Ривальдо прчдеп
въ себя; дѣло въ томъ, что Ринальдо попался въ руки Армиды, котор я сперва
въ отмщеніе за освобожденіе крестоносцевъ хотѣла заперѣть его въ тюрьму, во
логомъ страстно влюбилась въ него и держала его очарованнымъ въ своихъ са-
дахъ. Посланные послѣ двухъ-мѣсячнаго путешествія счастливо исполнили пору
чоніе и привели раскаявшагося Ринальда съ собою. Онъ разрушилъ чары лѣса,
и христіане построили новую башню. Снова возобновились отчаянные дрвстуан
къ Іерусалиму. Напрасно іерусалимцы пытались пробить байгою тарансмъ яи
сжегъ ее; она, наконецъ, настолько приблизилась къ стѣнѣ, что рыцари могли
водрузить на послѣдней знамя Христово, невѣрные бѣгутъ, кромѣ одного Аргаьта,
который, узнавъ Танкреда, вызываетъ его на поединокъ. Они удаляются въ сто-
рону; видя, что его противникъ безъ щита, Танкредъ отбрасываетъ и свой. Послѣ
упорнаго боя оба противника оказываются ранеными, но Арганть раненъ опас-
нѣе. Напрасно Танкредъ уговариваетъ его уступить. Арганть сражается до по-
слѣдняго издыханія и умираетъ, какъ жилъ—угрожая; но и Танкредъ падаетъ
безъ чувствъ отъ потеря крови. Между тѣмъ христіане овладѣли Іерусалимомъ;
невѣрные заперлись въ бывшемъ храмѣ Сотой інсвомъ, защищаемомъ желѣзными
ворогами н башнями. Ринальдъ, покапавшій въ этотъ день чудеса храбрости и
силы, хочетъ взять приступомъ башню Давидову, въ которой заперся Солпманъ,
убійца Свена; во ночь спускается на землю, и Готфридъ велитъ трубить сборъ

Теперь вся надежда іерусалимцевъ на египетское войско, которое, дѣйстви-
тельно, подходить къ Іерусалиму- Готфридъ посылаетъ къ нему Вафрина, Тан-
тредОва оруженосца, въ качествѣ развѣдчика. Вафринъ встрѣчается съ Эрмнніеіі,
которая, оставивъ хижину пастуха, попала въ руки египтянъ; она идетъ вмѣстѣ
съ Вафрнномъ въ Іерусалимъ, и по дорогѣ они заходятъ въ то мѣсто, гдѣ проис-
ходилъ бой Арганта съ Танкредомъ, Эрмннія перевязываетъ раны своего возлюб-
леннаго покрываламъ и собственными волосами, и вмѣстѣ съ Вафриномъ перено-
сите его въ Іерусалимъ. Вафринъ объясняетъ ''отфриду и Ринальду, -что въ ла-
герѣ египетскомъ составились два заговора претивъ нидъ двоихъ (поклонники Ар-
мпды которая и сама находится въ войскѣ, поклялись убить Ринахьда). Нако
нецъ насту силъ день битвы съ египтянами; поклявшіеся убить Готфрида энер-
гично ьапали на него, но были побѣждены и разсѣяны. Ринальдъ, сказавши, въ
йотъ день чудеса храбрости, встрѣтился съ Армидой, которая стояла на золотой
колегвицѣ, окруженная свочми поклонниками; узнавъ ее, „онъ перемѣнился не-
много кь лицѣ; его сперва бросило въ холодъ, лотомъ вь жаръ; рыцарь объѣхалъ
колесницу, дѣлая такой видъ, будто онъ о другомъ думаетъ*: напрасно на нето
ааладаги заговорщики, напрасно сама Армида пыталась спустить на него стрѣлу;
скоро, отчаявшись въ успѣхѣ, она удалилась въ сопровожденіи только одного Азь-
тзѵора. Солиманъ спускается съ бапви. вступаетъ въ бой, и на минуту обра-
іцаеть въ бѣгство христіанъ; онъ раии^ъ Раймояда, но тот., оправившись, снова
возвращается въ битву и убиваетъ Аладина. Наконецъ Рональдъ встрѣтился съ
Согиманомъ и убилъ его; побѣдивъ всѣхъ поклонниковъ Армиды, онъ вспомнилъ,
что обѣщалъ быть ея рыцаремъ, когда окончится война и позволитъ ему честь;
вашелъ ее готовою на самоубійство, и предложилъ свои услуга, чтобъ возвратить
ей престолъ предковъ въ надеждѣ, что она приметъ христіанство. Армида изъяв-
ляетъ готовность исполнить все, чего онъ пожелаетъ. Наконецъ Эяиренъ, коиан-
;опавшій египетскимъ войскомъ, убить Готфридомъ, а Альтаморъ, послѣдній изъ
ВДідей, оставшійся въ живыхъ, сдался ему въ плѣнъ. „Тогда главный вождь съ
Другими пошелъ въ храмъ, повѣсилъ тамъ оружіе, поклонился св. гробу и разрто
лплъ себя отъ обѣта*

Гоэма Таасо, представивъ новой Европѣ почти недосягаемый
образецъ религіозно-романтической поемы, не поддержала падающаго
католицизма. Что могли сдѣлать Тассы и Камоэнсы въ тотъ вѣкъ, когда
сама церковь руководилась принципами маккіавелліевской политики,
и глава ея заключалъ союзы съ Турками?
IV. Гчішп и Герти».

братья доброй воли— Вліяніе Италіи. — Ззамеяитѣйшіс гуманисты и ихъ борьба
сь схоластикой,—Рейліинъ. Эразмъ Роттердамскій —Ульрихъ Гуленъ-—„Зоівалі
Глупости*. — „Письма темныхъ людей".

Кромѣ курсовъ и изданій, гіавнѣйіпія пособія:
Внгзіаи: о. с.

Оеідег: ІоЬ. КеиеЫіа, веп ЬеЬеп а зеіпе \Ѵ?:ке. Ьеірг. 1811 г.
Йігаиаз ІЛгісЬ ѵ. Ниііеи 2-іе АиН. Веап 1871 г.

Ееи^ёге: Егаяше Де ВоЗегДаое. 1874. Раг:з.

Начало гуманистическаго движенія въ Германіи нѣтъ необходи-
мости ставить въ свяаь съ гуманизмомъ итальянскимъ. Уваженіе къ
классикамъ, конечно только къ римскимъ, и интересъ къ содержанію
читаемаго вмѣстѣ съ замѣтной антипатіей къ схоластическому методу
преподаванія и къ схоластическому богословію, троявляѳтся первой-
чальво въ обществѣ, или лучше сказать, въ цѣломъ рядѣ обществъ съ
мистическимъ направленіемъ, это, такъ называемые, «братья доброй
воли» или «братья общей жизни» ’). Основателемъ этого братства
считается голландецъ Гергардъ, прозванный Великимъ; онъ родился
въ 1340 г. въ Девентерѣ, учился в?, Парижѣ, потомъ сталъ препода-
вателемъ богословія въ Кбльвѣ. Поступивъ въ монахи, онъ сдѣлался
проповѣдникомъ до того популярнымъ, что начальство по проискамъ
его завистниковъ предписало ему прекратить проповѣдническую дѣя-
тельность. Обиженный Гергардъ къ тому времени познакомился съ
нѣсколькими мистиками и основалъ общество, куда на одинаковыхъ
правахъ принимались духовныя и свѣтскія лица для совмѣстныхъ
занятій и наставленія другъ друга въ правилахъ истинно-христіан-
ской нравственности. Въ XV в. это общество или братство породы®
много филіаловъ сходнаго съ нимъ направленія. Ивъ одного изъ нихъ
вышелъ знаменитый Ѳома Кемпійскій (ТЬотач а Кезірін), авторъ
до сихъ поръ популярной книги <0 подражати Христу». Во второй
половинѣ XV в. эти братства стали принимать нѣсколько иное на-
правленіе, въ особенности благодаря дѣятельности Іоанна Весселя.

Вессель род. 1420 г. (ум. 1489), учился въ одной изъ «брат-
скихъ» школъ, которыя славились новыми педагогическими пріемами
и кротостью наставниковъ, и затѣмъ поѣхалъ доучиваться въ Италію:
это одинъ изъ первыхъ нѣмцевъ, предпринявшихъ поѣзду на югъ съ

’) Ггаігев Ьопае ѵоіньШіз иа сіегісі сіе ѵііа сошшипі ин Ггаігез тіие «ип-
шипів.
сознательною научной цѣлью. Тамъ Вессель сталъ заниматься по-
гречески, причемъ не въ примѣръ итальянскимъ гуманистамъ инте-
ресовался не столько эллинской поэзіей и философіей, сколько отцами
церкви и св. писаніемъ. Пріѣхавъ изъ Италіи въ Парижъ, Вессель сталъ
убѣждать находившихся тамънѣмцевъ учиться по-гречески и по-еврейски.

Но если въ Италіи Вессель являлся нѣмецкимъ «братчикомъ», по
возвращеніи на родину на немъ сказалось вліяніе итальянскихъ учи-
телей; онъ реформируетъ братскія школы, усиливая въ нихъ свѣтскій
элементъ и уговаривая читать Цицерона не только ради высокихъ
мыслей, но и для образованія изящнаго стиля, которымъ схоластики
такъ мало интересовались.

Такимъ образомъ нѣмецкій гуманизмъ при самомъ' своемъ началѣ
отличается отъ итальянскаго бдльшей серьезностью и вдумчивостью
и болѣе близкой связью съ церковной реформой.

На массу нѣмецкаго юношества итальянскій гуманизмъ начи-
наетъ вліять со времени Базельскаго собора (1431 — 1450). Въ Базель,
какъ извѣстно, явился папа съ прелатомъ и свитой, въ средѣ которой
была масса гуманистовъ. Когда соборъ былъ перенесенъ во Флорен-
цію, многіе нѣмцы поѣхали туда и оказались такимъ образомъ среди
самого вулкана возрожденія. Между итальянскими членами собора
видную роль игралъ умный и талантливый Эней Сильвій Пикколо-
мини (впослѣдствіи папа Пій II), о которомъ упоминалось въ предъ-
идущей главѣ. Пикколомини, строго говоря, не былъ ученымъ; по-
гречески онъ почти совсѣмъ не зналъ, но онъ былъ изъ тѣхъ гума-
нистовъ, которые въ древнихъ видѣли не предметъ занятій и покло-
ненія на всю жизнь, а хорошую школу, дававшую возможность дѣй-
ствовать перомъ самостоятельно; такіе люди были способнѣе образо-
вать кружки, чѣмъ ихъ болѣе трудолюбивые товарищи. Пикколомини,
явившись въ Вѣну, уже имѣлъ литературное имя; въ этомъ веселомъ
городѣ съ его огромнымъ и уже затронутымъ гуманизмомъ универси-
тетомъ, Пикколомини образовалъ такой кружокъ гуманистовъ, глав-
нымъ образомъ изъ молодыхъ чиновниковъ императорской канцеляріи.

Изъ Вѣны гуманизмъ распространился по другимъ нѣмецкимъ
городамъ, преимущественно въ южной Германіи, и молодые нѣмцы;
затронутые этимъ направленіемъ, двинулись, если не толпами, то
десятками въ Италію.

Нѣмецкіе гуманисты относились враждебно къ богословію и во-
обще къ схоластикѣ: къ враждѣ, унаслѣдованной отъ учителей итальян-
цевъ они приложили собственную антипатію къ обирающей ихъ и ни-
чего не дающей взамѣнъ римской куріи. Нежеланіе подвергаться глу-
пымъ формальностямъ экзамена и публичныхъ диспутовъ мѣшало
имъ на первое время имѣть на молодежь непосредственное вліяніе съ
318

гуманизмъ въ германіи

каѳедры, но за нихъ было общественное мнѣніе, и схоластики не
могли засереть для яихь дверей университета. Уже въ 1483 г. одинъ
изъ лучшихъ гуманистовъ, Аі’рикола (Ниузтап, род. 1442 или 1443 г.)
утвердился въ Гейдельбергскомъ университетѣ и имѣлъ огромное
вліяніе на молодежь (не столько впрочемъ лекціями, сколько част-
ными бесѣдами), хотя и не имѣлъ нлкакой университетской степени
Еще больше его сдѣлалъ въ этомъ отношеніи Конрадъ Цельтисъ.

Онъ родился въ 1459 г. въ семействѣ винодѣла. Подобно нашему
Ломоносову, Цельтисъ 18-ти лѣтъ бѣжалъ изъ дому родителей, гдѣ
его хотѣли засадить за практическія занятія. Онъ попалъ въ Кельнъ
и 1477 г. записался въ студенты; хотя въ Кельнѣ господствовала
схоластика, а Ъишапіога съ математикой и астрономіей были въ сол-
номъ пренебреженіи, опъ принужденъ былъ оставаться здѣсь цѣлыхъ
7 лѣтъ; только въ концѣ 1484 г. удалось ему перебраться въ Гейдель-
бергъ. Въ Гейдельбергѣ онъ сталъ ученикомъ Агриколы, а потомъ од-
нимъ |изъ талантливѣйшихъ и наилучше подготовленныхъ прекодавг.
гелей гуманизма въ Германіи,—въ особенности послѣ того, какъ ояъ
побывалъ въ Италіи. Онъ оказалъ услугу гуманизму тѣмъ, что быть
непосѣда, отчасти но натурѣ, отчасти вслѣдствіе обстоятельствъ. Объ
много разъ переходилъ изъ города въ городъ и читалъ въ кая.
домъ одинъ-два семестра; лучшіе студенты переходили вслѣдъ за
Цельтисомъ; побродивъ года 3—4, они сами дѣлались хорошими, хотя
и бездипломными преподавателями. Благодаря дѣятельности этихъ
бродячихъ учителей, число гуманистовъ въ Германіи растетъ со дня
па день. Нѣмецкіе гуманисты отличались отъ своихъ итальянскихъ
учителей и собратій большимъ вниманіемъ къ положительнымъ нау-
камъ, большей энергіей въ реформѣ образованія, а главное — боль-
шей независимостью по отношенію къ властителямъ міра и земли. Роль,
которую въ Италіи играютъ дворы меценатовъ, здѣсь исполняютъ
обшества, зосіаіііаіез Іійегагіае, основанныя во всѣхъ концахъ Герма-
ніи. Въ самомъ началѣ XVI в. въ рядахъ нѣмецкихъ гуманистовъ
появляются три знаменитыя личности: Рейхлинъ, Эразмъ Роттердам-
скій и Ульрихъ ф. ,Гутенъ.

Іоганнъ Рейхлинъ, сынъ почтальона, род. въ 1455 г. въ Пфорц-
геймѣ; мальчикомъ онъ имѣлъ очень пріятный голосокъ, изъ-за ко-
тораго попалъ въ пѣвчіе при баденскомъ дворѣ; выучившись грамотѣ,
онъ сдѣлался совоспитанникомъ герцогскаго сына и вмѣстѣ съ нимъ
впослѣдствіи подалъ въ Парижъ; тамъ, подъ вліяніемъ Бесселя, онъ
рѣшился бросить «7 свободныхъ искусствъ» и запяться греческихъ
и еврейскимъ языками. Онъ остался вѣренъ своимъ юношескимъ
стремленіямъ въ продолженіе цѣлой жизни. Рейхлинъ былъ человѣкъ
миролюбиваго характера и не стремился, подобно своимъ товарищамъ,
схватиться съ схоластиками, только бы они не мѣшали ему заниматься;
другая его оригинальная черта—онъ напоминаетъ позднѣйшій, пожа-
луй, современный намъ типъ нѣмецкихъ ученыхъ: только что опъ
успѣетъ выучиться чему нибудь, сейчасъ же готовить въ печать
книжку Не въ примѣръ другимъ гуманистамъ онъ по своему миро-
любію и, пожалуй, робости не выказываетъ антипатіи къ унизерситет-
саигь степенямъ; въ Базелѣ онъ пріобрѣлъ степень баккалавра. Тамъ
онъ занимается по гречески и издаетъ латинскій «ѵоео.ЬиІапиа Ьгеѵі*
1<Х)иа&» до сихъ поръ не было пособія, чтобы отличать хорошее
латинское слово отъ средневѣковаго, Рейхлинъ въ свой словарь пы-
тается собрать всѣ классическія слова и выраженія; понятно, что
акЕжкя его стала настольной для всякаго гуманиста.

Въ 1478 г., 23 л. отъ роду, Рейхлинъ опять во Франціи, въ Ор-
ганѣ, изучаетъ право, чтобы пріобрѣсти себѣ средства къ жизни, а
для своего удовольствія читаетъ классиковъ и издаетъ первую гре-
ческую грамматику. Черевъ три года мы опять находимъ его въ Герма-
нія, гдѣ онъ, не оставляя своихъ любимыхъ занятій, дѣйствуетъ какъ
адвокатъ и на столько удачно, что графъ Виртембергскій сдѣлалъ его
своимъ тайнымъ совѣтникомъ. Теперь Рейхлинъ имѣлъ досуга больше,
чѣмъ когда нибудь. Когда онъ въ 1482 году посѣтилъ Италію, его
гамь встрѣтили съ большимъ почетомъ; до сихъ поръ нѣмцы пріѣз-
жала въ Италію учениками, а Рейхлинъ пріѣхалъ съ литературнымъ
именемъ. Слава не заставила Рейхлина успокоиться отъ трудовъ: по
всзвращен.и изъ Италіи онъ принимается за изученіе еврейскаго
языка. Онъ нашелъ себѣ еврея учителя (императсрскаго врача); впо-
слѣдствіи онъ продолжалъ свои занятія съ другимъ евреемъ въ Римѣ,
«уда онъ былъ посланъ съ дипломатическимъ порученіемъ. Вскорѣ
онъ принимается за составленіе еврейской грамматики и словаря, кото-
рые были изданы въ свѣтъ въ 1508 г.

Не было между гуманистами человѣка, менѣе наклоннаго къ
борьбѣ съ схоластиками и менѣе раздражительнаго; не было между
ними человѣка болѣе уважаемаго свѣтскими и духовными авторите-
тами; а между тѣмъ ему пришлось быть той Еленой, изъ-за которой
разгорѣлась борьба между старой и новой наукой: ему пришлось от-
крыто возстать противъ авторитета церкви.

Но прежде, чѣмъ мы будемъ говорить объ этой борьбѣ, мы должны
сказать нѣсколько словъ о другомъ столь же знаменитомъ гуманистѣ

Дизидерій Эразмъ Роттердамскій род. около 1466 г.; отецъ его,
Герардъ изъ голландскаго города Гуды, былъ человѣкъ для своего
времени довольно образованный, искусный каллиграфъ и хорошій
знатокъ латыни. Родители принуждали его вступить въ духовное зва-
ніе, и онъ принялъ малый постригъ, но потомъ полюбилъ дочь одного
врача, Маргариту и, кажется, тайно обвѣнчался на пей ’)• Когда
Маргарита была беременна Эразмомъ, мужъ ея отправился въ Ита-
лію, гдѣ онъ надѣялся найти, какъ каллиграфъ, лучшій заработокъ;
родные прислали ему ложное извѣстіе о смерти Маргариты; въ от-
чаяніи Герардъ принялъ полное постриженіе и хотя вернувшись
имѣлъ основаніе считать свой обѣтъ недѣйствительнымъ, всетакн же
не возобновилъ сношеній съ Маргаритой, и молодые супруги скоро
зачахли, оставивъ маленькаго Эразма сиротою безъ имени, но, на его
несчастіе, не безъ наслѣдства. Эразмъ былъ мальчикъ очень способ-
ный, рано началъ учиться, 12 лѣтъ отъ роду повалъ въ школу города
Девентера, гдѣ хорошо тли гуманистическіе предметы; когда онъ
осиротѣлъ, имѣя отъ роду 13 лѣтъ, опекуны, чтобы скорѣй отъ него от-
дѣлаться, отправили его въ монастырь, гдѣ онъ страдалъ цѣлые три года,
не поддаваясь увѣщаніямъ монаховъ принять п-лвящеиіо. Верну шшгсь
въ Гуду, онъ нѣкоторое время прожилъ на свободѣ, но одинъ его това-
рищъ по девеятрійской школѣ, бывшій послушникомъ въ сосѣднемъ
монастырѣ, уговорилъ его поступить въ тотъ же монастырь. Молодые
люди скоро раскаялись въ своемъ поспѣшномъ рѣшеніи, такъ какъ
монахи оказались гораздо строже къ молодымъ собратьямъ, чѣмъ къ
испытуемымъ. Но вкусы Эразма уже успѣли сложиться, и онъ, не-
смотря на всѣ строгости монастырскаго начальства, находилъ возмож-
ность усиленно работать надъ классиками. Тѣмъ не мемѣе м о пастыр-
ская жизнь страшно томила его, и онъ не помнилъ себя отъ радости,
когда черезъ пять лѣтъ оказалась возможность выбраться изъ стѣнъ
тюрьмы: одинъ прелатъ, собиравшійся ѣхать въ Италію, обѣщалъ
его взять съ собою и на первое время предложилъ ему мѣсто при
своемъ дворѣ.

Планъ ѣхать въ Италію почему-то не осуществился, по теперь на
волѣ Эразмъ пріобрѣлъ себѣ друзей и покровителей, которые дали ему
средства поѣхать въ Парижъ, привлекавшій къ себѣ лучшихъ уче-
ныхъ всей средней Европы. Къ несчастію, Эразмъ долженъ былъ по-
селиться въ коллегіи Монтегю и подчиниться строгому семинарскому
режиму. Ужасы коллегіи Эразмъ самъ живо списалъ въ одномъ изъ
своихъ «разговоровъ», озаглавленномъ «Рыбояденіе»: ученики были
одѣты въ громадные капюшоны, подъ тяжестью которыхъ они едва
не задыхались; ихъ постели помѣщались въ сыромъ углу, вблизи са-
мыхъ зловонныхъ мѣстъ; мясо было совсѣмъ изгнано ивъ употребле-
нія. мальчиковъ и молодыхъ людей кормили порченой рыбой, гнилыми
яйцами и поили прокислымъ виномъ. Недолго Эразмъ могъ перено-
сить такую жизнь: онъ бросилъ коллегію и поселился на частной

*) Исторіи родителей Эразка дма сюжетъ одному изъ лучігкхъ романоп
Чарльзд Рида.: „ Монастырь ч лобочк“.
квартирѣ съ однимъ англичаниномъ, которому платилъ за свое содер-
жаніе уроками. Въ это время Эразмъ страстно предавался стихотвор-
ству и испытывалъ себя чуть ли не во всѣхъ латинскихъ метрахъ и
во всѣхъ видахъ поэзіи. Между прочимъ, онъ охотно писалъ поэмы
нз благочестивые сюжеты.

Ученикъ уговорилъ Эразма поѣхать въ Англію, обѣщая помочь
ему деньгами и связями. Когда Эразмъ прибылъ пъ Оксфордъ, моло-
дые гуманисты встрѣтили его съ большимъ псчетомъ, и о своихъ
аегіійскихъ друзьяхъ Эразмъ на всю жизнь сохранилъ самое лучшее
воспоминаніе. Черезъ годъ онъ вернулся во Францію, гдѣ, судя по
яевеселому тону егс писемъ, дѣла его шли не очень хорошо; онъ
часто мѣнялъ мѣсто жительства, но работалъ даже и на дорогѣ, сочи-
няя стихи или перечитывая классиковъ. Въ 1498 г. опъ жилъ въ Па-
рнжѣ въ сообществѣ двухъ молодыхъ людей: вотъ какъ онъ описы-
ваетъ свою тогдашнюю жизнь: «За столомъ мы разговариваемъ о ли-
тературѣ и, благодаря этой приправѣ, обѣдъ намъ кажется роскош-
нымъ. Во время прогулки мы болтаемъ о литературѣ и съ нею свя-
заны всѣ наши развлеченія. За литературнымъ разговоромъ застаетъ
васъ сонъ; книги мы видимъ во снѣ и, проснувшись, мы немедленно
ринимаемся за книги*. '

Усвой въ латинскую литературу, Эразмъ рѣшился заняться по-
герьезнѣе греческимъ языкомъ; единъ заѣзжій грекъ, къ которому
онъ обратился, предложилъ ему такія тяжкія условія, что Эразмъ
долженъ быль возложить надежду на собственныя свои силы.: у него
(два хватало денегъ и на выписку, въ то время еще дорогихъ, гре-
ческихъ поэтовъ. Эразмъ одинъ изъ первыхъ сѣверянъ оцѣнилъ до-
стоинство и значеніе греческой поэзіи, сравнительно съ которой рим-
ская, до его выраженію, только ничтожный, засоренный ручеекъ.

Въ 1600 г. вышелъ въ свѣтъ первый обширный трудъ Эразма;
Ми§іа, т.-е. пословицы, трудъ, высоко оцѣненпый современниками и
значительно пополнявшійся при каждомъ новомъ изданіи. Лгіаррит, >
по его опредѣленію, есть «'знаменитое изреченіе, выдающееся умѣ-
лчтью и новостью* *). Книга Эразма не есть только сборникъ та-
кихъ изреченій,—при каждомъ изреченіи помѣщена маленькая диссер-
тація Эразма, распадающаяся на три части: въ первой Эразмъ разъ-
ясняетъ смыслъ изречеігія; во второй—цитируетъ всѣ извѣстные слу-
чаи, гдѣ изреченіе употреблялось; въ третьей, дающей наиболѣе про-
'тора егс остроумію и изобрѣтательности, онъ объясняетъ, при какихъ
'♦^стоятельствахъ можно примѣнять это изреченіе. Айя^іа сразу вы-

*) СеІеЬге (Рсіиго, асііа диаЛап: мѵіиіе іевікпе.

ООЫРДЭ ИСТОРІЯ 1ИГКГАТУРЫ.— т. ш.

21
двинула Эразма въ первый рядъ дѣятелей литературы гуманизма,
и слава способствовала поправленію его денежныхъ дѣлъ.

Бъ 1506 г. исполнилась, наконецъ, завѣтная мечта Эразма: онъ
поѣхалъ въ Италію въ качествѣ наставника сыновей англійскаго при-
дворнаго доктора. Въ это время онъ считался уже однимъ изъ первыхъ
ззатоковъ обоихъ древнихъ языковъ, и ученые Италіи приняли его
съ почетомъ. Въ Туринѣ Эразмъ получилъ дипломъ доктора гео-
логіи, въ Болоньѣ ему предлагали читать лекціи, но онъ отказался,
опасаясь за свой иностранный выговоръ. Въ Римѣ ему предлагали
хорошія мѣста при папскомъ дворѣ, но Эразмъ предпочелъ свободу
и пауку власти и житейскимъ выгодамъ. Между тѣмъ въ Англіи
вступилъ на престолъ Генрихъ ѴШ, выказывавшій большую любовь
къ наукѣ и относившійся съ большимъ уваженіемъ къ трудамъ
Эразма; послѣдній поспѣшилъ черезъ Швейцарію, Германію и Гол-
ландію въ Англію; онъ прибылъ въ Лондонъ въ началѣ 1510 г. и
остановился у своего друга Томаса Мора. Утомленіе отъ продолжи-
тельнаго и спѣшнаго пути уложило Эразма въ постель и этимъ не-
вольнымъ досугомъ воспользовался онъ, чтобы набросать на бумагу
произведеніе, отдѣльныя части котораго онъ обдумалъ во время пути.
Это и есть его знаменитая сатира: «Похвала глупости».

Прежде, чѣмъ говорить о значеніи этой знаменитой сатиры и ея
дѣйствіи на публику, мы должны вывести на сцену третьяго круп-
наго дѣятеля нѣмецкаго гуманизма, Ульриха ф. Гутеиа.

На границахъ Франконіи и Гессена былъ цѣлый рядъ владѣній
фамиліи Гутеноаъ, фамиліи до того многочисленной, что въ какой-то
войнѣ въ войскѣ императоровъ было до 30 Гутеновъ. Одному члену
этого стариннаго рыцарскаго рода принадлежалъ, лежащій недалеко
отъ знаменитаго Фульдскаго монастыря, замокъ Штекельбергъ. Въ
этомъ замкѣ въ 1488 г. и родился Ульрихъ ф. Гутенъ третьимъ сы-
номъ своего отца. Младшихъ сыновей небогатые бароны очень часто
пристр&инали къ церкви, а Ульрихъ былъ къ тому же ребенокъ сла-
бый и болѣзненный. Отецъ нашелъ, что духовная карьера для него
самая подходящая; къ тому же и монастырь Фульдскій былъ не-
далеко, и вотъ Ульриха отдаютъ туда, въ монастырскую школу.
Ульрихъ выдѣлялся между сверстниками своими способностями, но—
въ воздухѣ носилось новое вѣяніе4-чувствовалъ антипатію къ схо-
ластикѣ вообще и къ схоластическому богословію въ частности, а
къ классикамъ, наоборотъ, большую привязанность. Въ то время
въ Фульдскомъ монастырѣ проживалъ одинъ гуманистъ, Іоганнъ
Эгеръ, по-латыни Сгоіиз КиЬіапиз. Съ нимъ сошелся Ульрихъ, объ-
явилъ, что въ монастырѣ оставаться дольше ему не подъ силу, и
теть указалъ молодому рыцарю иа Эрфуртскій университетъ, гдѣ
гуманизмъ пользовался большою свободой. Шестнадцати лѣтъ, въ
1505 г., Ульрихъ бѣжалъ изъ монастыря сперва въ Кельнъ, гдѣ
слушалъ извѣстнаго Рагія Эстикампіана (по-нѣмецки Каск), потомъ
аолалъ въ Эрфуртъ и вслѣдствіе этого бѣгства былъ лишенъ всякой
поддержки со стороны отца.

Эрфуртскій университетъ былъ изъ молодыхъ университетовъ,
ко, можетъ быть, по тому-то гуманизмъ привился тамъ лучше, чѣмъ
еъ другихъ мѣстахъ; схоластика, не успѣла пустить корней. Гума-
шкмъ пришелъ туда прямо изъ Италіи, такъ что Конрадъ Целъ-
тисъ, въ другихъ университетахъ только сѣявшій сѣмена гуманизма,
здѣсь нашелъ уже . отовый кружокъ поэтовъ. Въ началѣ XVI в.
этотъ кружокъ собирался около одного каноника Му ціана Руфа, про-
живавшаго въ близъ лежащей Готѣ Руфъ ничох-о не писалъ, но въ
исторіи гуманизма занимаетъ не послѣднее мѣсто: онъ съумѣлъ по-
ставить себя независимо отъ духовнаго начальства, пріобрѣсти ува-
женіе многихъ изъ свѣтскихъ властителей и въ своемъ подгеродяемъ
домѣ, на которомъ было написано: <Ьопіз сппсіа рахепіг, устроилъ
пріютъ для гуманистовъ. Гутенъ сошелся съ нимъ и, кажется, поль-
зовался нѣкоторое время съ его стороны матеріальною поддержкою.

Изъ Эрфурта Гутенъ отправился во Франфуртъ на Одерѣ, куда
перешелъ выжитый кельнскими богословами Эстикампіанъ и йотомъ
за нимъ же перешелъ въ Лейпцигъ, а оттуда снова воротился во
Франкфуртъ.

Годы отъ 1506 до 1509 были спокойнѣйшимъ в лучшимъ време-
иемъ жизпи Гутепа, въ эти три года онъ усовершенствовалъ свой ла-
тинскій стиль и хорошо выучился по-гречески; онъ получилъ во
Франкфуртѣ дипломъ баккалавра и въ это же время сталъ писать ла-
тинскіе стихи (элегію къ Эобану Гессу, своему товарищу по школѣ,
увѣщаніе къ добродѣтели и пр.), которые доставили ему славу по-
дающаго надежды поэта Деньгами во Франкфуртѣ его ссужалъ нѣкто
фонъ-Штсйнь, пріятель его отца, образованный и добрый человѣкъ.
Оттуда Гутенъ., уже покончившій съ своимъ университетскимъ кур-
сомъ, отправился странствовать съ намѣреніемъ пе столько учиться,
сколько учить другихъ Между лрочимь зашелъ онъ въ маленькій,
но университетскій городокъ, Гчейфсв&льдъ. Тамъ его ласково при-
вяли два профессора, отецъ и сынъ Лотціи; нѣкоторое время Гутенъ
гостилъ въ ихъ домѣ. Неизвѣстно почему Лотціи почувствовали къ
І’утену затаенную злобу; можетъ быть Гутенъ похвастался предъ ними
своими книжками: Гутенъ былъ нищъ и убогъ, но въ его дорожномъ
мѣшкѣ было нѣсколько хорошихъ рукописей классиковъ и изданій,
которыя тогда цѣнились немного дешенле рукописей. Лотціи рѣши-
лись овладѣть этимъ жалкимъ сокровищемъ, и черезъ нѣсколько ча-
21*
совъ послѣ того, какъ Гутенъ оставилъ Грейфсвальдъ, слуги ЛЬтціевъ
напали на него, избили его, овладѣли его платьемъ и книгами и оста-
вили на снѣгу въ одной рубашкѣ * **)). Кое-какъ Гутенъ дотащился до
города Роштока и тамъ выпустилъ въ свѣтъ противъ Лстдіевъ «Че-
тыре книги жалобъ» ((^иегеіагшп ІіЬгі). Его стихъ былъ не только
чисть, но и силенъ; его книжка быстро разошлась, и Лотціи были не
рады успѣху своего гнуснаго предпріятія. Затѣмъ мы видимъ Гутэна
въ разныхъ городахъ, между прочимъ, въ Вѣнѣ, гдѣ его стихи къ
императору Максимиліану произвели сенсацію. Гутепъ сталъ дѣлаться
извѣстностью; тогда фопъ-Штейку и другимъ удалось убѣдить отца
Гутена, что мальчикъ погибъ не совсѣмъ и уговорить помочь моло-
дому ученому деньгами. Но отецъ непремѣнно требовалъ диплома по
одному изъ прибыльныхъ факультетовъ, если не по богословскому,
то по юридическому. Юристъ могъ надѣяться заработать сладкій ку-
сокъ хлѣба, а Ульриху хотѣлось побывать въ Италіи; на этомъ и
примирились отецъ съ сыномъ: Гутенъ долженъ былъ отправиться въ
Болонью и тамъ добиться магистерскаго диплома. Въ Болонью Гу-
тенъ отправился охотно, юристовъ слушалъ съ отвращеніемъ, а клас-
сиками занимался съ удовольствіемъ. При этомъ, странное дѣло, въ
больномъ, измученномъ, слабомъ юношѣ, проведшемъ все отрочество
за учебнымъ столомъ, проявлялся въ сильнѣйшей степени буйный
рыцарскій духъ: безъ борьбы опъ не моіъ прожить, и чуть только
гдѣ завязывалась драка, онъ считалъ своимъ долгомъ вмѣшаться въ
нее ♦*). Когда Ульрихъ возвратился изъ 11 тащи (конечно, безъ диплома),
гуманисты и классики стояли другъ противъ друга, какъ двѣ арміи,
готовыя къ битвѣ. Гутенъ, разумѣется, обрадовался такому положе-
нію вещей и воспользовался первымъ случаемъ, чтобы начать бсрьбу

Уже съ самаго начала столѣтія въ Германіи готовилась такая
борьба. Уже давно прошло то время, когда схоластики смотрѣли иа
гуманистовъ съ презрѣніемъ, считали ихъ глупыми идеалистами, не
понимающими собственной выгоды. Число гуманистовъ годъ отъ году
увеличивается, аудиторіи схоластиковъ пустѣютъ, а у гуманистовъ —
сотни слушателей, пмъ покровительствуютъ прелаты церкви и свѣтскіе
князья;—тогда презрѣніе смѣнилось недоумѣніемъ и скрытой злобой.
Гуманисты, видѣвшіе въ схоластикахъ не только враговъ личныхъ,
по и враговъ просвѣщенія вообще, бранили ихъ. гдѣ могли. Конрадъ
Цельгисъ пишетъ одному изъ схоластиковъ. «Я удивляюсь, откуда
ты, безсильное, высохшее созданіе, набрался духу, чтобы лаять на
заслуженныхъ людей, какъ цѣппая собака. Если ты не замолчитъ

*) Такъ евъ разсказнвалъ дѣло; но весьма иоіможио, что еку непаа въ этанъ слу-
чаѣ вѣрить та слово, в что Лстдін не были, виноваты въ такой степени.

**) Въ 1613 г. евъ отъ нужды не задумался поступить въ ландскнехты.
то увидишь, какъ Цельтисъ наложитъ стрѣлу Фоба на свой лукъ и
пронзитъ твой нечестивый языкъ». Это пока единичная выходка, но
скоро гуманисты начинаютъ обобщать свои нападенія. Одинъ изъ даро-
витыхъ нѣмецкихъ поэтовъ Себастьянъ Брандтъ, гуманистъ по образо-
ванію, на границѣ XV и XVI столѣтій въ «Кораблѣ дураковъ* (Каггеп-
ьсіий’; вотъ что говоритъ про духовенство. «многіе дѣлаются духов-
ными, чтобы бездѣльничать; нѣкоторые, имѣющіе много приходовъ,
не стоять одного маленькаго. Молодежь учится пустякамъ; съ утра
сходятся въ школу для того, чтобы толковать о томъ, сдѣлалъ ли че-
ловѣкъ осла, и т. п.; не дураки хи тѣ, кто тратитъ время на подоб-
ные пустяки? О хорошихъ наукахъ они не заботятся; такимъ-то вздо-
ромъ занимаются юноши и съ убыткомъ приходятъ домой». Генрихъ
Бебель, единъ изъ образованнѣйшихъ гуманистовъ, человѣкъ, вы-
шедшій ивъ народа и къ народу всегда питавшій любовь, перево-
дившій на латинскій языкъ народныя пѣсни и собиравшій посло-
вицы, въ одномъ изъ первыхъ своихъ произведеній выводитъ на
сцену схоластика и поэта—Батта и Залога *), которые препираются
о значеніи той и другой науки.

Баттъ дѣлаетъ гуманистамъ обычные упреки, что они не мо-
гутъ зарабатывать себѣ хлѣба, что враждебно относятся къ христіан-
ской вѣрѣ и т. п. Залогъ защищаетъ гуманистовъ, нападаетъ на
схоластиковъ. Вотъ что говоритъ онъ о діалектикѣ, основной наукѣ
схоластиковъ: «діалектика можетъ быть полезна, но только для из-
вѣстнаго возраста и въ извѣстной мѣрѣ; она никакъ не можетъ за
клочатъ въ себѣ всей науки. Истинная мудрость состоитъ въ фило-
софіи, но не въ той, которую проходятъ теперь въ школахъ, а въ
философіи Платона и Аристотеля. У насъ нѣмцевъ есть энергія и умъ,
но толпа софистовъ ведетъ юношество въ мрачную тюрьму, гдѣ глазъ
отвыкаетъ отъ свѣта и теряетъ способность видѣть».

Самое замѣчательное произведеніе Бебеля «Тріумфъ Венеры»:
Венера жалуется своему сыну, что ей никто не хочетъ покорствовать.
Сынъ оя Амуръ собираетъ всѣхъ оя служителей, какъ бы на смотръ.
Впереди всѣхъ оказываются мопахи. которые служатъ ой отъ всего
сердца, и сами хвастаются этимъ. Потомъ приходятъ странствующіе
схоластики, кардиналы, папы и т. д. Въ сборникѣ «Фацезій» Бебеля
тоже много нападковъ на духовенство и схоластиковъ.

Вѣнецъ всѣхъ сатирическихъ произведеній этой эпохи, это — зна-
менитая книга Эраэма Роттердамскаго «Похвала Глупости», написан-
ная въ формѣ пародіи .на панегирикъ.

Вотъ ея начало:

„Что би чи говорили обо мнѣ смертные (мнѣ хорошо извѣстно, кань не нра-

*) Вшин (отъ	—болтаю пустяки); еіЭ.сусс—хорошо хумаюпцй.
вится названіе глупости даже еалсымъ глупымъ), коя утверждаю, что я—я одна—
велею моей развеселяю боговъ и людей. И вотъ вамъ живое тому доказательство:
едва явилась я въ лозѣ оратора въ этомъ многочисленномъ собраніи, внезапно
глаза всѣхъ заблистали небывалою и необыкновенною веселостью, внезапно ис-
чезли морщины на дбахь, и меня встрѣтили веселымъ и побочнымъ смѣхомъ,
точно нрисутствующіе хватили нектару гомеровскихъ боговъ, да еще съ припра-
вой непеаты *), тогда какъ до тѣхъ поръ всѣ сидѣти въ мрачной тревогѣ, будто
только что вернулись изъ Трофоніевой пещеры Подобно тему, какъ веселить
всѣхъ солнце въ моментъ перваго появленія золотаго солнечнаго диска, пли въ то
время, когда послѣ суровой зимы повѣетъ зефирами юная весна, тотчасъ все при-
нимаетъ другой видъ, цвѣтъ и окраску и блеститъ юной свѣжестью, такъ и у ваеь,
едва вы увидѣли меня, весь видъ измѣнился. И такъ, я однимъ своимъ видомъ
отогнала всѣ тяжкія заботы своихъ слушателей, тогда какъ великіе ораторы этого
насилу добиваются длинной и строго обдуманной рѣчью.

Чего ради я явилась сегодня въ такомъ необыкновенномъ нарядѣ, вы сей-
часъ услышите, если только нодставите мнѣ уши,—не тѣ уши, которыя вы под-
ставляете проповѣдникамъ, а тѣ, которыя вы предлагаете къ услугамъ площад-
нымъ крикунамъ, шутамъ н фиглярамъ, тѣ, которыя нѣкогда знаменитый Мидасъ
подставилъ Пану. Мнѣ вздумалось разыграть передъ вами роль софиста,—не од-
ного изъ тѣхъ діалектиковъ, которые въ нынѣшнія Времена забиваютъ головы
учениковъ Богъ знаетъ какимъ непріятнымъ вздоромъ и проявляютъ большее чѣмъ
бабы упорство въ ссорахъ; нѣтъ, я потщусь подражать тѣмъ древнимъ софистамъ,
которые назвались такъ, чтобъ избѣжать погорнаго имени мудрецовъ. Ихъ замя-
тіемъ было прославлять похвальными рѣчами боговъ и великихъ мужей. Ивы услы-
шите похвальную рѣчь не Геркулесу, не Солену, а мнѣ самой, т. е. Глупости.

Я и въ грошъ не ставлю тѣхъ мудрецовъ,' которые клеймятъ именемъ дурака
и наглеца того, кто сакъ себя превозносите похвалами.. Ну, допустимъ, что что
глупо, но ужъ ненрилпчнаго-то тутъ ничего нѣтъ. Кому болѣе пристало быть гла-
шатаемъ похвалъ глупости, какъ не ей самой? Кто лучше можетъ объяснить меня,
какъ не я сама? Кто лучше меня можетъ звать, какъ но л сама? На мей взглядъ,
ничуть не скромнѣе поступаетъ тотъ вельможа и мудрецъ, который, извративъ
чувство стыда, нанимаетъ за деньги члк болтуна-рнтора, или пустослова-поэта,
чтобы слышать себѣ лживую похвалу, и пока безстыдный льстецъ ничтожнѣйшаго
человѣка приравниваетъ богамъ и выставляетъ образцомъ всѣхъ добродѣтелей,
тока окъ одѣваетъ воропу чужими перьями, старается, какъ говорятъ, выбѣлить
эѳіопа и сдѣлать изъ мухи слова.—стыдливый предметъ похвалы, хотя я знаетъ,
что у яегс этихъ добродѣтелей к въ вомкнѣ нѣтъ, вздымаетъ своё хохолъ к рас-
пускаетъ хвостъ, словно павлинъ. Еакокецъ, я поступаю въ силу той народной
поговорки, по которой тотъ имѣетъ право хвалить себя, кого другой не хвалить.
Я ве знаю, чему дивиться мнѣ—неблагодарности или лѣности людей, изъ которыхъ
въ продолженіе столькихъ вѣковъ не нашлось ни одного, кто прославилъ бы глу-
пость (хотя всѣ они на дѣлѣ воздаютъ мнѣ почетъ и пользуются мопмв благодѣя-
ніями), между тѣмъ какъ были охотники превозносить выспренними похвалами,
съ большой затратой елея и скуки, Бузирнсовъ, Фаларксоьъ, четырехдневкыя ли-
хорадки, мухъ, лысины и прочія мерзости. Мое похвальное слово будетъ сказано
экспромтомъ и безъ обработки; за-то тѣмъ будетъ оно правдивѣе.

Прошу »ась, не ставьте этого моего заявленія яа одну доску съ увѣреніями
обыкновенныхъ ораторовъ, которые сидятъ надъ рѣчью чуть не тридцать лѣтъ иди

') МеревіЬев—расіеніе і.з-ь сежей„твз лилій, сокъ котораго орвбаияегсл въ вмво.
украдутъ ее у другого, а произнося ее, божатся, что они написаля или продикто-
вати «е шутя, въ три дня. У нихъ это пошлое хвастовство, а мнѣ на самомъ дѣлѣ
всего іріятпѣе говорить, что Богъ на душу положитъ. Не ждите отъ меня также,
лгобм а, но примѣру этихъ господъ ораторовъ, дала опредѣленіе предмета рѣчи,
а тѣмъ менѣе дѣленіе: безразсудно опредѣлять границы того, что распростра-
нено по всему міру, или разсѣкать то, въ служеніи чему согласно все живое Да
к не глупо ли добиваться опредѣленія тѣни предмета, когда слушатели видятъ
его своими глазами? Я, какъ вы хорошо ведите, та подательница благъ, которую
атянды называютъ Зіпіііііа, а греки—Мшрі«.

Впрочемъ, нужно ли ото говорить? Развѣ у мсвя на лицѣ, или, какъ гово-
рятъ, на лбу, не написано, кто я? Развѣ правдивое зеркало души коей и безъ
жредства рѣчи не можетъ однимъ видомъ уличить того, кто сталъ бы называть
пеня Минервой или Мудростью? Нѣтъ во мнѣ иритворства: что внутри, то я сна-
ружи; я со всѣхъ сторонъ иа себя похожа. Меня не скроетъ пикго, какъ бы ент
ли корчилъ изъ себя мудреца, какъ бы ни скрывалъ онъ свой обезьяній хвестъ,
гап- бы ни кутался онъ въ львиную шкуру; пусть онъ постоянно притворствуетъ,—
торчащія ушки когда-нибудь да выдадутъ Мидаса. Вотъ неблагодарность-то чело
Нческаа! Меи исконные приверженцы имени моего такъ стыдятся, что другихъ
*мъ ругаютъ. Тѣхъ, которые особенно выдаются глупостью, а между тѣмъ жела-
ютъ казаться мудрецами и Ѳалѳсамн, я предложила бы называть глупо'-мудрепами.

Итакъ, имя мое вы знаете, о мужи.  какъ бы назвать васъ?... да, о мужи
глѵгійпгіе! Ибо какимъ другимъ эпитетомъ кожей. почтить своихъ присныхъ бо-
гиня глупости? Но тако какъ немногимъ извѣстно мое прошедшее, я потщусь из-
ломить его съ помощью музъь

Глупость— дочь Плутоса, бога богатства, и нимфы; она родилась
на счастливыхъ островахъ,. Она странствуетъ по землѣ въ сопровож-
деніи цѣлой свиты нимфъ и боговъ, въ составъ которой входятъ; не-
нависть къ труду, чревоугодіе, пьянство, разгулъ и пр. Она назы-
ваетъ себя главою боговъ, такъ какъ одна всѣмъ все дает-ь, начиная
съ самой жигни: вѣдь и мудрецъ долженъ отложить свою серьез-
ность и обратиться въ безумца, если оаъ готовится приступить къ
•ому дѣйствію, которое служитъ причиной продолженія человѣческаго
рода.

Но это еще пустяки сравнительно съ тѣмъ, чтб я докажу далѣе: Инѣ вы не
только одолжены жизнью, но и всѣмъ, чтб есть въ жизни хорошаго. Согласны ли
вы, что жизнь не стоило бы называть жизнью, еслибъ изъ нея выдѣлить удоволь-
ствіе? Прекрасно* Я и заранѣе знала, что изъ васъ никто не безумецъ или, вѣр-
нѣе, яе мудръ настолько, чтобы согласиться на это. Вѣдь н сами стоикп не пре-
зираютъ удовольствій, хотя вередъ публикой тщательно скрываютъ это и яростно
на нихъ нападаютъ, конечно, затѣиъ, чтобы, оттолкнувъ другихъ, самимъ насла-
АЦіыл съ большею свободою. Но пусть они мнѣ скажутъ, ради Зевса, какая
сторона жизни пе явится печальной, грубой, неизящной, безсмысленной, тяжелой,
если удиить изъ нея удовольствіе, т. е. приправу глупости? По даромъ же сказалъ
столь прославляемый Софоклъ: „Сладчайшая жизчь та, которая свободна отъ вся-
м.го мудрствованія “. Но я лучше сэісжу все по порядку

Во-первыхъ, кому неизвѣстно, что первые года жизни человѣческой самке ве-
селые  пріятные? А чтб вызываетъ нашу любовь къ дѣтямъ и ласки, наши по-
цѣлуи і объятія, вызываетъ снисхожденіе даже со стороны свирѣпаго непріятеля,
какъ не прелесть яхъ глупости, которою снабдила ихъ мудрая природа для умяг-
ченія трудовъ воспитателей и для снисканія благосклонности надзирателей? Кому
не со-іазался бы противнымъ чудовищемъ ребенокъ съ умомъ взрослаго человѣка?
За дѣтствомъ слѣдуеп. юность, тоже всѣми любимая, поощряемая и вспомоще-
ствуемая А она чѣмъ пріятна, если не мною? Что веселить ее, если ке я? Чѣмъ
кто менѣе мудръ, тѣмъ менѣе хмурится. Когда же мы становимся совсѣмъ взро-
слыми, когда опытъ и наука умудряютъ вась, отцвѣтаетъ блескъ красоты, пропа-
даетъ бодрость и живость, слабѣетъ сила. Чѣмъ ктэ дальше отъ меня отходятъ,
тѣмъ все меньше и меньше живетъ, пока не придетъ, наконецъ, *яжкая старость,
не только другимъ, но и себѣ ненавистная. А старость была бы совсѣмъ певиво-
сима, еслибы я, жалѣя людей, не являлась имъ на помощь, какъ у поэтовъ боги
оборотни, и не возвращала близкихъ къ гробу старцевъ вторично къ дѣтству (не
даромъ же к говорятъ въ народъ „старый— что малый*). Если вы спросите, какъ
я это дѣлаю, я скажу всю правду. Я веду ихъ къ источнику Леты (она беретъ
начало на счастливыхъ островахъ, и вь Аидѣ представляется незначительнымъ
ручейкомъ); испивая язь нея большими глотками забвеніе, они потомъ смывахгть
душевныя заботы и обращаются въ младенчество. Говорятъ; они выживаютъ гп
ума; это и значить: становятся дѣтьми Кто бы могъ помѣриться съ старикомъ,
еслибъ онъ къ своей опытности приложилъ сше силу духа и ума? Благодаря миѣ,
старикъ теряетъ разумъ, по вмѣстѣ съ тѣмъ освобождается и отъ заботь, которыя
терзаютъ мудраго. Мѣна для него не безвыгодна: оиъ не чувствуетъ томитель-
ности жизни, съ которою едва мирится и болѣе крѣпкій возрастъ. Иногда такой
старикъ и влюбиться не прочь. Каково бы ему было, если бы оиъ по-прежвему
оставался умнымъ? Но, къ счастію, мною ублаженный, снъ даже становится
пріятнымъ собесѣдникомъ вѣдь у Гомера изъ устъ Нестора льется рѣчь, слад-
чайшая меду (хоть Ахнллу-го она и горьковата), а на стѣнахъ сидятъ старцы,
источающіе пріятныя рѣчи. По этому разсчету старцы даже лучше малыхъ ре-
бятъ: тѣ народъ хоіюшій, во безсловесный, лишены лучшаго украшенія жазни—
болтливости. Прибавьте къ этому, что старики очень любить дѣтей, и тѣ въ свою
очередь съ стариками охотно проводятъ время.

Брава пословица: равнаго съ равнымъ безсмертные'сводятъ(Одкс. УѴ11.218).
Какая, въ сакомъ дѣлѣ, между старикомъ и ребенкомъ разница, кромѣ того, что
первый отпраздновалъ ббльшее число рожденіе, да покрытъ морщинами? У обоихъ
волосы бѣлые, ротъ беззубый, тѣло уменьшенное, страсть къ молоку, косноязычіе,
болтливость, придурковатость, забывчивость, неосмо~рительаость; короче- все об
щее. Чѣмъ дальше живетъ старикъ, тѣмъ онъ болѣе и болѣе впадаетъ въ дѣтство,
пока, какъ ребенокъ, не чувствуя нв томленія жизни, ни близости смерти, не от
годитъ въ вѣчность.

Вообще чѣмъ глупѣе человѣкъ, тѣмъ онъ счастливѣе: умники
угрюмы, мрачны, старѣются прежде времени; дурачки вѣчно веселы
и беззаботны. Даже изъ боговъ, чѣмъ кто мепѣе имѣетъ общаго съ
мудростью, тѣмъ счастливѣе и тѣмъ больше счастія доставляетъ смерт-
нымъ, а смертные сознательно стараются устроить жизнь свою по-
глупѣе.

Мужу, уюжденному для господства надъ міромъ, слѣдовало бы совѣтоваться
о своихъ дѣлахъ съ тоіі дозой разума, которая ему отпущена. Но онъ, не доволь-
ный такимъ совѣтникомъ, призвалъ на помощь пеня, и я жвво подала ему до-
стойную меня мысль—взять себѣ жену, животное неразумное н глупое, но смѣш-
ное и милое, чтобъ она приправляла и смягчала въ домашнемъ обиходѣ своею
глупостью печальный разсудокъ мужчины. Глупость женскаго пола всего лучше
обнаружил ъ Платонъ, еомзівавшійся, отнести ли жеюлниъ къ разумнымъ или не-
разумнымъ животнымъ. Если женщина захочетъ слыть мудрой, она достигаетъ
тоіько того, что глуиость еа вдвойнѣ обнаруживается; тотъ удзояетъ порокъ, кто
хоѵеть закрасить его румянами добродѣтели. Греческая пословица говорить:
обезьяна всегда останется обезьяной, хоть ее какъ хочешь разодѣнь; такъ и жен-
щина всегда останется женщиной, т. е. существомъ глупымъ, какую бы личину
она на себя ни надѣла Да не гнѣваются на меня за такую характеристику жен-
щины; я не хочу имъ сказать ничего обиднаго; вѣдь я же сама женщина в. сама
Глупость. Пусть онѣ примутъ въ разсчетъ, что съ глупостью связано то обстоя-
 ельство, что скѣ насаждаются большимъ, сравнительно съ мужчинами, счастіемъ.
Во-перяпхъ, обратимъ вниманіе на ихъ тѣлесную красоту, которую онѣ, во за-
пуганъ, ставятъ выше всего па свѣтѣ, такъ какъ, благодаря ей, онѣ тиранствуютъ
и надъ тиранами. Сравните іладкіа щеки, тонкій голосъ, вѣжную кожу женщины,
которая какъ будто сохраняетъ вѣчную юность, съ грубой, шереховатой кожей,
сь обросшимъ бородой лицомъ мужчины, который едва возросши, принимаетъ об-
личье старика, откуда на него эм напасти, каю- не отъ мудрости? Далѣе, чего
другаго желаютъ въ этой жизни женщины, какъ не того только, чтобы нравиться
мужчинамъ? Развѣ не эту цѣлъ имѣютъ всѣ эта заботы о своей наружности, на-
ряды, румяна, притиранья, духи, искусство раскрашивать и передѣлывать свое
шцо, глаза н вожу? Чего мужчины не дозволяютъ ямъ изъ-за наслажденія? А
чѣмъ онѣ больше нравятся мужчинамъ, какъ не глупостью? Если кто будетъ от-
рицать это, густъ охб/лзвто, кліил глупость болтаетъ, каликъ вздоромъ ваив-
аеіся съ женщиной человѣкъ, добивающійся извѣстной цѣли.

И галъ, вы видитз, изъ какого иг.точникгі преистекаетъ вегисййггсе въ жизни
ижяажденіе. Ко есть люди (больше изъ немощныхъ старичковъ), которые видятъ
гысшее удовольствіе не въ обхожденіи съ женщинами, а въ позойкахк Не говоря
уже о томъ, что хорошая пирушка рѣдко обходится безъ женщины, асѣ согласятся,
то глупость должна служитъ необходимой приправой веселья Если она не
является естественнымъ путемъ изъ среды пирующихъ, то нанимаютъ какого-
®будь потѣшника или призываютъ смѣшного паразита, чтобы онъ веселыми, т е.
глупыми рѣчами разгонялъ молчаніе к печаль пирующихъ. Зачѣмъ отягощать
желудокъ столькими закусками и дорогими заѣдками, если бы въ го же время
іаыа и уши в весь духъ человѣческій не питались смѣхомъ, шутками и остро-
тамя?—А я одна могу быть устроительницей этого дессерта. Всѣ эти торжествен-
ные обряды пировъ; выборъ распорядителя, опредѣленіе мѣстъ, гдѣ кому сидѣть,
провозглашеніе тостовъ, пѣніе, пляска, жестикуляція—выдуманы не семью грече-
скими мудрецами, а изобрѣтены мною на спасеніе рода человѣческаго. Свойство
мѣхъ этихъ удовольствій таково, что чѣмъ больше въ нихъ глупости, тѣмъ лучше
иокогаюгъ онѣ коротать жизнь, а безъ радостей жизнь не была бы и жизною.

Но, можетъ быть, есть люди, которые презираютъ г этотъ родъ удовольствій
и ищутъ наслажденія въ дружбѣ, которую ставятъ выше всего на свѣтѣ. По кхъ
г швамъ, дружба болѣе необходима, чѣмъ воздухъ, огонь и вода: это такое пріят-
ное дѣло, что, что уничтожитъ ее, уничтожить цвѣтъ жизни; дружба—такое
аштениос дѣло, что (если это течь ко межеть служить доказаіяльствокъі еамв
♦«жофы становатъ ее въ разрядъ высшихъ блатъ. А что если я докажу, что я
нлфа и омега этого высшаго блага -и докажу не софизмами и сотирами или
ііугнии діалектическими тонкостями, но самымъ яснымъ, осязательнымъ образомъ?
Смотрѣть сквозь пальцы на пороки друзей, Считать ихъ важные недостатки за
добродѣтели и любить въ нихъ эти недостатки—развѣ это не глупость? Еще Го-
рацій сказалъ, что глупость соединяетъ друзей и сохраняетъ ихъ.

Въ другѣ его недостатки должны мы сносить терпѣливо,
Такъ же, какъ въ сынѣ отецъ снисходительно многое терпятъ.

Извѣстно, что люди чрезвычайно зоркн насчетъ чужихъ недостатковъ (мѣшокъ
съ своими виситъ у нихъ за спиной). Кахъ при этомъ условіи могла бы сущест-
вовать дружба, если бы къ этой зоркости не присоединялось благодушіе, т. е.,
по-просту сказать, глупость?

Не даромъ Купидонъ, родоначальникъ всяческаго сближенія людей, изобра-
жается слѣпымъ. Пусть осмѣиваютъ эту слѣпоту: она—источникъ радости и со-
вмѣстнаго счастія.

Что сказано о дружбѣ, еще въ большей степени относится къ браку, т. е. къ
союзу пожизненному. О, боги безсмертные! Какіе вышли бы раздоры и нѣчто
худшее раздоровъ, если бы союзъ мужа и жены не поддерживался лестью, шут-
кой, леікоьысліемъ, обманемъ, лицемѣріемъ, членами моей свиты! Какъ немногіе
рѣшались бы жениться, еслибы женихъ обстоятельно изслѣдовалъ, въ какія игры
играла задолго до свадьбы эта деликатная по наружіостк, столь стыдливая дѣ
вина? Сколъ немногіе браки устояли бы, если бы супругъ не игнсри;ювадъ, по
небрежности кли тупости, большую часть дѣяній супруги? Глупость причиной того,
что мужъ любитъ жену, жена любить мужа, что въ домѣ все спокойно чтобрашь
иезыблнмъ. Смѣйтесь надъ обманывающими и обманутыми супругами гораздо
лучше обманываться, чѣмъ губить себя ревностью и все обращать въ трагедію...

Въ концѣ концовъ никакое соединеніе людей, никакой союзъ, не могъ бы
безъ моего участія быть пріятнымъ или прочнымъ; народъ не выносилъ бы кора
ія, господинъ—раба, служанка -госпожи. учитель—ученика другъ-друга, жена—
мужа, поставщикъ—нанимателя, сожитель—сожителя, еслибъ они не надували
другъ друга, не льстили другъ другу, не потворствовали взаимнымъ слабостямъ,
не мазала другъ друга по губамъ медомъ глупости. Но не только съ другими
людьми, мы сами съ собой не ужились бы, сами себѣ стали бы ненавистны,
еслибъ самолюбіе, родная сестра глупости, не скрывала отъ насъ нашихъ недо-
статковъ и не придавала намъ несуществующихъ достоинствъ.

Пойдемъ далѣе. Я утверждаю, что нѣть достойнаго хвалы искусства, нѣтъ
великаго дѣянія, которое совершалось бы безъ моего вліянія и участія. Развѣ
война не считается разсадникомъ всѣхъ достойныхъ хвалы подвиговъ? А развѣ
можно выдумать что-нибудь глупѣе, какъ предпринимать, по какимъ бы то ни
было причинамъ, такое состязаніе, гдѣ обѣ стороны болѣе теряютъ, чѣмъ выигры-
ваютъ? Въ сторону тѣхъ, которые пали въ битвѣ! Они вонъ изъ счета! А когда
устанавливаются съ обѣвхъ етеровъ закованные въ желѣзо ряды, когда воздухъ
наполняется звукомъ трубъ, я спрашиваю васъ, какое употребленіе можно сдѣ-
лать изъ тѣхъ мудрецовъ, съ жидкой и холодной кровью, которые еле влачатъ
жизнь, истощенные наукой? Нужны люди плотные н толстые, у которыхъ много
смѣлости, а ума чѣмъ меньше, тѣмъ лучше. Ни одинъ полководецъ не захочетъ
имѣть въ своемъ войскѣ людей въ родѣ Демосеена, который, слѣдуя совѣту
Архилоха *), едва увидалъ враговъ, какъ бросилъ щитъ и побѣжалъ безъ оглядки.
Ораторъ онъ былъ великій, а зоинъ никуда не годный.

Но увѣряютъ, будто на войнѣ умъ играетъ большую роль. Да, вождю умъ
нуженъ, но особенный, военный, а не философскій; а въ общемъ столь славное

*) Поэтъ Архилохъ хвалился тѣмъ, іто охъ изъ благеразукіл бросилъ свой щитъ;
за это лакедеиовцы выгнали его изъ своихъ предѣловъ.
цѣло ведется подчасъ паразитами, распутниками, разбойниками, кутилами, глу-
пыми мужиками, а никакъ не зелемудримк философами.

Насколько гг. философы мало приносятъ пользы въ жизни, можно видѣть на
примѣрѣ Сократа, котораго оракулъ Аполлона назвалъ мудрѣйшимъ изъ людей
(былъ ли Аполлонъ правъ въ этомъ случаѣ—другой вопросъ); однажды въ жизни
онъ иоиитался выступить въ публику и былъ жестоко осмѣянъ. А онъ еще у мнѣе
другихъ: онъ отказался отъ титула мудреца, утверждая, что мудрымъ можетъ
быть только Богъ; онъ же доказывать, что мудрецъ долженъ воздерживаться отъ
занятій политикой; еще бы лучше онъ поступилъ, еслибы доказалъ, что всякій,
кто дорожитъ именемъ человѣка, долженъ воздерживаться отъ занятій философіей.
Что ею довело до необходимости выпить цикуту, какъ не философія? Его осу-
дили на казнь за то, что, философствуя объ идеяхъ и облакахъ, измѣряя блоши-
ныя ступни, услаждаясь пѣніемъ комара, онъ не догадался усвоить себѣ необхо-
димое искусство жать, какъ люди живутъ. Учителя, обвиняемаго въ уголовномъ
преступленіи, вышелъ защищать ученикъ Платонъ. Превосходный адвокатъ! Его,
видите ли, оскорбилъ шумъ толпы, онъ успѣлъ только про взнести половину періода,
и остановился. Что сказать о Оеофрастѣ, который, взойдя на ораторскую трибуну,
вдругъ онѣмѣлъ, будто увидѣть волка? А Исократъ, который въ сочиненныхъ
рѣчахъ воодушевлялъ солдатъ въ сраженіи, а по робости характера передъ тол-
пой и рта разинутъ не осмѣливался? А М. Туллій, отецъ римскаго краснорѣчія,
развѣ не „рожалъ и не заикался при началѣ рѣчи, точно всхлипывающій ребе-
нокъ? Положимъ, Фабій считаетъ это признакомъ хорошаго оратора, сознательно
относящагося къ опасности. Но, говоря это. развѣ онъ не признаетъ тѣмъ самымъ,
что мудрость препятствуетъ практической дѣятельности? Что бы сталось съ этими
храбрецами въ настоящемъ сраженіи, если у нихъ душа уходить въ пятки даже
тогда, когда надо сражаться языкомъ? Послѣ того и оцѣните по достоинству из-
реченіе Платона о блаженствѣ гЬхъ государствъ, гдѣ царствуютъ Философы пли
философствуютъ цари! Читая внимательно исторію, всякій убѣдится, что, если
масть попадала въ руки какого нпбудь философа или ученаго, государство шло
быстрыми шагами къ гибели. Достаточно указать на двухъ Катоновъ, изъ кото-
рыхъ одинъ нарушалъ спокойствіе государства безумными доносами, а другой,
слишкомъ мудро защищая свободу, ниспровергъ ее окончательно. Прибавьте къ
имъ Брутовъ, Кассіевъ, Гракховъ, наконецъ самаго Цицерона, который столько
ае навредилъ республикѣ римской, сколько Декосѳепъ—аеинскоЙ. Допустимъ,
что Маркъ Антонинъ былъ хорошій цезарь, но и онъ принесъ больше вреда, чѣмъ
пользы государству, оставивъ такого сына, Коммода, который заставилъ народъ
проклинать ею отца Л юбопытно, что эти мудрецы, несчастные во всемъ, особенно
несчастны въ дѣтяхъ: вѣроятно, природа не хочетъ, чтобы злое сѣыя мудрости
разпосталось. Извѣстно, что сынъ Цицерона былъ какой то выродокъ, а дѣти
Сократа были болѣе похожи на мать, чѣмъ на отца, т. е., проще сказать, были
пупы.

Еще можно было бы примириться съ мудрецами, если бы они не годились
только для общественныхъ дѣлъ; ко они и въ обыденкой жизни нисколько не
полезнѣе Позови мудреца на пирушку,—онъ смутить всѣхъ или тягостный?,
молчаніемъ или неумѣстными вопросами. Позови его плясать—увидишь танцую-
пщго верблюда. Поведи его иа общественныя игры—ояъ одной физіономіей ли-
шитъ всѣхъ удовольствія; не даромь заставляли ѵходить изъ театра Катона Утяче-
скаго за то, что онъ ни иа минуту не могъ освободиться отъ своей неумѣстной
серьезности. Вмѣшается мудрецъ въ разговоръ — всѣ сейчасъ замолчатъ, точно
холка увидятъ. Если надо что нпбудь купить, нанять, вообще сдѣіать одно изъ
тѣхъ мелкихъ дѣлъ, безъ которыхъ дня не проживешь, нашъ мудрецъ дѣлаегсл
болѣе похожъ на полѣно, чѣмъ яа человѣка; онъ одинаково безполезенъ себѣ
самому, споимъ ближнимъ н отечеству, такъ какъ онъ неопытенъ въ житейскихъ
дѣлахъ и желаетъ держаться какъ можно ,дальніе отъ народныхъ, вульгарныхъ
воззрѣній и нравовъ. Отсюда естественно вытекаете, всеобщая ненависть къ
умникамъ. Если одинъ такой умникъ пожелаетъ бороться съ цѣлымъ свѣтомъ,
исполненнымъ глупости, я посовѣтую ему уподобиться Тилтону Двинскому,—уйти
въ пустыню и тамъ въ одччечку яаслаждатіля своею мудростью.

Чтобы владѣть людьми, надо дѣйствовать не иа умъ ихъ, а на
глупость: надо смѣшить ихъ ггугымн шЛасснлами или обмалывать
ихъ легковѣріе. Самое стремленіе къ славѣ, служащее источникомъ
всѣхъ великихъ дѣлъ, есть ничто иное, какъ проявленіе глупости, и
славы достигнуть легче всего безстыдствомъ и наглостію. Жизнь
смертныхъ есть комедія, гдѣ каждый выступаетъ въ маскѣ и играетъ
свою роль, пока режиссеръ не уведетъ,его со сцены. Съ другой сто-
роны та же жизнь есть страшное сплетеніе бѣдъ и страданій, и только
одна глупость даетъ человѣку силу претерпѣвать ихъ и наслаждаться
несуществующими, обманными благами.

Философы скажутъ: чтб можетъ быть ужаснѣе, :<акъ быть во власти глупости
и невѣжества? Ничего тутъ нѣтъ ужасяагс; это дѣто самое человѣческое; такъ
люди созданы, такъ воспитаны; это всеобщая участь, к возмущаться этимъ все
равно, что плакаться, отчего человѣкъ не можетъ летать, какъ птица, или годить
на четырехъ ногахъ, или отчего у него нѣтъ роговъ, какъ у быка. Оплакивайте
въ такомъ случаѣ лошадь, чго она ке училась ірамматикѣ или не ѣстъ пирож-
наго, иік быка, что онъ не занимается іикпастиксй. Какъ незнаніе грамматики
не дѣлаетъ несчастной лошадь, такъ и человѣка не дѣлаетъ несчастнымъ глупость,
его естественное состояніе.

Люди тогда были безусловно счаетдивы, когда не имѣли притя-
занія ка мудрость; въ <юлот,мъ вѣкѣ наукъ не существовало. Теперь
счастливы только люди, близкіе по развитію своему къ первобытному
человѣку: дурачки, идіоты, шуты, безумцы. Безуміе имѣетъ множе-
ство видовъ и доставляетъ множество разнообразныхъ наслажденій:
охота, страсть къ постройкамъ, игра, грубое суевѣріе, забота о -вели-
колѣпіи собственныхъ похоронъ, гордость своими предками, самолю-
біе—все это неисчерпаемые источники удовольствій.

Напрасно полагаютъ, что счастіе человѣка обусловлено фактами:
оно обусловлено мнѣніемъ; хорошо не то, что таково на самомъ дѣлѣ,
а то, что кажется таковымъ, а глупость обращаетъ всѣ недостатки
въ добродѣтели, дѣлаетъ людей самооболіщеаяыми, стало быть дѣ-
лаетъ ихъ счастливыми.

Если кіо нибудь полагаетъ, что я беру наеобя слишкомъ много, разсмотримъ
поведеніе людей, и тогда будетъ ясно, чѣмъ всѣ они, и великіе и малые, одол-
жены мнѣ, н какъ меня высоко цѣнятъ. Не будемъ перечислять всѣхъ видовъ
жизни человѣческой--это было бы слишкомъ долго--мы остановимъ только на
людяхъ, высоко поставленныхъ, такъ какъ грубая толпа уже безъ ьсякагс со-
пѣнія принадлежитъ маѣ во всей цѣлости: сна такъ богата формами глупости,
столько каждый день выдумываетъ новаго въ этомъ родѣ, что не хватитъ тысячи
Демокритовъ чтобъ осмѣять ее (а для осмѣянія этихъ Демокритовъ понадобится
еще одинъ Демокритъ)- Трудно повѣрить, сколько удовольствія и веселья люди
доставляютъ ежегодно безсмертнымъ богамъ, которые посвящаютъ трезвые утрен-
ніе часы ва разборъ ихъ пререканій е выслушиванье обѣтовъ; эти боги, напив-
шись нектару и будучи не въ состояніи заниматься серьезными дѣгамп. садятся
потомъ на самой верхупгкѣ неба и, наклонивъ голову, всматриваются въ дѣянія
иодеВ. Бога безсмертные! Что за веселое театральное зрѣлище представляется
тогда намъ (вѣдь и я иногда бываю на Олимпѣ)!. Тотъ умираетъ отъ любви къ
бабенкѣ, и чѣмъ она меньше любитъ его, тѣмъ онъ сильнѣе увлекгется ею; тоть
жеянтся на приданомъ, а пе на женщинѣ; этотъ отдаетъ свою жеиу на подер-
жаніе другому, а этогь стережетъ сбою изъ ревности, какъ Аргусъ. Вотъ наслѣд-
никъ, скорбя о смерти родственника, готовъ позвать цѣлую трупву акторовъ,
чтобъ они помсглн ему лучше разыграть сцену печали; тотъ плачетъ на могилѣ
евоей тещи; этотъ все, что только можетъ собрать, жертвуетъ своему желудку,
хота завтра же ему придется умирать зъ голоду; тоть считаетъ высшимъ счастьемъ
сснь и бездѣліе; иной въ чужія дѣла всю дѵшу кладетъ, а своими пренебрегаетъ;
лотъ, заплативъ свон долги новыми займами, готовъ считать себя богаченъ; иной
ьнсюимь счастіемъ своимъ поставляетъ о тказывать себѣ во всемъ, чтобъ обогатить
 коего наслѣдника; ивой изъ-за малой и невѣрной выгоды носится по морямъ,
рискуя своею жизнью, которую нельзя купить ни за какія деньги. Эготъ предпо-
читаетъ добывать деньги на войнѣ, вмѣсто того, чтобы спокойно сидѣть дома.
Иные мечтаютъ сосгаыпь ербѣ ечаегіе, уннжалсь передъ бездѣтными стариками;
другіе въ тѣхъ же всдахі. наслаждаются любовью богатыхъ старухъ. Какъ не
пгЬяться богамъ, коіда они видятъ, что обманщики становятся же|<твсю тѣхъ,
сото овм желаютъ обманутъ! Безумнѣе и глупѣе всѣхъ--это торговцы, отправляю-
щіе нечистое ремесло нечестными способами. Они постоянно лгутъ, злостно бо-
ится, обманываютъ, надуваютъ, а сами себя считаютъ первыми людьми, такъ
икъ пальцы ихъ унизаны золотыми кольцами. При нихъ всегда въ достаточномъ
количествѣ находятся льстецы въ монашескихъ рясахъ, которые удивляются ихъ
добродѣтелямъ, въ надеждѣ получить частичку изъ ихъ неправеднаго прибытка.
Легко замѣтишь ты толпу шіоатсрейцевъ, которые до того убѣждены въ иеобхо-
диостн эбщкосш имущества, что тянуть все, что только плохо лежитъ, съ такою
спокойной совѣстью, какъ будто они получаютъ это со наслѣдству. Есть люди,
живущій воздушными замками и считающіе свои фантазіи достаточнымъ оскова-
віемъ для счастія. Нѣкоторые мужественно переносятъ голодъ дома, чтобы ка-
заться богачами на улицѣ. Одинъ торопится истратить все, что имѣетъ, другой
«шить деньги честными и нечестными средствами Одинъ рискуетъ всѣмъ, чтобы
добиты» почестей и извѣстности, другаго ничѣмъ ае выманишь изъ своего угла,
Значительная часть щилощена нескончаемыми процессами и наперерывъ стро-
ился наполнять харманы медлительныхъ судей и вѣроломныхъ адвокатовъ. Тоть
думаетъ только о нововведеніяхъ: этотъ всего себя отдалъ какому нибудь граи-
лозному проекту. Иной спѣшитъ въ Іерусалимъ. въ Римъ или къ св. Іакову безъ
всякаго дѣла, оставивъ дома жену и дѣтей. Короче сказать, если посмотрѣть съ
іувы на безчисленныя треволненія людей, какъ смотрѣлъ тотъ Лукьяповскій
Меяцчііъ, ты увидишь рой мухъ или комаровъ, которые ссерк'гся между собой,
чоыоть, строятъ козни, грабятъ, иіраютъ, дурачатся, рожаютъ дѣтей, падаютъ и
умираютъ. Трудно повѣрить, какія трагедіи способно розыгрывагь это малень-
кое животное въ предѣлахъ своей кратковременной жизни, уноси»ое иногда
тысячами черезъ посредства войны иди язвы. Но л была бы ужъ слишкомъ глупя
іі достойна осмѣяьія, еслибъ счала продолжалъ безконечныя перечисленія глу-
постей н безумствъ толпы Переложу къ тѣмъ, которые считаются мудрецами,
составіяютъ цвѣтъ человѣческаго общества. Начинаю съ грамматиковъ. участь
которыхъ, еслибъ ее не смягчала я особымъ видомъ безумія, была бы по-истинѣ
сакаи плачевная спи подвержены не пяти проклятіямъ, о которыхъ говоритъ
греческая эпиграмма, но нѣсколькимъ сотнямъ. Вѣчно впроголодь, въ бѣдномъ
рубищѣ, сидятъ они въ своей школѣ/ составляющей нѣчто среднее между толчеей
и застѣнкомъ; они быстро старятся отъ трудовъ, глохнутъ отъ крика мальчишекъ,
задыхаются отъ вони; ио моею милостью они кажутся себѣ первыми изъ смерт-
ныхъ н съ необыкновеннымъ самодовольствомъ устрашаютъ робкую толпу лицомъ
и голосовъ, истязаютъ несчастныхъ дѣтей линейками. )хжами, ремнями, неис-
товствуютъ пс своеку произволу, уподобляясь куманскииъ осламъ. Моею милостью
грязь, окружающая ихъ, кгокется имъ роскошью, вонь-благоуханіемъ, ихъ раб-
ское состояніе—царствомъ, к свсю тираннію надъ дѣтьми не промѣняли бы они
на власть Фалариса или тирана Діонисія.

Они въ особенности стали счастливы при новомъ направленіи науки. Хотя
они набиваютъ голову дѣтей чистымъ вздоромъ, но всякій изъ нихъ мпитъ себя
ученѣе Палемона и Доната. И вотъ что удивительно: какимъ-то колдовствомъ
обходятъ оси глупыхъ матерей и идіотовъ отцовъ, которые относятся къ пикъ
съ полнымъ уваженіемъ А въ какомъ океанѣ блаженства плаваетъ тотъ изъ нихъ,
кому случилось отыскать имя матери Анхиза, или найти въ капой ннбудь старой
рукописи неупотребительное п неизвѣстное до сихъ поръ слово, или отрыть кусокъ
стараго камня съ неразборчивой надписью. О, боги безсмертные! кчка і тогда
радость! какой тріумфъ! Точно онъ Африку завоевать или взялъ приступомъ
Вавилонъ! А если кто нибудь изъ нихъ читаетъ восторженнымъ поклонникамъ
свои пошлые, безтолковые стихи, онъ убѣжденъ, что духъ Виргинія переселился
въ его грудь. Но всего пріятнѣе смотрѣть, какъ они другъ друга хвалятъ,
другъ Другу удивляются, другъ друга чешутъ за ушами. А если кто
нибудь ошибся въ одномъ словечкѣ, а другой, болѣе глазастый, пой-
малъ его, какіе споры, упреки, словесныя битвы происходятъ между нпми! Да
обрушится па меня гнѣвъ всѣхъ грамматиковъ на свѣтѣ, если я хоть каплю
преувеличиваю. Мнѣ знакомъ одинъ весьма ученый мужь, основательно знающій
латинскій, гре«ескій, математику, медицину, уже 60-ти-лѣтній старикъ. Забывъ
про все остальное на свѣтѣ, онъ уже болѣе 20-тч лѣтъ истязаетъ себя садъ грам-
матикой; онъ убѣжденъ, что будетъ вполнѣ счастливъ, если доживетъ до того, что
ему удается поставить твердыя границы между восемью частями рѣчи, чего, какъ
извѣстно, не могли достигнуть ни римляне, ни греки, какъ будто отбитъ подымать
войну изъ-за того, если кто нпбудь назоветъ союзъ зарѣчіемъ! Такъ какъ на свѣтѣ
столько же грамматикъ, сколько и грамматиковъ (даже гораздо больше, такъ какъ
мой другъ Альдъ одинъ издалъ, кажется, больше пяти грамматикъ', старикъ, о
которомъ я говорю, считаетъ споимъ долгомъ изучать чрезвычайно основательно
всякое новое по этой части сочиненіе, какъ бы глупо оно ни было, завидуя
всякому автору, въ ужасномъ страхѣ, что кго нибудь предвосхититъ его славу, н
тогда прощай его долголѣтніе труды! Назовете ли вы это безуміемъ или глупостью,
мнѣ это безразлично; вы тоіько должны признать, что моею милостью это
несчастнѣйшее животное возносится до такого счастія, что ие согласится пере-
мѣниться участью съ царемъ персидскимъ.

Далѣе ораторъ перебираетъ другіе виды умственной дѣятельности:
поэтовъ, риторовъ, критиковъ, діалектиковъ, философовъ; наконецъ
переходитъ къ богословамъ и духовенству.

Можетъ быть, лучше было бы пройти молчаніемъ нашихъ теологовъ, не тро-
гать этого зловреднаго болота и не прикасаться къ этой вонючей травѣ, тѣмъ
бслѣс, что это люди крайне подоарительные и раздражительпые: пожалуй, они
нападутъ на меня сь сотнями своихъ заключеній и ирииудять меня отречься отъ
моихъ словъ, угрожая въ противномъ случаѣ обвинить меня въ ереси—это ихъ
обыкновенный способъ устрашать тѣхъ, кто имъ не нравится. Хотя они менѣе
ксѣхъ друп&ъ признаютъ мои благодѣянія, однако я утверждаю, что они со мною
прочно связаны Окруженные войсками своихъ опредѣленій, заключеній, всякаго
рсда силлогизмовъ и т. д., сни въ своей самонадѣянности считаютъ себя обита-
телями третьяго неба и смотрятъ съ жалостью иа всѣхъ прочихъ смертныхъ,
качъ на пресмыкающихся скотовъ; они устроили себѣ столько выходовъ, что
ихъ келъзя поймать и <ѣтью Вулкана; вновь выдуманными чудными словечками
они разрубятъ ее, какъ сѣкирою. Всѣ тайныя чайныхъ они объясняютъ силою
своего ука.Есть безчисленная масса топкихъ вопросовъ объ отношеніяхъ, формаль-

ностяхъ, сущностяхъ, околичностяхъ, во тьмѣ которыхъ самый остроглазый человѣкъ
ве разсмотрѣлъ бы ни крупинки истины Они же, авторы положеній, передъ кото-
рыми парадоксы стоиковъ вовсе не кажутся парадоксальными; наприм. меньше
грѣха убить тысячу человѣкъ, чѣмъ въ воскресенье починить башмакъ бѣдняку;
лучше погубить весь хіуіъ, чѣмъ сказать маленькую ложь и т. д. Эти тончайшія
тонкости еще утончаются отъ множесгва группъ схоластиковъ, такъ что тн легче
выберешься изъ лабиринта, чѣмъ изъ сѣтей реалистовъ, оомистовъ, альбертистовъ,
оттастовъ, скотистовъ, и прочихъ главныхъ школъ; о второстепенныхъ я и
упоминать боюсь.Но моему крайнему разумѣнію, очень умно поступили бы христіане,

еслибы вмѣсто многочисленныхъ полковъ, которые бьются съ перемѣннымъ успѣхомъ,
эи выслали на турокъ и сарациновъ славныхъ скотистовъ, упорныхъ оккати-
ставъ ч непобѣдимыхъ альбертистовъ вмѣстѣ со всѣми остальными софистами;
встѣшное то было бы сраженіе и окончилось бы небывалой побѣдой! Найдется
ля человѣкъ столь холодный, чтобы не воспламеняться ихъ проницательностью?
Столь тупой, чтобы не возбудиться ихъ колкостями? Столь глазастый, чтобъ они
яе напустити па него туману? Вамъ кажется, что я все шучу? Но и между
самими богословами есть люди съ лучшимъ направленіемъ, которымъ пре-
тятъ дерзкія, кань они полагаютъ, словоизвнтія софистовъ богословія, есть
•ноди. считающіе святотатствомъ и высшимъ нечестіемъ говорить съ не-
мытымъ ртомъ о вещахъ сокровенныхъ и необъяснимыхъ, спорить о
литъ, пуская въ ходъ діалектическіе пріемы язычниковъ, давать само-
надѣянно опредѣленія и унижать величіе божественной наукч пошлыми словами
* мнѣніями Но самн собой оян очень довольны и съ такимъ увлеченіемъ огда-
ютъ дни и ночи этоиу сладкому вздору, что у нихъ яе остается досуга, чтобы
раскрыть Евангеліе или посланія Павла, полагая при этомъ, что они своими сил-
логизмами подпираютъ, подобно Атласу, поддерживающему небо, всю церковь,
погорая безъ этого непремѣнно погибла бы. А это развѣ вы считаете малымъ
счастіемъ, что они но своему произволу слагаютъ и разлагаютъ священныя слова,
какъ будто бы онн были изъ воску, и свои заключенія, подписанныя нѣсколькими
педатмп, считаюсь важнѣе закоповъ Солона или папскихъ декретовъ; а если
что чибудь хоть на одинъ вершокъ ае сходится съ ними, эти всесвѣтные цензора
требуютъ отреченія и изрекаютъ свои уліасные оракулы: это предіоженіе пре-
ступно, это не довольно почтительно, это отзывается ересыо; гакъ что ни кре-
щеніе, ви Евангеліе, ни Павелъ съ Петромъ, ни св. Іеронимъ съ Автустняомъ, нк
самъ Ѳома Аквинскій, проглотившій всего Аристотеля, ве могутъ сдѣлать чело-
вѣка христіаниномъ, если не дадутъ своей подписи наши баккалавры? А это развѣ
не малое для нихъ счастіе, что они могутъ съ такою точностію изображать муки
ада. какъ будто цѣлые годы прошили въ немъ? что они по свое? волѣ создаютъ
новые міры, чтобы душамъ блаженныхъ было мѣсто нрсгуливаться? Оть этихъ и
тому подобныхъ вещей ихъ головы до того распухли, что черепъ Юпитера, обра-
тившагося къ помощи молота Вулкана, передъ рожденіемъ Паллады, не былъ
столь чреватъ. Поэтому не удивляйтесь, если во время диспутовъ вы видите ихъ
головы перевязанными мпогнмп повязками; иначе онѣ разскочились бы Я сама
не въ стахъ удержаться отъ смѣха, видя, что они считаютъ себя тѣмъ священ-
нѣйшими богословами, чѣмъ нелѣпѣе и хуже изъясняются, до того картавятъ, что
ихъ только картавый к понимать можетъ, называютъ верхомъ глубокомыслія все
то, чего не могутъ понять обыкновенные люди. По нхъ мнѣнію, уважать законы
грамматики значить унижать достоинство св Писанія. А ихъ все преимущество
въ томъ, что они могутъ лгать, сколько Богъ на душу положитъ, каковымъ пра-
вомъ, впрочемъ, пользуются многіе сапожники. Когда ихъ съ благоговѣніемъ на-
зываютъ „учители наши" (Ма^і^іп Ыозігі)*) они считаютъ себя равными богамъ
и полагаютъ, что въ этомъ названіи есть нѣчто, равняющееся по силѣ іудейской
тетрограмяѣ. Они увѣряютъ, что оба эти слова „Ма^зг.ег Мозіет* нужьо писать
лроииснымп буквами, а если кто произнесетъ ихъ въ обратномъ порядкѣ, тотъ
унизитъ достоинство богослова.

Съ ними по блаженству почти равняться могутъ тѣ, кого называютъ чер-
нымъ духовенствомъ или монахами, хотя и то и другое названіе для нихъ
совсѣмъ не подходяще: съ духомъ они не имѣютъ ничего общаго, и нѣтъ людей,
которые бы такъ часто попадались на всѣхъ перекресткахъ ♦♦) Высшимъ прояв-
леніемъ благочестія они считаютъ полное удаленіе отъ науки, такъ что и грамотѣ
не учатся. Иные изъ нихъ гордятся своей грязью и нищеиствонъ и громко тре
бу ютъ милостыни, нападая на всѣ гостинницы, экипажи, корабли, къ немалому
ущербу остальныхъ нищихъ. И эти-то милѣйшіе люди хотятъ намъ напомнить
апостоловъ! Что можетъ быть смѣшнѣе, какъ видѣть, съ какою математичес кою
точностью оии опредѣляютъ для себя житейскія мелочи, считая за грѣхъ малѣй-
шее отступленіе отъ прецписанпаго: сколько узловт. долженъ имѣть башмакъ, ка-
кого цвѣта перевязь, какъ скроено платье, изъ какой матерія н какой гаиривы
долженъ быть поясъ, какого вида и какой вмѣстимости капюшонъ, какого вида
должна быть тонзура, сколько часовъ надо спать. А кто не видьтъ, насколько
неудобно такое разнообразіе при громадномъ разнообразіи тѣлесныхъ и духов-
ныхъ наклонностей? Однако, они не только презрительно относятся къ мірянамъ
изъ-за этого, но и другъ друга презираютъ, и эти гредставятели апостольской
любви готовы поднять цѣлую трагедію изъ-за платья, иначе опоясаннаго, изъ-за
окраски болѣе темной. Между ними кы видимъ таг.чхъ строгихъ, верхняя одежда
которыхъ должна быть непремѣнно шерстяная, а нижняя полотняная; другіе, на-
противъ, должны быть одѣты сверху въ полотно, а снизу зь тереть; третьи боятся
дотронуться до денегъ, какъ до яда, а отъ вина и сношенія съ женщинами не
удерживаются. Общее всѣхь ихъ стремленіе, не исходить на другихъ въ образѣ
жизни; цѣль ихъ не въ томъ, чтобы съ Христомъ сходствовать, а чтобы другъ
отъ друга различествовать. Не малое блажевство доставляютъ имъ ихъ наиме-
нованія, въ особенности тѣмъ, ксго называютъ вервеносцаии (кордельерами); изъ

♦) Мадівіег-МоіПгг—титулъ доктора богословія Ср. Ер. ОЬзс. Ѵіг. М 1.

♦♦) Монахъ отъ греч. р.бѵэ«--одинъ, одинокій.
нихъ одеи называются колеты, другіе минориты, третьи буддисты. Кромѣ кор-
дельеровъ, есть беведіікткяцы: бернардинцы, августинцы, вильгеіьмиты, якобиты,
точно вмъ недостаточно называться христіанами. Огромная часть ихъ придаетъ
такое значеніе своимъ церемоніи»ъ и соблюденію уставовъ, что царство небесное
читаетъ слишкомъ незначительной наградой; они не хотятъ подумать, что Хри-
стосъ, пожалуй, не обратитъ на все это взиманія и потребуетъ исполненія един-
ственной своей заповѣди—любви къ ближнему Одинъ монахъ пскажегь ему свое
брюхо, набитое рыбой ]<азнаго сорта; другой высыпетъ сотню четвериковъ псал-
мовъ; третій—миріады постовъ и докажетъ свой желудокъ, едва ве погибшій
«слѣдствіе единой трапезы; четвертый притащитъ такую груду церемоній, что ихъ
на геми купеческихъ корабляхъ не увезешь; пятый будетъ хвалиться, что опъ
въ продолженіе 60-ти лѣтъ не дотрогивался до денегъ иначе, какъ надѣвъ на руку
цюйную перчатку; шестой принесетъ свой плащъ, до того грязный и пролитан-
еый жаромъ, что матросъ постыдился бы надѣчь его; седьмой напомнитъ, что онъ
въ продолженіе 50 слишкомъ лѣтъ жилъ какъ губка, прикованная къ одному мѣ-
сту; восьмой будетъ хвалиться, что онъ охрипъ отъ постояннаго пѣнія; девятый,
что онъ впалъ въ спячку отъ постояннаго уединенія; десятый, что у него языкъ,
вслѣдствіе долгаго молчанія, оцѣпенѣлъ. А Христосъ, прервавъ это нескончаемое
-амохвальство, скажетъ: откуда этотъ новый родъ фарисеевъ? Я признаю своимъ
сданъ законъ, о которомъ ничего еть нпхъ не слышу; а между тѣмъ Я ясно, не
ѵкрнвая своей мысли подъ формою притчи, обѣщалъ царство небесное не капю-
аюнигь, не молитвамъ, не постамъ, а дѣламъ любви. Не могу я признать тѣхъ,
кто .слишкомъ высоко цѣнитъ свои дѣянія; эти люди, считающіе себя святѣе
Меня, могутъ, если имъ угодно, занять небо Абраксазіевь *) или приказать вы
строить для нихъ ноное яобо тѣмъ, чьи уставы они предпочла Моимъ иаставле-
амлъ. Какъ вы думаете, какими глазами посмотрятъ они другъ на друга, уелк-
ивъ такое рѣшеніе и увидѣвъ, что имъ предпочитаютъ матросовъ и кучеровъ?
Но за то при жизни они, благодаря мнѣ, счастливы; хотъ они и удалились отъ
лѣсъ государственныхъ, однако черезъ исповѣдь овч владѣютъ всѣми тайвами
’ндавать эти тайны они считаютъ грѣхомъ за исключеніемъ тѣхъ случаевъ, когда
ВДятъ угостить компанію потѣшными разсказами; но и тогда говорясь очи га-
леими и именъ не называютъ. Зато, если кто-нибудь раздразнитъ ихъ, тогда
они мстятъ за себя публично и говоритъ о своихъ врагахъ столь непрозрачно,
что развѣ круглый дуракъ ве пойметъ ихъ намековъ, н до тѣхъ поръ пе пере-
станутъ они говорить, пока пе заткнешь имъ глотку кускомъ. Какому комедіанту,
икону шарлатану можно отдать передъ нимн предпочтеніе, когда они въ торже-
ственныхъ собраніяхъ смѣшно передразниваютъ ритора, будто бы слѣдуя прави-
ламъ ораторскаго искусства? Боже! какъ они жестикулируютъ, какъ измѣняютъ
голосъ, какъ хвастаются, какъ мѣняютъ выраженіе лица, какъ кричатъ! И это-то
искусство, какъ по наслѣдству, передаетъ братъ брату Хотя мнѣ не слѣдовало
бы звать этого, я постараюсь дать с ихъ ораторствѣ понятіе иа основаніи до-
шокъ

Начинаютъ они съ воззванія, каковой обычай переняли у поэтовъ; потомъ,
«ели намѣреваются говорить о любви, въ вступленіи бесѣдуютъ о Нилѣ, рѣкѣ
египетской; намѣреваясь излагать тайну крестя, толкуютъ о Белѣ, драконѣ вавч-

•) Гностачесъал секта базилидіакпевь потребляла слово аЬгахов, буквы котораго
погреческн выражаетъ цифру 306, для означенія всѣтъ міутвыхъ духовъ, вмѣстѣ взя-
токъ. Нткоторые полагаютъ, что быихидіьяцы кіи абрахсазін вѣрили въ существованіе
366 небесъ.

КѴ-ВП^Л ИСТОРІЯ іВГНГл'ІГІЫ.—т. ю.

22
лонскомъ; собираясь говоря’ь о постѣ, въ приступѣ бесѣдуютъ о 12 яіакахь Зо-
діака; построенъ проговѣдь на гену о вѣрѣ, долго останавливаются на квадрк
турѣ круга. Я слышала одного ученаго, который, собираясь въ почтеннѣйше»
собраніи изложить тайну божественной Троицы, чтобы показать слою необыкно-
венную ученость и усладить слухъ теологовъ, избралъ весьма странный приступъ,
именно, началъ толковать о буквахъ, слогахъ и рѣчи, потомъ о согласованіи ияеоъ
съ глаголомъ, прилагательнаго съ существительнымъ, и когда многіе удивлялись я
кой-кто. можетъ быть, бормоталъ про себя горашевскій стихъ: „Куда ведетъ а»
зга чепуха", ораторъ объяснилъ, что въ элементахъ грамматики заключенъ сик-
волъ св. Троицы, и объяснилъ съ математическою точностью. Надъ этой рѣш
ученый теологъ потѣть цѣлые 8 мѣсяцевъ, и теперь глаза его видать не больше
кротовыхъ: очевидно, острота сго ума развилась иа счетъ остроты зрѣнія, ао
этотъ человѣкъ не горюетъ о слѣпотѣ своей и полагаетъ, что онъ купить славі
недорогой пѣной. Слышала я также одного 8> лѣтняго старика, столь ученаго тео-
лога, что въ нсмъ видятъ возрожденнаго Скота; этотъ, намѣреваясь изъяснить
тайну имени Іисуса, съ необыкновенною тонкостью показалъ, что въ самыхъ бук-
вахъ имени заключается все, что можно сказать о самомъ его носителѣ. То об-
стоятельство, что имя Іисуса полатыни имѣетъ гольке 3 падежа, служитъ явнымъ
указаніемъ на божественную троичность; что первый падежъ (Кош.) оканчивается
на з, второй (Асс.) на ш, а третій (АЫ.) яа и заключаетъ въ себѣ нѣкую неска-
занную тайну; именно, этими тремя буквами означено, что Христосъ еетьвысшііі
(«итіниз), средній (тедінз) и послѣдній (нііітна). Затѣмъ слѣдовало такое еще
болѣе тонкое соображеніе: если имя Іеаіш раздѣлить на дзѣ равныя части, въ сре-
динѣ останется не принадлежащая ни къ одной головицѣ буква а; эта буква пс
еврейски называется зуп, а по шотландски зун значить грѣхъ; авто отсюда,
что Іисусъ явился, чтобъ уничтожить въ мірѣ грѣхъ" и т д

Отъ схоластиковъ сатирикъ переходитъ къ государямъ, къ вель-
можамъ, при чемъ жал: его сарказма тупѣетъ по недостаточному
зраксмству съ дѣломъ и пс отсутствію личныхъ поводовъ раздраже-
нія, Онъ снова достигаетъ всей своей силы, когда переходить къ с&-
ЕОшшкамъ церкви.

Первосвященники, кардиналы и аббаты не только съ знаніемъ дѣла потри
жаюгь князьямъ, но даже превосходить ихъ. Если бы кто-нибудь изъ нихъ стать
соображать, что льняное, снѣжно-бѣлое платье означаетъ жизнь, свободную отъ
всякаго пятна что двурогая митра, верхушки которой связаны однимъ узломъ,
ука.-ывяетъ на совершенное знаніе ветхаго и новаго завѣта, что перчатки на ру-
кахъ означаютъ чистое отъ всякой заразы людской совершеніе св. таинспгь, что
посохъ указываетъ на бдительнѣйшую заботу о ввѣренномъ стадѣ Христовою,
предносимый крестъ—на побѣду надъ всѣми человѣческими страстями; если бы,
говорю я, кто-нибудь изъ нихъ сталъ соображать эго и многое подобное, какую
печальную и исполненную заботь жизнь пришлось бы вести ему? Теперь же очі
пасутъ только самихъ себя, а заботу объ овечкахъ предоставляютъ Христу іык
своимъ викаріямъ. Они не хотятъ даже о томъ вспоминать, на что указываете
ихъ названіе *), а именно иа трудъ, заботу, безпокойство. Зорко надсматри-
ваютъ они развѣ только надъ тѣмъ, какъ бы не упустить своихъ денежныхъ
выгодъ.

Подобнымъ же образомъ, еслибъ кардиналы подумали о токъ, что они засту-
пили мѣсто апостоловъ и что къ нимь прелагаются тѣ же требованія, что оня вс

*) іпівкопо;.—надсмотрщикъ, «ікохоіиш--надсматриваю, наблюдай.
владѣтели, а управителя духовныхъ благъ и, какъ таковые, должны будутъ отдать
подробнѣйшій отчетъ, еслибъ они пофиіософствовалн даже хоть надъ внѣшними
знахага своего достоинства в стали бы такъ разсуждать: Что означаетъ эта бѣ-
ляша платья? Не высшую или совершеннѣйшую безпорочность жизни? А
подъ никъ находящійся иуриуръ? Не пламеннѣйшую ли любовь къ Богу? А плащъ,
спускающійся въ обширныхъ складкахъ, могущій покрывать но только всего мула,
на которомъ сидитъьысокопочтсрный отеігь, но н цѣлаго верблюда? Не всеохваты-
вающую лк любовь къ людямъ, которая должна выражаться въ помощи всѣмъ
и каждому: въ наученіи, увѣшанія, порицаніи, утѣшеніи, умиротвореніи воюющихъ
лоровъ, сопротивленіи безчестныхъ, даже въ пролитіи собственной крови за
стадо Христово, не говоря уже про пожертвованія деньгами? Впрочемъ, откуда
быть деньгамъ у людей, замѣнившихъ бѣдняковъ апостоловъ? Еслибъ они взвѣ-
сили все это, говорю я, и не покинули своего поста, имъ пришлось бы, дѣйстви-
тельно, вести такую труженическую жизнь, какую вели древніе апостолы,

А первосвященники, заступающіе мѣсто самого Христа, еслибъ попытались
юдражать Ему бѣдностью, трудами, ученіемъ, презрѣніемъ къ жизня, несеніемъ
креста; если бы подумали о значеніи своего священааго имени,—нашлись ли бы
на землѣ дюди. болѣе ихъ страдающіе? Кто сталъ бы 'окупать, жертвуя своимъ
состояніемъ, папскій престолъ? Кто, купивъ его, сталъ бы удерживать оружіемъ,
яломъ, всякимъ насиліемъ? Что осталось бы изъ всѣхъ благъ, связанныхъ съ тіа-
рой, изь всѣхъ почестей, власти, побѣдъ, чиновниковъ, роскоши, пошлинъ, икдуль-
тонцій, лошадей, муловъ, служителей, еслибъ мое мѣсто заняла мудрость? Да что
я говорю: мудрость?—есіи-бъ явилась холь капли той соли, о которой говорить
Христосъ! Мѣсто всѣхъ этихъ наслажденій заняли бы бдѣнья, посты, слезы, про-
повѣди, занятія, воздыханія, тысячи тяжелыхъ трудовъ, и толпѣ пнецевъ, копіи-
товъ, нотаріусовъ, адвокатовъ, дѣлопроизводителей, секретарей, погонщиковъ,
конюховъ, стольниковъ, сводчиковъ, всѣхъ этихъ людей, унижающихъ... то бишь
Украшающихъ курію римскую, пришлось бы умирать съ голоду, а это было бы
крайне не гуманно и ужасно, почти столь же ужасно, какъ довести до котомки и
потоха высшихъ князей церковныхъ. Теперь жг они возлагаютъ всѣ труды г.вон
на Петра и Павла, а себѣ предоставляютъ весь блескъ и всѣ наслажденія. Итакъ,
благодаря мнѣ, нѣтъ иа свѣтѣ людей, которымъ живется пріятнѣй и спокойнѣй;
«пи твердо убѣждены, что честно исполняютъ свой долгъ, если играютъ роль
епископовъ въ церемоніяхъ, обставленныхъ почти по театральному. если раздаютъ
благословенія и проклятія и если ихъ честятъ титулами преосвященствъ. Тво-
рить чудеса —дѣло вышедшее изъ моды, не соотвѣтствующее духу времени; учить
народъ-трудно; толковать священное писаніе -дѣло схоластиковъ; молиться—по-
теря времени; проливать слезы—бабье занятіе; жить въ бѣдности—неопрятно;
бить побѣжденнымъ- позорно и недостойно тою, кто едва царей допускаетъ цѣ-
ловать свои блаженныя ноги; накснецъ—умирать-непріятно, быть распятымъ—
пэствдиэ. Стало быть, остается управленіе арміей, раздача благословеній, на ко-
торыя енв такъ щедры, интердикты, временныя к вѣчныя отлученія, страшные
громы, которыми ови низвергаютъ души смертныхъ дальше самаго тартара. Свя-
тѣйшіе во Христѣ отцы, ианѣтчики ('гасителя ниспосылаютъ эти грома ст опо-
енной энергіей на тѣхъ, кто по наущенію дьявола пытается уменьшить или рас-
хить имущество св. апостола Петра. Хотя по евангелію Петръ сказалъ: амы все
оставили и за Тобой послѣдовали", тѣмъ ве менѣе спи причисляютъ къ его иму-
ществу алія, юрода, подати. полиины, доходы съ васс&лозъ Защищая тго илу
щесгво огнемъ и мечемъ, проливая кровь христіанскую, они убѣждены, что по-
аиостоіьскк стоятъ за церковь—Христову невѣсту, и борятся съ ея враіами, а
между тѣмъ у церкви нѣтъ враговъ болѣе опасныхъ, чѣмъ нечестивые перво'
священники, которые молчаніемъ своимъ заставляютъ забыть о Христѣ, связи-
ваютъ Его продажными законами, проституируютъ вымученными объясненіями!
убиваютъ нечестивою жизнью. Такъ какъ Христова церковь на крови основана,
кровью у куплена, кровью увеличена,—они защищаютъ ее мечемъ, какъ будто
погибъ Христосъ, который имѣетъ свои средства для охраны вѣрныхъ. Вой на-
дѣто до того безчеловѣчное, чтс болѣе прилична животнымъ, чѣмъ людямъ, до
того безумное, что, по представленію поэтовъ, ее ласш&ютъ на насъ фуріи, до
того зловредное, что производить повсемѣстное развращеніе нравовъ, до того не-
справедливое, что въ ней ошчаются больше всѣхъ самые злые разбойники, до
того иечечтивое, что ничего общаго съ Христомъ имѣть ие можетъ; однако они
не обращаютъ на это вниманія и только ею одной и занимаются. Ей предавшись,
развалившійся старикъ показываетъ юношескую силу духа, не остапавххвастог.
передъ издержками, не утомляется трудами, ни капли но смущается тѣмъ, что
ему приходится ниспровергать законы благочестія и разрушать благосостояніе
людей. И вѣдь всегда найдутся ученые ласкатели, которые назовутъ это явное
безуміе бхагочэстизой ревностью и мужествомъ и найдутъ возможность доказать,
что человѣкъ, обнаживъ мечъ и даже вонзивъ его во внутренности брага своего
тѣмъ не менѣе можетъ оставаться истиннымъ христіаниномъ к руководствоваться
Христовымъ закономъ любви къ ближнему. Я не знаю, папамъ ля подали при-
мѣрь, ики напротивъ отъ нихъ научились иные нѣмецкіе епископы, которые еще
болѣе упростили дѣло и, освободивъ себя отъ всѣхъ религіозныхъ церемоній и отъ
обязанности раздавать благословеніе, живутъ, чисто какъ сатрапы, и гоіагач'гч
что для епископа позорно вручить свою мужественную душу Богу не на нолѣ
сраженія. Простые священники считаютъ, конечно, грѣхомъ ие слѣдовать пра-
ведному примѣру своихъ начальниковъ и сражаются за церковные доходы ме-
чами, копьями, каплями и прочими видами оружія; къ книгамъ сьи обращаются
только за тѣмъ, чтобы тамъ отыскать какой-нибудь текстъ, которымъ Можно било
бы устрашить червь и заставить ее платить болѣе десятины; а что тамъ нам-
саио о ихъ обязанностяхъ въ отношеніи къ народу—тсго они и знать ве хотятъ
Не хотятъ они знать, что выбритая макушка есть знакъ отреченія отъ всѣхъ
страстей мірскихъ и преданности помысламъ о небѣ. Эти милые люди полагаютъ
что прекрасно исполняютъ свои обязанности; если кое-какъ пробормотать свои
молитвы; мимоходомъ сказать, я, ей-Богу, удивляюсь, какъ божество можетъ сли-
пать эти колитвы или понимать ихъ, когда они сами икъ не слышать и не зо-
на ха ютъ. У свяшеп никовъ ч свѣтскихъ людей та общая черта, что они неукосни-
тельно слѣдятъ за своими денежными выгодами, а тягости свои благоразумно
возлагаютъ на пле*>и ближнимъ и передаютъ изъ рукъ въ рука, какъ мячикъ
Какъ свѣтскіе князья обязанность управленія государства передаютъ высшимъ
чиновникамъ, чтобы высшіе передали ихъ низшимъ, такъ ксязья духовные, по
свойственной имъ скромности, передаютъ дѣла благочестія народу, а народъ съ
своей стороны передаетъ ихъ тѣмъ, кого называютъ церковниками, какъ будто у
простаго человѣка съ церковью нѣтъ ничего общаго, и обѣты, даваемые при кре
щеніи, ие имѣютъ никакого значенія. Съ своей стороны такъ называемые свѣт-
скіе священники—точно священникъ можетъ весь отдаться свѣту—сваливаютъ
свое дѣлс на приходскихъ, приходскіе па монаховъ, монахи менѣе строгихъ ор-
деновъ на Францисканцевъ, францисканцы на картезіанцевъ, которые и хранятъ
благочестіе, ч такъ тщательно хранятъ, что его и не видать совсѣмъ. Такимъ хе
образомъ первосвященники, внимательные къ денежнымъ дѣламъ, возлагаютъ
апостольскіе труды на епископовъ, епископы на пастырей, пастыри на своихъ
вамістшкожь, намѣстники на францисканцевъ, а тЬ снова церебрасывадэтъ ихъ
ва церковниковъ, которые стригутъ шерсть съ овечекъ Христова стада

Затѣмъ Эразмъ, впадая снова въ шуточный тонъ и пользуясь
гвеей громадной начитанностью, приводитъ длинный рлдъ к истовъ
св писанія, которыми, народнруя діалектическіе пріемы схоластиковъ,
доказываетъ, что глупые гораздо пріятнѣе Богу, чѣмъ мудрецы, но
тутъ хе снова увлекается ходомъ своей смѣлой мысли и серьезно
начинаетъ утверждать, что прачтичьскаіі мудрость есть ьродплекіе
низкихъ, эгоистическихъ побужденій человѣка, а религіозный экстазъ
есть высшее проявленіе безумія я вмѣстѣ съ тѣнь высшее бл&ж.-и-
ство человѣка. Затѣмъ внезапно обрываетъ самъ себя.

Но я, забывшись, перешла всякія гравкцы. Если вы находите, что я гово-
рша дерзко или слишкомъ много наболтала примите во вниманіе, что я—Глу-
пость и женщина. Но, впрочемъ, не забывайте и греческой пословицы, которая
утверждаетъ, что часто и глупый человѣкъ говоритъ кстати, если -только пыжеи-
днну г читаете за человѣка. Я вижу: вы ожидаете заключенія. Ко какъ безумно
съ вашей стороны разсчитывать, что я, выпустивъ такую массу словъ, помню
что-нибудь изъ сказаннаго мною1 Въ старину говорили: „пелріятио имѣть слиш-
комъ памятливаго собутыльника1*, теперь можно сказать: „непріятно имѣть слиш-
комъ памятливаго слушателя". Ну, будьте здоровы, апллодируйте, живите и пьян-
ствуйте, славные жрецы Глупости!

«Похвала Глупости», какъ и предъидущія нападенія гуманистокъ
не вызнала полемики: схоластики не отвѣчали, повидимому, придержи-
ваясь пословицы, что «брань на вороту не виснетъ», а денежныя
дашняти по-прежнему іч-тачлем за пими. Зато сни отплатили ра-
зомъ за все прежнее и излили всю свою, давно накоплявшуюся, злобу,
когда старѣйшій изъ нѣмецкихъ гуманистовъ высказался противъ
нихъ въ вопросѣ, имѣвшемъ практическое значеніе. Мы разумѣемъ
дѣло о еврейскихъ книгахъ.

Положеніе евреевъ въ средніе вѣка, какъ извѣстно, было очень
зечапно:: нигдѣ въ зап. Европѣ пе имѣли они права гражданства.
Іоаннъ Безземельный продавалъ своихъ евреевъ, другіе короли за-
кладывали ихъ или изгоняли цѣлыми массами. Ихъ преслѣдовали не
только христіанскія власти, но имъ приходилось особенно солоно отъ
сбояхъ бывшихъ единовѣрцевъ, такъ назыв. выкрестовъ, которыхъ
изъ тонко разсчитанной ненависти часто назначали судьями надъ
евреями. Если такіе выкресты имѣли хоть нѣкоторую научную под-
готовку по богословію, они часто брали за себя задачу обращать
быьиіпхь единовѣрцевъ въ христіане гос т'ім’ь или друіпмъ чу генъ.
Въ 1504 г. въ Кельнѣ перешелъ въ христіанство со всей своей семьей
еврей Пфе^'феркорнъ; позднѣе его противники разсказывали, что онъ
измѣнилъ закону Моисееву изъ страха быть повѣшеннымъ за какую-
ге совершенную имъ гадость; но это едва-ли было такъ: невидимому
Лфефферкорнъ человѣкъ фанатичный и искренне убѣжденный. Для
обращенія СВОИХЪ 5ыьляль еднноиѣрцевъ онъ предпринялъ изданіе
цѣлаго ряда нѣмецкихъ брошюръ, въ которыхъ, какъ знатокъ дѣла,
разсказывалъ христіанамъ о еврейскихъ религіозныхъ обрядахъ, изо-
бражая ихъ въ смѣшномъ и отвратительномъ видѣ. Скоро съ нимъ
сдружились кёльнскіе теологи, между которыми главную роль играли
доминиканцы, въ XV в. окончательно забравшіе въ свои руки ду-
ховную цензуру и борьбу съ ересью. Находя его брошюры вполнѣ
цѣлесообразными и заботясь о болѣе Широковъ ихь распространеніи,
доишг'чяпцы тотчасъ же по выходѣ ихт въ свѣтъ стали переводитъ
ихъ на латинскій языкъ. Пфефферкорнъ, обвиняя евреевъ въ слѣпой не.
зависти къ христіанамъ, увѣрялъ, между прочимъ, что евреи въ сво-
ихъ собраніяхъ и въ своихъ книгахъ издѣваются надъ христіанствомъ,
что еврейское юпсшеств д учащіеся по этимъ книгамъ, чувствуетъ
ненависть и презрѣніе къ христіанству, такъ сказать, отъ младыхъ
ногтей, и потому, несмотря на всю очевидность правоты христіанства,
остается въ своемъ вредномъ заблужденіи. Отсюда прямой выводъ:
чтобы способствовать обращенію евреевъ въ христіанство, необходимо
уничтожить ясѣ зловредпь^я еврейскія книги. Такія обвиненія, иду-
щія отъ человѣка, считавшагося спеціалистомъ этого дѣла, естественно
волновали читателей-христіанъ и вызывали сочувствіе многихъ. Убѣ-
дившись въ этомъ сочувствіи, Пфефферкорнъ рѣшается свсю мысль
обратить въ дѣйствительность. Запасшись рекомендательными пись-
мами отъ кельнскихъ богослововъ, онъ отправляется къ императору;
по дорогѣ заходитъ къ вдовствующей и монашествующей сестрѣ им-
ператора, Кунегундѣ, которая, узнавши о благочестивомъ его пред-
пріятіи, даетъ ему съ сзоо.1 стороны письмо къ брату. Императора
Максимиліана Щіефіреркорпъ нашелъ въ Италіи занятаго войною;
очевидно, ему было не до еврейскихъ книгъ, и онъ, въ виду рекомен-
дательныхъ писемъ и чтобы отвязаться отъ Пфеффѳркорна, велѣлъ въ
своей канцеляріи выдать ему указъ. Въ этомъ указѣ, написанномъ
на-скоро и безъ достаточнаго вниманія къ дѣлу, Пфефферкорна импера-
торъ называетъ «нашимъ вѣрнымъ служителемъ» и предписываетъ
евреямъ выдавать ему книги, какъ тѣ, которыя направлены противъ
христіанскаго вѣроученія, такъ и тѣ, которыя противорѣчатъ ихъ соб-
ственному, Моисееву закону; причемъ Пфефферкорну дается право
книги, признанныя (кѣмъ?) вредными, подвергать уничтоженію. Пфеф-
феркорнъ понялъ указъ такъ, что онъ имѣетъ право отбирать у евреевъ
тѣ книги, какія ему заблагоразсудится. Съ указомъ въ карманѣ Пфеф-
феркорнъ заходить въ Штутгартъ къ Рейхлину не только потому, что
Рѳйхлинъ—знатокъ еврейскаго языка,но и потому, что Рейхлинъ прежде
печатно высказывался о лживости нѣкоторыхъ еврейскихъ книгъ.
Теперь Пфефферкорнъ пришелъ просить содѣйствія Рейхлина. Рейх-
хинъ соглашался съ Пфеффір корномъ, что обращеніе евреевъ въ хри-
стіанство— дѣлс желательное и богоугодное, но указъ находилъ не-
ясешъ, исполненіе его нецѣлесообразнымъ и отказался отъ всякаго
участія въ дѣлѣ. Не смущаясь этакъ Щефферкѵрлъ отправился во
ірыифуртъ, гдѣ жи;.(> особенно мш го богатыхъ онреевъ и но Рейну.
И вотъ по этимъ городамъ проносятся стонъ и плачъ: Пфефферкорнъ
съ комшарами, съ неграмотными полицейскими служителями и свя-
ценникомъ отбираетъ еврейскія книги и складываетъ ихъ въ ратушѣ.

Подвигамъ Лфѳфферкорна положилъ предѣлъ человѣкъ, отъ ко-
тораго онъ никакъ не ожидалъ ничего подобнаго: это былъ майнцскій
лшскопъ У ріалъ, запретившій подчиненнымъ ему священникамъ
принимать участіе въ и<;м~ь дѣлѣ и предложившій составить шчллгсію
для разсмотрѣнія еврейскихъ книгъ. Уріэль, повидимому, вполнѣ со-
чувствовалъ идеѣ Цфефферкорна, но ому было обидно, что крещеный
еврей такъ распоряжается вь его анархіи. Дѣло остановилось; Пфеф-
феркорнъ жалуется императору; приходитъ второй указъ, обращенный
къ архіепископу Уріэлю и предписывающій ему привлечь къ обсуж-
денію этого дѣла депутатовъ отъ четырехъ университетовъ (майнцскаго,
ыіілгкаго, эрфуртскаго и гейдельбергскаго) и трехъ спеціалистовъ,
на которыхъ Уріэль еще прежде указывалъ: инквизитора майнцской
'клясти Гохстратена, Рёйхлина и одного священника изъ крещеныхъ
вроеіъ. Пфсфферкорвъ снова обратился къ печати и повѣдалъ всему
міру, что имъ сдѣлано для великой задачи обращенія евреевъ въ
христіанство; Уріэль бездѣйствовалъ, а отобранныя книги продолжали
лежать въ ратушахъ.

Въ 1510 г. императоръ даетъ третій указъ, который почти до-
словно повторяетъ второй, съ тою только разницею, что Уріэлю
дозволяется письменно спросить мнѣнія университетовъ и спеціалистовъ.
?риль послалъ запросъ и получилъ отвѣтъ. Университеты майнцскій
[кёльнскій вполнѣ одобрили планъ Пфефферкорна, причемъ майнцскій
университетъ рекомендовалъ отобрать у евреевъ всѣ книги безъ
яеключенія, а кельнскій полагалъ, что библію имъ слѣдуетъ оставить.
Гохстратенъ и священникъ изъ выкрестовъ тоже высказались за
уеичтожепіе книгъ, но университеты эрфуртскій и гейдельбергскій
холШлются, особенно послѣдній высказывается нерѣшительно, хотя
и не отвергаетъ вреда еврейскихъ книгъ. Приходитъ, наконецъ,
мнѣніе Рейхлииа, это — цѣлая книга, чрезвычайно интересная для
характеристики эпохи Вообще и гуманизма въ особенности. Рейхлинъ
Дѣлить еврейскія книги на двѣ неравныя группы: къ первой при-
надлежатъ тѣ, которыя издѣваются падь всякой религіей;онѣ запре-
щены и у евреевъ, и противъ ихъ уничтоженія Рейхлинъ ничего не
имѣетъ. Но безчисленныя сочиненія второй группы Рейхлинъ считаетъ
подвергать уничтоженію крайнимъ варварствомъ. Какъ солидный
нѣмецкій ученый, онъ подвергаетъ эти книги обстоятельному разбору.
Онъ дѣлитъ ихъ на 6 под-группъ: къ первой при надлежать талмуди-
ческія сочиненія. Санъ Рей кличь талміда не читалъ, такъ чалъ этъ
книга очень трудна для пониманія, но имѣетъ однако основаніе
полагать, что въ талмудѣ противозаконнаго ничего пѣтъ: самь
I. Христосъ ссылался на талмудъ; Нфефферкорнъ и вообще всѣ
крещеные жиды въ талмудѣ понимаютъ еще меньше его, Рейхлинц
и поэтому судить объ немъ не могутъ. Вторую подгруппу составляетъ
библія, третью — ея комментаріи и т. д.; въ шестой онъ помѣщаетъ
сочиненія по естественнымъ наукамъ, медицинѣ, физикѣ. «Разнз
только оселъ, говорятъ опъ, можетъ требовять уничтоженія этахч
книгъ».

«Мы не уничтожаемъ языческихъ книгъ, направленныхъ противъ
христіанства, но читаемъ этихъ язычниковъ въ школахъ. Какое же
право имѣемъ мы уничтожать еврейскія книги? Евреи такіе же
граждане нѣмецкой имперіи, какъ и всѣ остальные. Если евреи по-
ступаютъ несправедливо, такъ Богъ ихъ яа это и накажетъ. О право-
вѣрности ихъ религіи христіане не имѣютъ права судить, такъ какъ
сами не даютъ имъ права судить о томъ по отношенію къ своей
религіи. Допустимъ, что совершено дѣло сожженія, какое будетс
слѣдствіе этого? Евреи не обратятся въ христіанство; книги пріобрѣ-
тутъ новыя и, какъ всѣ преслѣдуемые, еще больше укрѣпятся въ
своихъ вѣрованіяхъ». Итакъ рѣшительное мнѣніе Рейхлияа — дѣло
оставить втунѣ, отобранныя книги возвратить евреямъ, а новыхъ не
отбирать.

Всѣ отзывы въ незапечатанномъ пакетѣ были вручены Лфеффер-
корну для доставленія императору. Нфефферкорнъ прочелъ отзывъ
Рѳйхлипа и нашелъ тамъ выраженія, которыя онъ прямо отнесъ на
свой счетъ, повидимому не безъ основанія; такъ, напр., Рейхлинъ
говоритъ, что выкресты всегда чувствуютъ злобу къ своимъ прежнимъ
единовѣрцамъ, предупреждаетъ императорскую канцелярію, что многіе
люди, едва знающіе еврейскую грамоту, берутся судить о степени
пригодности еврейскихъ книгъ и т. д. Нфефферкорнъ былъ слишкомъ
страстный и увлекаю ційся человѣкъ для того, чтобы сохранить
канцелярскую тайну и продолжать дѣйствовать па офиціальной аренѣ.
Въ апрѣлѣ 1511 г. онъ выпускаетъ брошюрку подъ названіемъ
«Нашізріе^еі» (ручное зеркало), въ котсрой онъ разсказываетъ публикѣ
весь ходъ дѣла—разумѣется, съ своей точки зрѣнія — и выливаетъ
на Рейхлина цѣлые ушаты грязи, упрекая его въ подкупности, въ
невѣжествѣ и въ противорѣчіяхъ. Онъ нисколько не стѣсняется въ
выраженіяхъ, какъ это естественно въ періодъ младенчества публм-
пестики, и кончаетъ вызовомъ: если Рейхлинъ не признаетъ себя
виноватымъ, пусть опъ обратится къ властямъ предержащимъ:
Пфефферкорнъ не боится суда.

Рейхлинъ вышелъ изъ всякого терпѣнія; какъ! человѣкъ, рабо-
тавшій почти полъ-вѣка для науки, пользующійся всеобщимъ уваже-
ніемъ и громкою славою, занимающій видное общественное положеніе,
цитируемый въ печати съ прибавкою почетнѣйшихъ титуловъ, обви-
няется въ невѣжествѣ, въ литературномъ воровствѣ и годвугности
какимъ то безъимяннымъ выкрестомъ.’Онъ началъ съ того, что подалъ
жалобу императору, но потомъ, не дождавшись исхода дѣла, выпустилъ
брошюру подъ названіемъ: Аи^епзріе^еі (глазное зеркало), гдѣ раз-
сказалъ ходъ дѣла съ своей точки зрѣнія, напечаталъ свое мнѣніе
съ латинскими примѣчаніями, выставилъ <34 лжи Пфефферкорна» и
изругалъ его самыми послѣдними словами. Брошюрка Пфефферкорна
имѣла огромный успѣхъ; вся Германія заинтересовалась споромъ о
еврейскихъ книгахъ, и богословы рѣшились заступиться за выкреста,
дѣйствовавшаго въ ихъ интересахъ противъ самонадѣяннаго гума-
ниста, который и прежде былъ ненавистенъ имъ своими сомнѣніями
въ вѣрности текста Вульгаты. Одинъ франкфуртскій священникъ,
которому книжка Рейхлина показалась антирелигіозной, дозволилъ
ІГфефферкорну говорить противъ нея съ церковной паперти, а книжку
препроводилъ па судъ кёльнскихъ богослововъ, во главѣ факультета
которыхъ стоялъ тотъ же Гохстратенъ «ѣаегеіісогиш ша^іыег».
Рейхлинъ какъ будто испугался: борьба, судьбище были ему до сихъ
поръ чужды — и просилъ о снисхожденіи кёльнскихъ богослововъ.
Скромный тонь его писемъ показался имъ признакомъ слабости, и
они потребовали отъ Рейхлина печатнаго покаянія въ своихъ прегрѣ-
шеніяхъ. Но Рейхлинъ, готовый на униженіе въ частныхъ письмахъ,
не могъ согласиться опозорить . себя предъ цѣлымъ свѣтомъ; онъ
пишетъ имъ въ отвѣтъ на это предложеніе, что не того ожидалъ отъ
ихъ гуманности и учености, и грозитъ, что у него много друзей, ко-
торые заступятся за него при дворѣ императора и даже въ Римѣ.
Тогда и кёльнскіе богословы рѣшили выступить на ту же арену
публицистики, конечно на латинскомъ языкѣ- Арнольдъ Тунгаръ, одинъ
изъ чиновъ факультета, выпустилъ въ свѣтъ по тону приличную, но
по содержанію ядовитую брошюру (АПісиІі зіѵе ргорозіііопез «іо^сіаісо
іаѵоге шпіз зизресіае еіс. Кельнъ 1512), гдѣ разсказалъ публикѣ,
какъ ошибочно велъ себя во всемъ этомъ дѣлѣ ученый Рейхлинъ и
какъ невѣрно смотритъ онъ на еврейскія книги. Въ приложенномъ
къ брошюрѣ стихотвореніи одинъ схоластикъ, получившій гуманисти-
ческое образованіе, Ортуинъ Грацій, гекзаметрами разсказываетъ,
какъ обрадовался весь адъ, узнавъ, что на защиту жидовъ выступилъ
Рейхлинъ, какъ опечалились небеса, какъ плачетъ «Мать Юпитера»
(Богородица), и Христосъ вновь почувствовалъ боль отъ своихъ ранъ *).
Въ то же время и Пфефферкорнъ нанесъ новый ударъ Рейхлину,
издавши новую брошюру подъ названіемъ ВгашІзріе^еІ (пожарное
зеркало); осъ нападаетъ. конечно, и на евреевъ и относительно ихъ
рекомендуетъ, между прочимъ, такія мѣры: стариковъ и старухъ
предлагаетъ онъ выселить на необитаемый островъ, какъ паршивыхъ
собакъ, дѣтей отнять силою и воспитать въ христіанствѣ, в т. д.
Рейхлина язвитъ онъ униженіемъ, которому тотъ добровольно подвергъ
себя передъ кельнскими богословами. Рейхлинъ отвѣчалъ на обѣ
книжки брошюрой подъ названіемъ: «ЗащитаІоанна Рейхлина, доктора
нравъ противъ клевещущихъ па него кёльнцевъ» **). Это есть печат-
ная просьба къ императору защитить аятсра отъ послѣдствій тою
дѣла, въ которое его втянулъ самъ императоръ, конечно, не безъ
ѣдкихъ нападковъ на своихъ литературныхъ противниковъ: онъ
упрекаетъ ихь въ злости, въ невѣжествѣ, въ Лодкунности, даже въ
связи съ женой Пфефферкорна, называетъ ихъ ослами, свиньями,
остритъ надъ Тунгаромъ, что онъ докторъ «піЬіІі», что онъ назы-
вается «АгаоМнз <1е Тип^агіх» не потому, что Тип^агіз паіиз», а по-
тому, что онъ «бе Тиидогіз е]ѳсьиз еаі» и т. д. Послѣ всего этого
будто ироніей звучитъ конецъ его брошюры, гдѣ онъ говоритъ, что
читатели, конечно, удивятся его кротости, но онъ не хочетъ подра-
жать наглости своихъ противъиковъ.

Въ томъ же 1513 г. изъ императорской канцеляріи, гдѣ, вѣро-
ятно, дѣйствовали доброжелатели обѣихъ сторонъ, вышелъ «зііепііі ;>>ап-
(1аІиш>, т. е. приказъ молчатъ въ ожиданіи судебнаго рѣшенія; этого
приказа не исполняли ни та, ни другая сторона.

Кёльнскіе богословы еще передъ выходомъ защиты Рейхлина
обратились съ запросомъ къ 4 университетамъ теперь уже не по
поводу еврейскихъ книгъ, а по поводу Рейхликова «Аи^епзріе^ѳі», нѳ
содержится ли въ этой брошюрѣ ереси; только гейдельбергскій уни-
верситетъ, какъ слишкомъ либеральный, замѣнили лувенскимъ. Такъ
какъ въ университетахъ въ это время богословскій факультетъ игралъ
первенствующую ролъ, а богословы сообразили, что дѣло идетъ о
спасеніи авторитета цѣлаго сословія, то всѣ оки высказалась гротавъ
Рейхлина, даже и эрфуртскій, который впрочемъ прибавилъ съ своей
стороны много комплиментовъ знаменитому гуманисту, погрѣшившему
случайно, по незнанію той области, въ которой ему пришлось дѣй-
ствовать.

*) Еіеі Зстів аіта ратепв, гереііі апъ ѵпіпега СЬгізІов

**) ПеГеміс ІоЪапша ВеісЫші РЬэгсе.іаів, Іедит (іэсіогів сспіга саістпіасоге
тое Соіопіеичеа.
Дѣло получило такую широкую гласность, что въ него вмѣшался
даже французскій король Людовикъ XII, пославшій къ богословамъ
парижскимъ письмо съ просьбою отнестись къ вопросу серьезно и не
мирволить защитнику талмуда; конечно, опъ дѣйствовалъ въ этомъ
дѣлѣ не по собст зонной иниціативѣ.

' Мнѣнія университетовъ не имѣли юридической силы, но должны
были служить основаніемъ для будущаго суда, который, наконецъ,
состоялся въ Майнцѣ. Гохстратеиъ явился и судьею и обвинителемъ,
противъ чего протестовалъ адвокатъ Рейхлина, судъ пришлось отло-
жить.

Въ это время вступилъ на папскій престолъ Левъ X, и, по его
приказу, дѣло передано было шпейерскому епискспу, молодому че-
ловѣку, сочувствовавшему гуманистамъ. Шпейерскій епископъ оправ-
далъ Рейхлина, а кельнскіе богословы въ тоже время устроили свой
судъ и сожгли книгу Рейхлина рукою палача. Теперь обѣ стороны
аласлировали къ папѣ; Рейхлинъ—по поводу сожженія его книги,
Гоістратенъ и его товарищи—по поводу оправданія Рейхлина въ
Шпейерѣ. Гохстратена на судъ вызнали лично, а Рейхлинъ въ виду
своего преклоннаго возраста могъ прислать адвоката. Повидимому,
обѣ стороны дѣйствовала и подкупомъ, такъ какъ «безъ смазки» въ
куріи нельзя было ничего сдѣлать.

Кромѣ того, обѣ стороны имѣли за себя могучихъ ходатаевъ:
за Рейхлина ходатайствуетъ герцогъ Впртембергскій и санъ импера-
торъ Максимиліанъ; за богослововъ—Карлъ V испанскій и Францискъ I.
Въ виду этихъ могучихъ ходатайствъ я ожесточенія сторонъ, бого-
словы, въ случаѣ своего обвиненія, грозили апеллировать къ собору;—
запа, подтвердивъ «зііеиііі шапіаіиш», приказалъ отложить дѣло на
неопредѣленное время. А между тѣмъ, вслѣдствіе рѣшительной по-
бѣды Рейхлина ди аренѣ литературной, рѣшеніе суда потеряло всякое
значеніе.

Качалось съ того, что Рейхлипъ, когда слухъ о его процессѣ
разнесся повсюду, получилъ массу писемъ отъ извѣстныхъ, а отчасти
я высокопоставленныхъ гуманистовъ и составилъ изъ нихъ сборникъ,
который издалъ подъ названіемъ «письма зпаменитыхч. людей» (Ері-
зіоіае іііизігшш ѵігопіш 1514). Ивъ, этой книжки публика увидѣла,
что мнѣніе лучшихъ людей за Рейхлина и общественное сочувствіе
перешло на сторону гуманистовъ. Тогда Ульрихъ фонъ Гутенъ издалъ
брошюру подъ заглавіемъ «Тріумфъ Рейхлина» *), который изобра-
жаетъ предполагаемое отчаяніе побѣжденныхъ богослововъ и Пфсффер-
корна. Но на самомъ дѣлѣ тріумфъ для гуманистовъ наступилъ

*) ТгішпрЬш Сьраіопів; Сараіоп грг-аавода»а огь греческаго хіісчо; дымъ, какъ
Кіипъ отъ КаисЪ.
тогда, когда въ 1515 г. вышли въ свѣтъ «письма темныхъ людей»
Еріеіоіае ОЬаеигоі иш Ѵігогиш- -самый крупный литературный фактъ
первыхъ десятилѣтій XVI в., изъ-за котораго заслуживаетъ вниманія
вся эта исторія сожженія еврейскихъ книгъ.

Заглавіе этой небольшой, но чрезвычайно вліятельной книжки,
объясняется вышеуказаннымъ литературнымъ фактомъ—Письмами
знаменитыхъ людей. Піизігез ѵіп—гуманисты; въ противоположность
себѣ спи схоластиковъ называютъ сЬзсигі ѵігі. Нѣсколько гумани-
стовъ, имена которыхъ неизвѣстны, но въ числѣ которыхъ, по всей
вѣроятности, былъ У пьрихъ фонъ Гутенъ *), сочиняютъ на карри-
катурно-варварекой латыни рядъ писемъ отъ имени разныхъ из-
вѣстныхъ и неизвѣстныхъ схоластиковъ, преимущественно къ Ор-
ту ину Грацію и отвѣты отъ Ортуина къ его корреспондентамъ.
Ортуина выбрали во-первыхъ потому, что онъ былъ единственный
человѣкъ противной партіи, получившій гуманистическое образованіе,
во-вторыхъ, такъ какъ онъ своими стихотвореніями первый началъ
литературную войну противъ схоластиковъ. Вотъ переводъ перваго
письма.

„Ѳома Лянкшнсйдеръ, недостойный баккалавръ теологіи, превосходнѣйшему
и ученѣйшему господину Ортуиву Грацію давектрійскому поэту, оратору, фило
софу и теологу. Такъ какъ сомнѣваться въ отдѣльныхъ предметахъ, какъ гово-
ритъ Аристотель, и какъ читается въ „Екклезіастѣ1*, весьма полезно, то а рѣ-
шилъ въ душѣ развѣдывать и распрашивать обо всемъ, что находится подъ
солнцемъ (ч.іае знпі зиЪ зоіе). Итакъ, я намѣренъ обратиться къ вамъ съ однимъ
сомнительнымъ для меня вопросомъ. Но сперва ііргзываю во свидѣтели Св&таіъ
Бога, что не желаю испытывать васъ, и искренно домогаюсь, чтобы вы высели
меня изъ затрудненіи. Въ евангеліи сказано; „ве ис су тай Господа Бога твоего1’, и
Соломонъ говорить: „всякая премудрость оть Бога11. А вы дали мпѣ все званіе,
которымъ я теперь владѣю; знаніе же есть начало премудрости, п такъ вы для
меня какъ бы Богъ, такъ какъ дали мнѣ начало премудрости, говоря поэтически
(Іодаепсіо іюёіісе). А вопросъ поставленъ такимъ образомъ: здѣсь былъ какъ-то
праздникъ Аристотеля; доктора, лиценціаты и магистры были въ большой радости
и устроили пиръ, на которомъ былъ и я. Сначала выпили мы по 3 ковша маль-
вазіи, и для первой перемѣны поставили яичницу, потомъ мы имѣли еще 6блюдъ
мясныхъ и одно рыбное. Переходя оть одного блюда къ другому, мы пили вняо
комсбортенское, рейнское и пиво эмбепенское, тюргенское и неёбургское, и бши
магистры очень довольны и говорили, что господа новые магистры отлично устрои-
лись (богаіні шацізігі поѵеііі Ьепе ехресііѵегипі зе). Литомъ ра«веселившись на-
чали толковать оки о важныхъ вопросахъ, и. спросилъ одинъ: „человѣка, кото-
рый долженъ сдѣлаться докторомъ геологш, слѣдуетъ лн называть шадіьіег по-
зігаікііь пли ноиіег тазізіпиміие?..:11 Тотчасъ отвѣчалъ магистръ Вармесмель, мй
землякъ (ІасЙЕИаЕпиз теия), тончайшій екоттисть; 18 лѣтъ онъ былъ маги-

*) I Іѣхсторие Гутена счета отъ авторомъ 2 й части, а первую. приииснваш
круа&у вншеупоилвутаго Муціаяа Руфа и спеціальна Іоанну Егеру (Сгоіия ВиЬеасш).
прогъ, два разъ не допускали его по лѣтамъ, л трижды оиъ иров&хявадся, но
зрсдолжагь держаться до тѣхъ поръ, пока ею, къ чести университета, не возвели
въ степени Теперь онъ отлично устроилъ евэи дѣла к имѣетъ много учениковъ,
быыйихь н маленькихъ, старыхъ и молодыхъ. Онъ-то и началъ доказывать, что
вадобво говорить „позісг та(П8,.гап<ііі8“, сотому что эта одно слово, такъ какъ
термины: ца&'ьсгаааиз, Ь&есаіаигеашіиз, гіосЪогапіия происходятъ отъ словъ гаа-
рі^гаге—сдѣлать магистромъ, Ъассаіиигіаге -сдѣлать баккалавромъ, Лоеіогаге—
сдѣлать докторомъ. Но такъ какъ доктора по теологіи чс называются докторами,
а называются ради уничиженія, святости и почтенія иа^гяігі позігі, ибо зани-
хають въ католической религіи мѣсто Господа нашего Іисуса Христа, который
есть легочникъ жизни и учитель (іпадіъіег) всѣхъ насъ; егдо они называются
'мдоігі позігі потому, что должны заправлять насъ на путь истины, а потому
евя и называются тавізігі позігі, ибо всѣ мы, сирѣчь христіане, должны сду-
вай. иль проповѣди, к никто не долженъ говорить противъ нихъ; стало быть,
сад всѣмъ намъ учителя. Крохѣ того, глагохъ гозіго, позігаз, позігагс не упо-
треШется и не находится въ словаряхъ яЕхдио“, .СаіЬоііееп*, „Вгеѵііодишга®,
,0етша6еіитагип>“,—а тамъ много терминовъ Егдо мы должны говорить позіег
аирьігаіміиз. Тогда выступилъ прочивъ Вармесмеля магистръ Андрей Деличъ,
іыиш ума тонкаго, объясняющій басни Овидія аллегорически и буквально и
читающій Квинтиліана и Юзенка. Онъ объявилъ, что мы должны говорить ша^і-
'іег позігапііиз: какъ есть разница между таёізіег пояіег и позіег та-
?ізіег, такъ есть разница между тадізіег позігашіиз и позіег твізігашіи». Ма
азіег покіег называется докторъ теологіи, и это одно слово; а позіег тпак^:.ег
это два слова и значатъ магистръ какой нибудь свободной науки или механиче-
стаго искусства; а что позгго, аге не употребляется, это ничего не значитъ, такъ
ші мы можемъ изобрѣтать новыя слова... 11 сейчасъ на этотъ случай процити-
ровалъ Горація. Проту васъ: разъясните мнѣ этоть вопросъ.

Уже игъ этого письма видно, что гуманисты поддѣлывались не
только подъ слогъ, но и подъ способъ мышленія схоластиковъ, при-
чемъ, разумѣется, і то и другое представляли въ каррикатурномъ
видѣ Страсть схоластиковъ къ безполезнымъ цитатамъ, къ безплод-
ныхъ преніямъ о безсмысленно-тонкихъ вопросахъ, формальная діа-
іектика взамѣнъ убѣдительныхъ доводовъ, какая-то «муть» въ голо-
вахъ, являющаяся слѣдствіемъ погруженія въ тонкости безсодержа-
тельной науки и отражающаяся въ слогѣ, меркантильное отношеніе
къ знанію, изъ котораго сейчасъ же стараются вышибить деньгу,
уяакеиіе къ ученымъ степенямъ, часто получаемымъ въ ранней
юности за низкопоклонство и наглость, грубыя матеріалистическія
удовольствія,—все это изображено, правда, аляповато, какъ на лу-
бочной картинѣ, но рѣзко и сильно,во вкусѣ времени.

Во второмъ письмѣ магистръ Іоаннъ Пѳллифексъ свидѣтельствуетъ
свое почтеніе Ортуиыу и проситъ его разрѣшить очень для него важ-
ный вопросъ, который возникъ въ его головѣ по слѣдующему случаю.
Шелъ окъ по улицѣ съ пріятелемъ и встрѣтилъ двухъ человѣкъ,
дѣтыхъ въ черныя туники. Онъ счелъ ихъ за докторовъ теологіи и
вѣжливо поклонился имъ. «Что вы дѣлаете?» закричалъ его пріятель;
сэто жиды, и вы совершили смертный грѣхъ противъ заповѣди: <не
сотвори себѣ кумира» и виновны въ идолопоклонствѣ». Паллифексъ
ужасно испугался и сталъ извиняться незнаніемъ; но пріятель ска-
залъ сму, что ради его незнанія этетъ грѣхъ его будетъ только сааза
ерівсораііз, а еслибъ онъ поклонился завѣдомо, то грѣхъ его былъ бы
саи&а рараііз.

Приводимъ извлеченія еще изъ нѣсколькихъ писемъ:

Штраусфелеръ изъ Майнца разсказываетъ, какъ одинъ студентъ дворянѵнъ
стать хвалить Рейхлика и бранить теологовъ. Ему возразилъ ка это Мейеръ
„Можетъ ли ваіпъ Рейхлинъ защищать и опровергать одинъ итогъ же вопросъ?11
Дворянинъ выбранилъ Мейера, а тотъ объявилъ всѣмъ, что дворянинъ содер
житъ въ себѣ злаго духа. „Ми всѣ, прибавляетъ разсглзчикъ, били очень ради,
что онъ такъ отдѣлалъ бездѣльника". Магистръ Гофекмузіусъ, изъ Яюренберга,
проситъ объяснить ему, должно ли мальчикамъ изучать свѣтскихъ поэтовъ- Вдр-
гилія, Туллія и др. „Мнѣ кажется, прибавляетъ онъ, что не нужно; ибо Ари-
стотель пишетъ въ метафизикѣ: „поэты много лгутъ", а кто лжетъ, тотъ грѣшить;
слѣдовательно, кто основываетъ свое ученіе па лжи, тотъ основываетъ егэ ня
грѣхѣ; а что основано на грѣхѣ, не есть добро и противно Богу, потому что Боіь
есть врагъ грѣха; въ поэзіи же много лжи; ег&о кто начинаетъ свое ученіе сь
поэзіи, не можетъ дойти до хорошаго, потому что дурной корень даетъ всегда і
дурную траву".

Коркслій Фенестрнфиціусъ, изъ Майнца, извѣщаетъ Ортуина, что ему каж-
дый день приходится браниться съ защитниками Рейхлина; „Я недавно сидѣг-
зъ гостинницѣ Короны; тамъ на меня напали два бездѣльника, которые налы
вали дураками докторовъ богословія. Потомъ начали ко мнѣ приставать, зачѣмъ
я ходилъ въ Тревиръ смотрѣть сорсчку Іисуса Христа, и доказывали, что этсве
со]>очка Господня- такимъ рогатымъ силлогизмомъ: чтб разорвано, не можетъ
быть сорочкою Христа, а она такова, егдо н т. д. Я допустилъ большую посылку,
но отвергъ малую... Кто слышалъ, чтобы простые студенты, не получившіе сте-
пени ни иа какомъ факультетѣ, обижали отличнѣйшихъ людей, исполненныхъ эм-
кой мудрости?11

Іоаннъ Крибацій весьма сожалѣетъ о смерти Гетмана, который былъ репе-
ромъ въ Вѣнѣ, и разсказалъ слѣдующій случай: однажды въ Вѣку пришелъ про-
стой студентъ (зосіив іпііініаіия) и пожелалъ читать лекціи поэзіи. Ректоръ не
позволилъ ему. Студентъ пришелъ спросить причину, и говоря съ ректоромъ во
латыни, называлъ его „ты* (НЪіяаѵі: ешп). Ректоръ выгналъ его изъ университета
Случай этотъ произошелъ, кажется, съ Гутеномъ. который, дѣйствительно, быть
въ ііѣпѣ въ годъ ректорства Гептана.

Магистръ Іоаннъ Гиппъ извѣщаетъ Оріуиаа о великой радости: „Былъ здѣсь
у пасъ поэтъ Эстикампіанъ; читалъ онъ при многочисленномъ стеченіи слушате-
лей Плинія и другихъ поэтовъ и ругалъ докторовъ геологіи". Наконецъ, не
смотря на всѣ усилія студентовъ и даже государя, профессорѣ изгнали его. Гнтгь
совѣтуетъ также поступить и съ Гэрманэмъ Бушемъ. „Когда же вы издадите вашу
книгу противъ Рейхлина? Вы и< ого обѣщаете, да мало дѣлаете".

Герхардъ ІПнрруглій весьма сожалѣетъ, что онъ не остался въ Кёльнѣ, а
пришелъ въ нечестивый Майнцъ, гдѣ бываютъ сцены въ родѣ слѣдующей: „Одяы
студентъ въ трактирѣ началъ говорить, что три кельнскіе царя суть три вестфаі*-
скіе мужика, и что онъ не вѣритъ иэдульгенціямъ, которыми обманываютъ хен-
цянъ а мужиковъ; разсказывалъ, что домиьнканцы совершили какое-то престуі-
левіе ьъ Зервѣ, за которое и были сожжены®, и т. д.

Магистръ Филиппъ Скульпторъ жалуется, что развилось очень много поэтовъ,
оть которыхъ пѣтъ житья магистрамъ. „Со мной одинъ недавно заспорилъ о словѣ
ѵѣоіагіь; я обругалъ его, а онъ за то издалъ противъ меня сочиненіе, въ кото-
ромъ доказываетъ, что я плохой грамматикъ, и смѣется садъ моими объясненіями,
тоторыа, но моему мнѣнію, вполнѣ вѣрны; напримѣръ, я об'іясвілъ, что патриціи
чо отцы (раігеч) сенаторовъ, что полнгисторомъ называется тотъ, кто знаетъ
івого исторій и нр... Здѣсь говорятъ, что всѣ поэты будутъ за Рейхлина, и что
одинъ изъ нихъ написалъ „Тріумфъ Капніопа®, который заключаетъ въ себѣ
ивою скандаловъ, направленныхъ противъ васъ. О, если бы всѣ поэты была тамъ,
гдѣ ростеть і ерецы А то они скоро погубятъ факультетъ искусствъ: и теперь
уже юноши не хотятъ получать степеней, а только желаютъ добиться названія
ІОЭТОВЪ*.

Іоаннъ Штабтерь разсказываетъ, что въ его городѣ случилось несчастіе: до-
мимкапцы съ большими издержками достали себѣ индульгенціи и начали прода-
мт. ихъ, но воръ утащилъ изъ этихъ денегъ 300 флориновъ; всѣ розыски были
-іцетчы. Монахи рѣшили наказать не найденнаго вора и отлучили его оть церкви.

Вотъ образчикъ схоластическаго словопроизводства и объясзеяія
авторовъ:

Врагъ Конрадъ Долленкопіусъ пишетъ Оргуину о своихъ препирательствахъ
<*ъ однимъ поэтомъ. „Почтенный мужъ, не потяготнтесь, что в пишу Вамъ о
гвоихъ дѣлахъ, когда Вы смѣете болѣе серьезны» занятія, по Вы игѣ сказали
когда-то, чтобъ я писалъ къ Вамъ о своихъ работахъ и не переставалъ учиться,
такъ какъ я имѣю хорошія способности. Итакъ Вы должны знать, что я теперь
перешелъ въ Гейдельбергъ и занчмаюсь теологіей, а вмѣстѣ съ тѣмъ ежедневно вы-
слушиваю одну лекцію поэзіи, въ котопой началъ замѣтно преуспѣвать. Теперь
(шепіе Іесиз) я уже знаю всѣ басни Овидіевыхь Метаморфозъ и умью излагать
ш 4-мя способами натурально и литературно, исторически и духовно, чего тѣ
свѣтскіе поэты не знаютъ. Я недавно спросилъ одного изъ нихъ, откуда гіроисхо-
мп слово Маѵогв; тогда онъ мнѣ сказалъ какое-то ложное мнѣніе, но я объ-
лсатіъ ему, что Маѵогз значитъ „щагея ѵогапз® (пожирающій самцовъ), и онъ
«кутался; сотомъ я спросилъ, что подразумѣваегсл аллегорически подъ 9 музами,
онъ не зналъ этого, а я сказалъ ему, что девять музъ обозначаютъ семь хоровъ
ангельскихъ. Тогда я спросилъ, откуда происходитъ слово Мегспгіиз, и ко-да
"іь обнаруживалъ незнаніе, к сказалъ, ему, что Мегсигіпч значить '„гоегсаіо-
гьт сигіня® (оигіив заботливый), такъ какъ очъ богъ купцовъ и заботится объ
виъ. Итакъ Вы видите, что эти поэты учатся своему искусству только литера-
турно и не понимаютъ аллегорій и отвлеченныхъ объясненій. Вы можете спро-
си іь, откуда я пріобрѣлъ эти тонкости?Отвѣчаю, что недавно досталъ книгу, ко-
торую написалъ какой-то англійскій докторъ теологіи изъ нашего ордена, и эта
хнюа излагаетъ аллегорически и отвлеченно Метаморфозы Овчдія. Авторъ дс ье-
сѣролтности. глубокій теологъ, навѣрно св. Духъ исполнилъ этого мужа такой
}чевостью, потому что онъ такъ согласуетъ св. писаніе и басни поэтовъ. О змѣѣ
прилодктъ снъ псаломъ: „на аспида и василиска настуцишк®; говоря о Сатурнѣ,
кторнй всегда изображается царемъ и отцомъ боговъ, пожирающимъ дѣтей
‘Ч'гихъ, онъ указываетъ текстъ у Езекіила: „среди тебя пожрутъ отцы дѣтей
свозхъ®; Діана обозначаетъ дѣву Марію, гуляющую ст, многими дѣвами; Кадмъ
знаменуетъ Христа, а сестра Бадна душу человѣческую® и т. д.
Вотъ двѣ картинки изъ правивъ духовенства съ точки зрѣнія
гуманистовъ и будущихъ реформаторовъ:

Магистръ Маммотрекъ (повинующійся Малмо ну?) разсказываетъ Орту иву,
что онъ влюбился въ Маргариту, дочь оономари, такъ страстно, что его домашніе
опасаются за жизнь его; объ проситъ Ортуина указать ему, какъ околдовать ег
сердце, такъ кань Ортуиьъ прежде говорилъ, что у него есть такая книга, по ко-
торой можно это сдѣлать.

Ортуиінъ отвѣчаетъ ему: „Такъ какъ писаніе говорить: „Господь любитъ при-
ходящихъ въ простотѣ", то я хвалю Вашу милость, искуснѣйшій г. магистръ. з&
то, что Вы описываете состояніе ума Вашего такъ просто, но въ то же время и
по-оратсрекг, ибо Вы хорошо наетнлены въ латинизированіи (оеое яіііаіі езііз
іп Іаііпігапдо) Я также напишу Вамъ просто-риторически, а не поэтически. Лю-
безнѣйшій г. магистръ! я удивляюсь, что Вы такъ неблагоразумны, что влюбляетесь
въ дѣвушекъ; говорю Вамъ, что Вы дурно дѣлаете и имѣете грѣховныя намѣре-
нія, которыя могутъ Васъ довести до ада; я полагалъ, что Вы, какъ человѣкъ
скромный, не заботитесь© тѣхъ пустякахъ, которые имѣютъ всегда дурней исходъ.
Я дамъ Вамь совѣть согласно Вашему желанію, ибо писаніе говоритъ: „всякъ 6о
гросъй п пріемлетъ". Во 1-хъ Вы должны оставить пустыя мысли о ВапеЙ Марга-
ритѣ, которыя возбуждаетъ въ Васъ діаволъ, отецъ всякаго грѣха по свидѣтель
ству Рихарда гл. IV. А когда она придетъ Вамъ на мысль-перекреститесь и про-
чтите „Отче Нашъ" со стихомъ нзь псалтыря: „Да стоить дьяволъ* и т. д.; тая®*
ѣшьте всегда соль, благословенную въ праздникъ Господній и окропляйте себя
святою водой. А Вагпа Маргарита вовсе не такъ хороша, какъ Вы думаете: у
нея на лбу бородавка, ноги большія и красныя, руки большія и черныя, изо рп
дурно пахнетъ отъ испорченныхъ зубовъ, а Вы ослѣплены дьявольскою любовью,
такъ что не ведите ея вороповъ... Еще я Вамъ совѣтую: поститесь двѣ субботы
и потомъ исповѣдуйтесь какому нибудь магистру нашего ордена, который будетъ
въ состояніи дать Вамъ наставленіе; послѣ исповѣди помолитесь св. Христофору,
чтобы онъ перенесъ Васъ на свеихъ плечахъ черезъ море „пространно, въ венъ
гадовъ нѣсть числа" и т. д.

Въ заключеніе Оэтуинъ не совѣтуетъ Маммотреку прибѣгать къ
опасной некромантіи.

Виілипагь изъ Антверпена, баккалавръ, услыхавъ, что Ортуянъ боленъ, и
предполагая, что его сглазили, указываетъ ему вѣрное средство вылѣчиться: „Вь
воскресенье надо взять благословенной соли, сдѣлать на ней языкомъ крестъ и
съѣсть ее, такъ какъ въ Писаніи сказано: „Ѵов езіія заі іеггае" (вы ссте соль
міру, но Ви.злипатъ производитъ ечііь отъ е«іо). Потомъ надобно едълать крестъ
на груди и спинѣ и положить той же соли въ уши съ молитвою".

Вотъ какъ изображается столкновеніе средневѣковой науки съ
новою.

Антоній Ы., докторъ медицины разсказываетъ, какъ онъ былъ въ Страсбургѣ
и всті'ѣтилса сь однимъ пріятелемъ, который уговорилъ его идти къ Эразму, чтобы
провѣрить, такъ ли онъ ученъ, какъ про него разсказываютъ. Они присоедини-
лись къ толиѣ богослововъ и отправились. Войдя къ Эразму, долю никто не на-
чиналъ рѣчи; наконецъ хозяинъ заговорилъ о чемъ-то изъ теологіи; въ отвѣть ьа
его слова одинъ докторъ долго толковалъ о различіи между сущимъ и сушное* ью
Эразмъ отвѣтилъ въ немногихъ словахъ и потомъ назалъ хвалить Цезаря за его
сочиненія и подвиги. Тугъ поднялся я, токъ какъ учился у Васъ поэзіи, и ска-
залъ Эразму, что не считаю Цезаря авторовъ приписываемыхъ ему записокъ и
представитъ ва зто такое докаі-ателсіаз кто вгю жизвь занимается войною, тотъ
яе знаетъ по-латыни н не пишетъ книгъ; Цезарь всю жизнь занимался войною,
ег^о... Эразмъ ве зналъ, что отвѣтить мнъ ва это, и разсмѣялся®.

Успѣхъ первой книги «Писемъ» побудилъ гуманистовъ продол-
жать свою веселую работу; въ концѣ того же года, или въ началѣ
сіѣдующаго зьііп.ш вторая и грет-л книги «Писемъ темныхъ людей»;
въ нихъ есть письма настолько же остроумныя и характерныя, какъ
и въ первой книгѣ; между прочкмъ во второй книгѣ Генрихъ Ша-
фемулій просить Ортуина разрѣшить, совершилъ ли онъ грѣхъ, съѣвъ
постомъ яйцо, въ которомъ былъ зародышъ цыпленка, и если совер-
шилъ, то будетъ ли это грѣхъ смертный, или нѣть; онъ приводитъ
маого доказательствъ рго и сопІга. Въ другомъ письмѣ такъ пароди-
руется инквизиціонная діалектика: Пфефферкорнъ въ одномъ изъ
сочиненій противъ Рсйхлила, въ одномъ мѣстѣ своей книги называетъ
себя «иижайшимъ членомъ церкви»; нижайшій членъ тѣла есть нота,
слѣдовательно авторъ есть нога церкви, а нога поддерживаетъ тѣло,
слѣд. авторъ говоритъ тѣмъ самымъ, что онъ поддерживаетъ церковь;
а церковь поддерживаетъ паса, слѣд. авторъ называетъ себя паней,
является какъ бы анти-напой, а это есть страшная ересь. Во 2-хъ,
Нфефферкорнъ говоритъ про Рейхлина: «онъ предалъ меня, какъ
Іуда Христа, и даже много хуже, т.-е. то обстоятельство, что Рейх-
лкаъ предалъ Пфефферкорна хуже того, что Іуда предалъ Христа,
слѣд. Нфефферкорнъ считаетъ себя выше Христа.

Невѣжество схоластиковъ характеризуется многими примѣрами;
талъ, одинъ изъ нихъ, магистръ, утверждаетъ, что Діомедъ но могъ
быть хорошимъ грамматикомъ, потому что лошади его пожирали
человѣческое мясо; другой жалуется, что околѣлъ слонъ папы, един-
ственное во всемъ мірѣ животное; третій выражаетъ серьезное со-
мнѣніе въ истинности происшествій, опн-я.нныхъ Гомеромъ и т. д.
Схоластики жалуются, что прошли для университета добрыя старыя
времена, когда студенты смирно ходили по улицѣ съ логикой подъ
мышкой, не осмѣливаясь спорить еь докторами и, какъ чертей, боя-
лись ихъ. «Тогда магистры больше получали денегъ, а студенты
чаще получали степени; теперь скоро будетъ нечѣмъ жить. Остается
только одно средство—давать ученыя степени тѣмъ, кто пожелаетъ».

«Письма темныхъ людей», въ особенности первая книга ихъ, про-
извели поразительный эффектъ: гуманисты, не участвовавшіе въ ихъ
составленіи, радостно привѣтствовали книгу, за исключеніемъ немно-
гихъ, слишкомъ осторожныхъ и миролюбивыхъ (въ томъ числѣ, го-
ворятъ, рѣакостью г атомъ были педоволъны. Эразмъ и молодой Лю-
теръ, маходяюятй, что къ такимъ ссрьозгымь вопросамъ нельзя отно-
ситься съ балаганнымъ гаерствомъ). Духовная цензура поспѣшила
жэдящл* исторія *итерхтл-ы. —т. ш	23
запретить книжку. что конечно, не помѣшало ея распространенію.
Разсказываютъ, будто нѣкоторые наивные схоластики не поняли иро-
ніи и находили, что книга была бы очень не дурна, еслибъ ся стиль
былъ немножко получше; зато схоластики поумнѣй и близко при-
частные къ дѣлу кельнскіе богословы чувствовали себя жестоко оскор-
бленными, Ортуииъ Грацій поспѣшилъ издать отвѣтъ подъ назва-
ніемъ: «Плачи темныхъ людей» (Ъатопіаііопез оЬьсигогшп ѵігогиш),
гдѣ заставляетъ приверженцевъ Рейхлина горевать о неудачѣ своей
сатиры. Несмотря на энергію злобы, которой проникнута книжка
Ортуина, она не имѣла успѣха: только тѣ пасквили пользуются об-
ширной популярностью, которые обобщаютъ частные случаи и затро-
гиваютъ наиболѣе важные интересы эпохи; авторы «Писемъ темныхъ
людей» именно такимъ обобщеніемъ своего дѣла и выиграли въ свою
пользу процессъ въ глазахъ общества, и въ то же время подготовили
послѣднее къ реформѣ, намѣтивъ ея главные пункты. Послѣ этого
мало кто интересовался исходомъ процесса офиціальнаго, который,
благодаря проискамъ Гохстратена, былъ рѣшенъ въ пользу богосло-
вовъ; огромный успѣхъ сатиры между прочимъ доказывается тѣмъ,
что къ ней пріуроченъ одинъ изъ бродячихъ анекдотовъ: будто ка
кой-то знаменитый ученый страдалъ внутреннимъ нарывомъ, отъ ко-
тораго доктора яе могли его вылѣчить, получивъ книжку, онъ такъ
сильно хохоталъ при ея чтеніи, что нарывъ лопнулъ самъ собою, и
ученый избавился оіъ смерти.

«Письма темныхъ людей» есть первый случай въ исторіи Европы,
когда общественное мнѣніе, направляемое веселой шуткой, побѣдило
средневѣковой авторитетъ, первый случай, когда печать вообще и
памфлетъ въ частности одержалъ побѣду надъ властью.

Чтобы покончить съ нѣмецкимъ гуманизмомъ считаемъ нужнымъ
сказать два слова о дальнѣйшей судьбѣ 3-хъ главныхъ гумапястозъ.
Іоганнъ Рейхлинъ былъ лишенъ свободы во время борьбы герцога
Ульриха съ Швабскимъ союзомъ: его освободилъ Вильгельмъ Бавар-
скій въ 1520 г. и сдѣлалъ его профессоромъ въ Кнгольштадтскснъ
университетѣ, но безпокойства послѣднихъ лѣтъ сильно повліяли на
его здоровье, и оиъ умеръ въ 1522 г., не имѣя случая открыто вы-
сказаться по поводу дѣла Лютера. .

Не такъ было съ Ульрихомъ фонъ-Гуттенонъ. По возвращеяы
изъ Италіи счастіе ему какъ будто улыбнулось: императоръ Макси-
миліанъ посвятилъ его въ рыцари; онъ поступилъ ко двору майнцскаго
архіепископа Альбрехта, по дѣламъ котораго Ѣздилъ между прочимъ
въ Парижъ. Но скоро ему наскучила придворная жизнь; онъ примкнулъ
къ Швабскому союзу и началъ энергично дѣйствовать въ его пользу
поромъ и мечекъ. При первомъ выступленіи Люгера онъ отнесся къ
его дѣлу не съ большимъ уваженіемъ, считая его результатомъ со-
перничества монаховъ, но, понявъ его значеніе, сталъ энергичнымъ
приверженцемъ реформы, оставилъ латынь я началъ писать исклю-
чительно по-нѣмецки, энергичнѣе и смѣлѣй самого Лютера. Гонимый
своими многочисленными врагами съ мѣста на мѣсто, онъ умеръ въ
1523 г. на одномъ островкѣ Цюрихскаго оаера, 35 лѣтъ отъ роду.

Такимъ образомъ только одному Эразму пришлось пережить на-
чало реформы, что впрочемъ немного способствовало его славѣ.

Когда появились знаменитые 95 тезисовъ и первая брошюра
Лютера, теологи чуть ли не въ одинъ голосъ закричали, что августи-
новскій монахъ вдохновленъ Эразмомъ. Горячіе приверженцы Лютера
и люди колеблющіеся осаждали Эразма запросами, требуя, одни одоб-
ренія и участія, другіе -разъясненія. Наконецъ, въ 1519 г. къ нему
обратился съ письмомъ самъ Лютеръ, предлагая такимъ образомъ
свое дѣло какъ бы ва судъ ученѣйшимъ гуманистамъ. Эразму нужно
было высказаться рѣшительно, склониться на ту или на другую сто-
рону, но у него не хватило на это характера, и онъ, какъ это часто
бываетъ въ рѣшительныя минуты съ слишкомъ осторожными людьми,
очутился, такъ сказать, между двухъ стульевъ.

Онъ отвѣчалъ мягко и учтиво Лютеру, распинался зъ преданно-
сти къ Льву X и убѣждалъ обѣ стороны не придавать дѣлу слиш-
комъ большой огласки; за такой двусмысленный образъ дѣйствія его
съ одинаковымъ жаромъ преслѣдовали и испанскіе богословы, и Уль-
рихъ фопъ-Гуггенъ. Побуждаемый Генрихомъ ѴПІ, Эразмъ высту-
пилъ противъ Лютера печатпо, за что ч былъ печатно же обругалъ
энергичнымъ реформаторомъ.

Въ 1524 г. Эразмъ выпустилъ вь свѣтъ свои «Разговоры» (Соі-
1о<]иіа), второе послѣ «Похвалы Глупости» произведеніе, не потеряв-
шее и до сихъ поръ своего значенія. Несмотря на тэ, что авторъ въ
нихъ явно подражалъ Лукьяну, ихъ огроный успѣхъ — въ короткое
время разошлось 24,000 экземпляровъ—вполнѣ заслуженъ и не мо-
жетъ быть объясненъ искусно пущеннымъ слухомъ, будто они сейчасъ
же попали въ индексъ запрещенныхъ книгъ. Тонъ и темы ихъ чрез-
вычайно разнообразны, но въ общемъ это превосходныя картинки
нравовъ и страницы изъ внутренней жизни остроумнаго и наблюда-
тельнаго ученаго, Одиссея XVI ст. Надѣвъ маску іукьяновсгсаго
шутовства, Эразмъ затронулъ въ нихъ много темныхъ сторонъ духов-
ной и общественной жизни эпохи и тѣмъ разозлилъ парижскихъ бо-
гослововъ, которые сожгли живымъ его переводчика и популяриза-
тора Беркена.

Въ это время Эразмъ жилъ въ Базелѣ и печаталъ свои книжки
въ лучшей типографіи того времени, Фробоніуса. Въ 1529 г. партія
•	23*
реформы въ Базелѣ взяла верхъ, и Эразмъ принужденъ былъ выѣхать
оттуда во Фрейбургъ.

Напрасно Эразмъ разсчитывалъ иа Аусбургскій сеймъ 1530 г., какъ
на послѣднюю попытку устроить дѣло безъ раскола: примиреніе ие
состоялось.

Въ послѣдніе годы жизни великій гуманистъ воспользовался въ
полной мѣрѣ результатомъ своего осторожнаго образа дѣйствія, ду-
ховное начальство дорожило имъ, какъ единственнымъ ученымъ и
литературнымъ талантомъ, не высказавшейся въ пользу реформы, и
осыпало его псдарками и милостями; папа Павелъ ІП думалъ сдѣ-
лать его кардиналомъ. Въ 1535 г. Эразма перевезли въ Базель, гдѣ
умѣренные реформаторы взяли верхъ надъ крайними; тамъ и умеръ
онъ 12 іюня 1536 г. съ нѣмецкой молитвой на устахъ, завѣщавъ
свое имущество бѣднымъ.	Р.

V. Нііцоі ічгмыни лиерѵур* мъ иии рфрвщ д« фдоиімгі ыііы.

Главнѣйшія гособія:

ІЛі1аь4 Ь. Севсіі. <і. йеиівсЬиі ВісНіиа^ іш XV ипі ХѴІ ІаЬгЬипіегі.
(іегѵіппв. ОевеЬ. <і. йеаіасЬеп Ысіііпг^, ВІ. ІП и IV.

Надоп, К ОенІсЫапй’я гпГ^ібае им ІііітагівсЬе ѴегЬ&ІІоівве іш Кеіогшьіімів-
хеііаі'.ег. 1868. 3 тола.

Въ XV столѣтіи церковное движеніе въ Германіи шло рука
объ руку съ политическимъ; въ ХѴІ-мъ—церковная реформація отдѣ-
лилась отъ демократическаго движенія, вслѣдствіе чего послѣднее
было подавлено; по и сама реформація, по той же причинѣ, не до-
стигла тѣхъ размѣровъ, какіе она могла бы принять, опираясь на
народъ и, въ свою очередь, поддерживая его требованія, такъ что
даже первоначальные ея успѣхи съ Теченіемъ времени до извѣстзой
степени утратили свое значеніе. Отказавшись отъ содѣйствія дѣіу
политической свободы, реформація пріобрѣла себѣ важную поддержку
со стороны князей; по эта поддержка была не особенно надежна,
потому что князья примыкали въ реформаціи, главнымъ образомъ,
по соображеніямъ чисто-внѣшняго характера,—отчасти потому, что
въ ней они нашли неожиданную помощь претивъ декскратическлхі.
стремленій, отчасти же потому, что реформація давала имъ поводъ
усилить свои собственныя, никогда ве забывавшіяся, стремленія къ
независимости отъ императора и имперіи,—чѣмъ и объясняется враа-
дебное отношеніе къ реформаціи со стороны императоровъ.
Естественною опорою реформаціонпаго движенія были города, въ
которыхъ оно нашло себѣ давно подготовленную почву,—и сельское
населеніе, которое почти повсемѣстно съ восторгомъ примкнуло къ
реформація, ожидая, что преобразованія въ сферѣ церковной пове-
дутъ къ измѣненію условій политическихъ и соціальныхъ, гнетъ ко-
торыхъ съ каждымъ днемъ становился зсе болѣе и болѣе невыноси-
мымъ. Но вмѣсто того, чтобы пойти за одно съ сельскимъ населеніемъ
и руководить его дѣйствіями, когда оно начало добиваться полити-
ческихъ правъ (1525), реформація, въ лицѣ своего могучаго вождя,
Люгера, рѣшительно стала къ нему въ непріязненныя отношенія и,
принявъ сторону князей и дворянства, разбила въ прахъ всѣ на-
дежды крестьянъ на лучшее будущее.

Такимъ образомъ, реформація лишилась своего первоначальнаго
демократическаго значенія, а вмѣстѣ съ нимъ утратила и свой націо-
нальный и народный. характеръ; въ отношеніи политическомъ она
у-іала до полной ыгзначптелььостп, въ отношеніи умственномъ- утра-
тиха свою свѣжесть и жизненную силу, размѣнявшись на мелочные
богословскіе споры, которые вскорѣ привели къ расколу.. Этикъ по-
аожоніекъ дѣлъ ие замедлила воспользоваться римская іерархія, съ
помощью возникшаго въ это время (1540) ордена іезуитовъ, осно-
ваннаго спеціально для противодѣйствія хересямъ». Опасность, гро-
зившая протестантизму, вскорѣ обнаружилась во всей своей силѣ, и
реформація, бывшая въ первой половинѣ XVI столѣтія борьбою противъ
папства, во второй половинѣ этого столѣтія обратилась въ борьбу
чротиэт іезуитизма. Но ея впут]юшия силы были уги-, настолько
надломлены, что лишь чемкшммъ няъ передовыхъ б<йн.овг-. новаго
движенія удавалось вести зіу борьбу сытѣк-ітерымт., и со не особенно
продолжительнымъ успѣхомъ.

При такихъ обстоятельствахъ литература, конечно, не могла
особенно процвѣтать,—и въ то время, какъ въ Англіи, Италіи,
Испаніи и даже Португаліи (Шекспиръ, Аріосто и Тассо; Лопе де
Вега и Сервантесъ; Камоінсъ) мы видимъ подъем .національнаго .вуха
и блестящее развитіе литературы, въ Германіи литература падаетъ
все ниже и ниже, не будучи въ силахъ удержаться даже на той
ступоБл, па сотмрой опа стоялъ въ продолженіе двухъ пре/исестзе-
заялшхъ столѣтій. Кнлзья, высшее сословіе и ученые отпссятся къ
національной литературѣ совершенно безучастно, и, вслѣдствіе этого,
ока попадаетъ въ руки людей недостаточно образованныхъ, которые
не имѣютъ воэможностл доставить ей широкіе развитіе вслѣдствіе узкой
оАЖСТороиности усвоеннаго реформаціей направленія. Это здмѣчипп
относится въ особенности къ поэзіи, которая въ продолженіе XVI и
ХѴП столѣтій даетъ лишь вкудныѳ всходы и достигаетъ относи-
тельной высоты только въ тѣхъ случаяхъ, когда ока является вы-
разительницею идеальныхъ стремленій реформаціи (въ церковный,
гимнѣ и у Фишарта) или когда оча близко подходить къ народной
жизни и народному творчеству (у Ганса Сакса). Гораздо больше
значенія имѣетъ проза, ко е то только въ. XVI столѣтіи, когда ре-
формація была еще проникнута свободнымъ, живымъ національнымъ
духомъ, который впослѣдствіи уступилъ свое мѣсто педантизму и
діалектикѣ.

Весьма серьезное вліяніе имѣла реформація на развитіе науки,
такъ какъ она пробудила духъ свободнаго изслѣдованія, нашедшій
себѣ прочную опору въ неученій классической древности. НоиЦдѣсь
живая работа научныхъ силъ вскорѣ стала заглушаться педантизмомъ;
а такъ какъ ученые пользовались исключительно латинскимъ язы-
комъ, то даже и наиболѣе выдающіеся изъ нихъ не могли имѣть об-
ширнаго вліянія. Въ противупо ложность первымъ гуманистамъ,
въ университетахъ и ученыхъ учрежденіяхъ съ средины столѣтія
началъ развиваться духъ сословной исключительности, такъ что люди,
къ нимъ принадлежавшіе, не могли имѣть въ общественной и на-
родной жизни никакого значенія. Гораздо больше важности по своимъ
послѣдствіямъ имѣло основаніе городскихъ и сельскихъ училищъ,
которыя ревностно поддерживались какъ самимъ Лютеромъ, такъ к
его ближайшими послѣдователями.

Такъ какъ умственная дѣятельность этой эпохи сосредоточива-
лась въ кругу представителей рсформаціоннаго движенія, то литера-
тура имѣла характеръ цремущественно протестантскій; каті-лики прини-
мали въ ной лишь очень незначительное участіе, и такъ какъ они крайне
враждебно относились къ новому движенію и даже къ нѣмецкому
языку, то ихъ произведенія и занимаютъ въ исторіи литературы лишь
ѣесьма незначительное мѣсто.

Вообще говоря, XVI вѣкъ былъ для Германій временемъ пере-
ходнымъ, эпохою борьбы стараго склада жизни и старыхъ руково-
дящихъ идей съ новыми. Эта борьба, проявляющаяся въ вопросахъ
религіи и церковнаго порядка, нравственности и общественной жизни,
политики и государственнаго строя, отразилась и въ области н&діо-
нальной литературы, и притомъ не только отрицательно, не только
въ разрушеніи старыхъ понятій, но и положительно—въ созданій
новыхъ формъ, соотвѣтствовавшихъ идеямъ новаго времени,—въ осо-
бенномъ развитіи прозы, надолго сохранившей эа собою руководящее
значеніе, и въ преобладаніи комическаго и сатирическаго элемента.
Но въ то же время національная нѣмецкая литература является крайэе
стѣсненною въ своемъ развитіи, благодаря вѣшительпому преобладанію
классической учености, греко-римской филологіи, которая въ то время
разработывалась съ чрезвычайнымъ усердіемъ и энергіею. Не даромъ
ХѴІ вѣкь считается золотымъ вѣкомъ филологіи: она привлекала къ
себѣ всѣ сколько-нибудь выдающіяся интеллигентныя силы и пріо-
брѣла значеніе до такой степени преобладающее, что, по выраженію
одного историка, обратила всю общественную жизнь въ большую да
тияскую школу. Школьная мудрость, умѣнье говорить и писать по-
латыни и сочинять латинскіе стихи, была единственнымъ средствомъ
пріобрѣсти почетъ и уваженіе въ литературѣ; естественное выраженіе
истиннаго чувства замѣнялось заучеными, подражательными и, въ
концѣ концовъ, фальшивыми фразами на чужомъ языкѣ; міръ дѣй-
ствительный заслонялся міромъ книжнымъ, не имѣвшимъ никакого
отношенія къ тому, что на самомъ дѣлѣ происходило въ государствѣ,
церкви и обществѣ; народъ считался грубою массою, а на его поэзію
сьотрѣан, какъ на что-то дикое и варварское; выраженіе «нѣмецкій
поэтъ» было чѣмъ-то въ родѣ браннаго слова... При такихъ условіяхъ
національная поэзія, конечно, но могла развиваться и должна была,
мало-по-малу, уступить свое мѣсто ученому псевдоклассицизму, гос-
подство котораго и наступаетъ въ началѣ ХѴП столѣтія.

Переходя къ отдѣльнымъ явленіямъ литературы реформадіинаго
періода, на сакомъ его рубежѣ мы встрѣчаемся съ замѣчательною хич-
ностыв Лютера, дѣятельностью котораго начинается новое время для
вѣмецкой литературы, языка, науки и поэзіи.

Мартинъ Лютеръ *) родился 10 ноября 1483 году, въ Ойсле-
бенѣ, въ семьѣ рудокопа, и первоначальное образованіе получилъ въ
монастырской школѣ, а затѣмъ 18-ти лѣтъ отъ роду поступилъ въ
Эрфуртскій университетъ. Здѣсь онъ, игтересуг.сь гумамьмзмъ, въ
то же время изучалъ юридическія науки, но вскорѣ перешелъ на
богословскій факультетъ, и въ 1605 г., безъ вѣдома отца, поступилъ
въ монахи августмнскаго ордена. Онъ и въ монашествѣ продолжалъ
свои ученыя занятія, и въ 1503 г. былъ приглашенъ на каѳедру
во вновь основанный университетъ въ Виттенбергѣ, гдѣ вскорѣ по-
лучилъ степень доктора. 31 октября 1517 г. онъ прибилъ къ дверямъ
виттенбергской церкви свои знаменитые 95 тезисовъ противъ торговли
индульгенціями, и съ этого времени началась его открытая борьба
съ папствомъ; папа отлучилъ его отъ церкви, на что Лютеръ отвѣ-
чалъ торжественнымъ сожженіемъ папской буллы и кодексовъ рим-

*) КйвИІіп. ЕціЬеі’в Ткеоііэре *Д іЬгег вевсЫсіи. Еаіміскеіапр 2 Віе БіиОД.1863.
КиЬп. М. ЬиіЬег, яа тіе еі воп оемге. Ратіз 1884.

Полной собраніе сочиненій Лютера игд. ІгтівсЬег’омъ я др въ 67 томахъ,
1826—57.

М. ІіпіЬегі Орегаіаіша, сигатіі Н. ВсЬпгіЛ. ЕгИ. ат М., 1865—66,5 токовъ.
М ЬиіЬег’а апвдогіЬЫіе ЗсЬгіГіеп, изд. Кіиіег’а. Ерг. 1866, 4 тока.
скаго каноническаго права. Въ 1521, въ собраніи имперскихъ чиновъ
и въ присутствіи самого императора, онъ формулировалъ свое испо-
вѣданіе вѣры, сопровождая его энергическими словами: «Я стою на
этомъ, и иначе поступать не могу. Да поможетъ мнѣ Богъ. Аминь».
Объявленный внѣ закопа, оцъ скрывался у саксонскаго курфюрста
Фридриха Мудраго, въ замкѣ Вартбургѣ, и здѣсь началъ свой пере-
водъ Библіи, оконченный лишь въ 1634 году. Сложивъ съ себя мо-
нашескую рясу 1524 г., онъ женился на Катеринѣ фонъ Бора и сдѣ-
лался первымъ священникомъ евангелической церкви. Съ этого вре-
мени онъ неутомимо велъ впередъ начатое имъ дѣло церковнаго пре-
образованія, продолжая борьбу съ своими многочисленными против-
никами и цріоірѣіая все большей больше сторонниковъ. Онъ умеръ
18 февраля 1546 года.

Своею церковною реформою Лютеръ внесъ новое, духовное содер-
жаніе и въ нѣмецкую науку, и въ поэзію, такъ какъ и па нихъ въ
весьма сильной степени отразилось общее религіозное одушевленіе той
эпохи. Этому много содѣйствовалъ исполнеппый Лютеромъ переводъ
Библіи, въ которомъ онъ явился преобразователемъ нѣмецкаго языка.
Въ послѣднія десятилѣтія XV вѣка средне-верхне-нѣмецкій языкъ
все больше и больше портился и искажался вторженіемъ словъ и
оборотовъ изъ народныхъ говоровъ разныхъ мѣстностей и, такимъ
образомъ, маю-по-налу терялъ эпр.,дѣЛ!пыость прежнихъ литоратур
ныхъ формъ. Особенно невыгодно отзывалось такое состояніе языка
на поэзіи. Для прозы мало-по-малу выработался особый канцелярскій
языкъ, вошедшій вт общее употребленіе благодаря книжкамъ, печа-
тавшимся въ Нюрнбергѣ и Аугсбургѣ. Этимъ-то языкомъ и пользо-
вался Лютеръ въ своихъ сочиненіяхъ. Въ «Застольныхъ рѣчахъ» онъ
говоритъ по этому поводу слѣдующее: «У меня нѣть какого-нибудь
своего особеннаго нѣмецкаго языка, а я употреблялъ общій нѣмецкій
языкъ, стараясь писать понятно для всѣхъ; я говорю и пишу язы-
комъ саксонской канцеляріи, которымъ пользуются всѣ нѣмецкіе
короли и князья. Зсѣ имперскіе города и всѣ придворные пишутъ
по образцу саксонской канцеляріи; стало быть, это языкъ, наиболѣе
распространенный среди нѣмцевъ». Литературная заслуга Лютера
заключается въ томь, что онъ выработалъ изъ этого канцелярскаго
языка обще-литературный языкъ, получившій названіе ново-верхне-нѣ-
мецкаго. «Языкъ Лютера,—говоритъ Яковъ Гриммъ,—благодаря своей
благородной, почти изумительной чистотѣ и своему могучему вліянію,
долженъ считаться ядромъ и основою ново нѣмецкой книжной рѣчи,
которая и до сихъ поръ уклонилась отъ этого первообраза лишь
весьма незначительно, и то большею частью въ ущербъ своей силѣ и
выразительности».
Побѣда языка. выработаннаго Лютеромъ, надъ мѣстными нарѣ-
чіями и его распространеніе по всей Германіи были окончательно
упрочены переводомъ Библіи, которому Лютеръ посвятилъ много
лѣтъ упорнаго труда, стараясь соединить вѣрность подлиннику съ
общедоступностью языка и его народнымъ духомъ. Новый Завѣтъ
былъ напечатанъ въ 1522 г., Ветхій и Новый Зььѣть вмѣстѣ-въ
1534, а пять лѣтъ спустя появилась новая переработка текста, въ
которой принимали участіе Меланхтонъ и другіе друзья реформатора.
И до самой своей смерти Лютеръ не переставалъ исправлять и со-
вершенствовать свой переводъ, такъ что, не смотря на разныя ошибки
и неточности, подмѣченныя въ немъ впослѣдствіи знатоками дѣла,
мы можемъ согласиться съ Гѳдеке, который говоритъ, что «никогда
еще не бывало перевода болѣе совершеннаго, чѣмъ Библія Лютера».

Та же народность, которою въ высокой степени проникнутъ этотъ
переводъ, проходитъ живою струею и во всѣхъ очепъ многочислен-
ныхъ сочиненіяхъ Лютера. Всѣ исписанныя имъ книги и брошюры,
большія и малыя (число которыхъ доходитъ до 500), представляютъ,
вмѣстѣ съ тѣмъ, произведенія образцовыя и весьма поучительныя по
языку и слогу, не смотря на то, что самъ Лютеръ былъ ими недо-
воленъ и даже выражалъ желаніе, чтобы всѣ его книги «ушли на
девять сажень подъ землю». Изъ этихъ сочиненій, къ главному труду
всей жизни Лютера примыкаютъ его толкованія и объяснительныя
предисловія къ отдѣльнымъ книгамъ Библіи и катехизисъ; за-
тѣмъ слѣдуютъ проповѣди, изложенныя «для неученыхъ самой
простой рѣчью* и отличающіяся своею краткостью. и своеобразнымъ
краснорѣчіемъ. Не менѣе замѣчательны также и посланія, посвя-
щенныя животрепещущимъ вопросамъ того времени. Таково, напр.,
знаменитое посланіе «Къ христіанскому дворянству нѣмецкой націи,
объ улучшеніи христіанскаго быта», гдѣ Лютеръ даетъ яркую, жи-
вую картину злоувенребленій въ церковномъ и свѣтскомъ управленіи
я развиваетъ свои преобразовательныя идеи. Чрезвычайно интерес-
нымъ матеріаломъ для біографіи реформатора и для характеристики
его времени служатъ его писька къ разнымъ лицамъ (бслѣе трехъ
тысячъ), которыя, вмѣстѣ съ изданными послѣ его смерти «Застоль-
ными рѣчами», являются живымъ и полныхъ отраженіемъ этой
оригинальной, упорно-страстной и прямодушной личеости. Наконецъ,
весьма многочисленны его полемическія сочиненія или, какъ онъ
самъ ихъ называлъ, «спорныя книжки», бывюія однимъ изъ важ-
ныхъ орудій борьбы съ противниками реформы. Отличительную черту
ихъ составляетъ крайне рѣзкій, раздражительно-сатирическій тснъ
полемики; Лютеръ не церемонился съ своими врагами и, горячо
отстаивая дѣло преобразованія церкви въ національно-нѣмецкомъ
духѣ, нимало не заботился объ изысканности выраженій, которою
его произведенія и вообще не іл-іичаются. Уже самыя заглавія этихъ
брошюръ довольно характерны. Такъ, напримѣръ, канонизація мейссен-
скаго епископа Бенно папою .Адріаномъ дала поводъ къ сочиненію
«Противъ новаго идола и стараго дьявола, возвеличиваемаго въ Мейс-
сенѣ»; на герцога Гейнриха Брауншвейгскаго, ревностнаго паписта,
направлены удары брошюры «Противъ Гансвурста»; особенно рѣзкою,
жолчнсю грубостью отличается «Отвѣтъ М. Лютера н$ бранное со-
чиненіе апглійткаго короля> (Генриха ѴШ). Всѣ зтв полемическія
брошюры, представляющія превосходный образецъ «ругательной» (цтѵ-
ЬіапізсЬ) литературы реформаціоннаго періода, распространялись во
множествѣ экземпляровъ по всей Германіи, благодаря еще новому въ
то время искусству книгопечатанія, первые дѣятеля котораго (Гансъ
Луфтъ. Мельхіоръ Доггеръ и др.) ревностно служили дѣлу реформа-
ціи. Наиболѣе замѣчательные художники той эпохи, въ особенности
Лука Кранахъ, сочиняли и гравировали на заглавныхъ листахъ этихъ
брошюръ виньетки, большею частью гатиричэска'Ч) содержанія.

Въ лицѣ Лютора мы имѣемъ передъ собою одинъ игъ самыхъ
выразительныхъ типовъ нѣмецкаго національнаго возрожденія, одну
изъ фигуръ самыхъ популярныхъ и близкихъ къ народу по складу
своей мысли и чувства. Ратуя за подтемъ національнаго самосозна-
нія, яа духовное освобожденіе народа, онъ видѣлъ могучее средство
реформы въ возвышеніи уровня народной школы, въ общедоступности
образованія, и не мало потрудился па этомъ поприщѣ. Но исключи-
тельное господство латинской учености мѣшало достижѳшю этой цѣли.
Народный языкъ допускался только во. низшихъ школахъ; читать
университетскія лекціи на нѣмецкомъ языкѣ осмѣлился въ ХѴІ вѣкѣ
только одинъ человѣкъ—Парацельсъ въ Базелѣ, и его примѣръ не
нашелъ послѣдователей. Даже ближайшій другъ Лютера, Филиппъ
Меланхтонъ, передѣлалъ, въ угоду духу времени, свое нѣмецкое
имя (ЗсЬѵаггетй) на греческій ладъ и писалъ только по-латыни. Кто
хотѣлъ составить себѣ репутацію поэта, тотъ долженъ былъ писать
латинскіе стихи; только такой поэтъ могъ разсчитывать яа торже-
ственное увѣнчаніе лаврами, по обычаю, занесенному изъ Италіи въ
эпоху процвѣтанія гуманизма. Такимъ «поэтомъ-лавроносцемъ» въ
числѣ современниковъ и сподвижниковъ Лютера былъ Ульрихъ фонъ-
Гуттенъ, увѣнчанный (1618) императоромъ Максимиліаномъ въ
Аугсбургѣ,

Ульрихъ фогтъ-Гутенъ *),—одна изъ самыхъ свѣтлыхъ личностей
реформаціонняго періода. Съ ученостью опъ соединялъ глубокое по-

*) Вігаизі ІЛг ѵ. НиНеп. 1659—СО.Зтэма. Сочиненія Г. изданы Е. Вдскіп&'омъ,
1959 н ед., 7 томовъ.
ялман.е потребностей и недостатковъ своего времени, и, какъ это
вообще свойственно высокихъ натурахъ, стремился сдѣлать свои
убѣжденія общихъ достояніемъ; въ теченіе всей своей жизни, неустанно,
и словомъ, и письмомъ, и совѣтомъ, и дѣломъ, онъ работалъ для го-
сударственной и церковной реформы своей страны; всѣмъ постигав-
шимъ его неудачамъ, бѣдствіямъ, клеветалъ, преслѣдованіямъ про-
тивопоставлялъ непреклонную волк, шелъ навстрѣчу препятствіямъ
съ тою рѣішге эстъю, ~а какую сплслбвти только великія дупги, пре-
яикнутыя высокимъ энтузіазмомъ къ цѣли своихъ стремленій,—не
взирая ни ва какія невзгоды, высоко держалъ апамя національной
свободы и чести, и въ поэзіи находилъ утѣшеніе оть ударовъ, нано-
симыхъ врагами. Сначала, какъ уже сказано выше, онъ писалъ ла-
тинскіе стихи; затѣмъ сталъ ихъ переводить на нѣмецкій языкъ и,
наконецъ, начатъ писать уже прямо по-пѣмецки. Такъ, ему припи-
сывается сатирическій разговоръ «Бег КагзНіапв* (Крестьянинъ съ
мотыкой), • въ которомъ рыцарь Францъ фонъ-Зикингепт убѣждаетъ
крестьянина въ справедливости реформаціи. Самая обширная изъ
риѳмованныхъ проповѣдей, какія особенно любилъ писать Гутенъ,
коситъ заглавіе: « Жалоба и предостереженіе противъ чрезмѣрной, не-
христіанской власти римскаго налы и недуховнаго духовенства».
Здѣсь онъ объясняетъ, почему онъ бросилъ ученый языкъ и пере-
шелъ къ на роддому: «Прежде я иксахъ по-латыни, которую не вся-
іій знаетъ; теперь же я обращаюсь къ отечеству. Я хочу разсѣять
тотъ мракъ, который до сихъ поръ ослѣплялъ глаза гериансксй на-
ціи, дабы свѣтъ истины явился во всемъ своемъ блескѣ. Смѣлѣй,
благочестивые германцы! У насъ довольно панцирей, мечей и алле-
бардъ, и хы пустимъ ихъ въ дѣло, если дружескія увѣщанія не по-
могутъ!* Въ особенности иваменнтою сдѣлалась его «Новая пѣсня»
(Аіп псѵ Ііеб), въ которой онъ открыто и энергично высказалъ свои
убѣжденія (1521):

«Я отьажллсм на свое .дѣло съ убѣддеч.смъ к нисколько въ этомъ
не раскаиваюсь; пусть я и ничего не выиграю, все же должно искать
истины! И я думаю, что я не одинъ; въ этомъ можно было бы убѣ-
диться, такъ какъ меня удачно проэпалп врагомъ поповства, ня благо
стряяы.

«Пусть всякій говоритъ, что хочетъ; если бы я умолчалъ истину,
мнѣ пришлось бы много страдать; я высказалі ее, и за то подвергся
таеніямъ, и жалуюсь на это всѣмъ добрымъ людямъ, хотя и не бѣгу,
и, вѣроятно, выступлю снова.

«Милости я не хочу просить, потому что на мнѣ нѣть вины; а
если бы я былъ въ чемъ-нибудь виноватъ, то подчинился бы спра-
ведливой карѣ. Нетерпѣливость моихъ недруговъ мѣшаетъ имъ дать
мнѣ, по старинному обычаю, высказаться; можетъ быть, такъ угодно
Богу; можетъ быть, они вынуждены текъ поступать.

«Подобное часто бывало и прежде; часто и отъ искры разгоралось
большое пламя; кто знаетъ, можетъ быть, и я имъ отплачу. Дѣло уже
въ ходу, к я стою на томъ, что оно должно идти впередъ, во что бы
то ни гталэ!

«Съ спокойною совѣ:тью утѣша'ост. я тѣмъ, что нккто изъ луч-
шихъ людей не можетъ меня обезчестить или сказать, что я пере-
мѣнилъ свой путь; свое дѣло я началъ честно, и честно его продолжаю.

«Если сакъ добрый народъ не позаботится о себѣ и не устра-
нитъ зла, на которое я всегда указывалъ, — мнѣ будетъ больно: но
я не сойду съ своей дороги, каковъ бы пи былъ исходъ моей игры;
пусть перемѣшаютъ всѣ карты,—я стою на своемъ, я отважился и
буду ждать конца,

«Пусть придворные интриганы думаютъ обо мнѣ, что угодно;
человѣкъ блатомыслящій будетъ вмѣстѣ со мною скорбѣть сердцемъ.
Я знаю, что я не одинъ, что многіе готовы стать грудью за то же
дѣло и отстоять его—или умереть. Встаньте же, добрые ландскнехты
и храбрые рыцари! не дайте Гутена въ обиду!»

Шестнадцатый вѣкъ, время созданія новаго литературно нѣмец-
каго языка, былъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, эпохою «просвѣщенія латинской
поэзіи среди варваровъ». Подъ вліяніемъ этой поэзіи, ьъ нѣмецкую
рѣчь вошло много липшихъ и непонятныхъ иностранныхъ словъ; это
зло еще усилилось вслѣдствіе тѣсной литературной связи съ Италіей
и Франціей, хотя собственно романское вліяніе обнаружилось во всей
своей силѣ только въ ХѴП столѣтіи. Лишь очень немногіе изъ нѣ-
мецкихъ ученыхъ того времени заботились о чистотѣ языка,—да я
тѣ, которые порицали порчу языка, сами въ своихъ сочиненіяхъ не
могли отъ нея воздержаться и были не въ состояніи противодѣйство-
вать все болѣе и болѣе рѣзко обозначавшемуся въ литературѣ от-
чужденію высшихъ классовъ отъ народа.

Поэзія ученая совсѣмъ обособилась отъ ач,р:,^ой; Старая героя
ческая эпопея была совсѣмъ оставлена и забыта; къ ней относились
съ презрѣніемъ и насмѣшкою, какъ къ чему-то грубо-варварскому;
образцовыми и цѣнными считались только произведенія древне-кдо-
сическаго эпоса. Національный матеріалъ получалъ поэтическую обра-
ботку только въ символической и аллегорической формѣ; въ тѣсной
гоязі и. згою формою 'іыхо дид акта шестое и сатирики-иохсми’іосвѵ
направленіе, которымъ характеризуется вся нѣмецкая эпическая
поэзія ХѴТ вѣка. Однимъ изъ наиболѣе популярныхъ произведевій
этого рода долгое время былъ «Дурацкій корабль* Себастіана Бранта
(1494); подражателемъ Бранта, дающимъ его идеѣ дальнѣйшее р&з-
витіе, является францисканскій монахъ Томасъ Мурнѳръ изъ Страс
бурга (1476 —1556),—очень характерная для своего времени личность.
Человѣкъ безпокойнаго, необузданнаго нрава, непостоянный, завистли-
вый и высокомѣрный, онъ носился но всей Германіи съ своими проэк-
гамв и кланами, побывалъ въ Италіи, въ Парижѣ, въ Краковѣ, ни-
гдѣ ие уживался и всюду находилъ себѣ враговъ, съ которыми велъ
постоянныя, очень грубыя препирательства, являясь то противникомъ
средневѣковой мертвечины, то защитникомъ схоластики, то перевод-
чикомъ полемическихъ сочиненій Лютера, то ругателемъ реформаціи,
то опять поклонниковъ гуманиста Рейхлина. Его произведенія не отли-
чаются особенной оригинальностью, но интересны, какъ типичные
образцы сатирико-политической литературы въ эпоху сильнаго бро-
женія умовъ, вызваннаго реформаціею. Первыя два изъ нихъ—«За-
клинаніе дураковъ» *) и «Плутовской цехъ» — представляютъ, и по
фирмѣ, и по содержанію, близкое подражаніе Бранту. Его пападки
к» ученыхъ и на духовенство, на юристовъ и князей сосредоточи-
ваетъ въ себѣ все неудовольствіе, накопившееся въ народѣ противъ
высшаго слоя общества, и отличаются чрезвычайною грубостью вы-
раженій, которая, впрочемъ, была вообще во вкусѣ того времени.
Здѣсь мы имѣемъ яркую, хотя, конечно, до извѣстной степени, пре-
увеличенную, картину правствоЕнаго растлѣнія высшихъ классовъ,
общей продажности, злоупотребленій въ сферѣ церковной и обществен-
ной; словомъ, здѣсь Мурноръ является достойнымъ сподвижникомъ
лучшихъ борцовъ за преобразованіе церкви и нравственное возрожде-
ніе націи. Въ 1619 г. Мурперъ получилъ въ базельскомъ универси-
тетѣ степень доктора правъ, но не переставалъ заниматься и бого-
словскими вопросами, и даже перевелъ на нѣмецкій языкъ латинское
□чиненіе Лютера «О вавилонскомъ плѣненіи церкви». Но вскорѣ
послѣ того онъ обратился въ самаго рѣь;ьтельнат'о прстивЕгла рефор-
маціи и изданъ цѣлый рядъ памфлетовъ противъ Люгера л »гс сто
ройниковъ, которые, въ евсю очередь, отвѣчали ему тѣмъ же, осмѣивая
его подъ именами «глупаго кота» (Мигт-пагг), дракона и т. п. Са-
мымъ крупнымъ изъ этихъ мурнеровских-ь памфлетовъ была книжка
<0 большомъ лютеранскомъ дуракѣ, какъ д-ръ Мурнеръ изгонялъ изъ
него бѣсовъ», съ виньеткой, изображающей толстаго Лютера въ ду-
рацкомъ колпакѣ; Мурнеръ, въ видѣ кота въ монашеской рясѣ’ упер-
шись ему колѣномъ въ гоудь, стягиваетъ ему горло полотенцемъ, и
изъ открытаго рта «большого дурзка» выскакиваетъ кпожостно ма-
ленькихъ дурачковѣ. Смѣшныя и отрицательныя стороны реформаціи,
изображенной здѣсь аллегорически подъ видомъ «большого дурака»,—

*) ХьггегЪевсЬибгиив, »зд. Ѳбііеске, Ерх. 1879.
богословское буквоѣдство, предпочтеніе иными дѣятелями личныхъ
выгодъ общимъ интересамъ и т. п. — подмѣчены и представлены
съ желчною ироліею и въ самыхъ безцеремонныхъ выраженіяхъ.

Замѣчательнѣйшимъ и плодовитѣйшимъ представителемъ зпико-
дидактической и сатирической поэзіи XVI вѣка является знамени-
тый Іогапъ Фишартъ *) изъ Майнца (откуда и его прозвище:
«Мепгіег», ум. 1589). Біографія этого писателя извѣстна о іенъ мало.
Мы знаемъ только, что онъ изучалъ юридическія науки въ разныхъ
университетахъ, въ Базелѣ получилъ степень доктора, потомъ долгое
время жилъ въ Страсбургѣ, Шпейерѣ и Саарбрюкенѣ, въ качествѣ
адвоката или судьи. Отличаясь въ высокой степени остроуміемъ и
ученостью, вполнѣ основательно знакомый съ классическую и совре-
менною французскою литературою, онъ написалъ, въ прозѣ и сти-
хахъ, множество произведеній, проникнутыхъ желчною сатирою и
часто грубоватымъ юморомъ, но всегда заключающихъ въ себѣ ка-
кую нибудь серьезную мысль *♦). Онъ далъ литературное выраженіе
ясѣмъ стремленіямъ и настроеніямъ св-юло вѣка при атомъ онъ со-
общилъ языку множество новыхъ оборотовъ и оригинальныхъ, имъ
удачно сочиненныхъ словъ. Стрѣлы его остроумія достигали всюду,
гдѣ нужно было обличить, осмѣять, искоренить пороки его времени
«безчисленные, какъ небесныя звѣзды и морскіе пески» (ксхаЫіцес
ьіегпашііітшпеіщеп ипа яапйаіптеепдег. МізьЬгавсЬе). Для достиженія
этой цѣли Фишартъ не задумывался запинать и у другихъ то, что
ему было нужно' многіе изъ его сочиненій представляютъ лишь свое-
образную переработку чужихъ темъ. Свою сатирическую дѣятельность
онъ началъ съ сюжетовъ церковныхъ: въ 1570 г. онъ написалъ «Ноч-
ного ворона» (ЫасЪЬгаЬе) противъ нѣкоего Якова Рабе, который, оста-
вивъ протестантство, перешелъ въ католицизмъ и вступилъ въ орденъ
іезуитовъ. Вслѣдъ затѣмъ явились его сатиры на францисканцевъ и
доминиканцевъ («Пререканіе босоногихъ сектъ» и пр.), передѣлка; въ
прозѣ) голландской книжки подъ названіемъ «Улей римскаго пчели-
наго роя», имѣвшая множество изданій и сдѣлавшаяся самымъ по-
пулярнымъ изъ произведеній Фишарта,—и рядъ сатиръ на іезуитовъ,
которыхъ авторъ называетъ Лезичгміег, противниками Іисуса, 8шіеп
(отъ латинскаго апз, свинья), учениками Игнатія Ьиціоѵоіі, т.-ѳ. пол-
наго лжи и т. п. Вскорѣ, однако, Фишартъ обратился къ другимъ
свѣтскимъ сюжетамъ и въ этой области, примкнувъ къ своему вели-
кому современнику Рабле, далъ цѣлый рядъ произведеній, чрезвы-
чайно замѣчательныхъ. Въ небольшой книжкѣ «АПег Ргаксік (тгозз-
іпиііег» онъ очень остроумно осмѣялъ тогдашнюю моду на астрологію,

*) МеизеЬасЬ. К. ЕівсЬагГа Зіасііед, ЬегаиэдекеЬ. ѵ. С. Ѵі'ешіеіев, Н&пиоѵ. 1879.

ЕйсЬыт’в в&штОісГіе ВісЬііш^еп Ьгцр ѵ. Н. Кита 3 тома 1867.
прогностика, гаданія и календарныя предсказаніи. Затѣмъ явилось
шуточное стихотвореніе «ЕІоЬЬаіз», изображающее тяжбу женщинъ
съ блохами и осужденіе послѣднихъ,— «Утѣшительная книжка для
подагриковъ», заключающая въ себѣ похвальныя рѣчи подагрѣ, и пр.
Фшпартъ доказалъ свою способность и къ болѣе серьезной поэзіи пре-
краснымъ поэтическимъ разсказомъ «Счастливый корабль», описы-
вающимъ поѣздку цюрихскихъ гражданъ на праздникъ стрѣлковъ въ
Страсбургъ. Глубокимъ благочестіемъ и горячимъ патріотизмомъ про-
никнуты его небольшія стихотворенія дидактическаго характера; «Увѣ-
щаніе къ любезнымъ германцамъ», «Философская книжка о брачной
яизди», гдѣ онъ рисуетъ идеалъ жены-подруги и хозяйки, «Увѣ-
щаніе о христіанскомъ воспитаніи дѣтей» и др.

Самое обшивное и важное произведеніе Фидіарта-сатирико-ге-
роическій романъ «Гаргантуа и Пантагрюэль», написанный въ по-
дражаніе знаменитому роману Рабле. Это произведете представляетъ
забавную оппозицію рыцарскому роману и, вѣрно съ характеромъ
реформаціонной эпохи, противопоставляетъ истину—лжи, здравый
разсудокъ—чрезмѣрному идеализму, плебейскую рѣзкость и грубость—
аристократическо-романтической утонченности. Романъ Фишарта но-
ситъ длинное, непереводимое заглавіе въ стилѣ французскаго ориги-
нала, которое приблизительно можно передать такъ: «Странная чудо-
вищно-изумительная исторія (СгезсЬісЬік1іисТіп§) о дѣлахъ и подви-
гахъ недавно повсюду прелрославленнаго героя, господина Объѣдалы
Горгеллантуа и пренеутолимаго Опивалы князя Пантагрюэля Пьян-
ской земли, королей Утопіи, Повсюднаго и Небывалаго царства и т. д.,
разсказанная по-французски г. Фр. Рабле, дынѣ же преужаено-весело
перелитая въ нѣмецкую форму и пр. Гульдрихомъ Эллокосклерономъ»
(1Е90). Въ самомъ дѣлѣ, французскій оригиналъ послужилъ лишь
таявою для нѣмецкой переработки. Фишартъ безъ опредѣленной са
тцическэй цѣли изображаетъ жизнь гигантскаго поколѣнія, цвѣту-
щаго изобиліемъ физическихъ силъ и здоровья, во всѣхъ ея про-
явленіяхъ, рисуетъ погребъ и кухню, обѣды и попойки, свадьбу и
дѣтскую, одежду, воспитаніе, юношескія забавы, игры и пляски, фех-
тсванье, стрѣльбу въ цѣль, библіотоку и арсеналъ, софистику и воен-
ное дѣло, и въ концѣ концовъ изображается монастырь Благоволенія,
земной рай, въ которомъ сосредоточены всѣ прелести этой жизни.
Сатирическая струя, разумѣется, проходитъ черезъ всю книгу: авторъ
, бичуетъ ветошь генеалогіи и родословныхъ дровъ, невоздержность и
пьянство, роскошь въ одеждѣ и неразуміе въ воспитаніе дѣтей, вы-
сокомѣрную ученость и пр. Въ рамку, заимствованную у Рабле, Фи-
партъ вставитъ яркую, живую и разнообразную картину нѣмецкой
лягни своего времени, такъ что ьго книга представляетъ очень цѣн-
ный матеріалъ для исторіи нѣмецкой культуры въ эпоху реформаціи.
Этимъ романомъ Фишартъ возвелъ «грубіянскую» литературу до выс-
шей точки ея развитія, но вмѣстѣ съ тѣмъ (въ особенности—введея-
ной въ него исторіей гуманистическаго образованія Гаргантуа) онъ со
ставляетт. и переходъ отъ народнаго направленія литературы этого
періода къ ученой поэзіи слѣдующаго.

Особенно кидающаяся въ глаза своебразпосгь этого писателя за
ключаетея въ его языкѣ: пикто не обращался съ нѣмецкимъ язы-
комъ свободнѣе, смѣлѣе, деспотичнѣе Фишарта; ни у кого нѣтъ та-
кихъ удивительныхъ словъ, странныхъ сочетаній, чудовищныхъ пе-
ріодовъ, дѣлающихъ его сочиненія положительно непереводимыми ве
только на чужой языкъ, но даже и на современный нѣмецкій. Эп
какой-то грандіозный разгулъ шутовскихъ фигуръ съ шутовскою
рѣчью, всевозможныхъ гротесковъ и каррикатуръ, кривляющихся на
всѣ лады. Самъ Фишартъ, объясняя Читателямъ значеніе своихъ со-
чиненій, говоритъ: «Для чего, какъ ты думаешь, близорукій чита-
тель,--для чего я такъ распространяюсь въ предисловіяхъ? Конечно,
не для чего иного, какъ только для того, чтобы ты, кой милый, илк
нѣкоторые тебѣ подобные дураки не пріучались къ скороспѣлымъ
заключеніямъ пс обманчивому внѣшнему виду, чтобы вы, сразу пе-
рескочивъ отъ Библіи къ заглавіямъ нѣкоторыхъ книгъ нашего издѣ-
лія, которыя покажутся вамъ чудовищно-странными, въ родѣ «Бабушки
всякой практики», «Матушки-практики первороднаго сына», «Блоши-
ной травли»,«Анатоміи сосисекъ», «Фацъ-траць», «Бакъ-Зукъ» и тому
подобной эллепосклѳронской кислой капусты, — чтобы вы, говорю я,
не останавливались только на этихъ заглавіяхъ и не думали бы, что
въ этихъ книжкахъ только и есть, что смѣшки, лурачества и пріят-
ное вранье, потому что у нихъ такія смѣшныя названія. Нѣтъ, ми-
лыя дѣти! И въ басняхъ о Маркольфѣ является Соломонъ, и посло
вица гласитъ, что ряса не дѣлаетъ монахомъ; иной носитъ и клобукъ,
да готовъ сейчасъ взяться за оружіе; иной ходитъ въ поповской рясѣ,
когда къ нему лучше шли бы рыцарскія латы; не всякъ тотъ охот-
никъ, кто въ рогъ трубитъ. Итакъ, по внѣшности судить не слѣдуетъ,
а надо эту книжку хорошенько прочесть и надъ нею подумать,—
тогда и скажется, что начинка-то въ аей стоитъ гораздо дороже, чѣмъ
верхняя корка, т.-в<, что предлагаемая въ чей матерія не такъ глупа,
какъ можно подумать, судя по заглавію».

Если такой высокообразованный писатель, какъ Фишартъ, не
могъ не принести жертвы грубо-площадному вкусу своего времени,
то легко себѣ представить, до какой степени этотъ вкусъ былъ тогда
распространенъ въ литературѣ. Представителями его въ высшихъ
слояхъ общества были въ особенности придворные шуты, Кунцъ
фонъ-деръ-Розенъ г шутъ Клаусъ (Кіаив Иагг), въ низшихъ—
весельчаки изъ среды духовенства,, типомъ которыхъ можетъ служить,
ч&пр.. австрійскій попъ фонъ-Калѳнбергъ, котораго шутки и за-
бавныя повѣсти были впослѣдствіи собраны въ особую книгу («Каг-
гетЬасЬ»), наконецъ—странствующіе школьники и всякаго рода бро-
дяги. «НоПиадеп» Георга Викрама, имѣвшій нѣсколько продолженій,
также представляетъ собраніе шутовскихъ и крестьянскихъ побасе-
нокъ, изъ которыхъ многія черезчуръ грязны и скандалёзны.

Тонъ, данный литературѣ общимъ возбужденіемъ умовъ, религі-
озными спорами и безпощадной полемикой, держался въ ней очень
долго. Всѣ современныя событія излагались въ риѳмованныхъ книж-
’дгь, ясѣ х.чліівш га,[к)да и іадежды и:вылъ людей высказывались
въ тысячахъ летучихъ листковъ. Духовенство сдѣлалось предметомъ
безчисленнаго множества сатирическихъ брошюръ к памфлетовъ; ре-
форматоры съ пылкою ненавистью преслѣдовали мишурный блескъ
богослуженія, разныя церемоніи, ханжество и лицемѣріе, монашество
и нищенствующіе ордена, безбрачіе, служившее прикрытіемъ для раз-
врата и т. д. Вокругъ Лютера собрались сотни страстныхъ защит-
никовъ начатаго имъ дѣла, и каждый ивъ нихъ имѣлъ на своей сто-
ронѣ тысячи голосовъ изъ народа; Гуттенъ былъ воспѣтъ предан-
ными ему ландскнехтами: вся жизнь Франца Зикингеиа была раз-
сказана въ риемованной хроникѣ. Постоянные богословскіе диспуты
сдѣлали діалогическую форму одною изъ самыхъ популярныхъ въ
литературѣ; явилась масса «разговоровъ», въ которыхъ всевозможные
жгучіе вопросы дня рѣшались съ простой, свѣтской точки зрѣнія.
Въ этихъ разговорахъ диспутъ ведется не между схоластическими
учеными и богословами, а между мужиками, на мужицкій ладъ, съ
крѣпкимъ перцемъ народнаго острословія; здѣсь бесѣдуютъ два Ганса,
Кунцъ и Фрицъ, ремесленникъ съ монахомъ, пахарь съ дровосѣкомъ,
лужнкъ С1 П'ІЬЗНирвИі, салцы и икъ съ клирикомъ, портной съ по-
помъ, и здравый смыслъ повсюду боретъ верхъ надъ изворотами
шкальной мудрости.

Религіозное одушевленіе, въ сильной степени овладѣвшее всѣмъ
иѣхепкимъ народомъ въ эту знаменательную эпоху, породило особый
замѣчательный видъ лирики. Это такъ называемыя «церковныя
пѣспи» (К)тсЬеп1іе<іег\ первые опыты которыхъ относятся уже къ
предшествующему времени, но которыя только теперь достигли само-
стоятельнаго развитія и, благодаря Лютеру, поднялись па нѣкоторое
время на высокую степень процвѣтанія. Что эти церковныя пѣспи,
сочинявшіяся въ поученіе извѣстной общинѣ, извѣстному приходу, и
пѣвшіяся въ собраніи вѣрующихъ и молящихся, возникли среди на-
асѵоыціх жетона литкмт>ѵи.—т. іп.	24
Р?даг—ЭТО ОбуСЛОВЛИВалОСЬ тѣми :ГГН1ПіСНІЯМГ, ВЪКНКЙХИ -СХОДИЛИСЬ
между собою различныя сословія. Духовенство, закоснѣвшее въ своей
традиціонной формалистикѣ, не поэиоляло себѣ ни малѣйшаго отсту-
пленія отъ предписывавшихся католическою церковью пѣснопѣній нь
латинскомъ языкѣ, поэты-рыцари слишкомъ презирали народъ, ітобы
сочинять собственно для него. По-неволѣ пришлось народу удовлетво-
рять естественнымъ потребностямъ своего религіознаго чувства соб-
ственною г.рѵизводтыьностью. Повсей яѣроьтпѵсм, эдія нарсдвыя
религіозныя пѣсни существовали уже въ очень раннее время; отъ
ХШ в. до насъ дошли нѣкоторыя произведенія въ этомъ родѣ, имѣю-
щія совершенно народный характеръ. Ко времени Лютера ихъ Сшо
уже довольно много. Его собственныя пѣсни составили въ исторіи
этого отдѣла новый періодъ. «Лютеръ, читаемъ мы въ одной исторія
нѣмецкой поэзіи, еще далеко не отрѣшился въ своихъ поэтическихъ
произведеніяхъ отъ мистицизма, но онъ, тѣмъ не менѣе, соборникъ
свободы и, будучи далекъ отъ мысли обременятъ человѣческую со-
вѣсть, хочетъ только будить ее. Онъ не поетъ одинъ, ко говоритъ и
другимъ: «пойте!» — и это слово проникаетъ въ самую глубь ихт
души. Они поютъ, и славятъ Бога, и радуются, что находятъ такой
голосъ въ своей груди. Они поютъ—и грозная средневѣковая церковь,
аставлявш&я этихъ людей падать передъ нею въ прахъ, сама ру-
шится, и Богъ чистыхъ сердецъ, небесное царство «нищихъ духомъ»,
лучезарный образъ Іисуса являются ихъ взорамъ. Всѣ возвышаютъ
голосъ и находятъ утѣшеніе въ зтомъ пѣснопѣніи: королева на пре-
столѣ, ремесленникъ за работой, служанка у колодца, земледѣлецъ въ
полѣ, мать у колыбели гвоегз ребенка».

Протестантскія церковныя пѣсни скоро составили совершенно но-
вую форму народной поэзіи; сочиня ясь въ огромномъ количествѣ
всѣми, кто чувствовалъ себя малс-мальскк способнымъ на это, днѣ
начали распространяться очень быстро и оказали реформаціи суще-
ственныя услуги. Особенно пѣсни самого Лютера переходили изъ го-
рода въ городъ, изъ замка въ хижину, отъ стариковъ къ дѣтямъ,
воодушевляя всѣхъ и увлекая своими смѣлыми мелодіями безчислен-
ныя толпы. Но этотъ мужественный характеръ церковная пѣсня со-
храняла. лишь до тѣхъ поръ, пока продолжался «героическій вѣкъ»
лютеранской церкви. По мѣрѣ того, какъ эта церковь упрочивалась и
становилась все болѣе и болѣе замкнутою, задушевность и простои
религіознаго гимна стали уступать мѣсто сухой, неподвижной догма-
тикѣ и дѣланному, слащаво-приторному умиленію; буква убивыа
духъ. Гимны уже перестали быть произведеніями непосредственнаго
народнаго творчества; формальная сторона религіи выступала въ нихъ
ва первый планъ и все болѣе и болѣе устраняла героическій харак-
теръ, составлявшій ихъ главнѣйшее достоинство.

Творцомъ протестантскаго церковнаго гимна былъ, какъ выше
сказано, Лютеръ. Не даромъ іезуиты, смотра на нѣмецкаго реформа-
тора съ своей точки врѣнія, говорили, что его духовный пѣсни погу-
били болѣе душъ, чѣмъ всѣ прочія сочиненія, считая въ томъ числѣ
и переводъ сз. писанія Не малое значеніе для популяризаціи гим-
новъ Лютера имѣло и то обстоятельство, что они чрезвычайно удобно
перекидывались на музыку. Эту сторону онъ въ особенности имѣлъ
въ виду, когда ихъ сочинялъ, потому что улучшеніе церковной му-
зыки бшо также ода.ою изъ в&жгьлъ задачъ, которымъ онъ посвГ'
тилъ свои силы. Опъ очень любилъ музыку и называлъ ее «прекрас-
нѣйшимъ даромъ Бога»; въ стихотворномъ предисловіи къ собранію
его гимновъ «Ггаи Мизіса» говоритъ: «Изъ всѣхъ радостей земныхъ
нѣтъ выше той, кавую ириношу я сводиь пѣніемъ и 'вогни слак
кими звуками. Гдѣ поютъ, тамъ не можетъ быть недовольства гнѣва,
ссоръ, ненависти и зависти, тамъ прекращаются всѣ скорби сердца,
оттуда бѣгутъ всѣ заботы и печали. И въ этомъ наслажденіи нѣтъ
никакого грѣха; напротивъ, Богу оно пріятнѣе, чѣмъ всѣ прочія ра-
дости міра сего; оно разрушаетъ ковы дьявола и препятствуетъ пре-
ступленіямъ. Объ этомъ свидѣтельствуетъ Давидъ, который игрою
яа арфѣ успокаивалъ возмущенный духъ Саула и не давалъ ему
впасть въ тяжкій грѣхъ. Пѣніе смягчаетъ сердце и дѣлаетъ егс го-
товымъ къ воспріятію Божьяго слова и истины», и т. д. «Пѣсни Лю-
тера, говорите иль и ч да'.ель. Ф Вакерлагель *), дышатъ эднревою
силою и радостнымъ чувствомъ вѣры, соединяютъ въ себѣ дѣтское
ьростодушіе съ твердостью мужественнаго христіанина и лишь очень
рѣдко вдаются въ чуждый лирикѣ дидактизмъ». Большая часть его
гимновъ представляетъ переложеніе старинныхъ, церковныхъ же, ла-
тинскихъ пѣсенъ и псалмовъ; но эти псалмы передѣланы такъ, что
получили совершенно новое, самостоятельное значенія. Таковъ напр.,
знаменитый боезей гьмпь реформаціи, паписанный лв гѵ*у 48-го
псалма: Еіие Гевіе Вогц іві ппзег Пой»:

«Господь—наша твердыня, оружіе и крѣпкій доспѣхъ; онъ изба-
витъ насъ отъ всяческихъ бѣдъ, которыя насъ теперь постигли. Ста-
рый злой врагъ нынѣ воздвигся на насъ; онъ вооружился силой и
хитростью; грозно его ополченіе; равнаго ому нѣтъ въ мірѣ.

«Могущество наше ничтожно, в мы скоро погибли бы; но мужъ
истины ополчается эа насъ,—самъ Господь избралъ его.

♦) Цаз йеаізсЬв КігсЬепНесІ, БіиН#. 18*4, б томовъ.
«Хочешь ли знать его имя? Это Іисусъ Христосъ, Господь Са-
ваоѳъ. Нѣть Бога развѣ Него. За нимъ останется побѣда.

«Если-бы весь міръ былъ полонъ демоновъ и они хотѣли бы по-
глотить насъ,—мы не станемъ слишкомъ скорбѣть, такъ какъ мы
все-таки одержимъ побѣду. Княэь міра сего, хотя я косится ва насъ,
не причинитъ намъ вреда. Онъ уже осужденъ; одно слово можетъ его
ьлсіірове{і’’Ну"ГЬ.

«Слово это посреди насъ, со своимъ духомъ и своими дарами.
Пусть возьмутъ наше тѣло, имущество, честь, дѣтей е женъ нашихъ,—
оставьте ихъ, враги ничего не выиграютъ отъ этого: за нами оста,
нется царство небесное!»

Послѣдамъ Лютера дошли его друзья и ученики, усердно попол-
нявшіе сокровищницу церковной пѣсни, такъ что съ теченіемъ вре-
мени количество религіозныхъ гимновъ возросло до ста тысячъ. Мно-
гіе изъ нихъ и до сихъ поръ составляютъ принадлежность протестант-
скаго богослуженія, хотя, какъ мы ужо замѣтили выше, съ теченіемъ
времени нѣмецкая религіозная лирика все болѣе и болѣе вырождалась,
впадая въ піэтизмъ и искусственно-благочестивый тонъ.

Истиннымъ украшеніемъ нѣмецкой поэзіи какъ этого времени,
такъ и послѣдующаго, была народная пѣсня, достигшая въ пер-
вой половинѣ XVI вѣка высшей степени своего процвѣтанія. Эта
пѣсня представляетъ какъ-бы богатый и разнообразный аккомпани-
ментъ того великаго, прогрессивнаго движенія народа, которое къ на-
чалу XVI столѣтія пріобрѣтаетъ неодолимую силу. Чѣмъ болѣе при-
ближаемся мы къ ХѴП вѣку, тѣмъ болѣе расширяется область на-
родной пѣсни и тѣмъ болѣе рѣзко выступаетъ въ послѣдней харак-
теръ индивидуально-лирическій. Видное мѣсто въ этой области народ-
наго творчества занимаютъ пѣсни историческія, для которыхъ обиль-
ный матеріалъ представляли многочисленныя войны реформашогшой
эпохи; сюда относятся въ особенности пѣснп ландскнехтовъ, въ ко-
торыхъ воспѣваются подвити этого войска и его отца-командира,
Георга фонъ-Фрундсберга (битва при Павіи 1625 и пр.). На ряду съ
этими военными пѣснями развились и другіе виды пѣсенъ —охотничьи,
любовныя, застольныя, хоровыя и т. д. По мѣрѣ развитія цивилиза-
ціи, кепосредетвенное чя[юдное творчіх тзо, какъ Этѳ ьхва<*гъ вездѣ,
все больше и больше уступаетъ творчеству личному, уступаетъ мѣсто
поэзіи искусственной. Появляются сборники пѣсенъ, уже «украшен-
ныхъ», подъ вліяніемъ тогдашняго итальянскаго и французскаго
стиля, учеными оборотами, цвѣтами миѳологіи и т. д. Въ ХѴП сто-
лѣтіи тѣсня уже. совершенно утратила свой народный характеръ и
значеніе, и только во второй половинѣ ХѴП1 вѣка Гердеръ постарался
«сдѣлать доступнымъ нѣмецкому слуху отзвучавшій родной голосъ»,
& за нимъ къ народной пѣснѣ, какъ источнику вдохновенія, стали
обращаться Гете, Улан.тъ, Гейне н др. *).

Достойнымъ завершителемъ стараго періода нѣмецкой литературы
и, вмѣстѣ съ тѣмъ, начинателемъ новой эпохи является поэтъ, вы-
шедшій изъ народа, знаменитый нюрнбергскій мейстерзингеръ Галсъ
С&ксъ ** ***)). Этотъ необыкновенно плодовитый поэтъ, въ произведеніяхъ
котораго, точно въ зеркалѣ народной нѣмецкой мысли, отразилась
реформаціонная эпоха, полная жизни и движенія, родился въ Нюрн-
бергѣ, вь 1494 году. До пятнадцатилѣтняго возраста онъ учился въ
датинссой школѣ, гдѣ познакомился отчасти и съ греческимъ язы-
комъ, а затѣмъ поступилъ въ ученіе къ сапожнику и, вмѣстѣ бъ
тѣмъ, былъ посвященъ въ таинства «цеховой поэзіи» мейстерзинге-
ровъ. Окончивъ ученіе, онъ началъ продолжительное странствованіе
по всей Германіи, посѣщая школы пѣнія к совершенствуясь въ стихо-
творномъ искуствѣ. Въ 1515 году онъ вернулся на родину въ Нюрн-
бергъ, женился и, прилежно занимаясь свспѵъ сапожничьимъ реме-
сломъ, все свободное время отдавалъ стихотворству и чтенію. Благо-
даря неутомимому труду, онъ пріобрѣлъ такую начитанность, что
смѣло могъ равняться въ этомъ отношеніи съ современными ему уче-
іымй; онъ основательно зналъ и старую нѣмецкую литературу, и
итальянскія новеллы и исторіи, и произведенія классической поэзіи
трековъ и римлянъ, въ особенности же внимательно изучалъ онъ
библію, въ переводѣ Лютера, которая всегда была его любимой кни-
гой. За рнформяціоянымъ движеніемъ снъ слѣдилъ съ живЯйпткмъ
интересомъ, и самъ принялъ горячее участіе въ начавшейся борьбѣ;
во славу Лютера онъ написалъ много пѣсеьъ и стихотвореній, а
деформаціонныя идеи развивалъ и объяснялъ въ своихъ <разгово-
рахъ» (одна изъ любимыхъ литературныхъ формъ того времени).
Одаренный истиннымъ поэтическимъ талантомъ, онъ обработывалъ
почти всѣ существовавшіе тогда роды литературы: пѣсни мейстер-
зингеровъ, гномы (Зсііргйсѣе), «примѣры» (Веііайвп), церковныя пѣсни,
міе горіи, библейскіе разсказы, анекдоты, разговоры, нравоучитель-
ныя проповѣди, шутки, псалмы,—въ духѣ реформаціонномъ, но мягко
ч здраво, и, въ цѣломъ, вообще очень удачно, хотя въ частностяхъ
у него иногда замѣчается слишкомъ много однообразія и механиче-
скаго риэмотворстьа *•*).

•) Піюрё. Исторія иіыецкей иЬсее. Рус. пгревовъ и:>д. ред. мурііыа „ЕЬлщнкя
1п«оатура*, Слб. 1884.

**) НоИ.паоо, I. I*. Напа 8а<ѣя. КіІніЪ. 1847.

***) Избрагкыл езчакенія Г. Сакса изданы СіНеске я Тіитапп’оиъ въ ко*-
Гансъ Саксъ умеръ въ 1576 году, когда въ нѣмецкой литературѣ
уже начала развиваться ученая поэзія, достигшая въ ХѴП вѣкѣ
своего процвѣтанія. Понятно, что произведенія нюрнбергскаго мастера,
не соотвѣтствовавшія новымъ вкусамъ и требованіямъ, скоро были
забыты; къ актору ихъ относились съ вы«юко мѣрнымъ яренобрежр-
ніемі, какъ къ непризванному риемачу, и если иногда и припоми-
нали егс яин, то только для того, чтобы, ради шутки, сказать, что
юнъ былъ сапожникъ и стихотворецъ тожъ» (ег наг еіп 8сіпіЬ-
МасЬег шмі Роеб іаги). Только со временъ Гёте, давшаго въ своихъ
произведеніяхъ поэтическую реабилитацію нюрнбергскаго пѣвца,
нѣмцы стали внимательно изучать дѣятельность і Хчс-а Сакса а оціі
вили его литературныя заслуги, чтб выразилось и внѣшнимъ обра
збмъ, въ открытіи ему памятника яа его родинѣ, въ Нюрнбергѣ.
Гансъ Саксъ дѣйствительно заслуживаетъ полнаго вниманія, какъ
поэтъ истинно-народный, какъ представитель стремленій той массы
городского населенія, мѣщанства, къ которой онъ самъ принадлежалъ
Какъ горячій сто[ювникъ реформація, онъ былъ восторженнымъ по-
читателемъ Лютера; ему онъ посвятилъ свое стихотвореніе «Внттен-
берсекій соловей*, гдѣ онъ сравниваетъ папу со львомъ, епископовъ
и священниковъ съ волками, монаховъ со аміями и т. д., и увѣще-
ваетъ всѣхъ христіанъ обратиться изъ панской пустыни къ доброму
пастырю Іисусу Христу. Князьямъ онъ смѣло высказываетъ правду
о желаніяхъ народа, говоря, что они должны дѣйствовать согласно к
самоотверженно, и заботиться лишь о благѣ своихъ подданныхъ. Въ
дру.ихъ св<*ахъ произведеніяхъ онъ рисуетъ идеальныя картины мир-
ной домашней, семейной жизни, прилежнаго труда и тихихъ радостей,
указывая, что общее благо зависитъ отъ строгой нравственности и
благочестія <«дѣльныьъ лицъ. Но поэтическая сита Ганса Сакса ьы-
разилась не въ этихъ произведеніяхъ и но въ басняхъ, параболахъ и
религіозныхъ стихахъ, а главнымъ образомъ --въ его швейкахъ,
которые дышатъ чисто-народпымт- нѣмецкимъ остроуміемъ, грубова-
тымъ и въ то же время добродушнымъ, простымъ и наивнымъ. Всѣ
эти вещи печатались въ его время въ видѣ лубочныхъ изданій, иа
отдѣльныхъ листахъ, съ картинками, и расходились въ народѣ во
множествѣ экземпляровъ; онѣ разносились по всей Германіи иконни-
ками и офенями и были въ большомъ ходу даже у крестьянъ, кото-
рые наклеивали ихъ въ избахъ на стѣны и на двери. Въ 1567 году
Саксъ собралъ всѣ свои сочиненія, числомъ 6348, и издалъ ихъ въ
пяти книгахъ, присоединивъ къ нимъ свое жизнеописаніе (до 72 года),

хекців ПеиІвгЬе Ліс^іег <1ев ХѴІ ДьЪгЬ. Ера. т. 4—6. Полное. изданіе его ироВзіеіе-
Ій п ЗиОД- Ілііег. Ѵегеіп.
хдаорэе заключилъ слѣдующимъ пожеланіямъ «Влагословёніѳ Богу,
который ниспослалъ меня за землю и милостиво одарилъ человѣка
неученаго ве только греческому, но и латинскому языку. Пусть по*
вѣсти мои зелено ростуть и цвѣтутъ и много плодовъ приносятъ, —
вотъ чего желаетъ Гансъ Саксъ».

Въ особенности замѣчательна дѣятельность .Ганса Сакса, какъ
писателя драматическаго. Надъ этимъ видомъ поэаіи, которому въ
будущемъ было суждено пріобрѣсти такое важное значеніе, онъ тру-
дился съ особенной любовью и шшисалъ болѣе двухсотъ пьесъ самаго
разнообразнаго содержанія,—трагедій, комедій и карнавальныхъ пред-
ставленій. Объ далъ самостоятельную обработку духовной драмѣ,
заимствуя матеріалъ для этого рода произведеній преимущественно
изъ ветхозавѣтной,—рѣдко изъ новозавѣтной—исторіи. Его духовныя
пьесы проникнуты тѣмъ духомъ благочестія и начитанностью въ
писаніи, какимъ отличались нѣмецкіе бюргеры того времени, чрезвы-
чайно преданные религіознымъ интересамъ. Матеріаломъ для его тра-
гедій служили произведенія классическихъ литературъ, новеллы
Веккаяьо, французскіе рыцарскіе романы и преимущественно- -нѣмец-
кія народныя сказки и героическій эпосъ. Въ особенности удавались
*ву сцены ляъ народной и юродской жизни и мнсіянмчпыя пред-
ставленія (Еа&іпасЬіззріеІе), бывшія любимою забавою нѣмецкихъ
горожанъ. Богатый, промышленный, разгульный Нюрнбергъ былъ и
остался любимымъ пріютомъ этой карнавальной комедіи; здѣсь она
виервые получила литературную обработку подъ перомъ Ганса Розен-
блюта и его современника Ганса Фольца, въ половинѣ XV столѣтія.
Названіе «УязіпасЬ(ьзр.е1> легко обияснясте-и іѣмъ, что представленія
этого рода исполнялись веселою молодежью на улицахъ и въ домахъ,
гріямуш,ѵ)Ствввн5 на масллппдѣ, когда разгульный людъ предавался
необузданному веселью, въ не совсѣмъ пріятномъ ожиданіи религіоз-
ной строгости наступающаго госта. Форма этихъ фарсовь была, ко
не<шо, очень груба и необработана; они состояли лишь изъ ряда рѣ-
чей и разговоровъ; о драматическомъ развитіи дѣйствія не было и
комину; за то болѣе фактическое дѣйствіе, какъ напр. хорошая пота-
совка, вставлялось обыкновенно почти всегда. Содержаніемъ этихъ
пьесъ, иногда черезчуръ грубо-реальныхъ, были комическія стороны
обыденной жизни, сводничество, замужества, брачные скандалы, ярма-
рочныя шутки, плутовскія и мошенническія продѣлки. Особенное раз-
витіе этотъ родъ драматическихъ представленій получилъ тогда, когда
реформація устранила застарѣлыя грани между духовнымъ и свѣт-
скимъ и когда драма изъ церковной ограды, изъ тѣсной комна-гки
ремесленника выступила на свободное, открытое служеніе исторіи,
какъ политическое народное зрѣлище *). Но еще и до начала рефор-
маціи оппозиціонныя стремленія проявились въ пьесѣ, излагающей
исторію мнимой папессы Іоанны («Дѣйство о женщинѣ Юттѣ, кото-
рая іыла въ Римѣ палою и изъ своего папскаго лопа на римскою
престолѣ родила ребенка») и написанной, вѣроятно, духовнымъ ли-
цомъ, Теодоромъ Шернбергкомъ, въ 1480 г. Еще яснѣе и рѣшитель-
нѣе это религіозно политическое направленіе выразилось въ двухъ
масль яичныхъ пьесахъ живописца ЕІихласа Мануэля, которыя бым
представлены въ 1522 году на его родинѣ, въ Бернѣ, дѣтьми горо-
жанъ; въ нихъ, какъ сказано въ заглавіи, «возвѣщается въ шуточ-
номъ видѣ истина о папѣ в его духовенствѣ і. Католическая сторона
также не отставала въ этой драматической полемикѣ, что подтверж-
даетъ явившаяся въ 1531 г. пьеса «О козлѣ» (Воскззріеі), гдѣ осмѣянэ
Лютеръ и его послѣдователи. Развитію драматической формы много
способствовали гуманисты—Рейхлинъ, Фришлинъ и др. своими подра-
жаніями древнимъ латинскимъ образцамъ. Вскорѣ начали появляться
переводы комедій Теренція, а потомъ и Плавта, чему первый при-
мѣръ подалъ Гансъ Нидгардтъ въ 1486 году; я эти переводы много
помогли народнымъ поэтамъ въ усовершенствованіи драматическаго
стиля. Въ университетахъ и филологическихъ школахъ между студен-
тами все болѣе и болѣе входило .въ обычай разыгрываніе латинскихъ
комедій, а отсюда все больше передавалось народу желаніе слышать
и сидѣть под.-бныя іфѳдетапл?чія на своемъ родномъ ячыхѣ. Этому-
то желанію и удовлетворилъ Гансъ Саксъ. Правда, форма его произ-
веденій еще крайне несовершенна: его трагедіи и комедіи, въ сущ-
ности—просто повѣсти въ разговорахъ; имъ часто недостаетъ и един-
ства дѣйствія, и вѣрной характеристики; но, не смотря на все это,
въ нихъ всюду видѣнъ талантливый поэтъ и благородно мыслящій
человѣкъ, который отъ души сочувствуетъ движенію общества и ста-
рается, забавляя своихъ современниковъ, учить и исправлять ихъ
своимъ добродушнымъ юморомъ. Самыми удачными изъ его пьесъ
были, какъ ѵже сказано, карнавальныя. Образцомъ его манеры мо-
жетъ служить фарсъ «Вырѣзыванье дураковъ».

Передъ обществомъ, собравшимся покутить по случаю масляницы,
является врачъ к предлагаетъ свою помощь всѣмъ страждущихъ.
Приходитъ толстякъ, кряхтитъ и жалуется на свое горо: у него два
и Ночь бурчитъ ит яікги>тѣ, и никакими лѣкарствами онъ до тъ
поръ пе можетъ прогнать этой болѣзни. Докторъ осматриваетъ его «
находитъ причину болѣзни въ томъ, что у него въ животѣ поселились

*) Наиеів. ОсиизЬйв Еавіпасьирісі іт XV ЛаЬгЪипйвгі. 1660.
Кеіівг, Ай. ЕаМоасІіиріеІе ам йет XV ІЪПі. 3 така. 1863.
ТіСітяпп. 8сЬа>шріеІе аия Пет XVI ЛЗЦ Ърг. 1868 2 тока
дураки; чтобы избавить его отъ нихъ, нужно произвести операцію.
Толстякъ, послѣ долгихъ колебаній, рѣшается подчиниться этому при-
говору, и искусный врачъ извлекаетъ изъ него одного дурака за дру-
гимъ: сначала большеголоваго дурня—Спѣсь, потомъ четвероуголь-
ныъ—Скупость, блѣднаго и тощаго—Зависть и т. д. и, наконецъ,
цѣлое дурацкое гнѣздо, гдѣ есть все, что угодно,—и алхимики, и
дотовщнкі, а лнуяы, и пр.—«игроки, етрЬльи, охотники, которые
тратятъ много денегъ и времени изъ-за ничтожной добычи, словомъ—
полный комплектъ пассажировъ для «Корабля» Себастіана Бранта».
І'нѣчдо вы.Орь<ываютъ вл рѣку, и изцілзппый больной, на радостяхъ,
начинаетъ плясать, восклицая: «И такъ, я былъ одержимъ дураками!
Скажите на милость: пилъ я ихъ, что ли, или ѣлъ? Избави Богъ отъ
такого кушанья!» А врачъ на зто замѣчаетъ. «Нѣть, дураки всели-
мсь зъ тебя оттого, что ты любилъ тольк:- себя и слушался только
своей воли». Изцѣленный обѣщаетъ принять совѣты врача къ свѣдѣ-
нію и прибавляетъ: <0, сколько я знаю въ этомъ городѣ молодыхъ
псдей, богатыхъ и бѣдныхъ, которые больны моею тяжкою болѣзнью,
но еще не чувствуютъ и не знаютъ, что съ ними дѣлается! Я всѣхъ
пъ пришлю сюда, чтобы вы вырѣзали изъ нихъ дураковъ».

Пьеса заключается нравоученіемъ: «Пусть всякій подчиняется
ыясти своего разсудка и прилежно навѣшиваетъ сьои мысяя, слова
я лоступки, соображая ихъ съ поученіями и совѣтами умныхъ людей.
Я ручаюсь костнымъ словомъ, что въ такомъ случаѣ въ его утробѣ
не будетъ мѣста для дураковъ. Этого, а также доброй ночи желаетъ
вамъ—Гансъ Саксъ».

«Дураки» являются на сцену также и въ другихъ карнаваль-
ныхъ пьесахъ этого автора, напр. въ «Дуракоѣдѣ», который охотится
за ними, какъ за дичью, и съ удовольствіемъ ихъ кушаетъ, въ
«Дурацкой купальнѣ», куда должны погружаться всѣ, въ наказаніе
за слою глупость и т. д. Всѣ эти пьесы яюбалуштъ комическими
персонажами въ чисто-народномъ стилѣ.

Роформатя значительно содѣйіяъовалч развитію нѣмецкой драмы.
Самъ Лютеръ относился къ фанатическимъ представло'пяыі очень
благосклонно. Въ своихъ «Застольныхъ рѣчахъ» онъ говоритъ:
«Христіанамъ не слѣдуетъ совсѣмъ избѣгать комедій изъ-за того, что
въ нихъ иногда попадаются грубыя шутки и непристойности, такъ
какъ изъ-за подобныхъ мелочей пришлось бы отказаться, пожалуй,
и отъ чтенія библіи». Онъ охотно присутствовалъ ва представленіяхъ
комедій и приглашалъ къ этому и другихъ. Всего болѣе нравились
ему пьесы библейскаго содержанія, въ которыхъ онъ видѣлъ удобное
средство для ознакомленія народа съ св. писаніемъ. Впрочемъ, въ
ХѴІ столѣтіи церковная драма или мистерія начинаетъ уже эабы-
ваться, мало-по-налу уступая свое мѣсто пьесамъ свѣтскаго содержа-
нія. Послѣдній, замирающій отголосокъ ея сохраняется до сихъ поръ
въ мистеріи страстей Господнихъ, исполняемой разъ въ десять лѣтъ
въ баварскомъ мѣстечкѣ Оберамкергау, между тѣмъ какъ въ проте-
стантской церкви вообще мистерія преобразилась въ XVII и XVIII
столѣтіяхъ въ ораторію (Бахъ, Гендель, Гайднъ и др.).

Только въ копцѣ XVI вѣка Германія познакомилась съ профес
сіоиальными актерами. Это были такъ наэ. «англійскіе комедіанты»,
которые появились здѣсь около 1590 г. и начали давать своя пред-
ставленія при княжескихъ дворахъ и въ городахъ (нерѣдко по пригла-
шенію мѣстныхъ властей, въ какіе-нибудь торжественные дни).
Репертуаръ ихъ состоялъ сначала изъ пьесъ на англійскомъ языкѣ;
затѣмъ, мало-по-малу, когда эти странствующія труппы стали по-
полняться нѣмцами, начали появляться пьесы и въ нѣмецкой обра-
боткѣ. Такимъ образомъ, англійская драма, достигшая въ это время
высокой степени развитія, сдѣлалась достояніемъ нѣмецкой литера-
туры; ея вліяніе не замедлило обнаружиться на произведеніяхъ нѣ-
мецкихъ драматическихъ поэтовъ, среди которыхъ наиболѣе вы-
дающееся мѣсто занимаетъ Яковъ Айреръ и герцогъ Генрихъ-
Юлій Брауншвейгскій.

Айрерь, землякъ, и до нѣкоторой степени ученикъ и послѣдо-
ватель Ганса Сакса, былъ нотаріусомъ въ Нюрнбергѣ и умеръ въ
1605 году. По силѣ комизма, свѣжести юмора и по добродушію онъ
далеко уступаетъ Саксу, но превосходитъ его въ умѣньѣ вести дѣй-
ствіе и характеризовать дѣйствующихъ лицъ. Постояннымъ персо-
нажемъ во всѣхъ его произведеніяхъ, даже въ серьезныхъ, является
шутъ Гансвурстъ, который у него называется, па англійскій манеръ,
Джономъ или «англійскимъ дуракомъ»; но его остроуміе плоско и
зачастую а«-кь несрихнчпо. Айреръ былъ пясаи-ль довольно плодо-
витый въ кавія-нибудь десять лѣтъ онъ написалъ «тридцать подроб-
ныхъ прекрасныхъ комедій и трагедій, да еще тридцать шесть пре-
красныхъ веселыхъ н краткихъ маляяичныхъ или шуточныхъ пьесъ»;
кромѣ библейскаго и античнаго матеріала, онъ обработывалъ также
и старо-нѣмецкія сказаніе, напр. о Гугдитрихѣ и Вольфдитряхѣ.
Англійское вліяніе выразилось, главнымъ образомъ, въ томъ, что его
трагедіи наполнены всевозможными ужасами и кровавыми сценами,
въ которыхъ иногда даже шутъ играетъ роль палача *).

Драматическія прсизведекія герцога Юлія Брауншвейгскаго
(1664—1613) также свидѣтельствуютъ о вліяніи англійской драмы в
представляютъ интересъ именно этою своею стороною, такъ какъ
поэтическаго достоинства они совершенно лишены. Въ нихъ мы ви-

♦) Нлпечдгани тоже м> НЫ. <1. ІіМег. Ѵегехя іи ййіік.
дпгг. странную смѣсь учености съ стремленіемъ къ народности.
Авторъ иаобрь влетъ преимущественъ» сцены изъ нѣмецкой жизни,
выводитъ крестьянъ, говорящихъ на нижне-нѣмецкомъ нарѣчіи и
прозою, шутовъ и т. п.; но всѣ эти діалоги безжизненны и крайне
растянуты; такъ, напр., героиня библейской комедіи «Сусанна», про-
щаясь съ родными, произноситъ монологъ въ 23 страницы! Его пьесы
изобилуютъ также и ужасными сценами: въ трагедіи < О неразумномъ
сынѣ», Неронъ, младшій сынъ герцога Севера, собственными руками
убиваетъ отца, мать, брата, невѣстку и племянниковъ, а наконецъ —
з собственнаго сына, сердце котораго онъ съѣдаетъ, чтобы оградить
себя отъ алыхъ духовъ; но послѣдніе, все-таки, преслѣдуютъ его и
предаютъ въ руки дьявола. Изъ всѣхъ дѣйствующихъ лицъ пьесы,
къ концу послѣдняго акта остается въ живыхъ только четверо, въ
томъ числѣ трое дьяволовъ.

Въ началѣ ХѴП столѣтія герцогъ Юлій устроилъ собственный
театръ, — первый придворный театръ въ Германіи — и организовалъ
собственную труппу актеровъ.

Остается сказать еще нѣсколько словъ о развитіи нѣмецкой прозы
въ XVI столѣтіи- Въ продолженіе среднихъ вѣковъ прозаическая лите-
ратура въ Германіи находилась только въ зародышѣ, въ періодъ ре-
формація ома достигла довольно высокой степени разнятія, благодаря
Люгерозу переводу Библіи, множеству сочиненій нравоучительнаго и
волемическаго характера, посланій и проповѣдей. Церковная пропо-
вѣдь явилась главною составною частью протестантскаго богослужѳ-
сіл и имѣла много выдающихся представителей. Наиболѣе замѣча-
тельнымъ изъ зтихъ проповѣдниковъ ь. вмѣстѣ съ тѣмъ, наиболѣе
анулярнымъ яэъ писателей-морали сто зъ былъ Іоганнъ Арндтъ
(1656—1621). Его «Четыре книги объ истинномъ христіанствѣ* при-
надлежитъ, наравнѣ съ «Блхражащоыъ Христу* Я.емпіЛскаіъ.
къ наиболѣе распространеннымъ нравоучительнымъ сочиненіямъ; эта
квита выдержала множество изданій, перепечатывается даже и до
настоящаго времени и переведена на всѣ европейскіе языки, въ токъ
искѣ ц на русскій (Симономъ Тодорскимъ въ 1736 г.). Современ-
никомъ Арндта былъ мистическій философъ мечтатель, сапожникъ
Яковъ Вёме (1576—1624), имѣвшій также очень сильное и продолжи-
тельное вліяніе; «го сочиненія пользовались особенною популярностью
среди маецновъ ХѴП и ХѴШ вѣка.

Историческая проза этого періода представляетъ рядъ хроникъ,
®ъ которыхъ особенно замѣчательны швейцарскія. Такова, напри-
мѣръ, «Гельветская хроника» Эгидія Чуди, военнаго и цолити-
чеекзто дѣятеля, который крили малъ самое живое участіе въ полити-
ческой жизни своей родины — кантона Гларуса. Эта хроника, по
полнотѣ и колоритности изложенія рѣзко выдѣляющаяся среди чер-
ствыхъ записей другихъ хронистовъ того же времени, послужила глав-
нымъ Источникомъ для шиллеровскаго «Телля>. Авторъ другой замѣ-
чательной хроники, Себастіанъ Франкъ изъ Донаув?рта (1600—1545),
является одною изъ оригинальнѣйшихъ и значительнѣшихъ личностей
рефорхаціоняой эпохи. Будучи вмѣстѣ и писателемъ, и типографщи-
комъ, Франкъ велъ непосѣдливую жизнь, исполненную всякихъ гоне-
ній и разочарованій. Восторженный приверженецъ реформаціи въ
первой стадій ея развитія, позже опъ присоединился къ реформато-
рамъ радикальнаго направленія, которые хотѣли пойти далѣе религіоз-
наго ученія и церковнаго устройства, установленныхъ Лютеромъ; онъ
принадлежалъ, кажется, къ анабаптистамъ и съ мужественной рѣгсв-
хостью отстаивалъ ненавистную для его современниковъ мысль о
терпимости и свободѣ въ дѣлахъ вѣры, постоянно подвергаясь угро-
захъ и преслѣдованіямъ какъ со стороны ревностныхъ лютеранъ,
такъ и со стороны представителей старой церкви, пока не нашелъ,
наконецъ, пристанища въ Базелѣ. Обезславившія его во мнѣніи
современниковъ воззрѣнія не помѣшали, однако же, распространенію
его сочиненій. Выступивъ на литературное поприще въ качествѣ
автора псалмовъ, онъ пріобрѣлъ славу наиболѣе свѣдущаго и популяр-
нѣйшаго исторіографа и бытописателя своего времени. Его «Хроника,
Временникъ н историческая Библія отъ начала до 1531 г.», «Книга
исторіи, зерцало и образъ всего земного шара», «Германія, или о всей
нѣмецкой землѣ» — послужили фундаментомъ для исторической я
географической науки его времени и, кромѣ того, вполнѣ достойны
вниманія со стороны литературнаго изложеніи.

Гораздо болѣе интереса представляетъ литература повѣствова-
тельная ♦). Уже въ XV столѣтіи являются въ Германіи первыя по-
пытки романа, получающія въ продолженіе ХѴІ вѣка дальнѣйшее раз-
витіе. Эти романы, по своему содержанію и составу, относятся къ
обширному средневѣковому циклу странствующихъ повѣстей, и въ
нѣмецкую литературу заходили, какъ кажется, преимущественно изъ
Франціи. Такъ, напр, однимъ изъ наиболѣе любимыхъ и распростра-
ненныхъ въ Германіи ХѴІ вѣка романовъ была «Прекрасная исто-
рія о храбромъ витязѣ Амадисѣ изъ Франціи, пріятная и полезная
для чтенія всѣмъ почтеннымъ людямъ, въ особенности же дѣвицамъ
и дамамъ». Этотъ романъ, первоначально дортугальско-испанскаго
происхожденія, получившій вс Франціи особенно подробную перера-
ботку, замѣчателенъ, какъ одинъ изъ послѣднихъ отголосковъ зами-
равшей эпохи рыцарства; въ теченіе ХѴТ и ХѴП столѣтій онъ пор>

*) ВоЬегіад, В. Оеьсвіскіе <1ез Котми ій РезисЬІаиЦ, ’эів хит АиГ. Ц« ХѴШ
ЦаЬгЬишкпв. 1876—1884,
датъ множество подражаній и переработокъ Изъ другихъ француз-
скихъ героическихъ и любовныхъ исторій наибольшею извѣстностью
въ Германіи пользовались: «Фіерабрасъ >, «Четверо сыновей Аймопа»
и др., изъ Италіи также сореходили сюда фантастическія повѣсти;
нн(«пя изъ нихъ .пиніи, напримѣръ. въ составъ такъ иаэігзасмой
«Книги любви» (ВисЬ бег ЬіѳЬе), напечатанной въ 1587 году.

На ряду съ зпгки переводными романами и повѣстями распро-
странялись н оригинальныя,-такъ нізывалп/я «народныя кгиждо».
Обязанныя своимъ происхожденіемъ старому источнику—германской
народной поэзіи, онѣ были дороги простымъ читателямъ, не смотря
ва то. что образованные люди ХѴП вѣка жестоко издѣвались надъ
вини; эти книжки, расходившіяся по самой дешевой цѣнѣ во мно-
жествѣ экземпляровъ и носившія ва себѣ печать вѣчной юности
(«печатано въ этомъ году»—обыкновенная помѣтка на заглавномъ ли-
стѣ такой книжка), составляли, вмѣстѣ съ Библіей и молитвенни-
комъ, единственную пищу для ума и сердца народа *).

