Н Б А Й ( ( * Б (ТРЖ

М Ш И Х BttYHOb

КГ

И * л
И зд ат ел ь с тво
и н о с т р а н н о й

л и тературы

*

Перевод с чешского
В.

И.

и Н.

А.

ВАГНЕР

Предисловие и. п о р о ч к и н о й
Редактор о. п л и н к

Xудожник
Б. А.

МАРКЕВИЧ

„В

ЯН В А Й С С И Е Г О К Н И Г А
СТРАНЕ НАШИХ ВНУКОВ“

Среди современных чехословацких писателей «заслу­
женному художнику» Яну Вайссу (род. в 1892 г.) принад­
лежит особое место. Вайсс — автор многочисленных фан­
тастических романов и рассказов, продолжающий традиции
чешских писателей Яна Арбеса, Сватоплука Чеха, Карела
Чапека.
Однако первые произведения Яна Вайсса отличаются
чрезмерным психологизмом, усложненностью формы. Мно­
гие из них навеяны ужасами первой мировой войны и
уродливыми порождениями буржуазной цивилизации, они
отрицают старый мир с его враждебной человеку техни­
кой, с его жестокостью, произволом одиночек, зло обли­
чают действительность. Книги Вайсса двадцатых-тридца­
тых годов пронизаны горькой иронией, ощущением траги­
ческой безысходности — писатель в то время еще не видел
путей оздоровления общества.
Таковы, например, сборники рассказов «Барак смерти»
(1927 г.), «Сумасшедший полк» (1930 г.), роман «Тысяче­
этажный дом» (1929 г.).
Герою этого романа, раненому чехословацкому легионеру, умирающему в тифозном бараке, окружающий мир
представляется в виде страшной вавилонской башни, узни­
ки которой мучаются и умирают, являясь жертвами зло­
деяний, насилия, капиталистического варварства.
5

К концу тридцатых годов в творчестве Яна Вайсса
появляются оптимистические нотки. Огромные достижения
Советского Союза вселяют в писателя надежду и веру в
счастливое завтра его родины.
Наметившаяся тенденция нашла свое дальнейшее раз­
витие в послевоенном творчестве Вайсса. Обращают на
себя внимание рассказы, вошедшие в книгу «Истории ста­
рые и новые» (1954 г.), — антифашистская сатира «Знаме­
нитая собака», посвященный проблемам морали и долга
рассказ «Если покинешь меня...», новелла «О верности»
(«Лойзка»). Рассказы эти отличает вера в духовные силы
простого человека, в неисчерпаемые возможности социа­
лизма.

В книге «В стране наших внуков» (1956 г.) Ян Вайсс
пытается изобразить бесклассовое общество будущего.
С давних пор люди стремились «прозреть» в будущее, уга­
дать, каким будет завтрашний день человечества. Но толь­
ко марксизм дал им возможность научного предвидения.
Фантастика Вайсса — фантастика реалистическая, постро­
енная на основе теории марксизма.
Рассказы, составляющие эту своеобразную книгу, объ­
единены единым замыслом. Автор стремится обрисовать
духовный облик людей будущих поколений, и потому тех­
нические чудеса нового времени отходят на второй план,
уступая место «чудесам человеческого сердца».
«Каким будет человек будущего? Как и чем он будет
отличаться от современного человека? Где найти при­
мер?» — спрашивает автор и приглядывается к окружа­
ющим его людям, ища в них прототипов для своих героев.
И читатель как бы участвует в этих поисках. На страни­
цах авторского дневника, перемежающихся с фантастиче­
скими рассказами, перед его глазами проходит целая га­
лерея образов наших современников.
Человек будущего, говорит Вайсс, так же как и мы,
будет любить и ненавидеть, искать и ошибаться. Он уна­
следует все лучшие качества наших современников, одна­
ко его недостатки тоже в значительной степени яиятся
наследием старых времен.
Особенно ярко передает эту мысль рассказ «Капля
яда». Действие его происходит в Америке будущего, где
уничтожена расовая дискриминация. Герою рассказа Мар­
6

тину Хиггинсу приходится пережить серьезный внутрен­
ний кризис, когда в нем вопреки его воле просыпается
смутное чувство неприязни к чернокожим — чувство, ко­
торым так позорно прославились его предки, наши совре­
менники.
Таким образом, намечая духовный облик человека
коммунистического будущего, автор подчеркивает нашу
моральную ответственность перед потомками. Недостатки,
даже самые маленькие, станут в глазах будущих людей
страшными пороками, которые будут приносить мучения
не только окружающим, но и самим носителям этих по­
роков.
Вот Петя из рассказа «Звезда и женщина» — талантли­
вый, отважный юноша изобретатель, который в числе пер­
вых девяти аргонавтов должен лететь на Марс. Он счаст­
лив и горд этим. Но неожиданно Петя влюбляется и, не в
силах расстаться с любимой девушкой, отказывается от
полета. Эта слабость подвергается суровому осуждению со
стороны его друзей и близких. Даже те, кто недавно стра­
дал в ожидании скорой разлуки с ним — мать, бабушка,
любимая, — не могут до конца понять и оправдать его.
Лишь преодолев колебания, Петя вновь становится полно­
ценным членом общества.

Книга Яна Вайсса «В стране наших внуков», в которой
автор приоткрывает завесу будущего и дает свой идеал Че­
ловека с большой буквы, вызвала широкий отклик среди
чехословацких читателей. Яну Вайссу была присуждена
премия Союза чехословацких писателей и Союза чехосло­
вацкой молодежи.
Несомненно, что и наши читатели с интересом совер­
шат путешествие в страну своих будущих внуков.
И. Порочкина

3' (ЗиЛ
Я уже давно подумывал об этом: написать роман
о будущем. И после долгих сомнений наконец ре­
шился! Должен, однако, признаться, что мой друг
Франтишек заранее предостерегал меня. Он выта­
ращил на меня свои бесконечно синие глаза, глубо­
ко сидящие под высоким лбом.
— Роман о будущем? — удивился он. — Значит,
фаптазия или утопия! Сейчас, когда надо решать
миллионы актуальных вопросов, он собирается чтото выдумывать!
Я начал объяснять ему, что эта мысль уже дав­
но засела у меня в голове и не дает мне покоя.
И чем больше препятствий я встречу на своем пути,
сказал я, тем с большей охотой я буду их преодоле­
вать.
Франтишек пожал плечами.
— Ты пишешь только для себя. Напрасно потра­
тишь время и энергию. А их можно было бы исполь­
зовать гораздо благоразумнее.
Я пожалел, что открыл перед ним, как портси­
гар, свою душу. Франтишек — несомненно, человек
начитанный, знаток мировой литературы, в особен­
ности советской. Он любит Горького и Чехова, про9

красно знает современных советских писателей.
В жарких спорах он просто неуязвим. Если бы он
умел так же писать, как спорить, он стал бы завзя­
тым критиком, страстным поборником социалистиче­
ского реализма. Однако, изрекая замечательные мыс­
ли, Франтишек нередко не сознает, что эти мысли
были уже до него кем-то высказаны или написаны.
Время от времени ему удается напечатать рецензию
на им самим выбранную книгу. Раньше Франтишек
преподавал в гимназии, потом по болезни ушел на
пенсию. Он с гордостью заявляет: «Я старый учи­
тель!»
Франтишек снова начал отговаривать меня:
— Послушай совета опытного человека! Пока
ты не начал, подумай об этом еще раз! Сейчас всех
интересует человек, а ты вдруг хочешь отвернуться
от него!
— Ты прав! — сказал я. — Актуальных вопро­
сов очень много, но ведь столько писателей — хоро­
ших и очень хороших — хотят писать или уже напи­
сали о них! Что случится, если на одного писателя,
пишущего о сегодняшнем дне, будет меньше? Ров­
ным счетом ничего. Я мог вообще не писать. У меня
сейчас такое состояние, что или совсем ничего, или
роман о будущем. Пойми же, я говорю о коммуни­
стическом будущем! О мире коммунизма! Кому-то
же надо наконец взяться за это! Или ты советуешь
мне не писать?
— Ты неправильно ставишь вопрос! — укориз­
ненно ответил Франтишек. — Хочешь заставить меня
сказать тебе: брось писать. В то же время как я го­
ворю тебе и всегда буду повторять, когда бы ты ни
спросил меня: ничего не выдумывай и пиши в духе
социалистического реализма! Ведь сам по себе со­
циалистический реализм устремлен в будущее! Ра­
бочий класс начал грандиозную стройку, которая
уже принадлежит грядущим поколениям! Об этом
ты и рассказывай! Вот о чем хотят читать люди, со­
зидающие настоящее ради будущего! Вполне естест­
венно, что каждый созидатель еще при жизни меч­
тает увидеть плоды своего труда, хочет насладиться
и попользоваться ими! И ему нет дела, каким будет
мир после его смерти.
10

— Ты говоришь, как заядлый холостяк, Фран­
тишек! А я представляю себе такой особый случай...
— У тебя вечно все должно быть особенным!
Приведи обыкновенный случай!
— У строителя пять человек детей — это обык­
новенный случай?
— Я уже знаю, куда ты клонишь! — вспылил
Франтишек и тут же разразился потоком слов, но я
во что бы то ни стало должен был досказать свою
мысль и поэтому не дал ему говорить.
— Существуют же отцы и матери, которые ви­
дят будущее глазами своих детей, даже самых ма­
леньких, даже тех, которые недавно появились или
еще только появятся на свет! Эти дети и есть буду­
щие строители! Они вступят уже в следующее сто­
летие, и их дети и дети их детей увидят мир, о ко­
тором я хочу писать! Вполне возможен и такой «осо­
бый» случай, что человек осмелится мечтать, может,
и неразумно мечтать о том, как будет выглядеть
жизнь на земле, когда его уже не будет. Человек
имеет право на эту мечту, потому что он тоже за­
кладывает фундамент будущего! И я хотел бы по­
мочь ему мечтать, ничего больше, только помочь
мечтать!.. Я хотел бы сказать ему: видишь, вот таким,
наверное, будет мир, в котором будут жить твои по­
томки. Он будет прекрасен, поверь мне, — если и не
так, как я его описываю, то все равно он будет пре­
красен!
Но Франтишека нельзя было поколебать.
— А когда это будет? — начал он поддевать
меня.— Через пятьдесят лет, или через сто, или че­
рез двести?
Вопрос меня озадачил.
— Да я, собственпо, не знаю, — сказал я.
— А, вот видишь, — торжествовал Франтишек.—
Мир через пятьдесят лет будет совсем непохож на
мир через двести лет. Это же огромная разница!
Можно выдумывать что угодно, но какой фундамент
ты подведешь под свой вымысел, чтобы он хоть не­
много походил на действительность?
— Странно, никогда я над этим не задумывал­
ся, — сказал я. — Никогда не предполагал, что так уж
важно установить, когда, точнее, в каком столетии,
И

будет происходить действие романа. Для меня ясно
одно: роман, посвященный будущему, должен
быть написан в прошедшем времени, чтобы чита­
тель поверил автору независимо от того, будет так
на самом деле или нет. Если читатель поверит, гря­
дущие события станут и для него далеким прошлым,
потому что он вместе с автором будет смотреть на
них из еще более далекого будущего...
— А труд? — ехидно спросил Франтишек, чтобы
поддразнить меня.
— Различие между физическим и умственным
трудом исчезнет, — объяснял я ему, — рабочий день
сократится до шести, а потом и до пяти часов; ду­
маю, что тебе это, как теоретику-марксисту, должно
быть известно. Но я пойду еще дальше! Не пять, а
четыре часа. Этого, возможно, окажется достаточ­
ным для людей будущего...
— Погоди! — Франтишек предостерегающе под­
нял указательный палец. — Как бы ты не влип! Если
рабочие прочтут, что достаточно работать всего че­
тыре часа в день, это может подорвать их трудовую
дисциплину...
Я рассмеялся слишком откровенно, Франтишек
почувствовал себя задетым.
— В конце концов, — пожал он плечами, — пиши
что хочешь! Точность до одного столетия! Люди,
вещи, события — все выдумано от первой буквы
до последней! Никогда бы я не отправился в такие
дали...
— А я все-таки отправлюсь...
— Ну, мое дело предостеречь тебя! А в общем
ты прав! Поступай как знаешь...

Чтобы было ясно: я вовсе не собираюсь описы­
вать фантастические тропики на звездах и выдухмывать удивительные создания, живущие где-нибудь
на Змееносце или в созвездии Белых карликов,
12

существа, похожие на бабочек или на орхидеи, а мо­
жет быть, на саламандр или летучих мышей. Нет, я
далек от такого соблазна. Зачем выдумывать всевоз­
можных животных? Достаточно сходить в большой
аквариум, чтобы увидеть там такие существа, жи­
вущие на нашей планете, которые даже в тифозном
бреду не могут померещиться.
Будет гораздо труднее, хотя и не менее интерес­
но, остаться со своими героями дома, на Земле.
Я не намереваюсь поражать читателя и невероят­
ными изобретениями — изобразить некий рай ма­
шин и механизмов, которые будут ежеминутно слу­
жить человеку. Заполнить роман одними изобрета­
телями и обслуживающим персоналом изобретений
вместо живых людей — благодарю покорно! Этих
изобретений тогда окажется столько, что они станут
мешать людям и будут путаться у них под ногами!
Не изобретения будут служить человеку, а человек
изобретениям! Эта сторона будущего меня как раз
меньше всего привлекает!
Не хотелось бы также вместо людей создавать
какие-то совершенные образцы красоты и доброде­
тели, лишенные недостатков и страстей, не имеющие
в жизни никаких проблем и наделенные чувстви­
тельными носиками, изнеженными язычками и эсте­
тическими нервами, — словом, воплощение совер­
шенства. Как скучно было бы жить на свете без пе­
реживаний, волнений и драм! Я представляю себе
живого человека будущего, из мяса и костей, с алой
кровью в жилах, которая будет течь, если я уколюсь,
с нервами, которые будут передавать в мозг ощуще­
ние боли; дети через сто лет будут так же плакать;
человек отдаленных столетий точно так же, как и
теперь, сможет сломать себе ногу!
Разумеется, будут существовать электростан­
ции — водяные, ветряные, солнечные, приливные,
атомные, будут существовать разумные и мудрые
машины, думающие за человека — только что не го­
ворящие! Все металлы будут добываться в море; са­
мые крупные рудники будут жидкими — я говорю
об океанах. Глаза человека увидят вещи, которые
сейчас еще для нас невидимы, уши услышат звуки,
которых мы еще не слышим. Я представляю себе
13

телевизор, передающий запахи. Будут существовать
институты, регулирующие погоду — при помощи
атомных взрывов будут создавать искусственные
циклоны, будут... трудно сказать, что еще будет, но
все эти чудеса техники — это лишь фон, только ку­
лисы для сцены моего романа, это только приглу­
шенная музыка — в центре внимания по-прежнему
останется человек!

Совершенствование мира никогда не будет дове­
дено до конца — его будут непрерывно строить, все
с большим рвением, все с большей энергией... Каж­
дый человек станет личностью! Правда, гораздо лег­
че представить себе, каким человек не должен быть
п каким он не будет, чем каким он будет, — доста­
точно взглянуть на устрашающий пример поведения
многих людей, которым не место даже в нашей со­
временности, не то что в будущем!
Далее. В романе о будущей эпохе не будут за­
тронуты проблемы эгоизма, жажды власти и денег,
не будет говориться о ревности, лжи и клевете, по­
тому что исчезнут причины, порождающие эти по­
роки.
Далее. «Счастье» человека завтрашнего дня.
Счастье, вытекающее из прочных, товарищеских от­
ношений людей будущего бесклассового общества.
Их борьба с последними остатками собственническо­
го инстинкта. Их отношение к творческому труду,
превратившемуся в страсть. Их героическая борьба
с природой, эта первая и последняя, единственная
и вечная, величественная борьба человека, властвую­
щего над самим собой и вселенной.
Есть ли уже сегодня такие люди? Да, есть! Но
кто из тех, кого я знаю, по своей духовной красоте
и правдивости, свободолюбию и любви, не знаю­
щей зависти, достоин жить, скажем, лет через сто?
На земле живет много неизвестных героев, которые,
14

возможно, лучше и совершеннее тех людей, с кото­
рыми я встречался. Но я не знаю о них. И они об
этом не знают. Они живут среди нас, как посланцы
из царства Светлого Завтра...

lO<
Я поделился своими замыслами с Либушкой. Либушка — моя племянница. Ей восемнадцать лет, она
не замужем, работает в научно-исследовательском
институте топлива — хорошая девушка. В ней со­
хранилось какое-то детское уважение к знаменитым
писателям, граничащее с обожанием. Она любит хо­
рошие книги, и, должен признать, вкус у нее непло­
хой! Часть ее уважения к писателям вообще рас­
пространяется и на меня. Я подозреваю, что она
сама втихомолку пописывает — но в этом вопросе
она крайне застенчива и от нее ничего нельзя до­
биться.
Я еще помню, как она приходила к нам малепькой девчуркой с выпуклым лобиком, зеленоватыми
глазами и белокурыми волосиками, распущенными
по плечам, как у ангелочка. Она показывала мне раз­
личные па, прыжки и реверансы, которым она учи­
лась в какой-то детской балетной школе. Я предска­
зывал тогда, что Либушка станет балериной, но мои
предсказания не сбылись! Хотя она до сих пор очень
любит танцевать.
Я хорошо себя чувствую в ее присутствии — ста­
рики любят греться возле молодых. Молодые же не
больно интересуются стариками — они напоминают
им нечто, о чем им еще слишком рано думать!
— Дядя, что ты сейчас пишешь? — спросила
меня вчера Либушка, придя к нам в гости.
С видом заговорщика я раскрыл перед ней свои
замыслы.
— О-ой!
Глаза Либушки заблестели от восторга. Это меня
обрадовало. Я только что хотел заинтересовать ее
15

и, пожалуй, даже немного втянуть в игру. Я начал
посвящать ее в свои планы, рассказал, как я себе
все представляю, что я уже нашел и что еще толь­
ко ищу. Либушка задала мне несколько уместных
вопросов, очевидно, поняв, что мне нужно.
— Подумай об этом, Либушка, — говорю я ей, —
у тебя бывают блестящие идеи! Помоги мне создать
такого вот человека будущего—героя романа. Коечто мне уже приходило в голову, но мне все ка­
жется, что это не то. Не могу придумать ничего пут­
ного...
— Давай карандаш, бумагу...
Я быстро дал ей все, что она просила. Либушка
куда-то выбежала из моей комнаты и через несколь­
ко минут влетела обратно со страшным криком,
размахивая перед моими глазами исписанным
листом:
— Вот, получай, дядя, твоего человека будуще­
го — вместе с фабулой!
— Покажи!
Либушка не доверила мне свой лист и начала
сама читать своим приятным голосом с мягкими мо­
дуляциями, которым можно просто заслушаться.
Я был очарован. Мною овладело чувство сожаления,
что не я сам сочинил это.
— Замечательно! — воскликнул я. — Превос­
ходно! Это и требовалось! А ну, дай сюда!
Я выхватил бумагу из ее рук. Либушка хотела
вырвать ее у меня обратно, но ничего не вышло.
И вдруг она вся как-то померкла и, стараясь не
встречаться со мной взглядом, мигом исчезла.
Я остался один на один с ее произведением. Мне
хотелось прочитать его еще раз, чтобы проверить,
какое впечатление произведет оно на меня, но рас­
сказ был написан так неразборчиво и небрежно, что
я ничего не мог понять. Вот почему Либа заранее
улетучилась! Я принялся разбирать ее руку и вре­
менами впадал в бешенство. Я проклинал ее «уста­
новившийся» почерк и, наверное, разорвал бы рас­
сказ, если бы меня не сдерживало любопытство.
Больше всего меня огорчило, что Либа иногда была
не в ладах с грамматикой. Эх, девка, девка, какой
же у тебя аттестат зрелости!
16

Наконец я все разобрал и после соответствую­
щей обработки переписал в дневник. И вот из все­
го этого хаоса родился
ЧЕЛО ВЕК. ПОДНЯВШИЙСЯ в ВО ЗД У Х

Замечательный спортсмен, чемпион мира, чело­
век исключительной силы воли, был тяжело ранен
и навсегда вышел из строя, лишившись возможности
участвовать в спортивных состязаниях. (Либа пре­
доставила мне самому решать, по какому виду спор­
та он был чемпионом и какое ранение он получил.)
Посвятив всю свою жизнь спорту, чемпион чувству­
ет себя выбитым из колеи. Он пытается найти смысл
жизни в чем-нибудь другом, но ничего не находит и
впадает в полное отчаяние. И тогда к нему прихо­
дит молодежь, сотни юношей и девушек, которые
раньше восхищались им и любили его, для которых
он был недосягаемым идеалом. Теперь они все вре­
мя находятся возле него, стараются как-нибудь по­
мочь ему найти новый смысл жизни. Они разбива­
ют лагерь в большом приморском парке у самого
дома чемпиона и проводят с ним утренние и вечер­
ние часы, читают ему, придумывают разные игры и
развлечения, девушки поют и танцуют для него. По
очереди они дежурят по ночам у его постели,
чтобы рассеять его тоску, если случайно он про­
снется.
Чемпион тяжело переживает свое несчастье и его
глубоко трогает безграничная любовь юношей и де­
вушек. В нем пробуждаются новые, невиданные силы.
Но он не умеет выразить их в словах — таким
уж он родился, что может проявить их только дви­
жениями своего тела. Он мечтает силой своей воли
подняться высоко над землей и выразить в песне
благодарность и любовь своим молодым друзьям.
Чемпион знает, если бы ему удалось подняться, он
смог бы петь. Но он больше не в силах мастерски
выполнять гимнастические упражнения. Видя, что
он не может жить для людей, чемпион просит, что­
бы ему позволили хоть умереть за них. Пусть они
пошлют его на далекую планету, откуда нет возвра­
2 Ян Вайсс

17

та, для того чтобы он оттуда передавал им сооб­
щения.
Но юноши и девушки не желают лишиться чем­
пиона. Они хотят по крайней мере видеть его лицо,
если уж нельзя восторгаться его изумительным
спортивным мастерством. Однако в конце концов из
любви к чемпиону они разрешают ему умереть за
них. Пусть он последний раз поднимется так высо­
ко, как только сможет.
Все знают, что он упадет и разобьется, но имен­
но так ему и хочется кончить свою жизнь. Он сто­
ит на высоких подмостках на Главной площади и
прикрепляет крылья. Со всех концов земли на пло­
щадь стекается молодежь: с радостными песнями
юноши и девушки приходят проститься с ним.
Он стоит высоко над бесконечными толпами, рас­
троганный и счастливый, что жизнь его наполни­
лась содержанием. Звуки человеческих голосов при­
водят его все в большее волнение. Невероятным
напряжением воли он преодолевает боль в искале­
ченном теле и поднимается над площадью под ли­
кующие возгласы всех присутствующих. Он летит и
поет, поет, а они протягивают к нему руки и идут
за ним по прекрасной стране, зная, что, если они
вернутся домой, сила их любви перестанет действо­
вать и чемпион разобьется.
И так они все шли и шли, пока не обошли весь
земной шар, а чемпион в это время исчез где-то в
заоблачной выси. Может быть, он улетел в меж­
звездное пространство, чтобы петь там о человече­
ской любви.

Я читаю то, что написал вчера, и все зачерки­
ваю. Кто его знает, почему этот чемпион, подняв­
шийся в воздух, показался мне на первый взгляд
таким замечательным! Теперь м«е просто смешно!
18

Ведь это классический пример того, каким не дол­
жен быть рассказ из будущего и о будущем!
Вполне допускаю, можно было бы идти еще даль­
ше в будущее и создать в своей фантазии таких вот
и похожих на них людей, поднявшихся в воздух! На­
писать небольшую, но интересную книжку — я на­
звал бы ее, например, «Легенды о будущем...» Но
пока у меня нет никакого желания писать стихи в
прозе. Сейчас я ищу сюжет для романа о настоящих
людях, таких же живых, как и мы, вернее, как не­
которые из нас, — эти первые жаворонки, возве­
щающие в песне о завтрашнем дне...
Не выдуманный фантастический герой, а живой
человек! Разве среди нас нет людей, которых сме­
ло можно было бы причислить к гражданам гряду­
щих столетий? Я не имею в виду их ум, образова­
ние и культурный уровень. Не умом, а сердцем они
уже принадлежат будущему! Исходить из лучших,
уже теперь проявляющихся качеств человека эпохи
социализма! Он будет уметь любить и радоваться
радости других, забудет о зависти, свободолюбие,
гордость и любовь будут восприниматься им как
однозначное понятие!
Именно к такому типу людей я присматриваюсь,
подыскивая героев для своего романа. Они живут
среди нас, мы ежедневно встречаем их. Они ничем
не отличаются от всех остальных — и все-такя от­
личаются! Их надо искать и открывать, потому что
именно они ничем не привлекают нашего внимания,
кажутся незаметными и скромными, погруженны­
ми в свою работу, многие из них больше любят мол­
чать, чем говорить. И у этих людей, несомненно,
есть свои недостатки, пороки и дурные привычки,
наше время отметило шрамами и царапинами их
характеры. Но я уверен, что они моментально изба­
вились бы от всех этих недостатков, если бы попа­
ли в другие условия...
Назову прямо, кого я имею в виду. Я знаком с
товарищем Вотрубой. Это — примерный гражданин
и коммунист, хороший общественник, человек ум­
ный и справедливый. А благодаря его общительно­
му характеру его просто нельзя не полюбить. Но
стоит ему попасть в трактир, как он совершенно ме­
2*

19

няется! Особенно если в этом трактире играет гар­
монь! Когда товарищ Вотруба видит веселую компа­
нию собутыльников, которая по какому-нибудь пово­
ду или без всякого повода выпивает, поет и шумит,
он просто не может устоять! Больше всего ему нра­
вятся маленькие трактирчики, где посетители пьют
за здоровье друг друга, потчуют друг друга рюмоч­
ками.
В новом обществе не будет места для любителей
выпить! Никто не угостит и товарища Вотрубу, и
он сам не сможет никому поднести стопку сливови­
цы или рома. Для проявления своего общительного
характера и хорошего отношения к людям ему уже
не понадобится алкоголь. А без этих «пятнышек»
мой знакомый — прекрасный человек, прототип ге­
роя, вполне подходящего для моего романа!

