Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации / Под ред.
П26 Л.С. Белоусова, А.С. Маныкина. — М.: Издательство Московского университе-
та, 2014. - 816 с.
598 ЧАСТЬ 4. ОТ ПОТРЯСЕНИЙ К СТАБИЛИЗАЦИИ
§ 5. На пути к тоталитарным режимам: массовое сознание
фронтовиков и рост праворадикальных настроений
в странах Западной Европы
«Великая война» совпала с крупнейшим изломом европейской цивили-
зации, одним из проявлений которого стало формирование нового типа мас-
сового сознания в воюющих странах. Десятки миллионов людей, вырванных
из мирной жизни и брошенных в кромешный ад взаимного уничтожения, ис-
пытывали невероятную эмоциональную (негативную) нагрузку, разрушавшую
сложившиеся прежде стереотипы поведения и нравственные ценности. Общим
вектором перемен становилась радикализация сознания масс, крушение пред-
ставлений о дозволенном и недозволенном, усиление ментальной готовности к
поиску врага и применению силы в мирной, послевоенной жизни.
Этот тренд в массовом сознании создавал благоприятную почву для развития
тоталитарной тенденции — ключевого политического феномена 1920-1930-х гг., —
ибо способствовал бурному распространению, особенно в первые послевоенные
годы, леворадикальных и правоэксгремисгских течений в европейских странах.
Их зарождение и успех могут быть осмыслены только в контексте чрезвычайных
условий военного времени, а также прямых и косвенных последствий «Великой
войны», в особенности для стран побежденных или недовольных ее итогами.
0
На рубеже XIX-XX вв., еще задолго до начала Первой мировой войны, в
культурно-историческом и идейно-политическом дискурсе европейских стран
прочные позиции заняли понятия национализма, империализма, милитариз-
ма и ряд других. В общественном сознании они формировали представление
(миф) о войне как об универсальном способе решения национальных задач и
обеспечения государственных интересов, как о форме проявления жизненной
силы индивидов и методе создания необходимых условий для развития и про-
цветания нации.
Военно-националистическим мифом были заражены все участники кон-
фликта, но в разной степени. Среди ведущих международных акторов в этом
плане безусловным лидером была Германия, где «август 1914 г.»1 морально, ду-
ховно и психологически был подготовлен наилучшим образом и стал одним из
самых сильных эмоциональных переживаний немцев в XX в., на время объеди-
нившим представителей практически всех сословий и классов. Мираж «величия»
национальных задач, стоявших перед Германией, пронизывал немецкое обще-
ство сверху донизу, а патриотический порыв, окрашенный военной романтикой
и помноженный на давнюю милитаристскую традицию, толкал на призывные
пункты десятки тысяч молодых добровольцев, убежденных в том, что война даст
им столь необходимый шанс для преодоления духовного вакуума и самоутверж-
1 Под термином «август 1914 г.» понимается период особого накала националистической и
патриотической пропаганды, высшая степень готовности общества к войне.
ГЛАВА 13. ИТОГИ ПЕРЕСТРОЙКИ ПАРТИЙНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ 599
дения в жизни. Этот порыв похоронил под Лангенмарком (24 октября 1914 г.)
тысячи безусых шмназистов и плохо обученных студентов, атаковавших непри-
ятеля с пением национального гимна, но без артиллерийской подготовки.
В Италии картина была иной. Эмоционально война втянула в свою орбиту
лишь часть общества: преимущественно мелких предпринимателей города и
деревни, служащих разного уровня, персонал сферы обслуживания, лиц сво-
бодных профессий и иных представителей средних слоев, занявших в армии
позиции младших командиров. Подавляющая масса рабочих Севера и кре-
стьян Юга (в основном неграмотных) оставалась глуха к призывам интервенти-
стов отправиться на «последнюю войну Рисорджименто». Многие итальянцы
слышали о нем от своих отцов и дедов, но не многие из них понимали, зачем
Италии понадобились еще «не присоединенные» к королевству «итальянские
земли» Габсбургов. Тем не менее именно эти, силой оторванные от земли и
одетые в шинели вопреки их здравому крестьянскому смыслу, люди сформи-
ровали костяк рядового состава армии.
Между означенными выше двумя полюсами (Германия и Италия) в спек-
тре умонастроений масс накануне войны располагались остальные страны,
причастные к конфликту. Уровень и характер «мотивации войны», при кото-
рой она обретала личный смысл, а гибель во имя провозглашенных целей ста-
новилась героизмом, в этих странах были различны. Однако если во Франции и
Великобритании атмосфера раздутых националистических и патриотических
страстей («За Честь и Справедливость!») поднимала эмоциональную готов-
ность солдат к самопожертвованию почти до уровня Германии, то в большин-
стве остальных стран ментальный настрой в воинских частях, отправлявших-
ся на фронт, тяготел скорее к итальянскому варианту. Вчерашние крестьяне,
безграмотные или полуграмотные, зачастую не покидавшие прежде родных
деревень и с трудом перекладывавшие на свой лад обрушившиеся на них па-
триотические призывы, оказывались оторванными от привычной среды оби-
тания и брошенными во враждебный мир постоянной опасности и смерти без
ясного ответа на вопрос: зачем? Не всякому крестьянскому уму было по силам
установить прямую связь между любовью к «царю и отечеству» и гибелью в
лесах Восточной Пруссии.
С первых же выстрелов начинался длительный, мучительный процесс пси-
хологической ломки и деформации сознания огромной массы людей, оказав-
шихся в экстремальной ситуации. Этот процесс охватывал личный состав всех
без исключения воевавших армий, однако протекал он неравномерно. На его
глубину и скоротечность влияли разные факторы: моральный дух солдат и по-
нимание ими целей войны накануне отправки на фронт, победы и поражения
своих армий, степень реальной опасности для жизни, условия службы и обе-
спечение войск всем необходимым, характер отношений с сослуживцами и ко-
мандирами, тяжесть боев и потерь и многие другие.
Одним из ключевых факторов в этом далеко не полном перечне был но-
вый социальный опыт, который солдаты обретали в действующей армии.