Одною изъ наиболѣе замѣчательныхъ, по своему содержанію и
по своей литературной судьбѣ, книжекъ этого рода была появившаяся
первоначально въ XVI столѣтія ‘Исторія о докторѣ Іоаннѣ Фаустѣ,
всемірно извѣстномъ волшебникѣ и чернокнижникѣ, какъ онъ за-
точилъ на опредѣленное время условіе съ дьяволомъ, какія были
съ зимъ въ это время рѣдкостныя приключенія, пока онъ, наконецъ,
не воспріялъ заслуженнаго имъ возмездія. Составлена большею частью
т его собствеяепіхъ. оставшихся послѣ песо сочиненій, гь страш-
ное поученіе, ужасающій примѣръ и доброжелательное предостереже-
ніе всѣмъ высокомѣрнымъ, суемудрымъ и безбожнымъ людямъ».
Сказанія о Фаустѣ породили цѣлую огромную литературу, изслѣдо-
ванія которой выяснили, что д-ръ Фаустъ дѣйствительно существо-
валъ. Онъ происходилъ изъ виртембергскаго мѣстечка Кшгг’хингена,
гдѣ еще до сихъ поръ живетъ о немъ память. Учился онъ въ Кра-
ковѣ, и въ особенности изучалъ магію,—науку, преподававшуюся въ
тѣ времена съ каеедры,—а также физику и химію, въ которыхъ
пріобрѣлъ обширныя знанія. Затѣмъ онъ разъѣзжалъ по Германіи и
другимъ странамъ въ качествѣ странствующаго учителя, называя
себя «источникомъ некромантіи» астрологомъ, магомъ и т. п , всюду
похваляясь своимъ искусствомъ и разсказывая о себѣ самыя невѣро-
ятныя вещи. Бъ Вепеііи онъ сдѣла.ъ однажды неудачную попытку
подняться па воздухъ, которая чуть не стоила ему жизни. Въ Эрфуртѣ
опъ читалъ лекціи о Гомерѣ и показывалъ студентамъ тѣни гоме-

*) Новое ячяяіе вая&иѣе замічатеіънвхъ нарошыхъ книжекъ сдѣлалъ К. 9іт
гоек: Асжтіеаепе ЧеисасЬе ѴоікчЬисЬег іо іЬгог ипіргбокИсЪііп ЕсЬіЬеіі «іедегііег-
ДОеІіі. Кг(. а. М.,	іп ііевет ЛаЬг (1867) 13 тоавкои..
ровскихъ героевъ; за такое чернокнижіе, а также и за то, что онъ
какъ-то непочтительно отозвался о мессѣ, его выслали изъ города-
Онъ переселился въ Маульбронвъ, и тамъ занялся алхиміей; затѣмъ
былъ нѣкоторое время въ Виттенбергѣ, гдѣ встрѣчался съ Меланхто-
номъ; его лмя упоминается также и въ Застольныхъ рѣчахъ Лютера.
Нерѣдко подвергаясь опасности быть посаженнымъ въ тюрьму за свое
колдовство, онъ всякій разъ избѣгалъ ея такъ ловко и удачно, что
про него стали разсказывать, будто онъ можетъ дѣлаться невидим-
кой. О его смерти всѣ источники единогласно сообщаютъ, что однажд ы
утромъ его нашли мертвымъ въ его комнатѣ со свернутой шеей, и
что въ то же время весь домъ потрясся отъ сильнаго удара; вѣро-
ятно, д-ръ Фаустъ сдѣлался жертвою взрыва въ своей лабораторіи.
Легенды, слолсвшіился о искъ еще при его дояня, послѣ его смерти
стали распространяться еще скорѣе и дополняться различными но-
выми подробностями: все чудесное, волшебное, демоническое соеди-
нялось съ именемъ Фаутта, придавая его личности иоаоесальный об-
разъ и дѣлая ее центромъ множества сказаній Лѣтъ черезъ пятьде-
сятъ послѣ его смерти, въ 1587 году, во Франкфуртѣ въ первый
разъ было напечатано, отдѣльной книжкой, сказаніе о его жизни,
послужившее источникомъ огромной фаустовской литературы. По
словамъ этого первоначальнаго сказанія, Фаустъ заключитъ союяъ
съ дьяволомъ, чтобы при его содѣйствіи утолитъ свою неутолимую
жажду знанія, вполнѣ насладиться жизнью и пріобрѣсти безсмертную
славу. Онъ заклинаетъ дьявола и получаетъ себѣ въ товарищи духа,
по меня Мефистофеля, который долхенъ исполнять всѣ его желядія,
а Фаустъ за это отрекается отъ христіанской вѣры и своею кровью
подписываетъ обязательство предать свою душу сатанѣ. Благодаря
этому, онъ вскорѣ пріобрѣтаетъ необыкновенныя познанія о настоя-
щемъ, прошедшемъ и будущемъ и становятся знаменитымъ человѣ-
комъ. Чтобы извѣдать все на свѣтѣ, овъ, вмѣстѣ съ своимъ спут-
никомъ Мефистофелемъ, спускается въ адъ, поднимается на небо,
откуда земля дхихтгл ему не больше личнагожадтка, ивляекя всюду
и всѣхъ изумляетъ своимъ волшебствомъ Когда наступилъ срокъ
расплаты за «ібязательствс., Фаустъ передалъ всѣ свои кнк.'я ч вол-
шебтгде сосуды своему ученику Вагнеру, прѵгтился съ друзъяыг к
удалился въ свою комнату. Въ полночь поднялся сильный вихрь,
отъ котораго все задрожало, а на утро обезображенный трупъ Фауста
нашли на дворѣ, на навозной кучѣ

Какъ съ именемъ Фауста соединялись всевозможные разсказы о
нечистой силѣ и колдовствѣ, такъ австрійскій попъ Каленбергъ,
подобно средневѣковому попу Анису, былъ героемъ цѣлаго ряда шу-
точныхъ разсказовъ о духовенствѣ, иногда далеко не скромныхъ по
своежу содержанію. Подобно Фаусту, Каленбѳргъ -хицо не вымышлен-
ное; по крайней мѣрѣ, первая (риѳмованная) народная книжка съ
этимъ заглавіемъ (1650) имѣетъ нѣкоторое отношеніе къ личности
придворнаго капеллана герцога Оттона, внука Рудольфа Габсбург-
скаго.

Составители народныхъ книжекъ обѣими руками черпали свои
сюжеты изъ богатаго запаса средневѣковыхъ сказа пій, повѣстей,
швенковъ и тому подобныхъ произведеній. Такъ, напр., весьма вы*
дающееся мѣсто въ этой лубочной литературѣ занимаютъ разсказы о
Соломонѣ и Морольфѣ, Тиллѣ Зйленшпигелѣ и др Тилль Зйленпши-
вд, до сихъ поръ забавляютій нѣмецкое простонародье и занесен-
ный черезъ Польшу также и въ яашу литературу ХѴП вѣвд (Со-
вѣстдралъ, 8оѵе хгсшПо), представляетъ, повидимому, также леген-
дарную амплификацію похожденій дѣйствительно существовавшаго
лдв, нѣкоего Тилля, жившаго въ ХѴІ столѣтіи въ Брауншвейгскомъ
мѣстечкѣ Кнейтлингенѣ. Прозвище ЕиІепвріе^еі объясняется изре-
ченіемъ того времени: «Человѣкъ такъ же мало познаётъ свои недо-
стачи, какъ обезьяна или сова, смотря на себя въ зеркало, убѣж-
даются въ своемъ безобразіи*. Первое изданіе народной книжки о
Тиллѣ вышло въ 1519 году; съ тѣхъ поръ это собраніе шутовскихъ
ыіекдотѵвъ много разъ передѣлывалось и дополнялось. Гансъ Саксъ
и Яковъ Айроръ заимствовали отсюда сюжеты для своихъ комедій;
Фишартъ обработалъ содержаніе этой книжки въ стихахъ.

Прототипомъ позднѣйшихъ повѣствованій о Мюнхгаузенѣ является
«Исторія объ отличнѣйшемъ и многоопытнѣйшемъ господинѣ Полк-
иряѣ изъ Кирлариссы, по прозванію ЕіпкепгіМег’ѣ (ѣздокъ на зябли-
кахъ), какъ онъ за два съ половиною столѣтія до своего рожденія
много земель объѣздилъ и много чудныхъ вещей видѣлъ* и т. д.
<>го—собраніе всевозможнаго забавнаго ..гаиья и безсмыслицы, въ духѣ
«еелюбо—не слушай», безъ всякой сатирической тенденціи.

Глупыя и смѣшныя стороны жизни мелкаго мѣщанства издавна да-
захя поводъ ко множеству забавныхъ анекдотовъ; въ концѣ ХѴІ столѣтія
(1698) эти анекдоты были соединены въ одинъ сборникъ, пріурочен-
ный, но мѣсту ихъ происхожденія, къ городу Шильдѣ, который, та-
камъ образомъ, представляется чѣмъ-то въ родѣ нашего Пошехонья.
Этотъ сборникъ носитъ заглавіе: «ЬаіепЬисЬ, или удивительныя при-
ключенія, песлытАнпыя и досолѣ еще леопноиньм исторіи и ека-
э&нія о гражданахъ тильды въ Миснопотаміи, по ту сторону Утопіи»
в т. д, Шильдскіѳ граждане, по сказанію этой забавной книжки, про-
исходить отъ славныхъ семи мудрецовъ древности и были такъ знаме-
ниты своею мудростью, что князья и важные господа постоянно призы-
ва*» ихъ къ себѣ для совѣтовъ. Но, вслѣдствіе этихъ постоянныхъ
отлучекъ хозяевъ изъ города, мѣстныя дѣла приходятъ въ безпорядокъ,
а жены мудрецовъ, наскучивъ ихъ продолжительнымъ отсутствіемъ,
настоятельно требуютъ ихъ возвращенія. Мудрецы возврагцаются на
родину и въ общемъ собраніи городскихъ старѣй шивъ постановляютъ,
впредь отложить всякую мудрость и прилѣпиться къ тупоумію, дабы
никто болѣе не желалъ привлекать ихъ на совѣщанія и дабы они
могли безпрепятственно и безотлучно пребывать у себя дома. Такъ
оі-и и поступаютъ, л вскорѣ убѣждаются, кь такимь '’пяі’пглгі во-
слѣдствіямъ монетъ призами начатая ими игра пъ дураки. Постѣ
длиннаго ряда всАвоамзжныхъ дурацкимъ пг-«ощ\сіцй. они, иквон^ъ.
спалили свой городъ до тла, и затѣмъ разбрелись по всему свѣту,
повсюду разнося к насаждая тупоуміе, которому они навсегда оста-
лись вѣрны.

Въ числѣ международныхъ сказаній, послужившихъ сюжетами
для нѣмецкихъ народныхъ книжекъ, видное мѣсто занимаетъ легенда
о вѣчномъ явдѣ. Еачииае съ ХІП столѣтія въ составъ бнропіР
скихъ странствующихъ повѣстей входитъ разсказъ о Картафилѣ, при-
вратникѣ Пилата, оскорбившемъ Спасителя во время крестнаго путь
и за то осужденномъ скитаться по свѣту до второго пришествія Хри-
стова. Съ теченіемъ времени разсказъ этотъ измѣнялся и дополнялся
новыми подробностями, причемъ сущность его оставалась та же, но
главнымъ дѣйсхвугсщимъ лицомъ явился уже еврей дгнеферъ. Въ
этой позднѣйшей редакціи разсказъ и получилъ широкое расшюстр»-
ЕснІ0 по всей Европѣ. Народная нѣмецкая кігижка о вѣчномъ жидѣ
напечатана пъ первый разъ въ 1602 году; въ ней разсказывается,
что шлезвигскій генералъ-суперъ-интендентъ Пауль фонъ-Эйтненъ,
будучи еще студентомъ, встрѣтился съ свѣчнымъ жидомъ» въ 1546
году въ Гамбургѣ и имѣть съ нимъ продолжительный разговоръ, со-
держаніе котораго и служитъ ііредмзтомъ книжки Агасферъ яевмя
въ видѣ высокаго, сгорбленнаго, древняго старика, въ рубищѣ, и со
слезами и воздыханіями разсказывалъ, какъ во времена Христа оя-ь
былъ въ Іерусалимѣ сапожникомъ, и когда Спасителъ, изнемогая подъ
тяжестью креста, хотѣлъ отдохнуть у дверей его дома, онъ жестоко
оттолкнулъ его, и съ тѣхъ поръ долженъ странствовать по землѣ до
скончанія вѣка. Въ новѣйшее время эта тема получила новую поэти-
ческую обработку въ произведеніяхъ Шубярта, Гете, Лѳяау, Юліуса
Мозсиа, Гаммор^яяга и др. нѣмецкихъ поэтовъ.

Изъ сказаній національно-нѣмецкихъ, обработанныхъ для парода
въ XVI столѣтіи, особенною популярностію пользовалась, и кое-гдѣ
еще и до сихъ поръ пользуется, повѣсть о герцогѣ Эрнстѣ, создав-
шаяся иервоначасънэ еще въ XII вѣкѣ, подъ вліяніемъ крестовыхъ
походовъ. Герой этой романически-укратпешой повѣсти представляетъ
собою отраженіе трехъ историческихъ личностей, принадлежащихъ къ
тремъ различнымъ королевскимъ домамъ; каролингскому, саксонскому
и салійскому. Это, во-первыхъ, — Эрнстъ баварскій, жившій вс вре-
мена Людовика Благочестиваго, во-вторыхъ—Эрнстъ, пріемный сынъ
императора Конрада, и въ-третьихъ—Лудсльфъ швабскій, сынъ импе-
ратора Оттона I. Всѣ трое имѣютъ между собою ту общую черту,
что они поднимали возстанія противъ императора; благодаря этой-то
чертѣ, представленія о нихъ и объединились въ легендарномъ образѣ
Эрнста, герцога баварскаго, который, возмутившись противъ импера-
тора Оттона, послѣ многолѣтнихъ превратностей и странствованій,'
подъ конецъ, примиряется съ нимъ. Разсказъ объ этилъ странствова-
ніязъ по разнымъ чудеснымъ странамъ, отчасти напоминающій Одиссею
и разукрашенный всевозможными цвѣтами средневѣковой фантазіи,
придавалъ повѣсти о герцогѣ Эрнстѣ особенную привлекательность и
“дѣлалъ ее надолго одною изъ сашлъ любимыхъ народныхъ инип
въ Германіи.

Къ народнымъ книгамъ отчасти примыкаютъ и другія, менѣе
популярныя произведенія повѣствовательной литературы XVI вѣка.
Таковы, напримѣръ, два романа уже упомянутаго выше мейстерзен-
гера Торга Викрама Кольмарскаго (ум. около 1560): «Золотая нитка»
к «О добрыхъ и злыхъ сосѣдяхъ».

Содержаніе «Золотой нитки», вышедшей въ 1557 г. въ Страс-
бургѣ и имѣющей дополнительное заглавіе: «Прекрасная, пріятная и
занимательная исторія о сынѣ честнаго пастуха»—слѣдующее: Лёв-
Фридъ (получившій это имя отъ бывшаго у него на груди родимаго
мша въ видѣ -іьвилсй лапы) — сыпь бѣднаго пастуха Онъ посту-
паетъ па службу въ графскую кухню, сдпажды графъ услыхалъ,
какъ онъ поетъ, пѣніе это ему поправилось, и онъ взялъ мальчика
въ свои покои. Здѣсь Лёвфридъ влюбляется въ графскую дочь Ан-
тону, но она относится къ нему холодно и однажды, въ насмѣшку,
даритъ ему золотую нитку изъ своего шитья. Онъ тотчасъ же дѣ-
ламъ у себя на груди, около сердца, глубокій надрѣзъ, вкладываетъ
туда нитку и залѣчиваетъ рану. Послѣ того, въ пѣснѣ, онъ разска-
зываетъ объ этомъ своей возлюбленной; она сомнѣвается въ вѣрности
разсказа; тогда онъ снова разрѣаываетъ себѣ грудь и показываетъ
ей нитку. Гордость и холодность красавицы побѣждены: она отвѣ-
чаетъ любовью на любовь; но графъ, узнавъ объ этомъ, приказываетъ
Умертвить дерзкаго пастушонка. Послѣднему удается, однако, избѣ-
жать смерти, благодаря содѣйствію одного друга, а также и льва,
который нѣкогда помогалъ его отцу пасти стада. Лёвфридъ отправ-
ляется искать приключеній, пріобрѣтаетъ рыцарскую славу и высшія

ІСЗДщцДЯ ИСТОРІЯ ЛИТКРкГУГЫ.-Т. III.	25
почести И; наконецъ, добивается того, что гордый графъ отдаетъ ему
руку своей дочери.

Въ разсказѣ <0 добрыхъ и злыхъ сосѣдяхъ» Бикрамъ выводить
два типа: дворянина, впавшаго въ нищету, и мужика, возвысивша-
гося до дворянства. Этотъ разсказъ имѣетъ характеръ нравоучи-
тельный * *•)).

На-ряду съ романами, черпавшими свои сюжеты большею частью
изъ стараго эпическаго запася, въ Германіи ХѴІ столѣтія развивается
и новелла, по образцу итальянскихъ произведеній этого рсда. Извѣст-
ные въ нѣмецкой литературѣ сборники новеллъ ХѴІ и ХѴП в. со-
стоять преимущественно изъ переводовъ. Къ нимъ примыкаютъ сбор-
ники анекдотовъ, фацецій (ЗсЬѵапке) и пословицъ. Въ ряду состави-
телей этого рода сборниковъ самое видное мѣсто занимаетъ францис-
канскій монахъ Іоганнъ Паули, крещеный еврей (род. ок. 1455,
ум. ок. 1530), издавшій до 70С небольшихъ разсказовъ подъ общимъ
заглавіемъ «Забава и дѣло» (ЗсЬіші ипсі Егозі) ♦*). Въ предисловіи от-
говоритъ, что эти разсказы собраны имъ изъ старыхъ книгъ грече-
скихъ и латинскихъ, изъ твореній отцовъ церкви и изъ Петрарки.
Для того, чтобы дать понятіе о характерѣ этихъ разсказовъ, изъ ко-
торыхъ многіе заключаютъ въ себѣ слѣды живого народнаго преда-
нія, приведемъ два изъ нихъ, представляющіе одинъ— «забаву», а
другой—«дѣло».

У одного отца было три дочери, которымъ очень хотѣлось выйти
замужъ Но отецъ, человѣкъ небогатый, не могъ выдать всѣхъ трехъ
сразу, а потому призвалъ ихъ къ себѣ и сказалъ: «Ну, милыя дочи,
я дамъ вамъ воды, а вы вымойте себѣ руки, во не вытирайте игъ
полотенцемъ, а пусть высохнутъ сами; у кого оеѢ скорѣе высохнуть,
ту я и выдамъ замужъ прежде другихъ». Дочки такъ и сдѣлали; но
двѣ старшія дочери сидѣли съ мокрыми руками смирно, ожидая, пока
онѣ высохнутъ, а младшая безпрестанно размахивали руками, при-
говаривая: «Не хочу замужъ! Не хочу замужъ» Отъ этого мяхаиья
руки у пея высохли гораздо скорѣе, чѣмъ у сестеръ, и отецъ выдалъ
ее замужъ первою.

Одна женщина попалась въ какомъ-то проступкѣ, яа который
должна была быть выставлена въ желѣзномъ ошейникѣ къ позорному
столбу. Но мужъ любилъ ее свыше мѣры и не могъ допустить, чтобы
она была такъ публично опозорена. Онъ подговорилъ падача, давши
ему денегъ, чтобы тотъ позволилъ ему отбыть наказаніе вмѣсто жеив,

*) V/. ЗсЬегег. Б.е	<іеа йеиівсЬеп Ргова-Котапв ипі. ЛСгд УтАгм-

ѵоп Коі-иаг ЗДгаввЪ. 1877.

*•) Новое изданіе сіѣлалі Оевіегіеу въ 1866 г. (Еііег. Ѵегеіп, 85 РаЪІісвііов).
Ср. нашего изданія т. П, стр. €29.
е терпѣливо перенесъ весь позоръ и посмѣяніе ради любимой жены.
Нѣсколько времени спустя, жена стала браниться съ пимъ и однажды,
въ пылу ссоры,, при людяхъ, стала упрекать его позорнымъ наказа-
ніемъ, говоря-. «Слава Богу, я еще никогда не стаивала у столба, а
ты, мошенникъ, стоялъ!»

Одновременно съ сборникомъ Паули появился нѣмецкій переводъ
латинскихъ фацецій Генриха Бебеля (Біе ОеасЬнепске Н. ВеЬеііі).
Составитель этого сборника, поэтъ-лавреатъ я докторъ тюбингенскаго
университета, благодаря своему крестьянскому происхожденію, сохра-
нялъ въ себѣ и же вой народный юморъ, и непосредственное пони-
маніе народной жизни. Его шутливые разсказы касаются почти исклю-
чительно жизни низшихъ классовъ общества, — крестьянъ, сельскаго
духовенства, бродячихъ школяровъ, солдатъ, нищихъ; содержаніе ихъ
взято изъ ежедневнаго житейскаго опыта, изъ пережитаго или слы-
пааяаго отъ очевидцевъ; языкъ отличается чисто-народною грубостью
и терпкостью, называющій вещи прямо ихъ настч эшкмп именами
Сі особеня-’й берпощаднастгн.- относится состапвталь сборника къ не-
вѣжественному и грубому сельскому духовенству. Индульгенціи, про-
дажа бенефицій, тупоуміе патеровъ, ихъ развратная жизнь бичуются
здѣсь не менѣе сильно, чѣмъ въ самыхъ энергичныхъ проповѣдяхъ
Лютера; иногда, по замѣчанію Гервинуса, попадаются здѣсь такія
исторіи, которыя даже въ наше время были бы сочтены за кощунство.
Латинскій сборникъ фацецій Бебеля скоро вызвалъ многочисленныя
подражанія. Таковы, напримѣръ, <Іосі и 8егіа з'ссіцие Лусцинія
(Нахтигаль), переведенныя на нѣмецкій языкъ Терандромъ (или Зом-
меромъ), «Іос.оЗѳгіа Отто Меландра и др. Сборникъ Паули имѣлъ въ
XVI и ХѴП столѣтіяхъ 27 изданій, изъ которыхъ каждое дополня-
лось новыми разсказами, заимствованными изъ Рейноке Фуксъ,
Воккачьо, народныхъ книжекъ и романовъ, изъ Сепсо Коѵеііс апіісііе
и другихъ подобныхъ источниковъ. Лейпцигскій типографщикъ Фаль-
гииъ Шуманъ составилъ, пъ подражаніе Паули, «Ночную книжку»
(ХасЬІЬйоЫеіп), для чтенія «ночью послѣ ужина или въ дорогѣ»; по
фацеціи здѣсь перемѣшаны съ болѣе обширными разсказами романи-
ческаго содержанія и сильно разбавлены моральными наставленіями..
Въ томъ все родѣ и сборникъ Ганса Кирхгофа <\ѴепбиппіиіЬ» (1563).
Окъ включилъ сюда анекдоты историческаго содержаніи и проте-
стантско-полемическіе разсказы о римскомъ духовенствѣ; для послѣд-
нихъ онъ пользовался преимущественно фацеціями Бебеля, но ста-
рался избѣгать всего слишкомъ грязнаго и некрасиваго. Къ каждому
ыекдоту прибавлено риѳмованное нравоученіе.

Совершенно иной характеръ имѣютъ сборники, отбросившіе скуч-
ную мораль и предлагающіе своимъ читателямъ только шутливые
26*
разсказы. иногда чрезвычайно вольнаго. циническаго содержанія
Таковы, напримѣръ, «Книжка для повозки», т. е. для чтенія въ путе-
шествіи (НоІІѵа^епЬ’ісЫеіп) уже упомянутаго Викрама, къ которой
Яковъ Фрей прибавилъ вторую часть подъ заглавіемъ «Общество въ
саду» (багіеп^езеІІзсЬаЙ), а Мартинъ Монтанусъ—третью, подъ за-
главіемъ: «Сократитель пути» (іѴе$кйіжг). Въ предисловіи къ этимъ
сборникамъ строго порицаются всякія непотребства и безстыдныя рѣчи
и дается торжественное обѣщаніе не разсказывать ничего такого, о
чемъ нельзя было бы говорить въ присутствіи молодыхъ дѣвицъ, но
если въ этихъ разсказахъ, по понятіямъ ихъ составителей, въ самомъ
дѣлѣ нѣтъ непотребства и цинизма, то придется признать, что въ
XVI и XVII столѣтіяхъ у молодыхъ дѣвицъ на этотъ счетъ сочув-
ствовали особыя воззрѣнія, намъ совершенно недоступныя. И дѣй-
ствительно, иные разсказчики того времени доходили въ своей раз
вязпссти до такихъ анекдотовъ, зъ сравненіи съ которыми даже «Коіі-
«а^еПі можетъ показаться въ высшей степени цѣломудренною книж-
кою. Таковы, напримѣръ, книжки Мих. Линднера: «КаЬсрогив» и
«Книжка для отдыха» (НаеіЬисЫеіп), назначенныя, по словамъ ихъ
составителя, для чтенія въ дружескомъ кругу.

Преувеличенно-церемонные обычаи и правила условной нрав-
ственности, господствовавшіе въ рыцарскомъ обществѣ, естественъ)
должны были вызвать реакцію; въ противоположность имъ при средне-
вѣковыхъ лплраіі. лвляется св'ліоСразная лично*ть придворнаго шуга,
она все болѣе и болѣе выдвигается на первый планъ но мѣрѣ того,
какъ приходятъ въ упадокъ прежнія развлеченія разсказами и пѣ-
шемъ менестрелей, такъ какъ скука и однообразіе придворной жизни
необходимо требовали, чтобы въ нее былъ введенъ элементъ противопо-
ложности господствующимъ нравамъ,—элементъ, вызывающій смѣхъ.
Какъ въ жизни общественной, такъ и въ религіозномъ отношеніи
средніе вѣка поднялись на слишкомъ неестественную высоту условныхъ
требованій. Отъ народа требовалось строгое благочестіе и вѣра, требо-
валось усвоеніе множества обрядовъ; ску излагались въ искусствен-
ныхъ проповѣдяхъ на латинскомъ языкѣ догматы, выработанные
кропотливой схоластикой. И здѣсь, въ противоположность серьезному
духовенству, являются, начиная съ XIII столѣтія, нищенствующіе
монахи и великопостные проповѣдники, которые играютъ тоже свосі:
рода шутовскую роль, обращая схоластическую мудрость вь отрицаете
и посмѣяніе всѣхъ сторонъ религіозной жизни. Мистики проповѣдывали.
что въ глазахъ міра слѣдуетъ быть безумнымъ; Эразмъ Роттердамскій-
въ своемъ разговорѣ о богатыхъ нищихъ или францисканцахъ, сравни-
ваетъ, устами одного дѣйствующаго лица, даже костюмъ этихъ монаховъ
съ шутовскимъ, ве исключая ослиныхъ ушей и бубенчиковъ, а они
отвѣчаютъ на это, чтс они и въ самомъ дѣлѣ—безумцы и шуты міра
сего. Эти комически-преувеличенныя фигуры въ литературѣ и жизни
являются реакціей противъ неѳстествепыости и условности; онѣ издѣ-
ваются надъ глубокомысленными разсужденіями ученыхъ и попираютъ
ногами всякое приличіе; въ нихъ своеобразно выражается протестъ
человѣческой природы противъ наложенныхъ иа нее схоластическихъ
цѣлей, протестъ тѣла, порабощеннаго духомъ, Эти странныя, съ на-
шей современной точки зрѣнія, личности, въ этомъ хаотическомъ
обществѣ, полномъ всевозможныхъ противорѣчій, имѣютъ, по стонамъ
Гѳрвинуса, нѣкоторое сходство съ древними греческини философами, —
чтб смутно сознавалось и въ ХѴІ столѣтіи. Только въ двевней Греціи
общество имѣло совершенно иной видъ: бытъ общественный и госу-
дарственный, наука, философія, религія,—все это въ древности были
элементы, далеко не въ такой степени независимые другъ отъ друга,
сакъ въ новое время, взаимная связь между ппми была несравненно
крѣпче, и благодаря этому, личности, подобныя Діогену и А риетиппу,
въ сущности—дичпоста піут-чк'иія, могли дѣлаться основателями мхи
пропагандистами философскихъ школъ и практическихъ ученій, по-
лучавшихъ неизмѣримо важно? значеніе въ жизни религіозной, госу-
дарственной, общественной и научной. Въ новѣйшее время всѣ эти
общественные элементы въ значительной степени обособились, и
ХѴІ вѣкъ уже отличалъ ученыхъ шутевъ отъ комическихъ ученыхъ,
сумасшедшихъ, религіозныхъ мечтателей, крестьянскихъ вольнодумцевъ
и политиковъ, шарлатановъ и фантазеровъ. Въ средніе вѣка, при
крайнемъ неравенствѣ общественныхъ состояній, люди забавлялись
тѣмъ, что заставляли человѣка изъ низшаго класса разыгрывать роль
важнаго господина; въ древности, когда всѣ свободные люди были
теоретически равноправны, забавникъ обращался въ паразита. Если
паразитъ и позволялъ себѣ иногда какую нибудь вольность, то это
дѣлалось лишь изрѣдка, въ стмгетку ьа гѣ издѣна^ сяъств». кпторымъ
онъ подвергался; и наоборотъ, средневѣковыхъ шутовъ, не смотря на
гхъ привилегіи, кототрхк иногда нал.чаказамхьбозсг->ідвг>іявыіодк.и.
Античный шутъ, по своему значенію и характеру, приближается къ
типу шута средневѣковаго только во времена римской имперіи; въ
это время онъ изображаетъ собою оборотную сторону деспотизма;
оттого то и эпоха процвѣтанія придверныхъ и народныхъ шутовъ въ
Европѣ совпадаетъ съ эпохою развитія абсолютизма; оттого-то и
родиною шутовъ считается Востокъ. Въ положеніи этихъ шутовъ,
точно такъ жо какъ и въ созданной ими шутовской литературѣ
своеобразно отражается борьба низшихъ классовъ за свободу: ихъ то
терпятъ и поощряютъ, то угнетаютъ и преслѣдуютъ, то защищаютъ,
то бьютъ— смотря по тому, какое впечатлѣніе вызывается ихъ стремле
Еленъ къ истинѣ въ грубой, ничѣмъ не прикрытой формѣ, игъ
рѣзкими, нерѣдко циническими насмѣшками. О пи говорятъ въ ііаза
правду, но, при случаѣ, готовы и обмануть, лишь бы это было
забавно; а забавнымъ въ XVI вѣкѣ считалось далеко не то же самое,
чтб въ наше время. То была эпоха юношескаго одушевленія новыми,
идеями, эпоха рѣшительнаго освобожденія изъ-подъ самаго тяжелаго
ига- авторитета римской церкви; не удивительно, что въ такую эпоху
люди даже самые серьезные позволяли себѣ такія вещи, которыя на
папіеиъ созрем&пнокъ языкѣ не могутъ бытъ названы иначе, аакъ
мальчишествомъ. Что же сказать о шутахъ, которые въ это время
пользовались свободою почти безграничноюI Гервинуеъ очень мѣтко
называетъ реформаціонный періодъ «студенческими годами* герман-
ской націи. Это была полная противоположность эпохѣ рыцарства,
Санчо Папса относился къ Донъ-Кихоту то іно такъ же, какъ, напри 
хѣръ, Совѣстдралъ—къ Парцив&лю. Романтическіе искатели приклю-
ченій обращаются въ бродягъ, придворные герои смѣняются мужиками,
идеалъ уступаетъ мѣсто каррикатурѣ, условная церемонность—грубой
разнузданности. Это — полная побѣда плоти надъ духомъ, полная
революція матеріальная и нравственная, отразившаяся въ литературѣ
разнузданностью стремленій и опредѣленныхъ идеаловъ, революція,
отъ тяжелыхъ послѣдствій которой нѣмецкое общество стало освобож-
даться только послѣ 30-лѣтяей войны.

П. Морозовъ.

V. Нсшй к п дату мзрмдага.

Вѣкъ Хуапа II.—Виллена — Сянтилляно.—Хуанъ де-Мена. — Испанія въ XVI
вѣнѣ.—Боскавь и др. сторонники итальянской школы.—Люлсъ де-Леонъ. -Эр-
цнлла. -Предшественннх^Сервантеса.—Мояіемайоръ Мендоса, Алеманъ.—Рыпар.
скіе романы.—Сервантесъ.—Испанская драма—Селостина,—Лопе дс-Вега.—Каль-
деронъ.—Португалія въ эпоху возрожденія.—Камоэнсъ.

Главнѣйшія пособія, кромѣ общихъ курсовъ и изданій:

С-Іе йе Ргушьі^те о. с.

ТіскпФг о. с.

Ашайог йе іо» Кіов. Нівіогіа сгіііса йе Іаііѣеіаѣпга ечрайоУа. Майяб. Тш. И.

Кіеіп. беясЫсѣй й. Огаліав Т.Т. ѴПІ  IX. 1871  1872 г.

РппІор-ЬіеЬгесН. ОевсЬісЬи й. РговаеісЫші^ Вегѣ 183).

Въ XIV главѣ П т., гдѣ шла рѣчь объ испанской литературѣ въ
средніе вѣка, мы сказали, что XV вѣкъ въ Испанія представляетъ
оригинальное и сложное явленіе, такъ какъ въ немъ полный раэ-
свѣтъ умственной жи&ви средневѣковаго тысячелѣтія сходится съ
идеями и формами итальянскаго возрожденія. Мы вскользь упомя-
нули про Хуана II (1406—1454), долгое царствованіе котораго, бур-
ное въ политическомъ откошеніи, было чрезвычайно благопріятно для
развитія мысли и поэтическаго творчества. Этотъ слабохарактерный
и плохой государь, долгіе годы рабствовавшій передъ своимъ любим-
цемъ, Аіѵаго сіе Ьппа и потомъ несправедливо казнившій его, былъ не-
дурной знатокъ латыни, большой любитель остротъ и стиховъ, въ
особенности тонко понимавшій метрику; онъ и самъ недурно «‘ла-
гать стихи и искусно игралъ на нѣсколькихъ инструментахъ. При
его дворѣ поклоненіе дамамъ и стихоплетство въ честь ихъ, во вкусѣ
позднихъ трубадуровъ, было развито чрезвычайно сильно; при его
дворѣ или, по крайней мѣрѣ, въ его владѣніяхъ кастильскіе рыцари
совершали тысячу дюбов'Ы’ъ дурачествъ и ломали тысячи копій. Къ
нему въ 1434 г. явился за разрѣшеніемъ рыцарь 8иего <1е (^иіпопеа,
который, въ ознаменованіе своего рабства передъ дамою, носилъ каж-
дый четвергъ желѣзную цѣпь на шеѣ, и подъ предлогомъ желанія
освободиться отъ нея устроизшій долговременный турниръ,' гдѣ всѣ
проѣзжающіе мимо рыцари должны были повѣряться съ нимъ ис-
кусствомъ и силою (Разо Ьозгояо), одинъ изъ тѣхъ рыцарей, невы-
мышленные подвиги которыхъ перевернули мозгъ въ головѣ бѣднаго
ламанчскаго гидальго. Кансоны и сонеты самаго архн-гал&нтнаго
направленія сочиняли въ это время чуть не всѣ дворяне и вельможи
иоголошо и имъ подражали многіе изъ простонародья. Даже чисто
народные романсы увлеклись галантеріей и прославляли рыцарей,
совершавшихъ безумства въ честь дамъ. Такъ, одинъ изъ пихъ (отно-
сящійся къ нѣсколько позднѣйшей эпохѣ и давшій сюжетъ извѣстной
балладѣ Шиллера) разсказываетъ, какъ красавица Апа бе Мепбо^а,
гуляя ш> королевскому марку, подошла къ клѣткѣ, гдѣ были заперты
львы, бросила свою перчатку и сказала: «Кто ззъ рыцарей будешь
такъ смѣлъ, что принесетъ ее мнѣ назадъ? Даю слово отличить его
передъ другими». Тогда донъ Мануэль Леонскій обнажить свою шпагу,
завернулъ руку въ плащъ и вошелъ ко львамъ. Черезъ минуту овъ
возвратился, держа перчатку въ лѣвой рукѣ.

Но здравое чувство народа не останавливается тамъ, гдѣ остано-
вился бы подражатель трубадуровъ, вполнѣ довольный тиранствомъ
дамы и раболѣпнымъ безуміемъ рыцаря: романсъ разсказываетъ, что
донъ Мануалъ, прежде чѣмъ возвратить перчатку Анѣ, далъ ей по-
щечину и сказалъ: «Возьмите, и впередъ изъ-за скверной перчатки
не подвергайте опасности честь добраго гидальго», а обращаясь къ
окружающимъ, прибавилъ: «Если кто нибудь не одобряетъ сдѣлан-
наго мной, пусть опъ выскажется». Но дошя Ана отвѣчала; «Я не
хочу, чтобы кто-нибудь вмѣшивался въ это дѣло: я испытала, донъ
Мануэль, что вь храбрѣе всѣхъ, и если вы согласны, я возьму васъ
въ мужья. Я хочу имѣть сильнаго духомъ мужа, который умѣетъ
наказывать ало».

Такимъ обрааомъ поэтъ изъ народа искусно и согласно съ жиз-
ненной правдою соединяетъ модусъ практическими требованіями этой
бурной эпохи. Галантерія придворныхъ поэтовъ, учениковъ веселой
науки, всего замѣтнѣе сказалась въ прославленіи любовныхъ дура-
чествъ и страданій нѣкоего Маціаса, жизнь и смерть котораго сильно
напоминаютъ мартирологій провансальскихъ трубадуровъ ХІП в.
(отрывки изъ него мы сообщали зъ XI главѣ 11 тома).

Въ одинаковой степени съ Провансомъ на Кастилію временъ
Хуана П вліяли и другія сосѣднія страны: вліяла сѣверная Франція
въ качествѣ передовой націи Европы и въ качествѣ страны, съ вю-
торой Кастилія была въ непрестанныхъ политическихъ сношеніяхъ;
вліяла и Италія, начавшая замѣщать Францію въ ея роли авангарда
цивилизаціи. У маркиза Сантнлляны въ библіотекѣ были и-Гильомъ
де Доррисъ и Іеав бе Мешщ, и Аланъ Шартье и др.; Дангъ, Пе-
трарка и Боккачіо находили себѣ многочисленныхъ читателей и по-
читателей.

Подъ вліяніемъ этихъ скрещивающихся вліяній многочисленные
памятники дворянской поэзіи этого времени къ провонсальской га-
лаитеріи, игрѣ чувствами и фразами, присоединяютъ наклонность къ
аллегоріи, то напоминающей Данга, то романъ Розы, а національный
характеръ испанцевъ сказывается въ нихъ вдумчивостью, глубиною
мысли и наклонностью къ реализму.

Непосредственное знакомство съ исторіей, литературой и бытомъ
другихъ странъ столь же сильно замѣтно и на и рою икать которые
къ изученію и воспроизведенію дѣятелей родины присоединяли го-
рячій интересъ къ памятникамъ и дѣятелямъ странъ сосѣднихъ съ
нею и даже отдаленной Германіи; благодаря ихъ трудамъ, люди, не
звавшіе другаго языка, кромѣ кастильскаго, знакомились съ содер-
жаніемъ самыхъ разнообразныхъ памятниковъ средневѣковаго басно-
словія и исторіи и получали живыя и талантливыя характеристики
сосѣднихъ народовъ.

Па плавность, изящество и общедоступность прозы еще замѣт-
нѣе, чѣмъ на глубину содержанія литературныхъ произведеній всѣхъ
родовъ, вліялъ пробудившійся, отчасти подъ вліяніемъ Италіи, отчасти
самостоятельно, интересъ къ изученію классиковъ.

Петрарка былъ столько же извѣстенъ, какъ пѣвецъ Лауры, сколько
и какъ гуманистъ. Переводятъ на кастильскій Энеиду, Цицерона, Се-
неку; Хуанъ де Мена даетъ анализъ Иліады. Античная философія,
правда, главнымъ образомъ, черезъ посредство популярныхъ въ сред-
ніе вѣка Боэція и Сенеки, затрогиваетъ даже священниковъ- Лопе
де-Барріентосъ, духовникъ короля, прячетъ въ своихъ произведеніяхъ
рясу священника подъ плащомъ философа и рѣшаетъ не на основаніи
авторитета библіи, а на основаніи доводовъ ума своегс вопросы о снѣ и
бодрствованіи, о видѣніяхъ, гаданіяхъ и проч. Донъ Альфонсо де-
Санта-Маріа, епископъ Бургоса, по порученію короля, переводитъ
Сенеку и пишетъ для своего пріятеля трактатъ о молитвѣ, въ кото-
рой цитируетъ языческихъ писателей. Самъ правитель королевства,
Альваро д& Ліона, отличный рыцарь и искусный стихотворецъ, пи-
шетъ книгу «о славныхъ и добродѣтельныхъ женщинахъ» (сіагаь у
ѵіписзаз тирегея), въ которой говоритъ о женахъ библіи и древности,
пользуясь между прочимъ книгой Боккачіо де сіагія пшІіѳпЪпз.

Родственникъ короля Генрихъ (Епгіцие) де-Виллена, неспра-
ведливо называемый маркизомъ Вилленою, соединялъ любовь къ по-
эзіи новыхъ трубадуровъ (онъ самъ авторъ трактата «объ искустнѣ
писать стихи») и страсть къ тайнымъ наукамъ,—вслѣдствіе того, что
онъ, по молвѣ народной, слишкомъ усердно занимался этимъ бого-
противнымъ дѣломъ, вся его библіотека послѣ его смерти была под-
вергнута сожженію, — съ глубокимъ уваженіемъ къ классикамъ Онъ
переводитъ Энеиду и Цицерона; зъ своихъ трактатахъ цитируетъ
Платона,и Аристотеля; пишетъ цѣлое разсужденіе о подвигахъ Гер-
кулеса. причемъ, подобно первымъ итальянскимъ гуманистамъ, клас-
сическимъ миеамъ даетъ аллегорическое толкованіе. На его примѣрѣ
видно, какое свое слово могутъ сказать гуманисты Испаніи: рядомъ
съ Платономъ и Аристотелемъ Виллена цитируетъ еврейскихъ и араб-
свпъ писателей, совсѣмъ неизвѣстныхъ остальному Западу.

Виллена, по словамъ одного изъ современниковъ, былъ толстень-
кій,- небольшой человѣкъ, не любившій рыцарскихъ упражненій, ли-
шенный иниціативы и энергіи въ практической жизни. Стало быть
его, такъ сказать, сама природа запирала въ кабинетъ и присажи-
вай за книги. Ко не всѣ проводники гуманистическихъ идей въ Испаніи
были въ этомъ отношеніи похожи на него. Самый даровитый и плодови-
’ый поэтъ Кастиліи въ эту эпоху, Иньиго (Іпі&о) Лопецъ маркизъ
де-Сантилляно съ одинаковой страстью предавался войнѣ и кни-
гамъ Онъ велъ бурную жизнь и принималъ дѣятельное участіе въ
политическихъ интригахъ и войнахъ своего времени. Онъ—авторъ
многихъ чрезвычайно изящныхъ кансонъ, пасторалей, сонетовъ и нр.
Овъ хорошо зналъ Данта и написалъ цѣлый рядъ аллегорическихъ
поэмъ. Но онъ же считаетъ Петрарку одинаково славнымъ за итальян-
оія и латинскія произведенія, знаетъ трактатъ Боккачіо Бе сазіЬиэ
ѵігогит еіс., считаетъ Гомера первымъ въ мірѣ поэтомъ; онъ полу-
чихъ изъ Италіи нѣсколько пѣсенъ йдіадчі въ латинскомъ переводѣ
Леонардо Л’Атезю; но по-латынн-то онъ читалъ не очень бойко.

Это послѣднее обстоятельство не мѣшало ему высказывать не-
обыкновенное, почти языческое уваженіе къ писателямъ древности и
являться, проводникомъ идей стоической философіи въ своихъ поэмахъ.

Вотъ начало его гоэмы въ формѣ діалога между Біасомъ и Фор-
туной:

— Что думаешь ты, Фортуна? Полагаешь ли ты усмирять мена или нсігугать
какъ ребенка въ колыбели?

— Какъ! А ты думаешь, что нѣтъ?

Увидишь! Дѣлай, что можешь дѣлать, а я живу разумомъ*).

Какъ же ты надѣешься защищаться или оказать сопротивленіе моему
могуществу?

— Да, потому что я не оскорблялъ его.

— Ты видишь, какъ покорены мною всѣ люди.

— Но сильные мужи ни мало не заботятся о тебѣ.

— Можешь ли ты быть кзъхть изъ моей власти?

— Да, мегому что я не имѣю уваженіи ни къ какому вымышленному благу,
не смотрю на свѣтскую славу и тріумфъ, а цѣню только добродѣтель, какъ выс-
шее благо.

— Я разорю твою родину и отдамъ ее подъ руку злаго тирана.

— Мало ты можешь этимъ укротить меня. Я свои сокровища ношу съ со-
бою и кожу, не боясь враговъ

— Плохо тебѣ придется, если ты попадешь въ руки неисходной бѣдности.

— Если я не ищу богатства, она не будетъ тяжела для меня.

— Легкотахъ говорить...

— Не трудно и дѣлать тому, кто умѣетъ воздерживаться к высоко чтитъ
благую жизнь.

Фортуна говоритъ о той силѣ, которую придаютъ людямъ ея
дары; Біасъ возражаетъ, что она же сама и обращаетъ эту силу въ
въ ничтожество, причемъ указываетъ на примѣръ городовъ, могу-
чихъ въ древности, а теперь погибшихъ. Фортуна грозитъ Бі&су смер-
тію, не истинный мудрецъ смерть встрѣчаетъ съ радостію: добродѣ-
тельные люди, говорятъ, переселяются въ чудныя страны, гдѣ нѣтъ
печалей этого міра; тамъ одни занимаются музыкой, другіе—наукой,
третьи охотятся, четвертые играюсь въ шашки; тамъ боги, живущіе
въ великолѣпныхъ храмахъ, съ готовностію отвѣчаютъ на обращен-
ные къ нимъ вопросы.

*) і м 1о Р«»»*8 Когіапа?
Та ше ріеззая тоіевіаг,
О ше ріепаая еярьліаг
Віеп сото а зійо <іе сипа?

; Сото!., е ріепш (и щіе поп!

— I Ѵсгіо ЬаьІ

Кая Іо пое ііасег іюбгая,
Са уо ѵіго рог гаяоа ѳіс.
Одно изъ наиболѣе характерныхъ произведеній Сантилляны—
Сотегііеіа Де Ропга, въ основу которой положено историческое со-
бытіе, Битва близь остр. Потщы въ 1435 г., и которая написана зъ
формѣ видѣнія, а самое популярное — сборникъ ста риѳмованныхъ
изреченій, извѣстныхъ подъ именемъ СепЙІоцлііо.

Одинъ пзъ славной фамиліи Гузмановъ—Фернандо Перецъ,
высздзыз&я такое же уваженіе къ античной философіи, составляетъ
изъ ихъ изреченій родъ хрестоматіи: Г'.отез <іе Ісз рЫІозорЬоз;
онъ же въ стихахъ пишетъ книгу о славныхъ мужахъ Испаніи
(І08 сіагое ѵаговез йе Езрапа), въ которой отчасти пользуется рим-
скими историками; но стиль его поэмы часто напоминаетъ стиль ста-
рыхъ риѳмованныхъ хроникъ. Тотъ же Гузманъ — авторъ книги
бепегасіопез у зешЫап^аз (Генеологіи и портреты), представляю-
щей рядъ мастерскихъ характеристикъ дѣятелей царствованія Хуана П,
разумѣется, въ и розѣ.

Всѣ эти литераторы — большіе господа, отдававшіе наукамъ и
поэзіи досугъ свой: они представляютъ отрадное явленіе по сравненію
съ большинствомъ итальянскихъ меценатовъ, которые пользовались
только чужими трудами и талантами; по псе же эти грапды не имѣли
достаточной подготовки и времени, чтобы непосредственно двигать
дѣло возрожденія наукъ и поэзіи. При дворѣ того же Хуана П жилъ
и дѣйствовалъ литераторъ спеціалистъ Хуанъ де-Мена, котораго на-
зываютъ испанскимъ Ронсаромъ.

Хуанъ де-Мена род. въ 1411 г. (ф 1456) въ дворянскомъ, но не-
богатомъ семействѣ; онъ учился сперва въ Саламанкѣ, потомъ въ
Римѣ, хорошо зналъ по-латыни, особенно внимательно изучалъ рим-
скихъ поэтовъ и, подражая имъ въ стилѣ и отдѣлкѣ, старался под-
нять тонъ кастильской поэзіи. Но и онъ, подобно своему повелителю
и своимъ аристократическимъ собратьямъ по искусству, былъ подъ
замѣтнымъ вліяніемъ позднѣйшей провансальской лирики и видѣлъ
художество въ игрѣ словами и риѳмами.

Главное произведете Хуана — поэма Лабиринтъ, въ которой
оль является въ одинаковой почти стенени подражателемъ двухъ по-
этовъ, различныхъ, почти противуположныхъ по эпохѣ, но духу и по
формѣ: Лукана, автора Фарсаліи, и Даша. Лукану подражалъ Хуанъ
въ отдѣлкѣ, въ высотѣ тона, въ пріукрашснности слога гиперболами,
антитезами и пр.; Данту—въ сюжетѣ.

Вотъ вкратцѣ содержаніе Лабиринта:

Приславъ музъ и Аполлона, поэтъ обращается съ мольбою къ Фортунѣ и
гроепть ее, чтобъ она показала ему свой дверецъ. Является богиня Беллона въ
колесницѣ, влекомой др&кснами, беретъ его съ собою н везетъ въ пустыню, гдѣ
стоять огромное зданіе съ прозрачными стѣнами; это и есть ея жилище. Но
поэтъ ныражаегь желаніе проанкпуть внутрь стѣнъ. Внезапно сто окружаетъ об-
лако, столь густое, что онъ боится, ье ослѣпъ ли онъ: когда онъ призвалъ на по-
мощь Бога, облаю разсѣялось и передъ нимъ явилась дѣва необычайной красоты,
превосходящей все земное; это—божественное Провидѣніе, служащее ему к Вхр-
гиліемъ в Беатрисой. Дѣва ведетъ гозта во дворецъ, передъ входомъ котораго
такая лазка, что безъ, высшей помощи ему никогда бы пе проникнуть туда. Во
дворцѣ три огромныхъ колеса; два изъ нихъ неподвижны (прошедшее и будущее),
а третье (настоящее) быстро вертится, причемъ изъ вето выпадаютъ люди съ яр-ты-
ками на лбу. Поэтъ сперва идетъ къ колесу Прошлаго, окруженному 7-ю кругами,
изъ которыхъ каждый находится подъ вліяніемъ извѣстной планеты, потомъ къ
колесу Наетсящаю, приводимому въ движеніе 3-мя Парками я окруженному та-
кими же кругами. Онъ прославляетъ здѣсь мертвыхъ и живыхъ героевъ Кастиліи,
даетъ совѣты и воздаетъ сохвалы Хуану II, которому предсказываетъ величайшую
славу; въ то время, какъ онъ спросилъ провидѣніе, когда Хуану удастся умиро-
творить свои владѣнія и іостигсуть этой славы, божествегная дѣви исчезла л ви-
дѣніе скоро прекратилось.

Пс первоначальному числу составившихъ ее стансовъ, эта поэма
называется также Триста (Ьоз Тгезсіепіаз, т. ѳ. ссріая). Въ общемъ
это очень слабое произведеніе, но въ немъ есть удачные эпизоды.
Современники высоко чтили ее за ея правильность и ученость.

Хуавъ де-Мена вмѣстѣ съ своими товарищами по искусству дѣя-
тельно хлопоталъ о томъ, чтобы сдѣлать кастильское нарѣчіе равнымъ
ло богатству языкамъ итальянскому и французскому.

Зесезья и изящная лиэаь при дворѣ Ху яла П вспоминалась
много лѣтъ впослѣдствіи младшими его современниками. Вотъ какъ
изображаетъ ез въ своихъ «Стансахъ», исполненныхъ искренняго
чувства, дарсвитый поэтъ послѣдующаго поколѣнія, послѣдній пред-
ставитель своего рода, Гесргій Манрико.

„Что сталось съ королемъ донъ Хуаномъ? Что сталось съ королевеакми прав-
дами? Куда исчезли эта рыцарская любезность, эти битвы, турниры, поединки съ
ихъ обстановкой: вышитыми знаменами, развѣвающимпся на шляпахъ перьями?
Развѣ все это было безуміемъ и тлѣномь, какъ трава, растущая ва ноляхъ? Гдѣ
эти раздушенныя знатпыи дамы съ ихъ изящными, нарядами и прическами? Гдѣ
пламя, зажженное въ груди любовника? Гдѣ пѣсни трубадуровъ, гсполн опился
педъ звуки очаровательной музыки'-1 Гдѣ эти затканаыя золотомъ платья, раззѣ-
вавшіяся въ танцахъ?1* и пр.

Стансы Манрико написалъ по поводу смерти своего отца, умер-
шаго въ 1476 г. Въ плавности его стиха видятъ вліяніе античныхъ
образцовъ.

Царствованіе такъ называемыхъ католическихъ государей, Фер-
динанда и Инабеллы, начинаетъ новый періодъ испанской исторіи и
литературы. Испанія закончила свою 600-лѣтнюю задачу, объедини-
лась и выступила на поприще міровой исторіи. Она вошла въ бли-
жайшія связи съ Италіей, усвоила результаты ея научной и худо-
жественной культуры, стала сама во всѣхъ отношеніяхъ передовою
націею, во въ то же время нач-дла усердно гатать зъ собѣ того змѣя.
возгѵлѵдещв.

397

который прогрызъ ея внутренности и въ какія-нибудь сто лѣтъ до-
велъ эту беэнримѣрно богатую и могучую страну до полкой нищеты
и изнеможеніи; разумѣемъ религіозный фанатизмъ и его выраженіе—
аяквпзипію.

Съ конца XV в. масса молодыхъ испанскихъ дворянъ слушаетъ
лекціи въ университетахъ Италіи. Въ 1498 г. отпечатанъ отличный
переводъ Юля Цезаря на кастильскомъ языкѣ, въ 1508 г, открытъ
университетъ въ Алкалѣ; около того же времени возобновленъ уни-
верситетъ въ Саламанкѣ, и хотя въ Испаніи гуманизмъ никогда не
былъ такъ силенъ, какъ въ Италіи, и изученіе «поэтовъ» никогда
не могло въ такой степени потѣснить теологію, въ Саламанкѣ ка-
ѳедры латинскаго и греческаго языковъ замѣщались хорошими зна-
токами дѣла, и ихъ аудиторіи не нуждались въ слушателяхъ. Кромѣ
того, многіе дворяне съ университетскимъ образованіемъ. попадая въ
Италію на службу, пользовались своимъ досугомъ для посѣщенія
лекцій въ ея университетахъ.

Инквизиція, введенная впервые въ Севильѣ въ 1481 г., вовсе не
была навязана Испаніи сверху, какъ это думали прежде; будь это
такъ, гибельное учрежденіе яе продержалось бы долго среди способ-
наго и энергичнаго народа и пал-., бы само собою, не смотря иа силу
правительства. Религіозная нетерпимость и фанатизмъ были оборотной
стороной медали, естественнымъ послѣдствіемъ того напряженія, съ
которымъ испанскій народъ велъ и счастливо окапчилъ борьбу съ
врагами Христовой вѣры. Учрежденная первоначально для преслѣдо-
ванія отступиичсства среди по ну обращенныхъ мавровъ и евреевъ--
въ этомъ случаѣ церковная тенденція сходилась съ политической-
такъ какъ мавръ, придерживавшійся втайнѣ магометанства, былъ
естественнымъ врагомъ побѣдителей, — она постепенно начинаетъ за-
бирать въ свои руки совѣсть прирожденныхъ христіанъ и преслѣдо-
вать ихъ за либеральныя мнѣнія; отсюда прямой переходъ къ цен-
зурѣ надъ книгами и лекціями; свободомыслящіе, хорошо образован-
ные люди, разумѣется, были противъ такого расширенія ея юрисдик-
ціи, но масса народа, гордившаяся чистотой своей вѣры, искреппо
ему сочувствовала На книги инквизиція ополчается особенно въ 20-хъ
и 30-хъ годахъ ХѴІ столѣтія, когда въ Испанію проникаютъ идеи
вѣмецкэй реформація; она окончательно забираетъ въ свои руки
высшую цензуру къ срединѣ этого столѣтія, когда появляется спи-
сокъ запрещенныхъ книгъ. Вслѣдствіе энергіи инквизиціи и сочув-
ствія народа ея цѣлямъ, къ 1670 г. борьба съ ересью была окончена,
и съ этихъ поръ инквизиція безусловно царитъ надъ мнѣніями людей.
Она привлекаетъ къ суду самыхъ правовѣрныхъ ученыхъ только для
того, чтобы заставить ихъ выразить свою покорность, привлекаетъ
398

исилпскдл іиткраіу?л.

даже знаменитыхъ богослововъ, если они выражали желаніе думать,
даже архіепископовъ и лицъ королевской крови, въ случаѣ подозрѣ-
нія въ такомъ же преступленіи. Подъ страхомъ инквизиціи тупѣетъ
мысль, развиваются лицемѣріе и рабская хитрость *), наконецъ, вгѣ-
мѣютъ литература и наука.

Но еще до рѣзкаго проявленія этихъ тяжкихъ послѣдствій не-
терпимости, въ ХѴТ и началѣ ХѴП в., Испаніи удалось проявить
такую силу творчества, которая была вполнѣ достойна ея политиче-
скаго могущества и болѣе всѣхъ побѣдъ Карла V способствовала славѣ
испанскаго народа внѣ предѣловъ Пиринейскаго полуострова.

Итальянское вліяніе, какъ мы видѣли, было довольна значи-
тельно и при Хуанѣ П; оно естественно усиливалось при католиче-
скихъ государяхъ и получило новый и чрезвычайно сильный толчекъ
при Карлѣ V. При немъ явилась цѣлая школа даровитыхъ поэтовъ,
которые отказались отъ родныхъ преданій и усвоили кастильской
поэзіи всѣ формы поэзіи итальянской, въ то время первенствовавшей
въ Европѣ.

Первымъ крупнымъ представителемъ этой школы считается Хуанъ
Босканъ (<Іиап Возсап Аітодаѵег), знатный дворянинъ изъ Барсе-
лоны; онъ родился около 1500 г., получилъ основательное классиче-
ское образованіе (хорошо зналъ по-гречески) и много тутепіествовалъ;
потомъ онъ поселился въ Гренадѣ и нѣкоторое время состоялъ воспи-
тателемъ знаменитаго впослѣдствіи герцога /Альбы. Итальянскій пос-
ланникъ Андрея Наваджіеро, какъ разсказываетъ самъ Босканъ,
далъ ему мысль ввести въ кастильскій итальянскія поэтическія формы:
сонетъ, капсону, октаву и ѵегзі асіоііі (бѣлые ямбы). Конечно, на са-
момъ дѣлѣ совѣты одного итальянца не могли имѣть такого рѣшаю-
щаго значенія, и вопросъ объ усвоеніи итальянскихъ формъ былъ
рѣшенъ самымъ характеромъ испанскаго возрожденія, которое яви-
лось результатомъ совмѣстнаго вліянія классиковъ и итальянцевъ.

Босканъ оставилъ рядъ сонетовъ и каисонъ, написалъ октавами
поэму «Аллегорія.» и передѣлалъ бѣлыми стихами поэму Музея о Геро
и Леандрѣ. Изъ писанія стиховъ онъ не сдѣлалъ себѣ жизненной
задачи, но предавался этому занятію вмѣсто отдохновенія. Такимъ
образомъ, онъ осуществлялъ въ этомъ пунктѣ программу' Кастильоне,
трактатъ котораго о совершенномъ придворномъ (11 Сапе^іапо, см.
Возрожденіе въ Италіи) онъ перевелъ на испанскій (изд. 1534 г.).

Въ томъ же направленіи дѣйствовалъ безвременно погибшій другъ

*) Ея выраженіемъ могутъ служить, вапр., оосвлщѳаія Богородицѣ и сытымъ пе-
реводовъ сьободиомы мятыхъ философовъ или фривольныхъ поэтовъ, въ родѣ Овидія.
Воевала, Гарсильясо де-ля-Вега, членъ одного изъ старѣйшихъ ро-
довъ Испаніи; онъ родился въ 1503 г. въ Толедо, получилъ хорошее
классическое образованіе, но уже съ 17 лѣтъ поступилъ' на службу
а жилъ, какъ санъ говоритъ, «хватаяен то за шлагу, то за перо» *);
оеъ не одинъ разъ посѣщалъ Италію, былъ въ Вѣнѣ, во Франціи
довольно близко сошелся съ Клеманомъ Маро; онъ участвовалъ во
многихъ походахъ, между прочимъ, и въ Тунисскомъ, палъ 33 лѣтъ
отъ роду въ сраженіи въ южной Франціи.

Въ своихъ стихотвореніяхъ Гарсильясо съ умысломъ ухсдилъ
отъ своей бурной дѣйствительности и воспѣвалъ прелести невинной
пастушеской жизни, подражая изъ новыхъ Петраркѣ и особенно Сан-
наэаро, а изъ древнихъ—Виргилію и Ѳеокриту. Мелодичность и изя-
щество его стиха рѣшили побѣду новой школы, тѣмъ болѣе, что вслѣд-
ствіе политическихъ обстоятельствъ съ каждымъ днемъ увеличива-
лось число испанцевъ, знающихъ по-итальянски, и они, по возвра-
щеніи домой, съ удовольствіемъ находили въ поэзіи яа родномъ языкѣ
то же изящество формы.

• Босканъ и Гарсяльясс образовали цѣлую литературную школу,
члены которой по большей части соединяли поклоненіе итальянской
поэзіи съ основательнымъ гуманистическимъ образованіемъ; подражая
Петраркѣ, они были не прочь при случаѣ взять за образецъ и ста-
рика Гомера и при атомъ не порывали связи съ родной дѣйствитель-
иостью. Тотъ же поятъ, который въ вылощенныхъ сопетахъ воспѣ-
валъ свсю небывалую возлюбленную, въ кансонахъ прославлялъ свою
родину, а въ поэмѣ излагалъ вражду Аякса съ Улиссомъ.

Эта школа на первое время встрѣтила не мало противниковъ,
которые преслѣдовали «Пѳтраркиетовъ» за измѣну роднымъ преда-
ніямъ и обезьянничанье; но и эти архаическіе поэты -даровитѣйшій
иъ нихъ Кристовалъ де-Кастильѳхо (1490—1556) — въ такой же
степени уважали древнихъ.

Борьба двухъ направленій продолжалась до самаго конца ХѴІ
столѣтія и перешла даже въХѴТі, хотя довольно скоро потеряла на-
стоящій смыслъ: овладѣвъ изяществомъ чужой фермы, даровитѣйшіѳ
испанцы влагали въ нее чисто національное содержаніе и идеи; а
употреблялъ ли поэтъ для ихъ выраженія древнія «гейопйіііяз» или
итальянскія терцины — обстоятельство не важное. Италія и клас-
сицизмъ очистили вкусъ. рьиви.ъ языкъ и пасширп-іи умственный
кругозоръ испанцевъ, а глубокій патріотизмъ и сознательная народ-
ная гордость не позволили имъ спуститься до обезьянничанья. На-
противъ того, благопріобрѣтенная эрудиція способствовала тому, что
природный я.травый смыслъ и сила творчества, реалистическая теп-

*) Тошашіс ога Іа еар&сіа, ога Іа ріота.
денція и высокое одушевленіе пришли въ гармонію в породили ро-
манъ Сервантеса вмѣстѣ съ драмою Лопе де-Веги и Кальдерона.

Но прежде чѣмъ говорить о непосредственныхъ предшественни-
кахъ Сервантеса и драматурговъ, мы должны упомянуть о двухъ
поэтахъ, въ произведеніяхъ которыхъ отразилась переходная эпоха
борьбы формы съ содержаніемъ.

Люисъ де-Леонъ, одинъ изъ немногихъ испанскихъ поэтовъ, не
владѣвшихъ шпагой, родился въ 1627 г., учился сперва въ Мадридѣ,
потомъ въ Саламанкѣ; въ 1544 г. онъ поступилъ въ монахи, усердно
занимался богословіемъ и занялъ, наконецъ, каѳедру этого предмета
Зная хорошо схоластиковъ, Люисъ самъ не сочувствовалъ схоласти-
ческой теологіи; напротивъ, въ немъ замѣчаются нѣкоторыя рефор-
маторскія стремленія, оригинально соединенныя съ полной католиче-
сксй ортодоксальностью. Эта ортодоксальность не помѣшала, однако,
св. инквизиціи обратить на нее свое высокое ваимашэ. высокочтимый
профессоръ былъ арестованъ и посаженъ зъ подземную тюрьму. Люисъ,
въ твердомъ сознаніи своей правоты, не уступилъ и не позволилъ за-
пугать себя; опъ упорно боролся съ безъимянной клеветой и-въ
1577 г. побѣдителемъ возвратился на свою каѳедру (ф 1591).

Люисъ перевелъ на испанскій языкъ псалмы и Пѣснь пѣсней;
въ своихъ оригинальныхъ довольно многочисленныхъ произведеніяхъ
онъ славитъ уединеніе и воспѣваетъ чистое наслажденіе природой.
Самое популярное его стихотвореніе: «Пророчество Таго», лириче-
ская поэма, въ которой богъ рѣки предсказываетъ послѣднему гот-
скому королю Родриго паденіе его царства. Въ стихахъ Люиса
итальянская чистота формы удачно соединяется съ нѣкоторой старо-
образностью и національнымъ складомъ стиха.

Другой поэтъ — пѣвецъ войны, въ которой онъ самъ принималъ
дѣятельное участіе. Авторъ Арауканы Эрсилья (Аіопзс сіе ЕгсіІІа у
Яипі^а) происходилъ изъ бискайской фамиліи, но родился въ Мадридѣ
въ 1533 г. Онъ былъ паженъ инфанта Филиппа и съ нимъ нмѣсіѣ
ѣздилъ зъ Англію. При извѣстіи о нападеніи арауканцевъ (въ Чихи)
на испанскія владѣнія, онъ отправился добровольцемъ въ Америку;
въ 1562 г. онъ вернулся въ Европу, посѣтилъ Италію, Германію и
Францію и поселился въ Мадритѣ; тамъ въ 1569 г. онъ записать
первыя 15 пѣсенъ своей поэмы. Черезъ 7 лѣтъ мы видимъ его т>
Прагѣ, куда онъ отправился, чтобы пріискать себѣ должность при
дворѣ императора Рудольфа П. Въ 1580 г. онъ снова проживаетъ въ
Испаніи и кончаетъ свою поэму. Онъ умеръ въ 1595 г., говорятъ,
пъ бѣдности. Поэма его въ первый разъ издана въ 1597 г.

Такъ какъ Эрсилья руководствовался эпической теоріей Трис-
сяно и въ значительной степени примѣромъ этого бездарнаго ученаго
поэта, онъ выводилъ на сцену аллегорическія божества въ родѣ Бал-
лоны и вообще пускалъ въ зодъ значительную часть эпическихъ де-
корацій; такъ какъ онъ не обладалъ творческимъ геніемъ, а главное:
такъ какъ искусственная героическая поэма остъ ложный родъ поэзіи,
въ настоящее время чтешѳ Арауканы въ цѣломъ даже для испанца
скорѣй тяжелый трудъ, чѣмъ удовольствіе. Но такъ какъ Испанія
ХѴТ вѣка представляетъ собою небывалый примѣръ героическаго
одушевленія цѣлаго парода, для своего времени высоко образован-
наго, н такъ какъ Эрсилъя не кабинетный стихокропатель, а живой
человѣкъ, много видѣвшій и пережившій, но не потерявшій при этомъ
способности сильно чувствовать добро и зло, тираннію и самопожерт-
вованіе, отдѣльные эпизоды его поэмы, передающіе наивный героизмъ
и отчаянныя схватки индѣйцевъ съ ихъ цивилизаторами-утѣсните
лями, останутся навсегда однимъ изъ лучшихъ украшеній испанской
исторической хрестоматіи.

Великіе поэты съ точки Зрѣнія историка литературы всегда
являются завершителями цѣлаго литературнаго періода; въ ихъ про-
изведеніяхъ сосредоточиваются, какъ въ фокусѣ, и получаютъ совер-
шеннѣйшее развитіе всѣ выдающіяся, хотя и противорѣчащія другъ
другу стремленія подготовительной эпохи; поэтому предшественниками
изъ могутъ и должны считаться писатели, ни въ чемъ пе схожіе
другъ съ другомъ, дѣйствовавшіе на совершенно противуноложныхъ
поприщахъ и имѣвшіе идеалы, другъ друга взаимно исключающіе.
Такимъ образомъ, и романъ пасторальный, и крайпе реальный плу-
товской романъ, вмѣстѣ съ рыцарскимъ романомъ и средневѣковой
новеллой являются предшественниками знаменитаго Донъ-Кихота.

Пастушескій романъ пропикъ въ Испанію непосредственно изъ
Италіи. Хорхе (Георгій) Монтемайоръ, 1520—1561, родомъ порту-
галецъ, въ молодости былъ солдатомъ, потомъ служилъ при инфантѣ
Филиппѣ, наконецъ поселился, повидимому, при португальскомъ дворѣ,
онъ въ своей «Діапѣ» несомнѣнно является подражателемъ Аркадіи
Санназаро; существенное различіе въ томъ, что Моптемайоръ значи-
тельно больше обращаетъ вниманія на эпическую часть, хотя и у
него описанія и многочисленныя лирическія стихотворенія играютъ
очень видную роль, и массѣ публики они понравились гораздо болѣе раз-
сказа объ исторіи любви пастуха Серено и пастушки Діаны *), въ
копрой, говорятъ, Монтемайоръ изобразилъ исторію своей собствен-
ной любви къ одной леонской дамѣ; многочисленные эпизодическіе
разсказы, какъ полагаютъ, изображаютъ событія изъ жизни его друзей.

♦) Но Сервантесъ вь VI главѣ (судъ надъ днигпми) Донъ Кихота (переводъ Каре-
иіа I, 35) этдаеті предігоподіе кронѣ переіі стихажв.

жзомил илоил липрдттгы.—т. ш.

20
Вотъ вкратцѣ содержаніе Діаны:

Діана, прекраснѣйшая изъ пастушекъ, живущихъ у подножія горъ Леон-
скихъ, и молодой Серено страстно любятъ лру.'ъ друга; но Серено долженъ ва
время покинуть родину; когда онъ вернулся, онъ нашелъ свою возлюбленную за-
мужемъ за грубымъ пастухомъ Деліо, за котораго ее выдаіи насильно. Тоскую
щій Серено встрѣчается съ другимъ несчастнымъ любовникомъ Сильвако; прежде
Сильвино ненавидѣть своего счастливаго соперника, но теперь горе соединило
ихъ вмѣстѣ, и они выплакиваютъ его въ прозѣ и стихахъ. Съ ними сходктск па-
стушка Сельвахія, безнадежно' влюбленная въ пастуха Азаніо; потомъ къ нямъ
присоединяется храбрая воительница Фелисмена, преслѣдуемая Венерой и вспо-
моществуемал Минервой; она напрасно ищетъ своего возлюбленнаго дона Фе-
ликса, которому она прежде служила въ костюмѣ лажа. Есѣ члены этого обще-
ства разсказываюсь другъ другу свои исторіи и бесѣдуютъ о любви. По ггрэт га-
шенію нимфы Діаны, они идутъ къ ея храму, пируютъ тамъ, к потомъ жрецъ
богини чудеснымъ напиткомъ и мудрыми указаніями встраиваетъ кхъ счастіе
Сельвако и Сельвахія влюбляются другь въ друга, а Фелисмена спасаетъ своего
дона Феликса отъ враговъ и выходитъ за него замужъ. Только герой (любовныя
страданія которасо облегчены уже чудеснымъ напиткомъ) остается непрястросн
нымъ, и героиня—во власти ненавистнаго Деліо.

Столь странное окончаніе вмѣстѣ съ благосклоннымъ пріемомъ
публики, естественно, должны были вызвать подражателей и продол-
жателей. Самымъ популярнымъ и удачнымъ продолженіемъ романа
Монтемайора была «Влюбленная Діана» (изд. въ 1564 г.), нанизанная
Гаспаромъ Хиль Поло. Хиль Поло допускаетъ бракъ Діаны съ Деліо.
разсказываетъ о вѣроломствѣ послѣдняго, о его смерти и, наконецъ,
благополучно соединяетъ Діану съ Серено. Позднѣйшіе подражателя
Монтемайора все дальше и дальше уходятъ оть эклогъ въ романъ,
но и самъ Сервантесъ не счелъ необходимымъ придать своей Галатеѣ
полную эпическую законченность.

Въ противоположность пасторальному «плутовской* (рісагеесо)
романъ есть чисто испанское изобрѣтеніе, чрезвычайно вліятельное вь
другихъ странахъ Европы. Авторъ перваго произведенія въ этомъ
родѣ—чрезвычайно характерное явленіе испанскаго возрожденія, одинъ
изъ совершеннѣйшихъ типовъ своего времени.

Діего Уртадо де-Мендоса, поэтъ, историкъ, ученый, воинъ?
дипломатъ, родился въ 1503 г. въ І’ранадѣ, гдѣ его отецъ былъ на-
мѣстникомъ короля. По происхожденію онъ былъ членомъ едва ли не
знатнѣйшей фамиліи изъ всѣхъ испанскихъ аристократическихъ родовъ
(по словамъ Лоце де-Веги, въ его время Мендосы насчитывали 23
поколѣнія предковъ, занимавшихъ важнѣйшія должности въ государ-
ствѣ); роднымъ его прадѣдомъ былъ вышеупомянутый маркизъ де
Сантилляно. Такъ какъ Діего былъ младшимъ изъ шести братьевъ, его
готовили къ духовному званію: пъ Саламанкѣ онъ отлично занимался
классическими языками, а умѣнье бѣгло говорить по-арабски онъ
принесъ съ собою еще изъ дому. Въ ранней молодости попадаетъ онъ
подъ испанскія знамена въ Италію; но какъ только прекращались
военныя дѣйствія его отряда, снъ спѣшилъ воспользоваться досугомъ
для слушанія лекцій. Уже въ 1538 году опъ занимаетъ важный
постъ посланника Карла V въ Венеціи. Тамъ онъ входитъ въ близкія
связи съ лучшими учеными, покровительствуетъ знаменитымъ изда-
телямъ Адьдамъ; не жалѣя ни трудовъ, ни издержекъ, оно собираетъ
и выписываетъ греческія рукописи. Послѣ этого онъ управлялъ Сіеной,
въ 1545 г. представлялъ лицо императора на Тридентскомъ соборѣ
и въ 1547 г. былъ посланникомъ при панскомъ дворѣ. Въ царство-
ваніе Филиппа П онъ впалъ въ немилость, такъ какъ до .мнѣнію
щепетильнаго короля оскорбилъ величество, собственноручно распра-
вившись во-дворцѣ съ напавшимъ па него придворнымъ. На неволь-
номъ досугѣ, возвратившись въ родную Гранаду, онъ принялся за
леро и слогомъ, сильно напоминающимъ Саллюстія и Тацита, съ
замѣчательнымъ безпристрастіемъ и талантомъ описалъ возстаніе
мавровъ 1568—70 г. ((іЕсгга <іе бгапасіа) *). Мендоса, подъ конецъ
жизни вновь допущенный ко двору, умеръ въ 1575 г.

Своимъ выдающимся значеніемъ въ истеріи испанской и даже
всемірной литературѣ Мендоса обязанъ не исторіи Гранадской войны,
еи своимъ удачнымъ подражаніямъ Горацію, ни стихотвореніямъ, въ
іоторыхъ итальянское изящество счастливо соединялось съ античной
простотой и ясностью, а роману, надъ которымъ гаь началъ работать
еще во времена студенчества въ Саламанкѣ. Этотъ романъ, напеча-
танный въ первый разъ въ 1553 г. и носящій заглавіе: Жизнь
Лазарильо Тормезскаго (Ѵіііа Не Ьагагіііо <іе Тогтеа)—первый обра-
зецъ плутовскаго романа, одинъ изъ предковъ важнѣйшаго художе-
ственнаго продукта нашего времени—романа реальнаго. Какъ ни
странно представляется это съ перваго взгляда, можно прослѣдить
генетическую связь между произведеніемъ Мендосы и «Мертвыми
душами•» Гоголя черезъ посредство Жиль-Бляза, Ивана Выжигина и
мн. др.

Герой романа Мендосы, сынъ мельника, вытолкнутъ матерью
игъ дому 8 дѣтъ отъ роду; сперва онъ служитъ вожакомъ у нищаго,
потомъ поступаетъ въ услуженіе къ священнику и обворовываетъ его,
потомъ, покинувъ священника, служитъ нищему, но гордому и само-
мнительному гидальго, для котораго оаъ долженъ собирать подаяніе,
сока тотъ величественно прогуливается или слушаетъ обѣдню, попа-

*) Вотъ какъ начинаетъ снъ свой раьскіл»: „Я намѣренъ рааскьакть войну Гра
нахскую, которую католическій король Испаніи, Филиппъ П, еннъ непобѣдимаго шифра-
тора Карла, велъ противъ новообращенныхъ мятежниковъ и которую и гидігь частію
самъ, частію описалъ по разсказамъ учасвогавпгихъ гь ней оружіемъ гги сожЬтоиъ".
Ио пркмѣру древнихъ онъ украшаетъ свою исторію удачно вшшжлеѵинин .рѣчами.

25*
даетъ опять къ монаху, къ продавцу индульгенцій, къ капеллану,
къ судебному приставу и т. д., наконецъ женится на экономкѣ пре-
лата, хотя прекрасно знаетъ, Насколько она близка къ сердцу по-
слѣдняго,

Въ романѣ съ замѣчательной живостью, остроуміемъ и талантомъ
изображены отрицательныя стороны тогдашняго испанскаго общес тва;
жестоко достается между прочимъ духовенству за его жадность и
обманы. Мастерски написанная сцена, какъ продавецъ индульгглцій
съ помощію мошенника алькада надуваетъ крестьянъ, не могла нра-
виться инквизиціи, и даже безстрашный Мендоса не рѣшался призна-
вать себя открыто авторамъ Дазарильо. Романъ настолько понравился
публикѣ, что въ скоромъ времени явились два продолженія его; въ
одномъ, принадлежащемъ какожу-то доминиканцу Эмануэлю, Лаза-
рильо дѣллется рыбой г учтемъ и описываетъ потечь свое счастіи»'
состояніе на днѣ морскомъ; другое, написанное де-Люной, не заклю-
чаетъ въ себѣ такихъ нелѣпостей, но все же недостойно своего ориги-
нала.

Чтобы не возвращаться къ ^иьбо рісагс$со въ обозрѣнія испан-
ской литературы, кажемъ о чнаьепЕ'гѣІпіѳмъ и наиболѣе удачномъ
подражаніи роману Мендосы—Гузманѣ де Альфараче. Его авторъ
Матео Алеманъ (род. ок. середины XVI столѣтія, ук. 1610 г. въ
Мексикѣ) въ судьбѣ своей имѣетъ много общаго съ Сервантесомъ:
онъ также служилъ по финансовой части, также былъ посаженъ въ
тюрьму (но сидѣлъ въ ней гораздо дольше), и успѣхъ первой части его
романа также вызвалъ фальшивое продолженіе, которое побудило на-
стоящаго автора озаботиться изданіемъ недлинной второй части.

Гузманъ (1-я часть вышла въ 1599 г.) выдержалъ въ Испаніи
больше 25 изданій и переведенъ почти на всѣ европейскіе языки.
Вотъ вкратцѣ его содержаніе.

Гузманъ—сынъ генуэзскаго купца, іосслившагося въ Севильѣ. Когда, по
смерти отца, дѣла пришли въ разстройство, онъ бѣжалі отъ матери странствовать
по свѣту. Бъ Мадритѣ онъ достаетъ себѣ хлѣбъ тѣмъ, что ноетъ покупки лю-
дямъ со средствами и мошенничаетъ. Убѣжавъ отъ полиціи въ Толедо, онъ ра-
зыгрываетъ тамъ аристократа и впутывается во множество любовныхъ интригъ
Промотавшись, онъ отправляется въ Геную къ родственникамъ отца, которые
приняли его очень плохо; изъ Генуи енъ пробирается въ Римъ и тамъ нищен-
ствуетъ съ большимъ искусствомъ и успѣхомъ. Одинъ кардиналъ, тронутый его
фальшивымъ нарывомъ, берегъ его къ себѣ, излѣчиваетъ а потомъ принимаетъ
въ пажи, обворовавшій благодѣтеля, Гузманъ съ позоромъ изгнанъ изъ его дома,
но легко находить себѣ пріютъ у французскаго посланника. Разошедпгась съ по-
слѣднимъ, герой возвращается на родину, во дорогѣ питаясь мошенничествомъ.
Въ Мадридѣ онъ женится пзъ разсчета, но у жены его не оказывается ни ко-
шійки. Къ своему счастію онъ скоро становится, вдовцомъ и поступаетъ въ сту-
денты въ Алкалу, чтобы заработать себѣ приходъ; не не достигши цѣла, женится
ва красавицѣ, на средства любовниковъ которой ьивегь очень роскошно. Но
супруги скоро пзгпанн изъ Мадріпа. жена убѣжала съ капитаномъ неасолитаи-
саго корабля, а мужъ попалъ на галеры; спасшись оттуда тѣмъ, что видалъ на
чаіьству заговоръ каторжныхъ, онъ пишетъ на досугѣ свои записки

Въ романъ вставлено нѣсколько новеллъ разнообразнаго характера.

Пастушескій романъ породилъ Галатею Сервантеса и немногіе
эпизоды Донъ-Кихота; «плутовской» романъ развилъ въ немъ и въ его
публикѣ вкусъ къ изображенію дѣйствительной жизни безъ прикрасъ
и къ описанію комическихъ сценъ; но мотивъ. идею и канву его без-
смертнаго произведены дали испанскіе рыцарскіе романы Амадисова
цикла.

Здѣсь не мѣсто входить въ подробное разсмотрѣніе все еще спор-
ныхъ вопросовъ о времени появленія и объ источникахъ перваго изъ
испанскихъ рыцарскихъ романовъ: Исторія Амадиса Галльскаго (точ-
нѣе Гаэльскаго, т. е. Валлійскаго) и о томъ, былъ ли онъ въ самомъ
дѣлѣ первымъ или послѣднимъ изъ многихъ, но во времена Серван-
теса наиболѣе извѣстнымъ изъ произведеній итого рода. Мы ограни-
чимся только тѣмъ, что намѣтимъ нѣсколько главнѣйшихъ пунктовъ
въ исторіи рыцарскаго романа наканунѣ появленія Донъ-Кихота и
укажемъ нѣкоторыя точки ближайшаго соприкосновенія Сервантеса
съ объектомъ его геніальной сатиры

Рыцарскіе романы Франціи вторгаются въ Испанію очень рано,
еще въ половинѣ ХШ в. Во П томѣ нашего изданія (стр. 525) было
указано на сводъ изъ нихъ, сдѣланный подъ названіемъ «Великое
заморское завоеваніе». На первое время такія произведенія услаж-
дали досугъ только немногихъ читателей, по степени литературнаго
<бразованіл значительно превышавшихъ даже массу дворянства; но
постепенно кругъ ихъ дѣйствія все расширялся, и въ XIV вѣкѣ по-
являются уже довольно многочисленныя попытки подражанія ино-
земнымъ образцамъ. Несомнѣнно, что въ первоначальной редакціи
Амадисъ былъ извѣстенъ въ Испаніи уже въ концѣ ХГѴ вѣка, равно
какъ несомнѣнно то, что и эта первоначальная, не дошедшая до насъ,
редакція не имѣетъ народной основы, а есть плодъ фантазіи усерд-
наго читателя и поклепника романовъ цикла Артура. Нынѣ извѣст-
ная, вскружившая голову Денъ-Кихоту редакція, повидимому, по-
явилась первоначально на португальскомъ нарѣчіи во второй половинѣ
XIV столѣтія; авторомъ ея считаютъ нѣкоего Лобейру. На кастиль-
скій переведена или, лучше сказать, передѣлана она нѣкіемъ Мон-
тальво между 1492—1504 гг., немедленно издана въ свѣтъ (ня одинъ
экземпляръ этого изданія не дошелъ до насъ) и въ 50 лѣтъ перепе-
чатана, не базъ измѣненій, 13 разъ. Вотъ вкратцѣ содержаніе этого
романа.

Періоиъ, король Г&улы, пріѣхать кс двору Бретанскому; полюбивъ прия-
№ссу Элизену и возбудивъ любовь еа къ себѣ, онъ принужденъ былъ, не завер-
шивъ любви своей бракамъ, у ѣхать яа родпну. Когда у гриндессы родился сынъ,
ока изъ стыда спустила его въ корзинѣ въ море. Одинъ рыцарь спасъ ребенка
и воспиталъ его подъ имевеиъ „мальчика моря1* (Лопзеі <1е1 таг); это и былъ іе-
рой Амадись. Онъ попалъ еще отрокомъ ко двору короля Шотландіи, гдѣ про-
живала и дочь англійскаго короля .Інзарта, принцесса Орі&на, къ которой маль-
чикъ моря былъ приставленъ пажемъ. Молодые люди полюбили другъ друга, и
Амадисъ, добившись посвященія въ рыцари, начинаетъ длинный рядъ подвиговъ,
чтобы стать достойнымъ дамы своего сердца. Между прочимъ онъ отправляется
помогать Періоду, который уже дивно былъ женатъ на Эіизенѣ и имѣлъ отъ нея
другого сына—Галояра. Этотъ Галоаръ былъ похищенъ великаномъ, и въ то время,
какъ родителя оплакивали его судьбу, имъ неожиданно былъ возвращенъ ихъ
первенецъ, котораго они узнали по кольцу. Гоманъ наполненъ нескончаемыми к,
конечно, всегда нобѢдоЕосными битвами двухъ братьевъ съ рыцарями, варварами
и великанами и ихъ разнообразны іъ и фантастическими приключеніями, въ кото-
рыхъ дѣятельное участіе принимаютъ волшебники. Между дрочимъ, отчаявшись
въ возможности заслужить любовь Оріаны, Амадисъ удаляется отъ всѣхъ подви-
говъ въ пустыню и принимаетъ пмя Мрачнаго Красавца (Веі ІепеЬгоз). Онъ вы-
ходитъ оттуда, чтобы побѣдить 100 рыцарей, которые напали на Лизуарта. При-
нужденный покинуть дворъ послѣдняго, Амадисъ странствуетъ по Германіи и
Турціи и одерживаетъ рядъ самыхъ изумительныхъ побѣдъ. Онъ поспѣваетъ какъ
разъ во время, чтобы вырвать Оріану изъ рукъ римлянъ, которымъ отдалъ ее
Лизуартъ, чтобы отвезти въ замужество за брата императора. Засѣвъ на Твердомъ
островѣ, Амадисъ начинаетъ войну съ Лизартомъ, но потомъ прерываетъ ее
чтобы подать ему помощь противъ новыхъ враговъ. Тронутый его великодушіемъ
и твердостью, Лизуартъ соглашается на его бракъ съ Оріаной тѣнь болѣе, что они
уже прежде его позволенія вступили въ тѣсныя отношенія. Гоманъ оканчивается
тѣмъ, что Оріана разрушаетъ чары Твердаго острова и проникаетъ въ чудодѣй-
ственную комнату, куда могла войти только прекраснѣйшая и вѣрнѣйшая жен-
щина въ мірѣ.

Не смотря на невыносимыя длинноты, романъ имѣетъ несомнѣн-
ныя литературныя достоинства: ни одна изъ французскихъ поэмъ
лучшаго времени не могла выразить съ такой ясностью и силой идеалъ
свѣтскаго рыцарства, и немного во всемірной литературѣ произведе-
ній, которыя съ такой послѣдовательностью изображаютъ лучшаго че-
ловѣка по понятіямъ своего времени. Конечно, здѣсь нечего искать
воспроизведенія жизни, какъ она есть, но крайняя идеализація не
производитъ впечатлѣнія приторности вслѣдствіе ясности плана, эпи-
ческой наивности и простоты топа, благодаря которымъ Амадисъ
стоитъ несравненно выше всѣхъ прозаическихъ ,передѣлокъ рыцар-
скихъ поэмъ, явившихся въ это время во Фракціи.

Тотъ же Монт&льво, какъ полагаютъ, еще до передѣлки Ама
диса, выпустилъ въ свѣтъ, въ видѣ его продолженія, исторію Ама
днсова сына Зеллакдіаиа (5-я книга Амадиса), про которую въ
вышеуказанной VI гл. Донъ-Кихота священникъ говоритъ, что «до-
стоинства отца не сообщались сыну», но которая тѣмъ не иѳнѣе въ
томъ же ХѴІ столѣтіи выдержала б изданій. Затѣмъ, какъ 6-я книга
Амадиса, явилась Исторія Флоризаяда, его племянника, потомъ
внука—Лизуарта Греческаго и т. д.? такъ что еще въ 1-й воло-
винѣ Столѣтія составилось всего 12 книгъ Амадиса.

Еще въ 1511 г. явилось подражаніе Амадису —Исторія Паль-
мерина Одинокаго, ксторый, подобно своему оригиналу, оказался
родоначальникомъ длиннаго ряда рыцарей. Лучшимъ игъ романовъ
этого цикла былъ Пальмеринъ Англійскій, для котораго священ-
никъ въ Донъ-Кид.о'і’ѣ предлагаетъ сдѣлать особый ящикъ, подобный
тому, въ каксмъ Александръ Македонскій хранилъ поэмы Гомера.
По отзыву Тлкнора, въ отношеніи описаній, живости діалога и ха-
рактеровъ онъ даже выше Амадиса,

Амадисы л Пальмерчны і оставля ютъ, таиИчъ образомъ двѣ Семьи
романовъ; много произведеній того же рода стоятъ внѣ этихъ семей;
а иныя изъ нихъ также древни, какъ Амадисъ, и древнѣе Иальмери-
новъ. Такъ, къ XIV вѣку относятъ романъ: Исторія рыцаря Си-
фара (напечатанъ въ Севильѣ въ 1512 г.); оруженосецъ этого Сифара,
Рибальдо, страдаетъ обжорствомъ и бабьимъ любопытствомъ; его ко-
мическія рѣчи пересыпаны пословицами почти также, какъ рѣчи
Санчо-Пансы; замѣтной наклонностью къ реализму отличается и ро-
манъ XV в. Тирантъ Бѣлый,'появившійся въ печати еще раньше
Амадиса.

Зъ серединѣ XVI столѣтія чтеніе рыцарскихъ романовъ, какъ
оригинальныхъ, такъ и переводныхъ, сдѣлалось положительной стра-
стію въ Испаніи и ея колоніяхъ. Противъ поя боролись различными
способами; нѣкій Ісронимо 8ап Реёго, намѣреваясь убить ихъ, издалъ
въ 1554 г. книгу СаЬаІІепа Сеіезііаі (небесное рыпарство), гдѣ онъ
ихъ тономъ, пріемами и образами пересказываетъ исторію ветхаго и
новаго завѣта; въ колоніяхъ было запрещено печатать ихъ, въ 1555 г.
кортесы серьезно требовали, чтобы это запрещеніе было распростра-
нено и на Испанію. Извѣстно, что Донъ-Кихотъ Сервантеса оказался
въ этомъ случаѣ гораздо сильнѣе всѣхъ благочестивыхъ и запрети-
тельныхъ мѣропріятій.

Мягуэль Сервантесъ де-Сааверда род. въ октябрѣ 1547 г.
въ Алкалѣ сіе Непагев; онъ происходилъ изъ благородной, но очень
небогатой фамиліи. О воспитаніи его мы почти ничего но знаемъ;
извѣстно Только, что онъ около доулъ лѣтъ посѣщалъ С&лам&нкскій
университетъ и слѣд. по образованію недалеко отсталъ отъ другихъ
дворянъ своего времени. Еще очень молодымъ человѣкомъ онъ пере-
ѣхалъ въ Мадридъ и съ охотою занимался литературой. Когда ему
было всего 21 годъ, онъ уже печаталъ свои стихотворенія въ чужихъ
сборникахъ. Въ 1569 г. въ свитѣ кардинала Аквавивы онъ отпра-
вился въ Римъ въ качествѣ полухамердинера, полусекротаря, но уже
въ слѣдующемъ году мы видимъ ылі рядовымъ солдатомъ иг.лиысаих ь
войекъ, стоявшихъ въ Неаполѣ. Онъ участвовалъ въ знаменитой битвѣ
при Лепанто, хотя въ этотъ день его мучилъ сильный припадокъ ли-
хорадки, потерялъ въ сраженіи лѣвую руку и настолько отличился
храбростію, что донъЖуаиъ Австрійскій хвалилъ его передъ строекъ
и далъ ему денежную награду. Слѣдующую зиму пролежалъ онъ въ
Мессинѣ, а въ 1572 г. уже участвовалъ въ походѣ противъ Нава-
рила и въ 1573 г.—противъ Туниса. Въ 1575 г. онъ вышелъ въ от-
ставку, причемъ начальство такъ высоко оцѣнило его доблесть,
что снабдило его рекомендательными письмами къ самому королю
Но ему не удалось доѣхать до родины: корабль, везпгій его и его
старшаго брата Родриго, былъ захваченъ пиратами, и братья попали
въ рабство къ одному ренегату изъ грековъ въ Алжирѣ, Узнавъ о
ихъ бѣдѣ, отецъ продалъ свое небольшое имѣніе, не его достало
только на выкупъ старшаго брата, тѣмъ болѣе, что найденныя при
Мигуэлѣ письма къ королю убѣждали его властителей в-ь его высо-
кой цѣнности. Оставшись одинъ въ плѣну, Мигуэль нѣсколько разъ
пытался бѣжать, и однажды составилъ заговоръ, чтобы поднять въ
Алжирѣ цѣлый бунтъ христіанскихъ неволь пиковъ, такъ что власти-
тель города, говорятъ, утверждалъ, что этотъ калѣка-испапепъ одинъ
представляетъ опасность для всего края. Только въ 1580 г. Серван-
тесъ былъ выкупленъ и, по возвращеніи на родину, снова долженъ
былъ поступить ьъ военную службу въ Португаліи. Теперь онъ имѣлъ
гораздо больше досуга для литературныхъ занятій. Въ 1584 г. онъ
женился по страсти на благородной, но почти такой же бѣдной, какъ
и онъ сакъ, дворянкѣ- -говорятъ, любовь свою къ ней онъ изложилъ
въ пастушескомъ романѣ «Галатея>, который остановился на 1-й ча-
сти—и вышелъ въ отставку. На свободѣ отъ службы онъ принялся
за театральныя пьесы, какъ за такой родъ поэзіи, который достав-
лялъ приличный гонораръ, и написалъ ихъ отъ 20 — 30. Такъ какъ
на литературные доходы было невоэмокно существовать семейному
человѣку, Сервантесъ принужденъ былъ принять въ провинціи (именно
въ Севильѣ) мѣсто по снабженію провіантомъ индійскаго флота. Этой
своей службѣ Сервантесъ обязанъ изученіемъ низшихъ и торгую-
щихъ классовъ общества; онъ имѣлъ настолько досугу, что въ этс
время набросалъ большую часть своихъ новеллъ и завелъ связи съ
художественными знаменитостями Севильи; но судьба не перестала
его преслѣдовать: купецъ, которому поручилъ онъ передать въ казну
собранную пмъ сумму, бѣжалъ, и Сервантесъ попалъ за растрату въ
тюрьму, откуда былъ выпущенъ первоначально только на поруки.
Что съ нимъ было между 1598 и 1603 годами, мы не знаемъ; со
всей вѣроятности, жизнь его въ это время была очень тяжка и пе-
чальна. Наконецъ ему удалось окончательно очиститься отъ обвине-
нія, я въ 1606 г. онъ издалъ въ свѣтъ 1-ю часть Донъ-Кихота;
вскорѣ послѣ того онъ переселился въ Мадридъ и продолжалъ свои труды
дія театра, но ему не удалось поставить на сцену своихъ пьесъ. Въ
1612 г. онъ издалъ свои «Образцовыя повѣсти» (йоѵеіаз е^ешріагез),
которыя посвятилъ графу Лемносу, одному изъ немногихъ своихъ
покровителей, и въ 1614 — дидактическую поэму «Путешествіе на
Парнасъ» (Ѵіа^е аі Рагпазо), въ которой онъ излагаетъ свои крити-
ческіе взгляды на старыхъ и новыхъ испанскихъ поэтовъ. Непосред-
ственно затѣмъ выходъ въ свѣтъ фалыгююй 2-й части Донъ-Кихота,
авторъ которой, скрывшійся подъ именемъ Алонзо Фернандеца Авел-
лааеды, напалъ ва имъ же эксплуатированнаго Сервантеса, прину-
дилъ его взяться за окончаніе знаменитаго романа; оно явилось въ
1615 г.; во время его печатанія Сервантесъ былъ занятъ окончаніемъ
другаго романа, серьезнаго: «Страданія Персялеса и Сигизмунды»,
(Ьоз ТгаЪаіоз іе Регзііеч у йщізшспЛа), который, какъ онъ самъ за-
ранѣе предчувствовалъ, былъ его послѣднимъ трудомъ. 2-го апрѣля
1516 г. Сервантесъ, чтобы умереть въ мирѣ съ Богомъ, поступилъ въ
орденъ фр&нцискаппевъ, 18-го соборовался, 19-го въ полной ясности
души и ума закончилъ предисловіе къ Персплесу, а 23-го апрѣля его
уже не было въ живыхъ.

Несмотря на то. что его Донъ-Кихотъ чрезвычайно понравился
публикѣ, Сервантесъ до конца жизни стоялъ въ литературѣ того много
писавшаго времени особнякомъ; школы и даже друзей у него почти
не было, а враговъ и хулителей —гораздо больше, чѣмъ нужно.

О его пьесахъ мы будемъ говорить въ очеркѣ испанскаго театра;,
какъ лирикъ, Сервантесъ не имѣетъ выдающагося значенія. Его не-
оконченная Галатея ничѣмъ, кромѣ развѣ языка, не лучше другихъ
подражаній Діанѣ Монтемайора. Пѳрсилесъ, на котораго онъ на-
дѣялся гораздо больше, чѣмъ на Донъ-Кихота,—довольно удачное по
Дрожаніе Геліодору, на котораго указываетъ самъ Сервантесъ, какъ
на недосягаемый оригиналъ, съ привнесеніемъ въ избитый сюжетъ—
странствованія и приключеній вѣрныхъ любовниковъ *)—элегическаго
тона, рыцаоской чистоты сердца и христіанской покорности судьбѣ.
Автора Донъ-Кихота достойны только его «Образцовыя повѣсти»,
сильно отличающіяся лучшей обрисовкой характеровъ, разнообра-
зіемъ, глубиною замысла и подъ-часъ юморомъ отъ новеллъ итальян-

*) Перечесъ, сынъ короля Исландскаго, іьбитъ Сигизмунду, дочь короля Фрн-
мкь; (ірнме любовники должна подъ чуяиіми именами со першить пилигримство ?ъ
-'*« чтобы папа расторгъ обрученіе Сигизмунды съ недостойнымъ братомъ Персялеса,
Мъмаіминомъ; по дорогѣ опа ЕрстеріЛвають множество разнообразныхъ и опае-
инхъ арккыяешѣ; наконецъ, соединяются бракомъ и восходятъ на ирині-длежаній
*«ъ тронъ.
скалъ; но о ихъ характерѣ можетъ судить всякій внимательный
читатель Донъ-Кихота по тѣмъ образчикамъ, которые внесены туда
авторомъ *). И такъ, обращаемся къ знаменитому роману.

Хотя, благодаря многочисленнымъ пересказамъ и прекрасному
переводу ** ***)) въ общихъ чертахъ содержаніе его извѣстно всѣмъ и
каждому, вслѣдствіе массы изображенныхъ въ немъ событій планъ
его представляется довольно запутаннымъ, и мы считаемъ не лиш-
нимъ привести обзоръ его по главамъ.

Часть 1-я. 1-я глаза, въ которой авторъ рѣзко выставляетъ на видъ свой первый
мотивъ— изобразить вредныя послѣдствія чтенія романовъ, и въ которой Донъ-
Кихотъ — просто ограниченный человѣкъ, свихнувшійся вслѣдствіе уединенія и
вредной умственной пищи, излагаетъ всѣмъ извѣстный первый выѣздъ Донъ-Ки-
хота. Главы II и Ш разсказываютъ о посвященіи его въ рыцари, причемъ кар-
рикатура особенно рѣзко выражена въ рѣчи трактирщика. Глава IV. Приключе-
ніе съ мальчикомъ, которому Д. К. дѣлаетъ зло вмѣсто добра **♦), и приключеніе
съ купцами, слуга которыхъ обламываетъ объ Д.-К. его же копье. Глава 5-я. По-
зорное возвращеніе помѣшаннаго Д.-К- домой. Глава ѴІ-я Судъ надъ книгами.
Глава ѴІІ-я 2-й выѣздъ и первое появленіе Санчо, который въ началѣ такой же
обыкновенный дуракъ, какъ Д.-К.-ч>быкновемный помѣшанный. Гл. ѴШ. При
ключеніе съ вѣтряными мельницами и встрѣча съ биспанцемъ Въ гл. IX. Сер-
вантесу пришло на мысль, пародируя рыцарскіе романы, сослаться на арабскій
источникъ, на рукопись Сида Гамеда Бененгели; побѣда Д.-К. надъ бискайцемъ.
Гл. X. Санчо измѣняемся на нашг.хъ глазахъ: изъ его реализма, здраваго смысла
и наивнаго, муяичьяго остроумія поитъ дѣлаетъ противовѣсъ и фонъ длч безум-
наго вычитаннаго идеализма Донъ-Кихота. ;Гл. XI. Первая эпизодическая вставка.
Д.-К. въ гостяхъ у пастуховъ; пѣсня Антоніо. Гл.ХІІ. Исторія Марселлы и Хри
зостома. Гл. ХІ1І. Д.-К. въ первый разъ говоритъ, какъ очень умный отъ при-
роды и образованный человѣкъ, помѣшанный только на одномъ пунктѣ, на смѣ-
шеніи вымысла съ дѣйствительное!ню. Продолженіе исторіи Хризостома. Гл.
XIV. Окончаніе исторіи Хризостома, которая представляетъ собою какъ бы удач-
ную главу изъ пастушескаго романа во вкусѣ эпохи. Д.-К. дѣйствуетъ и говоритъ
умнѣе всѣхъ здравомыслящихъ людей, здѣсь присутствующихъ. Гл. XV Д.-К. я
Сан .о, по винѣ Росеннанга, побиты погоѵщикамн кобылъ. Гл. XV. Приключеніе
въ корчмѣ съ служанкой Магитсрной. Гл. XVII. Окончаніе этсго приключенія:
Сакчо путешествуетъ на одѣялѣ. Гл. XVIII. Битва сьбаранами; Д-К-дѣйствуетъ,
какъ безумный, говорить, какъ мудрецъ. Гл. Х1Х Ночная встрѣча съ подо
ровною процессіей; Д.-К. получаетъ отъ Санчо названіе рыцаря печальнаго
образа. Гл XX. Ночь кодъ валяльными мельницами и сказка Санчо о козахъ.
Ссора Д.-К. съ Санчо; Санчо проявляетъ свое ѣдкое остроуміе, Д.-К—вспыльчк
воетъ и благородство. Гл- XXI. Приключеніе съ цирюльникомъ и его тазомъ;
разговоры—снова каррикатура на рыцарскіе романы. Санчо начинаетъ говоритъ

*) Наиболѣе извѣстныя изъ повѣстей Сервантеса (ко объему и по внутреннему г
внітсму содержанію онѣ гораздо болѣе зедхэдлтъ въ вашему понятію о повѣсти, чѣмъ
итальянскія новеллы) слѣдующія; Мадридская цыганка, Испанка въ Англія, Сила
крови Сеньора Корнелія (переьедева на русса, яз. Кирпичниковы» въ Руссх.
Нѣсг. за 1872 г.) а Разговоръ 2-хъ собакъ.

*♦) Г. Карелина, 1-е ивд. 1866 г., тезврь уже расходится 3-е.

***) Ср. івкже гл. XIX ж др.
пословицами. Гл. XXII. Приключеніе съ каторжниками; Д.-К.—теоретикъ, не по-
нимающій дѣйствительной жизни: Санчо—представитель житейской мудрости. Гл.
ХХШ. Въ горахъ Сіерры Морены каторжникъ воруетъ у Санчо осла; послѣдній
находить чемоданъ съ золотомъ и альбомомъ. Встрѣча съ несчастнымъ Карденіо.
Д-К. проявляетъ замѣчательную доброту и отзывчивость на чужія страданія. Гл.
XXIV. Исторія Карденіо (вставная новелла). Гл. XXV. Разговоръ Д.-К. съ Санчо
Паясо; Санчо—представитель практическаго ума н народной мудрости; Д.-К.—бла-
городнаго безумія. Д.-К. рѣшается подражать неистовствамъ Роланда; а Санчо
посылаетъ къ Дульцинеѣ (онъ ясно сознаетъ, что она крестьянка, но хочетъ во-
ображать ее принцессой). Гл. XXVI. Встрѣча Санчо съ священникомъ и ци-
рюльникомъ. Гл. ХХѴП. Окончаніе исторіи Карденіо. Гл. XXVIII. Исторія До-
ротеи (эпизодъ къ исторіи Карденіо). Гл. XXIX. Доротея разыгрываетъ роль
принцессы Микокиконской, чтобы вернуть Д.-К. домой. Гл. XXX. Санчо
заходить своего осла. Въ концѣ главы авторъ устами священника высказываетъ,
что ни будь рыцарства, Д -К. всякій призналъ бы за человѣка высокаго и про-
свѣщеннаго ума. Гл. XXXI. Разговоръ о Дульцинеѣ и встрѣча съ мальчикомъ
Андреемъ. Гл. XXXII. Разговоръ съ хозяиномъ корчмы о рыцарскихъ романахъ:
ии вредное вліяніе на народъ. Гл. XXXIII—IV. Вставная повѣсть: Безразсудно-Лю-
бопытный (порывается сонной галлюцинаціей Донъ-Кихота). Гл. XXXVI. Счаст-
квая развязка исторіи Карденіо и Доротеи. Гл. XXXVII и XXXѴІИ. Разсуж-
деніе Д.-К. о положеніи студента и солдата (вставной трактатъ, служащій введе-
ніемъ и моралью къ слѣдующей вставной повѣсти). Гл. XXXIX—ХЫ. Разсказъ
ыжирскаго плѣнника. Гл. ХЫІ. Счастливая развязка этой повѣсти. Гл. ХЫП.
Марнторна и дочь трактирщика привязываютъ Д.-К. за руку (передѣлка средне-
вѣковаго разсказа о приключеніи съ Виргиліемъ). Гл ХЫѴ—ХЬѴІ. Исторія
любви дона Луи и Клары и рядъ комическихъ сценъ въ корчмѣ. Гл. ХЬѴП—Ы.
Путешествіе связаннаго Донъ-Кихота въ клѣткѣ. Злая діатриба каноника про-
тивъ рыцарскихъ романовъ и разговоръ о современной драмѣ. Гл. Ы. Пасто-
ральная новелла о Леандрѣ (попытка слить пастораль съ жанромъ). Гл. ЫІ.
Приключеніе съ процессіей и возвращеніе домой Д.-Кихота и Санчо.

Часть 2-я. Гл. I. Донъ-Кихотъ живетъ нѣкоторое время спокойно дома, но
священникъ изъ разговора съ нимъ убѣждается, что онъ по прежнему неиз-
мѣнно вѣрить въ рыцарство. Гл. II. Разговоръ Д.-К. съ Санчо о томъ, что гово-
рить про ихъ подвиги. Гл. Ш и IV. Разговоръ Д.-К. и Самсона Караско о 1-й
части Донъ-Кихота (изъ него видно, что Сервантесъ самъ плохо помнилъ ее, см.
вопросъ объ ослѣ); Д.-К. рѣшается снова пуститься ва подвиги. Гл. V. Разговоръ
Санчо съ женою (ока здѣсь называется Терезой, тогда какъ въ 1-й части Жан-
вой или Хуаной); жена его — практическій разумъ, ограниченный узкой сферой;
Санчо—разсудокъ, развитый опытомъ. Гл. VI. Разговоръ Д.-К. съ племянницей;
Д.-К. — широко парящій, образованный умъ, больной только въ одномъ пунктѣ.
Гл. VII. Разговоръ Д.-К. и Санчо о жалованьѣ для послѣдняго (въ 1-й части это
вопросъ порѣшенный). Гл. VIII. 3-й выѣздъ Донъ-Кихота. Разговоръ Д.-К. съ
Саячо о Дульцинеѣ. Гл. IX. Д.-К. и Санчо ночью на улицахъ Тобозо. Гл. X.
Санчо показываетъ Д.-Кихоту „очарованную" Дульцинею (въ видѣ грубой крестьян-
и). Гл. XI. Встрѣча съ комедіантами. Гл. ХП —XV. Разговоръ Д.-К. съ Санчо
о театрѣ. Встрѣча и битва съ рыцаремъ зеркалъ (переодѣтымъ Караско). Гл. XVI.
Встрѣча съ донъ Діего де-Морандо (честный и счастливый человѣкъ, (представи-
тель здраваго смысла и гуманнаго благоразумія); умныя рѣчи Д.-Кнхота о воспи-
таніи дѣтей и о значеніи поэзіи. Гл. XVII. Приключеніе съ творогомъ и съ львами.
Д К. самъ признаетъ, что другіе могутъ считать его полуумнымъ. Гл. XVIII. Д.-К.
у ДОиЛ Діего, его умная рѣчи о поэзія (опъ искренно хвалитъ стихи Лорензо,
хоть гь такимъ преувеличеннымъ похваламъ его побуждаетъ безграничная лю-
безность его литкой натуры) и безумныя—о рыцарствѣ. Гл. XIX—XXI. Встрѣча
съ студентами (искусно вплетенная. повѣсть о красавицѣ Еитерін, богатомъ Ка-
малѣ и бѣдномъ Василіи). Гл. XXII—XXIII. Д.-К. въ МонтризпвскоЙ пещерѣ.
Гл. XXIV. Умныя рѣчи Д.-К. о военномъ ремеслѣ. Гл. XXV. Вставная комиче-
ская новелла о 2-хъ деревенскихъ регидорахъ, умѣвшихъ въ совершенствѣ кри-
чать по ослиному. Гл. XXVI. Приключеніе Д.-К. съ кукольнымъ театромъ Гл.
XXVII. Умная рѣчь Д.-К. къ жителямъ воюющихъ деревень (Д.-К. геніальный
проповѣдникъ). Гл. ХХѴШ. Бесѣда Д.-К. съ Санчо о жалованьѣ, корыстолюбіе ъ
раскаяніе послѣдняго. Гл. XXIX. Приключеніе съ пустой лодкой. Гл. XXX.
Встрѣча съ герцогомъ и герцогиней. Гл. XXXI м ХХХШ. Д.-К и Санчо во
дворцѣ герцога; они даютъ вѣрныя характеристики одинъ другого. Гл. XXXIV и
XXXV. Первая мистификація Д-К. (введенная въ жизнь пародія на рыцарскіе
романы); Санчо Пайсѣ указываютъ средство разочаровать Дульцинею. Гл.
XXXVI - ХЫ. 2^л мистификація; Д.-К. к Санчо летятъ на волшебномъ конѣ для
разочарованія дуэньи Долориды. Гл. ХЫІ — ХЫП. Мудрые совѣты Д.-К. губер-
натору Санчо. Гл. XIГѴ. з-л нисіифихапія Д.К.: любовь Альтезидоры къ Д.-К.
Гі. ХЬѴ. Мудрые суды Санчо Пайсы (источникъ — странствующія повѣсти). Гл.
ХЬѴІ. Продолженіе мистификаціи Альтезидоры. Гл. ХЫІ. Муки Санчо на губер-
наторствѣ. голодъ, глупые просители. Гл. ХЬѴШ. Дуэнья Родригоцъ у Д.-К. Гл.
ХЪѴІХ. Продолженіе губернаторства С. Пайсы. Гл. Ь. Пажъ у Терезы Ііансо.
Гл. Ы. Мудрыя узаконенія Санчо Пайсы. Гл. ЫІ. Письма Терезы Нансо къ гер-
цогинѣ и къ мужу. Гл. ЫП. Бунтъ на островѣ Санчо Пансы и его отъѣздъ съ
губернаторства. Гл. ЪІѴ. Эпизодъ о морисиѣ Гикотѣ. Гл. ЬѴ. Возвращеніе С.
Пайсы къ Д.-К. Гл. ЪѴІ. Неудавшаяся кпсткфикація Д.-К.: судебный поединокъ
съ лакеемъ. Гл. ЬѴП. Отъѣздъ Д.-К. и Пансы отъ герцога. Гл. ЬѴШ. Встрѣча
съ иконоиоспалси; встрѣча съ искусственной Аркадіей и печальное приключеніе сі
быками Гл. ЫХ. Встрѣча Д.-К. сь читателями поддѣльной 2-й части его)исторін. Гл.
IX. Встрѣча съ атаманомъ разбойниковъ Рокомъ и трагическая новелла о пре-
красной Клавдіи. Гл. ЬХІ. Въѣздъ Д.-К. н С. П. въ Барселону. Гл. ЬХН. Д.-К.
у дона Антонія (дублетъ къ герцогу); говорящая голова; Д.-К. въ типографіи. Гл.
ЬХШ. Д.-К. на галерахъ; вегаввая повѣсть о прекрасной ыорискѣ. Гл. І.ХІѴ
Битва Д.-К. съ рыцаремъ Серебряной луны (Караско;. Гл. ЬХѴ. Горе Д.-К. Раз-
вязка повѣсти о прекрасной иорнскѣ. Гл. IX VI. Отъѣздъ Д.-К.; встрѣча съ ла-
кеемъ герцога. Гл. ЕХѴІ1. Мечты Д.-К. объ искусственной Аркадіи. Гл. IXVIII.
Д.-К. и С. П. помяты свиньями; увезены въ замокъ терцета. Гл ХЫХ-ІХХ
4-я мястнфикація въ замкѣ герцога; воскресеніе Альтезидоры. Гл. ЬХХІ. Самоби-
чеваніе С. П. для разочарованія Дульцинеи. Гл. ІХХІІ. Встрѣча съ Альваромъ
Тарфе, дѣйствующимъ лицомъ въ поддѣльной 2-й ч. Донъ-Кихота. Гл. 1ХХШ.
Возвращеніе Д.-К. и С. П. домой. Мечты Д.-К. объ Аркадіи. Гл. 1ХХ1Ѵ. Смерть
Довъ-Квхота.

Уже при первомъ чтеніи ясно, что Донъ Кихотъ принадлежитъ
къ тѣмъ немногимъ геніальнымъ пронэведепшмь, которыя были
первоначально задуманы съ цѣлію, несравненно болѣе скромною,
чѣмъ достигнутая ими. Деревенскій дворянинъ, помѣшавшійся вслѣд-
ствіе глупыхъ книгъ и попадающій въ рядъ комическихъ положеній
вслѣдствіе противорѣчія дѣйствительности и его иллюзій — весьма
возможно, что эти положенія не выдуманы Сервантесомъ, а заимствованы
изъ кикой нибудь безъимянной пародіи, въ родѣ нашего богатыря
Ѳомы Бердникова. — постепенно становится гіену мщщъ гщгідльяымъ,
удивляющимъ всѣхъ своими умными и изящными рѣчами и отважно-
безумными дѣйствіями. Авторъ ікоСтезѳьвс сжвваел-я съ никъ,
еря называется къ нему, влагаетъ въ уста сму всѣ свои знанія (до
производства арабскихъ словъ включительно), свои литературные
взгляды, свои гуманныя убѣжденія относительно воспитанія дѣтей,
любви, отношенія супруговъ, обязанностей правителей и ир. Забывъ,
узкимъ ограниченнымъ тутомъ выставилъ онъ его въ началѣ, забывъ,
что грабитель Рейнальдъ Монтальвансній былъ его идеаломъ, Сервантесъ
зъ послѣдней главѣ говоритъ, что онъ былъ прозванъ добрымъ за
свой кроткій правъ *), что онъ всегда отличался умомъ и кроткимъ
и пріятнымъ характеромъ *♦), заставляетъ всѣхъ порядочныхъ людей,
его знавшихъ, горевать объ немъ, какъ о лучшемъ человѣкѣ, воз-
буждаетъ нашу антипатію къ племянницѣ и экономкѣ за то, что онѣ
слишкомъ скорс утѣшились г.редктоящимъ наслѣдствомъ. Такимъ же
образомъ въ Санчо Пансѣ, сперва обыкновенномъ дуракѣ, онъ постепенно
воплощаетъ простонародную мудрость, дѣлаетъ его умнѣйшимъ изъ
властителей и заставляетъ его «своимъ простодушіемъ, искренностью
и вѣрностью заслужить обладаніе королевствомъ» ***).

Нельзя объяснять случайнымъ совпаденіемъ сходство между
Сервантесомъ и Рабле, который точно также отъ пародіи и каррика-
гуры переходить къ изображенію возвышенныхъ идеаловъ и дурака
превращаетъ въ величайшаго умника- это свойство переходной эпохи,
съ расшатанными и неустановившимися воззрѣніями; то же мы видѣли
и въ Похвалѣ Глупости; то же увидимъ и у Шекспира, шуты и
мужики котораго такъ геніально умны.

Если отвлечься отъ низкой (сравнительно) первоначальной задачи
Сервантеса и оставить въ сторонѣ дурачества Донъ-Кихота, надо
прежде всего, разумѣется, обратить вниманіе па то, на что указалъ
Тургеневъ въ своей знаменитой статьѣ: «Донъ-Кихотъ и Гамлетъ»—
аа стремленіе Донъ-Кихота жить не для себя, а для другихъ, для
служенія извѣстной идеѣ. Блага міра, личныя выгоды для него ничего
не значатъ; онъ цѣнить только славу, огорчается только униженіемъ
самолюбія, но когда дѣло идетъ о помощи несчастнымъ, онъ забываетъ
и о немъ. Безумная храбрость и вѣрность себѣ и втеку тому, что
онъ считаетъ хорошимъ, — главныя его достоинства. Не слѣдуетъ
упускать изъ виду, что говоритъ авторъ о егс замѣчательномъ при-

*) 1-ое ига перевода КарехЕЕа, П, 555.

’*) П, 555.

***} ІЬЙ.
родномъ любопытствѣ *); не слѣдуетъ забывать о его крайнемъ легко-
вѣріи, которое странно умѣщается въ его головѣ съ большими: зна-
ніями, продуктомъ его любознательности; это легковѣріе, помимо ры-
царскихъ романовъ, проявляемся напр. въ приключеніи съ обезьяной *♦).
Огромная, хотя безпорядочная, его начитанность не мѣшаетъ ему
быть дуалистомъ и видѣть въ мірѣ борьбу двухъ силъ, двухъ началъ:
Бога и дьявола, и гуманный, уважающій чужую личность Донъ-
Кихотъ для борьбы съ вліяніемъ дьявола всегда готовъ прибѣгнуть
къ физической силѣ. Обладая необыкновенно пылкимъ воображеніемъ
и даромъ творчества, Донъ-Кихотъ, при своей твердой волѣ и предан-
ности идеѣ, могъ бы сдѣлаться геніальнымъ человѣкомъ, но онъ
лишенъ способности анализа, не умѣетъ и не желаетъ разсчитывать, и
умнымъ его назвать нельзя. Его рѣчи кажутся умными потому, что
подкупаютъ насъ, во-первыхъ, своей красивой формой, а во вторыхъ,
своею гуманностью и задушевностью, Что касается до этой красоты
формы, это природный даръ его впечатлительной, прекрасной души,
также какъ и его деликатность, учтивость, благодаря которымъ этотъ
деревенскій гидальго оказывается истиннымъ аристократомъ, даже въ
обществѣ герцога, хотя въ изображеніи послѣдняго нельзя видѣть
Сатиры.

Люди съ такими качествами: съ пылкимъ воображеніемъ, любопыт-
ствомъ, недостаткомъ анализа, безконечною добротою, умомъ сердца,
съ непобѣдимымъ стремленіемъ къ подвигамъ для идеи и на пользу
человѣчества, съ глубокою вѣрою въ идеалъ, могутъ быть во всѣ време-
на и во всѣ времена они будутъ дороги и симпатичны окружающимъ,
хотя всегда белѣе другихъ будутъ наклонныхъ тому, чтобы сдѣлаться
чудаками и пожалуй мономанами Если такіе глубоко убѣжденные
люди встрѣчаются массою п если одушевллютшія ихъ идеи совпадавъ
съ потребностью общества, они являются вожаками человѣчества;
если толпа оставляетъ ихъ знамя, они умираютъ героями. Примѣровъ
много и въ первые вѣка христіанства, и зъ эпоху реформаціи, и въ
первую революцію.

Но геніальныя произведенія потому и геніальны, что ихъ образы,
имѣя общечеловѣческое значеніе, въ то же время тѣсно связаны съ мѣс-
томъ и временемъ своего происхожденія; какъ въ фокусѣ, опи собираютъ
въ себѣ всѣ его самыя яркія особенности и помогаютъ намъ разрѣшать
важнѣйшія историческія проблемы. Тѣ же черты Д. Кихота: вѣрность
идеалу, презрѣніе къ матеріальнымъ выгодамъ, жизнь воображеніемъ,
сила ума при слабости разсудка, любопытство, легковѣріе, даже до
необыкновенной деликатности и рѣзкой вспыльчивости — спеціально

*) II, 183.

♦*) ІЬІІ.
черты средневѣковаго человѣчества, черты особенно рѣзко выступившія
въ гой романской расѣ, которая внесла средневѣковой идеалъ въ
новую исторію и вслѣдствіе этого обусловленнаго исторической необ-
ходимостью консерватизма такъ быстро сошла съ арены исторіи, на
которую вступила съ поразительнымъ блескомъ.

Санчо Пансо— тоже средніе вѣка, только не въ верхнихъ руко-
водящихъ слояхъ, а въ глухой тинѣ малоподвижной деревни, средніе
вѣка не въ томъ видѣ, въ какомъ знали ихъ романтики и позднѣе—
изслѣдователи рыцарскихъ романовъ, пѣсенъ трубадуровъ и Данта,
а въ томъ видѣ, въ какомъ насъ съ ними познакомили ученики
Гриммовъ—собиратели пословицъ, сказокъ; въ томъ видѣ, въ какомъ
въ народной кассѣ, напр. у насъ, средніе вѣка живы и до сихъ
поръ. Но тотъ же С. Пансо — представитель трезваго, матеріалисти-
ческаго міровоззрѣнія, философіи басонъ Крылова. Любопытную психо-
логическую загадку представляютъ отношенія знаменитаго рыцаря
къ его оруженосцу: Санчо несравненно разумнѣе, разсудительнѣе
своего господина; онъ видитъ вещи въ настоящемъ свѣтѣ; самъ
отзывается о Д. Кихотѣ, какъ о полоумномъ *), и, пользуясь его
легковѣріемъ, жестоко надуваетъ его. А между тѣмъ онъ послушно
слѣдуетъ за сумасшедшимъ рыцаремъ, твердо вѣритъ въ возможность
получить въ управленіе островъ и серьезно толкуетъ о разочарованіи
Дульцинеи, хотя онъ же и очаровалъ ее. Эту загадку отчасти разрѣ-
шаетъ Сервантесъ устами Д. Кихота, говоря, что Санчо «во всемъ
сомнѣвается, а между тѣмъ всему вѣритъ» **); таково свойство здоро-
выхъ и трезвыхъ, но нияуенныіъ умовъ, рабствующихъ передъ
требованіями тѣла. Еще болѣе удачное разрѣшеніе ея указано пла-
стическимъ выраженіемъ Гейне «реальный разумъ, говоритъ онъ, во-
лей-неволей долженъ трястись на своемъ слскойномъ ослѣ въ слѣдъ
за одушевленіемъ» ***).

Чрезвычайно важная сторона въ Д. Кихотѣ — второстепенныя
эпизодическія лица, благодаря которымъ знаменитый романъ ста-
новится полной картиной жизни интереснѣйшей въ мірѣ страны въ
интереснѣйшую эпоху, ея существованія.

Бъ заключеніе ае можемъ не обратить вниманія читателей на
необыкновенное искусство, съ которымъ вставныя повѣсти вплетены
и> приключенія Д. Кихота, налр., хотя бы исторія Карденіо; мы
входимъ въ нее, что называется, іп шссііаз гез; одну часть ея разсказы-
ваетъ пастухъ, другую — самъ Карденіо; герои романа являются въ

*) П, 266.

♦*) П, 251.

***) Нет геа.1е Ѵегеіаші. ты» мгі веіпет гиЬіввп Еяеі Ьіпіег дег ВейеіЕІегиіц
шЬегітоиіегеп.
чей дѣйствуісчтимв динами; ралвяэка происходитъ яа гі&шъ чмтатплг.
Такія повѣсти, разнообразя романъ, нисколько не нарушаютъ его
единства, даютъ возможность отдохнутъ отъ безумствъ и умныхъ
рѣчей рыцаря и его оруженосца, но не позволяютъ упустить ихъ
изъ сида и способствуютъ полному развитію ихъ характеровъ я
міровоззрѣній.

Пока человѣкъ чувствуетъ противорѣчіе между идеальными
порывами души своей и чувственными инстинктами своего тѣла,
романъ Сервантеса не потеряетъ психологическаго значенія; пока
люди будутъ способны наслаждаться созданіями геніальной фантазіи,
Донъ-Кихотъ оу летъ любимою книгой для «тарыхъ и малыхъ.

Даже признавая высокія достоинства ьа драмаіичоскнмв проитве-
деяіями Сервантеса, нельзя согласиться съ мнѣніемъ А. Е. ІПлегсля,
что Сервантесъ, еслибъ онъ посвятилъ себя всецѣло этому роду поэзіи,
могъ развить въ немъ всѣ силы своего творчества. Въ драмахъ сво-
ихъ авторъ Донъ-Кихота идетъ только по проложеннымъ дорогамъ.
Испанская драма подготовлялась въ средніе вѣка при тѣхъ же
условіяхъ, какъ и въ средней Европѣ и въ началѣ шла тѣмъ же
путемъ. До насъ не дошло испанскихъ мистерій, но въ своемъ сводѣ
законовъ Альфонсъ X въ 126С г. запрещаетъ духовенству принимать
участіе въ шутовскихъ представленіяхъ и даже смотрѣть иа нихъ
или допускать таковыя въ церквахъ, изъ чего слѣдуетъ, что и въ
Испаніи были въ то время зародыши школьной и народной комедіи
въ родѣ праздника Осла (см. II т. гл. ХХПІ): но тамъ же законода-
тель поощряетъ представленія священнаго содержанія, какъ-то: «о
рожденіи Господа нашегс I. Х-, гдѣ показывается, какъ ангелъ
явился пастухамъ,, и возвѣстилъ имъ о рожденіи Іисуса, какъ припгів
три царя для поклоненія ему» и представленіе страстей I. X. я его
воскресенія. Стало быть, мистерія была развита на пиринейскомъ
полуостровѣ не менѣе, чѣмъ во Франціи или, по крайней мѣрѣ, въ
Германіи.

Нѣтъ сомнѣнія, что къ концу среднихъ вѣковъ, кромѣ мистерій,
давались и миракли, и моралите и междудѣйствія комическаго в
битоваго содержанія; только рукописи ихъ не дошли до насъ. Нѣтъ
также сомнѣнія, что между кастильскими и галиційскими стихотворе-
ніями, сочиненными въ формахъ и стилѣ провансальскихъ трубадуровъ,
встрѣчались и тенсоны, котсрые такъ близки къ драмѣ, и, повидимому
подъ вліяніемъ сѣверо-французской поэзіи, явились діалоги отчасти
пасторальнаго, отчасти сатирическаго содержанія. Въ 1472 г. явились
Строфы Міп§о Веѵи1$о (Соріае се Міп^о Кеѵиіво), изображающія пе-
чальное положеніе государства въ фермѣ оживленнаго діалога двухъ
пастуховъ, инъ которыхъ одинъ представляетъ собою народъ (Оотіпиа
Ѵаідця), & другой — высшіе классы.

Къ тому же концу XV в. относится произведеніе, написанное въ
формѣ драмы, которая примѣнена здѣсь къ дѣлу, вѣроятно, подъ
вліяніемъ комедій римскихъ и школьныхъ подражаній вмъ, и состоящее
изъ 21 акта. Разумѣемъ Трагикомедію о Калисто и Мелибеѣили
Сеіестину. Первый актъ, самый длинный, приписывается толедцу
Родриго Бота (ок. 1480). а продолженіе и заключеніе, относящееся
къ послѣднему году XV столѣтія, судя по акростиху, принадлежитъ
еаламанкскому баккалавру Фернандо Рохасу. Завязка у этой странной
пьесы комическая, а развязка трагическая. Молодой дворянинъ
Калисто заходить за своимъ соколомъ въ садъ одного знатнаго чело-
вѣка и тамъ встрѣчаетъ дочь хозяина, Мелибею. Его объясненіе въ
любви встрѣчено рѣзкимъ отказомъ. Калисто въ глубокой тоскѣ. Его
лакей Семнрокіо предлагаетъ ему обратиться за помощью къ колдуньѣ
и свсднѣ Селестинѣ, которая берется обдѣлать это дѣло, къ удоволь-
ствію влюбленнаго. Таково содержаніе 1-го акта, въ которомъ не
только намѣчены, но и очерчены мастерской рукою главные характеры.

Остальные акты передаютъ интригу, веденную ловкой и без-
совѣстной Селестиной, умѣющей принимать на себя всевозможныя
личины; въ интригу вставленъ рядъ эпизодическихъ сценъ реальнаго
и отчасти комическаго характера между прислугой обѣихъ сторонъ
и сообщниками Селестины. Селестияа и Калисто достигли своей цѣли,
но оба убиты, первая—во время ссоры при дѣлежѣ добычи, второй—
язь мести за смерть Селестины. Опозоренная Мелибея кидается съ
башни и разбивается до смерти.

Селестина имѣла огромный успѣхъ; она выдержала пе одинъ
десятокъ изданій, переведена на всѣ гзыки, въ томъ числѣ три раза
на французскій, три раза на итальянскій и даже одинъ разъ на латин-
скій языкъ; она вызвала продолженіе и многочисленныя подражанія.
Но поставлена на сцену она была только въ слѣдующемъ столѣтіи,
да и то въ передѣлкѣ; во время ея появленія па свѣтъ и вскорѣ
гослѣ того театръ еще не былъ приспособленъ для такихъ обширныхъ
« сложныхъ пьесъ.

Первый испанскій драматургъ съ именемъ и напечатанными пье-
сами--Хуанъ Энцина, род. въ 1468 или 1469 г., учился въ Сала-
манкѣ, былъ священникомъ, жилъ въ Римѣ и умеръ въ 1534 г.
Между его довольно многочисленными и весьма популярными стихо-
творными произведеніями напечатанъ цѣлый рядъ «представленій»
ігергезспіасіопез)— въ первомъ изданіи ихъ 9, а въ слѣдующихъ 11;
самъ авторъ, слѣдуя итальянскому обычаю того времени, называлъ
ихъ также эклогами, но по содержанію только немногія изъ нихъ

вожіВіцал астопл лвтжрытга. — т. ш.

27
представляютъ чистый типъ пасторалей, предназначенныхъ для пред-
ставленія; большая половина ихъ берегъ сюжетомъ священное писа-
ніе, хотя и здѣсь допускаетъ комическій элементъ; въ другихъ встрѣ-
чаются базарныя сцены, споръ масляницы и поста, пѣніе и даже
пляска.

Энцина имѣлъ нѣсколькихъ подражателей, которые точно также
дѣлили свое творчество между сюжетами религіозными и чисто свѣт-
скими комическими сценами. Ихъ пьесы, всегда небольшія по содер-
жанію, разыгргіьалисг. любигелямч на маленько аъ придворныхъ сце-
нахъ по поводу какого-нибудь празднества. Въ тс же время по- Испа-
ніи разъѣзжали небольшія труппы актеровъ, дававшія для простаго
народа представленія совершенно средневѣковаго характера.

Возрожденіе XVI вѣка прежде всего сказывается стремленіемъ
ознакомите испанскую публику съ произведеніями Плавта и Теренція
въ переводахъ, отнести стихотворныхъ, отчасти прозаическихъ, и тен-
денціей внести заимствованную изъ античной драмы правильность
въ произведенія испанской музы. Но духъ среднихъ вѣковъ и права
народнаго вкуса были слишкомъ сильны для того, чтобы ученые ре-
форматоры могли достигнуть своей цѣли. Этотъ духъ средневѣковой
драмы искусственно поддерживался духовенствомъ, которое считало
хорошо обставленныя мистеріи (аиіоз и соте&аз йіѵіпаз) немаловаж-
нымъ средствомъ для поддержанія правовѣрія въ народѣ.

Уже въ началѣ XVI в. между испанцами является теоретикъ
драмы, который пытается согласить требованія правильной, литера-
турной драмы со вкусомъ парода. Этс Бартоломей де Торресъ
Нахарро, жившій сперва въ Римѣ, потомъ въ Неаполѣ. Онъ пред-
лагаетъ число дѣйствующихъ лицъ ограничитъ предѣлами шести и
двѣнадцати, строго придерживаться закопа единства дѣйствія, дѣлить
драму на пять дней (іогпагіаз) и различаетъ два рода пьесъ: сотейіа а
поіісіа (съ даннымъ, вначе сказать, историческимъ сюжетомъ) »
сошейіа а йпіаьіа (съ сюжетомъ вымышленнымъ). Въ нѣкоторыхъ
изъ своихъ собственныхъ пьесъ (въ Ій разъ изданы въ Неаполѣ
подъ назвашеиъ Ргор&іаііа) опъ строго держится единства времени;
но онъ отводитъ широкое мѣсто простонародному фарсу, пастухамъ,
вноситъ часто пѣсни, народныя оды (ѵШапсіеоб) и, гдѣ можетъ, ста
витъ діалогъ въ связь съ живой, окружающей его дѣйствитель-
ностью.

Отцомъ новой испанской драмы считается Лопе де-Руэда, дѣй-
ствовавшій въ 40-хъ годахъ XVI вѣка (ум. 1567 г.), севильскій зо-
лотыхъ дѣлъ мастеръ, пристрастившійся къ сценѣ и сдѣлавшійся
поэтомъ, актеромъ и директоромъ труппы. Въ его время сцена со-
стояла изъ простого деревяннаго помоста, отдѣлявшагося грубымъ
занавѣсомъ отъ зрителей. Свои небольшія пьесы, написанныя прозой
чисто въ народномъ духѣ, онъ называлъ разоз (фарсы); ихъ напе-
чатано всего 12, хотя сочинено навѣрнс болѣе; съ ними вмѣстѣ на-
печатаны 4 комедіи, въ которыхъ авторъ стремится воспользоваться
и античной драмой, хотя въ то же время остается вѣренъ своему
народу и времени. Его «комедія обмановъ» (соп>е<ііа де Іоз еп^айоз)
заимствовала сюжетъ изъ Менехмъ Г[лавто: въ другой комедіи—Анте-
Ііпа—самолично является на сцену Нептунъ. Его разоз по живости и
грубости сильно запоминаетъ нѣмецкія Гаьіпасѣізріеіе, но лишены
той нравоучительной подкладки, которая является въ лучшихъ изъ
послѣднихъ.

Успѣхъ Руэды вызвалъ многочисленныхъ подражателей; нѣкого
рне изъ нихъ идутъ дальше Руэды, и значите гьмо расширяютъ рамчи
астанской художественной драмы: одни вводятъ аллегорическія фи-
гуры и свободно обработываютъ сюжеты ивъ св. писанія (особенно
притчи); другіе болѣе склоняются къ древности: пользуются героиче-
скими эпизодами изъ римской исторіи и стараются соединить богат-
ство и разнообразіе содержанія съ единствомъ и простотою плана;’
охотно допускаютъ и героическіе сюжеты изъ родной исторіи. Болѣе
всѣхъ сдѣлалъ севилецъ Хуанъ де-ля-Куэва (Сиеѵа, родился въ
1650 г.), открыто возстававшій противъ узкости взглядовъ учениковъ
Аристотеля, обработывавшій и смерть Виргиніи, и 7 инфантовъ Лары
и исторію Бернардо дель-Карпіо. Онъ внесъ въ драму необыкновен-
ное разнообразіе метровъ, кшодогу опа осталась рѣрвб до Кадые
ровв включительно.

Между тѣмъ, въ массѣ публики вкусъ къ театральнымъ пред-
ставленіямъ развивался все болѣе и болѣе. Донъ-Кихотъ въ XI главѣ
П части говорить, что въ дѣтствѣ онъ только и мечталъ, что о театрѣ.
Въ той же главѣ передъ намн эх> ;по является тртиа. забавлявшая
простой народъ по деревнямъ; въ ней есть я смерть, и черти, и
императоръ, и шутъ, и ангелъ и при ней свой собственный поэтъ;
обстановка, конечно, крайне бѣдная. Въ той же части знаменитаго
романа мы знакомимся на свадьбѣ Кожана и съ тѣми аллегориче-
скими представленіями, которыя давались любителями въ торже-
ственныхъ случаяхъ. Ко второй половинѣ столѣтіи въ бсльшгхь горо-
дахъ и въ столицѣ сцена развивается съ внѣшней стороны; сперва
въ Севильѣ и Валенсіи, а потомъ и въ Мадридѣ являются постоян-
ные труппы в театры (Санчо-Палео упоминаетъ «бъ актерахь коро-
левской труппы). Около 1570 г., пс словамъ Сервантеса (предисло-
віе къ его драмамъ) одинъ тетральный директоръ, Педро Наварро
изъ Толедо вносъ много усовершенствованій въ театральное дѣло
театральный гардеробъ вмѣсто одного мѣшка потребовалъ ящиковъ;
вошли въ употребленіе ЫсіГ.таы, производившія грсыъ и еоякію.
актеры сбрили бороды и т. д. Усовершенствованія шли такъ быстро,
что уже раньше конца XVI в. женскія рели стали исполняться жен-
щинами.

Сервантесъ дѣйствовалъ, какъ драматургъ, въ два различные
періода своей жизни Изъ его пьесъ, написанныхъ въ 8С-хъ годахъ
XVI столѣтія, до насъ дошли только двѣ: Жизнь въ Алжирѣ (ЕІ
ігаіо де Аг§е1) и Іа Фіитаіісіа; дѣйствіе и въ той и въ другой раз-
вито не особенно искусно. Въ первой хороши сцены страданій алжир-
скихъ христіанъ, основанныя на личныхъ воспоминаніяхъ автора.
Вс второй прекрасно выбранъ сюжетъ, зъ которомъ національная слава
Испаніи возведена къ хорошо знакомой въ эпоху возрожденія рим-
ской древности; прекрасно задуманы и исполнены сцены высокаго
наноса. Въ числѣ дѣйствующихъ лицъ являются аллегорическія. фи-
гуры Голода и рѣки Таго; въ отношеніи разнообразія метра Серваи-
тесъ является послѣдователемъ Куэвы.

Между ліА-’ами, па писанный и въ послѣдий періодъ драматургиче-
ской дѣятельности Сервантеса вамъ извѣстны девять интерлюдій (епіге-
шез), двѣ въ стихахъ и семь въ тгэозѣ, и восемь комедій. Интерлюдіи
исполнены юмора, живости п мѣткихъ выраженій; онѣ представляютъ
лучшій продуктъ школы ’^уэды. Въ пэьедіялт Сервантесъ стрсиитсл
завоевать успѣхъ, усвоивая чуждую ему, но модную въ то время
маперу Лспе де-Веги (см. ниже); онъ разсчитываетъ на живую
интригу, быструю смѣну ситуацій и другіе театральные эффекты.
Характернѣй другихъ пьеса «Счастливый мошенникъ» (еі гойап гіі-
сЬозо); зте драма газированная хроника жизни севильскаго негодяя
который послѣ многихъ мерзостей вдругъ раскаивается, спасат
добрыми дѣлами душу умирающей грѣшницы и въ Мексикѣ начи-
наетъ новую жизнь, исполненную пскаянія и мученій Автора Донъ
Кихота достойны только отдѣльныя сцены.

Въ періодъ борьбы противъ реформаціоппаго движенія сѣверной
Европы и возрожденія католицизма, Испанія стала во главѣ Европы
южной. Въ этой борьбѣ она погубила себя, по, какъ ни страннымъ
можетъ это показаться съ перваго взгляда, тѣ самыя условія, кото-
рыя способствовали ея экономическому, политическому и умственному
паденію, были на первое время, по крайней мѣрѣ, причиною ея тор-
жества на поприщѣ искусства. Чрезвычайно опредѣленное и единое
дл? цѣлаго народа строго католическое міровоззрѣніе обусловливало
рельефность образовъ; дѣятельность чувства и фантазіи значительно
превосходили дѣятельность логической мысли; такъ какъ уму была
поставлена непреоборимая преграда въ традиціи, поддерживаемой
тюрьмой и кострами, всѣ силы духа выдающихся людей устреми-
лась къ художеству, еъ которому при Филиппѣ Ш и его наслѣдникѣ
(вносились съ большимъ и г: лѣсомъ и уча гпомъ (не безъ ислойля-
ливаго меценатства) и правительство и аристократія.

Воодушевленіе, богатство фантазіи и живость красокъ, которыя
гор&жаюгь пасъ въ картинахъ Мурильо, составляютъ характерныя
черты испанской поэзіи этого періода. Такъ какъ послѣ Донъ-Кихота
стать немыслимъ романъ безъ богатства и новости идей, такъ какъ
философская и гражданская лирика несовмѣстима сь религіознымъ
фанатизмомъ и исключительностью, а лирика чувства послѣ труба-
дуровъ, Петрарки и поэтовъ XVI вѣка была осуждена на вѣчное
повтореніе преждесказапнаго *), эти черты въ наибольшей чистотѣ
развиваются въ испанской драмѣ, которая въ исторіи всеобщей лите-
ратуры занимаетъ пе менѣе важное мѣсто, неж-Уіи драмя величай-
іпагс поэта міра, Шекспира. Два всѣмъ извѣстныя имени: Лопе де-
Вега и Кальдеронъ, представляютъ два періода въ исторіи развитія
зтѵй драмы.

Феликсъ Лопе (Ъорег) де-Вега (у Сагріо) родился 25 ноября
1562 г. въ Мадридѣ; онъ происходить изъ древней астурійской фа-
миліи, рано лишился родителей и былъ воспитанъ своимъ дядей Ми-
гуэлемъ дель-Карпіо. Онъ имѣлъ случай узнать жизнь со всѣми ея
страстями и треволненіями. Ребенкомъ попалъ онъ на службу (въ ка-
чествѣ лажа) къ епископу Авильскэму и ребенкомъ же началъ пи
сать стихи; па 12-мъ году онъ окончилъ свою первую комедію. Ёщѳ
«трокомъ поступилъ онъ въ Саламанкскій университетъ, занимался
древними языками и богословіемъ и получилъ степень баккалавра.
Возвратившись въ Мадридъ, онъ отказался отъ намѣренія вступить
зь духовное званіе и состоя па службѣ герцога Альбы (внука и на-
слѣдника тирана Голландіи), отдался поэзіи и любовнымъ приключе-
ніямъ, Влюбившись въ Изабеллу, дочь дона-Дізго де Урбина, онъ дол-
женъ былъ покинуть Мадридъ, прожилъ нѣкоторое время зъ Вален-
сіи и вступилъ въ военную службу на «непобѣдимую Армаду» (1588 г.).
Старшій братъ Лопе былъ убитъ въ сраженіи съ англичанами, а ему
самому удалось спастись. По возвращеніи на родину онъ женился
на Изабеллѣ; дуэль, на которой онъ смертельно ранилъ своего про-

*) Едннственгнй видъ лирики, съ успѣхомъ культивируемый въ это время, были
оп  элегія духовныя, глубоко наивныя и искреннія. Звамевитѣйшинъ лирикомъ дру-
гихъ видовъ былъ Луисъ де Оопяога у Аг^оіе (1561 — 1627), выработавшій такъ
«азнчемдй еасііо спііо — вччурвый стиль, лучшіе образцы котораго показываютъ
большую остроту ума я полное отсутствіе искренности и природы. Гонг-.ризмъ въ
ісваасюй поэзіи приблизительно тоже, что маринизмъ къ итальянской. Вотъ его
«брючекъ: поэтъ говоритъ про врасагицу, что „солнцами глазъ своихъ сна можетъ лы-
суммь Норвегію, а бѣлизною рукъ—обѣдать Эвіошю".
тивника принудила его скова переселиться въ Валенсію, гдѣ оеъ,
близко сошелья съ мѣстным и еоэткме и няннеалъ массу комеді*
Въ этс время онъ уже настолько владѣлъ техникой стиха и сцены,
кто въ 24 часа могъ написать 3-хъ-актную комедію. Въ Валенсія
опъ лишился жены и своей единственной дочери. Возвратившись въ
исходѣ 90-хъ годовъ въ Мадридъ, онъ поступилъ секретаремъ къ
грсфу Лермосу и скоро женился во второй разъ и также очень
счастливо; но этс счастіе но помѣшало ему влюбиться и вступить
около 1604 г. въ связь съ одпой дамой, которая родила ему дочь
Марцеллу и сьша Лопе. На смерть своего законнаго сына дош-
Карлоса смотрѣлъ онъ, какъ на справедливое наказаніе за этотъ
грѣхъ. Въ 1612 г. умерла его вторая жена и онъ рѣшился отка-
заться отъ свѣта; вскорѣ поступилъ онъ въ монашескій орденъ
и ревностно отдался духовнымъ подвигамъ, не сокидая однако же
поэзіи и театра. Въ 1622 г., когда при канонизаціи Исидора было
устроено большое поэтическое состязаніе, Лопе получилъ первую на-
граду. Въ 1631 г. поставилъ онъ на сцену фантастическую пьес у
«Иванова ночь», которая возбудила всеобщій восторгъ. Уже съ 1617 г.
началъ опъ печатать свои пьесы, чтобы обуздать произволъ книго-
продавцевъ, безсовѣстно эксплуатировавшихъ труды его, в при егѵ
жизни ихъ было напечатано около 306, а всѣхъ свсихъ пьесъ онъ
насчитывалъ білыие полуторы тысячи. Постѣ того к&хь его любима
дочь Марцелла ушла въ монастырь, а сынъ Лопе былъ, убитъ въ
сраженіи, прославленный поэтъ сталъ избѣгать общества и подвергать
себя все болѣе и болѣе строгому покаянію. Онъ умеръ 21 августа
1635 г. 73 лѣтъ отъ роду; его хоронили съ такою помпою, какою
удостаиваютъ только королей. Пока онъ работалъ для сцены, актеры
не хотѣли играть, публика—смотрѣть ничьихъ пьесъ, кромѣ его. Егѵ
имя стало этятотомъ всего совершеннаго и прекраснаго: женщина
Лопе значило красавица, домъ Лопе—идеалъ изящнаго жилища *);
Сервантесъ, далеко не одобрявшій его направленія, называлъ его
чуденъ природы. Папа Урбанъ ѴІП почтилъ его мальтійскимъ кре-
стомъ и степенью доктора богословія.

До сихъ поръ ни въ самой Испаніи, ни въ ученой Гермаиів
нѣть монографіи, которая подвергла бы обстоятельному разбору всѣ
произведенія Лопе де-Веги: настолько они разнообразны по формѣ,
богаты по содержанію, и настолько они многочисленны. Не было рода
и вида поэзіи, тогда употребительнаго, въ которомъ онъ не пытать
бы свсихъ силъ; нѣтъ крупнаго поэта, манерой которагс онъ не стре-
мился бы воспользоваться. Лирическія пьесы Лопе едва исчислимы;

*) Ре Ѵіеі Савіеі (Ьошя): Евваі вог 1е іЬбаіге еара<паІе. Рягів 1883. I, 30.
къ чести его сказать, онъ не былъ увлеченъ вычурнымъ стилемъ
Гонгоры. и хотя у него, какъ и у всѣхъ испанцевъ эпохи контръ-
реформаціи, сѣвернаго читателя не особенно пріятно поражаетъ изо-
биліе образовъ и сравненій, риторическая возвышенность слога, онъ
проще, натуральнѣе большинства современниковъ и наслѣдниковъ.
Съ особенной любовью культивировалъ онъ старѣющія формы лирики,
напр. сонетъ. Какъ пылкій католикъ онъ написалъ массу духовныхъ
одъ (тітаз засгаз), то возвышенно мистическихъ, то наивно чувствен-
ныхъ. Еще больше работалъ онъ надъ эпосомъ. Ео .словамъ своего
біографа Монтальвана, онъ во время похода Армады написалъ свою
поэму; Красота Анжелики (Ьа Ьегшозига сіе Ап^еііса, напечатана
въ 1602 г.); какъ легко догадаться изъ самаго заглавія, это есть по-
пытка разработать сюжетъ и усвоить манеру Аріосто *); богатствомъ
красокъ и причудливостью фантазіи Лопе даже превзошэлъ свой
образецъ. Завоеванный Іерусалимъ (Еа Іегизаіеп сопдиізіаба, изд.
1609 г.)—вольное подражаніе Тассо; поэма воспроизводитъ Зй кресто-
вый походъ и подвиги Ричарда Львиное Сердце, къ которому она
присоединяетъ Альфонса Ѵ1П Кастильскаго, никогда въ св. землѣ не
бывавшаго. Вполнѣ оригинальна и характерна для этой эпохи поэма
Ьа іігауопіеа (Драконіада, изд. 1598 г.), въ ужасныхъ краскахъ и
съ мрачнымъ фанатическимъ паѳосомъ изображающая злодѣянія (зіе)
и печальную смерть англійскаго адмирала Дрэка (Бгаке), побѣдителя
Армады, служителя кровавой вавилонской блудницы (Елизаветы),
какъ его называетъ Лопе. Также тенденціозна его поэма «Трагиче-
ская корона» (Ьа согопа Іга$іса, изд. 1627), съ печальнымъ воодушев-
леніемъ изображающая жизнь и «мученическую смерть» Маріи
Стюартъ. Лопе перекладывалъ въ пэзмы житія національныхъ свя-
тыхъ ,напр. 8ап Івіаого, изд. 1579 г.) и сь одинаковымъ успѣхомъ
обработыв&лъ классическіе сюжеты (Филомена, Андромеда, Цирцея);
онъ же—авторъ свободнаго и довольно удачнаго подражанія батрохо-
ніомахіи, комической поэмы «Битва кошекъ» (Ьа ^абошаеЬіа).

Какъ писатель, владѣвшій стихомъ съ необычайной легкостью,
Лопе не чувствовалъ особеннаго расположенія къ прозѣ; по, такъ
какъ въ его время романы были въ большой модѣ, опъ писалъ и ро-
маны и повѣсти. Его Агсаёіа есть явное и довольно близкое подра-
жаніе роману Монтемайора;, но его Виѳлеемскіе пастухи (Еоз ра-
віогез (1е Веісп)—любопытная и счастливая по замыслу попытка соеди-
нить пастораль съ библіей. Въ новеллахъ своихъ Лопе де-Вега подра-
жалъ Сервантесу.

*) Содержаніе въ темъ, что небывалый корэлі Авдалузіи отказываетъ свое царство
кпиивѣйшему человѣку (безъ различія пела) въ свѣтъ. Анжелика съ Медоромъ прибываетъ
сюда изъ Индіи и послѣ многихъ битвъ и приключеній восходитъ иа тронъ Севильи.
Не всѣ его произведенія въ вышеуказанныхъ родахъ и видахъ—
ничто, какъ по числу, такъ и по значенію—сравнительно съ тѣмъ,
что онъ сдѣлалъ для драмы. Лопе де-Вега—создатель новой исгапской
комедіи (подъ которой при немъ и послѣ негс подразумѣвалв и
комедію въ собственномъ смыслѣ, и то, что хы теперь зазываемъ
драмою); въ этомъ дѣлѣ онъ совершенно самостоятельный творческій
геній; онъ самъ говоритъ, что, садясь за свой рабочій столъ драма-
турга, далеко запиралъ и Плавта и Теренція. Его комедія—лучшее
и самое полное выраженіе всѣхъ сторонъ жизни и всѣхъ идеаловъ
Испаніи его времени; будучи вполнѣ національнымъ произведеніемъ,
она въ то же время достигаетъ высоты общечеловѣческаго интерега

Лопе писать такъ млоіч) и иміілъ такъ мало времени для обра-
ботки своихъ драмъ, что онѣ похожи скорѣй па пмпровизацію, еѳжел
на строго обдуманныя и выдержанныя произведепія; почти въ каждой
пьесѣ масса противорѣчій и неровностей; поэтъ не всегда держится
въ предѣлахъ вѣроятнаго, по какъ бы далеко ни выходилъ онъ изъ
границъ дѣйствительности, характеры и дѣйствіе у него всегда жиги,
изложеніе всегда проникнуто искреннимъ одушевленіемъ; языкъ его,
сравнительно съ языкомъ Кальдерона и др.,—сама натура, разумѣется,
испанская

Съ одинаковымъ талантомъ и силою Лопе воспроизводитъ и полу-
дикія понятія ранней Испаніи и идиллію Палестины, и жизнь аристо-
кратическихъ салоновъ его времени. Характеры его не такъ глубоко
задуманы и не такъ оригинально сильны, какъ характеры Шекспира,
но и въ его драмѣ передъ нами цѣлый міръ. Особенно ему удаются
женскіе характеры; всѣ его героини привлекательны, но всѣ онѣ не
похожи другъ на друга, хотя всѣ истый испанки.

Обычай вводить даже въ самыя трагическія пьесы и сцены
плутоватаго, остроумнаго и наглаго матеріалиста ^гаяіозо существо
валъ еще до Лопе, но онъ придалъ этой фигурѣ болѣе глубокое, двой-
ное значеніе: его ягаяіозо и тутъ и посредникъ между зрителями и
актерами, нѣчто въ родѣ античнаго хора. Наконецъ, не слѣдуетъ
упускать изъ виду, что при этой внѣшней небрежности отдѣлки, вся-
кая пьеса Лопе поражаетъ единствомъ, выдержанностію оснсееой
идеи: сна выливается, по нѣмецкому выраженію, аиз еіпет біше.

Прежде изъ его пьесъ выдѣляли историческія драмы и комедіи
плаща и шпаги; но за предѣлами тѣхъ и другихъ оставалась огром-
ная масса драмъ, и кромѣ того множество пьесъ изъ времени близкаго
или обработанныхъ безъ уваженія къ исторической правдѣ, оставалась
на границѣ этихъ рубрикъ. Удобнѣе дѣлить ихъ на драмы свѣтскія,
драмы духовныя и епігезіезея. Свѣтскія драмы движутся въ широ-
кихъ предѣлахъ отъ высокой (исторической) трагедіи до легкой фран-
пѵэской комедіи интриги, почти до водевиля. Лучшія изъ его исто-
рическихъ пьесъ берут'ъ сюжетъ изъ отечественныхъ преданій; Лопе,
какъ и Шекспиръ, воспроизводитъ всѣ главные моменты исторіи
своей родины. Назовемъ изъ нихъ жизнь и смерть Вамбы (Ѵціа
у тсегіеіс ѴатЬа), Бернардо дель Карпіо, Новый міръ Колумба
(И пиеѵо шигміо <іе Соіоп) и пр. и пр.

Но также охотно пользовался онъ трагическими моментами и
чужой исторіи, даже до исторіи Россіи включительно: его трагедія
«Великій Герцогъ Московскій* (ЕІ §гаи сіиоие ае Мовсоѵіа) воспроиз-
водитъ трагическую судьбу Лжедимитрія, котораго онъ считаетъ под-
линнымъ сыпом ь і рознаго.

Лучшія комедіи въ современномъ значеніи этого слова изобра-
жаютъ жизнь испанскихъ дворянъ его времени. Изъ нихъ назовемъ:
Любовь неизвѣстно къ кому (Атог 8іп заЬег а циіеп), Почтенное
сопротивленіе (Ба гезізіепсіа Ьопгаіа), Еслибы женщины не
видали (8і по ѵіегап Іаз ши]егез), Нсчь въ Толедо (На косѣе іоіе-
бапа) и др.

Переходомъ отъ нихъ къ драмѣ служатъ пьесы, изображающія
сильныя страсти и тяжкія страданія сердца, оканчивающіяся благо-
получно, напр. Мудрецъ въ своемъ домѣ (ЕІ сиегіо еп зи саза),
Красота въ презрѣніи (Ба Ьегшозига аЬоггесіііа') и пр.

Довольно многочисленны пьесы, служащія переходомъ отъ драмы
къ высокой трагедіи; онѣ называются героическими комедіями.

Епігешезез Лопе—лрзстонародчіля шутки, не претендующія на
глубину идеи и изящество содержанія, но написанныя весело, живо
и остроумно.

Духовныя драмы Лопе или воспроизводятъ библейскія сюжеты и
житія святыхъ, разумѣется, съ большей замысловатостью и жизнен-
ностью, нежели это дѣлалось въ средніе вѣка (напр. Рождество Хри-
стово начинается съ грѣхопаденія, потомъ переходитъ въ драматиче-
скую пастораль; заканчивается поклоненіемъ маговъ и пророчествами)
или, приближаясь къ мора лита, проводятъ нравоучительную идею
посредствомъ аллегорическихъ фигуръ Души, Раскаянія, Грѣхаи пр.

Мы перескажемъ вкратцѣ содержаніе одной изъ позднихъ его
трагедій, одной героической комедіи (Звѣзда Севильи—Ба ЕзігеПа
іе ЗеѵіІІа) и двухъ драмъ съ счастливой развязкой (Раба своего воз-
любленнаго—Ба езсіаѵа сіе зо ваіап ь Дѣвушка съ ведромъ—Ба тога
«8 сасіаго).

Въ 1-мь дѣйствіи трагедіи Наказамге безъ мщенія, насцекѣ передъ нами
герцогъ Феррарскій, человѣкъ умный и храбрый, но чвреяъ-чуріъ либеральный въ
О’всшеиіи своей нравственности. Всю жизнь онъ развратничалъ и престолъ
“Вой думалъ оставить своему побочному сыну Федсряго, молодому человѣку рѣд-
іхв красоты и достоинствъ. Нэ теперь, повинуясь голосу народному, оеъ заду-
мыъ жениться, чтобы имѣть законнаго наслѣдника, и ждетъ прибытія женз
своей, принцессы МантуанскоЛ Кассандры. Герцогъ презираетъ мнѣніе нарсда.

Толка не можетъ быть судьей, стоять

У истины на страхѣ, раздавая

Вѣнки лавровые и порицанья •).

говоритъ опъ въ 1-й сценѣ; а между тѣмъ въ угоду этой же толпѣ онътотовягі
обидѣть своего нѣжно любимаго сына; въ этомъ трагическій узелъ: овъ же-
нится противъ своей воли и въ ожиданіи Кассандры пытается продолжать сюі
ночныя похожденія. Но народъ устами дамы Сантіи упрекаетъ его за таюе
оскорбленіе нравственности, и герцогъ уходитъ домой въ раздумьѣ. Федеряго
отправленъ на встрѣчу своей будущей мачихѣ, и естественно выражаетъ аШ-
тсрое неудовольствіе на перемѣну въ своей судьбѣ; въ сущности, впрочемъ, ему
не на чтс особенно жаловаться: послѣ отца своего спь первый человѣкъ въ го-
сударствѣ, всѣми уважаемый; онъ любитъ племянницу герцога, Аврору, наслѣд-
ницу огромныхъ богатствъ, и пользуется ея взаимностью. Но при первой встрѣчѣ
съ начвхой всѣ другія чувства прахомъ вылетаютъ ивъ души егоонъ влюбляется
въ нее со всею пылкостью молодого южанина. Кассандрѣ тоже нравится Федервго.
котсрый къ тому же оказалъ ей услугу съ опасностію своей жизни; нооьаѣ;еп
въ Феррару, чтобы быть честной женой, и тонко рада, что ей не прядется ври
довать съ своимъ пасынкомъ. Въ свитѣ Кассандры пріѣхалъ Гонзаго, съ перваго
взгляда влюбившійся вь Авреру, но Аврора не думаетъ ни о номъ, кромѣ Феде-
риго, и торопить герцога своею свадьбою. Герцогъ счастливъ, видя согласіе мехдѵ
своей женою и сыномъ.

Во 2-мъ дѣйствіи Кассандра высказываетъ наперстницѣ свое тяжкое горе >
обиду: герцогъ ея не любитъ и послѣ первой ночи отдался прежнему разгулу. Гер
цогь опечаленъ положеніемъ Федериго, тоску котораго опъ приписываетъ „горче-
нію отъ потери наслѣдства и котораго онъ стремится скорѣй женить на Аврорѣ Феде
рвго уклоняетем отъ этсго, подъ тѣмъ предізюмъ, что онъ ревнуетъ Аврору
къ Гонзаго. Аврора, не понимающая, что происходить въ душѣ Федериго, про-
ситъ Кассандру поговорить съ нимъ. Кассандра начинаетъ съ того, что успокой-
ьаеіъ предполагаемый страхъ Федериго насчетъ возможности законнаго наслѣд-
ника и, увлекаясь евоимъ собственнымъ горемъ, высказываетъ пасынку, какъ ова
обижена его отцомъ. Страданія любимой женщины возбуждаютъ въ душѣ Феде-
риго злобу противъ отца и облегчаютъ возможность преступленія- Онъ даетъ по-
нять мачихѣ, въ чемь источникъ его страданій; самолюбивая герцогиня, все бо-
лѣе и болѣе оскорбляемая невниманіемъ мужа, рѣшается сдѣлать его орудіемъ
своего мщенія. Но оба они настолько еще чисты сердцемъ, что ьхъ первое объяс-
неніе кончаемся ихъ бѣгствомъ отъ грѣха и другъ отъ друга- Поэтъ опускаег
занавѣсъ надъ тѣмъ, какъ окончились эти колебанія.

Между 2-м ь и 3-мъ актами прошло 4 мѣсяца, въ продолженіи которыхъ
герцогъ отсутствовалъ, предводительствуя папскими войсками, а сынъ и жива
отдавались своей преступной любви. Кассандра прігвязалась къ Федериго, а онъ
напротивъ, сталъ гораздо благоразумнѣе. Герцогъ, возвращается домой, увѣнчан-
ный лаврами; слава не испортила его, а напротивъ, исправила, и онъ хочетъ сдѣ-
латься достойнымъ ея, радикально измѣнить жизнь, отдаться любви къ женѣ і
сыну. Слыша о его приближеніи, Федериго прикидывается влюбленнымъ вь Аврору
но она уже знаетъ истину и отдала свое сердце преданному ей Гонзаго. Пріѣзжаетъ

*) Кассандра, герцогиня Феррарская или Наказаніе безъ мщенія, пере-
водъ С. Юрьева.
гяущнъ, равствочно очищенный своимъ счастіемъ, яо гутъ его ждетъ Іезл-лмаЕ-
лдй доносъ, раскрывающій ему безчестіе его гожа. Слишкомъ скоро и безъ за
мѣтвыхъ признаковъ внутренней борьбы и колебаній онъ рѣшаетъ казнить пре-
ступниковъ, не выдавая своего позора и убѣждая себя, что это будетъ наказаніе,
а не мщеніе. Федернго, рѣшившійся загладить свой проступокъ, проситъ его по-
мочь ему добиться руки Авроры, герцогъ посылаетъ его спросить позволенія у
мачим и ставсЕится невидимымъ свидѣтелемъ ихъ разговора, въ которомъ Кас-
сандра рѣзко высказываетъ чувство оскорбленной любви Герцогъ крѣпко свя-
зываетъ Кассандру, закрываетъ ее плацемъ и посылаетъ сына убить его врага,
ве заглядывая ему въ лицо. Федернго, чувствующій себя виноватымъ, иослѣ не-
долгихъ колебаній, соглашается исполнить жестокое приказаніе отца и убиваетъ
Кассандру. Между тѣмъ, герцогъ созвалъ весь дворъ и объявилъ, что сынъ убилъ
азь ненависти его беременную жену; вельможи и Гоазагс по его приказанію
бросаются на Фсдеркго и убиваютъ его у ногъ Кассандры (оба убійства проис-
ходятъ за сценой). Герцогъ кончаетъ драму такимъ выводомъ:

О тяжко и жестокс самъ теперь
Наказанъ я за то, что оскорбилъ
Любовь, принесъ ея святыню въ жертву
Холоднымъ государственнымъ разсчетамъ;
Ея права я презрѣлъ, чтобъ имѣть
Законнаго наслѣдника престола.

Роль &гасіозо здѣсь играетъ Батчнъ, наперстникъ графа Федерико.

Содержаніе героической комедіи: Звѣзда Севильи основано на дѣйстви-
тельномъ происшествіи, о которсмъ разсказываетъ Антоніо Передъ, бывшій се-
кретарь Филипса II, въ своихъ запискахъ. Этому Перецу король пору чехъ убить
человѣка, лично сму, королю, неьавю.-гнаго. Онъ исполнилъ волю короля, былъ
судимъ, подвергнуть пыткѣ, ко не выдалъ, по чьему повелѣнію онъ совершилъ
убійство; когда ему удалось бѣжать во Францію, Филиппъ будто бы не только не
оказалъ ему поддержки, но даже наказалъ его помощниковъ. Лопе переноситъ
дѣйствіе далеко назадъ, въ царствованіе Санчо Храбраго, который при въѣздѣ
въ Севилью увидалъ красавчцу Эстеллу к страстно влюбился въ пес. Эта Эстелха—
сктра Бустоса Таберы, одного изъ 24 ретидеровъ (членовъ думы) города Севильи
Интриганъ придворный Аріасъ совѣтуетъ королю призвать Табору п милостями
склонитъ его на свою сторону. Табера осыпанъ любезностями, и ему предлагаютъ
важный постъ въ войнѣ противъ мавровъ: онъ отказывается, считая себя недо-
стойнымъ. Едва онъ вернулся домой, къ нему приходитъ король. Подозрѣвая его
намѣренія, Табера вѣжливо выпроваживаетъ подъ тѣмъ предлогомъ, что къ домѣ
егс слишкомъ скромное помѣщеніе для такого высокаго гостя „Скажутъ, пожа-
луй--вѣдь люди злы—что ваше высочество *) приходите сюда ради моей сестры
а это, конечно, неправда'*. Санчо черезъ Аріаса подкупаетъ служав ку Таберы и
является ночью в'ь отсутствіе хозяина. По тотъ, безпокоясь о чести сестры, при-
ходитъ раньше, сталкивается съ королемъ и грозить сму смертію. „Это ложь, го-
ворить Табора, узнавшій посѣтителя: ты клевещешь на нашего короля, который
некогда яе рѣшится па такое безчестное дѣло! Но я такъ уважаю его имя, что
язь почтенія къ вему дарую жизнь тѳбѣ, лгуну; вопъ изъ моего дома!" Присты-
женный и униженный король долженъ убраться: Табера убиваетъ измѣнницу
служанку. Злобствующій король, по совѣту Аріаса, призываетъ славнаго своими

*) Величество было титуломъ одного императора.
подввіамь въ вой.ѣ противъ мдвр>>въ Савчо Ортиза (Ортизъ друіъ Таберы к
необъявленный женихъ Эстеллы, но королю это неизвѣстно) и даетъ ему пору-
ченіе убить одного изъ его непріятелей. Ортизъ, которому въ жизни все такъ
улыбается, пытается склонить короля къ милости; ко когда король спрашиваетъ
его, чего заслуживаетъ человѣкъ, виновный въ оскорбленіи величества, Ортизъ
отвѣчаетъ: смерти! и выказываетъ полную готовность исполнить волю короля,
только отказывается убить изъ-за угла онъ расправится съ оскорбителемъ и»
честномъ поединкѣ. Король даетъ ому письменный приказъ, который долженъ
служить ему гарантіей, но Ортизу довольно королевскаго слова, и онъ разрываетъ
бумагу. Тогда король на клочкѣ пишетъ ъмяТаберы и передаетъ записку Ортизу,
ѵтобъ онъ прочелъ ее лотомъ Когда король уходятъ, Ортязъ получаетъ извѣще-
ніе отъ Эстеіды что брать готовъ сейчасъ же соединить ихъ бракомъ (Табера
спѣшитъ обезопасить сестру оть происковъ короля). Ортизъ въ заной радогъ,
что едва не забылъ о данномъ ему порученіи; вспомнивъ о немъ, онъ прочелъ
имя Таборы, не вѣрилъ глазамъ своимъ, выдержалъ страшную внутреннюю борьбу,
какъ у испанца, долгъ побѣдилъ чувство. Приходить Табера; Ортизъ говорить
ему, что онъ отдумалъ жениться на его сестрѣ и ненавидитъ его; происходить
поединокъ; Табера надаетъ, смертельно раненый; Ортизъ бросается ему на грудь,
Табера, догадываясь объ истинѣ, поручаетъ ему сестру свою н умираетъ. Сцена
переносится въ домъ Таборы; Эстелла съ окружающими ея желщивамп радуется
близкой свадьбѣ съ любимымъ человѣкомъ; вдругъ она голу чаетъ страшное и не-
вѣроятное извѣстіе, братъ ея убитъ женихомъ, и женихъ самъ отдался подъ
стражу Ортиза допрашиваютъ; тоть признаетъ фактъ, но отказывается объяс-
нить причины; король недоволенъ ею молчаніемъ, хотя самъ не можетъ рѣшиться
объявить правду; онъ приказываетъ Ортизу назвать подстрекателя, кто бы онъ
ни былъ, но тотъ упорствуетъ, хотя въ его загадочныхъ отвѣтахъ видно недо-
вольство трусостью короля. Слѣдуетъ сцена въ тюрьмѣ, гдѣ Ортизъ, мучимы®
горемъ, приходить въ изстѵпденіе и видитъ себя въ аду; его слуга Кляринло,
Ктіово пьесы, изъ угодливости подражаетъ ему и неумѣстно смѣшитъ кублвсу.
Эстелла умоляетъ короля, выдати Ортква ея мести; тотъ соглашается; закрывъ
лицо, опа возвѣщаетъ Ортизу свободу; узнавъ, кто даетъ ему возможность бѣ-
гать, Ортизъ идетъ назадъ въ тюрьку. Король пытается уговорить судей осудить
Ортиза на изгнаніе, въ которомъ, воюя съ маврами, онъ будетъ полезенъ ро
динѣ; но судьи изрекаютъ смертный приговоръ. Наконецъ король, угова-
риваемый Аріасомъ (который въ этомъ случаѣ измѣняетъ своему характеру
безчестнаго интригана), объявляетъ истину; Севильцы признаютъ, что если ко-
роль пожелалъ смерти Таберы, стало быть, тотъ и застуживалъ ея. Король даже
пытается соединитъ Эстеллу съ Ортизомъ; по Эстелла, страстно любя своего же-
ниха, ве считаетъ возможнымъ дѣлить ложе съ убійцей брата, и Ортизъ при-
знаетъ, что ея рѣшеніе законно и честно.

Содержаніе комедіи: Раба своего все любленнаго. Богатый севильскій
дворянинъ Фернандо предназначаетъ своего единственнаго сына Хуана для церкви
и уже добылъ для него пребенду. По тоть любить небогатую дѣвушку Елену.
Елена случайно узнала о томъ, какая будущность предстоитъ Хуаау, и готова
освободить его отъ даннаго слова. Но Хуанъ не согласенъ на ото и предлагаетъ
ей тайный бракъ. Узнавъ о намѣреніяхъ сына, Фернандо приходить вь сірашкнй
гпѣвъ; Хуанъ тайно уѣзжаетъ въ Мадридъ, а Фернандо объявляетъ о своемъ на-
мѣреніи лишить сына наслѣдства и оставить свое имѣніе хоть повольнику, кото-
рый ему покривится. Узнавъ объ этомъ, Елена устраиваетъ такъ, что она, какъ
невольница, продана Фераанду, который находитъ въ ней такой умъ и еердие,
что именно ее хочетъ сдѣлать своей наслѣдницей; ио она старается склонить его
къ примиренію съ сыномъ. Между тѣхъ Хуанъ вернулся изъ Мадрида, узналъ,
что Елена скрылась неизвѣстно куда, и носелилса у своего друга Леонарда, се-
стра котораго Серафима не замедлила влюбиться въ него. Чтобы не лишиться по-
слѣдняго убѣжища, Хуанъ притворяется, что онъ платитъ ей взаимностью. Между
тѣмъ Фернандо посылаетъ Елену къ сыну отвести ему денегъ и платья; Хуанъ
узнаетъ, какую жертву принесла ему Елена, а Елена рнаетъ изъ рѣчей Сера-
фимы, что у яса есть счастливая соперница. Фернандо также узнаетъ о любви
Серафимы и Хуана, лрещагть сына и, воображая, что устроиваеть его счастье,
изъявляетъ желаніе, чтобы онъ женился на Серафимѣ. Хуанъ не хочетъ измѣ-
нить Еленѣ, во боится вторично прогнѣвать отца. Послѣ долгихъ перипетій и
мученій Елены, истина открывается, и прелапная любовь Елены пелу чаетъ за-
стуженную награду.

Въ этей комедіи только одинъ сильный характеръ—героини; остальные ей
пожертвованы. Точно также разработкѣ сильнаго женскаго характера (и интерес-
ной инригѣ, конечно), аосвлщева и комедія Дѣвушка съ ведромъ. Марія Гуз-
кмъ убила въ Андалузіи человѣка, оскорбившаго ея отца. Переодѣтая крестьян-
кой, она убѣжала въ Мадридъ и, чтобя лучше скрыться поступила служанкой къ
одному скрягѣ, который заставилъ ее ходить за водой. Ее увидалъ благородный
и боштый гидальго донъ Хуанъ, пытался склонить ее яа своя желанія, но, отверг-
нутый ею и узнавъ ея высокія душевныя качества, серьезно влюбился въ нее и
несмотря ва предіожепіе богатой и прекрасной вдовы в на всѣ увѣщанія друзей,
остался ей вѣренъ, и наконецъ предложилъ спою руку. Узнавъ силу его чувства.
Мірія открываетъ свое высокое званіе, тѣмъ болѣе, что король объявилъ ей про-
шеніе.

Лопе де-Вега не принадлежалъ къ числу тѣхъ геніевъ, которые
ведутъ общество къ своимъ идеаламъ; напротивъ того, онъ раздѣ-
ляетъ всѣ убѣжденія и предубѣжденія своихъ современниковъ и даетъ
имъ возможность видѣть себя въ изящной и роскошной формѣ свсей
драмы. Въ этомъ невольномъ іотаканіи испанскому міровоззрѣнію
его сила и его слабость; это—причина его необыкновеннаго успѣха
и скораго забвенія; это потаканіе остается правиломъ для всей его
шкалы.

Къ его школѣ долженъ быть причисленъ Гильенъ де-Кастро
(СгиШоп йе Садіго род. въ Валенсіи въ 1569 г., умеръ въ Мадридѣ
въ 1631), на котораго Лопе вліялъ, проживая въ Валенсіи; Кастро
оставилъ 25 «комедій»: одна изъ нихъ: Молодость Сида (Ьа& гсосѳйа-
4ез (кі Сій) въ передѣлкѣ Корпеля (си. ниже) имѣла огромное влія-
ніе на всѣ европейскія литературы.

Непосредственнымъ ученикомъ и открытымъ подражателемъ
Леие является Хуанъ Перецъ де-Монтальванъ, о которомъ мы упо-
минали выше, какъ о біографѣ Лопе; сынъ мадридскаго книгопра-
давць прельщенный славой Лопе, одъ уже съ 17 л. началъ работать
йя театра; онъ написалъ больше 100 пьесъ, изъ которыхъ лучшія
легко смѣшать съ слабѣйшими произведеніями Лопе. Единственная
его оригинальная черта—теплое и симпатичное изображеніе любовныхъ
сценъ; опъ первый вывелъ на сцену знаменитую исторію донъ-Кар-
лоса, пъ которой, впрочемъ, Филиппъ П является античнымъ ге-
роемъ, Сборникъ новеллъ Монтальвана, изданный подъ нарваніемъ.
Для всѣхъ (Рага іоіоз) въ Мадридѣ въ 1632 г.,—одинъ изъ популяр-
нѣйшихъ въ Испаши.

Талантливѣй и оригинальнѣй Монтальвана-ГабрІ&иь Тельецъ,
болѣе извѣстный подъ псевдонимомъ Тирсо де Молина; онъ род.
въ Мадридѣ въ 1570 г., съ 1613 г. поступилъ въ иопахи, ум. въ
1645 или 1648 г. пріоромъ монастыря. Въ силѣ п смѣлости фантазіи
онъ не уступаетъ Лопе; мало уступаетъ ему и въ плодовитости; уже
за 24 г. до смерти, онъ считаетъ болѣе ЗОО своихъ комедій. Оиъ
первый пустилъ на аристократическія сцены знаменитый трагическій
сюжетъ Дснъ-Жуана: его пьеса называется Севильскій соблаз-
нитель или каменный гость (Е1 Ьигіайо йе Зеѵіііа о еі сспѵійайо
йе ріейга); уже изъ заглавія видно, что имъ была выведена на сцену
статуя командора; слуга Жуана, Католинонъ,—близкій прототипъ Ле-
порелло. Тирсо, какъ и слѣдовало ожидать отъ монаха,—одинъ иаъ
самыхъ католическихъ драматурговъ. Его книга, Сады Толед-
скіе (Ьоз сікаггаіез йе Тоіейо, Майг. 1624 г.), рядъ новеллъ и теа-
тральныхъ пьесъ, соединенныхъ незамысловатой канвою, пользуется
большою извѣстностью.

Особнякомъ отъ школы Лопе стоитъ Хуанъ Руизъ де-Акярконъ
(у Мепйоьа), родившійся въ испанской Америкѣ въ концѣ XVI
столѣтія и умершій въ Мадридѣ въ 1639 г.; вслѣдствіе незави-
симаго положенія въ драматической литературѣ и популярности
Лопе, его драмы не имѣли успѣха; а между тѣмъ изъ всѣхъ
драматурговъ Алярконъ — ближайшій наслѣдникъ 'Сервантеса; его
гуманное и здумчивое міровоззрѣніе, его наклонность къ рѣшенью
важнѣйшихъ психологическихъ задачъ помощію живыхъ образовъ
по млѣнію многихъ, дѣлаютъ его драму до Кальдерона единствен-
но достойной такого романа, какъ Донъ-Кихотъ. Его комедію;
Подозрительная правда (Ьа ѵегйай зовресЬоза) передѣлывали я
Ксрнель (Мепіеиг) и Мольеръ (Ь’ёісигйі), и ихъ передѣлки со стороны
психологической вѣрности и глубины хуже оригинала; правда, они
были связаны закономъ трехъ единствъ...

Переходимъ къ послѣднему великому поэту возрожденія, который
вмѣстѣ съ тѣмъ является однимъ изъ первыхъ придворныхъ поэтовъ
придворнаго ХѴП в.

Педро Кальдеронъ де ля-Барка (полное его имя: Ресіго Сзі-
йегоп йе іа Вагс&-Ваггейа Сгопгаіег йе Непао, Ваіг йе Віаэсо у Ніалэ)
родился 17 янв. 1600 г. въ Мадридѣ, его отецъ происходилъ изъ
древвей бургосской фамиліи и служилъ по финансамъ при Фили-
пахъ П и Ш. Педро Кальдеронъ получилъ первоначальное воспита-
ніе въ большой іезуитской коллегіи, потомъ поступилъ въ Саламанк-
скій университетъ, гдѣ и началъ писать пьесы. Возвратившись въ Ма-
дридъ, онъ съ честію участвовалъ въ поэтическихъ состязаніяхъ. За-
тѣмъ онъ поступилъ въ военную службу и во время 30-лѣтней войны
служилъ въ Италіи и Фландріи. Въ 1630 г. онъ снова былъ въ Ма-
дридѣ, вѣроятно, вызванный самимъ королемъ Филиппомъ IV, кото-
рый высоко цѣнилъ его поэтическій талантъ. Филиппъ сдѣлалъ его
придворнымъ поэтомъ, назначилъ ему хорошее жалованье, а въ 1637 г.
произвелъ его въ рыцари полудуховпаго ордена 8ап-Іацо; едза-ли ко
радъ не раскаялся въ этой милости, когда вновь посвященный ры-
царь, въ силу обязанностей своего званія, въ 1641 г. отправился
противъ буятоыцмковь катялопскихь и подвергалъ сласнсети свою
драгоцѣнную жизнь. Въ 1651 г. Кальдеронъ окончательно поступилъ въ
духовные, но не ослабилъ своей драматургической дѣятельности,
только обратилъ большее еще вниманіе на аиілз; много лѣтъ подъ-
рядъ готови.ть онъ, напр. ко пьесѣ къ празднику Тѣла Господня. Въ
1663 г. король, чтобъ имѣть его постоянно при себѣ, назначилъ его
почетнымъ капелланомъ; но въ 16*55 г. Филиппъ IV умеръ, а наслѣд-
никъ его, Карлъ П, былъ почти равнодушенъ къ поэзіи, и Кальде-
ронъ появлялся при дворѣ, сравнительно съ прежнимъ, очень рѣдко.
Оиъ умеръ въ глубокой старости въ 1681 г., завѣщавъ все свое со-
стояніе одному благочестивому братству.

Кальдеронъ—послѣдній крупный поэтъ непосредственнаго «наив-
наго» творчества среднихъ вѣковъ и возрожденія и первый по вре-
мени въ ряду тенденціозныхъ поэтовъ новой эпохи. У него несравненно
больше глубины мысли и вдумчивости, нежели у Лопе де-Веги; гно
за то нѣтъ его естественности и свѣжести. Онъ совершенно созна-
тельно проводить извѣстную идею и даже въ историческихъ пьесахъ
рѣшаетъ психологическія проблемы; но и у него нѣтъ борьбы и ко-
лебаній, и онъ, повидимому, не имѣетъ понятія о другомъ міросо-
зерцаніи, Его языкъ полонъ напыщенныхъ гонгоризмовъ, не ихъ вы-
купаетъ въ оригиналѣ его необыкновенное благозвучіе.

Хотя, пьесы Кальдерона начали издавать при его жизни (1-ое
собраніе, начатое его братомъ, вышло въ 1640—72 гг.), но большое
количество ихъ пропало для потомства; оставшихся насчитываютъ
110. Онѣ еще труднѣй поддаются дѣленію, чѣмъ пьесы Лопе де-Веги,
тчкъ какъ даже духовныя пьесы не отдѣляются рѣзко отъ свѣт-
скихъ. Не, обращая вниманія на нѣкоторыя пьесы переходнаго ха-
рактера, можно различить слѣдующія группы:

1)	Драмы, собственно духовныя; въ яихъ Кальдеронъ вносить
небывалую глубину и широту мысли и силу страсти и убѣжденія,
Назовемъ: Великій театръ міра (ЕІ $гап іеаіго беі тшміо), Живо-
писецъ своего безчестія (Еі ріпіог іе ва ЛѳзЪопга; главное дѣйству-
ющее лицо—Люциферъ, побѣждаемый Таинствомъ Причащенія), Пиръ
Валтасара (Ьа сепа бе Ваііазаг) и др.

2)	Драмы, съ привнесеніемъ духовнаго элемента; въ однихъ изъ
нихъ идсаливпруется. какъ никогда и нигдѣ, высокое религіозно-нрав-
ственное чувство, напр. въ Твердомъ Государѣ (ЕІ ргіпсіре совзіапіе),
Іосифѣ изъ женщинъ (Еі ЗсзеГ бе Іав тивегев;тема—мученіе св.
Евгепіи), Чудесномъ магѣ (ЕІ пищісо ргоаі^іозо, житіе св. Кипрі*
ана), Любовникахъ небесныхъ (Ьоз бэз ашагіез <іе1 сіеіа—исторія
Хризанта и Даріи): въ другихъ выражается фанатическая исключи-
тельность. непоколебимая вѣра въ силу догматовъ католичества и въ
непосредственное участіе провидѣнія, выражаемое чудесами. Сюда
принадлежать Поклоненіе кресту (Ба беѵосіоп <1с Іа сгиг), Пур-
гаторіій св. Паіірвка (обращеніе Людовика Эяія). Сюда же по ос-
новной идеѣ относятся я Расколъ въ Англіи (Ьа сізша бе Іи@1аІегга).

3)	Въ своихъ романтическо-историчеекихъ пьесахъ Кальдеронъ
то поднимаемся до высоты общечеловѣческихъ задачъ и принциповъ,
то опускается до спеціально испанскаго міросозерцанія. Кальдеронъ,
какъ титанъ фантазіи, въ сущности не любитъ исторіи, онъ предпо-
читаетъ ей сагу и потому охотно беретъ сюжеты съ далекаго Востока,
гдѣ предоставляется полная, свобода его богатому до необузданности
воображенію. Когда онъ беретъ сюжетъ изъ исторіи не испанской,
онъ безжалостно расправляется съ ея фактами. Изъ лучшихъ исто-
рическихъ піесъ Кальдерона назовемъ: Дочь воздуха (Ьа Ьця беі
аіге — исторія Семирамиды), Волосы Авессалсма (Ьоз саЬеПоз <іе
АЬзаІоа), въ которой нельзя не видѣть отзвука исторіи Дона-Карлоса
и оправданія сыноубійства Филиппа; Жизнь есть сонь (Ьа ѵіба е$
знебго), Въ этой жизни все правда и все ложь (Еп еяіа ті4а ибо
гз ѵегб&б у іобо ея шепііга). Изъ чисто романтическихъ — Саламей-
скій алькадъ (ЕІ аісабе бе Хаіэпіоа), Докторъ своей чести (ЕІ
тебісо бе зи Ьопга), Любовь за гробомъ (Атог безриея бе Іа тиегіе);
двѣ послѣднія, одинаково талантливо задуиалпыя, производятъ со-
вершенно протсвуположпре впечатлѣніе: въ первой, дико понимаемое
чувство чести, жертвой котораго падавъ невинный внушаетъ вамі
ужасъ, отнюдь не раздѣляемый авторомъ; во второй, авторъ съ такою
задушевной теплотою и такой силой выражаетъ любовь и показы-
ваетъ такую искреннюю жалость къ притѣсняемымъ морискамъ, что
мы вполнѣ примиряемся съ нимъ и его публикой.

По мнѣнію историка испанскаго театра, Шака, комедіи Кальде-
рона несравненно выше всего, что дала въ этомъ родѣ испанская
сцена, ио и одѣ страдаютъ отъ однообразія; и у него вѣчно тоже
рѣзкое разграниченіе сословій и вѣчное столкновеніе индивидуаль-
ныхъ желаній съ фамильной честью и тирантней. Кальдеронъ на-
столько занятъ интригой, что его характеры еще больше походятъ
на маски, нежели у Локо де-Веги-, зато эта интрига доведена до не-
бывалой топкости, сцены текутъ необыкновенно живс, и влацньій
вкусъ и чувство мѣры поэта сглаживаютъ всѣ пошлости и неровности.
Лучшими считаются: Прежде всего моя дама (Апіез цие іосіо е»
ті йаіла), Дама-домовой (іа дата Лиешіе), Берегитесь тихой
воды (Ѳиагсіаіѳ (іеі а#иа шаг./а), Учитель танцевъ (Е1 т&езіге <іе
авогаг) и др.

Въ угоду Филиппу IV, который очень любилъ роскошно обсгав
денныя празднества, Кальдеронъ сочинилъ рядъ миѳологическихъ
представленій (в-апр. Эхо и Нарциссъ, Статуя Прометея и пр.); тен-
денція ихъ, конечно,—лесть и комплименты; музыка играетъ въ нихъ
болѣе или менѣе видную роль.

Кальдеронъ не работалъ ни вадъ эпоссмъ, ни надъ прозой; его
лирическія стихотворенія, какъ легко догадаться по его драмамъ,
лѣстами отличаются поразительной глубиною мысли и чувства и
ірасотою выраженія, мѣстами непріятно поражаютъ крайней вы-
чурностью.

Вотъ вкратцѣ содержаніе его исторической драмы: Жизнь есть
сонъ.

У конскаго короля Евсторгія былъ сыеъ Василій к дзѣ дочери, сыръ всту-
пятъ па престолъ, а младшая изъ дочерей вышла замужъ за великаго князя мо-
СЕсшдаго к родила сына Астзльфа, который въ настоящее время владѣетъ госу-
дар’гвомъ московскимъ. Когда жена Василія забеременѣла, она увидала во снѣ,
что чудовище терзаетъ ея утробу, рожденіе сына Сигизмунда стоило ей жизри,
»гороскопъ этого сына, составленный саѵнкъ оптомъ его, знаменитымъ матема-
тикомъ, получившимъ за свои научныя познанія прозваніе Великаго, показалъ,
ч*о Сигизмундъ будетъ „человѣкомъ дерзновеннымъ, государемъ нечестивымъ и
кспжкмъ" ♦) и что самъ отецъ будетъ его подножіемъ, по которому онъ подни-
мется за престолъ. Тогда Василій, оберегая своихъ содданныхъ и себя самого,
объявилъ всѣмъ, что ребенокъ родился мертвымъ, а на самомъ дѣлѣ велѣлъ его
отнести въ отдаленную башню на границахъ польскихъ владѣній и Руси, и по-
ручалъ воспитывать его своеиу приближенному Клотальдо.

Съ тѣхъ иоръ прошло 18 лѣтъ. Сигизмундъ выросъ въ пустынѣ, почти кѳ
идя человѣческаго лица, іюучаясь только въ разговорахъ съ Клогальдо; онъ
увенъ, во властолюбивъ, рѣзокъ и озлобленъ. 1-е дѣйствіе (хорнада) начинается
а того, что русская боярышня Розаура, пробирающаяся въ мужскомъ коесюлѣ
п Польшу, чтобы найти тамъ между гольсккмн вельможами сисего отца, я отом-
стятъ своему соблазнителю Астольфу, великому князю московскому, въ сопрсвож-
лекіл слуги Кларива (^гасіочо пьесы), случайно заходитъ въ ту пустыню, гдѣ въ
цѣпяхъ и звѣриныхъ шкурахъ томится Сигизмундъ, и вступаетъ съ несчастаым'ь
и разговоръ. Приходить Клотальдо съ замаскированный а солдатки ! и арестуетъ

*) Драмк Кальдерона. Вна, II я переводъ Костарева. Моекѵа 1882,
стоящая метопа литвслттгы.—т. іи,	28
Розауру и Кларина. По мечу, который подаетъ ему Розяура, Клотахьдо узнаетъ
въ ней свое дитя отъ московской боярышни ВІоланты, и въ душѣ его происхо-
дитъ короткая борьба между чувствомъ и долгомъ: чувство приказываетъ ему
освободить плѣнника, а долгъ—представить на казнь королю (всѣмъ подъ стра-
хомъ смерти запрещено подходить къ этому мѣсту); какъ испанецъ, озь, конечно,
отдаетъ предпочтеніе долгу. Затѣмъ сцена переносится ко двору Василія; тамъ
встрѣчаются Астольфъ к сго деіюредоая сестра Эстелла, дочь старшей сестры
Василія; въ виду старости и бездѣтности Василія спи оспариваютъ другъ у друга
его наслѣдство Теперь Василій вызвалъ ихъ къ себѣ; Астольфъ ухаживаетъ за
Эстеллой; та не прочь отдать сму съ своей рукой права на Польшу, но ее интри-
гуетъ носимый имъ на груди портретъ (это—портретъ Розауры). Является Васи-
лій и объявляетъ всѣмъ, что у него есть сынъ, но рожденный я воспитанныя въ
вышеуказанныхъ странныхъ условіяхъ. Теперь, мучимый мыслью, что онъ тиран-
ствуетъ надъ собственнымъ сыномъ, можетъ быть, на основаніи лживаго предсказа-
нія, онъ рѣшился произвести опытъ: Сигизмунда усыпятъ и перенесутъ во дворецъ;
если характеръ его окажется соотвѣтственный ь предсказанію, его во снѣ снова
отнесутъ въ темнипу и увѣрятъ, чго все его величіе было сномъ; если же онъ
окажется достойнымъ престола, Василій объявитъ его наслѣдникомъ. Является
Клотильда и приводить Розауру, Король, которому теперь нѣтъ надобности такъ
тщательно укрывать сына, возвращаетъ ой свободу; отецъ, все еще ве открываю-
щійся ей, узнаетъ, кому должна она отмстить, и отпускаетъ ее съ характернымъ
наставленіемъ прежде всего заняться мщеніемъ, такъ какъ

Жизнь безъ чести — то не жизнь.

Во 2-мъ дѣйствіи Кютальдо разсказываетъ Василію, какъ оиъ перенесъ Си-
гизмунда чо дворецъ. Василій уходитъ, заслышавъ приближеніе Сигизігунда. Кіо-
таль до разъясняетъ принцу его права и темно говоритъ о томъ, почему овъ былъ
скрытъ отъ міра до сихъ поръ; теперь отецъ его надѣется, что окъ, С игизмундъ,
'своими благородными поступками отвратить вліяніе звѣздъ; Сигизмундъ разра-
жается горькими упреками противъ отца к орудія его воли. Приходятъ ссерва
Астольфъ. потомъ Эстелла; перваго Сигизмундъ встрѣчаетъ высокомѣрно, вторую-
черезъ-чуръ любезно; когда одинъ изъ слугъ мѣшаетъ ему поцѣловать ел руку,
Сигизмундъ грозитъ сбросить ею съ балкона: „со мной такъ нельзя поступать*,
отвѣчаетъ тотъ. Слово нельзя взбѣсило Сигизмунда, и овъ привелъ свою угрозу
въ исполненіе. Является отецъ, упрекяст-, его за пеобуздчгнэстг, и ттьикяаетт.
ему въ своихъ объятіяхъ. „Я не нуждаюсь въ ласкахъ, безъ которыхъ обходился
до сихъ поръ*1. Король намекаетъ ему, что все его величіе, можетъ быть, окажется
сномъ, и уходитъ. Входитъ Розаура, котсрая подъ чужимъ именемъ поступила въ
число придверныхъ дамъ Эстсллы. Сигизмундъ, на котораго ея видъ и прежде въ
мужскомъ костюмѣ производилъ сиіьное дѣйствіе, открывается ей въ любви, когда
та пытается привести его къ разсудку, Сигизмундъ говоритъ, что онъ не можетъ
переносить сопротивленія, велитъ затворить двери к оставитъ ихъ однихъ Кю-
тальдо спѣшить спасать честь дочери; Сигизмундъ бросается на него съ мечекъ:
Астольфъ защищаетъ Клотальдэ. Сигизмундъ уходитъ; король рѣшаетъ вернуть
его въ пустыню. Слѣдующія сцены ведутъ дальше интригу между Резаурой, Астатъ
Домъ и Эстеллой. Эстелла требуетъ, чтобы Астольфъ выдалъ ей носимый имъ пор-
третъ и посылаетъ за нимъ Розауру. Астольфъ узнаетъ ее, не даетъ иортрещвъ
моментъ яхъ борьбы приходитъ Эстелла, Розаура объясняетъ еі, что, дожидаясь
Астольфа, она стала разсматривать свей портретъ; Астольфъ ’ьырвалъ его у ней
и почему-то не отдаетъ. Эстелла, убѣдившись, что это портретъ Розауры, возвра-
щаетъ его по принадлежности и требуетъ у Астольфъ портрета, имъ ноенмхго.
Тшъ въ іграшногь затрудненіи. Эстелга объявляетъ, чго теперь ни портретъ, ни
самъ Астольфъ еЗ не нужны. Сцена переносится въ башню Сигизмунда; Кіо-
гаодо будить ею; Сигизмундъ убѣждается, что его величіе было тслыю сномъ,
на вопросъ Клотальдо онъ откровенно говоритъ, что съ нимъ, своимъ воспитате-
лемъ, «о снѣ поступалъ жестоко. Тотъ читаетъ ему нравоученіе.

Хорнада 3-я открывается комическимъ цоі рго цпо: въ Польшѣ народъ и
плдаты. не же^іл подпасть подъ -ластъ мосдовслагс ьнязя, возстали ира^пвт-
Василія, рѣшили освободить Сигизмунда в возвести его на престолъ. Ио въ тоіі
хе башнѣ заключенъ и шутъ Кларинъ; бунтовщики, при-іимая его за Сигизмунда,
сдаютъ ему почести. Приходить настоящій Сигизмундъ; когда его сровозгла
хаютъ главою государства, онъ сперва отказывается, убѣжденный, что опять ви-
іт все это во снѣ, потокъ рѣшается отдаться теченію сновидѣнія, не вести
соба на этотъ разъ умно и милосердно. Клотальдо, схваченный солдатами, ожи
іаеть себѣ смерти. Сигизмундъ велитъ освободить его ч отпускаетъ къ коралю.
Свъ энергично и умно начинаетъ борьбу съ отцомъ. Къ нему является Розаура,
сига въ мужскомъ костюмѣ, разсказываетъ свою исторію н просить помощи,
гакъ-какъ отецъ, теперь обязанный Астольфу жизнію, отказался помогать ея мще-
нію- Сигизмундъ изъ ея словъ понялъ, что и его прежнее видѣніе тоже не было
сномъ, но остается такимъ же благоразумнымъ н благодушнымъ. Опъ побѣждаетъ
стца и Аетольфа, отецъ въ отчаяніи отдается ему во власть и падаетъ къ его
яогамъ; Сигизмундъ, упрекнувъ отца за противодѣйствіе волѣ неба, отдастъ себя
п его распоряженіе, Аетольфа женитъ па Розаурѣ, оптомъ которой объявилъ
себя Клотальдо, а самъ женится на Эстеллѣ. Онъ кончаетъ пьесу нравоученіемъ,
что на свѣтѣ счастіе кратковременно, какъ сонъ; надо имъ пользоваться умно,
чтобъ ве раскаиваться потомъ.

Историческія несообразности фабулы даже русскому читателю
ве могутъ помѣшать признать въ пьесѣ глубину замысла, живость
дѣйствія и прекрасный очеркъ главнаго характера; мастерскими штри-
хами обрисованы и второстепенныя лица: ученый король Василій,
типичный молодой испанецъ Астольфъ, властолюбивая и разсчетливая
Эстелла, страстная и героически смѣлая Розаура, которая вмѣстѣ съ
(Сигизмундомъ представляетъ истинно трагическій элементъ въ этомъ
условномъ и разсчетливомъ обществѣ обыкновенныхъ людей, до шута
Кларина, болтливаго и сознательнаго мошенника и труса, самая
смерть котораго зъ укромномъ убѣжищѣ, куда, онъ скрылся отъ пуль,
производить скорѣй комическое впечатлѣніе. Но слѣпая вѣра въ ис-
полненіе гороскопа, испанскія понятія о чести, высокій и черезъ-чуръ
преукрагаенный стиль въ рѣчахъ всѣхъ дѣйствующихъ лицъ, кромѣ
^гасіово, дѣлаютъ эту пьесу типичной по ея недостаткамъ столько же,
сколько и по достоинствамъ.

Младшіе современники и многочисленные послѣдователи Кальде-
рона, какъ это всегда бываетъ, дос'оанттва его усвоили только от-
части. а недостатки—полностью. Большею самостоятельностью и ори-
гинальностью выдаются Франциско де Рохасъ (Воіаз, род. въ
1607 г. въ Толедо), тоже отличаемый Филиппомъ IV и тоже произве-
денный въ рыцари св. Іакова, и Августинъ Морето, сынъ италь-
28*
яйца, род. въ 1618 г. въ Мадридѣ, ушгшгійся въ Алкалѣ и рано
поступившій въ духовное званіе: одъ ум. въ 1669 г., завѣшавъ по-
хоронить себя въ неосвященной землѣ, гдѣ хоронятъ повѣшенныхъ, в
тѣмъ заинтриговалъ своихъ біографовъ, которые до сихъ поръ не мо-
гутъ розыск&ть, какое скрытое преступленіе тяготило его душу. Де-
Рохасъ оставилъ около 80 пьесъ, отличающихся вычурнымъ стилемъ
и страстью къ эффектамъ; но въ лучшихъ изъ его драмъ критики
указываютъ счастливое соединеніе свѣжести міровоззрѣнія Лопе съ
глубиною плана и топкостью отдѣлки Кальдерона. Морето, какъ бы
констатируя, что насталъ вѣкъ эпигоновъ, передѣлывалъ между про-
чимъ для театра старыя пьесы. Изъ собственныхъ его произведеній
лучше другихъ комедія «Презрѣніе за презрѣніе» (БезДеп соп еі йезгіеп),
граціозно разработывающая старую тему, что гордую женщину всего
легче побѣдить ея же оружіемъ—гордостью; она до сихъ поръ дер-
жится на сценѣ.

Рядомъ съ драмой въ ХѴП в. привлекалъ не мало талантовъ и
реальный ромапъ, продолжавшій традиціи Мендосы; подобно тому,
какъ въ живописи рядомъ съ идеально-мистическими мадоннами
Мурильо в іигичными портретами дгсрянгтиа и придворныхъ Веласкеза
мы находимъ и рядъ даровитыхъ жанровыхъ картипъ. Назовемъ изъ
романистовъ Кеведо (Егапсізсо Пошей де (^иеѵесіо у Ѵіііедаз, 1580—
1645), произведеніе котораго: Исторія и жизнь великаго плута
Павла Сѳговійскаго(Лі8іопа у ѵіда дѳі йгзп Іасаппо РаЫоіеБеуо-
ѵіа, 1-е изд . 1627 г.) есть квинтэссенція плутовскаго жанра, и Гевару
(Ьиіз Ѵеіег Де Сгсеѵыа, род. 1574, ум. 16-16), романъ которато Хро-
мой бѣсъ (ЕІ ііаЫо сощеіо) въ передѣлкѣ Лесажа обошелъ всю
Европу.

Въ продолженіе всѣхъ среднихъ вѣковъ Португалія была однимъ
изъ небольшихъ христіанскихъ государствъ Пиринейскаго полуострова
и, подобно Арагоніи или Каталоніи, на свой страхъ вела непрерывныя
войны съ маврами; какъ и вездѣ, подвиги героевъ этихъ войнъ на-
родъ воспѣвалъ въ своихъ романсахъ, которые переходили изъ поко-
лѣнія вь поколѣніе. Съ воцаренія бургопской династіи, въ Португаліи
сильнѣй, нежели гдѣ бы то ни было, сказывается вліяніе провансаль-
ской лирикп, къ языку которой такъ близко мягкое галиційское
нарѣчіе. Съ XIV в. португальская литература есть ни что иное, какъ
разновидность кастильской; вліяніе послѣдней настолько сильно, что
многіе уроженцы Португаліи иначе не сочиняютъ стиховъ, какъ по-
испански; но съ другой стороны, не рѣдки случаи, когда кастильцы
и арагонцы пользовались галиційскимъ нарѣчіемъ. Чѣмъ далѣе, тѣмъ
быстрѣе шла впередъ Испанія, и маленькая Португалія, естественно,
должна была идти ѵь хвостѣ ея прогрессивнаго движенія. Съ конца
XV в. начинается краткій, но блестящій героическій періодъ въ
лшпи Португаліи, періодъ вели кил ь морскихъ путешествій, открытій
и завоеваній. Съ этимъ совпадаетъ и время ея высокой умственной .
жизни. учреждается нѣсколько типографій, университетъ въ Коимбрѣ
широко открываетъ свои двери новой наукѣ; Португалія непосредственно
изъ Италіи получаетъ образцы и умственную пищу, и ея передовые
люди смотрятъ на испанцевъ, какъ на соперниковъ, а не какъ на
учителей. Іѣмъ не менѣе и въ это время связи между двумя госу-
дарствами ПнринеЙскаго полу острова были такъ тѣсны и часты,
клтературный обмѣнъ такъ удобенъ и быстръ, что они жили общей
умственной жизнью и проявляли ее въ однахъ и тѣхъ же формахъ;
внѣшнимъ выраженіемъ этой общности служили португальскіе поэты,
писавшіе по-испански.

Такъ напр. португальская драма развивалась совершенно также,
какъ испанская, и единственный крупный драматургъ Португалія,
Хиль Виценте (ум. 1554 г.), писалъ столько же по кастильски,
сколько и на родномъ языкѣ. Хиль Виценте -португальскій дворянинъ,
готовился къ юридической карьерѣ; подъ явнымъ вліяніемъ Энцины
оиъ-началъ сочинять свои пьесы для придворныхъ увеселеній, ко-
торыя очень любилъ Мануалъ Великій. Первая по времени его пьеса
(1502 г.), представленная, вѣроятно, самимъ поэтомъ, сочинена по
случаю рожденія принца. Это монологъ пастуха, который приходитъ
во дворецъ съ подарками новорожденному и выражаетъ свое наивное
удивленіе при видѣ дворцоваго великолѣпія, а также и свою предан-
ность королевскому дому. Послѣ того опъ написалъ А и іо разіогіі
(ісіив равіэгаіів) къ празднику Рождества Христова, гдѣ дѣйствуютъ
четыре пастуха и два евангелиста. Всего отъ негс осталось 42 пьесы, изъ
которыхъ 10 написаны по-кастильски, 1Б отчасти пли преимущественно
по-кастильски и 17 по-португальски. Между ними есть нѣсколько
аллегорическихъ представленій, нѣсколько драмъ изъ рыцарскихъ
романовъ, нѣчто въ родѣ оригинальной комедіи; Вдовецъ (О ѵііЛо
1514 г.: вдовца утѣшаютъ монахъ, потомъ сосѣдъ, имѣющій злую
жену; у вдовца двѣ дочери, въ которыхъ одинаково влюбленъ одинъ
пастухъ; опъ обращается къ принцу Хуану за разрѣшеніемъ труднаго
вопроса, которую изъ нихъ взять за себя; Хуанъ назначаетъ ему
старшую; является братъ пастуха и берегъ за себя младшую дочь),
в нѣсколько эклогъ въ родѣ вышеупомянутыхъ, съ очень изящными
жеавньшя пкч.нкамп. Эта навленнесть къ пасторали остается
характерною чертою португальской поэзіи во все время ея блеска;
ве забудемъ, что и Монтемайоръ былъ португалецъ родомъ.
Крупнѣйшимъ представителемъ поэтовъ строго національныхъ,
смотрѣвшихъ на испанскую поэзію, какъ на соперницу, былъ Антоніо
Феррейра; онъ род. въ Лиссабонѣ въ 1528 г., учился въ Коимбрѣ в
гамъ же былъ потомъ профессоромъ права, пока не былъ вызванъ
въ столицу и ко дворуонъ ум. 1569. Его Роешаз Іизііапоя (лузитан-
скія стихотворенія) при жизни его распространялись только въ
рукописяхъ, а изданы были въ 1598 г. Феррейра зъ своихъ одахъ и
эпистолахъ подражаетъ Горацію, въ сонетахъ—Петраркѣ, и пытается
создать классическую трагедію съ правилами единствъ. Изящество его
стиля и искреннее патріотическое чувство сильно дѣйствовало на
соотечественниковъ. Въ тотъ же недолгій періодъ блеска въ Порту-
галіи появляются и сильные признаки контрреформаціоннаго дви-
женія: инквизиція дѣйствуетъ здѣсь даже съ большей энергіей, чѣмъ
въ Испаніи; іезуиты получаютъ бблыпую силу, чѣмъ гдѣ бы то ни
было. Результаты понятны.

По прежде нежели непомѣрное напряженіе всѣхъ силъ въ связи
сь фанатизмомъ окончательно истощили Португалію и довели ее до
гибели, въ ней явился поэтъ, который одинъ даетъ право ея
литературѣ этого періода на всемірное историческое значеніе. Этѵ
Камоэнсъ, въ знаменитой поэмѣ котораго отразилось все прошлое и
настоящее его родины: я средневѣковая борьба съ маврами, и блескъ
эпохи открытій, и возрожденіе наукъ, и религіозная исключитель-
ность 2-ой половины XVI вѣка. Люисъ де-Камоэнсъ род. въ
Лиссабонѣ *) въ 1524 г.; онъ происходилъ изъ знатной, но обѣд-
нѣвшей фамиліи; отепъ его былъ капитаномъ корабля; мать онъ по-
терялъ въ раннемъ дѣтствѣ; онъ получилъ хорошее образованіе-.
13-лѣтъ онъ былъ стд равенъ въ Коимбрскій уілъерситеті, коті-
рый тогда приближался ко времени своего высшаго научнаго блеска
Возвратившись въ Лиссабонъ, онъ, благодаря своему поэтическому та-
ланту, получилъ доступъ во многіе аристократическіе дома, но'скоро онъ
влюбился въ одну знатную дѣвицу, королевскую фрейлину, пользо-
вался ея взаимностью, и былъ по этому случаю удаленъ изъ Лисса-
бона. По возвращеніи въ столицу, онъ принялъ участіе въ походѣ
противъ Марокко, дрался рядомъ съ отцомъ своимъ (который вскорѣ
послѣ того умеръ) и въ битвѣ лишился праваго глаза. М^жду
тѣмъ любимая имъ дѣвушка вышла замужъ, и онъ въ 1553 г. от-
правился на отдаленный Востокъ въ колонію Гоа. Такъ онъ прини-
малъ участіе въ неудачномъ походѣ противъ арабовъ, въ ѣдкихъ
стихахъ изобразилъ мерзости, творимыя европейцами въ Индіи
(Візрагаіаз па Іпсііа) и былъ яаподозрѣнъ въ сочиненіи сатиры, и-

*) Коимбра в Савтарекъ также оспарвааюп. ьрмю вквнватмл его родвноі; ю
нимфъ Таго ояъ зоветъ своими ввмфакв.
дѣвавшей новаго губернатора. Послѣдній посадилъ его въ тюрьму, а
лотомъ выслалъ его на границы Китая въ 1556 г. Черезъ три года но-
вый вицекороль далъ ему мѣсто въ М&као, гдѣ Камоэнсъ работалъ
надъ своей поэмой и нажилъ небольшое состояніе; но при возвраще-
нія въ Гоа, Камоэнсъ подвергся кораблекрушенію, изъ котораго опасъ
только свою жизнь и поэму, говорятъ, при помощи своего слуги
яванца Антоніо, который и впослѣдствіи не покидалъ егс въ несчастьи.
Въ Гоа зраги засадили его въ тюрьму за нэбывалыя злоупотребленія
по службѣ, а потомъ держали тамъ за незначительный долгъ; онъ
освободился изъ тюрьмы стихотворнымъ посланіемъ къ вицекоролю.
Ему хотѣлось пробраться иа родину, чтобы напечатать свою поэму,
но не было для этого средствъ. Одинъ богатый человѣкъ предложилъ
довезти его па свой счетъ до Африки, откуда онъ, яе безъ большого
труда и съ помощію добрыхъ друзей, послѣ 17-то лѣтняго отсутствія
добрался до Лиссабона. По столицу Португаліи въ то время опусто-
шала великая чума, унесшая до 70,000 жизней; нѣсколько мѣсяцевъ
корабль, привезшій Камоэнса, держали въ карантинѣ, да когда онъ
и, съѣхалъ на берегъ, онъ пе узналъ веселаго Лиссабона дней своей
юеостй: вездѣ былъ трауръ; молодой фанатичный король Себастьянъ
былъ подъ вліяніемъ духовенства. Въ 1562 г. Камоэнсъ получилъ
королевское дозволеніе на напечатаніе своей поэмы Оз Ьпзіаіоз
(собст. Лузіады), первой и послѣдней національной поэмы Порту-
галіи. Она имѣла такой успѣхъ, что въ томъ же году потребовалось
2е изданіе,—но потому ли, что правительство было недовольно нѣ-
которыми мѣстами поэмы, какъ напр. ѴШ пѣснью, гдѣ Камоэнсъ доказы-
ваетъ, что «анахореты» (зіс) не могутъ бытъ хорошими совѣтниками
въ дѣлахъ государственныхъ, — потому ли, что финансы были въ
плохомъ положеніи, ему назначили крайне мизерную пенсію (около
200 рубя, на наши деньги), да и ту выплачивали очень неправильно.
Камоэнсъ жилъ въ такой бѣдности, что, говорятъ, вѣрный его
яванецъ собиралъ для него милостыню. Въ 1578 г. Себастьянъ
предпринялъ свой фантастическій походъ на Марокко, изъ котораго
ему не суждено было вернуться. Скоро разнеслись слухи о гибели
португальской арміи; между тѣмъ умеръ вѣрный слуга Камоэнса, и
заболѣвшій творецъ Лузіады долженъ былъ поступить въ госпиталь.
Онъ умеръ въ 1579 г., _уиеръ вмѣстѣ съ славой и свободой Порту-
галіи, которую въ 15Н1 г. Филиппъ П присоединилъ къ своей коронѣ.

Отъ Камоэпса, кромѣ поэмы осталось много лирическихъ стихо-
твореній: капсонъ (с&п^йо), сонетовъ и пр.; часть изъ нихъ писана
по-испански; въ нихъ поражаетъ любопытное соединеніе условной
формы и реторики съ искренностью и задушевностью содержанія.
Изъ нихъ видно, что Камоэнсъ вовсе не такой идеальный страда-
440

к-иі лансъ.

ледъ и мучепккъ, такимъ его изображали прежде. фрейлина (раяо
умершая) не была единства ішы и ь предметомъ егэ страсти. Оиъ очень
остроуменъ, временами веселъ и легкомысленъ, временами меланхо-
личенъ и золъ, всегда сознаетъ свое достоинство; но все же онъ одинъ
язь несчастнѣйшихъ поэтовъ на свѣтѣ.

Вотъ начало его поэмы: „Я буду поспѣвать битвы и храбрыхъ мужей, кото-
рые, отъѣхавъ отъ западнаго берега Лузитаніи по морямъ, еще не взборожден
нынъ кораблями, достигли до береговъ Тапробаны (Цейлона), въ опасностяхъ и
сраженіяхъ проявили силу свыше человѣческой и среди отдаленныхъ народовъ
основали со славою новую имперію.

Я скажу о героизмѣ и доблестяхъ этихъ государей, которые подчинили своеі
власти земпі невѣрныхъ въ Африкѣ и Азіи и на нечистыхъ развали пахъ осно-
вали царство вѣры. Я буду говорить о воинахъ, которыхъ храбрость ихъ сдѣлала
безсмертными. Если искусство и геній инѣ помогутъ, слава ихъ наполнить все-
ленную'

Затѣмъ слѣдуетъ обращеніе къ молодому королю.

Вотъ краткое содержаніе поэмы по сѣснямъ.

Пѣсвь 1-я. Португальскій флэтъ, подъ предводительствомъ Васко де-Гамы
плыветъ въ морѣ у восточныхъ береговъ Африки. Юпитеръ сзываетъ ва совѣтъ бо-
говъ, говоритъ о предстоящей побѣдѣ лузитанцезъ и спрашиваетъ, ке нора ли при-
вести ихъ къ дѣли. Вакхь, владѣтель Индіи, претивъ нихъ но за нихъ Венера, увѣ-
ренная, что вездѣ, гдѣ будутъ владѣть лузитанцы, будетъ въ уваженіи богиня кра-
соты, за нихъ, стало бытъ, и Марсъ. Гама подплылъ къ Мозамбику; его прини-
маютъ тамъ хорошо; н< когда мусульманскій владѣтель страны ѵзналъ въ лузи-
таицахь христіанъ, онъ замыслилъ измѣну. Вакхъ, явившійся къ нему въ видѣ
почтеннаго старика изъ мѣстныхъ жителей, подкрѣпилъ сто намѣреніе; онъ по-
совѣтовалъ напасть на португальцевъ, когда они будутъ брать воду, а если при
этомъ случаѣ они не всѣ погибнутъ, дать якъ измѣнника лоцмана. Но Гама от
бился оть нападенія, а когда лоцманъ привелъ ихъ къ острову Килоа, увѣривъ
что тамъ живутъ христіане, Венера отбросила ихъ флэтъ. Лоцманъ зачелъ нхъ
во владѣнія царя Люмбачскаго.

Пѣснь 2-я. Посолъ Люмбазскій ласковыми рѣчами прельстилъ Гаму; нотою
изъ осторожности послалъ двухъ храбрецовъ на берегъ съ подарками царю и ве-
лѣлъ нмъ войіти въ сношенія съ мѣстными христіанами. Вакхъ принялъ видь
христіанина; его волею явился христіанскій храмъ, въ которомъ к переночевали
лазутчики Гамы. Гама, увѣренный въ правдивости ихъ, направилъ флотъ къ бе-
регу, но Велера и Нереиды не допустили его, а бывшіе ва корабляхъ португаль-
скихъ мѣстные житети разбѣжались, и Гама повялъ, что здѣсь ему угрожали не-
добромъ. Венера летитъ къ Юпитеру и плачется на неечастія іузитанцевъ. Юпи-
теръ утѣшаетъ ее и предвѣщаетъ Гакѣ скорый успѣхъ, а Португаліи — великія
побѣды Посланный имъ Меркурій является Гомѣ во снѣ и велитъ ему немед-
ленно ѣхать дальше. Гама на дорогѣ захватываетъ корабль, узнаетъ о добротк
царя и парода Мелинды и направляетъ туда путь свой. Вь Мелиндѣ, дѣйстви-
тельно, португальцевъ встрѣчаютъ, какъ друзей, и царь Мелинды пріѣзжаетъ ва
корабль къ Гамѣ, который принимаетъ его съ почестями.

Пѣснь 3~я. Гама разсказываетъ царю исторію своего народа. Онъ начинаетъ
съ описанія мѣстоположенія и государствъ Европы и выказываетъ большую гор-
дость Испаніей и своимъ отечествомъ, которое, по сто словамъ, увѣнчиваетъ
Европу. Вкратцѣ указавъ на судьбы Лузитаніи въ древнемъ мірѣ, онъ обстоя-
тельио передаетъ исторію ея обособленія, разсказываетъ (• графѣ Генрихѣ и о
его сынѣ Альфонсѣ, побѣдителѣ мавровъ, отвявпгемъ у нихъ Лиссабонъ. Здѣсь
же переданъ трогательный эпизодъ о любовницѣ доча Педро, Ивесѣ, убитой при-
дворными его отца.

4-я пѣедь. Продолженіе разсказа Гамы: исторія Португаліи отъ смерти Фер-
нанда до Эмануила. Эмануплъ, побуждаемый небеснымъ видѣніемъ, снаряжаетъ
экспедицію. Гама назначенъ ея начальникомъ.

Пѣснь 5-я. Гама разсказываетъ, какъ онъ отплылъ изъ Португаліи и описы-
ваетъ чудеса южаылъ морей. Онъ начинаетъ мирныя сношенія съ неграми, но
его спутникъ Веллозс, проникшій внутрь страны, едва не погибъ отъ кхъ вѣро-
ломства; сакъ Гама раненъ въ ногу. У мыса Доброй Надежды Гамѣ является
геній бурь, когда-то титанъ, теперь обращенный въ скалу; онъ разсказываетъ свою
исторію и предвѣщаетъ бѣдствіе будущей экспедиція. Гама плыветъ далѣе; у
одного берега отрадъ его сильно уменьшается вслѣдствіе повальней болѣзни. Онъ
заканчиваетъ разсказъ благодарностью и выраженіемъ надежды на добрыя отно-
шенія съ царемъ Мелинды. Пѣснь оканчивается жалобами поэта на равнодушіе
португальцевъ къ умственнымъ интересамъ и ва ихъ корыстолюбіе.

Пѣснь 6-я. Послѣ взаимнаго выраженія любви, Гама разстается съ царемъ
Мелинды и ѣдетъ далѣе. Лоцманы вводятъ его въ Индійскій океанъ. Между тѣмъ
Вакхъ спустился во дворецъ Нептуна (описаніе дворца сходно съ началомъ П
кн. Метаморфозъ) и проситъ его собрать на совѣтъ морскія божества. Ихъ сзываетъ
Тритонъ. Вакхъ говорить ямъ > страшной дерзости лузитанцевъ и убѣждаетъ по-
губить ихъ. Рѣшено воздвигнуть противъ нихъ бурю. Дѣйствіе переносится па
горибіл Гамы: среда ночи приходитъ вторая смѣна вахтенныхъ, и Вслдозо, забав-
ляя товарищей, разсказываетъ имъ о турнирѣ въ защиту чести дамъ, на которомъ
12 рыцарей португальскихъ дрались противъ 12 рыцарей англійскихъ и побѣдили
ихъ. Начинается страшная буря. Венера посылаетъ своихъ нимфъ, которыя ласкою
е любовью укрощаютъ Вѣтры. Лоцманъ указываетъ берегъ Индіи.

Пѣснь 7-я. Поэтъ начинаетъ ее съ жалобъ на нечестіе еретиковъ сѣверной
Европы и на раздоры христіанскихъ государей, которые грабятъ другъ друга
вмѣсто того, чтобы употребить всѣ силы на борьбу съ невѣрными и на возвра-
щеніе Св. Гроба. Слѣдуетъ описаніе Калькутты. Посланный Гамы встрѣчаетъ
знающаго по - испански мавра Мозанда, который ласково приглашаетъ его къ
себѣ, ѣдетъ самъ на другой день на корабля Гамы и описываетъ португальцамъ
Маіабарсиій берегъ. Гама отправляется въ городъ; его съ нечетомъ встрѣчаетъ
первый министръ и ведетъ во дворецъ Саморива (титулъ властителей Калькутты).
Салоринъ раскрашиваетъ Гаму объ его отечествѣ. Пѣснь оканчивается жалобами
поэта на свою горькую долю.

Пѣснь 8-я. Первый министръ (Катуаль) отдаетъ визитъ Гамѣ, корабль кото-
раго украшенъ портретами знаменитыхъ португальцевъ (паиикая съ Лузуса) и
историческими картинами. Разъясняя индусу смыслъ изображеній, братъ Гамы
даетъ рядъ интереснѣйшихъ эпизодовъ изъ исторіи своего отечества. Саморинъ
созываетъ иа совѣтъ своихъ вельможъ; брахманы предсказываютъ побѣду пор-
тугальцевъ. Вакхъ, принявъ видъ Магомета, является во снѣ мусульманскому
священнику и возбуждаетъ фанатизмъ его единовѣрцевъ, которые подкупаютъ
совѣтниковъ Саморина. Гама не можетъ добиться у него аудіенціи; когда же Са-
моринъ допускаетъ его на глаза свои, то обвиняетъ въ обманѣ. Гама опровер-
гаетъ клевету. Катуаль измѣннически задерживаетъ Гаку на берегу и выражаетъ
желаніе, чтобъ тотъ велѣлъ кораблямъ подъѣхать ближе; но Гамѣ удается отдать
прпазаніе держаться на сторонѣ.
442	франція въ эпоху возрожденія.

Пѣснь 9-л. Попытка завязать торговыя связи оканчивается неудачею.
Индусы хотятъ задержать португальцевъ до прибытія кораблей изъ Мекки, во
Мозаидъ предупреждаетъ Гаму о ихъ замыслѣ. Гама готовится отплыть; индусы
зьдержгваютъ его г.осланпыхъ; зато Гама задерживаетъ индусскихъ купцовъ
обмѣнявшись плѣнными, онъ направляется въ обратное плаваніе.

Венера съ помощію стрѣлъ Амура воспламеняетъ морскихъ нимфъ любовію
къ храбрымъ мореходамъ, и даже сама Ѳетнда влюбляется вь Гаму Устроенъ
чудный, волшебный островъ, въ списаніи котораго зээть выказалъ всю силу своеі
иолувосточЕОй фантазіи; португальцы пристаютъ къ нему, Веллоза первый замѣ-
чаетъ нимфъ, которыя съ радостью, но не безъ сопротивленія отдаются герояхъ.

Пѣснь 10*я. Насладившись любовью, всѣ собираются во дворецъ Ѳетвдн,
которая тамъ принимала Гаму. Послѣ пира одна изъ нимфъ воспѣваетъ будущіе
подвиги португальцевъ въ Индіи: побѣды Пачеко, Альмейды и его сына Аорекдо<
Альбукерка, Соареса и пр. и дѣз& завоевателей Бразиліи Ѳетцда ведетъ Галу и.
вершину горы и показываетъ ему строеніе міра, причемъ, между прочимъ, раз-
сказываетъ, какъ апостолъ Ѳома обращалъ жителей Индіе въ христіанство

Насладившись всѣмк радостями жизни, португальцы уѣзжаютъ домой; іяиеръ
морскія божества наперерывъ помогаютъ имъ.

Въ заключеніе поэтъ обращается къ молодому королю, который готовится »
великому исходу: „Твоя побѣдоносная десница поразитъ воиновъ мароккскьхъ
и моя куза, гордая ткимъ уважсвіемь, возвѣститъ твою славу всей вселенной.
Ты будешь счастливѣй Александра и не придется тобѣ, подобно ему, сожалѣть
о пѣвцѣ Ахиллеса/*4

Мы знаемъ, какъ печально окончился этотъ походъ; & вскорѣ
потомъ истощилась и вся уметенная жизнь фанатизированваго и
враждебнаго идеямъ чистой истины и свободы Пиринейскаго полу-
острова.	Р.

VI Фрдціл п яму иамхднд.

Итальянскіе гуманисты во Франціи.— Андрсливи. - Наука.- Этьенъ де Бсэсв—
Клеманъ Маро.—Рабле.—Начато новой школы: Дю Беллей,—Ронсаръ и плеяда—
Монтэнь.

Главныя пособія, кромѣ общихъ курсовъ и изданій:

ѴіегіеЦаЬгн-ХеіисЬгііс Ріг КпНиг и. ЬіІегаѴзг <іег Кеплшвапсе т. 1».
6ещег.

Агзвсйсіі: Егащоія Каоеіаы. Ъеірків 1872.

А—рь Н. Веселовскій: Рабле (Віст. Еьр. 1873.)

Въ эпоху гуманизма такъ же, какъ и въ вѣкъ рыцарства, тагъ
же какъ и въ вѣкъ Людовика XIV, Франція является передовой
страной Европы, хотя этотъ гуманизмъ, его основную идею и ея
главнѣйшія развѣтвленія она выработала не сама, а заимствовала
изъ другихъ странъ, преимущественно изъ Италіи.

Извѣстно изъ политической исторіи, въ какую тѣсную связь
вступила Франція съ Италіей въ концѣ XV в.; походы Карла ѴІП,
Людовика XII, соперническія войны Франциска не могли не повѣять
на водвореніе во Франціи сильнаго итальянскаго вліянія. Чѣмъ
больше отстало въ умственномъ и эстетическомъ отношеніи француз-
ское общество отъ флорентійскаго, тѣмъ съ большей энергіей даро-
витѣйшіѳ его представители стараются усвоить себѣ все, что видѣли
тамъ хорошаго. Съ другой стороны: уступивъ временно первенство
въ дѣлѣ церковной реформы нѣмцамъ и швейцарцамъ, французы
тѣмъ съ ббльшей ревностью культивируютъ эту реформу впослѣдствіи
и скорѣе всѣхъ переходятъ отъ слова къ дѣлу.

Но прежде чѣмъ выработать свое, французы должны были усвоить
чужое.

Какъ сказано выше, идеи и формы гуманизма въ наукѣ и поэ-
зіи такъ же, какъ и возрожденіе искусствъ, проникли во Францію
изъ Италіи. Итальянскіе гуманисты, не находившіе пріюта и почета
при дворахъ властителей итальянскихъ, охотно отправлялись въ Па-
рижъ, гдѣ они всегда могли найти себѣ достаточное количество уче-
никовъ и поклонниковъ.

Одинъ изъ первыхъ «поэтовъ»,' промѣнявшій на Парижъ свое
отечество, былъ Андре лини (РиЫіо Каивіо Аіісігеііпі); онъ родился
въ городѣ Форли, въ 1450 г., происходилъ изъ знатной, но обѣднѣв-
шей фамиліи, учился юриспруденціи, можетъ быть въ Болоньи, по-
томъ попалъ въ Римъ, быль ученикомъ Помпонія Лето, очевидно, онъ
зыдвЕнуіся изъ рада своихъ товарищей своин ;> стихотнсркымь та-
лантомъ и удостоило к ноэгичесаего вѣйка Тамъ же въ і’имѣ онъ и
самъ началъ преподавать; оттуда переѣхалъ въ Маптую. гдѣ впрочемъ
оставался не долго, и уже въ 1488 г. поселился навсегда въ Парижѣ,
гдѣ получилъ каѳедру риторики и поэзіи, съ которой впослѣдствіи
было соединено опредѣленное содержаніе отъ короны (ЗОО ливровъ въ
годъ, съ 1512 г.).

Андрелини, переѣхавъ въ Парижъ, усвоилъ себѣ французскія
политическія симпатіи и, повидимому, безъ малѣйшаго угрызепія со-
вѣсти восхвалялъ въ своихъ эпикоописательныхъ поэмахъ побѣды
Карла VIII и Людовика ХП надъ своими прежними соотечествен-
никами.

Въ этихъ поэмахъ нѣть поэзіи, но за то есть бездна поэтиче-
скихъ украшеній, въ видѣ безконечно скучныхъ рѣчей, аллегориче-
скихъ фигуръ, миѳологическихъ образовъ и проч.

Въ подобныхъ же піитическихъ упражненіяхъ восхвалялъ Андре-
ями королеву Франціи и нѣкоторыхъ вельможъ, своихъ милостив-
цевъ. Главный недостатокъ всѣхъ такихъ стихотвореній, недостатокъ,
сразу бросающійся въ глаза,—отсутствіе личныхъ чертъ: если замѣ-
нить одно имя другимъ, стихотвореніе ничего не выиграетъ и ничего
не проиграетъ въ отношеніи рельефности; точно такое же стихотво-
реніе могъ записать другой поэтъ другому вельможѣ, итальянскому
или испанскому.

Свои лирическіе дистихи Андрелини собралъ въ четыре книги,
которыкъ придалъ общее названіе.: Ьіѵіа; значительная часть ихъ по-
священа изображенію любви поэта къ какоі-то Ливіи, которая, судя
по противорѣчащимъ другъ пругу представленіямъ ея, можетъ быть,
была не живой женщиной, а изображала собсй цѣлый рядъ женскихъ
фигуръ, бывшихъ предметомъ отчасти реальной, отчасти вымышлен-
ной любви поэта. Другой сборникъ своихъ стихотвореній Андрелини
назвалъ Элегіями, по ихъ болѣе серьезному и несравненно болѣе бла-
гочестивому топу.

Андрелини, какъ и другіе итальянскіе гуманисты XV столѣтія,
чувствовалъ большую наклонность къ морали, хота самъ, повиди-
мому, далеко не отличался нравственной жизнью. Его «Нравственныя
письма», написанныя прозой и переполненныя пословицами, поговор-
ками, цитатами изъ древнихъ поэтовъ и прозаиковъ, несмотря ня.
полное отсутствіе оригинальности и системы, пользовались большою
популярностью: въ 12 дѣтъ (1508—1520 гг.) они выдержали по край-
ней мѣрѣ двѣаадцагь изданій. Андрелини писалъ буколическія сти-
хотворенія, въ которыхъ, по обычаю времени, пастухи разговаривали
о предметахъ, вовсе недоступныхъ пониманію настоящихъ пастуховъ.
Бъ буколикахъ, какъ и въ другихъ серьезныхъ стихотвореніяхъ,
Андрелини очень любитъ играть словами, доказывая напримѣръ, что
ашапв (влюбленный) долженъ бы по настоящему называться ашепв
(безумный), атпог было бы вѣрнѣе называть апіагог (горечь, зіе!), ше-
(іісиз—тегііелв и т. д. Андрелини издалъ нѣсколько чужихъ произ-
веденій, въ томъ числѣ элегіи Овидія, но издалъ только одинъ текстъ,
не воспользовавшись случаемъ показать свою ученость, какъ этп
дѣлали другіе гуманисты-издатели.

Въ университетѣ Андрелини объяснялъ Виргилія, Овидія и псал-
мы Давидовы. Какъ профессоръ, онъ едва - ли отличатся большою
даровитостью и ученостью, но какъ преподаватель новой поэзіи,
представитель новаго міросозерцанія, начитанный въ классикахъ, онъ
имѣлъ довольно мпоглтасдеппыхъ и благодарныхъ слушателей, кото-
рые и разносили его славу во Италіи и по Германіи. Онъ быль въ
дружескихъ отношеніяхъ съ Эразмомъ Роттердамскимъ, который впро-
чемъ впослѣдствіи, когда Андрелини но было уже въ живыхъ, отзы-
вался о немъ далеко неуважительно. До велехвальному обычаю
итальянскихъ гуманистовъ, Андрелини пустился въ полемику, крайне
рѣзкую и неприличную, съ своимъ товарищемъ по искусству, вене-
шанцемъ Вальбусомъ, который также покинулъ родину, чтобы искать
славы и денегъ въ странахъ, менѣе культурныхъ, но болѣе щедрыхъ
Въ 1513 г. подъ иниціалами Андрелпни (Г. А. Е. роеіа гекшз)выш
ла очень любопытная книжка: <0 смерти Юлія, великаго перво-
священника» (Ве оЪііа Диііі, Р. М.), въ которой разсказывает-
ся, какъ этотъ воинственный папа явился послѣ смерти съ ключомъ
своимъ къ райскихъ дверямъ, но не могъ отворить ихъ; какъ онъ
долго препирался съ апостоломъ Петромъ, не понимая его воззрѣній
на церковь и обязанности церковно-служителей и удивляя его, въ
свою очередь, своими болѣе модными воззрѣніями; какъ апостолъ
Петръ не пустилъ его въ рай, предоставивъ ему построить на со-
бранныя всѣми неправдами деньги новое Царство Небесное и какъ
Юлій пригрозилъ апостолу взять рай приступомъ съ 60 тысячами
сс адатъ, которые скоро сюда прибудутъ. Книжка написана слиш-
комъ ядовито для того, чтобы можно было приписать ее съ увѣрен-
ностью многословному фразеру Андрелини, но есть основаніе пред-
полагать, что она составлена по распоряженію французскаго прави-
тельства, которое едва-ля воспользовалось бы иниціалами Алдрелипи,
еслмбы снь н? принималъ ніікакого участія зъ составленіи памфлета.
Анлреливн умеръ въ 1518 г.—умеръ повидимому въ бѣдности; остав-
ленная имъ каѳедра не прекратила своего существованія, а напро-
тивъ при Францискѣ Т разрослись въ цѣлыя три каѳедры, чпецро
оплачиваемыя правительствомъ далеко небогатаго Франциска I.

Уже нослѣ первой сопернической войны дворецъ Франциска былъ
украшенъ всѣми прелестями итальянскаго искусства. Достаточно про-
тестъ автобіографію Бенвенуто Челлини, чтобы видѣть, какіе глу-
бокіе корни въ столь короткій срокъ, пустило во Франціи эстетическое
возрожденіе.

Зъ открытой имъ коллегіи учился знаменитый въ свое время
Жакъ Амій (Ашуоі, род. въ 1513 г.), давшій Франціи отличный для
того времени переводъ Плутарха.

Такихъ фактовъ можно было бы набрать сотни въ доказатель-
ство того, что Франція спѣшила вознаградить потерянное. Вотъ
какъ учатся въ срединѣ XVI ст. внуки и правнуки бароновъ, ко-
торые, по безграмотности, буквально прикладывали руки къ юри-
дическимъ актамъ. Генрихъ де-Месмъ (Непгі сіе Мевтез), какъ раз-
сказываетъ зъ сіюей автобіографіи, воспитывался сначала въ одной
изъ французскихъ коллегій, откуда вынесъ основательное знаніе обо-
ихъ древнихъ языковъ. Въ 1545 г. опъ съ братомъ и гувернёромъ
поступилъ въ Тулузскій университетъ на юридическій факультетъ.
Онъ вставалъ въ 4 ч. утра; отъ 5 до 10 слушалъ лекціи по своей
спеціальности; затѣмъ слѣдовалъ обѣдъ и, для образованія ума и
сердца, чтеніе Цицерона, Софокла к Аристофана, конечно, въ ориги-
налѣ; Гомера де-Месмъ зналъ наизусть еще въ коллегіи. Отъ 1 до
5 молодые люди опять слушали лекціи, въ 5 ч. возвращались дсмой
и просматривали свои записки; въ 6 слѣдовалъ ужинъ, а потокъ
опять чтеніе классиковъ; только въ праздничные дни послѣ обѣдни
студенты занимались музыкой, совершали прогулки и изрѣдка посѣ-
щали родныхъ.

Въ тонъ же XVI ст. французы—ученики итальянскихъ гумани-
стовъ, успѣли проявить себя крупными научными трудами въ новой
области знанія и въ свободной, не подчиненной церковному авторитету
наукѣ. Франціи принадлежатъ Юлій Скалигеръ (1484—1558), про-
званный богомъ комментаторовъ, Будеусъ, Лефсвръ, возстановитель
текста Аристотеля, и Петръ Рамусъ (1515 -1572), одинъ изъ вели-
чайшихъ мучениковъ науки. Мало того, представители французскаго
гуманизма скоро расширили кругъ свсихъ занятій и съ свойственной
французскому характеру живостью и практичностью стремились при-
мѣнить идеи, выработанныя освобожденнымъ разумомъ, къ окружаю-
щей дѣйствительности. Франціи принадлежитъ знаменитый анатомъ
Ронделё, анатомировавшій за недостаткомъ труповъ тѣло своего нѣжно
любимаго ребенка; зоологъ Белонъ, (Веіоп) рѣшившійся на неслыхан-
ную дерзость сопоставить скелетъ человѣка и птицы. Франціи принад-
лежитъ одинъ изъ даровитѣйшихъ и одинъ изъ первыхъ по времени по-
литическихъ мыслителей, Этьэнъ де ля Бозсси (Еііеппе до Іа Воейе).
Онъ родился въ 1530 г., получилъ хорошее классическое образованіе,
и идеи, вынесенныя имъ изъ чтенія древнихъ историковъ и орато-
ровъ, задумалъ примѣнить къ современной политикѣ. Основная мысль
его знаменитаго трактата: «О добровольномъ рабствѣ», написаннаго
имъ въ томъ возрастѣ, когда другіе сидятъ еще на школьной ска-
мейкѣ, та, что люди страдаютъ отъ тиранніи вслѣдствіе своей глу-
пости; стоитъ лишь имъ соединиться, и тиранъ падетъ даже безъ вся-
кой борьбы. «Если есть что-нибудь несомнѣнное въ природѣ, говорить
онъ, такъ это то, что творческая сила придала людямъ одинаковую
форму, чтобы было яснѣе, что мы всѣ товарищи, или, лучше ска-
зать, братья; чтобы насъ сблизитъ еще болѣе, намъ въ одинаковой
степени данъ даръ слова. Поэтому въ мірѣ должно бы господствовать
безусловное равенство; на самомъ же дѣлѣ во всѣхъ обществахъ управ-
ляютъ деспоты. Имѣютъ ли <ши на это право? Еякакого. Вѣдь ли
деспоты имѣютъ тоже днѣ руки, двѣ ноги, два глаза, и ничего лиш-
няго въ сравненіи съ самымъ мсньгаимъ і’Зъ гражданъ. Они только
поставлены выше васъ, въ этомъ вся их-ь выгода; но и эту выгоду
дали вы имъ сами на свою погибель; вы сдѣлали изъ ихъ двухъ глазъ
сотни, чтобы шпіонить, изъ двухъ рукъ тысячи, чтобы бить васъ,
снабдили ихъ силою, чтобы попирать васъ жг> самихъ... Громадный
колоссъ, поставленный вами, стоитъ на соломенныхъ ногахъ, я не
хочу, чтобы вы его толкали. не вы его только не поддерживайте,
и онъ упадетъ зъ прахъ».

Этьенъ уморъ въ 1563 к, слѣдовательно, 33 лѣтъ отъ роду. Трак-
татъ его, конечно, немедленно подвергнувшійся гоненію, тѣмъ до-
стойнѣе вниманія, что онъ па писалъ не по-латыни, а по-французски.
Французскій литературный языкъ успѣлъ выработаться даже раньше
нѣмецкаго, чему въ значительной степени способствовала француз-
ская централизація и всеобъединяющій деспотизмъ Валуа. Много сдѣ-
лалъ для выработки французской прозы Кальвинъ, по мѣсту рож-
денія также принадлежавшій Франціи. Труды двухъ величайшихъ
реформаторовъ Кальвина и Лютера на пользу національной прозы
совпали неслучайно: господствовавшая церковь, не нуждавшаяся въ
популярности, могла довольствоваться латынью, но реформація должна
была сама стучаться въ двери свѣтскихъ людей.

Петръ Рамусъ, Будеусъ и Этьентъ де-ля Боэсси, несмотря на все
различіе своихъ етремтннія,—воспитанпикя одной классической пптохы
а представители одного потока французской литературы ХѴІ в. Одно-
временно съ пими дѣйствовала другая школа, другое направленіе,
еще болѣе вліятельное: высокое развитіе, котораго достигли въ XIV—
XV вв. французская лирика, дидактика и драма, должно было обу-
словливать ихъ продолженіе и въ послѣдующемъ столѣтіи, когда вы-
звано было къ жизни столько силъ, когда весь общественный строй
зашатался подъ вліяніемъ новыхъ свѣжихъ идей, обѣщавшихъ чело-
вѣчеству, повидимому, самое радостное будущее. Національная фран-
цузская литература, тѣснѣе связанная съ фарсами и фаблід, чѣмъ съ
латинской школой въ ХѴІ в., имѣетъ массу даровитыхъ и вліятель-
ныхъ представителей. Мы остановимся только на двухъ изъ нихъ:
Клеманѣ Марб и Рабле.

Клеманъ де-Маро, сынъ камердипера и придворнаго поітк Лю-
довика ХП, род. въ 1495 г. въ Кагорѣ, воспитывался при королев-
скомъ двсрѣ, съ дѣтства былъ пажемъ при Маргаритѣ Валуа; при
восшествіи на престолъ Франциска I онъ подносъ ему аллегори-
ческіе стихи: «Храмъ Купидона». Маро знаетъ классиковъ ровно на-
столько, чтобы писать изящнѣе и чище своих ь средневѣковыхъ
предшественниковъ, чтобы вмѣсто скучныхъ аллегорій, вводить болѣе
швые и болѣе изящные образы античныхъ боговъ, но онъ не на-
столько пропитался ими, чтобы презрѣть изъ-за нихъ родной языкъ
и порвать связь съ старой поэзіей. Марб былъ на личной службѣ
Франциска I, сопровождалъ его въ походахъ и при Павіи былъ ра-
ненъ в съ нимъ вмѣстѣ затвачекъ въ плѣнъ, по освобожденіи ивъ
котораго снова вступилъ на службу къ Маргаритѣ Баварской. Въ
армдвѵрнэиъ обществѣ окъ блисталъ здоровымъ остроуміемъ п рѣз-
кимъ, смѣлымъ языкомъ. Маро сидѣлъ два раза въ тюрьмѣ, нѣсколько
разъ былъ въ изгнаніи, въ томъ числѣ два раза въ Женевѣ, съ свя-
тошами которой, несмотря на религіозное единомысліе, плохо ужива-
лась его живая натура, и умеръ на чужбинѣ въ 1549 г.

Марб -главнѣйшимъ образомъ лирикъ *), представитель веселой
пѣсенки, вида поэзіи, въ которомъ французы не имѣютъ себѣ рав-
ныхъ. Онъ имѣетъ много общаго съ Беранже: у нихъ обоихъ одиш-
козое умѣнье примирить дѣйствительность съ идеаломъ, облечь эту
дѣйствительность, не насилуя ея, въ изящную форму и одинаковое
умѣнье въ шутливомъ каламбурѣ выскаье.тъ серье^ную мысль. Вмѣстѣ
съ тѣмъ Марб предшественникъ Лафонтена не только по духу, но и
по формѣ; какъ и Лафонтенъ онъ любилъ переносить человѣческія
отношенія въ міръ животныхъ и дѣлалъ это почти съ такимъ же
изяществомъ, какъ и баснописецъ ХѴП столѣтія.

Марб любилъ посмѣяться надъ монахами и попами, которые те-
перь, когда почва стала колебаться у нихъ подъ ногами, начали отно-
ситься къ подобнымъ насмѣшникамъ гораздо строже. Марб попалъ
въ тюрьму, откуда вышелъ уже сознательнымъ послѣдователемъ ре-
формы; съ этихъ поръ онъ пересталъ быть поэтомъ веселья и началъ
перелагать для своихъ единовѣрцевъ псалмы.

Марб не оставилъ послѣ себя школы, такъ какъ послѣдующему
поколѣнію, воспитанному на Гораціи и Виргиліи, онъ казался слиш-
комъ тривіальнымъ и грубымъ; по два болѣе его образованные поэта:
Меіііп бе ЗаіпЬСеІ&із (род. 1491, ум. 1558) к ученый гуманистъ
Этьэнъ Доле (Боіѳі, род. 1509, казненъ 1546) въ значительной сте-
пени усвоили его манеру.

Франсуа Рабле, род. въ 1483 г. (въ одинъ годъ съ Люте-
ромъ), въ Туренѣ близъ Шинона. Отецъ его, кажется, корчмарь,
неизвѣстно почему съ юныхъ лѣтъ запряталъ своего сына въ мона-
стырь. Уже въ ранней молодости Рабле перемѣнилъ 5 монастыря.
Въ то время монахи раздѣлялись на 3 группы: 1-я — ученые
богословы, безусловные поклонники авторитета церкви и яростные
враги свѣтской науки; 2-я—монахи наивные, исполнявшіе болѣе ял
менѣе строго уставъ и при этомъ обдѣлывавшіе свои личныя дѣлишки,
и 3-я—монахи революціонеры, оставшіеся въ стѣнахъ монастыря по-
тому, что тамъ можно было заниматься, не вмѣшиваться въ дѣла
житейскія и браниться, сколько Богъ положитъ на душу. Рабле
принадлежалъ къ третьей категоріи и работалъ чрезвычайно усердно.

♦) Милѣйшее изданіе Оиійгеу’л, Парижъ, 1370.
Повидимому, безъ помощи учителя * **)), выучился онъ отлично но-ла-
іъіяи, хцрошо по-гречески и немного со-еврейски, кромѣ того, онъ
сьоб:діо читалъ по-испански и по-зтідьянскл.

Въ 1511 г. снъ былъ удостоенъ званія іеромонаха францискан-
скаго ордена. Но францисканецъ, келья котораго закалена книгами и
который читаетъ по-еврейски, былъ явленіемъ ненормальнымъ; оиъ
подвергся преслѣдованію (даже былъ присужденъ къ пожизнен-
ному заключенію на хлѣбъ и на воду) и принужденъ былъ бѣжать;
онъ прибѣгъ къ покровительству своего товарища по монастырской
школѣ. теперь епископа, который выхлопоталъ ему дозволеніе перейти,
въ орденъ бенедиктинцевъ, смотрѣвшихъ на запятіе науками не съ
такимъ ужасомъ, какъ францисканцы. Но Рабле не спѣшилъ вос-
пользоваться этимъ дозволеніемъ, такъ какъ на волѣ ему жилось
лучше. Онъ еще прежде сблизился съ двумя аристократами, братьями
Дю-Веллей (Би-ВеІІау), очень образованными людьми, и теперь при
ихъ посредствѣ получилъ приходъ; Рабле рѣдко служилъ обѣдню, но
часто псмога-ъ своимъ прихожанамъ медицинскими совѣтами.' какъ
и многіе изъ гуманистовъ, онъ былъ знатокомъ естественныхъ наукъ.

Въ 1Б31 г., слѣдовательно, 47 лѣтъ отъ роду, Рабле явился въ
Монпелье и записался въ студенты не для того, чтобы слушать лек-
ціи, въ которыхъ онъ вовсе не нуждался, а чтобы получить дипломъ,
и черезъ мѣсяцъ былъ возведенъ въ степень баккалавра и по обычаю
три мѣсяца читалъ лекціи (степень доктора медицины онъ получилъ
въ томъ же Монпелье значительно позднѣе). Въ это время, несмотря
на свой почтенный воздастъ, опъ жилъ полной студенческой жизнью
Посѣщалъ всѣ лируп’ки, игралъ на студенческомъ театрѣ и прѵч.
Изъ Монпелье Рабле переѣхалъ въ Ліонъ, гдѣ была лучшая типо-
графія вышеупомянутаго гуманиста и поэта Этьзна Доле и прожи-
вали лучшіе гуманисты, іакъ въ 1632 г. онъ падаль цѣлый рядъ
ученыхъ трактатовъ по медицинѣ, естественнымъ наукамъ, класси-
ческой филологіи. Въ томъ же году и тамъ же онъ задумалъ издать
книжку совсѣмъ ипого содержанія, не для спеціалистовъ, а для массы
публики; можетъ быть, онъ имѣлъ въ виду поправить ею свою скуд-
ную кассу, разстроенную изданіемъ ученыхъ трактатовъ. Это былъ
его знаменитый романъ Гаргантюа ♦*),

Мы не будемъ разбирать довольно интересныхъ, по чаглтадныхъ
вопросовъ о происхожденіи имени героя, о степени народности общаго
плана к объ отношеніи романа Рабле къ <Гаргантюиновской хроникѣ»,
безымянной пародія, преслѣдовавшей такую же цѣль, какъ и похож-

*) Впрочемъ, нѣкотсрое время онъ слушалъ лекція въ университетѣ въ Анжу.

**) Новѣйшія кяіаіа Ьастоіх, Парижъ, 1874  Даипеі, тамъ хе я тогда же.

ъ-'вдищяи встоем литярлтіем.— т. ш.