Сегодня вечером у нас была Либа. Первым делом
она зашла ко мне в кабинет. Я знал, что она сего­
дня придет. Не дожидаясь приглашения, Либа под­
села к моему столу. С любопытством и не совсем
увереппо она взглянула на меня глазами цвета ста­
рого мха.
— Ну как, дядя?
Я знал, что огорчу ее, но ничего не мог поде­
лать.
— Во-первых, Либушка, очень прошу тебя, в
следующий раз пиши так, чтобы можно было после
тебя прочитать. Если уж ты не уважаешь того, кому
пишешь, то хоть пожалей его...
Либа, очевидно, ожидала моего замечания, по­
тому что сразу же перебила меня:
— Дядя, но ты должен признать, что я написа­
ла рассказ молниеносно. А впрочем, если он тебе
ве нравится...
20

— Я говорю не о содержании, а о форме! Да ты
сиди! Я не протестую против того, что ты система­
тически пропускаешь запятые. Но, Либушка, какое
«и» надо писать в предложении «Девушки пели и
танцевали для него»? *
— Конечно, твердое, — подскочила на месте Ли­
ба, — но, что бы там ни говорили, все равно это neсправедливо! Почему женский род в грамматике так
прииижеп, почему он должен подчиняться мужско­
му, даже если у него в предложении численное пре­
имущество? «Только женщины и псы остались на
базарной площади!» Даже псам отдают предпочте­
ние перед женщинами, потому что они мужского
рода!
— Но я же не виноват в этом, Либа, и вполне
разделяю твое возмущение. Наверное, так вышло по­
тому, что в составлении грамматики не принимала
участие ни одна женщина.
— Напиши, что в будущем этого не будет...
— Да это пустяки...
— Значит, по орфографии пятерка **. А как со­
держание? — спросила Либа уже совершенно спо­
койным голосом.
— Блестящ ая идея! У тебя такая фантазия, дев­
ка! К сожалению, ее нельзя использовать! Твой Ч е­
ловек, поднявшийся в воздух, такой абстрактный,
идеализированный, нереальный — в общем, это не
человек! Возможно, это моя вина, я должен был точ­
но сказать тебе, что мне нужно...
— Неважно! — мотнула Либа головой. — Мне он
уже не нравится тоже...
— И все-таки ты не зря написала! Именно бла­
годаря твоему чемпиону кое-что мне стало ясным.
И на том спасибо! Ты умеешь сочинять, придумы­
* В чешском языке существуют две глагольные фор­
мы множественного числа прошедшего времени, отлича­
ющиеся окончанием (мягкое «и» и твердое «и»). Форма с
мягким «и» может употребляться только в том случае,
если подлежащим является имя существительное муж­
ского рода, означающее одушевленный предмет.— Здесь и
далее примечания переводчиков.
** В
Чехословакии
пятерка — низшая
школьная
оценка.
21

вать фабулу, а это как раз мне и надо! Приду­
май еще какой-нибудь сюжет. Ты ими так и сып­
лешь...
— У меня сколько угодно идей, дядя, выбирай
любую! Я придумаю тебе что-нибудь необыкновен­
ное, по только и ты должен пообещать мне кое-чго...
— А что?
— Что ты поговоришь с Ёзой!
— А что случилось? — удивился я.
Ёза уже два года ухаживает за Либушкой. Либа
и меня с ним познакомила. Мне казалось, что у Ёзы
серьезные намерения. Он понравился мне с первого
взгляда. Ёзу, должно быть, все любят, такой уж он
парень.
— Он прислушивается к твоему мнению, — ска­
зала Либа.
— О чем же я должен поговорить с ним?
— Он опять бросил работу! Опять ищет новое
место! Так же не может продолжаться до бесконеч­
ности!
Это меня удивило и огорчило. У Езы Ноймана
столько хороших качеств, как могло случиться, что
я не заметил самого главного? Его лицо светилось
всегда неподдельной радостью, выражало пытливую
любознательность и какое-то невыразимое счастье.
Когда он говорил с кем-нибудь, вся душа его как
будто рвалась к человеку — он словно готов был от­
дать ему самого себя. «Возьми меня всего таким, ка­
ков я есть», — казалось, говорило его лицо. В нем
не было ни капельки эгоцентрического самолюбова­
ния. Он так открыто и бесхитростно смотрел на тебя
своими карими глазами и наговаривал о себе и на
себя такое, о чем другой бы промолчал. Мне дума­
лось, что временами он был даже излишне, даже
слишком правдив. Однако, к его чести будь сказано,
он и другим не боялся сказать правду в глаза. Те­
перь ему такое свойство, вероятно, мешает, но нас­
танет время... настанет время, когда все люди будут
так говорить, потому что отпадет необходимость
лгать. Когда все будут равны между собой, как
братья, незачем будет друг от друга скрывать чтото, притворяться, сплетничать, думать одно, а гово­
рить другое.
22

Ёза страстно любил угощать папиросами. Он ни­
когда не закуривал сам, не предложив сначала за­
курить собеседнику. Он носил с собой широкий порт­
сигар и, не задумываясь, предлагал даже послед­
нюю папиросу. При этом он никогда не забывал ус­
лужить и огоньком, для чего у него имелась заж и­
галка в виде маленького револьвера, никогда не даю­
щего осечки.
— Какая хорошенькая
вещичка, — похвалил
я однажды его зажигалку, пробуя высечь искру, —
сколько она стоила?
— Не помню уже. Вам она нравится? Оставьте
ее себе! У меня дома есть еще одна...
Я быстро вернул ему зажигалку. Что это ему
только взбрело в голову? В эту минуту Еза был по­
хож на ребенка, раздающего чужое. О его щедрости
я уже знал от Либы. Ёза никогда не приходил к
ней с пустыми руками, хоть маленький букетик, да
принесет! Тщетно обвиняла его Либа в расточи­
тельности...
— Быть щедрым, — сказал я ей тогда, — радо­
ваться радости других — это одно из качеств людей
будущего...
— Не в этом дело! Это качество мне тоже нра­
ви тся,— отрезала Л и б а ,— у всех людей мне эго
нравится, а вот у £зы — нет.
Зачем скрывать, £ зу я как раз и выбрал себе в
герои будущего! О нем я вспомнил в первую оче­
редь, мысленно оценивая людей, которых я знал.
В нем я был совершенно уверен — он был моим не­
прикосновенным запасом на случай, если я не найДУ другого! Он так очаровал меня тогда!.. И вдруг...
Вот что рассказала о нем Либа:
Еза — единственный ребенок. Отец и мать ра­
ботают, отец — в кузнечном цехе завода «Тагра»,
зарабатывает большие деньги, мать — заведующей
каким-то магазином. Ёза — очень способный юноша,
но недисциплинированный. Либа говорит, что его
испортила семья. Ж ивет он без надзора, в достатке,
ни в чем не нуждается. Он не знает цены деньгам,
у него их всегда полно, но, когда они кончаются, он
не чувствует в них необходимости. Платит он толь­
ко бумажными деньгами, потому что ему лень счи­
23

тать мелочь. Отец, мать и бабушка тайком друг от
друга заботятся о том, чтобы кошелек ё з ы никогда
не был пустым. Мелочь звенит у Езы во всех кар­
манах, и он теряет ее, вынимая носовой платок. Про­
сматривая его карманы, бабушка время от времени
освобождает Ёзу от этого балласта. Она складывает
монеты в колонки и расходует их на покупки.
Удивительно, что при всем этом Ёза вовсе не
расточителен. Он даже скромен и нетребователен,
не покупает себе сладости и не тратит деньги на ку­
тежи, но, если он идет мимо книжного магазина и
его внимание привлечет какая-нибудь книга, он, пи
минуты не раздумывая, входит в магазин и поку­
пает эту книгу. А если даст ее кому-нибудь почи­
тать, можно считать, что он ее подарил. Никогда не
попросит обратно.
И еще одна интересная подробность. Ёза учил­
ся на рабфаке. Он даже попал в высшее учебное за­
ведение, но выдержал там ровно год. Вместо учебы
он начал кропать стихи. То было время лихорадоч­
ных поисков и выращивания молодых, начинающих
талантов. Еза поверил, что и он принадлежит к та­
ким молодым поэтам, и появился в Добржигае *.
После блестящего успеха, которым он наслаждался
ровно месяц, он вернулся прямо на завод. С тех пор
Ёза сменил несколько мест работы, на одном он
удержался целых полгода — это был рекордный
срок!
Только позже я узнал от Либы, что добржпгаский период пестования поэтического дарования
Ёзы оставил след в виде тоненькой книжечки сти­
хов под названием «Сегодня и завтра». Мне хоте­
лось посмотреть на Ёзу через спектр его стихов, при­
знаюсь, меня заинтриговало его «завтра», по книги
я не достал — она исчезла с полок.
Один раз я встретил Ёзу в парке вместе с Либоп.
На Ёзе была коричневая спортивная куртка с за­
стежкой-молнией. Он высокий и стройный, как де­
вушка; не удивительно, что Либа к нему неравно­
душна; он носит длинные волосы, подобно болыпин* Добржиш — город недалеко от Праги, где находится
дворец Союза писателей Чехословакии.
24

ству молодых людей нашего времени. Я попросил
дать мне почитать его книгу стихов, которую я ни­
где не могу достать.
— Нет ее у меня! А если бы и была, я не дал
бы! — отрубил он.
— Почему? — удивился я.
— Потому что это все чушь!
— Неправда! — Либа с жаром припялась защи­
щать Ёзу от него же самого. — Стихи всем по­
нравились, только со второй книжкой он засы­
пался...
— Ага! А третья? Решающая?
— Третьей не было, — объяснила мне Либа. —
Вместо того чтобы бороться, он спасовал...
— Я обязательно хочу пррчитать ваши стихи! —
воскликнул я, еще более заинтересовавшись. — Ёза,
вы должны достать их для меня! Хотя бы первую
книгу...
— Вот вам...
И Ёза показал мне длинный нос, откровенно из­
деваясь надо мной. Возмущенный, я посмотрел на
Либу. Она только плечами пожала. Я ничего не по­
нимал. Эта неожиданная перемена в поведении Ёзы
так не вязалась с его всегдашней чрезмерной услуж­
ливостью. Такая мальчишеская выходка является,
собственно, проявлением крайнего эгоизма, но в
данном случае получилось так, что Ёза отказался
от помощи, которую я ему предлагал. Ведь я хотел
прочитать его книжку с самыми лучшими намере­
ниями! Я знал, что и самый плохой поэт дрожит
над своим произведением и готов в любую минуту
проливать кровь за него, а уж если ему посчастли­
вится взойти на Парнас, то его оттуда и палкой не
выгонишь. Но сдаться так спокойно и безболезнен­
но, как Еза, признаться, что ты не поэт и посему
перестать писать,— нет, тут кроется что-то иное.
Но, с другой стороны, флагеллантская правдивость
Ёзы говорила в его пользу.
— Не ломай себе над этим голову, дядя! Сколь­
ко я убеждала его — во второй книжке тоже были
неплохие стихи, но у него такая башка... — Либа
сжала руку в кулак и начала колотить Ёзу по го­
лове.
25

Чтобы спровоцировать Ёзу, я пошел на хитрость.
— Да я знаю, — сказал я, — поэт рассердился,
что его не встретили с почестями, не пали сразу пе­
ред ним ниц...
— Ничего подобного! — ответил Ёза очень спо­
койно, ничуть не обидевшись. — Просто нет этого
во мне! Я что-то изображал, занимался очковтира­
тельством, мне ведь это лучше известно! Согласны?
И вообще оставьте меня в покое...
Он презрительно отвернулся от меня, а я еще
больше загорелся.
— Слушай, Либа, у тебя, наверное, есть эта его
книга «Сегодня и завтра» с красивым автографом
на память?
Либа замотала головой.
— Нет. Была, но уже нет. Она пропала из моей
библиотеки.
Показав подбородком в сторону ё з ы , Либа на­
мекнула, куда, очевидно, исчезла книга и кто за­
метает за собой следы.
— И все-таки я ее прочту, — закончил я раз­
говор.

Я охотно пообещал Либушке, что поговорю с
Ёзой по душам. Я был уверен, что достаточно бу­
дет одного дружеского слова — и все станет ясным,
сомнения рассеются, как весенний туман. Мне и
самому интересно было узнать это второе лицо моего
предполагаемого героя, прекрасное лицо, отмечен­
ное таким шрамом.
Ёза, конечно, и не подозревал о настоящей при­
чине пашей встречи. Все вышло очень просто.
Я явился вместо Либы на свидание, сказал, что у
Либы бронхит, чтобы Ёза напрасно не ждал, и при­
гласил его поужинать со мной. Еза ответил, что он
уже ужинал, но принимает мое приглашение с тем
условием, что мы не будем говорить о его стихах.
Мы зашли в винный погребок.
26

В разговоре я основательно прощупал Ёзу и сно­
ва убедился, что этот человек не способен говорить
неправду. Я начал осторожно расспрашивать его о
работе. Где он работает теперь? Еза ответил, что в
данный момент он ничем не занят. Он откровенно
признался мне, что то и дело переходит с одного
места на другое. По его словам, он самым искрен­
ним образом хочет работать, начинает всегда с ог­
ромным воодушевлением, но вскоре ему все надое­
дает. Работа набивает оскомину, а притворяться,
изображать, что она ему нравится, он не умеет. Еза
понимает тех людей, которые трудятся ради зара­
ботка, но этого стимула у него как раз нет. Он про­
бовал заниматься и умственным и физическим тру­
дом, корпел над бумагами, работал на заводе рабо­
чим, побывал на сельскохозяйственных работах в
деревне, но результат был всегда один и тот же.
В конце концов ему начинало казаться, что он ра­
ботает зря.
Я просто поразился таким рассуждениям моло­
дого человека и наконец не выдержал:
— И вам не скучно вести такой образ жизтти?
Мне хотелось сказать «такую праздную жизнь»,
но я решил не восстанавливать с самого начала
Езу против себя.
— Мне не бывает скучно, — резонно ответил
он. — Зато я никогда не притворяюсь. Люди рабо­
тают, кроме всего прочего, для того, чтобы не ду­
мать, ищут забвения в работе. А иные просто де­
лают вид, что заняты чем-то очень важным. Обма­
нывают сами себя и скучают...
— А откуда вы берете средства для существо­
вания? — начал я атаковать Езу с другого конца,
чтобы припереть его к стенке. — Кто вас кормит?
Папа? Или мама?
— Родители обедают в заводской столовой, — от­
ветил Еза, как будто не поняв моего вопроса. —
Дома мне готовит бабушка.
— Вот как... А если бы она вам не гото­
вила?..
— То умерла бы от скуки! Весь смысл ее жиз­
ни состоит теперь только в том, чтобы готовить, за­
ботиться о ком-нибудь, смотреть за платьем.
27

«Вот как извернулся, змееныш! — подумал я. —
И все-таки я тебя поймаю!»
— А кто дает вашей бабушке деньги на про­
дукты?
— И это я уже пробовал. Я предложил ей день­
ги, которые заработал. Она отказалась. Даже оби­
делась. Вы не знаете мою бабушку!
— Так, значит, вам потому не хочется работать,
что у вас хорошая и неразумная бабушка?
— Здорово вы за меня принялись, — неожидан­
но сказал Ёза с сокрушенным видом. — Ну что ж,
продолжайте! У вас есть на это право! Убедите ме­
ня! Ваша правда, но я не в силах заставить
себя...
И я по своей наивности начал убеждать Ёзу, что
ТРУД — дело чести, дело славы и дело доблести, что
весь мир построен работниками физического и ум­
ственного труда.
Чтобы создать у Ёзы стимул к работе, я припод­
нял перед ним завесу и начал рассказывать о тру­
де в будущем. Что физического труда будет очень
мало, он будет таким желанным для всех и, чем
меньше его будет, тем больше будут его ценить.
Слова «труд» и «радость», «труд» и «игра», «труд»
и «счастье» станут для грядущих поколений сино­
нимами! Подобным образом я разглагольствовал
довольно долго, не подозревая, что лью воду на его
же мельницу. Если будет мало работы, заявил Ёза,
то он с удовольствием откажется от нее в пользу
тех, кто не может жить без работы.
— Они будут счастливы, — сказал Ёза, — что
смогут вкалывать и за нас, за тех, кто освободится
от труда!
Вот в каком свете предстал наконец передо мной
герой моего романа, этот «до мозга костей новый
человек»! Оказывается, и его щедрость, которая так
подкупала меня, не имеет ничего общего с щед­
ростью людей будущего! Чужое добро нетрудно раз­
давать, это каждый сумеет! Что же наконец оста­
лось от моего представления о нем?
Ёжко, Ёжко...
Блестит со всех сторон, с виду хрустальная ва­
за... Да, ваза, но только треснувшая...
28

J9 Пропади он пропадом, этот Ёжко!.. Сейчас у
меня на примете другой герой...
Иногда я встречаю замечательного старичка.
Кто знает, сколько ему лет. Выглядит он очень ста­
рым, как будто ему по крайней мере лет сто. Но
как он привлекателен, величествен и трогателен в
своей старости! У старичка розовое лицо без мор­
щин, голубые глаза. Мягкие белые волосы похожи
на только что выпавший снег; он не горбится, вре­
мя от времени расправляет плечи, из чего можно
заключить, что он до сих пор мучает свое тело
гимнастическими упражнениями.
Чем же он красив в своей старости, в чем сек­
рет его старческой красоты, заставляющей прохо­
жих оборачиваться? Глядя на него, никак нельзя
допустить мысли об упадке сил, об одряхлении или
постепенном умирании тела. Скорее можно пред­
положить обратное, что перед такой старостью от­
крываются новые возможности и с годами она ста­
новится только еще более величественной, уважае­
мой и ценимой, подобно старой скрипке.
Старичок совершает свой моцион ежедневно, да­
же в сильный мороз, когда холод пронизывает псе
тело и снег хрустит под ногами. Он носит черную
шубу городского покроя с воротником из меха ка­
кого-то редкого зверя с длинным блестящим вор­
сом. Воротник уже довольно сильно потерся, мате­
рия возле пуговиц лоснится от вечного застегива­
ния и расстегивания, но все это ничуть не прини­
жает величавости его облика. Мой старичок ка­
жется мне привлекательным и изящным, как драго­
ценный антикварный уникум.
Я не знаком с ним, не знаю, что он из себя
представляет, но, вероятно, он именно так и вы­
глядел бы, если бы жил в далеком будущем, ска­
жем, в городе Гармонии, достигнув двухсотлетнего
возраста... Где-то я читал, что сокровенной мечтой
человечества является
достижение
бессмертия.
Бессмертный человек якобы не будет размно­
жаться и будет находиться в состоянии вечного
29

блаженства. Сейчас нам это еще кажется неосущест­
вимым, но, когда эта мечта осуществится, человек
станет богом. Сейчас нам трудно даже представить
себе это, потому что мысль о смерти слишком
глубоко запечатлелась в нашези сознании и мы не
можем освободиться от нее.
Все это, конечно, чепуха!
Здравый смысл подсказывает мне, что мечтать
о бессмертии человеческого индивидуума как о ка­
ком-то абсолютном идеале всего человечества про­
сто нелепо и безумно. Вся вселенная подчиняется
закону вечного возникновения и уничтожения, не
только человек, но и звезды рождаются и умирают,
и это так естественно! Не стоит больше говорить
об этом.
А что случилось бы, господа мечтатели о бес­
смертии, с вашим бессмертным человеком, если бы
он случайно утонул или упал и сломал себе шею?
Смотрите, чтобы не получилось с ним так же, как
с тем куманьком в сказке! Куманек засадил смерть
в мешок и тем самым нарушил весь ход жизни на
земле...

Я шел по Пржикопе * и по своему обыкновению
всматривался в липа прохожих. Это гораздо инте­
реснее, чем разглядывать витрины.
В окна я смотрю, только проходя мимо кафе, по­
тому что там возле окон сидят люди. Каждое лицо
само по себе является чем-то своеобразным, замеча­
тельным, неповторимым, и по нему можно кое-что
прочесть, хотя бы только одно словечко. Иногда я
даже возвращаюсь, чтобы еще раз взглянуть на
особенно заинтересовавшее и поразившее меня ли­
цо, а потом — прощай навсегда!..
И вот однажды в окне кафе «Саварин» я увидел
* На Пржикопе —- улица в Праге.

30

моего старичка! Он сидел за столиком и, очевидно
только что прочитав «Руде право», отложил ее на
другой конец стола. Затем он положил на газету
свои очки в широкой костяной оправе и принялся
тереть ладонями глаза, как это делают старые люди.
Стул напротив старичка был свободен.
Не раздумывая долго, я открыл дверь. Меня
сразу же обдало атмосферой кафе — шум, табачный
дым, теплый запах крепкого кофе. Я быстро раздел­
ся и поспешил к окну. Попросив у старичка разре­
шения, я сел за его столик. Мне страшно хотелось
спросить его о чем-нибудь, но о чем, собственно, я
и сам не знал. Просто мне нужно было поговорить
с ним.
Ясно было одно: если я искал среди своих совре­
менников человека, который подходил бы для мо­
их замыслов, то я нашел его в моем старичке, кра­
сивом, закаленном, стройном и розоволицем. Я знаю,
что я с ним сделаю. Теперь я уже знаю!
Однако едва я уселся напротив старичка, как
он поднялся. Я не предполагал, что он уже рас­
платился. Старичок молча поклонился мне, что еще
больше усилило мою симпатию к нему, а вместе с
тем и сожаление, что он уже уходит. Я взял газе­
ту, чтобы освободить место на столике, и в атот мо­
мент что-то, звякнув, упало на пол. Я нагнулся —
это были его очки!
— Алло, алло! — закричал я ему вслед. — Ваши
очки!
Он вернулся, взял очки, еще раз молча покло­
нился мне, губы его слегка задрожали, и — возмож­
но, мне это только показалось — он даже покраснел!
Но, конечно, мне только показалось — ведь у него
всегда было розовое лицо. Но почему задрожали его
губы? Он как бы не находил слов, чтобы выразить
свою благодарность. Вслед за тем он отвернулся,
не дав мне времени сообразить, что я должен ему
сказать, чтобы завязать знакомство.
А потом я следил за ним глазами, как он выхо­
дит из гардероба в своем меховом пальто, держа в
руках тросточку, прямой и сосредоточепный, и
идет медленно и величаво, как бы направляясь в
будущее, и за ним гаснут огни...
31

Я сгорал от любопытства. Мне хотелось вскочить
и побежать за ним. Впрочем, нет! Пожалуй, так бу­
дет даже лучше! Я перенесу его в будущее таким,
каким его вижу. Кто знает, может быть, уже первые
его слова принесли бы мне разочарование! А вдруг
он эгоист и плутишка или позер? А может, дома
это тяжелый и сварливый человек. Нет, нет, ничто
не должно портить моего старичка!
Именно так мог бы выглядеть гражданин буду­
щего, когда ему будет, скажем, сто девяносто лет!
Мастер долголетия — так мог бы называться этот
рассказ! Старый Матоуш и его потомство!

М А С Т Е Р

Д О Л Г О Л Е Т И Я

глубокой
задумчивости
сидел
старый Матоуш в своем кабинете.
Створки широких окон, выходя­
щих в парк, были открыты. Л ет­
ний воскресный день близился к своему апогею, а
вместе с ним и все удовольствия жизни. Накануне
всю ночь искусственные тучи сеяли мелкий дож­
дик. Освеженные благодатной влагой, поднимались
золотистые нивы вокруг агрогорода «Утренняя
звезда». Легкий ветерок допосил в комнату сме­
шанный запах роз и множества летних цветов.
Площадь была пуста, как будто всех под метлу
вымели. Затихшие, стояли вокруг парка белые зда­
ния школ, клубов и театров. Жители города устре­
мились во все стороны света. В близких и далеких
городах происходили матчи, соревнования, турни­
ры и фестивали. Многие из жителей отдали, однако,
предпочтение тишине и улетели на свои дачи в за­
поведнике Крконош.
33

Только старый Матоуш сидит в глубоком кресле
совершенно один. Изредка, когда легкий порыв ве­
терка доносит до его слуха приглушеннее взрывы
смеха и шум голосов, на его увядших губах мель­
кает улыбка. Это на городском стадионе происходит
встреча между футбольной командой города и не­
гритянской командой «Мозамбик». На левом краю
наших играет и правнук старого Матоуша — Вац­
лав. У него за плечами сорок лет, а он носится, как
мальчишка! Приглашали и старого Матоуша, такой
почетный гость придал бы этой встрече торжествен­
ный характер, но он отказался. Ему хочется спать,
так хочется спать, что он боялся заснуть там...
У Вацлава тоже есть уже сын и дочери, у стар­
шей из них, Марии, недавно родились близнецы.
Подумать только, какое у него потомство...
Матоуш гордо усмехнулся. Большое у него по­
томство, здоровое и сильное, сколько радости при­
несла ему старость! А жизнь пролетела как сон —
сейчас он самый старый в «Утренней звезде». В
прошлом году Матоуш праздновал свое стодевяно*
стопятилетие. О прекрасные звезды, какое это было
торжество! Среди его потомков семь поэтов, и все
они в стихах, рифмованных и нерифмованных, вос­
певали его благословенный возраст. Балетная груп­
па, состоявшая из его самых молодых потомков, ис­
полняла специально для него разученные танцы.
Пешком, на машинах, на кораблях и самолетах
прибыли инженеры, врачи, изобретатели, спортс­
мены, киноработники, ученые, рабочие — их было
очень, очень много, от юных стариков и старух и
до самых маленьких, еще младенцев, будущих стро­
ителей этой необыкновенной планеты, которой при­
надлежит величайшее чудо мироздапия — всемогу­
щий человек!
С задумчивой улыбкой Матоуш вспоминает об
этом грандиозном празднестве, вспоминает, как об­
нимали и целовали его суетившиеся вокруг внуки
и правнуки, как благодарили, считая его чуть ли не
своим создателем, который вывел их из темпоты
и указал путь к счастливой и радостной жизни.
Словно он был началом всего, словно он значил
больше, чем простое звено в бесконечной человече­
34

ской цепи, соединившей нашу планету с другими
звездами...
Уже и теперь наша планета является звездой
радости и счастья, и чем дальше, тем более совер­
шенной и прекрасной делает ее своим трудом чело­
век. Для него под солнцем нет почти ничего невоз­
можного; в труде, в любви и радости проходят его
дни, и каждый день приносит все новые и новые
удивительные открытия, каждому из которых мож­
но было бы удивляться всю жизнь! Но всякое чудо
техники, не успев поразить, сразу же устаревает;
не зная устали, человеческий гений стремится к
все новым победам в воздухе и на море, старается
покорить материю, завоевать звезды. У старого Матоуша захватывает дух при мысли о том, что еще
может придумать и свершить это непостижимое
существо по имени Человек, чтобы было...
И все же, все же Матоушу очень хочется спать.
Не потому, однако, что ему надоело жить, нет, он
днем и ночью благословляет ту минуту, когда ему
было дано впервые видеть и слышать, и не может
понять, за что так милостива была к нему судьба.
Недавно, овеянная славой, в Москву благополуч­
но возвратилась с Луны экспедиция Коваленко. Но
правнук Магоуша Иван остался где-то в звездном
пространстве. Вернулась ракета, а Иван не вер­
нулся...
Вспоминает Матоуш и Карла, одного из потом­
ков рода его дочери Индржишки. Он пал жертвой
науки во время атомного землетрясения при согре­
вании Великого северного морского пути... А бед­
няжка Юлинька, ей теперь было бы девяносто шесть
лет! Но Матоуш вспоминает ее все такой же, какой
он видел ее в последний раз, — в широкой соломен­
ной шляпе, украшенной венком из крупных рома­
шек. Банановая корка была причиной ее смерти.
«Иногда кажется, что вещи мстят человеку за
то, что он их подчинил себе», — сказал как-то пан
Рокос, у которого на этот счет была своя философ­
ская теория; от нечего делать он написал трактат
«Бунт материи». И вот теперь Матоуш видит во
сне: Рокос надевает рубашку, а она сопротивляется.
Весь его огромный бельевой шкаф воспылал местью.
35

Атомы его сандалий устроили заговор. Они, точно
муравьи, разбежались во все стороны, и пану Родо­
су нечего надеть на ноги. А потом Матоушу снится
Иван: он ходит по саду и читает книгу.
«Иван, почему ты не возвращаешься домой?»
Иван не слышит и продолжает ходить по саду
и читать.
«Иван, когда же ты вернешься к нам? Я боль­
ше не могу ждать...»
«Тсс... тише! Здесь так тихо, — неожиданно от­
вечает Иван, — не нарушайте...»
И, действительно, в саду темнеет, всюду царит
глубокая и нестерпимая тишина, но тут Матоуш
просыпается. Он открывает глаза и видит над со­
бой улыбающееся лицо своего доктора. Доктор — в
белой рубашке без рукавов, у него вид студента, и
только морщинки, образующиеся по сторонам рта,
когда он бывает серьезным, выдают его шестьдесят
лет.
— Вы задремали, мой милый друг?
— Да. А вы... вы меня разбудили! Вы не даете
мне ни минуты покоя!
— Ведь я шел к вам очень тихо, на цыпочках...
— Ах, я знаю ваши манеры! Когда же наконец
я избавлюсь от вас?
— Получена почта, маэстро. Не хотите ли ее
прослушать?
И, не ожидая согласия Матоуша, доктор распе­
чатал первый конверт и вынул тонкую белую плас­
тинку.
— Инженер по хлопководству Антонин Матоуш,
сын Антонина из Моравской ветви, внук вашего
внучатого племянника, с шаморинских плантаций...
Доктор Урбан разбирался в родословной Матоу­
ша лучше, чем сам Матоуш...
— Дорогой дедушка, — послышался чистый, мо­
нотонный голос внука внучатого племянника Анто­
нина, — сообщаем тебе, что мы все здоровы и сча­
стливо живем в полном согласии и уважении к тру­
ду. Единственное, на что можно пожаловаться, —
достойной работы становится все меньше, она тает,
как весенний снег на солнце. Ты знаешь меня и
мои руки, физический труд всегда был моей сти­
36

хией. Теперь я работаю в третью смену, всего три
часа утром; таскаю бочки с пивом и спускаю их в
погреб — и это все. Потом я собираю насекомых,
ловлю бабочек, немного рисую и летаю. Ко дню
рождения Франтишек получил новый самолет, на
старой Ласточке теперь учится летать Марженка.
Она работает у нас в Центральной столовой, недав­
но получила диплом; она изобретает новые ку­
шанья, посылаю тебе одно из них, надеюсь, что оно
тебе понравится... пиши...
Заметив своим ястребиным глазом, что монотон­
ный голос Антонина убаюкивает старика, доктор
выключил аппарат.
— Это письмо на трех пластинках, — сказал он
и взял следующий конверт.
— Послушайте, что говорит Станислав, сын
Марка из Знойма. Эта ветвь дала пять художни­
ков...
«В этом виновата их бабка, — вспоминает, зевая,
Матоуш, — Му Ли-чиу, или что-то в этом роде, на­
родная художница...»
— Письмо в стихах, — замечает доктор, — хва­
лебная песнь о старости и долголетии...
Матоуш прослушал несколько стихов из письма,
продекламированных могучим голосом, и устало
махнул рукой:
— Замолчи, Станислав! — сказал он. — Ты слиш­
ком красиво говоришь о стране, в которую ты еще
не вступил...
Доктор быстро переменил пластинку, боясь, что
старик вообще потеряет интерес к письмам.
— Говорит Павел, путешественник, виртуоз в
игре на арфе и тренер мячиковых клубов Голубой
ассоциации.
— Что-то не помню...
Доктор Урбан показал Матоушу на одну точ­
ку — листок на ветке липы, наглядно изображав­
шей разветвление рода Матоуша.
— Вот здесь, — он коснулся листка на изобра­
жении, который тут же загорелся.
— Ну хорошо, поскорее! Только конец письма,
пожалуйста...
37

— Очень часто я вспоминаю вас, дедушка, — пачал Павел звучным, сочным басом, — я так счаст­
лив, что являюсь вашим современником, и горжусь,
что происхожу от вас, видевшего собственными гла­
зами людей, которые жили в Эпоху утренних
зорь...
При этих словах морщинистое лицо Матоугаа
как бы помолодело. Оно осветилось на мгновение
гордостью и удовлетворением. Матоуш собирался
было зевнуть, но не зевнул — вместо черного «О»
на его бледных губах появилась слабая, мечтательпая улыбка; однако улыбка сразу же исчезла, как
только Павел начал описывать свою новую кру­
тящуюся виллу с собственным атомным отопле­
нием.
— Довольно, — вздохнул он, — я больше не мо­
гу...
— Остается еще столько голосов...
— Мне хочется спать!
— Ну, тогда еще вот это одно.
Раздался молодой девичий голосок:
— Теперь я состою в штабе детских специали­
стов и одновременно работаю на фабрике детских
игрушек. С моим мнением очень считаются, и по­
этому я сама должна выглядеть серьезной. Ты бы
меня не узнал, дедушка! Я посещаю семьи и дет­
ские сады, наблюдаю и изучаю, какие игрушки
нравятся детям больше, как они действуют на дет­
ское воображение и фантазию, насколько помогают
воспитывать малышей...
Матоуш снова оживился:
— Это же голос Яны!
— Спасибо, дедушка, за приглашение, — продол­
жала девушка, — я приеду к тебе, я уже еду, лечу,
жди меня каждую секунду...
— Разве я ее приглашал? — спросил устало Ма­
тоуш. — Это все ваши выдумки, доктор...
— Клянусь Млечным Путем! Вы сами, маэстро,
недавно выразили желание повидать ее еще раз.
Иван ведь был ее дедушкой...
— Ах, если бы Иван вернулся! — с тоской в го­
лосе произнес старик. — Я бы еще немного подож­
дал...
38

— Что же делать, — сказал доктор, — он оста­
нется среди звезд! Ему можно позавидовать! Но у
нас еще много голосов, которые мечтают, что вы
их прослушаете... Вот боксер Юлиус, астроном
Александр и мастер Макс, заслуженный шахтер,
добывавший магний в Атлантическом океане...
В ответ па это Матоуш широко зевнул.
— Далекие звезды, — вздохнул он. — Как мне
хочется спать!
— Ну а как поживает ваша липа, маэстро?
О ней мы совсем забыли. В ее древесине столько
же весен, сколько и в вашей жизни, и все же в ее
кроне началась новая весна с новыми гнездами.
Что же. вы хотите остаться позади? Ну-ка, пойдем­
те посмотрим на нее!
Но Матоуш отрицательно покачал головой.
— Нет, я отложу это на самый конец, — сказал
он. — Все было хорошо, я благословляю свою судь­
бу за то, что она подарила мне не только глаза, что­
бы видеть этот мир, но и руки, чтобы я мог работать
ему на пользу. Я объехал и облетел все страны и
все моря, восходил на самые высокие горы, подни­
мался на Эверест, побывал на Северном и Южном
полюсах, объездил все части земного шара, и всю­
ду я встречал счастливых и всемогущих людей, став­
ших богами, или же богов, превратившихся в лю­
дей, — белых и коричневых, желтых и черных.
Им не хватает только одного — Бессмертия. Ж изнь
бессмертна, а человек умирает! Однако это свой­
ство тоже относится к совершенству и счастью че­
ловека! Когда ему до смерти хочется спать, он меч­
тает вернуться туда, откуда пришел! Как было бы
ужасно, если бы человек должен был жить, подобно
христианскому богу, во веки веков!
У доктора заблестели глаза, и он беспомощно
махнул рукой.
— Но ведь никто не требует от вас, маэстро,
чтобы вы жили еще тысячу лет или даже триста,
но побудьте с нами хоть немного. Дотяните до
двухсотлетия!
— Не могу! В самом деле не могу, доктор, кля­
нусь своими руками, не могу больше!