Они общались с представителями разных социальных групп и политических
600 ЧАСТЬ 4. ОТ ПОТРЯСЕНИЙ К СТАБИЛИЗАЦИИ
взглядов, разных национальностей и вероисповеданий. Многие из них впервые
оказались на территории других стран. Новые впечатления давали пищу для
формирования нетрадиционных представлений об окружающем мире и сво-
ем месте в социуме. Воинская служба вырабатывала у солдат первичные навы-
ки коллективных действий, встраивала их в систему военного иерархического
подчинения. По мере затягивания конфликта фронтовики все чаще соприкаса-
лись с элементами социального и политического протеста, интуитивно осваи-
вали его простейшие формы. Ускорялась социализация огромных масс воору-
женных людей, вынужденных переосмысливать прежнюю систему ценностей
и искать новые точки опоры в изменившейся, враждебной и непривычной для
гражданского человека системе многофункциональных общественных связей.
Однако главным фактором трансформации сознания и психики фронтови-
ков была сама война, которая обесценивала высшую человеческую ценность —
жизнь. Экстремальная ситуация перевертывала представления о добре и зле,
превращала социальные аномалии в норму. Гигантские разрушения и массо-
вое уничтожение ни в чем не повинных людей, насильственная смерть и не-
преходящее, гнетущее ощущение близости собственной гибели, горы трупов и
страдания искалеченных, грязь и убогость окопных будней, недоступность эле-
ментарных радостей бытия, а также необходимость убивать себе подобных —
все это повергало человека в шок, уничтожало привычные нравственные нор-
мы и стереотипы поведения.
Ужасы войны и постоянное присутствие смерти становились источником
глубоких эмоциональных потрясений и катализатором психопатических реак-
ций. Они провоцировали массовые асоциальные действия. Война открывала
шлюзы для выхода психологической напряженности предвоенных лет, высво-
бождала низменные человеческие инстинкты, делала насилие над личностью
«нормальным», повседневным атрибутом действительности. Зачастую вопре-
ки воле и желанию людей, одетых в шинели, война прививала им «вкус к же-
стокости», формировала массовое милитаризованное сознание и равнодушие
к страданиям. Война учила профессионально убивать и превращала солдат в
механические орудия убийства («убей, или убьют тебя»).
Широкий спектр негативных эмоций и чувств имел как сиюминутный, так
и отсроченный результат. Фронтовики получали мощнейшую психологиче-
скую травму и в долгосрочной перспективе становились жертвами посттравма-
тического синдрома с целым «букетом» негативных психологических, менталь-
ных и социальных последствий (для обозначения этого феномена в литературе
иногда используется термин «окопный менталитет»). Именно Первая мировая
война, которой были присущи многие черты войны тотальной, проникшая
практически во все сферы общественной жизни и подчинившая их себе, вы-
двинула проблему массовой психологии и массового сознания (как на фронте,
так и в тылу) в ряд важнейших для всех стран, вовлеченных в конфликт.
Реальность военной поры формировала пренебрежительное отношение
фронтовиков к человеческой жизни, становившейся той разменной монетой,
которая ежедневно была в ходу и практически ничего не стоила. Осмысление
ГЛАВА 13. ИТОГИ ПЕРЕСТРОЙКИ ПАРТИЙНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ 601
этого факта и «привыкание» к смерти формировало новый тип сознания —
«солдатский фатализм»1, то есть равнодушие к происходящему вокруг. Одна-
ко фатализм не умалял главного и всепоглощающего желания каждого — вы-
жить. Именно выживание оказывалось на фронте главной целью и реальным
подвигом, а не смерть во славу царя, императора или отечества.
Выжить самому и помочь выжить товарищу — вот лейтмотив и главная
движущая сила формирования новой социально-психологической группы,
объединяемой термином «фронтовое братство». Солдаты вместе выполняли
приказы и шли в атаку, убивали противника, хоронили погибших, ели из одно-
го котла, мечтали о возвращении домой, ругали «тыловых крыс» и командиров,
делились друге другом скудными солдатскими радостями. Их накрепко спаяло
ощущение постоянной смертельной опасности, а близость товарищеского пле-
ча придавала дополнительные силы и надежду на помощь в трудную минуту.
Чувство товарищества, единства и равенства в экстремальных условиях войны
становилось платформой для преодоления различий в классах, сословиях, ре-
лигиях и т.д. В массовом сознании фронтовиков сливались воедино и причуд-
ливо перемешивались элементы логического мышления, природные инстин-
кты и эмоциональные порывы, причем логическое мышление, основанное на
личном опыте, как правило, не становилось определяющим, формирующим
стереотипы массового поведения. В окопах «Великой войны» рождалась новая
ментальная основа для преодоления в будущем парадигмы «левый-правый» и
одновременно укреплялась иная, доступная и понятная каждому фронтовику
парадигма: «свой-чужой».
Восприятие и оценка противника стала очень важным элементом массового
сознания солдат в действующих армиях. До отправки на фронт образ врага скла-
дывался преимущественно под влиянием официальной ура-патриотической
пропаганды, интенсивность которой в боевых условиях заметно снижалась, а
фальшь становилась более очевидной. Тем не менее на поле боя всегда доми-
нировали ненависть и презрение к врагу, желание отомстить за перенесенные
страдания и гибель товарищей, за собственные исковерканные судьбы, потерю
родных и близких.
Однако чем дольше солдаты пребывали в действующей армии, тем боль-
ше абстрактный образ противника в их сознании персонифицировался в кон-
кретных, живых людях, причем не только тех, кто находился по друхую сто-
рону линии фронта. Солдаты общались с пленными, интернированными,
гражданским населением, проникались сочувствием к таким же, как они сами,
простым людям, втянутым в бессмысленную бойню. Отсюда — братание на
фронтах, «рождественское перемирие» 1914 г., обмен «посылками» и т.д. По
мере накопления усталости от войны, особенно с 1916 г., проблески взаимного
сочувствия все больше обретали черты устойчивого настроения (особенно в во-
инских частях Италии, Австро-Венгрии, России) и провоцировали поиск ответов
на «коварные» вопросы: кто виноват, зачем все это нужно и что делать? Эти му-
1 Олдингтон Р. Смерть героя. М., 1967. С. 364.
602 ЧАСТЬ 4. ОТ ПОТРЯСЕНИЙ К СТАБИЛИЗАЦИИ
чительные вопросы подрывали боевой дух, расшатывали воинскую дисципли-
ну, но солдаты по-прежнему выполняли приказы командиров и шли в бой.