29
денія Донъ-Кихота Ламанчскаго ь появившейся за два года до романа
Рабле. Мы ограничимся только указаніемъ на фактъ, что самъ Рабле
не придавалъ значенія фабулѣ романа, писалъ вразбродъ, не обращая
вниманія на послѣдовательность, ссылался на ненаписанное, не одинъ
разъ забывалъ нить главнаго разсказа, увлекаясь эпизодами; весьма
возможно, что вторая книга его романа появилась прежде первой;
весьма возможно и то, что самь Рабле былъ авторомъ довольно не-
винной сказки—пародіи, а потомъ, какъ Сервантесъ, увлеченный
широкийи и сильными идеями, продолжалъ писать не для массы не-
понимающихъ читателей, а для развитыхъ едняохічылоаяик.овъ, съ
цѣлью излить езею душу, высказать наболѣвшія мысли по поводу
совершайиаі ося вокругъ нею. Для насъ во всякомъ случаѣ важнѣе
эти мысли, чѣмъ грубый комизмъ его фабулы; самъ Рабле въ стихо-
творномъ предисловіи такъ говоритъ о значеніи своихъ произведеній:
«Другъ читатель!... Видя скорбь, которая тебя снѣдаетъ, я рѣшился
повеселить тебя: лучше вызывать своими ішсаніямц смѣхъ, чѣмъ
слезы; смѣхъ такъ свойственъ человѣку». Но въ другомъ прозаиче-
скомъ предисловіи онъ такъ объясняетъ серьезную сторону своей
книги: «Алкивіадъ въ Симпсзіонѣ Платона называетъ Сократа Силе-
номъ Силенами и до сихъ перъ называются ящички, которые на-
ходятся въ аптекарскихъ и другихъ магазинахъ; сверху на нихъ—
шутовскія изображенія ословъ въ мантіяхъ, взнузданныхъ гусей, на-
вьюченныхъ утокъ, и т. д.; внутри себя они заключаютъ мускусъ,
амбру и другія сильнѣйшія средства и драгоцѣнные камни. Такимъ
силеномъ былъ и Сократъ. Наружность его была крайне непредста-
вительно- бычачьи глаза, неправильный заостренный носъ, толстыя
чувственныя губы, плѣшь вс всю голову, смѣтпп&я бѣдно-одѣтая
фигура человѣка, не могущаго имѣть успѣха у женщинъ и неспо-
собнаго ни къ какой государственной должности. А между тѣхъ йодъ
этой некрасивой наружностью хранился великолѣпный кладъ; вели-
чайшій умъ въ пониманіи жизни, полное искреннее презрѣніе ко всему
тому, за чѣмъ гоняются обыкновенные людишки. Такимъ же силеномъ
должна быть и моя книга: въ ней подъ грубой и смѣшной формой
скрыта истина. Эта форма не должна останавливать мыслящаго
читателя; чтобы добиться сути, опъ долженъ, правда, поработать, но
цѣль стоитъ труда». «Видали ли вы, опрашиваетъ Рабле, собаку, кото-
рая старается разгрызть кость? Собака, по опредѣленію Платона,
есть самое философское животное; смотрите, какъ она тщательно
храпитъ кость, выбираетъ удобные моменты, чтобы приняться эа нее,
устанавливаетъ ее ву. переднихъ лапахъ и начинаетъ работать зубами.
Для чегб она работаетъ? Чтобы добыть немного мозгу, находящагося
въ кости, а мозгь, по свидѣтельству Галена, есть самая совершенная
пища>. Такъ нужно потрудиться и надъ книжкой Рабле, добывая
эту совершенную пищу для ума.

Современному критику, разбирающему романъ Рабле въ цѣломъ,
дѣйствительно придется поломать надъ нимъ зубы, какъ надъ не-
сокрушимою костью; критикъ всегда ищетъ общаго въ частностяхъ,
стремится возсоздать міросозерцаніе писателя; каково ему трудиться
надъ тѣмъ произведеніемъ, гдѣ этого общаго нѣтъ, и гдѣ авторъ про-
являетъ не одно, а нѣсколько различныхъ міросозерцанія? Рабле
винить здѣсь мы не имѣемъ права, такъ какъ онъ своей шутовской,
безпорядочной формой заранѣе обезопасилъ себя отъ всякихъ упре-
ковъ въ непослѣдовательности и такъ какъ онъ писалъ свой романъ
20 лѣтъ: въ это время измѣнялись обстоятельства, а съ ними и его
воззрѣнія. Мы обратимъ главнымъ образомъ вниманіе на первыя двѣ
книги рсмапі-

У великана Грангузье и супруги его Гаргамѳллы родился
сыеъ Гаргантюа. Опускаемъ общеизвѣстныя шутовскія подробности
о токъ, сколько сотенъ коровъ нужно было для его прокормзеиіа
и проч., и переходимъ къ его воспитанію и образованію. Его пер-
вымъ учителемъ былъ Тубалъ Олофернъ; имъ руководимый, вотъ
какъ проводилъ Гаргантюа свой день: онъ просыпался поздно, долго
чихалъ и протиралъ глаза, потомъ шелъ въ церковь, гдѣ слушалъ
нѣсколько десятковъ мессь, плотно завтракалъ, потомъ принимался
зубрить безъ смысла, что ему задавалъ учитель; плотно обѣдалъ,
потомъ отдыхалъ, еще плотнѣе ужиналъ и наконецъ ложился спать.
Родители удивлялись, что онъ нисколько не умнѣетъ, а какъ будто
даже дѣлается еще глупѣе. Когда къ отцу его пріѣхалъ одинъ
сосѣдъ, и между хозяиномъ и гостемъ зашелъ разговоръ о воспитаніи
дѣтей, гость позвалъ своего яажа Евдемона, который своими мане-
рами и умною рѣчью въ конецъ пристыдилъ Гаргантюа. Тогда отецъ
прогналъ перваго учителя и пригласилъ Евдемонова воспитателя
Панократа. Панократъ повезъ Гаргантюа въ Еарижъ, при въѣздѣ въ
который произошелъ знаменитый эпизодъ (конечно, заимствованный
изъ народной сказки) о колоколѣ, снятомъ великаномъ съ собора париж-
ской Богоматери и подвѣшенномъ подъ шею лошади,—эпизодъ, давшій
поводъ Рабле осмѣять въ грубой, но мѣткой каррикатурѣ схоластиче-
ское краснорѣчіе. Вотъ отрывки изъ рѣчи, которую говорилъ депутатъ
парижскаго университета. Іагоіиз йе Вгвдтагйо, убѣждая Гаргантюа
возвратить похищенные колокола: «Гм. гм. Мпа йіея (т.-е. Ьопа йіез)
господинъ, шпайіее еі ѵоЬія, господа! Ничего пе было бы кромѣ хорошаго,
если бы вы возв ратили наши колокола, потому что опи намъ очень нужны.
Гм. гм... Если мы лишимся своего вина мы потеряемъ все: и смыслъ,
и законъ; если же вы возвратите колокола по моей просьбѣ, я зарабо-
29*
таю блюдо сосисокъ и добрую пару панталонъ, которыя принесутъ
пользу моимъ ногамъ, а то такъ они не сдержатъ своего обѣщанія.
Ей Богу, йстше, кара панталонъ хорошая вещь, еі ѵіг адріепз поъ
аЪЬоггеЬіі еаіп. Ха, ха! Но всякій имѣетъ пару панталонъ, кто хо-
четъ, я это по собѣ знаю; обратите вниманіе, бспйпе, я 18 дней сочи-
нялъ эту прекрасную рѣчь, Р.ыИіъе, диаезипі. Беі Бео, іЬі }асе! Іерия...
о г. Бошіпе, сіосіііііавішин'пог поЪіз; вѣдь это городское добро, всѣмъ
оно служитъ. Если ваша лошадь хорошо себя чувствуетъ, и нашъ
факультетъ хорошо себя чувствуетъ, дпае сотпрагаіа езі іитепЬ?
тзіріепііЬиз, еі зітіііз Гасіа езі еіз, р&чіто пезсіо оио,— если я хорошъ
разобралъ въ своей тетрадкѣ. Я вамъ докажу, что вы должны мнѣ
ихъ выдать. Я такъ разсуждаю: Опшіз сІосЬа сІосЬаЫІіз іп сіасЬагіо
сІоеЬапйо, сІосЬапз сІосИаііѵо сІосЬаге Гасіі сІоскаЪіІііег сІосЪапіез. Рагіяив
Ьаэеі сІосЬаа Ег?о, ха, ха! Вотъ что называется хорошо говорить...
Ѵсгит епіт ѵего диапдо диійет диЬіо ргосиі Ейеро) диопіат ііа сегіе
шеиз Беиз 6<іиз; городъ безъ колоколовъ все равно, что слѣпой безъ
палки, оселъ безъ крестца, что корова безъ бубенчиковъ. Пока вы
ихъ намъ не отдадите, мы но перестанемъ кричать, какъ слѣпой,
который потерялъ свою палку, ревѣть какъ оселъ безъ крестца, и
какъ корова безъ бубенчиковъ».

Въ Парижѣ Гаргантюа, руководимый Панократомъ, проводилъ
день свой такимъ образомъ: онъ вставалъ рано; пока онъ одѣвался,
ему читали страницу изъ Библіи и заставляли его разсуждать о при-
мѣненіи прочитаннаго къ жизни. Затѣмъ онъ шелъ къ окну иаблю
дать небо и получалъ урокъ изъ метеорологіи, вспоминая при этомъ
урокъ, пройденный вчера; затѣмъ онъ 3 часа занимался яаукалг
читалъ классиковъ и комментировалъ прочитаппое подъ руковод-
ствомъ Панократа; затѣмъ онъ отправлялся на воздухъ, игралъ въ
мячъ, учился работать топоромъ и пилою. Во время обѣда легкаго,
ио питательнаго, учитель по поводу кушанья давалъ ему урокъ изъ
злоюгіи и ботаяики Послѣ обѣда онъ занимали: такими играми, на
которыхъ ему приходилось считать и измѣрять; такимъ образомъ вы-
учился онъ ариѳметикѣ и геометріи. Затѣмъ снова слѣдовали 3 часа
книжныхъ э п нсьмеяпых ъ заня тій, а за ними прогу та за город ь съ
цѣлью собирать растенія, камни, животныхъ, или прогулка по городу
съ цѣлью наблюдать, какъ работаютъ въ мастерскихъ ремесленниковъ
и художниковъ. Послѣ ужина ученикъ съ учителемъ наблюдали
звѣздное небо и проходили такимъ образомъ астрономію.

И такъ оригинальность педагогическихъ идей Рабле состоитъ во-
первыхъ, въ томъ, что онъ считаетъ нужными, обращать одинаковое
вниманіе иа воспитаніе тѣла, какъ на воспитаніе ума, во-вторыхъ,
обученіе книжное онъ стремится соединить съ обученіемъ нагляднымъ,


і'осредстл-м'ь опита г пабзиідсігіл, и сѵл аеть нужнымъ ознакомить
у іаща.гэсіі по во 5 можнестн со згѣми сторонами окручаюшей его жигни.
Какъ и всѣ гуманисты его времени, зубренію Доната и другихъ учеб-
никовъ онъ не придаетъ значенія; какъ человѣкъ, проникнутый ду-
хомъ реформы, чтеніе Библіи онъ предпочитаетъ слушанію обѣденъ, какъ
другъ дѣтей, онъ полагаетъ, что массу полезныхъ свѣдѣній можно
передать играя.

Въ то время какъ Гаргантюа учится въ Парижѣ, владѣнія его
<тца подвергягэтся опасности. /саигѵзье- д^бры* человѣкъ и ирошій
монархъ, истинный отецъ своихъ недлинныхъ, а сосѣдъ его Пикро-
холь—каррикатура на монарха-завоевателя, не заботящагося о благѣ
своего народа, а только о личной славѣ. Между подданными Еикро-
холя и подданными Грангузъе возникло яѳдоразумѣніе по поводу нѣ-
сколькихъ булокъ, насильно купленныхъ пастухами Грангузъе у
булочниковъ Пикрохоля; Грангузъе готовъ удовлетворить сосѣда за
булки, но Пикрсхэлъ отказывается отъ всякаго удовлетворенія и дѣя-
тельно готовится къ войнѣ. Затѣмъ слѣдуетъ описаніе совѣта Пикро-
холя и изложеніе его хвастливыхъ мечтаній завоевать уѣлый міръ.
Грангузъе въ затрудненіи посылаетъ письмо къ сыну, прося его по
мочь въ бѣдѣ. Гаргантюа съ товарищемъ и воспитателемъ отправ-
ляется домой. Въ то время, какъ войско Еикрохоля опустошаетъ
землю Гаргантюа, выдвигается новое дѣйствующее лицо — молодой
монахъ Жанъ, ненавидящій госты, любящій хорошо поѣсть и попить,
не затрудняющійся и 'работой; его ненавидятъ аббатъ и товарищи,
но во время нападенія непріятелей на виноградникъ аббатства Жанъ
вооружаетъ служекъ и выказываетъ чудеса храбрости. Затѣмъ онъ
присоединяется къ Гаргаптюа, который съ помощью его и товарищей
побиваетъ войска Пикрохоля и потомъ гребенкой вычесываетъ изъ
волосъ непріятельскія ядра. Злые совѣтники Пикрохоля, захвачен-
ные въ плѣнъ, осуждены работать на типографскомъ станкѣ—достой-
ное наказаніе дармоѣдамъ, врагамъ науки. Чѣмъ наградить Жана?
Отъ предложенныхъ аббатствъ онъ отказывается, такъ какъ ни одинъ
изъ существующихъ монастырей ему не нравится; онъ проситъ
позволенія выстроить свой собственный монастырь, который дол-
женъ быть ве всѣхъ отношеніяхъ щ отяэупоіоясгосгъю существую-
щимъ. Въ монастыри принимаютъ обыкновенно увѣчныхъ, слѣпыхъ,
хромыхъ, вообще никуда негодныхъ людей; Жанъ будетъ при-
нимать въ свою Телему *) только людей молодыхъ и красивыхъ;
монастыри рѣзко разграничиваютъ полы,—въ «Телемѣ» мужчины и
женщины будутъ всегда вмѣстѣ; монахи даютъ 3 обѣта: бѣдности,

) Отъ желаю.
послушанія и цѣломудрія,—монахи и мсн&хияи Телемы будутъ на-
слаждаться богатствомъ, полной свободой, и имъ рекомендуется всту
пять въ бракъ; при монастырѣ будетъ обширная библіотека; вста-
вать и обѣдать будутъ не по колоколу, а когда кто хочетъ; дворъ в
садъ монастыря будутъ украшены фонтанами, статуями грацій, бо-
говъ, богинь и проч.

Герой второй книги—Пантагрюэль, сынъ Гаргантюа; почти всѣ
главныя событія его жизни — повтореніе приключеній Гаргантюа
съ новыми сатирическими выходками противъ схоластики и съ тѣмъ
различіемъ, что Пантагрюэль съ дѣтства ученъ, какъ слѣдуетъ, и
не тратилъ времени на зубреніе глупыхъ учебниковъ. Во второй
книгѣ въ первый разъ выступаетъ новое лицо, которое играетъ глав-
ную роль въ трехъ послѣдующихъ; это Панургъ, человѣкъ изъ на-
рода, несмотря на свое имя (яіѵ—все, ёруоѵ—дѣло) не большой охот-
никъ работать; полѣниться, поѣсть и попить на чужой счетъ ему
гораздо пріятнѣе. Въ началѣ онъ простой шутъ, но потомъ значеніе
его расширяется; нѣкоторые комментаторы хотятъ видѣть въ немъ
олицетвореніе всего простого народа.

Между изданіемъ второй и третьей книгъ прошло болѣе десяти
лѣтъ; въ эти десять лѣтъ многое измѣнилось вокругъ Рабле; сильно
измѣнился и самъ Рабле. Францискъ въ послѣдніе годы часто стано-
вился открыто на сторону враговъ науки; многія мечты гуманистовъ
разлетѣлись прахомъ; лучшіе люди принуждены были бѣжать изъ
Франціи; иные гуманисты попали въ тюрьму, ѣные на востеръ муче-
ническій; но не они занимаютъ главнымъ образомъ общественное
мнѣніе: на нервомъ мѣстѣ—религіозные вопросы. Самъ Рабле поста-
рѣлъ, озлобился, вслѣдствіе этого и тонъ его послѣднихъ книгъ иной:
въ пихъ больше мысли, но больше и грусти; враговъ своихъ идеа-
ловъ онъ не осмѣиваетъ, а казнитъ съ рѣзкой злобой.

Третья книга посвящена Маргаритѣ Наварской, единственной
высокопоставленной особѣ, при дворѣ которой и въ это время еще
допускалась свобода совѣсти. Начинается эта книга такимъ вступле-
ніемъ: «Когда македоняне собирались покорить Корипѳъ, всѣ жи-
тели дѣятедьпо принялись за работу: одни чистили оружіе, исправ-
ляли стѣны, другіе были на стражѣ; всѣ кузницы работали безоста-
новочно; женщины и дѣти суетились и помогали, чѣмъ могли. Діо-
генъ смотрѣлъ, смотрѣлъ па всю эту работу и вдругъ, исполнясь
воинственнаго жара, подпоясалъ свой плащъ, засучилъ рукава по ло-
коть и принялся въ сильномъ возбужденіи орудовать надъ своей
бочкой: двигалъ, поворачивалъ, опрокидывалъ, ёрзалъ, теръ, встряхи-
валъ, навьючивалъ, бросалъ, поднималъ, топталъ, мочилъ, стукалъ,
конопатилъ, пачкалъ, направлялъ, заколачивалъ, гладилъ, спускалъ
внизъ по холлу и снова встаскивалъ наверхъ; еще немного,
и бочка ракііалялась бы; ьидвгп это одинъ изъ щштелей Діо-
гена и спрашиваетъ его о причинѣ такихъ усиленныхъ занятій;
философъ отвѣчаетъ, что среди народа, такъ горячо в усердно заня-
таго дѣломъ, онъ не желаетъ показаться празднымъ лѣнтяемъ. Такъ
и я, говоритъ Рабле, хочу уподобиться Діогену и повозиться съ своей
бочкой. Ре презирайте, добрые люди, згой бочки: на днѣ ея скрыта
добрая надежда».

Вотъ вкратцѣ канва послѣднихъ книгъ: Пантагрюэль наградилъ
Панурга землями в деньгами; Панургъ прокутилъ все, влѣзъ въ долги,
а когда Пантагрюэль упрекаетъ его за это, онъ доказываетъ, что,
дѣлая долги, онъ служилъ счастію человѣчества. Что было бы, если
бы лупа не занимала свѣта отъ солнца, земля—влажности оть обла-
ковъ и т. д.? Напротивъ, идеальная жизнь должна быть такой, чтобы
всякій былъ долженъ водкому, тогда будетъ истинное благоустройство
и миръ; вѣдь кредиторы не будутъ же воевать съ своими должни-
ками. Панургъ колеблется, жениться-ли ему или нѣтъ. За рѣшеніемъ
этого вопроса онъ отправляется вмѣстѣ съ Пантагрюэлемъ и другими
къ оракулу «божественной бутылки». Весь дальнѣйшій разсказъ есть
описаніе этого путешествія, во время котораго случился эпизодъ, по-
родившій выраженіе «панургово стадо* *). Путешественники встрѣ-
чаютъ нѣсколько кораблей, отправляющихся па соборъ. Другіе эпи-
зоды ык д',‘газлянітъ рѣиаія, съ нашей сочки зрѣнія. грубыя, сати-
ра четкія выходки противъ крайнихъ протестантовъ и особенно про-
тивъ католиковъ. Оракулъ «божественной бутылки» даетъ посѣтите-
лямъ совѣть изучать природу и привлекать ея неистощимыя силы на
пользу человѣку.

Уже первыя двѣ книги романа Рабле возбудили почти въ оди-
наковой степени гнѣвъ католиковъ и реформатовъ; Кальвинъ, съ ко-
торымъ прежде Рабле былъ близокъ, чуть не предалъ его проклятію
за религіозный индифферентизмъ и неприличныя шутки надъ свя-
щенными предметами, и Рабле съ этихъ поръ псневолѣ удаляется отъ
энергичныхъ протестантовъ, хотя и благочестивые католики неохотно
имъіимаюгь его зъ свой лагерь.

Еще въ ЛО-хъ годахъ XVI столѣтія Ря^ле дня раза успѣлъ по-
бывать въ Римѣ, покаялся папѣ письменно въ своихъ грѣхахъ и по-
лучилъ позволеніе перечислиться въ бѣлое духовенство; несмотря на
свой почтенный возрастъ, онъ и въ это бремя продолжалъ еще свою
бродячую жизнь. Когда въ 1647 г. умеръ Францискъ I, и ожидали

') Панургъ, поссорившись съ владѣтелемъ стада барановъ, «увилъ у него одного
барана и бросилъ еп> п «аду; в« вигъ послѣдовало все стадо, » за стадомъ і сакъ
зашиъ (аз. IV, гл. 6  слѣд.).
гоненія иа всѣхъ свободомыслящихъ, Рабле бѣжалъ въ Мецъ; но онъ
скоро устроился съ Генрихомъ П: получилъ королевскую привилегію
на четвертую книгу своого романа, а потомъ и два прихода; съ од-
ного онъ пользовался доходами, а въ другомъ, недалеко отъ Па-
рижа, исполнялъ обязанности пастора и медика и, какъ говорятъ,
былъ любимъ своими прихожанами; онъ умеръ въ 1553 г., неизвѣстно
почему отказавшись отъ обоихъ приходовъ. Анекдоты о его прел
смертныхъ остротахъ («Я вижу Господа, въѣзжающаго на ослѣ въ
Іерусалимъ», сказалъ онъ священнику, который пришелъ съ дарами
причастить его; <Я ничего не имѣю, много долженъ, остальное за-
вѣщаю бѣднымъ», написалъ онъ въ своемъ завѣщаніи), принадле-
жать къ числу бродячихъ разсказовъ, пріурочиваемыхъ къ разнымъ
ішц&мъ*

Грусть и разочарованіе, которыя овладѣли душой Рабле, были
общиѵл двлеціокъ среди гуманистовъ: только са первое время чув
ствовали они себя одушевленными до опьяненія, мечтали пересоздать
весь міръ, рѣшать безповоротно просвѣщеннымъ разумомъ всевоз-
можные вопросы. Но столкнувшись съ грубой дѣйствительностью, съ
страстями, возбужденными религіей, они ьо-очію убѣдились, что сила
крѣпче разума. Иные изъ нихъ кинулись въ борьбу религіозную к
такимъ образомъ перестали быть гуманистами; иные, подобно Рабле,
стали издѣваться ладъ существующимъ порядкомъ вещей; большин-
ство жъ ушли отъ аиопи въ клчіе и раздѣлились по спеціальностямъ
Для насъ особенно интересны тѣ, которые переиеелп свою реформа-
торскую дѣятельность въ область національной литературы.

Въ самой срединѣ ХѴІ ст. вышла небольшая французская
книжка, послужившая манифестомъ новой литературной ігколы и
положившая начало новому, или, какъ его теперь обыкновенно назы-
ваютъ, ложному классицизму. Эта книжка Іоахима Дю-Беллей (Ли
Веііау): «Защита и поясненіе французскаго языка» (Бсіепзе еі іііи
еиаііоп се Іа Іап^ие ігяп^аізе).

Противъ кого же Дюбеллей защищаетъ французскій языкъ9
Враги французскаго языка, по его словамъ, раздѣляются н& двѣ
категоріи, одинаково зловредныя', во 1-хъ, это тѣ, кто презираетъ
родной языкъ и изливаетъ свое поэтическое воодушевленіе по-лагыии
и отчасти по-гречески, противъ пихъ Дю-Беллей возстаетъ съ особен-
ной энергіей: думаете ли вы, доказываетъ онъ, не скажу сравниться,
но приблизиться къ тѣмъ, кому подражаете, присвоивая отъ одного
оратора имя, отъ другаго поэта глаголъ, отъ третьяго цѣлую мысль?
Вы хотите изъ наворованныхъ камней создать цѣльное зданіе и еще
претендуете на его красоту; прежде чѣмъ вы усвоите себѣ языкъ
классическихъ поэтовъ, пройдетъ лучшая помвипс, вашей жим-н.
когда же тутъ творчествовать? вѣдь Виргилій владѣлъ своихъ языкомъ
«гъ дѣтства.

Ко второй категоріи враговъ языка принадлежатъ писатели, ко-
торые вовсе не іетяп знать клаиэкозъ. а пздражакя-ь Маре и
средпввѣкоіымт':руворамъ. Лхъ Дю Беллой не удостаиваетъ ібстоятель-
наго < пре верженія и выказы.іаетъ къ нимъ только тгзезрѣше.

Какъ же нужно дѣйствовать, чтобы поднять языкъ и національную
литературу? Нужно, во-первыхъ, обогатить и обработать языкъ,
воспользовавшись всѣмъ, что дали въ этомъ отношеніи поучительнаго
Аѳины и Римъ, и во-вторыхъ, нужно усвоить главнѣйшія формы класси-
ческой поэзіи, приспособивъ ихъ къ новому содержанію. Нагляднымъ
примѣромъ возможности такою усвоенія служатъ римляне, оставившіе
съ своей стороны прекрасные образцы. Само собой разумѣется, что
всякій, намѣг-оь&кщійсл писать, да и всобще всякій образованный
человѣкъ должокъ вмѣстѣ съ этими фоумакл усвоить неподражаемую
красоту и мудромъ античныхъ поэтовъ, ораторовъ и историковъ.
Тогда создастся новый образцовый пародъ — галло-греки, предъ ко-
торымъ преклонится остальная Европа. Этотъ манифестъ Дю-Беллея
имѣетъ полное историческое оправданіе, безъ чего онъ былъ бы
«гласомъ вопіющаго въ пустынѣ»: французская интеллигенція, какъ
воспитывавшаяся въ классическихъ школахъ, такъ и познакомившаяся
съ классиками въ переводахъ, вкусивъ сладкаго, пе хотѣла горькаго,
а грубость средневѣковой поэзіи была ей до крайности горька, тѣмъ
болѣе, что эта поэзія отжила езоѳ время и обратилась въ нѣчто
неподобное по отсутствію идей ;и неискусной искусственности. Съ
другой стороны, эта же самая интеллигенція не могла не быть въ пре-
тензіи на ученыхъ, презиравшихъ родной языкъ, столь могучій и
распространенный. Только въ одномъ отношеніи манифестъ не вполнѣ
отвѣчаетъ послѣдовавшей за нимъ дѣйствительности: Дю-Беллей, чело-
вѣкъ кабинетнаго труда, упустилъ изъ виду модную въ то время
итальянскую поэзію и вообще итало-исканскоѳ вліяніе, стелъ сильное
при дворѣ и въ обществѣ. Надо было слить античныя преданія съ
этимъ вліяніемъ и все это выразить на приспособленномъ къ тому
французскомъ языкѣ. Эту задачу исполнилъ Ронсаръ и ого школа,
т. паи. Плеяда.

Теперь читать Ронсара немалое наказаніе: въ немъ не найдетъ
удовольствія еамый горячій подгоняй къ французскаго классицизма.
Не то было во второй половинѣ XVI ст.: цѣлыя 60 лѣтъ онъ считается
величайшимъ поэтическимъ геніемъ Франціи. Торквато Тассо, при
посѣщеніи Парижа въ 1571 г., прежде всего освѣдомился, гдѣ живетъ
Ронсаръ «король поэтовъ»; умный Монтзнь убѣжденъ, что французская
исэвія, благодаря Ронсару, достигла высокаго совершенства, и что
лучшіе ея представители , и прежде всѣхъ Ронсаръ, не уступаютъ
древнимъ.

Пьеръ де Ронсаръ родился въ 1525 г.; 9 лѣтъ отъ роду онъ
былъ пажемъ при Карлѣ Орлеанскомъ, потомъ при Іаковѣ V Шот-
ландскомъ; въ 1540 г. онъ сопровождалъ французскаго посланника на
соймъ въ Шпейеръ, подвергался многообразный т. опасностямъ и имѣлъ
много любовныхъ прикляневій. Вслѣдс-віе болѣзни опъ потерять
слухъ и потому долженъ былъ отказаться отъ общественной дѣятель-
ности. Тогда онъ отдался изученію классиковъ. Литературную из-
вѣстность пріобрѣлъ онъ прежде всего переведемъ Аристофановсй
комедіи «Плутосъ»; затѣмъ онъ сталъ приводить въ исполненіе про-
грамму Дю-Беллея и написалъ множество одъ, эклогъ, элегій, гим-
новъ, задумалъ сочинить эпическую поэму «Франсіаду* въ 24 пѣс-
няхъ и героемъ для нея избралъ Франка, сына Гектора, который
будто бы спасся изъ р&зруіпогшой Трои, чтобы основать царство фран-
цузское; во онъ же, подражая и таль видамъ, паилсалъ множество
мадригаловъ, сонетовъ и проч.

Забвеаіе, которому подвергся теперь Ронсаръ, не незаслужено:
его произведенія пусты, безсодержательны, прозаичны до нельзя; его
<Франсіада>—верхъ рабскаго безвкусія. Таковы же произведенія и
его друзей, такъ наз. Плеяды 6 поэтовъ. Ио тѣмъ не менѣе дѣя-
тельность Ронсара и Плеяды имѣетъ важное историко-литературное
значеніе: они показали, что со-французски можно сочинять эпопеи,
трагедіи, оды гораціевскія, анакреонтическія, пиндарическія и прсч.,
и торжество, которымъ сопровождалась постановка первой француз-
ской трагедіи, Клеопатры Жодѳля (1552), было до извѣстной сте-
пени національнымъ торжествомъ.

Еще важнѣе значеніе Ронсара и Плеяды для исторіи французскаго
языка: они усовершенствовали его конструкцію, благоустроили мет-
рику и обогатили лексиконъ массой вновь заимствованныхъ съ ла-
тинскаго словъ, безъ значительнаго большинства которыхъ, дѣйстви-
тельно, невозможно было обойтись при расширеніи круга понятій.

Работу Ронсара и плеяды отчасти пришлось передѣлывать вновь
въ ХѴП ст., такъ какъ продолжительная религіозная война, разо-
рившая Францію, отодвинула ее назадъ и заставила на время за-
быть про литературу; но прежде нежели говорить о литературѣ
ХѴП ст, хы должны остяповиться па нѣкоторое время на знамени-
томъ мыслителѣ, излагавшемъ свои взгляды на родномъ языкѣ.

Мишель Эйкемъ дѳ-Монтэкь (МісЬеІ Еуциет бе Мопіацре) ро-
дился въ 1533 г. въ наслѣдственномъ замкѣ въ ЦІеригордѣ; сынъ ари-
стократа, онъ былъ отданъ на воспитаніе въ деревню для укрѣпле-
нія здоровья и пріобрѣтенія любви къ народу. Но возвращеніи въро-
дозой замокъ, онъ сталъ учиться очень усердно: 6-ти лѣтъ онъ говорилъ
по-латыни, 9-ти лѣтъ свободно читалъ Софокла и Платона, а 14-ти лѣтъ
окончилъ полный курсъ наукъ Бордосской коллегіи; вскорѣ послѣ этого
онъ сдѣлался членомъ Зордоссьаго парламента. По смерти отца онъ
путешествовалъ по Германіи, Швейцаріи и Италіи. Находясь въ
Италіи, онъ узналъ, чтго жители Бордо избрали его своимъ миромъ;
но Монтэнь былъ мало склоненъ къ общественнымъ дѣламъ и ока-
зался плсхнкъ провинціальномъ сано.чниксмъ.

ЗЭ-ти тѣтьотъ роду, овъ написалъ свои знаменитые «Опыты» (Іл'з
еъзаіз іе шозвігѳ МісЬеІ, зещпеиг іе Мопіаірте). Книга состоитъ изъ
107 отдѣловъ разнороднаго содержанія. Монтэнь скептикъ и ему все
кажется сомнительнымъ и подлежащимъ критикѣ, кромѣ нравствен-
наго мірового порядка, который основанъ на божественномъ откро-
веніи, и авторитета, который его поддерживаетъ. Философія, по его
маѣшм), должна служить для о?.в<>бо7?деггя человѣка отъ с-растей и
для усвоенія равнодушія ко всему земвому, но не должна поднимать
руку на откровеніе.

Монтэнь—гуманистъ той же школы, что и Рабле, но онъ понялъ
неприложимость на практикѣ гуманистическихъ идеаловъ и остался
въ предѣлахъ умѣренности. Главная его заслуга—стремленіе вывести
философію изъ кабинета въ публику; философія, прячащаяся отъ
толпы, по его мнѣнію—шарлатанство; наука, занимающаяся мело-
чами, безполезными для массы—самоуслажденіе и вздоръ. Бъ этомъ
отношеніи важно уже то обстоятельство, что Монтэнь издать резуль-
таты своихъ наблюденій и размышленій на чистомъ французскомъ
языкѣ, замѣчательно логичномъ и легкомъ.

Монтэнь сильно занятъ вопросомъ о воспитаніи и въ основныхъ
пунктахъ сходится съ Рабле: по его млѣнію, надо стараться учить
ребенка такъ, чтобы онъ чувствовалъ отъ самаго процесса ученія удо-
вольствіе; надо стремиться къ тому, чтобы вновь пріобрѣтаемыя свѣ-
дѣнія не ложились въ его головѣ, какъ какая-то тяжесть, а разви-
вали его, давали ему новыя мысли.

Монтэнь—одинъ изъ тѣхъ рѣдкихъ умовъ, которые далеко за-
глядываютъ впередъ и стоять особнякомъ среди современниковъ и
ближайшихъ потомковъ. Опъ самъ—дитя возрожденія- и освобожденія
разума; но онъ гораздо тѣснѣе связанъ съ вѣкомъ просвѣщенія,
съ эпохой Вольтера и Дидро, чѣмъ съ псевдоклассиками XVII сто-
лѣтія.

Р.
Пк АшЙсш іг^іф» ъ эиіу Ве^ждеш.

(до Шекспира).

Пособія:

СЬапоеге.- Стсіорае&а оГ ѳп^НзЪ Іііег&іпге. 8 е4. 1876. 2 гоія
Таіпе. Еіпіоіге <іѳ Іа МИ. асуг'&зе. 4 еі 1877. 5 ѵсів *).

ВсЬегг. ОевсЬ бег еп^І. Ьлбетаіиг. 1874,
Теп Вгіпк. ОеесЬ. <іег епв). Ыіегаіиг. 1877  сі.
Могісу. Н. Д Еп.1 хкеіск оГ епвІіеЬ Іііегасшге.
ВисЬпег. безсЬ. іег еп^І. Роееіе. 1856, 2 Вйе.
(Э&ІесііепЪеглег. СеесЬ. <ѣ>г епді. ВісЬгкспзі. 2 Апвд. 1874.
Міпіо. СЬагасіегіпгісе еГевкИЛ роеи 6-ош СЬаисег іо ЗЬітІеу. 1874.
ВодепаіесИ, Кг. ВЬакезреаіе’з йелкеповзеп шкі ікте 5Ѵегке.

1858—60. 3 Вйе.

Стороженко, Н. И. Предшественники Шекспира. Лили а Маріо.
Слб. 1872.

Война Бѣлой и Алой Розы истребила большую часть старой
англійской аристократіи, сломила могущество феодализма и въ значи-
тельной степени содѣйствовала усиленію королевской власти. Вслѣд-
ствіе гибели многихъ аристократическихъ фамилій, ихъ ленныя вла-
дѣнія сдѣлались достояніемъ государства, королевской казны, которая
или остаііляла ихъ за собою, иля надѣляла ими приверженцевъ но-
ваго государственнаго порядка. Усилившаяся такимъ образомъ коро-
левская власть перестала уже нуждаться въ поддержкѣ духовенства
для борьбы съ своевольными вассалами, и могла рѣшительнѣе дѣй-
ствовать противъ феодальнаго режима, не соотвѣтствовавшаго новымъ
политическимъ воззрѣніямъ. Вслѣдъ затѣмъ она не замедлила вы-
ступить противницею чрезмѣрныхъ притязаній самого духовенства н
подчинить его, точно такъ же, какъ и феодаловъ, своему верховному
авторитету. Прежнія политическія и религіозныя понятія постепенно
замѣнялись новыми; въ Англіи, какъ и во "всей Европѣ, все сильнѣе
и сильнѣе чувствовалось приближеніе реформаціи, которая должна
была ѵсгободин умы отъ тяготѣвшаго палъ ппми тышчолѢтезтс
гнета. Общее настроеніе новой эпохи въ значительной степени обу-
словливалось вліяніемъ итальянскаго Возрожденія и гуманизма; не-
давно начавшееся въ Европѣ изученіе греко-римской древности внесло
въ общее обращеніе массу новыхъ идей и существенно езмѢеиіо
прежнее средневѣковое міросозерцаніе; изобрѣтеніе книгопечатанія

*) Совращена ьй руссіій переводъ этого акинезія, ішпедшій въ Спб. 187], подъ
заглавіемъ: гРазве гіе поіигиіесюй ь грьж щеткой слободы въ Авііів п сипа съ раз-
витіемъ литературы", совершенно неудовлетворителенъ.
(первая англійская книга напечатана Бакстономъ въ 1474 году, 19
лѣтъ спустя послѣ гуатенберговокой Библіи) содѣйствовало быстрому
распространенію знаній, открытіе НсваЬо Свѣта привело къ небыва-
лому до тѣхъ поръ развитію мореплаванія, торговли и промышлен-
ности, чему но мало содѣйствовало и упроченіе мира въ самой Европѣ,
Эти великія событія XV вѣка наложили характерный отпечатокъ и
на эпоху англійскаго Возрожденія въ царствованіе Генриха ѴП
(1485 --1Б09) и Генриха ѴПІ (1509—1547).

Съ конца XV столѣтія въ Англіи начинаетъ распространяться
изученіе классической древности. Первыми дѣятелямъ на этомъ по-
прищѣ являются оксфордскіе ученые Гросайн-ь и Линэкръ, рочестер-
скій епископъ Дженъ Фишеръ (впослѣдствіи казненный), Джонъ Ко-
летъ, Уилльямъ Лилли (авторъ очень извѣстной въ свое время латин-
ской грамматики) и Томасъ Моръ. Преподаваніе греческаго языка въ
Оксфордѣ и Кембриджѣ привилось не вдругъ: ему пришлось выдер-
жать довольно продолжительную борьбу, во-первыхъ, съ протестами
лѣнивыхъ студентовъ, которые, подъ именемъ «троянцевъ» и подъ
руководствомъ старшинъ, носившихъ прозвища Пріама и Гектора,
долго воевали съ «греками», во-вторыхъ—съ опасеніями религіозныхъ
людей, которые совѣтовали бѣжать отъ грековъ, чтобы не совратиться
въ ересь. Оксфордскіе ученые выхлопотали, наконецъ, королевскій
патентъ, въ которомъ выражалось благоволеніе всѣмъ, изучающимъ
греческій языкъ, и открыто порицались нѣкоторые придворные прот.о-
вѣдники, имѣвшіе смѣлость неодобрительно отзываться о грекахъ въ
присутствіи короля.

Однимъ изъ самыхъ выдающихся представителей европейскаго
гулизуома былъ въ то іремя знаменитый Эразмъ Роттердамскій. Въ
1497 году, всего 30-ти дѣтъ отъ роду, онъ пріѣзжалъ въ Оксфордъ,
чтобы усовершенствоваться въ греческомъ языкѣ, и здѣсь обллэнтсл
съ 17-лѣтнимъ юношей Томасомъ Моромъ, впослѣдствіи — авторомъ
знаменитой «Утопіи*, которому Эразмъ посвятилъ свою «Похвалу
Глупости».

Томасъ Моръ (1460—1535) является одною изъ самыхъ харак-
терныхъ личностей этой замѣчательной эпехи. Сынъ королевскаго
судьи, онъ провелъ свою юность въ домѣ близкаго друга и совѣт-
ника короля Генриха ѴП, архіепископа кентерберійскаго Джона Мор-
тона, который любилъ его, какъ сына, и помѣстилъ въ оксфордскій
университетъ. Здѣсь Моръ занялег ивучетень древнихъ языковъ и
юриспруденціи и обратилъ на себя вниманіе своею религіозностью и
монашеской жизнью. Двадцати одного года онъ вступилъ въ парла-
ментъ и въ то же время занялъ должность младшаго шерифа въ
Лондонѣ. Въ парламентѣ онъ выступилъ рѣшительнымъ противни-
комг прели та га приданое дочери короля, чімъ и вваленъ на с-еба
неудовольствіе Генриха VII, такъ что думалъ уже оставить свое оте-
честву но съ перемѣною царствованія быстро пріобрѣлъ извѣстность,
какъ искусный и знающій адвокатъ, и въ 1515 г. былъ посланъ сг
дипломатическимъ порученіемъ въ Врюссеиь. Здѣсь онъ сблизился съ
однимъ изъ молодыхъ фламандскихъ ученыхъ, Петромъ Эгидіемь
(Жиль), подъ наблюденіемъ котораго, въ слѣдующемъ году, было на-
печатано знаменитое сочиненіе Мора: <0 наилучшемъ государствен-
номъ устройствѣ и с новомъ островѣ Утопіи» (Ве орііто зиіп геі
риЫісае сіедпе поѵа іпзиіа ГГЮріа). Эта книга, написанная пжатыня
быстро получила широкую извѣстность въ Европѣ, но въ самой Ангхік
она не была напечатана при жизни автора, и вышла въ свѣтъ толью
въ 1551 г., въ англійскомъ переводѣ Ральфа Робинсона *).

Это сочиненіе, названіе котораго — Утопія—сдѣлалось ходячимъ
нарицательнымъ именемъ для обозначенія всякой несбыточной мечты,
заключаетъ въ себѣ, подобно «Республикѣ* Платона, описаніе идеаль-
наго государства. Цѣль этого вымышленнаго разсказа — весьма
серьезная; это—произведеніе ученаго и остроумнаго англичанина,
который подъ видомъ басни обличаетъ важнѣйшіе политическіе и
общественные недостатки своего времени. «Утопія» (оо токос, или
Ки&циаіпа, какъ называетъ ее Моръ въ латинскихъ своихъ пись-
махъ,—«страна, не существующая нигдѣ») посвящена авторомъ сво-
ему другу Эгидію и дѣлится на двѣ части. Въ первой авторъ раз-
сказываетъ, какъ онъ былъ посланъ во Фландрію вмѣстѣ съ Кат-
бертомъ Тёястэлемъ и въ Антверпенѣ познакомился съ Эгидіѳмъ, въ
обществѣ котораго онъ, вдали отъ родины и своей семьи, находилъ
единственное утѣшеніе. Однажды, выходя изъ церкви, Моръ уви-
далъ, что Эгидій бесѣдуетъ съ какимъ-то иностранцемъ, пожилымъ
человѣкомъ съ загорѣлымъ лицомъ и длинною бородою, которагс сразу
можно было принять за моряка. Это былъ Рафаэль Итлодэй (Ж<к-
вздоръ и — знающій: «человѣкъ, умѣющій разсказывать небы-
лицы»), человѣкъ, основательно знающій по-латыни и по-гречески,
португалецъ по происхожденію, который, желая удовлетворить своей
любознательности, послѣдовалъ за Америго Веспуччи въ его путеше-
ствіяхъ въ Новый Свѣтъ. Въ послѣднемъ изъ этихъ путешествій
Итлодэй отсталъ отъ своихъ спутниковъ и случайно попалъ па ни-
кому неизвѣстный островъ Утопію; здѣсь онъ прожилъ пять лѣтъ и
познакомился съ нравами и обыч&хми страны, разсказъ о которой
составляетъ вторую часть книги Мора. Начинается разговоръ о раз
ныхъ обычаяхъ и формахъ правленія, и Итлодэй, какъ человѣкъ бы-

♦) Этотъ переводъ перепечатавъ въ 1869 г. Эдуарюнъ Арберотп. (ЕадІісЪ КергісП).
валый, говоритъ, что снъ могъ бы дать нѣсколько добрыхъ совѣтовъ
какому-нибудь великому государю, «потому что отъ государя изли-
вается ея весь народъ и благо, и зло». Самъ авторъ не рѣшается
выступить въ рѣчи совѣтника и предоставляетъ ее Итлодэю, во пер-
выхъ, потому что «большинство государей находятъ болѣе удоволь-
ствія въ войнѣ (о которой я ничего не знаю и не желаю знать —
прибавляетъ онъ), чѣмъ въ благодѣяніяхъ мира, и гораздо больше
заботятся о томъ, чтобы правдою или неправдою расширять свои
владѣнія, чѣмъ о томъ, чтобы мудро и мирно управлять тѣмъ, что
они уже имѣютъ»; во-вторыхъ, потому, что «въ глазахъ каждаго
государя его совѣтникъ считается настолько мудрымъ, что никому
другому же позволяется давать какихъ-либо совѣтовъ, кромѣ постыд-
наго и льстиваго поддакиванья». Мэрь имѣлъ въ виду совѣты нарди-
нлла Уольсэя, воспрявшаго чазоойнтсльиую политику Генриха ѴШ.
Итлодэя спрашиваютъ, бывалъ ли онъ въ Англіи; онъ отвѣчаетъ, что
пробылъ тамъ всего нѣсколько мѣсяцевъ и, между прочимъ, поэна
копился съ кардиналомъ Мортономъ, о которомъ онъ отзывается съ
восторженною похвалою. При этомъ онъ разсказываетъ объ одной за-
стольной бесѣдѣ у кардинала, на тему объ общественныхъ недостат-
кахъ, исправленіе котсрыхі застуживаетъ заботъ правителя въ го-
раздо большей степени, чѣмъ война. За столомъ у Мортона кто-то
хвалилъ судебную строгость, указывая па то, что воровъ вѣшаютъ
десятками. Итлодэй замѣтилъ, что, го сто мнѣнію, смертная казнь—
слишкомъ жестокое наказаніе за кражу, и что она не удерживаетъ
оть воровства людей, которымъ больше нечѣмъ жить. «Впрочемъ,
прибавилъ омъ, въ этомъ отношеніи не только вы, но и большинство
хюдей похожи на плохихъ школьныхъ учителей, которымъ кажется
легче битъ своихъ учениковъ, чѣмъ учить ихъ». Онъ видѣлъ солдатъ,
вернувшихся съ войны больными и изувѣченными, видѣлъ толпу лѣ
пивыхъ паразитовъ, питающихся зъ домѣ богача и умирающихъ съ
голоду, когда ихъ выгонять, потому что они пи къ чему неспо-
собны; во Франціи онъ видѣлъ «величайшее зло нашего вѣка» — по-
стоянную армію; «это — новое изобрѣтеніе, для котораго постоянно
нужно изобрѣтать войну, чтобы солдаты выучились какъ можно
лучше убивать людей»...

Отъ этихъ разсужденій о несовершенствахъ Стараго Свѣта, Итло-
дэй переходить къ разсказу объ Утопіи. Это—идеальное коммунисти-
ческое государство, въ которомъ всѣ граждане пользуются одинако-
выми правами и несутъ одинаковыя обязанности, всѣ занимаются
земледѣліемъ, не имѣютъ понятія о лѣности, пьянствѣ, аз&ртпой игрѣ,
развратѣ и другихъ порскахъ, всѣ питаются оть своихъ трудовъ,
і-заимно другъ другу помогая. Они не знаютъ денегъ и презираютъ
золото и серебро, какъ металлы безполезные; войну ведутъ только по
необходимости, въ случаѣ нападенія непріятеля, такъ какъ они твердо
убѣждены, что «павитсль долженъ довольствоваться гѣми владѣ-
ніями. какія онъ имѣетъ, заботиться о ихъ обогащеніи и процвѣта-
ніг. любить своихъ подданныхъ и стараться пріобрѣсть ихъ любсвъ,
управлять имм мудро и мирно».—«Таково и мое млѣніе, прибавляетъ
Итлодэй; какъ вы думаете, мистеръ Моръ, будетъ ли оно принято?»
«Не думаю, чтобы многіе съ нимъ были согласны», отвѣчаетъ авторъ
«Утопіи». За подробнымъ описаніемъ нравовъ и обычаевъ счастливаго
государства, общественной и домашней жизни его гражданъ, — при-
чемъ авторъ постоянно проводитъ параллель между Утопіей и евро-
пейскими государствами, особенно — Англіей и Франціей, слѣдуетъ
глава о религіи. Здѣсь говорится, что для предупрежденія всякихъ
религіозныхъ споровъ, король У тонусъ издалъ законъ, по которому
всякій имѣетъ право исиовѣдывать какую ему угодно религію и рас-
пространять ее, не прибѣгая только къ насилію. Въ Утопіи господ-
ствуетъ не только полная религіозная свобода, но и совершенное ра-
венство какъ во внѣшнихъ условіяхъ жизни,—въ постройкѣ домовъ
и городовъ, въ одеждѣ и пр., такъ и въ занятіяхъ гражданъ. Каж
дый изъ нихъ долженъ работать шесть часовъ въ день, посвящая
остальное время наукамъ и искусствамъ, благородному и умѣренному
удовольствію, отдыху и сну. Частной собственности въ Утопіи нѣть,
каждая семья получаетъ изъ общественныхъ магазиновъ все необхо-
димое для своего продовольствія; даже обѣдаютъ всѣ вмѣстѣ, въ
общественныхъ столовыхъ. Семья свято охраняется строгостью брач-
наго союза, составляющаго фундаментъ жизни общественной и госу-
дарственной. Во главѣ государства стоить король или президентъ,
избираемый (пожизненно) изъ числа кандидатовъ, представленныхъ
главами семей, и устраняемый только въ томъ случаѣ, если онъ про-
явитъ склонность къ тиранніи. Опъ раздѣляетъ свою власть съ сена-
томъ и общимъ народнымъ собраніемъ. Характерною чертою этого
государства является существованіе рабовъ. Этотъ классъ населенія
состоитъ, во-первыхъ, изъ людей, которые за свои преступленія были
бы приговорены, въ другихъ государствахъ, пъ смертной казни. Съ
иямк '•брящаюкя очень сурово, всегда держать ихъ въ золотыхъ
кандалахъ и возлагаютъ па нихъ самыя тяжкія работы, за то, что
они не умѣли пользоваться благоденствіемъ свободнаго государства а
нарушили его законы. Во-вторыхъ, этотъ классъ пополняется людьми
пришлыми, которые добровольно пожелали промѣнять свободную, по
злополучную жизнь въ другихъ государствахъ на рабство въ Утопіи;
съ этими рабами обходятся очень мягко и милостиво, и если кто-ни-
будь изъ нихъ пожелаетъ уѣхать изъ Утопіи, его отпускаютъ, снаб-
дивъ на дорогу всѣмъ необходимымъ.

Разсказывая, отъ имени своего Итлсдэя, объ идеальныхъ порядкахъ
«небывалаго» государства, Моръ, въ заключеніе, съ весьма понятною
осторожностью замѣчаетъ, что «въ этомъ государствѣ, конечно, не
все заслуживаетъ одобренія», но что, все-таки, въ Утопіи «есть не-
мало такого, что желательно было бы видѣть въ Англіи и другихъ
странахъ» *).

Книга Мора едва ли имѣла бы значительный успѣхъ и вліяніе,
еслибы была написана человѣкомъ, менѣе замѣчательнымъ по своей
дѣятельности и судьбѣ. Будучи канцлеромъ Генриха ѴПІ, онъ от-
казался содѣйствовать королю, очарованному красотою Анны Болзйнъ,
въ разводѣ съ Екатериной Аррагснской и не захотѣлъ утвердить
своею подписью принятаго услужливымъ парламентомъ закона, въ
силу котораго за дѣтьми короля отъ второго брака признавалось право
яа престолонаслѣдіе. За это сопротивленіе королевской волѣ Томасъ
Моръ поплатился жизнью: въ 1Б35 г. онъ былъ обвиненъ въ государ-
ственной измѣнѣ и казненъ. Трагическая судьба автора обратила
общее вниманіе нг. его сочиненія и въ особенности на «Утопію»,
проникнутую тѣми же свободными и благородными идеями, за которыя
авторъ сложилъ свою голову. Коммунистическая тенденція этого
сочиненія, конечно, составляетъ слабую ею сторону; но, несмотря
на то, оно не могло не имѣть вліянія благодаря рѣшительной критикѣ
государственныхъ и общественныхъ неустройствъ, господствовавшихъ
въ то время, которымъ авторъ смѣло противопоставилъ идеальную
картину своей Утопіи.

Моръ писалъ свою книгу въ такое время, когда Европа въ ре-
лигіозномъ отношеніи была всего менѣе похожа на Утопію. Изобрѣтеніе
книгопечатанія имѣло слѣдствіемъ широкое распространеніе Библіи въ
общепринятомъ латинскомъ текстѣ (Вульгата), съ 1462 по 1500 г.
ея было напечатано до восьмидесяти изданій. Въ самый годъ выхода
въ свѣтъ «Утопіи» (1516) Эразмъ издалъ греческій текстъ Новаго
Завѣта съ своимъ латинскимъ переводомъ, отдѣльныя части котораго
были посвящены Карлу V, Генриху VIII и Франциску I; въ атомъ
посвященіи евангелія мира, главнымъ виновникомъ европейскихъ
раздоровъ было нѣчто родственное духу «Утопіи». Въ слѣдующемъ
году Лютеръ началъ свою реформаторскую дѣятельность, вызвавшую
глубокій религіозный расколъ. Однимъ изъ первыхъ послѣдователей

*) Съ этимъ мнѣніемъ соглашается .< иззѣетныі профессоръ государственнаго
«рами Робертъ фовъ-Мохь, аааЬчая, что при лсѣхъ недостаткахъ „Утопіи",этс сочние-
йе поражаетъ глубоко мысліемъ и тах&нтожъ «.нтор». Си. недавно яншедлуе хшгу
ВгатсЬ’а „ЗосіаіівіізсЕе РЬапіааіеіиаіеп" (Ьеірх. 1885).

алэхыл исторы іитктэтуры.— т. ш.	30
германскаго реформатора въ Англіи явился оксфордскій ученый
Уилльямъ Тиндаль который, три года спустя послѣ изданія люте-
ровскаго перевода Новаго Завѣта, въ 1525 г., гайпо напечаталъ въ
Борисѣ свой переводъ этой книги па англійскій языкъ. Король
Генрихъ ѴШ, вступившій въ это время въ печатную политику еь
Лютеромъ, по вопросу о правахъ свѣтской власти въ отношеніи къ
вѣроисповѣданію, строго осудилъ этотъ переводъ, какъ сдѣланный
«съ нечестивою цѣлью распространенія отвратительной еретической
заразы» и приказалъ сжечь рукою палача проникшіе въ Англію
экземпляры книги. Осужденіе это вызвано было, однако, не столько
самимь переводомъ, сколько тѣмъ, что Тиндаль воспользовался преди-
словіемъ и примѣчаніями Лютера. Противъ Тиндаля выступилъ такке
и сэръ Томасъ Моръ; но онъ осуждать самый переводъ, находя вь
немъ 3000 ошибокъ, и въ то же время признавалъ полезнымъ имѣть
Библію на англійскомъ языкѣ, если она будетъ переведена вѣрно и
будетъ продаваться при церквахъ. Въ этой полемикѣ Моръ держался
далеко не тѣхъ принциповъ, которые были положены имъ въ осно-
ваніе «Утопіи»; опъ не выступалъ въ роли гопиталя, но защищалъ
господствующую церковь и высказывалъ убѣжденіе, что сожженіемъ
немногихъ еретиковъ тысячи вѣрующихъ могутъ быть спасены отъ
вѣчнаго огня. Будучи лердомъ-канцлеромъ, онъ уклонялся отъ практи-
ческаго осуществленія этихъ идей, но въ теоретической полемикѣ
являлся сторонникомъ самаго суроваго гоненія на реформаторовъ, и
если самъ не зажигалъ костровъ, то, исе-такя. открыто присоединялся
къ аргументаціи гонителей. Такимъ образомъ, въ эпоху религіознаго
раскола философія Мора подверглась рѣшительному испытанію я
вышла изъ него далеко не въ прежнемъ своемъ видѣ.

Моръ былъ сдѣланъ лордомъ-канцлеромъ послѣ паденія кардинала
Уольси, который въ глазахъ англійскаго народа являлся олицетворе-
ніемъ высокомѣрія в притязательности духовенства. Такимъ онъ
изображенъ въ энергической сатирѣ одного изъ видныхъ поэтовъ
начала ХѴІ столѣтія, Джона Скельтона (1460—1529). Въ эпоху
горячей борьбы между противоположными убѣжденіями, среди рели-
гіозныхъ войнъ и гоненій за вѣру, поэзія, естественно, принимаетъ
характеръ памфлета и становится, съ одной стороны, защитницею
старыхъ воззрѣній, съ другой—выразительницею новаго обличите»
наго направленія. Скельтонъ является именно однимъ изъ такихъ
постовъ-обличителей, бывшихъ предшественниками болѣе серьезнаго
глубокаго реформаціоннаго движенія. Какъ лицо духовное и какъ
воспитатель Генриха ѴШ, онъ относится къ господствующей церкви
въ высшей степени почтительно, но за то даетъ себѣ полную воио
въ нападкахъ на представителей этой церкви; защищая учрежденіе,
объ не щадитъ его дѣятелей. Важнѣйшія яроиэведен:я Скельтона-
«Говорящій Попугай», «Отчего вы не являетесь ко двору?», «Коливъ
Клодтъ», написанныя короткими риѳмованными строчками (нѣчто въ
родѣ нѣмецкаго Кпійеігеігс’а), отличаются причудливостью и грубою вы-
разительностью языка, откровенностью и рѣзкостью сатиры и личныхъ
нападокъ (въ особенности на Уольси). Всѣ бѣдствія происходятъ, по
его мнѣнію, отъ пороковъ духовенства; простой народъ,—иронически
замѣчаетъ онъ,—конечно, состоитъ изъ лжецовъ, убійцъ и бунтовщиковъ;
но сни, съ своей стороны, могутъ многое поразсказать о высокомѣріи,
роскоши, продажности и развратѣ духовенства высшаго и низшаго.
Высшее духовенство, забывая свое низкое происхожденіе, держитъ
себя подобно коронованнымъ особамъ, относится къ свѣтскимъ лордамъ
съ наглымъ высокомѣріемъ, занимается псовой и соколиной охотой,
пренебрегаетъ своими обязанностями, грабитъ свое духовное стадо,
торгуетъ мѣстами, принимаетъ въ священный санъ негодныхъ ньяпицъ
и глупцовъ, украшаетъ свои жилища непристойными картинами и
т. д. Епископы ѣдятъ на зелотѣ, а народъ мретъ сь голоду; опи
забавляются, & ереси ростутъ не по днямъ, а по часамъ.

Ее становясь недъ новое знамя, Скольтонъ является достойнымъ
завершителемъ стараго движенія, начатаго еще Чосеромъ. Тѣмъ же
характеромъ отличаются произведенія шотлалдскаге придворнаго поэта,
Давида Липдсэя (1490—1667), друга и совѣтника короля Іакова V.
Его руководителями и образцами въ поэзіи были Чосеръ и его по-
слѣдователи - Гоуэръ, Ляйдгетъ, Дёнбаръ и др., хотя Линдсей и не
можетъ быть пкззаиъ ихъ подражателемъ. Онъ заимствовалъ у нихъ
только внѣшнюю форму и пріемы; содержаніе же его произведеній
имѣетъ характеръ преимущественно политическій и общественный.
Эти произведенія пользовались большою извѣстностью среди современ-
никовъ и соотечественниковъ поэта, но не столько благодаря своимъ
поэтическимъ достоинствамъ, сколько благодаря тому, что они своимъ
содержаніемъ оказали существенную помощь дѣлу реформаціи, щедро
надѣляя представителей господствовавшей въ то время церкви сати-
рическими ударами. Сатиры Линдсэя, всѣ очень длинныя и утоми-
тельныя, имѣютъ характеръ аллегорическій и нравоучительный.
Наиболѣе удачная изъ нихъ — «Сенъ». Поэтъ разсказываетъ, что
одніжды онъ всю печь не могъ зассіуіт у себя въ постели и съ
восходомъ солнца всталъ и вышелъ на берегъ моря, съ бумагой и
перомъ, чтобы писать стихи. Но, убаюканный шумомъ волнъ, онъ
заснулъ, прислонившись къ утесу. И вотъ, къ нему является пре-
красная дама, которую люди называютъ Воспоминаніемъ; опа беретъ
его за руку и ведетъ въ адъ, гдѣ онъ видитъ папъ, императоровъ,
королей, завоевателей, кардиналовъ, архіепископовъ, гордыхъ и развра-
эс*
щенныхь прелатовъ и церковниковъ. Спутница поэта объясняетъ, что
они терпятъ казнь за свою жадность, честолюбіе и развратъ, за то,
что они не заботились о просвѣщеніи невѣждъ, а только брали съ
нитт. деньги, которыя тратили не на церковь, а на свои удовольствія;
короли и вельможи терпятъ возмездіе за сбою гордость и жестокость,
а также за то, что ради земныхъ наслажденій они пренебрегли вѣч-
нымъ блаженствомъ. Поэтъ предлагаетъ своей спутницѣ множество
вопросовъ о землѣ, о раѣ и, наконецъ, о своей родной Шотландіи:
отчею эта прекрасная страна находится въ упадкѣ? отчего этотъ
даровитый и трудолюбивый пародъ живетъ въ пшцетѣ? Спутница
отвѣчаетъ, что это происходитъ оть недостатка правосудія, мира и
порядка, отъ нерадѣнія и легкомыслія правителей. Во время этого
разговора является «Джонъ-Общее-Благо», въ одеждѣ странника, съ
посохомъ въ рукѣ. Онъ горько жалуется, что ьъ Шотландіи никти
не хочетъ его знать, что духовенство не обращаетъ на него никакого
вниманія, а міряне заботятся каждый только о себѣ самомъ; потому
онъ уходитъ изъ Шотландіи и вернется только тогда, когда у пилитъ,
что всѣ кт> пему стремятся. Поэма оканчивается увѣщаніемъ молодому
королю, которому «вторъ напоминаетъ, какъ онъ когда-то носилъ его
на рукахъ, тѣшилъ сказками и игрою на лютнѣ, училъ ходить, а
теперь хочетъ научить идти путемъ добра и правды.

Въ то время, какъ Лнндсзй началъ свою литературную дѣятель
ноетъ, идеи реформаціи только что стали проникать въ Шотландію,
встрѣчая сильное сопротивленіе со стороны католическаго духовенства,
которое повсюду преслѣдовало новаторовъ и зажигало для пить
мученическіе костры. Въ 1528 г., въ самый годъ появленія «Сна>
Линдсэя, былъ сожженъ на кострѣ молодой аббатъ Патрикъ Гамиль-
тонъ, учившійся въ Парижѣ и Германіи и вернувшійся на родину
горячимъ проповѣдникомъ новаго ученія. Когда онъ стоялъ на кострѣ,
одинъ изъ зрителей крикнулъ ему, что если онъ не отказался отъ
своихъ религіозныхъ убѣжденій, то пусть подастъ какой-нибудь знакъ
своего постоянства. Мученикъ тотчасъ же поднялъ кверху три пальца
своей пслусгорѣвгаѳй руки и держалъ ее такъ, пока не умеръ. «Если
вы станете еще жечь еретиковъ, сказалъ тогда одинъ епископъ,
обращаясь къ своимъ товарищамъ, — то жгите ихъ вдали отъ толпы,
потому что рука Гамильтона однимъ своимъ движеніемъ совратила
тысячи». Въ то время Кальвину было только еще 19 лѣтъ,.а ана
менитому шотландской у реформатору Джону Ноксу—23 года. Лнндсзй.
подъ защитою королевской дружбы, не переставалъ обличать свое-
корыстіе и недостойное поведете прелатовъ. Въ 1529 г. онъ издалъ
«Жалобу», а въ слѣдующемъ году «Завѣщаніе Попугая», — рядъ
посланій къ королю, придворнымъ и духовенству. Представится
ЛИНСЭЙ. ЗАРОЖДЕНІЕ <ВЕСЕЛОЙ СТАРОЙ АНГЛІИ».

469

послѣдняго, въ видѣ ворона, ястреба и сороки, слетаются къ смертному
одру попугая и требуютъ, чтобы онъ завѣщалъ имъ свое имущество
и свое тѣло. Онъ исполняетъ ихъ желаніе, и наслѣдники дерутся
между собою падь трупомъ завѣщателя. Поэма заключается нраво-
ученіемъ относительно порчи нравовъ духовенства. Эта порча, по
словамъ поэта, началась съ того времени, какъ церковь «расторгла
свой бракъ съ Бѣдностью и сочеталась съ Любостяжаніемъ». Отъ
этого брака родились двѣ дочери—Богатство и Чувственность, которыя
и пріобрѣли неразумное господство надъ всѣмъ духовнымъ сословіемъ.
Подчинившись ихъ власти, духовенство скоро оставило свои научныя
зя нятія, молитву и проповѣдь, и стало думать только о томъ, какъ
бы выжать изъ бѣднаго народа побольше денегъ, и т. п.

Тѣмъ же аллегорически-нравоучйтельнымъ характеромъ отли-
чается и шогаіііё Линдсэя, подъ заглавіемъ: «Сатира на три сословія»
(вельможи, духовенство, народъ), представленная въ 1535 году. Здѣсь
пороки, переодѣтые добродѣтелями и въ такомъ видѣ распоряжающіеся
всѣмі. обществомъ, разоблачаются Истиною (Ваше Ѵегііу), которая из-
гоняетъ ихъ и, при содѣйствіи Добраго-Совѣта, водворяетъ Общее-Благо.

Такимъ образомъ, направленіе, данное англійской пяціопалпной
поэзіи Чосеромъ, въ произведеніяхъ его послѣдователей конца XV и
первой половины ХѴІ столѣтія привело къ однообразному морализму;
поэзія подчинилась постороннимъ для нея цѣлямъ, политическимъ и
религіознымъ, и обратилась въ памфлетъ, стараясь держаться на
уровнѣ современной злобы дня. Въ это самое время въ настроеніи
англійскаго общества, по крайней мѣрѣ, высшаго, происходить су-
щественный поворотъ. Упроченіе внѣшняго мира способствовало не-
бывалому до тѣхъ поръ развитію торговли, промышленности, море-
плаванія и земледѣлія; общее благосостояніе, явившееся слѣдствіемъ
этого новаго положенія дѣлъ, вызвало наклонность къ свѣтлому,
изысканному наслажденію жизнью. Эта наклонность обнаруживается
какъ въ самомъ образѣ жизни домашней и общественной, такъ и въ
развитіи искусства; начинается эпоха, такъ называемой, «веселой ста-
рой Англіи» (шеггу оІЗ. Етщіагй). Вкусъ къ наслажденіямъ, желаніе
дать полный просторъ такъ долго сдерживаемому чувству, обнаружи-
ваются съ необыкновенною силою. Всѣ классы общества съ особен-
нымъ увлеченіемъ предаются страсти къ разнаго рода увеселеніямъ
и зрѣлищамъ; повсюду возникаетъ театръ и опера, причемъ испол
нителями являются не только профессіональные актеры, число ко-
торыхъ въ то время было еще не очень велико, но в самые неза-
тѣйливые любители,—мѣщане, мастеровые и пр. *). Ни одинъ празд-

*) См. представленіе „Пирама а Тисбы" въ пьесі Шекспира „Совъ п хѣгиюю
вочь'1.
никъ не обходится безъ театральныхъ представленій (балагановъ,
рацеапіз), маскарадныхъ процессій, веселыхъ и шумныхъ попоекъ.
Народныя балаганныя зрѣ пища по своему содержанію и характеру со-
вершенно соотвѣтствовали средневѣковымъ «мясопустнымъ комедіямъ»
(ГааіпасЬіезріеІе) и своею грубостью и безнравственностью возбудили,
впослѣдствіи, протесты и гоненія со стороны пуританъ. Это былъ
широкій разгулъ человѣка, впервые почувствовавшаго себя свобод-
нымъ отъ средневѣковыхъ оковъ и спѣшившаго воспользоваться этою
свободою. Этому общему настроенію вполнѣ соотвѣтствовало вліяніе
итальянскаго Возрожденія и развитіе гуманизма; изученіе греко-рим-
ской древности, которому предались въ особенности высшіе классы
общества, вело, между прочимъ, къ признанію и проповѣди свобод-
наго развитія всѣхъ сторонъ человѣческой природы. Занятія класси-
ческою ДРОВГОСТЬЮ СТа.іИ ВХОДИТЬ въ моду въ Англіи ужо ВЪ консѣ
XV вѣка; въ XVI столѣтіи даже дамы самаго высшаго круга—ко-
ролева Елизавета, Дженъ Грэй, герцогиня Нордокъ и др.—читали
Шатова, и Цицерона въ по длинникѣ. Благодаря свободному и все-
стороннему развитію жизпи сдѣлалось возможнымъ и болѣе глубокое
и живое пониманіе древности, чѣмъ это было въ средніе вѣка; вліяніе
итальянскаго Возрожденія сказа .ось въ много численныхъ подража-
ніяхъ ке только поэтамъ классической древности, но и корифеямъ
итальянской поэзіи ХГѴ вѣка—Петраркѣ, Даяту, Боккачьо, имѣвшимъ
весьма значительное вліяніе на новую поэзію англійскую. Предста-
вители послѣдней—Уайаттъ, Сёррей, Сэквкллъ, Гаскойнъ, Спенсеръ
и др.—далеко не были рабскими подражателями; но, сохраняя свои
личныя и національныя характерныя черты, все-таки, зависѣли го-
раздо болыпе отъ итальянскихъ образцовъ, тѣнь отъ англійскихъ
своихъ предшественниковъ. По живописному выраженію Мигто, поэзія
эпохи Генриха ѴПТ бы па прекрасной весенней прелюдіей къ роско іа-
пому елизаветинскому лѣту; это прелюдія, нѣсколько неопредѣлен-
ная, похожая на апрѣль, когда яркіе лучи солнца и звонкіе голоса
птицъ прорываются сквозь дождевыя тучи, но, въ концѣ концовъ,
все-таки, поборовшая мрачный холодъ зимы и закрывшая обломки
ея ледяныхъ цѣпей свѣжею, живою растительностью. Характернымъ
знаменіемъ этого времени было восторженное увлеченіе поэзіей, за-
мѣчаемое въ высшемъ придворномъ кругу. До сихъ пэръ вельможи
ограничивались только тѣмъ, что оказывали поэта въ свое покрови-
тельство, но сами не становились въ ихъ ряды; теперь является
цѣлая плеяда придверныхъ поэтовъ: («соигііу шакегз»), во главѣ ко-
торой становятся сэръ Томасъ Уайаттъ и графъ Сбррэй; оба они, вы-
ражаясь елевами одного ихь современника, «нутешосгвгя по И1 лага,
вкусили тамъ сладости итальянскаго стиха и стиля и вернувшись на
родину ревностными учениками Данте, Петрарки и Аріосто, преобра-
зовати сравнительно грубую англійскую поэзію. Любовь была естествен-
ною темою этихъ горячихъ послѣдователей «веселой науки*, и Петрарка
служилъ главнымъ образомъ для ихъ подражаній.

Общія причины, благопріятствовавшія этому блестящему разцвѣту
англійской поэзіи въ XVI столѣтіи, указать пе трудно. Примѣръ
шотландскаго короля Іакова I показываетъ, что еще за сто лѣтъ до
Генриха ѴШ, по крайней мѣрѣ, коронованныя особы получали нѣко-
торое литературное образованіе: Іакову принадлежитъ сборникъ любов-
ныхъ стихотвореній, въ стклѣ Чосера, подъ заглавіемъ ^Королевская
книжка» (Кпщ’з (Цпаіг, т.-е. СаЬіег Ли Воі). Но по свидѣтельству
Эразма, только въ концѣ XV и въ началѣ XVI столѣтія англійская
знать начинаетъ серьезно заботиться о воспитаніи и образованіи
своихъ дѣтей и поручать ихъ руководству болѣе или менѣе выда-
ющихся ученыхъ Такимъ образомъ, въ царствованіе Генриха ѴШ
молодое поколѣніе могло уже считать себя свободнымъ отъ невѣже-
ства и искало поприща для своихъ богатыхъ силъ. Самъ король
воспитывался подъ руководствомъ поэта Свели она, который поселилъ
въ немъ любовь къ изящнымъ искусствамъ. Сравнительное процвѣ-
таніе поэзіи при шотландскомъ дворѣ могло побуждать молодыхъ
англичанъ къ соревнованію; но еще болѣе увлекательнымъ примѣ-
ромъ и образцомъ служила для нихъ Италія, съ блестящимъ дво-
ромъ Лоренцо Медичи, бывшая въ ту пору центромъ европейскаго
литературнаго движенія. Воспитатели молодого поколѣнія англійскаго
дворянства отправлялись туда, чтобы изучать древнихъ классиковъ
.чодь руководствомъ ученыхъ гуманистовъ, открывшихъ ключъ къ
сокровищамъ древности, и возвращаясь на родину, полные востор-
женнаго удивленія къ людямъ и нравамъ цвѣтущаго Юга, внушали
своимъ воспитанникамъ непреодолимое желаніе посѣтить эту обѣто-
ванную землю и собственными глазами увидѣть ея чудеса. И мо-
лодые путешественники, дѣйствительно, находили тамъ и приносили
съ собою въ Англію сокровища, еще болѣе цѣнныя, чѣмъ тѣ, какія
были вынесены оттуда ихъ учеными воспитателями: они находили
тамъ новую литературу, полную свѣжей жизни, и горѣли желаніемъ
передать ея красоты на своемъ родномъ языкѣ. Такимъ образомъ
было положено начало англійскому Возрожденію, характерными чер-
тами котораго можно считать сильное, непосредственное чувство и
поликй возвратъ къ природѣ. Блестящій расцвѣтъ этой новой поэзіи
ліядставлцетъ одно изъ самыхъ зам Ьчяте.іьяыхь явленій въ исторіи
не только англійской, но и всемірной литературы: въ продолженіе ка-
кихъ-нибудь пятидесяти лѣтъ является болѣе двухсотъ-тридцати поэ-
товъ, среди которыхъ весьма многіе обладаютъ геніальностью или
положительнымъ талантомъ; всѣ они, наперерывъ другъ передъ дру-
гомъ, стремятся усвоить англійскому языку всѣ тонкости итальян-
скаго языка и стиля, всю роскошь страстнаго метафорическаго языка
южной поэзіи, и достигаютъ этой цѣли съ такимъ совершенствомъ и
полнотою, что впослѣдствіи самые лучшіе версификаторы—Драйденъ
и даже Попъ—оказываются не въ силахъ прибавить что-нибудь къ
изобрѣтеннымъ и усвоеннымъ съ самаго начала правиламъ. Главкою,
господствующею темою поэтовъ англійскаго Возрожденія была ію-
бсвь; но, не смотря на это единство темы, содержаніе ихъ произве-
деній поражаетъ своимъ богатствомъ и причудливымъ разнообразіемъ:
въ нихъ такъ много жизни и такъ сильно страстное желаніе на-
сладиться жизнью во всей ея полнотѣ, со всѣми ея чарами, что
мысли, повидимому, самыя простыя, принимаютъ ферму ослѣпитель-
наго фейерверка, и въ общемъ получается картина чрезвычайно фан-
тастическая.

Въ ряду этихъ новыхъ поэтовъ первое мѣсто занимаетъ сэръ Томасъ
УаЙэттъ (1603—Л 541), изящный и ловкій придворный, остроумный
собесѣдникъ и, для своего времени, блестяще образованный человѣкъ
Въ шестнадцать лѣтъ онъ былъ уже магистромъ свободныхъ искусствъ,
а въ двадцать-пять—считался ужо первымъ изъ поэтовъ и образцо-
вымъ джентельменомъ. Онъ былъ красивъ и силенъ, не имѣлъ себѣ
соперниковъ въ фехтованіи, говорилъ по-французски, по-нтальянекя
и іго-исііански, игралъ па яютпѣ, имѣлъ пріятный голосъ и былъ
очень находчивъ и остроуменъ въ своихъ отвѣтахъ. Его біографія
богата всевозможными превратностями. Король Генрихъ ѴІП очею
любилъ его, и назначилъ посломъ въ Испанію, гдѣ ему пришлось
улаживать непріятности, возникшія по поводу развода короля съ
Екатериной Лррагонской; по вскорѣ послѣ того, онъ былъ вызванъ
въ Англію и заключенъ въ Тоуэръ за сношенія съ кардиналомъ
Реджинальдомъ Пелсмъ, не одобрявшимъ разрыва англійской церкви
съ папою. Оправданный судомъ, онъ снова пользовался довѣріемъ
короля, который поручалъ ему разныя, преимущественно дипломати-
ческія дѣла; исполняя одно изъ этихъ порученій, онъ долженъ быль
проѣхать верхомъ большое разстояніе, въ очень дурную погоду, про-
студился и умеръ всего 39-ти лѣтъ отъ роду.

Свою литературную дѣятельность Уайэтгь началъ стихотворнымъ
переводомъ псалмовъ, затѣмъ онъ написалъ три сатиры, въ подражай»
Горацію, Персію и итальянскому поэту Аламянни; въ китъ онъ изо-
бражаетъ—впрочемъ, довольно мягкими красками— придворную жизни
Другія болѣе оригинальныя Іего произведенія,—пѣсни, сонеты, баллады,
рондо и другія мелкія стихотворенія являются, съ внѣшней стороны,
весьма* удачными подражаніями моднымъ въ то время формамъ итмь-
янской и французской поэзіи. Образцомъ для Уайатта, служилъ болѣе
всего Петрарка, многіе сонеты котораго онъ перевелъ размѣромъ
подлинника. Вліянію того же поэта и ближайшихъ его послѣдователей
надо приписать стремленіе къ изысканнымъ оборотамъ рѣчи, къ замы-
словатымъ сопсеМі, которое, съ легкой руки Уайатта, надолго утверди-
лось въ англійской, литературѣ.

Общій тонъ поэзіи Уайэтіа—меланхолическій. Поэтъ много стра-
далъ отъ ударовъ Купидона, своего «давнишняго милаго врага и
своенравнаго повелителя», въ юности онъ былъ жертвою обмана и
коварства и послужилъ орудіемъ для успѣховъ другого. Его возлюб-
ленною завладѣлъ сильный соперникъ (предполагаютъ.что это отно-
сится къ Генриху ѴШ и Аннѣ Боленъ), а ему въ удѣлъ остались
только вздохи и слезы; снѣжныя вьюги не могли охладить его жара
и жгучее солнце не могло отогрѣть его сердца. Онъ сравниваетъ свою
любовь съ Альпами: какъ «тяжелы эти неизмѣримыя горы, такъ тя-
жело бремя моей горестной жизни; какъ высоки тѣ, такъ высоки и
мои желанія; онѣ брызжутъ горными песчинками, а я обпиваюсь
слезами...!» Онъ обращается съ своими жалобами къ лѣсамъ, холмамъ,
и долинамъ, проклинаетъ день, когда впервые почувствовалъ любовь,
горько сѣтуетъ на то, чго онъ былъ обманутъ и покинутъ, мучитъ
себя воспоминаніями о лучшихъ дняхъ, и т. д. Вс всѣхъ этихъ про-
изведеніяхъ Уайатта видно стремленіе придать своей мысли изящную
поэтическую форму и смѣлый оборотъ; какъ начинателю новой
поэзіи ему не всегда это удавалось; гораздо больше разнообразія,
силы и красоты мы видимъ въ произведеніяхъ его близкаго друга и
младшаго современника, Серрэя.

Генри Гауардъ, графъ Серрэй (Непгу Ноѵапі Еагі оГ Зиггеу
1516—1547) принадлежалъ къ одной изъ самыхъ знатныхъ англій-
скихъ фамилій и, какъ двсюрсдыый братъ королевы Екатерины
1'ауардъ, съ дѣтства занималъ придворныя должности, участвовалъ
въ торжественпыхъ процессіяхъ и церемоніяхъ. Въ ранней молодо-
сти онъ уже познакомился съ войною, бывалъ въ походахъ, началь-
ствовалъ крѣпостями, лично ходилъ на приступъ, рискуя жизнью, и
вернувшись въ Лондонъ, явился придворнымъ Алкивіадомъ, расто-
чительнымъ, честолюбивымъ, готовымъ на дуэли и на разныя смѣ-
лыя выходки, за которыя не разъ платился тюрьмою. Такъ, напр.,
однажды ночью онъ, вмѣстѣ съ сыномъ Томаса Уайэтта, перепугалъ
благонамѣренныхъ гражданъ Лондона, швыряя камни къ нимъ въ
окна, и аа вопросъ, для чего'онъ это сдѣлалъ, отвѣчалъ, что ему
Вдѣлось напомнить лондонскимъ грѣшникамъ о страшномъ судѣ. Въ
Шб году онъ быль арестованъ, обвиненъ въ желаніи овладѣть, по
смерти короля, англійскимъ престоломъ, устранивъ малолѣтнаго прин-
ца Эдуарда, и въ началѣ слѣдующаго года казненъ въ Тоуэрѣ. Это
былъ послѣдній смертный приговоръ въ царствованіе Генриха ѴШ,
утвержденный штемпелемъ, такъ какъ больной король уже не могъ
подписать его. Сѳррэю едва минуло тридцать лѣтъ.

Старинные историъа англійской литературы прознали Серрэя
англійскимъ Петраркою, и въ самомъ дѣлѣ онъ внимательно изу-
чалъ произведенія итальянскаго >поэта, и не только вполнѣ овладѣлъ
формою его сонетовъ, но и воспроизвелъ ихъ основной мотивъ; по-
добно Петраркѣ, пѣвцу Лауры, Серрэй воспѣваетъ чистую любовь и
красоту дамы своѳгс сердца, прелестной Джеральдины, которая являет-
ся ему идеальною мадонною. Слѣдуя обычаю того времени, требо-
вавшему, чтобы любовные сонеты обращались къ особѣ, не состав-
ляющей, въ дѣйствительности, предмета исканій автора, Серрэй выбралъ
въ дамы своего сердца семилѣтнюю дѣвочку Елизавету Фитцджеральдъ
(впослѣдствіи — леди Браунъ); воспѣвая эту Джеральдину онъ, въ
сущности, имѣетъ въ виду—свою жену, и рисуетъ картину глубокой
и искренней супружеской любви и семейнаго счастія: характерная
черта, для всей англійской литературы, до настоящаго времени.

Въ сравненіи съ Уайаттомъ, Серрэй поражаетъ богатствомъ, вы-
разительностью и пластичностью формы, разнообразьемъ пріемовъ и
обиліемъ идей. Ему хорошо знакомы тонкости стихосложенія и умѣнье
производить эффектъ; соединяя фразы въ красивые и звучные пе-
ріоды, онъ столько же заботится объ удовольствіи слуха, какъ и объ
удовольствіи разсудка, не допуская ни пустыхъ словъ, ни трескучихъ
фразъ. Во всякзмъ эпитетѣ у него проглядываетъ мысль, въ каждой
метафорѣ видно чувство; въ правильномъ развиты мысли есть красно-
рѣчіе; въ выдержанномъ, мѣрномъ стихѣ соблюдена музыкальность.
Въ особенности обращаетъ на себя вниманіе его восторженное покло-
неніе природѣ и яркость красокъ, какими онъ рисуетъ ее. Такъ, на-
примѣръ, въ одномъ изъ своихъ стихотвореній онъ описываетъ радост-
ное пробужденіе весгы и жизни, противопоставляя это общее счастье
своему личному горю: «Окончилась зима, время смерти цвѣтовъ; весна
одержала побѣду и одѣла землю зеленью; и вижу я, что среди этихъ
нѣжныхъ картинъ забывается всякое горе; только моя печаль отъ
меня не отходитъ... Въ тихій полуночный часъ все предается покою;
и земля, и небо засыпаютъ, и ничто не смущаетъ ихъ Сна; умелкля
голоса звѣрей и пѣсни птицъ; тихо теплятся на небѣ яркія звѣзды:
спокойно море: волны колышутся все тише и тише... Увы, лишь мнѣ
одному любовь не дастъ покоя, растравляя мою сердечную рапу и
за.тазляд меня то плакать отъ гоя, то пѣть огь рацоетв. Любимы*
мы-ди кпогда ирлпослть т.аЬ радость; по мато-ію-мату эта радость
обращается въ горе, когда я подумаю, какъ тяжко жить и не юсѣть
возможности проплатъ свою тоску»...
Но, не смотря на свою горькую судьбу, онъ, все таки, не пере-
станетъ любить до конца жизни: «Если мое слабое тѣло не выдер-
житъ или падетъ, то я хочу, чтобы сна всегда берегла мое сердце.
И когда это тѣло будетъ предано землѣ, я навѣщаю ей свою утомлен-
ную тѣнь, для того, чтобы и за гробомъ служить ей>...

Серрэй былъ первымъ изъ англійскихъ поэтовъ, который ввелъ
въ употребленіе бѣлый стихъ, толъко-чтэ начинавшій въ то время вхо-
дить въ моду въ Италіи (ѵетаі всіоііі). Этимъ размѣромъ онъ перевелъ
двѣ пѣсни Энеиды—вторую и четвертую; этотъ переводъ, почти под-
строчный, замѣчателенъ также, какъ свидѣтель» л-во распространивша-
гося въ то время интереса къ литературамъ классической древаостц.

Стихотворенія Уайэпа и Серрэя не печатались до смерти короля
Генриха ѴШ, но были извѣстны любителямъ поэзія по многочислен-
нымъ спискамъ. Только въ 1567 году Ричардъ Тоттлъ издалъ эти
стихотворенія, вмѣстѣ съ произведеніями другихъ, менѣе замѣчатель-
ныхъ поэтовъ, подъ общимъ заглавіемъ: «ТэіеГв МізсеЧапу» *). Этотъ
сборникъ, въ которомъ помѣщено де трехсотъ стихотвореній, имѣлъ
огромный успѣхъ и въ продолженіе тридцати лѣтъ выдержалъ восемь
изданій. Въ царствованіе Елизаветы вообще была мода на подобныя
собранія мелкихъ, преимущественно эротическихъ, стихотвореній, съ
болѣе или менѣе изысканными заглавіями, напрямѣрт: «Рай лѣжяыхі-
ѵартинъ», «Изящная галлерея любовныхъ изобрѣтеній», «Горсть пріят
пыхъ наслажденій», «Гнѣздо Феникса», «Англійскій Геликонъ» ит. п.

ПИ. Оче^сь н»р;» «іглПкй деиы /» трт ІПшпр.

а) Древнѣйшій періодъ англійской драмы.

Ггаввѣйшіл пособія:

Соіііег, НіЫогу оГ ЕпдІйЬ Опипаііс Роеігу к іЬе ише оГ Зііакзреагг.

Еоиііоа. 1831 г. 8 ѵоі. (Второе зданіе, янаѵтеишо дополненное,
«коио зъ 1879 г.).

ѴГагі, ЕпдІі&Ъ 1)гашяііс Еііегаіиге іо іЬе йеаіЬ оГ фиееп Апое. Ьошкш.
1875. 2 тоі.

ЕЬеіі, Ріс ЕпзІізсЪеп Мувіегіег. ьъ ДаЪтопсЬ Гйг Яошапізсае шмі
Еп^ІівсЬе Ѵ.іегеіиг 1 Вайѣ Вегііл. 1859 г.

НоѵепЬавеп, А)Іег{;1йсЬе Шалэвп. ОеівіІісЬе ЗсЬаизріеіе. Ааскео 1879.

Диззегакі, ѣе іЬёаіге ен Ап^іеіегге <іершз 1е Сопдиёіе іиаци’аіи
ргёХбссеззеагв ішпё<ііаи Ів ЁЬакареаге. Рагія 1879.

Стороженко. Предіііествеянчяі Шекссяра. Спб. 1872г.

Драмлтгг.йскія предстзвлеіі'я были заиасеиы въ Акгіію изъ со-
сѣдней Франціи въ эпоху норманскаго завоеванія. Въ то время уже

•) Зопдез аой Йопдеіев, атіИеи Ъу іЬе ВэпогаЫе Ьог<1е Непгу Еотагй,
1»іа Еаг! сГ Зиггеу, апд оіЬегз.
въ самой Франціи приходилъ къ концу литургическій періодъ драмы
и мистеріи, тѣсно связанныя съ церковной службой и заимствовавшія
свои сюжеты изъ Евангельской исторіи (см. о нихъ т. П стр. 875 и
слѣд.) начинали уступатьймѣсто такъ-называемымъ мираклямъ. Къ
этому роду драматическихъ представленій должна быть причислена
пьеса ивъ жизни Св. Екатерины (Г.піне 4е Запей Каіегіэа), которая
по свидѣтельству Матвѣя Парижскаго была написана въ началѣ
XII в. ученымъ норманномъ Жофруа и представлена въ Донстэтпѣ,
маленькомъ городкѣ Бэдфордшира, причемъ необходимые для представ-
ленія костюмы были взяты изъ сосѣдняго С. Албанскаго монастыря.
Занесенные ивъ Фракціи миракли такъ привились въ Англіи, что
ііъ лопдѣ ХП з. они состяяіяли отігу изъ досто.ірихѣч&толъя остей
Лондона. Біографъ и современникъ Ѳомы Бекета, Фзц-Стефанъ,
сравнивая Лондонъ съ Римомъ, говоритъ, что въ Лондонѣ вмѣсто
театральныхъ зрѣлищъ существуютъ представленія религіознаго
характера, въ которыхъ изображаются чудеса, совершенныя св.
исповѣдниками христіанства и твердость ихъ въ мученіяхъ. Свидѣ-
тельство Фиц-Стефыга важно не только въ томъ отношеніи, что
здѣсь точно обозначенъ родъ духовной драмы, бывшій популярнымъ
въ его время, но также потому, что въ немъ охарактеризованы
два вида этого рода — миракли въ собственномъ смыслѣ этого слова,
въ которыхъ драматизировались чудеса, совершенныя святыми,
и пьесы, сюжетомъ которыхъ было мученичество (развіо) святаго
за вѣру. Раннимъ преобладаніемъ представленій изъ жизни свя-
тыхъ объясняется тотъ фактъ, что мистеріи въ Англіи, обыкновенно
называемыя Представленіями чудесъ (Мігасіе-Ріаув), почти не
носятъ на себѣ литургическаго отпечатка *) и весьма рано освобож-
даются отъ опеки духовенства. Даже впослѣдствіи, когда Англія но-
знаксмилась и съ другими, болѣе древними, видами мистерій, это
обстоятельство не помѣшало англійской мистеріи разорвать связь съ
церковью и сдѣлаться чисто-народнымъ представленіемъ. Уже въ
древнѣйшей изъ дошедшихъ до насъ мистерій Наггемгіп§ оГ Неіі
(Разграбленіе Ада), относящейся къ ХПІ в. и основанной на легендѣ
о сошествіи I. Христа въ адъ, замѣтно сильное присутствіе народнэ-
бнтоваго элемента. Тутъ, между прочимъ, выведена одна весьма ти-
пичная старуха, которая была въ земной жизни трчктирщипай. Особа

*) Единственными образцамн анмійсдкхъ мистерій іптургкчесхаго тпііи сл-жап
двѣ небо.ішія пьесы Плачъ трехъ Марій (ТѣеЧѴееріпвеГіЬгеоМагіез) и Воскре-
сенье (ТЬе Везигтесііоп), иьдавннл Голлиуэлеігь г Райтемъ во порокъ тонѣ ВеВссіас
Аьіідиае. Ъоікіэп 1841—1843 г. Онѣ сохраннлнсь въ рукописи XV в. и были по ксй
вѣроятности за-іоздалой и безплодной попыткой возвратить средневѣковую гѵстерію къ
старому н пережитому ею на континентѣ періоду.
эта подробно распространяется о своихъ плутняхъ и предостерегаетъ
другихъ'лицъ тсй же профессіи отъ искушенія обманывать публику,
подмѣшивать воду въ сизо и т. п. *). Было еще одно условіе, кото-
рое, по мнѣнію Эберта, много способствовало освобожденію религіозной
драмы въ Англіи отъ опеки духовенства и проникновенію ее народ-
ными началами— это раннее развитіе корпораціонной жизни торговыхъ
и ремесленныхъ цеховъ Каждый игъ городскихъ цеховъ имѣлъ сво-
его спеціальнаго покровителя въ лицѣ какого-нибудь святаго и праздно-
валъ день, посвященный церковью его памяти, съ особой торжествен-
ностью. Важнѣйшую часть праздника составляло богослуженіе или
молебствіе въ честь святого, во время котораго сначала прочитыва-
лось, а впослѣдствіи и разыгрывалось житіе святого, его подвиги,
чудеса и страданія. Въ этомъ представленіи, которое непремѣнно
должно было играться на народномъ языкѣ, кромѣ духовенства, при-
вимали участіе и члены той или другой корпораціи, на которыхъ,
главнымъ образомъ, и ложились издержки представленія. Важное
вліяніе на развитіе религіозной драмы въ Англіи имѣло кромѣ того
учрежденіе въ концѣ XIII в. праздника Тѣла Господня (Согрив
СЬгігіі). Въ день этого праздника въ города сходились массы окрест-
наго сельскаго люда. Для назиданія собравшагося народа духовенство
устроивалб великолѣпную костюмированную процессію, за котсрой
слѣдовало представленіе мистеріи. Само собою разумѣется, что пдеѣ
такого обще-христіанскаго праздника, имѣвшаго цѣлью напомнить
вѣрующимъ великій моментъ искупленія человѣческаго рода, не со-
отвѣтствовали миракли изъ жизни святыхъ, имѣвшіе, до нѣкоторой
степени, спеціальный характеръ. И вотъ для удовлетворенія этой,
вызываемый самой юизнью. погребши ти создается въ XIV в. въ
Англіи особый родъ религіозно-драматическихъ представленій, не-
извѣстный на континентѣ — это такь-казываемыя циклическія или
сводныя мистеріи, колоссальныя драматическія представленія, обни-
мающія собой всю религіозную исторію человѣчества отъ Адама до
Воскресенія Христа и отъ Воскресенія до Страшнаго Суда. Пред-
ставленія эти продолжались по нѣсколько дней и отличались замѣча-
тельно роскошной постановкой, въ которой цехи соперничали другъ,
съ другомъ.

Англійская литература обладаетъ тремя большими сборниками
сводныхъ мистерій. Древнѣйшія ко языку и чертамъ быта суть ми-
стеріи, разыгрывавшіяся въ окрестностяхъ Вэкфильда **). Ихъ всѣхъ

*) Кржтвческое кадаиіе Н&ггоИ'ея оГ НеІІ сдѣлано нѣнецжикъ ученымъ Мадленъ
(Втеііаи 1871), хоторый, вэпревЕ мнѣнію англійскихъ ученыхъ, считающихъ ее драма-
тической до?ной, садовенъ думать, чго она игралась на сценѣ.

**) ТЬе 'Гочгаеіеу Мувіепеа ед. Ьу Ньіпе, Ыензавііе, 1836. Онѣ названы такъ но-
32 и но языку онѣ должны быть отнесены къ половинѣ XIV сто-
лѣтія. Второе собраніе состоитъ изъ 42 пьесъ, игранныхъ въ праздникъ
Тѣла Господня въ Ковэнтри *). Изъ сценическихъ указаній видно,
что представленіе этикъ мистерій начиналось въ воскресенье въ шесть
часовъ утра и открывалось прологомъ, который произносилъ обыкно-
венно человѣкъ, носившій хоругвь. Сочинители ихъ были, по всей
вѣроятности, лица духовнаго сана, потому что въ нихъ замѣчается
короткое знакомство съ св. писаніемъ и духовной литературой;
виѳлеемскіе пастухи вступаютъ между собой зъ религіозную ксптро-
версу; нерѣдко встрѣчаются въ нихъ цитаты изъ Вульгаты и като-
лической мессы. Въ обработкѣ сюжета меньше простоты и оригиналь-
ности, дотя нѣтъ недостатка въ народно-бытовомъ элементѣ и бой-
кихъ комическихъ сценахъ. Ковэятрійскія мистеріи пользовались та-
кой извѣстностью въ Англіи, что Генрихъ ѴП нарочно ѣздилъ въ Ко-
в&нтри, чтобы присутствовать при ихъ представленіи. Наконецъ, третье
собраніе сводныхъ мистерій состоитъ изъ 24 пьесъ, игранныхъ ре-
месленными корпораціями въ Честерѣ, преимущественно въ Троицынъ
деяь **). Хотя сочинители ихъ пользовались французскими мистеріями,
по по духу онѣ вполнѣ народны и въ культурномъ отношеніи весьма
интересны.

Расходныя книги города Ковентри, которыми поль&озался Шарпъ
въ своемъ любопытномъ сочиненіи о ковеатрійскихъ мистеріяхъ***),
даютъ намъ возможность составить себѣ довольное ясное понятіе о
сценической постановкѣ сводныхъ мистерій въ XV в., когда театраль-
ная дирекція окончательно перешла изъ рукъ духовенства въ руки
свѣтскихъ любителей драматическаго искусства, избранныхъ изъ среды
городскихъ обществъ и корпорацій. Сценой дѣйствія въ ту эпоху слу-
жилъ поставленный на колеса балаганъ **♦*), состоявшій изъ двухъ
отдѣленій или этажей: нижнее замѣняло уборную для актеровъ; верх-
нее же составляло сцеау. Когда же по условіямъ пьесы нужно было
перенести мѣсто дѣйствія изъ одной страны въ другую, то къ пер-

тому, что рупонизь, въ кстороС онѣ сохранились, принадлежала богатой фамиліи То*-
пеіеу въ Ланкаширѣ. Прекращая характеристика этого цикла мистерій сдѣлана Эбертомъ.

*) Ьигіив Совѵепігіае, ед. оу Л, О, Паіііиеіі. Ьоадоо, 1841 (ЙЬаІсвреьге Ьос;«у)
♦♦) ГЬе Скевіег Ріауе, ей. Ъу ТЬ. ’ѵѴгівЬі. 2 ѵоі. Ьопйоп, 1843 (ЗЬьквреаге 8с-
‘ сіеіу). Начало честерскихъ мистерій относится то преданію ко морей половинѣ ХШ а
когда лордонъ-мвромъ ьь Честерѣ былъ ЛоЬд Агпеиау (1268—12’6); окѣ продолжали
свое существованіе до донца ХѴІ и. Къ воиеноваавшгь тремъ цикламъ нужно прк-
сосдвеить небольшой сборникъ кистерій (всего четыре), издавный Фарниваленъ подъ
заглавіемъ ТЬе Оі^Ьу Мувіегіев. Ьопіон 1882 (Ыеи ЗЬакереаге Босіеіу).

*♦•) А діввегиьюп оп ІЬе Равезпіз ог бгатаііс Муаіепев апсіепііу регГоппед аі
Ссѵепігу Ьу ІЬе ігадіпк сотраиіев оГ Іііві Сііу- Соѵепігу 1825 г.

*”*) Снъ наг нзалсл по-латыни ра^іоа; отсюда произошо англійское слово рв-
цеапц которымъ сгада вазыкагься н самая пьеса.
иску балагану подлатывали второй и въ пего переходили аіатеры.
Крокѣ того, между балаганомъ и зрителями находилось небольшое
огороженное пространство, замѣнявшее площадь или улицу. Сюда,
наар., выѣзжали верхами цари, прибывшіе поклониться младенцу
Іисусу; сюда выбѣгалъ бушевать въ припадкѣ ярости Иродъ и т. д.
Архидіаконъ Рсджерсъ, присутствовавшій при представленіи мистерій
въ Честерѣ въ 1694 г., разсказываетъ, что двадцать четыре пьесы,
составлявшія честерскій циклъ мистерій, были распредѣлены между
такимъ же количествомъ торговыхъ и ремесленныхъ цеховъ. Пред-
ставленіе началось вь понедѣльникъ послѣ Троицына дня и окончи-
лось въ среду. Первая мистерія (Низверженіе Люцифера) была сна-
чала представлена передъ вратами аббатства, потомъ передъ домомъ
лордв-мвра; отсюда балаганъ съ актерами покатился къ другимъ за-
ранѣе назначеннымъ пунктамъ города. Вслѣдъ за первымъ балага-
номъ подъѣзжалъ другой съ слѣдующей мистеріей (Сотвореніе міра)
и т. д., такъ что представленія происходили одновременно въ различ-
іяхъ мѣстахъ города и оканчивались тогда, когда каждая изъ по-
движныхъ сценъ объѣхала псѣ назначенные ей пункты. Любопытно,
что каждый цехъ исполнялъ мистерію, сюжетъ которой находился въ
нѣкоторой связи съ его спеціальностью. Такъ, напр., мистерія о Все
юрномъ потопѣ исполнялась плотниками и лодочниками, которые на
глазахъ зрителей сооружали Ноевъ ковчегъ, пьеса, имѣвшая своимъ
сюжетомъ Бракъ въ Каьѣ Галилейской, разыгрывалась корпораціей
виноторговцевъ и т. д. Костюмы актеровъ составляли предметъ осо-
бой заботливости каждаго цеха. По мнѣнію Эберта,, костюмъ нѣкото-
рыхъ лицъ былъ традиціонный; онъ разъ навсегда былъ усвоеаъ тей
или другой роли и никогда не мѣнялся. Одежда I. Христа постоянно
состояла изъ бѣлаго камзола ивъ овечьей кожи, покрытаго разнаго
рода символическими изображеніями; голова его въ парикѣ золотистаго
цвѣта напоминала золоченныя' скульптурныя изображенія Спасителя
въ средневѣковыхъ храмахъ; Иродъ былъ въ костюмѣ сарацинскаго
царя; Анна и Каіафа въ епископскихъ облаченіяхъ и т. д. Въ ко-
стюмѣ дьявола замѣтно меньше традиціи: иногда эго наряжали въ
полотняный камзолъ, покрытый волосами и перьями; иногда въ ко-
жаную разрисованную куртку. Впрочемъ, въ обоихъ случаяхъ онъ
былъ съ рогами, хвостомъ и раздвоенными копытами, и нерѣдко
цехи нанимали особаго артиста, чтобъ гримировать его пострашнѣе.-

Изучая внутренній характеръ и драматическую технику англій-
скихъ мистерій, мы замѣчаемъ въ нихъ черты, съ которыми встрѣ-
тимся позднѣе въ драмѣ эпохи Елисаветы* употребленіе пролога, жи-
вость и бойкость діалога при эпической растянутости дѣйствія, спо-
собность создавать жилыя .типа и мнео подмѣчать пхъ душевныя
движенія, смѣсь комическаго сь трагическимъ и, наконецъ, самостоятель-
ное развитіе эпизодовъ, доходящее до того, что нерѣдко на сценѣ идутъ
два параллельныя дѣйствія, связанныя между собой чисто внѣшнимъ
образомъ. Едьа-ли не самой характеристической чертой англійскихъ
мистерій является ихъ глубокая связь съ жизнью народа. Не забо-
тясь о соблюденіи историческаго колорита и, напротивъ того, поставивъ
сисей цѣлью заинтересовать свою народную аудиторію, составитель
одной честерской мистеріи заставляетъ виѳлеемскихъ пастуховъ на-
ивно сознаться публикѣ, что они родомъ изъ Ланкашира, а Ирода
называетъ королемъ Шотландскимъ. Въ одной вэкфильдской мистеріи
передъ нами является Каикъ, нисколько не похожій на библейское
олицетвореніе зависти и злобы, а воплотившійся вь скареднаго и
бранчиваго іоркширскаго поселянина, раздосадованнаго неурожаемъ,
скотскими падежами и другими хозяйственными невзгодами. Въ од-
ной честерской мистеріи Іосифъ изображенъ въ видѣ англійскаго
плотника, бѣдняка, живущаго трудами рукъ своихъ, и страшно тру-
сящаго сборщика податей. Услышавъ, что по случаю народной пере-
писи, Августъ придумалъ новый налогъ, онъ восклицаетъ съ непод-
дѣльнымъ отчаяніемъ;

„Ахъ, Боже мой! Что пужіо здѣсь этому человѣку? Имущество бѣдняка вѣчно
подвергается опасностямъ. Изъ воззванія этого крикуна я заключаю, что мнѣ
нужно уплатить новый налогъ, и вотъ ужъ семь лѣтъ, какъ я вслѣдствіе старости
п слабости силъ ничего не могу заработать. А теперь пришелъ королевскій чи-
новникъ, чтобъ взять у меня послѣднее. Сѣкирой, буравомъ п полотомъ я добы-
ваю свой хлѣбъ; у меня никогда не было ни з&мка, съ бакшами, ьи дема, к все
что у меня есть, я добывать съ помощью моихъ плотничьихъ инструментовъ. А
теперь неизвѣстно зачѣмъ я долженъ отдать всъ мок сбереженія королю!*

Въ особенности сильно выступаетъ народно-бытовой элементъ въ
мистеріи о Виѳлеемскихъ пастухахъ, которая во всѣхъ трехъ сборни-
кахъ представляетъ собою живо снятую еъ натуры картину сельскаго
быта въ Англіи въ ту отдаленную эпоху, когда еще былъ силокъ
антагонизма между саксонскимъ населеніемъ и завоевавшими его нор-
манскими пыцарями, Во всѣхъ трехъ мистеріяхъ мы слышимъ жа-
лобы на притѣсненія знатныхъ и непосильные налоги. Видно, что
всѣ онѣ писаны лицами, хорошо гнавшими народную жизнь и горячо
принимавшими къ сердцу интересы простого народа. Откуда быда
знать с'кч&ьителямъ мистерій, каковъ быль характеръ ист*ричбг.каіѵ
Ирода и каковы вообще были іудейскіе царьки и военачальники? Изъ
восточныхъ деспотовъ они знали только одного Сарацинскаго султана
Марсиля, играющаго такую видную роль въ Пѣснѣ о Роландѣ, в
вотъ, вспоминая объ этомъ Мареллѣ, они изображаютъ Ирода злымъ
и хвастливымъ деспотомъ, который постоянно клянется Магометомъ
и хвастается, .что однажды, чтобы разсѣять себя, онъ велѣлъ изру-
бить тысячу христіанъ *). Похвачьбы Ирода по временамъ изложены
не лишеннымъ величія языкомъ, и пе производятъ комическаго впеча-
тлѣнія: «Выше всѣхъ земныхъ царей я поставленъ подъ кристаль-
нымъ сводомъ неба. Я царствую спокойно, недоступный несчастію.
Судьба явно благоволить ко мнѣ. Я Иродъ, всемогущій па полѣ битвы,
непобѣдимый для враговъ моихъ! > Норманскіе короли и бароны, даже
и знавшіе по-англійски, любили примѣшивать къ своей рѣчи фран-
цузскія слова; вслѣдствіе этого Иродъ, Августъ и Пилатъ въ честер-
скихъ мистеріяхъ нерѣдко говорятъ какимъ-то смѣшаннымъ и даже
по временамъ не совсѣмъ понятнымъ, языкомъ. Проникнутые націо-
нальнымъ чувствомъ, авторы честерскихъ мистерій пе безъ нѣкото-
раго ехидства заставляетъ играть ролъ палачей при Иродѣ знаме-
нитыхъ героевъ рыцарскихъ романовъ Ланселота и Гримбс. Сначала
они, повидимому, колеблются принять на себя такое яерыцарское
дѣло, какъ избіеніе невинныхъ младенцевъ, но стоитъ Ироду хоро-
шенько прикрикнуть на нихь, какъ спи тотчасъ же сдаются. До-
'ліеегные рыцари эти не уступятъ самому Ироду въ хвастовствѣ, и
начавъ похвальбу съ каждой минутой увеличиваютъ, какъ Шекспиров-
скій Фальстафъ, количество убитыхъ ими враговъ. «Я однажды
убилъ—фальстафируетъ одинъ изъ нихъ—десять тысячъ хорошо воо-
руженныхъ рыцарей. Пикто изъ нихъ не избѣгнулъ острія меча
моего. Да, тогда я убилъ болѣе ста тысячъ рыцарей; ни на морѣ, ни
па сушѣ никто не могъ противостоять мпѣі. Второй отличительной
чертой англійскихъ мистерій является грубый натурализмъ изобра-
женій: Адамъ и Ева обыкновенно выходили на сцену совершенно
голыми, истязаніе мучениковъ со всѣми ихъ возмущающими душу
подробностями, происходило всегда на глазахъ у зрителей и т. п.
Если мы вспомнимъ, что мистеріи игрались еще во времена Шек-
спира, то для насъ не должны казаться странными такіе ужасныя
сцены, какъ напр. сцена въ Престововой драмѣ Камбизъ (около
1560 г.), когда по приказанію Камбиза еъ одного изъ его приближенныхъ,
Сизамна, съ живаго сдираютъ кожу и обиваютъ этой кожей стулъ,
яа которомъ долженъ сѣсть его отецъ; или сцена въ королѣ Лпрѣ,
когда у стараго Глостера вырываютъ глаза и топчутъ ихъ ногами.
Замѣчательно, что на-ряду съ возмущающими душу сценами въ
англійскихъ мистеріяхъ нерѣдко встрѣчаются сцены, поражающія
читателя своимъ трогательнымъ, глубоко-человѣческимъ паѳосомъ. Та-
кова, напримѣръ, сцена жертвоприношенія Исаака въ одной изъ че-
стерскихъ мистерій.

♦) Н&іиіцевніЕл бравадъ: г врнииъаг дмкцгя Ирода топали зъ г.осломіцу. Гамлетъ,
ріагомрввья съ актерами (Аггъ Ш, сцена 2) предостерегаетъ ихъ отъ оодрахаиіа
'ому артисту, которвй хотѣлъ ігеревродстт-озагь самого Ирода (оаі-)іегоіі Пего<1).

ВСЕОБЩАЯ исторія литературы—т. іи.	31
Исаакъ. Отець, скажи мнѣ, зачѣмъ, когда мы шли сюда, ты обнажіш, свой
мечъ? Мнѣ это показатось очень страннымъ.

Авраамъ. Исаакъ, дитя кое, умоляю тебя, замолчи! Своими вопросами ты
разрываешь мое сердце.

Исаакъ. Отецъ, прошу тебя ве скрывай отъ мена ничего. Скажи, на что
гы намекаешь?

Авраамъ. Ахъ, Исаакъ, Исаакъ! Я долженъ тебя убитъ.

Исаакъ. Увы, отецъ! Такъ ты затѣмъ привелъ мскя на этотъ холмъ? Итожа
свой мечъ въ ножны, и если ты слагаешь менм виновнымъ предъ тобой, то на-
кажи розгой. Вѣдь я еще ребенокъ.

Авраамъ. О, милое детя мое! Я глубоко скорбію, что долженъ арпЧиннть
тсбѣ зло, но мой долгъ исполнить повелѣніе Бота. Онъ кротокъ и милосердъ во
всѣхъ дѣлахъ своихъ.

Исаакъ. О, если бы матушка была здѣсь! Она бы на колѣняхъ умсляля
тебя пощадить, если это возможно, мою жизнь. Но есл і Богу угодно, чтобъ ты
мекя принесъ Ему въ жертву, то исполни волю Божію, но ничего не говоря объ
этомъ матери.

Авраамъ. Я ломаю руки отъ горя. Я знаю, какимъ ужаснымъ я покажусь
твоей матеря. О, Исаакъ, благословенное дктя! Я схожу съ ума изъ-за тебя--
такъ мнѣ тяжело пролить твою кровь.

Исаакъ (преклсияя колѣни передо Авраамомъ). Отецъ, такъ какъ волю Бо-
жію исполнить необходимо, то исполни ее съ легкимъ сердцемъ о забудь объ
этомъ. Я преклоняю предъ тобой колѣни и прошу твоего благословенія. А потомъ,
отецъ, я умоляю тебя завязать мнѣ глаза, чтобъ я не видѣлъ твоего остраго меча
и удара, который ты нанесешь мнѣ; иначе я могу задрожать.

Шатаясь отъ скорби, съ глазами полными слезъ, Авраамъ ис
полняетъ желаніе сына и завязываетъ ему глаза.

Исаакъ. Ну, теперь отецъ, лсклокись хорошенько отъ меня коимъ мень-
шимъ братьямъ, и попроси мнѣ у матери благословенія: я никогда больше ве
приду подъ ея крылышко. А у тебя, батюшка, прешу прощенія, если я вь чстгь-
нпбудь провинился передъ гобою.

Авраамъ цѣлуетъ и благословляетъ сына. Исаакъ съ завязанными
глазами становится на колѣни, и въ то время какъ Авраамъ зано-
сить мечъ надъ головой сына, является ангелъ удерживаетъ его
руку, и указываетъ ему на овцу, завязшую въ кустарникѣ. Трудно
изобразить съ большимъ драматизмомъ душевныя муки отца и тро-
гательную наивность и покорность сына, у котораго естественная при-
вязанность къ жизни замолкаетъ передъ требованіемъ религіознаго
долга, такъ всемогущаго у евреевъ. Очевидно, библейская натура
отца цѣликомъ перешла зъ сына. Приведенная сцена показываетъ,
насколько способность подмѣчать душевныя движенія и создавать
патетическія положенія была искони сродна генію англійскаго народа.
Въ вэкфильдской мистеріи сцена между отцомъ и сыномъ гораздо
короче, но едва-ли еще ве болѣе драматична. Въ особенности мастер-
ски изображена борьба, происходящая въ душѣ Авраама, который для
приданія себѣ необходимой суровости тщетно старается припомнить
какую-нибудь несимпатичную чорту изъ прошлаго своего сына. <Я
ничего такъ бы не желалъ,—восклицаетъ онъ въ отчаяніи—чтобы при*
помнить, хоти бы одинъ случай, когда Исаакъ былъ непочтителенъ
ко мнѣ. Тогда мнѣ все-таки было бы немдоі-о легче. Но, увы! При
всемъ моемъ желаніи я не могу припомнить за нимъ ни одной вины!»

Имѣя своей цѣлью не только поучать и растрогать, но и по-
забавить зрителей, авторы мистерій нерѣдко позволяли себѣ встав-
лять въ рамки священнаго сюжета комическіе характеры и положе-
нія и даже цѣлыя комическія сцены. 1'даннымъ носителемъ комиче-
скаго элемента въ англійскихъ, какъ и въ континентальныхъ мисте-
ріяхъ, являлся дьяволъ и его спутники. Противорѣчіе между страшной
наружностью и кажущимся могуществомъ дьявола и его дѣйстви-
тельной слабостью и трусостью при зидѣ крестнаго знаменія издавна
возбуждало чувство комическаго, и уже въ житіяхъ св. дьяволъ не-
рѣдко играетъ смѣшную и жалкую роль, и святые потѣшаются надъ
нимъ, берутъ его клещами за носъ и т. п. Подъ вліяніемъ житій
дьяволъ является комическимъ лицомъ и въ мистеріяхъ; и здѣсь его
видъ, ужимки, и дикіе крики возбуждаютъ дружный смѣхъ въ зри-
теляхъ; и здѣсь надъ нимъ совершаются во славу Божію самыя
непригожія шутки. Кромѣ дьявола, носителями комическаго элемента
въ англійскихъ мистеріяхъ являются нѣкоторыя лица, напримѣръ,
жена Поя, бой-баба и большая охотница посплетничать, которая только
въ такомъ случаѣ соглашается перейти въ ковчегъ, если Ной возьметъ
туда и всѣхъ ея кумушекъ; неистовствующій Иродъ, когда онъ
узнаетъ о рожденіи Спасителя, отчасти простодушный Іосифъ, недоумѣ-
вающій, каинмъ образомъ у него, старика, могъ родиться сынъ и
т. д. Что до комическихъ эпизодовъ народно-бытоваго характера,
то нигдѣ онѣ не достигаютъ такой самостоятельности какъ въ
Англіи. Авторы сводныхъ мистерій неоднократно вставляютъ въ свои
пьесы цѣлые фарсы, стоящіе въ весьма отдаленной связи съ глав-
нымъ дѣйствіемъ. Въ числѣ вэкфильдскихъ мистерій есть пьеса
Виѳлеемскіе Пастухи (Ра<іпа Разіогшп); заглавіе пьесы показы-
ваетъ, чтс поклоненіе пастуховъ новорожденному Христу должно быть
центральнымъ пунктомъ дѣйствія, а на самомъ дѣлѣ это поклоненіе
не болѣе, какъ рамка, въ которую вставленъ чисто бытовой фарсъ
съ самостоятельнымъ правильно развивающимся дѣйствіемъ, мотиви-
руемымъ характерами дѣйствующихъ лицъ, носящихъ на себѣ печать
рѣзко очерченной индивидуальности. Пьеса открывается разговоромъ
трехъ пастуховъ, не библейскихъ, но настоящихъ дортумбэрлэндсклхъ
пастуховъ, бойкихъ па языкъ, природныхъ юмористовъ, которые,
сидя за скуднымъ ужиномъ, жалуются на свою горькую участь, на
бѣдность, на притѣсненія знатныхъ (депНсгу піеп) «Сторожить день
и ночь стада, глодать корку сухаго хлѣба, мокнуть иногда по цѣлымъ
31*
днямъ подъ дождемъ — куда какъ весело! Придешь домой и вмѣсто
того, чтобы отдохнуть, приходится выдерживать свалку съ мегерой-
женой, а извѣстно, чтс злая жена цѣпка какъ репейникъ и колется
какъ терновый кустъ». Нажаловавшись на свою судьбу вдоволь и,
утѣшая себя тѣмъ, что всѣ люди дома терпятъ такую же вытку,
пастухи принимаются пѣть, чтобы въ пѣсняхъ скоротать долгую
зимнюю ночь. Въ это время къ ним ь подходитъ нѣкто Макъ, личность
довольно подозрительнаго свойства, слывущая въ околодкѣ овдекрадомъ.
Заку теплый въ плащъ, съ маской на липѣ и измѣнивъ, насколько
возможно, голосъ, онъ выдаетъ себя за одного изъ тѣлохранителей
короля и требуетъ уваженія къ своему сану. Но пастухи узнали его
по голосу и сорвали съ него каску. Видя, чтс его узнали, Макъ
быстро мѣняли гонъ и начинаеп жал ншься па плохія ебстзятель-
етва, на тс, что жена ежегодно даритъ 'ему по одному, а иногда по
двое ребятъ. Сжалившись надъ бѣднягой, пастухи приглашаютъ его
отужинать и отдохнуть съ ними, но зная воровскую натуру гостя,
двое изъ нихъ ложатся по обѣимъ сторонамъ сго. Лишь -только пастухи
успѣли захрапѣть, какъ Макъ встаетъ, выбираетъ изъ стада самого
жирнаго ягнеака и преспокойно гонитъ егс къ себѣ домой, а самъ
возвращается па прежнее мѣсто я засыпаетъ такъ крѣпко, что его
едва могли растолкать. Проснувшійся Макъ разсказываетъ, будто ему
приснился дурной сонъ, что жена снова подарила его сыномъ. Подъ
вліяніемъ этого предчувствія, онъ быстро удаляется домой. Предвидя
обыскъ, Макъ съ женой придумываютъ слѣдующую штуку: кладутъ
ягнеікя въ колыбель и эквергываютъ его въ нѣсколько лдѣякъ; жгна
ложится въ постель и начинаетъ стонать, а Макъ раскачиваетъ
колыбель и поетъ колыбельную пѣсню. Между тѣмъ пастухи замѣтили
пропажу и, догадываясь, кто виновникъ ея, направились цѣлой гурь-
бой къ жилищу Мака. Подходя къ хижинѣ, они слышатъ странныя
звуки: стоны жены сливаются съ блѣяніемъ ягненка съ колыбельной
пѣсней Мака. Нѣсколько времени они стоятъ въ недоумѣніи; наконецъ
рѣшаются постучаться. Макъ встрѣчаетъ ихъ на порогѣ извѣстіемъ,
что сонъ его сбылся, что жена его родила и теперь очень плоха.
Впрочемъ, онъ встрѣчаст’ь вошедшихъ очень радушно, выспрашиваетъ,
гдѣ они были, предлагаетъ развести огонь, чтобъ они могли отогрѣться
и обсушить мокрое платье и просить закусить чѣмъ Богъ послалъ.
Но пастухи принимаютъ всѣ эти любезности съ мрачнымъ видомъ.

Второ* иастухъ. Ѣда и питье не могутъ измѣнить расположеніе нашего
духа.

Макъ. Ие случилось-ли съ вами, господа, какого-нибудь несчастій?

Третій иастухъ. Да, у насъ украдено нѣсколько барановъ, пасшихся ва
лугу. Для насъ эта пропажа очень зваьительна.
Макъ. Пейте, госгода. Если бы я былъ тамъ, нѣкоторымъ людямъ досталось
бы порядочно за эго воровство.

Первый пастухъ. Нѣкоторые люди увѣряютъ, что эта пропажа ваше дѣло,
и мы иль вѣримъ.

Второй пастухъ. Да,есть люди, которые говорятъ, что этого, кромѣ вась,
сдѣлать некому

Третій пастухъ. Да, либо вы, либо ваша жена, и мы утверждаемъ тоже*

Макъ. Если вы точно подозрѣваете мевя или мою жену, тообигарьте вашъ
домъ, к вы удостовѣритесь въ своей ошибкѣ

Пастухи принимаютъя шарить по комнатѣ, но лишь только они
ютятъ подойти къ люлькѣ, какъ жена Мака кричитъ благимъ ма-
томъ: «Прочь отсюда, злодѣи, не смѣйте приближаться къ моему
ребенку!» Макъ съ своей стороны просить пастуховъ не раздражать
и не тревожить женщину, которая такъ страдала и страдаетъ до
сихъ поръ. Смущенные пастухи, замѣтивъ свою ошибку, хотѣли уже
уйти изъ хижины, но имъ припгло въ голову взглянуть на новорожден-
наго и подарить ему по обычаю серебряную монету. Не смотря на
сильные протесты со стороны Мака, одинъ изъ нихъ подходитъ къ
колыбели, приподнимаетъ одѣяло — и видитъ голову своего ягненка.
Тутъ уже никакіе отговорки не помогли Маку. Онъ былъ жестоко
избитъ озлобленными его коварствомъ пастухами, которые, уставъ
отъ экзекуціи, прилегли отдохнуть. Вь это время раздается ангельская
пѣснь Слава въ Вышнихъ Богу, пастухи просыпаются, идутъ въ
Виѳлеемъ, поютъ славу Христу, дарятъ ему разныя игрушки и
возвращаются домой.

Мистерія, содержаніе которой только что разсказано, представ-
ляетъ собою рѣдкое и любопытное явленіе въ области средневѣковой
религіозной драмы: въ пей народно-бытовой элементъ совершенно
заслоняетъ собою элементъ религіозно-назидательный. Священный
сюжетъ является не болѣе какъ рамкой для мастерски нарисованной
бытовой картины. Разрушая такъ безжалостно единство дѣйствія,
наивные авторы мистерій и пе воображали, что они совершаютъ
преступленіе противъ законовъ драматическаго творчества. Сохранится-
ли единство пьесы и цѣльность драматическаго впечатлѣнія — ебъ
этомъ они мало заботились. Для нихъ было важно, удерживая рамку
мистерій, заинтересовать народную аудиторію вставленнымъ въ пьесу
мастерскимъ изображеніемъ современной народной жизни—и они безъ
сомнѣнія достигли своей цѣли. Эта самостоятельность эпизодовъ,
производившая нерѣдко чистый параллелизмъ дѣйствій, вмѣстѣ съ
другими оригинальными чертами мистерій (напр. смѣшеніемъ траги-
ческаго съ комическимъ) перешли и въ послѣдующую англійскую
драму. Драматурги эпохи Елисаветы, хотя и хорошо знакомые съ
законами драматическаго искусства, въ нѣкоторыхъ случаяхъ пред-
почитали слѣдовать традиціямъ старинныхъ мистерій; желая заинте-
ресовать зрителей, они нерѣдко вставляли въ свои произведенія
самостоятельные комическіе эпизоды, которые они, конечно, умѣли
гораздо искуснѣе связывать съ главнымъ дѣйствіемъ, чѣмъ ихъ
наивные предшественники.

Въ XV в., когда циклическія мистеріи достигаютъ своего высшаго
развитія и даются почти во всѣхъ главныхъ городахъ Англіи, начи-
наютъ входить въ меду драматическія представленія аллегорическаго
характера, извѣстныя подъ именемъ Мопалитб (Мэгаіііёз, МогаІ Ріауз),
гдѣ дѣйструютъ не люди, по отвлеченныя понятія, добродѣтели, по-
роки, олицетворенія возрастовъ, общественныхъ состояній и т. д.

Въ прежнее время думали (Колльеръ), что Моралите произошли
изъ мистерій, но сравнительное изученіе литературъ навело на вѣрную
мысль связать происхожденіе этого рода драматическихъ произведеній
съ распространеніемъ вкуса къ аллегорическому, который прогрессивно
возрастаетъ въ теченіе среднихъ вѣковъ, проникаетъ въ видѣ аллегори-
ческихъ фигуръ въ мистерію, выряжается въ цѣломъ рядѣ произве-
деній, извѣстныхъ въ піитикѣ французскихъ труверовъ подъ именемъ
БёЪаів и Бідриіоізопв, пока наконецъ но создаетъ Романъ Розы (см.
о немъ выше томъ П, стр. 567 и слѣд.). одно изъ популярнѣйшихъ произ-
веденій среднихъ вѣковъ, которое, въ свою очередь, налагаетъ стою
печать на всю послѣдующую литературу. — Древнѣйшая аллегори-
ческая пьеса, возникшая на англійской почвѣ, относится къ XII в.
Она написана англо-нормандскимъ труверомъ Германомъ по заказу
кэнильворсткаго пріора на текстъ псалма Давидова Милость и
Истина срѣтостеся, Правда и Миръ облобызастеся. Въ
ней дѣйствуютъ четыре добродѣтели, олицетворенныя поэтомъ въ
образѣ четырехъ сестеръ. Послѣ грѣхопаденія Адама онѣ приходятъ
къ престолу Предвѣчнаго Судіи. Истина и Правосудіе говорятъ противъ
виновнаго, Милосердіе и Мпръ защищаютъ его и просятъ Бога объ
его помилованіи. Споръ ихъ разрѣшается обѣщаніемъ Бога послать
въ міръ Искупителя, который принесетъ себя въ жертву за грѣхи
людей и тѣмъ удовлетворитъ требованіямъ божественнаго правосудія.
Пьеса Германа, по формѣ и содержанію напоминающая французскіе
ПёЬаіз и Иідриіоівопз и къ тому же написанная па французскомъ
языкѣ, не могла послужить толчкомъ къ развитію англійскихъ моралитё.
которые возникаютъ не ранѣе XV в., но сказавшійся въ Еей вкусъ
къ аллегорическому проявилъ себя систематическимъ вторженіемъ алле-
горіи въ духовную драму. Вторженіе это шло такъ успѣшно, что изъ 42
ковэнтрійскихъ мистерій мы встрѣчаемъ въ 11 аллегорическія фигуры.

И такъ, но раньте XV в. на почвѣ все болѣе и болѣе распро-
страняющейся любви къ аллегорическому создается, несомнѣнно подъ
вліяніемъ французскимъ, особый самостоятельный родъ драматиче-
скихъ представленій, впрочемъ, нѣкоторыми сторонами примыкаю-
щихъ къ мистеріямъ. Къ началу столѣтія относится три моралитё,
считающіяся древнѣйшими: ТЬе Сазііе оі Регзеѵег&псе (Замокъ По-
стоянства) Міпсі, АѴіІІ апй Спіегзіапсііпц (Характеръ, Воля и Ра-
зумъ) и МаикіпЛ (Человѣческій Родъ). Авторы ихъ неизвѣстны и
самыя пьесы до ситъ поръ не издали. Сюжетъ первой изъ нихъ—
осада Человѣческаго Рода (Нишапнт (тепиз) и его семи спутниковъ,
Добродѣтелей, семью Смертными Грѣхами подъ предводительствомъ
Вселенной, Плоти и Дьявола *) Къ царствованію Генриха ѴП отно-
сится цѣлая группа аллегорическихъ пьесъ такого же назидательнаго
заправленія. Въ одной изъ нихъ. Вселенная и Дитя (ТЬе Ѵ7огМ аті
СЬіМ), человѣчество является поочередно ребенкомъ, юношей, зрѣлымъ
мужемъ и старцемъ. Къ тому же времени относятся Чародѣй (Міего-
шапзіг) Скельтона, гдѣ на-ряду съ аллегорическими фигурами дѣй-
ствуютъ два живыхъ лица, Вызыватель Духовъ и Нотаріусъ, и Гикъ
Скорнеръ неизвѣстнаго автора, гдѣ аллегорія служитъ только рам-
кой, въ которую вставлена непривлекательная картина дикой распу-
щенности нравовъ высшаго англійскаго общества въ первые годы
царствованія Генриха ѴПІ. Начавшаяся борьба между католицизмомъ
и протестантизмомъ нашла свое отраженіе во многихъ моралитё.
Представительницей католическихъ тенденцій является пьеса Еѵегу
Иап (Всякій человѣкъ), въ основѣ которой лежитъ восточная повѣсть
объ испытаніи друзей, обошедшая въ различныхъ пересказахъ всю
Европу и наконецъ принявшая религіозно-аллегорическую окраску
въ знаменитомъ средневѣковомъ романѣ Варлаамъ и Іосафатъ. Со-
держаніе ея состоитъ въ томъ, что Еѵегу Мав, представитель человѣче-
скаго рода, призванъ посредствомъ смерти къ суду Бога. Семья, Дружба,
Богатство, Красота сначала изъявляютъ готовность сопровождать его,
но узнавши, въ какое странствованіе онъ отправляется, начинаютъ
одинъ за другимъ отлынивать; только Добрыя Дѣла остаются ему вѣрны
и приводятъ его къ Исповѣди, которая налагаетъ на него покаяніе и обле-
каетъ въ хитонъ сердечнаго сокрушенія. По ходатайству Добрыхъ
Дѣлъ Еѵегу Мап очищается отъ своихъ согрѣшеній и душа его возносится
нанебс. Сцена появленія смерти исполнена истиннаго трагизма и показы-
ваетъ, что неизвѣстный авторъ не былъ лишенъ драматическаго ин-
стинкта.

Еѵегу Маи. О. смерть! Ты являешься, когда я наименѣе ожидалъ тебя! Бъ
гаоеЯ власти спасти меня! Если ты будешь сострадательна ко Мнѣ, я дамъ тебѣ
тысячу фунтовъ, только отложи свое появленіе до другаго времени

*) Содержаніе ТЬе Сааііе оГ Регчеѵегапсе «хожено подробно въ Предшествен-
ввсахъ Шекспира стр. 37—30 Французскій первообразъ ея изданъ Фурнье.
Смерть. Нѣтъ, это невозможно! Ни зоіото ни серебро, ия сокровища, ая
императоръ, ни сапа, никто не можетъ остановитъ мое появленіе. Еслибы я м-
хогіла имѣть богатства, то весь міръ принадлежалъ бы мнѣ. Но а не ігривккм.
отступать.

Еѵегу Мап. Увы! Неужели ты мпѣ не дашь отсрочки? О, смерть, дай май
хоть пѣсьоаьке лѣтъ, чтобы я могъ привести въ порядокъ счетную книгу моихъ
грѣховъ. Во имя Бога умоляю тебя, смерть, пощади меня пока я успѣю покаяться
и смѣло предстать на судъ.

Смерть. Не помогутъ тсбѣ ни плачь, ни слезы, ни стоны. Готовься немед-
ленно отправиться въ путь и испытай, есть-ли у тебя друзья и т. д

Католическая тенденція пьесы, помимо гиперболическихъ восхва-
леній духовенства, видна также изъ того, что въ ней проводится ка-
толическое ученіе объ оправданіи человѣка посредствомъ исповѣди и
добрыхъ дѣлъ.

Если Еѵегу Маи проникнута католической тенденціей, то въ
пьесѣ Ьияіу Лиѵеиіпз (Веселая юность) проводится протестантское
ученіе объ оправданіи вѣрой. Еизіу «Гиѵепіпз -какъ самое заглавіе
показываетъ, есть олицетвореніе веселой и безшабашной юности. Сна-
чала Добрый Совѣтъ пытается обратить ее аа истинный путь, и
это ему удается, но дьяволъ съ своей стороны тоже пе дремлетъ я
посредствомъ Лицемѣрія съ одной стороны и Развратной Жизни,
олицетворенной въ видѣ красивой, но нѣсколько растрепанной жен-
щины съ другой, увлекаетъ ее на стезю порока. Недурна пѣсенка,
которую поетъ Лицемѣріе, этотъ Мефистофель среднихъ вѣковъ и
которая находитъ сочувственный отголосокъ въ сердцѣ юноши. «За
чѣмъ юность пе исполняетъ своего природнаго назначенія? Развѣ не
все въ природѣ подчинено этому закону? Развѣ не въ маѣ цвѣтутъ
и благоухаютъ цвѣты и развѣ впослѣдствіи, когда придетъ ихъ часъ,
они не увядаютъ?» и т. д. Юность, хотя и увлекается зломъ, но это
увлеченіе временное; въ концѣ концовъ Добрый Совѣтъ, подробно
излагающій съ ссылками на св. писаніе протестантское ученіе объ
оправданіи вѣрой, вырываетъ его изъ сѣтей порока. Въ пьесѣ Иеч
Сизіотв (Новая Вѣра) относящейся впрочемъ ужо къ царствованію
Елисаветы, реформаціонная тенденція выступаетъ еще сильнѣе. Со-
держаніе составляетъ споръ Превратнаго У ченія (Регѵегее Восігіве),
олицетвореннаго въ видѣ католическаго священника и трехъ его по-
мощниковъ: Лицемѣрія, Невѣжества и Жадности, съ Новой Вѣ-
рой, олицетворенной въ пидѣ протестантскаго священника и его спут-
никовъ: Назиданія и Счастья въ Богѣ. Превратное ученіе нахо-
дитъ, что распространять Евангеліе въ народѣ то же, что метать би-
серъ передъ свиньями. Новая Вѣра возражаетъ, ссылаясь между про-
чимъ на посланіе Апостола Павла и въ заключеніе произноситъ сель-
ную филиппику противъ мессы и чистилища. Нигдѣ, впрочемъ, борьба
между католицизмомъ и реформаціей не обрисована такими яркими
и энергическими чертами, какъ въ моралите Наташэля Вудса ТЬе
СепШсІ о: Сопэеіепсе (Борьба съ Совѣстью), гдѣ драматизирована
исторія одного протестанта (въ пьесѣ онъ называется просто ГЫІоІо-
диз), который при посредствѣ Лицемѣрія и Сладострастія совраг
щаетсм въ папизмъ, но потомъ, мучимый угрызеніями совѣсти, снова
возвращается въ лоно протестантской церкви*). Отражая въ себѣ вѣя-
нъ. времени, моралите не могли остаться глухи къ той жаждѣ знанія,
которая составляетъ одну изъ характеристическихъ чертъ эпохи Воз-
рожденія. Въ англійской литературѣ существуютъ нѣсколько пьесъ
общаго дидактическаго содержанія, въ которыхъ проводится мысль,
что для счастья человѣчества необходимо изученіе философіи, астро*
номіи, географіи и'другихъ свѣтскихъ наукъ. Въ пьесѣ ТЬе Хаіиге о;
Гоиг ЕІетспЬз. (Природачетырехъ стихій, 1519 г.) аллегорически изо-
бражена борьба Человѣчества (ПишапПу), опирающаяся на Желаніе
Знанія (Зіибіоиз Веыге) и Опытъ (Ехрегіеіосе), съ Чувственностью
(Зездиаі Арреіке), Трактирщикомъ и Невѣжествомъ (І^погапсс), во-
площеннымъ въ лицѣ деревенскаго парня, потѣшающаго публику своими
комическими пѣсенками. Тенденція автора видна изъ пролога, гдѣ
онъ устами Вѣстника жалуется, что въ его время въ Англіи печатается
много всякаго вздора, тогда какъ научныя сочиненія совершенно
отсутствуютъ. Въ пьесѣ ЧѴіі апй Зсіепсе (Умъ и Наука) происходитъ
борьба между Умомъ, Наукой и Отцомъ Разумомъ (ЕаіЬег
Неаьоп) съ одной стороны и Лѣностью, Невѣжествомъ и Скукой
съ другой, причемъ, конечно, послѣднія остаются побѣжденными.

Разсматриваемыя съ эстетической точки зрѣнія моралитё являются
настолько ниже мистерій, насколько вообще отвлеченное въ искусствѣ
ниже конкретнаго. Въ одномъ отношеніи онѣ представляютъ собою шагъ
впередъ- онѣ ближе къ жизни, онѣ способнѣе къ развитію. Связанныя
своимъ священнымъ содержаніемъ, мистеріи, разъ отлившись въ ти-
пическую форму, должны были держаться ся. Сочинителю мистеріи
было напередъ дано не только содержаніе и драматическое положеніе,
но отчасти характеры и даже рѣчи дѣйствующихъ лицъ. Онъ могъ
вставить для забавы публики комическій эпизодъ, но не могъ вло-
жить въ уста своихъ священныхъ героевъ рѣчей, не соотвѣтствовав-
шихъ ихъ легендарному характеру. Если же опъ позволялъ себѣ
иногда комически освѣтить нѣкоторые второстепенные характеры, то
эти «поэтическія вольности» не имѣли никакого вліянія на ходъ дѣйствія,
напередъ даппаго сь. писаніемъ или легендой. Совершенно въ другомъ
положеніи находился сочинитель моралите. На немъ пе лежалъ гнетъ
священной традиціи, его воображенію было гораздо больше простора.

*) Всѣ упомянутыя въ текстѣ пьесы напечатаны въ первыхъ тонахъ Воізіеу, Ссі-
Іесііов оГ 014 Еь^ивЬ І’іаус, Не» Е4іиоа Ьу 'ѴѴ. С Иахіііі Ьоп4од 1874.
Заимствуя содержаніе своихъ пьесъ изъ источниковъ свѣтскихъ или
же изъ самой жизни, онъ самъ создавалъ планъ пьесы и придумы-
валъ интригу. Имѣя въ виду нравственный урокъ, онъ могъ обрабо-
тать свой сюжетъ такъ, чтобы этотъ урокъ выступалъ ярче и яснѣе.
Отсюда постоянные намеки на современныя событія, моды, привычки,
дѣлающія моралите весьма интересными въ культурномъ отношеніи.
Хотя дѣйствующими лицами въ моралите были аллегорическія фигуры
или отвлеченныя понятія, но эти понятія составлялись не а ргіогі, а
путемъ реальнаго наблюденія чадъ жизнью. Выводя напр. невѣжество,
сочинитель моралитё вывелъ его въ лицѣ весьма типичнаго деревен-
скаго парня, малаго себѣ на умѣ, природнаго юмориста, который по-
тѣшаетъ публику своими шуточками и пѣснями. Въ особенности ма-
стерски нарисованъ типъ юноши въ пьесѣ ТЬе Іпіегіпйе оі /оиіЬ.
Сколько удали, жажды жизни и наивнаго, чисто юношескаго, само-
восхищенія слышится въ слѣдующихъ словахъ представителя юно-
шеской норы человѣческой жизни:

«Отой;іитс вы прочь, дайте мнѣ дорогу; иначе я васъ всѣхъ
вытолкаю въ шею! Я красивъ лицомъ; нигдѣ не нахожу я равнаго
себѣ. Имя мое—Юность. Я цвѣту, какъ виноградная лоза Кто по-
спорить со мной въ веселости? У меня роскошные, истинно-царскіе
волосы; моо тѣло гибко, какъ зѣтвь орѣшника, мои руки сильны;
мои пальцы красивы и тонки; моя грудь широка, какъ бочка; моя
ноги легки для бѣга, прыганья и танцевъ. Наконецъ, я наслѣдникъ
моего отца, я получилъ это наслѣдство и теперь не забочусь ни о чемъ!»

Когда Милосердіе стучится къ нему въ дверь—онъ осыпаетъ эту
добродѣтель насмѣшками; когда же оно указываетъ ему на небо, какъ
н& цѣль человѣческихъ стремленій, юноша отвѣчаетъ шутя, что пебо
такъ высоко, что взбираясь туда, легко можно поскользнуться и сло-
мать себѣ шею. Презрѣвъ совѣтъ Милосердія, онъ бросается въ объя-
тія Кутежа (Кіоі), юноши подобно ему легкомысленнаго, который
знакомитъ его съ своими подругами Гордостью и Распутствомъ.
Съ ними онъ отправляется въ таверну прожигать жизнь, но чувствен-
ный угаръ не можетъ долгое время удовлетворять его. Свойственные
юности идеальные порывы остаются; послѣ опьяненія начинается
отрезвленіе. Юноша начинаетъ горько задумываться надъ своей судь-
бой, и достаточно нѣсколькихъ сердечныхъ словъ вновь появляющагося
Милосердія, чтобы онъ обратился на путь истинный.

Въ заключеніе остается сказать нѣсколько словъ о драматиче-
ской техникѣ и сценической постановкѣ моралитё. Развившись въ
зпоху процвѣтанія мистерій, моралитё невольно должны были усвоить
себѣ внѣшнюю форму и нѣкоторые драматическіе пріемы мистеріи
(напр окончаніе пьесы славословіемъ), перенести къ себѣ оттуда нѣ-
чоторые популгрные типы Вега, Ангела, Дьявола и т. д. Дьяволъ
въ моралите обыкновенно является на сцену въ сопровожденіи По-
рока (Ѵісе), одѣтаго въ шутовской костюмъ, въ дурацкой шапкѣ
и съ деревяннымъ мечемъ въ рукахъ и олицетворявшаго въ себѣ
зло, присущее человѣческой природѣ. Задачей Порока было всюду
слѣдить за Дьяволомъ, дурачить его, издѣваться надъ нимъ и под-
гонять его своимъ деревяннымъ мечемъ. Истощивъ свои силы въ не-
равной борьбѣ съ своимъ остроумнымъ и неуловимымъ противникомъ,
дьяволъ начиналъ ревѣть какъ медвѣдь, что всегда вызывало гром-
кій смѣхъ у неприхотливой аудиторіи. Впрочемъ, всегда кончалось
тѣмъ, что дьяволъ, взваливъ своего противника на плечи, съ хохо-
томъ уносилъ его въ преиснодшсю. Въ взаимныхъ отношеніяхъ По-
рока къ Дьяволу нѣкоторые ученые видятъ глубокій смыслъ и объяс-
няютъ эти отнишевія тѣм ь, что зло необходимо еогнтъ наказаніе въ
самомъ себѣ. Какъ бы то ни было, ко типъ Порска (носившій также
названіе Іпіциііу, 8іо, Н&рѣахапі и др.), это оригинальное созданіе
англійскихъ моралите, сдѣлался настоящимъ любимцемъ англійской
публики, и преобразившись впослѣдствіи въ шута, сталъ, наравнѣ съ
дьяволомъ, неотъемлемой принадлежностью всякой народной комедіи ♦).
Изъ словъ тетушки Тэтль (въ комедіи Бенъ-Джонсона Згаріе оГХеѵз),
видно, что даже въ XVII в. пародъ считалъ непремѣннымъ условіемъ
хорошей пьесы участіе въ пей дьявола и шута: <МоЙ супругъ Тимофей
Тэтль (упокой Господи его дупту!) имѣлъ обыкновеніе говорить, что
«коса не стоитъ гроша, если въ ней нѣтъ ни дьявола, пи шута!»
Сценическая постановка моралите мало отличается отъ сценической
постановки мистерій. Сценой дѣйствія служитъ тоть же поставленный
на колеса балагань (ра^еапі); исполнителями тѣ же актеры-любители
или странствующіе актеры. Впослѣдствіи, когда король, лорды и го-
рода стали содержать труппы постоянныхъ актеровъ, гти актеры яв-
лялись исполнителями моралктё. Въ послѣднемъ случаѣ представле-
вія происходили но на улицѣ, а въ постоянныхъ, приспособленныхъ
Для зтой цѣли, помѣщеніяхъ.

Выше было замѣчено, что способность моралитё. къ развитію
выразилась въ томъ, что онѣ отзывались на текущіе вопросы жизни,
и на-ряду съ аллегорическими фигурами давали мѣсто и живымъ
лидамъ Съ теченіемъ времени число живыхъ лицъ все болѣе и болѣе
увеличивается, и они даже становятся главными героями пьесы. Такъ,
въ одной моралите, проникнутой политической тенденціей, въ роли
главнаго героя выступаетъ Рыцарь Альбіонъ, олицетвореніе Ан-
гліи, въ друтой (Ыісе ЧѴапісп, 1580 г.), похожей на настоящую драму,

*) Шекспиръ прекрасно характеризовалъ роль Порока зъ пѣсекхѣ, которую поетъ
°>}:ъ въ Двіна хкатоі Есчи (Агть IV, сцена 2-м, въ концѣ).
главными дѣйствующими лицами является мать Ксантиппа съ сво-
ими дѣтьми — двумя сыновьями: Вараввой и Измаиломъ, и дочерью
Дягилей. Это стремленіе къ индивидуальности и реальному изобра-
женію жжпи нашло себѣ сильную поддержку въ интерлюдіяхъ гені-
альнаго Гейвуда.

Интерлюдіи (междудѣйствія), какъ самое названіе показываетъ,
играли роль комическихъ эпизодовъ, вставляемыхъ по временамъ въ
мистеріи для того, чтобы позабавитъ публику. Древнѣйшимъ образ-
чикомъ интерлюдій можетъ служить вышеприведенный фарсъ объ
овцекрадѣ Макѣ. Такимъ образомъ, съ самаго своего начала англійскія
интерлюдій имѣютъ рѣшительно драматическій характеръ. Изъ этого
слѣдуетъ, что неосновательно выводить интерлюдіи изъ моралите,
какъ это дѣлаютъ нѣкоторые историки англійскаго театра (Ульршш.
Уордъ), утверждающіе, что вслѣдствіе вторженія индивидуальнаго
и реально-бытоваго элемента моралите мало-по-малу теряютъ свой
аллегорическій характеръ и презрьшаются въ интерлюдіи. Истерически
можно доказать, что ингерлюд'и, если не древнѣе, то во вся колъ
случаѣ не позднѣе моралитё. Онѣ уже упоминаются въ числѣ придвор.
ныхъ увеселеній при Эдуардѣ ГѴ; одинъ проповѣдникъ копца XIV в.
укоряетъ молодыхъ людей своего прихода въ томъ, что они нерадивы
къ слову Божію, но бѣгутъ, сломя голову, на представленіе интер-
людій * **)). Если отыскивать для интерлюдій предшественниковъ, то
таковыми нужно призвать не моралитё, а развѣ обрядовыя игры и
народные фарсы, которые уже съ XIV в. вторгаются въ мистерію
и играютъ въ -ной роль комическихъ эпизодовъ. Въ XVI в. подъ
рукой придворнаго шута Генриха ѴШ, Джона Гейвуда, интерлюдіи
вырабатываются въ самостоятельную драматическую особь и начинаютъ
оказывать сильное вліяніе на моралитё, постепенно преобразовывая
ихъ въ бытовую комедію.

Отъ Гейвуда де шли до насъ три интерлюдіи. Древпѣйшая изъ
нихъ в самая слабая въ драматическомъ отношеніи носить заглавіе.
Веселая сцена между монахомъ, продавцомъ индуль генцій,
священникомъ и его сосѣдомъ Праттомъ ♦♦). Содержаніе ея со-
стоитъ въ слѣдующемъ: монахъ выпросилъ у бѣднаго сельскаго свя-
щенника церковь, чтобы съ высоты церковной каѳедры произнесть
проповѣдь народу и пригласить его къ пожертвованіямъ въ пользу
своего монастыря.

*) Вгыііі, Рсриіаг Апгічиіііеа оі Сігеаі Вгііаіс, ЬопЛоа 1867, Ѵоі II, р. 280.

**) А псісггу Ріау Ьсічееп іЬе РагЛопег апЛ Егеге, іЬс сигаіе ашіпеуЬоиг Ргаііе.
Оха перепечатаю въ 1-къ томѣ Эойяіеу, ОИ КпдЬаЬ РІ&уа, и во пелкоиъ случай на-
писана до 1521 г., потому что въ пей упоминается умершій въ атсмъ году папа Левъ X.
«Богъ, т.-е. св. Троица,—такъ началъ монахъ, — да сохранитъ
всѣхъ здѣсь присутствующихъ! Дорогіе братья, если вы разсмотрите
причину, приведшую сюда меня, я увѣренъ, что вы одобрите ее. Я
пришелъ сюда не для денегъ и поборовъ, не для сладкихъ яствъ и
плтій, но для спасенія душъ вашихъ. Я явился сюда не для лести,
джіі или вымогательства, а для того, чтобъ просвѣтить сердца ваши.
Мы, монахи, обязаны учить народъ, проповѣдывать слово Божіе, при
зывать людей къ покаянію, словомъ, дѣлать то, что прежде дѣлали
апостолы, ибо съ тѣхъ поръ какъ апостолы взяты на небо, мы, мо-
нахи, занимаемъ ихъ мѣсто. Мы обязаны проникать въ совѣсть чело-
вѣка, и при этомъ не заботиться о деньгахъ, ибо мы приняли на себя
обѣтъ добровольной нищеты» и т. д. Распространившись еще больше
о достоинствахъ монашескаго званія и пригрозивъ гнѣвомъ Божіимъ
тѣмъ, кто не приметъ его радушно, монахъ опустился на колѣни и
сталъ горячо молиться. Въ это время входитъ въ церковь продавецъ
ипдульгенцій (1‘агйопег), обремененный массой различныхъ реликвій
и держа высоко надъ головой буллу папы Льва X, разрѣшающую
оть грѣховъ тѣхъ, кто купитъ ихъ. Послѣ обычнаго вступленія онъ
начинаетъ такъ:

«Благочестивые христіане! Прежде всего вы должны знать, что
я пришелъ прямо изъ Рима. Въ моей рукѣ папская булла; никто, ни
клерикъ, ни священникъ, не можетъ помѣшать мнѣ заниматься моимъ
благочестивымъ дѣломъ; никто не можетъ заподозрить подлинность и
сзятость находящихся у мепя реликвій. Сначала я вамъ покажу—
пожалуйста слушайте мепя внимательно — бедренную кость святаго
іудейскаго патріарха; если у быка иле коровы распухнетъ животъ,
достаточно опустить эту кость въ воду и потомъ дать налиться этой
воды животному — и опухоль пройдетъ; если змѣя укуситъ скотину,
нужно только обмыть этой водой языкъ животнаго — и оно тотчасъ
выздоровѣетъ. Отъ оспы, чесотки и всякихъ болѣзней исцѣляетъ эта
святая вода, если ее принять внутрь. Ктс же ее выпьетъ на тощакъ
до пѣтуховъ, разъ въ недѣлю, тсго стада будутъ плодиться и мно-
житься. Эта вода также прекрасно дѣйствуетъ па ревнивыхъ мужей:
стоиті дать глотокъ этой воды ревнивому мужу, и онъ перестанетъ
ревновать жену, еслибы даже своими главами видѣлъ, какъ опа
перешептывается съ двумя или тремя монахами».

Затѣмъ Рагіопсг показываетъ и выхваляетъ другія реликвіи:
большой палецъ Пресвятыя Троицы-вѣрнѣйшее средство отъ зубной
боли, головкой уборъ св. Дѣвы, облегчающій муки женщинъ вс время
родовъ, и т. д. Въ то время какъ продавецъ индульгенцій распро
страняется о чудотворныхъ свойствахъ своихъ реликвій, мопахъ, съ
досадой замѣчая, что онъ начинаетъ овладѣвать вниманіемъ прлхо-
жанъ, быстро прерываетъ молитву и начинаетъ говорить проповѣдь
ыа текстъ: Ваіе еі йаЫіег ѵоЬіз. Ракісзег, не обращая на него внв
манія, продолжаетъ свое. Такимъ образомъ нѣкоторое время они
говорятъ вмѣстѣ, стараясь перекричать другъ друга, и этотъ дуэтъ
выходить очень комиченъ. «Послушай, малый, кричитъ выведенные
изъ терпѣнія наглостью пришлеца монахъ: я пришелъ сюда пропѵ-
вѣдывать слово Гожіе, и проклятъ тоть, кто прерываетъ меня». «Ты
и безъ того уже проклятый бездѣльникъ, кричитъ ему въ отвѣть
Гаічіопег. Знаешь-ли ты, что всякій, кто мнѣ препятствуетъ преда-
ваться моему благочестивому занятію, отлученъ отъ церкви самимъ
папой, какъ ты самъ можешь видѣть изъ этой буллы». Отъ пере-
бранки противники скоро переходятъ въ рукопашную. На шумъ при-
бѣгаетъ священникъ и при помощи сосѣда Пратта пытается выгнать
изъ церкви обоихъ пришлецовъ. Но это ему оказывается не ко си-
ламъ; въ происшедшей свалкѣ они терпятъ полное пораженіе, а мо-
нахъ и продавецъ индульгенцій побѣдителями уходятъ изъ церкви,
обѣщая въ скоромъ времени возвратиться снова.

Еще Оолѣе интересна въ культурномъ отношеніи другая интер-
людія Гейзуда Четыре И. (Еоцг Р’з); она названа такъ потому, что
профессіи всѣхъ четырехъ дѣйствующихъ лицъ Паломника, Продави
Индульгенгіій, Аптекаря и Разнощика начинаются на англійскою
языкѣ и съ буквы Р (Раігвег, Ратйопег, Роіісагу и Реііаг). Всѣ зга
господа, собравшись вмѣстѣ, начинаютъ каждый по-очередно восхва
лять свою профессію. Первымъ говоритъ Паломникъ (Раішег), который
такъ рекомендуетъ себя публикѣ: «Я паломникъ, какъ вы сами это
видите. Вблыпую часть моей жизни я провелъ въ странствованіяхъ
по далекимъ и благословеннымъ странамъ. Я побывалъ въ Іерусалимѣ
у Гроба Господня; я посѣтилъ Голгофу, Іосафатову долину и Мас-
личную гору. Много соленыхъ слезъ вьплло у меня потомъ прежде,
чѣмъ я дошелъ туда. Былъ я также, въ Римѣ, чтобъ поклониться
гробу св. Петра, и па островѣ ^Родосѣ и на горахъ Арменіи, гдѣ соб-
ственными глазами видѣлъ Поевъ ковчегъ. Вездѣ я былъ, вездѣ мо-
лился Св. Троицѣ "за свою грѣшную душу и падѣюсь получить про-
щеніе, ибо кто посѣтилъ столько святыхъ мѣстъ пѣшкомъ, чтобы
усмирить сбою буйную плоть, тотъ будетъ спасенъ». Выслушавъ
длинный разсказъ паломника, продавецъ индульгенцій (Рыйооег)
ехидно замѣчаетъ ему, что его продолжительныя странствованія боліе
свидѣтельствуютъ объ его усердіи, чѣмъ объ ого умѣ, истому что
есть вѣрное средство получить спасеніе, не выходя изъ этой ком-
наты. Съ малыми издержками и безъ всякихъ хлопотъ я тебя от-
правлю прямо въ рай. Купи, у меня реликвій па одинъ или на два
пенса и не долѣе какъ черезъ полчаса, много черезъ три четверти
послѣ твоей смерти душа твоя будетъ на небѣ, въ докѣ Св. Духа».
Третій собесѣдникъ Аптекарь (Роіісагу) находитъ, что его профессія
аесравпзнно важнѣе. «Что проку въ странствованіяхъ по св. мѣстамъ?
какую пользу могутъ принести мощи и реликвіи, пока душа человѣка
обитаетъ въ тѣлесной оболочкѣ? А такъ какъ никто больше аптекаря
не отправляетъ душъ на тотъ свѣтъ, то аптекарская профессія должка
быть признана самой важной и полезной». «Но если бы ты — возра-
жаетъ ему продавецъ индульгенцій—съумѣлъ отправить па тотъ свѣтъ
1000 дустъ въ часъ, то какъ онѣ могли бы достигнуть неба безъ по*
каянія?» На этотъ вопросъ Аптекарь тоже отвѣчаетъ вопросомъ: «Я
тебя въ свою очередь спрошу: еслибы у твоихъ душъ висѣлъ по
тысячи реликвій на шеѣ, то какъ бы опѣ могли попасть па небо,
ве разставшись предварительно съ тѣломъ?» Во время этихъ прере-
каній подходить къ разговаривающимъ новое лицо Разнощикъ (Ред-
Іаг), которому собесѣдники предлагаютъ рѣшить ссорный вопросъ.
Разнощикъ при пинаетъ предложеніе и придумываетъ довольно курь-
езное средство для рѣшеній вопроса; пусть каждый изъ собесѣдни-
ковъ скажетъ по-очереди какую нибудь ложь н чья ложь окажется
самой невѣроятной, тотъ и будетъ признанъ побѣдителемъ, Аптекарь
и Продавецъ индульгенцій изощряютъ все свое остроуміе въ изобрѣ-
теніи небылицъ. Особенно характеристиченъ разсказъ продавца ин-
дульгенцій о темъ, какъ онъ былъ въ аду, чтобы выручить оттуда
душу своей любезной.

«Узнавъ—разсказываетъ Рапіопег—что моя подруга Маргарита
Корсснъ умерла скоропостижно, не успѣвъ покаяться, я рѣшился
оправиться въ адъ, ибо по ея жизни зналъ, что ея душа не могла
быть ни въ какомъ другомъ мѣстѣ. Здорово, сэръ дьяволъ, сказалт.
я, подошедши къ дверямъ ада, привратнику и отвѣсилъ ему низкій
поклонъ. Добро пояылэвать, отвѣчалъ опъ мнѣ, улыбаясь. Оказалось,
что мы старые знакомые; я зпялъ его еще тогда, когда онъ игралъ
роль дьявола въ одной мистеріи въ Ковэнтри; вотъ почему онъ встрѣ-
тилъ мепя такъ благосклонно. Ободренный его пріемомъ, я сказалъ.
Добрый сэръ привратникъ, ради нашей старой пріязни, устрой мнѣ,
если это возможно, свиданіе съ твоимъ повелителемъ. Счастье твое—
отвѣчалъ мнѣ дьяволъ—что ты попалъ къ намъ сегодня, ибо сегодня
у насъ въ аду великій праздникъ: мы празднуемъ годовщину отпа-
денія Люцифера отъ Бога—и въ этотъ день никому и ни въ чемъ
ве бываетъ отказа. Но такъ какъ ты пе можешь прейти туда безъ
пропуска, то подожди здѣсь; я тебѣ его миіомь достану. И дѣйстви-
тельно, менѣе чѣмъ черезъ четверть часа онъ принесъ мнѣ пропускъ,
запечатанный дьявольской печатью, въ которомъ было написано Слѣ-
дующее; «Божьею милостью, я Люци^'еръ, старшій дьяволъ въ аду.
всѣмъ чертямъ, здѣсь обитающимъ, приказываю чинить подателю сего,
продавцу индульгенцій, свободный и безпрепятственный пропускъ по
всѣмъ мѣстностямъ ада. Дань въ главной печкѣ нашего дворца, въ
департаментѣ коварствъ и злодѣяній, въ такой-то годъ и день нашего
царствованія*. Дай Богъ добраго здоровья Люциферу, воскликнулъ я,
прочтя пропускъ. Теперь не бойся ничего, сказалъ мнѣ дьяволъ, съ
этимъ ты пройдешь вездѣ. И вотъ мы рука объ руку съ дьяволомъ
пошли бродить по аду. Сначала онъ повелъ мепя туда, гдѣ по случаю
торжества находились въ сборѣ всѣ дьяволы въ парадной формѣ.
Рога ихъ были за-пово вызолочены, когти вычищены, хвосты расче-
саны, тѣла натерты масломъ, словомъ, я никогда не видалъ болѣе
приличныхъ дьяволовъ. Пробравшись черезъ толпу чертей, игравшихъ
въ разныя игры, мы приблизились къ престолу Люцифера. Когда я,
преклонивъ колѣна, изложилъ мою просьбу, владыка ада расхохо-
тался, и хохотъ его громовыми раскатами прокатился по сводамъ
ада. Если ты пришелъ за душой Маргариты Корсонъ, бери ее отъ
насъ поскорѣе; никто ее но станетъ удерживать, потому что съ двумя
бабами памъ больше хлопотъ, чѣмъ со всѣми остальными грѣшшь
ками». Такимъ образомъ я выручилъ мою подругу изъ челюстей ада;
опа возвратилась на землю и если кто изъ васъ хочетъ видѣть ее.
можетъ найти ее въ Ньюмаркетѣ».

Послѣдуй говорилъ Паломникъ. «Конечно,—сказалъ онъ,—сзазка
хороша, а та часть ея, гдѣ черти жалуются, что имъ нѣтъ житы
отъ одной бабы, кажется мнѣ остроумной и невѣроятной ложью, ибо
невѣроятно, чтобъ женщины, будучи такими кроткими па землѣ, ста-
новились послѣ смерти сварливыми и невыносимыми даже для са-
михъ чертей. Что до меня, то на основаніи моего собственнаго опыта
утверждаю, что сколько я ни странствовалъ по бѣлу свѣту, сколько
ни встрѣчалъ на своему рѣку женщинъ, я не зналъ —вы можетъ
быть мнѣ не повѣрите—ни одной сварливой или взбалмошной жен-
щины». При эі-ихъ слезахъ, сказанныхъ самымъ серьезнымъ токомъ,
собраніе залилось дружнымъ смѣхомъ; продавецъ индульгенцій при-
зналъ. себя побѣжденнымъ и всѣ въ одинъ голосъ рѣшили, что боль-
шей лжи и выдумать невозможно

Отдавая должное остроумію, веселости и юмору Гейвуда, нехьзя
не сознаться, что обѣ разсмотрѣнныя нами интерлюдіи въ драмати-
ческомъ отношеніи крайне слабы. Фабула ихъ скудна, интриги ни-
какой; вторая интерлюдія вся состоитъ изъ разговоровъ; въ первой
разговоры и перекоры оканчиваются обшей потасонкой, замѣняющей
дѣйствіе. Не что Гейвудъ обладалъ недюжиннымъ драматическимъ
талантомъ, зто доказывается его третьей интерлюдіей Веселая
сцепа между мужемъ, женой и сельскимъ священникомъ.
Хотя вся интрига этого одноактнаго фарса вертится вокругъ пирога,
который плутопка жена съѣдаетъ съ другомъ своего сердца, священ-
никомъ, оставляя въ дуракахъ голоднаго мужа, но діалогъ ведется
бойко и живо, а характеры очернены мастерски. Особенно хорошо ве-
дспа сцена, въ которой хитрый попъ кобенится идти на заранѣе
условленное свиданіе, а простякъ мужъ умоляетъ не лишить его
этой чести.

Священввкъ (услышавши голосъ Джона). Кто это меня зоветъ? А, это
вы, Джонъ! Ну, что новаго?

Джонъ. Да, новаго-то, что я н женаусерднѣйше просимъ васъ пожаловать
къ вамъ сегодня вечеромъ на ужинъ.

Священникъ. Вы должны меня извинить. Честное слово, я не могу.

Джонъ. Какъ не можете? Я васъ прошу взятъ на ссбл этотъ трудъ только
одинъ разъ. Наконецъ, если вы не можете сдѣлать итого для меня, то сдѣлайте
хотъ для моей жены.

Священникъ. Скажу вамъ откровенно; я ве хочу идти къ вамъ, чтобъ не
имѣть лишнихъ непріятностей. Лучше останьтесь у меня и мы отужинаемъ кмѣстѣ

Джонъ. Скажите же мнѣ, батюшка, ради самого Бога; отчего вы не хотите
идти къ намъ? Развѣ между вами н моей женой вышла какая-нибудь пегріяг-
иосіь?

Священв ѵкъ. Сказать вамъ правду—есть тотъ грѣхъ. Конечно, ока женщина
бпгоразумная, насколько можетъ быть вообще благоразумна женщина. Я это очень
хорошо знаю, потому что ми ь ввѣрена забота объ ея душѣ и совѣсти; по истинѣ
ота честная и хорошая женщина; къ сожалѣнію у вей есть одинъ порокъ, итакъ
какъ я по временамъ слишкомъ журю ее за него, то поіъ конецъ она вознена-
видѣла меня Но, видитъ Богъ! все 'То я пи дѣлалъ — я дѣлалъ для зашего об-
щаго блага.

Джонъ. Богъ да пошлетъ вамъ за зто здоровье, добрый господинъ! Но, ска-
жите же мнѣ, что за причина вашей ссоры съ ьею?

Священникъ. Пожалуй, я скажу вамъ, но только вы должны держать
въ тайнѣ.

Джонъ. О, за этимъ я не постою.

Священникъ. Видите ли въ чемъ дѣло: она мнѣ не можетъ простить того,
что я налагаю на нее различныя эинтеміи за ея безпрестанныя ссоры съ вами.
Вотъ настоящая причина ея ненависти ко мнѣ.

Джонъ. Клянусь Богомъ—это неправда!

Священникъ. Не клянитесь понапрасну Я очень хорошо знаю, что
она меня терпѣть не можетъ

Джонъ. Готовъ присягнуть за нее. что пѣть (Въ сторону). Иу, не без-
дѣльоикъ-ли я нослѣ этого? Я думалъ, прости меня Господи! что онъ съ женой
за одно обманываетъ меня, а оказывается, что онъ всячески старается, чтобъ
водворить миръ въ пашемъ семействѣ

Интерлюдіи Гейвуда имѣютъ важное значеніе въ исторіи англій-
ской драмы. Что Чосеръ сдѣлалъ для поэзіи вообще, то Гейвудъ
сдѣлалъ спеціально для драмы. Онъ возвратилъ ее къ реальному изобра-
женію жизни, онъ вывелъ рядъ выхваченныхъ изъ жизни типовъ,
которые могли служить послѣдующимъ драматургамъ для подряжанія.

СВСВІЦЛЛ ИСТОРІЯ ЛЯТКГ4ТУРЫ.—т. ш.	32
Интерлюдіи Гейвуда составляютъ громадный тагъ впередъ не по от-
ношенію. къ формѣ и техникѣ, но по отношенію къ содержанію. Въ
этомъ отношеніи можно даже сказать, что онѣ составляютъ поворотный
пунктъ въ исторіи англійской драмы, потому что отъ нихъ ведетъ
свое начало англійская народная бытовая комедія-

Къ концу XV в. Англія подверглась сильному вліянію идей Воз-
рожденія. Молодые богатые англичане (Вилльямъ Грей, Робертъ Фле-
мингъ, Джонъ Фрей и др.) охотно отправляются въ Италію, состо-
явшую тогда во главѣ гуманистическаго движенія, учатся у Гварияо
въ Феррарѣ, посѣщаютъ засѣданія Платоновской академіи во Фло-
ренціи и возвращаются на родину, обремененные цѣлыми грудами
списковъ съ произведеній классической литературы, а позднѣе и из-
даній знаменитой альдинской типографіи въ Венеціи. Въ англійскіе
университеты "риглашаюгся учеяые итальянцы для преподаванія аа
тинскаго и греческаго языковъ, подъ ихъ руководствомъ образуются
первые англійскіе филологи Гропиыъ, Лннакръ и др., доканчивающіе
йотомъ свое образованіе въ Италіи, такъ что когда Эразмъ въ 1498 г.
въ первый разъ посѣтилъ Англію, онъ былъ изумленъ быстрыми
успѣхами апглілчанъ въ классической филологіи и пани галъ воотор-
жонный папигирикъ Оксфордскому университету. При Генрихѣ ѴШ.
не смотря на сильное противодѣйствіе со стороны невѣжественнаго
духовенства, уровень классическихъ знаній сильно возвышается, и
это возвышеніе замѣтнымъ образомъ оказываетъ свое вліяніе и ва
драму. Въ 1520 г. при дворѣ Генриха ѴШ была представлена одна изъ
комедій Плавта, а около 1530 г. была издала въ англійскомъ пере-
водѣ одна комедія Теренція. Къ 1537 г. относится интерлюдія Тер-
ситъ, написанная подъ несомнѣннымъ вліяніемъ МУез Сгіог.озш
(Воинъ-Хвастунъ) Плавта. Въ этомъ забавномъ фарсѣ неизвѣстнаго
автора мы замѣчаемъ иопытку создать цѣльный комическій харак-
теръ. Вотъ вкратцѣ его содержаніе-

Гомеровскій Терситъ, битый яа свое злорѣчіе Одисссовой палкоі
возвращается изъ подъ Трои, гдѣ онъ растерялъ все свое вооруженіе
на свою родину, островъ Лемносъ. Какъ истшшый герой, онъ не
можетъ жить безъ подвиговъ' н приключеній. Онъ идетъ къ Вулкану,
носящему Овндіевское имя Мулъцибера, съ просьбой сдѣлать ему ору-
жіе изъ чистѣйшей стали. «Когда я посмотрю на мои широкіе плечи
и на другіе члены моего тѣла — кажется ни одинъ человѣкъ не въ
состояніи сладить со мней. Гдѣ ты, король Артуръ съ рыцарями
Круглаго стола? Выводите вашихъ лошадей изъ кснющни! Впрочемъ,
нѣтъ: бой будетъ- слишкомъ неравенъ. Еоже, какъ широка моя
грудь! Посмотрите на мои руки и ноги. Какъ это все красиво, про-
порціонально и крѣпко сколочено! «Принесенное вулканомъ оружіе еще
болѣе раззадориваетъ Терсита, такъ что мать его не на шутку обез-
покоилась, чтобы ея сынокъ не сдѣлался жертвой своей беззавѣтной
удали. Впрочемъ, его храбрость скоро подвергается довольно комиче-
слому испытанію. Увидѣвъ на берегу моря большую улитку, Терсить
щинимаетъ ее за чудовище съ рогами и нападаетъ на нее съ метемъ
и дубиной, но, испугавшись, зоветъ своихъ слугъ и велитъ принести
себѣ щитъ и копье, потому что съ однимъ мечемъ нельзя справиться
съ такимъ чудовищемъ. Въ это время выходитъ изъ за кустовъ какой-то
воинъ, слышавшій всѣ похвальбы Терсита и предлагаетъ помѣриться
силами съ новымъ Геркулесомъ. Терситъ принимаетъ вызовъ, по
послѣ днухъ-трехъ ударовъ обращается въ позорное бѣгство и пря-
чется за спиной своей матери, умоляя ее скрыть его отъ тысячи
разъяренныхъ всадниковъ, преслѣдующихъ его съ обнаженными
мечами. Интерлюдія оканчивается слѣдующимъ нравоученіемъ, произ-
носимымъ воиномъ: «Изъ этой пьесы вы видите, господа, что пе тѣ
собака больно кусаютъ, которыя громко лаютъ и что величайшіе
хвастуны не всегда величайшіе храбрецы»

Если въ Терситѣ замѣтно вліянія Воина Хвастуна, тонъ другой
интерлюдіи Даск Іи^ігіег (Джэкъ обманщикъ), относимой Колльеромъ
къ временамъ Эдуарда VI, сказывается вліяніе другой пьесы Плавта
Амфитріонъ. Изъ Амфитріона впрочемъ заимствованъ только единъ,
ио за то весьма благодарный, въ комическомъ отношеніи, мотивъ (ко-
тораго, замѣтимъ мимоходомъ не чуждался самъ Шекспиръ въ своихъ
раннихъ комедіяхъ), состоящій въ томъ, что одно лило дѣлается
двойникомъ другаго и увѣряетъ послѣдняго, что онъ—не онъ. Что въ
особенности любопытно въ этой пьесѣ—такъ это сліяніе классической
традиціи съ народной. Хотя основный мотивъ заимствованъ изъ ко-
медіи Плавта, но ни въ обработкѣ сюжета, ни въ технической сто-
ронѣ пьесы пе замѣчается никакихъ слѣдовъ классическаго вліянія.
Слѣдуя классическому обычаю, авторъ даетъ своимъ героямъ про-
звища, этимологическое значеніе которыхъ соотвѣтствуетъ ихъ харак-
теру и наклонностямъ. Герой комедіи назывался Джэкъ Іл^ціег, и
онъ дѣйствительно только и дѣлаетъ, что обманываетъ. Лакей-гуляка,
дѣлающійся жертвою продѣлокъ Джэка, носитъ названіе Джннкипа
Беззаботнаго (Сагеанау). Обстановка и нравы чисто англійскіе; пьеса
написана въ духѣ столь популярныхъ интерлюдій Гейвуда, а личность
главнаго героя до того сходна съ типомъ Порока въ мсралитё, что
на заглавномъ листѣ пьесы противъ имени его стоитъ слово Ѵісе.
вѣроятно на этомъ основаніи нѣкоторые историки англійской драмы
причисляютъ Заск <Г觧1ег’а—и конечно неосновательно—къ моралитё.

Къ послѣднимъ годамъ царствованія Геприха ѴШ относится
произведеніе, которое, оставаясь глубоко народнымъ по содержанію,
32*
носитъ въ своей формѣ и техникѣ слѣды вліянія классической комедіи—
это гятиактная пьеса Ральфъ Ройстеръ Дойстѳръ, обыкновенно
величаемая первою правильною комедіей на англійскомъ языкѣ (около
1550 г.). Авторъ ея Николай Юдоллъ, директоръ Итонской школы,
считался въ свое время сдеимъ ивъ лучшихъ знатоковъ классической
литературы. Вдохновенный съ одной стороны Плавтомъ, съ другой
Гейвудомъ, онъ написалъ пьесу, соединяющую въ себѣ гейвудовское
мастерство въ изображеніи характеровъ съ правильностью постройки
свойственной классической комедіи. Хотя характеры Ральфа и его
паразита Мерригрика навѣяны Хвастливымъ Венномъ и его парази-
томъ Артотрогомъ, но въ обработкѣ этихъ характеровъ, равао какъ и
въ самомъ содержаніи авторъ съумѣлъ остаться самостоятельнымъ и
его пьеса представляетъ собой вставленную въ классическую рамку
яркую картину нравовъ англійской буржуазіи въ первой половинѣ
XVI в. *). Еще болѣе проникнута національнымъ колоритомъ комедія
Иголка бабушки Гортопъ, приписываемая Стилю и игранная въ
1566 г. студентами кэмбриджскаго университета. Этс фарсъ изъ жизни
сельскаго населенія Англіи, напссанный въ стилѣ интерлюдіи Гейвуда,
но растянутый, сообразно классической теорія, на пять актовъ,
Около того же времени англійская комедія подвергается сильному
вліянію итальянской комедіи. Въ 1566 г. была играна студентки
юридической академіи Ѳгау’з Іпп комедія Аріосто I Зиррозііі (Под-
ставныя лица), не оставшаяся безъ вліянія на одну изъ .раннихъ
комедій Шекспира (Укрощеніе Строптивой). Памятникомъ итальян-
скаго вліянія можетъ служить также пьеса Т. Ричардса Мізо^оі-.из
(около 1570 г.), но хотя дѣйствіе ея происходитъ въ Италіи, нравы
ея чисто англійскіе, а одпо изъ дѣйствующихъ лицъ Какургъ своимъ
проказливымъ характеромъ сильно напоминаетъ Порокъ въ моралите

Въ то время какъ интерлюдіи подъ вліяніемъ классическихъ и
итальянскихъ образцовъ успѣли мало-по-малу выработаться въ пра-
вильную комедію нравовъ, серьезная драма еще только что высту-
пала изъ своего хаотическаго состоянія. Выше было замѣчено, что
изъ двухъ видовъ серьезной драмы сыказали способность къ раз-
витію только моралите, исподволь допускавшіе въ свой сценаріухь
живыя лица Въ 1528 г. по случаю прибытія французскаго посла
Генриха ѴШ (тогда еще искренняго католика) была представлена
не дошедшая до насъ моралите, гдѣ па ряду съ аллегорическими
фигурами Истины, Религіи, Мира и др. выступали Апостолы Петръ,
Павелъ и Іаковъ, французскій дофинъ, Лютеръ и его жена. Около
половины XVI в. мы замѣчаемъ серьезную попытку сообщить мора

*) Содержаніе іомена Юдол/а подробно наложено «ъ ПремшествОинихахъ Шсг-
спара, стр. 75—88.
литё историческое содержаніе въ пьесахъ епископа Баля, ревностнаго
протестанта, который пользовался формой моралитё, чтобы проводить
свои протестантскія тенденціи и предавать позору католическое духо-
венство и самОіо папу. Для нашей цѣли важна одна изъ его пьесъ
Король Іоаннъ, драматизирующая борьбу Іоанна Безземельнаго съ
папой Иннокентіемъ III. Сообразно своей главной цѣли, Бэлъ при-
даетъ слишкомъ большое значеніе попыткамъ Іоанна сбросить съ себя
иго папской власти и .’гргд/тсьлгетъ этого трусливаго к вѣроломнаго
тирана великимъ патріотомъ, мученикомъ и чуть не героемъ. Въ
эстетическомъ отношеніи пьеса Бэля слаба; въ ней нѣтъ никакого
драматическаго движенія; вездѣ разсказъ преобладаетъ надъ дѣй-
ствіемъ, часто некстати прерываемымъ комическими интерлюдіями;
характеры очерчены блѣдно, притомъ же только нѣкоторые изъ нихъ
косятъ историческія имена Иннокентія Ш, кардинала Пандулъфо
и др.; остальные же суть аллегорическія фигуры, какъ напр., Дво-
рянство, Духовенство и т. д., не она замѣчательна тѣмъ, что пред-
ставляетъ собой древнѣйшій обраіцикъ впослѣдствіи такъ популяр-
ныхъ драматическихъ хроникъ н служить естественнымъ переходомъ
къ пьесамъ, въ родѣ: Славныя побѣдыГенриха V (Еашоиз Ѵісѣогіев
оі ІІепгу V) или Бурное Правленіе Короля Джона (ТПе ігоиЫе-
зоше Каідпе о( Кіпй- Л>Ьа), которыя послужили источниками семему
Шекспиру.

Почти одновременно съ драматической хроникой были положены
начатки романтической драмы, достигающей своего высшаго развитія
подъ рукой Марло, Грина и Шекспира. Еще при Генрихѣ ѴП игра-
лась зъ Честерѣ пьеса, предметомъ которой была жизнь Роберта, короля
Сициліи. Основные мотивы ея содержанія взяты изъ весьма распро-
страненнаго въ средніе вѣка сказанія о Гордомъ Царѣ, вошедшаго
между прочимъ и въ Ѳееіа Вошапогиш. Ок"ло 1530 г. была издана
пьеса, заимствованная изъ знаменитой испанской трагикомедіи Ьа
Сеіевііпа; въ этой пьесѣ мы встрѣчаемъ уже довольно сложную дра-
матическую интригу съ правильной завязкой, возрастаніемъ дѣйствія
и нравоучительной развязкой. Въ 1538 г. Ральфъ Рэдклифъ, открывая
школу въ Гатчинѣ, устроилъ тамъ изъ столовой упраздненнаго кар-
мелитскаго монастыря сцену, на которой его ученики играли имъ
самимъ ссчинечныя пьесы. Названіе этихъ, къ сожалѣнію безвоз-
вратно утраченныхъ пьесъ, сохранилось; это Боккачьева Терпѣливая
Гризслъда, Чосеровъ Мелибей, Сожженіе I. І*уса, Мужество Юдифи
и т. д О характерѣ этихъ пьесъ нельзя утверждать ничего по-
ложительнаго, но судя по послѣдующимъ обращикамъ этого рода про-
изведеній, мы имѣемъ полное право заключать, что въ нихъ траги-
ческое смѣшивалось съ комическимъ, что сюда были перенесены
изъ моралмтё популярный тйпъ порока и даже нѣкоторыя аллегори-
ческія фигуры.

Конечно, подобнаго рода нестройныя пьесы, приводившія въ
восторгъ народную аудиторію, не могли удовлетворять высшее обще-
ство, воспитанное ва классическихъ авторахъ. И вотъ уже во второй
половинѣ ХѴІ в. мы замѣчаемъ попытку дать англійской трагедіи
правильную классическую форму. Въ 156Э г. на рождественскихъ
святкахъ студенты Лондонской юридической академіи (Іппег Тегаріе)
играли въ присутствіи Елисаветы и двора трагедію Горбодукъ, со-
чиненную Томасомъ Нортономъ и Томасомъ Саквиллемъ, впослѣдствіи
лордомъ Бокгорстомъ. Пьеса имѣла успѣхъ среди ученой аудиторіи
и по желанію королевы была повторена въ У аятоллѣ. Содержаніе ея
заимствовано изъ легендарной исторіи Англіи; Горбодукъ, король
Бриттовъ, уставши отъ заботъ правленія, раздѣлилъ свое царство по-
ровну между своими двумя сыновьями. Старшій изъ нихъ Феррексъ
счелъ себя эбижеыіяккь этимі раздѣломъ и поднялъ оружіе пімтгизъ
своего брата Поррекса. Въ происшедшей битвѣ меньшой братъ убилъ
старшаго. Мать, любившая больше своего первенца, поклялась отом-
стить за него и собственной рукою умертвила Поррокса. Такое
ужасное преступленіе взволновало народъ, который ворвался во дво-
рецъ и убилъ Горбодука и его жену. Народное возстаніе усмиряется
лордами, но среди ихъ самихъ начинается розаь: одинъ изъ пить
Фергусъ, герцогъ альбанскій, объявляетъ езои права на упраздненный
престолъ? остальные рѣшаются совокупными силами помѣшать осу-
ществленію его ^есго’чобнъыхъ плодовъ. Пьеса окаічива<ітся послѣ
рѣчи одного изъ лордовъ, оплакивающаго настоящія и будущія бѣд-
ствія Бритаиніи.

Пьеса Нортона и Саквилля написана въ стилѣ трагедій Сенеки,
одна изъ которыхъ именно Тебаида послужила образцомъ для авто-
ровъ. Она состоитъ изъ пяти актовъ; въ пей» есть хоръ ивъ четырехъ
старыхъ и мудрыхъ мужей Британніи, высказывающій свои мысли
по поводу совершившихся событій; убійства, согласно классическому
рецепту, совершенныя за сценой, докладываются вѣ.-гникали, вы-
зывая у дѣйствующихъ лицъ и хора длинные монологи, полные нрав-
ственныхъ сентенцій и риторическаго паѳоса. Не какъ ни старались
англійскіе авторы подражать Сенекѣ, они не могли не принять въ
разсчетъ особенностей національнаго вкусъ и требованій англійской,
хотя и избранной, публики. Вопреки классической теоріи они пере-
несли дѣйствіе далеко за предѣлы катастрофы, не убоялись нарушить
пресловутыя единства мѣста и времени, и чувствуя, что пьеса стра-
даетъ отсутствіемъ сцены чі і ости. іградумили предпжталъ каждому а кт}
пантомиму или нѣмую сцену, гдѣ аллегорически изображалось то, что
потомъ должно было произойти на сценѣ. Ничто не мсжетъ дать намъ
такого полнаго понятія о различіи національныхъ вкусовъ францу-
зовъ и англичанъ въ XVI в., какъ сравненіе Горбѵдука съ первой
правильной французской трагедіей. Клеопатрой Жоделя *). Сравне-
ніе это тѣмъ болѣе интересно; что тамъ и здѣсь образцомъ былъ Се-
нека, а публика состояла изъ избранной, хорошо знакомой съ аптич-
нзй драмой, аудиторіи. Оріппіузѵкій дпьматурп заимствуетъ свой
сюжетъ изъ Плутарха, англійскій—изъ національныхъ преданій; Жо-
дель, главнымъ образомъ, занимается описаніемъ различныхъ душев-
ныхъ состояній, переживаемыхъ Антоніемъ и Клеопатрой; для англій-
скихъ драматурговъ на первомъ планѣ стоятъ интересы цѣлаго на-
рода; пьеса Жоделя полна внутренней борьбы; англійская трагедія
полна внѣшнимъ дѣйствіемъ; Жодолъ старается изъ всѣхъ силъ, чтобъ
не нарушить единства времени; Нортонъ и Саквилль болѣе заботятся
о томъ, чтобы удовлетворить страсти англійской публики къ сцени-
чному. Изъ всего этого видно, что національный вкусъ французовъ
болѣе могъ удовлетворяться тѣми узкими рамками, которыя отводи-
лись античной теоріей для трагическаго дѣйствія, чѣмъ вкусъ англи-
чанъ, у которыхъ знакомство съ классической драмой не могло убить
врожденной любви къ сценичному и свободѣ творчества, воспитан-
ной оригинальными традиціями своего стариннаго театра. Какъ ни
старались англійскіе классики заключить національную трагедію въ
античныя рамки въ духѣ Сенеки, они должны были дѣлать въ силу
естественнаго хода вещей уступки народному вкусу.

Примѣръ Нортона и Саквилля нашелъ весьма немногихъ послѣ-
дователей, преимущественно въ средѣ университетской молодежи, да и
тѣ не могли выдержать античнаго тона и волей-неволей должны были
дѣлать уступки вкусу публики и традиціямъ стариннаго англійскаго
театра. Въ 1668 г. студенты Іппег Тешріе давали въ присутствія ко-
ролевы п придворныхъ дамъ написанную ни и самими трагедію Та.я-
кредъ и Сигмунда, сюжетъ которой былъ ими заимствованъ изъ
Декамерона Боккачьо. Желая доставить удовольствіе класслчески-
образованной королевѣ и ея блестящему двору, авторы употребили
всѣ усилія, чтобъ не выходить изъ классической рамки. Пьеса, обиль-
ная разговорами и декламаціей и скудная дѣйствіемъ, открывается
прологомъ, произносимымъ Купидономъ; хорь дѣвушекъ то и дѣло
прерываетъ своими рѣчами дѣйствіе, главные моменты котораго про-
исходятъ за сценой и сообщаются публикѣ черезъ вѣстниковъ. Тѣмъ
не мѳиѣе, при всемъ своемъ желаніи, авторы не могли не сдѣлать
уступки стариннымъ сценическимъ традиціямъ; въ прологѣ, на ряду

*) Око сдѣхано Обертонъ ?ъ его прекрасной книгѣ „Епіѵіскеіиодя-ЯеаскісЬіе <1ет
ігатх	стр.11-6—117.
504

англійская драма.

съ Купидономъ, они помѣстили аллегорическія фигуры Тщетной На-
дежды, Поздняго Раскаянія и т. д.; равнымъ образомъ, въ концѣ
пьесы они не могли устоять отъ искушенія потрясти свою аудиторію
зрѣлищемъ трагической кончины Танкреда и Скгмунды, которыхъ
они, вопреки требованіямъ классической теоріи, заставляютъ умерето
на сценѣ. Гораздо строже выдержана классическая форма въ трагедіи
Злоключенія Артура (ТЬе Мівйгіипеа оГ АгіЬиг) Томаса Гоггса,
заимствованной изъ романовъ Круглаго Стола и игранной студентами
(Ігау Івп въ Гриничѣ въ присутствіи королевы. Авторъ довольно
искусно вложилъ сложный романическій сюжетъ въ рамки трагедіи,
скроенной по образцу трагедій Сенеки. Подобно Тіесту Сенеки, откры-
вающемуся появленіемъ на сцену тѣни Тантала, и англійская пьеса
открывается прологомъ, произносимымъ тѣнью герцога Корнзаллій-
скаго, убитаго отцомъ Артура. Драматическаго движенія въ пей мак,
яо характеры очерчены гораздо лучше, чѣмъ въ Горбодукѣ. Происхо-
дящія за сценой событія сообщаются вѣстниками, разсказъ которыхъ,
какъ въ Горбодукѣ, вызываетъ со стороны дѣйствующихъ лицъ длин-
ные, нерѣдко поэтическіе, монологи; герои разговариваютъ между собой
большею частью нравственными сентенціями въ духѣ Сенеки и кромѣ
того послѣ каждаго акта хоръ выводитъ изъ происшедшаго свои
нравственныя заключенія; самый языкъ здѣсь живѣе и энергичнѣе,
чѣмъ въ предыдущей пьесѣ. Не смотря на видимое желаніе автора
не отступать отъ классическаго шаблона, ему пришлось однашлсъ
поступиться требованіямъ античной теоріи въ угоду вкусу публики
(пантомимы), въ интересахъ художественной правды не разъ нару-
шать единство мѣста и времени, а въ интересахъ драматическаго
эффекта придумать трогательную сцену сѣтованій Артура надъ тру-
помъ его безвременно погибшаго сына.

Этой вѣчной борьбы съ сюжетомъ и вкусомъ публики не могли
долго выдержать англійскіе драматурги; побуждаемые единственнымъ
желаніемъ успѣха, они мало-по-малу отбрасывали классическую указку,
давали полный просторъ своей фантазіи и стали, обрабатывать въ на-
родномъ духѣ даже классическіе сюжеты, чѣмъ приводили въ отчаяніе
пуристовъ. Изъ массы произведеній этого пошиба, наводнившихъ
англійскую сцену между 1560—80 г., мы упомянемъ только о двухъ,
Камбизѣ и Авміѣ и Виргиніи. Первая изъ нихъ написана Тома-
сомъ Престономъ, который въ 1564 г., бывши студентомъ Кэмбридж-
скаіо университета, привелъ въ восторгъ Елисавету своей превосход-
ной игрой въ латинской трагедіи Дидопа, Самое заглавіе его пьесы
весьма характерно: Плачевная трагедія, полная веселыхъ шу-
токъ, заключающая въ себѣ жизнь Камбнза, царя персид-
скаго. И дѣйствительно, содержаніе ея вполнѣ оправдываетъ со-
бою заглавіе, ибо въ немъ сцены ужасныя и патетическія чере-
дуются съ сценами веселыми и каррнкатурными. Хотя авторъ заим-
ствовалъ содержаніе своей пьесы изъ классическихъ источниковъ
(Геродота, Юстина), но обработалъ сто не въ стилѣ Сенеки или авто-
ровъ Горбодука, но ль духѣ традицій стариннаго англійскаго театра.
Изъ моралитб онъ перенесъ тинъ Порока, который носитъ ядѣсь имя
Амбцдскстера, и нѣсколько аллегорическихъ фигуръ Народный
Гласъ, Жестокость, Народная Жалоба; въ подражаніе мисте-
ріямъ онъ ввелъ въ самый разгаръ трагическаго дѣйствія трехъ шу-
товъ-негодяевъ, совершенно ненужныхъ для хода пьесы, но которые
сбавляютъ публику своими комическими выходками. Благодаря этимъ
вляекамъ, а т&клхе нѣсксльЕимт» эффектнымъ трагическимъ сце ?амъ,
подымавшимъ волосы на головахъ зрителей, пьеса Престона пользо-
валась большой популярностью, и не даромъ много лѣтъ спустя Фаль-
стафъ принявъ іи гебя роль короля Генриха IV, собирался прочесть
въ стилѣ Камбиза растроганнымъ голосомъ отеческое увѣщаніе принцу
Гарри (Король Генрихъ IV, часть I, актъ 2, сцена ТѴ). Въ пьесѣ
Аппій и Виргинія неизвѣстнаго автора (1675 г.), заимствованной
изъ Тита Ливія и изобилующей, подобно трагедіямъ Сенеки, нрав-
ственными сентенціями, присутствіе народнаго элемента даетъ себя
сильно чувствовать въ аллегорическихъ фигурахъ Справедливости,
Слава и г. д. и въ роли Гафасарда, противъ котораго на заглав-
номъ листѣ стоитъ слово Ѵісе. Язъ сказаннаго ясно, что драматурги
гаредтой школы, принимая въ разсчетъ вкусы публики, мало аабо-
івтасд о пркьилъности формы или единствѣ драматическаго впечатлѣ-
нія, и что, напротивъ то.-о, они одчески стараяищ- расширять рамдл
дѣйствія и разнообразить его тонъ, допуская въ свои пьесы аллего-
рическія фигуры, комическія лица и шутовскіе эпизоды. Вслѣдствіе
этого самые термины трагедія и комедія употреблялись ими до*
вольно произвольно и нерѣдко даже соединялись вмѣстѣ. Такъ, Апшй
в Виргинія называется трагической комедіей (Тга^ісаі Счтеіу). Такъ
пьеса Эдвардса Дамонъ и Пиѳіасъ (1571 г.), гдѣ въ трогательную
исторію двухъ друзей вставленъ забавный фарсъ о кройдонскомъ
угольщикѣ Гриммѣ, назвала самимъ авторомъ въ прологѣ Іга^ігаі
сотегіу. Замѣчательно, что пьесы этого автора, придворнаго драма-
турга Елисаветы, пользовались успѣхомъ именно на придворной сценѣ.
Ашеръ одного стихотворенія, на смерть Эдвардса, говоритъ, что его
Дамонъ и Пиѳіасъ написана для царственныхъ ушей (Гог ргіпсея еагез).
Это и многія другія обстоятельства доказываетъ, что въ Англіи между
придворной и народной сценой не существовало такой непроходимой
бездны, какъ зо Франціи. Драматурги классической школы во Фран-
ціи, такъ-называемыѳ поэты Плеяды, относились съ нескрываемымъ
презрѣніемъ къ народному театру и не разъ заявляли, что они пи-
шутъ для кѵр лей и знатныхъ, другими глтовахи, для той ігуйлвхи,
которая можетъ оцѣнить ихъ усилія придать французскому театру
изящно-нравственныя формы античнаго театра. Такого непримири-
маго антагонизма между придворной и народной сценой никогда не
было въ Англіи. Реформа англійской драмы, предиргаятая авторомъ
Горбудука, не удалась, потому что оя догматическая исключительно?т
шла въ разрѣзъ съ требованіями народнаго вкуса и порывистымъ
духомъ вѣка. Мы видѣли, какъ исключительные послѣдователя антич-
ной теоріи должны были поступиться ею и допустить въ свои про-
изведенія мпсго ересей, начиная съ пантомимъ и аллегорическихъ
фигуръ и окаігшвак комическими опизодамв. Къ етому нужчг при-
бавить, что мораштб и народные фарсы продолжали даваться и на на-
родной сцстгЬ на-ряду съ пьесами ложно-классическаго пошиба и тра-
гедіями въ народномъ вкусѣ.

Этотъ хаосъ, это смѣшеніе стгаѳй, господствовавшіе на англійской
сценѣ въ семидесятыхъ годахъ XVI в., приводили въ отчаяніе не-
многихъ поклсппиксвъ Сенеки и Эоршікда. Напрасно Джоржъ у-лстонъ
и знамепитый сэръ Фрлкшп. Сидней *) до называли, что анг іійскіо драма-
турги не соблюдаю!-'- никакихъ правилъ и строятъ свои йроинзедеиія
на цѣломъ рядѣ невозможностей, что ихъ пьесы нельзя наявать ни
трагедіями, ни комедіями, что въ нихъ смѣшивали на каждомъ шагу
трагическое съ комическимъ, королей съ шутами — голосъ ихъ былъ
гласомъ вопіющаго въ пустынѣ. Если ихъ совѣтамъ не сочли воз-
можнымъ слѣдовать придворные драматурги, то чего они могли ожи-
дать отъ драматурговъ народныхъ, для которыхъ главнымъ закономъ
были требованія публики, я послѣдняя, не нодо!п.-1яавіг.&я о суще-
ствовати калихъ-либе драматическихъ теорій, искала въ театрѣ силь-
ныхъ и страстныхъ наслажденій, требовала, чтобъ пьеса либо растро-
гала, либо разсмѣшила до слезъ. Такимъ образомъ подъ вліяніемъ
вкусовъ публики съ одной и подъ вліяніе^'.- своихъ историковъ (но-
веллъ, рыцарскихъ и пастушескихъ романовъ и т. д.) и итальянской
драмы съ другой, англійская драма приняла оригинальный, фаптасгя
чѳскій характеръ, приводившій въ благородное негодованіе ея учевыгь
противниковъ. Впрочемъ и эти послѣдніе должны были сознаться, что
она обладала нѣкоторыми положительными достоинствами и произво-
дила обаятельное впечатлѣніе на зрителей. «Когда—говорятъ ярост-
ны! противни къ театровъ, пуританинъ Госсонъ—ва маніей сцежг
изображается какая-нибудь любовная исторія, то она является предъ
зрителями, облеченная въ одежду сладкихъ словъ, удачно подобраю

*) Ог-кяк ихь о ссвремеяной имъ д-іамі подробно гаісжеяы п жоеі сни-4 Пред-
шеетвеиЕики Шемснсра, стр. 98—96.
пыхъ эпитетовъ, сравненій и т. д., украшенная такими прекрасными
и ізойітвеЕдъага предмету выпаженіями, таки.. лшсымь а увлекъ-
тельнымъ дѣйствіемъ, что ядъ разврата нечувствительно проникаетъ
въ сердце зрителя». Дѣйствительно, если тогдашняя нестройная, едва <
пммшліая вы ходитъ инъ іаслінческаго состояти, драма и мсгхі
чѣмъ-нибудь произвести глубоко всечатлѣніе, то развѣ своей страст-
ной., горячо прочувствованной дикціей и живымъ увлекательнымъ дѣй-
стиемъ. Пройдетъ нѣсколько времени и появятся люди, которые вос-
пользуются прими прекрасными задатками, сдѣлаютъ попытку придать
англійской драмѣ художественную организацію и тѣмъ проложатъ
дорогу Шекспиру.

Ь) ПРКДІПБОТВИННИКИ ШЕКСПИРА *).

Поразительно быстрое развитіе драматическаго искусства въ эпоху
Елисаветы находилось въ связи съ развитіемъ народнаго благосо-
стоянія и подъемомъ народнаго духа, знаменующими собою царство-
ваніе едва-хи не самой популярной королевы въ Англіи. Помѣщенная
между кровавыми религіозными преслѣдованіями Маріи Тюдоръ съ
да>А и взрывами ну ританскесо фанатизма, затормозивіпа.'о въ ХѴП в.
разлитіе искусства и литературы съ другой, эпоха Елисаветы не да-
ромъ представляется современному изслѣдователю какимъ-то оазисомъ
свободы и счастія. «Никогда геній Аитліи — говоритъ Гэзлитъ —
ае СІЯЛЪ таКИМЪ ПОЛНЫМЪ, яртлкг. И ЫІМЭСдЧЯТЧльнымъ свѣтомъ,
какъ въ это время». И это не фраза. Дѣйствительно, ни одинъ
періодъ англійской исторіи пе можетъ похвалиться такимъ обиліемъ
геніальныхъ умовъ, давшихъ новое направленіе различнымъ сферамъ
человѣческой дѣятельности. Ослабленіе религіозкагэ фанатизма и
теологическаго духа, знакомство съ возрожденною классической ли-
тературой, открывшее пытливому уму новые горизонты мысли и
“овые идеалы яолипипесад.’о устройстса, усглешіоѳ вліяніе утонченной
культуры Италіи, внутренній миръ, развитіе національнаго благо-
состоянія и національной гордости, вотъ тѣ общія причины, которыя
вызвали къ жизни богатую литературу эпохи Елисаветы. Нѣкоторыя
отрасли литературы (напр. литература драматическая) достигаютъ въ
*го время такого изумительнаго развитія, такого художественнаго

*) Главнѣйшія пособія кронѣ вышеукалагсыхъ: 1) Тіеск, ЗПакзреаге’? ѴогзсЬиІе.
й. ряв, 1323 2 Вйийе. 2; Ндеііи, Ьесіегев оп Йе Ньегаіиге оГ іЬе оі Еііка-
ЬеіЬ; 3) Мекійгев. Ргёдесеяаеип еі Ссаіешрогаіпе де 8Ьакареаго, 4) Восіепеіеді,
ЗЬакереаге’а. Иеіідеповиеп апд іЬте ѴѴегке. Іп С&гакіегізіікеа ип<1 ОЬегветг.^еп
(Предвественпиіаш, ‘Шекспира посьящеиъ весь третій томъ), б) ЗутопЛг, 8как-
геме’н Ргёдесев&оів іп іЬе ЕпдІівЬ Игагоа. Ьопсіоп, 1834 и 6} Кіеіп, ОевсЬісЬіе йее
Еіц-ійсЬеп Эіанік'н. П Вапі
совершенства и такого общественнаго значенія, какого они не дости-
гали ни прежде, ни послѣ. Кронѣ указанныхъ причинъ развитію дра
матическаго искусства много способствовала врожденная страсть англи-
чанъ къ сценическому и, какъ результатъ благосостоянія, досуга и
умственнаго возбужденія, усилившаяся лотребьость эстетическихъ
наслажденій, которыя въ то время, главнымъ образомъ, удовлетворя-
лись путемъ театра. Во второй половинѣ ХѴІ в. число странству
ющихъ актеровъ увеличилось до такой степени, что правительство,
опасаясь разныхъ безчинствъ, могущихъ произойти отъ множества
праздныхъ и бродячихъ людей, сочло нужнымъ особымъ указомъ огра-
ничить ихъ количество, лишивъ ихъ покровительства законовъ и по-
ставивъ ихъ на одну доску съ фокусниками, вожаками медвѣдей я
т. п. бродягами. Эти мѣры не распространялись однако на постоян-
ныхъ актеровъ, приписанныхъ ко двору какого-нибудь вельможи и
пе мало способствовало къ тому, чтобы труппы странствующихъ ак-
теровъ поспѣшили найти себѣ знатныхъ покровителей  Въ 1574 г.
Елисавета по просьбѣ своего любимца Лейстера дала его придвор-
нымъ актерамъ, Джемсу Борбэджу съ товарищами, патентъ на право
устройства театральныхъ представленій не только въ провинціи, но
и зъ самомъ Лондонѣ. Противъ этого патента, какъ нарушающаго
права городскаго совѣта, протестовали лордъ-мэръ и альдермэны и
обратились съ просьбой къ королевѣ отмѣнитъ его. Дѣло было пере-
несено въ тайный совѣтъ и окончилось не въ пользу актеровъ. При-
нужденные удалиться за городскую чорту, актеры купили большой
пустырь, нѣкогда принадлежавшій упраздненному доминиканскому
монастырю, и въ 1676 г. построили тамъ первый постоянный театръ,
получившій по мѣстности названіе Блакфрайерскаго. Какъ велика
бы_іа потребность въ этомъ учрежденіи, видно изъ того, что въ тжі
же году .вблизи Блакфрайерскаго театра возникли два другихъ: ТЬе
Согіаіп (Занавѣсъ) и ТЬе ТЬеаІге, а въ 1578 г. единъ пуританскій
проповѣдникъ Стоквудъ насчитывалъ вьгродмѣстьятъ Лондона уже во
семь театровъ. Въ 1585 г. былъ основанъ театръ Роза, на которомъ
играла труппа актеровъ лорда-адмирала, вѣчно соперничавшая съ
труппой Блакфрайерскаго театра, къ которой принадлежалъ Шекспиръ.
Въ концѣ ХѴІ в. къ существующимъ театрамъ избавилось нѣсколько
новыхъ, между которыми первое мѣсто занималъ знаменитый Гло-
бусъ, построенный въ 1594 г. сыномъ Джемса Борбэджа, знамени-
тымъ актеромъ Ричардсмъ Борбэджемъ и предназначенный для лѣт-
нихъ представленій. Онъ получилъ свое названіе отъ громадной статуи
Геркулеса, поставлепной у входа и державшей въ рукахъ земной
шаръ, на которомъ красовалась слѣдующая надпись: Тоіив шивби;
а?-і Ьізігіопеш (весь міръ играетъ комедію)—надпись, по преданію.
подавшая поводъ къ эпиграмматической перестрѣлкѣ между Бенъ-
Джонсономъ и Шекспиромъ,

Устройство старинныхъ англійскихъ театровъ было чрезвычайно
просто. Представьте себѣ овальное пространство, обнесенное крытыми
галлереями, но само непокрытое сверху,—это партеръ Глобуса *). Въ
партерѣ публичныхъ театровъ не было скамеекъ, и публика, по-
павшая туда, должна была стоять, рискуя ежеминутно подвергнуться
непріятностямъ капризной лондонской погоды. Мѣсто въ партерѣ
стояло обыкновенно одинъ пенсъ. Въ галлереяхъ, окружавшихъ пар-
теръ и соотвѣтствовавшихъ нашимъ ложамъ, находимъ болѣе удобныя,
но за то и болѣе дорогія, мѣста для зрителей. Деревянныя или же-
лѣзныя перила отдѣляли партеръ отъ нѣсколько возвышавшейся надъ
нимъ сцены, которая состояла ихъ трехъ частой: авансцены, бал-
кона и находившейся подъ нимъ маленькой внутренней сцены. Бал-
конъ представлялъ собой башню, городскую стѣну, терассу и вообще
верхнее жилье. Здѣсь происходило свиданіе Ромео и Джульеты и от-
сюда же несговорчивые граждане Анжера вели свои переговоры съ
королемъ Іоанномъ. Подъ балкономъ была устроена маленькая вну-
тренняя сцена: здѣсь Юлія принимала усыпительное питье и здѣсь же
помѣщалась постель Дездемоны. По правую сторону балкона находи-
лось помѣщеніе для оркестра, а по лѣвую—лежи и мѣста для высоко-
поставленныхъ лицъ (Ьогй’8 Воот), въ которыхъ сидѣли или, лучше
оказать, полулежали, подмостивъ подъ себя свои плащи, знатные по-
кровители театра. За мѣста на опекѣ платилось не менѣе шиллинга,
Сценическая обстановка поражала своей первобытной простотой; тог-
дашній англійскій театръ пе «имѣлъ ни декорацій, ни кулисъ; все
убранство сцены ограничивалось ковровой драппнровкой; во время
представленія трагедіи вся сцена драпировалась черными коврами.
Мѣсто дѣйствія обозначалось на доскѣ, выставляемой на авансценѣ
и, чтобы перемѣнить его, нужно было только наклеить на доскѣ другую
надпись. Тутъ же на авансценѣ стоялъ столбъ, къ которому иногда
привязывали на все время представленія пойманнаго въ театрѣ вора.
Начало представленія возвѣщалось звукомъ трубъ. Въ публичныхъ теа-
трамъ представленіе начиналось обыкновенно вскорѣ послѣ обѣда,
между 2—3 часами* пополудни и оканчивалось за-свѣтло. Въ част-
ныхъ театрахъ, закрытыхъ сверху, представленіе происходило около
гоч же времени, по только при свѣтѣ факеловъ и свѣчей. Вообще же,
юродскія власти строго слѣдили за тѣмъ, чтобы представленіе скан-
чавалось до захода солнца По вычисленію Мэлопа средняя цифра

*) Глобусъ в Форту вя, самые лоиѣстнтельвые ивъ Лондоясвохъ театровъ, пазы
•чтсі публичными (риЫіс); театры ве меяѣе помѣстительные, въ вторымъ орянядле-
**»  Ёіавфрайерсвіі, носили названіе частныхъ (ргітаіе).
ежедневнаго дохода въ театрахъ Блакфрайерск&го и Глобуса прости-
ралась отъ 8—9 фунтовъ. Кромѣ того, извѣстнѣйшія изъ лондонскихъ
труппъ были поочередно приглашаемы ко дзору королевы, гдѣ имъ
платили около 10 фунтовъ за представленіе. Авторскій гонораръ ко-
лебался между 6 -8 фунтами за пьесу; иногда же автору вмѣсто го-
норара предоставлялся полный сборъ со втораго представленія сочи-
ненной им,> пьесы. Представленію обыкновенно грелшествазал. лро
логъ, въ которомъ кратко излагалось содержаніе пьесы, а по окон-
чаніи представленія на сцену выходилъ клоунъ и исполнялъ коми-
ческую интерлюдію съ танцами и пѣніемъ, называемую джигемъ 0і^).
Составъ театральной публики былъ самый разнообразный, отъ лорда до
мастероваго или матроса и отъ знатной лэди до куртизанки. Присутствіе
въ театрахъ обыкновенныхъ порядочныхъ женщинъ удивляло посѣщав-
шихъ Англію иностранцевъ. Въ Блакфрайерскомъ театрѣ было даже-
нѣсколько ложъ, исключительно предназначенныхъ для придворныхъ
дамъ и женъ посланниковъ, а изъ посланія извѣстнаго противника
театровъ Госсопа къ благороднымъ гражданкамъ Лондона (То іЪе Сепі-
Іеиошеп Сііігепв оГ Іювдоп), мы имѣемъ полное право заключить,
что театры посѣщались дамами, принадлежащими къ среднему ктассу
общества, жемами дворянъ и купцовъ.

Учрежденіе постоянныхъ театровъ составляетъ эпоху въ исторія
англійскаго сценическаго искусства. Помѣщенные вблизи центра го-
рода, ео за городской чертой, они освободились наконецъ изъ-подъ
ферулы городскихъ властей, издавна къ нимъ нерасположенныхъ.
Причины этого нерасположенія были двоякаго рода: чисто полицей
скія (боязнь пожара, безчинствъ, совершавшихся въ самихъ театрахъ,
страхъ заразы во время пумы) и причины болѣе общаго и нравствен
пато свойства. Въ числѣ вліятельныхъ лицъ лондонскаго городскаго
управленія было не мчл: пуританъ, е ійтавщихъ театръ, поэзію в
вообще искусство суетными и грѣховными удовольствіями, развра
і дающими нравы гражданъ; нона театральныя представленія находи-
лись подъ ихъ контролемъ, они должны были ежедневно дрожатъ за
свое существованіе. Теперь же городскому управленію приходилось
- каждый разъ отдѣльно жаловаться высшему правительству, гдѣ у
актеровъ было не мало заступниковъ Учрежденіе постоянныхъ теа-
тровъ было еще важно въ томъ отношеніи, что съ этихъ поръ театръ
становится въ непосредственное отношеніе къ публикѣ, стаиовится
въ зависимости только отъ нея Пока театральныя представленік да-
вались въ домахъ частныхъ липъ, акторы и драматурги невольна
должны были принимать въ расчетъ вкусъ и симпатіи своего патровь
и того немногочисленнаго кружка лицъ, который былъ имъ пригла-
шаемъ на представленіе. Теперь же ихъ главной задачей становится
ѵпладѣк, симпатіями. увлечь за собой есіо гепгральпую пу'лкку, въ
которой знать по численному составу далеко но играла первенствующей
роли. Тутъ актеры и драматурги должны были изображать такія страсти
и положенія, брать такіе ноты, которыя предполагались понятными боль*
шинству публики, для которой театръ былъ единственнымъ источникомъ
поученія и высшихъ эстетическихъ наслажденій. □ потому лить только
театры сдѣлались постояннымъ учрежденіемъ, какъ зародъ повалилъ
въ нихъ толпами. Англійскій театръ временъ Елисаветы можетъ быть
названъ вполнѣ народнымъ, потому что въ процвѣтаніи его, за исклю-
ченіемъ пуританъ и духовенства, были одинаково заинтересованы
всѣ классы общества. Все болѣе и болѣе возраставшая популярность
театра вызвала сильную реакцію со стороны пуританскихъ пропо-
вѣдниковъ, громившихъ театральны* представленія въ своихъ рѣчахъ
а брошюрахъ и обзывавшихъ актеровъ подонками и развратителями
общества. Весь конецъ ХѴІ в. и начало XVII заняты ожесточенной
полемикой между пуританами и поддерживавшимъ ихъ лондонскимъ
городскимъ совѣтомъ съ одной и актерами—съ другой, причемъ от-
вѣты лктероііь нерѣдко уничтожались по распоряженію городскихъ
властей, но благодаря поддержкѣ правительства я самого общества
театры но только устояли въ борьбѣ, но и достигли высшей степени
своего проц іѣіаша.

Таково было состояніе англійскаго театра въ то время, какъ на
подмостки его вступаетъ, то въ качествѣ актеровъ, то въ качествѣ
драматурговъ, или соединяя обѣ эти профессіи вмѣстѣ, группа писа-
іелей, обыкновенно называемыхъ предшественниками Шекспира.

Рядъ икт. открываеп- Джоігъ Галли (і554—160С) придворный
Драматургъ Елисаветы и авторъ знаменитаго романа Эвфуэсъ или
Анатомія остроумія. Онъ былъ на десять лѣтъ старше Шекспира,
воспитывался въ Оксфордѣ; и въ 15,75 г. получилъ тамъ степень ма-
гистра искусствъ (Мазіег о€ Агів). Покрошгтельство Борлея открыло
ему доступъ въ высшее общество столипы. Отъ внимательнаго наблю-
дателя, конечно, не моглс укрыться, что посѣтители лондонскихъ са-
лоновъ изъ всѣхъ силъ старались выражаться какъ можно изящнѣе
н ученѣе, испещряли свою рѣчь классическими намеками, сравнені-
ями, игрей словъ, антитезами и т. п. Этотъ-то искусственный, манер-
ный, испещренный всякими классическими приправами алшшый
жаргонъ Лилли довелъ до послѣднихъ предѣловъ искусственности въ
своемъ романѣ эвфузсъ (1579 г.), отъ котораго онъ и получилъ про-
звище эвфуизма *). Романъ Лилли имѣлъ большой успѣхъ, выдер-

*) Возникновеніе звфуи'ма въ Англіи относится не гори вами литературы на счеіі
усанвнаіо вліянія Италіи, гдѣ внервне началась утонченная жизнь салоповъ и гдѣ
"аешее общество старалось отдѣлиться отъ толпы саыыиъ способомъ своей рѣчи. Что
жавъ въ два года четыре изданія, создалъ автору громкое имя, вы*
аваль много подражаній и сдѣлался настольной книгой для людей
большого свѣта. *Всѣ наши лэди,—говорилъ въ 1632 г. издатель ко-
медій Лилли, Елоунтъ,—были его ученицами, и красавица, не усво-
ившая себѣ эвфуизма, также мало мосла разчитывать на успѣхъ при
тогдашнемъ дворѣ, какъ особа, не говорящая по-французски при ны-
нѣшнемъ». Характеристическія черты стиля Лилли можно свести къ
слѣдующимъ тремъ элементамъ: во 1-хъ, элементъ классическій,
куда относятся свѣдѣнія и примѣры изъ области античной истеріи и
миѳологіи, нареченія классическихъ писателей, которыми кстати и ве
кстати уснащаютъ свою рѣчь герои романа Лилли, старающіеся изу-
мить другъ друга своею ученостью, во-2-хъ, элементъ естествен-
ной исторіи, заимствованный частью изъ Плинія, частью изъ средне-
вѣковыхъ бестіаріевъ и легендаріевъ. Сравненія изъ области этой фан-
тастической зоологіи и минералогіи пестрятъ на каждомъ шагу пре-
изведенія Лилли, и придаютъ его слогу особую оригинальную окра-
ску, которая считалась въ тѣ времена верхомъ учености, остроумія и
находчивости. Изъ романа Лилли прекрасныя читательницы могли
узнать, что существуетъ въ Сициліи камень, охраняющій цѣломудріе
дѣвушки, что есть на свѣтѣ рыба скалопидъ, которая при прираще-
ніи луны бѣла какъ снѣгъ, а при ущербѣ ея дѣлается черна какъ
угодъ, что въ Аравіи есть рѣка, превращающая всякую дрянь въ
чистое серебро и т. д. Наконецъ третій и едва-ли не самый оряга-
нальный элементъ эвфуизма — это параллелизмъ сентенцій и
страсть къ антитезамъ и игрѣ словами *). Какъ образчикъ этой
характерной черты стиля Лилли можно привести отрывокъ изъ рѣчи
Эьбулуса къ Эвфуэсу, хотя переводъ не можетъ вполнѣ передать игру
словъ подлинника:

«Молодой человѣкъ,—такъ началъ Эвбулусъ,—хотя мое зиаком
ство съ вами слишкомъ мало, чтобъ я имѣлъ право просить в&сь.
а мой авторитетъ еще меньше, чтобъ я имѣлъ право приказать вамъ,
тѣмъ не менѣе мое доброе желаніе, дать вамъ совѣтъ, должно побу-
дить васъ повѣрить мнѣ, а мои сѣдые волосы, вѣстники спытпостн -
заставить васъ послушаться меня, ибо чѣмъ болѣе я вамъ чуждъ,
же касается іо лнлмевскаго г-вФуизкк, то »т> недавнее время Лаадманъ (въ саоеп со-
чиненіи Г>ег ЕнрЪиіяшив, веіп ІѴсяеп, веіве $ие!1е, зеіпе СезсЬісЬіе. біемеь 18ІЭ
доказалъ, что цсѣ составные элементы его находятся въ сочиненіяхъ испанскаго вз
•іеля Антоніо де Гевары, когорыа были переведены на англійскій языкъ задолго до
Зяфуэса и послужили Лилли литературнымъ образцомъ для его романа. Си. также ег«
статью УЬакзреите ап<і Еирііпіет п Тгапвасііэпз оГ Меѵ 8і:акзр<-іге Зоаеі.’
1885.

*) Составные элементы эвфуизма прекрасно выяснены Веймуто» въ Тгагиясііовб
о! Ще РЬіІоІо^ісаІ 8осіеіѵ 1870—72 гг.
тѣмъ болѣе вы должны быть мнѣ обязаны. Подобно тому, какъ ваше
рожденіе носитъ па себѣ точный и ясный отпечатокъ благородной
крови (Ь’ооі), такъ ваше воспитаніе кажется мнѣ большимъ пят-
номъ (ЫоНе) на родословной столь благороднаго существа, почему я
принужденъ думать, что либо у васъ не было никого, кто бы замъ
могъ дать добрый совѣтъ, либо ваши родители своимъ баловствомъ
сдѣлала насъ легкомысленьымь. Ргзъѣ паши родгтелг не зшип. что
дѣтскій возрастъ походитъ на воскъ, способный принимать какую
угодно форму? Кто, подобно Милопу, хочетъ поднимать быка, дол-
женъ пріучиться носить его теленкомъ; кто хочетъ имѣть прямое де-
рево, еѳ долженъ гнуть его, когда оно еще вѣтка», ит. д.

•Вліяніе романа Лилли на современную литературу было громадно.
Отъ этоі-с вліяніе не могли упастась не только Гринъ и Лоджъ, по
и самъ Шекспиръ, юношескія произведенія котораго носятъ па себѣ
несомнѣнные слѣды пристальнаго изученія Эвфувса. Многія мѣста
въ драмахъ Шекспира будутъ не вполнѣ понятны, если мы ихъ не
сопоставимъ съ соотвѣтствующими мѣстами изъ Эвфуэеа, послужив-
шими инъ источникомъ. Такъ, напримѣръ, у Лилли говорится въ
одномъ мѣстѣ объ ядовитой жабѣ, въ головѣ которой находится драго-
цѣнный камень, а у Шекспира (Какъ Вамъ Угодно, дѣйствіе П,
сцена I) встрѣчается въ рѣчи герцога такое сравненіе, очевидно на-
вѣянное этимъ мѣстомъ: <сладэстпы послѣдствія несчастія: какъ ядо-
витая жаба, онс хранитъ неоцѣненный камень подъ черепомъ». Если
Гамлетъ (актъ Ш, сцена П) на вопросъ короля, какъ онъ поживаетъ,
отвѣчаетъ, что окъ питается пищей Хамелеона, т.-е. воздухомъ, то
это выраженіе несомнѣнно заимствовано изъ Эндиміона Лилли
(актъ Ш, сцена ГѴ), гдѣ говорится, то любовь - Хамелеонъ, питаю-
щаяся однимъ воздухомъ. Переводчиковъ Гамлета не мало затруд-
няетъ странное выраженіе Клавдія о своей душѣ: О Ііюеб зоиі, іЬаі
зіпц&ішё и> Ье ігее агі шотѳ епиагесі (О, увязшая въ клей душа,
которая, стараясь высвободиться, все больше и больше вязнетъ!); не
эти слова перестанутъ казаться странными, если мы ихъ сопоставимъ
съ однимъ мѣстомъ изъ реиана Лилли.- < ЕшутціЙ пропик^ѵп. въ глу-
бину поянапін попадаетъ въ лабиринтъ, въ которсмъ оиъ чѣмъ далѣе
идетъ, тѣмъ, болѣе запутывается, подобно птичкѣ, которая тѣмъ глубже
вязнетъ въ намаяалшой -ггичьимъ клеемъ дощечкѣ, чѣмъ усерднѣе
старается освободиться отъ нея» *). Заимствуя у Лилли образъ и
сравненіе, Шекспиръ въ большей части случаевъ съумѣлъ имъ при-
давать такой поэтическій колоритъ, что они становились рѣшительно

♦} Вопросъ объ отношеніи .Іи/ли къ Шекспиру подробно разработанъ Гскзе въ
двухъ его статьяхъ .ГоЬс ЬіІІу ип<1 8Ьакареаге (въ 7 и 8 томѣ ЗЬакврегаг’в
МгЪисЬ).

сювпил истотія яяткрлтгні.—т. ш.

83
неузнаваемы. Таково, напримѣръ, навѣянное Эвфуэсомъ сравненіе
государства съ ульемъ пчелъ (Генрихъ V, актъ I, сцена П, рѣчь
епископа кентерберійскаго). Стоитъ сравнить эту рѣчь съ соотвѣт
ствующимъ мѣстомъ романа Лилли *), чтобъ увидать, какъ свободно
и искусно пользовался Шекспиръ своими источниками, какъ сгь
умѣлъ превращать наивное и сухое описаніе вь полную жизни худо
явственную картину. Подобно Лилли, и Шекспиръ любилъ паралле-
лизмъ сравненій, но онъ пользовался этимъ средствомъ для выраже-
ній пзволновапныхъ душевныхъ состояній, когда потрясенная аффек-
томъ душа громоздитъ образъ на образъ, сравненіе на сравненіе.
Такова, напримѣръ, порывисто-страстная рѣчь Антоніо въ Венеці-
анскомъ Купцѣ (актъ IV, сцена I), которой онъ прерываетъ слэвг
Бассаніо, тщетно пытающагося убѣдить Шейлока поступать по-чело-
вѣчески съ его другемъ. У Шекспира встрѣчается не мало подобныхъ
эвфуистическихъ прикрасъ, но они такъ поэтичны, такъ умѣстны вь
положеніи дѣйствующихъ лицъ, что кажутся вполнѣ естественными

Какъ драматургъ, Лилли не остался безъ вліянія на своихъ со-
временниковъ и въ темъ числѣ и на Шекспира, и въ этомъ отно-
шенія вліяніе его было болѣе благотворно. Въ качествѣ придворнаго
драматурга, проведшаго большую часть своей жизпипри классически-
слра-'ізваиЕомт. дгорѣ Елисаветы, Лилю ?айнс:всвдлъ содеЕжъйіе сво-
ихъ произведеній изъ античной исторіи и миѳологіи, но оиъ обрабо-
тывалъ это содержаніе далеко но въ классическомъ стилѣ. Давая
своимъ героямъ классическія имена, сохраняя прологъ и прибавляя
даже эпилогъ, онъ нисколько не заботился о цѣльности драматиче-
скаго впечатлѣнія и соблюденіи единствъ, и при всякомъ удобномъ
случаѣ вставлялъ въ свои пьесы комическія интермедіи, гдѣ подъ
видомъ слугъ дѣйствовали природные носители народнаго остроумія-
шуты, которые состязаются другъ съ другомъ въ остроуміи. Благо-
даря этому послѣднему обстоятельству комедіи Лилли были весьма
популярны и па народной сценѣ Блакфрайерскаго театра. Лучшее
изъ драматическихъ произведеній Лилли, это комедія Александръ
и Кампаспа, игранная въ началѣ восьмидесятыхъ годовъ сначала
на придворной, а потомъ и на народной сценѣ и вышедшая въ свѣтъ
въ 1584. Содержаніе пьесы, представляющей собой, какъ по закон-
ченности дѣйствія, такъ и по живости діалога и мастерскому изо-
браженію нѣкоторыхъ характеровъ, значительный шагъ впередъ въ
области драматическаго искусства, заимствовано Лилли изъ разсказа
Плинія (Баіиг. Нізі. ЬіЬст. XXXV, сар. 12) о великодушномъ по-
ступкѣ Александра Македонскаго, который будучи самъ влюбленъ въ
ѳиванскую плѣнницу Кампасгу, уступаетъ ее живописцу Апеллесу,

) ЕирЬиеа. ТЬе АааСогау оГ *іі, ебііеі Ьу АгЬеЪ Ьошіой 1868, р. 262.
яишь тольно узнаетъ, что’ они любятъ доугъ друга. Такъ какъ дра-
матизированіе этого анекдота не могло наполнить собой обязательныхъ
пять актовъ, то Лилли приплелъ къ основному мотиву нѣсколько
сценъ, гдѣ дѣйствуютъ придворные философы Александра—Платонъ
и Аристотель и яоѵвуіцій въ бочкѣ циникъ Діогенъ; но и этого ока-
залось мало, и Лилли пришлось для наполненія дѣйствія спуститься
еще этажемъ ниже и вставить въ пьесу нѣчто въ родѣ интермедіи,
гдѣ состязаются въ остроуміи слуги философовъ, которые ему уда-
лись гораздо лучше, тѣмъ сами философы. Чтобы дать читателямъ
понятіе объ этихъ состязаніяхъ, наполняющихъ собою пьесы Лилли,
приведемъ для образчика одну сцену изъ разбираемой нами пьесы,
въ котсрой слуги Апеллеса и Платона изощряютъ свое остроуміе
надъ голодающимъ слугой Діогена, Манесомъ.

Майесъ. Я служу не господину, а мыши, которая живетъ въ бочкѣ, обѣ-
даетъ коркой хлѣба и слотъ на голой доскѣ.

Пенялъ. Ты ведешь образъ жизни. близкій къ природѣ я особенно реко-
мендуемый философами. Вмѣсго у жива—у тебя кусокъ хлѣба; вмѣсто стакана—
іригоршья, вмѣсто ьроетыни — твоя собственная одежда, потону что паіпга
рапсія сопіепіа-

Майесъ. Вы всѣ что-то веселы сегодня; значитъ вамъ уже удалось исполнить
то, что мнѣ не удастся цѣлыхъ три дня

Псиллъ. Что такое?

Манесъ. Пообѣдать.

Грачикъ. Чтожъ, развѣ Діогенъ держитъ только холодный столь?

Манесъ. Я былъ бы очень радъ, если бы такъ было; но дѣло въ томъ.что
овъ не держитъ ни горячаго, ни холоднаго.

Гравикъ. Такъ значитъ., тепленькій Не потому-ли Манесъ снова убѣжалъ
отъ своего господина?

Пенялъ. Манесъ былъ въ совершенг.омъ правѣ поступать такимъ образомъ:
зъ самомъ его имени есть уже намекъ на бѣгство.

Манесъ. Какъ такъ! въ моемъ имени?

Пенялъ. Развѣ мы но знаемъ, что Мопз происходитъ отъ поѵешіо, потому
тго она ве двптается.

Манесъ. Такъ.

Псиллъ. А ты называешься Манесъ отъ папепіо, потому что ты бѣжишь.
Нанесъ. Дѣльно замѣчено. Впрочемъ я ие убѣгаю, а только удаляюсь-.

Псиллъ. Въ тюрьму, гдѣ ты можешь на досугѣ предаваться философскимъ
размышленіямъ.

Манесъ. А знаешь что? Если я попаду въ тюрьму, то тѣло мое будетъ

• га«е безсмертно, какъ и душа

Гранинъ. Какимъ образенъ?

Манесъ. Развѣ ваши учители некогда не говорили вамъ о токъ, что душа
безскергна?

Гранивъ. Говорили.

Манесъ. И что тѣло есть темница души.

Гравикъ. Вѣрно.
М а песъ. Значитъ, чтобъ тѣло сдѣлать безсмертнымъ, нужно посадить его
въ темницу.

Гранинъ. Вотъ такъ вздоръ.

Псиллъ. Ужъ это слишкомъ глупо.

Манесъ. Изъ этого обратный вы можете видѣть, какъ тяжело голодающее
остроумно. Вслѣдствіе этого я предлагаю идти ужинать къ Гранину Платонъ боз
спорно лучшій изъ философовъ; утромъ онъ въ школѣ, за то въ обѣденное время
всегда въ кухнѣ.

Въ качествѣ придворнаго драматурга Лилли пришлось писать
пьесы на случай и наполнять ихъ съ трудомъ понятными для насъ,
людей ХІА в., намеками и аллегоріями. Такова, напр., его комедія
Эндиміонъ или Человѣкъ на Лунѣ, гдѣ аллегорически изображено
важнэе событіе придворной хиьля его времени — это ед :аждеше ко-
ролевы къ ея любимцу Лейстеру. Галыгинъ, разъяснившій значеніе
этой аллегоріи, утверждаетъ, что подъ именемъ Эндиміона, влюблен-
наго въ ТеПиз, выведенъ Лѳйстеръ, влюбленный въ графиню Шеф-
фильдъ; подъ именемъ Цинтіи—сама королева, которую многіе поэты,
между прочимъ, Спенсеръ, воспѣвали подъ этимъ именемъ, а СогяіѢеь,
который женился на Теііин, есть никто ипэй, какъ Эдвардъ Стаффордъ,
который дѣйствительно женился на графинѣ Шеффильдъ, чѣмъ я
прекратилась вся эта исторія, и Лейстеръ снова вошелъ въ милость
у королевы. Что Шекспиръ очень хорошо зналъ эту пьесу, это дока-
зывается нѣсколькими мѣстами изъ Много Шуму изъ Пустяковъ
и Виндзорскихъ Кукушекъ. Въ первой изъ нихъ мы встрѣчаемъ
комическій типъ ночнаго сторожа, прототипъ котораго находится въ
пьесѣ Лилли; только у Шекспира онъ очерченъ гораздо полнѣе и
лучше, а пѣсня фей въ Виндзорскихъ кумушкахъ, подъ звуки кото-
рой онѣ щиплягъ Фольстафа, безъ всякаго сомнѣнія, навѣяна цѣенеі
фей въ Эндиміонѣ. Въ остатыгыхъ комедіяхъ Лилли, носящихъ клас-
сическія имена (Галатея, Сафо и Фаонъ, Мидасъ) мы встрѣчаемъ
комическія интермедіи въ чисто народномъ вкусѣ, полныя такой ве-
селости и народнаго юмора, что окѣ до сихъ поръ читаются съ удо-
вольствіемъ; стоитъ сравнить эти интермедіи съ подобными сценами
въ раннихъ комедіяхъ Шекспира или хоть съ разговорами могильщи-
ковъ въ Гамлетѣ, чтобъ убѣдиться, насколько въ этомъ отношеніи
Шекспиръ былъ обязанъ своему забытому предшественнику. Но кромѣ
своего легкаго и остроумнаго діалога, Лилли еще оказалъ несомнѣн-
ное вліяніе на всю послѣдующую драму тѣмъ, что рѣшился отсту-
пить отъ господствовавшаго обычая писать комедіи стихами, и одинъ
изъ первыхъ ввелъ въ свои діалоги прозаическую дикцію. Шагъ,
сознательно сдѣланный Лилли, былъ весьма смѣлъ и богатъ послѣд-
ствіями. Если принять вь соображеніе, что въ тс время пьесы писа-
лись стихами, да еще риѳмовапными, что стихотворная форма, кото-
рой владѣли немногіе, налагала путы на фантазію поэта, заставляла
его ежеминутно жертвовать содержаніемъ формѣ, то нововведеніе
Лилли окажется цѣлой революціей въ области комедіи. Только благо-
даря введенію прозаической дикціи въ діалогъ и стали возможны тѣ
полныя юмора бытовыя сцены, которыя придаютъ такую жизнь и
прелесть скучнымъ драматическимъ пасторалямъ Лилли.

На перепутій между Лилли и Марло стоитъ одинъ теперь совер-
шенно забытый, но бъ XVI в. знаменитый драматургъ, Томасъ
Кидъ, авторъ Испанской Трагедіи, имѣвшей въ концѣ 80-хъ го-
довъ громадный успѣхъ на народной сценѣ *). Хотя пьеса Кида,
впервые игранная пе ранѣе 1588 г., носитъ на себѣ слѣды вліянія
Тамерлана Марло (она написана на-половину бѣлымъ стихомъ, впер-
вые введеннымъ Марло), по стилю и драматической техникѣ она со-
ставляетъ переходъ отъ кровавыхъ пьесъ въ родѣ Камбиза къ тра-
гедіямъ Марло. Испанская Трагедія составляетъ непосредственное
продолженіе, какъ бы вторую часть весьма популярной трагедіи
Іеронимо, тоже приписываемой Лиду, и потому прежде чѣмъ пе-
рейти къ ней, нужно познакомиться съ содержаніемъ Іеронимо. Пер-
вая сцена трагедіи происходитъ при дворѣ испанскаго короля, только-
что возведшаго своего знаменитаго полководца Іеронимо въ санъ
маршала Испаніи. Король и лорды разсуждаютъ о томъ, что пред-
принять противъ португальскаго короля, который отказываетъ Испа-
ніи въ обычной дани. Рѣшено послать къ нему чрезвычайнаго посла.
Въ послы выбираютъ Донъ-Андреа, храбраго воина, влюбленнаго нъ
прекрасную придворную даму Боль-Имперію. Братъ Бель-Ймперіи
Лоренцо, негодуя, что Донъ-Андреа, а не онъ назначенъ посломъ въ
Португалію, подкупаетъ одного изъ придворныхъ, по имени Я азароти,
убить Донъ-Андреа. Разговоръ Лоренцо съ Лазароти случайно под-
слушиваютъ Іеронимо и его сынъ Гораціо, закадычный другъ Донъ-
Андреа. Онъ рѣшаетъ письменно предупредить своего друга о грозя-
щей ему опасности. Простившись съ своей возлюбленной, Донъ-Андреа
уѣзжаетъ въ Португалію, но всѣ его старанія убѣдить португальскаго
короля платить дань остаются тщетными, и Донъ-Андреа возвращается
съ этой непріятной вѣстью въ Испанію. Убійцы ожидаютъ его воз-
вращенія, садятся въ засаду, но вмѣсто него убиваютъ сына герцога
Медины Алькаріо, который въ костюмѣ Донъ-Андреа пробирался въ
комнату Белъ-Имперіи. Лазароти казнятъ, а тѣмъ временемъ полу-
чается извѣстіе, что португальцы идутъ на Мадритъ. Испанцы, подъ

*) Біографія Томаса Вида совершевм неизвѣстна Зааемъ толіас, ч го пьесы его
пользовались боіьшоп лопуіжрвостью, что послѣднемъ его лроизведеи'еіг-. былъ переводъ
трагедіи Гаркье Корнелія съ французскаго, пзданаый вт 1Бі)4 г. а что ясгорі послѣ
вздьеіж этой пьесы онъ умеръ.
предводительствомъ Іеропимо, выступаютъ къ нимъ на встрѣчу; въ
ироисшедгпоъъ единобтрстоѣ съ храбрымъ сьыоіп потіутыѵ.іи.4
короля, Балтазаромъ, Донъ-Андреа погибаетъ, но другъ его Гораціо
побѣждаетъ Балтазара и беретъ его въ плѣнъ. Пьеса оканчивается
появленіемъ тѣни Донъ-Андреа, сопровождаемой Мшепіемъ и Харо-
номъ. Тѣнь Донъ-Андреа благодаритъ Гораціо за его дружбу, вс
заявляетъ при этомъ, что не успокоится до тѣхъ поръ, пока Гораціо
не отомститъ Лоренцо за его вѣроломство.

Небольшая одноактная пьеса Кида кишитъ дѣйствіемъ, полна
сценическихъ эффектовъ. Картины великолѣпнаго двора королей Испа-
ніи и Португаліи, подговоръ убійцъ, прощаніе Донъ-Андреа съ своей
возлюбленной, засада и убійство вмѣсто Донъ-Андреа юнаго Альпари,
нашествіе португальцевъ и ихъ пораженіе, единоборство Донъ-Андреа
съ португальскимъ принцемъ Балтазаромъ, смерть Дона-Андреа, взятіе
въ плѣнъ Балтазара и, наконецъ, эффектное появленіе тѣни Донъ-
Андреа—все это проходитъ передъ зрителями въ продолженіе одного
часа. Обиліемъ дѣйствія и сценическихъ эффектовъ объясняется не-
обыкновенный успѣхъ пьесы Кида, къ достоинствамъ которой пужне
отцегтз песбыгсноъеппо живой и быстрый діалогъ, въ которомъ &•
просы и отвѣты скрещиваются и сверкаютъ, какъ удары двухъ мечей.
Характеры восторженнаго сына Іеронимо, Гораціо, безумно-храбраго
португальскаго принца и самого Донъ-Андреа очерчены, хоть и крат-
кими, но рѣзкими чертами. Напротивъ того, Лоренцо и Лазароте
похожи на шаблонныхъ злодѣевъ, дышущихь злобой и коварствомъ,
въ душу которыхъ, кажется, никогда не западало пикакоо человѣческое
чувство. Въ языкѣ много оригинальности и энергіи, но зато не мало и ва-
пытценности. Изливаясь въ благодарности королю за свое маршальство,
ІеронимО; преклоняя колѣни, говоритъ такую фразу- «Мои колѣни
поютъ благодарность вашему величеству за оказанную милость», а
сынъ Іеропимо Гораціо прибавляетъ къ этому: «я истеку кровью за
васъ; если у меня не хватитъ словъ, я буду говорить каплями крови».
Разсматриваемая со стороны художественной постройки, пьеса, припи-
сываемая Кяду, не выдерживаетъ самой снисходительной критики.
Въ ней нѣтъ никакого внутренняго единства, никакого развитія дѣй-
ствія; она состоитъ изъ трехъ эпизодовъ, которые связаны другъ съ
другомъ только хронологическимъ образомъ. Но тогдашняя публика
мало интересовалась этими топкостями; отсутствіе внутренняго един-
ства и правильнаго развитія дѣйствія нисколько не повредило успѣху
пьесы, засвидѣтельствованному многими современниками. Должео по-
лагать, -что этотъ успѣхъ и побудилъ Кида приняться за ея продол-
женіе, извѣстное подъ именемъ Испанской Трагедіи. Въ ней, за
исключеніемъ Донъ-Андреа, появляются прежнія лица; только ои
ставятся зъ иныя положенія: Белъ-Имперія переноситъ привязан-
ность, которую она лизала къ Донъ-Андреа, на его благороднаго
друга, успѣвшаго возмужать г. сдѣлавшагося однимъ изъ храбрѣй-
шихъ мужей въ Испаніи. Честолюбивый злодѣй Лоренцо задается
цѣлью выдать сестру за плѣннаго принца португальскаго Балтазара,
не къ удивленію его и досадѣ Боль-Имперія на отрѣзъ отказывается
отъ столь блестящей партіи. Долгое время Лоренцо не можетъ по-
нять отказа сестры, но догадавшись, что она любитъ Гораціо, онъ
сь помощью португальскаго принца убѵпиег » Гораціо и вѣшаетъ его
трупъ въ саду его отца. Іеронимо слышитъ отчаянные крики, при-
бѣгаетъ па помощь и видитъ своего сына повѣшеннымъ на деревѣ
и исколотымъ кинжалами. Отчаяніе его можно сравнить развѣ съ
отчаяніемъ короля Лира, несущаго въ своихъ рукахъ бездыханную
Корделію.

Іеротимо. Что за стони, поднявшіе меня съ постель н заставившіе дро-
жать мое безстрашное сердце? Кто зоветъ Іеронимо? Отвѣчай. Я здѣсь. Нѣть,
это не былъ сонъ. Я явственно слышалъ голосъ женщины, шедшій изъ этого сада,
и л іюс-цѣшклъ на помощь ей. Но что за ужасное' зрѣлище представляется моимъ
глазамі— повѣшенный человѣкъ! И гдѣ же, въ бесѣдкѣ моего сада, чтобы свалить
мну на меня? (Обрѣзываетъ веревку) Эту одекду я очень хорошо помню—о горе
Эго, Гораціо, мой милый сынъ! Такъ это ты звалъ меня на помощь? Говори, если въ
тебѣ есть хоть искра жизни! Вѣдь это я—твой отецъ. Кто убилъ моего сына?
Какое лютое чудовище умылось его невинной кровью и бросило здѣсь его без-
душный трупъ, чтобы я утопилъ его въ океанѣ мсихъ слезъ? О небо, зачѣмъ ты
создало ночь, укрывшую такое злодѣяніе? Дномъ это темное дѣло не могло бы
совершиться. Земля, зачѣмъ ты не поглотила гнуснаго осквернителя этого священ-
наго убѣжища? О бѣдный Гораціо, что ты сдѣлалъ такого, чтобы лишиться своей
едва начавшейся жизни? Проклятый мясникъ, какъ у тебя достало духу затя-
нуть петлю вокругъ кевин кости и добродѣтели? О я несчастный, потерявшій мою
радость, моего милаго сына...

Отъ внезапнаго наплыва горя старикъ чуть не лишился раз-
судка. Все происшедшее кажется ему до того невѣроятнымъ, что
онт зоветъ жену и людей, чтобы удостовѣриться, что передъ нимъ
точно лежитъ его сынъ, егс первенецъ Гораціо. Затѣмъ слѣдуетъ
сцена поразительной силы, гдѣ Іеронимо даетъ клятву отомстить убій-
цамъ сына.

Іеронимо (въ забытьи)... Это вѣрно, тамъ засѣлъ юноша • Я очень хорошо
ломлю. Я перерѣзалъ веревку, на которой онъ висѣлъ. Но развѣ это доказы-
ваетъ. что онъ былъ мой сынъ? Отвѣчайте, ради Бота, отвѣчайте! Оівя скорѣй/
дайте мнѣ свѣчу, дайте мнѣ еще разъ взглянуть на него О Боже! Горе, смерть
и адъ, устремите всѣ свои жала на мою беззащитную, окаменѣлую отъ ужаса,
грудь и убейте йена поскорѣй! Будь сострадательна во мнѣ, дышащая убійствомъ
ночь! Излей весь ядъ убійства на меня, опояшь мое горе твоимъ мракомъ; но
Ш мнѣ дожитъ до утра и вспомнитъ, что я имѣлъ сына.

Изабелла. О добрый Гораціо, о мой милый сынъ!

Іеронимо О милая роза, сорванная раньше времени, о мой милый сынъ.
ве побѣжденный, но убитый изъ-да угла. Я поцѣлую тебя, ибо я ве могу больше
ни говорить, ни плакать.

Изабелла. А я закрою эти глаза бывшіе долгое время моей единственной
утѣхой.

Іеронимо. Ты видишь этотъ платокъ, омоченный въ его кроли. Я не разстанусь
съ пимь, пока не отомщу Ты видишь этс тѣло, покрытое ранами, изъ ксторыіт
струится кровь. Я не предамъ его землѣ, пока не отомщу. Месть будетъ моей
единственной отрадой До тѣхъ поръ скорбь моя не ослабѣетъ.

Изабелла. Небо правосудно; злодѣйство пе можетъ долго скрываться. Время
есть источникъ истины и правуы- оно выведетъ злодѣйство ва свѣтъ дневной.

Іеронимо. А пока, милая Изабелла, оставь свою тоску или, по край-
ности, притворись. Дѣйствуя такимъ образамъ, мы скорѣе разыщемъ виновниковъ
злодѣянія. А теперь перенесемъ вмѣстѣ тѣло.

Все это происходитъ въ первыхъ двухъ актахъ. Остальные три
наполнены планами мщенія Іеронимо убійцамъ своего сына и приве-
деніемъ этихъ плановъ въ исполненіе. Съ этихъ поръ пьеса Кпдд
становится нѣсколько похожей на Гамлета, съ тѣмъ, впрочемъ, разли-
чіемъ, что у Шекспира сынъ хочетъ отмстить за убійство отца, а у
Кида—отецъ за убійство сына. Сначала Іеронимо употреблялъ всевоз-
можныя старанія, чтобы узнать, кто были убійцы; когда же ему
удается узнать имена истинныхъ виновниковъ злодѣянія, онъ, подобно
Гамлету, притворяется сумасшедшимъ, чтобъ легче скрыть свои за-
мыслы. Подобно Гамлету, онъ устраиваетъ въ присутствіи короля и
двора цѣлое представленіе, но не съ цѣлью узнать истину, которая
ему уже извѣстна, но съ цѣлью отомстить публично на главахъ всѣхъ
убійцамъ своего сына. Пьеса, избранная Іеронимо для этой цѣли,
была трагедія, въ которой два лица, турецкій султанъ Солиманъ и
родосскій рыцарь Эрастъ, должны погибнуть на сценѣ отъ руки убійцъ
Іеронимо раздаетъ роли Солимапа и Эраста убійцамъ своего сына
Лоренцо и Балтазару, а самъ онъ съ Бель Имперіей берутъ на себя
роли убійцъ и дѣйствительно закалываютъ, онъ — Лсрснцо, а Бел.-
Имперія — Балтазара. Пьеса была разыграна такъ хорошо, а сцена
убійства исполнена такъ естественно, что зрители отъ души руко-
плескали. Когда же рукоплесканія смолкли, Іеронимо сбросилъ съ
себя маску и, обращаясь къ королямъ испанскому и португальскому,
сказалъ: «Вы, можетъ быть, полагаете, что все это вымыселъ, что
подобно другимъ актерамъ мы умираемъ на сценѣ, чтобъ чрезъ ми-
нуту воскреснутъ слова. Такъ знайтѳ-жъ, что я, Іеронимс, несчастный
отецъ безвременно погибшаго сына. Вы, кажется, сомнѣваетесь, не
вѣрите; вотъ вамъ доказательство (выноситъ на сцену трупъ сына).
Вотъ мое объясненіе всего происшедшаго: этотъ невинный юноша
былъ измѣннически убитъ Лоренцо и Балтазаромъ—и я отомстилъ за
него!> Короли въ ужасѣ соскакиваютъ съ своихъ мѣстъ и велятъ
арестовать убійцу, но торжествующій Іеронимо выхватываетъ кин-
жалъ и убиваетъ себя.

Не смотря на всѣ наполняющіе ее ужасы и высокопарную, мѣс-
тами неестественную, дикцію, трагедія Кида обладаетъ многими суще-
ственными достоинствами, обезпечившими за ней, если и не продол-
жительный, то за то громадный успѣхъ на сценѣ—обиліемъ дѣйствія,
эффектными драматическими положеніями, рѣзко очерченными харак-
терами и истинно трагическимъ паѳосомъ. Особенно благодарна въ
сценическомъ отношеніи роль самого Іеронимо, надъ которой пробо-
вали свои силы величайшіе трагическіе актеры того времени, Ричардъ
Борбеджъ, изъ труппы Блакфрайерскаго театра, и Эдвардъ Эллейнъ,
изъ труппы лорда адмирала, игравшей въ Розѣ и Фортунѣ. О по-
трясающемъ впечатлѣніи, которое производила ихъ игра въ этой роли,
мы имѣемъ свидѣтельство современника Ричарда Брэтвэйта, который
разсказываетъ, что одна дама, усердная посѣтительница театровъ,
была до того потрясена страданіями Іеронимо, что даже на смертномъ
одрѣ постоянно вспоминала о немъ.

Уже въ произведеніяхъ Лилли замѣтно желаніе сообщить драмѣ
внутреннее единство, поставивъ въ центрѣ дѣйствія одно какое-нибудь
событіе или одну героическую личность, но Лилли, главнымъ образомъ,
былъ драматургъ придворный и, благодаря изысканному и манерному
языку, даже тѣ его пьесы, которыя давались и на народныхъ сценахъ,
никогда не были особенно популярны. Притомъ же онъ былъ по пре-
имуществу писатель комическій и хотя заслуга его въ области прозаи-
ческаго комическаго діалога весьма значительна, во всякомъ случаѣ
отъ него нечего было ожидать обновленія серьезной драмы. Равнымъ
образомъ, честь этой попытки не можетъ быть приписана и Киду,
потому что испанская трагедія, представляющая въ художественномъ
отношеніи нѣкоторый прогрессъ, по сравненію съ современными ей
трагедіями, была поставлена на сцену, во всякомъ случаѣ, послѣ
Тамерлана Марло, вліяніе котораго не замедлило отразиться и на ея
стихотворной формѣ. Первая серьезная попытка придать трагедіи
болѣе или менѣе художественную организацію, составляетъ неоспори-
мую заслугу даровитѣйшаго изъ предшественниковъ Шекспира,
Кристофера Марло (1564—1593 г.). Это была натура страстная, тита-
ническая, способная дерзнуть на многое; Сама судьба поставила Марло
въ ряды протестующихъ элементовъ общества. Онъ былъ бѣднякъ,
сынъ сапожника и къ тому же избралъ себѣ не особенно респекта-
бельную въ то время профессію актера и драматическаго писателя.
Солидное образованіе, полученное ямъ въ Кембриджѣ (Марло былъ
ша^ізіег агіішп кэмбриджскаго университета), знакомство съ раціона-
листическими продуктами европейской мысли ХѴІ в., придало его уму
скептическую складку. Онъ былъ врагъ всякихъ предразсудковъ; снъ
относился критически и даже отрицательно ко многому тему, передъ
чѣмъ благоговѣла толпа, и высказывалъ свои мнѣнія публично при
всякомъ удобномъ случаѣ. Такая смѣлая проповѣдь вольнодумства
напугала правительство, и надъ Марло былъ учрежденъ секретный
надзоръ. Если вѣрить приставленному къ нему шпіону, (а не вѣритъ
трудно, потому что доносъ его въ главныхъ чертахъ подтверждается
предсмертнымъ посланіемъ пріятеля Марло Р. Грина), то Марло про-
повѣдывалъ самыя разрушительныя теоріи, утверждалъ, напр., что
религія есть дѣло политики, придуманной попами, чтобъ эксплуатиро-
вать темную массу, что Моисей былъ фокусникъ и обманщикъ,
обязанный своимъ успѣхомъ тому, что ему довелось жить среди не-
образованнаго народа и т. п. Онъ не раскаялся въ своихъ заблуж-
деніяхъ даже передъ смертью и умеръ въ трактирной дракѣ, пора
женный кинжаломъ своего соперника по любви, умеръ пе примирив-
шись съ Богомъ и изрыгая проклятія. Такими же протестующими
тенденціями такимъ же отсутствіемъ мѣры проникнуты его произ-
веденія. Онъ .побилъ выводить на сцену характеры титаническіе,
съ страстями, превышающими обыкновенную человѣческую норму, и
ставить ихъ въ отрицательныя отношенія къ дѣйствительности. кото-
рая принуждена уступать ихъ могучей волѣ Таковъ его Тамерланъ,
простой скиѳскій пастухъ, одаренный геніальными силами духа, могу-
чей волей и ненасытнымъ честолюбіемъ, который смѣло переступаетъ
тѣсный кругъ, очерченный вокругъ него судьбой и рядомъ военныхъ
подвиговъ и всякаго рода злодѣйствъ достигаетъ власти надъ міромъ;
таковъ его Фаустъ, который не удовлетворяется схоластической наукой
мучится жаждой знанія не теоретическаго только, а такого, которое
можетъ расширить власть человѣка надъ природой, и за такое званіе
охотно отдаетъ свою душу дьяволу; таковъ наконецъ его Мальтійскій
Жидъ, человѣкъ колоссальной энергіи, объявившій войну всему хри
стіанскому міру, пе останавливающійся ни передъ какимъ средствами
для отмщенія за себя и своихъ угнетенныхъ соотечественниковъ я
умирающій, подобно самому Марло, съ проклятіемъ на устахъ *).

Марло началъ свою драматическую дѣятельность съ трагедіи
Тамерланъ, которая была поставлена на сцену въ 1586 г. **), когда

*) Лучшее изданіе произведеній Маріо сдѣлано Дейсокъ: ТЬе котки о( Мяг-
Ісч-е, еѣ Ьу Аіехасдго Пусе, Ьошіоп 1860. Въ прошломъ году Всііеп сдѣлалъ вовсе
критическое изданіе Марло, чо къ сожалѣнію мы не имѣли его подъ руками.

