/
Автор: Сазанова Н.М.
Теги: история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран филология средневековая литература культура востока литературоведение
ISBN: 5-211-01529-0
Год: 1996
Текст
ЛИТЕРАТУРА
востоке
В СРЕДНИЕ
ВЕКА
ТЕКСТЫ
Под редакцией
Н.М.Сазановой
Издательство Московского университета
Издательство "Сиринъ"
1996
ББК 83.35
Л64
Рецензенты:
кандидат филологических наук В.А.Гришина,
доктор филологических наук В.И.Семанов
Печатается по постановлению
Редакционно-издательского совета
Московского университета
Литература Востока в средние века: Тексты / Под ред.
Л64 Н.М.Сазановой. — М.: Изд-во МГУ; Изд-во "Сиринъ",
1996. —480 с.
ISBN 5-211-01529-0
В книгу включены тексты из иранской, арабской, турецкой, индий-
ской, китайской и японской литератур, представлено много исторических,
религиозных и философских памятников. Тексты снабжены комментариями,
приведены справки об определенных периодах литературного развития, ав-
торах и их произведениях.
Для студентов-филологов, историков, философов и широкого круга
читателей.
077(02) — 96 — заказное ББК 83.35
ISBN 5-211-01529-0 © исаа при мгу, 1996 г.
© Издательство МГУ, 1996 г.
© Издательство "Сиринъ", 1996 г.
От авторов-составителей
Предлагаемые тексты содержат переводы па-
мятников и их фрагментов в соответствии с
читаемым в Институте стран Азии и Африки
при МГУ курсом " История литератур стран Азии
и Африки". Данное издание продолжает книгу
"Литература Древнего Востока. Тексты" (М.,
1984).
Настоящий выпуск содержит переводы и сведения,
относящиеся к литературам шести стран: Ира-
на, Арабских стран, Турции, Индии, Китая и Япо-
нии. Составителями настоящего выпуска явля-
ются\ В.Б.Никитина^, М.Л.Рейснер, А.Н.Ардашни-
кова (Иран)\Б.Я.Шидфа^ И.Е.Билык (Арабские
страны), И.В.Боролина (Турция), Н.М.Сазанова
(Индия), И.И.Семененко (Китай), В.П.Мазурик,
lfd.Л.Иоффе] Япония). В работе над изданием при-
нимал участие большой коллектив авторов-пере-
водчиков, имена которых отдельно оговорены в
конкретных местах и разделах. Многие памятни-
ки и фрагменты публикуются на русском языке
впервые, например в разделах Турции, Индии и др.
К текстам даются комментарии, облегчающие
работу с материалами памятников. Авторы-со-
ставители благодарят рецензентов за замеча-
ния, которые помогли в работе над рукописью.
3
Иран
Авторы, представленные в настоящем разделе хрестоматии, творили в период
блистательного взлета литературы на персидском языке, называвшемся
"классическим" (X — XV вв.). Начиная с X в. центрами развития изящной
словесности стали столичные и провинциальные дворы правителей обшир-
ного ираноязычного региона (Иран, Средняя Азия, Хоросан, позже Закав-
казье и Северо-Западная Индия). Под их эгидой культивировались литера-
турные жанры, отвечавшие запросам придворного уклада жизни (героиче-
ский эпос, панегирическая поэзия, "княжьи зерцала", любовно-романиче-
ский эпос и др.).
Наивысшего расцвета придворная литература, создаваемая профессионала-
ми, достигла в XI — первой половине XII в. Параллельно с придворной
поэзией с XI в. под влиянием различных мистических течений в исламе
(суфизм, исмаилизм) начало формироваться мощное литературное движе-
ние, представители которого выработали особый символический язык, ока-
завший влияние на складывание канона персидской поэзии в целом.
К XIII в. язык суфийских символов становится универсальным поэтическим
языком, на котором изъясняются стихотворцы, независимо от их религиозных
взглядов. Он объединяет возвышенную мудрость и эмоциональную напря-
женность мистической поэзии с отточенностью и изысканным артистизмом,
присущими придворному литературному вкусу.
Литература
домонгольского периода
(X — начало XIII в.)
Рудаки
Крупнейший поэт эпохи Саманидов (IX — X вв.), вошедший в историю
литературы под именем Адама поэтов Ирана, или Хорасанского соловья. Его
творчество заложило основы практически всех жанров персидской классиче-
ской поэзии.
Стихотворные и подстрочные переводы В.Левика, М.Рейснер.
4
ОДА ВИНУ
Сначала мать вину приносим в жертву мы,
Потом само дитя ввергаем в мрак тюрьмы.
Немыслимо дитя у матери отнять,
Покуда не убьешь и не растопчешь мать.
Но вера нам велит (ее закон блюди)
Дитя не отнимать до срока от груди.
Семь месяцев ему питаться молоком
Со дня как расцветает ордибехешт кругом,
Когда ж обильные пройдут абана2 дни,
Сажай дитя в тюрьму, а мать его казни.
И вот в узилище дитя заключено.
Семь дней, смятенное, безмолвствует оно;
Потом опомнится, — припомнит боль обид,
Из глубины души застонет, закипит
И шумно прянет вверх, подняв протяжный вой,
И снова вниз и вверх — о стены головой.
В плавильне золото, когда кипит оно,
Не так свирепствует, как пленное вино.
Но пена, наконец, как бешеный верблюд,
Взъярилась, вздыбилась и облила сосуд.
Тюремщик, пену снять настал заветный срок!
Кипенья больше нет, — недвижность и покой!
Ты укрощенное закупорь и закрой.
Так! Влага светлая пурпурна и чиста,
Но разным пламенем горят ее сорта.
Итак — сосуд закрыт. Пусть минет Новый год,
Пускай Нисан в пути полнеба обогнет.
Тогда в полночный час раскупори сосуд, —
Как солнце яркое, струи вина блеснут.
И трус, вкусив, внезапно станет смел,
Румяным станет тот, кто бледен был как мел.
И Моисея длань, и огнецветный лал
Ты обнаружишь в нем, наполнив им бокал.
Кто осушил его, возвеселится тот,
Свой разум оградив от скорби и забот,
И новой радости изведает прилив,
Десятилетие печали заглушив.
И если выдержан годами пьяный сок,
И не дерзнул никто отпить хотя глоток, —
Ордибехешт— название месяца.
Абан — название месяца.
5
Пир будет царственный. Укрась цветами стол,
Чтоб он жасминами меж роз и лилий цвел.
Преобрази твой дом в сияющий эдем,
Такое зрелище не видано никем,
Парча и золото, ковры, гирлянды трав.
Обилье многих яств — на всякий вкус и нрав.
Ковры Фуада здесь, там чанг Исы,барбут,
Там ножки стройные влюбленный взор влекут;
Эмиры — первый ряд, и Балами3 средь них,
Азаты4 — ряд второй и там дихкан Салих.
На троне "впереди сидит", возглавив пир,
Сам Хорасана царь, эмиров всех эмир.
И турок тысячи вокруг царя стоят,
Как полная луна, сверкает их .наряд.
Пурпурный, как вино, румянец на щеках
И волосы, как хмель, в душистых завитках,
И кравчий за столом красив, приветлив, юн,
Отец его — хакан и мать его — хатун.
Кипучий сок разлит, и царь внезапно встал,
И турком поданный, смеясь, берет бокал.
(А турок гурии подобен: строен стан
И точно смоль глаза, и кудри — как човган)
И возглашает шах с улыбкой на устах:
"Тебе во здравье пьем, о Сейстана шах!"
ОДА СТАРОСТИ
Все выпали мои зубы,
все искрошились они.
Нет, это были не зубы,
а светочи в прежние дни.
Как серебро, как жемчуг,
они сверкали тогда,
Как перлы дождя, как светлая
утренняя звезда.
Но выпали, искрошились,
г и ныне мой рот оголен.
Откуда это злосчастье?
Иль то Сатурна закон?
Балами — визирь Саманидов.
Лзаты — свободнорожденные, вельможи.
6
Нет, не закон Сатурна,
не месть затянувшихся лет.
Так что же? Я правду скажу вам:
то бога извечный завет.
Покуда мир существует,
природа его такова,
Таков закон вселенной:
круговорот вещества!
Лекарство боль усмиряет,
недуг исцеляет оно.
Но станет источником боли,
что нам, как лекарство, дано.
Становится новое старым,
потом промчатся года —
И станет старое новым,
так было, так будет всегда.
Песками лежит пустыня,
где прежде цвели сады,
И сменят сады пустыню,
алкающую воды.
Не знаешь ты, мускуснокудрая,
прекрасная пери моя,
Каким был раб твой прежде,
в расцвете бытия.
Човганами локонов разве
теперь разогнешь его стан?
А был он прежде стройным,
и кудри вились, как човган.
Он радостен был и весел
в те золотые года,
Хоть в золоте нехватка
была у него иногда,
Он, не считая, сыпал
дирхемы, когда покупал
Турчанок с гранатовой грудью,
с губами, как пламенный л ал.
А сколько прекрасных гурий
желали его и тайком
Прокрадывались ночью
в его роскошный дом!
Искристые вина, красавицы,
исполненные огня,
То было для многих дорого,
но дешево для меня.
7
Я жил, не зная печали,
все блага изведать спеша,
Для радости полем широким
моя раскрывалась душа.
Как часто песней крылатой
я в мягкий воск обращал
Сердца, что были жестоки
и холодны, как металл.
Всегда для прекраснокудрых
приветлив был мой взор.
Всегда для красноречивых
бывал мой слух остер.
Ни жен, ни детей не имел я,
амбары стояли пусты.
И тело было свободно, а помыслы были чисты.
На Рудаки ты взираешь,
о многомудрый маг,
Но ты не видал его прежде,
среди веселых гуляк.
Увидев, как он чарует
стихами врагов и друзей,
Ты молвил бы: тысячепесенный
к нам прилетел соловей!
Певцом Хорасана был он,
и это время прошло.
Песней весь мир покорил он,
и это время прошло.
Кто был велик и счастлив,
имел все блага земли?
От дома Саманидов
богатства ко мне текли.
Ведь сорок тысяч дирхемов
эмир Хорасана мне дал,
От разных князей я не меньше,
быть может, и больше видал.
И от вельмож перепало
мне тысяч шестьдесят.
Да, в эту счастливую пору
я счастлив был и богат.
Но годы весны сменились
годами суровой зимы.
Дай посох! Настало время
для посоха и сумы.
8
* * *
Если ангел услышит музыку и увидит розовое вино
И кумиров, подобных луне, низвергнется он в колодец,
Могу ли оторвать взгляд от любимой,
Если ради лицезрения ее из моего праха
вырастут нарциссы, а не трава?
Прискорбно, если тот, кто вкусил страсть к любимой,
Хотя бы на миг вспомнит о себе.
В своем глазу ты днем не у вид ешь и бревна,
А ночью в чужом глазу разглядишь и соломинку!
* * *
О красавица! Слышал я, что среди забот и нег
Трех рубашек лишился Иосиф за свою жизнь:
Одну запятнало кровью коварство, другая была
разорвана клеветой,
От аромата третьей прозрел Иаков, чьи глаза
ослепли от слез.
Лицо мое подобно первой, сердце мое подобно второй,
Выпадет ли мне на долю свидание с тобой,
что подобно третьей?
* * *
Свежий ветер с Мулияна долетел —
Мне напомнить о любимой захотел.
Хоть шершав песок Аму, по берегам
Словно шелковый ласкается к ногам.
Хоть Аму и широка, ее волна
До груди едва доходит скакунам.
Так ликуй же, Бухара, в веках пребудь,
Ведь к тебе эмир наш славный держит путь.
Если небо —Бухара, эмир — луна,
В небо светлая луна взойти должна.
9
Раз эмир наш — кипарис, сад — Бухара,
Кипарису возвратиться в сад пора.
* * *
Казалось, ночью на декабрь апрель обрушился с высот,
Покрыл цветов багрянцем дол и влажной пылью
небосвод,
Омытые слезами туч, сады оделись в яркий шелк,
И пряной амбры аромат весенний ветер нам несет.
Под ветром заблистал в полях тюльпана пурпур огневой,
В лазури скрытое творцом явил нам облаков полет.
Цветок смеется мне вдали — иль то зовет меня Лайли?
Рыдая, облака прошли — Маджнун, быть может,
слезы льет?
И пахнет розами ручей, как будто милая моя
Омыла розы щек своих в голубизне прозрачных вод.
Ей стоит косу распустить — и сто сердец блаженство пьют,
Но двести кровью изойдут, лишь грозный взор она метнет.
Покуда розу от шипа глупец не в силах отличить,
Пока безумец, точно мед, дурман губительный сосет,
Пусть будут розами шипы для всех поклонников твоих
И, как дурман, твои враги пусть отвергают сладкий мед.
* * *
Будь весел и люби красавицу свою.
Подобен этот мир бегущему ручью:
О прошлом позабудь, грядущим утешайся,
Живи и радуйся живому бытию.
Я с луноликою в саду благоуханном,
Я с чернокудрою, как с гурией, в раю.
Несчастен, кто берет, но не дает взаимно,
Я счастлив оттого, что брал, но не даю,
Подобен облаку и ветру мир неверный,
Так будь, что будет! Пей кипящую струю.
* * *
Рудаки провел по струнам и на чанге заиграл
И едва запел он песню, закипел вином бокал.
Если бы ты, мой друг, увидел темно-красную струю,
Ты расплавленным рубином эту влагу бы назвал.
10
В них одна первооснова, только облик чуть не схож,
Ибо тверд кристалл рубина и текуч вина кристалл.
Ты бокала чуть коснулся, а уже рука красна,
Ты бокал едва пригубил, а смотри уж пьяным стал.
Кто богатствами владеет, у того на грош познаний,
Кто познаньями владеет, у того богатства мало.
Современники Рудаки
Шах ид Балхи — поэт, каллиграф и философ; Раби'а Киздари по прозвищу
Украшение арабов — одна из немногих поэтесс средневекового Ирана,
писала и по-персидски и по-арабски, автор первых из дошедших до нас
макаронических стихотворений, с ее именем связаны многочисленные леген-
ды, повествующие о трагической любви; Дакики вошел в историю как автор
первой стихотворной версии иранских героических сказаний: в знак уваже-
ния к рано ушедшему из жизни поэту незавершенный текст его поэмы
Фирдоуси включил в "Шах-наме".
Переводы В.Левика, М.Рейснер
Шахид Балхи
* * *
О знанье мудрое, жемчужина жемчужин!
Неоценимое, ты ценности залог.
К чему сокровища? В тебе моя отрада,
Хотя б мой трудный путь был темен и жесток.
Познанья мудреца — блистательная свита,
А неуч и в кругу придворных одинок.
* * *
Видно знанье и богатство — то же, что нарцисс и роза,
И одно с другим в соседстве никогда не расцветало.
* + *
Когда бы дым валил от горя, как от костра лесного,
Лишился б мир, закрытый дымом, сияния дневного.
Скитаясь, этот мир прошел я от края и до края,
Но ни один мудрец не молвил мне радостного слова.
11
* * *
Рыдает туча, как влюбленный.
И сад смеется, как влюбленная,
И стонет гром, как я стенаю,
Когда приходит ночь бессонная.
* * *
Поклялся я жизнью твоей и истово клялся,
Что никогда не отрекусь от тебя, не стану слушать совета.
Дают мне советы, но я не внемлю,
Что значит совет рядом с клятвой!
Я слышал, что рай обретет тот,
Кто поможет жаждущему достичь желаемого.
У тысячи куропаток нет сердца одного сокола,
[Сердца | тысячи рабов не равны сердцу одного властелина.
Если бы повелитель Китая увидел твое лицо,
Он склонился бы в поклоне и рассыпал динары.
Если бы твои косы узрел властитель Индии,
Он простерся бы во прахе и [велел ] разрушить свои капища.
Я в баллисте мук, словно Ибрахим:
Меня стремятся ввергнуть в пламя горестей.
Мир тебе, о роза райской весны,
Ведь молитвы совершают, обратившись к кыбле твоего лица.
Раби'а Киздари
* * *
В моей любви ты подозреваешь уловку.
Как ты докажешь это Господу, Великому и Преславному?
В любви к тебе не смею я стать ослушницей.
Могу я разве, к примеру, взбунтоваться против своей веры?
12
[Райского ] блаженства без тебя мне не надо, а с тобой
и в адское пламя готова,
Ведь без тебя сахар — яд, а с тобой и яд — мед.
Не надейся на своей красивое лицо,
Ведь [скоро 1 в гиацинтах скроют планету Сатурн.
И все, что сказал мудрец, — правда, а не ложь:
"Кто возгордится хоть на день, вслед за почетом [узнает ]
унижение".
* * *
Наполнила меня истомой стонавшая птица,
Обострила мою болезнь, усилила мои воспоминания.
Вчера ночью на ветке дерева та птица
Стенала и горестно рыдала.
Я спросила птицу: "Зачем ты стонешь и плачешь
Темной ночью, когда сияют звезды?"
"Я в разлуке с другом, оттого и стенаю,
Ты-то отчего стонешь, когда милый друг с тобой?
Я пою, когда проливаю кровавые слезы,
А ты почему поешь, когда кровавых слез не льешь?"
* * *
Я снова поймана арканом любви,
Сколько я ни старалась [отказаться от нее ], все было тщетно.
Любовь — это море, берега его невидимы,
Разве можно переплыть его, о несчастный?
Ты хочешь довести любовь до конца?
О, сколько неприятностей тебе придется признать приятными!
Надо глядеть на безобразное и считать его прекрасным,
Надо вкушать яд — считать его сахаром.
Рвалась я, словно необъезженный конь, не зная,
Что чем сильнее тянешь, тем туже затягивается петля.
13
Дакики
О кумир, накинуло райское облако
На землю халат [месяца 1 ордибехешта.
Лужайка походит на райские сады,
Цветущие деревья — райские гурии.
Земля — словно окропленная кровью парча,
Воздух — словно окрашенный в индиго шелк.
Вода в роднике стала на вкус, как нектар,
А по цвету — словно глаза степной серны.
Каждый миг мир меняется так, что, наверное,
Барс хватает серну только ради забавы.
Нынче надобен кумир солнцеликий,
Та луна, которой помогает [сиять ] солнце,
Кумир, чьи ланиты подобны рубинам,
Вино, что по цвету сходно с одеянием
огнепоклонника.
Мир обликом стал похож на павлина,
Иногда он плавен [в движениях ], иногда резок,
(Букв.: порой он нежен, а порой груб)
Все это [вместе | походит на вином и мускусом
Нарисованный в степи портрет любимой.
От глины исходит аромат розовой воды,
Как будто глина замешана на [лепестках ] розы.
Среди всего хорошего и дурного в этом мире
Дакики выбрал четыре вещи:
Рубиновые уста и стоны чанга,
Прозрачное вино и веру Заратуштры.
* * *
О, если бы не было в этом мире ночи,
Чтобы мне не расставаться с этими устами!
Мою душу не язвил бы скорпион,
Если бы не ее скорпионоподобные локоны.
Если бы не было звездочки (т.е. родинки) у нее под губами,
14
До утра звезды не были бы моими задушевными
друзьями.
Если бы она вся не была соткана из красоты,
Моя душа не была бы соткана из любви к ней.
Если мне суждено влачить дни без любимой,
То лучше уж вовсе не жить, о господи!
Фирдоуси
(940 — 1025)
Автор грандиозной эпопеи "Шах-наме", в которой поэтически обработаны
иранские героические сказания, древние мифы и исторические хроники.
Перевод М.Лозинского.
РЕЧЬ
В ПОХВАЛУ РАЗУМА
Теперь, о мудрец, подобает облечь
Достоинство разума в слово и речь.
Поведай, что мысли твои сберегли
И внемлющим истине слух утоли.
Из высших даров, что дарует Изед,
Нет выше, чем разум, прекраснее нет.
Венец властелина державного он.
Краса повелителя славного он.
Бессмертно живущим его назови,
Единственно сущим его назови.
Он гонит от сердца унынье и страх,
Он за руку водит в обоих мирах.
От разума счастье твое и беда,
От разума прибыль твоя и нужда.
Он мрачен, и ясный душой человек
Веселым, как прежде, не будет вовек.
Так молвил разумный и доблестный муж,
Чья речь — пресыщенье для праведных душ:
"Кто разум не выбрал водителем, тот
Поступками сердце свое изорвет.
Разумный глупцом называет его,
И свой, как чужого, встречает его".
В обоих мирах драгоценен ты им.
Кто разум разбил, тот в колодках томим.
15
Он — око души; оглянися во мгле:
Без ока нерадостно жить не земле.
В творениях первым его напиши.
Хвала ему вечно, — он сторож души.
Хвала языку, и глазам, и ушам,
Ведущим и злое и доброе к нам.
Кто разум и душу прославить дерзнет?
И если дерзну я, чье ухо поймет?
О мудрый, не надо поэтому слов.
Поведай нам лучше начало миров.
Верховным создателем ты сотворен,
И в явном и тайном равно умудрен.
Пусть разум твои направляет дела;
Он душу твою не допустит до зла.
По слову изведавших путь избери,
Ходи по вселенной, с людьми говори.
Какую б науку б твой ум не постиг,
Покоя в ученье не знай ни на миг.
Но ветви увидев, поймешь всё равно,
Что знанью до корня дойти не дано.
СКАЗ О ЗОХХАКЕ
И КУЗНЕЦЕ КАВЭ
Страшась Феридуна и ночью и днем,
Зоххак говорил неумолчно о нем.
От ужаса сгорбился стан у него,
И жутью был дух обуян у него.
Однажды, воссев на престол костяной,
Надев бирюзовый венец вырезной,
Он скликнул правителей всех областей,
Что б выправить спину державе своей.
И так он мубадам сказал: "О жрецы,
О полные всяких даров мудрецы!
Один у меня потаенный есть враг;
Для мудрого, кто он — понятно и так.
Нельзя и ничтожным врагом пренебречь,
Чтоб лютой судьбы на себя не навлечь.
Мне надобно войско сильней раза в три,
И дивов прибавить к бойцам, и пери;
Хочу снарядить многомощную рать,
С бесами людей воедино смешать.
И вам долженствует мне в этом помочь
16
Затем, что терзаться мне больше не в мочь.
Мне грамоту вы напишите о том,
Что царь свое царство засеял добром,
Что правду его изрекает язык,
Что он справедливость лелеять привык".
Боясь прогневить властелина земли,
Правители в этом ему помогли,
И змееву грамоту, рад иль не рад,
Своею рукою скрепил стар и млад.
В то время послышался крик у ворот,
Как будто бы кто к правосудью зовет.
Обижанца кликнули в царский покой,
Сажали в единый с вельможами строй.
Царь молвил, нахмурясь и духом скорбя:
"Скажи человек, кто обидел тебя?"
Тот вскрикнул, бия по своей голове:
"Я требую правды, о царь, я Кавэ!
Воздай справедливость! Я мчался бегом,
Рыдая в душе о насилье твоем.
Была б справедлива держава твоя,
О царь, укрепилась бы слава твоя.
Великой обидой меня ты гнетешь,
Без устали в сердце вонзаешь мне ножь.
Когда я казним не по воле твоей,
Зачем истребил ты моих сыновей?
Я их восемнадцать вскормил, господин;
Теперь мне на свете остался один.
О царь, подари хоть последнего мне,
Пойми: моя печень все время в огне.
Скажи, что я сделал? Вину укажи,
И если я прав, не выдумывай лжи.
На муки мои, венценосец, взгляни,
От пущих мучений меня охрани.
От горя спина моя стала крива,
Безрадостно сердце, болит голова.
Ушла моя юность, детей моих нет,
А связей прочнее не ведает свет.
Насилью бывает разгар и предел,
Бывает предлог для насильственных дел.
Каков твой предлог? Молви, дай мне ответ:
За что ты навел на меня столько бед?
Я мирный кузнец, не повинен ни в чем,
А ты мою голову мучишь огнем.
Ты царь, и хотя по обличью ты змей,
17
Но в деле моем справедливость имей.
И если ты царь всем семи поясам,
Зачем благоденствуешь только ты сам?
Придется тебе учинить мне отчёт
Такой, что весь мир в изумленье придет.
Быть может отчет твой поведает нам,
Как очередь вышла моим сыновьям,
И как ты мозгами моих сыновей
За каждой трапезой кормил своих змей".
Владыка дослушал его до конца,
Дивясь это слышать из уст кузнеца.
И сына они возвратили ему,
И всякими ласками льстили ему.
Потом повелитель ему приказал,
Чтоб он свою подпись под грамотой дал.
Кавэ как прочел эту грамоту сплошь,
Он тут же вскричал на чиновных вельмож:
"Вы бесовы пешки пред царским лицом,
Сердца оскопившие в страхе своем!
Вы к аду лицо обратили свое,
Предательством сердце растлили свое.
Не я свою подпись сюда приложу,
Не я о владыке земли потужу".
Охваченный дрожью, он вскрикнул и встал,
И грамоту их, разорвав, истоптал,
И сыном сопутствуем, с криком, бегом
На улицу выбежал прочь из хором.
Вельможи Зоххаку хвалу вознесли.
44О славный, — сказали, — владыка земли!
И ветры небесные в день боевой
Не смеют дышать над твоей головой.
Зачем неучтивый речами кузнец
Как ближний приходит к тебе во дворец?
Он грамоту нашу союзную рвет,
Державною волей твоей небрежет.
Ушел он, и мщением сердце полно,
Как если бы он с Феридуном одно.
Гнуснее никто не видал ничего;
Мы вес столбенеем от дела его".
Царь елдвным промолвил в ответ их словам:
"Я дивное чудо поведаю вам.
Как только Кавэ в эти сени проник
И мне до ушей долетел его крик,
Меж нами двумя, никому не видна,
18
Как будто железная стала стена.
А как он руками стал голову бить,
Тут в сердце моем словно лопнула нить.
Не знаю, что будет от этих чудес,
Затем, что неведома тайна небес".
Как вышел Кавэ из дворцовых ворот,
Столпился кругом на базаре народ.
А он все кричал, защищать себя звал,
Всех в мире людей рассудить его звал.
Взял кожаный фартук, которым перед
Кузнец прикрывает, как молотом бьёт,
К вершине копья прикрепит его сам,
И пыль на базаре взвилась к небесам.
Кричал и расхаживал, знамя неся:
"Эй вы, кто Йездану душой предался!
Когда к Феридуну сердца ваши льнут,
Вы сбросите с шеи Зоххаков хомут.
Мы все как один к Феридуну пойдем,
Под сенью величья его отдохнем,
Скажите, что ваш господин — Ахриман,
К создателю мира враждой обуян.
Мы этим ничтожным худым лоскутом
Друзей и врагов голоса разберем".
Он шел всё вперед посреди удальцов —
Немало собралось их с разных концов.
Он знал, где ему Феридуна найти,
Поник головою и шел по пути.
К дворцу молодого царя подошли,
Взгремели, завидев его издали.
Царь, кожу приметив, прибитой к копью,
Звезду в ней увидел благую свою.
Ее изукрасил румийской парчой,
Узорным каменьем в красе золотой.
На древко насажен был шар, как луна,
Царю благовестьем казалась она.
Малиновым, алым и желтым светла
Хоругвь у царя кавэванской слыла.
Впоследствии все, кто престол занимал,
Кто голову шапкой на царство венчал,
На этот ничтожный лоскут кузнеца
Дарили каменьев цветных без конца.
Из ценной парчи, из расшитых шелков
Стал царственный стяг понемногу таков,
Что ночь озарял он, как солнце горя,
Надеждою сердце вселенной даря.
19
Унсури
(961 — 1039)
Крупнейший представитель одной из первых профессиональных поэтиче-
ских школ — Газневидской, первый обладатель титула "Царь поэтов". Про-
славился касыдами в честь султана Махмуда Газневи, выдержанными в
монументально-эпическом духе и воспевавшими походы грозного
завоевателя.
Переводы Т.Стрешневой, М.Рейснер.
ИЗ КАСЫДЫ
Мой разум тайною задет — от мыслей изнемог.
Минувшей ночью я ответ на все услышать мог.
"Скажи, зачем приходишь ты в ночи, средь темноты?"
Она в ответ: "Блеснет рассвет, — померкнет лунный рог".
"Ты затмеваешь красотой луч солнца золотой?"
Она в ответ: "Смотри, поэт, тебе он сердце сжег".
"Меня печалишь ты... К чему на день наводишь тьму?"
Она в ответ: "Суров запрет, не преступи порог!"
"Я слышу амбры аромат, твои глаза пьянят..."
Она в ответ: "Пощады нет, — ты угодил в силок".
"Зари весенней розовой огонь щеки твоей".
Она в ответ: "Обманчив цвет, огонь любви жесток".
"Уста, — с чем их сравнить могу? — Рубины на снегу".
Она в ответ: "Прими совет, умри рабом у ног".
"Где обрести покой, скажи? Тропу мне укажи".
Она в ответ: "Любви служи, к ней легких нет дорог!"
* * *
Кончик мускусного локона моей любимой
Погубил меня, обвившись вокруг моей души.
О сребротелая, каменносердная тюрчанка!
Открылась тебе тайна, которую я скрывал.
20
Два облака — твои кудри и мои глаза,
Оба они — доказательство моей любви к тебе.
На серебро льется мускусный дождь — у тебя,
На золото льется кровавый дождь — у меня.
Покорись мне, и ты достигнешь [желаемого ],
Не будет для тебя [ничего ] дурного от того, что ты
послушаешься меня.
В сердце своем я [ни разу ] не отвращался от союза с тобой,
И ты не отвращай своего сердца от союза со мной.
* * *
О, тюрчанка из Халлуха, эмир подстрекательства,
Ты — и мускуснокудрый кипарис, и розовощекая луна.
Ты подобна цветущей весне в глазах цветения,
Ты словно священная птица счастья для раба счастья.
В [искусстве ] колдовства ты — учитель вавилонских старцев,
По красоте ты — предводительница халлухских тюрчанок.
Пушок на твоих щеках мускусно-черный, так почему же щеки
твои серебристые,
Ты сладкоуста, так почему же твои ответы [мне ] столь
ядовиты.
Не может живописать пушок на твоих щеках поэтический
дар Унсури,
Не в силах нарисовать твои уста воображение Фаррухи.
Поскольку ты свежа и нежна, как Иосиф [Прекрасный},
Для верующих в переселение душ ты — доказательство
[правильности их веры ] в глазах других людей.
Фаррухи
(ум. после 1038 г.)
Представитель поэтической школы Унсури, автор многочисленных касыд в
основном с любовными и описательными вступлениями календарного харак-
21
те pa (ноурузийе), а также изящных лирических фрагментов в форме жанро-
вых сценок.
Переводы Л.Кочеткова, М.Рейснер.
ТАВРОВАЯ КАСЫДА
Когда в переливы атласа оденется луг молодой
И пышно покроются горы сквозной семицветной фатой, —
Земля, словно царственный мускус, бесценный струит аромат,
И пестрой семьей попугаев блестящие ивы стоят.
Вчерашний предутренний воздух поведал о близкой весне.
Хвала тебе, северный ветер, за радость, врученную мне!
Развеянной мускусной пылью ты снова затеял играть,
А сад разноцветные куклы повсюду расставил опять.
Чубучника пестрые бусы вновь блещут из влажных долин,
И вновь на иудином древе горит бадахшанский рубин.
И розы, как рдяные чащи, приподняты в светлую рань,
И тянет к земле сикомора свою пятипалую длань.
На ветках стоцветные перстни, в стоцветных покровах сады,
Жемчужины — в ливнях небесных, жемчужины — в струях
воды.
И нежными красками неба стоцветнопылающий мир
Подобен почетным одеждам, что дал нам великий эмир.
И стан пробужденный эмира готов к выжиганью тавра.
Любви, песнопений и хмеля настала благая пора.
Как звезды средь чистого неба, сверкая в шелку голубом,
Войска развернулись на воле, и встали шатер за шатром.
Ты скажешь: в любой из палаток влюбленная дремлет чета,
И каждая в поле травинка любовной игрой занята.
Звучат среди зелени струны, все поле напевов полно,
И звонко сдвигаются чаши, и кравчие цедят вино.
22
Смущенных красавиц упреки, объятья, любовные сны,
Певцами разбуженный воздух несет дуновенье весны.
Костры, словно желтые солнца, горят у широких ворот,
Ведущих к шатру золотому, где шах многославный живет.
Мирьядом светящихся копий щетинится пламя костров:
Червонным текучим расплавом то пламя назвать я готов.
Орудья тавра багрянеют, в огне раскалившись давно:
Так в пламенно-зрелом гранате багряно пылает зерно.
Вот дикие кони степные: не мыслят они о тавре.
Вот юношей зорких отряды: дивлюсь их отважной игре.
Но им ли соперничать с шахом? Хвалю его буйный задор:
Он скачет с петлей наготове, как юноша Исфандиор.
Петля изгибается, вьется, подобно прекрасным кудрям.
Но помни: крепка ль ее хватка, — ты скоро изведаешь сам.
Всечасно иные изгибы в искусной петле узнаю:
Как будто жезлом Моисея ее превратили в змею.
Кто б ни был веревкой обхвачен, петлей перекручен вдвойне,
Носить ему знак падишаха на лбу, на плече, на спине!
* * *
Выиграл я у любимой в нарды поцелуй,
Она смешала фишки и покраснела.
Румянец на щеках той луноликой
Заставил побледнеть меня (букв.: "бросил на мои щеки две
чайные розы").
Она то покусывала тыльную сторону ладони,
То вздыхала тяжко.
Сказал я ей: "О милое дитя, к чему сердиться,
Мы ведь играли на поцелуй!"
Ответила она: "Не из-за нардов я плачу.
Отложи нарды и [следующую! партию".
23
Сказал я: "Если ты сердишься из-за нардов,
Позволь мне поцеловать тебя и не увиливай!"
Она ответила: "Завтра я поцелую тебя трижды,
Фаррухи, [ведь 1 надежда на получение прибыли лучше, чем само
получение".
* * *
Оттого что вчера ты красавица слишком долго считала поцелуи,
Мне на долю не оставила она иного занятия, кроме счета.
Я все считал, а поцелуев не видал и в помине.
Она опьянила меня тем вином, которого я не пробовал.
Сказал я: "Не много же ты меня целовала, красавица моя!"
Сказала она: "Не желаю быть кумиром такого одержимого!"
Сказала она: "Зачем же я буду подставлять губы тому,
Кто сотней способов [уже ] утомил их поцелуями?"
Много было сказано слов, и наконец та красавица
Поцеловала меня, да так, что вместо двух глаз стало у меня четыре.
* * *
Поутру в час рассвета явилась [ко мне] она, подпоясанная кушаком,
Накрыла кипарис [завесой ] благовонного галийе и ушла прочь.
Послал я [за нею ] некого человека, [чтобы ] тот передал ей:
"Не уходи так,
Как же мне взглянуть на тебя, дитя мое!"
Возвратилась она, приблизилась ко мне, взглянула на меня
И сказала: "Что еще прикажете, господин?
Уйду я или останусь, буду участвовать в празднике или не буду,
Накроюсь покрывалом или отброшу его, [какая разница ]?"
Ответил я ей: "О прелестная луна, и талию свою поясом тоже
не затягивай,
Тем, что ты подпоясана, я уязвлен в самое сердце.
Зачем затягивать пояс, если твоей [тонкой ] талии даже не видно!
Зачем говорить колкости, если они [на меня ] не действуют!"
24
* * *
Я буду веселиться, ибо у меня есть повод для радости,
Для этой радости, о сейид, у меня есть две-три причины.
Во-первых, малышка моя со мной и [чаша ] вина в руке,
Во-вторых, у нашего музыканта веселое настроение,
А в-третьих, сейчас ночь, а завистник не ведает
О моем сердце — невольнике ночи, хотя день и лучше ночи.
Есть вино, и веселье есть, и чудное лицо,
С этими тремя вещами мир [кажется ] обителью наслаждения
и забав.
Наше вино пролилось из глаз на бледные щеки,
Ланиты подруги [оно ] делает тюльпаноцветными. Удивительно!
* * *
Поскольку моя красавица от меня видела только мир, а не раздоры,
Она отложила бранные речи и избрала примирение.
Оставила она упреки и решила помириться,
Перестала внимать речам завистника, а раньше внимала.
Когда я привлек к себе ее уста,
Сердце завистника изошло печалью.
Во время ссоры мы упрекали [друг друга ], и кричали, и плакали.
А что нужно нынче? Руд, и песня, и красное вино.
Двери веселья и двери забав надо открыть,
А ключи от двух тяжелых замков у нее в руках.
Та кумироподобная достигает своего желания благодаря моему
сердцу,
Как и мое истомившееся сердце достигло желания благодаря ей.
Манучихри
(ум. в 1041 г.)
Автор Газневидской поэтической школы, прославившийся самобытными ка-
сыдами в подражание знаменитым арабским поэтам IX — X вв. Абу Нувасу и
25
ал-Мутанабби, умело обыгрывая их излюбленные анакреонтические мотивы,
а также увлекавшийся доисламской иранской стариной. Одним из первых
применил строфические формы.
Переводы Л.Кочеткова, М.Рейснер.
НАЧАЛО КАСЫДЫ
В ЧЕСТЬ ВАЗИРА СУЛТАНА МАХМУДА
О вожак! Не пора ли покинуть шатер?
Стан поднялся, к походу готов караван.
Нагруженные кладью верблюды встают,
Над рядами призывно гремит барабан,
Вот — молитва вечерняя! Но посмотри:
Солнце с месяцем друг против друга стоят,
Только нынче у месяца светлый восход,
А у солнца — в горах Вавилона — закат:
Так колеблются чаши весов золотых,
Так встречаются в мире уход и возврат.
Разве знал я, серебряный мой кипарис,
Что велят мне так скоро от милой уйти?
Все мы лишние здесь! Только солнце с луной
Никогда не свернут с голубого пути.
О, горьки и бесплодны надежды любви!
Так ступай же отсюда, не плачь и прости!
Время носит разлуку во чреве своем,
Что посеяло время — должно возрасти.
Бурно хлынули слезы у милой из глаз, —
Дождь и молнии — словно живая гроза,
Ты сказал бы: горсть перца толченого вдруг
Кто-то бросил в сиявшие счастьем глаза.
Вся поникнув, дрожа, подбежала ко мне,
Словно птица, что насмерть стрелой сражена.
26
Обхватила мне шею любовной петлей, —
Та петля захлестнула, туга и нежна.
"О жестокий! Завистливых наших врагов
Нынче ты осчастливил! — вскричала она. —
Но ответь: с караваном вернешься ли ты?
Иль уйдешь и навек я останусь одна?
Друг всегда безупречен в деяньях своих, —
Лишь в любви безупречность ему не дана!"
Тут я вскрикнул: "Помедли, могучий верблюд!
Ведь не даром назвался ты другом моим.
Пусть трава тебе будет, как амбра, сладка!
Завтра двинешься в путь по пустыням нагим.
Одолеем пески и на горы взойдем,
Над бескрайним простором вдвоем пролетим
И достигнем мы вскоре властителя стран,
Кто по праву за подвиги славные чтим!.."
* * *
Явилось ко мне вино на берег пруда, и со смехом
Сказал я: "Блажен тот, кто узрел Акку".
Прекрасно вино и лицо той, что дала мне вино,
Прекрасна моя юность, и этот сад, и этот пруд.
Я и вино, и во внутренней части дома — пение и звуки рубаба,
Завистник остался за порогом, а сплетник — в переулке.
Ты говоришь мне: "Пьянство — причина разврата!"
Клянусь твоей жизнью, ты меня насмешила.
Если бы предавались разврату только те, кто пьет вино!
О сколько развратников в Медине и Мекке.
Если порок исходит от меня, отними свою руку и уходи,
Ведь мы не связаны с тобой ни браком, ни иными узами.
27
Почему вино запрещено, а уксус дозволен,
Не вино ли появляется раньше, чем уксус?
Вино, будь оно из винограда или из черного изюма, [остается ]
горьким,
Серебро остается серебром и в монете, и в слитке.
Там, где есть вино, найдется и благородство,
Там, где есть вино, найдешь и [берег] пруда.
* * *
Друзья! Настала пора [виноградного] вина и кебаба.
Тучи прибили пыль на дороге.
Надо отправиться в виноградник, на утреннюю пирушку,
[Надо ] опьянить себя и оглушить [вином ].
Слегка забулькало вино в горлышке кувшина,
Выпить его — вот благое дело.
Для благородных во время винопития
Не обязательно, чтобы вино было чистым и прозрачным,
Чтобы два-три дня в тени виноградной лозы
Выкушать его, смешивая с водой.
Разложим мы желтый огонь,
Поджарим на нем красный кебаб.
Виноградные лозы для нас, [как ] [благовонный ] базилик,
Виноградные листья — скатерть [под ] [чашами ] вина.
[Вместо ] сластей [к вину ] — гроздья винограда,
Со всех сторон [черные ], как орлиное перо.
Звук наливаемого вина заменит нам
Стон барбада, и тамбура, и рубаба.
* * *
Соответственно доброму предзнаменованию в благословенный
субботний день
Возьми вина, чтобы не менять хороший день на плохой.
28
С верой моисеевой сегодня еще прекраснее вино,
Пей согласно с ней вино в субботу.
Если можешь, в воскресенье опохмелись с утра,
Куда как хороша утренняя пирушка в воскресенье!
Следуй заповедям веры Иисуса,
Не наноси сокрушительного удара своей судьбе!
В понедельник вкушай вино с радостью
По обычаю прежних мобедов и мобеда мобедов.
Возьми во вторник одну чашу вина,
Выпей, ибо прекрасно веселье во вторник,
В среду тоже пей вино, среда — дурной день,
Пей большими кубками, чтобы обрести благополучие.
В четверг — день похмелья [после ] пирушек,
Если выпьешь горького вина, обретешь покой.
После молитвы в пятницу снова
Пей вино, ибо грешников прощает Господь!
* * *
На рассвете, когда простолюдин [приступает ] к работе,
Благородный по обычаю [вкушает] вино утреннего похмелья,
Подай мне, кравчий, первую чашу,
Ведь меня мучает похмелье и жажду я чаши.
И все-таки поделикатней мне подавай ее,
Каково подавать чашу в один ман.
Надо совершить утренний намаз,
[И тогда ] выпить три чаши вина дозволено.
Поскольку я отдаю долг господу,
Дай мне кубок, на тебе должок!
Ведь не отличит мой имам
Поклона моего от вставания.
29
Прекрасна чаша вина, прекрасно утреннее похмелье!
Прекрасно, что этот луноликий прислуживает нам!
Два его локона, словно две ночи, а две мускусные родинки
Мрак, сплошной мрак, сплошной мрак!
Только с таким виночерпием утренняя пирушка весела,
Только из рук этого похитителя сердцу вино есть вино!
Люблю вино и юного слугу»
[Здесь 1 не место упрекам и порицанию.
Я знаю, что оба они дозволены [верой ),
Однако они — лучшее среди всего, что дозволено.
Муиззи
(1048 — ум. между
1128— 1153 гг.)
Признанный глава Сельджукидской поэтической школы, на протяжении
десятилетий носивший титул "Царь поэтов", великолепный мастер панегири-
ка и экспромта, автор блестящих описаний.
Переводы В.Никитиной, М.Рейснер.
ФРАГМЕНТ КАСЫДЫ
Рамазан ушел, подобно странникам в [новый ] путь. Вот тебе
счастливый его уход, и вот он уж в пути!
Присутствие его было положено, но что поделаешь, если он
ушел? Страннику нельзя иметь постоянный дом.
Хотя мы в этом году и не были к нему безупречны в поведении,
на будущий год можно будет попросить у него за это извинение.
Он долго не пробыл, принеся с собой дух веселья и беззаботно-
сти, скоро отбыл и избрал долгий путь.
Видно, он услышал стенания влюбленного, разлученного с дру-
гом, и, быть может, услышал их в душе неиграющего музыканта?
Он не одобрит, что люди в [этом ] мире имели бы сухими уста,
а сердце — израненным.
Тот, кто установил эту набожность, наверное, знал, что посто-
янно нельзя терпеть более этого.
Праздник [прекращения поста) открыл дверь, запертую по-
стом. Блажен тот, кто стучится в эту дверь кольцом!
30
Прошел черед мечети, четок и коленопреклонений, наступил
черед веселых собраний, пиров, вина и музыкантов!
Мы терпели [лишения ], так как во время поста это нужно, [но
теперь ] потребуем кубок, так как во время праздника лучше посту-
пать именно так!
ГАЗЕЛИ
* * *
О тюрчанка! Мои сердце и душа живут ради тебя.
Если хочешь, подарю их тебе тут же!
С кумиром, подобным тебе, плохо такому, как я:
Он печален сердцем и погружен в раздумье...
Твой ротик так мал, о кумир, что я скажу,
Что это коробочка для благовоний, а не ротик!
Так тонок твой стан, о кумир, что я скажу,
Что это не стан, а серебряное перышко!
Нет, нет! Таковы твой ротик и твой стан,
Что я — раб перышка и коробочки для благовоний!
Поднимается ветерок с твоих локонов каждую ночь
И на твой тюльпан сыплет мускус.
Веселится весь город при виде тебя сегодня.
Да, это так, без всякого сомнения!
О старец, одетый в рубище! Твоя болтовня о любви — ошибка!
Ведь любовь и рубище не сочетаются друг с другом!
У тебя бледные щеки и лиловые одежды,
Почему же ты печален сердцем, бледен и плачешь кровавыми
слезами?
Тебя никто не признает искренним в любви,
Хотя признаки влюбленности в тебе заметны.
Разве ты нарушишь обет ради любви,
Хотя нарушить обеты ради любви дозволено!
Не говори о смерти, говори чаще с вином,
Ведь влюбленности соответствует чаша с вином в твоей руке!
Анвари
(ум в 1191 г.)
Один из величайших персидских панегиристов, представитель Сельджукид-
ской поэтической школы. На склоне лет удалился от двора, осудив свою
31
придворную карьеру; в его стихах последнего периода усилились философ-
ско-дидактические и мистические мотивы.
Переводы А.Кочеткова, М.Рейснер.
ИЗ КАСЫД
* * *
В одно мгновенье разорила скупость страну щедрости,
Не осталось в раковине великодушия перла щедрости.
Стали считаться провинностью мудрость и образованность,
благоденствие и богатство,
Стали ядом вино, и мед, и сахар щедрости.
Бодрствует смута, и в одиночестве [под своим кровом ] заснул
просвещенный муж.
Осталась незамужней девственница щедрости.
Пришел конец существованию щедрости, и нет никаких
сомнений в том,
Что в мире благородства никто более не узрит образа щедрости.
Ныне, когда солнце подлости взошло на востоке скаредности,
Скрыто пеленой [облаков ] светило востока щедрости.
Каноп справедливости отныне не воссияет рядом с небесным
полюсом благородства.
Небосвод царства не вращается более вокруг оси щедрости.
Моя луна, охваченная страстью, явилась, грациозно выступая,
И в споре вонзила в меня кинжал щедрости.
Уста ее наполнила сладостью милость Творца всех милостей,
Лицо ее украсило мускусом мастерство справедливого судии
щедрости.
Промолвила она в гневе: "Доколь ты по обычаю невежд
Будешь в стихах оплакивать щедрость перед лицом щедрости?!
Не надейся на щедрость мира теперь, когда небеса
Открыли для мира восходом счастливой звезды врата щедрости
С помощью великодушия Султана эпохи, Шаха мира,
Отваги нации, Вождя государства, Покорителя щедрости,
Господина восхваляемых султанов Изз ад-Дина, Совершенства
Нации,
Короны справедливости и Прославления щедрости..."
* * *
О придворных поэтах речь мою разумей, —
Чтоб толпу лизоблюдов не считать за людей!
32
Ведай: мусорщик нужен в государстве любом, —
Бог тебя покарает, коль забудешь о том.
Если скопится мусор вокруг жилья твоего, —
Без носильщика, брат мой, приберешь ли его?
Что, скажи, без Джафара может сделать Хал ид? —
Ткач наткет на одежду, а портной смастерит!
А в поэте-рабе нет нужды никому,
И хозяйство вселенной не прибегнет к нему.
Коль тебе ради хлеба наниматься пришлось,
Так носи лучше мусор, а поэзию брось!
* * *
Влюбленный спросил меня: "Пишешь газели, как прежде
писал?"
"О нет! — я ответил. — Не нужно мне больше хулы и похвал".
"Что так?" — он спросил. "Заблужденья ушли, — так я молвил
в ответ. —
Тому, что ушло безвозвратно, возврата из прошлого нет.
Слагал я газели, касыды, сатиры писал без числа,
Затем что влюблен был, и алчен, и ненависть в сердце жила.
Один не заснет, не задремлет, все ночи гадает над тем,
За чей ему счет поживиться, где взять ему лишний дирхем;
Другой распростился с покоем, все дни размышляет о том,
Как сахарный рот возвеличить, как локон прославить стихом;
А третий, как пес одряхлевший, желает и ждет одного:
Чтоб враг ему в лапы попался, который слабее его.
От этих трех псов шелудивых избавь, милосердный Господь,
Мою изнемогшую душу, мою полоненную плоть!
Касыды, газели, сатиры, — на век позабыть их дозволь!
Доколь мне насиловать сердце, свой ум угнетать мне доколь?
Метанье словесного сора пристало ль мужам, Анвари?
Коль некогда слыл ты болтливым, тем строже уста затвори.
На путь благодатный спасенья ступи одинокой стопой,
Два-три мимолетных мгновенья — и кончится искус земной!"
ГАЗЕЛИ
* * *
Взгляни на дела мира! Чьи притеснения я терплю?
Ради кого мое сердце заключило обет верности?
Эти жаркие стоны из уст исторгает любовь к кому?
33
Эти хладные вздохи из моей груди вырываются ради кого?
Притеснения недругов терпят ради друга,
А если нет друга, то ради кого?
Сердце в страсти к Нему сторонится мирского
И никак не скажет мне, страстью к кому я охвачен?
О судьба! Куда же, в конце концов, подевалось счастье?
Приди же и взгляни, ради кого я влачу эту ношу.
Анвари — город, а эта газель — ночь и день:
"Взгляни на дела мира! Чьи притеснения я терплю?"
* * *
Вчера опьяненная явилась к моим дверям та полная луна,
Прижимая к груди чанг и держа в ладони чашу.
Она набросила на ясный день силки темной ночи,
Она насыпала тертого мускуса на лепестки алой розы.
Она заиграла тише мелодию своей грустной песни,
Она рассыпала сахар со своих алых рубинов.
Словно чистый рубин и сердолик расплавились
В ее чаше из-за отражения ее лика в молодом вине.
Уселась рядом со мной и выпила вина
Та кипарисостанная луна, тот грациозный кипарис.
Она сказала: "О ты, кто из-за притеснения судьбы
За всю жизнь не провел со мной ни дня, ни ночи и не достиг
своего желания.
Теперь мы вдвоем, ты и я, и рубиновое вино, и песня,
Без вмешательства посланника божьего и без ниспослания
вести".
Пребывала она в моих объятьях с чангом в руках,
Томная и опьяненная, с вечернего намаза до утренней зари.
Пребывали мы в уединении, где никто не видел нас и не ведал
о нашем состоянии,
О нашем высшем наслаждении, о нашем полном опьянении.
| Никто не ведал ] — ни музыкант, ни виночерпий, ни друг, ни
соперник.
Была она, и был Анвари, было рубиновое вино — и все!
* * *
Красота твоя в мире не умещается,
Имя твое в мире не умещается!
Тайна любви к тебе на свете не умещается,
Потому что она ни в уме, ни в сердце не умещается!
34
В разлуке с тобой я до того сдружился с печалью,
Что сердце во мне не умещается!
Я не выражаю устами страстного желания союза с тобой,
Потому что желание на языке не умещается!
Этот свет останется до тех пор,
Пока заблуждения в нем не умещаются!
Скажи: "Мои ланиты, подобные месяцу по красоте,
На небесном своде не умещаются!"
Что же удивительного? В стихах Анвари тоже
Смысл в ясных словах не умещается...
Гургани
(конец XI — начало XII в.)
Известен как автор любовно-романической поэмы "Вис и Рамин", которая
благодаря своему пародийному пафосу и нарочитой откровенности в описа-
нии страсти заслужила оценку безнравственной. Тем не менее это произведе-
ние заложило основы канона любовной поэмы на персидском языке.
Перевод М.Дьяконова.
МУБАД ОТПРАВЛЯЕТСЯ К ЖЕРТВЕННИКУ,
А ВИС И РАМИН БЕГУТ В РЕЙ
Принес он храму много дорогого,
И не запомнить дара нам такого.
Динары дал, бесценные каменья,
Сады и земли, мельницы, селенья,
И кобылиц он отдал быстроногих,
Овец, быков без счета, круторогих.
И храмовым огнем зажег он, злобный,
На площади костер гороподобный.
Огонь питал он нардом и сандалом,
Огню и камфору и мускус дал он.
35
И пламень прянул, на простор взметнулся,
Вознесся к небу, выше гор взметнулся.
Из злата купол спорит с небесами,
И злато в нем дрожит, течет струями.
Огонь блестит, как радость в час свиданья,
Огонь горит, как сердце в час прощанья.
Свет от него разлился по округе,
И мрак бежит и прячется в испуге.
Никто не знал из смертных в целом свете,
Зачем царю приготовленья эти.
Когда огонь на площади занялся,
До месяца высокого поднялся,
Вис и Рамин взглянули в небо с крыши:
Огонь Плеяд достиг и вьется выше.
Стоят вокруг вельможи Хорасана,
Стоят, на пламя смотрят непрестанно.
Но из вельмож страны никто не знает,
Кому Мубад костер приготовляет.
Тут Вис сказала, глянув на Рамина:
"Ты понял злые мысли властелина?
Для нас готовит он костер, поверь мне,
Над нами руку он простер, поверь мне.
Спалить в огне хотел он нас с тобою,
Бежим — и грудь ему спалим тоскою.
Вчера он лгал мне сладкими устами,
Не клятвы ждал, а мне готовил пламя.
Сам попадется он в свои же сети,
Нет для меня еще сетей на свете!
Клянусь сто раз — я так ему сказала —
В том, что Рамина никогда не знала!
36
Теперь народ, войска решил собрать он,
Мою невинность хочет показать он.
Он говорил мне: "Ты пройди сквозь пламя
И чистоту свою яви пред нами!
Пусть знают все, от мала до велика,
Что смыта клевета с прекрасноликой!"
Пока он медлит, из тюрьмы спасемся,
От злого испытанья мы спасемся".
И няньку вопросила: "Ты что скажешь?
Какой ты путь спасенья нам укажешь?
Ты знаешь хитрость, ты чародейка, —
Скажи, какая к бегству есть лазейка?
Что можешь ты придумать для спасенья?
Нельзя здесь оставаться ни мгновенья!"
В ответ старуха: "Новая забота!
Помочь тебе не легкая работа.
Пускай тебя обережет создатель,
Свет разума пускай зажжет создатель!
Одно я знаю — милости не ждите.
Пойду вперед, а вы за мной идите".
Она пошла — и что же мы услышим?
В цареву спальню путь нашла по крышам.
Там, взяв динаров сколько было можно,
Они прокрались в баню осторожно.
Потайный ход в сады там вел из топки.
Никто не знал потайной этой тропки.
И тропкой этой вышли все из сада,
Тоску и боль оставив для Мубада.
Рамин вперед — и на стену вскочил он,
Там на стене свой пояс укрепил он,
37
Беглянкам пояс бросил на подмогу
И пособил спуститься на дорогу.
Затем свой пояс отвязал широкий
И прыгнул наземь со стены высокой.
Пошли, как дэвы, с наступленьем ночи,
Как женщины, не глядя людям в очи.
Рамину был известен сад тенистый
Где жил садовник умный и речистый.
К нему они направились все трое.
Там подкрепились пищею в покое.
В тени укромный час, другой поспали,
Потом домой садовника послали;
Рамин велел, чтоб вихрем поскакал он,
Чтоб тайно верного слугу сыскал он;
Сказал слуге, чтоб он коней готовил,
Трех скакунов стрелы быстрей — готовил;
И пищу, чтоб в пути не знать заботы,
Оружье, снаряженье для охоты.
Тот поскакал, примчался вихрем снова,
И к вечеру все было в путь готово.
Как в степь неслись, свой город покидая,
Не видела того душа живая.
Была мрачна пустыня и зловонна,
Была опасна, точно пасть дракона,
Но стала светлой, увидав влюбленных,
Подобно лавке зелий благовонных.
Солончаки и зной, песок зыбучий,
Самум губительный и лев рыкучий, —
Влюбленным все казалося отрадно,
Быть вместе вечно — большего не надо.
38
В Китае есть на камне стих чудесный:
"Любовникам и ад, что рай небесный".
В объятиях любимой засыпая,
О добром помнишь, злое забывая;
Солончаки и горы — сад тенистый,
Сугробы снежные — цветник душистый.
Влюбленный опьяненному подобен —
Весь мир пред ним приветлив и беззлобен.
Так десять дней в пустыне пребывали,
Из Мерва в Рей далекий прискакали.
Украсив пышно замок горделивый,
Там друг Рамина жил — Шеро счастливый.
Когда Рамина пред собой узрел он,
Глазам своим поверить не хотел он,
Сказал: "В такое время, что за чудо!
Рамина вижу! Милый гость, откуда?"
Рамин в ответ ему: "О брат названый,
Молчи, молчи об этой встрече странной!
Ни слова никому не говори ты —
Какие люди у тебя сокрыты!"
И вот — Шеро, Рамин и Вис, — все трое
Сто дней пируют в неге и покое.
Сердца открыв и затворив ворота,
С лица вином смывают пыль заботы.
Настанет день — веселье, ликованье,
Настанет ночь — забавы, пированье.
Им Вис обоим — светоч и отрада,
Источник счастья и сердец услада...
Едва взойдет Зухра, светило ночи, —
Польются песни, Вис откроет очи,
39
Еще в хмеле, в дремоте — слышит звуки.
Дают ей кубок искрометный в руки...
И с ней Рамин прекрасный восседает,
На чанге и тамбуре он играет.
Вот он запел — и слух чарует песней,
Всех песен мира песнь любви чудесней.
Поет он: "Мы всегда друзьями были,
Друг другу сразу души мы вручили.
Мы нашей верностью горды и смелы,
В очах врага мы гибельные стрелы.
Горим мы, как светильники, с тобою,
Мы — как сады, цветущие весною!
Блаженна Вис! Рамин с тобою смелый,
Ты куропатка, он же сокол белый.
Блаженна Вис, уста твои смеются,
Твои уста с моими пусть сольются!
Блаженна Вис, ведь ты пьяна Рамином,
И вера у тебя одна с Рамином!
Ликуй Рамин, разумно поступил ты,
Какую дичь нежданно подстрелил ты!
Ликуй Рамин, будь счастлив непрестанно
Ты вместе с ней, с подругою желанной!
Поднимем дружно светлые фиалы,
Струи вина, как эти щеки, алы!
Лицо твое — цветущий сад счастливый,
Моя рука — садовник терпеливый!
И много лет пройдут своей чредою
И старость не догонит нас с тобою!
Краса такая и любовь такая
Сияют, никогда не увядая.
40
Но, если хочешь страсти быть достоин,
Ты за подругу жизнь отдай, как воин,
Пожертвуй всем, но охрани подругу,
Своей душой оборони подругу!"
Вином за чашей чашу наполняя,
Такую песнь Рамин поет играя.
И нежной Вис сбываются желанья,
А царь — в плену сердечного страданья.
Он жертвоприношенье приготовил,
Для сердца очищенье приготовил,
Послал за Вис, но нет ее на башне,
И день сияющий стал ночью страшной.
Он отдал сутки поискам напрасным
И бешенством исполнился ужасным.
Хакани
(1120 — 1199)
Придворный поэт Ширваншахов, блестящий мастер панегирических и фило-
софских касыд, в которых широко используется терминология различных
наук. Его философским касыдам, например "Зерцалу чистоты", подражали
впоследствии Амир Хосров Дехлеви (XIII в.) и Джами (XV в.).
Переводы Л.Бачинского, М.Рейснер.
МЕДАИН
Глянь, о сердце, ясным оком!
Встанет пусть в очах
Назидательным уроком
Медаина прах!
Отправляйся с Тигра ныне
В Медаин скорей,
И над прахом в Медаине
Тигр из слез пролей!
Плачет Тигр. Когда б из крови
Сотен тигров был,
41
Так не плакал бы, чтоб брови
Опалял слез пыл.
Видишь, если Тигр гложет
Берег, пеня пасть,
Пузыри, как в оспе, множит
Жарких вздохов страсть.
Тигр до белого каленья
Скорбью доведен.
Разве есть еще сомненье,
Что из влаги он?
Плачь о нем, ему слезами
Выплати закят!
Мал закят, но берегами
Тигра будет взят!
Если б с данью той смешалась
Сердца Тигра страсть,
Часть его бы льдом казалась
И пожаром — часть.
Цепи — стен великолепье —
Сбросил Медаин.
Ныне волны крутит цепью
Только Тигр один.
Так в рыданьях славословя,
К зданьям воззови!
Может быть, ответ уловит
Чуткий слух любви.
Все бойницы шлют ответы
На скорбей призыв.
Этих стен внимай советы,
Сердце затаив!
Скажут: прах — ты наши главы
Топчешь в эти дни.
Шаг ступи над нашей славой
И слезу смахни!
Нам достался вой совиный
Болью головной.
Излечи недуг старинный
Розовой водой!
Да?! Мы слышим с удивленьем
У земных лугов
Вслед за соловьиным пеньем
Вой надгробный сов.
42
Скажешь, попраны палаты,
Где свершился суд,
И насильники расплаты
Неужель не ждут?
Вы подобны небу были,
Что повергло вас,
Небо движимое или
Движущий приказ?
Ты смеешься здесь, что значат
Эти реки слез?
Но ведь здесь над тем и плачут,
Кто не знает слез.
Дом старухи в Медаине,
Печь седой в Куфе.
Не равны ль старухи ныне
Стали эти две?
Если ж нет противоречья
Между той и той,
Грудь свою ты сделай печью,
Очи — слез рекой!
Эти камни были гладки.
Путь по ним являл
Лиц склоненных отпечатки,
Как картинный зал.
Сей дворец был стран властитель,
Медаин — как царь,
Вавилон — телохранитель,
Туркестан — вратарь.
Свод над этим возвышеньем
Сдерживал едва
Льва над троном нападенье
На созвездье Льва.
Век прошедший на мгновенье
. Встанет пусть в очах.
Цепи стен, толпы движенье,
Шум на площадях.
Не конем, а пешкой выйдя,
Глянь в открытый стан;
Под стопой слона мат видя,
Падает Но'ман!
Под угрозой, как Но'мана,
И того узри,
43
Под стопой кого попраны
Падали цари!
О, сколь многие в томленье
Смерти игроки
Ходом предопределенья
Сметены с доски!
Мир обильной чашей черпал,
Выпив чашу — пьян.
Дал Ормазд как чашу — череп,
Кровь — Ануширван.
Были вписаны советы
На венцах царей,
Ныне знает мир Заветы
Тех куда мудрей.
Об Ормазде только слово
Сохранило след,
Ни порея золотого,
Ни Парвиза нет.
Был Парвиз с пореем дружен.
Он за пир сесть мог,
Лишь в ограду из жемчужин
Посадив цветок.
Нет Парвиза. О пропавшем
Лучше помолчим!
Где порей? Чем мир украшен,
Всё заботы им.
Вопрошаешь ты: о где вы,
Венценосцы? — Вот,
Вот земли тяжелой чрево
Вечно их несет.
О, как медленно рожает
Эта мать! О да!
Зачинать легко бывает,
А родить — беда.
Сок лозы есть кровь Ширины.
Может быть, дихкан
Из Парвиза ныне глины
Сделал винный чан.
Сколько бы ни пожирала
Мощных тел царей,
Всё земле голодной мало,
Всё их мало ей.
44
Трет она на детской крови
Краску для лица,
Мамка с сединою брови,
С чернотой сосца.
Хагани! Жди назиданья,
Сим дворцам молясь,
И к тебе за подаяньем
Постучится князь.
То к хозяину за пищей
Тянется рука,
То хозяин сам, как нищий,
Молит бедняка.
В Мекке дух насытить ищут
Города всех стран.
Ты ж из Медаина пищу
Привези в Ширван!
Пусть хаджи везут из Мекки
В четках прах Хамзы,
Ты ж из Медаина некий
Прах царей вези!
Пей проникновенность, морем
Разлитую тут!
Да не будет жажда горем
Тем, кто в нем испьют!
Ждут гостинцев, чтобы дать им, —
Надо привезти.
Вот стихи — гостинец братьям
С дальнего пути.
Видишь в них творит какие
Чудеса порой
Сей безумный, как Мессия,
С мудрою душой.
ГАЗЕЛИ
Искали мы людей на земле, но не нашли.
Искали для любви красавицу, но не нашли.
С тех пор мы ищем человека на небесах,
Ибо искали мы его на земле, но не нашли.
Воссядь [на престол ], о жизнь, а ты, надежда, [с престола ]
сойди.
Ведь мы искали благосклонности собеседников, но не нашли.
45
Слепни облепили накрытый стол мира,
Мы искали хотя бы одну пчелу, но не нашли.
Ты сказал: "Я ищу в мире верности" — Не ищи!
Ведь мы искали того же самого у тебя и у него, но не нашли,
В засаду небес мы направили стопы:
Искали того, кто бесстрашен, как лев, но не нашли.
На свете есть сто тысяч Солейманов,
А мы искали перстень хоть для одного, но не нашли.
Много раз мы расставались с Хакани,
Искали волшебника, подобного ему, но не нашли.
Нет подобного ему в Хорасане, равно как
В Ираке искали мы похожего на него, но не нашли.
Омар Хайям
(1040— 1123)
Выдающийся средневековый математик и философ, считавший себя учени-
ком Абу Али ибн Сины, автор многочисленных философских четверостиший,
отчасти приписанных ему. У себя на родине известен прежде всего как
ученый. Всемирную славу принесли Хайяму переводы-переложения рубай
на английский язык, выполненные в XIX в. малоизвестным литератором
Э.Фитцджеральдом.
Перевод Г. Плисецкого.
* * *
Видишь этого мальчика, старый мудрец?
Он песком забавляется — строит дворец.
Дай совет ему: "Будь осторожен, юнец,
С прахом мудрых голов и влюбленных сердец!"
* * *
Эй гончар! И доколе ты будешь, злодей,
Издеваться над глиной, над прахом людей?
Ты, я вижу, ладонь самого Фаридуна
Положил в колесо, Ты — безумец, ей-ей!
* ф *
Сей кувшин, принесенный из погребка,
Был влюбленным красавцем в былые века.
Это вовсе не ручка на горле кувшинном —
А обвившая шею любимой рука.
46
ф ф *
Я вчера наблюдал, как вращается круг,
Как спокойно, не помня чинов и заслуг,
Лепит чаши гончар из голов и из рук,
Из великих царей и последних пьянчуг.
На зеленых коврах хорасанских полей
Вырастают тюльпаны из крови царей,
Вырастают фиалки из праха красавиц,
Из пленительных родинок между бровей...
* * *
Когда плачут весной облака — не грусти.
Прикажи себе чашу вина принести.
Травка эта, которая радует взоры,
Завтра будет из нашего праха расти.
* * *
"Как там — в мире ином?" — я спросил старика,
Утешаясь вином в уголке погребка.
"Пей! — ответил. — Дорога туда далека.
Из ушедших никто не вернулся пока".
* * *
Ты не верь измышленьям непьющих тихонь,
Будто пьяниц в аду ожидает огонь.
Если место в аду для влюбленных и пьяных —
Рай окажется завтра пустым, как ладонь!
* * *
Приходи — и не будем о прошлом тужить,
Будем пить и минутой сегодняшней жить.
Завтра, вслед за другими, ушедшими прежде,
Нам в дорогу пожитки придется сложить.
* * *
Ранним утром, о нежная, чарку налей,
Пей вино и на чанге играй веселей,
47
Ибо жизнь коротка, ибо нету возврата
Для ушедших отсюда... Поэтому — пей!
ф * *
Здесь владыки блистали в парче и в шелку,
К ним гонцы подлетали на полном скаку.
Где все это? В зубчатых развалинах башни
Сиротливо кукушка кукует: "Ку-ку"1.
* * *
Изваял эту чашу искусный резец,
Не затем, чтобы разбил ее пьяный глупец.
Сколько светлых голов и прекрасных сердец
Между тем разбивает напрасно творец.
* * *
Мы — послушные куклы в руках у творца!
Это сказано мною не ради словца.
Нас по сцене всевышний на ниточках водит
И пихает в сундук, доведя до конца.
* * *
Ты кувшин мой разбил, всемогущий господь,
В рай мне дверь затворил, всемогущий господь,
Драгоценную влагу ты пролил на камни —
Ты, видать, перепил, всемогущий господь?
ф ♦ ф
Шейх блудницу стыдил: "Ты, беспутная, пьешь,
Всем желающим тело свое продаешь!"
"Я, — сказала блудница, — и в правду такая,
Тот ли ты, за кого мне себя выдаешь?"
ф ф ф
О законник сухой, неподкупный судья!
Хуже пьянства запойного — трезвость твоя.
Слова "Ку? Ку?", которыми оканчивается персидский оригинал, переводятся
как "Где? Где?".
48
Я вино проливаю — ты кровь проливаешь.
Кто из нас кровожаднее — ты или я?
Весь Коран, к сожаленью, не каждый прочтет.
Лишь томимый духовною жаждой прочтет,
А пресветлый аят, опоясавший чашу,
Каждый пьющий не раз и не дважды прочтет!
Низами
(1141 — 1211)
Великий персоязычныи эпический поэт, автор знаменитой "Пятерицы", вы-
звавшей множество подражаний на различных языках Ближнего и Среднего
Востока.
Перевод П. А нтокольского.
ИЗ поэмы
"ЛЕЙЛИ И МАДЖНУН"
О том, как наступила осень
и умирала Лейли
Так повелось, что если болен сад, —
Кровавых листьев слезы моросят.
Как будто веток белое здоровье
Подорвано и истекает кровью.
Прохладна фляга скованной воды,
Желты лицом, осунулись сады,
А может быть, на них совсем лица нет.
Лист в золоте, но скоро прахом станет.
Цветы пожитки чахлые свернули,
В кочевья караваны потянули.
Так осенью израненный цветник
На бранном поле замертво поник.
Лейли с престола юности цветущей
Сошла в темницу немощи гнетущей.
Кто сглазил молодой ее расцвет?
Кто погасил ее лампады свет?
49
Повязку золотую головную
Зачем Лейли сменила на иную?
И тело, в лен сквозной облачено,
Зачем само сквозит, как полотно?
Жар лихорадки тело разрушает,
Сыпь лихорадки тело украшает.
Лейли открыла матери, как друг,
Смертельный свой и тайный свой недуг.
"О мать! Что делать? Смертный час объявлен,
Ягненок лани молоком отравлен.
В кочевье тянет караван души.
Не упрекай за слабость, не греши.
Моя любовь? — Нет, кровь на черной ране.
Моя судьба? — Не жизнь, а умиранье.
Немая тайна так была нема,
И вот печаль достигла уст сама.
И так как с уст уже душа слетает,
Пускает тихонько, медленно растает
Завеса тайны, если ты стара,
Прости мне, мать! А мне и в путь пора.
Еще раз обними меня за плечи.
Прости, прощай! А мне пора далече.
Вручаю небу душу оттого,
Что друга не встречала своего.
Сурьмой мне станет пыль его дороги,
Моим индиго — плач его тревоги,
Моим бальзамом — слез его бальзам.
О, только бы он волю дал слезам!
Пускай невестой, не прервавшей сна,
Навек земле я буду предана.
Когда дойдут к скитальцу злые вести,
Что суждено скитанье и невесте,
Я знаю — он придет сюда рыдать,
Носилки с милым прахом увидать.
Как можно лучше, мать, его прими,
Косым, враждебным взглядом не томи,
Найди в бездомном, нищем человеке
То сердце, что теряешь ты навеки,
И эту повесть расскажи ему, —
Твоя Лейли ушла скитаться в тьму.
Там под землей, под низким этим кровом
Полны тобой опять ее мечты.
50
На переправе, на мосту суровом
Она высматривает, где же ты?
И оборачивается в рыданьи,
И ждет тебя, и ждет тебя она.
Освободи ее от ожиданья
В объятьях с ней, в сокровищнице сна».'
Сказавши все и кончив эту повесть,
Лейли рыдала, в дальний путь готовясь.
И с именем любимым на устах
Скончалась быстро, господу представ.
ИЗ поэмы
"СЕМЬ КРАСАВИЦ"
Бахрам находит изображения
семи красавиц
В Хаварнак однажды прибыл из степей Бахрам,
Предался отдохновенью, лени и пирам.
Залами бесчисленными как-то он блуждал.
Дверь закрытую в проходе узком увидал.
Он ее дотоль не видел и не знал о ней;
Не входил в ту дверь ни ключник и ни казначей.
Тут не медля шах от двери ключ у слуг спросил.
Ключник тотчас появился, ключ ему вручил.
Шах открыл и стал на месте — сильно изумлен,
Будто бы сокровищницу там увидел он.
Дивной живописью взоры привлекал покой,
Сам Симнар его украсил вещею рукою.
Как живые, семь красавиц смотрят со стены.
Как зовут, под каждой надпись, из какой страны.
Вот Фу рак, дочь магараджи, чьи глаза черны,
Словно мрак, и лик прекрасней солнца и луны.
Вот китайского Хакана дочерь — Ягманаз —
Зависть лучших дев Китая и твоих, Тараз.
Назпери — ее родитель хорезмийский шах.
Шаг ее, как куропатки горной, легкий шаг.
В одеянии румийском, прелести полна,
Насринуш идет за нею — русская княжна.
Вот магрибского владыки дочь Азериюн,
Словно утреннее солнце, девы облик юн.
Дочь царей руминских — диво сердца и ума,
Счастье льет, сама счастлива, имя ей — Хума.
51
Дочь из рода Кей-Кавуса, чей отец — Хосрой,
Дурсити — нежна, как пальма и павлин красой.
Этих семерых красавиц сам изобразил
Маг Симнар и всех в едином круге заключил.
А посередине круга — будто окружен
Скорлупой орех — красивый был изображен
Юный витязь. Он в жемчужном поясе, в венце,
Усики черны, как мускус, на его лице.
Словно кипарис, он строен, с гордой головой.
Взгляд горит величьем духа, ясный и живой.
Семь кумиров устремили взгляды на него,
Словно дань ему платили сердца своего,
Он же сладкою улыбкой отвечает им,
Каждою и всеми вместе без ума любим.
А над ним Бахрама имя мастер начертал.
И Бахрам, себя узнавши, надпись прочитал.
Это было предсказанье, речь семи светил:
"В год, когда воспрянет в славе витязь, полный сил, —
Он добудет семь царевен из семи краев,
Семь бесценных, несравненных, чистых жемчугов.
Я не сеял этих зерен, в руки их не брал,
Что мне звезды рассказали, то и написал".
Насир-и Хосров
(1003 — 1088)
Философ и поэт, страстный проповедник доктрины исмаилизма, автор мно-
гочисленных философских трактатов, дневника путешествий, небольших на-
зидательных поэм и многочисленных касыд. Признанный реформатор касы-
ды, придавший этой поэтической форме проповеднический и философский
характер.
Переводы И.Сельвинского, В.Державина, А.Адалис.
ИЗ КАСЫДЫ
О, доколе кружиться тебе надо мной
Днем и ночью, высокий шатер голубой?
Мчась, как бешеный конь, ты полвека меня
Обещаньем надежды влечешь за собой.
Мать ты многих и многих. Но дети твои
В униженья повергнуты, в горе тобой.
Беспредельны твои вероломство и зло.
52
Устыдись своей лживой природы кривой!
Мать какая и где еще, кроме тебя,
Для детей своих участи хочет худой?
Осыпаешь ты сахаром яд. Тростником
Накрываешь глубокую яму с водой.
Вот каков этот мир! Лишь дорогой добра
Невредимо пройдешь над его западней.
В Зенд Авесте написано: гибели злых
Все их злые деяния будут виной.
Так бывает: кто яму копает другим,
В эту яму и сам попадает порой.
Если б я злодеяния не совершил,
Я бы не был в оковах в темнице глухой.
Этот мир — безрассудный, бессмысленный див.
Ты один на один с этой силой слепой.
Если хочешь безумного ты укротить,
Знаний крепкий аркан ты имей под рукой.
Удались от злодеев, чтоб не возмутить
Мир душевный раскаяньем, черной тоской!
Сон тяжелый неведения отгони,
Солнцу знанья навстречу зеницы открой!
Если сам топором ты поранил себя,
Сам своим врачевателем будь, о больной!
КЫГА
Вот взмыл орел с высоких скал. Он, по обычаю орла,
Добычу свежую искал, раскрыв два царственных крыла.
Он хвастал крыльев прямизной, их необъятной шириной:
"Весь мир под крыльями держу. Кто потягается со мной?
Ну, кто в полете так высок? Пускай поднимется сюда!
Кто? — Ястреб, или голубок, или стервятник? Никогда!
Поднявшись, вижу волосок на дне морском: так взгляд остер.
Дрожь крыльев мухи над кустом мой зоркий различает взор1'.
Так хвастал, рока не боясь, — и что же вышло из того?
Стрелок, в засаде притаясь, из лука целился в него.
Прошла под крыльями стрела... так было роком суждено, —
И мигом сбросила орла с высоких облаков на дно.
Упав, орел затрепетал, как рыба на сухом песке.
Он участь рыбы испытал, и огляделся он в тоске.
И удивился: до чего железка с палочкой просты, —
53
Однако сбросили его с недостижимой высоты.
И понял, почему стрела, догнав, унизила орла:
Его же собственным пером она оперена была.
Так изгони же, о Худжат1, гордыню из главы своей, —
Взгляни на падшего орла и притчи смысл уразумей!
* * *
В тени чинары тыква подросла,
Плетей раскинула на воле без числа,
Чинару оплела и через двадцать дней
Сама, представь себе, возвысилась над ней.
"Который день тебе? И старше кто из нас?" —
Стал овощ дерево испытывать тотчас.
Чинара скромно молвила в ответ:
"Мне — двести... но не дней, а лет!"
Смех тыкву разобрал: "Хоть мне двадцатый день,
Я — выше!.. А тебе расти, как видно, лень?.."
"О тыква! — дерево ответило. — С тобой
Сегодня рано мне тягаться, но постой,
Вот ветер осени нагонит холода, —
Кто низок, кто высок — узнаем мы тогда!"
ИЗ "КНИГИ СЧАСТЬЯ"
В порицание поэтам-панегиристам
Тупице посвящать касыд хмельное зелье,
Что наряжать осла в шелка и ожерелье.
Стоишь и за стихом читаешь пышный стих,
А честь твоя, что кровь, стекает на пол с них...
Не стыдно ли тебе фальшивое слагать,
И фимиам курить, и в каждом слове лгать?
Хоть разуму претит поддельный изумруд,
А ты награды ждешь за этот рабский труд.
Одумайся. Очнись, невольник суеты.
Не оскорбляй того, кто ищет красоты,
Худжат (Доказательство) — верховный титул исмаилитских миссионеров,
выбранный Насир-и Хосровом в качестве поэтического псевдонима.
54
Ведь в шуме слов твоих стиха такого нет,
В котором мы нашли б раздумье иль совет.
Рожденные тобой во имя серебра,
Не породят они в поэзии добра.
В поэзии поэт всевластен, как эмир, —
Позорен для него серебряный кумир.
Ни трепета любви, ни скорби, ни веселья —
Не сыщешь ничего в ослином ожерелье.
Хвала ремесленникам
Ремесленник! Нет в мире лучшей доли.
Не царь, но и не раб. Всегда на вольной воле.
Стучит он или шьет на трудовой скамье,
Но вечером царит в родной своей семье.
Пускай не каждый день по горло сытым ходит,
Но умножает он все то, что производит.
Хоть саном никого он не вгоняет в дрожь,
Зато и не дрожит пред пышностью вельмож.
Он в кузнице гремит, как повелитель грома,
Но нет его смирней в мечети или дома.
Чуть вечер — он уснет в объятьях мирных снов,
А на заре опять среди своих обнов.
Тачает или шьет, иль молотом грохочет,
Он низменных страстей не знал и знать не хочет.
До смерти дни свои он видит наперед.
Доволен им господь, доволен и народ.
Трудолюбив, шутлив, общительного нрава.
Осанна ремеслу! Ремесленнику слава:
Нет, равного ему не сыщите нигде:
Есть и самим царям нужда в его труде.
55
Хвала земледельцам
Но труд ремесленника нам не пригодится,
Когда у пахаря зерно не уродится.
Как славен труд его, Адамов древний труд!
Что с земледелием сравниться может тут!
Он демонов земли богатствами встречает.
Зверей и диких птиц в хозяйстве приручает.
Крестьянин — что ни год, то открывает клад:
Здесь пашня у него, а там цветущий сад.
Кормилец тихий он создания любого —
Будь это человек, овца или корова.
И если только он на ремесло в обмен
Торгашески на хлеб не поднимает цен.
То во вселенной нет и не было от века
Подобного ему значеньем человека.
Да будет всяк из нас велик своим трудом!
Здесь ключ от бытия. Здесь наш очаг и дом.
Ансари
(1005 — 1088)
Крупный теоретик суфизма и один из первых суфийских поэтов, автор
философских трактатов и сборников проповеднической рифмованной прозы,
украшенной стихотворными вставками в форме газели, кыт*а, четверости-
шия.
Перевод М.Рейснер.
ГАЗЕЛИ
♦ * *
Кто я есть на пороге твоем, о Господи?
Пристыженный, просящий прощение во грехах,
Жизнь загубивший, заблудший,
Презренный, в слезах павший во прах Пути [Истины ].
56
Порой мою грудь жгучей печалью ты превращаешь в кебаб,
Порой сердце мое обливается кровью [при мысли ] о моей
порочности.
В думах о последнем вздохе
Я тяжко вздыхаю каждое утро.
О, что ты сделал с моим сердцем!
Зачем ты сделал моим уделом [вечные ] вздохи?
Что бы ни содеял я, прости,
Ибо я грешил в надежде на твое милосердие.
Тяжесть прегрешений стала непосильна, как гора.
О, если бы вес покорности был равен соломинке!
Страдай же, о Ансари, ты этого достоин,
А если Он простит, то лишь потому, что Владыке свойственно
прощать.
* * *
В день моей смерти — в день разлуки с друзьями —
Лишь тот мой друг, кто придет и подаст мне руку.
Не думай, что я умру и стану прахом,
Ведь Подруга изливает [на меня ] дождь милости.
Не скорби по мне и не оплакивай меня так горько,
Ведь этот [последний ] вздох — трубный глас соединения
с Любимой.
Когда увидишь мое бездыханное тело, не рыдай в разлуке,
Рука Подруги в это мгновенье обвивает шею моей души.
Приди и взирай на мои погребальные носилки
Под звуки флейт, и тимпанов, и сладкого голоса певца.
Когда опустишь меня в могилу, скажи: "Будь благословен!"
Не говори: "Увы! Как мрачна и тесна темница!"
Ведь путь в могилу для моего сердца — это дорога в цветник,
А воздух могилы — дуновение ранней весны.
Не думай, что я перестал говорить и уснул в могиле:
Птица моего духа поет и летает.
Посмотри на саван: он пришелся мне лучше любого платья.
Он для меня — пребывание в райских кущах Ризвана.
Вином и щербетом стала для меня "очищающая"1 влага в
недрах земли.
А живительной пищей моей души — красота Возлюбленной.
Когда придешь поклониться [моему праху ],
иди пританцовывая,
Ведь пиршество на моей могиле — собрание опьяненных.
Сура 76, айат21.
57
Воистину опьянение, Ансари, из-за [лицезрения ] лика
виночерпия,
А твои стихи — причина опьянения сотрапезников.
* * ф
Ночь темна, и луна в затмении,
Дорога в теснине, путь страшен.
Ни запаса в суме, ни воды в бурдюке,
Ни силы идти, ни места для стоянки.
Впереди дракон, отвергший пасть,
Позади враги, обнажившие меч.
О, сколько изможденных тел и обессиленных коней,
И нет ни доброго спутника, ни благосклонного друга.
Какая тягостная долина, какое ужасное место!
Как трудно [идти дальше ], если Истина не явит милосердия.
Орудие твоего благополучия — терпение,
Если ты муж чистый и облачен во власяницу.
От тебя требуется терпение, о Ансари,
Как от буквенного талисмана — клада загадок.
* * *
"— О Душа! Я никогда не откажусь от надежды вступить
на твой порог,
Ибо тысячи худших, чем я, были прощены тобою из милости.
В день творения на торжище ты назначила мне цену,
Ты видела пороки мои, бедняка и бобыля.
Как можешь ты обесславить меня в день Суда господня,
Когда сейчас все деяния мои ты покрыла великодушием.
Ничтожнейшая пылинка, которой овладела страсть к тебе,
Станет солнцем над главами созданий в обоих мирах".
— О несчастный влюбленный! Не печалься так,
Ведь в [день ] творения ты испил чашу из Наших рук.
Как много мирских невзгод ты пережил.
День и ночь кипел ты в огне страсти к Нашему лику.
Не единожды ты поставил печать любви к Нам на свое
израненное сердце.
Обливаясь кровью сердечных ран, завернулся в саван.
О старец Ансаров! Поскольку ты умер от горя,
Я вновь соединила с тобой твою жизнь, если ты от всего
отрекся
58
ианаи
(ок. 1080 — 1140)
Великий поэт-мистик, автор многочисленных касыд, газелей и знаменитой
поэмы "Сад истин", почитавшейся последователями суфизма как священный
текст. Начинал при дворе поздних Газневидоэ в качестве поэта-панегириста,
а в середине жизни, оставив придворную карьеру и удалившись от светской
жизни, посвящает себя мистической поэзии.
Переводы А.Кочеткова, М.Рейснер.
ИЗ поэмы
"САД ИСТИН"
Весною поехал в охотничий стан
Махмуд — многославный забульский султан.
Старуха к нему обратилась несмело, —
От дыма лишений лицо почернело.
Свирепо насилье, жесток произвол!
Разорвано платье по самый подол.
Сказала: "Ты, царь, справедливостью славный,
Так будь справедлив и к старухе бесправной".
Подъехал прогнать ее телохранитель,
Однако его отстранил повелитель.
Сказал, возвышаясь на белом коне:
"Поведай печаль свою, женщина, мне.
Султану даны справедливость и сила.
Скажи, чья рука тебе зло учинила".
Из глаз у вдовы, в ее горе глубоком,
Горючие слезы струились потоком.
И молвила старая: "Бедствую я,
Убого живу — помогают друзья.
Двух дочек имею да малого сына,
Отца их сгубила лихая година.
А голод не стерпишь, нужна и одежда, —
На нищенку вовсе я стала похожа.
Гну спину над пажитью в дни урожая,
Колосья пшеницы и проса сбирая.
Истаяла я от вседневных забот.
Не скажешь: старуха в довольстве живет.
Что ж гонишь меня, словно кара господня?
Ведь завтра наступит вослед за сегодня!
Доколь угнетать подчиненных своих!
Доколь отнимать достоянье у них!
59
Была целый месяц работать я рада
В саду богатея за горсть винограда,
Вчера, в день расплаты, с веселой душой
Взяла виноград заработанный свой.
Вдруг вижу — пять воинов яСдут у дороги.
"Эй, стой!" — подкосились усталые ноги.
Один забирает весь мой виноград,
Рыдая, тяну я корзину назад.
Другой, угрожая расправой короткой,
Чтоб я не кричала, стегнул меня плеткой.
Сказал: "Я султана Махмуда слуга!
Смирись и молчи, коли жизнь дорога.
Попробуй султана слезами растрогай!
Ступай, побирушка, своею дорогой!"
Пришлось ради жизни мне губы замкнуть.
Охоты твоей разузнала я путь.
Тебя здесь полдня ожидала я, стоя, —
И гневное сердце не знало покоя.
Теперь, когда знаешь про злобных людей,
Ты бойся горячей молитвы моей.
Коль мне, беззащитной, не дашь ты управы, —
Пожалуюсь Господу силы и славы!
Ведь стон угнетенного в утренний час
И стрел и кинжала острее для нас.
Пусть воин, о царь, мой злодей и грабитель, —
В день судный ответишь и ты, повелитель!"
Махмуд, потрясенный, поник недвижим,
И молча старуха стояла пред ним.
И молвил султан величавый, рыдая:
"На что нам и жизнь и держава такая,
Коль женщине днем, на проезжем пути,
Домой виноград не дают донести?
День судный придет — за деяния эти,
Как всякий на свете, я буду в ответе.
Старуха окажется шаху врагом. —
Как встану из мертвых при грузе таком?
Отвергнув ее, обрету ли спасенье?
Не буду ль печален я в день воскресенья?"
Старухе сказал: "Подойди ко мне ближе!
Всего, что захочешь, проси! Говори же!"
Старуха в ответ "Подари мне хоть клад, —
60
Обиды моей не возьмешь ты назад!
Правитель живет для закона и права,
Иначе на что нам такая держава!"
ГАЗЕЛИ
* * ф
Вкушаю вино я и оттого любовью обуреваем каждую ночь,
Ведь моя любимая без меня пребывает в Харабате каждую
ночь.
Мой идол проводит в наслаждении и беспутстве целые дни,
А я без нее рыдаю в тоске каждую ночь.
Я — тот самовлюбленный монах, я — тот заносчивый кутила,
Чьи деяния служат образцом для Иблиса каждую ночь.
И с головы до ног я гол оттого,
Что в Харабате я отдаю в залог и туфли и тюрбан каждую ночь.
Я пьян любовью к этому кумиру — вероотступнику (или
иноверцу),
И маги берут огонь [для своего храма ] из моей геенны
огненной каждую ночь.
Говорит мне моя красавица: "Зачем так рыдать от любви!",
Когда видит, как глаза мои рассыпают перлы каждую ночь .
Двумястами зуннаров опоясан я.
Наверное, в Руме (т.е. в Византии. — М.Р.) монахи ткут
для меня зуннары каждую ночь.
ф * ф
О мусульмане! Я так ревностно поклоняюсь тому кумиру!
[Нет ], это не любовная игра, это — само потрясение.
Любовь — это бескрайнее море, а вода в нем — пламень.
Набегают волны, словно горы, объятые мраком.
В его пучине суд творят три сотни чудовищ морских,
По берегам его — сто драконов, внушающих ужас.
61
Корабли [в этом море ] — печали, якоря там — терпение,
Паруса наполняются ветром бедствий.
Вопреки моему желанию меня бросили в эти глубины
Как пример благородного [мужа ], чье одеяние — любовь.
Я был мертв, я утонул и — о чудо! — я ожил.
В мои руки попала жемчужина, цена которой — оба мира.
* * *
Войско ночи отступило, и настало утро,
Вставай, о луноликая, и снова подай вина.
Открой затуманенные с похмелья очи,
Ведь от твоей радости из моего сердца улетучилось терпение.
Зови хмельного музыканта,
Ведь из кабачка прибыл сок [виноградной лозы ].
Не наполняй чашу, о кумир, нын.че ночью, как вчера,
Ведь для тебя из всех кувшинов по капле стекало [вино |.
Ты скажешь, нет правды в этих словах,
[Ведь то ] кровь сердца струится из наших глаз.
Найдется ли тот, кто, сраженный любовью, не падет перед
тобою во прах,
Найдется ли тот, кто в разлуке с тобой не порвет рубашку [на
груди?]
Поскольку твои письмена скреплены шахской монограммой,
Они перечеркнули вселенную линией небытия.
Кто может быть в любви несчастнее, чем Санаи?
Кто видел властительницу сердец, которая была б прекраснее,
чем ты?
* * *
Вчера ночью я обрел счастье своей жизни,
У меня было жасминное изголовье и самшитовое ложе.
62
В моих объятьях была та красавица, лицезрея которую
Я поднялся выше престола солнца.
Нарцисс и самшит, лилия и мускус, серебро, луна и роза —
Все семь до рассвета были в моих объятиях.
Моя грудь касалась ее груди, подобной серебру и лилии,
Мои губы касались ее губ, подобных молоку и сахару.
Рука ее была ожерельем на моей шее,
А моя рука ожерельем обвивала ее шею.
Когда я взглянул на утреннюю зарю, большой разницы [между
нами ] не нашел,
У нее было ожерелье из золота, а у меня из лилий и амбры.
Когда муэззин возгласил: "Аллах превелик!", я был бы
вероотступником,
Если бы понадеялся еще раз услышать: "Аллах превелик!"
* * *
Отдал я тебе сердце, любимая!
Спокойной тебе ночи! Я ушел.
Ты знаешь, что с болью в сердце я ушел — спокойной тебе
ночи — я ушел.
Если я лишился свиданья с тобой, я сам виноват, сам виноват,
Держу в объятьях разлуку с тобой! Спокойной тебе ночи!
Я ушел.
Ты похитила солнечный свет и черноту ночи своим прекрасным
лицом и локонами,
О чародейка! О похитительница сердец! Спокойной тебе ночи!
Я ушел.
Лицом ты — основа веры, а локонами — сущность
богоотступничества,
Но и лицо и локон — мучители. Спокойной тебе ночи! Я ушел.
Я попал между пламенем и водой, и потому
63
Губы мои пресохли, а глаза в слезах. Спокойной тебе ночи!
Я ушел.
Я счастлив тем, о милая, что ты спрашиваешь обо мне,
Но это случается редко. Спокойной тебе ночи! Я ушел.
Аттар
(ок. 1141 —ок. 1229)
Великий поэт-мистик, автор классической суфийской поэмы "Язык птиц",
большого числа назидательных касыд и разнообразных по тематике суфий-
ских газелей.
Переводы М.Рейснер, И.Гуровой.
ИЗ поэмы
"ЯЗЫК ПТИЦ"
Раз Нуширвана вынес конь на луг.
Там старец был согбенный, словно лук.
Сажал деревья он вблизи арыка.
"Ты бел, как молоко, — сказал владыка, —
Твой смертный час теперь уж недалек.
Сажать деревья — что тебе за прок?"
Старик сказал: "Не о себе забота.
Ведь посадил для нас деревья кто-то,
Сегодня с них снимаем мы плоды.
Другим я отдаю свои труды.
Ведь путь добра для душ достойных сладок,
Есть в каждом деле собственный порядок".
Пришелся шаху по душе ответ,
Дал старцу горсть он золотых монет.
Вскричал старик: "Я, деревца сажая,
От них не ждал так скоро урожая!
Восьмой десяток мне, великий шах.
Но погляди — деревья-то в плодах.
Хоть ни одно в земле не укрепилось,
А золота немало уродилось!"
Понравился царю мудрец седой,
Ему ту землю отдал он с водой.
Твори сегодня ты дела благие —
У лежебок поля стоят нагие.
64
ИЗ КАСЫДЫ
О святой Юсуф! Выйди из этого колодца темноты.
Стань душой в Египте мира, ведь ты душа людей мира.
В Ханаане без тебя говорят без устали об утраченной радости
и любви,
И тогда, когда ты пленник колодца, и тогда, когда ты в оковах
темницы.
Тебя не тронул волк, а твою окровавленную рубаху принес
твой брат
К ханаанскому старцу, обвинив в твоей гибели волка.
Пришли же с намеком в Ханаан свою рубаху,
Чтобы сотни глаз благодаря ей в одно мгновение прозрели.
Стали твоими спутниками четыре элемента, как только ты
явился [в видимый мир ].
Считай себя, о ты, [являющийся ] никем, товаром четырех
элементов.
Поскольку элементы одаривают тебя игрой друг с другом,
Боюсь, что твоя душа не обретет блеска обнаженности.
Твой путь — это [следование ] закону и вере.
Конь у тебя под седлом, но опять ты остановил коня.
Гони же коня! Может быть, ты отсюда доберешься до цели?
Ведь конь может устать, а без коня устанешь ты.
Для тебя каждый момент твоего пути словно Мирадж к Истине.
Преодолевай ступеньку за ступенькой вверх, если можешь.
О сердце! Доколь ты будешь висеть жемчужным ожерельем
на шее свиней.
Ступай, приложи палец к губам, ведь тогда будешь [сиять ]
на божественном персте.
О Господь! Я оттого опечаленный тороплюсь отправиться
в путь,
Что потерял жемчужину в океане темноты.
Слышал я, что потерялся у курда верблюд в пустыне.
Долго искал он верблюда везде и в конце концов получил
награду.
Поскольку верблюда он не нашел, от огорченья заснул среди
дороги,
Сердце его пребывало в расстройстве из-за потерянного
верблюда.
Наконец настала ночь, он внезапно вскочил с места
с сердцем полным тоски.
65
Взошла вдруг луна, словно лицо в кольцах локона.
В лучах луны он увидел верблюда, стоящего среди дороги.
От радости он расплакался, как туча в месяц нисан.
Обратил он лицо к светлой луне и сказал: "Как мне описать
тебя?
Ты и лучиста, и добра, и прекрасна, и светла.
Пройдет сто тысяч лет, но не воссияет в мире луна, подобная
г\ тебе.
Каждое описание, которое я посвящаю тебе, ты сама
превосходишь во сто крат".
О Господь! В этой долине по милости своей зажги луну.
Может быть, потерянного себя узреет человеческий разум.
Может ли быть рассказ о потерянном верблюде вмещен
в [словесное ] описание?
Раскрой тайну этой притчи, если ты муж, сведущий
в красноречии.
О Боже! Если ты воистину кого-то любишь в мире,
Ниспошли тому смятенному спасение от растерянности.
Ниспошли ему луч света, который бы избавил его
от всех сомнений,
Просвети его сердце во всех сокровенных тайнах.
О Господь! Востребуй мою душу, когда я предстаю в молитве,
Когда от слез окровавлено мое лицо и пеплом посыпана
моя голова.
Когда ты душу, раба твоего, избавишь от этого узилища,
Облегчи мое присутствие пред сиянием того Пророка.
Сердце Аттара питает надежду, [хотя ] жизнь и прошла
Иначе как оно украсится твоей мудростью,
если ты лишишь его надежды?.
ГАЗЕЛИ
* * *
Что за красавица среди нас нынче ночью?
Ее лик освещает весь мир нынче ночью.
То не пламя свечи, то не сияние луны,
То не сверкание Венеры в небесах нынче ночью.
В нашем собрании воссиял лик,
И от стыда перед ним скрылось солнце нынче ночью.
66
О, сколько счастья принесет эта ночь,
Ведь в одном созвездии соединились Юпитер и Венера нынче
ночью.
Благословенна ночь, и нет среди нас чужих, а нам
Выпало счастье встречи с друзьями нынче ночью.
Прекрасен миг, о утро, не вей прохладой,
Вместе со мною нежная подруга нынче ночью.
Никто не может разлучить нас нынче ночью,
Мы уединились с тобой втайне от всех нынче ночью.
Сыграй, музыкант, одну из тех волнующих мелодий,
Сыграй во славу пиршества и влюбленных нынче ночью.
И каждый изящный рассказ о [любовных ] страданиях Аттара
Становится той сладостной песней, что исполнит музыкант
нынче ночью.
* * *
Конь хромает, а путь так далек!
Что мне поделать с сердцем, если нет в нем терпения.
Пройти этот путь [до конца ] — это лишь моя мечта,
А избранный мною способ [достижения цели ] — только
гордыня.
Если я сто веков буду лететь, как ветер,
Ветер останется ветром, ведь Любимая далеко.
И все же, если хоть миг проведу я без Нее,
Это будет грехопадение и разврат.
Знаешь ли ты, что есть неверие?
Это тот миг, который ты проживешь, пренебрегая Ее
присутствием.
Без Нее не смей даже вздохнуть, ведь Она может внезапно
Поразить тебя мечом. О, как Она ревнива!
67
Оставь упования и страхи,
Разве стоит здесь думать о пламени [ада ] и сиянии [раз§?
Здесь нет места для печали и радости о ста мирах,
Если они не существуют и если существуют.
Муж, достигший этого качества,
Постоянно питает к нему отвращение.
Это [качество], словно море,
Которое жаждущего всегда оставляет в убытке.
Эти слова пришли из бесконечности,
Поскольку оттуда исчезли лицемерие и притеснение.
Здесь каждая частица Аттарова существа
Выше тысячи райских садов и гурий.
* * *
Любовь, лежащая за пределами обоих миров, имеет такое
свойство —
Она никогда не совпадает с тем, что о ней говорят.
Она вне признаков разума, знания и разумения,
Она выше сердечных движений и помыслов души.
Кто бы ни тщился описать тебя — это невозможно,
Кто бы ни извлекал выгоду из твоей любви, она обернется
уроном.
Созерцающий твое сияние так пристально смотрит в [одну
точку ],
Повествующий о твоих тайнах произносит такие неясные речи.
Когда разум уверится, что дороже любви нет ничего,
Без сомнения, тебя признает тобой тот, кто познал [суть].
За завесой мысли все есть игра воображения
В обоих мирах, кроме любви к тебе.
На пути к тебе каждого обуревают сомнения,
И эти сомнения не помогают предположению.
68
Что толку, если художник изобразит птицу Симорг,
При последнем издыхании прикусив палец [от удивления ].
Хотя это и изображение Симорга, но все же
К сущности Симорга оно не имеет отношения.
Если любовь несла в себе намек на солнце твоей красоты,
То каждая частица несет весть от светила небесного.
И вообще, о чем я стенаю, что делаю, зачем [эту ] историю
рассказываю.
Ведь душа — это субстанция, которая и для самой себя скрыта.
Что знает разум об одной изумленной пылинке?
Ведь она из числа небесных светил, [содержащих ] воинство
знаков.
Аттар, державший путь к пределу видимого и знаемого,
Находится в преддверии того, что находится выше очевидного.
Классическая проза
Классическая проза занимала в средневековой литературе Ирана гораздо
более скромное место, чем поэзия. Тем не менее она представлена рядом
значительных памятников преимущественно назидательного характера,
близких по своему содержанию к арабоязычной литературе "адаба". Среди
них имеются как сюжетные произведения, построенные по принципу обрам-
ленной повести ("Синдбад-на ме'\ "Тути-наме" и др.), так и бессюжетные
зерцала, в которых поучение, выраженное в прямой форме, украшено боль-
шим количеством басен, притч и новелл. Приводимые отрывки взяты из
книги "Кабус-наме", составленной Кей Кавусом (XI в.) в назидание сыну
(перевод Е.Бертельса), и из книги Низами Арузи Самарканди (XII в.) "Со-
брание редкостей, или Четыре беседы", адресованной наследному принцу
одной из провинциальных династий (переводы С.Боевского, З.Ворожейки-
ной).
КАБУС-НАМЕ
Глава девятнадцатая.
Об игре в чавган
Зная, о сын, что если тебя услаждает играть в чавган, то не
Делай себе привычкой постоянно [заниматься этим], ибо многих
постигла беда от игры в чавган.
60
Рассказ. Рассказывают, что Амр-и-Лейс1 был кривым. Когда
он стал эмиром Хорасана, он однажды поехал на ристалище поиграть
в мяч. А был у него сипахсалар2 по имени Азхар-и-Хар3. Этот
Азхар-и-Хар подъехал, взял его за поводья и сказал: "Я не позволю
тебе бить мяч и играть в чавган". Амр-и-Лейс спросил: "Почему же
это ты мяч бьешь и считаешь дозволенным, а когда я играю в чавган,
ты не позволяешь?" Азхар ответил: "Потому что у нас два глаза, если
нам мяч попадет в глаз, мы ослепнем на один глаз, а один глаз
останется, которым мы сможем смотреть на ясный мир. А у тебя один
глаз, если по несчастью мяч попадет в этот глаз, то с эмирством над
Хорасаном придется распроститься". Амр-и-Лейс сказал: "При всей
твоей ослиности, сказал ты (все же правду]. Согласен, пока жив, не
буду я бить мяч".
Если ты раза два в год развлечешься игрой в чавган, то это я
дозволю. Но только нужно, чтобы было не слишком много всадников,
ибо тогда есть опасность несчастья. Всадников должно быть не больше
восьми. Ты стой с одного конца майдана, другой — на другом конце
майдана, а шестеро пусть посредине майдана бьют шар. Если шар
прилетит к тебе, ты отбей его и подгони к нему коня, но в толкотню
не кидайся, чтобы сохранить себя от беды, а вместе с тем добиться и
своей цели. Вот как играют в чавган знатные люди. Вспомоществова-
ние же от аллаха.
Собрание редкостей,
или Четыре беседы
Глава вторая.
О природе науки о стихе и о достоинствах поэта
Поэзия — это искусство, при помощи которого поэт располага-
ет возбуждающие представления и соединяет действенные суждения
таким образом, что малое обращает в великое, а великое — в малое.
И красивое облачает в безобразные одежды, а безобразное заставляет
сиять в красивом обличье. И внушением силы гнева и чувственности
так подстрекает, что благодаря этому внушению темпераменты (лю-
дей ] повергаются то в экстаз, то в депрессию, и это становится
причиной важных дел в устройстве мира.
Вот как рассказывают...
Амр-и-Лейс (Амр ибн Лейс) — правитель государства Саффаридов, в 870 —
900 гг. правил Хорасаном.
Военачальник,
з
Азхар-и-Хар, т.е. Азхар по прозвищу Хар — осел.
70
Рассказывают, что Наср ибн Ахмад был лучшей жемчужиной в
ожерелье рода Саманидов. Дни его власти были апогеем благоденст-
вия этого рода, когда все потребное для величия и силы наличество-
вало в крайней степени изобилия: сокровищницы полны, войско
боеспособно, рабы послушны. Зиму проводил он в столице Бухаре, а
на лето переезжал в Самарканд или один из городов Хорасана. И вот,
в какой-то из годов настала очередь Герата. Сезон весны он провел в
Бадгисе, а Бадгис — прекраснейшее пастбище среди пастбищ Хораса-
на и Ирака. Там около тысячи полноводных речек с травой, каждой
из которых хватило бы на целое войско.
Когда верховые животные, вволю за весну отъевшись, вошли в
тело и стали пригодными для битвы и ристалища, Наср ибн Ахмад
направился в Герат...
Войско встало на отдых. Климат там был прекрасный, прохлад-
ный ветерок, изобильный хлеб, избыток фруктов и напоенный арома-
том воздух, так что весну и лето воины полностью насладились
жизнью. А когда наступил михраган1, и подоспело молодое вино, и
расцвели королевский базилик, мята и ромашка, они по справедливо-
сти вкусили от блаженной поры молодости и отдали дань весне
жизни.
Осень настала поздно, холода все не вступали в силу. Виноград
достиг поразительной сладости...
Когда эмир Наср ибн Ахмад увидел такую осень с ее фруктами,
она крайне пришлась ему по душе. Тут начали распускаться нарцис-
сы. В Малине обработали кишмиш и коринку, развесили виноград на
веревках и наполнили все амбары.
Эмир со своим войском передвинулся в те два поселения, что
носят название Гуре и Дарвазе. Там они увидели дома, из которых
любой был подобен высокому раю, и возле каждого дома — сад и
бустан с подветренной северной стороны. Из Сиджистана стали по-
ступать мандарины, а из Мазандарана — апельсины, так что зиму
они прожили в совершенном благоденствии.
Наступила весна. Лошадей отправили в Бадгис, а лагерь разби-
ли в Малине, посреди двух речек. И когда снова пришло лето, эмир
Наср ибн Ахмад сказал: "Куда нам ехать летом? Ведь лучше этого
места и быть не может! Поедем осенью". А когда пришла осень,
сказал: "Осень проведем в Герате и поедем". И так сезон за сезоном
он все откладывал, пока не прошло четыре года, ибо то было лучшее
время благоденствия Саманидов, мир процветал, государь не знал
врагов, войско было покорным, а судьба — благосклонной. При всем
этом люди истомились и подступила к сердцу тоска по родине. В
падишахе они не видели желания трогаться с места: в голове его —
i
Праздник осеннего равноденствия.
71
только климат Герата и в сердце — любовь к Герату. В разговоре он
сравнивал Герат с раем и превозносил его больше, чем китайских
кумиров. Они знали, что у него в мыслях и эту весну провести здесь.
Тогда начальники войска и вельможи государства пришли к
устаду Абу Абдаллаху Рудаки. А для падишаха среди его приближен-
ных не было никого влиятельнее и приятнее для беседы. Сказали:
"Мы дадим тебе пять тысяч динаров, если ты придумаешь средство,
чтобы падишах сдвинулся с этой земли. Потому что сердца наши
заполнила тоска по детям, и души наши готовы покинуть тело от
страстного желания увидеть Бухару".
Рудаки согласился, ибо постиг он биение пульса эмира и изу-
чил его темперамент; поэтому знал, что прозой на него не повлиять,
и обратился к поэзии. Он сочинил касыду и утром, когда эмир
опохмелялся, вошел к нему и сел на свое место. И когда музыканты
умолкли, он взял чанг и в ладу ушшак запел эту касыду:
Мулийаном вдруг пахнуло на меня.
Верный друг, далекий друг зовет меня.
Потом берет ниже и поет:
Шелком стелется сухой песок Аму,
Под копытом осыпаясь и звеня.
Волны пенные Джейхуна рады нам,
Волны крупы лижут взмыленным коням.
Мир тебе, навеки мир, о Бухара!
Князь торопится к тебе, коня гоня.
Бухара — небесный свод, а месяц — князь,
Он восходит, красотою нас маня.
Бухара — цветущий сад, князь — кипарис.
Кипарис вернется в сад к исходу дня.
Когда Рудаки дошел до этого бейта, эмир почувствовал такое
волнение, то поднялся с трона, как был без сапог, вложил ноги в
стремена скакуна, приготовленного у ворот, и помчался в Бухару.
Так что шальвары и сапоги почти два фарсанга везли за эмиром
следом, до Бируна, и только там он надел их на ноги и ни разу не
натянул поводьев до самой Бухары.
А Рудаки эти пять тысяч динаров получил от войска в двойном
размере...
72
Литература
послемонгольского периода
(XIII — XV вв.)
Руми
(1207 — 1272)
Величайший суфийский поэт, автор широко известного мистико-дидактиче-
ского маснави "Поэма о скрытом смысле". Его газели отличаются музыкаль-
ностью и экспрессивностью в сочетании с повышенной экзальтированностью
и экстатичностью. Многие из них связаны непосредственно с радениями
братства Мавляви, основателем которого являлся Руми, и, вероятно, могли
импровизироваться прямо во время отправления ритуала.
Переводы Н.Гребнева, Д.Самойлова, И.Сельвинского.
ИЗ"ПОЭМЫ
О СКРЫТОМ СМЫСЛЕ"
Вступление.
Песнь свирели
Вы слышите свирели скорбный звук?
Она, как мы, страдает от разлук.
О чем грустит, о чем поет она?
"Я со своим стволом разлучена.
Не потому ль вы плачете от боли,
Заслышав песню о моей недоле.
Я — сопечальница всех, кто вдали
От корня своего, своей земли.
Я принимаю в судьбах тех участье,
Кто счастье знал, и тех, кто знал несчастье.
Япотому, наверно, и близка
Тем, в чьей душе и горе и тоска.
Хоть не постичь вам моего страданья:
Душа чужая — тайна для познанья.
Плоть наша от души отделена,
Меж ними пелена, она темна.
Мой звук не ветр, не огнь, и всякий раз
73
Не холодит он — обжигает нас.
И если друг далек, а я близка,
То я ваш друг — свирель из тростника.
Мне устранять дано посредством пенья
Меж Господом и вами средостенье.
Я плачу, чтобы вы постичь могли,
Сколь истинно любил Маджнун Лейли.
Не разуму доступно откровенье:
"Людское сердце — вот ценитель пенья".
Темно вокруг и холодно в груди, —
Как знать, что позади, что впереди?
Для истины иного нет зерцала —
Лишь сердце, что любовью воспылало.
А нет там отраженья — поспеши,
Очисти зеркало своей души.
И то постигни, что свирель пропела,
Чтоб твой отринул дух оковы тела.
Рассказ о том, как из-за винограда
перессорились четыре человека,
поскольку не понимали
языка друг друга
Шли вместе турок, перс, араб и грек.
Им дал дирхем какой-то человек.
Случилось так, что дармовой дирхем
Им четверым принес несчастье всем.
Промолвил перс: "Я был бы очень рад
Купить ангур!", что значит виноград.
"Аллах нас сохрани, — сказал араб. —
Зачем ангур, приобретем эйнаб".
Вмешался турок: "Прекратите шум,
Зачем ангур, эйнаб — возьмем узум!"
Сказал четвертый, тот, что греком был:
"Коль покупать, так покупать стафил!"
Кричали зло, и спор их был таков,
Что дело вмиг дошло до кулаков.
Они тузили, знанья лишены,
74
Друг друга без причины, без вины.
О, если б повстречать им знатока,
Что знал бы все четыре языка.
Сказал бы он, что можно на дирхем
Приобресть, что им желанно всем,
Поскольку каждый думал об одном,
Что выражал на языке своем.
Слова "ангур", "эйнаб", "узум", "стафил"
Суть виноград, что им желанен был.
Быть может, тот знаток в одно мгновенье
Их озарил бы светом разуменья,
Что б четверо, что дрались и бранились,
В единомышленников превратились.
Так мудрость знанья может всем на счастье
Вражду и распри превратить в согласье.
Притча о спорах по поводу облика слона
Был приведен для обозренья слон
И в некое строенье помещен.
Чтоб подивиться на такое чудо,
Немало праздного сбежалось люда.
Но в помещенье тьма была черна,
И люди только трогали слона
И сразу же друг другу в возбужденье
Высказывали разные сужденья.
Погладил кто-то хобот и изрек:
"На желоб слон похож, на водосток".
Потрогав ухо, женщина сказала:
"Не отличить слона от опахала!"
И кто-то тронув ногу, восхищенно
Сказал, что слон как некая колонна.
Другой ощупал бок и молвил: "Слон
Скорей всего похож на шахский трон!"
"Алифа" он прямей", — решил юнец.
"Как "даль" он согнут!" — возразил мудрец.
Бывает так повсюду: мрак и тьма
Людей лишают знанья и ума.
Меж тем их разногласие, пожалуй,
Исчезло б от свеченья свечки малой.