Настроения солдатской массы менялись по ходу военных действий, пере-
ходили из скрытой формы в открытую и наоборот, отражали осознанную
или эмоционально-подсознательную реакцию индивидов, но всегда являлись
важнейшим индикатором морального состояния войск. Под массовыми на-
строениями обычно понимаются особые психические переживания переход-
ного типа, вырастающие из повседневных эмоций, но рационализированные
условиями среды обитания индивидов. Сигнальная (психологическая) реакция
однородных солдатских масс на вызовы внешней среды также являлась преи-
мущественно однородной, поскольку отражала их общую удовлетворенность/
неудовлетворенность реальными условиями жизни и субъективную оценку
возможности перемен.
Массовые настроения представляют собой один из важнейших компонен-
тов массового сознания, носителем которого являются большие группы людей,
объединенных на основе общих целей и ценностей. Они выделяются по разным
признакам, но должны быть, во-первых, обязательно наделены характерными
чертами социально-психологической общности, во-вторых, осознавать свою
принадлежность к этой общности на базе единых интересов, в-третьих — обла-
дать системой коммуникаций внутри этой общности. Такие группы становятся
реальными субъектами общественно-политического процесса лишь в том слу-
чае, если у них возникает групповая организация и выражающая их интересы
идеология (мифология), дающая рецепт коллективных действий (примени-
тельно к Первой мировой войне это произошло уже в послевоенный период).
Подавляющая масса вышедших из траншей фронтовиков (солдат и млад-
ших командиров) соответствовала этим критериям. Они были накрепко спая-
ны горечью потерь и пережитых страданий, обладали более или менее схо-
жим видением военного и послевоенного мира, привыкли держать в руках
оружие и без колебаний пускать его в ход, наконец, само физическое насилие
над личностью, аномальное в гражданской жизни, воспринималось ими в ка-
честве естественного и действенного метода в достижении поставленных целей.
К концу войны они были полны надежд на скорый возврат к мирной жизни,
которая (в их представлении) должна была стать много лучше той, от которой
они уходили на фронт. Эти надежды для подавляющего большинства из них
впоследствии оказались иллюзорными. Неудивительно, что в такой ситуации
«окопный менталитет» превратил эту массу людей в чрезвычайно опасный,
«горючий» материал, который был брошен в топку разгоравшегося послевоен-
ного социально-экономического и политического кризиса.
Ф
Как вскоре стало очевидным, возврат к гражданской жизни не принес
успокоения и стабилизации в развитие Европы. Напротив, для фронтовиков
он обернулся новым психологическим испытанием, глубина и содержание ко-
торого в решающей степени определялись их статусом: победители или по-
ГЛАВА 13. ИТОГИ ПЕРЕСТРОЙКИ ПАРТИЙНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ 603
бежденные. Однако во всех воевавших странах экономика с трудом избавля-
лась от перенапряжения военных лет, постепенно перестраиваясь на нужды
мирного времени. Этот процесс затруднялся разрывом прежних внешнеторго-
вых связей, узостью внутреннего рынка, низкой покупательной способностью
населения, огромным внутренним долгом, накопившимся за годы войны во
многих воевавших странах. Масса мелких и средних предприятий, не связан-
ных с обеспечением военных нужд, была разорена. Остро ощущалась нехватка
топлива и сырьевых ресурсов. Хозяйственная разруха, безудержный рост на-
логов и инфляции, запредельные цены на электроэнергию и уголь, хрониче-
ский дефицит продовольствия и предметов первой необходимости (только в
Германии и Франции за годы войны исчезло около трети ремесленных произ-
водств), дороговизна и засилье «черного рынка» — все это дополняло картину
экономического хаоса.
Между тем вчерашних солдат, подавляющее большинство которых имело
лишь вещевой мешок или ранец за плечами, нужно было кормить, размещать
и как-то устраивать в жизни. Многие крестьяне, ставшие солдатами, не возвра-
щались в деревни, а оседали в городах, усиливая давление на рынок рабочей
силы и создавая дополнительные социальные, жилищные и иные бытовые
проблемы. Миллионы людей в Европе, особенно беженцы, страдали от недое-
дания, умирали от тяжелых болезней (тиф, «испанка»). Общая нестабильность
и неустроенность усиливались под воздействием волны социального протеста,
захлестнувшей европейские страны, и роста антропогенной нагрузки на че-
ловека. Неудивительно, что адаптация бывших фронтовиков к такой мирной
жизни приобрела преимущественно конфликтный характер.
Была у этой проблемы еще одна, весьма ощутимая ментальная грань. Вы-
ношенная в окопах и граничившая с презрением нелюбовь фронтовиков к
тылу, его отчасти высокомерное неприятие находило после войны обильную
пищу: «не нюхавшие пороха» тыловики жили по иным меркам. Рабочие тру-
дились в будни и отдыхали по выходным, бастовали, требуя увеличения зар-
платы и других социальных льгот, дети ходили в школу, горожане покупали
одежду, сидели в кафе и даже посещали театры, политики бесплодно «толкли
воду в ступе», яростно споря друг с другом, а банкиры и промышленники, су-
мевшие нажиться на крови, на поставках некачественного обмундирования и
вооружения, сколотившие капиталы на спекуляциях дефицитным продоволь-
ствием и предметами первой необходимости, сумевшие уклониться от отправки
на фронт и отсидеться в тылу, теперь стремились быстрее наверстать упущенные
возможности «сладкой жизни». Иными словами, их (тыловиков) жизнь «шла
своим чередом», они ничего не потеряли, когда другие (мы, солдаты) гнили за
них в окопах. Эти люди («зажравшиеся тыловики-пацифисты») вызывали у вете-
ранов особую ненависть и презрение, пробуждали в них горечь и жажду мести.
Фронтовики чувствовали себя чужими в этой, ставшей для них непри-
вычной, мирной реальности. Война не отпускала их. Ее свежий и подлинный
образ, с кровью, смертью, грязью и потом, не имевший ничего общего с «ге-
роическим эпосом» тыловых ура-патриотов, преломлял оценку вчерашними
604 ЧАСТЬ 4. ОТ ПОТРЯСЕНИЙ К СТАБИЛИЗАЦИИ
солдатами окружающей действительности, обостряя чувство фронтовой соли-
дарности и стремление к примитивно понимаемой справедливости, с одной
стороны, ускоряя нарастание отчаяния и озлобления на всех и вся — с другой.