**) Источегкомъ для Марло послужила книга испанца Педро Мехіи; Ьі1»а4еѵ*гі*
Іессіоп, переведенная въ 1571 на авілійскій язикъ и кромѣ тогс составленная, гіаівнп
образомъ на основаніи книги Мехіи латинская біографія Тамерлана Ѵііа Маяп- Та-
шегіаьі, выпедпал въ 1551 во Флоренціи (См. Асадету, 1883. 20 ОсіоЪег ТЬе 8от-
гс« оГ Магіозге’в ТатЬегІаіпе).
ея автору было не болѣе двадцати двухъ лѣтъ. Изъ двухъ господ-
ствующихъ въ его время направленій или шкслъ драматическаго
искусства Марло примкнулъ къ народной, но примкнулъ затѣмъ,
чтобы преобразовать ее. Уже въ прологѣ къ Тамерлану замѣчается
со стороны автора сознательное желаніе проложить новые пути драма-
тическому искусству. Ее желая идти по тропѣ, взбитой доморощен)
ными поэтами (гЬупнпд тоіЬег-ніѣв), снискивавшими себѣ расположеніе
партера комическими эпизодами и шутовскими сценами, Марло чув-
ствовалъ въ себѣ довольно силы, чтобы увлечь публику за собой,
ввести своихъ слушателей въ кругъ интересовъ болѣе широкаго объема,
заинтересовать ихъ изображеніемъ всемірно-историческихъ событій,
картинами паденія царствъ и народовъ *). До Марло драма была
чередованіемъ кровавыхъ событій и шутовскихъ эпизодовъ; у нея не
было единства, пе было внутренняго центра и вытекающаго изъ него
центральнаго дѣйствія. Марло первый сдѣлалъ попытку поставить дѣй-
ствіе на психологическую основу, осмыслить его внутренними мотивами.
Вь Лицѣ Тамерлана онъ вывелъ типъ честолюбца, сгорающаго нена-
сытной жаждой власти; единство трагедіи состоятъ въ томъ, что всѣ
лица приведены въ соотношеніе съ этой роковой трагической чертой
характера Тамерлана, возвышаются и гибнутъ черезъ нее Какъ обтцГй
типъ честолюбца и завоевателя, Тамерланъ очерченъ превосходно, но
какъ типъ восточнаго завоевателя, характеръ его пе выдержанъ; въ
откошеніяхъ своихъ къ Зенократѣ Тамерланъ является не восточнымъ
деспотомъ, но провансальскимъ трубадуромъ, изливающимъ въ поэти-
ческихъ стихахъ свои сѣяныя и восторженныя чувства. Вообще,
драматическая характеристика составляетъ слабую сторону Марло.
Во всѣхъ его произведеніяхъ, за исключеніемъ Эдуарда 11, нѣтъ
хорошо очерченныхъ драматическихъ характеровъ; его герои скорѣе
напоминаютъ собой олипетворсиія извѣстныхъ страстей, чѣмъ живыхъ
людей. Тѣмъ не менѣе попытка Марло поставить дѣйствіе на психо-
логическую основу была большимъ шагомъ впередъ и условливала
собой дальнѣйшее развитіе драмы. Прогрессу драмы не мало способ-
ствовалъ введенный Марло стихотворный размѣръ. И здѣсь онъ явился
сознательнымъ и благотворнымъ реформаторомъ. Хотя пятистопный
нериѳмованный ямбъ или такъ называемый бѣлый стихъ (Ыапк ѵегзе-
встрѣчается и раньше въ нѣкоторыхъ трагедіяхъ, имѣвшихъ успѣхъ
на придворной сценѣ (въ Горбодукѣ, Злоключеніяхъ Артура и
т. д.), но введеніе его на народную сцену составляетъ неотъемлемую
заслугу Марло. Замѣна риѳмы бѣлымъ стихомъ имѣла весьма важное

*) Си. прологъ жъ Тамерлану. Марло сдержалъ свое обѣщаніе, по крайчей мѣрѣ,
а половину, потоку что во всей пьесѣ есть только одна комическая сцена — встрѣча
Тамерлана съ персидскимъ царемъ Мицетомъ
значеніе. Обязательная риѳма стѣсняла фантазію поэта, заставляй
его на каждомъ шагу жертвовать мыслью формѣ, отказываться отъ
счастливой мысли, если она не укладывалась въ Прокрустово ложе
риѳмованнаго стиха. Примѣръ стѣскительпаго’вліяпія риѳмы представ-
ляетъ собою ложно классическая французская драма, Напротивъ тогс.
введенный Марло гибкій и плавный пятистопный бѣлый ямбъ и
притомъ же зиачитѵ-тънс имъ усов^рінепетвоенный, оймнаково спо-
собный передавать кан.ь возвышенный паѳосъ ірагиче-’кагс чувства
такъ и тонкіе оттѣнки комическаго діалога, сразу далъ англійской
народной драмѣ громадное преимущество въ естественности, простотѣ,
свободѣ. До какой степени Марло попалъ, такъ сказать, въ самую
жилу, можно судить изъ того, что въ многихъ пьесахъ, игранныхъ
послѣ Тамерлана и первоначально написанныхъ риѳмованными сти-
хами, риѳма была замѣнена бѣлымъ стихомъ.

Вслѣдъ за Тамерланомъ Марло поставилъ на сцену свою траге
дію Фаустъ (1588 г.). Сюжетъ пьесы, такъ симпатичной фаустов-
ской натурѣ самого автора, былъ имъ заимствованъ изъ древнѣйшей
литературной обработки народныхъ сказаній о Фаустѣ, изданной въ
1587 г. во Франкфуртѣ книгопродавцемъ Шписомъ '). Смутнымъ по-
рываніямъ средневѣковаго чародѣя проникнуть въ тайпы природы,
Марло придалъ глубокій смыслъ, изобразивъ ихъ слѣдствіемъ созна-
тельнаго неудовлетворенія средневѣковой наукой. Народная книга о
Фаустѣ напоминаетъ волшебную сказку; пьесу же англійскаго дра-
матурга можно назвать философской поэмой, въ которой сказались
душевныя муки, томившія бѣдное человѣчество, когда оно, на поло-
вину утративъ вѣру въ средневѣковые идеалы и не успѣвъ еще вы-
работать себѣ новыхъ, изнывало въ скептицизмѣ и мучительномъ
раздвоеніи съ самимъ собою. Слабое мерцаніе протеста и жажда зна-
нія, выр&жяющнесм въ легендѣ дѣтскимъ разсказовъ о томъ, кэьъ
Фаустъ привязалъ, себѣ орлиныя крылья, съ цѣлью узнать тайны
неба и земли, разгорается въ драмѣ яркимъ пламенемъ, освѣщающимъ
тайники мятежной души Фауста и сообщающимъ всей его личиосів
великое историческое значеніе. Вторымъ мотивомъ, опредѣлившимъ
собою обращеніе Фауста къ магіи, была жажда жизни и ея насла-
жденій, удовлетвореніе которой тайныя науки всегда обѣщаютъ сво-
имъ адептамъ. Въ народныхъ сказаніяхъ этотъ второй мотивъ рѣши-

•) Вопросъ о томъ, откуда Марго саимствовалъ содержаніе своей трагедія, «и
народной-ля книги Шлиса иди изъ англійской обработай ея, вышедшей въ 1693 г. у®
вторимъ кздааіемъ, не представляетъ большой яажяостл- Вопросу этому, воебуждаюаеау
до сихъ перъ горячіе ссоры, посвяцена обстоятельная диссертація Теодора Деліус*
Магіоше’з Канвгив ипй веіпе І)ие11е, Віеіеіеій, 1881, хетормй сиоадои п
лольау англійской обработки книги ІІІписа.
тельнэ преобладаетъ надъ первымъ; въ англійской пьесѣ они сли-
ваются и пополняютъ другъ друга. Какъ истый англичанинъ ХѴІ в.,
современникъ Бэкона, Марло смотритъ на науку, главнымъ образомъ,
еь практической течки зрѣнія, видитъ въ ней средство расширить
власть человѣка надъ природой и тѣмъ увеличить сумму человѣче-
скаго благосостоянія. Этотъ-то практическій взглядъ па науку и со-
ставляетъ характеристическую черту, отличающую его Фауста отъ
Гете. Изъ первыхъ словъ, произносимыхъ Фаустомъ Гете, видно, что
этой души, томимой му<детельно-сладкимъ чувствомъ безконечнаго, не
«лотъ наполнить ііпкакое ѵнечнос наслажденіе, .ілпакая земная
радость. Онъ желаешь жить жизнью попсюдк-ій, лспитать всѣ страсти,
сочувствовать всякой человѣческой радости, раздѣлять всякое чело-
вѣческое страданіе. Не таковы жизненные идеалы марловскаго Фау-
ста. Какъ натура глубоко реальная, опъ довольствуется благами, до-
стижимыми для человѣка съ помощью магіи и изъ за нихъ онъ с
полнымъ убѣжденіемъ продаетъ душу свсю дьяволу.

Мвѣ эта мисіь покоя ве дастъ,
Ояа меня приводитъ въ упоенье:
Что могъ бы л духами управлять,
Ихъ заставляя дѣлать беззресташю
Все, все, что только пожелаю я.
Я захочу—и въ Индію тѣ духа
За золотомъ слетая ть для меня,
Я прикажу—переплывутъ моря,
Чтобъ мнѣ доставить рѣдкости востока.
Опн проникнуть смѣло въ новый свѣтъ
И яшгея съ сладчаЯшЕми плодами
И съ чудесами новыхъ чудныхъ странъ.
Раскрыть передъ собой а ихъ заставлю
Бею глубину безвѣстныхъ мудрыхъ книгъ.
И тайіы всѣхъ властителей узнать ')•

Характеръ Мефистофеля также мало схожъ у обоихъ поэтовъ,
какъ и характеръ Фауста. Мефистофель Гете—это продуктъ отрица-
тельной раціоналистической философіи ХѴШ в., истинный духъ «от-
рицанья и сомнѣнья», неспособный никого любить и осмѣивающій
всякое святее побужденіе человѣческой души, между тѣмъ какъ Мор-
ловскій Мефистофель есть падшій ангелъ легенды, горюющій объ
утраченномъ блаженствѣ и до того подавленный сознаніемъ своего
несчастья, что внушаетъ сожалѣніе самому Фаусту, который однажды
даже принимается утѣшать его.

Заимствуя содержаніе своей пьесы игъ народной книги о Фаустѣ,

') Фаустъ Марго, переводъ Мвидева (Дѣло 1876 май)—переводъ сликомъ воль-
<в* и притомъ гдѣлавЕЫІ пе съ шодгаиввка, а с* французскаго перевода Франсуа
Гюго.
Марло поступалъ какъ истинный художникъ, подкладывая подъ
внѣшніе факты внутренніе мотивы и осмысливая йми мастерски счоего
героя. Составитель народной книги подробно описываетъ запятія
Фауста тайными науками, его первыя заклинанія, появленіе Мефи-
стофеля и договоръ съ нимъ, но онъ не упоминаетъ о внутренней
борьбѣ, которая должна была происходить въ сердцѣ Фауста прежде,
чѣмъ онъ рѣшился на таксѣ роковой и безвозвратный шагъ. Напро-
тивъ того, Марло, (вѣроятно подъ вліяніемъ моралите) аллегорически
изобразилъ душевныя колебанія Фауста въ видѣ двухъ ангеловъ:
Добраго и Злого, изъ которыхъ первый убѣждаетъ его бросить тайныя
пауки, угрожая за непослушаніе гнѣвомъ Божіимъ, а послѣдній ис-
кусно разжигаетъ зъ немъ запретную жажду знанія и могущества
увѣряя, что магія дастъ ему возможность проникнуть зъ тайны при-
роды и сдѣлаться властелиномъ міра. Заключивъ союзъ съ дьяво-
ломъ, Фаустъ легенды прежде всего требуетъ отъ Мефистофеля зо-
лота, роскошныхъ одеждъ, лакомыхъ блюдъ и тонкихъ винъ, и, вдо-
воль пресытившись всѣми этими благами, начинаетъ мимоходомъ,
какъ бы нехотя распрашивать его о тайнахъ неба и земли. Такимъ
образомъ отпаденіе Фауста отъ Бога теряетъ всякій глубокій смыслъ,
и Фаустъ легенды является пошлымъ эпикурейцемъ, дродавппнп
свою душу и будущую жизнь за чувственныя наслажденія. Не такъ
пос-упаетъ Фаустъ Марло. Томимый жаждой знанія, главнымъ обра-
зомъ, побудившей его къ занятію магіей, онъ тотчасъ же по заклю-
ченіи договора начинаетъ докучать Мефистофелю своими обстоятель-
ными разспросами объ устройствѣ вселенной, адѣ, Люциферѣ и т. п.
Но нигдѣ, можетъ быть, не выступаетъ такъ ярко художественное
превосходство англійской пьесы передъ ея литературнымъ источеь-
комь, какъ въ заключительной сценѣ, изображающей душевную аго-
нію Фауста въ ту ужасную ночь, когда истекалъ срокъ условію и
Мефистофель долженъ былъ придти за его душой. Мы приводимъ ее
въ прекрасномъ переводѣ Михайлова (Русское Слово, 1860 г. февраль).

Лабораторія. Фаустъ одинъ. Часы вьюгъ одиннадцать

Фаустъ. О Фаустъ! Одинъ лишь часъ тебѣ осталось жіть,
И обреченъ ты мукѣ безконечной!
Остановись, клубящаяся бездна
Небесныхъ сферъ! Пусть оборвется время
И полночь ве наступить никогда!
Ты, окс свѣтозарное природы,
Взойди опять, о солнце! Принеси ,
Мнѣ вѣчный день! Иль этотъ часъ продлится
Пускай -хоть годъ, хотъ мѣсяцъ, хоть недѣлю,
Хоть даже день, чтобъ покаяньемъ душу
Себѣ спасти отъ муки я успѣлъ!
О Іепіе, Іепіе сштііе, аосііз ецпі!
Но звѣзды все вращаются, и время
Бѣжитъ, бѣжитъ. Пробьютъ часы, и дьяволъ
Придетъ за мной—и а погибъ на-вѣки.
О! Я рванусь—и буду въ небѣ. Кто же
Все тянетъ внизъ меня? По темной твердя
Я вижу кровь Христова разлилась.
Лишь каплю мнѣ одну—и я спасенъ...
О мой Христосъ! Не истяжи мнѣ сердце.
Что я своимъ Христомъ его зову
И звать не перестану. Пощади,
О Люциферъ! Но гдѣ же все? Исчезло!
Передо мной грозящая рука
И ликъ грозящій... О холмы! О горы!
Обрушьтесь на несчастнаго! Сокройте
Меня отъ тяжкой кары неба! Нѣтъ?
Такъ въ землю я ударюсь головой.
Земля, раскройся! И земля не хочетъ
Меня укрыть. О звѣзды! Вы свѣтили,
Когда родился я-, вліянье ваше
Опредѣляетъ смерть и адъ... Снимите
Вы Фауста, какъ дымный паръ, съ земли,
И туча пусть въ своемъ тревожномъ чревѣ
Его сожметъ, чтобы потомъ низвергнуть
Лишь тѣло изъ дымящейся гортани,
Душѣ же дать на небо вознестись.

(Часы бьютъ рап).

Ужъ полчаса—и скоро часъ! О, если
Душа должна несть кару за грѣхи,
Все-жъ пусть конецъ скорбямъ безсоннымъ будетъ!
Пусть проживу въ аду тысячелѣтье,
Ого тысячъ лѣтъ—и все-жъ потомъ спасусь!
Но мукамъ душъ проклятыхъ нѣтъ копца.
О для чего я одаренъ душой?
Иль для чего душа моя безсмертна?
О Пиѳагоръ! Зачѣмъ твое ученье
Несбыточно? Душа, со мной разставшись,
Вселиться въ звѣря дикаго могла бы.
Звѣрь счастливъ: умеръ—и душа его
Въ стихіяхъ тонетъ. А моя душа
Все жить должна, чтобъ ныть отъ адской пытки.
Будь прокляты родившіе меня!

Нѣтъ, будь я проклятъ самъ! Будь проклятъ бѣсъ,
Меня лишившій радостей небесныхъ!

(Часы бьютъ полночь).
Бьетъ полночь! Полночь! Распадись ты, тѣло,
Чтобъ дьяволъ не унесъ тебя въ геенну!

Душа! Разсыпься брызгами надъ моремъ
И въ немъ неуслѣдимо пропади!

(Громъ. Входятъ бѣсы).
О сжалься, яебо! Зе разя угрозой!

Ехидны! Зь'ѣи! Дайте ивѣ вздохнуть!

Не разѣвай ужасной пасти, адь!
Не приближался, Люцифепъ! Сожгу.
Всѣ книги я свок—О Мефистофель!

Въ драматическомъ отношеніи Фаустъ Марло значительно усту-
паетъ Тамерлану. Въ немъ много прекрасныхъ монологовъ, чудныхъ
лирическихъ мѣстъ, но нѣтъ никакого драматическаго движенія, нѣтъ
ни одной мастерски веденной сцены. Сосредоточивъ всѣ свои старанія
на изображеніи различныхъ душевныхъ состояній, переживаемыхъ
Фаустомъ, Марло до того увлекся этой психологической проблемной,
что изъ-за нея совершенно пренебрегъ задачами чисто-драматическими.
У него не хватило искусства слить вмѣстѣ двѣ драмы, психологиче-
скую и жизненную, заставить своего героя принимать участіе и въ
той и въ другой, какъ это сдѣлалъ впослѣдствіи Гете. Единственная
женщина, которую мы встрѣчаемъ въ драмѣ Марло,—Елена Троян-
ская,—не живой человѣкъ, по аллегорія, тѣнь, вызванная Фаустомъ
по просьбѣ студентовъ. Внушивъ Фаусту высоко-поэтическій монологъ,
она исчезаетъ, чтобъ уже болѣе не появляться. Не смотря на сла-
бость драматической композиціи, драма Марло имѣла большій успѣхъ
на сценѣ, чѣмъ его остальныя пьесы-, успѣхъ этотъ объясняется однимъ
писателемъ ХѴП в. тѣмъ, что публикѣ, по отарой памяти, нравились
сцены, гдѣ дѣйствовали дьяволы.

Гораздо лучше въ драматическомъ отношеніи третья драма Марло,
Мальтійскій Жидъ, поставленная на сцену въ 1589—1590 г. Основ-
ная тема пьесы та же, которую впослѣдствіи разработалъ Шекспиръ
въ своемъ Венеціанскомъ купцѣ---это взаимныя отношенія христіанъ
къ живущимъ въ христіанскихъ государствахъ евреямъ. Отношенія
эти, основанныя на религіозномъ фанатизмѣ и племенной ненависти,
искажаютъ въ конецъ характеръ героя пьесы еврея Вараввы (Вага
Ьаз), который, подобно Шейлоку, является свирѣпымъ мстителемъ
за себя и за свой народъ, совершаетъ массу самыхъ невѣроятныхъ
злодѣйствъ и наконецъ самъ попадаешь въ приготовленную для дру-
гихъ ловушку и гибнетъ въ страшныхъ мученіяхъ. Въ Мальтійскомъ
Жидѣ съ особою яркостью выступаютъ всѣ достоинства, равно -какъ
и всѣ недостатки Марло, какъ драматурга. Къ достоинствамъ его не-
сомнѣнно должно отнести—умѣнье завязать интригу, обиліе дѣйствія,
мастерское веденіе сценъ, наконецъ, разнообразіе выводимыхъ кмъ
характеровъ; къ недостаткамъ — отсутствіе художественной окончен-
ное™, невыдержанность характеровъ, отличающихся, сверхъ тэго,
преувеличеніемъ, сказочность мотивовъ, неумѣнье свести концы съ
концами, погоня за внѣшними эффектами и т. п. Первые четыре
акта въ пьесѣ Марло—превосходны, но пятый способенъ разрушить
все впечатлѣніе, произведенное предыдущимъ. Если судить по пер-
вому акту, заключающему въ себѣ превосходную экспозицію дѣй-
ствія, задачей Мардо было изобразить постепенное ожесточеніе и
нравсгвег-юз одичаніз человѣка подъ вліяніемъ ібрутпныя.чхсх на
лего гоненій и несправедливостей. Въ началѣ пьесы сочувствіе зри-
теля рѣшительно на сторонѣ Вараввы, потому что на его сторонѣ и
право, потому что мы видимъ въ немъ члена угнетенной народности,
жертву религіознаго фанатизма и національной вражды. Въ самомъ
характерѣ его еще не замѣтно особенно отталкивающихъ свойствъ:
даже алчность его не особенно выдается; повидимому, Варавва любитъ
богатство не ради его самого, но потому, что въ его глазахъ оно воз-
вышаетъ еврея надъ его угнетателями. Съ чувствомъ національной
гордости Варавва говоритъ самому себѣ, что не смотря на то, что
евреи разсѣяны по всему свѣту и порабощены христіанами, они все
таки, съ помощью своего золота, фактически владѣютъ міромъ. Питая
ненависть къ христіанамъ, ненависть, нужно сознаться, вполнѣ ими
заслуженную, считая по отношенію къ нимъ дозволенными всѣ сред-
ства, Варавва, тѣмъ не менѣе, любитъ свой народъ и горюетъ
объ его униженномъ состояніи. Евреи считаютъ его своимъ един-
ственнымъ заступникомъ и въ затруднительныхъ случаяхъ обра-
щаются къ нему за совѣтомъ и помощью. Въ сенатѣ онъ одинъ осмѣ-
ливается возвысить голосъ за себя и своихъ соотечественниковъ. Когда
же за его смѣлый протестъ христіане лишаютъ его всего имущества,
евреи идутъ толпой утѣшать его. Словомъ, пока Варавва является
мстителемъ за себя и за своихъ, личности его нельзя отказать въ
вѣкоторомъ трагическомъ величіи; даже самыя преступленія его, —
какъ они пи чудовищны сами по себѣ,— если не оправдываются, то
обч-ясняются фанатизмомъ, жаждой мести, наконецъ, естественнымъ
въ каждомъ преступникѣ желаніемъ скрыть слѣды своихъ черныхъ
дѣлъ, хотя бы это пришлось сдѣлать путемъ новыхъ злодѣйствъ. Но
когда опъ въ послѣднемъ актѣ изъ-за денегъ вступаетъ въ союзъ съ
своими злѣйшими врагами христіанами и замышляетъ погубить ту-
рокъ, великодушно довѣрившихъ ему управленіе городомъ, онь не
только измѣняетъ своему трагическому характеру, но перестаетъ вну-
шать къ себѣ всякій интересъ и становится отвратителенъ. Ошибка
Марло состоитъ въ томъ, что онъ не выдержалъ характера Вараввы,
что, вопреки всему предыдущему, онъ сдѣлалъ мелкую корысть пре-
обладающей чертой его нравственной природы и подчинилъ этой гнус-
ной, несвойственной трагическому герою, страсти его вѣковую нена-
висть къ христіанамъ. Источникъ Мальтійскаго Жида неизвѣстенъ.
Дейсъ думаетъ, что Марло заимствовалъ внѣшніе факты своей тра-

ВСЕОБЩАЯ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ—Т. III.

34
гедіи изъ какой-нибудь старинной пьесы или новеллы, гдѣ жидамъ
обыкновенно приписываются всевозможныя злодѣйства. Вѣроятно на
счетъ этого источника должны быть отнесены и всѣ тѣ несообраз-
ности, которыми полна ;іьеса и которыя въ значительной степени
разрушаютъ сценическую иллюзію.

Оставляя въ сторонѣ историческую пьесу Парижскія Убійства
(ТЬе Мазьасге оі Рагіз), дошедшую дс насъ въ крайне искаженномъ
видѣ, и трагедію Дидона(ТЬе Бійо, Оиееп оі СаггЬа§е), которая пред-
ставляетъ собой совмѣстный трудъ Марло и его пріятеля Техаса Наша,
мы переходимъ теперь къ его послѣднему и самому зрѣлому произве-
денію, драматической хроникѣ: Эдуардъ П, паиисапной ямъ незадолго
до ого трагической кончины. Этотъ родъ драматическихъ произведе-
ній, носившихъ общее названіе Исторій (Нівіоііев) былъ весьма по-
пуляренъ во время Марло и вполнѣ соотвѣтствовалъ тому подъему
національнаго сознанія, которое охватило англійское общество послѣ
пораженія непобѣдимой Армады Филиппа II. Патріотическому чувству
англійскаго народа было въ высшей степени пріятно и лестно видѣть
на сценѣ блестящіе подвиги предковъ, прославившихъ англійское имя
во всѣхъ концахъ міра. Драматурги умно воспользовались этимъ воз-
бужденнымъ настроеніемъ общественнаго сознанія, и стали взапуски
обработывать національно-историческіе сюжэты и тѣмъ сразу пріобрѣли
себѣ симпатіи народныхъ массъ. Хотя пьеса Марло принадлежитъ
къ разряду драматическихъ хроникъ, но сюжетъ ея далеко не изъ
тѣхъ, которые могутъ питать собою національную гордость. Царство-
ваніе Эдуарда П—это время внутреннихъ усобицъ, интригъ, борьбы
своекорыстныхъ интересовъ, слабости правительства, словомъ, пол-
нѣйшая деморализація общества. Если Марло рѣшился перенести на
сцену эту печальную страницу англійской исторіи, то очевидно, что
онъ руководствовался не патріотическими, а чисто художественными
соображеніями. Онъ примкнулъ къ популярному въ его время роду
драмы только за тѣмъ, чтобъ преобразовать ею, давши ему болѣе
художественную организацію. До Эдуарда П Марло пьесы изъ націо-
нальной исторіи представляли гобой, въ большинствѣ случаевъ, не бо-
лѣе какъ разбитыя на сцены и проникнутыя патріотической тенден-
ціей драматическія хроники, а такъ какъ спросъ на подобнаго рода
пьесы былъ большой, то авторы не особенно хлопотали объ ихъ худо-
жественной обработкѣ. Марло и зъ этомъ случаѣ представляетъ собою
блестящее исключеніе. Заимствуя свой матеріалъ изъ хроники Фа-
біана *), онъ отнесся къ своему источнику какъ истинный художникъ,

*) Всѣ мѣста изъ хроники Фабіана, необходимыя для сравненія, напечатали 'Ливе-
ромъ въ приложеніи къ его прекрасному ктнтическсму изданіи Эдуарда П (СЬгізюрЬвг
Мьгіоте’ь 'ьгарейу оГ Ейчгаиі II, <ііЬ оз Іпігойисііои апЛ Ыоіес. Ьу ’ѴѴіІЬеІш ЯГадпег.
НашЪигд, 1871, р. 118—131).
бралъ то, что ему было нужно для его драматическимъ цѣлей, отбра-
сывалъ ненужное, сближалъ между собой отдаленныя событія, раз-
гадывалъ мотивы поступковъ дѣйствующихъ липъ и т. п. Изъ не-
аспыхъ намековъ и темныхъ указаній онъ создалъ характеры, пора-
жающіе своей рѣзко очерченной индивидуальностью и своей глубо-
кой внутренней правдой. Благодаря такому художественному пріему,
драматическая хроника превратилась подъ рукой Марло въ настоя-
щую историческую драму съ правильнымъ, осмысленнымъ внутрен-
ними мотивами развитіемъ дѣйствія, съ благодарными драматиче-
скими положеніями и мастерски очерченными характерами. Худо-
жественное достоинство и историческое значеніе пьесы Марло всего
лучше выясняется черезъ сопоставленіе ея съ современной пьесой
Пиля, именно съ его Эдуардомъ I. Драма Пиля нисколько не выше
ТЬе Кашопз Ѵісіогіез оі Пепгу V и тому подобныхъ произведеній, пред-
ставляющихъ собой разбитыя на сцены и пересыпанныя шутовскими
эпизодами хроники. Относительно порядка событій, изображенныхъ
въ его пьесѣ, Пиль держатся хроники Голшішеда, но не съумѣлъ
осмыслить дѣйствія внутренними мотивами, не создалъ ни одного ха-
рактера. Оттого его Эдуардъ I, въ строгомъ смыслѣ слова, не мо-
жетъ бытъ пазвч.’хъ драмой; это рядъ сценъ, связанныхъ между о
бей внѣшнимъ хронологическимъ образомъ, но нисколько не вытекаю-
щихъ одна изъ другой въ силу внутренней необходимости. Не мало *
также повредила пьесѣ патріотическая тенденція автора, выразив-
шаяся въ смѣшномъ желаніи хоть въ прошедшемъ насолить Испаніи.
Руководимый этой тенденціей и разсчитывая на одобреніе народной
толпы, готовой вѣрить всему дурному, что разсказывалось о не-
навистныхъ испанцахъ, Пиль, на перекоръ исторіи, изобразилъ супругу
Эдуарда I, испанскую принцессу Элеонору, какимъ-то извергомъ че-
ловѣческаго рода. Образчикомъ патріотическаго усердія и вмѣстѣ съ
тЬиъ дѣтскихъ пріемовъ автора, можетъ служить слѣдующая небы-
лица, взведенная имъ на королеву. Однажды Элеонора встрѣтила на
улицѣ жену лордагмэра, которая была одѣта лучше ея. Это до того
взорвало королеву, что она зазвала ее къ себѣ, тиранила и, наконецъ,
умертвила, припустивъ къ ея груди двухъ змѣй. Невѣроятнѣе всего
то, что Элеонора до тѣхъ поръ не выказывала никакихъ звѣрскихъ
наклонностей, никакихъ признаковъ безумія; все это у ней сдѣлалось
ех еЪгаріо и мотивировано самымъ невѣроятнымъ образомъ. Вотъ
какія пьесы выдавались за историческія и даже имѣли значительный
успѣхъ на сценѣ, когда Марло ставилъ своего Эдуарда.

Содержаніе пьесы Марло обнимаетъ въ себѣ всѣ главныя со-
бытія несчастнаго царствованія Эдуарда П: его борьбу съ могуще-
ственными вассалами изъ-за своихъ ненавидимыхъ народомъ любим-
34*
цевъ Гавестона и Спенсера, разрывъ съ королевой, низверженіе съ
престола и, наконецъ, смерть отъ руки подосланныхъ убійцъ. Цен-
тральнымъ пунктомъ пьесы служитъ личность короля, человѣка сла-
баго, безхарактернаго и въ сущности добраго, но совершенно неспо-
собнаго къ той высокой роли, на которую его опредѣляла судьба.
Обладая нѣкоторыми хорошими свойствами частнаго человѣка, напри-
мѣръ, способностью беззавѣтно привязываться, опъ положительно ли-
шенъ качествъ, необходимыхъ для управленія страной. Слова: народ-
ное блато, государственный интересъ, не имѣютъ въ его глазахъ ни-
какого значенія; онъ вполнѣ убѣжденъ, что все въ государствѣ суще-
ствуетъ только для того, чтобы удовлетворять прихотямъ его и его
любимцевъ. Пьеса естественнымъ образомъ распадается на двѣ части -
періодъ господства Гавестона, и періодъ владычества другого любимца
короля — Спенсера. Пока слабый король находится подъ вліяніемъ
того иля другого изъ своихъ любимцевъ, всячески старающихся от-
вратить его отъ государственныхъ заботъ, онъ совершаетъ массу не-
справедливыхъ поступковъ а является главнымъ виновникомъ междо-
усобной войны. Лишь подъ конецъ драмы, когда несчастія одно за
другимъ обрушиваются на голову Эдуарда, личность его начинаетъ
просвѣтляты-я и лучшія стороны его нравственной природы высту-
паютъ мало-по-малу ва свѣтъ божій. Преслѣдуемый своими врагамъ,
онъ ясно видитъ, что шелъ всю жизнь по ложной дорогѣ и, созназая
всю поэзію созерцательной жизни, желаетъ только одного, чтобы ему
дозволено было, не разставаясь съ своими друзьями, искупить въ
уединеніи монастыря свои прежнія ошибки. Но судьба готовитъ для
него новыя и еще болѣе тяжкія испытанія. Разлученный съ своими
друзьями, участь которыхъ онъ заранѣе знаетъ, вынесши пытку на-
сильственнаго отреченія отъ престола, несчастный король отданъ въ
руки двухъ безжалостныхъ тюремщиковъ, которые содержать его
въ сыромъ и вонючемъ подвалѣ, морятъ голодомъ, томятъ без-
сонницей, словомъ, изощряютъ всю свою жестокость, чтобы сокра-
тить его дни, 1'амъ, среди жесточайшихъ оскорбленій, когда-либо
испытанныхъ развѣнчаннымъ монархомъ, опъ утѣшаетъ себя мыслью,
что терпитъ эту муку за друзей своихъ и, испивъ до дна назначен-
ную эму горькую чашу, безропотно, какъ истинный праведникъ, про-
тягиваетъ свою шею подъ ножъ убійцы. Самая сцена убійства полна
глубокаго трагизма и, по удачному выраженію Вильмэна. напоми-
наетъ стопъ жертвы подъ занесеннымъ яа нее ножемъ. Ыы приво-
димъ ее въ прекрасномъ переводѣ Гербелл *).

*) Современникъ, 1864,августъ. На руссіомъ языкѣ существуетъ полный вере-
вокъ трагедіи Марло. Овг принадлежитъ г-жѣ РодиславсісЗ ъ иохѣщені въ хуриаЛ
Искусство, за 18ЬЬ г.
Коро/ь ОДИНЪ ВЪ ТЕМНИЦѢ. Входитъ ЛиЙТБОРНЪ, УБТЙПА.

Эдуардъ. Кто тамъ? Что тамъ за свѣтъ?
Зачѣмъ пришелъ ты?

Лейткориъ. Успокоить васъ

И передать вамъ радостную вѣсть
Эдуардъ. Не мвого радости въ твоихъ глазахъ
Для бѣднаго страдальца Эдуарда.
Злодѣй, я знаю—ты пришелъ
Убить меня.

Лейтборнъ. Убить васъ, тозударь?

Мнѣ и на умъ не приходило съ роду
Не то убить—вредить вамъ. Королева
Мсея пристать изволила сюда
Развѣдать, какъ обходятся съ милордомъ.
Сна смягчилась тотчасъ, услыхавъ
О положеньи пашемъ,—о несчастьяхъ..
О, чьи глаза удержатся отъ слезъ,
Увидя Государя своего
Въ такомъ ужасномъ положеньи9
Эдуардъ. Ты тронутъ, плачешь. Выслушай меня
И будь твое безчувственное сердце,
Какъ сердце Матревиса или Горна:),
Изсѣчено взъ твердаго гранита
Кавказскихъ горъ—оно рястаетъ прежде,
Чѣмъ доскажу правдивый мой разсказъ.
Здай: этотъ скіепъ, гдѣ я томлюсь теперь,
Есть стокъ, куда сбѣгаютъ печистоты
Со всѣхъ дворовъ и ямъ помойныхъ замка.

Лейтворяъ. Злодѣи!

Эдуардъ. Вотъ ужъ десять долгихъ сутокъ
Я въ сырости и смрадѣ. Веззреетанпо
Бьютъ въ барабанъ, чтобъ я ня па минуту
Не могъ заснуть, вздремнуть... Меня, монарха
Содержать здѣсь па хлѣбѣ, на водѣ!
Отъ недостатка въ отдыхѣ и пищѣ
Мой умъ померкъ, а тѣло цѣпенѣетъ,
И я уже не зяяю, есть-ли члены
Иль умерли—и нѣтъ ихъ у меня.
Скажи ты королевѣ Изабеллѣ,
Что пе таковъ я былъ., когда въ Парижѣ
Изъ за нея сражался на турнирахъ,
И тамъ однажды герцога Елермаяса
Ссадилъ съ коня.

Лейтворяъ. О, перестаньте, сэръ!

Не надрывайте сердца моего!
Прилягте здѣсь немного, отдохните,
Памъ нуженъ сонъ.

Эдуардъ. Увы! тьои глаза

Вѣщаютъ смерть! Въ твоихъ бровяхъ, сомкнутыхъ
Начертана трагедія моя.

Но погодн, на время удержи

Свою въ крови омоченную руку.

Дай мнѣ ударъ увидѣть прежде,

Чѣмъ онъ сразитъ меня, чтобъ, разставаясь съ жизнью,
Моя душа тѣмъ крѣпче уповала
На Господа.

Лейтбориъ. Но отчего вы, сэръ,

Такъ недовѣрчивы ко мнѣ?

Эдуардъ. Къ чему лукавить?

Лейтбориъ. Эти руки никогда

Не обагрялись кровью неповинной—

Ужель теперь начать мнѣ съ короля?

Эдуардъ. Прости меня за эту мысль. Еще
Одинъ алмазъ остался у меня—
Возьми его. Но мнѣ все что-то страшно
И каждый нервъ трепещетъ у меня,
Когда его тебѣ я отдаю..

О, если ты убійство кроешь въ сердцѣ,
Да отвратитъ твой замыселъ мой даръ,
Спасетъ твою отверженную душу.

Я государь—ты помни—а межъ тѣмъ

Я цѣлый адъ испытываю скорби

При этомъ словѣ. Гдѣ моя корона?

Ушла, ушла!... А я—я остаюсь!

Лейтбориъ. Безсонница измучила васъ, сэръ;

Прилягте, отдохните.

Эдуардъ. Я бъ заснулъ

Да вотъ тоска все будитъ. Эти вѣки
Не опускались цѣлыхъ десять сутокъ-
Теперь они смыкаются, но страхъ
Ихъ будитъ вновь. Зачѣмъ сидишь ты здѣсь?

Лейтбориъ. Когда вы мнѣ не вѣрите, милордъ,
Я удаляюсь.

Эдуардъ. Нѣтъ, нѣтъ! Когда рѣшился

Меня убить, ты можешь воротиться,
А потому ужъ лучше оставайся.

Лейтбориъ. (тихо). Онъ спить.

Эдуардъ. Постой! Не убивай меня

О погоди, еще, еще немного!

Лейтбориъ. Что съ вами, сэръ?

Эдуардъ. Да вотъ кто-то шепчетъ

Мнѣ на ухо, что если я засну,
То никогда ужъ больше не проснуся
Скажи зачѣмъ пришелъ ты?

Лейтворнъ. Чтобы избавить

Тебя отъ жизни. Матривисъ, сюда!

Эдуардъ. Я слишкомъ слабъ и боленъ; не могу

Противиться. О, Боже правосудный!
Прими мой духъ, спаси мя и помилуй!
Заслуги, оказанныя Марло англійской драмѣ, чрезвычайно ве-
лики. Онъ первый сдѣлалъ попытку осмыслить содержаніе трагедіи
внутренними мотивами, первый сообщилъ ей цѣльность и единство,
поставивъ въ центрѣ дѣйствія одну преобладающую, роковую страсть.
Вліяніе сдѣланнаго имъ шага на драматическое искусство было гро-
мадно. Можно сказать, что Марло открылъ англійскимъ драматур-
гамъ невѣдомый имъ дотолѣ міръ трагическаго паѳсса Отзывѣ не
кровавыя событія, не ужасы, а потрясенный страстью духъ стано-
вится главнымъ содержаніемъ трагедіи. Сдѣлавъ этотъ принципъ
исходной точкой своего творчества, Марло неустанно держался, его
въ Тамерланѣ, Фаустѣ и Мальяійскомъ Жидѣ. Но всякая страсть есть
нѣчто отвлеченное; чтобы сдѣлаться факторомъ драматическаго дѣй-
ствія, ей нужно стать конкретной, воплотиться въ какой-нибудь ха-
рактеръ, и чѣмъ этотъ характеръ будетъ жизненнѣе и реальнѣе, тѣмь
драматичнѣе будетъ самая страсть. Въ этомъ отношеніи произведенія
Марло застав ляютъ яыяать многаго. 06 гадая въ значительной степени
многими качествами, необходимыми для драматурга—чутьемъ поэти-
ческой стороны извѣстнаго жизненнаго факта, способностью перено-
ситься во всякое данное положеніе и чувствомъ художественной формы,
Марло имѣлъ мало способности и вкуса къ трезвому наблюденію надъ
жизнью, къ изученію ея реальныхъ отношеній. Современный поэтъ
Драйтонъ рисуетъ его идеалистомъ, душа котораго была всегда полна
надземныхъ грезъ, поэтомъ, одержимымъ тѣмь прекраснымъ безу-
міемъ (йге тайкезз), которымъ долженъ быть одержимъ мозгъ вся-
каго истиннаго поэта. Вѣроятно оттого созданные имъ характеры
имѣютъ въ себѣ мало реальнаго, вѣроятно оттого онъ слишкомъ пре-
увеличивалъ значеніе страсти въ жизни человѣка п придавалъ ей ко-
лоссальные размѣры, чему не мало способствовалъ фантастическій
характеръ его сюжетовъ. Впрочемъ въ Эдуардѣ П онъ и въ этомъ
откошеніи вступилъ на истинную дорогу и, избравъ историческій сю-
жетъ, отнесся къ пему весьма добросовѣстно, тщательно изучилъ эпоху
и изъ неясныхъ и блѣдныхъ очерковъ лѣтописцевъ создалъ харак-
теры, которые поражаютъ своей жизненной правдой. Если принять
въ соображеніе, что опъ умеръ не достигши тридцати лѣтъ, нъ томъ
возрастѣ, когда Шекспиръ не написалъ еще ни одного изъ своихъ
великихъ произведеній, то нельзя не удивляться силѣ его генія и
тему, что онъ въ краткій отмѣренный ему жизненный срокъ успѣлъ
сдѣлать для англійской драмы. Не говоря уже о введеніи бѣлаго
стиха въ народную драматургію, Марло въ продолженіе своей семи-
лѣгней драматической дѣятельности поставилъ на сцену цѣлый рядъ
произведеній, которые какъ поэтическими, такъ и драматическими
іостсинстаами указали истинную дорогу не только второстепеннымъ
драматургамъ, но и самому Шекспиру. Вопросъ объ отношеніи Марло
къ Шекспиру сдѣлался въ послѣднее время предметомъ тщательнаго
изученія шекспировской критики. Уже давно оставлено мнѣніе Гер-
винуса, что Шекспиръ у одного Ричарда Борбеджа мотъ научиться
больше, чѣмъ у десяти Марло. Современная критика показала, что
ни одному изъ своихъ предшественниковъ Шекспиръ не былъ болѣе
обязанъ чѣмъ Марло; она тщательно отмѣтила всѣ даже малѣйшія
заимствованія Шекспира у Марло, но въ особенности изучила отно-
шеніе Эдуарда II къ одной изъ раннихъ драматическихъ хроникъ
Шекспира—Ричарду П. Тщательное сравненіе этихъ двухъ пьесъ не
оставляетъ никакого сомнѣнія, что въ этомъ родѣ произведеній, можно
сказать, созданномъ геніемъ Марло, Шекспиръ былъ не болѣе какъ
ученикомъ, хотя и превзошедшимъ своего учителя. Въ самомъ харак-
терѣ героя есть черты, доказывающія, что при созданіи его Шек-
спиръ пристально изучалъ характеръ Эдуарда П и старался располо-
жить внѣшнія событія по тому же плану, по которому онѣ располо-
жены у Марло. Оба драматурга разработываютъ одну и ту же основ
ную тему—искаженіе добрыхъ задатковъ въ нравственномъ характерѣ
короля подъ вліяніемъ .льстецовъ и низкихъ клевретовъ, отвлекав-
шихъ его умъ отъ государственныхъ заботъ и развращавшихъ его
сердце пустыми и суетными забавами. Замѣчательно, что и средства
развращенія одни и гѣ же. музыка, сладострастныя пѣсни, итальян-
скія маски, шутовскія сцены. (Ср. Эдуардъ П, актъ I, сц. 1, и Ри-
чардъ II, актъ 2, сцена П). И Ричардъ и Эдуардъ терпятъ одина-
ковое наказаніе эа преступное нерадѣніе объ общемъ благѣ, но дашь
только постигаетъ ихъ вполнѣ заслуженная ими кара, какъ мы уже
начинаемъ сочувствовать ихъ судьбѣ, потому что несчастіе, такъ тя-
жело обрушившееся на нихъ, пробуждаетъ въ ихъ душѣ дремавшіе
инстинкты благородства и самоотверженія. Прежде, находясь на вер
шинѣ счастья и могущества, они слушали только льстивыя рѣчи сво-
ихъ клевретовъ и гнали отъ себя людей правды и долга (Кентъ въ
Эдуардѣ II и Гаунтъ въ Ричардѣ II), теперь же опи съ мучительно?
болью прислушиваются къ голосу осужденія, немолчно раздающемуся
въ ихъ душѣ и смиренно сознаютъ себя виновными. Но кромѣ общаго
плана, въ Ричардѣ II есть не мало подробностей, эффектныхъ сценъ,
благодарныхъ драматическихъ положеній, которые возникли подъ не-
сомнѣннымъ вліяніемъ пьесы Марло. Такова, напримѣръ, глубоко-зна-
менательная сцена отреченія Ричарда передъ парламентомъ, которая
наиоминаѳтъ подобную же сцену отреченія Эдуарда въ Кепильвортѣ
Даже самое поведеніе Ричарда въ эту трудную для него минуту, во-
споминаніе о своемъ королевскомъ санѣ, проблески повелительнаго
духа, смѣняемые горестнымъ сознаніемъ своего безсилія, поразительно
схоже съ поведеніемъ Эдуарда. Укажемъ еще на одну сцену въ
Эдуардѣ II (актъ П, сцена 2), когда лорды высказываютъ королю
горькія встипы по поводу его позорнаго правленія, которая вызвала
соотвѣтствующую сцену въ Ричардѣ II (мы разумѣемъ разговоръ
лордовъ Росса, Виллоуби и Норсолеберлэида о бѣдственномъ положе-
ніи страны во И дѣйствіи); наконецъ вліянію Марло мы должны
приписать то обстоятельство, что въ Ричардѣ П Шекспиръ на пере-
коръ господствующему вкусу, не помѣстилъ шутовскихъ сценъ, ко-
торыя считались тогда необходимой приправой всякаго сценическаго
представленія.

Третье мѣсто въ ряду непосредственныхъ предшественниковъ
Шекспира занимаетъ Робертъ Гринъ (1560—1592), близкій прія-
тель Марло, человѣкъ образованный, даровитый, но лишенный вся-
кой нравственной выдержки и рано погибшій жертвою своей не-
воздержной жизни. Гринъ былъ однимъ изъ самыхъ глодовитыхъ и
популярныхъ писателей конца XVI в. Кронѣ лирическихъ стихотво-
реній. массы любовныхъ повѣстей и намфлетовъ всякагс рода, о ко-
торыхъ здѣсь не мѣсто распространиться *), онъ оставилъ шесть
пьесъ, дающихъ ему право на почетное мѣсто среди основателей но-
вой англійской драмы. У Грина не было той силы, той высоты лири-
ческаго полета, той мощной фантазіи, которыя характеризуютъ собой
гелій Марло, не за то въ его талантѣ было больше задушевности,
граціи, а главное юмора и знанія жизпп. Задѣтый за живое успѣ-
хомъ Марло, Гринъ, до тѣхъ поръ извѣстный какъ авторъ любов-
ныхъ повѣстей, рѣшился добиться извѣстности и на сценѣ и съ этой
цѣлью написалъ своего Альфонса Аррагопскаго, пьесу слабую,
нескладную, въ которой на каждомъ шагу замѣтно подражаніе Та-
мерлану Марло. За нею слѣдовала фантастическая драма Безумный
Орландо, сюжетъ которой заимствованъ изъ Огіапіо Еигіозо Аріоста.
Она была представлена труппой Тенсло въ Февралѣ 1591, но сочи-
нена вѣроятно гораздо раньше. Не смотря на то, что эта пьеса на-
писана неестественнымъ, вычурнымъ и уснащеннымъ классическими
намеками языкомъ, по отношеніи къ обработкѣ характеровъ въ ней
замѣчается нѣкоторый прогрессъ: личности Орландо и .Анджелики не
лишены индивидуальной окраски, которая отражается и въ ихъ рѣ-
чахъ. Оставляя въ сторонѣ курьезную пьесу, Зеркало Англіи и

*) Х&рытеркстику интересной /нзвости Гринь и іодробвый обзоръ его прозаи-
ческихъ произведеній а.елаг>и,іс мсгуть найти въ моей книгѣ Робертъ Гринъ. Его
мазвъ и произведенія. Мосава 1878. Драмы и лирическія стихотворенія Грина
вампы Дейеомъ въ коллекціи ТЬе о!<1 Ѵгаідаііяів. Ьопдоп 1861 (Воибіейде), а
іѣпавчессія его произведенія—Сггов&гі’омъ въ 12 токахъ, Ьотіоп. 1881—1883,
Лондона—-нѣчто среднее между мистеріей и иптерлюдіой, написан-
ную Гриномъ совмѣстно съ своимъ пріятелемъ Т. Лоджемъ, мы пе-
регодимъ къ Шотландской истеріи короля Іакова ГѴ* (ТЬе 8соі-
ѣіеЬ ПізЬогу оГ Іаше? іііе ЕоигіЬ), которая открываетъ собою новое на-
правленіе драматической дѣятельности І'рина, знаменующееся рѣши-
тельнымъ поворотомъ къ естественности, простотѣ и народности. Хотя
пьеса Грина названа исторіей, на самомъ дѣлѣ въ ней нѣтъ ничего
историческаго, кромѣ имени героя и женитьбы его па англійской
принцессѣ, носящей, впрочемъ, имя не Маргариты, а Доротеи.

Содержаніе пьесы слѣдующее- шотландскій король Іаковъ ГѴ
женится на дочери англійскаго короля, Доротеѣ. На самомъ свадеб-
номъ пиру онъ встрѣчается съ дочерью одного изъ своихъ вельможъ,
графиней Идой Арранъ, и безумно влюбляется въ нее. Страсть ко-
роля замѣчена однимъ изъ придворныхъ, Атекиномъ, который тот-
часъ же составляетъ планъ возвыситься, способствуя этой страсти.
Осъ ловко внушаетъ Іакову, что женитьба не есть еще препятствіе
къ счастью съ Идой, что воля короля есть законъ для всѣхъ поддан-
ныхъ, не исключая и королевы, и беретъ па себя роль посредника
между Идой и королемъ. Но скромная и богобоязненная Ида съ не
годовавіемі отвергаетъ его предложенія. Междѵ тѣмъ влюбленный
король совершенно пересталъ заниматься дѣлами; онъ отдалилъ отъ
собя прежнихъ совѣтниковъ и окружилъ себя новыми, клезретакя
Атекина. Лорды считаютъ своимъ долгомъ откровенно, изложить ко-
ролевѣ положеніе дѣлъ. Но Доротея не вѣритъ, чтобы любимый мужъ
могъ такъ скоро измѣнить ей и объясняетъ его ухаживаніе за Идой
желаніемъ испытать ея любовь. Лорды однакожъ не раздѣляютъ ея
надеждъ и считая ;тъ болѣе благоразумны*-ъ забхаг»временно удалиться
отъ двора, гдѣ съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе растетъ влія-
ніе ненавистнаго Атекина. Послѣдній, увѣренный съ одной стороны,
зъ силѣ своего вліянія, съ другой- въ силѣ страсти, овладѣвшей без-
характернымъ королемъ, рѣшается на крайнюю мѣру: онъ объясняетъ
королю, что добродѣтель Иды непреклонна, что единственное средспѵ
достигнуть цѣли—это жениться на Идѣ, предварительно устраняй
съ дороги королеву. Ослѣпленный страстью, безхарактерный король
колеблется не долго и уполномочиваетъ своего любимца какимъ бы
то ни было образомъ избавить его отъ жены. Атекинъ подкупаете
какого-то французскаго проходимца умертвить королеву, обѣщая до-
стать ему подлинный приказъ короля. Приказъ этотъ пс падаетъ въ
руки королевы, теперь ясно видящей, что человѣкъ, въ котораго она
такъ вѣрила, еого такъ беззавѣтна любила.. не только пэомѣпялт ее на
другую, но ищетъ ея гибели. По совѣту одного изъ приближенныхъ
она переодѣвается въ мужское платье и убѣгаетъ въ лѣсъ, гдѣ ₽е
настигаетъ и ранитъ наемный убійца, извѣщающій Агекина объ
успѣшномъ исполненіи возложеннаго на него порученія. Но рапа ко-
ролевы оказывается не опасной; ее переносятъ въ сосѣдній замокъ,
гдѣ ова скоро оправляется. Считая жену погибшей, король посылаетъ
своего любимца извѣстить Иду, что нѣтъ болѣе препятствій къ браку.
Атекинъ спѣшить въ замокъ графини Арранъ, и какъ разъ попа-
даетъ на свадьбу Иды съ однимъ англійскимъ лордомъ. Между тѣмъ
вѣсть о смерти королевы доходитъ до отца ея, англійскаго короля,
который собираетъ большое ьойске и вторгается пъ Шотландію съ
цѣлью отомстить за смерть дочери. Іаковъ, до котораго уже дошли слухи
о замужествѣ Иды, собираетъ войско и идетъ навстрѣчу непріятелю.
Уже англійскія и шотландскія войска готовы вступить въ кровавый
бой, какъ неожиданно появляется Доротея, которую считали погибшей.
'Короли, сказала она, ставъ посреди двухъ враждебныхъ лагерей и
открывая свое лицо: вы хотите сражаться изъ-за меня, но вотъ я
здѣсь на лицо, какъ видите жива и здорова; вложите жо ваши мечи
въ иожны, такъ какъ причины вашей вражды болѣе не существуетъ*.
Тугъ только Іаковъ оцѣнилъ, какое сокровище доброты, великсду-
агя и любви послало ему небс въ лицѣ Доротеи; тутъ онъ понялъ,
насколько онъ былъ виноватъ передъ женой. Уничтоженный, подав-
ленный стыдомъ и раскаяніемъ, онъ стоялъ передъ ней, не смѣя под-
нять на нее глазъ, и ей же еще пришлось успокаивать и ободрять
его.

Іаковъ. Посмѣю-ли я взгіякуть въ ати глаза, которымъ я причинилъ столько
слезъ и горя? Вы, небеса, будьте свидѣтелями того, какъ я ютовъ сокрушаться,
Шагать и- раскяяваться.

Доротея. Не стыдитесь, государь, меня—вашей подруги и возлюбленной
Юность способна заблуждаться, ьо это еще пе больная бѣда... Исправить свою
ошибку—дѣло, достойное короля. Если-бь а знала, что бѣдствія, вдвое сильнѣйшія
пережитыхъ инею, могутъ тѣегѣе связать наши сердца, вы увидѣли бы, мой дер-
мваый супругъ, съ какой охотой я бы ихъ перенесла. Милый отецъ, успокойся;
дай мвѣ руку, которою ты часто благословлялъ меня и прижми къ своему сердцу
моего супруга, ь&къ прижимать меня. Вѣдь мужъ и я составляемъ одно. Раззоряя
ею подданныхъ, ты раззоряепгъ женя; прижимая его къ своему сердцу, ты при-
кипаешь меня. О будь же моимъ отцомъ ва самомъ дѣлѣ, полюби его!

Англійскій король. Дсчь, соедини наши руки. Я его обниму ради тѳбх.
Я буду считать его моимъ сыномъ и другомъ,

Доротея. Видите, державный супругъ, какъ по волѣ Божьей вашъ врагъ
сталъ вашимъ другомъ. Воины, послѣдуйте ихъ примѣру. Если паши два народа
соединятся вмѣстѣ, то какой монархъ на свѣтѣ можетъ противостать ихъ соеди-
аенвыиъ силамъ?

Іаковъ. Ты—сама мудрость, святость и чистота’

По обычаю всѣхъ драматурговъ того времени Гринъ ввелъ въ
свою пьесу нѣсколько остроумныхъ комическихъ сценъ, гдѣ дѣй-
ствуютъ слуги Атекина—Андрей и Слипперъ, изъ которыхъ послѣд-
ній долгое время былъ популярнѣйшимъ типомъ англійской народной
сцены. Разсматриваемая съ точки зрѣнія драматической техники,
Іаковъ IV окажется довольно стройной и правильно построенной
пьесой, въ которой нельзя отрицать ни хорошо обдуманнаго плана, ни
строго-логической связи частей между собою, ни искуснаго веденія
нѣкоторыхъ сценъ. Правда, что въ обрисовкѣ характеровъ замѣтно
неравномѣрное распредѣленіе свѣта и тѣни, а въ изображеніи страстей
упущена изъ виду постепенность ихъ развитія, правда, что мотиви-
ровка дѣйствія не всегда естественна, но эти недостатки возна-
граждаются многими существенными достоинствами; живымъ ходомъ
дѣйствія, постепеннымъ возрастаніемъ драматическаго интереса, про-
стотой и естественностью дикціи и наконецъ нѣсколькими мастерски
очерченными характерами.

Одновременно съ Іаковомъ IV была разыграла труппой Генсіо
самая популярная изъ пьесъ Грина—Монахъ Бэконъ (Егіаг Басоп),
Въ основу ея Г ринъ положилъ народную книгу о чудесныхъ дѣяніяхъ
монаха Бэкона, подъ которымъ разумѣется никто иной, какъ знаме-
нитый францисканскій монахъ Роджеръ Бэконъ, авторъ Ори8 Ма]ие в
одинъ изъ величайшихъ ученыхъ среднихъ вѣковъ. Драматияируя
па основаніи народной книги различныя чудеса Бэкона, продѣлы-
ваемыя имъ съ помощью магіи, Гринъ присоединилъ къ этому глав-
ному сюжету поэтической эпизодъ о любви припца Уэльскаго,
впослѣдствіи Эдуарда I, недавно помолвленнаго на испанской прин-
цессѣ, къ дочери фрейсинфильдскаго лѣсничаго—Маргаритѣ, въ кот-
теджѣ которой опъ гостилъ подъ видомъ простаго охотника. Оба эгк
дѣйствія связаны вмѣстѣ съ личностью Бэкона, который показываетъ
принцу въ магическомъ зеркалѣ, что дѣлаетъ его возлюбленная и
тѣмъ ускоряетъ развязку любовной исторіи (*). Чтобы склонить Мар-
гариту на любовь, Эдуардъ отправлять къ ней съ письмомъ и по-
даркомъ одного изъ своихъ друзей Лэси, графа Линкольна, который
для этой цѣли переодѣвается въ крестьянское платье и идетъ на
ярмарку въ Гарлстонъ въ надеждѣ встрѣтить тамъ Маргариту. Но
при первомъ свиданіи съ ней—Лэси убѣдился, что добровольно при-
нятая имъ на себя роль посредника ему рѣшительно не ао силамъ.
Въ его душѣ происходитъ настоящая драматическая коллизія: нѣжное
чувство къ Маргаритѣ борется у него съ долгомъ дружбы и вѣрностью
подданнаго. Чувство наконецъ побѣждаетъ, онъ открываетъ дѣвушкѣ
свое званіе, просить ея руки и запечатлѣваетъ ея согласіе поцѣлуемъ

(’) Изъ записной зиижки Генсло видно, что храка Грина была играна его труп-
пой 19 февраля 1591, но една-ли это было ея первое представленіе. Затѣмъ пьеса бы»
даваема много радъ—знакъ, что сна нравилась публикѣ. Древнѣйшее изданіе ег дишю
въ Лондонѣ 1594.
Принцъ видитъ всю ату сцену въ магическомъ зеркалѣ Бэкона, и
мчится изъ Оксфорда въ Фрейсингфильдъ, чтобы наказать вѣролом-
наго друга. Онъ горячо упрекаетъ Лэси за измѣну, въ восторженныхъ
выраженіяхъ объясняется въ любви Маргаритѣ, но отвергнутый ею
приходить въ ярость и хочетъ убить Лэси. Но Маргарита удержи-
ваетъ руку Эдуарда и клянется. что но успѣетъ солнце трижды
озарить востокъ, какъ она уже соединится съ своимт- вспоблеклымъ
на небѣ. Услышавши эти слова, Лэси воскликнулъ, что теперь ни
за какія сокровища міра осъ не согласится жить и проситъ принпа
поскорѣе покончить съ нимъ. Сильная борьба происходитъ въ сердцѣ
принца, но она продолжается недолго: доброе начало торжествуетъ
и онъ, пораженный и растроганный такой сильной любовью, отказы-
вается отъ всякихъ притязаній на Маргариту, вручаетъ ее Лэси, а
самъ ѣдетъ въ Оксфордъ, гдѣ его ждетъ его собственная певѣста.

Какъ въ своемъ Альфонсѣ Аррагонскомъ Гривъ подражалъ
Тамерлану Марло, такъ и зъ своемъ Бэконѣ онъ подражалъ его Фаусту -
Въ обработкѣ этихъ двухъ сходныхъ сюжетовъ ясно вырази-
лась разница талантовъ з задачъ, которыя поставили себѣ оба автора.
Въ то время какъ Марло, увлекшись психологическими и философ-
скими задачами, на которыя натолкнула его глубокомысленная ле-
генда о Фаустѣ, старался выяснить глубокій смыслъ союза человѣка
съ дьяволомъ и въ прекрасныхъ монологахъ Фауста изобразилъ рядъ
пережитыхъ имъ душевныхъ состояній, Гринъ, оставивъ въ сторонѣ
задачи философскія и психологическія, оставилъ легенду какъ она
есть, но присоединилъ къ ней рядъ сценъ, поражающихъ, васъ своей
свѣжестью, задушевностью и истиннымъ драматизмомъ. Не мало
сценическаго оживленія придаетъ пьесѣ Грина личность наивнаго,
дураковатаго и въ высшей степени забавнаго Бэконова фамулуса
Майльза. Безъ него всѣ сцены, гдѣ дѣйствуетъ самъ Бэконъ, были бы
крайне скучны.

Переходимъ теперь къ послѣдней изъ дошедшихъ до насъ пьесъ
Грана—Вэкфнльдскому Полевому Сторожу (Сгеогр;е а Огеепе, *1іе
Ріппег оГ ДѴакеГіе'ю), представленной на сценѣ театра Генсло въ к-шцѣ
1593 г., когда Грина уже не было въ живыхъ. Источникомъ пьесы
послужили народныя преданія и пѣсни о Джоржѣ Гринѣ, который
на-ряду съ Робипъ-Гудомъ былъ однимъ изъ любимѣйшихъ героевъ
старой веселой Англіей.

Содержаніе пьесы Грина- возстаніе Генри Момфорда, графа Кен-
даля и нѣкоторыхъ другихъ вельможъ въ союзѣ съ шотландскимъ
королемъ Іаковомъ противъ Эдуарда ІП. Заговорщики собрали большое
войско, но терпятъ недостатокъ въ съѣстныхъ припасахъ. Чтобы
добыть ихъ, графъ Кепдаль отправляетъ сэра Джона Маннеринга въ
сосѣдній городъ Вэкфильдъ. Маннерингь проситъ, требуетъ, угро-
жаетъ—все напрасно; граждане Вэкфильда остаются вѣрны королк
и не хотятъ имѣть никакогс дѣла съ бунтовщиками. Въ переговорап
гражданъ съ посланнымъ графа Кендаля впервыѳ выступаетъ на
сцену величавая личность безсмертнаго вэкфнльдскаго полеваго ст-
рожа, Джоржа Грина, которой съ позоромъ прогоняетъ сэра Маию-
ринга. Пристыженный Манпсрнпгъ возвращается въ лагерь Кендаія
и разсказываетъ все, какъ было. Послѣдній посылаетъ его съ войскою
наказать жителей Взкфпльда, а самъ, заинтересовавшись личностью
Джоржа І'рина, уговариваетъ своихъ пріятелей, Бонфильда й
Армстронга, переодѣться и, взявъ съ собой пебэ.іьлсй конвой, от-
правляется въ сопровожденіи ихъ ближайшимъ путемъ въ Канфильдъ,
чтобъ взглянуть поближе на знаменитаго вэкфильдскаго сторожа і
испытать, такъ-ли онъ неустрашимъ на самомъ дѣлѣ, какъ идетъ о
немъ молва. Экспедиція эта оканчивается очень неудачно для мятеж-
ныхъ лордовъ. Одного изъ пихъ Армстронга, Джоржъ 1'ринъ убиваетъ, а
остальныхъ двухъ беретъ въ плѣнъ и передаетъ мировому судьѣ ди
доставленія ихъ королю. Услышавъ о плѣнѣ своихъ вождей, войско
заговорщиковъ разбѣжались, а король, узнавъ, что опаснѣйшій изъ
его враговъ, графъ Кендалъ взятъ въ плѣнъ взкфильдскимъ полевымъ
сторожемъ, благодаритъ Джоржа Грипа за славный подвигъ и раз-
рѣшаетъ ему просить что угодно, заранѣе обѣщая исполнить всякую
его просьбу. У Джоржа есть давнишняя зазноба на сердцѣ: онъ лю-
битъ прекрасную Беатрису, дочь стараго сквайра Грайма, и въ свою
очередь любимъ ею, но отецъ не хочетъ выдавать своой дочери за
бѣднаго полеваго сторожа -и въ этомъ все горе Джоржа. Короли
благосклонно выслушиваетъ его просьбу, ходатайствуетъ за него у
отца и легко устраиваетъ все дѣло. Но ему хочется кромѣ того еще
чѣмъ нибудь отблагодарить Джоржа за великую услугу, оказанпую
государству.

Король Эдуардъ. Теперь, Джоржъ, остается тебя наградить по достоинтт.
Л отдаю гебѣ въ полную собственность полова ну всѣхъ владѣній тр. Кендаи 
присоединяю къ нпмъ принадлежащія мнѣ лично земли въ окрестностяхъ Бред-
форда. Все это я даю тебѣ навсегда. Кромѣ того, встань на колѣни, Джоржъ!

Джоржъ Гринъ. Что вы хотите дѣлать, В. В.?

Король Эдуардъ. Хочу посвятитъ тебя вь рыцари.

Джоржъ Гринъ. Я прошу у Вашего Величества одной милости.

Король Эдуардъ. Какой?

Джоржъ Гринъ. Дозволить миѣ жить и умереть йомэномъ. Мой степъ бап.
йомэнъ, и йомэномъ додаетъ остаться его сынъ. Притомъ же больше чести ди
человѣка незнатнаго происхожденія совершить великій подвигъ, чѣмъ для чело-
вѣка знатнаго рода.

Король Эдуардъ. Пусть будетъ по твоему, Джоржъ.

Таково содержаніе пьесы Грина. Къ главному ея дѣйствію онъ.
по своему обыкновенію, присоединилъ нѣсколько вводныхъ сценъ
(любовь шотландскаго короля Іакова къ прекрасной Джэнъ Барлей,
бѣгство возлюбленной Джоряса, Беатрисы, изъ родительскаго дома'),
нѣсколько характеристическихъ народно-бытовыхъ эпизодовъ, кото-
рые если и плохо вяжутся съ усмиреніемъ возстанія Кендаля, то въ
значительной степени разъясняютъ личность главнаго героя пьесы и
живо переносятъ насъ въ средневѣковую Англію. Характеръ браваго
вэкфильдскаго сторожа есть безспорно лучшій изъ мужскихъ харак
тѳровъ, созданныхъ Гриномъ. Онъ составляетъ истинный центръ
пьесы, дающей ей внутреннее единство. Отъ начала до копца пьесы
на немъ почти исключительно сосредоточивается какъ вниманіе зри-
телей, талъ и дѣйствующихъ лицъ. Въ то время, какъ драматурги,
современные Грину, постоянно изображали простого человѣка не иначе,
какъ въ комическомъ видѣ и довели эту привычку до того, что вся-
каго крестьянина называли клоуномъ (въ этомъ грѣхѣ отчасти пови-
ненъ и Шекспиръ), Гринъ, въ прозаическихъ произведеніяхъ кото-
раго не разд явственно слышатся демократическія тенденціи, рѣшилъ
сдѣлать ге]*оемъ своей драмы простого человѣка, гордаго своей чест-
ной бѣдностью и не желающаго промѣнять свое скромное званіе земле-
дѣльца на рыцарское достоинство. Что до мотивированія дѣйствія, то въ
драмѣ І'рина не обошлось безъ нѣкоторыхъ наивностей и несообраз-
ностей, свойственныхъ всей старинной англійской драматургіи, не
исключая и пьесъ Шекспира; переодѣванью отведено слишкомъ много
мѣста; государственныя дѣла рѣшаются патріархальнымъ образомъ,
саиъ король идетъ знакомиться къ Джоржу Грину и т. п.

Современники были высокаго мнѣнія о драматическомъ талантѣ
Грина. Мирѳсъ ставилъ его, какъ комическаго писателя, на ряду сь
Шекспиромъ и Лилли. Врагъ Грина, Гарвей, съ насмѣшкой называетъ
его королемъ картонной сцены. Еще выше ставилъ Грина Чѳттль,
величающій его единственнымъ народнымъ драматургомъ въ Англіи.
Дѣйствительно, названіе народнаго драматурга ни къ кому такъ ни
идетъ, какъ къ Грину, потому что ни у одного ивъ современныхъ
драматурговъ мы не найдемъ такого симпатическаго отношенія къ
народу, не найдемъ столько сценъ, такъ сказать, живьемъ выхвачен-
ныхъ изъ англійской народной жизни. При оцѣнкѣ драматическихъ
нроизведеній Грина нужно принять въ соображеніе, что І'рикъ, прежде
чѣмъ быть драматургомъ, былъ романистомъ, что его пьесы заклю-
чаютъ въ себѣ всѣ достоинства и всѣ недостатки новеллъ, служив-
шихъ имъ источниками. Затѣйливая завязка, сложность интриги, разно-
образіе дѣйствія, масса различныхъ эпизодовъ, приключеній и ввод-
ныхъ характеровъ, живое чувство природы, любовь къ сельской жизни
и идиллическое ея изображеніе—словомъ, всѣ тѣ качества, которыми
современники восхищались въ новеллахъ Грипа, они находили и въ
его драматическихъ произведеньяхъ; не мудрено, поэтому, что онъ
былъ любимымъ народнымъ драматургомъ. Но въ драмахъ Грина было
нѣчто бблыпее, была серьезная попытка придать этому роду произве-
деній нѣкоторую художественную организацію, осмыслить ихъ вну-
тренними мотивами, наполнить художественно-обработанными характе-
рами, изъ которыхъ, напримѣръ, женскіе характеры достигаютъ
у Грина такой прелести, такой нравственной высоты, до которой не
возвысился ни одинъ изъ современныхъ ему драматурговъ, за исключе-
ніемъ Шекспира. Безъ преувеличенія можно сказать, что то, что сдѣ-
лано Марло для романтической трагедіи и драматической хроники,
сдѣлано І’риномъ для романтической драмы, которая подъ его рукой
достигаетъ совершенства, неизвѣстнаго современнымъ ему драматур-
гамъ. Значеніе Грина въ исторіи англійской драмы опредѣляется
тѣмъ фактомъ, что въ области романтической драмы Шекспиръ при-
нялъ и усовершенствовалъ наслѣдство, отъ него полученное. Какъ отъ
Эдуарда II Марло идетъ по прямой линіи Ричардъ П Шекспира,
такъ и отъ Монаха Бэкона, Взкфильдсяаго полеваго сторожа и повѣ-
стей Грина вдутъ по прямой линіи Цимбеллинъ, Сонъ въ лѣтнюю
ночь и Зимняя сказка, въ основѣ которой лежитъ новелла Грина
Пан до сто *). Въ произведеніяхъ Грина (именно въ Бэконѣ) Шек-
спиръ могъ найти свой, впослѣдствіи такъ имъ излюбленный, пріемъ
вести сразу двѣ параллельныя интриги, связывая ихъ между собой
либо въ началѣ, либо въ концѣ пьесы: равнымъ образомъ, отъ Грина
могъ Шекспиръ нозаимствоваться искусствомъ тѣсно связывать ко-
мическіе эпизоды съ главнымъ дѣйствіемъ, не говоря уже о томъ, что
въ произведеніяхъ Грина онъ нашелъ множество прекрасныхъ народно-
бытовыхъ картинъ, проникнутыхъ любовью къ народу и сельской
природѣ, дышащихъ такой свѣжестью, такимъ нравственнымъ здо-
ровьемъ, что они уступаютъ развѣ только подобнымъ же картинамъ,
находящимся въ собственныхъ произведеніяхъ Шекспира. Наконецъ,
есть еще одинъ пунктъ, въ ксторомъ Гринъ могъ указать дорогу
Шекспиру. И въ новеллахъ, и въ драмахъ Грина мы встрѣчаемъ
цѣлый рядъ идеальныхъ женскихъ характеровъ, равныхъ которымъ
мы не встрѣчаемъ во всей драматической литературѣ Англіи вплоть
до самого Шекспира, и одной изъ любимыхъ темъ Грина было сопо-
ставлять ихъ беззавѣтную любовь, преданность и самоотверженіе съ
эгоизмомъ и нравственной грубостью мужчинъ. Это вѣчнэ-жевствен-
ное начало беззавѣтной преданности, любви и всепрощенія, достигаю-
щее своего высшаго выраженія въ Имодженѣ Шекспира, І'ривъ во-

♦) Отношеніе пьесы Шекспира къ ся источнику выяснено Деліусомъ вт XV тогі
^ЗаЬгЬисЬ <іег <1еиізеЬеп 8Ьакяреаге-бе8е11зсЪайи. ’іѴеітаг. 1860.
плотилъ въ трехъ идеальныхъ женскихъ личностяхъ Филомелы (ге-
роинѣ повѣсти того же имени), Маргаритѣ и Доротеѣ, изъ которыхъ
первая послужила прототипомъ шекспировской героипп. Анализируя
характеръ Имодженъ.;. мы найдемъ въ немъ тѣ же оспоепыя черты,
что и въ характерѣ Филомелы: глубину чувства, беззавѣтную пре-
данность любимому человѣку, энергію и самообладаніе, но только въ
гораздо высіпей степени и притомъ окруженные тмимъ ореогоъъ
золіи, который дѣ і&етъ ее едва-ли не ярнк?ека'релі>нѣй^.,.змъ изъ
женскихъ типовъ, созданныхъ геніемъ Шекспира.

Въ заключеніе слѣдуетъ сказать нѣсколько словъ объ остальныхъ
гіенахъ Марло-Гриновскаго кружка— Пилѣ, Нашѣ и Лоджѣ *). Всѣ
они, подобно Грину, были воспитаны либо въ Оксфордѣ, либо въ
Кембриджѣ, получили прекрасное классическое образованіе и горди-
лись своими университетскими степенями магистра и баккалавра.
Во главѣ ихъ стоитъ Джоржъ Пиль (1563— 1697), превознесенный
до небесъ своими современниками и котораго Дѳйсъ **) ставитъ выше
Грина. Пиль безспорно обладалъ недюжиннымъ ноэтнческимъ талан-
томъ и мастерски владѣлъ стихомъ (за что и получилъ отъ Наша
прозвище: ргіпия ѵегЬогит агіііех), но какъ драматургъ, опъ ни въ
какомъ случаѣ не можетъ быть поставленъ награду съ Марло и Гри-
номъ. Его первое юношеское произведеніе Ап-аі^петепб оі Рагіз (Судъ
Парисовъ) 1584 г. напиеапо въ стилѣ придворныхъ комедій Лилли и
исполнено такой же грубой лести королевѣ, присутствовавшей при
его первомъ представленіи. Содержаніе пьесы Пиля, предсташипсщей
собою нѣчто среднее между маской и пасторалью, состоитъ въ томъ,
что недовольныя Парисомъ, присудившемъ яблоко красоты Венерѣ,
Юнона и Паллада переносятъ все дѣло на судъ Діаны, которая, надо
полагать, къ ихъ немалому изумленію, присуждаетъ яблоко красоты
прекрасной <нимфѣ, носящей имя Элизы». Пьеса имѣла успѣхъ при
дворѣ благодаря своей тенденція, а также тому обстоятельству, что
рѣшеніе Діаны было выражено великолѣпными стихами, плавностью
и гармоніей которыхъ недаромъ восхищались современники. Гораздо
менѣе удачны были опыты Пиля въ области романтической драмы
(8иг Сіуотап апй зег Сіашуііез—неуклюжая пьеса, напомипающая

*) Генри Чепіь только отчасти принадлежалъ къ этому кружку, какъ пріятель
Уривм и издатель его посмертнаго памфлета „СгоаізѵогіЬ оГ5Ѵіі“. Дѣятельность
его, какъ драматурга, отвосиіся къ послѣднимъ годамъ ХѴІ и началу XVII стоя.; онъ
засаль пьесы сообща съ Деккеромъ, Мснди и др.

*♦) Дейсъ сдѣлалъ прекрасное изданіе произведеній Пиля въ серія „01(1 епдіізѣ
ОгапііІіяіі“, предпославъ своему изданію тщательно провѣренныя свѣдѣнія объ его
жизни и сочиненіяхъ. Нѣсколько удачныхъ поправокъ и дополненій къ Дейгу можно
зайти вь работѣ Ьаепс.тегЬігі’а. беоглеРееіе. От-іегвисэинцеп СЬег зеіп ІеЬеп ипіі
8еіое ѴѴегке Коьіоек. 1882.

м вовщда исторія литшатугы.—т. ш.

35
пьесу Эдвардса Дамонъ и Пиѳіасъ) и драматической хроники (Эду-
ардъ I). Послѣдняя пьеса, о которой было уже говорено выше, не
только не выдерживаетъ сравненія съ современнымъ ей Эдуардомъ Е
Марло, но въ драматическомъ отношеніи уступаетъ даже такимъ нестрой-
ны иъ стариннымъ пьесамъ, какъ напр. Бурное правленіе короля
Іоанна или Славныя побѣды Генриха V. То же можно сказать о
драмѣ Пиля Битва при Алказарѣ (ТЬе ВаШе о( Аісаиаг), архаиче-
ской по свсей постройкѣ *) и къ тому же написанной напыщеннымъ
языкомъ, впослѣдствіи осмѣяннымъ Бэнъ-Джонсономъ. Успѣхъ ея
объясняется тѣмъ, что въ пей является дѣйствующимъ лицомъ нѣкто
Томасъ Отекли (Яіикеіеу), типическій представитель того духа пред-
пріимчивости и авантюры, который овладѣлъ Англіей въ концѣ XVI в.
Боевыя сцены, гдѣ дѣйствуетъ Стэкли, написаны съ боевой энергіей,
а послѣднія слова умирающаго героя не лишены истиннаго паооса.
Лучшей изъ пьесъ Пиля критики считаютъ Любовь Давида къ
прекрасной Вирсавіи. Пьеса эта, подобно предыдущимъ, въ дра-
матическомъ отношеніи довольно слаба, но лирическія мѣста ея, зъ
которыхъ Пиль имѣть возможность выказать богатство своей фанта-
зіи и свое мастерство владѣть стихомъ, въ поэтическомъ отношеніи
не оставляютъ ничего желать. Таково, напр., объясненіе въ лкбви
Давида, написанное въ восточномъ духѣ и напоминающее роскошью
красокъ и яркостью образовъ Пѣснь Пѣсней Соломона. Вообще го-
воря, Пиль какъ драматургъ внесъ въ англійскую драму- мало но-
ваго и оригинальнаго; произведенія его не составляютъ собою необхо-
димой ступени въ развитіи англійской драмы; достоинства ихъ болѣе
лирическія, чѣмъ драматическія, и восторженные отзывы о номъ со-
временниковъ объясняются ничѣмъ инымъ, какъ тѣмъ, что они были
очарованы его цвѣтущимъ слогомъ, гармоніей егс поэтической дикціи,
которыя въ то время болѣе цѣнились, чѣмъ драматическій талантъ.

О Вапѣ и Лоджѣ, какъ драматургахъ, нельзя сказать много.
Первый изъ нихъ пользовался въ свое время большою извѣстностью,
какъ сатирикъ и получилъ отъ современныхъ критиковъ прозвище
Ювенала **). Кромѣ недошедшей до насъ комедіи Собачій островъ
(ТЬе ізіе о? Родя), за которую онъ былъ посаженъ въ тюрьму, Пасп-
написалъ аллегорическую пьесу ЛѴіІГв Зпштег’з Теяіащепі (Завѣ-
щаніе Виллъ Соммера), Пьеса нелнеопа въ стллѣ приди .рньгхъ іа-
сокъ и была представлена въ присутствіи королевы; самый языкъ ея,
уснащенный классическими намеками, сразпеніями и даже цитатами

*) Какъ въ средневѣковыхъ мистеріяхъ у Пям передъ каждымъ актомъ ааиегся
на сцену Толкователь (Рдемпіег), • которнй объленлетъ публикѣ содержаніе аиа,
иллюстрируя свои объясненія пантомимами.

**) Сатвритвчесые памфлеты Наша удостоились недавне полнаго собравъ»- ТЬе
УѴогкв оГ ТЬоішв ГчавЪ, еЧ. Ьу Згояагі. ЪопДоп 1885—86 въ песта томахъ.
изъ классическихъ авторовъ, очевидно разсчитанъ на придворную ауди-
торію. Дѣйствующія лица пьесы* **), аллегорическія фигуры четырехъ
временъ года, нифиы, сатиры, клоуны и др. Единственное живое и
сколько-нибудь очерченное лицо въ ней—это Виллъ Соммеръ, при-
дворный шутъ короля Генриха ѴШ, который руководитъ дѣйствіемъ,
дѣлаетъ реплики актерамъ и т. д. Подобно Т. Нашу и Лоджъ не
былъ профессіональнымъ драматургомъ. Онъ началъ свою литератур-
ную дѣятельность защитой театра и поэзіи противъ нападеній пури-
танскихъ проповѣдниковъ, писалъ поэмы, повѣсти, историческіе ро-
маны и сатирическіе памфлеты, потомъ отправился въ кругосвѣтное
плаваніе, былъ въ Америкѣ и на Канарскихъ островахъ, откуда воз-
вратился съ своой знаменитой повѣстью Розалинда, сослужившей
источникомъ для комедіи Шекспира Какъ вамъ угодно *);въ 1596
или 97 г. Лодокъ, бывши уже литературной знаменитостью, неожи-
данно оставилъ литературную профессію, переѣхалъ въ Авиньонъ,
гдѣ занялся медициной и, получивъ степень доктора, возвратился
въ Лондонъ. Здѣсь опъ занимался до самой смерти медицинской прак-
тикой и кромѣ того издалъ переводъ философскихъ сочиненій Сенеки
и трактатъ о моровой язвѣ. Изъ краткаго очерка жизни и произве-
деній Лоджа можно, кажется, заключить, что театръ не игралъ важ-
ной роли въ его жизни, что оиъ сдѣлался драматургомъ случайно,
вслѣдствіе своихъ личныхъ отношеній къ кружку Грина. Кромѣ
курьезной пьесы Зеркало Англіи и Лондона, написанной имъ
вмѣстѣ съ Гриномъ, отъ него осталось всего одна драма Бѣдствія
междоусобной войны (ТЬе УѴоипбз оі Сіѵіі ѴЛ-.г), основанная глав-
нымъ образомъ на Плута рховой біографіи Марія и Суллы ♦*). Пьеса
Лоджа не безъ достоинствъ; въ ней есть нѣсколько хорошо веденныхъ
сценъ; характеры Маріи, Суллы и его жены Корнеліи очерчены смѣ-
лой кистью; нѣкоторые монологи, напр., рѣчь Суллы къ войскамъ,
отличаются замѣчательной энергіей, но въ дѣломъ пьеса слаба; въ
ней нѣтъ ни внутренняго центра, ни правильно-развивающагося дѣй-
ствія и по постройкѣ своей она напоминаетъ составленныя изъ эффект-
ныхъ сценъ, но лишенныя художественной дѣльности, драматическія
хроники. Уступая господствующему вкусу, Лоджъ вставилъ въ свою
пьесу комическую интермедію, гдѣ дѣйствуетъ клоунъ, поющій забав-
ную и остроумную пѣсню пъ честь вина.

Одновременно съ романтической драмой достигаетъ въ Англіи

*) Подробное сличеніе это? пьесы съ повѣстью Лодла сдѣлано Деліусомъ п
VI томѣ ЗЬакарсаге’я ДаЬгЬасЬ. и Стонемъ и. Тгашасііопв о! іЬе Иеѵ ЗЬакяреаге
Зосіеху к 1884.

**) Оиа была впервые издана оь 1594 г., но по мнѣніе Колльера быта поставлена
на сцену гораздо раньше. Перепечатана въ ѴП томѣ Побвіеу, Соііесйоп оГ Ле ОЛ
Ияул
высокаго развитія другой родъ драмы, который Колльеръ мѣтко на-
звалъ бытовой или домашней (доше&ііс Ьгацебу). Въ то время какъ
авторы романтическихъ трагедій, заимствуя содержаніе своихъ пьесъ
изъ новеллъ, рыцарскихъ и пастушескихъ романовъ и тому подоб-
ныхъ произведеній, гдѣ дѣйствительное перемѣшивается на каждомъ
шагу съ фантастическимъ, стромклиеъ придать поэтическій колоритъ
изображаемой ими жизни, отвлсчая отъ нея все вульгарное и обыден-
ное, авторы бытовыхъ трагедій, полагая въ основу своихъ пьесъ за-
несенные въ хронику или уголовную лѣтопись случаи изъ обыденной
жизни, гордились тѣмъ, что онѣ изображаютъ жизнь, какъ она есть,
безъ всякихъ романтическихъ прикрасъ *). Древнѣйшая и лучшая
изъ дошедшихъ до насъ іп-есъ этого рода- Ардэнъ изъ Фзвершэма
(Агіен оГ ЕеѵегеЬаш) вышла въ свѣтъ въ 1592 г. безъ имени автора
Она отличается такими драматическими достоинствами, такой траги-
ческой силой, что нѣкоторые критики (Тикъ, Ульрици, Найть и др.)
считаютъ ее юношескимъ произведеніемъ самого Шекспира. Другая
пьеса того же пошиба іоркширская Трагедія (Зогкз'піге ігав&іу),
вышедшая въ свѣтъ въ 1698 г., даже носитъ на своемъ заглавномъ
лицѣ иниціалы Шекспира. Не придавая этому обстоятельству большого
значенія, такъ какъ око легко объясняется изъ желанія издателя
привлечь публику именемъ Шекспира, Еолльеръ тѣмъ не менѣе скло-
ненъ считать Токширскую Трагедію произведеніемъ Шекспира, по-
тому что, по его мнѣнію, нѣкоторыя сцены этой пьесы исполнены та-
кой трагической силы, что ихъ могъ написать только Шекспиръ. Такой
пріемъ, основанный за отсутствіемъ всякихъ другихъ доказательствъ н&
субъективномъ чувствѣ критика, кажется намъ слишкомъ рискованнымъ.
Если можно утверждать, что изъ всѣхъ современныхъ драматурговъ
только одному Шекспиру было подъ силу написать Ардзна и Іокшир-
скую Трагедію, то еще съ большимъ правомъ, на основаніи тѣхъ же
г-вутуееюіхі причинъ, можно донизывать. чтс именно Шекспиръ и
не могъ написать ихъ. Невѣроятно, чтобы въ раннемъ періодѣ своей
драматической дѣятельности, къ которому относятся Тикъ Андро-
никъ, Генрихъ VI и Комедія Ошибокъ, Шекспиръ могъ соз-
дать исполненное такой художественной простоты и такой трагиче-
ской сиды произведеніе, какъ Ардэнъ изъ Фэвершэма; равнымъ обра-
зомъ невѣроятно, чтобы въ 1607 или 1608 году Шекспиръ, уже создав-
шій Гамлета, Лира и Макбета, могъ написать такую первобытную

*) Трагедіи Ардать изъ Фэверп&ма оканчиваете* знаменательными слова», а*-
ключаюшвки въ себѣ эстетическое ргоіеввіоз іе Іоі драматурговъ реалистовъ XVI а
„Надѣюсь, господа, что вы будете ечвеходвтеіьвы къ атой голой трагедія, ве замѣ-
чающей въ себѣ ничего, что ласкало бы врѣніе иіч слухъ, ибо истина сама но себі
Хорога а ие яуздаетсл ни въ какихъ врикрасахъЛ
до своей достройкѣ пьесу, какъ одноактная Іоркгпирская Трагедія.
Какъ первая была слишкомъ хороша для ранняго періода его твор-
чества, когда онъ еще шелъ по слѣдамъ Кида и Марло, такъ вторая была
слишкомъ слаба для зрѣлаго періода, когда онъ далеко оставилъ за собой
своихъ предшественниковъ. Притомъ же не нужно упускать изъ виду,
что реализмъ въ той формѣ, какъ онъ проявился въ бытовой трагедіи,
мало соотвѣтствовалъ природѣ Шѳкспирова творчества, мало соотвѣт-
ствовалъ его художественному идеалу. Драматическое воспроизведеніе
недавно совершившихся и всѣмъ извѣстныхъ фактовъ непремѣнно стѣ-
сняло бы его фантазію, не позволило бы ему окружить свсихъ ге-
роевъ поэтическимъ ореоломъ и вложить въ ихъ уста тѣ глубокія
нравственныя идеи, которыми мы восхищаемся въ его произведеніяхъ.
Вотъ почему всѣ попытки установить связь между Шекспиромъ
и бытовой трагедіей остаются до сихъ поръ тщетными и надо пола-
гать останутся таковыми навсегда.

Таково было состояніе англійской драмы въ концѣ ХѴІ в.; та-
ковы были ея составные элементы. Какъ Шекспиръ воспользовался
этими элементами, какимъ образомъ ему удалось слить ихъ въ одно
гармоническое цѣлое—покажетъ дальнѣйшее изложеніе.

с) Шекспиръ *).

Въ 1766 г. одинъ изъ извѣстнѣйшихъ издателей и комментато-
ровъ Шекспира, Джоржъ Стивенсъ, такъ охарактеризовалъ сумму свѣ-
дѣній о жизни Шекспира, которыми обладала современная ему наука;
«Все, что мы знаем-ь, говоритъ онъ, съ нѣкоторой достовѣрноетью о
Шекспирѣ, состоитъ въ томъ, чтс онъ родился въ Стретфордѣ на

♦) Главнѣйшія пособія для изученія Шекспира: на англійскомъ языкѣ: 1) Кчі^Ьі,
Яіскііеа оГ ЗЬаквреаге; 2) Нисіаоп, ЬЬакврекге, Ьи ІдГе, Агі ало. Скагасіегз. 2 ѵсі.
3) ІЗоуф Сгііісні Езвауз оа іѣе Ріауз оГ РНакяреаге 4) Но*<іен, ЗЬаиреаге. А
сгііісаі ЕиЖу сГ Ьіз ті'пк. аші ап. На нѣмецкомъ языкѣ: 1) беіѵіпиз, 8Ьакьреагб. 2
В&абе, Ѵіегіе АиЯа^е;2) Оігісі, 8Ьыкзреаге’в ВгатаІізсЬез Вйпзі.2ТЬеі1е. Вгіііе АиЯа^е:
3) К ге і а 2 і к, Ѵогкзиокеп йЬег 8Ьакзреаіе. 2»еііе АиЙа?е, 4) Его хе, Ькакзреаге-Егарен
6) Кгіезеэ, Зѣаквреаге-Зіи&ео. 3 ВБшіе, <>) ВикЬаирі, Пгатаіигдо гіег Сіамікег
II Вагні, 7) НеЫег, АиГвйіае йЬег Ььакереаге, 8) Соиёс, ЬЬ&к&реаге. 8еіп ЬеЬеп
иіЗ іеіпе АѴеіке; 9) Еіге, АІЬапЛигцео ки 8какяреаіе; 10) Ееііиа, АЬпаосІІиогеп
хи бЬакзреаге. Кромі того в&жен? ЗИакзреаге-ДапгЬиск. издаваемый нѣмецкимъ Шеа-
спировстгь. обществомъ (до сихъ пэръ вышла 20 томовъ). На французскомъ языкѣ:
1) биіхоі, ЗЬаквреаге еі аев іешрз; 2) Мёгіёгез, 8Ьакзрсаге, веа оеиѵгез еі зет
егііідиеа; 3: Віаріет, ЗЬакзреаге еі І’АпІдіиіІё. 2 уоі.; <) Расіі сіе 8аіпі Ѵіс.іог,
Ъез <іеих Мч*яиМ, ’оі ПІ. На русскомъ языкѣ: 1) Гервннусъ, Шекспиръ, аере-
аэдъ Тимофеева. Слб. 1878 г. 4 тока, 2) Дауденъ, Шекспиръ, критическое изслідо-
вавіе его мысли и его творчества, переводъ Черновой, Слб. 1880 г. 3) Жене, Шек-
спиръ, его жизкь и сочиненія, переводъ Веселэв. каго. Москва. 1877 г.; 4) Тихонра-
вовъ, Шекспиръ, (Руо, Вѣсти. 1864 г. Аірѣл>).
Энонѣ, женился, имѣлъ дѣтей, отправился въ Лондонъ, сначала былъ
актеромъ, потомъ писателемъ, писалъ поэмы и пьесы для театра, на-
конецъ возвратился въ Стратфордъ, сдѣлалъ духовное завѣщаніе,
умеръ и былъ тамъ похороненъ». Съ тѣхъ поръ прошло болѣе ста
лѣтъ. Неутомимые изслѣдователи перерыли всевозможные архивы и
библіотеки, нашли нѣсколько любопытныхъ документовъ, касающихся
внѣшнихъ обстоятельствъ жизни и карьеры Шекспира, открыли
источники его произведеній, призвали къ отвѣту всѣхъ его современ-
никовъ, всѣхъ, которые могли его знать или по крайней мѣрѣ слы-
шатъ о немъ; благодаря ихъ совокупнымъ усиліямъ, мы имѣемъ теперь
точныя документальныя свѣдѣнія о предкахъ Шекспира, объ его
женитьбѣ, о матеріальномъ благосостояніи его въ разные періоды его
жизни, знаемъ, какія книги онъ читалъ, съ какими людьми знался,
имѣемъ отзывы о немъ современниковъ, какъ о писателѣ и человѣкѣ;
но всего этого слишкомъ мало, чтобъ составить что нибудь похожее
на связную біографію. Мы не знаемъ ничего о дѣтствѣ Шекспира,
его матери и вліяніи ея на сына, не знаемъ ничего объ его воспита-
ніи, объ отношеніи его къ своимъ роднымъ и женѣ, не имѣемъ ни
одного письма, ни одного клочка бумаги, написаннаго ого рукой, за
исключеніемъ его подписи на двухъ или трехъ оффиціальныхъ доку-
ментахъ, такъ что и теперь, перечитывая одну изъ его многочислен-
ныхъ біографій, авторы которыхъ выбиваются изъ силъ, чтобы свя-
зать сырой матеріалъ различными гипотезами и полудостовѣрпыми
анекдотами, невольно вспоминаешь горькія слова Стивенса *).

Родиной Шекспира былъ маленькій городокъ Стратфордъ на вѣсѣ
Эвонѣ, въ графствѣ Уоррикъ (ѴѴапѵізквЬіге). Предки его были мелкіе
поземельные собственники (усошап). Одинъ изъ нихъ храбро сражался
въ рядахъ войска Генриха ѴП противъ Ричарда Ш при Босвортѣ
(въ 1485 г.), за что Генрихъ наградилъ его дворянскимъ гербомъ. Въ
1557 г. Джонъ Шекспиръ, отецъ поэта, человѣкъ зажиточный, вла-
дѣвшій двумя домами въ Стратфордѣ, женился на Мэри Ардэкъ,
дочери мѣстнаго землевладѣльца Роберта Ардэна, у котораго онъ

♦) Древнѣйшая біографія Шекспира составлена въ 1709 г. издателемъ его произ-
веденій Николаемъ Роу (Воѵ) на основаніи матеріаловъ, собранныхъ актеромъ Бет
тертономь и археологомъ Обри. По слѣдамъ Роу поели позднѣйшіе издатели произве-
деніи Шекспира—Попъ, Теобальдъ, Джонсонъ, Стивенсъ и др., обогатившіе біографіи
поэта повыли преданіями и анекдотами. Изъ новѣйшихъ біографій Шекспира лучшшп
считаются Дейса, Деліуса (предпосланныя ихъ изданіями произведеній Піекспряі,
Гсллауэля (ОиШпез оГ іпе Ше о( Йаакареаге. ГоигіЬ Ебііісп, Гюийоп 1884) и Кара
Эльде (ТѴіПіат 8Ьакзреаге. Наііе 1876). Весьма недурной сводъ біографически
свѣдѣній о Шекспирѣ сдѣланъ въ прошломъ году Максомъ Кохомъ и составляетъ доп.ы-
нитедьшій юлъ къ переводу произведеній Шекспира, изданному извѣстнымъ кнкгопро-
давдемі Копой (8іиНдог<11, 1885).
арендовалъ землю. Невѣста, принадлежавшая къ одной изъ лучшихъ
дворянскихъ фамилій графства, принесла въ приданое значительный
участокъ земли съ двумя домами и садами. Хотя Джонъ Шекспиръ
былъ человѣкъ неграмотный, но это яе мѣшало ему поочередно зани-
мать почетныя городскія должности олдермэна, старшаго бальи и
старшаго ольдермэпа (помощникъ городскаго головы). У него было
восемь человѣкъ дѣтей, изъ косорыхъ третьимъ былъ нылъ поэтъ,
родившійся въ апрѣлѣ 1664 г. въ Стратфордѣ. Домъ, въ которомъ
онъ родился, до сихъ поръ показывается посѣтителямъ. О дѣтствѣ и
воспитаніе Шекспира до иксъ не дошло никакихъ свѣдѣній. Должно
полагать, что онъ нѣкоторое время учился въ стрэдфортской городской
классической школѣ (Ргее Сгашшаг ЗсЬооІ), гдѣ пріобрѣлъ довольно
скудныя свѣдѣнія въ классическихъ языкахъ, подавшія поводъ его
пріятелю Бэнъ-Джонсону замѣтить, что онъ мало зналъ по-латыни и
еще меньше по-гречески. Долго-ли Шекспиръ пробылъ въ школѣ—
неизвѣстно. Роу, писавшій на основаніи мѣстныхъ преданій, увѣряетъ,
что Шекспиръ [яе окончилъ курса, что отецъ, нуждаясь въ его по-
мощи, взялъ его домой. Это мнѣніе подтверждается найдеппыми въ
новѣйшее время документами, изъ которыхъ видно, что начиная съ
1578 г. дѣла отца Шекспира вслѣдствіе неизвѣстныхъ намъ причинъ
пришли въ страшный упадокъ: въ 1578 г. онъ принужденъ былъ
заложить получовную въ ирикакое за жеи)Й форму, въ слѣдующемъ
году опъ не могъ уплатить слѣдуемыхъ съ него городскихъ сборовъ,
а нѣсколько лѣтъ спустя было постановлено продать за долги все его
имущество и онъ былъ лишенъ званія ольдермэна. Весьма естественно,
что при такихъ тяжелыхъ обстоятельствахъ помощь сына была ему
положительно необходима. Предположивъ, что около 1578 г. юный
Шекспиръ оставилъ школу, чтобъ помогать отцу, мы всетаки не
знаемъ, въ чемъ могла состоять его помощь и чѣмъ онъ вообще за-
нимался все это время до самой своей женитьбы. Основываясь частью
на мѣстныхъ преданіяхъ, частью на знакомствѣ Шекспира еъ юри-
дической терминологіей и съ терминологіей морскаго дѣла, біографы
дѣлаютъ его поочередно мясникомъ, школьнымъ учителемъ, писцомъ
у адвоката и наконецъ матросомъ. Въ декабрѣ 1582 г., состоялся,
надо полагать къ немалому огорченію семьи, бракъ восомпадцати-
іѣтняго Шекспира съ Анной Гесвэ, дѣвушкой небогатой, дочерью
одпото сосѣданію йомэна и къ тому же бывшей на 8 лѣтъ старше
своего жениха. Изъ документовъ видно, что бракъ этотъ былъ заклю-
ченъ съ особой поспѣшностью, послѣ однократнаго оглашенія въ
церкви, можетъ быть изъ опасенія, чтобы родители Шекспира не
успѣли воспрепятствовать женитьбѣ своего несовершеннолѣтняго сына.
Впрочемъ была и другая причина поспѣшности: Анна Гесвэ,-выходя
замужъ, была уже беременна, и черезъ шесть мѣсяцевъ у молодых
родилась дочь. Очевидно, что пылкій юнота увлекся или вѣрнѣе былъ
увлеченъ женщиной болѣе егс опытной и, какъ благородный человѣкъ
поспѣшилъ загладить свой проступокъ законнымъ бракомъ.—Что впо-
слѣдствіи Шекспиръ осуждалъ эти поспѣшные, ранніе, зак_юченпые
безъ согласіи родителей браки, что онъ считалъ себя виновнымъ пе-
редъ своими родными, что оиъ наконецъ плохо вѣрилъ въ семейное
счастье женщины, вышедшей за человѣка моложе себя—это доказы-
вается многими мѣстами въ его драмахъ. Такъ въ комедіи Два Ве-
ронца (Дѣйствіе I, сц. I) ранней любви приписывается гибельное
вліяніе па судьбу человѣка; «Какъ рано созрѣвшая почка гибнетъ
отъ червя раньше, чѣмъ успѣетъ вполнѣ распуститься, такъ юный и
нѣжный умъ иэевращаетсл любовью въ безуміе, .<ьгпчетсл свѣжей
весеппой зелени и всѣхъ прекрасныхъ надеждъ въ будущемъ». Въ
комедіи Все хорошо, что хорошо кончится (Дѣйствіе П, сцена Ш),
прямо говорится, что человѣкъ, женившійся молодымъ—пропащій че-
ловѣкъ. Въ Зимней Сказкѣ (Дѣйствіе ГѴ, Сцена VI) Шекспиръ
влагаетъ въ уста Поликсена слѣдующія многозначительныя слова,
въ автобіографическомъ значеніи которыхъ, зная собственную исторію
Шекспира, трудно сомнѣваться: «Сынъ имѣетъ, конечно, право выби-
рать себѣ жену, но вѣдь и отецъ, полагающій все свое счастье въ
достойномъ потомствѣ, въ правѣ участвовать хоть совѣтомъ въ этомъ
дѣлѣ». Не менѣе важно въ автобіографическомъ отношеніи одно мѣсто
въ комедіи Двѣнадцатая Ночь (Актъ П, сцена IV), бросающее тлѣть
на семейныя отношенія Шекспира: «Женщина, говоритъ іерцогъ
Віолѣ, всегда должна выходить зсмужь за человѣка старше себя,
съ такимъ опа свыкается и будетъ царить въ его сердцѣ, ибо наша
мужская привязанность слабѣе, непостояннѣе и требовательнѣе, чѣмъ
женская». Гдѣ жили молодые, въ домѣ отца Шекспира или от-
дѣльно и на какія средства--неизвѣстно. Мы знаемъ только, что
съ каждымъ днемъ дѣла старика Шекспира все болѣе и болѣе запу-
тывались и что вѣроятно ему было трудно содержать, кромѣ своей
семьи, ежыч)дно увеличивающуюся семью сына (въ 1585 г. у Шек-
спира было уже трое дѣтей). При такомъ положеніи дѣлъ оставаться
Шекспиру въ Стратфордѣ было немыслимо; нужно было искать въ
другомъ мѣстѣ средствъ для содержанія семьи. Къ этому главному
мотиву Роу присоединяетъ еще одно немаловажное обстоятельство,
ускорившее отъѣздъ Шекспира кзь родааіъ города. На основанл
мѣстныя:ъ преданій онъ сообщаетъ, что Шекспиръ вмѣстѣ съ друтшея
молодыми людьми охотился въ Чарлькотскихъ лѣсахъ, принадлежа-
щихъ сэру Томасу Люси, что преслѣдуемый за браконьерство, счи-
тавшееся тогда серьезнымъ проступкомъ, снъ сочинилъ на сэра Люси
паскзиль. послѣ котораго ему было бы неблагоразумно оставаться въ
Стретфордѣ. Какъ бы то ни было, но въ 1586—1587 году Шекспиръ,
оставивъ жену и дѣтей въ Стретфордѣ, отправился въ Лондонъ искать
счастья. Мы не знаемъ, чѣмъ руководился Шекспиръ въ выборѣ
своей карьеры—дѣтскими-ли впечатлѣніями отъ игры пріѣзжавшихъ
въ Стретфордъ актеровъ, зажегшихъ въ его душѣ любовь къ драма-
тическому искусству или тѣмъ обстоятельствомъ, что въ Лондонѣ
жили его земляки Джонъ Гемингсъ и Ричардъ Борбоджъ, бывшіе
родомъ изъ Іоркшира и занимавшіе важное положеніе въ труппѣ
лорда каммергера — но только Шекспиръ пс пріѣздѣ въ Лондонъ
двлается сначала актеромъ, а потомъ и присяжнымъ драматургомъ
труипы лорда каммергера, игравшей въ Блакфрайерскокъ театрѣ.
Онъ подвигается впередъ такими быстрыми тагами, что уже въ
1592 г. возбуждаетъ зависть въ одномъ изъ знаменитѣйшихъ драма*
турговъ того времени-Робертѣ Гринѣ, который, находясь на смерт-
номъ одрѣ, въ посланіи къ свсимъ друзьямъ и товарищамъ по дра-
матической дѣятельности, Марло, ІІилю и Нашу, составляющемъ
послѣсловіе къ его предсмертному памфлету Копѣйка ума, иску-
пленная милліономъ раскаянія, заклинаетъ кхъ не писать больше
для театра я ьрервать связь сь неблагодарными ектерасги, «иб< уежду
зиич завелась выскочка-ткропд, украп.енаая нашиліи перьями, съ
сердцемъ тигра подъ костюмомъ актера. Этотъ выскочка воображаетъ,
что можетъ смастерить бѣлый стихъ не хуже любего изъ васъ
и будучи настоящимъ Иваномъ иа всѣ руки мастеромъ (ІоЬаппѳя
Еасіосиг)). считаетъ себя единственнымъ человѣкомъ въ Англіи, спо-
собнымъ потрясать нашей сценой» (ЗЬакезсепе). Послѣднія слова, въ
которыхъ Гринъ пародируетъ фамилію Шекспира, не оставляютъ ни-
какого сомнѣнія, что онъ мѣтилъ здѣсь именно въ Шекспира; ими
устанавливается тотъ важный для его біографіи фактъ, йто уже въ
1592 г. Шекспиръ, соединившій въ своемъ лицѣ профессію актера и
драматическаго писателя, отбилъ хлѣбъ у драматурговъ, работавшихъ
для театра до появленія его, что онъ уже въ то время, передѣлывая
пьесы прежнихъ актеровъ (за что І'ринъ и обозвалъ его вороной,
украшенной чужими перьями), пользовался такой извѣстностью въ
театральныхъ кругахъ, что имѣлъ основаніе считать себя выше всѣхъ
современныхъ драматурговъ. Замѣчательно, что оскорбленіе, нане-
сенное умирающимъ Гриномъ Шекспиру, вызвало протестъ со сто-
роны его собственныхъ пріятелей и поклонниковъ. 'Гакъ, близкій прія-
тель Грина и издатель его посмертнаго памфлета, Генри Четтль *)
сожалѣлъ, что онъ не выбросилъ всего мѣста, относящагося къ Шек-

♦) Си. предчеювіе Четия (То Йіе бепііетеп Кеайсге) къ его памфлету Кіп<1 
ІЬчЛл Ьгеапіе. І.опіоп. 1593,
сотру, «потому что, прибавляетъ онъ, я самъ имѣлъ случай убѣ-
диться, что поведеніе его было столь же безукоризненно, сколь пре-
восходна его дѣятельность на избранномъ имъ поприщѣ (актора і.
Кромѣ того, многіе достойные уваженія люди свидѣтельствуютъ объ
его .прямодушіи въ обхожденіи съ людьми, доказывающемъ его чест-
ность и о граціи и остроуміи его твореній, доказывающей его худо-
жественный талантъ».

Не довольствуясь своими успѣхами въ качествѣ актера и драма-
турга, Шекспиръ въ 1593 г. издалъ въ свѣтъ свою первую поэму
Вепера и Адонисъ, посвятивъ ее въ самыхъ лестныхъ и даже по-
добострастныхъ выраженіяхъ своему другу и покровителю лорду Сау-
тамптону. Въ посвященіи Шекспиръ называетъ свою поэму «первен-
цемъ своего поэтическаго творчества»—знакъ, что свои драматическія
произведенія, возбудившія такую зависть въ Гринѣ, онъ даже не
относилъ къ области поэзіи. Въ слѣдующемъ году онъ издалъ вторую
поэму Лукреція, посвященную тому же лицу. Тонъ посвященія еще
болѣе восторженный, но въ немъ слышится уже удовлетворенное
чувство, выражается увѣренность, что его приношеніе будетъ при-
нято благосклонно. Ободренный поддержкой друга и сочувствіемъ
публики, Шекспиръ еще съ большей ревностью сталъ трудиться для
сцены. Уже въ 1Б93 г. въ одномъ оффиціальномъ документѣ имя его,
какъ члена труппы лорда каммергера, стоитъ рядомъ съ именемъ
знаменитаго актера Ричарда Бербеджа. Сь открытіемъ въ 1595 г.
обширнаго театра Глобусъ, дѣла труппы, игравшей одновременнс въ
двухъ помѣщеніяхъ, пошли особенно ходко и члены ея получали еже-
годно не малый дивидендъ. Съ .процвѣтаніемъ дѣлъ труппы связано
пріобрѣтеніе Шекспиромъ въ 1597 г. дома въ Стрэтфордѣ съ службами
и садомъ (Ыеѵ Ріасе). Благодаря своей дружбѣ съ Саутамптопомъ,
привиллѳгированному положенію въ труппѣ, Шекспиръ казался своимъ
землякамъ вліятельнымъ и богатымъ человѣкомъ, къ покровительству
и помощи котораго они нерѣдко прибѣгали. Такъ, въ 1598 г. они
обращались къ Шекспиру съ просьбой, чтобы онъ помогъ своимъ
вліяніемъ уполномоченному отъ Отрэтфорда, Ричарду Кунни, добиться
у перваго министра лорда Борлѳя какихъ-то иривиллегій для города;
къ атому году относится письмо того же Кунни къ Шекспиру— един-
ственное изъ дошедшихъ до насъ писемъ къ Шекспиру—въ кото-
ромъ онъ проситъ позта дать ему взаймы 80 ф. ст,—сумму по тому
времени довольно значительную, чтобы уплатить его долгъ въ Лон-
донѣ. Въ этомъ же году мы встрѣчаемъ восторженный отзывъ о
Шекспирѣ извѣстнаго критика Уиреса, который сравниваетъ его съ
Овидіемъ, Плавтомъ и Сенекой. Живя въ Лондонѣ, достигши такого
высокаго положенія въ литературѣ, Шекспиръ пользовался энаком-
строкъ;, покровительствомъ и дружбой многихъ знаменитыхъ и влія-
тельныхъ людей тогдашней Англіи. Бромѣ Саутамптона, онъ былъ
болѣе или менѣе близокъ съ другомъ Саутамптона, Эссексомъ, а въ
послѣдній періодъ его дѣятельности ему оказывали много знаковъ
вниманія лорды Иемброкъ и Монгомерри. Изъ своей пишущей братіи
Шекспиръ былъ хорошъ съ драматургомъ Флетчеромъ, съ которымъ
они, по преданію, написали одну пьесу (ТЬе Тѵо ЫоЫе Кіпзтеп), съ
поэтомъ и драматургомъ Чапманомъ, сообщившимъ ему въ рукописи
свой переводъ Гомера, которымъ онъ воспользовался въ своей драмѣ
Троилъ и Крѳссида. Судя по нѣкоторымъ намекамъ, Шекспиръ также
лично зналъ поэтовъ: Спенсера, Драйтона, сатирика Дэвиса и др. Во
особенно опъ былъ друженъ съ драматургомъ противоположной ему
классической школы и главнымъ представителемъ бытовой комедіи
Бэнъ-Джонсономъ. Изъ своихъ товарищей-актеровъ Шекспиръ нахо-
дился въ короткихъ дружескихъ отношеніяхъ съ Ричардомъ Борбед-
жекъ, Джономъ Геиипгсомъ и Генри Конделемъ. Обо всѣхъ троихъ
онъ вспомнилъ на смертномъ одрѣ и завѣщалъ каждому изъ нихъ
по 26 шиллинговъ, чтобы они купили себѣ золотыя кольца и носили
на память о немъ. Было одно излюбленное мѣсто въ Лондонѣ—именно
Меппаісі Таѵега, гдѣ лондонскіе литераторы сходились ко вечерамъ
и коротали время въ дружеской бесѣдѣ. «Тамъ-то, говоритъ драма-
тургъ Бомонтъ, не разъ присутствовавшій на этихъ посидѣлкахъ,
можно было послушать рѣчей, до того пропитанныхъ остроуміемъ и
юморомъ, что казалось будто каждый изъ собесѣдниковъ старался
вложить все свое остроуміе въ одну шутку» Въ этихъ словахъ со-
держится намекъ ка словесные турниры, зачастую происходившіе
кеаду Б. Джонсономъ и Шекспиромъ, которые оба славились своимъ
остроуміемъ и потому, само собою разумѣется, были соперниками.
Одинъ писатель XVII в. (ТЬогсаь Епііег), вѣроятно писавшій со словъ
какого-нибудь очевидца, такъ описи пастъ обоихъ бойцовъ: «Бэпъ
Джонсовъ, гордый своею ученостью, солидный, но медленный въ
своихъ движеніяхъ, напоминалъ всей своей фигурой громадную
испанскую гальону. Шекспиръ же, подобно англійскому военному
кораблю, былъ гораздо меньше объемомъ, но легче оснащенъ и по-
тому болѣе подвиженъ, болѣе способенъ при быстротѣ остроумія
взыскать себѣ выгоду изъ всякаго вѣтра». Объ откога .ніи Шекспира,
къ властямъ сохранилось очепъ мало извѣстій. Извѣстно впрочемъ,
что Елисавета, вообще любившая театръ, оказывала особое вниманіе
къ труппѣ, носившей дорогое ей имя Лейстера и часто приглашала
ое играть при дворѣ. Изъ пьесъ, игранныхъ этой труппой королевѣ,
сй въ особенности нравился Генрихъ IV Шекспира; по словамъ Вэкопа,
она не хотѣла вѣрить, чтобы простой актеръ могъ написать такую
пьесу, а Роу, на основаніи преданія, сообщаетъ, что Елисавета, восхи-
щенная юморомъ Фолъстафа, пожелала видѣть его влюбленнымъ и
что во исполненіе этого желанія Шекспиръ написалъ свою комедію
Виндзорскія Проказницы. Съ своей стороны Шекспиръ съумѣлъ
достойнымъ и поэтическимъ образомъ выразить свою благодарность:
въ его комедіи, Сенъ въ Лѣтнюю Ночь, ость великолѣпное мѣсто о
вѣнчанной весталкѣ завада, въ которой современники не замедлили
узнать королеву. Впрочемъ, надо полагать, что въ послѣдніе годы
жизни королевы Шекспиръ долженъ былъ замѣтно охладѣть къ ней.
Если Ричардъ П съ своей знаменитой сценой низложенія короля
парламентомъ, игранной по желанію Эссекса иного разъ въ различ-
ныхъ мѣстахъ Лондона съ цѣлью подготовить населеніе къ пред-
стоящему перевороту, былъ шекспировскій Ричардъ И, то это обстоя-
тельство является сильнымъ аргументомъ въ пользу того, что нашъ поэтъ
питалъ сочувствіе къ замысламъ Эссекса, котораго онъ считалъ своимъ
покровителемъ и котораго онъ незадолго передъ тѣмъ восторженно
привѣтствовалъ въ послѣсловіи къ Генриху У. Весьма вѣроятно, что
казнь Эссекса, оплакиваемаго всѣмъ народомъ и заключеніе въ Тоуеръ
друга Шскспирова, лорда Саутамптона, окончательно оттолкнули его
сердце отъ Елисаветы. Когда вскорѣ послѣ смерти королевы Четтль
пригласилъ Шекспира уронить свою слезу въ намять той, которая
такъ цѣнила сто талантъ и склоняла свой царскій слухъ къ его
пѣснямъ, Шекспиръ де отозвался на этотъ призывъ и продолжалъ
хранить упорное молчаніе. Только впослѣдствіи, въ Генрихѣ ѴШ,
который во всякомъ случаѣ долженъ быть одной пэъ его послѣднихъ
пьесъ, Шекспиръ, взглянувъ на Елисавету съ исторической точки зрѣ-
нія, съумѣлъ воздать эй должное р устами архіепископа Кранмера
произнесъ ей восторженный панигирикъ. Отношенія Іакова I къ театру
были еще болѣе благосклонны. Едва только онъ вступилъ на пре-
столъ, какъ тотчасъ же далъ труппѣ лорда каммергера, къ котороѣ
принадлежалъ Шекспиръ, позволеніе именоваться актерами егс вели-
чества. Съ восшествіемъ на престолъ Іакова, пьесы Шекспира осо-
бенно часто даются при дворѣ. Такъ, въ декабрѣ 1603 г., изъ один-
надцати пьесъ, представленныхъ на придворныхъ спектакляхъ въ
Уайтголлѣ, восемь принадлежало Шекспиру. И на этотъ разъ поэтъ
не остался въ долгу. Въ Макбетѣ, напр., встрѣчаются лестные на-
меки по адресу короля: въ Генрихѣ ѴШ Шекспиръ искусно связалъ
похвалу Елисаветы съ восхваленіемъ ея преемника.

Соотвѣтственно возраставшей извѣстности, возрастали и доходы
Шекспира. Въ 1602 и въ.ІбОБ гг. онъ купилъ нѣсколько участковъ
земли въ Стратфордѣ на суммы весьма значительныя (первый разъ
на 320 и второй на 440 фунтовъ). Повидимому, лондонскіе тріумфы
мало удовлетворяли Шекспира, и онъ тогда уже помышлялъ о воз-
вращеніи на родину, и потому, лишь только онъ пріобрѣлъ па столько,
что могъ считать себя обезпеченнымъ до конца дней своихъ, какъ
онъ не замедлилъ оставить мѣсто своихъ трудовъ, успѣховъ и славы
и удалился въ Стратфордъ, гдѣ зажилъ привольной и независимой
жизнью зажиточнаго сквайра въ своемъ прекрасномъ домѣ Ыек Ріасе.
Когда совершилось это переселеніе Шекспира изъ Лондона въ точ-
ности неизвѣстно; есть извѣстіе, что въ 1608 г., когда умерла его
мэіь, объ былъ уже въ Стратфордѣ. Переѣхавъ на мптье въ родной
городъ, Шекспиръ но порвалъ окончательно своихъ связей съ
театромъ; по преданію онъ присылалъ оттуда по одной, а иногда и
по двѣ пьесы въ годъ и самъ бывалъ по дѣламъ въ Лондонѣ и безъ
сомнѣнія видался съ своими друзьями и сподвижниками по сценѣ,
которые съ своей стороны не разъ пріѣзжали въ Стратфордъ, чтобъ
за стаканомъ вина помянуть доброе старое время. Впрочемъ, Шек-
спиру недолго пришлось наслаждаться досугомъ и комфортомъ: онъ
умеръ въ Стратфордѣ 23 апрѣля 1616 г., не достигнувъ старости, на
53 г. своей жизни и былъ похороненъ въ церкви Св. Трсицы. На
могильной длить Шекспира нѣтъ обозначеній ни имени, ни возраста,
ни дня смерти почившаго. Вмѣсто этого, вырѣзаны слѣдующіе зага-
дочные стихи, по преданію сочиненные самимъ поэтомъ, которыми
онъ по всей вѣроятности хотѣлъ охранить свой прахъ отъ неистовства
пуританъ: «Добрый другъ, кто бы ты пи былъ, но ради I. Христа
не тревожь прахъ лежащаго подъ симъ камнемъ. Благословенъ тотъ,
кто пощадитъ эту плиту и проклятіе тому, кто потревожитъ мои кости».

Не задолго до смерти Шекспиръ сдѣлалъ духовное завѣщаніе,
которое дошло до насъ. Изъ этого документа видно, что у него оста-
вались въ живыхъ сестра Іоаппа (по мужу Гартъ) и двѣ дочери,
-зъ которыхъ старшей, его любимица Сусанна, была ааму&ьмъ за док-
торомъ Холломъ (Наіі) а меньшая—Юдифь за стрэдфордскимъ вино-
торговцемъ Томасомъ Кунни. Раздѣливъ между ними все свое до-
вольно значительное :имущество дома, земли, угодья и деньги, входя
во всѣ подробности наслѣдованія; Шекспиръ какъ будто не случайно
устранилъ отъ наслѣдства самое близкое къ себѣ существо—свою
жену. Положимъ, по закону судьба ея была обезпечена, потому что
она и безъ того получала вдовью часть, но все-таки упоминаніе о ней
какъ бы мимоходомъ въ концѣ завѣщанія (женѣ же моей завѣщаю
мою вторую лучшую постель съ принадлежностями) послѣ того, какъ
онъ щедво одѣлилъ всѣхъ своихъ дѣтей, внуковъ и даже племянни-
ковъ, заучитъ чуть не иронически. Это обстоятельство, равно какъ и
то, что Шекспиръ сдѣлалъ своими душеприкащиками не жену, но дочь
и зятя, наводятъ на мысль, что великій поэтъ не быль особенно счаст-
линь въ своей семейной жизпи, что въ послѣднее время отношеній
между супругами были на столько нехороши, что Шекспиръ не за-
думался въ оффиціальномъ документѣ выразить* свое недовѣріе къ
женѣ. Хотя прямыхъ свидѣтельствъ объ отношеніи Шекспира къ ма-
тери дѣтей его нѣтъ, но если соединить вмѣстѣ всѣ косвенныя улики,
всѣ преданія объ его лондонской жизни и всѣ намеки въ его собствен-
ныхъ произведеніяхъ, то можно придти Къ заключенію, что отноше-
нія эти были довольно холодныя. Будь эти отношенія болѣе теплыя
и сердечныя, Шекспиръ, конечно, не удовольствовался бы своими
кратковременными поѣздками въ Стрэтфордъ, по перевезъ бы жену
въ Лондонъ, сдѣлалъ бы ее участницей своей славы и своихъ тріумфовъ.

Изъ скудости біографическихъ свѣдѣній о Шекспирѣ, не слѣдуетъ
заключать, какъ это дѣлаютъ нѣкоторые критики (напр. Рюмелинт).
что Шекспиръ въ свое время не пользовался извѣстностью, что обще-
ство относилось къ его дѣятельности довольно равнодушно. Дѣло въ
томъ, что литературной извѣстности въ нашемъ смыслѣ слова въ
ХѴІ в. не существовало. ХѴІ в. былъ вѣкъ великихъ изобрѣтателей,
реформаторовъ, полководцевъ, авантюристовъ, елевомъ, дѣятелей прак-
тическихъ. За жизнью и при ключе яіеми этого рода людей общество
слѣдило съ страстнымъ участіемъ, и они одни только удостоизалксь
біографій. Литературная дѣятельность считалась дѣятельностью низ-
шаго порядка, и люди, восхищавшіеся поэмами Спенсера и сонетами
Даніэля, мало интересовались личностями самихъ поэтовъ. Еслибы
сэръ Филиппъ Сидней написалъ только свои стихотворенія и свою
Аркадію, а не былъ бы блестящимъ полководцемъ и государствен-
нымъ человѣкомъ, то о жизни его мы едвали бы имѣли больше свѣ-
дѣній, чѣмъ о жизни Шекспира; къ этому нужно прибавить, что изъ
всѣхъ отраслей литературы занятіе драматическимъ, искусствомъ ста
талось наименѣе достойнымъ истиннаго поэта. Что самъ Шекспиръ
раздѣлялъ такой взглядъ па драму, что онъ не считалъ своихъ пьесъ
поэтическими произведеніями—это видео изъ того, что, посвящая въ
1593 г. свою поэму Венеру и Адонисъ лорду Саутампгоьу, Шек-
спиръ, бывшій ужо авторомъ многихъ пьесъ, называлъ свою поэму
«первенцемъ своего поэтическаго творчества»; послѣ этого нечего удив-
ляться, что самые ранніе похвальные отзывы о Шекспирѣ относятся
но къ его драматическимъ произведеніямъ, а къ его поэмамъ, имѣв-
шимъ большой успѣхъ въ тогдашнемъ обществѣ. Таковы отзывы Ано-
нима и Драйтона (1594 г.), Ричарда Бэрнфи.тьда, (1598). За спои поэмы
Шекспиръ былъ названъ своими современниками сладкимъ и медъ
точивымъ (шеііійиопз, Ьопсуіоіщиес.) поэтомъ. Только въ 1598 г. из-
вѣстный критикъ Мнресъ одинаково восторженно отнесся, какъ къ еп>
поэмамъ, такъ и къ его драмамъ. Два года спустя въ пьесѣ Возвр»-
щеніѳ съ Парнасса (Вебпгп ігоп Рагпаязиз) прямо говорится, что
Шекспиръ отодвинулъ на задній планъ всѣ университетскія перья п
въ томъ числѣ самого В»яъ-Джонсона. Къ 1603 и 1604 г. относится
замѣчаніе Габріеля Гарвея, «что молодежь восхищается Шекспировой
поэмой Венера и Адонисъ, не что люди болѣе зрѣлые предпочитаютъ
его Лукрецію и его Гамлета *). Но самый восторженный отзывъ о
Шекспирѣ принадлежитъ его другу Бенъ-Джонсову; онъ предпосланъ
первому изданію Іп Гоііо произведеній Шекспира, изданному въ 1623,
черезъ семь лѣтъ послѣ его смерти его товарищами-актерами 1’емин-
гсомъ и Конделемъ. Здѣсь Вэнъ-Джонсонъ, пе обинуясь, ставитъ Шек-
спира не только наравнѣ, по даже выше величайшихъ драматурговъ
всѣхъ временъ и народовъ **).

Гораздо болѣе скудны отзывы современниковъ о Шекспирѣ, какъ
актерѣ и человѣкѣ. Выше были приведены отзывы Грина и Четтля,
сущность которыхъ сводится къ тому, что уже въ 1592 г. Шекспиръ
достигъ высокаго положенія, какъ актеръ и драматургъ и что нрав-
ственный характеръ его внушалъ глубокое уваженіе многимъ до-
стопочтеннымъ людямъ. Мнѣніе Четтля о нравственномъ характерѣ
Шекспира подтверждается слѣдующими словами Ленъ-Джонсона ска-
занными много лѣтъ спустя послѣ смерти Шекспира: «Я любилъ этог
человѣка и болѣе чѣмъ кто-либо чту его память, ибо по-истинѣ это
была честная, прямая и свободная натура». Изъ эпитета депііе (ми-
іый, кроткій), постоянно сопровождающаго его имя, мы имѣемъ пол-
ное право заключить, что въ характерѣ Шекспира преобладали мяг-
кія черты, которыя дѣйствовали обаятельно на людей. О сценической
дѣятельности Шекспира сохранилось очень мало свѣдѣній. Изъ совѣ-
товъ, которые онъ устами Гамлета даетъ актерамъ, видно, что онъ
былъ большимъ знатокомъ и тонкимъ цѣнителемъ сценической игры.
Обри (около 1680 г.) свидѣтельствуетъ, что пособраннымъ имъ свѣ-
дѣніямъ Шекспиръ былъ превосходнымъ актеромъ. Роу, писавшій на
основаніи преданій, собранныхъ актеромъ Беттертономъ, прибавляетъ
хъ атому, что лучшей ролью Шекспира была роль тѣни стараго ко-
роля въ Гамлетѣ. Вѣроятно, благодаря величавой осанкѣ Шекспиру
часто поручали играть роли королей и по этому поводу одинъ совре-
менникъ ***) замѣчаетъ, что еслибы Шекспиру яе было суждено
изображать королей только яа сценѣ, то онъ самъ могъ бы быть дру-

*) Отэы-»ь- совремегеэдовъ я бгижьйшпхъ потомковъ о Шекспирѣ пѣлое столѣ-
тіе (съ 1652—16921 собраны въ книгѣ 8Ьакэреаге’н Сепіш-іе оГ Ргауве, Ъопдоп 1875,
(Кеи ЬЬаыреаге 8осіеіу), представлю юдей собсй драгоцѣнное пособіе для всякаго
кі/шицц-с Шекспира.

**) Опхотаореніл Г>э-іі-Джовсоиь, пссвлщечное памяти Шекспира, переведено цѣ-
«іонъ эъ книгѣ Яе«е, Шекспиръ, его жизеь г сочиненіи. Москва. 1877.

***) Джонъ Дэвисъ въ своему посланіи въ ІПексонру, 1611 г. (См. ЗЬаквреаге’ь Сеиіо-
пе о‘ Ргауве р. 94).
гомъ и собесѣдникомъ ксротѳй. Кромѣ того, есть извѣстіе, что Шек-
спиръ играть въ трагедіи Бэпъ-Джонсонк Сеянъивъего же комедіи
Еѵегу шав іп Ьіз Ьишоиг (1598), которая, по свидѣтельсву Роу, и была
принята на сцену, только благодаря личному вліянію Шекспира. Изъ
произведеній Шекспира видно, что онъ пэ своему времени былъ человѣкъ
весьма образованный, пополнившій недостатокъ школьнаго образованія
обширнымъ и разнообразнымъ чтеніемъ. Новѣйшая критика пришла
къ заключенію, что онъ зналъ французскій и итальянскій языки, что
кромѣ классиковъ, извѣстныхъ ему главнымъ образомъ въ англійскихъ
переводахъ, снъ былъ знакомъ съ произведеніями корифеевъ тогдаш-
ней мысли и литературы: Аріосто, Рабле, Джордано Бруно, Монтеня,
Монтемайора, Мендозы и др. Обозрѣнію драматическихъ произведеніе
Шексиира должно предшествовать обозрѣніе его раннихъ поэтическихъ
опытовъ, его поэмъ и сонетовъ, ибо они бросаютъ яркій свѣтъ н?
юношескую душу поэта и заключаютъ въ себѣ зародыши идей и
воззрѣній, которыя впослѣдствіи либо расцвѣли пышнымъ цвѣтомъ,
либо подъ вліяніемъ опыта и размышленія подверглись значитель-
нымъ измѣненіямъ въ его драматическихъ произведеніяхъ. Начнемъ
съ первенца его поэтическаго творчества, съ поэмы Венера и Адо-
нисъ (1593). Хотя поэма зта написана въ господствовавшемъ тогда
модномъ итальянскомъ стилѣ, хотя содержаніе ея заимствовало у
Овидія, но въ обработкѣ сюжета юный поэтъ съумѣлъ проявить свою
художественную самостоятельность и освѣтилъ взаимныя отношенія
Венеры и Адониса совершенно инымъ свѣтомъ, чѣмъ они освѣщены
у римскаго поэта. У Овидія А донисъ — отрокъ, еще пе понимающій
наслажденій любви; онъ бѣжитъ страстныхъ признаній богини любви
только вслѣдствіе своей физической незрѣлости. У Шекспира къ
этому мотиву прибавленъ другой мотивъ, нравственный—отвращеніе
стыдливаго и цѣломудреннаго сердца отъ любви исключительно чув-
ственной, отъ страсти животной.

Пустую страсть нельзя любовью звать!

Любовь отъ е&съ на небо удалилась

Съ тѣхъ лоръ какъ сцость здѣсь стала процвѣтать,
И на землѣ невинность развратилась,
И плодъ любви, сжигаемый огнемъ,
Гпістъ, вакъ плодъ, подточенный червемъ.

Любовь лучу подобна послѣ бури;

Развратъ дождю подобенъ подъ грозой;
Любовь ясна какъ вешній сводъ лазури,
Развратъ же схожъ с?. безвременной зимой;
Любовь скромна; развратъ стыда не знаетъ;
Любовь не ->ж₽тъ; развратъ яге разрушаетъ ♦).

*) Переводъ Соколоьсваго, помѣщенный въ 3 томѣ Полна?  собранія сочн-
вен ій Шекспира.^Изд. Геріеля, Изданіе 3-е.
Изъ этихъ словъ, вложенныхъ Шекспиромъ въ уста Ачонися,
ясенъ взглядъ юнаго поэта на одинъ изъ Самыхъ существенныхъ
вопросовъ человѣческой жизни и нравственности. Еще въ молодости,
когда по свидѣтельству одного изъ своихъ сонетовъ, Шекспиръ самъ
нерѣдко находился подъ игомъ своей страстной природы, онъ однако
не опоэтизировать чувствеппой страсти, не изобразилъ ее въ привле-
кательномъ свѣтѣ. Онъ очень хорошо понималъ, что страсть состав-
ляетъ только одну сторону любви, но не ея сущность, что только
идеальный элементъ очѳловѣчиваетъ чувственное влеченіе, котороо
безъ этого элемента способно возбуждать въ молодой, нравственно
здоровой душѣ, одно отвращеніе.

Столь же самостоятельнымъ является молодой поэтъ въ обра-
боткѣ сюжета второй своей поэмы—Лукреціи, заимствованнаго изъ
первой книги Дивія. Въ поэмѣ Шекспира нѣтъ той пластичности,
того лаконизма и той строгой простоты, которыя характеризуютъ со-
бою манеру великаго римскаго историка. Лукреція Шекспира непо-
хожа на застывшую въ своей безысходной скорби, величавую и не
подвижную, какъ античная статуя, Лукрецію Ливія. Она женшина
новаго времени: она сантиментальна, сна любитъ расплываться въ
жалобахъ, украшая свою рѣчь риторическими блестками въ модномъ
эвфуистическомъ стилѣ, но если античны В типъ Лукреціи нѣсколько
искаженъ у Шекспира, за то вся поэма проникнута новымъ гуман-
нымъ духомъ и весьма интересна въ автобіографическомъ отношеніи,
потому что въ ней поэтъ не разъ сопровождаетъ описаніе событій
размышленіями отъ себя, бросающими яркій свѣтъ на ого нравствен-
ныя убѣжденія. Первый вопросъ, который затрогивается Шекспиромъ
по поводу Лукреціи, это вопросъ о такъ называемой формальной
нравственности, основанной на людскихъ предразсудкахъ и обращаю-
щей вниманіе, только на голый фактъ. Подвергшаяся насилію со сго-
поды Тарквинія, Лукреція считаетъ себя опозоренной на-вѣки, ду-
маетъ, что насиліе могло у ной отнять честь; не желая пережить
своего позора, она убиваетъ сѳбя и умираетъ съ надеждой, что этимъ
путемъ она можетъ возстановить свою утраченную честь, свое погиб-
шее женское достоинство. Такъ смотритъ на дѣло и Ливій в удив-
ляется величію духа римской героини, для которой честь была выше
жизви. Противъ этого-то ложнаго взгляда и возстаетъ юпый поэтъ
со всей энергіей своего страстнаго убѣжденія. Какъ бы предупреждая
мнѣніе тѣхъ изъ своихъ читателей, которые съ нравственной гру-
бостью, свойственной традиціонной формальной морали, готовы осу-
дить Лукрецію только за то, что у ней не достало силъ противо-
стоять насилію, Шекспиръ восклицаетъ.

Ы'ЕОВИЛЯ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ- Т. ІИ.

.46
Не обвиняй увядшее растеніе,
Вини зиму, сгубившую его.
Не то, что гибнетъ, стоить обвиненья,
А то, что губитъ. Изъ всего того,
Что въ женщинахъ постыдно безъ сомнѣнья,
Мужчина въ большей части виноватъ
И лишь свалять свой грѣхъ на женщинъ радъ *).

Для характеристики нравственныхъ и философскихъ воззрѣній
Шекспира весьма любопытно, что уже въ этомъ юношескомъ произ-
веденіи онъ не является сторонникомъ успокоительной теоріи фило*
софскаго оптимизма и нравственнаго устройства міра (шог&ІізсЬе "ѴѴеІь-
огйпипё), которую ему во что бы то ни стало хотятъ навязать его
нѣмецкіе комментаторы. Еслибы Шекспиръ былъ оптимистомъ, если-
бы онъ былъ убѣжденъ въ господствѣ всесильныхъ нравственныхъ
законовъ, управляющихъ міромъ и споспѣшествующихъ торжеству
добра и справедливости на землѣ, онъ, конечно, не вложилъ бы въ
уста Лукреціи страстной филиппики противъ случая, который, по ея
словамъ, всегда способствуетъ всякому злодѣйству, коварству и на-
силію. Самая пространность и общность жалобъ Лукреціи наводитъ
па мысль, что Шекспиръ воспользовался удобнымъ случаемъ, чтобы
вложить въ ея уста свои пессимистическія воззрѣнія, которыя впо-
слѣдствіи зазвучатъ скорбнымъ отголоскомъ въ его сонетахъ и до-
стигнутъ своего высшаго развитія пъ монологахъ Гамлета и Тимона
Аѳинскаго.

Если столько субъективнаго заключаютъ въ себѣ эпическія поэмы
Шекспира, то какую богатую жатву въ автобіографическомъ отно-
шеніи должны намъ представить его лирическія стихотворенія, тѣ
«сладкіе сонеты», которые, по свидѣтельству Миреса, ходили въ концѣ
XVI в. до рукамъ ближайшихъ друзей поэта. Но тутъ ждутъ изслѣ-
дователя почти непреодолимыя трудности. Начать съ тбго, что самое
издаіпе ихъ облечено непроницаемой тайной. Упомянутые Миресомъ
въ 1598 г., они почему-то цѣлыхъ одиннадцать лѣтъ не издавались въ
свѣтъ и были изданы лишь въ 1609, да и то но самимъ Шекспи
ромъ, а книгопродавцемъ Томасомъ Торпомъ, предпославшемъ имъ слѣ
дующее загадочное посвященіе какому-то танственяому ІѴ. Н.: «Единст-
венному виновнику появленія (Ьекейег) нижеслѣдующихъ сонетовъ,
г. ѴѴ. Н. желаетъ всякаго счастія и безсмертія, предреченнаго ему
нашимъ вѣковѣчнымъ поэтомъ, преданный Томасъ Торпъ». Кто такой
таинственный незнакомецъ, которому Шекспиръ обѣщалъ безсмертіе?
Каковы были его отношенія къ нашему поэту? Кто такая героиня
послѣднихъ 28 сонетовъ, внушившая поэту недостойную и безумную

*) Переводъ Ходорковскаго, помѣщенный вь томъ же іядавін.
страсть? Насколько Шекспиръ выражаетъ въ сонетахъ свои личныя
чувства и насколько онъ является поэтомъ, писавшимъ па общія со-
временнымъ сму лирикамъ темы о .побей, дружбѣ, безсмертіи и т. д.
и облекавшимъ свои чувства и воззрѣнія въ традиціонную форму
сонета? Вотъ вопросы, надъ разрѣшеніемъ которыхъ вотъ ужъ болѣе
ста лѣтъ трудится шекспировская критика. Несмотря на массу со-
чиненій и статей, посвященныхъ объясненію сонетовъ Шекспира, не-
смотря на множество остроумныхъ гипотезъ и теорій *), принадле-
жащихъ такимъ людямъ, какъ Гёте, Уордсвортъ, Гервинусъ, Деліусъ
и др., сонеты до сихъ поръ упорно отстаиваютъ свою тайну, и мы
до сихъ поръ не знаемъ ни имени друга поэта, пи имени увлекшей
его женщины. Впрочемъ, убѣжденіе въ автобіографическомъ значеніи
сонетовъ пріобрѣтаетъ все болѣе и болѣе сторонниковъ въ средѣ
шекспировскихъ критиковъ. Даже Найтъ и Дейсъ, сильно возста-
вавшіе противъ автобіографическаго толкованія сонетовъ, принуждены
были сдѣлать исключеніе для нѣкоторыхъ изъ нихъ (первый — для
29—32; второй—для 110—111); даже Деліусъ, считающій сонеты не
сердечными изліяніями, а плодомъ поэтической фантазіи Шекспира,
вынужденъ сознаться, что сонеты 77 и 122 суть стихотворенія, на-
писанныя на случай (&е1е$епНеіія2;ѳ<і:сЬгеп) и что сонетъ 125 содер-
житъ въ себѣ современные намёки. Скептицизмъ Найта, Деліуса и
др. основывается, главнымъ образомъ, на томъ, что они придаютъ
слишкомъ важное значеніе формѣ сонетовъ и обращаетъ' мало вни-
манія на ихъ общій смыслъ. Форма сопета, внѣшняя одежда мысли,
начиная съ игры словъ, сравненій, традиціонныхъ эпитетовъ и на-
конецъ самый размѣръ его — все это принадлежало времени и было
общее у'Шекспира съ современными ему лириками—Даніелемъ, Бэрн-
фильдомъ и др.; но мысли и чувства, которымъ эта форма служить
оболочкою, принадлежатъ одному Шекспиру и носятъ на себѣ несомнѣн-
ный отпечатокъ его индивидуальности. Борьба и страданія начинающаго
писателя и актера, еіо недовольство своимъ общественнымъ положе-
ніемъ, его восторженное отношеніе къ высокопоставленному другу,
который, пренебрегая вѣковыми {предразсудками, великодушно протя-
нулъ поэту руку черезъ раздѣлявшую ихь соціальную бездну и тѣмъ
возвысилъ его въ глазахъ общества; уныніе, происходившее вслѣд-
ствіе того, что этотъ другъ сталъ дарить своимъ вниманіемъ другихъ
поэтовъ, уныніе, смѣняющееся гордымъ сознаніемъ своихъ силъ и
таланта, несомнѣнно присущимъ каждому истинному поэту—всѣ эти

*) Важнѣйшія теоріи относительно сонетовъ перечислены въ геигѢ Дауіена (стр.
412 — 413). Сущность гипотезъ Деліуса я Джераль'а Массея изложена у Жене (стр.
66—69). См. ’-аиже обширную главу, посвященную сонетамъ во 2 томѣ сочиненія Гер-
вннуса о Шекспирѣ.
ощущенія, поэтически выраженныя въ сонетахъ, до такой степени
должны были соотвѣтствовать дѣйствительнымъ ощущеніямъ Шек-
спира, что нужно особое упорство теорія, чтобы отрицать ихъ авто-
біографическое значеніе.

Для удобства изложенія, сонеты Шекспира можно раздѣлить на
нѣсколько группъ. Въ большинствѣ сонетовъ первой и самой обширной
группы (отъ 1 до 126) изображаются отношенія Шекспира къ высоко-
поставленному другу, которому онъ обѣщалъ безсмертіе. Это апоѳеозъ
дружбы; никогда дружба не выражалась такимъ пламеннымъ языкомъ,
никогда опа не проявляла столько восторженности и самоотверженія.
Здѣсь поэтъ вспоминаетъ и сближеніи своемъ съ другомъ, о разлукѣ, о
взаимномъ охлажденіи-, происшедшихъ вслѣдствіе того, что другъ
сталъ склонять свой слухъ въ пѣснямъ другихъ поэтовъ, жалуется
на свою презираемую обществомъ профессію (оиісаеіе зіяіе), съ кото-
рой примиряетъ его только вниманіе друга, даетъ понять, что другъ,
такъ имъ любимый, отбилъ у него его возлюбленную и т. д. Все
это заключается гимномъ торжествующей дружбы. Поэтъ прощаетъ
другу и его непостоянство и его вѣроломный поступокъ, и какъ истин-
ный мудрецъ, даже находитъ благо въ своемъ саиоотречеяіи. Одинъ
изъ лучшихъ сонетовъ этой группы (29) прекрасно переведенъ Гр.
Мамуной *).

Когда гонимый свѣтомъ и судьбою

Надъ участью своей я плачу въ тишинѣ,
- И, проминая жизнь, напрасною мольбою
Тревожу небеса, невнемлющія ивѣ;

Когда завидуя съ отчаяньемъ скупого

Всѣмъ бдягамь ближняго, я для себя-бъ хотѣлъ
Талантовъ одного п почестей другого
И недоволенъ веѣиь, что мнѣ дано въ удѣлъ....

О если въ этотъ мигъ безплоднаго мученья
Случайно вс ломтю я, о другъ мой, о тебѣ,
Какъ птична Божія, почуявъ пробужденье
Свѣтила дня, я гимнъ пою судьбѣ

И такъ счастливъ тогда любовію моею.

Что лучшей участи желать себѣ ве свѣю.

Вторую группу (128-162) составляютъ сонеты, въ которыхъ
описывается отношеніе поэта къ одной лондонской дамѣ, особѣ да-
леко некрасивой, весьма легкомысленной, не способной внушить къ
себѣ уваженіе, но обладавшей всѣми тайнами женскаго кокетства.

*) Хотя яа русскомъ языкѣ существуетъ полный переводъ ссветовъ Шексыра,
сдѣланный Гербелемъ, во этотъ переводъ яижо валкой критики. Мы всюду будемъ ци-
тировать переводъ Гр. Маиуиы, который въ сожыѣвію до сихъ поръ исревеіъ только
тесть сонетовъ.
Изъ сонетовъ видно, что эта лгобсвь томила Шекспира, какъ горя-
чечный бредъ (Му Іоѵе із а іѳѵег—говоритъ онъ въ 147 сонетѣ), что
передъ ней были безсильны всѣ доводы разсудка, всѣ цризызы къ
чести и собственному достоинству. <Когда моя возлюбленная клянется,
что она правдива, я вѣрю ей, хотя знаю, что она лжетъ». (Сойотъ
138) <Какой силой ты заставляешь меня любить тебя сильнѣе, по
мѣрѣ того, какъ я открываю въ тебѣ новые поводы, чтобъ прези-
рать тебя?» (Сенегъ 150). Вполнѣ увѣренная въ своемъ могуществѣ,
легкомысленная и бездушная кокетка недостойно играла пылкимъ
сердцемъ поэта, то мучила его холодностью, то умоляла о прощеніи,
то кокетничала при немъ съ другимъ. Не будучи долго въ состояніи
выносить эту нравственную пытку, поэтъ въ одномъ прекрасномъ со-
нетѣ (139) обращается къ своей мучительницѣ съ просьбой, сказать
ему всю правду, какъ бы она ни была горька».

С ье тревожь меня напрасными мольбами!
Прошедшихъ слезъ мокхг тебѣ не искупить!
Доканчивай скорѣй не взглядами—словами
И силою сражай: къ чему тебѣ хитрить?

Скажи, что ужъ давно не миль гсбѣ я болѣ,
Но на другихъ при мнѣ такъ нѣжно не гляди.
Нѣтъ, не лукавь со мной! Твоей я отдалъ волѣ *
Свои судьбу. Я слабъ, скорѣе, не щади!

Я все тебѣ прощу и даже то, что зная,
Какъ трепетно твой взглядъ холилъ я каждый мигъ,
Ты оть него меня заботливо спасая,
Все имь, жестокая, лелѣяла другихъ.

Но только не томи тяжелымъ ожиданьемъ
И.разомъ ты убей меня съ моимъ страданьемъ ♦).

Долго-ли продолжалось это недостойное рабство поэта передъ
женщиной, которую онъ не могъ даже уважать—неизвѣстно. Изъ
сонетовъ видно, что кокетка поймала въ свои сѣти юнаго Шекспира
и что поэтъ безъ боя уступилъ ее своему сопернику и даже больше
ревновалъ друга къ ней, чѣмъ ее къ нему. Большинство англійскихъ
критиковъ упорно отрицаетъ за этой группой сонетовъ автобіографи-
ческое значеніе на томъ основаніи, что они бросаютъ тѣнь на нрав-
ственную личность поэта. Но англійская щепетильность въ данномъ
случаѣ неумѣстна, Подобно всѣмъ поэтамъ, Шекспиръ долженъ былъ
заплатитъ дань своей молодости и своей страстной природѣ. Онъ самъ
сознается, что страсть была его грѣхомъ, что увлеченіе придавало
новую юность и какъ бы обновляло его сердце. Не переживи онъ
самъ этого періода, и онъ по всей вѣроятности не изобразилъ бы съ
такой глубокой правдой обольстительныя чары Клеопатры и то ис-

*) Переводъ гр. М&мувы. (Русскій Еѣсгнвкъ 1876. X 2).
кусство, съ какимъ она опутала своими сѣтями сердце Антонія. Счи-
тать эти сонеты плодомъ поэтической фантазіи Шекспира, видѣть въ
сго жалобахъ и страданіяхъ (какъ это дѣлаютъ Найтъ и Деліусъ)
страданія литературныя, едва іи основательно, ибо сквозь условную
форму сонета, сквозь пеструю ткань традиціонныхъ образовъ и вы-
раженій ярко просвѣчиваетъ искреннее чувство в горячая страсть.

Въ высшей степени любопытна группа сонетовъ общаго содер-
жанія, въ которыхъ поэтъ загрогиваетъ коренные вопросы человѣче-
скаго существованія, говоритъ о славѣ, о бренности всего земного и
безсмертіи души. Сонеты эти пе образуютъ особаго отдѣла; они раз-
мѣшены безъ всякой системы между другими сонетами, но въ нихъ
есть общая черта—это горькое раздумье надъ жизнью, показывающее,
что и въ молодые годы Шекспиръ былъ склоненъ къ пессимизму и
разочароваиію. Такимъ, напр,. чувствомъ проникнутъ 66 сонетъ, кото-
рый критики не безъ основанія сближаютъ съ знаменитымъ моноло-
гомъ Гамлета: Быть или не быть. «Нѣтъ, я не хочу жить больше!
Уставши видѣть, какъ заслуга осуждена быть попропайкой, какъ
награды сыплются на рабовъ, какъ насиліе связываетъ языкъ ис-
кусству, я жадно призываю покой смерти». Только глубокая вѣра въ
безсмертіе ^уши спасала поэта отъ отчаянія, только она помогала
ему перекосить удары судьбы: «бѣдная душа, центръ моей грѣшной
плоти, игралище враждебныхъ элементовъ, тебя облекающихъ, зачѣмъ
ты такъ томишься и страдаеыі? Зачѣмъ іы такъ тратижься яа уС-
рапство твоего эфемернаго жилища? Развѣ смерть твоего тѣла есть
вмѣстѣ съ тѣлъ и твоя смерть? Лучше живи на счетъ твоего слуги,
или что потеряетъ гкы выиграешь ты, промѣняй времгшюе па вѣч-
ное» и т. д.

Принимая въ соображеніе не только внѣшнія (хронологическія
данныя, свидѣтельства современниковъ, стихосложенье), но и вну-
треннія доказательства (эстетическія достоинства, стиль, господствую-
щее настроеніе) можно раздѣлить драматическую дѣятельность Шек-
спира на четыре періода, которые будутъ вмѣстѣ съ тѣмъ моментами
въ развитіи его художественнаго творчества и міросозерцанія *).

Къ первому раннему періоду Шекспировскаго творчества, край-
ними гранями котораго нужно поставить 1587—1594 гг., относятся

*) Почти каждый изъ толкователей Шекспира (за исключеніемъ, іпрочемъ, Уа-
ряда и Крейсига, предпочитающихъ изучать драматическія произведены Шекспира во
родамъ) Гервилусъ, Фрцзекъ, Дауденъ, Стрэтеръ и др. предлагаетъ свое дѣленіе а
дѣлаетъ его точкой направленія для своихъ изсіѣдсвашй. Дѣленія эти, расходящіяся
между собой въ частноетлхь, въ общемъ согласны между собою. Разнила между ними
состоитъ въ томъ, что одни, какъ, напр., Гервиаусъ, признаютъ наиболѣе дѣлесообрм-
нимъ раздѣлить драматическую дѣатзльноеіь Шекспира на три періода, а другіе, лай-
напр. Стрэтер», усматриваютъ къ вей цѣлыхъ пять періодовъ.
ПЕРІОДЫ ШЕКСПИРОВСКАГО ТВОРЧЕСТВА. ПЕРВЫЙ ПЕРІОДЪ. 567

главнымъ образомъ передѣлки чужихъ пьесъ (Периклъ, Генрикъ VI,
Титъ Андроникъ, Укрощеніе Строптивой и др.). успѣхъ кото-
рыхъ яа сценѣ Блакфрайерскаго театра возбудилъ такое негодованіе
въ умирающемъ Гуинѣ. Здѣсь Шекспиръ, очевидно, еще не нашед-
шій своего пути я пробующій свои силы, подпадаетъ, съ одной $то-
рояы, подъ вліяніе напыщенно-кровавой трагедіи Кида и Марло, съ
другой,—подъ вліяніе Елавта (Комедія Ошибокъ) и итальянскихъ
комедій и новеллъ. Едва-ли не самой характеристической пьесой этого
періода является Титъ Андроникъ. Желая овладѣть симпатіями
публики, закалившей свои нервы на кровавыхъ трагедіяхъ Кида,
Шекспиръ прибѣгаетъ къ рискованному средству возбужденія ужаса
до послѣднихъ предѣловъ. Лужи крови, отрубленныя руки и вырѣ-
занные языки наполняютъ собою сцену, оглушаемую раскатами на-
пыщенныхъ монологовъ. Чтобы отомстить Таморѣ, погубившей его
сыновей и дочь, Титъ Андроникъ 'убиваетъ ея собственныхъ сыно-
вей, начиняетъ ихъ мясомъ пирогъ и угощаетъ имъ мать. Гервинусъ
справедливо замѣтилъ, что читая эту пьесу въ связи съ послѣдую-
щими произведеніями Шекспира, чувствуешь себя въ какой-то чуж-
дой отталкивающей сферѣ, но если читать ее на ряду съ произве-
деніями Кида и Марло, то родство между ними замѣчается сразу.
Хотя вся пьеса написана въ ложно-риторическомъ стилѣ, хотя ха-
рактерамъ ея приданы размѣры, нарушающіе всякую иллюзію, тѣмъ
не менѣе и въ ней есть шекспировскіе штрихи. Такъ въ демониче-
скомъ характерѣ трагическаго злодѣя Аарона есть черта (иронія),
роднящая его съ Ричардомъ III и Яго, и монологъ Марка, брата Ти-
това (во 2-мъ актѣ), когда онъ увидалъ свою изувѣченную племян-
ницу, и небольшая сцена Тита съ мухой (въ Ш актѣ), въ которой
такъ прекрасно вылилась наболѣвшая отъ горя душа героя, даютъ
уже предчувствовать будущаго Шекспира. Сказанное о Титѣ Андро-
никѣ прилагается и къ юношескимъ комедіямъ Шекспира. Интрига
ихъ поражаетъ своею наивностью, а ходъ дѣйствія—своею запутан-
ностью и невѣроятностью; комиэмъ ихъ чисто внѣшній, основанный
либо па игрѣ словъ, либо на внѣшнемъ сходствѣ и переодѣваніи и
происходящей отсюда путаницѣ, но въ этихъ раннихъ плодахъ коми-
ческой музы Шекспира есть не мало превосходныхъ деталей, поэти-
ческихъ монологовъ, хорошо веденныхъ сценъ. Нѣкоторые характеры,
напр., характеръ шута-слуги Даунса (въ Двухъ Веронцахъ) и
Адріаны (въ Комедіи Ошибокъ) счерчены мастерски. Было бы рис-
кованно вмѣстѣ съ Гервинуссмъ находить глубокую идею въ такомъ
бойкомъ и остроумномъ фарсѣ, какъ Укрощеніе Строптивой, но
нельзя пе сознаться, что по отношенію къ драматической техникѣ
эта пьеса далеко оставляетъ за собой Двухъ Веронцевъ или Комедію
Ошибокъ. Послѣдней пьесой этой ранней группы комедій должна быть
поставлена Потерянныя Усилія Любви—скорѣе сатира, чѣмъ ко-
медія, гдѣ Шекспиръ въ лицѣ донъ Арнадо осмѣиваетъ тотъ иску-
ственный цвѣтущій и напыщенный стиль, которому онъ самъ запла-
тилъ обильную дань въ Титѣ Андроникѣ и Генрихѣ VI. Эта первая
самостоятельная пьеса, изобилующая проблесками Шекспирова генія,
можетъ служить переходною ступенью ото» юношескихъ произведеній
Шекспира къ произведеніямъ второго или средняго періода.

Этотъ періодъ обнимаетъ собою не болѣе шести или семи лѣтъ
(1595—І601); но въ этотъ короткій промежутокъ времени талантъ
Шекспира достигаетъ изумительнаго развитія и проявляетъ свою силу
въ созданіи самыхъ разнообразныхъ формъ драмы. Рядъ ихъ откры-
ваетъ гобою первая оригинальная трагедія Шекспира Ромео и Юлія,
о котѵрой уже въ 1595 г. упоминаетъ одинъ современникъ. Сдѣлавъ
сценой дѣйствія своей пьесы Италію, Шекспиръ заплатилъ этимъ
дань симпатіи обѣтованной землѣ гуманизма, поэзіи и искусства, а
выдержавъ въ пей повсюду итальянскій колоритъ, онъ ясно показалъ,
что былъ одаренъ способностью переноситься въ соціальную атмо-
сферу всякой страны. Въ этой пьесѣ, какъ замѣтилъ уже яаіеъ Пуш-
кинъ, отразилась Италія, современная поэту, съ ея климатомъ, стра-
стями, праздниками, нѣгой, сонетами, съ ея роскошнымъ языкомъ,
исполненнымъ нѣги и сопсеШ *). Ромео и Юлію не даромъ назы-
ваютъ поэмой юношеской любви. Дѣйствительно, все, что есть поэтиче-
скаго и трагическаго въ всесильномъ чувствѣ, охватывающемъ молодыя
сердца и соединяющемъ ихъ на вѣки, все дышетъ въ этомъ произведенія,
которое Шлегель весьма удачно назвалъ восторженнымъ гимномъ и
похоронной пѣсней любви. Почти одновременно съ Ромео и Юліей
была написана фантастическая комедія Сонъ въ Лѣтпюю Ночь ♦*),
гдѣ Шекспиръ далъ полный просторъ своей фантазіи, гдѣ на ряду
съ реальными лицами дѣйствуютъ существа фантастическія, легкія каль
вѣтеръ, неуловимыя какъ сонъ, которыя устраиваютъ различныя про-
дѣлки надъ людьми. Если въ Ромео и Юліи схвачена съ трагической сто-
роны любовь, основанная на глубокомъ чувствѣ, то въ этой пьесѣ, на-
писанной въ стилѣ придворныхъ комедій Лилли, изображена въ лицѣ
Титавіи, влюбленной въ ослиную голову, комическая сторона любви,
имѣющей свой источникъ въ прихоти и игрѣ фантазіи и сотому дѣ-
лающаяся жертвой шаловливаго Амура. Слогъ этихъ двухъ произве-
деній цвѣтущій, аффектированный, носитъ на сэбѣ отпечатокъ глу-
боко-взволнованпой души поэта, котсрая страдаетъ избыткомъ чув-
ства и фантазіи и облекаетъ свои мысли въ пурпуръ и злато, грсмо-

♦) Сочиненія Пушкина, изд. 18ЕЗ, Томъ V, стр. 66.

♦•) Въ рѣчи Титаліи есть намеи ва неурожайный 1694 годъ.
8дить обрааъ на образъ, сравненіе яа сравненіе и все еще какъ бы
не можетъ наговориться. Въ другихъ произведеніяхъ, относящихся къ
этому періоду, замѣчается меньше восторженности и аффектаціи, но за
то болѣе глубокое проникновеніе въ сущность жизни и болѣе живой
интересъ къ оэпросауъ времени. Въ Венеціанскомъ Купцѣ поэтъ
затрогиваетъ важный нравственный вопросъ объ отношеніи формальной
правды къ высшей правдѣ нравственной, основанной па состраданіи и
милосердіи къ людямъ, и пораженіе Шѳйлока его же собственнымъ
оружіемъ, показываетъ, какой стороны опъ держался. Въ комедіи Двѣ-
надцатая Ночь, въ липѣ Мальволіо предана посмѣянію пуритан-
ская нетерпимость и святотатство. Въ пьесѣ Все хорошо, что хо-
рошо оканчивается, нанесенъ сильный ударъ принципу родослов-
ной гордости. Когда графъ Бертранъ Руссильонскій, гордый своимъ
происхожденіемъ, отвергаетъ достойную дѣвушку, единственно по-
тому, что она не знатнаго рода, ему приходится выслушать суровый
урокъ короля, и даже собственная мать отказывается отъ него. Въ
комедіи Много шуму изъ пустяковъ въ рамку романическаго сю-
жета, заимствованнаго изъ новеллы Бапделло, вставлена прелястзая,
полная непосредственнаго комизма бытовая картина, гдѣ дѣйствуютъ
полицейскіе. Едва-ли не самымъ оригиня явнымъ плодомъ описываемаго
переходнаго періода является группа историческихъ драмъ или драма-
тически» ь хроникъ азъ англійской исторіи (Король Іоаннъ, Ричардъ П,
Ричардъ Ш, Генрихъ IV въ двухъ частяхъ, и Генрихъ V). Боль-
шинство нѣмецкихъ критиковъ видитъ въ этой группѣ циклъ, какъ
нѣчто цѣльное, органически связанное одной общей идеей, и выби-
вается изъ силъ, чтобы угадать эту идею и выяснить ее на отдѣль-
ныхъ пьесахъ. По этому поводу проф. А. Н. Веселовскій (въ своемъ
разборѣ русскаго перевода книги Жене) справедливо заключаетъ, что
о циклѣ можно бы еще разговаривать, если бы драмы Шекспира по-
явились зъ томъ самомл порядкѣ, въ какомъ ихъ разсматриваютъ
нѣмецкіе критики; но какъ нарочно Шекспиръ началъ не съ Ри-
чарда П и Генриха IV, по съ Генриха VI и Ричарда Ш, т.-е. съ
конца цикла, а потомъ уже обратился къ началу. Чтобъ отстоять
идею цикла, нужно, по мнѣнію нашего критика, доказать, что въ то
время, когда Шекспиръ создавалъ Генриха VI и Ричарда, ІП въ его
фантазіи уже заранѣе опредѣлилось мѣсто, которое эти пьесы должны
современенъ занять въ серіи еще ненаписанныхъ драмъ, что при
спѣшной работѣ Шекспира представляется дѣломъ, мало вѣроятнымъ.
Драматическія хроники имѣютъ важное значеніе въ развитіи шекспи-
ровскаго творчества. Въ своихъ фантастическихъ комедіяхъ опъ вра-
щался въ общей сферѣ человѣческихъ чувствъ, глупостей и капри-
зовъ, изрѣдка только позволяя себѣ коснуться современной дѣйстви-
тельности. Историческія драмы прикрѣпили его къ землѣ, изощрили
его взглядъ въ области практическихъ отношеній извѣстной эпохи
І'ерои драматическихъ хроникъ преслѣдуютъ практическія задачи,
добиваются власти, почета; ихъ интересы сталкиваются съ интере-
сами другихъ лицъ, вѣяніями времени, традиціями старины. Моти
вируя дѣйствія своихъ героевъ, драматургъ долженъ былъ принять
въ соображеніе не только особенности ихъ характера, но и особен-
ности ихъ историческаго положенія. Тутъ мало геніальнаго проникно-
венія въ душу человѣка: тутъ нужно пристальное изученіе эчохи,
ея жизненныхъ интересовъ и ея политическихъ партій. Слѣды этзго
изученія критики находятъ въ историческихъ драмахъ Шекспира, въ
которыхъ, вообще говоря, за немногими исключеніями, вѣрно характе-
ризуются духъ эпохи и ея важнѣйшіе дѣятели съ ихъ стремленіями,
принципами и интересами. Что до драматической композиціи истори-
ческихъ драмъ Шекспира, то она страдаетъ нерѣдко недостатками,
свойственными всѣмъ произведеніямъ этого періода отсутствіемъ един-
ства и внутренняго центра, эпическимъ характеромъ дѣйствія, не
всегда правильнымъ мотивированіемъ поступковъ дѣйствующихъ лицъ
и развитіемъ эпизодовъ, до того самостоятельныхъ, что въ нихъ иногда
переносится главный интересъ дѣйствія. Впрочемъ послѣднее отсту-
пленіе отъ драматической техники съ избыткомъ вознаграждается
художественнымъ достоинствомъ самихъ эпизодовъ. Такъ въ Ген-
рихѣ IV Шекспиръ мимоходомъ (въ эпизодѣ о Фольстафѣ) положилъ
основы бытовой комедіи и создалъ безсмертный типъ Фольстафа —
это воплощеніе бездѣлья, веселости, сластолюбія, остроумія и неисто-
щимаго юмера — забавныя похожденія котораго больше интересуютъ
насъ, чѣмъ серьезное дѣйствіе пьесы. Если согласиться съ Дауде-
номъ, что Шекспиръ, окончивъ свои драмы изъ англійской исторіи
нуждался вь отдыхѣ для своего юобрлжешя и вь такомъ настроена,
стремясь освѣжиться и развлечься, написалъ комедію Какъ Вамь
Угодно, то къ этому же времени и настроенію нужно отнести и
Виндзорскихъ Проказницъ, единственную бытовую комедію Шек-
спира, гдѣ въ лицѣ Фо.іьстафа осмѣяно прогорѣвшее и безпутное
рыцарство, чванное своимъ происхожденіемъ и думающее оказать
большую честь мѣщанамъ, соблазняя ихъ женъ. Комедія Какъ Вамъ
Угодно совершенно въ другомъ родѣ; это — прелестная идиллія,
игривая и граціозная пастораль, отъ которой вѣетъ свѣжестью Ар-
денскаго лѣса, гдѣ происходитъ ея дѣйствіе. Гармонія общаго веселья
нѣсколько нарушаетъ страииая личность меланхолика Жака, санти-
ментальнаго жуира, драпирующагося въ своо отчасти напускное раз-
очарованіе, служащее какъ бы прологомъ къ болѣе серьезному и глу
бокому разочарованію Гамлета.
Въ третьемъ зрѣломъ періодѣ шекспировскаго творчества (отъ
1662—1608) главной задачей драматурга является изображеніе по-
трясеннаго страстью человѣческаго духа. Это періодъ великихъ тра-
гедій (Гамлетъ, Макбетъ, Отелло и т. д.), которыя суть вмѣстѣ съ
тѣмъ и психологическіе этюды *). Здѣсь Шекспиръ касается глубо-
кихъ тайнъ человѣческаго существованія: здѣсь драматическій талантъ
его достигаетъ полной зрѣлости и самостоятельности, и соотвѣтственно
этому въ дикціи его замѣчается больше художественной простоты,
сжатости, силы и самый стихъ дѣлается свободнѣе и гибче — (риома
почти исчезаетъ). Если существуетъ тѣсная связь между душевнымъ
состояніемъ поэта и ого произведеніями, едва-ли можетъ быть сом-
нѣніе въ томъ, что въ этомъ періодѣ Шекспиромъ по временамъ
овладѣвало мрачное, близкое къ пессимизму, настроеніе, подъ влія-
ніемъ котораго все представлялось ему въ мрачномъ цвѣтѣ. Не то,
чтобы онъ утратилъ вѣру въ добро и правду—созданіе такихъ иде-
альныхъ характеровъ, какъ Корделія, Дездемона, Порція, Брутъ, дока-
зываетъ противное,—но онъ утратилъ вѣру въ торжество добра и спра-
ведливости на землѣ; онъ ясно видѣлъ, что зло, вооруженное всѣми
кознями хитрости и коварства, всегда возьметъ верхъ надъ просто-
душнымъ и искреннимъ добромъ, что страсти могутъ исказить са-
мую благородную натуру и привести ее къ преступленію и гибели.
Результатомъ этого убѣжденія было горькое раздумье надъ жизнью,
которое выразилось прежде всего въ созданіи Гамлета (1602). Эта
трагедія разочарованія; это плачъ по разбитымъ жизнью надеждамъ.
Ни въ одно изъ своихъ произведеній Шекспиръ не вложилъ столько
своей собственной души, нигдѣ онъ такъ не сливался съ своимъ ге-
роемъ, не думалъ его мыслями, не плакалъ ого слезами. Въ этой
трагедіи выведена натура благородная, чувствительная, полная воз-
вышенныхъ порываній къ идеалу, но созерцательная и негодная для
жизненной борьбы. Зрѣлище окружающаго его безбрежнаго океана
эгоизма, пошлости и коварства парализуетъ и безъ того слабую волю
Гамлета; онъ останавливается, какъ вкопанный, передъ этой пучиной
зла, и вмѣсто того, чтобы бороться съ нимъ и возстановить потря-
сенный въ своихъ основахъ нравственный міръ, онъ можетъ только
жаловаться и проклинать. — Какъ трагедія, Гамлетъ не выдержи-
ваетъ строгой критики, потому .что главный интересъ ея перенесенъ
изъ міра внѣшняго, служащаго поприщемъ дѣйствія герою трагедіи,
въ изнывающую въ колебаніяхъ и сомнѣніяхъ душу его, но какъ

*) Единственное исы віеніе изъ нихъ представляетъ Юлій Цезарь, ио духу родствеи*
еын новой драмѣ, »бо герой пьесы, Брутъ дѣйствуетъ подобно героямъ новой драми,
маркизу Позѣ идя Уріэль Ааосіѣ, ве йодъ вліяніемъ страсти, во подъ вліяніемъ ирян-
пина-
психологическій этюдъ, какъ откровеніе идей и воззрѣній автора,
пьеса эта занимаетъ исключительное положеніе среди драмъ Шекс-
пира. 1аплету праходятся одному сражаться съ цѣлымъ міромъ
коварства и ала, и не мудрено, что этотъ идеалистъ и рефлек-
тирующей созерцатель оказывается несостоятельнымъ передъ такой,
достойной героя, задачей; въ Отелло и Макбетѣ, написанныхъ
вскорѣ послѣ Гамлета, герои не могутъ совладать съ своими собствен-
ными страстями и падаютъ подъ ихъ разрушительнымъ дѣйствіемъ.
Задачи, преслѣдуемыя авторомъ въ этихъ двухъ трагедіяхъ, столько
же драматическаго. сколько психологическаго и этическаго свойства.
Отелло прямъ, честенъ, благороденъ, но онъ довѣрчивъ къ людямъ,
безумно любитъ жену, считаетъ себя мало достойнымъ ея, и на этихъ
то основанія!ъ строитъ свой адскій замыселъ Яго и, прикрываясь личи-
ной дружбы а со;ідатской преданности къ начальнику, нлязаеть въ
душу Отелло каплю яда ревности, сразу отравляющую его горячую
африканскую кровь. Макбетъ, хотя и лишенный врожденнаго благо-
родства Отелло, выведемъ въ началѣ пьесы героемъ и полководцемъ,
возбуждающимъ восторгъ въ своихъ подчиненныхъ, но онъ често-
любивъ и суевѣренъ, и на эти двѣ удочки и ловить его зло. Въ
пьесѣ заходится мастерской анализъ развитія и разрушительнаго
дѣйствія этихъ двухъ свойствъ на душу Макбета, которыя мало-п-г
малу дѣлаютъ изъ героя коварнаго убійцу и злого деспота, обагряю-
щаго себя крсвью своихъ подданныхъ. Иную задачу поставилъ для
себя Шекспиръ въ королѣ Лирѣ. Его цѣлью было изобразить очисти-
тельную силу человѣческаго страданія. Здѣсь выведена возвышенная
и благородная, но искаженная деспотизмомъ власти и лестью окружаю-
щихъ натура. Съ поразительнымъ искусствомъ изобразилъ Шекспиръ,
какъ эта гордая и властительна н натура, привыкшая считать свою
волю закономъ, мало-по-магу смягчается и просвѣтляется йодъ
ударами обрушившихся на вего несчастій и страданій. Въ послѣднихъ
актахъ пьесы добрые инстинкты, дремавшіе въ душѣ Лира, иробуж
даются; онъ встаетъ вс весь свой нравственный ростъ, и подобно
тему, какъ взволнованное бурей море выбрасываетъ на берегъ драго-
цѣнные перлы, изъ глубоко потрясенной души царственнаго страдальла
вмѣстѣ со стонами и безумными рѣчами вырываются рѣчи, полныя
глубокой мудрости и пламенной любви къ человѣчеству. Къ этому
же періоду относятся три драмы изъ Римской исторіи (Юлій Цезарь,
Коріоланъ, Антоній и Клеопатра), главнымъ источникомъ которыхъ
были Плутарховъ! жизнеописанія великихъ людей классической древ-
ности. Эта чудная книга, которую М-мъ Роланъ въ своихъ мему-
арахъ мѣтко назвала «пищей великихъ душъ» (іа раінге йез ртаадет
Ашсз), до того очаровала Шекспира, что онъ заимствовалъ изъ нея
не только матеріалъ для своихъ пьесъ, но и античное освѣщеніе
этого матеріала. Вліяніемъ Плутарха объясняется идеализація Брута
(въ Юліи Цезарѣ), энтузіаста свободы и заклятаго врага единовла-
стія, котораго воспитанный въ монархическихъ традиціяхъ Шекспиръ
выставляетъ идеаломъ человѣка; вліяніемъ Плутарха, вообще при-
страстнаго къ патриціямъ, объясняется взглядъ Шекспира на плебеевъ
(въ Коріоланѣ), какъ на безпокойную и лишенную всякаго полити-
ческаго смысла уличную толпу. Къ описываемому періоду . нужно
также отнести глубокомысленную драму Мѣра за Мѣру, своимъ
мрачнымъ характеромъ неуступающую Гамлету. Подобно Коріолану,
Мѣра за Мѣру есть драма гордости; разница между ними въ томъ,
что герой первой пьесы есть представитель родословной аристократи-
ческой гордости римскихъ патриціевъ; тогда какъ Анжело—представи-
тель пуританской гордости духа, соединенной съ пуританской нетерпи-
мостью и аскетизмомъ. Посрамленіемъ этой гордости, не устоявшей
противъ перваго искушенія, Шекспиръ ясно показалъ, что онъ плохо
вѣрилъ въ искренность и нравственную стойкость партіи, хотѣвшей
въ припадкѣ своей гордости и мрачнаго изувѣрства перестроить, по
своему образцу, жизнь старой веселой Англіи.

Четвертый и послѣдній періодъ драматическаго творчества Шек-
спира характеризуется критикой не совсѣмъ точно, какъ періодъ
величественнаго покоя и примиренія съ жизнью. Подъ эту характе-
ристику можно подвести только три послѣднія произведенія Шекспира:
Цимбеллина, Зимнюю Сказку и Бурю. Что касается до Троила и
Крессиды, и Тимона Аѳинскаго, то общій колоритъ ихъ довольно
мраченъ. Первая пьеса есть исторія женскаго легкомыслія и преда-
тельства; вторая—исторія нѣжнаго и благороднаго сердца, разбитаго
людскимъ эгоизмомъ и неблагодарностью. Но мизантропическое на-
строеніе, создавшее эти двѣ пьесы, скоро смѣняется другимъ, болѣе
свѣтлымъ и утѣшительнымъ. Укрѣпленный жизненнымъ опытомъ,
драматургъ не приходитъ въ отчаяніе -отъ жизненныхъ противорѣчій
и повидимому скорѣе готовъ вѣрить въ торжество добра, чѣмъ зла.
Это измѣнившееся настроеніе тотчасъ же отражается на общемъ
колоритѣ и развязкѣ Цимбеллина, Зимней сказки и Бури. Неспра-
ведливо заподозрѣнныя Имоджена и Герміона возстановляются во
всѣхъ правахъ своихъ и снова занимаютъ прежнія мѣста въ сердцахъ
мужей своихъ, раскаяніе которыхъ сильнѣе, чѣмъ ихъ проступокъ.
Просперо, пришедшій къ убѣжденію, что прощеніе отраднѣе мщенія,
прощаетъ враговъ, изгнавшихъ его изъ отечества, лишь только онъ убѣ-
дился, что раскаяніе ихъ искренно; словомъ всѣ диссонансы разрѣша-
ются въ общую гармонію, наполнившую собою многострадавшую душу
поэта. Эмиль Монтегю, Лоуэль, (Ьоѵеіі) а за ними и остальные критики
пе безъ основанія считаютъ Бурю поэтическимъ завѣщаніемъ Шекс-
пира и отождествляютъ могучаго волшебника Просперо, готоваго
раздробить свой магическій жезлъ и спрятать свою волшебную книгу
такъ глубоко, что се никто не достанетъ съ великимъ чародѣемъ
драматическаго искусства, который, уставъ отъ трудовъ и тріумфовъ^
удаляется па покой въ Стратфордъ, не открывая никому тайны своего
творчества и власти надъ сердцами людей.

Произведенія Шекспира представляютъ собой завершеніе зданія
елисаветиисксй драмы, высшій моментъ ея развитія. Всѣ ея оригиналь-
ныя черты, всѣ ея составные элементы, лакъ положительные, такъ
и отрицательные, либо смягчаются, либо пріобрѣтаютъ глубокій
смыслъ въ его произведеніяхъ. Унаслѣдовавъ отъ старинной драмы
смѣшеніе трагическаго съ комическимъ, приводящее въ отчаяніе
эстетическую критику, Шекспиръ съумѣлъ придать этой оригиналъ-
ной чертѣ глубокій смыслъ. Въ своихъ раннихъ комедіяхъ онъ по
примѣру Лилли вводилъ шутовъ и клоуновъ, совершенно пе нужныхъ
ни для хода дѣйствія, ни для характеристики главныхъ героевъ. На-
значеніе ихъ было потѣшатъ своими забавными выходками публику;
такихъ личностей у Шекспира встрѣчается не мало, по рядомт. съ ними
онъ создаетъ типы Фальстафа и шута короля Лира. Первый изъ нихъ
объясняетъ намъ одну сторону богатой натуры принца Гарри. Зная
Фольстафа, мы понимаемъ, почему принцъ тянется туда, гдѣ цар-
ствуетъ юморъ и веселье, которыхъ онъ не находитъ при дворѣ отца
своего. Не менѣе важна въ экономіи пьесы роль шута короля Лира,
человѣка, одареннаго большимъ умомъ и язвительнымъ юморомъ, ко-
торый является какъ бы воплощенною совѣстью короля и въ про-
долженіе всей пьесы прекрасно оттѣняетъ собою его характеръ. Въ
его язвительныхъ шуткахъ есть извѣстный методъ и система, потому
что всѣ онѣ направлены къ одной цѣли. Неправильность постройки,
отсутствіе внутренняго центра, фантастическій характеръ дѣйствія,
уоловллваемый романическими источниками, были столько же ориги-
нальными чертами, сколько и недостатками старинной англійской драмы,
перешедшими по наслѣдству къ Шекспиру. И у него мы нерѣдко
встрѣчаемъ неправильность постройки, двойную интригу и вытекаю-
щія изъ нея два параллельныя дѣйствія, но онъ умѣетъ искусно
связать ихъ съ характеромъ героя и придать не въ мѣру обширнымъ
эпизодамъ такую художественную прелесть, что зрители интересуются
ими ипэгда даже больше, чѣмъ главнымъ дѣйствіемъ. Такъ посту-
паетъ Шекспиръ со всѣми своими заимствованіями. Извѣстно, что
въ своихъ драматическихъ хроникахъ Шекспиръ шелъ по слѣдамъ
Марло, что его Ричардъ П написанъ подъ сильнымъ вліяніемъ
Эдуарда И Марло, но уже въ слѣдующей своей исторической драмѣ,
именно въ Ричардѣ Ш, Шекспиръ, оставаясь въ сущности вѣрнымъ
пріемамъ Марло, создаетъ произведеніе, далеко оставляющее за
собой всѣ попытки его предшественниковъ въ области исторической
драмы. Словомъ, изучая произведенія Шекспира (въ особенности
раиаія) въ связи съ произведеніями его предшествегшиковъ, мы при-
ходимъ къ заключенію, чтс въ способѣ пользованія источниками,
композиціи пьесы, до нѣкоторой степени даже въ мотивированіи дѣй-
ствія всѣ они слѣдуютъ однимъ и тѣмъ же пріемамъ, такъ что раз-
ница между ними по отношенію къ художественной техникѣ заклю-
чается не столько въ самомъ пріемѣ, сколько въ большей или мень-
шей степени его совершенства. Полной самостоятельности Шекспиръ
достигаетъ въ третьемъ періодѣ,-1—періодѣ великпхъ трагедій Гамлета,
Макбета, Отелло и др., которыя являются образцами не только по
глубинѣ содержанія, но и по правильности формы, по стройности
плана и мастерскому его выполненію. Въ это время достигаетъ высшей
степени своего развитія оригинальная черта Шекспировъ генія твор-
чество характеровъ, соединяющихъ въ себѣ общее съ индивидуалъ
яымъ *); въ это время драма превращается подъ его рукой въ глубоко-
мысленное поэтическое произведеніе, обильное великими, далеко оза-
ряющими идеями и тонкимъ психологическимъ анализомъ человѣчес-
кихъ страстей. Онъ не ограничивается изображеніемъ страсти, когда
она достигаетъ высшей степени своего развитія, но ведетъ пасъ въ
въ мрачные тайники человѣческаго духа, гдѣ зарождаются преступ-
ленія, слѣдитъ за генезисомъ страсти, за всѣми фазисами ея разви-
ли; онъ показываетъ намъ, какъ капля иду ревности или честолюбія,
зароненная въ душу Отелло или Макбета, мало-ло-м&лу отравляетъ
всѣ ихъ помыслы, парализуетъ всѣ ихъ способности. Въ это время
любимой задачей драматурга является изображеніе различныхъ ненор-
мальныхъ душевныхъ состояній (лунатизма, помѣшательства, моно-
маніи), точному анализу которыхъ не даромъ удивляется современная
психіатрія. Замѣчательно, что въ послѣднемъ періодѣ своей дѣятель-
ности Шекспиръ снова возвращается къ пережитому имъ повидимому

*) Э-ъ самая существенная черта шекспировскаго творчества прекрасно подмѣ-
чена нашимъ Пушкинымъ: „Лица созданные Шекспиромъ,—говоритъ онъ,—не суть какъ
у Модьера тили гакчѣ-то страсти, талэго-то порока, чо существа живыя, исполненныя
многихъ страстей, многихъ пороковъ, и обстоятельствъ развиваютъ передъ зрхтеллмч
ихъ разнообразные и кьсгосложиые характеры. У Мольера скупой скупъ и только; у
Шекспира Швйлокъ скупъ, сметливъ, мстителенъ, чадолюбивъ, остроуменъ. У Мольера
лицемѣръ волочатся за жвпой своего благодѣтеля, дьцемѣря, спрашиваетъ стаканъ всды,
лицемѣря. У Шекспира лицемѣръ (Анже«о) произноситъ судеямй прсговэръ-съ тщеслав-
ною строгостью, но справедливо; онъ опрашиваетъ свою жестокость глубскомысладнаки
соображеніями государственнаго человѣка; онъ обольщаетъ невинность сильными увле-
кательными софвзііьми, а не смѣшной смѣсью набожности и волокитства".
типу фантастической драмы и создаетъ Зимнюю Сказку, пьесу во
вкусѣ І’рина, сюжетъ которой онъ къ тому же заимствуетъ изъ но-
веллы Грпна Пандосто. Возвращеніе это показываетъ, что Шекспиръ
не придавалъ большого значенія правильности драматической компо-
зиціи въ нашемъ смыслѣ слова, что онъ соблюдалъ ее, когда считалъ
для себя удобнымъ, и безъ всякаго колебанія отступалъ отъ нея, если
при этомъ могъ достигнуть другихъ высшихъ цѣлей.

Толкователи Шекспира потратили пе мало времени и остроумія,
чтобы извлечь изъ драмъ Шекспира ихъ общую философскую сторону
и на основаніи ея опредѣлить его религіозные, политическіе и эти-
ческіе идеалы. Исходя отъ различныхъ точекъ отправленія, они
естественно должны были прійти къ различнымъ результатамъ.
Одни изображали Шекспира католикомъ, другіе протестантомъ, третьи
скептикомъ и даже атеистомъ, одни—на основаніи драматическихъ
хроникъ—считали его роялистомъ, горячимъ сторонникомъ божествен-
наго права королей; другіе—главнымъ образомъ на основаніи римскихъ
драмъ—приверженцемъ республиканскихъ учрежденій. И тѣ, и другіе
забывали, что всѣ наши рамки и классификаціи слишкомъ узки для
генія, предъявляющаго къ своимъ героямъ болѣе высокія требованія.
Пе принадлежность къ извѣстному лагерю или извѣстной партія
склоняетъ симпатію Шекспира къ извѣстному лицу, но безкорыстное
стремленіе къ народному благу, энергія духа, неподкупность нрав-
ственнаго чувства. Вотъ почему онъ отвернулся отъ забывшаго свей
долгъ Ричарда И (хотя какъ поэтъ и пережилъ съ нимъ его страданія)
и прославилъ безкорыстнаго, проникнута: о возвышенными стремленіями
республиканца Брута. Вездѣ опъ съумѣлъ отдѣлить сущность отъ
внѣшней формы и, преклоняясь передъ первой, не придавалъ большого
значенія второй. Вотъ почему всѣ попытки зачислитъ Шекспира либо
въ протестантскій, либо въ католическій лагерь заранѣе осуждены ва
безплодіе. Считая сущностью религіи вѣру въ Бога и любовь къ
человѣчеству, опъ былъ равнодушенъ къ догматическимъ различіямъ
между церквами, для него, какъ для Эразма и другихъ лучшихъ
людей эпохи Возрожденія, еретиками были не тѣ, кого жгли, но тѣ,
которые зажигали костеръ. Ученіемъ .тюбви и терпимости проникнуты
и его нравственныя воззрѣнія. Только великая и любвеобильная дули
могла вложить въ уста просвѣтленнаго несчастіями короля Лира, золо-
тыя слова; Нѣтъ въ мірѣ виноватыхъ! которыми какъ ореоломъ
окружается нравственная личность Шекспира. Таковы общія основы
міросозерцанія Шекспира; отъ нихъ, правда, далеко до полной и цѣп
ной системы, предлагаемой, напр., Гервинусомъ, но его система также
субъективна в мало достовѣрна *), какъ и всѣ другія, ибо при данномъ

*) Си. раиборі мнѣній Гервинуса о Шекспирѣ въ моей статьѣ Шекспкро»-
ская критика въ Германіи. (Вѣст, ІЛрэпы 1803 Октябрь и Ноябрь).
состояніи нашихъ свѣдѣній о Шекспирѣ, когда еще не выдѣленъ вполнѣ
автобіографическій элементъ даже въ его лирическихъ произведе-
ніяхъ, всѣ попытки построить на основаніи Шекспировскихъ драмъ
цѣльную систему его нравственныхъ, политическихъ и религіозныхъ
воззрѣній ве могутъ претендовать на научное значеніе.

Въ заключеніе нужно сказать нѣсколько словъ объ изданіи Шек-
спировскихъ пьесъ, критикѣ ихъ текста и о переводахъ ихъ на рус-
скій языкъ.

Изданія Шекспировскихъ пьесъ стали появляться еще при его
жизни (Гомео и Юлія, Ричардъ П и Ричардъ Ш—всѣ три въ 1597 г.
іп 4° безъ имени автора). Съ 1597 до 1616 г. (годъ смерти поэта)
вышли отдѣльными изданіями еще 15 пьесъ іп 4°. Всѣ эти изданія
были плодомъ книгопродавческой спекуляціи и за исключеніемъ вы-
шедшаго въ 1604 г. втораго изданія Гамлета, самъ Шекспиръ едва-ли
принималъ какое либо участіе въ этомъ дѣлѣ. Первое полное собраніе
произведеній Шекспира (Ебіііо ргіпсерз) вышло въ свѣтъ въ 1623, іп
Го.іо, подъ редакціей его друзей-актеровъ Гемиигса и Коидеала; оно
заключало въ себѣ кремѣ 1э изданныхъ пьесъ 17 не изданныхъ. Хотя
издатели говорятъ, что они полыозалить подливными рукописями
Шекспира, но это не помѣшало имъ издать собраніе произведеній по-
койнаго товарища крайне небрежно. Первое іп Ыіо содержитъ въ
себѣ много охтабокъ: въ нѣкоторыхъ пьесахъ ессъ раздѣленія на акты,
не нѣтъ раздѣленія на сцены; нерѣдко стихи напечатаны въ строку,
а проза разбита на стихи; пунктуаціи никакой и т. д. Во второмъ
изданіи 1632 г. много ошибокъ исправлено, по за то надѣлано не
кало новыхъ, что впрочемъ не мѣшаетъ нѣкоторыхъ новѣйшимъ уче-
нымъ (напр. Чарльзу Найту) упорно держаться Ейігіо ргшеерв и даже
стараться въ явныхъ ошибкахъ находить глубокій смыслъ. Это изданіе
было повторено въ 1663 г., но улучшенія въ текстѣ не замѣтно. Первый
опытъ критическаго изданія Шекспира сдѣланъ его біографомъ Роу
въ 1709 г. въ семи томахъ. Здѣсь пунктуація, грамматика и орѳо-
графія исправлены, есть даже нѣсколько удачныхъ конъектуръ.
Преемникъ Роу знаменитый поэтъ Лолъ, издавши въ 1725 г., сочиненія
Шекспира въ шести томахъ, отправился отъ той мысли, что текстъ
Міііо ргіпсерз есть не болѣе какъ искаженіе старинныхъ изданій
отдѣльныхъ пьесъ іп цпагіо, выходившихъ въ свѣтъ еще яри жизни
Шекспира; вслѣдствіе этого онъ добылъ себѣ эти старинныя изданія
и руководствуясь ими и собственнымъ вкусомъ исправилъ въ нѣко-
торыхъ мѣстахъ до неузнаваемости текстъ Шекспира. Изданіе Пона
вызвало рѣзкую критику Теобальда (ВЬакзреаге геаіогеб, 1726), ко-
торый нѣсколько лѣтъ спустя сдѣлалъ свое собственное изданіе Шек-
спира; оно не смотря на всѣ свои недостатки, всетаки составляло
кяовяда "сгори днтжраттры.—т, ш.	37
шагъ впередъ въ процессѣ обработки шекспировскаго текста. Дѣла
Теобальда продолжали Ганмеръ, Уэрбэртонъ и знаменитый критикъ
Самуилъ Джонсенъ. Изданіе послѣдняго, вышедшее въ свѣтъ въ 1765 г.,
составляетъ эпоху въ филологической разработкѣ текста произведеній
Шекспира. Конъектуры и эмендаціи, предложенныя имъ въ примѣ-
чаніяхъ, показываютъ его глубокое знакомство съ исторіей англій-
скаго языка и съ шекспировскимъ складомъ рѣчи. Изданіе Джонсона
имѣло громадный успѣхъ и было скоро раскуплено; второе изданіе
его вышло въ 1773 г. подъ редакціей Стивенса; третье—подъ редакціей
Мэлони въ 1791 г. Важнымъ событіемъ въ исторіи шекспировскаго
текста была находка Колльерамъ втораго іп й>1іо 1632 г. съ якобы со-
временными примѣчаніями и исправленіями текста. Сдѣланное Колль-
еромъ на основаніи этой находки изданіе Шекспировыхъ драмъ имѣло
большой успѣхъ, но подверглось сильной критикѣ. Палеографы Бри-
танскаго музея, которымъ Колльеровскій іп Ыіо 1632 г. былъ отданъ
на размотрѣніе, пришли къ убѣжденію., что находящіяся на поляхъ
его эмепдаціи писаны не почеркомъ XVII в., какъ утверждалъ Кол-
льеръ, но почеркомъ современнымъ. Съ тѣхъ поръ критики раздѣлились
на два лагеря: на принимающихъ текстъ Колльера и на непринимаю-
щихъ. Срединное положеніе въ этомъ вопросѣ занимаетъ американскій
критикъ и издатель Шекспира Грантъ Уайтъ. Не касаясь вопроса, на-
сколько древни предложенныя Колльеромъ экендаціи, Грантъ Уайтъ
разсматриваетъ только ихъ пригодность. Наиболѣе надежный текстъ
Шекспира мы находимъ въ новѣйшихъ англійскихъ изданіяхъ Дейса,
Стаунтона, Кларка и Райта (СатЪгіййе ЕДіііоп) и Фернивалля (І-ео-
роііі &Ьакзреаге\ Около десяти лѣтъ тому назадъ начало выходить въ
Америкѣ подъ редакціей Фэриѳса монументальное Ебіііо Ѵагіопіш,
куда внесены не только всѣ разночтенія, но и всѣ эмендаціи кри-
тиковъ.—Лучшее изданіе Шекспира, сдѣланное въ Германіи, принадле-
житъ извѣстному противнику Колльера, боннскому профессору Деліусу.
Ученый издатель по пріемамъ своей критики примыкаетъ къ Дейсу;
въ его изданіи мы находимъ критически счищенный текстъ Шек-
спира съ массой превосходныхъ объяснительныхъ нѣмецкихъ примѣ-
чаній внизу страницы.

Кромѣ переводовъ отдѣльныхъ пьесъ Шекспира, которые стада
появляться на русскомъ языкѣ еще въ концѣ ХѴШ в. (Юлій Це-
зарь въ переводѣ Карамзина), мы имѣемъ два полныхъ перевода
Шекспира—прозаическій, принадлежащій г. Кѳтчеру, въ девяти то-
махъ и поэтическій, принадлежащій хесгимъ 'переводчикамъ и издан
ный подъ редакцій Гербеля въ трехъ большихъ токахъ. Переводъ
Кетчера весьма близокъ къ подлиннику и мѣстами хорошъ, но за
то мѣстами дубоватъ и неуклюжъ. Ему вредить еще то обстоятель-
ство, что г. Кстчеръ переводилъ съ Колльеровскаго текста и внесъ
въ свой переводъ всѣ колльеровскія эмендаціи, давно уже отверг-
нутыя критикой. Въ издати Гѳрбеля собраны всѣ лучшіе стихот-
ворные переводы отдѣльныхъ пьесъ Шекспира, принадлежащіе Кро-
кебергу, Дружинину, Всйпбергу, Соколовскому и др. Изданіе это,
ге смотря на нѣкоторые недостатки, пользуется большимъ и вполнѣ
заслуженнымъ успѣхомъ. Года два тому назадъ оно было повто-
рено уже въ третій разъ, причемъ издатель прибавилъ къ третьему
тому переводы обѣихъ осамъ Шекспира, исполненные весьма не-
дурно г. Холодковскимъ и Соколовскимъ, и свой собственный переводъ
сонетовъ, сдѣланный до того небрежно, что имъ нельзя пользо-
ваться. (См. мою аамѣтку о переводѣ Гербеля въ газетѣ Русскій
Курьеръ, 1881 г. № 9).

Н. Стороженко.

11 ,1уашу|ит, ютрсітые Шекшру.

я) Бенъ Джонсонъ и его шеола

Источники и пособія:

Кои11еЙ8е- ТЬе оЫ «Ігаіпаііяів. ЬогіС. 1839 —79, 1—9 ѵя.

ѴГагЗ. Ні’іогу оГ ЕпдНеЬ Пгашаііс Еііегаіиге, І.оші 1875,2 ѵе.

Мёеіёгея. Ргёсіёсеыеиге еі сэпіетрогаіпз 1е ЗЬаксвреагс. Р. 1363.

Мёяіёгев. Сопіетро’-аіпе еі висеевяеигв <1с НЬакеереагс. Р. 1864.
Таіпе Яіеіоіге Ое Іа Ііііегаіигс апдіаіее. Р. 1876, ѵе 1, 2, 3.

Ргоіяя. ОовсЬісЫе Зев пессгеп Бгатае, П-ге Баа<1, ІІ-іе НаІГіе. В
1882.

ДѴЬіррІе. ТЬе Ьііегаіиіе о! ІЬе а?е оГ ЕІйаЬсіЬ. Бовіоп, 1869.

Нахіііі, Ъесіигез о€ іЬе Вгатяііс Ьііегаіигс оі іЬе аде оС ЕІіхаЪеіЬ,
Ъ. 1840.

ѴІІгісі Зіаакеереаге’я ВгашМіеске Кігвді, І-еіргір, 1869, 2 ѵе.

СогпЬіІІ Майаеіпе. ТЬе КоцІівЪ Лгдте ииппв іЬе геЦг.а оГ Еісг
ап'1 Датев, 1865, № 2.

Переводы: Ьаіопй. Сопіетрогаіпя Зе ЗЬаксерсаге. Р. 1863.

6г. Ваиііівеіп. Веп Лопзоп иші веіпе ЗсЬиІе, 1813.

Ргоіез. АІІспдІізсЬее ТЬеаіег. В. 1881.

Бенъ-Джонсонъ, послѣ Шекспира, несомнѣнно величайшій изъ дра-
матурговъ блестящаго вѣка Елизаветы; только онъ могъ все-таки
одно время считаться если не соперникомъ ему, то во всякомъ слу-
чаѣ противникомъ; только онъ пытался идти впередъ иными путями
и прививать публикѣ иные взгляды а вкусы. Изъ многочисленныхъ
современниковъ Шекспира онъ менѣе всѣхъ подчинился его неотра-
37*
аимому вліянію и смогъ даже усовершенствовать и упрочить въ Ангііи
особую отрасль драматическій литературы—бытовую комедію. Въ то
самое время, когда трудами Марло, Грипа и Шекспира новая роман-
тическая школа достигла небывалаго совершенства и рѣшительно за-
воевала всѣ симпатіи публики, онъ открыто выступилъ на защиту
классиковъ и съуѵѣлъ, хотя на время, поддержать расшатанный авто
ритетъ Аристотеля и Сенеки, Теренція и Плавта. Въ ряду современ-
никовъ Шекспира ему принадлежитъ особое и почетное мѣсто.

Бенъ-Джонсонъ *), какъ и большинство драматурговъ его вре-
мени, вышелъ изъ народа, прожилъ почти всю жизнь въ сѣдноств е
умеръ въ гтищетѣ, однакоже образованіе получилъ очень хорошее
учился въ классич^еісой поллег іи, лъ Вестминстерѣ, и затѣмъ въ уш
верситетѣ, въ Кембриджѣ. Необиновенно даровитый, энергическій,
одаренный колоссальною памятью, крѣпкимъ здоровьемъ и громадной
физической силой, онъ отличался притомъ удивительною способностью
работать: «у меня во всемъ крайности,—говаривалъ онъ:—я не знаю
средства оторваться отъ работы, за которой просиживаю дни и ночи
нерѣдко до обморока». Классиковъ онъ изучилъ въ совершенствѣ:
онъ мыслилъ ихъ мыслями, онъ вполнѣ непринужденно выражаю
ихъ языкомъ, онъ до того проникся ихъ взглядами и вкусами, что
они слились съ его собственными. Рѣдко можно встрѣтить примѣръ
человѣка, въ такой мѣрѣ сроднившагося съ античнымъ міромъ: въ
эту пору великихъ ученыхъ въ разныхъ областяхъ знанія, Бмь
Джонсонъ былъ однимъ ивъ лучшихъ гуманистовъ своего временя:
не мелочи стилистики, а духъ античнаго міра, античныя воззрѣнія
на человѣка и гражданина, античное пониманіе искусства—вотъ что
дало ему изученіе древнихъ. Но его широкая начитанность не бкіа
односторонней: онъ перечиталъ не только классиковъ, - главныхъ и
второстепенныхъ до Атенеа, Либанія и Филострата включительно,—
онъ зналъ Боккачьо. Петрарку и Тассо, Эразма и Себастіана Бранта.
Габлэ и Монтэня, Лопе де Вега и Сервантеса. Тонкій цѣните»
искусства, обладавшій художественно развитымъ вкусомъ, Бенъ Джад-
сонъ былъ и лучшимъ критикомъ своего времени. Послѣ многихъ
превратностей жизни, вернувшись въ Лондонъ, Бепъ  Джонсонъ на-
чалъ съ того же, съ чего начинали и Шекспиръ, и другіе драматурги
былъ актеромъ въ какомъ-тс незначительномъ театрѣ и въ сотрудш-

*) Род. 1574, ум. 1637 г.; отца лишился въ ранзекъ дѣтствѣ. Мать вторично шжа
замужъ за камея мцяка. Учился са средства дахого-то покровителя; помогалъ «оічѵі
вь егс ремеслѣ; служатъ наемнымъ солдатомъ во Фландріи. При Іаковѣ стать придвор-
нымъ поэтовъ и получалъ пенсіи. При Карлѣ диппцае пенсіи и ъпалъ въ лщету. На-
писалъ болѣе 40 драматическихъ произведеній, множество сатиръ и эиигралл-ц писап
тыі-іе и сонеты, поэмы в идилліи.
вдстн*. съ друтями мелкими жчг'елями, передѣлывалъ и подгквляіъ
старыя пьесы. Въ силу своихъ литературныхъ симпатій опъ близко со-
шелся съ веселымъ кружкомъ записныхъ театраловъ, актеровъ и лите-
раторовъ, собиравшихся по вечерамъ въ таворпѣ «Сирена». Здѣсь по-
знакомился опъ и съ Шекспиромъ, и тэгда-то завязались между пимл
нескончаемые теоретическіе диспуты о сценическомъ искусствѣ. Уче-
ный и немного педантъ, Бенъ-Джонсонъ но могъ простить Шекспиру
его презрѣнія всякихъ правилъ и принциповъ теоріи искусства, опъ
рѣзко выставлялъ на видъ его слабыя стороны, уличалъ его въ ошиб-
кахъ и зло подсмѣялся надъ его приморской Богеміей. Шекспиръ
далеко уступалъ ему въ учености и знаніи литературы, но онъ
ловко отбивался отъ нападеній тяжеловатаго «дяди Джонсона». Со-
временники—любители театра сходились въ таверну, кокъ на .Даро-
вое представлешо, и въ образной формѣ сохранили воспоминаній объ
этихъ интересныхъ спорахъ: одинъ—громаднаго роста и атлетиче-
скаго сложенія, грубый и задорный, тяжелый и неповоротливый, но
съ умомъ глубокимъ и всесторонне развитымъ, съ неумолимою силою
логики и страшнымъ запасомъ ученыхъ питать,—другой пзящпый и
Деликатный, остроумный и изобрѣтательный, беззавѣтно веселый въ
самыя критическія минуты спора,- -они въ самомъ дѣлѣ походили, по
выраженію современника, «одинъ на большой испанскій корабль съ
высокими бортами и множествомъ пушекъ, другой—на легкій англій-
скій фрегатъ: одинъ обладалъ силою, размѣрами и прочностью, но
въ движеніяхъ оказывался неповоротливъ; другой былъ меньше объ-
емомъ, но легче на ходу, двигался на всякой глубинѣ, отлично ла-
вировалъ и умѣлъ пользоваться всякимъ вѣтромъ». Драматургъ Бо-
лонъ, постоянный посѣтитель таверны, съ сожалѣніемъ вспоминаетъ
о минувшихъ временахъ веселыхъ литературныхъ сходокъ, гдѣ ве-
селье лилось черезъ край, гдѣ молодежь просиживала ночи напролетъ
въ непринужденной откровенной бесѣдѣ. Иногда, впрочемъ, споры
грикимали острый характеръ: бывшій каменыцикъ, задорный «дядя
Джонсонъ» не разъ готовъ бывалъ исколотить ксго либо изъ своихъ
противниковъ; такъ онъ чуть не прибилъ поэтовъ Марстона и Декера
ао во время укротился и только злѣйшимъ образомъ осмѣялъ ихъ
въ одной изъ своихъ комедій. Главнею темою споровъ были вопросы
о правдоподобности въ искусствѣ, о порядкѣ распредѣленія сценичѳ.
ск&го матеріала, объ обязательности или необязательности піитики древ-
нихъ, объ отношеніи ко вкусамъ и требованіямъ публики и т. д.
Бенъ-Джонсонъ сурово порицалъ безпорядочную распущенность ро-
мантической драмы, унаслѣдованную отъ средневѣковой мистеріи; на-
мекая на Шекспировскія драматическія хроники, онъ ядовито замѣ-
нъ, что на сцевѣ цѣлая война Алой и Бѣлой Розы изображается
тремя статистами и тремя заржавленными менами. Правдоподобіе-
это первое и безусловно необходимое условіе сценическаго искусства;
а между тѣмъ, на сценѣ *мы нерѣдко видимъ одновременно мно-
жество морей, государствъ и странъ. Ребенокъ родится въ первой
сценѣ, и покуда пьеса окончится, успѣваетъ вырости, становится
рыцаремъ, совершаетъ чудеса храбрости въ Палестинѣ, женится на
дочери побѣжденнаго императора, наслѣдуетъ его престолъ и сходить
со сцены старый и дряхлый, подъ бременемъ совершеннпыхъ имъ
многочисленныхъ дѣяній и подвиговъ *)>. Въ противоположность этому
Бенъ-Джонсонъ обѣщаетъ въ своихъ пьесахъ полное правдоподобіе
вымысла: «у мепя нѣть ни троновъ, падающихъ съ неба, пи выстрѣ-
ловъ и баталій, ни потопленія кораблей, но всѣ говорятъ и посту-
паютъ, какъ въ дѣйствительности, представляя вѣрное отраженіе
людей и жизни; я буду изображать па сценѣ только такія дѣйствія
и употреблять только такія слова, какія встрѣчаются въ жизни; я
буду рисовать картину своего времени и смѣяться надъ человѣче-
скими глупостями. Герой долженъ быть не чудовищемъ страсти, а
однимъ изъ тѣхъ людей, какихъ мы видимъ на улицахъ, съ зхъ не-
достатками и ихъ характеромъ, съ тою преобладающею странностью
(Ьипюиг), которая направляетъ въ одну сторону всѣ ихъ свойства з
кладетъ на нихъ особый отпечатокъ; и конечно критика, умѣвшая
сниходительно относиться къ разнымъ чудовищамъ страсти, тѣмъ съ
большею благосклонностью отнесется къ моимъ живымъ людямъ *)».
Впрочемъ, говоря о пріемахъ, Венъ - Джонсонъ имѣлъ въ виду не
Шекспира, у котораго онъ сямъ учился этому, по выраженію Пуш-
кина, «вольному и широкому изображенію характеровъ»,—а второ-
степенныхъ писателей, которые умѣли изображать только типы ка-
кой-нибудь одной страсти, а не цѣльнаго человѣка. Особенно напа-
далъ Венъ-Джонсонъ на вычурный искусственный языкъ тогдашней
драмы: «видѣли-ли вы на сценѣ г.овую пьесу Кида? что это—хорошо?—
Еще бы! еслибъ-то всѣ такъ писали! Сколько прекрасныхъ тирадъ,
напр.: о глаза! вы не глаза, а фоптапы, обремененные слезами! О
жизнь! ты не жизнь, а путь, ведущій къ одной конечной цѣли! Тя-
желый молотъ прасоты выковываетъ на наковальнѣ моихъ чувствъ
что угодно изъ размягченнаго желѣза моей воли **)». Бенъ-Джон-
сонъ строго осуждалъ тѣхъ драматурговъ, которые въ погонѣ за успѣ-
хомъ снисходили до потворства вкусамъ толпы, онъ былъ высокаго
мнѣнія объ искусствѣ и высказывалъ на этотъ счетъ самые возвы-
шенные взгляды: «пе судите о поэзіи по тому ея виду, въ какохъ

*) Прологъ к-ь комедіи Еѵегу лай іп Ьіь Ьптпоиг,
»♦) Тамъ же

»**) 'Гамъ хе ьь комедіи Роеіадіег,
«на является у большинства современныхъ авторовъ - бѣдная, иска-
лѣченная, ьъ заплатахъ и лохмотьяхъ ветхаго рубища, лишенная
своей насущной пищи—божественнаго вдохновенія; во смотрите на
нее въ ея истинномъ видѣ, когда ока облечена чуднымъ ореоломъ
искусства, изукрашена мощнымъ полетомъ фантазіи, возвышена въ
своемъ значеніи драгоцѣннымъ дапомъ философіи. О, въ какомъ бла-
городномъ видѣ тогда онъ вамъ представится! И тогда ее должно созер-
цать благоговѣйно и какъ святыни' *)». Такой взглядъ на искусство
соотвѣтствовалъ вполнѣ независимому и гордому личному характеру
Бенъ-Джовсона; онъ былъ с ссбѣ очень высокаго мнѣнія и прези-
ралъ судъ толпы; онъ не ищетъ ея благоволенія, онъ требуетъ только,
чтобъ его оцѣнили по достоинству, и смѣло бросаетъ въ лицо кри-
тикѣ такой горделивый вызовъ: »судите меня, судьи нелицепріятные,
со строгостью и суровостью па челѣ; раскрывайте шире глаза, чтобъ
видѣть меня насквозь. Знайте, чтс я не стану просить васъ о сни-
сходительности и терпѣніи, не стану рабскою лестью снискивать ва-
шихъ похвалъ **). И дѣйствительно, онъ никогда не шелъ за обще-
ственнымъ мнѣніемъ, а всегда стремился возвыситься надъ нимъ:
въ то время, когда всѣ писатели потворствовали народной гордости
и .небывалому подъему народнаго духа, онъ одинъ взялъ на себя не-
благодарную задачу—говорить горькую правду своимъ согражданамъ.
Вотъ почему онъ нажилъ себѣ такъ много враговъ; но онъ смѣялся
гадъ ггими: «Критій, люди отзываются о тебѣ дурно»,—«Пускай: и
чѣмъ больше, тѣмъ лучше: вѣдь выслушать порицаніе со стороны
презрѣнныхъ людей,—это наивысшая позвала»... «Я надѣюсь на
этотъ разъ посмѣшить публику,—говорятъ оиъ въ другомъ мѣстѣ;—но
если мпѣ это не удастся, пѳ моя вина; вѣдь у искусства нѣтъ боль-
шихъ враговъ, какъ невѣжество и тупость. Если здравый смыслъ и
любовь къ истинѣ не научили васъ различать хорошее отъ дурного
въ серьезной пьесѣ, тогда идите въ кукольный театръ или смотрите
на пляшущихъ медвѣдей. Вамъ не нравится то, что я замъ предлагаю
нынѣшній вечеръ—это не значить, что я пересталъ писать хорошо;
нѣтъ, это значитъ, что вы перестали судить здраво ***). При такомъ
отношеніи ко вкусамъ и требованіямъ публики, Бенъ-Джонсонъ, ко-
нечно, не могъ согласиться съ кореннымъ взглядомъ на театръ боль-
шинства писателей противоположной школы, которые единственною
цѣлью драматурга ставили—«нравиться и восхищать»; онъ, напротивъ,
придавалъ театру серьезное воспитательное значеніе и требовалъ,
чтобъ театръ непремѣнно былъ школою жизни, чтобъ онъ училъ

*) Еѵегу шів іп Ъіа Ьигаопг, прогонъ.

**) Еѵегу пип оаі оі Ыз Ьатоит.

***) Такъ же и вг хсмедія ТЬе тьдпеСс Іл<1у.
добру, обнажать общественныя язвы, обличалъ народные пороки. «Я
стану бичевать этихъ обезьянъ человѣчества; я поставлю передъ игъ
глазами зеркало величиною съ театрѣ, гдѣ мы всѣ теперь сидимъ;
пусть всѣ видятъ въ немъ отраженіе безобразія нашего времени, ра-
зоблачаемаго съ твердымъ мужествомъ и презрѣніемъ страха. Моя
суровая рука создана на то, чтобъ хватать порокъ за шиворотъ н
йіісбргжать тѣ мелкія души, кмтсрыя готовы питать вся&оѳ низкое
тщеславіе и духовное убожество *)>. Вотъ почему Бенъ - Джонсонъ
въ противоположность Шекспиру, разрабатывалъ охотнѣе всего коме-
дію нравовъ; Шекспиръ за сюжетами обращается преимущественно
къ исторіи и литературнымъ источникамъ; Бенъ-Джонсонъ—къ сов-
ременной дѣйствительной жизни. Пи у кого изъ тогдашнихъ драма-
турговъ не найдемъ мы таксй отзывчивости на современные вопросы,
такой чуткости ко всему современному; его пьесы—лучшій матеріалъ
для изученія быта и нравовъ эпохи: привычки, предразсудки, мелочи
повседневной жизни, новости для, ходячіе слухи, мимолетныя вспышки
страстей, все, что такъ легко ускользаетъ отъ вниманія историка,
имѣющаго дѣло преимущественно съ документами,—все это даютъ
намъ комедіи Бенъ-Джонсона. Говоритъ-ли онъ объ уличномъ движе-
ніи въ Лондонѣ, и «вы видите, какъ серьезно и озабоченно высту-
паютъ дѣловые люди, у которыхъ каждый шагъ—шиллингъ и каж-
дое слово--сдѣлка»; а въ противоположность имъ тутъ-же толпа зѣ-
вакъ глазѣетъ на ученаго пуделя, играющаго въ карты; проходятъ
угольщики или трубочисты, отъ которыхъ пугливо сторонится разо-
дѣтая лэди, гуляющая, въ сопровожденіи кавалеровъ и пажей; съ
грохотомъ катятся грузные возы съ тяжелою кладью; «громко бра-
нятся вѣчно полупьяные полисмены»; волнуется и задорно хохочетъ
толпа передъ кукольнымъ театромъ; пробирается вдоль стѣны «странно
одѣтый и коротко выстриженный пуританинъ», обращая на себя на-
смѣшливое вниманіе толпы; степенно выступаютъ горожанки въ но-
вомодныхъ высочайшихъ ботинкахъ; два полицейскихъ разбрасываютъ
бродячимъ собакамъ отравленныя хлѣбныя пилюли; въ табачной
лавкѣ истово и важно засѣдаютъ курильщики, и два-три человѣка
непремѣнно заглядываютъ въ окна и съ любопытствомъ смотрятъ на
новый только что укореняющійся обычай; на площадкѣ, передъ вин-
нымъ погребомъ, сидятъ наемные нѣмецкіе офицеры, въ широко-
полыхъ шляпахъ съ развѣвающимися перьями, въ сапогахъ съ ши-
рочайшими раструбами и невѣроятной величины шпорами, и ужъ
навѣрное бесѣдуютъ о необычайныхъ подвигахъ, совершенныхъ
ими въ странахъ, «неизвѣстныхъ ни одной географіи»; шумно про-
ходитъ разгульная ватага буйной молодежи, слышится божба,

*) Еѵегу таи іп Ьів лишог.
брань, непристойныя насмѣшки; тутъ пляшутъ испанскія танцов-
щицы, съ гитарой и кастаньетами, а тамъ завязалась драка между
ландскнехтами и матросами съ голландскаго корабля. Или наблюда-
тель переносится зъ уютный домъ зажиточнаго буржуа, гдѣ стѣны
такъ чисто выдѣлены, а досчатый некрашенный полъ устланъ цынов-
ками; на полкахъ по стѣнамъ въ порядкѣ разставлена посуда; въ
простѣнкахъ висятъ грубыя картины, изображающія далекое плава-
ніе Дрэка; тутъ же виситъ большая скрипка—это фортепьяно ХѴП-го
столѣтія. Все въ домѣ строго размѣрено по часамъ: вь опредѣленное
время читаютъ библію, въ опредѣленное время обѣдаютъ—всѣ вмѣстѣ,
и господа, я слуги; большая солонка посреди стола служитъ границею,
отдѣляющею однихъ отъ другихъ; ѣда ися разомъ на столь, и обѣдъ
идетъ безъ перерывовъ; у хозяина дома и у почетнаго гостя—вилки,
только что входящія въ уі.отребленіг. Бесѣдуютъ о тоѵъ, о семъ,
вспоминаютъ новѣйшій каламбуръ Тарльтона; гость разсказываетъ
модную исторію американскаго царька Покагонта, спасшаго жизнь
англійской у капитану Джайльсу. Завязался ссоръ о новой пьесѣ
Миддльтсна «Игра въ шахматы», гдѣ представлено на сценѣ взаим-
ное отношеніе церквей: англиканской и католической: ревностные про-
тестаны радуются осмѣянію папы и испанцевъ, не гость-политикъ
желалъ бы болѣе осторожнаго отношенія къ могущественной Испа-
ніи. Кто-то изъ стариковъ пускается въ воспоминанія: «въ наше
время театръ былъ интереснѣе; тогда всѣми увеселеніями довѣды-
валъ акторъ и драматургъ Мояди, а онъ не чета былъ нынѣшнимъ
писакамъ». Особенно оживленный разговоръ завязывается по поводу
новинки того времени—первой газеты; разсказываются всѣ подроб-
ности издательскаго дѣла. Комедія становится такимъ образомъ вѣр-
нымъ отраженіемъ внѣшней жизни.

Какіе же люди выступаютъ и дѣйствуютъ въ этой комедіи?

Въ этомъ отношеніи помогла Бенъ-Джонсону его исполненная вся-
кихъ превратностей жизнь: ему одинаково знакомы были всѣ слои
общества; отъ герцога королевской крови до нищаго и бродяги въ
ночлежномъ домѣ. Коснется ли онъ придворныхъ—опъ ихъ рисуетъ
на сценѣ такъ же, какъ въ то же время рисовалъ ихъ на полотнѣ
Ванъ-Дикъ: во весь ростъ; онъ перечисляетъ припадгежпости ихъ
туал-эта отъ пера па тшлѣ до шпоръ на сапогахъ; снь зпинызч/ітъ
ихъ прическу, ихъ бороды, остриженныя въ формѣ опахала или
опрокинутой буквы Т, огромные воротники въ мелкихъ складкахъ,
раскрытый ня грудв камзолъ и рабатку, рисшйтую ьартипами на
миѳологическіе сюжеты, браслеты изъ локоновъ дамы сердца, фла-
кончика. съ духами, зеркальце и т. д. Но для придворнаго мало быть
одѣтымъ по модѣ—надо умѣть говоритъ особымъ моднымъ языкомъ,
пересыпать рѣчь итальянскими, испанскими и уже французскими
фразами. Придворный, разговаривая съ дамой, клянется бѣлоснѣж-
ными лиліями ея рукъ, душистыми розами Ланитъ, яркимъ пурпу-
ромъ устъ: «всѣ боченки въ глубокомъ погребѣ моего сердца пре-
исполнены опьяняющимъ виномъ страсти» *) Онъ умѣетъ «прида-
вать своему липу всѣ выраженія, кромѣ только умнаго», «онъ съ
замѣчательнымъ искуствомъ умѣетъ не платить долговъ и хвастаться
чужими лошадьми, которыхъ выдаетъ ва свои. Когда у него гостя,
слуга непремѣнно внесетъ на блюдѣ письмо будто-бы отъ такого-то
его сіятельства» **).

Если насъ интересуетъ типъ военнаго того времени, мы найдемъ
его у Бонъ-Джонсона въ лицѣ капитана Бобадиля ***); онъ глупъ,
невѣжественъ, хвастливъ и ажетъ безсовѣстно; всюду онъ разсказы-
ваетъ. въ какомъ прекрасномъ обществѣ онъ принятъ, какую роскош-
ную занимаетъ квартиру; онъ особенно любитъ выдавать себя за
храбреца, совершившаго рядъ удивительнѣйшихъ подвиговъ, за непо-
бѣдимаго фехтовальщика и ѣздока, не знающаго соперниковъ. Онъ
познакомился съ какимъ-то простодушнымъ джоптльмэноиъ, обворо-
жилъ его разсказами о чудесахъ храбрости, и тотъ, съ цѣлью упро-
чить знакомство, разыскиваетъ его по городу. Храбрый капитанъ и
знаменитый герой, къ не малому удивленію сэра Мэтькд живетъ въ
глухомъ предмѣстьѣ, въ домѣ водовоза. «Здѣсь живетъ капитанъ
Бобяди.ть?»—«Не только живетъ, но и должаетъ ежедневно по шести
пенсовъ», ртвѣчаеть хозяйка дома. Но капитанъ пе смущается и лов&о
вывѣдавъ, что гость при деньгахъ, приглашаетъ его въ .таверну
«позавтракать сообща». Здѣсь капитанъ начинаетъ немилосердно
хвастаться и начинаетъ наносить шпагой удары воображаемому про-
тивнику. «Я знаю рипіо, геѵегзо, яіассаіо, ішбтосаіо, разча^Еа, топ-
іаоіо. Я даже составилъ преэктъ, который, конечно, упрочитъ мою
славу: пусть мкѣ дадутъ десятка два такихъ же храбрецовъ, какъ я:
я ихъ выучу—за хорошее, конечно, вознагражденіе- -всѣмъ тѣкъ
ударамъ, которыхъ никто еще не знаетъ: рипіо, геѵегзс и т. д. Мы
выступаемъ въ походъ и вызываемъ со стороны непріятеля человѣкъ
двадцать на единоборство; вотъ они выходятъ; но они не знаютъ
рипіо, гсѵсгзо, зіассаіо и т. д., и мы ихъ убиваемъ; еще выходятъ
двадцать, мы икъ убиваемъ, еще и еще!... Если мы такимъ обра-
зомъ убьемъ по двадцати на брата, то этс составить двадцатью двад-
цать или двѣсти, считаетъ капитанъ, который, при всей своей храб-
рости, плохой счетчикъ. Двѣсти враговъ въ день—вѣдь это въ 5 дней

*) ТЬе Роеіа&іег.

*•) Еѵегу пап ои€ оГ Вія Ьпшоиг,

Тамъ же.
тысячи! И въ короткое время мы истребимъ всѣ непріятельскія полч...»
Въ этотъ моментъ является въ таверну одинъ изъ кредиторовъ Воба-
диля и позорно палкой выгоняетъ расходившагося капитаяа ’).

Пуритане особенно часто являлись предметомъ ожесточенныхъ
нападеній Бенъ-Джопсона; онъ ихъ ненавидѣлъ, какъ злѣйшихъ вра-
говъ театра, стараніями которыхъ театры дѣйствительно были нѣ-
сколько позднѣе закрыты по всей Англіи: онъ пе прощалъ имъ ихъ
фарисейства, ихъ фанатизма и пользовался всякимъ случаемъ, чтобы
сказать имъ что-нибудь непріятное. лИхъ лица багровы отъ рели-
гіознаго пламени или отъ пьянства; у нихъ очень много совѣсти—
и опа у нихъ такъ растяжима, что можетъ стать шире океана. Они
никогда не клянутся, но это ради того, чтобъ не исполнять обѣщаній
и обязательствъ; они возстаютъ противъ свѣтской науки, чтобъ дер-
жать народъ въ темнотѣ и невѣжествѣ и обирать простаковъ. Ради
святой цѣли они готовы дѣлать фальшивыя деньги».

Тисичесыя черты пуританъ со всѣми ихъ недостатками Бенъ-Джонсонъ во-
плотилъ въ лицѣ Визу въ комедіи „Ярмарка въ день св. Варѳоломея.". Ярмарка эта
была извѣстна въ старой Англіи особенно потому, что съ нею связывались различ-
ныя народныя гуляняя, обряды и обычаи. Суровые ревнители благочестія, пуритане
усмотрѣли въ этихъ обычаяхъ, унаслѣдованныхъ отъ сѣдой старины, соблазнъ и
чуть не идолопоклонство и яростно громили участниковъ и устроителей этихъ
празднествъ. Въ день ярмарки, по обычаю старины, непремѣнно подавалась на
столъ вареная ветчина, подъ названіемъ „освященная свинина св Варѳоломея"'
У пуританина Визу спрашиваютъ, можно-лн беременной женшинѣ ѣсть эту сви-
дину. Визу задумался: „да, это желаніе воисгину плотское: оно сродно женщинѣ
и грѣху... но оно, впрочемъ, натурально... Свинина—мы будемъ разсуждать фило-
софски—свинина прежде всего, конечно, мясо, и притомъ очень питательное... и
вкусное. - а въ данномъ случаѣ освященное и... можетъ быть даже святое. Но...
будемъ-же разсуждать богословски: святою эта свинина была только зо времена
св. Варѳоломея; слѣдовательно теперь она совсѣмъ не святая... и слѣдэьательчо
считать ес святою—грѣхъ... да, смертный грѣхъ: идолопоклонство!... а за идоло-
поклонство ..“—„Постойте, постойте,--перебиваютъ его:—научите же насъ, какъ мы
должны поступать въ этомъ случаѣ".—Да это вопросъ серьезный и сложный: о
немъ надо много поразмыслить... время, зиасте-лп, такое неудобное... Ну, да вотъ
что: впдн'ге-ли, все дѣло въ томъ, какъ ѣсть: вѣдь свинину можно употреблять
въ пищу съ прожорливостью,—и можно съ сокрушеніемъ сердечнымъ; первое,
конечно, грѣховно; но если вкушать со смиреніемъ, сокрушеніемъ и уничиже-
ніемъ, го ни вреда, ни опасности нѣть... л, если уго.іно, даже самъ отвѣдаю". И
опъ съ аппетитомъ принимается за ѣду,- ѣстъ и пьетъ за четверыхъ Вино вы-
зываетъ вь немъ религіозную экзальтацію: онъ идетъ на площадь и произноситъ
проповѣдь, направленную противъ суетныхъ приманокъ міра сего, отвращающихъ
отъ духовныхъ помысловъ; по дорогѣ попадается лотокъ съ игрушками: онъ его
опрокидываетъ. „Это не игрушки; а удочки діавола, коими уюьляются человѣки!"
взываетъ онъ. „Женщина, не препятствуй мнѣ,—обращается опъ къ торговкѣ:- -ибо я
ощущаю въ себѣ силу духа, дабы сокрушить сіе торжище идолопоклонническое и
весь позый Вахидов ь съ нимъ!" Два констэбля останавливаютъ его: „кто вы

*) Роль казчтаиа Вобадяля очень лобвлъ исполнять Чарльзъ Диккенсъ.
такой?" — „Я тотъ, кто радуется узамъ и поношенію, и оскорбленію; я раз-
громлю сей Вавилонъ и сокрушу идоловъ. Долой Ваала, долой Дагона!“ Надъ нимъ
смѣются, какъ надъ помѣшаннымъ. Вдругъ онъ замѣчаетъ странствующую труппу
актеровъ и съ яростью устремляется на нихъ; но ловкіе актеры даютъ ему друж-
ный отпоръ и ЕрОгОНЯЮТЪ вь толчея.

Такъ же остроумно осмѣяны у Бенъ-Джонсона комическіе типы
бездарнаго поэта, сельскаго дворянина, претендующаго на столичное
обхожденіе, разбогатѣвшаго буржуа, лѣзущаго въ аристократы, ученой
дамы, мѣшковатаго провинціала, попавшаго въ столицу, недобросо-
вѣстнаго адвоката, готоваго служить обѣимъ сторонамъ, педанта-док-
тора, щеголяющаго дорлпіими манерами, зак шпика, гь устъ которязо
не сходетъ бупіавша улгіз сіѵііів, игрой іигіз сапопісі, прожектера-
спекулянта, шарлатана, кутилы и т. д. Еи одинъ пзъ писателей не
изображалъ своего времени такъ ярко и такъ полно.

Интересуясь главнымъ образомъ лицами, Бенъ-Джонсонъ долженъ
былъ придумывагт» такіе сюжеты, которые завали бы зояможиость,
не вредя ясности и цѣльности интриги, выводить на сцену какъ
можно больше дѣйствующихъ липъ. Онъ этого достигаетъ особенно
въ трехъ комедіяхъ: «Посрамленный бѣсъ», «Алхимикъ» и «Вольпоне».

Въ первой пьесѣ Сстана досылаетъ въ Лойдовъ опытнаго чорта совращать
людей съ пути истины и вербовать сторонниковъ аду. Чортъ знакомится съ пред-
ставителями всѣхъ сословій и классовъ лондонскаго общества и къ стыду своему
долженъ сознаться, что въ аду далеко отстали отъ Лондона но части пороковъ:
какъ ни изощряется чортъ вь изобрѣтеніи способовъ и пріемовъ сякаго утончен-
наго разврата, его далеко превосходятъ въ этомъ отношеніи лондонскіе придвор-
ные; чортъ придумываетъ остроумнѣйшіе способы надувать простаковъ; но его
самого перехптряють лондонскіе торговцы, и т. и. Одураченный в осмѣянный
возвращается чортъ въ мрачныя владѣнія Сатаны и печально докладываетъ сво-
ему повелителю, что имъ, чертямъ, въ Лондонѣ дѣлать нечего.

Эта замысловатая интрига *) позволила Бекъ-Джотону провести
передъ глазами зрителей цѣлый рядъ общественныхъ типовъ, который
онъ затѣмъ дополняетъ въ комедіи «Алхимикъ», прибѣгая къ та-
кому-же почти пріему.

Сюжетъ комедіи не сложенъ: въ лабораторіи алхимика появляются одинъ
за другимъ самые разнообразные люди: кто гадаетъ о будущемъ, кто покупаетъ
средство стать богатымъ; тутъ и знатный дворянинъ, и копой писецъ изъ тота-
ріаіьной конторы, п пуританинъ, купецъ, ханжа, адвокатъ, священникъ. Сиеяа
открываете* жестокою ссорою между алхимикомъ и [его помощникомъ, обязан-
ность котораго—бродить но улицамъ Лондона, въ твхомолку распространять молву
о чудесныхъ знаніяхъ чародѣя в кстати сообщать его адресъ; ссора возникаетъ,
разумѣется, изъ-за дѣлежа денегъ. Въ пылу раздраженія сообщники жестоко уко-
ряютъ другъ друга въ мошенничествѣ и обманѣ и разоблачаютъ такимъ образомъ
передъ зрителями тайпу своего ремесла. Сссру превращаетъ молодая дѣвушка,—
любовница алхпь ика, гадающая по магическому зеркалу (по ученію алхимиковъ,
видѣть вь зеркалѣ будущее могіа только невинная дѣвушка; но обыкновенно

*) Займетесвасг у Макивгелло (Ве1Ге<іог).
должность эту отправляла жена или, еще чаще,--любовница алхимика). Прими-
рявшись, сообщники начинаютъ приготовляться къ пріему посѣтителей. Бепъ-
Джонсонъ до послѣдней мелочи описываетъ таинственную лабораторію, обнару-
живая при этомъ основательное знаніе не только тогдашней химіи, но и магіи и
чернокнижія. Начинаются визиты. Англійскій шарлатанъ ХѴЕ вѣка, подобно
современнымъ гадалкамъ, старается окружить себя ореоломъ святости и благоче-
стія: онъ будго-бы ведетъ жизнь аскета и подвижника и оть своихъ кліентовъ
требуетъ безусловной чистоты жизни и даже помысловъ. Этимъ пріемокъ одно-
временно достигаются двѣ цѣли: во-первыхъ—это лучшая нриманка для ханжей
и изувѣровъ, всегда падкихъ на все таинственное а сверхъестественное; во-вто-
рыхъ, это превосходное оправданіе на случай неуспѣха: малѣйшій грѣхъ, совер-
шенный кліентомъ, всякая нечистая мысль—могутъ погубить все дѣло. Быть у
алхимиковъ и другой пріемъ, которымъ они также искусно умѣли пускать пыль
въ глаза; это ошеломлять посѣтителей массою техническихъ терминовъ маііи и
чернокнижія; чѣмъ безсмысленнѣе бывали рѣчи, тѣмъ глубокомысленнѣе каза-
лись* онѣ непосвященнымъ, я Бекъ Джонсонъ съ рѣдкимъ талантомъ и знаніемъ
разоблачаетъ эту комическую шукнху словъ и выраженій. Пьеса оканчивается
рѣшительнымъ разоблаченіемъ зсѣхъ хитростей и обмановъ алхпмика, и его
вмігтѣ съ его сообщниками заключаетъ пъ зюрьъу

Комедія „Ѵоіропе* можетъ быть, лучшее изъ драматическихъ произведе-
ній Бенъ-Джонсона; дѣйствіе ведево чрезвычайно живо, характеры очерчены
бойко и мѣтко, интересъ интриги возрастаетъ еь каждой сценой. МЬсго дѣйствія—
Венеція, но итальянскія имена не скрываютъ англійской обстановки и англій-
скихъ нравовъ. -Богатый бездѣтный аристократъ Вольпоне, жадный и корысто-
любивый, всю свою жизнь только копить богатства; между прочимъ, оиъ приду-
мываетъ. съ цѣлью обогащенія, такой замысловатый маневръ: онъ распускаетъ
по городу слухи о своей болѣзни, отъ которей онъ врядь-ги оправится. Кто же
наслѣдуетъ бездѣтному богачу? Конечно, кто-либо изъ его друзей, и вотъ друзья
наперерывъ спѣшатъ снискать расположеніе мнимаго больного. При Вольпоне
состоитъ въ качествѣ довѣреннаго лица хитрый и изобрѣтательный Моска, кото-
рый старается внушить всѣмъ и каждому что расположеніе корыстолюбиваго
больного можно пріобрѣсти только богатыми подарками. Вольпоне обвертывается
весь пластырями и повязками, уставляютъ комнату баяочками и пузырьками и
въ такомъ видѣ ждетъ посѣщеній. Стучатся: „А, говоритъ Вольпоне, вброны и
коршуны слетаются въ ожиданія трупа- Подавай, Моска, пластыри и повязки.
Ну, выручайте, апоплексіи, катарры, подагры: три года уже я обогащаюсь ири
вашей помощи". Моска вноситъ большое серебряное блюдо; „Господинъ Воль-
торе пріѣхалъ освѣдомиться о вашемъ здоровьѣ*. Вольпоне кашляетъ, „не слышу".—
..Господинъ адвокатъ Вольторс пришелъ къ вамъ, объ обезпокоенъ состояніемъ
вашего здоровья".—„Благодарю*.—„Онъ принесъ вамъ серебряное блюдо*.—„Бла-
годарю; проси его заходить почаще; онъ утѣшаетъ послѣднія минуты умираю-
щаго". Вольторе подходить къ самсй постели ѵ съ участіемъ спрашиваетъ о здо-
ровьѣ. „Благодарю васъ; гдѣ вы? я хочу васъ осязать: плохо уже видятъ мои
глаза... чувствую, какъ умираю., вапа привязанность не останется безъ возна-
гражденія".—„Слыи ите, слышите,—нашептываетъ Моска: -этс онь васъ хочетъ сдѣ-
лать наслѣдникомъ." -Да такъ-ли это? я-лн наслѣдникъ?—Еще бы не гакь! Сур-
гучъ не остылъ еще, чернила не высохли на пергаментѣ завѣщанія въ вашу

') Собственное имя, произведенное оть ѵоіре—лисица, такимъ образомъ Ѵоіропе—
Г-нъ Лисичкинъ; въ этой комедіи, гать и почти всегда у Бенъ-Джочсопа,дѣйсттуюшЬ'
лада именуются сообрагьо характеру СогЬассІо—старый воровъ, Ѵоііога—ястребъ и т, д.
пользу... Да говорите громче, пе стѣсняйтесь: онъ уже совсѣмъ оглохъ1*. Вольионе
стонетъ и кашляетъ; а Моска подробно перечисляетъ всѣ богатства своего ба-
рина и въ яркихъ картинахъ рисуегъ ожидающее его счастье.

Приходить стари къ Корбаччьо, глухой п дряхлый, скупой и жадный; онъ
тоже надѣется пережить Вольионе и попасть къ нему въ наслѣдники „Ну что*
Моска, каг.т, твой баринъ?**—„Никакого улучшенія.**- „Какъ,—испуганно спраши-
ваетъ не дослышавшій Корбаччьо:--есть улучшеніе?** Моска повторяетъ.—А что,
онъ хорошо спитъ?**—„Помилуйте, не смыкаетъ глазъ нп па одну минуту**.—„Это
хорошо; вотъ я принесъ ему отличное средство противъ безсонкцы**.—„Ахъ, нѣтю
мой баринъ не любитъ лѣкарствъ**.--„Да ты не бойся, это совсѣмъ не опасно:
это мой докторъ при мнѣ приготовлялъ**—„Мой бариігь говорить, что доктора
опаснѣе всякой болѣзни**.—„Ну. а какъ его болѣзнь?**—„Ужасна; лицо вытяну-
лось, языкъ отнялся, глаза, і.равс, какъ-то свисли**.—„Это хорошо**.—„Ротъ по-
стоянно полуоткрыть, носъ заострился**.—„Это хорошо**.—„Всѣ члены холодны
какъ ледъ и словно онѣмѣли**.—„Это очень хорошо**.—„Пульсъ медленный и едва
слышный**. - Это очень,очепь хорошо; я навѣрное переживу его; слушая тебя, я
просто на двадцать лѣтъ помолодѣлъ1*. Моска, видя, что старикъ пришелъ сь пу-
стыми руками, предупреждает ь его. „смотрите, не упустите случая: вѣдь тутъ уже
сегодня былъ Вольторе и принесъ богатое блюдо**.—„А... когда такъ, бери вотъ
кошелекъ съ червонцами: въ иемъ вѣсу не мало*1.—„Зпасте что,—говорить вдругъ
Моска:—мнѣ пришла въ голову счастливѣйшая мысль; вы навѣрное пріобрѣтете
рѣшительное расположеніе умирающаго. Лигаите-ка вы своего сына наслѣдства,
назначьте наслѣдникомъ моего барина и пришлите ему завѣщаніе. Зпаете-хи: ли-
шить і аслѣдства такого прекраснаго и достойнаго сына—это такое яркое дока-
зательство любви и безкорыстной привязанности, что баринъ, конечно, ие устоятъ**.—
„Въ самомт дѣлѣ, прекрасная мысль.. но только вотъ что: по проговорись; пусть
эта мысль будетъ моя, а не твоя**.—„Разумѣстея,“разумѣется, а вамъ бояться ке-
чего: вы навѣрное нсрежчвете моего барина4.—„Правда**.—„Съ такимъ цвѣту-
щимъ здоровьемъ, какъ ваше, да не пережить дряхлаго умирающаго***—„Правда,
правда**. И онъ спѣшно уходитъ дѣлать завѣщаніе, а Вольионе я Моска отъ
души хохочутъ надъ выжившимъ изъ ума старикомъ.

Ко Волыюпе не только жаденъ и скупъ—онъ и сластолюбецъ, и разврата
никъ, и послѣ каждаго удачнаго пріема друзей, роскошествуетъ « развратничаетъ.
Ему очень правится красавица Челія, жена богатаго купца Порвано Маска
идетъ къ нему, разсказываетъ, что докторь при помощи э.тскспра па время воз-
стапсвглъ силы барина, что ему теперь нужпа красивая женщина.. „Вотъ док-
торъ предложилъ было свсю дочь, да я побоялся, какъ бы онъ этимъ не пріобрѣлъ
расположенія моего барина и не повредилъ вашимъ интересамъ. Слово за ело-
вомъ, онъ доводитъ Корвино до того, что этотъ мужъ-реваиьецъ предлагаетъ
свою любимую жэпу *). Онъ уже зашелъ елдіпкомъ далеко, онъ поистратился на
хлопоты о наслѣдствѣ, онъ точно разорившійся игрокъ, который дрожащею ру-
кою ставитъ на карту свое послѣднее достояніе... Онъ силою приводитъ несча-
стную жену къ Вольпоне, и тотъ, отбросивъ притворную болѣзнь, бѣжитькъ ней,
цвѣтущій молодостью и радостью, весь проникается поэзіею и въсторгомь, поетъ
сонеты, импровизируетъ куплеты, разсыпаетъ у ея могъ зологс, жемчугъ, брил-
ліанты: „носи ихъ. теряй, расточай! у меня хватитъ сокровищъ, чтобы купить цѣ-
лое государство!** Яркими поэтическими красками онъ рисуетъ картину утончен-
наго наслажденія: „мы представимъ въ лицахъ Овидісвы Метаморфозы: ты въ
іюли Европы, а я Юпитера; потомъ я стану Марсомъ, а ты—Веаэрой, н такъ

’) Тэнъ. стр. 344—352.
далѣе, покуда не пройдемъ всѣхъ ролей",—„О, оставь меня, во имя совѣсти!"
умоляетъ Чехія.—„Совѣсть—это добродѣтель нищихъ. Если ты не уступишь мнѣ,
я употреблю насиліе". Завязывается борьба, но въ это время врывается въ ком-
нату Бокаріо, сынъ старика Корбаччьо, и освобождаетъ Челію. На Вольпоне при-
несена въ судъ жалоба: Вокаріо обвиняетъ его въ обманѣ и насиліи. Друзья
Вольпоне, претендующіе на наслѣдство, всѣми силами стараются оправдать его:
Корбаччьо обвиняетъ сына въ покушеніи па отцеубійство; Корвнпо заявляетъ,
что сго жена въ связи съ Бокаріо; адвокатъ Вольторе истощаеть цвѣты красно-
рѣчія, составляетъ фальшивыя свидѣтельства, доказываетъ ихъ подлинность „сло-
вами, стоющимн по червонцу за штуку" и наконецъ прибѣгаетъ къ такому эффект-
ному пріему: въ залу суда вносятъ самого Вольпоне, обвязаннаго пластырями и
примочками, стонущаго и охающаго. „И этого человѣка, стоящаго уже одной но-
гой въ гробу, обвиняютъ въ насиліи!" Вольпоне оправданъ, но удача сдѣлала
его неосторожнымъ: желаніе одурачить своихъ претендентовъ обратилось у него
въ манію, и чтобъ окончательно раздражить ихъ, онъ распускаетъ слухъ о своей
смерти, а въ завѣщаніи наслѣдникомъ назначается Моска. Вольпоне сидитъ за
ширмами, Моска разложилъ по столу документы и читаетъ инвентарь. Сходятся
наслѣдники и съ неудовольствіемъ, безпокойно глядятъ одинъ на другого. Моска
читаетъ вслухъ: „Девять турецкихъ ковровъ, два рѣзныхъ ящика слоновой кости"...
Вольторе: „Гдѣ завѣщаніе?"—Двѣ шкатулки, одна агатовая, другая перламутро-
вая*... Корбаччьо: „Гдѣ завѣщаніе?"—„Два шитыхъ золотомъ платья, три бар-
хатныхъ костюма"... Корвнпо: „Гдѣ завѣщаніе? я сейчасъ же выгоню отсюда
этихъ жадныхъ шакаловъ". Моска передаетъ ему черезъ плечо завѣщаніе, а самъ
продолжаетъ читать: „Два рѣзныхъ шкафа, одинъ съ серебромъ, другой..." Кор-
вино (съ ужасомъ):—„Что это значитъ? наслѣдникомъ объявленъ Моска!"—„Какъ,
Моска! что такое? что это значить?" волнуются наслѣдники. Моска читаетъ: „три
шкатулки съ жемчугомъ..."—„Да объясни же наконецъ, что это значить!"—„Два
ящичка съ алмазами..." Наслѣдники приходятъ въ яросгь, по Моска гонитъ ихъ
вонъ. Подъ конецъ интрига осложняется тѣмъ, что завѣщаніе, составленное въ
пользу Москн, было утверждено, благодаря хлопотамъ хитреца, и онъ теперь не
возвращаетъ его Вольпону, требуя половину состоянія впередъ. Происходитъ
ссора, которая раскрываетъ всѣ ихъ плутни, и мошенники попадаютъ въ тюрьму.

Комедіи Бенъ-Джонсона отличаются умѣлымъ веденіемъ интриги,
правильностью построенія, соразмѣрностью частей и образцовымъ
языкомъ, которымъ онъ превосходитъ, можетъ быть, всѣхъ своихъ
современниковъ *). Но онъ ошибочно думалъ, что въ комедіи должно
выводить на сцену только эксцентричныхъ людей, только исключи-
тельные характеры: онъ не создавалъ комическихъ положеній, въ
которыя можетъ попасть всякій человѣкъ, а надѣлялъ каждое изъ
своихъ дѣйствующихъ лицъ, взятыхъ, правда, изъ жизни, какою-
нибудь одною «преобладающею странностью», которой и придавалъ
наибольшее значеніе. Превосходя нерѣдко Шекспира искусствомъ
композиціи, онъ далеко уступалъ ему въ творческомъ воспроизведеніи
души; онъ поступаетъ иногда подобно Мольеру: беретъ какой нибудь

*) Б. Д. балъ, между прочимъ, авторомъ замѣчательной для своего времени
грамматики англійскаго языка.
общій порокъ—скупость, лицемѣріе—и обращаетъ его въ лицо, поэтому
его перескажи нерѣдко страдаютъ излишнею отвлечейностью.

Многими достоинствами своихъ комедій Бепъ Джонсопъ обязанъ
вліяніе любимыхъ имъ классикомъ, оии дііаи ему этс црявиіьн^
распредѣленіе сценическаго матеріала, которое заставляетъ видѣть
въ немъ главнаго основателя правильной комедіи нравовъ въ Англіи.
Но нападая на безпорядочность и ошибки романтической школы,
Бенъ-Джонсонъ далеко не былъ тѣмъ классикомъ, который всякій
обычай древности возводитъ на степень обязательнаго и непреложнаго
.закона: онъ, напр., не стѣснялся классическими тремя единствами,
находя ихъ мелочными и стѣснительными. < Законы драмы, находимые
нами у древнихъ,—говорилъ онъ,—не даны изначала, а выработались
постепенно, т.-е. сперва были одними, а потомъ стали другими: ясно,
что для нашего времени они опять должны измѣниться» *). Такихъ
образомъ, Бенъ-Джонсонъ былъ далекъ отъ рабскаго подчиненія
классической теоріи и признавалъ ее лишь настолько, насколько она
дѣйствительно! способствовала развитію художественнаго вкуса. Оеъ
взялъ у классиковъ то, что у низъ всегда слѣдуетъ брать: благородную
независимость мысли и развитое чувство красоты, и все добытое
изученіемъ античнаго міра примѣнилъ къ художественному воспро-
изведенію своего времени. Топкій наблюдатель современной жлзнк,
умѣвшій смотрѣть на нее развитымъ взглядомъ историка, Бенъ-
Джонсонъ, съ другой стороны, умѣлъ заключать отъ современнаго къ
прошлому: жизнь Англіи помогла ему уяснить многое изъ полити-
ческой и общественной жизни древняго Рима. Онъ дѣйствительно
переносился въ ту отдаленную эпоху, и изъ нечаяннаго подчасъ
полунамека древняго историка создавалъ живые образы людей,
рисовалъ яркія картины жизни. Такъ поступаетъ онъ въ своин,
римскихъ трагедіяхъ: «Каталина» и «Паденіе Сеяна».

Сюжетъ первой трагедія взять изъ послѣдняхъ временъ римской республик?,
а источниками послужили Саллюстій, (Цицеронъ, Діонъ Кассій и Светоній. Зі
домѣ Катялчкы, позднею вонью, сошлись заговорщики. Приваты всѣ мѣры пре-
досторожности; совѣщаніе происходить въ какомъ-то пухомъ углу обширнаго
дома, въ полумракѣ, при треиетвомъ мерцавіи факеловъ. Черезъ два дна пред-
стоятъ консульскіе выборы, и Катилина дѣятельно агитируетъ въ свою пользу
по всѣмъ трибамъ и центуріямъ рыщутъ агенты главнаго заговорщика, вербуя
за него голоса. Теперь обсуждается планъ дѣйствій, и Катиднна произноситъ
рѣчь къ сьоимъ сторонникамъ. Эте большею частью „золотая молодежь*, сянови
богатыхъ и знатныхъ отцовъ, теперь окончательно промотавшіеся а запутавшіеся
въ долгахъ; они растратили въ праздной и разгульной жизни всякое граждан-
ское и патріотическое чувство, но честолюбивые в жадные до удовольствій хкзив,
они разсчитываютъ теперь поправитъ дѣла на счетъ скуты и замѣшательствъ п

*) V. Ргіевеп, Всп «Гонвсп, еіпе Зъисіів. ^ЬгЬисЬ 1. йеаисЬ. ЗДакевр. Ое-
веІІзсЬаГі, 1875.
государствѣ. Это все историческія лица: Цезарь. Антоній, Крассъ, Лентулъ, Цс-
тегъ, Курій и др. Кто-то выражаетъ сомнѣніе въ успѣхѣ заговора: .дѣло заду-
мано широко, а средства такъ ничтожны*. Тахъ и сякъ раздаются еще нерѣши-
тельные голоса. Катилича встревоженъ; онъ очевидно душа заговора; онъ болѣе
другихъ нуждается въ смутѣ и безпорядкахъ; онъ понимаетъ, что сомнѣнія и не-
рѣшительность могутъ погубить дѣло; и онъ съ воодушевленіемъ ободряетъ заго-
ворщиковъ: „какъ! неужели вы дукаете, что я гоняюсь за облаками, что я строю
зданіе на пескѣ? Или нѣтъ у насъ шансовъ на успѣхъ? А слабость республики?
а безпечность консуловъ? а дремлющій сенатъ? Всѣ военныя силы удалены изъ
Рима на датскія окраины. Орскъ консульства истекаетъ, а въ это время легко
произвести всякую смуту. Теперь вотъ я самъ стану консуломъ, и мы съ Анто-
ніемъ сдѣлаемъ все, что намъ будетъ угодво. Или вы забыли ожидающія васъ
награды? Вѣдь всѣ долги будутъ прощены, всѣ взысканія отмѣнены, всѣ судеб
ныя рѣшепія кассированы. Прочь безпокойства, опасенія, укрывательство отъ
кредиторовъ! Всѣ богачи будутъ изгнаны, а ихъ имущество—конфисковано. Этотъ
день, этотъ дворецъ—ваши, эта всмля—ваша, эти пруды, сады, рощи—ваши! Мк
раздѣлимъ между собою богатыя провинціи: тебѣ, Цетегъ, одна, тебѣ, Лентулъ—
другая. Тебя обидѣли, Курій? Геба унизили, Антоній? Теперь—на вашей улицѣ
праздникъ: вы смѣло будете глядѣть въ лице судьѣ-лретору и посмѣетесь надъ
дикторскими сѣкирами. Кто осмѣлится стать намъ поперекъ дороги? Кто насъ
етѣскигъ, кто ламъ запретитъ? Живите и наслаждайтесь, но пользуйтесь момеи-
томъ„. Заговорщики рѣшаютъ дѣйствовать немедленно, к сцена заканчивается бе-
зумвой оргіей, чтобъ не думать о треволненіяхъ, ожидающихъ всѣхъ завтра.

Сцена переносится въ роскошный будуаръ знаменитой красавицы и курти-
занки того времени— Фульвіи. Ска тажке прикосновенна къ заговору, и черезъ
иее даже надѣются повліять кэе на кого. Теперь ока занята туалетомъ и бол-
таетъ о томъ, о семъ съ своей горничной Галлей. „Принеси икѣ большую жем-
чужину*'.—„Какую? ту что отъ Клодія?'—„Вѣчно ты съ этимъ Клодіемъ! нѣть,
ту, что отъ Кая Цезаря... Да не принимать сегодня Курія: мнѣ нездоровится*.
Эготь Курій влюбленъ въ нее до безумія, но онъ обѣднѣлъ и съ тѣхъ поръ пе-
ресталъ быть для нея интереснымъ. Пріѣзжаетъ Семліронія, жена Децима БрутД:
это полктическая дама древняго Рима. Въ молодости красавица, кружившая
всѣмъ головы, она привыкла повелѣвать, господствовать, вызывать востор’и и
восхищеніе; цѣлыя толпы обожателей преклонялись передъ нею. Годы взяли
свое: Семиронія постарѣла, подурнѣла, но не хочетъ примириться съ эткмъ и
ишеть иного выхода своему набалованному самолюбію. Прекрасно образованная,
начитанная, владѣющая греческимъ языкомъ—она теперь ударилась въ политику
и озабоченно интересуется государственными дѣдами. Съ видомъ усталымъ, по
сосредоточеннымъ входитъ она къ Фульвіи: „Здравствуй, моя милая, ву какъ те-
перь твое здоровье?8—„Благодарю; откуда это ты такъ рано?*—„Ахъ, я совсѣмъ
измучилась, такъ устала, такъ устала: политическія дѣля отнимаютъ у кеня рѣ-
шительно все время.. Ты куда зто собираешься?—„Хочу навѣститъ Орестнлу“.—
„Я бы тоже къ ней пошла, но этотъ форумъ совсѣмъ ие даетъ мнѣ покою: по—
вѣрншь-ли, эту ночь я пиша всю,—всю напролетъ: вербовала сторонниковъ Ка-
шинѣ: его надо во что бы то ни стало провести въ консулы, Цезарь, Крассъ и
я—мы ужъ это такъ рѣшили.**—„Да развѣ Каталина годенъ на это?“—„Еще бы!
первый кандидатъ... что это у тебя за странный зубной порошокъ: сѣрый? я
всегда чищу бѣлымъ.. Соперниками у него будутъ ., а, это у тебя, кажется, но-
вая брошка: очень мило, настоящая восточная жемчужина., соперниками у него
будутъ ЛициніЙ, Де игій, Карисфицій я еще этотъ... болту въ—какъ бишь его... Цк-
всвовщах истогія лиівглтуры--т. ш.	-38
□еронъ! Первые двое откажутся—навѣрное; Карнефндія не выберутъ: мы съ Це-
заремъ ужъ это гакъ подстроили Ну а Цицерона и подавну не выберутъ- фи!
выскочка, Ъошо поѵпь! выбрать его—это значитъ оскорбить патриціевъ*.—„И калъ
эго вы все хорошо знаете!* удивляется Галла. Семпронія довольна: „вѣдь это
тебѣ, моя дурочка, удивительно-, а мнѣ, какъ я постоянію занимаюсь на форумѣ,
мнѣ это ясно какъ ва ладони. Ну да, конечно, выскочка; вѣдь онъ въ Римѣ
пришлецъ; вѣдь у него даже нѣть „ігаарпсв*. Говорятъ, онъ добродѣтеленъ... яе
знаю, право: я думаю, что гдѣ нѣтъ крови, тамъ добродѣтель—наглость. Л даже
не совсѣмъ вѣрю, что онъ такъ краснорѣчивъ: навѣрное, ему не достаетъ благо-
родства. А это, что философы утверждаютъ, будто человѣка можетъ облагородить
добродѣтель, такъ это вес пустяки. Можетъ бытъ, это было когда-то, когда мы
были и бѣдны, и слабы; но теперь, когда у васъ и довольство, и богатство, н мо-
гущество—ради чего стараться и изъ за какой-то отвлеченной добродѣтели про-
славлять грибъ, выросшій вчера! Что онъ тамъ зъ Аѳинахъ набрался эллинской
премудрости, это вовсе не такая великая заслуга: найдутся и безъ него въ Римѣ
лица, также изящно говорящія по-гречески... Нѣтъ, Цезарь и я долго объ этомъ
разсуждали и рѣшили, что Цицеронъ не годенъ, не годенъ... а ты отсыпь мнѣ
немного этого порошку... и какъ хорошо пахнетъ*....