75
ИЗ "ДИВАНА ШАМСА ТАБРИЗИ"
ГАЗЕЛИ
* * *
О вы, рабы прелестных жен! Я уж давно влюблен!
В любовный сон я погружен. Я уж давно влюблен.
Еще курилось бытие, еще слагался мир,
А я, друзья, уж был влюблен! Я уж давно влюблен.
Семь тысяч лет из года в год лепили облик мой —
И вот я ими закален: я уж давно влюблен.
Едва спросил Аллах людей: "Не я ли ваш господь?" —
Я вмиг постиг его закон! Я уж давно влюблен.
О ангелы, на раменах держащие миры,
Вздымайте ввысь познанья трон! Я уж давно влюблен.
Скажите Солнцу моему: "Руми пришел в Тебриз!
Руми любовью опален!" Я уж давно влюблен.
Но кто же тот, кого зову "Тебризским Солнцем" я?
Не светоч истины ли он? Я уж давно влюблен.
* * *
Паломник трудный путь вершит, к Каабе устремлен,
Идет без устали, придет — и что же видит он?
Тут камениста и суха бесплодная земля,
И дом высокий из камней на ней сооружен.
Паломник шел в далекий путь, чтоб господа узреть,
Он ищет Бога, но пред ним стоит как бы заслон.
Идет кругом, обходит дом — все попусту; но вдруг
Он слышит голос изнутри, звучащий, словно звон:
"Зачем не ищешь Бога там, где он живет всегда?
Зачем каменья свято чтишь, им отдаешь поклон?
"Обитель сердца — вот где цель, вот Истины дворец,
Хвала вошедшему туда, где Бог запечатлен".
Хвала не спящим, словно Шамс, в обители своей
И отвергающим, как он, паломничества сон.
* * *
Я видел милую мою в тюрбане золотом,
Она кружилась, и неслась, и обегала дом...
И выбивал ее смычок из лютни перезвон,
Как высекают огоньки из камешка кремнем.
Опьянена, охмелена, стихи поет она
76
И виночерпия зовет в своем напеве том.
А виночерпий тут как тут: в руках его кувшин,
И чашу наполняет он воинственным вином.
(Видал ли ты когда-нибудь, чтобы в простой воде,
Змеясь, плясали языки таинственным огнем?)
А луноликий чашу ту поставил на крыльцо,
Поклон отвесил и порог поцеловал потом.
И ненаглядная моя ту чашу подняла
И вот уже припала к ней неутолимым ртом.
Мгновенно искры понеслись из золотых волос...
Она увидела себя в грядущем и былом:
"Я — солнце Истины миров! Я вся — сама любовь!
Я очаровываю дух блаженным полусном".
Саади
(1184— 1292)
Всемирно известный персидский лирик и моралист, автор знаменитых дидак-
тических сочинений "Гулистан" ("Цветник") и "Бустан" ("Плодовый сад").
Персы считают Саади непревзойденным мастером газели.
Переводы Е.Бертельса, КЯайкина, В.Державина, Т.Стрешневой, М.Рейснер.
ИЗ "ГУЛИСТАНА"
Одному из арабских царей рассказали историю Лейли и Мадж-
ну на, поведали о безумии его, о том, как при всех своих совершенст-
вах и красноречии ушел он а. пустыню и выпустил из рук поводья
воли. Повелел царь, чтобы привели Маджнуна, и начал он бранить
его: "Почему, отказавшись от чести быть человеком, стал ты жить,
как животное, и забыл человеческий образ жизни?" Застонал Мадж-
нун и сказал:
Меня за страстную любовь друзья корили, как могли,
Они простили бы меня, когда б увидели Лейли.
Захотелось царю посмотреть на красоту Лейли, чтобы прове-
рить истинность его слов и узнать, каков же облик той, которая
вызывает такое смятение. И повелел он, и стали искать ее, и ездили
по арабским племенам, нашли ее и привезли к царю во дворец.
Взглянул на нее царь и увидел смуглую девушку слабого телосложе-
ния. Ничтожной показалась она ему, потому что последняя из рабынь
его гарема превосходила ее красотой и прелестью. Понял это Мадж-
нун и молвил: "О царь, надо глядеть на красу Лейли очами Маджну-
на и тогда ее созерцание до глубины потрясет твою душу".
77
* * *
Было два брата: один служил царю, а другой зарабатывал хлеб
трудами рук своих. Как-то раз вельможа сказал бедняку: "Почему ты
не поступишь на царскую службу, дабы освободиться от тяжких
трудов?"
— "Почему ты не трудишься, — ответил бедняк, — дабы
избавиться от унижений раболепства?" Ведь мудрецы сказали: "Луч-
ше есть хлеб сидя, чем опоясаться золотым поясом и стоять, прислу-
живая другому".
Лучше горячую известь размешивать голой рукой,
Чем, преклонясь пред эмиром, стоять бессловесным слугой.
* * *
Жизнь дорогая в заботах проходит:
"Чем пропитаться? Что надевать?"
Глупое брюхо, довольствуйся хлебом, —
Спину позорно пред высшим сгибать!
ИЗ"БУСТАНА"
Безжалостно в детстве я тех обижал,
Кто был предо мною бессилен и мал,
Но дал тумака мне однажды силач,
И стал мне понятен обиженных плач.
Беспечно не спи, государь, ибо сон
Спокойный народным вождям запрещен.
Страдающих подданных ты успокой
И сам трепещи, государь, пред судьбой.
Совет мой подобен лекарству, о друг, —
Пусть горек, но он исцеляет недуг.
* *♦
Вступили в супружество двое людей
Из родственных двух именитых семей.
Супруга довольной казалась вполне,
Но муж отвращенья был полон к жене.
78
Супруга к нему устремлялась душой,
Но хмурился муж, раздраженный и злой.
Рядилась жена, чтобы муж полюбил,
А он у создателя смерти просил.
К нему обратили старейшины речь:
"С женой разведись и ее обеспечь".
Пришел он в восторг: "Вот счастливый конец
Вернуться к свободе за сотню овец!"
Узнала об этом красотка-жена,
От горя свой лик изъязвила она:
"В сто тысяч голов пусть сулят мне стада,
Но милого мне не забыть никогда!"
Не будь соблазненным усладой мирской, —
Лишь в близости к другу обрящешь покой.
* * *
Наверно, в садах замечал ты в ночи:
Блестит червячок, точно пламя свечи.
Спросил я: "О ты, озаряющий тьму,
Куда ты скрываешься днем, не пойму?"
Во прахе рожденный смиренный червяк
На это ответил, послушайте как!
"Я вовсе от солнца не прячусь, о нет!
Да только при солнце не виден мой свет."
Газели
В зерцале сердца отражен прекрасный образ твой,
Зерцало чисто, дивный лик пленяет красотой.
Как драгоценное вино в прозрачном хрустале,
В глазах блистающих твоих искрится дух живой.
Воображение людей тобой поражено,
И говорливый мой язык немеет пред тобой.
Освобождает из петли главу степная лань,
Но я захлестнут навсегда кудрей твоих петлей.
Так бедный голубь, если он привык к одной стрехе,
Хоть смерть грозит, гнезда не вьет под кровлею другой.
Но жаловаться не могу я людям на тебя,
Ведь бесполезен плач и крик гонимого судьбой.
Твоей душою дай на миг мне стать и запылать,
Чтоб в небе темном и глухом сравниться с Сурайей.
79
Будь неприступной, будь всегда как крепость в высоте,
Чтобы залетный попугай не смел болтать с тобой.
Будь неприступной, будь всегда суровой, красота!
Дабы пленяться пустозвон не смел твоей хвалой.
Пусть в тот благоуханный сад войдет лишь Саади!
И пусть найдет закрытым вход гостей осиный рой.
* * *
Благословенна и прекрасна пора влюбленных
Благодаря аромату утра и пению соловьев.
Благословен тот час, когда влюбленные сидят друг против
друга,
Когда затихает ропот соперников.
Два тела в одном одеянии, словно фисташка в скорлупке,
Высунули две головы из одного воротника.
Врагам в наказание достаточно того, что они видят
Влюбленных, глядящих в лицо друг другу.
Доля, которую дарует мирская жизнь, — наличность времени.
Не будь же, о мудрец, обездоленным!
Если ты знаешь, что из тебя не выйдет пастыря,
Отпусти овец к волкам.
Я люблю этих бродяг и пьяниц
В противоположность святошам и проповедникам.
Пусть обо мне все что угодно
Болтают и близкие и чужие.
У губ сладкоустых красавиц есть способность
Похищать стойкость благоразумных.
Я уселся с рыцарями черни —
Смыл все, что мне наговорили эрудиты.
Кто знает лекарство от болезней Саади?
Ведь и врачи больны от [поисков ] средства [исцеления ].
* * *
Тело человека благородно, если в нем — душа человеческая;
Не эта красивая одежда — признак человечности.
Если человек — лишь глаза, рот, уши и нос,
То какая разница между фреской на стене и человеком?
Еда и сон, похоть и суета, темнота невежества —
Животное ничего не ведает о мире человечности.
Будь истинным человеком, а иначе есть птица,
Которая скажет те же слова голосом человека.
Разве ты не был человеком, если остался в плену у дива,
80
Ведь ангелу нет пути в жилище человечности.
Если в своей натуре победишь ты звериный нрав,
Всю жизнь проживешь ты с душой человеческой.
Человек достигает высот, где кроме Бога никого не узришь,
Взгляни, до каких пределов простирается страна человечности.
Ты видел полет птицы из оков похоти!
Вырвись [и ты ], чтобы увидеть полет человечности.
Я не излагал речения мудрости, когда давал тебе совет,
Я слышал от Человека рассказ о человечности.
* * *
Ты поступила против законов дружбы, покинув своих друзей.
Не следовало являть свой лик, чтобы потом его сокрыть.
Нищий дерзновенно любит падишаха:
Без него не может жить и с ним не смеет говорить.
Во мне сокрыта тысяча страданий, о которых я говорю,
Уста мои не смыкаются, как у бутона, когда он распускается.
Мне не удается добиться от тебя милосердия,
Ты оправдываешь свои грехи, а на меня гневаешься.
Кто говорит, что кипарис в саду напоминает твой стройный
стан?
Пусть он покажет мне кипарис на лужайке, обладающий
грацией твоих движений.
Я так тебя люблю, что сердце [даже ] не желает соединения
с тобой —
Совершенство любви в том, чтобы не удовлетворять желания
за счет друга.
Хосров желал объятий и близости с Ширин,
Любовь же и сверление горы Бехистун — это дело Фархада.
Легко давать советы сокрушенному влюбленному,
Но говорил ли ты кому-нибудь, что он не смог ими
воспользоваться?
До сих пор я жаловался близким и сочувствующим
На сонливость, а теперь жалуюсь на бессонницу.
Если ты уничтожил меч, Саади, [не думай ], что ты совершил
подвиг нравственности,
Ты обиделся на жало, но не желаешь лишиться меда.
81
Амир Хосров Дехлеви
(1253 — 1305)
Один из первых персоязычных поэтов Индии, автор первого "ответа" на
"Пятерицу" Низами. Блестящий мастер любовно-мистической газели, при-
давший этой устойчивой поэтической форме персидской классической поэ-
зии выраженный индийский колорит.
Переводы М.Рейснер, Д.Седых.
ИЗ поэмы
"МАДЖНУН И ЛЕЙЛИ"
Глава о том, как обнаружилась
причина тяжких вздохов Лей ли
и как ее мать сочла раскрытие
тайны позором для той алой розы...
Когда эту тайну узнали все,
Кругом начались разговоры о том,
Что некий благородный юноша из такого-то квартала
Обезумел от страсти к одной перил и кой.
Стал он рабом школы любви,
Читает день и ночь лишь начертания ее имени.
Помыслы его лишь о том кумире,
А уроки и постижение наук — только их прикрытие.
Он запоминает все, что услышит о ней,
А другие науки не идут ему впрок.
И где только во время ученья его разум,
Если все выученное он тут же забывает.
Тайные слухи об этой истории
Передавались от одного дома к другому,
Пока наконец не дошли пересуды черни
До слуха матери Лейли.
При мысли о грозящем позоре перед людьми
Мать в страхе и отчаянии забилась в угол:
Она страшилась десятиязыкого огня [молвы ],
Она боялась всеобщего порицания.
Обожаемое дитя увещевала она,
В тайне желая ему добра,
И говорила так: "О свет очей моих и отрада сердца
моего!
Да не коснется тебя дурной глаз!
82
Знай же, что этот мир обманчив —
Избавление от него лишь в печали и смерти.
В каждой чаше, которую найдешь ты на столе мира,
Есть незаметный для тебя глоток яда.
Каждая алая роза, что расцвела весной,
Прячет за своими лепестками [острые] шипы.
За каждым прекрасным лоном, что ты зришь,
Помещаются [отвратительные ] внутренности.
Ты искусно скрываешь свою страсть,
Но как много тех, чья страсть становилась явной.
Напрасна в этом мире надежда на благосклонных,
[Особенно] среди близких знакомых.
Ты простодушна и легкомысленна,
Не ведаешь о том, что такое добро и зло.
Окружающие тебя люди коварны,
И требовать от них верности бессмысленно.
Так не давай же волю своему сердцу.
Проявив слабость единожды, ты больше не сможешь с ним
совладать!
Короче, слыхала я, что в известном месте (т.е. в школе)
Проявляешь ты благосклонность к одному знакомому.
Боюсь, как только это станет известно,
Станешь ты предметом пересудов черни.
Так что не печалься впредь, если можешь,
Иначе ждет тебя любовная тоска и опустошенность.
Если не станешь бороться с этими двумя бедами,
Либо сойдешь с ума, либо умрешь.
Это девственное тело и непорочную душу
Зачем марать в грязи?
Как только распространится в округе слава о непорочной
невесте,
Всем сразу становятся известны ее добродетели и пороки.
Разве знает тот, кто гонит муху от стола,
Ела она или нет из тарелки?
Как бы ни была любовь искренна и чиста,
В ней всегда есть чего стыдиться.
Если молва распространится среди людей,
Никто не может оградить себя от злословия".
Так рассуждала мать, желая [Лейли ] добра.
А дочь пребывала в отчаянии и сердечных муках.
В тоске она опустила голову на колени,
Хранила она молчание, но сердце ее обливалось кровью.
Печаль, терзавшая ее душу,
83
От советов [матери ] стала еще острее.
Говорить со страждущим о воздержании —
Все равно что подливать масла в пылающий огонь.
Больной, которого удерживаешь от определенной пищи,
Всегда считает ее для себя полезной.
Как только мать поняла, что Лейли попала в ловушку
И что нравоучения ее неуместны,
Она прекратила свои советы и сказала:
"Об этом знаем лишь мы вдвоем ..."
ГАЗЕЛИ
* * *
Не думай, что влюбленные — Адамовы сыны.
О друг мой, это ангелы, бесплотные, как сны.
Не духи ли воистину Маджнун, Вамик и Вис,
Из горных тайн обители спустившиеся вниз?
О пери, будь источником и впрямь воды живой
Для жаждущих, которые уходят в мир иной!
От твоего видения в бессонной тьме ночей
Бегу, как мышь летучая от солнечных лучей.
Хосров на грани гибели из-за твоей красы.
Наставник — прочь! Что мертвому дыхание Исы?
* * *
Влюбленная, для которой печаль о друге, не милее
[собственной ] души,
Влюблена в саму себя, а не в любимого.
Жертвенности в любви учись у индийцев:
Нелегко живой взойти на [погребальный ] костер
[вслед за мужем ].
Цели нельзя достичь без испытаний: не назовешь
паломничеством
Тот путь, на котором не преодолеваешь морей и пустынь.
Ты не влюблена, о нет, если, когда тебе подают знак глазами,
Ты не увлекаешься прекрасноликим, коль скоро он
не мусульманин.
Вчера ты вышла на прогулку и всполошила весь базар:
Когда в город въезжает падишах, скрыть это невозможно.
Ты ушла, но остался твой образ, и я доволен.
84
Разве он остался не для того, чтобы стать спутником моей
души?
Сколько можно спрашивать о том, почему все очарованы твоим
лицом.
Попроси рассказать об этом того, кто не очарован.
О Хосров! Ты соловей, блаженствуй и сидя в клетке,
Ведь далеко не везде в мире цветут сады.
♦ * *
Туча плачет, а я расстаюсь с любимой,
Как мне в такой день оторвать сердце от подруги?
Туча, и дождь, и я, и любимая стоим [на пороге ] прощания,
Я расстаюсь в слезах, и туча, и любимая [плачут ].
Молодая травка [пробилась ), воздух благоухай, сад зеленеет,
А несчастный соловей остался вдали от цветника.
О ты, привязавшая каждый мой волосок к своим локонам!
Зачем же ты сразу разрубаешь все эти узелки?
О зрачок! Из-за тебя я плачу кровавыми слезами.
Смилуйся, не покидай моих кровоточащих глаз!
Мне ни к чему дар видеть, что мне остается после того,
Как мои глаза лишились блага лицезрения [любимой ].
Из-за тебя глаза мои кровоточат,
Скорее возьми пыль со своего пути и излечи раны моих глаз.
Я отдаю тебе душу, не уходи! А если не веришь мне,
Возьми ее с собой, если хочешь, и храни отдельно [от тела ].
Твоя красота не пребудет с тобой вечно, если ты покинула
Хосрова.
Роза не цветет долго, когда ее сорвали с колючего [куста ].
Хафиз
(ум. в 1389 г.)
Величайший персидский поэт-лирик, автор непревзойденных газелей, про-
званный "Устами сокровенного мира". Стихи его с равным успехом исполня-
лись и во время суфийских радений, и на придворных пирушках, и в кофей-
нях на базарах.
Перевод Г.Плисецкого.
* * *
Ради родинки смуглой одной, одного благосклонного взгляда
Я отдам Самарканд с Бухарой и впридачу — богатства Багдада.
85
Виночерпий, мне чарку налей! Ибо нет среди райских полей
Цветников Мосаллы, нет в раю берегов Рокнабада.
Озорное дрожанье ресниц — этих "сладостных дел
мастериц" —
Похищает покой из сердец, словно спелую гроздь винограда.
Красота, как звезда в высоте. И любовь не нужна красоте.
Не нужны совершенству румяна, духи и помада.
Как Иосиф, пленительна ты! По расцвету твоей красоты
Понял я, что стыдливость и честь для нее — не преграда.
Проклинать меня можешь, хулить — я тебя не устану хвалить,
Ибо в сладких устах и горчайшее слово — услада.
Слушай мудрый совет (все что вымолвит старый поэт,
Для неопытной юности — лучшая в мире награда!):
Музыкантов зови, пей вино! Смысла жизни понять не дано.
Велика эта тайна — искать объяснения не надо.
О Хафиз! Ты газель вдохновенно сказал — жемчуга нанизал,
Чтоб от зависти в небе рассыпали перлы Плеяды.
* * *
Да не забудется вовек твой взор, блиставший янтарем,
Украдкой письмена любви читавший на лице моем.
Да не забудется вовек, как ты склонилась, вняв мольбе,
И воскресила, как Иса, наполнив новым бытием.
Да не забудется вовек, как щеки вспыхнули твои —
И сердце стало мотыльком, спаленное твоим огнем.
Да не забудется вовек, как обещал блаженство мне
Веселый кубок губ твоих с расплавленным рубином в нем.
Да не забудется рассвет, когда мы оба во хмелю
Не замечали никого. Был только бог — да мы вдвоем!
Да не забудется вовек, как ты смеялась, опьянев, —
А для меня на том пиру лишь ты была хмельным питьем.
Да не забудется вовек, как ты решилась, наконец,
И месяц молодой бежал гонцом при стремени твоем.
Да не забудутся те дни, те пьяницы, тот Харабат...
Той святости, той чистоты мы и в мечети не найдем.
Да будут вечно жить стихи, которые сложил Хафиз,
Как жемчуг, в памяти людей идущих истинным путем!
* * *
В Сабею лети, мой гонец, мой ветер, мой верный удод:
В обитель высокой души — из этой юдоли невзгод!
Такому, как ты, летуну здесь нечего делать. Спеши
В тот край, где покинутый друг вестей с нетерпением ждет.
86
Я вижу его наяву и Бога молю за него.
Спеши: на дорогах любви недолог любой переход.
И с утренним ветром к нему, и с ветром вечерней зари
Летят караваны молитв отсюда который уж год.
Я шлю тебе зеркало-стих: взгляни на деянья Творца,
Восславь, поглядев на себя, обилие божьих щедрот.
Чтоб войско тоски по тебе не рушило крепость души,
В стихе этом душу свою тебе верноподданный шлет.
О ты, завсегдатай души, на время ушедший из глаз,
Тебе одинокий певец хвалу всей душой воздает.
Я с помощью саза газель для верного друга сложил.
Молю об ответе и жду, когда же откликнется тот?
Сказать ли, какие слова я жажду услышать в ответ?
"Немного еще потерпи — избавлю тебя от забот.
Я шлю тебе, славный Хафиз, в подарок кафтан и коня.
Ты — музыка наших пиров. Скорей собирайся в поход!"
* * *
Приходи! Наполним с краем чаши влагою пунцовой,
Старый свод небес сломаем, а взамен воздвигнем новый!
Будем пить и веселиться, разбросав повсюду розы.
Из курильниц будет литься благовоний дух медовый.
Если ж вызовет на сечу рок меня, возжаждав крови,
Року злобному навстречу встану я, на бой готовый.
Хочешь в рай попасть — спускайся в погребок со мною вместе.
Чтобы в край подняться райский — бочка служит нам основой.
Тот — глупца изображает, этот — ум свой превозносит...
Ну их к богу! Пусть решает: кто мудрец — кто бестолковый.
Чанг настрой, ударь по струнам! Звонко хлопая в ладони,
В пляс пущусь я, ставши юным, с танцовщицей тонкобровой.
Весть о,нас неси, о ветер, к недоступному престолу,
Чтобы нас в пыли заметил шах прекрасный, но суровый.
О Хафиз! Искусство слова в грошь не ставится в Ширазе.
Ты отечества иного поищи, прекраснословый!
Закани
(1270 — 1370)
Автор популярных сатирических произведений, представлявших собой глав-
ным образом пародии на высокие литературные жанры.
Перевод В.Звягинцевой.
87
ИЗ ПОЭМЫ "КОТ И МЫШИ"
...Жил кот. О нем немало шума, звону,
Он был сродни кирманскому дракону;
Грудь — щит, как барабан — живот набитый,
Хвост львиный, нравом — леопард сердитый.
Он не мяукал, а рычал бывало,
Так что сам тигр бежал куда попало.
Порою, испугавшись с ним соседства,
И лев от страха обращался в бегство.
Однажды — страсть к мышам тому причиной —
Пошел он на охоту в погреб львиный.
Укрылся за кувшин с вином душистым,
Как вор в пустыне иль в саду тенистом.
Вдруг мышка — прыг и, с легкостью мышиной,
Уселась тихо на краю кувшина.
Потом — к вину, — что ни глоток, то слаще!
И пьяная страшна, как лев рычащий,
Бормочет: иОй, сверну коту я шею,
Намну бока я наглому злодею!
Кот предо мной, что предо львом собака,
Пусть в бой со мной выходит забияка11.
Услышав это, кот схватил беднягу,
В когтях она утратила отвагу.
Кот, обглодав бедняжку мышь до кости,
Потом пошел в мечеть к Аллаху в гости.
Чуть с лапок смыв следы кровавой битвы,
Стал, как седой мулла, читать молитвы:
"Прости, Творец, отныне стану тише, —
Вовеки в зубы не возьму я мыши.
За эту ж кровь невинную, о небо! —
Раздам беднякам две меры хлеба".
Тут мышка, что скрывалась в тайном месте,
Собратьям принесла благие вести.
"Друзья! Конец делам кошачьим скверным, —
Кот стал отшельником и правоверным.
Он молится, в мечети пребывая,
В раскаянии слезами грех смывая".
Избрали семерых послов мышиных, —
Старейшин знатных, родовитых, чинных.
Решили в знак любви и уваженья
Коту послать от сердца приношенья.
88
Пришли и, кланяясь коту учтиво,
Сказали: "О земного мира диво!
Мы принесли дарующему счастье
Достойные души сладчайшей сласти".
И произнес, узрев мышей, котище:
"Хвала Аллаху, то не с неба ль пища?!
Я долго был голодным и бессильным,
И наконец-то стол мой стал обильным.
Доныне соблюдал посты я строго
Во имя милосерднейшего Бога.
Прошу, поближе поднесите блюда,
Я что-то плохо вижу их отсюда".
Как ветви ивы, мыши задрожали
И, подойдя к коту, хвосты поджали,
Внезапно прыгнув, кот одним движеньем,
Как воин, опьянившийся сраженьем,
Схватил рывком посланников знатнейших,
Всех благородных и старшин старейших.
Лишь два мышонка убежать успели,
Чтоб рассказать мышам о страшном деле:
"Что ж вы сидите? Страшная утрата!
Посыпьте пеплом головы, мышата!
Знатнейшие из нас котом убиты,
Кошачьи когти кровью их облиты".
Джами
(1414 — 1492)
Последний крупнейший персидский поэт так называемого классического
периода. Автор эпической "Семерицы", трех диванов лирических стихов,
многочисленных произведений художественной и философской прозы,
прежде всего "Бахаристана" ("Весеннего сада"), созданного в подражание
знаменитому "Гулистану" Саади.
Переводы М.Рейснер, В.Державина, Ю.Неймана, К.Чайкина, З.Хасановой.
ИЗ поэмы
"ЛЕЙЛИ И МАДЖНУН"
О том, как Лейли заболела при известии о смерти Маджнуна
Когда Лейли [коснулась ] тавро смерти Маджнуна,
Она истекла кровью, как тюльпан.
Арена вселенной стала тесна ее сердцу,
89
Чашу радости она разбила о камень.
В борьбе с этой болью она утратила
Покой, даруемый сном, и удовольствие, даруемое пищей.
Ее сияющая луна утратила свой блеск,
Ее свежая роза лишилась своей свежести.
Сердце в ее груди, словно бутон, налилось кровью,
Стало алым от слез алых, как тюльпаны.
Она больше не сурьмит бровей,
Она больше не расчесывает кудрей.
Наконец, когда лихорадка вошла в ее тело,
Она похитила у нее и розу и жасмин.
Лихорадка злоумышляла против нее,
Не оставив на ее лице следов румянца.
Из стрелы превратилась она в лук,
Ее роза из алой стала чайной.
Динар ее совершенства стал дирхемом,
Вензель на дирхеме стал воплем тоски.
Она рыдала, уткнувшись в подушку,
И ложе [казалось ей}ощетинилось ланцетами.
Когда узнали ее наперстницы,
Хранительницы ее тайн,
Что смерть того покинутого странника
Повергла ее на ложе скорби,
Они собрались вокруг нее, чтобы помочь ей,
И так говорили, чтобы ее успокоить:
"О роза из сада счастья! О кипарис из цветника жизни!
Твое дело идти по пути верности,
По пути любви идти.
В те дни, когда был жив Маджнун,
Он все время страдал [по тебе ],
Он шел по пути верности тебе,
Он не видел никого, кроме тебя*,
В ту пору ты хорошо поступала, сохраняя верность ему.
И твоя любовь была благородна,
Потому что любовь рождает любовь,
А зерцало верности отражает верность.
А сегодня, когда он забрал пожитки из этого квартала
И устремил взор к другому миру,
Что толку от твоей любви и верности?
Кому твоя любовь принесет радость?
Не влачи свои дни в трауре по умершему,
Ведь от оплакивания еще никто не оживал.
Освободись от этого наваждения,
90
Избавь раненое сердце от этой тоски.
Не растрачивай попусту свою юность,
Не проходи мимо радостей жизни".
Услышав от них подобные речи,
Лейли [удивленно ] на них посмотрела:
"О вы, не ведающие [сжигающего меня ] огня,
[Не знающие ] страшной печали, лежащей на моем сердце.
Когда вы зажгли свечу подобных речей,
Сердце мое спалили сотню раз.
Я тоскую в разлуке с любимым,
А до сочувствия других что мне за дело!
Я жила лишь одним Кайсом,
Пока не услышала весть о его смерти.
Мне стала в тягость жизнь,
Мне чужды утехи молодости.
Он был для меня желанным листком в саду жизни,
А сегодня ради него моя смерть.
От этой тоски, ввергающей в огонь,
Не осталось другого спасения, кроме смерти.
Не удалось нам обрести друг друга на этом свете,
Может быть, удастся соединиться на том.
Благо, что я избавилась от тоски —
Меня избрал мой любимый!
Я узнаю с ним счастье
В волшебной обители счастья...
ГАЗЕЛИ
* + *
Иной себялюбивый шейх, что благочестьем знаменит,
Не святость в глубине души, а ложь и ханжество таит.
Пускай он мнит, что лучше всех святые таинства познал,
Их смысл с начала до конца от разума его сокрыт.
Завоевать стремится он сердца доверчивой толпы.
Зато навеки от себя сердца достойных отвратит.
Он расставляет сети лжи, — но помешай ему, аллах,
Иначе наше счастье он, как птицу, в клетку заточит.
А нищий старец — как он мудр! Пир для души — беседа с ним,
Из чаши святости своей он и пророков напоит.
Из книги выгод и заслуг он имя вычеркнул свое.
Зато тетрадь его души немало добрых дел хранит.
Джами, бессмысленным скотом пускай считает разум твой
Того, кто мудрецов таких не чтит и не благодарит.
91
* * *
Своенравна, остроглаза, с гневным дерзким языком,
Та, что на меня ни разу не взглянула и тайком.
Проливаю в граде муки горьких слез кровавый град
С той поры, как я — в разлуке и с надеждой не знаком.
Пламя грудь мою сжигает. Если меч в нее вонзишь, —
Станет сталь водой живою, освежающим глотком.
Глазом, полным восхищенья, будь мой каждый волосок, -
Разве на волос бы меньше к милой был бы я влеком?!
Возле дома луноликой я брожу из года в год,
Почему не спросит: "Что с ним, с безутешным бедняком?"
Восхищаться красотою я привык с давнишних пор.
Не поможет мне советчик при обычае таком!
Нет, не вырвешь сердце силой из ее силков, Джами,
Если ты привязан к милой каждым тонким волоском!
ИЗ"БАХАРИСТАНА"
Искандер отстранил одного из чиновников от высокого и благо-
родного дела и поручил ему дело низкое. Однажды этот человек
пришел к Искандеру. Тот спросил его: "Как ты находишь свое дело?"
Человек ответил: "Да будет продолжительна жизнь падишаха, ибо не
должность облагораживается и возвышается человек, но должность
благодаря человеку становится благородной и высокой". Беспристра-
стие и справедливость были любы Искандеру, и он возвратил этому
человеку прежнюю должность.
Коль степень высокую ты получил, то старайся
Показывать в ней постоянно способность и рвенье.
Достоинство мужа к нему не придет через должность,
Но муж благородный украсит свое назначенье.
* * +
Однажды ночью случился пожар в большой Каирской мечети, и
она сгорела. У мусульман появилось подозрение, что это сделали
христиане. В отместку они стали поджигать их дома и сожгли их.
Султан Египта захватил часть поджигателей, собрал их в одном
месте, велел по числу их наделать жребиев и написать в них приго-
92
вор: кому смертную казнь, кому отрубить руку, кого наказать
плетью. Затем эти записки рассыпали над ними, и на кого какой
жребий упал, с тем должны были поступить сообразно содержанию
записки. Один из жребиев, со смертным приговором упал на некоего
человека. Он сказал: "Я смерти не боюсь, но у моей матери нет
никого, кроме меня". Около него стоял другой человек, на записке
которого было написано наказание плетьми. Со словами: "У меня нет
матери" он отдал свою записку соседу, а жребий его взял себе, и был
казнен вместо первого, а того наказали плетьми.
Сребро и злато -вот к сердцам обычный путь,
От чистоты души великодушным будь.
Кто чист душою, тот, коль друга скорбь узнает,
Бесстрашно за него живот свой полагает.
* * *
Шейх Саади Шираз — да смилостивится над ним Ал-
лах. Его имя Муслих ад-Дин. Прозвание Саади относится к имени его
покровителя. Он является предводителем мастеров газели. Никто до
него основным жанром на своем творческом пути газели не избирал.
Все сказанное им единодушно принимают и ценители поэзии, и
ученые. Один из поэтов сказал — и воистину он изрек жемчужину
истины:
В поэзии есть только три пророка,
Хоть — "Нет после меня" — сказал пророк великий.
В сказаньях Фирдоуси. В газели и касыде,
Знай, Саади и Ал вари — владыки!
* * *
Хафиз Ширази — да смилостивится над ним Всевышний.
Большинство его стихов изящны, плавны и удовлетворяют любому
вкусу, некоторые из них почти на грани волшебства. Его газели по
плавности и выразительности превосходят газели других настолько,
насколько касыды Захира превосходят касыды других поэтов. Поэти-
ческий вкус Хафиза близок к вкусу Низари Кухистани, но в стихах
Низари много недостатков. Поскольку в поэзии Хафиза нет и следа
выспренности и искусственности, его прозвали Лисан ол-Гейб ("Уста
сокровенного мира").
93
Арабские
страны
Этот раздел знакомит читателя с творчеством 22 авторов. В нем соблюдается
традиционное для арабистического литературоведения выделение хроноло-
гически совпадающей с ранним средневековьем поэзии древних арабов как
первого этапа развития арабской словесности. Раннее поэтическое творчест-
во, носившее устный характер, самобытное и оказавшее исключительное
влияние на весь последующий литературный процесс, представлено такими
известными именами, как Имруулькайс. Антара. аль-Ханса и ан-Набига
аз-Зубьяни. В раннесредневековой любовной лирике — одной из наиболее
поэтических страниц арабской литературы данного периода — можно про-
следить два направления: бедуинское, романтическое — аль-Маджнун. и
городское, эпикурейское и чувственное — Омар ибн Аби Рабиа. Выдающие-
ся поэты "движения обновления" Башшар ибн Бурл и певец застольной
лирики Абу Нувас представлены наряду с аскетико-философской линией
"обновления", нашедшей отражение в творчестве Абу-ль-Атахии. Типологи-
чески к "обновителям" примыкает и один из самых красивых поэтов средне-
вековья ас-Санаубари. прославившийся в жанре васф. Завершают поэтиче-
скую часть литературные деятели эпохи синтеза — известный панегирист
аль-Мутанабби, выдающийся поэт-философ Абу-ль-Аля аль-Маарри. а так-
же самобытные и яркие андалузские поэты — Ибн Зайдун. Ибн аль-Араби и
аль-Ама ат-Тутыли.
В прозаической части содержатся отрывки средневековых арабских произве-
дений различных жанров, таких, как сборники занимательных и нравоучи-
тельных рассказов — "Калила и Димна" Ибн аль-Мукаффы. сатирических
городских рассказов — "Книга о скупых" аль-Джахиза. а также трактат о
любви — "Ожерелье голубки" Ибн Хазма. художественные антологии —
"Книга чудесного ожерелья" Ибн Абд Раббихи, "Книга песен" Абу-ль-Фа-
раджа аль-Исфахани. плутовские новеллы "Макамы" аль-Харири и фило-
софская повесть "Хай ибн Якзан" Ибн Туфейля.
94
Поэзия
древних арабов
Имруулькайс
(ок. 500 — сер. VI в.)
Выдающийся доисламский поэт,
создатель касыдной композиции
* * *
Я словно девушку и светлую весну
Когда-то прославлял кровавую войну.
Но ужас я познал теперь ее господства —
О, ведьма старая, что держит всех в плену,
Что хочет нравиться и скрыть свое уродство,
И отвратительную прячет седину.
(перевод Н. Стефановича)
ИЗ МУАЛЛАКИ
Как часто ночная тьма волной заливала нас,
Тревоги бессчетные с собою она несла.
Хребет она вытянет — не видно конца ее,
Да лучше ли та заря, что прочь ее прогнала?
А звезды той ночи неподвижны — как будто их
Льняными веревками удерживает скала.
Тяжелая, как бурдюк, мне спину сгибающий,
Забота упорная повсюду за мной брела,
И сколько долин, подобных брюху ослиному,
Где волк завывает, будто все проиграл дотла,
Не раз я прошел один и с волком беседовал,
Ему говорил: "Нужда обоих нас доняла,
Запасов не держим, коль добудем — протратимся,
А бедность таких, как мы, давно уже в плен взяла".
Когда еще птицы спали, я выезжал верхом
На быстром: его добыча вдаль за собой влекла.
Послушлив он и силен, и роста огромного,
Как будто потоком сверху сброшенная скала.
95
Как дождь по камням, скользит по гладкой спине седло.
А храп его яростный — кипенье и шум котла...
Газельи бока его, а голени — страуса,
Бег волка и скок лисы, что заячий след взяла.
(перевод А. Долининой)
Антара ибн Шаддад
(ок. 525 — ок. 615)
Известный доисламский поэт и воин,
герой средневекового романа-сиры "Жизнеописание Антары".
ИЗ МУАЛЛАКИ
О чем нам писать, если мир многократно воспет?
Ты дом этот видел во сне — узнаешь или нет?
О стены, где Аблу найду я? Подайте совет!
Поклон вам и мир! Да хранит вас Всевышний от бед!
Схожу у порога с высокой, как арка, верблюдицы,
Вокруг озираюсь: о, сколько знакомых примет!
Я жил то в Саммане, то в Хазне, потом в Мутасаллиме,
В Джива увезли мою Аблу. Стал сумрачен свет.
Уехала Абла, жилье опустело, разрушилось,
Остались руины в степи, как безмолвный привет.
Непросто добраться к возлюбленной, к дочери Махрама,—
Исчезла. Во вражеских землях теряется след.
Невольно ее полюбил я. Дам клятву священную!
По воле судьбы я нанес ее родичам вред!
Пускай не клянет меня Абла, худого не думает,
Я ей поклоняюсь, а что получаю в ответ!
Далеко на юге кочуют сыны ее племени,
Пути же из Гайлама к Абле возлюбленной нет...
Безумен ты, Антара! Девичьи зубы жемчужные
И нежные эти уста — твой навязчивый бред!
О, как ароматны уста эти полураскрытые,
Так пахнут они, словно мускуса полный кисет.
И словно нехоженый луг, зеленеющий травами,
Где всходят гвоздики пунцовые и первоцвет.
Тот луг оросило белесое вешнее облако,
В промоинах лужи сверкают, как россыпь монет.
(перевод А. Ревича)
96
Аль-Ханса
(конец VI в. — ок. 644)
Поэтесса, прославившаяся элегиями (риса)
на смерть братьев — Сахра и Муавии.
Глаза мои, плачьте, — еще пролилось
О Сахре родном недостаточно слез.
Весеннего был он щедрее дождя...
Но разве такого оплачешь вождя?
Был меч его острым, а перевязь длинной,
И в юности род он возглавил старинный.
Был первым во всем и по чести, по праву
Свою заслужил драгоценную славу.
Ее добывал он своими руками
И нес над толпой, как победное знамя...
Совсем молодой, он легко и умело
Свершал для других непосильное дело.
Ты видишь героя в холодной могиле?
Он верил, что люди его полюбили.
Он славою стан опоясывал свой
И кутался в славу, как в плащ боевой.
(перевод Н. Стефановича)
Ан-Набига аз-Зубьяни
(cep.VI — нач.VII в.)
Поэт, придворный панегирист хирских
и гассанидских князей.
Преследует смертных судьба и всегда настигает,
Судьбу же — увы! — ни поймать, ни вести в поводу.
За горло берет она всякого хваткою волчьей,
И даже властители с ней не бывают в ладу.
Внезапно она поражает стрелой смертоносной,
И первыми падают лучшие, как на беду.
Немало я видел пронзенных безжалостным жалом,
И гибнут они, как написано им на роду.
(перевод А. Ревича)
97
Поэзия
VIII — XII вв.
Аль-Маджнун
(Кайс ибн аль-Мулаввах,
? — ок. 700)
Поэт-лирик узритской школы.
Ах, радость долгую иметь живому не дает Аллах,
Терпите же, как я терплю,— он всемогущ в своих делах.
Едва увидел я газель, пасущуюся на лугу,
Я понял: Лейла предо мной, я угадать ее могу.
И я сказал: "Пасись, газель, спокойна будь, не бойся бед,
Ты под охраною моей и для тебя угрозы нет.
Я — как надежная стена, тебя готов я уберечь,
Вот — рассекающий врага неумолимо острый меч!"
Но вдруг — о горе! — похвальбе произнесенной вопреки,
Как хищный демон, волк в нее вонзил и когти, и клыки.
И я прицелился в него, и оперенная стрела
Короткую пропела песнь и в горло хищнику вошла.
Я тем утешен, что была отомщена моя беда;
Достойный человек врагу сумеет отплатить всегда!
(перевод Д. Самойлова)
Омар ибн Аби Рабиа
(644 — 712)
Поэт, мастер хиджазской городской лирики.
Он пробрался к тебе, прикрываясь полуночным мраком,
Тайну блюл он ревниво, от страсти пылал он жестоко,
Но она ему пальцами знак подала: "Осторожно!
Нынче гости у нас — берегись чужестранного ока!
Возвратись и дозор обмани соглядатаев наших,
И любовь обновится, дождавшись желанного срока".
Да, ее я знавал! Она мускусом благоухала,
Только йеменский плащ укрывал красоту без порока.
98
Тайно кралась она, трепетало от радости сердце,
Тело в складках плаща отливало румянцем востока.
Мне сказала она в эту ночь моего посещенья,—
Хоть сказала шутя, упрекнула меня без упрека:
"Кто любви не щадит, кто упорствует в долгой разлуке,
Тот далеко не видит, и думает он не глубоко:
Променял ты подругу на прихоть какой-то беглянки,—
Поищи ее в Сирии или живи одиноко".
Перестань убивать меня этой жестокою мукой —
Ведь Аллаху известно, чье сердце блуждает далеко.
(переводе. Ш e рейнского)
Башшар ибн Бурд
(714 — 783)
Поэт, один из основоположников "движения обновления",
панегирист, лирик.
Сколь безмерна, повелитель, власть твоя!
Коль прикажешь — станем мы летать, как птицы.
И поверь мне, клятвы не нарушу я:
Я ведь благороден, лгать мне не годится,
Спас меня ты, повелитель мусульман,
Как умелый врач больного лихорадкой,—
В наслажденья погружен, в туман, в дурман,
Я, бедняга, изнывал от жизни сладкой.
Добрые советы были мне не впрок,
Отличался я упрямством беспримерным,—
С материнским молоком впитав порок,
Следовал всю жизнь своим привычкам скверным.
Повелитель, видел ты меня насквозь
И решил спасти поэта от напасти,
Но в итоге ухватил напасть за хвост
И не разглядел ее разверстой пасти.
Ибо ты ошибся в выборе людей
И не дураков послал ко мне с приказом —
Я же маг, певец, великий чародей,
У меня язык остер и светел разум.
Мне внимают юноши и старики
С удивлением, с восторгом небывалым,
И стихи мои журчат, как ручейки,
Жемчугами сыплются, сверкают лалом.
Людям я дарю то сладостный покой^ .
99
То волненье, то блаженное забвенье,
И пред ними нескудеющей рукой
Рассыпаю драгоценные каменья.
Люди говорят: "Владыки дружат с ним,
Он прославился средь персов и арабов,
И огонь его горит, неугасим,
Вдохновляя сильных, согревая слабых.
Сочетались в нем и ум, и широта —
Все ему понятно, все легко дается.
Он не сетует, когда мошна пуста,
Деньги раздобыв, над ними не трясется.
Женщины ликуют от его острот,
От серьезных слов становятся серьезней,
И к нему, премудрому, идет народ
И толпится у ворот до ночи поздней.
В годы юности он был силен и смел,
Львы пред ним дрожали и скулили в страхе.
Нас он песнями любви пленить сумел,
Но разгневался халиф,— и он — во прахе".
Понял ты, о Махди, славный наш халиф,
В чем спасение, в чем гибель для поэта?
Впрочем, я теперь спокоен и счастлив,
Ибо без любви ни зла, ни грусти нету.
(переводи. Горской)
Абу Нувас
(762 — 813)
Выдающийся поэт литературы "обновления", панегирист,
лирик, прославился созданием жанра хамрииат — стихов о вине.
Не упрекай меня: упрек
соблазна полон и жесток.
Ты мой недуг лечи, мой друг,
тем, от чего я занемог.
Тем золотистым, золотым,
с которым счастливо живешь, —
С его касаньем и кремень
охватит радостная дрожь.
Прислужит девушка тебе,
одетая как на пирах,
100
Одета мальчиком,— в нее
влюблен монах и вертопрах.
Встает, в руке ее кувшин —
а ночь вокруг черным-черна,—
И вся хоромина моя
ее лицом освещена.
Из уст кувшина полилось
вино, прозрачно, как слеза.
Едва посмотришь на него,
твои зажмурятся глаза.
Вино смягчается, когда
к нему примешана вода,
Воды в нем чувствуется вкус,
вода же сердится тогда.
Но если б с ним смешал ты свет,
он породнился бы с вином,
И горды были бы детьми —
своим блистаньем и огнем.
Его подносят молодцам,
кому не страшен бег годов,
Все их желанья оправдать
пиал наполненный готов.
Но что желанья! Жалко мне,
что опустела пиала,
К чему оплакивать мне дом,
где Хинд или Асма жила!
Не дай Аллах, чтобы вину
стал обиталищем шатер,
Чтобы отары мимо шли
и по ночам горел костер.
Тому, кто, по его словам,
среди философов силен,
Скажи, что он не столь умен
и многому не научен.
Так не мешай других прощать,
коль сам погряз в дурных делах,
Ты этим веру оскорбишь,
и будет гневаться Аллах.
(перевод С. Шервинского)
101
Абу-ль-Атахия
(748 — 825)
Поэт, представитель аскетического направления,
создатель жанра зухдийат.
Прожита жизнь. Я не видел счастливого дня.
Нет ничего, кроме бед, у тебя, у меня.
Что будет завтра, не знаю. Сегодняшний день
Празднуй, довольствуясь малым, смиренье храня.
Смерть приготовила стрелы в колчане своем,
Цели для них выбирает в молчанье глухом.
Мы — обреченные. Нет избавленья от стрел.
Зря суетимся, напрасно по свету снуем.
Завтра, быть может, в ничто откочую, мой друг,
Так для чего ж на верблюда наваливать вьюк?
Стоит ли деньги копить, выбиваясь из сил,
Стоит ли гнуться под грузом позора и мук?
Те, для кого надрывался без устали я,
Кто они? Дети и внуки, родные, семья.
В землю отца положили — и дело с концом.
Что им, беспечным, печаль и забота моя?
Все, что для них накопил ты за множество лет,
То ли на пользу пойдет, то ли будет во вред —
Ты не узнаешь. Так празднуй сегодняшний день.
Время уйдет, и назад не вернешь его, нет.
Правит всевышний мирами по воле своей,
Смертный, смиряйся. Избегнешь ли доли своей?
Бог наделяет удачей одних дураков,
А мудрецы изнывают в юдоли скорбей.
(перевод М. Курганцева)
Аль-Мутанабби
(915 — 965)
Поэт, известен панегириками, философской лирикой.
Постойте, увидите ливень мой, — тучи уже собрались,
И не сомневайтесь: тому не бывать, чтобы эти слова
не сбылись.
Ничтожества камни швыряют в меня — их камни, как
вата, легки,
102
И, метясь в меня, лишь себя поразят лжецы и клеветники.
Не зная меня, не знают они, что суть им моя не видна,
Неведомо им, что ведома мне незнания их глубина.
Что я, даже всею землей овладев, сочту себя бедняком,
И, даже созвездия оседлав, сочту, что иду пешком.
Для мыслей моих ничтожно легка любая высокая цель,
Для взоров моих ясна и близка любая из дальних земель.
Я был величавой, крепкой горой, но, видя повсюду гнет,
Почувствовал я, как в моей душе землетрясенье растет.
Тогда от гнева я задрожал, грозною думой объят,
Подобно верблюдицам, чьи бока при каждом звуке дрожат.
Но только опустится мрак ночной, искры от их копыт
Так ярко дорогу нам озарят, как факел не озарит.
На быстроногой верблюдице я — словно на гребне валов,
Меня устремляющих по морям, которым нет берегов.
Проносится весть обо мне быстрей, чем среди сплетниц — слух,
И, в тысячи жадных ушей превратясь, страна затаила дух.
Кто ищет величья и славы такой, какую хочу обрести,
Уже не заботится, жизнь или смерть его ожидают в пути.
О нет, кроме гибели ваших душ не знаем мы цели иной,
А средство, чтоб цели этой достичь, — только клинок стальной.
Приходит меч, — и время душе расстаться с жильем земным,
Уходит меч, — и даже скупой не будет больше скупым.
Скудна будет жизнь, если гордость свою не утолю сполна,
Но скудной не станет она оттого, что пища моя скудна.
(перевод С. Северцева)
Ас-Санаубари
(? — 945)
Поэт, мастер дескриптивной лирики.
Когда заметил розу нарцисс среди цветов,
Бедняжка покраснела, стыдясь нескромных слов.
И, обнажив в улыбке зубов жемчужный ряд,
Кувшинка засмеялась немножко невпопад.
От ревности такого наговорил нарцисс,
Что лилии от страха смотрели только вниз.
Тюльпан, подняв головку, промолвил тихо: "Ах..."
Багровый след пощечин остался на щеках.
По ним катились слезы обильно, как роса,
Сверкали оскорбленно влюбленные глаза.
И тут цветок гвоздики, хоть сам и был он мал,
103
Честь розы защищая, к другим цветам воззвал.
Собрались на лужайке несметные войска,
Чтоб посрамить навеки в бою клеветника.
Нарцисс, листком махая, все дальше отступал,
Пока пред грозной ратью на землю не упал.
Тогда, ослабив этой ужасной битвы пыл,
О милости к нарциссу я розу попросил.
И все мы, помирившись, среди счастливых лиц
Устроили пирушку под пенье струн и птиц.
(перевод Н. Мальцевой)
Абу-ль-Аля аль-Маарри
(973 — 1057)
Поэт, прозаик, мыслитель, автор сборников стихов "Искры от огнива", "Обя-
зательность необязательного", философских трактатов "Послание о проще-
нии", "Послание об ангелах".
Когда присмотришься к живущим на земле —
Что человек, то нрав. Но все равны во зле.
И если на меня похожи дети Евы,
То что вы стоите? Да пропадите все вы!
Как бейт с неправильным по метрике стихом,
Как вздор, написанный неграмотным писцом,
Так ваша близость мне под жалкой вашей сенью.
Пора недужный дух предать уединенью.
Хоть до Лива ар-Рамль ты, странник, не дошел,
Довольно, отойди! Засох древесный ствол,
И на висках твоих в напоминанье света
Белее старости печальная примета,
И веки у тебя слезятся потому,
Что жаль последних звезд, чуть брезжущих сквозь
тьму.
* * ф
Восковая свеча золотого отлива
Пред лицом огорчений, как я, терпелива.
Долго будет она улыбаться тебе,
Хоть она умирает, покорна судьбе.
И без слов говорит она: "Люди, не верьте,
Что я плачу от страха в предвиденье смерти.
104
Разве так иногда не бывает у вас,
Что покатятся слезы от смеха из глаз?
(перевод А. Тарковского)
Ибн Зайдун
(1003 — 1071)
Андалузский поэт, известен панегириками,
элегиями, любовной лирикой.
Ты знаешь ли величину удела,
Которым в моем сердце завладела,
И знаешь ли, что почитал за счастье
Я под твоею находиться властью,
И что никто здесь, в царстве суеты,
Не покорял еще меня, как ты?!
Когда ж достигла ты сего предела,
В одежду горя ты меня одела,
Бессонницей глаза мне насурьмила...
Взгляни в мои посланья — там чернила
Сверкают со слезами наравне!
Застыло сердце от тоски во мне.
(перевод Ю.Хазанова)
Ибн аль-Араби
(1165 — 1240)
Андалузский мыслитель и поэт, автор свода мистического богословия "Мек-
канские откровения", книги "Геммы мудрости", поэтического сборника
"Толкователь страстей".
О голубки на ветках араки, обнявшейся с ивой!
О, как меня ранит ваш клекот, ваш голос тоскливый!
О, сжальтесь, уймите тревожные песни печали,
Чтоб скорбь не проснулась, чтоб струны души не звучали,
О, душ перекличка! О, зовы тоскующей птицы
На тихом восходе и в час, когда солнце садится!
Я вам откликаюсь всем трепетом, жилкою каждой,
Всем скрытым томленьем и всей неуемною жаждой.
Сплетаются души, почуяв любви дуновенье,
105
Как пламени вихри над глыбами черных поленьев.
О, кто мне поможет пылать без угара и дыма
В слиянье немом, в единении с вечно любимой!
Кто даст потеряться, утратить черты и приметы
В калении белом, в горенье единого света?
Вокруг непостижного кружатся пламени шквалы,
Стремятся вовнутрь, но целуют одно покрывало.
Так, камни лобзая, пророк предстоял перед Кабой,
Как перед подобием чьим-то, неверным и слабым.
Что значат, сказал он, священная Каба и Мекка
Пред истинным местом и высшей ценой человека?
Бессильны все клятвы, и тленный не станет нетленным.
Меняются лики, и только лишь суть неизменна.
Как дивна газель! О, блеснувшее длинное око,
В груди у меня ты как будто в долине глубокой.
И сердце мое принимает любое обличье —
То луг для газелей, то песня тоскливая птичья;
То келья монаха, то древних кочевий просторы;
То суры Корана, то свитки священные Торы.
Я верю в любовь. О великой любви караваны,
Иду я за Кайсом, иду я дорогой Гайляна.
Вы, Лубна и Лейла, для жаркого сердца примеры.
Любовь — моя сущность, и только любовь — моя вера.
(перевод 3. Миркиной)
Ал ь-Ама ат-Туты л и
(XI — XII вв.)
Андалузский поэт.
МУВАШШАХ
Слезы текут наяву и во сне
Сердце всечасно в огне —
Сколь же горестно мне!
Знаю, затеял хулитель недоброе что-то,
Жизнь коротка, но зато бесконечна забота.
Вздох исторгается жаждой — известно давно —
Да и не плакать, возжаждав, увы, мудрено.
106
Спать не могу — ведь она далека!
Плакал бы годы, века,
Возлетя в облака.
Ты, о Кааба сердец, у которой во власти
Все, кто решился служить опьяняющей страсти,—
Слушай, как плачу, как горько стенаю с тоской,
Зри, как страдаю сегодня, утратив покой!
Хадж я и малый свершу, и большой,—
Сердце изъедено ржой,
Страдаю душой...
(перевод Е. Витковского)
Средневековая
арабская проза
Ибн аль-Мукаффа
(723/724 — 759)
Автор двух трактатов этического содержания "Малые наставления" и "Боль-
шие наставления", а также арабской версии нравоучительных рассказов
"Калила и Димна".
Из "Калилы и Димны"
Мудрецы говорили: "Не свидетельствуй о том, чего не ви-
дел, не говори о том, чего не знаешь, иначе с тобой случится то же,
что с мнимым лекарем, которого погубили невежество и легко-
мыслие".
"Что же с ним случилось и какая это притча?" — спросил
судья, и Димна начал:
"Говорят, что в одном из городов Синда был знающий и уме-
лый лекарь, жалостливый и заботливый, умеющий, как никто до
него, составлять разные лекарственные зелья. Он прожил долгую
жизнь, и к старости у него ослабело зрение. А у царя того города была
дочь, которую он выдал замуж за одного из своих племянников. Она
забеременела, и у нее начались недомогания, обычные при беремен-
107
ности. Послали за тем лекарем, и когда он пришел к царской доче-
ри, то стал расспрашивать, на что она жалуется, и она рассказала
о своем недомогании. Старик понял причину ее болезни и, зная
способы лечения, сказал ей: "Если бы я не был слеп, то составил бы
целебное зелье, но я никому не доверяю и не могу поручить это
дело другому". Сказав это, он ушел, но слова его стали известны,
и многие желали узнать, как составляется это зелье, но старик ни-
кому не открывал секрета. О словах лекаря узнал и некий глупец,
что жил в том городе. Он пришел к царю и заявил, что он —
искусный лекарь, умеет исцелять разные недуги и изготовлять чу-
додейственные зелья, ибо ему ведомы свойства простых и сложных
лекарств, составленных из растертых камней, корней и всевозмож-
ных трав. Царь велел привести этого человека в свою сокровищни-
цу, где хранились самые драгоценные лекарства и благовония, чтобы
он взял все, что ему нужно. И когда мнимый лекарь увидел, как
много там трав и кореньев, он растерялся, так как не имел никако-
го представления о том, что ему нужно, и взял то, что ему попа-
лось под руку. Среди прочего он взял также небольшой узелок, в ко-
тором был смертельный яд. Не зная, для чего служит каждая трава
и каждый корень, тот глупец смешал все, что вынес из сокровищ-
ницы, дал дочери царя лекарство, и она тотчас скончалась. Узнав
об этом, царь велел привести к себе невежду и заставил его прогло-
тить полную ложку составленной им смеси, и тот упал бездыхан-
ным".
Я рассказал вам эту притчу, чтобы вы поняли, как легко
оступиться и совершить ошибку словом и делом тому, кто выдает себя
за знатока, не зная своего места. И если вы забудете об этом, с вами
может произойти то же, что и с тем невеждой, и пенять вам нужно
будет лишь на себя, а не винить кого-либо иного. Мудрецы сказали:
"Говорящему воздастся по его словам". Я жду ваших слов, говорите и
будьте правдивы!
(перевод Б. Шидфар)
Аль-Джахиз
(775 — 868)
Прозаик, филолог, ученый, автор сборника рассказов о городской жиз-
ни сатирического и нравоучительного характера "Книга о скупых",
дидактического трактата "Книга о животных**, сатирического трактата
"Послание о квадратности и округлости**, а также около 200 работ по различ-
ным отраслям знаний.
108
ИЗ "КНИГИ О СКУПЫХ''
Друзья наши рассказывали.
Мервец обыкновенно задает вопрос пришедшему к нему гостю
или засидевшемуся собеседнику: "Ты обедал сегодня?" И если тот
отвечает "да", говорит: "Если бы ты еще не обедал, то я угостил бы
тебя вкусным обедом",— а если тот отвечает "нет", говорит: "Если
бы ты уже пообедал, то я дал бы тебе выпить пять стаканов фини-
кового вина". Так, в любом случае гость не получает никакого
угощения.
Рассказывал Хакан ибн Субайх:
— Пришел я однажды ночью к одному человеку родом из
Хорасана, и вот вынес он к нам светильник, в котором фитиль был
необыкновенно тонким; потом он вдруг подбросил в масло светильни-
ка немного соли и подвесил на нитке к столбику фонаря деревянную
палочку, на которой он сделал зарубку, чтобы можно было ее лучше
привязать. И вот, когда светильник начинал немного угасать, он
выдвигал этой палочкой кончик фитиля. "Что означает эта привязан-
ная палочка?" — спросил я. "Эта палочка сильно пропиталась мас-
лом, и если она пропадет и мы ее не найдем, то нам придется делать
другую, жадную до масла; и если я буду часто терять такую палочку,
то нашего масла пропадет в месяц столько, сколько хватило бы на
целую ночь".
В то время когда я в душе удивлялся и молил Аллаха, пре-
славно имя его, о спасении и покровительстве, вдруг вошел ста-
рик, житель Мерва, увидел палочку и сказал: "О сын такого-то, ты
сбежал от одной опасности, а попал в другую такую же: разве ты
не знаешь, что ветер и солнце действуют на все вещи? Разве вче-
ра, когда ты тушил светильник, он не был полнее, чем сегодня ве-
чером, когда ты зажигал его? И я был таким же неразумным, как
и ты, пока Аллах не просветил меня и не помог мне найти пра-
вильный выход: привяжи, да простит тебя Аллах, вместо палочки
иголку или иглу побольше; ведь к палочке, к зубочистке или к тро-
стинке может прицепиться волосок от ваты фитиля, когда мы будем
поправлять его и приподнимать, часто из-за этого даже угасает све-
тильник. А железо гладко, и к тому же оно не может всасывать
масло"...
(перевод X. Баранова)
109
Ибн Абд Раббихи
(858 — 938/940)
Андалузский поэт-панегирист, прозаик, автор литературно-художественной
антологии прозы "Книга чудесного ожерелья**.
ИЗ "КНИГИ ЧУДЕСНОГО ОЖЕРЕЛЬЯ"
Книга жемчужины
о разумном выборе наместников и других подчиненных
Муавия не раз повторял: "Я никогда не применяю меча там, где
достаточно кнута, и не применяю кнута там, где достаточно языка".
И еще он говорил: "Если с каким-либо человеком меня связывает
нить, хотя бы с волосок толщиной, я никогда ее не рву". Когда его
попросили растолковать смысл этих слов, он объяснил: "Если они натя-
гивают нить, то я отпускаю, а если они отпускают, то натягиваю я".
Халиф аль-Мансур наставлял одного из своих военачальников:
"Мори голодом собаку — она пойдет за тобой; раскорми ее — она
тебя же и сожрет".
— Повелитель правоверных, если ты никогда не будешь кор-
мить свою собаку досыта,— возразил тот,— найдется кто-нибудь дру-
гой, кто поманит ее костью, и она убежит за ним, бросив тебя...
Один из наместников Омара ибн Абд аль-Азиза обратился к
халифу с просьбой дозволить ему возвести вокруг города защитные
стены, и халиф ответил ему: "Укрепи свой город справедливостью —
это самая надежная защита от недругов".
Говорят, если правитель праведен, а вазиры его несправедли-
вы, то справедливость не доходит до людей и нет им никакой пользы
от достоинств властителя. Он уподобляется реке с чистой водой, но
даже томимый жаждой путник не решается испить из нее, ибо в этой
реке обитают злобные крокодилы...
КНИГА АГАТА
О пользе знаний
что говорят арабы
об ученых и об учености
Арабы говорили: "Тот, кто занимается астрологией, погрязает
в ереси; тот, кто занимается алхимией, погрязает в нищете; а тот, кто
занимается законоведением, погрязает во лжи".
110
А еще говорили: "Кто много занимается грамматикой, глупеет;
кто изучает поэзию, не знает счета деньгам; кто много занимается
законоведением, тому прибавляется чести".
Некий мудрец поучал своих детей: "Учитесь разным наукам.
Как бы вы ни были ничтожны и как бы вами не пренебрегали люди,
благодаря знаниям вы можете стать великими среди других людей, и
они не смогут обойтись без вас".
У Халиля ибн Ахмада спросили: — Что лучше — знание или
деньги?
— Знание,— отвечал он. Тогда его спросили:
— Почему же ученые толпятся у царских дверей, а цари не
приходят к дверям ученых?
— Это потому, что ученые знают о пользе, которую могут
принести цари, а те не ведают о выгоде, которую могут получить от
ученых,— отвечал Халиль...
Абдаллах, сын Амра ибн аль-Аса, сказал: "Если кого-нибудь
спросят о чем-то, чего он не знает, и он не убоится признаться в своем
неведении, то значит он овладел половиной всех наук"...
Мудрец сказал: "Слово, исторгнутое из сердца, попадает прямо
в сердце, а соскользнувшее с языка не идет дальше ушей".
Мудрецы утверждали: "Жалейте могущественного — он может
лишиться силы; жалейте богатого — он может стать бедняком; и
пожалейте ученого — он сгинет среди невежд".
Аль-Асмаи, рассказывая о человеке, который искажал преда-
ния, говорил: "Он слушал, но не понимал того, что слышал, потом
записывал не так, как понимал, и, наконец, читал не то, что запи-
сал"...
(перевод Б. Шидфар)
Абу-ль-Фарадж аль-Исфахани
(897 — 967)
Автор одной из наиболее известных антологий
арабской литературы —"Книги песен".
ИЗ "КНИГИ ПЕСЕН"
Рассказы об аш-Шанфаре
Аш-Шанфара убивал людей из Бану Саламан ибн Муфрадж,
пока ему не устроили засаду люди из рода Бану-р-Раджа, но изло-
111
вить его им не удалось. Тогда они пустили по его следу собаку по
кличке Хабиш, но и гончий пес не смог догнать его. Аш-Шанфара,
захватив двоих пленных из рода Бану Саламан ибн Муфрадж, бежал
от погони мимо селения под названием Дахис. Он хотел было убить
своих пленных, но побоялся, что его станут еще сильнее преследо-
вать. Тогда он сказал:
Вы останетесь лежать в ущельях, если убить вас
У впадины Дахиса или Табаны, вы слышите?
Еще аш-Шанфара поведал о том, как мстил Бану Саламан:
Если я не отомщу, то пусть меня посетит смерть, пусть она
встретит меня.
Когда я брожу в Дахре или Узафе, пусть она унесет меня,
Я прохожу в окрестностях Химата, а иногда
Ноги мои доносят меня до Сабта и Асансара.
Я преследую Бану Саб ибн Мурра в их же земле,
И встречу их, если Аллах дозволит:
Когда-нибудь на вершине горы или в глубоком ущелье
Забредший далеко беспечный путник встретит пришельца.
Потом аш-Шанфару подстерегли ночью Усайд ибн Джабир
ас-Саламани с племянником и Хазим аль-Фахми. Аш-Шанфара про-
шел мимо них, а они затаились, но он увидел черную тень. А когда
аш-Шанфара видел тень, он всегда выпускал в нее стрелу, что бы это
ни было. Аш-Шанфара пустил стрелу, и на этот раз она пробила руку
племянника У сайда, но тот смолчал. Аш-Шанфара сказал тогда:
— Если ты что-то живое, то я попал в тебя, а если ты неживое,
то мне нечего тебя бояться.
Хазим же притаился ниже по дороге. Усайд крикнул, предосте-
регая его: "Эй, меч!", то есть "Обнажи меч". Но аш-Шанфара от-
кликнулся раньше: "Каждому свое!1* Выхватив меч, он отсек Хазиму
два пальца — мизинец и безымянный. Но Хазим все же схватил
аш-Шанфару, а когда к нему на помощь прибежал Усайд, они вцепи-
лись в него вдвоем, оказавшись в темноте под ним. Усайд во время
схватки схватил своего племянника за ногу и крикнул: "Чья это
нога?" Аш-Шанфара тотчас же откликнулся: "Моя!" Но тут закри-
чал и племянник У сайда: "Нет, дядя, это моя нога!"
Так они захватили аш-Шанфару и привели его к своей родне.
Там они сказали ему:
— Скажи нам стихи!
Но аш-Шанфара ответил:
— С какой радости буду я говорить вам стихи? — и эти слова
стали пословицей.
112
Потом они отрубили ему руку, и она откатилась, подпрыгнув.
Он сказал об этом:
Не уходи, ты оставила меня, обладательница родинки?
В скольких долинах ты распугивала птиц,
Скольким храбрым воинам ты рассекала кости!
Потом человек из Бану Саламан спросил его:
— Попасть тебе в глаз?
И пустил стрелу прямо ему в глаз. Аш-Шанфара произнес: "И
мы так же", то есть "И мы делали так же". Когда аш-Шанфара
целился в кого-нибудь из племени Бану Саламан, он кричал ему:
"Попасть тебе в глаз?" — и выбивал стрелой глаз.
Когда враги аш-Шанфары наконец решили прикончить его,
они спросили:
— Где тебя закопать?
И он сказал:
Не хороните меня, моя могила запретна
Для вас. Но радуйся ты, гиена, Умм Амир!
Когда унесут мою голову, а ведь большая часть моего существа
в голове,
И оставят там, где мы встретились, все остальное,
Тогда уже нечего ждать мне радости —
Ведь я не спал по ночам, влекомый свершенными злодеяния-
ми.
(перевод Б. Шидфар)
Аль-Харири
(1054—1122)
Прозаик, государственный деятель, автор плутовских новелл.
МАКАМЫ
О двух динарах
Рассказывал аль-Харис ибн Хаммам:
— Собрало нас с друзьями веселье, словно жемчужины в оже-
релье. И беседы нашей огниво сыпало искры без перерыва. Не разжи-
гая пламени спора, сучили мы нити разговора, вспоминали стихи и
рассказы, веселые шутки и проказы. И вдруг перед нами — чужой,
оборванный и хромой. Говорит:
113
— О несравненные, драгоценные, неизменно блаженные!
Пусть усладою будет ваше житье и сладостным — утреннее питье.
Взгляните: имел я товарищей, был тороват, славил бога и был богат,
владел деревьями и деревнями, одаривал щедрыми дарами. Но вот
одолели меня превратности, оседлали меня неприятности, черные
беды чредой ко мне вошли, искры зависти обожгли, так что ладони
мои обеднели, жилище и двор оскудели, иссякли источники благ
земных, иссохла земля в полях моих, распался дружеский круг и
ложе каменным стало вдруг.
Пошли измены и перемены, рыданье родных услышали сте-
ны. И привязь пустая — нету коня; кто завидовал мне, стал жа-
леть меня. Пропало богатство, погибло добро — скот, и золото, и
серебро. Плакал даже недруг злорадный — даже он моим бедам не
рад был.
Так судьба, ко мне беспощадная, и бедность нещадная белым
сделали черный висок, и в горле застрял кусок. Стали мне обувью
мозоли, страсти ушли поневоле, тело мое нужда изнурила, бессонни-
ца веки мне насурьмила. Я на видном месте больше не жгу огней,
боясь привлечь незваных гостей. От колючек за мною кровавый след;
я стараюсь забыть, как сидел в седле; жду с нетерпеньем урочного
дня, когда смерть заберет меня.
Где же он — мой утешитель, где же он — мой благородный
целитель? Клянусь тем, кто земную мне жизнь подарил и с племенем
Кайлы породнил,— навек я с нуждой побратался, в ночи без приюта
остался!
Сказал аль-Харис ибн Хаммам:
— Пожалел я тут бедного старика, но подумал: "Откуда течет
красноречья река?" Я вынул для искушенья динар, горевший на
солнце:
— Если эту монету в стихах прославишь, в свой карман ты ее
отправишь.
И тут же стихи полились в ответ — а в них ни слова чужого
нет:
Как славен он! Сверкая желтизной,
Из края в край обходит шар земной!
Чеканка на челе таит секрет
Его бессмертной славы под луной.
Залог победы, как он людям люб,
Он мнится всем сияющей звездой.
И, словно из людских сердец отлит,
Пылает диск динара золотой.
Владельцу звон его сулит успех,
Кто одинок — тому он брат родной.
114
Найдешь ли где помощника верней?
Эмиру власть дана его рукой.
Владыка без него — ничтожный раб,
Беду сомнет атакой он одной.
Низвел с небес он столько полных лун,
И пленников, застигнутых бедой.
Он столько раз у смерти выкупал,
И уголь гнева засыпал золой.
Клянусь Творцом, создателем земли,—
Когда б не страх, что будет грех большой,
Сказал бы: в мире силы нет другой!
Так закончив, он руку протянул и мне хитро подмигнул:
— Благородный слов назад не берет: коли гром прогремел, то и
дождь польет!
Я бросил ему золотую монету — достойную плату за оду эту.
Он сунул динар себе в рот, молвил:
— Пусть Аллах его бережет!
И стал подбирать полы одежд, готовясь в путь, вновь полный
надежд. Но тут моей щедрости разгорелся пожар: я вынул еще динар
и сказал:
— Меня опьянил твоего красноречия пыл. Эта монета тоже
будет твоей, но не хвалу, а хулу спой ты ей.
Едва я договорить успел, как старик такие стихи запел:
Будь проклят он, обманщик и хитрец,
Двуликий лицемер и ловкий лжец,
В предательском обличий двойном —
Жених убранством, желтый, как мертвец!
О, если бы не страсть людей к нему,
На них бы так не гневался Творец,
И руку вору не рубил палач,
И бедняком не помыкал подлец,
И должника не мучил кредитор,
При виде гостя не дрожал скупец,
Завистник взором не губил людей...
Когда ж настанет злу его конец?!
Он ускользнуть готов, как беглый раб,
Кто на него надеется — слепец.
Хвала тому, кто отшвырнет его
Без жалости, без страха, как мудрец,
И скажет твердо: сгинь ты наконец!
115
Я промолвил:
— Ливень обилен твой!
Он ответил:
— Обещанное за тобой!
Я снова бросил ему золотой:
— Двух друзей дорогих соедини да Аллаха, господа миров,
помяни!
Он рот раскрыл — и динар проник туда, где сидел уж его
двойник. Хвалу собеседнику нищий воздал и посох странника в руки
взял.
Сказал тут аль-Харис ибн Хаммам:
— Тут сердце мне подсказало вдруг: "А что, как певец — Абу
Зейд, старый друг? Теперь он хромает, но не притворно ль?"
И старика я вернул проворно:
— По узорным речам тебя я узнал. Выпрямись! Что это ты
захромал?
Он ответил:
— Если ты Ибн Хаммам уважаемый, то чести и почестей тебе
желаем мы!
— Угадал, я — аль-Харис. Как текут твои дни?
— От достатка к нужде бегут они; то песок скрипит на зубах от
хамсина, то повеет вдруг дуновеньем насима.
— А что это ты притворился хромым? Доволен ты сам превра-
щеньем таким?
Тут Абу Зейд невеселым стал и такие стихи на прощанье
сказал:
Притворившись хромым, облегченье найду,
Хоть на день, хоть на миг все же сброшу узду,
Без цепей и оков я свободным иду
И свои хитроумные речи веду.
Оправданье себе без труда я найду —
Из Корана святые слова приведу:
"Нет греха на хромом и убогом!" —
Позволительно ль спорить вам с богом?
(перевод В. Борисова, Л. Долининой)
116
Ибн Хазм
(994 — 1063)
Андалузский писатель, богослов, автор трактата о любви
"Ожерелье голубки".
ИЗ КНИГИ "ОЖЕРЕЛЬЕ ГОЛУБКИ"
Глава о признаках любви
У любви есть признаки, которые проследит понятливый и дой-
дет до них проницательный, и первый из них — долгий взгляд.
Глаза — раскрытые ворота души, и они сообщают ее тайны, открыва-
ют ее сокровенные помыслы и изъясняют сокрытое в ней, и ты
видишь, как взор, не мигая, движется с движениями любимой, пово-
рачивается, когда она повернется, и направляется туда, куда она
направляется, точно хамелеон за солнцем. Я скажу об этом стихотво-
рением, где есть такие строки:
Словно ты из камня бахт, всем на удивленье,
Указу ешь моему взору направленье,
Взор тебе сопутствует, следуя грамматике:
Ты определяемое, я определенье.
Еще признак любви: когда начинают разговор, который едва
ли обращен к кому-нибудь, кроме любимой, хотя говорящий и
старается показать, что это не так,— поистине его притворство яс-
но видно тому, кто его наблюдает. Другой признак любви: если
смолкают, прислушиваясь к речам любимой, когда она говорит,
и восторгаются всем, что она сделала, будь это сущая нелепость
и нарушение обычаев, и объявляют ее правою, хотя бы она и солга-
ла, и соглашаются с нею, если она и обидела, и свидетельствуют
за нее, хотя бы и была она несправедлива, и следуют ей, каким
бы она путем ни шла и с какой бы стороны ни понимала сказан-
ное.
К признакам любви относится и то, что спешат к тому мес-
ту, где пребывает любимая, и желание сесть вблизи от нее, к
ней приблизиться: любимый бросает все занятия, если они препят-
ствуют ему увидеть любимую, пренебрегает всяким важным де-
лом, заставляющим с ней расстаться, и замедляет шаги, уходя от
нее...
117
К признакам любви относятся также и нетерпение, овладева-
ющее влюбленным, и его явный испуг, если он внезапно увидит
любимую или та неожиданно появится. К ним же принадлежит вол-
нение, охватывающее влюбленного, если он увидит кого-нибудь, кто
похож на любимую, или вдруг услышит имя ее. Я скажу об этом
стихи:
Приходит в красном, ранит сердце взором,
И кажется мне смертным приговором.
Ее наряд насквозь пропитан кровью,
Как будто бы окрашенный сафлором...
(перевод М. Салье, перевод стихов В. Микушевича)
Ибн Туфейль
(? — 1185)
Андалузский писатель, философ, медик,
автор философской повести "Хай ибн Якзан".
Из повести "Хай ибн Якзан"
Повествуют наши добрые предки, да будет доволен ими Аллах,
что есть один остров среди островов Индийских под экватором, и на
том острове родился человек без отца и без матери. И это потому, что
остров этот обладает самой умеренной температурой воздуха и наи-
большей жизненной восприимчивостью среди всех других стран зем-
ли, потому что на него изливается высший свет... и это доказывает
мысль о возможности рождения человека в этой стране без матери и
отца.
И вот одни определенно считают, что Хай ибн Якзан был из
числа тех, кто родился в этой стране без матери и отца. Другие
отрицают это и рассказывают его историю так, как я ее тебе сейчас
передам.
Они говорят, что против этого острова был другой остров,
большой, богатый и населенный, а царем там был человек очень
высокомерный и ревнивый. И была у него сестра, которой он не
давал выйти замуж, отстраняя от нее женихов, так как не мог най-
ти для нее ровню. А у нее был один близкий ей человек по име-
ни Якзан, за которого она тайно вышла замуж, как это допуска-
118
лось по распространенному тогда среди жителей острова вероучению.
Потом забеременела она от него и родила мальчика.
А так как она боялась, что дело это обнаружится и тайна ее
раскроется, то положила она дитя в хорошо скрепленный ящик,
покормив его перед этим досыта грудью, и вынесла в начале ночи
на берег моря в сопровождении служанок и надежных подруг, а
сердце у нее горело от любви к нему и от страха за него...
Потом она бросила дитя в море, и его подхватило течение,
которое и унесло его в ту же ночь к берегу вышеупомянутого ост-
рова.
Прилив тогда дошел до такого места, куда он доходил лишь
раз в год. И занесли волны тот ящик в чащу густого кустарни-
ка, место прекрасное, укрытое от ветров и дождя, защищенное от
солнечных лучей, отклоняющихся от него при восходе и склоня-
ющихся к нему при заходе. Потом наступил отлив, и ящик остал-
ся на том месте. И все выше и выше поднимался песок, пока не
заградил воде доступ в эту чащу, и прилив больше не доходил до
нее.
Между тем, когда волны бросили ящик в эту чащу, гвозди его
расшатались и доски раскачались. Дитя же от усиливавшегося голода
заплакало, стало звать на помощь и пыталось двигаться. Голос его
достиг ушей одной газели, потерявшей своего детеныша: она пошла
на крик, воображая, что это детеныш ее, и так дошла до ящика. Она
пыталась открыть его копытами, и мальчик все привставал изнутри,
пока не отвалилась доска сверху ящика. И прониклась газель нежно-
стью к нему, и почувствовала привязанность, и дала ему сосцы, и
напоила его приятным молоком. И не переставала она навещать и
питать его и отстранять от него все неприятное. Таково начало
истории, по мнению тех, кто отрицает самозарождение. Позже мы
опишем, как рос мальчик и как менялось его состояние, пока он не
достиг высокой степени.
А что касается тех, кто утверждает, что мальчик родился без
матери и отца, то они говорят следующее.
Была на том острове одна впадина, в которой в течение не-
скольких лет бродила глина до тех пор, пока жар и холод, влаж-
ность и сухость не смешались в ней частями, одинаковыми по количе-
ству и силе. Этой бродившей глины было чрезвычайно много: одни
части ее превосходили другие равномерностью расположения сме-
шанных элементов и способностью к образованию семенной жидко-
сти. Наибольшей соразмерностью обладала ее середина, она же наи-
более полно походила на состав человека. И начался в этой глине
процесс зарождения. Стали возникать в ней, в силу ее клейко-жидко-
го состояния, как бы пузырьки, появляющиеся при кипении. В сере-
119
дине образовался особенно маленький пузырек, разделенный на две
части тонкой перегородкой, наполненной нежным, воздушным те-
лом, состав которого очень подходил к требуемой соразмерности в
частях.
И приобщилась тогда к нему Душа, исшедшая от бога, и так
крепко прикрепилась к нему, что ее было невозможно отделить
от него ни чувству, ни разуму. Ибо эта Душа, как известно, веч-
но изливается от господа, великого и славного, и подобна свету
солнца, вечно изливающемуся на мир. Одни из тел не отражают
его, как, например, чрезвычайно прозрачный воздух; другие отра-
жают его только отчасти, каковы тела темные, негладкие; причем
последние различаются еще степенью восприятия света, в зависимо-
сти от чего находится и цвет их. Третьи тела отражают свет исклю-
чительно полно — таковы тела с полированной поверхностью, на-
пример зеркала и т.п. Если это зеркало вогнуто особенным об-
разом, тогда от чрезмерности скопления света возникает в нем
огонь.
Точно такова же и душа, вечно изливающаяся от бога на все
существующее. На одних вещах действие ее не обнаруживается
по причине неприспособленности их для этого; таковы минералы,
в которых нет жизни: они подобны воздуху в вышеупомянутом
примере. На других обнаруживается действие Души, например
на разного рода растениях, сообразно степени приспособленности
их к принятию ее. Их можно уподобить телам темным в вышеупо-
мянутом примере. Наконец, в третьих действие Души проявляется
сильно, таковы всякого рода животные. Подобием их будут и вы-
шеупомянутые тела полированные. И как среди этих полирован-
ных тел есть такие, которые не только обладают способностью от-
ражать свет солнца, но также и способностью воспроизводить образ
и подобие его, так и в среде животных некоторые, помимо силы
отражения Души, еще воспроизводят Душу и принимают ее вид,
и свойство это принадлежит исключительно человеку.
(перевод И. Кузьмина)
Г20
Турция
У истоков
письменной традиции
(XIII — начало XIV в.)
Начало истории турецкой литературы восходит ко времени появления в
Малой Азии предков современных турок — тюркских племен огузской ветви
и к первым этапам складывания турецкой народности и государственности
(XI—XIII вв.).
Источником, творческой основой турецкой литературы послужила устно-по-
этическая словесность тюркских племен, принесенная в Малую Азию тюрка-
ми-огузами с земель их прежних кочевий (Центральная и Средняя Азия).
Генетически связанная со словесностью родственных ей тюркских народов
турецкая литература формировалась в условиях исторически сложившегося
арабо-персидского культурного комплекса, и арабо-персидская культура вы-
ступала для нее в роли античного наследия. В Сельджукском (Румском)
султанате и на первых этапах становления Османского государства основным
литературным языком был персидский, а языком "книжной учености" —
арабский.
Есть основания предполагать, что уже в XI — XIII вв. в Малой Азии сделаны
первые записи огузских сказаний, отразивших мифологические представле-
ния древних тюрков, их этнонимические и исторические предания (огуз-на-
ме) и др., однако рукописи этого времени до нас не дошли.
Непосредственную роль в зарождении турецкой письменной традиции сыг-
рала миссионерская суфийская проповедь, получившая в условиях этниче-
ски пестрой, разноверческой и разноязыкой Малой Азии особенно широкое
распространение. Наряду с суфийскими проповедями и духовными стихами
турецкая литература, развивавшаяся ускоренными темпами, представлена на
рубеже XIII — XIV вв. ранним романическим эпосом и первыми образцами
светской лирики.
121
Джелаледдин Руми
(1207 — 1279)
Огромное влияние на распространение в Малой Азии суфийской идеологии
оказал великий персидский поэт Джелаледдин Руми, живший в столице
Сельджукского султаната городе Конии (греч. Икониум). Турецкие стихи
Руми — один из первых опытов передачи на турецком языке суфийских идей
в рамках заимствованных из персидской поэзии форм (газель, рубай). Сти-
хов, целиком созданных на турецком языке, у Руми совсем немного: чаще
турецкие двустишия, полустишия или отдельные слова вкраплены в персид-
ский текст.
Турецкая лирика Руми — это прежде всего призывы к иноверческой и
новообращенной аудитории. Отмеченные большой экспрессивностью, эмо-
циональным накалом, эти стихи, как и персидская лирика поэта, создавались
для исполнения на суфийских радениях основанного им ордена Мевлеви,
известного европейской литературе как орден "вертящихся дервишей".
Перевод И. Бородиной.
* * *
О, мой маленький мальчик, скорей в дом входи,
Коль тропы не найдешь, по горам ты иди,
Тот цветок, что ты летом нашел, сохраняй,
Никому не давай, своего награди!
* * ф
О, мой маленький мальчик, ты к нам приходи,
С горы на гору лезь, по горам приходи!
Ты как солнечный свет и как лунный ты свет,
Не с печалью, а с радостью к нам приходи!
* * *
Хороший ли брат или строгий — его не суди,
Он пастырем будет твоим на тяжелом пути.
Ягненочек мой, кругом волки, держись чабана,
Ягненок мой черный, послушайся, не уходи!
И кто бы ты ни был — иль перс, или грек, или тюрк,
Свой путь к языку бессловесных скорее найди!
* * ♦
Только тебя я люблю, я в бреду.
Коль не придешь ты, в могилу сойду.
Ты вероломна, а я верный друг,
Ты не противься, к тебе я приду.
122
Лик твой, как месяц, я им покорен,
Сахарных уст поцелуя я жду.
Лев захмелевший, ты пьешь мою кровь,
Я, словно пес, за тобою бреду.
Пусть не прольет больше крови твой взгляд,
С просьбой об этом к тебе я войду.
Гневно опять скажешь мне: "Отойди!"
Я же, забыв стыд, к тебе подойду.
Сядем мы рядом, возьму я кобуз,
Станем вино пить в весеннем саду,
Как опьянеешь, погрузишься в сон,
Сладкие губы твои украду.
В день, когда скроется твой лунный лик,
Буду искать тебя, всех обойду.
Пусть говорят мне: "Твой месяц исчез",
Месяц мой — Солнце Тебриза1 найду.
Султан Велед
(1226— 1312)
Султан Велед — старший сын Джелаледдина Руми, вырос в Конии, в суфий-
ской среде, центром которой был его отец, и впоследствии стал во главе
основанного Руми ордена Мевлеви.
Поэтическая трилогия Султана Веледа "Велед-наме" (1299 — 1302) включа-
ет в себя "Поэму Начала", "Поэму Лютни" и "Поэму Конца". Из 25 тысяч
двустиший трилогии только 235 созданы на турецком языке (так называемые
в европейской литературе "Сельджукские стихи"). Кроме того, в "Велед-на-
ме" есть стихи и на греческом языке — поэт-проповедник обращался и к
греческому христианскому населению. Поэмы трилогии не имеют единого
сюжета; это цепь проповедей, где раскрываются основные положения суфиз-
ма, прославляется святость отца поэта.
В персидском диване Султана Веледа также есть и турецкие стихи. В них
характерная для суфийской лирики тема божественной любви, духовная
эротика, культ страстного любовного томления.
Переводы С. Иванова (фрагменты из "Поэмы Начала* и "Поэмы Лютни" ),
И. Бородиной (лирика).
ПОЭМА НАЧАЛА
Внемли завет Пророка, не забудь:
"Взыскуя жизни, ведай к ней и путь.
123
В себе себя забудь и уничтожь,—
Смысл жизни только в смерти обретешь".
По смерти воспари на небосклон —
Луной и солнцем будешь восхвален.
Бессмертие познал умерший,— знай:
Он в этом мире обретает рай.
Кто умер ныне, тот пребудет жив,
А не умерший чахнет, зло нажив.
В сей жизни все отходит в свой черед,
Лишь в Господе живущий не умрет.
Жить в суете — без смерти умереть,
Всегда быть надо с Богом — днесь и впредь.
Земных соблазнов скинуть надо кладь —
Огнем любви мирское пресекать.
И надо одолеть в себе порок,
Не одолевший — от добра далек.
Отбрось шипы, бери лишь лепестки,
Все позабудь — ко мне себя влеки.
Поэма Лютни
Всех праведников выше Мевляна,—
Что он велит — свершайте все сполна.
Господня милость — смысл его речей,—
Он и слепым отверзнет свет очей.
И если зов мой людям путь дает,
Господь воздаст мне от своих щедрот.
Неведом был таимый мной товар,—
Теперь скажу, что вам несу я в дар.
Дар, данный Богом,— сколь чудесен он,
Взыскующий его богатств — умен.
124
Речь — умному превыше всех даров:
Отдаст богатства он за мудрость слов.
Богатство — прах, а в речи жизнь жива,
Премудрый ценит умные слова.
Богатство — тлен, но вечна речи явь:
Цени живое, мертвое оставь.
Рыдающий к творцу возносит зов:
"Даруй мне милость и не будь суров.
Открой мне очи, дай тебя узреть,
Я, каплей канув, буду морем впредь.
Ведь если капле в море впасть дано,
Двоякой сути нет, они — одно.
Как капля, в море суть свою вложив,
Я не умру и вечно буду жив".
ГАЗЕЛИ
Темный дом твой этой ночью светлым стал,
Потому что в доме месяц засиял.
Не осталось в этом доме темноты —
Темноту из дома яркий свет прогнал.
А когда вокруг светло, то видно всем —
Вор остался в доме или убежал.
Что за светлый дождь пролился в душу мне!
В ней цветник расцвел и радость сердцу дал.
Полна жемчуга душа, как океан,
Что морей число несметное вобрал.
Я спросил тебя: "То брови или лук
Эти стрелы в мою грудь сейчас послал?"
Сладкий жар разлился вдруг в моей груди,
Вспыхнул в сердце, как огонь, и запылал.
125
Сам с собою торговать решил Велед —
Себя продал, но за это весь мир взял!
* * *
Ее сердце не желает. Что мне делать?!
И душа не сострадает. Что мне делать?!
Я сказал тебе: "Вина скорей отведай!"
Мне в ответ: "Не подобает". Что мне делать?!
Я сказал: "Тебя сей ночью обниму я".
Но она не подпускает. Что мне делать?!
Нет покоя мне от этой острой боли,
А она не замечает. Что мне делать?!
К ней я страстью воспылал, горит все тело.
Она мне не отвечает. Что мне делать?!
Я сказал ей: "Все мое тебе дарю я!"
А она не принимает. Что мне делать?!
Она ввергла меня в пламя, я пылаю,
А она не выручает. Что мне делать?!
Вот и дом ее. Велед ждет у порога,
Она дверь не открывает. Что мне делать?!
* * *
Голоден, голоден, голоден я, Боже мой!
Смилуйся, Господи, дверь мне скорее открой!
Райской еды одну миску прошу у тебя,
Райского теста кусок пирожка небольшой.
Милость твоя велика, словно сотни морей,
Чтоб не иссякла, дари ее щедрой рукой!
"Ну подойди на вершок!" — приказал ты рабу.
Я на сажень подошел — так открой мне, открой!
Только гяуры тебя не желают признать,
Крест нацепили они и гордятся собой.
126
Тот, кто увидев тебя, не сумел полюбить,
Или осел, или камень, иль комель гнилой.
Солнце ты ясное, небо твой трон, о Паша!
Лес и долины наполнены светом — тобой!
Луком изогнута бровь, стрелы мечут глаза
Прямо мне в сердце, что раною стало сплошной.
Брови и очи твои взяли душу в полон,
Стан твой прекрасен, и лик, и твой волос густой!
Зрячих на свете у нас слишком мало, Вслед,
Всех же незрячих стремись избегать, дорогой!
Ахмед Факих
(XIII в.)
Ахмед Факих жил в Конии, был учеником известного ученого и проповедни-
ка Бехаэддина Веледа, отца Джелаледдина Руми.
"Поэма о роке" — один из самых ранних дошедших до нас образцов турец-
кой поэзии. Это проповедь-воззвание, или, возможно, несколько проповедей,
сведенных воедино в касыде, насчитывающей 83 бейта (двустишия). Тема
смерти, проходящая через все стихотворение, неразрывно связана с утверж-
дением естественного равенства людей.
Перевод И. Бородиной.
Слушай меня, я скажу свое слово,
Все рассказать тебе время настало.
Знаешь ты дело, к ученью прилежен,
Путь свой на площадь держи для начала.
Будь же внимателен, речь мою слушай,
Слово, что жемчуга нить иль коралла.
Лук судьбы мечет в людей стрелы смерти,
Знай, нет пути, чтоб стрела не попала.
Рок-судьба знает ли доброе дело?
Гнать всех из мира она не устала.
127
Старца не терпит она и младенца,
Юношу гонит, и все-то ей мало!
Смертную чашу тебе преподносит,
Чтобы то вино и тебе перепало.
Выпив вина, ты друзей потеряешь,
Где та могила, что смерть заказала?
Разве кто может знать,— эта могила
Горя иль счастья обителью стала?
Смерть как врата, надлежит их пройти всем,
Раб ли, султан ли — различья не стало.
Помни, никто не спасет от кончины,
Смерть никогда снисхожденья не знала...
Шеййад Хамза
(XIII в.)
О жизни Шеййада Хамзы почти ничего не известно. Жил он, очевидно, в
городе Акшехире. До нас дошли несколько его стихотворений и поэма
"Юсуф и Зелиха" — самая ранняя турецкая романическая поэма. В ее основу
положена библейско-кораническая история Иосифа Прекрасного, получив-
шая широкое распространение в литературе многих народов. Шеййад Хамза
был знаком с одноименной персидской поэмой, принадлежащей или припи-
сываемой Фирдоуси (X в.), и со "Сказанием о Юсуфе" булгарского поэта
начала XIII в. Кул Гали, автора первой тюркоязычной обработки этого
сюжета.
И в идейном плане, и в характере образной системы и стилевого колорита
поэма сохраняет прямую преемственность от народной устно-поэтической
традиции.
Перевод И. Бородиной.
ЮСУФ И ЗЕЛИХА
Весь народ Египта про Юсуфа услыхал,
Бросив все, скорей ему навстречу побежал.
Все гурьбой столпились тотчас около него,
В жизни не видал никто красивее его.
128
После караванщики ввели Юсуфа в дом,
Люди взобрались на кровли, гул стоял кругом.
"Ты,— кричат хозяину,— к рабу нам путь открой,
Чтобы лицезреть его, мы платим золотой!"
Каждый, кто давал монету, чудо созерцал,
Тот, кто не давал монет, от зависти страдал.
Вмиг с ума сводила всех Юсуфа красота,
Люди лишь вздыхали, наступала немота.
Те, кто не могли в тот день оставить дел своих,
На другой уж день платили по два золотых.
В третий день по три монеты каждый заплатил,
Все рвались смотреть Юсуфа, не жалея сил.
После по четыре золотых народ платил,
Радуясь, что дешево, и скидки не просил.
Видит Зелиха Юсуфа утром из окна,
Сердце загорелось, тут же вскрикнула она:
"Господи! Ведь это тот , кто послан Богом мне,
Тот, который трижды мне являлся в вещем сне.
Надо поспешить скорей купить того раба,
Сколько б он ни стоил... В нем моя судьба!"
Тут мы свой рассказ о Зелихе прервем,
Речь свою к Кутайферу скорее повернем.
Видит, что раба купец какой-то продает,
Смотрит на него Кутайфер, глаз не оторвет.
"Сколько может стоить этот раб?" — спросил купца.
Тот ответил: "Я считаю, он не для скупца.
Сразу же давай его поставим на весы —
Сколько весит, столько ж стоит. Меньше не проси".
129
Тут же Кутайфер пять тысяч золотом кладет,
Тотчас на другой конец весов Юсуф встает.
Ждать, кто перетянет здесь, всем долго не пришлось,
Золото, что пух, сейчас же наверх поднялось.
Дальше мы не станем наш затягивать рассказ,
Всю казну Кутайфер положил на этот раз.
Деньги все в уплату за Юсуфа передал,
Ровными концы весов не стали. Он сказал:
"Золото и все мои богатства зачитай,
Все возьми, что я имею, мне ж раба отдай".
"Радуйся,— сказал купец,— раба я отдаю,
Делая тебе подарок, Бога не гневлю".
К радости Кутайфера примешана печаль,
Всех своих богатств ему лишиться было жаль.
"Слушай,— говорит купец,— ты счастлив должен быть,
В целом мире денег нет того раба купить!"
ИЗ ФИЛОСОФСКОЙ
ЛИРИКИ
Чашу в руках своих держит для нас смертный час,
Нет никого, кто б от кравчего этого спас.
Время придет, и протянет он чашу свою,
Выпьешь — в могилу сойдешь, от всего отрешась.
Здесь и богатый, и бедный, властитель и раб
Пьют чашу смерти, с минувшею жизнью простясь.
Странный щербет в этой чаше. Кто выпьет глоток,
Знать уж не сможет, то ль утро, то ль вечер сейчас.
Вместе за трапезой общей находятся все,
Вкус к угощеньям, однако, у них уж угас.
130
Цвета какого щербет тот, не знает никто,
Красный иль белый, уже настоялся ль для нас?
Сколько могучих драконов тот кравчий убил,
Скольких он львов опьянил, на вино не скупясь.
Сколько разрушил он царств и племен покорил,
Рум захватил он и Шам, никого не боясь.
Все из той чаши испили и смолкли навек,
Только бы чаша попозже до нас добралась!
Кравчий про нас никогда не забудет, придет,
Ты снисхожденья не жди, с вечным страхом борясь.
Вести не подал никто, кто ушел в мир иной,
Что же мы можем знать, смертных уделу дивясь?
Сахароустые, розоволикие где?
Кос их амбра, час придет, удалится от нас.
Что ж пред смертью грядущей не каятесь вы?
Что ж не готовитесь к ней, в свою лень погружась?
В сердце Шеййада Хамзы льется милость с небес,
Каждый миг с Богом открыта ему эта связь.
Метров аруза и рифму, редиф, игру слов
Вовсе не знает он, вечному Богу молясь.
Юнус Эмре
(1250? — 1320?)
Великий турецкий поэт Юнус Эмре родился, по преданию, в деревне Сары-
кей, недалеко от Эскишехира, долгие годы был учеником-мюридом у извест-
ного суфийского шейха Таптука (Таптыка) Эмре; будучи в Конии, участво-
вал в радениях Мевлеви, возглавляемых Джелаледдином Руми, много стран-
ствовал, проповедуя свое учение. Местом кончины Юнуса Эмре принято
считать его родную деревню Сарыкей, хотя в различных областях Турции
многие гробницы претендуют на то, чтобы называться 'могилами Юнуса".
Поэтическое наследие Юнуса Эмре дошло лишь в позднейших записях,
послуживших основой для составления его дивана, "подправленного" с уче-
том накопившегося книжного опыта. Философские взгляды Юнуса Эмре,
который принадлежал к крайним суфиям-пантеистам, считавшим вселенную
131
эманацией, "истечением" божества, а человеческую душу божественной в
своей сущности, что в конечном итоге приводило к обожествлению человека,
были осуждены ортодоксами как еретические, что нашло свое отражение в
легендах, связанных с именем поэта. Традиционная в суфийской поэзии тема
божественной любви и обретения блаженства через страдание раскрывается
в стихах поэта с огромной эмоциональной силой. Создавая свои духовные
песни-иляхи на народном языке, он нес свое слово простым людям, утверж-
дал равенство всех народов и исповеданий.
Кроме лирических стихов Юнусу Эмре принадлежит "Назидательное посла-
ние'* — поэма, в которой действуют персонифицированные пороки и добро-
детели. Арена их борьбы — внутренний мир человека, уподобленный городу,
где правит падишах — Разум.
Благодарная народная память, окружившая славой имя поэта, пронесла че-
рез века оставленное им наследие. Стихи Юнуса Эмре поют в Турции по сей
день.
Перевод С. Иванова.
♦ * *
Боже, если б меня обо мне ты спросил2,
Вот что я бы ответил пред Господом сил:
Грешен я пред тобою, и грех мой велик,—
Досаждал я тебе, о владыка владык!
Ты заранее мне назначенье нарек —
Человеком меня до рожденья нарек.
Все, что было со мною,— в веленье твоем,
Где б я ни был — всегда я тобою ведом.
А прозрел я и вижу — темница вокруг,
И бесовская затхлость клубится вокруг.
Отпусти же — не знать бы мне пленных оков,
А в темнице вдвойне я во власти грехов.
Неужель оскудели владенья твои,
Или словом презрел я веленья твои?
Зная щедрость твою, я ль обижу тебя?
Ты ли нищ? Обедню ль я, унижу тебя?
Ради блага рабы твои мост возвели,—
Им дано благо видеть с него — что вдали.
132
И да будет надежна, прочна его суть,—
Перешедшие скажут: "Вот праведный путь!"
Знаешь ты, сколь мои прегрешенья лихи,
И зачем же терпеть тебе эти грехи?
Самый худший порок — перед Господом грех,—
Те и падки на грех, кто негоднее всех.
И зачем ты миришься с посевами зла,—
Ведь тебе ж и прощать неблагие дела!
"Я тебя,— скажешь ты,— кину в огненный ад,—
Погляжу, будешь мукам ты рад иль не рад!"
Зло уменьшить — во власти твоей доброты,
Но и кары взамен даровать можешь ты.
Глянь: жестоко я ныне пылаю в огне,—
О Господь, ниспошли избавление мне!
Если гнев твой минул, ты мне смерть ниспошли —
Бренный взор мой закрой черным тленом земли.
Что же так вот молить за одну только пядь,—
Милосердный, даруй мне свою благодать!
Не бывало вреда от Юнуса ничуть,—
Явь и тайны ты ведаешь,— милостив будь!
♦ * ф
Послушай, где еще найдешь
Таких же горемык, как я,—
Чья грудь — в слезах кровавых сплошь,—
Таких же горемык, как я?
Прошел я тот и этот дол,
Все горы-долы обошел,—
Как ни искал, я не нашел
Таких же горемык, как я.
133
И, чтоб никто не жил в страде,
Никто не маялся в беде,
Господь, да не найдут нигде
Таких же горемык, как я!
А я пою да слезы лью,
О бесприютных боль таю,
"Спаси,— молю звезду мою,—
Таких же горемык, как я".
Как я ни мучусь от невзгод,
Уйти и мне придет черед,—
В могиле рок со мной сведет
Таких же горемык, как я.
"Вот,— скажут,— умер, нем и тих",
В молитвах помянут своих,
Водой обмоют, как других,
Таких же горемык, как я.
Юнус Эмре во власти бед,
Ему от мук спасенья нет,—
Ступай, ищи, пройдя весь свет,
Таких же горемык, как я!
КОЛЕСО
Что ты плачешь, колесо, горюя3,
К Богу стоном — "ах" да "ох" — взывая?
— Господа всевышнего люблю я,—
Кличу я его, к нему взываю.
Потому и плачу я, стеная,
Я горюю, плача и стеная.
Колесом зовусь я поневоле,
Мне в воде холодной жить легко ли?
Но таков уж суд господней воли,—
Плачу я, Аллаха вспоминая.
А нашли меня в горах высоко,
Ветви-крылья срезали жестоко,
Стало колесом я волей рока,—
Вот и плачу — волю вспоминаю.
134
Господа всевышнего люблю я,
Потому и плачу я, тоскуя.
Выплакать хочу мою тоску я,—
Потому горюю я, стеная.
А нашли меня в горах высоко,
Ветви-крылья срезали жестоко,—
Нужно стало я для водостока,—
Кличу я Творца, к нему взываю.
Потому и плачу я, стеная,
Я горюю, плача и стеная.
А как воду доставать ты станешь,
Снизу кверху воду ты потянешь —
Вот и ты Всевышнего вспомянешь,
Как и я, к Создателю взывая.
Потому и плачу я, стеная,
Я горюю, плача и стеная.
А Юнус тоскует, изнывая,
Да, грехи слезами изливая.
К Богу возношу мои слова я,—
Я, Создатель мой, к тебе взываю!
* * *
Стал ашыком я в доле скитаний —
Вышел в путь, как борец — в поле брани.
И водою любви я омылся,
Стал провидцем я дивных познаний.
Стал пловцом в океане любви я,
Перл обрел я, плывя в океане.
И, отвергнутый всеми, бреду я,
Неприкаян, в лохмотьях и рвани.
Если плоть и в одеждах безверья,
Нет в душе, кроме веры, исканий.
135
Посвященным да будет понятно,
Кто в душе всех на свете желанней!
О Юнус, много ищущих в мире,
И на мне — знак юдоли скитаний.
* * *
Что делать я стану по зову любви,
Куда я пристану по зову любви?
Услышь мои зовы, я скинул оковы,
Все бросить готовый по зову любви.
Мой дом я покину, надену рванину —
Сыщу я судьбину по зову любви.
В горах я блуждаю, стенаю, рыдаю,
Рыдая, страдаю по зову любви.
Согбенный, бреду я, и плачу в бреду я,—
Сношу всю страду я по зову любви.
Горящий багрово, Юнус молвил слово,
И плачет он снова по зову любви.
♦ * *
Если в горькой доле разлук
Ты бредешь один-од инок,
Ты в безжизненном мраке мук
Вечной жизни найди порог.
Если жив в тебе жар души,
Если дружен ты с ней,— реши —
Счеты с жизнью свести спеши —
Будешь жив ты на вечный срок.
Но и счетов тут нет как нет —
Кто здесь жив и насколько лет,
Пред тобою один обет —
Выйти в даль заветных дорог.
136
Выйти в путь, что виден вдали,
Путь свой в разных краях стели,—
Знай: на всех языках земли
От забвенья спастись ты смог.
Если ты дар любви постиг,
Если мыслью ты в суть проник,
От огня разлук в тот же миг
Ты навек себя уберег.
Кто не ведал ни мук, ни бед,
Для того исцеленья нет.
Если есть в душе твоей свет,
Ты, как тысяча душ, глубок.
Все пойми, Юнус, все сочти,
Речь усердно стремись вести.
Нет предела тому пути,—
Что же ты от него далек?
* * *
У того лишь совет спроси, кто сумеет подать совет,
Пыл любви лишь тому неси, кто любовью и сам согрет.
Глядь, иной и пригож челом, да внутри в нем — дыра, пролом,
Если совы проникли в дом, значит — в нем стен без дырок нет.
Лишь в гнезде своем коршун тих, ну а жертвы терзать он лих,
Сокол рвется из рук чужих: жизнь в плену ему — горше бед.
Если с соколом муж не схож, он и Богу служить не гож,—
Муж ли тот, у кого хорош лишь в очах его ясный свет?
Лишь у мудрых праведна суть, всем мужам дан единый путь,
Ты — дервиш, Юнус,— не забудь перед Избранным свой обет!
МФ
Отошла зима, ушла, подошла-пришла весна,
Снова зелень зацвела, и веселья жизнь полна.
Снова зелен вешний луг, и цветы цветут вокруг,
Всюду — песен звонкий звук, весело поет струна.
137
Доброй вести Друга рад, расцветает вешний сад,
Тысячеголосый лад соловьи ведут без сна.
Кто видал сычей и сов в кущах розовых садов?
Аистов призывный зов — только трескотня одна.
Холь ракушку много лет — в ней красы жемчужной нет,
Аист аисту сосед, хоть их песня и дурна.
Ловчим птицам — жить в руках, вольный дол — для вольных
птах,
Совам жить — в глухих местах, высь лишь соколам нужна.
Птицам — среди рощ приют, там они и гнезда вьют,
Доля тешить праздный люд попугаям суждена.
Среди всех людей любой волен быть самим собой,
Суфии живут мольбой, в верном — преданность верна.
Похвальба не сходит с губ лишь у тех, кто глуп да груб,—
Светоч-лик ашыкам люб, потому их песнь умна.
У дервишей слов их суть не равна словам ничуть,—
Только к Истинному путь — их заветная страна.
Кто себе вознес хвалу — лжец, он верен только злу,—
Путь к желанному челу скрыт от взора хвастуна.
Что за прок от всех наук, ежели в душе — недуг,—
Разум — сердцу верный друг: цель им общая дана.
Мудр и величав венец дружбы праведных сердец,—
Любит подлого подлец, лгун — такого же лгуна.
Одному все — торг да ложь, а другой во всем хорош,
Люб иному жалкий грош, а кому — вся жизнь цена.
Доля бедных горемык — под десницею владык,
Путь к Творцу — лишь половик из посконного рядна.
Хызра славят испокон, Искандер был как силен!
А Эдхем презрел свой трон,— эта мысль тебе ясна?
Стой от благ мирских вдали,— что все блага всей земли!
Сколько жадных погребли в двух холстинах полотна!
138
Лишь душа с благих высот дождь любви по каплям льет,
Дождь любви рождает плод из взошедшего зерна.
Не горюй, Юнус, держись, о грядущем не пекись,—
Где пути судьбы сошлись, там им и дано сойтись!
* * *
Весь сам не свой я стал, любя,— тебя мне нужно, лишь тебя,
Горю я, сам себя губя,— тебя мне нужно, лишь тебя.
И были я, увы, не рад, и небыль мне не шлет услад,
Любовью я к тебе объят,— тебя мне нужно, лишь тебя.
Любя тебя, любой ашык в морях любви потонет вмиг,—
Слепит твой образ горемык,— тебя мне нужно, лишь тебя.
Я цепь любви к тебе порвал, безумцем в горы убежал,
Но ты со мной и среди скал,— тебя мне нужно, лишь тебя.
Ашык беседе с Другом рад, святоше — нужен райский сад,
Меджнуны по Лейли грустят,— тебя мне нужно, лишь тебя.
Пусть меня даже и убьют, мой пепел к небесам взметнут,
В могиле будет мой приют,— тебя мне нужно, лишь тебя.
Твердят иные: "Рай да рай", а там — лишь девы, птичий грай,
Кто хочет их, тому и дай,— тебя мне нужно, лишь тебя.
Юсуфу — диву красоты когда б во мне явился ты,
Забыл бы он свои мечты, — тебя мне нужно, лишь тебя.
Меня Юнусом нарекли, меня мученья извели,
Ты — в двух мирах со мной,— внемли: тебя мне нужно,
лишь тебя.
* * *
Захочешь получить урок,
Взгляни: могил тут череда,
И камень бы растаять смог,
Увидев тех, кто лег сюда.
Кому богатств было не счесть,
Утратили почет и честь,
Одни лохмотья у них есть,—
Одежда их худым-худа.
139
Где ныне те, кто был богат,—
Властители дворцов-палат?
В одной темнице все лежат,
Над ними камень — навсегда.
В свой дом им не войти опять,
Молитвы тихой им не знать.
Где их богатств былая кладь?
Навек их отошли года.
Где те, чей голос был медвян,
Кто, словно солнце, был румян?
Они — скитальцы дальних стран,—
От них не стало и следа.
Их власть и силу знал народ,
Их охраняли у ворот.
А ныне — чей был знатен род,
Ты не узнаешь никогда.
К дверям потерян ими след,
Ни пищи, ни еды им нет,
Для них нигде не светит свет,—
Из тьмы не выйти никуда.
Юнус, твои не вышли дни,
На то, что я сказал, взгляни:
И ты уйдешь, как и они,—
Знай, и к тебе придет беда.
♦ * *
Взор, тебя увидавший, уж ничто не приманит,
А душе, тебе внявшей, в теле места не станет.
Кто тебе верно служит, по тебе сердцем тужит,
Кто тобою недужит,— их к иному не тянет.
Кто любовь в сердце вложит, кому пыл сердце гложет,
Лишь твой лик им поможет от всего, что их ранит.
Всем любви к тебе внявшим, суть в несути понявшим,
Эту мысль осознавшим небыль явью предстанет.
140
Ты — властитель всевластный, к тайнам душ сопричастный,
Славить образ твой ясный моя песнь не устанет.
Лишь в любви к тебе млевший и всем сердцем горевший,
Твою тайну прозревший — за тебя в небыль канет.
Этой сласти томящей что же может быть слаще?
Нет, тобою болящий ведунов не вспомянет!
Эту тайну открывший, всей душой полюбивший,
Клад сокровищ открывший всех других да заманит!
Мы тверды в своей силе, мы гордыню сломили,
Сердце Другу вручили,— враг уж нас не обманет.
Что ж Юнус делать станет, чем в пути будет занят?
Он вручит тебе душу, хмелем ум затуманит.
* * *
Минула жизнь моя, прошла,
Как будто ветер прошумел,
И очи мне закрыла мгла,
Едва глаза открыть успел.
Моим словам свидетель — Бог:
Дух в теле — гость на малый срок.
Глядишь, и пуст и сир домок —
Птенец из клетки улетел.
Как жалок человечий род!
Он — что посев, где зреет плод:
Зерно растет и прорастет,
А плод созрел — и перезрел.
В миру пекусь я о мирском —
То об одном, то о другом,
А с горней жатвою знаком,
Кто весь свой век и храбр и смел.
А ты больного навести,
Чтобы воды ему снести,—
У Бога будешь ты в чести:
Щербет господний — твой удел.
141
Юнус, кто вечно жить бы смог?
Двоим лишь дан бессмертный срок:
Ильяс, как и Хызыр-пророк,
Живой воды испить сумел.
* * *
О терпенье, теперь я тебе спою4,—
Кто терпел, тому Бог милость слал свою.
Дар терпенья — добро лучше всяких благ,
Все падет перед ним — и порок и враг.
И куда ни пойдет терпеливый муж,
Там терпенью почет да и честь к тому ж.
Вечны слава и честь терпеливых дел:
Кто душой терпелив — добр его удел.
Мы слыхали не раз о Юсуфе сказ,—
Он терпеньем себя из колодца спас.
В яме, сир-одинок, истомился он,
Звал от тщетно — никто не пришел на стон.
Как ни горек был стон — а подмоги нет,
И молчания он дал себе обет.
Глянет вверх — темнота, свет вверху далек,
А внизу — слизь да грязь, слой камней у ног.
"О Господь, видно, есть тяжкий грех на мне,
И за эту вину мне страдать на дне.
Здесь в земле погребен, я куда ж пойду?
Без терпения мне как снести беду?"
Так вот он говорил, с верой глядя ввысь,
Хоть потоки воды на него лились.
Время медленно шло — счет часам велся,—
Он недвижно стоял, всё терпя-снося.
Обернулось добром все, что он стерпел,—
Он терпеньем обрел преблагой удел.
142
Он терпел — и ему брошен был канат,—
Был спасенью Юсуф несказанно рад.
И канатом наверх был он поднят вмиг,—
Обернуло к нему счастье светлый лик.
Много мук от стерпел, ну а был спасен,—
Сколь достойно, что был терпеливым он!
Терпеливый Юсуф вот чего достиг!
Тот и жив и живуч, кто терпеть привык.
* * *
Хочешь — дам я тебе мой совет-урок5:
Скупость — жадности друг, в них един порок.
Общий издавна им предуказан путь,
Да ты знаешь и сам их деяний суть.