— Ж ить двести лет — покажите, что это не пре­
дел!..
Но Матоуш замотал головой. Тогда доктор Ур­
бан нагнулся к нему и с важным видом таинст­
венно сообщил:
— Через неделю здесь будет ваш Лойзичек, док­
тор шахмат. Вы ведь сыграете с ним, в послед­
ний раз?
Но тут уж Матоуш рассердился:
— Довольно, доктор! Собственно, по вашей ви­
не я еще живу! Уже в прошлом году я собирался
погаснуть, и только вы вечно меня задерживаете и
отговариваете. Теперь вы выдумываете всяких род­
ственников и сажаете мне их на шею одного за дру­
гим. А я вам говорю: довольно!
— Неужели вам, маэстро, действительно надое­
ла жизнь?
— Я этого не сказал! Каждый наступающий
день приносит все новую славу нашему миру! По
мне хочется спать, поймите вы наконец, огни небес­
ные! Глаза мои слипаются. Меня клонит ко сну...
Его лицо снова постарело на сто лет.
В это время раздался звонок. Комната наполни­
лась девичьим голосом:
— Я уже прилетела! Вот и я, дедушка!
Старый Матоуш отдыхал в кресле и, как зачаро­
ванный, смотрел на Яну, усевшуюся у его ног.
— Не понимаю, — говорил он как бы про се­
бя, — никак не могу понять: полудитя, полужешцина. Кто из них прекраснее? Глаз невозможно отор­
вать от такой красоты!
Яна лукаво улыбнулась.
— Дедушка, мне сказали, что ты стал похож на
утиное перышко, на пушинку, на парашготик оду­
ванчика. А вместо этого ты... Сколько тебе лет? Сто
девяносто пять? И кто это выдумал? Я думаю —
лет на сто меньше...
— По лицу это не видно. А вот здесь, в сердце,
без малого двести. Ну, детка, ты вовремя приехала!
Каждую минуту я могу погаснуть. Я уже только
мыльный пузырь на солнце. А ты — ты солнышко.
40

Ты моя гордость, моя радость, моя последняя вес­
на, самый красивый цветок, распустившийся на
старой липе...
Яна взяла Матоуша за руку.
— Дедушка-липа! И в двести, и в триста лет
ты будешь шуметь для нас, а мы будем цвести для
тебя...
— Ты счастлива, я вижу это по глазам. Ты ж и­
вешь полной жизнью. Расскажи мне о своей рабо­
те, меня это больше всего интересует...
— Не знаю, можно ли назвать это работой, —
скромно ответила Яна. — Я придумываю игрушки
для детей. Часто бываю среди малышей и незамет­
но наблюдаю их во время игры. Мне хотелось бы
быть невидимкой или хотя бы такой же маленькой,
как и они, а не на голову выше их — дети так не­
охотно пускают посторонних в свое царство игру­
шек...
— Ну, тебя-то они пустят! — воскликнул Мато­
уш. — Ведь ты сама еще ребенок!
— Ничего ты не знаешь, дедушка, — загадочно
улыбнулась Яна и вдруг рассмеялась чисто жен­
ским, переливчатым смехом. — Я пою и танцую, хо­
жу на курсы — готовлюсь выступать в заводских
дворцах культуры...
Яна поднялась и предстала перед стариком во
всей своей девичьей гордости, чтобы ему стало ясно,
что она уже не дитя. Матоуш смотрел на нее рас­
троганный и удивленный.
Вдруг взгляд Яны остановился на висящем на
стене изображении родословной в виде схематизи­
рованной липы. Некоторое время девушка молча
рассматривала его, а потом сказала:
— О твоей липе, дедушка, можно было бы сло­
жить песенку.
И начала про себя тихонько напевать. Из какойто неопределенной смеси воркованья, полуслов и по­
лутонов стала складываться песня. Несложный мо­
тив сразу же напомнил дедушкину липу. Родилась
наивная, простенькая песенка: неуверенная мело­
дия, строфы без ритма, но с каждой новой строфой
она приобретала все большую определенность. Де­
душка — ствол липы, нижние, толстые ветви — это
41

его сыновья и дочери, чем дальше, тем тоньше ста­
новятся веточки, и вот они доходят до папы и ма­
мы; а этот цветочек на конце веточки — это я, это
уже Яна! Ясные мои звездочки! Как я далеко от
ствола — и все же, все же я с ним связана, я проис­
хожу от него и к нему возвращаюсь...
В творческом порыве, сама того не замечая, Яна
сделала несколько балетных па и, продолжая напе­
вать, закружилась в импровизированном танце, ко­
торый она назвала «танцем благодарности Липедедушке». Танцуя, она позабыла обо всем на све­
те — и о себе, и о дедушке, как бывает в экстазе,
ей было все равно, смотрит ли на нее дедушка,
удивляется ли ей или нет. Свою импровизирован­
ную балетную сюиту Япа решила закончить глубо­
ким поклоном липе. А потом ей захотелось покло­
ниться и живому дедушке, но тут она заметила, что
он уже почти заснул... Очевидно, галантность и ком­
плименты слишком утомили его и теперь он, бед­
няжка, совершенно обессилел. Яна подбежала к не­
му и едва успела придержать опускавшуюся на грудь
тяжелую голову. Старый Матоуш открыл глаза
и виновато улыбнулся. Яна заглянула в его глаза и
вдруг все поняла. Глаза были такие утомленные, та­
кие измученные, в них было столько мольбы...
Еще минуту назад Яна хотела уговаривать ста­
рого Матоуша, умолять его, решила, что будет сле­
дить за ним, если надо, тормошить его, как это де­
лал доктор, а теперь ей стало ясно, как все это было
бы бесчеловечно, как жестоко. Ее охватила ж а­
лость, странная жалость от того, что он уже пе хо­
чет и не может больше жить.
— Ж изнь бессмертна, — прошептал Матоуш, —
а человек должен уходить...
— Тебе хочется спать, дедушка?
— Пой еще, мой жаворонок, — шептал ста­
рик, — порхай, летай надо мной, моя пчелка, однаединственная. Мой выбор пал на тебя, и прошу —
помоги, не удерживай меня, пока он не пришел...
— Тогда скорее в постель! — произнесла Яна
строгим тоном, как говорит мать сынишке, когда
пришло время спать.
Через длинную анфиладу комнат девушка вела
43

старого Матоуша в спальню, старательно запирая
за собой все двери. И вот он уже лежит на мягкой
постели и сладко и долго зевает. Яна нажимает
кнопку над головой Матоуша, и на белом потолке,
как на экране, в последний раз развертывается
фильм о его жизни.
В полусне Матоуш увидел любимую мать, окру­
женную детьми — его братьями и сестрами, она дер­
жит па руках малютку — это он! Потом он видит се­
бя в яслях. Первый глоток молока из груди матери,
первые слова, первые шаги, первое воспоминание
детства — он протягивает ручки к белому голубю,
кружащемуся в комнате...
Вдруг Яна насторожилась. Очень далеко, в кон­
це длинного ряда комнат, за множеством дверей раз­
дались удары. Это доктор Урбан старается попасть
в спальню. Издалека доносится едва слышный, ис­
пуганный голос:
— Откройте! Заклипаю вас всеми солнцами —
откройте!
Минутная тишина — и снова атака, яростный,
напористый стук. Но дверь не поддавалась. Яна
стояла на страже! Она видела, что дедушка дышит
все медленнее и медленнее. И его сердце, подобно
утомленному бегуну, замедляет свой бег. Почти
двести лет оно бежало, и теперь цель близка: еще
мгновение — и оно добежит. И Яна словно понима­
ла, что происходит с этим сердцем, как будто она
сама чувствовала огромную усталость и непреодо­
лимое желание отдохнуть...
Матоуш еще раз открыл глаза и посмотрел на
Яну. Она сразу же поняла, чего он хочет, и стала
петь благодарственную песню Липе-дедушке. Ей хо­
телось, чтобы песня напоминала колыбельную, но
совершенно непроизвольно она сделала несколько
балетных па. В этот момент она забыла о дедушке
и вся отдалась пению и танцу; это была уже не ко­
лыбельная, не песня смерти, а торжествующая пе­
сня молодости, песня самого молодого, самого све­
жего цветочка на липе. Цветок отделился от дерева,
но в нем есть семя, из него вырастет новая липа —
липка, деревце-саженец, готовое расцвести и дать
миллионы новых цветов...
43

А Матоуш, мастер долголетия, тем временем за­
сыпал... Сладостная усталость сковала все его тело.
Ему казалось, что он чувствует на закрытых глазах
приятную тяжесть всего земного шара. Земной шар
наполнен семенами будущих жизней, их много—трил­
лионы триллионов, их становится все больше и боль­
ше, их количество все увеличивается и увеличи­
вается; ожили вода и камень, нет больше мертвой
материи, и наконец весь земной шар пробуждается...

Рассказ «Мастер долголетия» получился очень
короткий. Может быть, и не надо было, чтобы Ма­
тоуш так скоро умирал. Теперь, с некоторым опоз­
данием, я представляю себе, как он сидит в своем
глубоком кресле, а перед ним, как на параде, про­
ходит несколько поколений его потомков. Они за­
полнили его дом, площадь, парк; поселились они в
палатках, только столетние старики и старухи —
в гостинице. Собрав всех потомков вокруг себя, ста­
рый Матоуш сообщает им, что теперь он уже окон­
чательно решил «уйти», и просит не удерживать его.
Но в этот момент приходит сообщение из Сиднея,
что его правнук Иван возвращается с Венеры
и везет с собой трофеи, которые вызовут такое удив­
ление, какое лишь с трудом может перенести че­
ловек.
В душе Матоуша происходит мучительная борь­
ба: желание увидеть любимого потомка борется в
нем с нестерпимым желанием отдохнуть, смертель­
ная усталость — с бессмертным любопытством. По­
беждает жизнь, и под всеобщее ликование старичок
снова откладывает свой сон...
Примерно такой могла бы быть концовка расска­
за, если бы... если бы я уже не думал о новом ге­
рое... Я слишком поторопился, но возвращаться на­
зад мне не хочется. Пусть рассказ остапется таким,
каким я его написал. Для меня старый Матоуш уже
умер, и умирал он, думается, совсем неплохо, в то
время как Яна вместо колыбельной пела для него
«песню молодости» и танцевала под нее...
Должен признаться: для того чтобы образ его
праправнучки Яны получился живым, я все вре­
мя представлял себе Либу. Яна и Либа слились в
рассказе в одно лицо.

Мои мысли заняты сейчас товарищем Мартинцем. Я встретил его неожиданно на улице. Сколько
лет мы с ним не виделись! Он ничуть не изменился.
Казалось, он нарочно стриг наголо свою угловатую
голову, чтобы его бледное тонкое лицо выглядело
более мужественным.
— Как же так? — воскликнул я, пораженный. —
Опять у тебя голова бритая! Точно так же, как и в
последний раз...
Да, именно таким и был Мартинец три года на­
зад, я помнил это совершенно отчетливо.
— Вполне возможно, — ответил Мартинец.
— У меня такое впечатление, как будто мы с
тобой расстались вчера или позавчера и что у тебя
еще не успели вырасти волосы...
— Это самое лучшее средство от выпадения во­
лос, — сказал с улыбкой Мартинец.
Теми же самыми словами он объяснял причину,
почему он так стрижется, и три года назад, когда,
встретясь с ним па вокзале, я провел ладонью по
колючему ежику на его голове. Если его внутрен­
ний облик не изменился так же, как не изменился
его внешний вид, если его не испортила жизнь за
морем, то у него должны быть все качества челове­
ка, которого я ищу!
Мне припохмнились те годы, когда я встречался
с Мартинцем на собраниях местной партийной орга­
низации в ресторанчике «У гвоздики». Хотя Марти­
нец был человек с высшим образованием, он всегда
был исполнительным и скромным членом партии.
Тогда я еще не предполагал всей сложности харак­
тера и духовного богатства этого человека, не знал,
какое прошлое таит в себе эта остриженная голова!
В ресторанчике «У гвоздики» я его увидел пер­
вый раз, первый раз услышал его имя. Я помню то
пленарное собрание, на повестке дня которого был
прием в партию новых членов. Сколько всяких не­
обычных и щекотливых вопросов и случаев разбира­
46

лось там, когда надо было доискаться правды и в
то же время не обидеть человека. Проверка быва­
ла основательной, подчас мучительной и обычно за­
тягивалась. Рылись в грязном белье со времен пер­
вой республики *, проветривали семейные шкафы
и заглядывали в давно уже пустые горшки.
Проверка Виктора Мартинца навсегда осталась
у меня в памяти. Как сейчас, вижу перед собой
сквозь дымовую завесу вялые, посеревшие лица чле­
нов правления, сидящих за столом на возвышении,
как па эстраде. Алая драпировка сзади отражает
каждое их движение. Круглое, давно не бритое ли­
цо нового председателя, говорящего о чем-то обсто­
ятельно и пространно; заостренное лицо теперь уже
покойного протоколиста, сгорбившегося над своими
бумагами. Под ними — притихший накуренный зал,
три ряда столов, за которыми нет ни одного свобод­
ного места. Собрание затянулось. На лицах присут­
ствующих видна усталость, несмотря на то что обсуж­
даемый материал был на этот раз очень интерес­
ным. Осталось разобрать последнее заявление —
заявление Виктора Мартинца. Быстро зачитали ко­
роткую автобиографию, сокращая ее на ходу, чтобы
поскорее закончить собрание. Председатель предло­
жил проголосовать, кто за то, чтобы Виктор Мартиеец, окончивший философский факультет Карлова
университета, был принят в члены партии. Я видел,
как все подняли руки. «Единогласно?» — «Нет!» —
«Кто против?» Энергично поднялась одна рука.
По залу пробежала волна разочарования, недо­
брожелательные взгляды пронзили товарища, кото­
рый не бережет время остальных присутствующих.
Сидевшие за столом поднялись, собираясь уходить,
и первые слова говорившего потонули в шуме ото­
двигаемых стульев. Однако зал снова затих, когда
этот уже немолодой человек, повысив голос, стал
бросать тяжкие обвинения против отца Виктора
Мартинца — Эгона Мартинца.
— В то время я как раз женился, — начал он
свой рассказ, — и нам негде было приклонить голо­
ву. Как же мы обрадовались с женой, когда прочли
* Чехословакия до второй мировой войны.
47

в газете объявление, в котором молодым супругам
предлагалась дешевая квартира на шестом этаже
при условии, что мебель они закажут у фирмы
«Эгон Мартинец». Я, конечно, попался на удочку
и... стал одной из жертв этого «добродетеля» бедных
молодоженов. Все приданое жены и мои сбережения
вылетели в трубу, когда я заплатил Мартипцу за
год вперед за квартиру и за мебель. У нас, правда,
была квартира, но сколько месяцев мы провели зи­
мой в холодной пустой кухне пока дождались пер­
вого стула! А потом с недельными и даже месячны­
ми перерывами вещь за вещью стала приходить
жалкая, плохо сделанная мебель. Но, чтобы сохра­
нить хотя бы крышу над головой, мы должны были
молчать...
— Сегодня уже поздно, — сказал, заканчивая
свой рассказ, старый коммунист, — но я предлагаю
на следующем собрании поговорить о том, как фаб­
рикант Мартинец разрешал жилищный кризис. Не
помешало бы пригласить на собрание кого-нибудь
из бывших рабочих этого живодера. Я редко оши­
баюсь и поэтому смею утверждать, что товарищ Мар­
тинец, который подал заявление о приеме в партию,
является сыном фабриканта Мартинца! Если это не
так, пусть он разубедит меня в этом, я буду только
рад!
Я помню, как все взоры тогда устремились на
Виктора Мартинца. Что он скажет? Откажется ли
от своего отца или будет защищать его? «Дело»
Мартинца сразу же всех заинтересовало, усталость
как рукой сняло.
Побледневший, Мартинец поднялся со своего
места и произнес ровньш, пожалуй, даже слишком
спокойным голосом:
— Все это правильно! Мне нечего добавить...
С минуту он стоял, как бы раздумывая, потом
начал рассказывать. С драматической лаконичностью
оп обрисовал нам душную атмосферу, царившую
в семье фабриканта, и жестокую, скрытую борьбу
между отцом и матерью. Виктор с детской при­
страстностью и пылкостью принимал сторону отца.
Он не подозревал, что отец просто хочет избавиться
от матери и развязать себе руки для любовных
48

интриг. Эгон Мартинец преследовал не только деву­
шек, работавших на его предприятии, но и моло­
дых жен своих квартирантов, живущих в надстрой­
ке над шестым этажом, которых он так ловко надул.
Трудно себе представить, чего только не пред­
принимал он, чтобы превратить в ад жизнь своей
жены, с какой изощренностью шаг за шагом осу­
ществлял свои планы, стараясь довести жену до су­
масшествия. Ему удавалось так хитро все подстро­
ить, что дети видели в нем мученика, а в матери —
историческую, полусумасшедшую женщину, которая
обижает пану, посягает на его жизнь и даже небез­
опасна и для них — детей. Однажды старый Мартипец, придя на склад вместе с сыном, «обнаружил»
там бутылку с бензином, предназначенную якобы
дли поджога, в следующий раз он «нашел» пузырек
с сильно действующим ядом, которым мать будто
бы собиралась отравить сына.
13со вышло так, как того хотел старый Марти­
нец. Он добился развода по вине жены, суд отнял
детей у матери и отдал отцу. Ж ена Мартинца, ко­
торую он в конце концов выжил из дому, лечилась
некоторое время в психиатрической больнице, сама,
бедняжка, не понимая, что с ней приключилось.
Итак, мать ушла, а дети — Виктор и две его
младшие сестры, Йитка и Хеленка, — остались у
отца. Когда Виктор подрос, он все чаще стал захо­
дить в мастерские, и словно пелена упала с его глаз,
он узнал правду. Он видел, как столяры — рабочие
и ученики — за гроши гнут спину на его отца. Вик­
тор сумел расположить к себе лысого мастера Кропачека, который варил клей, непрерывно щелкая
при этом измазанными пальцами. Кропачек показал
Виктору отца в таком виде, в каком он представлял­
ся столярам, смотревшим на него снизу, из подваль­
ных помещений, в которых находились мастерские.
Хромая дворничиха Валентка, невольная свидетель­
ница тайных похождений старого Мартинца, кото­
рая много раз слышала крики и тщетные угрозы
в коридорах и на лестницах трех доходных домов,
рассказала Виктору кое-что и о молодых квартиран­
тах, живущих в надстройке. Виктор отправился
к ним и взглянул на отца сверху, с высоты надст3 Ян Вайсс

49

ройки над шестым этажом, глазами обманутых мо­
лодоженов. И вдруг он понял, что мать ни в чем не
виновата, что с ней поступили страшно несправед­
ливо и что отец его — подлец. Виктор разыскал
мать, жившую у бабушки, и решил переехать к ней.
Он рассказал обо всем сестрам. Девочки уже под­
росли и кое-что стали понимать: Йитке было двена­
дцать, Хеленке — девять лет. Все трое решили уйти
от отца и жить с матерью.
Узнав об этом, отец пришел в бешенство и стал
угрожать. Но, видя, что угрозы не помогают, он пе­
ременил тактику. Он начал выкручиваться, оправ­
дываться, плакал и просил, чтобы дети не покидали
старого больного отца, что он завещает им все свое
имущество, а потом снова начинал ругать их и осы­
пать страшными проклятиями. Так они и расста­
лись.
Мать собиралась требовать с отца судебным по­
рядком причитающиеся ей алименты, но в это вре­
мя Чехию оккупировали немецкие захватчики и все
приняло другой оборот. Что делал и как вел себя
отец во время оккупации, Виктор не мог сказать.
В декабре сорок четвертого года он получил изве­
щение о его смерти. После революции имущество
отца было конфисковано. Вот и все.
Так закончил Виктор свою защитительную речь.
Мне казалось, что она была вполне убедительной
для того, чтобы считать Виктора Мартинца чистым,
как лилия. Но как бы не так! Его приняли в партию,
назначив полугодовой кандидатский стаж. Нена­
висть и недоверие, вызванные его происхождением,
не исчезли, как не исчезает родимое пятно. А может
быть, в его случае сказались усталость, недовольст­
во и раздражение на то, что он так долго задержал
всех,— в тот раз мы разошлись в первом часу ночи!
Товарищу Мартинцу и после этого нередко при­
ходилось переносить мелкие неприятности, терпеть
нападки, нарекания. Но он относился ко всему это­
му с философским спокойствием и, не изменяя сво­
их политических убеждений, сохранял неизменный
оптимизм.
Всегда он был первым в списке желающих при­
нять участие в субботнике или воскреснике. В то
50

время отряды добровольцев садоводов высаживали
фруктовые деревья на склонах, над радлицкой до­
линой, возили удобрение, копали ямки, забивали
колья и привязывали к ним тоненькие яблонь­
ки — карликовые и с высокими стволиками. Голые,
бугристые и худосочные склоны в недалеком буду­
щем покроются прекрасными фруктовыми садами.
Но ни у кого не было особенного желания после
рабочего дня приниматься за новую работу, всем
хватало собственных забот. Собравшись, добро­
вольцы начинали ворчать и поругивать тех, кто под
каким-либо предлогом отказался прийти. Обычно
каждый раз работали одни и те же люди.
Схватив тачку или кирку, Мартинец с таким
жаром принимался за дело, что пот градом катился
с него. Самозабвенно, не жалея сил, он весь отда­
вался работе. Мартинец не пропустил ни одного
субботника и, насколько я помню, никогда на со­
браниях не хвастался количеством отработанных
часов. Кажется, он даже не записывал их.
Пусть на воскресник вышло десять или пять чело­
век, Мартинец всегда был среди них.
Однажды в субботу, после сильного ливня я
вышел погулять и направился к кладбищенской
степе, что возвышается на нашем склоне, напоми­
ная зубчатую стену замка. Мне хотелось посмот­
реть, как подрастает наш садик, как он чувствует
себя после такого освежающего душа. С радостью
я обнаружил, что проливной дождь подействовал
на молодые деревца, как живая вода!
И вдруг — кого я там вижу? Товарищ Марти­
нец, один-одинешенек, возит в тачке компост и
смешивает его с землей, выкопанной из ямок.
Не решаясь подойти, я некоторое время издали
наблюдал за его работой. Таким уважением я вдруг
проникся к нему. Когда же Мартинец заметил
меня, он как будто даже испугался, словно я за­
стал его за чем-то предосудительным. Он работал
с непокрытой головой, в одной рубашке, промок­
шей под мышками от пота,— шапка и пиджак ви­
сели на колышке тут же. Рукавом он вытирал
мокрый лоб, очевидно, ко всему он попал под
Дождь.
3*

51

Я не подал виду, что удивлен, застав его здесь
одного, мое удивление могло его обидеть. Мы за­
говорили о посторонних вещах: мне было немного
стыдно перед ним; когда мы прощались, пожимая
друг другу руки, он произнес слова, которые я
помню до сих пор:
— Когда-нибудь здесь будет чудесно, к$к ты
думаешь? Ты только представь себе этот склон,
когда все зацветет — яблони, абрикосы, черешни,
красные, розовые, белые, — это будет райский
уголок!
Говоря это, Мартинец широко развел руками,
а потом посмотрел на меня как-то издалека, и я
не знал, видит он меня или не видит. И вдруг пе­
ред моими глазами и вправду возник цветущий сад.
Но это был его сад! Он один имел право уви­
деть его! А я взглянул на эту картину будущего
только глазами Мартинца и как будто с его разре­
шения...
У Мартинца был широкий крут интересов. На
все у него хватало времени! Работая в министер­
стве, в отделении по связям с заграницей, он изу­
чал русский и английский языки; был большим
знатоком изобразительного искусства, часто посе­
щал концерты. И, что особенно поражало меня,
он совмещал в себе любителя искусства и спортс­
мена. Мартинец занимался водным спортом, при­
нимал участие в соревнованиях по плаванию и,
кроме того, летал на планере. Ему удалось устано­
вить несколько рекордов в полете на большую ди­
станцию, о которых я раньше не знал, так как
никогда не интересовался спортом.
Насколько мне известно, очень мало поклонни­
ков искусства занимается спортом и еще меньше
спортсменов интересуется искусством. Такими бу­
дут только люди грядущего, когда рабочий день
будет продолжаться не восемь, а всего четыре
часа! Тогда будет оставаться достаточно времени
и для искусства и для спорта. Почему поэту не
быть хорошим боксером, а виртуозу скрипачу —ми­
чуринцем и футболистом, хорошо играющим край­
него нападающего? Почему ученый — специалист
по ядернои физике не может быть одновременно
52

мастером по шахматам и прекрасным летчикомакробатом?
Я вспомнил о людях будущего, встретившись
случайно на улице с Мартиицем, которого я столь­
ко лет не видел. Он только что вернулся из НьюЙорка, где работал в нашем посольстве в качестве
атташе по делам культуры.
Остался ли он таким же, каким был р а н ь т е ,—
никогда не унывающим о п т и м и с т о м , с которым
бывало приятно посидеть и поболтать обо всем на
свете? Или жизнь за морем испортила его? Сохра­
нились ли у него еще те черты характера, которые
необходимы для путника, отправляющегося в бу­
дущие века?
Для того чтобы получить ответ на все эти во­
просы и проверить, тот ли это человек, которого я
ищу, человек будущего, надо было спокойно пого­
ворить с нилт наедине — у меня дома, или у него,
либо где-нибудь на нейтральной почве в кафе или
в винном погребке. Мы встретились в кафе «Славия». Мартинец принес показать мне перевод ро­
мана прогрессивного американского писателя. Раз­
говор зашел о литературе. Я как раз кончил чи­
тать роман о гражданине Томе Пэне — «крестном
революции», и Мартинец рассказал мне много
интересного о его авторе. Но город, из которого
Мартипец прилетел, очевидно, засел у него в пе­
ченках. Он постоянно возвращался к нему, словно
в горле у него застрял кусок, от которого он никак
не мог освободиться.
— Я не хотел бы туда вернуться даже после
своей смерти! Там просто дышать нечем!
Только безумец или дьявол мог придумать не­
что подобное!
Лишь на дне небоскребов ты по-настоящему
поймешь, что такое тоска по крыльям и стремление
подняться на них!
Можно было подумать, что именно желание
летать заставило его вернуться домой. Чтобы изме­
нить направление его мыслей, я начал вслух меч­
тать о городах будущего, какими я хотел бы
изобразить их в своем романе. Я надеялся, что он
подскажет мне какую-нибудь удачную идею. Но
53