Довольно одной этой сцены, чтобы показать замѣчательное умѣнье Бенъ
Джонсона живописать характеры и возсоздавать мысли и чувства далекой эпохи.
Семпронія—эго вѣчно живой типъ, не чуждый я вашему времени; ея характеръ
очерченъ гакъ живо и правдиво, что сдѣлалъ бы честь и самому Шекспиру.

Дальнѣйшее содержаніе пьесы развивается согласно исторіи-. Курій, отверг-
нутый Фульвіей, молитъ ее о любви и, по ея настоянію, выбалтываетъ ей тайму
заговора во всѣхъ подробностяхъ. Фульвія, изъ желанія насолить Семироніи, ко
горая мѣшаетъ ей играть первую роль, доводитъ обо всемь до свѣдѣнія властей,
и замыслы Каталины не ухаются *).

Источниками другой трагедіи Венъ Джонсона „Паденіе Сеяна* послужили
историки Светоній л особенно Тацитъ. Въ настоящее время правдивость и без-
пристрастіе Тацита въ значительной степени заподозрены. но, если ему вѣрить,
то Римъ еще никогда не падалъ такъ низко. На тронѣ сидѣлъ лицемѣрный де
спотъ, который всячески давилъ оппозицію и принижалъ всякое свободное мнѣ-
ніе. Это была золотая кора доносчиковъ в шпіоновъ, обогащавшихся в возвы-
шавшихся насчетъ сьоихъ жертвъ Заковъ объ оскорбленіи величества дѣйство-
валъ во всей силѣ; жизнь стала всѣмъ въ тягость, и /.асѣіитп ѵііас* сдѣлалось
модною болѣзнью вѣка: лучшіе люди того времени спѣшили предупредить казнь
самоубійствомъ н, съ философскимъ спокойствіемъ, отворяли себѣ жилы Эпоія
вообще благодарная въ драматическомъ отношеніи, и не даромъ за изображеніе
ея брались многіе драматурги. Въ это самое время въ Римѣ возвысился Сеянъ-
Его неотразимое вліяніе ва такого человѣка, какъ Тиверій, казалось загадкой
не только Тациту, но и многимъ новѣйшимъ историкамъ, и Бенъ Джонсонъ гы
гаегся разрѣшить эту загадку. Тиверій нуждался въ человѣкѣ, который ловилъ
бы на лету его желанія, бралъ бы на себя нравственную отвѣтственность за его
преступленія и починъ во всѣхъ его гнусныхъ дѣлахъ; а такимъ я былъ Ссянъ.
Тиверія особенно прельстило въ немъ его умѣніе подыскивать оправданіе лю-
бому преступленію- Ссянъ все умѣлъ прикрывать государственными интересами
и народнымъ благомъ. ТиверІюінужно, вс что бы тонистало, погубить Агриппину:
но даже его страшитъ грандіозность преступленія, глумящагося надъ кровными

•) Си. о трагедіи „Катилпва* очеркъ Вгльмэиа, йопгпаі Лея ЗаѵапЬ, Май, 1Ь56.
связями, и ему хочется, чтобъ Сеянъ взялъ на себя починъ въ этомъ дѣлѣ, чтобы
онъ первый назвалъ имя, указалъ средство и взялъ на себя нравственную отвѣт-
ственность. — „Садясь, мое утѣшеніе, мой вѣрный другъ; мнѣ нужно съ тобою
переговорить, открыть тебѣ мою душу. Скажи, пожалуйста, если властелинъ міра
испытываетъ страхъ, если ему чувствуется не по себѣ, не ужасно-ли это?*—
„Ужасно, конечно, но, главнымъ образомъ, это ужасно для того, кто возбуждаетъ
этотъ страхъ въ душѣ властелина*.—„А для него самого?*—„И для него, но не
въ такой мѣрѣ, потому что ему всегда возможно избавиться отъ этого страха*.—
„Но какимъ образомъ?*—„Избавиться оть того, кто внушаетъ страхъ*.—„А если
это невозможно?*—„Всегда возможно*.—„А я тебѣ говорю—нельзя*.—„Можно*,
твердо произносить Сеянъ, пристально глядя въ лицо императору.—„А если род-
ственныя узы запрещаютъ?* нерѣшительно спрашиваетъ Тиверій. — „А государ-
ственные интересы запрещаютъ?* — „Нѣтъ*. — „А народное благо?* — „Нѣтъ*.—
„Такъ о чемъ же и разсуждать?*—„Но вѣдь такихъ правителей преслѣдуетъ на-
родная ненависть*.-Сеянъ строго смотритъ въ глаза Тиверію:—„Кто боится на-
родной ненависти, тотъ недостоинъ быть властителемъ міра. Чтб такое народная
любовь?—дымъ; народная нелюбовь?—дымъ. Надо заботиться о благѣ народа, а
не объ его чувствахъ*.—„Но вѣдь мнѣ придется поступить, можетъ быть, слиш-
комъ жестоко?*—„Надо вести дѣло до конца.*—„Наконецъ, можетъ быть, проти-
воестественно?*—„И все-таки надо вести дѣло до.конца*.—„Догадывается-ли мой
Сеянъ, о комъ я говорю?*—„Да, небрежно отвѣчаетъ тоть: ты говоришь объ
Агриппинѣ: ова намъ стала поперекъ дороги, и ее, разумѣется, надо столкнуть*.

Сеянъ убѣждаетъ Тиверія удалиться на Капри, а самъ въ его отсутствіе
неограниченно править государствомъ. Онъ добился своего: онъ на верху могуще-
ства, все передъ нимъ преклоняется; но онъ нѣсколько увлекся: онъ не принялъ
въ разсчетъ подозрительности Тиверія, который, наконецъ, испугался власти могу-
щественнаго временщика, льстецы раздули этотъ страхъ, и вотъ Макрону пору-
чено свергнуть Сеяна ♦). Робкій лицемѣрь Тиверій, не зная, какое впечатлѣніе
произведетъ на сенатъ паденіе Сеяна, дѣйствуетъ осторожно; нѣсколько дней сряду
оиъ намѣренно противорѣчить самъ себѣ: то возвыситъ друзей Сеяна, то раздастъ
высшія государственныя должности его врагамъ. Сенаторы недоумѣваютъ, пптрпгп
перепутываются, толки противорѣчатъ одинъ другому. Получено извѣстіе, что
императоръ прислалъ на имя сената письмо, касающееся Сеяна. Тревожно всту-
паютъ отцы въ храмъ Аполлона, гдѣ состоится засѣданіе: они чуютъ что-то не-
доброе, они внимательно слѣдятъ за Сеяномъ, но тотъ выглядываетъ спокойно и
высокомѣрно, какъ всегда. Одинъ Макронъ знаетъ тайну Тиверія, и сенаторы
видятъ, какъ солдаты выстроились у самыхъ дверей храма, готовые войти при
первомъ шумѣ. Консулъ возвѣщаетъ, что императоръ жалуетъ высокородному
Сеяну достоинство и власть трибуна:—„что угодно приказать сенату?*—„Прочтите
письмо, прочтите письмо!* — Раздаются льстивые голоса: „Императоръ возвысилъ
собственное достоинство этою мѣрою.—Это мысль, счастливая и достойная импе-
ратора. А лицо, на которое распространяется эта мѣра, вполнѣ достойно ея. Да
здравствуетъ Сеянъ, высокопочтенный и высокородный! Милостивый к великій!
Славный и доблестный!*

Читаютъ письмо Тиверія: сначала идутъ длинныя фразы, туманныя и неопре-
дѣленныя, перемѣшанныя съ похвалами и укорами,—фразы, которыя словно хо-
тятъ что-то сказать, а между тѣмъ, ничего не открываютъ. Вдругъ проскальзы-
ваетъ какая-то ехидная выходка противъ Сеяна. Отцы чувствуютъ безпокойство,
но слѣдующая строка ихъ успокоила- Черезъ двѣ фразы то же самое обвиненіе

♦) Тэнъ, I, стр. 338—343.
появляется снова, но ужо гораздо опредѣленнѣе: „Нѣкоторые вопи бы счесть
его строгость :«а разсчетъ л інаго чостоліэбіл гвъзать, что подъ предлогомъ служба:
намъ, онъ устраняетъ всс, что лично ему препятствуетъ; указать на вліяніе, прі-
обрѣтенное имъ среди преторіанцевъ, при дворѣ и въ сенатѣ; заподозрить то
стараніе, съ какимъ онъ принудилъ насъ, противъ воли, 'заключиться въ уедиве-
ніи“. Сенаторы даже повставали съ своихъ мѣстъ: „Это странно'? Они смотрятъ
то г.а письмо, то на Сеяна, на лицѣ котораго стараются прочесть истину; но вре
менщикъ видалъ виды и стоитъ какъ статуя. Отцы совсѣмъ стали въ тупикъ: ихъ мыс-
ли мгновенно перебѣгаютъ съ одного предположенія да другое. А. слова письма раз-
даются одно за другимъ среди мертваго молчанія. Сенаторы томительно стара» тсл
проникнуть въ глубь этихъ извилистыхъ фразъ; они третей;уть, спи боятся ие-
угодить или императору, или временщику; всѣ чувствуютъ, что отъ уразумѣнія
истиннаго смысла цпсьма зависитъ ихъ жизнь или смерть. „Вашей мудрости,
отцы сенаторы, предоставляется разсмотрѣть и провѣрить эти толки. Но еслибъ
Они были предоставлены е& наше мнлостив ое усмотрѣніе, то мы, не колеблись
объявили бы ихъ весьма злонамѣренный а сплетнями*. — „О, онъ все поправилъ,
онъ теперь все объяснилъ! Слушайте, сьуша8те!“—„Однаксже, обвиненія зтп пред-
лагаютъ доказать, и доносчики ручаются за ихъ справедливость своею жизнью".
И съ эткхъ поръ тонъ письма становится оиопчательио угрожающимъ- Стоящіе
подлѣ Сеява бѣгутъ отъ иего: „Подальше, подальше! дайте намъ пройти? Толстый
сенаторъ Сапквииій прыгаетъ, задыхаясь, черезъ скамьи, чтобъ убѣжать. И воіъ
наконецъ, въ письмѣ приказывается арестовать Сеяна. Его осыпаютъ оскорбле-
ніями: „Вонъ отсюда! въ тюрьму его! въ Тибръ его! Сбрасывайте на землю его
статую! хвала императору! хвала Макрсну— спасителю Рима!"

Трагедіи Бенъ Джонсона не пользовались успѣхомъ среди современ-
никовъ: они находили ихъ слишкомъ учеными. И дѣйствительно,
такія пьесы требуютъ отъ зрителей серьезной подготовки: онѣ пере-
полнены массою цитатъ и техническихъ, чисто римскихъ выраженій.
Педантически-добросовѣстное отношеніе къ источникамъ заставляетъ
Бенъ Джонсона удерживать въ своихъ трагедіяхъ цѣликомъ рѣчи
Цицерона или Цезаря. Вотъ почему въ одномъ современномъ стихо-
твореніи мы находамъ такую строфу: «когда послѣ Катиляны иля
Сеяна объявляли для слѣдующаго для ревность Отелло и коварство
Яго, тогда всѣ вздыхали свободно и шли въ театръ съ облегченной
душею».

Кромѣ трагедій и комедій Бенъ Джонсонъ писалъ еще такъ
называемыя «маски»: это аллегорическія и фантастическія пьесы,
балеты или феереи, — пьесы, въ которыхъ выразилась вся роскошь
фантазіи англійскаго возрожденія; онъ писалъ также прелестные,
дышащіе нѣгой любовные стихи и нѣжныя, истинно поэтическія,
идилліи.

Ближайшимъ сторонникомъ взглядовъ Бенъ Джонсона и нерѣдко
его сотрудникомъ былъ Георгъ Чапманъ, близкій другъ Бэкона,
ученый гуманистъ и переводчикъ Гомера *). Онъ далеко уступать

*) ТЬе созейіез аші Тгаігегііет оГ О. Слагшап, 8 та, Ілпё. 1873.

Восіепвіесіі. СЬарпіаріп веіпеш ѴегЫКпім га ЗДакеиреаге. ЗЬаѣьр. ІчЬгЬьсЬ, I.
Бенъ Джонсону и талантомъ и искусствомъ, но пользовался такимъ
уваженіемъ среди современниковъ, что ему былъ даже воздвигнутъ
памятникъ. Онъ по преимуществу зпическій поэтъ, и свои драмати- ‘
ческія произведенія переполнялъ длинными повѣствованія ми и ритори-,
ческами разсужденіями; его сила заключалась въ глубинѣ мысли и
красотѣ выраженія: современники сравнивая? его въ этомъ отнп.пезіи
съ Шекспиромъ. Съ Бенъ Джонсономъ онъ сходится въ стремленіи
изображать на сценѣ преимущественно современную жизнь; даже въ
историческихъ трагедіяхъ онъ драматизируетъ охотнѣе всего событія
изъ недавняго прошлаго: таковы его пьесы — «Бюссй д’Амбуазъ*,
«Заговоръ Бирона», «Адмиралъ Шабб* и др.; изъ древней истеріи
взята трагедія «Цезарь и Помпей», изъ средневѣковой—«Императоръ
Альфонсъ*. Онъ написалъ нѣсколько бытовыхъ комедій, изъ ко-
торыхъ наибольшимъ успѣхомъ пользовались «Мопзіеиг о’ОІіѵе» и
«Джентльменъ Ашеръ». По обычаю того времени онъ сотрудничалъ
иногда совмѣстно съ нѣсколькими авторами: такъ съ Шерлесмъ онъ
написалъ комедію «Клубокъ», а съ Марстономъ и Бенъ Джопсономъ
злую сатиру «Еазічгаг^-Ьое». Эта послѣдняя пьеса чуть не погубила
всѣхт трехъ авторовъ: въ ней очень зло осмѣяны Шотландцы. Король
Яковъ счелъ эти насмѣшки за личное оскорбленіе, и Чапманъ вмѣстѣ
съ Марстономъ были брошены въ тюрьму: ожидали, что имъ отрѣжутъ
носъ и уши, но Бенъ Джонсонъ, принимавшій участіе въ пьесѣ,
дсброволгло ы-явшг, о своемъ сотрудничествѣ и въ ег.іу-ли симпатіи
къ нему со стороны короля, или благодаря заступничеству сильныхъ
друзей, добился помилованія для всѣхъ.

Чапманъ также нападалъ па нѣкоторые недостатки господствую-
щей драматической школы: опъ находилъ у Шекспира невыдержан-
ность тона и, вѣроятно, намекалъ на сго «Короля Лира» въ словахъ:
«въ модной пьесѣ нашего времени старый король возсѣдаетъ, окружен-
ный сол^і^ьчпиьіи, придворными, женою, дѣтьми и шутомъ, и торже-
ственно открываетъ засѣданіе такимъ обращеніемъ: «Мой высоко-
почтенный Совѣтъ и вы, мои благородные пары, моя нѣжная супруга
и вы, мои дорогія дѣти, и ты, мой шутъ»!

Подобно Бенъ Джонсону и Чапманъ не избѣжалъ вліянія Шек-
спира и на практикѣ нерѣдко отступалъ отъ своихъ теоретическихъ
воззрѣній, внося въ трагедіи черты народно-романтической драмы.

Съ Бенъ Джонсономъ сотрудничали также драматурги Марстонъ,
Деккеръ, Гейвудъ, Миддльтонъ и др.; но они принадлежатъ все таки
болѣе школѣ Шекспира.

С. Варшеръ.
I. Аіглкш лжгержгура п «рйдк ремуйш  ртлапкѵ.

Подъемъ критической мысли и связь четырехъ главныхъ ся теченій.—Религіозное
движеніе; возникновеніе сектъ, пуританскія гоненія ня литературу и искусство;
риде.іенденты. квакеры п „уравнители4 —Джонъ Баніанъ и „Путь паломника*'.—
Мильтонъ. Связи съ ^возрожденіемъ. Раннія поэмы. Политкзд-соціальыая дѣятель-
ность. Памфлеты. „Потерянный я Возвращенный Рай*1. Драма о Самсонѣ и уче-
ные труды.—Начало журналистики. Политическіе трактаты. Гаррингтонъ, Сидней,
Бакстеръ и Филсмэръ.—Гоббзь и его „Левіаѳанъ".—Преемники Бэкона и разви-
тіе естествознанія.—Реставрація.—Французское вліяніе.—Комическая поэма (Бот-
леръ), романъ (Афра Бэнъ), героическая трагедія и насмѣшки надъ нею.—Комедія
Уичерли)^—Политическое направленіе въ литературѣ. Журналистика, памфлеты.

Трагедія. Отаэй и Драйденъ.

Главныя пособія:

Таісз. Піпоіге <1с іа ІЫёг, аодіаі&е, 2-й томъ.

Нипі. Кеіідісиз ікоидЫ іп Еэ^іапФ Ггот Пе геібгпииоп Іо іЬе еь_ оГ іЬе
Іаві сетигу. 1870.

ЛѴеіп^агіеп. Оіе КеѵоІиііопзкігсЬеп Епдіарйв. 1868.

Ооз&е, Е, ЗеѵевІеепіЬ сепіигу віийіея. 1883.

Локи Вгокс. Д. Вапуап, Ьів ііГе, ійге апЗ могк. 1886.

Палій Мачіэп. ТЬе ІИе о€ і. Міііоп паггаіей іп соппехіоп нііЬ іЬе роіііі-
саі аий Іііегагу Ьівіогу оі Ьів Ііте, шесть токовъ.

АсІоИ 8іегп, Міііоп ии<1 веіпе 2еіі. 1877, 2 тома въ 4 частяхъ.

БіографіиМьльтопа(М. Паттисонъ),. Бапіава (Фрудъ), Драбдева (Севтсбврь)
въ коллекціи Мсрлеи „ЕпдІівЬ шеи оГ Іеііеіъ".

ОеГГгоу. Еіиде ьпг Іев р&пірЫеШ Ле Міііоп, 1848.

ЬіеЬегі. Міііоп, Зішііеп х. СевсЬісЬіс Йсв епдІівсЬ. Оеівісг. 1860.

Кипо ЕіасЬег, Егаисіа Васоп и. вепе ЫасЫоІ^ег. 1875.

Для яст. драны: вторей томъ „Нізісгу оі епді. ЛгатъЪс іііегаі. А. V. 5Ѵагі
Нівіоіге <?с Іа сопёіііе ао(>1. ап 17 в,, А. БеОггяу; этюдъ Маколея „Соийс дгаша-
іізів оі ІЬе гевіоваііоп".—Для романа: книга Форсайта „Моѵеів апё Котеіізів'.—
Литературный бытъ: „Ба восібіё еі Іев Ьоттсв де Іеіігеь", Бельжама съобьирьпъ
введеніемъ о 17 вѣкѣ.

Для ознакомленія съ мелкими лиса гелями—соотвѣтствующіе томы изданія С. Джозсові
„ТЬе ѵогЬв оГ іЬе епді. роеія"; важнѣйшія прпизвед. переизданы лрберомъ я Грозар-
тсыъ, а образны поэзіи собраны у Уорда „ЕгдІівЬ роеів".

Сороковые годы семнадцатаго вѣка зъ Англіи--пора примѣча-
тельнаго перелома зъ народной жизни. На смѣну изящной ромАнти-
ческой культуры, еще не вполнѣ утратившей блескъ, которымъ ош
была окружена въ дни Елизаветы, вступаетъ въ свои права суровая
проза практической жизни. Старому поколѣнію наступавшая теперь
эпоха казалась часто тяжкимъ сумракомъ; быстро спускается онъ на
земтю и своею тьмой скрываетъ отъ очей вѣчно ясное небо, всѣ ра-
дости и свѣтъ жизни. Новымъ людямъ ова казалась напротивъ яркой
зарей освобожденія. Давно уже въ нѣдрахъ зарода пробѣгали едва
замѣтныя сначала струи, сливавшіяся теперь въ цѣлый потокъ. Еш-
завета. предчувствовала йотъ разливь и порою трепетала га будущее.
Но опасность рисовалась ей лишь съ одной стороны: устоитъ ли ко-
ролевская власть передъ порывомъ пробуждавшейся массы къ само-
управленію и политической вліятельности? Религіозныя несогласія
тревожили также болѣе всего своею политическою стороною, и пер-
вые новаторы, къ которымъ стали вскорѣ прилагать прозвище пури-
танъ, Тиндель, Гукеръ, Картрайтъ, казались опасными по своей
оппозиціи церковному главенству королевы и защитѣ приходской
автономіи. Но причинъ тревоги было несравненно больше; только онѣ
скрывались глубже, и разгадать ихъ могъ бы лишь геніально-про-
зорливый умъ. Сѣть однородныхъ движеній, исходившихъ изъ еди-
наго и могучаго источника, постепенно охватила народную жизнь.
Ихъ одушевляла одинаковая пытливость, духъ анализа, свободной
критики, возрастающее стремленіе къ точному знанію и вражда къ
отжившимъ фикціямъ. Всюду проникъ этотъ духъ, въ политику, ре-
лигію, науку, общественную жизнь; вездѣ настало броженіе, борьба
мнѣній, слышались запросы и протесты, заявлялись новыя теоріи.
Связь этихъ явленій была часто незамѣтна современникамъ. Вольно-
мыслящій богословъ рѣзко отрекся бы отъ солидарности съ школой
Бэкона и ея опытнымъ методомъ; натуралистъ изъ только что зарож-
давшагося Королевскаго Общества не нашелъ бы у себя ничего общаго
съ авторомъ трактата объ идеальномъ государственномъ строѣ, и каби-
нетный ученый, изслѣдовавшій вопросы народнаго хозяйства, съ са-
модовольствомъ посмотрѣлъ Сы на дилеттантическія попытки сектан-
товъ вторгнуться въ его область и перестроить жизнь на разумныхъ
началахъ. Благодаря историческому отдаленію намъ становится яснѣе
внутренняя связь всѣхъ этихъ движеній, и рѣдкая затрата энергіи
объединяется. Мы видимъ вездѣ свойственное англійскому пароду
предпочтеніе точнаго факта и практической работы крайнему умо-
зрѣнію, защиту самоопредѣленія и свободы личности. Возбужденная
умственная дѣятельность вездѣ проникаетъ въ глубь, хочетъ раскрыть
степень законности существующаго, замѣнить довѣрчивость и раб
ское послушаніе сознательнымъ и мужественнымъ убѣжденіемъ.

Ни одна изъ застарѣлыхъ мнимо-научныхъ химеръ по могла
і<ыго держаться въ тотъ рѣкъ, вото^ый видѣла расцвѣтъ Бэп'ша и
великія открытія Ньютона, математики и натуралисты, воспринимая
результаты научной работы остальной Европы, теоріи Коперника,
Галилея, и сами идя впередъ, перестраивали наличныя свѣдѣнія о
природѣ, и естественно вторгались въ смежную область богословія,
такъ долго авторитетнаго въ вопросахъ о мірозданіи. Па встрѣчу имъ
шло критическое направленіе религіозной мысли, возбужденное еще
реформаціею. Въ то время, калъ значительная группа затронутыхъ
600

Англія ві іѵт вън.ѣ.

имъ умовъ останавливалась на догматическихъ сдорахъ, воевала съ
властолюбіемъ прелатовъ, съ библіей бъ рукахъ отстаивала чистоту
вѣры оть гюздеѢйігі'хъ прнмѣссй. болѣе пыглввыѳ УгзаживаАюь
раскрыть философію религіи, подвергнуть анализу ся основы; вмѣстѣ
съ тѣмъ отъ пререканій съ духовными властями они переходили къ
созданію косыхъ формъ религіознаго общенія, къ началамъ братства и
равенства, къ обновленію семьи и государства. Такимъ образомъ,
если философская мысль незамѣтно сливалась съ религіознымъ ради-
кализмомъ, то и обновленіе міра церкви, зарождавшееся на демокра-
тической основѣ, освѣжалось и расширялось требованіемъ коренныхъ
соціальныхъ реформъ; наиболѣе важныя секты имѣли именно такой
двойственный религіозно-общественный характеръ. Но отъ анализа
фермъ быта а духа еакоЕ^дательства былъ одинъ і гагъ до критики
государственнаго строя. Коль скоро заподезрѣна была несостоятель-
ность краеугольныхъ традицій въ другихъ сферахъ, невозможно было
остаться на простодушной вѣрѣ въ старую политическую мудрость,—
да и »та вѣра постепенно слабѣла подъ вліяніемъ безтактности и про-
извола власти, и уступала мѣсто иному чувству, медленно ©крѣпнув-
шему къ той норѣ,—стремленію отстаивать личныя и общественныя
вольности. Какъ натуралистъ доискивался точныхъ законовъ природы,
ладъ сектантъ замѣнялъ старыя невѣрья разумными тезисами, такъ
выдвигающіеся въ ту пору изслѣдователи государственнаго нрава
вносятъ зъ .эту заповѣдную сферу научные, трезвые пріемы. Прин-
ципъ власти, окутанный еще недавно священнымъ сумракомъ, раз-
лагается на части, возводится къ своей конечной причинѣ; происхож-
деніе государства, обязанности правителей и г раза массы устанавли-
ваются въ новомъ свѣтѣ; а абсслютизмъ. народное представительство,
республиканское устройство, подвергаются точнымъ изслѣдованіямъ,—
И, уступая требованіямъ воинствующей науки, парламентъ принуж-
денъ выступить на путь коренныхъ преобразованій.

Выполнить такую громадную подготовительную работу для со-
временнаго намъ періода суждено было тому тревожному столѣтію,
которое началось среди блеска двора Елизаветы, видѣло казнь короля,
республику, реставрацію, вторую и мирную революцію 1688 года,
призваніе новой династіи, и упроченіе свободы и законности. Внѣш-
нимъ признакамъ броженія, какъ видимъ, соотвѣтствовала и возбуж-
денная дѣятельность мысли Обѣ стороны жизни связаны были между
собой неразрывно; четыре главныя теченія, обособленныя выше, пред-
ставляли множество спсжлыгь комбинацій, взь которых-ь зашикали
тѣ или другія политическія, литературныя или общественныя явле-
ніи. Широко приходится газдвйеу'Ъ, чъ виду этого, самое понятіе о
литературѣ. Измѣнчивое, многообразное столѣтіе располагаетъ и сло-
вескостью осбѣ подъ-стать, гдѣ памфлетъ, книга религіозныхъ раз-
мышленій, поэма, ксмодія, получаютъ нерѣдко одинаковое значеніе.
Такъ и въ дѣятельности отдѣльныхъ лицъ трудно уже различить,
гдѣ кончается чисто литературная, книжная ея сторона, и гдѣ на-
стаетъ чередъ практической жизненной работы. Полнѣйшій вырази-
тель умственной жизни вѣка, Мильтонъ, можетъ служить примѣромъ
гармоническаго соединенія противоположныхъ съ виду элементовъ.
Молодость и воспитаніе оставили на немъ отпечатокъ изяптной худо-
явственной культуры, искренняя вѣра сдѣлала его религіознымъ поэ-
томъ. живое участіе въ политической борьбѣ побуждало вести поле-
мику съ врагами новаго порядка вещей, а соціальныя неустройсша
вызвали у него рядъ проектовъ гуманныхъ реформъ.

Но эта живая, отзывчивая, демократическая литература не по-
глощала собой всей умственной дѣятельности современной Англіи.
Рядомъ съ нею, замкнута въ болѣе узкихъ рамкахъ придворнаго
г руга и свѣтскаго обиіества, жила искуственною жизнью литература
тепличная, долго гордившаяся своею нейтральностью, стоящею выше
всякихъ дрязгъ, ласкавшая слухъ, а лотомъ въ дни усиленной борьбы
угвелвшаа служебную роль, и до ьриказу тое и одъ эсылаьдпі.’ ихъ про-
тивниковъ оскорбленіями и хулою. Ей казалось, что она только одна и
сохранила наслѣдіе Возрожденія, —тогда какъ наиболѣе живыя его черты
усвоены и развиты были именно противоположною партіею. Въ рядахъ
Дѣятель придворной литературы было мало истинныхъ силъ; она преуве-
личивала немногія репутаціи, встрѣчавшіяся въ ея лагерѣ; за недостат-
комъ мыслей и одохновенія она искала помощи извнѣ, во французскомъ,
итальянскомъ, испанскомъ вліяніи; немилосердно обирая всѣхъ. Сво-
ими жалкими силами опа хотѣла остановить уметвеняоедвиженіе, вы-
бившееся изъ-подъ ея надзора. Она издѣвалась надъ его односторон-
ностью, наперекоръ пуританскому аскетизму хвалилась свѣтскостью,—
и вюликозаяЯ; когда ігурлгаястп і было раздавлено, республика ока-
залась безпомощной, и возвратилось доброе старое время. Тогда на-
стало ея господство, и ей захотѣлось сторицей вернуть то, чего ее
такъ долго лишали; на время она заслонила собсй во>, и прежнее
свободительное движеніе скрылось въ глубочайшихъ пластахъ на-
родной жизни. Но, затаившись тамъ, оно не замерло, а еще болѣе
окрѣпло. Торжество Стюартовъ было слишкомъ непродолжительно
(1660—1688); безумна была попытка повернуть жизнь вспять. Но-
зою волной снесло ихъ, на зтоть р&зъ навсегда. Въ школѣ граждан-
ственности и истинной науки воснитазасг. англійская мтерзтура во-
пль прошлаго вѣка, долго стоявшая н-ггомъ во главѣ европейскаго
движенія,—но въ ней и тогда остались живы лучшія стремленія не-
давней «эпохи борьбы». Старая правда возродилась къ новой жизни.
Въ дни гражданское войны, бурныхъ преній и раздоровъ, когда
всѣ измышленія творчества стали безцвѣтны въ сравненіи съ мрач-
ной житейской трагедіей, не было мѣста для мірскихъ пѣснопѣніе,
зрѣлищъ и праздныхъ забавъ. Слагались еще «политическія баллады»,
отражавшія революціонное возбужденіе, осмѣивавшія епископовъ, ка-
толическую обрядность, королевскій дворъ *), но на время примолкли
патентованные лирическіе поэты, вспоминавшіе о своемъ искусствѣ
лиггз для тогс, чтобы подж-сть Кромвелю привѣтствслную оду или
почтить его память. Иные, какъ напримѣръ Драйденъ, черезъ нѣ-
сколько мфеяпдвъ съ "'акимъ же жаромъ стали воспѣвать короля
Карла, вознося его до небесъ, а при Іаковѣ II нашли возможность
льстить и этому никѣмъ не любимому и бездарному фанатику. Истин-
ные помы покидали, подобно Мильтону, стихотворство для того, чтобъ
броситься съ юношескою страстностью въ водоворотъ борьбы, считая,
что на этомъ поприщѣ будутъ безконечно полезнѣе. Уильямъ Дэве-
наятъ попробовалъ было приступить къ героической поэмѣ (во фран-
цузскомъ вкусѣ) о Гондибертѣ, но, брошенный въ тюрьму по госу-
дарственному преступленію, не могъ докончить поэмы, я группа остря-
ковъ, въ шутку назвавшихся «его друзьями», въ комическихъ сти-
хахъ осмѣяла эту несвоевременную попытку. Затихла и драма, по-
раженная остракизмомъ съ тѣхъ поръ, какъ по постановленію парла-
мента 2 сентября 1642 «публичныя представленія были пріостановлены
и запрещены на все время, пока продолжается тяжелая пора несча-
стій и униженій». Это постановленіе было усилено новымъ, въ 1648 г.,
а съ крушеніемъ стараго порядка погибъ, качалось, и театръ. Заня-
тіе актора объявлено было презрѣннымъ; общиннымъ властямъ вмѣ-
нено въ обязанность снести и разрушить театральныя зданія; со-
бранныя па представленіяхъ деньги отдать бѣднымъ, и пригрозятъ
тяжкимъ штрафомъ всякому, кто хоть чѣмъ нибудь содѣйствовать
поддержанію развращающихъ зрѣлищъ. Быстро разрослась враждебная
театру литература пуританскихъ памфлетовъ, повторявшая на всѣ
лады фанатическіе вопли Принна, который называлъ еще въ 1632 г. въ
своемъ Бичѣ Актеровъ театръ публичнымъ домомъ, и актеровъ—слу-
гами дьявола. Времена перемѣнились: тогда Приннъ поплатился тюрь-
мой, пеней въ 5000 фунтовъ, сожженіемъ его книги; теперь окъ
очутился па свободѣ, яростно ораторствовалъ и искалъ мести. Въ не-
объятномъ циклѣ произведеній, направленныхъ противъ зрѣлищъ с*ь
первыхъ временъ христіанства, этотъ пуританскій походъ, быть мо-
жетъ, производитъ, наиболѣе тягостное впечатлѣніе. Обрушившись
такъ безпощадно на одну изъ сторонъ ненавистной имъ обществѣ-
пости (какъ будто театръ былъ особенно виновенъ въ деморализаціи

*) Оки изданы Райтомъ „Роііііс. Ьа’.іайз риЫ. іп Епв’.. Циггпд іЬе сстлюпѵеаЕсЪ*.
массы), фанатическая пресвитеріанская партія, пытавшаяся захватать
диктатуру и тѣмъ же гнетомъ подавить всѣ мірскія радости, давала
противъ себя готовое оружіе. Ея суровость возбуждала недовольство
не въ однихъ лишь представителяхъ суетной свѣтской среды; она
шла въ разрѣзъ съ кореннымъ стремленіемъ каждаго человѣка скра-
шивать жизнь весельемъ и свѣтомъ. Стоило потомъ реставраціи но-
манить широкой свободой въ этомъ отношеніи и выпустить на волю
крѣпко сдавленный и опозоренный мірской элементъ,—и уже часть
успѣха, хотя и непродолжительнаго, была обезпечена. Зъ самомъ лагерѣ
республиканцевъ эта нетерпимость встрѣчала сильное противодѣйствіе.
Тагъ. Кромвелю пришлось энергически отстаивать картины Рафаэля отъ
фанатиковъ, пытавшихся истреблять драгоцѣнныя коллекціи художе-
ственныхъ памятниковъ. Съ его же молчаливаго. согласія, Дэвенантъ,
снова всплывшій на поверхность, завелъ контрабандой театральныя
представленія, назвавъ ихъ новымъ тогда именоиъ онеры и избирая для
первыхъ спектаклей сюжеты, возбуждающіе благочестивое настроеніе.

Бо въ то время, какъ фанатизмъ зарывался въ своемъ случай-
номъ господствѣ, которое, какъ чувствовалъ напр. Мильтонъ, могло
сдѣлаться еще тягостнѣе, чѣмъ тирэннія Рима, закипала настоящая
жизнь въ сектахъ, быстро размножавшихся въ народной массѣ, сви-
дѣтельствуя о сильномъ подъемѣ религіозной мысли и общественнаго
сознанія. Послѣ узколобаго пресвитеріанства историкъ съ высокимъ
интересомъ останавливается на развитіи индепендентства, секты урав-
нителей и квакерства. Индепендѳнты выставляла на знамени своемъ
свободу совѣсти, умственную независимость, и являлась истинными
руководителями начавшагося обновленія. Въ ихъ ученіе глубоко про-
никъ принципъ личной свободы; каждому человѣку предоставляло оно
отвѣчать за свои поступки, образъ жизни, вѣру. Вотъ почему невоз-
можно было никогда серьезное примиреніе между католическимъ ду-
хомъ корпоративности, перешедшимъ и въ англиканскую церковь, и
этимъ свободнымъ, почти деревенски-демократичѳскимъ ученіемъ.
Ему не нужна была обрядность, пышность богослуженія, сословіе
левитовъ. Гдѣ бы ни сошлись люди, испытывающіе религіозное на-
строеніе, — общая молитва становилась возможною; проповѣдывать
мотъ всякій, почувствовавшій вдохновеніе. Не было различія между
бѣдными и богатыми; вѣрующіе сливались въ христіанскую общину
равноправныхъ личностей, которая давала готовую печву для общины
и въ республиканскомъ смыслѣ. При таксмъ важномъ значеніи
экстаза, личнаго возбужденія, легко предугадать широкое развитіе
пропаганды. Человѣкъ, олпаченный энтузіазмомъ и увѣровавшій къ
призваніе свыше, врядъ ли замкнется въ четырехъ стѣнахъ; опъ вый-
детъ на улицу, замѣшается въ толпу- станетъ всенароднымъ прояовѣд-
нвкомъ. И дѣйствительно, иядеоеядвнтство явилось главнымъ проводки-
комъ новыхъ религіозныхъ и соціальныхъ убѣжденій. Исторія его
постепенно превращается въ лѣтопись безконечныхъ странствій его
адептовъпс Англіи. Какъ-будто возвратились времена первыхъ апо-
столовъ, культъ бѣдности, лишеній, и рядъ побѣдъ, одержанныхъ надъ
недовѣрчивою массой; гоненія не ослабили мужества, и индепендент-
ство. зародившееся еще въ концѣ XVI вѣкъ, пережило и республику,
и ѵестапряіцю выставивъ нѣсколько Еорааііто.гъньгхъ примѣровъ му-
ченичества. Исторію этей секты обыкновенно связываютъ съ дѣя-
тельностью уединеннаго мыслителя, Роберта Броуна, канлапа герцога
Норфолька; онъ собралъ небольшую группу единомышленниковъ, схо-
дившихся на совмѣстныя моленія, чуждыя обрядности. Угрожаемый
со всѣхъ сторонъ, онъ долженъ былъ выѣхать изъ А^гли и спасся
въ Голландію, надежнѣйшее тогда прибѣжище людей свободномысля-
щихъ. Тамъ въ 1581 г. положено было начало сектѣ, долго носившей
назнаніе Броунияма., Нѣсколько разъ тщетно пыталась она перебраться
на родину, наконецъ укрылась на дѣвственной почвѣ Америки, гдѣ
ея ряды пополнялись безразлично я бѣлыми и чернокожими. Загово-
рили наконецъ объ успѣхахъ Броуновой ереси въ Англіи и встрево-
жились, хотя плохо знали сущность ея исповѣданія. Когда навей.
Карла I была подорвана и во главѣ становились пуритане, индепея-
денты рѣшили снова лоііытать счастья па родинѣ, и па этотъ разъ
ожиданія илъ ішраядались. Нстзѣчеітые 'ячувсгтісяцо, сви шхерѣ
привлекли восторженными проповѣдями нчсжс' твс людей. безъ раз-
личая пола, возраста, сословій. Стазъ силой, они стремились уже
свергнуть крайнихъ, оі раннее опытъ и вредныхъ для <й5щаго дѣла
пуританъ; завязалось упорное состязаніе. Даже въ сраженіяхъ съ
королевскими войсками замѣтно было, какъ воины будущей респу-
блики дробятся на партіи; и только несомнѣнное превосходство и удача
индепеыдептскаго отряда, предводимаго Кромвелемъ, указали, что на-
конецъ и для гонимой секты пришла пора господства. Оно длилось
не долго, но съ сказочной быстротой она съумѣля осуществить нѣ-
которые изъ своихъ идеаловъ. Ее часто попрекали эгоистическими
стремленіями,—но. чѣмъ болѣе раскрывается теперь внутренняя жмавь
этой школы, тѣмъ сильнѣе убѣждаемся мы, что идеалы инденендев-
тевъ были во многихъ отношеніяхъ шире стремленій разсудочнаго
ХѴІП-го вѣка.

Прежде всего для нихъ было дорого водвореніе полной свободы
совѣсти; сравнивая ихъ ученіе паприм. со взглядами Локка, видимъ,
что въ то время какъ они требовали всѣмъ равныхъ правъ, Локкъ
дѣлалъ оговорку относительно католиковъ, изъ боязни новаго захватъ
ими власти,—и этимъ предопредѣлялъ всѣ дальнѣйшія столкновенія съ
ирландскимъ католицизмомъ, какъ бы оправдывая потоки крови, проли-
той изъ-за церковно-государственной предосторожности. Индепендентъ,
напротивъ, готовъ былъ дѣлиться своими правами съ евреемъ и магоме-
таниномъ. Затѣмъ съ особою тщательностью выработана была система
народнаго дѣленія на самоуправляющіяся церковныя общины и связь
игъ между собой, гласность засѣданій совѣта старѣйшинъ и контроль
массы надъвимъ, строгое отдѣленіе церкви отъ государства. Всѣ старые
поборы духовенства: десятина, пошлина при поставленіи въ священство
и т. д. отвергались. Но кромѣ этихъ чисто-церковныхъ преобразованій
выдавались реформы иного рода: здѣсь была почва, на которой созрѣли
взгляды Мильтона на народовластіе, на свободу слова, новыя воспи-
тательныя теоріи, требованіе развода. Не настало еще тогда время
да осуществленія подобныхъ идеаловъ, и такъ-называемый Короткій
Парламентъ дѣйствительно былъ слишкомъ непродолжителенъ, чтобъ
упрочить господство индепендонтовъ. Въ ихъ средѣ возникли несо-
гласія; люди, примкнувшіе къ нимъ въ разгарѣ борьбы я (по выра-
женію Мильтона) сами не сознававшіе, для чего они страдали и до-
бывали свободу, испугались разрушительной дѣятельности. Кромвель
также ревниво слѣдилъ теперь эа шумно вводимыми реформами его
недавнихъ друзей. Парламентъ былъ разогнанъ, и вскорѣ разыграт
лась странная трагикомедія кромвелевскаго протектората, едва не
кончившагося коронованіемъ диктатора. Это былъ тяжкій ударъ для
индепендентовъ. Многіе покинули Англію, другіе протестовали; иные
являлись въ домъ протектора и, увѣнчавъ свои головы соломенными
вѣнцами, разрывали ихъ потомъ на части и топтали въ присутствіи
самого Кромвеля, напоминая, что и его вѣнецъ разлетится въ прахъ.

Когда кончилось господство индепендонтовъ, имъ осталась нро-
говѣдь въ средѣ общества, въ свсемъ родѣ періодъ хожденія по на-
роду. Выдвигаются новыя личности, часто болѣзненныя, экстатиче-
скія, еще чаще цѣльныя и мужественныя. Въ своемъ подвижниче-
ствѣ они встрѣчаются съ двигателями другихъ ученій, одинаково
преслѣдовавшихъ общсствепноѳ обновленіе. Какъ Броунъ случайно
сдѣлался основателемъ секты, такъ влекомый невѣдомою силой
Джорджъ Фоксъ положилъ качало квакерству. Опъ мало читалъ,
часто не въ состояніи былъ прочесть того, что самъ написалъ, но у
этого малограмотнаго человѣка былъ такой запасъ энергіи и природнаго
ума, что онъ часто смущалъ даже образованнѣйшихъ севременнлковъ.
Сначала онъ ведетъ обыкновенный образъ жизни, онъ—хорошій работ-
никъ, добрый семьянинъ, но на него низошло божественное призваніе, и
онъ внезапно собирается въ путь, самъ не зная куда. Въ дневникѣ
онъ трогательно разсказываетъ, какъ жена и дѣти со слезами уго-
варивали его остаться, но небесная сила влекла его въ даль. Съ с<*бой
онъ ничего не беретъ, и питается Христовымъ именемъ. Изъ путника
«пъ првьрапгается по временамъ лт. апостола; онъ учитъ, что необі'И
димо забыть всю суету и рсзнь, дѣлящую людей по состоянію, вѣрѣ
и сословіямъ, и приготовиться къ второму пришествію. Въ этомъ—
зародышъ будущаго квакерства или, какъ оно себя называло, обще
ства друзей (зосіеіу оГ Ггіепйз). Фокса преслѣдуютъ, смѣются ладь
нимъ, берутъ подъ арестъ; онъ кротко терпитъ все. Онъ проповѣдуетъ
даже судьямъ сбоямъ и часто обращаетъ ихъ, появляется среди пи-
ровъ и смущаетъ богачей до того, что они готовы отдать нищимъ
свое состояніе; женщины порою увлекаются его проповѣдью до само-
забвенія. Иногда онъ грозилъ неразумнымъ и горделивымъ небесною
карой; однажды онъ напомнилъ судьѣ, что тотъ самъ долженъ былъ
бы дрожать (іо оиаке) передъ небеснымъ судилищемъ, и отъ этого
случайнаго оборота рѣчи, тутъ же поднятаго на смѣхъ, пошло иро-
ническое прозвище всей секты—квакерство. Оно сложилось тѣмъ легче,
что самъ Фоксъ, приходя въ волненіе, испытывалъ чуть не эпилеп-
сію, трясся какъ въ лихорадкѣ, а нѣкоторые изъ его послѣдователей
наивно считали это для соба обязательнымъ.

И здѣсь опять основою является братскій зли дружескій союзъ;
духъ равенства сказался и въ извѣстномъ обычаѣ квакеровъ не сни-
мать шляпы ни передъ кѣмъ, всѣмъ говорить ты. Знаменитый впо-
слѣдствіи Уильямъ Пейнъ, многосторонне образованный, объѣхавшій
всю Европу и отрекшійся вдругъ отъ блестящей будущности, вынесъ
много столкновеній съ богатымъ отцомъ, упрашивавшимъ его хотя
передъ королемъ обнажать голову. Съ такими демократическими при-
вычками квакерстію показалось опаснымъ. Его дольше терпѣли, чѣмъ
индепендентство, но и оно нашло необходимымъ перенести главны*
свой центръ въ Америку, съ той поры ставшую вообще обѣтованною
землею для всякихъ религіозныхъ и соціальныхъ экспериментовъ.
Пеннъ сдѣлался руководителемъ этой эмиграція. Принявъ отъ Карла П
въ замѣнъ долга отцу участокъ земли яа Делаварѣ, онъ основалъ
поселеніе Пенсильванію, зародышъ богатаго теперь штата. Здѣсь
смѣло можно было исповѣдовать свои убѣжденія,—и при помощі
ршившеЯся туть литературы квакерства установилось прямое во»
дѣйствіе и на Англію. Оно не имѣло исключительно религіознаго ха-
рактера; друзья дорожили одинаково и общественнымъ прогрессомъ,
не были чужды политическимъ задачамъ, часто стояли во главѣ ра-
дикальныхъ движеній. Только впослѣдствіи они стати замыкаться вь
одностороннемъ ригоризмѣ. Но и тогда въ нихъ вспыхиваетъ по вре-
менамъ прежній культъ гуманности, извѣстный Уильберфорсъ, всего
болѣе содѣйствовавшій освобожденію негровъ, имѣлъ своими главны»
помощниками квакеровъ.
Тѣ же зяаксмыя черты подвижничества и демократическаго слія-
нія со всею народною массой отличали и политико-соціальныя секты
того времени. Джонъ Лильборчъ, основатель секты Левеллеровъ (урав-
нителей), можетъ служить типомъ политическаго проповѣдника и
насі'іягц&го вѣроучителя. Опять это человѣкъ простой; въ родѣ Фокса.
Такіе люди какъ будто складывались тогда всѣ; въ одинъ характеръ.
Въ жизни каждаго изъ нихъ пробиваетъ часъ, когда онъ не можетъ
оставаться спокойнымъ; всѣ они — вѣчные скитальцы и страстные
ораторы. Лильборпъ, даже поставленный къ позорному столбу, опу-
скаетъ руку въ карманъ, и, вынувъ оттуда пачку листковъ, разбра-
сываетъ ихъ, зная, какъ жадно прочтетъ ихъ толпа. То же уравне-
ніе, которое квакеры проводили въ другой области, Лильборнъ же-
лалъ осуществить въ сферѣ экономической и государственной; отмѣна
имущественныхъ различій, отдѣленіе церкви отъ государства, всеоб-
щая подача голосовъ,'уничтоженіе привиллегій, избираемость всѣхъ
должностныхъ лицъ и т. д. составляли его программу, тогда какъ
ниже изъ заурядныхъ его послѣдователей бросались уже ломать из-
городи и заборы, ограждавшіе частныя владѣнія, и объявляли, что
все па землѣ принадлежитъ всѣмъ людямъ, и что они должны дѣ-
литься имуществомъ между собою. Была пора, когда левеллеры уже
считались серьезною общественною силой; болѣе умѣренные индепсн-
Денты входили съ ними въ тайныя сношенія; да и самъ Лильборнъ
вышелъ изъ среды индепендентства. Только желѣзная воля Кромвеля
положила предѣлъ росту этого движенія. Лильборнъ погибъ мучени-
ческою смертью, но многіе изъ его идей снова ожили въ реформахъ
слѣдующаго вѣка.

Такую почву, совершенно взрытую, въ котлрой камня не оста-
лось на камнѣ, гдѣ кишитъ и волнуется множество сектъ и толковъ,
представляла нѣкогда ровная англійская жизнь. Этихъ сектъ з уче-
ній было такъ много, что налугапные умы склонны были преувели-
чивать ихъ численность, и за каждымъ гласно высказаннымъ оттѣн-
комъ йнѣній предполагать густые ряды послѣдователей. Повторяе-
мые и теперь списки ересей того времени гакъ же полны апокрифи-
ческихъ названій, какъ перечни русскихъ сектъ, составленные въ
40—60-хъ годахъ текущаго столѣтія, когда изученіе раскола находи-
лось еще въ младенчествѣ. Точное опредѣленіе численности, разу-
мѣется, не имѣетъ здѣсь особаго значенія. Основной фактъ,—сильное
возбужденіе мысли, направляющейся къ важнѣйшимъ вопросамъ
жизни, достаточно говоритъ за себя. Эте возбужденіе не могло не
отразиться и въ литературныхъ произведеніяхъ; пакъ религіозный
энтузіазмъ, такъ я политическое броженіе открывали новыя точки
зрѣніи. указали немало пригодныхъ < южетовт..
Духовная литература вѣка съумѣла выставить помимо черствыхъ
богословскихъ трактатовъ, въ которыхъ никогда не было недостатка,
нѣсколько безхитростныхъ выраженій религіознаго чувства. Мы
имѣемъ здѣсь и дѣло не съ избранными умами; все это «простецы»,
какъ говорилось у насъ въ старину, люди незамысловатые, но силь-
ные нравственно; каждый изъ нихъ втихомолку пережилъ періодъ
сомнѣній и сознательно вышелъ на дѣло проповѣди. Наиболѣе вы-
дающееся изъ сложившихся такимъ образомъ произведеній живо воз-
создаетъ этотъ процессъ. Оно наивно по формѣ, но привлекательно
по искренности. Не даромъ распространилось оно по лицу земли, въ
Англіи выдержало множество изданій, переведено было масонами ва
русскій языкъ при Екатеринѣ (и тогда же дважды издано),—и даже
нѣсколько лѣтъ назадъ снопа нашло у насъ переводчика. Это зна-
менитый въ свое время «Путь паломника», принадлежащій перу
Джона Баніана. Передъ нами второй Фоксъ. Ойъ мастеровой, котелъ-
никъ, и прежде, не мудрствуя лукаво, занимался своимъ ремесломъ:
книгъ у него не было, жилъ онъ, какъ всѣ живутъ, никогда не за-
думываясь надъ вопросами, любилъ веселье, игры, понойки. Вдругъ
опъ почувствовалъ тревогу; по временамъ ему слышатся голоса; «хо-
чешь ли ты покинуть грѣхъ, или остаться грѣшнымъ и идти въ
геену?» спрашиваетъ одинъ голосъ. «Продай Христа за наслажденіе
жизнью», шепчетъ другей, «продай его, продай». И. смущенный,
онъ твердитъ, про себя, «пѣтъ, нѣть, ни за тысячи тысячъ міровъ».
Въ ппиданомъ жены нашлись двѣ книжки, очень немудреныя, изъ
старой духовно-нравственной литературы, и обращенныя къ читателю
изъ народа. Бэніанъ прибѣгнулъ къ ихъ помощи, увлекся ими. и
мало-по-малу таинственные голоса и лпца, безпокоившіе ого, стая
группироваться и получили важное значеніе. Теперь опи принадле-
жали незримымъ духамъ и влекли его въ священное паломничество;
въ минуты слабости это были, напротивъ, голоса демоновъ. Со сле-
зами описываетъ онъ, что тогда переживалъ; то было страшное нерв-
ное состояніе, казавшееся ему навожденіемъ бѣсовъ; имъ овладѣвало
стремленіе богохульствовать; онъ все боялся, что, находясь среди толпы,
разразится страшными проклятіями и кощунствомъ. Такъ прошло нѣ-
сколько времени. Внезапно онъ бросаетъ домъ, идетъ на свой подвигъ,
бродитъ по окрестностямъ, проповѣдуетъ, пророчествуетъ; тонъ егѵ
рѣчей ставитъ еіе въ рѣзкую оппозицію съ церковью и правитель-
ствомъ. Его идеи, полныя отголосковъ политическаго и релмгіоавагь
равенства, нравятся толпѣ: онъ усвоилъ себѣ значеніе «вольнаго
проповѣдника», стоящаго внѣ клира. Республика щадила его; въ
молодые тоды онъ и самъ дѣятельно учаі.івсвалъ зь междоусобдой
войнѣ. Ио съ возстановленіемъ королевства продолженіе его прога-
ганды стало немыслимо. Карлъ II бросилъ его въ тюрьму, гдѣ онъ
высидѣлъ 12 лѣтъ. «Путь паломника» есть порожденіе тюремнаго
раздумья; въ немъ отразилась и прежняя исторія автора и исповѣдь
его думъ и догадокъ.

Произведеніе это часто сравниваютъ съ «Подражаніемъ Христу»
Сомы Кемдійскаго, но оно несравненно выше. Гораздо больше сход-
ства съ Божественной комедіей. И тутъ, и тамъ атмосфера нереаль-
ная; весь рядъ лицъ и картинъ появляется подъ покровомъ снови-
дѣнія. Миновало оно, и очнувшійся путникъ убѣждается, что всего,
видѣннаго нъ грезѣ, не было въ дѣйствительности. Въ обоихъ произ-
веденіяхъ особенно развита аллегорія; въ каждомъ образѣ скрыта
масса реальнаго содержанія. Чувствуется, что мнимое сновидѣніе есть
полное изображеніе жизни, современной поэту, — и вмѣстѣ съ тѣмъ
оба произведенія, отдѣленныя другъ отъ друга вѣками, полны нрав-
ствеппой тревоги, желанія всеобщаго обновленія. Но Даптъ имѣлъ
передъ собой рядъ античныхъ и средневѣковыхъ легендъ о стран-
ствіяхъ по загробному міру; онъ получилъ почти готовою форму своей
поэмы,—у Бэніана нѣтъ ни образцовъ, ни заимствованій: у него все
самобытно; онъ описываетъ то, что перечувствовалъ въ долгіе годы
тюрьмы, что нашептывали ему таинственные голоса. Эта самобыт-
ность и простота придаютъ особый интересъ его вроизноденію.

Во вступленіи Баніанъ вскользь рисуетъ городъ, обреченный судь-
бой на разрушеніе я всякія несчастія. Въ числѣ жителей есть чело-
вѣкъ, хотя и порочный, но съ задатками исправленія. Им* ему Хри-
стіанинъ. Его томить недостойная жизнь; вчитываясь въ священныя
книги, онъ льетъ горькія слезы и тщетно старается подавить въ себѣ
угрызенія совѣсти. Наконецъ, онъ покидаетъ семью и согражданъ,
пренебрегая уговорами и совѣтами малодушныхъ друзей, и идетъ въ
путь, ища «небеснаго города». Оскорбленія, насмѣшки и великія опас-
ности ждутъ его не. пути. Авторъ заставляетъ своего героя прохо-
дить по аллегорическимъ мѣстностямъ, носящимъ названіе «Болота
фанатиковъ», «Замка Сомнѣнія», «Долины Смертной Тѣни» (Ѵаііеу
оГ іЬе 8касіо<ѵ о! ІІеаіЬ). Люди, встрѣчающіеся па пути, также на-
званы именами слабостей и пороковъ. Сосѣди паломника—Упрямецъ
и Податливый; одинъ изъ странниковъ—Мірской Мудрецъ, который
вкрадчиво будетъ убѣждать его бросить подвигъ и склониться передъ
людскою моралью. Явятся къ нему и искусители въ образѣ мущинъ
и женщинъ, какъ они являлись схимникамъ первыхъ вѣковъ хри-
стіанства. Фантастическое чудовище, почему то названное Аполло-
номъ, съ крыльями птицы іі рыбьей чешуей, вступаетъ съ нимъ въ
борьбу, носящую всѣ черты эпическаго состязапія, и безоружный
Христіанинъ выходитъ побѣдителемъ. Ангелъ охраняетъ его. Путь
всеовщая исторія литературы.—т. ш.	39
труденъ, й многіе не переносятъ его. Иногда приходится идти узкою
тропой между зіяющими пропастями, и на глазахъ странника люди
гибнутъ въ нихъ. Видно, что Бэніанъ до такой степени реально пред-
ставлялъ себѣ всѣ превратности, которыя приходится пережевать
кающемуся грѣшпику, что онъ, описывая путь, какъ бы имѣетъ пе-
редъ собей географическую карту мѣстности.

Одолѣвая препятствія, паломникъ становится смѣлѣе; онъ убѣж-
дается, что достигнетъ цѣли, перерождается и начинаетъ пророче-
ствовать. Но не всѣ способны увлекаться его проповѣдью, иные, оду-
мавшись, возвращаются съ половины дороги. Тутъ у Бэніана брошено
нѣсколько характѵрическихъ чертъ, обрисовавшихъ пресвитеріанъ,
шедшихъ сначала вмѣстѣ съ индепендектами, потомъ позавидовавшихъ
и отдѣлившихся. Наконецъ, путникъ входитъ въ Городъ Суетности.
Картина его нравовъ передана такъ ярко, такъ она втсритъ тому,
что говорятъ намъ комедіи и романы конца 17-го вѣка объ англійской
жизни, что нетрудно узнать въ этомъ грѣшномъ городѣ Лондонъ вре-
менъ реставраціи:

«Мнѣ снилось, что, выйдя изъ пустыни, они вскорѣ увидали пе-
редъ собой городъ; имя ему было Городъ Суетности. Тутъ спр&вля
лось торжище, которое звали Ярмаркой Тщеславія, и длилось оно
круглый годъ. Дали ему это названіе потому, что городъ, гдѣ оно про-
исходитъ, еще легкомысленнѣе Суетности,—и все, что тутъ продастся,
и люди, что сюда приходятъ, ничто иное какъ Суета. Торжище этѵ
пе новое. Я покажу вамъ его начало. —Около пяти тысячъ лѣтъ тому
назадъ въ Небесный Городъ уже шли паломники, какъ идутъ теперь этк
два честные странника. Вельзевулъ, Аполліонъ и Легіонъ съ товари-
щами, увидавъ по проложеппой имп тропѣ, что ихъ путь въ Небес-
ный Городъ идетъ черезъ городъ Суетности, замыслили устроить тор-
жище, гдѣ продавалась бы всякая Суета. Съ той поры здѣсь про-
дается все: дома, земли, торговыя предпріятія, должности, почести,
повышенія, титулы, страны, королевства, похоти, удовольствія, всяк’я
наслажденія, развратныя женщины, сводни, жены, мужья, дѣти, гос-
пода, слуги, жизнь, кровь, тѣла, души, серебро, золото, жемчугъ, дра-
гоцѣнные камни, и многое иное. На той же ярмаркѣ можно видѣть
во всякое время фокусниковъ, обманщиковъ, игры. театръ, глупцовъ,
обезьянъ, мошенниковъ,—и все это во всевозможныхъ родахъ.

Здѣсь увидишь также, даже даромъ, воровство, убійство, прелю-
бодѣяніе, ложное свидѣтельство,—и все это съ кроваво-краснымъ от-
тѣнкомъ. И подобно тому, какъ на другихъ менѣе важныхъ ярмар-
кахъ бываетъ много рядовъ и улипъ подъ особыми именами, гдѣ и
продаются особые товары, такъ и здѣсь есть разныя площади, ряды,
улицы (т. с страны и царства). Вотъ Британскій рядъ, Французскій,
Итальянскій. Испанскій, Нѣмецкій, гдѣ вынесено на продажу Тще-
славіе всѣхъ родовъ. На другихъ торгахъ одинъ товаръ всегда пре-
обладаетъ,—такъ и здѣсь первенствуютъ издѣлія Рима; одинъ только
нашъ англійскій народъ, и еще нѣсколько другихъ, не излюбили ихъ».

Итакъ, путь въ Небесный градъ пролегаетъ капъ разъ черезъ то
мѣсто, гдѣ происходитъ эта соблазнительная ярмарка, и тому, кто хо-
тѣлъ бы войти въ Небесное царство, минуя этотъ городъ, пришлось
бы выйти изъ вселенной. Самъ царь царей прошелъ тутъ въ свою
страну, притомъ еще въ день торга, и, кажется, именно Вельзевулъ,
главный повелитель ярмарки, предложилъ ему выбрать что пибудь
изъ продажной Суеты, хотѣлъ сдѣлать его даже главою всего, если
только онъ ему поклонится. Онъ водилъ его изъ улицы въ улицу и
показалъ всѣ царства вселенной. Но Благодатному Существу не при-
глянулся товаръ; оно покинуло городъ, не соблазненное никакимъ
тщеславіемъ.

«Не успѣли паломники появиться на ярмаркѣ, какъ весь народъ,
казалось даже, весь городъ заволновался. Тому было много причинъ.
Одежда паломниковъ не походила на наряды кого-либо изъ торговцевъ.
Народъ уставился на нихъ; кто называлъ ихъ безумцами, кто—умали-
шенными, кто считалъ чужеземцами. Дивились и ихъ рѣчи; лишь не-
многіе могли понять ее. Они говорили на языкѣ Хапаапа; люди же,
устроившіе ярмарку, были отъ міра сего, и изъ конца въ конецъ ба-
зара одни казались другимъ варварами. Но всего болѣе забавляло то,
что паломники придавали мало цѣпы пхъ товарамъ, почти не глядѣли
на нихъ, а когда имъ предлагали купить что-нибудь, они спѣшили
заткнуть уши и восклицали. «Отвратимъ очи отъ суеты!» и глядѣли
вверхъ, показывая тѣмъ, что ихъ торговля и купля на небѣ. Видя
поступки ихъ, кто-то спросилъ въ насмѣшку: что жо вы покупаете?
Но, серьозно посмотрѣвъ на него, ояи сказали: мы покупаемъ истину.
Это усилило презрѣніе къ нимъ; кто смѣялся, кто дразнилъ ихъ, кто
укорялъ, иные предлагали ударить ихъ. Наконецъ пошелъ шумъ и
волненіе но всей ярмаркѣ, порядокъ нарушился. Объ этомъ узналъ
повелитель; опъ поспѣшно пришелъ и поручилъ надежнѣйшимъ дру-
зьямъ допросить этихъ людей, которые разстроили весь торгъ. И такъ
ихъ привели на допросъ, и судьи спросили, откуда они, куда идутъ,
и что дѣлаютъ тутъ въ такомъ странномъ нарядѣ Они отвѣчали, что
они саломники, чужіе міру, что идутъ въ свою страну, бъ небесный
Іерусалимъ, что не дали повода ни горожанамъ, ни торговцамъ
оскорблять ихъ и останавливать на нутп,—развѣ только своимъ за-
явленіемъ, что покупаютъ лишь истину. Но допросчики подумали,
что опи ничто иное, какъ сумасшедшіе, помраченные, пли умышленные
виновники смуты. Ихъ взяли, подвергли побоямъ, запачкали грязью,
З*1*
посадили въ клѣтку» чтобъ всѣ люди на ярмаркѣ могли ихъ видѣть.
Они остались тутъ нѣсколько времени, служа предметомъ забавы,
мести и злобы; а старшина все смѣялся надъ ихъ приключеніемъ.
По они все терпѣли, отвѣчали не насмѣшками на насмѣшки, а бла-
гословеніями, а за злыя рѣчи воздавали добрыми».

Нѣсколько благоразумныхъ людей заступилось за нихъ, масса
заспорила съ потатчиками, волненіе усилилось, и странниковъ снова
повели на судъ, обвиняя ихъ въ возбужденіи междоусобія. Въ лицахъ
переданъ придирчивый и безсмысленный допросъ, основанный па лож-
номъ убѣжденіи, что эти люди могутъ проііовѣдывать безначаліе и
беззаконіе. Товарища Христіанина, Прямодушнаго, осуждаютъ на
страшную казнь, — но едва кончилось истязаніе, какъ его тѣло при
трубныхъ звукахъ унеслось на чудной колесницѣ къ вратамъ неба.
Самому паломнику удается спастись. Онъ достигаемъ наконецъ пре-
дѣловъ, гдѣ господствуютъ ангелы. Небесный Городъ смеженъ съ про-
пастью, ведущею въ адъ; одинъ изъ спутниковъ пилигрима низвер-
гается въ -эту бездну. Съ ужасомъ и радостью за себя переправляется
путникъ черезъ рѣку Смерти, слѣдомъ за свѣтлымъ ангеломъ всту-
паетъ въ небесный Іерусалимъ,—и въ эту минуту разлетается все сно-
видѣніе. Вторая и болѣе слабая часть «Пути Паломника», вышедшая
черезъ шесть лѣтъ послѣ первой, 1684 г., дополнила этотъ рядъ кар-
тинъ разсказомъ о такомъ же путешествіи жены паломника, Хри-
стіаны (СЬгізііава) и ея дѣтей; позднее раскаяніе и скорбь о вѣчной
разлукѣ съ главою семьи заставляетъ ихъ пойти по его слѣдамъ: онл
вездѣ слышатъ разсказы о его подвигахъ, встрѣчаютъ добрыхъ лю-
дей и гостепріимные пріюты, вступаютъ въ борьбу съ враждебными
личностямп и чудовищами. Дѣти становятся честными людьми, осно-
вываютъ новыя семьи, поддерживаютъ вѣру и душевную чистоту, а
передъ Христіаной, преображенной паломничествомъ, открываются
врата Небеснаго Города.

Популярность этой книги въ свое время легко понять. Каждый
находилъ въ ней отголосокъ того, что его самого мучило. Недовольство
собою, исканіе прибѣжища оть людскихъ страстей и пороковъ, и стрем-
леніе къ новой жизпи, свободной отъ лжи и насилій надъ совѣстью,
передано было такъ реально, что должно было отозваться во всякой
чуткой душѣ. Но впечатлѣніе усиливалось и литературными достом-
ствамн, пробивающимися у талантливаго самородка. Въ очеркахъ
быта нѣтъ недостатка въ удачныхъ сатирическихъ пріемахъ, харак-
теры набросаны живо, разговоръ веденъ естественно, съ типическими
оттѣнками, иногда не безъ юмора. Аллегоріи Бэніана напоминаютъ
подчасъ по величавости Дантовскія иносказанія. Таково олицетвореніе
Отчаянія въ образѣ исполинскаго, страшнаго духа. Не одиноко жи-
вотъ этотъ гигантъ въ своемъ Замкѣ Сомнѣнія. Бэніанъ даетъ ему
въ подруги отталкивающую женщину, вѣчно измышляющую ковы
мести и злобы; имя ей Недовѣріе (БііТкІепсе). Когда они сходятся въ
своемъ логовищѣ, они обдумываютъ всѣ бѣды, которыя котомъ обру-
шиваютъ на людей. Ола побуждаетъ его въ особенности преслѣдовать
узниковъ въ тюрьмѣ,—и, разставшись съ нею, онъ подвергаетъ ихъ
истязаніямъ. Мы отгадываемъ, что отъ этого страшнаго духа страдалъ
самъ Бэніанъ вь сзоемъ казематѣ, когда по временамъ ему вспомина-
лись лица жены и четырехъ дѣтей, оставленныхъ имъ безъ куска
хлѣба, и особенно одного изъ нихъ, несчастнаго слѣпого ребенка, и,
горько сѣтуя на свое безсиліе помочь имъ, онъ готовъ былъ возроп-
тать. Ко чудесная сила терпѣнія спасала его, и онъ дождался лучшихъ
дней. На свободѣ спъ отдался писательской дѣятельности, печаталъ
и религіозные трактаты, и стихотворенія, и аллегорическое изобра-
женіе Священной Войны,—но ни одно изъ этихъ произведеній не
достигло той силы и искренности, которою «Путь паломника» сдѣ-
лался въ ту пору особенно дорогимъ народной массѣ. Такое чтеніе
было ей вполнѣ доступно, и Бзніавъ остался истинно народнымъ
писателемъ.

Когда послѣ изученія его поэмы, утѣшительницы труждающихся
и обремененныхъ, понятной бѣднѣйшему мастеровому, рудокопу, кре-
стьянину, и совмѣстившей многія ихъ желанія и запросы, историкъ
задается цѣлью найти столь же полное отраженіе духовной жизни
культурнаго слоя эпохи, другая личность сразу приковываетъ его вни-
маніе, и на смѣну наивнаго творчества полуграмотнаго котельника
выступаетъ разнообразнѣйшая художественная и публицистическая
дѣятельность одного изъ передовыхъ людей не только въ Англіи, но
и во всей современной ему Европѣ. Это Джонъ Мильтонъ,--сначала
красивый, изящный юноша, настоящій кавалеръ (какъ называли
тогда въ Англіи типъ истиннаго джентльменства), съ длинными куд-
рями и большими ласковыми глазами (какъ изображаетъ его портретъ
16Й9 годя),—потомъ бѣдный старикъ, изгнанникъ, слѣпой, пережившій
пылкія мечты и гуманныя надежды, и воплощающій былое въ своихъ
поэмахъ (такимъ изобразилъ его талантливый венгерецъ Мункаци въ
своей извѣстной картинѣ). Въ этомъ контрастѣ, гдѣ исходная точка
такъ далека отъ меланхоліи Вэніана, а развязка такъ сходится съ
судьбою «пилигрима», сказалась непосредственная связь жизни Миль-
тона съ трагедіею, которую пережгла тогда Англія.

Свѣтло и радостно было дѣтство Мильтона (род. въ Лондонѣ
9 декаб. 1608). Семья была дружная, развитая, зажиточная, одна
изъ хорошихъ, честныхъ семей старой Англіи, поставившихъ своею
гордостью нравственную порядочность, набожность, трудолюбіе. Въ
домѣ будущаго поэта много читали. любили искусство, особенно му-
зыку, и слухъ автора «Потеряннаго Рая» рано пріобрѣлъ рѣдкое чутье
гармоніи стиха. О его воспитаніи много заботились, и Кзмбридж-
скому университету предпослали основательную домашнюю подготовку
и нѣсколько лѣтъ ученія въ извѣстной тогда «коллегіи св. Павла».
Семилѣтнее пребываніе въ Кембриджѣ (въ Тгіпііу СоПе^е) сообщило
ему весь запасъ научныхъ свѣдѣній, которыми располагали тогда
англійскіе университеты; онъ не довольствовался этимъ, занимался
частнымъ образомъ съ лучшими спеціалистами, — и все испытывалъ
одинаковую неудовлетворенность. Первыя его реторическія упражне-
нія, произнесенныя въ Кембриджѣ, направлены противъ схоластики,
восхваляютъ просвѣтительное направленіе, полны отголосковъ идей
Бэкона и увлеченія естествознаніемъ. Съ этимъ искусно соединяется
рано проснувшаяся любовь къ поэзіи, сначала въ формѣ латипскихъ
стихотвореній, гдѣ онъ воспѣваетъ дружбу, счастье, груститъ о раз-
лукѣ съ товарищемъ, или по порученію университетскихъ властей
трактуетъ въ стихахъ о современныхъ событіяхъ, наприм. о «поро-
ховомъ заговорѣ». Кое-гдѣ встрѣчаются уже н тутъ зародыши его
будущихъ воззрѣній; такъ въ студенческой рѣчи онъ доказывалъ
зависимость монархической власти отъ признанія и поддержки со
стороны гражданъ. Опъ держался въ сторонѣ отъ бурной студенче-
ской жизни того времени, ночи просиживалъ за книгами; но и тогда
онъ былъ далекъ отъ педантизма, и жизнь еще манила его къ себѣ.
Да и по внѣшности, почти женственной, и по склонности отдаваться
порою веселью, онъ уже тогда обѣщалъ сдѣлаться украшеніемъ обра-
зованныхъ лондонскихъ круговъ. Отецъ предназначалъ его въ свя-
щенники,—обычная мечта англійскихъ семей средней руки. Но Миль-
тонъ остановился на половинѣ пути, и краснорѣчиво объяснилъ,
почему долженъ отказаться отъ церковной дѣятельности. Онъ смо-
тритъ на пее слишкомъ серьезно; пришлось бы закабалить свою со-
вѣсть, повторять лишь то, что предписывается авторитетами; онъ
рѣшилъ избѣгнуть этой неволи и «предпочелъ честно молчать, чѣмъ
произносить лукавыя и не искреннія рѣчи».

Въ замѣнъ опъ не выбралъ другого занятія, и, слѣдуя модѣ,
отправился путешествовать па континентъ, сначала въ Парижъ, по-
томъ въ Италію. Обѣ страша произвели па него неизгладимое впеча-
тлѣніе. Въ Парижѣ онъ сошелся съ лучшими мыслителями, группи-
ровавшимися тогда во французской столицѣ, и въ особенности съ
знаменитымъ юристомъ Гуго Гроціемъ. Въ Италіи не было ни одного
художника, музыканта, поэта, съ которымъ бы опъ не вступилъ въ
близкія сношенія. Особенно дорожилъ онъ однимъ знакомствомъ; о
немъ впослѣдствіи три раза вспомнилъ онъ и въ «Потерянномъ Раѣ>
и въ памфлетахъ, возвеличивая твердое отстаиванье убѣжденій. То
было знакомство съ Галилеемъ, доживавшимъ тогда послѣдніе годы
на своей виллѣ близь Арчетря подъ строгимъ надзоромъ инквизиціи.
Ему позволено было ходить по временамъ внутри ограды, и во время
прогулокъ къ нему допускались посѣтители, если только они имѣли
протекцію. Часто приходилъ Мильтонъ; разговоры съ этимъ удиви-
тельнымъ человѣкомъ, несчастнымъ и ослѣпшимъ, но все еще бод-
рымъ, потрясали его, и примѣръ Галилея остался навсегда въ его
гхазахъ достойнымъ подражанія. Всѣ ята впечатлѣнія слились съ
обаяніемъ художественнаго элемента, всегда сильно дѣйствовавшаго
на молодого поэта. Чудеса итальянскаго и античнаго искусства были
имъ изучены; южная природа возбудила въ немъ лирическій во-
сторгъ и вызвала нѣсколько превосходныхъ стихотвореній.

Быть можетъ, Мильтонъ долго прожилъ бы въ этой артистической
странѣ, не письма съ родины открыли ему глаза. Давно подготовляв-
шееся революціонное движеніе вырвалось наружу. Настало сильное
броженіе въ обществѣ; чувствовалась близость катастрофы. До этой
поры Мильтонъ не готовился серьозно къ работѣ политика, государ-
ственнаго человѣка; но теперь ему стало совѣстно, что онъ наслаж-
дается, какъ зпикуреецъ, въ то время, какъ друзья его несутъ тяж-
кую ношу; онъ бросилъ Италію, оторвался отъ дружескихъ связей и
поспѣшилъ на родину.

Такъ кончился первый актъ жизни Мильтона, которую можно бы
счесть драмою въ трехъ актахъ. Первый изъ нихъ — самый лучшій
и свѣтлый, если мѣрить достоинство жизни обиліемъ свѣта и отсут-
ствіемъ страданій и разочарованій. Наступилъ второй актъ, полный
энергической борьбы за идеалы. Очутившись на родинѣ, Мильтонъ
далеко отбросилъ лирическія изліянія. Приходилось браться за перо,
чтобы служить народнымъ интересамъ; изъ поэта онъ превращается
въ пламеннаго публициста. Не разъ, бывало, онъ испытывалъ полосы
грустнаго настроенія, смѣнявшаго неожиданно радость жизни. Тогда
же изобразилъ опъ контрастъ этихъ душевныхъ состояній пъ ориги-
нальной по формѣ поэмѣ «і’АПедго апі] іі Репзегозо», гдѣ олицетво-
рилъ веселье и меланхолію, оспаривающія другъ у друга владычество
надъ міромъ. Истинное веселье, думалось ему, создается лишь доволь-
ствомъ человѣка своими дѣйствіями и ясностью духа. Въ противо-
положность хандрѣ поставилъ онъ и серьоэную, грустную задумчи-
вость, вызываемую тревогами личной и народной жизни. Но что
такое были эти юношескія, благородныя мечтанія, еще не вѣдавшія
дѣйствительности. въ сравненіи съ тою цѣпью заботъ, борьбы, разо-
чарованій, которая охватила Мильтона, лишь только онъ принялъ
непосредственное участіе въ дѣлахъ, — и въ тоже время съ увлека-
тельнымъ сознаніемъ, что въ эго власти дать жизни иное направле-
ніе, обновить ее! Отовсюду возникали опасности, вражда и происки,
и въ своей средѣ, и въ рядахъ реакціонеровъ, и въ остальной Европѣ,
встревоженной англійскимъ безначаліемъ. Далеко отошли теперь
свѣтлые поэтическіе образы. Если молодой поэтъ и теперь еще часто
прибѣгаетъ къ любимой имъ формѣ сонета, то и въ его стихотворе-
ніяхъ, и въ памфлетахъ, и въ пространныхъ разсужденіяхъ господ-
ствуетъ одно желаніе—вдохновить людей свсими идеалами, показать
имъ свѣтлое будущее и внушить бодрость и силу. Двадцать лѣтъ ве
сходилъ Мильтонъ съ своего передового поста. Онъ строго берегъ
себя отъ участія въ гражданской войнѣ, страшился кровопролитія, но
служилъ родинѣ еще болѣе могущественнымъ орудіемъ. Онъ нетерпѣ-
ливо ждалъ замиренія, и порицать тѣхъ, кто видѣлъ въ военныхъ
успѣхахъ дѣло первой важности. Не разъ ставилъ онъ на лидъ Кром-
велю, что его боевая дѣятельность лишь ступень къ широкой и на-
сущной работѣ мира и реформъ. <Тебя ждутъ еще болѣ», роскошные
лавры, писалъ ояъ въ сенегѣ къ Фэрфаксу,—вѣдь война порождаетъ
лишь вѣчную войну! Ты освободишь отъ оковъ правду и справедли-
вость, уврачуешь рапы, которыя безстыдный обманъ нанесъ истинѣ
и вѣрѣ. Какая польза будетъ въ кровавой побѣдѣ, если грабежъ ч
алчность раздѣлятъ между собою землю!»

Свою дѣятельность публициста онъ началъ съ жгучаго тогда во-
проса о самоуправленіи и избирательномъ устройствѣ церкви и объ
отпорѣ властолюбію прелатовъ (памфлетъ «Тііе Р.еаьоп эі СЬигсІі Ооѵегп-
шопі иг^ей а&аііізі Ргеіасу»); откровенно изобразилъ онъ тутъ неодо-
лимое влеченіе, свое послужить правому дѣлу. «Придетъ старость, о
внутренній голосъ произнесетъ мнѣ укоризну: — когда было на то
время, почему не нашлось у тебя на защиту церкви ни одного слова
изъ всего, что ты читалъ и изучалъ? Тебѣ данъ былъ досугъ и воля
для уединенныхъ размышленій вдали отъ житейской суеты. У тебя
найдется и прилежаніе, и умѣнье излагать, и мужественный слогъ,
когда луяжо разукрасить и возвеличить предметъ суетный, пустой,—
но, когда пришлось защищать дѣло Бога и его церкви, Богъ тщетно
ждалъ твоего голоса среди рѣчей его ревностныхъ слугъ. Точна звѣрь,
ты оставался нѣмъ». И, сознавая лежавшую на немъ обязанность не
зарывать таланта, онъ нѣс колько разъ возвращался къ церковной
полемикѣ. Но это была лишь одна изъ сторонъ злобы дня. Его при-
влекли вопросы болѣе общіе. Въ небольшомъ трактатѣ о воспитаніи,
обращенномъ къ ученому поляку Гартлибу, пріютившемуся тогда въ
Англіи, онъ высказала, рядъ здравыхъ мыслей о преобразованіи школы,
которая вмѣсто ненужнаго схоластическаго балласта должна давать
молодому поколѣнію прямо полезныя свѣдѣніи, и «сдѣлать его спо-
собнымъ исполнить честно, искусно и великодушно свои обязанности
и частныя и общественныя, и въ мирѣ и на войнѣ». Затѣмъ выдви-
нулъ онъ вопросъ о бракѣ и необходимости развода, испытавъ ва
себѣ тягость стараго брачнаго законодательства. Но ве одно желаніе
личнаго освобожденія отъ неудобопосимой цѣпи руководило имъ, а
высшіе и общіе мотивы. Правда, онъ ошибся въ выборѣ жены—рея-
листки; опа слишкомъ слушалась своей родни, и вскорѣ покинула
поэта— вольнодумца. Но онъ не испытывалъ къ ней враждебнаго
чувства; когда республика восторжествовала, и хитроумные совѣт-
ники жены побудили ее снова сойтись съ Мильтономъ, онъ принялъ
ее ласково, и жилъ въ ладу до самой ея смерти. Но общій вопросъ
оставался все таки открытымъ, и Мильтонъ въ своемъ Ученіи и
дисциплинѣ развода, поданномъ въ видѣ меморандума парламенту
и затѣмъ въ трехъ другихъ трактатахъ ратовалъ за возможность ра-
сторженія брака, если онъ не приноситъ супругамъ согласія, мира
и дружбы; искусственное поддержаніе подобной связи, въ его гла-
вахъ, являлось прямымъ нарушеніемъ таинства, прикрашенною я
л-щемѣрною ложью.

Онъ не смущался тѣмъ, что его мнѣніе можетъ, показаться слиш-
комъ радикальнымъ новшествомъ. Свобода обсужденія самыхъ разно-
образныхъ мнѣній была для него однимъ изъ драгоцѣннѣйшихъ
благъ. которыя обновленная Англія можетъ усвоить, и высказалъ это
зъ знаменитомъ своемъ трактатѣ «Агеора@іііса, рѣчь Дж. Мильтона
за свободу печати, обращенная къ англійскому парламенту» (1644).
Ни въ одномъ изъ его памфлетовъ не выразилась въ тякой полнотѣ
сила, страстность и убѣдительность его прозы, остающейся и теперь
образцовою. Какъ нѣкогда Исократъ обращался къ аѳинскому арео-
пагу, такъ Мильтонъ взывалъ къ парламенту, этому «ареопагу Англіи»
(отсюда и названіе памфлета), защищая свободу мысли отъ ненави-
сти и козней. Судебное вѣдомство, правившее печатью, прославлен-
ная своимъ произволомъ «Звѣздная палата» (8іаг СЬашЬег) была
правою рукою центральной власти въ стараніяхъ остановить развитіе
новыхъ идей. Парламентъ, упразднивъ это учрежденіе, не былъ рас-
положенъ обезпечить сколько нибудь печать и хотѣлъ воспользоваться
властью въ подобныхъ дѣлахъ для цѣлей партіи. Мильтонъ смѣло
пошелъ противъ него. Не располагая большимъ ученымъ матеріаломъ,
но черная доводы изъ нравственныхъ соображеній, изъ указаній на
судьбу страдальцевъ, подобныхъ Галилею, изъ ссылокъ на свободо-
мыслящихъ писателей древности и новыхъ вѣковъ, онъ провозгла-
шалъ съ поэтическимъ увлеченіемъ культъ Истины, въ познаніи ко-
торой никсму не должно быть преградъ. «Ибо Истина наиболѣе гроз-
ная сила послѣ всемогущаго Божества; для побѣды своей она не
нуждается ни въ обереганіи, ни въ стратагемахъ, ни въ дозволеніяхъ;
этими уловками пользуется лишь заблужденіе, чтобы упрочитъ свою
власть». «Несправедливо думаютъ, говоритъ онъ въ другомъ мѣстѣ,
что книги мертвы; въ нихъ кроется жизненная мощь. Только она
можетъ надѣлить ихъ такимъ же вліяніемъ, какое имѣлъ умъ, ихъ
породившій. Скажу болѣе1 онѣ сохраняютъ въ себѣ, какъ въ фіалѣ,
силу и сущность души, которая ихъ создала. Онѣ живучи и безко-
нечно производительны, какъ зубы сказочнаго дракона; разсѣянныя
повсюду, онѣ способны порождать вооруженныхъ людей. Но, съ дру-
гой стороны, убить человѣка или хорошую кпчгу почты равносильно.
Кто убьетъ человѣка, тоть уничтожитъ раяумное существо, созданное
по образу Божьему; но кто убиваетъ хорошую книгу, уничтожаетъ
самый разумъ, образъ Бога, отразившійся во взорѣ мыслителя. Мно-
гіе люди живутъ, напрасно обременяя землю, но хорошая книга—
драгоцѣнная кровь ума высшаго, набожно сохраненная, какъ сокро-
вище, и назначенная существовать безконечно долѣе самого писа-
теля». Настойчиво доказывая излишество опеки надъ печатью, Миль-
тонъ встрѣчалъ противодѣйствіе въ консервативномъ слоѣ своей же
партіи. Самъ онъ открыто переходилъ на сторону индепендентства; его
же прежнимъ сторонникамъ дороже всего стали интересы церковной
полемики и борьба съ королемъ изъ-за власти; жажды коренныхъ ре-
формъ они не испытывали. Лишь въ концѣ столѣтія осуществились
въ Англіи (въ 1694 г.) стараніями Локка мечты Мильтона, а когда
Мирабо поднималъ ютъ же вопросъ на французской почвѣ, онъ съ
глубокимъ сочувствіемъ вспомнилъ о своемъ великомъ англійскомъ
предш ествениикѣ.

Послѣ катастрофы, снесшей старый порядокъ, мы видимъ Мигъ-
тона однимъ изъ государственныхъ секретарей республики, съ спе-
ціальнымъ назначеніемъ писать на латинскомъ языкѣ документы и
составлять для правительства переводы получаемой дишюматическсй
переписки. Но этимъ не исчерпывались его обязанности по отношенію
къ республикѣ. Онъ долженъ былъ писать пространные трактаты
отстаивая ея права на существованіе. Исторія политическихъ учежі
давно отмѣтила значеніе этихъ произведеній въ развитіи республи-
канскихъ идей; она помнитъ, какъ Мильтонъ въ теченіе яѣсколькягъ
лѣтъ велъ борьбу изъ-за принципа народодержавія съ такимъ опас-
нымъ соперникомъ, какъ извѣстный юристъ того времени Сальмь-
зій (Сомэзъ), отстаивавшій неограниченность королевской власти, и
на его книгу Беіепаіо іе^іа отвѣчалъ «Защитою англійскаго па-
рода»; она отводитъ также важное мѣсто и памфлету Мильтсна противъ
книги, имѣвшей тогда огромный успѣхъ (47 изданій) и написанной
въ защиту короля. Книга эта подъ заглавіемъ (Изображеніе госу-
дарства» (Еікоп Вазіііке), составлена была епископомъ Годеномъ, но
приписывалась самому Карлу I и оставалась какъ бы его завѣща-
ніемъ. Для опроверженія ея Мильтонъ написалъ своего «Иконоборца»
(Еікопокіазіез), гдѣ подвергъ доводы противника строгой критикѣ.
Такъ отзывался онъ па нужды политическія, общественныя, церков-
ныя. Не будетъ преувеличеніемъ утверждать, что если во главѣ по-
литическаго міра Англіи стоялъ тогда Кромвель, то въ челѣ литера-
турнаго и умственнаго движенія шелъ Мильтонъ. Но и тутъ въ
немъ не изгладились черты мечтателя. Къ нему любятъ прилагать
ходячій эпитетъ пуританина; мы видѣли, до какой степени это не-
вѣрно. Его нельзя назвать и республиканцемъ; нельзя приложить вообще
ни одного общеупотребительнаго названія. Новѣйшій его біографъ,
Паттисонъ, предлагаетъ назвать его «жрецомъ свободы». Иные изъ его
идеаловъ были тогда, быть можетъ, неосуществимы, но онъ этого не
видѣлъ; его воображаемое государство подчасъ величественная уто-
пія, лазурное царство. Но твердо вѣрилъ въ него поэтъ, — и за нѣ-
сколько мѣсяцевъ до того, когда страна спокойно встрѣтила воцареніе
Карла II, Мильтонъ въ особомъ трактатѣ съ горячностью описывалъ,
какимъ способомъ устроить навсегда истинно-свободную республику.

Среди такнхь мечтапій Мильтонъ былъ сразу перенесенъ отъ тор-
жества того попядка, который болѣе иди менѣе гармонировалъ съ
его идеями, въ разгаръ грубыхъ страстей реставраціи. Наступилъ
третій, послѣдній актъ его жизни. Настала тяжкая пора преслѣдова-
ній всѣхъ, кто были главными дѣятелями въ республиканскомъ строѣ.
Какъ уцѣлѣлъ Мильтонъ, не выяснено. Ходила легенда, будто друзья
устроили фиктивное его погребеніе и дали ему возможность скрыться
иъ провинціи. Повидимому ничего этого не было; поэта спасло чье-
то самоотверженіе: лицо, близкое къ королю и обязанное нѣкогда
Мильтону спасеніемъ отъ смерти, щедро заплатило свой долгъ. Но
скрываться было чрезвычайно трудно, и житье Мильтона въ теченіе
шести лѣтъ было отравлено боязнью внезапнаго появленія шпіо-
новъ и ареста.

Въ эти годы яаппсана его поэма «Потерянный Рай»; создавалась
она урывками. Иногда, получивъ тяжелыя вѣсти о казняхъ, постиг-
шихъ его единомышленниковъ, онъ чувствовалъ безсиліе творчества,—
и только по временамъ, ночью, слетало на пего вдохновеніе, и тогда
написаны были лучшія страницы. Переживаемыя событія наводили
умі> на мрачныя картины и грандіозные образы 1664 годъ, одинъ
изъ важнѣйшихъ въ созданіи поэмъ/, былъ воспѣтъ поэтомъ другого
направленія. Драйденомъ, въ одѣ подъ названіемъ «Ліишь тігаЪіІіз».
Дѣйствительно, чудесный, странный былъ годъ. Были тогда и возста-
нія, и моровая язва, и пожары по нѣскольку недѣль сряду, и успѣш-
ныя войны. Вездѣ уныніе побѣжденныхъ, жестокая расправа побѣди-
телей съ врагами. Вырывались трупы давно умершихъ республи-
канцевъ, Кромвеля и друг., и подвергались издѣвательствамъ, вѣшались
у позорнаго столба, обезглавливались; въ залѣ, гдѣ происходилъ нѣ-
когда судъ надъ Карломъ I, карнизы были убраны головами его
враговъ. Судьба не дала Мильтону быть прямымъ очевидцемъ всѣхъ
этихъ ужасовъ. Отъ усиленнаго чтенія зрѣніе сію ослабѣло; еще и
послѣднюю пору республики онъ едва видѣлъ; теперь же для него
наступила вѣчная ночь. Горькое сознаніе одиночества стало» его му-
чить, второй бракъ длился только годъ; дочерямъ становился иногда
въ тягость слѣпой и разстроенный нервами старикъ-отецъ. Тьма,
одиночество, личная небезопасность,—вотъ атмосфера, среди которой
создалась его поэма.

Давно готовился онъ къ ней, давно искалъ сюжета; еще бодрый
и молодой, до поѣздки въ Италію, онъ испытывалъ смутное стремле-
ніе къ поэтической славѣ, мечтая создать такое произведеніе, которое
сберегло бы о немъ память па всѣ вѣка. Но въ ту нору его фантазія
останавливалась, какъ мы видѣли, на свѣтлыхъ и несложныхъ образахъ;
ни прославленіемъ веселья и меланхоліи, ни затѣйливыми шутками въ
родѣ изящной «Мазк оГ Сопнів», записанной для семейнаго спектакля,
ни элегическими стихами въ память друга («Ьусіііаз)» нельзя было
завоевать славу. Но внутренній порывъ къ ней не данахъ ему покоя.
«Ты заботливо освѣдомляешься о предметѣ моихъ мыслей, писалъ
онъ другу дѣтства. Слушай же, Діодати, я шепну это гебѣ на уіо.
чтобъ не покраснѣть при моемъ отвѣтѣ, — я думаю (помоги мнѣ
Богъ!) о безсмертіи. Ты спрашиваешь еще, на чемъ же я остано-
вился Я лелѣю пока свои крылья, и обдумываю полетъ. Но Пегазъ
мой поднимается еще очень не высоко. Будемъ мудры и скромны».
Потомъ его планъ, казалось, созрѣлъ. Подъ вліяніемъ любимыхъ
образцовъ, и особенно Спенсера, онъ захотѣлъ взять сюжетъ изъ
быта старой Англіи, воскресить духъ балладъ, и остановился ва
легендахъ о королѣ Артурѣ. Но и этотъ замыселъ былъ покинуть, я
когда онъ рѣшилъ наконецъ приняться за поэму, религіозный элементъ,
развившійся въ немъ послѣ его несчастій, увлекъ его мысли въ
другую сферу; онъ сталъ вдумываться въ библейскія сказанія. Въ
прошломъ столѣтіи, мстя Мильтону заднимъ числомъ, критики—роя-
листы старались доказать несамостоятельность и выбора, и обработка
сюжета; и во Франціи, и въ Англіи долго шля борьба изъ за спорной
оригинальности Мильтона; мы знаемъ теперь, что сочинялось да®
титулы и цѣлыя мѣста изъ произведеній итальянцевъ ХѴІ столѣпл
выдумывались даже и самые писатели, — благо, библіографіи то’Д
почти не было, и продѣлку не легко было открыть. Первою мыслью
о своей догмѣ Мильтонъ былъ обязанъ фрескѣ Микель-Анджело въ
СексіИнской капеллѣ, гдѣ изображенъ страшный судъ. Быть можетъ,
онъ зналъ старую англійскую поэму Кедмона объ изгнаніи падшаго
ангела изъ небеснаго царства, и низверженіи его со всѣмъ полчищемъ.
Затѣмъ, а одъ вліяніемъ знакомства Съ Гроціемъ, онъ прочелъ
юношескую его поэму «Изгнанный Адамъ», и нѣкоторыя изъ главъ
«Потеряннаго Рая» дѣйствительно похожи на то, что пригрезилось
когда-то неопытному драматургу, впослѣдствіи славному законовѣду.
Наконецъ итальянская поэма Аядрѳпни «Ада то* и трагедія голландца
Фонделя «Люциферъ» могли до нѣкоторой степени служить источниками
«Рая». Но важнѣе всего то, чтс онъ сдѣлалъ изъ этихъ разнород-
ныхъ матеріаловъ, въ какое органическое цѣлое слилъ ихъ, какою
глубиной мысли и воодушевленія оживилъ его.

Духъ недовольства и протеста, олицетворенный въ Сатанѣ, по-
ставленъ на первомъ планѣ. Мильтонъ, создавая этотъ образъ, пере-
росъ религіозныя и литературныя представленія, сму предшество-
вавшія. Его демонъ не изъ тѣхъ, что въ старыхъ легендахъ смущали
«пыльниковъ, нашептывали слабымъ личностямъ дурныя мысли,
склоняли ихъ къ договору съ адомъ; это и не дьяволъ-весельчакъ и
шутъ стариннаго театра. Рѣдко являлись попытки болѣе высокаго
пониманія этого характера, и часто сбивались на нравоученіи. Такъ
въ Фаустѣ Марло Мефистофель изображаетъ паденіе Люцифера и
его демоновъ заслуженною карой за гордыню и дерзость, и раскры-
ваетъ душевную муку, терзающую его съ той поры. Мильтонъ
впервые отважился надѣлитъ своего демона сильно развитымъ духомъ
отрицанья и сомнѣнья, стремленіемъ къ независимости и свободѣ,
тѣмъ духомъ, который внушалъ не разъ свѣтлыя мысли двигателямъ
человѣческаго развитія, будилъ сознаніе и освобождалъ личность.
Сатана его является, съ одной стороны, прямымъ предшественникомъ
тетевскаго Мефистофеля, съ другой—протестующихъ героевъ Байрона.
Его протестъ стоитъ въ связи съ помыслами многочисленныхъ неудач-
никовъ, которыхъ позднѣйшая литература такъ часто изображала.
Если у него были предшественники, то лишь такіе, которые въ ту
пору извѣстны были лишь немногимъ классически образованнымъ
людямъ. Наряду съ эсхиловымъ Прометеемъ Сагана борется съ боже-
ствомъ не только изъ-эа власти, но и потому, что въ немъ слились
мятежныя стремленія человѣка къ независимости, недовольство бренной
своей природой, широкій полетъ мысли Часто искали оригинала
Сатаны, и почему то находили его въ Кромвелѣ, съ его честолюбіемъ
и мятежной волей. Но вся та нора, въ характерахъ главныхъ личностей,
хавала много матеріала для своднаго, централизованнаго образа. Съ
виду является, конечно, противорѣчіе: дѣло Кромвеля было дѣломъ самого
поэта, охватывало всѣ его помыслы; преданность Оливеру онъ даже
перенесъ и на его сына; могъ ли опъ желать хоть сколько нибудь очер-
нить едипомыіллепника, давъ ему вь библейской легендѣ значеніе духа
зла?Но нсзачѣмъ требовать буквальнаго сходства съ оригиналомъ Миль-
тонъ все-таки изображалъ СІатану, какъ христіанинъ, слѣдуя указа-
ніямъ Ветхаго Завѣта, и только, вникнувъ въ наиболѣе сильныя мѣста
рѣчей Сатаны, видимъ, па чьей сторонѣ тайное сочувствіе поэта.
«Если потеряно поле сраженія, еще не все погибло; у насъ осталась
непреклонная воля, жажда мести, обдуманной, вѣрной, и мы никогда не
покоримся, никогда не уступимъ. Въ этомъ мы непобѣдимы». Муже-
ственная энергія звучитъ въ этихъ словахъ. Поэтъ какъ будто лю-
битъ своего Сатану. Много разъ напоминаетъ онъ, что духъ этотъ—
все-таки ангелъ: «Измѣнился мой внѣшній блескъ, говоритъ онъ, но
ничто пе измѣнитъ твердости духа и того высокаго негодованія, ко-
торое внушаетъ мнѣ чувство оскорбленнаго достоинства». И не только
въ лицѣ Сатаны, настоящаго героя поэмы, замѣтно отраженіе дѣйстви-
тельность, но и въ мѣтко обрисованныхъ лицахъ изъ его свиты.
Видимъ это въ самомъ началѣ позмы, гдѣ изображено сборище духовъ,
къ которому Сатана нѣсколько разъ обращается съ рѣчью. Близкій
къ Кромвелю, тѣсно связанный дружбою съ радикалами ьъ родѣ
Генри Вэна, Мильтонъ видѣлъ въ тоже время недостатки массы
единомышленниковъ, неспособныхъ подняться до высоты своей задачи
И здѣсь, вь сонмѣ слугъ Сатаны, немало эгоистовъ, готовыхъ продать
убѣжденія за хлѣбное мѣсто и покойный уголъ. Одинъ изъ нихъ
стоитъ за дипломатическую хитрость: «самое лучшее — работать
втайнѣ»; другой считаетъ дѣятельность безполезною и предпочитаетъ
праздный покой. Маммонъ (какъ думаютъ, лицо портретное) начинаетъ
съ рѣзкой фразы, по сердцу Сатанѣ: «цѣлую вѣчность покоряться
тому, кого ненавидишь! О, какъ это тяжко»! Но вслѣдъ за тѣмъ
слышатся такіе совѣты; «постараемся найти счастье въ самихъ себѣ:
въ этомъ пространствѣ будемъ жить для себя, никому не давая
отчета, предпочитая тяжелую свободу легкому игу пышнаго рабства».
Такъ привлекательно рисуетъ онъ эту свободу человѣка нъ своемъ
уголкѣ, что склоняетъ къ себѣ мнѣніе всѣхъ духовъ. Рядомъ раздаются
воинственныя рѣчи, полныя необдуманнаго самохвальства,—отголосокъ
пуританскихъ требованій безпощадной, часто безцѣльной вооруженной
борьбы. Сатана головой выше всѣхъ, и умѣетъ съ нимн обходиться.
Онъ произноситъ рѣчь, бодрую и сильную, нужно соединиться, забыть
раздоры; кто нибудь долженъ немедленно развѣдать, пѣлъ ли средства
сломить господство Бога и отыскать для духовъ новый міръ. По
храбрецы были страшны лишь ня словахъ. Приходится самому по-
велителю взять на себя трудное дѣло. Съ этой поры интересъ поэмы
сосредоточивается на его личности. Сатана улетаетъ, стараясь достиг-
нуть рая, а слуги его бродятъ въ уныніи.

Близкая связь съ современностью сказывается и въ иныхъ
мѣстахъ поэмы. Изображая картину царства Веліала, Мильтонъ
рисуетъ Лондонъ временъ реставраціи, какъ рисовалъ его и Бэніапъ;
• царство Веліала вездѣ, — въ пышныхъ чертогахъ, въ роскспшыхъ
городахъ, гдѣ оглушительный шумъ безстыднаго веселья, насилій и
неправды поднимается выше самыхъ высокихъ башепъ. Когда же
улицы стемнѣютъ, въ ночномъ сумракѣ сыны Веліала бродятъ по
нимъ, полные наглости, разврата и винныхъ паровъ». Поэтъ не могъ
воздержаться и отъ нападковъ на суевѣріе и безнравственность въ
церковной сферѣ. Адамъ, взойдя съ ангеломъ на высокую гору,
видитъ оттуда картину будущей жизни человѣчества; въ числѣ раз-
ныхъ несчастій отмѣчено господство суевѣрнаго и лицемѣрнаго мона-
шества въ бѣлыхъ, черныхъ, сѣрыхъ рясахъ.

Съ смиренными лицами, перебирая четки, подходятъ иноки къ
небеснымъ вратамъ, но апостолъ Петръ отгоняетъ ихъ, и они провали-
ваются въ бездну, прозванную «раемъ безумныхъ». Видитъ Адамъ и
дѣятельность апостоловъ, которыхъ смѣняютъ «волки въ видѣ пастырей;
всѣ святыя таинства хищники эти обратятъ на пользу своей низкой
алчности и гордыни. Суевѣріями, ложными ученіями они затемнятъ
истину, станутъ искать почестей, славы, корысти, стараясь захватить
и мірскую власть. Къ чему они будутъ стремиться, какъ не къ
Василію надъ самимъ духомъ благости и его спутницей—свободой»?
Ангелъ предрекаетъ, чѣмъ кончится деморализація народа. «Придетъ
время, и истина удалится, пронзенная стрѣлами клеветы. И такъ это
будетъ до пришествія съ небесъ избавителя».

Наряду съ такими чертами современности Мильтонъ рисуетъ
ииогда въ поэмѣ и свою личную жизнь. Изображая пребываніе пра-
родителей въ раю, какъ изящное поэтическое преданіе, онъ, казаг
лось бы, не имѣлъ повода касаться земныхъ страстей и увлеченій,
но онъ не могъ удержаться отъ этого. Вспомнилась ему сцена изъ
его брачной жизни, когда покинутая его первая жена явилась къ
нему вся въ слезахъ, прося пощады, какъ онъ былъ тронутъ, про-
стилъ ее и былъ счастливъ. Неожиданно вспыхнула эта сцена въ
памяти поэта, когда онъ описывалъ, какъ послѣ свѣтлой норы
Ева, томимая первымъ появленьемъ Сатаны, является къ муку
грустною и кается въ только что сдѣланномъ проступкѣ. Это—первая
меланхолическая нота въ ихъ жизни, — и такъ живо описана эта
сцена раскаянія женщины, что біографы Мильтона видятъ здѣсь
вѣрно переданную сцену изъ его молодости, А рядомъ съ нею найдемъ
автобіографическій отголосокъ и изъ старости автора. Кто не узнаетъ
разбитаго жизнью, пораженнаго слѣпотою старца въ словахъ: «не измѣ-
нился я, хотя злая пора для меня настала, и самъ я отданъ на
жертву злоязычію, во тьмѣ, окруженный несчастіями, въ уединенівЬ

И такъ, значительная доля «Потеряннаго Рая» посвящена слу-
женію интересамъ современности; рядомъ вдуть личныя изліянія
поэта. Какое же значеніе имѣетъ прямое развитіе даннаго сюжета,
изображеніе жизни прародителей, грѣхопаденія илъ, дальнѣйшей
судьбы? Переходимъ къ чисто художественной сторонѣ произведенія.
Мильтонъ стоить на рубежѣ двухъ міровоззрѣній- съ одной стороны
онъ всѣмъ своимъ раннимъ развитіемъ связанъ съ гуманизмомъ, съ
другой стоитъ па почвѣ воинствующаго пуританства. Библейская
тема соотвѣтствовала его религіознымъ убѣжденіямъ, но въ обработкѣ
видна любовь къ классическимъ образцамъ и духу итальянской поэзіи.
У Мильтопа оно было вполнѣ естественно, вѣдь въ Италіи онъ застать
еще живые отголоски Возрожденія; въ числѣ его друзей были лица,
близкія къ Тассу; онъ слышалъ много разсказовъ о немъ и другихъ
поэтахъ, унесъ съ собой на сѣверъ свѣтлое представленіе объ эпи-
ческомъ творчествѣ юга. Но въ тоже время въ Мильтонѣ не изглади-
лась и черта народности; онъ дорожилъ сельской пѣсней, легендами,
повѣрьями; иногда онъ вводитъ въ поэму черты того, что мы назвали
бы «народной романтикой», напримѣръ въ изображеніи внѣшности и
быта бѣсовъ, жиши въ небесныхъ сферахъ, гдѣ фантастическія
подробности взяты изъ сказочной стари пы: часто слышатся какъ
будто отголоски пріемовъ Шекспира и вообще англійскаго Возрожденія.
Такимъ образомъ три стихіи оспариваютъ другъ у друга первенство
въ обработкѣ сюжета.

Строго говоря, «Потерянный Рай» не эпическое произведеніе;
изученіе его съ точки зрѣнія теоріи приведетъ къ неудовлетворитель-
нымъ результатамъ. Мильтонъ по всему складу натуры былъ гораздо
болѣе лирикомъ, чѣмъ эпическимъ повѣствователемъ; свои страданія,
сомнѣнія, бѣдствія родины, снъ отразилъ въ лирическихъ произведе-
ніяхъ, сонетахъ и т. д., — и въ поэмѣ остался тѣмъ же лирикомъ.
По пременамъ онъ прибѣгаетъ и къ діалогу, но и драматизма здѣсь
нѣтъ. Мы назвали бы это произведеніе «лирической драмой», тѣмъ
болѣе, что нѣкоторыя мѣста по гармоніи напрашиваются на прево-
сходную музыку. Хоры ателовъ, злобныя завыванія бѣсовскаго хора
и пѣсни жителей рая составили бы чудесную ораторію.

Если будемъ искать правильнаго развитія сюжета, изъ пѣсни
въ пѣснь, найдемъ немало погрѣшностей. Дѣйствіе сначала идетъ
живо. Сатана старается проникнуть туда, гдѣ живутъ созданія Бога,
чтобъ на нихъ отмстить ему; онъ уже бродитъ вокругъ райскаго
жилища. Но внезапно дѣйствіе ост анавливаѳтся. Намъ рисуютъ жизнь
прародителей. Адамъ спрашиваетъ ангела, какъ произошло все жи-
вущее на землѣ,—и ангелу нужно множество стиховъ, чтобъ подробно
описать предшествующій періодъ, — длинное, хотя иногда картинное
отступленіе. Точно также, когда изгнаніе изъ рая рѣшено, пространно
изображается раскаяніе первыхъ людей; къ нимъ является ангелъ,
съ неба слышится суровая рѣчь Бога. Полна обличительныхъ подроб-
ностей, но опять растянута картина будущности человѣчества, откры-
вающаяся передъ Адамомъ съ вершины горы. Есть промахи и въ
обрисовкѣ характеровъ. Положительныя личности и здѣсь слабѣе.
Изъ трехъ сферъ, затронутыхъ поэмой, обитатели ада обрисованы
гораздо лучше небожителей. Критики часто смѣялись надъ этикетомъ,
которымъ поэтъ надѣлилъ небесное царство. Находили, что оно на-
поминаетъ лондонскую ратушу, или виндзорскій дворецъ съ его
безконечными церемоніями. Очевидно, Мильтонъ испытывалъ зъ этой
части поэмы большое затрудненіе и прибѣгнулъ къ условнымъ крас-
камъ. Гораздо живѣе земная сфера, олицетворенная въ Адамѣ и Евѣ.
Картина блаженной райской жизни, радостей и тревогъ первой четы
людей, быть можетъ, наиболѣе извѣстна изъ всѣхъ частей поэмы,—
особенно съ тѣхъ поръ, какъ ее воспроизвела по Мильтону и оттѣнила
мрачными образами ада живопись (Густ. Дорэ). Наконецъ восходящую
лѣстницу характеровъ замыкаютъ личности Сатаны и его бѣсовъ,
обличающія у поэта первостепенное мастерство.

Но, сознавая недостатки, неровности, растянутость поэмы, спра-
ведливая критика должна въ то же время признать первоклассныя
достоинства. Даже Эдмонъ Шереръ, называющій «Потерянный Рай»
поэмой ложною, скучною, гротескною, которую читатель пробѣгаетъ
иногда улыбаясь, иногда же подавляя зѣвоту, считаетъ ее все-таки
безсмертною. «Она будетъ жить, благодаря отдѣльнымъ эпизодамъ,
навѣки знаменитымъ. Данга нужно читать вполнѣ, Мильтона лишь
фрагментами, но эти отрывки составляютъ достояніе всего человѣче-
ства». Музыкальность стиха скрашиваетъ иногда промежутки между
ятими избранными частями, языкъ изобилуетъ новыми и мѣткими
оборотами (Мильтону приписываютъ введеніе нѣсколькихъ сотъ словъ
въ англійскій книжный языкъ, составленныхъ по образу терминовъ клас-
сическихъ или же взятыхъ изъ устъ народа), а глубоко симпатичная
личность поэта и могучее воспроизведеніе современной ему Англіи до-
вершаютъ и объясняютъ рѣдкую популярность его произведенія, не-
выпавшую вовсе на долю другихъ поэмъ того же рода, наприм., реториче-
ской «Месоіады» Клопштока, созданной подъ мильтоновымъ вліяніемъ.
Успѣхъ «Потеряннаго Рая» пережилъ и пору искренней набожности, и
періодъ скептицизма; даже въ русской литературѣ, не имѣющей ни-
всеовщая ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.—т.	40
чего общаго съ пуританствомъ, видимъ длинный рядъ переводовъ «Рая»,
не прекратившійся и теперь (новѣйшій принадлежитъ г-жѣ Шульгов-
ской, 1878), и часто связанный съ именами русскихъ духовныхъ лицъ.
Популярность поэта настолько велика, что есть еще уголки въ завѣі-
ной глуши русской, гдѣ можно найти поклонниковъ «господина Миль-
тона», искренно убѣжденныхъ, что его поэма—произведеніе русское,
истинно православное, «божественное».

Эта извѣстность досталась поэмѣ не сразу. Съ великимъ трудомъ
удалось найти' издателя, который рѣшился ее напечатать. Слишкомъ
прозрачна п опасна была аллегорія; непривычна была и форма, ямби-
ческая, но безъ риемъ. Долго чопорные эстетики отзывались о стихѣ
Мильтона, какъ о грубой корѣ, скрывающей сокровище. Поэту при-
ходилось таиться съ любимымъ дѣтищемъ. Не дождался снъ той славы,
о которой мечталъ еще юношей.

Потянулись опять долгіе годы уединенной жизни; міръ былъ для
него закрыть, рай потерянъ навсегда. Случай побудилъ его на время
отступить отъ меланхолическаго взгляда па судьбу человѣчества и свою
участь. «Какъ долго говорилъ ты памъ о потерянномъ раѣ,—замѣ-
тилъ ему его пріемышъ-квакеръ, — когда же ты скажешь намъ что-
нибудь о найденномъ?» Эти слова какъ будто прошли не замѣченными,
но черезъ нѣсколько времени, при новомъ посѣщеніи молодого друга.,
Мильтонъ показалъ ему только что оконченный «Возвращенный Рай»,
явившійся отвѣтомъ на замѣчаніе юноши. Поэтъ единственный разъ
рѣшился пойти на сдѣлку съ собою. Онъ вѣрилъ, что рай потерянъ,
и зрѣлище несчастій, которое увидалъ Адамъ съ горы, едва остав-
ляло надежду на спасеніе. Здѣсь же Мильтонъ какъ бы старается
убѣдить себя, что избавленіе близко, что беззаконія загладятся и на-
ступитъ свѣтлая пора. Такая сдѣлка, конечно, слабѣе негодующаго
протеста, создавшаго первое произведеніе. Нечего сравнивать обѣ поэмы.
Въ «Возвращенномъ Раѣ» есть прекрасныя мѣста, но общее не со-
грѣто внутреннимъ единствомъ. Сюжетомъ выбранъ одинъ изъ пс-во
завѣтныхъ эпизодовъ—искушепіе Христа бѣсомъ; три дня идутъ бе-
сѣды представителей добра и зла,—съ одной стороны идеальное слу-
женіе великимъ принципамъ, съ другой—все земное, низкое. Конечно,
трудно основать поему только на различіи двухъ этихъ олицетвореній.
На этомъ произведеніи лежитъ отпечатокъ утомленія, встрѣчаются
повторенія изъ первой поэмы. Но завѣтныя мечты Мильтона сказа-
лись и тутъ. Горячо заступается онъ за приверженцевъ нравствен-
наго долга. Демонъ хочетъ обольстить Христа всевозможными прнман 
ками и рисуетъ привлекательныя картины счастья и почестей Онъ
надѣется въ особенности на то, что губило и соблазняло столькихъ
великихъ людей,—на заманчивость народной любви, популярности
внѣшняго блеска,—и читатель видитъ тутъ косвенную сатиру на по-
литическихъ дѣятелей, охваченныхъ погонею за народными оваціями.
Христосъ непоколебимъ, пусть неразумные люди владѣютъ поче-
стями, -опъ же будетъ вѣренъ долгу и тяжелому труду избавленія
людей. Демонъ искушаетъ затѣмъ богатствомъ; новая, роскошная кар-
тина,—но богатство достигается массой уступокъ, низостей, и неспо-
собно привлечь Христа. Такъ проходятъ два дня. Третій застаетъ
бесѣдующихъ на кровлѣ іерусалимскаго храма, откуда демонъ пока-
зываетъ (совсѣмъ какъ ангелъ Адаму въ «Потер. Раѣ») картину мі-
ровой исторіи. Но Адамъ видѣлъ лишь рядъ несчастій, войнъ, бѣд-
ствій,—здѣсь же показывается величавый, семихолмный Римъ, его
могущественная церковь, владычица мира. Но Христосъ раскрываетъ,
на чемъ будетъ основано это господство, чѣмъ будетъ держаться пап-
ство. Искушеніе не удалось, три дня миновати; Сатапа, посрамлен-
ный, со скрежетомъ удаляется, а хоръ ангеловъ привѣтствуетъ воз-
вращеніе Спасителя на небо. Потерянный рай возвращенъ; побѣди-
тель Сатаны навсегда закрѣпилъ торжество человѣчества надъ мрач-
ными силами.

Аллегорія все-таки холодная, тяжелая; старческое безсиліе попы-
талось восполнить ею слабость фантазіи и понѳволѣ оживляло образы
давно извѣстные. Было бы странно, еслибъ этимъ настроеніемъ за-
кончилась жизнь Мильтона. Кругомъ владычество Стюартовъ, оргіи са-
моуправства, и въ виду ихъ поэтъ, прославляющій возвращеніе
рая,—слишкомъ рѣзкій диссонансъ. Послѣдующее произведеніе болѣе
достойно заканчиваетъ его многотрудную дѣятельность. Снова просну-
лись инстинкты борца: онъ отстранилъ фантастическое примиреніе,
мнимое душевное спокойствіе, и провозгласилъ ту же неумолимую
борьбу, какъ и въ былыя времена. На этотъ разъ онъ выбралъ форму
драмы, попытавшись соединить новѣйшіе пріемы съ чертами антич-
ной трагедіи: изъ послѣдней взялъ онъ обычай выводить вѣстниковъ,
и наиболѣе потрясающія событія отдалять за сцену. Онъ настолько
сжился съ Библіею, что и теперь не миновалъ ея; сюжетомъ послу-
жилъ разсказъ о Самсонѣ, его битвахъ съ филистимлянами, мѣнѣ, и
страшной мести мучителямъ. Таково содержаніе драмы «Самсонъ
Атлетъ» (Зазэзоп А^отаіез), вышедшей въ 1674 году. Точнаго сход-
ства легендарной обстановки Самсона и мильтоновой современности,
конечно, не было, но во многомъ онѣ сходились. Самсонъ драмы
приниженъ, ослѣпленъ; ему связали руки и ноги. Но онъ бу-
шуетъ, негодуетъ на насильниковъ. Слабѣющему старцу-поэту ви-
димо доставляло несказанное удовольствіе отождествлять себя съ пимъ,
и рисовать себѣ потрясающую развязку. Самсонъ расшатываетъ
столбы, поддерживающіе зданіе, гдѣ пируютъ враги, и масса ихъ гиб-
летъ. Хоть въ воображеніи отрадно было допустить такое торжество
Немезиды. Ботъ почему драма написана опять необыкновенно искренно,
не можетъ быть и рѣчи о сравненіи ея съ «Возвращеннымъ Раемъ»-,
•^бываешь даже о нѣкоторыхъ слабыхъ сторонахъ произведенія. выьвая-
пыхъ желаніемъ возродить античную трагедію. Катастрофа должна бы
разыграться передъ зрителемъ. Слишкомъ пространно разсказываетъ о
ней вѣстникъ; сначала онъ тревожится, долго не можетъ говорить, и за-
тѣмъ растягиваетъ описаніе мести Самсона. Но живой огонь согрѣваетъ
пьесу, особенно сѣтованія героя на свою участь; здѣсь у Мильтона
вырывается долго подавлявшееся чувство грусти. Несчастный слѣ-
пецъ дсчомви.істъ о прежней жизни, сличаетъ се съ настоящимъ,
предвидитъ близость смерти. Въ одномъ мѣстѣ нельзя не видѣть авто-
біографическаго признанія: «я чувствую, какъ падаютъ мои душев-
ныя силы; надежды рушились; моя натура во всѣхъ проявленіяхъ
выказываетъ утомленіе; пройденъ путь славы, испытанъ и позоръ,
и скоро я буду съ тѣми, которые уже обрѣли покой». Есть что-то
особенно торжественное въ этихъ приготовленіяхъ къ смерти. Миль-
тонъ дѣйствительно испытывалъ упадокъ силъ; голова по временамъ
не работала, творчество изсякло. Въ первые годы послѣ потери зрѣ-
нія онъ безропотно сносилъ свое несчастіе. «Какъ прежде, твердо и
непреклонно иду я впередъ,—говорить онъ тогда въ «сонетѣ къ Ки-
ріаку»,—мѳняподдерживаетъ сознаніе, что я лишился глазъ, измучивъ
ихъ на защиту свободы, моего благороднаго дѣла, чья слава гремитъ въ
Европѣ изъ конца въ конецъ». Вѣсный по прежнему своей идеѣ, онъ
не испытывалъ теперь болѣе такой несокрушимой энергіи. Онъ еще
могъ изо дня въ день работать надъ ученымъ трактатомъ; онъ пи
теть по источникамъ исторію англійскаго народа, ученую латинскую
грамматику, издает-ь давно составленное по разсказамъ путешественни-
ковъ описаніе московскаго государства (Краткая Исторія Московіи) *).
Иногда онъ трудится съ увлеченіемъ, чаще же, чтобъ заглушить
тоску. Въ исторіи Англіи по временамъ вспыхиваетъ прежнее одушевле-
ніе; говоря о временахъ норманновъ, Мильтонъ неожиданно переходитъ
къ воспоминаніямъ о революціи. Кромвелѣ. Но все зто не выдается
сравнительно съ прежними его твореніями. Смерть была близка. Зя
год ъ до нея онъ какъ будто снова хотѣть приняться за политическую
дѣятельность, и написалъ памфлетъ о «средствахъ лучше устроить
англійское государство». Это было предсмертнымъ его произведеніемъ.
Умственная ясность отуманивалась разными горестями, неблагодар-
ностью и холодностью дочерей, нападками и клеветою враговъ, поздній
третій бракъ не въ силахъ былъ скрасить его жизнь. Тихо, безъ

♦) Въ этой работѣ ему помогалъ его друга Марьель, бывшій на Руси въ посоль-
ствѣ Карлейла.
страданій, незамѣтно умеръ (8 неяб. 1674) поэтъ, почти забытый
современниками, у которыхъ завелись тогда свои кумиры, сошелъ
со сцены послѣдній представитель величавой норы, послѣдній роман-
тикъ старой школы. Человѣкъ, умѣвшій возноситься надъ мелкими
земными интересами и витать въ сферахъ отвлеченныхъ, и въ то же
время горячо принимавшій къ сердцу насущныя нужды человѣчества
и ратовавшій за его прогрессъ, уступилъ мѣсто пигмеямъ. Цѣлое
столѣтіе пройдетъ потомъ, и ни одного подобнаго поэта не выставитъ
Англія. Его преемники могутъ писать гладкіе стихи, подчасъ играть
въ остроуміе, но не ждите отъ нихъ ни пламенной рѣчи, ни высокаго
воодушевленія. Поэзія ихъ чужда народной жизни Только съ Бэряса
и Байрона она снова обрѣтетъ прежнюю силу и пробудитъ усыпленную
общественную мысль. Между ними и Мильтономъ огромный проме-
жутокъ времени, занятый въ англійской лирической поэзіи господ-
ствомъ посредственности.

Оживленіе умственной дѣятельности въ «эпоху борьбы» сказа-
лось и въ развитіи другихъ видовъ литературы, смежныхъ съ поли-
тической лирикой или памфлетами Мильтона. Народившаяся къ порѣ
республики періодическая печать едва успѣвала отвѣчать запросамъ
минуты. Съ 1619 года стали появляться повременно брошюры, каж-
дая съ спеціальнымъ содержаніемъ, извѣщая или о военныхъ собы-
тіяхъ, или о новостяхъ политики. Черезъ нѣсколько лѣтъ основывается
уже настоящій журналъ «Еженедѣльныя новости изъ Италіи, Гер-
маніи, Франціи» и т. д.,—грубая форма періодическаго изданія, съ
кассой переводныхъ статей изъ голландскихъ курантовъ. Въ дни рес-
публики журналистика быстро разрослась. Гдѣ было достаточно одной
брошюры, ихъ явилось двѣсти. Количество памфлетовъ безъ внѣш-
ности журнала превысило и эту цифру (обширная коллекція хра-
нится въ Британскомъ музеѣ). Реставрація попыталась было остано-
вить это движеніе, з&вслн оффиціэзную печать, но не достигла ника-
кого результата. Гораздо важнѣе, однако, неопытной еще прессы были
обширные, и разработанные трактаты о лучшемъ государственномъ
строѣ, въ изобиліи появлявшіеся тогда. Враждовавшія стороны дол-
жны были высказаться сполна и формулировать свои ученія. Сем-
надцатый вѣкъ въ Англіи богатъ подобными формулами, часто обле-
кавшимися въ аллегорическіе образы, приникая внѣшность притчи.
Преданный сначала Карлу I, Джемсъ Гаррингтонъ, много путеше-
ствовавшій и увлекшійся государственнымъ строемъ Венеціи, напи-
салъ послѣ крушенія монархіи разсужденіе объ «Океанской респуб-
ликѣ («ТЬе СотппюігпеаІіЬ сі Оссапа), называя этимъ именемъ Англію
и предрекая ой славнѣйшую будущность, чѣмъ Венеціи. Вся совре-
менность введена имъ въ разсказъ, историческія личности скрыты
подъ прозрачными псевдонимами. Для государства выработаны въ
подробности всѣ уставы. Въ основу положена сила земельной соб-
ственности, которая должна стать достояніемъ малѣйшаго изъ граж-
данъ; народъ, раздѣленный на группы,—на юношей и старшихъ,
всадниковъ и пѣхотинцевъ, на сотни и колѣна, саиоуправляется, вы-
бираетъ (безъ различія исповѣданій) посредствомъ стройно организо-
ванной баллотировки депутатовъ, судей, пасторовъ, военачальниковъ:
во главѣ всего стоитъ лордъ- архонтъ (авторъ прямо имѣлъ въ виду
Кромвеля) и правящій совѣтъ, ежегодно обновляемый на треть своихъ
членовъ, не избираемыхъ затѣмъ до истеченія трехлѣтія. Гарринг-
тонъ серьезно былъ занятъ выработкой подробностей своего плана,
дополнилъ первую книгу трактатомъ «объ искусствѣ законодатель-
ства» и, группируя единомышленниковъ, основалъ политическій клубъ
(ТЬе Ко іа, названный такъ отъ установленнаго учредителемъ круго-
ворота, гоіаііоп, дополнительныхъ выборовъ). Въ клубѣ этомъ, весьма
вліятельномъ, собрались избранныя Силы, многіе изъ друзей Мильтона;
президентомъ сталъ его любимый ученикъ, Киріакъ Скиннеръ. Но Гар-
рингтону много мѣшала склоплость къ фантастическимъ выдумкамъ,
выступающимъ у нсгс наряду съ серьезными планами; оттого его книга
получаетъ по временамъ характеръ настоящаго романа. Несмотря ва
такую внѣшность, ова казалась очень опасною, такъ что даже Кром-
вель не безъ труда согласился на ея обнародованіе. Независимо оть
Гаррингтона выработалъ свои основы республикавскаго устройства
талантливый индепендеатъ Ольджернонъ Сидней, погибшій при ре-
ставраціи за своя убѣжденія и оставившій замѣчательное «Разсуж-
деніе о правительствѣ»; оно появилось лишь въ концѣ вѣка и возъ-
имѣло вліяніе на политическую мысль ХѴШ'столѣтія, особенно на Руссо.
Но на взглядъ набожныхъ людей предлагаемый въ этихъ трактатахъ
государткъеитшй строй яэлялся стишкомъ изыяескимъ, ігротивныаг.
истинной нравственности, и наперекоръ такимъ мечтаніямъ Бакстеръ
выставилъ свою теорію «Священной республики* съ монархомъ во
главѣ и съ преобладаніемъ религіозныхъ интересовъ, тогда какъ филь-
меръ, въ книгѣ «Патріархъ, или естественная власть короля», защи-
щалъ божественное происхожденіе этой власти, доказывая, между про-
чимъ, что короли, прямые потомки Адама, получили оть нею сно*
полномочія по наслѣдству.

Совершенно особо, никѣмъ не признанный, ославленный то без-
божникомъ, то льстецомъ и слугой деспотизма, то вольнодумцемъ,
стоитъ въ этомъ кругу политическихъ писателей Томасъ Гоббзъ, съ
своими миогѵчис.тезными трактатами. изъ котсэыіъ важнѣе всѣхъ
знаменитый «Левіаѳанъ, или о сущности, формѣ и власти респуб-
лики, духовной и мірской» (1651). Ни у кого изъ современниковъ
(кремѣ развѣ Сиднея) научный методъ, узаконенный еще Бэкономъ,
такъ послѣдовательно не прилагался къ изученію государственной
жизни. Хладнокровно, безъ увлеченій и грезъ, подвигался впередъ
этотъ невиданный анатомъ политическаго быта, доискиваясь его за-
кономѣрности, какъ это сдѣлалъ бы въ своей области натуралистъ.
Умудренный и разочарованный житейскимъ опытомъ, онъ не захо-
тѣлъ затуманивать глаза современникамъ, рѣшился изложить имъ
истину, но перешелъ въ другую крайность, остановившись лишь йа
отрицательной сторонѣ. Онъ разоблачалъ порочныя склонности люд-
скія, показалъ изнанку хваленаго «естественнаго состоянія» человѣка,
когда всѣ помыслы его направлены лишь къ тому, чтобъ наносить
вредъ другинь, быть такимъ же хищнымъ волкомъ, какъ и они, н
удовлетворять только свою а.ічъ.ость. Онъ рѣплыся раскрыть процессъ
образованія государства, возникновенія центральной власти, религій,
международныхъ отношеній, высказывая небывало трезвые взгляды
тамъ, гдѣ еще въ ходу были ссылки на таинственную основу суще-
ствующаго порядка, коренящуюся въ писаніи и традиціяхъ. Онъ при-
шелъ къ ложному выводу; ему пригрезился далеко превосходящій от-
дѣльнаго человѣка размѣрами и силой, непомѣрный богатырь Левіа-
ѳанъ,—государство всемогущее, надо всѣмъ распростершее свои длани.
Оно одно можетъ подавить животные инстинкты людей, пріучить ихъ
къ общежитію, культурности и повиновенію, и для этого не должно
жалѣть усилій. Въ результатѣ получалось возвеличеніе деспотизма,
котораго нельзя было назвать даже «просвѣщеннымъ». Но Гоббзъ
вовсе не думалъ, доказывая этс, подольститься къ кому бы то ни
было. Если впослѣдствіи его упрекали въ желаніи оправдать произ-
волъ Карла П, тс ранніе враги его (напр. Кларендонъ) съ большимъ
основаніемъ могли заподозрѣвать сочувствіе диктатурѣ Кромвеля. Онъ
ни у кого не заискивалъ, работалъ уединенно, довольствуясь немно-
гимъ, разысканія привели его къ извѣстнымъ выводамъ, и онъ не
устрашился ихъ высказать, не думая, какой именно партіи это мо-
жетъ пригодиться. Точно также и отдѣлъ его книги («Царство мрака»),
гдѣ онъ бичуетъ католичество и папскую власть, виновницу затменія
умовъ, когически лытскаль изъ общей мысли сочиненія, я приводилъ
къ необходимости единой государственной религіи, подчиненія церкви
государству и возложенія на его глазу двойственной, церкввно-поли-
тической власти,—стало быть, къ оправданію стремленій такъ-назы-
ваемой НівЬ-СЬигсЬ. Многое, конечно, можетъ быть объяснено влія-
ніемъ тревожной эпохи. Гоббзъ какъ будю оыдвидѣлъ полную демо-
рализацію, наставшую съ возвращеніемъ Стюартовъ, и изученную ямъ
вскорѣ на дѣлѣ; тогда многія изъ мрачныхъ картинъ разнузданнаго
своекорыстія и произвола, набросанныя имъ, нашли себѣ оправданіе.
Но, вообще столь прозорливый, онъ не предвидѣлъ, что всею нѣ-
сколько лѣтъ отдѣляло его старость отъ возрожденія народнаго и отъ
торжества лучшихъ инстинктовъ человѣческой природы. Тѣмъ пе ме-
нѣе окъ остается сильнымъ и сзоеобразяымъ мыслителемъ. Среди
его одностороннихъ утвержденій попадаются любопытныя догадки,
высоко цѣнившіяся въ слѣдующемъ столѣтіи: такова теорія пере-
дачи во: [и и власти отдѣльными лично стяни .'і^ь.оите.по путемъ
общественнаго договора, взглядъ на постепенность возникновеній
государства, па первоначальное равенство людей, яа трудъ, какъ
основу народнаго богатства, искреннее сочувствіе раціональному
методу. Его тогда считали безбожникомъ; новѣйшіе біографы безъ
труда доказали, что это былъ пс своему одинъ изъ наиболѣе вѣрую-
щихъ людей. Егс вина была лишь въ томъ, что онъ в въ область
вѣры вносилъ иногда тѣ же испытующіе, разсудочные пріемы, кото-
рые безпощадно прилагалъ къ вопросамъ политики. Да и не у него
одного замѣтно было тогда такое стремленіе. Любимый проповѣдникъ
ХѴП вѣка, Тиллотсонъ, къ которому потомъ съ почтеніемъ относились
даже люди въ родѣ Свифта, высказывался въ томъ же смыслѣ и не
хотѣлъ принимать того, что не оправдывается разумомъ. На этой же
основѣ возникъ со временемъ англійскій деизмъ (первые проблески
его находятъ въ этомъ еще вѣкѣ въ богословскихъ работахъ Гер-
берта Шербери). Но Гоббзъ останавливался па половинѣ пути, утвер-
ждая, что въ данной сферѣ есть истины, которыя подобно извѣст-
нымъ лѣкарствамъ нужно глотать, не пережевывая

Дѣятельность его была неутомима и разнообразна. Много разъ
приходилось отражать нападки на «Левіаѳана», сыпавшіеся отовсюду
и вс всѣхъ формахъ, даже въ насмѣшливыхъ стихахъ; нужно было
бороться съ серьезными противниками въ родѣ Комберланда, трактатъ
котораго « Ве Іе^іЬиз ваіигае» отстаивалъ естественныя права человѣка
отъ попытки подчинить ихъ единичной волѣ. Затѣмъ Гоббзь перевелъ
Иліаду и Одиьею, пытался изложить въ назиданіе потомству свою
жизнь, написалъ діалогъ с причинахъ и ходѣ междоусобной войны
(ВеЪешоіЬ. А Ьізіогу зі йе сіѵіі чгагз сі Еп^Іапсі). наконецъ р&зрабо-
тывалъ математику. Это сводило его съ кругомъ ученыхъ, поддержи-
вавшихъ въ теченіе всего смутнаго времени добрыя преданія Бэкона.
Многіе изъ нихъ были чужды политическимъ страстямъ, но въ своей
с4*рѣ успѣли составить себѣ гочетнве имя, двинутъ впередъ науку.
Еще при Карлѣ I Гарвей открылъ законъ кровообращенія; Робертъ
Бойль дѣлалъ важные химическіе опыты, Уоллесъ занимался высшей
математикой, Робертъ Гукъ усовершенствовалъ микроскопъ, Трздес-
кантъ основалъ превосходный ботаническій садъ и музей,—наконецъ
одинъ изъ младшихъ ихъ собратій, Исаакъ Ньютонъ, родившійся за нѣ-
сколько лѣта до республики и съ 1669 г. ставшій профессоромъ ма-
тематики въ Кембриджѣ, выступилъ съ интегральнымъ исчисле
ніемъ, ученіемъ о свѣтѣ и — закономъ тяготѣнія. Эти люди, образо-
вавшіе вскорѣ такъ-называемоѳ < Королевское Общество», спасались
отъ злобы дня въ тишину своихъ лабораторій и, нападая часто
ва великія открытія, сберегли и передали лучшимъ временамъ- науч-
ное достояніе, воспринятое ими отъ Бакановой школы. Они — такое
же звено, связующее пору Возрожденія съ нашимъ временемъ, какъ
воинствующіе мыслители и политики мильтоновскаго поты ба.

Ихъ трудъ сталъ вскорѣ тѣмъ цѣннѣе, что при реставраціи почти
въ немъ лишь одномъ сказывалась еще свободная духовная дѣятель-
ность народа. Политическія днихеыія біім пщазлекы, общественная
работа таилась въ заповѣдныхъ слояхъ, независимые дѣятели лите-
ратуры сошли со сцены, передній планъ заняла въ полномъ смыслѣ
искусственная словесность. Одну лишь науку почему то пощадили,
хотя часто придирались къ старымъ корпоративнымъ вольностямъ уни-
верситетовъ,—и наука честно сдѣлала свое дѣло; къ концу вѣка она
стала силой, и предписывала законы всему общественному мнѣнію.

Кратковременное существованіе республики смѣнилось торже-
ственнымъ возвращеніемъ Стюартовъ. Цѣлый народъ повергался пе-
редъ ними на колѣна, умолялъ забыть прошлое и примириться съ мя-
тежными подданными. Но, вмѣсто довѣрія и миролюбія, котораго онъ
въ правѣ былъ ожидать отъ Карла П, скоро установился особый видъ
деспотизма, показавшій, что, несмотря на свои несчастія, Стюарты
ничего ве забыли и ничему не научились, подобно Бурбонамъ. Ко-
роль, побывавъ во Франціи, перенялъ тамъ привычки двора, наруж-
ный блескъ, изящный развратъ, безпечный произволъ. Отъ природы
склонный къ веселью и заскучавшій отъ долгаго воздержанія, онъ
лакъ будто стремился сторицей вернуть пптеряапос врчмя. Нача-
лась сплошная оргія, гдѣ топились въ винѣ и здравый смыслъ, и
честь, и совѣсть Для отдыха служила расправа съ упѣлѣвптими кра-
гами. Зажиточные и интеллигентные классы потянулись за дверокъ,
привлекаемые открывшимися передъ ними выгодами,—и литература
скоро усвоила служебную, лакейскую роль. Двадцать лѣта- стѣсненій
и вынужденнаго гуритепамл аскетщма вызывали реакцію. Карлъ не
могъ забыть какъ, въ Шотландіи, куда онъ спасся отъ гоненій, и
гдѣ болѣ? по титулу быть нѣсколько дѣта королягь, пуритане свя-
зали его договоромъ, заставляли исполнять всѣ ихъ требованія и зорко
слѣдили за малѣйшимъ излишествомъ. Теперь онъ будетъ веселиться,
и для этого щедро черпаетъ въ казнѣ. Къ нему примыкаетъ толпа
молодыхъ честолюбцевъ  аристократовъ, и вмѣстѣ они бросаются
вскатъ наслажденій, доходившихъ до цинизма Всѣ виды разврата были
перепробованы; если гили, то до безчувствія, если играли въ карта,
4 то безчестье. Наконецъ, все прискучило; тогда-перебрались въ пившіе
слои: перерязшвались нищими, спускались въ трущобы, и таю-
□скаля любовныхъ приключеній и веселья. Одинъ изъ друзей короля,
подчасъ остроумный стихотворецъ, графъ Рочестеръ, дошелъ до того,
что по временамъ дѣлался кабатчикомъ п торговалъ въ нарочно
устроенномъ шинкѣ. Когда и это прискучило, онъ превратился въ
шарлатана, площаднаго зубнаго врача, собиралъ толпы женщинъ,
проникалъ въ семейныя тайны. Говорили, что самъ король участво-
валъ въ его продѣлкахъ. Но чадъ наконецъ разсѣялся, тѣ же фран-
цузскія впечатлѣнія напомнили Карлу, что кромѣ этихъ грубыхъ на-
слажденій есть другія стороны быта, способныя освѣтить и развесе-
лить жизнь. Нужно было, чтобы и въ Лондонѣ завелись салонные
стихотворцы, чтобы были свѣтскія дамы, которымъ расточались бы изы-
сканныя '•любезности, нуженъ былъ образцовый театръ. И мало по
малу, какъ послушное стадо, королевскіе приближенные, недавно го-
товые превратиться въ уличпыхъ бродягъ, стали подтягиваться, обла-
гораживать образъ жизни: появляются признаки французскаго утон-
ченнаго вкуса. Но серьезнаго'перехода къ изяществу не могло быть.
Оно было лишь на поверхности, а въ глубинѣ души эти люди были
тѣ же гуляки и .циники. Это странное смѣшеніе салонной вѣжливости
и безстыдства составляетъ отличительную черту многихъ произведеній
временъ реставраціи. И это сужденіе нисколько не преувеличено.
Приговоръ Маколея еще безпощаднѣе^ для него нѣтъ свѣтлыхъ явле-
ній въ эту эпоху. Дѣйствительно, блескъ литературы и искусства
былъ тусклый, мишурный: все было принаровлено къ требованіямъ
условныхъ приличій и правилъ. Ода, сатира, трагедія,- все дьлпетъ
тенденціей и фальшью. Въ старомъ, тогда еще но вымершемъ поко-
лѣніи дирѵкоы еще встрѣчялпсь тклш-гы (напр. Абрааиъ Коули},—
теперь же ихъ дѣло стало ремесломъ. Едва Карлъ вступилъ па пре-
столъ, какъ поэты забряцали па своихъ лирахъ, и началось безконеч-
ное славословіе; стихотворецъ сталт. однимъ изъ второстепенныхъ
липъ въ лакейскомъ штатѣ большого барина, и выносилъ обращеніе,
напоминающее униженную роль Тредьяковскаго. Но при всемъ этомъ
ему выпадала часто на долю черная неблагодарность; людямъ, распи-
навшимся за короля, едва кидали что нибудь, чтобъ нельзя было имъ
умереть съ голоду. Даровитый драматургъ Отвей, который въ другой
средѣ мотъ бы выдвинуться и развить талантъ, подъ конецъ (*иъ
совсѣмъ забытъ. Деньги у него вышли, существовать было не на что.
Шатаясь по улицамъ Лондона, нищій, голодный. Отвэй подошелъ къ
прохожему и тихо проговорилъ: «дайте мнѣ кусокъ хлѣба, — я поэтъ
Отвэй"» Когда тотъ, сжалившись, далъ ему денегъ, Отвэй послѣ дол-
гаго голода, задохся отъ перваго же куска и умеръ въ тавернѣ.

Таковъ былъ задній планъ веселаго житья англійскаго общества.
Іірліолилось лукавить и гззпвагьсв, чтобъ не подпасть участи Отвэя;
поэты перебѣгали отъ одной партіи къ другой. Самъ король удивлялся
хладнокровію Драйдена и другихъ стихотворцевъ, льстившихъ ему
послѣ диѳирамбовъ республикѣ. Если впослѣдствіи даже такіе геніаль-
ные люди, какъ Свифтъ, ни во что ставили свои убѣжденія, это было
Результатомъ долгой деморализаціи общества. Иные писатели спокойно
брали на себя роль шпіоновъ. Такъ романистка Афра Бэнъ была аген-
томъ Карла въ Голландіи, гдѣ вышла замужъ за купца и посетплазь
въ Амстердамѣ; оттуда она посылала свои доносы королю, потомъ
тѣмъ же занялась и въ Лондонѣ. Не было никакого сдерживающаго
начала, ни откуда не слышалось обличенія. Сатира примолкла пли
обезличилась; церковь подлаживалась подъ господствующій вкусъ.
Въ то время проповѣдникъ находилъ неумѣстнымъ говорить съ ка-
ѳедры объ адѣ и вѣчныхъ мукахъ. Онъ, обыкновенно, грозилъ слу-
шателямъ такъ: «если вы не будете сдерживать своихъ страстей, то
можете очутиться въ такомъ мѣстѣ, которое несовсѣмъ прилично
здѣсь назвать». Такъ укоренилась и во взглядахъ и убѣжденіяхъ са-
мого общества коптрь-ревслюція; то, чѣмъ жила дотолѣ лучшая часть
народа, было уничтожено, дурные инстинкты восторжествовали. Зная
это, мы не будемъ возмущаться при каждомъ отдѣльномъ случаѣ ци-
низма; насъ яе поразитъ, что романъ, написанныйженщипой, наполненъ
такими чертами быта, какихъ самый отважный реалистъ нашего вре-
мени не отважится изобразить; не возмутятъ и тогдашніе театральные
нравы, хотя то, что говорилось и дѣлалось на сценѣ, оставляло за собою
наивно-циническія вольности первобытной греческой комедіи. Не оста-
навливаясь спеціально на каждомъ уродливомъ, патолсгическомъ явле-
ніи, попробуемъ обозрѣть то, что создала эта больная литература.

На первыхъ же порахъ она постаралась подслужиться во время
усиленной распразьг съ противниками и вставить свое веселое сло-
веяко. Стихотворная полемика съ пуританами и республиканцами не
была новостью; рядъ поэтовъ-роялистовъ, Картрайтъ, Бромъ, и луч-
шій изъ нихъ, іСличгандъ, давно дѣлали усиленныя вылазки. Те-
перь церемониться нечего было. Карлу П представлена была поэма
Ботлера подъ заглавіемъ «Гудибрасъ». Авторъ, яе лишенный остро-
умія, хочетъ съ виду лишь подражать <Донъ-Кихоту», изобразить въ
комическомъ видѣ послѣднія замиранія рыцарства, но съ первой же
страницы мы догадываемся, что это злая сатира на пуританъ и вы-
дающихся ихъ дѣятелей. «Гудибрасъ» былъ потомъ изданъ съ под-
строчными примѣчаніями, такъ что и сомнѣнія не осталось въ цѣли
насмѣшки. Всѣ побѣжденные, униженные, попрятавшіеся въ своихъ
убѣжища* , могли читать, как( безнаказанно поа»рлтъ ихъ разный
пасквилянты. Для насъ эта поэма представляетъ иногда тягостное
чтеніе; цѣлыя главы заняты наприм. описаніемъ внѣпшости Гуди-
браса, его выѣзда, па конѣ съ оруженосцемъ, каждаго отдѣльнаго
похожденія, сватовства рыцаря, медвѣжей травли, осады замка взбун-
товавшейся толпой и т. д. Но легко представить себѣ первое впечат-
леніе. На всякомъ шагу двусмысленные, личные намеки и колкости:
вездѣ подчеркнуто, что въ Гудибрасѣ олицетворено пресвитеріанство
въ оруженоспѣ Рольфѣ осмѣяны индепенденты; исторія мельчайшихъ
происшествій въ пуританскомъ лагерѣ передана въ аллегорической
формѣ; Кромвель, Мопкъ, разные «святые» то и дѣло появляются
на сценѣ Разумѣется, противники — все лицемѣры, идіоты или Фа-
натики. Дворъ потѣшался до нельзя этими выходками. Правда.
Ботлеръ подвергся почти той же участи, какъ и Отвэй; ему обѣщали
пенсію, но ничего не дали, а на аудіенціи забыли его ради проходив-
шихъ мимо модныхъ красавицъ. Пріемамъ «Гудибраса» вторила и
сатира того времени, столь же односторонняя. Это въ особенности былъ
удѣлъ Рочестера. Въ своей безцеремонности онъ дошелъ до того, что
когда король охладѣлъ къ нему, и его удалили отъ двора, онъ напи-
салъ сатирическое произведеніе, въ которомъ осмѣялъ самого короля,
и прямо назвалъ свое описаніе пасквилемъ («А Іашрооп»); туда онъ
внесъ все, что зналъ о домашнихъ дѣлахъ Карла, о его отношеніяхъ
къ фавориткамъ, смѣшныхъ усиліяхъ быть вторымъ Людовикомъ XIV;
всю эту черноту Рочестеръ съ злорадствомъ выставилъ публично.

Но насталъ чередъ болѣе изысканнаго вкуса, и отъ грубыхъ
удовольствій «Гудибраса» высшіе крути перешли къ чтенію обшир-
ныхъ, занимательныхъ романовъ,—потому что у реставраціи были н
свои романы, какъ разъ принаревленные къ потребностямъ минуты.
Въ англійской романической литературѣ за нѣсколько времени до того
уже установилось тяготѣніе къ французскимъ образцамъ, вліявшимъ
на всю европейскую повѣсть. Но вмѣсто того, чтобъ наимгмоват
столь близкое коренному англійскому вкусу бытовое направленіе, ко-
торое упрочивалось во Франціи трудами Сореля, Фюретьера, Скаррона,
и сильно передалось въ Германію, романисты-галломаны остановкикъ
на отживавшей школѣ героическихъ или жеманно-чувствительныхъ ро-
мановъ Скюдери, Кальпренеда, д’Юрфэ. Переводы пхъ начали появ-
ляться еще при республикѣ,—за то тогда жо, въ видѣ противовѣса,
переведенъ былъ и Рабле. Когда же воцарились салонные вкусы, это
направленіе показалось совершеннѣйшимъ. Англійская жизнь едвв
отражается въ новомъ романѣ. Если она и есть, то только въ сценахъ
волокитства, любовныхъ похожденій, похищеній, соблазняемой невжа-
кости. Все вертится вокругъ одной темы,—если же отступаетъ отъ
нея, то, какъ бы пресыщенный, авторъ ащетъ зюхповеаія. рисуя
необыкновенныя страны, выводя американскихъ и африканскихъ ди-
карей, азіатскихъ деспотовъ, старинный бытъ, .края невѣдомые или
вымышленные Первый толчекъ этому движенію дала Афра Вэнъ
женщина красивая, умн&Е, но безъ всякихъ убѣжденій; она извѣстна
была множественъ любовныхъ интригъ, которыя вела одновременно,
вызывая столкновенія и дуэли. Самая ея жизнь составляла безконеч-
ный романъ; всѣ ее знали и потому написанное ею возбуждало вели-
кое любопытство. Для знаменитѣйшаго язь своихъ романовъ опа вос-
пользовалась воспоминаніемъ изъ своей дѣвической жизни въ коло-
ніяхъ, именно въ Суринамѣ Туда одныкды привали пеьольника, дкр-
скаге сына изъ сосѣдняго дикаго племени; звали его Оруиоко. Узнавъ
оть него его исторію, Афра разсказала ее въ романѣ «Оруиоко или
дарственный невольникъ >. Нѣсколько поколѣній зачитывалось имъ;
такъ даже Фильдингъ выводитъ молодого щеголя, который старается,
чтобъ друзья застали его утромъ въ постели, задумавшимся надъ
страницами этого романа. О правдоподобности описаній не можетъ
быть и рѣчи. Дикарь-герой не только царственный юноша, но и от-
мѣнно тбразопаплый человѣкъ, даже съ склонностью къ щегольству,
и способенъ кружить головы женщинамъ. По убѣжденіямъ онъ роя-
листъ; въ глуши онъ слышалъ о казни Карла I и чодмуіцелся. Гя-
домъ съ нимъ поставлена красавица Имоинда; оиъ влюбленъ и стра
даетъ. Соперникомъ является его дѣдъ, который царствуетъ, но со
временемъ долженъ оставить престолъ внуку. Опъ умышленно отправ-
ляетъ юношу на войну; Оруиоко попадаетъ въ плѣнъ къ англича-
намъ и работаетъ на фермѣ. То же несчастіе постигло и его милую;
она также невольницей га сосѣдней плантаціи. Они встрѣчаются и
разсказываютъ свою трогательную исторію англійскимъ дамамъ. Ихъ
хотятъ освободить изъ плѣна, но освобожденіе затянулось, и Оруиоко
затаилъ недовѣріе къ англичанамъ. Онъ тайно возбуждаетъ возстаніе
негровъ,—картина живая и написанная очевидно съ натуры. Возста-
ніе не удалось, Оруиоко приговариваютъ къ повѣшенію; потомъ ему
отрѣжутъ одинъ членъ за другимъ. Но передъ тѣмъ онъ успѣваетъ
убѣжать въ лѣсъ, убить тамъ жену, а затѣмъ спокойно переноситъ
казнь, покуривая трубку. Таково содержаніе любимѣйшаго англійскаго
романа XVII вѣка. Оиъ сродни «Павлу и Виргиніи» и извѣстной серіи
шатобріановыхъ романовъ съ ихъ контрастомъ первобытной дикости
и цивилизаціи. Запросъ на подобныя произведенія повторялся, стало
быть, еще очень недавно.

Афра не исключительно рисовала троиичеекій міръ; она покидала
его иногда для картины нравовъ современной аристократіи, особенно
съ закулисной ихъ стороны, разумѣется, не для обличенія, а просто
потому, что ей нравились вольныя сцены. Болѣе чопорные историки
литературы не рѣшаются анализировать эти романы. Но въ нихъ есть
любопытныя черты. Въ слѣдующемъ столѣтіи, когда англійская по-
вѣсть достигла разцвѣта, одною изъ любимыхъ темъ стало изобра-
женіе волокитства аристократа за бѣдной дѣвушкой; онъ соблазняетъ
ее и безнаказанно покидаетъ. Ричардсонъ, Гольдсмитъ и другіе рома-
нисты, разрабатывая эту тему, гордились своею ролью заступниковъ
за безпомощныхъ женщинъ. Но починъ въ этомъ отношеніи сдѣланъ
былъ еще Афрѵй Бонъ, которая любила сопоставлять ненасытную
чувственность барича и неопытность погибающей героини (напр. въ
романахъ г Странствующая красавица» и «Несчастная счастливица >).
Съ той поры симпатіи къ безправной долѣ женщинъ стали все чаще
высказываться ьъ литературѣ, особоппо в^гда жссіЩ'Ньі-.іпгательпицы
слѣдомъ за Афрой завладѣли видною ролью и въ романѣ, и на сценѣ,
и даже въ лирической поэзіи. Катерина Филипсъ, слывшая подъ вы-
чурнымъ именемъ «Неподражаемой Оринды», свсими стихами въ духъ
французской салонной поэзіи, производила немалое впечатлѣніе, а
основанное ею въ провинціи «Общество друзей», гдѣ членами были
л мужчины, и обраьовадныя жыіщнпы, служила нагляднымъ выра-
женіемъ начинавшейся змашшпаціи.

Третья и послѣдняя труппа произведеній Афры лишена всякой
предвзятой мысли. Тутъ нѣтъ ни характеровъ, ни тропической атмо-
сферы; герои проводятъ время въ самыхъ невинныхъ упражненіяхъ:
идутъ длинныя описанныя повседневной свѣтской жизни. Таковъ
напр. романъ «Часы влюбленныхъ или средство ухаживать». Назва-
ніе объясняется тѣмъ, что герой получаетъ отъ влюбленной въ него
дѣвушки часы, на циферблатѣ которыхъ обозначены дѣленія дня, а
спереди статуэтка Амура съ стрѣлою, показывающею, что дѣлать въ
извѣстный часъ. День начинается рано: въ 8 часовъ предписаны
пріятныя мечтанія, в-ь 9 герой рѣт-ае.іъ но лрлмться никому, кронѣ
возлюбленной. Въ 1 часъ насильпо развлекается, идетъ гулять, но
мысль остается на томъ же предметѣ. Въ 8 часовъ вечера тревожное
нетерпѣніе: къ кему принесутъ письмо отъ нея; въ 9 мелацхоля.
охватившая весь вечеръ; въ 10 онъ ложится слать, но' и въ часъ не
можетъ заснутъ; 2 часа — тревога во снѣ; 3 часа —во снѣ же сцена
ревности и ссора, и только подъ утро, въ 6 часовъ, происходить при-
миреніе влюбленныхъ. Такіе забавные жизненные рецепты пходми
въ тогдашній катехизисъ любви ; они были усвоены опять у францу-
зовъ, гдѣ процвѣтали еще въ дни мольерсвскихъ ргёсіеизея. Въ
Англіи такія привычки уцѣлѣли необыкновенно долго; у Афры герои
объясняются изящнымъ слогомъ, даютъ другъ другу поэтическій
прозвища: сама Афра хотѣла, чтобы въ обществѣ ее называли Астреей:
Оруиоко я Имоинда среди англичанокъ слыли подъ именами Цезаря
и Климены. Въ «кружкѣ друзей» всѣ скрыты были подъ псевдонимами,
и Оринда воспѣвала въ стихахъ свою подругу Луказію. Даже въ ХѴ11І
вѣкѣ такой далеко не жеманный человѣкъ, какъ Свифтъ, когда хочетъ
нравиться женщинѣ, даетъ ей пастушеское имя и прославляетъ ее въ
этомъ видѣ въ своей поэзіи.

Еще болѣе оживленія представляетъ драматургія того времени,
оправившаяся послѣ недавнихъ гоненій на театръ. Дзвенантъ, съумѣв-
шій и при республикѣ удержать нѣкоторое подобіе сценическихъ пред-
ставленій, сталъ теперь главнымъ руководителемъ театральнаго дѣла
и Еоэтомъ-лавреатомъ. Работа закипѣла. Но и на сценѣ, залѣ, репер-
туарѣ лежалъ яркій отпечатокъ времени. На пьесу почти не смотрѣли,
шли постоянные разговоры, дѣлались визиты въ ложахъ, въ партерѣ
чуть не происходили побоища. 'Гутъ же распространители пасквилей
совали ихъ изъ-подъ полы; ходили торговцы. Если публика была не-
довольна, она выражала неодобреніе кошачьей музыкой; если начи-
нался споръ изъ-за актеровъ (чаще изъ-за актрисъ), доходило до во-
оруженной борьбы, которая иереносяіаеь на улицу, оглашаемую всин
ственными криками. Среди такой-то атмосферы приходилось дѣйство-
вать! Какую же пищу могъ давать театръ толпѣ, когда высшія со-
словія съ пресыщеннымъ равнодушіемъ смотрѣли на него, низшее же
часто относилось къ театру, какъ скопище дикарей: Понятно, что и
здѣсь, какъ и въ ромаиѣ, предпочтеніе будетъ за тѣмъ, что говоритъ
воображенію, помогаетъ забывать текущую жизнь, или вызываетъ
грубую веселость.	,

Съ особенною люьоньх) р краба тагвяіась тогда форма такь-назы-
ваемой героической пьесы (Ьегоіс ріау), родоначальницей которой яви-
лась трагедія лорда Оррери «Черный Принцъ» Распространенію этой
коды много содѣйствовалъ успѣхъ романа, задававшагося тѣми же
Цѣлями. Подъ стать тропическимъ героямъ Афры Бэыъ, и здѣсь глав-
ныя лица всевозможнаго происхожденія, африканскаго, польскаго,
русскаго (драма Кроуна «Юліана, принцесса польская» имѣетъ отно-
шеніе къ нашему смутному времени). Только личности въ родѣ Дарія,
Сулеймана, «славнаго паши Ибрагима», могли быть желанными для
авторовъ. Страсти кипучія, монологи шумные; иногда подумаешь, что
эти люди спаслись изъ убѣжища душевно больныхъ. Скудость вообра-
женія и установившійся придворный тонъ заставили прибѣгнуть къ
подражательности. Образцовъ искали во Франціи, а слѣдомъ за фран-
цузами и въ Испаніи. Лордъ Бристоль передѣлалъ три пьесы Кальде-
рона, Фэншо—дзѣ пьесы Мендозы, а Драйденъ, Киллягру, Кроунъ и
Др. обирали Аларкона, Морето и опять Кальдерона. Но театръ вре-
мелъ Людовика XIV, разумѣется, эяаыцилъ собою Э'готі. ышпкшсь
далекій источникъ. Впѳрвые переведены были лучшія произведенія
Корнеля, Расина, Мольера, Кино. Затѣмъ въ трагедіи начались без-
церемонныя передѣлки всѣмъ извѣстныхъ сюжетовъ. «Титъ и Бере-
ника» Отвэя взята изъ расиновой «Береники», «Несчастная мать» Фи-
липса есть переработка « Андромахи» Расина и т. д, У французовъ
переняли всѣ пріемы, замѣнили бѣлый стихъ рискованнымъ, увѣро.
вали въ Буалс и Горація, расцинались за три единства, — но прж
всемъ усердіи остались слабыми и ничтожными учениками. Духъ
французской трагедіи не передался имъ, могучіе герои Корнеля ста-
новились у нихъ психопатами, нѣжные любовники Расина—разврат-
никами и киниками. Наконецъ наложили руку н на старый англійскій
репертуаръ, красу и славу національной сцены; какъ будто совѣсти-
лись дать новой публикѣ Шекспира или Джонсона, даже Чапмапа
или Уэбстера въ первоначальномъ видѣ; Дэвенантъ передѣлалъ «Мак-
бета», Отвэй «Ромео и Юлію»; лордъ Мольгрзвъ, написавшій въ сти-
хахъ свой «Опытъ поэзіи» въ духѣ Буало, передѣлалъ «Юлія Цезаря»
и извлекъ изъ него двѣ трагедіи; измѣняли «Короля Лира», «Бурю» *
т. д. Спросъ на новости былъ такъ великъ, что каждый писатель
ставилъ нѣсколько пьесъ въ годъ; наконецъ стали изыскивать
ухищренныя приманки. Завели напр. особую манору писать црологя
и эпилоги. Ерологи были насыщены пикантными намеками; указы-
вались иногда сидящія въ залѣ лица, говорилось объ ихъ домашній
жизни. Наконецъ, боясь и тутъ пресыщенія, стали поручать чтеак
пролога какой-нибудь красивой женщинѣ, извѣстной своими похожде-
ніями. Дошло до того, что одна актриса, фаворитка короля, подойдя
къ рампѣ, сначала произносила. прологъ, а потомъ заговаривала о себѣ,
и разсказывала свои приключенія, — на это разсчитывалъ авторъ, это
было раньше условлено. "Исполнительницы прологовъ стали переодѣ
ваты!Я мальчиками, лишь бы что-нибудь говорило глазу. Но противъ
господства героическихъ пьесъ и этой массы пряностей настала нако-
нецъ реакція. Публика пресытилась дикими страстями. Памятникомъ
этсго недовольства остается остроумная пьеса, осмѣявшая эту манеру
писать. Она составлена кружкомъ нѣскслькнхъ друзей (въ томъ числѣ
и творцомъ «Гудибраса»); признаннымъ авторомъ ея слыветъ гер-
цогъ Боккингамъ; ояа называется «Репетиція» (Тію НеЬеаіъ&І). Насъ
вводить на подмостки театра, когда тамъ должна быть представлена,
героическая пьеса Особою цѣлью насмѣшки Боккингамъ выбираетъ
Драйдена, скрытаго здѣсь подъ именемъ Бэйза, но переданнаго
живьемъ, съ его поговорками и привычками. Именно онъ ставитъ
свою пьесу. Передъ нами два пріѣзжихъ, которые хотятъ посмотрѣть
новинки Лондона. Бэйзъ радъ похвастаться своимъ твореніемъ. Пока ве
пріѣхали актеры, онъ излагаетъ гостямъ свои воззрѣнія. Правила очень
несложны.- если въ какой-нибудь литературѣ опъ находитъ интересное
произведеніе, онъ присваиваетъ его; если оно въ прозѣ, передѣлаетъ
стихами; стихи переложитъ въ прозу. Изъ классической пьесы возь-
метъ начало, соединить съ кондомъ. Если и этого мало, придумаетъ
небывалыя новинки. Прежде въ пьесѣ выведутъ одного короля, у
него ихъ будетъ за-разъ два и жители будутъ раздираться на части
изъ-за вѣрпости королевскому принципу. Прологъ обыкновенно гово-
рятъ люди, у него же—громъ и молнія; одинъ актеръ будетъ страшно
ревѣть, у другаго слова быстро пронесутся подобно молніи. Потомъ
начнется пьеса; у всѣхъ ее открываютъ разговоромъ во весь голосъ,
у него же будутъ шептать... По актеры уже па лицо, начинается ре-
петиція, и въ течете 6 актовъ идетъ юмористическое обученіе акте-
ровъ всѣмъ пріемамъ усовершенствованной игры,- мысль, но всей
вѣроятности внушенная авторамъ мольеровскимъ «Экспромптомъ въ
Версали». Противъ такой неистощимо-веселой пародіи не устояла
«героическая пьеса»; Ьоккингаму отвѣчали, затѣяли полемику, но
дѣло было безвозвратно проиграно.

Съ еще большимъ почетомъ выступали тогда комики. Къ пимъ
принято относиться очень сурово, особенно послѣ критическаго этюда
Маколея. Обращаясь къ изученію самихъ пьесъ, приходится смягчать
этотъ безпощадный приговоръ; въ комедіи того премени, быть можетъ,
наиболѣе сохранилось жизни и силы; иногда видны черты истиннаго
комизма, не выработавшіяся вполнѣ лишь вслѣдствіе неблагопріятной
обстановки. Здѣсь повторилась еще разъ неизмѣнная связь между
паденіемъ и ростомъ комедіи съ одной стороны, и политическими и
соціальными условіями среды съ другой. Какъ въ Греціи, такъ и въ
Римѣ стѣсненіе свободы слова и гласнаго заявленія мнѣній обезличило
комедію, и отъ сильной и яркой сатиры на современность и живыхъ
людей заставляло ее переходить къ борьбѣ съ безтѣлесными олице-
твореніями общечеловѣческихъ пороковъ; выработано было нѣсколько
весмѣняемыхъ комическихъ типовъ, съ полдюжины мужскихъ и жен-
скихъ характеровъ, повторяющихся на всѣ лады: — хваступъ-воинъ,
комическій старикъ, паразитъ. Тоже было въ новый періодъ въ Италіи;
условные манекены, Панталонъ, Арлекинъ, Докторъ, Маскариль,
забавны, но едва имѣютъ отношеніе къ текущей жизни; возродилась
Италія, и снова явились попытки смѣлаго обличенія нравовъ. Законъ
этотъ вполнѣ примѣнимъ и къ комедіи временъ реставраціи. Для не-
зависимой мысли и бодраго смѣха не было мѣста,—и съ математиче-
ской точностью повторилось то же слѣдствіе. Прежде всего обнаружи-
лась поразительная скудость изобрѣтательности. У авторовъ нѣтъ ли
своихъ словъ, ни своихъ сюжетовъ; еще болѣе, чѣмъ въ трагедіи

ВСЕОБЩАЯ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ. -Т. III.	41
идетъ литературная кража. Ни одного писателя нельзя бы назвать
оригинальнымъ. Здѣсь опять на первомъ планѣ стояли французскіе
образцы. Мольеръ былъ совершенно обобравъ, и въ крупныхъ про-
изведеніяхъ, и въ мелочахъ. Лишь немногіе умѣли, заимствуя, самъ
стоятельно понять характеръ или пріурочить его къ англійской жизни
такъ у Кроуна въ пьесѣ «Англійскій монахъ» Тартюффъ понятъ въ
его британской вапіаціп, «Развратникъ* Шадвелла есть Донъ-Жуанъ
временъ реставраціи, а капитанъ Манли въ пьесѣ Уичерли «ТЬе ріаіп
йеаіег* есть Мольеровъ Мизантропъ, перенесенный въ лондонскія тру-
щобы. Не большинство не давало себѣ труда слишкомъ изощрять
воображеніе: оно съ удовольствіемъ щеголяло въ чужихъ перьяхъ,--
и это послѣ недавней блестящей эпохи Шекспира и Б. Джонсона,
когда англійскій юморъ поднялся до недосягаемой высоты!

Несмѣняемость типовъ и темъ является вторымъ неизбѣжнымъ
слѣдствіемъ застоя. Здѣсь обманываютъ мужей, проводятъ стариковъ;
выступаютъ различные аферисты, сводчики, агенты, гуляки, лица съ
физическими уродствами,—все до того ординарно, такъ сбивается на
каррикатуру и ведется по шаблону, что легко пересчитать всѣ темы,
доступныя тогда англійскимъ комикамъ. Лишь изрѣдка двѣ, три жи-
выя черты встрѣчаются въ этомъ однообразіи. Одинъ изъ любимыхъ
типовъ въ сатирической журналистикѣ ХѴШ столѣтія, такъ-нмзыв&емый
петиметръ уже намѣченъ былъ комедіею реставраціи. Такихъ людей
называли тогда довольно страннымъ итальянскимъ именемъ Ѵігіиэзо,
в они естественно играли не послѣднюю роль въ обществѣ. Довольно
посредственный комикъ Шадвсллъ въ пьесѣ, такъ и озаглавленной
«Ѵігііюзо», нарисовалъ бойкій портретъ подобнаго щеголя, а Уичерли,
присоединяя къ такой насмѣшкѣ и выходки противъ галломановъ
(что не помѣшало ему, кромѣ Кальдерона, обобрать въ своей пьесѣ
и Мольера), добавилъ эту характеристику новыми штрихами въ ко-
медіи «ТЬе ііапсігщ шазіег или Моизіеиг ііе Рагіз». Герой—матушкинъ
сыпокъ, бредитъ модой, выше всего ставитъ танцы, и прокрадывается
въ домъ своей возлюбленной подъ видомъ танцовальнаго учителя.
Прекрасная сцена, цѣликомъ взятая у Кальдерона,—гдѣ юноша въ
первый разъ даетъ свой урокъ и ежеминутно подвергается опасности
быть узнаннымъ, смотрѣлась съ большимъ увлеченіемъ.

Уильямъ Уичерли вообще одно изъ рѣдкихъ исключеній въ кругу
комиковъ реставраціи; судьба дала ему возможность сберечь подобіе та-
ланта, и даже нѣкоторую независимость взглядовъ. Жизнь его была
тревожная, циничная, карьера сдѣлана быстро, странно,—и развязка
судьбы необыкновенная. Онъ былъ молодъ и красивъ, во Франціи на-
учился всему, что считалось изящнымъ. Вернувшись, онъ вращался вь
разгульномъ обществѣ, терпѣлъ нужду; однажды повстрѣчался онъ на
улицѣ съ каретой, въ которой сидѣла знаменитая тогда куртизанка
герцогиня. Оиъ ей приглянулся, она спустила стекло, позвала егс,
осыпала сначала бранью и циническими именами. — но завлекла къ
себѣ. Это составило его извѣстность, и- обѣднѣвшій авантюристъ
сдѣлался первостепеннымъ украшеніемъ двора, ' началъ писать, и
первую пьесу посвятилъ неожиданной покровительницѣ, участвовалъ
во всѣхъ празднествахъ, вращался въ избранномъ обществѣ, и кон-
чилъ тѣмъ, что при Іаковѣ П брошенъ былъ за долги въ тюрьму,
гдѣ просидѣлъ около 7 лѣтъ. Размышляя о своей жизни, опъ наду-
малъ написать комедію па сюжетъ, который потрясъ бы все обще-
ство, сказалъ бы ему всю правду. И дѣйствительно, эта комедія «ТЬе
ріаіп-йеаіеп» (Прямодушный), написанная въ тюрьмѣ, была лучшимъ
его произведеніемъ. Она сдѣлалась извѣстна Іакову, онъ заплатилъ
его долги и выпустилъ изъ тюрьмы. Послѣдніе годы Уичерли могъ
провести привольнѣе, но несчастная женитьба на склонѣ лѣтъ отра-
вила его жизнь.

Отъ такого человѣка, казалось, нельзя сжидать благороднаго не-
годованія, возвышенныхъ идеаловъ. Но, помятый жизнью, онъ сталъ
суровъ и безпощаденъ. Сначала, способный писать лишь легкія пьесы,
онъ очутился въ тюрьмѣ одинъ па одипъ съ собою; въ немъ заки-
пѣло раздраженіе противъ всѣхъ и каждаго;- онъ чуть не дѣлается
мизантропомъ; ему кажется, что нѣтъ ни дружбы, ни любви. Зная,
что онъ побывалъ во Франціи, легко понять, почему ему вспомнился
Мольеровъ «Мизантропъ». Сюжетъ его комедіи основанъ на замыслѣ
пьесы Мольера, многое введено изъ другихъ источниковъ; двѣ спевы взяты
изъ «Школы женщинъ», граціозный характеръ Віолы—изъ Шекспира.
Но все загрунтовано живою картиной англійскихъ нравовъ. Альцестъ
сильно измѣнился здѣсь; у Мольера онъ человѣкъ образованный,
тонко чувствующій, сознательно добивающійся поворота къ лучшему,
проповѣдникъ простоты и честности. У Уичерли онъ превратился въ
капитана корабля; онъ грубъ, неотесанъ, но честенъ, невоздерженъ
на языкъ; ругательства его почти нестерпимы на спенѣ. Мѣсто дѣй-
ствія—не изящный салонъ, а тѣ притоны, котсрыми и теперь богатъ
Лондонъ, закоулки, куда ночные разбойники, воры, бродяги сходятся
въ пестромъ скопищѣ. Единственное утѣшеніе для зрителя, котораго
схватываетъ уже отвращеніе, — это личность честнаго Манли. Онъ
привыкъ къ опасностямъ на морѣ, ничего пе боится и вездѣ проби-
вается; чуть что не по земъ, онъ готовъ лѣзть на абордажъ, по-
мѣриться силами съ кѣмъ угодно. Но, какъ и у Мольера,здѣсь по-
вторенъ вѣрный психологическій пріемъ, противъ котораго не мало
возставали недальновидные критики. Какъ у Альцеста есть слабость,
за которую онъ винить себя,—любовь къ Селпменѣ, чьи недостатки
41*
онъ сознаетъ, и стремленіе идеализировать ее, такъ и Манли, прези-
рая людей, считая всѣхъ своими врагами, любитъ кокетку Оливію.
Но это пе граціозная умница Селимена; она только и думаетъ, какъ
бы обобрать довѣрчиваго моряка, и ведетъ двойную игру. Среди та-
кого-то общества развратниковъ и хищниковъ живетъ п дѣйствуетъ
нашъ морякъ. У него нѣтъ другихъ средствъ, кромѣ физическихъ;
противъ деморализаціи опъ дѣйствуетъ кулакомъ, и своею сильною
грудью пробивается сквозь толпу. Но комедія, затронувъ лишь -°ту
сторону нравовъ, была бы неполна, и Уачерли внесъ много побоч-
ныхъ чертъ. Одинъ изъ лучшихъ характеровъ—типъ старухи-сутяги,
мастерицы вести процессы (мысль была дана «Сутягами» Расина).
Съ адвокатомъ бродитъ она по улицамъ, въ надеждѣ напасть на
оскорбленіе, завести дѣло, и взять штрафъ за безчестье. Вся изпанка
стараго англійскаго процесса, крючкотворство и взяточничество, вы-
ведены на сцеву. Авторъ коснулся в высшаго общества. Извѣстно,
что въ своей безсмертной комедіи Мольеръ поставилъ рядомъ съ
Альцестсмъ спокойнаго, примиряющагося съ жизнью Филэнта; два
міросозерцанія сведены были въ контрастѣ. Англійскій Филэнтъ —
лордъ Плозлбль, настоящій представитель салонной морали временъ
Карла П. Не всѣ аристократы были тогда развращены до мозга ко-
стей. Выли люди нравственно порядочные, но неспособные возму-
щаться и грѣшившіе потворствомъ. Сами онп занимались изящными
предметами, но могли терпѣть рядомъ съ собою явное насиліе и не-
справедливость. Имъ жилось хорошо, денегъ было много, вило лилось
рѣкой,—о чемъ же больше спрашивать...

Изъ всей этой комедіи выносишь глубоко отталкивающее впеча-
тлѣніе. Но вмѣстѣ съ тѣмъ въ ней видѣнъ несомнѣнный талантъ: ова
напоминаетъ, что не совсѣмъ еще заглохли тогда въ Апгліи задатки
живой сатиры; —Уичерли, какъ умѣетъ, рвется на свободу. Его преем-
никъ по популярности Конгривъ пойдетъ еще дальше, достигнетъ
болѣе значительныхъ успѣховъ. По и тутъ указанный выше законъ
не нарушается. Дѣятельность Конгрива уже принадлежитъ слѣдую-
щему періоду: мысль освободилась, деспотизмъ свергнутъ, страна ожи-
ваетъ, и комикъ творитъ независимѣе; болѣе облагороженное обще-
ство его времени съ ужасомъ вспоминало о недавней оргіи. И самый
взглядъ на писателя измѣнился. Онъ уже почетный представитель
народа; молодой Вольтеръ является на поклонъ къ Конгриву; ему не
нужно ждать счастья отъ прихоти куртизанки, которой заблагораз-
судится подобрать его па площади. И чѣмъ дальше, тѣмъ бейчѣе
и независимѣе примется за свое дѣло и отрезвившаяся англійская
комедія, и ея вѣрные сотрудники, бытовой романъ и журнальная
сатира.
Но не все же отдаляла отъ жизни литература реставраціи; если
въ этомъ отношеніи она тоже творила велю пославшаго, то по вре-
менамъ отъ нея требовалась и другая служба. Положеніе правитель-
ства стало труднѣе. Шутовскихъ выходокъ Гудибраса было уже не-
достаточно; слѣдовало серьознѣѳ затрогивать политическіе вопросы,
оправдывать спасительность переворота, воспѣвать успѣхи на войнѣ
и дома, оспаривать противниковъ. Съ каждымъ годомъ въ литературѣ
усиливается политическая сЛхія, вскорѣ обособившаяся, точно отдѣль-
ное цѣлое, и призвавшая на помощь всѣ роды словесности. Сильное
оживленіе сказалось въ прессѣ, для руководства которою основаны
были оффиціезныя изданія. Бойкій авантюристъ Л’Эетренджъ въ
своемъ ОЬзегѵаіог’ѣ беззастѣнчиво льстилъ власти и травилъ выдаю-
щихся людей въ либеральномъ лагерѣ. Когда-то онъ былъ самъ ли-
бераломъ, потомъ роялистомъ, при республикѣ былъ приговоренъ къ
смерти и спасся лишь тѣмъ, что понравился Кромвелю игрой на
скринкѣ. Очутившись наконецъ на свободѣ, онъ отбросилъ совѣсть,
чувство мѣры, и изощрялся въ наглой клеветѣ. Несмотря на стара-
нія обезличитъ печать, отовсюду стали появляться листки, отважно
воевавшіе съ казенной прессой. Количество, такъ называемыхъ, Мер
куріовъ дошло до 100; къ шімъ приписалось множество уличныхъ
изданій, преслѣдовавшихъ уже грязныя личныя цѣли. Бъ Лондонѣ
цѣлая улица стала промышлять этимъ дѣломъ, укоренившимся по-
томъ па все столѣтіе; ея имя «СггиЬ-Збгееі» стало вскорѣ кличкою
каждаго изъ писакъ, распространявшихъ такіе пасквили. Наконецъ
оппозиція изобрѣла новый видъ писанной газеты, какъ говорилось
тогда, «Письмо съ новостями» (Кемгз Іеііег). Издатели такихъ писемъ
(кхъ по справедливости считаютъ родоначальниками репортеровъ) со-
бирали всѣ текущія новинки, поспѣвали на церемоніи, уличпыя
(.хватки, общественныя собранія, записывали иногда факты въ эки-
пажѣ, въ тавернѣ, и отправляли ихъ потомъ въ разные города или
по почтѣ, или съ верховыми, ожидавшими листковъ, чтобы скакать
съ ними по всѣмъ дорогамъ. Этотъ способъ руководить мнѣніемъ
ускользалъ отъ всякаго контроля. Но па помощь газетѣ явились сбо-
рища въ кофейныхъ. — обычай, тоже заимствованный изъ Парижа,
гдѣ уже тогда литературные и политическіе кафе становились важной
силой, сказавшейся потомъ въ дли энциклопедистовъ и въ ранній пе-
ріодъ революціи. Этотъ обычай былъ занесенъ въ Лондонѣ въ 1652 г.
и необыкновенно привился. Изъ сатиры и комедіи мы скоро узнаёмъ,
въ какомъ мѣстѣ собирались представители того или другого лагеря.
У Драйдена былъ, напримѣръ, привычный уголокъ въ его кафе,—
зимой у камина, лѣтомъ на балконѣ, и всякій могъ найти его здѣсь
въ опредѣленные часы. Это было предвѣстіемъ политическихъ клубовъ;
каждая ошибка, каждый захватъ со стороны правительства подвер-
гался тутъ обсужденію; здѣсь обдумывались демонстраціи, давался
лозунгъ единомышленникамъ. Власти принимали мѣры и противъ
кофеенъ, и противъ газета, но безуспѣшно.

Это зарождающееся оживленіе показывало, что страна снова про-
буждается отъ летаргіи. Крайній эгоизмъ короля съумѣлъ отчудить
отъ него массу, пробудить вымиравшіе добрые инстинкты. Тайныя
сношенія съ Франціей, чья политика бііла для него такимъ же за-
кономъ, какъ литература и общественность, возбуждали подозрѣнія въ
предательствѣ. Неожиданно проданъ былъ Людовику важный портъ
Дюнкирхенъ; потомъ Карлъ отдался совсѣмъ Франціи за ежегодную
пенсію; слѣдуя примѣру католическаго изувѣрства Людовика, онъ
сталъ стѣснять протестантскую свободу и поднимать значеніе католи-
чества. Общество взволновалось; стало быть, тревоги и кровопролитія
были напрасны, страна возвратится къ старому порядку! Уже на
улицахъ снова стали появляться давно невиданные монахи, свита ко-
роля пополнялась только католиками. Страна раздѣлилась опять на
дьа лагеря, и тогда пущены были впервыс въ ходъ клички виговъ я
торіевъ, такъ долго державшіяся впослѣдствіи *). Устанавливается
антагонизмъ между дворомъ, покровительствующимъ католичеству, и
мѣщанскимъ, городскимъ сословіемъ, отстаивавшимъ въ протестантизмѣ
прежде всего демократическую религію. У послѣдняго явились опыт-
ные вожди: лордъ Шефтсбэри, извѣстный уже герцогъ Воккингамъ,
побочный сынъ Карла II Монмоутъ, томимый честолюбіемъ. Эти люди
сближались съ демократіей лишь по разсчету, но они серьезно под-
няли ея дѣло. Виги дѣйствовали дружно и стойко; первый жа слу-
чай показалъ это. Прошелъ слухъ о мнимомъ «папистскомъ заговорѣ>,
до того встревожившемъ всю Англію, что правительство задержало
главнаго вождя виговъ, Шефтсбэри. Его предали суду присяжныхъ,
старались дать дѣлу огласку и запугать судей. Но процессъ кончился
блистательнымъ оправданіемъ, повсюду скакали гонцы съ вѣстью о
немъ, на улицахъ были шумныя демонстраціи; выбита была медаль
съ надписью «возрадуемся», и съ нею появлялись даже на глазахъ
короля. Этотъ эпизодъ вызвалъ цѣлую литературу памфлетовъ и са-
тиръ. Король, раздраженный, сталъ постоянно высказывать пренебре-
женіе общественнымъ мнѣніемъ, готовилъ себѣ гибель, ступая по слѣ-
дамъ Карла I,—но неожиданно застигнутъ былъ смертью. Это было
новымъ поводомъ къ волненію; Якова II боялись, какъ яраго като-
лика, протестанты выставляли кандидатуру Монмсута, пошли безко-
нечные заговоры и возстанія. Наиболѣе ограниченный изъ всѣхъ

♦) Вигъ иронзош. отъ	-атоге1-, деревеиссаго прозвища шеглавдекихъ фанатлЕога-

крвстьянг. Торя отъ народной же клячей, дававшейся иногда нрлаадевммъ саимякажі.
Стюартовъ, Таковъ, злой, мстительный, отдался со страстью репресса-
ліямъ. Начался одинъ изъ самыхъ мрачныхъ реакціонныхъ походовъ,
которые когда либо помнила Англія. Судья Джефрисъ (чье имя стало
потомъ нарицательнымъ) объѣзжалъ мятежные округа, руководя каз-
нями, сопровождаемый войскомъ и палачами; это путешествіе такъ и
прозвали «кровавымъ объѣздомъ». Лондонъ былъ лишенъ муниципаль-
ныхъ нравъ: университеты, какъ оплотъ протестантскаго движенія,
подверглись гоненію; нѣсколько епископовъ, отказавшихъ въ повино-
венія королю, были отданы подъ судъ. Борьба разгоралась, сносить
капризы антипатичнаго деспота стало нестерпимо, и снова у всѣхъ
шевельнулась мысль, что только внѣшняя сила, чудесный избавитель,
можетъ еще спасти Англію.

Такова почва, на которой развилась политическая литература того
времени. Обратимся къ ея произведеніямъ.

Борьба виговъ и тори, католичества и протестантства, горожанъ
и двора, сказалась всею раньше въ комедіи; она также стала слу-
жить роялистскимъ цѣлямъ. Афра Вэнъ осмѣяла пуританъ въ пьесѣ
«ТЬе ВоишіЬежІз». Невиль представилъ въ комедіи каррикатуру Кром-
веля, Нидгамъ написалъ на секту Лильборна свою комедію «Уравнен-
ные уравнители» («ТЬе Іеѵе1Іегз Іеѵс11е<Ь). Переработки старыхъ пьесъ
приняли тенденціозный характеръ; Шекспировъ «Коріоланъ» полу-
чилъ добавочное названіе «или неблагодарность республики»; вторая
часть «Генриха IV» съ ея сценами волненій была передѣлана въ роя-
листскомъ вкусѣ. Новыя пьесы стали еще свободнѣе въ своихъ на-
падкахъ; пуританинъ, квакеръ является въ вяхъ шутомъ, его про-
тивники — образцами совершенства. Самые титулы пьесъ краснорѣ-
чивы: «Роялистъ или избавитель отечества», «Спасенная Венеція» и т. д.
На оборотъ протестанты отвѣчаютъ пьесами, гдѣ на смѣхъ поднимаются
монахи (напр. пьеса Драйдена ТЬе ерапізЬ (гі&г), и клеймится союзъ
аристократіи съ господствующею церковью Перевѣсъ, конечно, на
стсронѣ католиковъ; у нихъ и цензура въ рукахъ, и полицейскія за-
прещенія спектаклей. Они проповѣдуютъ со сцены и на тему о пап-
ствѣ, и па мотивъ сладости деспотизма. Одинъ авторъ, выведя восточ-
наго деспота, доказывалъ, что всякій тиранъ долженъ быть предпо-
чтенъ какой бы то ни было формѣ народовластія. У другою герой,
узнавъ, что нужно нѣсколько тысячъ дукатовъ, чтобы спасти кероля,
готовъ стиснуть сердце руками, и, выпуская изъ него кровь капля
по каплѣ, всю ее отдать для этого дѣла.

Сценическая полемика обоихъ принциповъ, захватившая собою
5, 6 лѣтъ, утонила подъ конецъ своимъ однообразіемъ. Она слова
перешла на арену, лишь на время опустѣвшую,- въ памфлеты, стихо-
творную сатиру, газетныя статьи; чѣмъ ближе подходила катастрофа,
тѣмъ рѣже прибѣгали къ помоіли театря, - я іи же это дѣлали люда
дѣйствительно талантливые, чьи услуги могли существенно поднятъ
падавшій .престижъ. Въ числѣ ихъ выдвинулся Драйденъ, быть мо-
жетъ, наиболѣе даровитый писатель этой злосчастной поры. Съ сво-
имъ замѣчательнымъ талантомъ, большимъ юморомъ и начитанностью
онъ стоилъ бы другой будущности. Здѣсь же онъ на всю жизнь остался
искуснымъ льстецомъ и шутомъ, впрочемъ, стоя выше какого-нибудь
оффиціознаго журналиста. Среди волненій онъ осторожно пробивалъ
себѣ путь, обезпечивая свое отступленіе,—точно лукавый византій-
скій бояринъ. Онъ началъ протестантомъ и сложилъ оду въ честь
Кромвеля; ею долго корили его потомъ, но онъ не своему былъ
правъ, — онъ восхвалялъ въ ней Кромвеля, какъ человѣка, нигдѣ
не осуждая роялизма. Была пора, когда онъ вторилъ тайной католи-
ческой пропагандѣ Карла И, но ему плохо заплатили, и онъ неожи-
данно написалъ трагедію «Испанскій монахъ», рѣзко направленную
противъ католичества. При Іаковѣ положеніе его улучшалось; его от-
личали, выдвигали, и онъ сталъ католикомъ. Когда явился Вильгельмъ
Оранскій, и отъ всѣхъ потребована была присяга, Драйденъ со всей
семьей отказался отъ нея; біографы восхваляютъ его за это, но, кто
знаетъ, быть можетъ, Драйденъ пе успѣлъ сообразить, что будетъ съ
новою властью, устоитъ-ли она и выгодно-ли съ иею сближаться...
Вначалѣ онъ считалъ себя драматургомъ и лирикомъ, усердно изу-
чалъ онъ французскіе образцы, вырабатывалъ форму, пространно из-
слѣдовалъ и риѳму, и бѣлый стихъ, съ рвеніемъ теоретика, напоми-
навшимъ Буалэ, писалъ трактаты о драматической поэзіи («Опытъ о
героическихъ пьесахъ», «загцита эпилога», •«объ основахъ критики въ
трагедіи, опытъ о драмѣ»); выступалъ онъ съ героическими пьесами изъ
индійскихъ и мексиканскихъ нравовъ, передѣлывалъ Мои^ра («8іг
Магііп Маг-аіі»—бойко перелицованный Серій ашовгевх), Шекспира
(Буря), Корнеля и Софокла (Эдипъ), рисовалъ забавныя картинки съ
натуры, сочинялъ остроумные прологи. Ео постепенно онъ охладѣлъ
къ драмѣ, предпочитая панегирическія стихотворенія, составляемыя
на каждый встрѣчный случай. Такъ переходилъ бы онъ отъ одного
славословія къ другому, еслибъ его не захватила политическая волна,
совпавшая съ 1670 годомъ. Этотъ годъ отмѣченъ у неге крутымъ
поворотомъ: драма и хвалебная лирика забыты. Его только что сдѣ-
лали поэтомъ-лавреатомъ, и Карлъ И, вспомнивъ, что у него есть
присяжный стихотворецъ, побудилъ его принять участіе въ борьбѣ.
Сразу Драйденъ выказалъ такія диковинныя способности, что даже
враги признали въ немъ первостепеннаго писателя. Популярность
Шефтсбэри была велика, и прежде всего нужно было сломить ее. За-
говоръ Монмсута далъ превосходный сюжетъ для поэмы, нужно было
лишь собрать галлерею сатирическихъ портретовъ современниковъ.
Монмоута сравнивали не разъ съ Авессаломомъ и по положенію въ го-
сударствѣ, и даже по внѣшности. Это дало Драйдену заілавіе поэмы
«Авессаломъ и Ахптофель». Что ни личность въ ней, то современный
портреть, мастерски набросанный. Авессаломъ есть Моемо уть, Ахи-
тофель— Шефтсбэри; продажный царедворецъ Зимрп— Боккингамъ;
тутъ же выступаетъ въ библейскомъ нарядѣ и лордъ мэръ, то любезный
и вкрадчивый, то коварный эгоистъ. Поэма имѣла огромный успѣхъ.
Впослѣдствіи Самуилу Джонсону отецъ его, старый книгопродавецъ,
разсказывалъ, что самымъ необыкновеннымъ событіемъ въ его жизни
было появленіе драйдѳновскаго «Авессалома». Въ короткое время разош-
лось 9 изданій. Драйденъ сдѣлался извѣстнымъ сатирическимъ писа-
телемъ во всей Европѣ. Но лица, затронутыя въ поэмѣ, не остались
въ долгу; явилась цинически написанная біеграрія Драйдена въ сти-
хахъ. Оправданіе Шефтсбэри присяжными также послужило какъ бы
отвѣтомъ сатирику. Когда выбита была медаль, Драйденъ набросалъ
небольшое, въ 300 стиховъ, стихотвореніе, назвавъ его: «Медаль, сатира
противъ возмущенія»; жестоко нападая на Шефтсбэри, онъ развилъ ту
мысль, что республиканскія убѣжденія непригодны для англійскаго
общества. Эта выходка не осталась бетъ отвѣта; появились «Медаль на-
стоящая і, «Медаль на изнанку», наконецъ, когда остроуміе истощи-
лось, перепечатана была юношеская ода Драйдена въ честь Кромвеля.
Обѣ сатиры нашего автора получили вскорѣ дополненіе въ видѣ вто-
рой части «Авессалома и Ахитофеля»; какъ бы утомленный борьбою,
поэтъ пригласилъ на помощь мелкаго стихотворца, Нэгьюма Тэта,
доставивъ ему лишь 200 стиховъ,—но эти стихи необыкновенно остро-
умцы и забавны. Онъ нападаетъ на партизана виговъ,. Шадвелла.
Задѣтый за живое, IIКадвеллъ отвѣтилъ пасквилемъ; ДраЙдепъ, за-
бывъ, что споръ начатъ не изъ-за личности, а во имя роялизма, на-
писалъ новое стихотвореніе, гдѣ его юморъ дошелъ до крайней сте-
пени. Чтобы придать особенную живость шуткѣ, онъ вывелъ въ ней
памятнаго еще тогда всѣмъ образцоваго представителя глупости, о
которомъ вспоминали всегда, когда хотѣли уличить кого-нибудь въ
безсмысліи. і)то былъ ирландецъ, католическій священникъ Флекво,
авторъ безчисленныхъ и безталанныхъ поэмъ, траги-комедій и эпи-
граммъ. Отсюда и названіе шутки Драйдена «Мас Еіескпое», изло-
женной въ формѣ героической поэмы. Царь глупцовъ, беззубый ста-
рикъ Флекно, дожилъ до сѣдинъ, но пѣтъ ему преемниковъ. Кого из-
беретъ онъ на смѣну себѣ? Является ГПадвеллъ, и искомый наслѣд
никъ найденъ. Царь привѣтствуетъ пришельца, усыновляетъ его и
съ великимъ торжествомъ перелаетъ ему свою власть; вѣдь изъ всѣхъ
моихъ сыновъ,—говоритъ онъ,—одинъ только Шадвеллъ достигъ со-
вершенаѣйшей глупости, другіе еще пытаются что-то высказать, онъ
же никогда и не отклонялся въ сторону смысла; у нихъ бываютъ
еще проблески свѣта, у иего же царятъ всегда мракъ; въ немъ есіъ
клкоо-то величавое безсмысліе, точно въ царственномъ дубѣ, который,
раскидывая свои вѣтви надъ долиной, затемняетъ ее>. 111 а двеллъ при-
нимаетъ корону, и произноситъ присягу, обѣщая никогда не прими-
ряться съ здравымъ смысломъ.

Увидавъ, до какой степени форма сатирической и п«учительной
поэмы можетъ быть пригодною для его цѣлей. Драйденъ сталъ рас-
ширять выборъ сюжетовъ. Постоянное колебаніе его въ вопросахъ вѣры
нашло доступъ и въ поэмы. Памятникомъ перехода изъ католичества въ
протестантство и обратно явились двѣ поэмы, вызвавшія такую же поле-
мику, какъ и произведенія чисто-политическія. Въ одной изъ нихъ,
«Ке’.і^’О Іаісі», онъ доказывалъ, что выше догматовъ протестантизма,
этой простей и народной религіи, ничего пѣтъ. Не прошло и двухъ
лѣтъ, какъ вслѣдъ за этой исповѣдью вѣры явилась другая,—поэма
подъ назвавшемъ «Лань и пантера>, написанная уже поэтомъ-католм-
комъ. Драйделъ былъ очень начитанъ, и даже въ такой области,
которая была недоступна современному поколѣнію,— наприм. въ средне-
вѣковой литературѣ. Ему полюбился животный эпосъ, и особенно
сказки о лисѣ. Формою такихъ сказокъ онъ воспользовался, чтобъ
представить въ аллегоріи дробленіе человѣчества на множество рели-
гій и сектъ, и вражду ихъ между собою. Всѣ исповѣданія скрыты
у него подъ видомъ животныхъ, а два главныя изъ нихъ, дань ж
пантера, знаменуютъ собой католичество и англиканскую церковь.
Лѣсъ наполненъ звѣрями, которые сходятся къ водосою у одного ж
того же ручья. Тутъ встрѣтились и лань, и пантера, и, коснувшись
воды, поняли общность своихъ интересовъ; ими овладѣло особенное,
философское расаоложепіе духа. Они разсматриваютъ вопросъ, зачѣмъ
оии живутъ въ такой розни, когда одинъ и тотъ же лѣсъ служитъ
имъ убѣжищемъ, одинъ источникъ даетъ имъ питье. Разговоръ пере-
ходитъ къ основнымъ догматамъ христіанства, пресуществленію, тро-
ичности и т. д. Пріемъ наивный, тотчасъ же поднятый на смѣхъ
противниками. Для обстоятельности выведены и другіе жители лѣ-
совъ, волкъ-пресвитеріанинъ, медвѣдь-анабаптистъ, зсльнодумцы въ
лицѣ обезьяны; всѣ они хищника, готовы ьри первомъ случаѣ рас-
терзать другъ друга, и только у лани съ пантерой есть чутье, пока-
завшее имъ безцѣльность и вредъ безконечной вражды. Они рѣшаются
поселиться вмѣстѣ и бросить раздоры. Единственное существо, кото-
рое можетъ имъ помочь и научить добру — левъ. Стовтъ-лк ирной-
лять, что подъ нимъ разумѣется король? Вся мораль сведена къ тому,
чтобъ авугликанская церковь забыла рознь съ католичествомъ, слилась
съ нимъ и увѣнчала зданіе подъ покровомъ короля. Мысль эта была
бы интересна, но въ неудачной аллегорической формѣ такъ и напра-
шивалась на сатиру. Два малоизвѣстныхъ еще тогда стихотворца,
Монтегью и Прайоръ, поспѣшили написать встрѣчную аллегорическую
поэму подъ названіемъ «ТЬе сііу апі ІЬе соипігу тоияе», въ формѣ
бесѣды городской и деревенской мыши. 11 совершенно такъ, какъ
сдѣлана была натяжка у Драйдена, здѣсь неправдоподобность дове-
дена до каррикатуры. Драйдепъ горько жаловался, что онъ, чело-
вѣкъ извѣстный, отданъ на поруганіе жалкимъ писакамъ.

Выведя въ своей притчѣ въ послѣдній разъ вопросы современ-
ности въ эпической формѣ, Драйденъ пе отрекся еще отъ участія въ
борьбѣ и продолжалъ свои нападки въ драмахъ. Видимо въ немъ раз-
горѣлась страсть пропагандиста и спорщика. Человѣкъ вообще умѣ-
ренный, и въ сатирахъ пе проповѣдовавшій лютой ненависти, онъ
способенъ, былъ иногда спокойно влагать въ уста своихъ героевъ за-
явленія безсердечной жестокости. Въ эпилогѣ къ «Герцогу Гизу»
(трагедіи, на’іисЕпнлй имъ въ сотрудничествѣ съ Ли) выведено двое
разговаривающихъ, женщина и человѣкъ умѣренный: они толкуютъ
о современныхъ неурядицахъ,—и когда благомыслящій человѣкъ по-
совѣтовалъ полечить больную Англію, женщина отвѣчаетъ, что для
этого есть отличный лѳкарь—палачъ, единственное лекарство—казни-
Собесѣдникъ возстаетъ противъ пролитія крови, — не женщина вовсе
и не требуетъ крови; «бываетъ и сухая смерть». «Перевѣсъ на на-
шей сторонѣ,—говоритъ она,—привѣсимъ къ другой чашѣ противни-
ковъ, и равновѣсіе будетъ возстановлено». Геркулесъ нѣкогда, въ
борьбѣ съ Антеемъ, не могъ побѣдить его. Всякій разъ, когда онъ
низвергалъ врага, тотъ яоладаль въ объятія матери - земли, и пока
онъ былъ у нея, никакая сила не могла побѣдить его. «То же дѣ-
лаете и вы», поясняетъ королю Драйдепъ, оставляя противниковъ въ
вѣчномъ общеніи съ землею. Пужпо оторвать ихъ отъ нея, и, при-
поднявъ, задушить». Бъ какой степени это было искреннимъ выра-
женіемъ убѣжденій Драйдена, сказать трудно. Бъ то время слишкомъ
уже были въ ходу упованія на диктаторскую власть, которая одна только,
казалось, п могла избавить страну отъ неурядипъ. Сопоставимъ фило-
софско-политическія теоріи Гоббза съ наставленіями Драйдена, и уви-
димъ, что духъ времени оставался вѣрнымъ себѣ въ своихъ главныхъ
представителяхъ.

Но всѣ старанія литературы поддержать разлагавшійся организмъ
были безсильны. Масса пробудилась, оправилась отъ забытья и мало-
душной лѣни, не слушала недавнихъ корифеевъ, нетерпѣливо потря-
сала свои оковы. Еще нѣсколько лѣтъ, и отъ стараго направленія не
останется почти и слѣда. Выдвинутся новые люди; кто могъ предви-
дѣть, чѣмъ будетъ вскорѣ молодой секретарь Шефтсбэри, Джонъ
Локкъ, какія способности публициста и повѣствователя скрыты въ
грамотномъ купцѣ Даніилѣ Дефоэ, въ бездомномъ Свифтѣ, въ свѣтскихъ
молодыхъ людяхъ въ родѣ Стиля и Аддисона? Придетъ ихъ пора, и они
далеко отбросятъ искусственную, тепличную литературу реставраціи.
Сдѣлать это было необходимо. Скудны были результаты драйдѳновоѣ
школы. Внутреннее содержаніе поэзіп понизилось, серьезныя цѣли ея
смѣнились перебранками, полемикой и подстрекательствомъ. Таланты,
иногда недюжинные, гибли въ мелочахъ и пошлости. Уичерли, Отвэѣ,
Драйденъ тому разительные примѣры. Выработалась, правда, форма; ус-
воено было у французской поэзіи нѣсколько пригодныхъ пріемовъ. Въ
отношеніи формы Драйденъ почти безупреченъ и мастерски оттачивать
свой стихъ; зтимъ онъ даже испортилъ дѣло и для слѣдующаго по-
колѣнія лириковъ. Александръ Попъ, этотъ кумиръ ХѴНТ вѣка,—
второе изданіе Драйдена, еще болѣе черствый, занятый одною фор-
мой, въ которую отливалось у него лишь чужое, изъ книгъ вычитан-
ное содержаніе. Внѣшняя оболочка развилась въ ущербъ фантазія
и поэтическому чувству. Общественно-политическій и нравственный
застой реставраціи загубилъ ихъ. У Драйдена были еще живыя вос-
поминанія объ иномъ, болѣе свободномъ творчествѣ, отголоски Шек-
спира. любовь къ Мильтону, не порвавшаяся несмотря на разность
ихъ политическихъ убѣжденій. Даровитый неудачникъ Отдай спосо-
бенъ былъ создавать иногда сильные образы въ духѣ Корнеля, кото-
рому поклонился, рисовать съ большой правдой историческія эпохи,
пору Филиппа П испанскаго въ «Донъ-Карлосѣ», венеціанскую рес-
публику ХѴП вѣка въ «СпасеннойВенеціи». Но это—рѣдкія исклю
ченія. Формальный классицизмъ, явившійся въ лирикѣ и трагедіи
осадкомъ поры волненій (какъ въ жизни отдѣльнаго человѣка цѣло-
мудріе смѣняетъ иногда шумную юность), продержался и послѣ воз-
рожденія литературы, и сближенія ея съ жизнью. При новомъ по-
рядкѣ Драйденъ заперся въ кабинетѣ, сталъ прилежно изучать клас-
сиковъ, Гомера, особенно Овидія, которому старался подражать; Попъ
даже переведетъ всего Гомера на удивленіе современникамъ. Относи-
тельная польза этой усидчивой работы несомнѣнна, но опа шла рѣ-
шительно въ разрѣзъ съ направленіемъ всей жизпи, и поэтъ, благо-
даря ей, занялъ на время въ обществѣ странную роль ученаго пе-
данта, чужого среди своего народа, и понятнаго только въ салена.
или кабинетной обстановкѣ.

Не такова была участь леей осталыюй литературы и науки. Овѣ
широко воспользовались начинавшейся эпохой гуманности и свободы;
все оживало, люди, таившіеся отъ гоненій, вернулись къ дѣламъ,
смѣло выставлялись теперь новые идеалы. Насталъ »іра'*в>»тиіпаьы№
вѣкъ.	Алексѣй Веселовскій.
I. Фініу«ш лпрагура п шп еепнисспьи.

Франція при Генрихѣ IV.—Малербъ,—Матуринъ Реьье.—Агриила д’Обинье.—Пасту-
шескій ромаѵ.ь во Франціи,—Астрея д’Юрфе.—Отель Рамбулье,—Бальзакъ.—Вуатюръ.—
Основаніе французской Академіи. — Французскій театръ въ началѣ ХѴП столѣтія,—
Гарди. — Раканъ — Мерэ. — Парижское общество въ подовикѣ XVII вѣка. —
Жоржъ Скюдерн. — _Маріачяа“ Тристана. — Корнель. — Сидь. — Другія трагедіи
Кервеля. — Расинъ.—Андромаха и др.—Буало.— Янсенизмъ.—Паскаль.—Мольеръ.—
Подражатели Мольера и Расина.—Лафои-енъ—Перро.—Ройалъ ХѴП в. (Гомбервиль,
Кальпренедъ, Скюдерв, Сіаррснъ и т. д.). — Ларошфуко. — Лабрюйеръ. — Идилліи.—
Боссімтъ,— Фекелонъ.

Главныя і осо^ія, кремѣ курсовъ и изданій:

ЬоіЬеіввеп: (тевсіі. б. Ггапх. Ьііегаіиг іш ХѴП ЛаЬгЬ. Ѵг’іеп. 1877 и. й.
Его же. — Моііёге. 8еіп ЬеЬеп игб веіпе ѴѴетке Ь'гапк. а М. 1880,
Раиі АІЬегІ: Іа Ііібгаіиге ігав^іве аи XVII аіёсіе. Зте ед. Ратів. 1878.
ЕЬсгІ. ЕпітгіскеІиьдзрсвсЬісЫе гіег ГгапябвівсЬеп ТгядбДіе, 1866.

Раиі Ьіпбап. Мэ'іёге, Еіие Ег^аахип? дег Біодгаркіе. Ьеірхік.
1872.

Алексѣй Веселовскій. Этюды о Мольерѣ. Тарифъ. 1879, Москва.

Мизантропъ. 1881, Москва.
Статьи въ журналахъ Геррига, Гоше др.

Религіозная война, продолжавшаяся непрестанно до знаменитой
обѣдни Генриха IV, страшно опустошила Францію. Плодороднѣйшія
провинціи были обращены въ пустыни; какъ видзо изъ указа Ген-
риха IV (16 марта 1595 г.), множество фермъ и цѣлыхъ деревень
были совершенно покинуты жителями; эти жители ушли въ города,
увеличивая въ нихъ число нищихъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и распложая
болѣзни, въ одномъ небольшомъ городкѣ наканунѣ религіозныхъ войнъ
было 80С ткацкихъ станковъ, а послѣ нихъ осталось 4. До войны
изъ Франціи вывозили массу хлѣба за границу; теперь она не могла
прокормить своего, па половину уменьшившагося населенія. Большин-
ство предметовъ, нужныхъ для одежды, стати привозить изъ чужихъ
земель; государственный долгъ съ 43 милліоновъ ливровъ возросъ
до ЗОО.

Генрихъ IV, какъ извѣстію, сдѣлалъ все, что могъ, и даже
больше, чѣмъ могъ, для того, чтобы излѣчить Францію и облегчить
положеніе простого народа; онъ заботился не только объ его мате-
ріальномъ благосостояніи, но и о лучшихъ для него руководителяхъ;
«идя, что трудно получить что-ниоудь отъ огрубѣвшаго въ войнахъ
дворянства, онъ обратился къ духовенству и среднему сословію.
«Франція была кровавымъ позорищемъ, гдѣ божественная справедли-
вость мстила намъ ужаснымъ образомъ за наши ошибки. Видя раз-
доры въ семьяхъ, возмущенія въ провинціяхъ, разбой на поляхъ...,
развратъ въ духовенствѣ, тиранство въ дворянствѣ, подкупъ въ су-
даль, Богъ послалъ па насъ молніи своего гнѣва». Вотъ какъ гово-
ритъ о состояніи Франціи до Генриха проповѣдниккъ Фенуалье, в
въ его риторикѣ много правды

Генрихъ IV увеличилъ доходы вдвое, а подати уменьшилъ, цѣ-
лымъ рядомъ законовъ обезопасило, дѣятельность земледѣльцевъ, до-
велъ ихъ до лучшаго состоянія, чѣмъ они были даже въ ХѴШ в. в
прослылъ Гарупъ-аль-Рашидомъ Франціи. Такимъ образомъ, онъ своею
дѣятельностью возвысилъ монархическій принципъ и болѣе, чѣмъ веѣ
деспоты, способствовалъ подавленію самоуправленія. Уже въ 1614 г.
при закрытіи государственныхъ чиновъ ораторъ третьяго сословія объ-
явилъ, что короли связаны только закономъ собственнаго произвола.
Дворянство, не поддерживаемое пародомъ, должно было отказаться оп
борьбы съ монархіей и пойти къ ней па придворную службу. Съ
другой стороны, духовенство теряло все болѣе и болѣе свой автори-
тетъ: люди, отцы и дѣды которыхъ погибли въ религіозныхъ вой-
нахъ, охотно готовы были ограничить авторитетъ церкви, надѣлавшей
имъ столько зла. Умные члены духовенства сами понимаютъ, что въ
прошедшемъ столѣтіи ихъ сословіе забрало слишкомъ много власти,
и идутъ на  встрѣчу раціоналистическимъ стремленіямъ общества:
лучшіе изъ нихъ съ энергіей проповѣдуютъ терпимость въ дѣлахъ
вѣры и преклоняются передъ неограниченной монархіей, хвтя бы ока
и подавляла самостоятельность церкви.

Религіозныя войны и слѣдовавшія за ними работы по исправле-
нію матеріальнаго благосостоянія народа, естественно, отодвинули на
задній планъ интересы духовные вообще и литературные въ част-
ности. Но Генрихъ IV и въ этомъ отношеніи старался сдѣлать, чт-
могъ, для благосостоянія Франціи; ученыя сочиненія были избавлены
отъ цензуры, въ 1596 г., когда еще не были приведены въ порядокъ
важнѣйшіе, органы государственнаго правленія, спѣшили собрать раз-
бѣжавшихся профессоровъ СоПё§е сіе Ггапсе, положили имъ опредѣ-
ленное жалованье и отвели квартиры; по приказанію Генриха коро-
левскую библіотеку (нынѣшнюю ВіЫіоіНёдчс Ыаѣіопаів) перевезли изъ
Фовтенебло въ Парижъ и открыли для публики. Въ 1600 г. начала
свою дѣятельность коммиссія по народному образованію, которая рѣ-
шила преобразовать всѣ среднія школы и, изъявъ ихт изъ вѣдѣнія
духовенства, подчинить вхъ свѣтскому начальству. Былъ опредѣлено
шахішиш дипломовъ, которые университеты могли выдавать студен-
тамъ, носившимъ рясу. Съ уменьшеніемъ студентовъ-мон&ховъ умень-
шилось и число профессоровъ изъ духовенства, а съ этимъ вмѣстѣ
измѣнился и самый характеръ пауки.

Несмотря на то, что порядокъ въ обществѣ еще не установился,
усилія Генриха и въ самомъ началѣ XVII ст. принесли пользу на-
укѣ; двинулись впередъ математика и естествознаніе и «Коѵат огда-
плт» Бакена, вышедшій въ 1620 г., основанъ въ значительной мѣрѣ па
трудахъ французскихъ ученыхъ.

Такъ называемая изящная литература, требующая большей под-
готовки общества и болѣе установившихся идеаловъ, не могла по-
правиться такъ скоро, и ея дѣятелям ъ пришлось начинать извѣстную
часть работы сначала; но и она ьо была совершенно пѣма при Гсн-
рихѣ IV. Наиболѣе видный дѣятель литературы тей эпохи былъ своего
рода Генрихомъ IV ко силѣ и энергіи, съ которою онъ поддерживалъ
принципъ правильности и порядка въ языкѣ и поэзіи — это былъ
Малербъ.

Франсуа Малербъ (МаІЬегЪѳ) род. въ 1555 г. въ Казнѣ, въ
Нормандіи. Отецъ его былъ членомъ каэнскаго суда; несмотря на
огромную семью, онъ нашелъ возможность дать сыну прекрасное
воспитаніе и, когда тотъ подросъ, отправилъ его съ гувернеромъ
въ Парижъ, Гейдельбергъ и Базель. Двадцати одного года вернулся
Малербъ на родину, но не надолго: скоро онъ отправился въ Ировапсъ
при герцогѣ Ангулемскомъ, который былъ назначенъ туда губерна-
торомъ. Въ 1581 г. Малербъ женился, повидимому, по разсчету, на
женщинѣ, уже уморившей двухъ мужей (онъ былъ несчастливъ бъ
семейной жизни и послѣднія 20 лѣтъ прожилъ на положеніи холостяка).

Въ 1586 г. умеръ герцогъ Ангулемскій, и Малербъ остался безъ
покровителя; нѣсколько лѣтъ онъ скитался, не зная, гдѣ преклонить
голову, то въ Провансѣ, то въ Нормандіи, наконецъ догадался обра-
титься къ поэзіи, или точнѣе, къ стихотворству, которымъ и прежде
занимался, съ точку зрѣнія чистоты формы и ясности, съ большимъ
успѣхомъ: опъ посвятилъ довольно большую, но крайне прозаичную
по содержанію поэму: <Слезы святого Петра» Генриху Ш. Этотъ не-
годный государь, также какъ и его братъ Карлъ IX, былъ большимъ
любителемъ поэзіи и прислалъ Малербу въ подарокъ 500 талеровъ.
Въ 1600 г. черезъ Провансъ проѣзжала невѣста Генриха IV Марія
Медичи; Малербъ воспользовался случаемъ повергнуть къ ногамъ ея
похвальную оду, гдѣ, конечно, превознесъ Марію, какъ только могъ;
онъ заранѣе предсказывалъ ей рожденіе сына, который побѣдитъ
Турокъ, и нѣсколько преждевременпо радовался слезамъ мусульманокъ,
сыны которыхъ погибнутъ отъ его храбрости. При прозаичности и
безсодержательности ода отличается силою стиха, благозвучіемъ, а
главное дѣло, ясностью; ее можно читать отъ начала до конца, не
дѣлая никакихъ усилій для ея уразумѣнія. Въ 1605 г. Малербъ от-
правился въ Парижъ; Генрихъ IV пожелалъ видѣть его при дворѣ и
далъ ему занятіе; король готовился совершать объѣздъ для исправле-
нія провинціальнаго судопроизводства, а Малербъ долженъ былъ за-
ранѣе прославить эту поѣздку. Исполняя этотъ «заказъ», Малербъ
недостойнымъ образомъ обругалъ своегс умершаго царственнаго по-
кровителя: «Когда король-бездѣльникъ, поношеніе государей, оставляя
заботу о своихъ владѣніяхъ льстецамъ, засыпаетъ недостойно среди
наслажденій, ему оказываютъ уваженіе только для виду, и если
можно сказать правду, не совершая преступленія, переживая егс мъі
испытываемъ только удовольствіе» *).

Вскорѣ послѣ этого Малербъ былъ сдѣлалъ шталмейстеромъ съ
жалованьемъ въ 1000 ливровъ въ годъ а съ обязанностью находиться
постоянно при дворѣ. Такъ какъ Генрихъ IV, несмотря на свой
почтенный возрастъ, все еще продолжалъ заниматься интрижками, то
Малербъ долженъ былъ сочинять стихотворныя любовныя записочки
къ фрейлинамъ. Эти посланія, написанныя 50 лѣтнимъ поэтомъ для
52 лѣтняго селадона, были далеко не изъ худшихъ произведеній Ма-
лерба. Генрихъ IV былъ, если не скупъ, то разсчетливъ, и Малербъ,
превозносившій его при жизни, съ удовольствіемъ забылъ ого послѣ
смерти. Онъ писалъ потомъ оды въ честь Маріи Медичи, Людовика ХІП,
кардинала Ришелье и отъ всѣхъ ихъ получалъ благостыню; послѣд-
ній сдѣлалъ его государственнымъ казначеемъ. Кромѣ того онъ
писалъ стихи въ честь разныхъ высокопоставленныхъ лицъ, которыя
тоже не оставляли его безъ награды, что не мѣшало ему потокъ
бранить ихъ на чемъ свѣтъ стоитъ, если онъ находилъ награду не-
достаточной. Въ то время уже открылся знаменитый отель Рамбулье.,
и Малербъ былъ тамъ желаннымъ гостемъ, его принимали тамъ, какъ
короля французской поэзіи. Но лучше всего онъ чувствовалъ себя
среди представителей своей школы, когда онъ сидѣлъ въ своей па-
рижской квартирѣ въ старомъ широкомъ креслѣ, окруженный по-
клонниками, и разбиралъ принесенныя на его судъ стихотворенія, то
жестоко нападая на негладкій стихъ, па неправильную фразу, то
милостиво выправляя легкіе промахи поэта; тогда онъ дѣйствительно
чувствовалъ себя царемъ.

Бальзакъ говоритъ про него: «Онъ разбиралъ дѣла герундіевъ и
причастій, какъ будто ото былъ споръ двухъ сосѣднихъ народовъ,
изъ которыхъ каждый желалъ перейти границу другого». Малѣйшая
ошибка въ языкѣ, малѣйшая какофонія вызывали его въ гнѣвъ. Объ

*) Циаші ип гоі Іаіпса:іі, Іа ѵегро^ііе <Гев ргішев

І.аівзапі а веа ЯаНеигв 1с зоіз <іе вев ргоѵіпсев,
Епіге Іев тсіиріёв іпдіртетспі в’еийогі.,
Цииідие 1’оп сівв’тиіе, оп п’еп Гаіі роіпе <ГевІіте.
Еі ві Іа ѵёгііё ве рсаі ііге ваііз сгіше
С’еяі аѵес ріаівіг ди’оп вигѵі‘ а ва тогі.

(Ггівге рсиг 1е гоі Непгі 1е бгапсі, иІТапі еи Еітоовгп).
требовалъ прозаической конструкціи, не дозволялъ никакихъ поэтиче-
скихъ вольностей, требовалъ, чтобы каждый стихъ по смыслу пред-
ставлялъ нѣчто цѣлое, не допускалъ гіатуса (стеченія гласныхъ),
требовалъ, чтобы риѳма была таковою не только для уха, но и для
глава (не дозволялось риѳмовать слово на епі съ словомъ на ап(), за-
прещалъ риѳмовать простое слово съ его производнымъ, (напр. )оаг
и в^опг), слова, близкія по смыслу (напр. рёге и шёге) и т. д. Самъ
Малербъ въ своихъ произведеніяхъ строго соблюдалъ всѣ этн пра-
вила, за то и выправлялъ ихъ непозволительно долго * **)).

Малербъ культивировалъ главнымъ образомъ оду и перенесъ въ
нее всѣ особенности оды класссической, преимущественно пиндари-
ческой, т.-е. миѳологію, длинныя олицетворенія, апоояозы, массу тро-
повъ и фигуръ, но все это онъ, какъ и его послѣдователи, разбавлялъ
французской разумностью и ясностью мышленія. Самъ о себѣ Малербъ
былъ очень высокаго мнѣнія. «То, что Малербъ пишетъ, остается на
вѣки», говорить снъ. Онъ высказываетъ убѣжденіе, что Людовикъ ХШ
необыкновенно счастливъ, найдя въ немъ себѣ такого поэта, похвала
котораго навсегда передается въ потомство. Это мнѣніе съ нпмъ ваз-
дѣлила и вся ложно-классическая школа, понятія которой слѣду±о-
щимъ образомъ выразилъ ея знаменитый теоретикъ Буало: «ыако-
педъ (послѣ многихъ болѣе или менѣе неудачныхъ попытокъ создать
истинную поэзію) явился Малербъ, и первый во Франціи заставилъ
почувствовать истинную гармонію стиха. Указавъ каждому слову его
мѣсто, спъ съ точностью опредѣлилъ его силу; музу подчинилъ онъ пра-
ймамъ и долгу. Языкъ, преобразованный этимъ мудрымъ писателемъ,
не представляетъ съ тѣхъ поръ ничего грубаго деликатному уху. Стансы
начинаютъ ниспадать съ граціей, стихъ не осмѣливается болѣе на-
ступать на стихъ. Все признало законы Малерба, и этотъ вѣрный ру-
ководитель служитъ образцомъ даже для авторовъ нашего времени» *).

*) Въ числѣ многихъ анекдотовъ о нимъ есть такой. Одинъ вдовецъ-провчнціалъ
зацмлъ ему напасать стихотвореніе на смерть его жены. Малербъ писалъ его 2 года;
когда оно бн»о окончено, неутѣшный вдовецъ отказался принять его, таль кікъ онъ
успѣлъ жениться вторично.

**) ЕпГіа МаГаегЬе ѵіпі; еі 1е ргешіег еп Кгапсе,

Еіі вепііг бага 1е ѵета ипе іпаіе садспсс;

В’пп иоі тіа еп ва ріасе еъвеіцпа 1е роптоіг,
Еі гедиівіі Іа тиве аих гё&іеа ди деѵоіг.
Раг се каре ёегіѵаш Іа 1ап(гас герагёе
№оЛпі ріив гіеп де гиде а і’сгеіііе ёригёе,
Еев аіапсез адес ^гасе арртігепі а ІошЬег
Еі 1е тега виг 1е ѵегв п’эаа ріпа ещатЬег.
Тоиі гссопплі ьев Іоіа, еі 1е цаіде Гідёіе
Апх ачіеигв де се іешрв аегі епсоге де пюдёіе,
(Иоііеаи, Ап Роёімре 1ч. 131 р.).

вевевщдг исторія лиікрдтуры.—т. ш.

42
Еуало въ выше приведенныхъ стихахъ правь въ токъ, что ка-
сается заслуги Малерба относительно языка; здѣсь его ригоризмъ
былъ у мѣста, такъ какъ онъ нашелъ языкъ въ состояніи крайне
хаотическимъ: его пестрила касса варваризмовъ книзшаго происхож-
денія. Какъ Генрихъ ГѴ спровадилъ изъ Франціи испанскихъ сол-
датъ съ прибауткой: <ѣоп ѵоуауе, ше&йіеитз, еі п’у геѵепел рав», такъ
и Малербъ изгналъ изъ литературнаго языка эти полчища варвариз-
мовъ. О содержаніи, т.-е. объ идеяхъ своихъ лирическихъ произве-
деній Малербъ заботился мепѣе всего, в ихъ можно обрисовать двумя
словами, сказавъ, что онъ всегда стоялъ за интересы правительства
и побѣдоноснаго большинства. Что касается до его вліянія на лите-
ратуру, оно ясно ивъ всего характера ложно-классической шкоды.

Малербъ, какъ характеръ, не представляетъ ничего симпатич-
наго: когда его сынъ былъ убитъ на дуэли, Малербъ пустилъ въ ходъ
всѣ пружины, чтобы возвести убійцу на эшафотъ; онъ просилъ, кла-
нялся, писалъ просьбы въ стихахъ и въ прозѣ, ѣздилъ хлопотать въ
лагерь къ Ришелье, по дорогѣ простудился и умеръ 16-го октября
1628 г. въ Парижѣ *).

Никогда и нигдѣ новое направленіе не получаетъ господства
сразу. Часто случается, что одновременно съ рѣзкимъ, законченпыкъ
его проявленіемъ старое находить болѣе даровитыхъ представителей,
чѣмъ когда нибудь прежде, во время полнаго своего господства.
Тоже было и во Франціи въ началѣ ХѴП ст.; повидимому вся-
кое сопротивленіе новому классицизму было подавлено; настало
царство спокойствія и рабства. Но какъ разъ тутъ, наканунѣ окон-
чательной гибели, въ свободной французской литературѣ явились два
дѣятеля, полнѣе, чѣмъ многіе писатели XVI ст. представлявшіе со-
бою эпоху реформы и борьбы: это Матуринъ Репье (Нѳдпіег) и Агриппа
д’Обинье (Л’Аибщпё).

Ренье род. 1573 г. въ Шартрѣ, гдѣ отецъ его содержалъ трак-
тиръ и отдавалъ залу для свадебъ и баловъ. Мать Репье была родная
сестра извѣстнаго придворнаго поэта де-Порта. Такимъ -образомъ
мальчикъ изъ семьи вынесъ стремленіе къ поэзіи и въ тоже время
имѣлъ случай наблюдать жизнь съ той ея стороны, которая бываетъ
обыкновенно закрыта для дѣтей приличныхъ буржуа. Стихи онъ
началъ писать очень рано, и въ первыхъ своихъ произведеніяхъ
подражалъ де-Порту, автору благозвучныхъ, но мало содержательныхъ
стихотвореній; затѣмъ онъ взялся за родъ поэзіи, къ которому чув-
ствовалъ прирожденную способность—за сатиру, и въ пей преслѣдо-
валъ своихъ согражданъ. Его сатирическіе опыты не нравились дома

*) Газскьзываюгь, будто на спертомъ одрі онъ исправилъ гр&ышппескух
ошибку емщенки&а, который пришелъ его напутствовать.
«Когда я былъ малымъ ребеиксмъ, говорилъ онъ въ одномъ стихотво-
реніи, отецъ часто бранилъ меня и угрожалъ розгами за мои пѣсни.
Онъ говорилъ мнѣ въ гнѣвѣ, негодяѣ, брось стихи! чего ты надѣешься
отъ нихъ? муза твоя безплодна; если дядя твой успѣлъ выдвинуться
этимъ искусствомъ, то ты то навѣрно обманешься». Не успѣлъ Ренье
выйти изъ дѣтскаго возраста, какъ его послали въ Парижъ, записали
въ духовное сословіе и отдали йодъ начало дядѣ, который тоже
считался аббатомъ. Де-Портъ менѣе всѣхъ былъ способенъ руководить
юношей: ею никогда не было дома, онъ или толкался при дворѣ,
или сидѣлъ на какой нибудь пирушкѣ. Предоставленный самому себѣ,
15 лѣтній Ренье попалъ въ омутъ парижской жизни, присталъ къ
литературной богемѣ и пустился, что называется, во всѣ тяжкія.
Своихъ товарищей онъ самъ характеризовалъ такимъ образомъ: «они
дѣлаютъ изъ парнасскихъ лавровъ пробку для бутылки; у нихъ вѣчная
и фатальная головная боль, и ихъ единственное убѣжище—госпиталь».
Въ 1593 г. 20 лѣтъ отъ роду Ренье въ свитѣ кардинала Жуайезъ
(Лсуеиве) справился въ Римъ; тамъ онъ занимался изученіемъ поэтовъ
классическихъ и ново-италіанскихъ; послѣдніе ему не понравились,
а изъ классиковъ он-ь особенно полюбилъ Ювенала и Горація.
Возвратившись на время въ Парижъ, онъ оттуда въ свитѣ другою
милостивца опять поѣхалъ въ Римъ, и снять не надолго. Ренье уже
30 дѣтъ, но онъ еще не имѣетъ общественнаго положенія; онъ раздумы-
ваетъ, какъ выйти въ люди: засѣсть ли на школьную скамейку и
по окончаніи курса честнымъ образомъ получить священническое
мѣсто, или искать счастія при дворѣ? Дворъ и придворный этикетъ
были противны ему, какъ человѣку изъ народа, какъ вольному
гражданину латинскаго квартала, хотя при дворѣ Генриха IV этотъ
этикетъ былъ не особенно тягостенъ; но онъ очень боится умереть въ
кабакѣ или подъ заборомъ, а работать ему не хочется; и вотъ мы
ькдеиъ его вмѣстѣ съ Малербомъ сочиняющимъ любовные стишки
для ксроля. Въ 1604 г. онъ получилъ пребенду въ Шартрѣ, а по
смерти дяди—и аббатство; тѣмъ не менѣе онъ пе избѣжалъ своей
участи: онъ умеръ въ Руанскомъ трактирѣ въ 1613 г. около 4С лѣтъ
отъ роду.

Произведенія его *) неособенно многочисленны: оиъ самъ говоритъ
про себя, что когда онъ беретъ въ руки перо, ему оно кажется
тяжелымъ, какъ весло галЕрніго аѳтхіьняка, Ему нравится міросозерца-
нье Горація, и онъ проповѣдуетъ его, присоединяя къ эпикуреизму
религіозный индифферентизмъ, но въ смѣлости сатиры онъ идетъ
дальше Мѳценатова друга: онъ преслѣдуетъ недостатки не общечело-
вѣческіе, а спеціально французскіе, ему современные; сильно достается

’) Новое изд. СоотЬеі. Рагів. 1676 г.
отъ него самодовольнымъ буржуа, придворнымъ франтамъ, докторамъ,
адвокатамъ, которыхъ онъ характеризуетъ мелкими, но конкретными
чертами. Мѣстами сатира его грязна до крайности, отзывается каба-
комъ или кое чѣмъ еще худшимъ.

По языку, какъ и по реализму своихъ произведеній, онъ больше
подходитъ къ эпохѣ предшествующей: онъ любитъ архаизмы, и его
трудно читать безъ словаря и комментарія.

Другое явленіе, какъ будто ошибкою сюда зашедшее — Агриппа
д’Обинье; подъ старость среди мелкихъ людей вылощеннаго ХѴП в.
онъ представляется какимъ то великаномъ, точно судьба нарочно
сберегла его, чтобъ показать, какіе люди бывали прежде; біографія
его —цѣлый романъ.

Обилье род. въ 1651 г. въ Сентонжѣ; отецъ его былъ гугенотъ
и храбрый воинъ; мать—замѣчательно учепая женщина; она читала
въ подлинникѣ Василія Великаго и писала па него комментарій.
Агриппа началъ учиться 4 лѣтъ, п 8 л. не только зваль по латыни,
но читалъ въ подлинникѣ Платона и занимался еврейскимъ языкомъ.
По девятому году отецъ повезъ его въ Парижъ; имъ пришлось про-
ѣзжать чрезъ Амбуазъ, гдѣ только что произошло избіепіе гугено-
товъ, головы которыхъ торчали па пикахъ. Отецъ громко выразилъ
свое негодованіе и тѣмъ возбудилъ гнѣвъ толпы; путешественники
насилу отбились отъ враговъ. По выѣздѣ изъ города отецъ взялъ съ
сына клятву, что онъ отомститъ за убитыхъ.

Въ Парижѣ Агриппу отдали па воспитаніе къ знаменитому гума-
нисту-гугеноту Беруахъду. Скоро Беруальдъ долженъ былъ бѣжать
и захватилъ съ собою своего десятилѣтняго воспитанника; Беруальдъ
и его спутники попали въ руки католическихъ солдатъ и всѣ, какъ
еретикп, были осуждены на смерть. Это былъ первый, но далеко не
послѣдній смертный приговоръ Агриппѣ. Католическіе офицеры за-
интересовались храбрымъ мальчикомъ, который даже не перемѣнился
въ лицѣ, услышавъ о близкой казни: гдѣ-то заиграла музыка, и ре-
бенокъ пустился плясать, чѣмъ еще больше завоевалъ симпатію вра-
говъ. Плѣнныхъ не казнили, а посадили въ тюрьму и поручили ихъ
стеречь тайному гугеноту. Тотъ бѣжалъ вмѣстѣ съ плѣнными къ
Орлеану, гдѣ губернаторствовалъ отецъ Агриппы. Орлеанъ въ это
время осаждали королевскія войска, и старикъ д’Обинье былъ раненъ
при вылазкѣ. Не успѣлъ онъ оправиться отъ раны, какъ долженъ
былъ ѣхать къ Катеринѣ Медичи договариваться объ условіяхъ мира
по дорогѣ онъ расхворался и умеръ, напомнивъ сыну на смертномъ
одрѣ его клятву.

Послѣ смерти отпа Агриппа былъ посланъ въ Женеву, которая
для гугенотовъ была тѣмъ-же, чѣмъ Аѳины для Рима, занимался онъ
уного, но много и кутилъ; возвратившись во Францію самовольно,
безъ вѣдома опекуна, онъ въ Ліонѣ предался изученію математики и
мани. Опекунъ на первое время пе давалъ ему денегъ, и наслѣдникъ
хорошаго состоянія по-часту долженъ былъ обходиться безъ обѣда.

Началась нова.? война, и Агриппа съ нѣсколькими сверстниками
условился принять въ ней участіе. Опасаясь, что Агриппа убѣжитъ,
опекунъ приказывалъ на ночь отбирать отъ него платье и обувь, но
это не помогло: улыхавъ условленный пистолетный выстрѣлъ, юноша
на простыняхъ въ одной сорочкѣ спустился изъ окна на улицу,
вскочилъ на приготовленную заранѣе лошадь и ускакалъ въ лагерь
гугенотовъ. Полковникъ снабдилъ его плащомъ; въ битвѣ на другой
день онъ добылъ себѣ оружіе, а офицеры собрали ему платье. Опе-
кунъ потребовалъ выдачи бѣглеца; д'Обипье пробился силою черезъ
толпѵ, добрался до своего отряда, а тамъ за него заступились сол-
даты. Съ этихъ поръ онъ принималъ самое дѣятельное участіе во
всѣхъ битвахъ. Однажды, тяжело раненный, отчаявшись въ своемъ
выздоровленіи, онъ началъ каяться предъ товарищами въ грѣхахъ
евсихъ; когда между прочимъ онъ разсказывалъ, какія звѣрства онъ
позволялъ совершать своимъ солдатамъ падъ католиками, у его, да-
леко несентиментальныхъ, слушателей отъ ужаса волосы становились
дыбомъ; а разскащику было всего 20 лѣтъ!

Въ промежутокъ между битвами д’Обинье успѣлъ влюбиться и
прославить предметъ своей страсти въ цѣломъ рядѣ стихотвореній,
составившемъ сборникъ: «Весна дОбивье». Его стихи рѣзко отлича-
ются отъ модной, придворной поэзіи того времени: въ нихъ много
выраженій грубыхъ, непоэтичныхъ, во они проникнуты искренностью.

Не задолго до Варѳоломеевской ночи д’Обинье участвовалъ въ
поединкѣ -і сопротивлялся желавшей вмѣшаться полиціи съ оружіемъ
въ рукахъ. Вслѣдствіе этого онъ принужденъ былъ бѣжать, и это
обстоятельство спасло его отъ смерти. Когда прекратилось избіеніе
гугенотовъ, Агриппа очутился при маленькомъ дворѣ Генриха На-
варрскаго, который былъ поселенъ въ Венсепѣ подъ надзоромъ Ги-
зовъ, стремившихся всѣми мѣрами развратить опаснаго соперника.
Д’Обинье въ это время съ другими друзьями Генриха часто бывалъ
въ Парижѣ, предавался тамъ всевозможнымъ безобразіямъ и не разъ
обнажалъ шпагу, защищаясь противъ полиціи; все это имъ сходило
съ рукъ. Когда Генрихъ бѣжалъ изъ Венсеня. д’Обипье былъ съ
никъ и оставался при немъ въ качествѣ его шагёсЬаі йе сатр до его
побѣдоноснаго вступленія въ Парижъ. Генрихъ высоко цѣнилъ его
честность, но не всегда бывалъ доволенъ его рѣзкой правдивостью.

Во всѣхъ войнахъ и схваткахъ гугенотовъ съ католиками д’Обинье
принималъ самое дѣятельное участіе; только па одрѣ болѣзни вслѣд-
ствіе ранъ или отъ усталости онъ брался за перо. Ео онъ все умѣть
дѣлать скоро, и въ эти короткіе промежутки отдыха написалъ нѣ-
сколько почтенныхъ томовъ.

Бъ 1583 г. онъ женился и взялъ за женой большое приданое.

Когда Генрихъ ГѴ сдѣлался королемъ французовъ послѣ своей
знаменитой мессы, дОбинье вскорѣ покинулъ его: ренегатство его
возмущало, заматерѣлый гугенотъ не понималъ, какъ это можно от-
ступиться отъ религіи для государственныхъ цѣлей. Д’Обинье тагъ
разсказываетъ сцену ихъ прощанія: Генрихъ отпустилъ его довольно
ласково, но сдержанно; отъ двери д’Обинье возвратился назадъ и
спросилъ: «Государь, скажите мнѣ, не какъ король подданному, а
какъ другъ, за что вы мвпя ненавидите?» Генрихъ поблѣднѣлъ, какъ
всегда, когда испытывалъ душевное волненіе. «А зачѣмъ вы такъ
сильно любите Ля-Тремуля?» (этотъ гугенотъ сдѣлался теперь вра-
гомъ Генриха), «Но, Государь, вы сами дюбили его». «Я любилъ
прежде, а вы зачѣмъ не перестали любить его вмѣстѣ со мной»? «Я
воспитывался въ то время, когда вѣрные люди сказывались въ не-
счастій, и вынесъ убѣжденіе, что измѣнить своему другу только по-
тому, что онъ не любъ государю, нечестно». Генрихъ замолчалъ, по-
томъ обнялъ и поцѣловалъ Агриппу; на томъ и разстались старые
друзья. Впослѣдствіи они примирились. р но за-долго до смерти Ген-
риха д’Обинье былъ назначенъ посланникомъ въ Германію.

Во время регентства д’Обинье перешелъ на сторону оппозиціи к
сталь во главѣ ея; тогда же онъ издалъ «Исторію своего временю,
которая по приговору парламента была сожжена рукой палача. Угро-
жаемый тюрьмой, онъ со свитой въ 20 человѣкъ покинулъ Францію
и переѣхалъ въ Женеву, гдѣ его приняли па службу съ распростер-
тыми объятіями. Хотя ему было подъ 60 лѣтъ, онъ могъ энергично
работать и перомъ и мечомъ и считался однимъ изъ первыхъ знато-
ковъ военнаго дѣла. Ему поручили укрѣпить стѣны Женевы; тмгь
какъ онъ воспользовался для этого камнями какой то церкви, ярые
гугепоты обвинили его въ святотатствѣ, и онъ въ 4-й разъ въ жизни
.былъ осужденъ на смерть; приговоръ однако не былъ приведенъ ві
исполненіе, и черезъ нѣсколько мѣсяцевъ мы видимъ его опять гь
хорошихъ отношеніяхъ съ городскимъ совѣтомъ. Д’Обинье умеръ въ
Женевѣ въ 1630 г., 74 лѣтъ отъ роду, завѣшавъ дугсеприкащпкаю
распорядиться оставшимися постѣ него многочисленными бумагами,
какъ имъ заблагоразсудится; только въ послѣднее время его много-
численныя сочиненія пачали готовить къ печати въ полномъ составѣ.

Самое крупное поэтическое произведеніе его: сатира Тгарцоев,
изданная въ 1616 г., родъ поэтическаго Страшнаго суда; она состоитъ
изъ 7 пѣсней, каждая 1200 — 1500 ст.; первая пѣснь, носящая на-
званіе Мізёге, изображаетъ бѣдствія Франціи во время борьбы гуге-
нотовъ съ католиками; вторая—1е ргіпсе—спеціальный обвинительный
актъ противъ Карла IX и Генриха Ш; послѣдующія книги умѣрен-
нѣе и слабѣе. Наибольшей популярностью пользуется его полу-романъ
<Приключенія барона Фенеста» (Ьеа аѵепіигез (іи Ьагоп Гаіпезіе), со-
стоящія главнымъ образомъ въ діалогахъ гасконца Фѳнеста (отъ
оаіѵеоОаі казаться) и парижанина Епау (еіт). Первый изображаетъ
дворянъ, живущихъ на показъ; устами второго говоритъ самъ мора-
лизирующій авторъ. Баронъ Фенестъ какъ бы совмѣщаетъ въ себѣ
2 поколѣнія французскихъ дворянъ: грубыхъ разбойниковъ смутнаго
времени и салонныхъ пройдохъ ХѴП в.; онъ разсказываетъ съ хва-
стовствомъ, какъ онъ посылалъ своихъ слугъ грабить по дорогамъ
и городамъ и при этомъ получалъ львиную часть добычи, а попав-
шихся въ руки полиціи своихъ служителей предоставлялъ ихъ участи.
Но вотъ, онъ попалъ въ Парижъ и старается проникнуть въ большой
свѣтъ; если ему удается получить приглашеніе, онъ грубо льститъ
хозяевамъ; если приходится обойтись безъ обѣда, онъ ковыряетъ въ
зубахъ съ видомъ человѣка, отягченнаго пищей; онъ легко можетъ
обойтись безъ рубашки, но не жалѣетъ денегъ на самые модные гал-
стухи.

Въ общемъ произведеніе слабо, и мораль автора не особенно вы-
сокой пробы, но отдѣльные эпизоды драгоцѣнны для характеристики
времени.

Когда Малербъ безгранично царствовалъ во французской лите-
ратурѣ, въ ней существовалъ видъ поэзіи, ему не подчинявшійся и
не признаваемый піитикой Аристотеля, но популярной настолько,
что самъ суровый диктаторъ французскаго Парнаса не осмѣлился
поднять на него руку. Итало-испанскія любовныя пѣсни замолкали:
строгій классицизмъ лишилъ ихъ популярности, но итало-испанское
вліяніе продолжалось въ пасторальномъ романѣ.

Идиллія, какъ теперь дознано, есть родъ поэзіи, никогда не пре-
кращавшійся: ее знала и культивировала и греческая древность, и
пятый вѣкъ по Р. X.; пасторали существовали и въ Провансѣ, ивъ
сѣверной Франціи и приняли тамъ особый видъ, соотвѣтствующій
жанру въ живописи. Поэты Возрожденія охотно испытывали свои
силы, подражая эклогамъ Виргилія. Впослѣдствіи эклоги эти связы-
вались въ одно цѣлое прозаическими отрывками; другія эклоги, ци-
клизированныя такимъ образомъ, принимаютъ драматическую форму
и попадаютъ на театръ. Подобно тому, какъ Виргилій подъ своими
Титирами и Мелибеями разумѣлъ себя и своихъ современниковъ,
итало-испанскіе поэты эпохи Возрожденія пользовались этой формой
для тенденціознаго и односторонняго изображенія дѣйствительности.

Въ 1502 г. вышла въ свѣтъ «Аркадія» неаполитанца Санъ-На-
заро *): это еще покамѣстъ не романъ, а рядъ эклогъ, вращающихся
около одного центра и однихъ и тѣхъ же лицъ и изображающихъ
красоту природы и сентиментальную юношескую любовь, съ введе-
ніемъ и послѣсловіемъ.

Тассо въ своей «Аминтѣ», драматизированномъ рядѣ эклогъ ♦*),
изображаетъ Феррарскій дворъ. II Разіог Гіііо Джіовани Баптиста
Гварини (1537—1612), какъ видно уже изъ самаго заглавія, есть па-
стораль; она тоже написана для сцены и единствомъ содержанія да-
леко превосходитъ Аминту 'Гасса.

Истинный пастушескій романъ, популярный и вліятельный,
явился въ Испаніи въ 1545 г.; мы разумѣемъ Діану Монтемайора ***).

Это безсодержательный и мѣстами нелѣпый романъ: про одну
изъ пастушекъ (Белизу), папр., разсказывается, будто она такъ много
плакала, что отъ слезъ ея протекъ ручеекъ, который окружилъ со
всѣхъ сторонъ холмикъ, гдѣ она и заснула. Однако, скоро переведенный
на другіе языки, онъ очень понравился публикѣ: общество хотѣло отдох-
нуть отъ кровопролитія, съ которымъ оно встрѣчалось и въ жизни и вь
рыцарскихъ романахъ; читатели находили, что здѣсь все также зани-
мательно, какъ, напр., въ самомъ Лмадисѣ, но изображенная въ жи-
выхъ краскахъ жизнь сердца гораздо интереснѣе всѣмъ наскучив-
шихъ турнировъ и битвъ. У Діаны явилось много подражаній; по-
явившійся вскорѣ французскій переводъ выдержалъ въ короткое время
нѣсколько изданій и вызвавъ самодѣятельность французской фанта-
зіи. Лучшій и вліятельнѣйшій изъ пастушескихъ романовъ Франція
«Астоеяі Оноре д’Юрфе (Нопогб (ПМё).

Д’Юрфэ происходилъ изъ старинной аристократической фамиліи
егс предки вышли изъ Баваріи, гдѣ назывались Вульфами; одинъ изъ
его ближайшихъ предковъ былъ воспитателемъ Франциска I; съ нимъ
вмѣстѣ онъ былъ въ Италіи и не возвращеніи оттуда построилъ себѣ
замокъ Іа Вйііе. Въ этомъ то замкѣ въ 1567 г. и родился Оноре-
Онъ былъ ярый лигистъ и сражался до послѣдней возможности сь
Генрихомъ IV; когда тотъ побѣдилъ, онъ переѣхалъ въ Савойю, гдѣ
у него были родственныя связи; во потомъ вернулся назадъ и при-
мирился съ существующимъ порядкомъ.

Въ ранней юности онъ былъ влюбленъ въ нѣкую Діану деШа-
тоги оранъ; когда онъ вернулся изъ путешествія на о. Мальту, онъ ва-

•) О ной см. выпускъ XIX, стр. 269 и ыѣд.

**) Шій. стр. 306.

Си. выіі. XIX, сгр. 401 и слѣд.
пелъ ее замужемз. за его роднымъ братомъ; но любовь не умерла въ
его сердцѣ; черезъ нѣкоторое время пала дозволилъ разводъ, и Оноре
женился па Діанѣ. Плохо былъ онъ вознагражденъ за своо постоян-
ство: Діана оказалась ^женщиной сварливой, и его бракъ былъ не-
счастенъ. Чего онъ не налелъ въ дѣйствительности, то старался вос-
полнить въ своей фантазіи. Романъ свей онъ качалъ въ Савойѣ; пер-
вая часть его вышла 1610 г. * **)), а четвертая—въ 1628, черезъ 2 года
послѣ его смерти.

Мѣсто дѣйствія романа  Форецъ; время дѣйствія—неопредѣлимо: страною
управляетъ королева Амазисъ, содержащая при себѣ „любовный дворъи (соиг
а’ашос.г) изъ многочисленныхъ нимфъ, между которыми первое мѣсто по красотѣ
завъ маетъ принцесса Галатея. Храбрые рыцари защищаютъ стразу отъ непрія-
телей, ухаживаютъ за дамами и пишутъ имъ мадригалы. Ео главное мѣсто дѣй-
ствія пе здѣсь.

Въ той же странѣ живетъ общество г&стуховъ; спи образованы, изящны въ
обращеніи ве менѣе, чѣмъ рыцари; но спи ненавидятъ войну; мало заботясь о
стадахъ своихъ, она цѣлый день ведутъ деликатные разговоры о значеніи раз-
аыхъ терминовъ любовной науки. Въ изображеніи жизни этихъ небывалыхъ па-
стуховъ выражаются грубо, но ясно очерченные идеалы эпохи; самая дорогая
иъ человѣкѣ черта, по мнѣнію лучшихъ людей того времени, чистота сердца,
наивность, соединенная съ необыкновенной деликатностью. Ея носителемъ является
герой романа, лучшій изъ пастуховъ—Селадонъ, имя котораго скоро стало нари-
цательнымъ и не забыто до нашихъ дней.

Селадонъ влюбленъ въ пастушку Астрею. Астрея, получивъ ложное извѣстіе
о его невѣрности, лишаетъ его своего лицезрѣнія. Въ отчаяніи Селадонъ идетъ
топиться; во природа не хочетъ его гибели: вода выбрасываетъ его въ безчув-
ственномъ состояніи къ замку Галатеи, Галатея спасаетъ его и влюбляется въ
него до безумія; но Селадонъ бѣжитъ оть ея любви зъ пустыню, строить тамъ
гранъ богинѣ Астреѣ и въ немъ ставитъ поргретъ своей возлюбленной, написан-
ный на память. Между тѣмъ, Астрея раскаялась въ своей Жестокости: опа поки-
даетъ родныхъ и отправляется странствовать Случайно попадаетъ ова въ ту же
пустыню, видитъ храмъ „Астреѣ“, узнаетъ свой портретъ, вспоминаетъ Селадона,
котораго считаетъ погвбшвмъ, и разливается въ слезахъ и жалобахъ. Селадонъ
видитъ все это, по совѣту одного друида переодѣвается дѣвушкой, вступаетъ въ
дружбу съ своей возлюбленной; ея добродѣтель при таковъ скромномъ любов-
никѣ не подвергается гч малѣйшей очасяэстя.

Между тѣмъ замокъ Гала геи осаждаетъ злой рыцарь Полемасъ ♦*); его воины
захватываютъ въ плѣнъ Селадона и Астрею н выставляютъ ихъ въ первыхъ ря-
дахъ, чтобы смутитъ осажденныхъ Селадонъ выказываетъ чудеса храбрости; Ёо-
лея&съ погибъ въ битвѣ; Галатея освобождена. Только тогда Селадонъ откры-
вается Астреѣ; та въ негодованіи ва обманъ и въ особенности на то, что опъ ви-
дѣлъ ее полураздѣтой, посылаетъ сго на смерть къ „источнику истиппой любви“,
который стерегутъ свирѣпые львы, раздирающіе когтями всѣхъ, кто приближается.
Селадонъ, конечно, покоряется строгому приказу возлюбленной, но львы пе тро-
гаютъ его и, ласкаясь, машутъ хвостами. Между тѣмъ, Астрея успѣла одуматься,
и сама спѣшитъ къ львамъ, чтобы погибнуть въ ихъ когтяхъ, но звѣри оказы-

•) Ь’Авііёе, ой ьспі дёііиіів іев ѣіѵетв евеи йе І’Ьопеаіе ктіЧіё.

**) Оть ясХім-сс—война.
ваются и къ ней не генѣѳ вѣжливыми, любовники вмѣстѣ доходятъ до источ-
ника любви и тамъ убѣждаются во взаимной вѣрности. Среди трона и молніи
является Купидонъ и прЕкаьываетъ любяпимі» сердцамъ сосдикиіосн.

Бъ настоящее время одолѣть всѣ 12 книгъ Астреи, не смотря
па легкіі, сравнительно, языкъ — большой трудъ; но современники
д’Юрфе и ближайшіе потемки были убѣждены, что лучшаго романа
создать невозможно. Еще до выхода въ свѣтъ послѣдней части, въ
1624 г. д’Юрфе получилъ изъ Германіи письмо за подписью 50 князей,
графовъ, бароновъ и ихъ супругъ и дочерей. Прочтя первыя 2 части,
всѣ подписавшіеся подъ этимъ письмомъ рѣшили основать «Академію
истинно любящихъ»; каждый, по обычаю времени, взялъ себѣ псевдо-
нимъ на этотъ разъ исключительно изъ «Астреи»; только никто изъ
нихъ не дерзнулъ принять имя Селадона; эту честь вмѣстѣ еь зва-
ніемъ почетнаго члена предоставили они автору знаменитаго романа.
Полстолѣтія Астрея, эта квинтэссенція утонченной галантности, ха-
рактернѣйшее произведеніе дворянской поэзіи, царствовала во фран-
цузской, а черезъ нее во всей европейской литературѣ; но болѣе
слабое ея вліяніе чувствовалось до самаго конца ХѴШ ст.

Генрихъ ГѴ подготовилъ абсолютизмъ; Ришелье провелъ эту
идею въ жизнь; его централизующая дѣятельность не могла не от-
разиться на литературѣ; самое сильное выраженіе этого стремленія
къ централизаціи и «упорядоченію» родной словесности — есть фран-
цузская Академія, такъ называемыхъ, безсмертныхъ. Но прежде, чѣмъ
излагать исторію ея основанія, мы должны сказать нѣсколько словъ
о салонахъ, гдѣ пріютилась изящная словесность во время послѣдней
схватки французскаго дворянства и парламентовъ съ монархіей. Глав-
ный салонъ, извѣстный всему свѣту, находился подъ управленіемъ
маркизы Рамбулье, урожденной Лизани. Она родилась въ 1588 г., и
раннее дѣтство провела въ Италіи; но уже 12 лѣтъ отъ роду она
вышла замужъ за 23-лѣтняго маркиза Рамбулье и переѣхала въ Па-
рижъ; такимъ образомъ родина успѣла развить въ ней вкусъ, но ве
успѣла нравственно развратить ее. Нѣкоторое время опа посѣщала
дворъ Генриха IV, но его казарменный, не совсѣмъ приличный топъ
не могъ произвести на нее пріятнаго впечатлѣнія. Она объявила всѣмъ
знакомымъ, что намѣрена серьозно заняться воспитаніемъ дочери, и
отказывается поэтому отъ увеселеній двора; не посѣщая дворца, она
не могла естественно посѣщать и знакомтахъ; хужъ ея въ это время
былъ посланникомъ Италіи; она была слишкомъ молода а жлва, чтобы
серьозэо посвятить себя дѣтской и кухнѣ, и жить въ обществѣ род-
ныхъ и случайныхъ визитеровъ; кромѣ того она не желала воспи-
тать дѣтей вдали отъ общества; что ой оставалось дѣлать? какъ италь-
янка съ раззитымъ литературнымъ вкусомъ, она іѵгпіяялась сь ува-
женьемъ къ поэтамъ и писателямъ; какъ аристократка, она не желала
выходить изъ своего круга,—и вотъ она пытается собрать въ своей
роскошной, со вкусомъ убранной гостипнэй представителей аристо-
кратіи ума и рода. Благодаря ея такту, попытка удалась: писате-
лямъ было лестно находиться въ обществѣ красивыхъ, изящныхъ
женщинъ и высокопоставленныхъ лицъ, а послѣднія охотно готовы
были посвятить хоть часть своего досуга удовольствіямъ ума.