Если скуп человек, он и слаб и худ:
Будь стократ он здоров, его точит зуд.
Сам себя от вреда он хранит всегда,
А где мало вреда — он с вредом туда.
Только что ни свершит — все ему во вред,—
Кто еще сам себе столько сделал бед!
Даже сахар ему горек, словно яд,—
Никаких у него в жизни нет услад.
Нет удачи скупым, все дела их — ложь,—
Вырыл яму другим — сам в нее падешь!
Я поведал тебе, что за суть у скряг:
Свой живот лишь им люб — для своих же благ.
Скряги копят добро, положив под спуд,
Но не знать им добра — жить во власти пут.
143
Ашык-паша
(1271 — 1332)
Ашык-паша, настоящее имя которого Али, происходил из влиятельной в
суфийских кругах семьи, родился и жил в городе Киршехире. В своем
творчестве тяготел к дидактическому жанру ("Поэма скитальца", "Поэма
Бедности" и др.).
Крупнейшее его сочинение — "Поэма скитальца" (1329) — своего рода
стоглав (десять глав, из которых каждая разделена на десять дестанов), где
поэт, объясняя законы мироздания, пытается согласовать суфийские идеи и
этические правила с догматикой ислама. Рассуждения автора обильно иллю-
стрируются притчами фольклорного и книжного происхождения.
Сюжет притчи, приведенной в хрестоматии, широко известен в мировой
литературе — от басни Эзопа до сказки Л.Н. Толстого.
Перевод С. Иванова.
ПОЭМА СКИТАЛЬЦА
Жил некогда один властитель славный,
Страной он правил волею державной.
Премногими уменьями владел он,
Свершил немало всяких добрых дел он.
Он мужем доблести великой был,
Всему на свете он владыкой был.
Дал тридцать сыновей ему творец,
И вот что раз им молвил их отец:
"Любое дело, в коем есть начало,
От века завершение венчало.
Ведет к возврату самый дальний путь,
Как жизнь не длится — смерти не минуть".
Провидел он уже свой смертный час
И дал он сыновьям своим наказ.
Сказал он: "Сыновья, пришел мой срок,
Пришла пора — час смерти недалек.
Вас ныне всех уважу я советом —
Поведаю, как жить вам в мире этом!"
144
Они в ответ: "Верны твоим наказам,
Что ни велишь — мы все исполним разом".
"Быть завтра вам,— велел он,— предо мной,
И каждый пусть стрелу возьмет с собой.
Заветное к вам у меня есть слово,
Скажу я, в чем всей жизни суть-основа".
Назавтра все пришли, как он велел,
И принесли с собою тридцать стрел.
Отец сказал: "Согните пополам
Вы стрелы ваши — вам совет я дам".
Они согнули стрелы и сломали
И говорят: "Что нам прикажешь дале?"
"Придите завтра,— он им повелел,—
И снова принесите тридцать стрел,
Тогда я возвещу вам мой урок,
Чтоб каждый суть всех дел понять бы смог".
Они ушли и стрелы взяли снова —
Пришли, свершив веление отцово.
Услышь, что сделал этот мудрый муж,—
Усвой его наказ и не нарушь.
Все стрелы он сложил в один пучок
И крепко обвязал их поперек.
Все тридцать стрел тотчас едины стали,
Сильнее в тридцать раз — едины стали.
"Теперь,— сказал отец,— их не согнуть,
А если так — ясна ли дела суть?"
Как ни старались тридцать молодцов,
А все изнемогли в конце концов.
И как они те стрелы ни ломали,
Все стрелы были целы, как вначале.
145
И братья, пристыженные вконец,
Потупясь, ждали, что велит отец.
"О сыновья,— сказал отец,— о чада,
Кровь сердца моего, души отрада!
Совет мой — тем, кто мыслит о грядущем,—
В единстве, а не в двойственности сущим:
В одной стреле все немощно и хило,
В единстве — не страшна чужая сила.
Кто одинок — тот немощен, бедняга,
А в единенье беспредельно благо!"
Мурабба
Стенает сердце соловьем,
И стон в душе горит огнем.
Каких плодов мы ни сберем,
Когда весенний сад цветет!
Кто ни придет на этот свет,
Все по себе оставят след.
Сказ о Лейли с Меджнуном спет —
И нас восславят в свой черед.
В любви я словно бы в чаду,—
Где друга я себе найду?
Двенадцать месяцев в году
Огонь любви мне душу жжет.
Кто пламенем любви объят —
Мирских не ведает услад.
Путь мужественных нами взят,
Путь правой веры — наш оплот.
Что очи-брови! Только блик,
А нам люб весь желанный лик.
Он — тот невянущий цветник,
Который радость нам дает.
146
Кто упастись от смерти смог?
Для всех единый путь пролег.
Стоянка — лишь недолгий срок:
Готов наш караван в поход.
Ашык-паша, очнись от сна:
Надолго ли нам жизнь дана?
И нас настигнут времена,—
Обманчив их круговорот.
Гюльшехри
О жизни Гюльшехри, уроженце города Киршехира, сведений почти нет.
Неизвестно даже его настоящее имя. Стихи поэта и прежде всего его поэма
"Чудесные деяния Ахи Эврена" — один из ранних образцов турецкой житий-
ной литературы, дают основания предполагать, что поэт был членом, а,
может быть, впоследствии и главой братства "ахи" в Киршехире. Восприняв-
шее философскую и социальную программу движения "футувва" (началось
в Багдаде в XII в.), оно имело свои организации в ряде малоазиатских
городов.
Гюльшехри — поэт двуязычный, автор первой турецкой поэмы в жанре
ответа-назире "Беседа птиц" (1317) — ответ на одноименную поэму персид-
ского поэта Аттара, аллегорию странствования души в поисках Истины.
Переводи. Бородиной.
БЕСЕДА ПТИЦ
На вопрос об уставе ахи отвечает удод,
Для того чтобы к цели желанной продвинуть народ.
Три волшебные вещи открыты должны быть всегда,
Три другие, напротив, нельзя открывать никогда.
Что открыто всегда быть должно? Ну конечно же лоб,
Чтобы солнца высокого блеск отражать всегда смог.
И у скатерти узел развязан всегда должен быть,
Чтобы гость за столом что захочет мог есть и мог пить.
И открытою настежь всегда ты держи свою дверь,
Что всегда его ждешь, ему рад будешь, гостя заверь.
147
Мы назвали тебе три открытые вещи сейчас,
А теперь поведем о сокрытых вещах свой рассказ.
Крепок надо тебе привязать непослушный язык,
Чтобы он от злословья и всех пересудов отвык.
И закрыть тебе надо глаза, чтоб не видеть в других
Недостатков, ошибок и слабостей разных у них.
Пояс свой на шальварах завязывай туже всегда,
Вот все шесть тех вещей, и да минет джигита беда!
Тот, кто будет завет мой и знать и его соблюдать,
Тот на праведный путь, путь ахи может смело вступать!
Кто нарушит устав и свернет со святого пути,
Ни покоя, ни радости в жизни не сможет найти.
Деххани
(XIII — XIV вв.)
Деххани — один из самых ранних турецких светских поэтов. Хорасанец по
происхождению, был придворным поэтом Сельджукидов. До нас дошли
касыда и несколько газелей Деххани, в свое время вызвавших немало подра-
жаний.
Перевод И. Бородиной.
ГАЗЕЛИ
Неужели от страданий исцеленья нет?
Или, может быть, предела у терпенья нет?
Как свеча, я полыхаю с головы до пят,
Неужели же конца того горенья нет?
Над страданьями моими враг смеется зло,
У гяура к моей боли состраданья нет.
Ты послала взгляды-стрелы прямо в сердце мне,
Неужели от тех ран совсем мученья нет?
148
Мою голову рассек твоих очей кинжал —
У жестокого тирана сожаленья нет.
Пролилась, с землей смешалась снова кровь моя,
Что чужого кровь вода — в тебе сомненья нет.
Ты горда, что совершенна красота твоя,
Но ведь разве совершенству поклоненья нет?
Моя сбудется ль мечта к твоим стопам припасть?
Деххани иного в жизни утешенья нет.
♦ * *
Весенний праздник наступил, мир — светоносный вешний сад,
Пойдем же в этот Полистан, где роз расплескан аромат.
Какое чудо совершил здесь предрассветный ветерок —
Он горний сад низвел с небес для райских нег нам и услад.
Как будто нежная Лейли слова сказала о любви,
И ей в ответ Меджнун поет, и песням нет его преград.
Зачем же в сердце соловья тобою пущена стрела?
Неужто кровь певца пролить тот наконечник
острый рад?
Бокал держу в руке — со мной мои друзья и кравчий мой,
Пускай завистникам на зло весельем царским я богат!
Лови мгновения весны, когда все радостью полны,
Век розы — миг, и наша жизнь нам вечных не сулит наград.
Пока ты жив, твое вино сердечной кровью вспенено,
Цветы весенних роз таят для нас Каруна златой клад.
Не вечна жизнь, и счастье в ней дарят лишь розы и вино,
Продли же радость бытия, возвеселись и стар и млад.
Так почему же друг сказал, от всех печали не тая,
Что с милой горлицей своей у Деххани теперь разлад?
149
Эпоха становления турецкой
(османской) литературы
(XIV — первая половина XV в.)
Следующий этап развития турецкой литературы приходится на эпоху воссое-
динения отдельных княжеств (бейликов), на которые в результате монголь-
ского нашествия распался Сельджукский султанат, и образование государст-
ва, получившего по имени своего основателя название Османского. Местные
литературы, создававшиеся в Сельджукском султанате и в "период бейликов"
на местных анатолийско-тюркских диалектах, вырастают в единую турецкую
(османскую) литературу, складывается письменный турецкий язык, впослед-
ствии получивший название старотурецкого (староосманского) литературно-
го языка.
В этот период получают свое письменное оформление огузские героические
сказания, связанные с именем Коркута, появляются воинская повесть и
агиографическая литература, осуществляются переводы с арабского и пер-
сидского языков, в том числе дидактической прозы, восходящей своими
истоками к индийской литературе ("Калила и Димна" и др.). Среди памятни-
ков любовно-романического эпоса особое место занимают ответы-пази ре на
поэмы Низами и прежде всего "Искандер-наме" Ахмеди и иХюсрев и Ши-
рин" Шейхи.
В лирической поэзии идет процесс постепенного укрепления светского нача-
ла. Светская поэзия обрела для себя благодатную почву еще в "период
бейликов** при дворах местных правителей. Наметилось и обмирщение су-
фийской литературы, ее приближение к реальной жизненной основе.
Народные песенные традиции продолжают свое развитие в ашыкской поэ-
зии.
КНИГА МОЕГО ДЕДА КОРКУТА
Огузские героические сказания, связанные с именем Коркута, известны по
двум рукописям: более полной — дрезденской, озаглавленной "Книга моего
деда Коркута**, и ватиканской — "Рассказ Огуз-наме о Казанбеке и других**;
обе рукописи датируются предположительно XV — XVI вв., а относительно
времени оформления сказаний, складывавшихся на протяжении столетий в
"книгу", в науке есть существенные расхождения.
Сказания "Книги моего деда Коркута**, отразившие общественные отноше-
ния и культурный уровень разных исторических эпох, являются общим
памятником тюркских народов, в этногенезе которых принимали участие
огузские племена, и прежде всего туркмен, азербайджанцев, турок. Не свя-
занные единым сюжетом сказания объединяют общие герои и прежде всего
дед Коркут. Сохраняя пережиточные черты древнего певца-шамана, Коркут
выступает как главный носитель огузских племенных традиций и заповедей,
вещий заклинатель и прорицатель. Народная традиция видит в нем первого
огузского сказителя, певца, музыканта, сопровождающего свой сказ игрой на
кобузе.
150
Из двенадцати сказаний дрезденской рукописи в настоящей хрестоматии
представлены фрагменты вступительной части и "Сказания о Бамси-Бейре-
ке, сыне Каи-Буры". Сложившееся в своей основе, очевидно, еще в период
пребывания тюркских племен в Центральной Азии и сохранившее многие
древние мотивы и образы, это сказание широко бытует в различных версиях
у многих тюркских народов (алтайцев, киргизов, узбеков, татар, башкир и
других народов).
Перевод В. Бартольда.
Вступление
...Дед Коркут говорил: если не помолиться Богу, дело не удает-
ся; если не подаст всемогущий Бог, человеку не разбогатеть. Если не
предопределено от века, раба (божьего) беда не постигнет; без того
чтобы не настал смертный час, никто не умрет. Умершему человеку
не ожить, вышедшей (из тела) душе не вернуться. Накопив богатств
до вершины черной горы, джигит все собирает, копит, ищет, (хоть)
больше своей доли ему не съесть. Как бы ни разделились и ни
разлились воды, моря им не наполнить. Гордых людей Бог не любит;
человеку, высоко поднимающему грудь, счастья не будет. Воспитав
чужого сына, сына не получишь; когда он вырастет, он погонит
(коня) и уедет, не скажет, что видел (воспитавших его). Глине с
холмом не сравняться. Если накинуть уздечку на голову черного
осла, он мулом не станет; если надеть платье на служанку, она
барыней не станет. Как бы густо ни выпал снег, до весны ему не
остаться; цветущему зеленому лугу до осени не остаться. Старый
хлопок тканью не станет, старый враг другом не станет. Не сгубив
коня, дороги не пройти; без ударов черным булатным мечом избие-
ния не отвратить. Не сгубив своего имущества, человеку не просла-
вить себя (щедростью). Дочь без примера матери наставления не
примет, сын без примера отца угощенья не устроит. Сын для матери
все, что ей нужно; он для нее как один из двух ее глаз; если сын
вырастет на радость, он — глаз ее очага. Но что делать сыну, если
после смерти отца не осталось имущества? (но и) что за польза от
имущества отца, если нет царя в голове? От злобы неудачников да
сохранит вас Бог, хан мой!
Еще говорил дед Коркут: на трудных путях не умеющему
ездить на кавказском коне негодному джигиту лучше на коня не
садиться; ударяющим, режущим мечом трусам лучше ударов не на-
носить; для джигита, умеющего бить, лучше меча со стрелой палица.
Черным домам, куда не приходит гость, лучше обрушиться. Горьким
травам, которых не ест конь, лучше бы не вырасти; горьким водам,
которых не пьет человек, лучше бы не течь; грубому сыну, от кого
нет славы имени отца, лучше бы не выйти из спинного хребта отца,
не войти в чрево матери, не родиться на свет. Прославляющим имя
151
отца, данным на радость сыном хорошо быть. Лживым речам лучше
бы на этом свете не появляться; правдивым людям лучше бы жить
трижды тридцать десятилетий. Жить бы вам десять раз тридцать
десятилетий: да не нашлет на вас Бог беды, да будет прочно ваше
счастье, хан мой!
Говорил дед Коркут — посмотрим, хан мой, что он говорил:
питаясь травой, местные пастбища знает дичь; луга ровных мест
знает онагр; следы далеких, далеких путей знает верблюд; запах
семи долин знает лисица; чередование дневного света и ночи знает
жаворонок; от кого родился сын, знает мать; рот и нос человека знает
конь; бремя тяжести вьюков знает мул; в каком месте он обмотан,
знает узел; боль головы, поплатившейся за беспечность, знает нос; с
кобзой в руке, от народа к народу, от бека к беку идет певец; кто из
мужей отважен, кто негоден, знает певец. В день праздника пусть,
ударяя о струны, играет (тебе) певец; блуждающую (по свету и
невзначай) приходящую беду да отвратит Бог, хан мой!
Песнь о Бамси-Бейреке,
сыне Кан-Буры6
Хан мой! Сын Кам-Гана хан Баюндур встал со своего места,
велел поставить на черную землю свой шатер с белым верхом. Велел
поднять до небес пеструю палатку, велел разложить в тысяче мест
шелковые ковры. Беки внутренних и внешних огузов собрались на
пир Баюндур-хана. Пришел на пир Баюндур-хана и Бай-Бура-бек.
Напротив Баюндур-хана стоял, опираясь на лук, Кара-Бурак, сын
Кара-Гюне; справа стоял сын Казана Уруз; слева стоял сын Казы-
лык-Коджи бек Иекенк. Увидев их, Бай-Бура-бек испустил вздох, ум
в его голове помутился, он взял в руку платок, громко, громко
зарыдал. Услышав это, опора остальных огузов, зять Баюндур-хана,
Салор-Казан опустился на свое крепкое (колено); прикоснувшись к
твердой (земле), он посмотрел в лицо Бай-Бура-беку и говорит:
"Бай-Бура-бек! о чем ты плачешь и рыдаешь?" Бай-Бура-бек гово-
рит: иХан Казан, как мне не плакать, как не рыдать? У меня нет сына
— нет своего венца; нет брата, нет мощи! Всевышний Бог меня
проклял. Беки! о своем венце, о своем престоле я плачу. Настанет
день, я паду мертвым, мое место, мое жилище никому не достанет-
ся". Казан говорит: "В этом ли твое желание?" Бай-Бура-бек гово-
рит: "Да, в том оно, чтобы у меня был сын, чтобы он стоял перед
ханом Баюндуром, служил (ему), а я смотрел, радовался, веселился,
гордился". Когда он так сказал, остальные беки огузов направили
взоры к солнцу, подняли руки, произнесли молитву: "Пусть всевыш-
ний Бог даст тебе сына",— сказали они. В тот век благословение
беков было (истинным) благословением, их проклятие — прокляти-
152
ем, их молитвы бывали услышаны. Бай-Биджан-бек также встал со
своего места и говорит: "Беки, и ради меня произнесите молитву;
пусть всевышний Бог даст и мне дочь1'. Остальные беки огузов подня-
ли руки, произнесли молитву. "Пусть всевышний Бог даст и тебе
дочь",— сказали они. Бай-Биджан-бек говорит: "Беки, если всевыш-
ний Бог даст мне дочь, будьте вы свидетелями! Пусть моя дочь еще в
колыбели будет обручена с сыном Бай-Бура-бека".
Прошло некоторое время; всевышний Бог дал Бай-Бура-беку
сына, Бай-Биджан-беку — дочь; об этом услышали остальные беки
огузов, возрадовались и возвеселились. Бай-Бура-бек призвал к себе
своих купцов и отдал им приказ: "Слушайте, купцы! Всевышний Бог
дал мне сына; идите в страну греков, привезите для моего сына
хорошие дары, пока мой сын вырастет". Так он сказал: купцы отпра-
вились в путь, (шли) днем и ночью, прибыли в Стамбул, купили
хорошие дары из редких и ценных товаров; для сына Бай-Буры они
взяли серого морского жеребца, взяли крепкий осиновый лук, взяли
палицу-шестопер; они собрались в дорогу. Между тем сыну Бай-Буры
исполнилось пять лет, после пяти лет исполнилось десять лет, после
десяти лет исполнилось пятнадцать лет; он стал красивым, добрым
джигитом, мужеством походя на орла, ударяющего коршуна...
...В век огузов джигит, когда женился, выпускал стрелу; где
падала стрела, там ставили свадебный шатер. Бейрек-хан также
выпустил свою стрелу; где она упала, он поставил свой свадебный
шатер. ...С сорока джигитами они сидели за едой и питьем. Прокля-
тый шпион гяуров выследил их, пошел, принес весть беку крепости
Байбурд; он говорит: "Чего ты медлишь, султан мой? Бай-Биджан-
бек выдал обещанную тебе девицу за Бей река; в эту ночь он входит в
свадебный шатер". Тот проклятый с 700 гяуров совершил набег;
Бейрек, не зная ничего, сидел среди своего пестрого свадебного шат-
ра, ел и пил. Среди ночного сна гяуры окружили шатер; заместитель
Бейрека обнажил меч, взял его в руки: "Пусть моя голова падет
жертвой за голову Бейрека",— сказал он. Заместитель был разруб-
лен, пал за веру. В глубокой воде потонешь, густая толпа (врагов)
наводит страх; конь трудится, воин гордится, а пешему воину нет
надежды; Бейрек с 39 джигитами был уведен в плен...
...Бану-Чечек открыла свою белую, как серебро, кисть руки;
показался перстень, надетый Бейреком; Бейрек узнал перстень; тут
он заговорил — посмотрим, хан мой, что он говорил: "С тех пор как
ушел Бейрек, поднималась ли ты на вершины высоких холмов, де-
вица? Состарившись [?], смотрела ли ты на все четыре стороны,
девица? Рвала ли ты свои черные, как ворон, волосы, девица? Проли-
вала ли ты из черных очей горькие слезы, девица? Раздирала ли ты
свои алые щеки, подобные осеннему яблоку, девица? Ты выходишь
замуж; золотой перстень — мой; отдай мне его, девица!" Девица
153
говорит: "С тех пор как ушел Бейрек, поднималась я на вершины
высоких холмов много раз; рвала свои черные, как ворон, волосы
много раз; раздирала свои алые щеки, подобные осеннему яблоку,
много раз; расспрашивала приходивших и уходивших много раз;
плакала, приговаривая: ты ушел и не вернешься, мой бек-джигит,
мой хан-джигит, Бейрек! — много раз.
Тот, кого я полюбила, Бамси-Бейрек,— не ты; золотой пер-
стень — не твой; у золотого перстня много примет; хочешь получить
перстень, назови его приметы". Бейрек говорит: "Рано утром, хан-
ская дочь, не встал ли я с места? Не вскочил ли на серого жеребца?
Не поразил ли дикого козла у твоего жилища? Не позвала ли ты меня
к себе? Не погнали ли мы с тобой коней на ристалище? Не обогнал ли
мой конь твоего коня? Когда мы пускали стрелы, не рассек ли я твоей
стрелы? Не одолел ли я тебя в борьбе? Трижды поцеловав, один раз
укусив, не надел ли я на твой палец золотого перстня? Не я ли
Бемси-Бейрек, кого ты полюбила?" Услышав такие слова, девица
узнала Бейрека, поняла, что это он; как была одета, она упала к
ногам Бейрека. Девушки надели на Бейрека кафтан и платье...
...Пришел мой дед Коркут; заиграл радостную песнь, сложил
песнь, сказал слово, рассказал, что сталось с борцами за веру. Эта
былина пусть будет посвящена Бейреку, сказал он. Я дам предсказа-
ние, хан мой: твои черные горы да не сокрушатся; твое тенистое
крепкое дерево да не будет срублено; да будет местом твоего белобо-
родого отца рай, да будет местом твоей седокудрой матери горняя
обитель; да не разлучит (тебя Бог) с сыновьями и братьями; когда
настанет конец, да не разлучит (тебя Бог) с чистой верой; да увидят
лик (Божий) говорящие аминь! Да соединится в одно (наша молит-
ва) , да стоит твердо; да будут прощены твои грехи ради лика Мухам-
меда избранного, чье имя славно, хан мой!
Сказание о Мелике Данышменде
'Сказание о Мелике Данышменде" (1362) — воинская повесть, историческая
основа которой относится к эпохе завоевания Малой Азии Меликом Ахмедом
Данышмендом (1067 — 1084), создавшим на юго-востоке Малой Азии тюрк-
ское государство Данышмендидов (просуществовало до 1180 г.). Биографи-
ческие сведения об авторе "Сказания" Арифе Али, коменданте крепости
Токат, крайне скудны. Как явствует из текста "Сказания", в распоряжении
Арифа Али была не дошедшая до нас рукопись, запечатлевшая устные
рассказы сказителей и принадлежавшая Ибн Аля, секретарю сельджукского
султана Ибн эд Дина Кей Кавуса I (годы правления 1210 — 1219), которую
затем дополнил и отредактировал Ариф Али.
В хрестоматии приводятся три фрагмента "Сказания": первые два посвящены
единоборству героев, третий — общей битве.
Первых) В. Гарбузовои.
154
...Когда увидел это Мелик, не выдержал. Тотчас отъехал от
алема, пришпорил коня. Конь взвился, как орел. Достиг мейдана.
Мелик оставил сбоку булаву, саблю — на перевязи, копье взял в
руку. Коня погнал по мейдану. Привстал на стременах, показал
джигитовку. Тогда проклятый увидел Мелика. Схватился за копье.
Атаковал Мелика. Отразил Мелик копьем копье. Проклятый проска-
кал мимо. Повернул обратно. Вторично атаковал. Мелик выставил
щит. Снова отбил. И третью атаку отбил Мелик. Проклятый повер-
нул обратно. Черед дошел до Мелика. Пустил он в проклятого копье.
Татыс укрылся щитом. Не взяло (копье). Вторично атаковал. Не
взяло. И третья атака прошла впустую. Проклятый сражался, как
муж, он был хороший богатырь.
...Мелик провел еще три атаки и снова не одолел. Удивился.
Когда они так и не добились победы на конях, Мелик спешился.
Вооружение они оставили на конях. Снова стали друг против друга.
Ширтин-горец подошел и схватился за кушак Мелика. Поднатужил-
ся. Потянул Мелика за кушак. Но не смог (сдвинуть с места). Так
прошли три атаки. Не сдвинул он Мелика с земли ни на одну
крупицу. Черед дошел до Мелика. Протянул он руки и крепко ухва-
тился за кушак Ширтина-горца. Издал клич, поднял Ширтина над
землей и бросил на землю. Вынул кинжал и, не дав тому пощады,
отрезал ему голову.
...Как две горы столкнулись друг с другом войска. Такая бит-
ва произошла, такое сражение свершилось, что в мире поднялся
стон; казалось, настал день светопреставления. Сын перестал уз-
навать отца, а отец — брата. У каждого мужа душа стала скалой.
Такая битва, что словами описать нельзя. Такая, что борцы за веру
и мусульмане на пути веры и усердия за Мухаммеда души свои
принесли в жертву. Такая, что от ржания коней, от треска брони и
лат, от сверкания сабель, от стука палиц, от шелеста стрел, от свиста
луков, от рычания мужей, от клича богатырей, от топота конских
копыт — такой стоял в мире грохот, что горы и равнины дрожали.
Такая битва была, что Мелик-гази и Артухи и борцы за веру сверка-
ли, как молнии, сражались, как драконы или львы, кидались, как
тигры.
Ахмеди
(1329? — 1413?)
Биографические данные об Ахмеди, настоящее имя которого Таджеддин
Ибрахим ибн Хызыр, довольно противоречивы. Есть сведения, что он обу-
155
чался в Каире, где изучал философию и медицину. Родился и жил в Герми-
янском бейлике, а после присоединения последнего к Османскому государст-
ву оказался при дворе султана Баязида I, затем удостоился милости завоева-
теля Тимура, а позднее как придворный поэт был вовлечен в братоубийствен-
ную борьбу за власть сыновей Баязида.
Поэма "Искандер-наме" написана как ответ-назире на пятую поэму "Пяте-
рицьГ Низами, но в ней также использованы легендарное жизнеописа-
ние Александра Македонского из "Шах-наме" Фирдоуси и другие источ-
ники.
К персидскому оригиналу восходит и другая поэма Ахмеди — "Джемшид и
Хуршид" — романическая история двух влюбленных, предполагающая су-
фийскую трактовку (аллегория взыскующего Истины и Бога).
В лирической поэзии Ахмеди сквозь традиционную условность и суфийскую
систему иносказаний подчас пробиваются живое и непосредственное ощу-
щение жизни, конкретные приметы времени.
Перевод И. Бородиной.
ИСКАНДЕР-НАМЕ
И опять Искандер с своим войском в пути,
В царство мрака хотел он дорогу найти.
Пробирались они в темноте целый день,
А когда ночь накинула черную тень,
Взвились молнии змеи, и гром загремел,
Будто запад с востоком в огне заалел.
С неба лились потоки, как море шумны,
Затопили земли все пространство они.
Это был такой страшный потоп, видит Бог,
Что при Нухе потоп с ним сравниться не мог.
Темнота побеждала собой темноту,
Будто мира конец — жизнь ушла в пустоту.
Разметалось все войско, нарушился строй,
Отделились колонны одна от другой.
В темноте не видали друг друга они,
Ослабели, хоть были когда-то сильны.
Впереди них был Хызр. Всех давно обогнав,
Шел он к цели вперед, бунт стихии поправ.
156
В войске страшный урон. Мало кто уцелел,
Кто потопом снесен, кто от молний сгорел.
Ведь неясно, когда вот такая беда,
Кто же умер, кто жив, кто пропал без следа.
Искандер, поглядев на войска, понял в миг —
Не найти никогда ему жизни родник.
Коль судьба не решила помощницей быть,
Не старайся желанную вещь раздобыть.
Повернул Искандер свое войско назад,
Старый путь свой найти он сейчас был бы рад.
Не найдя его, новым путем он пошел
И лужайку в сверканье камней здесь нашел,
Горы яхонтов тут, и рубин, и алмаз,
Бирюзы яркой россыпь, ласкающей глаз.
Холм бриллиантов такой дивный блеск излучал,
Что сверканьем своим гряды гор освещал.
Нагрузив на коней тех камней дорогих,
Шах не смог сосчитать всех сокровищ своих.
В стране мрака войска продвигались вперед,
Много было в пути всевозможных невзгод.
Поразились, когда они вышли на свет,
Скольких воинов храбрых средь них уже нет!
Не смогли они Хызра нигде отыскать,
Куда скрылся он — разве мог кто-нибудь знать?
Не узнали они, что вперед Хызр ушел
И бессмертья родник без труда он нашел.
К роднику жизни путь был открыт лишь ему,
Кроме Хызра бессмертья не знать никому.
157
ГАЗЕЛИ
Для ашыка все скитанья его роком быть должны,
Добродетелью святою, не пороком быть должны.
Отрешиться ему надо от земных дел и забот,
Мысли в крае заповедном и далеком быть должны.
Если розу ты полюбишь, привыкай к ее шипам,
Они вместе в мире грозном и жестоком быть должны.
На тебя смотрю — на гурий есть ли надобность смотреть?
Для меня глаза любимой райским оком быть должны.
Я у ротика-бутона слово вымолвить просил,
Ведь слова моей любимой сердца вздохом быть должны.
Ахмеди больное сердце жаждет этих алых губ,
Потому что губы милой сладким соком быть должны.
* * *
Это косы иль амбра, иль мускус чистый?
Это губы или это мед душистый?
То глаза иль опьяненные нарциссы?
Это роза или это лик твой чистый?
Перед станом твоим ниц склонилась Туба,
Алых губ твоих взалкал Кевсер сребристый.
Лик твой утренних чистейших рос нежнее,
Ветерка свежее локон твой пушистый.
Цепи кос твоих мое сковали сердце,
Колдовство несет в себе очей взгляд мглистый.
Человек ты или ангел, или пери?
Или гурию прислал нам рай тенистый?
Жертвой станут пусть богатства Сулеймана,
Под ногами у тебя венец лучистый.
Так в стихах твоей красы небесной свойства
Славя Бога, Ахмеди воспел речистый.
158
Шейхи
(1371 — 1431)
Юсуф Синан Гермияни, известный под псевдонимом Шейхи, родился в
Кютахье (бе или к Гермияна), основательно изучал медицину, специализиру-
ясь в области глазных болезней. Свои занятия поэзией совмещал с врачеб-
ной практикой и торговлей лекарствами.
Поэтическое наследие Шейхи представлено прежде всего его лирикой. Свет-
ские, жизнеутверждающие мотивы стихов поэта, повышенные стилистиче-
ские требования, предъявляемые им к поэзии, дают турецким исследователям
право считать его первым "диванным" поэтом.
Большую известность принесла Шейхи его поэма "Хюсрев и Ширин" в
жанре назире на одноименную поэму из "Пятерицы" Низами. В тюркоязыч-
ных литературах это третья (после поэмы золотоордынского поэта Кутба, сер.
XIV в., и турецкого поэта Фахри, 1367) поэма на восходящий к сасанидской
хронике сюжет о любви Хюсрева II Парвиза (VII в.) к армянской царевне
Ширин.
Перу Шейхи принадлежит также небольшая "Поэма об осле". Старая басня,
высмеивающая глупость, выливается у Шейхи в сатиру, обличающую туне-
ядство высоких особ и ханжество блюстителей нравственности.
Переводы И. Бородиной (лирика и фрагменты "Хюсрева и Ширин" ),
С. Иванова ("Поэма об осле" ).
ХЮСРЕВ И ШИРИН
Лужайка, где с коня сошел шах, оказалась
Недалеко от места, где Ширин купалась.
И так случилось, что в тот самый час младая
В воде плескалась, как луна средь звезд блистая.
Хюсрев Парвиз-шах стал вокруг бродить, мечтая,
Места красивые с восторгом созерцая.
Цветов цветенье здесь, что лишь в раю бывает,
Вода чистейшая Кевсер напоминает.
Конь вороной — вдруг видит — к дереву привязан,
Такому скакуну нигде путь не заказан.
Царь неба шах Хюсрев, хотя собой гордился,
На ветроногого такого не садился.
159
Хюсрев пошел вперед — вода в реке струилась,
И вдруг луна в ней золотая появилась.
Нет, это не луна, ведь солнце ярче злата,
Что в тень ее вошло, так не было богато.
Как будто молния, резвясь в воде, сверкала,
Глаза слепя, вода мир светом обливала.
Розоволикая фиалки кос встряхнула
И гребень в гиацинт своих кудрей воткнула.
Вода вокруг нее казной сокровищ стала
И змейки кос ее в казне перемешала.
Рукой откинув завитки волос игриво,
Она творила чудеса неторопливо.
Открылось ушко под водой — вода вскипела,
Тогда на ушко то она кольцо надела.
Когда вода не поддалась, бурля в смятеньи,
То наложила цепь, уча ее терпенью.
На капли жемчуга тогда вода распалась,
Ширин одетой в лунный жемчуг оказалась.
Хюсрев спросил: Твоя земля где и твой город?
Ферхад: Земля — страданье, а мученье — город.
Хюсрев: Какое люди там искусство знают?
Ферхад: За душу там терзанья покупают.
Хюсрев: Какая же нужда в таком обмене?
Ферхад: Ашык не будет думать об измене.
Хюсрев: Коль душу продал, для чего же тело?
Ферхад: К свиданью путь всегда святое дело.
Хюсрев: Любви на небе место где бывает?
Ферхад: Она повыше Арша залетает.
160
Хюсрев: А где же на земле любовь бывает?
Ферхад: В сердцах людей стоянку обретает.
Хюсрев: Про признаки любви я жду ответа!
Ферхад: Ни признаков, ни знаков у ней нету.
Хюсрев: И до каких же пор твое горенье?
Ферхад: До самой смерти — в том мое спасенье.
Хюсрев: Влюблен ты или нет в Ширин — откройся!
Ферхад: Я не скажу дневному свету: "Скройся!"
Хюсрев: Скажи, во сне ее ты часто можешь видеть?
Ферхад: Не сон то, а умение предвидеть.
Хюсрев: Коль милость вдруг она тебе окажет?
Ферхад: Пусть солнца свет на лунный лик тот ляжет.
Хюсрев: А камень вдруг на голову обрушит?
Ферхад: Вот голова, вот камень, пусть же рушит!
Хюсрев: А коль стрелу она направит в око?
Ферхад: И пусть направит, пусть разит жестоко!
Хюсрев: В покой души пусть отворится дверца!
Фюсрев: Да разве может быть покой у сердца?!
Хюсрев: Забыть Ширин ищи в себе ты силы.
Ферхад: Клянусь, ей верен буду до могилы!
ГАЗЕЛИ
Не тоскуй в разлуке, сердце, исцеленья надо ждать,
Не сгорай в окне страданий, избавленья надо ждать.
Ты не спрашивай поэта о терзаниях его,
Пусть сейчас он бездыханен, но дыханья надо ждать.
Коли сердца не раскроет, видя розу, соловей,
То не райское блаженство, а мученья надо ждать.
Разве знает нелюбивший упоение любви?
Хоть влюбленный терпит муки, наслажденья надо ждать.
161
В потайное место прячет пусть софи свою бутыль,
А не то от ночной стражи притесненья надо ждать.
Караван друзей, я знаю, никому вестей не шлет,
Иногда лишь колокольчика звучанья надо ждать.
И пускай комар не гонится за ястребом, Шейхи,
Ведь охотнику за Анкой мух жужжанья надо ждать.
* * ф
Полно крови твое сердце — чаша, полная вина,
Без любви его нельзя пить — не отмоется вина.
Есть ли что-то, что заменит тебе страсть к ее кудрям?
Неужели ты не знаешь, что любовь всегда вольна?
Если с солнцем не сольется эта бедная душа,
Хоть поднимется на небо, света ведь не даст она.
Луч надежды превращает в утро счастья эту ночь,
Ночь не кончится, покуда тяжким горем жизнь полна.
Не ценил Шейхи, наверно, сладость этих тайных встреч,
А теперь разлуки горечь осушать будешь до дна.
* * *
"То душа иль это тело",— я спросил. "И то и то".
Мне сказать — "жасмин иль роза" — попросил. "И то и то".
"Это милой стан иль может молодой сосны побег,
Кипарис ли из Эрема, полный сил? то и то .
"То ли с чудными кудрями мгла волос иль то амбра,
То ли мускус из Хотама?",— я спросил. "И то и то".
"То ли это твои губы, то ли Йемена агат,
Иль коралл, что водой жизни напоил?" "И то и то".
"Жемчуг ценный эти зубки, этот ротик-перламутр,
Жемчуг Адена, наверно",— я решил. "И то и то".
"Коль Шейхи с тобой свидания добьется, наконец,
Возьмешь душу или тело?" — я спросил. "И то и то".
162
ПОЭМА ОБ ОСЛЕ
Жил некогда осел, худой, ледащий,
Измученный, заезженный, пропащий.
Дрова таскал ли, бурдюки ль с водою —
И день и ночь он был крушим бедою.
От грузных нош — одна другой тяжеле —
Весь ворс повылез на ослином теле.
Вороны ему на уши садились,
Слепни и мухи возле глаз плодились.
А снять поклажу да седло с бедняги —
Глядишь, осел-то не крупней дворняги.
И увидал хозяин его хилость,
И вдруг явил негаданную милость:
Он снял седло, пустил гулять на воле —
Осел побрел на луговое поле.
А там — волы, упитанны и сыты,
Грудь — колесом, глаза огнем налиты.
У каждого рога, да по две штуки —
Как полумесяцы или как луки.
А как поднимут они рык звериный,
Им вторили и горы и долины.
Был изумлен осел тот захудалый —
Дивился сей картине небывалой:
Ни тебе сёдел, ни узды с упряжкой,
Неведом им и гнет поклажи тяжкой.
"Вот,— думал он,— житье среди раздолий,
Не то, что мне с моею жалкой долей.
А мы ведь твари все — единых статей,
Все из четвероногих мы собратий!
163
За что ж они увенчаны короной,
А я влачу удел свой немудреный?.."
А был один осел там, очень умный,
Расчетливый, премудрый, многодумный,
Немало лет уже на свете живший,
Под тяжким грузом весь свой век влачивший.
Припал к нему тот бледный горемыка
И говорит ему: "О ты, владыка!
Здесь на лугу волов я видел ныне,
Надменно груди пяливших в гордыне.
Все они были плотны и дородны,
Мясисты, жирны и не худородны.
Ужели нет звезды в небесном доле —
Рога нам дать, или рогов нет боле?"
И отвечал ему осел бывалый:
"О пленник бед и глупости немалой!
Привычно им на пахоте трудиться
И есть зерно, что в поле уродится.
Сему богатству — ведь они причиной,
За это и почтил их Всеединый.
За то им и венцы даны в награду,
Я сытость их опять же им в отраду.
А наш удел — лишь дровяные вьюки,
Да ими же даруемые муки.
И к нам небесный рок отнесся суше:
Какие уж рога — лишь хвост да уши!"
Преобразился горестный бедняга,
Больной и слабый бедный доходяга:
"А если так, тогда простое дело,
Все стало мне понятно до предела.
164
Отправлюсь-ка и я работать в поле —
Зимой и летом буду жить на воле".
Пошел и видит — зеленеют всходы,
И он рванулся к ним, забыв невзгоды.
Прильнули к нежным всходам его губы,
Он стал лущить их, забирая в зубы.
И увидал ячмень осел голодный,
И утолил свой голод безысходный.
И вдруг осел взорвался криком зычным,
Как бы о вьюке заскучав привычном...
И сразу же на дикий рев ослиный
Хозяин поля прибежал с дубиной.
Хозяин прибежал, увидел поле
И застонал, словно от страшной боли.
Где был посев, земля пустою стала,
Вся зелень грязной чернотою стала.
Хозяин бросил прочь свою дубину —
Не стал он ни бранить, ни бить скотину,
А выхватил он острый нож, и споро
Отрезал хвост и уши он у вора.
Бежал осел, пустился наутек он,
Ручьями крови чуть не весь истек он.
И старого осла он вновь увидел,
И тот спросил — мол, кто тебя обидел?
И отвечал ему осел, стеная:
"Достойный, вот судьба моя шальная,—
Я попусту от Бога отрешился:
Мечтая о рогах, ушей лишился!./'
165
Философская проза
Бедреддин Симави
(1358— 1416)
Сочинения Бедрелдина Симави, создававшиеся в своем большинстве на
арабском языке,— яркий образец вольнодумия, посягавшего на основы му-
сульманского правоверия.
Бедреддин, сын судьи из города Симавне, руководитель мощного антифео-
дального восстания, охватившего в начале XV в. территории Малой Азии,
Греции, Болгарии. Исходя из пантеистического взгляда на единство мира,
Бедреддин Симави и его последователи утверждали братское единение всех
людей, социальное, в том числе имущественное, равенство. Восстание было
жестоко подавлено, Бедреддин Симави повешен, но память о нем сохраня-
лась в народном сознании. Восстанию Бедрелдина Симави посвящена поэма
Назыма Хикмета "Поэма о Шейхе Бедреддине, сыне кадия города Симавне".
Ниже дан фрагмент из трактата 'Поступление".
1/ерев(х) В. Куоелина.
Это говорит сам Бог: "Ничто не существует, кроме меня". И
основная цель — это Он. Слова святых, произносящих: "О цель!" и
"О сущий!", подтверждают это. Бог входит во все вещи, хотя бы
некоторые из них и противоречили друг другу. Совокупность вещей
заключается в понятии "бытие". Каждая вещь есть проявление этого
единого бытия. Таким образом оказывается, что весь мир — это
обличие Бога.
...Цель совершения молитвы — направить сердца и охватить их
вечным и великим бытием. Если же ты в течение года совершал
намаз и соблюдал пост, но при этом сердце твое было погружено в
мирские дела, ты не узнаешь никакой истины и не получишь вознаг-
раждения.
...И ты, с этим обманутым сердцем, полагаешь, что знаешь
Аллаха или что понял истину путем чтения книг? Будь уверен, что,
покуда ты будешь это исповедовать и утверждать, ты будешь в той же
степени удаляться от постижения истины.
...О человек, стремящийся познать Бога-Истину! Знай, что то,
что творится на том свете, выглядит вовсе не так, как это представля-
ют себе невежды. Загробные дела относятся к миру духовному. Счи-
тать их такими, как их видят и представляют себе непосвященные,
166
совершенно ошибочно. Истинно то, что говорят по этому поводу
пророки. Они никогда не говорят неправды. Да и наука постигает
их (загробные дела) и Истину. Нисколько не сомневайся, что те
вещи, о которых пишется в книгах или рассказывается,— дворцы,
реки, рай, гурии, мучения, ад и прочее, имеют другой, отличитель-
ный от общеизвестного смысл. Но этот смысл ясен только тем, кто
постиг Истину.
Ашыкская поэзия
Кайгусуз Абдал
(XIV — XV вв.)
Ашыкская поэзия, основоположником которой народная традиция считает
Юнуса Эмре, составляет одну из мощных ветвей турецкой словесности.
Ашыкская поэзия — поэзия авторская, распространяющаяся в устной пере-
даче и сопровождаемая аккомпанементом на сазе. Она имеет свой традици-
онный круг мотивов (главные из них — тоска но родине и далекой возлюб-
ленной), образов и песенных форм, одни из которых используют народную
силлабику, другие — аруз.
О жизни Кайгусуза Абдала сведений почти не сохранилось. Настоящее имя
его — Гаиби. Родился Кайгусуз (букв.: Беспечный) Абдал в богатой семье,
но потом ушел в дервишскую обитель, стал шейхом. Жизнь свою окончил в
Египте. Кайгусузу Абдалу принадлежат поэмы ("Поэма колеса", 'Поэма о
возрастах" и др.), философские суфийские послания ("Книга радости", "По-
слание Кайгусуза", "Книга бесед" и др.), но наибольшую известность полу-
чили его шутливые песни-небылицы, часто содержащие пародийные мо-
тивы.
Перевод Н. Гребнет.
* * *
Взлетели черепахи ввысь,
Свою преодолевши тяжесть,
И ящерицы собрались
Доплыть до Крыма, взяв поклажу.
Смотри, как бабочка сильна,
Лук со стрелой взяла она
И устрашила кабана,
Лисицу и медведя даже.
167
Чтоб жажду утолить, чуть свет
К реке нагнулся минарет,
Мост в Эренге, а речки нет,
Под ним песок и тот не влажен.
Под небом на краю земли
Всю зиму рыбы провели
И стали от воды вдали
Еще увесистей и глаже.
Играет аист на зурне:
Птенец родился по весне,
На иве рыба в вышине
Срезает ветки, метлы вяжет.
Капустница была хитра:
Настала страдная пора,
Она батрачить комара
Взяла, решив: "Я с делом слажу!"
А у верблюдицы одной
Отъела муха горб чудной,
Салыныбан спешит домой
Любимую обнять, уважить.
Арба без дышла и коней
Летит дорогою своей,
Волочит старый муравей
Три пуда соли на продажу.
Лев выдал дочку за осла,
Была их свадьба весела.
Мартышка ножницы брала,
Кроила бязь, сучила пряжу.
Верблюд попариться пошел.
Был банщиком знакомый вол,
А после брадобрей-осел
Постриг верблюда, горд и важен!
Я, Кайгусуз, по мере сил
Вас шуткою повеселил.
Я небылиц нагородил,
Но кто в упрек мне слово скажет?
168
* ф *
Мы баранов наплодим
Много сотен, может статься.
Половину продадим,—
Нам деньжонки пригодятся.
Крепость, что укреплена,
Стоит десяти одна.
Шкура козья мне нужна,
Чтоб разутым мне остаться.
Если б кто котел нам дал,
Чтоб батманов сто вмещал,
Чтобы каждый — стар и мал —
Мог досыта наедаться!
Мы вот изведем на плов
Риса двадцать пять мешков,
Мяса сто больших кусков
И морквы батманов двадцать.
У беднейшего из нас
Будет пусть такой запас,
Чтобы мы могли за раз
Ста хлебами насыщаться.
Жду я, Кайгусуз Абдал,—
Предо мой котел не мал,
Но, признаться, я устал
Вечно плова дожидаться.
ф ♦ *
Купил я гуся, заплатил немало,
С покупкой этой я попал впросак.
Он кровь испортил сорока абдалам,
Я сорок дней варю, да не сварю никак.
Кто из абдалов сучья собирает,
Кто из абдалов пламя раздувает,
А гусь глядит и головой болтает.
Я сорок дней варю, да не сварю никак.
169
Всем гусь хорош: что в нем плохого? Малость:
Потверже кости мясо оказалось,
Ему под стать котла не оказалось.
Я сорок дней варю, да не сварю никак.
Где кость, где мясо, мы не отличили.
Иль на Кавказе гуся откормили?
Он распустил в котле и хвост и крылья.
Я сорок дней варю, да не сварю никак.
Горит огонь, а мы глядим с тоскою,
Хоть плов бы вышел иль хотя б жаркое.
О, Господи, да что ж оно такое:
Я сорок дней варю, да не сварю никак.
Что делать нам, как справиться с бедою?
Иль вскормлен он, хитрец, худой овцою?
Иль он из тех, кто был в ковчеге Ноя?
Я сорок дней варю, да не сварю никак.
Хоть в гусе мясо есть, да не годится;
Старухе той, что продала мне птицу,
Чтоб пусто было, чтоб ей провалиться.
Я сорок дней варю, да не сварю никак.
Чем дольше варится, тем гусь резвее,
Коль жив еще ты, прочь беги скорее,
Я о деньгах пропавших не жалею;
Я сорок дней варю, да не сварю никак.
Гусиная похлебка не годится:
Не может развариться в ней пшеница,
О мусульмане, это что ж творится!
Я сорок дней варю, да не сварю никак.
Купил, взвалил я не себя обузу,
Подставил спину я такому грузу,
Который не по силам Кайгусузу.
Я сорок дней варю, да не сварю никак.
* * ♦
Великая беда — жена дурная.
Жена плохая — нет у ней забот,
170
Весь день сидит она, беды не зная,
Хоть, может, в доме дел невпроворот.
Она сидит, потупив очи долу,
Плов не сварила, дров не наколола,
А новую одежду распорола,
Прикрыла тряпкой ноги и живот.
На ней сверкают новые сапожки,
Рубиновые у нее сережки,
Но не постираны в дому одежки,
Переодеться лень,— и так сойдет.
Она сидит, рыхла и кривонога,
От вечной лени оплыла немного,
Нужду справляет прямо у порога,
По шее ожиревшей вошь ползет.
Не мыла головы она от века,
Чтоб взять воды, ведро бросает в реку,
А вынуть неохота человеку,—
Пускай оно хоть тонет, хоть плывет.
Там, где цветник, играют дети в бабки,
Собаки в доме рвут ковры на тряпки,
Сидит жена, ее мечтанья сладки,
Она глядит, воронам счет ведет.
Котел кипит, похлебка не готова,
Жена сидит, а тесто жрет корова,
Молчит жена, не говорит ни слова:
Быть может, тесто новое взойдет.
На что я, Кайгусуз, могу решиться?
Продать жену? Кто на нее польстится!
Сидит она, ей лень в постель ложиться,
Сама не спит и людям не дает.
Литература
второй половины
XV — XVI в.
Литература второй половины XV — XVI в.— "золотой период" турецкой
литературы, эпоха утверждения в ней гуманистических, возрожденческих
тенденций. После взятия Константинополя (1453) и завоеваний в Азии,
Африке и Европе Османская империя становится одной из крупнейших
мировых держав. Это период высокого подъема культуры, науки и искусства,
победы светского жизнеутверждающего начала.
Новые тенденции обращения к реальной жизни и конкретному человеку,
раскрытию его внутреннего мира обнаруживают себя прежде всего в лири-
ческой поэзии второй половины XV в., представленной творчеством Ахме-
да-паши, Неджати, Месихи и др., вдохновлявшихся хафизовским культом
свободной гармоничной личности, "богатой сердцем и умом". На традици-
ях городской культуры вырастают авантюрные поэмы, где смело использу-
ются пародийные приемы и развенчиваются суфийские иносказания ("Го-
родские смутьяны" Месихи, "Поэма страсти" Джафера Челеби и др.). В
любовно-романических поэмах на традиционные сюжеты авторы стремятся к
более яркому самовыражению, подчас открытому спору с персидскими пред-
шественниками ("Свеча и Мотылек" Зати, "Шах и Нищий" Ташлыджалы
Яхья и др.).
Усвоение новых идейно-познавательных и художественных открытий, проте-
кавшее в Турции в хронологически уплотненные сроки, обусловило почти
одновременное появление и сосуществование разнородных творческих по-
рождений. Наряду с утверждением завоеваний поэтов-гуманистов XV в. уже
в первой половине XVI в. получают распространение маньеризм, увлечение
вычурностью, изощренностью формы (поэзия "султана поэтов" Бакы), орна-
ментальная проза, а в конце XVI в. начинают сильнее звучать сатирические
мотивы (поэзия Рухи, историография), ставшие лидирующими в следующем
столетии.
Ахмед-паша
(? — 1497)
Основной пафос лирики Ахмеда-паши заключен в гуманистическом, жизне-
утверждающем мировосприятии. Сын крупного сановника из города Эдирне
(Адрианополя, до 1453 г. столицы Османского государства), Ахмед-паша
пользовался особым покровительством султана Мехмеда II, завоевателя Кон-
стантинополя. Быстро поднимаясь по служебной лестнице, Ахмед-паша до-
стиг ее вершины, получив пост великого везира, но потом, став жертвой
доноса, был заточен в крепость, а затем сослан в город Бурсу, где оставался
до конца своих дней.
В своем творчестве Ахмед-паша, автор блестящих касыд и газелей, осваивает
традиции Хафиза и Алишера Навои. Лирический герой Ахмеда-паши —
172
"беспутный" ринд, высмеивающий ханжескую мораль,— личность яркая,
протестующая, одухотворенная. Круг придворной поэзии размыкается, в
него прорываются вкусы и настроения вольнодумной городской среды, обра-
зы и жанровые формы городской литературы.
Переводы В. Тихомирова, И. Бородиной (газель "Как ты, пери моя'*).
КАСЫДА О ДВОРЦЕ?
О Высокого Неба дворец, украшенье столицы!
Даже райским вратам невозможно с твоими сравниться.
Даже купол небес не высок по сравненью с дворцовым,
Райский трон высочайший не выше твоей половицы.
Твой порог, как небесный престол,— он достоин Пророка,
И к тебе, будто к райским садам, правоверный стремится.
В зеркалах беломраморных видимо то, что незримо,
В них любые миры могут ясно, как день, отразиться.
Семь небесных ступеней в единой ступени дворцовой,
Девять сводов небесных в едином дворцовом вместится.
Крыли кровлю — с нее уронили два камня:
Первый — солнце, второй же — луна,— две небесных зеницы.
Тот, кто с купола вниз поглядит, разглядит, если сможет,
Девять сводов небесных внизу, будто семя горчицы.
Этот сад, о котором пою, так небесно прекрасен,
Что, услышав о нем, райский сад сам себя устыдится.
Тот дворец, о котором пою, лучезарнее солнца,
Так что солнце горит от стыда и спешит закатиться.
Словно ангелов сонмы слетелись к высокой Каабе,
Бесконечны в дворцовом саду райских дев вереницы.
И планета Зухра на заре пламенеет, пьянея,
Чуть заслышит, как в этом саду лютням вторят певицы.
И, настроив свой чанг, вечерами Зухра проникает
В этот сад, чтобы песням твоим, о дворец, научиться.
173
СОЛНЕЧНАЯ КАСЫДА8
В златом венце, в лучезарном плаще утром встает солнце.
Царем Востока восходит на трон, на небосвод, солнце.
Султан восхода, воссев на престол, из бирюзовой чаши
Рубины, золото и жемчуга на землю льет солнце.
Из изумрудной шкатулки небес золото и алмазы
Берет горстями и дарит земле царь-доброход — солнце.
В Индийском море плывет золотой парус фелюки царской,
И топит звездный серебряный флот в золоте вод солнце.
Расправив крылья, на лунном гумне павой золотоперой
Пшено созвездий, пшеницу светил утром клюет солнце.
О солнце, ты на престоле небес, будто Юсуф Прекрасный,
Ты — померанец в руках Зелихи , солнечный плод солнце.
Зачем же солнце сидит у окна, смотрит с небес на землю?
Затем, что хочет султанов дворец видеть с высот солнце.
ГАЗЕЛИ
Как ты, пери моя? Ты бодра, весела ли?
Погляди на меня. Ты бодра, весела ли?
Уста-сахар, жасмина грудь, стан кипариса,
Светлый лик, что луна. Ты бодра, весела ли?
О весны красота, розы сладостной свежесть,
Соловей твой без сна. Ты бодра, весела ли?
Подойди, поцелуя ищу твоего я,
Посмотри на меня. Ты бодра, весела ли?
Так по городу бродит Ахмед, ищет встречи,
Всех красавиц маня: "Ты бодра, весела ли?"
174
Ты — коварство, ты, милая, — ложь, ты сжигаешь меня.
Взглянешь — тысячу раз обожжешь, ты сжигаешь меня.
Ты — свеча на пиру; я кровавые слезы лью;
Ты с другими смеешься и пьешь, ты сжигаешь меня.
Я рыдаю — пою; моя печень — свирель, в ней лады
Прорезает страдания нож,— ты сжигаешь меня.
Госпожа мироздания, в пламени вздохов моих
Оба мира сгорают,— и все ж ты сжигаешь меня.
Все другие — шипы10, ты с шипами беседу ведешь,
Мне же только печаль отдаешь,— ты сжигаешь меня.
Виночерпий! Зачем ты мне чашу наполнил вином? —
Пламя жидкое в горло мне льешь,— ты сжигаешь меня.
Так страдает Ахмед оттого, что другим ты поешь,
Мне же только насмешливо лжешь,— ты сжигаешь меня.
♦ * *
Дом, в который каждый день входит розоликий друг,
Будто райский сад цветет,— вечная весна вокруг.
Гиацинтовую прядь овевает ветерок;
По земле ступаешь ты,— вся земля цветет, как луг.
Если ты заглянешь в дом по дороге в кабачок,
Ты разрушишь этот дом, о источник многих мук.
Кто любим и кто влюблен — будто небо и земля;
Кто влюблен, тот слезы льет, и над ним смеется друг.
Долги локоны твои, бесконечны, как любовь,—
Бесконечна цепь измен, бесконечна боль разлук.
У Ахмеда в сердце боль — друг пронзил его стрелой:
Взор лукавый — как стрела, брови гнутые — как лук.
175
И опять моя душа возле милой вьется,
Будто сердце мое рядом с ее сердцем бьется.
Сердце — роза, лик — бутон, стройный стан — чинара;
Кипарис тюльпаноликий, как тюльпан, смеется.
Мускус утренней росы, освежив чинару,
С кипарисового стана ароматом льется.
Голубок моей души воспарил к чинаре
И в когтях огромной птицы, беззащитный, бьется.
В сердце сохраняй, Ахмед, эту тайну сердца,—
Только разве тайна сердца тайной остается?
♦ * *
Кровью глаз пишу письмо,— о свидании молю,
Ливни слез прольет перо в каждую строку мою.
Я пишу, но сух мой слог — пусть пустыню слов моих
Орошает слез поток,— я пишу и слезы лью.
Раз в году свершают хадж — в Мекку ходят раз в году,
Так и я лишь раз в году у твоих дверей стою.
Сам себе твердил не раз, но к советам разум глух:
Радость нам дается раз,— дважды не бывать в раю.
Кровью изошел Ахмед, кровью изошло перо:
Оба ранены тобой,— нас, двоих, спаси, молю.
* * *
В кольцо, как черный локон свой, меня скрутила ты,
В себя, о счастье черное, меня влюбила ты.
К огню тоски приучен я — горю свечой в ночи,
Бессонный, ибо погасить меня забыла ты.
Луна и солнце — мотыльки перед твоей красой,
А я жаровня, грудь мою углем спалила ты.
176
Я пьян, поскольку я влюблен в нарциссы глаз твоих,
Я пью рубины сладких губ,— меня споила ты.
О дева рая, ты — свеча, я — мотылек в огне,
Сияньем красоты своей меня сгубила ты.
Твой раб Ахмед страдает, он с тобою разлучен,
Ах, если бы свиданья час мне подарила ты!
* ф *
Друг мой, ты мое страданье! Или я не прав?
Ты — небесное созданье! Или я не прав?
Локон твой прильнул к тебе: Боже, он — как я,
Обезумел от желанья! Или я не прав?
Отчего печален он, не могу сказать,—
Это тайна мирозданья! Или я не прав?
В локон я влюблен — сердце видит в нем
Райской птицы очертанья. Или я не прав?
Создал красоту Аллах — не грешит Ахмед,
Божье полюбив созданье! Или я не прав?
♦**
Не розу я нашел — шипы! И вот бегу я прочь.
Одежду жизни рвут шипы! Кто может мне помочь?
Коль звезды призовут тебя к себе, о луноликая,
Слезами я украшу ночь, как звездами точь-в-точь;
Коль скоро в сердце не смогу сберечь великой тайны я,
Как флейта, будет вся земля рыдать и день и ночь.
В зенит восходит красота, и в пору полнолуния
На лик луны издалека я поглядеть не прочь.
Сказал я милой: иЯ люблю! Я — раб!" Она ответила:
"Я вырву сердце у раба и в прах велю столочь!"
Сказал я: "Пусть умрет Ахмед от радости!" Ответила:
"Благое дело! Может быть, ему смогу помочь..."
177
* * *
Думал, милой письмо напишу я едва ли,— я написал!
На пергаменте сердца трактат о печали я написал.
Как стенал соловей до утра, и на розах зари
Пальцы ветра письмо о любви написали,— я написал!
Как в пустыне разлук заблудился рассеянный взор,—
Это мне гиацинты кудрей рассказали,— я написал.
В чаше глаз, покрасневшей от слез, отразился твой лик,
Словно образ, красавица, твой на коралле я написал.
И горела свеча, и горел, как светильник, Ахмед,
И о том, как любовью слова воспылали, я написал.
* * *
Клятву верности дала ты или нет?
Я страдаю, солгала ты или нет?
Прах следов твоих бальзамом был для глаз —
Исцелить меня могла ты или нет?
Соловьем запело сердце пред тобой.
Для меня ли расцвела ты? Или нет?
Для меня ли в своем сердце собрала
Благовоний ароматы? Или нет?
Ты сказала: "Я убью тебя, Ахмед!"
Клятву верности дала ты или нет?
МЮРАББА
Как увидело розу в жасминных кудрях сердце,
Так из плоти взлетело на черных крылах сердце,
Возвратись, говорю, позабыло ты страх, сердце,
Ах ты, сердце, ах, сердце, ах сердце ты, ах! Сердце!
С той поры, как судьба напоила меня ядом,
Грудь пронзили шипы,— стала жизнь для меня адом,
Я страдаю, и нет ни единой души рядом,
Ах ты, сердце, ах, сердце, ах, сердце ты, ах! Сердце!
178
Прах была ты, душа,— но расстались с тобой страсти,
Ты, как локон жасминный, попрала стопой страсти,
Никогда ты, душа, уж не будешь рабой страсти,
Ах ты, сердце, ах, сердце, ах, сердце ты, ах! Сердце!
Сердце выше души, если жаждет оно встречи,
Двух миров нам дороже мгновенье одно встречи,
С кипарисом, о сердце, ты жаждешь давно встречи,
Ах ты, сердце, ах, сердце, ах, сердце ты, ах! Сердце!
Я тебе говорю: "Ты меня позови",— выйду,
Чанг печали настрою и к флейте любви выйду,
О кобуз, как услышу я струны твои,— выйду,
Ах ты, сердце, ах, сердце, ах, сердце ты, ах! Сердце!
Ты, Ахмед, воспеваешь в прекрасных словах сердце,
Да пребудет пылающим страстью в стихах сердце.
Одеянье твое не истлеет в веках, сердце.
Ах ты, сердце, ах, сердце, ах, сердце ты, ах! Сердце!
КЫТА
Когда б я соловьем пел из куста,
Когда б, как сотни роз, цвели уста,
И каждый рот, о сладостный кунжут,
Имел бы языков не меньше ста,
И каждый знал бы сотни тысяч слов,
И что ни слово — тысячи кыт'а,
И утонул бы мир в моих стихах,
И в Судный день я не закрыл бы рта,—
И все-таки тебя в саду любви
Воспеть я не успел бы, красота!
Неджати
(1460 — 1509)
Иса Неджати был ближайшим последователем Ахмеда-паши, в свое время
оценившего талант поэта уже по первым его газелям. Купленный ребенком
на невольничьем рынке, Неджати воспитывался в городе Кастамону, затем
179
переезжает в Стамбул, где получает доступ ко двору. Ряд лет он проводит вне
столицы, занимая различные должности у монарших наследников. Жизнь
свою оканчивает в Стамбуле.
Лирика Неджати, отмеченная высоким мастерством, свежестью и остротой
восприятия1 жизни, оказала большое влияние на дальнейшее развитие свет-
ской поэзии
Перевод И. Бородиной.
* * *
Что мне делать — мои вздохи не взлетают до тебя,
Они милости господни не являют для тебя.
Как прекрасны все собранья за вином и лунный свет —
Приходи к нам, ведь луною называют все тебя.
Чтоб прочесть всю повесть горя на моем больном лице,
До утра ночные свечи полыхают для тебя.
Горький яд судьба дарит мне, а тебе — сладкий шербет,
Мне — мученье, а всю радость оставляет для тебя.
Светят слезы звезд, мерцая, в ночи горя и беды,
Они бедного поэта провожают до тебя.
Знает сердце, не придешь ты на беседу в эту ночь,
Почему же новый месяц выплывает для тебя?
Неджати, ты был, как камень, но подобный солнцу взгляд,
Даря милость, в рубин ценный превращает вдруг тебя11.
* ♦ *
Что за кудри гиацинта, свежей розы аромат?
Всех влюбленных сердца топит этих локонов каскад.
Это сила колдовская, ей все в мире нипочем,
Милой родинки и щечки приковали цепко взгляд.
В Судный день, когда я буду в своих каяться грехах,
Луноликие узнают меня, скажут: "Виноват!"
Не спеши, о мое сердце, не трудись ее догнать,
С быстроногою газелью у охотника разлад.
180
Как мне быть — душа и тело постоянно во вражде,
У меча, что кровью дышит, и у жертвы где же лад?
Шариат велит завесить мне глаза, чтоб не видать
Того идола в гареме нескончаемых услад.
Неджати! Ведь милой губки — глоток влаги, что мой стих,
Волшебство в искусстве слова — это самый ценный клад.
♦ * ф
От порога милой сердце отлетает. О, на помощь!
Где такое средство есть, что исцеляет? О, на помощь!
Мое горе слишком тяжко, и шербет здесь не лекарство,
Вы, друзья, скажите милой, пусть узнает. О, на помощь!
Терпеливым был всегда я, ты в безумца превратила.
Глаза плачут, за больного умоляют. О, на помощь!
От всех скрытое лекарство есть одно — с любимой встреча,
Лишь шербет свиданья с милой помогает. О, на помощь!
Почему твои друзья так равнодушны, мое сердце?
Лишь Аллах от всех страданий избавляет. О, на помощь!
Жар разлуки охватил меня палящий. Почему же
Кипарис мне свою тень не обещает? О, на помощь!
О тяжелом состояньи Неджати горько рыдайте,
Его сердце полно горя. Он страдает. О, на помощь!
* * *
Время роз... Вином-рубином наливай фиал, не жди,
Чтоб вино не прекращалось, неустанно ты следи!
Пусть вино играет в кубке, ты держи его в руке,
О Джемшида винной чаше свой рассказ всегда веди.
Месяц в небе пусть не кажет счет по пальцам для тебя,
Наше время не иссякло, много счастья впереди.
У красотки ее локоны, что мускус и амбра,
Чтобы розовый цветник тот не покрыла пыль, гляди!
181
Ярче солнца светит милой красота, о Неджати,
Закрываться покрывалом, дорогая, погоди!
Не была б такой прекрасною весна, как райский сад,
Никогда не написал бы "Полистан" шейх Саади.
* ф ♦
Не глядит на мои вздохи, проплывает та луна,
Тяжело мне — лишь стенаньями вся жизнь моя полна.
Ночью так узка тропинка — нежной страсти волосок,
Заблудились звезды-слезы, ты помочь им не склонна.
Сними маску зла, пусть скажут, увидав твое лицо:
"Красотой ее чудесной наделил Аллах сполна".
Кипарисовой головки лишь коснулся ветерок12,
И накрыла стан высокий сразу черная волна.
Неджати, любви свидетель на лице твоем — глаза,
Серебру и даже злату не доверится она.
* * ф
К небу вздохи мои, словно искры, взлетают, кружась
и кружась,
На небесном светильнике сердце сгорает, кружась и кружась.
Разве ножки твои, что привязаны к косам, идут по земле?
Наслажденье и радость они обещают, кружась и кружась.
Весть о том, что кудрей черной мглой город сердца разрушен
дотла,
Тебе голубь принес, что под небом летает, кружась и кружась.
В ожиданьи тебя зеркала, что повсюду висят у ларьков13,
Свои взгляды на всех проходящих бросают, кружась и кружась.
Твоя дверь — это кыбла; и солнце, и месяц, и ночью, и днем
Неизменно обход свой вокруг совершают, кружась и кружась.
Ты — в стремительном танце, а я же согбенный стою пред
тобой,
Сребротелую все зеркала обнимают, кружась и кружась.
182
Неджати, только в шахском собраньи, где музыка страстно
звучит,
Твои новые строки напевно читают, кружась и кружась.
* * *
Разве правда, что у милой, кроме зла, ничего нет?
Все найдете в ней, но верностью ее я не согрет.
Я умру, и на могилу не придет никто ко мне,
Горсть земли никто не бросит, только ветра будет след.
Сколько мук от ее родинок, амбрового пушка,
Но разлука мне приносит еще больше тяжких бед.
У влюбленного одна цель — видеть мира красоту,
У больного цель — лекарство, он страдает много лет.
И влюбленный смотрит в небо, поднял вверх свое лицо,
Кто поможет, кроме Бога? К Богу взор его воздет.
Разве странно, что смущенною рукою Неджати
Лика милого коснуться дал молитвенный обет?
* * *
Любовью страстной мое сердце вновь полно,
Иного средства нам от горя не дано.
Как только солнца лик взойдет на небосвод,
Земле воздеть к нему свой взор разрешено.
Приносит радость вино сердцу и губам,
Так наливай скорее, кравчий, кровь-вино,
Сказал: "За локоном как сердце погналось!"
В ответ, смеясь: "Знать растрепалось вновь оно".
Перед сокровищницей щек ее страдать,
О Наджати, клянусь, ну право не грешно!
* * *
Розоволикая, с губами, как бутон, кто это?
И соловей при ней, чье пенье, словно стон, кто это?
183
Амбра волос, стан — кипарис, цветут ланит тюльпаны,
Жасминогрудая, волшебная, как сон,— кто это?
А кто бедняк, чье сердце злой судьбой навек разбито,
Влюбленный в розы лик, в несчастье погружен, кто это?
И кто увел его души покой и мир и счастье,
Чьи брови — лук, глаза как хитрости притон. Кто это?
О Неджати! Всегда ведь так коварны милой косы.
На эту виселицу вздернут теперь он. Кто это?
* ф *
Сердце отдал я любимой, не ища наград,
Сам себя обрек на горе, ничему не рад.
"Как ты там?" — она спросила, взгляд-стрелу метнув.
Я ответил вероломной: "Я не виноват".
"Эй, болезный,— мне сказала,— стрел моих держись!"
"Хорошо",— ответил робко, отведя свой взгляд.
Я бы мог совсем ослепнуть, но я знал давно,
Прах под ножками любимой, что целебный клад.
Я с родными разлучился, растерял друзей,
Полный чувствами своими я тобой распят.
Если спросят, кто же этот друг твой, Неджати?
Раб честнейший, враг коварства, славит мир и лад.
Михри-хатун
(1456 — 1514)
Михри-хатун — выдающаяся турецкая поэтесса — родилась в Амасье, в
семье судьи, которому не было чуждо увлечение поэзией, и провела в этом
городе всю свою жизнь, входя в круг поэтов при дворе правителей Амасьи.
Лирика поэтессы носит наступательный характер; в ней утверждаются права
женщины на духовную эмансипацию, свободу чувства, прославляются радо-
сти земной любви.
Перевод И. Бородиной.
184
ф ф ф
Опять пришла, все оживив вокруг, весна,
Луга цветами разукрасила она.
Рисунков пестрых сколько мастер написал,
Сверканьем солнца кисть его озарена.
Тот счастлив в день сей, кто с красавицей в саду,
Ласкает милую, вином чаша полна.
Он розы с ее щек, а с губок мед берет,
Его любимая для неги создана.
Сегодня славит вся природа Божий мир.
Его богатство весне отдано сполна.
Увидев стан ее, танцует кипарис,
Чинары хлопают в ладоши: "Как стройна!"
Иди, влюбленный, за бутоном, его жди,
Всегда старайся свое счастье пить до дна!
Михри сказала:"Ты — той розы соловей",
В ответ: "Таких я тыщу видел, как она!"
ф ф ф
Внезапно от сна пробудилась и голову я подняла,
С луной полной схожего юношу тут же увидела я.
Судьба ли то моя, иль свершилось веленье высоких небес?
Меркурий ли ночью рожденный сияет иль это луна?
Сверкая, струится свет яркий от дивной его красоты,
Похоже, что он мусульманин, но только одежда не та.
Как только глаза я закрыла, красавец тотчас же исчез —
Так знать я хотела, то ль ангел, то ль пери явилась из сна.
Во мраке ночном Искандера виденье предстало само14,
Достигла источника жизни Михри, и ей смерть не страшна.
185
Любимой сердце навсегда отдать пришли мы,
Мы ищем боли и лекарство взять пришли мы.
Чтоб сделать голову мячом ее човгана,
На это поле, как влюбленных рать, пришли мы.
i
Мы свято верим, что в том вервии спасенье,
Чтоб крепко-накрепко себя связать, пришли мы.
Ты совершенство красоты, нет краше розы,
В твой Полистан, как соловей, стенать пришли мы.
Зекятом ей пускай послужит наша верность,
Ведь божеством ее своим признать пришли мы.
О лекарь сердца, исцели, прикуй цепями,
На цепь кудрей ее молясь, страдать пришли мы.
Как мотылек, Михри, всегда летишь к огню ты,
К свечам ее горящих щек сгорать пришли мы.
* * *
Влюблен — забудь про стыд, идя к любимой,
Огонь в тебе пусть полыхает негасимый.
А коль бесстрастен будешь ты в своих желаньях,
Она уйдет, с кем ты останешься, родимый?
Весну воспой, стенай о розе в Гюлистане,
Всегда считай свою любовь непобедимой.
Чтоб к ее платью не пристали бы колючки,
Иди за ней — путь пред тобой необозримый.
Любовь тревожна — ведь соперник ищет встречи,
На страже будь, не знать чтоб боли нестерпимой.
Бывало прежде в небесах Михри парила,
И стала прахом, вняв судьбе неумолимой.
186
Месихи
(? — 1512)
Творчество Исы Месихи выросло на традициях городской культуры. Выхо-
дец из Албании, Месихи провел большую часть жизни в Стамбуле, служа
секретарем дивана. После смерти великого везира, покровительствовавшего
Месихи, в котором ценил и поэтический талант, и способности каллиграфа,
уехал в Боснию, где скоро умер.
Месихи — лирический поэт, славящий радости бытия. Один из первых
турецких поэтов, ставших известными в Западной Европе и России. Его
"весеннее мюрабба" было в 70-х годах XVIII в. переведено (переложено
прозой) сначала на латинский язык, затем на итальянский и французский, а
с французского — на русский (1791).
В Турции славу Месихи принесла вызвавшая десятки подражаний поэма
"Городские смутьяны", посвященная молодым горожанам из ремесленной и
торговой среды Эдирне.
Перевод И. Бородиной.
МЮРАББА
Слушай повесть соловья — ведь снова к нам пришла весна,
Обошла все цветники она, в наш сад вошла весна,
Серебро миндаль рассыпал — через сад прошла весна.
Это время наслаждений не поймал,— ушла весна.
На лугах ковров узоры многоцветия полны,
А в шатре из роз нам снятся только радужные сны,
Кто же знает, доживем ли мы до будущей весны?
Это время наслаждений, не поймал — ушла весна.
Светом Ахмеда15 наполнился, смотри, весь Гюлистан,
Средь зеленых трав красуется, всех радуя, тюльпан.
Ваше время наступило, о община мусульман!
Это время наслаждений, не поймал — ушла весна.
В драгоценность превратили росы ириса клинок,
Для росинок свежей влаги сад не заперт на замок,
Если цель твоя услада, я б стихом тебе помог.
Это время наслаждений, не поймал — ушла весна.
Как прекрасен у тюльпанов и у роз девичий лик!
На их ушках росы-серьги, что бриллиантовый родник,
Ты не думай, что все вечно, ведь весна, как один миг.
Это время наслаждений, не поймал — ушла в^сна.
187
Ярки краски в Гюлистане, их оттенки на виду,
Дождь и молнии ланцеты проливали кровь в саду,
Если ты умен, то знаешь, что весной любовь в цвету.
Это время наслаждений, не поймал — ушла весна.
Посмотри, прошли мгновенья, когда сад объяла муть,
И бутон — надежда сада — склонил голову на грудь,
И вот снова расцвело все, и ты горести забудь!
Это время наслаждений, не поймал — ушла весна.
Сыплют жемчуг, словно дождик, ранним утром облака,
И татарским веет мускусом в саду от ветерка,
Быть не надо нерадивым, коли цель твоя близка.
Это время наслаждений, не поймал — ушла весна.
Тот цветник благоуханный столько мускуса вобрал,
Будто дождик из росинок водой розовою стал,
Небосвод над Гюлистаном облаков шатер собрал.
Это время наслаждений, не поймал — ушла весна.
Ветер осени печальный все в саду опустошил,
Шах весенний — Солнце снова благодать восстановил.
И вином богатый кравчий чаши полные налил.
Это время наслаждений, не поймал — ушла весна.
Пусть тебя прославит это мюрабба, о Месихи,
И на память всем красоткам пусть останутся стихи,
Соловья песни о розе и дерзания лихи.
Это время наслаждений, не поймал — ушла весна.
ГОРОДСКИЕ СМУТЬЯНЫ
Прекрасен город здесь16. Сады, луга
Молитвой славят Бога на века.
Спокойно рек теченье голубых,
Сребрятся облака, купаясь в них.
О небеса, вы мудрости полны —
Святой иль грешник — все для вас равны.
Так много светлых ангелов вокруг17,
Но посмотреть на них всем недосуг.
188
Ахмед
Красавец на мейдане том Ахмед,
Сын кузнеца, красивей в мире нет.
Кыбла — его краса, воспеть нет слов,
Михрабом лавка служит из подков.
Зеленый Мелек18
Мелека к родовитым отнесли,
И тахаллус себе он взял Несли19.
Ведь предок у него был Азазел,
Что суть Адама разглядеть сумел20.
Алсм-шах
Алем-шах21 ведь по правде царь земли,
Его войска вперед с победой шли,
Смотри, о друг, какой же храбрый он,
Его меч всем свой утвердил закон.
>* к t-
Сиди
Среди них есть портной, зовут Сиди,
На плащ его расшитый погляди,
С ланитами такими он один,
Их алый цвет красивей, чем сатин.
Бахши
Одни из них — сын банщика, Бахши,
Уста ли это иль рубин — реши,
В груди, как в бане, он огонь разжег,
Глаза ж мои для винных чаш сберег.
Юсуф
Юсуф — один из них, прекрасен он,
В Египте древнем возведен на трон,
Тот встречный объясниться не сумел,
Сказал мне: "Знаешь, волк Юсуфа съел"
Махмуд
Хафизом стал Махмуд, он здесь сейчас,
Давида у него прекрасный глас,
Блестящий лик, как солнце ярким днем,
Как на Коране, я клянусь на нем.
189
Мехмед
Портного сын Мехмед, гордись, отец,
Из-под его ног пыль — святой венец,
Влюбившись, солнце скрылось за луну,
Дервиш ли то в абе — я не пойму.
Хусейн
Чесальщик хлопка, знай, отец его,
Белее хлопка тело у него.
Хусейн, пойми, горит вся грудь моя,
Как хлопок не зажжется от огня?!
Всю жизнь свою беспутный я грешил,
Меня жалевший укорять спешил.
Когда с грехами буду взвешен я,
Они весы сломают в день Суда.
Пока бы я грехи перечислял,
Другой напрасно б свой черед здесь ждал.
Аллах мне платит по моим делам,
Что место мне в аду, я знаю сам.
И все ж подчас вина меня гнетет,
Надеюсь, что Господь мой все поймет,
Проявит милосердие к рабу,
И я не стану клясть свою судьбу.
Грехи мои, как звезды в небесах,
Сотрет луч солнца быстро, в один мах.
О Господи, мне силы ниспошли,
Ведь раб твой может стать царем земли.
Коль написал я это, не суди
И на мои писанья не гляди.
И может, ты не бросишь меня в ад,
Ведь у меня дороги нет назад.
190
Я вновь вкушу твоих щедрот добро,
Я золото узрю, не серебро.
Коль нынче кипарис руки не дал,
Мне завтра Тубы светит идеал.
Сегодня с губ глотка я не испил,
Кевсер мне завтра воду посулил.
О Господи! Сбылись твои слова,
О городе смутьян идет молва.
Мои стихи читать пусть не берут,
Их ангелы по свету разнесут.
Джафер Челеби
(? — 1514)
Выходец из знатного рода, Джафер Челеби провел бурную жизнь, находив-
шуюся в прямой зависимости от колебаний придворной атмосферы. Назначе-
ния на высокие посты сменялись отставками и новыми повышениями, а затем
обвинением в государственной измене и казнью.
Тонкий лирик, Джафер Челеби прославился своей "Поэмой страсти** (1493),
богатой бытовыми и автобиографическими подробностями, зарисовками с
натуры.
Переводи. Бородиной.
ПОЭМА СТРАСТИ
ОПИСАНИЕ СТАМБУЛА
Здесь воздух душу раскрывает для добра,
Вода -— маварт, земля же мускус и амбра.
Египет слез поток от зависти пролил,
И тот поток стал называться рекой Нил.
Красы такой еще не знает целый свет,
Ему нигде подобных не было и нет.
Любовью Сирия к Стамбулу воспылав,
Послушной сделалась, смирив свой гордый нрав.
191
Раскрыв глаза свои, под небом он парит,
На Божий мир с утра до вечера глядит.
Красавец-город наш, как будто райский сад,
Для чудотворства был он создан и услад.
В садах самшит и мирт, деревья всех пород,
Их красота людей^уводит от невзгод.
И все деревья эти свежи и стройны,
Они примером для красавиц стать должны.
С утра на пристани шумит, гудит народ,
Как будто Судный день здесь длится круглый год.
ОПИСАНИЕ КЯГЫТХАНЕ
Садов здесь столько, что нельзя и сосчитать,
И зелень, и простор, и так легко дышать.
И лучше нет на свете этих дальних гор,
Что сердце радуют и наш ласкают взор.
Деревья, за руки держась, вокруг стоят
И с ветерком о чем-то тихо говорят.
Сомкнувшись кронами, бросают они тень
И под раскидистую манят свою сень.
Среди лугов река широкая течет,
Она прохладу и покой, струясь, несет.
На берегах цветов расстелены ковры,
Сплелся кустарник в разноцветные шатры.
Шиповник, словно пламенеющий огонь,
Тюльпаны искрятся углем — его не тронь!
В красу реки влюбились страстно ветви ив,
И чтоб зешелестеть, ждут ветерка порыв.
192
Зати
(1471 — 1546)
Иваз Зати — сын сапожника из небольшого города Балыкесира. Сначала
также занимался сапожным ремеслом, пока любовь к поэзии не привела его
в столицу. Здесь он сумел выдвинуться, но при дворе не ужился, открыл в
Стамбуле гадательную лавочку, вскоре ставшую своего рода литературным
клубом, где собирались поэты и ценители поэзии, устраивались поэтические
состязания. Молодые поэты считали по праву своим учителем Зати, поэта-
бессребреника, умершего в бедности.
Зати прежде всего лирик, перу которого принадлежит свыше трех тысяч
газелей. Из эпических поэм Зати ("Ахмед и Махмуд", "Феррух-наме" и др.)
наибольшую известность получила поэма "Свеча и Мотылек**, широко ис-
пользующая фольклорные мотивы и образы и развенчивающая традицион-
ную суфийскую аллегорию.
Переводы И.Бородиной, С.Иванова (газель "Сей пир — весь мир украсит он" ).
* * *
Любовь — это клетка, в ней птицы скорбящие — мы,
Печаль — сад из роз, соловьи в нем звенящие — мы.
Вселенную всю облетев и познав вес миры,
На истинный путь, в сад любви всех манящие — мы.
Давно нам открыты и тайны, и смысл бытия,
Мы — море познанья, и жемчуг дарящие — мы.
Разносится всюду и мудрый и звучный наш бейт,
В поэзии перлы, как звезды блестящие, — мы.
Дивятся постигшие в наших стихах скрытый смысл.
Зати! Вечным истины светом горящие — мы!
* * *
Как паводок с гор, мои слезы стекают,
И реки и камни со мною рыдают.
Не дождь, не туман закрывают те горы,
Власы распустив, горы мне сострадают.
Для стрел своих грудь мою сделай мишенью,
Тобой нанесенные раны взывают.
193
Душа моя рвется из тела темницы,
Но цепи надежды ее не пускают.
Зати! Как Ферхад, в тех горах я стенаю,
И стоны мои сердце гор разрывают.
* * *
На рассвете открыл я глаза и равнину увидел,
Как горчичное зернышко, мира картину увидел,
И под бубна раскаты и флейты печальной рыданье
Я безумных, вступающих в танца стремнину, увидел.
И вокруг я нигде и следа своего не заметил,
Вместо родины милой моей я чужбину увидел.
Лицезрел я прозревших, поднявшихся всех небес выше,
И слепых, не познавших себя, я трясину увидел.
Море бурно шумело, в нем тысячи лодок тонуло,
И открывшую пасть я морскую пучину увидел.
Удивительный сон, пробудивший и душу и сердце,
В жизни бурном потоке я будто плотину увидел.
О Зати! Сон сей вещий вошел навсегда в мою душу —
Я с небес ниспадавшую света лавину увидел.
+ * *
Сей пир — весь мир украсит он: здесь чаши роз со всех сторон,
Любой сосуд — словно бутон, и звон их — соловьиный стон.
И вешний сад в единый миг пред этим пиршеством поник:
Дым свечки в нем, как базилик, нарциссный кубок позлащен.
Прям кипарисный стан свечи, как яркий лик — ее лучи,
И, словно локоны, в ночи вьет кудри дыма жар пламен.
Над чангом радуга видна, Венера — вместо плясуна,
Литавры — солнце и луга, и звонкий бубен — небосклон.
Сей пир прекрасен, о Зати, он — сама радость во плоти,
Фиалы за родник сочти, где влага пенит свой разгон.
194
Хаяли
(? — 1557)
Мсхмед Хаяли был родом из города Вардар Йениджеси, с детства находился
в услужении странствующего дервиша, которого сопровождал в его скитани-
ях. Затем будущий поэт обосновался в Стамбуле, где получил образование и
был приближен ко двору Сулеймана Законодателя (Великолепного). Прини-
мал участие в походах султана. Под конец жизни отдалился от двора, умер в
Эдирне.
Литературное наследие Хаяли представлено его стихами, собранными друзь-
ями и почитателями поэта в диван. Перу Хаяли принадлежат известные
касыды (например, "Касыда на взятие Родоса" и др.), но вершина его
творчества — газели, где ведущее место занимает философская лирика,
преимущественно суфийская по содержанию.
Перевод И.Бородиной.
* * *
Бога ищут во вне, не внутри, и укора не знают,
Так и рыбы морские морского простора не знают.
Не пугай кабачка завсегдатаев муками ада,
О аскет, в наше время незнанья позора не знают.
На закате они видят только лишь гор цвет кровавый.
От луны ль то сиянье, от солнца ли взора — не знают.
Они вешают бусы из слез на склоненные шеи,
Стрела метит ли в цель иль разит без разбора, не знают.
Хаяли, пусть гордятся надевшие бедности шали,
Ведь они ни атласа, ни шелка узора не знают.
* * *
Мы не журчанье ручейка, мы — моря зов,
Без страха все препоны смыли с берегов.
Не муравьи мы, чтобы всюду нас топтать,
Мы — змеи, вырастем в драконов в семь голов.
У нас нет рук, но есть печать и есть фирман,
Нет ног, но сотни мы попрали городов.
По нашей воле нищим сделался султан,
Величьем Дария теперь наш славен кров.
195
Ведь сердце небу дает жар свой, Хаяли,
Мы — солнца яркий свет, что мир залить готов.
* * *
Пока в саду тюльпаны чаши осушали,
Пел соловей, и розы чутким ухом стали,
Волною грудь дервишей-суфиев вскипела,
Морской стихии ширь они разволновали.
Но пусть не думают, что Бога мы познали,
Ручьи слились, но жаждать мы не перестали.
Души желания, подняв знамена вздохов,
В колец кольчугу облачились, войском стали.
О Хаяли! Я был, как сокол, на охоте,
Но вожаки, орлами став, меня поймали.
* * *
Мы вступили на бедности путь, Божий путь,
Мы — ревнители веры, и в том наша суть.
Падишах я в стране нищеты уж давно,
Беи — стража у врат, что нельзя распахнуть.
Небу, солнцу и месяцу дал я свой свет,
Рыбы в море — рабы мои, их не согнуть.
Сердца свет моего зажег солнца свечу,
Коль черны мы, как тень, можно ль пламень раздуть?
Хаяли, из-под ног твоих праху скажи:
На сверкающем солнца лице сурьмой будь!
* * *
Цветущим было, а теперь увяло сердце,
Счастливым было и страдальцем стало сердце.
Мой кипарис когда-то гордым был султаном,
Свободным было и в полон попало сердце.
196
Привыкнув к верности, любви и вдохновенью,
Теперь все виды тяжких мук узнало сердце.
О Хаяли, Ферхадом раньше оно было,
Но на горе страданий прахом стало сердце.
* * *
Будь самим собой с другом, и тело пусть душу скрывает,
И рассказ о любви твоей пусть твой язык не узнает.
Если больно руке, пусть не знает той боли другая,
Если кровь льет из раны, пусть рана о том не страдает.
Если та, что с бровями, как лук, мечет стрелы,
Пусть она твою рану и боль увидать не мечтает.
Пусть же стонет годами в твоих завитках птица сердца,
Но тем стонам амбровый тот локон пускай не внимает.
Хаяли, пусть сосед ее тени гуляет всегда с ней,
Но об этом пускай кипарис величавый не знает.
♦ ф *
Мое сердце от чар красоты окрыленным осталось,
Мотыльком среброкрылым, свечой опаленным осталось.
Все как будто чужие, безумными стали от горя,
Как же быть мне, ведь сердце огнем озаренным осталось.
Сердце кровью исходит, душа улетает из тела,
Сердце жертвою стало в пути, заклейменным осталось.
Был умен, но похищен мой ум, и расплавилось сердце,
Мое тело здоровья и силы лишенным осталось.
Хаяли, ты и беден, и слаб, и от нас ты уходишь,
Хорошо хоть посланье твое завершенным осталось.
197
Ташлыджалы Яхья
(? — 1582)
Ташлыджалы Яхья, или Яхья-бей, происходил из знатной албанской семьи,
мальчиком был взят в янычары, увезен в Стамбул, где получил и военное и
литературное образование. Талант Яхья-бея проявился и в лирике — любов-
ных газелях, элегиях-мерсие, и в язвительных сатирических стихах. Однако
главное в творческом наследии поэта — его "Пятсрица": поэмы "Шах и
Нищий", "Юсуф и Зелиха", "Книга основных правил**, "Сокровищница
тайн", "Цветник светил**.
Поэмы Яхья-бея непосредственно связаны с традициями городской культу-
ры. В них звучат смелые суждения в защиту человеческих ценностей, много
сатирических зарисовок, широко использован фольклорный материал.
Фрагмент из поэмы "Сокровищница тайн**, приведенный в хрестоматии, —
одна из ранних письменных фиксаций анекдотов о Ходже Насреддине.
Перевод И.Бородиной,
СОКРОВИЩНИЦА ТАЙН
Рассказ про жадность вспомнил я:
Однажды в Конье был судья.
Он в пользу тех дела решал,
С кого большие взятки брал.
Про это Насреддин узнал
И шутку с кадием сыграл.
Он взял кувшин, землей набил,
Душистый сверху мед налил
И к кадию его принес,
Чем умилил его до слез.
Учтиво кадий произнес:
"Решим, не медля, твой вопрос".
Кувшин Ходжихсбе он взял,
Ему бумагу подписал.
Ходжа тотчас же вышел вон,
Судье отвесив свой поклон.
Когда ж остался тот один,
Схватился кадий за кувшин.
198
Он ложку взял, в кувшин вонзил
И тотчас весь обман раскрыл.
Тут закипело сердце в нем,
И злоба вспыхнула огнем.
"Каким же плутом стал Ходжа!" —
Шипел он, в ярости дрожа.
Кувшин на землю бросил он,
Издал кувшин предсмертный стон.
Настал судье черед схитрить,
За злую шутку отомстить.
Назавтра встретил он Ходжу,
Сказал: "Я дело отложу —
Заметил слишком поздно я —
Ошибка вкралась у тебя.
Скорей бумагу мне неси,
Ошибку выправить проси".
"Спасибо, — тот сказал судье, —
Но твой совет не нужен мне,
Бумага вся моя верна,
Огрех в кувшине возле дна".
Бакы
(1526— 1600)
Махмуд Абдул Бакы еще при жизни получил титул "султана поэтов". Сын
бедного стамбульского муэззина, Бакы был отдан на обучение к седельнику,
но тяга к знаниям привела его в медресе. Как поэт, он рано получил призна-
ние — уже первые его стихи отмечены печатью большого дарования, однако
к монаршему двору был приглашен не сразу. До конца своих дней занимал
высокие государственные должности, пользовался большим почетом.
Поэзия Бакы лишена той наступательной силы и свежести чувства, которые
несла в себе поэзия ранних гуманистов, но она закрепила главные завоева-
ния эпохи, победу светского начала. Великолепный мастер стиха, изящно
орнаментированного, пластичного, Бакы блестяще раскрыл богатейшие воз-
можности турецкого поэтического языка.
Переводы Н.Гребнева, С.Иванова (газель "От века в мире людям врозь").
199
КАСЫДА
Мессия ли пришел23, весна ль пришла нежданно,
Но задышало все, что было бездыханно.
Очнувшись, замахал ветвями кипарис,
Проснулись спящий сад и спящая поляна.
Опять пришла весна, и луга изумруд
Со снежным серебром сосуществуют странно.
Весна, что караван, и ветер постелил
Постель для путников такого каравана.
И войско облаков заполонило высь,
Как полчища татар, безудержно и рьяно.
Как полководца шлем над шлемами стрелков,
Возвысилась вдали над всем глава тюльпана.
И, как бунчук, сосна над лесом подняла
Макушку своего зеленого султана.
Урчанье голубей и пенье соловьев
Украли сон у всех, и все весною пьяно.
И облако в свой час на головы цветов
Рассыпало росу, как деньги из кармана.
То не война, весна; пусть ириса кинжал
Покроет ржавчина, та ржавчина желанна.
И одеянья роз пусть ветер распахнет,
Пусть распахнет цветы в покоях Гюлистана.
Весна среди невест, и пуговки росы
Расстегнуты на ней; невеста тонкостанна.
Жасмин ей гребнем стал, а зеркалом — вода,
Чтоб снова подтвердить, в невесте нет изъяна.
200
МЕРСИЕ24
4
Со мной пусть облака горюют и скорбят,
На землю слезы льют, просвета не сулят.
Пускай в земных садах зайдутся стоном птицы,
Заплачут соловьи и розы облетят.
Пусть горы рвут власы своих кустов и веток,
И пусть потоки слез к подножиям струят.
Пусть головы, скорбя, цветы к земле наклонят,
Ждут Страшного суда, томятся и дрожат.
Хоть морем станет мир, среди больших жемчужин
Подобная тебе отыщется навряд.
Лишь сердце в эти дни — одна моя опора,
Я плачу вместе с ним, мы с ним рыдаем в лад.
Пусть стон моей души, боль этих строк звучащих
Дойдут до всех людей, подобно мне скорбящих.
5
Не пробудился ль шах, к нам не простер ли взгляд
Из-за шатра небес, сквозь тысячи преград?
Мы смотрим вдаль, но нет ни отзыва, ни вести,
И не выходит он к нам из высоких врат.
Поблек румянец щек и пересохли губы,
Так гибнет куст, когда пересыхает сад.
И тучи в небесах, владыку вспоминая,
На землю, где он жил, потоки слез струят.
Младенцы слез в земле нашли свою обитель,
Горюет вся земля: все плачут — стар и млад.
201
Завеса черных туч пусть небеса покроет,
Все, что на свете есть, пусть молнии спалят.
Пусть меч твой и кинжал, тебя воспоминая,
Во тьме своих ножон тоскуют и скорбят.
Пусть ворот мне мое несчастье разорвет,
Свои одежды мир на части разорвет.
6
Твой справедливый меч карал врагов сурово,
Они, узрев тебя, лишались дара слова.
От вида твоего высокого копья
С мадьяр слетала спесь величия былого.
Где б конь твой ни ступал, все упадало ниц,
Ты в битве побеждал властителя любого.
Ты в битвах кровь врага обильно проливал,
Но волею Творца, Аллаха всеблагого,
Ты в божией руке был только острием,
Был праведным мечом возмездия святого.
Ты идолов чертог в мечети превращал,
Чтоб грешные слова там не звучали снова.
Но пробил смерти час, и ты от нас ушел
В блаженные сады простора неземного.
Благословен Аллах, тебя призвавший,
Шехидом и гази тебя прозвавший.
ГАЗЕЛИ
От кожи нежных щек твоих идет благоуханье,
Пушок твой — абиссинский раб25, Рейхан ему прозванье.
И родинка твоя — Биляль, а две твои губы —
Одна коралл, другая — лал, готов платить им дань я.
202
Вовеки будь благословен и черный локон твой,
Который амброю твои наполнил одеянья.
Сатурн мечтает в небе стать невольником луны,
Я стать хочу твоим рабом, иного нет мечтанья.
Рудник возможностей своих кто исчерпал до дна?
Слагать бесценные стихи твое, Бакы, призванье.
* * *
Двух щечек белизна с водой бесценной схожа,
И шея у тебя с морскою пеной схожа.
На щечках вязь пушка, и эта вязь, быть может,
С узором мудрых книг, книг совершенных схожа.
Ты видишь: стынет кровь в моих глазах, о Боже,
Быть может, их печаль с напитком пенным схожа.
Мне снится день и ночь сиянье нежной кожи
Любимой, чье лицо с луной степенной схоже.
Бакы, влюбленным нам она всего дороже,
Сияние ее с сияньем денным схоже.
И родинка ее для нас священна тоже,
И с амброю она благословенно схожа.
* * *
Не остается от весны ни знака, ни именья,
Сады утратили свои былые украшенья.
Им ветер ветки оголил, похожие на руки,
Свой плащ дервишский сад надел в минуту оскуденья.
Роняют золото сады и плачут в час разлуки,
Уносит вдаль всю их казну ручьев и рек теченье.
И молодые деревца, утратив все, что было,
Предвидит, что их ждут зимой печаль и злоключенья.
203
Бакы, казну своей листвы не сам ли ты растратил?
Зачем же сетовать теперь на дождь и ветр осенний?
* * *
Кравчий, бокалы налей, нынче ль не время пиров?
Слышишь: из ближних садов вешний доносится зов.
Там аромат ветерка, свежее благоуханье, —
Все, чем весною Аллах нас осчастливить готов.
Не проводи эту жизнь в вечной никчемной печали,
Место влюбленных в садах, возле речных берегов.
Случая не упускай, помни: на свете мгновенны
Молодость, счастье людей, время цветенья цветов.
Ты совершенен, Бакы, в тонком искусстве газелей,
Сладки для мудрых твои хитросплетения слов.
* * *
Что нам цветник; в кабак тропа нас привела.
Зачем тебе цветок? Ведь в чаше нету зла.
Кто тянется своей душой к свече свиданья,
Готов, чтобы свеча его огнем сожгла.
И вот во прах я пал и стал твоей тропою,
Так почему же ты с тропы своей сошла?
Пусть я мечусь в огне разлуки и страданья,
Мне боль сладка, и я готов сгореть до тла.
Газель Бакы всегда звучна, стройна, красива.
Во все века такой поэзия была!
* * *
Ты, милая, идешь к покою сна в объятья,
Так в небе к облаку идет луна в объятья.
Голубка, почему ты плачешь на заре?
Ведь ты к любимому упасть вольна в объятья.
204
О горлинка моя, кто мысль тебе подаст;
Ты броситься ко мне, в мои должна объятья.
В объятья пусть тебя возьмут мои стихи,
Так в море жемчуга берет волна в объятья.
Кровь на груди Бакы горит, как будто вновь
Охапка красных роз заключена в объятья.
Пусть будет около тебя послушная красавица,
Пусть стройный стан она к тебе склонит и не жеманится.
И если хоть не всякий день, так пусть хоть всякий вечер
Целует каждого из нас счастливая избранница.
Что медресе нам, что мечеть теперь, порой весенней,
Любить красавиц, пить вино пусть случай нам представится.
Хоть в кабаке, хоть в цветнике, не все ль равно, ей-Богу,
Пусть будет кравчий молодой, пусть нам вино достанется.
В душе пребудет пусть покой, терпенье пусть пребудет,
Хотя, Бакы, твоя душа скиталица и странница.
* * ф
Не будь ты хмурою со мной, как туча, сделай милость,
Любви не проявляй к другим, к нелучшим, сделай милость.
Спеша к соперникам моим на тайное свиданье,
Лишь обещаньями меня не мучай, сделай милость.
Не будь с соперником добра и не добра со мною,
Запомни это, мой султан, на случай, сделай милость.
Покуда прям я, как стрела, меня сгибать не надо,
Чтобы не стал, как старый лук, я скрючен, сделай милость.
Пусть ты оставила Бакы, но милостью к другим
Не отягчай его судьбу и участь, сделай милость.
205
Ты в сад пойди, в саду родник, в саду поток журчащий.
Взгляни, задумайся на миг о жизни преходящей.
И хоть твои иссякнут дни, исполнятся ль желанья?
Что будет далее? Взгляни на лист, с ветвей летящий.
В сем мире заключен обман, и послан в испытанье
Нам этот сумрак и туман, глаза твои слепящий.
Бакы, проходит день за днем, и стоит ли страданья
Стоянка эта, что зовем мы жизнью преходящей?
* * *
Явившиеся в этот мир скитальцы мы, и только.
Один смеется, а другой печалится, и только.
Один поет, как соловей, другой, как мотылек,
Кружится над свечой своей, терзается, и только.
Рассохнется твоя арба, и твой верблюд падет,
И шах и нищий — все земле достанется, и только.
Одним дворец, другим — зиндан, — наш мир непостижим,
И тайна темная его туманится, и только.
Сей тайной удивлен Бакы, и он умом постичь
Непостижимую ее пытается, и только.
* * ф
От века в мире людям врозь путь каждому лежит:
Кому жить весело, кому — стенать навзрыд.
Кто — ликом розовым влеком, стенает соловьем,
А кто — полночным мотыльком летит на жар ланит.
Кому сей мир — словно чертог, пристанище блаженств,
Иному — словно бы острог, темница мук-обид.
Горбатый небосвод таков: все топчет, как верблюд,
Он ни владык, ни бедняков равно не пощадит.
206
Бакы в смятении поник, сим миром изумлен:
Любому в диво тот тайник, который в нем сокрыт!
Рухи
(1545 — 1605)
Осман Рухи родился в Багдаде в семье выходца из Румелии и провел в этом
городе большую часть жизни. Возможно, что Рухи был воином-сипахи и
участвовал в военных походах. Умер поэт в Дамаске.
По своим философским взглядам Рухи был приверженцем хуруфизма, в
своих стихах часто упоминал Фазлуллаха — основателя этого оппозиционно-
го ортодоксальному исламу течения (XIV в.) — как своего духовного настав-
ника.
В философской лирике Рухи, где часты мотивы разочарования и неудовлет-
воренности мироустройством, ярко представлены сатирические тенденции.
Перевод И.Бородиной.
ТЕРКИБ-И БЕНД
Посмотри, этот праведник божий и веры ревнитель
Был вчера ученик, а сейчас говорит: "Я — учитель".
В кабаке он желает немного забыться, несчастный,
А на древних развалинах важно твердит: "Я — воитель".
Счастлив тот, кому кравчий налил вина полную чашу,
Он в обители скорби так радует нас, наш спаситель!
И достоин презрения тот человек, умный с виду,
Кто твердит постоянно, что знает он все, он — мыслитель.
Лжет несчастный, что жизнью придавлен давно и жестоко,
Что он горя не знает, что он богатырь-победитель.
А другой живет с милой в разлуке, с тоской примирился
И не будет стенать и взывать как несчастный проситель.
Ну а этот искал всюду, где б ему сил поднабраться,
И в Багдад держит путь, говоря нам: "Багдад — мой целитель".
Да, Багдад — перламутр, а Неджеф — это жемчуг блестящий,
Это — истины свет, не подделка, а клад настоящий.
207
Ранним утром однажды зашел я в мечеть помолиться,
Собрались люди там, и в кружок они стали садиться.
У них четки в руках, вдохновенный молитвенный взгляд их
К небесам возведен, от земного стремясь отрешиться.
Только все повторяют одно: "Сорок пять, пятьдесят дал".
Я спросил у них: "Что это? Что здесь такое творится?"
И сказал мне один: "Благодетеля ждем своего,
Он нам деньги дает и притом никогда не скупится.
Иногда пятьдесят монет жалует он, чаще — сорок,
Подожди, скоро время наступит ему появиться".
И тогда отвернулся от них тут же я и сказал им:
"Что за срам! Своего поведенья вам надо стыдиться!
Вы идете путем заблуждений, вы очень грешите,
Тот, кто верует истинно, должен от вас отдалиться!
К храму Божьему, к вере святой вы совсем не причастны,
Вы — лжецы, лицемеры, и ваши молитвы напрасны".
Коль о чем-нибудь ты подлеца попросить пожелаешь,
Как все тщетны потуги твои, ты тотчас же узнаешь,
Коль увидишь бездельника ты при чалме и в халате,
То с почтением только халат и чалму принимаешь.
Не поняв еще толком, что скрыто за этой одеждой,
Ты о бедности сразу своей говорить начинаешь.
Попрошайкой считая тебя, подаяньем обходит,
А как мелочь подаст, благодетеля в нем почитаешь.
И в хирке если будешь и будешь ты зваться дервишем,
Для него ты безбожник, и все это ты понимаешь.
Тебя жалко, презренный, ты жаден безмерно,
Хотя жалким скупцом ты себя никогда не считаешь.
208
И ведь нету покоя в тебе, и глаза ненасытны,
Хотя утром и вечером много еды поглощаешь.
Схватил мяса кусок, неужель тебя хлеб не насытил?
Смерть от яда свою скупердяй тем куском предвосхитил!
О великий Владыка, как милость твою нам признать?
Риндов, пьющих вино, почему не желаешь понять?
Говоришь ты, что муки и скорбь их всегдашний удел,
Отчего же не счастье, а горе им надо желать?
Говоришь ты: пусть голод сегодня, а завтра пусть пир,
Почему же не могут они оба дня пировать?
Раз ты можешь сегодня уже разрешить этот спор,
То зачем же до завтра решенье твое надо ждать?
Сколько мук народ терпит, уставший от горя и бед,
Больше сил уже нет, невозможно так дальше страдать!
Пусть ханжи говорят, что в страданиях должен быть смысл,
Нам погибель принес этот смысл, и нельзя нам молчать.
Что же небо, вращаясь над нами, не шлет нам покой?
Разве можно его нам своею судьбой называть?
И довольно крутиться ему, свой раскрыв страшный зев,
Пусть же рухнет на землю, назад повернуть не успев!
Этот суфий, презренным обманом достигший признанья,
Время тратит свое не на дело, а на подражанье.
На минбаре он речь произносит и всех поучает,
Но легко всем понять, каковы у невежды познанья.
Потемнело зерцало души его, мутью покрылось,
И очистит его только Божьего лика сияние.
Раз открыто светило одно, то другое закрыто —
Ночью светит луна, а днем солнца мы видим сверканье.
209
Не познаешь ты тайн бытия из всех книг твоих мудрых,
Лишь учитель-мюршид тебе даст настоящие знанья.
Тот осел, кто заветы презрел, что нам посланы Богом,
Он в одежде любой никогда не заслужит вниманья.
И пускай, если грешный сей мир проклянуть не решусь я,
На земле и на небе меня обрекут на страданья.
Вспомним, как был повешен тот суфий, что Богом назвался26,
Говорить я об этом другими словами собрался.
ГАЗЕЛИ
Нооруз — это ночь горя и разлуки для меня,
Солнце, греющее землю, — ада муки для меня,
Если выйду в сад послушать трели сладких соловьев,
То спешу назад — несносны эти звуки для меня.
В цветнике царица-роза всем дарит свою красу,
Оставляя свои колющие руки для меня.
И весною на пирушке ночь темна и нет свечи,
Где ж веселье? Нет ужасней этой скуки для меня.
Я в мученьях погибаю, звонкий саз поет тебе,
Дорогая! Сдайся счастью на поруки для меня!
Слились вместе в ноорузе, о Рухи, и ночь и день,
Что страшнее днем и ночью мук разлуки для меня?!
♦ * *
Коль полководец наш великий повелит
За меч нам взяться — тотчас будет враг разбит.
От наших стрел врагу пощады не видать,
Яд смертоносный в наконечниках их скрыт.
На поле брани места нет для тех, кто слаб,
Пред грозным тигром враг-лиса всегда дрожит.
210
Сипахи — воинское племя храбрецов,
Наш хлеб замешан на крови, он с кровью слит.
Заслышав издали воинственный наш клич,
Лев, словно мускусная лань, от нас бежит.
За полководца мы готовы жизнь отдать,
Пред нашей силою никто не устоит.
Благодари же, о Рухи, свою судьбу,
Ведь Сулеймана славой век твой знаменит.
* * *
Кто — в горе, кто веселью предается. Отчего?
Тебе —: атлас, мне камень достается. Отчего?
Как радостен весенним днем прекрасной розы смех,
А после соловью рыдать придется. Отчего?
На пиршестве для странника нет места, и ему
На пир смотреть и то не удается. Отчего?
Не виден на пути любви убийцы след. Но холм
Отрубленных голов там остается. Отчего?
Рухи, не надо спрашивать, кто ранил грудь стрелой,
Любви того стрелка он не добьется. Отчего?
* ф *
Мы скрываем, когда мы рыдаем,
И когда засмеемся, не знаем.
Как судьба нас по свету бросает,
Скольких добрых людей мы теряем!
Мы — дервиши, скитальцы по миру,
Свой скитальческий путь воспеваем.
Нас судьба в перламутре сокрыла,
Стали жемчугом мы и мерцаем.
А в саду, где душистые розы,
Соловьями над ними стенаем.
211
И в кругу опьяненных дервишей
Мы кружиться, как небо, желаем.
Не боясь выдать тайну любимой,
Душу в песнях свою изливаем.
Темный мир — как нечистое сердце,
Но мы ночь в светлый день превращаем.
О Рухи, что нам тяготы жизни!
Мы ведь вечным огнем полыхаем.
КЫТ'А
Не говори, Рухи, что правы те, кто станут
Тебя за долгое молчанье упрекать.
Чем славить беев, людской облик потерявших,
Лучше уста закрытыми держать.
Ашыкская поэзия
Пир Султан Абдал
О жизни Пира Султана Абдала сведений немного. Основные данные для
воссоздания его биографии можно почерпнуть из его собственных стихов, а
также из легенд, сложившихся вокруг его имени. Пир Султан Абдал был
родом из деревни Баназ Сивасского вилайета, участвовал в повстанческих
выступлениях шиитов-кызылбашей, возлагавших надежды на избавление от
религиозного и социального гнета на иранского шаха Исмаила (1487 —1524)
и его преемника Тахмаспа I (1524 — 1579), был схвачен, заточен в тюрьму, а
затем повешен.
Стихи-песни Пира Султана Абдала исполнены народного гнева, веры в
грядущее возмездие и торжество справедливости.
Перевод М.Курганцева.
* * *
Не нужен соловей в моем саду —
Без Друга я в тоске сгораю.
В своей лампаде масла не найду —
Без Друга я в тоске сгораю.
212
Я розой, сорванной до срока, стал,
Я пеной мутного потока стал,
Печной золой по воле рока стал —
Без Друга я в тоске сгораю.
В горах олени путь покажут мне,
Шехиды рану перевяжут мне,
Тебе поведают, в каком огне
Без Друга я в тоске сгораю.
Я, Пир Султан, и на своем стою.
Голодный, жаждущий — не ем, не сплю.
За Друга муку смертную терплю —
Без Друга я в огне сгораю.
* * *
С тех пор как я живу в бесчестном мире,
Покоя нет душе моей. Что делать?
С тех пор как я живу вдали от милой,
Удары жизни все больней. Что делать?
Как быть? Светильник Радости мигает,
Любому горемыке помогает.
А нас везде беда подстерегает.
В запасе нет ни сил, ни дней. Что делать?
Я говорю: приди — и ты приходишь.
Я говорю: взойди — и ты восходишь.
Потерян я, найди — и ты находишь.
А вдруг я чужд душе твоей? Что делать?
Я, Пир Султан, твержу: пора в дорогу.
Спешу без страха, так угодно Богу,
Навстречу милой, одолев тревогу,
А если разминемся с ней? Что делать?
* * *
Спрашиваю только об одном:
Почему гора Йылдыз в тумане?
Где мой Друг, и сад его, и дом?
Почему гора Йылдыз в тумане?
213
Алый камень, перстень золотой...
Соловей, в саду у Друга спой.
Что ж я незадачливый такой?
Почему гора Йылдыз в тумане?
Алые одежды у тебя,
Все мои надежды на тебя,
Узнаю, как прежде, я тебя.
Почему гора Йылдыз в тумане?
Выйди, солнце! Разгони туман.
Ты здесь падишах, эмир, султан.
Почему в печали Пир Султан?
Почему гора Йылдыз в тумане?
* * ♦
Звени, соловей! В благовонном саду
Тебе разливаться настала пора.
Не прячься в листве, моя роза! Найду!
Тобой любоваться настала пора.
Ты шах и владыка, ты властвуешь мной!
Чаруй, говори, завораживай, пой!
Наградой, отрадой, усладой хмельной,
Вином упиваться настала пора.
Ты шах мой, я поступь твою узнаю,
И розу, и белую руку твою.
Ты шах мой, рожденный в румийском краю,
Желаньям сбываться настала пора!
Несутся потоки, мутны и пусты.
Уйду, Пир Султан, от людской суеты.
Красавица, ты мне нужна, только ты!
Тобой наслаждаться настала пора!
* * *
Палач разрушил мой очаг, мой дом —
И тело и душа мои изранены.
Стою один под каменным дождем,
И тело и душа мои изранены.
214
Теперь я знаю, кто мой друг, кто враг.
Отметила беда мой каждый шаг.
Я смертник, я приговорен, мой шах!
И тело и душа мои изранены.
Чтоб только Друг меня не отвергал,
Все вытерплю я, Пир Султан Абдал,
Пускай тобою, каменный обвал,
И тело и душа мои изранены.