так и не дождался. Едва я успел открыть рот, как
Мартинец тут же перебил меня и снова начал
«изрыгать» свой город.
— Как ты можешь говорить о городах буду­
щего, когда на земле еще существует такое чудо­
вище, такой монстр? Будущее не наступит до тех
пор, пока этот город сам собой не сгниет, не раз­
валится от собственной абсурдности!
Тогда я перевел разговор на тему о полетах,
начал мечтать о «крылатом» будущем, о людях,
которые будут летать среди облаков не на метео­
рах, а на крыльях! Мне хотелось узнать мнение
Мартинца как специалиста по планерному спорту,
что он думает о возможности таких полетов, не
слишком ли смело заявлять, что через сто лет эта
мечта станет былью, и вообще осуществима ли эта
идея.
Мартинец наконец заинтересовался. Он сказал,
что это вполне возможно, и включил свою удиви­
тельную память. Из его рассказа я узнал, что во
времена Ивана Грозного «смерд Никитка, бояр­
ский холоп», сделав крылья, летал на них в Алек­
сандровской слободе при большом стечении наро­
да. А «в X V III веке в селе Ключе, недалеко от
Ряжска, кузнец, Черная Гроза называвшийся, сде­
лал крылья из проволоки... летал тако, мало дело,
ни высоко, ни низко...» В том же, X V III веке некто
Островков в селе Пехлеце сделал себе крылья из
бычьих пузырей, «и по сильному ветру подняло
его выше человека и кинуло на вершину дерева».
Но еще раньше, в X II веке, какой-то сарацин пере­
летел гипподром в Царьграде, облачившись в ши­
рокую ризу, натянутую на ивовые прутья. За свою
смелость, правда, он заплатил жизнью. Люди на­
чали с крыльев, потом перешли к плаперам, но мы
снова вернемся к крыльям, я верю в них! Путевод­
ной звездой, которая вела человечество к созданию
наиболее совершенного
летательного
аппарата,
была птица, парящ ая высоко в воздухе без единого
движения узких крыльев,— парящий альбатрос!
Мартинец чувствовал себя в своей стихии. Пла­
нерный спорт был его коньком, правильнее ска­
54

зать — его птицей! Нам пришло в голову и многое
другое.
Мартинец умел мечтать о грядущем с таким же
наслаждением, как и я. Он рассказывал, что в бу­
дущем можно будет бесплатно путешествовать по
всем континентам, используя любые средства сооб­
щения. Для туристов построят дворцы, в которых
будут предоставляться бесплатный ночлег, отдых и
питание. Исчезнут безобразные люди — носатые,
лысые, беззубые, толстые, полнокровные и мало­
кровные, хромые, горбатые, калеки: хирургия сде­
лает из них нормальных граждан. Когда наши
потомки будут выкапывать нас из могил, они бу­
дут смотреть на нас так же, как мы теперь смот­
рим на скорченные скелеты захороненных в сидя­
чем положении. Наша эпоха, сказал Мартинец, яв­
ляется предысторией людей будущего.
Я не мог согласиться с такими суждениями
Мартинца. Он имеет полное право заглядывать
хоть на тысячу лет вперед, но представить себе,
как будут выглядеть люди и мир в таком далеком
будущем, наше сознание еще не в состоянии. Од­
нако этот разговор оказался для меня очень полез­
ным, он принес мне массу плодотворных идей и
тем для размышления. Уходя из винного погреб­
ка, куда мы попали, увлеченные нашей беседой, я
был вполне доволен. Мы хорошо поговорили. Мар­
тинец оказался человеком, принадлежащим к буду­
щему уже по своему интересу к нему, но для меня
этого было мало. Я не до конца разобрался в Мартинце, многое в нем оставалось для меня неясным.
Почему он так ненавидит город, в котором прожил
долгое время? Что там произошло с ним? Остался
ли он и сейчас таким же чистым, как и раньше,
когда я впервые встретился с ним? Благородным и
наделенным теми моральными качествами, которые
делали бы его достойным страны, в которую всту­
пит последующее человеческое поколение? Надо
будет еще несколько раз встретиться с ним и хоро­
шенько прощупать его, тот ли это человек, кото­
рый мне нужен...
По дороге домой Мартинец снова вспомнил о
55

Нью-Йорке, как будто преследуемый все тем же
кошмаром. Он мне уже очень много нарассказывал
об этом городе: об окраинах Нью-Йорка, о тех его
обитателях, жизнь которых протекает в автоматах,
в метро, кинотеатрах, в тратториях. Но, что было
странно, он ни разу не упомянул о неграх.
Меня всегда интересовало, как же в конце кон­
цов выглядит Гарлем. Был ли там Мартинец? Мо­
жет ли он рассказать мне о том, что видел собст­
венными глазами? Что представляет собой, напри­
мер, улица негритянского квартала — стоят ли
там высокие доходные дома или же ютятся толь­
ко низкие лачуги из досок и жести?
— А в Гарлеме ты был? — как будто между
прочим задал я ему вопрос, надеясь, однако, что
Мартинец разговорится на эту тему.
Мартинец остановился под ближайшим фона­
рем и отрицательно покачал головой.
— Не был!
— Но почему?
— Как тебе сказать...— он заколебался. — По
эстетическим соображениям...
— То есть как? — воскликнул я в ужасе.
— Ну, знаешь... запах расы... Когда их соби­
рается несколько человек... они воняют...

Прощай, товарищ Мартинец! Ты недостоин
того, чтобы войти в царство будущего! Оказы­
вается, черная скорлупка неприятно действует на
твое обоняние! Но, прости пожалуйста, что же ска­
зать после этого о тебе самом, белом яичке с про­
тухшим желточком! Хорошо еще, что я вовремя
раскусил тебя! Ну, бог с тобой! Ты оказался не
тем, кого я ищу...
Как ты меня огорчил, Виктор, как я ошибся в
тебе! Человек из Светлого завтра, но с обонянием
американца!
56

Я работаю с каким-то остервенением. Пишу и
перечеркиваю, рву и снова пишу. Это будет не
роман, но что-то рождается, может быть рассказ
или только материал для рассказа.
Не будут же все люди ангелами — какая была
бы тогда скука жить на свете! И, что удивительно,
именно негрофобия товарища Мартинца, во всем
остальном прекрасного человека, придает всей
истории драматизм! Вот это идея! Но в таком слу­
чае те же права должны были бы быть и у Ёжки
с его философией лени... Но сейчас у меня голова
занята Мартинцем, вернее, Мартином Хиггинсом
из Нью-Йорка — как будут звать его двойника!
Интересно, что у меня из этого получится.

К А П Л Я

Я Д А

осле окончания исторического ин­
ститута в Вашингтоне Мартин
Хиггинс посвятил свое сердце и
ум занятиям историей, а свое те­
ло — спорту. Больше всего он любил парить на
крыльях. Ему не было чуждо и искусство, которо­
му он отдавал остающееся время. Как образован­
ный человек, идущий в ногу с эпохой, он следил за
современной поэзией, музыкой и скульптурой и
перед сном часто прослушивал голоса поэтов и
просматривал на экране новые произведения ху­
дожников и скульпторов. В парках, на улице и в
домах он всегда с любопытством разглядывал ста­
туи из металла, мрамора, стекла и других матери­
алов.
Однажды Мартин гулял в большом парке Ака­
демии изобразительных искусств, в котором ста­
туй было, пожалуй, больше, чем деревьев; вдруг
его внимание привлекла скульптура «Крылатый».
Это была алебастровая фигура, стоящая на пьеде­
58

стале из аэролита — материала почти прозрачного,
как воздух, и прочного, как сталь. Но Мартина
поразила не столько идея скульптора сделать
пьедестал из аэролита, благодаря чему «Крыла­
тый» как бы парил в воздухе — с применением
аэролита в скульптуре Мартин был уже знаком
раньш е,— сколько сама фигура «Крылатого», его
голова, напоминающая голову птицы, распростер­
тые руки и крылья, составляющие как бы одно
целое с телом. Все в нем было так естественно,
будто это человеческое существо родилось с крыль­
ями.
Мартин долго стоял перед статуей, как зачаро­
ванный. Ему самому удавалось при благоприятных
течениях воздуха парить целый час без отдыха на
своих крыльях, поэтому он особенно мог оценить
«Крылатого». В эту минуту Мартин был твердо
уверен, что никогда еще он не видел скульптуры,
которая бы так окрыляла человеческое воображе­
ние и наполняла душу человека чувством гордости.
Он без труда узнал, что творцом статуи яв­
ляется женщина-скульптор, профессор Академии
изобразительных искусств. Чтобы познакомиться с
ней, он записался на ее лекции и стал посещать их.
А когда он ее увидел, то с первого же взгляда его
охватило страстное желание обогатить свою жизнь,
введя в нее эту женщину. Мартин привык на все
новое, непознанное набрасываться со всем пылом
своей натуры и овладевать им силой своего ума,
памяти и сообразительности; поэтому он предпола­
гал, что и эта женщина, Мая, будет только новым
испытанием для его умственных способностей, сле­
дующим, пока неизвестным ему чудом света, кото­
рое он должен изучить, как изучил историю или
летное дело.
Мая пригласила Мартина к себе в ателье, он
увидел и другие работы девушки и был очарован
ею и всем тем, что окружало ее. Ему казалось, что
сияние исходит от Маиных губ, когда она говорит,
от глаз, когда она улыбается, и от рук, когда она
касается глины.
И Мае понравился ученый со склонностью к ис­
кусству. Она сумела оценить и его скромность,
59

за которой скрывалось сознание собственного досто­
инства. Мартин держался всегда просто, без всякой
рисовки. Он оказался хорошим партнером в поле­
тах па большую высоту и любил, как и Мая, дале­
кие прогулки среди облаков, розовеющих в лучах
заходящего солнца.
Он стал бывать в кругу ее друзей — молодых
скульпторов, художников, поэтов и просто знако­
мых, которые хотя и не занимались искусством, но
умели красиво и интересно говорить и увлекали
слушателей своими рассказами.
К Маиным друзьям принадлежал и негр Боб,
поэт и врач. Когда Мая знакомила их, Мартин был
восхищен непринужденностью его манер, его обая­
тельностью и самобытностью. Мартин с удовлетво­
рением почувствовал свое превосходство белого че­
ловека, он покровительственно пожал Бобу руку и
даже потрепал его по плечу, как бы давая понять,
что берет негра под свою защиту.
Мартин проявлял к Бобу искренний интерес,
расспрашивал его обо всем, во время разговоров
часто касался его особы и, несмотря на свою при­
вычку говорить мало, развлекал компанию рассуж­
дениями об истории черной расы и о будущем Аф­
рики. Благодаря ему Боб стал центральной фигу­
рой Манного общества.
И все же — как это ни странно — каждый раз,
встречая Боба в ателье, Мартин приходил в какоето непонятное замешательство. Едва открыв дверь
и увидев среди белых лиц черное (а замечал он
его моментально), Мартин испытывал такое чувст­
во, словно на него упала тень. Если же Боб уходил
или его вообще не было в ателье, Мартин сразу же
забывал о своей тревоге. Он не мог найти ей объ­
яснения и только смутно предчувствовал какую-то
опасность, грозящую ему со стороны Боба. Не по­
тому ли он обращал внимание всех на негра, выде­
лял его среди других и хвалил, чтобы обмануть
себя? Чтобы отогнать страшное подозрение, что он
гнушается Бобом? Чтобы скрыть от самого себя
этот факт?
Эти неясные отношения к Бобу стали выкрис­
таллизовываться, когда Мартин заметил, что Мая
60

расположена к негру. Чем чаще Мартин бывал у
Маи, тем больше убеждался в правильности своих
догадок. Мая оказывала предпочтение Бобу, при­
чем делала это не нарочито, с сознанием превос­
ходства белого человека, как хотелось бы Мартину,
а просто из чувства симпатии к нему. Мартин был
свидетелем того, как она совсем иначе улыбается
Бобу, чем остальным своим друзьям, восхищенно
смотрит на него, когда он что-нибудь рассказывает.
Так, поворное, смотрела Дездемона на венециан­
ского мапра, когда он возвращался к ней из дале­
ких плавапий на корабле, полном подарков. Чем
дальше, тем больше Мартин убеждался в том, что
Боб угрожает самому драгоценному сокровищу его
жизни — любви к Мае. Его отношение к негру ста­
ло приобретать постепенно иной характер. В душе
Мартина заговорил злобный голос против всех
негров, голос потомка чистокровного белого, голос,
приглушенный столетиями и перешедший в крови
у Мартина в неслышный шепот.
Мартин был прекрасно знаком с историей за­
падного полушария. Он знал, в чем виновата перед
неграми «эпоха золота и крови». Мы сторицей воз­
наградили их за все прежние обиды и несправед­
ливости, и вполне правильно! Но сейчас, когда
негр встал на его пути, тут уж не до шуток! Хва­
тит нянчиться с этими чернокожими, это тянется
уже слишком долго! Их скрытые способности —
умственные и физические—расцвели махровым цве­
том, так что зачастую черные даже затмевают бе­
лых мужчин и белых женщин нашего континента!
Негры пышут здоровьем и жизненной силой! Если
бы это была только мода, которая пройдет, как
проходит затмение! Но, к сожалению, это ухажи­
вание за неграми, это увлечение ими стало всеоб­
щим, оно является признаком хорошего тона, не­
писаным законом. Ах, я, вероятно, преувеличиваю,
вижу все в «черном» свете! Дело в том, что нет
никакой разницы между белыми и черными!
А я хочу, чтобы эта разница была, хотя бы скры­
тая и затаенная, но все же разница!
Мартин скрывал свои чувства, по при виде
Боба сразу же замолкал и уходил в себя. Он был
61

по-прежнему вежлив с негром, но в его отношении
к нему появилась какая-то отчужденность, сдер­
жанность. Он, как и прежде, улыбался Бобу, одна­
ко во время рукопожатия он больше сжимал свои
губы, чем протянутую ему черную руку...
Впрочем, Мартин мог бы со всем примириться,
если бы он был уверен, что все это просто девичьи
капризы. Если бы Мая держала Боба в своем окру­
жении только для внесения в него разнообразия
(она ведь была и художница!) или как украшение,
как любимую игрушку, или редкость, хотя, по мне­
нию Мартина, такой вкус можно было назвать
упадочническим! Он давно расстался бы с Маей,
но он не мог представить себе жизнь без нее. Для
Мартина должно было бы быть делом чести выиг­
рать в этом соревновании сердце Маи и вырвать
его из черных лап. Если бы только сама эта борь­
ба не была так унизительна для него! Нет, никогда
он не примирится с этим! И как это вообще воз­
можно! Почему она ничего не видит, эта необык­
новенная женщина, такая желанная, такая милая!
Как она может так компрометировать себя!..
Часто Мартин заставал Маю в обществе одного
только Боба. Между ними лежала глыба черной
глины, из которой Мая лепила статую. Боб служил
ей живой моделью для создания фигуры негра,
который будет стоять на берегу Океана и мечта­
тельно смотреть через море на восток, защищая
глаза ладонью; негр всматривается вдаль, как бы
желая увидеть берега далекой Африки, к которым
устремлены мысленные взоры всех негров!
И так всегда! Мая никогда не бывает одна.
Этот «черный Петр» * вечно торчит у нее, живой
или в виде кома глины, которая в один прекрас­
ный день оживет под ее руками. Мая думает о нем
с утра до вечера, она все время мысленно видит
его перед собой, создавая фигуру негра из черной
глины. Глина должна быть обязательно черная,
уже цвет материала, как говорит Мая, вдохновляет
ее. Как же может Мартин при всем этом сохранять
спокойствие и уверенность?..
* Фигура в карточной игре со специальными картами,
похожей на карточную игру в «ведьму».
62

Где бы Мартин ни находился — в школе или в
библиотеке,— он ни на минуту не переставал ду­
мать о Мае. Вечером он возвращался в свой каби­
нет с мыслью, что, если он не увидит Маю и не
услышит ее голоса, день будет для него безнадеж­
но испорчен. Он решил, что сразу же, как только
придет домой, позвонит ей, и
молил свою счастли­
вую звезду, чтобы Мая была дома.
Уже темнело, когда Мартин пришел домой. Он
зажег свет и вдруг увидел, что Мая ждет его...
Она неподвижно сидела скнигой в руках
на
серебристо-сером фоне экрана с металлической
рамкой, похожая на озаренную солнцем статую.
Она не двигалась, только изредка по световой по­
верхности экрана пробегали едва заметные волны.
Мартин быстро нажал кнопку — и Мая мгновен­
но ожила, словно к ней кто-то прикоснулся вол­
шебной палочкой. Она подняла голову, улыбнулась
и отложила книгу.
— Наконец! — послышался ее чистый голос.
— М ая!— радостно воскликнул Мартин.— Если
бы вы знали... Я думал о вас и только что хотел...
— Только что? Подойдите ближе! Я жду уже
целую минуту! Где вы бродите?
— Мая! — протягивая руку, он подошел к са­
мому экрану, введенный в заблуждение пластич­
ностью образа, но тут же отошел назад, потому
что изображение стало расплываться. Его движе­
ние было настолько естественным, что и Мая не­
вольно шагнула навстречу Мартину. Он видел, как
она протянула ему обе руки, слышал ее ласковый
голос:
— Мартин!
Да, так бывало всегда, когда они виделись на
расстоянии. В действительности все было иначе.
Когда они стояли близко друг от друга, Мартин
был робким и застенчивым, а Мая казалась чопор­
ной и от нее веяло холодом. Расстояние придавало
Мартину смелости. Он видел перед собой Маю, и
в то же время она была где-то очень далеко. Зас­
тенчивость влюбленного пропадала, когда он гово­
рил с изображением Маи. Но стоило ему потя­
нуться к ней, как она превращалась в тень.,.
63

Для Мартина такие свидания, когда Мая при­
ходила к нему в кабинет такой же нереальной, ка­
ким и он появлялся перед ней в ее ателье, были
просто мучительны. Во время этих свиданий он
говорил ей нежные слова, которые никогда не ре­
шился бы произнести в ее присутствии. Он был
уверен тогда, что и она его любит и что только
расстояние отделяет их друг от друга.
— Почему всегда так получается...— жаловался
он.— Вы все время ускользаете от меня. Почему я
не могу удержать вас за обе руки...
— Почему не можете? — поддразнивала она
его.
— А разве вы пытались это сделать? Кто вам
мешает?
— Вы сами знаете, почему я не могу...
— Нет, не знаю, Мартин! Почему вы так дав­
но не были у меня в ателье? Вы как будто избе­
гаете меня.
Вместо ответа он в свою очередь спросил:
— Мая, вы сейчас одна?
В этом вопросе отразились все его сомнения, в
нем был и ответ.
— Да, я одна,— ответила Мая.
— А черный акт — как он поживает? — спросил
Мартин, словно осмеливаясь не поверить.
— Замечательно! Я не завидую вам, писакам,
что вы должны всегда одинаково держать перо в
правой руке. Когда я работаю, похлопываю, расти­
раю и разглаживаю глину обеими руками, только
тогда я чувствую, для чего у меня на каждой руке
по пять пальцев; мне нужны и ладонь, и кончики
пальцев с их подушечками; невооруженная рука,
Мартин,— это самый совершенный, самый изуми­
тельный инструмент на свете, и в то же время
такой простой! Посмотрите на них! — Мая поднес­
ла к его глазам растопыренные пальцы обеих
рук.— Они еще не высохли, еще дрожат — я ни­
как не могла оторвать их от глины.
Но Мартин представил себе не глину, а живую
бархатистую кожу черного Боба, живую модель на
возвышении, он стоит неподвижно и покорно, за­
щищая рукой глава. Только Мая распоряжается
М

им, как полновластная хозяйка. Она касается его
плеч, его рук, придавая им нужное положение.
— Пусть он подойдет к экрану! — ревниво
воскликнул Мартин.— Скажите ему, чтобы он то­
же подошел к экрану!
По лицу Маи пробежала тень; он увидел эту
тень на изображении раньше, чем услышал удив­
ленный голос Маи:
— Но ведь его здесь нет! Разве я вам не ска­
зала этого? Я здесь одна, Мартин, повторяю вам!
— Я вам верю,— произнес он,— как земля ве­
рит солнцу. Только скажите мне, пожалуйста, по­
чему же у вас руки мокрые от глины? Разве мож­
но работать без натуры? Объясните, как же это
так? Пусть мне будет стыдно, смейтесь надо мной,
презирайте меня за то, что посмел подозревать
вас...
Лицо Маи снова посветлело — все изображение
стало как будто ярче.
— Дело в том,— сказала она,— что мне боль­
ше не нужен живой Боб. Во время работы я пред­
ставляю его так же хорошо, как если бы он стоял
передо мною, даже лучше. Поверьте, я изучила его
вдоль и поперек. Я знаю его лучше, чем он сам
себя. Он весь у меня перед глазами, в кончиках
пальцев, даже во сне я продолжаю работать над
его актом, чтобы скорее отлить его из бронзы. Вас
это интересовало, Мартин?
— Да, меня это интересовало,— закричал он,—
довольно!
И правда, с него этого было довольно. Надо
было иметь мозг из стекла, чтобы не понять все­
го. Как это унизительно! Мартину хотелось бро^
сить в лицо Мае вызов:
— Он или я! Я не желаю больше, чтобы меня
водили за нос!
Обиженный и оскорбленный в своей надмен­
ности белого человека, Мартин сказал Мае еще
большую грубость. Расстояние, разделявшее их,
развязало ему язык. Он никогда не посмел бы
сказать ей ничего подобного в глаза.
— Можете подавиться вашим Бобом, я ничуть
вам не завидую, мне уже все равно!
65

Мартин тут же пожалел о том, что сказал, но
было поздно. Он увидел, как Мая протянула руку,
словно защищаясь, но это она просто подняла ру­
ку, чтобы повернуть выключатель. Изображение
погасло, серебристо-серая поверхность в рамке за­
блестела сурово и насмешливо.
Мартин поклялся, что в последний раз говорил
с Маей, что больше он никогда, HHKorAà не пере­
ступит порог ее дома, никогда не будет вызывать
ее на экран. Три дня он крепился, а в субботу ве­
чером снова сидел среди ее друзей за круглым
столом в стеклянном ателье, слегка затененном
занавесками и портьерами. На полках и в шкафах
в беспорядке были нагромождены всевозможные
этюды и копии ее прежних работ — бюсты, торсы
и миниатюрные скульптурные группы. Там же
стоял и «Крылатый» в нескольких вариантах, как
законченный, пройденный этап, уже принадлежа­
щий прошлому, к которому молодой художник не
хочет возвращаться, потому что для него имеет
значение только то произведение, над которым он
работает сегодня.
Это Маино «сегодня» стояло, как призрак, на
возвышении, завернутое в мокрые тряпки. Под ни­
ми подсыхала черная фигура, которой Мая при­
дала облик Боба. Стоило Мартину случайно по­
смотреть в ту сторону, как у него болезненно
сжималось сердце. Он чувствовал себя оскорблен­
ным и незаслуженно обиженным. Он знал, что
Боб сегодня не придет, потому и принял Маино
приглашение; но он совершенно упустил из виду,
что негр будет сидеть тут, спрятавшись под покры­
валом, и оттуда как бы издеваться над ним, эта
черная шкура над белым человеком! Мартину не
нравились ни чай, ни пирожные, ни южные фрук­
ты. Каждый раз, когда его взгляд падал на глиня­
ное чучело, он приподнимался в кресле, готовый
уйти. Но, посмотрев на Маю, он снова садился.
Нет! У него не хватало сил покинуть ее!
Разговор шел об отъезде новой группы негров,
который намечался на ближайшие дни. Они отправ­
лялись в Новый Робсон — портовый город в од­
ном из девяти искусственных заливов, вырванных
66

с помощью атомной энергии из компактной массы
африканского материка.
— Если бы я был негром, — сказал художник, по
имени Барвинек,— я ни за что не покинул бы сво­
ей родной страны! Чем объяснить их бегство? В чем
дело? Чего им еще у нас не хватает?
Барвинек любил негритят. Он рисовал их на
стенах и потолках яслей и детских садов; говори­
ли, что под его рисунками маленькие дети чувст­
вуют себя особенно хорошо, и поэтому он был всег­
да занят по горло.
— Если бы здесь был Боб, он ответил бы на
твои вопросы,— произнес задумчиво художник Микулаш, специалист по изображению морской фау­
ны и флоры.—Энтузиасты! Пионеры! Архитекторы,
врачи, гидро-, агро-, и аэротехники — и все одна
молодежь!
— Можно было бы говорить о неблагодарности,
если бы... если бы...— скульптор Эрскин улыб­
нулся,— если бы их не влекла мечта, вековая меч­
та о чем-то, чего уже нет!
Эрскина называли Бородачом — у него была ру­
сая развевающаяся борода, которой он очень гор­
дился и которая привлекала всеобщее внимание.
Он являлся автором проекта стометровой скуль­
птурной группы; эта группа изображала Старый и
Новый свет пожимающими друг другу руки через
океан.
— Ты думаешь, что они мечтают о городах,
которые мы понастроили в Африке? — спросил
Берти, известный художник-миниатюрист.— Я тоже
не прочь туда поехать. Движущиеся тротуары,
бунгало среди пальм, городской дождеороситель,
прогулки на слонах, по улицам ходят на цепочках
львы и тигры...
— Они мечтают не о городах,— снова улыбнул­
ся Бородач.
— Значит, о девственных лесах? О джунглях?
Об охоте на антилоп? — поинтересовался Микулаш.
— О работе! — ответил всеведущий Бородач.
— Мы делимся с ними всем, делимся и рабо­
той! — проворчал Мартин так сердито, что все обер­
нулись к нему.
67

— Я говорю о физической работе! — пояснил
Бородач, делая вид, что не расслышал слов Марти­
на.— Они тоскуют по ло... ла... лопатам, или как
там они называются. Мускулы их томятся в без­
действии и жаждут сладостной усталости, как
олень — ключевой воды, такой усталости, какую мо­
жет только почувствовать человек, поднимая вруч­
ную тяжести...
— А разве кто-нибудь запрещает им уста­
вать?— удивился Барвинек.— Пусть себе устают
сколько им угодно; они могут, как и мы, расходо­
вать свои силы в спорте, могут утомлять свои шоколадпые тела и на специально для этого создан­
ных заводах, где работают вручную. Там имеются
инструменты и орудия с ручками и без ручек;
пользуясь ими, можно устать до изнеможения.
— Основной причиной их отъезда, я думаю, яв­
ляется почти законченное преобразование Сахары! —
проговорил до сих пор молчавший толстый Баумрук. Он тоже был художник. Сюжеты для своих
картин он черпал из истории эпохи капитализма.
Было жутко и в то же время смешно смотреть,
как изображенные на его полотнах небоскребы,
стиснутые в друзы, сталкиваются и отталкиваются,
мешая друг другу, сами себе и солнцу, ветру и
звездам, и улицы только на одип миг освещает
упавший в полдень на их дно луч солнца... Лачуги
Гарлема рядом со стометровым доходным домом,
негритянская церковка рядом со сточным каналом,
между фонарем и бензиновой колонкой дырявая
шляпа на мусорной куче — вот сюжеты его картин.
— Часть отъезжающих отправится на Нигер,—
продолжал всезнающий Баумрук.— Река потечет в
обратном направлении, от моря в глубь Африки,
для обводнения последнего клина Сахары. Других
посылают на Гибралтарскую плотину. А когда гид­
роузел будет сдан в эксплуатацию, опи останутся
там в качестве техников...
— Вот и отлично! — пробормотал себе под нос
Мартин.— Плакать никто не будет!
Одна Мая, сидевшая с ним рядом, услышала
его бормотание. Она посмотрела на него удивлен­
ными глазами, но ничего не сказала.
68

— Вы, вероятно, знаете Теодора Арнольда? —
спросил маленький Берти.
— Ты говоришь об этом атомщике? Его назы­
вают Черным Нейтроном.
— Да, о нем! Он утверждает, что Африка пере­
гонит все остальные континенты, если удержит взя­
тый ею темп...
Все добродушно усмехнулись.
— Я за соревнование континентов! — восклик­
нул Барвинек.
А толстый Баумрук снова расплескал несколько
капель из своих богатых знаний:
— Когда начнут действовать все гелиостанции
Сахары,— сказал он,— вся Африка загорится све­
том. При использовании только одного процента
солнечных лучей, падающих на Сахару, можно бы­
ло бы получить в десять раз больше энергии, чем
нужно для всего земного шара!
— Когда еще это будет! — проговорил с усмеш­
кой Мартин.— А пока в северной Родезии есть
деревни, в которых до сих пор говорят по прово­
лочному телефону! В Уганде существуют сельско­
хозяйственные кооперативы, в которых все маши­
ны работают на горючем из нефти! Чернокожие
по-прежнему применяют бензин и катаются в при­
везенных из Европы татрапланах *, которые у нас
давно отошли в область предания.
Мая незаметно толкнула Мартина локтем.
— Помолчите лучше!
А когда они остались одни, она сказала:
— Послушайте, Мартин, вы не любите негров!
Скажите мне правду! Так я говорю? Да или нет?
Мартин ответил не сразу. Он посмотрел на
Маю печальными, умоляющими глазами. Наконец
он неохотно произнес:
— Правда гораздо сложнее, чем односложный
ответ, ведь вы меня понимаете...
Но она продолжала неумолимо выпытывать у
пего:
— Вы хотели бы, чтобы Боб уехал в Африку,
чтобы он исчез с вашего горизонта, так ведь?
• Татраплан — чехословацкая
69

автомобильная

марка.