По средамъ около 12 ч. дня въ отелѣ Рамбулье, одномъ изъ кра-
сивѣйшихъ зданій Парижа, происходилъ большой пріемъ, на который
могли являться всѣ, даже мало знакомые люди, а по вечерамъ еже-
дневно собирался кружокъ интимныхъ друзей въ изящной голубой
гостиной. Въ противоположность другимъ подобнымъ гостинымъ
здѣсь царствовалъ самый непринужденный, свободный и въ тоже
время моральный топъ. Здѣсь не для кого было ловить жениховъ и
любовниковъ: дочь хозяйки была еще дѣвочкой, хозяйка была заму-
жемъ, и всѣмъ было извѣстно, что она искренно любитъ своего мужа.
Главное занятіэ кружка была болтовня, не обязательно, но часто
имѣвшая предметомъ литературу и искусство, чтеніе новыхъ произве-
деній изящной словесности и споры по поводу прочитаннаго, пред-
ставленіе сценъ и небольшихъ пьесъ, всевозможные ребііе ]еил, въ хо-
рошую погоду поѣздки за городъ и проч. Господствующій тонъ былъ
одинаково далекъ, какъ отъ чопорности, такъ и отъ педантизма позд-
нѣйшихъ отеликовъ, неумѣло подражавшихъ голубой гостиной.

Скоро отель Рамбулье пріобрѣлъ такую извѣстность, что всемо-
гущій Ришелье задумалъ во-полььоьатъея имъ д,ія своихь цѣлей:
онъ просилъ маркизу по возможности передавать ему всякій полити-
ческій разговоръ, который будетъ происходить въ ея салонѣ, такъ
какъ ему одинаково интересно слышать и похвалы и порицанія его
мѣропріятіямъ. Маркиза ловко отпарировала его гнусное предложеніе,
сказаны «Всѣ знаютъ мое уваженіе къ вашему святѣйшеству, и
никто при мнѣ не будетъ дурно говорить о васъ». Ришелье не ѣздилъ
въ салонъ, но оставался въ хорошихъ отношеніяхъ съ маркизой.
Лучшее время отеля 1620—1645 гг.; до 1620 г, маркиза Рамбулье
была еще очэпь молода, часто бывала беременна, и салонъ ея только
складывался; въ 1645 г. вышла замужъ старшая дочь маркизы, дитя •
ея сердца—Юлія; вскорѣ послѣ этого былъ убитъ ^таршій сынъ мар-
кизы, и она сама стала быстро дряхлѣть. Она умерла 1665 г., 77
лѣтъ отъ роду. Однимъ изъ характернѣйшихъ памятниковъ салона
былъ альбомъ, поднесенный въ 1641 г. Юліи ея женихомъ марки-
зомъ Монтозье, извѣстный подъ именемъ Опігіашіе бе «Гиііе; это ирѳ-
красно исполяекЦьіе рисунки 29 цвѣтковъ и при нихъ 61 мадригалъ,
написанные лучшими поэтами отеля и друзьями дома и заключающіе
въ себѣ поздравленія новорожденной отъ лица нарисованныхъ цвѣт-
ковъ. Монтозье чуть не 14 лѣтъ былъ жениномъ Юліи; остряки увѣ
ряли, будто онъ долженъ былъ въ продолженіи этого времени изу-
чить на опытѣ всю любовную географію, пожить въ мѣстечкахъ Лоііб
ѵет8, ЕрНгез цаіапіез, пожить въ городахъ Сошріаізапсе, Реіііз зоіпз,
Аззідиііё и долго пребыть въ городѣ Тепіге, стоящимъ на рѣкѣ <Ува-
женіе >; лишь тогда онъ могъ достигнуть столицы царства, которое
тоже носитъ названіе Тешіге, но стоитъ на рѣкѣ Склонности. Но вся
эта географическая карта—позднѣйшаго изобрѣтенія; Монтозье такъ
долго ухаживалъ, во-первыхъ, потому, что но довѣряли силѣ его при-
вязанности (онъ былъ моложе Юліи), во-вторыхъ, онъ часто бывалъ
въ отъѣздѣ, въ-третьихъ, наконецъ, онъ былъ гугенотъ и только въ
1645 г. принялъ католичество. Вообще всѣ обвиненія, которыя возво-
дили на отель Рамбулье, должны относиться яе кѣ нему, а къ подра-
жавшимъ ему позднѣйшимъ отеликамъ; лучшимъ доказательствомъ
этому можетъ служить предисловіе Мольера къ его пьесѣ: «Ргесіесве?
Кісіігиіез», постановленной въ 1659 г. Мольеръ говоритъ въ немъ:
«самыя лучшія вещи могутъ быть скопированы обезьянами такимъ
образомъ, что возбудятъ общее негодованіе... истинныя ргёсіеиэез *),
напрасно стали бы обижаться моей комедіей; я осмѣиваю тѣхъ, кто
имъ ноумѣло подражаетъ*. Разсказываютъ, что маркиза Рамбулье
присутствовала на представленіи комедіи и много и добродушно смѣя-
лась.

Отель Рамбулье имѣетъ чрезвычайно важное культурное и исто-
рико-литературное значеніе: въ немъ впервые столкнулась изящная
словесность и изящное общество; впервые литераторы по профессія
стали модными людьми, а свѣтскіе львы и львицы впервые почув-
ствовали необходимость стоять аи соигаві съ интересами текущей ли-
тературы; послѣдней это на первое время принесло и пользу, и вредъ:
она опошлилась, измельчала, но почувствовала свою силу и значеніе.

Въ началѣ дѣятельности отеля изъ посѣщавшихъ его литерато-
ровъ болѣе всѣхь выдавался Малербъ, потомъ Раненъ, Бальзакъ и
Вуатюръ; въ 40-хъ годахъ больше другихъ вліятельны Шапеленъ,
Жоржъ Скюдери и его сестра Магдалена Скюдери, авторъ популяр-
нѣйшихъ романовъ своего времени **).

*) Ггёсіеизс -гиперболическое выраженіе вмѣсто тла сЬбгс. На языкъ отель имѣлъ
сильное вліяніе, отчасти благотворное, отчасти зловредное; онъ сблизилъ языкъ разго-
ворный съ литературнымъ и изгналъ изъ него много грубыхъ выраженіи и венужяяп
варваризмовъ, но придалъ ему характеръ искусственной нѣжности и ні-которей чо-
порности.

**) ѣэд. въ 1607 г. въ Гаврѣ, хотя рано потеряла родителей, но получила от-
Бальзакъ и Вуатюръ—лучшіе прозаики ложнаго классицизма,
^ап Ьоиіз Оиез сіе Ваізас род. 1594 г. въ хорошей дворянской
семьѣ, воспитывался въ Лейдепѣ, гдѣ тогда былъ лучшій универси-
тетъ. По возвращеніи на родину онъ занимался нѣкоторое время по-
литикой и довольно близко сошелся съ Ришѳльё, который обѣщалъ
дать ему хорошее мѣсто. Въ 1621 г. мы видимъ его въ Римѣ на
службѣ у одного важнаго сановника, но онъ скоро разсорился съ
своимъ покровителемъ и вернулся долгой. Онъ давно уже велъ кср-
ресиодепцію со многими лицами и повидимому уже заранѣе письма
свои предназначалъ для печати; когда онъ издалъ ихъ въ 1624 г.,
онъ сразу сталъ виднымъ литературнымъ дѣятелемъ. Въ содержаній
писемъ нѣтъ ничего особенно оригинальнаго и выдающагося, но въ
отношеніи стиля ояи производятъ положительную реформу: все у
Бальзака ясно, послѣдовательно, логично, и въ настоящее время дѣ-
вица, учившаяся порядочно французскому языку въ институтѣ, не
найдетъ во всей этой книжкѣ ни одного слова или выраженія, непо-
нятнаго ей. Изъ другихъ сочиненій Бальзака назовемъ: «Ее§ дізсоигз
еі Іев еЩгеііепз- сборникъ статей на разныя темы: и вышедшее не-
много раньше разсужденіе: «Ье Ргіпсе», гдѣ авторъ восхваляетъ до
небесъ ничтожнаго Людовика ХШ, ставя ему въ великую заслугу
не только взятіе гнѣзда буптонщпковъ, Ля-Рошели, но и убійство
маршала д’Анкра.

Характерны воззрѣнія Бальзака па начальство и на политику:
«когда начальство несправедливо, разсуждаетъ Бальзакъ, я терплю и
покоряюсь; когда справедливо, я преисполняюсь благодарностью».
«Мудрые никогда не раздражаютъ тѣхъ, кто можетъ ихъ погубить».
«Самая невинность становится виновной, если она возбуждаетъ пре-
слѣдованія». Въ письмѣ къ кардиналу Лаваллету онъ говоритъ: «Я
пріучилъ себя смотрѣть па политическія событія такъ равнодушно,
какъ будто все это происходитъ въ Японіи. Если все. принимать близко
къ сердцу, надо проститься съ душевнымъ спокойствіемъ. Если всѣхъ
людей считать братіями, придется вѣчно носить трауръ». Этотъ ин-
дифферентизмъ къ «чужимъ», эту благоразумную покорность началь-
ству—Бальзакъ усвоилъ себѣ отъ Римлянъ, па которыхъ онъ часто
и охотно ссылается, но за то отъ нихъ же усвоилъ онъ нерасполо-
женіе къ ханжеству и религіозной страстности; въ трактатѣ «объ
истинномъ благочестіи» онъ главнымъ образомъ посвящаетъ свое вни-
личное образованіе; по пріѣздѣ въ Парахъ долго хила съ братанъ, который и «велъ
ее въ отель. Въ 1641 г. ова йодъ ииеневь брата издала свой г.ервнй романъ „Ибра-
гимъ4; особенной извѣстностью пользовались „Великій Киръ4 (Агіаоёпе си Іе ргапй
Сугив 1649 — 1653) и „Кделіа4 (Сіёііе Ьівюіге готаіпе Ібоі—1661). Она дожила до глу-
бокой старости и умерла 1691 г. вь Парижѣ.
маніе различнымъ видамъ благочестія ложнаго; но его убѣжденію
одинаково ложно и то благочестіе, которое дѣлаетъ человѣка слѣпымъ,
боящимся собственной тѣни, какъ и то, которое лицемѣрно возводить
другихъ па костеръ инквизиціи.

Подобно многимъ другимъ представителниъ ложно-классической
школы, Бальзакъ, какъ человѣкъ, не внушаетъ большой симпатіи:
опъ горько жалуется на Ришелье за то, что тотъ не аккуратно вы-
плачивалъ ему 2,000 Ливровъ по его должности придворнаго исторіо-
графа, между тѣмъ, какъ самъ ровно ничего не дѣлалъ, чтобы за-
служить это жалованье. Онъ умеръ въ 1654 г., незадолго до смерти
похоронивъ своихъ престарѣлыхъ родителей. ’

Вѳнсѳаъ Вуатюръ родился въ 1598 г. въ богатой бюргерской
семьѣ: отецъ его былъ придворнымъ виноторговцемъ; для того вре-
мени онъ получилъ отличное воспитаніе и рано попалъ въ гостинныя
богатой буржуазіи, гдѣ пріобрѣлъ большую извѣстность. Его письма,
ходившія по рукамъ, какъ образецъ галантности, открыли ему дверь
въ отель Рамбулье; вотъ что, напр., пишетъ опъ одной дамѣ, по-
сылая ей экземпляръ «Неистоваго Роланда»: «Роландъ имѣлъ много
авантюровъ, несчастливыхъ больше, чѣмъ счастливыхъ, но выше
всѣхъ его нынѣшній успѣхъ: онъ будетъ цѣловать руки М-те. Пусть
не страшитъ красавицу то обстоятельство, что весь свѣтъ называетъ
его «неистовымъ*; въ ея присутствіи онъ навѣрно сдѣлается кротокъ,
какъ ягненокъ, и забудетъ свою Анжелику» и т. д.

Въ отелѣ Рамбулье, Вуатюръ, какъ онъ самъ выражается, вновь
родился, такъ какъ тамъ встрѣтился онъ со всѣмъ, что было галант-
нѣйшаго въ Парижѣ, я вступилъ на правахъ сочлена въ аристокра-
тическое общество.

Вуатюръ состоялъ въ свитѣ Гастона Орлеанскаго, а потомъ слу-
жилъ у Ришельё, по обязанностямъ службы онъ часто предпринималъ
отдаленныя поѣздки и съ дороги писалъ письма, но въ нихъ на-
прасно стали бы искать мы какпхъ-нибудь разъясненій политики
того времени; и Буатюръ дѣйствуетъ такимъ образомъ вовсе не изъ
осторожности, а по своему презрѣнію къ дѣловой сторонѣ жизни.
Какъ поэтъ. Вуатюръ является только вѣрнымъ подражателемъ Ма-
лерба.

По смерти Ришелье, Вуатюръ былъ придворнымъ камергеромъ и
получалъ довольно солидную пенсію; подъ старость этотъ весельчакъ
сталъ порядочнымъ брюзгой; опъ умеръ 164.8 г. Его произвепія были
собраны и изданы въ концѣ ХѴП ст.

Стремленіе къ единству и правильности, которое характеризуетъ
псевдо-классичелкую школу, естественно должно было вести къ по-
требности имѣть, 'гакъ сказать, центральное литературное бюро. Въ
первой половинѣ ХѴП стоя. въ литературныхъ кружкахъ Парижа
вращался нѣкто Шапелѳнъ, сынъ провинціальнаго нотаріуса *), по-
лучившій отличное классическое образованіе и сверхъ того, свободно
читавшій по-испански и со-итальянски.

Піитику Аристотеля онъ зналъ почти наизусть и являлся горя-
чимъ сторонникомъ правильности и формализма въ поэзіи. Такъ какъ
его сужденія имѣли въ этой шитикѣ, повидимому, прочный базисъ,
его критическіе отзывы получили большей вѣсь. Самъ онъ долго не
дерзалъ выступать па литературное поприще; потомъ онъ напечаталъ
нѣсколько похвальныхъ одъ и, наконецъ, приступилъ къ созданію
большой эпопеи, которая должна была прославить не только его, но
и его родину. Сюжетъ онъ выбралъ довольно удачно изъ эпохи
борьбы Франціи съ Англіей; поэма должна была называться «Орлеан-
ская Дѣва». Всѣ были такъ увѣрены въ успѣхѣ будущей поэмы, что
Шанелену во время ея писанія назначили весьма приличную пенсію.
Черезъ 20 лѣтъ послѣ начала вышли первыя 12 пѣсенъ, отличав-
шіяся необыкновенною выло щепы остью стиховъ и пустотой содержанія.

Шапеленъ былъ центромъ кружка литераторовъ, стремившихся
придать французской словесности идеальную чистоту и правильность.
Такіе литераторы естественно нуждались въ критикѣ и одобреніи
имъ подобныхъ. Такъ какъ часто случалось, что членъ кружка, отправ-
лявшійся къ товарищамъ съ новымъ своимъ произведеніемъ, не за-
ставалъ никого дома или но могъ собрать 2—3 человѣкъ вмѣстѣ, они
рѣшили собираться въ опредѣленные дни у нѣкоего Конрарта, коро-
левскаго секретаря, довольно богатаго человѣка, Еа ихъ собраніяхъ
разбору подвергались и произведенія лицъ, къ кружку яе принадле-
жащихъ, и люди, интересовавшіеся литературой, пріучились посте-
пенно ожидать ихъ сужденія, чтобы счесть то или другое произве-
деніе достойнымъ похвалы или порицанія.

Въ 1634 г. кардиналъ Ришелье, стремившійся и въ литературѣ
провести идею централизаціи, сдѣлалъ кружку предложеніе утвердить
его оффиціально.

Члены согласились на его предложеніе не безъ колебанія, но все-
таки согласились. Они выработали проектъ устава, заключающій
вмѣстѣ съ тѣмъ ргоГевзіоп сіе Гоі псевдо-классиковъ этой эпохи. Цѣль
Академій,—такъ они рѣшились назвать этотъ кружекъ—освободить
окончательно отъ варварства французскій языкъ, который и теперь
лучше всѣхъ живыхъ языковъ: средствомъ для этого признается ра-
бота надъ самымъ языкомъ, надъ теоріей поэзіи и надъ критикой
Члены Академіи должны упражняться въ послѣдней, подвергая ряз-

*) Род. въ 1596 году
бору произведенія другъ друга; произведенія но-членовъ можно ка-
саться только по просьбѣ автора, да и въ такомъ случаѣ слѣдовало
воздерживаться отъ похвалы или порицанія. Всѣ совмѣстно должны
были работать надъ составленіемъ словаря, грамматики, реторчки е
піитики. Число членовъ опредѣлялось цыфрою 4С человѣкъ, составляю-
щихъ самопополняющуюся коллегію; но президентъ имѣлъ право нало-
жить на избраніе свое ѵеіо. Король утвердилъ уставъ 29 Января
1635 г., но парламентъ 2года но вносилъ этого устава въ свои книги,
чтобы сдѣлать непріятность администраціи; наконецъ онъ уступилъ.

Первые года члены Академіи собирались у того же Конрарта, ко-
торый былъ выбранъ секретаремъ; Ришелье только обѣщалъ выстроить
имъ особый домъ. При Людовикѣ XIV Академія переселилась въ
Лувръ, гдѣ и засѣдала до революціи. Сперва академики получали
только жетоны за засѣданія; впослѣдствіи имъ было назначено жа-
лованье. Первое крупное изданіе Академіи—словарь, вышедшій въ
1694 году.

Хотя учрежденіе какого бы то ни было судебнаго мѣста для ли-
тературы—дѣло съ кашей точки зрѣнія въ высшей степени нелѣпое,
и хотя Академію совершенно справедливо упрекаютъ въ томъ, что
она пе допустила въ ряды « безсмертныхъ > многихъ геніальныхъ н
вліятельныхъ писателей, а съ другой стороны въ ея спискахъ фигу-
рируютъ имена, недостойныя занимать мѣста въ самой подробной
исторіи литературы,- огульное осужденіе всей ея дѣятельности едва-
ли справедливо; она объединила французскій языкъ и дала ему строй-
ность и силу безпримѣрную; она и въ вѣкъ безусловнаго абсолютизма
старалась лавировать между Сциоой и Харибдой и подчинялась при-
говору общественнаго мнѣнія, если послѣднее выражалосьочепь рѣзко.

Мы видѣли выше *), до какой высокой степени развитія достигла
въ концѣ среднихъ вѣковъ и въ эпоху Возрожденія французская на-
ціональная драма. До самаго копца ХѴІ в. разыгрываются фарсы,
сатиры и моралитэ въ театрахъ братствъ и школъ иногда съ очень
блестящей обстановкой. Въ томъ же ХѴІ в. мы видѣли попытку соз-
дать классическую драму во Франціи; теперь, хоть мимоходомъ,
должно указать на итало-инспанское вліяніе.

Въ самый разгаръ религіозныхъ войнъ задумала отправиться въ
Парижъ одна изъ лучшихъ итальянскихъ труппъ, такъ называемые,
Сошісі Пеіоеі, разыгрывавшіе комедіи съ постоянными типами (Арле-
кина, Пьеро, Панталоне и проч ), съ заранѣе даннымъ сценаріусомъ,
но безъ готоваго текста (соше<ііа (ІеІГаіѣе). Ихъ порядочный багажъ
привлекъ любопытство гугенотовъ, которые захватили ихъ въ свои

*) Тош II, стр. 376 и ыѣд.
руки; правительство на-силу выкупило актеровъ. Несмотря на то,
что публика не знала цо-итальянски, представленія ихъ почти всегда
были полны. Въ 1600 г. Сеіозі явились снова въ Парижъ и остава-
лись здѣсь до 1604 г.; они возбудили соревнованіе въ французахъ, и
послѣ ихь отъѣзда въ Парижѣ оказались двѣ французскія труппы, по-
дражавшія итальянцамъ въ сюжетахъ и въ пріемахъ творчества и испол-
ненія (при Людовикѣ XIИ одна изъ нихъ уже получаетъ субсидію отъ
правительства). Приблизительно около того же времени являлась въ Па-
рижъ и испанская труппа. Сама по себѣ она успѣха не имѣла, но
богатый испанскій репертуаръ проникалъ во Францію косвенно че-
резъ тѣхъ же итальянцевъ, а потомъ и черевъ непосредственные пе-
реводы. Изъ Парижа французскія театръ расиространялся го нро-
ьинціямъ, и скоро не было большого города безъ одной или нѣсколь-
кихъ французскихъ труппъ.

Театры въ то время имѣли помѣщеніе иообширноѳ и не разсчи-
тывали на большое количество ту блики. Труппа состояла изъ 7—8
человѣкъ; ня самыхъ Ослыпигъ парижскихъ сценахъ число актеровъ
рѣдко превышало 2 десятка. Когда нужно было представить войско,
воздвигали кулису съ нарисованными па вей солдатами. Былъ всего
одинъ рядъ ложъ, почти не освѣщенный, такъ что многіе приносили
съ собой изъ дому восковыя свѣчи. Сцена освѣщалась нѣсколькими
канделябрами. изъ которыхъ 2 стояли у будки суфлера, чтобы зри-
теля могли видѣть актера съ ногъ до головы. Декораціи изобража-
лись коврами, и перомѣна ихъ происходила только на заднемъ планѣ.
Оркестръ помѣщался вь одной изъ ложъ и состоялъ изъ 2 скрипокъ,
иногда флейты и барабана.

Несмотря на эту бѣдственную обстановку, французскій театръ
того времени жилъ полною жизнью, такъ какъ былъ тѣсно связанъ
съ литературой, и требовалъ постоянно новыхъ сюжетовъ-, при каж-
дой труппѣ непремѣнно состоялъ драматургъ, сочинявшій пьесы для
своей труппы или приспособлявшій къ ней пьесы старыя; за новую
пьесу онъ получалъ 2—3 экю и нѣкоторую часть сбора (остальной
сборъ, за вычетомъ расходовъ, дѣлился между актерами, соотвѣт-
ственно договору).

Одинъ язь первыхъ извѣстныхъ драматурговъ новой Франціи,
былъ Александръ Гарди (Нагбу), знаменитый своей плодовитостью.
Онъ родился въ Парижѣ 1660 г., невидимому въ бѣдности, не полу-
чилъ правильнаго образованія, но былъ человѣкъ очень начитанный.
Въ копцѣ XVI в. онъ былъ драматургомъ одной изъ провинціаль-
ныхъ труппъ; въ 1600 г. онъ пріѣхалъ въ Парижъ и прикоманди-
ровался къ театру Мара (Магаіз), для котораго и работалъ въ осталь-
ные годы жизни. Онъ могъ писать необыкновенно скоро: въ 2—3
ьшовщля исторія яигвратрры,—т. ш.	48
дни онъ оканчивалъ 5-ти актную трагедію въ стихахъ; въ крайнемъ
случаѣ могъ написать пьесу въ одну ночь, отчего, разумѣется, стра-
дало ея достоинство *).

Въ началѣ своей парижской дѣятельности онъ рѣзко расходится
съ правилами Аристотелевской піитики, пе соблюдаетъ ни единства
времени, ни мѣста и, подобно авторамъ средневѣковыхъ мистерій и
испанцамъ, дѣлитъ свои пьесы на дни- Тѣмъ не менѣе въ этихъ
раннихъ пьесахъ онъ часто катастрофы переноситъ за кулисы и избѣ-
гаетъ прсис-водять на сценѣ сраженія-

Его любимые виды- трагедія и трагикомедіи (по нынѣшнему
драма); сюжеты онъ заимствуетъ откуда попало: оть Грековъ, Рим-
лянъ, Испанцевъ, Итальянцевъ, даже отъ Нѣмцевъ; онъ придаетъ дра-
матическую форму анекдотамъ, новелламъ, классическимъ миѳамъ и.
разумѣется, ни капли не заботится о соблюденіи колорита времени
или мѣста. По манерѣ пользоваться чужимъ добромъ, по наклонности
къ анахронизмамъ и отчасти по силѣ воспроизведенія нѣкоторхъ чело-
вѣческихъ страстей, Александръ Гарди напоминаетъ Шекспира. Не-
счасгіе Фраппіи въ томъ, что ея національный театръ былъ рано по-
давленъ театромъ придвернымъ, который при самомъ зарожденіи
своемъ пострадалъ отъ Астрен съ одной стороны, и отъ псевдокласси-
ковъ -съ другой, Гарди самъ заявляетъ въ 1623 г. печатно, что онъ
сочинилъ около 500 пьесъ; такъ какъ онъ продолжалъ продуцировать
и послѣ этого лѣтъ 7 или 9, то надо накинуть еще около сотни. Для
печати (1624—28) онъ отобралъ 4] пьесу разныхъ видовъ.

Хотя и Гарди, угождая вкусу публики, охотно берется за пасто-
рали, другіе достигли большей славы въ этсмъ модномъ родѣ твор-
чества.

Въ 1618 г. извѣстный лирикъ того времени, Раканъ (Насап) вы-
ступилъ съ пьесой: „Ве Ьегдегіс оп АгсЬепіве“, въ которой попытался
ввести въ дѣйствіе хоръ греческой трагедіи. Вотъ ея содержаніе.
Дѣйствіе происходитъ въ окрестностяхъ Парижа, который представ-
ляется удивительнымъ городомъ: въ немъ за всякое преступленіе про-
тивъ любви наказываютъ смертью. Два пастуха Альцидоръ и Люци-
дасъ любятъ пастушку Артенизъ; первый изъ нихъ пользуется ея
взаимностью, но Діана явилась во снѣ ея матери и приказала еі
выдать дочь за мѣстнаго уроженца; Алъцидоръ же происходитъ изъ
другой пастушеской деревни. Вотъ первое препятствіе счастью влюб-
ленныхъ, ЛюцЕдас.’, интригуетъ противъ Альцидора; онъ обращается
за помощью къ колдуну, который, обморочивъ глаза Артснязѣ, пока-
зываетъ ей Альцидора въ объятіяхъ другой пастушки, Идаліи. Въ

*) Скорость і гебреквость писанія, ио-крайне9 хѣрѣ отчасти, обусломпыва
весбходвспо: говорятъ, что аа цѣл]і) пьесу онъ «мучать гонорару 8 талера.
отчаяніи Артенизъ рѣшается идти въ весталки (подразумѣвали, въ
монахини); ее, какъ красивѣйшую дѣвушку въ деревнѣ, отговари-
ваютъ всѣ, въ тонъ числѣ и отецъ Идаліи, Дамоклсй. Не номгш себя отъ
горя и гнѣва, Артенизъ въ присутствіи свидѣтелей упрекаетъ его по-
зоромъ дочери. Новинная Идалія предана суду и, такъ какъ Арте-
низъ и Люцицасъ являются ?гидѣтолями претивъ нее, сна по закону
парижскому осуждена на сожженіе. Напрасно влюбленный въ нео
пастухъ, Тизиѵаядръ, прзддагастт. себя на мѣсто ея нт> жертсу пра-
восудія: но въ самый критическій моментъ приходитъ извѣстіе, что
Артенизъ примирилась съ Альцидоромъ, который, подобно Селадону,
напрасно пытался лишить себя жизни; въ то же время Люцидасъ
случайно измѣнилъ собѣ, и коварство его открылось. Спасенная Ида-
лія наградила вѣрность Тивимандра, а Альцидсръ оказался ея бра-
томъ, сыномъ Дамоклоя и, слѣдовательно, единоземцемъ Артенизы.

Въ 1621 г. выступилъ очень удачно съ пасторалью «Сильвія»
17-лѣтній поэтъ Мѳрэ (Маігеі); его пьеса замѣчательна тѣмъ, что
авторъ стремится придать пасторали естественность, реализмъ: ге-
роиня ея, пастушка говоритъ простонароднымъ нарѣчіемъ; принцъ,
сл возлюбленный—языкомъ придворнымъ. Кромѣ того, пьеса отлігса-
лась фантастичностью своего содержанія. Черезъ 4 года въ преди-
словіи къ пьесѣ «Сильванмръ, или живая покойница» (Зі'ѵаыге оп Іа
шогіе ѵіѵапіе) онъ заявляетъ, что итальянцы, обогнавшіе французовъ
во всѣхъ родахъ искусства, навели его на мысль обратиться къ древ-
нимъ и къ Аристотелю, въ піитикѣ котораго онъ нашелъ законъ 3
единствъ, и этотъ законъ онъ намѣренъ строго соблюдать, чтобы
сблизить драматическое представленіе съ дѣйствительной жизнью.
Онъ сознаетъ, что это будетъ не легко; но лучше, полагаетъ онъ,
гьшигаті одну хорошую пьесу, пожми 20 плохихъ.

Въ 1629 г. Мерэ ставитъ па сцену свою трагедію «Софонисба»,
которгш имѣла огромный успѣхъ, пожду прочимъ, благодаря тому,
что авторъ строго соблюдаетъ законъ 3 единствъ и сюжетъ беретъ
изъ классической исторіи, черезъ что сближаетъ драму придворную
съ ученой.

Титъ Ливій разсказываетъ, что Массинвсса, царь нумидійскій,
взялъ въ плѣнъ своего соперника, врага Римлянъ, Сифакса; послѣ
этого опъ вошелъ въ столицу Сифакса, Цирту, гдѣ и захватилъ его
жену, дочь Гасдрубала, Софонисбу. Чтобы спасти ее отъ мщенія
Римлянъ, онъ женился на пей а пышно отпраздновалъ свою свадьбу;
но цѣли не достигъ Римляне вытребовали отъ него дочь своего искон-
наго врага, и Софонисба, чтобы не доставаться живой въ ихъ руки, зако-
лолась. По другому свидѣтельству, Софонисба еще прежде была невѣстой
Массиниссь; и за Сйфакса вышла изъ ди-итичьскнхь разсчітогъ.
Меро представляетъ Софзіпггбу любящгй кгсжпхго своего жениха
Діассиняссу, чтобъ избавить героиню отъ двошгуяхетъа, онь убиваетъ
Сифакса прежде ея брака съ Масспниссой. Онъ облагородилъ Масси*
ниссу, заставилъ его заколоться на трупѣ своей возлюбленной. Всѣ
эти исправленія вмѣстѣ съ хоромъ, 3 единствами и замѣчательной
чистотой языка сдѣлали пьесу Мерэ настолько популярной, что, когда
въ 1663 г. Корнель обработалъ тотъ же сюжетъ, онъ счелъ нужнымъ
извиниться передъ публикой за свою дерзость.

Мерэ умеръ въ своемъ родномъ городѣ, Безаясонѣ, въ 1686 г.

Прежде чѣмъ перейти къ Корнелю, которому Мерэ и другіе под-
готовили почву, мы должны сказать два слона о томъ обществѣ, вь
которомъ пришлось ему дѣйствовать. Время оть 30-хъ до 50-хъ годовъ
ХѴП ст.—время блеска, свободныхъ нравовъ и, роскоши, безъ деспо-
тизма Людопика XIV и распутства втораго регентства, не случайно
воспитало многихъ талантливыхъ поэтовъ. Теперь образованные люди
въ дворянскомъ обществѣ пе были исключеніями, а правиломъ; даже
къ военной службѣ дворяне подготовляли себя изученіемъ древнихъ
языковъ. Ученыхъ женщинъ, читавшихъ по гречески и по-еврейски,
стало менѣе, чѣмъ въ XVI ст., но за то зародилось спеціальное жен-
ское образованіе, направленное, главнымъ образомъ, къ развитію эсте-
тическихъ чувствъ.

Дворяне, проживавшіе въ Парижѣ, утопали въ роскоши; париж-
скіе буржуа старались подражать имъ. По вечерамъ лучшая часть
елиссйскихъ полей была сплошь наполнена колясками дворянства й
буржуазіи, около которыхъ гарцевали франты. Общественная жизнь
развивалась безпримѣрно: въ Парижъ съѣзжались отовсюду молодые
люди дзорлпекііхъ в даже папствекнкх'ь фамилій подучать научное
и свѣтское образованіе.

Въ 1667 г. нашъ стольникъ Потемкинъ говоритъ по личнымъ
наблюденіямъ о Франціи: «люди во французскомъ государствѣ чело-
вѣчны и ко всякимъ наукамъ, къ философскимъ и къ рыцарскимъ,
тщательны. Изъ иныхъ государствъ во французскую землю въ городъ
Парижъ и въ иные города пріѣзжаютъ для пауки философской и
для ученія ратнаго строя королевичи и великородные, и всякихъ
чиновъ люди, потому что городъ Парижъ великій и многолюдный,
богатый, и школъ въ немъ безмѣрно много».

Театръ въ эти годы становится общедоступнымъ удовольствіемъ;
не только ежедневно даютъ представленія въ нѣсколькихъ обществен-
ныхъ театрахъ, но комедіи и фарсы разыгрываются въ окликахъ и
въ самомъ отелѣ Рамбулье, а странствующіе актеры устраиваютъ
сцену прямо на улицѣ. При дворѣ появляются, дорого стоющіе, опера
и балетъ, въ которомъ принимаютъ участіе вельможи обоего поло ч
даже самъ король; иг.огда балетъ переходилъ въ балъ и заканчивался
ужиномъ въ 8 часовъ утра. А лѣтъ 50 назадъ дворяне ложились
спать въ 8—9 часовъ вечера!

Въ разговорѣ, какъ и въ литературѣ, еще нѣтъ напускной скром-
ности, и вещи называются своими именами. Романтическія исторіи,
бѣгство любовниковъ, похищенія съ переодѣваніемъ — во всеобщей
модѣ, но още нѣтъ и въ поминѣ того повальнаго разврата, какой
мы находимъ во время втораго регентства.

Жизнь и въ другихъ отношеніяхъ била ключемъ: каждый день
происходили десятки дуэлей, противъ которыхъ ничего не могли сдѣ-
лать запреты правительства: всѣ ходили съ заряженными пистолетами;
на улицахъ происходили постоянныя столкновенія между свитами
дворянъ, и иногда 5—6 труловь оставалось ня мѣстѣ.

Выдающаяся черта времени, особенно важная для пониманія
литературы,—преобладаніе дворянства, дававшаго тонъ всему. Благо-
родство происхожденія и дворянская кровь—необходимое условіе для
героя романа, комедіи и драмы; вездѣ проявляется презрѣніе къ глу-
пой толпѣ и къ мужицкой крови; рыцарская галантная любовь вмѣстѣ
съ стремленіемъ къ славѣ есть единственное приличное занятіе для
благороднаго человѣка, но только любовь въ своемъ сословіи: полю-
бить кого-нибудь ниже себя—немыслимо; любовь оправдываетъ все,
даже преступленіе; женщина, царствовавшая въ средневѣковомъ
обществѣ, забитая потомъ въ эпоху гражданскихъ и церковныхъ
войнъ, снова дѣлается царицею, даже ""иранкою, такъ какъ она обя-
зала мучить возлюбленнаго, хотя бы и притворною холодностью.
Любви къ отечеству нѣтъ, да и самого отечества нѣтъ, его замѣняетъ
престолъ. Въ общемъ это среда, способная живо чувствовать красоту
и величіе, способная создать блестящую литературу, но не національ-
ную, а сословную, а потому скоропреходящую.

Около 1630 г, выступаютъ па сцену много новыхъ драматурговъ,
съ которыми Корпелю пришлось соперничать. Чтобы пенять харак-
теръ его реформы и лмѣстѣ съ тѣмъ иллюстрировать сказанное о
правахъ эпохи, считаемъ нужнымъ остановиться на двухъ ивъ нихъ:
первый—Жоржъ-дэ-Скюдзри, братъ знаменитой романистки, напи-
савшей «Кира». Онъ происходилъ изъ бѣдной провансальской фа-
миліи, кно родился въ Нормандіи, гдѣ служилъ его отецъ, слѣдуя
примѣру котораго, Жоржъ въ юности поступилъ въ воепную службу.
Рано онъ началъ писать для театра; скоро увидалъ, что это занятіе
можетъ датъ и деньги, и извѣстность и, оставивъ службу, исключи-
тельно отдался литературѣ. Съ 1626 по 1636 онъ написалъ 10 тра-
гедій, комедій и пасторалей. Наиболѣе характерная его пьеса—«Нака-
занный обманщикъ» (Тгошреиг рипі); содержаніе ея слѣдующее:

При дворѣ англійскаго короля живетъ прекрасная и благородная дама I Іерея,
которая любитъ и любила дворяниномъ Альспдоромъ. Въ Яерею влюбленъ Кле-
онтъ, желая разрушить счастіе любовниковъ, онъ прибѣгаетъ къ клеветѣ, увѣряетъ
Альсидора, что пользуется Вполнѣ милостью Нереи, и предлагаетъ ему убѣдиться
на дѣлѣ, что онъ въ эту ночь будетъ принятъ Нереею. Затѣмъ мѣсто дѣйствія
переносится въ Данію, король датскій посылаетъ сватать Нерею, о которой мього
слышалъ, за своего любимаго рыцаря Алькандра. Въ слѣдующей сценѣ мы снова
въ Англіи; Атьсэлоръ наблюдаетъ, какъ Клеонтъ входитъ въ домъ Верея—на са-
момъ лѣлѣ тотъ прячется въ сторонѣ,—приходитъ въ отчаяніе и проклинаетъ воз-
любленную и желаетъ, чтобы та, „въ кснцу 9 мѣсяцевъ1* сама обвинила себя.
Второй актъ начинается жалобой Нереи, которая обращается къ сердцу съ та-
кимъ монологомъ: „О безсердечное сердце, мсиолаенное слабости! Напрасно пы-
таюсь излѣчить тебя: выйди, оставь меня, бѣги за неблагодарнымъ, который тебя
терзаетъ •). Клеонтъ просись Альсидора написать подъ его диктовку письмо къ
какой-то дамѣ въ благодарность за ея любовь и показываетъ, это письмо Нереѣ
какъ доказательство невѣрности Алвендора. Въ третьемъ актѣ Нерея очень больна*
Альеидорь, узнавъ объ этомъ, желаетъ примириться съ. нею вередъ ея смертію,
навѣщаетъ больную, и коварство Клеоша обнаруживается. На этомъ и можно бы
и кончить пьесу, но духъ времени требовалъ иного. Альсндэръ вызываетъ Клеонза
на дуэль, убиваетъ, его и, спасаясь отъ преслѣдованія правительства, бѣжитъ въ
Данію. Тѣмъ, временемъ въ Англію прибыло датское посольство заНереею, кото-
рую и вручаютъ, посламъ для передачи Адькаядру. Альеидорь, узнавшій объ
этомъ въ началѣ 4-го акта, мечтаетъ, бродя по пустынямъ, убить соперника
Вдругъ онъ видитъ, что ва какого-то рыцаря напало нѣсколько разбойниковъ,
спѣшить ему на помощь и спасаетъ его отъ гибели. Спасенный предлагаетъ ему
братскую дружбу, обѣдаетъ похлопотать за пего при дворѣ и вручаетъ ему свой
портретъ. Неизвѣстный рыоарь, разумѣется, оказывается Алькандромк узнавъ
исторію Альсидора, онъ отказывается отъ Нереи въ пол ьзу соперника, но и тотъ
не хочетъ уступить ему въ великодушіи; дѣло между ними долженъ рѣшить мечъ
Алькандръ обнимаетъ Альсидора и восклицаетъ: „айогаЫе еппеші*' (обожаемый
врагъ); тотъ, отвѣчая на его объятія, зазываетъ его „гіѵаі дпе уе сііёгіз** (сопер-
иикъ, котораго я высоко чту). Онъ сожалѣетъ, что дѣвушкѣ нельзя выйти разомъ
за двухъ: „добро, которое нельзя раздѣлить сь другомъ, не есть настоящее добро*.
Алькандрь выкрашиваетъ у короля позволенія рѣшить свой споръ съ однимъ
личнымъ врагомъ поединкомъ. На ареву являются 2 рыцаря съ опущенными за
бралами и начинаютъ битву; одинъ изъ нихъ поскользнулся и упалъ; противникъ
спѣшитъ помочь сну и подаетъ выпавшій изъ его рукъ мечъ; но упавшій прпэ
иаеп. себя побѣжденнымъ и отказывается продолжать бой. Рыцаря подымаютъ
забралѣ и въ побѣжденномъ признаютъ Алькандра, а въ побѣдителѣ Альсидора.
Въ то же время возвѣщаютъ о прибытіи Порой, которую на дорогѣ едва удер-
жали отъ самоубійства. Но приказанію короля Альсндоръ опускаетъ забрало, и
Нсреѣ объявляютъ, что этотъ рыцарь убилъ ея возлюбленнаго; Нерея въ ярости
бросается на неизвѣстнаго, чтобы вырвать ему глаза, но, узнавъ въ немъ самого

•) Соеиг вапа соеит, гегоріі 4е йпЫевае
Чие уе іѣсѣе ептаіп іе ртегіг.

8оі», диіііс шоі, ѵав і’еп соигіг
Аргёз ГіпвтЫ циі Іе оіиве,
Адьсадора, падаетъ ему въ объятія. Датскій король соединяетъ іѵбовпяковъ и
обѣщаетъ і’мъ выпросятъ прощеніе у короля англійскаго.

Обращаемъ вниманіе читателей на слѣдующія особенности пьесы:
Клеонта никто не обвиняетъ въ подлости, такъ какъ въ любви все
дозволено; дворянинъ обязанъ помогать собрату въ затруднительномъ
случаѣ, несмотря ни на что. Влагородства въ пьесѣ много, но въ
вей нѣтъ естественности и правды; судя по ней, идеалъ общества—
галантность, равнодушіе къ политикѣ и только что становящійся на
ноги абсолютизмъ.

Послѣдняя тенденція еще яснѣе видна въ другой пьесѣ Скюдэри
'Великодушный вассалъ»; въ ней государь, соперникъ своего вассала
въ любви, дѣлаетъ противъ него различныя подлости; раздраженные
дворяне свергаютъ короля п престолъ предлагаютъ обиженному; новый
король требуетъ безусловнаго повиновенія, смиряетъ дворянство и
добровольно уступаетъ престолъ прежнему королю, который теперь
исправился.

Пьесы Скюдзри чрезвычайно нравились публикѣ, такъ какъ онъ
обладалъ способностью принаравливаться къ ея вкусу.

Въ 1636 г. надѣлала много глуму пьеса «Маріанна»; авторъ ея,
Тристанъ Эрмит-ь (производившій себя отъ Петра Пустынника), род.
1601 г.; 13 лѣтъ отъ рсду онъ уже дрался на дуэли и убилъ своего
соперника, вслѣдствіе чего и принужденъ былъ бѣжать; онъ провелъ
нѣкотсрое время въ Англіи, гдѣ въ то время царила шекспировская
драма, былъ въ Шотландіи, Норвегіи, попалъ опятъ во Францію,
былъ узнанъ, но прощенъ. Вотъ содержаніе его пьесы.

Иродъ, паръ Іудейскій, видѣлъ во снѣ своего брата, Аристобула,
котораго опъ приказалъ утопить въ болотѣ; онъ страшно встревоженъ;
братъ его Фероръ и сестра Саломея стараются его ободрить и вмѣстѣ
съ тѣмъ внушить ему ненависть къ его женѣ Маріаннѣ, происходящей
изъ рода Маккавеевъ, но ихъ старанія напрасны; Иродъ только и
любитъ на свѣтѣ, что Маріанну.

Во второмъ актѣ Маріанпа разсказываетъ своей наперстницѣ,
какъ она глубоко ненавидитъ Ирода. Саломея подслушиваетъ ея при-
знанія и подкупаетъ одного изъ слугъ, чтобъ онъ обвинилъ царицу
въ намѣреніи черезъ него отравить Ирода. На этотъ разъ клевета
достигла своей цѣли: Маріанна заключена въ тюрьму Въ 3-мъ актѣ
происходитъ судъ, Иродъ неистовствуетъ, Маріанна сохраняетъ свое
достоинство. Осужденная на смерть, Маріанна вспоминаетъ о своихъ
несчастныхъ дѣтяхъ и заливается слезами. Увидавъ эти слезы, тиранъ
готовъ ее пемиловать; но Маріанна издѣвается надъ его любовью и
заявляетъ, что ей извѣстно, какое жестокое приказаніе отдалъ онъ
относительно ея своему министру, когда ѣхалъ на Родосъ: убить
царицу въ случаѣ его смерти, чтобы она никому не доставалась.
Иродъ неистозствуѳтъ, воображая, что министръ сказалъ это Марі-
аннѣ, какт. своей любовницѣ; онъ приказываетъ казнить министра.
Мещду тѣмъ Маріанна ожидаетъ въ тюрьмѣ рѣшенія своей участи;
входить ггаргмічигг и сс слезами объявляетъ ей п предстоящей и&ш

Пятый актъ заключаетъ въ собѣ эпилогъ. Иродъ слишкомъ
поздно послалъ помилованіе Маріаннѣ, его наперстникъ разсказы-
ваетъ ему о смерти царицы. Иродъ проклинаетъ себя и сестру свою,
въ безумномъ бредѣ онъ видитъ, какъ Маріанна возносится на не-
беса, и надаетъ безъ чувствъ на землю. Его наперстникъ заключаетъ
пьесу сентенціей, что цари часто бываютъ рабами своихъ страстей.

Эта, банальная но изложенію и избитая по сюжету, пьеса выдер-
жала длинный рядъ представленій, такъ какъ въ ней первый разъ
выступилъ на сцену элементъ трогательнаго. Другая причина ея
необыкновеннаго успѣха лежитъ внѣ самой пьесы; это — прекрасное
исполненіе, и директоръ лучшаго тогда театра Магаіз, Мовдори (Моп-
богу) игралъ Ирода съ такимъ паѳосомъ, что его на сценѣ разбвл
параличъ. Этотъ же Мондори способствовалъ успѣху первыхъ пьесъ
Корнеля.

Петръ Корнель род. 1606 г. въ Руанѣ, главномъ городѣ Нор-
мандіи. Нормандія но климагу и географическимъ условіямъ рѣзко
отличается отъ средней и южной Франціи: вмѣсто тепла и солнца
и «смѣзлдихся> долинъ мы здѣсь находимъ вѣтеръ, скалы, мрач-
ные пейзажи Замѣтно отличается отъ остальныхъ французовъ и
народонаселеніе Нормандіи: кровь викинговъ даетъ себя чувства
ватъ даже и до сихъ поръ; нормандцы выдвигаются впередъ своей
предпріимчивостью и энергіей, но у пихъ есть и свой недоста-
токъ—нѣкоторая сухость ума. Какъ ни далеко по таланту Малербъ
отстоитъ оть Корнеля, между ними есть общая черта — стремлеш*
къ ясности и силѣ. Петръ Корнель принадлежалъ къ зажиточной
бюргерской семьѣ. Его родные уже нѣсколько поколѣній жили въ
Руанѣ и старшій въ родѣ или бывалъ адвокатомъ, или, по крайней
мѣрѣ, держалъ адвскагскій окздмшіь. Отецъ Корнеля, тоже въ св«
время выдержавшій экзаменъ, былъ много лѣтъ королзвскимъ лѣсни-
чимъ; эта должность въ то время требовала большой энергіи, а подъ
часъ—и жестокости: въ Нормандіи дворянъ било нѵсраа мѣрно беи-
тое количество, вслѣдствіе чего крестьяне страшно бѣдствовали ь
часто расхищали казенные лѣса, у лѣсничихъ происходили съ ворами
почти правильныя сраженія, охваченныхъ вт плѣнъ вѣшали гутъ
же на деревьяхъ. Отецъ Корнеля умѣлъ, какъ это ни было трудно,
соединить энергію съ мягкостью и пользовался всеобщимъ уваже-
ніемъ и любовью.
Петръ Корнель первоначальное воспитаніе получилъ въ іезуит-
ской коллегіи, онъ все время отдавался наукѣ, что, можетъ быть,
предохранило его отъ религіознаго увлеченія. По окончанія курса
онъ по семейному обычаю готовился въ адвокаты; въ 1624 г. былъ
зачисленъ въ это сословіе, а въ 1629 купилъ себѣ двѣ должности
въ Руанѣ, приносившія ему 120:) ливровъ дохода. Такъ онъ прожилъ
нѣсколько лѣтъ, усердно занимаясь своимъ дѣломъ и развлекаясь
любовью и театромъ. Первая его комедія: «Мёіііе», какъ говоритъ
преданіе, основана па фактѣ: у Корнеля 5ылъ другъ, напрасно ухажи-
вавшій за одной барышней; онъ пожаловался Корнелю на свое не-
счастіе; тоть пожелалъ познакомиться съ предметомъ его любви и въ
нѣсколько свиданій овладѣлъ сердцемъ непреклонной красавицы.
Вотъ содержаніе комедіи.

Два друга, Эрастъ и Тиреисъ (обращаемъ вниманіе на греческія или, вѣр-
нѣе, международныя имена дѣйствующихъ лицъ), встрѣчаются на улицѣ; Эрастъ
жалуется на суровость Мелити, котсрая отвѣчаетъ холодностью на его двухлѣт-
нее ухаживанье. Тарсисъ смѣется надъ ого неумѣньемъ обращаться съ женщи-
нами, говоритъ, что ухаживать за ними--дѣло очень пріятное, но въ брачномъ
вопросѣ подо обращать вниманіе не на красоту, а на богатство. Видя Мслиту у
дверей ея дона, Эрастъ представляетъ ей Тярсиса, который, любезничая съ пей,
говоритъ ей комплименты на языкѣ отели ковъ, пересыпаетъ свою рѣчь калам-
бурами и вообще очаровываетъ ее своей смѣлостію; но скоро онъ к самъ увле-
кается красавицей. Раздраженный Эрастъ не только рѣшился поссорить Тирсиса
съ Меіктою, но я разлучить Клоринду, сестру Тирсиса, съ ея женихомъ Филан-
дровъ: онъ поддѣлываетъ письма отъ Мелитты къ Филандру, въ которыхъ она
будто бы причпастся ему въ своей страсти и смѣется надъ Тирсксом ь. Филандръ
попадаетъ на эту удочку: онъ разрываетъ свои отношенія съ Клорипдой и хва-
стается передь Тврсвсомъ любовью Мелкій. Тярсисъ въ оттаяніи, не наводя
справокъ, рѣшается покончить съ собой; получивъ преждевременное извѣстіе о
его смерти, Мелить надаетъ замертво. Пеожи давшій такого исходя, Эрьсгь схо-
дитъ съ ума (общее мѣсто въ тогдашнвхъ комедіяхъ): с.нъ воображаетъ, что земля
готова его поглотить и въ каждомъ встрѣчномъ видитъ адскаго духа; такъ и Фи-
ландра принимаетъ опъ за Мнноса и разсказываетъ ему о своемъ злодѣянія. Въ
пятомъ актѣ Тирсиеъ и Мелита оказываются живыми и великодушно прощаютъ
Эраста. Клоринда потеряла слабохарактернаго жениха, но не печалятся объятомъ
и готова утѣшиться другемъ.

Пьеса отличается отъ современныхъ ей комедій большей просто-
той и чистотой языка и отсутствіемъ балагурства и шутовства. Кромѣ
того видна попытка создать характеры: Филандръ рѣзко отличается
своей пустотой отъ другихъ дѣйствующихъ яицъ; легкомысленная
веселая Клсрикда не похожа на Мелиту.

Мондори, бывшій съ своею труппой въ Руанѣ, разыгралъ тамъ
Меяиту н увезъ еѳ съ собой въ Парижъ, гдѣ она имѣла порядочный
успѣхъ.

Въ 1632 г. Корнель написалъ трагикомедію «Клитапдръ», кото
682 ФРАНЦУЗСКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ ЭНОЛУ ПСЕВДОКЛАССИЦИЗМА,
рая представляетъ любопытную попытку примирить народную драму
Гарди съ 3-мя единствами Аристотеля.

Дѣло происходитъ въ Шотландіи, въ лѣсу, окружающемъ королевскій замокъ.
За прекрасною Каллистою ухаживаютъ Россидоръ и Клит&пдръ, послѣдній—безъ
успѣха. Въ Россидора вдюбена другая дала. Дориза, которая изъ ревности вы-
зываетъ Каллисту въ лѣсъ, чтобы танъ ее убить. Случайно на мѣсто дѣйствія
является злодѣй пьесы, ІІкмантъ, влюбленный въ Доризу, съ намѣреніемъ убить
Россидова за то, что за послѣднимъ ухаживаетъ предметъ его страсти. Въ рядѣ
быстро смѣнявшихся сценъ Каллиста спасаемся отъ рукъ Лоризы, спасаетъ Рес-
еллера отъ наемныхъ убійцъ п выкалываетъ Ііинонту глазъ булавкой. Клптаьдръ,
несправедливо обвиненный въ покушеніи ла дуэль съ Россидоромъ, посаженъ въ
тюрьму, но схваченный Пинаетъ признается въ своемъ «одѣяніи. Въ пятомъ
актѣ Россидоръ и Калнста соединяются узамк брака, я авторъ дастъ пенять, что
подобное счастіе ожидаетъ Клитапдра и Доризу.

Въ 1632—33 гг. Корнель написалъ еще 4 комедіи; интрига въ
нихъ слаба, несильно замѣтно стремленіе сблизить спену съ жизнью:
выступаютъ чисто парижскіе типы, взятые съ улицы; продавцы
га^іиптеги'йьаі о товара зазывающіе пуб:ику и проч. Куркеявое впе-
чатлѣніо производятъ греческія имена, весталки и прочій классическій
багажъ при націенальвомъ характерѣ дѣйствующихъ лицъ.

Корнель, успѣвшій пріобрѣсти извѣстность, проживалъ въ это
время на половину въ Руанѣ, на половину въ Парижѣ, въ 1636 г.
онъ уже близкій человѣкъ у кардинала Ришелье и одинъ изъ 5 по-
этовъ, которымъ Рипелье поручалъ придавать драматическую форму
изобрѣтаемымъ имъ сюжетамъ. Но Корнель былъ высокаго о себѣ
мнѣнія, пе любилъ исполнять чужіе заказы и скоро освободилъ себя
отъ участія въ этой плеядѣ, что, кажется, порядкомъ обидѣло знаме-
нитаго кардинала. Отъ комедіи Корнель переходитъ къ трагедіи съ
большой робостью: первая его попытка въ этомъ родѣ, «Медея», есть
переводъ или амальгама изъ двухъ трагедій: Эврипида и Сенеки;
Корнель только уничтожилъ хорь, усилилъ любовный элементъ и
элементъ чудесный, что вовсе не послужило къ выгодѣ характера
Медеи. Наконецъ онъ выступаетъ съ знаменитымъ Сидомъ.

Сидъ—пьеса чрезвычайно важная въ исторіи новой европейской
литературы; если теперь нельзя ее ставить такъ высоко, какъ ставили
когда-то французскіе критики, все-же по историко-литературному зна-
ченію это одинъ изъ важнѣйытаі продуктовъ человѣческаго ума.
«Сидъ—одно изъ тѣхъ произведеній, которыя при своемъ появленіи
необыкновенно увлекаютъ публику, являясь какъ бы откровеніемъ
воплощеніемъ того, что носилось въ умахъ людей неясно, рѣзко вы-
ражая идеалы ближайгоато будущяго».

Корнель не изобрѣлъ сюжета: онъ воспользовался драмой одного
ивъ даровитыхъ испанскихъ поэтовъ Гилльеиа дэ-Кастро (1569—163)),
современника Лопе-де-Вѳги и предшественника Кальдерона^ Дэ-Кастро
въ своей драмѣ «Ьаз шосегіадев де! Сід» (юношескіе годы Сида) основы-
вается ея романсахъ, преимущественно эпохи возрожденія, пьесу свою
онъ раздѣляетъ, разумѣется, ва дни; вотъ ея содержаніе.

Первая сцена перваго дня изображаетъ, какъ король посвящаетъ Сида въ
рыцари; тоть еще сіи пкомъ молодъ, и оказыванія Сиду почести возбуждаютъ
зависть придворныхъ; но дамы на сторонѣ храбраго юноши: дочь короля, Урака,
прикрѣпляетъ ему золотыя іпиоры; ея подруга, Хи низа, дочь графа Гормаза, даетъ
ему понять свое расположеніе. Король отпускаетъ дамъ и придворныхъ и объяв-
ляетъ своимъ совѣтникамъ, что воспитателемъ принца Санчо, своего сына, опъ
намѣренъ, сдѣлать стараго Діэго, отца Родриго; ко на это званіе претендуетъ
графъ Гормазъ. Между грандами происходить ссора, и Гормаэд* даетъ пощечину
Діэго; когда тотъ подымаетъ, ва него палку, Гормазъ безъ труда вырываетъ ее
изъ рукъ старика. Послѣдній оставляетъ собраніе, такъ какъ обезчещенный че-
ловѣкъ не можетъ оставаться въ присутствіи короля. Король проситъ присут-
ствующихъ молчать объ этой исторіи.

Въ слѣдующей сценѣ младшіе братья помогаютъ Годрпго снять вооруженіе’).
Ихъ внговястъ возвратившійся Діэго; онъ пробуетъ поднять свой боевой мечъ,
но у него нѣтъ для этого силы. Тогда онъ призываетъ двухъ младшихъ сыновей
и вачпнастъ жать имъ руки; сыновья падаютъ ьа колѣни и просятъ прощенія,
хотя я не знаютъ, въ чемъ они могли провиниться. Послѣ этого отецъ зоветъ
Родриго, который чувствуетъ себя оскорбленнымъ уже тѣмъ, что его пригласили
послѣднимъ Когда отецъ схватилъ и укусилъ ему палецъ: „Еслибъ вы не были
моимъ отцемъ, слазалъ онъ, я бы далъ вамъ пощечину". „Это не была бы первая
въ этотъ день", печально отвѣчаетъ Діэго и разсказываетъ ему о своемъ оскорб-
леніи, за которое Родриго долженъ отмстить. Оставшись одинъ, Родриго выра-
жаешь свое отчаяніе; опъ любить Химену, и долженъ убить ея отца! но у вето
нѣтъ колебаній: долгъ чести выше всего. Слѣдующая сцена происходятъ на улицѣ
предъ замкомъ короля. Бъ окнѣ замка сидятъ принцессы Урака и Хи мена; по
площади гуляетъ донъ Гормазъ съ свсвми родственниками; по приказанію короля
тѣ уговариваютъ Гормаза іи виниться передъ Діэго. „Такія извиненія, отвѣчаетъ
Гормазъ, не ведутъ ни къ чему; опи лишаютъ чести оскорбителя, не возвращая
ее оскорбленному". Дѣвушки видятъ подходящаго Родриго, съ мечемъ содъ мыш-
кой; снѣ заговариваютъ съ нимъ, онъ отвѣчаетъ имъ почтительно, но не впопадъ.
Въ это время у дверей своего жилища показывается старый Діэго; на глазахъ у
отца и своей возлюбленной Родриго вызываетъ Гормаза. Діэго ободряетъ своего
сына. Химсна спѣшитъ броситься между сражающимися, но—у же поздно; Гормазъ
убитъ. Химсна надаетъ на трупъ отца, свита Гормаза нападаетъ на Родриго, по
>рака велитъ прекратить битву.

Въ первой сценѣ второго дня король получаетъ извѣстіе о смерти Гормаза;
одновременно къ нему приходятъ Химена съ платкомъ, напитаннымъ кровью
отца, чтобы требовать мшенія, и Діэго, вымазавшія той же кровью щеку, чтобы
ходатайствовать за сына.

Слѣдующая сцена въ домѣ Химеигі: къ ней является Родриго н предла-
гаетъ кинжалъ и свою открытую грудь для мщенія; Химспа любитъ его. но счи-
таетъ своимъ долгомъ т]:сбс.,ать отъ короля его смерти. Затѣмъ мы снова въ домѣ
Діэго, который узнаетъ, какую жертву принесъ для него его сынъ и по есте-
ственной деликатности (которой, къ сожалѣнію, не понялъ Корнель) ве раздра-

*) Вч этанъ пунктѣ дэ-Ккстро отступаетъ отъ рон&нсовъ, въ которыхъ Садъ
является младшимъ сынамъ.
жаетъ сыга безчолезі-ыми утѣиіеніяки, а сообщаетъ ему, что ва ихт отечество
шпаліі Мавры, и вручаетъ ему начальство надъ 500 всадниковъ.

У рака сидитъ ва Оадксиѣ и думаетъ о Родриго, который вдругъ появляется
ч вередъ ней во главѣ своего отряда, отправляясь ва битву съ Маврами; на его
шлемѣ желтое перо въ знакъ траура. Инфанта, давно любившая Родриго, но знав
шал о его любви къ Хименѣ, теперь предполагаетъ, что между Химепой в имъ ле-
житъ пропасть, и потому рискуетъ сдѣлать ему полупризнаніе; рыцарь деликатно
ие позвмаеть ея намековъ и уѣзжаетъ.

Прошелъ годъ со времени отъѣзда Родриге. Опъ возвращается побѣдителемъ,
но Химена по прежнему требуетъ мщенія. Король обнимаетъ Родриго и посы-
лаетъ его въ изгнаніе.

Между вторымъ и третьимъ „даемъ" опять проходить годъ. Родриго возвра-
щенъ ко двору, но Химена вновь требуетъ мщенія. Король, узнавши о любви.
Химевы къ Родриго, приказываетъ сообщить при вей о смерти послѣдняго, во,
узнавши, что і-на обманута, сна приходитъ въ такой гнѣвъ, что обѣщаетъ свою
руку въ награду тому, кто убьетъ Родриго.

Слѣдующая сцена- въ Галиціи; Родриго путешествуетъ на поклоненіе мощамъ
св. Іакова. На дорогѣ ему встрѣчается прокаженный, отъ котораго его свито съ
омерзѣніемъ отворачивается. Родриго выбранилъ свиту, посадилъ прокаженнаго
за столъ съ собой, а потомъ съ собою же положить въ постель. Ночью оказалось
что это былъ св. Лазарь, который возвѣстилъ ему въ награду за его добрыя дѣла
будущее ого величіе и обѣщалъ руку Хи йены.

Въ Бургосъ пріѣзжаетъ посланникъ Арратонскій, Гонзалезъ, н предлагаетъ
рѣшить давнишнюю вражду государствъ единоборствомъ, а въ своихъ личныхъ
нптсресахъ просить выставить противъ исто именно Родриго, такъ какъ онъ же-
лаетъ разомъ достигнуть и другой пѣли- получить руку Химзны.

Поединокъ происходятъ за сценой; Химена старается казаться бодрой, но
напрасно: когда ей возвѣщаютъ, что приближается Гонзалезъ съ головой Родриго,
она умоляетъ короля дозволить сй идти въ монастырь; но является Родриго, и
Химена, измученна* предшествующей борьбой, не въ состояніи долѣе сротнвития
своей судьбѣ и отдаетъ свою руку Рсдриго.

Корнель рѣшилъ выкинуть изъ драмы дэ-Кастро все національ-
ное, спеціально испанское и усилить элементъ общечеловѣческій. Онъ
останавливается главнымъ образомъ на борьбѣ между любовью и
честью и, какъ сынъ ХѴП в. и французъ, отдаетъ первое мѣсто
любви. Сколько возможно, онъ пытается пригнать драму къ правилами
піитики Аристотеля; дѣйствіе происходитъ въ Севильѣ въ 24 чма:
пощечину Ді&го получаетъ на сценѣ, не ьсѣ битвы и поединки про-
исходятъ за кулисами; выкинута масса второстепенныхъ сценъ и.
конечно, сцена съ ігракажекнымъ Лазаремъ. Весь центръ тяжести
драмы перенесенъ на третій актъ, гдѣ Химена объясняется съ Сидомъ
и высказываетъ много «высокихъ» мыслей. «Оскорбляя меня, ты
показалъ себя достойнымъ меня, и я, убивая тебя, должна показать
себя достойной тебя» *), говоритъ она ему между прочимъ. Въ аа-
клюшгтлиыхъ сценахъ у Корнеля гораздо больше галантности в

♦) Тп і‘і*8, еп ш’ойепвапі, сюпігё (Іі^пе <іе шоі.

Ле пе <іоіь раг га піогі люпігег йірте йе Іоі.
вычурности; такъ Сидъ, этпразляясь на поединокъ съ Гонзалезомъ,
обѣщаетъ Хименѣ позволить убить себя, но она убѣждаетъ егс сра-
жаться храбро к тѣмъ самымъ заранѣе предрѣшаетъ исходъ борьбы.

При всемъ этомъ драма Корнеля удержала много сильныхъ мѣстъ
и достоинствъ своего источника, и это-то соединеніе энергіи съ клас-
сической чистотой языка и изяществомъ формы рѣшило ея судьбу.
Кромѣ того пьеса, построенная на идеѣ дворянской чести, соотвѣт-
ствовала вкусу, все еще не потерявшаго своей силы, дворянства. Когда
Гормазъ, усгыша приказаніе короля попросить у Діэгс извиненія,
отвѣчалъ, что нѣкоторое непослушаніе королевской волѣ не есть еще
очень большое преступленіе *), благородная публика не могла не
рукоплескать этому.

Въ ноябрѣ 1636 г. Сидъ былъ поставленъ на сцену и имѣлъ
необычайный успѣхъ. Скоро «Ьеап, сотте Іе Сій» сдѣлалось посло-
вицей; пьесу давали 3 раза въ Луврѣ, по особому желанію Анны
Австрійской; Людовикъ ХШ далъ дворянство отцу Корнеля, разу-
мѣется, пе за егс заслуги въ качествѣ лѣсничаго. За то всесильный
Ришелье былъ недоволенъ, какъ авторомъ «Сида», который ушелъ
изъ плеяды ему преданныхъ поэтовъ, такъ и самимъ «Сидомъ» за
его испанское происхожденіе и нѣсколько либеральныхъ фразъ. Поль-
зуясь недовольствомъ кардинала, противъ «Сида» выступили драма-
турги-соперники Корнеля, Скюдэри издалъ брошюру, гдѣ, какъ ему
казалось, онъ разбилъ «Сида» въ пухъ и прахъ. Благодаря популяр-
ности драмы, эта брошюра выдержала 3 изданія. Довольный успѣ-
хомъ въ публикѣ. Корнель молчалъ; его молчаніе злило Скюдэри
гораздо болѣе, нежели самый злой отвѣтъ. Скюдэри повелъ дѣло
дальше: онъ обратился къ Бальзаку, законодателю стиля и вкуса, и къ
Академія- Отвѣтъ Бальзака не удовлетворилъ Скюдэри; законодатель
стиля соглашался, что правила въ точности яе соблюдены (хотя
мѣстомъ дѣйствія служитъ Севилья, но сцена переносится изъ
дома въ домъ), но находилъ драму высоко-художественной. Академія
пе считала себя въ нравѣ разбирать произведенія не члена, который
не изъявилъ желанія подвергнуться ея суду. Но Ришелье настаивалъ,
и посланные отъ Академіи добились огъ Корнеля фразы, на основаніи
которой они сочли себя въ нравѣ назначить коммиссію изъ 3 членовъ
для разбора «Сида». Черезъ 5 мѣсяцевъ эта коммиссія обнародовала
свое мнѣніе, въ которомъ ока во многихъ и довольно важныхъ пунк-
тахъ соглашается съ памфлетомъ Скюдэри. Изъ всѣхъ ея наивныхъ
замѣчаній приведемъ одно: «Если Химену необходимо нужно было
выдать замужъ за Сида, слѣдовало устроить такъ, чтобы Гормазъ
оказался не отцемъ ея, или чтобы онъ выздоровѣлъ отъ полученной

*) РёеоЬеіг ип реи п’еві раз ип аі егіте.
раны». Прежде утверждали, будто Корнель, огорченный этимъ мнѣ-
ніемъ, уѣхалъ въ Руанъ и рѣшился навсегда оставить театръ. Теперь
дознано, что на Корнеля не очень сильно подѣйствовало мнѣніе чле-
новъ Академіи, а въ Руанѣ подолгу проживалъ онъ и прежде. Съ
кардиналомъ Ришелье Корнель не прерывалъ сношеній и слѣдующую
свою, почти столь же знаменитую, пьесу: «Гораціи» посвятилъ карди-
налу. Вотъ ея содержаніе.

Сабина, супруга старшаго Горація и сестра Буріаціѳвъ, вь длинномъ мово-
логѣ изливаетъ свое горе: какая бы сторона ни побѣдила, она должна оплакивать
побѣжденныхъ и ненавидѣть побѣдителей. Сестра Гораціевъ, Камилла, невѣста
одного изь Куріаціовъ, утѣшена сомпвтельнымъ оракуломъ, возвѣстившимъ ей, что
скоро окончится борьба Рима съ Альбой-Лонгой. Пользуясь временнымъ пере-
миріемъ, приходить ея жоиихъ; она, считая его за бѣглеца, старается его утѣ-
шить, хотя не можетъ скрыть мысли, что бѣгство съ поля сраженія—дѣло нече-
стное; но Куріацій съ гордостью отвергаетъ возможь.ость такого упрека: „Я еще
высоко ставлю мою честь, хотя и обожаю Камиллу" ♦).

Узнавъ, что судьбу войны должна рѣшить ке кровопролитная битва, а пое-
динокъ, всѣ присутствующіе выражаютъ радость; но радость эта обращается въ
страшное горе, когда становится извѣстнымъ, кто назначенъ биться на поедивкѣ.
Супругъ Сабины, старшій Горацій гордится, что Римляне на него возлагаютъ
свои надежды, не хочетъ и думать объ узахъ крови. „Что можетъ быть выше
страданій за отечество?, говоритъ онъ опечаленному Куріацію; биться противъ
людей, зл которыхъ съ радостью я отдалъ бы свою жизнь--это римская добродѣ-
тель. Альба выбрала насъ, и я васъ ке знаю". Болѣе гуманный Куріацій отвѣ-
чаетъ: „А я знаю по-прежнему, и вотъ что меня убиваетъ".

Битва происходитъ—разумѣется за сценой—въ 3-мъ актѣ. Женщины и ста
рикъ, отецъ Гораціевъ, ожидаютъ ея исхода. Два Горація пали—старикъ остается
спокойнымъ, но вотъ еиу возвѣщаютъ, что третій Горацій побѣжалъ старикъ
внѣ себя отъ горя и гнѣва: онъ готовъ убить его собственной рукой. Что хе
было ему дѣлать противъ троихъ? спрашиваютъ женщины. „Умереть!1* восклі-
часть старикъ.

Четвертый актъ сачянаетси съ возмѣщенія о побѣдѣ Рима; старикъ въ отбор-
ныхъ словахъ выражаетъ свой восторгъ. Узнавъ о смерти жениха, Камилла въ
отчаяніи. Приходитъ Горацій съ мечами троихъ Куріаціевъ и ждетъ отъ зел
поздравленія, оса проклинаетъ его и Римъ, намекая на его будущую судьбу яр»
нападеніи Германцевъ и разрушеніи имперіи. Горацій въ гнѣвѣ обнажаетъ мечь,
бѣжитъ за сестрой и убиваеп. ее за сценой.

Въ 5-мъ актѣ происходитъ судъ, оправдывающій убійцу, но лишающій его
послѣдней симпатій зрителей, какъ это чувствовалъ самъ Корпсль.

Въ «Гораціяхъ» законъ 3 единствъ и вообще правила Аристоте-
левской піитика выдержаны съ замѣчательной послѣдовательностью;
языкъ пьесы безусловно правильный и изящный, стихъ — чистъ и
звученъ. Съ другой стороны пьеса возбуждала самыя высокія чувства
и, несмотря на всеобщую извѣстность разсказа Ливія, держала зри-
телей "Тъ начала до конца вь сальномъ палряжензп. Зотъ, 'этчегч

*) Л’аіле епеогѳ топ Ьоззеиг, еп абогазъ Са-шіііе.
пьеса въ одинаковой степени нравилась и академикахъ, и благород-
нымъ зрителямъ.

Въ томъ же году Корнель поставилъ «Цинну»—ньесу, проводив-
шую чрезвычайно благодарную тенденцію — милосердіе къ врагамъ.
Цикла— глава заговора, составившагося противъ Августа; Августъ-
идеалъ государя, открывъ заговоръ и имѣя въ своихъ рукахъ главу
его, протягиваетъ Цинпѣ руку съ словами: «Вудомъ друзьями, о
Цинка!» (Зоуоиз аші», Ства!), словами, которыя всегда вызывали
восторгъ зрителей. Эта драма есть агозеоза упрочившагося во Фран-
ціи монархизма.

Въ слѣдующей пьесѣ «Поліевктъ» Корнель обратился къ первымъ
вѣкамъ христіанства и съумѣлъ придать трагедіи, несмотря на отсут-
ствіе внутренней борьбы, внѣшній интересъ. Вотъ содержаніе Поліевкта.

Павлина, дочь римскаго намѣстника Феликса, управлявшаго Арменіей при
итераторѣ Деціи, еще живя въ Римѣ, полюбила небогатаго всадника Севера, но
отецъ ве согласился на ихъ бракъ. Когда сгало извѣстно, что Северъ паль въ
войнѣ съ Персами, Павлика, въ угоду отцу, согласилась Припять предложеніе бо-
гатаго арменійца Поліевкта. Свадьба отпраздчзвана, какъ вдругъ неожиданно
лвллется Северъ, спасенный чудеснымъ образомъ и ставшій любимцемъ импера-
тора. Онъ попрежпому любить Павлину и теперь надѣсіся на успѣхъ своихъ
исканій. Между тѣмъ Поліевктъ, тайно обратившійся въ христіанство, при тор-
жественномъ жертвоприношеніи, бросается къ алтарю, низвергаетъ идоловъ и
Пюико исповѣдуетъ (юга христіанскаго. За это святотатс-во онъ долженъ уме-
реть; его смерть сдѣлала бы Павлину свободною; во сна слишкомъ высока ду-
тою, чтобы унизиться до подобныхъ расчетовъ: опа пытается черезъ Севера
сласти своего мужа; когда же это ле удается, она объявляетъ себя христіанкою;
увлеченный ея примѣромъ, тоже дѣлаетъ п Феликсъ, готовый но мученвичество.
Ео Северъ, всегда уважавшій христіанъ, объявляетъ себя ихъ покровителемъ и
обѣщаетъ ходатайствовать у императора а превращеніи гоненія.

Въ послѣдующихъ пьесахъ Корнель охотнѣе эксплуатировалъ
сюжеты изъ римской исторіи.

Въ 1646 г. Корнель самъ дѣлается члепомъ Академіи; но сколо
этого же времени талантъ сто истощается, несмотря на всѣ попытки
поддержать его оригинальностью сюжетовъ, сложной интригой и
декламаторской возвышенностью монологовъ. Послѣдняя его пьеса,
имѣвшая успѣхъ, Зегіогіиз была поставлена въ 1662 г.

Въ 1660 г. Корнель издалъ въ свѣтъ свое «Раясуждепіе о драма-
тической поэзіи» (Эізсоигз зиг Іа роёгпе бгатаііцие). Это разсужденіе
производитъ тяжелое впечатлѣніе на читателя тѣмъ болѣе, что Корнель
былъ очень плохимъ прозаикомъ; но оно составляетъ прекрасный
комментарій для всой дѣятельности Корнеля. Опь часто противорѣчитъ
себѣ, такъ какъ постоянно колеблется между теоріей Аристотеля и
своимъ «Сидомъ»; въ немъ борятсх 2 трудно примири» ыя стремленія:
къ національной драмѣ, съ одной стороны, къ строго классическое,
съ другой,

Кервель кончилъ жизнь очень печально, почти забытый; съ
1666 г. ему назначена была пенсія въ 2000 ливровъ, но она выплачи-
валась очень не аккуратно. Буало нѣсколько разъ безплодно напо-
миналъ о пемъ Людовику XIV; наконецъ Буало ври одномъ случаѣ
отказался отъ своей награды въ пользу Корнеля- Пристыженный
Людовикъ велѣлъ выдать старому драматургу единовременное пособіе.
Корнель умеръ въ 1684 г. Хотя Расинъ значительно моложе Корнеля,
мы переходимъ къ нему непосредственно, чтобы не разбивать на части
исторіи классической драмы во Франціи.

Какъ человѣкъ, Расинъ имѣетъ мало общаго съ Корнелемъ,
почти противоположенъ ему; это натура деликатная, робкая, неспо-
собная къ борьбѣ съ обстоятельствами; опъ о себѣ самомъ не имѣетъ
самостоятельнаго мгѣніг. а цѣнпть себя постольку, наеодько его
цѣнятъ другіе. Расинъ могъ существовать только при дворѣ; если
кто нибудь обязанъ своими гитѵратурными успѣхами 11 юдоли к у XIV,
то это именно Расинъ, единственный поэтъ, которому «великій ко-
роль» покровительствовалъ отъ души. Жанъ Расинъ род. въ 1639 г.
въ провинціи, рано лишился отца и матери; воспитывался въ одной
изъ лучшихъ французскихъ классическихъ школъ, въ коллегіи Бове;
рано попалъ подъ вліяніе янсенистовъ (о нихъ см. ниже). Когда онъ
былъ почти мальчикомъ, ему попался въ руки романъ Геліодора
«Теагень и Хариклея» (см. I т., стр. 1297 и слѣд.), который кмѣп
сильное вліяніе на развитіе его литературнаго вкуса. Ему особенно
нравилось, что въ этомъ произведеніи, классическомъ по формѣ в
языку, главную тему составляетъ не героизмъ, а любовь. Стремленіе
соединить сентиментальную любовь съ классической формой есть
задача всей его литературной дѣятельности.

По олоідчаніи курса Расинъ колебался между юриспруденціей и
богословіемъ, но уже 21 г. оть роду снъ сдѣлался извѣстенъ королю
своей одою къ нимфамъ Сены, написанной не поводу бракосочетанія
Людовика XIV. Король подарилъ ему сто луидоровъ и назначилъ пенсію
въ 600 ливровъ, которую черезъ 3 года увеличилъ до 2000. Т&кимъ
образомъ карьера была сдѣлана, и о будущемъ можно было не за-
ботиться. Расинъ и въ эту пору, когда всякаго другого ранніе успѣхи
непремѣнно сдѣлали бы гордымъ, былъ молодымъ человѣкомъ, до
нельзя почтительнымъ; серьезно и съ благодарностью выслушалъ оиъ
мнѣніе Шапелепа о своихъ одахъ и исправлялъ имъ указываемые
недостатки (въ родѣ того, напр., что Тритонъ, какъ божество морское,
не могъ водиться въ рѣкѣ).

Первыя его трагедіи. «Тобаида» (исторія сыновей Эдипа? и
«Александръ» — обѣ посвященныя королю—не имѣли успѣха, но онѣ
важны тѣмъ, что показываютъ, какъ будетъ дѣйствовать Расины
безусловно подчиняясь піитикѣ Аристотеля, оиъ въ то же время модер-
низвруетъ, точнѣе: превращаетъ въ французовъ и француженокъ
жителей древней Эллады.

Въ 1666 г. онъ поставилъ на сцену трагедію «Андромаха». Вотъ
ея содержаніе.

Послѣ взятіи Трои Андромаха, жена Гектора съ сыномъ своимъ, Астіаиак-
сонъ, досталась на холю Пирра, сына Ахиллеса, царя Мирмидонкнъ. Пирръ влюб-
ляется въ свою плѣнницу, между тѣмъ, какъ всѣ считаютъ его женихомъ Гер-
міоны, дочери Елены я Мснслая, которая пріѣхала къ нему, чтобы соединяться
съ нимъ бракомъ; а въ Герміону влюбленъ Орестъ, сынъ Агамемнона.

Въ перъомъ актѣ Орестъ и Пиладъ искусно знакомятъ зрителей съ выше-
изложенпымъ. Они встрѣтились во дворцѣ Пирра, куда Орестъ явился посломъ
отъ п<ечеекихъ царей, требующихъ смерти Астіанакса, дабы онъ, возмужавъ, не
причинилъ хлопотъ Грекамъ, Пиладъ попалъ сюда случайно послѣ своихъ скита-
ній. Оказывается, что Пирръ колеблется между отталкивающей его Андромахой
и своей невѣстой, вслѣдствіе чего Орестъ получаетъ нѣкоторую надежду. На тре-
бсваиіе Ореста Пирръ отвѣчаетъ съ достоикствомъ, что другіе цари не могутъ
ему указывать, какъ поступать съ плѣнными. Затѣмъ слѣдуетъ разговоръ Пирра
съ Андромахой, въ которомъ царь Мирмидонянъ умоляетъ ее взглянутъ на него
хоть съ нѣкоторою нѣжностью, рѣшительно отказывается отъ Герміоны, такъ
какъ не можетъ отдать ей своего сердца, разсказываетъ ей о требованіи Гре-
ковъ и, наконецъ, отсылаетъ ее къ сыну, чтобы видъ его возбудилъ въ ней боль-
шую покорность.

Во 2-мъ дѣйствіи Герміона объясняетъ наперсницѣ свои запутанныя чув-
ства: она любитъ Пнрра со всею страстью, какъ и прежде, когда оиъ любилъ ее,
но, узнанъ о его привязанности къ тропикѣ, начинаетъ его ненавидѣть. Появ-
ляется Орестъ и съ мрачнымъ видомъ предлагаетъ ей свое сердце „жертву, ко-
торую для нея оставили скиѳы**. Герміона, начинающая уже думать о мести
Пирру, кокетничаетъ съ Сростомъ, какъ съ нужнымъ человѣкомъ. „Кто вамъ
сказалъ, говоритъ она ему, что, несмотря на долгъ, я не мечтала ннетда объ васъ,
что не желала васъ иногда видѣть?“ Орестъ постепенно размягчается Между
тѣмъ Пирръ, увидавъ, что Андромаха, лаская сына, только укрѣпляется вь своей
любви къ мертвому Гектору, извиняется (все-таки съ великимъ достоинствомъ,
сильно напоминающимъ Людовика XIV) передъ Орестомъ за свой суровый отвѣть,
данный въ исюнѣшности, приглашаетъ Ореста на сбою свадьбу съ Герміоной и
желаетъ, чтобы Орестъ привялъ на себя обхзаѵность передать ему Герміону -въ
рукъ въ руки. Орестъ, какъ чистокровный деликатный французъ, поздравляетъ
его и уходитъ, нь давъ замѣтить чувствъ, волнующихъ его сердце. Въ послѣд-
ней сценѣ Пирръ нѣсколько раскаивается въ своемъ рѣшеніи; онъ желаетъ,
чтобы его наперсникъ (бывшій сго воспитатель) направилъ его опять къ Андро-
махѣ; но тотъ оказывается на сторонѣ ого брака съ Герміоной, и Пирръ закан-
чиваетъ дѣйствіе словами; „Исполнимъ все, что мною обѣщано'1 (Гаіжзпв Іоиі се
дие )’аі рготіч).

Въ 3-мъ актѣ Оресть изливаетъ свое горе передъ Пяладокъ я составляетъ
безумный планъ насильственнаго похищенія Герміоны. Пиладъ сперва отгова-
риваетъ его, йотомъ соглашается помогать другу. Теперь Герміона на верху бла-
женства; тѣмъ пе меніе ока юке сличаетъ съ 0 у сетомъ и ггкдаетѵи на яевда-

ыілвщля исторія лртчгАТУьм.—ч. ш.	44
мсжнѵсть рѣшать свою участь по собственной волѣ. Входитъ Андромаха н на-
даетъ къ вегамъ ея, прося защиты для Астіанакса. Герміона съ насмѣшкой пред-
лагаетъ ей испытать силу своего вліянія надъ Пирромъ, отъ котораго зависитъ
судьба ея сына. Является Пирръ и, оставшись съ Андромахой наединѣ, послѣд-
ній разъ треи лагаетъ ей свою руку, Андромаха колеблется и уходить молиться
тѣни Гектора.

Въ 4-мъ актѣ она рѣшилась выйти за-мухъ за Пирра, но намѣрена зако-
лоть себя сейчасъ же послѣ совершенія браннаго обряда, чтобы такамъ обра-
зомъ сохранить вѣрность Гектору, а сыну своему доставить покровителя въ лапѣ
отчима. Узнавъ о предстоящемъ бракѣ Пирра сь Андромахой, Герміона прихо-
дитъ въ ярость в требуетъ, чтобы Орестъ доказалъ зй свою любовь, убивъ Пирра
во время брачьей церемоніи. Орестъ смутенъ такимъ требованіемъ: ояъ готовъ
вызвать Пирра на поединокъ, объявить ему войну, но убійство безоружнаго про-
тивно его правиламъ чести. Герміона не хочетъ откладывать такъ долго свою
месть и довѣрять ее сомвительвому исходу войны. „Развѣ не довольно вамъ, го-
воритъ она Оресту, что я сто осудила? развѣ вавь не довольно, что моя оскор-
бленная репутація гребуеть жертвы для себя одной?" Его колебанія считаетъ
ска обидой для себя. Орестъ выражаетъ готовность повиноваться. Въ слѣдую-
щей сценъ, Пирръ, сохраняя свое достоинство, объясняетъ Герміонѣ, что онъ еа
но ли (битъ и предлагаетъ ей проклинать сто, если ей это угодно; Герміона осы-
паетъ его оскорбленіями и бранью и грозить ему мщеніемъ.

Въ 5-мъ актѣ Герміона, разговаривая съ наперсницей, проклинаетъ свое низ-
кое сердце, негодуетъ, что Пирръ, отчаяквваа ее, не выразилъ, хотя бы притвор-
ной, горести. Наперспица разсказываетъ ей о брачной церемоніи; Герміона упре-
каетъ Ореста за трусость и завидуетъ своей матери, чзъ-за которой пролилоса
столько крови Является Орестъ и объявляетъ ей: „Сударыня! дѣло сдѣлано, и
ваша воля исполнена: Пирръ у алтаря разстается съ своей вѣроломной душой" *).
Герміона лроклннаеі ь Ореста, какъ подлаго убійцу; онъ ссылается на ея приказы
но развѣ, возражаетъ она ему, можно было исполнять молю безумной? Орестъ
квумгяетея ея неблагодарности. Приходитъ Пи ладь и сообщаетъ ему, что Гер-
міона закололась ва трупѣ Пирра. Орестъ на сценѣ сходитъ съ ума.

Лучшіе характеры въ этой трагедія, кань и вообще въ траге-
діяхъ Расина,—характеры женскіе. Въ это время женщина царство-
вала въ обществѣ: молодой король столько же занимался любовными
похожденіями, сколько я политикой; а дворянство и высшая буржуа-
зія, предоставивъ политику начальству, не имѣло другого занятія,
кромѣ любовныхъ интригъ и салонной болтовни. По характеру Гер-
міоны можно судить о взглядѣ той эпохи на женщину.

Герміона умѣетъ любить, умѣетъ и ненавидѣть; любитъ она не
столько человѣка, сколько героя: говоря наперсницѣ о Пиррѣ, она.
главнымъ образомъ, восхищается его военными подвигами и славей.
Ненависть ея сильна, но, съ нашей точки зрѣнія, неблагородна: когда
оскорблено ея самолюбіе, она не останавливается надъ самыми край-
ними мѣрами и, не жалѣя людей, искусно приводитъ въ исполненъ

*) Мшкше! С’еп еяі (аіі, еі ѵоия (Іев зегѵіеь. РуггЪив геші й 1’аШеІ еш шб-

<іе1е ѵіе
свси планы: сна не только Орестомъ вертитъ, какъ хочетъ, но и съ
Лирромъ, зная объ его чувствахъ къ Андромахѣ, умѣетъ держать себя
съ нѣкоторымъ достоинствомъ. Глазныя зя недостатки, воспитанные
вѣдами рабства женщины, -кокетство, недостатокъ прямоты и стрем-
леніе спрятаться за е.іабосіь своею вола

Не вдумываясь въ трагедію, можно было бы сказать, что, судя,
по ней, въ ту эпоху мужчины благоговѣли передъ женщиной, но въ
сущности это не такъ. Пирръ готовъ изъ-за Андромахи вынести войну
со всею Греціей; Орестъ изъ-за Герміоны совершаетъ безчестное убій-
ство, ко ни Пирръ, ни Орестъ не уважаютъ своихъ возлюбленныхъ:
Пирръ знаетъ, что Андромаха его не полюбитъ, но сочтетъ себя
вполнѣ счастливымъ, если она согласится раздѣлить его ложе: Орестъ
ютовъ насиліемъ добиться того же отъ Герміоны, его нисколько не
разочаровываетъ ея неблагодарность, фальш и нецослѣдовательнасть:
ГоЧНо ЗТЪ ЖеНШИЛЫ ОН1 Не иЖИДЛеТЪ ЬИ'ГъГО ДРУГОГО.

Въ 1670 г. своей пьесой «Беренисъ» * **)) Расинъ вступилъ въ состя-
заніе съ Корнелемъ, и французская интеллигенція раьдѣлил&сьна 2 лаге-
ря: старое поколѣніе стояло за Корнеля, молодежь и дворъ—за Расина.

Расинъ побѣдилъ и черезъ 3 года былъ сдѣланъ членомъ Акаде-
мія, но слава его въ современномъ ему обществѣ была недолговѣчна-
когда онъ въ 1678 г. готовилъ къ постановкѣ свою трагедію «Федра» *♦),
противъ нея выставили бездарнаго стихоплета Продона, который на-
тесалъ трагедію на ту же тему; пьеса Расина была освистана, а
«Федра» Продона дана 16 разъ подъ рядъ. Съ этого момента въ жизни
Расина происходитъ переломъ: поэтъ, предававшійся до Сихъ поръ

*) Бсрепніа — іудейская лриицесса, ъэтсрую императоръ Титъ ЕЫбрадь себѣ въ
невѣсты; зъ вее влюбленъ Ангіохъ, царь Ко»огенейй, ужо піекодькэ лѣтъ проживаю-
въ Римѣ; во онъ не нольгуотся ея взаимностью, такъ каг. она всею душою ире-
іш своему царственному жениху. Но Титъ изъ политическихъ разсчетовъ принужденъ
стизаться отъ нея и упркигкваеи ее уѣхать съ Антіохскъ. Увѣрившись въ селъ ея
чувства и опасаясь съ ея стороны самоубійства, императоръ объявляетъ ей, что ихъ
ливни крѣпко связаны. Тогда Береника зехиподушно удилется и от-ь Тита, который не
моъетъ стать ея мужемъ, и отъ Антіоха, котораго она не можетъ любитъ.

Раньше Береника, въ 1669 г. Расинъ написалъ Бритавника.

**) Федра, жена Тезел, царя Двинскаго, пылаетъ преступной страстью къ своему
нісыаку Иѵполвту. Когда распространился слухъ о смерти Тезеи, опа открываетъ
Ипполиту, въ увлеченіи минуты, свои чувства и предлагаетъ ему раздѣлить съ нимъ
престолъ. Тотъ отвращается отъ такой неестественной любви. Но 'Гевей возвратился, и
вшерсника Федры но находитъ другого средства спасти честь своей госпожи, какъ
обвинить Ипполхта въ любви къ качвхѣ. Тезей изгоняетъ сына и молитъ Нептуна
погубить его. Федра, нряняаъ идъ, признается во всемъ мужу и умираетъ на сценѣ.

Между Вероникой я Федрой поівплесь: Баяаетъ (1672 г.), Митридать (1673 г.)
к Ифигенія (1674 г.).
всѣмъ удовольствіямъ свѣта, дѣлается серьезнымъ, обращается къ
религіи. По всей вѣроятности этому содѣйствовалъ цѣлый рядъ при
чинъ, изъ которыхъ, можетъ быть, важнѣйшей былъ возрастъ Расина:
ему было 39 лѣтъ, и старая закваска янсенистовъ вновь всплыла на-
верхъ; кромѣ того Расину въ это время было пожаловано дворянство
и должность королевскаго исторіографа, а въ такомъ важномъ чинѣ
ему неловко было подвергаться свисткамъ партера. Одно время благо-
честіе до такой -ленрнл овладѣло Расиномъ, чтс снъ даже думалъ
идти въ монастырь, по духовникъ отговорилъ его и посовѣтовалъ ему
жениться. Жена Расина была далеко ниже его по образованію, но
за то была женщина самыхъ строгихъ правилъ и воспитала дочерей
такимъ образомъ, что онѣ съ дѣтства только и мечтали о монастырѣ.

Расинъ былъ вообще въ хорошихъ отношеніяхъ съ любовницами
Людовика XIV и ловко льстилъ королю, восхваляя способности его
незаконныхъ дѣтей. Хоз я онъ отказался отъ театра, но по просьбѣ
г-жи Ѵеіггѳнонъ написалъ въ 1689 г. для сенсирскихъ пансіонерокъ
пьесу на библейскій сюжетъ «Эсѳирь» *). Изъ библіи же взятъ сюжетъ
другой его трагедіи этого періода (1691 г.), когорую многіе ставятъ
выше всѣхъ его античныхъ пьесъ, «Аталія» ♦•). Славой стала эта
пьеса пользоваться много лѣтъ спустя послѣ смерти Расинз.

Подъ самый конецъ жизни Расинъ испыталъ небывалое горе: на
него разгнѣвался Людовикъ и запрети ль являться къ себѣ на глаза.
Причина королевской немилости неизвѣстна; сынъ Расина увѣряетъ,
будто поэтъ подалъ королю записку о бѣдствіяхъ народа; но трудно
ему довѣрять въ этомъ случаѣ. Въ томъ же году (1699) Расинъ ч
умеръ, какъ говорятъ, съ горя стъ королевской немилости.

Лотхейзснъ справедливо замѣчаетъ, что для вѣрнаго пониманія
Расина его элегантныя и музыкальныя трагедіи невозможно отдѣлятъ

♦) Всемогущій ивиисгръ царя Ассуера (Артаксеркса). Аманъ, раздраженный нею-
чгЕгельиостью с-араго Іудея, Мардохаи, добываетъ отъ царя указъ о ооголовпог
изевавік Іудеевъ. Вослнганни'іа Мардохея, царица Эьфврь, спасшая цари жизнь, вегу-
паегея та своихъ соотечеетвевгвксьъ. и Аманъ осужденъ на ту казнь, которую опъ того-
илъ Мардохе».

•♦) Аталія (Гонолія), чать Схожіе, осудила на истребленіе весь царскій ролъ >
овладѣла престоломъ Іерусалимскимъ; но первосвяшевнигь Іоадъ (Іодай) скрылъ и
храмѣ Іерусалимской ь Іоаса, сына О«озіи. Аталія, уже царствовавшая нѣсколько лѣп.
увидала въ храмѣ ребенка, узнала въ чемъ предметъ своехъ угрожающихъ сновъ к
ямтаетса овладѣть имъ. Тогда Іоадт открылъ мальчику егс'транх в призвалъ демпогъ
на защиту законнаго царя. Когда Аталія вошла въ храмъ съ небольшимъ отриою
солдатъ, двери за иеі< затворились; отдернулся занавѣсъ, и ея глазамъ зредставил ъ ч
внукъ и гариі I коронѣ, на престолѣ, экружег. яый леки таю; Аталіи вымеиизъхрьп
и убили (ІІарадчпомеиоиъ 2, 28).
оть Версаля и Людовика XIV: и тамъ и здѣсь мм видимъ условный
міръ, пе лишенный однако своеобразной красоты и величія *).

Имена Корнеля и Расина всегда тѣсно связываются съ именемъ
Буало, величайшаго критика ложноклассической школы.

Николай Дяпрео (Цеяргеаих) Буало родился ѣь предмѣстіи Па-
рижа 1 ноября 1036 г.; онъ былъ одиннадцатымъ изъ пятнадцати
дѣтей одного мелкаго чиновника, человѣка очень суроваго, къ дѣтямъ
жестокаго, практичнаго, съумѣвшаго на ничтожной должности нажить
порядочный капиталецъ. Съ величайшей радостью Буало разстался
съ родительскимъ домомъ и поступилъ въ школу, гдѣ получилъ поря
дочное классическое образованіе. Окончивъ курсъ, онъ, по желанію
отца, занялся адвокатурой; когда же отецъ его умеръ, его доля наслѣд-
ства ОлШ-’Ш-іЯСь Настолько значите,льясю, что онъ иоі-ь отказнться отъ
юриспруденціи и заняться одной литературой.

Лѣтъ 20 назадъ было въ модѣ позорить Буало, какъ главу крайне
несимпатичной литературной школы; сго представляли педантомъ въ
дѣлѣ поэзіи, а поэзія, именно, менѣе всего терпитъ педантизмъ; его
о ттали родоначальникомъ похвальныхъ одъ, низведшихъ лирику до
лакейства, человѣкомъ крайне мелочнымъ, тупымъ и ограниченнымъ.
Теперь можно снятъ съ него такія обвиненія: въ ряду другихъ дѣя-
телей ХѴП ст. онъ въ нравственномъ отношеніи, пожалуй, наиболѣе
отрадная личность, что доказываетъ и самая наружность его: чест-
ное, открытое лицо, развитой, хотя и стиснутый, лобъ, легкая иро-
ническая улыбка на губахъ—указываютъ на характеръ прямой, не-
способный превозноситься насчетъ другихъ, хотя и не лишенный само
увѣренности. Меньше всего его можно обвинять въ подличаньи; стихи
Людовика XIV онъ бранилъ чуть но въ глаза королю; когда всѣ воз-
стали противъ Расина за «Федру», одинъ Буало защищалъ его, какъ
прежде защищалъ несправедливо униженнаго Корнеля; онъ не побо-
ялся низвергнуть съ пьедестала Шазелена, хотя всѣ его ставили выше
Гомера и рядомъ съ Гораціемъ, и хотя за него заступался самъ король;
когда Людовикъ гналъ янсенистовъ, Буало. вовсе не наклонный
кт теологіи, открыто высказывалъ свое песочувствіе къ дѣйствіямъ
правительства!

Буало—истинный французъ въ томъ отношеніи, что все положи-
тельное, доступное холодному уму было ему симпатично, но за то снъ
являлся слабымъ въ вопросахъ творчества и фантазіи. Другая харак-
терная черта, важная для уясненія его личности и вліянія та, что
Буало не зпалъ женщинъ и не признавалъ любви иначе, какъ въ
формѣ физіологическаго отправленія. Онъ былъ умный, но въизвѣст-

*) Лучшее игдавіе Оеиѵгеь согпрісюа Расмта Раиі’я МевшияГа 1866—1872 гг.
694 ФРАНЦУЗСКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ ЭПОХУ ПСЙВДСКЛаССИЦИЗМІ .

/

номъ смыслѣ узкоголовый человѣкъ, отмежевавъ собѣ небольшую
область, онъ распоряжался въ ней хозяиномъ, но не интересовался
ничѣмъ, что лежало внѣ предѣловъ его маленькаго міросозерцанія

Главный недостатокъ его произведеній— крайняя прозаичность.
Не только въ сатирахъ, но и въ одахъ онъ юристъ, аргументаторъ,
представляющій рядъ доказательствъ, весьма правильныхъ и логич-
ныхъ, выражающійся языкомъ общедоступнымъ, слогомъ до-нельзя
гладкимъ. Съ перваго раза трудно понять, почему оды Вуало, чело-
вѣка менѣе другихъ способнаго льстить, такъ нравились Людовику XIV.
который привыкъ къ самой безстыдной лести; но дѣло въ томъ, что
Людовику пошлая лесть пріѣлась, а Буало хватитъ короля какъ будто
противъ воли и, повидимому, совершенно искренно: онъ былъ горячимъ
приверженцемъ централизаціи и бюрократизма. Когда подъ старость
ему говорили, что Людовикъ ожидаетъ оды, Буало покинулъ дэоръ,
сказавъ, что хвалить теперь нечего.

Матеріалъ для сатиръ *), къ которымъ онъ былъ болѣе спосо-
бенъ, чѣмъ къ одамъ, давала ему окружающая среда, во не столько
общественная, сколько литературная. Онъ такъ хорошо зналъ Юве-
нала и особенно Горація и такъ сходился съ послѣднимъ во взгля
дахъ, что часто невольно является переводчикомъ, а не поэтомъ. Обра-
щаемъ вниманіе на ого шутливую поэму: <Ье Биігіп» (церковный на-
лой), въ которой многое дѣйствительно забавно, хотя и она скорѣй
вымучена изъ головы, чѣмъ вытекла изъ фантазіи. Сюжетъ ея—
борьба ризничаго одной церкви съ своимъ бунтующимъ помощникомъ
за апалой, который одинъ ставить на одно мѣсто, а другой прика-
зываетъ пореставигь на другое. Герои говорятъ высокимъ стогомъ
и въ ихъ ссору вмѣшиваются аллегорическія <(нгуры Славы, Ночи.
Раздора и пр. Этой поэмой Буало хотѣлъ показать, въ чемъ состоитъ
истинный комизмъ, чтобы противодѣйствовать популярности комиче-
скихъ романовъ, которыми забавлялся низшій слой читающей публики:
эту грязную поэзію Буало ненавидѣлъ и преслѣдовалъ въ такой же
степени, какъ и сантиментальныя пасторали.

Въ старости Буало вмѣшался въ одинъ важный для того вре
мени споръ и понесъ пораженіе или, по крайней мѣрѣ, де одержалъ
верха; это Сылъ споръ о сравнительномъ достоинствѣ древнихъ и
новыхъ поэтовъ. Сущность его состоитъ въ томъ, что одни доказы-
вали превосходство новыхъ, т. е. французскихъ поэтовъ передъ древ-
ними, такъ какъ эти говыо поэты умѣ?! соеіплитъ прасоту античной
формы съ разнообразіемъ и высокой нравственностью содержанія

♦) 1-е изд. 1666 г. Съ этого же года ему нпетачается Еенеія въ 2,000 япрок, »
черезъ 11 хѣтъ его, одновременно съ Расиномъ, производятъ въ истэріографн. Въ вяв-
деміл онъ принятъ въ 1336 г.
другіе же были убѣждены, что никогда французскіе поэты не были
и не будутъ въ силахъ превзойти своихъ великихъ учителей.
Буало долго молчалъ, предоставляя говорить другимъ, наконецъ вы-
ступилъ съ тяжелой артиллеріей: издалъ трактатъ Лонгина съ примѣ-
чаніями, 'въ которыхъ доказывалъ высокое и несравненное преиму-
щество древнихъ. Эти примѣчанія не произвели ожидаемаго дѣй-
ствія, и большинство читающей публики осталось въ убѣжденіи, что
французы сишуть лучше, и что самъ Буало, какъ сатирикъ, выше
Горація.

Подъ старость Буало оглохъ; онъ умеръ въ 1711 году, 76 лѣтъ.

Своимъ выдающимся значеніемъ въ исторіи литературы Буало
обязанъ, главнымъ образомъ, дидактической поэмѣ изъ 4-хъ пѣсней.
Ь’агі роёііцие, образцомъ для которой служила Гораціева Ері&ЮІа
аі Ріаонсе, и которая для ласъ слупитъ лучшимъ выраженіемъ наи-
болѣе здравыхъ принциповъ ложно- шш новоклассической школы.

Буало исходитъ изъ убѣжденія, что въ поэзіи какъ и въ кру-
гахъ сферахъ жизни, выше всего долженъ быть поставленъ здравый
смыслъ (Ъоп зепе), разумъ, которому должны подчиняться фантазія
и чувство. Какъ въ формѣ, такъ и въ содержаніи поэзія должна быть
правдива и общепонятна, т. е. понятна для всѣхъ людей общества.
Но легкость, общедоступность никогда не должны переходить въ ни-
зость, въ «манеръ деревенскій», какъ выряжался нашъ Тредьяков-
скій. Стилъ ея долженъ быть прость, но въ то же время изященъ,
высокъ, но свободенъ отъ надутости и треску. Буало стоитъ за неза-
висимость поэта отъ матеріальныхъ соображеній, энергично возстаетъ
противъ посредственности и высоко (сравнительно) ставитъ поэта въ
обществѣ.

Высказавъ основныя полсженія въ первой пѣсни, онъ развиваетъ
ихъ въ остальныхъ 3-хъ, примѣняя ихъ къ критикѣ старыхъ и новыхъ
поэтовъ.

Черезъ Ь’агі роёііфіе Буало сталъ царемъ критики и закопода-
телемъ французскаго Парнасса. Противъ его кодекса болѣе столѣтія
никто не рѣшался дѣлать возраженій *).

Мы уже не разъ упоминали о янсенизмѣ, хотя обстоятельное
изложеніе этого ученія относится къ исторіи церкви. Въ вѣкъ Людо-
вика XIV явс.о днямъ «ылъ важяіімъ соціальныхъ и даже литератур-
нымъ явленіемъ, Нязваш. свое янсенизмъ получись отъ голландца
Янсена, который родился въ 1685 г. и былъ профессоромъ богословія

*) Лучяее вм. сочяваяій Буахо п Парижѣ въ 1860 г. Веггіаг 8і. Ргіх.
въ Лувенскомъ университетѣ. Оиъ возобновилъ старый сперъ первыхъ
временъ христіанства о значенія предоп редѣленія' освобождаютъ ли
добрыя дѣла отъ ада, или каждому предопредѣлено, кому наслаж-
даться райскимъ блаженствомъ, кому испытывать адскія мученія.
Августинъ рѣшилъ этотъ споръ въ пользу предопредѣленія, но съ
этой безотрадной теоріей человѣку не хотѣлось примириться, и бого-
словіе отыскивало выходы и извороты. Въ новое время Лютеръ и
Кальвинъ приняли ученіе Августина съ нѣкоторыми, впрочемъ,—въ
особенности Лютеръ—смягченіями. Въ первой половинѣ XVII в. въ
Голландіи этотъ вопросъ вызывалъ даже кровавыя распри, во второй
же его половинѣ онъ былъ поднятъ въ католической Франціи при
иныхъ условіяхъ.

Нравственные люди распущеннаго ХѴП в. возмущались поведе-
ніемъ духовенства, которое поддерживало распущенность излишней
снисходительностью на исповѣди; многіе исповѣдники, такъ назы-
ваемые казуисты, доказывали и словесно и печатно, что можно до-
стигнуть райскаго блаженства, каясь въ грѣхахъ, по возможности,
каждую недѣлю и отдавая часть имущества церкви. Особенно энер-
гично въ этомъ направленіи дѣйствовали іезуиты, для которыхъ тео-
кратія была дороже религіи и нравственности; святыхъ отцевъ ордена
Іисуса не только не смущали развращенность французскаго общества,
а, напротивъ, радовала: чѣмъ больше богатые люди надѣлаютъ грѣ-
ховъ, тѣмъ покорнѣе будутъ оки передъ іерархіею и тѣмъ больше
денегъ дадутъ церкви. Французскіе янсенисты, оставаясь католиками,
возстаютъ энергично противъ этсго, дѣйствительно безнравственнаго,
ученія; они всѣми мѣрами открещивались отъ связи съ кальвиниз-
момъ, хотя съ послѣднимъ ихъ сближало, кромѣ ученія о предо-
предѣленіи, стремленіе устроитъ свою жизнь по образцу христіан-
ской общины первыхъ вѣковъ и недовольство церковнымъ поряд-
комъ вообще.

Янсенизмъ, какъ извѣстное религіозное мнѣніе, существовалъ уже
давно, но партіей соціальной и литературной опъ сдѣлался тогда, когда
получилъ точку опоры въ монастырѣ Поръ-Рояль(Рогі-ВоуаІ). Огромное
большинство французскихъ монастырей было въ тѣсной связи съ той
иле. другой аристократической фамиліей; Поръ-Рояль былъ въ тѣс-
нѣйшей зависимости отъ Овернской дворянской фамиліи Арно, кото-
рая снабжала его монахинями и аббатиссами. Одна изъ Арно, Анже-
лика, поступила въ монастырь совершенно сознательно, пс убѣжденіи
и съ порядочной для того времени и для женщины научкой подго-
товкой. Въ монастырѣ составила она кружокъ изъ лицъ обоего пола-
нравы того времени безусловно дозволяли устраивать въ монастыряхъ
нѣчто въ въ родѣ отелей и салоновъ—преимущественно изъ своихъ род-
ствеыннковъ и родственницъ, кружекъ, занимавшійся научными и,
главнымъ образенъ, богословскими вопросами. Въ спорѣ о предопре-
дѣленіи весь этотъ кружокъ объявилъ себя на сторонѣ янсенизма.
Когда въ Поръ-Роялѣ завели пколу, куда парижская знать стала
охотно отдавать дѣтей своихъ, іезуиты, смотрѣвшіе до тѣхъ поръ па
янсенизмъ сквозь пальцы, всполошились, посыпались ихъ жалобы въ
Римъ и къ королю; началась борьба литературная и болѣе глухая
борьба передъ духовными судами.

Въ началѣ Людовикъ ХГѴ гналъ янсенистовъ не изъ религіоз-
наго фанатизма, а потому же, почему цезари гнали христіанъ: онъ
не хотѣлъ этого государства въ государствѣ; впослѣдствіи къ этой
причинѣ присоединилось и вліяніе іезуитовъ. Въ самый тяжелый для
Франціи годъ 1709-ый Людовикъ нашелъ время заняться дѣлами
Норъ-Рояля: опъ выгналъ оттуда монахинь и нѣсколькихъ членовъ
фамиліи Арно посадилъ въ тюрьму.

Въ этой борьбѣ принималъ участіе величайшій изъ французскихъ
прозаиковъ вѣка Людовика XIV, Блезъ Паскаль (1623—1662).

Паскаль въ дѣтствѣ проявилъ геніальныя способности и необык-
новенную охоту къ работѣ; опасаясь за его здоровье, отецъ не давалъ
ему математическихъ книгъ; Паскаль, имѣя всего 12 лѣтъ отъ роду,
составилъ свою геометрію изъ головы. Въ 26 лѣтъ доктора предска-
зывали ему сумасшествіе, если онъ не броситъ заниматься; лѣтъ 5
Паскаль жалъ нгкліочл'ге.іьно въ свѣтѣ, потомъ сошелся съ однимъ
изъ Арно, познакомился съ Анжеликой и сталъ убѣжденныхъ янсс-
нистомъ. Когда церковный и королевскій суды высказались противъ
янсенизма, Паскаль выступилъ съ своими знаменитыми <провинціаль-
ными письмами* *). Первыя письма, трактовавшія о сущности янсе-
низма, не производили особеннаго дѣйствія, но когда Паскаль при-
нялся за іезуитовъ и сталъ излагать ихъ мораль своимъ рѣзкимъ,
отчетливымъ и сильныхъ языкомъ, его письма расходились въ огром-
номъ количествѣ, и общественное мнѣніе стало па сторону Поръ-
Рояля. Король Людовикъ XIV, конечно, не обратилъ вниманія на
общественное мнѣніе, но это не прошло даромъ ему и его потомкамъ:
образованная буржуаз'я, съ незапамятныхъ временъ бывшая опорой
трона французскихъ королей, впервые почувствовала неудовольствіе
противъ королевской власти, а извѣстно, какъ это неудовольствіе вы-
казалось черезъ столѣтіе. Провинціальныя письма Паскаля продол-
жали дѣло знаменитаго отца французской, а до извѣстной степени и
всей новой философіи Декарта (1596—1650 гг; его Піьсовгд йе Іа

•) Ьев ргоѵіпсіаіев оч ІеНгев ёегііея, раг Іхиіів Не Мопіаііе А пп рго«іпсіа1 ве
мь »тів, мес (ез поіеь де Очіііаиие УѴешігоск (16Г>6—1С57).
МбеЬоде вышла въ 1637 г.): они подготовили литературную прозу
ве краснорѣчивую и фразистую, а дѣльную и мѣткую, и подготовили
публику къ чтенію Дидро н Вольтера.

Единственный и несомнѣнно великій поэтъ вѣка Людовика XIV,
высоко чтимый и за предѣлами Франціи, не свергнутый съ своего
пьедестала критикой эпохи романтизма, былъ Мольеръ. Онъ, между
прочимъ, имѣлъ немаловажное значеніе и въ исторіи русскаго театра:
при Петрѣ Великомъ Кунштъ въ Москвѣ ставитъ на сцену его пьесу:
«Докторъ принужденный*; Екатерина II ставила его выше всѣхъ
комиковъ свѣта.

Жанъ Баптистъ Покелепъ, по сценѣ Мольеръ, родился въ Парижѣ
15 января 1622 г.; отецъ его былъ придворнымъ обойщикомъ и до-
вольно состоятельнымъ человѣкомъ; до 10 лѣтъ Жанъ Баптистъ оста-
вался дома, подъ вліяніемъ своей доброй матери, и имѣлъ возмож-
ность пользоваться всѣми уличными развлеченіями шумна і-и Парижа,
между которыми грубый, но веселый народный театръ-балаганъ игралъ
очень видную роль. Когда въ 1632 г. мать его умерла, отецъ вскорѣ
женился па другой и отдалъ сына своего въ Клермопскую коллегію
гдѣ большинство преподавателей были монахи; мальчикъ учился очень
порядочно, но часто бѣгалъ слушать извѣстнаго мученика науки,
Гассенди, врага Аристотеля; такимъ образомъ соблюдалось равновѣсіе,
его душевныхъ стремленій, и монахи не успѣли подавить въ немъ
свободомыслія. Въ 1640 г. онъ отправился въ Орлеанъ изучать юрис-
пруденцію, но ушелъ въ ней недалеко, ровно настолько, сколько нужно
комику-реалисту, изображавшему общество, гдѣ юридическіе «крючки*
игра» видную роль.

На 22-мъ г., когда образованіе его было не совсѣмъ окончено, овъ,
влюбившись въ актрису Маделеяу Бежаръ, рѣшился бросить семью
и сдѣлаться актеромъ. Укрѣпиться съ своей труппой въ Парижѣ
ему не удалось; онъ уѣхалъ въ провинцію, гдѣ и прожилъ 13 лѣтъ
(1645—1658), переѣзжая, подъ именемъ Мольера, изъ города въ городъ
Тамъ же, въ провинціи началъ онъ писать для театра., разумѣется,
пеэвоначально для своего собствсгінаг^, въ Ліонѣ, который вскорѣ
стадъ базисомъ операцій этой труппы, еще въ Парижѣ принявшей
имя ТЬёаІге Піивіге, въ 1655 г. поставилъ онъ на сценѣ первую свою
болѣе самостоятельную комедію «Безразсудный* (Еіоигбі) *), которая
имѣла весьма порядочный для начинающаго автора успѣхъ. Скоро

*) До тѣхъ поръ опъ только првспособлллъ итальянскіе фарсы и пьесы хѵтрыгс
впрочемъ и Г-Яющаі есть передѣлка пьесы Еарбьери' 1’іпаѵѵсгіііо.
онъ сдѣлался первымъ комическимъ актеромъ и директоромъ труппы * •*)),
которая считалась одной изъ первыхъ, если не первой, въ провинціи.
Тогда онъ рѣшился снова попытать счастія въ Парижѣ, прикоманди-
ровалъ свою труппу къ Мопзіеиг (брату короля), вслѣдствіе чего ей
было назначено 300 ливровъ въ годъ субсидіи, которыхъ, впрочемъ,
опа и въ глава не видала. Когда впослѣдствіи Людовикъ XIV стать
вголзѣ самостоятельнымъ и узналъ Мольера и его актеровъ поближе,
труппѣ былъ уступленъ театръ въ ІТале-Роялѣ, назначена субсидія
въ 7,000 ливровъ въ годъ, и Мольеру—жалованья по 2,000 ливровъ.
Такимъ образомъ, жизнь Мольера оказалась обезпеченной, и онъ могъ
отдаться съ большимъ напряженіемъ авторству, хотя интриги сопер-
ничающихъ труппъ и др. враговъ не разъ отравляли его покой.

До Мольера во Франціи существовала исключительно комедія иг-
тригии итальянскій фарсъ (арлекинада); Мсльеръ съ небольшимъ проме-
жуткомъ сдѣлалъ два важныхъ шага впередъ: уже «Ійяразсудныйь—
комедія характеровъ; одна изъ первыхъ его пьесъ, поставленныхъ
въ Парижѣ, о которой мы упоминали выше по поведу отеля Рам-
булье, «Ргесіспзеа ВИісиІез»—комедія нравовъ. Вотъ вкратцѣ ея содер-
жаніе.

У богатаго буржуа Горжиліуеа есть племянница и дочка, которыя начитались
модныхъ романовъ и увлеклись вкусовъ небольшихъ отелей, подражавшихъ Рамбулье;
онѣ п}югнали оъ глазъ долей присватавшихся за нихъ порядочныхъ молодыхъ
людей, которые въ отмщеніе подсылаютъ къ н:іхъ своихъ лакеевъ: М&скариля,
усвоившаго, конечно въ каррчкатурѣ. правы салоновъ, и хвастуна Жоделе. Ма
скарнль, допуы.еппый въ гостиную барышенъ, приводитъ ихъ въ восторгъ своими
манерами и ломанымъ языкомъ; Жоделе поражаетъ ихъ разсказами о своей не-
бывалой храбрости. Ксмедія оканчивается посрамленіемъ барышенъ, кавалеры
которыхъ выгнаны палками своихъ господъ ’*).

Мольеръ долго былъ въ связи съ МаделеиоЙ Бежаръ (Вё.'апі),
которая попала къ нему изъ рукъ какого-то графа; Моделена имѣла
отъ этого графа дочь Арманду, выросшую почти на рукахъ Мольера.
Когда эта Арманда стала взрослой дѣвушкой, Мольеръ понялъ, что
его любовь къ ней вовсе не отеческая, и въ го же время не могъ не
видѣть, что онъ сорокалѣтній, сильно занятый директоръ труппы—вовсе
не подходящій мужъ для молоденькой легкомысленной дѣвочки.

Свою тяжелую борьбу со страстью онъ выразилъ въ комедіи
«Школа мужей» (Есоіе «іев шаііз 1661 г.), гдѣ въ рѣчахъ гуманнаго
Ариста старался выработать себѣ программу разумныхъ брачныхъ
отношеній, возможныхъ при подобныхъ условіяхъ — любовь моло-
денькой жены, основанную на уваженіи къ мужу и на его пол-

*) Но Мольеръ никогда не былъ антрепренеромъ, а топко ргішвв іпіег ратег. и
труива его всегда оставалась товариществомъ, устроевнвмъ иа артельныхъ началахъ.

•*) Этой комедіи очевидно подражалъ Крыловъ зъ „Урскѣ Дочкахъ“.
номъ довѣріи. Послѣ одпого изъ представленій пьесы, Мольеръ съ Армая-
дой отправился въ церковь и перевѣнчался (20 февр. 1662 г.). Бракъ
этотъ оказался несчастенъ; Мольеръ пе могъ запѳретъ свой домъ для
молодыхъ дворянъ .занимавшихся донжуанствомъ, и Арманда, желавшая
замужества только ради независимости и права на веселую и интересную
жизнь, поспѣшила всецѣло отдаться ей. Мольеръ страдалъ, но не разлю-
билъ ея, и трагикомическое положеніе обманутаго мужа легкомыслен-
ной и пустой, но все же любимой женщины, выразилъ въ извѣстной ко-
медіи: «Школа женщинъ» (Ёеоіе Дез іетшев). Черезъ 4 года онъ окон-
чательно понялъ, что надежда на счастіе съ Армаядой жестоко обма-
нула его, но любовь его къ пей не умерла; свою тоску по утраченной
вѣрѣ вь людей, безотрадный пессимизмъ, жестоко цяіччшцій любящую
душу и, такъ сказать, гуманную ненависть къ людямъ, явившуюся
слѣдствіемъ этихъ обстоятельствъ, онъ изобразилъ въ «Мизантропѣ»;
это первый образецъ такъ называемой высокой комедіи, малооцѣ-
ненный современниками, но за то высоко ставимый потомствомъ, та-
кимъ образомъ, 3 извѣстнѣйшія комедіи Мольера тѣсно связаны съ
обстоятельствами его жизни.

По всей вѣроятности и въ «Донъ-Жуанѣ» (1666 г.) отрази-
лась его ненависть къ дворянамъ, избравшимъ своею спеціаль-
ностью соблазнъ женщинъ. Надо полагать, что и наиболѣе по-
пулярная его комедія «Тартюфъ» связана съ тѣмъ, что Мольеръ
терпѣлъ отъ провинціальнаго духовенства во время своихъ странство-
ваній и, можетъ быть, въ дѣтствѣ отъ своихъ воспитателей. Чрезвыя
чайно любопытна внѣшняя исторія этой комедіи. Мольеръ работалъ надъ
нею между 1662 и 1664 гг.; отдѣлавъ первые 3 акта, онъ рѣшился по-
ставить ихъ на сцену въ надеждѣ на поддержку молодого короля,
который въ то время не имѣлъ ничего общаго съ казуистами. Мольеръ
выбралъ чрезвычайно удачный моментъ—версальскія празднества; онъ
поставилъ на сцену льстивую пьеску, всю переполненную компли-
ментами королевѣ-матери, ханжества которой онъ особенно опасался,
а потомъ подъ шумокъ съигрчлъ и «Тартюфа».

Рукопись этой цервой редакціи ие дошла до насъ, но мы имѣемъ
данныя полагать, что въ ней болѣе рѣзкостей, нежели въ нынѣшней
пьесѣ; Тартюфъ въ пей—прямо духовное лицо, и если не посвящен-
ный пастырь душъ, то во всякомъ случаѣ церковникъ, готовящійся
къ посвященію.

Шумъ празднествъ не заглушилъ криковъ ханжей; королева—
матъ была недовольна, архіепископъ парижскій, принявшій многіе
намеки на свой счетъ, подалъ противъ «Тартюфа» докладную за-
писку; пьеса была запрещена, и все, что счелъ возможнымъ сдѣлать
король, было — позолотить горькую для Мольера пилюлю ласковыми
словами.
Поэтъ былъ сильно возмущенъ; оть приписалъ два акта и, не
стѣсняясь, всюду читалъ свою пьесу. Подобно «Горю оть ума», «Тар-
тюфъ», недозволенный къ представленію и къ печати, расходился
въ о громкомъ количествѣ рукописей. Теперь противъ него возстало
и низшее духовенство: одинъ священникъ въ брошюрѣ, поданной
королевѣ—матери, требовалъ сожженія не только комедіи, но и ея
автора. Эта ревность не по разуму помогла Мольеру? король, не же-
лавшій покровительствовать салопницамъ и ихъ пастырямъ, разрѣ-
шилъ пьесу кь представленію во дворцѣ, а, собираясь въ походъ,
далъ Мольеру устное дозволеніе поставить «Тартюфа» и на публич-
номъ театрѣ, смягчивъ отдѣльныя мѣста. Такимъ образомъ, явилась
вторая редакція, въ которой комедія носитъ названіе «Обман-
щикъ».

Первое представленіе прошло съ огромнымъ успѣхомъ; по обычаю
актеръ объявилъ ту же пьесу назавтра, но назавтра пьеса была
снята съ репертуара, по приказанію начальства Въ тотъ же дель
Мольеръ отправилъ 2-хъ своихъ товарищей актеровъ па почтовыхъ
въ лагерь короля; трунпѣ это путешествіе стоило около 1000 фран-
ковъ, а существенной пользы не принесло: король отвѣчалъ, что
велитъ разсмотрѣть дѣло вновь; между тѣмъ архіепископъ парижскій
разослалъ циркуляръ, запрещавшій играть, читать и слушать комедію
«Обманщикъ» подъ какимъ бы то ни было заглавіемъ. Такъ прошло
І’/а года, вь продолженіи которыхъ циркуляръ, конечно, не испол-
нялся во всей строгости; принцъ Конде не разъ ставилъ «Обманщика»
въ своемъ замкѣ, а читали его по всей Франціи. Въ этэ время
Мольеръ готовилъ третью, или нынѣшнюю редакцію, въ которой
пьеса слова получила свое прежнее имя, и въ которой, въ угоду райка
и для отвода глазъ цензурѣ, былъ усиленъ смѣхотворный элементъ;
къ этой редакція Мольеръ присоединилъ предисловіе, гдѣ говоритъ о
высоконравственномъ значеніи театра, прираввиваетъ комика къ про-
повѣднику, указываетъ на «моральное значеніе смѣха» и доказываетъ,
что его пьеса осмѣиваетъ не религію, а только ханжество.

Въ 166» г. съ февраля по апрѣль «Тартюфъ» выдержалъ 32 пред-
ставленія; въ томъ же году разошлись два. его изданія.

17 февраля 1673 г., ыа одномъ изъ представленій своей новой
пьесы «Мнимый больной» (Маіаііе іша^іааіге), Мольеръ почувствовалъ
себя очень дурно, и у него пошла горломъ кровь; на рукахъ пере-
несли его въ квартиру, гдѣ онъ умеръ черезъ нѣсколько часовъ.
Духовенство, начавшее воевать съ Мольеромъ еще со «Школы жен-
щинъ», не простило и мертвому врагу: Мольера, какъ актера, умер-
шаго безъ покаянія, не дозволяли хоронить въ посвященной землѣ и,
не вмѣшайся въ это дѣло всемогущій король, ему пришлось бы лежатъ
вмѣстѣ съ самоубійцами *).

Поэтъ, въ такой степени оригинальный и въ то же время вѣрный
духу націи, не могъ не имѣть школы и массы подражателей, къ ко-
торымъ должны быть причислены и комики, вступавшіе съ нимъ въ
горячую и злости ую полемику. Любопытно, что между этими подра-
жателями пе мало чистокровныхъ дворянъ: общество сознало, какимъ
могучимъ орудіемъ является комедія въ искусныхъ рукахъ. Немногіе
комики умѣли рисовать характеры, и большинство снова вернулось
къ комедіи интриги, только эта новая комедія уже не витала въ
пространствѣ, а была пріурочена къ нравамъ эпохи и часто стаио-
вилась обличительной. Комики, пользовавшіеся большей популярностью,
печатали свои лучшія произведенія. Мы назовемъ Мителя Бойрона,
Ыоеі Іѳ Вгеіэп’а, Шарля Шевилье, Данкура, Эдме Бурсо
(1638 —1701 г. литературный врагъ не только Мольера, но и Буало)
и Дюфрени (СЬагіев Віѵіеге Виігезпу). Вѣрнѣе всѣхъ слѣдовалъ
Мольеру Реньяръ (род. 1656 г., былъ въ плѣну у Алжирскихъ кор-
саровъ и былъ ими проданъ въ Константинополь; выкупившись на
волю, объ много путешествовалъ), поздно вступившій на театрально-
литературЕое поприще.

И народная жилка Мольера, повидимому, столь противная духу
литературы того времени, нашла себѣ цѣнителей, не безъ его хотя
бы косвеннаго вліянія, въ зашнурованный вѣкъ Людовика XIV, два
драматурга (Вгоёуь и Раіаргаі) взялись за передѣлку старофранцуз-
скаго фарса объ Адвокатѣ Патэлепѣ *•).

Успѣхъ Расипа и милости, которыми энъ пользовался при дворѣ,
также вызвали массу подражателей. Чуть не каждый день появля-
лись на сценѣ и въ печати новыя нятиактвыя трагедіи въ стихахъ,
съ строгимъ соблюденіемъ закона единствъ, съ высокими сюжетами
изъ греческой, римской и еврейской истеріи; но и въ моментъ по-
явленія огромное большинство ихъ было высоко цѣнимо только прія-
телями авторовъ, а потому исторія литературы имѣетъ полнѣйшее
право обойти ихъ, также какъ и многочисленныхъ одописцевъ, под-

*) Въ 1884 г. въ Сиб. вышоіъ въ 3-хъ томахъ вполнѣ удовлетворительный пере-
водъ Мольера съ прекраснымъ біографическимъ предисловіемъ Алексѣя Н. Веселовскаго.
Кт этажу пгеднсховію и вышеу «паевымъ монографіямъ г. Всселсвссагс отсылаемъ чп
телей, желающихъ ближе повиаковить&г съ Мольеромъ, такъ какъ, согласію ваами]
заметенію при ХѴІ выкускѣ, „ми считаемъ себя обязавивми быть обстоятельнѣе пмъ,
гдѣ вублкка не имѣетъ на русскомъ языкѣ пригодныхъ пособіи", и, говоря о Серіая-
тесѣ, Мольерѣ, Шекспирѣ, Лессингѣ, Гете, Шиллерѣ и всей литературѣ XIX столѣтія,
по необходимости, больше стѣсняемъ себя, нежели въ эпизодахъ, не столь общедоступ-
ныхъ.

См. т. П, стр. 897.
ралшклей Буало, почтительнымъ — за усердіе и чистоту ямка —
молчаніемъ.

Къ концу царствованія Людовика все болѣе и болѣе развивается
новый родъ драматическаго искусства, менѣе дѣйствующій на умъ
и душу, чѣмъ на органы чувствъ, родъ, обособленіе и популярность
котораго тѣспо связаны съ развитьемъ абсолютизма, блестящихъ при-
дворныхъ правдамиевъ и съ ослабленіемъ интереса къ серьезной по
содержанію драмѣ. Мы разумѣемъ оперу, появившуюся первона-
чально въ Италіи еще въ концѣ XVI вѣки *) и долженствовавшую
замѣстить музыкальную часть драмы дровняхъ. Опера особенно раз-
вилась въ Италіи въ ХѴП столѣтіи, когда по политическимъ усло-
віямъ стали затруднительны роды драмы, болѣе говорящіе уму; тогда
же она распространяется во Фракціи и въ Германіи.

Если бы въ вѣкъ господства новаго классицизма въ какой нибудь
странѣ вся поэтическая производительность ограничилась одами, эпо-
пеями, дидактикой и драмой, люда разучились бы читать; самая
безукоризненная ода, даже выученная всѣми наизусть, займетъ пу-
блику не надолго, самая высокая эпопея дастъ матеріалъ развѣ для
пѢсколькихъ вечерняхъ рецитацій; трагедіи и комедіи пишутся не
для чтенія, а для театра. Грекъ, толкавшійся цѣлый день въ публич-
ныхъ мѣстахъ и гимназіяхъ, жившій полной общественной жизнью,
могъ довольствоваться своимъ Гомеромъ и трагиками; а человѣкъ
новой Европы, привыкни й, еще со временъ сидѣнія въ рыцарскихъ
замкахъ и внутри укрѣпленныхъ городовъ, коротать свой досугъ дома,
нуждался въ чтеніи обильномъ и занимательномъ. Одна изъ ранѣе
замѣченныхъ слабыхъ сторонъ лижпдклаи и чоской теоріи та. что оиа
должна была обходить презрительнымъ молчаніемъ такъ называемую
легкую поэзію и романъ съ повѣстью, которые, однако же, существо-
вали повсемѣстно и несли болѣе дѣятельную службу обществу, не-
жели вс,я высокая поэзія, вмѣстѣ взятая. А во Фракціи, въ силу
особенностей народнаго характера, легкая поэзія играла особенно
видную роль.

Любопытно, что даровитѣйшій представитель ея, извѣстный до
сихъ лоръ, и не по имени только, старому и малому, жилъ и творилъ
именно въ періодъ неограниченнаго господства теоріи, выказывавшій
открыто отвращеніе къ этому < извращенію вкуса».

Жанъ Лафонтэнъ род. въ 1621 г. въ небольшомъ городкѣ про-
винціи Шампань, въ дѣтствѣ учился мало и плохо, на 19-мь году
поступилъ въ семинарію, но покинулъ ее черезъ полтора года; клас-

*) Въ 1697 г. во Флоренціи давмьсь опера Рскучити вОаіпе“, пузика Парк.
сиковъ началъ изучать и пытать свои силы въ стихотворствѣ только
на 29 году, говорятъ, подъ вліяніемъ оды Малерба на смерть Ген
риха IV! Отецъ уступилъ ему свое мѣсто (онъ былъ шаііге іеь еаих
еі Гогеіе) и женилъ его. Но Лафонтенъ, чувствовавшій неодолимое
отвращеніе отъ филистерской правильности жизни, скоро покинулъ
семью и обезпеченное полсженіе и уѣхалъ въ Парижъ, гдѣ скоро
нашелъ себѣ покровителей, заботившихся о немъ, какъ о ребенкѣ.

Одинъ изъ первыхъ его меценатовъ былъ знаменитый геиералъ-
интендаятъ Фуко, жившій богаче самого короля. Когда Фуке палъ,
легкомысленный нятій поэтъ былъ чуть ли не единственнымъ человѣ-
комъ, оставшимся ему вѣрнымъ въ несчастій и открыто высказывав-
шимъ ему свою любовь и почтеніе. Щедрые подарки Конде, Конти,
Вандома и др. не могли спасти отъ нужды поэта, который былъ рѣши-
тельно лишенъ способности благоустроить свою жизнь, и оиъ почув-
ствовалъ себя обезпеченнымъ только тогда, когда его взяла къ собѣ
въ докъ М-ше бе ВаЫіёге, у которой онъ и прожилъ около 20 лѣтъ
ва полномъ ея иждивеніи. Послѣ ея смерти онъ поселился у М.
Д’Эрвеля ((і’Негѵаі!) и умеръ 15 марта 1695 года.

Лафонтенъ уже пріѣхалъ въ Парижъ съ опредѣленными и, для
того времени, чрезвычайно оригинальными литературными вкусами:
онъ не только знать и любилъ Маро и Рабле, но и къ старсфрав-
цузскимъ І&Ыіапх чувствовалъ большую симнатію; изъ современни-
ковъ онъ преклонялся только передъ однимъ Мольеромъ, какъ истинво
національнымъ геніемъ; изъ древнихъ онъ выше всѣхъ ставилъ Го-
рація и Теренція (по гречески онъ не понималъ), а изъ итальянцевъ
хорошо зналъ Боккаччьо и Аріосто.

Первое его крупное произведеніе, обратившее на него всеобщее
вниманіе, былъ романъ на античную тему: «Любовь Психеи и Амура»
(1665 г.) *); сюжетъ, философскій миѳъ, взятъ имъ у Апулея, но
переработанъ совершенно самостоятельно, «во вкусѣ времени», который,
по словамъ поэта, «стремился къ любезничанью и шуткѣ» **), а точнѣе
сказать, въ истинно національномъ духѣ, вѣчно, чуть не со временъ
Цезаря, присущемъ жителямъ веселой Франціи. Въ 1668 г. вышло
первое собрані? его безсмертныхъ басонъ, благодаря которымъ онъ
также останется вѣчно популярнымъ во Франціи, какъ у насъ Кры-
ловъ. Живость и остроуміе ихъ языка, безъискусственная соразмЬр
ность частей, тонкая психологія и изящный реализмъ ихъ содержали
извѣстны всѣмъ и каждому. Въ своихъ сказкахъ, не только содержа-
ніе, но и подробности которыхъ Лафонтенъ часто беретъ изъ фабліо,

♦) Переведена на русскій языкъ въ 1769 г., передѣлана Богдановнчеп (Ду-
шенька*') въ 1775 г.

*♦) ве і-огъаіі аа ^аіапі еі а Іа ріаівапіегіе.
оиъ является провозвѣстникомъ второго національнаго возрожденія,
которому суждено было завершиться только на нашихъ глазахъ.

Лафонтенъ, какъ и Мольеръ, не былъ литературнымъ революціо-
неромъ; онъ не вноситъ дисгармоніи въ картину поэзіи ХѴП вѣка,
а только пополняетъ и украшаетъ ее, придаетъ жизнь ея мертвен-
ному однообразію. Въ отношеніи чистоты языка и изящной обдуман-
ности формы онъ—одинъ изъ первыхъ поэтовъ всѣхъ вѣковъ и на-
родовъ, и строгій классицизмъ, отвернувшійся отъ него въ лицѣ Буало
и егс великаго властителя, только показалъ тѣмъ свою ограниченность.
Публика даже въ высшихъ слояхъ своихъ судила объ немъ лучше
и вѣрнѣе: Лафонтенъ былъ 2 раза выбранъ въ Академію; въ 1-й
разъ въ 1684 году король не утвердилъ выбора; вторично онъ былъ
выбранъ вмѣстѣ съ Буало, и король не отказалъ на этотъ разъ *).

Въ народѣ живомъ и полномъ силъ кульминаціонный пунктъ
развитія мертвящей теоріи обыкновенно совпадаетъ съ блестящимъ,
хотя бы и не всѣмъ заѣѣтпымъ, проявленіемъ новаго животворнаго
духа. Относительно Франціи ХѴП вѣка кромѣ Лафонтена, вступающаго
въ Академію одновременно съ Буало, этотъ законъ подтверждаетъ
популярность сказокъ Перро.

СЬагІез Реггаиіі род. въ 1628 г. въ Парижѣ, воспитывался въ
коллегіи Бове, былъ адвокатомъ, потомъ черезъ Кольбера получилъ
хорошее казенное мѣсто; быль знатокомъ и покровителемъ живописи;
(аяо -сталъ членомъ Академіи; писалъ эпическія поэмы, возбудилъ и
горячо велъ споръ о сравнительномъ достоинствѣ древнихъ и новыхъ
поэтовъ **) (онъ умеръ въ 1703); но вся его ученость и труды не
спасли бы его отъ вполнѣ заслуженнаго забвенія, еслибъ въ 9С-хъ
іодахъ яе прзшла ему мысль воспользоваться для составленія легкой
и всѣмъ доступной книжечки для чтенія народными сказками; слегка
иронизируя и совершенствуя форму, онъ пересказалъ лучшія изъ нихъ
изящной прозой академика и издалъ въ 1697 г. подъ названіемъ:
Сошез сіе іда шёге сГОуе ои Ывгоігез би гетра раглё ***).

Съ этого момента исторія о Мальчикѣ съ пальчикъ, о Дѣвочкѣ
красной шапочкѣ и пр. стали общимъ достояніемъ, и послѣ многихъ
вѣковъ интеллигенція впервые нашла пунктъ художественнаго со-
прикосновенія съ «подлою чернью».

Важенъ не столько фактъ появленія сказокъ Перро, сколько
успѣть ихъ. У Перро явилась масса подражателей и особенно подра-
жательницъ; даровитѣйшая изъ нихъ графиня д’Ольней (4’АиІпеу

’) Лучшее игділіе ьсѣхі врочзяе дивій Ліфонте-ь Рачііу п 1876 г.

♦*) Рагаііёіе <1еа азсіепа еі Леа тойегаов 4 гг. Парижъ 1688—1696.

***) Ивд. съ рисунками Доре 1862 г.

всеобщая исторія литкрагрры.—т. ш.	44
1650—1705 г.); въ началѣ слѣдующаго столѣтія уже появляются па-
родіи на сказки, одно изъ лучшихъ доказательствъ ихъ популярности.

Романы, пользовавшіеся наибольшею извѣстностью въ серединѣ
ХѴП столѣтія, были будто нарочно приспособлены для того, чтобы
оскорблять вкусъ лучшихъ и болѣе послѣдовательныхъ представителей
ново-классической школы, хотя они и стоятъ въ несомнѣнной лите-
ратурной связи съ произведеніями того же рода, унаслѣдованными
отъ послѣднихъ вѣковъ древности. Неискусное изображеніе невѣроят-
ныхъ приключеній Амадиса и подобныхъ ему уже кажется нелѣпостью,
но папровл^нвый ими вкусъ публияи требуетъ новыхъ произведеній
столь же занимательныхъ для воображенія, только лучше построен-
ныхъ и взятыхъ изъ міра болѣе привлекательнаго; а примѣръ д’Юрфе
и галантерія, царствовавшая въ обществѣ, обусловливаетъ высоко-
парно-слащавое изображеніе нѣжныхъ чувствъ и сценъ. Тогда появ-
ляется многотомный (йе Іопдпе Ьаіеіпе) героическій романъ, изби-
рающій мѣстомъ дѣйствія большею частію классическую или восточ-
ную древность, построенный по образцу романа греческаго ♦), но
изображающій не нравы эпохи—къ счастію для человѣчества, оно ни-
когда се жило токимі образомъ, --а низкопробные идеалы пустыхъ
ея модниковъ, и старающійся занять одно воображеніе, эманципиро-
вавшео себя отъ всякихъ границъ, налагаемыхъ разумомъ.

Зъ 1632 г. выходить одинъ изъ самыхъ типичныхъ во ьсѣхъ
отношеніяхъ, кромѣ времени дѣйствія, представителей такого ремана
Полѳксандръ Гомбервиля *) **); герой его—король еще дикихъ Канар-
скихъ острововъ (дѣйствіе происходитъ вскорѣ послѣ открытія Аме-
рики), но воспользовавшійся всѣми выгодами цивилизаціи. такъ какъ
опъ юность провелъ во Франціи, куда его завезли морскіе разбойники,
онъ влюбляется въ портретъ принцессы А.'ъпидіапы, дерется въ честь
ея нг турнирахъ, совершаетъ рядъ -.амыті- смѣлыхъ подвиговъ я
изнываетъ въ донельзя нѣжныхь чувствахъ, пока наконецъ его герой-
ство и постоянство не увѣнчиваются заслуженной наградой. — рукою
и сердцемъ Альцидіаиы. Ближайшій по времени и духу изъ послѣдо-
вателей Гомбервиля Каіьпренедъ (Сганііег іе Сжея Зві^пеиг <іе Іа

*) Этюдики Геліодора имѣю въ XVI «гікѣ’во Франція 14 иъдвшѣ м переволокъ
Одинъ изъ аервкхъ героическихъ романахъ: ИлШіге аігісаше 1с ОІёотеЛеи м 4е
ЗорііопівЬе р&т Іе віеиг Де Сегьоп (вышелъ въ 1627) есть вечто ввое, какъ май-
ское рмпрпеграреніе Э^ѵють	.

**) Ьоаів Іе Ноу (іе ОошЪегѵіІІе род. въ самомъ началѣ столѣтіе, рано мг+р-
двлъ на литературное поприще; одно время былъ йодъ вліяніемъ Поръ-Роки; упріві
1674 г. Изложевів содержанія его романа, ваклошянаго въ себѣ 6 томовъ, по ІЗООсгр.
кыкдвѣ, см. ЭипІор-ЬІеЬгесЫ, стр. 372 в глѣд.
Саіргепёбе, гасконецъ по мѣсту рожденія, воспитывался въ Тулузѣ,
въ 1632 переселился нт. Парижъ, наппс&лн, много трагедій) для двухъ
своихъ знаменитыхъ романовъ: Кассандры (вышла въ 1642 г. 10
томовъ) и Клеопатры (1647 г. 12 томовъ) сценой дѣйствія избираетъ
ді'евностз, но, по пыражеуію Буало, зс-ѣхъ ея героевъ заставлаест
говорить на гасконскій манеръ *). и современный ему читатель, въ
какія бы страны ни переносилъ его романъ, вездѣ чувствуетъ себя
дома, на берегахъ Сены или Гаронны. 3-й его романъ «Фарамондъ»,
•імъ не овѵпчекпый (1661 г.), переноситъ заст. въ древность фран-
цузскую, но и основатель французской монархіи чувствуетъ и гово-
ритъ совершенно также, какъ Юба, Тиридатъ и самъ Кальпрѳнедъ.

Маделѳнъ Скюдери, о которой мы упоминали выше, ослабила
фантастичность приключеній, усилила, галантность, облагородила языкъ
и тѣмъ сщс болѣе обливала рсмьлі съ жизнью слнаокъ общества
своего времени. Подъ ея деликатной рукою романъ сталъ еще попу-
лярнѣе в вліятельнѣе и, стало быть, еще ненавистнѣе защитникамъ
простоты и ПрОЙДИ 1ЮСТИ ВЪ ЖиЭЛИ и поэзіи, Вычурный языкъ ея
Кира осмЪлнвагтъ Мольеръ і.ъ «Жеманничать»; црл-нвъ того же
Кира, за - искаженіе исторіи, жестоко возражаетъ Буало въ своемъ
.діалогѣ: «Ьез Ьёгсз бе гош&пз».

Въ атомъ діалогѣ Діогенъ спрашиваетъ Плутона: «Можешь-ли
ты сказать, почему Киръ завоевалъ столько провинцій и опустошилъ
почти половину міра? Плутонъ: Странный вопросъ.—потому что онъ
былъ честолюбивый государь **)»• Діогенъ: Вовсе нѣтъ, а потому что
онъ хотѣлъ освободить принцессу, у него похищенную. А знаешь ли
ты, сколько разъ похищали ее? Плутонъ. Куда мнѣ! Діогенъ. Во-
семь разъ. Плутонъ. Вотъ ужъ подлинно красавица, побывавшая
во многихъ рукахъ».

Нападенія критиковъ, а еще больше того — естественный про-
грессъ вкуса быстро развивающагося общества, чувствовавшаго по-
требность увидѣть дѣйствительную жизнь, по-крайней мѣрѣ въ этомъ
наиболѣе свободномъ родѣ творчества, благотворно псвлія ли иа романъ
еще въ предѣлахъ того-же ХѴП-го столѣтія, и героическій романъ
постепенно переходить па нашихъ глазахъ въ психологическій и
семейный. Въ семидесятыхъ годахъ, по словамъ Вольтера, являются
«первые романы, гдѣ граціозно изображены правы порядочныхъ лю-
дей и естественныя событія». Это романы г-жи Лафаетъ.

М-гое Еаіауейе род. въ 1634-мъ году; она была дочь Аймара бе Іа

•) Іоиі X ГЬптеиг ^авсоппе, еп'ип аисеиг дасоп,
Саіргеп&е еі .ТиЬа рагіепі <1п зіёше іоп.

**) Если Скюдери сэанагсльио исмаахю исторію, наивное въ гладахъ современ-
наго «татели прсдстаыен’е Буио о причинахъ иоіпъ уродомыо ее безсознательно.

45*
Ѵег^пе, губернатора города Яаѵто <іе Ог&се, получила отличное обра-
зованіе (между прочимъ, хорошо знала по-латыни), вышла за-мужъ
въ 1655 году, и почти всю жизнь провела въ обществѣ литераторовъ.
Первый ея романъ Заида (2 том. 1670—71), не смотря на естествен-
ность тепа и болѣе топкую психологію, близокъ къ произведеніямъ
Кальпрѳнѳда; дѣйствіе происходитъ въ Испаніи; основной сюжетъ
составляетъ любовь Гопзальво къ спасенной имъ изъ волнъ морскихъ
мавританской принцессѣ. Второй ея романъ «Принцесса Клевская»
изображаетъ исторію любви герцога Немурскаго и замужней героини,
по икзви которой и паевая-- романъ; .тзпнцесса не .побитъ своего
мужа, но уважаетъ его; она не только не'имѣетъ намѣренія измѣ-
нять ему, а, въ силу нравственнаго долга, откровенно признается
ему въ мучительномъ для нея чувствѣ къ другому.

Герцогъ Немурскій, дс сихъ лоръ идслъ всѣхъ женщинъ, пре-
клоняется предъ физической и нравственной красотой героини и та
смѣетъ надѣяться на преступное удовлетвореніе своихъ желаній. Ро-
манъ оканчивается смертью принца Клевскаго, за которой, однакоже,
не слѣдуетъ соединеніе счастливыхъ любовниковъ: героиня остается
вѣрна намяти своого деликатнаго, хотя и ревниваго супруга.

Рг-мапъ вышелъ въ 1678 году въ 4 хь томсхь.

Потребности въ чтеніи легкомъ и забаинсмъ съ большимъ талан-
томъ, чѣмъ другіе, удовлетворялъ знаменитый столько же своими
произведеніями, сколько и своей странной судьбою, а еще болѣе того
судьбою своей жены—Скарронъ. Онъ родился въ 1610 или 11-мъ
году, въ юности слишкомъ сильно предавался веселостямъ жизни и
рано оказался не только нищимъ, но и калѣкою, крикованнымъ ва
всегда къ креслу. Остроуміемъ и талантомъ, теперь именно развив-
шимся, онъ пріобрѣлъ много знатныхъ покровителей и поклонниковъ,
которые съ удовольствіемъ поднимались на его поэтическій чердакъ,
чтобы наслаждаться его неистощимою веселостью. Въ -1642-мъ году
онъ женился на обѣднѣвшей, но юной в прекрасной внучкѣ маршала
д’Обинье *), которая своимъ умомъ и ровнымъ, пріятнымъ характе-
ромъ еще болѣе скрасила ихъ скромное жилище. Она извѣстна въ
исторіи подъ именемъ М-ше Ментеяонъ, властительницы и тайной жены
великаго Людовика. Скарронъ умеръ въ 1660-мъ году.

Скарронъ—авторъ нѣсколькихъ шутовскихъ эпопей (самая извѣст-
ная изъ нихъ, «Виргилій на изяапку*—Ѵігщіе. ігаѵезіі—вышла въ
1648 году), многихъ комедій, для которыхъ скжоты брать онъ съ
испанскаго театра и «Комическаго романа» (Вотан Сотідие, вышелъ

*) Троеутнй ел красотою и поінібтеб бевпыготвостыо Ссаррсвъ предоепмп
ей яа выборъ или поступить въ яовастыр», ш чего онъ ишъ с8 средства, ви вы±гі
<4. ВМС -АТТЫ.!-.
въ 1651 г.), въ которомъ тоже воспользовался идеей испанца Авгу-
стина де Рохасъ *); содержаніе его составляютъ приключенія неболь-
шой труппы провинціальныхъ актеровъ, большею частью смѣшныя и
грубекомическія; съ ними искусно переплетена исторія сильной
страсти молодого человѣка хорошей фамиліи къ одной актрисѣ, и
туда же внесено довольно много эпизодическихъ повѣстей, въ родѣ
Трагикомическихъ Новеллъ (Коиѵеііез Ггаді-Сотідиее) того же Скар-
рона.

Изъ другихъ писателей того же рода рядомъ съ Скаррояомъ мо-
жетъ быть поставленъ развѣ только Сирано де Бержеракъ (1619—
1655, товарищъ Мольера по школѣ и по увлеченію философіей Гас-
сенди, долго былъ солдатомъ, прославился своими дуэлями), книжку
котораго »Комическія Исторіи», (НізіоІп» Сошідиез 1650 - 1653), по
живой фантазіи и скептическому остроумію, считаютъ достойной
предшественницей Свифтова Путешествія Гулливера.

Наше обозрѣніе французской литдратуры ХШ столѣтія было бы
неполно, еслибъ мы не упомянули о нѣсколькихъ выдающихся и до-
селѣ не забытыхъ, но стоящихъ особнякомъ но самому роду своихъ
произведеній писателяхъ.

Гѳрцегйъ Ларошфуко, представитель одного изъ самыхъ знаме-
нитыхъ и древнихъ аристократическихъ родовъ, род. 1613 г., въ мо-
лодости былъ всецѣло погруженъ зъ любовныя и политическія интриги;
услокоизшись, открылъ свой роскошный дсмъ для выдающихся ли
тераторовъ, такъ что Буало, Мольеръ, Расинъ. М-ше Лафаѳтъ и др. были
его ежедневными гостями; онъ умеръ въ 1680. Въ 1662 г. онъ издалъ
свои мемуары о времени регенства Анны Австрійской, а въ 1665 г.
явились его: сКёйехіопз оп зепіепсез еі шахітез тотаіез», отрывки изъ
которыхъ обязательны для всякой французской хрестоматіи. Книга
написана замѣчательно изящной и звучной прозой, показываетъ въ
авторѣ большую наблюдательность, обращенную преимущественно на
недостатки человѣческой природы и современнаго ему общества; но
въ пессимизмѣ автора видно весьма безотрадное отсутствіе нравствен-
наго идеала и вѣры въ людей, лучшія дѣйствія которыхъ будто-бы
обусловлены однимъ самолюбіемъ.

М-ше де Севинье (1627—1696, прекрасно воспитана дядею абба-
томъ, всего 7 лѣтъ была эа-мужемъ; по смерти мужа, убитаго на
дуэли, отдалась все-цѣло воспитанію дѣтей) тоже представительница
классическій прозы, которую опа культивировала въ формѣ писемъ
къ своей дочери, выданной ва-мужъ за губернатова Прованса. Эти

♦) Его ігрьпмдевіе аи. ЕІ	етгоіешіе—Зьплатешэе кутелеспів.
писька представляютъ рядъ чрезвычайно живыхъ картинъ жизни
Парижа и двора въ эту блестящую эпоху и свидѣтельствуютъ ©рѣд-
комъ умѣ и образованности своего свѣтскаго автора.

Лабрюйеръ (Па Вгиуёге род. около 1640 г., служилъ сперва въ
Казнѣ, потомъ по рекомендаціи Поссюэта былъ вызванъ ьь Парижъ
и сдѣланъ младшимъ гувернеромъ герцога Бургонскаго; съ 1693 г.
членъ Академіи, ум. въ 1696 г.) не забытъ до сихъ поръ, благодаря
своей книгѣ «характеры Теофраста, переведенные съ греческаго, съ
характерами или правами нашего времени» *), въ которой онъ низ-
водите Теофраста съ высоты общихъ типовъ и размышленій на инди-
видуальное и реальное.

Подъ ііліяніеиъ я:в<)классической критики, жестоко преслѣдо-
вавшгй отродье дьевней ид?лл >—пастораль, гяибв&м Плі- буюілпче-
ская поэзія, къ которой затянутое к наяудрезыое общество Версаля
чувствуетъ непреодолимое стремленіе по закону пеканы противупо-
ложности, преобразуется въ духѣ близкомъ къ свосиу первоисточ-
нику. У Лафонтена она принимаетъ здоровый видъ жанра; у Сегрэ ** ***))
въ его эпической поэмѣ АіЬуз и его эклогахъ служитъ усовершен-
ствованнымъ, въ отношенія формы, продолженіемъ буколики отеля
Рамбулье, а у А'нтуаь.еты Дезульѳръ *♦*) въ лучшихъ ея идилліяхъ
(«Овцы», «Птицы», «Зима» я др.) приближается къ нездоровому, но
привлекательному саніиментализму слѣдующаго столѣтія.

Въ эти столь богатыя умственной жизнью времена исторія про-
повѣднаго слова имѣетъ мѣсто въ исторіи церкви, а не литературы;
но въ царствованіе Людсвика XIV жилъ и дѣйствовалъ такой про-
повѣдникъ, котораго не можетъ обойти молчаніемъ и самый краткій
курсъ французской литературы.

Боссюзтъ род. въ 1627 году въ Дижонѣ, воспитывался въ
іезуитской коллегіи и учился такъ хорошо, что уже 26 лѣтъ былъ
докторомъ богословія. Нѣкоторое время онъ занимался борьбою съ
протестантами, а съ 1568 г. былъ придворнымъ проповѣдникомъ,
имѣвшимъ громадный успѣхъ п вліяніе. Онъ игралъ при Людовикѣ
XIV приблизительно ту же роль, что Ѳеофанъ Прокоповичъ при Петрѣ
Великомъ, съ тою, конечно, разницею, что дѣятельность послѣднихъ
была намр&влена къ болѣе полезнымъ для отечества цѣлямъ. И въ

*) Ьев сагасіёгеь Зс ТЬборЬгазіе (гайшія Ли дгес. &ѵес іев схгзс.ёгсв ои Ім
тоешв ае се яіёсіе, вшила въ 1687 г.

•*) Вед&иі <1е Зе^гаіе род. 1624 г., отъ 1642 до 1672 служилъ камергеромъ вр>
герцогинѣ Монпансье, ум. 1701 г.

***) Род. 1637 г., получила отличное образованіе, кссоуіѣ послѣ .замужества мсиитыа
рядъ романическихъ но не запятнавшихъ ея имени приключеній. Когда она йоеелилаа
въ Парижѣ, ея талантъ и красота обратили на нее впеобщеміе; ее яашвалл деогсв
Музой, Калліопой Франціи и пр., ум., и 1697.
словахъ и въ печатныхъ произведеніяхъ Боссюэтъ возводить коро-
левскую власть въ догматъ католичества; король для него замѣняетъ
Бога на землѣ, и всякое сопротивленіе ему или попытка ограничить
его власть есть страшный грѣхъ. Такимъ образомъ, церковь является
опорой неограниченной монархіи. Но за ото монархъ обязанъ защи-
щать единую непогрѣшимую церковь отъ всѣхъ ея враговъ, всѣми
мѣрами, не исключая самыхъ насильственныхъ и кровавыхъ. Ьос-
сюуп вообще защитникъ крутыхь ъѣръ, я законную войну возво-
дить въ апоѳеозу, а съ его точки зрѣнія законна всякая война, ко-
торая ведетъ къ увеличенію славы истинно-католическаго монарха.

Кромѣ его проповѣдей, наибольшее вліяніе имѣла его «Рѣчь о
всеобщей исторіи» (Біэсоигз зиг І’Ьізбоіге ипіѵегзеііе), написанная для
дофига; она состоитъ изъ 3-хъ частей; первая (ісв ёроциез) заклю-
чаетъ въ себѣ краткій обзоръ событій отъ начала міра до Карла Ве-
ликаго; вторая (Іа вшіе бе Іа теіі^ісг.) объясняетъ, какъ христіанство
подготовлялось всѣми предшествующими вѣками; третья (Іез ешрігез)
посвящена общимъ разсужденіямъ с правленіи, нравахъ и соціаль-
номъ положеніи главныхъ народовъ древности.

Боссюэтъ умеръ въ 1704 г. Его современникъ, Вурдалу, дѣй-
ствовавшій на умъ слушателей, и наслѣдникъ Масильонъ, старав-
шійся двигать ихъ, тоже вліятельные проповѣдники, но сфера ихъ
вліянія несравнено уже.

Послѣднимъ великимъ писателемъ эпохи классицизма и вмѣстѣ
съ тѣмъ первымъ предвозвѣстникомъ литературы опозиціоньой и вѣка
просвѣщенія былъ Фенелонъ, который, такимъ образомъ, въ одномъ
себѣ совмѣщаетъ цѣлую переходную эпоху отъ самодовольства и
блеска вѣка Людовика Великаго къ роковой по своимъ послѣдствіямъ
дѣятельности ігоедпозпѣстниковъ революціи.

Ггащоів бе Заіі^пас бе ЬашоіЬе бе Гёпеіоп родился въ своемъ
родовомъ замкѣ въ 1651 году, воспитывался сперва въ Катерѣ, по-
томъ въ Парижѣ, въ семинаріи св. Сульпиція; отлично Зналъ древнюю
литературу и въ юности мечталъ о путешествіи въ Грецію. Онъ
отрекся отъ свѣтской карьеры по искреннему и глубокому призванію;
24-хъ лѣтъ былъ уже священникомъ; черезъ три года архіепископъ
парижскій поручилъ ему перешедшихъ въ католичество гутенотозъ,
и здѣсь впервые Фенелонъ проявилъ замѣчательную способность при-
влекать людей ласкою и убѣжденіемъ. Узнавъ о ого быстрыхъ и
прочныхъ успѣхахъ, король поручилъ ему обратить въ католичество
протестантовъ, населявшихъ Сентонжъ; но молодой аббатъ не согла-
сился приняться за дѣло раньше, нежели правительство отзоветъ
оттуда свои драгонады, на что Людовикъ, хоть несхотно, изъявилъ,
наконецъ, свое согласіе. И здѣсь успѣхъ превзошелъ всеобщія ожи-
данія, и въ награду за это, а главное, по убѣжденію въ замѣчатель-
ныхъ педагогическихъ способностяхъ Фѳнелона— свои взгляды на
воспитаніе Феноловъ выразилъ въ книжкѣ <0 воспитаніи дѣвушекъ»
(Ь’ёйпсаііоп йе йПез), вышедшей въ 1687 году—король въ 1689 году
поручилъ ему воспитаніе своихъ внуковъ, изъ которыхъ старшему,
герцогу Бургунскому, богато одаренному мальчику, предстояло послѣ
смерти дофина быть королемъ Франціи. Для своихъ восютаннзддоі
Фенслолъ сталъ поэтомъ, но поэтомъ въ гро«ѣ, Чт?бы вселить ш
нихъ правила доброй нравственности и вмѣстѣ съ тѣмъ пріучать ихъ кт>
наблюдательности, онъ сочинилъ свои «Басни въ прозѣ»; когда герцол»
Бургунскій подросъ и познакомился съ исторіей, Феноловъ, въ подра-
жаніе Лукьяну, который служилъ для него, конечно, образцомъ только
въ отношеніи формы, а никакъ не содержанія, составивъ рядъ «Діа-
логовъ въ царствѣ мертвыхъ», чтобы герцогъ могъ лучше узнап
выдающихся дѣятелей прошедшихъ вѣковъ и отъ нихъ научиться
политической и житейской мудрости. Послѣднимъ и самымъ важнымъ
его трудомъ, написаннымъ для тсй же пѣли, были «Приключенія
Телемака, сына Уллисова» (Ьез аѵепіпгез йе Тёіёшацие, іііз й’ІЛувае),
поэма въ прозѣ, которая должна была довершить воспитаніе герцога,
свести къ одной цѣли всѣ уроки и наставленія Фенелона. Бъ 1693
году Фепелонъ былъ сдѣланъ членомъ Академіи, а въ 1695 онъ по-
лучилъ епископскую каеедру въ Камбре; Телеманъ былъ написанъ
въ 1635—1696 гг. Вскорѣ послѣ этого начались несчастій Фенелоаац
гуманный епископъ казался слишкомъ лвберальі.ымъ 'вставившемуся
королю и его новымъ любимцамъ; къ тому же опъ вступилъ въ поле-
мику съ Боссюэтохъ, своимъ бывшимъ учителемъ, и папа подвергъ
его интердикту. Зъ 1698 году начали печатать во Франціи его Теле-
мака, но печатаніе было остановлено полиціей; въ 1699 году, когда
книга Фенелона вышла въ Гагѣ (съ значительными урѣзками), мы
видимъ ея автора уже въ полной немилости; онъ живетъ въ своей
анархіи, лишенный титула воспитателя принцевъ и доходовъ, съ нимъ
соединенныхъ, но продолжаетъ переписываться со своихъ бывшимъ
воспитанникомъ, который послѣ смерти отца сталъ дофиномъ (1711 г.),
и отъ котораго Фепелонъ и Франція ждали исправленія всѣхъ золь.
Но смерть воспитанника и друга Фенелона обманула всѣ нядежды-
Смѣлыя представленія о бѣдствіяхъ Франціи, конечно, только увап-
чивали нерасположеніе короля, которое, впрочемъ, Фенелонъ сносятъ
покорно и благодушно. Онъ умеръ въ январѣ 1/15 года, стало бить
за полгеда до смерти Людовика XIV.

Приключенія Телемана *) въ настоящее время—дѣтская книжка,

*) Первое полное ивльаіе 1717 года; лучшее изданіе Оеоѵгее Фенелопа. — А. Маг
Ііи 1874 г.
извѣстная всѣмъ по отрывкамъ, помѣщаемымъ въ хрестоматіяхъ, какъ
образецъ изящной и легкой прозы, блестящихъ описаній и рѣчей. А
между тѣмъ въ моментъ своего появленія эта книга была либераль-
нымъ манифестомъ новыхъ идей, да и въ исторіи литературы она
имѣетъ огромное значеніе; даже на пашу русскую литературу про-
шедшаго столѣтія она оказала очень сильное и благотворное вліяніе;
не будемъ говорить о пресловутой «Телемахидѣ* Тредьяковскаго, ко-
торая такъ рано пережила сача себя и интересна только, хакъ дока'
затехьствс того, что тенденціозный романъ Фенелона считали великой
эпопеей;—всѣ политическіе нравоучительные романы русскіе, начиная
отъ «Ѳемистокла» Ѳ. Эмина до «Кадма и Гармоніи» Хераскова въ
значительной мѣрѣ вдохновлены Фенелэномъ.

Приключенія Телѳмака вполнѣ заслуживаютъ своей прошлой славы
и, какъ это довольно часто бываетъ въ исторіи литературы, знаме-
нитость заглавія книги и отрывковъ изъ нея вредитъ справедливой
оцѣнкѣ книги въ цѣломъ. Начнемъ съ формы и богатства внѣшняго
содержанія. Телемахъ написанъ провой, но дѣлится, какъ Иліада, на
24 книги; какъ Одиссея и Энеида, начинается ехшейіів геЬпэ, влагая
раагкязъ о ігредшес,ті*ояявпгихъ событіи»ъ въ уста гегоіа рд<чка.ѵцпйу.
іидойно всѣмъ тронъ великимъ возтамі древности и всѣмъ многочис-
леннымъ подражаніямъ, Телемахъ вводятъ въ кругъ дѣйствія боговъ,
изъ которыхъ одни стараются вредить герою, другіе помогать ему;
но это участіе боговъ, нелѣпое въ «національныхъ» эпопеяхъ новыхъ
народовъ въ родѣ «Италіи, освобожденной отъ Готовъ» или «Петра
Великаго», вполнѣ умѣстно при описаніи приключеній сына Улли-
сова. Отличный знатокъ древности, Фенелопъ проводитъ нась но
всѣмъ странамъ іръко восточнаго м>ра, чскусно вплетасгъ въ : астма
тельный «романъ приключеній» всю греческую миѳологію и герооло-
гію, дополняя своимъ воображеніемъ темные или противорѣчивые
пункты ихъ; но онъ представляетъ древность не какъ ученый, а какъ
поэтъ и свѣтскій человѣкъ своего времени, просвѣтляя оѳ христіан-
ской теплотой чувства и гуманностью новаго времени, дополняя ее
идеализаціей пасторали (см. П книгу), описаніемъ картинъ, украшав-
шихъ дворцы и дома знатныхъ (см. напр. конецъ IV книги-г-плав&-
еіс Афродиты); тонкими психологическими соображеніями и, главное,
новыми идеями. Короче сказать, это послѣднее слово возрожденія
древности и новаго классицизма, въ которомъ давно пережитая куль-
тура кажется органически слитой съ вновь нажитой.

Политическіе намеки и экскурсы начинаются уже съ первыхъ
книгъ (I—VI кн. включительно Телемакъ, попавшій вмѣстѣ съ Мен-
торомъ, послѣ кораблекрушенія, къ нимфѣ Калипсо, разсказываетъ
ей свои приключенія), по поводу пребыванія героевъ въ Египтѣ *);
они усиливаются съ ѴШ ке,, когда Телеманъ и Менторъ попадаютъ
въ Салентъ, которымъ управляетъ йломеней, изгнанный съ острова
Крита, типъ честолюбиваго государя, и составляютъ главный инте-
ресъ въ кн. ХЛ, гдѣ Менторъ реформируетъ Саленгъ и, наконецъ,
самого Идоменѳя.

Фенелонъ въ Телемакѣ является приверженцемъ неограниченной
монархія, кань н Нхяю&тъ. но онъ выдвигаетъ за первый планъ
лЗазашіоств мояаріъ, а не іпаяа его. Вхасть отъ г а пргдоетавленл
государю только съ условіемъ, чтобъ онъ употреблялъ ее исключительно
на всеобщее благо. Онъ долженъ любить своихъ подданныхъ, какъ
дѣтей, и не долженъ щадить себя, только бы сдѣлать ихъ счастли-
выми; въ уздѣ ихъ держать онъ долженъ не страхомъ, а любовью.
Феяелонъ не находить словъ, чтобы восхвалитъ счастіе подданныхъ
добраго монарха, но за то жестоко порицаетъ отступленіе отъ идеала:
дурные царя—бичи рода человѣческаго; они вреднѣе мора, голода и
наводненія. Война есть страшное бѣдствіе и можетъ быть оправдана
только въ случаѣ неизбѣжной необходимости; война, затѣваемая мо-
нархомъ для удовлетворенія своего самолюбія, для ненужнаго расши-
ренія предѣловъ—преступленіе, нарушеніе законовъ божескихъ и
человѣческихъ

Идеалъ общественнаго благоустройства, проводимый Фенелономъ
въ Телемакѣ, не имѣетъ ничего общаго съ революціей. Менторъ дѣ-
литъ жителей Салснта на 7 классовъ по благородству рожденія и по
состоянію и для кажл&і^ класса усгановляетт. особую одежду.

Впослѣдствіи, въ виду бѣдствій Франціи, причиненныхъ често-
любіемъ Людовика XIV, зъ перепискѣ съ герцогомъ Бургундскимъ
и др., Фенелонъ является уже не такимъ строгимъ монархистомъ;
онъ все сильнѣй и сильнѣй выдвигаетъ впередъ обязанность монарха
служить своимъ подданнымъ и считаетъ необходимымъ, чтобы онъ въ
трудныхъ случаяхъ обращался за совѣтомъ къ выборнымъ изъ народа.

Какъ пи далекъ миролюбивый, почтительный и кроткій епископъ
Камбрейскій отъ революціи, идея объ обязанностяхъ монарха, такъ
сильно выдвинутая въ прекрасно написанной и популярной книжкѣ,
вела за собой, естественно, критику дѣйствій правительства и су-
ществующаго порядка. Обаяніе свѣтлой личности вѣрнаго слуга
церкви и престола, такъ плохо вознагражденнаго, усиливало дѣйствіе
Телемака.	Р.

*) Въ перьыб разъ (см. И ки.) Менторъ начинаетъ раку «ѵ гъ о шмгпиЪ'сжЪп
не ко времени.
№ша Шдеіт *).

Пособія: ВоиііеЛде, ѴУаі-4, Мёгіёгев, Таіпе. РгОІва, ѴГЬіррІе, Нааіііі, Ъ'ігісі, РЬ. (.'.Ь&віев,
ЕЬгіп& Варр, Воук и др., также СогаЬі.І Мартаіпе, ТЬе Еп^ізіі Вгаше сіцпп^ іЬе
геірія оГ ЕГшаЬеіЬ аьД Іаиев, 1865, № 2 и ДаЬтЬчсЬ <Іег іІеиізсЬеп ЗЬакеьреагѲ’
бевеІІвеЬай, равв.

Къ школѣ Шекспира принадлежатъ всѣ тѣ драматурги вѣка
Елизаветы, которые съ разнообразіемъ содержанія соединяли полную
свободу формы и отличались не столько мѣткою наблюдательное іью,
направленною на современную жизнь, сколько силою фантазіи и по-
этическаго творчества: они прежде всего и больше всего поэты. Это
цѣлая плеяда талантовъ, развившихся при благопріятныхъ условіяхъ
блестящаго вѣка. Они были необходимостью для своего времени:
Шекспиръ я Венъ Джопсонъ никогда не могли бы удовлетворить
безконечнымъ требованіямъ пу'.гикя, буквально осаальвшгй двери
театровъ и требовавшей постоянно чего нибудь новаго. Чтобъ обезпе-
чить и подновлять репертуаръ нѣсколькихъ театровъ, необходимо
было двадцати драматургамъ работать въ этомъ направленіи. И они
работали, энергично и дѣятельно, передѣлывали старыя пьесы, разы-
скивали сюжеты въ ита іГіЕнсдігхъ новел «ахъ, въ наредныті. балла-
дахъ, средневѣковыхъ легендахъ и хроникахъ, въ испанскихъ и фран-
цузскихъ романахъ, изобрѣтая искусно интригу, разнообразя ея эф-
фекты, переходя отъ трагедіи къ комедіи, отъ комедіи къ пасторали,
къ драматической хроникѣ, фантастической фееріи и т. д. Это все
крупные таланты—это Бомонъ и Флетчеръ, Фордъ и Мессинджеръ,
Вебстеръ, Деккеръ, Гейвудъ и др.; они не копируютъ Шекспира, не
идутъ слѣпо но его стопамъ; они также не лишены дара изобрѣтенія
и способности создавать живыя лица, живописать вѣроятныя поло-
женія и происшествія. Къ заимствованному они присоединяютъ смѣ-
лость новизны, и если обязаны Шекспиру нѣсколькими идеями и при-
вычками своего ума и характера, то не обязаны никому силою по-
этическаго бдттевлепіа и .ізсрестанвол» работою фантазіи, которая
заставляетъ проходить передъ ихъ глазами столько сценъ, столько
типовъ, столько идеальныхъ образовъ и великихъ дѣяній. Не Шек-
спиръ сдѣлалъ ихъ поэтами, но Шекспиръ открылъ имъ широкую
перспективу новѣйшей драмы, Шекспиръ научилъ ихъ собирать въ
одномъ произведенія весь рядъ контрастовъ, который представляетъ
человѣческая природа, и сближать смѣхъ со слезами, героизмъ съ
нм-Зосп ю и самую реалъьу?> дѣаИАіЬИость съ самы ня тап пствекны м и

♦) Эта статья составляетъ тторую половину главы о современникахъ ІЯекспвра; ио
редакція не имѣла вовжолыости сомѣстит- ое своевременно.
и фантастическими стремленіями и порывами наісего духа. Это онъ
освѣтилъ такъ ярко затаенные углы человѣческаго сердца, чтс никто
послѣ негѵ не могъ коснуться ни трагически хь  трасп-й, ни кожи-
ческихъ слабостей, не встрѣтивъ уже у него примѣра и не поддав-
шись неизбѣжно его вліянію. *

А этс вліяніе было дѣйствительно неотразимо: успѣхъ Шекспира—
это цѣлый рядъ тріумфовъ; всѣ видятъ, что онъ идетъ впередъ но-
выми путями, что онъ сбрасываетъ съ себя условныя путы принци-
повъ и правилъ, которыя могли бы стѣснить могучій полетъ его фан-
тазіи, что снъ весь отдается свободѣ своего генія и изъ этой свободы
извлекаетъ и свою силу, и свою производительность. Какой завлека-
тельный примѣръ! Наибольшій успѣхъ при наибольшей свободѣ! Ни-
какихъ стѣсненій развитію мысли и фантазіи—м при э-іомъ неСъ-'валаа
популярность въ настоящемъ и вѣрное безсмертіе въ будущемъ. Кого
бы не завлекъ блескъ такой участи? И вотъ, начиная съ конца
XVI ст., почти всѣ пишущіе для англійской сцены отрицаютъ теоріи,
не хотятъ подчиняться никакому опредѣленному закону, отбрасы-
вакгъ старыя традиціи и порываютъ съ прошедшимъ; и вмѣстѣ съ
тѣмъ, незам-ьтио для самихъ себя и ииско.іъко то/о ве желая, подчи-
няются ч-лапію Шекспира.

Во главѣ этихъ писателей стоятъ Бомонъ и Флетчеръ, два юныхъ
драматурга, связанныхъ между собою постоянною совмѣстною рабо-
тою и тѣсною дружбою: потомство даже перестало раздѣлять ихъ
гмена и смотпнтъ на чихъ, какъ на одичіѵ человѣка. Преданіе шх*-
ляетъ и*ъ въ одномъ и томъ же домѣ, одѢні?*гь вгэ одинаковое
платье, надѣляетъ одними и тѣми же привычками, потребностями,
вкусами. Среди современниковъ они пользовались такимъ уваженіемъ,
что по возстановленіи театровъ, закрытыхъ въ 1642 году, были дажг
предпочтены Шекспиру: «на каждую возобновленную пьесу Шекспира
или Бенъ Джонсона приходятся двѣ пьесы Бомона и Флетчера, пи-
салъ въ 1666 году драматургъ Драйденъ; да иначе и быть не мо-
жетъ-. языкъ Шекспира значительна устарѣлъ для нашего времени,
между тѣмъ какъ у Бомона и Флетчера языкъ и слогъ достигаютъ
таксго совершенства, что всѣ позднѣйшія слова, внесенныя въ ан-
глійскую рѣчь, являются не необходимостью, а излишествомъ». Дрь-
матургъ Вебстеръ (1628) ставилъ ихъ на второе мѣсто послѣ Бенъ
Дасонсона и Чадкана, отводя Шекспиру лишь третѣо мѣсто *).

„I Ьаѵе ѳѵѳг ігиіу сЬегіаЪМ шу >?оо<1 оріпіоп оі ойпмг тепв’ попЬу ІхЪоив,
евресіаііу оГ ііаі Гс.1! ап4 ЪеіхЬіев’й вгііе оі шагіег СЬартап, іЬе ІаЬогЧ алЛ спЗег
віатЛид ігогкз сГ шаыег ІЧпвоа, іЬе по іем ігоНку сотровигев оГ іке ЬоіЬ жогйіт
ехсеііепі игави-г Веашпопі ъпй пияіьт ГІеісЬег, аші іавііу ІЬе гіукі Ьарру апЗ съ
ріоии пміпвігу оГ зшіег ВЬаквреаге, тяаіег Оескѳі1 ап<і іг-авіег НергоосГ*.
Собраніе драматическихъ прэияводешй Вомоьа и Флетчера заклю-
чаетъ въ себѣ 52 пьесы; язь нихъ 12 приладл^жатт. одному Флет-
черу и написаны уже послѣ смерти Бомона, умершаго 29 лѣтъ отъ
роду. Непомѣрная производительность автора, написавшаго 40 пьесъ
до 30-ти лѣтняго возраста, объясняется отчасти обычаемъ тогдаш-
нихъ драматурговъ передѣлывать и подновлять готовыя старыя пьесы;
спѣшная и обыкновенно срочная работа не давала времени проду-
мать и отдѣлывать свои произведенія; этимъ объясняются нѣкоторые
литературные недостатки, раздѣляемые Боменомъ и Флетчеромъ со
всѣми своими современниками: множество дѣйствующихъ лицъ, часто
ненужныхъ, усложненіе интриги, запутанность отношеній, невыдер-
жанность характеровъ и крайняя преувеличенность чувствъ; они ри-
суютъ не гнѣвъ., а ярость, не насмѣшку, а издѣвательство, не власто-
любіе, а самодурство; вмѣсто любви, дружбы, части у нихъ нерѣдко
являются чувствительность, изысканность, щепетильность. Но стоятъ
только обоимъ авторамъ сдѣлать нѣкоторое усиліе надъ собою, сдер-
жать себя — и они просто очаровываютъ граціей, нѣжностью и изя-
ществомъ создаваемыхъ ими образовъ, хотя, слѣдуя господствующему
вкусу того времени, допускаютъ—на ряду съ этой чарующей пре-
лестью поэзіи — сцены, образы и рѣчи самыя циническія и низкія:
придворныя дамы нерѣдко говорятъ у нихъ языкомъ рыночныхъ
торговокъ и поступаютъ также согласно съ своими словами; на сценѣ
представляются то и дѣло такія страшныя преступленія, танія кро-
вавыя событія, такія физическія мученія, что подобное зрѣлище было
бы не подъ силу человѣку нашего времени; но за то тогдашніе
люди обвинили бы въ холодности самую патетическую трагедію
ХІХ-го вѣка, вѣдь они, въ короткій промежутокъ времени, видѣли
на эшафотѣ королеву Анну Болейнъ, королеву Екатерину Гоѣардъ,
королеву Марію Стюартъ, герцоговъ Букингема, Сомерсета и Нор-
ссмберлэида, Іоанну Грэй, Эссекса и др.; видѣли ежедневно десятки
довѣшенныхъ, обезглавленныхъ, колесованныхъ, слышали вопли и
стоны пытаемыхъ, хохотали надъ смертельнымъ ужасомъ еретика,
стоящаго на зажданпомъ костя ѣ,—и нь ужасались, вогда. видѣли,
какъ въ одной пьесѣ Бомена и Флетчера («ТЬе такГз ігауесіу») по-
гибаютъ па спенѣ всѣ дѣйствующія лица, какъ въ другей (ТЬе деиЫе
шап-іаце) представлена во-очію сцена колесованія, иди какъ отра-
вленный императоръ (Тгацейу оі Ѵаіепьиіап) въ точеніе нѣсколькихъ
минутъ испускаетъ дикіе стоны и вопли, напоминающіе античнаго
Филоктета.

Наибольшаго успѣха оба псята достигаютъ въ ижюражепіл ге-
роевъ добродѣтели: благородные характеры и.великія дѣянія удава-
лись имъ лучше, нежели пороки и злодѣйства. Люди очень молодые,
далеко но обладавшіе званіемъ жизни, исполненные энтузіазма в
благородства, они и вдохновлялись преимущественно благороднымъ
характерами и поступками: они легко отожествляютъ самихъ себя
съ своими героями и вносятъ въ драму черты, настолько субъектив-
ныя, что у нихъ нерѣдко цѣлыя сцены наполнены однимъ лирнче
скимъ движеніемъ; отсюда понятной становится та сила красно*
рѣчтя, которою Бомовъ и Флетчеръ такъ восхищали своихъ совре-
менниковъ.

Наоборотъ, чувства, ставшія страстью, пороки и злодѣянія изо-
бражаются у нихъ и поверхностно, и невѣрно: оаи никогда не изслѣ-
дуютъ сущности страстей и наблюдаютъ зло только по его внѣш-
нимъ проявленіямъ. Тамъ, гдѣ у нихъ нѣтъ личнаго опыта, они пы-
таются дѣйствовать однимъ воображеніемъ и потому неизбѣжно пре-
увеличиваютъ страсти, рисуя только одну ихъ сторону и наполняя
свои пьесы чудовищами порока, выдуманными ихъ фантазіею, а не
срисованными съ натуры.

Бомопъ и Флетчеръ неистощимо разнообразны въ изображеніи
благородныхъ страстей и чувствъ: они рисуютъ любовь, дружбу,
нѣжность, самопожертвованіе, великодушіе при самыхъ разнообраз-
ныхъ условіяхъ и положеніяхъ. Любовь у нихъ облекается во всѣ
формы, отъ грубой, чисто чувственной страсти до утонченной изы-
сканности итальянскаго платонизма: императоръ Валентиніанъ наси-
луетъ жену лучшаго своего полководца: принцъ Родосскій соблазняетъ
сестру человѣка, которому обязанъ своей славой; распутная Марція
'обманываетъ отца и предаетъ его, чтобъ угодить любовнику; Клео-
патра цинически завлекаетъ въ свои цѣни Цезаря. Поэты охотно
описываютъ и наиболѣе обыкновенную форму любви, зарождающейся
между" двумя молодыми людьми, которыхъ сближаютъ возрасть, обо-
юдныя симпатіи, красота, сходство взглядовъ и вкусовъ; то вдругъ
найдемъ мы у нихъ нѣжность и преданность, доходящія до само-
отверженности; то, наконецъ, они торжествуютъ побѣду воли надъ
слабостью человѣческаго сердца. Съ особеннымъ удовольствіемъ ри-
суютъ они нравственную сторону любви, которой очевидно сочув-
ствуютъ: когда сынъ Антнгина готовится выступить въ походъ я
нѣсколько медлитъ, потому что ему жаль разстаться съ невѣстой,
эта послѣдняя трогательно прощается еъ пим ъ въ гакехъ выра-
женіи хъ:

„Протай! иди, иди—и іе оглядывайся. Слышишь? бьютъ барабаны. Забухъ
обо мнѣ до возвращенія съ похода: я не хочу мѣшать ожидающей тебя славѣ.
Объ одномъ прошу: пусть храбрость и долгъ не мѣшаютъ тебѣ заботиться о своемъ
здорсвьи: помни, что твое тѣло не принадлежатъ уже тебѣ одному: оно и мое'
И краснѣя за свою невольную откровеннность, она торопливо и нѢжео полтал-
киваеі-ь его: „ну, ступай, ступай!" ♦).

Вз любленная Аретуза, прелестная въ своей наивности, бросается
яа шею подругѣ и восклицаемъ:

„Зкаешь-ли, любить н быть любимой — это такъ хорошо, такъ хорошо, что
право пусть лучше будетъ ложь, что Филастеръ пеня любитъ, чѣмъ правда, что
онъ меня не любитъ!" ♦*).

Илей италъш:еи.агп узл-овнэпа настолько зкрЕшіи сэеди образо
ваннаго общества времень Елизаветы, что нѣкоторыя драматическія
сцены происходятъ словно въ Платоновской Академіи во Флоренціи:

Въ пьесѣ „Мальтійскій Рыцарь" молодая женщина, вышедшая по долгу за-
мужъ за нелюбимаго человѣка, отвергаетъ пылкія искательства идеальнаго юноши,
спасшаго сй жизнь, и внушаетъ ему силы, чтобы одолѣть свою страсть; они утѣ-
шаются мыслью, что и г. шешечія ставу.т> содержаніемъ троател саго роваьа,
который съ восхищеніемъ и пріятными слезами прочтетъ самая скромная женщина.
Супружеская любовь, освященная церковью, также нашла себѣ
мѣсто въ произведеніяхъ нашихъ поэтовъ:

Юлія, жэ на заговорщика. пытавшагося освободить Неаполь отъ тирана, аре-
стована и на колесѣ подвергнется допросу: её пытаютъ съ цѣлые узнать, куда
укрылся ея мужъ съ главными сообщниками; во она стойко переноситъ всѣ му-
ченія и не выдаетъ никого и ничего. Вскорѣ ей приходится испытать еще боль-
шее страданіе—душбвнос: мужъ ея, спасшійся на разбойничьемъ кораблѣ, влю-
бляется въ дочь пирата. Юлія узнаетъ объ этомъ: и здѣсь не, покидаетъ ес твер-
дость духа и безграничная любовь къ мужу опа только искренно желаетъ ему
всякаго счастья и къ мужественной твердости истой римлинкп присоединяетъ
деликатную нѣжность женщины и самооіверженыость христіанки ♦*»).

Другой идеальный типъ вѣрной жены выведенъ въ трагедіи
< Вялеятиніанъ >.

Императоръ влюбляется въЛюцигу, жену военачальника Максима, и, во что
бы то ни стало, хочетъ овладѣть ею. Онъ ее пытается соблазнить роскошью, воз-
можностью отмстить всѣмъ врагамъ и сдѣлать добро друзьямъ, обѣщаемъ ей, на
конецъ, возвести се на тронъ; все напрасно. Тогда стараются подѣйствовать ва
ея чувствительность: на тронѣ она станетъ воплощеніемъ справедливости и ми-
лосердія, эна облегчитъ участь бѣдныхъ, поможетъ несчастнымъ, поддержитъ не-
винныхъ; ради нея будутъ отмѣнены жестокіе законы, умягчится суровость пра-
восудія; но опа любитъ мужа и останется ему ьѣрною. Наконецъ, императоръ
прибѣгаетъ къ низкому обману: ее зазываютъ ьо дворецъ, будто бы отъ имени
мужа, и здѣсь оиа подвергается насилію. Обезчещенная, спа не переноситъ не-
вольнаго позора и, какъ древняя Лукреція, полагаетъ на себя руки,

Чузство дружбы, составлявшее главаую прелесть поэтовъ, изо-
бражается у нихъ въ такихъ идеальныхъ чертахъ, какъ нигдѣ: подъ
покровомъ драматическаго вымысла они рисовали собственныя чувства

*)	Трагедія ТЬе Ьшпотош ііеиіепые.

•*	) Трагедія Рійіыіег.

*•	*) Трагедія ТЬе дочЫе імггіце.
і отгущепія, и въ воображеніи дружбы съ ними ие равзастся даже
Шекспиръ. Они описываютъ не ту знакомую намъ форму дружбы,
которая не требуетъ жертвъ и представляетъ обѣимъ сторонамъ
полную свободу: у нихъ дружба античнаго характера, они возрождаютъ
энтузіазмъ Ореста и Ни льда. Дамона и Китія—и основываютъ дружбу
і$а самопожертвованіи и героизмѣ. Ихъ друзья взаимно поддержи-
ваютъ другъ друга во всѣхъ превратностяхъ жизни; у нихъ мысли
и чувства, желанія и стремленія, враги и друзья одни и тѣ же, и
награду себѣ оии находятъ только въ самой же дружбѣ. Соперничество
мэжду ними только одно: любовь къ истинѣ и желаніе стать достой-
ными другъ друга; безусловное довѣріе, полнѣйшая откровенность,
преданность до самозабвенія — непремѣнныя условія талой дружбы.

Два друга, полюбивъ одну и ту же дѣвушку, не оспариваютъ ее друтъ у
друга, а взаимно хлоиочуть одинъ въ интересахъ другого: одинъ, послѣ ждав-
шейся попытки самоубійства, уходитъ въ монастырь, чтобы уступить возлюблев-
ную другу, который, понимая хорошо, что это жс-ріва, распускаетъ слухъ о своей
смерти и завѣщаетъ ему жениться на Олиндѣ; тотъ, конечно, покидаетъ мона-
стырь, гдѣ уже готовился къ состриженію, а этотъ ловитъ его на неискренности
монашескаго обѣта я убѣждаетъ жениться, а самъ идетъ въ монастырь *).

Также идеальны у Бомона и Флетчера мужественные типы
людей твердыхъ, энергичныхъ, непреклонныхъ въ достиженіи своей
цѣли и исполненныхъ благородной національной гордости, у нихъ
нерѣдко встрѣчаются характеры, достойные Римаянъ первыхъ временъ
республики:

Горячій патріотизмъ Юліи заставляетъ ее склонить мужа къ возстанію про-
тивъ неаполитанскаго тирана; предвидя неуспѣхъ, онъ не рѣшается на безраз-
судный рискъ и исчисляетъ грозящія ямъ оі.ясности; но Юлія шико перебиваетъ
его; „Да будь эти неи&вистныя стѣны вылиты изъ стали — и то игъ не уегогп.
противъ благородныхъ замысловъ! Никогда зло не оградитъ себя настолько. что-
бы помѣшать добру проникнуть куда ему угодно. Стыдись, ты—мужъ! Бери пра-
мѣръ съ меня: я готова носить по тебѣ трауръ, и если ужъ суждено тебъ погиб-
нуть за народную свободу, я болѣе буду гордиться своимъ вдовствомъ, чѣмъ сча-
стливой и безмятежной жизнью въ то время, когда народъ страдаетъ отъ тирана!1

Интересно, что мѣстомъ дѣйствія одной изъ наиболѣе патети-
ческихъ своихъ трагедій Бомояъ и Флетчеръ выбрали Россію..

Пьеса называется „Вѣрноподданный"; дѣйствіе происходятъ во времена та-
тарщины. Даровитому я доблестному воеводѣ не разъ приходилось па войнѣ
исправлять гибельныя стратегическія ошибки молодого князя — наслѣдника пре-
стола. Изъ чувства зависти, князь подвергаетъ заслуженнаго воеводу опалѣ 
отнимаетъ у него начальство надъ войскомъ. Тотъ безропотно повинуется сто
волѣ и, трогательно прощаясь съ подчиненными, даже старается оправдать п
ихъ глаіахг ьостуьскъ ясг.ікаю князя, указына свою старость. раны, уто-
мленіе. Только разъ слезы сотдать и напоминаніе о цѣломъ рядѣ славныхъ подви-
говъ заставляютъ его вспомнить свои заслуги; но и тутъ онъ только выекззя-

*) Трагедія Ьоѵе’ь РОкгішазе.
лаетъ готовность послужитъ родинѣ по мѣрѣ силъ: „Когда грозная опасность
надвинется на мою дорогую родину, я вновь возьму свой боярскій шесто пёръ и
еъумѣю хоть умереть, какъ честный создать и вѣрвый слуга отечеству". Между
тѣмъ войско, лишенное любимаго нождя и предводимое неискуснымъ княземъ,
герлнть неудачу за неудачей; Татары подступаютъ къ Москвѣ. Ропотъ войска и
сознаніе опасности заставляютъ князя призвать воеводу, который и отражаетъ
Татаръ. По прошла опасность, и велккій князь опять хочетъ отдѣлаться отъ не-
навистнаго ему воеводы: послѣ неудачной попытки подсучуть ему на пиру отра-
вленный кубокъ, его обвиняютъ въ заговорѣ, пытаютъ я приговариваютъ къ смерти.
Тогда солдаты, предводимые его сыномъ, ворвались въ застѣнокъ и освободили
старика. Онъ негодуетъ- „какъ осмѣлились вы идти противъ кслжескаго повелі>
вія в нарушить присягу!" Появленіе въ эту минуту великаго князя только под-
ливаетъ масла въ огонь: разъяренные солдаты бросаются на него, но старый
воевода прикрываетъ своимъ изможденнымъ тѣломъ неблагодарнаго государя *).

Таковы герои духовной силы, изображенные въ трагедіяхъ Бомона
и Флетчера. Согласно излюбленному пріему драматурговъ того времени,
не исключая и Шекспира, они рѣзко оттѣняютъ достоинства своихъ
идеальныхъ героевъ, противополагая имъ злодѣевъ и ирестуйниковъ.
Такъ, въ пьесѣ «Вѣрноподданный» доблестному воеводѣ противопола-
гается интриганъ и измѣнникъ Боровскій. Эта борьба добра и зла,
эта псстояпная противоположность двухъ крайнихъ принциповъ была
бы вѣрнымъ изображеніемъ жизни, еслибъ авторы не впадали въ
крайность, въ преувеличенія при изображеніи какъ порока, такъ и
добродѣтели. Ложноклассическій пріемъ характеристики, сообщавшій
человѣку только одну, такую или иную, черту характера, все еще
даетъ себя знать у етихь драматурговъ **). Такимъ образомъ, Боновъ
и Флетчеръ рѣдко создаютъ положенія и выясняютъ причины дѣйствій,
іоьѵря техничасквмъ языкамъ — рѣдко м<пикируютъ дѣйствуя и ха-
рактеры. Случайность надѣляетъ дѣйствующихъ лицъ ихъ характерами,
случайность можетъ и лишить ихъ этихъ чертъ характера. Вотъ, по-
чему у нихъ нерѣдко дѣйствующія лица такъ быстро и рѣзко пере-
ходятъ оть одного чувства или даже характера къ другому, отъ
добродѣтели къ пороку, отъ дружбы къ ненависти и обратно.

Но болѣе всего но достаетъ Бомону и Флетчеру искусства
композиціи: вообще у нихъ нѣтъ чисто технической сноровки, искус-
ства въ тѣсномъ смыслѣ слова; они не умѣютъ ни вести сцены
сжато и сильно, ни подготовить постепенно развязку. Имъ приходи-
лось работать безъ всякой опредѣленной теоріи: все, что было въ то
время прекраснаго въ поэзіи, является результатомъ не высокаго
развитія литературы, а отдѣльныхъ усилій генія. Но разсматриваемыя
помимо сценическихъ требованій, ихъ произведенія блещутъ такой

♦) Поводокъ въ этой грагедіи послужили, сѣрою но, смутные слухи объ участм
Михаила Сксіина—Шуйскаго, дошедшіе около того времени (1614) въ Англію.

Оті этого недостатка ве всегда свободенъ и Шекспиръ.

мсвошч-а истогія литыдгуры.—т. ш.	46
поэаіой, такими крупными художественными достоинствами, что даютъ
имъ почетное мѣсто въ ряду великихъ мастеровъ слова.

По свойствамъ поэтическаго таланта близко къ Бомону и Флетчеру
стоитъ заслуженный юристъ и образованный классикъ Джонъ Фордъ
(1586 —1649), оставившій, кромѣ нѣсколькихъ поэмъ, идиллій и
сонетовъ, свыше десяти трагедій, трагикомедій и комедій. Матеріально
обезпеченный и занятый службою, Фордъ посвящалъ литературѣ
лишь свои досуги и, по собственному признанію, писалъ только между
дѣломъ. Рано уже пріобрѣлъ онъ репутацію выдающагося стилиста
и лирическаго поэта, но на драматическое поприще выступилъ сравни-
тельно поздно и сперва лишь въ качествѣ сотрудника: такъ, вмѣстѣ
съ Вебстеромъ онъ написалъ трагедію «Матереубійца», съ Деккеромъ—
трагикомедію «Бристольскій Купецъ» и придворную феерію «Любимецъ
Солнца», съ Деккеромъ и Роули превосходную трагикомедію «Эдмон-
тонская Вѣдьма». Одною изъ раннихъ пьесъ, написанныхъ имъ уже
безъ сотрудниковъ, была трагедія «Меланхолія Влюбленнаго», пред-
ставляющая очевидное подражаніе «Гамлету».

Главное дѣйствующее лицо пьесы— Паладоръ. юный князь Кисра, одаренный
благороднымъ сердцемъ и свѣтлымъ умомъ, по нерѣшительный, слабохарактерный
и пакленный къ меланхоліи; „осъ знаетъ, что такое правда, но не въ силахъ
дѣйствовать согласно ея внушеніямъ", и жизнь его представляетъ постоянное
противорѣчіе между желаніями и поступками. „Онъ всегда говоритъ серьезно и
пикегда—весело, хотя улыбается, но ие смѣется, внимательно выслушиваетъ со
вѣты и ие исполняетъ ихъ; наслаждается музыкою н дорожатъ художественными
произведеніями". Друзья прпнца, обезпокоенные его душевнымъ состояніемъ, на-
прасно стараются возвратить его къ лрежвему образу жизни, но ни государствен-
ныя дѣла, пи развлеченія, пиры, охога, игры не интересуютъ болѣе задумчиваго
меланхолика: онь влюбленъ въ Эроклею, прелестную доть сановника Мелеавіра,
когорыГІ за потворство этой склонности брошенъ отцомъ Паладора зъ тюрьку в
отъ гори в стыда помѣшался; свою дочь онъзаблаговрекеаъо успѣлъ отослать въ
Аѳины, гдѣ она и проживаетъ подъ виденъ ученика философской школы—Оарте-
нофила. Въ Аѳины же пріѣзжаетъ изгнанникъ Менафонъ, ищущій себѣ асцѣлевіл
отъ несчастной любви къ гордой непреклонной принцессѣ Тамастѣ. Подружив-
шись съ Партеиофнломъ, они оба возвращаются на Кппръ, и Партенофилъ, по
просьбѣ Мевафона, дѣятельно ходатайствуетъ за него передъ Тамастой. Ходатай-
ство приводитъ къ тому, что Тамаста влюбляется въ переодѣтую ЭрФклсю. Ме-
н&фонъ ревнуетъ и горько упрекаетъ друга въ вѣроломствѣ, тогда Эрошея сбра-
сываетъ съ себя личину и этимъ распутываетъ достигшую крайняго напряжены
интригу. Паладоръ, упоенный радостью по случаю возвращенія своей везлюбіев-
ной, забываетъ свои мизантропическія бредни и перерождается умомъ и сердцемъ
Въ то же время Іамаста, тронутая продолжительною и вѣрною любовью Май
фона, вознаграждаетъ его терпѣніе и выходитъ за него замужъ. Дряхлый .тарой
Мслеандръ, при видѣ возвратившейся дочери, выздоравливаетъ, и принтъ осы-
ластъ его знаками расположенія и милости, а самъ женится на Эроклеѣ.

Между 3 и 4 актами въ пьесу вставлена оригинальная интерлюдія
«Аллегорія Меланхоліи», съ помощью которой .друзья разгадываютъ
причину душевной болѣзни Паладора.

Главное достоинство пьесы — твердо очерченные характеры и
мастерскія сцены паѳоса и нѣжности. Фордъ съ замѣчательнымъ
умѣньемъ показалъ., напр., какъ постепенно согрѣвала въ сердцѣ
Тамасты любовь къ Эроклеѣ—Иартеиофилу: вынужденная холодность
жъ ней со стороны переодѣтой дѣвушки только ускоряетъ ростъ
страсти. Въ душѣ Тамасты происходятъ борьба: высомѣріе принцессы
и гордость красавицы заставляютъ ее сдерживаться, а почтительная
холодность Партенофида и его наивная скромность вызываютъ ее на
рѣшительные поступки; и разъ послѣдовало такое рѣшеніе, она уже
отдается ему беззавѣтно, не задумываясь о послѣдствіяхъ, готовая
на всѣ превратности судьбы съ бездомнымъ Партепофиломъ, — на
изгнаніе, бѣдность, униженіе. Съ такимъ жз психологическимъ тактомъ
Фордъ набрасываетъ превосходную сцену встрѣчи безумнаго старца
Мелеандра съ возвратившейся дочерью: больного старика приготовляютъ
къ этой встрѣчѣ постепенно, чтобъ но убила его чрезмѣрная радость,
Тихими звуками музыки его вводятъ изъ забытья и апатіи, заговари-
ваетъ съ нимъ объ Эроклеѣ; Мелеандръ вслушивается, усиленно,
напряженно раздумываетъ, припоминаетъ, но тутъ же смѣшиваетъ
Эроклею съ другою своею дочерью; ему показываютъ портретъ Эроклеи,
и въ ту самую минуту, когда нѣсколько просвѣтлѣвшее сознаніе
заставляетъ его произнести; «да, помню, помню» — входитъ сама
Эроклея. Нѣжяця, трогательная сцена самаго свиданія проведена съ
неподражаемымъ искусствомъ.

Даже второстепенныя лпца пьесы, очерченныя двумя — тремя
штрихами, производятъ цѣльное и опредѣленное впечатлѣніе: таковы
пустые, глуповатые и чванливые придворные, важные саповитые
вельможи, остроумный и неистощимо веселый врачъ и т. д. Суще-
ственный недостатокъ пьесы—обезличенная обстановка: въ ней нѣтъ
никакихъ чертъ времени и мѣста. Сложность и запутанность интригъ—
нхъ въ пьесѣ три—переодѣванія и неузыаванія, комическіе эпизоды,
вставленные совершенно некстати, въ значительной степени портятъ
впечатлѣніе этой превосходной пьесы. Все-таки она пользовалась
очень большимъ успѣхомъ, была нѣсколько разъ переиздана и шла
па сценѣ англійскаго театра еще въ ХѴІП вѣкѣ. Современники
высоко оцѣнили ее, распустивъ слухъ, что ояа «выкрадена изъ по-
смертныхъ бумагъ Шекспира»: въ одной современной эпиграммѣ
выведены разговаривающіе между собою Томъ Деккеръ и Венъ
Джонсонъ:

„Говоритъ Тому Бенъ: а вѣдь принцъ Паладсръ

„У Шекспира украденъ воришкой!
„Ну, конечно, Тонъ молвилъ; всѣ а чаютъ- Фордъ воръ;
„Для вето хороша пьеса слишкомъ!' •).

Также къ раннимъ произведеніямъ Форда принадлежитъ про-
славленная современниками и сурово осужденная новѣйшею критикою
трагедія «Жаль, что она развратница». Вся пьеса написана страст-
нымъ, пылкимъ и неустановившимся языкомъ, какимъ могъ выра-
жаться толко очень молодой человѣкъ; вліяніе Ромео и Джулъеты
сказывается очень часто и очень явственно. Появленіе этой трагедій
на сценѣ вызвало множество хвалебныхъ стихотвореній, обращенныхъ
частью къ автору, частью къ главному дѣйствующему лицу пьесы,
Авабеллѣ: публика становилась на точку зрѣнія автора и вмѣстѣ
съ нимъ «жалѣла, что она развратница». Послѣ Реставраціи пьеса эта
была одною изъ первыхъ, возстановленныхъ на сценѣ Лондонскаго
театра, она шла еще въ 1745 году.

Дѣйствіе происходитъ въ Пармѣ: главныя дѣйствующія ляда Джованни и
Анабелла, дѣти богатаго гражданина Флоріо. Интрига основана на преступной
любви между братомъ и сестрою- Любовь завлекла молодыхъ людей слишкомъ
далеко, и, для сокрытія грѣха, Анабелла, по совѣту духовника, патера Бонавен-
туры, выходитъ замужъ за молодого дворянина Соранцо, который давно уже до-
могался ея руки. Виновность Анабеллы раскрывается, и Соранцо мститъ: онъ
сзываетъ всю родню на пиръ, гдѣ наемныя „Ъгаѵі*) ** умертвятъ преступную чету;
но Джованни, предупрежденный заблаговременно, самъ убиваетъ сестру, закалы-
ваетъ зятя к самъ падаетъ подъ ударами убійцъ

Пьеса открывается сценою въ кельѣ отца Боаавентуры, который съ ѵжасомъ
выслушиваетъ признаніе Джованни въ любви къ сестрѣ: онъ грозитъ ему страш-
ною карою небесъ, заклинаетъ смирить себя молитвою и постомъ; но Джсвлвні
глухъ ко всему: „Къ чему труды, совѣты, наставленья? онѵ не исцѣлять моихъ
сердечныхъ ранъ! Я перебралъ всѣ средства и напрасно: я небо утомилъ моль-
бами и словами, я изсушилъ источникъ горькихъ слезъ, яизможлплъ себя постомъ
и бдѣньемъ. .. Увы! напрасно все! пустыя грёзы да связки старыхъ бабъ религіей
слывутъ, служа лить дѣтямъ въ устрашенье**.... Возвпащаясь отъ патера, Джо-
ванни встрѣчается на улицѣ съ сестрою. Апабе.па заговариваете съ нимъ, Дх>
ванип отвѣчаетъ разсѣянно, отрывисто: А? что? Ахъ, да... ну, какъ живешь, се-
стра?—Какъ я живу? конечно, хорошо!—А мнѣ, напротивъ, такъ постыло все
такъ горько, что руки на себя готовъ я наложить... Скажи, сес-ра, ты любишь-ли
меня?—Что за вопросъ? ты будто этого не знаешь?-Спасибо... ты счарователъвв
прекрасна! твои глаза—двѣ яркія звѣзды; ихъ блескомъ ты, какъ Прометей огнемъ,
способна жизнь и лущу капаю сообщить! Природа лилія я розы прихотливо раз-
сыпала на дѣвственныхъ твоихъ щекахъ и изукрасила тебя улыбкою красиво!
Пурпурныя уста гвон угодника любого въ соблазнъ введутъ своею красотой, &
руки нѣжныя лилейной бѣлизной смутятъ покей отшельника святого! Нѣть, ы-
слушай! Я сдерживалъ тюбовъ, таилъ сё въ груди, я ночи напролётъ рыдалъ. мо-
лился, я думалъ, разсуждалъ, судьбу жестоко клялъ, перебиралъ всѣ средства,
добродѣтель звалъ, и все ваирасно- сама природа такъ опредѣляла, чтобъ ты

*) (^иоіЬ Бсг іс Тош: ібе Ьочег’ь гіоіе

’Тіз БЬакйЕреаге’в еѵегу могд.

Іабеегі, а&уя Тош, ироп іЕе <ЬоІе.

’Тів шисй іоо яооі Гог Роггі.
была моей—и для того-то она тебя сестрой мнѣ создала. Вблизи еъ тебѣ любовь
ноя согрѣла и укрѣпилась связью нашей кровной"! Побѣжденная его пылкимъ
краснорѣчіемъ, Анабелла съ своей стороны признается ему въ своихъ чувствахъ-
„Краснѣю л, ио все-таки скажу: на каждый вздохъ твой десятью я отвѣчала, на
каждую твсю слезу я проливала двадцать! —О, Боже! и не сонъ такое счастье!"
глію, востлдцае-ь Лжсвдвня- л бъ этого и воденья не о-гдалъ ча тсъ блажен-
ства рая!"...

Во П актѣ Джованни открываетъ духовнику, что Анабелла уже не только
сестра ему; натеръ ей проклинаетъ, а Джованни оправдываетъ разными софиз-
мами: „Гдѣ сущность тѣла — красота, тамъ свойство духа — добродѣтель; а Ана-
белла прекрасна: слѣдовательно, она добродѣтельна".—„О, какъ нелѣпо говоришь
ты! восклицаетъ патеръ: сколько разъ предостерегалъ я тебя отъ заблужденій н
увлеченій! Еще бы: Бога-де, вѣдь, пѣтъ; нѣтъ неба, нѣтъ и ада; нами руководить
едва природа; только ек голосу и должны мы повиноваться. Не такъ бываетъ на
самемъ дѣлѣ, глупое дитя: слѣда природа безь Господней воли!" — но для Джо-
ванни нѣтъ болѣе возврата, упоённый любовью, онъ и слышать не хочетъ о
раскаяніи.

Въ Ш актѣ Анабеллѣ, среда объясненій съ Ссранцо, опять просящимъ ея
руки, вдругъ дѣлается дурно. Происходитъ суматоха, призываютъ доктора. Кор-
милица мимоходомъ успѣваетъ шепнуть Джованни, что обморокъ Анабеллы объ-
ясняется ея беременностью. Тотъ пораженъ ужасомъ, слѣпилъ къ духовнику,
призываетъ его къ сэстрѣ. У стола съ зажженными восковыми свѣчами, вся въ
слезахъ, ломая руки, Анабелла исповѣдуется патеру, Бэн&венгурѣ. Духовникъ
безжалостенъ: „повѣрь, дитя, стелъ злого преступленья исполнена твоя дѵша. что
я дивлюсь, какъ до сихъ поръ грѣхамъ твоимъ Богъ терпитъ и за глхъ не нака-
зуетъ! Но кайся, плачь, —плачь день н ночь! Ты жалкое созданье, ты проклята
уже прн жизни! Слушай: глубоко въ землѣ пылаютъ грозные огни, и сѣра торитъ,
плавясь и воздухъ насыщая убійственнымъ и ядовитымъ парокъ. Тамъ духи тьмы
тѣла людей, въ грѣхахъ умершихъ, мучатъ. Вопятъ и стонутъ грѣшники въ му-
ченьяхъ: моты, кутилы жабъ я змѣй ѣдятъ; кипящее вино льютъ въ горло нья-
вцъ; расплавленный металлъ глотаютъ тѣ, кто деньги бѣднякамъ въ ростъ отда-
валъ; убійцѣ острый ножъ сверлитъ и точитъ сердце, не отнимая казни; сласто-
любецъ лежитъ иа раскаленныхъ угляхъ, корчась: и страсть и похоть вѣчно въ
вели, живутъ",—„О, сжалься! сжалься! перестань! довольно!" молить Анабелла.--
„Тамъ мучатся и тѣ, кто, какъ и ты, всю жизнь прогрезили въ трѣхѣ любви:
они теперь клянутъ другъ друга горько. Тогда ты предпочтешь, чтобъ поцѣлуй
и ласки брата для тебя ударомъ кинжала была; ты услышишь тамъ, какъ братъ
гоываетъ къне*у: о, зачѣмъ Ты не прокляло насъ раньше, чѣмъ грѣху мы слѣпо
отдались, забывши Бога!"—Запуганная грозными картинами ада, Анаболія ири-
па маетъ совѣтъ патера — выйти замужъ за Соранцо и отказаться отъ прежней
грѣховной жизни. Бракъ совершается. Ссранво узнаетъ виновность Анабеллы и
обдумываетъ планъ мщенія, держа покуда жену подъ строгимъ присмотромъ. Послѣд-
ній актъ открывается превосходною сценою, гдѣ Анабелла позднею ночью, стоя у
открытаго окна, выходящаго на балконъ, изливаетъ свои чувства: „Прощайте,
радости и вы, любви восторги! Грѣховная любовь, какъ ядомъ, отравила мнѣ
жизнь .. О, время! для чего спѣшишь ты такъ по свѣту! чтобы смерть мою уско-
рить? Остановись хотя на нѣсколько мгновеній з сохрани грядущимъ временамъ
на память несчастной женщины печальную судьбу! Проснулась совѣсть и, какъ
обвинитель строгій, сурово жизнь мою клянетъ и порицаетъ... Да, вижу, вижу—
только слишкомъ поздно—что красота лица здѣсь, на землѣ,—несчастье, п муки
вѣчныя — удѣлъ ея за гробомъ... Джованни, милый ной! хотѣла бъ я, чтобъ ты
раскаяться успѣлъ и заслужить прощевье. О, еслп-бъ я моіла ту кару, что васъ
вмѣстѣ постигнетъ скоро за грѣхв, одна, одна взять на себя, тебя избавивъ вовсе
отъ муки вѣчнаго огея!“

Тѣмъ временемъ во внутреннихъ покояхъ дома Соранцо уже идетъ пиръ.
Приходитъ и Джованни н тайкомъ пробирается въ комнату сестры. Въ празд
ничкомъ нарядѣ и цвѣтахъ, ослѣпительная въ своей красотѣ, прислупивается
Апабелла къ веселымъ звукамъ пира, доносящимся изъ залы. Джованни грустно,
молчаливо вглядывается въ сестру, припоминаетъ прошлое... Шумъ празднества
„звучитъ для него, какъ погребальные напѣвы®. Онъ знаетъ, зачѣмъ его зовутъ
па пиръ, и задумалъ страшное дѣло: опъ самъ убьетъ и сестру, и себя Эта рѣ-
шимость дѣйствуетъ на пего успокоительно; но ему жаль сестры: онъ плачетъ.
„Смотри, сестра, я плачу: слезы атн смерть близкую обоимъ вамъ сулятъ. Молись,
молись: мы умереть должны! Ты чистою взойдешь на небо и займешь тамъ мѣсто
между праведныхъ... Прощай! Дай руку мнѣ свою: какъ сильно жизнь въ этихъ
тонкихъ жилкахъ бьется! Какъ все жизнь дохіую, счастливую сулить! И что-жь!
лукава к обманчива природа: не вѣрю ей... Сестра! молись! я самъ тебя убью:
Цѣлуй меня, цѣлуй! Цѣлуясь, жили мы, цѣлуясь и умремъ!® Онъ закалываетъ ее-
„Ужъ умерла!.. Миръ праху твоему, голубка! Я дгя тебя и колыбель,  гробь
состроилъ... А если я неправъ, такъ рано, такъ жестоко жпаьь молодую перервавъ
насильно? Соранцо! я предупредилъ твой замыселъ кровавый! Я самъ убнлъ её—
сестру, жену и друга! А за нее вѣдь жизнь готовъ я былъ отдать! Мужайся, сердце!
Ве дрогни рука! Я доведу безетрашяо до конца разъ начатое дѣло!“ Онъ вры-
вается въ комнату пирующихъ, смертельно раввтъ Соранцо и самъ умираетъ,
пораженный нѣсколькими ударами шпаги.

Источникомъ пьесы Форда послужили двѣ новеллы изъ сборника
Воззеі, ЕівСоігез іга@ідцез йе возіге Іемрз, который заимствовалъ со-
держаніе своей книги у итальянскихъ новеллистовъ—Отрады, Чиктіо
и Пара боса я; во французскомъ пересказѣ новеллы эти утратили много
поэтической прелести: опѣ совершенно лишены мѣстныхъ красокъ и
снабжены морализаціей. Но Фордъ отнесся къ своему источнику до-
вольно свободно и внесъ нѣсколько чрезвычайно удачныхъ измѣненій:
вмѣсто обезличенной обстановки новеллъ въ пьесѣ Форда разлитъ
яркій колоритъ средневѣковой Италіи, а морализующія сентенціи
высказываются патеромъ Лоренцо, въ устахъ котораго опѣ вполнѣ
умѣстны и естественны. Особенно заслуживаетъ похвалы внесеніе въ
пьесу психологическаго элемента, котораго совсѣмъ лѣтъ у Ецззеі.
Фордъ съ большимъ искусствомъ рисуетъ душевную борьбу Джованни,
искрезнео раскаяніе Анабеллы, оскорбленное самолюбіе Соранцо.
Какъ показываетъ самое заглавіе пьесы, Фордъ задался цѣлью вы-
звать сожалѣніе къ преступной женщинѣ, указавъ на тѣ ея чело-
вѣчныя черты, которыхъ не могла умалить самаъ преступность:
этой цѣли онъ достигъ вполнѣ, предупредивъ на два столѣтія <ѣа
Ваше аих сашеііаз»: нельзя читать безъ сочувствія трогательной
сцены раскаянія Анабеллы, когда она притомъ горячо могитъ небо,
чтобъ кара за вину постигла только ее одну, миновавъ брата; нельзя не
сочувствовать ея искреннему горю, когда она узнаетъ, что ея дорогому
Джованни уже немного осталось жить; правдивое и искреннее изо-
браженіе женскаго горя составляетъ вообще отличительную черту
таланта Форда.

Но каковы бы ни были достоинства изложенной пьесы, нельзя
не осудить самаго выбора сюжета, поражающаго своею чудовищностью.
Впрочемъ, напомнимъ, что сюжетъ, болѣе или менѣе подобный из
бранному Фордомъ, подвергался драматической обработкѣ перазъ:
одна изъ величайшихъ трагедій древности— «Эдипъ-гарь Софокла—
построена на кровосмѣсительной связи между сыномъ и матерью;
особенно охотно разрабатывались такіе сюжеты испанцами: у Кальде-
рона кровосмѣшеніе выступаетъ въ трехъ трагедіяхъ. Лессингъ
изобразилъ сходное положеніе въ своемъ «Натанѣ Мудромъ», Гёте-
въ пьесѣ «Братъ и Сестра», Шиллеръ—въ «Мессинской Невѣстѣ».
Фордъ только откровеннѣе и рѣшительнѣе другихъ высказалъ, что
даже такое гнусное преступленіе, какъ кровосмѣсительная связь, не
отнимаетъ у человѣка всѣхъ его человѣчныхъ чувствъ, не дѣлаетъ
егс извергомъ на всю жизнь и всегда оставляетъ мѣсто раскаянію и
и исправленію. Во всякомъ случаѣ, трагическое въ пьесѣ Форда
покупается слишкомъ дорогою цѣной.

Въ свое время очень большимъ успѣхомъ пользовалась про-
славленная и новѣйшею критикою трагедія Форда «ТЬе Вгокеп Неагі»
(Разбитое сердце). Публикѣ нравилась крайняя сложность и запутан-
ность сюжета и высокій паѳосъ отдѣльныхъ сценъ. Въ пьесѣ три
главныхъ интриги и нѣсколько побочныхъ: онѣ то идутъ параллельно
одна другой, то сплетаются и перекрещиваются, и Фордъ обнаружи-
ваетъ очень большое искусство композиціи.-когда выпутывается изъ
этого сложнаго лабиринта. Но вся пьеса написана, можно сказать,
ради одной послѣдней сцены, гдѣ героиня, спартанская царевна Ка-
лаита, обнаруживаетъ величайшую твердость духа, свойствеппую
истинной спартанкѣ.

Ола распоряжается, за болѣзнью отца, свадебнымъ пиромъ во дворцѣ, пакъ
вдругъ вѣстники, одинъ ва другимъ, сообщаютъ еЧ о смерти отца, подруги, же-
ниха. Чтобы не смущать веселаго настроенія пирующихъ, Калаита продолжаетъ
танъовать: она затаила пт. себѣ етрашкое горе, побѣдила свое волненіе, во не-
имовѣрное усиліе, которое она надъ собою сдѣлала, убиваетъ е<5; натянутая до-
нельзя струна не выдержала, и героиня умираетъ: „Господа! я обманула васъ
античнымъ пріемомъ; но я поражега въ самое сердце, и оно разбито! Молчаливое
горе тяжелѣе всякаго другого".

Лучшимъ ііроиёводеиісі'ъ Форда является аесомнѣппо драмати-
ческая хроника «Перкинъ Варбекъ»: здѣсь искусство Форда достигаетъ
такой высоты, что оставляетъ за собою меогія драматическія хроники
Шекспира. Заманчивый и трогательный сюжетъ, не разъ уже ири*-
728

англійскій гчаттъ.

влекавшій вниманіе драматурговъ *), взятъ изъ исторіи короля
Генриха ѴП и восполняетъ пробѣлъ между Генрихомъ VI и Генри-
хомъ ѴО Шекспира Главное дѣйствующее лицо—самозванный сымъ
Эдуарда ГѴ, Варбъкъ, прецедентъ на англійскій престолъ. Въ изло-
женіи событій Фордъ строго слѣдуетъ исторіи и драмитизируеть
факты съ искусствомъ глубокаго знатока человѣческаго сердца. Онъ
воспользовался превосходнымъ матерьялом'ь—«Исторіею Генриха ѴП»,
написанною Бэкономъ **): ото не простой разсказъ о событіяхъ въ
наивномъ стилѣ лѣтописи, и не отвлеченно —философскія разсужденія,
облеченныя историческими именами и фактами. Бэконъ умѣлъ ввести
читателя въ самый ходъ событій, которыя растутъ и развиваются
на нашихъ глазахъ, не заслоняя дѣйствующихъ лицъ, облеченныхъ
плотью и кровью: никогда искусство историка не дѣлало для драма-
турга болѣе, чѣмъ въ этомъ случаѣ, и мастерство Форда заключается
главнѣйшимъ образомъ въ психологическомъ мотивированіи дѣйствія.
Только разъ дозволилъ собѣ Фордъ отступить отъ своего источника:
у Бэкона Варбекъ—сознательный обманщикъ, дѣйствующій по нау-
щенію Маргариты Бургундской, у Форда—онъ искренно вѣруетъ въ
свое царственное происхожденіе и этимъ возбуждаетъ интересъ и сим-
патію къ своей трагической участи. Жена самозванца, Екатерина
Гордонъ,, раздѣляющая съ мужемъ всѣ страданія и бѣдствія послѣ
неудавгпагоея возстанія, несомнѣнно — одинъ изъ прелестнѣйшихъ
женскихъ типовъ, какой создавала когда либо драматическая литера-
тура: глубина чувства, беззавѣтная преданность любимому человѣку,
мужественная энергія и самообладаніе,—все это, окруженное чуднымъ
ореоломъ поэзіи, роднить ее съ Филомелою Грина и Имодженэю
Шекспира. Ея отецъ—старый Гентли— прелестная, величавая фигура,
въ родѣ Дункана, а Генрихъ ѴП — «король съ ногъ до головы».
Однимъ словомъ, достоинства пьесы такъ велики, что среди совре-
менниковъ Шекспира Форду должно быть отведено почетное мѣсто,
какъ художнику—психологу по преимуществу.

Современники не сохранили никакихъ біографическихъ свѣдѣній
с выдающемся драматургѣ Джонъ Вебстерѣ, «котораго Муза, до
словамъ Бенъ-Джо неона, не Мельпомена, а Горгона». Дѣйствительно,
всѣ его произведенія запечатлѣны какимъ-то суровымъ, мрачнымъ
характеромъ: изъ всего разнообразія жизни онъ выбираетъ тельхо
злобу, ненависть и преступленіе, или же рисуетъ ожесточеніе, ми-

*) Въ посмертныхъ бумагахъ Шиллера сохранялся подробный планъ пяга-аігвеі
трагедіи „Варбекъ" ч двѣ-три мастерски набросавши сцены. Въ общемъ пьеса Ши-
вера значительно ниже хроники Форда.

**) Въ полномъ собраніи сочиненій Бэкона, нзд. 1803 года, хроника эта шамалъ
ІХ-й юмъ.
зантропію, отчаяніе. Съ мрачной покорностью судьбѣ говоритъ онъ
о печальномъ состояніи человѣчества, гдѣ кромѣ страстей, безумія и
болѣзни—ничего нѣтъ: «величайшая, безграничная тьма окутываетъ
нашу ничтожную, едва мерцающую жизнь, которая, быть можетъ,
только тщетный призракъ, болѣзненная мечта... А за нею нѣмая мо-
гила, гдѣ ничего нѣтъ, гдѣ все — забвеніе, прахъ и тлѣнъ, тлѣвъ...
Да, и еслибъ еще только это!>... Самый стиль его, тяжелый и гру-
бый, отличается силой и мрачной энергіей: его образы чудовищны,
его мысль постоянно витаетъ вкругъ гробницъ и склеповъ, орудій
пытки и крови. Гдѣ нужно очернить или проклясть человѣческую
жизнь, тамъ не равняется съ нимъ ни одинъ изъ писателей его времени.
Съ какою то отчаянною рѣшимостью бичуетъ онъ наглую развращен-
ность и утонченную жестокость итальянскихъ нравовъ, доставив-
шихъ ему сюжеты для двухъ главныхъ его трагедій «Герцогиня
Мальфи» и «Викторія Корамбойа». Онъ рисуетъ эти нравы съ без-
пощадною откровенностью новѣйшихъ французскихъ романистовъ:
ему ничего не стоить занять цѣлую сцену картиною разрѣшенія отъ
бремени, изнасилованія, пытки.

Молодая и красивая герцогиня Мальфи, овдовѣвъ, не хочетъ выходить замужъ,
несмотря на настоянія братьевъ, за человѣка своего круга и тайно вѣнчается съ
своимъ управляющимъ Антоніо, котораго любить искренно. Тайна сохраняется
такъ искусно, что братья узнаютъ обо всемъ только тогда, когда у герцогини ро-
дится уже второй ребенокъ: они подсылаютъ во дворецъ шпіоновъ съ цѣлью
разузнать имя любовника сестры. Чтобъ разсѣять всякія подозрѣнія, Антоніо
вмѣстѣ со старшими дѣтьми уѣзжаетъ въ Анкону. Герцогиня скучаетъ, тоскуетъ
и, наконецъ, не перенеся разлуки, открыто уѣзжаетъ къ мужу, раскрываетъ свою
тайну, даже бравируетъ нѣсколько: „кому какое дѣло до моихъ сердечныхъ склон-
ностей. Да пусть не только братья, пусть весь міръ ополчится на меня—презрѣ-
ніе, вотъ мой отвѣтъ!" Одинъ изъ братьевъ, внѣ себя отъ бѣшенства и уязвлен-
ной гордости, немедленно подсылаетъ къ Антоніо убійцъ н приходить къ сестрѣ,
чтобъ самому раздѣлаться съ нею: онъ хочетъ ее убить, но убить такъ, „чтобъ
она глотала смерть но каплѣ. Что такое ударъ кинжала? вздоръ! Нѣтъ, пусть она
сперва выстрадаетъ все сердце!" Онъ приходитъ къ ней подъ вечеръ, бесѣдуетъ
съ нею дружелюбно и ласково и въ тотъ моментъ, когда довѣрчивая женщина уже
готова была успокоиться, вдругъ показываетъ ей восковыя фигуры, покрытыя
кровью и ранами: та принимаетъ ихъ, въ полутьмѣ, за трупы зарѣзанныхъ дѣтей
и мужа. Она сразу падаетъ подъ ударомъ и остается безъ воли, безъ движенія
безъ голоса, какъ „горемыка, раздавленный на дорогѣ.1* Братъ не хочетъ, чтобъ она
такъ скоро умирала, и притворно утѣшаетъ ее; она только улыбается, маши-
нально, словно кукла. „Не бойся, я спасу тебѣ жизнь", говоритъ братъ.—„Право,
мнѣ не до того, чтобъ и думать о такомъ вздорѣ".—„Мнѣ тебя жаль, по чести."
—„Напрасео, мнѣ самой не жаль себя." Эти слова произносятся медленно, въ
полголоса, будто человѣкъ бредитъ во снѣ ♦). Братъ подсылаетъ къ ней шутовы
тѣ прыгаютъ, воютъ, разсказываютъ небылицы... Она ничего не говоритъ, только
смотритъ, безучастно, равнодушно. „О чемъ вы думаете?" спрашиваютъ ее.—„Ни

•) Въ дальнѣйшемъ изложена содержанія пьесы мы будемъ слѣдовать Тэву,
э чемъ: вс то я мечтаю, не то сплю... А что, узнйемъ мы другъ друга въ тонъ
мірѣ?"—„Вѣроятно.14—„Ахъ, еслибъ можно было хоть немного поговорить съ умер-
шими!... Знаете, я еще не совсѣмъ сошла съ ума* я привыкла къ отчаянію, ваш
заморенный каторжникъ привыкаетъ къ своей тачкѣ." Она напомчнаетъ казнеа-
н&го: всѣ члены еще трепещутъ, но чувствительность ихъ уже притусплагь; жал-
кая плоть сохраняетъ одно машинальное движеніе: она слишкомъ настрадалась-
Наконецъ, приходись могильщикъ съ палачами, вносится гробъ, начинается отпѣ-
ваніе заживо. „Прощай, Каріола, пе забудь дать моему крошкѣ сы[юпу, дѣвочку
заставь передъ сномъ прочитать молитвы... А теперь, къ вапчимъ услугамъ. Какого
рода смерть?*1—„Удавленіе: вотъ исполнители казни.“—„Я проще» имъ: то же
самое сдѣд&іи бы чахотка, апоплексія, крупъ... Тѣло вы отдадите моимъ женщи-
намъ, не такъ-ли?.. Стягивайте петлю крѣпче... скажите братьямъ, что я ихі.
прощаю: пусть себѣ обѣдаютъ спокойно...11 Послѣ юепожи наступаетъ чередъ слу-
жанки: та кричитъ и отбивается: „Я не хочу умирать, я не могу умереть, я. обру-
чена."—„Вотъ тебѣ кольцо изъ веревки, только ва шею-*—„Я два года ве говѣла
па вашей душѣ будетъ грѣхъ за кое осужденіе на вѣки!"—лИу, скорѣе! что ьиз-
жать-то?“—„Я беременна!..“ Оя а царапается и кусается, ее душатъ, а съ нею в
обоихъ дѣтей. Антоніо зарѣзанъ раньте, старшія дѣти тоже, одинъ изъ братьевъ
и его любовница отравлены. Среди этой человѣческой бойни торжественныя слова
умирающихъ звучатъ, какъ погребальныя трубы, вѣчнымъ проклятіемъ жизни.
„О мрачкый міръ' Въ какомъ туманѣ, въ какой тьмѣ живетъ бѣдное человѣче-
ство! Мы бѣгаемъ за почестями, какъ дѣти за мыльными пузырями. Къ чему?
Зачѣмъ? Ужасно!... “

Ни слова утѣшенія, пи луча свѣта въ этой кромѣшпой тьмѣ
пороковъ и злодѣяній, отчаянія и скорби! У Вебстера совсѣмъ нѣтъ
идеаловъ: ему чуждо все высокое. Его взглядъ па человѣчество--
одпостороній и узкій; но у него есть глубина: онъ до дна исчерпы-
ваетъ низменную, порочную сторону человѣка. Онъ этого достигаетъ
особенно зъ трагедіи «Викторія Корамбона». Двое братьевъ, люди
хорошаго происхожденія, но промотавшіеся и запутавшіеся зъ дол-
гахъ, сами наталкиваютъ свою сестру, Викторію, замужнюю женщину,
на любовную связь съ герцогомъ Браччіано Уровни, женатымъ на
преданной и любящей Изабеллѣ, герцогинѣ Флорентійской, Роскош-
ная красавица, ловкая венеціанка, Викторія, легко завлекаетъ въ свои
сѣти сластолюбиваго герцога, который бросаетъ жену ради любов-
ницы и весь отдается ей во власть. За Изабеллу мститъ ея братъ,
герцогъ флорентійскій. Чтобъ прекратить междоусобіе, отвергнутая
жена великодушно жертвуетъ собою, беретъ вину на себя и съ тро-
гательною кротостью выслушиваетъ яростныя проклятія брата, него-
дующаго на позоръ сестры. Между тѣмъ Викторія, не довольствуясь
положеніемъ любовницы герцога, задумала женить его на себѣ; она
разсказываетъ ему затѣйливый сонъ, предупредительно спѣшить на-
звать его вздорнымъ, не стоютцимъ вниманія, но повторяетъ это нѣ-
сколько разъ, очевидно, съ цѣлью придать спу особенное значеніе
сѴпѢ снилось, разсказываетъ опа, что я сидѣла ночью на кладбищѣ,
подъ развѣсистой ивой и, опершись на могилу, грустно думала о томъ.
какъ много на атомъ свѣтѣ дурвого, несправедливаго! Вота, напри-
мѣръ, я должна скрывать свои чувства—а. они искреннія—и только
украдкою расточать тебѣ ласки. И вдругъ, я вижу, идутъ ной мужъ
и твоя герцогиня, несутъ заступъ и лопату и напустились на меня.
♦А, говорятъ, знаемъ: ты хочешь вырвать съ корнемъ это роскошное
дерево и вмѣсто него посадить жалкій кустарникъ. За это мы тебя
зароемъ живьемъ!» И мой мужъ сталъ рыть могилу, а герцогиня вы-
брасывала землю и человѣческія кости. Боже! какъ я испугалась,
какъ я дрожала: хочу молиться—и не моцу! Тутъ налетѣлъ вихрь,
оторвалъ отъ пня тяжелый сукъ и пришибъ ихъ обоихъ на мѣстѣ:
такъ и свалились оба въ могилу, и по дѣломъ!»—«О, очарозатель-
пый демонъ, говоритъ тихо ея братъ, подслушивающій у двери: вѣдь
это опа учить его, какъ отправить на тотъ свѣта ея мужа и
герцогиню!» И дѣйствительно, мужа душатъ, герцогиню отравляютъ- -
утонченнымъ итальянскимъ способомъ', подкупленный слуга посы-
паетъ ядомъ портретъ герцога, который Изабелла каждый вечеръ
цѣлуетъ, уходя спать. Общественное мнѣніе открыто обвиняетъ Вик-
торію въ этомъ двойномъ преступленіи, и ее, несмотря на заступни-
чество герцога, привлекаютъ къ суду. Она не защищается и съ откро-
веннымъ цинизмомъ разсказываетъ все. какъ было, ыиказывая откры-
тое пренебрежете къ судьямъ и адвокатомъ:

„Везъ фразъ, къ дѣлу, и пожалуйста безъ всякихъ иокило&апіШ Вѣшайте,
обезглавливайте, четвертуйте! Будемъ добрыми друаьями, но только сожалѣнія
вашего мнѣ совсѣмъ не нужно. А что до громкихъ словъ, то ужъ стращайте ьа-
малеванными чертиками маленькихъ дѣтей, а я, право, вышла изъ тсго возраста,
когда боятся пустыхъ призраковъ? Ее осуждаютъ на заключеніе въ домѣ каю-
щихся женщинъ. „Домъ кающихся женщинъ! что это такое?"—„Докъ, гдѣ содер-
жатся кающіяся развратницы.*—„А, это, сіало-быть, паша аристократія построила
для своихъ женъ?“ Герцогъ освобождаетъ ее изъ заключенія и женится на ней.
Тогда Франческо, братъ Изабеллы, мстить имъ: осъ отравляетъ Браччіако и зака-
лываетъ Викторію, которая продолжаетъ играть комедію до конца и даже годъ
кинжаломъ ведетъ себл съ наглостью и цинизмомъ истинной куртизанки: „я не
боюсь ничего и выйду на встрѣчу смерти, какъ государь выходить яа торже-
ственный пріемъ пословъ. Я даже сама пройду полъ-дороги на встрѣчу твоему
кинжалу." Получивт, смертельную рану, сна, собирая послѣднія силы, восклицаетъ:
„вотъ это ударъ, достойный мужчины!... я вѣдь беременна по примѣтѣ, твой пер-
веаедъ мастеръ будетъ рѣзать грудныхъ дѣтей."

Трагедія Вебстера, своимъ мрачнымъ кровавымъ характеромъ
напоминающая манеру Марло, написана не безъ тенденціи: его цѣлью
было нарисовать картину нравственнаго растлѣнія католической Ита-
ліи. Съ нескрываемою ирошею онъ называетъ итальянцевъ «люби-
мыми дѣтищами католицизма, вскормленными у самаго лона церкви»
и выводитъ на сцену, ради осмѣянія, нѣкоторыя подробности рим-
скаго ритуала: кардиналъ Монтичельзо, судившій Викторію, стано-
вится папою, и породъ сригллгни воочію свершается сцена конклава,
съ его фальшивою святостью, обманами и продажностью, отравлен-
ный герпогъ Браччіаио умираетъ въ присутствіи двухъ фря_цискан-
цевъ- на самомъ дѣлѣ переодѣтыхъ враговъ его—которые, пользуясь
малоизвѣстнымъ языкомъ церкви, читаютъ вмѣсто благословеній—
проклятія, вмѣсто отпущенія грѣховъ»—осужденіе, и съ крестомъ въ
рукахъ заставляютъ умирающаго произнести самому себѣ приговоръ
на вѣчныя муки. Для Вебстера католицизмъ—только источникъ без-
вѣрія: воспитанникъ кардинала, Фламипес, откровенно заявляетъ, что
онъ не вѣритъ ни въ Бога, ни въ демоновъ, что назначеніе человѣка
на землѣ—пользоваться благами міра сего и смѣяться надъ тѣми, кто
ими не умѣетъ пользоваться. <Я не знаю чистой религіи, говоритъ
онъ: всѣ существующія непремѣнно связаны съ политикою и нообще съ
практическими соображеніями. Первая кровь пролита на землѣ изъ за
религіи, потому что Каинъ и Авель поссорились изъ-за жертвопри-
ношенія. Чѣмъ больше я думаю с нашей церкви, тѣмъ больше мнѣ
хочется стать жидомъ».—«Ну, итого добра и такъ довольно», возра-
жай тъ ему.—«Нѣтъ, мало! и такъ же мало, какъ мало дворянъ и
и епископовъ. Я вамъ это сейчасъ докажу: еслибъ жидовъ было до-
статочно, не къ чему было бы такому множеству христіанъ зани-
маться ростовщичествомъ и надувательствомъ; еслибъ было довольно
дворянъ, наши государи не стали бы возвышать разныхъ проходим-
цевъ, доставляющихъ имъ любовницъ; еслибъ было довольно еписко-
повъ, имъ не приходилось бы владѣть цѣлымъ десяткомъ бенефицій
и служить за разъ по три обѣдни».

Такіе же злые намеки по адресу церкви и общества разсѣяны
и въ другихъ пьесахъ Вебстера, напр. въ трагедіи «Азпій и Вирги-
нія», гдѣ въ развращенныхъ римлянахъ не трудно узнать итальян-
цевъ временъ Маккьявелли и Борджіа *).

Въ противоположность Вебстеру, Филиппъ Мэссинджеръ (1584—
1641), плодовитый писатель и одинъ изъ немногихъ драматурговъ—
католиковъ того времени, возвращаетъ насъ къ возвышенно-идеаль-
ному тону Бомона и Флетчера и охотнѣе всего изображаетъ на спеві
благочестіе хрисііанина и религіозный энтузіазмъ, сыновнюю почти-
тельность, покорность въ несчастьи, вѣрность въ дружбѣ и святость
любви; онъ сурово бичу отъ ревность, честолюбіе, эгоизмъ и съ холод-
ною разсудительностью осуждаетъ всякую страсть, «берущую верхъ
надъ разумомъ разумнаго существа». При всей своей плодовитости—

•) Сочиненія Вебстера вздавы Дейсомъ (Эусе) въ 1850 г. в Джиффордомъ (1841 д
И недавнее времл Гэртли Кольриджъ, с.ыеъ извѣстнаго йсѳтя, напечаталъ критжчеелое
изданіе сочиненій Вебстера, съ предисловіемъ в примѣчаніями. Лучшіе иеоеноди—а
французскомъ давкѣ ЕаГоиб Р. 1864, ва нѣмецкомъ языкѣ Боденштедта, Берлинъ 1866.
онъ написалъ до семидесяти пьесъ *)—онъ обращаетъ большое вни-
маніе на красоту слога: ни одинъ изъ его современниковъ, за исклю-
ченіемъ развѣ Бенъ-Джонсона, не писалъ такимъ выдержаннымъ и
тщательно отдѣланнымъ языкомъ; онъ первоклассный ораторъ и лю-
битъ влагать въ уста своимъ героямъ рѣчи, отличающіяся величавою
красотою и силою. Недостатокъ непосредственнаго чувства и силы
импровизаціи съ избыткомъ вознаграждаются у него живописностью
образовъ и музыкальностью стиха: онъ болѣе другихъ обладаетъ
именно умѣньемъ писать.

Человѣкъ низкаго происхожденія, бѣдный, безъ покровительства
и связей, но съ университетскимъ образованіемъ, съ развитымъ ли-
тературнымъ вкусомъ и любовью къ поэзіи, Мэссинджеръ началъ
свою карьеру такъ же, какъ ее начинали Шекспиръ и Бенъ Джон-
сонъ: онъ является въ Лондонъ, пристраивается къ театру и въ те-
ченіе шестнадцати лѣтъ неустанно пишетъ, ничего не издавая и ни-
чего не ставя на сцену: онъ закабалился антрепренерамъ и отдаетъ
свои способности и свои знанія на прокатъ. Только серьезный успѣхъ
трагедіи «Дѣвица-Мученица» даеть ему возможность работать само-
стоятельно; но это было уже въ 1622 году. Съ этого времени и до
самой смерти Мэссинджеръ ежегодно ставитъ на сцену отъ двухъ
до четырехъ пьесъ, а нѣкоторыя вмѣстѣ съ тѣмъ и печатаетъ. Лите-
ратурный трудъ вознаграждался тогда такъ скудно, что Мэссин-
джеръ всю жизнь боролся съ нуждою и неизвѣстностью, и о его
смерти въ приходскихъ спискахъ значится только: «семнадцатаго
марта скончался Филиппъ Мэссинджеръ, пріѣзжій». По отзывамъ
современниковъ, это былъ человѣкъ скромный, застѣнчивый и роб-
кій, скрытный и необщительный; онъ, напримѣръ, никогда не посѣщалъ
клуба «Сирены». Публика высоко цѣнила благородный паѳосъ и ве-
личавость его произведеній, и нѣкоторыя изъ нихъ были переизданы
и возстановлены на сценѣ въ ХѴШ ст. **).

Сюжетъ трагедіи „ТЬе Упфп Магіуг", выдержавшей три изданія, взятъ изъ
исторіи гоненій на христіанъ при Діоклетіанѣ. Въ лицѣ дѣвицы-мученицы, Доро-
теи, Мэссинджеръ соединилъ черты двухъ историческихъ мученицъ: св. Ѳеодоры
и св. Доротеи. Трагическое основано на непреклонной твердости Доротеи, кото-
рая въ виду угрозъ и мученій открыто исповѣдуетъ свою вѣру и не соблазняется
любовью полководца Антонина, ради нея отказавшагося отъ руки Артеміи, сдин-

*) Изъ числа ихъ болѣе 30 написаны въ сотрудничествѣ съ другини авторами; до
вашего времени сохранилось не болѣе 19; остальныя погибли, вмѣстѣ со многими произве-
деніями Форда, Вебстера, Гейвуда и др., благодаря невниманію ученаго Уэрбэртіша,
владѣльца большой рукописной коллекціи дранъ современниковъ Шекспира: въ теченіе
многихъ лѣтъ его поваренокъ пользовался этими рукописями, чтобъ подстилать ихъ въ
печь подъ пироги и хлѣбы... Уцѣлѣли однѣ только заглавія этихъ пьесъ.

**) Сочиненія Мессинджера въ пяти томахъ изданы Джиффордомъ; новѣйшее изда-
ніе въ одномъ томѣ Кольриджа (1851).
ствеиной дочери ииііераіора. Оскорбленная царевна жестоко мстить христіанамъ,
воздвигая на нихъ гоненія. Ола совѣтуетъ отцу поручить это дѣло изувѣру Ѳео-
филу, заклятому врагу христіанъ, и сака зорко слѣдитъ за Антониномъ и Доро-
теею, чтобъ погубить, если окажется возможнымъ, ихъ обоихъ. Но Ѳеофилу хо-
чется нравственно восторжествовать надъ христіанкой, очъ беретъ ее късебѣп
домъ, сближаетъ съ двумя своими дочерьми, жрицами Юпитера, и увѣренъ, по
имъ удастся совратить ее въ язычество; во тѣ сами подчиняются вліянію Доро-
теи и, побѣжденныя еч пылкимъ краснорѣчіемъ, исповѣдуютъ христіанство Фа-
натикъ отецъ убиваетъ дочерей, а Доротею предаетъ мукамъ. Въ сценѣ иил
МэссЕнджеръ, въ силу древняго легендарнаго вѣрованія, выводитъ ангела,
рый поддерживаетъ твердость мученицы и облегчаетъ ея страданія. Язнчнии
поражены стойкостью и духовною красотою мученицы: Антонинъ обращается ю
Христу и умираетъ, благословляя память Доротеи; сам ъ лютый Ѳеофилъ приьнаеп
себя хргстіапинсмъ, когда готъ же ангелъ приносить ему отъ Доротеи райекпъ
цвѣтовъ и сплою ихъ прогоняетъ лукаваго духа тьмы, безотлучно состоявшаго
при Ѳеофилѣ для его погибели. Пьеса оканчивается видѣніемъ Ѳеофила; двѣ его
дочери, Дсротея и Антонинъ, въ бѣлыхъ райскихъ одѣяніяхъ и вѣнцахъ мучеиі
вовъ, окружены ангельскимъ хоромъ, н всѣ славословятъ Бога. '

Эффектная пьеса Мэссинджѳра, имѣвшая въ свое время очень
большой успѣхъ, совершенно лишена однако же драматическаго дви-
женія, и характеры дѣйствующихъ лицъ страдаютъ отвлеченностью.
Романическіе эпизоды, напр. любовь Артеміи къ Антонину и Маврина
къ Артеміи, не вяжутся съ общимъ ходомъ драны. Комическія сцены,
написанныя Деккеромъ, грубы и неостроумны. Релвгіозно-моралязую-
щій толъ, разлитый во всей пьесѣ, сближаетъ ее съ испачскны
«аиіов», а обиліе элемента чудеснаго напоминаетъ даже средневѣ-
ковую мистерію. Но искренній религіозный энтузіазмъ ея и сида
краснорѣчія таковы, что далеко превосходятъ написанныя на тѣ хе
темы двѣ трагедіи Корнеля: «Роіуепеіе» и «ТЬёойогѳ, ѵіег^е-таг:уге>

Сходный сюжетъ разработанъ и въ трагикомедіи Мэссинджьра
«Отступникъ», гдѣ христіанинъ отвергаетъ любовь дочери султана
и, принужденный выбирать между смертью и исламомъ, предпочи-
таетъ смерть. Въ этой пьесѣ интересенъ идеальный образъ іезуита,
зто всесовершензый, истинный служитель алтаря, съ пламенною вѣ-
рою, съ ревностью къ добру, милосердіемъ и смиреніемъ. Удивительна
какъ моіъ рѣшиться Мэссинджеръ идеализировать іезуита въ этт
эпоху торжества протестантизма и притомъ на сценѣ театра, гдѣ-
можетъ быть, наканунѣ подвергалась позору римская курія.

Съ величавою силою истиннаго оратора рисуетъ Мэссинджерт
сыновнее чувство въ трагедіи «Роковое приданое».

Дѣйствіе происходитъ въ Бургундіи, въ Дижонѣ, в открывается судебныя!
засѣданіемъ, гдѣ разсматриваются претензіи аудиторовъ къ маршалу Бургувдц
только что умершему въ тюрьмѣ. Доблестный полководецъ, съ честью ера»*-
ш’.ііея за родину подъ знаменами Карла Смѣлаго, нпалъ въ долги, потому что со-
держалъ войска лучше, чѣмъ то позволяли казенныч средства. Неоплатный дола-
викъ, онъ попадаетъ въ тюрьму п умиряетъ отъ горя. Въ силу стариннаго замой
кредиторы требуютъ лишить его погребенія до тѣхъ поръ, покуда кто либо не
уплатитъ его долговъ. Героическій сынъ маршала, юный Широлэ, предлагаетъ
кредиторамъ свою свободу и соглашается хотя бы па пожизненное заключеніе въ
тюрьмѣ, лишь бы прахъ отца былъ похороненъ съ подобающею честью: окъ произ-
носить, въ защиту памяти отца, превосходи у ю рѣчь, исполненную убѣдительности
и благороднаго негодованія. Всѣ растроганы, и судъ разрѣшаетъ похороны. Слѣ-
дуетъ торжественная и сильная сцена погребенія, воспроизводимая со всѣми по-
дробностями заупокойной католической службы; ЛІаролэ и сослуживцы прощаются
сь прахомъ маршала, плачутъ; общее горе усиливается видомъ цвѣтущаго красо-
тою и силою сына, заживо погребающаго себя въ тюрьмѣ ради отца. Бургунд-
скій вельможа, старикъ Рошфоръ, не выноситъ тяжелаго зрѣлища: онъ растро-
гать до глубины души героизмомъ Шаролэ, въ которомъ находитъ сходство съ
свсииъ сыпемъ, погибшимъ въ битвѣ при Нантѣ. Онъ уплачиваетъ кредиторамъ
долги покойнаго маршала, освобождаетъ Шарогэ и женятъ его на своей дочери,
Бомеллѣ. Это- избалованная и пустая вѣтреница и кокетка, влюбленная въ пустѣй-
шаго щеголя и фата, Новаля. Исполняя велю отца, она выходить замужъ за Ша-
роя, по тутъ же завязываетъ интригу съ Иовахемъ. Оскорбленный мужъ уби-
ваетъ любовника жены, а впослѣдствіи и жену. Его предаютъ суду, который его
оправдываетъ; но одинъ изъ друзей дома Рошфоровъ убиваетъ его въ самокъ залѣ
судебнаго засѣданія.

Пьеса обладаетъ очень крупны ми достоинствами и шла на сценѣ
лондонскаго театра даже въ новѣйшее время. Особенно высоко въ ной
искусство характеристики: героическій образъ ІПаролз, величавое бла-
городство Рошфсра, самодовольная глупость Новаля очерчены твер-
дою рукою. Нѣкоторыя, сцены зедены съ потрясающею силою Ма-
стерское умѣнья владѣть языкомъ д&ло Мэссинджеру возможность на-
дѣлить каждое дѣйствующее лицо своеобразной манерой выражаться;
судьи, адвокаты, священники, солдаты, ростовщики говорятъ у него,
каждый соотвѣтственно своему званію. Нѣсколько вредить общему
впечатлѣнію только постоянно морализующая тенденція и кровавая
рааеялка пьесы.

Историческая трагикомедія «Рабъ» выдержала четыре изданія и
четыре раза возобновлялась на сценѣ лондонскаго театра, въ 1660,
1719 и 1779, и 1844 годахъ.

Сложная интрига этой пьесы ведена съ поразительнымъ искус-
ствомъ: съ каждымъ актомъ растетъ интересъ дѣйствія, и, достигши
крайняго напряженія, интрига разрѣшается свободно и естественно.
Всѣ дѣйствующія лица надѣлены рѣзкими индивидуальными чертами
и поступаютъ сообразно своему характеру. Истерическая обстановка
обрисована вѣрно и ярко.