♦ * *
Снег не тает в этом году,
А в горах только ветер шалый.
Соплеменников не найду —
Мы разгромлены. Все пропало.
Я — вскипающая река!
Я — карающая рука!
Выйду в сад — какая тоска!
Все погублено. Все пропало.
Розы сорванные лежат.
Струны порванные дрожат.
Смолкла песня. Растоптан сад.
Замер голос мой. Все пропало.
Пир Сутлан я, вольно дышу,
Презираю Хызыр-л ашу27,
Слышу Друга, к нему спешу —
Пусть все рухнуло, все пропало!
♦ * ф
Милосердие Божье, создавшее мир!
В этом мире, прости меня, жить невозможно.
Соглядатаи смотрят за домом моим —
Неотложное дело решить невозможно.
Изменяется все. Прорицанья смешны.
Справедливые ханы с престолов сошли.
Недостойные отпрыски стали важны —
Мимо них без опаски пройти невозможно.
215
Здесь ворона — орлица, а ворон — орел,
И над лысиной плута — святой ореол,
И ничтожный почтенное имя обрел,
А правдивых и честных найти невозможно.
Правда изгнана — этого Бог не простит.
На почетном ковре недоучка сидит.
Наши девушки напрочь отбросили стыд —
Их от Божьего гнева спасти невозможно.
Пир Султан, несчастливый сбывается сон.
У тебя из груди вырывается стон.
Над тобою невидимый нож занесен.
Неужели его отвести невозможно?
Повествовательная
и дидактическая проза
Турецкая проза переживает в конце XV — XVI в. эпоху интенсивного
подъема. Ее удельный вес в литературном процессе заметно возрастает.
Среди активно пополняющихся переводов с арабского и персидского языков
— обрамленная новелла "Рассказы сорока везиров" и собрание новелл
"Радость после горя", восходящие в своей значительной части' к индийским
источникам и представленные многочисленными версиями в восточных и
западных литературах. Совершенствуется "высокая", стилистически услож-
ненная проза ("Спор султана Весны и самодержца Зимы" Лямии, "Августей-
шая книга" Али Васи и др.).
Появляется новый тип сборников, составленных из латифе — коротких
остроумных рассказов и шуток в стихах и прозе, где дидактическая задан-
ность уступает место занимательности, остроумию, карнавальной раскован-
ности.
В "Собрании латифе" Мухаммеда ибн Османа Лямии (1471 — 1531), писа-
теля плодовитого и разностороннего, автора ответов-назире на известные
персидские поэмы ("Вис и Рамин", "Вамык и Азра", "Эбсаль и Селаман" и
др.), а также прозаических сочинений ("Книга назиданий", "Красота и
Любовь" и др.), использованы разнообразные книжные и фольклорные
источники, много зарисовок с натуры, рассказов о местных городских проис-
шествиях, анекдотических историй, которые впоследствии стали приписы-
ваться Ходже Насреддину, дервишу Бекташи и другим персонажам, вокруг
которых происходила в Турции циклизация многообразного анекдотическо-
го материала.
Из "Собрания латифе" Мустафы Джинани (? — 1595) в хрестоматии пред-
ставлена турецкая версия известного сюжета о "неутешной вдове на могиле
мужа".
В рамках жанра жизнеописаний — тезкире, которые с XVI в. начинают
посвящаться поэтам (тезкире Сехи, Ашыка Челеби, Кыналы-заде Хасана
Челеби и др.), зарождаются история литературы и литературная критика.
216
В хрестоматии приводится фрагмент из тезкирс 1545 г. Лятифи Кастамонулу
(? — 1582) — поэта (лирика, поэма "Беседа влюбленных") и прозаика
("Описание Стамбула" и др.).
Переводы Р.Ивановой ("Рассказы сорока везиров"), Л.Качаровского (латифе
из "Собраний латифе" Лямии и Джинани. В перевод внесены исправления),
В.Смирнова (фрагменты из тезкире Лятифи Кастамонулу).
РАССКАЗЫ СОРОКА ВЕЗИРОВ
— Рассказывают, — начала жена падишаха, — что в прекрас-
ном дворце жил великий падишах. Однажды к нему пришел какой-то
дервиш и сказал:
— О шах! Я знаю одно необыкновенное заклинание. Стоит мне
только произнести его, как душа моя сразу же может вселиться в
любое мертвое тело.
Шах велел принести зарезанного гуся и сказал:
— А ну-ка, посмотрим, сумеет ли твоя душа перейти в этого
гуся?
Дервиш прошептал заклинание. Тотчас душа его пересели-
лась в гуся, гусь ожил и загоготал, а тело дервиша стало безжизнен-
ным.
Когда шах все это увидел, он очень удивился. А дервиш произ-
нес то же самое заклинание еще раз, и душа его снова вселилась в его
тело. Со слов дервиша шах тут же выучил это заклинание наизусть.
Через несколько дней шах со своим везиром отправился на
охоту. Они убили лань. Шах в присутствии везира произнес заклина-
ние, и душа его переселилась в убитое животное. Лань ожила, а тело
шаха осталось бездыханным. Затем шах снова произнес это волшеб-
ное заклинание, и душа его снова возвратилась в его тело.
Пораженный везир спросил у шаха, откуда он знает такое
заклинание.
— Я научился ему у одного дервиша, — ответил шах.
— Научи и меня этому заклинанию! — стал упрашивать везир.
Долго просил он шаха, и тот в конце концов исполнил его
просьбу.
Однажды шах взял с собой везира и отправился на прогулку.
По дороге они увидели под деревом мертвого попугая.
— О шах, неужели ты сможешь воплотиться в этого попу-
гая? — спросил везир.
Шах тут же произнес заклинание, и душа его вселилась в тело
попугая. Попугай взлетел и уселся на дерево.
217
Тогда везир, не теряя ни минуты, произнес то же заклинание,
и душа его перенеслась в тело шаха. Затем он прочитал заклинание
над одним из своих слуг, и тот обратился в везира.
А шах, превратившийся в попугая, так и остался сидеть на
дереве. Только теперь он понял все коварство везира и раскаялся
в том, что научил его волшебному заклинанию. Но сделать ничего
уже было нельзя.
У шаха неподалеку от тех мест был сад. Он прилетел в этот сад
и сел, опечаленный, на ветку какого-то дерева.
Везир же, принявший облик шаха, вернулся во дворец и как ни
в чем не бывало подошел к жене шаха. Ночью они вместе пили вино
и веселились. А когда настало утро, везир подошел к трону, сел на
него и принялся управлять государством.
Потом он снова вернулся к жене шаха. А она, наблюдая за
мужем, с удивлением замечала, как изменились все его привычки и
движения.
Теперь расскажем о попугае.
Однажды попугай прилетел к садовнику и человечьим голосом
сказал:
— Иди в город и продай меня. Деньги, которые ты выручишь от
продажи, принесут тебе счастье.
Садовник посадил попугая в клетку, отнес в город и стал
предлагать его богатым людям. Все, кто слышал, как разговаривает
попугай, изумлялись, подходили к клетке, заговаривали и шутили с
птицей. Попугаю задавали вопросы, а он отвечал на них.
В этом городе жила некая женщина. Она брала тысячу золо-
тых с каждого, с кем проводила ночь. И вот однажды ей приснилось,
что всю ночь до самого утра она провела в приятной беседе с одним
знакомым ходжой. Утром она отправилась к этому ходже.
— Всю нынешнюю ночь до самого утра ты провел у меня. За это
ты должен мне тысячу золотых. Отдавай мне деньги! — потребовала
она.
Между ними началась ссора. Это происходило на улице, и их
перебранку услышал попугай.
— Идите сюда. Я разрешу ваш спор, — сказал он.
Ходжа и женщина подошли к нему. Вокруг собралось много
народу. Попугай выслушал объяснения обоих и сказал ходже:
— Ступай домой, положи в кошелек тысячу золотых, захвати с
собой зеркало и все это принеси сюда.
Ходжа пошел, принес кошелек, зеркало и отдал их попугаю.
Тот положил кошелек перед зеркалом так, что отражение кошель-
ка появилось в зеркале. Все с удивлением смотрели, что попугай
будет делать дальше.
218
— Что ты хочешь от этого ходжи? — спросил попугай жен-
щину.
— Я хочу тысячу золотых, — ответила она.
— Подойди сюда, — сказал попугай, — и возьми тысячу
золотых из того кошелька, который ты видишь в зеркале. Эти деньги
и будут тебе платой.
—Что это за речи? Что за чушь ты городишь?! — возмутилась
женщина.
— Я рассудил правильно, — сказал попугай. — Платой за
такую беседу, какая была у тебя с ходжей, может быть только золото,
которое ты видишь в зеркале. Если ты согласна на эту плату, бери ее,
а если нет, то никаких других денег тебе не будет.
Все присутствующие одобрили это решение попугая.
— Клянемся Аллахом, в словах попугая — сама истина, —
говорили вокруг.
Женщина устыдилась и ушла.
Тогда садовник объявил, что хочет продать попугая. А пока
ходжи готовились к торгу, попугай обратился к садовнику:
— Скажи им, что ты продашь своего попугая за столько золота,
сколько он весит.
Слух о чудесном попугае дошел до жены шаха.
— Пусть его купят для меня, — распорядилась она.
И ей купили попугая, заплатив за него много денег.
Клетку с попугаем жена падишаха велеа повесить во дворце.
Время от веремени она подходила к попугаю и разговаривала с ним.
С наступлением ночи к жене шаха приходил везир; они пили,
ели и веселились. Шах в облике попугая смотрел на все это из
клетки, глубоко вздыхал и думал: "Ах, везир, везир! Неужели Аллах
не представит мне случая рассчитаться с тобой?"
И вот однажды везир, развлекаясь с женой шаха, сказал ей:
— Я знаю одно чудодейственное заклинание, с помощью кото-
рого моя душа может переселиться в любое мертвое тело.
Тогда жена шаха приказала принести зарезанного гуся и сказа-
ла:
— Если то, что ты сказал, — правда, пусть душа твоя войдет в
тело этого гуся.
Везир произнес волшебное заклинание — тотчас душа его
вселилась в тело гуся, который, гогоча, стал прохаживаться по ком-
нате. Увидев это, шах быстро проговорил то же самое заклинание и
опять принял свой прежний облик. Он бросился на гуся, схватил его
за горло и, крепко стиснув руками, колотил о стены до тех пор, пока
тот не испустил дух.
Жена шаха, увидев все эти превращения, ахнула от изумле-
ния. А шах рассказал ей все то, что с ним случилось.
219
Мухаммед ибн
Осман Лямии
СОБРАНИЕ ЛАТИФЕ
Один Бог знает, какая вера истинна
Рассказывают, что Сарыджа-паша, при Мураде начальник пе-
хоты, а затем, при Баязиде I, везир был человек добродетельный и
милосердный, чрезвычайно наивный в вопросах веры, но вместе с тем
твердый в своих убеждениях.
Однажды он приказал своему кяхье: отправляйся в Венгрию
или в Валахию и, выбрав там место, удобное для постройки монас-
тыря, воздвигни большой христианский храм, который ласкал бы
взор, как подобие рая. Он говорил: "Сколько мечетей, больших и
малых, построил я в мусульманских странах и сколько богоугод-
ных заведений основал! Пусть и в христианской вере по мне память
будет, если и для христиан я сделаю какое-либо добро. Есть у нас
начитанные и сведующие в богословии улемы, которые говорят, что
вера Мухаммеда истинна, а вера Иисуса ложна, что исповедующий
веру Христа — гяур и невежда. Но ведь и у христиан есть также
много ученых, преданных науке, которые говорят, что вера Иисуса
истинна и исконна, а вера Мухаммеда, появившаяся позже, — обря-
довая религия. Пусть же будут исполнены веления той и другой
религии. Пусть будет над нами десница того и другого пророка!
Завтра, когда на небесных лугах обнаружится, какая вера истинна,
наши добрые дела и поступки в той вере будут наши помощники и
заступники; они подхватят нас за руку, когда поскользнется нога
наша.
"О ты, считающий неверие верой и сомнительное истиной,
берегись! Ты потерял веру из-за своего невежества, твое высокое
положение не спасет тебя! Приди в себя, о человек-невежда! А то
будешь поставлен в тупик, когда в глубине могилы тебя спросят о
вере".
Тимур и Ахмеди28
Рассказывают, что, когда Тимур прибыл в Анатолию, соз-
датель "Искандер-наме" Ахмеди вошел к нему в доверие и стал
одним из приближенных. Однажды он присутствовал в бане на уст-
роенном там Тимуром собрании, сопровождавшемся винопитием с
220
обильными угощениями. Развеселившись, Тимур обратился к Ах-
меди:
— Давай-ка оценим всех сидящих на этом собрании и решим,
кто сколько стоит!
Ахмеди назвал цену каждого из беев и других высокопостав-
ленных лиц, присутствовавших на беседе, после чего Тимур спросил:
— А сколько, по-твоему, стою я?
Ахмеди ответил:
— 35 акче.
Тимур возмутился:
— Что за чепуха! Откуда ты взял? Один мой банный передник
стоит 35 акче.
А Ахмеди в ответ:
— Вот я и говорю про передник. А сам ты и двух акче не
стоишь.
Тимуру очень понравился этот ответ, и он щедро наградил
поэта.
Латифе
1. Один дурачок приходит к бакалейщику и после приветствия
спрашивает:
— Хозяин, у вас есть ли мед, масло и яйца?
Бакалейщик, решив, что это покупатель, отвечает:
— Есть сладчайший мед, чудесное масло и свежие яйца.
А дурачок:
— Почему же тогда вы не сделаете себе горячий омлет?!
2. Одного человека окрутили и женили. Через три дня его жена
родила сына. Друзья спросили: "Какое же имя ты дал сыну?" "Скоро-
ход", — ответил он. "Почему так?" — снова спросили друзья. Чело-
век ответил: "Да разве он мог бы пройти девятимесячный путь за три
дня и, как снег, свалиться на голову, если бы не был скороходом?!"
Мустафа Джинани
СОБРАНИЕ ЛАТИФЕ
Вот что передают рассказчики. В одном городе появилась шай-
ка дерзких грабителей. Они воровали у жителей имущество и наво-
дили на всех ужас, не считаясь ни с какими законами. Градоправи-
тель некоторое время производил розыски и, наконец, настиг и зах-
ватил их главаря. На позорное наказание осудил он его — провести
221
по всему городу, а затем повесить, но не на виселице, а в назидание
жителям и на страх подданным —на крючке. Он должен был три дня
и три ночи висеть в таком виде на всеобщее посмеяние. Твердо зная,
что, если не приставить стражи, воры придут и, сняв тело атамана с
крючка, унесут, — он поручил охрану его начальнику своей стражи,
человеку умному и расторопному. При этом строго наказал ему не
отходить день и ночь от повешенного, чтобы воры не могли утащить
его, и предупредил: "Берегись! Будь внимателен, а не то в наказание
вздерну тебя на его место на крючок в назидание другим".
Начальник стражи в тот день до вечера сторожил, прилагая все
усилия, чтобы насколько возможно лучше выполнить поручение.
Случайно место казни было расположено не в центре, а за чертою
города, на кладбище. Когда наступила ночь и мрак окутал мир,
начальник стражи разложил костер и в страхе начал внимательно
осматриваться кругом. В то время как он бросал боязливые взгляды,
опасаясь, что вот придут грабители, вдруг заметил он какую-то
палатку. Она была разбита среди могил и, казалось, в ней кто-то был.
В полной уверенности, что это кто-нибудь из грабителей, он не
спускал с нее глаз. Наконец, терпение его истощилось, и он подошел
поближе, чтобы осмотреть палатку. Не колеблясь, вошел он внутрь и
увидел женщину с лицом пери и стройную, как кипарис.
В таком глухом месте женщина без страха сидела на свежей
могиле и столько слез пролила, что была совершенно мокрая; все
лицо женщины было выпачкано в грязи и пыли и имело странный
вид, так как она все время билась головой о землю. Когда сторож
увидел, в каком она положении, он подсел к ней на могилу и стал
расспрашивать о причине ее горя.
Женщина так тяжело вздохнула, как будто огонь пылал у нее в
груди, и начала рассказывать о своей жизни и описывать свое горе.
Вот что она поведала: "В этой свежей могиле лежит мой муж. При его
жизни я была под его покровительством, а теперь брошена на произ-
вол судьбы. Меня еще несовершеннолетней выдали за него замуж. С
тех пор как я подняла на него свои глаза и увидела его, никакой
другой мужчина не коснулся пол моего платья своей рукой. Все время
наша жизнь была слаще сахара. Мы слились друг с другом, как земля
с водой. Звезда моей судьбы ярко сияла...
...И вот три-четыре дня, как он скончался и переселился из
этого тленного мира в вечное царство. Он покинул меня среди чужих
и ушел; он зажег мое тело, и огонь разлуки испепелил его. Сколько я
ни рыдала, сколько слез ни лила, сколько стонов ни вышло из моей
груди — огонь не погас. Жить без него одна в доме я не смогла и
поняла, что терпением не подавлю своей страсти. Когда у меня не
хватило больше сил переносить тоску, я решила провести несколько
222
дней на могиле, чтобы, обнимая землю, рыдая до изнеможения,
выплакать свое горе. Со дня его смерти я не сомкнула глаз, и
спокойствие не сошло мне в душу. Теперь, как ты видишь, я в этой
палатке горько плачу, терзаюсь и не нахожу покоя, все время обни-
мая могилу".
Закончив свой рассказ, женщина опять принялась рыдать. На-
чальник стражи, сообразив, что воров в полночь нигде не видно, а
рядом с ним красавица и никаких препятствий и затруднений не.
стал упрашивать ее полюбить его, слиться с ним воедино, а об
остальном позабыть. "Дорогая моя, — говорил он, — не сжигай в
тоске свое сердце, закон мира таков, что один приходит, а другой
уходит. Не сыпь золы на чистое, как зеркало, сердце свое, пройдет.
Ну что ж, если муж твой умер, — лишь бы ты была здорова! Если ты
дашь согласие, я — твой раб, я женюсь на тебе и до самой смерти, что
бы ты ни пожелала, проси — тебе принадлежит приказ и распоряже-
ние. В богатстве твоем мне нужды нет, у меня самого много всякого
добра". Как он просил, так и вышло. Красавица, сообразив, что уже
нечего плакать, утешилась его речью и утерла слезы. Ведь женщина
же! Она начала улыбаться и заигрывать с начальником стражи...
... Спустя некоторое время они вспомнили о воре, висевшем на
крючке. Как угорелый выскочил он из палатки и бросил поспешный
взгляд на крючок, но — увы! — воры стащили повешенного. Тяжко
вздохнув, он стал биться о землю, взял по камню в руки и колотил
себя в грудь, упрекая себя и проклиная. Он поднял плач и стон на
весь мир. Все наслаждения, испытанные им, мгновенно улетучились
из памяти. "Увы! Меня завтра вздернут на крючок!" — причитал он
и лишился рассудка.
Красавица, увидев его в таком состоянии, подошла к нему и
спросила, что с ним случилось. Рассказав ей все происшедшее, он
опять стал плакать. Женщина сжалилась над ним, повела его опять в
палатку и сказала: "Не плачь! Я все уже продумала и нашла средст-
во". Вытерев его слезы, она продолжала: "Чего ты убиваешься?
Раскопаем вот эту могилу, вытащим мертвеца и повесим, как ни в
чем не бывало, на крючок вместо унесенного разбойника. Никто не
заметит никакой разницы. Лучше этого средства от твоего горя нет
ничего!"
Начальник стражи, выслушав ее, стал весел и радостен, сбро-
сил с себя оковы печали. Немедленно разрыли они могилу, вытащили
несчастного мертвеца, сдернули с него саван и повесили на крючок.
Успокоившись, снова вошли в палатку и уселись.
Начальник стражи стал, однако, раздумывать: "А ну, как за-
втра узнают, что за мертвец на крючке", но тут же успокаивал себя:
"Разве мертвецы не похожи один на другого? Конечно же не узнают
223
и уйдут". Вдруг он вспомнил, что вор был безбородый, а у этого
большая лохматая борода. Опять впал он в отчаяние, опять его ум
помутился. Рассказал он женщине о причине своего волнения и горя.
Та, коварная, ответила: "Ты из-за этого волнуешься? Да этому легко
помочь. Снимем-ка мертвеца и, не раздумывая долго, выщипаем ему
всю бороду. Затем снова повесим и поглядим, чем дело кончится".
Они стащили мертвеца, вырвали по волоску бороду. На лице его не
осталось и следа волос, и наружность мертвеца совершенно измени-
лась. После этого вздернули его на крючок.
На следующий день все приходили смотреть на преступника, и
никто не заметил подмены. Каждый был в полной уверенности, что
висит тот преступник; начальник стражи избежал таким образом
наказания. Он заключил с той женщиной брак по закону шариата.
Женившись, долго жил с ней. Она всегда уверяла его в своей любви и
верности, но он, зная ее прошлое, молчал. Спустя несколько лет этот
несчастный лежал на смертном одре, понимая, что близок его конец.
Чтобы сделать завещание, он созвал соседей по кварталу, отдал
последние распоряжения и распределил все имущество. Пока он был
еще в памяти, он вручил жене мехри мюэджель, калым и сверх того
перед всей общиной дал еще три тысячи акче. Обращаясь к ней, он
сказал: "Дарю тебе три тысячи акче, чтобы ты после моей смерти не
вырывала с кем-нибудь другим моей бороды и не причинила мне тех
унижений, какие ты причинила первому мужу". Затем, обращаясь к
общине, он сказал: "Вас же, мусульмане, умоляю заступиться; мой
последний час настал, так вы укажите ей путь к добру. Я уверен, что
она, вняв вашему заступничеству, не вырвет моей бороды". Вес
присутствовавшие в один голос заступились, говоря: "Ради нас, не
совершай такого преступления". Затем они удалились. Больной в
страхе переселился из тленного мира и отошел в вечное царство.
Милость всепрощающего Бога да почиет на нем!
Женщина обманывает коварством своей клятвы.
Если она говорит: "Люблю", — не гордись,
Она будет любить, пока у тебя есть богатство,
А потом вырвет все волосы из твоей бороды.
Лятифи Кастамонулу
M г.
ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ПОЭТОВ
Большинство людей неразборчиво и не в состоянии понимать
красоту поэтических творений, порицает то, что заслуживает одобре-
224
ния, и хвалит то, что достойно порицания. Хотя в наше время не
стало различия между настоящим поэтом и тем, кто только претенду-
ет на это название, и даровитых людей не отличают от невежд, тем не
менее по-настоящему поэты могут быть разделены на несколько
разрядов. К первому принадлежат те из них, у которых свои собст-
венные оригинальные мысли и самостоятельное искусство воображе-
ния. Такие поэты так же редки, как и истинные сеиды.
Ко второму разряду относятся те, котоыре обладают способно-
стью к стихоплетству и, нанизывая ходячие слова, воображают се^бя
настоящими поэтами. Но они не уважаются людьми, понимающими,
что такое настоящая поэзия. Хотя стихотворческая способность ле-
жит в натуре большей части рода человеческого, не каждому смерт-
ному дана изобретательность в словесном выражении души слова —
мысли. Не всякая земля — рудник, хотя во всякой есть элементы
благородных металлов и драгоценных камней; не у каждой серны
железа бывает мускусной.
К этому же разряду принадлежат и литературные воры, кото-
рые тоже бывают разных родов. Одни, не способные даже скропать
стихотворение, выдают чужие стихи за свои, переменив в них только
псевдоним или чуть-чуть что-то добавив. Такие, впрочем, порицают-
ся не только у поэтов, но и у читателей, потому что рано или поздно
обнаруживается их кража. Другие, умея пользоваться мерной речью,
одарены такими крошечными способностями мышления и воображе-
ния, что не в силах сами изобрести что-либо оригинальное и, понево-
ле пробавляясь идеями прежних поэтов, тоже приучаются воровать.
Третьи заимствуют чужие мысли, но только выражают их
другими словами. Они считаются выше предыдущих; но и фантазия и
ее выражение у них одинаковы. Читатели зовут их также словесными
ворами и подражателями и не почитают.
Четвертые переводят с другого языка, делают сокращения или
добавления. Это еще хорошие воры и пользуются предпочтением
сравнительно с вышеперечисленными. Пятые, наконец, находят вы-
сокие мысли у большого поэта, но, хорошенько вникнув в них и
обдумав, нападают на новые идеи. Эти, подобно самобытным поэтам,
несравненно выше и достойнее всех предыдущих. Хотя вообще истин-
ного поэта не найдется и одного из тысячи; но, как говорится, мал
объем — и цена мала. Все же нельзя отказать и этим в некотором
достоинстве: "Каждый цветок имеет свою приятность, каждый
плод — свою сладость".
... Из превосходнейших поэтов и красноречивых стихотворцев,
происходивших из Рума или выходивших из других стран, но со-
чинявших на турецком языке, иной был искусен в том или другом
роде сочинений, другие — в нескольких родах, но реже. А некоторые
225
прославились во всех родах поэзии, но таких уж весьма и весьма
немного, так что месневи Шейхи, касыды Ахмеда-паши и газели
Неджати считаются у знатоков самыми совершенными произведени-
ями, а их авторы признаются у читателей лучшими и любимейшими.
Историческая
проза
Первые хроники, относящиеся к истории Сельджукского (Румского) султа-
ната (XI — XIII вв.) — предшественника Османского государства, были
созданы в Малой Азии в XIII — начале XIV в. на персидском языке —
основном литературном языке периода. Летописные памятники на турецком
языке появляются в XV в. и вскоре наряду с другими историческими доку-
ментами (юридические акты, указы, договоры, реестры, частная переписка)
начинают занимать одно из значительных мест в литературе эпохи.
Ахмед Ашыкпашазаде (1400 — 1502?), автор "Истории Дома Османова",
правнук поэта Ашыка-паши, принимал участие в балканских походах, боль-
шую часть жизни провел как дервиш, свою хронику (доведена до 1478 г.)
написал в конце жизни.
О жизни историка Мехмеда Нешри (? — 1520) сведений почти не сохрани-
лось. В его хронике "Зерцало мира" только последняя, шестая часть посвящена
истории Сельджукского султаната и Османской империи (доведена до 1485 г.).
Лютфи-паша (1488 — 1564?) — албанец по происхождению, был воспитан-
ником султанского гарема, занимал крупные посты в столице и провинциях
Османской империи, около двух лет был великим везиром, но потом впал в
немилость и был сослан на остров Димотика. Из сочинений Лютфи-паши
наибольший интерес представляют "История Дома Османова" (доведена до
1554 г.) и "Асаф-наме" — своего рода свод правил для великого везира.
Мустафа Али (1541 — 1600?) — автор поэтических и прозаических сочине-
ний, из которых главное — хроника "Суть известий", в последней, четвертой
части которой история Османского государства доводится до 1595 г. В хрони-
ке содержатся многочисленные наблюдения автора над разного рода зло-
употреблениями в стране, ведущими к ее ослаблению.
Переводы И.Бородиной (фрагменты из хроник Ашыкпашазаде и Нешри),
Ф.Салимзяновой (Лютфи-паша), В.Смирнова (Мустафа Али).
Ахмед
Ашыкпашазаде
ИСТОРИЯ ДОМА ОСМАНОВА
Во имя Бога, милостивого, милосердного! Хвала Аллаху, из-
лившему на нас благодеяния, приведшему нас к исламу и сделавше-
226
му нас обществом возлюбленных Мухаммеда, молитва и мир над
ним!
Я, смиренный брат дервиш Ахмед Ашык, сын шейха Яхья,
сына шейха Селмана, сына султана мудрости Ашыка-паши, сына
Мухлиса-паши, мюршида всех горизонтов, сына вершины всех веков
Баба Ильяса, последователя Сейида Эбульвефа, да наполнит Аллах
светом их могилы!
Пребывая в Константинополе, я, смиренный, сидел в углу
уединения обители поклонения покорности, надев на себя хирку
бренности и терпения и доставляя себе усладу трапезой молитвы.
Вдруг один из братьев-дервишей упомянул об истории и жизнеописа-
нии Дома Османова и от меня, смиренного, потребовал ответа. Я же,
смиренный, поведал о том, что нашел записанным от Яхши Факиха,
сына имама Исхака Факиха, а Яхши Факих составил это жизнеопи-
сание со времен Мехмеда, отца султана Мурада, вплоть до времени
Баязид-хана, и был тот Яхши Факих сыном имама при Орхане Гази.
Я, смиренный, сократив некоторые обстоятельства и изложение, от-
дал все языку пера. А перо на страницах бумажной пустыни поведало
чистому сердцу. Я, смиренный, который услышал эти слова, тотчас
же уловил ухом души их напев. Сердце мое поразилось удивлением и
размышлениями...
Мехмед Нешри
ЗЕРЦАЛО МИРА
Поскольку произошло это событие29, Тимур провозгласил:
"Пусть прекратятся сражения. Если султан захвачен, к чему после
этого продолжать сражаться?" Миннет-бек, Мустафа-бек, ходжа Фи-
руз-паша и еще несколько знатных беков попали в плен. О досто-
верности этих сведений было услышано от наиба Бурсы — Коджи
Наиба, который был в то время одним из телохранителей Баязид-ха-
на и находился с ним в тот самый момент, когда хан был схвачен, а
также тогда, когда Баязид-хан по милости Аллаха прибыл в Акше-
хир30.
Его потом спросили: "Как спрятали Баязид-хана?" Он сказал:
"Тимур велел устроить паланкин, подобный клетке, и поместить его
посередине между двумя лошадьми; при переездах он заставлял
везти его перед собой. Когда же останавливались на привал, Тимур
приказывал ставить его перед своим шатром". Тот Коджа Наиб потом
во времена султана Мехмеда был комендантом крепости в Амасье, а
227
позднее, когда состарился, султан Мурад-хан перевел его в Бурсу на
пост наиба.
... Рассказ. Тимур-хан вместе с Йылдырым-ханом пришли в
городе Тонузлы в баню, и, когда они мылись в курне, Тимуленг
сказал Йылдырым-хану: "Премудрость Аллаха подтвердили проис-
шедшие дела. А что, если бы я попал в такое же положение, как ты?
Что бы ты сделал?" Баязид-хан был стремительным и невыдержан-
ным. По своей стремительности он тут же сказал: "Если бы ты попал
в такое же положение, я бы тебя посадил в клетку". Тимурленг
ответил: "Ой, хан, как же плохо ты сказал!" и тотчас же приказал
соорудить железную клетку. Йылдырым-хана поместили в клетку и
заточили.
Лютфи-паша
АСАФ-НАМЕ31
... Прежде всего человек, занимающий должность великого
везира, должен быть свободен от корысти... Нужно, чтобы о тайнах
великого везира и падишаха не знали даже остальные везиры, не
говоря уже о посторонних... нужно, чтобы великий везир, разузнавая
в ночной тишине от доверенных и бескорыстных лиц о достойных
должности, но бедных и слабых людях, давал им должности и подни-
мал на ноги, так что везир, собственно говоря, подобен принимающе-
му решительные меры врачу. Нужно поднимать на ноги бессильных и
страдающих от болезней, бедности и нужды, чтобы, окрепнув и став
самостоятельными людьми, они годились бы для службы в случае
войны.
... Везир должен оберегать падишаха от таких грехов, как
страсть к богатству и приблизительный подсчет (богатства). Великий
везир должен, не колеблясь, говорить падишаху все, что следует о
делах веры и государства...
Должностных лиц не следует отстранять на основании одной-
двух жалоб. Если у кого-нибудь, будь то эмиры или кадии, появятся
один-два жалобщика, великому везиру следует, направив содержа-
щее советы письмо, увещевать их. Если же они не внемлят совету, а
число жалоб будет расти, они должны быть отстранены от должности.
Великий везир должен всем знать цену. Нужно знать, за что
ценить каждого — за знатность ли, образованность ли или за службу,
и в соответствии с этим оказывать ему внимание.
228
Мустафа Али
СУТЬ ИЗВЕСТИЙ
Рассказывают, что правитель вселенной султан Мехмед-хан,
взирая на неурядицу государства, поневоле расплакался и жаловал-
ся, говоря: "Я ни одного честного и праведного человека не нашел на
свете". Когда ему сказали: "Отчего это так вы изволите говорить?" —
то он отвечал: "Сначала я благоволил к шейх-уль исламу Бустан-за-
де, и что же? Он тотчас сделал брата своего, дурака, румелийским
кади-аскером и стал просить салоникийский округ для своего невеж-
ды-сына. Затем я высказал почтение к наставнику моего родителя
уважаемому Садэддину, уповая в нем встретить благожелателя веры
и государства. Но он также сейчас же признал своего юного сына
достойным занять должность анатолийского кади-аскера, а своего
другого сына — совсем еще мальчика — способным управлять судеб-
ным округом Эдирне и, таким образом, навлек на меня злословие
мулл, а себя и своих сыновей опозорил перед народом". Так он
сказал...
Литература
конца XVI —
первой половины XVII в.
В конце XVI — начале XVII в. в Османской империи обнаруживаются
признаки упадка. Недавно претендовавшая на роль мировой державы Тур-
ция вступает в полосу затяжного внутреннего кризиса, а на внешнеполитиче-
ской арене сталкивается с горечью военных поражений и постепенно утрачи-
вает былое могущество.
Однако наука и искусство продолжают держать свой высокий уровень. В
литературе эпохи при сохранении преемственности по отношению к художе-
ственным достижениям XV — XVI вв. появляются новые тенденции, наме-
тившиеся еще во второй половине XVI в. и усилившиеся к концу столетия.
Растет число подражателей, эпигонов. Укрепляются позиции сложного и
многообразного по своим художественным функциям "индийского стиля".
Активное, жизнеутверждающее начало, утвердившееся в предыдущую эпо-
ху, теснят настроения обреченности и бессилия перед всемогущим злом.
Сильнее звучит критика общественных неполадок, острее становятся соци-
альные обличительные мотивы. Сатира набирает силу и в поэзии, и в проза-
ических жанрах. К началу XVII в. сатирические тенденции становятся в
значительной степени определяющими, а потому XVII век входит в историю
турецкой литературы как "век сатиры".
229
Вейси
(1561 — 1627)
Увейс Вейси — автор дидактических и исторических сочинений, эпистоляр-
ной прозы, родился в Алашехирс, занимал судейские должности во многих
городах — от Египта до Болгарии. Умер в Скопле.
Из поэтических сочинений Вейси наибольшую известность получила создан-
ная под конец жизни касыда "Наставление Стамбулу" (1626), пронизанная
обличительным пафосом.
В "Книге сновидений" (1609) использован распространенный в средневеко-
вой литературе жанр "видений". Автор становится соучастником беседы
царственных особ, возглавляемых правящим султаном Ахмедом I, с Алексан-
дром Македонским — "справедливейшим из справедливейших правителей",
которому султан жалуется на беспорядки в государстве.
Переводы И.Боролиной (из касыды "Наставление Стамбулу*), Ф.Салимзяно-
вой (из "Книги сновидений").
НАСТАВЛЕНИЕ СТАМБУЛУ
К вам я взываю, Стамбула сыны!
Кайтесь, гнев Божий на вас, вы грешны!
Близится света конец, Судный день,
Мехди приход скорый ждать все должны.
Мир во грехе. Кто ж грешит? — Субаши,
Черные их дела миру страшны.
Кади-аскеров нет хуже в стране,
Воры, мздоимцы, стыда лишены.
Бедный ученый унижен и сир,
Неуч даст взятку — получит чины.
Подлы и грязны все ваши дела,
Нет, вы не в вере, в наживе сильны.
Нет беззакониям вашим границ,
Верхние власти в руках сатаны.
Коль рыба тухнет всегда с головы,
Кто ж возразит, что на вас нет вины?!
Лишь иноверцы пролезли наверх,
Что ж голоса мусульман не слышны?
230
Ведь не везиры у нас, а враги,
Стадо животных, не люди они.
Бог поручил все султану вершить,
Сила и власть ему были даны.
Вот призовет Бог тебя, мой султан,
Спросит с тебя про дела всей страны.
Ты — тень Аллаха, верши правый суд,
Злых врагов наших скорей прогони!
КНИГА СНОВИДЕНИЙ
... Когда, говоря так, падишах мира32 закончил свою речь, Его
величество Искандер Зул-л-Карнейн, склоняя узду своей речи в
сторону изучения услышанного, соизволил сказать удивленно: "О
падишах мира, из драгоценных перлов слов, которые вы нанизали на
нить изложения, можно понять, что эта мастерская мира во времена
прежних падишахов была благоустроенной и цветущей и только в
дни вашего правления стала вдруг разоренной и опустошенной, то
есть что во времена прежних султанов ваши подданные вкушали
покой и радость, и только в дни ваших счастливых дел положение их
изменилось, и они очутились в пустыне бед. Нет, клянусь Аллахом,
господом Каабы, с тех пор как это колесо небес вращается на арене
божьего могущества, никогда не пребывал мир в одном и том же
состоянии. О счастливый падишах вселенной, если это тот самый
вероломный мир, который я знал, то никогда, ни при одном падишахе
не был он благоустроенным и цветущим, и народы мира никогда не
знали пощады от его зол. Да и когда мир, который, как вы сказали,
расстроился только в ваше время, был благоустроенным и цветущим?
Может быть, тогда, когда отец рода человеческого Адем, — да
будет над ним мир! — и Хавва, сойдя на грешную землю, попали в
разные части света, и триста лет, плачущие и стенающие, бродили
они в бедственном положении по пустыне, пока с благословенной
помощью Господа двух миров не встретились у подножия горы Ара-
фат, не познали друг друга и не поселились уединенно в бесплодной
горной долине Батха? Может быть, тогда мир был благоустроенным и
цветущим? Или, может быть, тогда, когда на поверхности земли, на
все четыре стороны сошла божья благодать и свежесть бесчисленных
Щедрот его, и Кабиль вероломным мечом убил брата своего Хабиля,
и пламя раздоров, которое разожгло это злополучное убийство среди
231
сынов человеческих, разделило их всех на две группы? Одну из этих
многочисленных групп составляли неверные, а другую — правовер-
ные. И двести восемьдесят лет продолжались между ними распри
и раздоры с применением меча. От крови многих сотен тысяч пав-
ших и погибших обширные равнины земли превратились в таз крово-
пускателя. Может быть, тогда мир был благоустроенным и цвету-
щим?
Или, может быть, тогда, когда из-за несчастий этого безбожия
и распрей изменилось положение в мире, то есть деревья и нивы,
являющиеся украшением лика земного, лишились изобилия и благо-
денствия, колос ячменя и колос пшеницы, например, были величиной
с египетский финик? Когда дела приняли такой оборот, Адем —
начальный стих в диване пророков — да будет над ним мир! — стал
жаловаться на порчу и разрушение мира:
Изменилась страна и ее властелины,
И лик земли стал безобразен.
Изменилось все, что имеет вкус и цвет,
И редкой стала улыбка прекрасного лица.
Скорблю я над убитым моим сыном Хабилем,
Которого скрыла могила.
Говоря так, нанизал он перлы слов на нить поэзии. И сколько
еще лет судьба исторгала горестные вопли из груди одичавших жите-
лей этого горнила неосуществленных желаний, заставляла их сто-
нать, страдать и плакать! Может быть, тогда мир был благоустроен-
ным и цветущим?
Нефи
(1572 — 1634)
Творчество Нефи — крупнейшее поэтическое достижение турецкого "века
сатиры". Омер Нефи родился недалеко от Эрзерума, получил образование на
родине, а затем приехал в Стамбул, где был приближен ко двору. Писал
блестящие касыды — оды своим покровителям и не менее блестящую сатиру
на вельможных особ. По навету врагов-царедворцев был задушен и брошен в
море.
Нефи принадлежат два дивана стихов: на турецком языке и значительно
меньший по объему — на персидском. Свою сатиру поэт объединил в сбор-
ник "Стрелы судьбы".
Перевод И. Бородиной.
232
КАСЫДА ШЕЙХ-УЛЬ-ИСЛАМУ
МЕХМЕДУ ЭФЕНДИ
Пришла весна, и пестрым шелком снова устлан сад,
На Полистана трон султан роз вновь вернуться рад.
Принес дыхание Исы весенний ветер к нам,
И вот опять цветут сады и аромат струят.
Небесный свод тумана перлы превратил в шатер,
И на земле тень от него — камней бесценных клад.
Вобрало зеркало небес всю благодать весны,
И темных туч теперь на нем никак не разглядят.
Не маков это, не тюльпанов полыхает цвет,
То меч горы пронзает солнце — искр летит каскад.
А розы все погружены в багряных вод поток,
Кружит корабль соловьев, что стонут, ждя услад.
На водной глади ветерок расправил гребни волн,
Сребра чеканщики теперь пускай не ждут наград.
Как будто золота клеймо на шелке голубом,
Сверкает солнце на воде, приковывая взгляд.
Не виден, скажешь, свет свечи при ярком солнце дня?
Взгляни, как возле белых роз свечой горит гранат.
Миндаль раскинул листьев снег над желтых роз кустом,
Иль то на золоте щита гвоздей сребрится ряд?
Внимая стонам соловья, чьи трели льются ввысь,
Все птицы музыку любви скорей учить хотят.
КАСЫДА ГОРОДУ ЭДИРНЕ
Что это — город Эдирне иль райский сад?
Дворец султана иль с небес спустился град?
А может, выше небосвода сей дворец
И свет Каабы с ним сравниться будет рад?
233
Иль это луга блеск и речки синей гладь?
Иль то зеленый шелк и синь каймы манят?
Иль берега реки здесь свод свой возвели?
Иль небо светится здесь в реках без преград?
Иль то не реки, а драконов чешуя?
Драконов войско сторожит султана клад?
И тот, кто видел рай, пускай сюда придет
И скажет, так же ль он красив, как этот сад?
Такие ж розы здесь, такой ли у них цвет?
Такой ли ветер здесь разносит аромат?
Растут деревья ли в раю стройней, чем здесь?
Иль только Туба, о которой все твердят?
Но ивы, что растут здесь, Тубу вмиг затмят —
Ведь запах Тубы разве мускусом объят?
Рыдван воскликнет здесь: "Прекрасные места!
Что это — рай небесный или вертоград?"
И где еще такое место на земле,
Чтоб вместо козней зла царили мир и лад?
ГАЗЕЛИ
Любимой взгляд тебе сулит то милость, то упрек,
Находчивый игривый взгляд другому невдомек.
Глаза ее лукавые тьмы хитростей полны,
Фиал из рук красавицы влюбленного увлек.
С пушком айвовым как сравнить тот мускус над губой?
Иль это лань? Ее глаза льют мускуса поток.
Дразнящий взгляд зовущих глаз — герой, поднявший меч.
А брови — ножны от меча, который ждет свой срок.
Для стрел ее ты грудь свою подставил как мишень.
К чему, Нефи, боль новых ран, коль весь ты изнемог?
234
* * *
Взор у милой опьяненный вдруг меняться начинает,
Каждый новый взгляд по-новому смеяться начинает.
В каждом взгляде своя цель есть, разгадать бы надо тайну,
Захватив меня всецело, отдаляться начинает.
Не игра то, не лукавство, это — сеть очарованья,
Колдовство свершилось — чудо появляться начинает.
То не ветер, набегая, треплет локоны любимой,
То пушок, расправив крылья, подниматься начинает.
О Нефи! Как мелодично звучит саз в твоем каляме,
С каждым словом напев новый в песнь вливаться начинает.
* * *
Кягытхане Махшером стал, племен смешенье здесь,
Как будто Страшный суд настал, столпотворенье здесь.
Взгляни на небо поскорей — вот знаки Дня суда:
Сиянье солнечных лучей, небес свеченье здесь.
Высокий стан любимой здесь, наш низменный порыв,
И взлет мечты, и подлость здесь, и вдохновенье здесь.
И о единстве бытия пускай молчит софи,
Ашыкам верным и любовь и поклоненье здесь.
Пьянее пьяного Нефи, в своих грехах погряз,
Забыт им страх, беспутен он, к нему презренье здесь.
МО
Моя поэзия обычных слов не знала,
Судьбу в померкших зеркалах не отражала.
Дурные мысли разве есть в хороших людях?
С жестокосердными общенья не искала.
Лишь мудрой мысли жемчуг слов моих подвластен,
Их мир не может оценить, он не меняла.
235
В моих руках ключи сокровищницы знаний,
Дарю ей жемчуг, чтоб она не пустовала.
Нефи, поэзия твоя покрыта тайной,
Не лавка это ветхих книг, не подпевала.
* ф ф
Взгляды томные любимой взяли в руки саз любви,
Приготовился мир слушать упоенно сказ любви.
Разве можно в разговоре избежать чар колдовских?
Совершенство ресниц милой ведь не скрыть от глаз любви.
Что мне делать, чтоб не выдать свою тайну никому,
Я хочу, чтоб в ее взоре заблестал алмаз любви.
Как манят к себе, казня и воскрешая, те глаза,
Эти чары неизменны - уж таков наказ любви.
Ведь влюбленные бывают иль, как шах Рюстем, храбры,
Или жертвами бывают, как Нефи, проказ любви.
ф ф ф
Мы — ринды. В кабаке мы с незапамятных времен,
На Страшный суд, клянусь, предстану, будучи хмелен.
Хозяина не хвалим мы за доброе вино,
В обнимку с ним всегда мы пьем под чаш веселый звон.
Коль чаша твоя выскользнет из рук,не унывай,
Раскаившись, греши опять — велик ли здесь урон?!
Когда назвал ты морем смысла стих мой, ты был прав,
Последний мы глоток вина, его из чаши вон!
Не страшно, если в двух мирах мы низкие, Нефи,
Поэты мы, кутилы мы, таков у нас закон!
ф ф ф
Если я не буду пьяным, про любовь ей не скажу,
И пока вино не кончится, признанье придержу.
236
С блеском щек твоих когда-нибудь сравниться ль солнца свет?
Без вуали они мир сожгут — за этим прослежу.
Обаянья милой сила в красоте ее пушка,
Как все это опишу я — без тетради я хожу.
Вот представим: наступает Судный день. Кто иск подаст?
Что тиранство твое было безгранично, доложу.
О Нефи! Пока любимая опять не упрекнет,
Я позор свой постоянный от себя гнать погожу.
САТИРА
Моему отцу
С тех пор как выпало отцу недимом стать у хана,
Мне чечевицы не видать и не видать тарханы.
Я бедным стал...Быть может, мне, как мой отец когда-то,
Послать о помощи письмо? Но мненье знать бы хана!
Коль с маслом жалко дать бурдюк, пусть дал бы два с кумысом!
Как может этот малый дар убытком стать для хана?
С утра, стекаясь с разных мест тысяч по сто, татары
Несут с кумысом бурдюки, чтоб передать для хана.
Не знаю, или мой отец, иль хан так скуп ужасно,
Как потихоньку бы о том мне разузнать у хана?
Клянусь я, это не отец, а горе и злосчастье,
Но правда эта может ведь досадной стать для хана!
Я так страдаю от нужды, а мой отец свой мусор33,
Как жемчуг ценный иль коралл, спешит продать для хана.
В мученьях жизнь моя течет, а мой отец усердно
Поет стихи и в бубен бьет, чтоб рай создать для хана!
Пускай умру в нужде. Уйти я в мир иной согласен.
В земле спокойно я смогу свой отдых взять от хана.
237
Недобрый подлый мой отец в беде меня оставил,
В далекий двинулся поход, чтоб не отстать от хана.
А всюду в городе звучат две новые касыды,
Их за подачку мой отец сумел скропать для хана.
Везиру Экмекчи-заде Ахмеду-паше
О что за жизнь! Как всех людей она страшит!
Разрушить все вокруг она скорей спешит.
Коль уваженья к людям нет теперь совсем,
Пусть гибнет мир, когда он каждый день грешит!
И двух Медведиц обе сферы рухнут пусть!
Быстрее пусть Господь Плеяды распушит!
Пусть звездам даст скорей столкнуться в небесах
И двух светил небесных драку порешит!
Ведь надо знать, кто справедливый, кто тиран,
Тиран повсюду и добро и мир глушит.
Равняет веру и безверие тиран
И черным злом его душа всегда кишит.
И как у власти нечестивый может быть?
Пусть умный кто-нибудь вопрос сей разрешит!
И за грехи его накажет пусть Аллах,
Пускай скорее ему саван будет сшит!
И коль сатирой я не буду ему мстить,
riycTb мир без жалости стихи мои крушит!
Но мой язык, ты знаешь, самый острый меч
И все нутро своих врагов распотрошит!
Великому везиру Гюрджю Мехмеду-паше
Эй, Гюрджю! Ты самсу некий подлец распрекрасный, собака!
Где же стража твоя, где ты сам, о, злосчастный, собака!
238
Горе нашей стране, горе нам, коль учить всех нас станет
Такой подлый невежда, как ты, громогласный, собака!
До чего ж докатился, увы! род великий Османа,
Как ступил он на путь сей смертельноопасный, собака!
Тот, кто предал страну, стал теперь при правителе главный,
Не великий везир он, а деспот ужасный, собака.
Султаната высокую честь без конца попирает,
Сколько верных людей погубил ты, несчастный, собака!
Есть ли враг государству страшнее, чем ты, вероломный,
Почему не правитель, а ты такой властный, собака?
Надлежит нам порядок и мир навести в государстве —
Не убьем тебя — труд этот будет напрасный, собака!
Ты — враг честных людей, ты, безбожный, достоин проклятья,
Покарать тебя надобно смертью ужасной, собака!
Ашыкская поэзия
Караджаоглан
(1606? — 1679)
О жизни Караджаоглана известно немного. Личность поэта утонула в леген-
дах. Родился он, очевидно, в селе Гекче, расположенном в горах Тавра на
юге Турции, обошел с сазом в руках многие анатолийские города и деревни
и, возможно, побывал в Арабских странах и на Балканах. С именем Караджа-
оглана связана история любви ашыка к красавице Каракыз, о которой он
тосковал всю жизнь и рядом с которой оказался лишь в могиле — несчастных
влюбленных похоронили на одном из холмов Южной Анатолии.
Поэзия Караджаоглана, вобравшая в себя традиции песенного фольклора,
его образы, поэтическую символику, получила широкое распространение и
по сей день пользуется народной любовью.
Перевод Н.Гребнева.
* * *
Когда уйду из мест, где жил и рос.
Скитаться по чужой стране печально,
Не крась бровей, не заплетай волос,
Горюй со мною наравне печально.
239
С тем, милая, смирись, что суждено,
В то облачись, что бедно и черно.
И хоть разлука — крепкое вино,
Ищи забвенья в том вине печально.
Караджюглану до скончанья дней
Дано любить все горше'и сильней,
Как я живу — узнаешь от друзей,
Хоть будет слово обо мне печально.
* * *
Меня любовью удержи,
Не дай порвать с землей родною,
Ты мною стан свой обвяжи,
Чтобы всегда мне быть с тобою.
Ты прегради мои пути,
Не дай к погибели пойти.
Ты в локоны меня вплети,
Чтоб стать мне нитью золотою.
Вплетенный в прядь, я буду рад
Вдыхать блаженный аромат.
Повороти мой путь назад,
Преградой встань передо мною.
Карадж'оглан пусть не любим,
До гроба буду я твоим
Рабом послушным и немым,
Хоть я и этого не стою.
* * *
Красавица моя с тугой косой,
Гляди, во что меня ты превратила.
Тебя сейчас увозят в край чужой.
И ты узнала, что такое сила.
Уедешь в дальний путь, и в этот миг
Печально омрачится твой ашик.
Твой пояс развязался, взгляд поник.
Я вижу: ты лицо платком закрыла.
240
Кто нынче пустит скакуна в намет,
Кто чашу дополна тебе нальет?
Кто померанец твой с груди возьмет?
Не тот, кому его определила.
Карадж'оглан, я злату не слуга,
На свете лишь любовь мне дорога.
Что знаешь ты о крае Бинбога? /
Он мне родной, там все для сердца мило.
ф * *
Мне стать бы голубым дымком.
Цветком, чтоб ты меня срывала,
Твоим бы стать льняным платком,
Чтоб ты на шею повязала.
Чтоб быть с тобой накоротке,
Мне б стать браслетом на руке,
Сурьмой в заветном пузырьке,
Чтоб ты меня всегда искала.
Карадж'оглан живет мечтой
Стать мальчиком — твоим слугой,
Твоей одеждой золотой
Или атласом одеяла.
* ф *
Ягнята где-то блеют, блеют овцы,
Взбухают русла рек от вешних вод.
Кто плачет ныне, завтра улыбнется.
О сердце, не печалься, все пройдет.
Джигит джигиту — брат на поле брани.
То сбудется желанье, то обманет,
Появится еще пятьсот желаний.
О сердце, не печалься, все пройдет.
Злой человек на все дурное падок.
Здоровье нам нужнее, чем достаток.
Наш черный день придет — пусть будет краток,
О сердце, не печалься, все пройдет.
241
Карадж'оглану горе давит плечи,
Мне самого себя утешить нечем,
Но даже самый черный день не вечен.
О сердце, не печалься, все пройдет.
ф * *
Потоки превращаются в озера,
Что спишь ты, соловей, вставай скорей,
Раскрылась роза та, рабом которой
Давно ты стал, несчастный соловей!
Весна — пора цветов на горных склонах,
Цветения садов, ночей бессонных,
Пора безумства юношей влюбленных,
Безумства даже тех, кто стал старей.
Что знает роза о безумстве птицы,
И ты не знаешь, что со мной творится.
Тебе с небес ко мне пора спуститься,
О прошлой жизни позабыть своей.
Но безответен стон любви горячий,
Не озарит тропу мне свет удачи.
Хотя сейчас на свете все иначе,
Весна, чей век не много длится дней.
О Караджаоглан, летят недели,
Твой сад заглох, обвит засохшим хмелем,
Потоки слез сравнимы с бурным селем,
Что страшен для селений и полей.
* ф *
Смерть, ты вослед идешь, меня ты кличешь.
Повремени, приди за мной потом.
Хоть знаю: всем нам стать твоей добычей,
Повремени, приди за мной потом.
Зачем ты мне сейчас, когда по склонам
Иду я вдаль, счастливый и влюбленный.
Являешь лик свой, злобой искаженный?
Повремени, приди за мной потом.
242
Не мог я с милой быть средь людных толпищ,
Не мог с волками жить и выть по-волчьи.
Бессильный на тебя взираю молча,
Повремени, приди за мной потом.
Повсюду свищут соловьи привольно.
Караджюглан, я вижу смерть, мне больно:
Ты, смерть, взяла отца и мать, довольно,
Повремени, приди за мной потом.
Историческая проза
"История Печеви" охватывает историю Османской империи с 1520 по 1639 г.
Ибрагим Печеви (1547 — 1650?) происходил из венгерского рода Печ,
сперва находился на военной службе, затем занимал различные государст-
венные должности. Свой труд создает на родине, в конце жизни. В "Истории
Печеви" впервые привлекаются иностранные (венгерские) источники. Па-
мятник обладает несомненными литературными достоинствами.
Перевод И.Бородиной.
"Послание" (чаще переводится "Трактат", 1630) Мустафы Кочибея Гемюрд-
жинели, крупного государственного деятеля, принадлежит к тому типу по-
сланий правителю, где содержатся рассуждения автора о неполадках в госу-
дарстве и даются советы по их устранению.
В хрестоматии представлен начальный фрагмент первого "Послания" Кочи-
бея (адресовано Мураду IV).
Перевод В.Смирнова.
« ИСТОРИЯ ПЕЧЕВИ
...До 962 года (1554 г.) в Константинополе, да и во всем Руме не
было ни кофе, ни кофеен. А в том году приехал из Халеба некто по
имени Хакем, а из Дамаска некто Шемс, открыли в Тахтакале
большую лавку и начали торговать кофе. Оценившие удовольствие,
которое доставляет кофе, люди, преимущественно образованные, на-
чали сколачиваться группами по 20 — 30 человек и устраивать там
собрания. Кто читал книги, кто играл в триктрак или шахматы, кто
приносил новые газели, чтобы обсудить их. Много денег тратилось на
Устройство различных угощений для участия в этих дружеских собра-
ниях, удовольствие от которых было важнее, чем сам кофе, стоивший
)р№ю-два акче. Так все это продолжалось, и отставные кадии, мюдер-
рисы и разный народ, не занятый тяжелым трудом, считали, что нет
243
другого места, где было бы столь приятно посидеть и развлечься.
Кофейни завоевали такую славу, что туда стали постоянно приходить
не только государственные мужи, но и другие именитые люди.
Имамы, муэззины и ханжи-софу заявили, что "народ захвачен
кофейнями", а улемы изрекали: "Это плохое место. Уж лучше идти в
кабак, чем сюда". Поэтому проповедники очень старались, чтобы
кофейни были запрещены. Муфтии издали фетву: "То, что доходит
до степени угля (по черноте), запретно". Во время покойного султана
Мурада вышел высочайший указ (запрещающий кофе). Однако неко-
торые люди, несмотря на запрет, продолжали торговать в крохотных
лавчонках, располагавшихся где-нибудь в уличных тупиках или за
лавками, куда надо было проходить через задние двери. Рассказыва-
ют, что покойный Манав Иваз эфенди, бывший стамбульским кади-
ем, разбив котел на очаге, кричал, указывая на чашки (для кофе):
"Схватить их! Схватить их!"
Но после этого столетия спрос на кофе так повысился, что
запрет перестал действовать. Проповедники и муфтии стали гово-
рить: "То, что не доведено до степени угля (по черноте), пить
дозволено". И больше не осталось улемов, шейхов, везиров и других
именитых людей, кто ни пил бы кофе. Дошло до того, что великие
везиры превратили кофейни в свое недвижимое имущество и получа-
ли с них в день по два алтына.
Табак привезли в 1009 (1600 г.н.э.) году английские гяуры. Его
продавали как лекарство от разных болезней. А некоторые из избало-
ванных людей, считая, что "на удовольствие запретов нет", стали
одержимы курением. Даже среди больших ученых и государственных
мужей нашлись такие, кто заразился этой страстью. А грубый народ
так злоупотреблял табаком в кофейнях, что там стоял дым, из-за
которого нельзя было даже различать друг друга. Трубок не выпуска-
ли изо рта даже на улицах и базарах. Дымя "пуф", "пуф" друг в
друга, они пропитывали табачным запахом улицы и кварталы.
Мустафа Кочибей
Гёмюрджинели
Послание
Во имя Бога милостивого, милосердного!
Осыпавши венец начала речи чистыми перлами восхваления
всевышнему Богу и изукрасивши чело мускусно-благоуханного пре-
дисловия блестками самых высших благовоний великодушному Про-
244
року, немощный раб в Убежище Счастья, высочайший падишахский
Порог и Мастерскую Справедливости, высокую шахиншахскую Пор-
ту имеет доложить следующее.
Обдумавши с друзьями и благожелателями высокосводной па-
латы высочайшего правительства — да пребывает оно под покровом
вечной благодати! — добродетельными улемами и некогда бывшими
ревностными слугами, а теперь забытыми отставниками причины
такого переворота в положении государства, таких перешедших вся-
ческие границы зол и неурядиц, мятежей и волнений, я давно уже
искал случая довести об этом до Высочайшего слуха.
Лишь только всем обитателям мира стало известно, что украшаю-
щий вселенную и все благоустраивающий монарший взор и светозар-
ная, дарующая милости мысль государя — слава Всевышнему Влады-
ке! — обращены на искоренение злодейств и насилий и на водворение
правды и справедливости, и всякий стал торопиться заявить высочай-
шей особе государя о предмете своих помышлений, то и я, мельчай-
ший раб, также спешу подвергнуть к Убежищу Счастья, монаршему
Порогу эту тайную записку, дабы хотя вкратце стало августейшему
падишаху известно, что было поводом к расстройству государства и
причиною перемены к худшему сынов Адама и каким бы способом
можно было бы с Божьей помощью поправить дело так, чтобы через
это мало-помалу открылись прекрасные сады монарших попечений.
1 "Солнце Тебриза" — эд. имеется в виду шейх Шемс Тебризи (Шемс — букв.:
Солнце, Тебризи — тебризец), духовный наставник Джелаледдина Руми. Внезапное
исчезновение Шемса Тебризи, вынужденного скрываться от преследования врагов,
потрясло поэта, не устававшего искать своего учителя и друга и посвятившего ему
диван стихов, "подписав* его именем Шемса Тебризи,
2 Боже, если б меня обо мне ты спросил — это стихотворение, являющее собой
по существу спор поэта с Богом, а точнее — с ортодоксальными мусульманскими
представлениями о Боге, в турецких изданиях принято относить к поэтической форме
мюнаджат — неуставной молитве, использующей форму касыды.
3 Что ты плачешь, колесо, горюя... — эд. водозаборное колесо, которое
насильно оторвано от родной основы — дерева, растущего в горах, являет собой образ
страждущего ашыка, разлученного со своим божественным источником.
4 О терпенье, теперь я тебе спою — фрагмент из "Назидательного послания**
Юнуса Эмре (глава о терпении). Проповедь о терпении иллюстрируется библейско-
кораническим рассказом о Юсуфе (Иосифе Прекрасном), брошенном братьями в
колодец и терпеливо переносившем мучения.
5 Хочешь — дам я тебе мой совет-урок — фрагмент из "Назидательного
послания** Юнуса Эмре (глава о скупости).
6 Из сказания о Бамси-Бейреке сыне Кан-Буры в настоящую хрестоматию
вошли фрагменты, где представлены традиционные эпические мотивы — долгая без-
детность родителей и обручение детей с колыбели, пленение героя в день свадьбы и
возвращение через несколько лет из плена на свадьбу жены.
7 Касыда о дворце посвящена знаменитому стамбульскому дворцу, построенно-
му в 1461 г. и известному в Европе под названием Сераля (искаж. Сарай, т.е. дворец).
245
опальный поэт, находившийся в ссылке в Бурсе, связывал надежды на счастливые
перемены в своей судьбе.
9 Ты — померанец в руках Зелихи — зд. намек на известный коранический
эпизод: женщины, чистившие померанцы, увидев красоту Юсуфа, стали резать себе
ножом руки, не замечая боли. Зелиха с померанцем в руках — излюбленный поэтиче-
ский образ.
10 Все другие — шипы... — зд. все другие соперники.
1 ' Согласно народному поверью, рубин получил свой цвет и блеск от солнца.
12 Кипарисовой головки лишь коснулся ветерок — зд. кипарис — красавица.
13 Зеркала н форме шара, которые подвешивались перед лавками, позволяли
видеть все, что происходило вокруг.
14 ...Искандера виденье предстало само — зд. упоминание имени Искандера
может имен» двоякое истолкование. Это может быть и Александр Македонский, и
возлюбленный поэтессы Искандер Челеби, сын поэта Синана-паши.
15 Светом Ахмеда... — т.е. Светом пророка Мухаммеда.
16 Прекрасен город здесь... — речь идет о городе Эдирне/Адрианополе, распо-
ложенном в Европейской Турции.
17 Так много светлых ангелов вокруг — зд. и далее поэт называет ангелами
городскую молодежь Эдирне.
18 Зеленый Мелск — букв.: Зеленый Ангел.
19 И тахаллус себе он взял Несли (т.е. взял себе псевдоним Несли — букв.:
потомственный, потомок).
20 Согласно легенде, Азазел (первоначальное имя ангела до его падения, после
которого он стал Дьяволом) отказался признать первого человека — Адама.
21 Алем-шах — букв.: правитель (царь) мира.
22 "Волк Юсуфа съел" — намек на библейско-кораническую историю Иосифа
Прекрасного (Юсуфа), которого братья бросили в колодец, сказав отцу, что Юсуфа
съел волк.
23 мессия ли пришел... — зд. Мессия — Иисус Христос (Иса), который,
согласно мусульманским верованиям, способен своим дыханием оживлять природу,
воскрешать мертвых.
24 Мсрсие (элегия) Бакы написана в 1566 г. на кончину султана Сулеймана
Капуни (Законодателя). По форме представляет теркиб-бенд (см.), составленный из
семи строф. Здесь переведены 4,5 и 6-я строфы.
25 Пушок твои — абиссинский раб... — т.е. пушок твой черного цвета.
26 Вспомним, как был повешен тот суфии, что Богом назвался... — зд.
имеется в виду знаменитый арабский суфий Мансур аль-Халадж, провозгласивший
себя Богом ("Я семь Бог") и казненный в Багдаде в 922 г.
27 Хызыр-наша — губернатор города Сиваса, который руководил подавлением
восстания 11ира Султана Абдала и казнил его.
28 Ответ поэта Ахмеди Тимуру, широко известный по многим "Собраниям
латифе" и "Тезкире" — в XVIII в. был переведен на французский и русский языки,
стал впоследствии приписываться Ходже Насреддину.
29 "это событие*' — зд. речь идет о разгроме Тимуром войска султана Баязида I
Йылдырым (Молниеносного) в битве при Анкаре в 1402 г.
30 Акшехир — город в Турции, где в 1403 г. пленный султан Баязид I покончил
с собой.
31 "Асаф-наме" — "Книга Асафа". Асаф — имя легендарного министра Су-
леймана (Соломона), ставшее синонимом мудрого везира, чаще всего великого везира.
падишах мира — зд. султан Ахмед I (правил в 1590 — 1617 гг.).
А мой отец свой мусор... —так поэт называет стихи своего отца.
Индия
I. Литература раннего
и зрелого средневековья
(VII—VIII вв.)
Литература Индии VII — первой трети VIII в. являет пеструю картину как с
точки зрения языка, так и с точки зрения своей конфессиональной принад-
лежности. Не разрывая преемственной связи с древней санскритской литера-
турой, средневековая литература Индии представляет новый этап своего
развития. Наряду с литературой на санскрите, ставшем в начале второго
тысячелетия мертвым, книжным языком, развивается литература на новых
языках и диалектах: майтхили, старобенгальском, брадже и авадхи (западном
и восточном диалектах хинди) и др. В связи с участившимися мусульмански-
ми завоеваниями Индии возникает литература урду (первоначально на юж-
ном, деканском урду). Своя литература постепенно создается в регионах
Бенгалии, Ганго-Джамнском, Раджастане, Декане, не говоря уже о тамиль-
ском Юге.
Неся отпечаток индуизма, буддизма, джайнизма, суфизма, индийская лите-
ратура этого времени представлена и памятниками светского характера. Ви-
довое и жанровое разнообразие индийской средневековой литературы, ее
многоязыкость делают затруднительным выбор памятников и текстов для
хрестоматии, тем более что именно в изучении индийской средневековой
литературы существует известный пробел. Многие памятники переведены
впервые.
Пураны
Маркандея-пурана
"Маркандея-пурана" пользовалась в Индии широкой известностью не только
как религиозно-философский памятник, но и как выдающееся произведение
эпической литературы на санскрите. Пуранами называют несколько десятков
сочинений, содержащих богатейший материал по литературе, истории, рели-
гии, философии и различным отраслям естественных наук древней Индии.
Пураны создавались на протяжении многих веков. Самые ранние из них
относят к III — IV вв., а поздние — к XV — XVI вв. Все пуранические тексты
объединяются определенным содержанием. Они, как правило, включают в
247
себя пять обязательных разделов: повествование о первичном творении мира;
рассказ о последующем творении мира; родословная богов, царей и великих
мудрецов; описание периодов правления мифических прародителей челове-
чества — Ману; история легендарных правящих династий древней Индии.
Традиция насчитывает 18 основных пуран: Брахма, Падма, Вишну, Ваю,
Бхагавата, Нарадия, Маркандея, Агни, Бхавишья, Врахмавайварта, Линга,
Вараха, Сканда, Вамана, Курма, Матсья, Гаруда, Брахманда. Среди пуран
различают вишнуитские и шиваитские, в зависимости от того кому из основ-
ных богов индуистского пантеона — Вишну или Шиве — они посвящены.
Некоторые пураны по своей направленности представляют из себя эклекти-
ческую смесь вишнуизма и шиваизма.
"Маркандея-пурану" обычно относят к V — VII вв. Название пураны связа-
но с именем вечного мудреца, муни Маркандея. Силой великих подвигов
аскетизма он достиг бессмертия. Сам бог Вишну, восхищенный его под-
вижничеством, даровал ему видение божественной иллюзии (майи). В чре-
ве прекрасного мальчика, спящего на огромном дереве после всемирного
потопа, муни Маркандея узрел всю землю, океаны и даже свою обитель.
Маркандея понял, что в образе прекрасного мальчика он лицезрел самого
Вишну, а в образе меняющегося мира — проявление божественной иллюзии
(майи).
Сюжет приводимого в хрестоматии фрагмента характерен исключительно
для пуранической литературы. Основной жанровой задачей пуран является
изложение истории Вселенной, значительную долю которого составляют
описания манвантар — последовательно сменяющихся человеческих родов.
Согласно индуистским космологическим представлениям, в течение каждого
циклически повторяющегося мирового периода (между очередным творени-
ем и очередным разрушением мира) сменяются 14 манвантар; считается, что
нынешнее человечество — Седьмая Манвантара, а его прародитель — Ману
Вайвасвата (т.е. Светилородный). Сюжет о его происхождении, а также о
происхождении его брата Ямы (царя мертвых, бога смерти) и сестры Ямуны
(одной из священных рек Индии) присутствует в большинстве пуран. Веро-
ятно, наиболее древняя его версия содержится в "Маркандея-пуране", одном
из самых ранних пуранических памятников, текст которого оформился уже к
VI в. По сути дела, это история семейных отношений отца Ману и Сурьи —
бога Солнца; он известен под множеством имен — Сурья, Рави, Мартанда, а
также эпитетов — Светило (Вивасван, Бхану, Арка), Деннотворец (Дивакара,
Динакрит) и др. В мифе много темных мест, являвшихся, по-видимому,
следами более архаичных мифологических представлений о рождении пер-
вой редка и уже не понимавшихся адекватно в эпоху сложения пураны:
таковы принятие родителями героя звериных обликов, мотив ложного родст-
ва — тень (Чхая) матери Ману воспитывает его вместо самой матери — и т.п.
К числу характерных для пуранических мифов особенностей относится тапас
(буквально "жар", аскеза для накопления оккультной энергии), предприни-
маемый героями для достижения тех или иных целей взамен активных
действий. Примечательной чертой индуистских мифологических текстов ока-
зывается также то, что любое божество может рассматриваться в качестве
демиурга и центрального персонажа в пантеоне, если этого требует контекст
( в данном случае — Сурья).
Текст дается с незначительными сокращениями.
Перевод П.Сахарова.
248
ИЗ "МАРКАНДЕЯ-ПУРАНЫ
Начало седьмой Манвантары
Супруга Рави-Мартанды
Была дочерью Вишвакармана1.
Санджня — имя той даровитой.
У нее родился от Солнца
М^ну, в роды родов прославляемый,
Обладатель бесчисленных знаний.
Поелику он — сын Светила,
Зовется — Светилородным.
Санджня же пред ликом Солнца
Обычно глаза прикрывала.
Супруг, охваченный гневом,
Сурово Санджне промолвил:
"Поелику пред ликом моим
Ты всегда заточаешь взор,
Родишь ты, безумная, Яму,
Заточителя всех людей".
Тогда заметались очи
Богини, охваченной страхом.
Волненье супруги увидев,
Ей вновь прорек бог-Солнце:
"Поелику вновь твои очи
Волнуются пред моим ликом,
Родишь ты великую реку
С волнующимися водами".
Итак, по проклятию мужа
У богини родились вскоре
Сын Яма и дочь Ямуна,
Река превеликая, славная.
Но всё же для страстной Санджчи
Страданьем был Солнца жар.
И не будучи в силах терпеть
Этот жар, она мыслила так:
"Что сделаю? Куда пойду?
Куда укрыться можно мне?
Как сможет от меня свой гнев
Супруг, бог-Солнце, отвратить?"
249
Постепенно так размышляя,
Даровитая дочь Прародителя
Все больше склонялась к мысли
О прибежище в отчем доме.
Итак, сиятельная, решив
Укрыться в доме отца,
Свое тело, любимое Солнцем,
Оставила в виде тени.
И той Тени сказала: "Будь
Здесь, в обители Солнца, как я:
Вместо матери — для детей,
Для Светила — вместо жены.
Если ж спросят тебя обо мне,
Умолчи об уходе моем.
"Мое имя Санджня, поистине", —
Так всегда отвечать тебе следует".
Тень-Санджня сказала:
"Коли за волосы волокут, о богиня,
Коли клятвою клянут, — твое слово
Я исполню, всё скажу, как велела:
Ведь содеяно сведенье проклятья".
Когда Тень так сказала, Санджня
Отправилась в дом отца.
Так увидела она Тваштара,
Покаяньем грехи отрясшего.
Вишвакарманом с честью встреченная
И премного им воспрославленная,
Долго ль, коротко ль, в отчем доме
Оставалась она, безупречная.
Тогда к прекрасной дочери,
Не слишком долго отсутствовавшей,
Обратился отец, предваряя речь
Любовью, хвалой и почтением:
"Когда вижу тебя, мое чадо,
Тогда даже многие дни
Равны половине мгновения.
Однако ж долг разрушается:
Подолгу жить среди родичей —
Для жен есть дело бесславное.
Посему и желают родичи,
Чтобы в мужнем доме жена жила.
Вот и ты, сочетанная с мужем
250
Сурьей, трех миров властелином,
В отчем доме слишком долго
Не должна, дочь моя, оставаться.
Так иди же теперь в дом мужа.
Я доволен. Ты мною прославлена.
Сможешь вновь ты сюда прийти,
Чтоб меня повидать, моя милая".
Так сказал отец. И она
Отвечала: "Да будет так".
И, хвалу свершив родителю,
В земли Северных Куру2 отправилась.
Жара Солнца терпеть не желая,
Сиянья его чуждаясь,
Там свершила она жар-подвижничество,
Приняв кобыличье обличье.
А Владыка дня, полагающий,
Что Тень — это Санджня, прижил от нее
Трех новых чад: двоих сыновей
И дочь весьма привлекательную.
Но Тень-Санджня чрезмерным чадолюбием
Привечала не своих детей, будто собственнь
(А прежде сама Санджня таким вниманием
Сыновей и дочь не жаловала.)
Она баловала их ласками и другими забавам
Год от года все с большим умилением.
Ману терпел ее внимание,
А Яма ее не вытерпел
И, увы, прогневавшись, поднял
Пяту, чтоб ее ударить,
Но собрав все свое терпенье,
Опустил пяту, не ударив.
Тогда Тень-Санджня, прогневавшись,
С трясущимися перстами,
С трепещущей верхней губою,
Прорекла на Яму проклятье:
"Поелику на меня, на жену отца,
Непочтительно ты пяту возвел —
Пусть теперь та пята твря
Сей же день в землю падет".
251
Услышав материнское проклятие,
Яма страха исполнился
И, придя к своему отцу,
С поклоном ему промолвил:
"Отец, что за странное чудо,
Не виданное прежде,
Когда мать, чадолюбье оставив,
Низводит на сына проклятье?
Как Ману ее своей матерью
Зовет, не могу я назвать се.
Что за мать теряет добрые качества
Пред сынами, лишенными добрых качеств?"
Услышав такую речь Ямы,
Изгнатель тьмы Владыка,
Тснь-Санджню к себе подозвав,
Вопрошал:"Куда скрылась Санджня?"
Та ж сказала: "Я дочь Тваштара,
Я Санджня, о блеском обилующий.
Я супруга твоя, и мною
Рождено тебе это потомство".
И когда Светило жену
Многократно об этом спрашивал,
Все молчала она. И прогневавшись,
Он супругу проклясть вознамерился.
Тогда поведала она Светиле
Обо всем, что приключилось.
И бог-Солнце, узнав всю правду,
В обитель Тваштара устремился.
Тот тогда сотворил хвалу
Восхваляемому в трех мирах
Светиле, к его дому пришедшему,
С возвышенною верою.
Когда ж он спросил о Санджнс,
Всссоздатель поведал ему:
"Она впрямь приходила.в мой дом,
Сказав, что ты так ей велел".
Дсннотворец, сосредоточившись,
Жену в кобыличьем обличье,
Творящую жар-подвижничество,
Узрел в землях Северных Куру.
252
"Пусть мой муж станет нежен лицом,
Пусть он будет прекрасен видом".
Копье — для Очистителя3,
Шйбика — для Дароподателя4,
А также ужасное оружие
Для враждующих с астрами.
Для я'кшей и видьядхаров 5
Соделал Всесодетель.
Так шестнадцать долей жара
Разделил могучий Владыка.
Из них пятнадцать долей
Низвел у него Вишвакарман.
Затем Солнце, приняв конский облик,
Пошел в земли Северных Куру.
Там он узрел
Санджню в кобыличьем обличье.
Тогда свой подлинный облик
Явил ей Светоподатель.
И, увидев его истинный облик,
Она возликовала.
И ее, любимую супругу,
Санждню, принявшую прежний облик,
Увел в свою обитель
Похититель вод Светило.
Итак, ее первым сыном
Был Ману Светилородный.
Вторым же сыном был Яма,
По проклятью — смотритель долга6.
* Вишвакарман (букв.: "Всесодетель*') —один из второстепенных индуистских
богов; он же Тваштар (Творец) и Праджа'пати (Прародитель). В эпоху сложения пуран
его функции демиурга были уже вытеснены богом Брахмой, и он почитался лишь как
небесный зодчий.
2 Куру — местность у истоков реки Инд.
3 Лгни, бога огня.
4 Куберы, бога богатства; Шйбика — его магическое оружие.
5 Враждующие с асурами (демонами) — боги; нкнш — пол у божества, связан-
ные с плодородием, пидьядхары —-добрые гении воздушного пространства.
6 То есть судья над умершими.
253
Шанкара
(788 — 820)
Шанкара (или Шанкарачарья) — великий духовный реформатор, поэт, свя-
той и философ, основатель учения адвайта-веданты, родился на юге Индии.
Он был родом из брахманской касты намбудри в Малабаре и уже в раннем
детстве проявил выдающиеся способности к изучению ведической и всданти-
стской философии. Шанкара стал саниясином — странствующим отшельни-
ком-проповедником, имел много учеников и основал четыре священных и
поныне монастыря-матха в Индии, на ее Юге, Севере, Востоке и Западе.
Традиция считает Шанкару святым пророком, с именем которого связано
возрождение индуизма и ведантистской философии, а также окончательное
падение влияния буддизма в Индии. Активная реформаторская и проповед-
ническая деятельность Шанкары была связана с яростной полемикой с идей-
ными противниками: так, на Декане он уничтожил ужасную практику чело-
веческих жертвоприношений секты капаликов.
Из его биографий наиболее известны "Шанкара-диг-виджай" Мадхавы и
"Шапкара-виджай" Анандагири.
Шанкара создал комментарии на главные Упанишады, Бхагавад-гиту и Бе-
дапта-сутру, а также написал ряд самостоятельных произведений, многие в
поэтической форме. Последние представляют собой описание жизни святых
подвижников или гимны божествам, философские размышления с обраще-
нием к ученикам, такие, как "Стотра", "Сундарьялахари" и др.
Нес свои произведения Шанкара писал на санскрите.
Сущность своего учения он выразил словами: "Истинно Брахмо, мир —
заблуждение, душа неотлична от Брахмо". Путем духовной практики саморе-
ализации, через тождество с Брахмо-Абсолютом человек может достичь пол-
ного освобождения — мокши, или нирваны. По преданию, умирая, Шанкара
просил прощение за то, что посещал храмы, потому что это могло создать
впечатление, будто он отрицает вездесущность бога.
Поэтические гимны Шанкары стали, по-видимому, основой и образцом для
последующе го гимнографического творчества в Индии. На русский язык
переводятся впервые.
Перевод Б.Загуменова.
ИЗБРАННЫЕ ГИМНЫ
Разрушенье иллюзии !
1. Молись Говинде2 и Говинду славь,
Говинде поклоняйся, о глупец!
Ведь роковое время подойдет,
И не спасет грамматика тебя!
2. Чреваты бедами сокровища земные,
В них настоящего блаженства нет и капли.
254
Тот, кто богат, боится даже сына.
И так всегда и всюду неизбежно.
3. Кто твоя супруга? Кто твой сын?
О как пути самсары3 странны!
Ты чей? Ты кто? Откуда появился?..
Постигни истину, ведь то, что здесь — мираж.
4. Росинка дрогнет и исчезнет с лотоса листа.
Вот так и жизнь — дрожит на грани смерти...
Пойми: весь мир недуг самообмана гложет,
В тяжелой скорби мир изнемогает.
5. Людьми, богатством, юностью своею не гордись.
В мгновенье ока их похитит время.
Всё майей4 порожденное оставь,
Познай мир Брахмо5, ты в него вступи.
6. Желанье, гнев, алчбу и слепоту
Оставив, себя спроси: кто я?
Горят во тьме кромешной ада
Глупцы, лишенные самопознанья.
7. Дни и ночи мелькают, чередуются утро и вечер,
Зимы и весны сменяют друг друга...
Ведет игру свою время. Стремительно жизнь убывает...
А человека все гонит и гонит ветер надежд и желаний,
8. Дитя игрой увлечено,
Любовью юноша пленен,
Старик заботами согбен...
Увы, о Брахмо все забыли!
9. Одряхлело тело, голова побелела,
Зияет беззубый рот —
Бредет старик, опираясь на палку...
Но даже тогда гнетет его груда желаний.
10. Пока живет дыханье в теле,
"Как дела?" — родные спросят.
А смерть пришла — труп бездыханный
И на жену наводит ужас.
255
11. Снова и снова рожденье и смерть,
Снова приютом становится матери чрево.
Необозрима самсара, неодолима...
Смилуйся и спаси меня, о боже Мурари6!
12.Ты тысячью забот опутан... Безумный,
Нет для тебя того, кто по пути ведет.
Во всем трехмирье7 лишь союз с благими —
Ладья, что мира океан преодолеет.
13.Союз со святыми рождает бесстрастье,
Бссстрастье уносит туман ослепленья,
Где нет ослепленья — там истины вечной сиянье,
А в истине вечной — освобожденье.
14. Пусть он, паломник к слиянию Ганги и моря,
Щедр на дары, соблюдает обеты ревниво, —
Но если знанья лишен — так гласят все ученья —
Освобожденья ему не достичь и через сотни рождений.
15. В тебе, во мне, во всем — единый Вишну 8.
Ты ж сердишься, терпенье потеряв.
Зри Атмана9 во всех явленьях мира,
Оставь незнанье — причину разделений.
16. Не тщись быть в ссоре иль союзе
С врагом, приятелем, родней иль сыном,
Но ко всему будь беспристрастен
И быстро ты достигнешь Вишну.
17. Кто лотосу стоп гуру безраздельно предан,
Освободится вскоре от самсары.
Лишь плоть свою и помыслы смирив,
Ты божество узришь, что обитает в сердце.
Утреннее созерцание
1. На заре созерцаю в сердце сияющую истину Атмана,
Бытие-Сознание-Блаженство, путь парамахамсы10,
турийю11.
Я — не совокупность элементов12, а то неделимое Брахмо,
Что пребывает неизменным в сновиденье, бдении и сне
глубоком13.
256
2. На заре молюсь недоступному речи и мысли,
По чьей милости всякая речь сверкает,
О котором Веды гласят реченьем "не то, не то"14,
Ему — богу богов, нерожденному, вечному,
провозглашенному первым.
3. На заре поклоняюсь великолепию высшего солнца,
что за пределами мрака,
Совершенному, непреходящему, нареченному высшим
Пурушей 15,
Тому, в котором все проявления этой вселенной —
Иллюзия, словно видимость змеи в веревке.
Пять строф
об отшельниках 16
1. Словам Веданты неизменно рады
И лишь подаянием тело питают,
Печали не знают, духовным деяньем живя...
Носящие каупину17 — они поистине счастливы!
2. Находят приют у подножий деревьев,
Только руки у них для еды и питья,
Даже на царство взирают как на лохмотья...
Носящие каупину — они поистине счастливы!
3. Тело и разум они очищают,
Атман зрят они оком духовным,
Не помнят о внутреннем, среднем и внешнем...1'
Носящие каупину — они поистине счастливы!
4. В блаженстве безмерном они пребывают,
Удовлетворенные, умиротворившие чувства,
Днем и ночью они благоденствуют в Брахмо...
Носящие каупину — они поистине счастливы!
5. Пять слогов очищенья они повторяют,
В сердце Владыку Зверей19 созерцая,
Они странствуют всюду, живя подаяньем...
Носящие каупину — они поистине счастливы!
257
Строфы о блаженных
1. То знанье истинно, что мир приносит чувствам,
То подлежит Познанью, что смысл Упанишад неколебимый,
Те на земле блаженны, что твердо устремились к высшей цели,
А остальные там блуждают, где обитают заблужденья.
2. Победу одержав над полчищем врагов, таких, как
опьяненность,
Ослепленье, пристрастия и отвращенье, царство йоги
обрели они.
Познав учение, изведав Высший Атман — что как слиянье
с милой —
В лесу-обители блаженные живут.
3. Оставив дома страсть, что ниспаденью служит,
Возжаждав Атмана — Упанишад нектаром утоляют жажду,
Без вожделения, к общенью и усладам безразличны,
Блаженные в безлюдье обитают.
4. Оставив "я", "моё" — два слова, что творят оковы,
В хвале и порицанье неизменны, на все
они взирают беспристрастно.
Узрив творца иного, ему всем сердцем служат,
Освобождаясь от плодов созревшей кармы20.
5. Оставив три [земных] желанья, на путь освобожденья
устремились21,
Лишь подаянием поддерживая тело.
Блаженные, родившиеся дважды22, в уединении зрят сердцем
Свет запредельный Атман Высший...
* Название произведения, число и порядок строф варьируют в разных издани-
ях. Одно из названий — "Бхаджа Говиндам". Предание говорит, что его созданию
предшествовала встреча Шанкары со старым ученым, усердно изучавшим грамматику.
Исполнившись сострадания, Шанкара посоветовал ученому не тратить время на грам-
матические правила, а обратиться к божеству Говинде. Считается, что Шанкара кроме
первой строфы, являющейся рефреном, сочинил еще двенадцать, а его ученики приба-
вили каждый по строфе. В результате "Разрушенье иллюзии*' включает в полном
варианте около 30 строф; из них в перевод включены наиболее характерные.
2Говинда — эпитет Кришны, олицетворяющего высшую реальность.
^Самсара — непрерывная цепь перевоплощений (перерождений) существ;
обусловливается духовным неведением (аджняна) и привязанностями к относительным
258
ценностям и регулируется законом кармы; эмпирический мир в противоположность
нирване. Достичь освобождения от самсары, неотъемлемое свойство которой — страда-
ние, — цель почти всех индийских этико-философских учений, включая джайнизм и
буддизм.
4 Майя — букв.: магия, обман, иллюзия; мир в его эмпирическом (неистинном)
проявлении, в отличие от подлинной реальности (Брахмо). Это понятие — одно из
самых важных в учении адвайта-веданты (учение адвайта-веданты называют также
майя-вадой — учением о майе).
5Брахма-падам. Брахмо — высшая реальность, недоступная обычному позна-
нию и реализуемая, согласно адвайта-веданте, в результате особого интуитивного
переживания (самадхи). Реализация тождества с Брахмо есть освобождение (мокша,
мукти) и является целью адвайта-веданты. ~
"Мурари (т.е. враг демона Муры) — эпитет Кришны.
'Под тремя мирами (три-джагат) понимается, вероятно, небо, воздушное про-
странство и земля или небо, земля и "подземное царство'*.
°Вишну — один из трех главных богов в индуизме, зд. олицетворение высшей
реальности.
^Атман — сущность, обозначаемая словом "я", в предельной реализации
тождественна Брахмо.
10Парамахамса — подвижник высшего ранга.
1 *Турийа — букв.: четвертое; высшее состояние, отличающееся от трех обыч-
ных состояний: бодрствования, сна и глубокого сна без сновидений. См. описание этих
четырех состояний в Мандукья-упанишаде и "Веданта-cape" Шри Садананды.
^Элементы — пространство (акаща), воздух, огонь, вода и земля.
^Свапна-джагара-сушуптам (обычно: джаграт, свапна, сушупти или то же в
обратном порядке) — последовательные ступени "свертывания" и "развертывания"
мира явлений, включающего как физические, так и психические проявления.
* ^Знаменитое "нети" (букв.: "не**, "нет") — отрицание истинности мира
явлений; один из методов реализации высшего знания.
15Пуруша — духовная первооснова, высшая реальность. Высший Пуруша
(пурушоттама) — эпитет Вишну или Кришны.
*"Гимн называют также "каупина-панчакам". Отшельник (йати) —четвертая
и последняя стадия жизни правоверного индуиста, описывается в "Законах Ману",
14 Мокша-дхарме" и других произведениях.
1'Каупина — набедренная повязка, носимая отшельниками.
^Внутреннее, среднее, внешнее — проявление психики и тела,
есть Шиву.
^"Курванти карма-парипака-пхалани. Карма имеет три аспекта: накопленная,
испытываемая и та, которая будет испытана в будущем воплощении (воплощениях).
Благодаря подвижничеству и знанию аскеты-отшельники уже в этой жизни освобож-
даются от накоплений кармы и необходимости будущих воплощений, им остается
только испытать плоды кармы данной жизни.
21 Вероятно, желания, связанные с тремя относительными ценностями индуиз-
ма: должным (дхарма), приятным (кама) и полезным (артха), четвертая ценность
259
(освобождение — мокша) абсолютна и является предметом почти всех индийских
этико-философских учений (даршан).
22 Дви-джа (дваждырожденные) — представители трех высших варн: брахма-
ны, кшатрии, вайшьи.
Чарья-гити
В начале XX в. бенгальский филолог Хоропрошад Шастри нашел в Непале
рукопись, содержавшую около 50 коротких поэтических буддийских текстов.
В настоящее время за этими текстами утвердилось название "чарья-гити", что
можно перевести как "песни [должного, истинного] пути".* "Чарья-гити"
отражают идеи и ритуалы тантрического буддизма, они описывают и предпи-
сывают определенный эзотерический опыт, используя язык символов, ино-
сказаний и парадоксов. В этом смысле их можно сравнить с "коанами"
дзен-буддизма. Философской основой буддийского тантризма была "шунья-
вада" (букв.: "учение о пустоте"). Согласно этому учению, истинный опыт,
истинная суть мира неописуемы ("пусты"); различие между "сансарой" (бы-
тием) и "нирваной" (высшей целью буддиста, выходом за пределы бытия) —
условно, так как по истине это одно и то же и трудность состоит лишь в
осознании истины. Тантризм предлагал определенные психофизиологиче-
ские методы постижения этой истины, обретения высшего знания ("Великого
счастья").
Язык найденных "чарья-гити" X.Шастри определил как древнебенгальский.
С тех пор бенгальцы считают эти тексты древнейшим памятником своей
литературы. Однако едва ли с меньшим правом "чарья-гити" могут быть
сочтены древнейшим памятником и других новоиндийских литератур: майт-
хильской, ассамской и ория; согласно современным научным взглядам, язык
"чарья-гити", найденных X.Шастри, представляет собой скорее всего проме-
жуточную стадию между апабхранша и собственно новоиндийским этапом и
отражает тот период языкового развития, который предшествовал размежева-
нию близкородственных языков Восточной Индии (ассамского, бенгальско-
го, матхильского, ория)1. По лингвистическим критериям эти "чарья-гити"
можно отнести к X — XII вв. Тибетский и монгольский переводы данных
текстов входят соответственно в тибетский и монгольский буддийские каноны
( во вторую его часть — Данджур).
Авторами "чарья-гити" считаются так называемые "сиддхи", легендарные
буддийские святые, но слово "авторство" в этом случае не следует понимать
буквально: "авторские" имена, стоящие в большинстве "чарья-гити", имеют в
основном символическое значение.
"Чарья-гити" — это не название какого-либо одного памятника, а "жанро-
вое" обозначение определенного рода текстов (ср. "коан", "псалм" и т.д.).
Те "чарья-гити", которые содержатся в рукописи X.Шастри, по-видимому,
1 Ср., например, такой памятник, как "Слово о полку Игореве", который
является общим достоянием трех восточнославянских литератур (русской, украин-
ской, белорусской).
260
лишь отдельные образцы данного "жанра". Есть сведения, что другие тексты
подобного рода бытуют и по сей день в рукописных и устных традициях
Тибета и Непала, но изучение их — дело будущего.
Перевод С.Серебряного.
19. Бытие и нирвана — два барабана1,
Дух и дыхание — два кимвала2.
"Слава!Слава!" — гремят барабаны,
Канха3 отправился жениться на девушке из касты "дом"4.
Женитьбой на девушке из касты "дом" ухвачен [смысл ]
рождения.
В приданое дана высшая (несравненная ] Дхарма.
День и ночь проходят в любовном соединении,
В сетях йогини5 кончается ночь.
Йогин6, очарованный женщиной из касты "дом",
Ни на миг не бросает [ее ], охваченный Подлинным7.
22. Сами себе создавая бытие [и 1 нирвану,
Ложью люди опутывают сами себя.
Мы не знаем то, что непостижимо:
Рождение, смерть, бытие — как происходит?
Что рождение, что смерть (букв.: каково рождение, такова
и смерть) —
Между живым и мертвым нет различия.
Тот, кто здесь боится рождения и смерти,
Пусть ищет [помощи ] у магии.
[Даже ] те, что бродят по этому миру и по небу [т.е. боги ],
Отнюдь не свободны от старения и смерти.
Вследствие рождения — карма или вследствие кармы —
Сараха говорит: Непостижима эта Дхарма8.
рождение?
261
29.иБытие [сущее] не есть, небытие [не сущее] не исчезает" —
Такому наставлению [утверждению ] кто поверит?
Луи говорит: Глупец! Непостижимо знание.
Оно играет в трех стихиях, [но ] не известно [где оно точно ].
То, что не имеет ни цвета, ни признака, ни формы,
Как может быть описано в Агамах9 или Ведах?
Кому и как задам вопрос:
"Луна [, отраженная в] воде, — истинна или ложна?"
Луи говорит: Что мне думать?
То, что я есмь, — о том ничего не известно.
40. Доступное уму [разуму, сознанию ] — чепуха [суета ].
Книги Агам и четки [ — то же самое ].
Скажи, как Подлинное высказать,
В которое не проникают ни тело, ни речь, ни душа [ум ]?
Тщетно гуру наставляет ученика.
То, что находится за пределами речи, как он расскажет?
Все, что говорится, все — ложь [заблуждение, ошибка ].
Гуру [да будет] нем, ученик [да будет] глух.
Говорит Канха: Что же [есть ] драгоценность Победителя
[т.е.Будды]?
— [Это ] будто немой обращается к глухому.
В оригинале — два разных вида барабанов.
^В оригинале — два разных вида ударных инструментов.
•'Ка'нха — Канхапа, имя одного из авторов.
^"Дом" — каста неприкасаемых.
^"Йогини" — женский род от "йогин"; очевидно, девушка из касты "дом".
""Йогин" — то, что по-русски называется "йог".
'В оригинале "сахаджа" — "врожденное", "естественное", букв.: "со-рожден-
ное". Это одно из центральных понятий тантризма или тантрического буддизма.
° Дхарма — закон, слово с очень сложным комплексом значений. Онтологиче-
ское понятие — основа, закон истины, поддерживающий порядок мира. Этически —
обязанность, религиозное предписание, долг.
*Агамы — род священных книг индуистов, к которым относятся шастры или
руководства по различным научным и практическим дисциплинам.
262
Двадцать одна хвала
Благословенной богине
Арья Таре
Этот характерный образец раннесредневековой индийской поэзии буддиз-
ма анонимен и датируется, по-видимому, серединой I тысячелетия н.э. Ти-
бетский перевод "Хвалы", который выполнил в XI в. Дармадра, входит
в состав буддийского канона и, согласно комментаторской традиции, вы-
ясняющей эзотерическое значение каждого слова текста, относится к выс-
шему из четырех классов тантр, занимая центральное место в культе Та-
ры —"Спасительницы" — наиболее популярной богини северного буд-
дизма.
Перевод и комментарии А.Терентьева.
ОМ! Хвала досточтимой
Арья Таре!
1. Слава Таре — героине1
с молниеподобным взором,
ликом-лотосом рожденной
Покровителя вселенной!2
2. Слава той, чей лик вмещает
полноту луны осенней,
чья улыбка лучезарна,
словно тысяч звезд скопленья!
3. Слава лотосы держащей,
пребывающей в даянье,
рвенье, подвиге, покое,
в созерцанье и терпенье!3
4. Слава той, на ком ушнина4
Татхагат5 победоносных,
кого хвалят дети Джины6,
все постигнув совершенства!7
5. Слава громом "ТУТТАРА! ХУМ"8,
жизнь заполнившей всецело,
семь небес9 стопой поправшей,
всех привлечь к себе способной!
263
6. Слава той, кого чтут Агни,
Шакра, Маруты и Брахма,
бхуты, веталы, гандхарвы,
ишвары и сонмы якшей!10
7. Слава "ТРАТ!" и "ПХАТ!" раскатом
мантры11 чуждые разбившей,
в позу встав "пратиалидха"12,
все преграды устранившей!
8. Слава той, кто поразила
ужасом героев Мары13,
той, кто, гневно сдвинув брови,
все дурное растоптала!
9. Слава осенившей сердце
жестом трех сокровищ14 высших,
заблуждений тьму повсюду
своим светом озарившей!
Ю.Слава той, чья блещет радость
и искрится в диадеме,
кто усмешкою "ТУТТАРЕ!"
устрашает мир и Мару!
И.Слава той, кто пред собою
вмиг владык земель15 сзывая,
звуком "ХУМ!", нахмурив брови,
от напастей всех спасает!
12.Слава светлый полумесяц
поместившей на прическу,
где в узле волос сиянье
Амитабхи16 постоянно!
13.Слава той, кто в центре четок,
кальпы пламя17 где пылает,
рассмеявшись, встав в "алидху"18,
строй кольца врагов пронзает!
Н.Слава той, кто топчет Землю
и рукою ударяет,
звуком "ХУМ!", нахмурив брови,
семь пределов19 потрясает!
264
15.Слава тихой, милой, кроткой,
пребывающей в нирване20,
"СВАХА!" с "ОМ!" соединяя,
омрачения развившей!
16.Слава той, кто веселится,
вражье тело рассекая
и в дестислоговой мантре21
"ХУМ!" познанье освещая!
П.Славе "ТУРЕ!", ноги сдвинув,
семя "ХУМ!" в себя принявшей,
Меру, Мандару, Кайласу22,
три обители2^ потрясшей!
18. Слава чтимой божествами,
на ладони лань24 державшей,
"ТАРА! ТАРА! ПХАТ!", — воскликнув,
яды все испепелившей!
19.Слава всех божеств владыке,
асуров, киннар25 и якшей,
блеском радостным доспехов
сны развеявшей дурные!
20.Слава той, в глазах чьих полны
Солнце и Луна сияньем,
кто болезни исцеляет
двойным "ХАРА!" и "ТУТТАРЕ!"!
21.Слава знающей трехзвучье26
силе, слившейся с покоем27,
сонмы грахов28, ветал, якшей
полностью разбившей, "ТУРЕ!
Î"!
22.Если этот гимн основной мантры29 —
двадцать одно славословие —
умный и праведный почитатель Богини
будет повторять,
265
23. Вставая на рассвете и в сумерках,
то, благодаря повторению, исчезнут все страхи,
пропадут все грехи,
отринутся все дурные перерождения.
24. Он быстро будет посвящен
семью мириадами Джин, и,
обретя таким путем собственное величие,
дойдет до уровня Будды.
25. Даже если он съест или выпьет
ужасный яд —
растительный или животный —
силой повторения [гимна яд ] будет извергнут
в пралайю.
26. Неприятности от грахов, болезней, ядов
и все прочие страдания вполне излечатся
даже у других живых существ,
если явственно повторять гимн [2,3,7 ] раз.
27. Желающий сына — получит сына,
желающий богатства — получит богатство,
все мечты исполнятся и никакие препятствия
не помешают!
Так полностью завершается повторявшаяся всеми буддами и
боддисаттвами "Двадцать одна хвала Благословенной богине Арья
Таре".
Да будет благо!
1 Герои (санскр. вира) — зд. особый тип богоподобных персонажей буддийской
мифологии.
^Имеется в виду распространенная легенда о рождении Тары из слезы Авало-
китешвары — "Покровителя трех миров**, т.е. миров людей, божеств и нагов —
мифических змееподобных существ, населяющих воды.
^Здесь мы видим список шести парамит — "совершенств**.
^Ушниша — возвышение на голове или в прическе, считающееся в индий-
ской мифологии одним из "32-х признаков великого человека** и, в частности,
Будды.
^Татхагата, букв.: "так ушедший" или "так прошедший**, — эпитет будд.
"Джина, букв.: "победитель**, — эпитет будд.
Совершенства — парамиты, см. примеч.3.
266
"Здесь и далее крупным шрифтом выделены мантры — как правило, неперево-
димые заклинательные формулы, обладающие, по буддийскому учению, магической
силой.
^Семь небес, семь "нижних пределов" (см. школу 14) вместе с тремя средин-
ными "обителями" (см. школу 17) составляют общую структуру мира по представле-
ниям индуизма и раннего буддизма. Приблизительно около IV в. в буддизме распрост-
раняется более сложная космологическая схема.
1"Агни, Шакра, Маруты, Брахма — имена индуистских божеств; бхуты, вета-
лы, гандхарвы, ишвары, якши — разные типы сверхъестественных персонажей индий-
ской мифологии.
11 См. примеч.8.
12Поза гневных божеств, стоящих с вытянутой левой и согнутой правой ногой
(см. примеч.18).
*^Мара — персонификация зла в мифологии буддизма. Герои здесь — его
соратники (ср. примеч.1).
1*Три сокровища (санскр. триратна) — символ веры буддизма: Будда, Учение
и Община.
'^Владыки земель — духи-хозяева местности.
*"Амитабха, букв.: "бесконечный свет", — имя Будды, считающегося духов-
ным отцом Авалокитешвары (см. примеч.2) и соответственно Тары.
* 'По индийской мифологии, каждая вселенная гибнет в пламени через оп-
ределенные промежутки времени (кальпа). По завершении кальпы следует пе-
риод гибели мира — "пралайя" (см. школу 25), затем рождается новая вселен-
ная.
*°Поза, зеркально симметричная позе "пратиалидха", — см. примеч. 12.
. примеч. ч.
^Нирвана в буддизме и других индийских религиях понимается как состояние
высшего совершенства, которому свойственны свобода от страданий, всеведение, всеси-
лие и т.д.
21 Мантра (см. примеч. 8) из десяти слогов — основная мантра Тары: "ОМ-ТА-
РЕ-ТУТТАРЕ-ТУРЕ-СВАХА!"
^Названия священных гор.
™Три обители (см. примеч. 9) — это земля, атмосфера и небо.
2\Лань — символ, соотносимый, очевидно, с оленем — символом Авалокитеш-
вары (см. примеч.2).
^Асуры и киннары — разные типы мифических существ (ср.примеч.10).
2"Трехзвучье (санскр. тритала) — очистительная мантра (см. примеч.8) "ОМ-
АХ-ХУМГ.
^Здесь перевод следует тибетской традиционной версии, не персонифициру-
ющей понятия покоя (шива) и силы (шакти), в отличие от шиваизма, где, напротив,
образ слияния бога Шивы с Шакти, олицетворяющей энергию, занимает центральное
место.
2°Грахи — тип мифических существ (ср. примеч. 10, 25).
^Основная мантра — см. примеч. 21.
267
Обрамленная повесть
Обрамленная средневековая повесть занимает значительное место в средне-
вековой индийской литературе и продолжает традиции древнеиндийской
санскритской обрамленной повести "Панчатантры". Характерная компози-
ционная особенность этого жанра — наличие пролога и эпилога в форме
рассказа с единым содержанием и героями, служащего как бы рамкой ко
всем прочим историям. Обычно обрамленная повесть с одним названием, как,
например, "Рассказы Веталы", 'Семьдесят рассказов попугая", "Жизнь Вик-
рамы, или 32 истории царского трона", представляет из себя прозаический
сборник историй, притч, басен, загадок с вкраплениями стихов. Нередко
встречается многоступенчатая композиция, когда внутри общей рамки-рас-
сказа имеется несколько внутренних рамок, а в отдельных рассказах —
новые рассказы.
Многие сюжеты и герои обрамленных повестей обнаруживают свое фольк-
лорное происхождение, хотя несомненно обрамленная средневековая по-
весть Индии — результат высокого мастерства ее создателей.
Здесь выбран отрывок из санскритской обрамленной повести "Жизнь Викра-
мы, или 32 истории царского трона" (XI — XII вв.). "Рамочной" историей
"Жизни Викрамы" является рассказ о волшебном троне царя Викрамадитьи.
Перевод П.Гринцера
ЖИЗНЬ ВИКРАМЫ,
ИЛИ 32 ИСТОРИИ
ЦАРСКОГО ТРОНА
"...Не было на земле другого такого царя, как Викрама. По
всем трем мирам разлилась его слава, неудержимая, как Ганг.
Однажды в мире богов Индра, решив прервать покаяние Виш-
вамитры1, позвал Рамбху2 и Урваши3 и сказал им: "Пусть та из вас,
которая особенно искусна в пляске и пении, пойдет в лес отшельни-
ков и прервет покаяние Вишвамитры. И когда Вишвамитра прекратит
свое покаяние, я щедро награжу ее". Услышав это, Рамбха сказала:
"О царь богов, я весьма искусна в пляске". А Урваши сказала:
"Божественный, я изучила искусство танца согласно всем предписа-
ниям и правилам". Тут между ними начался спор, и, чтобы решить
его, собрались все боги. В первый день танцевала Рамбха, на следую-
щий — Урваши. Увидев их танцы, все боги пришли в восторг, однако
ни один не мог решить, какая из них в танце искуснее.
Как раз в это время сказал Нарада4: "О царь всех богов, на
земле есть царь по имени Викрамадитья. Он знаток всех искусств и
особенно сведущ в искусстве пения и танца. Он решит спор".
Тогда великий Индра послал в Удджайини Матали5, чтобы тот
позвал Викрамадитью. Получив приглашение, Викрама вместе со
своим советником-веталой прибыл в Амаравати6, склонился перед
268
Индрой и был принят им с почетом. Вслед за тем было устроено
место для танца. Сначала поднялась на сцену и исполнила танец
Рамбха, а на следующий день на сцене, в соответствии со всеми
правилами и предписаниями, танцевала Урваши. По окончании тан-
ца Викрамадитья стал восхищаться Урваши и присудил ей победу.
Индра спросил: "О царь, почему ты ей дал победу?" Викрама сказал:
"Божественный, в танце самое главное — грация. Так ведь сказано в
"Нритьяшастре"7:
Знатоки танца говорят, что природная грация
важнее управлений и практики. А состоит она
в легких покачиваниях ног и рук, покачиваниях
едва заметных и не резких, в строгой симметрии
бедер, локтей, частей головы и ушей,
в восхитительном спокойствии лица и равномерном
колыхании груди.
Кроме того, у танцовщицы в начале танца должна быть особая
поза. В "Нритьяшастре" так сказано об этой позе:
Гармония всего тела, изящное положение ног;
руки, опущенные вниз, подобны лианам, —
вот что приличествует началу всех танцев.
А вот о красоте танцовщицы:
Лицо с продолговатыми глазами, равное красотой
осеннему месяцу; руки, как бы ниспадающие с плеч;
узкий торс с крепкой и высокой грудью; гладкие
блестящие бока; талия, которую можно обхватить
пальцами; прекрасные ягодицы; изогнутые пальцы
на ногах — такова ее красота, соответствующая
идеалу учителя танцев.
Восхитительна ее поза во время танца:
Когда она опускает на бедро левую руку с браслетом,
замершим на запястье, а другая рука расслабленно
повисает,
подобно ветке танви или шьямы8, когда ее глаза
устремлены на полированный пол, на котором пальцы
ее ног играют с цветами, и при этом
она распрямляет верхнюю половину своего
тела, ее поза еще прелестнее, чем ее танец.
К чему много слов?
Смысл танца точно выражен движениями тела,
заменяющими слова; ноги послушны ритму, все
269
исполнено вкуса; нежные движения рук и ног
создают пантомиму, и в постоянной смене
впечатлений одно чувство вытесняет другое.
Так возникает наслаждение.
Вот танцовщица, какая описана в "Нритьяшастре" — подумал
я и предпочел Урваши".
Тогда великий Индра, довольный Викрамадитьей, наградил его
одеждой и другими дарами, а также дал ему трон, сверкающий
великолепными драгоценными камнями. Трон был украшен трид-
цатью двумя статуями и возвышался, опираясь ножками на их го-
ловы. Взяв с разрешения Индры этот замечательный трон, Викра-
мадитья возвратился в свой родной город. И там в добрый час,
при благоприятных предзнаменованиях, осыпаемый благословения-
ми брахманов, он взошел на этот трон и правил своим царством.
С тех пор прошло много лет, и в городе Пратиштхане9 одна ма-
ленькая девочка родила от царя змей Шеши Шаливахану10. В Уд-
джайини в это время царь и весь народ почувствовали землетрясение,
увидели полет комет, охваченный огнем горизонт и другие неблагоп-
риятные знамения. Тогда Викрамадитья позвал прорицателей и спро-
сил у них: "Прорицатели, отчего каждый день случаются неблаго-
приятные знамения? Что они предвещают? Какую беду пророчат?"
Тс ответили: "Божественный, землетрясение произошло в сумерки, и
это сулит несчастье царю. Так ведь сказано в книге Нарады1 *:
Землетрясение на рассвете и в вечерние сумерки
чревато для царей несчастьем. Горизонт,
пылающий желтым огнем, также сулит царям
большое несчастье.
И так сказано в книге Нарады:
Комета возвещает царям гибель, а горизонт,
пылающий желтым огнем, грозит им опасностью".
Выслушав прорицателей, царь сказал: "Прорицатели, однажды
Ишвара12, довольный моим покаянием, сказал мне: "О царь, я дово-
лен тобой, теперь ты можешь просить меня о бессмертии". Тогда я
сказал: "Божественный, если у девочки двух с половиной лет родится
сын, то пусть он и будет причиной моей гибели — и ничто другое".
"Да будет так", — согласился Ишвара. "Так вот, разве может ро-
диться такой ребенок?" Прорицатели ответили: "Увы, божественный,
дела судьбы непостижимы. Где-нибудь да родится такой ребенок; об
этом говорят знамения".
Тогда царь позвал веталу, поведал ему все и сказал: "Якша13,
обойди все земли, разузнай, в какой стране или в каком городе
родился такой ребенок, задержись там немного, а затем немедленно
270
возвращайся". Ветала поблагодарил за честь, взял с собой бетеля14 и
принялся осматривать все континенты, начиная со страны Куша15
Придя в страну Джамбу, он попал в город Пратиштхану и там
в доме горшечника увидел маленькую девочку и мальчика, играю-
щих друг с другом. Ветала спросил у него: "В каком вы родстве?"
Девочка ответила: "Это мой сын". "А кто твой отец?" — спросил
ветала. Она указала на некоего брахмана. Тогда ветала расспросил
брахмана. Брахман сказал:*'Она моя дочь, а это ее сын". Услышав это,
ветала пришел в изумление и снова спросил брахмана: "Брахман, как
это может быть?" Тот ответил: "Дела богов непостижимы. Царь змей
Шеша потерял рассудок из-за ее исключительной красоты и преле-
сти и вступил с ней в связь. От него она и родила этого сына —
Шаливахану". Услышав это, ветала отправился в Удджайини и рас-
сказал все Викрамадитье. Царь вознаградил его, затем взял свой меч
и пошел в город Пратиштхану. Когда он попытался убить Шаливаха-
ну мечом, тот нанес ему удар колом. Царь устремился из Пратиштха-
ны в Удджайини, но не вынес боли от раны и умер.
Все жены царя стали готовиться к самосожжению16, а его
министры принялись размышлять: "У царя не было детей; что же
теперь делать?" Бхатти17 сказал: "Поищем, нет ли среди его жен
беременной?" И вот в результате поисков оказалось, что одна из них
беременна на седьмом месяце. Когда ребенок родился, все минист-
ры собрались и помазали его на царство, а страной стали управлять
сами. Между тем трон, дар Индры, так и оставался незанятым. И вот
однажды в царском совете раздался незримый голос: "Министры,
нет царя, который был бы достоин взойти на этот трон. Поэтому
возьмите его и закопайте в поле". Услышав это, министры зарыли
трон в поле.
С тех пор как зарыли трон, прошло много лет. Царем стал
Бходжа. Во время его царствования один брахман возделал поле, где
был закопан трон, посеял там сахарный тростник, горох и семена
иных растений. Поле оказалось весьма плодородным. В том месте, где
был зарыт трон, на поле образовался холм, и брахман, заметив это,
соорудил на холме площадку, поднимался на нее и отгонял птиц.
Однажды царь Бходжа со всеми царевичами проезжал мимо
этого поля на охоту. Брахман, который стоял в это время на площад-
ке, сказал ему: "О царь, поле это богато плодами. Взойди на него со
своей свитой и ешь все, что ни пожелаешь, а коням дай гороха. Не
бесплодна отныне моя жизнь, ибо ты, почтенный, мой гость. Когда
еще выпадет мне такая удача?" Услышав эти слова, царь со своей
свитой вступил на поле. Между тем брахман сошел с холма, чтобы
отгнать птиц, усевшихся в углу поля, увидел на поле царя и говорит
ему: "О царь, зачем ты совершаешь беззаконие? Ты губишь поле,
принадлежащее брахману. Когда дурно поступают другие, то об этом
271
доносят тебе. Но теперь ты сам задумал дурное дело; кто же может
тебе помешать? Сказано ведь:
Кто может удержать охваченного страстью слона,
царя-распутника или ученых злодеев?
И еще. Ты знаешь законы и предписания долга; как же ты
можешь губить собственность брахмана? Ведь собственность брахма-
на — это яд. Ибо:
Говорят, что яд — это еще не яд; собственность
брахмана — вот яд: ведь яд убивает одного человека,
а собственность брахмана — детей и внуков".
Когда царь услышал эти слова и вместе со свитой покинул
поле, брахман, отогнав птиц, снова поднялся на холм и говорит:
"О царь, почему ты уходишь? Это поле весьма богато плодами, от-
ведайте стебель сахарного тростника; есть здесь тыква, попробуйте
и ее".