— Уж если вы во что бы то ни стало желаете
знать, чего бы я хотел,— вспылил Мартин, поте­
ряв самообладание,— извольте, я страстно хотел
бы, чтобы не только Боб, но и все Бобы отправи­
лись туда, куда влечет их зов сердца! Чтобы они
как можно скорее исчезли не только с моего гори­
зонта, но и с вашего и вообще с горизонта нашей
Америки! Боб хочет уехать, а вы его удерживаете!
Я знаю! Он остается из-за вас! Вы сделали вы­
бор!
— Какой выбор?
— Вы выбрали черную шкуру!
Чтобы отвлечься от печальных мыслей, Мартин
отправился в Старый Йорк собирать материалы для
своей работы по истории города. Он давно уже вы­
нашивал мысль написать эту работу. Манхеттен
постепенно разрушался, и ставился вопрос о судь­
бе этого удивительного селища, забытого людьми
и временем, обреченного на медленную смерть.
Многие считали, что необходимо сохранить хотя
бы часть этого покинутого города, например зна­
менитый Бродвей — хлебный путь, это вавилон­
ское нагромождение башен одна на другую. Словно
людям не хватало места под солнцем, словно им
мало было земли!
Давно, очень давно утихла суетня у подножия
стометровых гигантов, которые некогда как бы
подчеркивали ничтожество человека и людской тол­
пы. Теперь они были не нужны и напоминали
обглоданные страшилища. На углах многих попе­
речных улиц, выходивших на эту магистраль, ви­
сели таблички с надписью:
ОПАСНО Д Л Я ЖИЗНИ!

Падали карнизы, водосточные трубы, сыпалось
битое стекло, отваливалась штукатурка. Так вы­
глядели здания, в которых когда-то размещались
банки, суды, биржи и страховые общества. Каза­
лось невероятным, что подобного рода учреждения,
70

такие продуманно бессмысленные, были необходи­
мы для того, чтобы люди могли заработать себе на
кусок хлеба.
Двоюродный брат Мартина, Джо К. Уоррен, воз­
главлял группу архитекторов, предлагавших раз и
навсегда покончить со всем городом. Он хотел при
помощи атомной энергии сравнять город с землей
и затопить место, на котором он стоял, чтобы от
него не осталось и следа. Джо говорил: надо уда­
лить эту бородавку с поверхности земного шара
не потому, что она могла бы быть опасной, а пото­
му, что она уродует прекрасное лицо земли.
Но большинство придерживалось мнения, что
необходимо сохранить старойоркское собрание ред­
костей, что Бродвей и в будущем может служить
памятником минувшей эпохи, одним из самых от­
вратительных примеров проклятия рода человече­
ского.
Итак, Старый Йорк продолжал стоять. Многие
небоскребы были реставрированы и использовались
как огромные музеи; они стали золотым дном для
исследователей и историков, археологов и коллек­
ционеров исторических памятников и антикварных
предметов, для писателей и поэтов, искавших сю­
жеты из истории. На верхних этажах находились
ателье и квартиры художников и скульпторов, оча­
рованных медленным тлением этой заблудшей ци­
вилизации. На свой страх и риск они пробирались
этаж за этажом по рассохшимся и потрескавшимся
лестницам, осматривали давно заброшенные ин­
терьеры, роскошного убранства которых коснулось
только время, находили комнаты, в которых с са­
мого момента исторического Зимнего переселения
не ступала человеческая нога. Проникали в ши­
карные, принадлежавшие директорам и начальни­
кам кабинеты с замаскированными дверцами и
потайными шкафчиками в стенах под картинами,
в опустевшие клубы и дансинги, владельцы кото­
рых давно умерли, а наследники разорились во
время исторического Мартовского краха.
Некоторые смельчаки забирались еще выше, в
обветшалые, вызывающие ужас этажи, доступ в
которые был запрещен по соображениям общест­
71

венной безопасности. Рука хранителя не дотяну­
лась до этих высот, здесь все разрушалось и было
обречено на гибель. Потолки проваливались, короби­
лись паркеты; стоило дотронуться до интарсии
секретера, как весь он превращался в кучу желтой
пыли. В некоторых помещениях, где были выбиты
стекла, из поколения в поколение гнездились галки
и вороны, а в других можно было спугнуть огром­
ные стаи голубей.
Сюда пробирались любители старины и собира­
тели антикварных редкостей; они залезали в ка­
кой-нибудь угол и, как мыши, рылись в кучах ста­
рого хлама. Нередко их смелость вознаграждалась
уникальной рукописью или каким-нибудь предме­
том, имевшим историческую ценность.
Мартин снова улетел в Пандемониум, так теперь
называлось место захоронения мертвых дьяволов.
Он хотел с головой уйти в работу, заполнить вооб­
ражение целым миром новых впечатлений, зарыться
в документы, чтобы не думать о несчастной любви.
Когда он находил в архивах и библиотеках неиз­
вестные материалы, ему удавалось на некоторое
время забыться; но, как только он заканчивал их
просмотр, перед ним снова и еще отчетливее вста­
вал пленительный образ Маи и он еще больше стра­
дал от одиночества.
Во время этих скитаний Мартин часто встречал­
ся с коллегами историками и сообщал им о своих
открытиях. Как и у всех специалистов, у пего был
билет, который давал ему право открывать ящики,
шкафы и письменные столы и рыться в полуистлев­
ших бумагах и другом старье.
Иногда, углубившись в изучение бумаг, Мартин
забывал о времени, и только электрический звонок
сторожа, возвещавший о том, что музей закрывает­
ся, отрывал его от занятий. Он пугался пронзи­
тельного звука, который означал для него возвра­
щение к действительности, к новым мукам, причи­
ной которых была Мая. Скрытая под маской
спокойствия, душа его изнывала от нестерпимой
боли. Вот до чего он дошел! Взбирается все выше
и выше, этаж за этажом, роется в мусоре прокля­
того столетия, задыхаясь от вековой пыли и пач­
72

кая себе руки, в то время как на улице светит
солнце, и его крылья бездействуют.
В музее № 17 Мартина больше всего привлекал
двадцать второй этаж. Раньше там находились
аппартаменты и канцелярии федерального судьи,
знаменитого Бемерин-ка Уильяма. В комнатах и ко­
ридорах стояли ряды шкафов, до отказа набитых
толстыми папками; некоторые из них, как ни стран­
но, хорошо сохранились.
Там были собраны — не известно почему! — ма­
териалы крупных судебных процессов двадцатого
века. В этих процессах Мартин как в зеркале уви­
дел рельефное изображепие начинавшихся «Золо­
тых сумерек». Из обвинений, допросов, свидетель­
ских показаний, речей защитников, реплик и при­
говоров становилось совершенно ясно, что в те да­
лекие времена процессы всегда выигрывали влия­
тельные и богатые люди, а бедные проигрывали.
Ложь и истина, роскошь и нищета, беззастенчивость
и безнадежное отчаяние, изворотливость и наивная
вера в справедливость, взятки и мольбы, дерзость
и смирение всегда шли рука об руку — две стороны
одной медали.
Мартин только что собирался открыть шкаф, сто­
явший в роскошном кабинете, как рядом, за мас­
сивной дверью, послышался шум шагов и гул голо­
сов. Дверь распахнулась, и в комнату ввалилась ве­
селая толпа юношей и девушек. Кабинет сразу на­
полнился их беззаботным щебетанием.
Мартин нахмурился. Начался галдеж — значит,
конец тишине, конец работе. Смеющиеся, веселые
юноши и девушки, загорелые и совершенно черные
(и сам профессор был мулат) окружили Мартина
шумным кольцом.
Началась лекция. Мартин давно уже знал, что в
этой части небоскреба помещалась канцелярия Бемеринка, который в последний момент, накануне
Мартовского краха, приговорил к смерти двена­
дцать революционеров, тех «Двенадцать верных», ко­
торые вошли в историю Государства как последние
жертвы. На берегу озера Мичиган возвышается их
мавзолей.
73

— В этом кресле,— начал свою лекцию очкас­
тый мулат,— Уильяма Бемеринка хватил удар, ког­
да стало известно, что обворованная толпа разнесла
железные ворота банка, в котором Бемеринк хра­
нил свои доллары. Это были уже не сумерки золо­
той системы, а затмение их солнца! Наступила черная-пречерная ночь — банкиры, биржевики и по­
ставщики оружия бросались из окон, травились,
топились и стрелялись, чтобы избежать ответствен­
ности и возмездия.
Это был краткий обзор событий далекого про­
шлого, видимо хорошо знакомых и студентам. Сто­
явшие впереди еще слушали профессора, а осталь­
ные разбрелись по комнате, ощупывали мебель и
стены, вещи из дерева, стекла и металла, спорили
о том, для чего все это служило, расспрашивали,
что означают цветные пятна на висящих на стенах
картинах в золотых рамах. На одной из картин
на фоне развалин было изображено что-то вроде
засохших луж крови, а на них белели разбросанные
человеческие зубы. Владелец, очевидно, особенно
дорожил этим полотном — оно было вставлено в
великолепную широкую раму. На золотой таблич­
ке черными буквами было написано:
МОСКВА ПРОГЛОТИЛА ВОДОРОДНУЮ СУПЕРБОМ БУ

Слышались возгласы удивления. В комнате было
много и других вещей, вызывавших изумление и
смех, однако пора было двигаться дальше, надо
было посмотреть еще столько комнат и этажей!
Когда студенты проходили друт за другом в со­
седнюю комнату, Мартин обратил внимание на по­
следнюю пару, очевидно нарочно отставшую от
остальных. Черный юноша взял за руку белую де­
вушку. Мартин не видел лица девушки, он видел
только ее русые волосы, спускавшуюся на спину
тяжелую косу, перевитую голубой лентой. По удач­
ному сочетанию золотистого и голубого цветов я
не известно еще почему Мартин решил, что девуш­
ка необыкновенно красива. И его вдруг охватило
чувство острой жалости к этой незнакомой девушке,
74

он жалел ее так же, как жалел Маю, как жалел
всех белых девушек, поддавшихся очарованию нег­
ров. Ему хотелось вскочить, подбежать к задержав­
шейся паре, разнять их руки и отвести девушку в
безопасное место, к ее белым подругам.
Наконец и в соседней комнате наступила тиши­
на и Мартин смог вернуться к своей работе. Из
шкафа посыпались на пол документы из развязав­
шихся папок. Мартин уселся на толстый сверток
бумаг и стал просматривать и сортировать относя­
щиеся к разным процессам документы. На делах с
пометкой «Эндрюс» стояли черные крестики, озна­
чавшие, что это были процессы против негров. Нет!
После всего того, что случилось, у Мартина не было
никакой охоты рассматривать дела с черными кре­
стиками. Судьба как бы издевалась над ним, как
бы хотела испытать его объективность и бесприст­
растность историка! Раздосадованный, он начал
откладывать в сторону все дела с черными крести­
ками. И вдруг на глаза ему попалось имя — Мартин
Хиггинс.
Он даже испугался своего имени. Казалось, ктото окликнул его из далекого прошлого... Нет, все
это пустяки! Случайное совпадение, ничего больше!
И все же, сгорая от любопытства, он набросился на
эти бумаги.
Это был страшный и вместе с тем очень важный
для Мартина документ. Человек, который давал сви­
детельские показания, был не кто иной, как дав­
ний предок Мартина, — это можно было установить
по его личным данным, которые свидетель подтвер­
дил присягой. Совладелец фирмы Бум и Хиггинс—
тысяча девятьсот пятьдесят... год! Да, предок Мар­
тина в пятом колене!
Мартин Хиггинс, совладелец завода по произ­
водству патентованных лекарств, давал свидетель­
ские показания против негра Уолтера Чинка в том,
что этот Чинк изнасиловал белую женщину. Пока­
зания Хиггинса оказались решающими, и негра
посадили на электрический стул...
Дрожа от волнения, Мартин подбирал обрывки
документов, стараясь докопаться до истины« Он
страстно желал, чтобы негр был виновен,
75

Чинк обвинялся в том, что он изнасиловал Ба­
бетту Флит, а потом задушил ее. Он работал чи­
стильщиком ботинок перед дворцом Хиггинсов и
находился на жалованье у этой фирмы. В его обя­
занности входило чистить ботинки всем джентльме­
нам, входившим во дворец, — и больше ничего.
Бабетта была портнихой госпожи Хиггинс. Между
Чинком и Бабеттой вспыхнула тайная любовь, ко­
торую, к сожалению, не удалось скрыть. Сыграли
свою роль и ревность госпожи Хиггипс, и связь
Чинка с коммунистами.
Каждый документ, каждая строчка говорили о
вопиющей несправедливости, допущенной по отно­
шению к Чинку. Показания Мартина Хиггинса
были полны противоречий; в своем высокомерии
полновластного господина он даже и не пытался
придать им более убедительный вид. Все свидетель­
ствовало о том, что убийство было совершено наем­
ными убийцами и что за него дорого заплатили
шайке нью-йоркских гангстеров.
Многие документы исчезли, и картина была не­
полной, но и имевшихся материалов было вполне
достаточно! А чтобы не могло возникнуть никаких
сомнений, был здесь и приговор, по-соломоновски
вынесенный федеральным судьей господином Бемеринком. Как милость Чинку был предоставлен вы­
бор между газовой камерой и электрическим сту­
лом...
Мартин кончил читать. И постепенно у него
начали открываться глаза. С ужасающей ясностью
он вдруг осознал, что и он замешан в процессе
Хиггинса, что и он виновен! Только его преступ­
ление в современных условиях видоизменилось, за­
маскировалось, спрятав свое звериное лицо. Сей­
час уже нельзя убивать негров током высокого на­
пряжения или газом, как это делал его предок,
нельзя повесить на канделябре какого-нибудь чер­
ного Боба, обмазав его дегтем и вываляв в пуху,
нельзя больше распинать и топить их, прячась под
маской Ку-клукс-клана... Но и теперь еще можно
оказаться виновным перед неграми в своей злорад­
ной недоброжелательности, ревности, надменности,
высокомерии и самовлюбленности.
76

Он представил себе Боба, потомка черных му­
чеников, которому он, новый Мартин Хиггинс, го­
товит новые страдания. Он хочет отнять у Боба
его любовь! Но еще не все потеряно. Надо только
решиться, начать действовать, произнести нужные
слова, совершить честный поступок!
Мартин сам обвинит себя! А Мая пусть его су­
дит. Но идти к ней? Нет! Это свыше его сил! Он
поговорит с ее изображением! Как только он вер­
нется домой, он сейчас же вызовет Маю и скажет
ей о своем решении! Ведь он не видел ее с того
времени, когда так оскорбил ее...
— Мая! — начал Мартин, когда она появилась
на экране. — Мая, кланяйтесь от меня Бобу и пере­
дайте ему, что я дурак. Пусть он, если может, про­
стит меня...
Она холодно поздоровалась с ним, весь ее вид
словно говорил ему: «К чему лишние разговоры?
Только напрасная трата времени!» Но после пер­
вых же слов Мартина лицо ее потеплело от улыбки.
— Будьте счастливы с Бобом!— продолжал
он. — Я останусь вашим другом и буду вместе с
вами радоваться вашсму счастью...
— Мартин, Маргин! — услышал он ее голос.—
Завтра я праздную свой день рождения! Пригла­
шаю вас на прогулку! Мне захотелось поближе рас­
смотреть, что делает ветер с облаками. Не хотели
бы и вы отправиться завтра с нами на остров?
Да, он знал об этой прогулке. Погододелы сооб­
щают, что на западе ожидаются легкие облака.
И летающий остров готов к взлету...
— Я приду непременно!— пообещал он. — Там,
в облаках, мне будет легче сказать вам все. Вам
и Бобу...
— Я не хочу ничего слушать! — воскликнула
она. — Освобождайтесь от вашего балласта я под­
нимайтесь в облака!
К акая замечательная женщина! Она должна
быть счастлива! Отказавшись от нее, он отойдет в
сторону и приблизит ее счастье. А ее счастье за­
печатлеется навсегда в его сердце.
С радостью и нетерпением ждал Мартин за­
втрашнего дня. Вместе с Маей они не раз наслаж77

дались такими полетами. Крылья делают человека
невесомым — появляется ощущение удивительной
легкости, как будто тело состоит не из плоти и
крови, а соткано из того же материала, что и зори.
Грудь наполняет чувство неземной гордости, и ты
не знаешь почему, чувство благодарности, и ты не
знаешь, за что...
Мартин вспомнил, как еще совсем недавно он
лежал на спине вместе с Маей и Бобом на летаю­
щем диске в ста метрах над землей; этот диск,
который внезапно обрывался в воздушную про­
пасть, был покрыт белым песком, и на нем был
устроен пляж. Вокруг увитого виноградом павильо­
на стояли круглые столики под цветными зонтика­
ми, как на обыкновенном пляже. Вдали, под радуж­
ным балдахином дождевых струй, зеленела орехо­
вая рощица. Газон и ступени, ведущие в бассейн,
были влажные. Над летающим диском совсем
низко проплывали маленькие облака. И трудно
было различить, какие из них настоящие, а какие
сделаны в собственном «инкубаторе». Искусствен­
ные облачка в виде колечек выбрасывала высокая
воронкообразная труба — казалось, кто-то попыхи­
вает огромной трубкой.
Мая следила за тем, как легкий ветерок неви­
димыми щупальцами подхватывал колечки, теребил
и растаскивал их, пока от них ничего не остава­
лось...
Крылатые сидели на краю пропасти, как ласточ­
ки на карнизе. Другие кружились над островом,
опускались на него, а потом осторожно летели вниз,
пока не касались носком ноги твердой земли. Это
были новички, которые еще только испытывали свои
крылья и свои возможности, как начинающие ле­
тать птенцы. Для более опытных остров служил
лишь трамплином для далеких прогулок. Они мед­
ленно парили в воздухе, а когда приставали к пло­
щадке, то не размахивали и не кружили крыльями,
а просто складывали их, точно ангелы, спускаю­
щиеся на землю...
Мартин искоса поглядывал на Боба, который
после длительного полета спокойно и беззаботно
дремал рядом с ним. Его могучая грудь поднима­
78

лась и опускалась под глубоким вырезом майки,
лицо закрывал огромный лопух. Белая майка резко
оттеняла его кожу цвета черного дерева.
Чувства, обуревавшие тогда Мартина, были
очень сложными. Атавистические пренебрежение и
презрение к неграм, ревность и брезгливость —
все это являлось наследством глубокого прошлого,
жизни внизу! Но здесь, в прозрачной высоте, его
страсти улеглись. Атлетическое тело негра воз­
будило в Мартине одновременно любопытство,
удивление и восхищение и вместе с тем чувство
вины и стыда за своих предков. Ему казалось, что
с ощущением воздушной невесомости и человече­
ские отношения становятся более человечными,
грани сглаживаются, чувства смягчаются и облаго­
раживаются. Но, как только он вернулся па землю,
на пего снова начал действовать яд, который влили
в его сердце предки Хиггинсы...
В воздушном пространстве Мартин летел рядом
с Маей легко и свободно, не имея перед собой ни­
какой цели. Он испытывал знакомый всем крыла­
тым восторг, ощущая неземную легкость не только
в теле, но и в мыслях; для человека, кажется, нет
ничего невозможного под солнцем — он готов ре­
шиться даже на то, что свыше его сил! Ничего не
касаясь своим телом, опьяненный воздушной про­
хладой, словно освежающим вином, он несся в воз­
духе, точно перышко, подхваченное ветром. А, ко­
гда он стряхнет с себя, как приставшие песчинки,
все старое и рабское — заносчивость, мелочность,
тщеславие, — он поднимется еще выше,
еще
выше!..
— Мая! — воскликнул Мартин, захлебываясь от
радости. — Я знаю, вы любите Боба и меня вы не­
много любили... Молчите, не говорите ничего, про­
шу вас, я доджен вам сказать все, теперь или ни­
когда!
— Говорите, говорите! — подбадривала его Мая,
улыбаясь и заранее зная, что он хочет сказать ей.
Она направилась к проплывавшему невдалеке об­
лачку, оно слегка вздрагивало, словно дышало.
79

— Каким я был глупцом! Я был уверен, что вы
должны отдать мне предпочтение только потому,
что я белый и, значит, лучший! А все вышло из-за
того, что деды моих дедов во времена старой Аме­
рики угнетали своих черных братьев. Они навсегда
запятнали память о себе! Не моя вина, что я про­
исхожу от этого проклятого рода. Можно тут чтонибудь исправить, как вы думаете? Я уже решил,
что я сделаю это!
— Что вы сделаете, Мартин? — спросила Мая,
слегка размахивая загорелыми руками, чтобы уве­
личить скорость полета. Навстречу ей быстро при­
ближалось облако. Она нырнула в него и на не­
сколько мгновений исчезла в бесформенных клубах
белого пара. Мартин бросился вслед за ней. В лицо
ему пахнуло влажной прохладой, тело сковало хо­
лодом. Вынырнув, Мартин снова увидел Маю на
фоне голубого неба, она отдыхала, поджидая его. Ее
тело, покрытое мелкими капельками росы, блестело
па солнце.
— Что вы сделаете, Мартин? — повторила она
свой вопрос и стала кружиться вокруг него, как
стрекоза, сверкающая всеми цветами радуги.
— У вас два партнера, — сказал он наконец. —
Я хочу избавить вас от одного. Тогда останется
только один. Вот и все! Я уйду! Так будет лучше
и для вас и для меня...
— Вы могли бы это сделать? — спросила она,
насторожившись, и понеслась вперед.
— Это не так трудно! Надо только сразу — так
легче!
— Ну а вы? Что будет с вами?
— Со мной? Вы будете счастливы! А это самое
главное!
Но вот снова приближается облако. Впрочем,
это было не облако — не настоящее и не искусст­
венное, выпускаемое высокой воронкообразной тру­
бой и состоящее из маленьких клубочков пара. По
небу плыл надувной коврик, на котором можно
было отдохнуть, сложив крылья. В воздухе появи­
лось множество таких разноцветных резиновых
облаков различной формы. Они медленно двига­
лись к западу — подушечки, мячи, медвежата, горки
80

для катания, гондолы, крылатые ящерицы и другие
диковинки.
Стаи юношей и девушек носились на крыльях в
воздушных просторах; они играли в мяч, водили
хороводы. Игры их походили на игры на земле, хо­
тя и приобретали особенную легкость, словно под­
чиняясь каким-то птичьим законам. Во время этих
игр, перенесенных на неземные спортивные площад­
ки, крылатые думали и поступали так, как думали
бы и поступали птицы, если бы они обладали моз­
гом человека.
Мартин и Мая миновали весело гонявшихся друг
за другом крылатых юношей и девушек и настигли
облако, которое имело форму маленькой лодочки
для двух человек. Они поймали ее и уселись по обе
стороны лодки.
— Так, значит, вы... вы хотите, чтобы я вы­
шла замуж за Боба? — приступила к серьезному
разговору Мая.
— Да, я этого хочу! Тогда все станет ясным,
как солнце, как день...
— А как же вы? Вы останетесь ни с чем?
— Боб заключит вас в свои объятия! Разве это
не радость?
— Но ведь вы не Боб!
— Я знаю, что вы уже осудили меня. Моя белая
кожа была оскорблена тем, что он, черный брат,
лезет на клумбу с подснежниками. Это старый Мар­
тин Хиггинс зевнул в моей крови. Вот как обстоит
дело со мной, дорогая Мая! Здесь, в этих светлых,
девственных просторах, я понял, какое блаженство
делать счастливыми других. Не знаю только, со­
гласитесь ли вы, Мая, принять мою жертву, мой
выкуп — примете ли вы их так, как я предлагаю...
— Сразу видно, что вы учились в Академии поэ­
тов, — засмеялась она. — Скажите это просто, сво­
ими словами, без взлетов, без парения; представь­
те себе, что мы не висим в воздухе, а стоим обе­
ими ногами на земле!
— Я знаю, что говорю слишком много, — сказал
Мартин. — Но я рассчитывал, что здесь будет Боб.
Вы же сами обещали, что он полетит с нами. Поче­
му его нет?
( Ян Вайсе

81

— Боб теперь не может быть здесь, — улыбну­
лась Мая и стала потихоньку, незаметно подвигать­
ся к самому краю лодки, пока лодка не переверну­
лась. От неожиданного перемещения центра тя­
жести Мартин полетел кувырком вниз. Однако не­
сколькими взмахами крыльев он восстановил равно­
весие. Подплывая к нему, Мая заметила, что он
обиделся.
Она попробовала задобрить его:
— Мартин, Мартинушка, я не виновата, чест­
ное слово...
— Это вы нарочно!
— Что я могу с собой поделать, раз я такая
легкомысленная, — сокрушалась она.— А вы такой
благородный...
— Мне не до шуток,— отрезал Мартин.
— Это тяжесть вашего благородства нарушила
равновесие, — отпарировала Мая.
— Где Боб? — угрюмо настаивал Мартин.
Мая взяла его за руку, но он резко вырвал ее.
Зачем она издевается над ним? Он даже повернул
в сторону, словно желая улететь от нее.
— Ну, подождите, Мартин! Мы же летим к Б о ­
бу, я хочу вас проводить к нему, слышите? Летите
за мной! Не пожалеете!..
Мая летела впереди, опускаясь по спирали все
ниже и ниже, и ни разу не оглянулась.
Они приближались к земле. Позади вырастала
темная полоса леса, а перед ними пестрым ковром,
вышитым красками летнего дня, расстилалась до­
лина. Вдали горизонт окаймляло белое кружево хморя. Мартин и Мая медленно спижались над линией
моря, глубоко врезавшегося в сушу. Они закружили
над бухтой, в которой на якорях стояли океанские
гиганты, похожие на приморские дворцы и отели.
Их балконы и террасы пестрели цветами, в откры­
тых окнах развевались занавески. Еще издали М ар­
тин заметил, что на одном из этих колоссов про­
исходит что-то необычное. Судно было похоже на
белый замок с двумя башнями, на которых полос­
кались флаги. С борта, обращенного к причалу, бы­
ли спущены на набережную нарядно убранные
сходни.
82

Мая, описав последний полукруг над заливом,
легко опустилась на посадочную площадку одной
из башен. Мартин приземлился на другой. Внизу
под собой он видел множество черных и белых го­
лов, беготню вверх и вниз по сходням, до него до­
носились возгласы, рыдания, смех и плач.
Наконец он понял: на этом судне уезжают на
свою новую родину негры из Соединенных Штатов.
Черная мать — Африка, их прародина,-—ждет их.
И среди тех, кто пришел в последний раз обнять
своих черных братьев, наверное, находится и Майн
Боб. Вот почему она направила сюда свои крылья!
Мартину хотелось, чтобы сегодня все кончи­
лось. Но совсем не так. Он представлял себе, как
они соберутся все вместе — Мая, Боб и он, насту­
пит официальный, торжественно-трогательный мо­
мент— он откажется от своей любви, передаст Маю
Бобу и уйдет навсегда. Отречением от Маи он иску­
пит свою вину. Но теперь Мартин видел, что все
пройдет не так легко и безболезненно, что его ожи­
дают мучительные завтра, что ему и дальше сужде­
но терзаться.
С башни Мартин видел, как на палубе судна,
украшенной флагами и гирляндами из цветов, про­
исходил последний акт прощания. Прощались белые
с черными и черные с черными. Мартин сразу же
уэнал черного боксера Бэртона и находящуюся ря­
дом с ним тощую блондинку в темных очках, кото­
рая уезжала вместе с ним в Африку. Он увидел
негритянского поэта Алана Грума, окруженного
воздушным букетом белых девушек, на глазах ко­
торых дрожали слезы не то от смеха, не то от плача.
Сколько белых рук пожимало черную руку гроссмойстера и профессора Шахматной академии Джо
Полла! Черная танцовщица Джессика Уорлен про­
щалась с поклонниками своего дарования всех цве­
тов кожи и вытирала заплаканные глаза кружев­
ным платочком. Белые матроны обнимали пухлень­
кого погритенка и передавали его с рук на руки.
У многих уезжающих на шеях были венки из жиных цветов. Огромный негр, наклонясь через борт,
поднимал сжатый кулак, прощаясь со стоящими на
Порогу, и кричал:
4*