Привыкшие к простым решениям и разделению окружающих по принци-
пу «свой-чужой», усвоившие логику жесткого иерархического подчинения и
безоговорочного выполнения приказов, бывшие фронтовики превращались в
особую, закипавшую ненавистью «касту».
Психологический конфликт демобилизованных солдат с «мирной жиз-
нью» подпитывался не только и не столько ее ментальным неприятием, сколь-
ко глубоким разочарованием в результатах содеянного. Для англичан и фран-
цузов война закончилась не парадным вступлением в поверженный Берлин и
торжеством Свободы, Чести и Справедливости, за что столь рьяно ратовали на-
ционалисты всех мастей накануне войны, а подписанием перемирия в лесу не-
далеко от Парижа. И хотя победа заметно ослабила угрозу внутреннего кризи-
са, и хотя «коварные тевтоны» потерпели поражение, а либеральные ценности
западной цивилизации, казалось бы, «восторжествовали», ощущение полной
бессмысленности массовых жертв именно в Великобритании и Франции было
очевидным: победители в итоге мало что получили. Надежды простых людей
на существенное улучшение жизни после войны явно не оправдывались. Ко-
нечно, тяжелые чувства отчасти смягчались буффонадой победы, парадными
маршами, раздачей орденов и заверениями правителей сделать страну «до-
стойной своих героев, возвращающихся с полей сражений» (Ллойд Джордж).
Однако за этими славословиями скрывался факт глубокого духовного кризиса
послевоенной поры: ценностные ориентиры викторианской Англии поблекли,
преемственность с довоенным миром была нарушена, а престиж власти по-
колеблен. Война оставила глубокую травму в массовом сознании англичан и
французов, а также тяжелые, сохраняющиеся до сих пор (красные маки в пет-
лицах) воспоминания в народной памяти.
Для итальянцев даже сама победа оказалась весьма сомнительной — «укра-
денной». Она не принесла ни обретения страной политического могущества,
ни вожделенных территориальных приращений, ни хоть какого-то улучшения
качества жизни граждан. Напротив, «победа» выглядела граничащей с пора-
жением, унизительной для национального достоинства в целом и для каждого
воевавшего в частности. Между тем армия «победителей» разваливалась, ис-
полнительная власть впадала в паралич, авторитет короны катился вниз, а ра-
бочие все чаще и активнее выходили на улицу со своими требованиями.
О немцах и говорить не приходится: не дав противнику возможности даже
ступить на свою землю, они возвращались домой в боевом порядке, но в ка-
честве побежденных. Как и по чьей вине такое могло случиться? Внятного и
убедительного ответа ни на этот, ни на общий для всех фронтовиков сакра-
ментальный вопрос «За что сражались?» ни у победителей, ни, тем более, у
побежденных не было.
Однако было всепроникающее ощущение безвременья, «смутной поры»
и отсутствия ясной перспективы. За долгие годы войны миллионы молодых
ГЛАВА 13. ИТОГИ ПЕРЕСТРОЙКИ ПАРТИЙНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ 605
людей освоили «науку жестокости», научились профессионально убивать,
но не пахать или строить. Для таких фронтовиков, не имевших гражданской
профессии, адаптация к мирной жизни протекала особенно болезненно. Они
переживали острый посттравматический синдром и начинали ненавидеть об-
щество, которое, по их мнению, не оценило в должной мере их подвига, не воз-
дало им по заслугам. Определенные меры социальной поддержки, предпри-
нимавшиеся правительствами воевавших стран1, не создавали эффективных
инструментов для быстрой адаптации демобилизованных военнослужащих к
гражданской жизни. Неудивительно, что процесс социализации фронтовиков
в новых условиях нередко приводил к результатам, прямо противоположным
ожидавшимся: появлялись большие группы мужчин трудоспособного возрас-
та — асоциальных, опустошенных, озлобленных, не видевших перспектив свое-
го существования, преследуемых воспоминаниями об ужасах войны и духовно
сломленных. Впоследствии эту когорту разочарованных ветеранов назовут «по-
терянным поколением». Именно ее блестяще описал Э.М. Ремарк2.
Появление этого поколения характеризовало одну из ключевых черт по-
слевоенной эпохи — крах довоенных ценностных ориентиров и формирование
духовного вакуума, который стремительно заполнялся «ценностями» иного
рода — унаследованными от прошлого авторитарными и новыми, тоталитар-
ными представлениями об общественном устройстве.
Первая мировая война нанесла чудовищный удар по устоявшемуся в Но-
вое время идейно-психологическому коду элитарных групп и, отчасти, массо-
вых слоев населения. Наивная вера либеральных и социалистических мысли-
телей в гуманную природу человека и безальтернативность поступательного
движения современной цивилизации по пути прогресса (технического, науч-
ного, культурного) оказалась опрокинутой самой жизнью. Война проверила
на прочность складывавшиеся десятилетиями моральные и психологические
устои капиталистического общества, и эту проверку они выдержали очень
плохо. В условиях кризиса программных и ценностных установок либерализ-
ма, социализма и гуманизма люди оказались интеллектуально дезориентиро-
ваны. Спровоцированная войной эрозия идейно-психологических стереоти-
пов побуждала к переосмыслению не только духовной сущности человека, но
и природы власти и государства, отношений элиты и массы, роли насилия и
убеждения, прав индивида и общества и т.д. На этом фоне ширились пред-
ставления о востребованности сильного государства как регулятора социально-
экономических процессов, что привносило качественно новый элемент в по-
литическую борьбу, а также становилось питательной средой для развития то-
талитарных тенденций («Даешь сильную власть!»).
1 Различные виды военных пенсий и компенсаций во всех воевавших странах: ветеранам,
инвалидам, вдовам, сиротам и др.; пособия по безработице (от трети до половины прежнего за-
работка в течение нескольких недель, а затем мизерное социальное пособие). Наиболее суще-
ственные меры государственной поддержки, помимо пособий, были провозглашены в Велико-
британии: программа жилищного строительства для ветеранов и их трудоустройство.