Сюжетъ трагикомедіи заимствовавъ изъ Плутархова жизнеописанія Тимэлеоча:
Скракузяне угрожаемые притязаніями Кароатена, призываютъ на помощь Тимо-
леона, который послѣ отчаянной борьбы съ могущественной республикою осво-
бождаетъ Сицилію изъ-подъ власти Карѳагенянъ. На этомъ есторичесномъ фонѣ
рисуется любовная исторія юнаго героя Леосѳена и Клеоры, дочери богатаго
Архи дама. Знатный Ѳиванецъ Ш зандръ заочно, черезъ друзей, сватался за Клеору»
но получилъ отказъ; оскорбленный этимъ, окъ годъ видомъ раба пашется въ Сира-
вря, попадаетъ въ домъ Архидама и хочетъ отмстить гордой сгракузявхѣ: во
поетеиевао, заглушая свое оскорбленное самолюбіе и напускную ненависть,, влю-
бляется въ нее. Клеора уже просватала за Лсосѳеча, котораго любитъ нѣжно и
искренно. Подъ вліяніемъ ревности Пизандръ заду пылаетъ умертвить, дождавшись
дня свадьбы, обоихъ молодыхъ; но любовь вблизи любимаго существа беретъ
верхъ надъ злобою, 'смягпаетъ его сердце, и Пизандръ не убиваетъ Леосѳена.
хотя къ этому представлялся удобный случай. Походъ противъ Карэагена и вы-
званное имъ поголовное ополченіе даютъ иное направтеніо планамъ Пизандра.
онъ задумываетъ, воспользовавшись удаленіемъ изъ города всѣхъ носящихъ ору-
жіе гражданъ, поднять рабовъ и среди возстанія увезти Клеору. Заговоръ удается,
и Мэссииджеръ рисуетъ страшную картину разя узда пней анархіи; грабежи, пьян-
ство, пожары, насиліе'. Рабы издѣваются надъ своими господами, заставляютъ ихъ
работать непосильно, безчеловѣчно наказываюсь ихъ, а еамн вызываютъ смѣхъ
зрителей, разыгрывая вельможъ; особенно забавны разряженныя рабыни. Мечты
о свободѣ и братскомъ согласіи забыты, всѣ ссорятся и враждуютъ между собою,
не повинуются никакой власти. Самъ Пвзапдръ, глава к руководитель возстанія,
в ь опасности: онъ не предвидѣлъ всѣхъ послѣдствій задуманнаго имъ возстанье, в
ему приходится теперь дѣлато неимовѣрныя усилія, чтобъ защитить Клеору отъ
своеволія рабовъ. Оеь уже забылъ свои личныя намѣренія и планы п заботится
только о томъ, чтобъ спасти жизнь и честь дорогой ему дѣвушки. Между тѣмъ
походъ на Карѳагенъ оконченъ, войска возвращаются назадъ, овладѣваютъ воз
ставшимъ городомъ: начинаются пытки и казни. Пизандра ожидаетъ самая отрав-
ная казнь; во его спасаетъ Клеора, теперь уже знающая о его любви къ ней и
тронутая его искреннею и великодушною привязанностью; она видитъ вь немъ
своего избавителя и ня горькія стока его: „я сохранилъ тебя для Леослеиа"—
отвѣчаетъ: „теперь уже ты вытѣснилъ его изъ моего сердца". Воспитанная п
извѣстныхъ убѣжденіяхъ она только ие можетъ примириться съ безконечной
соцгальной разницей между ною и рабомъ: иначе она готова отдать ему смою
руку. Тсгда Пизандръ открываетъ свое настоящее званіе и женится на Клеорѣ.
Что касается Леососна, то снъ неожиданно оказывается обманщикомъ и довольно
низкимъ человѣкомъ, а Клеорѣ остается только вдвойнѣ радоваться, что отасвя-
зала свою жизнь не съ инмъ. Невыдержанность характера Леосееиа, начавшаго
героемъ и подъ конецъ упавшаго очень низко, составляетъ единственный круп-
ный недостатокъ пьесы: вѣроятно, Мэссвнджеръ надѣлся оправдать этимъ измѣну
своей идеальной героини.

Наибольшимъ успѣхомъ и извѣс:иостьч> польаэвалнеь трагедія
Мэссинджера «Миланскій Герцогъ».

Герой драмы, герцогъ Сфорца, ведетъ, въ союзѣ съ Франппскомъ I, оже-
сточенную борьбу противъ Карла V. Ветла при Павіи рѣшаетъ участ>
войны: Францискъ взятъ въ плѣнъ, и Сфорца оставленъ на волю судьбы; а
онъ істьхо что женился на прелестной Марвеллѣ и, забывая опасность, на-
слаждается своимъ счастьемъ. Одинъ за другимъ вѣстники извѣщаютъ его о не-
счастномъ исходѣ битвы: испанцы уже подступаютъ къ Михану. Тогда Сфорца
вручаетъ правленіе своему родственнику Франческо, сестру котораго онъ когда-то
обезчестилъ, поручаетъ ему свсю жену, а самъ является въ лагерь къ пмерг
тору. Его встрѣчаютъ презрительно к недовѣрчиво: одни видятъ въ нсмъ труса,
который будетъ молить о прощеніи, другіе опасаются коварства, свойственнаго
итальянцахъ. Ио онъ только требуетъ немедленнаго рѣшенія своей участи: къ
гордыхъ выраженіяхъ, не скрывая своей вражды къ императору, онъ заткнетъ,
что ни о чемъ не проситъ, нн на что не надѣется, одъ обязавъ королю Фрю.-
цисту очень млопгмъ и дѣйствовалъ, мкъ честный союзпивъ, исполняя свой долгъ.
Теперь счастье на его, Карда, сторонѣ, и онъ спѣшитъ отдаться ва его произволъ,
дашь бы смягчить участь родного іорода. Великодушный императоръ даруетъ ему
жизнь п свободу. Тѣмъ временемъ Франческо, чтобъ отомстить за опозоренную
сестру, думаетъ воспользоваться обстоятельствами и обеэіестпть Мартеллу: онъ
самъ говоритъ ей объ этомъ, съ воплемъ любви и бѣшенства: „я перейду черезъ море
крови, л сдѣлаю изъ человѣческихъ костей мостъ, поруки мои достигнуть тебя,—
тебя, возлюбленная, моя, лучшая и любимѣйшая изъ шснцинт>“. И онъ завладѣетъ
ею; живою или мертвою, завладѣетъ если не безчестіемъ, то хоть убійствомъ, потому
чтс въ ней онъ поразитъ герцога. Онъ показываетъ вй письменное приказаніе мужа
умертвить ее, въ случаѣ неудачнаго исхода его свиданія съ Кардомъ V, и думаетъ
этимъ подѣйствовать на ея непреклонность: но Марчелла съ негодованіемъ отвер-
гаешь его искательства. Однако же приказаніе мужа ее до крайности огорчило н
разстроило, и когда тотъ возвращается изъ испанскаго лагеря, ояа его встрѣ-
чаетъ холодно—оффиціально. Сфорца приписываетъ это измѣнѣ—Франческо уже
успѣлъ распустить на этотъ счетъ клевету — и ослѣпленный ревностью убиваеі-ь
любимую жеэу; за то и раскаяніе его ужасно: узнавъ истину, онъ теряетъ вся-
кое сознаніе, не хочетъ вѣрить, что жена умерла, приказываетъ выставить тѣло,
одѣтое въ королевскую мантію, на парадной постели, становится передъ нимъ
ва колѣни, водитъ и плачетъ. Теперь онъ знаетъ имя предателя и при одной
этой мыси отъ восторга слабѣетъ и падаетъ въ обморокъ. „Я пойду за нимъ въ
адъ. отыщу его, останусь тамъ жить и какъ бѣшеная фурія буду его мучить! А
эту гнусную руку, этк пальцы, направившіе проклятую сталь, я разорву по клоч-
камъ раскаленнымъ желѣзомъ, и стану ѣсть ихь какъ коршунъ, въ котораго я
обратился, чтобъ питаться такою падалью". Вдругъ дыханіе у него прерывается,
оиъ падаетъ Франческо предвидѣлъ все, и ядъ сдѣлалъ свое дѣло. Герцогъ уми-
раетъ, Франческо казненъ *).

Вся пьеса разсчитана, только на сценическій эффектъ, который
и достигался вполнѣ; но въ психологическомъ отношеніи она пред-
ставляетъ много недостатковъ: трудно совмѣстить поведеніе герцога
передъ императоромъ и его приказаніе во вкусѣ восточныхъ деспо-
товъ; ревность его ничѣмъ не подготовлена и является неожидан-
ною. Въ пьесѣ слишкомъ много крова. Тѣмъ не менѣе совремеяики
ставили ее выше другихъ произведеній Мэссинджера.

Джонъ Марстонъ (1585—1643), богатый джентльменъ и оксфорд-
скій студентъ, рало пристрастился къ театру и «не претендуя на
безсмертіе*, написалъ кромѣ нѣсколькихъ поэмъ и сатиръ девять
драматическихъ пьесъ, изъ которыхъ наибольшій успѣхъ имѣла тра-
гикомедія «Недовольный». Человѣкъ искренній и прямодушный, онъ
самъ откровенно сознается, что у него .«болѣе страсти къ сочинитель-
ству, чѣмъ таланта: поэзія, говорить онъ, была моей болѣзнью въ
юности, стала грѣхомъ возмужалаго возрастай порскомъ старости» **).
Онъ никогда не продумывалъ и не отдѣлывалъ своихъ произведеній

♦) Тэвъ, Ист. Англ. Ллт. руссх. гереі. І, 309.
»♦) Прологъ къ „Фавну®.

ЭСВСВХЦХ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРУ.—Т. III.

47
и писалъ руководимый однимъ непосредственнымъ чувствомъ < у мена
что на умѣ, то и на языкѣ, а что на языкѣ, то и на бумагѣ; печа-
тать своихъ произведеній я не намѣренъ, ко хорошіе актеры всегда
создадутъ мнѣ успѣхъ на сценѣ: я вѣдь и пишу только для сцены, а не
для чтенія» *). Общій топъ его произведеній напоминаетъ итальянскіе
фарсы: та же каррикатурнэсть, то же шутовство, площадной языкъ,
циническія остроты и крайняя неразборчивость на средства ради
эффекта Его излюбленные тины создавались очевидно въ угоду райка:
иностранецъ, говорящій по англійски съ акцентомъ, заика, глухой,
пьяница, шутъ, солдатъ--хвастунъ—вотъ постоянные персонажи его
произведеній. Онъ менѣе другихъ своихъ современниковъ стремится
создать что-либо самостоятельное и яйно подражаетъ то Марло, то
Киду, то Шекспиру; у послѣдняго онъ беретъ за образецъ пре-
имущественно худшія его произведенія, каковы Титъ Андроникъ,
Два веронца и т. п. Однако и у него то и дѣло сказывается талант-
ливость, присущая людямъ этой удивительной эпохи, и если трудно
назвать какую-либо пьесу его, представляющую въ цѣломъ очень
большія достоинства, то еще труднѣе было бы остановиться на ка-
кой-либо отдѣльной прекрасной сценѣ: такъ много у него сценъ вы-
соко-художественныхъ по глубинѣ чувства и искреннему паѳосу **).

Томасъ Мидддьтснъ (1570—1627), также Кэмбриджскій студентъ,
былъ въ свое время однимъ изъ популярнѣйшихъ драматурговъ в
носилъ оффиціальный титулъ «поэта города Лондона». Онъ на писалъ
до пятнадцати пьесъ, изъ которыхъ «Игра въ шахматы» надѣлала
большаго шума и чуть не погубила автора: пьеса выдержала уже
девять представленій сряду, сборъ съ нея достигъ небывалой суммы
въ тысячу фунтовъ, какъ вдругъ королевскимъ указомъ опа бьш
снята со сцены, авторъ попалъ въ тюрьму, бѣжалъ и лишь съ ве
дичайшими усиліями вымолилъ себѣ смягченіе своей участи. Дѣло
въ томъ, что въ шахматныхъ фигурахъ этой пьесы узнали короля
Испаніи и грандовъ, а «пѣшками» оказались современные англій-
скіе сановники. Въ художественномъ отношеніи эта трагикомедія ж
представляетъ ничего особеннаго, и небывалый успѣхъ ея. какъ 
многихъ пьесъ Миддльтона, объясняется животрепещущимъ совре-
меннымъ интересомъ. Гораздо выше по красотѣ стиля и величавою
паѳосу трагедія «Мэръ города Кинборо», написанная пъ строгою
стилѣ историческихъ хроникъ. Не безъ эффекта также трагикомедія
«Вѣдьма», которую даже считаютъ оригиналомъ для «Макбета» Шек

*) Вролэгь въ „Недовольному".

**) Соч. Марстона изданы Гогиуэсемъ гь 3 т. (1856). Въ новѣйшее время Бшев»
предпринялъ всвое изданіе современи»йогъ Шенспира; ссч. Марстона ьыідуть въ
1887 года.
спвра; но кааотся. б^лѣе основаній имѣеті предпможеніе, и что Шек-
спиръ и Миддльтомъ пользовались, создавая образы вѣдьмъ, одною
и тою же народною книгою. Къ особенностяхъ Миддльтона, какъ
драматурга, слѣдуетъ отнести попытки возобновить на сценѣ коми-
ческій образъ чорта средневѣковой мистеріи. Подобно Зенъ Джонсону,
онъ былъ также заклятымъ врагомъ пуританъ и то и дѣло выставлялъ
ихъ на позоръ въ своихъ комедіяхъ. Онъ очень высоко цѣнилъ ис-
панскій театръ и передѣлалъ для англійской сцены пьесы Сервантеса
«Ьа Гиегха сіе Іа зап^гѳ* **) и «І-а дііаіііИа». *).

Бомонъ и Флетчеръ, Фордъ, Вебстеръ, Мэесинджеръ, Марстонъ,
Миддльтопъ и др. писали также и въ коническомъ родѣ, причемъ за
образецъ брали обыкновенно комедіи Бенъ Дфонссна, а содержаніе
черпали изъ повседневной жизни; тѣже авторы оставили также и
образцы комедіи интриги и комедіи характеровъ.- эти послѣднія дра-
матическія формы развились въ Англіи подъ сильнымъ вліяніемъ
Италіи и Испаніи.

Одновременно съ этими кори,реями англійской драмы работала
для сцены цѣлая плеяда литературныхъ пролетаріемъ, жившихъ ис-
ключительно перомъ и писавшихъ обыкновенно не заказу и на срокъ.
При королѣ Іаковѣ въ Лондонѣ насчитывали уже семнадцать те-
атровъ: конкуррекція вынуждала подновлять репертуаръ постоянно,
и зтой потребности удовлетворяли десятки мелкихъ, иногда необык-
новенно талантливыхъ «литераторовъ», которые передѣлывали, со-
кращали или удлиняли старыя пьесы, сочиняли къ нимъ новые про-
логи и эпилоги, вносили намеки на современную жизнь, выводили
на сцену извѣстныхъ всему Лондону лицъ и чаще всего «сочиняли»
новыя пьесы, спѣшно, наскоро, преслѣдуя только одну цѣль— вы-
полнить заказъ и поскорѣе получить деньги. Таковъ Томасъ Деккеръ
(1570—1638), постоянный сотрудникъ чуть-ли не всѣхъ современныхъ
драматурговъ, кумиръ толпы, фактотума. извѣстнаго антрепренера
Гѳисло: въ теченіе двадцати пяти лѣтъ отъ ежегодно ставилъ на
сцену новую пьесу. Всего онъ написалъ Сылѣе тридцати драмъ, изъ
которыхъ сохранилось 13. У него очень много движенія, веселости,
рѣчь его непринужденная, хотя иногда слишкомъ циничная; сюжеты
и дѣйствующія лица у него довольно разнообразны,—вообще это
одинъ изъ крупныхъ талантовъ того времени, но всѣ его пьесы но-
сятъ характеръ какой то лихорадочной торопливости: имъ недостаетъ
законченности; видно, что у автора совсѣмъ нѣтъ чувства мѣры, онъ

*) Сочиненія Миддльтони. издічеы Деісош чъ 1867 и Кольр«джеиъ въ 1873 г. Онд
пойдутъ также въ коллекцію Болена.

**) Сочняевіл Деккера ня*. въ Лондонѣ въ 1873 г.; на дняхъ (1887) вышло новое
изданіе Болена, въ 4 гонахъ.
740

лагд'йскій театръ.

никакъ не можетъ ввести себя въ должныя границы. Всю жизнь снъ
борется съ нуждою, его постоянно осаждаютъ кредиторы, его зарабо-
токъ всегда забранъ и истраченъ впередъ, и снъ спѣшитъ и торопится
выполнять понѣсколзку заказовъ въ одно и тоже время. Лучшею его
пьесою справедливо считалась трагедія «Добродѣтельная Распутница*:
это—Маріонъ Делормъ,—исторія куртизанки, возрожденной и испра-
вленной чистою любовью. Пьеса состоитъ изъ двухъ отдѣльныхъ ча-
стей, по пяти актовъ въ каждой. Дѣйствіе происходитъ въ Миланѣ.

Ипполитъ влюбленъ въ Инфеличе; она ему отвѣчаетъ взаимностью, но роди-
теля и слышать не хотятъ объ ихъ бракѣ. Чтобы прекратить навсегда отношекіл
между влюбленными, отецъ Инфеличе напаиваетъ дочь усыпительнымъ питьемъ,
и оса, подобно Юліи Шекспира, обмираетъ на время. Индолитъ,считая ее умер-
шей, впадаетъ въ полное отчаяніе и не хочетъ болѣе жить. Друзья всячески ста-
раются найти ему разсѣяніе и утѣшеніе и, между прочимъ, прибѣгаютъ къ темой
мѣрѣ-, они обманомъ заводятъ его къ куртизанкѣ Беллафронѣ, котоэах доджи
обольстить его своими чарами. Но онъ съ презрѣніемъ отвѣчаетъ яа ея заигры-
ванія: онъ одушевляется, обличаетъ ея порочность, въ сильныхъ выраженіяхъ
описываетъ ея жалкую жизнь, мрачно рисуетъ ея будущее и памятью своей не-
порочной Инфеличе заклинаетъ ее перемѣнитъ жизнь, исправиться. Восторженная
идеализація любви, суровое обличеніе порока въ устахъ молодаго человѣка сму-
щаютъ сердце развратницы; онавыслупінваетъ его сперва съ удивленіемъ, потомъ
со ввиваніемъ, наконецъ со слезами. Въ ней подымается новое, неизвѣданное
чувство, и она этому чувству отдается безповоротно, со всѣмъ пыломъ молодой
не успѣвшей развратиться въ конецъ натуры. Всѣми правдами и неправдами опа
пробирается въ домъ къ Ипполиту, клянется стать честной, лишь бы заслужить
сто уваженіе, молитъ его о снисхожденіи и любви. Ока вся нравственно пере-
рождается, рѣшительно порываетъ съ прошедшимъ, постепенно входитъ въ кругъ
порядочныхъ людей и, заглушая въ собѣ развившуюся страсть къ Ипполиту, при-
нимаетъ предложеніе другого чеіонѣка, за котсраго и выходитъ замужъ. Мужъ
ея оказывается очень дурнымъ человѣкомъ и женился на ней ради того, чтобы
эксплуатировать ея красоту; но она остается ему вѣрна даже тогда, когда 0ого-
литъ. подобно нашему Онѣгину, по странной прихоти страсти, влюбляется въ нее-
онъ возродилъ ее къ ноной жизни, и онъ же всячески старается теперь ее соблаз-
нить. Между тѣмъ, мнимо-у мершая Инфеличе уходить изъ родительскаго дома,
разыскиваетъ Ипполита, и тотъ, стыдясь сознаться въ охлажденіи къ вей, вегу
паетъ съ пею въ бракъ, не вѣрный своей возлюбленной, пока считалъ ес умер-
шей, онъ сй теперь измѣняетъ. Инфеличе, узнавъ объ этомъ, устраиваетъ эффект-
ную сцеку: съ воплемъ отчаянія она падаетъ ему въ ноги и, колотясь головое*
объ полъ, молитъ его с прощеніи- „я виновата передъ тобою, я тебя обманула,
я тебѣ измѣлила!11 Ипполитъ съ гнѣвомъ отвѣчаетъ ей: .нѣтъ прещенія левѣ,
нарушившей свой долгъ’ Пикона болѣе не раздѣлитъ она оо мвсюложа!“ Тогда.
Инфеличе встаетъ гордая, суровая, величественная: „ты самъ себѣ изрекъ прхго-
ворь: твоимъ поведеніемъ опредѣлится мое! Ве я тебя обманула,—нѣтъ, я чиста
я непорочна—но ты мнѣ измѣнилъ: нѣтъ прощенія мужу, нарушившему своі
долгъ! Никогда болѣе не раздѣлить осъ со мною ложа!4 И она оставляетъ его
навсегда. Бсллафрона также его отвергла, и онъ влачитъ жизнь, горькую, но
исполненную раокаясѣя.

Лучше другихъ характеровъ очерчена личность Беллафроны: гь
изображеніи ея душевныхъ движеній Деккеръ обнаружилъ глубокое
пониманіе человѣческаго сердца. Очень удачно обрисованъ также
старикъ—отецъ Беллафроны: его душевная борьба, его колебаніе—
проклясть-ли заблудшутося дочь или простить раскаявшуюся—стано-
вятся иногда центромъ всей пьесы. Слѣдуетъ также отмѣнить край-
ній реализмъ Деккера въ изображеніи порока и свѣжесть непосред-
ственнаго чувства, разлитую по всей трагедіи.

Съ Деккеромъ сотрудничали очень часто Самуилъ и Вилльямъ
Раули, пытавшіеся, въ эпоху побѣды пуританъ, возстановить театръ,
придавъ ему религіозную окраску; вмѣстѣ съ ними въ этомъ же на-
правленіи работалъ и Четтль. Одинъ изъ Раули вмѣстѣ съ Деккеромъ
и Фордомъ написалъ превосходную бытовую трагикомедію «Эдмон-
тонская Вѣдьма».

Двое Тэйлоровъ, Джонъ и Робертъ, извѣстны—одинъ какъ острый
сатирикъ и колкій памфлетистъ, къ тому же импровизаторъ; другой—
какъ авторъ пьесы «ТЬе Ьод Ьаа Іозі Ьіз реагі», которую неожиданно
запретили во время перваго же представленія, бросивъ автора и даже
актеровъ въ тюрьму: въ пьесѣ очень зло осмѣяна финансовая поли-
тика лорда—казначея.

Къ той же «литературной богемѣ» принадлежатъ болѣе или менѣе
популярные въ свое время драматурги: Натаніэль Фильдъ, Дэборнъ,
Робертъ Коксъ, Габинтонъ, Льюисъ Мэчинъ, Глэпторнъ, Сёклингъ,
Мэрмайонъ, Томъ Мэй, Кириллъ Турнёръ, Картрайтъ, Томъ Ран-
дольфъ, Ричардъ Бромъ и др. Всѣ они разнятся между собою и ка-
чествомъ таланта, и степенью образованія, и преобладающими сим-
патіями къ той или другой драматической формѣ; но родовыя черты
у всѣхъ однѣ и тѣ же *).

Всѣхъ этихъ писателей затмилъ и плодовитостью, и замѣчатель-
нымъ даромъ импровизаціи Томъ Гейвудъ (1570—1648), Кэмбриджскій
студентъ, актеръ и драматургъ, проработавшій для сцены около полу-
столѣтія. Онъ написалъ 220 драматическихъ произведеній, изъ кото-
рыхъ напечатано только 26. Гейвудъ, по собственному сознанію, пи-
салъ не для потомства и заботился только о томъ, чтобъ заработать
побольше и поскорѣе; онъ никогда не отказывался отъ работы и при-
мялъ на себя заказы отъ всѣхъ антрепренеровъ Лондона. Всюду—
въ тавернѣ, въ репетиціонномъ залѣ, у пріятеля за бутылкой вина,
въ закоулкѣ за сценой, за кулисами, среди .шуму и сутолоки—онъ
всегда носилъ при себѣ чернильницу и писалъ,—«писалъ по листу въ

♦) Кромѣ указанныхъ выше общихъ сочиненій, обо всѣхъ этихъ писателяхъ см.
К. Е)ге, переводъ отрывковъ съ предисловіемъ и біографіями (Бевваи, 1874); въ
готовящемся къ печати изданіи Болена обѣщана статья извѣстнаго поэта и критика
Суинборва.
день»: это было его обязательство. Это самый небрежный и беззабот-
ный изъ писателей того времени: онъ пишетъ какъ попало, валить
черезъ пень колоду; но за то у пего совсѣмъ нѣтъ аффектаціи, онъ
никогда не впадетъ въ эмфазу, потому что хватается за первое по-
павшееся слово, положеніе, сюжетъ. Читая его, отдыхаешь, потому
что не чувствуешь себя нѣсколько приподнятымъ, какъ это обыкно-
венно бываетъ при чтеніи другихъ писателей, болѣе или менѣе
аффектированныхъ. Его языкъ—чисто разговорная, повседневная бур-
жуазная рѣчь. Онъ то и дѣло заимствуетъ сюжеты изъ народныхъ
балладъ, изъ жизни мелкихъ фермеровъ, ремесленниковъ: это по пре-
имуществу драматургъ—народникъ. Въ немъ много общаго со ста-
рыми скоморохами—импровизаторами. Его имя было, можетъ быть,
самымъ популярнымъ среди массы Лондонскаго населенія. Лучшія
его пьесы «ТЬе іаіг шаі<і о( іЬе ехсЬав^е» и особенно <А иошап кіі
Іей нііЬ кішіпевз»: это бытовыя трагедіи, очень близкія къ тому типу
драматической литературы, который называютъ теперь «мѣщанской
драмой» * **)). Но выдающійся успѣхъ имѣли также и типы чистой
трагедіи Гейвуда, напр., «ТЬе гаре оГ Еисгесе» и др. Интересна также
попытка Гейвуда драматизировать цѣликомъ всю греческую миѳо-
логію въ пьесѣ «ТЬе цокес—ІЬе зИѵег—ІЬе Ьгагеп.аші ІЬе ігоп Аре» ♦*).

Послѣднимъ, по времени, драматургомъ эпохи Езязаветы и Іакова
былъ ученый классикъ и плодовитый писатель Шерли (1596—1666),
пережившій всѣхъ своихь современниковъ. Окончивъ курсъ въ обоихъ
университетахъ старой Англіи, онъ получилъ высшую ученую сте-
пень Мазіег о( агіз, перешелъ въ католицизмъ, принялъ санъ священ-
ника и долго былъ школьнымъ учителемъ гдѣ-то въ провинціи. Пе-
реселясь въ Лондонъ, онъ сталъ работать для сцепы и въ теченіе
18 лѣтъ написалъ болѣе 30 пьесъ. Изъ нихъ наибольшій успѣть
имѣли трагедіи «ТЬе ігаііог« и «Ьеѵе’з сгчеИу». Онъ возстановилъ на
сценѣ старинныя «Иігасіе-ріаув» среднихъ вѣковъ, съ сюжетами изъ
житій святыхъ. По предложенію двора, Шерли паігзсалъ грандіозную
пастораль «Агсабіа», постановка которой обошлась въ 20,000 фунтовъ:
знаменитый Иниго Джонсъ писалъ для нея декораціи. Блескомъ я
великолѣпіемъ эта пастораль затмила всѣ прежнія фееріи и «маски:.
Многостороннія знанія, классическая правильность построенія пьесъ
и мастерской стиль сближаетъ его нѣсколько съ Бенъ Джонсономъ г

*) Вообще начала такъ называемой мѣшансхсй драмы слѣдѵегь искать раммк,
чѣмъ ято обыкновенно дѣлаютъ: „Арденъ изъ Феверш»а“ Псевдмнексиира, „Брмстолѵ-
скій купенъ" Форда и др могутъ уже быть отнесены къ этому именно роду драмхп-
теской литературы; это такъ называемыя „домашнія трагедіи".

**) Соч. Гейвуда изданы Барономъ, Фвльдомъ и Кольеромъ въ 1874 г. ПрекрасвМ
тс атичо немъ помѣщена въ Ввыовресідде Веѵіечг 1826, р. 126.
Чапманомъ: онъ строго соблюдаетъ Аристотелевъ законъ единства
дѣйствія въ драмѣ и, леди иногда одновременно нѣсколько интригъ
въ пьесѣ, непремѣнно выдвигаетъ на первый аланъ одну главную *).
Шерли могъ лично знать Шекспира и дожилъ до реставраціи: огром*
пая разница между временемъ Елизаветы и временемъ Карла на-
глядно выясняется изъ сравненія Марло съ Шерли. Такъ бурная
стремительность, безпорядочная распущенность, кипучіе порывы впе-
редъ и—могучая геніальность; тутъ все правильно и ординарно, выгла-
жено, вылощено и—золотая середина: таланты уступили мѣсто по-
средственности.

Театръ современниковъ Шекспира не долго продержался на англій-
ской сценѣ временъ Елизаветы и Іакова: политическія событія соро
новыхъ годовъ XVII столѣтія оттѣснили па задній сланъ искусства
и художества п вызвали всѣхъ лучшихъ лщдей этого временя на
политическое поприще. Подъ военный шумъ республики и Долгаго
Парламента пугливо замолкла англійская муза, брезгливая набожность
и фанатическая нетерпимость пуританъ ненавидѣла искусства, и въ
1642 году театры были закрыты по всей Англіи. Мрачные эскадроны
Кромвеля разогнали актеровъ и драматурговъ; правда, реставрація
Стюартовъ возвратила ихъ къ дѣятельности, но она же сообщила имъ
иной характеръ, иное направленіе: героическія пьосы, мелодрамы,
дикія распушенныя комедіи наводнили англійскую сцену. Развратный
дворъ Карла Е вызвалъ въ свѣтъ произведенія такихъ писателей,
маковы Уичерли, Конгривъ, Афра Венъ и др. и надолго вытѣснилъ
со сцены великія произведенія Шекспира и его современниковъ.

Блестящая пэра развѣта англійской драмы, продолжавшаяся
около трехъ четвертой вѣка, представляетъ единственное въ своемъ
родѣ явленіе въ исторіи искусства. «Сорокъ поэтовъ, въ томъ числѣ
десять высокоталантливыхъ и одинъ геніальнѣйшій, цѣлыя сотни
пьесъ, между которыми пятьдесятъ образцовыхъ—такова производи-
тельность этой эпохи, не имѣющей себѣ равной во всей исторіи че-
ловѣчества» **). Вглядываясь въ эти 75 лѣтъ непрерывной творческой
дѣятельности, нельзя не подивиться замѣчательному разнообразію и
постоянной свѣжести, съ какими высказывалась тогда духовная дѣя-
тельность англійскаго народа: тутъ не можетъ быть и рѣчи о какой-
нибудь одной школѣ, одномъ направленіи, ксторое можно было бы
охарактеризовать двумя, тремя главными чертами; тѣмъ менѣе можетъ
идти рѣчь о какой-нибудь одной формѣ драматическаго искусства,
легко поддающейся опредѣленію и разграниченію отъ другихъ формъ

♦) Соч. Шерли иад. чъ 6 томахъ Джиффордомъ и Дейсоиъ Лучшая’ оціаха его
иъ Циагіегіу Петіем апрѣль 1833 г.

*♦) Слова Тэьа.
того же искусства. Всюду, напротивъ, замѣчается и поражаетъ оабао
дателя безконечное разнообразіе содержанія и формы, независимость
личной иниціативы и полная свобода отъ всякихъ предвзятыхъ теорій.
Англійскіе драматурги ХѴП вѣка мало оцѣнены со стороны ихъ не-
зависимости другъ отъ друга.

Однако среди этого поразительнаго разнообразія все-же возможно
уловить нѣкоторыя наиболѣе общія черты, свойственныя всѣмъ ли-
тературнымъ дѣятелемъ данной эпохи. Отличительную черту англій-
скихъ писателей отъ Чосера до Диккенса и Тэккерея—составляетъ
какая-то особенная способность подмѣчать и живописать факты
внѣшняго міра и явленія міра нравственнаго. Это свойство расы,
нашедшее себѣ такое полное выраженіе въ англійскомъ романѣ но-
вѣйшаго времени, проявляется въ полной мѣрѣ и у драматурговъ
ХѴП вѣка, даже когда они бываютъ, повидимому, увлечены вообра-
женіемъ за предѣлы дѣйствительности; какъ бы поспѣшны ни были
ихъ изобрѣтенія, какъ бы поверхностны ни казались ихъ замыслы,
всегда найдемъ мы у нихъ двѣ выдающіяся черты; вѣрное пониманіе
человѣческаго сердца и глубокое чувство природы. Въ противополож-
ность французскому генію, всегда отправляющемуся—по слѣдамъ
Декарта -отъ идеи*), англійскій геній исходитъ- по слѣдамъ Бэкона—
отъ факта. Англійскіе драматурги никогда не замыкаются въ узкую
сферу какого-нибудь одного положенія, одпого момента изъ жизни
выводимыхъ ими дѣйствующихъ лицъ: не преходящую мимолетную
страсть, не случайность или прихоть изображаютъ они, а цѣльнаго
человѣка, со всею полнотою его чувствованій и помысловъ. Драма-
турги-французы заботятся прежде всего о томъ, чтобы, отправляясь
отъ даннаго психологическаго момента —освѣтить съ разныхъ сторонъ
главную идею: оттого у нихъ нѣть развитія характеровъ; они мало
обращаютъ вниманія на индивидуальныя черты, на разработку дета-
лей. Напротивъ, англійскіе драматурги показываютъ, какъ извѣстный
характеръ создается и развивается на нашихъ глазахъ: они стремятся
проникнуть до сокровеннѣйшихъ изгибовъ человѣческаго сердца; они
прежде всего видятъ въ человѣкѣ характеръ, т. ѳ. чрезвычайно
сложный отпечатокъ расы, темперамента, наслѣдственности, воспи-
танія, запятій, возраста, общества, привычекъ. «Въ каждомъ дѣй-
ствующемъ лицѣ они видятъ отдѣльный индивидуумъ, съ особенной
способностью ходить, говорить, пить, божиться, сморкаться, съ свой
ствепнымъ ему одному звукомъ голоса, особою худощавостью или
ожирѣніемъ» (Тэпъ). Отсюда масса мелкихъ подробностей—событій
и положеній, которыя они умножаютъ, чтобы представить человѣка
со всѣхъ сторонъ, со всѣхъ точекъ зрѣнія; отсюда это множите)

*) Корнель—отъ идеи іерэигма, Мольеръ---отъ идеи ішгниостя.
второстепенныхъ дѣйствующихъ лицъ и побочныхъ интригъ, ижѣто-
щихъ цѣлью дорисовать портретъ главнаго лица; отсюда это обыкно-
веніе изображать па сценѣ долгіе промежутки времени, чтобы пред-
ставитъ передъ глазами зрителей всѣ перипетіи жизни отъ само-
важнѣйшихъ и до послѣднихъ мелочей. Ботъ почему достаточно на-
звать по имени кого-либо изъ дѣйствующихъ лицъ этихъ пьесъ, чтобъ
въ нашемъ воображеніи немедленно представились его характерныя
особенности, его типическія и его индивидуальныя черты; у Шекспира
Гамлетъ — «толстоватый блондинъ, страдающій одышкой», у Бомона
и Флетчера вдохновенный поэтъ-мечтатель Филоть—человѣкъ «высо-
каго роста, съ открытымъ блѣднымъ челомъ и высоко-взбитыми воло-
сами*; у Вебстера секретарь суда—«маленькій юркій человѣкъ, съ
очками на носу и перомъ за ухомъ».

Такъ же опредѣленно и ясно сказывается у нихъ и чувство
природы: у Шекспира ночной вѣтеръ заноситъ въ комнату Юліи
одуряющій завахъ апельсинъ и померанцевъ, а король Дунканъ, въ
замкѣ Макбета, отворяетъ ;окно, чтобъ подышать чистымъ горнымъ
воздухомъ Шотландіи; у Марстона въ пьесѣ, гдѣ мѣсто дѣйствія
Сциллейскіе острова, слышится на сценѣ мѣрный всплескъ береговаго
прибоя и крикливый голосъ чайки. И вмѣстѣ съ тѣмъ это отнюдь
не рабское копированіе дѣйствительности, мѣшающее становиться
выше всего чувственнаго и видимаго: всякую минуту, подъ покровомъ
спокойнаго и холоднаго наблюдателя, вдругъ сказывается поэтъ и
выдаетъ себя однимъ словомъ, однимъ образомъ, порывомъ чувства,
блескомъ фантазіи. Отсюда частые контрасты, изобилующіе въ
англійскомъ театрѣ: дѣйствительность, подчасъ самая грубая, соеди-
няется здѣсъ съ мечтаніями самыми возвышенными; переходъ оть
слезъ къ смѣху, отъ потрясающаго къ тривіальному, отъ трагедіи
къ буффонадѣ происходитъ безъ всякой подготовки, но всегда есте-
ственно: у Шекспира юный Генрихъ IV посѣщаетъ грязные вортепы
разврата, а затѣмъ побѣждаетъ при Азинкурѣ и предписываетъ
условія мира Франціи: у Мессинджера благородный идеалистъ Иппо-
литъ, потерявъ любимую дѣвушку, погружается въ омутъ разврата
и послѣ патетическихъ сонетовъ уснащаетъ свою рѣчь площадными
выраженіями продажныхъ, женшинъ.

Святотатство и отцеубійство, пытки и агоніи изображаются здѣсь
бокъ о бокъ съ героическими подвигами и благороднѣйшими дѣяніями;
за искренней исповѣдью преступника слѣдуетъ балаганная интерлюдія
с*ь циническими выходками шутовъ. «Сильныя натуры людей того
времени не страшились никакихъ картинъ; имъ все было въ равной
мѣрѣ доступно — кровожадная жестокость и высокое великодушіе,
скотство гнуспѣйшаго разврата к божественное чувство невинной
любви; они одинаково принимали всѣхъ дѣйствующихъ липъ—продаж-
ныхъ развратницъ и цѣломудренныхъ дѣвъ, принцевъ и скомороховъ,
выслушивали съ равнымъ интересомъ плоскіе каламбуры клоуновъ
и страстныя оды влюблеппыхъ» *). Чтобъ удовлетворить такимъ
требованіямъ, драма должна была смѣшивать всѣ стили, употрсбля-л
стихи возвышенные, изобилующіе яркими образами — и рядомъ съ
ними грубую прозу черни; она должна была выводить на сцену
оперныя волшебства и повседневную жизнь, «заставлять спускаться
на подмостки гномовъ, нимфъ, боговъ, самый адъ наконецъ» **) -н
перебранку служанокъ ели мелкія подробности домашняго хозяйства.
Ео и авторы, и публика, среди этихъ контрастовъ фантазіи ь
дѣйствительности, жаждутъ поэзіи и идеаловъ: чтобъ отдохнуть и
успокоиться послѣ ужасовъ, ^каголняюіцихь драму, амь пужвы кар
тины кроткія, чувства нѣжныя, добродѣтели утонченныя; грація,
красота, невинность, самоотверженность выступаетъ у нпхъ въ самокъ
поэтическомъ уборѣ. У Шекспира изъ глубины дебрей, среди варвар
скаго дикаго общества, на окровавленной, заваленой трупами сценѣ,
является чистый образъ Корделіи, этой Ифигеніи новаго міра. Киі
бѣлый голубь среди хищныхъ птицъ, выступаетъ Дездемона рядомъ
съ чернымъ Мавромъ и егс дикими страстями, съ коварнымъ злодѣемъ
Яго и легкомысленною Эмиліею; его Офелія—это золотой лучъ еллшх
освѣщающій мрачный неприглядный сѣверный ландшафтъ; и точні
гакъ же Доротея и Филомела у Грина, ІІентея и Екатерина Гордонъ
у Форда, герцогиня Мальфн у Вебстера, Эфразія и Аморэ у Бомона в
Флетчера—все это типы, отличающіеся избыткомъ нѣжности, беззавѣт-
ною любовью и преданностью- они своею поэзіею смягчаютъ и
просвѣтляютъ общій мрачный колоритъ трагедій того времени. Чувство
идеала сказывается у англійскихъ драматурговъ также въ постоянномъ
стремленіи разширить, при помощи фантазіи, горизонтъ дѣйствитель-
наго міра: добро и зло, красота и безобразіе, счастье к несчастье
пріобрѣтаютъ въ ихъ изображеніи величину и силу, превышающія
обычпую мѣру. Если, по удачному выраженію Тэна, они «раздѣляють
жизнь на сцены и переносятъ ее по частямъ на подмостки», то п
другой стороны они никогда не ограничиваются восііроизвелеяіеъъ
лишь того, что для всѣхъ очевидно, и съ увлекательною смѣлостью,
при помощи необычайно гибкаго и богатаго языка, вырываются къ
тѣсныхъ границъ чувственнаго и устремляются къ вѣчному сіянію
и красотамъ идеальнаго. Ни одинъ театръ въ мірѣ не разрѣши"»
такъ счастливо той задачи, которая всегда была камнемъ преткнове-
нія для драматурговъ всѣхъ временъ и народовъ: соединить въ одномъ

*) Отмѣченныя вносчнме знаками слога ариэадлежатъ Тэиу.

♦*) Выраженіе драматурга Мидмьтона.
художественномъ цѣломъ глубокое чувство природы, дѣйствительности,
не стѣсняя въ го же время свободнаго паренія фантазіи и стремленій
къ идеалу.

По англійскій театръ ХѴП вѣка обладаетъ не однимъ только
литературнымъ значеьіемъ, интересуетъ не одною прелестью поэзіи
и глубокою правдою общечеловѣческихъ чувствъ: онъ живописуетъ
нравы своего времени, характеризуетъ его идеалы, опредѣляетъ его
идеи: здѣсь, дожегъ быть, больше чѣмъ въ хроникахъ и мемуарахъ,
слѣдуетъ искать объясненія тѣмъ разнообразнымъ чувствованіямъ,
тему общественному настроенію, которое привело къ тяжелымъ со-
бытіямъ сороковыхъ годовъ ХѴП столѣтія. Общественные тины
предреволюціонной эпохи выступаютъ въ этомъ театрѣ съ рѣчами,
въ которыхъ уже чувствуется вѣяніе Долгаго Парламента: земле-
дѣльцы жалуются на лордовъ—собствснникввъ, которые произвольно
эксплуатируютъ фермеровъ (Гринъ, «Векфильдскій полевой сторожъ»);
хорды негодуютъ на корону, не знающую мѣры своимъ прерогативамъ
(Фордъ, «Перкинъ Варбекъ»); король упрекаетъ подданныхъ, среди
которыхъ оиъ ни на одного яе можетъ положиться (тамъ же); всѣ
классы общества обвиняютъ духовенство, раздираемое на партіи и
погрязшее въ преніяхъ до забвенія своихъ пастырскихъ обязанностей
(Ыэссинджеръ, «Роковое приданое»); духовенство нападаетъ па ра-
спущенность и безбожіе общества (Фордъ, «Жалъ, что она разврат.
вица»), Англія данной эпохи выступаетъ въ свемъ театрѣ цѣликомъ,—
со всѣми добродѣтелями, которыя оё возвеличили и прославили, со
всѣми страстями, которыя омрачили ея величіе и ея славу. Для
историка культуры нѣтъ лучшаго матеріала, кг.къ исторія стараго
англійскаго театра уже потому, что онъ былъ въ Англіи ХѴП вѣка
величайшею общественною силою: онъ никою не оставлялъ равно-
душнымъ, такъ или нпаче всѣ высказывались за или противъ него.
Всякій находилъ здѣсь то, что ему доступно, что ему наиболѣе
нравится: одни восторгаются утонченностью языка и мыслей, другіе—
ихъ же грубостью; однихъ прельщаютъ болѣе всего сцены бытовыя,
даже шутовскія, гдѣ народъ узнаётъ самого себя, свой языкъ, свои
привычки и взгляды; другіе ищутъ сценъ героическихъ, возвышен.
ныхъ, гдѣ ихъ благородныя чувства выражены съ такимъ блескомъ,
который еще болѣе возвышаетъ эти чувства въ ихъ глазахъ. Всѣхъ
и каждаго удовлетворялъ этотъ театръ, въ сравненіи съ которымъ
меркнетъ слава Софокла, Лопе де Вега, Корнеля и др.

Въ самомъ дѣлѣ, античная драма, по сравненію съ англійскою,
отличается прежде всею крайнимъ однообразіемъ, можно сказать —
стереотипностью, и такою несложностью содержанія, которая граничитъ
съ бѣдностью: исторія міра была еще такъ непродолжительна, жизнь
не сложна, интересы однообразны. Двадцать вѣковъ отдѣляютъ
античный миръ отъ эпохи Шекспира: за это время въ исторіи чело-
вѣчества свершился не одинъ переворотъ: христіанство, новыя народ-
ности, новыя страны, новые виды жизни общественной и частной,
политической и религіозной, новь'я знанія — все это безконечно раа-
ширило кругъ воззрѣній, представленій, опытовъ, интересовъ; страсти
сіяли равно образнѣе я утонченнѣе, столкновенія и₽жду ѵе^вѣчесЕими
стремленіями многочисленнѣе и запутаннѣе. Это разнообразіе и слож-
ноетъ были чужды младенческимъ временамъ древности. Люди антич-
наго міра, богатые болѣе физически, чѣмъ нравственно, не давали
матеріалу для глубокой и отчетливой характеристики: герои древней
трагедія дѣйствуютъ безо всякихъ духовныхъ побужденій и созна-
тельныхъ цѣлей,—они рабы неумолимаго рока, судьбы; у нихъ нѣть
свободнаго опредѣленія своихъ поступковъ; вотъ почему піитика
Аристотеля отдѣляла въ трагедіи дѣйствіе отъ характеровъ и наи-
большее значеніе придавала катастрофѣ. Маска на лицѣ актера не
давала возможности подмѣчать игру страстей; котурнъ и хоры
далеко уносили зрителя за предѣлы дѣйствительности. Только съ
разшврішіеиь прадѣдовъ исторіи п усложгепіемъ жиіии завѣ чается
у Эврипида и особенно Аристофана потребность большаго дѣйствія,
характеристики и мотивовъ, а слѣдовательно и большаго простора я
продолженное л.

Французскій театръ эпохи Людовиковъ, стремясь унаслѣдовать
преданія античной драны, на самомъ дѣлѣ исказилъ ихъ: простота
и несложность дѣйствія, искусственная правильность, пресловутыя
три единства, условные, едносторонніе характеры, древній и новый
міръ, одинаково одѣтый въ условную галльскую классичность —
таковы недостатки французскаго театра въ «золотой вѣкъ» его
исторіи.

Испанскіе драматурги, не исключая Лопе де Вега и Кальдерона,
всегда выдвигаютъ на первый планъ фабулу, интригу пьесы, не
умѣютъ создавать характеры и плохо мотивируютъ въ психологи-
ческомъ отношеніи покупки дѣйствующихъ лицъ; къ тому же оии
еспремѣішо модернизируютъ все лрэігедпп’о и патсдой гт&іюдности
придаютъ испанскій характеръ.

Новѣйшая драма всѣхъ народовъ лучшими своими достоинствами
обязана вліянію англійскаго театра: Шиллеръ и Гете, Викторъ Гюго и
Пушкинъ научились у англійскихъ драматурговъ «вольному а широкому
изображенію характеровъ»,психологическому мотивироваию поступковъ
и живому развитію дѣйствія. Вотъ почему произведенія Софокла, Кор-
неля, Лопе де Вега въ значительной мѣрѣ отошли въ область исторіи, а
театръ Шекспира и его современниковъ не утратитъ своего общече-
ловѣческаго значенія до тѣхъ норъ, покуда поэзія и искусство не
перестанутъ «глаголомъ жечь сердца людей».

С. Бартеръ.

11 Мсеідм пгргур* п ІУІІ  тмі илті 1ѴНІ в.

Германія въ въкъ академизма и псевдоклассицизма.

Трядцатняѣпяя война. — Мартниъ Опять.—Первая епдезсдо шасла.—Флеинсь.—
Дахъ.—Андрей Грнфіусъ. —Логау.—Общества.—Романистъ Цезенъ,—Граммельсгау-
.іенъ.—Вгорал силезская школа.—Гофшнсямъдау.—Ло> енштейнъ.—Его яКлеснатраѵ.—
Романисты: Буххольцъ, Антонъ Брауншвейгскій, Циглеръ.—„Государстчевігаг. дѣйствія".—
Проповѣдь.—Духовная пѣснь,- -Вей зе ипводяпые поэты".— Наѵка: Пуфендорфъ,Юніусь,
Мортофъ, Лейбякцъ, Томагіусъ, Вольфъ. Гюнтеръ, Галлеръ, Гагедорнъ —Готтедъ а его
школа.—Бременскія прибшеііл,—Геллерть.—Глсймъ.

Главнѣйшія пособія, кромѣ общихъ курсовъ (В. Шерера, Ф. Гирша, Герелнуса к др.):
1>г. Ь. СЬоІеѵіив: Біе Ъейенйеівіаіеп «ІешвсЬег Ксшаие Лея XVII Д.

Ьеіря. 1866.

КоЬ. Ргйівв: ЗеасЬісБСе <іег ЛгатаіівсЬес Ыіегаіиг ппІКиині іп Веиі-
<сЫап<і ѵоп Лег Веісгиаііоп Ьй аиГ Ліе Ое^епгап. Ьеірк. 18ъ3
стр. 161 н слѣд.

Бг. Аив- КегскЬоНв: Бапіеі Саараг ѵоп ЬоМміеіп’яТпьиегяріеіе шіі
ЬеяопЛетеп ВегСкеісІ.ііртпг «іег Сіеораіга. Райегіюгс 1877.

БеиіясЬе БісЬіег Леа XVII Л. тіі Еіпіеііипяеп и. Аптегкипвеа ЬзрЬ. ѵоп
(ІоеЛеке и Лиііив Тііітапп (I. М. Оріія ѵ. Тііыпапп. II. Еіешіпв.
Бес аЪеиіеиегІісЬе вііарБсіаьішиа ні. н др.).

А. Кирпичниковъ: Бодмеръ и Готшедъ. Русса. Вѣсти. 1872.

Въ предыдущей главѣ мы говорили о печальныхъ послѣдствіяхъ
религіозной войны во Франціи, но ихъ и сравнить нельзя съ тѣмъ
ужаснымъ матеріальнымъ и умственнымъ разореніемъ, которое при-
несла Германіи тридцатилѣтняя война. Во-первыхъ—во Франціи кровь
лилась и гражданскій порядокъ былъ упраздненъ значительно мень-
шее ясличы.тво времени; во-вторыхъ -результатсмь війны во Фран-
ціи было религіозное единство народа подъ властью Генриха IV,
между тѣмъ, какъ здѣсь послѣдствіемъ войны была полная разоб-
щенность Германіи, многовластіе и политическое ничтожество, по-
влекшее за собою наклонность къ тупому терпѣнію и потерѣ вѣры-
въ себя. Передъ войной въ Германіи проявлялась сильная духовная
жизнь, замѣтно выражавшаяся въ небываломъ увеличеніи книжной
торговли; въ началѣ войны обѣ стороны имѣли принципы, идеальныя
стремленія, которыя скоро были затерты борьбою личностей и эгоиа-
мовъ; все спуталось, національное чувство погибло, и кровь лилась,
деревни и города разорялись до тѣхъ поръ, пока миръ 1648 года,
не давшій удовлетворенія ни одной партіи (католики не получили вой
Германіи, протестанты лишились спорныхъ областей), а нравственно
понизившій каждую изъ нихъ, засталъ Германію почти въ по л} вар-
варскомъ состояніи, изъ котораго не могли ее вывести и послѣдую-
щія десятилѣтія, такъ какъ сна не имѣла времени оправиться. Шведы
тревожили ее со стороны Бранденбурга, турки съ юга, а къ концу
столѣтія Людовикъ XIV началъ рядъ нескончаемыхъ войнъ, и разо-
рительныхъ, и унизительныхъ для Германіи.

Общая народпая жизнь прекратилась, среднее сословіе впало
въ грубость, дворянство всѣми силами старалось усвоить француз-
скую культуру, хотя бы только съ внѣшней стороны; масса среднихъ
школъ закрылась; университеты одичали; пьянство по заказу, сопро-
вождаемое массой обрядовъ, именно съ тѣхъ поръ становится язвой
нѣмецкаго студенчества, и въ продолженіи цѣлаго столѣтія Нидер-
ланды и Франція играли для Германіи ту же роль, что весь западъ
для Россіи ХѴІП-го вѣка.

Сходство съ русскимъ восемнадцатымъ вѣкомъ особенно замѣтно
въ литературѣ этого періода: то же стремленіе къ установленію лите-
ратурнаго языка и фермъ, та же жалкая подражательность литера-
турамъ сосѣдей, го же ложное убѣжденіе, будто подражаютъ древнимъ,
тотъ же сорлилизмъ поэтовъ передъ меценатами, тоже высокое мнѣ-
ніе ихъ с себѣ, то же вѣчное стремленіе доказать міру, что опи не
хуже тѣхъ, кому подражаютъ. Само собою разумѣется, что какъ въ
той, такъ и въ другой странѣ такое направленіе не было дѣломъ
отдѣльныхъ личностей или особыхъ политическихъ условій, но—не-
обходимой ступенью развитія литературныхъ формъ и идей.

Главою этой поэзіи, которую тогда называли новой и едннствев-
ной истиной, считается—Мартинъ Опицъ изъ Бобѳрфельда. Какъ это
часто бываетъ въ подобныхъ случаяхъ—это честь, приписанная ему
не совсѣмъ справедливо: представленіе о національной классической
поэзіи было въ ходу задолго до него, и даже самый стиль его ввелъ
не онъ, а швабъ Веккерлинъ (родился въ 1684 году), долго жившій
во Франціи и Англіи и хорошо знавшій ихъ поэзію; но небольшая
книжка Спица:‘Ѵоп <іег йеиізсЬеп Роеіегеу, вышедшая въ 1624 году,
была манифестомъ новой школы.

Опицъ родился въ 1567 году, въ маленькомъ силезскомъ городкѣ,
въ скромномъ, но образованномъ бюргерскомъ семействѣ; его дадг
былъ ректоромъ городской школы, въ которой Спицъ и получилъ
первоначальное образованіе; потомъ онъ учился въ гимназіи въ Бей-
тинѣ и отличался изяществомъ стиля своихъ латинскихъ сочиненій.
Еще въ 1617 г. написалъ онъ небольшой трактатъ АгізіагсЬив віѵеое
сопі-ѳтріи Ігп^ая-е іспіопісае. въ которомъ защищаетъ родной языкъ
к его право на литературную жизнь.

Въ 1619 году мы его видимъ въ Гейдельбергѣ, гдѣ онъ нашелъ
уже готовый литературный кружокъ, состоявшій изъ людей, стре-
мившихся, подобно ему, перенести изящество классическаго стиха и
форму въ нѣмецкую поэзію. Собственные поэтическіе опыты Спица
отличались большой чистотой и легкостью языка; особенно удавались
ему застольныя письма и религіозныя стихотворенія. Въ 1620 году
кружокъ разбѣжался отъ ужасовъ войны, и Спицъ уѣхалъ черезъ
Голландію въ Шлезвигъ; съ этихъ поръ начинаются его странство-
ванія. Въ 1625 году былъ онъ въ Вѣнѣ, представилъ императору
стихотворенія на смерть эрцгерцога Карла, за что былъ коронованъ
аоэтаческимъ вѣнкомъ, а въ 1628 году возведенъ въ дворянство Онъ
поступилъ на службу къ одному бургграфу и, но его порученію»
ѣздилъ въ Парижъ. Въ 1634 году король польскій Владиславъ сдѣ-
лалъ ото своимъ исторіографомъ, послѣ чего онъ поселился въ Дан-
цигѣ, гдѣ и умеръ въ 1639 году.

Какъ литературный дѣятель, Мартинь Опицъ—патріотъ въ томъ
смыслѣ, что желаетъ, чтобы родная поэзія пе уступала французской
и итальянской, и стремится привлечь къ ней дворянство. Онъ имѣлъ
небольшой литературный талантъ, прннаровленный для легкой поэзіи»
но по обязанности брался за торжественныя оды, трагедіи и обшир-
ныя поэмы, описательно-дидактическія, естественно, въ нихъ нечего
искать искренности и одушевленія и кромѣ чистоты стиха и языка
ихъ достоинство ограничивается трезвостью мысли и разумностью
міровоззрѣнія. Первая изъ этихъ поэмъ «Златна или О спокойствіи
духа» явилась еще въ 1622 году: вторая «Похвала богу войны» (1628)
сперва была издана подъ латинскимъ названіемъ Ьашіея Магііз; въ
своей горькой ироніи--всѣ поэты ложно-классическіе ненавидѣли войну
и Восхваляли военные подвиги только въ угоду милостивцамъ—она
мѣстами доходитъ до истиннаго паѳоса. Описательная поэма «Везувій*
(1634) считается наиболѣе удачной, но чувства больше въ появив-
шихся ранѣе, въ 4-хъ книгахъ, «Утѣшительныхъ стихотвореніяхъ въ
превратностяхъ войны». Опицъ—авторъ первой нѣмецкой онеры: его
Дафна, представляющая свободную передѣлку Дафны Ринуччини,
шла въ 1627 году. Въ 1630 г. Опицъ издалъ «Пастораль о нимфѣ
Герциніи» (ЗсЬйЯегеу ѵоп йег ХушрЬоп Негсіпіе), написапную частью
грозой, частью стихами, украшенную чисто нѣмецкою ученостью и
покупною лестью фамиліи покровителей.

Современники, пораженные изяществомъ формы, считали Спида
ьеличайшимі поэтомъ, и несравненно болѣе его даровитый Флемингъ
ставить его наравнѣ съ Пиндаромъ, Гомеромъ и Виргиліемъ *), но, въ
сущности, его стихотворенія важны только какъ приложенія къ егс
ныпгеупомяяутой книжкѣ о нѣмецкой поэзіи (1624 г.). Хотя эта
книжка написана наскоро (говорятъ—всего въ пять дней) и не за-
ключаетъ въ себѣ какихъ либо новыхъ мыслей, э только переложе-
ніе латинской піитики Скалигера (1561 г.) съ прибавкою кое-чего изъ
Ронсарь и голландца Гензіуса, она имѣла, огромное историко-литера-
турное значеніе, такъ какъ служила выраженіемъ давно уже назрѣв-
шей системы. Ею Опицъ, во-первыхъ, твердо поставилъ новую метрику,
сущность которой состоитъ въ токъ, что ударяемый слогъ считается
за долгій (стихотвореніе тоническое); это было своего рода Колум-
бовымъ яйцомъ новой поэзіи. Въ отношеніи языка онъ стремится
удалить поэтическую рѣчь отъ прозаической и поднять литературный
языкъ надъ разговорнымъ; онъ требуетъ отъ негс прежде всего до-
стоинства (ПідпіШІ) и для каждаго вида, поэзіи назначаетъ, подобно
Ломоносову, особый штилв: для комедіи и идилліи- низкій, для оды,
трагедіи и поэмы—высокій; въ высокихъ родахъ поэзіи недостаточно,
по его убѣжденію, назвать предметъ соотвѣтствующимъ, важнымъ,
полнымъ и сильнымъ словомъ, но слѣдуетъ еще описать его вели-
колѣпными фигурами и украсить эпитетами. О существѣ родовъ поэ-
зіи Опицъ говоритъ только самыя банальныя вещи: по его словамъ,
эпосъ отличается обширностью, трагедія трактуетъ о королевской
волѣ, убійствѣ, отчаяніи, пожарахъ, и проч.

Не смотря на то, что позднѣе явился цѣлый рядъ пінтикъ, лучше
отдѣланныхъ, Опицъ оставался отцемъ новой поэзіи, и слава его гре-
мѣла вплоть до эпохи Фридриха Великаго. Опицъ образовалъ цѣлую
школу, рабски за зимъ слѣдовавшую (первая силезская школа);
изъ нея мы назовемъ только Августа Бухнера (1591—1661 г.),
профессора въ Виттенбергѣ **), который въ своихъ религіозныхъ
стихотвореніяхъ чуть не списывалъ Оннца. а въ своемъ «Путеводи-
телѣ» (АѴс^ѵеівег гиг йеиізсііеп РісЪікппзі 1666 г.) точнѣе опредѣ-
ляетъ сущность повой поэзіи, которак «'поучаетъ, услаждая» в ни-
когда не должна забывать своей нравоучительной задачи. Естественно,
что съ такой точки зрѣнія вся нѣмецкая поэзія среднихъ вѣковъ и
ХѴІ вѣка осуждена на гибель, да и вообще изъ всего христіанскаго
тысячелѣтія только одинъ развѣ Петрарка заслуживаетъ нѣмисріл
вниманія. Опицъ въ послѣдніе годы занимался немного нѣмецко!
стариной и даже издалъ «Пѣснь о святомъ Акнснѣ»; но эта ста-
рина интересовала его только какъ ученаго.

♦) Би— Ріьіаг, <1а—Ношег, Іи—Наго ипаег 2еііеп! говоритъ онъ въ эпитафіи Оіиу.

**) Его непосредственный ученикъ Іоганнъ Кл&й (СІау, С1«уш род. 1616, ум. 1656»
былъ не Ссънзв-Ѣстеый поэтъ той хе шкелы.
По слѣдамъ Опица шелъ, по крайней мѣрѣ, въ первой половинѣ
своей дѣятельности, поэтъ, несравненно болѣе даровитый, Флемингъ
(Раиі Е1етіп§), самая жизнь котораго должна была усилить его при-
родную наклонность къ поэзіи. Онъ родился въ 1бо9г. въ семействѣ
священника, учился въ латинской школѣ, а съ 1628 г. занимался
медициной въ Лейпцигѣ; онъ уже тогда былъ извѣстенъ въ литера-
турныхъ кружкахъ своими пѣснями-, черезъ три года онъ издалъ
очень удачное переложеніе Давидовыхъ псалмовъ, а въ 1632 г.—
«Жалостныя стихотворенія! (КІа^ейМіскіе) о страданіяхъ Христа.
Когда въ Лейпцигъ прибыла супруга Густава Адольфа, онъ поднесъ ей
свое стихотвореніе. Язва, бывшая послѣдствіемъ войны, похитила у
него его возлюбленную. Получивъ магистерскую степень, Флемингъ
долженъ былъ бѣжать отъ ужасовъ войны и рѣшился навсегда по-
кинуть овое несчастное отечество. Одинъ его пріятель, магистръ
Адамъ Олеаріусъ, пристроилъ его къ посольству, которое снаряжалъ
герцогъ гозштинъ-готторбскій въ Персію черезъ Россію; настоящимъ
руководителемъ этого дѣла былъ одинъ богатый гамбургскій купецъ,
который мечталъ завести сухимъ путемъ торговлю шелкомъ, Въ
1634 г. посольство прибыло въ Ревель и только весною 1636 г. дви-
нулось дальше въ Москву; такимъ образомъ, здѣсь, въ Ревелѣ, Фле-
мингъ могъ насмотрѣться на нѣмецкую благоустроенную жизнь, ка-
кой опа была до войны. Изъ Москвы посольство проѣхало въ Ниж-
ній Новгородъ, а оттуда по Волгѣ въ Каспійское море и, наконецъ,
въ Испагань, гдѣ оно и оставалось до конца 1637 г. Въ Россіи и
Азіи Флемингъ видѣлъ природу и людей, о которыхъ его собратья
и въ книгахъ прочесть не могли. Возвратившись въ Ревель зъ 1539 г.
Флемингъ обручился съ дочерью одного купца и поѣхалъ на родину
за докторскомъ дипломомъ, намѣреваясь потомъ въ Ревелѣ же за-
няться медицинской практикой; дипломъ онъ получилъ, только не въ
одичавшей родинѣ, а въ Лейденѣ, но на возвратномъ пути къ не-
вѣстѣ въ Гамбургѣ заболѣлъ и умеръ, успѣвъ за три дня до смерти
написать себѣ эпитафію (1640 г.). Черезъ годъ Олеарій вмѣстѣ съ
отцомъ его невѣсты издалъ часть его стихотвореній, а черезъ пять
лѣтъ вышло полное собраніе ихъ ♦). Природное дарованіе и сильныя
впечатлѣнія жизни Флеминга отодвинули въ его творчествѣ на зад-
ній планъ ученость и риторику, хотя и у него мѣстами является на-
громожденіе словъ и не всегда удачные образы. Горе о разореніи
Германіи внушало ему глубокопрочуветвсванныя патріотическія эле-
гіи, а нѣкоторыя изъ его религіозныхъ пѣсенъ составляютъ украше-
ніе нѣмецкихъ молитвенниковъ.

*) Лучшее изданіе ЪаррепЬег^. віиОДагі 1866.

яловщал исторіи хитзратхгы.—т. іп.

48
Въ видѣ образца, предлагаемъ переводъ его сонета къ Москгі
«При созерцаніи ея золотыхъ главъ» *).

„Благородная царица городовъ русскихъ, обширная, величественная, пре-
красная и богатая! Когда я смотрю на тебя, ва твою позлащенную голову, мні
приходить ва мчсль то, что еще свѣтлѣе золота, и къ чему стремится душа ім:
это роскошныя косы прекрасное Базилены, уловившія меня красотою свое?; ова
мое все ь моя госпожа; она для меня прекраснѣе всѣхъ красавицъ. Я восхваип
тебя, столица особаго міра; съ твоей божественностью ничто ве сравните* тн
идеалъ для многихъ тысячъ русскихъ; еще больше восхваляю я тебя за то, чтіі
возносить тебя до небесъ, а именно — что видъ твоЯ напоминаетъ мнѣ прекрас-
ную женщину, въ которой все совершенство".

Еще ближе къ народной музыкальной пѣснѣ, чѣмъ Флемингъ,
стоялъ глава Кенигсбергскаго кружка поэтовъ, Симонъ Дахъ, ро-
дившійся въ 1605 г., бывшій сперва учителемъ, потомъ профессо-
ромъ въ Кенигсбергѣ, но и онъ въ большей части своихъ сроизведе
ній рабски слѣдовалъ ученію и примѣру Опица; его свѣтскія пѣта
отличаются большою легкостью тона; въ пѣсняхъ духовныхъ ОЕІ
много говоритъ о смерти, которая внушаетъ ему не страхъ, а тихую
грусть. Одна изъ пѣсенъ Дала, написанная имъ въ стилѣ народно!
поэзіи «Аннушка изъ Тарау» (АеапсЬеі: ѵоп ТЬагаи) популярна до
сихъ поръ. Онъ умеръ въ 1659 г.

Дахъ и другіе ученики Опица писали драмы; но главнымъ дра-
матургомъ школы былъ Андрей Грифіусъ, тоже, какъ к Осипъ,
силезецъ по происхожденію; онъ родился въ 1616 году, был
сынъ архидіакона и рано потерялъ обоихъ родителей, повидимому,
очень трагическимъ образомъ; въ юности много страдалъ отъ мого
вотчима и отъ бѣдствій военнаго времени; собственному труду обя-
занъ онъ своими весьма значительными знаніями; г сворятъ, онъ сво-
бодно читалъ на одиннадцати языкахъ. Опъ былъ нѣкоторое время
домашнимъ учителемъ, потомъ покинулъ отечество и поселился к
Лейденѣ, въ университетѣ котораго шесть лѣтъ учился и училъ; воз-
вратившись не надолго въ отечество, онъ нашелъ его еще въ худ-
шемъ состояніи и уѣзалъ путешествовать По Франціи и Итаж
Только съ 1660 года усѣлся онъ спокойно на мѣстѣ, въ родномъ го-
родѣ Глогау, женился и былъ сдѣлавъ синдикомъ. Къ этому временъ
подъ вліяніемъ лучшихъ обстоятельствъ, его міровоззрѣніе стало свѣг
лѣѳ и отраднѣе; ко онъ всегда былъ и оставался человѣкомъ серьезна
настроеннымъ, убѣжденнымъ лютераниномъ и однимъ изъ пемногт
патріотовъ; даже въ его лирическихъ произведеніяхъ любовь и ня
слажденіе жизнью играютъ мекѣс чѣмъ второстепенную рель. Св:
умеръ въ 1663 г.

До начала войны нѣмецкій театръ, какъ мы видѣли въ сдаоі

*) По изданію Типіягл стр."269.
изъ предыдущихъ главъ *), обѣщалъ быстрое развитіе; война, разу-
мѣется, задержала его, но англійскія труппы все же продолжаютъ
дазать представленія въ Германіи (послѣднее извѣстіе о нихъ отно-
сятся къ 1694 г.), и съ ними соперничали труппы нѣмецкія, въ ко-
торыхъ съ середины столѣтія появляются актрисы. Подъ вліяніемъ
ужасовъ войны и одичанія нравовъ, содержаніе піесъ особенно попу-
лярныхъ принимаетъ кровавый характеръ; на сценѣ пытаютъ, вѣ-
шаютъ, жгутъ на кострахъ; грубыя остроты шута только усиливаютъ
ужасъ впечатлѣнія.

Первую свою трагедію «Дѣтоубійца Иродъ» Грифіусъ написалъ
семнадцати лѣтъ, можетъ быть, по латыни (она не дошла до насъ).
Какъ можно заключить по заглавію и нѣкоторымъ другимъ сообра-
женіямъ, уже въ ней замѣтно было стремленіе соединить ученую
драму съ народной; оно уяснилось и усилилось послѣ пребыванія
Грифіуса въ Голландіи и послѣ его путешествія по Франціи в Ита-
ліи. Трагедіи Грифіуса раздѣлены на пять актовъ, написаны але-
ксандрійскимъ стихомъ, стремятся соблюсти законъ единства времени
и мѣста: въ нихъ введенъ хоръ, и въ сильныхъ мѣстахъ рѣчи дѣй-
ствующихъ лицъ отзываются искусственнымъ паѳосомъ; но катастрофа
происходитъ па сценѣ; въ числѣ дѣйствующихъ лицъ есть аллегори-
ческія фигуры Вѣчности, Мщенія, и понтъ показываетъ большую на-
клонность поражать и занимать зрителей вѣщими свами, привидѣ-
зіями и проч. Но всего характернѣе сюжеты, взятые но изъ клас-
сической миѳологіи и героологіи, а изъ исторіи болѣе близкой; пер-
вая изъ дошедшихъ до насъ трагедій Грифіуса называется «Левъ
Армянинъ» и излагаетъ исторію возмущенія Михаила Бальбуса; по-
томъ онъ драматизировалъ мученичество Екатерины Грузинской, исто-
рію юриста Папнніана и недавнее, потрясшее всю Европу, событіе—
казнь Карла Стюарта: иногда онъ бралъ сюжеты и пе ивъ истеріи
и такимъ образомъ подходилъ къ мѣщанской драмѣ. Изъ его коме-
дій, которыя онъ писалъ прозой, самая извѣстная «ПоггіЬіІісгіЪгііах»,
выводящая на сцену два типа хвастливыхъ воиновъ и увеселяющая
зрителей смѣшеніемъ языковъ и цѣлымъ рядомъ запутанныхъ интригъ;
она довольно вѣрно, хотя я односторонне выражаетъ нравы эпохи.
Еще ближе къ народной комедіи его веселая и хорошо построенная
пьеска «Влюблеппая Роза» (Оіе (ІеІіеЫе Оотгсзе), написанная на
силезскомъ діалектѣ.

Чтобы покончить съ отдѣльно стоящими незтами цервой силез-
ской школы, назовемъ еще Лоту (ГгмігісЬ ѵ. Ъо^аи, род. 1604 г.,
ум. 1655), тоже силезца по происхожденію; одъ учился во Франк-

*) Си- стр. 373  мід.
фуртѣ правовѣдѣнію и всю жизнь боролся съ тяжелыми обстоятель*
сгвами. Только въ юности писалъ онъ любовныя пѣсни, а потомъ
выражалъ свои мысли и чувства въ формѣ, болѣе всего подходяще!
къ греческой эпиграммѣ (ЗіппдесІісЫе). Онъ искрененъ и великій
мастеръ выражать сильною и вполнѣ подходяшею рѣчью свое ду-
шевное настроеніе и взгляды. Его серьезность и простота очень по-
правились Лессингу, который, вмѣстѣ съ і’амлоромъ, въ 1759 г. издалъ
ообраніѳ его сочиненій *).

Въ то время, какъ Опицъ и пріятели его юности начинали ли-
тературную жизнь въ восточной Германіи, въ гуще населенной и
болѣе цивилизованной средней ея части, именно въ Веймарѣ, 24-ю
августа 1617 г. было основано первое вліятельное въ новой исторіи лите-
ратурное общество Германіи «Плодоносное Общество» (ЕгисЬіЪгінвешіе
СгевеПясЬаЕ) подъ предсѣдательствомъ герцога Людвига Ангальтскаго.
Оно должно было исполнять ту же задачу въ Германіи, какую въ
Италіи исполняла академія <1е11а Сгизса, т. е. очищать родной языкъ
и облагораживать вкусъ людей читающихъ и пишущихъ на немъ.
По составу и цѣлямъ, это было аристократическое учрежденіе (въ
пятьдесятъ лѣтъ своего существованія оно имѣло 806 членовъ, въ
томъ числѣ 1 короля, 3 курфюрстовъ, 49 герцоговъ, 4 маркграфа,
10 ландграфовъ, 8 пфальцграфовъ, 19 князей и 60 графовъ; остальные
были дворяне и ученые, Мартинъ Опицъ уже во времена своей славы
ие базъ труда яашэлъ туда доступъ); оно было направлено противъ
гробіанства языка, литературныхъ формъ и нравовъ XVI столѣ-
тія, и такъ какъ оно съ особой энергіей дѣйствовало во время тркд-
цатилѣтней войны, когда одичаніе грозило поглотить всю нѣмецкую
дьЕиі.Езаішо, іо даже излишняя утошюпность и деликатность, щю-
водимыя имъ въ жизнь дворянства, были умѣстны.

Въ 1633 г. въ Страсбургѣ было основано другое подобное обще-
ство, не столь аристократичное по составу, но преслѣдовавшее сход-
ныя цѣли (АиГгісЫіко ОсзеІІзсЬаГі ѵоп йег Таипе); въ 1644 г. въ Ню-
ренбергѣ явилось ебщество ПеГпицкихъ пастуховъ или Цвѣтной
орденъ (Віитегогіеп), основателемъ котораго былъ небездарны!
поэтъ Гарсдорферъ (Еагзбогіег род. 1607, ум. 1658 г.); какъ видно
изъ самаго названія, Пегницкіе пастухи особенно культивировая
кастораль, но, въ силу національнаго духа, усложняли ее аллегоріей
и ученэстъю *♦). Къ серединѣ столѣтія явилось еще нѣсколько педоб- * **)

Новое издавіе отборныхъ его срон&веденіВ въ вышеупомянутой Еомекцш ай-
калъ ЕИпег (Ъеірк. ІЬ70).

**) Чтобы дат» понятіе объ искусственности стихосложенія, которую въ эго врежг
нытъ же обществъ въ разныхъ мѣстахъ Германіи, подобно тому какъ
прежде распложались кружки мейстерзингеровъ; большинство членовъ
ихъ скорѣе стихоплетство вали, чѣмъ стихотворство вали, и забавляли себя
□устой обрядностью, вымышленными именами и пр.; знаменитымъ по-
этомъ считался тотъ, кто достигалъ виртуозности въ наборѣ безсодер-
жательныхъ словъ и въ искусствѣ расположить ихъ въ хитроумный
размѣръ (Гарсдорферъ, напримѣръ, прославился стихотвореніемъ въ по-
хвалу моря, имѣющимъ форму имперской державы съ крестомъ на верху).

Въ 1660 г. въ Гамбургѣ было основано «Нѣмецкомысленнсе
товарищество или «Розовый орденъ» (Веиізсіщезівпіе Сопо&зео-
всЬаіѣ, Возепогйеп), во главѣ котораго стоялъ Филиг лъ фонъ Дѳзенъ
(7езеп), образованный человѣкъ, исключительно посвятившій себя
литературѣ. Онъ род. въ 1619 г. близъ Дессау, учился филологіи въ
Витеибергѣ и Лейпцигѣ, отъ ужасовъ войны переселился въ спокой-
ный Гамбургъ, ѣздилъ въ Парижъ и много разъ посѣщалъ Амстер-
дамъ и ум въ 1689 г. Онъ писалъ чрезвычайно много и вс всѣхъ
родахъ; много и долго упражнялся въ стихотворствѣ, сочинялъ трак-
таты по піитикѣ, граматккѣ и морали, издалъ «Руководство къ учти-
вости», «Описаніе Амстердама», и пр.; но наибольшую извѣстность
пріобрѣлъ своими рсманами; онъ началъ съ деревода романовъ Ма-
делены Скюдери; въ 1645 г. онъ издалъ свой первый романъ «Адріа-
тическая Розамунда», въ 1670 г.—«Ассенатъ» (исторія патріарха
Іосифа); хуже всѣхъ его третій романъ, сюжетъ котораго тоже заим-
ствованъ изъ Ветхаго завѣта, «Самсонъ».

Въ предисловіи къ роману «Ассенатъ», содержаніе котораго мы
предлагаемъ въ видѣ образца, Цезенъ говоритъ о своихъ источни-
кахъ и ставить себѣ въ заслугу, чтс онъ первый воспользовался
5иблейскимъ сюжетомъ. Это дѣйствительно заслуга не малая и фактъ,
Едрактераый для пѣмецка.о духа.

Вэ время самаго разлитія Нила купцы ивмаэлитскіе привела въ Мемфисъ
красавца Іосифа; ояи намѣрены были подарить его царю, но царица к ея дамы
гакъ беастыдвс высовы кались юъ окна, чтобы видѣть его, что царь отказался
угъ опаснаго подарка. -Измамьтяпе оставили Іосифа для продажи мемфисскому
купцу, отъ котораго оиъ послѣ многихъ приключеній попадаетъ въ домъ Сен-
гефріи- У Пентефрія есть дочь, красавица Ассенатъ, и 18-лѣіняя жена «Зефира,
зчмтали внемимъ искусствомъ, и о страсти къ авберу словъ, приводимъ 6 строчекъ ч»>
Кмам, ближайшаго сотрудника Гарсдорферъ;

УѴіг Ьоіеп Ѵіоіеп іа ЫшпісЫеи Апео;

Кагсізьес епиргіечзеь топ ре'гіепеп 'Гапещ
Эіе Ьеаіеп <іег дпд Віашеь алМгеаеп,
Піе Реіаег, Ше УѴДІСег іЬг ЪааЪмегк егвеаеп.
Віе ВІДЦег ѵои ^УеНег асЬг ІіеЫісЪеп аріеіеп;
Ев півьеа апд риіеп Ше Ѵб<еі іт КаЫес.
Іосифъ и Ассенатъ любятъ другъ друга чистою и юношескою іюбовью, а Зефір*
любитъ Іосифа любовью незаконною, которой, впрочемъ, романистъ пытается пря-
дать хотя отчасти идеальный характеръ. Интрига Іосифа съ Зефкрой продол-
жается цѣлыя десять лѣтъ. Когда Іосифъ посаженъ въ тюрьму, Зефира, серди>
которой раздирается протнвуположиымн чувствами, умираетъ съ гора. Сидя п
тюрьмѣ, Іосифъ находитъ себѣ покровительницу въ лицѣ принцессы Нвтокрнссы
и пользуется своимъ заключеніемъ, чтобы выучиться у одного халдея астрологія
Освобожденіе Іосифа разсказано согласно съ библіей. Во время объѣзда Египта
Іосифъ пріѣзжаетъ въ Геліополисъ, которымъ управляетъ, въ качествѣ архіепь-
скопа (не), Пентефрій; тамъ онъ снова увидался съ Ассенатъ, и хотя любитъ ее,
но отказался отъ ек поцѣлуя, такъ какъ она еще язычвица. Слѣдуетъ изложеніе
апокрифическаго разсказа объ обращеніи Ассенатъ. Авторъ пользуется объѣздоі>
Іосифа, чтобы познакомить читателей съ пирамидами и Египтомъ. Разссашкл
о реформахъ Іосифа, Цезенъ излагаетъ свой наивный, но честный идеалъ забот-
ливаго и дальновиднаго государственнаго человѣка Исторія првмиревія съ братьямя
разсказана по библіи, но въ нее внесенъ (изъ латинскаго источника) эпизодъ о
похищеніи Ассенатъ, которую освободилъ изъ рукъ похитители-принца Веніа-
минъ. По окончаніи голода Іосифъ основываетъ въ Геліополисѣ высшую шког;
Послѣднія главы самыя печальныя; онѣ разсказываютъ о болѣзни и смерти крот-
кой Ассенатъ, престарѣлаго Іакова и наконецъ самого Іосифа, котсрыЬ на смерт-
номъ одрѣ даетъ молодому царю рядъ мудрыхъ совѣтовъ.

Цезеаъ, какъ и его товарищи по Обществу, старался изгнать
изъ нѣмецкаго языка варваризмы, но, подобно нашему Шишкову
доходилъ до неумѣстной крайности (слово Еепзіег замѣнялъ онъ
чрезъ Та^еІеисЫег; Паллада у него Кіивіппе, Венера—ЬиаЬічпе
и т. д.)

Прежде чѣмъ перейти къ продолженію печальной исторіи это*
донельзя искусственной и оторванной отъ жизни поэзіи, мы вмѣегь
полное право становиться не надолгоо па одномъ отрадномъ явленіи
продолжавшемъ болѣе здоровыя традиціи ХУІ-го столѣтія,—на романѣ
Гриммельсгаузена.

Сатирическая жилка никогда не прерывалась въ Германіи, и
испанскій «Мошенническій» романъ (пс-нѣмецки ЗсЬеІшепготап) вхо-
дитъ въ моду именно въ началѣ тридцати лѣтней войны. Первымъ
его представителемъ считается Мсшорошъ (ЛоЬ. МісЬ. МозсЬегоМі
род. 1601 г., учился юриспруденціи въ Страсбургѣ, долго скатало
по Германіи, три раза былъ ограбленъ до нитки, подъ конецъ войны
занялъ приличное общественное положеніе, съ 1664 г. былъ тайны»
совѣтникомъ въ Касселѣ, гдѣ н умеръ въ 1679 г.).

Его «Удивительная и правдивая исторія Филандера изъ Зите-
вальда» (первое изд. Страсб. 1646 г.) паііисана подъ вліяніемъ Ке-
ведо, но изображаетъ нравы чисто нѣмецкіе; слогъ ея тяжелъ и не-
изященъ. Но формѣ гораздо удачнѣе произведенія Шупіуса (1610-
1681), профессора исторіи и краснорѣчія въ Марбургѣ, потомъ при-
дворнаго проповѣдника въ Браубахѣ; его полуразсказы, полуразсу-
симелициссимз съ.

75»

жденія, вполнѣ національныя по духу, простыя по формѣ, соста-
вляютъ цѣнный противовѣсъ ученой поэзіи силезской школы.

Яковъ Христофъ Гриммельсгаузенъ, авторъ Симплицисси-
муса, родился около 1625 г. и, слѣдовательно, до середины жизни
своей миръ зналъ только по имени и на своихъ плечахъ вынесъ всѣ
бѣдствія этого ужаснаго времени. Онъ началъ печатать съ 1659 г.,
писалъ подъ массой псевдонимовъ, сочинилъ, между прочимъ, нѣс-
колько романовъ въ духѣ Цезепа и въ 1669 г. издалъ свой знаме-
нитый романъ, въ значительной мѣрѣ изображавшій его автобіографію
и лучше нежели какое бы то ни было другое произведеніе ХѴЛ-го
вѣка выразившій всѣ главныя стороны духовной и матеріальной
жизни нѣмецкаго народа въ эту печальную эпоху. Полное заглавіе
романа таково: «Удивительный Симолициссимусъ, т.-е. описаніе жизни
замѣчательнаго бродяги, по имени Мельхіора Стернфвльса изъ Фуко
гейма, гдѣ именно и какимъ образомъ онъ явился на свѣтъ, что онъ
въ немъ видѣлъ, чему научился и почему его опять добровольно
оставилъ. Въ высшей степени заО&впос и полезное для каждаго
чтеніе».

Разсказъ ведется отъ лица героя. На деревню, гдѣ жила его
мать, напала толпа вооруженныхъ людей, не то солдатъ, не то разбой-
никовъ; убѣгая отъ нихъ, несчастная женщина попала въ крестьян-
скую хижину и умерла тамъ. Крестьяне взяли къ себѣ на воспи-
таніе ея ребенка и заставили его смотрѣть за стадомъ. Деревня была
бѣдная, и жители ея до крайности грубы и невѣжественны. Герой
не имѣлъ понятія ни о Богѣ, ни объ ангелахъ, и не могъ отличать
добра отъ зла; онъ не зналъ даже своего имени: онъ думалъ что егс
зовутъ ВиЬ (малый), потому что такъ кликали его всѣ въ деревнѣ.
Когда ему было десять лѣтъ, на деревню напали и разграбили ее
кирасиры—по своему невѣжеству герой принялъ ихъ сперва за ка-
кихъ-то ужасныхъ животныхъ, такъ какъ человѣка и лошадь счи-
талъ за одно существо; — герой убѣжалъ въ лѣсъ и спрятался въ
дупло. Тамъ нашелъ его отшельникъ, принялъ его къ себѣ, назвалъ
его за простоту ЗітрИсіиз Зітріісівзшшз, и ему-то герой обязавъ пер-
вымъ своимъ образованіемъ. Когда отшельникъ умеръ, Симплиціусъ
отправляется бродить по свѣту; онъ нѣсколько разъ служить въ сол-
датахъ, попадаетъ въ плѣнъ къ шведамъ и испытываетъ самыя
разнообразныя приключенія. Затѣмъ онъ былъ въ Парижѣ, жилъ въ
Вѣнѣ, узналъ о своемъ благородномъ происхожденіи, дослужился до
чина полковника, входилъ въ сношенія съ вѣдьмами, дза раза былъ
женатъ, былъ въ Россіи, гдѣ занимался выдѣлкою пороха и воевалъ
съ татарами, къ которымъ но палъ въ плѣнъ, проѣхалъ всю Азію,
былъ въ Константинополѣ, въ Италіи и, наконецъ, сдѣлался отшѳль-
никомъ. Таково содержаніе пяти книгъ; при переизданіи была при
базлена шестая, въ которой Симплиціусъ, ужо отшельникъ, захва-
ченъ въ плѣнъ разбойниками, претерпѣваетъ караблѳкрушѳніе и испы-
тываетъ приключенія, нѣсколько напоминающія Робинзона.

Все это разсказано, для того времени, очень живымъ и подчасъ
остроумнымъ языкомъ; несомнѣнно видно вліяніе испанскаго романа,
но произведеніе Гриммельсгаузена серьезнѣе по замыслу и нрав-
ственнѣе.

Ободренный успѣхомъ своего романа, Гриммельсгаузенъ написалъ
еще нѣсколько разсказовъ въ томъ же родѣ; опъ умеръ въ 1676 г.
въ герцогствѣ Баденскомъ.

Недостатки поэзіи первой силезской школы были таковы, что въ
послѣдующемъ поколѣніи они должны были естественно увеличиться.
Тогда возникаетъ вторая силезская школа, въ которой надутхсть
доходитъ до послѣднихъ предѣловъ развитія, ложный паѳосъ перехо-
дитъ въ дикій крикъ и нелѣпый наборъ словъ, обдуманность выра-
женій—въ вычурные каламбуры. Мы видѣли, что къ концу возро-
жденія въ каждой сочти странѣ вырабатывается особый стиль, от-
личающійся именно надутостью (гонгоризмъ въ Испаши, эв-
фуизмъ въ Англіи и т. д.); только одна Франція менѣе другихъ по-
страдало отъ этой болѣзни. Именно теперь, во второй силезской школѣ,
ею заболѣваетъ литература нѣмецкая; тогда солнце называется не
солнцемъ, а золотою свѣчею неба, кровь называется пурпуровыя
чернила или млеко жизни; отвергнутый любовникъ жалуется, что
«мыло презрѣнія не въ Силахъ смыть съ его сердца изображеніе воз-
любленной»; простое ах ь слишкомъ слабо для выраженія его горесть
и чаще употребляется: яхь аха! (Асѣ йез Асііз!) и т, д. Очевидно, что
вторая силезская школа ближе къ итальянцамъ, нежели къ болѣе
разумнымъ французамъ и голландцамъ. Основатель ея, Христіанъ
Гофманъ ф. Гофмансвальдау, родился въ 1616 г. въ Бреславхѣ.
въ юности былъ знакомъ съ Опицемъ, учился юриспруденціи въ
Лейденѣ, объѣхалъ въ свитѣ одного князя Францію и Италію, былъ
въ Бреславдѣ совѣтникомъ и умеръ въ 1679 г. президентомъ коллегія.
Онъ писалъ понемногу всю жизнь, но только подъ конецъ оя согла-
сился издать свои переводы и лирическія стихотворенія; въ послѣд-
нихъ оиъ, разумѣется, воспѣваетъ любовь, о которой онъ въ жизш
не имѣлъ никакого понятія; любовная сентиментальность переходить
у него въ распутство, хотя въ жизни онъ былъ очень нравственный
человѣкъ. Чтобы дать понятіе о его слогѣ, приведемъ отрывокъ изъ
его Героидъ (НеИѳпЬгіеіе); вотъ какъ Карлъ V пишетъ Варварѣ
Бломбвргъ:
„Зеркало хочетъ, чтобы ты сама въ себя влюбилась; твое лицо отнимаетъ
силу и свѣтъ отъ звѣздъ; на землѣ четыре времени года, я около твоего свѣжаго
эотикя постоянная весна, зимы гы не знаешь, и блескъ твоихъ глазъ затѣваетъ
самое солнце; ьа тьснхъ губкахъ поютъ тысячи соловьевъ и имъ готовы помо-
гать языки ангеловъ".

Даніель Каспаръ ф. Логѳнштойнъ (ІюѣепзсЫеіп) въ томъ же
направленіи шелъ еще дальше его и обнималъ своею дѣятельностью
другіе, болѣе вліятельные, роды поэзіи. Онъ родился въ 1636 году
тоже въ Силезіи, учился въ бреславльской гимназіи, слушалъ лекціи
въ Тюбингенѣ и Лейпцигѣ, разбогатѣлъ черезъ женитьбу, былъ син-
дикомъ въ Бреславяѣ, умеръ въ 1683 г., не успѣвъ окончить свой
романъ объ Арменіи.

Къ театру чувствовалъ онъ страсть съ ранней молодости; уже
пятнадцати лѣтъ отт роду онъ сочинилъ трагедію «Ибрагимъ Басса»;
въ 1661 г. паписадъ «Клеопатру» и немного позднѣе двѣ трагедіи
ивъ эпохи Нерона: «Агрипина» и «Эпихарида»; въ 1873 г. одъ на-
писалъ трагедію изъ восточной жизни «Ибрагимъ-Султанъ». Онъ го-
раздо дальше отъ народной драмы, чѣмъ Грифіусъ, хотя и не со-
блюдаетъ безусловно закона трехъ единствъ; между дѣйствіями по-
мѣщаетъ оиъ хоры, которые не имѣютъ отношенія къ сюжету. Онъ
показываетъ непреодолимую страсть къ кровавому, ужасному, вообще
къ изображенію самыхъ дурныхъ страстей человѣческихъ, изображе-
нію столь грубо реальному, что не только смотрѣть на театрѣ, но и
читать сцены, въ которыхъ, напримѣръ, мужъ продаетъ свою жену,
мать старается склонить своего сына къ кровосмѣшенію, или обстоя-
тельно описываются пытки, которымъ подвергаютъ Эпихариду, нѣтъ
возможности. По пьесамъ Логенштейна можно было бы думать, что
это какой то-извѳргь, а между тѣмъ, извѣстно, что это былъ очень
добрый человѣкъ! Въ видѣ образца приведемъ содержаніе его тра-
гедіи, написанной на одву тему съ Шекспиромъ и менѣе другихъ
заключающей въ себѣ ужасовъ.

Содержаніе трагедіи „Клеопатра". Пьеса начинается съ того момента,
когда Октавій, разбивъ Антонія при АкціумЬ и овладѣвъ Пелугіумомъ, прибли-
зился къ Александріи, гдѣ находятся Антоній и Клеопатра.

Актъ первый. Антоній совѣтуется съ сыновьями и военачальниками о
дальнѣйшихъ дѣйствіяхъ; онъ готовъ отказаться отъ всѣхъ своихъ владѣній,
кромѣ Египта, готовъ даже убить себя, если этимъ можно спасти Клеопатру и
вѣрныхъ еыу людей; но ого полководецъ Каиндій отговариваетъ его отъ этого;
смерть Антонія не принесетъ никому пользы, и побѣдитель пожелаетъ овладѣть
Клеопатрой. Послѣдняя угроза возбуждаетъ энергію Антонія, который больше
всего на свѣтЬ любитъ преступи ую царицу Египетскую; онъ и теперь готовъ ее
защищать отъ всѣхъ нареканій. Отъ отчаянія онъ переходить къ надеждѣ, кото-
рую умѣетъ эн ушить и другимъ вѣрнымъ людямъ. Напрасно Цешріонъ, сынъ
Клеопатры и Цезаря, и Архибій, тайный совѣтникъ Клеопатры, говорятъ о воз-
можноети мира съ Октавіемъ; АнтовіЙ остается пре своемъ намѣреніи попытать
счастья въ послѣдній разъ; онъ хотѣлъ бы лично вступить въ битву, но егс удер-
живаетъ страхъ повергнуть въ отчаяніе Клеопатру. Входитъ парада и съ пла-
чемъ разсказываетъ о предзнаменованія зъ табели, которыя посылаютъ ей бога.
Антоній не можетъ презрѣть предзнаменованія, но старается внушить ей муже-
ство, необходимое для борьбы съ судьбою Приходитъ СерторіЙ, посланныя жи-
телями Испаніи, которая, не снеся угнетеній Октавія, желаетъ отдаться подъ
власть Антонія. Между тѣмъ возвѣщаюсь о прибытіи посланника отъ Августа
къ Антонію; послѣдній идетъ въ залъ аудіенціи к узнаетъ, что Августъ предла-
гаетъ ему виръ; не желая проливать несовиьвой крови, Антоній изъявляетъ ва
мѣреніе согласиться на всякія честныя условія. Іірокулей, посланникъ Августа,
требуетъ, чтобы Антоній отдалъ Егисеть Августу, принялъ отвергнутую имъ су-
пругу Октавію и далъ свободу царю Артабазу. Противъ послѣдняго условія Анто-
ній ровно ничего не ннѣеть, но измѣнить Клеопатрѣ (которая ему уже давно
измѣнила) — выше силъ его; онъ впрочемъ обѣщаетъ подумать. Совѣтники Анто-
нія вполнѣ довольны предложенными условіями мира, и Кавидій настойчиво тре-
буетъ. чтобы Антоній пожертвовалъ Клеопатрой; во тотъ въ пышныхъ выраже-
ніяхъ восхваляетъ ея прелести и не можетъ перенести мысли, что она попадетъ
въ руки непріятелей; совѣтники полагаютъ, что она можетъ избавить себя еть
этой участи смертью и напоминаютъ Антонію, какъ позорно вела она себя пря
Акдіукѣ я какъ предлагала опа Августу пожертвовать Антоніемъ. Но Антоній
глухъ къ ихъ увѣшаніямъ а надѣется на помощь неба.

Второй акту переноситъ зрителя въ комнаты Клеопатры. Тайный послан-
никъ Августа—Тирсъ пришелъ сказать ей, что побѣдитель предлагаетъ ей свою
любовь и милость, если она пожертвуетъ для него Антоніемъ. Хитрая женнина
скрываетъ свою радость и спрашиваетъ, почему Августъ отвергъ предложеніе
Антонія лишить себя жизни, если ей будетъ предоставлена свобода и царство
Египетское. Тирсъ оправдываетъ своего повелителя к настойчиво увѣряетъ, что
тотъ страстно стремится „на ея сахарныхъ устахъ насладиться утѣхами любви*1
и подаетъ ей письмо съ печатью А’густа. Клеопатра, уже не скрывая своей ра-
дости, даетъ ему кольцо и изъявляетъ полное согласіе предать себя и царство во
власть Августа. Призвавъ Цезаріоэа, Архибія и другихъ, опа жалуется имъ на
Антонія, который будто бы рѣшился пожертвовать ею, и наконецъ показываетъ
письмо Августа, когда Архибій изъявляетъ полную гртовность воспользоваться
этимь выгодныхъ предложеніемъ, Клеопатра притворяется негодующею; ей нужно
чтобы ее уговорили ссверічить злое дѣло, на которое въ душѣ она давно уже рѣ-
шилась; этой дѣли опа достигаетъ съ успѣхомъ. Услышавъ, что къ ней теть
Антоній, она приказываетъ привесть маленькихъ дѣтей, а Антонія встрѣчаетъ
упреками, будто противъ и ея задумывается измѣна; напрасно Антоній пытается
успокоить ее и увѣрить въ любьк своей; Клеопатра продолжаетъ играть родъ и
приказываетъ дѣтямъ упас.ь къ ногамъ отца и молить его сжалиться надъ жхъ
матерью. Растроганный Антоній признается, что онъ одну минуту отклонялся сь
истиннаго пути, но теперь клкпется Юпитеромъ не думать о переговорахъ съ
Августомъ. Чтобы сдѣлать ихъ невозможными, Клеопатра требуетъ головы Арта-
база, и Аатовій соглашается казнить сто. Оегавшись одна, Клеопатра обдумы-
ваетъ, какъ бы ей покончить съ Антоніемъ; ядъ пли кинжалъ кажутся ей не-
удобными, и она. разсчитывая на любовь Антонія къ ней, рѣшается прибѣгнутъ
къ болѣе замысловатому средству: она распустить слухъ о своемъ самоубійствѣ я
приметъ сонный напитокъ; потерявъ въ ней всп, Антоній, безъ сомнѣнія, лишить
себя жизни. Между тѣмъ, приходить извѣстіе объ усиленіи войскъ Августа и объ
измѣнѣ одной части Антовіева флота, надо бѣжать въ Испанію, во приближен-
ные Клеопатры имѣютъ маю надежды уговорить ее къ морскому путешествію.

Въ третьемъ актѣ зрители переносятся въ храмъ Изиды; Клеопатра сооб-
щаете аасерстницѣ свой плавъ, въ присутствія женщинъ принимаетъ сонный
напитокъ, будто ядъ, и падаетъ, какъ мертвая. Отпущенникъ Этсоклъ идетъ воз-
вѣстить Антояію о роковомъ событіи. Сцена переносится въ палатку Антонія;
среди глубокой ночи къ нему являются духи убитыхъ имъ трехъ царей, прокли-
наютъ его и предсказываютъ ему скорую гибель. Вѣстогки сообщаютъ ему о
страшныхъ предзнаменованіяхъ, объ удаленіи изъ города боговъ и объ измѣнѣ
оставшагося флота. Въ эту ужасную для вето минуту, когда только одна любовь
могла удержать его на землѣ, Этеоклъ извѣщаетъ его о смерти Клеопатры, Анто-
ній слишкомъ настрадаіся, чтобы изливаться въ жалобахъ; какъ бы въ припадкѣ
безумія, оеъ восхваляетъ несравненныя красы своей возлюбленной, отпускаетъ
на волю свонхъ слугъ, а самому вѣрному изъ нихъ приказываетъ нанести ему
смертельный ударъ, но тотъ вонзаетъ кинжалъ себѣ въ грудь; тогда Антоній,
собравшись съ силами, убиваетъ себя самъ. Приходить извѣстіе, что Клеопатра
еще жива; искусственными средствами возвращаютъ ему согнаніе; онъ высказы-
ваетъ искреннюю радость и приказываетъ принести себя къ ней, чтобы умереть
у ея ногъ. Когда его желаніе исполнено, Клеопатра притворяется пораженной,
объявляетъ, что ова не намѣрена пережить сго, во Антоній умоляетъ ее утѣ-
шиться, заботиться о дѣтяхъ и предаться въ руки Августа, котораго онъ назна-
чаетъ опекуномъ своихъ дѣтей; онъ цѣлуетъ въ послѣдній разъ Клеопатру и испу-
скаетъ дугъ

Четвертый актъ переноситъ насъ въ лагерь Августа; побѣдитель г.олучаетъ
извѣстіе о смерти Антонія, оплакиваетъ его и вмѣстѣ съ приближенными, Ме-
ценатомъ в Агриппой, обдумываетъ, какъ поступить съ Египтомъ; кроткій и ве-
ликодушный Меценатъ совѣтуетъ быть милосердымъ, сухой политикъ Агриппа
рекомендуетъ жестокія мѣры. Отъ Клеопатры приходитъ Архибій съ дѣтьми
Антонія, которыхъ она посылаетъ побѣдителю какъ бы въ заложикки. Августъ
обѣщаетъ ей прощеніе. Совѣтники упрекаютъ его за излишнюю снисходитель-
ность, и і'аллъ подозрѣваетъ, что Августъ влюбленъ въ Клеопатру. Августъ отвер-
гаетъ съ негодованіемъ это подозрѣніе. Сцена дѣйствія вновь переносится зъ
Алек андрію. Цезаріонъ разсказываетъ Клеопатрѣ, какъ ведутъ себя ворвавшіеся
Римляне; Клеопатра убѣждается, что ей нечего ждать пощады отъ Августа и по-
могаетъ Цезаріоиу бѣжать. Напрасно приближенные Августа увѣряютъ ее въ
безопасности и уговариваютъ ее отправиться въ Римъ. Является самъ Августъ и
обѣщаетъ ей не только прощеніе, но и защиту. Клеопатра пытается побѣдить его
кокетствомъ ч передаетъ ему ключъ отъ Птолемеевыхъ сокровищъ. Августъ при-
творяется. влюбленнымъ и уговариваетъ ее поѣхать съ никъ въ Рвмъ. Твердо
убѣдившись еъ томъ, что Августъ ее обманываетъ, она притворно соглашается,
ео проситъ пезволечія похоронить Антонія по египетскому обряду.

Пятый актъ снова переноситъ насъ въ храмъ Изсды. Совершаются похо-
роны Антонія- Женщины Клеопатры говорятъ ей, что онѣ уже приготовили брач-
ное ложе для нея и Августа; но для вея уже нѣтъ Еадежды. въ комнатѣ Антонія
она нашла письмо .Августа, обѣщавшее ея несчастному любовнику полное про-
щеніе, если онъ согласится выдать ее, и ова знаетъ, что уже готовъ корабль,
чтобы отвезти ее въ плѣнъ. Она рѣшалась умереть свободной царицей. Чтобы
удалить стража, опа посылаетъ его съ письмомъ къ Августу и беретъ корзинку
съ фигами, въ которой скрыты ехидны; ехидна, ьосажепгая на ея руку, не хо-
четъ кусать се; вѣрный рабъ пробуетъ ехидну ва себѣ и умираетъ, Клеопатра
подноситъ ехидну въ грудамъ, та кусаетъ ее, в она падаетъ мертвою. Приходить
Августъ и напрасно пытается возвратить ее къ лизни Онъ говоритъ надгробную
рѣчь Клеопатрѣ и обѣщаетъ свсю хилость дѣтяхъ ея и Антонія.

Въ области романа, зъ которомъ общество чувствовало все боль-
шую а большую потребность, послѣ Цезена и его подражателей са-
мое видное мѣсто занялъ Андр ей-Генрихъ Бухгольцъ (ВисЬЬок);
онъ родился въ 16С7 г. близъ Гальберштадта, былъ сынъ священ-
ника, изучалъ въ Виттенбергѣ богословіе, потомъ былъ въ Браун-
швейгѣ профессоромъ и суперъинтендентомъ. Первый его романъ
вышелъ въ 1659 г. подъ заглавіемъ «Удивительная исторія христіан-
ско-нѣмецкаго князя Геркулеса и богемской королевны В&лиски въ
восьми книгахъ и двухъ частяхъ».

Вотъ его содержаніе:

Геркулесъ, сынъ Генриха Великаго, хилая Саксоніи, отличался съ юности
храбростью и физической силой; онъ захваченъ панвовскиин разбойниками и
проданъ въ Римъ, сдѣ почувствовалъ склонность къ христіанству. Онъ освобох
денъ изъ рабства своимъ другомъ, чешскимъ припаемъ Владиславомъ; вмѣстѣ съ
нимъ Геркулесъ освобождаетъ отъ разбойниковъ Софью, дочь падуанскаго намѣст-
ника, на котсрой и женится Владиславъ.

Отправляясь въ мужскомъ платьѣ къ брату на свадьбу, Валеева, обручен-
ная съ Геркулесомъ, захвачена разбойниками и продана пареянскоху королю
Артабану. Артабанъ желаетъ помѣстить зе въ число своихъ евнуховъ, а когда
открылся ея полъ, хочетъ сдѣлать ее своею супругой, во она тюзвегь лкнигъ
себя жизни. Между тѣнь, Геркулесъ смѣшить на помощь къ своей возлюбленно!
вмѣстѣ съ Владиславомъ; переодѣтый похищаетъ ее и женится на ней; въ Іеру-
салимѣ Валиска родитъ ему сына Геркулиска; на возвратномъ пути супруги отли-
чаются на турнирѣ передъ императоромъ, вслѣдствіе чего Германія и Бсгеми
объявлены свободными королевствами. Слѣдуетъ разсказъ о приключеніяхъ сестрн
Геркулеса, Кіары, и ея возлюбленнаго, индійскаго принца Арбіана; Клара, по-
хищенная соперникомъ Арбіана, живетъ швеей въ дохѣ одной кестоксй жек-
шины, а возлюбленный ея ходить въ лохмотьяхъ. Отецъ Владислава и Валнсіх
богемскій король, тожо претерпѣваетъ цѣтый рядъ приключеній. Противъ Гер-
кулеса возмутились его собственные поданные, а ва Владислава нападаютъ Пае-
вой цы; друзья разбиты и осуждены на смерть, ио освобождены войсками, при-
веденными Валиской.

Романъ содержитъ въ себѣ 1793 стр, іп 4° и, помимо гхавнатс
сюжета, закгючастъ въ себѣ множество эпизодовъ Бухгохъцъ имѣлъ
намѣреніе положить предѣлъ чрезмѣрному распространенію перевод-
ныхъ рыцарскихъ романовъ, преимущественно Аиадисова цикла, въ
которыхъ онъ не видѣлъ пичего, кромѣ чепухи; его собственныя про-
изведенія должны были бытъ въ такой же мѣрѣ занимательны, но
болѣе національны, нравственны и поучительны; для послѣдней цѣп
онъ вноситъ въ разсказъ много молитвъ и благочестивыхъ размыш-
леній. Его герои дѣйствительно являются чѣмъ то переходнымъ отъ
сказочныхъ рыцарей къ историческимъ дѣятелямъ; они совершаютъ
чудеса храбрости, но не имѣютъ дѣта съ феями и волшебниками; у
него есть люди необыкновенно высокаго роста и силы, но нѣть ве-
ликановъ и драконовъ. Любовь у Бухгольца всегда имѣетъ своимъ
исходомъ бракъ; объясненія въ любви очень скромны и оканчиваются
только цѣлованіемъ руки, что, впрочемъ, но исключаетъ нѣсколькихъ
пикантныхъ эпизодовъ. По многому въ авторѣ виденъ богословъ:
Геркулесъ спорятъ съ еретиками, обращаетъ въ православіе г пости ка-
Но, совершенно согласно духу ХѴП вѣка, христіанство не обусло-
вливаетъ гуманности, и въ романѣ почтеннаго суперинтендента и
профессора ясно отражаются ужасныя послѣдствія тридцатилѣтней
войны: героиня Валиска съ охотою занимается выдумываніемъ са-
мыхъ ужасныхъ пытокъ; на голову панпоск&го короля надѣваютъ
раскаленную корону, а потомъ попарно, говоря другъ другу любсз
ности, отправляются къ столу; покушавши, снова принимаются за
пытки.

Языкъ Бухгольца сухъ, точно въ хроникѣ.

Второй его ромамъ < Удивительная исторія христіанскихъ коро-
левичей Геркулиска и Геркуладислы, также какъ и ихъ высоко
княжескаго общества» вышелъ въ шести томахъ въ 1665 г.; заклю-
чаетъ въ себѣ 1460 стран. іи 4° и около 450 дѣйствующихъ лицъ.
Геркулискъ и Геркуладисла — двоюродные братья и друзья; они
отправляются на востокъ освобождать свою тетку Клару и испы-
тываютъ тамъ многоразличныя приключенія, изъ которыхъ, конечно,
выходятъ побѣдителями; всѣ любовныя исторіи, какъ основныя'
такъ и вставленныя эпизодически, оканчиваются счастливыми бра-
ками; такъ, напримѣръ, въ Коринѳѣ одновременно вѣнчаются один-
надцать даръ! Беѣ недостатки перваго романа во второмъ еще уси-
лены; но несмотря на нихъ, онъ нашелъ столь же многочисленныхъ
читателей, какъ и первый, который въ продолженіе ХѴП-го столѣтія
выдержалъ три изданія, а впослѣдствіи неоднократно подвергался
передѣлкамъ и сокращеніями.

Одновременно съ Бухгольцемъ пользовался большею извѣстностью
короноваиный романистъ: Антонъ Ульрихъ герцогъ Браунш-
вѳйгъ-Вольфенбютенскій. Онъ родился въ 1633 г., много учился
и путешествовалъ, занимался богословіемъ, сочинялъ духовныя пѣ-
сни, а въ 1710 г., за 4 года до смерти, обратилъ на себя вниманіе
всей Германіи, перейдя въ католичество. Въ 1669 г. онъ издалъ
романъ «Свѣтлѣйшая сирійка Арамепа» въ пяти частяхъ, заключаю-
щихъ въ себѣ 3882 стран. Дѣйствіе происходить на востокѣ и въ
немъ, кромѣ нѣсколькихъ историческихъ лицъ (въ томъ числѣ Ліи
и Рахили), принимаетъ участіе масса вымышленныхъ. Основной мо-
ныйраль мотивъ — побѣда долга надъ страстью, но міровоззрѣніе
автора исключительно галантное: центромъ всего въ мірѣ является
любовь, и женщины имѣютъ гораздо болѣе сильное вліяніе на собы-
тія, нежели мужнины.

Второй его романъ «Октавія, римская исторія» вышелъ между
1685 и 1707 г.; онъ излагаетъ, конечно, искажая, исторію римскихъ
императоровъ отъ Клавдія до Веспасіана; на сценѣ, между прочимъ,
христіанская община и катакомбы. Героиня, дочь Клавдія, жена
Нерона — предметъ любви армянскаго царя. Не всѣ многочислен-
ныя любовныя исторіи оканчиваются счастливо; часто переходъ въ
христіанство даетъ возможность избѣгнуть трагической разня яки.
Хотя въ основѣ романа много историческихъ фактовъ, романъ не
можетъ имѣть ни малѣйшей претензіи называться историческимъ:
въ немъ государи не царствуютъ а только любятъ и женятся. Тен-
денція романа также нравственна, какъ и въАраменѣ: Октавія при
жизни недостойнаго мужа считаетъ свою любовь за грѣхъ. Для со-
временной публики главную прелесть романа составляли необыкно-
венно изящный и деликатный стиль (въ этой книгѣ въ первый разъ
употребляется 8іе для обозначенія вы) и многочисленные эпизоды,
въ которыхъ подъ римскими именами излагались любовныя исторіи
нѣмецкихъ дворовъ, близко извѣстныя автору.

Третій извѣстный рЬманистъ Генрихъ Ансельмъ ф. Циглеръ
(2іе?1ег ивѣ КііррЬаивеп) родился въ 1653 г. въ Лаузицѣ, умялся
въ гимназіи, потомъ въ университетѣ, жилъ въ своихъ помѣстьяхъ,
ум. въ 1597 г.; оаъ написалъ только одинъ романъ: «Азіатская Ба-
виза» изъ индійской исторіи, и романъ сравнительно небольшой
(910 стр'ан. іп 8о), но чрезвычайно популярный: онъ выдержалъ семь
изданій, такъ какъ плѣнялъ публику изяществомъ стиля и «умными»
рѣчами о государственныхъ и всякихъ другихъ дѣлахъ; рѣчичорезъ-
чуръ продолжительны и построены по всѣмъ правиламъ школьной
риторики, но дѣйствіе совершается сравнительно быстро.

Въ томъ же 1689 г., когда вышла Азіятская Баниза, появился
и давно ожидаемый романъ уже умершаго въ то время главы вто-
рой силезской школы — Логѳнштейпа: «Великодушный герцогъ Ар-
миній или Германъ, глубокомысленно изображенный въ государ-
ственно-любсвно-героичѳской исторіи, какъ храбрый защитникъ нѣ-
мецкой свободы, вмѣстѣ съ свѣтлѣйшей Туснельдой 1). Ожиданія пу-
блики были не напрасны: Логенштейнъ съумѣлъ соедипить въ своемъ
романѣ все, что считалось въ то время достоинствами: и стиль, и
любовныя приключенія, и занимательность эпизодовъ, е массу игто-

*) Сгэв?т(і‘.Ьікеі КеИЬегг Агтшшв ойег Неггтапз, аіь еіп ирЯегсг ВевсЬіпва
іег <1еп»сЬео ГгеуЪеіі пеЬвІ веіпег бпгсЫаасЬН^еп ТЬаввпеІйа іп еіпег віппгеісЬеп
Зіми-ЬіеЪев-ітб НеЫепде8сЬ''сЬіе тогревіеІН.
ричѳскихъ свѣдѣній и живое отношеніе къ дѣйствительности, а ко
всему этому прибавилъ глубокій патріотизмъ. По темѣ и отчасти по
обработкѣ ея его романъ — первый провозвѣстникъ національнаго
возрожденія Германіи. Герой его, какъ всѣ тогда говорили, изобра-
жалъ императора Леопольда; принцы и принцессы, будто бы захва-
ченные германцами въ лагерѣ Вара, даютъ поводъ автору разска-
зать нѣсколько современныхъ ему любовныхъ исторій.

Примѣръ Логѳнштейна и другихъ вызвалъ массу подражателей:
до тридцатыхъ годовъ ХѴШ-го столѣтія продолжали выходитъ въ
свѣтъ и читаться съ интересомъ «любовно-государственныя исторіи»,
въ которыхъ бралъ перевѣсъ то тотъ, то другой элементъ, если
только авторъ не ставилъ на первомъ планѣ учености, географи-
ческихъ и историческихъ свѣдѣній, забиваемыхъ имъ въ голову чи-
тателей такимъ «пріятнымъ и легкимъ» способомъ. Съ 20-хъ годовъ
ХѴШ столѣтія вмѣсто нихъ входятъ въ моду Робинзонады, изъ ко-
торыхъ одна, извѣстная подъ именемъ «Острова Фельзенбургъ» и на-
писанная Шнабелемъ въ 1733 г., имѣла огромный и вполнѣ заслу-
женный успѣхъ. Въ тоже время и на сценѣ представлялись «Госу-
дарственныя дѣйствія» (Паирі- шмі Зіааізасііопеп), долженствовавшія
съ пользою занять досугъ зрителей и, согласно духу времени, ста-
равшіяся подѣйствовать на ихъ грубые нервы изображеніемъ казней
и самыхъ ужасныхъ страстей человѣческихъ, а чтобы публика не
соскучилась, созерцая только серьезное и мрачное, отъ времени до
времени на сцену выходилъ шутъ Гансвурстъ и смѣшилъ ее бала-
ганными остротами и клоунствомъ. Гансвурстъ — фигура старо-
нѣмецкая, но въ драму ХѴП вѣка она введена по примѣру итальян-
цевъ (изъ ит. Арлекина), а имя удержала національное. Государствен-
ныя дѣйствія стояли несомнѣнно въ генетической связи какъ съ
народной драмой ХѴІ-го вѣка, такъ и съ представленіями англій-
скихъ комедіантовъ, причемъ, однако, въ частностяхъ на нихъ отра-
зилось вліяніе теоріи Опица и его послѣдователей. Но рядомъ съ
ними, на тѣхъ же нѣмецкихъ театрахъ давались трагедіи и комедіи,
построенныя по правиламъ Аристотелевской піитики; были и пасто-
рали, форма и сюжеты которыхъ заимствовались у итальянцевъ и
французовъ; въ богатыхъ городахъ, напримѣръ въ Гамбургѣ, дава-
лись оперы, какъ оригинальныя, такъ и переводныя съ роскошной
сравнительно обстановкой.

Вотъ какой винегретъ представлялъ нѣмецкій театръ въ то
время, какъ во Франціи безраздѣльно царствовали Корнель, Расинъ
и Мольеръ. Да и въ другихъ родахъ, какъ мы видѣли, нѣмецкій
классицизмъ вовсе не отличался такой чистотой и изяществомъ
Формы, какъ классицизмъ французскій. Но, какъ это оказалось впо-
слѣдствіи, въ нѣмецкой литературѣ этого времени было болѣе здоро-
выхъ задатковъ и, какъ справедливо замѣчаетъ Шереръ, въ самыхъ
безобразныхъ крайностяхъ поэзіи этой эгохи проявляется стремленіе
къ свободѣ фантазія, и чувство беретъ перевѣсъ надъ холоднымъ
разсудкомъ. Въ самыхъ неудобоваримыхъ романахъ и драмахъ за-
мѣчается временами сильное патріотическое чувство. Въ другихъ
родахъ литературы народный элементъ еще сильнѣе. Такъ въ то
время, когда во Франціи считались верхомъ совершенства вылещен-
ныя проповѣди Боссюэта и Массильона, въ Вѣнѣ гремѣлъ Авраамъ
а 8апсіа Сіага (ум. 1709 г. 6&тв лѣтъ отъ роду), человѣкъ съ гро-
маднымъ талантомъ, но съ грубымъ народнымъ юморокъ; его шутки
напоминаютъ грубіянство ХѴІ-го вѣка; его превосходныя характери-
стики выхвачены прямо изъ жизни, въ своей простонародной рѣзко-,
сти онъ не даетъ пощады ни аристократіи, ни двору. Авраамъ былъ
католическій проповѣдникъ; если между протестантами не было рав-
наго ему по силѣ таланта, можно насчитать нѣсколько человѣкъ, въ
одинаковой степени свободныхъ отъ ложно-классической риторики.

Въ духовой пѣсни еще болѣе, чѣмъ въ проповѣди, сохра-
нился живой народной духъ. Въ 1667 г. вышло собраніе пѣсенъ
Павла Гергарта (бегЬапН), человѣка съ истиннымъ дарованіемъ
и свѣтлымъ міровоззрѣніемъ; у него столько же искренности и про-
стоты, какъ и въ наиболѣе удачныхъ гимнахъ Лютера и его послѣ-
дователей, но гораздо больше задушевности и мягкости; не борьбою,
а жизнерадостностью дышетъ его поэзія; міръ ему представляется
какъ бы въ блескѣ незаходящаго солнца.

Многіе изъ егс гимновъ стали народными пѣснями.

Въ ХѴП вѣкѣ была масса духовныхъ поэтовъ; почти всѣ они
свободны отъ напыщенности корифеевъ Силезіи, и многіе изъ нихъ
зозращаются къ формѣ стараго двустишья.

Національный духъ сохраняется въ легкой поэзіи, въ родѣ той,
представителемъ которой служитъ Христіанъ Вейзе изъ Цитау,
ректоръ школы (1642—1708), въ пѣсняхъ котораго языкъ простъ и
мысль безусловно ясна. Эта ясность переходить въ крайнюю прозаич-
ность у его менѣе талантливыхъ товарищей, такъ называемыхъ во-
дяныхъ поэтовъ (ѴѴазяегроеІеп): за то они ближе зъ классической
простотѣ, нежели силезцы. Вейзе сочинялъ и драмы всѣхъ видовъ;
писалъ онъ ихъ не стихами, а прозой.

Онъ извѣстенъ также тѣмъ, что высказалъ ясно положеніе,
очень характерное для этой эпохи: по его мнѣнію, всякій образован-
ный молодой человѣкъ долженъ отдавать нѣсколько часовъ въ день
сочиненію стиховъ.

Въ і 0-хъ годахъ Вейзе издалъ цѣлый рядъ романовъ, въ ко-
торыхъ также, какъ и въ Симплиціи, но только съ меньшимъ талан-
томъ, выражается дѣйствительная жизнь.

Въ то время, какъ во Франціи ложный классицизмъ Буало и
абсолютизмъ Людовика убивали пауку или, по крайней мѣрѣ, отда-
ляли ее отъ литературы и общества, въ разъединенной Германіи, от-
части благодаря именно этому разъединенію, въ это печальное для
поэзіи время жизненная сила нѣмецкаго духа нашла себѣ исходъ въ
наукѣ, которой скоро предстояло играть видную роль въ борьбѣ ли-
тературныхъ направленій и въ дѣлѣ умственнаго возрожденія Гер-
маніи, Въ концѣ ХѴІІ-го столѣтія жилъ и дѣйствовалъ небезъизвѣст-
ный въ русской литературѣ Самуилъ Пуфендорфъ (1632—1694),
основатель науки Естественнаго Права и вмѣстѣ съ тѣмъ основатель
исторіи, какъ науки, освободившій ее отъ вліянія богословія и теоріи
четырехъ царствъ; онъ осмѣивалъ современное ему государственное
устройство Германіи, требовалъ подчиненія церкви государству и бе-
зусловной свободы совѣсти. Пуфендорфъ писалъ и но латыни и по нѣ-
мецки; другіе корифеи науки обращаются исключительно къ нѣмец-
кому языку, который тогда же начинаетъ получать и строгонаучную,
незнакомую романскимъ странамъ историческую обработку. Въ это
время начинается изученіе нѣмецкой старины и народности, толчокъ
которому данъ, впрочемъ, извнѣ—изъ Голландіи: въ 1665 г. Фран-
цискъ Юніусъ издалъ такъ называемый Серебряный кодексъ
Ухьфилы и собралъ массу матеріаловъ для изученія нѣмецкихъ на-
рѣчій.

Его изданіе возбудило интересъ многихъ нѣмцевъ: Штилоръ
издалъ первый полный нѣмецкій словарь, Шильтеръ—цѣлый рядъ
древнихъ литературныхъ памятниковъ; Даніилъ Моргофъ (род.
1639 г.; съ 1665 г. былъ профессоромъ краснорѣчія и поззіи въ Килѣ,
ум. въ 1691 г.) популяризируетъ ново-открытые факты и расширяетъ
умственный кругозоръ соотечественниковъ, въ своей книгѣ: «Науче-
ніе въ нѣмецкомъ языкѣ и поэзіи» *), онъ излагаетъ исторію отече-
ственнаго языка и даетъ обзоръ исторіи рискующей поэзіи у фран-
цузовъ, итальянцевъ, испанцевъ и проч.; онъ имѣетъ уже понятіе о
провансальской поэзіи, и первый изъ ученыхъ нѣмцевъ называетъ пмя
Шекспира. Лейбницъ—первое европейски-знамеиитос имя ученаго
нѣмца послѣ доминиканца Альберта—хотя чаще писалъ по латыни и по-
французски, чѣмъ по-нѣмецки, но долженъ быть причисленъ къ защит-
никамъ нѣмецкой національности: въ качествѣ оффиціальнаго исторіо-
графа онъ изслѣдуетъ начало нѣмецкаго племени и приходитъ къ убѣж-
денію, что англичане и шведы одноплеменны съ континентальными

♦) ПпІеггісЬі ѵоп йег ЦеиівсЬеп Нрг&сЪе ипсі Роеаіе, 1882 г. ть 8-хь ч.

ВСЮШЦАп ИСТОРІЯ ЛИТКРАТ7РЫ.—Т. Ш.

49
нѣмцами и совѣтуетъ своимъ соотечественникамъ псдражать шве-
дамъ въ уваженіи къ родной старинѣ.

Еще болѣе Лейбницъ содѣйствовалъ умственному возрожденію
Германіи своей философской системой: какъ извѣстно, онъ придал
нѣмепко-идеальпый характеръ англо-француэской матеріалистической
философіи. Гассенди возобновилъ ученіе древнихъ объ атомахъ; при
нявъ его, Лейбницъ придалъ этимъ атомамъ душу и такимъ обра-
зомъ построилъ свои монады; душа для Лейбница- -сущность всякой
вещи. Въ нравственномъ ученіи Лейбницъ сходится съ мистиками и
ихъ новѣйшимъ отпрыскомъ — піэтистами: душа человѣческая жи-
ветъ въ общеніи съ Богомъ; любовь къ Богу есть единственная
истинная религія; изъ любви исходитъ нравственность и всякая
правда. Естественно, что для Лейбница вѣроисповѣданіе пе имѣетъ
значенія, и онъ энергично, хотя и не очень удачно, хлопочетъ о
сліяніи нѣмецкихъ католиковъ и протестантовъ.

Какъ добрый патріотъ, Лейбницъ заботится о поднятіи нѣмец-
кой науки и хлопочетъ небезуспѣшно: по его пастоянію въ 1700 г.
основана берлинская академія. Въ противуположяость Вагнерамъ, ко-
торыхъ именно тогда было особенно много, онъ дскаэываегь, что цѣль
науки но въ ней самой, а въ благѣ человѣчества, и веДикій мета-
физикъ не пренебрегаетъ изслѣдованіемъ вопросовъ о хлѣбныхъ мага-
зинахъ, о фонаряхъ и рабочихъ домахъ,

Но Лейбницъ, какъ и Пуфендорфъ, пе имѣлъ непосредственнаго
вліянія на молодежь и большую публику; оба они нуждались въ по-
пуляризаторахъ, и таковыми явились Томазіусъ для второго и Вольфъ
для перваго.

Христіанъ Томазіусъ (род. 1655 г.), боецъ за права науки,
стремившійся сблизить ее съ обществомъ и его интересами, всю
жизнь враждовавшій съ предубѣжденіемъ, какія бы формы ни при-
нимало оно, является смѣлымъ новаторомъ и въ отношеніи орудія
преподаванія: въ зимній семестръ 1*587—88 г. онъ читалъ въ Лейп-
цигскомъ университетѣ лекціи по-нѣмецки. Когда его изгнали нэт
Лейпцига за свободомысліе, онъ обратился за помощью къ бранден-
бургскому правительству, которое славилось въ то время своимъ ли-
берализмомъ; курфюрстъ Фридрихъ Ш, впослѣдствіи король прут-
скій, дозволилъ ему жить въ Галле, лежавшемъ недалеко отъ Лейп-
цига, и преподавать свою науку, буде окажутся слушатели; таковы*
набѣжали въ достаточномъ количествѣ именно изъ Лейпцига, и къ
1692 г. былъ основанъ новый, болѣе свободомыслящій, универси-
тетъ — Галльскій (НаІІізсЬс; враги Томазіуса, остроумничая, назы-
вали его НоПьсЬе адскій). Томазіусъ стоялъ за право пауки сво-
бодно изслѣдовать, не стѣспяясь богословіемъ, все: и человѣка, и
природу. Онъ отвергалъ цѣлесообразность пытки и горячо возста-
валъ противъ ппоцесссвъ вѣдьмъ. Христіанъ Вольфъ род. 1679 г.
въ Бреславлѣ и въ 1706 г., по рекомендаціи Лейбница, получилъ
каѳедру въ Галле. По направленію ума Вольфъ систематикъ, а не
новаторъ, пс характеру человѣкъ очень миролюбивый, а между тѣмъ,
его бурная жизнь служитъ прекрасной иллюстраціей къ изученію
эпохи умственнаго ьробуждепія Германіи. Онъ читалъ въ Галле
массу курсовъ, между прочимъ, по философіи. Богословы Галльскаго
университета давно негодовали на его свободомысліе; наконецъ при-
дрались къ нему пс слѣдующему случаю: Вольфъ говорилъ рѣчь о
моральной философіи китайцевъ, въ которой приписывалъ сынамъ
небесной имперіи многія весьма солидныя добродѣтели; богословы
вознегодовали за то, что онъ считаетъ возможнымъ достигнуть до-
бродѣтели безъ помощи христіанской религіи и подбили одного при-
ватъ-доцента выступить противъ пего печатяо. Началась полемика,
а за ней университетскій судъ; прусское министерство было за
Вольфа, но не рѣшилось спорить съ богословами. Въ 1723 г. Вольфъ
королевскимъ указомъ былъ отрѣшенъ отъ должности, и ему было
приказано въ 24 часа покинуть Галле. Онъ отправился въ Марбургъ.
Его изгнаніе послужило сигналомъ для преслѣдованія его едино-
мышленниковъ, которые, съ своей стороны, вовсе не желали молча
сносите нападенія обскурантовъ. Усилилась полемака, изъ-за ко-
товой многіе лишились каѳедръ, по общественное мнѣніе было за
представителей свободной науки. Вольфъ пріобрѣлъ огромную по-
пулярность далеко за предѣлами своего отечества; парижская и лон-
донская академіи сдѣлали его почетнымъ членомъ; онъ получилъ
массу приглашеній, между прочимъ, и въ Петербургъ (припомнимъ,
что Ломоносовъ и его товарищи были отданы именно подъ ученый
надзоръ Вольфа). Наконецъ пошатнулся и самъ суровый король прус-
скій: онъ предложилъ Вольфу воввратпться въ Пруссію и учить, гдѣ
угодно, только не въ Галле. Но Вольфъ желалъ именно профессор-
ствовать въ Галле, чтобы отпраздновать свою побѣду надъ1 врагами.
Между тѣмъ, на престолъ прусскій вступилъ Фридрихъ П, впослѣд-
ствіи Великій. Одинъ изъ первыхъ его рескриптовъ былъ рескриптъ
на имя профессора Вольфа, предлагающій ему каеедру въ Галле.
Возвращеніе Вольфа въ покинутый 17 лѣтъ назадъ университетъ
было тріумфомъ науки и свободы мысли: чуть не весь городъ вы-
шелъ ему на-встрѣчу; путь его усыпали цвѣтами. Несмотря на этотъ
тріумфъ, Вольфъ уйеръ (черезъ 14 дѣтъ) всѣми забытый: обученная
имъ Германія пошла дальше его.
Къ тому же времени и въ области поэзіи Германія далеко ушла
впередъ. Мы видѣли, что вторая силезская школа и водяные поэты,
съ Вейзе во главѣ, считавшіе себя болѣе близкими къ французскому
классицизму, представляли изъ себя двѣ крайности, обѣ одинаково
нёпріятныя: одни были слишкомъ надуты, другіе просты до пошло-
сти. Нужна была середина, которую вырабатываетъ слѣдующее по-
колѣніе поэтовъ, заключающее въ массѣ своей нѣсколько выдающихся
талантовъ и умовъ.

Самый крупный талантъ безспорно Гюнтеръ, котораго Гете
признавалъ чуть ли не единственнымъ истиннымъ поэтомъ начала
ХѴШ то столѣтія, и которому, но нѣкоторымъ даннымъ, Ломоносовъ
обязанъ немногими минутами истянно-пѵэтическаго настроенія. Іог.
Хр. Гюнтеръ (СйпіИег) род. въ 1695 г. въ Силезіи въ достаточной
семьѣ; въ ранней юности поклонялся Логенштойну; поступилъ на
медицинскій факультетъ въ Виттенбергъ; тамъ влюбился онъ въ дочь
одного доктора, но такъ какъ онъ не имѣлъ еще общественнаго по-
ложенія и ситкомъ предавался въ то время весьма грубымъ удо-
вольствіямъ студенческой жизни, ее выдали замужъ за другого.
Горе свое Гюнтеръ усердно топилъ въ пинѣ, вслѣдствіе чего поссо-
рился съ отцемъ и онъ замотался еще болѣе. Переѣхавъ въ
Лейпцигъ, онъ сдѣлалъ нѣсколько неудачныхъ попытокъ при-
строиться, между прочимъ, съ помощью своихъ стиховъ; но ему
всегда предпочитали людей менѣе талантливыхъ, за то болѣе поря-
дочныхъ. Между тѣмъ его возлюбленная овдовѣла и попыталась
спасти его изъ пропасти, но сопытка оказалась неудачной, и самъ
Гюнтеръ оставилъ ее, понявъ, что онъ только мучить бѣдную жен-
щину. Однако, и послѣ этого нашлась добрая душа, которая пыта
лась спасти его любовью — дочь одного пастора. Ради нея Гюнтеръ
старался примириться съ отцемъ своимъ, чо суровый старикъ оттол
кнуль его *). Послѣ этого Гюнтеръ велъ бродячую, цыганскую жизвь
и умеръ, не достигнувъ 26-ти-лѣтняго возраста.

Какъ видно изъ вышесказаннаго, Гюнтеръ — выродокъ изъ нѣ-
мецкихъ поэтовъ этогс періода, которые всѣ вели очень правильную
жизнь и умѣли отлично устраиваться на свѣтѣ; снъ скорѣе напоми-
наетъ сыновъ парижской богемы въ эпоху доклассичѳскую или по-
этовъ бурнаго періода и представителей романтика; зато онъ одинъ
изъ всѣхъ — истинный поэтъ, произведенія котораго, за немногша
исключеніями, служатъ выраженіемъ пережитаго. Вотъ начало его
оды къ Леонорѣ (такъ онъ называлъ свою первую возлюблеичук)):

*) Разсказываютъ что ихъ послѣднее свиданіе кончилось таклпгь обиііоѵь любе»
костей: Ѵаіе, Ьеыіа кІЬеіЫіса (прощай, безбожное животное), сгаылъ отечь сыву. Ѵ«Ь>
Ьевііа, вирегвіісісва (прощай, суевѣрное животное), сказалъ ежу сынъ.
„Вспоминай обо икѣ и иоей любви, о дитя, насильно у меня отнятое, и вѣрь,
что кои чистыя стремленія и теперь, и всегда направлены къ тебѣ, и что вѣчно
на землѣ я буду чтить только тебя.

Вспоминай обо мнѣ въ своихъ горестяхъ, и утѣшайся моею вѣрностью; какъ
бы теперь ни былъ рѣзокъ воздухъ, вѣрь, что гроза пройдетъ и послѣ грога
землю освѣжитъ плодоносный дождь.

Вспоминай обо мнѣ въ свои счастливыя минуты и, если это согласно съ тво-
имъ желаніемъ, не отвращайся отъ друга, который озабоченъ только твозю судь-
бою. При самыхъ лучшихъ условіяхъ жизни только ты можешь порадовать меня"
и т. д.

Приводимъ переводъ его парафразы студенческой пѣсни: Оаи-
йеапшз ідііиг *):

♦) Вотъ еі с риги валъ:

Вгейсг, ІааЫ. иль ІивѴ? веуп,
'СТеіІ йег КгСЬііпв міЬгеі,
Си/ /ег иа$епсІ Зоглепвсѣеіп
Спвег ІлиЬ тегкІАгеі.

ЗгаЬ инй Заѣге магіеп пісЫ;
ДѴег йіе Новей ;еіяо ЬгісЬі,
Пеш ізі Дег Кгалл Ъевсѣегеі.
Опвеге ЕеЬеш веппеііе Ь'ІисЬі
Ьекіеі кеівеи 2.і#еі,
ІІпй /ев Ьсѣіскваів Е^іегвисѣі
МасЬІ іѣг яіегі; Еійвеі.

2еіі иі<? ІаЬге ЯіеЬеп Ляѵоп
СпЛ ѵіеІІеісЫе есппіігі шап всѣоп
Ап шшеп ЗгаЬез ВіевеЕ
ѴГо вш<1 Ііеве, воКі еч пиг,
Віе ѵог *еш8 ^Ьгеп
ЕЬеп аіво діеіеі міе яіг
Я-адз тшЗ ГгбЬ’кісЬ мгагеп?

ІЬгс Ъеіѣег <1ескі <іег 8ыі<і;
Віе віімі іп еіп апйеге Ьакгі
Аиь діеаег ѵУе)і ^еіаЬгеа.

УѴег пасѣ ипаегп Ѵйіегп іог&сЬі,
Мя; Деп КігсЬпоГ іга^еп;

Іѣг &еЬеіп, во ІАпртІ ѵегшсгвсЪі;,
ТѴігчі іЬш Апііяогі аа^ен
Капа ип8 Лосѣ іег Ніштсі Ьаіё,
Еѣ <ііе Мотвеодіоско всЬаПц
Іп ипьге Зг&Ьет (гарті.

Гпіег^еваеп веу<1 ѵесвпііві,
Гала <іеп НіштеІ ѵаііепі
Тгіпкі Ьіа еисѣ 4ав Віег
Ыасѣ Мапісг <1ег Лісеп.
Еогі! шіг *аязегі всЬоп озя МаиІІ
Опй іѣг апйегп зеуй піеѣі йші,
Віе Мойе хи егѣаііеп.

Г>;.саеь <Р ивдеп Ьгія^ ісѣ <1іг,
774	нѣмецкая литература въ началѣ ХѴШ вѣка.

- „Братья, будьте веселы,, пока продолжается весна., и блескъ солнца юноста
освѣщаетъ нашу зелень. Гробъ я могила не ждутъ. Кто собираетъ розы теперь,
ТОТЪ И получатъ вѣкокъ-

Быстрый бѣгъ нашей жизни не терпитъ узды, и злобная ревность судьбы
даетъ ему крылья. Годы бѣгутъ, и, можетъ быть, въ этотъ часъ строгаютъ засоп>
къ напему гробу.

Скажите, гдѣ теперь тѣ, которые немного дѣтъ назадъ были, подобно вамъ,
молоды и радостны? Земля покрываетъ удъ тѣла; они покинули атотъ свѣтъ и
ушли въ другой.

Кто ищетъ нашихъ отцевъ, пусть идетъ на кладбище; отвѣтъ дадутъ нлъ
кости, давно сгнившія; можетъ быть, прежде чѣмъ прозвучитъ утренній колоколъ,
насъ уже разнесутъ по іробамъ-

А пока іуедоставимъ все вебу и будемъ веселиться. Пейте, пока пиво сло-
митъ насъ, какъ древнихъ. Ну-же! У меяя уже слюнки текутъ, да и вы, товари-
щи, не лѣнитесь поддержать обычай.

Этотъ стаканчикъ въ твою честь и здоровье, моя возлюбленная, которую я
.прославлю въ потомствѣ. Садитесь же, друзья, и да здравствуетъ благородная
доза".

Въ самый годъ смерти Гюнтера вышло собраніе его стихотворе-
ній, и книга имѣла огромный успѣхъ; ею наслаждались любители,
сами не понимая, почему такъ нравятся имъ стихотворенія, не всегда
выдерживавшія размѣръ и не свободныя отъ грубыхъ и неиоэтич-
шдхъ выраженій.

Швейцарепъ Галлеръ и уроженецъ Гамбурга Гагедорнъ —
ровесники: оба они родились въ 1708 г.; оба — люди очень образо-
ванные и къ знакомству съ французской литературой присоединив-
шіе основательное знаніе англійской, въ особенности Пола; оба они
чувствовали поэтому наклонность къ дидактикѣ и сатирѣ. Но по
характеру, но условіямъ жизни и по своему вліянію на нѣмецкое
общество и нѣмецкую поэзію они представляли полный контрастъ.

Альбрехтъ ф, Галлеръ былъ родомъ изъ Берна; онъ учился
медицинѣ и естественнымъ наукамъ въ Тюбингенѣ и Лейденѣ,
потомъ путешествовалъ съ научною цѣлію въ Парижъ, Лондонъ
и Базель; съ 1730 г. объ поселился въ Бернѣ и сталъ практи-
ковать; тогда же онъ былъ наиболѣе продуктивенъ, какъ поэтъ.
Его стихотворенія и ученыя изслѣдованія доставили ему каоедру въ
новооткрытомъ Гёттингенскомъ университетѣ, гдѣ онъ съ большимъ
успѣхомъ читалъ лекціи до 1753 г. Онъ получалъ массу орденовъ и
знаковъ отличій; студенты, какъ говорится, носили его на рукахъ.

Ваза 4іе ЬіеЬвіе ІеЬе,

ІІшІ Зет Касѣѵеіі ЬаМ чоп Ліг

Еіпоп АЬгівв цеЫі

Зсізі іЬг ашіегп дІеісЬГаІІз ап,
ІЗпЛ ѵепп Ліезев іві веіѣап.
Ьо ІеЫ Лег ейіе ВсѣеІ
Но когда родной Бернъ пригласилъ его, онъ бросилъ все я удоволь-
ствовался сравнительно очень скромнымъ мѣстомъ. Подъ старость
опъ, подобно нашему Хераскову, оставилъ поэзію для прозы и при-
нялся за нравоучительно-политическіе романы.

Галлеръ началъ въ ранпей юности сгихотвэрствовать, подражая
Логенштейну, но на двадцать-первомъ году сжегъ все, имъ напи-
санное, и выработалъ собственную манеру. Въ его стихахъ нѣтъ ни
одного лишняго слова; ходъ мыслей необыкновенно логиченъ, содер-
жаніе ихъ серьезно: онъ излагаетъ, напримѣръ, въ стихахъ Лейбни-
цевскую Теодицею, изслѣдуетъ вопросъ о началѣ яла; совершивъ
ботаническое путешествіе въ нагорье Берна, онъ въ дидактической
поэмѣ «Альпы*, которую многіе считаютъ лучшимъ изъ его произве-
деній, описываетъ видѣнное пмъ съ необыкновенною точностью и
обстоятельностью, къ ко горой нѣмецкая публика не привыкла даже
в въ родной прозѣ, пе говоря уже про стихи; правда, эти описанія
иногда черезчуръ обстоятельны и научны для того, чтобы служитъ
предметомъ поэзіи, да и въ его чисто-лирическихъ произведеніяхъ,
хотя-бы истекающихъ изъ искренняго чувства, холодный разсудокъ
зачастую слишкомъ ярко проявляетъ себя. Заслуга Галлера зъ томъ,
что онъ указалъ для поэзіи болѣе высокую задачу, чѣмъ забава и
услажденіе уха громозвучными риѳмами; тотъ, кто воспиталъ свое
поэтическое чувство на Галлерѣ, если не потребуетъ отъ поэта фан-
тазіи и чувства, потребуетъ, по крайней мѣрѣ, ума, образованія,
серьезной мысли. Въ отношеніи поэтическаго стиля онъ нашелъ зо-
лотую середину между надутостью силезцевъ и тривіальностью во-
дяныхъ поэтовъ.

Вотъ начало его «Печальной оды на смерть возлюбленной Ма-
ріанны»:

„Долженъ ли я воспѣть твою смерть, о Маріаыіа? можно ли пѣть, когда ры-
данія борягсл съ словами, и одна мысль гопитъ другую? Радость, которую ты
доставляла мнѣ, теперь увеличиваетъ мое страданіе. Я открываю раны моего
сердца и вторично чувствую твою смерть.

Но любовь моя была слишкомъ сильна, и ты заслуживала ее вполнѣ. ТвоЕ
образъ слишкомъ ярко отпечатлѣлся вс мнѣ, чтобы я могъ молчать о тебѣ; когда
я высказываю любовь мою, нѣчто пзъ моего счастья возобновляется въ душѣ
моей, какъ будто нѣжное выраженіе нашей вѣрность есть часть да гебя самой.

Совершеннѣйшая, которую и такъ сильно и все же недостаточно любилъ на
землѣ! какъ достойна ты любви теперь, когда тебя окружаетъ небесный свѣтъ!

Сердде мое исиохнено горячей надежды; о, не говори: нѣтъ! въ отвѣтъ моему
желанію, открой для меня езои объятія; я спѣшу стать вѣчно твоимъ,“ к т. д.

Въ слѣдующихъ строфахъ есть нѣсколько реальныхъ чертъ.

Галлеръ былъ очень дѣятельная натура; онъ основалъ извѣстныя
Геттингенскія СеІеЬгІеп Апгеі^е, въ которыхъ, говорятъ, помѣстилъ
около 120Э0 рецензій *).

Фридрихъ ф. Гагедорнъ (На^еаош) былъ сынъ датскаго рези
дейта; въ домѣ родительскомъ получилъ опъ французское образова-
ніе; съ 1726 г. занимался въ Іенѣ юриспруденціей, сотомъ довольно
долго жилъ въ Англіи. Вернувшись на родину, онъ получилъ мѣсто,
вполнѣ сто обезпечивавшее и оставлявшее ему много досуга- Онъ
умеръ въ цвѣтѣ лѣтъ въ 1754 г., в о смерти его сожалѣла вся ли-
тературная Германія.

Гагедорнъ для своего времени истинный художникъ стихотвор-
ной рѣчи: легкости и изяществу его стиховъ современники удивля-
лись, васъ чуду, и называли его нѣмецкимъ Лафонтеномъ (еркрав-
нять своего поэта къ французскому у нѣмцевъ въ то время счита-
лось высшей похвалой). Ло содержанію, его лирическія стихотворе-
нія несравненно легче галлеровыхъ в остроумнѣе; онъ считался на-
садителемъ гораціано-анакреонтической поэзіи. Но современный чи-
татель и въ его стихахъ найдетъ непоэтическія и грубоватыя выра-
женія.

Вотъ переводъ его небольшаго любовнаго стихотворенія:

Первый день весны и Мая,
Для меня счастливѣй всѣхъ,
Въ этотъ день я, дорогая,
Тебя-видѣлъ безъ помѣхъ.
И сказалъ: люблю тебя,
Жду отвѣта отъ тебя;
Если ты отвѣтишь: да,
Май—мэй праздникъ навсегда.

Какъ высшія блага въ мірѣ, Гагедорнъ прославляетъ свободу •
и дружбу; въ серьезныхъ стихотвореніяхъ онъ популяризируетъ мо-
ральную философію Сократа.

Галлеръ и Гагедорнъ въ первыхъ своихъ стихотвореніяхъ без-
сознательно подготовляли реформу, которую совершилъ и, такъ ска-
зать кодифицировалъ Готшедъ.

Іоганнъ Христіанъ Готшедъ ((ІоизсЬеД) родился въ окрест-
ностяхъ Кенигсберга въ 1700 г., слушать въ Кенигсбергѣ лекціи
сперва богословія, потомъ философіи, причемъ занимался латинской
и отечественной поэзіей. Такъ какъ онъ былъ высокаго роста и хо
ролю сложенъ, тс онъ подвергался серьезной опасности попасть не-
волей въ солдаты гвардіи Фридриха Вильгельма, который, какъ
извѣстно, ничѣмъ не стѣснялся, если имѣлъ возможность увеличить
число своихъ великановъ. Избѣгая этой честя, Готшедъ въ 1724 г.

') Лучшее паданіе его лрокзведешй НігмГл 1882 г.
готшкдъ.

777

тайкомъ перебрался въ Саксонію въ Лейпцигъ: сперва занимался
частными уроками въ домѣ одного профессора, а потомъ открылъ
курсъ зъ университетѣ.

Съ 1725 года опъ былъ выбранъ предсѣдателемъ «Гбрлицкаго
общества*, которое онъ преобразовалъ въ «Нѣмецкое общество для
обработки прозы и краснорѣчія*, и къ которому онъ съумѣлъ при-
влечь почти всѣ значительныя силы старѣйшаго университета Гер-
маніи и его окрестностей. При содѣйствіи сочленовъ онъ сталъ изда-
вать литературно-общественный журналъ (въ подражаніе Адиссонову
«Зрителю» и др.): «Разумныя Порицательницы» (ІЙе ѵѳгпйпйадеп
ТаШегіппеп), имѣвшій довольно значительный для того времени
успѣхъ. Въ 1730 г. онъ былъ сдѣланъ экстраординарнымъ профессо-
ромъ поэзіи, а въ 1734 г. — ординарнымъ профессоромъ логики и
метафизики. Въ слѣдующемъ году онъ женился на очень образован-
ной и талантливой дѣвушкѣ, которая, отлично зная англійскій языкъ
и поэзію, могла быть дѣятельной помощницей въ его литературныхъ
работахъ. Въ его домѣ образовалось нѣчто въ родѣ литературно-
ученаго салона, въ который былъ открытъ доступъ студентамъ, лю-
бящимъ литературныя занятія: Готшедъ былъ мастеръ привлекать
къ себѣ молодежь и подчинятъ ее своему вліянію; помимо универси-
тета опъ имѣлъ обширныя связи съ мѣстной, какъ денежной, такъ
и родовой аристократіей и былъ въ перепискѣ съ нѣсколькими вла-
дѣтельными князьками. Ему даже удалось подчинить своему вліянію
труппу актеровъ, которая приводила въ исполненіе эа думая кую имъ
реформу драматическаго искусства въ Германіи. Это было время его
славы и безусловнаго господства надъ отечественной литературой.

Готти одъ — умъ ясный и послѣдовательный, хотя не творче-
скій и не глубокій, провелъ въ избранную имъ область духовкой
жизни ясную философію картезіанцевъ и Вольфа; прійдя къ заклю-
ченію, что французская поэзія въ лучшихъ своихъ образцахъ всего
ближе подходитъ къ его идеалу ясности, разумности, строгой послѣ-
довательности и приличія, и что англійская поэзія, родная нѣмецкой
во духу, въ произведеніяхъ лучшихъ (по его мнѣнію) писателей
съумѣла усвоить ея характерныя особенности, онъ рѣшилъ преобра-
зовать въ томъ же духѣ и поэзію нѣмецкую. Еще въ 1730 г. онъ
издалъ «Критическую піитику для нѣмцевъ* (КгііізсЬе ВісЬбкпіізі
Йг Не ЦеиІзсЬеп), которая служила кодексомъ для всѣхъ его послѣ-
дователей. Какъ основныя положенія, такъ и подробности взяты на
прокатъ отъ «галло-грѳковъ», но изложены съ нѣмецкою обстоятель-
ностью. Поэзія должна быть соединеніемъ полезнаго съ пріятнымъ,
но какъ нѣмецъ, авторъ книги, въ отличіе отъ романцевъ, выдвигаетъ
па первый планъ элементъ пользы: поучительность основной мысли
и содержанія — первое и сахое настоятельное требованіе. Онъ стре
митья изгнать изъ нѣмецкой литературы все грубое, неправильное,
простонародное, «манеръ деревенскій», какъ сказалъ бы Тредьяков-
скій; со сцены прогоняетъ инъ Гансвурста, изъ языка — шумиху
фразъ и поэтическихъ фигуръ 2-ой силезской школы; отовсюду —
всякую нечистоту, неправильность и слѣдованіе плохимъ образцамъ.
Для литературы, которая стоитъ на высотѣ своей задачи, Готшедъ
настойчиво и съ твердою вѣрою зъ правоту своего дѣла требуетъ
уваженія со стороны нѣмецкой знати и ученье ъ и покровительства
со стороны государства. Его собственныя стихотворенія *) представ-
ляютъ собою только образцы; стихъ ихъ отличается замѣчательной
чистотой, содержаніе—логичностью; но поэзія въ нихъ отсутствуетъ.
Его трагедія «Умирающій Катонъ» ♦*) строго соблюдаетъ законъ
единствъ, но представляетъ только каррикатуру на классическую
французскую трагедію; а между тѣмъ она въ короткое время выдер-
жала десять изданій! Несравненно важнѣе я полезнѣе его книга о
языкѣ (ОепізеЬе 8ргасЪкип& 1748 г.) и Матеріалы для исторіи
драматическаго искусства (КбіЬівег ѴоітаіЬ гиг СезсЬісЫе <1сг
(ІгашаіізсЬѳи БісЬікшші 1757—1765 гг.).

Готшедъ представляетъ послѣднее слово академизма и псевдо-
классицизма; строгая школа, черезъ которую опъ проводилъ нѣмец
кую литературу, была необходимою ступенью развитія ея, но такою
ступенью, на которой она, въ силу богатства народнаго духа, не
могла оставаться долго. Обаяніе Готшеда продолжалось едва деся-
токъ лѣтъ, и уже въ 40-хъ годахъ ХѴІП столѣтія, вслѣдствіе спора
съ швейцарцами, его слава начинаетъ меркнуть, а вмѣстѣ съ тѣмъ
теряетъ свой престижъ французская поэзія, и зарождается идея по-
эзіи новой, націоналъ зой. Готшедъ умеръ далеко не дряхлымъ ста-
рикомъ (въ 1766 г.), а между тѣмъ онъ успѣлъ пережить самого
себя.

Говоря о немъ, нельзя не упомянуть о 2-хъ поэтахъ, которьк
волей-неволей оставались вѣрными ему до конца: Швабе (1714—
1781 г.), впослѣдствіи профессорѣ и библіотекарѣ, и эпикѣ фолъ
Шбнаихѣ (1725—1805) ***), котораго Готшедъ выставлялъ противъ
Мильтона и Клопштока; оба они, слабые въ своемъ творчествѣ, были,
какъ и другіе готшѳдіанцы, сильны въ полемикѣ и въ ней имѣп

*) ѲейісЪІе 1736 г., б'еиегіеп ОеСісбіе 1750.

*») 1732 г.

•♦*) 1751 г. онъ вагисалъ поэму „Германъ ми освобожденная Еермашл4, а л 1'5'
—„Генриха Птицелова"; онъ же сочинилъ много плохихъ драмъ.
видимый перевѣсъ надъ противниками; причина ихъ силы понятна:
они опирались на строго-послѣдовательную теорію.

Въ 1744 г. нѣкоторые ивъ бывшихъ учениковъ и послѣдовате-
лей Годшеда, недовольные тѣмъ, что журналъ Швабе «Услажденія
разума и остроумія» (Веіивіі^ип^сп дез Ѵегвіаайев ипі ѴѴіСгез) слиш-
комъ вдался въ полемику, въ которой они не могли быть безусловно
На сторонѣ Готшеда, основали, подъ редакціей Гертнера (Ѳаііпеі)
въ Бременѣ свой собственный журналъ «Новыя прибавленія къ удо-
вольствію разума и остроумія (ТЧепе Веііга^е, гшп Ѵег^пйдеп бѳа
Ѵегзіандед опі Ѵіііев), который для краткости обыкновенно назы-
вался просто Бременскими Прибавленіями (Вгешег Веіігаде). Около
этого журнала составился литературный кружекъ, члены котораго
хотя и не вступали въ полемику, ве могли не высказывать своихъ
литературныхъ убѣжденій. Они тоже высоко ставать французскую
литературу, но не слѣпо поклоняются ей; для нихъ ближе и понят-
нѣе Лафонтенъ, чѣмъ Расинъ. Они стараются освободить поэзію отъ
давленія науки и сблизить ее съ обществомъ; въ ихъ глазахъ мнѣ-
ніе умной женщины въ частномъ вопросѣ искусства важнѣе, нежели
мнѣніе ученаго журнала. Изъ этого кружка выдаются какъ поэты:
Іог. Эліасъ Шлегель (дядя знаменитыхъ впослѣдствіи романтиковъ;
онъ род. 1718 г., учился зъ Лейпцигѣ, и пользовался большимъ
расположеніемъ Готшеда; въ 1743 г. онъ отправился въ Данцигъ
профессоромъ въ дворянскую школу и ум. въ 1749 г.; онъ извѣстенъ,
какъ драматургъ; онъ высоко ставилъ Шекспира и въ собственныхъ
произведеніяхъ стремился къ болѣе жизненному, чѣмъ классики,
содержанію), Захаріэ («Іиэіиз Ггіейг. ІѴШь ХасЬагіа 1723—1777 г.,
авторъ знаменитой въ свое время комической поэмы: йег Кепотшізі) и
не безталанный, но слишкомъ осторожный сатирикъ Рабѳнеръ (1714—
1771 г.), котораго несправедливо называли нѣмецкимъ Свифтомъ.

Выше ихъ всѣхъ по таланту и важнѣе по историко-литератур-
ному значенію «нѣмецкій Лафонтенъ» Геллертъ (Сктівііап ГйгсЫеёоН
Сіеііегі); онъ род. въ 1715 г., былъ 5-мъ сыномъ одного саксонскаго
пастора; отъ 1734 до 1738 г. снъ учился въ Лейпцигѣ богословію,
но такъ какъ имѣлъ слабую грудь и конфузился на публикѣ, то дол-
женъ былъ отказаться отъ карьеры проповѣдника и занялся учитель-
ствомъ и литературой. Въ 1744 г., онъ Сталъ приватъ-доцентомъ въ
Лейпцигѣ, защитивъ диссертацію: 4е роояі Ароіо^огаш (о баснѣ); скоро
посаѣ того онъ ичдаігь 1-ю часть своихъ «басонъ и разсказати.», я въ
1751 г. погучилъ мѣсто экстраординарнаго профессора философіи, и
таковымъ оставался до самой смерти: отъ ординатуры онъ отказался
самъ, находя что его чтенія по самой сущности своей экстраорди-
нарны: на лекціяхъ онъ разбиралъ поэтическія произведенія съ эсте-
тической *) и историколитературной точки зрѣнія, упражнялъ своихъ
слушателей въ стилѣ, а позднѣе преподавалъ мораль; эти его лек-
ціи слушалъ и юный Гсте. Геллертъ ум. въ 1769 г. Геллертъ поль-
зовался такимъ же уваженіемъ современниковъ, какъ и нашъ басно-
писецъ Крыловъ, одинъ генералъ освободилъ Лейпцигъ отъ военнаго
постоя, такъ какъ тамъ жилъ Геллертъ; когда доктора велѣли ему
ѣздить верхомъ, корфюретъ прислалъ ему самую смирную лошадь
съ своей конюшни. Опъ получалъ массу пенсій, и самъ Фридрихъ
Великій, когда ему прочли нѣсколько стихотвореній Геллерта, дол-
женъ былъ сознаться, что Геллертъ исключеніе между нѣмцами,
такъ какъ пишетъ естественно, коротко и легко.

Въ первыхъ своихъ произведеніяхъ Геллертъ рабски слѣдовалъ
ученію Готпеда, но скоро освободился отъ его вліянія и сталъ пи-
сать натуральнѣе и живѣе. Въ его поэмахъ (напр. і)ет агюе 8скіЕет;
(іа8 чепе ЕЬерааі и др.) уже замѣчается легкое дыханіе трогатель-
наго, которое на тогдашнюю непривычную публику дѣйствовало
очень сильно. Несмотря на всю свою душевную мягкость и опти-
мизмъ, о.чь слиптаомі рьалекь и прлздтт для того, чтобы вь его
нравоописательныхъ произведеніяхъ не отражалась горькая дѣйстви-
тельность, и онъ такимъ образенъ какъ бы противъ воли является
сатирикомъ. Вь его духовныхъ пѣсняхъ больше ума и разсужденія,
нежели непосредственной вѣры, но тѣмъ не менѣе онѣ дышатъ искрен-
нимъ благочестіемъ; онъ высоко цѣнилъ этотъ видъ поэзіи. Вотъ
какъ выражается онъ въ предисловіи къ своимъ одамъ и пѣснямъ
(Ьеірх. 1767): «Скалигеръ говоритъ объ одной одѣ Горація, что онъ
предпочелъ бы быть ея авторомъ, чѣмъ королемъ Аррагоніи; я зіх&ю
старыя церковныя пѣсни съ такими мелодіями, что я лучше согла-
сился бы быть ихъ азторомъ, нежели авторомъ всѣхъ одъ Пиндара
и Горація»; онѣ усиливаютъ религіозность въ обществѣ и даютъ
сердцу благочестивыя и добрыя чувствованія.

Вотъ съ какой силою сознаетъ себя національное міровоззрѣнія
Германіи еще до рожденія Шиллера!

Для театра Геллертъ писалъ только въ молодости (І)аь Валд въ
1744 г., веИзсѣнезІвг 1745 г., двѣ другія комедіи въ 1747 г.) и пи-
салъ не съ особеннымъ успѣхомъ; тѣмъ не менѣе въ исторіи нѣмец-
кой драмы онъ занимаетъ довольно видное мѣсто: онъ узаконилъ
новый родъ ея — трогательную комедію, какъ своей программоі
(1744 г. йе сопюейіа сопшюѵешіа) **), такъ и собственными образцами,
въ которыхъ чувство и мораль стоятъ на первомъ планѣ.

♦) Эстетика, какъ наука, тогда только что возникла; первымъ увиверситетскжжт
препэіавателехь еи билъ въ Галле Баумгартенъ (1714—1762); онъ еже чпал къ
латыяи; а его наслѣдникъ Мейеръ (1718 —1777) преподавалъ иогодул науку но-нИагежкь

♦♦) Иослѣ этого Гсішедъ долженъ былъ «вести ее въ новое мздіжіе своей піжгш
Въ отношеніи морали чрезвычайно характеренъ въ свое гремя
счень популярный романъ Гсллерта: «Жизнь шведской графини Г*>;
героиня, несчастливая въ бракѣ, получаетъ извѣстіе о смерти су-
пруга, и вторично выходитъ замужъ по любви,- она вполнѣ счастлива;
вдругъ возвращается первый мужъ! Она безропотно подчиняется
волѣ Божіей и соединяется съ пимъ: а второй мужъ поселяется по
близости У автора нѣтъ ни малѣйшаго сомнѣнія въ томъ, что гто
единственно честный способъ дѣйствія.

Славу свою Геллортъ пріобрѣлъ главнымъ образомъ баснями и
разсказами; по силѣ таланта ето нельзя сравнивать ни съ Лафонте-
номъ, ни съ Крыловымъ, но его образы ясны, языкъ чистъ, изященъ
и въ тоже время общедоступенъ, а мораль гораздо тоньше и безу-
пречнѣе, нежели у другихъ баснописцевъ.

Въ видѣ образца приводимъ переводъ одного изъ его разска-
зовъ, именно того, который былъ прочтенъ Фридриху Великому.

„Одинъ умный живописецъ въ Аѳинахъ, который больше заботился о чести,
нежели о платѣ за свои картины, показалъ знатоку написаннаго имъ Марса и
просилъ его высказать свое мнѣніе. Знатокъ откровенно сказалъ ему, что кар-
іина ему ве совсѣмъ нравится, и что она была бы гораздо лучше, еслибы въ ней
меньше выказывалось искусство художника. Живописецъ возражалъ; знатокъ
основательно доказывалъ справедливость своего мнѣнія, но не могъ убѣдить его.
Вь это время вошелъ юный франіъ и устремилъ свой язоръ на картину. „О боги!
вскричалъ онъ: какое удивительное произведеніе искусства! Ахъ какая нога!
Какъ художественно прилажены всѣ гвоздочки! Да Марсъ просто живой на этой
картинѣ! Какая роскошь этотъ шлемъ к щитъ и все вооруженіе!" Живописецъ
былъ пристыженъ и жахостно посмотрѣлъ на знатока. „Теперь сказалъ живопи-
сецъ: я убѣлился, что вы не были ко мпѣ слишкомъ строги0. Едва юный фраить
вышелъ, какъ художникъ стеръ своего Марса. Если твое писаніе не нравится
ьпатоку, эго уже плохой знакъ; а сели дуракъ похвалить его, скорЪй уничтожай
все написанное.

Говоря о поэтахъ, современныхъ Готшеду, нельзя обойдти мол-
чаніемъ Глейма (<ІоЪ. \ѴЦЬ. Ьасіи7. біеііп), готорый жилъ такъ долго,
что его имя гораздо чаще встрѣчается въ послѣдующій періодъ, не-
жели въ тоть, когда онъ былъ въ полномъ развитіи силъ; его такъ
хорошо всѣ знаютъ подъ именемъ «.отца Глейма-», что трудно пред-
ставятъ себѣ время, когда онъ былъ молодымъ. Опъ род. въ 1719 году
близъ Гальберштадта, занимался юриспруденціей въ Галле 1738—
1740 гг. и тамъ же сблизился Съ нѣсколькими анакреонтяками,
подражателями Гагедорна. Въ 1747 г. онъ получилъ мѣсто соборнаго
секретаря въ Гальберпгтадтѣ и оставался въ этей нестѣснитѳль-
ной должности многіе десятки лѣтъ. Всѣ свои свободныя деньги
(онъ былъ одинокій человѣкъ) употреблялъ снъ на пользу отече-
ственной словесности и всѣмъ, чѣмъ только могъ, поддерживалъ на-
чинающихъ литераторовъ. Оиъ ум. въ 1863 г. Бъ поэзіи опъ былъ
эклектикъ, т. е. усвопвалъ себѣ манеру того писателя, который въ
данный моментъ ему особенно нравился, но изъ прежнихъ ему род-
ственнѣй всѣхъ талантъ Гагедорна. Поэтическую славу, и славу
весьма обширную, пріобрѣлъ озъ во время семи лѣтней войны своими
«Прусскими военными пѣснями гренадера» (1768 г.), въ которыхъ
въ искусственно-грубой и квази-простонародной формѣ высказы-
вается искренній энтузіазмъ поэта. Трудно въ настоящее время,
читая угрозы поэта нить вино изъ австрійскихъ череповъ или опи-
саніе того, какъ на смерть раненый гренадеръ грозитъ врагамъ саб-
лею, представить себѣ, какой восторгъ тогда возбуждали эти пѣсни;
но надо имѣть въ виду, что въ нихъ выражалось настроеніе минута',
сказывалось начало новой литературной эры, окончаніе эпохи ака-
демизма и жалкаго подражанія итальянцамъ и галло-грекамъ.

Р.

II Віи, лыіго шкціяі въ Италіи  ва Ьреіеісшъ лмрсгртгі

Марини и его шкода. Тассоии. Буонаротти, Садьв&торъ Реза. Тэсти. Эпосъ. Драй
Кьямбера. Королева Христина Шведск&а. Фплвкайя. Ародійцн. ХѴШ вѣкъ, Франпр
схій кл&сси гагмъ. Метастазіо. Гольдони. Гоцци.

Испанія зъ концѣ ХѴП в. Антоеіэ де Солисъ. Начало ХѴШ в. Люзанъ. Двжжев>
«ъ литературѣ п наукѣ. Партіи. Изла. Моратвпъ. Театръ.

Португалія подъ властью Испанцевъ. Освобожденіе. Академіи. Проповѣдь. ХѴШ
вѣьъ. Фраиоузсвій классицизмъ. Борьба направленій.

Пособія, общіе курсы А. Штерна, Заиес'а, ВиіЬ’а, сіе Запсіів, Твкьора, Луаэо.
(Нівгсіге Йе Іа ІіШгаіиге роггидаіве раг А. Ілівеаи. Рагів 1886 г.) и пр.

Уже яа біографіи Тассо (стр. 305 и слѣд.) мы видѣли, въ какихъ
печальныхъ условіяхъ, политическихъ и умственныхъ, находилась
Италія въ концѣ поздняго возрожденія. Дѣло шло чѣмъ дальше, тѣмъ
хуже; аніиреформкція выразилась здѣсь сильнѣе, чѣмъ гдѣ бы то ни
было, за исключеніемъ развѣ одной Испаніи. Церковь властвуетъ
неограниченно надъ умами и душами итальянцевъ съ помощью
инквизиціи; о политической жизни ве можетъ быть и рѣчи, такъ
какъ большая часть Италіи находится во власти короля Испанскаго,
зорко слѣдящаго черезъ многочисленныхъ шпіоновъ за всѣми прояв-
леніями политическаго свободомыслія и подавляющаго игъ такими же
суровыми мѣрами, какими инквизиція подавляетъ свободомысліе рели-
гіозное. Если бы умственная жизнь и искусства не стояли въ тѣсной
связи съ политической и религіозной свободой, можно было бы ду-
мать, что при такихъ именно условіяхъ передовая нація, какой въ
то время была Италія, сосредоточитъ всѣ свои силы на мирной куль-
турной работѣ, и ея искусства и поэзія далеко уйдутъ впередъ, вос-
пользовавшись богатыми задатками прошлаго. Въ ту пору, дѣйстви-
тельно, многіе такъ И думали, и иа первое время какъ будто факты
оправдывали ихъ ожиданія: искусство, въ особенности живопись,
проявляло замѣчательную производительность; число поэтовъ росло
со дня на день; по примѣру флорентійской академіи йеііа Стикса *)
было основано, безъ преувеличенія сказать, безчисленное множество
академій во всѣхъ почти городахъ, не исключая и самыхъ малень-
кихъ, въ которыхъ теперь не выходитъ пи одной газеты. Всякій
итальянскій аристократъ считалъ своимъ долгомъ выказывать инте-
ресъ къ національной поэзіи. По этотъ блескъ былъ только кажу-
щимся; результатомъ этой мирной работы культуры испанско-папскаго
періода были—отсталость и полный застой; заснувшая масса народа
умственно одичала; даже церкви была она предала только внѣшнимъ
образомъ; въ правящихъ классахъ царили продажность и непотизмъ.
Искусство ХѴП вѣка впало, какъ извѣстно, въ формализмъ и ма-
нерность. Поэтическія академіи приносили литературѣ гораздо больше
яреда, нежели пользы: члены ихъ занимались упражненіями въ поэзіи
и за нихъ раздавали другъ другу дипломы на безсмертіе. Можетъ
показаться, что въ Италіи процвѣтала наука, такъ какъ ХѴП сто-
лѣтіе выставило нѣсколько міровыхъ геніевъ, каковы, Галилей,
Компанелла, Вико и проч.; но страдальческая жизнь многихъ изъ
нихъ лучше, чѣмъ что-нибудь, доказываетъ, какъ неблагопріятно для ум-
ственнаго прогресса отсутствіе свободы; кромѣ того, это были отдѣль-
ныя единицы, величіе которыхъ, обусловленное прошлымъ, стоитъ
въ рѣзкомъ противорѣчіи съ умственнымъ застоемъ массы обществъ.

А между тѣмъ, какъ на бѣду для цивилизаціи, именно въ XVII
вѣкѣ и началѣ ХѴІП, итальянскій языкъ и поэзія пользовались при
европейскихъ дворахъ большею популярностью, нежели въ вѣка пред-
шествовавшіе, и Италія вносила, такимъ образомъ, въ культуру
Европы элементъ застоя и аристократически пошлой манерности, отъ
котораго отдѣльныя стороны нашей духовной жизни пе вполнѣ осво-
бодились до сихъ поръ.

Еще современникъ Тассо, Гваричи (1537—1612), также состо-
явшій на службѣ при Альфопсѣ П Феррарскомъ, въ своей пастораль-
ной комедіи «Вѣраый пастухъ» (Разіог й(1о), въ которой онъ соперни-
чаетъ съ Аминтой Тассо, вводитъ въ моду новый поэтическій языкъ,
переполненный такъ-лазываемыми сопссШ, т.-е. хитро придуманными
и хитро слаженными тонкими мыслями, въ которыхъ выражаются
условныя чувства дѣйствующихъ лицъ; но настоящимъ основателемъ
новаго стиля былъ Джіамбаттиста Марини (или Марино), давшій
школѣ свое имя. Мало въ исторіи литературы дѣятелей, относительно

♦) Сгивзд—отруби, цѣль академіи очистить азыкі отъ отрубей, шелухи.
оцѣнки которыхъ такъ рѣзко расходятся современники и потомство,
даже весьма неотдаленное. Марини былъ сынъ неаполитанскаго юриста,
род. въ 1569 г. и, противъ воли отца, съ ранней юности, отдался
поэзіи: онъ рано нашелъ себѣ покровителей между знатью, проводилъ
время въ обществѣ юныхъ аристократовъ и имѣлъ массу любовныхъ
приключеній. Изъ Неаполя онъ переселился въ Туринъ, гдѣ состоялъ
секретаремъ герцога, пріобрѣлъ массу подражателей, но вмѣстѣ съ
тѣмъ и много завистниковъ, противъ которыхъ онъ интриговалъ съ
энергіей, достойной лучшей участи, и вслѣдствіе собственныхъ интригъ
попалъ въ тюрьму, Освободившись оттуда, онъ уѣхалъ во Францію
и въ лицѣ извѣстнаго фаворита Маріи Медичи, Кончино Копчики,
нашелъ себѣ могучаго покровителя, до небесъ превозносившаго его
"алантъ; высшее парижское общество, знавшее по-итальянски, слѣ-
дило за судьбой его эпопеи < Адонисъ» съ такимъ напряженіемъ, какъ
будто за своей національной поэмой. Послѣ паденія своего покрови-
теля и ссоры Маріи Медичи съ сыномъ, Марини въ 1622 г. переѣхалъ
въ Римъ, высшее общество котораго давно уже тосковало, что геніаль-
нѣйшій поэтъ Италіи живетъ внѣ отечества, и теперь приняло его
съ распростертыми объятіями. Папа сталъ не только его покровите-
лемъ, но даже ученикомъ; когда онъ въ 1624 г. поѣхалъ въ Неаполь,
ему устроили тамъ торжественную встрѣчу при участіи высшаго
дворяяства; большое число академій около того же времени выбрало
его своимъ почетнымъ президентомъ. Онъ ум. въ 1625 г. въ своемъ
имѣніи.

При жизни и сейчасъ же послѣ смерти его считали величай-
шимъ поэтическимъ геніемъ, какого только произвела Италія, а въ
концѣ того же столѣтія—-бездарнымъ стихокропателемъ, принесшимъ
огромный вредъ литературѣ. На самомъ дѣлѣ Марини незаурядный,
но странно направленный талантъ, отвѣчавшій передъ потомствомъ
за грѣхи свопхъ послѣдователей. Онъ основатель новаго рода твор-
чества, скоро замѣстившаго чуть ли не всѣ. остальные: лиро-эпкко-
опясательно-дидактической поэзіи, иначе сказать стихотворной бол-
товни, малосодержательной, переполненной блестящими сравненіями,
массою ненужныхъ эпитетовъ, искусною игрою словъ, короче ска-
зать, вышеупомянутыми сопсеііі, у него отдѣланными замѣчательно
тщательно, Все въ этой поэзіи выдумано и не имѣетъ никакого отнл
тенія къ жизни; быстро смѣняющіеся пестрые образы напомина-
ютъ калейдоскопъ, достоинство котораго возвышаетъ чрезвычайно
музыкальный стихъ. Безусловные поклонники Марини считали трескъ
его риторики за богатство, холодную рефлективность егс—за глубину
мыслей.

Марини издалъ свои лирическія стихотворенія въ нѣсколькихъ
сборникахъ (Лира 1602 г., Еріиіаті 1616 г. и т. д.); его долгоожк-
даемая позмг Адонисъ (Ь’Аііопе) вышла только въ 1623 г. въ Па-
рижѣ и въ томъ же году въ Венеціи; въ цѣлыхъ двадцати пѣсняхъ
оиа разсказываетъ небогатую содержаніемъ исторію любви Венеры и
Адониса, много разъ далеко отступая отъ темы. Въ Адонисѣ, равно
какъ и въ Эпиталаміяхъ рафинированная чувственность переходитъ
черезъ край, такъ что поэма попала въ индексъ ригдошіогит, что,
конечно, не уменьшило ея популярности.

Вотъ нѣсколько образцовъ, наиболѣе странныхъ к не очень обширныхъ соп-
сеій. Марини сравниваетъ поцѣлуй съ лѣкарствомъ, трубой п битвой: ротикъ
грасавицы для вето сладкая воительница, привлекательная тюрьма; звѣзды—
факелы при погребеніи дня, изкры вѣчной любви, лучи предвѣчнаго духа, свѣтя-
щіеся слѣды невидимой правды, нѣжныя танцовщицы, живые цвѣты, блестящіе
дукаты съ гебеснаго монетнаго двора, свѣтлыя отверстія въ небесномъ ситѣ и
т. д. Вотъ какими антитезами описываетъ онъ любовь: это—свѣтъ безъ глазъ,
Аргусъ съ повязкой, сосущій молодо старецъ, старообразый младенецъ, ученый
вевѣжда, одѣтый вагой, нѣмой ораторъ, богатый нищій, радостное заблужденіе,
страстно желаемая болъ, жестокая рана, нанесенная сострадательнымъ другомъ
и проч., и проч.

У Марини еще при жизни сто явилось множество подражателей,
которые его искусственнымъ стилемъ прославляли. небывалыя добро-
дѣтели своихъ милостивцевъ, выпрапгивалп у нихъ подарки, списы-
вали красоты ихъ виллъ и садовъ; между ними были люди всякаго
званія, между прочимъ и профессора. Насколько исказилось понятіе
о поэзіи, видно изъ того, что многіе предпосылали своимъ стихотво-
реніямъ планы, которые удерживались и въ печати. Вкусъ публики
до того испортился, что когда Франческо Мелозіо напечаталъ паро-
дію на Марини, ее приняли въ серьѳзъ и расхваливали за богатство
образовъ и остроуміе. Перечислять хотя бы выдающихся марини-
стовъ мы, разумѣется, не будемъ; гораздо поучительнѣе упомянутъ
о тѣхъ немногихъ поэтахъ, которые или сознательно выступали про-
тивъ м<>дватс направленія, или, подчиняясь ему отчасти, проводили
въ публику свои, болѣе или менѣе оригинальныя, идеи и ими под-
готовляли реакцію. Въ то время литературная оппозиція сходилась
большею частію съ политической; кто возставалъ противъ господ-
ствующаго вкуса, возставалъ вмѣстѣ съ тѣмъ и противъ существую
щаго порядка вещей; но этотъ порядокъ былъ до того возмутите-
ленъ, что средней руки талантъ, обличая его, въ своей злости терялъ
всякую мѣру, и сатира переходила въ крайне неэстетическую ру-
гань. Папское правительство жестоко раздѣлывалось съ своими обли-
чителями.

Между оппозиціонными поэтами начала ХѴП вѣка только одинъ
попалъ въ число классиковъ и читается до сихъ поръ; это — Але-
ссовіція встокл гитіраттш.—т. іп.	50
ксандръ Тассони, авторъ шутливой поэмы «Похищенная бочкаі
(йессліа гарііа). Тассони род. въ 1565 г. въ Моденѣ, происходилъ
отъ патриціевъ, но сильно обѣднѣвшихъ, рано потерялъ родителей и
съ большимъ трудомъ успѣлъ получить кое-что изъ своего незначи-
тельнаго достоянія. Онъ учился въ 3-хъ университетахъ и окончилъ
курсъ съ докторскимъ дипломомъ; къ литературѣ чувствовалъ стрем-
леніе съ ранней юности: уже 18 лѣтъ онъ написалъ трагедію (Еп-
гісо); въ 1595 г. мы видимъ его въ Римѣ, гдѣ опъ напрасно ищетъ
себѣ какого-нибудь обезпеченнаго положенія, съ 1599 г. онъ дѣлает-
ся домашнимъ секретаремъ кардинала Асканія Колонны, сопровпж
даегъ его въ Испанію, а съ 1603 г. управляетъ его итальянскими
владѣніями. Тассони ненавидѣлъ испанцевъ, и, какъ всѣ итальянскіе
испанофобы, старался поддержать французскую партію; онъ просла-
влялъ въ своихъ стихахъ герцога (Савойскаго, какъ единственнаго
изъ итальянскихъ владѣтелей, приверженпаго Франціи. За это въ
1618 г. онъ былъ сдѣланъ секретаремъ Савойскагс посольства въ
Римѣ, но, по дурному обычаю времени, не получалъ назначеннаго
ему жалованья. Въ 1620 г. былъ призванъ въ Туринъ, но тамъ
испанская партія окапалась въ силѣ, и Тассони подвергся жестокому
преслѣдованію съ ея стороны. Его положеніе стало сравнительно
прочнѣе, когда онъ сталъ служить въ Римѣ непосредственно фран-
цузскому правительству; но за это онъ подвергся нареканіямъ, отъ
которыхъ защищался перомъ своимъ. Всю жизнь Тассони провелъ
ьъ крайней нуждѣ, которая была тѣмъ тяжело, что по обществен-
ному положенію онъ долженъ былъ скрывать ее. Изъ Рима онъ пере-
селился въ Модену, гдѣ и ум. въ 1635 г.

«Похищенная бочка» была окончена имъ въ 1615 г., но онъ
долго не могъ издать ее; опа была напечатана въ 1622 г. въ Парижѣ,
да и то подъ чужемъ именемъ *). Цѣль поэта- осмѣять надутость х
напыщенность, которыя тогда, вслѣдствіе испанскаго вліянія, царила
и въ литературѣ, и въ жизни, и сорвать маску съ господствующаго
лицемѣрія. Сюжетъ поэмы—историческое событіе, имѣвшее мѣсто
въ 1249 г, война Модены съ Болоньей, возгорѣвшаяся изъ соперни-
чества городовъ, но будто бы по ничтожному поводу: похищенія мо-
денцами бочки. Война воспѣта важнымъ напыщеннымъ слогомъ, ко-
торый превосходно оттѣняетъ мелкія, эгоистическія побужденія дѣй
ствующихъ лицъ; въ ней участвуетъ весь классическій Олимпъ, све-
денный съ своихъ пьедесталовъ. Поэма Тассони ввела въ моду но-
вый видъ поэзіи и породила много неудачныхъ подражаній ♦*).

*) 2-ое изд. въ Ринѣ 1624 г.

♦•) Нѣмецкій переводъ еа съ недурной біографіей—Крвтпа (Р. Ь. Кгііх: Оегре
гаиЬхе Еішегѵоп АПтапіго Тьябспі Ьрг 1842 ВіЫ. йаі. Сіавяікег).
Не поддался вліянію Марини флорентійскій поэтъ Микель Анд-
жело Буонаротти младпій, племянникъ знаменитаго художника
(1568—1646), вліятельный членъ академіи іеііа Сгизеа, авторъ нѣ-
сколькихъ легкихъ пезмъ и комедій въ духѣ XVI вѣка; въ нихъ онъ
выводитъ на сцену народную жизнь и пользуется діалектомъ.

Сознательнѣе оппонировалъ маринизму извѣстный живописецъ
Сальваторъ Роза; онъ род. въ 1615 г. близъ Неаполя въ бѣдной
семьѣ. Жилъ ли онъ въ юности, какъ про него разсказываютъ, въ
сообществѣ бандитовъ и участвовалъ ли позднѣе въ возстаніи Ма-
заньелло, навѣрное неизвѣстно, но и то, и другое подходило къ его
характеру; къ тому же оиъ жестоко ненавидѣлъ испанцевъ.

Бѣдность загнала его въ Римъ, гдѣ его странныя и страшныя
картины нашли нѣсколькихъ цѣнителей. Онъ былъ не только живо-
писецъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ и импровизаторъ, и пѣвецъ, изъ Рима
онъ переселился во Флоренцію, гдѣ вступилъ въ сношенія съ велико-
герцогскимъ дворомъ, впослѣдствіи снова переѣхалъ въ Римъ и прі-
обрѣлъ тамъ довольно многс друзей, которые парализовали гоненія
его враговъ. Опъ умеръ въ 1673 г.

Его «Заііге» въ числѣ 6 вышли въ 1664 г. въ Амстердамѣ; онѣ
написаны грубымъ языкомъ, стариннымъ размѣромъ—терцинами, но
дышатъ искренностью и силою: въ историко-литературномъ отноше-
ніи самая важная изъ нихъ вторая, посвященная поэзіи и напра-
вленная противъ маринистовъ и академій.

Графъ Фульвіо Тэсти род. въ 1593 г. въ Феррарѣ, въ 1598 г.
его семья вмѣстѣ съ герцогами переѣхала въ Модену, гдѣ онъ и
воспитывался. Опъ былъ придворный и дипломатъ, стихами зани-
мался между дѣтомъ; въ первыхъ своихъ произведеніяхъ онъ рабски
шелъ по слѣдамъ Марини; когда Тассони указалъ ему на древнихъ, онъ
изучилъ Горація и довольно искусно подражалъ ему, развивая въ чи-
стыхъ и правильныхъ стихахъ свою полуэпикурейскую, полустоическую
философію; но мѣстами онъ не можетъ удержаться отъ модныхъ соп-
сеііі. Впослѣдствіи онъ впалъ въ немилость герцога и умеръ въ'
1646 г. въ тюрьвѣ, можетъ быть отравленный по дурному обычаю
того времени.

Тэсти началъ писать эпическую поэму «Покоренная Индія», но
не окончилъ ея. Слаба Аріосто и Тассо была слишкомъ свѣжа, чтобы
не увлекать итальянцевъ въ это обильное стихами время къ созда-
нію эпопеи; но путнаго изъ ихъ попытокъ ничего не выходило: кто
избѣгалъ разслабленнаго стиля Адониса, тотъ впадалъ въ сухость, и
его поэма переходила въ стихотвсрную реляціи: Болѣе удачной изъ
этихъ попытокъ считается «Завоеваніе Гренады», напис&ннее въ 1650 г.
Граціани.
Драма замѣтно умирала, трагедія каррикатурно подряжала иепан
цамъ и йодъ вліяніемъ ихъ возвращалась къ давно пережатой формѣ
мистерій. Зато все въ большую и большую моду входила опера, уже
не мечтавшая замѣнитъ древнюю трагедію, а старавшаяся усладить
слухъ и чувства, оставляя въ сторонѣ умъ: правительство охотно
покровительствовало ей, какъ вполнѣ невинному виду поэзіи, и ма-
ринизмъ былъ въ ней какъ дома.

Романъ и новелла въ это время не произвели ровно ничего,
если пе считать «II Репіашегопе* Ьазиле—сборника неаполитанскихъ
сказокъ, интересныхъ для изслѣдователей народной поэзіи ♦).

Нельзя не упомянуть о поэтѣ Кьямберѣ (СгаЬгіеІІо СЬіашЬега
1552—1637 г.), котораго современники приравнивали Пиндару и
Анакреону, и который дѣйствительно обладаетъ довольно чистымъ
языкомъ; но и онъ несвободенъ отъ кснчѳттизма, какъ можно, напри-
мѣръ, видѣть изъ слѣдующей его надписи къ портрету Рафаэля

„Чтобы дать прелесть своимъ картинамъ, онъ столько жизни заключитъ въ
рамки, что теперь природа должна дѣлать усиліе, чтобы подражать созданіямъ
великаго художника".

Кьямбѳра—очень плодовитый поэтъ; опъ авторъ нѣсколькихъ
эпическихъ поэмъ и пасторалей; сочувствуя установленному порядку
вещей, онъ въ своихъ «моральныхъ Еагсонахт.» жестоко бранить
реформаторовъ.

Реакція противъ маринизма причиной своей имѣетъ, конечно,
его внутреннюю несостоятельность, но поводомъ къ низверженію его
была любовь къ итальянской литературѣ одпой иностранки. Христина
Шведская (1626—1689), дочь великаго Густава Адольфа, съ юносп
любившая итальянскій языкъ и литературу, отказавшись отъ пре-
стола шведскаго, поселилась въ Римѣ и собирала у себя въ салонѣ
образованныхъ Итальянцевъ, которые, подобно ей, соединяли страст-
ное поклоненіе прошлому итальянской литературы съ презрѣніемъ къ
ея настоящему. Въ 1674 г. въ этомъ салонѣ образовалась новая
академія, подъ авторитетомъ старыхъ итальянскихъ авторовъ, статутъ
этой академіи прямо запрещалъ льстивыя оды въ честь августѣйшеі
основательницы. Скоро всѣ стали добиваться чести сдѣлаться чле-
нами королевской академіи, и маленькія учрежденія того же родг
чрезвычайно охотно вступали въ сношенія съ ней. Дѣятельность

*) О-.ъ явился въ 1637 г. Егс нѣмецкій пореводъ сдѣланъ Ли5реххтомъ > ляе-
ч а танъ въ 1846 г., съ предисловіемъ Як. Гримча (Вег Реніазіегопе оЛег бы МАгсЬеи
аііег МДгсЬеп ѵ. ОіатЬаиівІа Вавііе, аиз с-егп пеароі. ѵоп Ееііх ЪіеЬгесЫ. ГгаІ
1846) О немъ ВигІор-ЬіеЬгесЫ стр. 406 и ьрим.
академіи пользовалась особеннымъ сочувствіемъ въ Тосканѣ, гдѣ, по
весьма понятнымъ причинамъ, поклоненіе классикамъ было наиболѣе
въ ходу; и маринизмъ находилъ наиболѣе противниковъ.

Самый талантливый изъ поэтовъ, подчинившійся вліянію Хри-
стины, былъ Филинайя (Ѵіпсешо да Гііісауа). Омъ род. въ 1642 г.
во Флоренціи въ знатной фамиліи, молодость провелъ въ уединеніи,
за кишами; онъ пошелъ служить только по личной просьбѣ герцога
и умеръ въ 1707 г.-флорентійскимъ сенаторомъ.

Онъ заставилъ обратить на себя вниманіе своими кансояами по
поводу побѣды Яла Собѣсзкаго надъ турками; Христина въ немъ
увидала исполненіе своихъ надеждъ, смотрѣла на него, какъ на
возродившагося Еетрарку и Тассо вмѣстѣ. Филикайя, дѣйствительно,
поэтъ въ томъ смыслѣ, что выражаетъ въ своихъ стихотвореніяхъ
искреннія, а не напускныя чувства, но ядъ маринизма слишкомъ
глубоко проникъ въ итальянскую поэзію, и Филикайя не вполнѣ
свободенъ отъ него.

Въ связи съ литературнымъ кружкомъ Христины стоитъ осно-
ванная въ 1690 г. академія Арпадійцевъ (&1і Агсаді), которая
точно также реагировала противъ маринизма; однимъ изъ ея основа-
телей былъ историкъ натуральной поэзіи (роезіа ѵоіраге) Крешим 
бени (СгезсішЬені); но отношенію къ королевской академіи это учреж-
деніе носитъ демократическій характеръ, и къ ея отрицательной дѣя-
тельности здѣсь прибавляется положительная: вмѣсто треска фразъ
Аркадійцы вводятъ слащавую сантиментальность пасторалей. Несмотря
на безжизненность и лживость такого направленія, аркадійцы про-
существовали около пятидесяти лѣтъ и имѣли вліяніе на нѣкоторыя
наиболѣе слабыя головы итальянскихъ любителей литературы.

Въ началѣ ХѴШ-го вѣка, послѣ войны за испанское наслѣд-
ство, испанское владычество въ Италіи смѣнилось австрійскимъ.
Хотя это была только перемѣна одного рабства на другое, и хотя
Австрія вовсе пе отличалась въ то время особымъ либерализмомъ,
все же Италія была въ большемъ выигрышѣ: ока какъ бы перешла
изъ' среднихъ вѣковъ,' принципы которыхъ царили въ застывшей
Испаніи, въ новое зремя. Это сейчасъ же отразилось на литературѣ,
ко'горая зажила новою жизнью и произвела нѣсколько крупныхъ
гэл актовъ.

Литературное движеніе прежде всего выразилось въ усвоеніи
Золѣе чистыхъ формъ французскаго классицизма; основателемъ этой
•трого французской школы считается Риккобони (1682—1762); но
важнѣе его и даровитѣе поетъ Сципіонъ Маффѳи (Май"еі 1675—
1755), трагедія котораго «Меропа* имѣетъ всѣ достоинства и недо-
статки лучшихъ французскихъ трагедій. Въ Италіи явились и пин-
дарическія оды, написанныя чистымъ и логичнымъ языкомъ/ эпопеи,
трагедіи и пр. Но эти мертворожденныя произведенія, имѣвшія сво-
имъ назначеніемъ только очистить вкусъ и выработать слогъ, лучше
пройти молчаніемъ. Остановимся только на тѣхъ явленіяхъ этого
періода, которыя представляютъ нѣчто оригинальное, спеціально
итальянское, именно на Метчстаз'о, Гольдони и Тоцци.

Петръ Антоніо Доминико Траяасси, грозванный Мета-
стазіо *), род. въ 1698 г. въ Ассизи, въ семьѣ бѣднаго ремеслен-
ника; его взялъ къ себѣ на воспитаніе знаменитый юристъ Гранина,
который послѣ смерти своей оставилъ ему въ наслѣдство все свое
имущество. Мѳг&стазіо сперва занимался юриспруденціей, потомъ ис-
ключительно отдался литературѣ, а состояніе свое прожилъ. Онъ
сосредоточилъ свои литературныя работы главнымъ образомъ на оперѣ,
тексту которой съумѣлъ придать небывалую до тѣхъ перъ красоту
и изящество, лирическія мѣста его оперъ также хороши, какъ лучшія
стихотворенія петраркистовъ, но построены съ большею простотою:
страсти выражаются если не всегда сильно, то всегда пристойно и
красиво. Слава его оперъ разнеслась далеко, и въ 1729 г. импера-
торъ Нарлъ VI, по рекомендація тоже въ свое время знаменитаго опер-
наго поэта—Апостола Зено **) пригласилъ его въ Вѣну въ качествѣ
придворнаго поэта на постоянное житье и постоянное жалованье. Въ
веселой столицѣ Австріи Метастазіо и прожилъ всю остальную жизнь
(онъ ум. въ 1782 г.) въ свое удовольствіе; званіе аббата не мѣшало
ему пользоваться радостями семейной жизни съ красивой примадон-
ной опернаго театра, изъ отношеній къ которой онъ отнюдь не дѣ-
лалъ тайны.

Объ написалъ всего двадцать-восемь оперъ, текстъ которыхъ
отдѣланъ почти съ одинаковою тщательностью; въ сценическомъ отно-
шеніи онѣ построены просто, по искусно: почти каждая арія пред-
ставляетъ самостоятельное цѣлое, тѣсно однако же связанное съ сю
жетомъ: стихи настолько благозвучны, развитіе дѣйствія до тоги
стройно, что оперы Метастазіо доставляютъ удовольствіе и въ чтеніи.
Съ этими достоинствами связаны и крупные Недостатки, въ значи-
тельной степени зависящіе отъ условій самого рода его поэтическаго

*) Тгаравзо значить преставленіе, смерть; воспитатель перевелъ пс гре-
чески это ели школъ печальное яка и придалъ сну итальянское скончаніе.

♦♦) Арозіоіо Депо род. 1668 г. въ Венеціи, куда ьозвратн гея и вь старвсл,
окончивъ службу ьъ Вівѣ; ум. 1750 г. Его 69 драматическихъ вроЕЭЛедеаі> идеей
вь первый разъ ггь Венеціи 1744 г. вь 10 томахъ. Онъ извѣстенъ также какъ Сибаи-
грьфъ  историкъ.
творчества: развязка недостаточно мотивирована, характеры плоски
и шаблоппы, добродѣтель и героическое величіе представлены въ
условныхъ и всегда однихъ и тѣхъ же формахъ; колоритъ времени
в мѣста соблюденъ до крайности слабо. Тѣмъ не менѣе Метастазіо
единственный въ мірѣ либреттистъ, тексты котораго также важны,
какъ и музыка, ихъ сопровождающая. Лучшими изъ его оперъ счи-
таются: «Покинутая Ди дона», «Александръ въ Индіи» и «Титово
милосердіе»; на послѣднюю изъ нихъ восемь композиторовъ, одинъ
за другимъ, писали музуку, пока музыка Мсц&рта не заставила за-
бытъ его предшественниковъ.

Вотъ содержаніе его З-хъ-актяой оперы: Александръ въ Индіи

Актъ первый. На берегахъ Гидаспа происходятъ битвы между войсками
Пора и Александра. Побѣжденный Поръ выходитъ на сце.у съ обнаженнымъ
мечемъ, въ сопровожденіи своего лэлководга Гаядарта. Гачдартъ, чтобы спастп
казнь государя, задѣваетъ на себя карскій ждемъ, а Пору даетъ свой. Поръ
захваченъ Македонянами, которыми предводительствуетъ самъ Александръ. На
вопросы послѣдняго Поръ называетъ себя Дебитомъ, приближеннымъ Пора, и
говоритъ, что побѣжденный царь Индіи не намѣренъ пасть духомъ и покориться
Александру. Александръ отпускаетъ его на свободу и даже даритъ ему свой
хечъ. Измѣнники Индусы приводятъ къ Александру сестру Пора Эриссену, отяг-
ченную цѣпями Александръ велитъ неиедлл освободить ее, а цѣпи возложить па
измѣнниковъ. Его полководецъ Тииогенъ пристыженъ его велинодушіемъ и зави-
дуетъ ему.

Въ 6-й сценѣ дѣйствіе переносится во дворецъ Клеофады, царицы другой
части Индіи и возлюбленно Й Пера. Она негодуетъ на его трусливыхъ воиновъ.
Приходитъ Поръ и иронически поздравляетъ ее, что Александръ будетъ скоро у
ея ногъ. Клеофида возмущена его неумѣстною ревностью и говоритъ, что его
любовь къ вей хуже ненависти- Поръ, пристыженный, клянется Вакхомъ не
ревновать ее. Македонскіе солдаты, какъ почетная стража, приводятъ Эриссену.
Клеофида приказываетъ имъ объявить ихъ повелителю, что спа скоро будетъ у
его ногъ, в удаляется. Поръ, несмотря на данную клятву, уже снова ревнуетъ
Кіеофиду. Напрасно Эрнссена увѣряетъ его, что Клеофида іолько притворно
будетъ любезна съ Александромъ для пользы его же Пора; ревнивецъ замѣчаетъ,
что отъ притворной любви до настоящей путь очень коротокъ, и уходитъ за
Клеофидой. Гандарть, давно уже любящій Эриссену и прежде любимый ею, те-
перь убѣждается, что она полюбила великодушнаго Александра. Въ слѣдующей
сценѣ Александръ встрѣчаетъ Клеофиду, которая является къ неиу съ дарами;
дары онь отвергаетъ, такъ какъ кк отъ подданныхъ, ня оть друзей не хочетъ
ничего, кромѣ любви, а ее принимаетъ милостиво. Клеофида кокетничаетъ съ
нимъ. Является Поръ подъ именемъ Асбкта и говоритъ Александру, что царь
Индіи не согласенъ на миръ съ нимъ. Клеофида старается преклонить Александра
на милость къ Индусамъ и зоветъ его къ себѣ въ гости, а Асбкть сгремктся
возбудить недовѣріе Александра къ ней. Александръ удаляется къ себѣ—думать,
а Поръ и Клеофида въ дуэтѣ осыпаютъ другъ друга упреками.

Актъ второй. Поръ и Гандарть сговариваются, какъ погубить Александра,
когда опъ будетъ переправляться черезъ Гидаспъ, отправляясь въ гости къ Клео 
фидѣ; ’Гихогенъ будетъ ва ихъ сторонѣ съ частію македонскихъ воиновъ. Эрис-
сена извѣщаетъ о приближеніе Александра и о томъ, что Клеофида спѣшитъ ему
на-встрѣчу. Лоръ посылаемъ Гаядарта биться, а самъ спѣшитъ къ К-іеофядѣ-
уличить ее въ измѣнѣ. Въ слѣдующей сценѣ Клчофида встрѣчаетъ Александра,
за сценой слышенъ шумъ битвы это войска Пора капали на Македонянъ; Але-
ксандръ спѣшитъ помотать имъ. Часть битвы происходитъ на сценѣ; Гандартъ
бросается въ рѣку. Александръ остался побѣдителемъ, а Клеофида бѣжала съ
Поромъ.

Клеофида п Поръ блуждаютъ вмѣстѣ; теперь окъ снова вѣритъ ей. Слыша
о приближеніи враговъ, онъ готовится убить ее и себя. .Александръ удерживаетъ
его руку и, считая его Асбитомъ. удивляется его дерзости. Перъ хочетъ назвать
себя, но не успѣваетъ. Тимогенъ докладываетъ, что греческія войска дребуютъ
смерти Кдеофиды, такъ какъ считаютъ ее виновной въ послѣднемъ измѣнниче-
скомъ нападеніи Индусовъ. Поръ-Асбить принимаетъ все вину на себя. Але-
ксандръ идетъ успокоить войска, приказовъ Македонцамъ проводить Клеофиду,*
Асбита взять подъ стражу. Тимогенъ, которому поручень Дебитъ, отпускаетъ его
къ Пору съ обѣщаніемъ помочь послѣднему и погубить Александра; а чтобы
оправдаться передъ своимъ государемъ, онъ скажетъ всѣмъ, что Асбить самъ
лишилъ себя жизни. Въ слѣдующей сценѣ Александръ объявляетъ Клеофкдѣ, что
греки продолжаютъ упорствовать въ ненависти къ ней, и есть только едко средство
спасти еіі жизнь, это—объявить ее невѣстой Александра. Скрывавшійся за зана-
вѣской Гандартъ выходитъ на авансцену въ царскомъ вооруженіи и изъявляетъ
готовность пожертвовать за Клеофяду своею жизнью. Александръ, который счи-
таетъ его самимъ Поромъ, не желая, чтобы варваръ превзошелъ его въ ве-
ликодушіи, даетъ ему свободу и уступаетъ Клеофиду, съ которой онъ долженъ
сейчасъ же бѣжать. Когда Александръ ушелъ, приходитъ Эрнссеяа и, со словъ
Тимегеиа, разсказываетъ о смерти Асбита-Пора. Клеофида въ отчаяніи молятъ
боговъ послать ей смерть и клянетъ ихъ безсиліе. Гандартъ предлагаетъ Эрис-
сенѣ бѣжать съ нимъ, но она отказывается.

Актъ третій. Клеофида готовится торжественно вступить въ бракъ съ
Александромъ. Эрпссепа упрекаетъ ее за измѣну памяти Пора, но Клеофида
убѣждена въ правотѣ своей. Приходить Тимогенъ, отыскивающій Пера, а за нихъ
самъ Александръ. Какъ бы предполагая, что Твмогену нужно говорить съ нямъ
по секрету, Александръ отсылаетъ Эриссену. Оставшись съ нимъ одинъ на одмнт,
ларь обвиняетъ сто въ измѣнѣ. Тимогенъ пытается оправдаться, во уличенный
письмомъ Пора (віе) ждетъ, чтобы Александръ утолилъ на немъ свою жажду
мщенія. „Мщеніе п Александръ—понятія несовмѣстныя1', отвѣчаетъ тотъ. „Бери
мою кровь!" восклицаетъ Тимогенъ. „На что мнѣ кровь измѣнника? говорить
Александръ. „Возврати мнѣ свое сердце, возврати свою вѣрность, кя буду болѣе
доведенъ этимъ, чѣмъ разрушеніемъ царства Персидскаго и завоеваніемъ Индіи*.
Пораженный удивленіемъ, Тимогенъ восклицаетъ: „Что же остается богамъ, если
человѣкъ проявляетъ такое величіе души!" Примирившись съ нямъ, Александръ
удаляется; приходитъ Поръ-Асбить, но Тимогенъ теперь на отрѣзъ отказывается
помогать ему. Поръ собирается заколоться, но во время подоспѣвшій Гандартъ
останавливаетъ его руку, а Эрііссена разсказываетъ о готовящемся бракосочетаніи
Клеофпды, которое должно совершиться въ храмѣ Вакха. Поръ, несмотря на го
противленіе Гандарта п Эриссены, спѣшитъ туда, чтобы убить измѣнницу; Гав-
дартъ бросается за мимъ. Дѣйствіе переносится въ храмъ Вакха; пока такъ
только Гандартъ и Поръ; Гандартъ напрасно уговариваетъ царя не губить себя
Подходить процессія; енп прячутся за колоннами. Клебфяда объявляетъ, что она
пришла пс для бракосочетанія, а для того, чтобы умереть на кострѣ, по обычаю
индусскихъ ьдовъ *). Она просятъ- извиненія у Александра, что обманула его. но
иначе сна яе могла бы исполнять своего намѣренія. Александръ хочетъ помѣшать
еП. во эна грозитъ заколоться. Царь Македонскій угрожаегь уничтожить варвар
скій законъ, но теперь герой оказывается безсиленъ: Клеофида уже на шагъ отъ
лосгѵъ. Поръ восыидаотъ: „подожди, моя дорогая! умремъ вмѣстѣ*1. Чтобы
сплетя его, Гандартъ старается, чтобы Александръ снова принялъ сто за
Пора, но напрасно. Тронутый великодушіемъ Гора, Елсофиды ч Гандарта, Але
кс&кдръ восклицаетъ: „пусть Индія, способная рождать героевъ, будетъ свободна
по прежнему, и пусть Поръ и его вѣрная супруга царствуютъ въ своихъ владѣ-
ніяхъ11. а Гандарту онъ даетъ другое индійсьое царство. Тогда только Пэръ объ-
являетъ себя добѣадевнымъ. Хоръ заключаетъ пьесу похвалой Александру **)

Кардъ Гольдони, до сихъ поръ остающійся веги.чайгаимъ ко-
микомъ Италія, род. въ 1707 г. въ Венеціи, и мѣсто его рожденія
очевидно играло роль въ развитіи его таланта: при общемъ рабствѣ
Италіи только въ одно! Венеціи въ ХѴПТ вѣкѣ сохранялось сво-
бодное устройство, а слѣдовательно и общественная (хотя и уродливо
направленная) жизнь. Гольдони былъ сынъ врача, учится въ Падуѣ
и Моденѣ юриспруденціи, потомъ служилъ секретаремъ подесты, но
еще съ дѣтства опъ чувствовалъ необыкновенную страсть къ театру
и чуть не убѣжалъ съ актерами; студентомъ онъ передѣлывалъ оперы
Метастазіо въ декламаторскія прявильпыя трагедіи и сочинялъ
саьеѵассі для народныхъ комедій съ опредѣленными типами и
импровизованнымъ текстомъ (сотоПа беіі’агіе су. выше); такимъ
образомъ въ этихъ юношескихъ занятіяхъ можно провидѣть тѣ два
элемента, изъ которыхъ сложится его драма. По смерти отца онъ посе-
лился окончательно въ Венеціи и занялся адвокатурой; но онъ гораздо
болѣе интересовался своими поэтическими планами, нежели немного-
численными кліентами. Наконецъ онъ бросилъ адвокатуру и разъѣзжалъ
въ качествѣ театральнаго поэта по всей сѣверной Италіи, потомъ въ
той же должности проживалъ въ родной Венеціи и тогда-то напи-
салъ лучшія свои комедіи изъ народной жизни, часть дѣйствующихъ
лицъ которыхъ говоритъ на венеціанскомъ діалектѣ. Въ 1760 г. онъ
переѣхалъ въ Парижъ и прожилъ тамъ тридцать-два года, захвативъ
такимъ образомъ начало революціи, которая отняла у него его пенсію.

Гольдони написалъ всего сто-дзадцать - четыре комедіи, разу-
мѣется различнаго достоинства, но во всѣхъ ихъ есть одна хорошая
сторона—первое условіе всякаго драматическаго произведенія: онѣ
очень сценичны. Всѣ онѣ читаются легко, но въ чтеніи большинство

♦) Это едизствеввое пропнете „мѣстнаго колорита? въ пьесѣ, но и оно испор-
чено тѣмъ, что «остеръ введенъ въ обрядъ бракосочетанія.

**) Эта опера Метастазіо была переведена да русскій язккт и представлена на
ОраніевбЬувскоьь театрѣ три императрицѣ Елизаветѣ „по повелѣнію его Император-
скаго Высочества Великаго Князя и наслѣдника Всероссійскаго11, будущаго императора
Петра Ш. Въ 1763 г. она была напечатаиа въ тшг. при Пи. Аиад. Наукъ.
ихъ, и въ особенности лучшія (съ діалектомъ), производятъ гораздо
болѣе слабое впечатлѣніе, нежели въ игрѣ венеціанскихъ актеровъ
Гольдони хорошо зпалъ Мольера и задался важною цѣлью соединить
правильность и изящество французской комедіи съ живостью и жизнен-
ностью итальянской народной комедіи (ІеІГагіе, расширивъ, разумѣется,
кругъ дѣйствія и увеличивъ количество типовъ послѣдней. Онъ со-
блюдаетъ законы единства дѣйствія и времени, но не желая стѣснять
себя единствомъ мѣста, позволяетъ себѣ переноситъ сцену изъ одного
дома въ другой даже въ серединѣ актовъ. По убѣжденіямъ, на-
сколько они высказываются въ его комедіяхъ, онъ защитникъ суще-
ствующаго порядка, но врагъ всего ложпаго, фальшиваго и всего,
что грубо оскорбляетъ общественную нравственность. Моральный
кодексъ его неособенно высокаго пошиба и идеалы его не отли-
чаются слипікомъ большою строгостью и опредѣленностью; особенно
мало у него женскихъ идеальныхъ характеровъ, и самыя лучшія
дѣвушки въ вопросахъ любви и брака откровенно руководствуются
расчетомъ. Дворянство представлено у него далеко не съ хорошей
стороны: его невѣжество, спѣсь, легкомысленное отношеніе къ обще-
ственнымъ и семейнымъ обязанностямъ, наклонность занимать деньги
и не платить долговъ—выставлены очень ясно; противорѣчіе между
дворянскою гордостью и экономическими условіями новой жизни, гдѣ
деньги играютъ такую важную роль, очерчено ярко. Но все же Голь-
дони нельзя отнести къ предвѣстникамъ революціи, и самыя смѣлыя
изъ его комедій нельзя поставить на одну доску съ женитьбой
Фигаро.

Вотъ вкратцѣ содержаніе одной изъ его болѣе типичныхъ ко
мѳдій: II Ка^ішогѳ (обманщикъ).

За женой и дочерью бѣднаго и глупаго* дворянина Доза Эраыео одновре-
менно ухаживаетъ поддѣльг.ый графъ ил> крестьянъ (Паскзале); усвоивъ сеМ
манеры высшаго общества, этотъ графъ живегъ обваленъ и надувательство»
при пемоши ловкаго слуги (типъ изъ народной комедіи) Буонароба. Въ одномъ
изь первыхъ монологовъ герой раскрываетъ свою игру, и съ перваго же ага
начинаются его затрудненія: изъ деревни приходитъ сестра его Карлотта, котораі
можетъ обличитъ его самозванство; но ГІаскваге ловко изворачивается, уговоривъ
ее принять на себя роль графини. Собственно комическій элементъ представляютъ
Буонароба и его возлюбленная, горничная въ домѣ дона Эраклео: они перекиды-
ваются шутками, каламбурами к грубыми остротами; Буанароба обманываетъ
господина, а возлюбленная обманываетъ его самого; поддѣльный графъ хочетъ
жениться на дочери дона Эракчео и даетъ ому совѣтъ, какъ обмануть кредито-
ровъ, переведя свое недвижимое имущество на имя дочери.

Нравственное чувство дворянина, производящаго себя по прямой линіи
отъ Геркулеса, нисколько ве возмущается такимъ обманомъ; привычка къ обще-
ству не дастъ возможности ни ему самому, ни его легкомысленной женѣ,—котори
кокетствомъ старается отбитъ жениха у дочери,—открыть въ Барлоттѣ, котори
постоянно говоритъ о кормленіи гусей и утокъ, крестьянку. Планъ мошеннкв
Паскадле разрушенъ вслѣдствіе того, что изъ деревни неожиданно является чест-
ные старикъ крестьянинъ, отецъ его, который и срываетъ халву съ обманщика:
въ заключеніе донъ Эраыео самъ себѣ читаетъ нравоученіе.

Герой и Эраклео—только маски; второстепенныя лица живѣе.

Существующій порядокъ вещей въ обществѣ представленъ очень
некрасивымъ, но не по предвзятой тенденціи автора, а потому, что
такъ было на самомъ дѣлѣ; Гольдони одинъ изъ безсознательныхъ
обличителей.

Вотъ сцена изъ его комедіи «Семейство Антикварія» (Іл Еаші^іія
(іеІГАпіщиагіо), разрабатывающая ту же тему относительно положенія
дворянства. Графъ Тсррацони разстроилъ свов состояніе собираніемъ
медалей и другихъ древностей, въ которыхъ онъ ничего не смыслитъ;
чтобы поправить его, онъ женилъ сына на дочери богатаго купца,
не его жева, графиня Изабелла, не можетъ ужиться со своей плебей-
ской невѣсткой.

Графъ сидятъ и разсматриваетъ будто бы этрусское кольцо. Входить графиня.
Графиня (въсторссу). Онъ опять засѣлъ со своими проклятыми медалями
Террапанн. А этѵ ты, графиняі Смотри, вдвое и сдѣлалъ прекрасное
пріобрѣтеніе; я нашелъ настоящій ялесцениій“.

Графиня. Д а, ты со своимъ ухомъ всегда дѣлаешь превосходныя пріобрѣ-
тенія.

Террацани. А чтс же, развѣ неправда?

Графиня. Правда, вотъ ты еріобрѣгь знатную невѣстку.

Террацани. А что, развѣ двадцать тысячъ талеровъ подымешь за улицѣ?

Графиня. За какія нибудь несчастныя двадцать тысячъ талеровъ ты мри
несъ въ жертву сокровище нашего благородства.

Террацани. Ба, на золотѣ пятенъ ве бываетъ; мы родились блатсродными
и такими н останемся, а молодая женщина, і.оторая вошла въ нашъ домъ, чтобы
примести наши дѣла въ порядокъ, не запятнаетъ нашей крови.

Графивя. Дочь купца—моя невѣстка! Я никогда не могла представить
себѣ этого.

Террацани. Перестань пожалуйста; оставь меня въ покоѣ и уйди; я дол-
женъ привести въ порядокъ моя медали.

Графиня. А когда ты выкупишь мой уборъ?

Террацани. Скоро; сейчасъ, если хочешь.

Графиня. Жидъ принесъ его, онъ зъ передней.

Геррадави. А сколько ему?

Графиня. Вмѣстѣ съ процентами сто цехиновъ

Террацани. Вотъ тебѣ сто цехиновъ. А вѣдь этк денежки отъ дочерикунца.

Графиня. Я ничего не хочу слышать объ этой женщинѣ.

Террацани. Если ты боишься, что ея цехины замараютъ твои благород-
ныя руки, оставь кхъ.

Графиня. Пу, давай же, давай,

Террацани. Ахъ, если бы у насъ былъ еще одинъ сынъ!

Графиня. А чтобы ты тогда сдѣлалъ?

Терраца: и. Я бы снсва запятналъ нашу благородную кровь за двадцать
тысячъ талеровъ.
Графная. ІІЕзкая душа! Ты на все готовъ за деньги! Я стыжусь назы-
ваться женой твоей.

Террацани. А насколько было бы лучше, если бы ты принесла въ мой
домъ больше денегъ и меньше дворянской гордости!

Графина. Ну, оставимъ эти глупости; маѣ нужно новое платье.

Террацанв. Отлично, закажи себѣ.

Графиня. Дм дома нужно сто разныхъ вещей.

Террацани. Вотъ тебѣ деньги; вмѣстѣ съ сотней цехиновъ, которыя я
далъ тебѣ, это будетъ четыреста; покупай, что тебѣ нужно для себя, для домъ,
для молодой женщины; только оставь меня въ покоѣ, если можешь, но не забы-
вай— етп деньги идутъ отъ докера купца!5*.

Въ дальнѣйшемъ разлитіи комедіи вмѣшательство чичизбеевъ (вздыхателей, уха-
живателей) и ссоры свекрови съ невѣсткой угрожаютъ разрушить семью; голью
практическій разумъ отца молодой графини умиротворяетъ ихъ.

Графъ Карло Гоцци—противникъ Гольдони въ томъ отношеніи:
что онъ стоить за самостоятельность итальянскаго театра и не хо-
четъ подчинять его правиламъ французской ложно-классической піи-
тики. Онъ род. въ Венеціи въ 1722 г. въ крайне обѣднѣвшей фамилій
и вмѣстѣ съ братомъ своимь Гаспаромъ долженъ былъ добывать сред-
ства, чтобы содержать остальныхъ членовъ семья; сперва онъ слу-
жилъ въ военной службѣ, потомъ всецѣло отдался литературѣ и, имѣя
въ ней успѣхъ, отказывался отъ всѣхъ мѣстъ, которыя ему предла-
гали; ум. въ 1806 г. Онъ былъ извѣстенъ, какъ журналистъ *), какъ
сатирикъ, но, главнымъ образомъ, пользуется славою какъ драма-
тургъ за свои <ЕаЬе йгатаіісЬе»— драматическія басни, въ которыхъ
онъ старался придать новую жизнь народной комедіи, украшая ее
фантастикой (превращеніями и пр.), танцами и пѣшемъ. Первая изъ
такихъ «йаЬе» «Любовь трехъ померанцевъ» (Гатоге іеііс Гге те!а-
гапсіе) вышла въ 1761 г.; изъ остальныхъ наибольшею извѣстностью
пользуются «Турандотъ» и «Царь Олень».

Несмотря на блескъ именъ Сервантеса, де Веги и Кальдерона,
исторія испанской литературы въ ХѴП столѣтіи есть исторія умствен-
наго упадка даровитаго и многообѣщазшаго народа: въ этихъ по-
этахъ онъ проявилъ высшую степень своего напряженія, за которой
непремѣнно должны были слѣдовать односторонность и ослабленіе; а
политическія и общественныя условія Испаніи были таковы, что это
ослабленіе шло до невѣроятности быстро. При Филиппахъ П и 1Я
мы находимъ массу даровитыхъ писателей, за дѣятельностью кото-
рыхъ энергично слѣдитъ высокоразвитое общество и произведеніями

•) Въ этою отношекіи. впрочемъ, гораздо болѣе его слѣдятъ братъ его Г&смяръ
редакторъ „Венеціанскаго наблюдателя5* (Оняегѵаюге ѵеиеіо), яь кцтором-ь онъ удячм
педэажалъ Аднссоиову „Зрителю".
которыхъ интересуется вся масса пароднаг, При Филиппѣ IV попу-
лярностью пользуется только сцена; при послѣднемъ Габсбургѣ,
Карлѣ П писателей очень мало и хотя между ними есть таланты.
СЪ п+которымъ ПЕИМАНІеМЪ КЪ НИМЪ ОТНОСИТСЯ ТОЛЬКО ДВирЬ; обще-
ство и нарсдь впадаюі-ь въ глубокій умственной сонъ, прерываемый
только страшными видѣніями костровъ ипкввэиціи.

Послѣднимъ классическимъ писателемъ считается младшій современ-
никъ Кальдерона Антоніо де Солисъ (Апіопіо йе 8оііз у КіЬайепеуга);
онъ род. въ 1610 г. въ Алкалѣ де Гѳнарѳсъ, учился въ Саламанкскомъ
университетѣ: ухо 17 лѣтъ отъ роду сгь наішсалъ пьесу; позднѣе онъ
писалъ комедіи и аллегорическія пьесы для дворцовой сцены, сочи-
нялъ посланія и лирическія стихотворенія разныхъ видовъ; въ 1667 г.
онъ удалился отъ свѣта и занялся болѣе серьезнымъ видомъ литера-
туры—исторіей. Онъ знаменитъ, какъ авторъ Исторіи завоеванія
Мексики, которую онъ довелъ всего только до плѣна Гватемозина
(стало быть, изложилъ событія 3-хъ лѣтъ). Это—героическая исторія,
близко подходящая къ зпосу и всего больше напоминающая Ливія.
Авторъ возвышается до истиннаго, одушевленнаго краснорѣчія, но
зато у него нѣтъ и слѣда исторической объективности и туманности-
борьба испанцевъ съ мексиканцами является борьбою свѣта истинной
вѣры съ мракомъ язычества; на испанцахъ какъ бы лежитъ обязан-
ность истреблять язычниковъ, мученія и гибель которыхъ не вызы-
ваютъ ни малѣйшаго состраданія со стороны автора. Солисъ еще при
жизни пользовался большою славою: а между тѣмъ онъ жалуется,
что не можетъ надѣть лары новыхъ башмаковъ, чтобъ на него не
накинулись кредиторы, и что у него нѣтъ топлаго платья, чтобы
прикрыть отъ холода свое старое тѣло. Такъ стало равнодушно
общество къ своимъ вожакамъ!

Въ 1700 г. умеръ Карлъ П, и началась война эа испанское на-
слѣдство, результатомъ которой для Испаніи была потеря почти всѣхь
европейскихъ владѣній, внѣ пвринѳйскаго полуострова, и тѣсная связь
съ когда-то соперничавшей, а теперь далеко ушедшей впередъ (по
крайней мѣрѣ въ умственномъ отношеніи) Франціей. Филиппъ V
хотя и не навязывалъ испанцамъ чуждыхъ учрежденій и въ нѣко-
торыхъ отношеніяхъ, напр., на счетъ костровъ инквизиціи, самъ очень
скоро объиспанился, все же оставался въ своихъ литературныхъ и
многихъ культурныхъ взглядахъ французомъ, и дворъ его въ значи-
тельной степени носилъ французскій .характеръ; естественно, что при
немъ испанская литература, не внушавшая уже болѣе интереса па-
роду, должна была подчиниться вліянію француской, тогда повсюду
первенствующей. Въ 1714 г. была основана въ Мадридѣ академія
«для выработки и удержанія въ чистотѣ кастильскаго языка», по
образцу академіи французской. Она должна была прежде всего за-
няться составленіемъ словаря, для чего, дѣйствительно, давно уже
настала пора, такъ какъ масса хорошихъ писателей и обогатилъ
испанскій лпторатурный языкъ, и до извѣстной степеви рааояталв
его. Словарь вышелъ въ 6 томахъ между 1726 и 1739 годами; соста-
вители его хотѣли вмѣстѣ съ тѣмъ установить и правописаніе; но
нто удалось имъ только много позднѣе (1815 —1817 іт.). Академія
должна была сверхъ того составить исторію языка и исторію поэти-
ческаго искусства въ Испаніи; этой задачи она пе дополнила, но за-
то дала нѣсколько образцовыхъ изданій родныхъ классиковъ.

Въ первой половинѣ ХѴШ столѣтія подражаніе фраппузамъ было
явленіемъ частнымъ, и испанская литература влачила свое суще-
ствованіе все еще въ прежнемъ направленіи: печатались романсы
и сонеты, сочинялись для немногочисленныхъ театровъ трагедіи и
комедіи, авторы которыхъ доводили путанницу сюжетовъ до послѣд-
ней крайности и героизмъ духа переводили далеко за границы вѣроят-
наго *); ставили для народа аіііоз, въ которыхъ реализмъ доходилъ
до безсознательнаго кощунства, сочиняли эпико-описательныя и чисто
эпическія поэмы — наиболѣе извѣстная изъ нихъ Основаніе Лимы
(Ьіша ѣцніайа, авторъ ея Ресіго (іе Рогаііа Ватпигао) явилась въ 1738 г.;
существовалъ и духовный эпосъ; но все это было ниже критики:
удавались только развѣ изображенія печальнаго состоянія своей лите-
ратуры и вообще жизни и насмѣшки надъ французоманіей высшаго
общества.

Съ средины столѣтія французскій классицизмъ дѣлается господ-
ствующимъ напр пиленіемъ Главнымъ осяовителемъ его, испанскимъ
Буало, былъ аррагонскій дворянинъ Игнатій де Люэанъ; онъ род.
1702 г., 18 лѣтъ провелъ на чужбинѣ, писалъ по-итальянски и ио-
французски, много переводилъ на кастильскій языкъ, съ 1747 г.
былъ сдѣланъ секретаремъ посольства въ Парижѣ н ум. въ 1754 г.
Въ 1737 г. онъ издалъ свою Піитику (Ьа Роеііса), составленную по
Буало и древнимъ; въ 1-й кк. онъ говсритъ о началѣ поэзіи, во 2-й—
объ удовольствіи и пользѣ, которыя она приноситъ, а въ 3-й и 4-й—
о родахъ и видахъ поэзіи. Книга неписана очень логично и ясно;
положенія иллюстрированы массой примѣровъ, удачно выбранныхъ.

Всѣ люди, интересующіеся судьбой отечественной словесности,
обрадовались, найдя твердый базисъ и поэтическій сводъ законовъ;
началась ломка и созиданіе новаго, и поэзія въ духѣ національномъ

*) Въ одной исторической (віе) трагедіи (Кавдамо, род. 1С62 г.} императоръ Ірв-
янъ дѣлаетъ заговорщика Камилла своимъ соправителемъ, чтобы доказать ему, жап
трудно управлять государственъ; въ одной комедіи влюбленный вытодвтъ вв душ съ
своей даней и великодушно подставляетъ грудь подъ ея удары и т. д.
за нѣкоторое время потеряла кредитъ. Аиісз васгатспіаіез при-
влэкали только простой народъ, а въ 1765 г. были, наконецъ, за-
прещены.

Одновременно съ этимъ началось нѣкоторое движеніе въ испан-
ской университетской наукѣ, которая до тѣхъ поръ, зодъ давленіемъ
инквизиціи, едва прозябала (ни одинъ профессоръ не имѣлъ понятія
о Беконѣ; система Коперника была запрещена, какъ ученіе анти-рели-
гіозное; астрологія пользовалась почти всеобщимъ уваженіемъ) Эго
движеніе, разумѣется, было въ зависимости отъ измѣнившихся условій
внутренней политики: при Фердивапдѣ VI (1746—1759) жить стало
гораздо легче, чѣмъ при его отцѣ, который только въ началѣ пока-
залъ нѣкоторые признаки либеральнаго образа мыслей (при Ферди-
нандѣ сожгли только 10 человѣкъ, да и то жидовъ, а при Филипсѣ
больше тысячи); стали посылать на казенный счетъ испанцевъ за
границу; стали ласково принимать ученыхъ иностранцевъ. Тоже ли-
беральное движэніе продолжалось и при Карлѣ Ш; власть церкви,
столь недавно неограниченная, была до того стѣснена, что ни одна
папская булла не могла быть опубликована безъ согласія короны;
іезуиты были изгнаны.

Характерное явленіе для Испаніи, что главнымъ двигателемъ
науки было все-таки же лицо духовное: Бенито Фейхоо (Р'еуіоо
1676—1764), бенедиктинскій монахъ, человѣкъ искренно вѣрующій;
а обличителемъ невѣжественныхъ и шарлатанствующихъ проповѣд-
никовъ явился іезуитъ Изла (Іаіа 1703—1781 г.), авторъ чрезвычайно
популярнаго въ свое время сатирическаго ремами: «Исторія знамени-
таго проповѣдника брата Гѳрундіо»*)

Во 2-й половинѣ столѣтія въ испанской словесности можно разли-
чить литературныя партіи: первая изъ нихъ старалась реставрировать
старую кастильскую литературу, посредствомъ изданій родныхъ клас-
сиковъ (результаты полезные), и посредствомъ подражаній имъ (ре-
зультаты безполезные); вторая, презирая родное, думала только о
подраженіи французамъ, и третья старалась примирить эти двѣ
крайности. Благодаря первому направленію, древніе памятники родной
поэзіи въ отставшей Испаніи также рано увидали свѣтъ, какъ и въ
мнэгоученой Германіи (поэма с Сидѣ издана Санчезомъ въ 1779 г.,
въ. единъ годъ съ Нибелунгамп Миллера). Самымъ талантливымъ
дѣятелемъ 2-й партіи былъ Никслай Фернандо Моратннъ Старшій
(1737—1780), который продолжалъ дѣло Луэаяа, опъ обладалъ тонкимъ
вкусомъ и писалъ прекраснымъ языкомъ **)• около него собирался кру-

*) Титъ же Вала перевелъ яа испанскій Лесажева Жидьб.аза, котораго онь, какъ
в многіе другіе, несправедливо считалъ украденнымъ у испанцевъ.

**) Ьбльшею извѣстностью нользуютс* его дидавтЕ-іескаи поема: „Діана или
жокъ согласныхъ съ нимъ во взглядахъ литераторовъ, къ которому,
между прочимъ, принадлежали два извѣстные въ то время басно-
писца: Иріаръ (1750—1791) и Саманьего (1745—1801); въ Испаніи,
какъ и въ другихъ странахъ, въ эпоху перехода отъ украшающей
поэзіи къ серьезной, басня притягивала къ себѣ крупныя литера-
турныя силы.

Главою 3-ей посредствующей, болѣе вліятельной и живой школы
признается Мелендезъ Вальдесъ (род. 1754 г.), профессоръ древ-
нихъ языковъ въ Саламанкѣ.

Онъ рано пріобрѣлъ извѣстность своими студенческими и дере-
венскими пѣснями, и уже въ 1780 г. академія увѣнчала его знамени-
тую эклогу «Вайіо». Въ 1789 г. онъ оставилъ каѳедру для болѣе
виднаго общественнаго поприща и въ высшемъ уголовномъ судѣ
Мадрида пріобрѣлъ извѣстность, какъ высоко даровитый ораторъ.
Послѣ многихъ 'политическихъ бурь, онъ умеръ въ 1817 г. изгнанкв-
комъ во Франціи въ большой бѣдности. 1-ое собраніе его стихотвореній
вышло въ 1786 г. въ одномъ томѣ, слѣдующее въ 1797 г. въ 3-хъ
токахъ. Чистота языка и задушевность его анакреонтическихъ пѣсенъ
и романсовъ (Іеігіііае), искреннее одушевленіе и серьезныя мысли
его героическихъ одъ, паѳосъ которыхъ часто нечувствительно к
естественно переходитъ въ ѣдкую сатиру, доставили ему названіе
возстановителя Парнаса (ге&аигагіог іеі Рагпаво).

Мелендезъ тѣсно связанъ и въ жизни, и въ исторіи литературы
съ Кадальсо и Ховелланосомъ.

Донъ Хоэе де Кадальсо, во многомъ напоминающій нѣмецкаго
поэта Клѳйста, современника и друга Лессинга, род. въ 1741, учился
въ Парижѣ, много путешествовалъ, потомъ поступилъ въ военную
службу и хотя служилъ съ честію и славою, находилъ досугъ для
литературныхъ занятій. Онъ уби-гь въ 1782 толу. Его траіѳдія: Садо
Гарсіа (изд 1791 г.) написана по правиламъ французской піитики.
Его прозаическая сатира «Ь&з сагіаз пшгпіесав» есть явное подража-
ніе персидскимъ письмамъ Монтескье. Болѣе самостоятеленъ онъ
въ своихъ анакреонтическихъ пѣсняхъ.

Ховелланосъ (Боп Оаараг МеІсЬог (іе Доѵеііапов) род. въ Астурія
въ 1744 г., рано надѣлъ рясу и получихъ каѳедру въ Алколѣ; но
потомъ вышелъ снова въ свѣтъ и сдѣлался юристомъ. Его & актны
прозаическая комедія: ЕІ аеііпсиепіе Ьопгаіо (честный преступникъ!
съ эпиграфомъ изъ Беккаріи показываетъ недюжинный литературный
талантъ и благородныя убѣжденія. Его трагедія: Иелайо записая»
во французскомъ вкусѣ. Его лирическія и сатирическія стихотворе
искусство охота1' (Ьа Ціаія о агіе сіе Іа саьа 1765 г. и „Ноппезішіа" и „Грип
доб?и4“ (Оджтаи еі Ъпеио).
тя, собранныя имъ подъ заглавіемъ: Юношескіе досуги (Осіое ]мѵе-
пііез) ставятъ его, по крайней мѣрѣ, наравнѣ съ Мелендезомъ и
Кадальсо. Достигши виднаго общественнаго положенія, онъ смѣло
проводилъ свои либеральныя мысли въ обществѣ и употреблялъ всѣ
усилія, чтобы развить литературную жизнь въ Испаніи; но онъ
вліялъ только па небольшой кружекъ, а не на все заснувшее общество.
Въ пслитическихъ буряхъ начала нынѣшняго столѣтія онъ игралъ вы.
дающуюся роль, какъ горячій патріотъ, но плохо былъ вознагражденъ
за это. Онъ ум. въ 1811 г. *).

Печальныя судьбы, пережитыя испанской литературой въ ХѴШ
вѣкѣ, всего ярче отразились па испанскомъ театрѣ. Въ началѣ этого
столѣтія еще сочинялись и пользовались успѣхомъ пьесы въ на-
ціональномъ духѣ, назначавшіяся для народнаго театра, гдѣ за входъ
платили 2 реала; обстановка, разумѣется, была самая жалкая. На
сценѣ придворной скоро въ подражаніе итальянцамъ явилась опера,
почти исключительно переводная. Подъ вліяніемъ начавшейся фран-
цузоманіи, нѣкоторые испанскіе драматурги приспособляли свои пьесы
отчасти къ новымъ требованіямъ: но этимъ частичнымъ подража-
ніемъ только вызывали насмѣшки знатоковъ и почитателей фран-
цузской трагедіи. Переводы изъ французскихъ корифеевъ появились
очень рано (<Цинна» былъ переведепъ еще въ 1713 гЛ, но пред-
назначались больше для чтенія, чѣмъ для представленія. Первая
правильная испанская трагедія (Виргинія) явилась въ печати въ
1750 г.; но первая пьеса, написанная съ соблюденіемъ трехъ единствъ
и другихъ правилъ ново-кляссической трагедіи, была дана на испан-
скомъ театрѣ только въ 1770 г. (много позднѣе, нежели Хоревъ Су
мароковаі); это была трагедія Моратина сГормезипда», сюжетъ ко-
торой взять изъ испанской исторіи; вообще, усвоивая французскій
классицизмъ, испанцы, въ виду великихъ преданій прошлаго, удержи-
вали кое-что отъ этого прошлаго; такъ, въ ихъ трагедіи высокія
чувства въ большей степени преобладали надъ нѣжными, нежели у
ихъ учителей французовъ.

Классическая комедія появилась на испанской сценѣ еще позднѣе,
да и то не пользовалась большимъ успѣхомъ; съ 1765 г. на публич-
ныхъ мадридскихъ театрахъ занималъ публику своими фарсами и
шутками Рамонъ деля Крузъ, который, между прочимъ, осмѣивалъ
и высокую трагедію. Вообще на народной испанской сценѣ до самаго
конца столѣтія господствовала довольно некрасивая механическая
смѣсь стараго съ новымъ; ей только отчасти, положилъ предѣлъ Мо-

♦) Дешевое и хорошее изданіе сге избранныхъ сочиненій си. въ ВіЫіоіеса агоепа
ё іпзігиыіѵа (Вагсеіооа 1894 г.).

всіх>ыцля псіона литературы.—т. ш.

51
802

просвѣщены; въ исеакіи.

раяипъ МладіпЦй (сыпь старшаго, род. 1760 г., ум. 1828 г. въ
Парижѣ), поклонникъ и знатокъ Мольера, съумЬвппй очэнь искусно
слить въ нѣкоторыхъ изъ своихъ піесъ жизненность народнаго испан-
скаго театра съ простотою и приличіемъ комедіи французской.

Еичѣмъ въ такой сильной степени польза выразить отсталости в
умственнаго убожества Испаніи въ ХѴП и XVI11 вв., какъ указа-
ніемъ на тотъ фактъ, что идеи французскихъ Просвѣтителей на
испанскую литературу не имѣли почти никакого вліянія, а въ жизни
общества выразились только основаніемъ нѣсколькихъ мечтательныхъ
братствъ и союзовъ, дѣйствовавшихъ крайне слабо: нельзя же счи-
тать длительность Ховелланоса и егс немногочисленныхъ друзей за
выраженіе общественна# мысли и жизни, Вь испанской литературѣ
нѣтъ періода Просвѣщенія, и въ то время, какъ имя Вольтера
гремѣло по всей Европѣ, въ Испаніи лучшіе умы были заняты
споромъ сторонниковъ Кальдерона съ поклонниками Расиса.

Въ концѣ V главы, мы говорили о томъ, что умственная жизнь
въ Португаліи замерла вмѣстѣ съ прекращеніемъ ея политической
независимости; въ 1680 г. Португалія попадаетъ подъ власть Фи-
липпа IV и томится въ испанскомъ рабствѣ цѣлыя 60 лѣтъ; на-
сколько сурово было испанское владычество, по крайней мѣрѣ въ
началѣ, можно судить уже по одному тому, что армія завоевателей
вошла въ страну подъ начальствомъ герцога Альбы. За эти 60 лѣтъ
торговля и промышленность Португаліи пали; лучшія ея колоніи
отошли во власть Голландцевъ.

Естественно, что за это время Португалія жила только славнымъ
прошлымъ, и исторія была единственнымъ видомъ литературы, давав-
шимъ возможность проявлять умственную жизнь. Выло, кромѣ того,
довольно много эпиковъ, жалкихъ подражателей Камоэнса, разрабаты-
вавшихъ эпизоды его великой поэмы. Если и до тѣхъ поръ порту-
гальцы относились съ уваженіемъ къ кастильскому языку к его
Литературѣ, теперь это чувство должно было усилиться, многіе поэты
пишутъ только по-кастильски, даже эпическія поэмы; языкъ под-
вергается вліянію завоевателей не только въ лексическомъ, но и въ
этимологическомъ отношеніи; даже въ ХѴШ вѣкѣ португальцы смо-
трѣти на свой языкъ, какъ на искаженіе кастильскаго.

Совершившееся въ 1640 г. освобожденіе страны подняло литера-
туру больше въ количественномъ, нежели въ качественномъ отношеніи,
явилась масса подражаній испанскимъ и итальянскимъ поэтамъ; но
примѣру Италіи былъ основанъ цѣлый рядъ академій, члены кото-
рыхъ усердно занимались тѣмъ, что тогда называли поэзіей, т.-е. о
саге стихотворенія па конкурсъ на всевозможные случаи и всевоз-
можными размѣрами; первая иэъ нихъ — академія Особенныхъ —
основана въ 1663 г., и ея поэтическіе труды сохранились въ пяти
толстыхъ фоліантахъ. Самое полезное, что производили эти академіи,
были переводы.

Оригинальную черту португальской академической поэзіи состав-
ляютъ весьма многочисленные духовные гимны съ сантиментально-
мистическимъ вл-ііравлепіемъ; многіе изъ нвхъ, и притомъ лучшіе,
принадлежатъ женщинамъ, преимущественно монахинямъ.

Рядомъ съ духовной поэзіей должна быть поставлена проповѣдь,
которая въ одной только Португаліи носитъ въ этотъ періодъ ярко
выраженный патріотическій характеръ; самымъ знаменитымъ пропо-
вѣдникомъ считается Антоніо Віейра (1608—1697), дѣйствовавшій
во второй половинѣ ХѴП столѣтія въ Бразиліи; полудикая аудиторія,
передъ которой приходилось говорить ему, обусловливала дѣйстви-
тельно замѣчательную силу, несвободную, впрочемъ, отъ аффекта ніп.

Португальскій театръ и послѣ освобожденія находился подъ силь-
нѣйшимъ вліяніемъ испанскаго, лучше сказать, жилъ только испан-
скими піесами. Исторіографія попрежнѳму пользовалась уваженіемъ;
самымъ даровитымъ ея представителемъ считается Фрей ре де
Андраде (род. 1597 г.), авторъ біографіи Іоанна де Кастро.

Чудомъ учености и плодовитости считается энциклопедистъ отецъ
Франциско де Маседо (1596—1681 г.), написавшій 48 эпическихъ
поэмъ, 132 элегіи, 110 одъ, около 3000 эпиграммъ и т. д., и т. д.; но
онъ писалъ по-португальски менѣе, чѣмъ по-латыни, по-испански и
по-итальянски.

Въ ХѴШ вѣкѣ число академій еще болѣе увеличивается, но
нѣкоторыя изъ пихъ носятъ иной характеръ: онѣ подражаютъ фран-
цузской академіи, заботятся больше о критикѣ, чѣмъ объ увеличеніи
количества стихотвореній—и высказываются противъ безсодержатель-
ной, вс замысловатой по формѣ поэзіи. Раньше середины столѣтія
въ Португаліи является свой Буало—Менесесъ (Ргапсізсо Хаѵіет іе
Мепевёв), переведшій ГАгі роёіідие и написавшій въ 1741 г., согласно
съ законами новаго эпоса, поэму «Генрикеиду».

Французскій классицизмъ и въ Португаліи вызвалъ противодѣй-
ствіе со стороны приверженцевъ національной поэзіи; съ нимъ враж-
довала между прочимъ лиссабонская Аркадія—общество, основанное
«для очищенія языка и поэзіи»; къ ней принадлежалъ поэтъ Гарсао
(1724—1772), прозванный португальскимъ Гораціемъ. На театрѣ но-
вое направленіе враждовало съ старымъ, которое выражалось, между
прочимъ, въ многочисленныхъ и весьма популярныхъ фарсахъ кре-
щенаго еврея- -Антоніо Хозе (1705—1749). Французская школа дала
шутливую поэму «Кропило», написанную Динизомъ въ подража-
ніе «Налою» Буало.

Борьба партій оживила литературу и привела къ установленію
литературнаго языка, составленію словаря и исправленію орѳографіи.

Р.

ХШ. Іидісш лпипрі ІП. гіи

Источники и пособія:

Ьсьііе ЗіерЬеп. Нівіогу о? ЕпкльЪ іЬоицЬі іп ІЬе 18 сеиіагу 1876.

Ійеш, Нопп іи а НЬгагу. 1874.

ЛоЬп Напі. Неіікіоив хпоивЫ. іп Епкіапсі Ггон іЬе геГогт Іо ІЬе епО
оі Іаві сепіигу. 1870.

Ьеску. Нівіогу оГ ІЬе гівс аъи іпйиепсе оі гаііопаіізт, 1872 (есть ' п
русскомъ серевогѣ)

Снъ-же. Нівіогу оГ Егніапсі іп ІЬе 18 с. 1878.

Онъ-же. Ъеаёегв оі риЫіс срідіоп Іп Ігеіапі, 1871 (біогр. очеркъ Смфи):
есть нѣмецкій переводъ Іоюваца.

Таіпе. Нівіоіге <іе Іа Іііі. вдвЬіве, 3 томъ. — НеИпег. СеасЬ. 4ег епві.
Еііегаі.

ЕогвуіЬ. Хспеіа апі поѵеіівін сі іЬе 18 с. 1871.

Иепгу Сгаік. ТЬе Іііе оі Допаік. 8*іЙ. 1882.—Первый томъ біографа
Сьвфта Дж. Форстера.

Гаиі 8іаріег. Ьапгеьсе Зіяніе, ва регвоппе ес зее оитгадов. 1882.

ЛоЬп Могісу. ЕДшспй Виіке. 1879.

ТЬаскегау. ЕпвііаЬ Ьшпоигівд.

Віографнческіе очерки въ коллекція „ЕпвІйЬ теп оі Іеііегз": Адджоа
(СоитіЬоре), Попа (Лес. Стищевъ), Локка; (Фетлеръ), Стерва (Тта_1Д
Грэя (Оотя), Дефоз (Минто), Гольдсмяга (Видь. Блэкка), Боулера
(Гольдв. Свита), Юма (Гэксли) и т. д.

ЕгісЬ ЗсЬшіЛі. ВісЬагЪоп, Еоиачеяи ипі ЛоеіЬе 1875.

Веі’ап-.е. і.е риЬ'іс еі Іев кстьтев сіе Іеіігсв еп Ап^іеісгге ы
18 в.

Съ боаыизяствоиъ англійскихъ писателей прошлаго вѣка знакомили ѵъ оО-хъ го-
дахъ русскую публику Дружининъ своими журнальными очерками и переводчики крктв-
ческвхь этюд. Маколея Въ ноНйгзее тремя появились переводы „Школы злоелош*
(П. И. Вейнберга). избранныхъ сочиненій Свифта (въ „Европ. писателяхъ.* г. ЧуймІ,
его же „Сказки о бочкѣ“ (въ хурн. „Изящная литература") и т. д.

Исторія англійской литературы ХѴШ вѣка—поучительная лѣто-
пись самодѣятельности народа, перевоспитавшаго себя въ духѣ широко!
гуманности, возродившагося послѣ нравственнаго упадка, съ честьг
завоевавшаго и въ политическомъ мірѣ, и въ наукѣ, и въ твосчестя*
высокое мѣсто и вліяніе па умы. Развитіе этой литературы тѣсве
связано съ послѣдствіями переворота 1С88 года; оттого въ ней долго
отражаются всѣ переходы въ политической жизни страша; сна про-
никнута сознаніемъ своего общественнаго назначенія и усиленно
трудится для общаго блага.

Въ первомъ же заявленіи, представленномъ королю, въ «Декла-
раціи правъ», собраны были тѣ вольности, которыми долженъ поль-
зоваться каждый англійскій гражданинъ; кодексъ этотъ, ставшій
предматокъ зависти для другихъ народовъ, былъ уже самъ по себѣ
важнымъ воспитательнымъ средствомъ. Память о недавнемъ прога-
локъ удвоивала обаяніе законности и свободы; люди отдавались съ
увлеченіемъ переустройству жизни, заботясь о поддержаніи нравствен-
ной порядочности, не безъ сентиментальныхъ порывовъ поклоняясь
добродѣтели. То была спасительная реакція противъ загрубѣлости, съ
трудомъ ихъ покидавшей. Никогда дотолѣ не было столько проектовъ
улучшенія быта, законодательства, воспитанія; съ этихъ поръ до
французской революціи, сначала въ Англіи, потомъ въ другихъ стра-
нахъ, развивается забота о «созданіи новой породы людей», какъ
говорилось у насъ когда-то.

Локкъ (1632—1704) открываетъ собой рядъ либеральныхъ филосо-
фовъ-нолитиковъ, руководившихъ этимъ движеніемъ; въ его дѣятель-
ности сказались впервые разнообразные принципы, которымъ служили
будущія поколѣнія. Дѣтство Локка прешло во время революціи, ребен-
комъ онъ слышалъ шумъ оружія; въ семьѣ его восхваляли Кромвеля. Въ
сознательные годы онъ пережилъ реакцію и гнетъ, и навсегда сдѣлался
проповѣдникомъ терпимости и свободы, въ школѣ засталъ схоластику,
и потому былъ заступникомъ за живую науку и гуманное воспитаніе.
Въ зрѣломъ возрастѣ опъ сближается съ лордомъ Шсфтсбэри, и это
сближеніе накладываетъ на него неизгладимую печать. Онъ стано-
вится другомъ просвѣщенныхъ аристократовъ, первымъ изъ тѣхъ
вліятельныхъ педагоговъ, состоявшихъ въ придворномъ или барскомъ
штатѣ, которыхъ часто можно встрѣтить въ ХѴШ вѣкѣ. Нравы были
еще таковы, что Локку приходилось сначала подчиняться многимъ
унизительнымъ порядкамъ; онъ обѣдалъ съ челядью, долженъ былъ
идти пѣшкомъ около кареты лорда. Но съ годами положеніе ыо улуч-
шилось, и онъ сталъ неизмѣннымъ совѣтникомъ Шефтсбэрк во всѣхъ
дѣлахъ, даже въ воспитати внука, будущаго знаменитаго моралиста.
Когда, послѣ извѣстнаго уже намъ участія его покровителя въ на-
родныхъ волненіяхъ конца реставраціи, Шефтсбзри бѣжалъ въ Гол-
ландію, его вѣрный секретарь послѣдовалъ за нимъ. Локкъ очутился
въ странѣ, гдѣ можно было жить и мыслить свободно, и сошелся въ
международномъ обществѣ Амстердама, полномъ эмигрантовъ, со мно-
гими вольномыслящими людьми. Жизнь въ Голландіи была, однако,
для него не безопасна; Англія потребовала егс выдачи, но Локкъ
искусно скрывался, всегда предупреждаемый объ опасности. Обо мно-
томъ передумалъ онъ въ эти годы, собралъ и изложилъ свои мысли
о воспитаніи, вырабатывалъ раціональную форму государственнаго
устройства; даже важнѣйшій его философскій трактатъ былъ уже
набросанъ тогда и частью напечатанъ въ «ВіЫіоБЬёдиѳ ипіѵегзеііе». Въ
послѣдніе годы Локкъ сблизился съ принцемъ Вильгельмомъ, и когда
послѣднему предложили корону, отплылъ съ нимъ въ Англію, ссхра
нивъ навсегда благодарную память о голландскомъ гостепріимствѣ.

Подобно Лейбницу Локкъ одаренъ былъ сильнымъ стремленіемъ
къ практической дѣятельности. Онъ съ увлеченіемъ отдался возмож-
ное! и примѣнить свои воззрѣнія къ жизни. Работы предстояло много,
первый парламснъ былъ иѳ всегда податливъ, и проекты Локка иногда
встрѣчались несочувственно,—а ихъ у него была масса. Еще въ Гол
лапдій заготовилъ онъ «Письмо о вѣротерпимости», и написалъ потомъ
объ этомъ же предметѣ еще три письма. Эти «Ьеііегз оп Ыегаііов»
составили эпоху въ исторіи борьбы за свободу совѣсти. Но билль,
съ трудомъ проведенный въ парламентѣ, былъ лишь слабымъ по-
добіемъ Локкова трактата. Вторая задача, освобожденіе печати, также
не сразу была осуществлена. Онъ спокойно и логически послѣдова-
тельно развилъ доводы, выставленные еще Мильтономъ въ «Агесра-
Зіііса», и требовалъ подчиненія печатнаго слова обычной законной
отвѣтственности за преступныя дѣянія, въ мѣрѣ, прилагаемой ко
всѣмъ проявленіямъ гражданской дѣятельности каждаго человѣка;
энергическій и достойный тонъ, большое ораторское искусство по-
могли проведенію реформы, й Локка считаютъ виновникомъ окон-
чательной отмѣны исключительнаго положенія печати въ Англія. Но
эти реформы касались взрослаго поколѣнія. Пеккъ выступилъ съ не
менѣе важнымъ трактатомъ о воспитаніи. Онъ не высказывалъ безу-
словно новыхъ взглядовъ, повторилъ, что говорили до него Монтанъ,
Рабле, Мильтонъ, Родж. Эшамъ, но никто не съумѣлъ такъ просто
и ясно изложить свои мысли, такъ близко затронуть злобу дня. Онъ
подѣйствовалъ па наиболѣе податливыя стороны англійскаго харак-
тера, набросалъ привлекательную картину физически-здороваго воспи-
танія будущихъ поколѣній, входя въ подробности пищи, игръ. На-
равнѣ съ тѣлеснымъ развитіемъ онъ заботился о «самообладаніи»,
возставая противъ страстности, расплывчивости въ рѣчахъ, ложнаго
паѳоса; сильный, содержательный слогъ подобаетъ сильному человѣку.
Воспитатель обязанъ слѣдить за всѣми изгибами души ребенка, на-
поминая постоянно о нравственномъ долгѣ У Локка вопросъ о пры-
ственности ставился выше пріобрѣтенія знаній,—и это стало ноготь
характерною чертой массы педагоговъ прошлаго вѣка. Рѣзко пори-
цалъ онъ механическое вбиваніе свѣдѣній въ головы дѣтей, уничто-
жалъ по частямъ современныя школьныя программы, возставалъ про-
тявъ грамматически-топкаго изученія древнихъ языковъ, противъ ла-
тинскихъ диспутовъ и разработки риторики. Точно также и исторія
литературы, по его мнѣнію, не должна быть безконечнымъ спискомъ
именъ и цифръ, но обязана слѣдить за развитіемъ человѣческой
мысли. Въ программѣ Локка на почетномъ мѣстѣ стоятъ исторія въ
прикладномъ смыслѣ и политическія науки. Онъ хотѣлъ, чтобы вос-
питанникъ еще на школьной скамьѣ прочиталъ Гуго Греція иПуф-
фендорфа, чтобы онъ зналъ, въ чемъ состоятъ права человѣка и
гражданина. Все это несравненно важнѣе и болѣе способно пригото-
вить его къ честному служенію на пользу родины, чѣмъ схоластиче-
ское изученіе языковъ и всей школьной мудрости. На этсмъ осно-
ваніи опъ не затруднился сказать, что если выбирать между количе-
ствомъ знаній и дѣйствіемъ ихъ на душу, по его мнѣнію, пусть
лучше будетъ меньше знаній, но побольше душевной чистоты. И
какой далекій отзвукъ имѣли потомъ ати слова! Когда Стародумъ
говорилъ; «имѣй сердце, имѣй душу,—и будешь человѣкъ во всякое
время. На все прочее мода; па умы—мода, на знанія—мода, какъ
на пряжки, на пуговицы», онъ почти буквально повторялъ то, что
побилъ "слоргтъ ІІоккь.

Если сравнитъ государственный строй, который складывался
подъ вліяніемъ трактатовъ Локка, съ прежнимъ, будетъ понятно,
какъ сильно должна была дѣйствовать на англійское общество про-
паганда его. Стоитъ- раскрыть нѣсколько страницъ изъ Писемъ о сво-
бодѣ совѣсти, чтобы увидѣть, какъ твердо, спокойно, съ чисто англій-
скимъ уваженіемъ къ законности, человѣкъ авторитетный высказы-
валъ такіе взгляды, освобождающіе умъ и совѣсть, которые для на-
родной массы, разбившейся на множество сектъ, должны были ка-
заться благовѣстіемъ. Противъ него спорятъ первые богословы, но
отважно отстаиваетъ онъ свои завѣтныя положеніи. Одному изъ про-
тивниковъ онъ доказываетъ, что силою ничего нельзя добиться въ
сферѣ убѣжденій, что она научаетъ людей скрывать ихъ страха ради,
или же притворствовать, в что за мнимымъ спокойствіемъ часто
таится полный разладъ. Необыкновенная сдержанность, съ которою
онъ логически ясно раскрываетъ необходимость терпимости, должна
была заранѣе обезоруживать многихъ возражателей. «Кто же будетъ
судьею въ томъ, чья религія истинная», спрашиваетъ онъ, — «пѳ
считаетъ ли себя правымъ каждое вѣроисповѣданіе, не твердятъ ли
это ему лучшіе ого богословы? Можетъ ли несвѣдущая въ такихъ
дѣлахъ законодательная власть рѣшить вопросъ въ пользу проте-
стантства, католичества, объявивъ остальныя ученія неправоспособ-
ными?». Такія воззрѣнія были чрезвычайно цѣнны въ данную минуту.
Что постановка вопроса была на очереди, доказывается тѣмъ, что
къ такимъ же выводамъ приходилъ человѣкъ Совершенно противопо-
ложныхъ убѣжденій — Гоббзъ; но, ожидая всякихъ благъ отъ цент-
ральной сильной власти, онъ хотѣлъ подчинить церковь государству,
хотѣлъ задавить въ пей всякій позывъ къ самостоятельности Локку
это кажется антипатичною, насильственною мѣрою. Опъ хочетъ
зло уврачевать другими средствами, дать всѣмъ церквамъ и сектамъ
возможность жить вполнѣ свободною жизнью. Этотъ взглядъ роднитъ его
съ индепендеитами, которые желали свободы совѣсти не только хри-
стіанамъ, но и всѣмъ другимъ вѣроисповѣданіямъ; трактаты Локка
были вполнѣ естественнымъ завершеніемъ долгой агитаціи, которую
велъ англійскій пародъ за свободу совѣсти. Вотъ почему эти четыре
письма выдержали множество изданій и устыдили современныхъ икъ
законодателей.