83

— Спасибо вам, белые братья! Мы никогда не
забудем!..
При виде этих полных любви, трогательных сцен
на душе у Мартина стало и грустно и радостно. Ему
хотелось побежать к ним и удержать их — не уез­
жайте, милые, останьтесь с нами и простите нас,
Хиггинсов, меня, Мартина Хиггинса, простите! Он
увидел, что Мая кивает ему с другой башни, при­
глашая его к себе, и освобождает для него место на
площадке. Он сделал несколько взмахов крыльями
и опустился рядом с ней, как голубь, перелетающий
с карниза па карниз. Мая взяла Мартина за руку и
обратила его внимание на то место внизу, где
волны прощания вздымались как будто выше, где
рукопожатия были как будто крепче, а объятия —
горячее. Там, среди молодых людей и девушек,
стоял Боб.
— Вы видите его? — спросила Мая, и в ее голо­
се Мартин уловил скрытую гордость и радость. Он
вполне понимал ее!
— Ваш жених, Мая! Ваш капитан, если вы бу­
дете рулевым, ваш рулевой, если вы будете капи­
таном!
Ему хотелось произнести эту фразу особенным,
проникновенным голосом, а получилось фальшиво
и напыщенно. Вдруг он побледнел, увидев, как
среди окружавших Боба людей появилась черная
красавица в матросской шапочке. Она подошла к
Бобу, обняла его вокруг пояса своей нежной рукой
и положила ему на плечо голову так спокойно и до­
верчиво, как это могла сделать только жена или
возлюбленная.
В первый момент Мартин возликовал. Но тут
же опомнился, ему стало стыдно за свое низкое,
почти инстинктивное чувство. В порыве самоочище­
ния ему захотелось сделать что-нибудь хорошее,
пойти против самого себя, против своего страстного
желания, подавить в себе невольную радость, че­
му-то воспрепятствовать, что-то спасти. Он встал
перед Маей, заслоняя собой влюбленную пару. Но
Мая уже успела увидеть их и, возможно, даже
рлпыле, чем Мартин. Она моментально поняла его
84

маневр и приняла трагический вид, но в глазах у
нее засверкали веселые искорки.
— Не утруждайте себя, мой друг, — сказала она
упавшим голосом. — Я все вижу! Дон-Жуан! Он из­
менил мне!
— Может быть, это его сестра, — произнес Мар­
тин, стараясь и свое сердце заставить желать это­
го. Но девушка в матросской шапочке вдруг за­
смеялась так звонко, что даже сюда к ним донесся
ее воркующий смех.
— Как она смеется!— воскликнула Мая. — Сест­
ры так не смеются! Сразу можно понять! Это его
возлюбленная!
Благородство Мартина снова подверглось тяж е­
лому испытанию, снова в нем появилась трещина.
Сам того не желая, Мартин начал надеяться, что
так оно и есть, что Боб любит другую девушку, та­
кую >ко черную, как и он сам...
Но вдруг Мартин обратил внимание на то, чего
раньше не замечал и что в корне меняло положение.
Он стал пристально следить за всем, что происхо­
дило внизу вокруг Боба и его подруги. И, в самом
дело, не оставалось больше никакого сомнения.
Вначале Мартин упустил из виду одну подроб­
ность: не Боб прощается со своими приятелями нег­
рами, уезжающими в Африку, а, наоборот, прияте­
ли остаются и прощаются с Бобом, который уез­
жает. Только теперь Мартин все понял. Он изум­
ленно посмотрел на Маю.
— Боб уезжает! — воскликнул он.
— Ну и что же?
— Вы об этом знали?
— Конечно, знала...
— И что Боб любит другую девушку?
— И это знала.
— Так, значит, это было наказание...
— Нет! Испытание!
— Но я заслужил... наказание...
— Вы хотели пожертвовать собой из любви ко
мне! Я никогда не узнала бы об этом, если бы не
было этого испытания.
Мартин покраснел и, чтобы перевести разговор
на другую тему, спросил:
85

— Что же вы? Почему вы не внизу? Почему не
прощаетесь с Бобом?
— Я думаю, что мы уже попрощались...
— Значит... значит, вы его не любите? — облег­
ченно вздохнул Мартин.
— Я люблю свою работу, свое искусство. Я лю­
била Боба ничуть не больше, чем любую из моих
моделей. А вот вы... вы проявили такое благород­
ство, такое великодушие, что мне даже жаль
чего-то...
— Чего же вам жаль?
— Что вы так легко отказались от меня. Ваше
благородство, собственно говоря, было жестоким.
Я предполагала, что вы все же будете бороться за
меня, как в былые времена мужчины боролись за
женщин...
Мартину хотелось сказать ей, что ему не так
уж легко было отказаться от нее. Он достаточно
силен, чтобы бороться за нее — силой ли своих
мускулов или хитростью и коварством, как это де­
лали варвары, но он не имел на это права, потому
что чувствовал свою вину. Мартин схватил Маю за
руку и так сжал ее, что Мая вскрикнула. И потом,
вырвав руку, она долго дула на красные отпечатки
его пальцев.
— Теперь я верю вам, — сказала она с покаян­
ным видом. — Бороться с самим собой и одержать
победу — это, несомненно, гораздо труднее, чем
одержать победу над соперником...
Внезапно голос Маи был заглушен звуком сире­
ны. Но на этот раз это было не протяжное тревож­
ное завывание, поднимающееся вверх, а потом по
гамме звуков скользящее вниз, к предельно низко­
му, глубокому тону, который даже нельзя назвать
звуком. Теперь ликующий, все усиливающийся звук
сирены поднялся до высокой, вибрирующей поты и
остановился на ней. Сирена три раза аукнула и за­
молкла.
Это был первый сигнал к отплытию. С берега
на краспый ковер сходней посыпался град цветов
и зеленых веточек. И почти одновременно хор, со­
стоящий только из басов, затянул старинную песню,
памятную еще со времен угнетения черной расы...
86

Солнце уже клонилось к западу. Сквозь тонкие,
прозрачные облака оно походило на желток, вылив­
шийся из разбитого яйца. Его лучи заиграли в длин­
ном ряду окон и позолотили все вокруг...
Но вот раздался второй сигнал, и морской дво­
рец задрожал. Провожающие торопливо сбегали по
сходням, которые начали подниматься. Медленно и
незаметно плавучий дворец стал удаляться от бе­
рега. Над ним появилось несколько крылатых. Они
кружились над башнями и распугивали стаи чаек,
собравшихся было сопровождать судно. Эти крыла­
тые были любителями плавания в воздухе; их еще
утром поднял в высоту летающий диск и теперь,
к вечеру, они возвращались на землю. Летающий
остров плавно садился на воду, и крылатые в по­
следний раз кружились в лучах заходящего солнца,
напоминая голубей, которые летают в сумерках, пе­
ред тем как угомониться на ночь.
Мая помахала им платочком.
— Видите? Видите? Люди-ласточки! Люди-орлы! Люди-соловьи! — воскликнула она и продолжа­
ла мечтательно: — Крылья дают гораздо большую
свободу, чем ноги! Мне хотелось бы все время па­
рить в воздухе и никогда не чувствовать усталости,
а внизу, на земле, только ночевать, иметь свое
гнездышко, а утром опять вверх, к облакам...
Но Мартин даже не взглянул вверх, он не сво­
дил глаз с Маи. Как зачарованный смотрел он на
нее, все еще не веря, что она уже его. И вдруг он
испугался, заметив, что Мая расправляет крылья
и собирается взлететь, не говоря ему ни слова, как
бы совершенно забыв, что он стоит рядом, и как
будто желая скрыться от него в сгущающихся су­
мерках.
— Куда вы, куда? — закричал он в тревоге.
— За мной!
Мартин сообразил, что уже пора покинуть суд­
но, что оно слишком далеко отошло от берега. Кры­
латые, которые все еще кружились над удаляю­
щимся морским гигантом, решили предоставить его
чайкам, а сами один за другим направлялись к
земле.
Бросив прощальный взгляд на вспыхнувший ог­
87

нями плавучий дворец, с которого доносилась тан­
цевальная музыка, Мартин устремился за Маей.
Они направились к берегу. На небе догорали по­
следние лучи заходящего солнца. А над ним из
тяжелых туч и легких облаков возникала какая-то
сказочная страна, созданная из пены, ваты и шелко­
вых нитей. Ее краски и очертания непрестанно ме­
нялись, фиолетовые проливы то расширялись, то
сужались, острова превращались в озера и озера —
в острова. Исчезали розовые берега, из нагромож­
денных туч сползали языками в море ледники, оди­
нокие морены устремлялись ввысь, коробился тон­
кий карминовый мол, улетали материки; казалось,
что здесь в течение мгновения повторяется вся мно­
говековая история земли...
Мартин опечалился, заметив, что Мая оставила
в стороне чудесную страну заходящего солнца и на­
правляется к городу, уже погруженному во мрак.
— Мая, Мая! — окликнул он ее. — Куда вы то­
ропитесь?
Она слегка повернула голову в его сторону, что­
бы он мог ее услышать.
— Домой! — ответила она. — Вы можете меня
проводить! Я вам очень благодарна за прекрасно
проведенный день!
Они медленно снижались над городом-садом, по­
ка не коснулись верхушек тополей, выступавших
над рощей вокруг Манной виллы. Мая легко опу­
стилась в углубление между кучами мелкого белого
песка, как в мягкую постель. Мартин же, попав в
тень деревьев, потерял ориентацию и упал в не­
скольких шагах от Маи на клумбу с тюльпанами.
Мая засмеялась, увидев, как он вскочил на ноги и
быстро выбирается оттуда, расстроенный и сму­
щенный, как балансирует среди цветов, стараясь не
наступать на желтые тюльпаны и наступая на
красные, которых в темноте не было видно. Мая
давно уже поднялась на ноги. Она быстро подбе­
жала к дому и нажала кнопку у дверей; в кронах
деревьев зажглись круглые фонари. И, хотя можно
было различить каждый листочек в отдельности,
все кругом казалось нереальным, как будто в кро­
нах каштанов и лип вдруг возник какой-то новый.
8Я

призрачный мир. Из полумрака выступили клумбы
роз, гладиолусов и пионов. Они заиграли всеми
цветами радуги, такие яркие и удивительные, как
если бы их увидел слепой, который внезапно про­
зрел. При ярком освещении стали видны также и
повреждения, которые причинил Мартин круглой
клумбе.
— Тюльпаны ждут вас! — сказала Мая.
— Я все приведу в порядок, — обещал Мар­
тин.— Я буду вашим садовником...
— В таком случае вам надо пораньше встать.
Наш коврик взлетает рано утром...
— Я приду туда! — радостно воскликнул Мар­
тин.
Мая улыбнулась.
— Мы выкупаемся в утренней заре!
Когда они прощались, желая друг другу покойпой ночи, Мартин еще раз взглянул на небо, а по­
том вокруг себя.
— Наверху прекрасно, — сказал он. — Но на
земле, Мая, на земле еще прекраснее...

С огромным увлечением и творческой радостью
я писал этот рассказ в течение двух месяцев, без
передышки. Мне казалось, что я создаю что-то за­
мечательное, но теперь, когда я перечитываю на­
писанное, тяжелые сомнения овладевают мною. Не
знаю. Иногда мне кажется, что я написал хорошо,
а иногда— что плохо. То я торжествую, то прихо­
жу в отчаяние; мне хочется убежать подальше,
рвать, жечь — и снова я возвращаюсь: нет, не так
уж плохо, может быть, может быть... черт его
знает!
Довольно! Теперь я имею право несколько дней
отдохнуть и набраться новых сил.

Я прогуливался по новой улице. Поселок был
только недавно достроен, ряды домов еще свети­
лись белизной — это был целый городок. Над ним,
немного в стороне, поднимается невысокая труба
тепловой станции. Труба вместо колокольни ко­
стела. Как прозаично! И в то же время — ведь это
храм солнца, в котором зимой происходит великое
превращение. Не вина в кровь, а воды в пар, кото­
рый, как кровь, течет во все дома и дает людям
тепло.
Я встретил Либу. Она задумчиво шла с книгой
под мышкой. В другое время я, может быть, и уди­
вился бы, встретив ее здесь, но сейчас я был про­
сто рад. Блестящ ая возможность высказывать вслух
мысли, которые пришли мне здесь в голову...
— Смотри, — говорю я, — вот так я представ­
ляю себе жилища людей завтрашнего дня. У жите­
лей этого поселка есть газ, электрические кухни,
паркеты, теплофикация, альпийские горки в сади­
ках. Такими будут жилища в будущем. У живу­
щих здесь людей имеются все предпосылки стать
90

преданными и самоотверженными гражданами го­
сударства, служить примером для тех, у кого еще
нет таких условий. Думаю, что именно здесь я ско­
рее всего найду того, кого ищу. Либа, ты не знаешь
кого-нибудь из этого поселка?
— Только, дядя, особенно не воображай!— гру­
бовато проговорила Либа. — Я знакома с пани Коуделковой, она живет здесь. Ее муж работает на з а ­
воде Моторлет. Пока они жили в бараке На То­
польке, она была активной коммунисткой, скромной
и трудолюбивой. Во временном поселке вокруг за­
вода вообще живут самые лучшие коммунистки из
всех, каких я когда-либо встречала. Но стоит им
переселиться в новые дома... Коуделкова была про­
токолистом местной партийной организации. А, как
известно, обязанности протоколиста обыкновенно
берут на себя только самые исполнительные члены.
Но, с тех пор как она переехала в новый дом, она
стала изображать из себя барыню. Да что говорить!
На собрание ее и на аркане не затащишь. Из эгого, дядя, можно сделать вывод, что повышение жиз­
ненного уровня в некоторых случаях влечет за со­
бой понижение духовных интересов. Коммунистка
стала мещанкой...
— Но это может случиться только теперь, когда
люди живут неодинаково! — сказал я. — Об этом
можно было бы написать поучительный рассказ.
Люди, которые вполне заслуженно получили здесь
домики— а их большинство, я уверен в этом, —
люди скромные и без претензий. Их есть царство
будущего...
— Д ядя!— перебила меня вдруг Либа.
— Ну что?
Она многозначительно улыбнулась.
— У меня есть для тебя новый герой! Он словно
создан для твоего романа, как яйцо для омлета...
— Ну, так выкладывай скорее! — сказал я, хо­
тя мне и трудно было проглотить этот омлет.
— Сегодня не буду, я расскажу тебе в другой
раз; изумительно интересный человек!
— Мужского рода? — полюбопытствовал я.
— Так точно!
— Откуда ты его знаешь? — пристаю я.
91

— Он мой знакомый! — соизволила пояснить
она.— Иногда он провожает меня, то есть, вернее,
я провожаю его!
— Ты его?— удивляюсь я.
— Я иногда захожу к нему...
— Ну а что Еза? Он знает об этом? Или ты по­
рвала с ним? — Она пожала плечами.— Скажи хоть
что-нибудь!
— Пока ничего не скажу. Подожди немного!
Могу тебе только сообщить, дядя, что он большой
оригинал. Собственно, я познакомилась с ним, если
хочешь знать, из-за тебя, чтобы найти тебе не бу­
мажного, а настоящего героя — из плоти и крови!
Слова Либы немного озадачили меня. Девушка
влюбилась бог весть в кого и теперь все сваливает
на мой роман. Бедняжка Ёза! Впрочем, какой он
бедняжка? Просто дурак и лентяй. Такая замеча­
тельная девушка! Я должен еще раз поговорить с
ним по душам...

Собственно говоря, я должен быть благодарен
Ёзе! Он дал мне тему для рассказа, в котором я
вывел такого вот лентяя, описал, каким он станет
в обществе будущего, как он будет себя вести и
какие у него возникнут возможности проявить себя.
В общих чертах рассказ уже готов. Стоит мне
только перечитать часть того, что я уже написал, и
дальше все пойдет как по маслу. Но как назвать
этот рассказ?

Я заканчиваю рассказ о Фране. Не могу только
никак придумать подходящее название. «Песня тру­
да»? Нет, это звучит как-то подозрительно. «Рас­
сказ о лености»? Иногда название само всплывает
на поверхность еще до того, как наполнится чаша
92

рассказа. Например, мой «Мастер долголетия*.
Сейчас мне кажется, что это название пришло мне
в голову сразу же, как только я увидел моего за­
стенчивого старичка. Или вот «Капля яда*. Это за­
главие само вытекало из содержания рассказа;
я знаю, что не смог и не сумел бы назвать рассказ
иначе!
А теперь я ломаю себе голову... Может, назвать
просто «Франя»? Знаменитые писатели часто назы­
вали свои произведения именами героев. И это впол­
не правильно, если герой является выразителем
основной идеи и центральной фигурой произведе­
ния! Один за всех. «Жан Кристоф» у Ромен Роллана! Но чаще имя героя появляется в заглавии толь­
ко по необходимости, только потому, что писатель
не может придумать ничего лучшего!
Еще раз перечитываю свой рассказ о Фране. Это
очень хорошее средство, чтобы найти название, ко­
торое попало бы «в точку»! Иногда одна фраза в
тексте, часто даже одно слово зажигает в вообра­
жении отчаявшегося писателя спасительный огонек!
А бывает, что и не зажигает. Как у меня сейчас.
Не могу ничего придумать! Но что это я недавно
написал в своем дневнике о Ёзе, пока как следует
не разглядел его? Человек будущего, до мозга ко­
стей новый человек! Блестит со всех сторон, с виду
хрустальная ваза!.. Да, ваза, но только...

В А З А

С

Т

Р

Е

Щ

И

Н

О

Й

вое вступление в жизнь Франя
Калоус ознаменовал книжкой сти­
хов. Как и большинство юношей
его времени, он выражал в стихах
радость от того, что живет на свете, наивное удив­
ление человеческой жизнью: как могло случиться,
что именно ему было дано прозреть, увидеть мир,
населенный такими же совершенными существами,
как и он сам! Он едва не захлебывался от детского
восторга при виде земного величия. Кое-где в сти­
хах проскальзывало недоумение: откуда все это
взялось, кто такой, собственно, человек, где он чер­
пает силу и мощь для подчинения себе старой при*
роды и создания новой?
Мелькала и тень беспокойства: к чему все это
приведет, если человек в своей одержимости будет
продолжать преобразовывать мир, повелевать за­
конами материи, вмешиваться в круговорот атомов,
использовать их тайны для того, чтобы и невоз­
94

можное стало возможным? Человек освободил и ис­
пользует для себя силы, скрытые в камне, воде и
эфире, которые при естественном ходе развития
проявились бы через многие миллионы лет. Однако
эти тревожные мысли появлялись лишь случайно
и были скорее вычитаны, чем выношены. Ф раня
в основном и в первую очередь отдавался в своих
стихах радостным настроениям, пел и ликовал, не
задумываясь глубоко над тем, какими путями мир
достиг своего благополучия, что предшествовало
сотворению этой чудесной земли и какой ценой все
это было куплено. Он только выражал свое удов­
летворение от изобилия всего и для всех — поэзии
и музыки, фруктов и прекрасных тканей для одеж­
ды статуй и картин, автомашин, крыльев и само­
летов, песен и танцев, далеких городов и гор для
путешествий, освежающих и вдохновляющих напит­
ков, книг и симфоний и многого другого, создан­
ного виртуозными руками поэтов, изобретателей,
композиторов и поваров.
Но пе все одинаково умеют пить из источников
красоты и приятности, писал в своих стихах Фра­
ня. И сейчас еще встречаются нищие духом — но
только по своей собственной вине! Мир предостав­
ляет им тысячу прекраспых возможностей, а они
отказываются от девятисот девяноста девяти из них.
Глупцы, они пьют лишь из одного источника и посвоему счастливы, как курица, которая приходит в
восторг от найденного ею зерна. Существуют люби­
тели красок и холстов, которые никогда не вступят
в царство музыки. Существуют и такие музыканты,
которые сами себе запрещают вход в рай поэзии.
Однако, к сожалению, и Франя избрал для себя
только приятное в жизни, для познания которого
ему не приходилось особенно ломать голову, пре­
одолевать сопротивление самых замечательных кле­
ток своего тела, содержащихся в мозгу.
Чтобы придать большую глубину своим стихам,
Франя даже пококетничал со смертью. Какая ж а­
лость, все мы должны когда-то умереть! — скорбел
он, будто смерть уже стояла у его порога. Сегодня
ты создатель и властитель мира, подчинивший себе
огонь и воду, а завтра ты превратишься в прах,
05

в кучку пепла. Когда завершается жизненный путь
человека, он исчезает с лица земли так же безро­
потно и унизительно, как комар, как майский жук!
Всего, может быть, на несколько секунд (по срав­
нению с вечностью) удалось человеку продлить свое
земное существование; попугай и слон — и те жи­
вут дольше! Мозг и руки человека, которыми он тво­
рит чудеса, в один прекрасный день исчезнут бес­
следно — вернее, не исчезнут, а падут на самую
низшую ступень, превратившись в пепел и прах.
Так сетовал Франя.
В то время было принято, чтобы молодой чело­
век, вступающий в жизнь, издал книгу стихов, вы­
ставил свои картины, исполнил перед публикой со­
зданное им музыкальное произведение или как-ни­
будь иначе проявил свою склонность к искус­
ству.
Настал золотой век поэтов. Поэзия была теперь
уже не роскошью, а одной из насущных потребно­
стей человека, как вода и вино, как фрукты или
мясо птиц и рыба. Устраивались концерты поэзии,
международные конкурсы и олимпиады. Человече­
ская речь достигла такого совершенства, утончен­
ности и благозвучия, что многие не могли удер­
жаться и выражали свои мысли в стихах, а потом
это входило в привычку и они, сами того не заме­
чая, начинали вообще говорить стихами. Другим
полюбились образы и метафоры. Были и такие,
которые могли на память декламировать целые
страницы и даже целые произведения из классиче­
ского наследия давно минувшей эпохи. Появились
и сумасброды, которые в своем стремлении дока­
зать умение владеть языком быстро и бегло гово­
рили рифмованной речью, заменяя поэзию бездуш­
ным рифмоплетством. Иные шутники играли язы­
ком, как мячиком, выдумывали новые слова или же
употребляли давно забытые выражения. Но крити­
ка не обращала на них внимания, считая их без­
вредными. Появились и формалисты, которые пре­
дали проклятию шипящий звук «ш». Они писали
свои стихи без этого звука, который якобы напо­
минает своим змеиным шипением о низших су­
ществах и нарушает благозвучность языка. Вместо
96

шепота, шороха и шелеста в их стихах слышались
лишь крик, скрип и хруст.
Большой популярностью пользовались и другие
виды языковых игр. Оказалось, что не только че­
ловеческий голос, но и язык является изумитель­
ным инструментом, на котором можно виртуозно
играть.
Однако много призванных, но мало избранных.
Ничего не может быть проще, как издать книжку
стихов на особой бумаге, напечатать ее особым
шрифтом и снабдить ее особым переплетом. Но ху­
же обстоит дело с читателями... Люди отвыкли от
ненужного притворства. Получив в подарок книгу
стихов, они правдиво высказывают свое мнение
честолюбивым
стихоплетам,
которые,
здраво
поразмыслив, вскоре оставляют свои напрасные
попытки...
Франина книжка стихов была принята благо­
склонно. Правда, стихи были несколько наивны,
поэт значительно все упростил. Действительность
была немного иной, гораздо сложнее, но, несмотря
на это, книжка вызвала интерес. У нее было свое
лицо, оригинальная напевность стиха, местами про­
скальзывали никем еще не высказанные мысли.
Редакция одного из ведущих лирических журналов
обратилась к Фране с просьбой написать для их
журнала стихотворение. Готовилось озвученное
издание его книги. Франю пригласили в клуб лири­
ков. На литературном вечере чтица продекламиро­
вала одно из его стихотворений. Франя был в вос­
торге. Он восхищался сам собой. Ему казалось
невероятным, что это он написал такую замечатель­
ную вещь. Правда, в некоторое заблуждение его
ввела девушка, декламировавшая его стихи. Ее
юный вид, одухотворенное лицо, красивый рот, —
все это казалось неотъемлемой частью его стихов,
а серебристый голосок девушки тоже как будто
принадлежал стихотворению и был создан Франей.
Таким образом Ф раня за одну ночь стал поэтом.
До этого времени он жил тихо, но с большими пре­
тензиями, незаметно, но без определенных правил
и системы, совершенно один в удобной трехкомнат­
ной квартире. Только отец изредка приезжал к не­
97

му. Он был известным климатологом и постоянно
находился в разъездах между Шпицбергеном и Ч у­
коткой. Во время одной из таких поездок Ф раня ли­
шился матери, которая обычно сопровождала отца.
Однажды где-то недалеко от полюса, на треснувшей
льдине, она вышла в снежную бурю из домика и
направилась к расположенной невдалеке наблюда­
тельной станции. Ее гнал туда страх за мужа, нахо­
дившегося в этот момент па станции и пережидав­
шего ураган. Не обращая внимания на уговоры и
запреты, она вышла — и не вернулась. Один из
островов северного архипелага был назван в ее па­
мять «Зузана».
Итак, Ф раня был предоставлен самому себе. Он
поступил в Классический институт. Однако после
пяти лет учебы — надо сказать, не очень успеш­
ной — он перескочил в Высшее литературное учи­
лище, избрав поэтическую ветвь. Говоря образно,
Франя спрыгнул с этой ветви раньше времени,
считая себя уже законченным поэтом. Он пришел
к такому убеждению после того, как было напеча­
тано несколько его стихотворений, которые обра­
тили на себя внимание. Пользуясь всеми удобствами,
которые предоставлял обитателям комфортабельный
жилой дворец, Франя прекрасно устроил свою жизнь.
В этом дворце, казалось, все было заранее приготов­
лено специально для него. Если Фране хотелось
есть, он заходил в буфет, подкреплялся холодными
закусками или глотал бутерброды. Утром, когда все
работали, он слонялся по пустым клубным помеще­
ниям, заходил в биллиардный зал и до одурения го­
нял по зеленому сукну шары из слоновой кости.
Соскучившись, он шел в черно-белый зал, расстав­
лял шахматные фигуры, принимался решать какуюнибудь задачу — и, конечно не решив ее, смахивал
фигуры в ящик и со скучающим видом отправлялся
дальше.
Вот он приоткрыл дверь в одну из комнат дет­
ского сада, но вырвавшееся из нее веселое щебе­
тание детворы заставило его захлопнуть дверь. За­
бравшись в склад с игрушками, он с интересом
пускал маленькие поезда, пароходики, автомобиль­
чики. Все каким-то чудом начинало двигаться. Из
98

ворот механической мастерской выезжали замысло­
ватые машины, по воздуху пролетела ракета на
Луну. Услышав скрип дверей, Ф рапя прятался за
полки — это няня в белом халате приходила за иг­
рушкой. Иногда Франя блуждал по парку вдоль бе­
лых металлических сеток, которыми были обнесены
корты и спортивные площадки, в это время дня
пустые и безмолвные, словно вымершие.
После двенадцати наконец начинали появляться
люди. Как невероятно долго они умывались и пе­
реодевались к обеду, прежде чем собраться в го­
стиной в ожидании гонга. Обед тянулся беско­
нечных два часа; Ф раня с нетерпением ждал, когда
снова оживут клубные помещения, площадки, игор­
ные залы и кинотеатры. Такая жизнь казалась ему
вполне естественной, даже во сне он не мог пред­
ставить себе, что может быть иначе...
Теперь, когда Франя стал признанным поэтом,
ему особенно не хотелось ни раздумывать, пи раз­
мышлять, он даже перестал читать новые книги сти­
хов, которые ежедневно слетались к нему на стол,
как стаи разноцветных птиц. На него находило
вдохновение только тогда, когда он снова и снова
читал и перечитывал хвалебные статьи о своей
книжке и письма знакомых и незнакомых любите­
лей поэзии, которые благодарили его за прекрасные
минуты, доставленные им чтением его стихов. Тог­
да (чаще всего это бывало ночью) Франя с лихора­
дочной поспешностью принимался писать новые
стихи, словно боясь упустить что-то. Он отрывался
от работы только для того, чтобы выпить очеред­
ную чашку черного кофе, который закипал за не­
сколько секунд с помощью ультразвука. Когда
Франю бросало в жар, он нажимал на рычажок, и
в комнате сразу же становилось холодно, как в хо­
лодильнике. Регулятор через некоторое время вос­
станавливал такую температуру, какая была нужна
для его творческого вдохновения.
С некоторым опозданием вспомнил Франя о
своей Маргаритке. К тому времени уже спали под­
нявшиеся волны интереса к его первому произведе09

пию. Как-то слишком быстро, как казалось Фране,
наступило затишье, белая пепа снова превратилась
в воду.
Он вдруг почувствовал себя виноватым перед
своей подругой. Без малого две недели он не вы­
зывал ее изображение и не встречался с ней. Прав­
да, он хотел слегка наказать ее за то, что она ни­
когда не восторгалась его стихами так, как они
того заслуживали. Нельзя сказать, чтобы они ей
не нравились, она не только хвалила их, но и хо­
рошо понимала. Но Фране этого было мало. Марга­
ритка не умела загораться, не приходила в изум­
ление, не восхищалась его стихами так, как восхи­
щался ими и самим собой Франя — на что он спо­
собен!
На следующее утро, как только он оделся и на­
тер лицо освежающим кремом против роста усов и
бороды, он вызвал ее голос и изображение. Голос
раздался моментально, изображения пришлось по­
дождать.
— Сейчас, сейчас, я только немного приведу се­
бя в порядок...
Наконец он увидел ее, немного побледневшую —
возможно, в этом был виноват старый проекцион­
ный аппарат, — но улыбка была такой же милой и
прекрасной.
— Ты на меня сердишься, — произнес он вместо
приветствия, хотя по выражению ее лица этого
нельзя было сказать.
— За что мне сердиться? — искренне удивилась
она. — Ты себя чувствуешь в чем-нибудь виноватым
передо мной?
— Об этом мы еще поговорим, Маргаритка! Я
приеду за тобой на машине хоть сейчас...
— Легко сказать — сейчас. Ты же знаешь, что
я не могу. Мне остается всего шесть минут, а то
я опоздаю...
— В таком случае я приеду после обеда, в два!
Я должен тебя видеть, мне нужно о многом, очень
о многом поговорить с тобой...
— Лучше приходи пешком, мне хочется прой­
тись. Ну, до свидания!
100

— Подожди, подожди, еще одно слово..;
— Не задерживай меня!