2 Ремарк Э.М. На Западном фронте без перемен. Возвращение // Соор, соч.: В 7 т. Т. 1. М.,
1993.
606 ЧАСТЬ 4. ОТ ПОТРЯСЕНИЙ К СТАБИЛИЗАЦИИ
Все это ускоряло процесс ментального перехода с уровня обыденных ори-
ентаций, определяющих повседневную (бытовую) активность человека, на уро-
вень ориентаций базовых, диктующих поведенческие реакции на основе сло-
жившихся идейных представлений. Иными словами, в европейских странах,
особенно побежденных, после войны массы рядовых граждан на основе соб-
ственного опыта начали осмысливать органическую связь между невзгодами
своей жизни и политикой правящих кругов («если в лавке нет мяса, виноват
министр, а не мясник»). Массы, и в первую очередь бывшие фронтовики, ис-
пытывали нарастающие сомнения в способности господствующей политиче-
ской элиты (будь то либералы или консерваторы) приспособиться к условиям
национального кризиса и дать адекватные ответы на их чаяния. Таким обра-
зом, в массовом восприятии ставилась под вопрос легитимность власти. Отсю-
да — лишь шаг до конкретных в той или иной мере насильственных действий.
И этот важнейший сдвиг в массовом сознании — прямой результат менталь-
ных изменений, произошедших под воздействием послевоенного кризиса, то
есть одно из важнейших последствий Первой мировой войны. Именно война
оказала решающее влияние на формирование так называемого массового обще-
ства — нового, присущего XX веку типа общественной организации, в котором
широкие массы, по сути дела, впервые оказываются вовлеченными в политиче-
ский процесс в качестве его активных субъектов, а не пассивных наблюдателей.
Неудивительно, что за эти массы разворачивается ожесточенная схватка раз-
личных политических сил, стремящихся направить бурлящий поток социаль-
ной энергии в нужное для себя русло. Борьба старых и новых элит за массы —
вот основной вектор развития политического процесса в западном мире после
«Великой войны». Именно в таком социальном контексте рождались тотали-
тарные движения, громко заявившие о своих претензиях на власть.
Наибольшим успехом в экстремальных ситуациях пользовались движения
и партии, апеллировавшие к эмоционально легко воспринимаемым лозунгам
(националистическим, классовым) и предлагавшие простые, «хирургические»
способы решения проблем. Именно радикальные движения, ультралевые и
ультраправые, стали центрами притяжения для всех тех недовольных, кто был
готов бороться против существующих порядков не только с помощью изби-
рательных бюллетеней, но и насильственными методами, — в первую очередь
для бывших фронтовиков.
Эта новая реальность побуждала консервативные элиты, пожалуй впервые
в истории, искать способы взаимодействия с широкими массами. Осознание
такой необходимости дало импульс к демократизации общества и склады-
ванию пропорциональных избирательных систем по принципу «один чело-
век — один голос». По иронии истории их появление стало одной из ключевых
предпосылок формирования тоталитарных режимов в странах Запада. Путь к
интеграции массового избирателя в существовавшие партийно-политические
системы пролегал через явное или скрытое сотрудничество с правыми ради-
кальными и ультрарадикальными группировками, не преследовавшими, в от-
личие от левых, цели разрушения сложившихся имущественных отношений.
ГЛАВА 13. ИТОГИ ПЕРЕСТРОЙКИ ПАРТИЙНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ 607
В качестве инструмента использовался проверенный временем национа-
лизм — сменивший одеяния, но оставшийся неизменным по сути. «Нацио-
нализм из понятия, связанного с левыми и либеральными идеями, — пишет
Эрик Хобсбаум, — превратился в среде мелкой буржуазии в шовинисти-
ческое, имперское, агрессивно-ксенофобское движение, точнее — в правый
радикализм»1. Теперь, в условиях послевоенного кризиса, в отличие от пред-
ыдущей поры, национализм новой «закваски» предлагал решения нацио-
нальных и государственных задач (как правило, полностью отождествляя их)
на путях борьбы не только с внешним, но и с внутренним противником. Этот
национализм обретал черты некой интегральной доктрины, ставившей, как
и прежде, во главу угла интересы нации, но дававшей свои ответы на новые
экономические, социальные, моральные и идейные вызовы времени. Он об-
ращался к широким массам с лозунгами радикального переустройства обще-
ства, заигрывал с анархо-синдикалистами и нащупывал пути проникновения в
профсоюзы, указывал конкретных врагов (либералы, демократы, коммунисты,
евреи, славяне, банкиры-плутократы, спекулянты) и ломал устоявшиеся в мас-
совом сознании представления о механизмах управления обществом. Война,
повлекшая немыслимое прежде усиление роли государства в жизни людей,
не только способствовала внедрению командных методов в решение экономи-
ческих, социальных и национальных проблем, но и сделала их гораздо более
легитимными в сознании масс. Апология слепого повиновения приказам и
жесткой дисциплины, культ милитаризма, представление о безупречности
принципов иерархии, жесткая критика парламентаризма и демократических
методов управления обществом, как полностью несостоятельных, — все эти
идеи находили благодатную почву в сознании измученных невзгодами воен-
ной поры людей, которые испытывали жгучую потребность в ясных лозунгах,
харизматических вождях и четких приказах.
Такой «набор революционного бойца» в послевоенные годы могли предо-
ставить лишь две радикальные силы: ультралевые — вышедшие из социали-
стического лагеря коммунисты, предлагавшие революционное ниспроверже-
ние буржуазного строя в целом, и ультраправые — «замешенные» на новом
национализме, расизме и реваншизме сторонники «наведения порядка», на-
званные впоследствии фашистами в Италии и нацистами в Германии. И те и
другие апеллировали к массам, обрушив на них мощный поток демагогиче-
ских лозунгов, обещаний и мифов.
Именно мифы оказались самой востребованной пищей для истерзанного
войной массового сознания разочарованных ее итогами бывших фронтовиков
и значительной части средних слоев города и деревни в побежденной Гер-
мании и «потерявшей победу» Италии. Мифы ультралевых и ультраправых
радикалов выглядели спасательным кругом в водовороте лжи и лицемерия
послевоенной политической жизни буржуазного общества. Они возрождали
надежду на лучшее будущее, были близки и понятны простым людям по духу,
не требовали никакого рационального осмысления.