Снова царь и его свита послушались брахмана и вступили на
поле. А брахман, сойдя с холма, чтобы прогнать птиц, опять загово-
рил по-прежнему.
Тут подумал царь про себя: "Удивительное дело! Когда этот
брахман поднимается на холм, его ум охватывает желание быть
щедрым, а когда он спускается, то становится скуп. Поднимусь-ка я
сам на холм и посмотрю, в чем тут дело".
Когда царь Бходжа поднялся на холм, его умом овладели такие
мысли: "Нужно каждого избавить от горя, всех людей освободить от
бедности; злодеев следует наказывать, а добродетельных защищать;
с подданными должно обходиться по всей справедливости. К чему
много слов: если бы сейчас кому-нибудь понадобилась моя жизнь, я
отдал бы ее". И охваченный радостью, царь размышлял далее: "Ах,
что за сила в этом поле, раз оно способно само по себе возбуждать
такие мысли. Сказано ведь:
Масло, вылитое в воду, тайна, доверенная сплетнику,
даже небольшой дар добродетельному человеку
и знания у человека умного умножаются
и расширяются сами по себе,
в силу самого порядка вещей.
Как же узнать, что за сила скрыта в этом поле?" — подумал
царь, подозвал брахмана и сказал ему: "Брахман, сколько ты хо-
чешь за это поле?" Брахман ответил: "О царь, ты знаешь все, нет
ничего тайного для тебя. Делай так, как подсказывает тебе чувство
долга. И еще: царь — это поистине воплощение Вишну на земле; на
кого упадет его взор, тот избавляется от горя, бедности и остальных
бед. Царь — это поистине воплощенное древо желаний18. Я увидел
272
тебя, и тотчас и горестям моим, и нужде пришел конец. Что мне
поле!"
Тогда царь наградил брахмана деньгами, зерном и другими
подарками, взял себе его поле и приказал раскопать холм. Когда
вырыли яму глубиной в человеческий рост, то обнаружили камен-
ную плиту необыкновенной красоты. А под ней оказался трон" иск-
лючительной прелести, украшенный разного рода камнями, начиная
с лунного19, усыпанный всевозможными драгоценностями, опираю-
щийся на тридцать две статуи. Когда царь увидел этот трон, его
сердце вкусило нектар великой радости. Он приказал отправить его в
город, но трон оказался очень тяжелым, и его нельзя было сдвинуть с
места. Тогда царь спросил министра: "Министр, почему этот трон не
двигается?" Министр сказал: "О царь, этот трон необычен, он боже-
ственного происхождения. Если ты не почтишь его жертвами и да-
рами, он не сдвинется и не будет тебе послушен". Услышав это,
царь пригласил брахманов и велел совершить вес, что предписано
ритуалом. Тогда трон стал легким и начал двигаться сам собою.
Видя это, царь сказал министру: "Министр, сначала этот трон не
был мне послушен, теперь же, благодаря твоей мудрости, он в моей
власти. Это доказывает, что общение с мудрыми и приятно и полез-
но". В ответ министр сказал: "О царь, послушай. Кто умен, но не
прислушивается к суждениям других людей, непременно себя погу-
бит. Ты не таков. Хотя ты и умен, но слушаешься доброго совета.
Поэтому тебя ждет успех в любом деле". Царь сказал: "Тот, кто не
допускает неблагоприятного для дела исхода и доводит это дело до
намеченной цели, — тот истинный министр. Так ведь сказано:
Лишь тот настоящий министр, кто видит причины
происходящих событий, проникает в смысл будущих,
умеет предотвратить неблагоприятный для дела исход".
Министр сказал: "О царь, министр должен заботиться о благе
своего господина. Так ведь сказано:
Царям нужны такие министры, советы которых
соответствовали бы делам, а дела были бы
направлены на благо господина, но не такие,
которые попусту надувают щеки"20.
И еще. Царство без министра, долгий путь без хлеба и иной
пищи, счастье без молодости, отрешенность без знания, спокойствие
у преступников, благомыслие у вероотступников, любовь у гетер,
дружба между негодяями, независимость подчиненного, гнев бедня-
ка, ярость слуги, привязанность господина, дом у нищего, верность
распутницы, честность вора, благополучие у глупца — все это, да
будет тебе известно, ненадежно и преходяще. И еще: царь должен
273
чтить людей благородных, слушать советы мудрых, заботиться о
богатых и брахманах, следовать по пути разума. О царь, все эти
качества истинного царя присущи тебе. Ты величайший из всех
царей.
'Вишвамитра — легендарный мудрец и отшельник, который был рожден
кшатрием, но благодаря суровым аскетическим подвигам достиг положения брахмана.
В древней Индии почитался одним из семи великих мудрецов — риши. Легенды о
Вишвамитре занимают значительное место в "Рамаяне", "Махабхарате" и пуранах.
Большинство из них излагает историю вражды Вишвамитры с брахманом Васиштхой,
в которой многие исследователи видят отражение борьбы между брахманами и кшат-
риями в древнеиндийском обществе.
^Рамбха — одна из небесных дев, воплощение женской красоты. В одной из
легенд рассказывается, что Индра, устрашенный подвигами Вишвамитры, послал к
нему Рамбху с тем, чтобы она соблазнила его. Однако мудрец проклял ее, и она на
тысячу лет превратилась в камень.
Зурваши — одна из небесных дев. Популярный древний миф рассказывает, что
Урваши, по проклятию влюбленных в нее богов Митры и Варуны, долгое время
жила на земле, где она стала женой царя Пурураваса. История любви Пурураваса
и Урваши составляет содержание одной из прекрасных легенд "Шатапахта-брахманы"
и драмы Калидасы "Викраморваши", которая переведена на русский язык К.Бальмон-
том под названием "Мужеством добытая Урваши" (см.: Калидаса. Избранное. М.,
1956).
^Парада — один из семи мифических великих мудрецов (риши). Будучи
сыном Брахмы, творца вселенной, Нарада постоянно странствует по разным мирам и
часто выступает в легендах в качестве посредника между богами и людьми.
5Матали — вестник и возничий Индры, сопровождающий его в боях.
"Амаравати — столица мира Индры, по представлениям индусов, расположен-
ного на небесах.
'"Нритьяшастра" ("Руководство в искусстве танца") — книга, приписываемая
ее комментаторами некоему Васантарадже.
°Танви, шьяма — название различных растений.
^Пратиштхана — совр. Пайтхан, древний город, расположенный в Махарашт-
ре на р. Годавари.
'°1Леша — мифический царь демонов-змей и повелитель подземного мира.
Шаливахана — легендарный царь, враг Викрамадитьи, считавшийся основателем так
называемой "эры Шака(Сака)", начало которой датируется 78 г.
1 ' Книга Нарады — сборник брахманских установлений "Нарадийя-дхармаша-
стра", или "Нарада-смрити", приписываемый великому риши Нараде (см. примеч.4).
1^Ишвара — "владыка", одно из имен бога Шивы.
1 **Якши — род полубогов, почитающихся слугами бога богатства Куберы и
хранителями сокровищ. Обычно рисуются безвредными существами, но иногда высту-
пают и как носители зла. Довольно часто не отделяются от иных классов полубогов и
демонов.
' 4Бетель — род перца; листья бетеля, свернутые в пакетик, наполненный
небольшим количеством негашеной извести, кусочками плода араковой пальмы, мус-
катного ореха, корицей и другими пряностями, в Индии и странах Юго-Восточной
Азии употребляются для жевания. Предложение бетеля было в Индии непременным
условием церемониала гостеприимства и выражением уважения.
274
'^Согласно древнеиндийской космологии, земля разделена на семь континен-
тов. Подобно листьям лотоса, они расходятся от общего центра — мифической горы
Меру. Эти континенты, носящие названия: Куша, Джамбу, Плакша, Шал мал и, Краун-
ча, Шака и Пушкара, — не имеют ничего общего с реально существующими материка-
ми. Страна Джамбу отождествлялась с Индией. Водная поверхность соответственно
разделялась на 7 океанов.
'"Самосожжение — индусы сжигают покойников на костре, а пепел бросают в
реку. В средневековой Индии существовал обычай самосожжения женщин из высших
каст вместе с трупами своих мужей.
* 'Бхатти — один из министров Викрамадитьи.
*°Древо желаний —легендарное дерево, которое растет на небе Индры и
исполняет все желания просителей.
1 "Лунный камень — мифический камень, якобы сотканный из лучей Луны и
сверкающий лишь при лунном свете.
^"Попусту надувают щеки, т.е. болтают вздор.
Кшемендра
(990 — 1070)
Кшемендра, уроженец Кашмира, принадлежал к верхушке общества. Он
оставил большое литературное наследие на санскрите: от трудов по тео-
рии литературы до поэтических переложений великих эпопей, от тракта-
тов по политике и администрации до сатир, обладавших большим соци-
альным звучанием. Наиболее известны его поэтические произведения "Ава-
данакальпалата" ("Волшебная лиана сказаний о Будде"), "Дашаватара-
чарита" ("Жития десяти аватар Вишну"), "Дарпадалана" ("Попрание гор-
дости"), "Нармамала" ("Венок шуток") и др. Постепенный переход Кше-
мендры от традиционно дидактических произведений типа "Дешопаде-
ша"("Наставление") к сатире ("Нармамала"), расширение жанрового диапа-
зона и тематики произведений — характерная черта его творчества. В "Вен-
ке шуток" объектом осмеяния автор делает касту каястхов — от министра
внутренних дел при дворе правителя Кашмира до местного лекаря и писца-
сборщика налогов, которая сосредоточила в своих руках в Кашмире госу-
дарственную, административную деятельность. Поэма состоит из трех па-
рихаса ("осмеяний") и снабжена авторскими отступлениями, содержащими
либо размышления поэта о насущных вопросах бытия, либо насмешливое
славословие, либо осуждение, либо наставление. Даже в мангалашлоке
(вступлении), обычно прославляющем богов, Кшемендра, пародируя тра-
диционные славословия, иронически прославляет "бога верховного, достой-
нейшего каястха". От бытописательства в "Нармамале" Кшемендра возвы-
шается до мощного сатирического обобщения феодальной бюрократии ка-
ястхов.
Перевод И.Серебрякова.
275
НАРМАМАЛА
Осмеяние первое
Да восславится Каястха,
Бог верховный, несразимый,
Чьею волей мир подлунный
Безнадежно околдован!
На челе Земли обширной
Украшением сверкает
Благодатный край Кашмирский,
Населенный мудрецами.
Правит в нем, подобный Вишну,
Трижды доблестный Ананта,
Чьи деянья прославляет
Лес колонн, взнесенных к небу.
Справедливости защитник
Он всех подданных избавил
От напастей, причиненных
Стародавними царями.
Раз, в собрании мудрейших
Некто, как поэт известный,
Весельчак, ума палата,
Был попрошен мудрецами
Всех рассказом позабавить
О былых делах Каястхи,
И он тотчас согласился
Осмеять его поступки
Обличить его злодейства...
Адхикаранабхатта,
или судейский исполнитель
Что опасней, чем судейский
Исполнитель приговоров?
Если в дом к кому нагрянет
Там разгром, разор и слезы!
Слава, слава всем судейским!
Всё они испепеляют —
И людей, и скот, и зданья,
276
Как пожар, что в день последний
Всю вселенную сжигает!
Кто попал в петлю интриги,
Осужден на распродажу
И чиновников страшится,
Тех начальники большие
Поглощают, словно рыба,
В море брошенную жертву.
И большой, и кто поменьше, —
Уж того они обгложут
Так, что косточек не сыщешь.
Нет, не брахманство виною,
Что герой великий Рама
Брахмаракшасов сражает,
Но причина в том, что нынче
Сели те в конторах разных
И делами верховодят,
И пробрались все в начальство, —
И бесчинствуют безмерно.
Молвят слово — мертвый встанет,
Победитель — проиграет,
Победит же — побежденный!
Вместо сердца — гонг латунный!
Вместо рук у них — удавки!
Нелюди, веталы злые,
В окруженье адских стражей
Всякого прикончить могут,
Но решать дела без взяток?
Нет, вот это невозможно.
Нет, скорей слепец увидит,
Песнь споет немой от века,
А глухой её услышит,
Чем без взятки обойдется
У начальника решенье!
Вот начальника призванье —
Поглощснье жирных взяток,
Над невинными расправы,
Покровительство злодеям,
Присвоение чужого,
Штрафы, казни, распродажи.
Брат танцовщицы кожевник
Станет пляской заниматься,
Если в колдовстве искусен,
Ты хранитель урожая.
277
Жалкий писарь деревенский
Главным стал среди министров,
И ему послушен нынче
Сам министр войны и мира,
Слуги, множество шпионов;
Сам он то и дело ездит
В страны разные с посольством,
Дети же его и внуки
Силой власти стали знатью,
Да иначе быть не может —
Ведь веления каястхов
Скрыты в кожаных утробах
Сумок, шапок и портфелей,
Вечно золото творящих,
Как горшок волшебный в сказках.
* * *
Так народу в назиданье,
На потеху добрым людям
О злодействах и проделках
Всех злодеев и каястхов
"Нармамалу" иль сплетенье
Трех правдивых осмеяний
сочинил я, Вьясадаса,
Прозываемый Кшемендрой.
Поэмы расо
Расо — лироэпические поэмы на средневековых диалектах и языках Север-
ной Индии, широко распространенные в XII — XVI вв. Само слово "расо'1
обычно входило в состав названия поэм, например "Притхвирадж расо", или
"Слово о Притхвирадже" и др. Наиболее известны расо "Слово о Притхви-
радже" Чанда Бардаи (1126 — 1192) и "Слово о Бисальдеве", или "Бисаль-
дев расо" поэта XII — XIII вв. Нарапати Нальха. Центральным конфликтом
большинства расо было столкновение с мусульманскими завоевателями. Для
расо — типично феодально-рыцарского эпоса — характерны также любов-
ные приключения героев.
Чанд Бардаи (1126 — 1192) считается первым поэтом, создавшим свою
героическую поэму "Притхвирадж расо" на языке дингаль, легшим в основу
старого хинди и раджасгани. Общепринятая легендарная версия гласит, что
он был другом и советником последнего индусского правителя г.Дели При-
тхвираджа и в своей поэме прославил его подвиги. Особое место в поэме
занимает описание борьбы Притхвираджа с мусульманским завоевателем из
278
Газны Шахаб-уд-дином. Все последующие поэмы расо использовали сюжет
и отдельные поэтические выражения поэмы Чанда Бардаи (например, "При-
тхвирадж расо" Джаянака XVI в.). Поэма "Притхвирадж расо" Чанда Бардаи
содержит 70 сарг — песен, которые исполнялись обычно певцами при дворах
раджастанских правителей.
На русский язык расо не переводились. Здесь представлены отрывки из
'Притхвирадж расо" Чанда Бардаи и "Бисальдев расо" Нарапати Нальха.
Перевод Т.Рутковской (Польша).
Чанд Бардаи
"ПРИТХВИРАДЖ РАСО"
(ИЗ ГЛАВЫ "БЕРЕГ РЕВЫ")
Сражение Притхвираджа Чаухана, индусского правителя Де-
, с войсками мусульман под предводительством султана Гори
Газны
Хан Хуссейн после гибели коня продолжал сражаться пешим.
Худджаб-хан, Шер-хан и Узбак-хан пали на поле битвы.
Татар-хан, Маруф-хан и Хан-ханан шатались [от ран ].
Тогда Гори Субихан смело ринулся на неприятеля.
[Хотя ] он схватился рукой за меч, ему пришлось отступить,
и он не смог сохранить свою честь султана.
Когда Невидимый [бог ] отвернул свой взор,
то шах снова воззвал к нему. (68)
Тогда властитель-Гори взял семь стрел.
И первую пустил в царя из рода Рачху.
Другой стрелой он сломил силу Бхимы Бхатти.
Третью стрелу едва нацелил на Чаухана,
Как Чау хан [сам ] положил свою стрелу на лук, и
третья стрела так и осталась в руках [шаха ].
Так Притхвирадж его обезвредил
И Гудджар взял Гори [в плен ]. (69)
Султан Гори был схвачен, Хуссейн-хана подняли,
Татар-хана, Нисурати-хана и других бросили на носилки,
И пришло время султана утратить опахало, зонт и
имущество [знаки своей власти ].
На поле битвы заиграла музыка во славу Чаухана,
Привязав к слону Султана, царь Дели отправился в Дели.
Люди, наги и боги прославляли его, и слава [Притхвираджа ]
воссияла, как слава владыки богов [Индры J. (70)
279
Через некоторое время прекрасный владыка отпустил султана.
И царь Чаухан так сверкал [своим благородством ],
как [сверкает солнце] в летний полдень. (71)
Шах находился в плену месяц и три дня.
Тогда сановники шаха попросили [о его освобождении ].
[Притхвирадж ] потребовал простого выкупа.
[Султан ] дал 700 иракских скакунов ценой по 9 тысяч;
8 слонов со сверкающими бивнями и 20 упругих кожаных
щитов.
Царь посоветовался [со своими ], надел [на султана ]
прекрасное [ожерелье из] жемчуга, рубинов [и других ]
драгоценных камней и отпустил его домой в Газну. (72)
Нарапати Нальх
"БИСАЛЬДЕВ РАСО"
(ИЗ ГЛАВЫ ТРЕТЬЕЙ)
О страданиях супруги Бисальдева
в разлуке
Плачет и плачет, зовет любимого,
Стенает в пустом храме.
Испускает жалобные вопли, как крики павлина.
Пришли к ней пять подружек и сели [рядом ].
— Ах, жестокий, уехал [от меня ],
Дни и ночи заставляешь меня страдать. (1)
Пришли пять подружек, уселись.
— Выпей настой! Лекарств не пьет.
Крепко сжимает зубы красавица.
— Дамаянти была лучше, чем ты.
Ее покинул царь Наль,
[А ведь ] такого мужа не было больше в этом
дурном мире. (2)
— Перестань, перестань, сестрица! Говори, а не плачь,
Вот возьми в кувшин воды, умой лицо.
— Сердце, разорвись! Нет у тебя стыда!
Из камня ты сделано или из твердой стали?
Совсем изболелось, а никак не разорвется!
Боже, ты разлучил [меня ] с любимейшим из лучших людей. (3)
Зачем ты создал меня женщиной, великий боже,
А не ланью в диком лесу,
280
Не коровой в степи,
Не черной кукушкой, в чаще леса
Сидящей на ветке манго или чампака,
Сидящей на виноградной лозе со своим милым? —
Так изнывает от горя молодая женщина. (4)
— Сегодня, подружки, я видела во сне,
Как раджа, полный любви, сел ко мне на постель,
Я испугалась от неожиданности.
Если бы я во сне знала правду,
Я силой удержала бы его, не дала уйти.
Проснулась — [опять ] душа горит в огне. (5)
Абхайядатташри
"ЖИТИЕ ВОСЬМИДЕСЯТИ ЧЕТЫРЕХ
МАХАСИДДХОВ"
ИЗБРАННЫЕ ИСТОРИИ
Махасидцха, или "великое свершивший", — это титул, который в рамках
буддийской традиции присваивался тому, кто достиг высот буддийского пути
духовного развития, так называемого "совершенного пробуждения", как пра-
вило, неортодоксальным, тантрическим способом. Традиционно выделяют 84
таких персонажа, хотя в истории буддизма число таких подвижников несом-
ненно больше. Любая буддийская школа включает в линию преемственности
своей традиции того или иного махасидцха. И не только буддийская: некото-
рые из этих персонажей в равной мере почитаемы в среде и индуистов, и
суфиев, и мусульман. Их житийные истории, краткие или пространные,
насыщенные народной мудростью, вошли в золотой фонд средневековой
индийской литературы и фольклора. Возникновение движения махасиддхов
(так называемое Ваджраяна, примерно VI в.), неортодоксальность их пути
духовного развития — это реакция на догматизм официальных культов и
церкви, которому противопоставляются, иногда в гротескной форме, своеоб-
разные живые народные представления о методах духовного совершенство-
вания человека. Изучение буддийского тантризма, или Ваджраяпы, которое в
европейской буддологии началось совсем недавно, выдвигает ряд интерес-
нейших исторических, культурологических, философских и психологиче-
ских проблем, решение которых позволило бы яснее и полнее представить
картину средневекового индийского общества. Первый известный нам свод
кратких житийных историй махасиддхов составлен знаменитым индийским
автором Абхайядатташри, живишм в местечке Чампа княжества Магадха на
рубеже XI —XII вв. К сожалению, санскритский текст его произведения до
сих пор не найден, но тибетский буддийский Канон сохранил перевод этого
сочинения. Ниже дано несколько историй из этого собрания1.
Перевод А.Бреславца.
281
Луипа
Учитель Луипа получил такое прозвище потому, что питался
рыбьими потрохами. Вот его история.
Жил однажды царь, богатством не уступавший самому Кубе-
ре2. Был у него дворец, выложенный драгоценными камнями, жемчу-
гом, золотом, серебром. Было у него три сына. Когда же царь умер,
спросили у звездочета, которому из сыновей препоручить царство.
Тот поразмыслил и объявил: "Если средний сын унаследует царство,
то в стране будет спокойствие, у людей — благополучие". Потому и
отдали царство среднему из сыновей. Старший и младший братья, а с
ними и все подданные венчали Луипу на царство, однако против его
воли. Он попытался оставить престол, но братья и подданные воспро-
тивились и заковали его в золотые цепи.
Тогда молодой царь подкупил золотом и серебром своих стра-
жей и свиту. Ночью, прикрывшись рубищем и одарив слугу золо-
том, чтобы тот сопроводил его, он бежал в город Раманешвара, кото-
рым правил соседний царь Рамала. Здесь царевич отринул свое шел-
ковое подголовье и взял себе подстилку из рогожи. Забыв навсегда о
царских покоях, он коротал ночи в местах огненного погребения.
Однако обликом своим царевич был так прекрасен, что любой подал
бы ему и снедь и питье, и потому он не ведал голода. Затем царевич
отправился в Бодхгайя, где о нем заботились дакини3 и наставляли
его в Учении. Оттуда он направился в престольный град Салипуру.
И там он так же питался подаянием, а прибежищем себе избрал
кладбище.
Однажды по пути на базар он зашел в корчму. Хозяйка корч-
мы, оказавшаяся на самом деле мирской дакиней, приметила цареви-
ча и подумала: "Он уже полностью очистил четыре своих сокровен-
ных круга4, лишь самая малость скверны осталась — его мнение о
своем избранном положении средь людей". И тогда она наполнила
глиняную миску прелыми отбросами и подала ему. Когда же царевич
в гневе отшвырнул это гнилье, дакини заорала на него: "Да как же ты
добьешься постижения Учения, если еще отличаешь яства от отбро-
сов?!"
Вот тогда-то царевича и озарило — ведь суждения и разли-
чия — это препоны на пути к Пробуждению, а постигнув в корне их
порочность, он освободил от них свое сознание. Он подбирал на
берегу Ганга рыбьи потроха, брошенные рыбаками, и питался этим
все двенадцать лет своего дальнейшего подвижничества. Однажды
рыбаки заметили, как он поедает отбросы, и дали ему прозвище
Луипа, что означает "Старые рыбьи потроха". С тех пор повсюду он
и стал известен под этим прозвищем, и чудотворные сиддхи5 он обрел
под тем же названием.
282
Тилопа
В стране Бхигунагара жил весьма ученый наставник по име-
ни Тилопа. Сам царь той страны почитал и поклонялся ему, ода-
ривая его ежедневно пятью сотнями золотых монет. Но однажды
Тилопу охватило беспокойство, как раз тогда, когда он проповедо-
вал Учение несметному кругу учеников. Он задумался о бессмыс-
ленности своей жизни и, захваченный этим помыслом, захотел ку-
да-нибудь скрыться. Его последователи всячески пытались отгово-
рить его от такого решения, но, оставшись один, он снял с себя
монашеский хитон и облачился в рванье. Он написал записку и
оставил ее в своем доме: "Я не вернусь. Не ищите меня", — и ночью
бежал.
Тилопа остановился на кладбище близ города Каньчи и там
жил подаянием, вершил подвижничество. Там же пришел к нему
Наропа6 и служил ему, добывал пропитание. Живя так, Тилопа
всецело очистился от духовной скверны. После десяти лет подвижни-
чества он постиг сущность Великого Знака7.
Поднявшись в мир богов, Тилопа и там получал от них в знак
признательности подношения яствами. Обретя благотворные сиддхи
тела, речи и разума, он стал известен повсюду под именем Тилопа.
Он указал на Благую Стезю8 несметному числу людей и непрестанно
трудился на благо всех живых существ. В завершение своих трудов он
во плоти взошел на небо Даков9.
Бхусуку
Бхусуку, выходца из варны кшатриев, наделенного от рожде-
ния ясно зримыми благими приметами, без испытания приняли в
монастырь Наланда. В те времена царствовал Девапала. Он и снаб-
жал едой и питанием семьсот монахов Круга Дхармы в Наланде.
Наставник первого из четырех курсов Общины руководил тремя
сотнями учеников. Благодаря своему прилежанию все они в совер-
шенстве усвоили пять общеобразовательных наук, все, за исключе-
нием этого монаха-кшатрия, который не выказывал ни малейшего
рвения в учении. Более того, каждое утро он съедал по пять полных
чаш риса, и его прожорливость напоминала ярость пожара. Царь
Девапала как-то сказал о нем: "Да этот парень — просто бхусуку!"
Так и стал известен этот монах под прозвищем Бхусуку, т.е. тот, кто
лишь ест, спит и слоняется без толку.
По общему уставу Наланды каждый входящий в Круг Дхар-
мы по очереди должен был читать сутры. Настоятель на общем соб-
рании сказал Бхусуке: "Поскольку ты не можешь прочесть ни строч-
ки из сутр, когда настанет твой черед, то, пожалуйста, уходи отсю-
283
да куда хочешь". Но Бхусуку возразил: "Я ведь не нарушал ни
одного правила монашеского устава! Несправедливо меня изгонять.
Когда-нибудь и мне повезет в изучении общеобразовательных на-
ук". Поэтому ему разрешили остаться. Но, когда опять пришел че-
ред Бхусуки читать сутры, монахи наказали ему хорошенько под-
готовиться, потому что на этот раз свою очередь ему пропустить
не удастся. И он осознал, что теперь-то придется читать, а все мона-
хи Наланды решили прийти послушать и посмеяться вдоволь над
ним...
Лакшминкара
Лакшминкара была сестрой царя Индрабхути, которому подчи-
нялись двести пятьдесят тысяч городов царства Самбола в стране
Уддийяне. От рождения она пользовалась всеми благами высокой
варны. Она училась у Махасиддха Камбала и восприняла от него
многие сокровенные учения. Брат, царь Индрабхути, выдал ее замуж
за сына Джалендры, царя земли Ланка. Когда прибыли послы заби-
рать ее на Ланку, она взяла с собой немеркнущее сокровище — свое
глубокое знание Учения.
Когда же она прибыла в город Ланкапура, тяжкая печаль
охватила Лакшминкару, ибо большая часть встреченных ею были
иноверцами. Звездочеты сказали, что планеты не благоприятствуют,
и ей не позволили тут же вступить в царский дворец. Потому она
осталась пережидать в городе.
Случилось так, что сокольничие царевича, возвращаясь с охо-
ты с богатой добычей, предстали перед ней и почтительно приветст-
вовали ее. "Что это?! — изумленно спрашивала царевна. — Откуда
все эти мертвые животные?! Кто убил их?!" Охотники отвечали: "Мы
только что вернулись с охоты. Ваш муж, царевич, выезжал в поля
охотиться и убил их".
Царевну охватило глубокое отвращение к рассказу как об охо-
те, так и об обжорстве чревоугодников. Она подумала: "Мой брат —
царь, покровитель и защитник Учения. Могу ли я быть женой того,
кто живет как дикий язычник?!" От этой мысли она впала в беспа-
мятство, а когда очнулась, то пошла раздавать свои драгоценности
горожанам столицы, а свои украшения — прислужницам. Затем она
вернулась в дом, где остановилась. Приказав никого не впускать к
себе, она на десять дней заперлась, обрезала волосы, обнажилась и
измазала тело золой и грязью. Хотя она и поступала как безумная, но
велению своего сердца следовала неуклонно.
Царя и всех придворных охватило горе. Послали за лекарем,
чтобы он изготовил для нее снадобья. Но она отворачивалась от всех,
кто к ней приближался, швыряя в них бронзовые украшения. И хо-
284
тя отправили к ее брату гонца с посланием о неожиданном поворо-
те дел, она по-прежнему оставалась подавленной беспросветной пе-
чалью.
Царевна обдумывала планы бегства, ибо ее сердце отвратилось
от круговерти мира10. Вела она себя как юродивая. Наконец, сбежав
из Ланкапуры, укрывшись на кладбище, она исполнила веление
своего сердца. Через семь лет она добыла чудотворные сиддхи. Один
царский мусорщик поклонялся и прислуживал Лакшминкаре во вре-
мя ее подвижничества и воспринял от нее основы Учения. Он взра-
стил некоторые необходимые качества и настойчиво совершенствовал
последующие.
Случилось так, что однажды царь Джалендра со своими со-
кольничьими выехал поохотиться в те места и, сбившись с пути,
плутал по округе. Не находя обратной дороги из той глуши, он искал
места для отдыха и вышел к пещере, обители Лакшминкары. Поду-
мав про себя: "Чем же занимается эта безумная?" — он заглянул
вовнутрь. Всю пещеру заливал яркий чистый свет. Куда бы царь ни
взглянул, всюду виделось ему множество божественно прекрасных
дев, поклонявшихся и подносивших подвижнице дары. И хотя после
этого он все-таки вернулся к себе во дворец, но в душе его зародилась
чистая вера. Спустя некоторое время он вновь пришел в то место и
поклонился Лакшминкаре.
"Чего ради ты кланяешься такой женщине, как я?" — спросила
она. Тогда царь попросил у нее наставлений, но Лакшминкара ответ-
ствовала:
Страданье пронизало всех плутающих в самсаре.
Нет в мире формы бытия спокойной и блаженной.
Рожденье, старость, смерть — удел у всех один.
И даже боги, что главенствуют над всеми в мире,
мук не минуют и когда-нибудь низвергнутся в ады.
А что уж говорить о пагубных трех сферах бытия!
Ты, царь, хоть обжираешься то здесь, то там, но
голод, холод и огонь и до тебя однажды доберутся.
О, царь, ищи Освобождения безмерное Блаженство!
Затем она сказала: "Ты не можешь быть моим учеником.
Однако у меня в ученичестве один твой мусорщик. Ему-то и быть
твоим наставником. К тому же он недавно добыл чудотворные сиддхи
и будет тебе истинным духовным другом ", "Но у меня много мусор-
щиков, — сказал царь. — Как же мне распознать того, о ком ты
говоришь?" — "Тот мусорщик раздает людям яства. Но ты должен
прийти к нему ночью".
Когда царь разыскал праведного мусорщика, то прежде тща-
тельно его испытал, а затем возвел его на престол, воздал почести и
285
попросил о посвящении и наставлениях. Тоща-то и получил царь
посвящение духовной мощи. В завершение своего подвижничества
царевна и мусорщик явили жителям Ланкапуры множество дивных
чудес, наставляя их Стезе Зарождения и Стезе Завершения по Вадж-
раварахи11. В конце проповеди они оба во плоти взошли в небо
Даков.
Перевод дан по современному изданию текста: Buddha's Lions.The lives of
the eighty-four siddhas by Abhayadattashri / Ed. and tr. by J.B.Robinson. Cal., 1979.
Кубера — бог, владыка несметных богатств индуистского пантеона.
3Дака (м. род) и дакини (ж. род) (букв.: "небоходец") — типы божеств
буддийского пантеона, призванные охранять тайны Ваджраяны и содействовать ее
подвижникам; подразделяются на две группы: "небесные дакини", являющиеся йогину
в медитативном созерцании, и "мирские дакини", воплощающиеся в облике обычных
женщин. Помимо этих групп божеств в индуистском фольклоре выделяют и группу
"плотоядных дакини", вредоносных колдуний, демониц.
Чакра (букв.: "круг") — речь идет о четырех функциональных центрах,
в частности, представленных и в нервной системе человека, преобразование ха-
рактера работы которых (так называемая "очистка") составляет примечательную
особенность буддийской психологической подготовки (см., напр.: Махабхарата (Фи-
лософские тексты) / Пер. Б. Смирнова. Вып. VII, ч. 2. 2-е изд. Ашхабад, 1981.
С. 197 — 211).
Сиддхи (букв.: "совершенство", "могущество") — "сверхъестественные" спо-
собности к изменению действительности и "себя" человеком, в совершенстве овладев-
шим йогой. Разделяются на две категории: "мирские сиддхи" и "высшие сиддхи"
(скр.: махасиддхи). Первые — это "три чудотворных" (мультипликация своего тела,
невидимость, хождение по воде, левитация и т.п.), "дивное ухо" (способность слушать
"по всей вселенной"), "дивный глаз" (способность читать чужие мысли), знание о
прежних рождениях, как своих, так и чужих. "Высшие сиддхи" — полное духовное
совершенство состояния Будды.
Наропа — знаменитый ученик Тилопы и один из 84 махасиддхов.
Великий Знак (скр.: махамудра) — сложное косвенное слово, обозначающее:
1. высшую цель и объединяющий принцип Ваджраяны, 2. специфическое учение и
практические инструкции по его реализации (см.: Roerich G.N. The Blue Annals.
Pt.2. Calcutta, 1953. P. 839 — 866).
To есть на буддийский путь.
Кончина махасиддха всегда сопровождается чудом, например "вознесением
на небеса".
Самсара — непрерывная цепь перерождений в пределах "шести миров" всех
живых существ, источник страдания, от которого, согласно буддизму, можно освобо-
диться, только постигнув его учение. "Шесть миров" — миры богов, полубогов-асуров,
людей, животных, призраков-претов, мучеников ада. Три последних считаются особо
"пагубными".
Стезя Зарождения (скр.:утпаттикрама) и Стезя Завершения (скр.: сам-
паннакрама) — две фазы заключительного этапа Ваджраяны. Ваджраварахи —
одно из женских божеств буддийского пантеона, содействующих освоению этого
этапа.
286
П. Литература Бхакти
XIV — первой трети XVII в.
Видъяпати Тхакур
(1352? — 1448?)
Видъянати Тхакур — крупнейший поэт майтхильской литературы. Родился и
брахманской семье. Отец его был министром при дноре нранителей Митхилы
(историческая область, занимавшая северо-восточную часть современного
Пихара и часть Непала). Видъяпати получил традиционное санскритское
образование. Поэтический талант и разносторонние знания позволили ему
легко занять место придворного поэта.
Видъяпати писал на нескольких языках: санскрите, анахаттха и майтхиль-
ском. Самым ранним произведением Видъянати считается историческая поэ-
ма "Киртилата" (на авахаттха), прославляющая ратные подвиги раджи Кир-
тисинха и его брата Вирасинха. На этом же языке написано другое произве-
дение поэта — "Киртинатака", воспевающее ратные и амурные подвиги
раджи Шивасинха.
На санскрите Видъяпати написал более десяти произведений, наиболь-
ший интерес среди которых у исследователей вызывают "Пурушапарик-
ша" ("Испытание человека"), "Л и юса на вал и" ("Сборник писем") и "Горак-
шавиджая" — яркий пример многовековой драматургической традиции в
Митхилс.
Самая популярная и интересная часть наследия Видъянати — это "Падавали"
— стихи-песни на майтхильском языке. Оригинальные рукописи "Падавали"
не сохранились. Запись стихов началась значительно позднее смерти Видъя-
нати. Кроме того, у поэта, особенно после его смерти, было много подражате-
лей. Все это заставляет с особой степенью критичности относиться к имею-
щимся рукописям.
Многие песни "Падавали" написаны в честь индусских богов Шивы, Дурги,
Ганги, Вишну. Однако подавляющее число над воспевает любовь между
богом Кришной и Радхой. В отношении содержательного толкования послед-
них стихов мнения исследователей расходятся. Одни считают их чисто лю-
бовными, характеризующими "светский поток" индийской литературы; дру-
гие рассматривают эти стихи как религиозно-мистические, послужините
предтечей вишнуитской традиции бхакти в Вснгалии.
Перевод С.Серебряного.
Лишь только подойду, лишь только я приближусь,
Канх тут же о тебе торопится услышать.
Я убедилась в том, как сильно он к тебе привязан:
Достойной девы добродетели растут, в любимом распаляя
разум.
287
Он спрашивает вновь и вновь, глядит в глаза, пытая,
А что услышал, сколько раз безумно повторяет.
Вот новый случай, о другом поговорить, казалось, можно,
Слова же Кришны лишь о том, что его сердце гложет.
Нет, с жаждущей пчелой его я не сравнил бы,
Он связанный олень: упал, а встать бессилен— так сказал Видъяпати.
Бессонной ночью воспалены, глаза ее блуждают,
Два красных лотоса, казалось мне, тревожный ветр качает.
Большая прядь густых волос, рассыпавшись, лицо закрыла,
Казалось, что ночная тьма лик лунный поглотила.
О, Кришна! Как же ей пройти до дома путь свой неизбежный,
Подругам только попадись, посыпятся насмешки.
Следы ногтей, что на груди, она скрывает под ладонью,
Но лотос, как ни будь велик, он гор Шумеру не заслонит.
Когда же сбившихся одежд она конец крепила сбоку,
Казалось, устремился Ганг в обратный путь, к своим истокам.
Поэт достойный Видъяпати восклицает:
"Такие чувства испытал царь Шивасинх Рупанараян".
Не знаю я своей вины: о что же, вдруг разбились чувства Хари,
Те чувства нежные ко мне, которые им так оберегались.
Проси подруга Хари внять моим словам, пусть он смягчится сердцем,
Ведь я умру в разлуке с ним, кто будет виноват в той смерти?
Как быстротечна наша жизнь, а юность в ней — лишь миг единый.
"Будь верен слову до конца, которое ты дал своей любимой"
— так сказал Видъяпати.
288
Я принесла сандаловой смолы, подобно снегу холод источавшей,
И к телу приложила так, чтоб исцеленье дать прекрасной.
Но не прошла ее болезнь, и ей не стало даже легче...
Целебной мазью тело натирать нет смысла, если больно сердцу.
О, Кришна, выслушай меня: пусть боль страданий станет тише,
Тогда она останется жива, ты ж в свою честь хвалу услышишь.
Подумав, как далек тот день, когда наступит ваша встреча,
Она, глаза свои закрыв, рассеянно моей внимала речи.
"Она едва-едва жива, надежды к лучшему напрасны,
Рассветом не забрезжит новый день, а жизнь ее уже угаснет1'
— так сказал Видъяпати.
Была наивной женщиной, когда любовь считала нашу негасимой,
Казалось мне, что навсегда моим останется любимый,
Когда он уходил, то злого не сказал и добрым не утешил словом,
Но в сердце верном оставался он, чтоб стать причиной боли новой.
Его столь неожиданный отъезд меня расстроил так! Не скрою,
Подруга, он не стал моим, хотя ему я предана душою.
Искала я защиты у него, его доброжелательности веря,
Но убедилась я в ином: одни страданья приносило время.
Быть может, должен миг пройти, чтоб жизнь моя совсем угасла,
Она как лампы тлеющий огонь, в которой не осталось масла.
"Лотосоликая, страдания забудь, чтобы покой они не крали,
Влекомый добродетелью твоей, вернется вновь к тебе Канхаи" — так
сказал Видъяпати.
289
Кабир
(1440?— 1518?)
Кабир — знаменитый ткач из Бенареса, поэт-вольнодумец, один из наиболее
демократически настроенных идеологов бхакти. Согласно традиции за ерети-
ческие идеи был отвергнут как индусской, так и мусульманской общиной.
Ему приписывается значительное количество стихотворных произведений —
песен и изречений. Однако в настоящее время невозможно достоверно уста-
новить подлинную их принадлежность.
Стихи Кабира передавались главным образом устно, и наиболее ранняя
письменная традиция связана со священной книгой сигхов "Адигрантх"
(1604). Поэзия Кабира переводилась на английский язык Рабиндранатом
Тагором. На русском языке существуют переводы: Кабир. Лирика. М.,
1965; перевод из 'Адигрантх" Н.Б.Гафуровой в книге "Кабир и его наследие"
(М.,1976); Кабир грантхавали/Пер. А.Полонского. М.,1992.
Перевод Л. Полонского, подстрочник Н.Гафуровои.
I. ГЛАВА
О БОЖЕСТВЕННОМ ГУРУ
1. О, есть ли брат надежней гуру, нежнее Света — друг
желанный?
Что с чистотой души сравню я, с высокой долей хариджана1?
2. Тому, кто мне открыл пределы, лишил сомненья и печали,
Я предаю ебя всецело, и тело с радостью вручаю.
3. Величье гуру бесконечно и благость гуру бесконечна,
Чтоб Бесконечного постиг я, он распахнул мне
бесконечность.
4. Что мне отдать за имя Рамы? Нет на земле достойней дара!
О, принесет ли гуру радость любовь моя и благодарность?
5. Я предаю себя всецело во власть наставника и друга.
Мое решение созрело, ярится тщетно Калиюга2.
6. Из лука истинного знанья пуская стрелы наставленья,
Меня пронзил любовью гуру, открыл мне зори озаренья.
7. Чтоб распахнулась в сердце рана, метнул мой истинный
Учитель
Одно отточенное слово. Не знает промаха воитель.
290
8. Надежно лук свой держит гуру. Стрелок стрелу не пустит
даром.
Стрела мое пронзила тело всепожирающим пожаром.
9. Кабир покоен: благой гуру развеял разом майю3 мира.
Оружье истинного гуру всесильно — вот слова Кабира.
10. Глух к боли, молчалив, безумен и шагу сделать не могу я
С тех пор, как поражен стрелою, стрелою истинного гуру.
11. Я шел путем, что Ведам ведом и поколеньями проложен,
Мне в руки дал светильник гуру, и понял я, что мир
ничтожен.
12. Мне дал светильник знанья гуру, фитиль любви — источник
дара.
Пора завязывать с торговлей. Навеки я уйду с базара4.
13. Свет всыхнул. Верен знанью буду. Как раньше сердце с тьмой
мирилось?
Тогда лишь сможешь встретить гуру, когда Гобинд5 окажет
милость.
14. Кабир прославленного гуру постиг. Смешалась соль с мукою.
Исчезло все: род, имя, каста. И тишина ведет к покою.
15. Глянь, ученик страдает тяжко, раз у учителя хвороба.
Когда слепец ведет слепого — в колодце скоро будут оба.
16. Не встретил истинного гуру? — что ж, кармы правила
жестоки:
Забрались в каменную лодку и оба сгинули в потоке.
17. Ты при четырнадцати лунах жжешь все светильники, но это,
Покуда в доме нет Гобинда, еще не станет мерой Света.
18. Семью двенадцать лакхов6 лун льют свет на пляшущие тени,
А ты, рожденный человеком, слеп к истине и глух к спасенью.
19. Какое счастье встретить гуру, иначе спутник обречен,
Как мотылек, летит на пламя, и знает, что погибнет он.
20. Светильник-майя, мотылек легко сгорает в ласках мира.
Кто наставления берег — спасется. Вот слова Кабира.
291
21. Коль ученик и слеп и глух — учитель бедный не при деле,
Не извлечет ответный звук, как из бамбуковой свирели.
22. Сомненье поглотило мир. Но вопреки земным оковам,
Собрав, сомненье поглотил Кабир, сраженный метким
словом.
23. С помоста знанья стойкость в дар он принял, и легка дорога,
Забыв о страхах навсегда, идущий поминает Бога.
24. Великий гуру не спасет того, кто слеп и ищет ласки,
Коль ткань замызгана в грязи, что толку в бедной красной
краске?
25. Я захлебнулся, но к спасенью был сильной вынесен волной.
В дырявой лодке плыть — мученье. Учитель мой пришел
за мной.
26. Гобинд и гуру суть едины. Здесь нет ни сына, ни отца.
Лишь самость скользкую покинув, навеки обретешь Творца.
27. Тот, кто Учителя не знает, вовеки не узнает Бога,
Пусть даже с посохом блуждает он от порога до порога.
28. Воитель-гуру как кузнец в борьбе с расплавленным
металлом
Из шлака золото кует. И пламя дышит идеалом.
29. Став стойким, верным и отважным — о, гуру совершенный
дар! —
Кабир обрел Алмаз спасенья на озере Мансаровар7.
30. С сокровищем соединил меня Учитель терпеливый,
Все алчут Света, но Кабир один владеет им счастливый.
31. Доска игральная лежит, скрепляя верх и низ базара.
Так думай над игрой, Кабир. Беспечность не проходит
даром.
32. Он кости в доску превратил из состраданья к майе мира;
Великий гуру обучил игре премудрого Кабира.
33. Мне гуру милость оказал, открыл просторы без предела,
Лил дождь из облака любви и напоил любовью тело.
292
34. Лил дождь из облака любви и напоил любовью тело,
Так дышит влагою душа, что все в лесу зазеленело.
35. Я встретил Пира8. Навсегда меня покинула тревога.
Душа, как истина, чиста. Кабир отныне — воин Бога.
Хариджан — одна из низких каст.
Калиюга — эпоха зла и насилия.
Майя — иллюзорный мир бытования, скрывающий подлинную суть вещей.
Базар, торговля — аллегорическое понятие у Кабира для обозначения суетно-
сти этого мира.
* Гобинд, или Говинда, — одно из имен Кришны.
Лакх -г- сто тысяч.
Озеро Мансаровар по индийской мифологии расположено в Гималаях и созда-
но самим богом-творцом Брахмой из своего желания. Вблизи Мансаровара расположен
небесный рай.
Пир — у мусульман-суфиев то же, что у индусов гуру, т.е.Учитель.
Джаяси
(1493 — 1542)
Джаяси является одним из крупнейших поэтов-суфиев, обратившихся к изве-
стному индийскому сюжету о любви правителя Читтора, раджпутского маха-
раджи Ратансена к прекрасной Падмавати. Джаяси вносит в романтическую
историю любви Падмавати и Ратансена подлинно исторический факт похода
Алла уд-дина Хильджи, мусульманского завоевателя на Читтор. Любовь и
трагическая смерть героев в результате междоусобных войн и победы му-
сульман показаны автором в свете суфийских аллегорий. Поэма "Падмавати"
написана на живом восточном диалекте языка хинди авадхи и породила
много подражаний.
Перевод Т.Рутковской.
ПАДМАВАТИ
Описание времен года
Снова пришла весна. Это прекрасное время года — месяцы чайт
и байсакх.
Падмавати оделась в благоухающие сандалом одежды
и с удовольствием намазала пробор красной краской.
Надела ожерелье из цветов, запах которых был таким нежным,
293
словно пролились благовония с небесных гор Малайя.
Белое покрывало разостлала и занялась приготовлением
цветочного ложа, чтобы супруги насладились восхитительным
ароматом.
Муж соединился с молодой супругой. Черная пчела [Ратансен 1 нача-
ла любовные игры с цветком |Падмавати ].
Во время Холи поднялся праздничный шум и гам.
Разлуку сожгли дотла, как сжигают Холику.
Супруга сверкает, как прохлаждающая луна, супруг — как солнце.
Звезды-украшения померкли (перед их собственной красотой ].
Если в доме есть муж, в нем постоянно цветет весна.
В доме — радости и утехи, никогда в нем не будет грусти. (335)
Если в доме летом в месяцы джетх и ашарх пребывает муж,
там не бывает жары.
Жена надевает прекрасные разноцветные тонкотканные
одежды, запахом мускуса благоухает все ее тело.
Тело Падмавати прохладное и благовонное. [Полное счастья ]:
родительский дом — и возлюбленный тут же.
На губах бетель, смешанный с камфорой, в руках опахало,
надушенное сандалом.
Прохладная комната — в ней устроена опочивальня.
Занавеси, пропитанные агаром, радуют [обоняние].
На ложе белоснежное покрывало. Здесь супруги проводят
счастливые дни и ночи.
На Синхале все счастливы. Здесь все шесть времен года
благодатны.
Уже выжимают сок из граната и винограда. Деревья манго
красуются все в плодах. Ими лакомится зеленоперый попугай. (336)
Время дождей очень приятно, когда рядом любимый.
В этом сезоне месяцы саван и бхадон [оба 1 — очень хороши.
Кукушка поет, цепочки журавлей улетают. Женщины
высыпают [из домов ), как красные мушки.
Поблескивают молнии; идет дождь — кажется, что всюду
льется золото. Восхитительно звучат кваканье лягушек
и крики павлинов.
[Падмавати [, переполненная любовью к мужу, бодрствует
с ним ночью. Когда гремит гром или блестит молния, она
вздрагивает и бросается к нему на шею.
Высоко по крыше стучат прохладные капли [дождя ].
Все в мире зазеленело.
Веет благоуханный ветер с гор Малайя. Расстилается
ложе из лиан и цветов.
294
Земля зеленеет. [Падмавати J в желтых одеждах качается
вместе с мужем на качелях.
Налетает порыв ветра, в сердце рождается радость,
[потому что этот J ветер несет прохладу. (337)
Наступила осень — приятное время года. В нем месяц
ашвин с праздником Наваратра и радостный месяц картик.
Падмавати расцвела, как осенняя луна в полнолуние. Как
бутон на Ланке, взошла луна четырнадцатого дня.
Украсила себя шестнадцатью украшениями, как будто
луна надела [драгоценности ] — солнце и звезды.
Вся земля и все небо ясны. Ложе украшено, на нем
разбросаны цветы.
Ложе сверкает белизной [при свете луны ]. Радостно
встречаются супруги.
На земле расцвели цветы сохан. Супруги забылись в любви
друг к другу.
[Падмавати ) накрасила глаза сурьмой, и глаза ее стали
похожи на трясогузку. Прижавшись друг к другу,
они [Падмавати и Ратансен ] были, как пара журавлей.
Счастлива жена в это время года, если супруг находится рядом.
Супруга, смеясь, обнимает мужа за шею, а руки
мужа обхватывают шею жены. (338)
Пришла холодная пора — месяцы агхан и пус. Но не
холодно в доме, где есть муж.
Холод [растворяется как ] бура, когда муж и жена вместе.
Оба их тела соединяются в одно.
Душа сливается с душой, тело с телом, а сердце с
сердцем, так что не остается даже места для ожерелья.
Оно [перетерается в порошок и ] размазывается по телу,
словно сандаловая паста. Но и сандал не может на них
удержаться.
Царь и царица упиваются счастьем. Для них все творения
прекрасны.
Опьяненные молодостью, они заводят любовные ссоры.
Холод пробрался было к ним, но убежал, спасаясь.
Два сердца соединяются в одно, но и тогда жажда не
утоляется.
Оба так развлекаются любовными утехами, как
чета лебедей, резвящаяся в пруду.
Холод зовет издалека, как птицы чаква и чаган кричат,
когда их разлучают. (339)
Наступила зима. Если супруг [дома ], не может быть
мороза. Холод магха и пхагуна приносит радость.
295
День и ночь [она 1 на белом [ложе ]. Одеваются в разные
теплые одежды.
В каждом доме на Ланке радость и счастье. Нигде, даже
если поискать, нет печали.
Там, где супруги вдвоем, — нет холода. [Холод бежит] как
улетает ворона, увидев стрелу.
Он [холод] призывает Индру [и жалуется,что] Падмавати
выгнала его из страны.
— В это время года я всегда спал [с людьми ], а тут даже
поглядеть не дают.
Теперь радостно соединились луна [Падмавати ] и
солнце [Ратансен ]. Весь холод, какой был, растаял,
попав к ним.
— Таково обыкновение, — изрек Индра [свое ] решение
[по жалобе холода]. — То один одерживает верх, то другой.
(340)
Сур Дас
(1478 — 1582)
Сур Дас — великий народный поэт на языке брадж, ярчайший представи-
тель кришнаитского бхакти. Традиция считает Сур Даса слепым певцом,
уроженцем деревни Браджа (района Северной Индии), учеником знаме-
нитого философа и религизного реформатора Валлабхачарьи. Он возгла-
вил известный "Союз восьми поэтов", созданный в XVI в. при секте Вал-
лабхачарьи. Сур Дасу приписывается ряд произведений. Наиболее досто-
верным из них является прославленная поэма о детских и юношеских го-
дах Кришны в деревне Браджа под названием "Сурсагар", или "Океан поэ-
зии Сур Даса". Основное ядро поэмы составляет "Кришнаяна", или "Сказа-
ние о Кришне-пастухе". По легенде, Вишну-Кришна родился, чтоб уничто-
жить злого тирана Кансу, в семье правителей Матхуры, которых Канса
заточил в тюрьму. Кансе было предсказано, что он погибнет от руки сына
принцессы Деваки, своей сестры. Отцу Кришны, царевичу Васудеву удалось
подкинуть ребенка в дом старейшины пастухов Нанды и его жены Яш оды в
деревню Гокуль. Детским и юношеским подвигам и забавам озорного красав-
ца-пастуха Кришны посвящена большая часть "Сурсагара". В поэме много
песен о любви Кришны и пастушки Радхи, игр и развлечений Кришны с
пастухами и пастушками в лесах Браджа на берегу реки Джамны. Возмужав,
Кришна отправляется со своим сводным братом Баларамой в столичный
город Матхуру, где в поединке они побеждают всех богатырей и самого
тирана Кансу.
Характерная особенность поэмы — ее композиция, когда пады-песни груп-
пируются вокруг определенного события в жизни Кришны: например, цикл
падов "Кришна убивает озерного змея" или "Кришна ворует масло у пасту-
шек" и т.п. С точки зрения оригинальности и поэтического мастерства иссле-
дователи отмечают пады, связанные с детством Кришны, эпизоды с мамой
Яшодой. Поэзия Сур Даса частично переводилась на русский язык (Сазано-
296
ва Н.М. Океан поэзии Сур Даса. М., 1973; Сазанова Н.М. "Кришнаяна"
Сур Даса. Лейпциг — Веймар, 1978; Цветков Ю.В. Сур Дас и его поэзия. М„
1979; Сазанова Н.М. Нет жизни без Кришны (из средневековой индийской
поэзии). М., 1992).
Перевод Н.Сазановой.
ИЗ "ВИНАИ"
Услышь мольбу, вразуми несчастного
как пропеть тебе хвалу?
Танцовщица-майя с палкой в руках принуждает
кружиться в бесконечном танце.
Принимая разный облик, манит меня повсюду желанием
чувственных наслаждений.
Наполнился разум иллюзией, она от тебя меня
отвращает.
Захлестывая рассудок волнами желаний, ночь питает ложью,
Делая меня безумным, наделяет в грезах всемогуществом,
Увлекая на дурной путь, великая чаровница чарует мою душу.
Так, увлекая к другому мужчине, с верного пути
невестку сводня сбивает.
Но ведь мой господин — мой предел — это ты, кто сравниться
посмеет с тобой?
Сур Дас. О Господь, твоего милосердия кроме, кто еще
устранит мою скорбь.
* * *
Как теперь я осмелюсь просить наделить меня счастьем?
Что посеешь, то и пожнешь, счастье-горе — все связано
с кармой.
В знак обета [я ] не был в священных местах, не раздал
подаяний.
Если раньше грехи накопил, что же раскаиваешься теперь?
Сур Дас, не воспевая бога, в раскаянии бился б головой.
Прославление гуру
Нет никого на свете,
без гуру кто мог бы что делать?
Тилак с прекрасной гирляндой
на главу ученика возлагает1,
Захлебнувшемуся в чувств океане,
освещает он с факелом дорогу.
297
У Сур Даса гуру-поддержка сам Шьяма,
Защити, Шьяма, дай мне спасенье.
Яшода качает Хари в колыбели.
Укачивает, ласкает и целует, и вместе с тем напевает:
"Эй, сон моего малыша, приходи,
ты, придя, его убаюкай!
Ты чего, сладкий сон, не приходишь,
ведь тебя зовет мой сыночек!"
Иногда Хари прикроет глазки,
иногда губками задрожит.
[Однажды] Кришна показался, играя в переулке Браджа,
На бедрах желтая короткая повязка,
в руке — круглая вертушка.
В короне из перьев павлина, с чудесными серьгами,
сверканье зубов красоту молний затмевает.
Пришел Кришна на берег Джамны,
на голове как полумесяц тилак.
Там внезапно Радху он увидел:
огромные глаза, на лбу красный тилак.
Вокруг талии синяя юбка,
на спине коса бежит, вьется.
С подружками пришла туда Радха,
красива, юна, белолица.
Сур Дас [поет]: Увидев Радху, очарован Кришна,
Встретились глаза их в изумлении.
Сегодня Радхика на заре совсем
пришла в дом Яшоды.
Хозяйка с радостью, смеясь, сказала:
"Ну-ка посбивай мою простоквашу".
Указанию вняв, стоит [Радха ],
в се руках и веревка2 чарует.
Начала сбивать в пустом горшке,
мысли витают — "где Кришна".
Купила меня улыбка на лице Кришны,
Покорно вместе с ним брожу я день и ночь,
такова уж [теперь] моя привычка.
Взглянув, глаза мои стали посланцами,
мысли смешались, как с водой молоко.
Бог любви, похитив стыд из моего сердца,
передал его Кришне.
298
Слушай, подружка, подружек красавца Кришны
знает весь мир как его рабынь покорных!
Что он скажет, все [так ] и делаю,
с [любым ] повеленьем соглашаюсь [покорно ].
Я отреклась от семейной чести и законов людей,
от мужа с семьей отказалась.
Сур Дас: Как река стремится в море, капля с
океаном слиться,
Так и гопи все забыла, в любовном стремленьи
растворившись.
Ветер с Востока принес холодные капли [дождя ],
Везде сгустились облака и собрались черные тучи,
обложили [небо] со всех сторон.
Смотрит Кришна — промокает Радха,
укутал ее в темное одеяло.
От сильных потоков мокнут красивые одежды,
и все сады манго [тоже] промокли.
Дрожит тело любимой; прижал к себе Радху Кришна,
обеими руками обнял за шею, улыбнувшись.
Как не вернется потоком захваченная былинка,
как поглощаются морем [текущие] реки.
Как вспять не вернется герой с поля сраженья,
как свершившая самосожженье не возвратится опять.
Так, побежав, не стыдясь, к сыну Нанда,
отреклася от дома.
Сур Дас [поет]: Овладел так Господь пастухов дочерьми,
[что они ], будто слон из трясины, подняться не могут.
А Яшода все причитает:
"Есть ли в Брадже у нас доброжелатель,
кто удержал бы уходящего Кришну?
И зачем только раджа Матхуры
зовет моего дорогого сына!
Сын Супхалака3 явился как Ямы посланец,
чтоб похитить жизнь мою [с сыном ].
Хочет, коров пусть берет моих Канса,
меня в тюрьму пусть посадит,
Только б играл пред моими глазами
счастливый 1сын ] с лотосами-очами.
Днем я живу, лишь лицо его видя,
ночью сплю — к груди прижимая.
299
По злой судьбе, если в разлуке буду жива я,
улыбаясь, кого к себе звать я буду?"
Говорит о достоинствах лотосоглазого сына,
и побледнели [у Яшоды J лицо и губы.
Сур Дас |поет ): Как описать возможно
горе несчастной супруги Нанда.
Ох, подружка, разлучились мы с Кришной,
а бессовестная жизнь осталась [с нами ].
Как вспомню счастливую близость с милым,
так не горюю из-за страждущего тела.
День и ночь стоим, пристально глядя на дорогу,
не слыхали о таком горе, не встречали.
Не смогли его увидеть уходящим,
— из очей потоки слез лилися.
Мы в сердце его слова поселили,
что сказал о времени возвращенья.
Сур Дас [поет]: Без Кришны праздник становится
горем-разлукой, как будто луна затмевается солнцем.
Подружка, наши глаза облака посрамили!
Не разбирая сезона, день и ночь из них льется влага,
всегда обе звезды [глаза ] сумрачны стали.
Жестокий вихрь как дыхание свыше,
опрокинул наше счастье, как деревья.
Птица речи-счастья, обитавшая в нашем теле,
из-за этого сезона слез стала несчастной.
Падают и падают на кофточку слезы.
Когда гуру принимает кого-либо к себе в ученики и в торжественных случаях
в жизни ученика, гуру сам рисует на лбу ученика тилак (знак касты или секты) и
надевает гирлянду, ожерелье (из цветов или деревянные бусинки из дерева тулси у
вишнуитов).
Имеется в виду веревка от мутовки, которой сбивают масло.
Сын Супхалака — Акрур — явился в Гокуль звать Кришну по приказу
тирана-царя Матхуры Кансы.
Чондидаш
В истории бенгальской поэзии одно из самых знаменитых имен — Чондидаш.
Под этим именем до нас дошло более тысячи кришнаитских стихотворений-
300
песен ("падов", или, в бенгальском произношении, "подов") — преимущест-
венно в рукописных антологиях бенгальских вишнуитов ("вайшнава"), по-
следователей Чаитаньи. В начале XX в. найдена рукопись произведения о
любви Кришны и Радхи, автор которой также называет себя Чондидашсм.
Рукопись не имеет ни начала, ни конца, ни заглавия, и за произведением
закрепилось имя, данное ему издателем: "Шри-Кришно-киртон" — "Восхва-
ление Шри Кришны". Это один из древнейших и интереснейших памятников
бенгальской литературы. Авторитетные филологи датируют его (по разным
косвенным данным) XV или самое позднее XVI в.
С именем "Чондидаш" связан ряд драматических и разноречивых легенд.
"Поды" Чондидаша в вишнуитских антологиях посвящены различным эпизо-
дам во взаимоотношениях Кришны и Радхи. "Шри-Кришно-киртон" — это
тоже по форме и по сути собрание "подов" о любви Кришны и Радхи, но, в
отличие от антологий, "поды" здесь, следуя один за другим, составляют
цельный сюжет: от первого знакомства героев до ухода Кришны в Матхуру
(на этом рукопись обрывается). "Поды" в "Шри-Кришно-киртонс" — это,
как правило, монологи трех персонажей: Кришны, Радхи и старухи-посред-
ницы, бабушки Радхи (встречаются и "поды" "от автора"). В изложении
кришнаитского сюжета данный памятник в основном следует различным
пуранам, но кое в чем дает своеобразную трактовку. Так, например, в пура-
нах нет образа старухи-посредницы; нет и некоторых эпизодов, подробно
излагаемых в "Шри-Кришно-киртоне" (например, эпизода переправы через
реку).
Перевод С.Серебряного.
ШРИ-КРИШНО-КИРТОН
Из "Главы о рождении"
Описание Кришны
Иссиня-черные волнистые густые нежные длинные волосы,
Павлиньи перья их украшают,
Сандаловым тилаком блистает лоб,
В висках крутой, в середине высокий, просторный. (1)
По просьбе всех богов Хари-Ванам^ли,
Аватарой став, творит на земле забаву. (Припев)
Прекрасны очертания носа и глаз-лотосов,
Лукам подобные, блистают брови,
Губы — будто пара кораллов,
Уши блистают, будто петли Варуны. (2)
301
Руки, [будто | слоновьи хоботы, достигают колен,
Пальцы — [будто ] в гирлянду сплетенные лотосы,
Щиту, украшенному изумрудами, подобна грудь,
Стройна [его ] талия, [будто ] стволы банана — ноги. (3)
Лунным серпам, украшенным жемчугами, подобны ряды ногтей,
Красу облака, полного влаги, превосходит тела [его] красота,
Тридцатью двумя царскими признаками наделено [его] тело,
Кансу убить призван [этот ] великий герой. (4)
Различными драгоценными украшениями блещет тело,
Желтые одежды блистают, свирель он держит в руке,
Каждый день он пасет коров во Вринд^ване, —
|Так | пропел Бору Чондидаш, приверженец Башоли. (5)
Из "Главы о налоге"
Кришна — Радхе
Лицо твое, о Радха, — расцветший лотос,
Глаза твои — синие лотосы,
Ярче драгоценных камней сверкают зубы —
Будто жемчужины, рассыпанные в киновари. (1)
О прекрасная Радха, тобою поражена [моя ] душа!
ЖИЗНЬ |мне | не сохранить. (Припев)
Две груди твои, Радха, Шамбху подобны,
Они поглотили мое сознание,
Вижу их — и покой теряю,
Разреши — прикоснусь [к ним ] рукой. (2)
Льва посрамляет твоя тончайшая талия,
Бедра банановое дерево посрамляют,
Стопы [твои], [подобные] лотосам, плавно ступают,
В тонкие одежды [ты | одета. (3)
Будто золотая полоска, блещет красотой [твое ] тело,
Увидев [тебя ], разум потерял сын Нанды.
302
Налог прошу, на любовь уповаю —
[Так ] пропел Бору Чондидаш.
(4)
Из "Главы о лодке"
Крепко руками обхватив, заключил в объятия —
Радхи лицо Кришна целовал;
Груди, подобные бутонам золотых лотосов,
Сильно-сильно сжал Кришна Радхе. (1)
Сколько радости обрел Кришна в эти мгновения,
О том я не смог рассказать бы за целую жизнь. (Припев)
Любовник прекрасный, Кришна наносил удары ногтями,
[Но J Радха все еще пребывала в нерешительности;
Потом и в сердце Радхи пробудилась любовь,
К груди [Кришны ] прижалась Радха в крепком объятии. (2)
Нежно-нежно лаская Радхи бедра,
Прекрасной и счастливой ощутил Кришна [свою ] жизнь;
Ягодицы Радхи Кришна резко поранил ногтями,
Пораженная Радха испытала счастье несравненного
наслаждения. (3)
В воде долго длилось любовное наслаждение,
От этого Владыка мира обрел еще большую радость;
Потом он доставил Радхику на берег Ямуны —
[Так ] пропел Бору Чондидаш, Башоли избранник. (4)
ПОДАБОЛИ
Радха — подруге
О милая подружка, что стало со мною?!
Пламя любви к Кришне тело и душу сжигает,
День и ночь пылает душа, нет мне покоя,
Где Кришну обрету, туда полетела бы!
303
О жестокий творец, хвала тебе!
Ты создал меня слабой женщиной, всю жизнь страдающей.
Дома и вне дома, в сердце и вовне — везде мучение.
Почему Кришна стал врагом моей злосчастной души?!
Лучше всего умереть бы мне, горемычной!
Чондидаш говорит: "О прекрасная, не говори так!"
Радха — Кришне
Любимый, что еще мне сказать тебе?
Из рождения в рождение, в жизни и смерти
будь владыкой моей души!
К твоим стопам моя душа
привязана петлей любви;
Все отдав [тебе ] — тело, душу, сердце,
я стала [твоей ] рабыней.
В этой семье, в той семье, на двух берегах [Ямунды ], в Гокуле
кто еще есть у меня?
О Радхе никто не печалится,
к кому мне прийти с моими слезами?
Подумала и поняла: в трех мирах
кого мне назвать своим?
Прохладное обрела прибежице
у [твоих ] стоп-лотосов.
Не отвергни, не обмани слабую, бесхитростную,
на тебя уповающую!
Подумала и поняла: кроме тебя, любимого,
нет у меня никого.
Если хоть миг [тебя ] не вижу,
душа обмирает.
Чондидаш говорит: "Будто волшебный камень,
на сердце неси [его ]".
304
Мира Баи
(1498 — 1546/47)
Мира Баи — раджастанская поэтесса, писавшая на языке брадж, родилась в
знатной семье правителей княжества Мерта. В 1516 г. была выдана замуж за
сына махараджи Читтора, но через шесть лет осталась вдовой. Мира Баи
подвергалась преследованиям со стороны родственников мужа, особенно
младшего деверя, который стал правителем-раной Читтора. Знатной родне
Миры не нравились ее приверженность к бхакти, сочинение стихов и свобод-
ное от обычаев поведение молодой красивой знатной вдовы. В 1531 г. Ма-
ра Баи бежит во Вриндаван, где встречается со многими проповедника-
ми бхакти. Однако ей удается оставаться в священных для кришнаитов-бхак-
тов местах Б раджа лишь до 1536. Затем снова приходится бежать от пресле-
дований со стороны раны Читтора. Поэтесса скрывается в Гуджерате, нахо-
дит приют в Двараке. По многочисленным легендам, Мира Баи либо была
убита родственниками покойного мужа, либо скрылась навсегда под чужим
именем.
Поэтическое наследие Миры Баи — типичная кришнаитская любовная ли-
рика, главным образом на языке брадж с элементами раджастани, а иногда и
гуджерати. Количество стихов, приписываемых Мире, колеблется от 200 до
1300 в разных рукописях. Приведенные ниже стихи-пады взяты из так на-
зываемой Дакорской — наиболее ранней — рукописи, опубликованной
Л.П.Сукулем. Рукопись датируется 1585 г. и содержит 69 падов.
Перевод Н.Сазановой.
* * *
У меня есть Гиридхар Гопал1 и никого больше.
Никого больше, о садху2, хоть обыскала весь мир.
Покинула братьев, друзей, отреклась от родни и всех близких.
Постоянно сидя с садху, потеряла доброе имя.
Зря мир — рыдаю, обрадуюсь, лишь узрев Кришну.
Проливая потоки слез, взрастила побеги любви.
Сбивая сметану, взяла масло, вылив сыворотку.
Рана3 послал чашу с ядом, пила и ликовала.
Мира полна любви к Кришне, пусть будет что будет!
* * *
Рана, мне кажутся приятными и привычными эти поношения.
Пусть осуждают, клеймят, пойду я путем необычным,
На узкой тропинке я встретила гуру» зачем поворачивать
вспять?
305
Получила знание от садху, от всего отреклась, осудили недобрые
люди.
О Миры Господь! Пусть дурное злословье сгорит на жаровне в огне!
* * *
Рана джи, почему ты меня ненавидишь?
Сдается мне, этот рана, как шипы на деревьях.
Я отказалась от дома-дворца, в твоем городе жить отказалась.
Рана, я отказалась от прав и касты, отреклась от всего, став бхактом.
Господь Миры Гиридхар-Кришна обратил яд в напиток бессмертья
амриту.
* * *
Рана прислал корзину с змеей, Мира взяла ее в руки.
Совершив омовенье, увидела священный камень-шалиграм4.
Рана прислал чашу с ядом, он превратился в амриту.
Рана прислал ложе с шипами, чтобы на нем Мира страдала.
Совершив омовенье, Мира в сон погрузилась, как на цветочном ложе.
Господь Миры ее охраняет, все устраняет козни.
Погруженная в бхаджаны-молитвы, что сочиняю, слагаю их
к стопам Кришны!
* * *
Не уходи, не уходи, не уходи, о Йоги, я, твоя ученица, припадаю
к твоим стопам!
Разные дороги ведут к бхакти, укажи мне истинный путь!
Я лягу на костер из сандаловых дров и подожгу их своими руками!
Окропив водой кучку пепла, умасти этим свое тело!
Мира молит: с Господом соедини мою душу!
* * *
Подружка, не останавливай меня, я иду с садху увидеть Кришну.
Облик Кришны храню в сердце, никого не люблю,кроме Кришны.
306
Когда все видят счастливые сны, я не смыкаю глаз.
Гибнет знание, безумен мир для тех, кто не любит моего Кришну.
Темноликий Кришна поселился в моем сердце, потому и нейдет сон.
Кто станет пить воду из колодца в сезон дождей?
Хари-Кришна, изливая постоянно поток амриты, утоляет мою
жажду.
Я ухожу, чтобы увидеть прекрасное лицо темноликого Кришны.
Мира, ри5, Господь, страдает в разлуке, прими ее в свои объятья!
* * *
Отправимся в страну, где милый, отправимся туда!
Скажи, где милый в желтой одежде, скажи, где Господь мой!
Скажи, и я распущу волосы и украшу их жемчугом, скажи!
О Господь Миры Гиридхар-Кришна, я восхваляю тебя,
мой повелитель!
* * *
Ри, близок мой берег, Шьяма-Кришна, выпустил стрелу смерти.
Сжигает мое сердце огонь разлуки, скорбь овладела телом.
Быстрый ум не вершит работы, он — в оковах любви.
Разве кто-нибудь знает моего возлюбленного, разве знает мою боль?
Не желаю больше жить, подружка, глаза изливают слез потоки.
Мира без свиданья с Господом не сможет остаться в живых!
* * *
Сакхи-подружка, у меня есть Кришна-Канхейя, часть моего сердца.
На нем корона из павлиньих перьев, желтая одежда, сверкающие
серьги.
В рощах, на тропинках Вриндавана танцует юноша Кришна,сын Нанда.
Господь Миры, Гиридхар Нагар со стопами-лотосами, похититель
сердец.
307
* * *
Моя душа стремиться на берег Джамны.
В этой Джамне такая чистая вода, она приносит прохладу телу.
Там играет на свирели Кришна, вместе с ним брат Б ал а рама.
Он в короне из павлиньих перьев, в прекрасных желтых одеждах,
сверкает алмаз в серьгах!
Господь Миры, Кришна Гиридхар, развлекается там вместе
с Баларамой.
* * * /
Какое очарование, ри, можно видеть в Брадже!
Держа кувшин на голове, прошла пастушка, хочет повстречать сына
Нанда.
Милая, забыв название "простокваша", кричит: "Кто хочет купить
Кришну?"
В тенистых проулках Вриндавана гопи-пастушка ходит, выглядывая
Кришну.
Господь Миры Гиридхар Нагар, чудесный красавец Кришна-Шьям.
* * *
Кришна, я буду с тобой ссориться, не играй со мной в эти игры!
Не заговаривай со мной, Шьям, не заговаривай!
Не сворачивай в мой переулок, не входи дерзко во двор!
Не касайся моих пальцев, не хватай дерзко за руки!
Не трогай мою одежду, не срывай дерзко покрывала с лица!
Смуглолицый повелитель Миры играет в разные игры!
* * *
Играет в праздник холи Гиридхар-Кришна.
Звучат флейта, тарелки, бубны, играет холи с девушками Браджа.
Развлекаясь, кидает своими руками Кришна порошок сандала.
Наполнив горсти алым порошком, бросают друг в друга играющие
холи.
Юные красавицы, юноша Кришна и вместе с ним любимая Радха
308
Поют, отбивая на барабане все мелодии, им вторят игрой
на тарелках.
Играет холи милый Кришна, и все растет к нему любовь девушек
Браджа.
Господь Миры Гиридхар Нагар, развлекающийся прекрасный
Кришна.
Гиридхар Гопал — одно из популярных имен Кришны, так же как Шьям,
Хари и др.
Садху — странствующий индуистский (в данном случае кришнаитский) ас-
кет.
Рана, Рана джи — титул правителя Читтора и других раджпутских князей.
Так называла Мира Баи брата своего мужа, ставшего правителем Читтора.
Шал играм — священный камень черного цвета овальной формы, почитаемый
как сам Вишну-Кришна.
Ри, ре — частицы речи, часто встречающиеся в народных песнях, припевках.
Сопоставимы с русскими типа "ой", "ох".
Тулси Дас
(1532 — 1624)
Тулси Дас — одно из самых знаменитых имен в истории литературы хинди. В
Индии Тулси Дас почитается как великий поэт и религиозный проповедник.
Индийская традиция приписывает Тулси Дасу в общей сложности около 20
поэтических произведений различного объема — из них современные фило-
логи признают достоверно принадлежащими Тулси Дасу лишь 12. Наиболее
крупное и наиболее популярное творение Тулси Даса — "Р^ма-чарита-мана-
са" (*4Священное озеро1 деяний Рамы") на языке а'вадхи, законченное в
1575 г. Иногда его называют просто "Рамаяной" Тулси Даса. Эта поэма стоит
в ряду других знаменитых переложений сюжета о Раме на новоиндоарийские
и дравидийские языки. Тулси Дас использовал как санскритскую "Рамаяну'1
Вальмики, так и другие источники. В отличие от "Рамаяны" Вальмики "Рама-
яна" Тулси Даса — поэма религиозно-философская, призванная, по замыслу
автора, утвердить рамаитскую концепцию бхакти. Рама у Тулси Даса — это
Абсолют, Высшее божество, принявшее человеческий облик ради божест-
венной "забавы". Для многих индусов "Рамаяна" Тулси Даса — текст
священный (подробнее см. вступительную статью академика А.П.Баранни-
кова к его переводу всей "Рамаяны" Тулси Даса: Тулси Дас. Рамаяна,
или Рамачаритаманаса... М.; Л., 1948).
Как и "Рамаяна" Вальмики, "Рамаяна" Тулси Даса состоит из семи "глав",
или "книг". Для данной хрестоматии выбран отрывок из первой главы —
309
первая встреча Рамы и Ситы. В "Рамаяне" Вальмики такого эпизода нет, но
похожая сцена есть в тамильской "Рамаяне" Камбана.
Перевод С.Серебряного.
"БАЛА-КАНДА"
("ДЕТСТВО")2
(отрывок из первой главы)
Доха 226 (259).
Встал Лакшмана, когда ночь прошла, услышав крик петуха;
Прежде гуру3 Владыка мира проснулся, Рама божественно
мудрый.
Чаупаи.
Все обряды очищения совершив, [Рама и Лакшмана ] омылись;
Ежедневные ритуалы и молитвы закончив, перед муни4 головы
склонили.
Время зная5, у гуру разрешение получив,
Собирать цветы пошли два брата.
|Они | увидели прекрасный царский сад,
Где весна являла |свое | очарование:
|Там | росли дивные деревья разнообразных видов,
Многоцветными прекрасными лианами перевитые.
Свежими листьями, плодами, цветами блистая,
Своею роскошью [они ] древо богов6 стыдили.
Чатаки, кукушки, попугаи, чакоры —
Пели птицы, танцевали изящные павлины7.
Посреди сада — пруд, красотой блистающий:
Из драгоценных камней причудливые лестницы,
Незамутненная вода, лотосы многоцветные,
Водяные птицы поют, жужжат пчелы.
310
Доха 227 (260).
Сад и пруд увидев, Господь возрадовался с братом вместе.
Поистине прекрасен сад, который дарит отраду Раме!
Чаупаи.
Оглядевшись кругом, спросив [разрешения] у садовников,
[Рама и Лакшмана] начали собирать листья и цветы, радуясь
душою.
В это же время Сита туда пришла:
Совершить поклонение Гиридже8 послала [ее] мать.
Вместе [с Ситой ] — подружки, все красивые, разумные;
[Они ] пели песни прелестными голосами.
Около пруда — храм Гириджи прекрасный,
[Его] невозможно описать: увидишь — и душа очарована.
Совершив вместе с подружками омовение в пруду,
[Сита ] пошла, радуясь душою, в храм Гаури9;
[Она ] сотворила п^джу с превеликой любовью —
Достойного ее самой, красивого мужа просила [у богини ].
Одна подружка, Ситу покинув,
Пошла полюбоваться садом —
Она увидела двух братьев
[И ], охваченная любовью, возвратилась к Сите.
Доха 228 (261).
Ее состояние увидели [остальные] подружки:
вздыблены волоски на теле, слезы в глазах10.
"Скажи причину твоей радости!" — попросили все нежными
голосами.
Чаупаи.
[Подружка отвечала: ]
"Посмотреть сад два принца пришли,
311
Возрастом юные, распрекрасные,
Темный [и ] светлый11 — как опишу [их красоту ]?
У речи нет глаз, у глаз нет речи".
Услышав [это ], обрадовались все подружки разумные,
В сердце Сити сильное волнение распознав;
Одна сказала: "Это те принцы, о подружки,
Которые, как я слышала, вместе с муни пришли вчера
[в город).
Они очарованием своего облика
Покорили горожан [и 1 горожанок —
Об [их ] красоте люди говорят повсюду,
Непременно следует [и нам | увидеть [их ], достойных быть
увиденными".
Ее речь пришлась Сити очень по душе,
Глаза заторопились к лицезрению;
[Сита | пошла, послав вперед эту дорогую подружку.
Древнюю любовь не постиг никто12.
Доха 229 (262).
Вспомнила Сита слова Нарады13, возникла любовь святая.
Смятенная, [Сита | озиралась кругом, будто испуганный
детеныш лани.
Чаупаи.
Смотрела, смятенная, во все стороны Сита:
"Куда ушли юные принцы?" — душою волнуясь.
Куда бы ни бросала взоры ланеокая,
Там будто проливался дождь из белых лотосов.
Тогда подружки показали [ей 1, лианами скрытых,
Темного [и | светлого, юношей прекрасных.
Увидев [их | красоту, глаза [Ситы ] запылали
[И | возрадовались, будто узнали свое собственное сокровище.
Замерли глаза [Ситы ], увидев облик Рагхупати14,
Веки оставили мигание,
Огромной любовью тело охвачено,
Будто у чакори, смотрящей на осеннюю луну15.
312
Дорогой очей Раму в сердце проведя,
Закрыла створки век разумная [Сита ].
Когда подружки увидели, что Сита поражена любовью,
[Они | не смогли сказать ни слова, душами смутились.
Доха 232 (265).
Из беседки, увитой лианами, появились в этот миг два брата,
Будто вышли две чистые луны, раздвинув завесу облаков.
Чаупаи.
Зная, сколь тяжел и тверд лук Шивы, опечаленная,
Ушла [Сита |, положив в душу смуглый образ [Рамы ].
[А ] Господь, когда увидел, что Джанаки16 уходит,
Сокровищница счастья, любви, красоты [и ] достоинств.
Высшей любви нежными чернилами
На прекрасном полотне [своей 1 души запечатлел [ее образ |.
[Сита же ] снова пошла в храм Бхавани17,
[И ], поклонившись ее стопам, сказала, руки сложив:
"Торжествуй, торжествуй, о дочь великого царя гор!
Торжествуй, о чакори, [влюбленная] в лицо-луну Махеши!18
Торжествуй, о мать слоноголового [Ганеши ]19 и шестиликого
[Сканды ]2<>!
О мира праматерь — с телом, блистающим, как молния!
Нет у тебя ни начала, ни середины, ни конца!
[Твою ] беспредельную мощь [даже ] веды не знают!
Бытия бытие, пребывание [и ] убывание творящая!
Мир завораживающая, своевольно играющая!21
Доха 235 (268).
Среди верных жен, чтящих своих мужей, как богов,о мать, ты —
первая!
Величие [твое ] неизмеримое не могут описать
тысячи богинь Сарасвати 22 и змей Шеша23.
Чаупаи.
Служением тебе легко добываются четыре плода24,
О блага дарящая, возлюбленная Пурари!25
О богиня, поклоняясь твоим стопам-лотосам,
Боги, люди [и ] муни — все становятся счастливыми!
313
Мое желание ты знаешь прекрасно,
[Ведь J ты постоянно пребываешь в сердцах всех |существ ].
Поэтому я не высказываю вслух [своего желания |".
Так сказав, стопы [богини 1 обхватила Вайдехи26.
Преданностью [и | любовью [Ситы | покорена была Бхавани —
[С ее шеи] соскользнула гирлянда, она улыбнулась.
Сита почтительно возложила дар [себе ] на голову,
[И ] сказала [ей J Га'ури, с сердцем, исполненным радости:
"Выслушай, Сита, мое истинное благословение!
Исполнится желание твоей души,
[Ибо] слово Н^рады всегда свято и непреложно;
Мужем [твоим ] будет тот, к кому устремлена |твоя ] душа.
Чханд.
Тот, к кому [твоя | душа устремлена, будет [твоим | мужем,
от природы прекрасный, смуглый;
Сокровищница сострадания, божественно-мудрый,
он знает [твою ] добродетель [и твою ] любовь".
Услышав такое благословение Г^ури,
вместе с Ситой сердцами возликовали подружки.
Тулси Дас [говорит: ] Бхавани поклонившись снова и снова,
Сита с обрадованной душою пошла домой.
Manaca — озеро в Гималаях, которое индусы считают священным. Название
поэмы неоднократно обыгрываете я в ее тексте: чтение или слушание "Рама-чарита-ма-
нлса" так же очищает человека, как священная вода озера Manaca.
События, предшествующие данному эпизоду, вкратце таковы. Царь Митхи-
лы, Джанака, объявил, что руку его дочери Ситы получит тот, кто сможет сломать
огромный лук Шивы, доставшийся Джанаке в наследспю от предков. В то же время в
столицу Митхилы приходят Рама и его младший брат Л^кшмаиа вместе с их наставни-
ком Вишвамитрой.
Гуру — зд. Пишвамитра.
Муни — святой мудрец, зд. Вишвамитра.
* "Время зная..." — формула, часто встречающаяся в поэме; здесь, очевидно,
имеется в виду, что Рама и Лакшмана, зная распорядок религиозных ритуалов, решили
заблаговременно пойти и собрать необходимые для этих ритуалов цисты.
"Древо богов" — мифическое дерево, добытое богами во время пахтанья
океана и исполняющее любые желания.
В данных строках названы птицы, которые в индийской поэтической тради-
ции ассоциируются с любовными переживаниями — для читателя (слуиштеля) поэмы
это служит предуведомлением о характере последующей сцены.
° ГЙриджа (букв.: "Рожденная Горой") — одно из имен Умы (Парвати),
супруги Шивы, поскольку она считается дочерью Гималаев.
" Гаури (букв.: "Светлая") — одно из имен Умы (Парвати).
314
"Вздыблены волоски на теле, слезы в глазах*' — традиционное для индий-
ской поэзии описание сильных эмоций.
"Темный [и] светлый..." — Рама смуглый, Лакшмана светлокожий.
Любовь Ситы и Рамы названа "древней", так как Рама — воплощение
Вишну, а Сита — воплощение супруги Вишну Лакшми, и любовь Рамы и Ситы, таким
образом, предшествует их рождению.
"...слова Парады...** — божественный мудрец Парада некогда предсказал
Сите ее брак с Рамой.
Рагху — первопредок рода, к которому принадлежал Рама. Рагхупати
("Владыка рода Рагху") — одно из имен Рамы.
Чакори — самка птицы чакбра.
Джанаки (патронимическое производное от имени "Джанака") — одно из
имен Ситы.
Бхавани — одно из имен Умы (Парвати).
Maxima ("Великий Владыка") — одно из имен Шивы.
Гане'ша — сын Шивы и Парвати, бог мудрости, имеет голову слона.
Сканда — другой сын той же божественной пары, бог войны, имеет шесть
голов.
Одно из характерных понятий индусской религиозной философии — "иг-
ра", "забава", ("лила", "вихара" и др.): божество периодически создает и разрушает
миры ради "забавы".
~ Сарасвати — богиня искусства и красноречия.
Шеша — огромный змей, на котором возлежит бог Вишну.
"Четыре плода", т.е. успехи в четырех сферах человеческой деятельности
(кама, артха, дхарма и мокша).
ПурАри — одно из имен Шивы.
Вайдехи ("Царевна страны Видеха") — одно из имен Ситы.
Агиографическая
литература
Чайтаньячаритамрита
"Чайтаньячаритамрита" ("Нектар деяний Чайтаньи") Кришиодаса Кобирад-
жа (1517 — 1615) — жизнеописание крупнейшего проповедника бхакти в
Бенгалии Чайтаньи (1486 — 1533). В индийской литературе сохранилось
мало сведений об авторе произведения, и данная биография — практически
единственный источник.
Жизнеописание Чайтаньи, значительное по объему произведение, состоит из
похвального вступления и трех частей: Ад ил ил ы (Начало жития) — 17 глав,
Мадхелилы (Середина жития) — 25 глав, Антелилы (Конец жизни) — 20
глав. По широте охватываемого материала и по художественным достоинствам
биография не имеет себе равных в средневековой бенгальской литературе.
315
Как произведение житийной литературы "Чайтаньячаритамрита" содержит
ценнейший исторический материал по духовной жизни средневековой Индии.
Основную же задачу биографии автор видел в изложении и пропаганде идей
вишнуизма и бхакти. С этой целью он широко привлекает религиозно-фило-
софскую литературу (число цитируемых источников превышает 60). В этом
отношении "Чайтаньячаритамрита" представляет собой уникальную энцик-
лопедию вишнуизма. Произведение можно поставить в один ряд с такими
известными памятниками индийского теизма, как Бхагавад-гита и Бхагавата-
пурана.
Значительное место в биографии занимает идеологическая полемика с против-
никами теизма, в первую очередь с Адвайта-Ведантой Шанкары (788 — 820).
Изложение основ бхакти и полемика с Адвайта-Ведантой и составляют со-
держание 6-й главы (Мадхелила), отрывок из которой приводится ниже.
Перевод и примечания В.Донских.
* * +
Славлю Гаурчондро1, безмерно великого, обратившего в веру
надменного ученостью Шарбобхоума.
Слава Гаурчондро! Слава Ниттенондо!2 Слава Адвайта Чондро!3
Слава всем, кто следует Гаурчондро!
Преисполненный веры, поспешил Учитель к храму Джаганнат-
ха4. И когда увидел Джаганнатха, наполнилось сердце его любовью.
Бросился он тогда, [чтобы] к стопам Джаганнатха припасть. Но в
беспамятстве перед храмом упал. По счастью, заметил его Шарбобхо-
ум, и [тогда ] подал он знак служителю храма. Дивный лик Гаурчон-
дро и вера его пленили Шарбобхоума, и с великим изумлением
смотрел на него Шарбобхоум. Время службы уже подходило к концу,
но Учитель всё ещё в беспамятстве был, и тогда Шарбобхоум одну
мысль обдумал. И подозвав к себе ученика служителя храма, он велел
ему отнести Учителя к себе в дом и положить на освященное место.
И встревожился Шарбобхоум, видя, что Учитель и после этого не
пришел в себя. Тогда он поднес к его носу пушинку и успокоился,
лишь заметив, что она слегка заколебалась. И усевшись, предался он
размышлениям: "Вот оно истинное проявление великой веры в Криш-
ну. Чистейший вид его — божественная любовь. Эта глубочайшая
любовь только совершенным бхактам доступна. И изумляюсь я, видя
её в простом смертном". И меж тем как Бхаттачарья5 размышлял
так, к вратам храма подошел Ниттенондо со своими спутниками.
И подошедшие услышали, что люди там оживленно беседуют между
собой: "Некий саньясин при виде Джаганнатха в беспамятство впал,
и тогда Шарбобхоум велел отнести его к себе в дом". И услышав,
уразумели они, что речь идет об Учителе... Тогда приблизился к ним
Гопинатхачарья, зять Бишарауда из Надии. Последователь Учителя,
316
он считал его воплощением самого бога Кришны. С Мукундой же он
был давно знаком и удивился, заметив его. А Мукунда, увидев его,
поклонился. Гопинатх обнял его и об Учителе стал расспрашивать.
После заметил он Ниттенонда и, поклонившись, снова стал задавать
вопросы. И поведал ему тогда Мукунда: "Приняв обет саньясина,
Учитель вместе с нами поспешил в Нилачал6. Затем он покинул нас,
ибо спешил увидеть Джаганнатха. Из разговоров уразумели мы, что
он сейчас в доме Шарбобхоума, после того как в беспамятство впал
при виде Джаганнатха. Я рад видеть тебя, ведь я давно об этом
мечтал. Теперь же поспешим к Шарбобхоуму, а после посетим храм.
И услышав это, Гопинатх с радостью проводил их в дом Шарбобхоу-
ма. И когда пришел он, радостью и горем преисполнилось сердце его
при виде Учителя. Затем [И?] представил он всех Шарбобхоуму и
ввел их в комнату. Шарбобхоум поклонился Ниттенондо, а [и ] ос-
тальных приветствовал надлежащим образом. И возрадовались тогда
все, увидев Учителя. После этого Шарбобхоум в сопровождении
своего сына Шондонешвара отправил их в храм. И когда пришли они,
преисполнились сердца их радостью при виде Джаганнатха. Нитте-
нондо же в беспамятстве упал перед ним, но остальные привели его в
обычное состояние. Служитель храма приподнес каждому из них
гирлянду цветов и часть жертвоприношений. И от всего этого возра-
довались они еще более. И посетив храм, вернулись все к Учителю и
стали петь шонкиртон7. Вскоре Учитель пришел в себя и, встав,
ликующе стал повторять: "Хари! Хари!"8
Шарбобхоум, почтительно взяв прах от его ног, обратился так:
"Поспешите совершить омовение, а после я приготовлю вам угоще-
ние". И тогда Учитель, совершив омовение, вернулся и вместе со всеми
приступил к трапезе. Сам Шарбобхоум подавал им за трапезой. На
золотых тарелках гостям были поданы всевозможные яства. И обра-
тился тогда к нему Учитель так: "Дай мне только овощей, а другим
предложи еще и сласти". Но Бхаттачарья, почтительно сложив руки,
сказал ему: "Ведь сам Джаганнатх вкушал все это, а посему никому
не следует отказываться". И сказав, принес всем сласти. После тра-
пезы Шарбобхоум помог Учителю умыться; а после, завершив и свою
трапезу, он вместе с Гопинатхом приблизился к Учителю и, покло-
нившись, воскликнул: "Слава Нараяне!"9 И ответил ему Учитель:
"Пусть в сердце твоем будет только Кришна!" И уразумел тогда
Шарбобхоум, что Учитель — саньясин-вишнуит... И обратился он к
Гопинатху с просьбой рассказать о прежней жизни Учителя. И пове-
дал ему Гопинатх: "Он из рода Мишры, сын Пурандора, имя его
Бишшамбхор, и доводится он внуком Ниламбору Чокроборти, а ро-
дился он в Навадипе". "Нилабор Чокроборти!" — воскликнул Шар-
бобхоум. — Да ведь они учились вместе с Бишародом, а это мой отец.
Известно мне, как он чтил Пурандора. А посему и уважаю их обоих,
ведь они знали моего отца". Возрадовался тогда Шарбобхоум, что
317
Учитель родом из Навадипа, и обратился к нему с просьбой: "Ты из
славного рода, да к тому же еще и саньясин. Я готов всегда служить
тебе". И услышав это, упомянул Учитель имя Вишну, а после скром-
но обратился к Бхаттачарье со следующими словами: "Ты наставник
и благодетель всего мира, проповедуешь Веданту10 и наставляешь
верующих на путь истинный. Я всего лишь отрок пред тобой, простой
саньясин, которому не ведомо, что есть добро и зло. Ты представил
мне кров, я почитаю тебя как гуру, [а посему и наставь меня на путь
истинный. Ты способен к этому, это ты уже доказал, когда спас меня
сегодня" |. И сказал Бхаттачарья: "Никогда не ходи в храм один, а
только со мной или моими учениками".
И ответил Учитель: "Не войду я больше в храм, а буду смот-
реть только издали, стоя около вахана Гаруды"1 К Тогда Шарбобхоум
обратился к Гипонатху: "Ты будешь сопровождать его в храм. Теперь
же отведи его в дом моей тетки и позаботься о нем. Это спокойное
место". Гопинатх так и сделал. На следующий день он посетил
Учителя и проводил его в храм. А после вместе с Мукундой они
отправились к Шарбобхоуму. И тот сказал такие слова: "Этот сань-
ясин лицом приятен и скромен. А по мере того как я узнаю его, он
нравится мне все более. Скажите, кто его посвящал и какое имя он
выбрал себе". И ответил ему Гопинатх: "Имя его Шри Кришна
Чайтанья, а наставник его блаженный Кешав Бхарати". И сказал
тогда Шарбобхоум: "Прекрасное имя, но этот орден саньясинов не
высший". И возразил ему Гопинатх: "Внешние различия не интере-
суют его, а поэтому не стремится он к высшим орденам саньясинов".
И сказал Бхаттачарья: "Он еще слишком молод. Как же тогда он
может следовать пути саньясинов? Но я все же буду учить его
Веданте и наставлю его на путь Адвайты12, а если он пожелает, то
наставлю его и в йоге. И очистив его душу, посвящу в один из высших
орденов". И услышав это, в смущение пришли Гопинатх и Мукунда.
И первый из них сказал: "О Бхаттачарья! Тебе не ведомо его подлин-
ное величие. Вся полнота божественных признаков воплотилась в
нем. А поэтому и известен он, как сам высочайший Господь. Но в
царстве невежд даже мудрецы не знают [истины]". И сказали тогда
ученики Шарбобхоума: "Назови достоверное средство познания Бо-
га". И ответил им Гопинатх: "Согласно вере мудрых — Господь
познается по его проявлениям". И возразили ему ученики: "Только
размышлением познается сущность Бога". И сказал тогда Гопинатх
Шарбобхоуму: "Не познается Бог размышлением. Сущность Бога
могут познать лишь те, кого сам Господь наделяет хотя бы крупицей
благодати. Ибо гласит же в Бхагавата-пуране:
"О, Бхагаван! Ведь тот, кто осчастливлен
хоть малой милостью твоих лотосоподобных стоп,
познает истинное твое величие и никто другой,
как бы долго он ни предавался размышлениям". (10, 14, 29)
318
Ты поистине величайший из гуру и нет тебе равных в знании
Шастр13. Но ты лишен даже капли божественной благодати, а поэто-
му и сущность Господа тебе не ведома. Но в этом нет твоей вины, ведь
сами Шастры гласят, что одной ученостью никогда нельзя познать
сущность Божества". И сказал ему тогда Шарбобхоум: "Будь разумен в
словах своих, Гопинатх. Где свидетельства, что милость Божья ведома
тебе?" И ответил Гопинатх: "Познание внешних предметов основывает-
ся на чувственном восприятии, познание же божества возможно толь-
ко через благодать. Вся полнота божественных признаков воплотилась в
его [Чайтаньи ] теле. Вы воочию лицезрели проявления высочайшей
любви, и все же сущность Господа вам не ведома. Такова сила Майи!
Тот, кто судит о предметах внешне, и видя, не увидит". И услышав
это, улыбнулся Шарбобхоум, а после сказал: "Не гневайся, мы же
ведем разумный разговор. Воистину Госвами Чайтанья великий веру-
ющий, но в Калиюге нет воплощений Вишну. А поэтому и известен
Вишну как владыка трех юг14. Так гласят Шастры". И услышав это,
возразил ему Гопинатх с огорчением: "Из-за знаний Шастр твой
разум стал надменным и гордым. Двумя же из них, самыми главны-
ми, — Махабхаратой и Бхагавата-пураной — ты пренебрег. И каждое
из них гласит, что и в Калиюге произойдет сошествие Божества, ты
же утверждаешь обратное. "В Калиюге не будет лила-аватара15, вот
почему мы славим Господа как Триюга [Владыку трех юг]". В каж-
дый новый век происходит сошествие [аватара ], изменение мира, а
поэтому [и значит ] мир есть воплощение непостижимой энергии шакти
Бога. И подобно тому как философский камень создает золото, не
претерпевая изменений, так и Ишвара, воплощаясь в мире, остается
неизменным. Это положение в сутрах вы, последователи Майя-вады,
отрицаете и ложно утверждаете учение об иллюзорности мира. Вели-
кое речение — Аум — является символом Бога. Из Аум возникли
Веды. В речении "то ты еси" [там-твам-аси 1 заключена лишь относи-
тельная истина. Ты же называешь его великим речением, не считая им
Аум". Так Учитель обнаружил множество ошибок в ложных толковани-
ях Шарбобхоума. Тогда тот попытался ему возразить, используя недо-
стойные для спора приемы: пререкания, оскорбления, ухищрения и т.д.
Но Учитель отверг все его доводы и разъяснил сущность Вед [анты].
И сказал тогда Учитель: "Три истины содержатся в Ведах: Бхагаван —
это самбандха — объект познания, бхакти — это абхидхея — то, что
должно быть реализовано, прем — божественная любовь —- это прайод-
жана — результат реализации. Все остальное лишь измышления. Само-
очевидную истину Веданты ты затемнил надуманными толкованиями".
Но на Шарбобхоуме не было вины, ибо такова была воля
самого Господа, чтобы Шарбобхоум проповедовал неведическое уче-
ние настикашастра.
И поражен был Шарбобхоум, услышав все это, и оцепеневший
стоял, и вымолвить слова не мог. И сказал ему тогда Учитель: "Не
319
удивляйся, Бхаттачарья, вера в Бога бхакти — вот высочайшая
истина — парам-пурушартха. Настолько непостижимы достоинства
Господа, что даже освобожденные души почитают его верой. Ибо
гласит Бхагавата-пурана:
Даже святые, достигшие освобождения, отрешенные от всего
земного и в безмолвии наслаждающиеся единением с Атманом,
испытывают бескорыстную любовь к Владыке мира. Ибо в этом
состоит природа Хари!"
И услышав это, сказал ему Шарбобхоум: "Владыка милосерд-
ный, из уст твоих желал бы узнать смысл этой шлоки"...И тогда по
просьбе Шарбобхоума Учитель поведал свое толкование. ...И услы-
шав его толкование, поражен был Шарбобхоум. И тогда признал он в
Учителе Кришну, и стал упрекать себя: "Воистину, он сам Господь
Кришна, а я в неведении своем великий грех совершил и с ним
поступил непочтительно". И раскаиваясь, бросился он тогда к стопам
Учителя. И Учитель явил ему свой истинный облик [образ], — и
предстал перед ним сперва как четверорукий Вишну, а после как
Кришна, играющий на флейте. И увидев это, простерся ниц Шарбоб-
хоум, а встав, сложил руки и стал восхвалять Учителя. Милость
Учителя осветила его душу божественным знанием. И уразумел тогда
Шарбобхоум подлинное величие Господа.
...Встреча с Шарбобхоумом всего лишь лила [игра J для Учите-
ля. И тот, кто с почтением и вниманием слушал ее, избавляется от уз
джняны — знаний и кармы -— деяний. С верой выслушав ее, припада-
ет он к стопам Учителя.
* * *
И поведал Чайтаньячаритамриту Кришнодас, получивший благо-
словение у стоп несравненного Рагхунатха.
Гаурчондро — "светлая луна", один из эпитетов (имен) Чайтаньи.
' Ниттенондо и Адвайта Чондро — ближайшие сподвижники Чайтаньи.
Джаганнатха — "Владыка мира". Одна из форм воплощений бога Вишну. В
городе Пури (Орисса) находится известный храм Джаганнатха, центр паломничества.
Бхаттачарья — другое имя Шарбобхоума.
Нила чал — "голубая гора", гора около города Пури.
Шонкиртон (или санкиртан) — "восхваление", молитвенные песнопения в
честь Кришны.
Хари — одно из имен Вишну-Кришны.
Нараяна — одно из имен Вишну. "Слава Нараяне" — обычное приветствие
аскетов.
Веданта — "Конец Вед", религиозно-философская система Индии. См.
раздел о Шанкаре.
320
Гаруда — мифическая небесная птица, спутник Вишну, его вахана —
средство передвижения.
Путь Адвайты, или путь преодоления двойственности, — одно из направле-
ний ведантистской философии. См. раздел о Шанкаре.
Шастры — священные предписания.
Теперешняя юга, или мировая эпоха, носит название Калиюги, это четвер-
тая мировая эпоха, три предыдущих — Крита, Трета и Двапара. Согласно индуизму в
конце Калиюги должно произойти последнее воплощение божества.
Лила-аватара — "воплощение-игра", совершенное Вишну ради собственного
творческого развлечения. Калки-аватара в конце Калиюги произойдет ради спасения
веры.
из СБОРНИКА
"ЖИТИЯ 84 ВИШНУИТОВ"
Одним из распространенных в XVII — XVIII вв. жанров прозы была житийная
агиографическая литература. К наиболее известным ее образцам на севере
Индии относятся 'Жития 84 вишнуитов" и 'Жития 252 вишнуитов", которые,
по мнению доктора П.Миталя, на языке браджа записаны в XVII в. И действи-
тельно, уже в первой половине XVII в. эти "Жития" были известны, так как
имеется к ним обширный комментарий Харирайя на брадже под названием
"Бхао пракаш" ("Проявление чувств"). Автор-составитель наиболее раннего
"Жития 84 вишнуитов" — махатма Гокульнатх (1551 — 1640), внук знамени-
того индийского философа Валлабхачарьи — основателя секты "Валлабха".
Главные эпизоды "Жития Сур Даса" — это: 1) обнаружение Валлабхачарьей
местного поэта; 2) встреча поэта и философа; 3) знакомство Валлабхачарьи
со стихами поэта и восхищение ими; 4) странствование поэта и философа;
5) создание поэтом прославленной поэмы "Океана поэзии" Сура и других
стихов; 6) поэт становится учеником философа и его профессиональным
храмовым певцом и 7) достойная старость и смерть поэта. Один из наиболее
ярких "добавочных" эпизодов — встреча поэта с императором Акбаром.
Перевод Н.СазановоИ
ЖИТИЕ СУР ДАСА
И создал Сур Дас тысячу падов, которые назвали "сагаром"
("океаном") — и стали они известны во всем мире. Услышал повели-
тель страны пады Сур Даса и подумал: "Хорошо будет встретиться с
Сур Дасом". По желанию Господа они встретились, и сказал импера-
тор: "Слушал я, Сур Дас джи, что ты много сочинил прекрасных
падов. Мне Всевышний пожаловал царство. Все восхваляют мои до-
бродетели, и ты пропой что-нибудь".
Тогда Сур Дас джи пропел перед повелителем страны киртан1:
"Возлюби более себя Господа" (?). Сур Дас пропел перед императором
этот весь гимн. А пад (гимн) этот такой: "Постоянно созерцай Госпо-
да. Живи всегда в любви к богу и в отречении от всего земного.
Опасайся дурного общества, возлюби общество благословенных (бхак-
тов). Всегда люби стопы Шри Тхакура джи2, не питай привязанности
к державной власти" и т.д.
321
Выслушав его, император остался очень доволен и сказал:
"Мне Всевышний дал царство. Все восхваляют мои добродетели,
поэтому пропой (что-нибудь) во славу мне!" Тоща Сур Дас джи пропел
такой пад на рагу (мелодию) кедаро: "Не осталось в душе места".
Этот весь пад пропел Сур Дас. Услышав его, император Акбар поду-
мал: "Я приказал ему пропеть мне славу. Если он жаждет что-либо
получить от меня, то пропел бы: (но) он — подданный Всевышнего".
А Сур Дас джи закончил таким падом: "Пусть видят жаждущие очи
Сура!" Пропел это, а император спросил: "Сур Дас джи, ты ведь
лишен зрения, как же ты умираешь от желания (видеть) и как без
зрячих глаз ты даешь сравнения, как?" Сур Дас джи ничего не
ответил. Тогда снова сказал император: "Его глаза — у Всевышнего.
Что там видит, то и описывает". И тогда подумал в уме император
про Сур Даса джи: "Следовало бы ему что-нибудь пожаловать, но
он — благословенный (бхакт)3, нет у него никаких желаний". Затем
Сур Дас джи, простившись с императором, отправился в храм Шри
Натха4.
(Сур Дас прожил долгую жизнь и умер, как рассказывает
"Житие", со стихами на устах.)
Когда заметил Махатма Виттхальнатх, что странно печально
выражение у поющего Сур Даса и витают его мысли неведомо где, то
спросил: "Что видит теперь (незрячими) глазами Сур Дас?" И тогда
тот пропел еще стих о прекрасной Радхе, возлюбленной Кришны, что
кончался словами: "Иссяк источник жизни Сур Даса, ничего не
осталось, отлетев, ухожу". И пропев именно так, покинул Сур Дас
свое тело.
Киртан — особый вид хвалебного гимна.
Шри Тхакур джи — одно из имен Кришны. Секта Валлабха чтила Кришну в
облике и под именем Шри Тхакура джи. Главный храм в Гобардхане носит название
храма Шри Натха Тхакур джи.
Здесь употреблено слово бхагвадий, точный перевод его означает "благосло-
венный бхакт господа".
Храм Шри Натха-Кришны-властителя находится в Брадже в местечке Гобар-
дхан и является одной из главных кришнаитских святынь секты Валлабхачарьи. Сур
Дас пел свои пады в этом храме Шри Натха.
Деканская литература урду
XIV — первой трети XVII в.
Произведения на урду в период средних веков отличают от произведений на
хинди иная система стихосложения и изобразительных средств, иные жанро-
вые формы, иная тематика, восходящие к традициям персидской или индо-
персидской литературы.
Особенностью литературы урду в средние века является то, что, развившись
на основе делийского разговорного диалекта, первоначально эта литература
322
возникает на юге страны, в мусульманских княжествах Декана, куда этот
язык был принесен войсками мусульманских завоеваний с севера Индии.
Язык этот получил название дакхини, что означает "деканский", или "юж-
ный", так же называется обычно и ранняя деканская литература урду.
Литература урду возникает сравнительно поздно, и в средние века происхо-
дит становление литературных традиций на урду, которые складываются
лишь к концу XVI в. Первоначально на Декане развивается религиозная
литература в основном в форме религиозных трактатов суфийских проповед-
ников, датируемых XIV —XVI вв. В разделе представлены отрывки из произ-
ведений Гейсудараза, Мухаммеда Кули Кутуб-шаха и Ваджахи. На русском
языке публикуются впервые.
Перевод Н.Поповой,
Гейсудараз
(1318 — 1422)
Известный суфийский проповедник Гейсудараз, родившись на Декане, боль-
шую часть своей жизни провел на севере Индии. Уже глубоким стариком
снова вернулся на Декан и был приглашен ко двору одного из правителей
династии Бахманидов. Там он составил свой прозаический трактат "Me рад ж
уль-ашикин" ("Восхождение влюбленных") (1420 — 1422), в котором изло-
жены религиозно-мистические идеи суфизма, пути постижения бога "влюб-
ленным" (в него) суфием, что приравнивается к "восхождению влюбленно-
го". Трактат невелик, но это первое прозаическое произведение на урду
(дакхини), дошедшее до настоящего времени. Шесть других суфийских трак-
татов, написанных Гейсударазом в тот же период, и приписываемые ему
стихотворные произведения не сохранились.
Перевод Н.Поповой.
Сие означает: правдивому — блаженство, лжецу — погибель.
Праведность состоит в следовании тарикату. В ком есть правед-
ность, тот истинно верующий. Смирение — состояние истинности.
Кто не угнетает ближнего, тот человечен. Доблесть — это разновид-
ность познания. В ком есть знание божье и свое, тот раб божий. Знай
же, постигнешь милость бога на пути к единому богу. Адам и Ева.
Если знание телесное освободишь от чувственных деяний, то по шариа-
ту это назовут освобождением. Праведность естественна. То есть, что
такое возможное наслаждение в данных телесах? Так, если познав,
освободишься от духовной опасности, то по тарикату это назовут
естественным. Смирение исцеляет душу от запретного. Если же, по-
знав, отрешишься от опасностей духовных, то это назовут поистине
целебным. Обладатель доблести, кто познал сущность явно существу-
ющего. Того называют обладателем веры, заключившим в себе зна-
ние всех религий. Если останешься твердым, познав сущность сокры-
того и явного, то назовут суфием.
[Арабское изречение: Факир есть суфий и вера его есть Все-
вышний]. Смысл этого пророк так изволил разъяснить: бедняк —
323
приверженец одной религии; или же: единая вера — вера божья и
божья вера едина.
О, странствующий пророк, даруй постоянство святому У ма-
ру, и да будет вечно справедливость на земле! Смирение даруй свя-
тому Усману, и будет вечно его благочестие на земле! Мужество
даруй святому Али! Святые последуют путем святости, ибо милость
божья — дар вечный.
Мухаммад Кули
Кутуб-шах
Мухаммад Кули Кутуб-шах был выдающимся поэтом, султаном Голконды
(годы правления 1580 — 1611), государственным деятелем, ученым, покро-
вителем искусств и смелым полководцем. Он основал город Хайдерабад на
Декане, до сих пор славящийся, как и находящаяся рядом Голконда, своими
архитектурными памятниками. Писал на дакхини-урду, персидском и мест-
ном телугу.
Его "Куллият" — самый крупный в литературе урду средних веков стихо-
творный сборник, он насчитывает 50 тыс. строк. Сюда входят поэтические
произведения различных жанровых форм, в том числе большое количество
назмов на религиозную тематику, но особенной известностью пользуются
лирические газели, позволяющие считать Кутуб-шаха родоначальником лю-
бовной лирики в поэзии урду.
Перевод Н. Поповой.
ИЗ"КУЛЛИЯТА"
Газели1
Сезон холодов
Дует ветер, несет он с собою мрак постылый,
Душу и тело мои терзает тоска без милой,
Сердце не в силах снести разлуку,
Счастье придет лишь вместе с милой.
О, ветер холодный, не могу без нее я,
Без ласк и объятий мне милых.
Ясный день без нее мне не светел,
Мое сердце сиянье ее полонило.
Вновь ночь лунная истомит меня без любимой,
Мне луну лишь заменит блеск глаз моей милой.
Сердце жаждет лишь встречи с нею,
Прикосновенья меня истомили.
Да будет жертвой пророкаса счастливый Кутуба2,
Он будет пить из фиала винного вместе с милой!
324
Повествование о любви
Внемлите, люди, вы моей печальной повести,
Ланит поблекших желтизна ведь знак влюбленности.
Любовью страстной сердце пронзено насквозь,
В тебя влюбившись, обезумела от горестей.
Ведь сладости любви и ангелам неведомы,
С трудом познала я любви сей сладости.
Тому, чье сердце предано любимому,
Сам Мани3 нарисует к той любви пути.
Лишь тот, от жизни отрешившийся, влюблен,
Лишь он сумел цветы любви найти.
Его в мирах обоих слава ждет,
Любовь познавший, ты внемли сей мудрости.
Да будет жертвою постигший цену мира Кутуба,
О горестной любви своей сложил он стих..
Индийская дева
В лучах заката, о прекрасная, ты радуге подобна.
Прелестная подруга, полная достоинств.
Тебе к лицу, как молнии, резвиться,
О девушка индийская, лукавая, как фея.
Когда красавицы танцуют луноликие,
Ты несравненна среди них, о пери.
Все гурии вселенной не сравнились бы с тобой,
Вобравшей в локоны свои весь аромат земной.
Свет юности струится с лика твоего,
Ты первая средь всех красавиц мира.
В своем селении ты утренней звезде подобна,
На черном бархате ночного небосклона.
Так будь же милостлив, Наби, над Кутуб-шахом,
Сраженном чарами шахпери несравненной.
Лунный свет и возлюбленный
Когда грациозно при свете луны любимый мой ходит,
Сияньем лица своего блеск лунный он превосходит.
Сердце мое — обитель любви к нему страстной,
Ничто, кроме этой любви, до него не доходит.
Кто опьянен красотою дивной любимого,
Всегда того все достойным любви находят.
Сиянье любимого в отблеске сердца живет,
Блеск этот на солнца сиянье очень походит.