Ф раня немного рассердил Маргаритку тем, что
не пришел к ней пешком. Но он чувствовал потреб­
ность в быстрой езде и ветре. Он хотел ощущать
близость девушки, слегка касаться локтем ее руки,
но при этом не смотреть ей прямо в глаза; хотел,
как бьт между прочим, в непринужденном разговоре
выведать у нее ее мнение о себе, выяснить, отдает
ли она себе полный отчет в том, с кем она, собст­
венно, сидит. Как, плохо она его знала, как мало
ценила его! Нет, он не может так легко простить
ей. А впрочем, он все ей простит, даст ей возмож­
ность вместе с ним насладиться сладкими плодами
его успехов.
И вот они покатили в его кремово-желтой элек­
тромашине со спущенным передним стеклом по вы­
тянутой ленте автострады, под которой проходил
ток высокого напряжения, автоматически приводив­
ший в движение весь транспорт.
— Я приношу извинения, — начал осторожно
Франя. — У меня действительно не было времени
последние две недели...
— О, это вполне понятно, — спокойно сказала
Маргаритка, едва вздрогнув. Не слова, а это не­
вольное движение убедило Франю в том, что для
нее далеко не все понятно.
— Это отчасти и твоя вина, — предпочел он пе­
рейти в наступление и, искоса взглянув на нее, на­
правил машину в ряд предельной скорости.
Они неслись со скоростью сто километров в час.
Ф раня для пущей важности держал в руках
руль, хотя теперь в этом не было необходимости —
расположенный сзади фотоглаз автомашины тормо­
зил и заботился об их безопасности, если какой-ни­
будь шальной сумасброд, как ветер, обгонял их.
— Я не отрицаю, — сказала Маргаритка без те­
ни гнева, — я сама могла, конечно, вызвать тебя.
Но у меня сейчас столько работы...
Франя усмехнулся. Он всегда усмехался, когда
она начинала говорить о своей работе. Маргаритка
101

была специалисткой по созданию новых куша­
н и й — у нее даже был «Орден качества», но она ни
разу не похвалилась им. Когда Маргаритка жало­
валась, что у нее много работы, она при этом не
говорила, что это за работа. Кроме приготовления
кушаний, она писала гастрономические стихи, в ко­
торых воспевалась красота цвета, вкуса и запаха
новых блюд, красота наиболее необходимая и по­
тому наиболее совершенная. Ее стихи часто декла­
мировались в столовых и на званых обедах, когда
подавались блюда, воспеваемые в этих гастрономи­
ческих одах. Франя познакомился с Маргариткой
не как с гениальной кулинаркой, а как поэт с поэ­
тессой, хотя, надо сказать, он отдавал в конце кон­
цов предпочтение ее произведениям на блюдах, а
не на бумаге.
— А что же я должен говорить в таком слу­
чае, — произнес он усталым голосом. — Ты не мо­
жешь себе представить, чего только мне ни приш­
лось делать за это время — для одного это слишком
много!
И он собирался пространно рассказать ей, как
его дергали, как он валился с ног и изнемогал под
сладким бременем всеобщего внимания и общест­
венных обязанностей, но она выразила все это од­
ним лишь словом:
— Бедняжка!
Франя воспринял ее ответ как насмешку и обру­
шился на нее:
— Теперь я вижу, что ты ничего не понимаешь.
Если бы я не знал тебя так хорошо, я бы подумал,
что ты завидуешь моим успехам...
— Ах ты мой пряничный домик из марципа­
на! — воскликнула Маргаритка, смеясь. — Разве я
могу завидовать печеному яблоку, что оно растек­
лось? Нет, кроме шуток, я боюсь за тебя, — неожи­
данно сказала она и положила свою ладонь на его
руку, сжимающую гладкую баранку.
— Все в порядке, — вздохнул он с облегчением
и, небрежно закинув руки за голову, сладко потя­
нулся. Мелькали ряды лип, платанов, березок и то­
полей — деревья сливались в сплошную зеленую
стену. — Чего же ты боишься?
102

— Как бы ты не попал впросак. Книжка оказа­
лась хорошая, получила одобрение, а что дальше?
Девушка говорила сдержанно, по своему обык­
новению трезво и по-деловому глядя на вещи, что
очень часто выводило Франю из равновесия.
— За одну ночь, Франя, ты вознесся высоко, —
продолжала она бесстрастным тоном. — Но человек
не может оставаться на одной точке. Он или под­
нимается еще выше, или падает!
— Все выше и выше! — патетически восклик­
нул Франя навстречу ветру. Ветер дул ему в лицо,
как будто сердитый и враждебный и все же прео­
долимый; он, казалось, подстрекал его, напоминал
о предстоящем пути вверх.
— Теперь я работаю над новой книгой сти­
хов, — сказал Франя. — То, что я написал рань­
ше, — уже пройденный этап. Я еще не сказал по следнего слова, дорогая Маргаритка.
И всю обратную дорогу в город он строил воз­
душные замки, мечтал о своей новой книжке сти­
хов, заранее наслаждался, представляя себе изум­
ленные лица будущих читателей.
Предсказание Маргаритки сбылось: Франя вы­
пустил свою вторую книгу как-то слишком скоро.
Его подгоняли нетерпение и жажда нового триум­
фа. Человек редко относится пассивно к своему
будущему, обыкновенно он сам бросается ему на­
встречу, подталкивает его, искушает и провоцирует.
Книжка вышла, но была встречена полным мол­
чанием. Наконец раздался первый голос. Стихи, мол,
плохие. В первом сборнике были зерна, которые
обещали урожай. Во втором — снова те же зерна,
но размолотые в порошок. Автор оказался не сея­
телем, а скорее мельником. Из книжки сыплется
пыль. Если что и было у Франи на сердце, то он
пропел это все в своей первой книге. В наши дни,
при высокой культуре слова, характерным призна­
ком большинства первых произведений является их
высокий уровень. Пусть юноша спрячет свою книж­
ку вместе с другими трофеями своей молодости я
займется полезной работой. Хорошо, что молодой
103

автор так сразу проявил свою неспособность писать
и избежал разочарований в дальнейшем...
Спустя песколько дней раздался второй голос,
осуждавший резкость суждений первого. Если юно­
ша допустил ошибку, надо найти спокойные, ласко­
вые слова, чтобы член нашего общества, наш брат,
наш общий друг не озлобился! Ему надо подать ру­
ку помощи, деликатно объяснить его ошибку, под­
бодрить, указать правильный путь к настоящей ра­
боте...
Потом наступило долгое молчание. Кончились
дружеские встречи и беседы. Никто больше не при­
глашал Франю во Дворец лириков, а если он и при­
ходил туда, его встречали растерянные, соболезную­
щие и беспомощные улыбки. Но, пожалуй, самым
неприятным было то, что некоторые из поэтов на­
чинали его утешать, пытались рассказывать ему
смешные истории, чтобы развеселить его.
К этому времени относится и начало дружбы
Франи с поэтом Станиславом Лексой. Сперва каза­
лось, что они понимают друг друга. Положение Ста­
нислава было, пожалуй, лучше, чем у Франи: кроме
писания стихов, он принимал участие в трудовом
процессе. Станислав был поэтом облаков. Правда,
он никогда не видел их вблизи. Он боялся летать,
страдал головокружением, и никто пе смог бы за­
ставить его сесть даже в аэробус. Он любовался
облаками, стоя на земле, и грезил о них как о чемто недосягаемом. Никого особенно не интересовала
эта облачная поэзия, но Станислав упорно держался
любимой темы, раз и навсегда очарованный плыву­
щими облаками. Он издал огромное количество то­
неньких книжечек, в которых нередко повторялся.
Самым интересным в этих книжечках были цвет­
ные иллюстрации, изображавшие фантастические
нагромождения облаков.
Станислав охотно выслушивал Франины жалобы,
но требовал того же и от Франи. Только одного он
никак не мог понять — как это Франя, кроме сочи­
нения своих стихов, ничего не делает.
— Работу ты найдешь, — говорил ему Стани­
слав. — Хотя это и не так просто. Работа не растет
на дереве, ее нельзя сорвать, как грушу. Ее и не
104

придумаешь, как стихотворение. Но нельзя же все
время только ходить, сидеть, лежать и смотреть на
облака. Работать необходимо так же, как и дышать,
без работы засохнешь, точно подрубленное дерево!
— А я не ищу никакой работы! Пойми, я ни к
чему не приспособлен!
— Ж ить просто так? Бесплодно и впустую? Но
ведь это бессмысленно!
— Я же поэт! — протестовал Франя обиженно.
— И я поэт! — сказал Станислав. — Что может
быть прекраснее стада барашков на небе! — произ­
нес он мечтательно. — Но это совсем разные вещи!
Работа связывает человека с землей! Руки, —
Станислав с признательностью посмотрел на свои
большие ладони, — это часть земли! Стихи — это
мечта, грезы об облаках, а работа — это подтвер­
ждение того, что я живу на земле. Писать стихи —
это для меня развлечение, счастливая минута, а
без работы я бы умер. Так-то! Все прекрасное на
свете создано руками человека...
— И твои облака тоже? — насмешливо заметил
Франя.
— Ничего ты не понимаешь, — опечалился Ста­
нислав.
— Я все понимаю. Но благодарю тебя, я обой­
дусь и без этого удовольствия!
— Делай как знаешь. Только не думай, что ра­
бота ждет тебя, как постель или еда. Придет и твоя
пора, ты станешь искать работу... А потом, не на­
ходя ничего, ты будешь метаться как одержимый.
Но ты не бойся. Когда тебе будет совсем плохо,
когда ты не будешь видеть выхода, люди тебе по­
могут, как помогли и мне.
— А ты что делаешь? Что у тебя за работа?
Похвастайся своей избранницей!
Станислав порылся в своей записной книжке и
подал Фране визитную карточку-рекламу. На ней
было напечатано:
НОСИТЕ

ИНДИВИДУАЛЬНУЮ

ОБУВЬ!

НАШ МАСТЕР ПРИДЕТ К ВАМ НА ДОМ И ВОЗЬМЕТ СЛЕПОК С
ВАШЕЙ НОГИ! ПРИМЕРКА НА СЛЕДУЮ Щ ИЙ ДЕНЬ, А ЕЩЕ ЧЕРЕЗ
ДЕН Ь МЫ ДОСТАВИМ ВАМ ГОТОВУЮ ОБУВЫ НАШ ТЕЛЕФОН № 7.9...

105

На обратной стороне карточки было много лест­
ных отзывов и перечислялись преимущества обуви,
сделанной на заказ. Франя вернул карточку, в душе
презирая Станислава.
— Спасибо! Я ношу фабричную обувь и вполне
доволен.
— Я к тебе не приду, не бойся,— рассердился
Станислав.— Ты же хотел знать, что я делаю...
— Когда-то это называлось сапожничать...
— Мы хотим восстановить это архаическое сло­
во и употребить его в нашей рекламе. Мы работаем
полных четыре часа, представь себе!
— Хвала и честь труду! — поклонился Ф раня.—
Однако давай лучше поговорим о поэзии...
Но у Станислава уже пропало желание говорить
о поэзии. Франя почувствовал, что облачный поэт,
шьющий ботинки, заметно охладел к нему. Они рас­
прощались очень вежливо, долго пожимали друг дру­
гу руки, словно взаимно просили прощения или про­
щали друг другу что-то, но, несмотря на это, Франя
понял, что они больше не встретятся.
Прошел год, и Франя выпустил новую, третью
книгу стихов. И снова зловещее молчание— ни одно­
го звука в ответ! Пусть бы уж осуждали его, поноси­
ли, смешивали с грязью — все это было бы лучше,
чем такое равнодушие, такое полнейшее молчание!
Весь мир как будто замкнулся в себе.
Франя разослал свои книжки множеству людей,
но — о ужас! — книжки понемногу стали возвра­
щаться к нему обратно. «Благодарю!» — писали
одни. «Это плохие стихи!» — писали другие. Кто-то
даже рассердился: «Бросьте вы это дело!» В боль­
шинстве же случаев книжки возвращались без вся­
кого ответа. Но еще более жестокими оказались те,
кто выражал сочувствие и сострадание. Эти добрые
души утешали и подбадривали его, советовали не
падать духом, ведь на свете так много прекрасных
вещей, которые могут дать человеку радость и
счастье.
В конце концов у него выбили перо из рук, за­
ставили его замолчать!
100

В общем ничего не изменилось. Франя продол­
жал вести беспечный образ жизни и чувствовал
себя ничуть не хуже и не лучше, чем остальные
граждане. Он смирился со своей судьбой, с тем, что
никогда не будет поэтом, с легким сердцем пере­
скочил через этот факт. Оказалось, что и без лав­
ров можно хорошо и легко жить; Франя быстро
разделался с честолюбием. Утешители действитель­
но правы: жизнь так интересна, так увлекательна,
так щедра и заботлива и, к сожалению, так корот­
ка! Зачем же ее отравлять? «Я не призван,— успо­
каивал себя Ф раня,— раздавать красоту, но я со­
гласен ее принимать! Буду наслаждаться своей мо­
лодостью и всеми дарами, которыми в таком изоби­
лии осыпает меня жизнь, что даже не хватает вре­
мени на все; дни слишком коротки, чтобы вместить
все удовольствия, глаза слишком малы, а сердце
слишком тесно — всего не охватишь,— и не стоит
вспоминать об одной жизненной неудаче...»
Так представлял себе Франя жизнь, так он и
жил, по-прежнему беспорядочно и легкомысленно.
Жил и наслаждался...
Однако, как ни странно, не все шло так глад­
ко, как хотелось бы Фране. Иногда его планы и на­
мерения натыкались на препятствия, которых он
не ожидал и которые вызывали у него недоумение
Его словно преследовал по пятам какой-то злой
дух. Он словно дразнил Франю и выдумывал все­
возможные неприятные неожиданности. Он словно
заигрывал с его хорошим настроением, а потом ста­
рался испортить его. И количество этих неприятно­
стей со временем, пожалуй, увеличивалось, а не
уменьшалось. В чем дело?
Иногда Фране казалось — правда, он не мог это­
го с достоверностью утверждать,— что знакомые
по дому избегают его. При встрече с ним они хоть
и разговаривают, но как-то неохотно и скупо, веч­
но куда-то торопятся, извиняются, что их ждет
очень важная работа, и уходят. Теперь только Ф ра­
ня радовался этим встречам, во время разговоров
только он сохранял прежнюю сердечность...
Франя тянулся к своим знакомым, хотел вместе
с ними развлекаться, готовиться к вечерам, запол­
107

ненным пением и танцами, играми и другими вида­
ми развлечений, импровизированных или подготов­
ленных заранее; эти вечера устраивались или для
жителей дома, или для более широкой публики.
А знакомые не могли придумать ничего лучше, как
говорить с ним о работе, словно хотели подразнить
его. Они делали удивленный вид, жалели его и ка­
чали головами, когда Франя отговаривался тем, что
пока не может найти для себя ничего подходящего,
что его всюду преследует неудача.
Друзья по спорту тоже охладели к нему. Франя
не сразу заметил, что происходит процесс постепен­
ного охлаждения; он даже не мог точпо сказать,
когда это началось. Но он все-таки продолжал хо­
дить в клуб «Белых мячей», делая вид, что ничего
не замечает. Даже Милош, его старинный против­
ник в одиночной игре, с которым они обменялись не
одной тысячью мячей, вдруг изменил ему. Если ояп
должны были играть с Франей, он вдруг отказы­
вался в последнюю минуту или же выяснялось, что
он уже занят в игре с другим. И для парной игры
пары подбирались без него — он как будто всюду
опаздывал. Но Франя продолжал верить, что все
это пройдет так же внезапно, как и началось.
Неважно обстояло дело и в футбольном клубе.
Франя был замечательным спринтером, и поэтому
цвета своего клуба он обычно защищал на левом
краю. И вот он стал замечать, что во время трени­
ровки ему перестали подавать мяч, о нем словно
забывали. Франя получал мяч только случайно или
когда сам отвоевывал его. Даже в решающем мат­
че на первенство бульвара «Дружба народов» Фра­
ня не участвовал. На его место был поставлен дру­
гой игрок, гораздо более слабый,— и два очка были
потеряны! Так им и надо!
Вначале Франя считал, что причиной всех этих
обид и несправедливостей является его неудачное
путешествие на крылатом коне в созвездие Лиры,
его взлет и падение. Но почему нужно до сих пор
наказывать его за старую ошибку? Почему ему не
дают жить тихо, мирно и спокойно и пользоваться
всеми благами жизни? Он давно смирился со своей
участью, забыл о своих поэтических мечтаниях, как
108

о вишневом саде, который отцвел три года назад.
Он готов был поклясться каждому, что не только
пером, но и мысленно не прикоснется ни к чему,
что хотя бы отдаленно напоминало стихи. Ведь
ему до глубины души опротивело не только писать
стихи, но и читать их! Уже с самой своей стихот­
ворной катастрофы он не брал в руки ни одной кни­
ги стихов. А все поэтические новинки, которые до
сих пор автоматически посылают ему, он, не рас­
крывая, бросает в корзину для мусора!
И, ко всему этому, Франины друзья еще стара­
ются внушить ему, что имеется другая причина, по­
чему все его избегают, почему почти весь мир от­
вернулся от него. Они ни в чем не обвиняют его, на­
столько они вежливы, однако всячески намекают
ему, что пора бы начать что-нибудь делать. Словно
для них это так уж важно! Словно все его будущее
зависит от того, станет ли он четыре часа где-то с
чем-то возиться — что они называют «включиться
в работу». Франя понимает, что без работы челове­
ку скучно. Но ведь он по-своему трудится и, может
быть, напрягает свой мозг и руки больше, чем че­
тыре часа в день! Разве это не умственная рабо­
та — слушать симфонию, исполняемую множеством
различных музыкальных инструментов, которые тре­
буют его напряженного внимания и атакуют со всех
сторон его органы чувств? А прочесть в один при­
сест от начала до конца исторический роман, чи­
тать до рези в глазах? А сыграть в шахматы, и не
одну, а, например, десять партий подряд? Во время
игры мозг напряжен, как тетива лука, перед тем
как послать стрелу,— стрелы-мысли летят одна за
другой; такое истязание мозговых клеток — разве
это не работа?
Франя занимается и физическим трудом. Фехто­
вание и теннис требуют прекрасной работы рук.
Мускулатура развивается не от хорошей еды, а от
постоянных упражнений — пусть придут и пощупа­
ют, какие у него мускулы! Франя работает не толь­
ко руками, но и всем телом! Когда он возвращается
с футбольного состязания, удачного или неудачно­
го, ноги у него подгибаются от усталости, а устать
можно только от работы, не так ли, голубчики?
109

Больше всего огорчает Франю, что и Маргаритка
дуется на него, не желает больше кататься в его
машине! Она в гори г всем остальным — совсем его
не понимает. Последний раз они ездили вместе к
влтавским каскадам. Машина быстро примчала их
к первой плотине. Потом они проехали мимо ряда
озер — озера Уток, Аистов, Карпов, озера Чаек и
Вальдшнепов; все озера были живописно располо­
жены среди зеленых склонов и скал, причем каж ­
дое отличалось своей особой прелестью. Они объ­
ехали последнее озеро — Лебединое, окаймленное
широким пляжем. Горячее солнце было затенено бе­
лым искусственным облаком, края которого отлива­
ли золотом. Песок блестел, цветистые флаги трепе­
тали от легкого ветерка, звали и манили в воду, но
Маргаритке не хотелось греться на солнце.
В клетчатых трусиках и белой блузке из холо­
дящей материи она задумчиво сидела рядом с Франей и с наслаждением вдыхала аромат чуть рас­
пустившихся роз, которые он принес ей. Казалось,
она вообще не слушала его. А он, начав издалека,
опутывал ее замысловатыми фразами и словами и
очень осторожно приближался к цели своего разгово­
ра. Он не собирался рассказывать ей, какие не­
приятности приходится ему терпеть от людей, так
низко он не пал, чтобы плакаться перед ней, жало­
ваться на своих знакомых,—никогда она не узнает,
как старое вино дружбы превращается в уксус.
Но теперь настала удобная минута, чтобы вы­
яснить, почему эта девушка, которую он любит,
вдруг стала с ним так холодна, словно она заодно
со всеми теми, кто против него.
— Маргаритка! — произнес он наконец, видя,
что своими речами он уже ничего не может ни по­
править, ни испортить.— Слышишь! Я не поэт! Я
никогда им не был и не буду! Клянусь всеми не­
бесными светилами, тогда это было недоразумение,
роковая ошибка. Не буду! Никогда не буду!
Она удивленно посмотрела на него, продолжая
молчать.
— Я хочу знать правду! Пусть у нее будет при­
вкус соли, уксуса или мыльной пены, но пусть это
будет правда! Почему ты от меня отворачиваешься?
110

Я давно уже замечаю, что ты не такая, какой была
раньше. Или, может быть, я изменился? Ты мечта­
ла о поэте, а я не поэт! И не буду поэтом! Я хочу
наконец услышать от тебя: в этом ли кроется при­
чина, почему, почему... Скажи, и я сейчас же уеду...
Маргаритка покачала головой. Франя не пони­
мает сам себя, ходит по лесу и не видит деревьев!
У нее не было желания объяснять, что существуют
вопросы второстепенные и главные, серьезные и
незначительные. Есть вещи, о которых можно гово­
рить когда угодно, а есть такие, о которых не го­
ворят. Маргаритка продолжала молчать и думать.
У нее было много оснований для того, чтобы пораз­
мыслить над поведением Франи. Оно вызывало в
ней недоумение, неодобрение и гнев. Франя — эго­
ист, живет только для себя, как бабочка, порхает
с цветка на цветок. Словно одним своим существо­
ванием он приносит пользу, делает кому-то добро,
словно он не человек, а какое-то чудо природы.
Разве не является первой обязанностью каждого,
кто выпал из трудового процесса, не откладывая и
не теряя времени на лишние разговоры, снова вклю­
читься в бесконечные ряды трудящихся, покончить
со своим безрадостным состоянием «безработности»?
Это состояние неблагоприятно отражается на здо­
ровье, противоречит правилам гигиены и, кроме все­
го прочего, свидетельствует о недостаточно разви­
том внутреннем такте. И эту простую истину, этот
великий, хотя и неписаный закон человеческого об­
щества Франя как будто не понимает. Как поэт, он
был важным звеном в трудовой цепи, но после сво­
его крушения он должен был немедленно переклю­
читься на другую работу. Если бы она могла пре­
поднести ему все это на тарелке, вместе с ножом и
вилкой! Крикнуть ему в лицо: ты лентяй, ты не за­
служиваешь снисхождения!
Но сказать этого нельзя, она смертельно обиде­
ла бы его! Слово «лентяй» является самым оскорби­
тельным ругательством, даже подозрение в лено­
сти — и то надо высказывать с большой осторож­
ностью! Каждый раз при встрече с Франей Марга­
ритка прежде всего спрашивает его о работе. И, хотя
этот вопрос является простой формой вежливости^
Ш

Маргаритка задает его всегда таким настойчивым
тоном и при этом так многозначительно смотрит на
Франю, что он волей-неволей должен понять смысл
ее слов. В замешательстве Франя ворчливо отве­
чает на ее вопрос. Но что он может сказать? Всякий
раз он затягивает одну и ту же песенку: пока он
«без», нет ничего подходящего, но кое-что уже на­
клевывается, уже очень скоро, может, через неде­
лю, а, может, даже еще раньше, завтра... Маргарит­
ка была готова усадить его за машинку в канцеля­
рии буфета, но стоило ей только упомянуть об этом,
как у Франи появилось множество других планов и
возможностей устройства. Как будто работа — это
вино, которое разлито по бутылкам и нужно только
откупорить одну из них...
Маргаритке было тягостно напоминать Фране о
работе, ее удерживало не только чувство такта, но
и уважение к труду вообще. Поэтому, не обращая
внимания на вопрос Франи, она стала говорить о
том, что ей было дороже всего на свете. Может быть,
он сам догадается...
— Вчера у меня была сверхурочная работа. Я
придумывала совершенно новую начинку для те­
терева. Мы готовимся к соревнованию в приготов­
лении самого вкусного кушанья из дичи. Осенью
будет проводиться гастрономическая олимпиада.
Блюда, признанные лучшими на зональных соревно­
ваниях, будут пробовать тысячи людей. Победителькулинар получит звание инженера гастрономии. А
почему бы и нет? Ведь это же химики, изобретате­
ли, творцы человеческого наслаждения. Повара, не­
сомненно, заслуживают самого глубокого уважения,
они занимаются одновременно физическим и умст­
венным трудом, который никогда не удастся
механизировать, потому что это — творческий труд.
Маргаритка с увлечением рассказывала, как она
из крема и орехового теста построила на хрусталь­
ном блюде точную копию «Дворца звезд». Потом
она стала объяснять, как делается пирожное с кув­
шинками из желтков и хризантемами из масла. Те­
перь уныло молчал Франя. Оы был сыт, желудок не
требовал пищи. Даже слушать о еде было неинтерес­
но. Франя с тоской смотрел на копошившиеся массы
112

загорелых людей, отдыхающих на пляже послед­
него влтавского озера, мимо которого они в этот мо­
мент проезжали. Это озеро было, пожалуй, самым
заманчивым. Оно сулило им приятные минуты от­
дыха, наслаждение дарами летпего дня — солнцем и
тенью, теплым песком и водой. Стоило только на­
жать на рычаг, включить мотор и свернуть влево,
где уже выстроился целый город из автомобилей.
— Не освежиться ли нам? — с надеждой в го­
лосе спросил Франя, облизывая пересохшие губы.
Он повел машину по краю дороги, где можно было
ехать медленно.
— Я уже сказала: точпо в пять я должна быть
дома...
— Зачем?
— Подписывать книжку...
— Новую книжку? Ты даже не похвасталась...
— А ты даже не спросил...
— Ты даже не послала ее мне...
— Придут читатели и читательницы, я должна
их угостить. Книжка называется «Приятного аппе
тита!»
— Тебе все удается,— сказал Франя с легкой
завистью.— И эти орихидеи из масла...
— Хризантемы! — поправила его сердито Мар­
гаритка.
— Совершенно верно, хризантемы из масла и
стихи о хризантемах...
— Я не придаю им большого значения,— при­
зналась она и тут же пояснила:— Я говорю о сти­
хах! Они только дразнят наше воображение для то­
го, чтобы слюнные железы выделяли больше слюны.
Самое важное — это моя работа в кухне. Без нее
все потеряло бы смысл — и отдых, и развлечения,
и красивые платья, и новая шляпка, и радостное
ожидание завтрашнего дня, и мечты о счастье, о
разных удовольствиях жизни. Я не хотела бы полу­
чать все это даром. Брать, ничего не давая взамен,—
это было бы... ну, как говорили? Надо иметь чувст­
во гордости, правда? Тебе не кажется?
В душе у Франи поднималась волна протеста.
У него были свои взгляды на этот счет, и, по мере
того как девушка говорила, они еще более укрепля­
5 Ян Вайсс

ИЗ

лись. Он ясно понимал, против кого были направле­
ны ее слова! Он не позволит себя оскорблять!
Скажет ей все начистоту! Она не хочет согла­
ситься с ним и еще провоцирует его! Хорошо же!
Уже без остановок они проехали мимо всех озер и
мимо первого озера, озера Уток, которое теперь
было последней, однако тщетной надеждой.
И вдруг Франя понял, что они с Маргариткой,
очевидно, скоро расстанутся, что, вероятно, это их
последняя прогулка. Он сразу же примирился с этой
мыслью, решив из упрямства не уступать из-за ка­
кой-то Маргаритки... он найдет себе другой цветок,
путь его молодости проходит через луга, усеянные
цветами...
— А что тебе не нравится, Маргаритка? — начал
он, делая вид, что ничего не понимает.— Ты же ра­
ботаешь, никто не мешает тебе, никто не отнимает
у тебя работу. Кто хочет, пускай трудится до
седьмого пота! Есть много людей, которые просто
не могут жить без работы!..
— Но ты к ним, конечно, не принадлежишь! —
накинулась на него Маргаритка. С ее стороны это
было жестоко, но она не могла больше сдерживать­
ся. Франя лишь передернул плечами.
— Конечно, не принадлежу,— сказал он язви­
тельно.— Ты правильно подметила. Чтобы тебе было
ясно, я просто не чувствую потребности в работе...
— И тебе не стыдно?
— Но почему? — мягко и примирительно сказал
он, вместо того чтобы обидеться.— Я прекрасно
себя чувствую в теперешнем положении! Мы с то­
бой, Маргаритка, никогда об этом не договоримся.
Ты называешь позором то, что я называю отвагой!
— Весь день ничего не делать — и ты это счи­
таешь отвагой? — воскликнула она с возмущением
и отодвинулась от него.— Не обижайся, но это про­
сто лень!
Ф раня улыбнулся и принялся излагать Марга­
ритке свои взгляды.
— Это слово относится к тому времени,— скавал он,— когда труд еще означал рабство...
— Вы говорите на ветер,—перешла на «вы» Мар­
гаритка.
114