1 Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб., 1998. С. 192.
608 ЧАСТЬ 4. ОТ ПОТРЯСЕНИЙ К СТАБИЛИЗАЦИИ
Политические мифы — это некие символы веры, которым определенная
социальная группа придает статус истины1. Как правило, это красивая ложь,
и в нее должна безоговорочно поверить та социальная группа, которой эта
ложь предназначена. Мифы взывают к эмоциям, а не к разуму. Они не тре-
буют опровержений или доказательств, основаны на инфильтрации ирраци-
онального начала в массовое сознание адептов такой «религии», дают выход
сильным человеческим эмоциям и бурно распространяются в периоды острых
социальных кризисов и мучительных психологических переживаний.
Политические мифы обычно имеют универсальный характер. Они «пе-
ленают» своими образами мировоззрение адептов, предоставляя им удоб-
ный, универсальный ключ к пониманию событий прошлого, настоящего и
даже будущего. В любой жизненной ситуации мифы избавляют от необходи-
мости думать, дают «безошибочный» рецепт действия, тем самым позволяя
своим приверженцам занять исключительно комфортную эмоционально-
психологическую нишу. Слепая вера в «божественный гений» дуче или фю-
рера, в «предначертание свыше» обеспечивает психологическую «легкость»
бытия. Вождистский миф легко усваивается широкими массами, становится
частью сознания и терапевтическим средством от паники и депрессии. Этот
миф освобождает его носителя от моралистических оценок, априори дает пра-
во на любые методы борьбы, развязывает руки для вседозволенности и агрес-
сивных действий, в том числе откровенно насильственных, направленных на
физическое и психологическое подавление неугодных. Любая информация,
пропущенная через мифологизированный фильтр, обретает в сознании носи-
телей мифа двухцветную окраску («свой-чужой»), и для определения против-
ника достаточно лишь приклеить ему этикетку «чужой». В сочетании с соци-
альными, национальными, расовыми и иными предрассудками, политический
миф способствовал складыванию в массовом сознании бывших фронтовиков и
значительной части средних слоев населения в Германии и Италии специфиче-
ского типа социальной психограммы, которая оказалась чрезвычайно воспри-
имчивой к идеологическим постулатам фашизма. На ее основе складывался
новый субъект особого — консервативного (несмотря на революционную фра-
зеологию), ультраправого, радикального — действия.
Неудивительно, что эта ментальная матрица оказалась доступной и близ-
кой вчерашним солдатам. Именно они стали тем ядром, вокруг которого в по-
слевоенные годы формировались различные радикальные протестные движе-
ния тоталитарного типа.
Они появились почти во всех воевавших странах, став одним из прояв-
лений нарастания глубокого кризиса демократической формулы власти. Как
правило, организационно-политическим костяком тоталитарных движений
были партии и военизированные отряды. В борьбе за массы они использова-
ли широкий арсенал средств: от всеобщего избирательного права до прямого
физического насилия над противником. Степень проникновения этих движе-
1 Флад К. Политический миф: Теоретическое исследование. М., 2004. С. 9.
ГЛАВА 13. ИТОГИ ПЕРЕСТРОЙКИ ПАРТИЙНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ 609
ний в ткань гражданского общества была различна и зависела от национально-
исторической традиции каждой страны, глубины послевоенного кризиса и
особенностей ментального настроя масс. Однако повсеместно тоталитарные
(названные впоследствии фашистскими) движения были доморощенными, ис-
пытывавшими влияние, но не привнесенными извне.
В Великобритании, стране с глубокими парламентскими традициями,
устоявшейся классической либеральной демократией и развитым граждан-
ским обществом, тоталитарную тенденцию олицетворяли лишь мелкие груп-
пировки «эстетствующих» интеллигентов и подчиненных им молодчиков, за-
нявшие очень узкую нишу в политическом спектре. В начале 1920-х гг. в стране
появились микроскопические организации, именовавшие себя фашистскими:
Фашистская лига империи, Британские фашисты, Фашистская лига, Фашист-
ское движение, Кенсингтонская фашистская партия, Йоркширские фашисты,
Национальные фашисты, Лига британских братьев и другие1.
Во Франции, не менее славной своими демократическими устоями, тотали-
тарная тенденция также дала о себе знать — и даже более весомо, чем в Велико-
британии, но явно не стала доминирующей. Она была схожей по форме (множе-
ство фашиствующих группировок, заявивших о себе значительно позже: Боевые
кресты, Франсисты, Патриотическая молодежь, Французская солидарность и др.),
но существенно отличной по содержанию. Один из ее основных носителей — ор-
ганизация «Аксьон франсез» — появилась во Франции еще в конце XIX в. и была
связана с консервативной националистической традицией, решительно отвергав-
шей демократию, тосковавшей по монархическим порядкам, жесткой иерархии
и сильной власти и уповавшей на элиту, а не на массы. В этом смысле она являлась
не столько тоталитарным, сколько авторитарным феноменом. После войны «Ак-
сьон франсез» стала прибежищем многих ветеранов, для которых лозунг органи-
зации — «Честь, Семья и Отечество!» — был близок и понятен.
Тоталитарная тенденция пробивала дорогу и в малых странах Европы (Да-
нии, Швейцарии, Нидерландах), где также прослеживалась родственная связь
зарождавшегося фашизма с национализмом. В Бельгии, например, первые
профашистские организации появились в среде фламандских националистов.
В Австрии в 1919 г. был создан Хеймвер — организация фашистского типа, не
скрывавшая своей неприязни к соседним славянским народам. Хеймвер за-
являл о своей преданности пангерманизму, но одновременно находился под
сильным идейным влиянием Муссолини. В Испании фашистские группы воз-
никли после установления республики в числе прочих организаций правого,
националистического толка.
Одной из типичных черт нового национализма, вне зависимости от стра-
ны его происхождения, было стремление к сильной власти как к гаранту обе-
спечения национальных интересов. В массовом сознании кризис демократии
в послевоенные годы воспринимался не как отсутствие эффективных меха-
низмов управления, а как порок самой системы управления на либерально-
1 Прокопов А.Ю. Фашисты Британии: Союз Освальда Мосли: идеологи и политика (1932—
1940). М., 2001. С. 50.