О, подружка, снедает тоска меня по любимому,
Кроме него, исцеленья ни в чем душа не находит!
325
Да станет жертвой пророка Кутуба, ты полонил меня,
Но и он для тебя в сердце своем уголок отводит!
Касыда
Словно румский4 рубин, весенний цветок расцвечен,
Весельем, подружки, весны наступленье отметьте ж!
Весны ликованье разлуки пламя задуло,
В хороводах вкруг юного шаха резвитесь беспечно.
Украсились всюду деревья цветами, как жемчугом.
Осыпают цветочным дождем они друга сердечного.
Пьяные тучи низверглись громами, как бульканьем,
Пей же, ведь бульканье кубка громом отмечено.
Спаивай, кравчий, меня до состояния экстаза.
Чтобы открылись мне таинства скрытые, вечные.
Праздник настал, праздник амбры, шафрана и мускуса,
Их ароматы по саду развеялись вечному.
Если смешаешь искусно кадамб с соком цветочным,
Благоуханье кадамба заглушит нектар чистейший.
Построим, подружки, дворцы из луны и солнца,
В игру рассыпания красок нектара влагу налейте ж!
Наряда весеннего краски, узоры пленили Мани самого.
Весна явилась к двору, как дева, гирляндой увенчана.
Из нитей любви золотых сотканы эти узоры,
Стан юный ее украшает кофта расцвеченная.
Пригоршнями солнце лучи свои всюду кидает,
Да будут игры наши с подружками бесконечны!
М.Кули Кутуб-шах впервые в литературе урду создал тематические газели ■
газал-е мусалсал.
Один из псевдонимов поэта.
Мани — мифический художник.
Румский — византийский.
Ваджахи
Мулла Ваджахи — придворный поэт при дворе государя Голконды Кутуб-
шаха, прославился своим поэтическим мастерством. Создатель первой прозы
на дакхини-урду. Его маснави "Кутуб Муштари", или "Кутуб-юпитер", —
одно из самых ранних мансави на урду. Оно написано в 1608 г. по заказу
падишаха Голконды. Поэма сделана по традиционным канонам индоперсид-
ской литературы и имеет типичный для маснави сюжет сказочного характера,
однако в ее основе подлинные события. В маснави описываются любовь
юного наследника престола Мухаммеда Кули Кутуб-шаха к бенгальской
принцессе Муштари, их счастливое соединение и передача власти Мухамме-
ду Кули Кутуб-шаху его отцом. В поэме содержатся красочные картины
придворной жизни, религиозных обрядов и праздников.
326
Аллегорическая повесть "Саб рас" ("Трогающий все сердца**), написанная
Ваджахи в 1634 г. также по заказу одного из правителей Голкондм, считается
первым значительным прозаическим произведением на урду. В "Саб рас"
действуют аллегорические герои: Страсть, Разум, Красота, Сердце, Взгляд,
Отвага, Лицемерие и т.д. После традиционного вступления — обращения к
богу, святым, восхваления правящего султана и изложения причин написа-
ния книги — Ваджахи переходит к повествованию сказочного характера. На
Западе правит могущественный всеведущий царь Акль (Разум), он хочет
передать престол сыну Дилу (Сердце). Дил узнает об источнике "живой
воды**, дарующем бессмертие, и отправляет на его поиски своего слугу
Назара (Взгляд). Этот источник находится в саду, который посещает дева
Хусн (Красота), дочь другого могущественного правителя, живущего на
Востоке, имя которого Ишк (Страсть). В результате запутанной интриги,
приведшей к войне сил Разума и полчищ Страсти, происходит счастливое
соединение влюбленных — Сердца и Красоты. Разум терпит вначале пора-
жение от Страсти, но в конце концов находит способ, чтобы закончить войну
мирно. Изложение основного повествования занимает меньше половины
произведения, значительное место отведено нравоучениям суфийского тол-
ка, в которых автор развивает свои философские концепции. Рифмованная
проза перемежается стихотворными вставками.
ИЗ "КУТУБ МУШТАРИ"
Первый отрывок
"Пойди, о Муштари! — сказала няня, —
К луне, что светом солнце затмевает,
Скажи царю: построен, наконец, дворец,
Его сегодня ж можно лицезреть.
Хвала великая, да твоему веленью,
Столь велико к нему твое стремленье.
Как много дней надежду ты питала,
И днем и ночью лишь о нем мечтала.
И вот, желанье бог осуществил,
Тебе дворец желанный подарил.
Скажи: признать ты должен, царь, наверно,
Работа зодчего и мое слово достоверны.
Лжи никогда не бывать пред царями,
Солгавший доверье царей потеряет.
От лжи и сан высокий станет ниже,
Нет ничего на свете истины превыше.
Всегда найдется тот, кто знает тайны,
Деянье злое может сделать явным.
Когда сокрытые пороки станут ясны,
То все поймут, что лгать царям напрасно".
Кормилицы речениям внимая,
Слова ее душой и сердцем принимая,
Отправилась с ней дева во дворец,
Решив чудесные чертоги осмотреть.
327
Узрев роскошные палаты, в счастьи
Обвила вкруг кормилицы запястья.
Словами добрыми ее вознаградила,
А зодчего дарами наградила.
Души подобает царям широта,
Им — щедрости море, речей красота.
Коль наградить решил кого Всевышний,
То это знак царям отнюдь не лишний.
Коль награждает бог, то наградит и царь,
Так люди мудрые считали встарь.
Коль хочешь получить, у бога попроси,
А уж потом царя о милости проси.
Кто в просьбах на царей лишь уповает,
Тот часто в заблуждения впадает.
Атарда — зодчего отменно наградила
Царевна Муштари, прекрасная на диво.
Тут девы взгляд вдруг на портрет царя упал,
И тотчас взор ее как бы недвижим стал.
Увидя на стене царя изображенье,
Застыла Муштари на месте без движенья.
Надолго Муштари померкнуло сознанье,
Лишь чувства в сердце ощущали трепетанье.
Порою начинала лишь слегка стенать,
Не в силах с чувствами своими совладать.
В отчаяньи несчастная кормилица,
Сложивши руки, принялась молиться.
Ах, горе, что случилось с дитяткой моей?
Ах, что с тобою, свет моих очей?
Куда пойти, — шептала с дрожью, — что мне делать?
И причитая, суетилась все над девой.
Не приведи господь, не сглаз ли это чей?
Что приключилось вдруг нежданно с ней?
Второй отрывок
ЗАГОЛОВОК НА ПЕРСИДСКОМ ЯЗЫКЕ:
"ПЕРЕДАЧА ЦАРСТВА ИБРАГИМОМ КУТУБ-ШАХОМ
МУХАММАДУ КУЛИ КУТУБ-ШАХУ".
Ибрагим Кутуб-шах — Декана властитель,
Гроза супостатов он, наш повелитель.
На юг, в Телингану принес он ислам.
И славу ислама возвысил он там.
Он щедр, как Тахим, он душой благороден,
В суде же с Ануширваном он сходен.
Свой скипетр царский простер он округ,
Свой герб он украсил: в нем зонтика круг.
328
Блистает на солнце шатер его царский.
Достоинства полн на престоле он царском.
Судьба его связана с книгой — Кораном.
Правителем был он благим Телинганы.
Астрологов мудрое слово постигнув,
Он город украсил, мечети воздвигнул.
Свой трон передал он теперь Кутуб-шаху,
Сказавши: "Я стар, а теперь ты будь шахом!'
И тотчас взошел Мухаммад Кутуб-шах,
Как будто он с детства был наш падишах.
Как влагою сладкой наполнен цветник,
В Декане он стал процветанью родник.
Такие повсюду законы теперь,
Что лев уж не лев и шакал уж не зверь.
Вот так повелось, а ведь раньше людей
Пугало безудержно имя царей...
ИЗ "САБ РАС"
Первый отрывок
ЗАГОЛОВОК НА ПЕРСИДСКОМ ЯЗЫКЕ:
"ПРИЧИНА создания книги
И ВОСХВАЛЕНИЕ ЦАРЯ".
Абдулла-султан, помазанник божий, владыка всех стран, вождь
войска своего, истины знающий тайны, врагов щадящий, Искандер
настоящий, в деву большеглазую влюбленный, в страстях душевных
осведомленный.
Ликом Иосифа он превосходит. Адама может чувств лишить, а
камень может растопить.
Мудрый, как Платон. Щедростью Хатима посрамит, доблестью
Рустама он затмит. Великомужествен, победоносен, клинка и храб-
рости ценитель, закона и правды хранитель, воплощенный Дарий, в
Фаридуновом сияньи, собеседник златоустый, жизнетворный, станом
как Марс гордый, как Венера услаждающий, зависть солнца вызыва-
ющий.
На заре воссел на трон, как вдруг, получив знамение из неведо-
мого, в душу что-то вобрав, призвал к себе Ваджахи, редкого душою,
с сердцем, как море, речью, как жемчуг. Бетелем угостил, милостями
осыпал и изволил повелеть, чтобы описал любовь в человеческом
облике, прославил бы свое имя, оставил бы след.
Ваджахи, достойный, добродетели исполненный, поклонившись,
приложил руку к голове. Задумал большое дело, долго размышлял,
словеса низринул с облаков мужества на поле мудрости, тайны могу-
щества своего низринул. Задумался над царя повелением, написал
329
отрывок, чтобы грядущие потомки наши нас немного поняли, так.
Увидев достоинства наши, чтобы и нас увидели, увидев Ганг, стало
быть, и Джамну увидели. Чтобы подумали о тех, кто жил до них.
Чтобы оценили труды наши и усердие наше. Влюбленного лишь
влюбленный поймет, влюбленного лишь влюбленный уразумеет.
Второй отрывок
ЗАГОЛОВОК НА ПЕРСИДСКОМ ЯЗЫКЕ:
"О красноречии и названии
КНИГИ ПОВЕСТВУЕТСЯ".
Это промысел божий, это таинство божье, ибо, кроме Аллаха,
нет бога. Это книга — чудо, о бог милосердный. Этой книге "Саб рас"
названье, прочитать ее будет у всех желанье. Тысячи лет каждое
слово в ней будет гореть, у людей в памяти пламенеть. Книга эта
совершенная очень, талисман влюбленных точно. Всем книгам венец
она, речений всех владыка одна. Восхождение к богу в каждом слове
ее, никому не понять влюбленных ее. Всяк пожелает ею насладиться,
будь то муж, иль отрок, иль девица. Кто хоть немного мук любви
отведал, для того без нее путь в жизни неведом. Не оторвать ему ее от
сердца своего, не прожить без нее ни дня одного. Кто прочитать ее
дерзнет, чувств много испытает тот. А коль постигнет смысл ее
сокрытый, все радости другие в жизни будут позабыты. Книга эта —
вершитель судеб влюбленных, советчик добрых всех, любовью истом-
ленных. Она — букет цветов, красивых и приятных, что всякому по
нраву видом и ароматом. Нигде и никогда столь ароматные цветы не
распускались, доселе никому подобные не попадались. Цветы такие
сердце оживят своим дыханьем, в каком еще саду найдешь подобное
благоуханье?..
Если кто достойный мир познать стремится или жаждет к вере
приобщиться, то пусть эту книгу дивную прочтет. Ибо наставник она
и руководитель, и для мусульман и для индусов мудрый учитель. Для
мусульман — наставник мудрый она, и для индусов словно святой
мудрец она...
Много было на земле быстрых мыслью и достойнейших злато-
устов, но никто и никогда доселе не изъяснялся на языке хинди столь
изысканно, столь затейливо смешав прозу и стих.
Третий отрывок
Любовь бывает господином, а бывает и слугой, ведь может быть
два имени у личности одной. И слабость и могущество ее едины, хоть
это свойство двойственно. Поэтому, влюбленный, поступай разумно,
брат.
330
Итак, дева Хусн (Красота), как бутоны ее уста, душа жизни в
очах ее, словно жемчуг красота ее, Назара (Взгляд) к себе в уеди-
ненье пригласила, с собою рядом усадила.
Душу свою любовью истерзала, слезами щеки свои орошала.
О боже справедливый, если страсть такая душу чью-либо охва-
тит, сердце любящего источать заставит слезы горючие, то и в сердце
другого вызовет страсть такую же неминучую, огнем сердце его зажжет,
своей болью изведет, охватит опьяненьем, от жизни отрешеньем.
Влюбленные лишь любви путем достигнут желаний своих,
Любовь приведет непременно к цели желанной их.
Тайное и сокрытое будет на пути любви, нега и кокетство будут
на пути любви. Коль они не забудут, никогда их любовь не забудется,
коль не будут сами искать, никогда их желанья не сбудутся. Что
сокрыто в душе у кого, то и правильно и прекрасно, так поведай о том
вразумительно, ясно...
Коль любовь разгорелась, отчего ж не ладится она? Ты сам душу
свою не терзаешь, отчего ж страждет она? Нежеланье возлюблен-
ной — лишь уловки притворы, и занятье влюбленного — уговоры.
Зачем же ему, нежеланье возлюбленной видя, отступать так скоро.
Коль влюблен, то сноси любимой прихоти. А коль не понимаешь этого,
то ждут тебя сожалений тысячи. И могущество облачиться может в
одеянья слабости, и надежда смениться может горем, а не радостью.
Итак, Хусн-девица, чаровница, мира владычица Назару свое
сердце открыла и свои любовные страдания пред ним явила. Стала
ему объяснять: "О, брат мой, ты речами своими мне к Дилу (Сердце)
внушить любовь мог, а теперь и о моем свиданьи с ним подумать
велит тебе бог. Коль сумел меня заставить Дила полюбить, то верно
можешь и его ко мне приворожить".
Назар ответствовал: "О, Хусн-девица, мира владычица, сердец
похитительница и пленительница! Сиянье любви, чистота кокетства,
жизни услада, отдохновенье сердцам несут. Взоры любящих облик
возлюбленной созерцать жаждут, влюбленные твоей любви страж-
дут. Но это ведь Дил, а не кто другой, совладать с ним нам трудно
будет с тобой. Дил ведь царь и не терпит приказов, коль сойдутся
сердца ваши, благо, а нет, ответит отказом".
Четвертый отрывок
То кольцо рубиновое, что взял Дил, влюбившись в Хусн-деви-
цу, чаровницу, с наставленьями передал он Назару.
А ювелиры изготовили то кольцо в час волшебный и придали
ему свойство дивное: если кто-нибудь возьмет его в рот. то невиди-
мым станет, и ничей взгляд на него не падет.
И другое свойство было у кольца. Кто держал его, то перед
взором того был источник живой воды. Положил Назар то кольцо в
331
рот и, обманув взоры всех, смеясь и играючи, выбрался из заточения
царя Акла (Разум).
Вспомнил тут он о Хаяле (Мысль). Охватили тут его тысячи
терзаний, тысячи желаний. Возжелал он отправиться к Хусн-девице,
чаровнице, взглядов покорительнице, сердца усладе, в цветник Рух-
сар, в город Дидар. И прибыл вскоре Назар в город Дидар, а затем
попал и в цветник Рухсар. Увидал там источник Хусн-девицы, что
бьет медом и молоком, ключом бессмертья зовется, родником сладо-
сти зовется. Тут Назар вожделенье проявил, неискушенность про-
явил, нечестивое в душе своей затаил. Живой воды отведать захотел
из сладостного родника, глотнуть ее и обрести бессмертье на века.
А ведь сказано, сколько ни дерзай, сколько ни ищи, обретешь
лишь то, что на судьбе написано.
Итак, лишь нагнулся к источнику дивному Назар, вмиг поте-
рял свои честь и достоинство Назар. Сильно Назар согрешил, дурной
поступок совершил. А колечко изо рта его выскользнуло, да в источ-
ник волшебный кануло, вот что было на судьбе ему написано.
К чему преступленье без нужды свершать,
Свершивши, благо исхода желать?
Обманувшись в надеждах своих, опечалившись горько, стал
каяться Назар, трепетал и вздыхал тяжело Назар бедный. А источник
бессмертья сокрылся бесследно. Кому же о горе поведать, кому душу
излить? Некому и слова вымолвить.
Коль потерял столь дорогое, не жалей о том,
Утративши, столь ценное не обрести потом.
Седьмой отрывок
Одним словом, когда тысяча сорок пятый год настал, сокрови-
ще сие на свет явилось к нам. Кто речи таинственные понимает и сам
искусством этим обладает, на того эти речи окажут впечатленье, того
постигнет от них опьяненье, тот их своими назовет, в уста свои
вольет. Лишь тот понять их сумеет, лишь тот их достоинства оценит.
Тогда нас он вспомнит, сердце свое ликованьем наполнит. Из сердца
печаль изгонит, нас вспомнив, влагой дивной слова нашего изящного
фиал свой наполнив. Всей душой и всем сердцем с тысячекратной
верой вознесет он молитвы во здравие наше. Скажет, славный он был
человек, пострадал он немало, был он само совершенство, божье
обретший блаженство. Скажет, это — наш вождь-провожатый, наш
прорицатель-глашатай.
Итак, тысячу благодарений, что, хвала Аллаху, книга заверше-
на, цель осуществлена и работа прекращена. Ведь работы смысл не
силой осуществляется, а разумом постигается. Теперь Хусн и Дил
своих целей достигли, веру свою конечную постигли.
332
Китай
У китайской классической литературы было свое неповторимое лицо. Китай-
цы не просто ее высоко ценили — она занимала в их обществе уникальное по
важности место. Об этом свидетельствует тот факт, что за проявленную
литературную одаренность на государственных экзаменах, которые начали
проводиться в Китае с древности, ученик мог претендовать на высшие долж-
ности в империи. Доклады императору и сами его эдикты входили в число
полноправных литературных жанров.
Поэзия занимала в китайской классической литературе главенствующее мес-
то. А основу поэзии составляла лирика. Китайцы усматривали сущность
литературы в выражении чувства. Но они придавали этому чувству глубокий
этический смысл, возводя его истоки к сути вселенной. Подлинная литерату-
ра и оказывалась человеческим проявлением вселенской закономерности,
заключавшейся в любви к людям.
Постоянными факторами литературного развития уже с древности стали
конфуцианство и даосизм. Позднее, особенно с эпохи Тан, к ним присоеди-
нился буддизм, в котором секта Чань сыграла наиболее важную для литера-
туры роль. И если для конфуцианцев вселенская любовь, выражаемая лите-
ратурным творчеством, воплощала традиционные социально-этические нор-
мы, ставшие внутренней духовной потребностью человека, то в даосизме суть
этой любви сводилась к Дао —пути как к своего рода творчеству по законам
художественного гения.
Традиция почти всегда пользовалась в китайской классике непревзойденным
авторитетом. Эта особенность ярко выразилась в эпохи Тан и Суп. Страстная
любовь к древности, доходившая порой до неистовства, носила глубоко
творческий характер и породила золотые века китайской литературы. Ли Бо
и Ду Фу — такие же мировые величины, как Шекспир, Сервантес, Гете или
Толстой с Достоевским.
Питательной почвой литературного развития был фольклор. Роль этого фак-
тора постепенно возрастала, особенно с эпох Юань и Мин, когда народная
литература стала заявлять о себе во весь голос. Но для этого должна была
подойти к своему завершению высокая классика.
Литература
смутных веков
Народная поэзия
Народные песни III — VI вв. дошли до нас, как и народная поэзия эпохи
Хань (III в. до н.э. — III в. н.э.), благодаря деятельности особого государст-
333
венного учреждения — "Музыкальной палаты**, ведавшей сбором среди народа
песенных текстов и мелодий. Многие из них относятся к периоду "Южных и
Северных династий** (IV — VI вв.) — тому трагическому в истории Китая
времени, когда китайская империя, потрясаемая "смутами** и сменой динас-
тий, сохранялась лишь на Юге, а на Севере страны господствовали кочевые
племена, создававшие свои царства. В связи с этим и народная поэзия делится
на песни Южных и Северных династий. Их основная часть относится к жанру
любовной лирики, возникшей по преимуществу в среде горожан и прошед-
шей определенную литературную обработку. Это, как правило, четверости-
шия, по пять знаков в строке. Поэзия Северных династий разнообразнее по
содержанию и форме, в ней кроме любовной лирики немало песен воинских,
пастушеских и других жанров. По стилю она более груба и непосредственна,
чем песни Юга. Особое место среди них занимает "Песня о Мулань** — редкий
для древнего и средневекового Китая пример чисто эпической поэзии.
Перевод И.Семененко.
ПЕСНИ ЮЖНЫХ ДИНАСТИЙ
На мотивы "Полночь"
и "Четыре времени года"
Весенний ветер растревожил душу,
Бросаю взор на горы и леса.
Они так удивительно прекрасны
И звонки птах весенних голоса.
Ясный месяц озаряет рощу,
Ярко блещут первые цветы.
Кто способен в эту ночь за прялкой
Не мечтать печально о любви?
Осенний вихрь в окно ко мне ворвался
И полог тонкий приподнял кружа.
Гляжу на ясную луну в надежде,
Пошлю с ней чувство в дальние края.
Глубины водные под тяжким льдом,
Вокруг до неба все бело в снегу.
Моя любовь, как стойкий кипарис,
А выше чувство, сударь, с чем сравню?
ПЕСНИ СЕВЕРНЫХ ДИНАСТИЙ
На мотив "По ту сторону ущелья"
Один брат в городе, другой с врагами в поле.
Остался лук без тетивы,
334
Нет оперенья у стрелы.
Что делать? Все запасы съедены...
Приди скорей, спаси меня!
Приди скорей, спаси меня!
На мотив "Песня тюрков"
Равнина тюркская,
Подножье гор Иньшань.
Как юрта, Небеса раскинулись.
Покрыли степь со всех сторон.
Лазурны небеса,
Бескрайние поля,
Пронесся вихрь, пригнул траву,
и показались там стада.
Песня о Мулань
Ой-ли, ой-ли, ой-люли,
Мулань ткет пряжу у двери.
Не слышно, как снует челнок,
Лишь слышны вздохи девицы.
О чем ты, девица, задумалась?
О чем ты так печалишься?
44 И ни о чем-то я не думаю,
И ни о чем-то не печалюсь я.
Вчера я видела оповещение:
Хан1 объявил набор в войска.
В военных списках, в каждом свитке
Указано и имя моего отца.
Нет сына взрослого у батюшки,
А у меня нет братца старшего.
Мне надобно купить коня с седлом
И вместо батюшки в поход отправиться".
Купила на восточном рынке скакуна,
На западном — чепрак с седлом,
На южном — конскую узду.
А плетку длинную — на северном.
Простилась утром с батюшкой и матушкой
И вечером достигла Хуанхэ-реки.
Не слышно тут родительского зова,
Лишь слышен шум и плеск на Хуанхэ речной волны.
Наутро распростилась с Хуанхэ
И к вечеру была в горах Хэйшань.
335
Не слышно тут родительского зова,
Лишь слышны крики иноземных всадников
в утесах Янь.
И бросилась за десять тысяч ли на подвиги,
Заставы горные промчалась, словно птица.
Гремели в воздухе морозном колотушки,
Холодные лучи доспехи освещали.
В боях жестоких полководцы погибали,
Герои возвратились через десять лет.
Сын Неба принял их с почетом.
Он в Чистом зале2 восседал.
Отметил подвиги высокими чинами,
Роздал награды всем богатырям.
Хан у Мулань спросил, чего она желает.
"Не надобен мне чин большой,
Хотела б одолжить надежного коня,
Пошли меня на родину, домой".
Отец и мать узнали, что их дочь вернулась.
За стены вышли, опираясь друг на друга.
Сестрица старшая узнала, что она вернулась,
И облачилась в праздничный наряд.
И братец младший услыхал об этом,
Пошел забить барашков, поросят.
Она идет в свои восточные покои,
Сидит на ложе в западной светлице.
Снимает с себя ратные доспехи
И надевает вновь наряд девицы.
И делает себе прическу в форме тучи,
На лоб наклеивает желтые цветьг.
Выходит за ворота к спутникам отважным,
Все спутники ее поражены:
UB походах вместе провели двенадцать лет
И лишь сейчас узнали, что девица ты".
Рванулся заяц во всю прыть,
Зайчихи взор туманит бег лихой.
И вот уж оба, стелясь по земле, несутся.
Как различить мне эту пару меж собой?
Литературная поэзия
Литературная поэзия III — VI вв. прошла несколько этапов развития. К
концу II — первой трети III в. относится творчество поэтов из семейства Цао
и плеяды "Семь мужей эры Цзяньань". Наиболее значительным среди них
336
был Цао Чжи (192 — 232). Для поэзии этого времени характерны достаточно
свободное отношение к традиции, подражание народной песне, усиление
элементов реалистичности и личностного начала, повышенная эмоциональ-
ность, связанная с невзгодами междоусобицы и пафосом борьбы за единство
империи. К середине III в. в деятельности поэтического содружества "Семь
мудрецов из бамбуковой рощи", представленного творчеством Жуань Цзи
(210 — 263) и Цзи Кана (223 — 262), углубляются критика действительности
и психология эскапизма, которые сочетаются с увлеченностью даосской
философией. IV столетие проходит под знаком господства "Поэзии таинст-
венных речений" — модных среди аристократов того времени стихов на темы
даосской метафизики. Контрастом этой "безвкусной", по определению сред-
невековых китайских критиков, поэзии явилось творчество великого Тао
Цяня (365 — 427). В его произведениях находят адекватное художественное
воплощение идеалы опрощения и духовной свободы. На V в. приходится
расцвет пейзажной поэзии, открывателем которой выступает Се Линъюнь
(385 — 433). А с конца V в. начинается формирование придворного стиля,
который господствовал в китайской поэзии в течение последующих двух
столетий. Сложный поэтический декорум произведений этого стиля опреде-
лялся в первую очередь заботой о благозвучности стиха, основанной на
учении о "чередовании тонов" (т.е. о правилах сочетания в стихотворении
слогов разной долготы и конфигурации звучания, свойственных китайскому
языку). Характерными для придворной поэзии были такие черты, как узкий
набор заданных тем, словесный этикет, симметричность синтаксических по-
строений, изысканная орнаментальность и иносказательность.
Переводы Л.Бежина (Се Линъюнь), И.Семененко (остальные).
ЖУАНЬ ЦЗИ
Из цикла "О том, что на душе"
Мне не спится до глубокой ночи,
Сяду, лютню звонкую возьму.
Ясный месяц светит в занавеску,
Холодом дохнуло за полу.
Гуся крики раздаются в поле,
Птичий гомон слышится в лесу.
Неизвестно, что мне жизнь готовит,
Горькой думы в сердце не уйму.
ЦЗИ KAH
Прогулка в мире бессмертных
Любуюсь в стужу горною сосною,
Блистает зеленью ветвей вдали.
Одну ее на тех высотах встретишь.
Других растений рядом не найти.
337
Задумал до нес скорей добраться,
Но под ногами пропасть, не пройти.
Ван Цяо4 приподнял меня над бездной,
На облаке драконы понесли.
Помчали резво к Сюаньпу5 священной.
Хуан и Лао6 встретились в пути,
Направили меня стезей природы
И словно вывели из темноты.
Я пью нектар, добытый в скалах Чжуна7,
Меняется мой облик, все черты.
Дружу с четой платанов благородных,
Отбрасываю бремя суеты.
За чаркой внемлю древним песням Шуня8.
Сколь эти звуки мягки и чисты!
Я навсегда расстался с пошлым миром,
Кто сможет отыскать мои следы?
ТАО ЦЯНЬ
Из цикла "За вином"
Я там живу, где люди поселились,
Но мне совсем неведом шум людской.
Вам требуется это пояснить?
Земли не слышит, кто далек душой.
Срываю хризантему у ограды,
Любуюсь праздно Южною горой.
В лучах заката вид горы прекрасен,
Чредою птицы по домам летят.
Тут смысл глубок, стремлюсь о нем поведать,
Но слов не помню, не могу сказать.
Из цикла "Возвращение
к садам и полям"
Я посадил бобы под Южной кручей,
Но им расти препятствует бурьян.
С рассвета занимаюсь там прополкой,
В ночи спешу с мотыгою домой.
На узкой тропке обступают травы,
Одежда мокнет от ночной росы.
Но это не приносит огорченья,
Лишь бы желаний не предать своих.
338
СЕ ЛИНЪЮНЬ
На горе Каменный дом
Я утром прозрачным
брожу в заповедных краях,
Отвязана лодка.
Все дальше плыву по реке.
Проносятся мимо
затоны в цветах орхидей.
Высокие горы, покрытые мхом, —
вдалеке.
Над ними, как шапка лесистая, —
Каменный дом.
С вершины могучей
срывается вниз водопад.
Пустынные воды —
им многие тысячи лет!
Скалистые пики
здесь целую вечность стоят!
Далеких селений
не слышен здесь суетный шум.
Сюда в непогоду
не сможет дойти дровосек.
Без близкого друга
не мог я отправиться в путь,
Как тот небожитель,
сокрывшийся в горы навек.
В краю заповедном
отшельников много живет.
Мечтаю о счастье я —
с ними сродниться душой.
Нездешнюю радость
не выразить бедным словам.
Душистые ветви
срываю морозной порой.
Проза
Традиционные жанры
В III — VI вв. обновляется система традиционных прозаических жанров. Это
связано с усилением личностного начала в литературе, которое придавало
прозе лирическую окраску. На фоне углублявшейся дифференциации жан-
ров менялось соотношение между ними, возрастала роль во многих из них
339
художественного фактора. Господствовавшая стилистическая тенденция это-
го периода выражалась в "прозе параллельного стиля" с ее строгим, близким
к стихотворному, ритмом, установкой на иносказательность и витиеватость.
Этот стиль переживал расцвет с конца V в. и оказал большое влияние на
дальнейшее развитие китайской прозы.
Историография становилась более научной. Это приводило к постепенному
разделению истории и литературы. Заметным был расцвет эпистолографии.
В ней, как, впрочем, и во многих других жанрах, создавались произведения
самого разного характера — от публицистики до путевых заметок о красотах
природы. Большое место в творчестве писателей занимала также философ-
ская проза. Ее бурному развитию способствовала духовная атмосфера того
времени, полного неустойчивости, споров, открытого для внешних влияний,
главным из которых стал буддизм.
Ниже приводится текст одного из трактатов Цзи Кана — выдающегося
мыслителя, поэта и музыканта III в. н.э. Его прозаическое творчество —
яркий образец литературы того времени.
Перевод И.Семененко.
ЦЗИ KAH
Опровержение теории
о естественной любви к учению
Людям от природы дорого благополучие и отвратительна опас-
ность, мил досуг и ненавистен тяжкий труд. И это потому, что только
при отсутствии хлопот у человека и насилия над ним он может
добиваться исполнения своих надежд и помышлений.
В век изначальной древности никто не наносил вреда великой
простоте; вверху правитель обходился без прикрас, внизу, в народе,
не соперничали из-за выгоды. Все было целостно, разумно и не могло
не обретать себя. Коль были люди сыты, то спокойно спали, а
голодны — искали пищу; наевшись, радостно похлопывали себя по
животу и ничего не ведали о мире высшей добродетели. Да и зачем им
было знать о человечности и справедливости9, прикрасах ритуала и
закона, коли они так жили?
Но наступили времена, когда высших людей не стало, и вели-
кая стезя подверглась разрушению. Тогда-то и создали для передачи
своих мыслей книжную премудрость; взялись все различать, чтоб
разделить на категории, ввели для обуздания сердца человечность,
справедливость, установили звания как средство внешнего ограниче-
ния, призвали всех идти учиться и стали заниматься сообща литера-
турой, чтоб возвеличивать свое учение.
Вот почему все перепуталось в шести канонах10, достигли
процветания сто школ, открылся путь, ведущий к славе и наживе, и
многие безумно поскакали по нему гурьбой. Как птицы, движимые
жаждой жизни, ищут пищу по озерам и садам, так и ученые мужи,
340
творя насилие над собственною волей, следуют толпе в погоне за
комфортом. Вместо того чтоб заниматься земледелием, они сидят
недвижно с кистью и дощечкой для письма, штудируют всю жизнь
каноны. Лишь крайность заставляет их учиться; они находят в этом
способ обретения известности. Сначала учатся из голого расчета, но
после привыкают, и от привычки возникает в них желание учиться,
подобное естественному чувству. Это и побуждает вас считать любовь
к учению естественной11.
Вернемся же к началу. В шести канонах главное принудить и
тащить, а люди склонны от природы радоваться исполнению своих
желаний. Когда же человека принуждают, тащат, то совершают это
вопреки его стремлению. Лишь следуя своим желаниям, он может
стать самим собой. Но если это так, то человек не в силах стать самим
собой, когда он подвергается воздействию шести канонов. Для сохра-
нения своей природы ему не нужно ритуалов и законов, которые
наносят чувствам только вред. Я убежден, что человечность, справед-
ливость — это то, чем приукрашивают ложь, они не помогают взра-
щиванию природных качеств. И бескорыстие с уступчивостью, по-
рожденные раздором, неестественны по своему происхождению. Что
это верно, подтверждает поведение диких зверей и птиц, которые
отнюдь не рвутся в разряд домашней живности. И для человека, чья
подлинная сущность в недеянии, просто неестественна такая страст-
ная любовь к науке ритуала.
В вашем трактате также сказано: "Вот, например, отборные,
изысканные яства. Пусть вы сперва не знаете их вкуса, но когда
отведаете, то обязательно похвалите и скажите, что очень вкусно.
Или, допустим, в темной комнате, где вы сидите, ярко загорается
свеча, и вы без принуждения вдруг чувствуете в сердце радость. Тем
паче вас охватывает радостное возбуждение, когда вы видите, как
занимается заря во мраке после долгой ночи. Так и учение... Хотя
любовь к нему и возникает на его конечной стадии, но в ней находит
выражение природная основа чувства, и в этом случае естественность
такой любви не может быть отвергнута".
Я это так могу оспорить. Когда мы ощущаем сладкий или
горький вкус во рту либо испытываем зуд, то это результат воздейст-
вия на нас извне и нашей на него реакции. Данная способность
проявляется без обучения и посторонней помощи. Здесь мы имеем
дело с принципом необходимости, который отменить не можем. И вот
вы обратились к принципу необходимости для объяснения желания
учиться, лишенного какой-либо необходимости. Мне кажется, что
это из числа тех ложных рассуждений, какие внешне сходны с исти-
ной, вроде той аналогии между учением и просом12
Вы выдвигаете как высшее мерило шесть канонов, зрите в
человечности и справедливости всеобщую основу, считаете блеск
341
званий и чинов исходным эталоном, а наставления — материнским
молоком. Вы полагаете, что лишь по этому пути можно проехать, в
противном случае — застрянешь.
И вот уж напрягают ум и зрение, спешат, торопятся всю
жизнь, пекутся лишь о должностях, не замечают ничего другого;
всемерно дорожат учением, классифицируют суждения мудрецов;
вытаскивая в книгах разные цитаты, качают головой и испускают
вздохи, стремятся навсегда запечатлеть в своей душе эти речения,
чтобы достигнуть славы и почета.
Поэтому вы и сравнили шесть канонов с солнцем, а неуче-
ние — с долгой ночью.
Когда же осознают, что учебный зал — это могильный склеп,
каноны — ядовитая трава, их декламирование — бесовские стенания,
а человечность, справедливость — трупный яд, и убедятся в том, как
портятся от чтения глаза, сутулится спина от множества поклонов,
немеет тело под парадным одеянием, болят от болтовни о ритуале
зубы, то всё это отбросят и снова вместе со всем сущим пребудут в
изначальном состоянии. Тогда учению, хоть вы его и любите без
устали, придет конец. Поэтому не так уж несомненно, что шесть
канонов — это солнце, а неучение — ночь. В народе говорят: u Нищий
не стыдится коновала".
А что касается правления глубокой древности, лишенного при-
крас обряда и закона, то при нем могли и без учения, малейшего
усилия достичь благополучия и обрести желаемое. В то время не было
нужды в шести канонах, не требовались человечность, справедли-
вость.
Итак, разве нет расчета у того, кто в наши дни решил пойти
учиться? А действие, которому предшествует расчет, не может быть
естественной реакцией. Все сказанное вами, мне кажется, свидетель-
ствует лишь о желании добиться привилегии знати.
Возникновение
беллетристики
III —VI вв. — период формирования в Китае художественной повествова-
тельной прозы. Она развивалась из "рассказов о чудесах" — небольших по
объему произведений, призванных подтвердить реальность сверхъестествен-
ного. Наряду с краткой фиксацией суеверных переживаний в то время
создавалась и более "идеологизированная" литература житийного типа, в
которой рисовались образы святых даосской религии, конфуцианских пра-
ведников. Постепенно в "рассказах о чудесах" все заметней становилось
влияние буддийских религиозных представлений. Интерес к этим рассказам
в ту пору был огромен. Их коллекционировали, распространяли в виде
342
сборников, таких, например, как "Записи о духах" Гань Бао (III — IV вв.),
"Жизнеописания святых и бессмертных" Гэ Хуна (III — IV вв.) и др. В этих
сборниках уже встречались произведения с ярко выраженной эстетической
функцией, о которой свидетельствовали сюжет, образы персонажей, идейная
направленность повествования. Они, по сути, явились первыми образцами
китайской беллетристики.
В III — VI вв. большую популярность приобрел также жанр анекдота, в том
числе и исторического, относимого, по традиционной терминологии, к раз-
ряду "рассказов о людях". Наиболее известным сборником анекдотов
об исторических лицах был труд Лю Ицина "Новые речи в сказаниях сов-
ременности". Культ остроумия, меткие характеристики, свойственные этой
книге, сыграли немалую роль в становлении китайской художественной
прозы.
Переводы И.Лисевича (Гэ Хун), И.Семененко (остальные).
ГЭХУН
Жизнеописания святых
и бессмертных
БАНЬ МЭН
Что за существо Бань Мэн — никому не ведомо. Некоторые
утверждают, что женщина. Летая, могла проходить сквозь солнце.
Сидя в одиночестве, беседовала с кем-то, словно кто-то сидел с ней
рядом. Могла и уходить под землю.
Сначала погружались ноги, потом тело по грудь. Постепенно
уходила все глубже, один лишь головной убор еще виднелся. Через
продолжительное время и он пропадал, вся исчезала из вида.
Пальцем протыкала землю — и делался колодец, из которо-
го можно было пить. Она сдувала черепицу, покрывавшую люд-
ские жилища, и та летела в людей. Дунув как-то раз, Мэн оборва-
ла шелковичные ягоды со многих тысяч деревьев, превратив их в
одну-единственную, которая возвышалась как гора... А через десять
с чем-то дней подула опять, и все возвратилось на свои прежние
места.
А еще она могла набрать полный рот туши, расстелить перед
собой бумагу и, пожевав тушь, извергнуть ее на лист. Тушь сразу же
превращалась в письмена-иероглифы, заполнявшие всю бумагу без
остатка. И каждый иероглиф был со смыслом!
Она принимала киноварь в вине. Четырехсот лет от роду, все
еще будучи юной, Бань Мэн удалилась в горы Тайчжи.
343
ГАНЬ БАО
Записи о духах
Сун Динбо из Наньяна однажды в молодости шел ночью по
дороге и встретил беса.
— Ты кто? — спросил он беса.
— Я бес. А ты кто?
Динбо решил его обмануть и сказал:
— Я тоже бес.
— А куда ты идешь? — спросил бес.
— На рынок в Вань.
— И я туда иду.
Они прошли вместе несколько верст, и бес предложил:
— Идти пешком слишком утомительно. Не лучше ли будет
нести друг друга по очереди?
— Отлично! — согласился Динбо.
Бес первым взвалил Динбо на плечи и пронес несколько верст.
— Ты, верно, не бес, уж больно тяжел! — сказал он.
— Это потому, что я стал бесом недавно, — ответил Динбо.
Затем Динбо понес беса. Бес был легок, словно пушинка. Так они
сменялись два-три раза. Динбо спросил:
— Я стал бесом недавно и не знаю еще того, что нам следует
бояться.
— Самое страшное, когда в нас плюнут, —ответил бес.
Так они шли, пока им не встретилась река. Динбо попросил беса
перейти ее первым, и тот переправился без малейшего плеска. Когда же
Динбо стал переходить, то наделал много шума. Бес снова спросил:
— Ты что, не умеешь переходить бесшумно?
— Не удивляйся, ведь я стал бесом недавно и еще не научил-
ся переходить реки.
Когда они подходили в Вань, Динбо, взяв беса на плечи,
вдруг крепко его схватил. Бес громко закричал, требуя отпустить,но
Динбо уже не обращал на его крики внимания. Дойдя до рынка, он
спустил его на землю, бес превратился в барана, и Динбо тут же
продал его. Чтобы он снова в кого-нибудь не превратился, Динбо
плюнул на него, получил тысячу пятьсот монет и ушел. В то время
говорили: "Динбо за беса получил тысячу пятьсот монет".
лю ицин
Новые речи в сказаниях современности
Проживая в Лояне, Гу Жун как-то раз пришел по приглаше-
нию в гости к одному человеку. Во время угощения ему показалось,
344
что слуга, подававший жареное мясо, сам бы хотел его отведать. Гу
Жун тут же прекратил есть и отдал ему свой кусок. Сидевшие за
столом стали смеяться над Гу Жуном, но он им сказал:
— Как можно допустить, чтобы тот, кто целый день подает
мясо, не знал его вкуса?
Впоследствии Гу Жун, гонимый смутным временем, переправ-
лялся через Янцзы на Юг, и каждый раз, когда ему грозила опас-
ность, его спасал какой-то человек. Он его расспросил, и оказалось,
что это был слуга, подававший жареное мясо.
Гу Хэ только что стал помощником цензора в округе Янчжоу, и
в первый же день месяца, перед тем как принять участие в утренней
аудиенции, остановился в коляске перед воротами окружного управ-
ления. В это время к начальнику округа прибыл Чжоу Хоу. Следуя
мимо коляски Гу Хэ, он увидел, что тот искал на себе вшей.Чжоу Хоу
миновал его, но затем вернулся и, тыкая пальцем в грудь Гу Хэ,
спросил:
— Что тут у тебя внутри?
Обирая по-прежнему вшей, Гу Хэ спокойно ответил:
— Здесь то, что всего трудней измерить.
Войдя в зал, Чжоу Хоу сказал начальнику округа:
— Один из ваших подчиненных способен быть министром.
Перед тем как принять посланца гуннов, Цао Цао велел Цуй
Яню сесть вместо него на трон, так как считал, что видом неказист и
не сможет внушить пришельцам из далекой страны должного почте-
ния. Сам Цао Цао встал впереди помоста, сжимая в руке меч. После
аудиенции он приказал осведомителю спросить у посланца о том, что
тот думает об их государе. Посланец ответил:
— У Вашего государя очень внушительный вид, но кто ве-
лик и храбр, так это человек, стоявший впереди помоста с мечом
в руке.
Услышав об этом, Цао Цао приказал догнать и убить послан-
ца.
Лю Лин был постоянно пьян и необуздан. Иногда он снимал
одежду и ходил голым по дому. Когда его увидели в таком виде и
стали стыдить, он ответил:
— Дом для меня — это Небо и Земля, а штаны - это комната.
Что вам нужно, господа, в моих штанах?!
У Ван Жуна росли прекрасные сливы. Боясь, как бы другие не
стали их выращивать, он всегда, продавая их, выколупывал из них
косточки.
345
Литературная
теория
В III — VI вв. сформировалась целостная система взглядов на литературу.
Это происходило прежде всего благодаря начавшемуся обособлению худо-
жественной словесности от канона, историографии и философии. Китайские
ученые рассматривали литературу как область проявления космических сил
природы. Художественное творчество для них было своеобразным типом
мудрости, соединяющим человека с мировой гармонией. Они много и ориги-
нально размышляли о соотношении содержания и формы, о закономерностях
творческого процесса, особенностях жанров, мастерстве писателя, принци-
пах литературной критики.
Первым целостным исследованием по литературной теории в Китае была
"Ода о литературе" Лу Цзи (261 — 303). Он отвечал в яркой образной форме
на многие фундаментальные вопросы традиционной китайской поэтики. Ли-
тературный критик более позднего времени Чжун Жун (468-518) впервые в
Китае посвятил свой труд целиком и исключительно поэзии. В трактате
"Категории стихотворений" он обратился к изучению только одной поэтиче-
ской формы — "пятисловного стиха" (т.е. стихотворения, в котором каждая
строка состояла из пяти иероглифов) и разделил многих поэтов, создававших
произведения в этой форме, на три ранга: "высший", "средний" и "низший".
Другое произведение — "Резной дракон литературной мысли" Лю Се (465
— 520) — представляло собой грандиозную попытку подвести итог всему
предшествующему развитию взглядов на литературу.
Переводы И.Лисевича (Лю Се), И.Семененко (Лу Цзи, Чжун Жун).
ЛУ ЦЗИ
Ода о литературе
Читая сочинения талантливых мужей, я всякий раз задумы-
вался над тем, смогу ли обрести их рвение. Ведь в том, когда на волю
выпускают речи и отправляют в путь слова, бывает превращений
разных тьма. Но я могу сказать о том, что в них красиво или
безобразно, достойно или дурно. Особенно мне это видно всякий раз,
когда я сочиняю сам. Боюсь все время в мыслях разойтись с вещами,
в словах отстать от мыслей. Ведь знать — нетрудно, трудно же —
уметь. Я потому и создал "Оду о литературе", чтобы поведать о
процветающих творениях талантов прошлого и обсудить затем, отку-
да происходят достоинства и недостатки этих сочинений. Позднее
можно будет, видимо, сказать о том, что в оде до последнего извива
исчерпана их красота. Когда же "топорище вырубают топором",
искомый образец, пожалуй, недалек. Но коль иметь в виду метамор-
346
фозы, происходящие в процессе творчества, то их настичь словами
оды очень трудно. А, впрочем, что умею я сказать, здесь полностью
изложено...
ЧЖУН ЖУН
Категории стихотворений
Из "высшей категории"
ЦАО ЧЖИ
Его поэзия восходит к песням "Нравы царств"13. Духовности
необычайной и высокой, цветущая густою вязью слов; проникнута
изысканным упреком, глубок по смыслу и прекрасен ее стиль. Своим
сиянием пронзила древность, современную эпоху, над всем далеко
вознеслась. О! Цао Чжи в поэзии — это князь Чжоу и Конфуций в
нормах поведения14, дракон и феникс среди рыб и птиц, свирель и
флейта в музыке, узор обрядовой одежды в ткацком ремесле. Это и
побуждает каждого, кто держит стило и сосет тушь, со взором,
полным обожания, прижать к своей груди его произведения, надеясь
озариться отблеском их солнечного света. Коль в доме у Конфуция
занимались бы поэзией, то Чжан Се, Лу Цзи и Пань Юэ смогли бы
лишь сидеть в проходе, Лю Чжэнь вошел бы в залу для гостей15, а
Цао Чжи был принят бы во внутренних покоях.
ЛЮСЕ
Резной дракон литературной мысли
Из главы "О пути"
- Велика сила словесности — вместе с Землею и Небом рождена
она! Как это понимать? А так, что слились воедино фиолетово-чер-
ный цвет Неба и желтый цвет Земли, прямоугольное и круглое
разделились; пара неофитовых дисков — Солнце и Луна — повисли в
Небе ради его украшения; сверкающая парча гор и рек легла на
Землю ради ее устроения — это-то и было узором дао — пути.
Глядишь вверх — оттуда исходит сияние, глядишь вниз — там
сокрыты узоры. Когда же высокое и низкое обрело свое место, тогда
родились два Начала. Лишь человек может стать с .-жми в один ряд,
347
ибо по природе своей он — вместилище духа, и вместе их всех
именуют Триадой. Человек — налитый зерном колос пяти стихий16,
он поистине сердце Земли и Неба. Когда же сердце рождается, появ-
ляется речь, а речь появилась — и словесность становится яснее
видна. В этом — Путь естества!
Взгляни вокруг на мириады существ — и животные и растения
покрыты узором. Дракон и феникс являют благое знамение своей
пышной окраской. Тигра и барса узнают по их пятнам и полосам.
Бывает, что цветная вязь облаков на заре посрамит мастерство живо-
писца, а изящное цветение деревьев и трав обходится без выдумок
ткачих. Так неужто же это лишь наружные украшения — нет, это их
естество. А взять свирель леса, которая звуки сплетает так гармонич-
но, как флейта и лютня, или ручей, что в камышах ритмично жур-
чит, мелодичный, словно яшмовый гонг...
Когда появляются формы — на них ложатся узоры, когда
исторгаются звуки — рождаются письмена. Если бессмысленные ве-
щи и существа в такой степени наделены красочностью, неужто
могло не быть письмен у человека — вместилища сердца?!..
Примета времени иноземных нашествий, когда "ханы", вожди кочевых
племен, основывали на севере Китая свои династии.
Название зала, где в древности китайские государи занимались делами
правления и совершали различные обряды и церемонии.
Украшение женщин в эту эпоху. Под "желтым цветком" имеется в виду
вырезанная в форме цветка (небесных светил, птиц и т.д.) бумага желтого цвета либо
пятно желтой краски той же конфигурации.
Древний небожитель, умевший летать на птицах.
Название гор — обители небожителей в мифической топографии.
Хуан — Хуан ди ("Желтый предок") — один из мифических государей
древности, Лао — Лаоцзы, легендарный основатель даосизма; оба почитались даосами
как создатели даосского учения.
Мифические горы, где находили эликсир бессмертия.
Мифический государь, высоко почитавшийся в конфуцианской традиции.
Это две главные конфуцианские добродетели.
Имеется в виду священный для конфуцианцев свод книг, включавший
самый разнообразный материал: древнюю поэзию, предания, философские размышле-
ния, гадательные тексты, записи ритуальных предписаний и т.д.
Здесь Цзи Кан обращается к конфуцианцу Чжан Шуляю, автору трактата
"О естественной любви к учению", на который и пишет свое опровержение.
В данном случае Цзи Кан намекает на высказывания древнекитайских
мыслителей Дун Чжуншу (197 — 104) и Ван Чуна (27 — 97), которые сравнивали
обучение и воспитание с процессом выращивания злаков и их обработкой для приго-
товления пищи.
Название раздела из свода китайской поэзии "Книга песен".
Князь Чжоу — легендарный правитель, идеализированный в конфуциан-
ской традиции: Конфуций (VI — V вв.) — знаменитый основатель конфуцианства,
348
религиозно-этического учения, которое занимало господствующее положение в китай-
ской культуре на протяжении многих веков.
Чжун Жун называет здесь известных поэтов III в. н.э., причисленных им
тоже к "высшей категории".
Пять стихий (или элементов) — вода, огонь, дерево, металл, земля.
Литература эпохи Тан
Поэзия
VII — X вв. известны как эпоха правления династии Тан, с названием
которой связаны в истории Китая возникновение могучей империи, откры-
тость внешнему миру, рост свободомыслия и всесторонний культурный рас-
цвет. Наиболее ярко эту эпоху представляла поэзия, переживавшая тогда
свой золотой век. В седьмом столетии продолжал еще господствовать старый
придворный стиль, но в первой половине VIII в. облик поэзии изменился, и
она достигла классической завершенности в творчестве Ван Вэя, Ли Бо и Ду
Фу. Именно тогда стала формироваться самостоятельная творческая лич-
ность, склонная во имя поиска своей "подлинности" к нарушению литератур-
ного этикета. Появился и культ такой личности, усиливший традиционное
для Китая преклонение перед поэтическим словом. В конце VIII — первой
трети IX в. эти тенденции получили дальнейшее развитие в товрчестве Хань
Юя, Бо Цзюйи и других поэтов, которые в определенной степени уже
предваряли литературные явления более позднего времени.
В эпоху Тан сложилась также система классического китайского стихосложе-
ния. Она охватила разные поэтические формы, среди которых наиболее
известны четверостишия "оборванные строки" и восьмистишия "уставной
стих". Одна из особенностей этих форм заключалась в равенстве строк по
длине на протяжении одного стихотворения (каждая строка в нем, как прави-
ло, состояла из пяти либо семи иероглифов).
ВАН ВЭЙ
(701 — 761)
Ван Вэй — один из самых разносторонних талантов эпохи Тан. Он достиг
замечательных успехов в поэзии, музыке, живописи, каллиграфии, разраба-
тывал эстетические проблемы искусства, занимался буддийской филосо-
фией. Велик его вклад в развитие китайской поэзии. Особенно знаменита
пейзажная поэзия Ван Вэя в жанре четверостиший "оборванные строки".
Новаторским был, например, сборник "Река Ванчуань", составленный в
соответствии с реальным маршрутом прогулок Ван Вэя в окрестностях заго-
родного дома поэта. Поэзия Ван Вэя сдержанна, чужда аффектации и внеш-
не безыскусна, но за этой простотой скрыты филигранное мастерство и
глубокие духовные искания.
Переводы М.Онуфриева (Холм Хусщзы), А.Гшповича ( Из цикла
"Три стихотворения" )■
349
ИЗ СБОРНИКА "РЕКА ВАНЧУАНЬ"
Холм Хуацзы
Чередой бесконечной летят стаи птиц,
Снова горные цепи в осеннем цвету.
Я на холм поднимусь и опять сойду вниз,
Скорбным чувством моим я конца не найду.
Из цикла "Три стихотворения'
Пусть холодно сливам —
Но месяц весны недалек.
Я скоро услышу
Ликующих птиц песнопенье.
С трепещущим сердцем
Я вижу травы стебелек
Пробился тихонько
Меж каменных древних ступеней.
ЛИ БО
(701 — 762)
Ли Бо был самой экстравагантной фигурой среди великих поэтов VIII в.
Сохранилось немало преданий о его отказе от государственной службы и
дерзком поведении перед лицом императора. В нем просматривался худож-
ник ренессансного типа. Ли Бо склонялся к пониманию своей поэзии как
автономного искусства, воплощавшего уникальную творческую личность
автора. Он использовал прием гиперболы и разного рода причудливые обра-
зы, дерзко нарушая декорум современной ему поэзии. Для с,го творчества
характерны огромное жизнелюбие и гедонизм, ласковая фамильярность в
отношении к природе, тонкий юмор.
Перевод Л. Бежи на.
На востоке области Луцзюнь, у каменных
врат, провожая Лу Фу
Когда нам снова
будет суждено
Подняться над озерною
водой?
350
Когда же вновь
у Каменных ворот
Вином наполним
кубок золотой?
Стихают волны
на реке Сышуй,
Сверкает море
у горы Цзулай.
Пока не разлучила
нас судьба,
Вином полнее
чарку наливай.
ДУ ФУ
(712 — 770)
Ду фу — наиболее универсальный поэт эпохи Тан. Его поэзия представляла
собой грандиозную творческую переработку самых различных стилистиче-
ских приемов и манер предшественников. Многообразие поэтического твор-
чества Ду Фу поражает. В нем проявлялись чувство социального протеста и
тонкая лиричность, склонность к иронии и дар панегириста, мистицизм и
непринужденное внимание к деталям повседневной жизни. В его творчестве
заметна тенденция к преодолению жанровых условностей. Особенно важно
подчеркнуть гуманистический характер поэзии Ду Фу, который не отделял
своей судьбы от судьбы народа и использовал описание собственных лише-
ний для воплощения образа народного героя.
Перевод Л.Бежина.
Пишу на стене комнаты под картиной Вэй Яна, изображающей
лошадь
С господином Вэй Янем прощаемся мы, —
он приехал меня навестить.
Зная то, как люблю я картины его,
подарил свою живопись мне.
Взял он тут же истертую старую кисть
и, как будто играя, взмахнул,
И увидел я словно оживших коней
на широкой восточной стене.
Вот один наклонился к траве, а другой
поднял морду и тихо заржал.
Но промчатся стремительно тысячу верст
351
по дороге они столбовой.
В наше страшное время хотел бы иметь
я таких быстроногих коней,
Чтоб служили мне верно до смертного дня,
чтобы умерли вместе со мной.
Ночую в управе
Прозрачная осень. Ночная прохлада;
Платаны у тихой реки.
Ночую один в опустевшей управе.
Смотрю на огарок свечи.
Опять моему бормотанию вторят
лишь звуки солдатских рожков.
И некому вместе со мной любоваться
луною в осенней ночи.
Лишь ветер ненастный пылит над дорогой,
и писем никто мне не шлет.
Глухое безмолвие каменных башен, —
как трудно добраться домой!
Сегодня моим одиноким скитаньям
десятый исполнился год;
Живу вдалеке от родимого края,
как птица на ветке лесной.
ХАНЬ ЮЙ
(786 — 824)
Хань Юй известен прежде всего как реформатор традиционной прозы, но
его вклад в развитие поэзии тоже достаточно заметен. Он стремился к по-
иску новых форм выражения, воспринятому им у Ду Фу, вдохновленный
идеей о "возврате к древности". Эта идея обозначала целое культурное
движение эпохи Тан, и Хань Юй —один из ее самых радикальных при-
верженцев. Пытаясь возродить стиль древней, главным образом конфуци-
анской, прозы, он сознательно сближал с прозаической стихотворную речь
и ее архаизировал. Отсюда усиление повествовательного тона и риторич-
ность многих стихотворений Хань Юя и близких ему поэтов. Наряду с этим
они смело открывали новые темы, которые прежде не считались поэтичес-
кими.
Протестуя против "цветистого" стиля, Хань Юй и его сторонники, не чуждые
эстетике гротеска, были склонны к изобретательности и оригинальности в
области поэтической формы.
Перевод И.Семененко.
352
У каждого в столице есть друзья
Посылаю МэнДзяо1
У каждого в столице есть друзья,
Будь беден он иль сказочно богат.
Когда встречаются они между собой,
То каждый услужить другому рад.
У богача есть флейта и свирель,
Бедняк спешит порадовать стихом.
Различия тут между ними нет,
Не спутать бы лишь мудреца с глупцом!
Выпадают зубы
Один зуб выпал у меня за прошлый год.
Другой зуб выпал уже в нынешнем году.
Нежданно выпало шесть или семь зубов,
И ничего поделать с этим не могу.
Оставшиеся зубы расшатались все,
Пока не выпадут, так будут до конца.
Я вспоминаю, когда выпал первый зуб,
Осталась от него постыдная дыра.
Когда же выпало их два иль три еще,
Задумался о том, что стар и смерть близка.
Все время перед тем, как выпадает зуб,
Тоскливая боязнь вселяется в меня.
Мне этот искривленный зуб мешает есть,
В растерянности рот боюсь прополоскать.
Когда меня он покидает, наконец,
Похоже это на крушение горы.
Успел привыкнуть к выпадению зубов,
Во рту щербины одинаково пусты.
Другие зубы, знаю, выпадут подряд,
Осталось их всего чуть больше двадцати.
Коль в год по зубу будет выпадать,
Останется мне жизни два десятка лет.
А если выпадут одновременно все,
В итоге тот же получу ответ.
Коль выпадает, говорят, передний зуб,
Тогда на долголетие надежды нет.
Но наша жизнь не может не иметь границ,
Сейчас ли, позже, но конца не миновать.
353
Когда утратишь, говорят, передний зуб,
Все люди на тебя испуганно глядят.
Но я отвечу вам словами Чжуан Чжоу2:
Бывает радость и у гуся, деревца.
Во всяком случае молчанье лучше лжи,
Жевать уж не могу, но мякоти я рад.
Поэтому пою и написал стихи,
Чтоб детям и жене об этом рассказать.
БО ЦЗЮЙИ
(772 — 846)
По Цзюйи — один из великих танских поэтов, провозгласивший своим
творческим кредо "возвращение к древности". Он и его друг Юань Чжэнь
(770 — 831) с группой близких им литераторов особенно подчеркивали
общественную роль литературы. Преклоняясь перед гением Ду Фу, они
стали развивать такие особенности его творчества, как тема социального
протеста, внимание к повседневной жизни и стремление приблизить поэти-
ческую речь к разговорной. Вершиной созданной ими социально-обличи-
тельной поэзии были циклы стихотворений Бо Цзюйи "Циньскис напевы" и
"Новые народные песни". В этих произведениях поражала способность
скрыть обличение за внешне спокойным описанием. Поэт избегал излишней
дидактичпости и стремился к тому, чтобы образы говорили сами за себя.
Ярким достижением поэзии Бо Цзюйи и Юань Чжэпя стали образы простых
людей, наделенные конкретными чертами и деталями. Но социальной темой
не исчерпывалось творчество этих поэтов. Они были также одними из самых
великих лириков в истории китайской поэзии.
Перевод И. Семенеико.
Из цикла "Новые народные песни"
Старик, торгующий углем
Старик, торговец углем, рубит хворост
И отжигает уголь среди Южных гор.
Лицо покрыто слоем сажи, прокоптилось,
Виски от пепла серы, пальцы все черны.
Что купит он на деньги от продажи угля?
Одежду легкую да скудную еду.
Несчастный кутается в порванный халат,
Скорбя, что дешев уголь, теплым дням не рад.
Однажды ночью падал снег в полях вовсю,
И утром он повел быка с возом по льду.
Уж полдень наступил, бык выбился из сил
И встал у рынка за воротами в грязи.
354
Кто эти всадники, что гордо так гарцуют?
Придворный в желтом платье, с ним слуга в простом.
В руке и на устах придворного приказы.
Велит везти к дворцу на север воз с углем.
Угнали целый воз угля,
В нем тысяча, не меньше цзиней.
Придворному не жалко старика.
Накинул на рога быку обрывки шелка —
Вот плата старику за все его труды.
Прочитал в лодке стихи Юаня девятого3
Я в лодке читал при мерцаньи свечи твою книгу стихов.
Когда я закончил, свеча догорала во мраке ночном.
Глазам стало больно, свечу погасил и сижу в темноте,
А волны, гонимые ветром, немолчно шумят за бортом.
"ПРОЗА ДРЕВНЕГО СТИЛЯ"
В эпоху Тан происходили большие изменения в традиционной прозаической
литературе, включавшей историографию, философскую прозу, публицисти-
ку, эпистолярное творчество и многие другие жанры. Сутью этих изменений
стал переход от витиеватой "параллельной прозы", которая господствовала в
течение нескольких предыдущих столетий, к "прозе древнего стиля". Борьба
за новый стиль достигла кульминации на рубеже VIII — IX вв. в творчестве
Хань Юя (768 — 824), Лю Цзунъюаня (773 — 819) и ряда других писателей.
Особенно важна деятельность Хань Юя — самого крупного эссеиста и
реформатора прозы эпохи Тан. Отрицая "параллельный стиль" за формали-
стические крайности, Хань Юй и его сторонники, вдохновленные, как и в
поэзии, идеей "Возвращения к древности", призывали ориентироваться на
слово древних мудрецов. Они подчеркивали учительную и познавательную
роль литературы, важность в ней ее содержательной стороны и связи с
действительностью. В своей литературной теории и практике эти писатели
были подлинными новаторами и выступали против механического следова-
ния традиции.
Перевод И.Семененко.
ХАНЬ ЮЙ
ОТВЕТ ЛИ И4
Двадцать шестого дня шестой луны
Пишет Хань Юй
Господин Ли И!
Слог вашего письма весьма, изыскан, почему же вы столь робко
и униженно задаете мне свои вопросы? Вы так искусно пишете, что
355
каждый пожелает передать вам свои знания. Вот-вот вы обретете
совершенство в добродетели, не говоря уже о достижениях во внеш-
нем для нее изящном слове. Под силу ль мне судить об истине и лжи,
коль я, как говорится, лишь видел вход и стены дома, где учил
Конфуций, но не бывал внутри? И все же то, что мне известно, я не
могу вам не сказать.
Вы говорите верно о "создании речений"; близки и сходны меж
собою ваши действия и ожидания. Но я не понял ваших устремлений.
Вы жаждите затмить других и получить их одобрение? Или желаете
сравняться с древними в "создании речений"? Допустим, вы желаете
затмить других и получить их одобрение. Но вы уже затмили многих
и можете рассчитывать на похвалу. Если же вы жаждите сравняться с
древними в "создании речений", то не ждите скорых результатов и не
ведайте соблазна власти и богатства. Когда хотят, чтобы на дереве
росли плоды, питают его корень; нуждаясь в освещении, заправляют
фонарь маслом. При сильном корне и плоды обильны; в том фонаре,
где много масла, ярок свет. Так и у тех, кто человечен, справедлив,
речения ласкающи и милы.
Но трудность еще в том, что я, к примеру, сам не знаю, достиг
ли древних в сделанном иль нет. Пусть так... И все же я у них учусь
уж более чем двадцать лет. В начале я не мог отважиться на чтение
каких-нибудь иных произведений, кроме созданных во время Трех
династий и двух царствований Хань5; не смел помыслить даже что-
либо отличное от воли древних Мудрецов. Был дома словно в за-
бытьи, на улице — как будто что оставил. То в неподвижности
вставал, как бы задумавшись, иль начинал вдруг суетиться, словно
заблудился. Когда все найденное моим сердцем изливалось на бума-
гу, то я трудился лишь над устранением избитых слов. Но как же это
было трудно! И я не признавал, что то, над чем другие, читая мое
сочинение, не смеялись, на самом деле не достойно осмеяния! Так
минуло немало лет, но и с годами в этом я не изменился. Позднее я
научился видеть в древних книгах истину и фальшь. Пусть сам и не
достигнул истины, но отличал ее от фальши также четко, как белое
от черного, стремясь освободиться от всего фальшивого. Так посте-
пенно я кое-чего добился. Когда теперь все найденное моим сердцем
изливалось на бумагу, то вскипало бурною волной. Я был доволен тем
из созданного мною, над чем другие насмехались, и огорчался в нем
тому, за что они меня хвалили. Ведь эта похвала лишь означала, что
их мнение еще не полностью изжито в моем сочинении. Так снова
минуло немало лет. И стала речь моя могуча, необъятна. Но страх
меня не покидает: как бы она не замутилась, не появились в ней
излишняя украшенность и пестрота. Преемля в ней одно, другое
отсекаю и изучаю беспристрастно. Не успокаиваюсь до тех пор, пока
не добиваюсь полной чистоты и неподдельности. Но даже в этом
356
случае нельзя не пестовать ее и дальше. Вести ее дорогой человечно-
сти и справедливости6, пускать бродить в истоке Песен и Преданий7.
Нельзя сходить с этой дороги и покидать этот исток. С тем и пребуду
до скончания жизни.
Дух в сочинении — это речной поток, а речь — все то, что по
нему плывет. Поток глубок — и все, большое ль, малое, в нем может
плыть. Такая связь у духа с речью. Коль дух велик, то строки
соответствуют друг другу по длине, а их звучание — по высоте.
Достигнув этого, посмею ли сказать, что близок к совершенству? Но
пусть бы даже был к нему и близок, неужто кто-нибудь одобрил бы
меня и стал использовать?
Не уподобится ли ждущий похвалу других посредственному
человеку? Ведь одобрение и неприятие зависят от других. И благо-
родный муж этого не делает. Он сердцем предан истинной стезе и
поступает справедливо. Когда его используют, он благодетельствует
людям; когда же от него отказываются, он обращается к ученикам.
Он оставляет им свои произведения и делается образцом для подра-
жания грядущих поколений. Достаточно ли этого для радости? Или
недостаточно? Как мало тех, кто устремлен душою к древним! Кто
любит древних, тот забыт своими современниками. Это меня поисти-
не и радует и огорчает. Я уважаю искренно таких людей и потому
даю нередко им советы, но не смею указывать на достоинства и
недостатки их произведений.
У вас было ко мне много вопросов, я почувствовал, что вас не
привлекает суетный успех, поэтому и захотел немного с вами побесе-
довать.
Написал Хань Юй.
ЛЮ ЦЗУНЪЮАНЬ
Путевые записи
о впервые испытанном наслаждении
видом Западных гор
Я в этом округе живу с тех пор, как стал преступником8, и
терзаюсь постоянным страхом. Когда я не бываю занят, то медленно
гуляю, хожу повсюду нестесненно. Ни дня не пропускаю, чтобы не
пойти с друзьями в горы, не побродить среди деревьев, вдоль вьющих-
ся ручьев. Мы посещаем самые укромные источники и необычные
утесы, как далеко б они ни находились. Дойдя до них, садимся на
траву и пьем из чайника вино. Когда же опьянеем, засыпаем, склонив
головы друг к другу. Заснем и видим сны. В них все наши самые
высокие мечты. Проснувшись, поднимаемся; поднявшись, возвраща-
357
емся домой. Я думал, что отлично знаю все самые диковинные горы и
потоки в этом округе. Но я тогда еще не знал, как исключительно
своеобразны Западные горы.
И вот двадцать восьмого дня в девятый месяц нынешнего года я
любовался этими горами, сидя в западной беседке храма "Цветок
дхармы", и лишь тогда впервые обратил внимание на их необычай-
ный вид. Я тут же приказал слуге идти за мной, и, переправившись
через реку Сянцзян, мы устремились вдоль ручья Жаньси. Мы проди-
рались неустанно через заросли, срезая тернии и травы, сжигая на
своем пути тростник, пока не добрались до горных высей. Вскарабка-
лись на самый верх, и я уселся, окинув взором местность: у самых
ног, за кромкою подстеленной циновки, простирались земли многих
округов. Рельеф был сплошь неровным. Повсюду в нем были то
выпуклость, то впадина, похожие на небольшие горки и пещеры.
Громадные — на тысячу, не меньше, верст — они казались в дюйм
иль фут размером. Ничто из этого великого скопления укрыться не
могло от взора. Вокруг, куда ни взглянешь, зеленели горы и белели
реки. А за ними все сливалось с небом. Такой вид открывался на все
стороны. Вот тут-то я и осознал, как необычны Западные горы. Это не
глиняные холмики! Какое здесь раздолье! Границ не отыскать у этих
гор, слитых с дыханием вселенского эфира! Как широко они раскину-
лись! Предела нет этим горам, единым с Творцом сущего!9 Мы
подняли фиалы, полные вина, и пили, наливая себе снова, пока
совсем не опьянели, и не заметили, как зашло солнце. Непроницае-
мая мгла окутала синеющие дали, и погрузилось все во тьму. Наста-
ло время возвращаться, но уходить отсюда не хотелось. Все мои
мысли, чувства обрели сосредоточенность, а тело полностью рассла-
билось, и я достиг единства с темной бездной, где происходят все
метаморфозы сущего. Мне стало ясно, что до этого я, по сути, гор не
знал. Только здесь впервые и произошло мое знакомство с ними. Об
этом и стремился здесь поведать.
Случилось это, когда шел четвертый год девиза "Изначальное
согласие"10.
Новелла
Предыстория жанра новеллы (в дословном переводе с китайского назывался
"передаю об удивительном") восходила к сборникам "рассказов о чудесах" и
анекдотов III — VI вв. VII — середина VIII в. были ранним периодом в
развитии новеллы, которая пережила свой высший расцвет на рубеже VIII —
IX вв. Этот жанр знаменовал возникновение в Китае развитой художествен-
ной прозы. Новеллистическое творчество было проникнуто гуманистически-
ми идеями, отличалось широтой тематического диапазона, целостностью
образов и композиции произведений. Иную роль, чем в "рассказах о чудс-
358
сах", выполняла здесь фантастика. За фантастическим сюжетом многих но-
велл скрывались критика правящих верхов, страстная защита человеческого
достоинства, внимание к частной жизни человека. Эти мотивы ярко просту-
пали в произведениях исторической тематики либо имевших автобиографи-
ческий характер.
Ниже приводится текст новеллы Лю Чэна (VIII — IX вв.) "Повесть о
Шанцин".
Перевод В. Манухина.
лючэн
Повесть о Шанцин
Это случилось в третьем месяце весны года жэньшэнь в правле-
ние под девизом " Изначальная чистота"11.
Первый министр Доу Шэнь, живший на улице Лучезарного
счастья, лунным вечером прогуливался у себя во внутреннем дворе,
когда к нему обратилась его любимица — приближенная служанка
Шанцин.
— Я должна вам кое-что сказать, ваше превосходительство, —
зашептала она, — но только не здесь. Пройдемте в дом, прошу вас.
Доу торопливо зашагал к дому.
— Во дворе на дереве притаился какой-то незнакомец, —
продолжала Шанцин. — Он может напугать вас, будьте осторожны,
ваше превосходительство.
— Лу Чжи давно собирается разделаться со мной и занять мой
высокий пост, — начал Доу Шэнь. — Раз во дворе появился незнако-
мец, значит, надо мной нависла беда. Доложу ли я трону или нет,
беды не миновать. Все равно убьют по дороге "при попытке к бегст-
ву". Такую, как ты, редко встретишь на жизненном пути... Когда я
погибну, исчезнет и дом, а тебя возьмут служанкой в императорский
дворец. Если когда-нибудь ты удостоишься высочайшего внимания,
замолви обо мне доброе слово.
— Если, к несчастью, в самом деле случится беда, — отвечала
в слезах служанка, — я исполню ваш наказ, ваше превосходительст-
во, даже если мне придется умереть.
Доу Шэнь спустился с крыльца.
— Сударь на дереве! — крикнул незнакомцу хозяин. — Вас
наверняка подослал Лу Чжи. Не отнимайте у старика жизнь! Я вас
щедро отблагодарю!
Незнакомец подал голос и слез с дерева. Ветхое рубище едва
прикрывало его тело.
— У меня помер отец, — заговорил он. — Но по крайней моей
бедности мне не на что похоронить его. Зная о вашем бескорыстии и
359
великодушии, я и решился прийти к вам, сударь, средь ночи. Как я
рад, что вы не сердитесь на меня, сударь!
— Я припас тысячу штук шелка, — признался Доу. — Соби-
рался употребить на постройку родового храма, но готов поднести
шелк вам. Вы согласны?
Оборванец поклонами благодарил министра, тот отвечал ему
тем же, по всем правилам этикета.
— Покидая вас, сударь — продолжал ночной гость, — я попро-
сил бы, чтобы ваши слуги перебросили шелк через стену, а я обожду
на улице.
Доу исполнил его просьбу, дав распоряжение слугам. Те долго
стояли, следя, как удаляется незнакомец. Только после того, как
ночной пришелец исчез, наконец, из виду, Доу проследовал к себе в
спальню.
На другой день о случившемся первым доложил трону по-
лицейский. Доклад министра поступил позднее.
— Ты стакнулся с начальниками пограничных гарнизонов,—
заявил Доу Шэню разгневанный император Дэцзун. — Ты содер-
жишь у себя бунтарей и наемных убийц. Ты и без того занимаешь в
нашей империи высочайший пост. Чего же большего ты домогаешься?
— Ваш покорный слуга, — низко опустив голову, объяснял
Доу, — начал с простого подьячего и дослужился до высочайших
почестей не из-за личных способностей, но исключительно благодаря
поддержке и милости Вашего Величества. Это недоразумение вызва-
но кознями моих врагов. Но вы сильно разгневаны, Ваше Величество.
Вы исторгаете громы и молнии, а потому я, ваш верноподданный,
заслуживаю тысячу смертей.
Тут появился придворный и объявил императорскую волю:
— Вернитесь пока к себе домой и ждите дальнейших распоря-
жений.
Прошел месяц, и Доу Шэнь был назначен правителем в об-
ласть Чэньчжоу. Случилось так, что Лю Шинин, военный наместник
в Сюаньу, оказался в приятельских отношениях с чэньчжоускими
властями и подговорил их подать императору доклад.
— Вот неопровержимое свидетельство его связей с мятежными
начальниками пограничных гарнизонов! — воскликнул Дэцзун и
сослал Доу Шэня в Хуаньчжоу.
Имущество бывшего первого министра императора отошло в
казну, а сам он, обобранный до нитки, еще не успев добраться до
места ссылки, получил высочайшее предписание покончить с собой.
Шанцин, как и предвидел Доу Шэнь, оказалась служанкой при
дворе. Шли годы, и она сумела показать свое умение и поддержать
разговор, и с отменным искусством заваривать чай, за что не раз
удостаивалась чести служить при особе самого императора.
360
— Многие служат в женских покоях моего дворца, — как-то,
обращаясь к Шанцин, заговорил Дэцзун, — но лишь ты знаешь свое
дело. Откуда ты попала сюда?
— Раба Вашего Величества, — отвечала Шанцин, — была в
свое время служанкой покойного первого министра Доу. Супруга его
превосходительства скончалась рано, и я имела честь служить хозяи-
ну. Когда их дом перестал существовать, мне выпало счастье служить
при дворе и лицезреть Ваше Величество. Мне кажется, я обитаю в
небесных чертогах.
— Доу повинен не только в том, что содержал бунтарей и
убийц, — продолжал Дэцзун, — он оказался еще и алчным казнокра-
дом и взяточником. При конфискации у него было обнаружено мно-
жество серебряных изделий.
— Доу Шэнь начал карьеру с помощника цензора, — объясня-
ла в слезах Шанцин, — служил в палате налогов министерства
финансов, состоял соляным инспектором, пока не занял пост первого
министра. За шесть лет службы его месячный доход исчислялся
сотнями тысяч лянов. А как часто вы, Ваше Величество, щедро
одаривали его по случаю и просто так! Вся конфискованная у него в
Чэньчжоу серебряная утварь была подарена ему Вашим Величеством.
Я была в Чэньчжоу, когда велась опись отобранных вещей, и собст-
венными глазами видела, как местные чиновники, угождая Лу Чжи,
соскабливали царственные надписи, а вместо них вырезали на сосу-
дах имена и титулы пограничных начальников, чтобы потом обви-
нить их владельца в подкупе и измене. Ваше Величество, умоляю вас,
снизойдите и удостоверьтесь во всем лично.
Император повелел показать ему конфискованные серебря-
ные сосуды. Дарственные надписи на них оказались, действительно,
подделанными, как говорила Шанцин. Это произошло в двенадцатом
году правления под девизом "Изначальная чистота"12.
Дэцзун спросил о бунтарях и убийцах, которых якобы содер-
жал Доу Шэнь.
— Не было такого! — заявила Шанцин. — Все это наветы Лу
Чжи! По его наущению был сочинен доклад, содержащий поклеп с
целью загубить честного человека.
Дэцзун вскипел гневом на Лу Чжи.
— Мерзкий выродок! — закричал государь. — Моей милостью
ты позабыл о своем худородстве. Я облачил тебя в пурпур. Я звал
тебя за панибрата Лу Девятый. Я был весьма доволен службой Доу
Шэня, но ты подговорил меня убить ни в чем не повинного человека!
Однако, забрав власть в свои руки, ты показал себя тряпкой. Ни-
чтожный, не по плечу тебе оказался высокий пост!
И государь выпустил эдикт, в котором реабилитировал Доу
Шэня посмертно.
361
Тем временем об опале фаворита Лу Чжи прознал Пэй Яньлин,
что придало ему смелости, и он со своей стороны подлил масла в
огонь. Лу Чжи был строго наказан, и больше о нем не было слышно.
Шанцин же особым указом императора была определена в
даосский монастырь, а оттуда впоследствии ее выдали замуж за
Цзинь Чуньи.
Коль скоро у Лу Чжи были при дворе сторонники, причем
многие из них лица весьма известные и влиятельные, то о закулисной
борьбе Лу Чжи с Доу Шэнем предпочитали умалчивать. Вот почему о
ней почти никто не знает.
Мэн Цзяо (751 — 814) — известный поэт, друг Хань Юя.
~ Чжуан Чжоу, или Чжуанцзы (IV — III вв.), — гениальный мыслитель и
художник слова, один из создателей древнего даосского учения.
* Юань девятый — друг Бо Цзюйи, поэт Юань Чжэнь.
4 Ли И — эссеист эпохи Тан, друг Хань Юя.
' В традиционной историографии тремя династиями называли династии Ся
(XXI — XVI вв.), Шан (XVI — XI вв.) и Чжоу (XI — III вв.); династия Хань (III в. до
н.э. — 111 п. н.э.) делилась на Западную (296 г. до н.э. — 25 г. н.э.) и Восточную (25 —
220 г.г).
* Об этих понятиях см. примеч.9 к разделу "Литература смутных веков".
Песни — "Книга песен**, свод древней китайской поэзии; Предания —
"Книга преданий**, собрание легенд и исторических записей о событиях древности; обе
эти книги включены в конфуцианский канон.
Лю Цзунъюань напоминает здесь о своем опальном положении: в 806 г. он
был переведен с понижением в должности на службу в захолустный округ Юнчжоу, где
и произошло описанное им событие.
Образ творящей природы в даосской философии.
10 То есть в 809 г.
11 Здесь речь идет о 793 г.
12 То есть в 797 г.
Литература эпохи Сун
Поэзия
X — XIII вв. были временем правления в Китае династии Суп. В эту
эпоху продолжалось бурное цветение китайской культуры, унаследованное
от периода Тан. Как и в предыдущие века, в центре литературного твор-
чества находилась поэзия. Но ее облик под влиянием новых исторических
условий, включавших дальнейший рост городов, развитие реформаторско-
го движения, книгопечатания и т.д., в значительной мере изменился. Для
поэзии эпохи Сун в целом характерны усиление интересов к социальной
362
теме, определенная рассудочность, внимание к повседневной жизни, увлече-
ние прозаизмами и повествовательной тональностью.
Особенно большие достижения в поэтической области были связаны с жан-
ром романса, который возник еще в период Тан, но пережил свой высший
расцвет в эпоху Сун. Отличительной чертой этого жанра являлась тесная
связь с музыкой. Каждой мелодии, лежавшей в основе того или иного роман-
са, соответствовала определенная ритмическая схема, которой поэты строго
следовали в стихотворном тексте. Таких мелодических образцов насчитыва-
лись многие сотни, поэтому новый жанр отличался большим разнообразием
ритмов. Другая, обусловленная предыдущей, особенность романса состояла
в широком использовании строк разной длины на протяжении одного стихо-
творения. В целом романс был более свободной поэтической формой, чем
предшествовавшие жанры поэзии. Правда, на первых порах его отличала
узость тематики, но постепенно, с переходом романса в область "высокой"
литературы, этот недостаток в нем изживался.
Обновление литературы в период Сун составляло одну из граней общест-
венной борьбы за реформы. Начатая в эпоху Тан под лозунгом "Возвраще-
ние к древности", она достигла кульминации в XI в., когда ее возглавил
знаменитый китайский реформатор, ученый и писатель Ван Аньши (1021 —
1086). С этими общественными исканиями связано творчество замечательно-
го лирика Лю Юна (987 — 1052), создавшего новую, более крупную, форму
романса. Активный участник политических баталий того времени, выдаю-
щийся поэт и прозаик Су Дунпо (1037 — 1101) способствовал отделению
романса от музыки и его трансформации в самостоятельный литературный
жанр.
После завоевания в 1127 г. Севера Китая чжурчжэнями и в преддверии
монгольского нашествия второй половины XIII в. одной из основных в
китайской поэзии стала патриотическая тема. Ею вдохновлялись такие круп-
ные поэты, как Лу Ю (1125 — 1210) и Синь Цицзи (1140 — 1207). Основу
их поэзии составлял идеал активной творческой личности, для которой
характерны обостренное чувство собственного достоинства и свободолю-
бие.
Переводы М.Басманова (Су Дунпо), И.Голубева (Лу Ю).
СУ ДУНПО
С лодки смотрю на горы
Если с лодки смотреть —
Горы — словно фигуры коней.
Растянулся табун:
Сто коней — сто летящих хребтов.
Впереди их ряды
То нестройны, то чуть поров ней.
Позади эти кони
Словно рвутся на зелень лугов.
Вверх смотрю, на тропу,
Что петляет по склону, как нить.
363
Где-то там человек
Вновь бредет — только скалы вокруг.
Я рукой помахал,
Рот открыл, чтобы с ним говорить,
А мой парус летит
Перелетною птицей на юг!
Ночью возвращаюсь в Линьгао
В Дунпо изрядно выпил этой ночью,
А протрезвев, еще себя уважил.
Когда пришел домой — не помню точно,
Но было это, верно, в третью стражу.
Мальчонка спит, посвистывая носом,
И стук мой в дверь остался без ответа.
Стою, внимаю, опершись на посох,
Как Янцзыцзян шумит перед рассветом.
Я оттого
Судьбою недоволен,
Что жил, принадлежать себе не смея.
Когда же обрету я снова волю
И суету сует забыть сумею?
Ночь на исходе.
Затихает ветер.
Зыбь на воде, где свет и тени в споре...
Возьму мой челн, места покину эти,
Остаток дней отдам реке и морю!
(Мелодия "Линьцзянсянь")
ЛУ ю
Завещаю сыновьям
Умирая, я не пожалал бы
Суеты и треволнений жизни,
Я скроблю о том, что не едины
Девять округов моей отчизны.
364
Верю: войско двинется на Север,
Земли Чжунъюаня восстановит, —
Не забудьте мне сказать об этом
У могилы в час грядущей тризны!
Развитие "прозы древнего стиля"
В эпоху Сун достигла высшего расцвета "проза древнего стиля", которая
громко заявила о себе еще в период Тан. Разные по жанру, лучшие образцы
этой прозы объединяли свободная манера изложения, усиление личного
начала, сочетание лиричности с философской глубиной и злободневностью.
Важным фактором в развитии прозаической литературы стала борьба за
реформы, достигшая кульминации в радикализме Ван Аньши. Главным ини-
циатором обновления прозы был виднейший представитель политической и
литературной элиты Оуян Сю (1007 — 1072), который ставил своей задачей
продолжение дела Хань Юя. Оуян Сю, Ван Аньши, Су Дунпо и несколько
других авторов внесли наиболее заметный вклад в развитие "прозы древнего
стиля" эпохи Сун.
Перевод И.Семененко.
ОУЯН сю
Жизнеописание Затворника
ШЕСТЬ ПО ОДНОМУ
Затворник Шесть по одному сначала сослан был в Чушань, и
там он называл себя "Хмельной старик". Но старость подошла, он,
дряхлый и больной, собрался отойти от дел и поселиться на берегу
реки Иншуй. Тогда-то он и дал себе другое прозвище: "Затворник
Шесть по одному".
Однажды кто-то из гостей его спросил: "Что значит Шесть по
одному?" Затворник так ему ответил: "В моей библиотеке один
десяток тысяч книг, мной собрана одна тысяча эпиграфов, записан-
ных на бронзовых сосудах и камнях во время Трех династий1 и
позднее, есть в доме также одна лютня, одни шахматы и я частенько
выпиваю по чайнику вина".
Но гость опять спросил: "Вы указали только пять по одному.
Что же является шестым?" "А разве я, старик, тут не шестой? —
сказал Затворник. — Я с этими пятью вещами ныне неразлучен".
Гость улыбнулся и заметил: "Вы столько раз меняли свое прозвище!
Стремитесь убежать от имени? Ведь это и имел в виду Чжуанцзы2,
когда высмеивал того, кто убегал от солнца в страхе перед собствен-
ною тенью. Я думаю, что вы скорее задохнетесь от стремительного
365
бега и погибнете от жажды, но не сможете избавиться от имени". "Я
прекрасно знаю, что от имени нельзя избавиться, — возразил Затвор-
ник. — Но я уверен также, что и не надо избавляться. Я для себя
придумывал все эти имена, чтоб как-то обозначить то, в чем нахожу
я радость".
Тут гость спросил: "А в чем же~эта радость заключается?"
Затворник пояснил: "О, моя радость может все превосходить! Когда
мне доставляют наслаждение перечисленные пять вещей, то не заме-
чу и стоящую передо мной гору Великую3, не устрашусь внезапного
удара грома, что крушит опоры, пусть даже зазвучат в просторах
между Небом и Землею дивных девять песен4, иль развернется снова
на равнине у Чжолу великое сражение5, все это намного уступает
моим радостям и наслаждению. Но я нередко страдаю от того, что не
могу отдаться всей душой своим пяти вещам. Излишне много в мире
всяких дел, обременяющих меня. И среди них два самых тяжких:
снаружи изнурять себя парадным одеянием сановника с печатью на
шнуре, внутри калечить свою душу суетными мыслями, печалью и
заботами. Так изнемог я плотью без вмешательства болезни и преж-
девременно зачах душой. Возможно ль было забавляться мне тогда с
пятью вещами? Но я в течение трех лет испрашивал монаршего
соизволения отпустить меня. Однажды Сын Неба пожалел меня и
милостиво отпустил к моим пяти вещам. Я вместе с ними возвратился
в нашу хижину и к полю, исполнив свое давнее желание. Вот то, что
эти вещи означают для меня".
Гость снова улыбнулся и заметил: "Вы ведаете то, как изнуря-
ют тело парадная одежда и печать сановника, но вы не сознаете, что
и пять вещей отягощают вашу душу". "Неправда! — возразил ему
Затворник. — Обремененность службою на самом деле изнуряет и
приносит много огорчений; обремененность же пятью вещами — это
наслаждение. Но как бы я их отыскал, коль не было бы, к счастью, и
страданий?"
Тут наш Затворник вместе с гостем встал, взял его за руку и,
смеясь, сказал: "Оставим это. Не стоит моя скромная персона вашего
внимания". Потом, вздохнув, продолжил: "Я всегда мечтал уйти со
службы, не дожидаясь, когда стану семидесятилетним стариком. Уче-
ные же люди прежде служат и лишь в преклонном возрасте уходят на
покой. Вот первое, что надо избегать. Я был когда-то призван своим
временем, в конце же ему стал не нужен. Это второе, что надо
избегать. И мне, в моем цветущем возрасте, так постареть и рас-
хвораться, насилуя себя из непомерной жажды славы и чинов —
значит изменить своей мечте, нарушить данное себе же обещание.
Вот третье, что надо избегать. Моя обязанность не повторять три этих
промаха. Я должен избегать их, пусть даже и лишусь моих пяти
вещей. И прекратим наш разговор на этом!"
366
Седьмого дня, в девятую луну третьего года под девизом "Лу-
чезарное спокойствие"6 Затворник Шесть по одному сам о себе пове-
дал в жизнеописании.
ВАН АНЫЫИ
Ян Чжу и Mo Ди
Ян Чжу, Mo Ди предпочитали какую-то одну из многих истин
Мудреца7. В своем учении Мудрец объединял Ян Чжу с Mo Ди и не
заботился о том, можно ли это было делать. Mo Ди учил "костьми
ложиться" ради пользы Поднебесной, Ян Чжу — "не жертвовать и
волоском". К примеру, Юй8 трудился ради Поднебесной столь усерд-
но, что за девять лет ни разу не проведал сына, хотя и слышал его
плач, минуя трижды отчий дом. Это и значит "думать только о
других". А занятый собою Янь Хуэй9, имея плошку риса и черпак
воды, жил радостно в своем убогом переулке, словно не было перед
его очами Поднебесной в смуте. Это и значит "думать только о себе".
Ян Чжу все время думал только о себе, Mo Ди — лишь о
других. В чем они были виноваты перед Мудрецом? В том, вероятно,
что предпочитали лишь одну из многих истин Мудреца. Идя стезей
Ян Чжу, лишаются справедливости, а следуя Mo Ди, утрачивают
человечность10. Не тот ли будет верен Мудрецу, кто не отбросит ни
человечности, ни справедливости и не утратит их, когда начнет
использовать? Ян Чжу с Mo Ди едины в том, что каждый из них,
упустив из виду какое-то одно важнейшее начало — человечность
или справедливость, не заметил целостности Неба и Земли. И все же
относительно вины их можно было бы еще продолжить рассуждение.
Ян Чжу стоял за то, чтоб думать только о себе. Но этот
принцип главный для учащихся. Mo Ди же учил думать только о
других. А для учащегося это несущественно. Кто учится, ему необхо-
димо сначала думать о себе, и лишь затем, когда найдутся еще силы,
и при благоприятных внешних обстоятельствах он может думать о
других. Тогда нельзя не думать о других. В начале обучения учащим-
ся не нужно думать о других, и только потому в его конце они
способны думать о других. Коль стал бы кто, допустим, с самого
начала обучения стремиться думать о других, не научившись еще
думать о себе, то это означало бы неверное использование своих
духовных сил. Но можно ли помочь другим, пусть даже и была бы к
этому наклонность, при неправильном использовании своих духов-
ных сил?
Итак, Ян Чжу недоставало умения думать о других, зато он
твердо знал, как думать о себе. Хотя Mo Ди стремился думать о
367
других, но я уверен, это ему было не под силу. Увы! Ян Чжу,
умевший думать о себе, не мог постичь стези, проложенной Великим
Юем. Это и было его заблуждением. Mo Ди пренебрегал делением
людей на ближних и чужих; он находил в заботе о стране свою
обязанность и, помышляя благодетельствовать людям, наносил всей
Поднебесной только вред. Ужель мала его ошибка?
Ян Чжу близок ученым людям; Mo Ди достиг стези. Они равно
от Мудреца отличны, но обвинять их я бы воздержался.
Ответ советнику Сыма Гуану и
Мой вам поклон. Вчера был удостоен ваших наставлений.
Мы с вами общаемся и дружим с давних пор, но всякий раз, как
речь заходит о делах правления, между нами возникают разногласия.
Причина в том, что мы относимся по-разному ко многому. Начни я
даже вам надоедать своими разъяснениями, уверен, что не удостоюсь
вашей благосклонности. Поэтому я к вам не обращался и не излагал
подробно своих взглядов. Но тут я вспомнил о вашем добром отноше-
нии ко мне в былые времена и подумал, что не подобает проявлять
небрежность в деле, требующем тщательного рассмотрения. И я ре-
шил, с надеждою на ваше снисхождение, написать вам обо всем
подробно.
О чем ученые все время спорят, так это о взаимосвязи имени и
сущности. Лишь стоит только прояснить их связь, как тут же будет
обретен порядок в Поднебесной. Вот вы меня корите, считая, что я
превышаю власть, сею вражду, ищу корысть, не принимаю увещаний
и этим вызываю в Поднебесной брань и ропот. А я иначе полагаю. Не
превышают власти те, кто обсуждают по приказу государя разные
законы и после их проверки при дворе передают для исполнения
главам ведомств. Не могут возникать раздоры от того, что возрожда-
ется правление древних государей во имя благоденствия людей и
устранения порока. Далеки от корысти действия по упорядочению
финансов государства. Не проявляют и вражды к увещевателям,
когда оспаривают ложные учения и дают отпор льстецам. Ну, а что
много ропота и брани, то я это предвидел. Ведь люди не
сегодня только привыкли ради легкой жизни пускаться во все тяж-
кие. Многие ученые мужи, стремящиеся к службе, получают одобре-
ние не за всемерную заботу о делах страны, а за способность потакать
и льстить толпе. Как было не поднять им яростного вопля, когда наш
государь решил все это изменить, а я — ему помочь, не думая о том,
сколь много будет у меня врагов?
Когда Паньгэн12 решил перенести столицу, то им был недово-
лен весь народ, не только, как теперь, ученые мужи. Но из-за них
Паньгэн не стал менять свое решение. Он действовал, обдумав все,
368
как надо; его расчет был верен, и потому позднее не пришлось
раскаиваться.
Коль упрекнете, что за время своей долгой службы государю не
сумел содействовать его великим начинаниям, сулящим щедрые дары
народу, то признаю в этом за собой вину. Но не смею согласиться с
вами, коль призовете оставить все в стране по-старому без всяких
изменений.
Безмерно сожалею, что не имел возможности увидеть вас и
высказать вам это лично.
Повесть
В эпоху Сун новелла уступила ведущие позиции в области художественной
прозы повести. В буквальном переводе повесть означала "основу сказа", т.е.
краткую запись устного повествования. Новый жанр сложился в процессе
коллективного творчества рассказчиков — "шохуажэнь", которые исполняли
свои произведения на улицах и площадях китайских городов. По мере рас-
пространения книгопечатания конспект постепенно заменялся полной за-
писью. В отличие от новеллы повесть создавалась на основе разговорного
языка и в целом была более демократична. В ней широко представлен
бытовой фон и господствует народная оценка изображаемого. Главным геро-
ем повести зачастую выступает не представитель верхов, а простой человек,
горожанин. Темы были самые разнообразные: о любви, чудесах, разного
рода приключениях, рукопашных схватках, судебном разбирательстве и т.д.
Повесть включала, как правило, три основных структурных элемента: стихо-
творный зачин, повествовательную часть и заключительное стихотворение.
Ниже приводится фрагмент повести "Казнь невинного Цуй Нина".
Перевод Д.Воскресенского.
(В повести рассказывается о горожанине Лю, который жил вместе с женой и
наложницей. Он был очень беден, и его тесть дал ему пятнадцать связок
монет, чтобы он смог открыть лавку. Вернувшись домой, Лю решает подшу-
тить над наложницей и объясняет ей наличие у себя этих денег тем, что
передал ее на время другому.
Наложница решает пойти к своим родителям и все им рассказать. Переноче-
вав у соседей, утром она уходит и вскоре встречает юношу Цуй Нина,
который возвращается домой, выручив от торговли на рынке пятнадцать
связок монет. Молодые люди продолжают путь вместе. Тем временем за
наложницей снаряжается погоня, так как в ту же ночь господин Лю был убит
случайно оказавшимся в его доме вором, который забрал с собой все пятнад-
цать связок монет, и подозрения пали на ушедшую женщину. Ее и Цуй Нина
арестовывают. Под пытками они себя оговаривают, и их казнят.)
... Почтенный читатель, ты прослушал большую часть нашей
истории. Скажи сам, разве пошла бы наложница Чэнь ночевать к
соседу, если бы она вместе с Цуй Нином убила мужа и украла деньги?
Да они, не теряя ни мгновения, бежали бы в чужие края! А на другое
утро разве направилась бы она к родителям, зная, что ее в любую
369
минуту могут схватить? Нелепость обвинений была видна всякому,
кто пожелал бы вникнуть и всмотреться в обстоятельства дела. Но
бестолковый судья думал только об одном — как бы поскорее закон-
чить разбирательство. Неужели не ведал он и не понимал, что под
пыткою человек сознается в чем угодно или, вернее, в чем прика-
жут, — в содеянном и в несодеянном. Но несправедливость влечет за
собою возмездие, которое свершится либо над тобою, либо над твоими
потомками. Вот эти две невинно загубленные души — не простят они
ни судье, ни прочим своим губителям! Пусть же праведный вершится
суд, пусть забудут о произволе и пусть не обращаются к пытке по
одному только своему хотению. Путь они будут мудры и беспристра-
стны и пусть не ссылаются, с постными лицами, на то, что мертвому,
дескать, не воскреснуть, а сломанному не выпрямиться!..
О Трех династиях см. примеч. 5 к разделу "Литература эпохи Тан".
См. примеч. 2 к разделу "Литература эпохи Тан".
Одна из священных гор древнего Китая.
Прекрасная музыка мифических времен.
Здесь имеется в виду одно из самых грандиозных сражений, упоминаемых в
древнекитайской мифологии.
Это соответствует 1071 г.
"Мудрецом" Ван Аньши называет здесь Мэнцзы (IV — III вв.) —одного из
"святых отцов" конфуцианства, который выступал с резкой критикой известных мыс-
лителей древнего Китая Моцзы (V в. до н.э.) и Ян Чжу (V — IV в).
Мифический победитель потопа, почитавшийся как один из идеальных пра-
вителейлревности.
Любимый ученик Конфуция.
О "человечности" и "справедливости" см. примеч. 9 к разделу "Литература
смутных веков".
Сыма Гуан (1019 — 1086) — крупный государственный деятель, историк и
писатель эпохи Сун; он был одним из наиболее влиятельных противников реформ Ван
Аньши.
12
Легендарный государь из династии Шан (XVI — XI в.).
Литература эпохи
монгольского завоевания
Во второй половине XIII в. Китай был завоеван монголами. Монгольское иго
продолжалось около 90 лет и привело к большим изменениям в китайской
литературе. Опустошительные войны, гнет завоевателей серьезно деформи-
ровали ее развитие. Но были и благоприятные факторы. В обширной мон-
гольской империи, превосходившей размерами любую из китайских дина-
стий прошлого, стали активно развиваться экономические и культурные
связи между народами, процветали торговля, ремесленное производство,
бурно росли города. Монголы поощряли распространение различных рели-
гий и учений. Все это, как и утрата конфуцианством статуса господствующей
идеологии, способствовало радикальной демократизации китайской литера-
туры.
370
Большую популярность обрели арии. Это был новый поэтический жанр,
тесно связанный с музыкой. Основу арии, как и романса, составляла мелодия,
определявшая ритмическую схему стихотворного текста. Однако но сравне-
нию с романсом арии являлись более свободной формой, которая полнее
отражала особенности народно-поэтического творчества и речевой практики
того времени. Арии создавались по отдельности и циклами. Одни из них
предназначались для самостоятельного исполнения, другие, названные дра-
матическими, исполнялись в пьесах. В связи с тем что арии составляли
основную часть текста пьес, понятия драмы и арии обозначались общим
термином.
С драматургией связаны высшие художественные достижения этой эпохи,
которая воспринималась позднее как ее "золотой век". Появление классиче-
ской драмы было подготовлено всем предшествующим развитием театраль-
ного и словесного искусства Китая. В ее истоках — фарс и другие ранние
драматические формы, зрелая поэтическая традиция, разнообразная повест-
вовательная словесность, включавшая простонародные прозопозтическис
жанры, и т.д.
В истории драматургии эпохи монгольского завоевания принято выделять
два основных периода: ранний и поздний, рубежом которых является начало
XIV в. Особенно примечателен ранний период, когда творили наиболее
крупные драматурги Гуаиь Ханьцин, Ван Шифу, Ma Чжиюань, Бо Пу, Ян
Сяньчжи, Цзи Цзюньсян и др. О самих авторах пьес почти ничего неизвест-
но. Это объясняется их низким социальным положением и связью с театром,
который в старом Китае считался недостойным занятием.
В драматургии того времени сложилась определенная жанровая система,
предпочитавшая комедию и драму трагедийному жанру, хотя в жанре траге-
дии было создано тогда несколько выдающихся произведений. Заметной
тенденцией стало усиление внимания к внутреннему миру человека. В луч-
ших драматических произведениях этой эпохи бичевались пороки, внуша-
лось сочувствие к страданиям народа, воспевались героические деяния про-
шлого.
Большинство пьес относилось к жанровой форме "цзацзюй". Эта форма
характеризовалась четким делением на четыре акта (нередко включавшим
пролог и интермедии) с указанием амплуа и другими уточнениями. Моноло-
ги и диалоги писались прозой, близкой в целом к разговорной речи. Стихо-
творные арии, составлявшие основную часть текста, исполнялись, как прави-
ло, одним героем на протяжении всей пьесы.
Ниже приводятся фрагменты из комедии Гуаиь Ханьцина "Как в беседке над
рекой в день праздника Луны готовили рыбу*1.
Перевод С.Никольской.
ГУАНЬ ХАНЬЦИН
Как в беседке над рекой в день праздника
Луны готовили рыбу
(Настоятельница монастыря "Чистое спокойствие" устраивает брак своего
племянника Бай Шичжуна, направляющегося к новому месту службы, и
молодой вдовы Тань Цзиэр. Слухи о красоте и уме Тань Цзиэр доходят до
распутника Ям Янэя, занимающего высокий государственный пост. Он наме-
ревается сделать ее своей наложницей. Чтобы избавиться от соперника, Ян
Янэй порочит его в глазах императора и добивается приказа о казни. Узнав
об этом, Тань Цзиэр принимает решение разоблачить коварство Ян Янэя и
спасти мужа).
(...Входит Тань Цзиэр с рыбой в руках.)
371
Тань Цзиэр. Здесь тоже никого нет. Я — Тань Цзиэр, жена Бай
Шичжуна. Я пришла к Ян Янэю, переодевшись торг-
овкой. Эх, хороша рыбка! Она плескалась в этой
реке, на волнах поднималась за пищей. А я одна села
в лодку, расставила сети и выловила золотую рыбку
в целый метр длиной. Какая рыбка! Свежая, только
что плавала. Вот нарежу ее, приготовлю — пальчики
оближешь!.. Да, нелегко было сюда добраться! Толь-
ко ЧТО ИЗ ЛОДКИ сошла на берег. (Видит Чжан Шею.)
Всего самого наилучшего тебе, брат!
Чжан Шао. Тетушка, кажется, мне твое лицо знакомо.
Тань Цзиэр. Ну, скажи, кто я?
Чжан Шао. Вторая жена Чжана, да?
Тань Цзиэр. Нет, я жена второго старшего брата Чжана. Как же
это ты меня не узнал! А ты кто?
Чжан Шао. А я — Чжан Черепашка1.
Тань Цзиэр. Чжан Черепашка?! Сынок, вот я сейчас кое-что при-
готовлю, придешь?
Чжан Шао. Тетушка, ты думаешь, мы родственники?
Тань Цзиэр. Сынок, а я-то думала, что ты всю родню знаешь!
Пойди сейчас поговори с господином, чтобы разре-
шил мне ему рыбу приготовить. Хоть деньжат зара-
ботаю.
Чжан Шао. Понял, Цинь Суй, иди суда.
Цинь Суп Зачем звал, ублюдок?
Чжан Шао. Тут вот тетушка Чжан хочет устроить пир его пре-
восходительству.
Цинь Суй. Какая такая тетушка Чжан?
Тань Цзиэр. Я с почтением преподношу золотистого карпа и на-
деюсь, что доложишь господину.
Цинь Суй. Ладно, ладно. Пойду скажу о тебе. А деньги по-
лучишь — дашь мне на чарку вина. Иди за мной.
(Видит Ян Янэя) Ваше превосходительство, вторая
невестка Чжана хочет приготовить вам рыбу.
Ян Янэй. Какая вторая невестка Чжана?
Тань Цзиэр. Всего вам самого наилучшего, господин!
Ян Янэй. {заигрывая.) А она хорошенькая!
Цинь Суй. Тетушка!
Чжан Шао. Маменька!
Ян Янэй. Зачем пожаловала, милая?
372
Тань Цзиэр. Я с почтением угощаю вас золотистым карпом. Не-
сите разделочную доску и нож, буду готовить.
Ян Янэй. Какая же ты работящая! Но как я могу позволить
молодой женщине заниматься стряпней! Можешь
ручки поранить. Чжан Шао, иди сам поджарь мне
карпа.
Чжан Шао. А ты уже ранен, ваше превосходительство!
Ян Янэй. Милая, спасибо, что пришла. Несите стол с закуска-
ми, мы с барышней осушим чарки по три. Бери
бокал, дорогая, и выпьем...
(Захмелевший Ян Янэй рассказывает Тань Цзиэр о цели своего приезда. Но
казнь Бай Шичжуна уже мало занимает его, он думает только о близости с красивой
женщиной.)
Ян Янэй.
Чжан Шао.
Тань Цзиэр.
Чжан Шао,
Тань Цзиэр.
Ян Янэй.
Тань Цзиэр.
Ян Янэй.
Тань Цзиэр.
Чжан Шао, умоляю, будь моим сватом! Поговори со
второй невесткой Чжана, скажи, что первой женой
сделать ее не могу, будет второй. Все получит: и
украшения, и платья, и вышитые носовые платки.
Не беспокойтесь, господин, положитесь на меня, (а:
Тань Цзиэр.) Тетушка, вот тебе счастье-то привалило!
Господин сказал: "Первой женой сделать не могут,
будет второй. Украшения, платья, вышитые шейные
платки..."
Наверное, вышитые носовые платки?
Да, носовые, носовые.
Нет, не верю, пойду спрошу у самого господина.
(Видит Ян Янэя.) Господин, вы действительно просили
передать мне то, что сказал Чжан Шао.
Да, я так и говорил.
За какие же таланты и способности удостоилась я
такой благосклонности господина?
Ну, ну, не надо. Милая, присядь-ка рядышком и не
тревожься.
Не смею...
(Тань Цзиэр кокетничает с Ян Янэем, и он уверен в успехе. Чжан Шао и Цинь
Суй радуются вместе с ним).
Ян Янэй. Давай сочинять стихи. Предлагаю первую строфу:
Чаша-попугай наклонена была.
Тань Цзиэр. Я продолжаю: Фениксы-бокалы супруга убрала.
373
Цийь Суй (хлопают в ладоши). Прекрасно! Прекрасно!
Чжан Шао
Ян Янэй. Милая, а ты знаешь грамоту?
Тань Цзиэр. Знаю, как пишутся кое-какие иероглифы.
Ян Янэй. Оказывается, ты грамотная! Ну, теперь я говорю:
Головы куры друг к другу не тянут.
Тань Цзиэр. А я продолжаю: Глазами дракон никогда не морга-
ет.
ЦиньСуй Чжан Шао (хлопают в ладоши). Прекрасно! Пре-
красно! Прекрасно!
Тань Цзиэр. Чжан Шао, давай с тобой в паре стихи сочинять.
Чжан Шао. Я и так с тобой в паре.
Тань Цзиэр. Не мели чепуху! Я тебе тетенька.
В небесах журавли летят парой.
Чжан Шао. На земле муж с женой живут парой.s
Тань Цзиэр. А теперь, господин, скажите ваше драгоценное
слово.
Ян Янэй. Чжан Шао, неси сюда бумагу, тушь, кисть, тушеч-
ницу.
Чжан Шао (приносит письменные принадлежности).
Готово. Господин, здесь бумага, тушь, кисть, тушечница.
Ян Янэй. Вот написал. Это станс "Луна над западной ре-
кой".
Прочитайте нам.
Лунной ночью осенняя пала роса,
Ветер холодный над озером вдруг поднялся.
Красавице в руки прекрасный цветок надо дать,
А чувства и мысли порой могут не совпадать.
Святая спустилась с луны и летит по волнам,
Ведь это Чанъэ2 прилетела на облаке к нам.
Вот маленький станс, его можно сейчас прочитать.
Вручаю его человеку, чье сердце сумеет понять.
Какой талант! А я вам отвечу стихами "Лодка
плывет в ночи".
Прочти нам, милая.
Гаиь Цзиэр. (читает)Приятней птичий щебет близ цветка,
Чем одиноких фениксов тоска.
Миг — вспыхнула любовь, еще минута — бли-
зость,
Так рок сулил, и в том судьбы к нам милость.
Сейчас влюбленных Небеса хранят,
Тань Цзиэр.
Ям Янэй (читает).
Тань Цзиэр.
Ян Янэй.
374
Все время вместе быть они хотят.
На реку холод пал, луна блестит.
И лодка по ночной воде скользит.
Ян Янэй. Какой талант! Давай еще выпьем, дорогая...
(За вином Тань Цзиэр узнает, что символами безграничной власти Ян Янэя
являются меч правосудия и золотая пластинка, и хитростью выманивает их у него.
Подменив приказ о казни Бай Шичжуна своими стихами, она убегает. На следующий
день, когда Ян Янэй приходит совершить казнь Бай Шичжуна, Тань Цзиэр разоблача-
ет злодея, и начальник округа лишает его чинов, постов и богатств.)
Это прозвище имеет ругательный смысл.
Жена мифического Охотника, которая украла у него эликсир бессмертия и
вознеслась на Луну; позднее стала восприниматься как лунная богиня.
Литература эпохи Мин
Повествовательная
проза
После изгнания монголов и установления власти династии Мин (1368 —
1644) началась новая эпоха в истории китайской литературы. Это было
время, когда в условиях быстрого роста товарной экономики наметился кри-
зис традиционного китайского общества и обострились все социальные про-
тиворечия. Общая тенденция к демократизации литературы, унаследованная
от предыдущего периода, получила новый импульс и развитие, хотя и столк- ,
♦ нулась с растущим сопротивлением консервативных сил. При Минах господ-
ствовала неоконфуцианская догма, подавлявшая живую творческую мысль.
Жестоким преследованиям подвергались оппозиционно настроенные лите-
раторы.
Одним из высших достижений литературы минской эпохи становится повест-
вовательная проза. Именно в это время зенита своего развития достигает
повесть. К ней обращают взоры известные литераторы, которые занимаются
коллекционированием народных повестей и создают в этом жанре новые,
уже авторские, произведения. Однако самым выдающимся событием в лите-
ратуре эпохи Мин было возникновение крупной повествовательной фор-
мы — эпопеи и романа. Эта форма сначала представляла собой органиче-
ский сплав народного и авторского творчества. Творческий вклад заключал-
ся здесь в литературной обработке и объединении исходного материала:
народной сказовой традиции, составлявшей основу эпопеи, элементов драма-
тургии, историографии и т.д. Таков в целом процесс сложения первых
книжных эпопей 'Троецарствие" и "Речные заводи**. Постепенно значение
автора в повествовательной прозе возрастает. По сравнению с "Троецарстви-
ем" и "Речными заводями** намного выше роль личного начала в эпопее
"Путешествие на Запад**, написанной во второй половине XVI в. Почти
одновременно с ней появляются крупномасштабные эпические произведения
375
"Плавание Трижды Праведного но Индийскому океану" и "Цзинь, Пин,
Мэй", основанные уже всецело на авторском творчестве.
ЛО ГУАНЬЧЖУН
(1310 — 1385)
Троецарствие
Эпопея "Троецарствие" повествует о героях борьбы за объединение Китая в
смутную пору Трех царств (III в.н.э.). Созданная Ло Гуаньчжуном в эпоху,
когда китайский народ освободился от монгольского ига, она прославляет
идеалы патриотизма, верность долгу, героическую инициативу. Герои эпо-
пеи — реальные исторические лица: императоры, полководцы, сановники,
отшельники и т.д. Их изображение подчинено определенному стереотипу, в
котором традиции исторической литературы соединяются с приемами народ-
ного эпоса. Ее стиль, образы героев отличаются цельностью и монументаль-
ностью.
Ниже приводятся фрагменты из этой книги.
Перевод И. Семененко.
("Троецарствие" начинается с обрисовки исторической ситуации, которая
предшествует разделению страны на три царства. Причиной смуты называет-
ся несправедливость правления, приведшая к мощному народному восста-
нию "желтых повязок". Перед восставшими оказываются бессильными импе-
раторские войска. В это грозное время происходит встреча трех богатырей
— будущих знаменитых героев "Троецарствия": Лю Бэя, Гуань Юя и Чжан
Фэя. В Персиковом саду они завязывают между собой узы побратимства и
клянутся посвятить себя служению Родине. Первым из них вводится в пове-
ствование Лю Бэй.)
... Человек этот не питал особой склонности к наукам, по
натуре был отзывчив, молчалив и сдержан в проявлении чувств. Его
давно обуревали великие помыслы и желание подружиться с выдаю-
щимися героями Поднебесной. Росту в нем было семь чи и пять
цуней1, уши касались плеч, руки спускались ниже колен; вращая
глазами, он мог узреть свои уши. Лицо его пылало, как отборная
яшма, уста алели, словно от яркой помады. Он был потомком князя
Умиротворителя Чжуншаньского Лю Шэна, праправнуком импера-
тора Пресветлого из династии Хань2. Фамильное прозвание его было
Лю, имя — Бэй, второе имя — Сокровенноблагостный...