Вторая группа трактатовъ имѣла не менѣе важное значеніе въ об-
щемъ ходѣ развитія англійскаго народа. Это трактаты политическіе.
Здѣсь мы видимъ Локка идущимъ яо слѣдамъ его знаменитаго пред-
шественника, Гоббза. Еще Гоббзъ выступилъ съ теоріею образованія
государства въ силу договора, доказывая, что сообщество людей пере-
дастъ свою волю и распоряженіе всѣми дѣлами одному лпцу. Зная убѣж-
денія Локка, можемъ напередъ сказать, что если въ его трактатахъ
примѣнена та же теорія, то сила центральной власти здѣсь умѣрена
народными правами.

Снъ допускаетъ «естественное состояніе» людей, изъ котораго
они выходятъ, сговариваясь сложить извѣстный государственный строй,
умѣривъ власть избраннаго ими человѣка собственною нолею; этотъ
договоръ является прибѣжищемъ отъ всякихъ золъ и захватовъ. Въ
теоріи Локка замѣтно типическое отраженіе англійскаго характера;
можно подумать, будто каждый гражданинъ связанъ съ правителемъ
отдѣльнымъ договоромъ. Обѣ стороны, говоритъ Локкъ, должны свято
соблюдать условія, и горе тому правителю, который рѣшится укло-
ниться отъ исполненія обязательства. Локкъ, развивая далѣе теорію
и выводя естественныя послѣдствія, указываетъ, что въ извѣстныхъ
предѣлахъ гражданинъ имѣетъ право «аппѳллировать къ небу».

Нельзя сказать, чтобы онъ отличался творчествомъ въ этическихъ
вопросахъ. По его мнѣнію, основы нравственности изложены въ библіи;
только слѣдуетъ вѣрно понять эти указанія. Гражданинъ долженъ
соблюдать ьсѣ правила, которыя ведутъ къ общему благу. Съ другой
сторопы и государственныя реформы могутъ имѣть значеніе только въ
томъ случаѣ, если онѣ обезпечиваютъ широкое развитіе личности. Во
всемъ видно, какъ Локкъ старается залѣчить раны предшествующаго
смутнаго времени и обезпечить будущему поколѣнію безмятежное суще-
ствованіе. Онъ полнѣе, чѣмъ кто-либо въ то время, постарался объ-
яснить современникамъ и потомству внутренній смыслъ мирной рево-
люціи 1688 года. Люди, ее совершившіе, конечно, знали, что дѣлали,
ео между ними не было настолько искуснаго человѣка, который
съумѣлъ бы ясно формулировать ихъ желанія. И поэтому, когда вс
второмъ трактатѣ Локкъ раскрылъ сущность переворота, онъ сдѣлался
вождемъ всего движенія. Его теорія государственнаго договора нашла
скоро отзвукъ и на континентѣ. Едва успѣли заглянуть въ обновлен-
ную Англію французскіе путешественники, какъ должны были придти
въ изумленіе, увидавъ вмѣсто старой королевской власти, опиравшейся
на силу и дѣдовскія традиціи, новую, вполнѣ законную, осмысленную
въ духѣ политической теоріи Локка и основанную на народномъ
согласіи.

Но вскорѣ имя Локка поднялось еще выше; онъ занялъ перво-
степенное положеніе не только какъ политическій писатель и педагогъ,
но и какъ философъ. Этимъ онъ обязавъ задуманному еще въ Голландіи,
знаменитому «Опыту о человѣческомъ умѣ» (Еззау оп Ьитап
ипйеіыаінііп*). Спеціально философскій, онъ имѣетъ, однако, важное
значеніе и въ общей исторіи авглійской мысли, и потому мы должны
указать здѣсь занимаемое имъ мѣсто въ ея развитіи.

Предисловіе къ трактату увѣряетъ, что происхожденіе его чисто
случайное. Однажды собрались у автора друзья; долго толковали они
объ одномъ житейскомъ вопросѣ, но не приходили ни къ какому
результату, хотя, казалось, вели пренія логическимъ путемъ. Гдѣ же
была причина этого странпаго явленія? Локкъ, пораженный сдѣлан-
нымъ имъ наблюденіемъ, погрузился въ задумчивость; его удивило,
что люди неглупые никакъ не могутъ согласиться между собою и
не выходятъ изъ разномыслія. Отъ вопроса къ вопросу, отъ частнаго
къ общему, восходилъ Локкъ и убѣдился наконецъ, что все зло за-
ключается зъ томъ, что для спора былъ выбранъ неправильный путь,
что прежде, чѣмъ вдаваться въ подобныя разысканія, слѣдовало от-
дать себѣ отчетъ въ наличныхъ силахъ нашего познанія и опредѣлить
его предѣлы. «Опытъ о человѣческомъ умѣ» былъ результатомъ этихъ
размышленій. Локкъ долженъ быль пересмотрѣть все, чтб было до
него выработано по этому вопросу. Онъ прочиталъ внимательно Де-
карта, Спинозу, п мало-по-малу его испытующій у'мъ такъ вдался
въ критическій апализъ сущности системъ его предшественниковъ, что
онъ долженъ была, вооружиться запросомъ, пригоденъ ли догматизмъ
въ философіи, можно ли успокоиться на стройной системѣ и изъ нея
выводить всѣ частныя философскія построенія. Онъ приходилъ къ
сознанію, что необъятныя притязанія догматизма не имѣютъ значе-
нія, и что наше познаніе основывается на опытѣ. Тогда онъ отважно
объявилъ войну врожденнымъ идеямъ, которыя будто бы руководятъ
жизнью человѣчества, опредѣляя ея духовное содержаніе. Онъ при-
шелъ къ убѣжденію, что этихъ коренныхъ началъ, отъ которыхъ
должно все исходить, не существуетъ, и что осязательный чувственный
опытъ является единственнымъ нашимъ учителемъ. Отъ этою глав-
наго закола, служащаго въ его глазахъ основою всякаго знанія,
Локкъ переходитъ къ раздѣленію умственнаго процесса иа двѣ
группы: 1) чувственное воспріятіе, ощущеніе (зедзаііоп), —внѣшній
опытъ, и 9) рефлексія (геПееііоп) — внутреннее осмысливаніе. Все
сводится къ этимъ двумъ моментамъ. До Локка философія, можетъ
быть, была гораздо грандіознѣе; казалось, ей пс силамъ были необъят-
ныя проблемы; тѣмъ не менѣе Локкъ произвелъ въ философской
области истинную и притомъ спасительную революцію. Если въ ту
пору совершился радикальный переворотъ въ умѣ каждаго англій-
скаго гражданина, благодаря воцаренію законности и признанію
правъ личности, точно такъ же въ сферѣ философской и религіозной
Локкъ какъ бы научалъ каждую отдѣльную личность не вѣрить
ничему, чтб не дознано на основаніи* точныхъ данныхъ и не вполнѣ
достозѣрно.

Прилагая послѣдовательно свой методъ, онъ долженъ былъ по-
дорвать многія застарѣлыя понятія и въ религіи, и въ философіи,
и во всѣхъ областяхъ человѣческаго знанія. Онъ, можетъ быть, в
самъ не быль въ состояти развить до конца послѣдствія, вытекав-
шія изъ его основного положенія, по за него это было сдѣлано его
преемниками, и его методъ признанъ руководящимъ. Такою крити-
ческою постановкою изслѣдованія, такою борьбою съ прежнею фило-
софіею Локкъ довершилъ тотъ кругъ важныхъ заслугъ, которыя до-
ставили ему почетное мѣсто въ исторій новѣйшей культуры. Пе
будемъ выставлять его слишкомъ радикальнымъ мыслителемъ; онъ
не былъ новаторомъ въ человѣческой мысли. Лесли Стифепъ дѣлаете
* глубокое замѣчаніе по этому поводу, указывая на то, что человѣчества,
особенно тѣ народности, которыя, какъ англичане, предпочитаютъ по-
степенность рѣзкому разрыву съ прошлымъ, рѣдко производитъ въ
полномъ смыслѣ коренной переворотъ. Въ каждомъ движеніи есть
нѣсколько шаговъ впередъ и вмѣстѣ сь тѣмъ сдѣлка съ старымъ.
Такъ каждый изъ насъ поступаетъ и въ жизни; незамѣтно всплы-
ваютъ въ нашихъ дѣлахъ отголоски старины, съ виду намъ чуждой-
Находясь въ -поэтическомъ настроеніи, мы невольно повторяемъ въ
образахъ и сравненіяхъ многое, отзывающееся отдаленнымъ прошлымъ,
невѣжественнымъ взглядомъ на природу. Это происходитъ безсозы
тѳльио, и базъ этого неотвязнаго аррьергарда человѣчество почтя ве
живетъ. Локкъ, какъ представитель переходной эпохи, находился въ
этомъ отношеніи въ особенно невыгодныхъ условіяхъ. Молодость его
протекла въ бурной республиканской средѣ, юность въ средѣ деспотизма
Стюартовъ, и только зрѣлые годы провелъ онъ въ болѣе благопріят-
ныхъ условіяхъ. Немудрено, что у него иногда встрѣчаются отблески
старинныхъ взглядовъ. Не даромъ нѣкоторые противники упрекаютъ
его въ томъ, это иногда онъ на практикѣ не держался шолхъ теорети.
чѳскихъ убѣжденій. Это справедливо, впрочемъ, лишь относительно
того времени, когда онъ находился въ особенно дружественныхъ отно-
шеніяхъ съ Шѳфтсбэри Король подарилъ лорду небольшой участокъ
земли въ Америкѣ, которую послѣдній назвалъ въ честь короля
«Южной Каролиной». Шофтсбэри обратился къ своему другу съ
просьбою выработать уставы для будущаго американскаго штата.
Локкъ согласился, и выработанная имъ конституція дошла до яасъ.
Многія изъ завѣтныхъ мыслей Локка зопшг сюда. Въ новомъ госу-
дарствѣ, напримѣръ, должна быть полная свобода совѣсти и т. в.
Но рядомъ съ гуманными сторонами конституціи мы замѣчаемъ и
Про-лівппоіожныя сгреміснш. Л^ікъ, палрккѣрь, за владѣльцами
плантацій првдн&етъ неограниченную власть надъ жизнью и смертью
р&бовь-негровъ. Въ имущественномъ отношеніи хозяинъ ‘плантаціи
долженъ быть полнымъ господиномъ своего раба. Согласить это
противорѣчіе практическихъ положеній Локка съ его теоріею можно
лишь тѣмъ, что въ ту пору Локкъ только что выступалъ на путь
реформатора и поэтому у него не хватило смѣлости на полное,выра-
женіе своихъ взглядовъ. Къ тому же здѣсь была уступка могуще-
ственному покровителю, который только яа этихъ условіяхъ рѣлался
дать конституцію своему владѣнію. Впослѣдствіи обстоятельства из-
мѣнились, положеніе Лоісва упрочилось, и онъ ужо не дѣлалъ такихъ
жалкихъ уступокъ.

Отмѣтимъ дальнѣйшее вліяніе идей Локка на умы. Ближайшая
среда, воспринявшая ихъ. была французская. Раньше пріѣзда въ
Лондонъ Вольтера и Монтескье, Мэпертюи познакомилъ французовъ
сначала съ ученіемъ Ньютона, затѣмъ перешелъ къ Локку и сдѣлалъ
популярными егс идеи во Франціи. Заступило настоящее паломничество
французовъ въ Англію Локкъ слишкомъ рано умеръ, чтобы имъ
удалось его видѣть. Но они застали егс ближайшихъ учениковъ, въ
родѣ молодою Шефтсбэри и деистовъ, и уносили домой запасъ религіоз-
ныхъ, политическихъ и воспитательныхъ идей Локка. Когда въ
Германіи, послѣ смутнаго состоянія мысли въ началѣ ХѴШ вѣка,
настало необыкновенное оживленіе, скоро появляются отголоски идей
Локка. Первые серьезные нѣмецкіе педагоги основываютъ образцовыя
учебныя заведенія ле его системѣ. Еще шагъ дальше, и въ Россіи
ХѴШ вѣка усвоиваются тѣ же идеи, которымъ поклонялась Европа.
Сбыкпозеііно это относятъ ко временамъ Екатерины II, но слѣдуетъ
подняться еще раньше, почтя ко временамъ Петровскимъ. Извѣстность
Понка случайно запоздала у насъ на нѣсколько лѣтъ, какъ будто
для того, чтобы дать время молодому Кантемиру пріѣхать въ Лондонъ
и тамъ изъ перваго источника услышать о Локкѣ. Онъ увѣровалъ
вполнѣ въ спасительность его взглядовъ, и одну изъ сатиръ по-
святилъ популярному изложенію Локксвыхъ идей. Въ своей «Духовной»
и въ русской исторіи Татищевъ вводитъ цитаты изъ Локка. Екате
рина П беретъ у него цѣлыя страницы для «Наказа», Бецкій при-
лагаетъ эти идей на практикѣ. Наконецъ, фонъ-Визинъ въ «Недорослѣ*
влагаетъ въ уста своихъ резонеровъ почти подлинныя мѣста изъ
Локкова трактата о воспитаніи.

Вліяніе Локка на европейскую мысль не закончилось ХѴШ вѣ-
комъ. Даже въ новѣйшее время можно найти отдаленный отзвукъ
того, что онъ вперзые высказалъ; еще недавно Габр. Комперэ доказы-
валъ, что воспитательная теорія Спенсера есть измѣненное сообразно
современнымъ нуждамъ Лэкково ученіе о воспитаніи, и что многіе
изъ послѣдователей Огюста Конта стоятъ въ тѣсной связи съ
Локкомъ.

Рано было сознано высокое достоинство локковыхъ теорій, и послѣд-
ніе годы жизни философа были необыкновенно почетнымъ завершеніемъ
его трудовъ. Если вспомнимъ, какъ Мильтону приходилось влачить
предсмертные годы, и сравнимъ ето жизнь съ жизнью Локка, то ясно
увидимъ, какой большой шагъ впередъ былъ сдѣланъ для обезпеченія
мирнаго развитія литературы и науки. Мильтонъ не зналъ покоя,
принужденъ былъ скрываться отъ деспотическаго правительства;
Локкъ доканчивалъ жизнь въ полномъ привольѣ. Жилъ онъ или въ
Лондонѣ, или въ деревнѣ у друзей, гдѣ за нимь ухаякыали. исполпялв
малѣйшее его желаніе. И умиралъ онъ пѳ въ тревожномъ состояніи,
какъ Мильтонъ, а угасалъ постепенно.—онъ могъ вполнѣ сознательно
освѣщать въ мысляхъ свою прежнюю жизнь и умеръ въ такомъ же
гармоническомъ настроеніи духа, какое отличало его прежде.

Локкъ не представлялъ даже себѣ, какіе результаты можно вы-
вести изъ намѣченныхъ имъ положеній. Когда пришлось ему увидѣть
крайнее развитіе своихъ идей у одного изъ его послѣдователей, онъ
пришелъ въ негодованіе и изумленіе. Ему казалось, что совершенно
извратили его слова. Но нельзя было остановиться на половинѣ пуга.
Тотчасъ послѣ его смерти началось оживленное движеніе, и однихъ
изъ руководителей его былъ близкій другъ Локка, при его жизст
какъ бы не осмѣливавшійся высказаться открыто, именно, младпъі
Шефтсбэри. Тѣсно связана была с-ь воззрѣніями Локка и школа
деизма, вскорѣ пережившая себя, но имѣвшая большое значеніе для
своего времени.
Деизмъ, какъ оттѣнокъ религіозно - прогрессивнаго движенія,
бралъ одну сторону Локковой теоріи, именно, критическое отношеніе
къ вопросамъ вѣры. Локкъ далеко не первый пробовалъ приложить
требованія раціонализма къ этимъ вопросамъ; у него были предше-
ственники еще въ ХѴП вѣкѣ. Мы видимъ ихъ, къ удивленно, нерѣдко
въ лицѣ раннихъ пуританъ. У этихъ простыхъ людей такая искренняя
любовь къ правдѣ, что они не въ состояніи брать на вѣру все, что
написано въ библіи. Въ числѣ проповѣдниковъ свободныхъ воззрѣній
на религію былъ человѣкъ умный и образованный, владѣвшій образа
цовымъ стилемъ, знаменитый проповѣдникъ Тиллотсонъ, который
раньше Локка открыто говорилъ, даже въ проповѣдяхъ, что, по его
мнѣнію, «ничто не должно быть принимаемо за откровеніе Божества,
чтб не отвѣчаетъ разумнымъ требованіямъ естественной религіи,
хотя бы и найдено было въ священныхъ книгахъ». «Естественная»
религія стоитъ у него выше всѣхъ догматическихъ ухищреній, это
основа всѣхъ религій и сектъ. Всякое показаніе должно бытг
провѣрено требованіями ея. Съ появленіемъ «Опыта объ умѣ», гдѣ
необыкновенно широко выставленъ этотъ принципъ, то, что казалось
прежде лишь желательнымъ, становится однимъ изъ краеугольныхъ
камней всякаго знанія. Однако, набожный Локкъ погрѣшаетъ противъ
своего ученія, представивъ къ нему оговорку въ трактатѣ «о Разум-
номъ христіанствѣ». Уже самое заглавіе показываетъ, что Локкъ
хочетъ доказать здѣсь разумность одного лишь христіанства. Но онъ
въ этой области какъ будто не въ состояніи прилагать сколько ни-
будь рѣзкихъ пріемовъ; въ религіи, думалось ему, человѣку всего
менѣе подобаетъ вязать и рѣшать. ,

Быстрое движеніе естественныхъ наукъ явилось поддержкою1
критическаго отношенія къ религіознымъ основамъ. Раскрывая биб-
лію, пытливый читатель находилъ представленіе о мірозданіи, которое
отзывалось древнѣйшими воззрѣніями человѣка на природу, шедшими
въ разрѣзъ съ данными новой науки, съ механическими законами
Ньютона, системою Коперника, Галилея, со многими открытіями въ
точныхъ наукахъ, которыми такъ богатъ ХѴШ вѣкъ; все это на
каждомъ шагу наводило на мысль, что обширная область предста-
вленій о природѣ, освященная библейскимъ авторитетомъ, должна быть
пересмотрѣна. Когда математика и механика брались точно объяснить
явленія природы, казалось, нельзя было поддаваться тому, что принима-
лось на вѣру младенческими умами древнихъ народовъ. Затѣмъ, не-
обыкновенно важно было для распространенія новыхъ взглядовъ
широкое развитіе путешествій, успѣхи географіи. Замкнутая въ извѣст-
ныхъ предѣлахъ, масса христіанъ привыкала къ исключительности;
она какъ будто расположена была признавать одну себя владычицей
міра, Католики готовы были вѣрить, что только они заслѣд уютъ
царство Божіе; англиканская церковь только себя пркзпавгха исти-
ною и т. д. При этомъ легко было обходиться со всѣми сложный
вопросами. Но вотъ развиваются путешествія въ далекія страны,
Америка населяется европейскими колонистами, которымъ лидомъ
къ лицу пришлось столкнуться съ различными племенами, до тѣхъ
поръ неизвѣстными; Англичане заѣзжаютъ въ Китай в тамъ находятъ
300-милліснное государство, имѣющее свою длинную исторію, своя
вѣрованія, — государство, которое нѣкогда процвѣтало, не вѣдая о
существованіи другого, христіанскаго міра. Какое странное зрѣлище!
Люди, которые могли существовать только по волѣ Божественнаго
промысла, г въ то же время чужды христіанства, не знаютъ не только
ого сущности, но даже не слышали о немъ! Не крупное ли тутъ
противорѣчіе? Стало быть, помимо христіанской морали, есть что-то
выше ея стоящее и одинаково существенное для всѣхъ народамъ.
Когда въ ту лору заходилъ догматическій споръ съ богословскими
авторитетами, доказывавшими, что спасеніе возможно лишь пр*
такихъ-то условіяхъ, ямъ тотчасъ напоминали; <а Китай? а 300 мил-
ліоновъ не-христіанъ?> и часто послѣ этого проповѣдникъ умолкалъ,
не зная, какъ выйти изъ затрудненія.

Точно также интересъ къ изученію классической древности,
опять воіро^ив:гі-йся въ разЕыхъ литературахъ, пыяііаиъ любопытный,
хотя и странный для нашего времени вопросъ: если дѣйствительно
царства небеснаго удостаиваются христіане, какова же была судьба
всѣхъ великихъ мужей древности, философовъ, государственныхъ
дѣятелей, Александра, Платана, Виргинія, Сократа? Изъ-за того, что
Сократъ не былъ христіаниномъ, неужели снъ «хіущдеяъ на вѣчныя
муки? Съ теченіемъ времени пазрослась обширная полемика по этому
вопросу, которая, начавшись въ Англіи, перешла затѣмъ на конти-
нентъ. Рѣчь шла с томъ, можно ли быть образцовымъ человѣкомъ, не
будучи христіаниномъ? Новая школа смѣло отвѣчала утвердительно.

Всѣ эти соображенія, вмѣстѣ взятыя, приводили къ необходи-
мости установленія естественной религіи, которая сливала бы всѣхъ
людей воедино. Это въ значительной степени подходило и къ любимой
теоріи Локка о всеобщемъ равенствѣ. Такъ мало-по-малу склады-
вался деизмъ; все болѣе и болѣе утончалось понятіе о Божествѣ. Ово
уже не имѣло характера библейскаго Іеговы или сходства съ Богомъ-
Отцомъ Новаго Завѣта. Это—высшее существо, благожелательно н>-
строениое къ людямъ, родственное пантеистическому представленію
о животворящей природѣ. Эта сила разлита вездѣ. Она нмѣшвваетеж
необыкновенно благожелательно въ дѣла людскія, и почитать ее —
дг значитъ обрекать себя на страданія. Человѣкъ не запуганъ адскими
муками и мракомъ. Деисты относятъ это въ область восточныхъ пре
даній, И какъ должны были казаться им-ь съ философскаго пьедестала
странными тѣ истины, обряды, стародавнія завѣренія, которымп жило
вездѣ духовенство ихъ времени! Деисты не только поклонники Выс-
шаго Существа; они иронически относятся къ людямъ, еще погряз-
шимъ въ суевѣріи; они иногда зло смѣются надъ господствующей
рутиной; если они найдутъ въ себѣ склонность къ сатирѣ, то съ на-
слажденіемъ бросятъ камень въ своихъ противпЕковъ католиковъ и
протестантовъ, иа почвѣ деизма возникаетъ колкая насмѣшка Воль-
тера. Замѣчательно, что и въ Англіи, хотя долго не являлось такого
безпощаднаго сатирика, деисты начинаютъ съ мелкихъ уколовъ. Нѣ-
сколько лѣтъ спустя по смерти Локка, въ Англіи оеповывяс-тея осо-
бый журналъ, переполненный сатирическими очерками, рисующими
ограниченность духовенства, его уродливыя наставленія нравствен-
ности, католическое монашество и всѣ его пороки. Но вскорѣ изъ
среды деистовъ выступаютъ личности, которыя съумѣли выработать
связную теорію, хотя она все-таки не отличалась глубиною и про-
думанностью.

Первымъ выступилъ съ деистическимъ разсужденіемъ Типдаль.
Въ послѣдніе годы жизни Локка онъ нѣсколько сблизился съ нимъ;
онъ былъ хорошо образованъ, но ему не везло въ жизни, такъ что
онъ навсегда остался неудачнымъ баккалавромъ оксфордскимъ. Другой
его сверстникъ и соратникъ, Толандъ (1670—1722), еще болѣе близкій
къ Локку, стоялъ гораздо ниже Тиндаля по развитію и можетъ быть
названъ мелкимъ литературнымъ рабочимъ. Онъ часто заходилъ къ
Локку и узнавалъ изъ перваго источника новости пауки, потомъ
передавалъ ихъ публикѣ въ той или другой формѣ. Наконецъ, онъ
отважился собрать обрывки Локковыхъ разговоровъ, прибавилъ къ
нимъ собственныя разсужденія и выступилъ съ книгою «Христіан-
ство безъ тайнъ» (СЬгізііапііу по! тузіетіоиз). Эта книга дѣйстви-
тельно поражаетъ спутанностью содержанія, спѣшною работою и
плохими научными пріемами. Всѣ эти недостатки искупаются боль-
шою горячностью и смѣлостью замысла. Толандъ (какъ нерѣдко
Вольтеръ) разсматриваетъ не столько сущность богословія, сколько
обрядность и таинства. Въ одпой главѣ снъ даже набросалъ злую
пародію на англійскую литургію, такъ что Локкъ, увидѣвъ эту книгу,
пришэлъ въ негодованіе, особенно замѣтивъ, что авторъ щеголяетъ
своею близостью къ нему; онъ поспѣшилъ тотчасъ же отречься отъ
него, заявивъ, что и пе думать поощрять его къ такому кощунству.
Толандъ смутился тѣмъ, что былъ отвергнутъ публично, но все-таки
не унялся; такъ какъ Локкъ вскорѣ умеръ, онъ продолжалъ смѣло
дѣйствовать въ томъ же духѣ, распространялъ летучіе листки въ
Лондонѣ; когда его оттуда выслали въ Ирландію, онъ имѣлъ тамъ
большой успѣхъ, такъ что ирландскій парламентъ постановилъ сяичі
книгу Толанда рукою палача и захватить автора. Ему удалось из-
бѣгнуть ареста, но онъ все-таки продолжалъ ходить по кофейнымъ,
клубамъ и другимъ общественнымъ мѣстамъ и открыто проповѣды-
валъ свои убѣжденія Его гопяли изъ города въ городъ и вездѣ онъ
храбро продолжалъ свою проповѣдь. Наконецъ жить въ Англіи стало
немыслимо; онъ перебрался въ Парижъ, сошелся съ такими же вольно-
думцами и привлекъ ихъ сочувствіе и дружбу. Но и тутъ преслѣдо-
вала его неумолимая рука англійскаго правительства; Толапдъ при-
нужденъ былъ перебраться въ Голландію, оттуда въ Германію. гдЬ
познакомился съ Лейбницемъ. Наконецъ, въ довершеніе сумбурнаго
впечатлѣнія, производимаго его жизнью, есть подозрѣніе, что онъ
служилъ, политическимъ шпіономъ.

Тѣмъ не менѣе книга Толанда произвела на иныхъ впечатлѣніе
скандала, на другихъ впечатлѣніе смѣха,—потому что авторъ тонкими
острогами развѣнчалъ многое, отчего люди серьезные и безъ того
приходили въ раздумье, но не рѣшались этого высказать. Нортону
слѣдомъ за Толандомъ шли другія лица, гораздо болѣе образованныя;
такимъ образомъ, выступила цѣлая грушіа деистическихъ писателей:
за предтечами деизма пошли два наиболѣе крупные дѣятеля, въ ко-
торыхъ олицетворялось двойственное направленіе школы — съ одной
стороны, прекраснодушіе и мечтательность, сь другой—иронія.

Деизмъ не имѣлъ долгаго, глубокаго вліянія на умы, но онъ
все-таки принесъ свою долю пользы, послуживъ стимуломъ къ развитію
раціонализма. Его называли школою здранаго смысла, хотя а
попрекали тѣмъ, что его сторонники любятъ умничать по поводу
каждаго малѣйшаго случая. Дѣйствительно, у неудачныхъ послѣда
вателей школы стремленіе къ разсудочности можетъ иногда казаться
комическимъ. Точно также злоупотребленіе ироніею пріучало дилетан-
товъ деизма къ дешевому кощунству и подрывало авторитетъ уче-
нія; но безъ крайностей не обходится ни одно умственное движеніе,
и карикатурное искаженіе постигаетъ нерѣдко самыя животворныя
идеи.

Духовенство встревожилось; оно увидѣло себя въ затруднитель-
номъ положеніи, едва успѣло оно раздѣлаться съ пуритаанми, какь
приходилось бороться съ повою сектою, гораздо болѣе опасною. По-
лемика становилась все ожесточеннѣе, не съ нашей точки зрѣнія—без-
жизненнѣе. За отсутствіемъ точныхъ данныхъ, она сводилась къ бо-
гословскимъ тонкостямъ и затерялась подъ конецъ въ болотахъ схо-
ластики. Деисты имѣли одну склонность, которая могла приводить
къ абсурду, — привычку находить въ нашей жизни все благоустроез
кымъ, прекраснымъ, посланнымъ самою судьбою для наилучшаго
развитія способностей человѣка. Почему зародилась у нихъ эта
странная наклонность, — понять не трудно. Они возстанали противъ
существующихъ вѣрованій, противъ наградъ и мученій, противъ
загробной расплаты за грѣхи. Имъ казался мрачнымъ этотъ взглядъ
иа прошедшее и будущее. Не лучше ли мудрецу смотрѣть на міръ
свѣтлѣе: осмыслить себѣ всѣ существенные вопросы, устроить овою
жизнь раціональнѣе, отстранить вредныя вліянія,—и, можетъ быть
наступитъ время, когда все человѣчество переродится! Деисты смѣялись
надъ противниками, которые то изъ аскетическихъ, то изъ другихъ по-
бужденій стгразется зашнуровать чоловѣчеснук волю. Этогъ оптимизмъ
этчлсте поддержиъа.ть то чувство душевнаго отдохі^вемія, нѣііэторой
нѣги, которое англійское общество испытывало послѣ недавнихъ по-
трясеній. Мало-по-малу, входя въ русло спокойной политической
жизни и довольства, люди могли утѣшаться мыслью, что стоитъ
кое-что измѣнить въ религіи, и, можетъ быть, жизнь станетъ весьма
недурною.' Тѣмъ не менѣе всякому прозорливому человѣку доста-
точно было выглянуть въ окно, подслушать, что говорится въ толпѣ,
чтобы на каждомъ шагу рѣзкое опроверженіе оптимистической теоріи
бросилось въ глаза.

Эта противоположность тееріи съ дѣйствительностью не мало мучила
второстепеннаго, ко очень симпатичнаго писателя Вилліама Волластона
(1659—1724), Онъ вовсе не готовился быть литераторомъ, въ молодости
терпѣлъ страшную нужду; безденежье его заѣдало въ точеніе цѣлыхъ
десяти лѣтъ. Только позднѣе ему неожиданно выпало счастье: онъ
разбогатѣлъ и послѣдніе тридцать лѣтъ провелъ въ довольствѣ, Но
жизнь до того успѣла его помять, что эти тридцать лѣтъ онъ жилъ
затворникомъ въ глубинѣ своего кабинета; нп одной ночи не провелъ
онъ внѣ дома. Тутъ-то съ большою энергіею онъ подошелъ къ своей
работѣ. Его книга «объ естественной религіи» (ТЬе геІГдіэп о!
ваіиге (Іеііпсагей) имѣла громадный успѣхъ и выдержала семь изданій
въ небольшой промежутокъ времени. Въ ней повторяются тѣ же
разглагольствія объ естественной религіи, съ которыми мы встрѣ-
чались и раньше, во къ нимъ есть характеристическій придатокъ,
который выдаетъ нашего автора-самсучку. Онъ находится въ томи-
тельномъ положеніи; исходя отъ оптимизма, онъ терпитъ постоянное
разочарованіе. Когда онъ перечитываетъ массу политическихъ и
историческихъ трактатовъ, ому представляется, что вся исторія чело-
вѣчества есть скорбная повѣсть о его страданіяхъ: войны, болѣзни,
соціальные перевороты, гнетъ, тираннія,—безконечная лѣтопись чело-
вѣческихъ несчастій. Какое будущее ожидаетъ человѣчество, если и
въ прошедшемъ нѣтъ у него свѣтлыхъ сторонъ, спрашивалъ себя

сдоицля исторія іипуатурк. - т. ш.	62
Волластонъ. Мало того, его окна выходили прямо на улицу, по ко-
торой часто вели на казнь преступниковъ. Эти процессіи до такой
степени отравляли душевное спокойствіе мыслителя, что, благодаря,
имъ онъ постепенно началъ усвоивать пессимистическіе взглядъ ва
жизнь. Чтобы объяснить рѣзкую противоположность идеала и дѣйстви-
тельности, Волластонъ придумалъ нѣкоторое примиреніе. Онъ вѣрить
въ жизнь, слѣдующую за земнымъ существованіемъ, но не безтѣлесную,
пе въ царство тѣней, по въ обновленную и исправленную жизнь
людскую. Фантазія, конечно, страппая. но симпатичная. Тамъ будетъ
возмездіе за все, что люди терпятъ на землѣ, здѣсь неравенство, тамъ
будутъ всѣ равны; здѣсь каждый не свободенъ въ своей совѣсти »
убѣжденіяхъ, тамъ будетъ полная свобода и въ этомъ отношеніи.
Тамъ всѣ будутъ счастливы и получать то, къ чему влечетъ ихъ
природа.

й такъ, оптимизмъ закрадывался даже въ грезы такого гуман-
наго человѣка, хотя у него онъ. еще витаетъ въ эфирномъ простран-
ствѣ. Эта странная слабость деистовъ съ теченіемъ времени сильно
развилась, и она-то всего болѣе подкосила существованіе ихъ школы.
Когда Вольтеръ принялся за изученіе деизма, съ этою стороною его
онъ никакъ не могъ помириться, и скопившіяся у него недоумѣнія
отравились наконецъ въ его «Кандидѣ», гдѣ безсмертный Панглоссъ
надѣленъ многими изъ завѣтныхъ убѣжденій англійскихъ оптимистовъ

Но не у Вольтера только встрѣтимъ мы подобный типическій
образъ; передъ нами кровный англійскій Панглоссъ, наиболѣе убѣж-
денный оптимистъ начала ХѴШ столѣтія, «третій лордъ Шефтсбэри».

Шефтсбэри (1670—1713) прожилъ жизнь, какъ можетъ желать
прожить ее всякій эпикуреецъ, но не въ смыслѣ пользованія низшими
чувственными наслажденіями, а, напротивъ, обладанія высокими
умственными благами. Родился онъ въ богатой семьѣ, избѣжалъ вліянія
сѣрой будничной жизни. Онъ зналъ хорошо всемірную литературу,
классическіе языки, но не былъ педантомъ. Его наставницею (ф&кп
любопытный въ то время) была женщина, очень умная, образованная,
говорившая по латыни и до гречески, но съумѣвшая обойтись безъ
схоластическихъ пріемовъ въ преподаваніи этихъ языковъ. Потомъ на-
ступила возможность долгихъ путешествій. Онъ, какъ богатый баричъ
объѣзжаетъ Францію и особенно долго остаііавливаатся въ Италіи, гіѣ
знакомится съ античнымъ искусствомъ, вырабатываетъ основы эсте-
тической критики. Потомъ возвращается на родину, гдѣ его ожидаеп
гостепріимный дѣдовскій замокъ. Тамъ онъ живетъ спокойно, пріятье,
у него кружокъ образованной молодажи. Его почти насильно при-
зываютъ къ политической дѣятельности, дза раза избираютъ въ пар-
ламентъ, ко это не ого сфера, и онъ предпочитаетъ пасл&ждатьсг
дсш. Такъ спокойно протекла вся его жданъ. Обстановка ея распо-
лагала къ деистическимъ воззрѣніямъ. Дѣйствительно, трудно найти
второй образецъ человѣка. нпольѣ довольнаго собою, людьми и судь-
бою. Для себя онъ сначала писалъ отдѣльные наброски о разныхъ во-
просахъ, его интересовавшихъ. Однимъ изъ первыхъ является изящно
жможенноб (какъ и все, исходившее язь йодъ его пера) разсужденіе
«Объ энтузіазмѣ». Засѣвъ второй, натесангіое тоже ия себя, но-
еить названіе: «Зепзиз соштипізилп о свободѣ шутки и юмора».
Впослѣдствіи эти статьи были изданы отдѣльною книгою подъ наэван.
«Сѣагасіегізіісз оі гаеп, шавьегз, оріпіопа, Ілзѳв» (характеристики
людей, обычаевъ, мнѣній и эпохъ). На нее постоянно ссылались
ученики Шефтсбэри, сдѣлавшіе чтеніе ея обязательнымъ для себя.

Посмотримъ же, что высказываетъ въ своихъ произведеніяхъ
этотъ эпикуреецъ. Онъ исходить отъ основного принципа, что въ
жизни слишкомъ много мрачнаго и удручающаго душу. Зачѣмъ по-
стоянная меланхолія, мысли о мученіяхъ и страданіяхъ? Сама ре-
лигія лучие бы сдф.ыла. если бы сталь религіею добродушія и Здороваго
юмора. Если мы будемъ смотрѣть свѣтлѣе на міръ и религія будетъ
Ее устрашать насъ, но манить къ себѣ, на душѣ у всѣхъ ста-
нетъ хорошо. Поэтому свѣтлое расположеніе духа— краеугольный ка-
мень всего. Введемъ мы его вь политику, религію, соціальныя отно-
шенія,—и все традиціонно-мрачное исчезнетъ, наступитъ полное равно-
вѣсіе, душевная гармонія. За этой гармоніей духа Шефтсбэри по-
стоянно гонится; ему кажется, что это высшій идеалъ человѣческихъ
отношеній. Уравновѣшивать себя, свои связи съ людьми, обязан-
ности къ божеству, государству—»то все, что можно ожидать отъ
него. Какъ же сладитъ съ тѣмъ, что мѣшаетъ этому свѣтлому настрое-
нію? Здѣсь долженъ придти на помощь смѣхъ. Любимымъ выраже-
ніемъ Шефтсбэри было, что «смѣхъ—лучшее провѣрочное средство въ
исканіи истины». Истина не боится ничего и вынесетъ нсякоѳ испы-
таніе. Слѣдовательно, да здравствуетъ смѣхъ! Шефтсбэри вездѣ при-
мѣшиваетъ его, даже въ самыхъ серьезныхъ вопросахъ; эта вторая
прикладная сторона деистическихъ пріемовъ особенно приглянулась
Вольтеру, далеко превзошедшему, конечно, и тутъ своего предше-
ственника. И такъ, нужно уравновѣшивать себя, быть добродуш-
нымъ, смѣяться какъ можно больше и приближаться къ высшему,
все связующему началу,—къ Прекрасному. Авторъ говоритъ объ
эстетикѣ, какъ знатокъ дѣла, беретъ примѣры изъ античной поэзіи,
художества и литературы. По красота можетъ проявляться и въ обще-
ственныхъ отношеніяхъ, великодушный поступокъ, великолѣпное обще-
ственное сооруженіе, красивое лицо—все должно Наводить человѣка
на идею гармоніи. Красота во всевозможныхъ проявленіяхъ должна
хг
руководить этимъ примиряющимъ элементомъ въ жигни. Что насъ
привлекаетъ въ добродѣтельномъ поступкѣ? Та же красота и гармо-
нія. какъ и въ хорошемъ скульптурномъ произведеніи. Все сводится
къ эстетикѣ въ высшемъ смыслѣ слова. Мало-по-малу, все шире разви-
вался оптимистическій взглядъ Шефтсбэри. Ему думалось, что если всѣ
сговорятся слѣдовать подобнымъ принципамъ и отдадутся служенію
красотѣ, жить будетъ легче и жизнь будетъ безупречнѣе. Въ пре-
слѣдованія этой изящной цѣли Шефтсбэри видитъ вліяніе Божества;
незримая сила направляетъ человѣка къ цѣли. Есть какая-то луч-
шая сторона въ лаптей природѣ, которая согрѣваетъ, ублажаетъ че-
ловѣка и наводитъ его постсянпо на хорошія мысли, па хорошіе
поступки. Какъ назвать ее? Шефтсбэри въ этомъ случаѣ какъ будто
забываетъ, что онъ былъ въ свое время ученикомъ Локка, и при-
даетъ особенное значеніе врожденному чувству. Правда, онъ не на-
зываетъ ого прямо врожденнымъ, а нравственнымъ инстинктомъ,
чутьемъ илв совѣстью. Скрытыя двигатель Ні.щіачляетъ человѣка,
ведетъ его къ хорошей пѣли, и въ теоріи Шефтсбэри всего задушев
кѣе выступаетъ этотъ культъ нравственнаго начала. Массу примѣ-
ровъ можно было бы привести, чтобы обличить Шефтсбэри въ на
тяжкѣ, но ссылка на факты не убѣдила бы его; онъ вѣровалъ, что
нравственный инстинктъ современенъ совершитъ чудеса. По его
мнѣнію, все устроится къ лучшему, и изъ столкновенія отдѣль-
ныхъ инстинктовъ непремѣнно выйдетъ гармонія. Въ этомъ отно
шеніи онъ близокъ къ Лейбницу, также вѣрившему въ «предуста-
новленную гармонію». У Шефтсбэри были потомъ разнообразные по-
дражатели, длинный рядъ преемниковъ и перелагателей. Первый
классическій стихотворецъ слѣдующаго періода, Попъ, вводитъ цѣ-
лыя мѣста изъ его произведеній въ свой «Опытъ о человѣкѣ», пе-
реведенный на всѣ европейскіе языки. Въ прошедшемъ столѣтіи и
въ нашей литературѣ часто встрѣчались отголоски того же ученія

Но мы указывали уже не разъ, что англійскій народный харак-
теръ предпочитаетъ всему положительныя фактическія данныя, —
что его не убаюкаешь отвлеченностями; рано или поздно долга»
была подняться такая волна, каюры- нанесть окоычілкгьвый уд*ръ
нездоровому оптимизму. Шефтсбэри пережилъ раннія, неискусныя
нападенія на его ученіе, но вскорѣ противъ него выступилъ сильны!
врагъ, котораго до той поры мало кто зналъ, не подозрѣвая въ неп
замѣчательнаго полемическаго талапта. Это былъ скромный медикъ-
французъ по происхожденію, Берпаръ де Мандевиль (1670—1733).

Какъ врачъ, онъ естественно склоненъ быть СЕпптнчески^мявс
относиться къ тому, что такъ восхищало Шефтсбэри. Если уже
Локкъ многое извлекалъ ивъ знакомства. съ естественными наукамж
и медициной, то Мандевиль поступалъ точно такъ же уже потому, что
хорошо зналъ всю пучину бѣдствій человѣческихъ, всѣ страданія
человѣческаго организма. Онъ задумалъ поднять на смѣхъ измышле-
нія Шефтсбэри, и результатомъ этого сатирическаго похода является
знаменитая притча: «Басня о пчелахъ или частные пороки ве-
дутъ къ общей выгодѣ».

Мандевиль составлялъ совершенную противоположность по взгля-
дамъ и образу жизни съ изящнымъ аристократомъ Шефтсбэри. Че-
ловѣкъ изъ средняго круга, онъ долженъ былъ зарабатывать себѣ
хлѣбъ тяжелымъ трудомъ, медицинской практикой. Помимо этихъ
тягостныхъ экономическихъ условій, обставлявшихъ жизнь Манде -
видя, его отличало отъ Шефтсбэри и свойство темперамента. Въ то
время, какъ одинъ изъ нихъ расположенъ къ эстетическимъ удоволь-
ствіямъ и твердитъ о гармоніи духа, другой—циникъ по природѣ.
Для него красоты не существуетъ, ему не доставляетъ удовольствія
созерцать антятнукі статую, предъ которой долю съ восхищеніемъ
стоитъ Шефтсбэри. Онъ — реалистъ въ полномъ смыслѣ слова Эго
даже тѣшитъ его самолюбіе. Увидавъ, что егс выходки нравятся,
онъ старается щегольнуть ими: нарочно посѣщаетъ мѣста, гдѣ соби-
рается много народа, заводитъ разговоръ и засыпаетъ слушающихъ
рѣзкими выходками; собирается толпа, а этого только и нужно само-
любію еп. Имѣя предъ собою такую личность, нензба "ліанную судь-
бою. циничную, хотя и очень даровитуію, мы можемъ понять, почему
у этого человѣка зародилось смертельное желаніе вывести на все-
общее осмѣяніе своего противника. Не могъ онъ выносить постоян-
ныхъ толкованій о гармоніи души, и ему захотѣлось изобразить
сущность нравственности совсѣмъ иначе. У Шефтсбэри все оездішп
на благожеланіи одного къ другому или, говоря современнымъ языкомъ,
на альтруизмѣ. Мандевиль, оглядываясь, чрезвычайно мало видитъ
альтруистическихъ стремленій. Онъ засталъ общество, недалеко ушед-
шее отъ того, среди котсраго жилъ Гоббзъ. Онъ видѣлъ состязаніе
изъ-за личныхъ интересовъ, постоянную суетню изъ-за мелкихъ жи-
тейскихъ дѣлишекъ. Гдѣ же то благожманіѳ, о которомъ проповѣ-
дуетъ «благородный лордъ». Задавшись этимъ вопросомъ, онъ при-
ходитъ къ убѣжденію, что пъ прежнихъ нравственныхъ теоріяхъ
ость громадное недоразумѣніе, Дѣйствительно-ли добро то, что назы-
вается добромъ, и порочно то, что называется порокомъ? Нѣтъ ли и
въ порочномъ чего нибудь полезнаго? Что, если сорокъ полезенъ,
если онъ есть основаніе всякаго общественнаго устройства? Въ этихъ
вопросахъ уже можно заранѣе узнать парадоксальнаго оратора клу-
бовъ и кофеенъ. Дѣйствительно, разъ рѣшивъ, что все въ жизни
основано на служеніи страстямъ, на порокахъ, Мандевиль кабрасы-
ваять по своему широкую картину общественнаго строя. У Шефтсбэри,
говоритъ онъ, поди изображены не такими, какъ они есть, а каковы
они должны быть. Мандевиль не былъ поэтомъ, не обладалътзорче-
саииъ вымгклои ь, тѣмъ пг менѣе еиъ захотѣлъ свою новую фанта-
зію облечь въ стихотворную форму. Въ видѣ небольшой летучей бро-
шюры, всего въ 26 страницъ; выпустилъ онъ въ 1706 году поэму,
въ которой изложилъ свои завѣтныя мысли. Брошюра съ перваго
раза не была особенно замѣчена. Тогда Мандевиль грисоедив иъ къ
ней обширныя примѣчанія и въ такомъ видѣ издалъ ее въ 1714 г
Она произвела впечатлѣніе скандала, ужаса, и Мандевиль прослылъ
опаснѣйшимъ эксцентрикомъ и вольнодумцемъ. Искусственно сложив-
шееся государство человѣческое изображается здѣсь аллегорически,
подъ видомъ роя пчелъ. «Этотъ рой находится подъ особымъ покро-
, вительствоиъ Юпитера; придя въ сознаніе, умныя пчелы разсудили,
что нѣкоторыя изъ еихъ работаютъ, другія — вѣчные трутни; однѣ
снискивають себѣ хлѣбъ, другія развратничаютъ, предаются роскоши
Такъ какъ между пчелами есть правильное дѣленіе на группы, какъ
бы папод якающія сословія, тс Мавдыоглю не было ооібеігнаги труда
перенести различіе между господиномъ и слугою, высшимъ и вив-
шимъ сословіями въ пчелиную обстановку. Такимъ образомъ, съ
нѣкоторою натяжкою, въ роѣ оказываются адвокаты, доктора, воины
и. т. д.; большинство профессіональныхъ дѣльцовъ избаловано и возбуж-
даетъ недовольство честныхъ пчелъ. Тогда онѣ взмолились къ Юпи-
теру, прося измѣнить ихъ нравы. Юпитѳръ'еогласился. Крсизошлв
коренныя измѣненія въ государственномъ порядкѣ: пчелы, которыя
были до того времени порочными, неожиданно стали добродѣтельными.
Казалось, общественный уровень долженъ былъ послѣ этого под-
няться. Но какое сіранное превращеніе произошло на дѣлѣ! Прежде
всѣмъ жилось недурно, теперь же роскоши нѣтъ, и, слѣдователь»,
цѣлой массы заработковъ не существуетъ. Честность овладѣла всѣми,
но увы! съ этой минуты судъ опустѣлъ; всѣ должники добровольна
платятъ своимъ кредиторамъ. Что дѣлать теперь адвокатамъ? -Тем-
ницы также пусты. Что сталось со слесарями и кузнецами, дѣлав-
шими цѣпи? Что наконецъ будетъ съ палачомъ, сыщиками и все*
полиціей? Однимъ словомъ, государство, до тѣхъ поръ процвѣтавшее,
сдѣлалось дряблымъ и шло къ гибели. Пчелы снова ввмелилвгь
къ Юпитеру о возвращеніи стараго порядка, по уже поздно. Ові
остался неумолию.. Таково въ общихъ чертахъ содержаніе анамеинтсі
басни. Современники смѣялись надъ Мандевилемъ, указывая ему ві
то, что, къ поэмѣ въ 26 страницъ, онъ написалъ три тома коммен-
таріевъ, гдѣ трактуетъ о происхожденіи добродѣтели, о свойствахъ
человѣческаго общества, с христіанской любви, о школамъ для бід-
ныхъ и. т, п. Посмотрюсь, однако, какъ объясняетъ тяжеловатую
аллегорію самъ авторъ басни, какой смыслъ скрытъ въ странномъ
утвержденіе, что порокъ спасаетъ общество. Уже изъ заглавія видно,
что мы имѣемъ дѣло съ мизантропомъ особаго рода. Мандевиль не
страдаетъ, не болѣетъ пи о комъ. Онъ и здѣсь такой же циникъ,
одаренный притомъ гомерическою веселостью. Онъ хохочетъ и надъ
собою, и надъ людьми, и увѣряетъ, что не зачѣмъ возмущаться по-
роками. То, что называется добродѣтелью, намъ павязапо цѣлымъ
поколѣніемъ жрецовъ и философовъ въ родѣ Шефтсбэри. Ими руко-
водили вовсе но возвышенные помыслы, а прежде всего — гордость
и самомнѣніе. Если бы за добродѣтельные поступки насъ не манили
разнаго рода наградами и если бы никто не сталъ насъ хвалить, то
цѣлой массы дѣяній, называемыхъ добродѣтельными, не было бы.
Мы говоримъ, что героизмъ существуетъ только для героизма; въ
дѣйствительности, человѣкъ, совершая геройскій поступокъ, думаетъ
о томъ, что его ждетъ награда, хотя бы въ видѣ сочувствія зрите
лей. Если это такъ, то чистая добродѣтель — удѣлъ немногихъ.
Мандевиль не объявляетъ ей войны, но признаетъ, что на дѣлѣ ея
яе существуетъ. Если допустить царство благожеланія, добродѣтели,
то къ чему оно сводится? Если я хочу проводить жизнь гармонично,
то я долженъ сидѣть, сложа руки, ничего не дѣлая; если же я выйду
изъ этого квіетизма, то у меня начнется игра страстей, постоянныя
столкновенія съ ближними, и моего благодушія какъ не бывало. По-
смотримъ же, говоритъ Мандевиль, что было бы съ человѣчествомъ,
если бы имъ руководило не какое-то мнимое благо, а пороки. Вмѣсто
вялаго прекраснодушія мы увидали бы игру страстей, всѣ способ-
ности сі-али бы развиваться, началось еы состязаніе интересовъ.
Вотъ первая польза отъ порока. Оставьте пороки безъ надзора,—ра-
зумѣется, они надѣлаютъ много зла, но тутъ должна придти на по-
мощь сила закона, которая умѣритъ власть перечныхъ людей. Въ
одномъ изъ наиболѣе характерныхъ мѣстъ сказки Мандевиль выска^
зываетъ мысль, что «желать пользоваться удобствами жизни, пожи-
нать военную славу или жить въ довольствѣ, не имѣя притомъ
сильныхъ пороковъ, — пустая утопія, угнѣздившаяся въ умахъ лю-
дей. Мошенничество, гордость, развратъ должны существовать, — а
мы должны пользоваться выгодами отъ нихъ». Итакъ, порокъ обо-
стряетъ страсти, помогаетъ ихъ развитію. Но не въ этомъ только
его польза. Мандевиль приводить множество другихъ соображеній.
У него своя система политической экономіи. Онъ является предше-
ственникомъ тѣхъ экономистовъ, которые могли вѣрить, что накопле-
ніе богатствъ имѣетъ важное значеніе въ строѣ народнаго хозяйства
Но Мандевиль не держится исключительно такой точки зрѣнія. На-
ряду съ накопленіемъ богатства онъ высоко ставитъ и разсѣваніе его
отъ одного сословія къ другему, способность растрачивать собранное
предками и личными усиліями. Чѣмъ щедрѣе будутъ платитъ №
трудъ, тѣмъ, по Мандевнлю, выгоднѣе для государства. «Итакъ, кто
же полезнѣе: тотъ ли, кто живетъ умѣренно, гармонично, или, на-
примѣръ, та знатная герцогиня, которая, пышно развалившись въ
экипажѣ, даетъ заработокъ и каретнику, и коннозаводчику, и порт-
нихѣ, сдѣлавшей ея великолѣпное платье? Умѣренный ли мудрецъ ни
расточительный наслѣдникъ, которому достался огромный капиталъ.^
который проводитъ цѣлыя ночи съ веселою компаніею, безумно соря
деньгами?» Таково экономическое основаніе полезности порока. Предвидя
возраженіе, что преобладаніе пороковъ можетъ подорвать элементар-
нѣйшія основы общественнаго устройства, Мандевиль отыскалъ я
тутъ примиреніе. Есть мѣсто въ его государствѣ и для порока, к
для добродѣтели. Онъ сравниваетъ общество съ пуншевою чашею.
Капъ заваривается лртшъ изъ разныхъ составныхъ частей. такъ
группируются нравственныя стремленія человѣка. Кислотой служитъ
въ номъ спуиость, щедрости годслаливаеті питье, вода. безъ кото-
рей оно не обходится, — это невѣжество и глупость большинства,
алкоголь даютъ честь и добродѣтель. Въ отдѣльности каждый ингре-
діентъ вызываетъ возраженія, зачѣмъ, казалось бы, тутъ спиртъ,
если человѣкъ добивается сладкаго питья, — между тѣмъ, опытъ
показываетъ, что изъ соединенія всѣхъ составныхъ частей выходитъ
прекрасный напитокъ.

Но среди парадоксовъ Мандевиля, мы встрѣчаемъ положительно
вѣрныя черты, хотя бы онѣ и не связаны были съ «Баснею о пче-
лахъ» и съ тѣмъ униженіемъ человѣческаго рода, которое онъ лю-
битъ. Мимоходомъ и въ самой поэмѣ, и въ объясненіяхъ къ ней, мы
видимъ, что человѣкъ этотъ одаренъ большою прозорливостью, опе-
режавшею современную науку, философію и нравственныя теоріи.
Такъ, онъ шире развилъ то, что было только намѣчено Локкомъ въ
сферѣ этики, и, принимая съ нимъ, что нѣтъ врожденныхъ идей,
проводилъ мысль, что въ разные вѣка, у разныхъ народовъ то, что
называется добродѣтелью, нравственностью, мѣняется, и поэтому
можно , призпать существованіе нѣсколькихъ этическихъ кодексовъ,
Затѣмъ у него поставленъ вопросъ о зарожденіи государства. Въ пору
оживленныхъ толкевъ о его договорномъ основаніи, Мандевиль утверж-
далъ, что ячейкой всякаго государственнаго устройства была семья;
отдѣльныя семьи соединились для самозащиты, первоначально оть хищ-
ныхъ звѣрей, въ союзы, а послѣдніе, въ свою очередь, тоже сгруппи-
ровались, и такимъ образомъ на почвѣ взаимопомощи сложилось госу-
дарство. Мандевиль подобно этому подходитъ и къ рѣшенію другого, к
менѣе важнаго вопроса: какъ зарождался у людей языкъ, способность
выражать свои мысли? Десятки томовъ были написаны въ прошломъ
вѣкъ въ Германіи иа эту теку. Богословы и натуралисты спорили
чуть не до слезъ о томъ, божеетвенио-ли происхожденіе языка, или
отъ выдуманъ нѣсколькими лицами, точно такъ же, какъ религія
введена жрецами для затемненія народнаго ума. У Мандевиля встрѣ-
чаемъ нѣчто, ньпомвпающес теорію, которой держится аовѣйікая
сравнительная филологія. Опережая свое время, онъ естественно не
былъ попять, какъ все, что идетъ въ разладъ съ вѣкомъ. Его стали
прослѣдовать тотчасъ послѣ появленія первыхъ листковъ. Въ Лон-
донѣ судьи объявили его сказку преступнымъ сочлпеніеэ<ъ я едва
не поставили его къ позорному столбу. Онъ былъ радъ полулярности
и гордился ею. Но если въ Англіи онъ не скоро получилъ извѣст-
ность, то нашелъ себѣ горячихъ поклонниковъ во Франціи. Отъ него
легкій переходъ къ сенсуалистамъ въ родѣ Гельвеція, который также
вѣрилъ, что все основано на эгоизмѣ, что другихъ стимуловъ дня
человѣка нѣтъ и не будетъ.

Когда Мандевиль ошеломляетъ парадоксами въ родѣ того, напр.,
что большой лондонскій пожаръ былъ благодѣтеленъ и, хотя многіе
разорились отъ него, но зато онъ доставилъ массу заработка, —
мы знаемъ, что это парадоксъ. Но когда онъ переходитъ къ при-
мѣрамъ изъ міра нравственнаго и на своемъ грубоватомъ языкѣ
скажетъ, что въ окружающемъ обществѣ не найдешь честности, что
исканіе добраго начала, которое Шефтсбэри называлъ рнІсЬгпт еі
Ьопезіит, есть <охота за дикими гусями: хочешь ихъ поймать, а
они улетѣли»; когда онъ увѣряетъ, что, оглянувшись на жизнь,
убѣждаешься, что нѣтъ ни мудрости, ни религіи, ни нравственности,
то естественно зарождается вопросъ, что же это за среда, гдѣ можно
было отрицать первичныя основанія добра, элементарныя стремленія
къ идеалу? Это заставляетъ снова вернуться къ изученію общества,
созданнаго революціею 1688 года. Посмотримъ, подходятъ ли портреты,
нарясованные Мандевнлемъ, къ ихъ оригиналамъ.

Переворотъ 1688 г. былъ великимъ благодѣяніемъ для Англіи.
Но недостаточно было проведенія нѣсколькихъ реформъ, чтобы тотчасъ
явились плоды ихъ. Общество было такъ глубоко испорчено, что
лишь съ трудомъ могло возродиться. Зъ теченіе ХѴШ вѣка мы
видимъ, какъ юі немъ бродяжь разноводные и не трпвновѣшенпые
элементы, иногда взаимно уничтожающіе другъ друга; только послѣ
долгой внутренней переработки сложилась та среда, которая перешла
облагороженною и въ Х1Х столѣтіе. Вообще въ ту перу замѣтно
странное раздвоеніе теченій. Литература и наука выступаютъ съ
пропсвѣдью гуманности, стараются смягчить нравы,—подчасъ лите-
ратура становится даже черезъ-чуръ утонченною, вѣжлйвою. И въ
обществѣ есть здоровый элементъ — образованное среднее сословіе—
однако, онъ только еще складывается. Но всесильные аристократы и
финансисты, рядомъ съ этою отмѣнною вѣжливостью, по прежнему уда
ряются въ беззастѣнчивую догоню за наживою или поддерживаютъ
традицію разврата временъ Стюартовъ. Добросовѣстный, молчаливый,
недалекій Вильгельмъ чувствовалъ себя чужимъ въ новой обстановкѣ.
Онъ плохо владѣлъ англійскимъ языкомъ; часто приходилось вслѣдствіе
этого вѣрить на слово приближеннымъ и дѣлать сшибки. Кто былъ
половчѣе, тотъ вырывалъ у короля одну уступку за другою. Это
открывало просторъ людямъ алчнымъ до почестей и наживы. Крупныя
перемѣны произошли въ парламентскомъ устройствѣ. Почти 15 лѣтъ
не обвонгялся парламентъ и былъ надежнымъ орудіемъ нъ рукахъ
королей, Теперь были введены частые выборы, и страна время отъ
времени предавалась избирательной агитаціи. Начались происки, под-
купы; вожди партій сыпали деньгами, спаивали избирателей. Сначала
министры избирались внѣ парламента, были слугами короля; снь на-
значалъ и увольнялъ ихъ. Не безъ труда удалось отвоевать у Вильгельма
уступку весьма существенную: съ тѣхъ поръ министры избирались изъ
партіи, составлявшей большинство въ парламентѣ. Это былъ важный
шагъ впередъ, но зм ѣстѣ съ тѣнь возможность руководи1:г, дѣлами став
необыкновенно привлекательною для честолюбцевъ. Въ теченіе всего
вѣка, мы постоянно видимъ смѣну интригановъ, которые стараются
протѣсниться къ министерскому портфелю. Спи никогда и ие вспомнятъ
объ общемъ благѣ; погоня за мѣстамъ дѣлается заразительною и
переходитъ отъ кучки людей, стоявшихъ у кормила правленія, къ мел-
котѣ, которой тоже хочется подобраться къ лакомому куску. При Виль-
гельмѣ некогда было заниматься этимъ; кратковременное царствованіе
•почти гее было занято войнами Но при Аннѣ игра страстей потупилъ
необыкновенное развитіе. Во главѣ всего сталъ человѣкъ, которому
трудно даже подобрать приличный эпитетъ. Герцогъ Мальборо —
истинный представитель политической и личной безнравствеиности
тогс времени. Онъ былъ настоящимъ хамелеономъ. Началъ онъ въ
ту пору, когда было выгодно казаться роялистомъ. Блестящій, красивый,
онъ отправленъ былъ но Францію, служилъ у Тюревнь. соверш&лі
чудеса храбрости. Но съ раннихъ лѣтъ онъ водитъ дружбу съ тѣми,
кто платитъ ему хорошо: съ богатыми лордами и финансистами, съ
королемъ. Когда онъ вернулся въ Англію, король сдѣлалъ его начальна
комъ отряда, и Мальборо очутился въ Голландіи. Но смѣняется
режимъ, на престолъ всходитъ конституціонный монархъ. Что дѣлать
Мальборо? Перейти ли къ новому властителю или тянуть опять въ
сторону роялизма? Онъ избираетъ средній путь: одновременно ведетъ
сношенія съ Карломъ П, не теряя связей и съ Вильгельмомъ. Мальборо
не довольствуется этимъ: онъ думаетъ и въ будущемъ обезпечить
зебя. За бездѣтностью Вильгельма престолъ долженъ перейти къ
Аннѣ. Выйдя замужъ за ничтожнаго нѣмецкаго князька, она томится
отъ пустоты жизни; ограниченная, узко набожная, она скоро под-
падаетъ подъ вліяніе лэди Мальборо. Это вліяніе было такъ сильно,
что ему не подберешь параллели. Влюбленность двухъ женщинъ другъ
въ друга доходила до курьезныхъ крайностей. У ненасытная често-
любца возникъ планъ переворота, который лишилъ бы престола
Вильгельма въ пользу Аньы; черезъ жему Мальборо могъ бы руко-
водитъ всѣмъ. Медленно, но вѣрно, подходилъ онъ къ цѣли. Вскорѣ
послѣ Рисвикскато мира Вильгельмъ упалъ съ лошади, сильно раз-
бился и спустя нѣсколько дней умеръ. На престолъ вступила Анна,
а съ пою взешла счастливая звѣзда Мальборо. Нѣсколько лѣтъ онъ
царствуетъ неограниченно, впрочемъ, оставляя себѣ и тутъ лазейку.
Что, если Анна, подобно Вильгельму, вдругъ умретъ? Онъ ведетъ
тайныя сношенія съ Стюартомъ и готовъ при первомъ случаѣ про-
дать свое оружіе новому правительству. Такой выдающійся въ полити-
ческомъ мірѣ человѣкъ заслонялъ собою все. Разумѣется, посреди
представителей противоположныхъ взглядовъ нашлись люди, которые
пе стерпѣли этого давленія; постепенно начинается подземная война.
Мемуары умной жены Мальборо, изображающіе закулисную исторію
двора,—въ своемъ родѣ документъ нетолько историческій, во и литера-
турный; такъ тонко и остроумно счерчены здѣсь характеры королевы
и ея приближенныхъ. Мальборо вызвысилзя при помощи будуарныхъ
интригъ; его противники дѣйствовали тѣмъ же. образомъ. Оня нашли
союзницу въ одной камеръ-фрейлинѣ, такъ послѣдовательно поведшей
походъ противъ лэди Мальборо, что Анна испугалась сплетенъ о ея
подругѣ. Какъ слабое существо, опа внезапно, послѣ самихъ друже-
ственныхъ (тдошеній охладѣ:засть къ ней, по і-ейпьчительнсз у поведу
наговариваетъ ой дерзостей, и могущество Мальборо неожиданно
кончается. Но до той поры онъ успѣлъ испортить десятки често-
любцевъ, которые выпрашивали у него мѣста и милости. Торіи или
виги—для него безразлично, лишь бы люди были его послушнымъ
орудіемъ.

Въ этомъ смѣшанномъ кружкѣ мы видимъ интригановъ, которые
по смерти Мальборо сдѣлались ловкими дипломатами, ораторами въ
парламентѣ, министрами. Таковъ молодой авантюристъ Сентъ-Джонъ.
Главный его противникъ министръ Гарлей (потомъ лордъ Оксфордъ).
Онъ затаилъ ненависть къ нему, но, выставляя себя рѣшительнымъ сто-
ронникомъ егс, намѣтилъ оесь кодъ езмѣвы и тайно старался уронить
его въ общественномъ мнѣніи. Что это, какъ не погоня за эгоистическими
интересами, о которой говорить Мандевиль? Сентъ-Джонъ сталъ лордомъ
Волипгброкомъ, и вскорѣ слава его проникла даже на континентъ;
имъ заинтересовались Вольтеръ и его друзья, опъ сдѣлался однимъ
ИБТ- мишурныхъ украшенія англійской науки. Писатели и ученые
искали его покровительства, а когда онъ подвергся изгнанію, въ
его виллѣ во Франціи постоянно толпились массы почитателей.... Народъ
находился еще въ невѣжествѣ, школъ не существовало; духовенство,
въ особенности католическое, господствовало надъ толпою. Всевозмож-
ныя суевѣрія владѣли ею; подпоивъ ее, можно было направить ее
въ любую сторону. По ночамъ въ Лондонѣ происходили цѣлыя
побоища. Деморализація правящихъ классовъ, царство эгоизма въ
политикѣ составляютъ сильный контрастъ съ гуманнымъ направле-
ніемъ литературы. Но два такихъ теченія яе могли существовать, не
вліяя другъ на друга. Литература была еще недостаточно обезпечена.
Она вышла изъ прежняго рабскаго состоянія; теперь нельзя было
обращаться съ писателемъ такъ, какъ въ эпоху служенія литературы
рсялястскииъ принципамъ. Писатель съ внѣшней стороны въ гораздо
большемъ почетѣ; его осыпаютъ милостями, желая склонить паевою
сторону. Многіе талантливые литераторы и ученые носятъ громкіе,
часто курьозные титулы, получаютъ пенсіи и синекуры; Локкъ слу-
житъ въ акцизѣ; Ньютонъ—на монетномъ дворѣ; другіе носятъ титулъ
ластютслей прихода, пичогда не съѣздивъ въ мѣсто своей службы.
Это называлось «поощреніемъ литературы». Но внѣшнее положеніе
писателей, улучшаясь такимъ образомъ, въ то же время часто раз-
вращало ихъ. Прежде было раболѣпіе, а теперь въ ходу подкупы; какой
нибудь сочинитель одъ бывалъ радъ, когда его пригласятъ къ обѣду
иій лакичагь пенсію, теперь ати люди жеги ютъ блистать въ обществѣ;
если писатель имѣетъ приходъ, ему непремѣнно хочется быть епи-
скопомъ; если снъ иірянинв, ояь аелает, быть кики стремъ яля
по меньшей мѣрѣ вліятельнымъ депутатомъ. Вслѣдствіе того, что
общій строй жизни улучшился, положеніе литературы поднялось,
и та часть ея, которая была наименѣе надежна, была охвачена
порочностью высшихъ классовъ. Виги и торіи ведутъ борьбу, ио не
всѣ они обладаютъ искусствомъ писать; имъ нужно бываетъ бойкое
перо. Вотъ почему они постоянно прибѣгаютъ то къ одному, то къ
другому изъ признанныхъ авторитетовъ литературы. Писатели, только
недавно дебютировавшіе въ литературѣ, вдругъ поднимаются въ
обществѣ. Моатегью. пачисаяшій нолити’.ьскую пародію иа памф-
летъ Драйдена, почта добиванія мянистерск&го портфеля; Свифтъ,
молодой ирландскій священникъ, н многіе болѣе мелкіе писа-
тели прямо претендуютъ на руководство дѣлами, — я если стра-
даютъ, то потому только, что еще не достигли цѣли. По выражентз
біографа Свифта, Форстера, онъ какъ будто всю свою жизнь ждалъ,
не покажется ли карета за пикъ изъ Виндзорскаго замка и не
сдѣлаютъ ли его епископомъ; на его несчастье, эта карета никогда
не показалась, онъ никогда не сдѣлался ни министромъ, пи еиископсмъ,
и постоянно калилъ своихъ ііротивкиктв'й колкими сатирами. Нетъ
до какой степени доходила деморализація общества. Стоитъ вчитаться
въ политическую литературу, чтобы увидѣть, сколько и здѣсь было
грязи, всевозможныхъ пасквилей--единственно для того, чтобы слу-
жить интересамъ той или другой крупной партіи. Гласности въ то
время не было, не было и открытыхъ парламентскихъ преній; публика
не допускалась въ засѣданія. Если вплоть до настоящаго времени
публика только терпѣлась въ парламентѣ, неудивительно, что въ
прошломъ столѣтіи пренія хранились въ глубокой тайнѣ или доходили
до массы въ искаженномъ видѣ. Когда въ 40-хъ годахъ прошлаго
вѣка стали печатать отчеты о преніяхъ, имъ придавали аллегори-
ческую обстановку: брали ивъ Свифгова «Путешествія Гу ливера»
разсказъ о государствѣ Лиллипутовъ и говорили о преніяхъ у этихъ
карликовъ; каждый членъ англійскаго парламента имѣлъ свое услов-
ное имя, взятое ивъ того же романа. Да и это началось только съ
1745 года Мы же говоримъ о первыхъ годахъ столѣтія, когда даже
такой маскарадной гласности не существовало, когда все, чтб дѣлалось
за кулисами политической и общественной жизни, покрывалось глу-
бокою тайной, когда ежедневной газеты, этой громадной полити-
ческой силы современной Англіи, почти не существовало. Еще съ
1702 года дѣлается попытка водворенія въ Европѣ ежедневнаго
листка, въ видѣ «Курантовъ», но это жалкое подобіе газеты; въ ней
такая скудость матеріала, что и одной страницы нечѣмъ было на-
полнять—и только спустя много лѣтъ стали находить матеріалъ для
2, 3 и даже четырехъ страницъ. Если въ такомъ младенческомъ со-
стояніи была пресса, если немыслима была избирательная реформа,
если деморализаціи проникла даже въ литературныя сферы, то
понятно, что въ такомъ обществѣ могли являться скептики-мизантропы
въ родѣ Мавдевиля.

Среди писателей той поры, которую мы изучаемъ, однимъ изъ
старшихъ по времени и вліянію является Даніилъ Дефоэ,—личность
оригинальная, судьба которой мпогораэлично оцѣнивалась и изу-
чалась.

Біографія его служитъ ареною борьбы между двумя направленіями-
одни изслѣдователя расположены одобрятъ каждый его шагъ, удимяться
его добродѣтели и патріотизму; другіе находятъ массу темныхъ пятенъ
на этой несомнѣнно даровитой личности. Дефээ (1661—1731) имѣлъ
нѣсколько біографовъ: одного еще въ прошломъ вѣкѣ, двухъ—въ
нынѣшнемъ,—и трудъ послѣдняго изъ нихъ, Вильяма Ли (1869),
представляетъ обширное изслѣдованіе, гдѣ изложены въ подробно-
стяхъ малѣйшія частности его жизни, причемъ авторъ старается
выставить его въ лучшемъ свѣтѣ. Въ этомъ же родѣ написанъ
мастерской біографическій очеркъ Форстера, также желавшаго изо-
бразить Дефоа образцовымъ патріотомъ. Но новѣйшій комментаторъ
дѣятельности Дефоэ, Минто, подошелъ всѣхъ ближе къ настоящему
пониманію этого человѣка. Замѣтивъ въ немъ не мало темныхъ
сторонъ, онъ не затруднился сказать всю правду. Это колебаніе въ
оцѣнкѣ жизни Дефоэ совершенно понятно; мы внаемъ, въ какой
степени старое поклоненіе литературнымъ кумирамъ въ Англіи усту-
паетъ лишь теперь мѣсто критическому отношенію къ нимъ. Съ
каждымъ новымъ трудомъ по исторіи ХѴШ вѣка изнанка жизни,
нравовъ, обычаевъ, порядковъ старой Анты становится болѣе до-
ступною.

Итакъ, мы имѣемъ дѣло съ человѣкомъ, въ жизни котораго со-
четались противоположныя крайности. Если даже и не будемъ
касаться нравственной оцѣнки ея, все-таки найдемъ, что она пред-
ставляетъ огромный романъ, полный разнообразныхъ похожденій.
Дефсз съумклъ всю свою жизнь провести >:сбкакоиъ. Ему приходъ-
лось дѣйствовать въ ту пору, когда будущіе крупные представители
новой литературы, Аддисонъ, Свифтъ и другіе только что переходили
изъ младенческихъ лѣтъ въ отрочество. Кругомъ слагалась новая
политическая жизнь Общество только что оживлялось послѣ долгой
спячки. При такихъ обстоятельсгвах ъ ирипід»ч:ь жить Дефоэ. Страли"-
мучило его, что родители не дали ему порядочнаго воспитанія.
Сколько пришлось ему выслушать укоровъ вт> томъ, что онъ без-
грамотенъ, самоучка! Онъ старался изо всѣхъ силъ увѣрить въ про-
тивномъ. Тѣмъ не менѣе нельзя отрицать, что онъ дѣйствительно былъ
самоучкой. И вышелъ онъ притомъ изъ такой среды, гдѣ и самообразо-
ваніе не могло идти особенно успѣшно: выросъ въ семьѣ диссидентовъ,
гдѣ интересовались только религіозными вопросами. Его прочили въ
пасторы, но потомъ раздумали и на полуобразованности такъ его и
оставили. Отецъ его быль купцомъ, и сыну приходилось также за-
няться коммерціей; онъ сдѣлался купцомъ средней руки, торгуя
чулками и нитками. Сидя въ лавкѣ, онъ размышлять обо всемъ,
чтб кругомъ него происходило, и, по природной сметкѣ, началъ оі'
віекать отъ случайныхъ фактовъ различныя житейскія наблюденія
Остроуміе и находчивость являлись на почощь,—и у него рано сло-
жилось стремленіе обсувддть текущіе иигересы въ формѣ листковъ
памфлетовъ. Біографы не могутъ сойтись въ опредѣленіи, когда нача-
лась ого ролъ памфлетиста. Очень можетъ быть, что онъ не сберегалъ
своихъ ирежпихь писаній, не дорожа ими. Бо полкомъ случаѣ это дѣло
было опасное, — и онъ по-неволѣ долженъ былъ умѣрять свой пылъ.
Очень много расписываться стороннику виговъ пе было удобно, а
потому первыя извѣстныя его произведенія относятся къ той перѣ,
когда повѣяло вольнымъ воздухомъ и когда можно было во всеуслы-
шаніе заявлять свои мнѣнія. Пора воцаренія Вильгельма должна была
подѣйствовать на Дефоз возбуждающимъ образомъ. Періодъ его дѣятель
ности, продолжавшійся въ теченіе всего царствованія Вильгельма,—
наиболѣе почетный, блестящій въ нравственномъ отношеніи. Форстеръ
мѣтко сопоставляетъ его въ эту пору съ королемъ Вильгельмомъ.
Подобно Дефоз, и Вильгельмъ былъ также молчаливъ, одинокъ, не-
сообщителеяъ. Оиъ видѣлъ, что его не понимаютъ,—его, который вы-
велъ страну изъ величайшаго затрудненія, забрасываютъ подозрѣ-
ніями. Вся жизнь его была испорчена вѣчными кознями. И нотъ,
сидя въ своей лавкѣ и размышляя, Дефоз возымѣлъ фантазію вы-
разить свое благоговѣніе къ Вильгельму и сдѣлаться извѣстнымъ
ему. Въ эту пору онъ искренно ратовалъ ьа принципы революціи.
Онъ помнилъ, какъ было тяжело жить въ недавнее время; на его
глазахъ совершались казни честныхъ, свободомыслящихъ людей. По-
этому, если онъ слагаетъ дифирамбы, то въ иихъ нѣтъ и капли лести.
Онъ принялся за дѣло очень ловко. Передъ тѣмъ, какъ призвать
Вильгельма, многіо патріоты-либералы находили въ немъ единствѳн
ную погрѣшность -- что онъ не природный англичанинъ, и, пожалуй,
заведетъ чужеземные порядки, не подходящіе къ англійской жизни.
Подозрѣнія не прекращались и тогда, когда онъ вступилъ на цар-
ство, напротивъ, еще болѣе усиливались. Дефсэ взялся за етотъ мо-
тивъ и рѣшился высказать правду въ глаза противникамъ. Оиъ по-
святилъ этому предмету одну изъ первыхъ своихъ стихотворныхъ
вещицъ, подъ названіемъ «Настоящій природный англичанинъ»
(ТЬе Ігие-Ьогп ЕщИізЬтап). Онъ прежде всего задаетъ вопросъ, есть-
ли коренные, природные англичане? <Англичане,—говоритъ снъ,—
племя смѣшанное. Какихъ только стихій но вошло въ него! Въ по-
слѣднее время всякій сбродъ сходился въ Лондонъ, и, благодаря раз-
врату Стюартовъ, превращался въ лордовъ. Какъ назвать этотъ сбродъ?
Неужели это настоящіе англичане?». Тонъ его дѣлается все рѣзче.
Вспоминая, какъ французскіе повара или куртизанки, потомки нор-
вежскихъ пиратовъ, нищіе шотландцы, воры всѣхъ національностей,
присосавшіеся къ англійской жизни, были родоначальниками мно-
гихъ благородныхъ фамилій, онъ приходитъ къ убѣжденію, что «на-
стоящій» англичанинъ — ироническій терминъ, пустая фикція. Не
лучше ли признать настоящимъ англичаниномъ хотя бы чужестранца,
если онъ остается вѣренъ лучшимъ сторонамъ англійскаго характера
и честно служить ясвой родинѣ? Этотъ укоръ въ нечистомъ происхо-
жденіи племенныхъ элементовъ Англіи естественно долженъ былъ
поразить любого читателя изъ средняго круга. Стихотвореніе напеча-
тано было самимъ авторомъ, потомъ различными мелкими спекулян-
тами, и распродавалось очень дешево; толпы народа распѣвали
его на улицахъ, и особенно нравился приведенный вами куп-
летъ. Фуроръ былъ настолько великъ, что Вильгельмъ обратилъ вни-
маніе па своего поклонника. Онъ мало вообще понималъ въ литера-
турѣ — въ англійской особенно, плохо зная языкъ. Тѣмъ не менѣе
было слишкомъ очевидно, что неизвѣстный чулочный продавецъ ока-
залъ :ячнуіс услуту королю, — для этого не нужно быто тозааге
разумѣнія. Дефо» былъ приглашенъ къ Вильгельму. Король долго
бесѣдовалъ съ нимъ, и съ этихъ поръ дверь королевскаго кабинета
была всегда открыта для этогс нечаянно народившагося политиче-
скаго писателя. До конца царствованія короля Дефоэ принималъ участіе
во всѣхъ дѣлахъ. Несмотря на то, что онъ не былъ чиновникомъ или
членомъ парламента, съ нимъ совѣщались даже о такихъ важныхъ
дѣлахъ, какъ вопросъ о соединеніи Шотландіи съ Англіей, о войнѣ
и мирѣ. И онъ всегда подавалъ рѣзкія и правдивыя мнѣнія.
Еслибы продлилось царствованіе Вильгельма, быть можетъ, Дефоэ
сберегъ бы нравственную чистоту до конца дней, потому что онъ
говорилъ тогда вполнѣ искренно, пиксму пе льстилъ. Его юношескій
пылъ постепенно началъ улегаться, и отъ памфлетовъ ранней моло-
дости онъ мало-по-малу сталъ переходить къ вопросамъ соціальнымъ
и экономическимъ. А въ нихъ онъ много понималъ: онъ самъ былъ
торговецъ, ему часто приходился, вслѣдствіе раъіи-іныхъ денежныхъ
затрудненій, доходить до бѣды; онъ на опытѣ узналъ, какъ тяжело
жить трудящемуся люду. И потому, однимъ изъ первыхъ сочиненій,
которое онъ подалъ Вильгельму, было очень симпатичное и серьезное
по складу «Прошеніе бѣднаго чоловѣкаъ Оао написало въ та-
комъ благородномъ духѣ, такъ искренне заступается за низшую
братію, что было однимъ изъ украшеній тогдашней литературы.
Дефоэ утверждаетъ, что существующихъ реформъ недостаточно для
народнаго благосостоянія. Онъ указываетъ смѣшныя стороны нѣко-
торыхъ мудреныхъ, добродушныхъ по затѣѣ стремленій Вильгельма.
Король, напримѣръ, хотѣлъ поднять нравственность, воспретивъ
взяточничество, указавъ на порочность ого, поучалъ каждаго по-
работать надъ собою, подняться надъ мелочными интересами. Де-
фо» доказываетъ, что это все — пустыя слова, — да и какой смыслъ
имѣетъ это обращеніе къ народу, когда высшіе классы наиболѣе
развращены! Не лучше ли прежде запяться перерожденіемъ самой
знати?
Такіе вопросы начали ипторесовать нашего писателя, какъ вдругъ
Вильгельма не стало. Вся прежняя система и торжество виговъ ру-
шились совершенно. На первый планъ выступили другіе интересы.
Съ .Анною взошли на престолъ торизмъ, хапжестзо, реакція. Теперь уже
пе было шансовъ для Дефоэ пробиться впередъ съ своими прежними
убѣжденіями. Оиъ 'видѣлъ, что кругомъ шло сплошное ликованіе о
смерти Вильгельма. Па банкеты открыто сходились торіи и провоз-
глашали тосты ьъ честь лошади, которая сбросила короля и причи-
нила ему смерть. Все это видѣлъ Дефоэ; онъ страшно досадовалъ и
думалъ, что его пѣсня спѣта. Но онъ дожилъ до худшаго. Онъ уви-
далъ, какъ его старые друзья — диссиденты подтвергались ярост-
нымъ нападкамъ. Въ Оксфордѣ одинъ изъ профессоровъ, въ присут-
ствіи всего учеыаго синклита, произнесъ рѣчь, въ потерей вызывалъ
всѣхъ приняться за искорененіе сектантовъ;—«нужпо, говорилъ онъ,—
поднять кровавое знамя, знамя разрушенія». Доживъ до этого, Де-
фоэ рѣшился еіцо разъ взяться за перо. Онъ написалъ лучшій изъ
всѣхъ его памфлетовъ: «Вѣрнѣйшій способъ сладить съ дис-
сидентами». Произведеніе это оригинально по своему тону, кото-
рый даже ввелъ многихъ въ заблужденіе. Скрываясь подъ личиною
англиканскаго пастора, Дефоэ чреэвычайно спокойно разсуждаетъ,
насколько цѣлесообразны мѣры, принимаемыя противъ распростра-
ненія сектантства. Несмотря на всѣ гоненія, число диссидентовъ
увеличивается. Во время революціи они чуть не заполонили Ан-
глію, вступили въ борьбу съ королемъ, а теперь дерзко высту-
паютъ на улицѣ. Единственное, что остается сдѣлать для ихъ иско-
рененія, — перевѣшать всѣхъ главныхъ пасторовъ, бросить въ
тюрьму распространителей ученія и выселить изъ Англіи всѣхъ, кто
принадлежитъ къ сектѣ. Любопытно отмѣтить, что первое впечатлѣніе,
произведенное памфлетомъ въ кругу «установленной церкви», было
пріятное. Тамъ обрадовались, что явился такой мастерской защит-
никъ церковныхъ интересовъ. Во потомъ глаза открылись, и оказа-
лось, что общественное мнѣніе было поднято на смѣхъ. Этого нельзя
было спустить Дефоэ; — несмотря на псевдонимъ, все-таки догада-
лись объ его авторствѣ. Всѣ высоко поставленные торіи и духовныя
лица, вліявшія на Аялу, потребовали примѣрнаго наказаніи Вездѣ
были вывѣшены объявленія, въ которыхъ обѣщалось 60 фунтовъ
стерлинговъ тому, кто найдетъ автора. Дефоэ принужденъ былъ
скрываться въ провинціи. Но когда онъ узналъ, что, паряду съ
нямъ долженъ подвергнуться тюремному заключенію и издатель,
тогда совѣсть заговорила,— онъ явился въ . Лондонъ, и самъ отдалъ
себя въ руки правосудія. Его арестовали, и онъ былъ приговоренъ
къ крупному штрафу, троекратному выставленію къ позорному столбу

всковпия ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.'—Т. ІИ.	53
и къ тюремному заключенію на 7 лѣтъ. Сидя въ тюрьмѣ, Дефоэ со-
образилъ, что онъ, вслѣдствіе этого грубаго наказанія, можетъ
сдѣлаться популярнымъ человѣкомъ. Онъ обдумалъ образъ дѣй-
ствій, которому нужно было слѣдовать, и написалъ хвалебный
гимнъ позорному столбу. Зная, съ кѣмь имѣетъ дѣло, тюремное
начальство не слишкомъ стѣсняло его и давало'ему полную возмож-
ность писать, что угодно. Ему удалось найти издателя, — и какъ
разъ въ тотъ день, когда его ставили къ позорному столбу, въ массѣ
было распространено ято стихотвореніе, не уступающее его перво*
стихотворной работѣ, даже берущее тонъ рѣзче и выше. Авторъ
обращается къ тѣмъ, кто будетъ стоять вокругъ столба, и разъясняетъ,
что по настоящему здѣсь слѣдовало бы помѣстить тѣхъ, кто его приго
всрилъ; «жалкіе люди! они не могутъ измыслитъ моей виновности
и не въ состояніи даже сами совершить моихъ преступленій». Обык-
новенно въ Англіи этотъ остатокъ средневѣковой системы наказанія,
наносившій глубокое оскорбленіе чести и человѣческому достоинству,
доставлялъ уличной толпѣ необыкновенно пріятное зрѣлище. Сюда
сходились массы народа, подсмѣивались падъ несчастными, дергали
ихъ за одежду, награждали презрительными эпитетами. Дефоэ еъумѣлъ
отвратить эти оскорбленія, своимъ стихотвореніемъ расположилъ гь
себѣ толпу, — и пребываніе его у позорнаго столба было настоя-
щимъ тріумфомъ. Подходили безпрерывно свѣжія телпы. Цвѣты
грудами засыпали платформу. Раздавались громкіе возгласы въ честь
Дефоэ. Въ тавернахъ шли банкеты, гдѣ пили за здоровье мученикъ
за народъ. Такимъ образомъ Дефоэ достигъ цѣли, и сталъ популяр-
нымъ;  популярность згу онъ купилъ дорогой цѣной, и дешево ое не
продастъ. А между тѣмъ не продавать ее нельзя было. Дѣло ви-
говъ было потеряно, повидимому, безвозвратно. Торіи, стоявшіе во
главѣ правленія, отлично пеняли выгоды, которыя они получатъ
если имъ удастся склонить на свою сторону такого писателя. Въ
тюрьму явился тайный агентъ королевы и сталъ вести переговоры,
спрашивая, чего онъ попроситъ взамѣнъ обѣщанія вѣрно служитъ
правительству. Дефоэ сказалъ, что онъ пожелалъ бы того, чего просилъ
Слѣпой по евангельской притчѣ,—снова увидѣть свѣтъ. Освобожденіе
его изъ тюрьмы почему-то замедлилось; черезъ нѣсколько мѣсяцевъ
но все же раньше срока онъ, былъ выпущенъ на золю. Выйдя нп
тюрьмы, онъ тотчасъ же сталъ сѣтовать, что его разорили, лишни
кредита и возможности заработать кусокъ хлѣба. Онъ награждать
при этомъ правительство всевозможными укоризненными прозви-
щами. Но все это было фальшиво. Ояъ уве вступила съ нимт къ
тайныя сношенія. Эта двойственная игра была необыкновенно вы-
держала. Когда уличали егэ въ томъ, что онъ передался, онъ энер-
гично опровергалъ подозрѣнія, ссылаясь па то, что опъ никакого
оффиціальнаго положенія не имѣетъ. Дѣйствительно, онъ должности
ге имѣлъ. Но нужно-ли было, напр., двинуть давно намѣченный
вопросъ о возсоединеніи Шотландіи, Дефог, будто по личному дѣлу,
летитъ въ Эдинбургъ, тамъ агитируетъ всевозможными средствами,
ѣздитъ во деревнямъ, старается подѣйствовать на избирателей и
пускаетъ въ оборотъ листки, возбуждающіе умы въ извѣстномъ на-
правленіи. Эти услуги должны были щедро оплачиваться. Искренно
или опять съ цѣлью замаскировать правду, впослѣдствіи вспоминая
объ этомъ времени, онъ горько жаловался, что всю жизнь отдалъ на
служеніе правительству, и за это не получилъ почти ничего.

Но такимъ кочеваніемъ по Англіи трудно было ограничиться.
Опъ былъ слишкомъ энергиченъ и жаждалъ дѣятельности. Совер-
шенно случайно дѣлается онъ журналистомъ. Еще въ тюрьмѣ пришла
ему въ голову мысль издавать небольшой журналъ, который могъ бы
руководить общественнымъ мнѣніемъ. Теперь онъ осуществилъ эту
мысль; но журналъ его пеобычпый, — всѣ статьи составлялись са-
мимъ редакторомъ. Ничего подобнаго не было раньше, да нѣтъ и
теперь. Между тѣмъ, Дефог не только былъ способенъ сдѣлать эту
попытку, но даже съ успѣхомъ проводилъ свои взгляды. Этотъ жур-
налъ носилъ нѣсколько странное названіе — «Обозрѣніе дѣлъ
французскихъ» (Веѵіем оі :Ье авяігз о! Егавсе). Когда же онъ
стадъ говорить въ этомъ журналѣ не только о французскихъ дѣлахъ,
но и о Польшѣ, Ирландіи, Россіи, то ня посыпавшіеся отовсюду во-
просы, что же значитъ странный титулъ, отвѣчалъ, что французы
стоятъ въ центрѣ всего, съ Франціей борются, Франція вездѣ агити-
руетъ, — поэтому, о чемъ бы ни пришлось заговорить, всегда нужно
будетъ коснуться Франціи. Такимъ образомъ, прикрывшись этимъ
знаменемъ, онъ, начиная съ политическихъ дѣлъ, затрогивалъ по-
слѣдовательно всѣ стороны англійской жизни. Здѣсь встрѣтимъ и
разсужденія о политикѣ, и сатиру, и нравоописательный очеркъ,
картины англійскаго общества, описаніе свѣтскаго препровожденія
времени, осмѣиваніе суевѣрій. Политическая часть журнала теперь
обветшала, имѣя значеніе только для своего времени; нравоописатель-
ныя же картинки имѣютъ важное значеніе зъ исторіи журнала и
романа. Стиль и Аддисонъ, основывая «Болтуна» и «Зрителя», подра-
жали примѣру Дефоэ.

Выступивъ на журнальное псприще, Дѳфсэ сдѣлался сразу влія-
тельнымъ публицистомъ, мнѣнія котораго высоко цѣнились его со-
братьями по перу. Съ этихъ поръ развивается необыкновенно разно-
сторонняя карьера Дефоэ, какъ журналиста. Цѣлый рядъ журналовъ
возникаетъ подъ его вліяніемъ; у него стали заимствовать манору
53е
бесѣдовать съ публикою именно тѣмъ способомъ, который проникаетъ
въ ея убѣжденія. Дефоэ замѣчателенъ тѣмъ, что даже пт. минутк
раздраженія не похожъ на другихъ мастеровъ полемики. У него
нѣтъ безрасуднаго раздраженія, слишкомъ горячихъ вспышекъ; тѣмъ
онъ и имѣлъ вліяніе на массу, что понималъ, какъ слѣдуетъ съ нею
говорить. Каждую мысль, каждое желаніе онъ выражалъ въ доступ-
ной здравому смыслу формѣ. Чего бы онъ ни касался, Дефоэ вездѣ
принимается доказывать полезность своего совѣта для всякаго граж-
данина, разъясняетъ, что стоитъ только принять его, и этс тотчасъ
благодѣтельно отразится на жизни. Но для журяалиста того времени
оставаться вѣрнымъ извѣстнымъ принципамъ было очень трудно:
слишкомъ ужъ часто смѣнялось господство партій. Поэтому журна-
листъ, если хотѣлъ имѣть вліяніе въ обществѣ, долженъ быль искус-
но лавировать между партіями. Зная Дефоэ, можно быть напередъ
увѣреннымъ въ его мастерствѣ по этой части. Сначала онъ ввгь.
затѣмъ вѣрный сторонникъ торизма, считаетъ нужнымъ разыгрывать
роль оскорбленной невинности, и въ то же время регулярно является
съ задняго крыльца въ министерство и получаетъ инструкціи. Иногда
дѣло доходило до того, чтс какой нибудь изъ злыхъ его памфлетовъ
настолько раздражалъ массу, что общественное мнѣніе требовало у
правительства возмездія. Тогда для виду Дефоэ бросали въ тюрьму,
гдѣ въ то время не различали ни политическихъ преступниковъ, нк
уголовныхъ. Ему часто приходилось сидѣть съ отъявленными не-
годяями, убійцами, но онъ не брезгалъ подобной компаніей. Отмѣ-
чаемъ этотъ фактъ потому, что знакомство съ темными личностями
ему впослѣдствіи пригодилось; когда онъ сдѣлался романистомъ, онъ
вспомнилъ почти забытые образы тюремныхъ знакомцевъ. Загадоч-
ныя освобожденія Дефоэ изъ тюрьмы должны были бы уже тогда
открыть глаза на существованіе его закулисныхъ связей съ прави-
тельствомъ. Но долго и въ голову никому не приходило, чтобы этотъ
человѣкъ, такъ горячо отстаивающій интересы народа, могъ вестт
двойную игру. Со временемъ ложь открылась вдругъ. Когда всту-
пилъ на престолъ Георгъ I и торіи должны были допустить къ
власти виговъ, Дефоэ, уже будучи дряхлымъ старикомъ, увидѣді
ссбя снова въ затрудненіи: явно перебѣжать опять не было нозмѵж-
ности; онъ употребляетъ ловкій маневръ. Объ этомъ маневрѣ незшл
до 60-хъ годовъ нашего столѣтія, и только Вильямъ Ли напечаталъ
документъ, бросающій новый свѣтъ на Дефоэ, какъ на личность
болѣе чѣмъ странную. Это — тайная сдѣлка между нимъ и лордокь
Стэнгопомъ, главой министерства. Увѣренный, что этотъ документъ ни-
когда не будетъ опубликованъ, Дефоэ здѣсь открываетъ вполнѣ свою
душу, поясняя до мелочей весь свой образъ мыслей. Онъ предложилъ
министерству средство сбить съ толку общественное мнѣніе, но хотѣлъ
сдѣлать это не единолично, а какъ бы раздробившись на нѣсколько
личностей. Опъ даетъ обѣщаніе тѣмъ или другимъ способомъ, подъ
псевдонимами или черезъ подставныхъ лицъ войти въ пять различныхъ
журналовъ: будутъ ли они торійскіѳ или органы виговъ — для него
все равно. Въ наиболѣе вліятельномъ изъ журналовъ онъ возьмется
вести отдѣлъ иностранной политики и писать статьи по важнымъ
вопросамъ. Опорой интриги Дефоэ избралъ одного податливаго из-
дателя Миста. Съ нимъ онъ особенно близко сошелся и склонялъ
его основывать всевозможныя журнальныя предпріятія. Листъ бук-
вально молился на Дефоэ, а между тѣмъ послѣдній въ теченіе нѣ-
сколькихъ лѣтъ систематически обмазывалъ его, въ то время, какъ
тому и въ голову не приходило, что онъ служитъ орудіемъ ловкой
интриги. Наконецъ, то одинъ, то другой мелочпый факты убѣдили
простака-издателя въ существованіи тайной сдѣлки между ею куми-
ромъ и вигами. Онъ узналъ истину во всей ея наготѣ. Это такъ
его поразило, что онъ въ бѣшенствѣ бросился съ оружіемъ въ рукахъ
на Дефоэ, но послѣдній ловко отпарировалъ ударъ и тѣмъ избавился
отъ опасности. Разыгрывая роль угнетенной невинности, Дефоэ по-
слалъ за докторомъ, & санъ уже придумалъ вымышленную повѣсть
ихъ столковекія. < Вотъ,—говорилъ онъ,—образецъ людской неблагодар-
ности: до меня Мистъ былъ человѣкомъ ничтожнымъ, уличнымъ
книгопродавцемъ; я сдѣлалъ его извѣстнымъ всему Лондону, и онъ
платитъ мнѣ нападеніемъ, какъ грабитель». Но было уже поздно;
невозможно было подобными оправданіями затушитъ скандальную
исторію, тѣмъ болѣе, что Мистъ распространялъ вездѣ извѣстія о
настоящей причинѣ столкновенія. Все зданіе репутаціи Дефоэ сокру-
шилось сразу. Всѣ отъ него стали сторониться. Въ это время онъ
такъ упалъ духомъ, что не могъ болѣе работать, и доходилъ до со-
стоянія запутанности, растерянности. Онъ тревожился постоянно при-
зраками; ему казалось, что его лойятъ и посадятъ въ тюрьму на-
вѣки. Поэтому опъ прятался, разъѣзжалъ по отдаленнымъ уголкамъ
Англіи и въ такомъ душевномъ состояніи прожилъ послѣдніе годы.
Въ 1731 году кончается эта долгая, многострадальная жизнь, кото-
рая, дѣйствительно, напоминаетъ романъ съ приключеніями.

По мимоходомъ Дефоэ, журналистъ, политическій дѣятель, под-
часъ и шпіонъ, незамѣтно для себя много послужилъ для развитія
новой литературы. Мы замѣтили въ немъ характерное свойство, ко-
торое дѣлаетъ его интереснымъ экземпляромъ вь психологическомъ
отношеніи. До такой степени лгать, такъ искусно притворяться, со-
единять вымыселъ съ правдою, рѣдко кто могъ не толькс въ лите-
ратурной области, но даже и въ политической. То былъ настоящій
художникъ этого дѣла, сживающійся съ фантастическимъ шромъ,
который ему грезится. Поэтому онъ могъ съ наивностью на лицѣ
увѣрять всѣхъ въ правдивости своихъ словъ Если онъ способенъ
былъ такъ артистически сливать дѣйствительность съ вымысломъ,
это могло послужить ему дня литературныхъ работъ и прежде всего
въ области романа, конечно, пе для реальнаго нравоописанія,
какъ мы его понимаемъ теперь, но для формы романа, особенно по-
пулярной въ тогдашнемъ обществѣ. Романъ англійскій ко времени
Дефоэ остановился на уровнѣ собранія занимательныхъ, но безпорядоч-
ныхъ приключеній, доставлявшихъ чтеніе заурядному читателю. На
немъ еще видпо отраженіе рыцарскихъ похожденій: дѣйствіе про-
исходило большею частью гдѣ-нибудь на востокѣ, во время кресто-
выхъ походовъ и т. п. Имѣя предъ собою вкусъ англійской публики
къ такимъ разсказамъ, Дефоэ безъ труда воспользовался нмъ, впро-
чемъ, очень поздно Въ противоположность всѣмъ ожиданіямъ,
что именно молодой человѣкъ, у котораго слишкомъ развита фанта-
зія, скорѣе будетъ тѣшиться какою-нибудь вымышленною имъ
исторіею, у старѣвшаго Дефоэ явилась рѣшимость вступить съ чи-
тателями въ долгую бесѣду о фантастическихъ приключеніяхъ его
героевъ. Уже за 60 слишкомъ лѣтъ было ему, когда былъ написанъ
знаменитый романъ «Робинзонъ Крузо», то произведеніе, которое соб-
ственно и создало извѣстность Дефоэ и закрѣпило за нимъ видное
мѣсто въ обще-европейсксй литературѣ. Планъ этого романа пора-
жаетъ искусствомъ вымысла. Все предусмотрѣно; малѣйшія частности
обмана глубоко обдуманы, такъ что у читателя нэ оставалось сомнѣ-
нія въ правдивости разсказа. Авторъ разскажетъ, что дѣлалъ Р<'-
бичзонъ въ такой-то день и даже часъ, что онъ чувствовалъ; будетъ
описывать малѣйшія частности его костюма, обстановки хижины,
пожалуй, увѣритъ, что все это самъ видѣлъ. Благодаря этому,
масса читателей все принимала за чистую монету. Подстать «Робин-
зону» были имъ выпущены мнимыя «Воспоминанія капитана
Сипгльтона», который съ острова Мадагаскара проѣхалъ всю цен-
тральную Африку, былъ на источникахъ Пила, и до такой степенх
подробно разсказывалъ мзо-дня въ день свои приключенія, что мноп*
изъ тогдашнихъ читателей и путешественниковъ даже нынѣтчж
столѣтія никакъ не могли отдѣлаться отъ мысли, что мнимый капиталъ
есть лицо дѣйствительное. Между тѣмъ все это зародилось въ празд-
ной головѣ Дефоэ. Въ другомъ случаѣ, когда была распушена басня,
что остривъ св. Викентія взлетѣлъ на воздухъ, Дефоз подхватилъ
эту утку и поспѣшилъ написать подробное описаніе небывалаго про-
исшествія. Онъ беретъ на собя зада’іу разцѣнивать разныя россАЗНв.
пущенныя въ ходъ по этому поводу, и говоритъ, что на основати
этой провѣрки предлагаетъ подлинное описаніе катастрофы. Точно
также, воспользовавшись появленіемъ перевода книги француза
Дреленкура «О боязни мертвыхъ» и «о явленіи тѣней усоп-
шихъ», Дефоэ составляетъ чрезвычайно комическое описаніе того,
какъ тѣнь нѣкоей мистриссъ Вилъ за другой день по ея кончинѣ
является роднымъ, что она говоритъ и дѣлаетъ при атомъ, какой
имѣетъ видъ и проч. Намъ извѣстно, что многія лица, расположен-
ныя къ мистицизму, увѣровали въ правдивость разсказа, и этотъ вы-
мыселъ занесенъ былъ впослѣдствіи въ кругъ суевѣрныхъ доказа-
тельствъ общенія живыхъ людей съ тѣнями умершихъ.

Послѣ всѣхъ этихъ примѣровъ легко понять, что исторія «Робин-
зона» могла зародиться въ такой плодовитой фабрикѣ, какъ голова
Дефоэ, Стоило ему придать извѣстное положеніе герою, и у него уже
готова вереница подроби ютей, всевозможныхъ ощущеній, которыхъ,
быть можетъ, не испытывалъ никогда и самъ авторъ. По все это до
такой степени походило на дѣйствительность, что когда «Робинзонъ»
былъ написанъ, и авторъ выпустилъ вслѣдъ за этимъ произведеніемъ
«Серьезныя размышленія по поводу приключеній Робинзона»,
гдѣ старался увѣрить читателей, что все описанное въ романѣ про-
изошло съ вимъ самимъ, цѣль этого новаго обмана окончательно
была достигнута.

Поводомъ къ сочиненію «Робинзона» была, дѣйствительно, подлин-
ное происшествіе, котораго, однако, и слѣдовъ не найдешь въ передѣлкѣ
Дефоэ. Еще въ царствованіе Карла I, англійскій матросъ Александръ
Селькиркъ, послѣ крушенія корабля, былъ выброшенъ па необитае-
мый островъ и тамъ провелъ четыре года въ одиночествѣ. Случайно
подошедшимъ кораблемъ онъ былъ замѣченъ и привезенъ пъ Лон-
донъ. Его здѣсь заставляли разсказывать о приключеніяхъ на ос-
тровѣ, и съ его словъ одинъ изъ товарищей Дефоэ по пору разска-
залъ публикѣ впечатлѣнія этого отшельника, почти совершенно оди-
чавшаго. Мало-по-малу несчастный забылъ не только англійскій
языкъ, но отучился говорить, совсѣмъ оставилъ привычки цивили-
зованнаго человѣка и превратился почти въ животное. Единственное,
что осталось у него, была способность добывать огонь посредствомъ
тренія одного дерева о другое. По четырехъ лѣтъ было мало для
Дефоэ; его Робинзонъ провелъ 15 лѣтъ въ такомъ положеніи и не
только не одичалъ совершенно, по упего, наоборотъ, открылась цѣ-
лая пучина воспоминаній, религіозныхъ соображеній и т. д. Остав-
шись на единѣ съ собою, совершенно изолированный отъ вреднаго
вліянія людского, Робинзонъ нравственно выростаетъ въ своихъ гла-
захъ. 'Гакимъ образомъ, въ основѣ романа авторъ нарушаетъ ту есте-
ственность душевнаго состоянія, которая была у него предъ глазами
въ лицѣ Селькирка. Тѣмъ не менѣе это изученіе одиночества чело-
вѣка, жизнь его, сообразная съ требованіями природы, его прямое об
щеніе съ Божествомъ пришлись по вкусу зарождавігемуся уже
тогда сентиментализму англійскихъ читателей. Тутъ отразилось стре-
мленіе упростить жизнь, приблизиться кь природѣ, которымъ руковод-
ствовался Локкъ и которое со временемъ стало центромъ проповѣди
Руссо. Въ «Эмилѣ» Руссо указывалъ на единственную книгу, ко-
торую слѣдуетъ давать дѣтямъ въ раннемъ возрастѣ, на г Робинзона»
Дефоэ. «Мой Эмиль,—пишетъ онъ,—прочтетъ прежде всего одну книгу:
она на-долг'з будетъ составлять всю его библіотеку. Она послужить
точкой отправленія для бесѣдъ объ изобрѣтеніяхъ и наукахъ; она
будетъ оселкомъ, на которомъ я стану испытывать успѣхи умствен-
наго развитія моего питомца. Что же это за удивительная книга?
Аристотель? Плиній? Бюффонъ? Ничуть не бывало,—это Робинзонъ»•
И дѣйствительно, Руссо умѣлъ извлекать отсюда неистощимую массу
развивающихъ педагогическихъ соображеній. Онъ видѣлъ тутъ на
практикѣ подтвержденіе своей мысли, что людское общество вовсе не
можетъ быть признано необходимымъ для развитія личности. Но
если съ этой стороны могли увлекаться Робинзономъ развитые люди-
то онъ полюбился и дѣтплгь, для которыхъ но было ничего завлека-
тельнѣе этого романа, онъ продолжаетъ нравиться имъ и до сихъ
поръ. Правится онъ и народамъ, находящимся на первобытномъ
уровнѣ впечатлительности. «Робинзонъ» былъ переведенъ па арабскій
языкъ, и въ такомъ видѣ одинъ нѣмецкій путешественникъ шинель
его среди кучки кочующихъ арабовъ, сидѣвшихъ у пылающаго очага,
и жадно слушавшихъ удивительныя приключенія Робинзона.

Но, помимо этого, онъ имѣетъ громадное значеніе и какъ романъ.
Какъ ни хочетъ авторъ передать картины отдаленной страны, все-
таки видно изображеніе англійской жизни. И Пятница нечто иное,
какъ англійскій слуга со всѣми ухватками человѣка изъ простого
народа, и самъ Робинзснъ не мэжотъ сбросить съ себя типическихъ
чертъ молодого человѣка изъ средняго крута, тѣмъ болѣе, что въ значи-
тельной степени мы должны признать многое взятымъ изъ личзей жиып
автора. 16 лѣтъ, проведенныя кѣмъ бы то ни было на необитаемомъ
островѣ, должны были бы окончательно подкосить всѣ его душевнш.
силы. Вѣроятно, подъ конецъ онъ дошелъ бы до совершеннаго огру-
бѣнія. Но если бы самъ Дефоэ очутился въ такомъ положеніи, онъ не такъ
легко бы сдался. Если вообще трудно предположить, чтобы человѣкъ
могъ выпѳети подобное одиночество, то нужно сдѣлать исключеніе дп
нашего изворотливаго и неутолимо-энергическаго автора; позволите»»'
думать, что въ аллегорическомъ описаніи пустыннаго острова изобра-
жена Англія, англійское общество, и среди него одиноко сробквакь
щійся всевозможными средствами не мнимый, а подлинный Робин-
зонъ,—нашъ авторъ,—лицо реальное. И дѣйствительно, Дефоэ подъ
конецъ добился всего: онъ составилъ себѣ карьеру, сдѣлался изъ
мелкаго торговца выдающимся и вліятельнымъ писателемъ. Это изу-
ченіе хотя бы одного только, но цѣльнаго и живого характера че-
ловѣка, не робѣющаго ни передъ чѣмъ и рѣшившагося во чтобы то
ни стало добиться цѣли, — представляетъ большой шагъ впередъ въ
англійскомъ романѣ. Правда, если отъ «Робинзона» перейти къ другимъ
произведеніямъ того же автора («Роксана», «Молли Фландерсъ»),
то увидимъ, что въ концѣ-концовъ и тугъ всего лучше знакомъ автору
все тотъ же характеръ Робинзона, т.-е. его собственный. Вейдѣ онъ
вкладываетъ въ героевъ и героинь черты, ему хорошо извѣстныя.
Дѣйствующія лица отличаются тѣмъ же практическимъ смысломъ,
какимъ судьба наградила автора; они представляютъ варіаціи на
одинъ и тотъ же типъ. Но несомнѣнный прогрессъ въ обрисовкѣ ха-
рактера и удивительная завлекательность разсказа, выдвигающаго
передъ читателемъ все новыя ситуаціи, умѣнье вводить въ романъ
тѣ черты, которыя современенъ у Ричардсона и Руссо развились до
необычайныхъ размѣровъ, именно обсужденіе философскихъ и поли-
тическихъ вопросовъ—все это насыщеніе романа новыми побочными
элементами, естественно, должно было выдвинуть нашего автора изъ
круі'а простыхъ разсказчиковъ. Вотъ почему появленіе «Робинзона»
отмѣчаетъ собою начало новаго англійскаго и обще-европейскаго ро-
мана. Кажется, авторъ и не ожидалъ, что ему придется быть родо-
начальникомъ цѣлой полосы въ европейской литературѣ. Онъ руко-
водился стремленіями хорошаго балагура, но сдѣлался романистомъ
первой величины.

Въ ту же пору общественной деморализаціи, одновременно съ
Дефоэ жилъ и дѣйствовалъ человѣкъ, совсѣмъ затмившій его и ко-
нечно несравненно болѣе талантливый, но также загубленный средой,
Джонатанъ Свифтъ..

Когда рѣчь идетъ о личностяхъ, подобныхъ Дефоэ и Свифту, не-
вольно убѣждаешься, что бываютъ люди, которыхъ съ ранняго дѣт-
ства приходится назвать неудачниками, которымъ суждено со време-
немъ стать рѣшительно въ разрѣзъ со всѣмъ окружающимъ жизнен-
нымъ строемъ. Свифтъ представляетъ собою еще болѣе важный въ
психологическомъ отношеніи образецъ такой натуры. Теккерей на-
звалъ его велячяйшимг и памымь > равнымъ изъ англійскихъ писа-
ти," ей прошлаго вѣка. Мы видимъ въ немъ подъемъ силъ необыкно-
венныхъ, не развившихся въ ширь, перегоравшихъ внутри и сгубив-
шихъ его. Неудивительно, что разгадка его характера всегда каза-
лась привлекательною. Почти пѣтъ не одного выдающагося критика
или эссеиста, который не попробовалъ бы возсоздать этотъ эпическій
образъ; малѣйшій уголокъ въ жизни Свифта изслѣдованъ и объ-
ясненъ.

Грустно началась опа, и впослѣдствіи онъ считалъ день своего
рожденія (30 нояб. 1667 г.) днемъ печали. Окъ родился въ Ирландіи,
въ семьѣ мелкаго судейскаго чиновника, и съ первыхъ же дней былъ
въ тягость родителямъ. Лучшіе годы дѣтства прошли не дома, а по
ту сторону моря, въ семьѣ его кормилицы, увезшей его изъ жалости
въ Англію, къ своимъ роднымъ. Джонатанъ провелъ 2 года въ простой
крестьянской семьѣ, научился тамъ говорятъ, читать, и вернулся
очень развитымъ для своихъ лѣтъ. Мать, при помощи подруги-
аристократки, помѣстила его въ школу въ Кялькепни, дотомъ,
четырнадцати лѣтъ, въ Дублинскій университетъ. Онъ едва сладилъ
съ курсомъ наукъ, плохо занимался философіею и богословіемъ, не
съ умѣлъ расположить къ себѣ товарищей, считавшихъ его ограничен-
нымъ и чудаковатымъ. Годные часто забывали о пемъ. онъ оставался
безъ средствъ, хандра томила его, и онъ увѣровалъ въ свою несчастную
звѣзду. Послѣ университета настала «битва жизни»; чтобы обіегчить
ее. мать доставила ему покровительство жившаго тогда на покоѣ
политическаго дѣятеля сэра В. Темпля, дальняго родственника своего.
Мы видимъ Свифта у него въ Муръ-Паркѣ, резиденціи бывшаго
министра, занимавшагося теперь служеніемі музамъ и садоводствомъ.
Онъ очутился тутъ въ утонченномъ обществѣ, гдѣ могъ встрѣчать
политически-вліятельныхъ людей, первыхъ поэтовъ и ученыхъ, и съ
захватывающимъ интересомъ изучалъ этотъ новый для него міръ-
Лишь понемногу Темпль сталъ цѣнить дарованія своего секретаря и
сдѣлалъ егс повѣреннымъ и участникомъ своихъ ученыхъ предпріятій-
Свифтъ значительно расширилъ тутъ свои знанія и впервые отважился
писать, сначала неудачно, стихами. Но отъ Темпля онъ ждалъ дѣятель-
наго вліянія на свою будущность; старикъ же не умѣлъ или не
хотѣлъ сдѣлать ничего существен; аго, а король, къ которому онъ
направплъ-'ыло Свифта, предложилъ ему чинъ капитана драгуновъ.
Нерадостная жизнь у Темпля неожиданно скрасилась ѳдинственнгямъ
глубокимъ сердечнымъ увлеченіемъ Свифта; незамѣтно привязался
онъ къ семилѣтней дочкѣ домоправительницы, Эсеири Джонсонъ,
сначала отечески заботился о ней, училъ ее грамотѣ, лепеталъ съ
нею на придуманномъ ими жаргонѣ, потомъ нашелъ въ умной и
красивой дѣвушкѣ вѣрную подругу, примирившуюся съ неяснымъ
положеніемъ, которое онъ для нея создалъ. Поддавшись полосѣ
унынія и разочарованный въ возможности успѣха, онъ неожи-
данно покинулъ Темпля, добился въ Ирландіи посвященія въ санъ
пастора, получилъ жалкій приходъ въ глуши, не выдержалъ одийО'
чества и снова вернулся въ Муръ-Паркъ, куда въ особенности влекла
его любовь. Тутъ пришлось ему выручить своего покровителя изъ
большого затрудненія. Темплъ принялъ дѣятельное участіе въ между-
народномъ спорѣ, волновавшемъ тогда всѣ западныя литературы; во
Франціи, послѣ появленія книги Франсуа де-Калльера «Нізіоіге роёіі-
цие 8е іа риегге поиѵеііетепі бёсіагёе епіге Іез апсіепз еі Іез тогіегпез»
(1688), писателя раздѣлились на два враждебныхъ лагеря, защищая
превосходство глубины мысли и художественности формы у древнихъ
или же отстаивая достоинства новой науки и творчества. Темплъ, за
ступаясь за старые авторитеты, надѣлалъ ошибокъ, недоглядѣлъ грубой
поддѣлки рукописи, на которую ссылался, и былъ засыпанъ на-
смѣшками. Свифтъ выступилъ на его защиту, и, взявъ у Калльера
основу сатирической обстановки, назвалъ свою безыменную сатиру
«Битвой книгъ»; тутъ впервые проявились свойства его таланта, и
особенно умѣнье выдерживать сплошную аллегорію. Книги противопо-
ложныхъ намѣреніе, упорно помѣщенныя вмѣстѣ недогадливымъ
библіотекаремъ, отводившимъ новымъ сочиненіямъ лучшія полки,
задумали междоусобіе. Онѣ распадаются на двѣ арміи, высылаютъ
застрѣльщиковъ, наконецъ, идутъ стѣной противъ стѣны; за стариковъ
вмѣшиваются боги Олимпа, за новыхъ писателей духъ критики съ
цѣлою семьею порожденныхъ имъ злыхъ свойствъ; въ рукопашной
схваткѣ мелькаютъ имена Аристотеля, Бэкона, Виргилія, Гомера,
Драйдена, и опа оканчивается двойною дуэлью, на которой оба глав-
ныхъ врага Темпля убиты.

Все это было слишкомъ неумѣренно и горячо написано; изъ
желанія отстоять етаринѵ, которой опъ далеко не безусловно сочувство-
валъ, Свифтъ былъ мѣстами несправедливъ, и когда въ притчѣ о
пчелѣ и паукѣ, эпизодически вставленной, онъ уподобилъ новую
образованность близорукому пауку, онъ не захотѣлъ признать важ-
ныхъ успѣховъ возрождавшейся философіи; но порою уже. сказывается
замѣчательное остроуміе, — таково изображеніе встрѣчи искренняго и
простого во всемъ Виргилія съ своимъ подражателемъ Драйденомъ,
отягченнымъ парикомъ и надутымъ псевдо-классическимъ величіемъ
Но вскорѣ послѣ этой беззаботной шутки дѣла Свифта ухудшились,
Темплъ неожиданно умеръ, пришлось возвратиться въ Ирландію и
искать счастья. Его находчивость, умныя проповѣди, забавно на-
писанная «Петиція служанки въ барскомъ домѣ къ лордамъ-судьямъ
Соединеннаго королевства» обратили на него вниманіе одного изъ
ирландскихъ магнатовъ; въ Дублинѣ съ нимъ носились, смѣялись его
выдумкамъ, но ни въ чемъ не помогли, и опъ снова взялъ себѣ при-
ходъ въ деревнѣ, точно второй Рабле. Тяжела была эта добровольная
ссылка; его не понимали, въ церкви никогда не собиралось больше
15 человѣкъ, которымъ опъ говорилъ иногда топко-ироническія рѣчи,
поднимавшія ихъ же на смѣхъ- Жить тутъ и не опуститься онъ
могъ лишь потому, что Эсѳирь послѣдовала за нимъ и жила неподалеку,
не давая людямъ догадаться о ихъ связи.

Свифтъ съ этой поры горячо ратовалъ за священство и улучше-
ніе его быта; онъ считалъ это обязательнымъ, разъ судьба поставила
его въ ряды служителей церкви; недостатки ея онъ зналъ, тайная
пружины, двигающія ея іерархіею, были ясны для этого зоркаго
наблюдателя, и его миссіи въ Лондонъ, часто предпринимавшіяся
по епископскимъ -порученіямъ, давали скорѣе удобный предлогъ
появляться въ столицѣ и высматривать шансы личнаго успѣха.
Жажда власти и вліянія не могла дать ему заглохнуть въ тиши.
Но онъ самъ же испортилъ на долго свою будущность, поддавшись
ьлечешю сатирическаго таланта и высказавшись по религіознымъ
вопросамъ съ такою смѣлостью, которая отняла у его покровителей
возможность что пибудь для него сдѣлать. Новая аллегорія облекла
рѣзкую сатиру въ форму невинной «Сказки о бочкѣ» (Таіе э€ а іаЬі.
Еще у Бенъ-Джонсояа встрѣчается этотъ оборотъ въ томъ смыслѣ,
въ какомъ употребилъ его Свифтъ. Бакъ у китолововъ есть обычай
отвлекать вниманіе кита, бросивъ ему въ море бочку, къ которой
бы онъ направился, такъ сатирикъ хочетъ отклонить современное
суемудріе отъ вредныхъ помысловъ, бросивъ на эго пути хоть «связку
о бочкѣ». Главному содержанію ея, обставленному эпизодами, приданъ
характеръ притчи; это единъ изъ любимыхъ въ древности апологовъ,
близкій по мысли съ извѣстною повѣстью о кольцахъ, которая съ
востока проникла въ Оезіа Кошапогшп, потомъ къ Зоккачьс, наконецъ
въ Лессинюва «Натана»; для послѣдней пьесы наравнѣ съ нею не-
сомнѣнно служила источникомъ и «Сказка» Свифта. Въ ней изложена
судьба семьи средней руки, всего изъ трехъ сыновей, родившихся
одновременно и потому не вѣдавшихъ старшинства; отецъ, умирая,
оставляетъ имъ лишь по новому платью, которое никогда не износится
и будетъ удлиняться, даетъ наставленіе, какъ обходиться съ этой
одеждой, молитъ жить въ согласіи и умираетъ; семь лѣтъ послѣ того
братья живутъ дружно. Читатель легко догадывается, что глава семы
знаменуетъ Христа, первый сынъ Петръ — католичество, второй,
Мартинъ—протэстантизмъ, третій, Джэкъ—духъ Сектантства. Платье—
первичное вѣроученіе, семь лѣтъ дружбы — семь первыхъ вѣковъ
христіанства. Братья подросли и перебрались въ городъ; имъ совѣстно
своего грубаго наряда, они подражаютъ свѣтскимъ людямъ и влюб-
ляются въ знатныхъ дамъ. Имъ нравится мода носить банты. Петръ
беретъ на себя такъ истолковать завѣщаніе, чтобы это измѣненіе
было оправдано; но вскорѣ всѣс тали носить галуны, и Петръ научаетъ
братьевъ найти въ словахъ отца хоть буквы, составляющія слово
«галунъ»; они украшаютъ себя шитьемъ, и такъ идетъ это до
безконечности; скромная одежда стала богатымъ, моднымъ кафта-
номъ,—церковь прониклась мірскою суетой. Петръ разжился, зэвла
дѣлъ имѣніемъ знатной семьи, держитъ себя высокомѣрно, забывается
до того, что заставляетъ поклонниковъ цѣловать ему ногу; когда
братья приходятъ къ нему, онъ ставить на столъ кусокъ хлѣба и
требуетъ, чтобы они вѣрили, что передъ ними превосходная баранина,
и они покоряются, но не надолго, и рѣшаютъ наконецъ разойтись,—про-
изошла реформація. Всѣхъ лучше зажилъ Мартипъ, а Джэкъ, безпоря-
дочный, шумливый фанатикъ, тратитъ силы зъ безцѣльныхъ спорахъ
и вспышкахъ; онъ вѣчно кочуетъ, по временамъ приставая гдѣ ни-
будь, такъ что его потомъ считаютъ мѣстнымъ уроженцемъ, но подъ
разными его прозвищами (т.-ѳ. англійскими, швейцарскими, голланд-
скими сектами) скрывается вѣчно тотъ же Джэкъ. Въ его безсвязной
жизни скрыто изображеніе новой англійской исторіи, революція, казнь
Карла I, возвратъ Стюартовъ, — и только призывъ иностранца, т.-е.
Вильгельма, спасаетъ страну отъ опасности подпасть снова подъ иго
Петра.

Такова сущность главнаго отдѣла сказки, обставленнаго остроум-
ными отклоненіями, не имѣющими съ нимъ почти ничего общаго и
зло раскрывающими слабыя стороны совремРЕясй науки и литера-
туры, какъ бы продолжая дѣло, начатое «Битвой книгъ». Новѣйшіе
біографы Свифта склонны даже видѣть въ этихъ второстепенныхъ
частностяхъ важнѣйшія сатирическія красоты «Сказки», нападая не
безъ основанія на черезмѣрное насыщеніе ея иносказаніями. Во
всякомъ случаѣ появленіе этой сатиры, такъ свободно относившейся
къ предметамъ заповѣднымъ, должно было произвести сильное впе-
чятлѣпіѳ; всѣ дальнѣйшія попытки Свифта обезпечить свою будущ-
ность разбивались о возраженіе, что вѣдь не кто иной, какъ онъ—
авторъ безбожной «Сказки*.

Тайна его авторства была скоро разгадана; частые пріѣзды его
въ Лондонъ свели его и съ оффиціальными кругами, и съ литераторами;
понявъ силѵ его таланта, и виги, и торіи пытались залучить на свою
сторону такого искуснаго публициста. Ио онъ не былъ человѣкомъ
партіи и зорко видѣлъ недостатки и тѣхъ, и другихъ; къ концу
жизни долгій опытъ внушилъ ему взглядъ на человѣчество, какъ на
отталкивающую кассу эгоистовъ съ чисто животными стремленіями;
онъ научился любить отдѣльныхъ людей и презирать ихъ въ массѣ.
Поэтому его переходы отъ одной партіи къ другой не имѣли характера
корыстнаго перебѣганья, какъ у Дефоэ. У виговъ онъ тщетно доби-
вался улучшенія быта сельскаго духовенства: торіи же, выдвинув-
шіеся при Аннѣ, осыпали его обѣщаніями, а воліди ихъ, Гарлей и
Сентъ-Джонъ (Болингброкъ), съумѣли затронуть его честолюбіе, съ
уваженіемъ относясь къ нему, какъ къ выдающемуся писателю. Быстро
пріобрѣлъ онъ вліяніе на дѣла, не занимая никакого оффиціальнаго
поста, не извлекая и матеріальной выгоды. Основанный торіями
журналъ Ехаооіпет переходитъ въ распоряженіе Свифта, руко-
водившаго общественнымъ мнѣніемъ своими страстными или остро-
умными статьями; такъ онъ агитировалъ противъ безконечныхъ войнъ
Мальборо и достигалъ иногда цѣли не патетическими возгласами, а
ариѳметическими выкладками, показывая, во что обошлась Англіи воен-
ная слава; долгая агитація (особенно послѣ Свифі эва памфлета «ТЬе
сопсііісі о( іЬе аІИез») достигла цѣли, увлекла за собой парламентъ, и
утрехтскій миръ можно считать созданіемъ Свифта.

Рядомъ съ этою кипучею политическою дѣятельностью его талантъ
уходилъ и на массу случайно возникавшихъ веселыхъ прозаическихъ
произведеній. Такъ онъ остроумно подсмѣялся надъ предсказателемъ
и астрологомъ Партриджемъ, издателемъ любимаго тогда суевѣрнаго
альманаха. Свифтъ выпустилъ подъ псевдонимомъ Исаака Бякерстаффа
свои предсказанія и даже предрекъ, когда умретъ Партриджъ. Тоть
протестовалъ, послѣ рокового срока доказывалъ, что не умеръ; книго-
продавцы—соперники его, напротивъ, требовали вмѣшательства властей
для преслѣдованія самозванца. Одинъ изъ ближайшихъ сотрудниковъ
Свифта, Стиль, поспѣшилъ воспользоваться успѣхомъ Бикерстаффі
и отъ его лица сталъ издавать сатирическій журчалъ «ТЬе ТаШег>.
гдѣ Свифтъ принималъ дѣятельное участіе. По сатирику недостаточно
было могущества надъ умами; ему хотѣлось скрасить жизнь женскою
любовью и поклоненіемъ; онъ отдавался наслажденію побѣдами, ко-
торыя одерживалъ увлекательными рѣчами, оригинальностью мысли
и притягательной силой своихъ загадочныхъ голубыхъ глазъ, которые
могли и околдовать человѣка, и вспыхивать страшнымъ гнѣвомъ; его
даже тѣшила эта демоническая неотразимость. Извѣстная въ лѣтопи-
сяхъ несчастной любви «Исторія о Стеллѣ и Ванессѣ» сложилась именно
благодаря этой слабости. Во вкусѣ того времени Свифтъ звалъ Эсѳирь
Джонсонъ Стеллой (зіеііа—звѣзда); она дѣйствительно освѣщала его путь
и была его добрымъ геніемъ. Для нея у него не было тайнъ; настоящей
исповѣдью является дневникъ (іопгпаі іс 8іе11а), веденный для подругх
во время пріѣздовъ въ Лондонъ, полный краткихъ и мѣткихъ ха-
рактеристикъ людей и событій и нѣжной заботливости о любимой
женщинѣ. По онъ долго не рѣшался на бракъ, и когда уступятъ
кросьбямъ Стеллы, спи скрывали это отъ свѣта. Но у старой при-
вязанности явилась соперница. Свифтъ встрѣтилъ въ Лондонѣ стра-
стную и тонко образованную поклонницу въ лицѣ дочери богатаго
чиновника, миссъ Вапэмри, поддался увлеченію, часто бывалъ у нея,
воспѣлъ ее подъ именемъ Ванессы (поэма Оа сіеоив апгі Ѵагевза), по
скрылъ и имя, и значеніе Стеллы въ своей жизни. 'Гакъ шелъ годъ
за годомъ въ этой странной преданности двумъ женщинамъ, почти
одинаково любимымъ (этою ситуаціею воспользовался потомъ Гете
дія своей драны «Стелла»). Когда, испытавъ другія средства обезпе-
ченія Свифта, друзы доставили ему мѣсто декача въ дублинскомъ
соборѣ, и онъ готовъ былъ выселиться въ Ирландію, Ванесса, получивъ
богатое наслѣдство и свободу, спѣшитъ къ нему, надѣясь соединиться
ка вѣки. Онъ холоденъ, старается удалить ее въ ея гэмѣстьѳ; она
узнаетъ о Стеклѣ, пишетъ къ ней и требуетъ объясненій. Свифтъ,
провѣдавъ объ этихъ сношеніяхъ, поддался бѣшеному гнѣву и рѣзко
порвалъ съ Вапессой, которая не могла пережить этого удара, черезъ
нѣсколько недѣль умерла и надолго поселила въ душѣ Свифта муки
совѣсти. Прежняго счастья съ Стеллой опъ гакже лишился, ихъ от-
ношенія стали все холоднѣе, и смерть ея оставила Свифта совсѣмъ
одинокимъ.

Съ этими волненіями совпали политическія тревоги. Внезапная
смерть Анны все измѣнила. Ганноверская династія была прямо
враждебна торизму, министерство пяло, и Свифту пришлось отказаться
отъ всѣхъ надеждъ и обречь себя на житье въ Ирландіи. Прежде
онъ счелъ бы это изгнаніемъ, теперь же съумѣлъ сладить съ собой,
всмотрѣлся въ мѣстныя бытовыя условія и проникся глубокимъ со-
страданіемъ къ своей настоящей родинѣ, изнуряемой уже тогда
своекорыстной англійской эксплоатаціей. Самостоятельность и само-
управленіе были сведены къ нулю, экономическая производительность
скована или же подчинена англійскимъ интересамъ. Такъ сбытъ
овецъ былъ отнять у ирландскихъ хозяевъ; когда же они развили
выработку шерсти и суконъ, вывозъ пхъ былъ запрещенъ. Оказался
недостатокъ въ деньгахъ, и правительство сдало аферисту подрядъ
выдѣлки размѣнной монеты для Ирландіи; онъ выдѣлалъ ее ниже
нарицательной стоимости; всѣмъ было извѣстно, что.онъ далъ взятку въ
10,000 фунтовъ вліятельной аристократкѣ. Безцепемонность не могла
идти далѣе. Тутъ-то выступилъ Свифтъ во всеоружіи сарказма, до-
вольный уже тѣмъ, что могъ мстить врагамъ. Въ выпущенномъ имъ
памфлетѣ онъ совѣтовалъ ирландцамъ обязать себя круговою порукой
не употреблять ни одного англійскаго издѣлія и поощрить лишь
родную промышленность. Тщетно старались открыть имя автора,
типографа девять разъ оправдывали присяжные, а Свифтъ шелъ все
дальше, и выпустилъ одно за другимъ знаменитыя «Письма сукон-
щика»; отъ лица мелкаго торговца сукнами онъ говорилъ съ народомъ
и о монетѣ Вуда, которую совѣтовалъ отвергнуть, и о всѣхъ другихъ
англійскихъ несправедливостяхъ. Все заволновалось; когда суконщикъ
въ четвертомъ и лучшемъ письмѣ доказывалъ, что ирландцы имѣютъ
такое же право на свободу, какъ и англійскіе граждане, вся страна
слилась въ протестѣ, и правительство сдалось и изъяло фальшивыя
деньги изъ обращенія. Не разъ пыталось оно завладѣть Свифтомъ,
но отступало передъ грозной силой народа. Когда въ Ирландіи рас-
пространился голодъ, сатирикъ выпустилъ образцовый въ своемъ
родѣ памфлетъ; «Скромное предложеніе, дѣлаемое въ тѣхъ видахъ,
чтобы дѣти бѣдняковъ въ Ирландіи не обременяли ни родителей, ни
страны, но чтобы они служили общему благу»; параллель быта ни-
щихъ съ сытымъ самодовольствомъ богачей заканчивалась проектомъ
избавленія отъ пролетаріата поставкою новорожденныхъ дѣтей на
кухни знатныхъ людей.

Снова Свифтъ былъ диктаторомъ, и всѣ трепетали его голоса;
когда онъ пріѣзжалъ въ Лондонъ, руководящія сферы заискивали у
него, сулили разныя льготы, но онъ уже извѣрился и вращался въ
столицѣ только въ кружкѣ старыхъ литературныхъ друзей, сильно
порѣдѣвшемъ послѣ ого сближенія съ торіямп. Давно уже составили
они вмѣстѣ съ пимъ шуточный клубъ, гдѣ предавались пародіямъ,
выпуская ихъ подъ собирательнымъ псевдонимомъ «МагіівиввсгіЫегиь»
(Мартинъ-писака). Теперь эта затѣя возобновилась, и изъ общенія съ
кружкомъ остроумцевъ проистекла окончательная редакція «Странствій
Гулливера», задуманныхъ за нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ. Этимъ
романомъ цѣльно заканчивается развитіе Свифтовой сатиры. Внѣшняя
оболочка легка и игрива, но безотрадный смыслъ этихъ фантасмагорій
щемитъ сердце; написать это могъ только человѣкъ несчастный и
разочаровавліійся во всемъ. На сценѣ появляется Лемьюэль Гулливеръ,
сначала хирургъ, потомъ капитанъ корабля, одержимый страстью къ
странствіямъ по далекимъ краямъ; въ формѣ дневника этого простого
смертнаго раскрывается передъ читателемъ картина политической к
общественной жизни Англіи и всей Европы. Пріемъ былъ но новый:
фантастическія путешествія ведутъ свою лѣтопись съ «Истинной
исторіи» Лукіана, которому подражали Законъ въ «Атлантидѣ»,
Морусъ въ «Утопіи»; Свифтъ имѣлъ передъ собой «Пантагрюэля»,
зналъ и «Комическую исторію государствъ луны и солнца» Сирано де-
Бсржерака, и «Человѣка на лунѣ» англійскаго епископа Гудвина
Но важно міровоззрѣніе, вложенное имъ въ старую форму, и та не-
подражаемая серьезность, съ которой авторъ какъ будто вѣритъ въ
подлинность фантастическихъ міровъ. Это еще болѣе тонкая паіюті.
чѣмъ въ «Сказкѣ о бочкѣ»; чтобы понять значеніе сатиры, необходимы
были бы на каждомъ шагу подстрочныя примѣчанія. Политика,
администрація, наука, литература, короли Вильгельмъ и Георгъ,
Еальполь, Мальборо, Ньютонъ и члены Королей. Общества проходятъ
передъ нами, окруженные порочною, безнравственною толпой. Все.
что волнуетъ человѣчество, возбуждаетъ страсти и соревнованіе,
сведено здѣсь къ коренной, низкой основѣ и разоблачено. Веселою
могли сдѣлать эту картину паденія человѣчества только передѣлыва-
телв оя «для дѣтей». Свифтъ же написалъ «Гулливера» не для того
«чтобъ развлечь людей, но чтобъ раздражить ихъ». Точно второй
Мандевиль, опъ вѣритъ, что въ корнѣ всего у насъ лежатъ грубые
инстинкты, и готовъ усомниться въ способности людей къ совершен-
ствованію. Рѣдко мелькала у ного надежда встрѣтить сколько нибудь
отрадное число чсстпыхъ -оодсй-, «еслибъ ое±> нашелъ хотъ ілпжиіу
такихъ, какъ другъ Арбэтнотъ, онъ отказался бы отъ мизантропіи».
Но вслѣдъ за тѣмъ онъ готовъ былъ признать и дружбу недолго-
вѣчною; въ сдномъ слихотвсрепіи опъ представляетъ себѣ, какъ
скоро утѣшатся нріяте.т пселѣ его кончины: па бумажномъ сверткѣ
съ локономъ Стеллы онъ сдѣлалъ надпись «только волосы женщины»,
т.-е. такая ничтожность, которая не стоитъ вниманія. Этс полное
разочарованіе къ людяхъ проникаетъ «Странствія Гѵлжверх». Для
великановъ Вробдипгнвловъ нробыкпояенне смѣшокъ Гулливеръ, когда
его ставятъ на столъ, и онъ, помахивая саблей, которая имъ кажется
етелкой, рѣшаетъ важные вопросы. забывал. чтс онъ гтитм-чй, рождеігн ый»
чтобъ копошиться въ грязи. Наоборотъ, суетня Лнллипутозъ, сложныя
отношенія между правителями и подданными, смѣшны по своей
мизерности: забавны и маленькіе великіе люди, и карлики - поэты
съ волканомъ въ груди. Единственный утолокъ, производящій благо-
пріятное впечатлѣніе, — это царство умныхъ, благородныхъ копей
(«НоцуЬвЬтэ»). Гулливеръ любуется ихъ внѣшностью и образомъ жизни.
Они съумѣли уберечься отъ всѣхъ вредныхъ вліяній; у нихъ нѣтъ
правителей, ни партій, ни министровъ. Они всегда здоровы, не вѣ-
даютъ ни докторовъ, ни медицины; нѣтъ у нихъ ни судовъ, ни
адвокатовъ; на ихъ языкѣ приказывать значитъ увѣщевать. Во бла-
городные кони иодвергаются нападенію пришлаго племени обезьянъ
ягу. Насколько плохи самцы -ягу, настолько отвратительны самки,
не знающія предѣловъ чувственности. Свифтъ какъ будто тѣшится
изображеніемъ циническихъ картинъ, казня і'рубѣйшія поползновенія
человѣка. Въ грязныхъ обезьянахъ рисуетъ снъ его образъ полнѣе,
чѣмъ въ оста.тьзыхъ частностяхъ аллегоріи.

Иногда англійская дѣйствительность выступаетъ и безъ всякаго
покрова. Жители разныхъ странъ узнаютъ у Гулливера, каковы по-
рядки у него на родинѣ, и онъ разсказываетъ, напр., какъ доби-
раются до министерскаго поста,—«иной ловко распорядится женой,
дочерью, сестрой, другой донесетъ на своего предшественника, третій

ВСХОЭЩ1Я ИЭТОРМ ЛИТКРАТІТН—т. ш.	54
примется яростно нападать на испорченность двора; пороли предпо-
читаютъ послѣднихъ, потому что изъ нихъ выходятъ самые послуш-
ные люди. Затѣмъ и дворецъ перваго министра дѣлается разсадни-
комъ будущихъ дѣятелей; пажи,, лакеи, привратники, подражая гос-
подину, тоже становятся министрами, каждый по своей части, упра-
жняясь въ лжи, дерзости и подкупѣ» и т. д. Такова же картина
судопроизводства и злая сатира на умышленную запутанность зако-
новъ. Неудивительно, если Свифтъ считалъ необходимымъ скрывать
свое авторство: такъ много разъ поступалъ и Вольтеръ; но слишкомъ
ясно было, что ни одинъ изъ наличныхъ англійскихъ писателей не
въ состояніи былъ бы создать это могучее произведеніе. Оно и у
Свифта было послѣднею крупною его работою. Неудачи въ жизни,
одиночество, застарѣлая нервная болѣзнь, смерть Стеллы, — вс® это
разстроило его силы. Послѣдніе годы — время настоящей пытки.
Быстро впалъ онъ въ состояніе, близкое къ идіотству, никого не
узнавалъ, по цѣлымъ часамъ повторялъ одни и тѣ же слова или
твердилъ, глядя на себя въ зеркало; сбѣдный старикъ!». Въ минуты
просвѣтлѣнія остроуміе возвращалось; за недѣлю до смерти онъ на-
писалъ злую эпиграмму на ирландцевъ, которымъ недавно служилъ.
Агонія его была долга и мучительна (ум. 1745 г.). Въ эпитафіи, имъ же
сочиненной, опъ говоритъ о духѣ негодованія, какъ объ основной чертѣ
своего характера, но вслѣдъ за тѣмъ обращается къ прохожему съ
совѣтомъ подражать покэющемуся здѣсь въ безкорыстномъ и муже-
ственномъ служеніи свободѣ. Эти послѣднія слова Свифта достойно
просвѣтляютъ его насмѣшливое чело мизантропа.

И Свифтъ, и Дефоэ были слишкомъ своеобразны, чтобы подпасть
дисциплиеѣ капой нибудь литературной школы; сообщаясь съ своими
сверстниками, они все-таки держались отдѣльно. По рядомъ высту-
пали уже молодые дѣятели, которымъ предстояло принять руковод-
ство литературой; талантъ ихъ мельче и проще, но они ближе къ
жизни, и успѣхъ ихъ надежнѣе. Это прежде всего соединенные тѣсною
дружбою (рѣдкою въ ато время яростныхъ раздоровъ) Ричардъ
Стиль (Зіееіе, род., 1671 г. ум. 1729 г.) и Іос. Аддисонъ (1672 —
1719 г.). Дружба ихъ началась со школы, и предосходство Адди-
сона тогда ужо было намѣчено; потомъ пути ихъ разошлись, 
Стиль превратился въ плохого и разгульнаго офицера, вращаясь
въ обществѣ, невѣдомомъ его чопорному товарищу, потомъ, какъ
будто въ видѣ покаянія, писалъ религіозно нравственныя сочине-
нія, наконецъ, снова вернулся къ жизни и составлялъ недурныя
пьесы для театра. Зъ комедіи < Нѣжный су по у съ* осъ заФьжая
сцена, гдѣ подрядчикъ по устройству похоронъ обучаетъ своихъ людей
печальнымъ ужимкамъ; однимъ изъ нихъ онъ совсѣмъ недоволенъ
«Неблагодарный негодяй,—говоритъ снъ,—не я ля пожалѣлъ тебя, я
не у меня ли вкусилъ ты удовольствіе получать жалованье! Не я ли
далъ тебѣ десять, потомъ пятнадцать и двадцать шиллинговъ въ не-
дѣлю, чтобъ ты былъ грустенъ,—но чѣмъ больше я даю, ты вы-
сматриваешь все довольнѣе». Когда его свѣжій юморъ подѣйствовалъ
на зрителей, Стиль понялъ, наконецъ, свое призваніе. Его вниманіе
привлекъ особый успѣхъ чего-то въ родѣ фельетона, заведеннаго
Дефоэ въ своемъ журналѣ и озаглавленнаго «Лѣтописью скандаль-
наго клуба». Нѣсколько человѣкъ будто бы поставили себѣ цѣлью
вращаться вездѣ вь обществѣ и сообщать потомъ публикѣ слухи и
анекдоты. Стиль задумалъ по этому образцу основать юмористическій
журналъ, чуждый политики, усвоилъ себѣ псевдонимъ Бикерстаффа,
надѣлилъ это воображаемое лицо страстью къ болтовнѣ, въ которой
его будто бы превосходитъ его сводная сестра Дженни Дистаффъ, и
съ двумя фиктивными сотрудниками начатъ изданіе «Болтуна»,
скрывъ сначала свое имя. Листки журнала попали въ руки Аддисона,
судьба котораго развивалась гораздо ровнѣе и удачнѣе; льготы такъ
и сыпались па него, и по окончаніи образованія онъ провелъ 4 года
въ путешествіяхъ. По нѣкоторымъ признакамъ онъ догадался, что
въ лицѣ издателя скрывается его товарищъ, поспѣшилъ къ пему и
сталъ вліятельнымъ членомъ редакціи. Но «Болтунъ» еще не былъ
въ полномъ смыслѣ сатирическимъ органокъ; Стиль, назначенный,
благодаря друзьямъ, редакторомъ казенной «Лондонской газеты», счи-
талъ все-таки необходимымъ сообщать изъ первыхъ рукъ полити-
ческія новости, вѣсти изъ придворныхъ сферъ. Ко когда съ воца-
реніемъ торіевъ онъ лишился мѣста, оба они принялись за преобра-
зованіе журнала, слишкомъ наивно задуманнаго. Въ послѣднихъ
№№ уже предчувствуемъ появленіе главнаго ихъ сатирическаго изда-
нія; тутъ уже есть разсказъ о вымышленномъ клубѣ, гдѣ собраны
представители разныхъ слоевъ: и старый баронетъ, и бывшій спо-
движникъ Мальборо, и салонный герой—французъ. Дальнѣйшее раз-
витіе мысли вести разсказъ отъ лида нѣсколькихъ членовъ подоб-
наго клуба црЕве.ю къ основанію въ 1710 г. знаменитаго «Зрителя»
(ТЬе 8ресіаі.ог). Первые нумера могли бы служить поекрасаымъ вве-
деніемъ въ бытовой романъ, рисуя одинъ живой типъ за другемъ.
Въ» самомъ Зресіаіог’ѣ узнаемъ Аддисона. «Когда мнѣ предстояло
янитьсе па свѣіт», -говоритъ лпъ,—мать моя видѣла вс снѣ, что я
5уДУ судьею. Не знаю, отчего это произошло, оттого ли, что у яасъ
5ыла тогда на рукахъ тяжба, или оттого, что отецъ мой былъ самъ
мировымъ судьей. Дѣтство мое прошло незамѣтно; я не игралъ съ
цѣтьми, сторонился, былъ молчаливъ и до сихъ поръ не говорю трехъ
фразъ послѣдовательно. Я люблю бродить медленнымъ шагомъ; вы
м*
меня встрѣтите вездѣ: въ клубахъ, кофейныхъ, въ толпѣ народа; я
все вижу и постоянно молчу. Только теперь хочу я передавать своя
впечатлѣнія, и то потому, что не говорю, а пишу». Такимъ обра-
зомъ первое лицо — строгій, хотя и молодой еще судья нр&ьовъ; не-
большой кружокъ тѣснится около него; тутъ мы видимъ прежде всего
одинъ изъ удачнѣйшихъ характеровъ во всей литературѣ Іь-го вѣка,—
это провинціальный дворянинъ, сэръ Роджеръ де Коворли, баронетъ,
потомокъ норманскихъ завоевателей. Еасъ ведутъ въ его помѣстье,
знакомя съ образомъ жизни умѣреннаго, полнаго собственнаго до-
стоинства, но простодушнаго деревенскаго магпата; мы видимъ его за
обѣдомъ съ фермерами, въ судѣ, сь дамой его сердца, наконецъ, въ
Лондонѣ, гдѣ суета и новыя моды поражаютъ, его. Авторъ рисуетъ
намъ и его молодость, пору Карла I, когда сэръ Роджеръ былъ вер-
топрахомъ. Съ той поры онъ остепенился и сталъ образцомъ цѣльной
чистокровной англійской натуры.

Другіе члены имѣютъ столь же опредѣленную физіономію. Пред-
ставитель купечества, Фрипортъ, тоже основательный человѣкъ, но
въ другомъ родѣ, завзятый практикъ, все переводящій на деньги,
вѣчно спорящій съ баронетомъ о политикѣ. Когда сэръ Роджеръ
умеръ, онъ оставилъ для передачи своему неизмѣнному спорщику
томъ парламентскихъ актовъ, гдѣ слабѣющей рукой отмѣтилъ мѣ-
ста, разбивающія мнѣнія его друга. Есть и знатокъ судебной прак-
тики, образованный юристъ съ топкимъ вкусомъ къ литературѣ
есть и военный съ безконечными разсказами о походахъ; есть, на-
конецъ, щеголь среднихъ’ лѣтъ, все еще считающій себя красавцевъ
и гордящійся успѣхомъ у женщинъ. Сэръ Роджеръ предсѣдатель-
ствуетъ, остальные участвуютъ въ преніяхъ или сообщаютъ новости,
и «Зритель» все это записываетъ. Такова первоначальная основа, ві
которой воздвигнуто многотомное зданіе новаго журнала, впослѣд-
ствіи перешедшаго отъ этой формы къ обыкновенному, механиче-
скому сопоставленію статей. Большою новостью было намѣреніе
выпускать листки ежедневно, и въ теченіе Б55 №№ редакторы не-
утомимо вели бесѣду съ читателемъ. Когда запасъ наблюденій исто-
щился, журналъ остановился; составилось 7 томовъ его, а впослѣі-
ствіи Аддисонъ добавилъ еще восьмой. Много разъ «Зритель» перепе-
чатывался, интересный и для новыхъ поколѣній; особенно часто изда-
валось то, чтб касается біографіи сэра Роджера и представляетъ по
истинѣ прекрасное введеніе въ исторію новѣйшаго англійскаго ро-
мана нравовъ.

Разумѣется, не было недостатка въ стороннихъ сообщеніяхъ і
письмахъ. Если въ еще болѣе раннюю пору можно было встрѣтить
па послѣдней страницѣ журналовъ запросы читательницъ, «грѣшевт
ли обычай поцѣлуевъ», «почему горячая вода легче мерэпетъ» ит. д.,
то съ первыхъ же .Ѵг№ «Зрителя» посыпался ворохъ всякихъ пи-
семъ, и сочувственныхъ, и бражныхъ. Аддисонъ заявилъ, что не бу-
детъ мѣтить на личности; «калъ римскій императоръ, кажется Ка-
лигула, желалъ, чтобы Римъ имѣлъ одну голову, которую легко было
бы срѣзать, такъ и онъ желалъ, чтобы всѣ пороки соединились въ
нѣсколько собирательныхъ единицъ». Но не скоро публика привыкла
къ открытому бичеванію ея слабостей; современемъ, однако, къ Ад-
дисону стали относиться съ уваженіемъ, какъ къ наставнику нрав-
ственности. Онъ заявлялъ, что «хочетъ поднять въ обществѣ стыдли-
вость, пріохотить къ прекрасному, замолвить слово и за порочныхъ
людей, и,водворить ту свѣтлую, ройную веселость, которая озаряетъ
жизнь неизмѣннымъ сіяніемъ» Мораль была средняя, доступная чи-
тателю, съ легкимъ оттѣнкомъ сентиментальности, но умыслу Адди-
сона особенно разсчитанная на сочувствіе женщинъ. Но подъ покро-
вомъ добродушія преслѣдовались серьезныя цѣли. Всегда вѣрный
программѣ виговъ, Аддисонъ наносилъ здѣсь удары споимъ против-
никамъ- веселому сатирику антипатично было также распространеніе
масонства. Плохое воспитаніе, паденіе семьи и брака, педантизмъ въ
литературѣ, пошлыя и развращающія моды служили постояннымъ
предметомъ пасмѣшзкъ. Журналъ руководилъ и литературнымъ вку-
сомъ, развилъ отдѣлъ критики, гдѣ, напр., тонкимъ раэборомъ «Поте-
ряннаго Рая* поднято было значеніе Мильтона; это было дѣломъ
Аддисона, тогда какъ Стиль помѣщалъ удачныя характеристики
шекспировскихъ героевъ и героинь.

У же въ № 10 журнала сообщалось, что 3,000 экземпляровъ рас-
ходится въ продажѣ; потомъ это число удвоилось; если на листокъ
положитъ по десяти читателей, составится армія въ 60,000 сторонни-
ковъ новыхъ идей. Когда противники виговъ ввели налогъ на пе-
чать, «Зритель» уцѣлѣлъ и даже расширилъ объемъ. Успѣхъ сопро-
вождалъ и попытку Аддисона писать для сцены. Долго обдумывалъ
онъ трагедію «Смерть Катона», въ которой подъ классическими име-
нами возсоздалъ современную политическую борьбу; Катонъ и его
приверженцы изображали виговъ. Зрители были наэлектризованы
этою пьесой, обошедшей потомъ всю Европу; первое представленіе
было рядомъ овацій. Болингбрску, присутствовавшему на немъ, оста-
лось показать видъ, что опъ не замѣчаетъ намековъ, и осыпать
пьесу и актеровъ похвалами. Трагедія Аддисона теперь устарѣла,
но въ свое время, вдохнувъ жизненное содержаніе въ ложно-класси-
ческую форму, несомнѣнно принесла свою долю пользы.

При всеобщемъ почетѣ закончилъ свою дѣятельность Аддисонъ,
перейдя на нѣсколько времени отъ литературнаго труда къ роли
государственнаго секретаря. Онъ создалъ своимъ журналомъ новую
читающую публику и искусно сгруппировалъ ее вокругъ себя; то
была публика мѣщанская, и писатели, высвобождаясь изъ подъ за-
висимости отъ отдѣльныхъ меценатовъ, опирались ужо на массу.
Вмѣстѣ- съ тѣмъ онъ выработалъ доступный всѣмъ и легкій слогъ,
популяризовалъ новое знаніе, поучалъ незамѣтно, не прибѣгая къ
помощи глашатаевъ—Стародумовъ, наконецъ, несомнѣнно приблизилъ
словесность къ жияни. Дефоэ переносилъ мѣсто дѣйствія на острова
Тихаго океапа, Свифтъ--ьь воображаемыя страны; но только у Стиля
и Аддисона выступилъ безъ прикрасъ англійскій бытъ начала прош-
лаго вѣка. На одной виллѣ въ Помпеѣ катастрофа застала гостеЯ
танцующими, и всѣ замерли въ позахъ пляски. Такое же впечат-
лѣніе производили на Теккерея страницы старыхъ сатирическихъ
журналовъ, съ ихъ живымъ отпечаткомъ давно исчезнувшаго быта

Журналы несомнѣнно повліяли иными статьями, имѣвшими всю
внѣшность небольшихъ повѣстей, на успѣхъ общественнаго романа.
Косвенную поддержку оказали они и комедіи. Обновленіе, проницав-
шее во всѣ сферы, иѳ могло не коснуться и театра. Распущенность его
въ деи реставраціи понемногу смѣняется болѣе облагороженнымъ и
гуманнымъ направленіемъ. Крупныхъ произведеній комедія прошлаго
вѣка пе выставила вплоть до Шеридана, но въ извѣстности Кон-
грива (1670—1729), нѣсколько ппеуобличенной, особенно внѣ Англія,
была своя доля истины. Въ его пьесахъ замѣтна несомнѣнная наблю-
дательность и писательское мастерство, особенно въ живомъ діалогѣ
Счастливо совпавшій съ этимъ разцвѣтъ актерской техники, высоко
поднятый такими талантами, какъ Гаррикъ (иного содѣйствовавшій
также возрожденію любви къ Шекспиру), далъ драматургамъ перво-
классныхъ исполнителей. Нельзя было не хохотать, видя, н&пр., во
пьесѣ Конгрива: <Двуличный человѣкъъ, какъ старая кокетка, слыші
что юноша просить у нея руки ея дочери, воображаетъ, что у нея
самой добиваются взаимности (совсѣмъ сцена Анны Андреевны гъ
Хлестаковымъ). *О, подумайте, честно ли ваше поведеніе. Вы хотип
совратить меня съ пути добродѣтели, по которому я шла долго, н>
разу не споткнувшись. Подумайте, сколько придется вамъ отвѣчать-
Увы! человѣкъ такъ слабъ; онь не можетъ удержаться...—Гдѣ я°—
восклицаетъ несчастный. День теперь или ночь? Не во снѣ ли я? РхЦ
неба...— Ахъ! не поминайте с вебѣ, когда у засъ на сердцѣ столько ве
хорошихъ замысловъ. Вы хотите жениться на моей дочери, чтобы чаці
видѣться со мной? Я ни за что не соглашусь» и т. д. Въ ту же пор?
оживилась и комическая опера. Членъ Аддисонова кружка, писяте*
средней руки, Джонъ Гей (1688—1732), проходя мимо тюрьмы д«І
мелкихъ преступниковъ, придумалъ написать оперу изъ ихъ бы*
Друзья поддержали его; онъ изучилъ жизнь лондонскихъ трущобъ
и подобравъ деревенскія мелодіи, сложилъ знаменитую въ свое время
«Опору нищихъ», данную 65 разъ йодъ-рядъ; бойкій юморъ заку-
палъ зрителей уже потому, что и онъ не лишенъ былъ политической
подкладки. Одно изъ дѣйствующихъ лицъ находило, напр., что
«между мелкимъ воришкой и высшими сановниками есть родовое
сходство, и что трудно рѣшить,—заурядные ли плуты подражаютъ
министрамъ или послѣдніе заимствуютъ пріемы воришекъ». Про-
зрачная га^нрг на министерство Вальполя талъ и севозить въ этихъ
выходкахъ.

Но дружный поворотъ всей литературы къ реализму не могъ
сразу стереть слѣдовъ недавняго «оржества классическаго направле-
нія, вѣка Драйдена и его школы. Если даже Вольтеръ не былъ но-
ваторомъ въ трагедіи, одѣ или созмЬ, то неудивительно, что съ обно-
вленіемъ англійской литературы совпали послѣдніе отголоски «лож-
наго классицизма». Въ кружкѣ Аддисона сначала появлялся чело-
вѣкъ, державшійся иныхъ литературныхъ взглядовъ, но примыкав-
шій какъ бы невольно къ этимъ законодателямъ вкуса; впослѣдствіи
Свифтъ и Боливгброкъ перетянули его къ себѣ. Это былъ Але-
ксандръ Попъ (1688—1744). Слабый отъ природы, болѣзненный, онъ,
какъ католикъ, пе былъ принятъ ни въ одну публичную школу. Попъ
самъ изучилъ древнихъ и новыхъ авторовъ, старался образовать себя,
живя въ провинціальной тиши, и явился въ Лондонъ тщедушнымъ,
повидимому, неспособнымъ къ житейской борьбѣ, но съ такимъ запа-
сомъ знаній, что первые же шаги его въ обществѣ обратили яа него
особое вниманіе. ХѴШ вѣкъ становился по преимуществу вѣкомъ
прозы; выдвинуться въ области стихотворства было трудно. Попъ
съумѣлъ изящнымъ слогомъ и звучнымъ стихомъ пріобрѣсти, однако,
славу первокласснаго писателя и затмилъ даже Драйдена. Однимъ
изъ его первыхъ произведеній былъ стихотворный «Опытъ о кри-
тикѣ»; истины, высказанныя тутъ, заурядны и не нуждаются
въ доказательствахъ, но, изложенныя краснорѣчиво, показались
большою новостью; «Опытъ о критикѣ» былъ переведенъ на всѣ
языки и считался образцомъ тонкихъ критическихъ сужденій. Попъ
попробовалъ свои силы и въ описательномъ родѣ, — въ поэмѣ
«Виндзорскій лѣсъ»; онъ хорошо зналъ этотъ лѣсъ, съ 12 лѣтъ про-
живъ среди аего на дачѣ своего отца: красоты запущенной дубравы
плѣнили его воображеніе, и, насколько позволяло ему тяготѣніе къ
пріемамъ французскихъ классиковъ, опъ съ значительной свободой
умѣлъ схватитъ его лучшіе ландшафты. Когда, лѣтъ черезъ двад-
цать, благодаря Томсону, сентиментальное отношеніе къ природѣ
выдвинуло цѣлую массу стихотворцевъ-пэйзажистовъ, и началась та
разработка описаній природы, которая сдѣлалась украшеніемъ новой
поэзіи и романа, — тогда вспомнили о поймѣ Попа, какъ о предше-
ственницѣ этого направленія. Сентиментальное упоеніе, чувство уди-
вленія предъ природою, которое такъ рельефно выразилось въ <Вре-
енахъ года» Томсона, было уже намѣчено въ поэмѣ Попа.

Этвмп двумя произведеніями дебютировалъ Попъ въ Лондонѣ.
Мало-по-малу онъ намѣтилъ себѣ опредѣленную цѣль дѣятельности.
Въ промежуткѣ между первыми его дебютами и заключительнымъ
періодомъ, когда онъ является сатирикомъ и дидактикомъ, лежитъ
огромное предпріятіе, которое увѣнчало его лаврами — именно, по-
пытка перевести Гомера. Подобно тому, какъ Жуковскій переводилъ
«Одиссею», не зная по-гречески, Ь Попъ, переводя «Иліаду», хотя
постоянно увѣрялъ, что обращался къ оригиналу, главнымъ обра-
зомъ основывался па переводахъ французскихъ и нѣмецкихъ. Что же
касается «Одиссеи», то здѣсь Попъ воспользовался трудомъ двухъ
бѣдпыхъ отощавшихъ студентовъ Оксфордскаго университета, кото-
рымъ обѣщалъ различныя выгоды; одинъ изъ нихъ перевелъ 8 пѣсенъ,
другой—5. Нѣсколько лѣтъ сряду занимался Попъ переложеніемъ Го-
мера, устранивъ всякую другую дѣятельность. Если не спр&ыяться
съ Гомеромъ, имѣть въ виду переводъ, какъ самостоятельное произ-
веденіе, то результаты этого долгаго труда покажутся удовлетвори-
тельными. Не бѣда, если мы начнемъ сопоставлять переводъ съ под-
линникомъ;—извѣстный въ ту пору знатокъ Гомера, Бентлей, при-
вѣтствуя Попа во окончаніи его труда, сдѣлалъ остроумное замѣ-
чаніе: «это прекрасная поэма, мистеръ Попъ, но только не называйте
ее Гомеровскою!». Въ извиненіе Попу можетъ служить, что онъ былъ
сынъ своего времени, — понятіе о настоящихъ задачахъ переводчика
было тогда очень смутпо; пикему пе приходила въ голову необходи-
мость вполнѣ перенестись на точку зрѣнія чуждой поры, запастись
массой побочныхъ знаній, чтобы уяснить каждый эпизодъ переводи-
маго творенія. Тогда смотрѣли на Гомера, какъ на искуснаго сти-
хотворца, внѣ связи съ современной ему культурой, допуская, что
онъ, быть можетъ, самъ создалъ многіе изъ миѳовъ и легендъ о бо-
гахъ и богиняхъ; художникъ ХѴШ вѣка воображалъ, что имѣетъ
дѣло съ такимъ же художникомъ отдаленнѣйшей поры; такимъ
образомъ, при переводѣ происходило какъ бы состязаніе двухъ ли-
тературныхъ дарованій. Такъ поступалъ Попъ, воевалъ съ трудно-
стями слога, и съ формальной стороны одержалъ побѣду. Этотъ пере-
водъ, изданный по подпискѣ, упрочилъ и матеріальное положена
Попа; ему уже не приходилось бороться съ нуждой.

Къ этому же времени относится сильное измѣненіе въ убѣжде-
ніяхъ и личныхъ отношеніяхъ Попа. Передомъ въ политической
исторіи, который отразился на Свифтѣ, Дефоэ и другихъ выдаю-
щихся писателяхъ, захватилъ и его. Когда опъ замѣтахъ, что пе-
ревѣсъ на сторонѣ торіевъ, у него какъ бы проснулись старыя ка-
толическія ср.міатік. Снъ началъ отдаляться отъ ранилъ дру
зей и сближаться съ Свифтомъ. По примѣру Аддисона, онъ вмѣстѣ
съ Свифтомъ устраиваетъ свой кружокъ, имѣя въ виду дѣйство-
вать въ духѣ своихъ соперниковъ. Съ незлобивымъ Аддисономъ онъ
расходит-сй совершенно и дісае-іся его Смертельнымъ врагсмь- Эта
вражда представляетъ одинъ язь любопытныхъ эпизодовъ въ англій-
ской литературѣ ХѴШ вѣка, богатой подобными писательскими пе-
ребранками. Свифтъ всюду старался выставить Попа на первый
планъ; на собраніяхъ аристократовъ онъ постоянно говорилъ, что пер-
вый поэтъ въ Англіи—Попъ. Опираясь на такого покровителя, Попъ
находилъ особенное удовольствіе витать въ избранныхъ сферахъ и
знакомится здѣсь, между прочимъ, съ Болингброкомъ. Въ то время
Болингброкі только начиналъ карьеру, еще не былъ возведенъ въ
санъ лорда,—онъ пока только молодой честолюбецъ, очень не глу-
пый, любящій при случаѣ блеснуть остроуміемъ. Попъ безъ памяти
былъ увлеченъ имъ. Ему казалось, что онъ умнѣе даже Свифта,
что онъ какъ бы случайно очутился ня нашей жалкой планетѣ,
что онъ житель другого міра. Эта дружба съ Болингброкомъ должна
была во многомъ отразиться на содержаніи произведеній Попа. Во-
лингброкъ былъ гораздо образованнѣе его. Баловень судьбы, онъ
изъѣздилъ Европу, познакомился съ выдающимися писателями, былъ
въ близкихъ отношеніяхъ съ кружкомъ энциклопедистовъ. Очень
увлекающійся Попъ былъ ослѣпленъ фейерверкомъ остротъ, кото-
рыми блисталъ его другъ, и сдѣлался его постояннымъ эхо: что го-
ворилъ остроумный философъ, то перелагалъ въ стихи Попъ. По что
же они хотѣли провести въ жизнь? Сначала они не имѣли въ виду
никакихъ серьезныхъ задачъ, глубокими вопросами не занимались.
Вмѣстѣ сь друзьями они просто собирались для того, чтобы по-
смѣяться надъ различными бездарными, антипатичными, и съ ли
тературной, и съ общественной точки зрѣнія, писателями. Мы
уже зпакомы съ кружкомъ, который скрывался за вымышленною
личностью Магііпиз ЗсгіЫегиз; члены его стали издавать са-
тирическіе листки и брошюры, гдѣ осмѣивались забавныя личности
литературнаго міра. Было издано 4 выпуска, которые сами по себѣ
составляли, во-первыхъ, интересное въ скандальномъ отношеніи
чтеніе, такъ какъ здѣсь разоблачались закулисныя стороны жизни
писателей, и, во-вторыхъ, остроумное стихотворческое упражненіе,
котороо весело было читать. Но мало-ло-маху отъ этихъ занятій
кружокъ перешелъ къ болѣе серьезнымъ работамъ. Если здѣсь
возникъ у Свифта планъ «Странствій Гулливера», то у Попа заро-
дилась обличитотьвая поэма, нсзб у дувшая. большую тревогу въ лл-
тературномъ мірѣ. Подобно тому, какъ впослѣдствіи Гете в Шил-
леръ въ своихъ «Ксеніяхъ» мѣтко характеризовали плохихъ писа
телей и слабыя стороны современной словесности, Попъ захотѣть
произвести сатирическій смотръ наличнымъ писательскимъ силамъ.
Въ англійскомъ языкѣ для обозначенія глупца, идіота, есть ходячее
слово «йипсе»; изъ него скроено заглавіе поэмы (Дунсіада). При-
мѣръ Драйдена видимо дѣйствовалъ тутъ заразительно. Полъ также
ведетъ читателя въ царство скуки и глупости, и проводятъ середъ
нимъ главныхъ представителей литературы, выступающихъ подъ
видомъ животныхъ и птицъ, попугаевъ, черепахъ, ословъ, также и
подъ собственными образами. Царемъ состоитъ одинъ изъ мелкихъ
стихотворцевъ, Теобальдъ. Онъ заснулъ въ храмѣ Глупости и видитъ
пророческіе сны: всѣ умные люди переведутся, педанты и идіоты
будутъ властвовать въ литературѣ и на сценѣ и т. д. Попъ умѣть
прикрывать безупречною правильностью формы грубость, иногда от-
талкивающій цинизмъ изображенія (онъ сравнивалъ, наприм.. то те-
ченіе, которое наноситъ на публику волны бездарныхъ произведеній,
съ мутной Темзой, которая несетъ груды мертвыхъ собакъ). Но,
разумѣется, на него посыпались пасквили, угрозы, — только онъ
былъ необыкновенно остороженъ, и изъ долгой возни съ авторскими
самолюбіями вышелъ невредимымъ.

Наиболѣе чопорные, много думающіе надъ каждымъ словомъ
писатели склонны бываютъ дать вдругъ волю фантазіи, и тогда не
знаютъ мѣры въ остротахъ, которыя нерѣдко доходятъ до цинизма.
Такъ было и съ Попомъ. Онъ въ то же время и самый правильный
и самый безцеремонный изъ писателей прошлаго вѣка. Порою онъ
ложно-классикъ перваго разбора, но неожиданно отбрасываетъ всякія
правила, и становится тривіаленъ. Какъ стилистъ, онъ дѣйстви-
тельно былъ мастеръ своего дѣла, и Байронъ недаромъ могъ учиться
на его образцахъ Ио за изяществомъ формы скрывалось пичтожисе
содержаніе. Нѣкогда пользовалась славой небольшая его поэма съ
самымъ пустымъ сюжетомъ Когда Пепъ жилъ въ деревнѣ, одинъ
юноша тайкомъ отрѣзалъ локонъ у сосѣдки, къ великому ея него-
дованію. Поэтъ взялся ихъ помирить своей шуточной поэмой «По-
хищеніе локона». Чтобы оживить свои заурядныя выходки протаю
вѣтрености женщинъ, онъ прибѣгаетъ къ помощи Шекспира, разу-
мѣется, исправляя у него все грубое, и переноситъ его Аріэля ил
парства духовъ въ кругъ петиметровъ и кокетокъ; но романгнчеси
неуловимый образъ эльфа видимо не поддается ему; его Аріалъ раз-
судителенъ и тяжеловѣсенъ
Стремясь во что бы то ни стало къ роли первокласснаго писа-
теля и развивая въ себѣ алчпость къ популярности и отличіямъ,
Попъ совсѣмъ испортилъ безъ того далеко но стойкій характеръ
свой. Благодаря издателю его сочиненій, Эльвину, стало извѣстнымъ
въ недавнее время одно изъ наиболѣе неприглядныхъ проявленій
этого славолюбія. Попа, какъ ученика французскихъ классиковъ1
манила репутація англійскаго Вуатюра или Бальзака. Неужели
перлы, которые онъ расточалъ въ письмахъ, должиы были пропасть
безслѣдно? Самому издавать ихъ, съ другой стороны, неловко. Тогда
снъ разсчиталъ, что мелкіе издатели, промышлявшіе контрафакціей,
съ восторгомъ выпустили бы корреспонденцію такой знаменитости,—
стоитъ только положить плохо, и воръ найдется. Отъ имени выду-
манной личности онъ предложилъ одному изъ такихъ издателей,
Кзрлу, выкрасть «у Попа» необыкновенно интересныя письма. По-
средникомъ онъ сдѣлалъ какого-то нищаго художника. Уловка по-
дѣйствовала; когда же изданіе появилось, Попъ для виду громко про-
тестовалъ, грозилъ Кзрлу судомъ палаты лордовъ (въ виду того,
что иныя письма были адресованы къ членамъ ея), — все это под-
няло интересъ корреспонденціи; поэтъ торжествовалъ, вслѣдъ затѣмъ
добылъ отъ умиравшаго Свифта свои письма къ нему и также издалъ
ихъ.

Послѣ неприглядной исторіи съ перепиской примиряющимъ обра-
зомъ дѣйствуетъ яа позднѣйшаго читателя то произведеніе Попа,
которому онъ всего болѣе обязанъ своимъ значеніемъ въ исторіи лите-
ратуры. Какъ въ Дунсіадѣ опъ повторялъ мнѣнія и отзывы Свифта,
такъ въ Опытѣ о-человѣкѣ онъ переложилъ въ стихи философскія
убѣжденія Болиніброка. Самъ онъ не былъ философомъ, и, считаясь
сторонникомъ оптимизма, не прочелъ ни одной строчки Лейбница,
зато увѣровалъ во все, чѣмъ ослѣплялъ его блестящій декламаторъ
Боливгброкъ, предавшійся въ уединеніи, послѣ своею крушенія, ду-
мамъ о сущности вещей и создавшій оптимистическую теорію, ко-
торая должна была примирить его съ дѣйствительностью. Попъ,
расположенный къ изящному эпикурейству и спокойному наслажде-
нію жизнью, пересказалъ все это въ своей дидактической повиѣ.
Исходя отъ мысли, что единственнымъ предметомъ всякаго фи-
лософскаго изслѣдованія долженъ быть человѣкъ, онъ разсматри-
ваетъ отношенія его къ вселенной, къ самому ссбѣ, къ обществу,
къ личному счастью. Основной принципъ таковъ: «все, что суще-
ствуетъ, разумно» (нЪаіеѵег із, із гі^Ы). Въ одномъ только Попъ
позволилъ себѣ разойтись съ своимъ учителемъ, — въ раскрытіи
высшаго нашего блаженства, которое заключается въ единеніи съ
природой. Непрерывная гармонія, соединяющая все живущее, крас-
норѣчиво изображена Попомъ. Этою стороною преимущественно
объясняется успѣхъ поэмы и среди свободомыслящихъ философовъ,
и среди религіозныхъ мыслителей - деистовъ, и въ большой пу-
бликѣ. Вольтеръ нѣкоторое время очень увлекался поэмой, подра-
жалъ ей, и тсльк.' потрясающая вѣсть о Лиссабонскомъ земле-
трясеніи разогнала у него туманъ оптимизма. Въ Германіи сочли
Попа настоящимъ философскимъ авторитетомъ, и Лессингу пришлось
въ смѣломъ разсужденіи, представленномъ въ берлинскую академію
(«Горе еіп МеЬарЬувікег?») опровергать это странное мнѣніе. Одинъ
изъ лучшихъ учениковъ Ломоносова, Поповскій, отважился переве-
сти поэму Пспія; духовная цензура сначала безусловно запретила
ее, но архіепископъ Амвросій пересмотрѣлъ ее, исправилъ, сокра-
тилъ, — и въ этомъ видѣ она пользоватась у насъ популярностью.
Даже въ Англіи не обошлось безъ нападковъ на крайиеѳ «вольно-
думство» Попа. Онъ былъ смущенъ, но не могъ подладиться подъ
общій уровень религіозныхъ взглядовъ. Онъ написалъ въ эту пору
небольшое стихотвореніз «Всеобщая молитва», сплошь пантеистиче-
ское. Въ духѣ извѣстнаго отвѣта Фауста Гретхенъ яа вопросъ, вѣ-
руетъ ли онъ въ Вога, Попъ доказываетъ, что, какъ бы ни расхо-
дились въ этомъ люди, всѣ они признаютъ существованіе одной, все-
оживляющей причины; голубое небо, прекрасный ландшафтъ, кра
сивое лицо, произведеніе искусства, — все это проявленія зиждущей
силы, природы, съ которой человѣкъ невольно приходитъ въ сопри-
косновеніе и поклоняется ей. Такъ хотѣлъ поправить дѣло Попъ,
испуганный обличеніемъ его претивохристіанскихъ убѣжденій, по
самъ того пе замѣчая, проповѣдовалъ разсудочную религію наравнѣ
съ деистами, Вольтеромъ и родственными ему мыслителями.

Передъ нами прошелъ почти весь рядъ выдающихся писателей
той поры, которую принято называть золотымъ вѣкомъ новой ан-
глійской литературы. Во всѣхъ отрасляхъ было одержано много по-
бѣдъ; двинулась впередъ и сатира, и романъ, и комедія, и журнали-
стика, и философія, и политическія науки. Въ Европу быстро про-
никали отголоски этого движенія. По выраженію одного изъ новѣй-
шихъ историковъ, Гринь, АІаш-боро заносилъ па континентъ, ве-
только славу англійскаго оружія, но и величіе англійской мысли.
Когда же военныя тревоги прекратились, насталъ еще болѣе живой
культурный обмѣнъ. Всь чаще появляются въ Лондонѣ путешествьи
ники, до мелочей изучавшіе бытъ, учрежденія, литературу, науку;
въ Парижѣ поднимаются уже сѣтованія яа повальную англоманію.
Эти успѣхи льстили національной гордости; роль законодателей ума
и вкуса баловала, даже усыпляла иныхъ, погружая ихъ въ сладкую
дремоту. Въ политическомъ мірѣ Англіи происходило тогда подобное
же движеніе въ пользу полнаго спокойствія и замиренія. Послѣ оже-
сточенной борьбы партій, которую пережилъ Свифтъ и его совре-
менники, наступило почти двадидтилѣтнѳе перемиріе, которымъ страна
была обязана всесильному министру, незамѣтно и искусно захватив-
шему все въ свои руки, — Роберту Вэлъполк. Современныя ему
сужденія изображаютъ его ненавистнымъ тираномъ. Позднѣйшій
судъ исторіи милостивѣе къ нему. Онъ признаетъ за нимъ глубокое
миролюбіе, рѣшительную антипатію къ войнѣ, старанія освободить
страну отъ тяжкихъ долговъ, уменьшить подати, распространить
чувство обезпеченности и спокойствія. Внѣшнія обстоятельства были
благопріятны; при пемъ не было неурожаевъ, финансовыхъ кризи-
совъ, денегъ было много, и одна Америка доставляла ихъ въ изоби-
ліи. Сытость и самодовольство, искусно вызванныя Вальполекъ, по-
грузили Англію въ снотворное состояніе; оппозиція на время стуше-
валась, парламентъ наполнился министерскими креатурами, а сотруд-
никъ В&льполя, герцогъ Еыокэстль, открыто подкупалъ всѣхъ и каж-
даго. Эра мирнаго благополучія повліяла и па литературу. Она по-
кинула широкіе вопросы, недосягаемые идеалы, и усиленнѣе стала
изучать вседневную жизнь, нравы мѣщанства, купечества, описывать
смѣшные характеры, уродливыя страсти или вызывать слезы чув-
ствительности у читателей. Послѣ грандіозной сатиры Свифта на-
стаетъ пора семейнаго романа; въ театрѣ, въ искусствѣ, воздѣлы-
ваются лишь семейныя добродѣтели. Такое положеніе вещей удер-
жалось до страшнаго потрясенія, которое сразу отрезвило заснувшія
общественныя силы, — до американской войны.

Выдвигавшееся впередъ съ начала столѣтія среднее, трудящееся
сословіе, опираясь на права свои, доказанныя новой политической
наукой в гуманной философіей, не могло не почувствовать прилива
самосознанія въ эпоху Вальполя, вышедшаго изъ мелкопомѣстныхъ
дворянъ, удержавшаго привычки грубоватаго сквайра и видимо тяго-
тѣвшаго къ буржуазіи, смышленой и работящей. Подъ этимъ сложнымъ
вліяніемъ «мѣщане» дѣйствительно становятся силой, входятъ смѣлѣе
прежняго въ литературу и вскорѣ становятся ея властителями. Прежде
всего оии отвоевали себѣ драму, сдѣлавъ ее отраженіемъ заурядной
жизни. Еще съ 1731 года ведетъ свою исторію «мѣщанская трагедія».
Начало ей положила пьеса забытаго теперь драматурга Лилю «Георгъ
Барввель или лондонскій купецъ». Жизнь столичнаго купечества пе-
ренесена была на сцену со всѣми темными и неприглядными ея сто-
ронами. Герой пьесы но наущенію кокетки, въ сѣти которой попалъ,
обкрадываетъ хозяипа и убиваетъ дядю; подъ конецъ въ вяубинѣ сцены
показывалось колесо и висѣлица, напоминая о наказаніи порока и тор-
жествѣ добродѣтели. Поучительное направленіе сразу привилось къ
драмѣ этого рода, почти всегда имѣвшей въ основѣ прописную истину.
Говорятъ, что вошло въ обычай тогдашняго купечества посылать
приказчиковъ на представленія этой пьесы. Лилло застѣнчиво вво-
дитъ новую форму драмы, оговариваясь, что цѣлью трагедіи счи-
таетъ исправленіе дурныхъ страстей и находитъ невозможнымъ
ограничить ея область изображеніемъ судьбы царей и героевъ. За
нимъ слѣдуетъ Эдвардъ Муръ, прославившійся пьесою «Игрокъ»,
гдѣ азартная карточная игра доводитъ героя, Беверлея, до отравле-
нія. Драма обошла Европу, вездѣ сильно дѣйствовала на нервы зри-
телей, была передѣлана французскимъ писателемъ Сореномъ («Веѵег-
Іеу») и въ этомъ видѣ зашла въ Россію, составляя наслажденіе на-
шихъ предковъ. Кружокъ энциклопедистовъ горячо привѣтствовалъ
въ пей знаменіе новаго, полезнаго направленія, ускорявшаго пере-
воротъ всей литературы. Какъ будто яе замѣчая, что во Франціи
почва для подобныхъ произведеній была давно подготовлена, Дидро
принялся за пересадку новой драмы, перевелъ «Игрока» к въ духѣ
англійской трагедіи написалъ свои извѣстныя пьесы, направленіе
это, поддержанное удачными примѣрами Мариво и Нивелль дѳ-ла
Шоссе, надолго заполонило французскій вкусъ.

Еще важнѣе и продолжительнѣе было вліяніе второго литератур-
наго результата поры затишья и внутренней работы. Если въ се-
мейной драмѣ дѣйствовали втопостепенныя личности, и ея значеніе
обусловливалось новизною сюжетовъ, то въ области семейнаго романа
мы сразу встрѣчаемся съ первокласснымъ въ свое время романистомъ,
передъ которымъ все преклонялось,—съ Ричардсономъ (1689—1761).
Онъ лишь случайно сталъ писателемъ. Отецъ его былъ бѣдный сто-
ляръ, самъ онъ былъ наборщикомъ; воспитаніе дали ему строго на-
божное, и ревностнымъ христіаниномъ остался онъ навсегда; эта
черта роднитъ его съ старымъ пуританскимъ движеніемъ. Честнымъ
трудомъ дошелъ онъ до того, что завелъ свою маленькую типографію.
Вмѣсто отдыха онъ пробовалъ силы въ сочиненіи нравственныхъ
повѣстей и показывалъ ихъ друзьямъ. Они побудили его написать
и для большой публики что-нибудь поучительное, такъ какъ обще-
ственная нравственность видимо падаетъ. Одинъ изъ нихъ раз-
сказалъ ему, какъ во время поѣздокъ по Англіи онъ встрѣтилъ не-
обыкновенно счастливую чету и какъ онъ изумился, узнавъ, что
мужъ былъ прежде вертопрахомъ, а жена—служанкой у его знатной
матери; онъ пытался соблазнить бѣдную дѣвушку, но она своей стой-
костью побѣдила его, и онь рѣшился сдѣлать со законною своею
женой. Изъ этого житейскаго случая Ричардсонъ извлекъ матеріалъ
для назидательнаго романа. Зная за собой умѣнье мастерски писать
письма, онъ придалъ и своему произведенію форму корресцондеціи; въ
этомъ отношеніи онъ сталъ родоначальникомъ столь любимаго нѣ-
когда «романа въ письмахъ». Забавно представить себѣ множество
исписанной бумаги, которою обмѣнивались его герои. Вычислено
наприм., что Кларисса, героиня романа того же имени, въ три дня
написала не менѣе 90 страницъ! Впрочемъ, есть оговорка, что она въ
это время спала всего 3 часа... Не смотря на такія неправдоподобности,
первый романъ Ричардсона «Памела или награжденная добродѣ-
тель» *) (1740 г.) произвелъ необыкновенное впечатлѣніе. Ему способ-
ствовала тщательная обработка сюжета; малѣйшее ощущеніе дѣй-
ствующаго лица передано фотографически вѣрно. Романъ къ тому
же впервые изображалъ страдающую женскую личность, и Ричард-
сонъ, конечно, былъ особенно обязанъ своею популярностью именно
этой защитѣ правъ женщины. Вскорѣ послѣ появленія романа одному
путешественнику, попавшему въ глухую англійскую деревушку, при-
шлось увидѣть въ кузницѣ, около наковальни, толпу народа, жадло
слушавшую чтеніе «Памелы,. Когда въ концѣ оказалось, чтс добро-
дѣтель восторжествовала и Памела стала примѣрной супругой, толпа
съ крикомъ «ура» выбѣжала на улицу; многіе взобрались па коло-
кольню и зазвонили во всѣ колокола. Благодаря чувствительному
сюжету, между Ричардсономъ и его читателями установилось друже-
ское общеніе; такъ какъ романъ выходилъ по частямъ, они предла-
гали иногда автору собственную развязку. Второй романъ «Кларисса»
(1748 г ), еще сильнѣе полюбился. Героиня и тутъ отдана на произволъ
развратника, опять богатаго человѣка. Па почвѣ чувствительности
начинала обостряться Мѳждусословпаа вражда. Ричардсонъ, самъ того
не ища, становится виновникомъ того направленія романа, которое
основано было на противоположеніи аристократіи и народа. Герой его
повѣсти, Ловеласъ, при всей порочности, играетъ видную роль ьъ
свѣтѣ, тогда какъ Кларисса должна погибнуть. Положимъ, она слиш-
комъ долго умираетъ и на 19 страницахъ пишетъ свое завѣщаніе,
но смыслъ этой интимной драмы все же остается достаточно яснымъ.
Да и авторъ сдѣлалъ значительные успѣхи въ художественной тех-
никѣ. Имя Ловеласа недаромъ стало съ той поры нарицательнымъ:
это одинъ изъ крупныхъ и вѣрно схваченныхъ характеровъ въ ста-
ромъ романѣ, близкій къ родовому типу Донъ Жуана, но своеобраз-
ный и связанный съ сроимъ временемъ. Въ развитіи судьбы Кла-
риссы точно также замѣтно стремленіе ближе подойти къ жизни.
Тутъ уже нѣтъ примиряющаго окончанія; дѣвушка изображена сна-

*) Вотъ полное заглавіе, хармтериіуюцее вкусы прошлаго вѣса: „Намела или на-
гражденная добродѣтель- Ридъ интимныхъ писемъ олной необыкновенно красивой дѣ-
вушки гь еі роднымъ, и главныхъ со цѣлью развитъ основы нравственности ч вѣры въ
умывъ молодежи обоего вш11.
чала жертвой семейнаго гнета; она бѣжитъ къ Ловеласу, чтобъ спя-
стесь отъ брака съ постылымъ ей человѣкомъ. Соблазнитель одержи-
ваетъ надъ нею верхъ, прибѣгнувъ къ опіуму. Изящный по внѣш-
ности, онъ выказываетъ грубость и жестокость; угрызенія совѣсти
шевельнулись въ немъ, но ему не дано «справиться; является даль-
ній родственникъ Клариссы и убиваетъ его на дуэли. Для своего
времени это было завлекательное чтеніе. Когда Джонсона спросили,
какого онъ мнѣнія о «Клариссѣ», строгій судья сказалъ только, что
написать цѣлыхъ 8 томовъ и не быть скучнымъ-—не легкое дѣло.

Замѣтивъ, что неотразимое изящество Ловеласа производить
пріятное впечатлѣніе на читательницъ, благонамѣренный авторъ за-
хотѣлъ дать противоядіе этому вкусу, и показать нравственно поря-
дочнаго мужчину. Таковъ герой третьяго и послѣдняго романа «Снръ
Чарльзъ Грандисонъ» (17БЗ г.). Какъ положительныя личности выхо-
дятъ всегда безцвѣтнѣе отрицательныхъ, такъ и романъ этотъ слабѣе
предъидущихъ. Безупречный до того, что становится просто скучнымъ,
Грандисснъ поставленъ среди двухъ страстно влюбленныхъ въ него
женщинъ: итальянки Клементины и англичанки миссъ Байронъ, но
искусно проходитъ среди препятствій, тогда какъ Клементина впа-
даетъ въ сумасшествіе и заживо погребаетъ себя въ монастырѣ.

Трудно представить себѣ, до какой степени эти трогательные
романы дѣйствовали на умы въ прошломъ вѣкѣ. Дидро написать
восторженное похвальное слово Ричардсону, благодаря его за то, что
онъ паучиіъ его любить и жалѣть людей, безбоязненно исполнятъ
свой долгъ и уважать добродѣтель. Геллертъ воспѣлъ общаго лю-
бимца въ стихотвореніи, въ которомъ онъ поставленъ наряду съ Го-
меромъ. «Новая Элоияа» Руссо и Гетевсаій «Вертеръ* (какъ дока-
залъ это подробнымъ анализомъ и сличеніемъ Эрихъ Шмидтъ) въ
существенныхъ чертахъ носятъ слѣды вліянія Ричардссновой манеры
Наконецъ, соціальный фонъ романовъ наборщика-моралиста не мало
вліялъ и на повѣсть 19 вѣка. Сколько произведеній пполы Диккенса
основано на противоположности богатства и бѣдности, женской чест-
ности и безнаказанности сибаритовъ и т. д.!

Односторонность направленія, приданнаго роману Ричардсономъ,
была рано понята чуткими наблюдателями жизни, желавшими сдѣлать
литературу полною ея выразительницей, сочетать съ паѳосомъ и слвяамі
смѣхъ. Эту нелегкую задачу взялъ на себя еще богаче одаренный пра
родою Фильдингъ (1707—1754), выступившій тоже подъ вліяніемъ
Ричардссна, но не какъ послушный ученикъ, а какъ пересмѣшникъ,
тяготящійся избыткомъ чувствительности. Онъ любилъ веселую ком-
панію въ тавернѣ, за баттареею пивныхъ кружекъ; его бралъ смѣхъ
при мысли, что люди могутъ въ это гремя проливать слезы, читая
о вымышленныхъ страданіяхъ. Каждый романъ Ричардсона встрѣ-
чалъ онъ злой насмѣшкой, и первый же собственный его романъ
«Исторія и приключенія Іосифа Авдръюса и его друга Авраама
Адамса» есть снлотная пародія «Памелы». Дѣйствующія лица все
живой и сытый иародъ, деревенскій пасторъ Адамсъ—весельчакъ и
балагуръ, героиня Фанни—красивая, простая дѣвушка, полная энер-
гіи и цвѣтущая здоровьемъ. Реакція была, разумѣется, сначала тоже
односторонняя, но Фильдингъ поспѣшилъ отбросить неумѣренную
запальчивость, и въ Томѣ Джонсѣ далъ образецъ общественнаго
романа, рисуюпсаго прямо съ натуры. На помощь ему въ это время
подошло такоо же нравоописательное направленіе живописи, и исто-
рики литературы не даромъ ставятъ наряду съ Фильдингомъ карри-
катуриста Гогарта. Онъ такой же бытовой романистъ, воспроизводя*
щій только свои наблюденія бойкимъ карандашемъ. Гогартъ не по-
нималъ. зачѣмъ художнику изученіе итальянскаго искусства, н вѣ-
рилъ въ одно лишь реальное воспроизведеніе дѣйствительности; у
негс нѣтъ ничего академическаго, красиваго, но каждый рисунокъ
есть сжатый бытовой разсказъ, и, благодаря его привычкѣ выпускать
ихъ серіями въ 5—10 картинъ, изъ сочетанія ихъ возникала цѣлая
повѣсть или пьеса. Самъ онъ не относилъ ихъ къ живописи, а счи-
талъ нѣмыми комедіями. Такъ въ серіи: Модная свадьба зло раз-
сказана исторія зауряднаго брака разоряющагося барича съ богатой
мѣщанкой; добывъ денегъ, онъ вдается въ кутежп, а она сначала
тоскуетъ, потомъ утѣшается и бѣжитъ отъ мужа, котораго уби-
ваетъ потомъ ея возлюбленный. Въ другой серіи передана параллельно
судьба проходимца изъ народа и ловкаго купца средней руки: перваго
подъ конецъ ведутъ къ позорному столбу, въ то время какъ вто-
рой торжественно вступаетъ въ должность лордъ-мера. Политическія
каррикатуры еще смѣлѣе и содержательнѣе. Изображена, напр., по-
дача голосовъ на выборахъ; въ корчмѣ спаиваютъ избирателей;
справа видна карета, у которой сломалась ось; сидящіе внутри
бѣсятся, а подкупленные слуги играютъ на козлахъ въ карты; отыс-
канъ дряхлый инвалидъ, котораго ведутъ голосовать, подсказывая
имя кандидата; виднѣется импровизовапный проповѣдникъ, громящій
всѣхъ либераловъ. Наоборотъ въ другомъ рисункѣ передано торжество
либеральной партіи; таверна полна опившимися фигурами; голова
одной изъ нихъ перевязана платкомъ съ надписью «да здравствуетъ,
свобода»; противники хотятъ ворваться въ комнату, а изъ окна на
нихъ льютъ помои.

Благодаря этимъ двумъ художникамъ, романисту и живописцу,
устанавливалась здоровая точка зрѣнія на обязанности яравоописа-
теля, и Фильдинга можно зачислить въ рядъ предшественниковъ
ВСКеВЩАХ ИСІОМИ литературы.—т. ш.	6Г.
современнаго натурализма Онъ не разъ говорилъ, что его романы
не творческій вымыселъ, а исторія общества, что не творчеству при-
надлежитъ главная роль, а открытію (сіівзоѵегу), т.-ѳ. постоянному'
напряженному наблюденію. Опъ не вживался въ характеры создан-
ныхъ имъ же героевъ; блуждая въ людской толмѣ, онъ бралъ яа
лету всѣ необходимые для него матеріалы и правдиво заносилъ на
страницы романовъ, Безпокойная судьба его облегчала это изу-
ченіе жизни. Онъ вездѣ побывалъ: зналъ и тюрьмы, и развеселыя
мѣста, какъ сынъ аристократа извѣдалъ свѣтскіе нравы, въ пожилые
годы занимался адвокатурой, что еще болѣе расширило его кругозоръ.
Нельзя не видѣть, что порою, изображая былыя шалости, онъ скло-
ненъ )тиос итьсс къ ни мт. сурово; тогда бойкость пера смѣняйте я ряз•
думьемъ и нравоучительною тенденціей. Онъ владѣлъ искусствомъ
размѣщать всѣ эти разнообразныя данныя по стройно выработанному
плану, сдерживая себя, чтобъ пе впасть въ безпорядокъ. Въ этомъ
отношеніи онъ сознательно и съ гордостью подражалъ Сервантесу,
въ духѣ котораго написалъ также остроумную комедію «Донъ Ки-
хотъ въ Англіи», гдѣ не мало досталось Ричардсону. У Сервантеса
и Лесажа учился онъ также живости и естественности изображенія
людей и нравовъ, подобно имъ не останавливаясь (напр. въ Томѣ
Джонсѣ) передъ чертами рѣзко отрицательными и возмущающими.
Во часто любилъ онъ смягчать ихъ намекомъ хоть на слабый про-
блескъ порядочности, который, по егс мнѣнію, найдется въ самой
погибшей, падшей натурѣ. И Фильдингу, и лучшему ученику его
Диккенсу свойственна была гуманная привычка бросать порою «свѣг
лый лучъ въ темное царство». Съ Диккенсомъ Фильдингъ имѣетъ
много сходства и въ дпугихъ отношеніяхъ; оба они вносили свою
жизнь въ романы, — Диккенсъ въ «Копперфильда», его учитель во
всѣ свои произведенія, изображая себя въ разные возрасты. Томъ
Джонсъ—Фильдингъ въ молодости, безпорядочный, кутящій; капи-
танъ Бутъ—онъ же въ пожилые годы, дурной супругъ, виновникъ
несчастій жены и т. д. До 30-хъ годовъ нынѣшняго столѣтія никто
изъ послѣдователей Фильдинга не доходилъ до его мастерства въ
обрисовкѣ характеровъ и нравовъ, и онъ несомнѣнно остается цен-
тральною личностью между англійскими । оманистами прошлаго вѣка.

Несравненно проще пѣли и пріемы Смоллетта(1721—1771). Онъ
, всю жизнь остался тѣмъ Томомъ Джонсомъ, какимъ Фильдингъ былъ въ
молодости. Смѣхъ его былъ заразителенъ; въ умѣньѣ рисовать съ ва-
ту ры онъ не уступаетъ и Гогарту, но скромно отвелъ себѣ область наб-
люденій, и въ ней достигъ большихъ успѣховъ. Много лѣтъ провелъ
онъ въ разъѣздахъ по морю въ качествѣ корабельнаго доктора, по-
томъ въ Лондонѣ едва не затерялся въ мелкой братіи литераторовъ-
неудачниковъ и порою не зналъ, чѣмъ пробиться и какъ не умереть
съ голоду. До художественности ему было мало дѣла; опъ набрасы-
валъ эпизодическія картины видѣннаго и испытаннаго, и привилъ
страсть къ эпизодамъ роману того времени Изъ двухъ главныхъ его
произведеній «Путешествія Гэмфри Клинкера» и «Родерика Раядома»
второе ближе подходить подъ наши требованія отъ романа Выведенъ
юноша-сирота, взятый на ионечоніе старымъ морякомъ, израненнымъ
и доживающимъ вѣкъ въ деревнѣ. Вѣрный его слуга, бывшій
матросъ, помогаетъ ему коротать время, тѣшитъ его разсказами о
быломъ, устраиваетъ при помощи запруды крохотное море, и съ ми-
ніатюрными кораблями беретъ игрушечную цитадель. Оба характера
очерчены мастерски. Между ними вырастаетъ на свободѣ мальчикъ;
въ школьные годы одноногій матросъ служитъ посредникомъ въ его
любовныхъ проказахъ; запрятавъ однажды нѣжное письмо за іюле-
нище, онъ попортилъ его и въ лавочкѣ сочиняетъ за своого барина
новое посланіе Тутъ, конечно, полное раздолье для юмориста; онъ
слѣдитъ за героемъ и дальше, въ его поѣздкахъ по Европѣ, и при-
писываетъ ему, наприм, всѣ эксцентрическія похожденія, которыя
когда-то случились съ нимъ самимъ въ Парижѣ. «Гэмфри Клинкеру»
придана форма переписки нѣсколькихъ путешествующихъ лицъ, обмѣ-
нивающихся впечатлѣніями и выказывающихъ при этомъ различія
своего характера и привычекъ, то расплываясь въ описаніяхъ, то
щеголяя сжатостью слога, то воюя съ орѳографіею и т. д. Пестрота
лицъ, происшествій и нравовъ сдѣлала этотъ романъ любимымъ чте-
ніемъ въ прошломъ вѣкѣ, да и въ наше время къ нему обратишься за
бытовыми чертами, останавливаясь, напр., на бейкой характеристикѣ
нравовъ низшихъ литературныхъ слоевъ. Герой романа попадаетъ
въ кружокъ, гдѣ собираются непризнанные таланты; его поражаютъ
странности этихъ людей, усвоенныя сначала изъ аффектаціи, потомъ
ставшія привычкой. «Одинъ былъ въ очкахъ, хотя не хуже всякаго
могъ разглядѣть, не идетъ ли судебный приставъ по улицѣ; другой
всѳ время просидѣлъ въ смятой черной шляпѣ; третій смотрѣлъ въ
стѣну, увѣряя, что не можетъ видѣть зеленаго поля и страдаетъ
агрофобіей, — впрочемъ, когда додали цвѣтную капусту, онъ ѣлъ ее
съ большимъ аппетитомъ. Кто-нибудь вдругъ разражался прокля-
тіями, а другой начиналъ адски хохотать. Я думалъ, что у этого
господина что-нибудь не въ порядг.ѣ и опасался за его жизнь, но
меня успокоили, сказавъ, что этс актеръ и что онъ пробуетъ себя
въ новой роли». Радушнаго хозяина одинъ изъ гостей упрекаетъ въ
эксплуатаціи и гордости; на его оправданія обличитель отвѣчаетъ,
что дешево отъ него не отдѣлаешься: у него подъ полой и сатира, и
хвалебная поэма; пусть онъ выбираетъ, — будетъ гордъ: въ типогра-
фію будетъ отправлена сатира, будетъ ласковъ — начнется печатаніе
панегирика. Послѣ обѣда устанавливается общій разговоръ; какой-ге
человѣкъ, страшно заикаясь, хочетъ прочесть отрывокъ изъ путеше-
ствія по Европѣ и Азіи, хотя по безденежью никогда не выѣзжалъ
изъ Лондона; памфлетистъ ирландецъ, неудачно написавшій брошюру
за министерство и ничего не получившій за нее, сплетничаетъ про
министровъ и грозитъ памфлетомъ противъ нихъ; романистъ горько
жалуется на невыгодность ремесла и на сильную ковкуррепцію со
стороны писательницъ. Всю эту безпардонную братію бойко описы-
валъ Смоллеттъ, собирая свои послѣднія силы; злая чахотка заста-
вила его выселиться въ Италію; болѣзнь и тяжкія обстоятельства
привели и Фильдинга передъ смертью на чужбину. Оба, преждевре-
менно состарившись, умерли далеко отъ родины, Смоллеттъ въ Ли-
ворно, Фильдингъ въ Лиссабонѣ.

Главные дѣятели новаго романа выступали, какъ видимъ, съ
достаточно опредѣленными особенностями характера и направленія,—
Ричардсонъ какъ добродѣтельный пуританинъ, Фильдингъ какъ жизне-
радостный весельчакъ, Смоллеттъ какъ даровитый плебей-неудачникъ.
Но трудно было бы охарактеризовать однимъ словомъ такую безконечно
сложную натуру, какъ Лоренсъ Стернъ (1713—1768). Нервный и бо-
лѣзненно чуткій организмъ его склоненъ къ чувствительности, но это
не впечатлительность Ричардсона, спокойно переходившаго отъ типо-
графскихъ работъ къ трогательнымъ повѣстямъ. Грусть и слезы смѣ-
нялись у Стерка смѣхомъ, но это ие демоническій смѣхъ Свифта, а
шаловливое, вѣчно причудливое веселье человѣка, готоваго вынести
па показъ свои слабости и потѣшиться надъ ними. На пего находили
припадки сплина, и вереницей пни тогда печальныя размышленія,—
но прояснялось небо, и онъ снова другой человѣкъ- Словами одного
изъ своихъ героевъ онъ увѣряетъ насъ, что настроеніе духа зави-
ситъ отъ направленія вѣтра; если оно сѣверовосточпое,—настроеніе
грустное и т. д. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ убѣжденъ, что у каждаго изъ
насъ есть основная, преобладающая черта или любимая идея, изъ
потерей все проистекаетъ; даже сочетаніе буквъ въ имени вліяетъ
на нашу судьбу; древніе герои прежде всего обязаны ему своей сла-
вой, а несчастій Тристрама Шанди начались съ того, что его
не такъ окрестили... Стернъ былъ скіюмно составленъ въ жизни, и
послѣ пребыванія въ Кембриджѣ на 20 лѣтъ закабалилъ себя пасто-
ромъ въ деревушкѣ, по временамъ спасаясь отъ скуки въ Лондонъ.
Его про ювѣди были страницы изъ романа; говоря о блудномъ сынѣ,
онъ переносилъ его похожденія зъ 18 вѣкъ, слѣдилъ за нимъ въ
Парижѣ, рисовалъ его кредиторовъ и куртизанокъ, или доказы-
валъ, что путешествія полезны, удаляя насъ отъ тетушекъ и б»-
бу текъ. Задатки неподдѣльнаго шутовства у него несомнѣнно были,
но онъ постарался развитъ ихъ искусственно, любилъ сравнивать
себя съ Хорикомъ и придалъ это имя деревенскому пастору въ
своемъ главномъ романѣ. Страсть къ бурнымъ затѣямъ сказалась у
него еще въ молодости, и онъ принималъ участіе въ пирахъ соеѣда-
помѣщика наряду съ кочующими актерами и веселымъ женскимъ
обществомъ, лирахъ, про которыхъ шла молва не хуже сплетенъ о
юношескихъ оргіяхъ Байрона. Съ этой чертой могла поспорить необык
новенно легко вспыхивавшая влюбчивость, наполнившая его жпзнь мно-
жествомъ увлеченій. Въ трогательныхъ стихахъ воспѣлъ онъ красоту
жены, а черезъ нѣсколько дней бѣжалъ съ другою; глубоко привя-
зался къ одной несчастной женщинѣ, умиравшей отъ чахотки, съ го-
ремъ разставался съ нею, и, войдя потомъ въ таверну, написалъ
посланіе къ новому предмету своей страсти. Послѣ громаднаго успѣха
его первыхъ произведеній, онъ еще заботливѣе сталъ лелѣять въ себѣ
столь нравившуюся всѣмъ капризную чувствительность. Пріѣхавъ въ
Парижъ, онъ увидалъ себя предметомъ общаго вниманія; въ кружкѣ
энциклопедистовъ его носили на рукахъ, а его оригинальныя пропо-
вѣди въ англійской церкви были причиной того, что Гольбахъ и
Гельвецій пошита впервые на богослуженіе. Поѣздка на континентъ,
давшая матеріалъ для знаменитаго <Сентиментальнаго путешествія»,
расширила кругозоръ Стерна и побудила его къ усиленной дѣятельности.
О многомъ передумалъ онъ, хотя заботы я томленія его были общаго
характера, не переходя къ борьбѣ съ ясно сознанными обществен-
ными недугами; порою онъ неподдѣльно искрененъ; подъ впечатлѣ-
ніемъ мелкой случайности, наприм., увидавъ птичку въ клѣткѣ, по-
жалѣвъ о ея неволѣ и быстро переходя къ раздумью о гнетѣ, тем-
ницахъ, свободѣ, онъ способенъ сложить чуть не гимнъ волѣ и не-
зависимости, а потомъ заведетъ рѣчь о своихъ встрѣчахъ въ дили-
жансѣ и сердечныхъ увлеченіяхъ. Впервые выступавшая въ такой
привлекательной безпорядочности натура тонко чувствующаго поэта,
отражавшая бездну мелкихъ чертъ и колебаній, которыя каждый мо-
жетъ подмѣтить у себя, необыкновенно расположили къ нему сердца;
но эту популярность нужно было поддерживать; когда же силы
Стерна стали клониться къ упадку и, вернувшись на родину, онъ
почти не писалъ, его стали забывать. Свѣтскій знакомый, вспомнив-
шій о немъ, нашелъ его въ предсмертномъ бреду, тогда какъ слуга
стаскивалъ съ его руки дорогой перстень. Когда ому устроили бога’
тыя похороны, это привлекло вниманіе воровъ; они разрыли могилу,
взяли все цѣнное, а трупъ продали въ анатомическій театръ. Зъ
аудиторіи случайно нашелся старый пріятель Стерна и, узнавъ его,
лишился чувствъ. Странная развязка жизни, полной смѣха и свѣта!
Въ вѣчной игрѣ Стерна съ самимъ собой и съ жизнью впервые
сказалась въ необыкновенной полнотѣ сила юмора. У гоголевскаго
«смѣха сквозь слезы* были предшественники,—юморъ Стерна и нѣ-
мецкихъ его подражателей. Смѣхъ Стерна иногда вырывается именно
при описаніи печальныхъ сценъ и горько звучитъ тогда, раскрывая
сочувствіе къ чужимъ страданіямъ. Какъ романистъ, Стернъ свое-
образенъ; онъ не ограничивался ролью наблюдателя, но умѣлъ создан-
ные имъ или же взятые изъ жизни характеры усвеивать себѣ съ
ясностью, доходившею до галлюцинаціи, жилъ съ ними, слышалъ
ихъ разговоры. Тристрама Шанди нужно прочесть въ подлинникѣ,
сотому что никакой языкъ не въ состояніи передать неуловимыхъ
эффектовъ сторнова слога. Главные характеры: «дядя Тоби», и вѣр-
ный его спутникъ капралъ Тримъ видимо навѣяны только что ука-
занными лицами стараго моряка и его слуги у Смоллета, но перене-
сены въ другую среду и стали еще жизненнѣе и симпатичнѣе; два
эти старика, философствующій вкривь и вкось братъ Тоби, вѣчно
ссорящійся съ нимъ и нѣжно любящій его, наконецъ, занесенный
судьбою въ ихъ деревушку я умирающій въ корчмѣ французъ Ле-
февръ, приносящій старикамъ живыя воспоминанія о войнѣ во Флан-
дріи, гдѣ и они когда то дрались, эти четыре лица, освѣщенныя не
каррккатурпымъ блескомъ, а мягкимъ и закупающимъ въ ихъ пользу
свѣтомъ юмора, считаются классическими въ англійской литературѣ.
Совсѣмъ иное достоинство «Сентиментальнаго путешествія». Стернъ,
желая объяснить заглавіе, набрасываетъ характеристику различныхъ
сортовъ туристовъ. Есть путешественники серьезные и легкомыслен-
ные, есть инквизиторы, все разнюхивающіе и изслѣдующіе, есть
лживые, передающіе небылицы, или же меланхолики, носящіеся всюду
съ своей хандрой,—но всѣхъ ближе сердцу автора странники чув
ствительные; имъ ненужно особенныхъ встрѣчъ, ландшафтовъ, инте-
ресныхъ людей; малѣйшаго случая достаточно, чтобы они унеслись
въ міръ раздумья и грезъ, а эта способность поднимаетъ ихъ уровень
и облагораживаетъ ихъ. Въ концѣ книги авторъ признаетъ въ этомъ
великую пользу чувствительнаго направленія. Онъ первый пустилъ
въ ходъ слово аепіішевіаі (многіе находили его противнымъ духу
языка), хотя проблески этого сттѣнка вкуса можно было встрѣтить
и раньше (напр., въ лирикѣ у Томсона), — и это отличительное на-
званіе стало прилагаться ко всей немалочисленной и въ Англіи, и
въ остальной Европѣ школѣ послѣдователей Стерна. Искаженное
впослѣдствіи череамѣрной разработкой чувствительности, направленіе
это стало почти карринатурнымъ, но въ началѣ, наряду съ мѣщанской
драмой, семейнымъ романомъ и сатирическими журналами немало
способствовало смягченію нравовъ и подъему общественнаго сознанія.
Стернъ даетъ обѣ полную непринужденность въ «Путешествіи»,
свободно переходя отъ одного предмета къ другому и не нуждаясь
въ связи между ними. Въ новой литературѣ ого книгу можно срав-
нить съ «Кеі»еЬИ<1ег» Гейне, гдѣ въ растяжимую рамку путевыхъ
впечатлѣній вставлены политическія думы, забавные наброски съ
натуры, литературная полемика, даже цѣлыя стихотворенія. Остается
пожалѣть, что Стернъ напечаталъ лишь первую часть своего путе-
шествія. Мѣсто дѣйствія въ немъ постоянно мѣняется, и главы над-
писаны названіями станцій; то идутъ деревенскія сцены, случаи на
дорогѣ, то описанія парижскихъ нравовъ. Съ фотографическою вѣр-
ностью воспроизведены мельчайшія мысли и чувства, проносящіяся
у нашего путешественника: такъ въ Кале онъ сначала отказываетъ
монаху, пришедшему за подаяніемъ въ пользу бѣдныхъ, но симпа-
тичный видъ его пробуждаетъ въ Стерпѣ угрызенія совѣсти, ему и
стыдно, и жутко, и хочется обнять старика. Онъ дружится съ нимъ
и, получивъ отъ него въ даръ дрянную деревянную табакерку, счи-
таетъ ее потомъ лучшей спутницей въ жизни. На обратномъ пути
онъ уже не засталъ въ живыхъ отца Лоренцо и долго грустилъ надъ
его могилой. Видъ мертваго осла, павшаго на дорогѣ отъ непосиль-
ной работы, наводитъ его на безконечныя мысли объ участи всѣхъ
задавленныхъ неблагодарнымъ трудомъ. Встрѣча съ крестьянкой
Маріей, покинутой своимъ любовникомъ, вызываетъ симпатическія
строки въ пользу женщинъ и ихъ лучшей доли, — а эти грустныя
темы смѣняются комическимъ эпизодомъ въ Версалѣ, гдѣ Стернъ
добываетъ себѣ у одного вельможи паспортъ вмѣсто забытаго въ
Англіи и моритъ его со смѣху тѣмъ, что пресерьезно называетъ
себя королевскимъ буффономъ Хорикомъ, прямо взятымъ изъ «Гамлета».
Но трудно было бы пересказать всѣ эпизоды этого затѣйливаго и
паанозбраэкаіо <иуге(поетвія».

Еще нѣсколько даровитыхъ дѣятелей, и группа, руководившая
литературнымъ движеніемъ ХѴШ вѣка, будетъ исчерпана. Послѣдними
ея члевами были романистъ Гольдсмитъ (1728 - 1774), комикъ
Шериданъ (1751—1816) и всемогущій критикъ—диктаторъ Са-
муилъ Джонсонъ (1709—1784). Всѣ они прикочевали въ Лондонъ
изъ провинціи въ поискахъ за счастьемъ, извѣдали бѣдность, про-
бились тяжелымъ трудомъ и завоевали извѣстность. Демократи-
ческое направленіе разрабатывалось, какъ видимъ, въ литературѣ
дѣятелями изъ низшихъ слоевъ и опиралось на эти слои, высво-
бождаясь отъ опеки знати. Гольдсмитъ повелъ своего читателя не-
только въ мастерскую, лавку или коптору, но въ затишье бѣднаго
деревенскаго пастората; его отецъ былъ священникомъ въ глуши, и
въ «Векфильдскомъ викаріи» (1766 г.) отразились воспоминанія дѣт-
стьа, то облеченныя въ идиллическую обстановку, то горячо свидѣ-
тельствующія о жалкой долѣ деревенскаго духовенства; чувствитель-
ность Гольдсмита искренняя, простота пріемовъ полнѣйшая; строгихъ
требованій къ его роману пе приходится предъявлять, а между тѣмъ
даже такой судья, какъ Гёте, высоко ставилъ его, англійская же
публика благодарна была автору и за то, что снъ впервые замолвилъ
слово за забытый классъ развитыхъ людей, придавленныхъ нуждой,
увлекалась и потрясающей драмой, обрушивающейся на скромнаго
героя, и стойкостью, съ которою онъ въ тюрьмѣ остается вѣ-
ренъ духу евангельской проповѣди, — наконецъ и неизбѣжной въ
то время, даже у такого совсѣмъ не радикальнаго писателя, противо-
положностью разврата высотахъ классовъ съ честною простотою на-
рода. Но дарованіе Гольдсмита было разностороннее; его комедія
«8Ье ьіосрз іо сопдиег» ♦) считается образцовою, а имя Токи Ломпкина.
героя ея, стало такимъ же нарицательнымъ. какъ имя Митрофанушки,
котораго окъ очень напоминаетъ; англійскій недоросль только бойчѣе,
бѣгаетъ въ шинокъ, братается съ бродягами и выходить на большую
дорогу, въ семьѣ же—увалень и матушкинъ сынокъ. Но Гольдсмятъ
не сознавалъ вполнѣ своихъ силъ, работалъ изъ-за куска хлѣба, тра-
тилъ время на ученыя компиляціи я лишь по настоянію друзей рѣ-
шился выпустить свой извѣстный ромапъ.

Шериданъ былъ сначала такимъ же неудачникомъ, но смѣлый
и необыкновенно даровитый, обворожительный до того, что умѣлъ
заговаривать даже кредиторовъ, счастливый въ любви, опъ пошелъ на
проломъ, побывалъ и въ высшихъ кругахъ, и чъ артистическомъ мірѣ.
Своею комедіею «Соперники» (1775 г.) онъ обратилъ на себя вниманіе,
а со вромѳпн появленія «Школы злословія» (1777 г.) его репутація была
упрочена, Въ этой пьесѣ совмѣстилъ онъ всѣ наблюденія, вынесенныя
изъ общенія съ свѣтскими кругами; она дышетъ искреннимъ сати-
рическимъ негодованіемъ, захватывающимъ и позднѣйшаго читателя;
отъ него но ускользнутъ ошибки въ построеніи пьесы, ко остроуміе
и веселость автора заставятъ забыть ихъ. Послѣ 17 вѣка, когда на
сценѣ процвѣтала настоящая веселость, ничего подобнаго не было
видано. Шериданъ находился подъ вліяніемъ Мольера (въ его «Ми-
зантропѣ» и «Тартюфѣ»), но въ тоже врехя самостоятельно рисо-
валъ именно англійскіе нравы. Подобно Байрону, онъ срывалъ маску
съ лицемѣрно-добродѣтельнаго общества и разоблачалъ ого порочность
и ничтожество. Джозефъ Сорфѳеъ, благообразный н смиренный съ

•) „Она подчаплется. чтобъ побѣдить" 1772 г. Кромѣ того пользуются больмою
извѣстностью двѣ е-о поэмы: „Путешественникъ" (1766 г.) и „Покинутая дерева»*
(1770 г.). Лучшая его біографія назасага Форстеромъ ($ІГе апЛ Ііхее оГ Оіігет И. Ьооі
1843. 3-е авд., 1862 г.
виду хищникъ,—подъ стать къ Тартюффу, но съ пуританской окрас-
кой; салонъ лэди Снирвель напоминаетъ гостиную Селимены, гдѣ
создаются и расдространяются свѣтскія сплетни, но онъ ниже и
позорнѣе,' законодательницы молвы способны тутъ держать агентовъ,
которые по одному ихъ слову помѣщаютъ въ газетахъ пасквили на
кого угодно; они подкупаютъ свидѣтелей, сводятъ и разводятъ мужей
и т. д. Брезгливое чувство овладѣваетъ читателемъ при видѣ общества,
въ которомъ процвѣтали такіе нравы, но Шериданъ не усиливалъ кра-
сокъ, а воспроизводилъ лишь дѣйствительность. Широкое развитіе возоб
повившейся послѣ долгаго застоя парламентской борьбы увлекло, однако,
даровитаго комика на другое поприще: прежняя арена показалась тѣс-
ною, и до копца дней Шериданъ, избранный депутатомъ, славился поли-
тическими краснорѣчіемъ, подавляя имъ даже такого соперника, какъ
Питтъ. I орячо ратовалъ онъ противъ злоупотребленій всякаго рода, осо
бенно въ колоніяхъ, и покрылъ себя славою въ процессѣ индійскаго са
трапа У орренаі'эстингса: въ одномъ изъ засѣданій палаты, посвященныхъ
этому дѣлу, рѣчамъ Шеридана и Еорка внималъ Карамзинъ, а когда
Байронъ произнесъ свою первую рѣчь въ парламентѣ, ее сравнивали
съ блестящею манерой Шеридана, котораго онъ лично узналъ въ
послѣдніе годы и глубоко уважалъ.

Громадный, уродливый, съ волчьимъ аппетитомъ, одиноко и съ
дикими звуками пожиравшій все, что попало, Джонсонъ при первомъ
взглядѣ производилъ непріятное впечатлѣніе. Поверхностный наблю-
датель не повѣрилъ бы, что этотъ грубый Фальстафъ можетъ быть
литературнымъ диктаторомъ. Даже въ исторіяхъ литературы ему еще
не воздаютъ должнаго; Геттперъ называетъ его вторымъ Готшѳдомъ;
Тенъ выдвигаетъ въ своемъ сужденіи лишь нѣсколько остроумно-
пренебрежительныхъ замѣчаній. Джонсонъ заслуживалъ большаго.
Жизнь долго не баловала его, сначала мы видимъ его въ обществѣ
наемныхъ писакъ, промышлявшихъ памфлетами пс заказу и совсѣмъ
опустившихся нравственно; устоявъ въ этой средѣ, онъ бросаетъ ее
черезъ нѣсколько лѣтъ, пробуетъ заняться педагогіей въ провинціи,
снова идетъ въ столицу, становится парламентскимъ репортеромъ, я
только женитьба приноситъ ему нѣкоторую обезпеченность. Журналь-
ныя его статьи понравились одному издателю, который далъ ему
порученіе, блистательно исполненное — составить объяснительный
словарь англійскаго языка. Семъ лѣтъ пошло на монументальный
трудъ, и словарь этотъ до сихъ поръ является важнымъ пособіемъ.
Филологіи, особенно сравнительной, еще не существовало; Джон-
сону не на что было опереться. Приходилось дѣлать все одному,
тщательно узнать литературу хоть ва два, за три вѣка, чтобы поста-
вить изученіе языка на историческую почву. Самоучкой доработался
Джойсовъ до высоты этого труда, который доставилъ ему видное
мѣсто въ писательскихъ кружкахъ. Новыя произведенія поддержали
эту репутацію, и уже къ нему приходили, какъ къ знатоку слога и
мѣткому критику, за совѣтами. Онъ еще болѣе говорилъ о литера-
турѣ, чѣмъ писалъ; несбходима была бы быстро пишущая машина,
чтобы закрѣплять его сужденіи, остроты, характеристики. Судьба
послала ее Джонсону въ лицѣ Босвелля, страстнаго его поклонник,а
одного изъ тѣхъ людей, которые ставятъ себѣ цѣлью жизни состоять
при какой нибудь знаменитости. Слѣдуя за нимъ всюду, какъ тѣнь,
онъ тщательно все записывалъ, и такимъ образомъ составилъ любо-
пытную <Жизнь Сам. Джонсона», полную разнообразнѣйшаго мате-
ріала. Мнѣнія и оцѣнки критика были оригинальны и смѣлы; все
ложное и манерное не находило у него пощады, рутинныя сужденія
раздражали его; здравый смыслъ и тонкое чутье подсказали ему со-
мнѣніе въ подлинности «Пѣсенъ Оссіана», въ то время какъ все
кругомъ упивалось ими. Когда виновникъ поддѣлки послалъ ему
вызовъ, Джонсонъ отвѣчалъ ему кратко и рѣзко, точно ударяя моло-
томъ до наковальнѣ, и противникъ замолчалъ. Разумѣется, эта роль
должна была избаловать диктатора; онъ увѣровалъ въ свою непогрѣ-
шимость и рубилъ съ плеча, со временемъ онъ усвоилъ извѣстный
политическій оттѣнокъ, сталъ ярымъ тори, громилъ виговъ, въ чьихъ
толкахъ о свободѣ и гуманности подозрѣвалъ ту же аффектацію,
развилъ въ себѣ паціспальную нетерпимость, доказывалъ что безъ
чужеземныхъ идей Англія можетъ прекрасно обойтись и въ особен-
ности ратовалъ противъ французскаго революціоннаго вліянія. Но
онъ не закрывалъ глаза на несовершенство существующаго порядка
вещей, и его романъ «Исторія Рассел&са, принца абиссинскаго» на-
писанный въ духѣ «Кандида», рѣзко воюетъ съ оптимизмомъ и изо-
бражаетъ жизнь юдолью страданій. Нолый издательскій заказъ помогъ
Джонсону скрѣпить фактическимъ доказательствомъ славу Аристарха,
всего болѣе пріобрѣтенную имъ устными приговорами оракула То было
изданіе огромной коллекціи сочиненій замѣчательныхъ англійскихъ
писателей, начиная съ 17 вѣка, съ введеніями и біографіями, напи-
санными Джонсономъ. Изъ этихъ историко-литературныхъ работъ
составилось 10 томовъ «Жизнеописаній важнѣйшихъ англійскихъ
поэтовъ» (1779—81). Благодаря этому труду, англійская словесность
получила рядъ сжатыхъ, но содержательныхъ очерковъ главныхъ ея
періодовъ, — такъ какъ авторъ не ограничивался релью біографа, а
давалъ критическія оцѣнки и сравненія. Такимъ образомъ, наста ха
пора для историческаго обзора національной литературы, поэтъ Грэй,
выпустившій тогда же исторію англійской поэзіи, и Джонсонъ съ
своими біографіями дали необходимые матеріалы для почина въ этою
отношеніи. Многое у упрямаго диктатора, конечно, вышло черезъ
чуръ своеобразію и неудачно; въ немъ все же скасался ученикъ
ложно-классиковъ и Попа; онъ сурово отнесся къ Мильтону и не
понялъ Шекспира. Подъ конецъ жизни онъ совсѣмъ вдался въ нетер-
пимое старческое брюзжанье; новые вкусы раздражали его; проповѣдь
естественности, культъ природы и деревни вызывали у него такія
же насмѣшки, какъ раньше трезвое надраменіе Фильдинга. Онъ со-
шелъ со сцены такимъ, какимъ вступилъ ва нее, оставаясь до конца
плохо обдѣланною, но замѣчательно даровитою самородною силой,
достойною лучшей доли, чѣмъ положеніе избалованнаго, вѣщаго про-
рицателя.

Блестящаго состава передовыхъ представителей англійской лите-
ратуры было уже достаточно для того, чтобы надолго обезпечить ей
первенствующее положеніе въ европейской умственной жизни. Но съ
разцвѣтомъ творчества и художественнаго воспроизведенія быта сов-
палъ прогрессъ науки, изучавшей нотолько законы природы или
отвлеченное мышленіе, но и вопросы народнаго благосостояніе’, из-
слѣдовавшей ходъ культуры и ея основы, вносившей свѣтъ въ религію
и политику. Это движеніе, достойно продолжавшее направленіе Локка
и Иыстопа, могущественно отзывалось на континентѣ, и если ино-
странны съ изумленіемъ видѣли въ Англіи литературу высоко под-
нявшеюся въ общественномъ сочувствіи, они благоговѣйно принимали
всѣ новыя заявленія англійской пауки, выслушивая ихъ, точно благо-
вѣстіе. Идя въ уровень съ изящною литературой, поэтизировавшей
идею труда, свободы и гражданскаго равенства, зарождалась подъ
сильнымъ вліяніемъ физіократовъ экономическая теорія Адама Смита,
поддержаннаго народно-хозяйственными трактатами его друга Давида
Юма; натуралисты, физіологи и химики на фактахъ доказывали тор-
жество опытнаго метода и сдѣлали нѣсколько важныхъ открытій (напр.,
Пристлей въ области электричества); Юмъ, какъ философъ, шелъ дальше
по пути Локка, вносилъ здоровый скептицизмъ въ заповѣдныя области
вѣры и философіи и составилъ эпоху изданіемъ своего труда «Іпдиігу
сопсегпіп^ Ьипіаи ипЗегніашІіпв» (Изслѣдовапіе человѣческаго понима-
нія); группа «шотландскихъ философовъ» (Гэтчисонъ, Фергюсонъ,
Стюартъ) тщательно изслѣдовали вопросы этики; борьба съ заста-
рѣлыми предразсудками проникла и въ историческую науку, которая
подъ перомъ Юма и особенно Гиббона рѣзко порвала съ теолокею
и легендарной стороной, переходя подчасъ въ противоположную край-
ность непримиримаго недовѣрія, ио свидѣтельствуя о той же бодрой
и независимой работѣ духа, о той самодѣятельности, которая при-

*) Появиіьсь егѣ послѣдніе годы върусек. перепелъ г. Невѣ) схск&го, семь томенъ,
М. 1883—85, изд. СоддытевхОлА.
всдиіа тогда на всей линіи къ удивительнымъ результатамъ; такъ
въ колоссальной «Исторіи упадка и разрушенія римской имперіи» Гиб-
бона *) впервые охвачено было въ совокупности развитіе цизилизаци
новой Европы въ періодъ перелома отъ язычества къ христіанству.

Но въ стройной и удачно дѣйствсвавшѳй литературѣ подго-
товлялись тѣмъ временемъ существенныя перемѣны, вызванныя какъ
мѣстными, національными условіями, такъ и чужеземнымъ вліяніемъ,
наконецъ, неизбѣжныя пъ силу основного закона литературнаго раз-
витія, требующаго періодической смѣны направленій. Послѣ возста-
новленія правъ средняго класса, которое проповѣдывала литература
и осуществляла жизнь, должно было настать движеніе въ пользу на-
родной массы; сочувственное изученіе ея быта привело къ вопросамъ
о національной старинѣ и древней поэзіи; городское, салонное стихо-
творство Попа должно было уступить мѣсто деревенской музѣ, легкій
космополитизмъ — разработкѣ спеціально англійскихъ жизненныхъ
задачъ. Зъ то жо время изъ Франціи, долго питавшейся англійскими
идеями, началось обратное воздѣйствіе; призывъ Руссо къ жизни по
природѣ и къ сближенію съ народомъ поддержалъ готовое уже англій-
ское движеніе въ этомъ духѣ; наконецъ, до мѣрѣ того какъ подни
малось по ту сторону канала революціонное броженіе, консервативные
слои англійскаго общества отвѣчали на него твердою охраной само-
бытности и старины. Такъ многообразныя причины приводили къ
одному и тому же результату.

Природа, народный бытъ, старина никогда но изглаживались
совсѣмъ изъ общественныхъ симпатій. Бъ данную эпоху только освѣ-
жались исконныя сочувствія. Движеніе это въ 18 вѣкѣ начинается
рано. Въ романѣ мы видѣли уже его признаки у Стерна, донельзя
любящаго блуждать мечтая по полямъ, у Голдсмита, заинторесовав
тпаго всѣхъ деревенскою повѣстью; въ лирикѣ происходило то же самое;
строгій Понъ, дававшій какъ бы заклятіе изображать только «чело-
вѣка», не могъ устоять передъ простыми красотами виндзорскаго
лѣса, гдѣ пріютился его домикъ, и посвятилъ его описанію поэму,
подобно ему, и классикъ-педантъ Грэй отступаетъ отъ своей ученой
каперы, чтобы въ < Сельскомъ кладбищѣ» (дважды переведенномъ
Жуковскимъ) очаровать современниковъ задушевно простою дере-
венскою элегіею, тогда какъ онъ же въ своемъ Бардѣ (вѣроятно,
повліявшемъ па зарожденіе «Пѣвца въ станѣ рус. воиновъ»), обозрѣ-
вая славныя воспоминанія англійскаго народа, будилъ въ сердцахъ
любовь къ дѣдовской старинѣ. Наконецъ Томсонъ въ своихъ нѣкогда
извѣстныхъ «Временахъ года» представилъ артистически тонкое
описаніе деревенской природы въ различные моменты, наслаждаясь
ея красотами, какъ изнѣженный горожанинъ, нашедшій новые источ-
ники развлеченія. Направленіе, столь ясно намѣчавшееся, скоро пере-
шло отъ неопредѣленныхъ симпатій къ коренному обладанію предме-
томъ; въ спорѣ о значеніи народности въ поэзіи вѣскимъ пособіемъ
явилось собраніе англійскихъ и шотландскихъ балладъ, выпущенное
епископомъ Перси (Кеіічиев оГ апсіепі еп&ІізЬ роеііу) и всюду (напр.
въ Германіи Гердеромъ) встрѣченное съ восторгомъ. Появлялись уже
изслѣдованія о народной поэзіи вообще: книга Лоута «Бе засга роёзі
НеЬгаеогпт», «опытъ объ оригинальности гомерова генія» Вуда,
предпринявшаго ради нея даже путешествіе въ Грецію. Въ то же
время стали появляться смѣлыя поддѣлки подъ народныя произве-
денія, — очевидное доказательство сильнаго интереса къ предмету,
подмѣченнаго въ публикѣ ихъ виновниками. Макферсонъ, необыкно-
венно долго продержавшій всю Европу въ увѣренности, что въ издан-
ныхъ имъ Пѣспяхъ Оссіана она имѣетъ драгоцѣнные остатки
творчества шотландскихъ бардовъ, и Чаттѳртонъ, ловко поддѣлавшій
складъ и пріемы монастырской литературы XV стол., своимъ плагіа-
томъ немало содѣйствовали укрѣпленію народолюбія и привержен-
ности къ старинѣ; романтизмъ Вальтеръ-Скотта и «озерной школы»
уже югда какъ бы виднѣе(ся въ отдаленіи.

Бъ этой атмосферѣ, подъ открытымъ небомъ, среди народа, снова
раяцвѣла англійская поэзія, оживая послѣ долгаго формализма. Винов-
ники ея возрожденія Коуперъ (1731—1800) и Бёрнсъ (1759—179(5),
являются истинными предтечами широкаго разлива поэтическаго твор-
чества въ XIX вѣкѣ. Оба они, сходясь въ своихъ сочувствіяхъ, разнятся
по характеру; болѣзненный отъ рожденія Коуперъ оживаетъ вь деревнѣ,
куда навсегда удалился отъ городского шума, склоненъ къ меланхоліи,
даже мистикъ; Бёрнсъ самъ ходитъ за глугомъ, любитъ и попѣть, и
поплясать, душа деревенскаго общества, но онъ горячо принимаетъ
къ сердцу житейскія несовершенства, сочувствуетъ революціи, слыветъ
вольнодумцемъ, тогда какъ его собратъ одиноко груститъ и бѣжитъ
отъ треволненій. Слабый, совсѣмъ забитый въ шкотѣ, рано подпав-
шій душевной болѣзни, Коуперъ находилъ утѣшеніе въ одной лишь
поэзіи и сначала подражалъ Попу. Двѣ сердобольныя женщины
сжалились надъ ымъ, увезли его въ деревню, гдѣ одна ивъ нихъ
20 лѣтъ провела въ уходѣ за нимъ; постепенно снъ пришелъ въ себя
и щедро отплатилъ природѣ и деревнѣ, воспѣвая ихъ въ стихахъ.
Насколько прежде онъ былъ стѣсненъ въ выраженіяхъ, сводилъ на
землю языческія божества, отдѣлывалъ риѳму, настолько теперь онъ
простъ, правдивъ, порою даже отбрасываетъ риѳму, а меланхолія
смѣняется иногда даже наивною пег-элоечью (шуточная поэма о
Джонѣ Гильпинѣ). Жизнь онъ устроилъ совсѣмъ по Руссо, не
заботясь ея о какихъ свѣтскихъ пересудахъ, пріучилъ себя довольство-
вяться семногимъ, и изъ скромныхъ данныхъ извлекать содержаніе
своей поэзіи. Въ поэмѣ, названной «ТЬе іазк» (задача) онъ шутливо
подбираетъ на лету заданную ему тему воспѣть въ сатирѣ или поэмѣ
первый попавшійся на глаза предметъ, — софу. Просто и непринуж-
денно переходитъ онъ отъ нея къ сѣдалищамъ въ разныхъ слояхъ
общества, на запалѣ и востокѣ; роскошные диваны напоминаютъ
ему о восточномъ деспотизмѣ,—и вскорѣ мы въ разгарѣ французскихъ
либеральныхъ идей того времени. Иныя пѣсни, напр., «утренняя про-
гулка зимою», воспроизводятъ незатѣйливые деревенскіе сюжеты,
всегда заводящіе его на долгія думы; длинныя тѣми, отбрасываемыя
предметами, напоминаютъ, что всѣ мы такія же тѣни; подробности
крестьянскаго быта, дровосѣкъ, идущій въ лѣсъ, крестьяне на полѣ,
смѣняютъ эти думы; но онъ застаетъ воробья въ минуту кражи,—
и анализируетъ инстинкты воровства въ людяхъ: покрытое льдомъ
озеро напоминаетъ ему о свадьбѣ зъ Ледяномъ домѣ, въ Петербургѣ.
Издали донеслись до него вѣсти о взрывѣ революціи и въ прево-
сходномъ стихотвореніи онъ прославилъ день взятія Бастиліи; ходя
по іюлямъ, опъ много думалъ с рабовладѣніи въ англійскихъ коло-
ніяхъ, и въ стихотвореніяхъ сурово порицалъ защитниковъ рабства.
Религіозность смягчала иногда это негодованіе, и тогда выше всего
ставилъ онъ «свободное познаніе Истины»; какъ не былъ онъ полити-
комъ, такъ не претендовалъ на авторитетъ въ философій или бого-
словіи, хотя у него есть поэмы на тему «Милосердія», «Любви* и т. д.,
и хотя впослѣдствіи мистики всѣхъ странъ искали у него отвѣтовъ
на высшіе вопросы человѣчества. Оаъ останется всегда въ памяти
потомства одинокою, тонко чувствующею и искреннею личностью,
которая внесла и въ поэзію свободу выраженія личнаго чувства,
подготовившую развитіе байроновскаго субъективнаго творчества.

Сильная политико-соціальная струя, охватывающая наравнѣ
съ народными интересами поэзію Бёрнса, станетъ понятною послѣ
бѣглаго обзора политической жизни Англіи въ серединѣ 80-хъ годовъ.
Несмотря ьа усыпленіе, въ которое Вальполь пытался погрузить на-
родную совѣсть, лучшія преданія независимости не были забыты,
чувство оскорбленнаго достоинства снова проснулось. Правленіе
Георга Ш настолько рѣзко пошло наперекоръ требованіямъ здраваго
смысла, что само уже налагало радикальный отпечатокъ на оппозицію
во всѣхъ ея проявленіяхъ. Необыкновенная популярность Питта стар-
шаго, напоминая о держав.іости народа, сдѣлала его невыносимымъ
королю; онъ мало-по-малу отдалилъ отъ себя всѣхъ талантливыхъ
людей, а ничтожные фавориты, разжигая его самоуправство, вводили
его въ опасныя ошибки. Бѳзсильпое столкновеніе съ смѣлымъ Джо-
номъ Уяльксом-ь, поднявшимъ въ парламентѣ рѣчь о гласной системѣ
подкупа и, послѣ бѣгства во Францію, основавшемъ радикальный
листокъ. «ТЬе ХогіЬ Вгііоп». гдѣ подвергалось порицанію все, начи-
ная съ тронной рѣчи короля,—столкновеніе съ демагогомъ, котораго
толпа боготворила и ве дала погубить, показало всю мѣру разлада.
Въ эту минуту чья-тс невѣдомая рука бросила въ возбужденную
массу нѣсколько превосходно написанныхъ обличительныхъ статей,
озаглавленныхъ «Письмами Юнія»; незнакомецъ, въ которомъ людямъ
суевѣрнымъ грезился чуть не элей духъ, все зналъ, безпощадно
раскрывалъ самыя завѣтныя тайпы и продѣлки, и къ тому же не-
постижимыми путями распространялъ свои брошюры, такт> что лишь
въ нашемъ нѣгѣ удалось съ нѣкоторою вѣроятностью узнать въ нѳмь
служившаго въ ту пору въ военномъ министерствѣ, а впослѣдствіи
въ Индіи сэра Филиппа Фрэнсиса (до этого въ 43 различныхъ
лицахъ искали Юнія). Сторонникъ конституціи и вѣрный слуга
короля, если онъ будетъ соблюдать ее, Юній громитъ бюрократію,
раскрываетъ изнанку искалѣченнаго парламентаризма и обнажаетъ
личную исторію правителей. Онъ вдается иногда въ мелочи, не имѣетъ
ян язвительной ироніи Свифта, ни стилистическаго мастерства, но
по громадной практической пользѣ «Письма» его стоять гораздо выше
свифтовыхъ памфлетовъ. Два сильныхъ потрясенія должны были
еще могущественнѣе возбудить общественную мысль и рѣзко поста-
вить вопросъ о прогрессѣ или охраненіи стараго порядка,—то были
именно распря съ Америкой и французская революція. Въ страстномъ
обсужденіи выставленныхъ ими задачъ обрисовались и окрѣпли лучшія
силы обѣихъ партій, въ парламентѣ послышались небывало отважныя
Рѣчи, отражавшіяся потомъ и въ публицистикѣ, Питтъ, Фоксъ,
Боркъ,. Шериданъ стяжали тогда лучшіе свои лавры. По мнѣнію
біографа Борка, Морлея. томительная пора борьбы съ колоніями
оздоровляющимъ образомъ подѣйствовала на англійскую жизнь, на-
поминая вліяніе смутъ 17 столѣтія, заставившихъ все перебродить и
‘ерестроиться; «англійскій патріотъ не долженъ жалѣть объ отпаденіи
Америки, а напротивъ, чтить Вашингтона и Франклина, какъ истинно-
англійскихъ дѣятелей, честно поработавшихъ за народные интересы».
Все, что было узко эгоистическаго въ обществѣ, рѣзко обозначилось
отъ контраста съ самоотверженнымъ культомъ высшей справедли-
вости, во имя которой лучшіе люди оппозиціи ратовали за права
мятежныхъ колонистовъ, а потомъ и за несчастныхъ ирландцевъ.
Тонкій художественный критикъ, занимавшійся дотолѣ изученіемъ
вопросовъ с «Высокомъ и Прекрасномъ», Эдмундъ Боркъ покидаетъ
эстетику для практической дѣятельности политика, и вноситъ въ
парламентское краснорѣчіе нетолько благородныя идеи, но и художе-
ственное строеніе, обличающее недавняго критика искусства. Избѣгая
громкихъ фразъ о свободѣ и равенствѣ, антипатичныхъ ему въ
устахъ французовъ, и высоко ставя конституцію, онъ на почвѣ ея
выводилъ логически необходимость признанія правъ колонистовъ,
такихъ ко англійскихъ гражданъ, какъ и тѣ, что остались на родинѣ,
и уваженія къ ирландской самостоятельности. Рѣчи егс, то блестящія,
полныя сравненій и картинъ, то мѣткія и лаконическія, расходились
по странѣ, сдѣлали его кумиромъ всего молодого поколѣнія. Вмѣстѣ
съ Фоксомъ, стоявшимъ во главѣ либеральной партіи, онъ старался
парализовать безразсудство правительства, проводя политику мира и
гражданскаго развитія. По онъ не донесъ до конца дней нетронутою
эту удивительную репутацію. Шѳстидесятилѣтнимъ старикомъ встрѣ-
тилъ онъ французскую революцію, встревожился за Англію, которая
могла также сойти съ пути законности, и безпощадно ополчился
противъ чужеземныхъ идей. Его знаменитыя книги «Размышленія
о французской революціи», «Отъ стараго вига къ новымъ» и т. д.
не могли не взволновать общественнаго мнѣнія; онѣ полны нетерпи-
мости и желчи, слишкомъ разсчитаны на возбужденіе народнаго
самодовольства и исключительности, по по временамъ блещутъ не-
малыми достоинствами: такъ онъ зло осмѣиваетъ взглядъ француз-
скихъ дѣятелей на жиоез государства, какъ па 1&Ъи!а газа, на ко-
торой можно написать все, что угодно, увѣренность, что декретами
можно измѣнить всѣ общественные взгляды и обычаи; онъ отдаетъ
предпочтеніе вліянію народнаго образованія въ духѣ гуманности.
Но эти соображенія тонутъ въ массѣ нетерпимыхъ выходокъ, кото-
рыя подъ конецъ подѣйствовали на умы, запутанные быстрыми
успѣхами движенія и водвореніемъ республики. Боркъ кончаетъ жизнь
довѣреннымъ лицомъ консерваторовъ всей Европы, агенсомъ Бурбо-
новъ и ихъ кобленцскаго двора, однимъ изъ виновниковъ реакціи,
отъ которой такъ страдало потомъ байроновское поколѣніе.

Но французскія идеи, особенно въ первый періодъ революціи,
находили въ Англіи живое сочувствіе; бойко талантливо, хотя не
безъ декламаціи написанная быстро выдвинувшимся агитаторомъ
Томомъ Пэйномъ въ отвѣтъ Борку книга о «Правахъ человѣка»
разошлась въ 100,000 ока. Въ столицѣ и провинціи образовались
радикальные клубы; популярные пасторы (Джоз. Фоусетъ) распро-
страняли тѣ же взгляды съ каѳедры; ученые въ родѣ Пристлея и
Эразма Дарзипа выражали свои симпатіи Франціи въ трактатахъ и
даже хвалебныхъ одахъ; юристы, подобно Бептаму, подкрѣпляли науч-
ными доводами и развивали гуманные принципы, высказанные въ
первыхъ заявленіяхъ возрождавшейся Франціи.

Въ этой возбужденной средѣ послышался задушенный, свѣ&і*
голосъ послѣдняго замѣчательнаго поэта ХѴШ вѣка, Бернса. Прелестьюѳ
его стихотвореніе «Субботній вечеръ поселянина» *) рисуетъ патріар-
хально-пуританскую обстановку его дѣтства, скрашенную дружнымъ
семейнымъ кружкомъ, чтеніемъ библіи, пѣніемъ старыхъ шотланд-
скихъ пѣсенъ. Съ дѣтства поэтъ привыкъ къ борьбѣ за существованіе ,
сопутствовавшей всей его жизни- бъ молодости онъ искалъ забвенія
въ шумныхъ похожденіяхъ и пирушкахъ, приводившихъ въ содрога-
ніе его отца, но не погубившихъ лучшихъ силъ юноши. Въ противо
ноложность Кольцову, Бернсъ могъ пріобрѣсти въ деревенской средѣ
далеко не скудное образованіе: въ липѣ школьнаго учителя онъ нашелъ
человѣка развитого, познакомившаго его съ заколами природы, давшаго
ему въ руки Шекспира и т. д. Вмѣстѣ съ братомъ, поэтъ привялъ
наслѣдіе отца — плохую ферму, дѣйствительно ходилъ за плугомъ,
исполнялъ всѣ сельскія работы и въ полѣ же сложилъ свою первую
пѣсню въ честь красавицы крестьянки, которая шла тоже за плугомъ
въ сосѣдней полосѣ. Его стихи, иногда принимавшіе характеръ задор
ной сатиры на' антипатичныхъ личностей околотка, составили ему
тогда же репут ацію опаснаго человѣка. Хозяйство шло въ убытокъ, я
Доведенный до отчаяніи, Бёрнсъ готовился уже эмигрировать на Ямайку,
когда одинъ изъ друзей его предложилъ послѣднее средство избавиться
°тъ нужды,—изданіе его стиховъ по подпискѣ. Такъ появился первый
сборникъ его пѣсенъ, неожиданно вызвавшій восторгъ во всѣхъ слояхъ
шотландскаго общества, начиная съ аристократіи и кончая послѣднимъ
лосслянивомъ; въ народѣ сочли Бёрнса прямымъ потомкомъ старыхъ
національныхъ пѣвцовъ; онъ былъ понятенъ всякому, чуждался
вычурныхъ чувствъ и мыслей, и осуществлялъ, казалось, идеалъ
народнаго поэта. Вь эдинбургскихъ интеллигентныхъ кружкахъ,
блиставшихъ знаменитыми именами Юма, дд. Смита и др. и склон-
ныхъ непріязненно отписаться къ анг.іійскэй гегемоніи, дспельвя
радовались появленію новаго таланта; знать готова была избаловать
его, по онъ понялъ, что служитъ для нея интересною рѣдкостью,
сталъ отдаляться отъ богатыхъ покровителей и съ удовольствіемъ
бывалъ тамъ, гдѣ сочувствіе было сердечное, въ грязныхъ домишкахъ,
гдѣ лѣпились бѣдняки и нищіе Тутъ его чествовали искренно, тутъ
онъ нерѣдко импровизировалъ лучшія свои стихотворенія. Эти вкусы
возбудили противъ него аристократовъ, при второмъ пріѣздѣ Бёрнса
совсѣмъ .гтдалйиілихся *н-ь него. Въ немъ проснулось замипавшэе
уже демократическое чувство протеста, онъ бросилъ городъ и вернулся
на родину. Неудачи спять преслѣдовали его, какъ фермера; увлекшись
одной деревенской красавицей, онъ сошелся съ ней по старому шотланд-
скому обычаю,—бракъ состоялся лишь по взаимному согласію, безъ цер-

♦) РуссиЯ переводъ В. Составаровд (Соврев. 1861 г.).

всвѵешди агтопа мтжрхттрн.—т. іп.

56
ксвной санкціи; сильно любилъ жену, хотя засматривался и на другихъ,
воспѣвалъ ее, отстаивалъ отъ сплетенъ и наконецъ, послѣ колебаній,
закрѣпилъ свой союзъ церковнымъ обрядомъ. Второе изданіе стихо-
твореній принесло небольшія деньги; Бёрнсъ завелъ собственную
ферму, не плохо выбралъ мѣсто и разорялся, несмотря на то, что
работалъ изс всѣхъ силъ. Отвлеченіемъ отъ заботъ являлись долгія
прогулки по горамъ; онъ исходилъ почти всю Шотландію, вездЬ
знакомясь съ народомъ, особенно съ пѣвцами, пѣсни которыхъ записы-
валъ Наконецъ пришлось взять мѣсто. Его назначили надсмотрщикомъ
въ корчемной стражѣ; служба была трудная вслѣдствіе усиленія контра-
бандной выдѣлки и привоза вина; приходилось наблюдать и за
внутреннимъ корчемствомъ, и за морскимъ берегомъ. Но работа эта
спасала пѣлую семью отъ голода. Бёрксъ, строгій съ контрабандистами,
жалостливо относился къ мелкому корчемству, не хотѣлъ замѣчать
его, стороной предварялъ объ обыскахъ. Часто приходилось дѣлать
до 200 миль верхомъ, и какъ прежде, ходя за плугомъ, онъ слагалъ
пѣсни, такъ и теперь много стихотвореній было импровизовано во
время этихъ поѣздокъ. Въ эту пору до него донеслась вѣсть о революціи.
Давно держался онъ въ политикѣ крайнихъ воззрѣній, но въ началѣ
на первомъ планѣ были областные интересы, счеты съ Аигліею,
заступничество за деревенскій народъ; когда же повѣяло новою
жизнью и освободительныя идеи восторжествовали, имъ овладѣлъ
опьяняющій лиризмъ и опъ открыто выступилъ защитникомъ пере-
ворота. Проѣзжая по берегу коря, онъ замѣтилъ барку, нагруженную
пушками, которыя либералы сѣверной Шотландіи посылали въ даръ
французскому народу. Бёрнсъ съ обнаженной саблей вошелъ первый
на барку, конфисковалъ ее, но потомъ на аукціонѣ купилъ пушки
и отъ своего имени отігоавилъ во Францію. Онѣ, конечно, не дошли,
но молва довела до Лондона слухъ объ этомъ эпизодѣ. Спрошенный.
Бёрнсъ стойко оправдывалъ свой поступокъ, предоставляя себѣ имѣть
особые взгляды на внѣшнія дѣла. Это сочувствіе новымъ идеямъ
окрасило съ той поры всю его поэзію; благодаря одностороннему
выбору переводовъ, Бёркса вообще знаютъ больше, какъ пѣвца на-
рода и деревни, чѣмъ какъ энтузіаста общечеловѣческаго обновленія.
Новая стихія эта сблизила его и съ молодымъ поколѣніемъ Англія,
его имя стало популярнымъ и въ ея литературѣ, хотя большинство
пѣсенъ по прежнему написано было на шотландскомъ нарѣчіи, ставшемъ
подъ его перомъ небывало гибкимъ и образнымъ. Онъ неразъ пробо-
валъ писать прямо по-англійски, отъ пѣсенъ переходилъ къ драмѣ,
поэмѣ, но это была не его область, какъ Кольцовъ, онъ могущественъ
только въ своихъ народныхъ пѣсняхъ, сложенныхъ на языкѣ его
отцовъ и дѣдовъ. До потомства онъ дошелъ въ симпатичномъ об^зѣ
задушеннаго лирика, сумѣвшаго сочетать личное чувство съ чут-
костью и къ народнымъ нуждамъ, и къ красотамъ природы, и къ
высшимъ задачамъ человѣчества. Сближеніе литературы съ жизнью,
совершившееся въ прошломъ вѣкѣ, счастливо закончилось этимъ
возрожденіемъ лирики.

Бёрнсъ стоитъ уже почти на рубежѣ слѣдующаго вѣка. Сверстники
его, раздѣлившіе съ нимъ энтузіазмъ къ поной эрѣ или противодѣй-
ствовавшіе ей во имя самобытности, будущіе, романтики или же
пслитическіе лирики главными сторонами своей дѣятельности при-
надлежатъ )же XIX столѣтью. Зоъѣтдая ему ведило" наслѣдство, съ
честью сходилась своего поприша литература прошлаго вѣка, памятуя
свое вѣрное служеніе народнымъ нуждамъ и мощное вліяніе на
европейскую мысль.

Алексѣй Веселовскій. •





ЛАЧ 1 0 1958