610 ЧАСТЬ 4. ОТ ПОТРЯСЕНИЙ К СТАБИЛИЗАЦИИ
демократических началах, что автоматически подводило к мысли о необходи-
мости ее замены на новую власть, более эффективную. Если взглянуть на эту
проблему шире, можно утверждать, что фашисты, ратуя за усиление роли го-
сударства в жизни общества, оказались в общем тренде. Придя к власти в Ита-
лии и Германии, они сформировали тоталитарную модель государственного
регулирования экономики и социальных отношений.
Подобное антидемократическое умонастроение, как, впрочем, и выражав-
шие его тоталитарные движения в целом, получило особенно широкое рас-
пространение там, где сложились дополнительные благоприятные предпосыл-
ки, а именно: реальный кризис власти на фоне глубокой неудовлетворенности
масс итогами войны и производного от нее роста реваншистских настроений.
В Западной Европе таких государств было два: Италия и Германия. Только в
этих странах тоталитарные движения стали, хотя и в разное время, действи-
тельно массовыми, увлекшими большие группы людей и подчинившими их
достижению своих целей. Идейные вдохновители таких движений воспевали
войну («стальную грозу»1) как способ естественного отбора и существования
человечества, призывали к переделу несправедливого (послевоенного) мира,
устроенного кучкой либеральных политиков, делали ставку на применение во-
енной силы ради установления «справедливого нового порядка», топтали усто-
явшиеся с XIX в. идеалы гуманизма и прогресса.
В Италии в первые послевоенные годы сложилась исключительно благо-
приятная обстановка для распространения такого рода идей. Несмотря на
«победу», в стране созрел полномасштабный общенациональный кризис. Раз-
вал экономики, не выдержавшей напряжения военного времени, усугублялся
шквалом массовых выступлений рабочего класса («красное двухлетие»), при-
водивших к параличу целых отраслей производства и экономическому хаосу.
Рабочие были хорошо организованы и располагали необходимыми действен-
ными инструментами для борьбы за свои цели. В их руках были окрепшие
профсоюзы и крупные политические партии: социалистическая и отколовша-
яся от нее леворадикальная коммунистическая. В результате рабочему классу
удалось добиться весьма существенных социально-экономических уступок, за-
крепленных на законодательном уровне2. У многочисленных представителей
средних слоев и бывших фронтовиков эти успехи рождали не только зависть
и чувство несправедливости, но и не лишенные оснований страхи перед гря-
дущей в Италии «большевистской революцией», на пути которой правящая
элита (также испытывавшая эти страхи) не могла поставить заслон.
Мотив бессилия власти перед внутренним врагом многократно усиливал-
ся, когда речь заходила о врагах внешних, в том числе о бывших союзниках по
Антанте. В массовом сознании устоялось и быстро расширялось представление
1 В Германии, например, одним из наиболее популярных певцов реванша был Эрнсг Юнгер.
См.: Юнгер Э. В стальных грозах. СПб., 2000.
2 8-часовой рабочий день, существенное увеличение зарплаты, расширение норм по охране
труда, улучшение условий найма и увольнения рабочей силы, значительное уменьшение размеров
штрафов за нарушения производственной дисциплины, а также законы о передаче крестьянам
части необрабатываемых земель.
ГЛАВА 13. ИТОГИ ПЕРЕСТРОЙКИ ПАРТИЙНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ 611
о несоразмерности цены победы и ее результатов. Все больше обывателей при-
ходило к выводу, что государство — либеральное, «джолиттианское» — обан-
кротилось, продемонстрировало полную немощь и не сумело отстоять нацио-
нальные интересы Италии в результате победы. Миф об «украденной победе»
(«побежденная среди победителей») стал самым распространенным и популяр-
ным в Италии в первые послевоенные годы. Количество его носителей росло в
геометрической прогрессии. В их сознании этот миф причудливо переплетался
с идеями классовой борьбы, национального величия, бессилия либеральной де-
мократии, необходимости возмездия, абстрактной справедливости и т.д.
Тем не менее в этом «интеллектуальном коктейле» все более отчетливо вы-
рисовывались те объекты, которые в привычной для фронтовиков парадигме
попадали в разряд «чужих» (предателей): либералы, демократы, «джолиттиан-
цы», пацифисты, парламентские пораженцы, коммунисты, социалисты, спеку-
лянты и прочие. Противостоять им могли лишь «герои», объединенные общей
идеей «Великой Италии», готовые осуществить революционный переворот,
установить сильную, надклассовую власть, способную обеспечить гражданам
социальную справедливость, а Италии — «достойное место под солнцем».
Этими идеями вдохновлялись члены боевых отрядов фашистов (от ита-
льянского fascio di combattimento — «союз борьбы»), сформированных в Италии
весной 1919 г. Они составили костяк набиравшего обороты тоталитарного дви-
жения на Апеннинах.
«Союзы борьбы» возглавлял Бенито Муссолини — харизматический вождь
(«дуче», за ним уже был закреплен этот неформальный титул), имя которого во-
шло в историю как синоним самого уродливого исторического феномена XX в. —
фашизма. Выдающийся демагог, в избытке наделенный характерным итальян-
ским темпераментом, Муссолини умел завораживать толпу своими речами,
вызывая неподдельный энтузиазм у своих сторонников. Дуче стал классическим
образцом лидера тоталитарного движения: он использовал все доступные сред-
ства (легальные и нелегальные) для получения массовой поддержки, требовал сле-
пого и безоговорочного подчинения и выполнения своих приказов, формировал
иерархическую структуру движения, выдвигал популистские лозунги. Имея за
спиной многолетний опыт революционера-социалиста, Муссолини блестяще со-
четал в своих проповедях лозунги яростного национализма крайне правого толка
с левой социальной и политической демагогией, что не осталось не замеченным
наиболее прозорливыми представителями правящего класса1, значительная часть
которого в конечном счете оказала фашизму поддержку. В начале 1920-х гг. Ита-
лия стала единственной страной в Европе, где влиятельная часть элиты (полити-
ческой, военной, финансовой, монархической) консолидировалась в понимании
необходимости допуска фашистов к власти в долговременной или краткосрочной
перспективе. Консенсус элит стал одним из решающих условий успеха фашист-
ского движения (а с 1921 г. — и фашистской партии), которое быстро заполняло
вакуум на крайне правом фланге политического спектра Италии.