На другой день в Персиковой роще были приготовлены бык с
темной шерстью, белый конь и другие атрибуты жертвенного обряда.
Трое друзей воскурили благовония, дважды поклонились и произнес-
ли клятву: "Мы, Лю Бэй, Гуань Юй и Чжан Фэй, носим разные
фамилии, но клянемся быть братьями, чтобы в едином устремлении,
совместными усилиями спасать от бед, поддерживать в опасности,
376
служить верою державе и дать покой народу. Родившись в разные
годы, луны и дни, желаем только вместе умереть в один и тот же год,
луну и день. Пусть засвидетельствуют эти слова Властитель Небо и
Владычица Земля! Да покарают нас Небо и люди, коль отвратимся
мы от долга и забудем милость!"
Произнеся клятву, они с поклоном назвали Сокровенноблаго-
стного старшим братом, Гуань Юя — средним, а Чжан Фэя —
младшим. Когда ритуал жертвоприношения Небу и Земле был завер-
шен, названные братья зарезали быка и устроили пир, на который
созвали храбрецов со всей волости. Пришло более трехсот человек, и
прямо в Персиковом саду все допьяна напились...
(В подавлении восстания "желтых повязок" и разгоревшейся затем междоусоб-
ной борьбе выдвигается военачальник Цао Цао. В его власти оказывается малолетний
император, от имени которого он расправляется со своим многочисленными соперника-
ми, намереваясь в будущем занять императорский трон. Главная черта в этом образе —
аморальная расчетливость. Приводимый ниже эпизод подчеркивает хитрость и ковар-
ство Цао Цао.)
Цао Цао все время боялся, что на него втайне готовят покуше-
ние, и предостерегал окружающих: "Не смейте подходить ко мне,
когда я сплю! Во сне мне ничего не стоит убить человека". Однажды
Цао Цао спал днем в шатре. Одеяло, которым он накрывался, со-
скользнуло на пол, и слуга бросился его поднимать. Неожиданно Цао
Цао вскочил и, выхватив меч, снес слуге голову. Затем он снова лег
спать. Пролежав очень долго, Цао Цао встал и с притворным удивле-
нием спросил: "Кто убил моего слугу?" Услышав, как это произошло,
он горько оплакал убитого и приказал устроить ему пышные похоро-
ны. Все были в полной уверенности, что Цао Цао и впрямь убил
человека во сне...
(Постепенно вся страна оказывается во власти трех родов: Цао Цао, Сунь
Цюаня и Лю Бэя. Впоследствии каждый из них создает свое царство: Вэй, У и Шу.
Симпатии в "Троецарствии" отдаются Лю Бэю, который признается родственником
династии Хань и ее законным наследником. В книге описывается множество сраже-
ний. Лю Бэю с побратимами удается привлечь на свою сторону Чжугэ Ляна, чей
полководческий гений приносит победу и спасение в самых, казалось бы, безвыходных
ситуациях. Ниже приводится знаменитый эпизод "Хитрость с пустой крепостью", в
котором Чжугэ Л ян посрамляет искусного полководца Цао Цао — Сыма И.)
Неожиданно поступило более десяти донесений от конных до-
зоров, сообщавших, что к городу Сичэну приближаются полчища
Сыма И численностью в сто пятьдесят тысяч человек. В этот момент
в распоряжении Чжугэ Ляна не было ни одного военачальника, с ним
остались в городе лишь небольшая группа гражданских чинов да две с
половиной тысячи солдат из его пятитысячной армии —другую ее
половину он отправил перевозить провиант и фураж.
377
Услышав эту новость, все чиновники от страха побледнели.
Чжугэ Лян поднялся на городскую стену и стал наблюдать: к Сичэну
действительно стягивались по двум дорогам вэйские войска, подни-
мая до самых небес клубы пыли. Чжугэ Лян тут же приказал: "Все
знамена и флаги убрать, войскам укрыться в сторожевые башни, тех,
кто самовольно покинет свое место или будет громко разговари-
вать, — казнить! Открыть настежь ворота, у каждых поставить под-
метать улицы по двадцать воинов, переодетых простыми жителями.
Никаких самовольных действий при подходе вэйских войск! Я приду-
мал одну хитрость". После этого Чжугэ Лян набросил на плечи
накидку из журавлиных перьев, повязал голову шелковым платком,
взял лютню, поднялся с двумя юными отроками на сторожевую
башню, сел там, облокотясь на перила, воскурил благовония и заиг-
рал.
Когда дозорные из передней армии Сыма И подошли к стенам
города, они, увидев, что происходит, не посмели двигаться дальше и
поспешили с донесением к Сыма И. Сыма И. им не поверил и
рассмеялся. Он тут же остановил войска и поскакал вперед, чтобы
увидеть все собственными глазами. Оказалось, что Чжугэ Лян дейст-
вительно сидел на башне, улыбался во весь рот, жег благовония и
играл на лютне. Слева от него стоят отрок с драгоценным мечом в
руках, другой отрок справа держал мухогонку из хвоста лося. В
воротах и перед ними более двух десятков жителей подметали дорогу»
низко опустив головы. Поблизости не было ни души. Сыма И пришел
в сильное замешательство. Вернувшись в ставку, он приказал вой-
скам сделать разворот в противоположную сторону и отступать по
дороге, ведущей к Северным горам. "Почему вы, батюшка, отступае-
те? — спросил его средний сын Сыма Чжао. — Не ведет ли себя так
Чжугэ Лян потому, что у него нет войска?" "Чжугэ Лян всю жизнь
отличался осторожностью и никогда не рисковал. А тут вдруг прика-
зал открыть настежь ворота. Не иначе как устроил засаду. Уверен ли
ты, что, войдя в город, мы не попадем в ловушку? Надо срочно
отходить", — возразил Сыма И. И армии Сыма И отступили.
Когда Чжугэ Лян увидел, что вэйские войска ушли, он ударил
в ладоши и засмеялся. Чиновники были поражены и спросили: "Сыма
И — прославленный полководец царства Вэй, он привел сюда сто
пятьдесят тысяч отборного войска, но почему же он, как только вас
увидел, сразу отступил?" "Сыма И знает, что я осторожен и не
люблю рисковать; увидев же происходящее, он заподозрил засаду и
потому отступил. Я не стал бы так рисковать, но меня принудили к
этому обстоятельства. Он повел войска по малой дороге к Северным
горам. Я уже приказал Гуань Сину и Чжан Бао там его поджи-
дать", — ответил Чжугэ Лян. Все чиновники в изумлении восклик-
нули: "Ваши замыслы и богам не разгадать. По нашему разумению,
378
надо было бросить город и спасаться бегством". Чжугэ Лян им отве-
тил: "Если бы мы бежали из города, то все равно не смогли бы уйти
далеко. Ведь у нас только две с половиной тысячи воинов. Разве не
захватил бы нас тогда Сыма И?"
Потомки сложили об этом хвалебные стихи:
Яшмовой лютней могучая рать сметена,
Это Чжугэ посрамил у Сичэна врага.
Жители тут и доныне покажут, дивясь,
Место, где спешно коней повернули войска.
Чжугэ Лян снова ударил в ладони и, засмеявшись, сказал:
"Будь я на месте Сыма И, ни за что бы не ушел!"
(В одном из военных походов умирает Чжугэ Лян. К этому моменту уже нет в
живых ни Цао Цао, ни побратимов. Постепенно утрачивают свое влияние царства У и
Шу, все больше уступая в могуществе царству Вэй, в котором правят потомки Цао Цао.
Вскоре фактическим правителем царства Вэй становится Сыма И, а его внук через
десять с лишним лет смещает с трона последнего вэиского императора и учреждает
новую династию. Роду Сыма покоряются также царства Шу и У. На этом кончается
история Трех царств.)
У чэнъэнь
(1506? — 1582?)
Путешествие на Запад
Поводом для создания У Чэнъэнем эпопеи "Путешествие на Запад" послу-
жил известный в истории Китая факт: хождение китайского монаха Сюаньц-
зана за буддийскими сутрами в Индию. Но в основу своего повествования
автор положил не исторические свидетельства, а богатейший фольклорный
материал, который накопился к тому времени в народном сказе и драматур-
гии. Механизм возникновения этой книги сходен с тем, как создавались
первые китайские эпопеи "Троецарствие" и "Речные заводи". Вместе с тем в
"Путешествии на Запад" авторский элемент уже значительно преобладал
над унаследованной традицией коллективного народного творчества.
Произведение У Чэнъэня отличается неистовой фантазией, яркой фантастич-
ностью образов и сюжета. Здесь фантазия помимо чисто развлекательного
аспекта имеет и глубокий символический смысл. С ее помощью автору прежде
всего удается создать едкую сатиру на современное ему китайское общество.
В причудах затейливой фантазии проглядывает также образ человека с
пробудившейся тягой к индивидуальной свободе и безграничному познанию.
Образ этот, по сути, автобиографичен. Исполненный глубочайшего внутрен-
него драматизма, он и составляет главную тему "Путешествия на Запад".
Ниже приводятся фрагменты из эпопеи.
Перевод С.Никольской.
379
("Путешествие на Запад" открывается рассуждениями автора о времени и
пространстве, намечается место действия — Восточный материк, где рожда-
ется необычная обезьяна. Далее повествуется о жизни этой обезьяны и ее
собратьев в пещере Водного занавеса — своеобразной утопической стране, в
которой все живут, сообразуясь с законами природы. Но обезьяна, не удов-
летворяясь такой жизнью, отправляется на поиски Истины, постигает искус-
ство 72 превращений, получает имя Сунь Укун и сталкивается с миром богов.
Боги всеми силами стараются отделаться от беспокойной обезьяны, которая
нарушает их размеренную жизнь. Сунь Укун же хочет быть признанным
равным богам. Он добивается титула "Великий мудрец, равный Небу", но
боги все равно не принимают его в свой клан. Без него устраивается и
ежегодный Персиковый пир небожителей.)
...Все уже было готово, но небожители еще не пришли. Великий
мудрец не мог глаз отвести от убранства, как вдруг аромат вина
ударил ему в нос. Он огляделся и увидел, что справа, у стены, под
галереей, небожители-виноделы и их подручные отдают приказы
даосам-водоносам и отрокам-истопникам вымыть и выскрести чаны
для вина и что некоторые чаны уже наполнены яшмово-красным
ароматным сиропом. У Великого мудреца прямо слюнки потекли, так
ему захотелось попробовать напитка. Но как к нему подступиться? И
тогда он пустил в ход волшебство; вырвал несколько шерстинок,
разжевал их, выплюнул и произнес: "Изменись!" Шерстинки тотчас
превратились в усыпляющих насекомых и набросились на виноделов.
Посмотрели бы вы тогда на них? Руки у них повисли, как плети,
головы опустились, глаза закрылись, все стало валиться из рук, и они
заснули. Великий мудрец, не теряя времени, схватил самые аромат-
ные и чудесные яства и отправился на галерею, заглядывая по дороге
во все чаны и кувшины и отпивая из них. Долго он пил-ел и,
совершенно захмелев, вдруг спохватился: "Плохи мои дела! Ох,
плохи! Ведь скоро гости придут, и мне несдобровать! Вот схватят
меня, как тогда быть? Лучше поскорее побегу домой отсыпаться".
Ох, Великий мудрец! Он был совершенно пьян и, шатаясь из
стороны в сторону, брел, не разбирая дороги. И конечно же, зашел не
туда: вместо своего дома он попал в небесный дворец Доулюй. Уви-
дев, куда он пришел, Великий мудрец слегка отрезвел и сказал:
"Дворец Доулюй находится над тридцать третьим небом и это —
заоблачная обитель Тайшань Лаоцзюня3. И как я мог здесь очутить-
ся? А, все равно! Давно уж я собирался к этому старцу, да все никак
не получалось. Ну а сегодня уж по дороге загляну". Он поправил
одежду и вошел. Ни самого Лаоцзюня, ни кого-нибудь другого здесь
не было. Оказывается, в это время в красной башне, на жемчужном
холме, на третьем ярусе высочайшей резиденции Лаоцзюнь вел бесе-
ды об истине с Буддой прошлого горящего светильника. Вокруг,
внимая учителю, толпились божественные отроки, небесные воена-
чальники, чиновники и писцы. Великий мудрец заглянул в комнату,
где изготовлялись пилюли бессмертия, но и там никого не было, хотя
380
в печи горел огонь. Рядом с печью стояли пять тыкв-горлянок, напол-
ненных золотистыми пилюлями. "Да это же драгоценное сокровище
бессмертных! — воскликнул Великий мудрец. — С тех пор как я
постиг Истину, познал законы единства внутреннего и внешнего, я
собирался заняться изготовлением пилюль бессмертия для пользы
человечества, но неожиданно пришлось вернуться домой, да и неког-
да было. Сегодня же мне суждено найти их. Пока Лаоцзюня здесь
нет, попробую-ка я несколько штучек". Он вытряхнул из тыкв все их
содержимое и съел, словно жареные бобы.
Пилюли окончательно прогнали хмель, и он стал соображать,
что делать. "Ох, как нехорошо! Ведь это же тягчайшее преступление.
А если дойдет до Нефритового императора4, то совсем головы не
сносить. Бежать! Немедленно бежать! Уж лучше буду правителем на
земле!" Он выскочил из дворца Доулюй и окольными путями про-
брался к западным Небесным воротам. Невидимкой миновал он воро-
та и, вскочив на облако, помчался на гору Цветов и плодов.
(Рассерженным богам с помощью Будды удается изловить Сунь Укуна-Велико-
го мудреца и заточить в горе Пяти элементов . А в это время бодисатна Гуаньинь
отправляется на поиски праведного монаха, который сможет привезти из Индии в
Китай буддийские сутры для "улучшения нравов народов Срединной империи". Выбор
падает на Сюаньцзана. В назначенный день он в сопровождении нескольких импера-
торских слуг отправляется в Индию, но тут же его ждет первое испытание: спутников
монаха съедают чудовища. Храня Сюаньцзана от дальнейших бед, боги дают ему
необычных учеников-защитников. Сначала Сунь Укуна, по этому поводу освобожден-
ного из заточения, потом белого коня-дракона, кабана — волшебника Чжу Бацзе и
чудовище Ша Сэна. На пути в Индию их подстерегает множество фантастических
испытаний. Наконец путники приходят в обитель Будды Татхагаты , и он приказывает
своим ученикам Ананде и Касьяпе (в китайской транскрипции Анань и ЦзЯе) выдать
монаху священные книги. С драгоценной ношей паломники трогаются в обратный
путь, но неожиданно налетает сильный ветер. Когда же Ша Сэн начинает собирать
упавшие книги, то обнаруживает, что в них нет и намека на записи.)
... Он поскорее передал книгу Сюаньцзану. "Учитель, в этом
томе нет ни строчки". Сунь Укун раскрыл другой том — и там не
было ни единого слова. Чжу Бацзе раскрыл третий том — и там
пусто. "Все пересмотрите", — велел Сюаньцзан. Во всех томах были
лишь белые листы. "Не видать, наверное, счастья нам, жителям
Восточных земель! — печально сказал совершенно убитый настоя-
тель. — Ну какая польза от того, что мы достали пустые книги? И как
я смогу взглянуть в глаза императору Танов! Да не заслужит снис-
хождения обманувший своего господина!" Сунь Укун, вес это заранее
предвидевший, обратился к Сюаньцзану: "Что тут говорить, учитель.
Это дело рук прислужников Ананя и Цзяе. Они от нас подарков
требовали, да ничего не получили, вот и подсунули нам пустые
книги. Давайте поскорее вернемся к Будде Татхагате, пожалуемся и
попросим наказать их за лихоимство". "Верно! Верно! Пошли жало-
381
ваться!" — закричал Чжу Бацзе. Все четверо быстро повернули к
горе и, не чуя под собой ног, побежали к храму Раскатов грома.
Вскоре они были уже перед воротами храма. Все встречные
почтительно приветствовали путников и с улыбкой говорили: "Пра-
ведный монах пришел книги обменивать?" Сюаньцзан только кивал
головой в знак благодарности. Хранители Будды тоже беспрепят-
ственно пропустили паломников прямо к главной резиденции. "Буд-
да Татхагата! — закричал Сунь Укун. — Сколько нам пришлось
пережить испытаний, сколько раз на нас нападали злые демоны,
пока мы шли из Восточных земель поклониться этому святому месту.
Мы удостоились милостивого разрешения взять сутры. Но лихоимцы
Анань и Цзяе не выполнили приказания. Они совершили преступле-
ние, дав нам книги, в которых нет ни строчки, одни только белые
листы. А к чему они нам? Мы надеемся, что вы их накажите".
"Хватит кричать, — усмехнулся Будда. — Я прекрасно знаю, что они
просили у вас подарки. Но ведь священные книги нельзя брать просто
так, ничего не дав. Вот как-то праведные монахи-бикшу спускались с
нашей горы в государство Шравасти к почтенному Чжао, чтобы ему и
его семейству прочитать эти самые книги. Те обрели спокойствие,
умершие избавились от перерождений. Я еще тогда сказал, что они
продешевили, их детям и внукам ничего на расходы не останется. Вы
же вообще с пустыми руками явились, вот и получили пустые книги.
Но пустые книги — это истинные священные книги, самые что ни на
есть истинные. А поскольку в ваших Восточных землях все глупы и
суеверны, то только такие книги и можно распространять. Анань и
Цзяе, — позвал Будда. — Возьмите там сутры с письменами да
отберите из каждого раздела по нескольку томов и отдайте им. Потом
мне доложите, сколько всего книг отдали".
(Получив нужные книги, паломники возвращаются в Китай. Вскоре 1>удда
призывает их к себе и возводит в ранг божеств.)
ЛО МАОДЭН
Плавание Трижды Праведного
по Индийскому океану
Роман Ло Маодэна "Плавание Трижды Праведного но Индийскому океану"
(конец XVI в.) посвящен описанию грандиозных морских экспедиций, пред-
принятых китайскими властями в первой трети XV в. Это авторское произве-
дение, в котором наряду с богатым фольклорным материалом использованы
записки реальных участников походов, другие исторические и географиче-
ские источники. В романе проявились черты нового мироощущения — тяга к
открытию и покорению неведомых земель, мятежный дух искания приклю-
чений в заморских странах. Автор показывал и жестокость китайских конки-
стадоров, которую осудил. В этом, а также в проповеди веротерпимости и
внесословной ценности человека выражалась гуманистическая тенденция
382
произведения. В нем все более заметное место начинали занимать новые
герои — простые ремесленники, моряки и воины, такие, как Ван Мин, Ли
Хай и др.
Сводя несколько реальных морских походов в один, автор добивается опреде-
ленного обобщения исторического материала. Роман отличается сочетанием
разнородных по стилю частей, использованием большого количества заимст-
вованных сюжетов. В нем заметна увлеченность фантастикой, приемами
гиперболы, пародии и сатиры.
Формальной причиной экспедиции в романе становится высочайший указ о
необходимости "усмирить варваров** и вернуть государственную печать —
символ императорской власти, якобы украденную последним из правивших в
Китае монгольским императором (на самом деле в исторических документах
похитителем объявлялся один из свергнутых императоров китайской дина-
стии Мин, сменившей на престоле монголов). Флотоводец-евнух Чжэн Хэ
("Трижды Праведный") и другие военачальники с огромной флотилией
отправляются на поиски беглеца в "странах южных морей". Участники экс-
педиции проделывают огромный путь, доходя до восточных берегов Африки;
они испытывают различные приключения, участвуют во множестве сраже-
ний, завоевывают целые страны, при этом в повествовании быль и небылица
смешиваются, на реальный маршрут накладывается схема даосско-буддий-
ской космогонии. Чудо становится неотъемлемым элементом экспедиции,
которая продолжается в загробном мире.
Ниже приводятся фрагменты из романа.
Перевод Н.Боревской.
Из главы 87
(Флотилия попадает в загробный мир, и один из воинов, Ван Мин, в сопро-
вождении Судьи "страны умерших душ" совершает но нему путешествие.)
Ван Мин проследовал за Судьей в ворота, и, пройдя немного,
они увидели слева каменные уступы громадной башни чжанов десять
высотой. Ее опоясывали две лестницы со стертыми ступенями. Куда
ни глянь — всюду души: одни поднимались на башню с печалью на
лицах, другие спускались вниз, и слезы градом лились у них из глаз.
— Что это за башня, досточтимый зять? — шепотом поинтере-
совался Ван Мин. — И почему плачут эти люди?
— Ведомо ли вам, — молвил Судья, — что после смерти
человека души сначала попадают в капище бога родного селения, а на
следующий день — в храм Восточного пика, где лицезреют мягкосер-
дного и праведного Владыку Восточного пика? Там их заносят в
особый список, и лишь на третий день после того, как умерло тело,
души достигают страны Фэнду, где и обретают постоянную обитель.
Но души-то еще живы, и потому Владыка ада дозволяет им взойти на
эту башню — в последний раз глянуть на покинутые родные края. В
этот-то миг и умирают души. Так эта башня и называется башней
Прощания с родными краями.
383
А справа каменными уступами громоздилась другая башня не
менее десяти чжанов высотой. Но лишь одна лестница со стертыми
ступенями вела к ее вершине, и она была пуста. Ван Мин спросил,
что это за башня тут, справа, и почему никто не поднимается на нее.
— Вот что я вам расскажу, — ответствовал Судья. — У людей
на земле есть два пути — добродетели и греха. Добродетель вознаг-
раждается, грех наказуется. Сия башня — для добродетельных пред-
назначена. Сначала они предстают пред Владыкой загробного мира
Яньло, затем побывают в Палате воздаяния за добродетель, а оттуда
под дробь барабанов и многоцветье знамен шествуют в рай. И путь их
лежит через башню сию, потому именуют ее Вознесения башней.
— А что ж на нем лестница только одна? — удивился Ван Мин.
— Ибо нет пути во.шратного.
— Отчего же башня пуста?
— Не каждый из живущих на земле удостоится вознесения
посмертно
— А почему справа стоит эта башня?
— Исстари так повелось: слева входят в сей мир, справа выхо-
дят отсюда.
(Миновав Огненную гору, Гору мечей и мост через реку Най, Дамбу тоски,
путники проходят восемь дворцов добродетельных и подходят к нратам первого ада.)
Табличка над вратами гласила: Ад вихрей и громов. Войдя в
ворота, Ван Мин увидел медную колонну, к которой были привязаны
грешники. Чертенята ловко щелкали бичами по опоясывающему ко-
лонну огромному кольцу, утыканному короткими острыми меча-
ми, — и под завывание вихрей кольцо начинало вращаться. Чем
громче выл ветер — тем бешенней оно вращалось, тем сильнее
впивались мечи в тела грешников. И к тому времени, когда воздух
сотрясал раскат грома, плоть человеческая была уже изодрана в
клочья и кровь ручьями лилась на землю. Умертвив грешника, черти
вновь щелкали бичами по кольцу, кольцо снова начинало свое беше-
ное вращение, но в обратном направлении. Стихал гром, но с земли,
нарастая, поднимался новый вихрь, он нес останки искромсанных
тел, и, сливаясь, они вновь обретали человеческий облик.
— Что за вихри и гром? — ужаснулся Ван Мин.
— Это вихрь возмездия и гром темного неба.
— За что эти люди попали сюда?
— Они совершили одно из десяти преступлений, коим нет
прощения.
— И всем им не миновать этот ад?
— Ведомо ли тебе, что каждый умерший должен предстать пред
судьями десяти Палат, кои учиняют им допрос. Тех, кого увенчала
добродетель, под многоцветье знамен и звуки барабанов препровож-
дают в Палаты воздаяния и оставляют в той из них, которая созвучна
384
наиболее его делам. А грешники, пройдя все восемнадцать кругов
ада, являются в Палаты возмездия, где попадают в ту из них, что
наиболее созвучна его греху. Три года служат они там и лишь тогда
вновь возрождаются — кто в облике свиньи, собаки, а кто — коровы,
кошки. И с них сдирают кожу, мелют кости, их бьют, клянут, а
пищей служит им человеческий навоз.
— Когда ж конец страданиям этим?
— Число перерождений зависит от греха — большой он или
малый, тяжкий или легкий. Свершившие грехов все десять тяжких
обречены на кармы без конца.
Над вратами второго ада было начертано: Ад Ваджры9. Лишь
только Ван Мин вошел в ворота, как увидел на земле огромный
жернов около восьми чи в поперечнике. Каждый из восьми чертенят,
сидевших вокруг, крепко сжимал в руке железный молот. Рядом
стояли еще четверо здоровых чертей, они одного за другим хватали
несчастных и пинком отбрасывали на жернов, а чертенята молотами
сплющивали их в лепешку. Так и шла работенка: хватали, швыряли,
в лепешку разбивали. Затем чертенята предлагали: "А теперь испе-
чем лепешки". При этих словах каждый хватал по лепешке, бросал в
пылающую печь — и лепешка снова превращалась в человека. Ван
Мин смотрел, смотрел, и внутри у него похолодело.
— Взгляните, досточтимый зять, — сказал он. — Меня охваты-
вает ужас при виде этих мучений. На что Судья отвечал:
— Неужто вам не ведомо, что человек по натуре хоть и тверд,
как железо, а все же ему не подобен, верховный же суд поистине с
печью плавильной не только сравним, но ею и служит!
Над вратами пятого ада было начертано: Ад слизкого дракона.
Лишь только Ван Мин вошел в ворота, как увидел перед собой
множество громадных шестов, поверху которых растянулся громад-
ный дракон. К шестам же были привязаны здоровенные нагие молод-
цы, и дракон изрыгал на них ядовитую вонючую слизь. Слизь эта
капала на головы несчастных, стекала по их телам, от нее лопалась
кожа, размягчалась плоть. Когда же, наконец, человек становился
похож на обугленную головешку, подбегали чертенята, обливали его
водой — и он обретал прежний вид.
— Досточтимый зять, — поинтересовался Ван Мин, — что это
за ядовитая слюна?
— Состоит она из смеси стоячей и бурлящей воды, — ответст-
вовал Судья.
— Зять мой, но ведь это жестоко! — возмутился Ван Мин.
— Испокон века было так, — отвечал Судья. — Небо требует
возмездия за преступления, избежать расплаты нельзя.
385
Драматургия
В эпоху Мин большой популярностью наряду с повествовательной прозой
пользовалась драматургия. Сначала в ней преобладал жанр "цзацзюй", кото-
рый возник и достиг высшего расцвета в период монгольского завоевания, но
при Минах претерпел значительные изменения: пьесы стали насчитывать от
одного до десяти актов (вместо прежних четырех), в них использовались не
только северные, но и южные мелодии и т.д. В эту эпоху самым крупным
драматургом, писавшим в жанре "цзацзюй", был Сюй Вэй (1521 — 1593).
Наиболее известны его четыре пьесы под общим названием "Четырехголосая
обезьяна". Одна из этих пьес — "Мулань" — написана на сюжет о знамени-
той героине китайского фольклора и направлена против униженного поло-
жения женщины в обществе.
С конца XV в. намечается расцвет другого драматического жанра — "чуань-
ци". Этот жанр ведет свое происхождение от театральных представлений на
Юге и отличается от "цзацзюй" большими размерами, изначальной ориента-
цией на южные мелодии, многими особенностями композиции и стиля. С
конца XVI в. "чуаньци" вступают в пору своего наивысшего развития. Их
характеризует разнообразие тем, жанров и мелодий. Одна за другой возника-
ют различные школы драматургии, появляется большое количество перво-
классных драматургов, среди которых наиболее крупный Тан Сяньцзу
(1550 — 1616). Последователь оппозиционного мыслителя Ли Чжи, он вы-
ступал против неоконфуцианской ортодоксии, отстаивая право личности на
здоровое, не искаженное предрассудком, естественное чувство. Одна из его
наиболее известных пьес — 'Пионовая беседка", написанная в 1598 г.,
посвящена теме всепобеждающей силы любви.
Ниже даны фрагменты из пьес Сюй Вэя и Тан Сяньцзу.
Перевод С. Никольской.
СЮЙ вэй
Мулань
I акт
(Входит молодая девушка.)
Мулань. Моя фамилия Хуа, зовут Мулань. Род наш появился
еще во времена Западной Хань10 и славится высоким происхождени-
ем. Спокон века живем мы в уезде Вэй — одном из шести известных
в Хэбэе. Отца моего зовут Ху, второе имя Санчжи. Всю жизнь он
хорошо владеет оружием и разбирается в литературе. Когда-то был
известным тысяцким. Женился на моей матери из рода Цзя, родилась
я. В этом году мне исполнилось 17 лет. У меня есть сестра Мухань и
брат Яоэр, но они еще маленькие. Вчера разнеслась весть, что в
Черных горах объявился разбойник Шкура леопарда, в шайке у него
сто тысяч человек. Он поднял мятеж и хочет захватить престол.
Каган — правитель нашего уезда Вэй Тоба — начал собирать войска.
Составили списки воинов, и в каждом из двадцати значится имя
386
моего отца. Вот тут-то я и подумала: отец уже стар, моложе него в
семье мужчин нет. Я же с малых лет была не из робкого десятка,
кое-что знаю. У отца выучилась грамоте, он же научил меня воинско-
му искусству ушу. Значит, мне и надо идти вместо отца. Вспомните,
что говорится в книгах о Циньсю и Тиин: обе пожертвовали собой
ради отцов — одна умерла, другая пошла в рабство. Разве они ходили
в кольчугах и шлемах, а не в юбках? Мне же нужны всего лишь конь,
лук, копье, меч да мужская одежда и обувь. Сразу изменюсь до
неузнаваемости. А если еще чуть потренируюсь — так совсем будет
прекрасно. Надо обо всем сказать родителям. Они же понимают
безвыходность положения и не будут меня задерживать.
(Мулань покупает коня и доспехи, переодевается в мужскую одежду, упражня-
ется с мечом и копьем, стреляет из лука. Убедившись, что готова к походу, она
сообщает родителям о своем решении заменить отца и уходит из дома.)
II акт
(Входит пожилой человек.)
Командующий. Я Синьпин, командующий войсками в каратель-
ном походе на востоке. Получил приказ свыше: возглавить сто тысяч
храбрецов и уничтожить разбойников в Черных горах. Сражаться до
победного конца. Главное — захватить главаря Шкуру леопарда,
который затаился в глубоком ущелье среди неприступных скал. Се-
годня прибыло пополнение в три тысячи молодцов, я записал их
поименно и велел показать свое воинское искусство. Среди них есть
Хуа Ху, кажется, это тот, кто мне и нужен. Сейчас отдам приказ
обстрелять ущелье и выбить оттуда разбойников. Их главарю не уйти
от сражения. Прикажу Хуа Ху вступить в бой в разгар битвы. Захва-
тит преступника — прославится. Хуа Ху и новые солдаты, ко мне!
(Входят Мулань и солдаты, падают ниц.) Хуа Ху! Завтра пойдем в наступ-
ление на Черную гору. После двух атак ты можешь пустить коня во
весь опор и захватить знаменитого главаря шайки. Я доложу о тебе
высокому начальству, потому что ты того заслужишь. Смерть мятеж-
нику!
Мулань. Слушаюсь!
(Мулань со своими солдатами проявляет чудеса героизма и захватывает главаря
разбойников. Участники сражения прибывают в столицу, где происходит церемония
награждения победителей. Мулань вручают шапку и пояс, возводят в ранг шаншула-
на — начальника департамента и разрешают навестить родных. Мулань едет домой в
сопровождении двух солдат.)
Солдаты. Господин Хуа! Как хорошо, что подождали нас.
Мулань: ЧТО ПОЗДНО ЯВИЛИСЬ?
387
Солдата Да все вас искали, только сегодня у сотника узнали,
что вы здесь. Мы будем вас сопровождать, господин!
Мулань. Ну и прекрасно! Хорошо ехать вместе.
Солдаты (поют на мотив "Разливается чистый поток?').
Запомнят все старшего брата Хуа, ведь редкий он человек!
Мы в любых переплетах бывали, а такого не видали.
А вот и ваш дом. (Продолжают петь.)
Сей драгоценный человек — творенье Неба,
Быть рядом с ним в пути — вот счастье.
Мы оба подтверждаем это. (Продолжают петь.)
И воин в чине, и простой солдат —
Все с уваженьем на него глядят.
Мулань (поет на тот же мотив).
Хуа Ху редкий человек, а почему?
Его необычайность лишь в одном!
Мой дом находится совсем рядом с храмом. (Продолжает
петь,)
На глиняной стене алмаз
И вдруг появится лицо Чанъэ11.
Солдаты. Чем еще можем вам служить?
Мулань (поет).
Не верите, а вот придем домой,
Вас подведу — посмотрите тогда.
(Мулань уходит и переодевается в женское платье. Происходит встреча с
родными, которые готовятся к свадьбе Мулань и приветствуют жениха и его родителей.
Входят солдаты, сопровождавшие Мулань в пути.)
Солдаты. Господин Хуа! Да, вы, оказывается женщина! А мы-то
прожили рядом 12 лет и не догадывались об этом. Вот на какую Чанъэ
вы намекали в пути, вот где была загадка! Чудеса, да и только!
Разнесется эта весть на всю вселенную за четыре моря и останется
навсегда в памяти народной!
ТАН СЯНЬЦЗУ
Пионовая беседка
Сцена 1
пролог
(Выходит мужчина средних лет. Поет на мотив "Бабочки любят цветы".)
Удалился от дел я, забот уж не стало.
Вспоминаю былое. Да, радостей мало.
388
Про разбитое сердце не смею сказать,
Но о чувствах нельзя разговор не начать.
Дни идут в моем доме, что "Яшмовым чаем" зовется.
Человеку любому приют здесь, конечно, найдется.
Горы, воды стихи помогают писать,
Не могу я об этом сейчас умолчать.
Друг о друге вздыхайте, но печаль не нужна
И в беседке Пионовой будет встреча тогда.
{На мотив "Весна в Ханьском дворце".) У правителя Ду росла ДОЧЬ
Линян. Она любила гулять под весенним солнцем. Как-то увидела
она во сне образ студента Лю, и чувство ее сгубило. Перед смертью
она очень искренне все описала. Похоронили ее в заброшенном даос-
ском монастыре Мэйхуа — Цветы сливы. Через три года юноша Лю,
которого она видела во сне, пришел сюда на свидание с ней. И
девушка воскресла. Молодые люди обручились. Лю отправился в
Линьань на экзамены, но тут разбойники подняли мятеж в Хуайяне.
Правитель Ду попал в осаду, барышня была в отчаянии. Она велела
Лю проникнуть к осажденным, но правитель ему не поверил и обру-
шил на него свой гнев. Его пытали, но потом все закончилось благо-
получно, ему воздали по заслугам, и он получил ученую степень
чжуанъюаня...
Литературная критика
Эссеистика минского времени (как, впрочем, и поэзия) в целом уступала
творениям писателей эпох Тан и Сун и находилась в тени современных ей
повествовательной прозы и драматургии. Она была достоянием сравнительно
узкого круга литераторов и не могла отвечать вкусам широких слоев горо-
жан, чье место в китайской культуре становилось тогда все более заметным.
Вместе с тем именно в эссеистике находили непосредственное отражение
перипетии идеологической борьбы этого времени. Особенно важны эссе о
литературе, ибо вопросы литературной теории и критики почти всегда оказы-
вались в центре всех идейных и политических разногласий.
Размежевание в среде литераторов определялось их отношением к офици-
альной неоконфуцианской догме, культурной традиции и народному творче-
ству. Одним из самых ярких представителей передовой мысли был Ли Чжи
(1527 — 1602), выступавший против догматизма современного ему конфуци-
анства. Основные положения литературной теории Ли Чжи: отрицание эпи-
гонского копирования древних образцов, апелляция к "естественной" приро-
де человека, требование к художнику быть "по-детски" искренним в творче-
стве, высокая оценка демократической литературы и ее воспитательного
значения. Ли Чжи оказал большое влияние на многих выдающихся писате-
лей этой эпохи. Среди его последователей был Юань Хундао (1568 — 1610),
известный эссеист, поэт и теоретик литературы, принимавший активное уча-
стие в литературной борьбе конца XVI — начала XVII в.
Переводы В. Манухина (Ли Чжи), С. Никольской (Юань Хундао).
389
ли чжи
Рассуждение о детском сердце
... А ведь детское сердце — это душевная искренность. Если ты
не в состоянии поступить по велению детского сердца, то будешь не в
состоянии проявить и душевную искренность. Ведь тот, кто сохраняет
детское сердце, стремится исключительно к чистоте и искренности,
высказывает ту изначальную мысль, которая отражает самую суть
души. Кто утрачивает детское сердце, тот утрачивает душевную
искренность. А с утратой душевной искренности человек утрачивает
самого себя. Если же человек утрачивает самого себя, то уже никогда
не сможет вернуться к своему изначальному состоянию. Детство
воплощает изначальное в человеке, детское сердце отражает изна-
чальное в душе человеческой. Но разве можно утратить изначальное
в душе человеческой!
Выходит, детское сердце утрачивается вдруг, внезапно?
Ведь с самого начала жизни человека через уши и глаза в него
входит все, что только можно услышать и увидеть. Это услышанное и
увиденное становится главенствующим внутри человека. Детское же
сердце тем самым утрачивается.
С возмужанием человек вбирает в себя услышанное и увиден-
ное конфуцианское учение, и оно становится главенствующим внут-
ри человека. Детское же сердце тем самым утрачивается...
Ведь услышанное и увиденное конфуцианское учение привива-
ется человеку через обильное чтение книг, через усвоение долга.
Но разве мудрецы древности не читали книг?! Да, читали, но
не отдавались чтению безрассудно, и у них прочно сохранялось де-
тское сердце. Пусть много читали, но все же берегли детское сердце,
не допускали, чтобы оно утрачивалось. Они ни в коей мере не
уподоблялись нынешним конфуцианским ученым, которые, напро-
тив, неумеренны в чтении книг, в постижении долга, что мешает им
сохранить детское сердце. ...
Ведь те, чье сердце заполнило услышанное и увиденное конфу-
цианское учение, изрекают только его, но не то, что идет от детского
сердца. Пусть отшлифованы их речи, но что в них проку! Ведь и
речи, и дела, и писания их так же фальшивы, как фальшивы они
сами! А раз сами фальшивы, фальшиво все. Так, фальшивые речи,
фальшивые дела и фальшивые писания обращают к фальшивым же
людям, а те и довольны. Коль скоро все фальшивы, то все и довольны.
Когда везде и всюду царит фальшь, где уж тут разобраться простому
человеку, что есть истина, а что — ложь?! Появись в Поднебесной
подлинное сочинение, и оно будет тотчас же уничтожено фальшивы-
390
ми людьми и не дойдет до потомков. А мало ли было и есть таких
сочинений! Отчего же происходит такое? Да оттого, что всякое по-
длинное сочинение исходит из глубины детского сердца. И если бы не
утрачивали люди детское сердце, то не имело бы хождения конфуци-
анское учение...
ЮАНЬ ХУНДАО
Жизнеописание Сюй Вэя
Как-то раз я мимоходом заглянул в лавку и увидел издание
северных цзацзюй "Четырехголосая обезьяна", которые поразили
меня. Эти удивительные творения, появившиеся недавно, были под-
писаны именем Тянь Чишан. Но я все же предположил, что они
созданы человеком эпохи Юань12. Потом в Юэ я случайно увидел
имя "Тянь Шуйюэ" на его полотне — произведении необыкновенной
силы, проникнутом мятежным духом, который будто проглядывал
сквозь рисунок и иероглифы. Все это врезалось мне в память, но я не
знал, кто такой Тянь Шуйюэ.
Однажды вечером, сидя в кабинете у Тао13, я случайно взял с
полки книгу стихов "Недостающие издания". Книга была издана на
плохой бумаге, печать нечеткая, некоторые иероглифы едва различи-
мы. Я сел ближе к свету, прочитал несколько глав и, не скрывая
удивления, спросил у Шикуя: "Кто написал "Недостающие изда-
ния"? Они созданы сейчас или еще в древности?" "Это творение
моего старшего земляка, господина Сюй Тяньчжи. Его зовут Вэй,
псевдоним Вэньчжан — Мэтр литературы. Жил он в годы цзяцин и
лунцин14 и умер лет пять-шесть назад. Сейчас в каталогах упомина-
ется имя Тянь Шуйюэ — так это он же", — ответил Шикуй. Только
теперь мои сомнения разрешились: это ведь один и тот же человек —
Вэньчжан. А когда дочитал стихи, и их тайна раскрылась, я как будто
очнулся от страшного сна. Мы оба вскочили и при свете лампы вновь
читали и декламировали, декламировали и читали, даже разбудили
спящего слугу.
Сам я и в беседах и в письмах превозносил господина Вэньчжа-
на. Кто бы ни пришел ко мне, я каждому читал стихи. И постепенно
образованные люди полюбили великого мастера и стали перед ним
преклоняться.
Вэньчжан был сюцаем из Шаньиня. На экзаменах постоянно
терпел неудачи, отличался прямотой. Главный инспектор Ху Мэй-
линь15, узнав об этом, сделал его своим секретарем. Вэньчжан заклю-
чил с господином Ху такой договор: "Если хочешь сделать меня
личным секретарем, то относись ко мне, как к гостю. Разрешай в
391
любое время приходить и уходить'*. Господин Ху на это согласился.
Вэньчжан надел полотняную одежду и черный платок, отвесил цере-
мониальный поклон, сел и без стеснения заговорил о делах в Подне-
бесной, как будто рядом никого не было, что очень понравилось
господину Ху. В то время он командовал войсками в нескольких
районах и держал в страхе весь Юго-Восток. Воины падали перед ним
ниц, не смея поднять головы. А Вэньчжан, этот гордый сюцай, посту-
пал, как хотел, говорил, что хотел, и ничего не боялся. Как-то
посчастливилось добыть белого оленя, и Вэньчжану было поручено
написать доклад императору. Доклад очень понравился Юнлину16.
Господин Ху за это стал еще больше уважать своего секретаря и
привлекать к составлению всех документов.
Вэньчжан высоко ценил свой талант политика и стратега, вы-
сказывал дельные мысли в военной области. Обычный военачаль-
ник сумел захватить Чжу и Сюя17 только потому, что сначала с
глазу на глаз с ним посоветовался и лишь потом стал действовать.
Несколько военачальников во время пирушки пили вино за чужой
счет и не собирались выкладывать деньги. Вэньчжан наедине в двух
словах обо всем поведал господину Ху. Тот сейчас же отдал приказ
связать их и отправить в войска, где их и казнили. Войска были
объяты страхом. Один монах-шраман обогащался и развратничал, о
чем господину Ху было между прочим сказано за чаркой вина. И он
за это казнил шрамана. Таких примеров доверия к словам Вэньчжана
много.
Беспокоясь о Вэньчжане, который не раз безуспешно сдавал
провинциальные экзамены, господин Ху пошел прямо к чиновникам,
ведающим экзаменами, и шепнул им: "Почтенный Сюй — первый
талант в Поднебесной. Хорошо бы он на сей раз не провалился на
экзаменах". "Как прикажете", — последовал ответ. Некий началь-
ник уезда из-за неотложных дел прибыл позже других и нанес визит
господину Ху только во время экзаменов. Забыв о просьбе, он оставил
дома экзаменационное сочинение и не обратил на него особого вни-
мания.
Честолюбивые мечты Вэньчжана не сбылись из-за чиновников,
и тогда он пустился в разгул и пьянство. Бродил по горам и водам,
побывал в Ци, Лу, Янь, Чжоу, вдоль и поперек исходил пустыми. Он
видел, как горы мчатся вперед, а море стоит на месте, как пески
взвиваются, а облака плывут, как ветер поет, а деревья склоняются,
видел глубокие ущелья и большие города, людей, животных, рыб,
птиц — все уже само по себе неповторимое и удивительное. Это
отразилось и в стихах. В его груди снова взыграл неукротимый дух.
Но проявить способности не представлялось случая, негде было обре-
сти покой. Поэтому в стихах зазвучали гнев и смех, плеск вод в
392
ущелье, рост семян из земли, плач вдовы в ночи, холод, не позволяв-
ший заснуть бесприютному страннику. Когда же он давал волю
чувствам, в полях на тысячи ли сгущался мрак, скалы дрожали, духи
подавали голос из осенних могил. Вэньчжан был заносчив, не ценил
древних, не выносил присутствия посторонних, когда сочинял стихи.
И так называемых уважаемых людей своего времени, и просто обра-
зованных людей Вэньчжан тоже ругал и презирал, не вступал с ними
в контакты. Поэтому-то его имя и не было известно за пределами Юэ.
А жаль!
Однажды он попал на банкет к крупному чиновнику. Тот
потребовал написать стихи о пиршественном столе. А чтобы затруд-
нить работу, передал бумагу и кисть в темноте. Но стоило Вэньчжану
взяться за перо, как он сразу исписал всю бумагу. Да так все точно и
полно описал, ничего не упустив, что присутствующие несказанно
удивились.
Вэньчжан любил искусство каллиграфии. Его кисть парила,
как и стихи, почерк был твердый и красивый. Я не каллиграф, но мне
кажется, что написанное Вэньчжаном стоит выше, чем творения Ван
Яи и Вэнь Чжэнчуна. И не только по форме, но и по духу. Эти
господа действительно прекрасно освоили восемь принципов каллиг-
рафии и были выдающимися художниками. Он же, увлекшись, иног-
да переходил от каллиграфии к рисованию цветов, трав, бамбука,
камней — и все это было необычным, проникнутым определенным
настроением.
В конце концов он по мнительности убил вторую жену, за что
был посажен в тюрьму и приговорен к смерти. Чжан Янхэ18 просил за
него, и его освободили. Он вышел из тюрьмы и снова стал упрямым и
несговорчивым, как и раньше. А на склоне лет стал еще более
гневным и бешеным. Приходили к нему влиятельные люди — на
порог не пускал. Приходили власть имущие — слова от него добиться
не могли. Иногда швырял деньгами в чайных, подзывал к себе бедня-
ков и угощал их. А то вдруг ударил себя по голове топором. Кровь
залила лицо, череп пробит, кости захрустели. Или шилом проколол
уши. На целый вершок его воткнул, но не убил себя.
Вот слова Шикуя: его стихи и проза, написанные на склоне
лет, — большая редкость. Они не издавались и хранились дома. Все,
что я видел, это "Собрание сочинений Сюй Вэня" да "Недостающие
издания". Вэньчжан так и не добился признания современников и
умер, объятый скорбью.
Ши Гун19 сказал: несчастная судьба довела его до сумасшест-
вия. Сумасшествие довело его до тюрьмы. Образованных людей про-
шлого и нынешнего времени это печалит, ибо нет ему подобных.
Господин Ху — редкий человек, Юнлин — выдающийся правитель.
393
Но смерть всех уравнивает, что господин Ху, что император, кото-
рый, казалось бы, пребывает в радости. Личность сама по себе не
имеет статусов и рангов. Незаурядность стихов и прозы мэтра станет
очевидной, как только кончится современная неразбериха. А через
сотни лет они помогут объяснить, почему все происходит так, а не
иначе!
Мэй Кэшэн20, взглянув на мою писанину, изрек: Вэньчжан,
мой старый друг, страдал необычной для человека болезнью. Необыч-
ность отразилась в стихах, стихи вылились в необычные слова,
слова — в необычные сочинения, сочинения — в необычные картины.
Я же добавил: нет ничего удивительного в том, что все у
Вэньчжана складывалось именно так. А собственно, что следует счи-
тать правильным? Трагической судьбы человек!
Китайские меры длины: чи — 0,32 м, цунь — 3,2 см..
См. примеч. 5 к разделу "Литература эпохи Тан".
3 Даосское божество.
Главное божество даосского пантеона.
О "пяти элементах*' см. примеч. 16 к разделу "Литература смутных веков".
Богиня милосердия была одним из самых популярных в Китае божеств
буддийского пантеона.
Один из десяти титулов Будды.
Ананда ("Радость") — двоюродный брат и ученик Будды Шакьямуни, основа-
теля буддизма, ставшего главным божеством буддийского пантеона; Касьяпа ("Пью-
щий свет") — имя Будды, который, по преданию, предсказал появление Будды
Шакьямуни.
Ваджра, по-кит. "Цзиньган", — самый прочный из металлов, означает
божество, хранителя буддийского учения.
См. примеч. 5 к разделу "Литература эпохи Тан".
См. примеч. 2 к разделу "Литература эпохи монгольского завоевания".
Монголы, правившие Китаем в XIII — XIV вв., называли свою династию
по-китайски — "Юань".
Тао — Тао Ванлин, второе имя Чжоу Ван, прозвище Шикуй; единомышлен-
ник и друг Юань Хундао.
14 Годы цзяцзин и лунцин — 1522 — 1566, 1567 — 1572.
Ху Мэйлинь — второе имя Жучжэнь, прозвище Мэйлинь. В 1555 г. был
императорским инспектором-ревизором, потом генерал-губернатором провинции
Чжэцзян.
Юнлин — посмертное имя императора Муцзуна, правившего в 1567 —
1572 гг.
Чжу, Сюй — Чжу Чжи занимался контрабандной торговлей на море,
действовал в союзе с японскими пиратами, фабил и поджигал селения в приморских
районах. Сюй Хай — главарь одной из банд, подчиненных Чжу Чжи.
Чжан Янхэ — член академии Ханьлинь.
19
Шу Гун — прозвище Юань Хундао.
Мэй Кэшэн — единомышленник и друг Юань Хундао.
394
Япония
Потомки неведомых племен, поселившихся на островах Японского архипела-
га за несколько тысячелетий до новой эры,— японцы — вступили в ранний
век металлов объединенными в несколько государственных образований, в
числе которых выделяется государство Яматай. Заимствование китайской
иероглифики и реформы середины VII в., приведшие к созданию абсолют-
ной монархии, стимулировали развитие письменной словесности, вначале
служившей для фиксации государственных ритуалов и исторических хроник,
а чуть позднее — и для чисто художественного творчества образованных
сословий.
В эпоху Hapa (XIII в.) почти одновременно с записью мифологического
эпоса "Кодзики", краевых описаний "Фудоки", молитвословий "норито" и
указов "сэмме", эклектически соединяющих в себе приемы словесной магии
и ранней ораторской риторики, неизвестные составители создали обширный
(более четырех с половиной тысяч текстов) свод древней лирики, начиная с
народных песен и заканчивая сочинениями придворных поэтов VIII в.,—
"Манъсю".
К периоду Хэйан (IX — XII вв.) идеалы "ясности, покоя и прямоты" в
литературе сменились утонченной эстетикой "моно-но аварэ" (пленительно-
сти преходящего), сформировавшейся под воздействием буддийской концеп-
ции "бренности бытия". Гуманистическое искусство Танской империи вызва-
ло расцвет дневниково-эссеистской лирической прозы и психологических
повестей "моногатари". К X в. в основном сформировался поэтический канон
"вака".
Укрепление могущества феодального дворянства сопровождалось ростом
сочинений религиозно-этической тематики и переходом от плавного и музы-
кального литературного стиля "вабун", выражавшегося на письме фонетиче-
ской азбукой "кана", к "вакан конкобун", в котором многочисленные слова
китайских корней, записанные иероглифами, сопровождались японскими
грамматическими окончаниями в виде "каны". К концу эпохи Хайан особое
значение приобретают "исторические повести", соединяющие в себе стили
придворной лирической повести и исторической хроники китайского образ-
ца, а также светские и религиозные дидактические рассказы "сэцува". Эпи-
гонские "моногатари" этого периода подражают лучшим образцам жанра,
созданным на рубеже X и XI вв.
Борьба за власть между несколькими феодальными кланами закончилась в
1191 г. установлением военного правительства "бакуфу", подчинившего им-
ператорский двор своему контролю. Период типичной для средневековья
борьбы феодальных князей за верховную власть в стране длился до конца
XVI в. (эпоха Камакура — XIII — XIV вв., эпоха Муромати — XIV — XVI
вв.). Неудивительно, что одним из ведущих жанров прозы в это время стали
воинские литературные эпопеи "гунки", записывавшиеся начиная с XIII в. на
основе эпических сказов в исполнении странствующих монахов под аккомпа-
немент лютни "бива". К концу периода жанр этот эволюционировал в аван-
тюрно-героическую повесть, центральный персонаж которой — воплощение
395
нравственного идеала средних веков. Литература прежних жанров — "моно-
гатари", "никки", "сэцува" — обрела типично средневековое миросозерца-
ние. В поэзии и родившейся в XIV в. классической драме Ноо это выразилось
в концепции "сокровенной красоты" (югэн) и особой технике суггестивного
символизма (едзе). Идеал изменчивости земного бытия отражала поэзия
'нанизанных строф" (рэнга) с ее текучими, неуловимо меняющимися обра-
зами и преодолением личностного начала в акте коллективного импровиза-
ционного сочинения поэтической цепочки.
Зарождение в XV в. городской культуры усилило демократические начала
в литературе и вызвало к жизни простонародную лубочную повесть "отоги-
дзоси" и комическую (хайкай) рэнга, хотя подлинных вершин художествен-
ности городская проза и поэзия хайкай достигли только к концу XVII в.
Дзэнская китаеязычная литература "Пяти монастырей" в XV в. растворилась
в японской традиционной словесности, а дзэнская духовность вошла состав-
ным элементом в национальную культуру, повлияв на архитектуру, живо-
пись, музыку, садовое искусство и синтезирующее все это чайное действо.
Дзэнские просветители подготовили почву для глубокого восприятия идей
неоконфуцианства, ставшего официальной государственной доктриной позд-
нефеодального периода.
Литература эпохи
Hapa (VIII в.)
Молитвословия (норито)
и Государевы указы (сэммё)
Синтоистские молитвословия "норито" (самое раннее собрание в 27 текстов
содержится в "Ритуалах годов Энги" — 927 г.) и Государевы указы "сэммё"
(сохранились 62 текста в "Продолжении исторических анналов Японии" —
793 г.) принадлежат к числу древнейших форм японской словесности, хотя
при записи они, по-видимому, подверглись некоторой литературной обра-
ботке.
Переводы Н. Невского (Молитвословия), Л. Ермаковой (Указы).
I
МОЛИТВОСЛОВИЕ
В ПРАЗДНИК УСПОКОЕНИЯ огня
Когда повелением царственных предков Камуроги и Камуро-
ми, живущих, как боги, в равнине Высокого неба, Поднебесную так
поручали: "Царственный Правнук страной Тучных колосьев Камы-
шевой заросли славной, как страною покойной, да ведает мирно!" —
396
тогда же вручили заклинания небесные, заклятия грузные, которыми
я и реку.
Повелители боги Изанаги и Изанами, два столпа, брат и сест-
ра, сочетаться изволив,
земли — восемь десятков земель,
острова — восемьдесят островов,
породили:
восемьсот тем богов породивши,
когда сыном наипоследним бога Духа Огня порождала, ложесна опа-
лились — в скале сокрываясь:
"Ночей — семь ночей,
дней же — семь дней,
на меня не взирай,
повелитель мой милый!" —
так жена изрекла.
Еще не исполнились эти семь дней, сокрывание странным со-
чтя, когда муж взглянуть соизвоЛил, Огонь породила она, опаливши
себе ложе сна.
"Когда это случилось,—
Хотя я говорила:
Повелитель мой милый, на меня не взирай! —
На меня ты взглянув, устыдить соизволил..." —
такие изрекши слова,—
"Повелитель мой милый да будет же править Верхней страной,
а я Нижней страной буду ведать",— так сказав, соизволила скрыться
в скале; но, добравшись до спуска во Тьму, так размышляла:
"В Верхней стране, которою правит повелитель мой милый,
я рожденным оставила сына с сердцем дурным",— так промол-
вив, вернулась и снова детей породила. Воду-Богиню, Тыкву-Горлян-
ку, Тину речную, Деву-Глиногору — четырех родов существ поро-
дила.
^Лишъ сын этот с сердцем дурным забуйствуст сердцем, —
Воду-Богиню, Тыкву-Горлянку, Деву-Глиногору, Тину речную возь-
мите и успокойте его!" — так поучая, открыть соизволила.
И вот посему, когда мы возносим хвалы, чтоб при дворе Потом-
ка Царей сердцем он не ярился, в дар —
светлые ткани, блестящие ткани,
мягкие ткани, грубые ткани,
пятицветные вещи представив,
в равнине синего моря живущее —
с плавниками широкими,
с плавниками узкими,
397
вплоть до растений из водных глубин
и листьев растений прибрежных,
и вино —
горла кувшинов поднявши ввысь,
брюха кувшинов наполнив в ряд,
вплоть до мягкого риса
и грубого риса,
словно горы косые, наложивши высоко,
заклинанием небесным, заклятием грузным, мы возносим хвалу,—
так говорю я.
ГОСУДАРЕВЫ УКАЗЫ (СЭММЕ)
9. Указ об исполнении
принцессой перед
императрицей танца госэти
Согласно великому повелению государеву так изрекается:
"Известились мы, что государь великий,
мудрец, о коем молвят с трепетом,
что правил великой страной восьми островов
из дворца Киёмихара в Асука,
желая Поднебесную обустроить и выровнять,
дабы между верхами и низами царили стройность и согласие,
и они без сдвигов резких покойно жили,
помыслил божественной сутью своей,
что надобно две вещи разом учредить —
ритуал и музыку,
чтобы ровно и долго длились они.
И тогда танец этот изволил он затеять и создать.
И известивши о том, повелели мы:
пусть, как деянию непрестанному,
что вместе с Небом-Землей впредь передается и исполняется,
наша принцесса наследная тому обучится и то усвоит,
и перед государыней нашей почтительно исполнит".
10. Указ императрицы
при исполнении принцессой
танца госэти и сложенные ею песни
Сын наш, государь, что, как бог явленный,
правит страной восьми островов великой,
398
повелел принцессе танцу выучиться.
Танцу, государственному сокровищу,
что был затеян и сотворен государем,
повелителем нашим, о коем молвят с трепетом,
дабы закон, что в Поднебесной установлен и исполняется,
существовал непрестанно.
И возвещаем смиренно повеление великое,
что, сие увидев и услышав, возрадовалась [государыня ].
И вот, увидев сие деяние, что нынче исполнено было,
мыслит [государыня ], что это не просто забава,
учит оно люд Поднебесной и закону вразумляет,
что для государя и подданных, родителей и детей.
Посему, в знак того, что наставляя и вразумляя,
принять его и сохранить надобно вне забвения и потери,
надо одного-двух подданных
милостью одарить,— так мыслит государыня.
И сие повеление великое, изреченное
возвещаю смиренно.
Сложенные императрицей песни:
В стране Ямато,
где небо так огромно,
по изволенью божьему,
на танец я взираю
и думаю: сколь благолепно!
Еще одна песня:
Бога небесного
повелению священному
следуя,
сие питие богатое
подносим почтительно.
Еще одна песня:
Дабы мой государь великий,
что спокойно правит,
впредь ровно,
долговечно пребывал,
питие богатое ныне подносим.
399
Мифы Кодзики
Свод японских мифов, легенд и исторической хроники "Кодзики" (Запись о
деяниях древности) составлен в 712 г. по императорскому указу придворным
Оно-но Ясумаро со слов сказителя Хиэда-но Арэ. Основную часть первого
свитка "Кодзики" составляют космогонические мифы, в центре второго —
героический эпос, а третий посвящен историческим преданиям и легендам,
доведенным до времени правления императрицы Суйко (554 — 628). Текст
записан по-китайски, но с особым использованием фонетических и идеогра-
фических функций иероглифов в собственных именах, ритуальной и поэти-
ческой речи.
Перевод К. Черевко.
ЗАПИСЬ О ДЕЯНИЯХ ДРЕВНОСТИ
ИЗ ПЕРВОГО СВИТКА
{фрагмент)
Богиня Солнца
в небесной усыпальнице
(Богиня Аматэрасу покидает
Равнину Вышнего Неба)
Приподняла-открыла тогда удрученная этим вконец богиня
дверь-заставу небесной усыпальницы, выложенной камнем, и замк-
нулась-сокрылась за ее стенами. Тотчас погрузилась Такама-га-хара,
Равнина Вышнего Неба, в кромешный мрак. Непроглядная мгла
окутала землю предков Асихара-но-нака-цу-куни, Срединную стра-
ну тростниковой равнины, и воцарилась на ней беспросветная ночь.
А посему заполнилось все пространство гудением неисчисли-
мых злых божеств, подобным жужжанием назойливых майских мух,
и повсюду стали приключаться неисчислимые беды.
(Божества неба держат совет)
Собралось тогда небесных божеств видимо-невидимо, и стали
они держать великий совет. Поручили-доверили они думать трудную
думу богу Омоиканэ, Сопрягающему мысли, сыну глубокочтимого
Таками-мусухи, Мирового Духа творения, что созидает на Вышнем
Небе. Собрали небесные божества по его наставлению священных
петухов — птиц непрестанного пения в беспросветной ночи, и пове-
лели им показать свое умение. Перенесли боги от истоков реки
400
Амэ-но-ясу, Небесное спокойствие, к усыпальнице богини Аматэрасу
небесный камень-наковальню твердости необычайной, перенесли ту-
да и железо самородное с небесной горы Канаяма, Горы-металл.
Нашли они кузнеца Ама-цу-мара, Небесного мужа, и поручили боги-
не Исикори-домэ, Родоначальнице мастеров по прочному литью,
изготовить металлическое зеркало, а богу Тама-но-оя, Родоначаль-
нику мастеров по яшме, изготовить длинные нити с несчетными
бусинами гнутой яшмы-ясписа красоты неописуемой. А затем при-
гласили небесные божества богов Амэ-но-коянэ, Небесный малый
кров, предка главного жреческого рода Накатоми, Благородных по-
средников между Небом и Землей, и Амэ-но-футотама, Несравнен-
ные Дары Неба, предка незнатных служителей культа, ведающего
жертвенными сосудами рода Имубэ, Чародеев.
Повелели им боги вынуть-извлечь лопатку из жертвенного
оленя, что пасется на Кагуяма, небесной горе Благоуханной, прине-
сти ее к усыпальнице богини Аматэрасу вместе с золой коры древней
небесной вишни "хахака", что растет на этой горе.
(Божества Неба испрашивают
волю вышних божеств,
совершая обряд гадания)
Стали затем боги Неба испрашивать волю вышних богов, со-
вершив обряд гадания по трещинам на лопатке оленя-самца, что
появляются на ней от прокаливания на алом огне горящей коры этого
дерева.
И, испросив волю вышних богов, вырвали небесные божества с
корнями раскидистые благоухающие миртовые деревья "масакаки",
что растут на горе Амэно-кагуяма, и убрали их верхние ветви длин-
ными нитями с несчетными бусинами гнутой яшмы-ясписа красоты
неописуемой, его средние ветви — ниспадающими, словно тропы-
ленты для нисходящих с Неба богов, лоскутами-полосками тканей из
небесно-голубого льна и белоснежного хлопка. Взяли-передали не-
бесные божества все эти предметы небесному богу Амэ-но-футотама,
Несравненные Дары Неба, как свои чистосердечные жертвоприноше-
ния сокрывшейся богине Солнца.
(Боги Неба, совершая обряд
заклинания, извлекают
и богиню Солнца
из небесной усыпальницы)
И стал тогда бог Амэ-но-коянэ, Небесный малый кров, петь-чи-
тать свои дивные молитвословия-заклинания.
401
Тем временем небесный бог Амэ-но-тадзикара-о, Могучая рука
Неба, притаился рядом с дверью-заставой усыпальницы богини Ама-
тэрасу, а богиня Амэ-но-удзумэ, Мятежная дева Неба, начала приго-
товление к магическому действу. Отогнула-подвязала она ниспадаю-
щие рукава своего кимоно лозой небесного тенелюбивого кустарни-
ка — вечнозеленого плауна булавовидного, что произрастает на горе
Кагуяма, переплела-скрепила свою прическу венцом из лозы небес-
ного вьющегося эвонимуса, убрала-украсила запястья букетами из
веточек шуршащего низкорослого бамбука садзи, что тоже произра-
стает на этой горе. Перевернула-поставила Мятежная дева Неба
перед усыпальницей богини Солнца пустую кадку вверх дном, взоб-
ралась на это возвышение, а затем принялась потешно петь-танце-
вать и, притопывая, производить неимоверный грохот. Постепенно
убыстрялся ритм ее вдохновенного танца-песни. Видно, снизошли на
нее вышние боги Неба.
Одержимая священным безумием, открыла-обнажила она свои
белые груди и ослабила-приспустила с бедер тонкий пояс своей юбки
ниже потаенного места — истока жизни, дабы обратить вспять тем-
ных злых божеств смерти. И сотряслась Такама-га-хара, Равнина
Вышнего Неба, от раскатов дружного смеха неисчислимого сонма
небесных божеств. Проникли его звуки сквозь каменные стены усы-
пальницы богини Аматэрасу — пришла она в изумление, приподня-
ла-приоткрыла дверь-заставу своей небесной каменной усыпальницы
и стала грозно вопрошать через узкую щель:
— Отчего танец-пение богини Амэ-но-удзумэ, Мятежной девы
Неба, рассмешил неисчислимых небесных богов всех до единого?
Ведь, сокрывшись в небесной усыпальнице, задумала-загадала я, что
воцарится мрак-безмолвие на Такама-га-хара, Равнине Вышнего Не-
ба, воцарится мрак-безмолвие и на Земле — Асихара-но-нака-цу-ку-
ни, Срединной стране тростниковой равнины.
И молвила в ответ Амэ-но-удзумэ, Мятежная дева Неба:
— Появилось у нас божество, что превосходит тебя, богиня,
своими достоинствами. Вот и смеемся-веселимся мы в танцах-песно-
пениях.
Тем временем боги Амэ-но-коянэ, Небесный малый кров, и
Амэ-но-футотама, Несравненные Дары Неба, преподнесли ей приго-
товленное заранее священное зеркало и дали ей поглядеться в него. И
чем дольше любовалась она своим отражением, тем больше поражало
се необычное видение и тем больше невольно влекло ее к себе.
Стоило только богине Солнца поднять дверь-заставу своей небесной
усыпальницы, выложенной камнем, как притаившийся около нее бог
Амэ-но-тадзикара-о, Могучая рука Неба, крепко схватил ее за руку и
силой вывел на Такама-га-хара, Равнину Вышнего Неба.
402
Тотчас же бог Амэ-но-футотама, Несравненные Дары Неба,
метнул позади нее священную соломенную веревку-жгут и, пользу-
ясь своим правом верховного жреца, произнес заклинание:
— Да не переступит твоя нога через запретную черту, обозна-
ченную мною! Да будет заказан тебе отныне обратный путь.
И снова явила тогда свой лик глубокочтимая богиня Аматэрасу,
Сияющая на Небе, и снова воссиял-засверкал первозданный свет на
Такама-га-хара, Равнине Вышнего Неба, и на Земле — Асихара-но-
нака-цу-куни, Срединной стране тростниковой равнины, потому что
был исполнен обряд-заклинание в согласии с природой.
ХИТАТИ-ФУДОКИ
(фрагменты)
Впервые "Областные описания" (Фудоки) составлены наместниками про-
винций по приказу императрицы Гэммё, объявленному в 713 г. с целью
регистрации взимаемых податей и упорядочения местных культов. Поэтому
помимо описаний сельскохозяйственных угодий особое значение придава-
лось топонимике, местным обычаям, сказаниям, ритуалам и песням. Неизве-
стно, были ли описаны все шестьдесят с лишним тогдашних провинций. До
нашего времени дошло лишь пять описаний: "Идзумо-фудоки", а также
неполное описание четырех провинций — Хитати, Харима, Хидзэн и Бунго.
Сохранились отдельные фрагменты еще 36 описаний.
Перевод К. Попова.
Старики рассказывают: в древности бог-прародитель объезжал
горы — обиталища богов. Когда он достиг Фудзи в провинции Суруга,
наступил вечер, и он стал просить ночлега. Тогда бог горы Фудзи
ответил: "(Сейчас) у нас праздник нового урожая, и мы не хотим,
чтобы был кто-либо посторонний. Сегодня мы не можем приютить
вас".
Бог-прародитель заплакал от досады и (начал) браниться (и
проклинать): "Я — твой отец. Почему ты не хочешь дать мне ночле-
га? Пусть же гора, где ты живешь, будет безлюдной, пусть зимой и
летом идет снег, садится иней и всегда будет холодно, пусть сюда не
поднимаются люди и никто не приносит тебе пиши".
Затем он поднялся на гору Цукуба и опять попросил ночлега.
Бог горы Цукуба на это ответил: "Хотя сегодня мы и вкушаем новое
зерно, но мы не можем не уважить вашей просьбы". Он принес
кушанья и почтительно подал их (богу).
Бог-прародитель возрадовался и запел: "Мои милые дети!
Пусть ваш храм будет прекрасным, и (я желаю), чтобы так было
403
вечно, как небо и земля, как солнце и луна, чтобы люди, собравшись,
веселились, чтобы еды и питья было много, чтобы веселье не прекра-
щалось века и чтобы день ото дня все процветало. Пусть всегда (у
вас) будет радость".
Поэтому на горе Фудзи всегда идет снег и подняться на нее
невозможно, а на горе Цукуба собирается много людей. Они поют и
пляшут, едят и пьют, и это не прекращается и до сих пор.
* * *
Южнее Каруно есть равнина Унаиномацубара. В древнее время
(здесь) жили молодой жрец и молодая жрица унаи (местные жители
называли их служителем и служительницей богов). Мужчину назы-
вали ирацуко из Самута, что в Нака, а женщину — ирацумэ из Адзэ,
что в Унаками. Оба они обладали прекрасной наружностью и блиста-
ли в (окрестных) деревнях. Они слышали друг о друге и взаимно
стремились к любви, но были воздержанны. Проходили дни, месяцы,
и вдруг они неожиданно встретились на играх утагаки (местные
жители называют их кагаи). Тогда ирацуко запел песню:
Прекрасная девушка из знаменитого
Адзэ,
На сосенке из Адзэ
Ты повесила дары — полоски юфу —
И поглядывала на меня,
О ты, островок на озере Адзэ!
В ответ на это ирацумэ пропела:
Хотя мне и сказали:
"Стой у черты прилива",
Но ты, мой любимый,
Увидев меня, скрывавшуюся среди островов,
Сразу же прибежал.
Затем оба открылись в своей любви. Опасаясь, что (другие)
люди узнают об этом, они скрылись с площадки утагаки, спрятались
под сосной, взяли друг друга за руки, сели рядом, рассказали о
своих думах и о грусти неудовлетворенной любви. Наконец-то исчез-
ло накопившееся страдание давней любви. Они были на вершине
счастья.
Как раз в это время капли росы повисли на ветках, а осенний
ветер гудел в деревьях.
Места, освещенные ярким светом луны, были похожи на отме-
ли в море, куда возвращаются перекликающиеся журавли, а места,
над которыми шелестел ветер в соснах, были похожи на горы, над
которыми пролетают дикие гуси. В горах было тихо, из скалы бил
404
источник прозрачной воды, ночь была полна грусти, появился лег-
кий, как дым, иней. На близлежащих горах виднелись блики красно-
го клена, с далекого моря доносился шум белых волн, набегавших на
берег. Не было большего наслаждения, чем находиться здесь. (Они)
всецело погрузились в сладостную беседу и совершенно забыли о том,
что ночь близится к рассвету. Вдруг запели птицы, залаяли собаки,
небо заалело и заблистало солнце. Тогда жрец и жрица, не зная, что
делать, и стыдясь показаться людям на глаза, превратились в сосны.
Ирацуко назвали сосной намимацу, а ирацумэ назвали сосной коцу-
мацу. Эти названия были даны в древности, и в неизменном виде они
дошли до наших дней.
Антология Манъёсю
"Собрание мириад листьев-слов" (Манъёсю, вторая половина VIII в.) —
старейшая антология японской поэзии — содержит около четырех с полови-
ной тысяч текстов народных песен и сочинений более 500 авторов всех
сословий приблизительно за четыре с половиной века. Записанные чередую-
щимися пяти- и семисложными стопами стихи различных жанров в основном
имеют форму пятистишия "танка". Антология содержит также незначитель-
ное количество "длинных песен" (тека), шестистиший "ездока" и других
жанровых форм. Одним из возможных составителей Манъёсю считают при-
дворного Отомо Якамоти (718 — 785), которому принадлежат последние
четыре из двадцати свитков антологии.
Перевод Л. Глускиной.
КАКИНОМОТО ХИХОМАРО
* * *
Вздымается волна из белых облаков,
Как в дальнем море, средь небесной вышины,
И вижу я —
Скрывается, плывя
В лесу полночных звезд, ладья луны.
Покидая страну Ивами
Там, в Ивами,
Возле гор Такацуну,
405
Меж деревьями густыми, вдалеке,
Видела ли милая моя,
Как махал я ей, прощаясь, рукавом?
По дороге, где иду,
На склонах гор
Тихо-тихо шелестит бамбук...
Но в разлуке с милою женой
Тяжело на сердце у меня!..
Плач о жене
Луна осенняя, что нас видала вместе,
Мир озаряет вновь, взойдя на небосвод.
А милая моя,
Что любовалась ею,
Все дальше от меня за годом год!..
ЯМАБЭ АКАХИТО
* * *
Когда на бухты Таго на простор
Я выйду и взгляну перед собой,—
Сверкая белизной,
Предстанет в вышине
Вершина Фудзи в ослепительном снегу.
* * *
На острове этом Карани,
Где срезают жемчужные травы морские,
Если был бы бакланом,
Что живет здесь, у моря,
Я не думал бы столько, наверно, о доме!
Проезжая мимо кургана легендарной
красавицы Тэкона
Вот в Кацусика, в этой стране,
В этой бухте Мама,
Верно, здесь, наклонившись,
406
Срезала жемчужные травы морские
Тэкона... Все о ней нынче думаю я.
* * *
Я не могу найти цветов расцветшей сливы,
Что другу мне хотелось показать:
Здесь выпал снег,—
И я узнать не в силах,
Где сливы цвет, где снега белизна...
* * *
Когда ночь наступает,
Ночь, как черные ягоды тута,—
Там, на отмели чистой,
Близ деревьев хисаки,
Часто плачут тидори...
* * *
В этой бухте Вака,
Лишь нахлынет прилив,—
Вмиг скрывается отмель,—
И тогда в камыши
Журавли улетают, крича...
* * *
Я в весеннее поле пошел за цветами,
Мне хотелось собрать там фиалок душистых,
И оно показалось
Так дорого сердцу,
Что всю ночь там провел средь цветов,
до рассвета!
ЯМАНОЭ ОКУРА
* * +
Итак, друзья, скорей в страну Ямато.
Туда, где сосны ждут на берегу!
В заливе Мицу,
407
Где я жил когда-то,
О нас, наверно, память берегут!
* * *
Приснился мне цветок душистой сливы,
И мне сказал доверчиво во сне:
Считаюсь я цветком
Столичным и красивым,
Так дай же плавать мне в вине!
* * *
Для чего вам серебро,
Золото, каменья эти?
Все — ничтожно,
Всех сокровищ
Драгоценней сердцу дети!
* * *
Много платьев у ребенка богача,
Их вовек ему не износить,—
У богатых в сундуках
Добро гниет,
Пропадает драгоценный шелк!
А у бедного простого платья нет,
Даже нечего ему порой надеть.
Так живем...
И лишь горюешь ты,
Ничего не в силах изменить!
ОТОМО ТАБИТО
* * *
Когда большими хлопьями на землю
Снег, словно пена белая, летит
И нет конца ему,—
Всегда в минуты эти
Столицу Hapa вспоминаю я!
408
* * *
В том саду, что вдвоем
Мы сажали когда-то
С любимою вместе,
Поднялись так высоко,
Разветвились деревья!
Из песен о вине
* * *
О пустых вещах
Бесполезно размышлять,
Лучше чарку взять
Хоть неважного вина
И бездумно пить до дна.
* * *
Суемудрых не люблю,—
Пользы нет от них ничуть!
Лучше с пьяницей побудь:
Он, хотя бы во хмелю,
Может искренне всплакнуть.
* * *
Чем никчемно, так, как я,
Человеком в мире жить,
Чашей для вина
Я хотел бы лучше стать,
Чтоб вино в себя впитать!
ОТОМО ЯКАМОТИ
* * *
Персиков цветы сверкают, блеском алым
Наполняя вешние сады,
И под алыми цветами на дороге,
Их сверканьем ярким озаренной,
Дева юная стоит...
409
Бледно-лиловые цветы катакаго
Вблизи священного колодца храма,
Где много юных дев из царского дворца,
Которые, к колодцу подойдя, чтоб черпать воду,
С цветами нежными смешались, наклонясь...
Две песни, сложенные
в порыве нахлынувших чувств
В полях весеннею порою
Воздушной дымкой стелется туман,
И грустно на душе...
Ах, как поет сегодня
В лучах вечерних солнца соловей!
Вечерняя пора,—
Когда едва-едва
Я слышу дуновенье ветра
У дома моего
В бамбуковой листве...
Литература эпохи Хэйан
(IX — XII вв.)
Повесть о старике Такэтори
Текст этой самой ранней (первая половина X в.) из известных придворных
повестей "моногатари", похоже, является переводом первоначального китае-
язычного варианта. Созданная неизвестным буддийским монахом или чинов-
ником низкого ранга, повесть несет отпечаток фольклорного влияния и вместе с
тем выдаст знакомство автора с китайской и отечественной литературой.
Перевод В. Марковой.
I. Чудесное рождение
Кагуя-химэ
Не в наши дни, а давно-давно жил старик Такэтори. Бродил он
по горам и долинам, рубил бамбук и мастерил из него разные изделия
410
на продажу. Потому и прозвали его Такэтори — тот, кто добывает
бамбук. А настоящее имя его было Сануки-но Мияцуко-маро.
Вот однажды зашел старик Такэтори в самую глубину Ьамбуко-
вой чащи и видит: от одного деревца сияние льется, словно горит в
нем огонек. Изумился старик, подошел поближе, смотрит — что за
диво! В самой глубине бамбукового стебля сияет ярким светом дитя —
прекрасная девочка, ростом всего в три вершка.
И сказал тогда старик:
— С утра и до позднего вечера собираю я бамбук в лесу, плету
из него корзины и клетки, а нынче досталась мне не клетка, а
малолетка, не плетушка, а лепетушка. Видно, суждено тебе стать
моей дочерью.
Взял он ее бережно и отнес домой, а дома поручил заботам
своей старухи. Красоты девочка была невиданной, но такая крошеч-
ная, что положили ее вместо колыбели в клетку для певчей птицы.
С той самой поры, как пойдет старик Такэтори в лес, так и
найдет чудесный бамбук: в каждом узле золотые монеты. Понемногу
стал он богатеть.
Росла девочка быстро-быстро, тянулась вверх, как молодое
деревцо. Трех месяцев не минуло, а уж стала она совсем боль-
шой, как девушка на выданье. Сделали ей прическу, какую носят
взрослые девушки, и с должными обрядами надели на нее длин-
ное мо1.
Из-за шелковой занавеси девушку не выпускали, чтоб чужой
глаз не увидел,— так берегли и лелеяли. Ни одна красавица не свете
не могла с ней сравниться нежной прелестью лица. В доме темного
угла не осталось, все озарило сияние ее красоты. Нападет иной раз на
старика недуг, но взглянет он на свою дочь — и боль как рукой
снимет. Возьмет его досада — рассердится, а только увидит ее — и
утешится.
Долгое время еще ходил старик Такэтори в лес за бамбуком.
Каждый раз находил он дерево, полное золотых монет, и стал неслы-
ханным богачом.
Когда найденная дочь его совсем выросла, призвал старик Та-
кэтори жреца Имбэ-но Акита из Мимуродо и Акита дал ей имя
Настакэ-но Кагуя-химэ, что значит: "Лучезарная дева, стройная,
как бамбук".
Три дня праздновали радостное событие. Старик созвал на пир
всех без разбору. Пенью, пляскам конца не было. Славно повесели-
лись на этом торжестве!
1 Mo — предмет парадного женского одеяния, ироде шлейфа. Когда девушка
достигала 12 — 13 лет, то справляли обряд совершеннолетия »о время которого на
нее в первый раз надевали мо.
411
IX. Небесная одежда
из птичьих перьев
...Между тем прошла уже первая половина ночи, близился "час
крысы". Вдруг весь дом старика Такэтори озарило сияние, в десять
раз ярче света полной луны. Стало светлее, чем днем. Можно было
рассмотреть на лицах людей даже ямочки, откуда растут волосы.
Внезапно с высокого небесного свода спустились на облаках
неведомые лучезарные существа и построились в ряд, паря в воздухе
над самой землей. При этом все воины, которые сторожили дом
снаружи, и все слуги, охранявшие входы в дом изнутри, замерли от
ужаса и сразу потеряли охоту сражаться, словно попали во власть
нездешней силы. Еле-еле опомнившись, схватились они за луки и
стрелы, но руки их, вдруг онемев, бессильно повисли. Самые смелые,
победив внезапную слабость, пустили стрелы в небесных гостей, но
стрелы полетели в сторону, далеко от цели. Не в силах вести дальше
бой, воины в душевном смятении только мерились взглядами с при-
шельцами из лунного мира.
Небожители были одеты в наряды невиданного на земле вели-
колепия. С ними был летучий паланкин. Этот паланкин мог летать по
небу, а верх у него был затянут тонким шелком.
Один из небесных пришельцев, как видно, их предводитель,
выступил вперед и повелительно крикнул громовым голосом, так, что
во всем доме было слышно:
— Эй, Мияцуко-маро! Выходи!
Тут старик Такэтори, который до той минуты так храбрился,
вышел за дверь и свалился ничком, почти без памяти.
Гость из лунного царства сказал ему:
— Слушай ты, неразумный человек! За твои малые заслуги
дарована была тебе несравненная радость: на краткий срок приютить
в своем доме Кагуя-химэ. За это тебе в изобилии посылалось золото.
Скажи сам, разве ты теперь так живешь, как прежде? В искупление
давнего греха, совершенного ею в прежней своей жизни, Кагуя-химэ
обречена была жить некоторое время в доме такого ничтожного
человека, как ты. Грех ее теперь полностью искуплен, и я послал
взять се назад на небо. Напрасны твои слезы и жалобы! Немедленно
отдай нам Кагуя-химэ!..
...В тот же миг надели на Кагуя-химэ одеяние из птичьих
перьев, и сразу же угасли в ней все человеческие привязанности.
Перестала она жалеть старика Такэтори и грустить о его участи, ведь
тот, кто наденет небесную одежду из птичьих перьев, забывает обо
всем земном. Кагуя-химэ села в летучий паланкин и в сопровожде-
нии сотни посланцев из лунного мира улетела на небо.
412
X. "Гора бессмертия"
Фудзи
...Начальник дворцовой стражи вернулся назад к государю и
доложил ему о своей неудаче. А окончив рассказ, вручил микадо
письмо от Кагуя-химэ и сосуд с напитком вечной жизни. Микадо
развернул письмо, прочитал его и так жестоко опечалился, что отка-
зался от пищи и забыл о своих любимых развлечениях: стихах и
музыке.
Однажды призвал он к себе министров и высших сановников и
спросил у них:
— Какая гора всего ближе к небу?
Один из сановников ответил:
— Есть в провинции Суруга высокая гора. Она и от столицы
недалеко, и к небу всего ближе.
Тогда микадо написал стихи:
Не встретиться нам вновь!
К чему мне жить на свете?
Погас твой дивный свет.
Увы! напрасный дар —
Бессмертия напиток.
Он прикрепил послание с этими стихами к сосуду, в котором
хранился напиток бессмертия. Потом он выбрал человека по имени
Цуки-но Ивакаса, что значит "Скала в сиянии луны", и, вручив ему
драгоценный сосуд, подробно объяснил, что надо делать. Цуки-но
Ивакаса в сопровождении множества воинов поднялся на указанную
ему гору и там, выполняя волю государя, открыл сосуд и зажег
напиток бессмертия. Чудесный напиток вспыхнул ярким пламенем, и
оно не угасает до сих пор. Оттого и прозвали эту вершину "Горой
бессмертия" — Фудзи. Столбом поднялся вечный дым к далеким
облакам, к царству светлой луны, и легким облачком улетело с ним
прощальное послание микадо. Так говорит старинное предание.
Антология "Собрание старых
и нынешних песен"
(Кокин вака-сю)
Составленная в 905 г. по высочайшему повелению в "придворной академии
поэзии" антология "Кокин вака-сю" стала в средние века эталоном ноэтичс-
413
ской формы. Поэзия придворной аристократии с ее идеалом "прелести пре-
ходящего" (моно-но аварэ) достигла в этой антологии высшей точки своего
развития. В предисловии поэт Ки-но Цураюки (? — 946?) впервые дал очерк
истории и теории японской поэзии, сопоставив се эмоциональность с пре-
имущественно интеллектуальным характером китайской поэзии.
Перевод А. Глускиной.
АРИВАРА НАРИХИРА
И встать я не встаю, и спать не спится..
И так проходит ночь, и утро настает.
Все говорят: "Весна"...
А дождь не кончил литься,—
И я с тоской смотрю, как он идет, идет.
Я красотой цветов пленяться не устал.
И слишком грустно потерять их сразу.
Всегда жалею их,
Но так их жаль,
Как этой ночью, не было ни разу!
Во времена богов — крушителей земли.
Ах, даже и тогда об этом не слыхали:
Сегодня воды Тацута-реки.
Всегда прозрачные,
Вдруг стали ярко-алы!
Когда она меня спросила:
"Не жемчуг ли сверкает на траве?'* —
Тогда в ответ сказать бы сразу мне,
Что это лишь роса,—
И с той росой исчезнуть...
414
ОНО КОМАТИ
Ф * +
Печальна жизнь. Удел печальный дан
Нам, смертным всем. Иной не знаем доли.
И что останется?—
Лишь голубой туман,
Что от огня над пеплом встанет в поле.
* * *
Все говорят, что очень долги ночи
Осеннею порой. Но это лишь слова.
Едва мы встретимся —
И сна не знают очи,
И не заметим, как придет рассвет.
* * *
Краса цветов так быстро отцвела!
И прелесть юности была так быстротечна!
Напрасно жизнь прошла...
Смотрю на долгий дождь
И думаю: как в мире все невечно!
ЦУРАЮКИ
* * *
Прилечь я собирался ночью летом,
Но голос плачущий кукушки услыхал.
И вдруг — уже заря!
Сменилась ночь рассветом,
Пока в тиши кукушке я внимал.
* * *
Туман весенний, для чего ты скрыл
Цветы вишневые, что ныне облетают
На склонах гор?
Не только блеск нам мил,—
И увяданья миг достоин восхищенья!
415
* * *
Ты стал другим, иль все такой же ты?
Ах, сердца твоего никто не знает!
Прошло немало дней,
Но вот зато цветы...
По-прежнему они благоухают!
Да, сном, и только сном, должны его назвать!
И в этом мне пришлось сегодня убедиться:
Мир — только сон...
А я-то думал — явь,
Я думал — это жизнь, а это снится...
Как сквозь туман, вишневые цветы
На горных склонах раннею весною
Белеют вдалеке,—
Так промелькнула ты,
Но сердце все полно тобою!
Повесть Исэ
Созданная в начале X в. неизвестным автором на основе стихов Аривара-но
Нарихиры (825 — 880) первая повесть жанра "ута-моногатари" (повествова-
ние о песнях) в 125 относительно самостоятельных коротких сюжетах, объе-
диненных судьбой лирического героя-поэта, дает читателю своеобразный
каталог всех оттенков любовного чувства, выражающего себя в пятистишиях
"танка" в соответствии с придворным этикетом раннесредневековой аристок-
ратии. Прообразом этого жанра считают устные сказы о песнях "ута-гатари"
и развернутые прозаические комментарии "котоба-гаки" в ранних антологи-
ях поэзии.
Перевод Н. Конрада.
I
В давние времена жил кавалер. Когда ему надели первый
головной убор взрослого мужчины, он отправился на охоту-осмотр в
селение Касуга у столичного города Hapa, где у него были наследст-
венные поместья.
416
В селении том проживали две девушки-сестры, необычайно
прелестные и юные. Их подглядел тот кавалер сквозь щели огра-
ды. Не ждал он этого никак, и так не подходило все это к старо-
му селению, что сердце его пришло в смятение. Кавалер оторвал
полу охотничьей одежды, что была на нем, и, написав стихи, по-
слал им.
Был одет тот кавалер в охотничью одежду из узорчатой тка-
ни Синобу.
С равнины Касуга
молодых фиалок на тебе
узоры, платье...
И не знаешь ты пределов
мятежным смутам, как и Синобу.
Так сложил он и сейчас же им послал. Вероятно, интересно
показалось все это им.
А смысл стихотворения был тот же, что и в песне:
Узорчатая ткань.
Синобу из Митиноку,
по чьей вине ты стала
мятежна так?.. Ведь я
тут не при чем...
Вот как решительны и быстры были древние в своих поступках.
II
2
В давние времена жил кавалер.
Столица из Hapa была уже перенесена, а новая столица еще не
устроена, как нужно. И вот как раз в это время в западных кварталах
города проживала дама. Дама эта превосходила всех других. Превос-
ходила больше сердцем, чем наружностью своей. Как будто был у ней
друг не один.
И вот тот верный кавалер, возвратясь со свидания к себе домой,
подумал что ли что-то, но только так сложил: было начало марта, и
дождь все время накрапывал уныло:
Не бодрствую, не сплю,—
и так проходит ночь...
настанет же рассвет —
весенний долгий дождь
и думы о тебе.
417
3
В давние времена жил кавалер.
Даме, в которую был он влюблен, пук послав морской травы,
сказал при этом:
Если б любила меня ты,
легли б мы с тобой в шалаше,
повитом плющем.
И подстилкою нам
рукава наши были б...
4
В давние времена, на пятой улице восточной части города, во
флигеле дворца, где проживала императрица-мать, жила одна дама.
Ее навещал, не относясь сперва серьезно, кавалер, и вот, когда
устремления его сердца стали уже глубокими, она в десятых числах
января куда-то скрылась.
Хоть и узнал он, где она живет, но так как недоступным ему то
место было, снова он в отчаянии предался горьким думам.
На следующий год — в том же январе, когда в цвету полном
были сливы, минувший вспомнив год, ко флигелю тому пришел он:
смотрит так, взглянет иначе — не похоже ничем на прошлый год.
Слезы полились, поник на грубый пол дощатой галереи кавалер и
пробыл так, доколе не стал склоняться месяц; в тоске любовной о
минувшем он так сложил:
Луна... Иль нет ее?
Весна... Иль это все не та же,
не прежняя весна?
Лишь я один
все тот же, что и раньше, но...
Так сложил он и, когда забрезжил свет, в слезах домой вер-
нулся.
Дневник путешествия
из Тоса в столицу
(фрагменты)
Приписываемый известному поэту Ки-но Цураюки <? — 945), прославлен-
ному составлением антологии "Кокин вака-сю" (см. с. 418), дневник (никки)
создан в форме путевых заметок "кико-бун", описывающих все 55 дней
418
путешествия весной 935 г. из провинции, где поэт пять лет служил губернато-
ром, в столицу. Скрыться за литературной маской женщины из собственной
свиты автора, возможно, побудило предпочтение насыщенной пятистишия-
ми неофициальной отечественной прозы "вабун" положенному ему по рангу
китайскому языку.
Перевод В. Горегллда.
Прежде, если верить молве, писание дневников (ведь так они
именуются?) было делом мужчин, теперь на это отважилась жен-
щина.
В коем году, в двадцать первый день последней луны года в час
Пса мы покинули дом.
Вот и первая запись.
Один человек, прослужив правителем четыре... нет, почти пять
лет и завершив все, что надлежало ему по должности, получил от
преемника своего разрешительные бумаги, оставил дом, где жил он,
да и выехал к пристани, чтобы взойти на корабль.
Знакомые и незнакомцы провожали его.
Самые же близкие, годами преданно служившие ему, опеча-
ленные скорой разлукой, день напролет провели в заботах и суетли-
вых сборах, хватались то за одно, то за другое... Ночь настала среди
общего шума.
В двадцать второй день смиренно молим богов и Будду о спо-
койной дороге до Идзуми.
Ехать нам предстоит морем, а Фудзивара Токидзанэ устроил
прощальное пирование, одарил подарками и прочее, — словом, "на-
правил на путь коней наших'1. Но направил он на путь скорей нас
самих: все от господ и до слуг выпили лишку, и вот странность —
море соленое, а шутки-то на берегу попахивали несвежей рыбешкой.
Двадцать третий день. Здесь живет некто Ясунори из рода
Яги. Не связанный с губернаторством ни службою, никакими иными
делами. Так вот он посетил нас и по-старинному красиво и чинно
"направил на путь коней наших". Быть может, не столь уж дурно
было правление, если... Впрочем, иные и глаз не кажут: "Что он для
нас теперь?!" Таковы здешние обитатели. А Ясунори, человек насто-
ящего сердца, не погнушался прийти! Похвала моя отнюдь не из-за
его подарков.
Двадцать четвертый день. Здешний настоятель также изво-
лил "наставить на путь коней наших". Господа, слуги, все, кто там
был,— даже малые дети,— упились до чертиков. Те, что прежде
простого знака "один" начертить не умели, нынче отважно выписы-
вали ногами мудреные письмена.
419
Двадцать пятый день. Из резиденции нового правителя —
письмо с приглашением пожаловать к нему. Зовут — идем.
Весь день и всю ночь предавались веселью, самому изыскан-
ному.
Двадцать шестой день. Шумно пируем в усадьбе правителя.
Нас угощают радушно. Хозяева щедры. Последний наш слуга наде-
лен прощальными дарами. Читаются нараспев китайские песни. Хо-
зяин, гости, все бывшие на пиру слагают японские песни, обращая
их друг к другу. Не привожу здесь песен китайских. Что до японских,
то вот одна — сложенная любезным хозяином:
Чая свидеться с вами,
Я, столичный оставя предел,
В путь нелегкий пустился...
Что проку? Напрасный путь!
Мы скоро расстаться должны!
И прежний правитель, собиравшийся нынче к отъезду, ответил:
Но разве не прибыли вы
Стезею волн белопенных
Сюда, на замену мне?!
Нам выпал жребий один,
И вы в столицу вернетесь!
Сложили песни и остальные, но хороших среди них, помнится,
не было. Беседуя о том и о сем, прежний правитель и новый спусти-
лись в сад; новый правитель и прежний, покачиваясь и поддерживая
друг друга, пожелали друг другу всяческих благ, и один воротился в
новые свои палаты, другой покинул бывшее жилье свое навсегда.
Двадцать седьмой день. Вышли из Оцу в сторону селения
Урадо. Между тем незадолго до отъезда маленькая дочь правителя,
что родилась еще в столице, умерла. Он безучастно наблюдал сумато-
ху сборов. Он возвращался в столицу, но не испытывал ничего, кроме
печали. Смотреть на это было невыносимо. Один из нас сказал:
Настал долгожданный день.
Мы едем в столицу!.. Но что же
Так душу печалит?
Одна из нас никогда
В родимый предел не вернется.
Спустя немного — еще:
Бывает, забудусь
И словно живую зову,
Кличу ушедшую:
420
44Где ты? Скорей отзовись!"
И так печалится сердце!
Корабль наш в это время подходил к мысу Каконосаки; тут нас
нагоняет брат правителя и еще кое-кто- с вином и обильною снедью.
Сходим на берег. Их речи полны сожаления о разлуке. Я расслышала
даже чье-то мнение о них: 44Вот неподдельная искренность! Среди
всех людей нового правителя — только у них!" Ну что ж... Тут они —
в превеликой грусти — распахивают грузные мрежи ртов своих и
вываливают на берег тяжкие строки:
К скорбящему о разлученье
Все мы пришли,
Собравшись словно бы стая
Уточек-неразлучниц.
И умоляем: "Останьтесь!"
Сказав это, они и в самом деле никуда не уходили и ждали. И
тогда тот, кто уезжал, умиленный и взволнованный, говорит:
Опускаю весло,
Но пучина морская
Не ведает дна.
Но так ясно видна мне
Глубина ваших чувств.
Однако же кормчий, не ведавший потаенной прелести расста-
вания, к тому же до самой кормы нагруженный вином, торопил нас.
"Вот-вот начнется прилив! Того и гляди, ветер поднимется!" —
бушевал он.
Сейчас взойдем на корабль.
Одни — весьма к месту — читают китайские стихотворения,
сочиненные в старину. Иные поют восточные наши песни — это в
западной-то стороне! От этих песнопений "пыль на крыше ладьи
пускается в пляс, облака в небесах замедляют свой бег и покачива-
ются!"
Вечером пристали наконец к Урадо.
Сэй-сёнагон
ЗАПИСКИ У изголовья
(фрагменты)
Первое произведение жанра лирического эссе (дзуйхицу), созданное в
конце последнего десятилетия X в. дочерью придворного поэта и учено-
421
го Кисхара-по Мотосукэ, известной при дворе как Сэй-сснагон, состоит при-
близительно из 300 фрагментов трех типов: 1) классифицирующих предметы
и явления в коротких каталогах; 2) описывающих разнообразные эстетиче-
ские впечатления; 3) мемуарных, об опыте придворной службы. Дарование
поэта, создавшего эстетику "удивительно-прекрасного" (окаси), автор соеди-
няет с насмешливостью сатирика и эрудицией ученого.
Перевод В. Марковой.
1. Весною — рассвет
Весною — рассвет.
Все белее края гор, вот они слегка озарились светом. Тронутые
пурпуром облака тонкими лентами стелются по небу.
Летом — ночь.
Слов нет, она прекрасна в лунную пору, но и безлунный
мрак радует глаза, когда друг мимо друга носятся бесчисленные
светлячки. Если один-два светлячка тускло мерцают в темноте, все
равно это восхитительно. Даже во время дождя — необыкновенно
красиво.
Осенью — сумерки.
Закатное солнце, бросая яркие лучи, близится к зубцам гор.
Вороны, по три, по четыре, по две, спешат к своим гнездам,— какое
грустное очарование! Но еще грустнее на душе, когда по небу верени-
цей тянутся дикие гуси, совсем маленькие с виду. Солнце зайдет, и
все полно невыразимой печали: шум ветра, звон цикад...
Зимою — раннее утро.
Свежий снег, нечего и говорить, прекрасен, белый-белый иней
тоже, но чудесно и морозное утро без снега. Торопливо зажигают
огонь, вносят пылающие угли,— так и чувствуешь зиму! К полудню
холод отпускает, и огонь в круглой жаровне гаснет под слоем пепла,
вот что плохо!
6. Случается, что люди
называют одно и то же...
Случается, что люди называют одно и то же разными именами.
Слова несхожи, а смысл один. Речь буддийского монаха. Речь мужчи-
ны. Речь женщины.
Простолюдины любят прибавлять к словам лишние слоги.
Немногословие прекрасно.
422
42. То, что
утонченно-красиво
Белая накидка, подбитая белым поверх бледно-лилового
платья.
Яйца дикого гуся.
Сироп из сладкой лозы с мелко наколотым льдом в новой
металлической чашке.
Четки из хрусталя.
Цветы глицинии.
Осыпанный снегом сливовый цвет.
Миловидный ребенок, который ест землянику.
154. То, что на слух звучит
обычно, но выглядит внушительно,
если написано китайскими знаками
Земляника. "Трава-роса". Чертов лотос. Паук. Каштан.
Ученый старшего звания. Ученый младшего звания, успешно
сдавший экзамены. Почетный управитель собственного двора импе-
ратрицы.
Горный персик.
Гречишник, к примеру, пишется двумя иероглифами — "тигр"
и "палка". А ведь у тигра такая морда, что мог бы, кажется, обойтись
и без палки...
205. Романы
"Сумиеси", "Дуплистое дерево", "Смена дворца".
"Уступка земли" — плохой роман.
"Похоронное дерево", "Женщина, ожидавшая луну", "Полко-
водец Умэцубб", "Идущие путем Будды", "Ветка сосны"...
В повести "Комано" мне нравится место, где герой, отыскав
веер "Летучая мышь", уходит с ним.
Герой романа "Завистливый тюдзе" прижил сына от придвор-
ной дамы сайсе и получает от нее на память одежду... Все это наводит
скуку.
А вот "Младший военачальник Катано" — увлекательный ро-
ман.
423
219. Когда однажды я ехала
к святилищу Камо...
Когда однажды я ехала к святилищу Камо, на полях шла
посадка риса. Множество женщин, надев себе на голову вместо шляп
что-то вроде широких подносов, не смолкая распевали песни. Они
зачем-то пригибались к земле, вновь распрямлялись, медленно пяти-
лись назад. Что они делали? Мне было непонятно.
Я с любопытством глядела на них, как вдруг к своему огорче-
нию поняла, что они в песне бранят кукушку:
О кукушка, постыдись,
Ты — негодница!
Знай поешь себе в кустах,
А я на поле тружусь.
Какой-то поэт в старину, помнится, заботливо сказал кукушке:
"Ты не плачь с такой тоской!"
О, мне равно ненавистны и презренные люди, которые умаля-
ют достоинства Накатады из-за его трудного детства или ставят
кукушку ниже соловья!
260. Мужчины, что ни
говори, странные существа
Мужчины, что ни говори, странные существа. Прихоти их
необъяснимы.
Вдруг один, к всеобщему удивлению, бросит красавицу-жену
ради дурнушки...
Если молодой человек хорошо принят во дворце или родом из
знатной семьи, он вполне может выбрать из множества девушек
красивую жену себе по сердцу.
Предположим, избранница недоступна, так высоко она стоит.
Но все равно, если в его глазах — она совершенство, пусть любит ее,
хотя бы пришлось ему умереть от любви.
Бывает и так. Мужчина никогда не видел девушки, но ему
наговорили, что она — чудо красоты, и он готов горы своротить, лишь
бы заполучить ее в жены.
Но вот почему иной раз мужчина влюбляется в такую девуш-
ку, которая даже на взгляд других женщин уж очень дурна лицом?
Не понимаю.
424
Я помню, была одна дама, прекрасная собой, с добрым сердцем.
Она писала изящным почерком, хорошо умела слагать стихи. Но
когда эта дама решилась излить свое сердце в письме к одному
мужчине, он ответил ей неискренним ходульным письмом, а наве-
стить и не подумал.
Она была так прелестна в своем горе, но мужчина остался
равнодушным и пошел к другой. Даже посторонних брал гнев: какая
жестокость! Претил холодный расчет, который сквозил в его отказе...
Мужчина, однако, ничуть не сожалел о своем поступке.
Мурасаки-сикибу
ПОВЕСТЬ о гэндзи
(фрагменты)
Вершина придворной прозы и всей раннесредневековой литературы, худо-
жественная эпопея с почти тремястами действующими лицами, рисующая
жизнь нескольких поколений, повесть написана дочерью придворного уче-
ного Фудзивара-но Тамэтаки, Мурасаки-сикибу (конец X — начало XI в.),
взятой в свиту императрицы Сёси за глубокие познания и талант, которыми
она выделялась даже в своей литературно одаренной семье. Главный герой,
принц Гэндзи — воплощенный идеал эстетики "моно-но аварэ" (см. с. 395) и
одновременно — иллюстрация неотвратимости кармы. Многочисленные
женские портреты повести поражают тонкостью психологических характе-
ристик.
Перевод Т. ДелюсиноИ
Глава 2
Дерево-метла
...— Дело вовсе не в том, что нам нравится перебирать жен-
щин, потакая собственному любострастию. Нет, просто каждый хочет
найти одну-единственную, способную стать ему надежной опорой в
жизни. В конце концов все равно придется остановить на ком-то свой
выбор — от этого никуда не уйдешь, потому-то и хочется отыскать
женщину если не совершенную, то по крайней мере не вовсе дурную,
которая не требовала бы постоянного внимания и не имела бы не-
искоренимых пороков. Но, увы, даже это нелегко.
Бывает, что мужчина, полагая для себя невозможным порвать
однажды завязанные узы, оказывается соединенным с женщиной,
425
которая ему вовсе не по душе. Имя его овеяно славой честного мужа,
а в женщине, с ним связанной, предполагают особые душевные каче-
ства. И все же... Поверьте, сколько любовных союзов ни видел я на
своем веку, ни один не показался мне безупречным...
Женщины молодые, миловидные, о том лишь заботятся, как бы
какая пылинка к ним не пристала. Получишь от такой письмо —
слова самые утонченные, строки бегут тончайшей паутинкой, словно
кисть едва касалась бумаги, и взволнуешься, конечно. Начнешь меч-
тать: "Как бы рассмотреть ее получше?" — но всевозможными улов-
ками тебя заставляют ждать. Когда же удастся приблизиться к ней
настолько, чтобы голос ее услыхать, она, ловко скрывая свои недо-
статки, старается говорить как можно меньше, да к тому же так тихо,
словно не слова, а вздохи срываются с ее губ. Покоренный ее кроткой
женственностью, сблизишься с ней, окружишь заботами, а она ока-
жется ветреницей. Ветреность же должно считать наипервейшим для
женщины пороком.
Поскольку важнейшей обязанностью женщины является забо-
та о муже, можно подумать, что ей ни к чему изысканные мане-
ры, умение проникать в душу вещей и по любому поводу выска-
зывать свою чувствительность. Однако же разве лучше, когда жен-
щина, словно простая служанка, постоянно хлопочет по дому с озабо-
ченным выражением лица и волосами, заложенными за уши, совер-
шенно не заботясь о впечатлении, которое производит? Станешь ли
ты рассказывать постороннему человеку о том, что произошло на
службе, какие новости при дворе и в том или ином семействе, что
случилось хорошего, что дурного, — словом, обо всем, что поразило
зрение, взволновало слух? Разумеется, каждому захочется поделить-
ся с человеком близким, способным выслушать его и понять. А что
остается мужу такой особы? Он то смеется над собой, то плачет. Вот
что-то рассердит его, возмущение просится наружу, но — "что толку
ей о том рассказывать?" — подумает и, отвернувшись, улыбается
потихоньку своим мыслям или вздыхает тайком, а жена лишь расте-
рянно глядит на него снизу вверх: "Да что это с ним?" Ну разве не
досадно?
Казалось бы, можно взять жену по-детски простодушную,
кроткую и самому заняться ее воспитанием. Как ни много с ней забот,
приятно чувствовать, что старания твои не напрасны... И в самом де-
ле, видя такую женщину рядом с собой, многое ей прощаешь — уж
очень она мила. Но что делать, ежели придется оставить ее на время
одну? Наставляешь ее как полагается, однако даже с самыми просты-
ми повседневными обязанностями не умеет она справиться самостоя-
тельно, ни на что недостает ей разумения, будь то важное дело или
какой-нибудь пустяк. Обидно до крайности, да и как положиться на
426
нее? Так вот и мучишься. Напротив, женщина обычно суровая,
неласковая может вдруг проявить себя с лучшей стороны.
Ума-но ками говорил так, словно не было для него тайн в мире,
но, увы, и он не смог прийти к какому-то определенному заключению
и только вздохнул:
— Оставим же в стороне вопрос о происхождении и не будем
говорить о наружности. Если женщина не проявляет удручающе
дурных наклонностей, если она благоразумна и не строптива, этого
вполне достаточно, чтобы решился остановить на ней свой выбор.
Благодари судьбу, если обнаружишь в супруге редкие дарование и
душевную чуткость, и не старайся придирчиво выискивать недостат-
ки. В женщине важен кроткий, миролюбивый нрав, а дополнить эти
качества высшей утонченностью не так уж и мудрено.
Бывают женщины нежные и робкие, которые в любых обстоя-
тельствах стараются подавлять жалобы и притворяться спокойными и
беззаботными. Такая не упрекнет мужа даже тогда, когда он этого
заслуживает. Все обиды копит она в сердце, когда же чаша терпения
переполнится, изольет душу в невыразимо горьких словах или в
трогательной песне и, оставив мужу дар, на который глядя должен
он, о ней вспоминая, мучиться угрызениями совести, скрывается в
горной глуши или на диком морском побережье и живет там, отрек-
шись от всякого сообщения с миром. Когда я был ребенком и дамы
рассказывали при мне подобные истории, я неизменно чувствовал
себя растроганным: "Что за печальная, прекрасная судьба! Как это
возвышенно!" — и даже ронял слезы. Теперь же поведение таких
женщин представляется мне вызывающе легкомысленным и неразум-
ным. Право же, нелепо оставлять любящего тебя мужа потому лишь,
что он показался тебе недостаточно внимательным, убегать и пря-
таться, делая вид, что тебе неведомы его истинные чувства, повергать
сердце мужа в тревогу, осуждать себя и его на долгие годы страданий
только ради того, чтобы испытать, постоянен ли он в своих привязан-
ностях. А ведь воодушевленная похвалами окружающих ("Ах, как
глубоко умеет она чувствовать!"), такая женщина может даже по-
стричься в монахини. Решаясь на столь опрометчивый шаг, она
искренне верит, что сердце ее совершенно очистилось и ничто больше
не привязывает ее к бренному миру. Но вот кто-то из давних знако-
мых заходит ее проведать: "Печально сознавать... Как вы могли..."
Весть о перемене в ее судьбе доходит и до мужа, который так и не
сумел ее забыть, и он льет горькие слезы, о чем ей незамедлительно
сообщает кто-нибудь из служанок или престарелых кормилиц: "Гос-
подин искренне привязан к вам, а вы... Ах, какое горе!" И вот уже
она сама с ужасом ощупывает волосы у лба, бессильное отчаяние
овладевает ею, и лицо искажается от сдерживаемых рыданий. Как ни
427
крепится она, слезы текут по щекам, и с каждой каплей все более
нестерпимым представляется ей ее нынешнее положение и все силь-
нее мучит раскаяние. Пожалуй, и сам Будда подумает, на нее глядя:
иДа ведь ее душа не только не очистилась, а напротив..." В самом
деле, человек, отказавшийся от мира, не освободившийся от суетных
помышлений, наверняка попадет на одну из дурных дорог гораздо
быстрее, чем тот, кто живет, погрязнув в мирской суете. Если супру-
гов связывают достаточно крепкие узы, которым начало положено
было еще в прошлом рождении, то мужу иногда удается разыскать и
вернуть жену прежде, чем она примет постриг, но и тогда разве не
будут воспоминания о ее поступке причиной постоянного взаимного
недовольства? Разве не кажется вам более прочным и достойным
восхищения такой союз, когда супруги переживают вместе дурное и
хорошее, стараясь не замечать слабостей друг друга и прощать не-
вольные обиды? А в сердцах этих двоих навсегда поселится тревога, и
вряд ли смогут они доверять друг другу.
Не менее глупо, когда жена, преисполненная негодования,
отворачивается от мужа потому лишь, что он позволил себе вступить
в какую-нибудь мимолетную, случайную связь. Пусть даже устреми-
лись к другой его думы, лучше, не обращая на то внимания, поко-
риться судьбе, вспоминать с нежностью, как сильны были его чувства
в дни первых встреч, и не забывать, что вспышки ревности неизбежно
ведут к разрыву.
При любых обстоятельствах женщине следует сохранять спо-
койствие. Когда есть повод для ревности, лучше ограничиться нена-
вязчивым намеком, обиды же следует высказывать как бы между
прочим, без излишней суровости, тогда и привязанность мужа только
усилится. Ведь в большинстве случаев сердечные движения мужчины
целиком зависят от живущей рядом с ним женщины. Впрочем, если
жена, предоставив мужу полную свободу, не будет обращать на его
поведение вовсе никакого внимания, в его отношении к ней, несмотря
на доверие и нежность, начнет проскальзывать пренебрежение...
... —Дурно воспитанные люди, и мужчины и женщины, как
правило, тщатся выставить напоказ все свои знания, даже самые
поверхностные,— говорит Ума-но ками.— Право, ничто не может
быть неприятнее. Женщина, постигшая все тонкости Трех историй и
Пяти книг, в моих глазах скорее проигрывает в привлекательности.
Правда, я не могу сказать, что предпочел бы иметь дело с особой, не
получившей вовсе никакого образования и ничего не понимающей ни
в общественных делах, ни в частных. Женщин не принято обучать
наукам, но, обладая даже самой малой долей сообразительности, они
могут познать многое. Достаточно лишь видеть и слышать. Находятся
и такие, которые в конце концов начинают ловко писать "истинными
428
знаками" и, потеряв всякое чувство меры, перегружают ими свои
письма, причем нередко обращенные к женщине же, что вовсе недо-
пустимо. На такое послание глядя, невольно содрогаешься от отвра-
щения: "Право, разве пристало женщине..." Сама-то она, возможно,
и не замечает, какое нелепое впечатление производит ею написан-
ное, но стоит прочесть вслух!.. И ведь зачастую так пишут дамы
самого высокого ранга.
А некоторые мнят себя поэтессами, просто шагу не могут сту-
пить без стихов, то и дело, причем, как правило, некстати, шлют тебе
свои произведения, где в первой же строке непременно содержится
намек на какое-либо выдающееся событие древности, и ты оказыва-
ешься в весьма затруднительном положении. Не ответишь вовсе —
прослывешь бесчувственным мужланом, не сможешь ответить до-
стойно — позор на твою голову! Бывает, спешишь утром во Дворец
либо на праздник Пятой луны, либо по случаю иного какого торжест-
ва, до аира ли тут? А тебе приносят письмо с многочисленными
намеками на какие-то корни... Или на Девятый день — обдумываешь
тему для сложнейших китайских стихов, ни минуты свободной, а тут
— новое послание и какие-то намеки на росу, лепестки хризантем...
Приходится выдумывать что-то, хотя мысли заняты совершенно дру-
гим. Получи ты это письмо в другое время, оно наверняка показалось
бы тебе занятным, даже, может быть, утонченным, но, придя слиш-
ком уж некстати, оно так и остается не оцененным по достоинству.
Причиной же тому — невнимательность к чувствам и обстоятельст-
вам других людей, качество, свидетельствующее скорее о недостатке
истинной душевной тонкости.
Так же и в остальном. Когда человек не обладает внутренним
чувством, помогающим ему понять, что уместнее в тот или иной миг,
при тех или иных обстоятельствах, он будет производить куда более
приятное впечатление, ежели постарается держаться поскромнее и
не станет при каждом удобном случае требовать от окружающих
признания своей утонченности. Более того, даже когда тебе что-то
доподлинно известно, лучше делать вид, будто ничего не знаешь, а
уж если очень захочется о чем-то рассказать, то по крайней мере не
выкладывай всего сразу, а постарайся о некоторых обстоятельствах
умолчать...
Повести старины
Созданный на рубеже XI и XII вв. неизвестным монахом сборник буддийских
дидактических рассказов (сэцува) в 31-м свитке (сохранилось 28) объединя-
ет около 1000 сюжетов из книжной литературы и фольклора, разделенных на
индийские, китайские и японские, а последние вдобавок имеют подраздел
429
мирских рассказов, впервые вводящих в японскую литературу новых персо-
нажей — провинциальных самураев и простонародье. Смесь китайской и
японской лексики в "Повестях" стала в последующем обычной для прозы, а
сюжеты используются в литературе и по сей день.
Перевсх) В. Сановича.
Повесть о том, как вор,
поднявшись на башню Расёмон,
увидел мертвую женщину
В стародавние времена явился в столицу некий человек, за-
нимавшийся воровским ремеслом. Пришел он туда из земли Сэцу.
Солнце еще не село, было светло, и он решил укрыться в глубо-
кой тени под воротами Расёмон. Улица Судзяку была многолюдна.
"Вот разойдется немного толпа, тогда я и возьмусь за дело",— поду-
мал он и стал ждать. Вдруг он услышал шаги. Кто-то подходил к
воротам со стороны улицы Горного замка. Вор поспешно поднялся по
лестнице наворотной башни. И тут он увидел какой-то свет в темно-
те. Через решетчатое окошко вор заглянул в комнату. Там лежал
труп молодой женщины. В изголовье горел светильник, а рядом
сидела дряхлая седая старуха. Склонясь над мертвой, она выщипыва-
ла у нее из головы волосы. Вор никак не мог взять в толк, зачем она
это делает. "А может быть, старуха ведьма? — испуганно подумал
он.— Или, может, она тоже мертвая?.." Как ни страшно ему было, он
все же решился войти. Тихо отворил дверь, вынул меч, подскочил к
старухе.
— Ах, низкая тварь! — закричал он.
Старуха отпрянула и нелепо замахала руками.
— Зачем ты это делаешь? — спросил вор.
Та отвечала:
— Хозяйка моя умерла. Хоронить ее некому, вот ее и принесли
сюда... А волосы я рву для париков — погляди, какие у нее богатые
волосы. Чем орать, лучше пособил бы!
Вор молча стащил с мертвой одежду, сорвал платье со старухи,
отнял у нее надерганные пряди волос, сбежал вниз по лестнице —
и был таков!
К слову сказать, в этой башне лежало множество трупов. Сюда
свозили всех, кого некому было хоронить.
Обо всем этом рассказывал многим людям упомянутый вор, а
я только в точности передаю то, что он от них услышал.
430
Антология "Новое собрание
старых и нынешних песен"
и поэзия вака
в средние века
Антология составлена пятью членами придворной "академии поэзии" по
указу экс-императора Готоба-ин и призвана была стать, как в свое время
"Кокин вака-сю" (см. с. 413), поэтическим каноном средневековой эстетики
"югэн" (сокровенной красоты), сформированной на основе буддийской иде-
ологии поэтом Фудзивара-но Сюндзэем (1114 — 1204) и развитой его сыном
Фудзивара-но Тэйка (1162 — 1241). Творчество же таких поэтов, как монах-
странник Сайге (1118 — 1180), сегун Минамото Санэтомо (1192 — 1219) или
автор известных трактатов по поэзии Сетэцу (1381 — 1459), не укладывается
в рамки классических школ средневековой поэзии, хотя и несет в себе
признаки их влияния.
Переводы В. Сановича (Идзуми Сикибу,
Фуозивара Тосинари), В. Марковой (остальное).
ИДЗУМИ СИКИБУ
Я легла, позабыв,
Что спутаны пряди
Черных моих волос.
О, любимый! Он прежде
Их безмолвно расправил.
* * *
Сама белизна —
Росою облитые
Белые хризантемы!
Гляжу и понять не могу:
Может быть, первый иней?
САЙГЁ-ХОСИ
* * *
В горах Ёсино
Долго, долго блуждал я
За облаком вслед.
431
Цветы весенние вишен
Я видел в сердце моем.
О, пусть я умру
Под сенью вишневых цветов!
Покину наш мир
Весенней порой "кисараги",
При свете полной луны1.
О, до чего же густо
С бессчетных листьев травы
Вдруг посыпались росы!
Осенний ветер летит
Над равниной Мигино.
Сейчас даже я,
Отринувший чувства земные,
Изведал печаль.
Бекас взлетел над болотом...
Темный осенний вечер.
* * *
Гляжу без конца,
Но это не может быть правдой,
Не верю глазам.
Для ночи, для нашего мира
Слишком ярко горит луна.
* * *
Сверчок чуть слышен.
Становятся все холодней
Осенние ночи.
Чудится голос его
лендарю
сяца 1190
Полнолуние в месяц "кисараги" — 15-е число 2-го месяца по лунному ка-
— дата смерти Сакья Муни. Сайге действительно умер 16-го числа 2-го ме-
432
Чудится голос его
Уходит все дальше, дальше...
* + *
Мальчик где-то вблизи
В соломенную свистульку
Для забавы подул.
Вспугнута, вдруг прервалась
Летнего дня дремота.
Сложил стихи о "прозрении истинного сердца":
Рассеялся мрак.
На небосводе сердца
Воссияла луна.
К западным склонам гор
Она все ближе, ближе...1
ФУДЗИВАРА ТОСИНАРИ
* * *
Яркий, свежий!
Простирается голос ее!
О кукушка,
Ты само сияние луны
В пору первой рассады риса!
* * *
Столько горестей знал,
А все живу и живу на свете.
Верно, хранит меня
Вечнозеленая сосна в Сумиёси,
Покровитель песен Ямато.
Стихотворение завершает антологию "Синкокинвакасю".
433
Литература
эпохи Камакура
(XIII — XIV вв.)
СИКИСИ-НАЙСИННО
* * *
О быстротечность!
На изголовье случайном
В дреме забывшись,
Смутной тенью блуждаю
По тропе сновидений.
* * *
Обратно не придет
Минувшее, но в сновиденье
Вдруг ожило опять.
У изголовья моего
Благоухает померанец.
* * *
Пустынный сад...
Давно заглушил тростник
Следы людей.
На дне осенней росы
Звенят голоса цикад.
ФУДЗИВАРА ТЭЙКА
* * *
Гора Хацусэ!
Луна, к закату склоняясь,
Брезжит едва-едва.
Сквозь дымку смутно сочатся
Звуки колокола вдали...
434
* * *
Вновь засияло
В разрывах туч грозовых
Вечернее солнце.
На эту сторону гор
Белые цапли летят.
* * *
Мне так хотелось забыть,
Что осень уже наступила...
Но этот лунный свет!
Но, на печаль мою, где-то
Стучат и стучат вальки!
* * *
Остановить коня,
Рукава отряхнуть бы...
Приюта нигде не найдешь.
На всей равнине Сано
Снежный ветреный вечер.
МИНАМОТО САНЭТОМО
* * *
Где боги живут?
Где обитают будды?
Ищите их
Только в глубинах сердца
Любого из смертных людей.
* * ф
Этот мир земной —
Отраженное в зеркале
Марево теней.
Есть, но не скажешь, что есть.
Нет, но не скажешь, что нет.
* * *
Словно в багряную краску
Окунули тысячу раз,
435
Так густо окрашено небо,
Когда к зубцам дальних гор
Нисходит вечернее солнце.
* * *
Только искры одни
Переполнили бездну неба...
Пламенеющий ад —
Нет для грешных другой дороги,
Как это вымолвить страшно!
СЕТЭЦУ1
* * *
Горный поток!
Волны ударят в камень,
Выбьют огонь.
Искрами разлетаясь,
Сыплются светляки.
* * *
Прислушайтесь к ветру!
Листья с горных вершин
Кружатся в поднебесье,
Взлетают и падают, падают...
Голоса! Голоса! Голоса!
* * *
Светлеют вершины,
Но в самых низинах гор,
На дне тумана,
Как, сердце, тебе проясниться?
Деревеньки вразброд.
1 Сётэцу жил в эпоху Мупомати, но в своей поэзии он подражал крупнейше-
му поэту XIII в. Фудзивапа Тэйку.
436
♦ * #
Совсем постарел я...
В холодную снежную ночь
Суждено умереть мне.
Положите меня под огнем,
Глубоко схороненным в пепле.
Повесть о доме
Тайра
Автором первого варианта повести считают Юкипагу, наместника провинции
Синаио. Уже в начале XIII в. существовал жанр устного сказа "хэйкску", под
аккомпанемент лютни-бива исполнявшийся странствующими монахами, а к
середине века появилась наиболее известная литературная версия повести в
12 свитков, отражающая ранний этап становления идеологии феодального
дворянства "бусидо", буддийские концепции бренности и кармы и народную
этику сострадания к поверженным. Стиль повести эклектичен: сцены сраже-
ний записаны в краткой, энергичной манере китайских летописей с исполь-
зованием разговорных оборотов, лирические же описания сделаны в духе
изысканной придворной прозы. Посей день повесть является самым популяр-
ным произведением жанра воинской эпопеи "гунки".
Перевод И. Львовой.
Гибель Ацумори
Когда не осталось сомнений, что Тайра проиграли сражение,
Наодзанэ Кумагай рассудил: "Витязи Тайра побегут к берегу, дабы
спастись на кораблях. Вот бы сразиться с кем-нибудь из их прослав-
ленных полководцев!" С этой мыслью он пустил своего коня к побе-
режью и вдруг увидел — какой-то воин на скаку бросился в воду
вместе с конем и уже проплыл несколько танъов, направляясь к
судну, плававшему поодаль. На всаднике светло-зеленый панцирь,
книзу переходящий в темно-зеленый, на кафтане вышиты журавли,
на голове двурогий шлем, у пояса меч с золотой насечкой, оперение
стрел — белое с черным, лук, оплетенный пальмовым волокном,
крыт лаком, и серый в яблоках конь под седлом, украшенным позоло-
той. "Несомненно, это знатный военачальник!" — подумал тут Ку-
магай. "Эй, вернись! Стыдно показывать врагу спину",— крикнул он
и, развернув веер, стал махать им, призывая беглеца возвратиться. И
тот принял вызов, повернул коня и вернулся. Едва он поднялся на
берег, как противники поровняли коней, схватились, и оба рухнули
437
наземь. Кумагай сдавил врага, прижал к земле и уже сдвинул с
него шлем, чтобы снять голову, как вдруг видит — перед ним юноша
не старше семнадцати лет, лицо слегка набеленное, зубы покрыты
чернью, почти ровесник Наоиэ, его собственному родному сыну...
Потемнело в глазах у Кумагая, рука дрогнула, ударить он не ре-
шился.
— Кто ты, кто таков? Назовись! Я пощажу тебя,— сказал он,
но юноша на вопрос ответил вопросом:
— Сам-то ты кто таков?
— Я человек незнатный, зовут меня Наодзанэ Кумагай, я
житель земли Мусаси! — назвал себя Кумагай.
— Стало быть, я вправе не объявлять тебе свое имя! А для
тебя — великая честь сразиться со мной! Снимай мне голову, хоть и
не ведаешь, кто я! После спросишь у людей, они скажут!
"Доблестный витязь! — подумал Кумагай.— Убив одним вра-
гом больше, не спасешь проигранной битвы, а пощадив одного вра-
га, не умалишь славы победы! Как я сокрушался, когда ранили моего
сына Наоиэ, хотя рана была пустяшной! Велико же будет горе отца
этого юного господина, когда он узнает о смерти сына! О, если бы я
мог пощадить его!"—с этой мыслью он оглянулся и увидел, что
к ним приближаются Кадзихара и Дои во главе полусотни всадни-
ков.
— Мне хотелось бы пощадить тебя,— утерев слезу, сказал
Кумагай,— но ты видишь — наших воинов много, целые тучи! Они
ни за что не позволят тебе уйти живому. Раз уж все равно погибать,
лучше умри от моей руки, а я буду молиться за твою душу!
— Не медли же, рази поскорей! — отвечал юноша.
От великой жалости сердце Кумагая, казалось, остановилось, в
глазах потемнело; не в силах собраться с духом, он не знал, куда
направить удар. Но бесконечно медлить было нельзя,— и, обливаясь
слезами, он снес юноше голову.
— Увы, нет доли прискорбней, чем удел самурая! Разве при-
шлось бы мне испытать столь горькую муку, родись я не в семье
самурая? Какое безжалостное убийство я совершил! — так изливал
он горе, переполнявшее сердце и, закрыв лицо рукавом, проливал
горючие слезы.
Но что толку рыдать бесконечно? Немного погодя, он снял
шлем с отрезанной головы и хотел уже завернуть ее в кусок ткани,
как вдруг заметил флейту в парчовом футляре, заткнутую за пояс
убитого.
"Несчастный! Это он играл сегодня утром на флейте в крепости
Тайра! Велико наше войско, десятки тысяч воинов в наших дружи-
нах, но не сыщешь ни одного, кто взял бы с собой флейту в боевой
438
стан! У знатных вельмож и впрямь нежная утонченная душа!" —
подумал Кумагай. Потом он показал эту флейту Есицунэ, и все, кто
был при этом, пролили слезы. И узнал тогда Кумагай, что убитый —
юный Ацумори, семнадцатилетний сын Цунэмори, главы Ведомства
построек.
Эту флейту получил Тадамори, дед убитого юноши, искусный
игрок на флейте, в дар от экс-императора Тоба. Затем ее унаследовал
Цунэмори и отдал в собственность сыну, ибо Ацумори отличался
особым талантом к музыке. Называлась та флейта "Веточка".
Спору нет, и музыка, и светская поэзия и проза суть пустые
звуки, вздорное суесловие, и все же иногда они способны подвигнуть
человека на путь служения Будде. Звуки флейты, на которой играл
Ацумори в утро той битвы, привели Кумагая к прозрению. При
мысли об этом волнение объемлет душу!
Сквозь шесть миров
(фрагмент)
... — Я родилась дочерью Правителя-Инока,— продолжала
государыня Кэнрэймон'ин,— стала матерью императора, сжимала
весь мир в своей ладони! Весной, когда праздновали наступление
Нового года, зимой и летом, на празднике Перемены одежды, и
вплоть до проводов старого года, когда читают Поминальную сутру,
сам регент и все вельможи склонялись передо мной с великим почте-
нием! Я была подобна повелительнице всех миров, земных и небес-
ных! Во дворце Чистоты и Прохлады, во дворце Сисиндэн, Небесном
Чертоге, за драгоценными завесами находилось мое жилище! Весной
я любовалась цветением сакуры у Южного Павильона, в Сисиндэн,
Небесном Чертоге; в летний зной услаждала сердце прохладными
ключевыми струями. Осенью, любуясь луной в облаках, не ведала
тоски одиночества; зимой многослойные покровы согревали меня в
холодные ночи... Одно лишь желание владело моей душой — жить и
жить бесконечно, хранить вечную молодость и долгую жизнь, хотя
бы с помощью колдовства или эликсира бессмертия с волшебной
горы Пэньлай! И думалось мне, что само Небо ниспослало мне ра-
дость и процветание, и что даже в раю навряд ли можно быть
счастливее меня!
Но вот осенью, в годы Дзюэй, в страхе перед Есинака из Кисо,
весь наш род покинул столицу, мы предали огню родной кров наш, и
начались наши скитания вдоль побережья, от бухты Сума к бухте
Акаси, по местам, названия коих я знала раньше лишь понаслышке...
Днем рассекали мы бескрайние волны, и рукава наши были влажны,
ночью встречали и провожали рассветы, плача вместе с чайками,
439
кричавшими на отмелях в море... Остров за островом, бухта за бухтой
представали пред моим взором — то были места, издавна прославлен-
ные своей красотой,— но заменить мне родину они не могли! Нигде
не было нам пристанища... Так изведала я скорбь Пяти увяданий,
горечь гибели неизбежной... Вот когда всем своим существом я позна-
ла, что удел людей в нашем мире — с любимыми расставаться, с
ненавидящими встречаться... Оба этих страдания изведала я сполна,
без остатка! Изведала до конца все Четыре горести и Восемь муче-
ний! Обширны равнины, просторны горы, но когда некий Корэёси
прогнал нас с острова Кюсю, нигде не осталось местечка, где могли бы
мы преклонить голову, где могли бы передохнуть...
И снова настала осень, снова засияла луна, но если раньше я
любовалась ее лучами в дворцовых покоях, то теперь глядела на нее
посреди соленых волн, бессчетных морских течений... так тянулись
для меня дни и ночи, а в это время Киецунэ, военачальник Левой
дворцовой стражи, сам лишил себя жизни, бросившись в море. "Из
столицы нас выбили Минамото, с острова Кюсю прогнал прочь Корэ-
ёси... — сказал он,— Мы подобны рыбе, попавшей в сети! Куда же
нам теперь устремиться, где укрыться от бедствий? Нет, не жить нам
на этом свете!" — с этими словами он утопился. Его смерть стала
началом наших несчастий. Дни проводили мы на волнах, ночи коро-
тали на кораблях, ниоткуда не поставляли нам дани, никто не забо-
тился о нашем пропитании. А если изредка и бывала у нас пища, ее
нельзя было приготовить, ибо пресной воды мы не имели. Мы плыли
по безбрежному морю, но то была соленая влага, утолить жажду было
нам нечем... Вот когда изведала я муки Ада Голодных! В это время в
битвах при Мурояма и Мидзусима удалось одержать победу, и родичи
мои, казалось, немного воспряли духом. Но с тех пор как в битве при
Ити-но-тани погибли многие отпрыски дома Тайра, все остальные
уже навсегда расстались с обычной одеждой, с ног до головы облачи-
лись в железные латы. От зари до заката непрерывно раздавалось
лишь бряцание оружия и шум сражений, и думалось мне — вот так,
наверное, день и ночь воюет демон Асура, сражается грозный воитель
Индра!..
Когда пала наша крепость в Ити-но-тани, отцы потеряли сыно-
вей, жены навеки разлучились с мужьями... При виде рыбачьих
челнов далеко в море мы обмирали от страха — не враги ли плывут
там? Заметив цапель, гнездящихся в соснах на побережье, дрожали в
тревоге — то не стяги ли Минамото?.
Но вот настал день решающей битвы в Модзи, у заставы Акама.
Тут сказала мне моя мать, госпожа-монахиня Ниидоно: "Из мужчин
навряд ли хоть один уцелеет! Но даже если останется в живых
кто-нибудь из дальней родни, разве станет он молиться за упокой
наших душ на том свете? А женщин с древних времен обычай не
440
велит убивать. Поэтому во что бы то ни стало оставайся в живых и
молись за упокой императора, да и нашим душам облегчи молитвой
пребывание за гробом!" — так причитала она в слезах, я же внимала
ее словам точно в каком-то сне, а тем временем ветер внезапно
переменился, густые тучи закрыли небо, боевой дух воинов пом-
рачился, и настал предел судьбе нашей, ибо против рока люди бес-
сильны! Когда не осталось сомнений, что сегодня — всему конец,
госпожа-монахиня Ниидоно, обняв императора, подошла к краю суд-
на. "Куда ты ведешь меня?" — удивленно спросил он. И Ниидоно,
утерев слезу, отвечала юному государю: "Как, разве вам еще неве-
домо, государь? В прежней жизни вы соблюдали все Десять заве-
тов Будды и в награду за добродетель стали в новом рождении им-
ператором, повелителем всего мира! Но теперь злая карма разруши-
ла наше счастье. Обратитесь сперва к восходу и проститесь с хра-
мом Великой богини в Исэ, а затем, обратившись к закату, прочитай-
те в сердце своем молитву Будде, дабы встретил он вас в Чистой
земле, обители райской! Страна наша подобна рассыпанным зернам
проса, это юдоль печали! А я отведу вас в прекрасный край, что
зовется Чистой землей, обителью райской, где вечно царит великая
радость!"
Государь, в переливчато-зеленой одежде, с разделенными на
прямой ряд, закрученными на ушах волосами, обливаясь слезами,
сложил вместе прелестные маленькие ладони, поклонился сперва
восходу, простился с храмом богини в Исэ, потом, обратившись к
закату, прочел молитву, и тут госпожа Ниидоно, обняв его, вместг
с ним погрузилась в море... Когда я увидела это, в глазах у ме-
ня потемнело, сердце как будто остановилось... И поныне я не в
силах забыть этот миг, как ни стараюсь! Тут все, кто находился
на корабле, заплакали, закричали, и мнилось мне — вопли грешни-
ков в преисподней Великих Стонов звучат не громче этих криков и
плача!..
На обратном пути в столицу — уже пленницы самураев —
прибыли мы в край Харима, в бухту Акаси. Там ненадолго я задре-
мала и во сне увидала дворец, намного превосходивший блеском тот,
прежний, в коем некогда я обитала. Там, во главе с юным импера-
тором, были в сборе все вельможи и царедворцы нашего рода, вес
в прекрасных, строгих церемониальных нарядах. С тех пор как по-
кинула я столицу, мне еще ни разу не доводилось видеть такого
великолепия! "Что это за дворец?" — спросила я, и какая-то жен-
щина — то была, как будто бы, госпожа Ниидоно — ответила: "Это
дворец морского Царя-Дракона!" "Как здесь прекрасно! — сказала
я.— Здесь, наверно, не ведают слез и горя!", а она отвечала: "Об этом
прочтешь в Драконовой сутре!" Тут я проснулась... С тех пор я все
441
усерднее читаю святые сутры, творю молитву, молюсь за просвет-
ление их душ в Нирване. И сдается мне, что все мои испытания —
не что иное, как странствие сквозь Шесть миров загробного мира!
Камо-но Тёмэй
ЗАПИСКИ ИЗ КЕЛЬИ
(фрагменты)
Религиозно-философское эссе, написанное поэтом Камо-но Тсмэсм (1153 —
1216) незадолго до смерти, продиктовано глубоким пессимизмом при/нюрной
аристократии, утратившей власть и потому охотно принявшей идеи буддий-
ской эсхатологии "эры конца Дхармы", и является одним из первых образцов
средневековой отшельнической литературы.
Перевод //. Конрада.
Раздел первый
Струи уходящей реки... они непрерывны; но они — вес не те
же, прежние воды. По заводям плавающие пузырьки пены... они то
исчезнут, то свяжутся вновь; но долго пробыть — не дано им. В этом
мире живущие люди и их жилища... и они — им подобны.
Раздел второй
Теперь, сокрыв стопы свои в глуши гор Хино-яма: на южной
стороне жилища я построил легкий навес от солнца и сделал там
настилку из бамбука, на западе которой устроил полку для воды
священной. В хижине самой у западной стены установил изображе-
ние Амида, и, когда я наблюдал на нем лучи клонящегося солнца,
мне представлялось, что это свет с его чела. На половинках той
занавески, что была пред ним, я прикрепил изображение Фугэн и
рядом с ним Фудо 1. Над северной перегородкой устроил маленькую
полку и поставил там три иль четыре шкатулочки, плетенных из
' Фуган и Фудо — имена двух бодисатн; Амида — имя особо почитаемою
Будды.
442
черной кожи; вложил туда собрание стихов, музыкальных пьес, сбор-
ник Одзёёсю1, а подле поставил по инструменту — кото и бива2.
Были это оригото и цугибива. У восточной стороны настлал подстил-
ку из стеблей папоротника, расстелил рогожу из соломы, и вот оно,
мое ночное ложе. В восточной же стене проделал я окно, тут же рядом
поставил столик для письма. У изголовья стояла жаровня для углей.
Ее я приспособил для топки хворостом. Заняв местечко к северу от
хижины, его обнес редким низеньким плетнем, и вот он, садик мой.
Здесь я сажал различные лекарственные травы — вот каков был
внешний вид моей непрочной хижины.
Если описать картину всей той местности, то к югу был уста-
новлен водосток, и, сложив из камней водоем, я собирал себе там
воду. Деревья росли у самого навеса кровли, отчего собрать хворост
для топлива было делом не тяжелым.
Звалось это место гора Тояма.
Вечно зеленый плющ скрывал собой все следы. Долины густо
поросли деревьями. Однако запад — тот был открыт3. И это не могло
не навевать особых мыслей...
Весной глядишь на волны глициний... Словно лиловые облака,
они заполняют собой весь запад.
Летом слушаешь кукушку... Всякий раз, как перекликаешься с
нею, как будто заключаешь уговор о встрече там, на горных тропах, в
стране потусторонней4.
Осенью весь слух заполняют голоса цикад... И кажется: не
плачут ли они об этом непрочном и пустом, как скорлупа цикады,
мире?
Зимой любуешься на снег... Его скопление, его таяние — все
это так похоже на наше прегрешения!
Когда молитва на ум нейдет, иль из чтения книг священных
ничего не получается, я отдыхаю, пребывая в полном бездействии.
Нет того, кто мог бы в этом мне помешать; нет и спутника такого,
которого должно было бы стыдиться.
Обет молчания я на себя особо не накладывал, но, живя один, я
невольно соблюдаю и "чистоту уст". Блюсти все заповеди во что бы
то ни стало я вовсе не пытался, но раз обстановки, способствующей
их нарушению, нет, в чем же я их нарушу?
1 Мазвание сочинения препод. Гэнсина, содержащею выдержки из различ-
ных буддийских книг.
** Кото — музыкальный инструмент вроде /шинной цитры, бина - ироде дом-
pi»!. Оригото и цугибипа — название разновидностей этих инструментов.
3 Ma западе — страна блаженных, поэтому вид запада вызывает у верующего
ряд мыслей о грядущем, о вечности.
4 Кукушка именуется в поэтической мифологии "птицей потусторонних гор".
443
По утрам, отдавшись весь тем "светлым волнам, что идут вслед
за ладьей", я вдаль гляжу на лодки, плывущие взад и вперед у
Оканоя, и настроение заимствую у Ман-сями.
Вечером, когда ветер заставляет листву в плющах звучать,
устремляюсь думой к реке Дзинъе и подражаю мелодиям Гэн Тотоку.
Когда же волнение души еще сильнее, нередко в отзвук соснам
вторю музыкой "Осенний ветер"; звучанию же воды в ответ играю
"Ручеек текущий". Мое искусство неумело. Но я не собираюсь ус-
лаждать слух других людей. Для себя играю я. Для себя пою. Питаю
лишь свое собственное сердце.
И еще: у подножия гор стоит хижина из хвороста. То жилище
стража этих гор. Живет там отрок. По временам приходит он сюда
меня проведать. А то, когда мне скучно, я сам беру его своим товари-
щем, и мы вдвоем гуляем.
Ему шестнадцать лет, мне шестьдесят. Наши возрасты различ-
ны, но в том, в чем сердце обретает утешение себе, мы с ним равны.
А то нарву себе цветочков осоки, собираю ягоды брусники иль
набирать начну картофель горный, рвать петрушку; то, спустившись
вниз к полям, что у подножия горы, подбираю там упавшие колосья и
вяжу из них снопы.
Если ясен день, взобравшись на вершину, гляжу вдаль — на
небо своей родины, обозреваю издали горы Кобата-яма, селения
Фусими, Тоба, Хацукаси. У красот природы собственников нет, отче-
го и нет никаких препятствий усладе сердца моего.
Когда странствовать пешком не трудно мне и мои стремления
далеко заходят, иду я по хребту, переваливаю через гору Сумияма,
миную Касадори; а то иду на богомолье в храм Ивами, направляюсь
поклониться в храм Исияма. Иль, пересекая долину Авадзу, иду
проведать то, что осталось от Сэмимару; переправившись же через
реку Тагами-гава, навещаю могилу славного Сарумару.
Обратною дорогой, смотря по времени года, иль любуюсь виш-
ней, иль ищу взором красный клен, иль срываю папоротник, иль
подбираю плоды с дерев... И это все то возлагаю на алтаре Будды, то
оставляю в домике, как память.
Когда ночь тиха, при луне в окне, вспоминаю с любовью своих
прежних друзей; при криках же обезьян увлажняю слезами свой
рукав. Светляки в кустах издали путаются с огоньками рыбаков у
острова Макиносима. Предрассветный дождь похож на бурю, сдуваю-
щую лист с дерев.
Когда слышу крики горных фазанов, в мысль мне приходит:
"то не отец ли мой? не моя ли это мать?" Кода же олени с гор,
привыкнув, подходят ко мне совсем близко, я чувствую, насколько я
далек уже от мира.
444
А то, разведя тлеющий огонек, делаю его товарищем своего
старческого бдения. Вокруг не такие уж страшные горы, но случается
внимать с волнением и крикам сов, так что разным картинам в этих
горах во всякое время года нет и конца. Тем более же для того, у кого
мысли глубоки, у кого знания велики... для такого человека этим
только все не ограничивается!
Кэнко-хоси
ЗАПИСКИ ОТ СКУКИ
(фрагменты)
Записки в жанре "дзуйхицу" (см. с. 421) созданы около 1331 г. в хижине у
горы Хигасияма близ Киото знаменитым поэтом-монахом Кэнко (1283 —
1352 ?). В 244 фрагментах текста раскрывается по-дзэнски непредвзятое
отношение автора к человеку во всех его проявлениях — высоких и низких,
комических и печальных.
Перевод В. Горегляда.
В скуке, когда, весь день сидя против тушечницы, без какой-
либо цели записываешь всякую всячину, что приходит в голову,
бывает, что такого напишешь,— с ума можно сойти.
III
Мужчина, который не знает толк в любви, будь он хоть семи
пядей во лбу,— неполноценен и вызывает такое же чувство, как
яшмовый кубок без дна. Это так интересно — бродить, не находя себе
места, вымокнув от росы или инея, когда сердце твое, боясь родитель-
ских укоров и мирской хулы, не знает и минуты покоя; когда мысли
мечутся то туда, то сюда; и за всем этим — спать в одиночестве и ни
единой ночи не иметь спокойного сна!
При этом, однако, нужно стремиться к тому, чтобы всерьез не
потерять голову от любви, чтобы не давать женщине повода считать
вас легкой добычей.
XIII
С чем можно сравнить наслаждение, которое получаешь в
одиночестве, когда, открыв при свете лампады книгу, приглашаешь в
друзья людей невидимого мира?
445
Книги эти — изумительные свитки "Литературного изборни-
ка'*, "Сборник сочинений господина Бо", речения Лао цзы, "Канони-
ческая книга мудреца из Наньхуа". Из творений, написанных учены-
ми нашей страны, древние тоже полны обаяния.
XXXIX
Некий человек пожаловался как-то Хонэн-сснину:
— Во время молитвы "Поклоняюсь будде Амитаба" меня кло-
нит ко сну, и я пренебрегаю молитвой. Как мне от этого избавиться?
Святейший ответил ему:
— Как проснешься, твори молитву.
Ответ, достойный уважения.
И еще он сказал однажды:
— Если думаешь, что возрождение в раю наступит,— оно
наступит; если думаешь, что не наступит,— оно не наступит.
Это тоже заслуживает уважения.
И еще он говорил:
— Если ты даже сомневаешься, то твори молитву — и ты
возродишься.
И эти слова достойны уважения.
XLV
Старший брат придворного второго ранга Кинъё — епископ
Регаку был чрезвычайно вспыльчивым человеком. По соседству с его
храмом росло большое дерево эноки, и Регаку прозвали Эноки-но
содзё — епископ Эноки.
"Не подобает мне носить такое имя",— решил он и велел то
дерево срубить. Но от дерева остался пень, и епископа стали звать
теперь Кирикуи-но-содзё — епископ Пень. Тогда, рассердившись
вконец, он велел выкопать пень и выбросить его вон. Однако, после
того как это сделали, на месте пня оказалась большая яма, наполнив-
шаяся водой, и епископа стали звать Хорикэ-но-содзё — епископ
Пруд.
CV
Нерастаявший снег, что остался за северной стеной дома, креп-
ко подморозило; на оглоблях поставленной здесь повозки, перелива-
ясь, искрился иней. Сколь ни ярко светит предутренняя луна, и при
ней нельзя не отыскать укромный уголок.
446
В галерее стоящего поодаль храма сидит на пороге знатный на
вид мужчина и беседует с женщиной. О чем они говорят? Кажется,
беседа их никогда не кончится. Очаровательной выглядит ее склонен-
ная головка и силуэт; изумительно, когда вдруг повеет невыразимым
благоуханием ее платья. Чарует и шепот, что доносится время от
времени.
CLII
У высокомудрого Дзёнэна из храма Сайдайдзи была согбенная
поясница, совершенно седые брови и вид, воистину говорящий об
обилии добродетелей. Однажды старца пригласили ко двору. При
взгляде на него господин внутренний министр Сайондзи воскликнул:
— О, какой благородный у него вид,— и проникся к монаху
благоговением.
Заметив это, князь Сукэтомо сказал:
— Это все из-за его преклонного возраста.
Как-то после этого он притащил лохматую собаку, страшную,
тощую и облезлую от старости, и поволок се к министру, говоря:
— Ну чем у нее не благородный вид?
CLXVI
Когда я наблюдаю дела, которыми поглощены люди, они напо-
минают мне статую Будды, вылепленную весенним днем из снега,
для которой изготавливают украшения из золота, серебра, жемчуга и
яшмы и собираются воздвигнуть пагоду. Можно ль будет благополуч-
но установить эту статую в пагоде, если ждать, пока ее построят?
Человеку кажется, что он живет, между тем как жизнь его,
подобно снегу, угасает у самого своего основания, а человек еще ждет
успеха,— и так бывает очень часто.
ссххх
В императорском дворце Годзё водились оборотни. Как расска-
зывал вельможный То-дайнагон, однажды, когда в зале Черных две-
рей несколько высокопоставленных особ собрались поиграть в шахма-
ты, кто-то вдруг приподнял бамбуковую штору и посмотрел на них.
— Кто там? — оглянулись придворные.
Из-под шторы, присев на корточки, выглядывала лиса, обер-
нувшись человеком.
— Ах! Это же лиса! — зашумели все, и лиса в замешательстве
пустилась наутек.
447
Должно быть, это была неопытная лиса, и перевоплощение ей
не удалось как следует.
CCXLIII
Когда мне было восемь лет, я спросил отца:
— А что такое Будда?
— Буддами становятся люди,— ответил отец.
— А как они делаются буддами?
— Становятся благодаря учению Будды,— ответил отец.
И снова спрашиваю:
— А того Будду, который обучал будд, кто обучал?
— Он тоже стал Буддой благодаря учению прежнего Будды,—
опять ответил отец.
Я снова спросил:
— А вот самый первый Будда, который начал всех обучать,—
как он стал Буддой?
И тогда отец рассмеялся:
— Ну, этот либо с неба свалился, либо из земли выскочил.
Потом отец потешался, рассказывая об этом:
— До того привяжется, что и ответить не можешь.
Рассказы,
собранные в Удзи
Сборник дидактических рассказов "Удзи сюи моногатари" появился в первой
трети XIII в. 15 свитков содержат 196 сюжетов, из которых 80 представляют
собой варианты текстов "Повестей старины" (см. с. 429). Есть текстовые
совпадения и с другими средневековыми сборниками. Вместе с тем обилие
антиклерикальных и классических сказочных мотивов, а также живой разго-
ворный язык "Рассказов" свидетельствуют о влиянии на неизвестного соста-
вителя фольклорной традиции.
Перевод Т. Редько.
О том, как живописец
Есихидэ радовался, глядя
на свой горящий дом
Не теперь, а давно жил художник по имени Есихидэ. Однажды
по соседству с ним случился пожар, и от сильного ветра огонь объял
всю округу. Вскоре пламя перекинулось на его жилище, и он, желая
спастись, выскочил на дорогу. Даже образ Будды, который писал по
заказу одного человека, забыл прихватить. А жена и дети его не
успели в суматохе одеться, да так и остались в доме. Не вспомнив о
них и заботясь лишь о том, как бы уцелеть самому, Ёсихидэ стал по
ту сторону дороги.
Между тем полыхал уже весь его дом, а он все стоял и глядел на
него, покуда не занялась и крыша. "Несчастье-то какое!.."— вздыха-
ли люди, сбежавшиеся на пожар. Они хотели утешить Есихидэ, но
скорбное зрелище повергло их в оцепенение.
— Как же все это случилось? — сочувственно вопрошали они, а
он стоял неподалеку и, глядя на свой горящий дом, покачивал голо-
вой да изредка усмехался.
— О, удача! Выходит, все годы я писал не так, как нужно,—
молвил он, люди же, пришедшие выразить ему сочувствие, недоуме-
вали:
— Ну и ну, как же он может так стоять? Воистину презренный
человек. Не иначе, вселился в него злой дух.
— Да отчего же злой дух? Все эти годы пытался я изобразить
пламя Фудо-мёо, но тщетны были мои усилия. Теперь я понял:
именно так должно полыхать пламя. Вот в чем моя удача. В сем мире
избрал я для себя путь живописца, и ежели удостоюсь я написать как
подобает самого Будду, появится у меня еще сотня, тысяча новых
домов. Эх, вы... Нет у вас способности творить. Жалкие вы людишки!
Так сказал он с презрительной усмешкой и пошел прочь.
С тех пор и поныне восхищает людей творение Есихидэ —
объятый пламенем Фудо-мёо.
Литература эпохи Муромати
(вторая половина XIV — XVI в.)
Три поэта в Минасэ
(фрагмент)
Главным поэтическим жанром XIV — XVI вв. стали не пятистишия "танка", а
"нанизанные строфы** (рэнга), появившиеся пол влиянием древних несен-
диалогов и китайского жанра "ляньцзюй" еще в раннем средневековье
(VIII — XII вв.), как вид коллективной игровой поэзии. Чередования трех-
449
стиший и двустиший (от 36 до 100 и даже 1000 и 10000 строф) создают
в рэнга как бы цепочку переливающихся друг в друга пятистиший, что
приводит к прихотливым трансформациям поэтического образа и моделиру-
ет процесс изменений в природе. Теорию классической, "высокой" рэнга
создал поэт и государственный сановник Нидзе Есимото (1320 — 1388),
связавший в ней эстетику "югэн" (см. с. 431) с буддийской идеей "риннэ"
(круговорот перевоплощений). Сам процесс коллективного сочинения ста-
новился актом искусства, как свидетельствует шедевр, созданный в 1488 г. в
Минасэ патриархом рэнга Соги (1421 — 1502) и двумя его учениками —
Сехаку (1443 — 1527) и Сотё (1448 — 1532) в память экс-императора
Готоба-ин (см. с. 431).
Перевод В. Марковой.
Вершина в снегу»
Но дымкой овеяны склоны.
Вечер померк. (Соги)
Льются талые воды вдали.
Пахнет сливовым цветом селенье. (Сехаку)
Там, где, дрожа на ветру,
Теснятся прибрежные ивы,
Где так заметна весна... (Сотё)
Чуть слышные всплески багра —
Лодка плывет на рассвете. (Соги)
Что там? Проблеск луны?
Еще осталась в туманах,
Темных, как ночь. (Сехаку)
Иней осыпал луга.
Осень уже на исходе. (Сотё)
Стонут цикады,
Но, бесчувственна к их мольбе.
Трава засыхает. (Соги)
Я к воротам друга пришел.
Как обнажилась тропа! (Сехаку)
В горных глубинах,
Чудится, неразлучно с бурей
Затерянное селенье. (Сотё)
450
Для пришельца, чужого здесь,
Как все мрачно и как пустынно! (Соги)
Но ты не сетуй,
Одинокий, забвенный людьми!
Словно это внове... (Сехаку)
Или не ведаешь ты,
Что вечного нет на земле? (Сотё)
Росинка упасть боится
На цветок. Печалится он,
Что век ее так недолог! (Соги)
Все, что осталось от солнца,—
Задымленное сиянье. ( Сехаку)
Словно бы вечер пришел? —
Весенним туманом обмануты,
Птицы спешат домой. (Соте)
Иду сквозь теснины гор.
Здесь небо путь не укажет. (Соги)
Рассеялись тучи,
А дождь все падает на рукава
Дорожной одежды. (Сехаку)
Изголовье — охапка травы.
Кажется даже луна убогой. (Соте)
Напрасно столько ночей
До рассвета глаз не смыкал я...
А осени скоро конец! (Соги)
Сновидения гонит прочь
Ветер, треплющий ветви хаги. (Сехаку)
Очнусь, но где же они,
Друзья из родного селенья?
Все исчезли, как сон. (Соте)
Предо мной одинокая старость.
На кого могу опереться? (Соги)
451
Пускай безыскусный стих
Не всегда красотою блещет,
В нем опору ищу! (Сёхаку)
И оно тоже спутник твой,
Это вечернее небо. (Соги)
Кодзиро Нобумицу
ДОДЗЁДЗИ
(фрагменты)
Родившись из синтоистских мистерий "кагура", придворных заморских тан-
цев "гагаку" и "бугаку", сельскохозяйственных ритуалов "та-асоби" и скомо-
рошьих пантомим "саругаку", классическая музыкальная драма Ноо оконча-
тельно сформировалась ко второй половине XIV в., когда два выдающихся
актера и драматурга труппы Юсаки (школа Кандзэ) Канъами Киёцугу
(1333 — 1384) и Дзэами Мотокиё* (1363 — 1443) сумели синтезировать
зрелищный и музыкальный элементы с буддийской философией и эстетикой
"югэн". В пьесах Кодзиро Нобумицу (1435 — 1516) есть атмосфера зловеще-
го гротеска, напоминающая о смутном времени, в котором жил автор.
Перевод Т. ДелюсиноИ
Лица
Ситэ (маэдзитэ — танцовщица, нотидзитэ — демон в облике
змеи).
Ваки — монах храма Додзёдзи.
Всакидзурэ — спутник монаха (двое).
Аи (омоаи, адоаи) — слуги в монастыре (двое).
Сцена 3
Звучит мелодия сидай. На помосте появляется и движется по нему актер ситэ
в маске молодой женщины, в костюме танцовщицы. Останавливается на
месте дзедза лицом к заднику.
СИТЭ
Содеянные в жизни
прегрешенья,
содеянные в жизни
452
прегрешенья,
исчезнут и они от одного лишь взгляда
на колокол.
(Поворачивается лицом к авансцене.)
ситэ
Перед вами — танцовщица. Я живу здесь, в Кисю, в глухом
селении. Недавно до меня донесся слух, что в храме Хитака будет
снова повешен колокол, и я тотчас же поспешила туда. Ах, быть
может, мне еще удастся стать на праведный путь!
Луна уже в волнах готова скрыться,
луна уже в волнах готовая скрыться,
чрез рощу сосен я иду, их вековые кроны
темнеют призрачно сквозь марево прилива.
И оттого ли, что так спешила я,
день не померк, и солнце высоко,
а я уж здесь, у храма Хитака,
а я уж здесь, у храма Хитака.
(Делает движение, означающее прибытие на место.)
Сцена 4
Диалог ситэ и омоаи. Ситэ рассказывает, что живет неподалеку и является
исполнительницей танцев сирабёси, что пришла исполнить танец по случаю
установки нового колокола. Омоаи объясняет, что женщин запрещено пус-
кать в храм в этот день. Однако ситэ удастся уговорить его, и омоаи соглаша-
ется пропустить танцовщицу на территорию храма, если она станцует дли
него сейчас же.
Сцена 5
ситэ
И вот она надела шляпу "эбоси",
которую ей одолжил служитель храма,
взмахнула веером, и ноги сами уж отбивают такт.
Все побелело от цветов,
лишь в кронах сосен,
все побелело от цветов,
лишь в кронах сосен
таятся сумерки и чудится — звучит
вечерний колокол.
453
Сцена 6
IIa протяжении сцены ситэ исполняет танец рамбеси, затем стремитель-
ный танец кю-но май. Заканчивает на месте дзёд:ш.
СИТЭ
Принц Митинари по веленью государя
воздвиг сей храм когда-то, и поскольку
Он был построен Татибана Митинари,
Додзёдзи —- дали храму имя, да, Додзсдзи.
хор
"О горный храм,
ситэ
Сюда ты забредешь в весенний вечер —
XOF>
от звона колокольного цветы
с деревьев осыпаются", на землю
все падают и падают цветы.
Сцена 7
ситэ
Тем временем,
тем временем на храмах
звонят уж колокола.
хор
"Луна скользит на запад, а над морем
тоскливо птичьи голоса звучат.
Похолодело небо, словно вдруг
покрылось инеем иль снегом. Наступает
отлива время".
В селенье у залива Хитака
огни рыбачьи дремотно мерцают
и засыпают люди... "Настает мой час!"
И словно в танце к колоколу ближе
она подвинулась, и вот — сейчас ударит!
"Я помню этот колокол! О горечь!" —
к "главе дракона" протянула руку
и в танце словно в воздух поднялась,
но вот под колоколом скрылась
и исчезла.
(Но время пения хора актер ситэ совершает энергичные прох(х)ы по сцене,
каждый раз все ближе подходя к колоколу. Затем делает прыжок вверх и
хватается за язык подвешенного колокола. Одновременно актеры кокэн
454
плавно, но быстро опускают веревку, на которой подвешен колокол. Колокол
опускается на пол и накрывает сито. Па кайры. )
Сцена 8
Актеры аи — омоаи и адоаи, находящиеся в разных концах помоста, идут
навстречу друг другу, останавливаются и ведут диалог, высказывая догадки о
причине падения колокола, совещаясь — поднимать его или нет. Затем актер
омоаи проходит к мэцукэбасира, опускается на колени, совершает церемони-
альный поклон и сообщает о падении колокола актеру ваки, сидящему на
месте вакидза. Происходит диалог ваки и омоаи, в котором ваки узнает, что
на территорию храма проникла танцовщица. Он желает выйти и посмотреть
на упавший колокол. Актер омоаи удаляется. Ваки встает и совершает проход
к колоколу, останавливается, смотрит на него, возвращается на место вакидза.
Сцена 9
ваки
(стоя лицом к авансцене)
Так вот, теперь я вам поведаю о том, что случилось некогда в
этом храме.
В былые дни недалеко отсюда жил человек — Манаго-но сёдзи.
В его доме нередко останавливался на ночлег некий странствующий
монах на пути своем из Митиноку в Кумано. И была у Манаго-но
сёдзи единственная дочь. Монах-скиталец к ней привязался, часто
дарил ей красивые подарки. Отец шутил, что монах станет ей мужем,
девочка принимала эту шутку за правду и ждала.
Шли месяцы, годы. И вот однажды, когда монах пришел, она
сказала: "Ждать больше не хочу. Возьми меня с собою1'. Услышав
это, монах в страхе покинул ночью их дом. "Нет, не уйти ему",— и
девушка немедля пустилась в погоню.
В тот год необычайно разлилась река Хитака, но все ж монах
смог переплыть се, а переплыв, добрался до храма.
Стал он просить убежища, поведав о причине своего побега.
"Помочь монаху нужно",— так решили и, колокол спустив, под ним
надежно укрыли беглеца.
А девушка меж тем от ярости, се переполнявшей, змеею стала
и вскоре явилась в храм в этом страшном обличье. Явилась и стала
искать монаха — здесь нет, там тоже нет... Но вот заметила опущен-
ный на землю колокол, и, видно, подозрительным он показался ей.
Зажав "главу дракона" в пасти, змея семь раз вокруг колокола
обвилась, ударила хвостом, и что же — стал раскаляться колокол, и
сгорел укрывшийся под ним монах.
Вот что произошло когда-то в этом храме.
(Ваки и вакидзурэ, посоветовавшись, решают молиться о том, чтобы коло-
кол поднялся. )
455
Сцена 10
Ваки
(стоя на месте вакидза).
Каким бы страшным ни был злобный дух,
пусть вспять течет река,
иссякнет пусть песок на берегах Хитака,
святой молитвы сила не иссякнет.
вакидзурэ
(перебирает четки).
И голоса их к небу вознеслись.
Ваки
О бог-хранитель восточных врат, о Годзандзэ...
Вакидзурэ
О бог-хранитель южных врат, о Гундари...
Ваки
О бог-хранитель западных врат, о Дайитоку...
Вакидзурэ
О бог-хранитель северных врат, о Конго...
Ваки
И величайший из великих — Фудо.
Хор
Сдвинется ль, не сдвинется колокол?
Яви ж нам силу нити своей, о Фудо.
Намакуса мандабасарада сэнда макаросяна
соватаёнтара такамман.
"Слушающие меня наберутся мудрости,
познающие душу мою да достигнут прозрения".
Мотивы за судьбу змеи возносим,
ужели гнев свой обратит она на нас?
И колокол
Ваки
залитый лунным светом
хор
вдруг сдвинулся! Молитесь же, монахи!
Он сдвинулся! Молитесь же, монахи!
Тяните же все разом — и монахи
воззвали к милосердию Канн^н
и помощи великого Фудо.
Вот уж и черный дым священный
ввысь поднимается от их молитв.
456
Так молятся и молятся. И вот,
хотя в него никто не ударяет,
но начинает колокол звучать,
да, начинает колокол звучать.
И хоть никто к нему не прикасался,
он поднимается, качаясь, словно в танце,
и вот — уже висит на колокольне.
Но посмотрите же скорей! Змея!
(Во время пения хора актер ситэ, находящийся под колоколом, сначала немно-
го потряхивает легкое сооружение; ударяет молоточком по языку колокола;
затем актеры кокэн поднимают колокол вверх, и зрители видят ситэ, сидя-
щим на полу в костюме из серебряной парчи, в маске женщины-демона. )
Сцена 11
Начинается борьба между ситэ и ваки: ситэ резко поднимается и движется
по направлению к ваки, однако сила молитвы отбрасывает его на помост,
где он изображает, будто извивается, как змея, вокруг столба ситэбаси-
ра. Затем ситэ выпрыгивает на сцену и останавливается под колоколом.
Совершив несколько энергичных кружений по сцене, удаляется. Ваки идет к
месту дзедза, останавливается, пристально глядя в сторону занавеса. Пово-
рачивается к авансцене и делает движение, символизирующее радостное
состояние.
Хор
К тебе взываем мы, о Зеленый Дракон,
властелин Восточного мира.
К тебе взываем мы, о Белый Дракон,
белый властелин Западного мира,
к тебе взываем мы, о Желтый Дракон,
желтый властелин Срединного мира...
Ко всем драконам трех тысяч миров,
бесчисленным, как песчинки в реке,
взываем мы...
О, сжальтесь над нами, внемлите нашим мольбам...
Коль явите свое нам милосердье,
на что же уповать тогда змее?
Так молятся и молятся, и вот —
внезапно наземь рухнула змея, но тотчас снова
вверх устремилась. Жгучее дыханье
вновь опаляет колокол. Но скоро
уж не дыханье вырывается из пасти —
неистовое пламя, и змея
сгорает в нем, в жестоких муках корчась.
От пламени спастись пытаясь,
бросается в реку Хитака, в пучине
457
бесследно исчезает. А монахи,
молитвы чудотворные закончив,
вернулись в храм,
вернулись в храм.
Фарсы кёгэн
Термин "кёгэн" (букв.: неистовые речи) взят из буддийского обихода, где он
означает мирскую речь вообще. В театре же так назвали жанр короткой
комической или сатирической пьесы, родившейся из пантомим "саругаку" и
вначале исполнявшейся как интермедия в классической драме Ноо. Персо-
нажи фарсов типичны для любой средневековой литературы — это непуте-
вые супруги, черти и монахи, простоватые господа и дурачащие их плуты-
слуги и т.д. К XVI в. кёгэн обрели застывшую каноническую форму, уступив
злободневные темы театру Кабуки.
Перевод В. Логуновой.
Кости, кожа
и послушник
Действующие лица:
Настоятель.
Послушник.
Итибэи прихожане
Дзиробэи
Сабуробэи
Настоятель. Я настоятель этого храма. Решил уйти от дел,
отшельником стать, а храм передать послушнику. Эй, послушник.
Послушник. Что изволите?
Настоятель. Я ухожу на покой, а храм поручаю тебе. Господа
прихожане пожалуют, будь с ними пообходительней да поласковей.
И за храмом присматривай как положено.
Послушник. Не извольте беспокоиться.
Настоятель. Я буду в задних покоях жить, если что нужно будет,
заходи, помогу.
Послушник. Слушаюсь, очень благодарен.
Итибэи (к зрителям). Я местный житель. Отправился я в путь, да,
кажется, вот-вот хлынет дождь. Зайду, пожалуй, в храм, попрошу
зонтик. Эй, есть ли кто в храме?
Послушник. Кто там?
458
Итибэи. Да это я. Кажется, дождь собирается, не дадите ли мне
зонтик?
Послушник. Всего-навсего зонтик? Да берите! А знаете, ведь
теперь этим храмом я ведаю.
Итибэи. Да что вы! Поздравляю, поздравляю.
Послушник. Вы уж нас не забывайте. Милости прошу сюда, как и
раньше, заходить.
Итибэи. Да я всегда готов. Ну, доброго вам здоровья! (Уходит.)
послушник. Пойду расскажу отшельнику. Можно к вам?
Настоятель. Что случилось?
Послушник. Сейчас господин Итибэи изволил заходить, зонтик
просил. Я дал.
Настоятель. Разве ты не знаешь, что идля бонзы отдать единст-
венный зонтик — значит последнего добра лишиться?" Если еще
кто-нибудь обратится к тебе с подобной просьбой, отвечай, что, мол,
вынесли зонтик на двор просушить, а тут поднялся ветер, бумага — в
одну сторону, спицы — в другую, пришлось обмотать зонтик верев-
кой и подвесить к потолку. Скажи так и ничего не давай.
Послушник. Слушаюсь.
Дзиробэй (к зрителям). Я из здешних мест. Собрался в дальний
путь, а коня у меня нет. Зайду в храм, попрошу на время коня да
поеду верхом. Эй, есть ли кто тут?
Послушник. Кто там? N
Дзиробэй. Это я. Хочу я съездить за ту гору. Не дадите ли мне на
время коня своего?
Послушник. Рад бы помочь, да, на беду, вывели мы его во двор
просушить, а тут поднялся ветер, шкура — в одну сторону, кости — в
другую, пришлось связать его веревкой и подвесить к потолку. Едва
ли он вам пригодится.
Дзиробэй. Что? Коня подвесили?
Послушник. Да.
Дзиробэй. Тут уж ничего не поделаешь, придется ни с чем
домой идти. Прощайте! (Уходит.)
Послушник. Пожалуй, пойду расскажу наставнику своему. Свя-
той отец, сейчас изволил заходить господин Дзиробэй, коня просил, а
я ему ответил в точности, как вы приказывали, и коня не дал.
Настоятель. Да ведь я про зонтик говорил, а у тебя коня проси-
ли,— все перепутал!
Послушник. Как вы мне приказали, так я и сказал.
Настоятель. Вот что. Если кто-нибудь опять коня попросит, так
скажи, вывели, мол, его на луг попастись, а он увидел кобылу,
взбесился и до того дошел, что на ногах не стоит, пришлось его в
конюшню загнать, и толку от него вам все равно не будет.
Послушник. А-а, ну теперь так и буду говорить.
459
Сабуробэй. Завтра день поминовения усопших. Зайду в храм,
приглашу бонз к себе. Эй, есть ли кто в храме?
Послушник. Опять кто-то пришел. Кто там?
Сабуробэй. Это я. Завтра день поминовения усопших. Прошу
святого старца и вас к себе на трапезу.
Послушник. Ах, вот оно что?.. Я-то приду, а старцу нельзя.
Сабуробэй. А что с ним?
Послушник. Вывели его на днях на луг попастись, а он увидел
кобылу, взбесился и до того дошел, что на ногах не держится, привя-
зан в конюшне сейчас.
Сабуробэй. Как так? Святой старец — и из-за кобылы взбесился?
Послушник. Да. Так что одному мне придется к вам пойти.
Сабуробэй. Тогда вы один пожалуйте, буду ждать.
Послушник. Приду, приду.
Сабуробэй. Прощайте. (Уходит.)
Послушник. Пойду расскажу... Господин Сабуробэй изволил при-
ходить, завтра день поминовения, так звал он нас с вами к себе на
трапезу.
Настоятель. Вот и прекрасно! Надеюсь, ты сказал, что надо?
Послушник. А как же. Так и ответил, я-то, мол, приду, а святого
старца вывели на днях на луг попастись, а он увидел кобылу, взбе-
сился и на ногах не стоит, пришлось его привязать в конюшне.
Настоятель. Да как ты мог сказать такое! Чтобы я взбесился
из-за кобылы!
Послушник. Ах, господин настоятель, ведь я же сказал так, как
вы сами приказывали!
Настоятель. Когда я вам говорил такое о себе?
Послушник. А разве вам не приходилось из-за кобылы беситься?
Настоятель. Вы только посмотрите на этого негодяя! Сказать про
монаха, что он взбесился из-за кобылы...
Послушник. Ах, учитель мой, будто я не видел, как вы к себе в
келью прихожанок уводите...
Настоятель. Да ведь я водил их, чтобы они шили для меня,
негодяй!
Послушник. Шьют они или не шьют, но только всякий раз слы-
шу, как воркуете вы, словно два голубка, а из покоев выйдете — с
обоих пот ручьем льет. Видел я, все видел.
Настоятель. Ну и негодяй же ты, ну и проходимец!
Послушник. Ты что? Святой отец — так думаешь, я тебя испуга-
юсь? (Со словами: "А ну ударьГ — послушник и настоятель набра-
сываются друг на друга. Настоятель сбивает послушника с ног.)
Послушник. Ах, ты так, ну держись! Вот тебе, вот тебе, негодяй,
не уйдешь!..
460
\ Таро-лежебока
(фрагмент)
Городские лубочные повести "отоги-дзоси" для простонародья (ремесленни-
ков, лавочников и т.д.) появились в XV — XVI вв. как упрощенная версия
придворных "моногатари", воинских эпопей, буддийских книг или как лите-
ратурная адаптация эпических жанров фольклора. Этим обусловлены крат-
кость текстов, динамичность сюжетов со стереотипными ходами и моралисти-
ческим финалом. Хотя "отоги-дзоси" создавались не горожанами, а самурая-
ми и аристократами, монахами и отшельниками, это подготовило почну ;uih
рождения городской демократической прозы XVII ». "кана-лзоси".
Перевод В. Марковой.
В селении Атарасиного уезда Цукама, одного из десяти уездов
провинции Синано, что находится на самой дальней окраине области
Тосандо, жил некогда один удивительный человек. Звали его Моногу-
са Таро Хидзиикасу. Моногуса Таро значит Таро Лежебока, и правда,
не было в тех краях второго такого отъявленного ленивца.
Но в чем он был величайший на свете мастер, так это строить в
своих мечтах прекрасные дома.
"С четырех сторон возвел бы я вокруг дома земляную ограду,—
мечтал Таро Лежебока.— С трех сторон устроил бы в ней ворота.
Озера я бы выкопал и на восточной стороне сада, и на западной, и на
северной, и на южной, чтобы видны были они отовсюду. На озерах
устроил бы я островки и посадил на них сосны и криптомерии, а к
островкам перекинул бы мосты. Перила на мостах украсил бы резны-
ми шишечками.
Службы я построил бы длиной в двенадцать кэнов, крытые
переходы — длиной в девять кэнов... Возвел бы павильоны для
рыбной ловли и просто так, для отдыха. Разбил бы внутренние сады:
сливовый сад, сад павлоний, сад, окруженный живой оградой из
бамбука... В каждом — сотни разных цветов. Главный павильон я бы
выстроил шириной в двенадцать кэнов, покрыл бы его корой кипари-
сового дерева, а потолок сделал бы из драгоценной парчи. Стропила
кровли и настил для карниза скрепил бы я серебром с золотой
чеканкой. Занавеси велел бы расшить драгоценной зернью, как оже-
релья... Все строения, до самой последней конюшни, были бы у меня
просторны и великолепны. Да, вот какой дом хочу я построить!"
Но не то что прекрасный дворец, а и сколько-нибудь сносное
жилье ему было построить не из чего. Поставил он четыре бамбуко-
вых шеста и укрепил на них рогожу вместо кровли. Не защищал этот
дырявый шалаш Таро Лежебоку ни от дождя, ни от солнца. Кожа на
461
руках и ногах у него потрескалась, локти покрылись мхом, вши и
блохи не давали ему покоя.
Чтобы открыть торговлю, нужны деньги; чтобы заняться ремес-
лом, нужно умение. Оставалось только одно — лежать. Так и лежал
он по четыре-пять дней кряду, не вставая с земли.
Случалось иногда, что какой-нибудь сострадательный чело-
век принесет ему штук пять моти, приготовленных к свадьбе, и
скажет:
— Что, бедняга, видно, нечего тебе есть.
Но такое счастье выпадало редко. Таро Лежебока съест сразу
четыре штуки, а последнее моти сбережет.
— Если не съем его, будет мне еще надежда на будущее, а съем,
не останется никакой надежды.
И любуется на свое последнее моти, не спуская с него глаз.
Думает он: "Буду беречь его, пока не подарят мне другое". Засыпая,
клал его он себе на грудь. Когда понюхает, когда лизнет, а иной раз
на голову себе положит. Вдруг однажды упало моти у него с головы,
покатилось, покатилось и выкатилось на большую дорогу.
Таро Лежебока проводил его грустным взглядом, но подумал:
"Встать, что ли, с места, пойти за ним и поднять с земли? Так ведь
лень. Должны же когда-нибудь люди мимо пройти. Вот я их и
попрошу".
Взял он бамбуковую палку, чтобы отгонять собак, и ждал
три дня, но, как на грех, никто не показывался на дороге. Через три
дня появился путник, да не простой, а богатый владетель поместий
по имени Атарасино Нобуёри, носивший чин советника Левого де-
партамента охраны дворцовых ворот. Ехал он на соколиную охо-
ту, и сопровождали его не менее полусотни ловчих и телохранителей.
Увидев этого знатного господина, Таро Лежебока приподнял с
земли голову и крикнул:
— Эй, послушай! Вон там на.дороге лежит моти. Подними-ка
его и дай мне.
Но никто и не оглянулся.
"Ведь бывают же такие ленивцы! — подумал Таро Лежебока.—
Как же он правит большими поместьями, если для него великий труд
слезть с лошади и поднять одно моти! Оказывается, свет полон
лентяев, а я-то думал, что я один такой уродился".
Рассердился он и начал громко браниться:
— Ах, бессердечный, ах, бессовестный!
Местный владетель был человек вспыльчивый. Он тоже при-
шел в гнев и остановил своего коня.
— Ты чего там, негодяй, ворчишь? Это ты — знаменитый на
всю округу Таро Лежебока?
462
1
-А Понятно, я. Второго такого нет и быть не может.
-ДСкажи мне, как же ты умудряешься жить на свете?
— 1^ вот как. Дадут мне что-нибудь люди — поем. А не дадут,
так и лежу голодный, иной раз четыре-пять дней, а случается, и
десять.
— О, если так, жаль мне тебя! Постараюсь помочь тебе. Ведь
говорят, если двое сошлись вместе и зачерпнули воду из одного ручья
под сенью одной и той же ивы, неспроста это. Значит, связала их
вместе карма в прежней жизни. Велики мои владения, и если я
встретился с тобой, значит, так было определено в наших прежних
рождениях. Отчего ты не трудишься? Обрабатывай землю, как дру-
гие.
— Но у меня нет земли.
— Я дам тебе хорошее поле.
— Не хочу копать землю мотыгой, я ленив.
— Тогда начни торговать.
— Но у меня денег нет.
— Я дам тебе денег.
— Не умею я торговать, непривычное это для меня дело. Не
научиться мне торговле.
— Ведь родится же на свет такой урод! Так прощай же, видно,
тебя не исправить.
Взял местный правитель тушечницу, написал указ и повелел
объявить его повсюду в своих землях:
"Повелеваю давать Таро Лежебоке в день два раза по три
мерки риса и один раз поить его вином. А кто ослушается моего
приказа, того изгнать из моих владений".
Поистине правду говорит пословица: приказ господина с разу-
мом не дружит. Пришлось крестьянам поневоле кормить Таро Леже-
боку.
ГЛОССАРИЙ I
/
/
Иран, Арабские страны, Турция
аба — плащ из грубой шерстяной материи.
абдал — нищенствующий бродячий дервиш {см.).
Аден — арабское государство на юге Аравийского полуострова.
Адам — библ. Адам, первый человек.
акче (букв.: белячок) — мелкая серебряная монета.
Анка — сказочная птица, феникс.
Арафат — гора вблизи Мекки, где, по преданию, встретились Адам и Ева после
изгнания их из рая.
аруд (аруз) — арабо-персидская квантитативная система стихосложения. Была
воспринята и поэзией ряда тюркских народов, в том числе турецкой.
арш (арабск. трон) — самое высокое небо, где находится трон Аллаха.
ахи — городское ремесленное братство, игравшее в XIII — XIV вв. заметную
роль в духовной и общественно-политической жизни Ближнего Востока. Членам брат-
ства надлежало вести строгую праведную жизнь.
батман — мера веса, неоднократно изменявшаяся с амплитудой колебания от
2,5до10кг.
Батха — местность неподалеку от Мекки.
Бахрам Гур — сасанидский царь, правивший в 421 — 438 гг.; герой множества
легенд.
Баязид I — турецкий султан; правил в 1357 — 1403 гг. (см. Йылдырым).
бейт (букв.: дом) — отдельный стих, состоящий из двух полустиший (мисра);
единица поэтической речи в арабской, персидской и тюркской литературах.
Бил ял ь — имя эфиопа, приверженца пророка Мухаммеда, ставшего муэззином
первой в истории ислама мечети в городе Медине.
газель — малая поэтическая форма преимущественно любовного содержания,
состоит из 5 — 15 бейтов (см.), связанных общей рифмой по схеме: аа, ба, ва и т.д. В
последнем бейте указывается поэтическое имя (тахаллус) автора.
гази — борец за веру (ислам), победитель неверных.
Гайман — поэт Зу-р-Румма (ум. в 735 г.), посвятивший множество газелей
своей возлюбленной Мейй.
гулистан — букв.: страна роз; розовый сад, цветник.
гурии — черноокие райские девы.
гяур (кяфир) — неверный; христианин; безбожник.
Давид (Давуд) — царь древних евреев (X в. до н.э.), автор псалмов, обладатель
дивного голоса.
Дарий — древнеперсидский царь Дарий III (336 — 333 гг. до н.э.), последний
из династии Ахеменидов, империю которого разгромил Александр Македонский.
дервиш — член религиозно-мистического братства, суфий (см.); в более узком
смысле — аскет, ведущий бродячий образ жизни.
Джемшид (Джамшид) — один из первых мифических правителей Ирана, о
котором повествует в "Шах-наме" Фирдоуси. Джемшид обладал чашей, глядя в
которую можно было видеть все, что происходит во вселенной.
464
девять сводов — девять сфер, из которых, согласно мусульманской космогонии,
состоит небо.
ди^ан — собрание поэтических произведений.
Друг — в суфийской поэзии означает Бог.
захид — отшельник, аскет.
закят (зекят) — ежегодный налог в пользу бедных, составляющий сороковую
часть доходов от имущества.
Зелиха (Зулейха) — библейская "жена Пентефрия" (греч. Потифар, а рабе к.
Кутайфер); история любви Зелихи и Юсуфа (см.) легла в основу многих произведений
мировой литературы.
Зухра — планета Венера. По преданию, была земной женщиной, обращенной
влюбленными в нее ангелами в бессмертную; сопровождает игрой на музыкальных
инструментах хор ангелов.
Ильяс — Илья-пророк, вознесенный, по библейскому преданию, живым на
небо. Ильяс и Хыдр (Хызр, см.) часто отождествляются в одном лице — святом
Хыдрэллесе, праздник в честь которого, означающий наступление лета, отмечается в
Турции 6 мая.
имам — букв.: предводитель, предстоятель на молитве в мечети; духовный
глава мусульманской общины.
Иса — Иисус Христос, которого ислам признает пророком. По мусульманским
верованиям Иса своим дыханием способен оживлять природу, воскрешать умерших.
Искандер — Александр Македонский (356 — 323 гг. до н.э.), с которым
восточная традиция связывает представление об идеальном правителе — мудром,
сильном, справедливом.
Йемен — страна на юге Аравийского полуострова, с которой связывалось
представление о красоте и счастье.
Йылдыз — букв.: звезда. Гора Йылдыз находится недалеко от Сиваса. родины
поэта-ашыка Пир Султана Абдала.
Йылдырым-хан — султан Баязид I (1357 — 1404), прозванный Молниеносным
(Йылдырым — букв.: молния).
Кааба — священный храм мусульман в Мекке.
Кабиль и Хабиль — библейские Каин и Авель.
кадий — мусульманский судья, разбирающий дела и выносящий решения на
основании шариата (см.) и фыкха (см.).
кади-аскер — высший воинский судья, духовный чин, следовавший за шейх
уль-исламом.
Карун — библ. Корей. За страсть к накопительству был поглощен землей
вместе со своим богатством.
касыда — крупная поэтическая форма, чаще всего панегирического содержа-
ния, объемом 20 — 200 бейтов (см.), связанных общей рифмой по схеме: аа, ба, ва и
т.д.
Кевсер — река, которая, согласно мусульманским представлениям, течет к
раю.
Кей-Кавус — легендарный иранский царь из династии Кейянидов.
курна — углубление под краном в бане.
Кутайфер —библейский Пентефрий (греч. Потифар) — египетский вельможа.
кыбла — направление в сторону Мекки, куда мусульмане обращаются лицом во
время молитвы.
кыта — короткое стихотворение чаще всего философско-дидактического содер-
жания с рифмовкой по схеме: ба, ва, да и т.д.
Кягытхане — живописный пригород Стамбула (сейчас — в черте города).
Лейла (Лейли) — имя героини легенды о Лейли и Меджнуне, возлюбленная
Меджнуна (см.).
маснави (месневи) — крупное эпическое произведение, поэма с рифмовкой по
схеме: аа, бб, вв и т.д.
маварт — аквилария; вечнозеленое южное дерево, древесина и кора которого
имеют нежный, приятный аромат.
465
макама (apa бек. место стоянки, пребывания) — жанр плутовской новеллы,
использовавший садж (ритмизированная проза, оснащенная рифмой). /
Махмуд — Махмуд Газневид (999 — 1030) — могущественный правитель из
династии Газневидов.
Махшер — по мусульманским представлениям место, где будут собраны люди в
день Страшного суда.
Мевляна {букв.: наш господин) — почетный титул суфийских шейхов и му-
сульманских ученых. Так ученики и почитатели называли Джелаледдина Руми.
Меджнун (Маджнун, букв.: одержимый) — герой арабской легенды о бедуин-
ском поэте Кайсе ибн аль-Мулаввах из племени Бану Амир (VII в.), получивший
распространение у иранских и тюркских народов и легший в основу многих поэм.
Потерявший рассудок от несчастной любви к Лейли Меджнун бежит от людей, скита-
ется в пустыне и слагает свои стихи о Лейли. Имя Меджнуна стало олицетворением
безумной любви.
Мекка — священный город мусульман, религиозный центр, где находится храм
Каабы (см.).
мерсие — риса (см).
Мехмед I Челеби — турецкий султан, правил в 1413 — 1421 гг.
Мехмед II Фатих — турецкий султан, завоеватель Константинополя (1453).
Правил в 1432— 1481 гг.
мехри мюэджель — сумма, которая по мусульманским законам выплачивается
жене в случае развода или смерти мужа.
минбар — кафедра в мечети.
михраб — ниша в мечети, расположенная в направлении к Мекке. Во время
молитвы в мечети мусульмане обращаются лицом к михрабу. В поэзии с михрабом
сравниваются брови красавицы.
Мулиян — речка в предместье Бухары, славившемся своими яблоневыми
садами.
Мусалла — живописные сады в предместьях Шираза.
муфтий — высшее духовное лицо у мусульман-суннитов, дающее заключение
по вопросам применения шариата (см.), именуемое фетвой.
муэззин — служитель мечети, призывающий к молитве, читая с минарета эзан
(см:).
мюрабба — поэтическая форма; учетверенная газель (см.).
мюршид — шейх (см.), духовный руководитель, наставник; "указующий вер-
ный путь", путеводная звезда.
назире — стихотворение (или поэма)-подражание.
наиб — заместитель духовного судьи.
навруз (невруз) — новый год, отмечаемый в день весеннего равноденствия 22
марта.
Неджеф — город в Ираке, место паломничества мусульман-шиитов, где похо-
ронен Али, четвертый праведный халиф, двоюродный брат и зять пророка Мухаммеда,
духовный вождь шиитов.
недим — приближенный султана, "собеседник", развлекавший правителя ба-
лагурством или поучительными историями.
Пух — библ. Ной, история которого вошла и в Коран.
Нуширван — Хосров I Ануширван, сасанидский шах, правивший в 531 —
578 гг. В литературе изображается идеальным правителем, олицетворением справедли-
вости.
пери — сказочный персонаж, предстающий в образе молодой прекрасной
женщины-волшебницы.
редиф — слово или группа слов, повторяющаяся в стихе вслед за рифмой.
рейхам — душистая трава, базилик.
ринд — вольнолюбивый веселый кутила; в поэзии антипод святоши, ханжи.
риса — а рабе к. элегия.
466
рубай — четверостишие преимущественно философского содержания, рифму-
ющееся чакце всего по схеме ааба.
Рукнабад (Рокнабад) — речка в пригороде Шираза.
Рум — принятое в мусульманских странах название Рима, а позднее —
Византийской империи, земель Малой Азии.
Рустам (Рюстем) — главный герой иранского героического эпоса, непобеди-
мый богатырь-великан.
Рыдван (Ризван) — имя ангела, стража райских врат.
салыныбан — прозвище человека, который ходит покачиваясь, в развалку.
сеид — 1 ) потомок пророка Мухаммеда; 2) господин.
семь небесных ступеней — семь сфер; согласно мусульманской космогонии
небо состоит из девяти сфер: семь соответствуют семи планетам и две расположены над
ними.
Симнар — имя зодчего, построившего для Бахрама Гура (см.) замок Хавранак.
софу — набожный благочестивый человек.
субаши — за. ист. начальник полиции.
Сулейман — библ. Соломон, мудрый и могущественный царь, которому под-
властны все земные твари и фантастические существа.
суфизм — религиозно-философское учение, сложившееся в рамках ислама;
утверждало возможность приближения к Богу с помощью мистической любви, непос-
редственного общения (и слияния) с ним в интуитивных экстатических озарениях.
Оказало огромное влияние на арабскую, персидскую и тюркскую литературы.
суфий (букв.: одетый в шерсть) — последователь суфизма (см.).
тахаллус — поэтическое имя (псевдоним) автора.
теркиб-бенд — поэтическая форма. Составлена из нескольких строф-бендов,
рифмующихся по схеме: аа, ва, са... кк.
тархана — блюдо из муки и простокваши, приготовляемые или в виде похлеб-
ки или в виде сухих шариков.
Тахтакале — район Стамбула.
Туба — райское дерево.
удод — птица, возглавившая в поэме "Беседа птиц" (Аттар, XII — нач. XIII в.,
Гюльшехри, XIV в.) странствование птиц в поисках мифической птицы Симурга
(Семурга). Олицетворение Разума — проводника к Истине.
улемы (букв.: арабск. улама* — знающие, ученые) — собирательное название
признанных и авторитетных знатоков теории и практических сторон ислама.
Фархад (Ферхад) — один из главных героев поэм на сюжет "Хосров и Ши-
рин". Влюбленный в Ширин, он должен был, согласно поставленному перед ним
условию, прорубить киркой гору.
фетва — решение, выносимое высшим авторитетом в исламе; богословско-пра-
вовое заключение.
фирман — указ правителя, скрепленный печатью.
фыкх (фикх) — мусульманский кодекс, наука о законах шариата (см.).
Хавва — библ. Ева.
Харабат — букв, трущобы, квартал в мусульманском городе, где помещались
питейные и игорные дома.
хадж — паломничество, которое мусульмане совершают в Мекку к храму
Каабы (см.). Паломничество в Мекку — одна из основных пяти заповедей ислама.
хафиз — чтец Корана, знающий его наизусть.
Хыдр (Хызыр), Хызр — легендарный святой, обретший бессмертие благодаря
найденному им источнику живой воды. Имя его в Коране не упоминается, но считает-
ся, что намек на него содержится в суре 18.
хырка — дервишский хитон, рубище.
Хотан — название области в Туркестане, славившейся своими красавицами.
Хосров (Хюсрев) — герой многочисленных иранских и тюркских литератур-
ных поэм, восходящих к сасаиидской хронике. Его прототип — иранский шах-сасанид
Хосров II Иарвиз (590 — 628).
чанг — струнный музыкальный инструмент.
467
човган (чоуган) — клюшка изогнутой формы, употребляющаяся для игры в
конное поло. В поэзии с човганом сравнивается локон красавицы.
Шам — Сирия; город Дамаск.
шариат — мусульманское законодательство, свод религиозных и юридических
правил, основанных на Коране.
шейх — 1. глава арабского племени; 2. глава дервишского ордена.
шербет — прохладительный напиток из фруктового сока и сахара.
шехид (шахид) — мученик, погибший за веру (ислам), павший на поле брани.
Ширин — армянская царевна, возлюбленная шаха Хосрова (Хюсрева). Слад-
коустая Ширин — олицетворение красоты и преданности.
Эдирне — Адрианополь, город в Европейской Турции.
Эдхем — Ибрагим Эдхем — суфийский святой; согласно его жизнеописанию,
восходящему своими истоками к легендам о Будде, шах Хорасана, сменивший корону
и трон на отшельничество и умерший в бедности.
эзан — призыв к молитве, который читает муэззин (см.) с минарета.
Эргене — река в Западной Анатолии.
эрем (ирем) — мифический земной рай, легендарный сад, созданный мифиче-
ским царем Шеддадом, правителем народа ад.
Юсуф — библ. Иосиф Прекрасный, легенда составляет суру 12 Корана
"Йусуф". В литературе являет собой олицетворение идеальной красоты и терпения.
Индия
Айодхья — древнее название Аудха, столица страны Кощала, родина царевича
Рамы.
Амаравати — небесная столица Индры.
амрита — напиток бессмертия, пища богов.
атман — сущность, обозначаемая словом "Я", абсолютный субъект, замкнутый
в самом себе, одно из основных понятий индийской философии.
ашрамы — зд. четыре возрастные группы, на которые, согласно традиционным
представлениям, делилось индусское общество: учащиеся (брахмачари), домохозяева
(грихастха), отшельники, живущие в лесу (ванапрастха), и аскеты, полностью отре-
шившиеся от мира (саньясины).
Брадж — район Северной Индии по течению Джамны, где, по преданию,
родился и вырос Кришна.
Брахмо — высшая реальность, недоступная обычному познанию и реализуе-
мая, согласно Веданте,*в результате особого интуитивного переживания (самадхи).
Реализация тождества с Брахмо есть освобождение (мокша, или мукти).
Бхавани — одно из имен супруги Шивы Парвати.
Бхагавад-гита, в тексте Гита,— священное писание индуистов.
Бхагаван — "обладающий благами", одно из имен Вишну-Кришны.
бхадж — глагол, обозначающий "обратись, славь, поклоняйся".
бхакт — приверженец, поклонник.
бхакти — религия, путь любви и приверженности. В средние века выделяется
"бхакти-юга", или эпоха бхакти, когда произошла реформация индуизма на севере
Индии и на первый план выступило поклонение Кришне и Раме (сагуна бхакти).
веданта — "Конец Вед" — одна из наиболее популярных религиозно-философ-
ских систем Индии, развивающая идеи Упанишад.
Вишну — бог-охранитель, один из трех главных богов вместе с Шивой и
Брахмой в индуизме.
Ганеша — сын Шивы и Парвати, бог мудрости, имеет голову слона.
Гаруда — мифическая небесная птица, спутник Вишну.
Гаурчондро — "Светлая луна", одно из имен Чайтаньи.
Говинда — одно из имен Кришны.
468
Гокул — деревня в Брадже (Северная Индия), где среди пастухов вырос
Кришна.
Гириджа — "рожденная горой", одно из имен супруги Шивы, дочери Гимала-
ев.
Гуру — наставник, Учитель, наиболее почитаемая личность в Индии.
Джаганнатх — "владыка мира", одна из форм воплощений бога Вишну. В г.
Пури (Орисса) находится известный храм Джаганнатха — центр религиозного палом-
ничества.
Джанаки (патронимическое производное от Джанака) — одно из имен Ситы,
супруги Рамы.
дживан-мукти — освобождение от самсары в этой жизни, в этом теле.
дхарма — священный закон, на котором зиждется миропорядок.
Индра — главный бог в древней Индии, тип бога-громовержца. Позднее с
появлением триады Брахма — Шива — Вишну занял место царя божеств в небесном
царстве.
кавья — поэзия.
кала — время.
каупина — набедренная повязка, носимая отшельниками.
Калинди — одно из имен реки Джамны (Ямуны), священного притока Ганга.
калиюга — четвертая мировая эра, или юга, считающаяся временем зала и
беззакония.
карма — закон воздаяния, результат действий в прошлых рождениях.
Кишкиндха — название столицы царства обезьян в "Рамаяне".
Кришна — воплощение (аватара) Вишну, наиболее почитаемое в Индии.
Лакшман — любимый брат Рамы, ушедший с ним в изгнание.
Лакшми — богиня счастья и домашнего очага, супруга бога Вишну.
Мадана — одно из имен бога любви Камадевы.
майя (букв.: "магия", "обман", "иллюзия") — понятие, синонимичное самса-
ре, мир в его эмпирическом (неистинном) проявлении, в отличие от подлинной
реальности (Брахмо).
Манаса — легендарное озеро в Гималаях, которое считается священным.
мантра — изречение, слово или слог, повторение которого способствует духов-
ному росту.
Матали — вестник и возничий Индры.
Махакавья — эпическая поэма типа "Рамаяны" Тулси Даса.
Махеша — "Великий владыка", одно из имен Шивы.
муни — божественные мудрецы, отшельники.
мурари, т.е. победитель демона Мура,— эпитет Кришны.
Нарада — один из семи мифических мудрецов-риши, странствующий по
разным мирам и часто выступающий в легендах как посредник между богами и
людьми.
Нараяна — одно из имен Вишну. "Слава Нараяне" — обычное приветствие
аскетов-вишнуитов.
нирвана — высшее состояние, предельное совершенство в буддизме и индуиз-
ме.
ниргуна — безатрибутный, не имеющий качеств, — одно из понятий о боге в
религиозно-философской системе индуизма, особенно в бхакти.
нритьяшастра — руководство в искусстве танца.
нупуры — запястья, пояс с колокольчиками, ножные браслеты, традиционные
украшения индийской женщины, звук которых при ходьбе часто обыгрывается в
индийской литературе.
пад — стихотворение, песнопение, двустишие.
параматма — высшая реальность, тождествен Брахмо, Абсолют.
парамахамса — титул подвижника высшего ранга.
прана — "тонкая энергия", лежащая в основе всех видов энергий.
469
пуджа — религиозное поклонение, служба.
ну раны — средневековые религиозно-философские эпические произведения.
пуруша — духовная первооснова, высшая реальность.
Рагху — первопредок рода, к которому принадлежал Рама.
Рагхупати — "владыка рода Рагху*', одно из имен Рамы.
Рагхувир — "герой рода Рагху", одно из имен Рамы.
Рагхурая — "царь рода Рагху", одно из имен Рамы.
Радха, Радхика — имя пастушки, любимой подружки Кришны.
Раса — "сок", "нектар", "вкус" — эстетическая эмоция в индийской поэтике.
сагу на — со-атрибутный, обладающий качествами, — одно из понятий о боге и
религиозно-философской системе индуизма, особенно в бхакти.
самсара — эмпирический мир бывания, включающий непрерывную цепь перс-
воплощений существ, которые регулируются законами кармы.
Сарасвати — богиня искусства и красноречия.
саньясин — аскет, отшельник, монах.
санкиртан, или шонкиртон,— "восхваление", молитвенные песнопения в честь
божества, обычно Кришны или Рамы.
сиддхи — полубожественные существа в индийской мифологии.
синдур — красная краска (киноварь), которой замужние индусские женщины
красят пробор.
Сканда — сын Шивы и Парвати, бог войны, имеет шесть голов.
тамал — дерево с темной корой и белыми цветами.
тулси — базилик, священное растение у бхактов.
тилак — нарисованное пятнышко на лбу (украшение и ритуальный знак).
Хари — "владыка сердец", одно из имен Вишну-Кришны.
чаква, чакравака — утка-пеганка, символ неразлучной супружеской пары.
чакора — куропатка, по индийским легендам, влюбленная в луну и питающая-
ся ее лучами.
чатака — разновидность кукушки, по индийским поэтическим представлениям
утоляет жажду каплями дождя, выпадающего, когда луна находится в определенном
созвездии. Считается образцом истинной любви в индийской поэзии.
чела — ученик, последователь.
Шамбху — одно из имен Шивы. Женские груди традиционно сравниваются с
шива-лингамом, т.е. с изображением Шивы в виде фаллоса.
Шанкара — одно из имен бога Шивы.
шастры — древние священные книги, в которых изложены обязанности инду-
истои. Часто под шастрами понимаются вообще руководства по различным научным
дисциплинам
Шеша — огромный мифический змей, на котором возлежит бог Вишну.
шрути — "услышанное", божественное откровение, к ним относятся Веды и
Упанишады.
Шьяма — "черный", одно из имен Кришны.
Яма — бог смерти в индийской мифологии.
Китай
Гуаньин — одна из популярных в Китае бодисатв, почитавшаяся как богиня
милосердия.
Девять песен — прекрасная музыка в древнекитайской мифологии.
Нефритовый император — главное божество даосской религии.
"Правы царств" — название раздела древнего свода китайской поэзии "Книга
песен".
Творец сущего — образ творящей природы в даосской философии.
470
Три династии — династии Ся (XXI—XVI вв.),Шан (XVI — XI вв.) и Чжоу (XI
— III ив.) и соответствии с традиционной китайской историографией.
Хань — название династии Хань (III в. до н.э. — III в. н.э.).
Чанъэ — жена героя древнекитайской мифологии, которая украла у него
эликсир бессмертия и вознеслась на Луну; позднее стала восприниматься как лунная
богиня.
цунь — мера длины (около 3 см).
Чжуанцзы (IV — III вв.) — гениальный мыслитель и художник слова, один из
создателей древнего даосского учения.
чи — мера длины (около 1/3 м).
"Чистый зал'* (Мин тан) — название зала, где китайские государи в древности
занимались делами правления и совершали различные обряды и церемонии.
Шесть канонов — священный для конфуцианцев свод книг, включавший
самый разнообразный материал: древнюю поэзию, предания, философские размышле-
ния, гадательные тексты, записи ритуальных предписаний и т.д.
Шунь — легендарный правитель-мудрец, высоко почитавшийся в конфуциан-
ской традиции.
Юй — легендарный победитель потопа, почитавшийся как один из идеальных
правителей древности.
Янь Хуэй — любимый ученик Конфуция (VI — V вв.).
Япония
адзума-ута — "песни восточных земель" — народные песни провинций Тото-
ми, Мусаси. Синано, Муцу и др., а также стихотворения, написанные в подражание
им.
агэку — последняя строфа в рэнга (см.).
адо — партнер протагониста "ситэ" в фарсе "кегэн" (см.).
аи-кёгэн — фарс-интермедия между двумя актами пьесы в театре Нею (см.).
аисска — "песни скорби" — стихи, оплакивающие чью-либо смерть; восходят
к древним "погребальным песням" (банка).
будате — тематическая классификация "вака" в императорских антологиях.
буссоку-сэки катай — древняя песня со строкой в5 — 7, 5 — 7, 7 — 7 слогов,
типичным примером которой служит текст об отпечатке стопы Будды на камне из
храма Якусидзи в Hapa.
иадза-ута — древние песни в стиле китайских детских песен "тунъяо"; в них
усматривали иносказательную критику правителей и предсказания грядущих перемен.
вака — в широком смысле — японская поэзия в противовес иноязычной; в
узком — жанр пятистиший "танка" (см.).
вака-докоро — впервые учрежденное в начале X в. временное придворное
ведомство по составлению поэтических антологий.
вака и конкобун — литературный стиль, в котором японская лексика смешана
со словами китайских корней; сформировался к концу эпохи Хэйан (IX — XII вв.).
вака сисики — четыре раннесредневековых трактата по поэзии: "Каке хесики"
(772), "Кисэн-сики", "Хико-химэ-сики", "Ивами-но дзе-сики"; последние три не
сохранились.
вака ситэнно — "четыре небесных гения" — наиболее почитаемые поэты
средневековой школы Нидзё: Тонъа, Кэнко-хоси, Дзебэн, Кэйун.
ваки — персонаж классической драмы Ноо, ведущий диалог с протагонистом
"ситэ" (см).
ваки-ку — вторая строфа в рэнга (см.)\ ответ хозяина на приветствие гостя в
"хокку" (см.).
ваки-ноо (синдзи-моно) — первая из пятичастного цикла пьес в классическом
театре Ноо; героями ее являются синтоистские божества.
471
васан — японский вариант буддийских китаеязычных гимнов "сёмё"; способст-
вовал рождению песенного жанра "имае" (см.).
гико-моногатари — возникшая в конце эпохи Хэйан (IX — XII вв.) эпигонская
проза в стиле "моногатари" X — XI вв.
годзан-бунгаку — "литература Пяти монастырей" — китаеязычная поэзия и
проза в южно-суиском стиле, создававшаяся в дзэнских монастырях.
гунки-моногатари — записывавшиеся с XIII в. из устного эпоса воинские
литературные эпопеи, поздние героические повести и др.
гэндзай-моно (куруи-моно) — четвертая пьеса пятичастного цикла в классиче-
ском театре Ноо; пьеса о современных персонажах, или так называемые "пьесы о
безумных".
дайэй — сочинение стихов во время поэтического состязания на заранее задан-
ную тему (кэндай) или без подготовки (сокудай).
дзарэ-ута — комические пятистишия в антологии VIII в. "Манъёсю".
дзеси — "вводные слова" — заимствованный из народной песни прием стили-
стического введения чаще всего с пейзажной тематикой.
дзё-ха-кю — "введение — перелом — кульминация" — композиционная схема
танца "гагаку", использовавшаяся в средневековой поэзии "рэнга" (см.) и драме Ноо.
дзиттай-но рон — теория десяти стилей поэзии века, созданная Фудзиварой
Садаиэ в XIII в.
дзиутаи — хор в драме Ноо.
дзока — "разные песни" — в VIII в.— все, кроме диалогов "сомонка" и плачей
"банка"; а с X в. также и песен странствий "кире'ка" и сезонной лирики.
дзуйхицу — "следование кисти" — род эссе, возникший в X в.
дэнки-моногатари (цукури-моногатари) — ранняя придворная повесть IX —
X вв.
егото — "благодатные слова" — поздравления и славословия, обращенные к
императору; по стилю близки к "норито" (см.).
едз'е — "невысказанные чувства" — принцип суггестивности в средневековой
поэтике.
Екеку — музыкально-поэтическая пьеса классического театра Ноо.
имае' — "(песни) современного лада" — раннесредневековые песнопения из
куплетов-четверостиший (по 7+5 слогов в строке) религиозного и светского содержа-
ния.
ироха-ута — приписываемое буддийскому просветителю Кукаю мнемониче-
ское стихотворение-азбука на тему бренности и иллюзорности бытия.
кагура-ута — священные песнопения синтоистских ритуалов.
кайси (даней, сугихара-гами, ториноко-гами, хосё и др.) — бумажный лист
стандартного размера для поэзии танка и рэнга.
какэ-котоба — "накладные слова" — прием соединения в одном слове или его
части двух смыслов или двух разных слов с одним звучанием.
катарибэ — профессиональные сказители, хранители устного предания в древ-
ности.
катаута — "половина песни" — трехстишие в 5 — 7 — 7 слогов, называемое
так, поскольку составляет половину диалога в шестистишии "сэдока" (см.).
кёгэн — средневековые фарсы, исполнявшиеся между пьесами "екеку" (см.);
обычно цикл из 5 "ёке'ку" исполнялся вместе с 4 "кегэнами".
киго — сезонные слова-символы в поэзии танка и рэнга.
кидэнтай (хоннэн тай) — летописная литература, включающая официальные
хроники (тэйки, хондзи и др.) и биографии выдающихся деятелей (рэцудэн); создава-
лась под влиянием китайской историографии.
кики-кае — древние песни в "Кодзики" и "Нихонги".
кирека — "песни странствий" — один из жанров танка (см.), выделяемый в
отдельные книги в императорских антологиях "текусэнсю" (см.).
кириситан-бунгаку — печатавшаяся в конце XVI в. на юге страны христиан-
скими миссионерами японская и западная литература.
472
кирэдзи — "отсекающие знаки" — особые слоги, завершающие трехстишие
"хокку" (см.) с целью придать ему большую законченность и самостоятельность.
китику-моно (кири-но) — последняя, 5-я пьеса 5-частного цикла в театре Ноо;
ее героем обычно является демон.
ковака-букёку — сценарий эпического танца "ковака-маи", созданного в
XVI в. Момонои Ковака-мару.
кокин дэндзю — традиция посвящения в круг поэтов, хранящих тайные ком-
ментарии к антологии X в. "Кокинсю"; сложилась к XV в.
котоба-гаки (хаси-гаки) — прозаический комментарий к пятистишиям "тан-
ка" (см.) в поэтических антологиях.
котодама — древнее представление о магической силе слова.
кугирэ — цезура.
кудай вака — "вака" на тему знаменитого японского или китайского стихотво-
рения.
макото — "истина" — один из центральных идеалов древней и средневековой
словесности, понимаемый как естественное выражение "ясного, спокойного и искрен-
него" состояния души.
макура-котоба — "слово-изголовье" — перешедшие в классическую поэзию из
народной песни постоянные эпитеты.
Микохидари-кэ — семья профессиональных поэтов, в которой наиболее изве-
стны Тосинари, Садаиэ, Тамэиэ; после смерти последнего распалась на три ветви:
Кегоку, Рэйдзэй, Нидзе.
митатэ — прием художественного сравнения.
митиюки-бун — "путешествие" — лирическое стихотворение с рядом знамени-
тых пейзажей; жанр этот появляется с XIV в. в воинских эпопеях "гунки" (см.) и
пьесах театра Ноо.
мицумоно — первые три строфы классической цепочки рэнга (1 — хокку, 2 —
ваки-ку, 3 — дайсан-но ку), играющие в ее композиции особую роль.
моно-но аварэ — "пленительность преходящего" — высшая категория раннее-
редневековой эстетики.
моно-но на (буцумэй, какуси-дай) — прием зашифровки в стихотворной
строфе заданных слов; применялся в танка и рэнга.
мугэн-ноо — пьесы театра Ноо с фантастическими персонажами: делятся на
три категории по степени активности взаимодействия ситэ (см.) и ваки (см.).
мусинха — группа придворных поэтов начала XIII в., писавших комические
рэнга (см. Усинха).
накаири — "удаление внутрь" — интервал между двумя актами в Ноо или
Кегэн, когда главное действующее лицо удаляется за кулисы.
насицубо-но гонин — пять поэтов, занимавшихся в 951 г. во дворце Насицубо
изучением антологии VIII в. "Манъёсю" и составлением новой антологии "Госэнсю":
Мотики, Токибуми, Есинобу, Мотоскэ, Ситаго.
нидзюитидайсю — 21 императорская антология от "Кокинсю" (905) и до
"Синздоку кокинсю" (1439).
никки-бунгаку — произведения в жанре мемуаров, дневника, путевых записок
и т.д., возникших в раннем средневековье.
ноо-гаку — классическая драма, сложившаяся к XIV в. под воздействием
дзэнскои идеологии из древних синтоистских мистерий "кагура", полевых ритуалов
"Та-асоби", придворных (гагаку, бугаку) и буддийских (эннэн-но май) танцев, панто-
мим "саругаку" (сангаку), классической поэзии и прозы раннего средневековья.
норито — древние синтоистские молитвословия; самая ранняя запись относит-
ся к X в.
одори нэмбуцу (нэмбуцу-одори) — буддийские "молитвенные танцы" с пением
гимнов "васан" и молитв; традиция, начавшаяся со святых Иппэна и Куя; впоследст-
вии сыграли важную роль в становлении театра Кабуки.
473
оин — звуковой рефрен; прием, усиливающий ритмичность стиха.
окаси — "удивительно-прекрасное" — категория раннесредневековой эстети-
ки, встречающаяся в "Записках у изголовья" Сэй-сенагон.
ораи-моно — письмовники; учебники эпистолярного стиля, создававшиеся с
XIII в.
орику — акростих.
отоги-дзоси — ранняя городская лубочная повесть XVI в. на темы фольклора и
классической литературы; впоследствии повлияла на становление демократической
прозы "кана-дзоси".
ракусё (ракусю) — сатирические анонимные "подметные письма" против
властей в прозе и стихах (тека, танка, канси).
роккасэн — "шесть гениев поэзии*', названных поэтом X в. Ки-но Цураюки в
предисловии к антологии "Кокинсю": Нарихира, Хэндзе-содзе, Комати, Ясухидэ,
Кисэн-хоси, Куронуси.
роккасю — шесть личных поэтических собраний конца XII — начала XIII в.:
"Тесю эйсо" Тосинари, "Санкасю" Сайге, "Сюи гусо" Садаиэ, "Акисино гэссэйсю"
Есицунэ, "Минисю" Иэтаки, "Сюгёсю" Дзиэна.
Рокудзё-кэ — семья поэтов, первым из которых был Фудзивара Акисуэ
(1090 — 1155); особенно знамениты поколения конца XII — начала XIII в.
роэй — знаменитые стихи на китайском и японском языках, исполняемые под
музыку придворными вельможами или профессиональными певицами "сирабёси"
(см.).
рэкиси-моногатари — распространившийся с конца эпохи Хэйан (IX —
XII вв.) литературный жанр, соединявший в себе стили придворной лирической пове-
сти и исторической хроники.
рэнга — "соединенные песни", "нанизанные строфы" и т.д.— выросшие из
короткого диалога двух частей пятистишия "танка" — трехстишия "каминоку" и
двустишия "симоноку" (форма "танрэнга") — в рэнга-цепочку (кусари-рэнга), со-
ставленную обычно из ста строф (хякуин) и сочиняемую несколькими или одним
(докугин) поэтом.
сайбара — народные песни района Кансай, популярные среди придворной
аристократии раннего средневековья.
сакимори-но ута — "песни пограничной стражи" — народные рекрутские
плачи или стихотворения, подражающие им.
сандзюроккасэн — "тридцать шесть гениев поэзии", избранных теоретиком
вака Фудзиварой Кинто (966 — 1041).
сатю — разновидность "котобагаки" (см.)\ прозаическое послесловие к стихо-
творению.
сикасю — собрание стихов одного поэта.
сикимоку — свод правил поэзии ранга.
сирабеси — профессиональные танцовщицы и певицы, исполнявшие танцы в
мужском костюме.
сироку бэнрэйтай — стиль поэзии с метрической стопой в 4 и 6 слогов,
развитый в Китае с эпохи Шести династий до Танской империи; оказал большое
влияние на китаеязычные жанры японской раннесредневековой литературы.
сисэнсю — частная антология — собрание сочинений разных авторов, отобран-
ных одним поэтом на собственный вкус.
ситэ — протагонист классической драмы Ноо (см.) и фарса Кё'гэн (см.).
сога-моно — повести "отогидзоси" (см.), пьесы "е'кеку" (см.) и другие жанры
средневековой литературы, использующие сюжет легенды о братьях Cora, исполняв-
шейся слепыми сказительницами "годзэ".
сэдока — древняя диалогическая песня, состоящая из двух "катаута" (см.).
сэммё — императорские указы на японском языке, записанные особым стилем
"сэмме-гаки"; важный этап в развитии риторики.
474
сэцува — жанр дидактического религиозного и светского рассказа.
сюра-моно — вторая пьеса из пятичастного цикла пьес Ноо, герой которой —
дух воина, погибшего в сражении.
сяккека — раздел антологий, в котором собраны стихотворения на буддийскую
тему.
та-асоби — древние полевые ритуалы, давшие начало театральному жанру
"онда" или "дэнгаку".
тайгэн-домэ — субстантивный финал — особый прием, усиливающий ощуще-
ние недосказанности в стихе.
тайхэки-еми — исполнители воинской литературной эпопеи XIV в. "Тайхэй-
ки", чаще всего монахи.
тандзаку — продолговатый лист бумаги для записи танка и рэнга.
танка — пятистишие в 5-7-5-7-7 слогов, основная форма "вака" в средние века.
тека — длинные стихотворения из разного количества чередующихся 5- и
7-сложных строк.
текусэнсю — официальные императорские антологии поэзии вака, составляв-
шиеся по высочайшему указу с X в.
тоти — инверсия как художественный прием в поэзии.
усин — категория поэтики вака, развитая Садаиэ из концепции Тосинари
"югэн" (см.) в духе эстетики суггестивного символизма.
усин-ха — группа придворных поэтов начала XIII в., писавших лирические
рэнга (см. мусинха).
утаавасэ — состязание двух групп поэтов в сочинении стихов на заданные темы
в присутствии специальных судей.
утагаки (кагаи) — "изгородь песен" — древние песенные хороводы весенних
земледельческих ритуалов.
ута-макура — символический топоним в классической поэзии вака.
ута-моногатари — "повествование с песнями" — жанр раннесредневековой
лирической прозы, циклы коротких сюжетных фрагментов с пятистишием "танка" в
качестве эмоциональной кульминации.
фудзоку-ута — народные песни восточных провинций, ставшие модными в
столице Хэйан.
хайкайка — комические пятистишия в антологии "Кокинсю" (X в.).
хайкай-но рэнга — комическая рэнга (см.), создателями которой считаются
поэты XVI в. Сокан и Моритакэ.
хана — высшая эстетическая категория в созданной Дзэами (XVI в.) теории
драмы.
хандзя — арбитр, оценивающий стихи во время поэтического турнира; судья,
избранный участниками турнира, называется "сюгихан".
ханка — (каэси-ута) — резюмирующее пятистишие в длинном стихотворении
"тека" (см.)\ от китайского "фаньцы".
ханси — рецензия на стихотворение в поэтическом турнире "утаавасэ" (см.).
хатидайсю — восемь императорских антологий, составленных в период форми-
рования средневекового поэтического канона: Кокинсю (905), Госэнсю (951), Сюисю
(1005), Госюисю (1086), Кинъёсю (1127), Сикасю (1151), Сэндзайсю (1187), Синко-
кинсю (1205).
хоган-моно — произведения средневековой литературы, основанные на сказа-
ниях о Минамото-но Есицунэ.
хого (кана хого) — дидактические буддийские сочинения на японском языке.
хокку — начальное трехстишие рэнга-цепочки (см.), включающее обязатель-
ное сезонное слово и указание на место и повод собрания поэтов.
хондзи-моно — повести "отогидзоси" и произведения других жанров, расска-
зывающе о земном воплощении будд и боддхисаттв.
хопка-дори — прием аллюзии на знаменитое стихотворение (хонка).
475
хэйкеку — жанр устного эпического сказа *о войне кланов Тайра и Минамото в
конце XII в., исполнялся с XIII в. под аккомпанемент лютни "бива" бродячими
монахами "бива-бодзу"; лег в основу литературной "Повести о доме Тайра".
хякуин — классическая рэнга-цепочка (см.) в сто строф, писавшаяся на
четырех листах "кайси" (см.), сложенных вдвое.
хякусюка — цикл из ста пятистиший "танка", сочиненных одним поэтом и
составляющих единую художественную композицию.
цуйку — "парные строфы" — заимствованный из китайской поэзии прием
сопоставления параллельных образов.
цукэаи — принцип соединения строф (маэку и цукэку) в рэнга (см.).
цурэ — вспомогательный персонаж при "ситэ" (см.) или "ваки" (см.) в
классической пьесе театра Ноо (см.).
эйю-дэнки — поздняя разновидность "гунки" (см.); героическая повесть эпохи
Муромати (XIV — XVI вв.).
энги-моно — записанные слоговой азбукой к концу XIII в. и часто иллюстриро-
ванные истории о происхождении буддийских и синтоистских святынь; служили
источником сюжетов для средневековой
драмы.
энго — "слова-пары" — прием ассоциативной связи слов в поэзии "вака".
энкеку — "пиршественные песни" — песни со смешанной японско-китайской
лексикой в стиле "имаё" (см.), исполняющиеся на праздниках и буддийских службах;
за быстрый темп назывались иногда "борзыми песнями" (сока).
югэн — средневековая эстетика "сокровенной красоты"; играла вжную роль в
поэзии "вака" и драме Ноо.
Библиография
Литература Востока в средние века. Т. I — II. М., 1970.
История всемирной литературы. Т. 2 — 4 (Т. 2. М., 1984; Т. 3. М., 1985; Т. 4.
М., 1987).
Акимушкин О.Ф. Вдохновенный из Рума/1Руми. Поэма о скрытом смысле. М.,
Алиев Г.Ю. Темы и сюжеты Низами в литературах народов Востока. М., 1985.
Асахзод А. Лирика Абд ар-Рахмана Джами. Проблемы текста и поэтики. М.,
Бертельс Е.Э. Избранные труды. История литературы и культуры Ирана. М.,
1986.
1988.
1988.
Бертельс Е.Э. Избранные труды. История персидско-таджикской литературы.
М., 1960.
Бертельс Е.Э. Избранные труды. Суфизм и суфийская литература. М., 1965.
Бертельс Е.Э. Избранные труды. Навои и Джами. М., 1965.
Бертельс Е.Э. Избранные труды. Низами и Физули. М., 1962.
Ворожейкина З.Н. Литературная служба при средневековых иранских дво-
рах//Очерки истории культуры средневекового Ирана. М., 1984.
Крымский А.Е. Низами и его современники. Баку, 1981.
Мирзоев A.M. Рудаки. Жизнь и творчество. М., 1968.
Крачковский И.Ю. Арабская поэзия. Арабская поэтика. Арабская поэзия в
Испании//Избр. соч. Т. 2. М.; Л., 1956.
Крымский А.Е. История арабов и арабской литературы, светской и духовной
(Корана, фыкха, сунны и пр.). Ч. 1 — 3. М., 1914.
Мец А. Мусульманский ренессанс. М., 1966.
Филыитинский И.М. Арабская литература в средние века. VIII — IX вв. М.,
1978.
Филыитинский И.М. Арабская литература в средние века. Словесное искусст-
во арабов в древности и раннем средневековье. М., 1977.
Фильштинский И.М. История арабской литературы X — XVIII веков. М.,
1991.
Фильштинский И.М., Шидфар Б.Я. Очерк арабо-мусульманской культуры
(VII —XII вв.). М., 1971.
Шидфар Б.Я. Андалузская литература. М., 1970.
Арабская поэзия средних веков/Пер. с араб. Библиотека всемирной литерату-
ры. М., 1975.
Аравийская старина. Из древней арабской поэзии и прозы/Пер. с араб. М.,
1983.
Аль-Джахиз. Книга о скупых/Пер., предисл. и коммент. Х.К. Баранова; Ибн
Абд Раббихи. Чудесное ожерелье/Пер., предисл. и коммент. Б.Я. Шидфар. М., 1985.
Жизнеописание доблестной Фатимы и повествование о подвигах ее славных
предков/Пер. с араб, и вступ. ст. Б.Я. Шидфар. М., 1987.
Жизнь и подвиги Антары/Сокр. пер. с араб. И.М. Фильштинского и Б.Я. Шид-
фар; Вступ. ст. И.М. Фильштинского. М., 1968.
Аль-Исфахани, Абу-ль-Фарадж. Книга песен/Пер. с араб. А.Б. Халидова и
Б.Я. Шидфар; Предисл. А.Б. Халидова. М., 1980.
Калила и Димна/Пер. И.Ю. Крачковского и И.П. Кузьмина; Предисл.
И.Ю. Крачковского. М.; Л., 1934.
Книга Тысячи и одной ночи/Пер. с араб. М.А. Салье. Т. 1 — 8. М., 1953 —
1959.
Коран/Пер. и коммент. И.Ю. Крачковского. М., 1963.
Аль-Харири. Макамы. Арабские средневековые плутовские новеллы/Пер. с
араб. В.М. Борисова, A.A. Долининой, В.Н. Кирпиченко; Вступ. ст. В.М. Борисова и
A.A. Долининой. М., 1987.
477
Анекдоты о Ходже Насреддине/Пер. В.А. Гордлевского. М.; Л., 1957.
Бекташи и другие. М., 1972.
Вейси. Хаб-паме (Книга сновидений)/Пер. Ф.А. Салимзяновой. М., 1976.
Гарбузова B.C. Сказание о Мелике Данышменде. М., 1959.
Гарбузова B.C. Поэты о средневековой Турции. М., 1963.
Джавелидзе Э.Д У истоков турецкой литературы. Т. I. Джелаледдин Руми.
Тбилиси, 1979; Т. II. Юнус Эмре. Тбилиси, 1985.
Из старой турецкой поэзии. М., 1978.
Книга моего деда Коркута/Пер. В.В. Бартольда. М.; Л., 1962.
Куделин В.Б. Поэзия Юнуса Эмре. М., 1980.
Любовная лирика Востока. М., 1988.
Маш такова Е.И. Из истории сатиры и юмора в турецкой литературе. М., 1972.
Свиток столетий. Тюркская классическая поэзия. XIII — XX вв./Пер. С.Н.
Иванова. М., 1991.
Турецкая литература // Литература Востока в средние века. Т. II. М., 1970.
Турецкая литература//История всемирной литературы. Т. 3. М., 1985; Т. 4. М., 1987.
Турецкая ашыкская поэзия. М., 1983.
Фиш. Р.Г. Джелаледдин Руми. М., 1972.
Фомкин М.С. Султан Велед и его тюркская поэзия. М., 1994.
Шейад Хамза. Юсуф и Зелиха/Пер. H.A. Аникеевой. М., 1992.
Видъяпати. Песни любви. М., 1977.
Глебов Н.В., Сухочев A.C. Литература урду. М., 1967.
Дандин. Приключение десяти принцев. М., 1964.
Индийская лирика II — X вв. М., 1978.
Индийская средневековая повествовательная проза. М., 1982.
Кабир грантхавали. М., 1992.
Мукуидорам Чокроборти Кобиконкон. Песнь о благодарении Чонди., М., 1980.
Паевская Е.В. Развитие бенгальской литературы XII — XIX вв. М., 1979.
Сазанова Н.М. Нет жизни без Кришны (из средневековой индийской поэзии).
М., 1992.
Сазанова Н.М. "Океан поэзии" СурДаса. М., 1973.
Серебряный С.Д. Видъяпати. М., 1980.
Серебряков И.Д. Литературный процесс в Индии VII — XIX вв. М., 1979.
Ту леи Дас. Рамаяна, или Рамачаритаманаса. М., 1948.
Челышев Е.П. Литература хинди. Краткий очерк. М., 1968.
Гуляка и волшебник. М., 1970.
Китайская классическая проза в переводах акад. В.М. Алексеева. М., 1959.
Китайская пейзажная лирика. М., 1984.
Ло Гуаньчжун. Троецарствие. М., 1984.
Пятнадцать тысяч монет. М., 1962.
У Чэнъэнь. Сунь У кун — царь обезьян. М., 1984.
Цветы сливы в золотой вазе. Т. 1 — 2. М., 1977.
Ши Найань. Речные заводи. Т. 1 — 2. М., 1955.
Юаньская драма. М.; Л., 1966.
Юэфу. Из средневековой китайской лирики. М., 1969.
Апарина Н.Г. Японский театр Ноо. М., 1984.
Воронина И. А. Поэтика японского классического стиха. М., 1987.
Горегляд В.И. Дневники и эссе в японской литературе X — XIII вв. М., 1984.
Конрад Н.И. Избранные труды. Литература и театр. М., 1978.
Манъесю. Т. 1 —3. М., 1971.
Мурасаки Сикибу. Повесть о Гэндзи. Т. 1 — 4. М., 1991 — 1993.
Сэй-сенагон. Записки у изголовья. М., 1975.
Повесть о доме Тайра. М., 1982.
Кэнко-хоси. Записки от скуки. М., 1970.
Ек"ку. Классическая японская драма. М., 1979.
478
Содержание
От авторов-составителей 3
Иран
Литература домонгольского периода (X — начало XIII в.) 4
Классическая проза 69
Литератл'ра после монгольского периода (XIII—XV вв.) .... 73
Арабские страны
Поэзия древних арабов 95
Поэзия VIII—XII вв 98
Средневековая арабская проза 107
Турция
У истоков письменной традиции (XIII — начало XIV в.) 121
Эпоха становления турецкой (османской) литературы
(XIV — первая половина XV в.) 150
Литература второй половины XV — XVI в 172
Литература конца XVI — первой половины XVII в 229
Индия
I. Литератл'ра раннего и зрелого средневековья (VII—VIII вв.) . 247
II. Литератл'ра Бхакти XIV — первой трети XVII в 287
Деканская литература урду XIV — первой трети XVII в. ... 322
Китай
Литерат>гра смутных веков 333
Литератл'ра эпохи Тан 349
Литература эпохи Сун 362
Литература эпохи монгольского завоевания 370
Литература эпохи Мин 375
Япония
Литература эпохи Hapa (VIII в.) 396
Литератл'ра эпохи Хэйа (IX—XII вв.) 410
Литератл'ра эпохи Камакура (XIII—XIV вв.) 433
Литератл'ра эпохи Муромати (вторая половина XIV—XVI в.) 449
Глоссарий
Библиография
464
477
Учебное издание
Литература Востока
в средние века
Тексты
Под редакцией
Н.М.Сазановои
Зав. редакцией
Г.М. Степаненко
Редактор
Л. В. Кутукова
Технический редактор
З.С.Кондрашова
Корректоры
И.А.Мушникова, Н.М.Жидкова
Н/К
ЛР № 040414 от 27.03.92 г.
Подписано в печать 7.12.95
Формат 60x90 1/16.
Бумага офс. № 1
Офсетная печать.
Усл. печ. л. 30,0. Уч.-изд. л. 26,31
Тираж 5000 экз.
Заказ 588.
Заказное. Изд. №2532
Ордена "Знак Почета**
Издательство
Московского университета.
103009, Москва,
ул. Большая Никитская, 5/7.
Издательство "Сиринъ"
АО "Астра-семь*
121019, Москва, Филипповский пер., 13