1 См., например: Orlando V. Miei rapporti di govemo con S. Sede. Milano, 1944. P. 176.
612 ЧАСТЬ 4. ОТ ПОТРЯСЕНИЙ К СТАБИЛИЗАЦИИ
Либеральные демократы с каждым днем утрачивали шансы на политиче-
ское выживание. Отныне вопрос об историческом будущем Италии зависел
от исхода противостояния радикальных правых сил, с одной стороны, и ради-
кальных левых — с другой. Осенью 1922 г. в результате спецоперации под на-
званием «Поход на Рим» фашистский дуче был назначен премьер-минисгром.
Начался процесс трансформации политической системы Италии. Спустя три
года этот процесс стал необратимым и обрел четкую тоталитарную направ-
ленность. На рубеже 1920-30-х гг. в стране сформировался первый в Западной
Европе тоталитарный режим, провозгласивший в качестве одной из главных
задач «фашизацию нации».
Попытка встать на этот путь была предпринята крайне правыми силами
и в Германии, где поляризация общества достигла не меньшей остроты, чем в
Италии. Мысль о необходимости радикальных перемен в традиционном по-
литическом устройстве пробивала дорогу в массовом сознании немцев еще на
завершающем этапе военных действий. В итоге вспыхнула революция, похоро-
нившая империю. Ее начало совпало с поражением Германии в войне. Однако
в воображении многих бывших фронтовиков последовательность и взаимо-
связь этих событий была иной: революция — поражение — Версаль с его «ка-
бальными» условиями. Они не понимали истинных причин военной катастро-
фы и искали их за пределами фронтовой жизни. Абсурдность произошедшего
(поражения) делала немецких фронтовиков особенно склонными к мифологи-
зированному восприятию действительности, что создавало гносеологическую
основу для распространения тоталитарных настроений.
Так рождалась и падала на благодатную почву растиражированная впо-
следствии гитлеровцами легенда об «ударе кинжалом в спину борющемуся
фронту», а версальский диктат становился синонимом Веймарской республи-
ки, которую военное поколение немцев рассматривало не иначе, как позорное
детище поражения. Однако виновниками незаслуженного поражения пред-
ставлялись не правящие круги, как в Италии (вряд ли можно было заподозрить
Людендорфа в немощи и бездеятельности), а левые партии и организации (по-
том еще и евреи), втянувшие страну в революцию.
Глубочайший кризис власти осенью 1918 г. был очевиден. Но начавшаяся
революция не пошла по «русскому» сценарию, поскольку радикализм крайне
левых внушал весьма многочисленному среднему классу серьезные опасения за
свою жизнь и, особенно, за свою собственность («господство рабов»).
На этом фоне правые радикалы, в том числе национал-социалисты (воз-
никшая в 1919 г. НСДАП), предстали в заманчивом и романтизированном
образе борцов за восстановление «исторической справедливости». На самом
раннем этапе своей истории НСДАП, наряду с «фёлькише» и прочими пра-
выми течениями и группировками, шла в общем русле «консервативной рево-
люции» в Германии1, возрождавшей наиболее значимые национальные мифы
(«особая нация», «высшая раса», «третий рейх», «сильное, авторитарное госу-
1 Подробнее о консервативной революции см.: Пленков О.Ю. Триумф Мифа над разумом.
СПб., 2011.
ГЛАВА 13. ИТОГИ ПЕРЕСТРОЙКИ ПАРТИЙНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ 613
дарство»), которые обладали огромной притягательной силой, но были якобы
утеряны в республике.
Ядром «консервативной революции» и массовой базой зарождавшихся то-
талитарных движений стали бывшие фронтовики, быстро впитывавшие анти-
республиканские, антидемократические, антизападные и антилиберальные
идеи. Они внимали речам новоявленного фюрера, слыша в них столь желанные
и ясные ответы на мучившие их вопросы. По сути дела, Гитлер, не обделенный
харизмой и не менее одаренный оратор и демагог, чем дуче, не изобрел ниче-
го нового. Он лишь отобрал наиболее реакционные и одиозные идеи крайне
правых, разбавил их революционной, социалистической фразеологией левых и
«замесил» это идеологическое тесто на расизме и антисемитизме. Выпекавшие-
ся из этого месива «пирожки» для массового потребления легко переваривались
бюргерством. НСДАП сразу возникла как партия, нацеленная на активное заво-
евание масс, и как боевая организация, применяющая методы прямого насилия.
В августе 1921 г. у нее появились и особые штурмовые отряды (СА).
Воодушевленные успехами итальянских фашистов, гитлеровцы попыта-
лись устроить нечто подобное «Походу на Рим» и в Германии («пивной путч»),
но потерпели полный провал и остались маргинальной группировкой. Пред-
ставители старой консервативной элиты поспешили откреститься от нацистов,
поняв, что время последних еще не настало. Общество слишком устало от пере-
житых военных и революционных потрясений. Для военного реванша требова-
лась передышка и новое, молодое поколение солдат. Тоталитарные движения
сбавили обороты, но никуда не исчезли. Их выход на политическую авансцену
Германии был отложен до нового экономического кризиса и кризиса власти на
рубеже 1920-30-х гг., создавшего благоприятные предпосылки для превраще-
ния нацистов в реальную политическую силу.
Тем не менее распространение тоталитарных тенденций в Европе обре-
тало характер эпидемии. Вслед за Италией режимы, в той или иной степени
тяготевшие к тоталитарным способам управления, установились в межвоен-
ный период в Польше, Югославии, Венгрии, Болгарии, Испании, Португалии,
Румынии, Греции. Апофеозом этой тенденции стал приход к власти нацистов
в Германии, давшей миру классический образец тоталитарного строя. Эти
режимы не затронули сложившуюся структуру капиталистической собствен-
ности (лишь усилив присутствие нового собственника — государства), но пре-
образовали политическую систему с целью «социализации» человека, его пре-
вращения в послушное и преданное «орудие» собственной политики.
Появление тоталитарных тенденций и режимов было немыслимо вне
исторического контекста наследия Первой мировой войны. В этой связи мож-
но утверждать, что именно «Великая война» определила основную характер-
ную черту всего межвоенного периода в капиталистическом мире — противо-
стояние сил демократии и тоталитаризма.