— И теперь труд означает рабство,-—продол­
жал он,-—но рабство добровольное, конечно. Ни­
кому нельзя запрещать работать, но нельзя также
препятствовать тем, кто хочет освободиться от ра­
боты. Многие из нас уже преодолели в себе этот
атавизм, это наследие давно минувшей эпохи!
— Хватит! — вскричала Маргаритка. И букет
нежных роз, лежавший на сиденье возле нее, ши­
роким полукругом вылетел из окна машины и упал
на обочину автострады.
Франя сделал вид, что ничего не заметил. Он
понял, что песенка его спета. Ему это было ясно
еще до того, как он начал говорить. Поэтому те­
перь он нарочно замедлил ход машины и продолжал:
— Возможно, вы будете нас травить, преследо­
вать, принуждать к работе голодом и неизвестно
еще какими мерами, но нас не уничтожить — пра­
вильная идея в конце концов восторжествует!
Он подвез девушку к дому, открыл дверцу маши­
ны, галантно предложил ей руку и даже как-то ви­
новато улыбнулся. Философия ничегонеделания уже
давно занимала его ум, но он никогда не решился
бы высказать свои мысли вслух, если бы его не вы­
звали на это. Теперь он почувствовал, что выдал
тайну, которая должна была оставаться скрытой в
глубинах его души.
Маргаритка отказалась от его помощи и быстро
выскочила из машины, даже не взглянув на него.
Ей хотелось найти какое-нибудь очень обидное сло­
во, чтобы бросить его при прощании Фране в лицо.
Но она не могла ничего придумать. Ей казалось,
что в человеческом языке просто нет такого сло­
ва...
«Я решил,— написал Франя в своем дневнике,—
что и дальше буду вести независимый, вольный и
свободный образ жизни, не продам свою свободу,
не откажусь от нее ни на одну минуту, а не го
что на четыре часа в день! Никакие ловушки, рас­
ставленные моралистами, не смогут изменить мо»»го
решения. Скорее напротив! Всевозможными уловка­
ми и интригами они стараются поставить меня к за­
труднительное положение. Но еще хуже, чем ррагц,
5*

115

оказались друзья, благожелатели и родственники.
Они просто пьют мою кровь! Они мечтают вернуть
меня на правильный путь, то есть в лагерь усерд­
ных и примерных людишек, сделать из меня героя
труда! Все эти непрошеные благодетели, самозван­
ные спасители и подаватели соломинки утопающе­
му во сто раз противнее явных мстителей. Черт
знает откуда объявляются всякие тети, двоюродные
братья и прочие родственнички. Они уговаривают,
читают нравоучения, предлагают службишку или
местечко, приятненькое, тепленькое, куда можно
устроиться моментально. Я их растроганно благо­
дарю за заботу и уверяю, что я все уже сделал для
своего спасения, ха-ха!
А я все равно не буду! Мне не хочется рабо­
тать — и не буду! На четыре часа в день превра­
щаться в раба — бр-рр, даже мороз по коже поди­
рает. Просыпаясь утром, я нежно успокаиваю себя:
«Лежите спокойно, мои ноженьки, вставайте, когда
вам заблагорассудится, никто вам не будет прика­
зывать! Я не дам вас в обиду!» И ноженьки: нежат­
ся, большой палец кивает мне в знак признатель­
ности, каждая капелька крови согласна со мной,
каждый нерв, каждая жилка в теле воздают мне
хвалу. А когда мне надоест лежать, я встаю, при­
нимаю теплую ванну, а если у меня нет настрое­
ния, обхожусь и без ванны. А потом иду, куда хочу,
и делаю, что хочу...
Я не один. Нас много. Я узнал о существовании
«Клуба независимых» и стал его членом. Когда же
я высказал им свою точку зрения и объяснил, по­
чему я отказываюсь работать (те мысли, которые
пришли мне в голову, когда я защищался от напа­
док гой девицы), меня избрали председателем.
В клубе встречаются интересные люди. В следу­
ющий раз я опишу индивидуальные особенности
каждого из них. Только став председателем клуба,
я увидел, сколько недоброжелательства во взаимо­
отношениях людей. Существует
еще неуважение
человека к человеку, не исчезло пренебрежение друг
к другу. Иногда требуется большая находчивость и
изворотливость, чтобы выпутаться из лабиринта
ловушек! Членов клуба больше всего удручают на­
116

смешки. Малодушные часто не выдерживают и по­
кидают клуб. Снова надевают на себя ярмо труда...»
У Франи не нашлось времени описать всех чле­
нов клуба в отдельности. Первая запись оказалась
и последней. Плавное течение его жизни нарушило
совершенно неожиданное событие...
Франя, как обычно, валялся в постели, сон уже
прошел, но вставать не хотелось. Сладкая истома
разлилась по всему его телу, скоплялась в углубле­
ниях под коленями; Франя с наслаждением избав­
лялся от нее, напрягая мускулы. Была та неопре­
деленная пора дня, когда позднее утро незаметно
исчезает, но еще нельзя сказать, что приближает­
ся полдень — пора, когда родившийся день дости­
гает юношеского возраста и таит в себе массу энер­
гии и жажду деятельности. Такая неопределенность
времепи моментально исчезла бы, если бы Франя
посмотрел на часы! Но к чему смотреть на них, раз
они показывают ему не больше чем какие-то слу­
чайные цифры?
Вдруг кто-то позвонил. Кто бы это мог быть?
Франя запер неубранную спальню, вошел в ванную
и, стоя перед большим зеркалом, стал приводить
себя в порядок, только слегка ускорив привычный
темп своих движений. Звонок между тем продолжал
трещать, строго и настойчиво.
«Звони себе! Ничего, подождешь — свет не пере­
вернется»,— думал Франя, довольный тем, что уви­
дит неожиданного посетителя и удовлетворит свое
любопытство. Уже сам треск звонка вызывает всег­
да напряжение, мы вечно ждем кого-то, хотя этот
кто-то никогда не приходит. Своей неторопливо­
стью Франя еще больше разжигал собственное лю­
бопытство, намеренно продлевая минуты ожидания.
На этот раз он был действительно поражен.
На пороге стоял отец! Удивление Франи было
настолько велико, что, не успев смутиться и изви­
ниться, он бросился к нему на грудь. Сколько лет
они не виделись! Не стыдясь, Франя дал волю сво­
им сыновним чувствам и был вполне счастлив в объ­
ятиях отца. Он вспомнил и о матери, из глаз его
брызнули слезы. Отец понял их причину. Он креп­
че прижал к себе сына и отвернулся, а Франя
117

почувствовал на шее приятное, щекочущее прикос­
новение пушистой бороды. Эта густая черная боро­
да с детских лет казалась Фране неотъемлемой и
самой важной частью не только лица, но вообще
всей отцовской внешности. Она олицетворяла геро­
изм далеких путешествий, скрывала в себе тайну,
которой был окутан для Франи почти незнакомый
ему отец. О, имей я такую бороду, мечтал когда-то
Франя, я бы горы своротил!
У Калоуса-старшего была крепкая, костистая фи­
гура. Одет он был в куртку военно-спортивного по­
кроя, на груди рядом со значком Полярного инсти­
тута красовалась орденская колодка, свидетельство­
вавшая о том, что полярный исследователь был на­
гражден звездами и орденами.
Когда буря восторгов и радости от встречи по­
немногу улеглась, Ф раня обратил внимание на за­
думчивое и печальное выражение на лице отца. Его
карие, необычно глубоко сидящие под чистым лбом
глаза пытливо смотрели на сына, словно перед ними
стояла какая-то неразрешенная научная проблема.
— Что ты делаешь? — поставил отец вопрос реб­
ром.
Франя хотел было опустить испытанную в по­
добных случаях дымовую завесу — начать расска­
зывать, как он ищет работу и не находит ее, но во­
время спохватился. Ясные, правдивые глаза отца,
казалось, тотчас отличали правду от неправды.
— Пока ничего! — признался Франя.
— И давно ты делаешь это «ничего»?
Почувствовав в словах отца иронию, Франя при­
готовился к защите.
— После моей поэтической аварии,—сказал оп,—
я увидел, что так тоже можно жить...
— В самом деле, — спокойно улыбнулся Калоус-старший, — и так можно жить. А как ты до это­
го додумался?
Франя насторожился. Что это? Не собирается
ли отец читать ему мораль и нравоучения о вели­
чии и почетности труда? Франя давно все это знает
наизусть. Он уже взрослый мужчина и при всей
своей любви к отцу придерживается в этом вопро­
се собственной точки зрения. Он ему докажет, что
118

может самостоятельно думать и не желает повто­
рять как попугай чужие слова. В его голове созре­
ли весьма серьезные мысли, они должны и отцу
импонировать своей новизной и революционностью,
тем более что они плод размышлений его сына!
— Как я до этого додумался? — начал Франя
хладнокровно. — Очень просто! Все работают как
одержимые и поднимают при этом невероятную
шумиху. Люди и звезды, смотрите, как я тружусь,
как я люблю свою работу! Работа — моя возлюб­
ленная! Я не могу жить без нее! Загрузите меня
до отказа, я готов хоть на части разорваться! —
паясничают они, поклоняясь работе и прыгая во­
круг нее, как сумасшедшие. Опротивело мне все это!
— Так, так, — покачал отец головой, зажигая
трубку. Слова прозвучали довольно неопределенно.
Франя стал надеяться, что отец поймет его и по­
разится смелости его мыслей.
— Работы так мало — необходимой для обще­
ства работы,—ты ведь сам знаешь, папа! Зачем же
отнимать ее у людей, которые так жаждут ее, про­
сто дерутся из-за нее. Говорят, что желание тру­
диться является врожденным свойством человека.
А как же получилось, что у меня этого врожденно­
го чувства не оказалось? Ничего не могу поделать,
но факт остается фактом! Вы говорите, что не ра­
ботать аморально, а где это написано? Мне об этом
ничего не известно! Почему вы заставляете рабо­
тать тех, кто не чувствует в этом потребности?
И, наоборот, не позволяете работать тем, кто ка­
ким-либо образом провинился перед людьми, и го­
ворите, что для них это является самым большим
позором? С одной стороны, вы в наказание лишаете
людей работы, а с другой стороны, заставляете
меня работать — где ж е здесь логика? В вопросе
труда я за свободу и независимость! Кто не чувст­
вует потребности в труде, пусть не работает! Рабо­
та принадлежит машинам, а людям — свобода!
И только дураки отнимают работу у машин. Один
поэт, например, принялся шить ботинки вручную,—
горько усмехнулся Франя. — Вот до чего мы до­
шли! Если я и должен кому-нибудь воздавать хва­
лу и честь за безукоризненную работу, так только
119

машинам! Ты подумай, одного человека достаточно,
чтобы управлять целой фабрикой! Кто желает
истязать себя трудом — пожалуйста, никому это не
возбраняется! Но оставьте в покое тех, кто хочет
освободиться от работы, — вот основной смысл но­
вой идеи!
Отец высоко поднял брови и, озабоченно намор­
щив лоб, посмотрел исподлобья на сына.
— Действительно, — сказал он, — это совершен­
но новая идея. Это ты ее придумал?
Вопрос отца снова привел Франго в замешатель­
ство. Куда клонит отец? Что ему от меня нужно?
Удивляется ли он, соглашается ли с ним или про­
сто иронизирует?..
— Ты задаешь мне очень странные вопросы,
папа. Не знаю, что и думать. Ты, собственно, за
или против? Какого ты придерживаешься мнения
обо всем этом?
И в порыве внезапно нахлынувшей откровен­
ности Франя взволнованным голосом добавил:
— Ты даже представить себе не можешь, папа,
как бы ты меня обрадовал, если бы согласился со
мной! Как бы ты укрепил меня в моем решении,
как поддержал бы в моей борьбе! Это было бы
просто замечательно! Сегодняшний день стал бы
самым счастливым днем в моей жизни...
На мгновение Калоус-старший задумался. По­
том он несколько раз потянул из трубки, но она
успела погаснуть. Он печально посмотрел на нее,
словно жалея, но не зажигал больше. Выкологив
золу, он спрятал трубку в карман. Возможно, он
хотел дать понять этим, что какая-то часть их раз­
говора закончена. А потом сказал:
— Об этом мы поговорим как-нибудь в другой
раз. А теперь, Франя, позволь мне задать тебе еще
один вопрос, в самом деле последний. Все будет за­
висеть от того, как ты мне на него ответишь. Если
утвердительно, то мы все обратим в ш утку и наш
сегодняшний разговор выветрится из памяти, как
неправильный прогноз погоды, когда вместо дождя
сияет солнце...
Франя был озадачен. Немного странный ответ
120

на его прочувствованную речь. Это не предвещало
ничего хорошего.
— Какой вопрос? — спросил он настороженно.
— Не хочешь ли ты поехать со мной? Куда? На
север!
Франю словно кипятком ошпарили. Он с трудом
выдавил из себя:
— Ну а что там?
— Ты же знаешь, чем я занимаюсь. Ты тоже
можешь стать сотрудником Полярного института
прогнозов большой погоды. Я взял бы тебя с собой,
Франя! Мы путешествовали бы вместе на самоле­
тах и ледоколах, на подводных лодках и оленьих и
собачьих упряжках, спускались бы на вертолетах
на льдины, устанавливали бы там радиолокацион­
ные станции...
— Ну а для чего все это?
— Чтобы они смотрели в завтра! Это — глаза
пашей планеты! Они видят все, что делает воздух
и вода, что происходит на земле, под землей и над
землей...
— Как интересно! — вежливо сказал Франя.
— Это — необыкновенная работа, сынок! В ней
ты нашел бы свое счастье. А когда ты все поймешь,
всему научишься, ты станешь синоптиком.
— Кем?
— Инженером погоды. Правдивым предсказате­
лем завтрашних дней. Путешественником в буду­
щее...
— Но для чего?
— Для покорения большой погоды...
— Я все еще не понимаю. Ведь мы сами произ­
водим облака и тучи, дожди, гром и молнию...
— Это местная погода, в радиусе нескольких
километров; она имеет значение лишь для поливки
городов и орошения полей. А я говорю о Большой
погоде — над всей землей. Мы должны знать о ней
не за несколько дней, а за несколько месяцев! Тут
мы не в силах приказывать природе. Но мы уже и
теперь можем заглянуть в ее печь и в котлы, узнать
за месяц вперед, что она будет готовить...
— Вот как!
— Когда ты станешь синоптиком, Франя, и ты
121

смажешь заглянуть в кухню Погоды. Тебя будут
спрашивать, когда пойдет дождь, когда наступят
холода, сколько выпадет снега, когда разразится
буря и поднимется метель, когда надо ждать навод­
нения, а ты все будешь знать заранее. Один чело­
век ничего не может сделать. Но, когда тысячи лю­
дей объединились вместе, они создали чудо из чу­
дес — сделали нас почти всеведущими. И одним из
избранных, одним из этих вещателей и предсказа­
телей будущей погоды можешь стать и ты, мой сын!
Теперь я тебя спрашиваю: что ты думаешь обо всем
этом? Ты за или против?
Подняв плечи и опустив голову, Франя внима­
тельно слушал отца и мысленно уже отклонял его
предложение. Из всего сказанного ему было ясно
одно: что ему готовят западню, что, опутывая его
красивыми словами, хотят принести в жертву его
собственное, личное будущее во имя какого-то все­
общего, тысячеголового будущего, что на карту
ставится его тихая, спокойная жизнь, которая, пра­
во же, никому не мешает. И чем дальше говорил
отец, тем определеннее Франя знал, какой ответ
он даст. А когда отец кончил, Франя принял уже
окончательное решение.
— Не сердись, папа, — объявил он почти тор­
жественно, — но я не могу принять твое предложе­
ние. Все, что ты мне рассказывал, несомненно,
очень поучительно, но почему ты стал об этом го­
ворить после всего того, что я тебе сказал? Ты ни
одним словом не опроверг моих аргументов. Разве
они этого не заслуживают? Вначале мне казалось,
что ты отнесся к моим идеям объективно, а теперь
ты ни с того ни с сего вдруг заманиваешь меня
куда-то на Северный полюс. Ты, наверное, забыл,
что у меня бронхи не в порядке? Ты как будто хо­
чешь погубить меня! Я надеюсь...
— Подожди! — вставая, перебил его отец. Он
посмотрел на часы.— Действительно, теперь я вспо­
минаю... бронхи! Прости! Ты болен, Франя, и дол­
жен лечиться! Однако мне уже пора идти. Завтра
к обеду я хочу быть в Архангельске, но через не­
сколько дней я вернусь. А пока прощай! Все, что
я тебе сказал, можешь выбросить из головы. Мне
122

еще хотелось поговорить с тобой о маме, но этот
разговор мы оставим до следующего раза. Что же
касается твоей болезни, то это серьезнее, чем ты
думаешь. Тебе необходима врачебная помощь...
— Но я, собственно, совершенно здоров, папа...
— Это ты так думаешь. Однако я в самом деле
очень тороплюсь. Всего хорошего, Франя, увидим­
ся через неделю!
Прошла неделя. И вот кто-то позвонил. Франя
был уверен, что это отец. В последний раз они рас­
стались как-то странно, слишком поспешно, что-то
осталось между ними недоговоренным. «Все, что
я тебе сказал, можешь выбросить из головы». Го­
ворил ли отец искренне? Но сейчас Франя лучше
подготовился — он вставал раньше обычного, тща­
тельнее убирал комнату. Теперь отец не застанет
его врасплох! Франя уже обдумал, что он скажет
ему...
Однако в дверях стоял не отец, а совершенно
незнакомый молодой человек.
— Мне нужен Ф раня Калоус, — сказал он и тут
же добавил с улыбкой: — Это, наверное, вы!
И чего он улыбается?
Франя пригласил гостя в свой кабинет и пред­
ложил кресло. Незнакомец уселся и, продолжая
улыбаться, начал разглядывать комнату. Франя
вежливо спросил о причине его визита.
— Я Кирилл Мёрике, — представился незнако­
мец, и в гот же момент улыбка погасла на его лице,
словно в знак того, что он уже не шутит. — Вы ме­
ня не знаете?
Фране эго имя ничего не говорило. Он никогда
не видел Кирилла Мёрике. Но он понравился Фра­
не. Это был небольшого роста, стройный, еще со­
всем молодой человек с мягкими светлыми волоса­
ми и широким лицом, которое, казалось, излучало
тепло. У гостя были голубые глаза. Проницатель­
ные черные зрачки невольно притягивали к себе,
невозможно было удержаться, чтобы не смотреть
в них.
— Вы меня не знаете, — сказал он, — а я слы­
шал ваше имя...
123

— Откуда?
— Из разных источников. Вы ведь проповедуете
идею освобождения человека от работы? Вы гово­
рите: работу — машинам, людям — свободу! Не
так ли?
— Поэтому вы и пришли? — удивился Франя.
— Мне хотелось посмотреть на смелого челове­
ка. Проверить, насколько мое представление о нем
расходится с действительностью...
Франя насторожился. Он находился в нереши­
тельности, не зная, радоваться ли ему или опасать­
ся чего-либо. Это был такой щекотливый вопрос.
— Может быть, вас кто-нибудь послал?..
— У меня нет никаких других намерений, как
только познакомиться с вами. Мы должны знать
друг друга, пока нас еще мало...
— Что вы хотите этим сказать? — спросил Ф ра­
ня с недоверием. — Вы согласны со мной?
— Согласен ли я! — воскликнул Кирилл. — Да
я уже два года занимаюсь этим... Но сначала рас­
скажите мне, как делаете это вы?
Франя разговорился. Он решил склонить Ки­
рилла на свою сторону, снискать его доверие. Ему
нравилась его широкая многообещающая улыбка.
Франя признал в Кирилле человека, достойного его
дружбы. Кирилл принадлежал к тем людям, кото­
рые разжигают честолюбие. Таких людей надо це­
нить. Но, конечно, при условии, что и они нас
оценят.
Поэтому Франя приложил все силы, чтобы про­
извести хорошее впечатление. Он говорил о том,
что давно обдумал, лежа по утрам в постели, что
он уже сказал в свое время Маргаритке. В то утро
Франя хорошо выспался и теперь был в ударе, речь
его текла свободно и звучала вдохновенно, он вы­
сказывал оригинальные мысли, а в голове уже
теснились новые, еще не вполне оформившиеся
идеи. Действительно, он сделал все от него завися­
щее, чтобы привлечь этого симпатичного ему чело­
века на свою сторону.
Кирилл выслушал Франю очень внимательно и
сказал с милой, многообещающей улыбкой:
— Все это пока теория. В самом деле всеобъем124

лгощая. Вы коснулись всего. Я бы сказал: это про­
сто евангелие. Ну а практика? Как обстоит дело с
практикой? Что вы предприняли или собираетесь
предпринять?
— Практика у меня не расходится с теорией!
Что я говорю, то и делаю. Теоретически я отвер­
гаю по тем или другим причинам необходимость
работать. А практически я не работаю!
— Только вы. Но это же эгоизм! А, кроме того,
вы подставляете себя под удар; люди считают вас
сумасшедшим и поэтому бьют вас! Однако это су­
масшествие станет истиной, если ему последуют
тысячи людей! Что вы делаете для того, чтобы при­
влечь новых борцов за вашу идею?
Ф раня сначала растерялся. Но потом он вспо­
мнил: «Ведь у нас есть клуб! И я — его председа­
тель!..»
Он начал распространяться о клубе, но, к со­
жалению, не смог сказать о его деятельности ни­
чего существенного, похвастаться было нечем. Он
и сам в этот момент понял, что в клубе ничего не
делается. Каждый из его членов думает только о
себе. Есть там группа фанатических болельщиков,
которых не интересует ничего, кроме турниров,
кубков и рекордов. Сами они спортом не занима­
ются, для этого они или чересчур неповоротливы,
или слишком осторожны, но за своими фаворитами
они готовы ехать или лететь хоть на край света.
Головы у них забиты цифрами и таблицами, их
радость и горе зависят от результатов на спортив­
ных площадках, кортах и стадионах. Есть в клубе
и несколько молодых непризнанных «гениев» —
художников, артистов, певцов и так далее. Они
провалились со своими талантами, а перейти на
другое поприще не сумели. Оскорбленные, они от­
казываются от всех предоставляемых им обществом
возможностей проявить себя в другой области. Око­
лачиваются в клубе и несколько вечных студентов.
Они кочуют из университета в университет, желая
получить какое-то универсальное образование, всю
жизнь «занимаются», но никогда не сдают никаких
экзаменов. «Мы знаем, что ничего не знаем», — го­
ворят они скептически.
125

— При упоминании о Клубе, — заметил К и­
рилл,— я представляю себе не людей, а клубные
кресла. И без клуба можно найти новых последо­
вателей. Агитировать, убеждать каждого в отдель­
ности, указывать на бессмысленность их поведения,
привлекать новых отважных борцов, перейти от пас­
сивного сопротивления к активным действиям!
Встряхнуть, расшевелить этих одурманенных работоглотателей, у которых настолько бедна фантазия,
что они не могут придумать ничего лучшего...
— Но ведь кто-то же должен работать, — про­
бурчал Франя удивленно.
— Оставить рабочие руки лишь там, где они
совершенно необходимы для поддержания нормаль­
ного жизненного уровня. Всех остальных привлечь
в наши ряды!
В глубине души Франя соглашался с Кириллом,
но ему показалось, чго Кирилл затмил его, превзо­
шел и даже, пожалуй, упрекнул в том, что он пло­
хо осуществляет свои идеи. Но Франя не хотел
сдаваться. Теперь была его очередь высказать свое
предложение, по значению не уступающее предло­
жению Кирилла. Франя нащупал в кармане порт­
сигар. Он подыскивал слова, стараясь сформулиро­
вать пришедшую в голову мысль, а запах и дым
табака как нельзя лучше способствуют логическо­
му мышлению. В пылу разговора Франя совсем за­
был о сигаретах.
— Вы курите? — спросил он, протягивая Кирил­
лу портсигар.
— Почему бы нет? Разрешите. Что это?
— «Венера», я других не курю...
— Сколько в день?
— Я не считаю. Какая разница!
Раскуривание сигареты дало Фране возможность
на мгновение сосредоточиться.
— Вы правы, — произнес он, — но у меня есть
другое предложение. Как вы знаете, мы «работаем»
четыре часа в день, а некоторые считают, что этого
мало. Они могли бы вкалывать и шесть часов, как
это было раньше. Почему бы этим усердным не про­
длить рабочий день, скажем, до шести с половиной
часов? Благодаря этому можно было бы снять
126

с работы целый ряд лиц, которые вообще хотят ос­

вободиться от труда. Таким образом каждый полу­
чит в полной мере то, чего желает. Не правда ли?
Что вы на это скажете?
— Интересно!
— Вы не любите клубов, а я как раз начал бы
с него. Мне хотелось попросить вас, чтобы вы на
собрании объяснили все и рассказали о своем опы­
те. Гарантирую вам присутствие всех членов клуба...
— У меня страсть к числам. Я всегда спраши­
ваю: сколько?
— Всего там двадцать два человека...
Лицо Кирилла болезненно перекосилось; каза­
лось, он хотел, стиснув зубы, подавить внезапный
взрыв смеха. Но он только сказал:
— Это немного.
На следующий день Франя произнес громовую
речь в клубе на тему «Работа — машинам, людям —
свобода!» Он говорил о необходимости распростра­
нять эту идею среди людей, бороться, а если надо,
и умирать за нее, советовал уговаривать людей бро­
сать работу, жить беззаботно и свободно, как пти­
цы небесные.
Речь Франи произвела в клубе сенсацию. Мно­
гие ликовали, аплодировали, топали ногами и оту­
чали небьющимися стаканами. Среди этого шума
вдруг раздались оглушительные аплодисменты, раз­
разившиеся с такой силой, будто одновременно ап­
лодировал миллион человек. Аплодисменты пере­
шли в грохот, поглотивший все остальные звуки.
Присутствующие зажимали себе уши и бросались
к ящичку у окна, откуда исходил этот адский шум.
Кто-то из членов клуба, подбежавший первым к
ящичку, схватил его и выбросил в окно. Сейчас же
объявился потерпевший ущерб владелец и изобре­
татель ящика. Это был бывший дирижер, который
хотел поразить собравшихся, в первый раз проде­
монстрировав свой аппарат. Он обиженно объяснял,
что своим «самоаплодирователем» думал облегчить
труд публике, избавив ее от необходимости аплоди­
ровать на концертах и спектаклях, и никак не мог
понять, почему никто не хочет отказаться от права
на свои собственные аплодисменты.
127

Незадачливый изобретатель отправился на ули­
цу за аппаратом, а остальные продолжали аплоди­
ровать обычным способом — редкими юга частыми
хлопками, сдержанно или бурно, меланхолично или
весело, в соответствии со своим темпераментом.
Однако были и не аплодировавшие вовсе. Пора­
женные новой идеей, они молча жались на своих
местах и беспомощно, смущенно озирались. Неко­
торые из них, воспользовавшись поднявшейся ку­
терьмой с «самоаплодирователем», незаметно исчез­
ли из зала.
Когда наконец воцарилась тишина, один из чле­
нов клуба, пораженный новой идеей, попросил сло­
ва. Он начал доказывать, что в интересах клуба
лучше было бы помалкивать, не слишком обращать
па себя внимание ревнивого общества. Его обозва­
ли трусом и заставили замолчать. Франю как три­
умфатора подняли на руки, качали и носили по
залу.
Кирилл скромно стоял в стороне. В порыве ве­
ликодушия Ф раня решил было указать шумной
толпе — там было около пятнадцати человек — на
действительного автора идеи, но Кирилл вовремя
остановил его. Он снова улыбался, и Фране теперь
казалось, что в его улыбке кроется нечто большее,
чем простое обещание.
С этого дня началась дружба между Франей и
Кириллом. Каждый вечер в шесть часов раздавался
звонок. Франя уже знал, кто звонит, и спешил от­
крыть дверь. Случалось, что Кирилл запаздывал, и
тогда Франя волновался, сердился и приходил в
ужас от мысли, что ему вечером нечего будет делась.
Вместе они бродили по улицам, вместе уж ина­
ли, вместе посещали театры, балеты, концерты, вме­
сте ходили во Дворец льда смотреть на ледяные фе­
ерии. Выяснилось, что Кирилл знал Новую Прагу
гораздо лучше, чем Франя. Ему были известны
многие тайные заведения, где можно было получить
всевозможные деликатесы и тонкие закуски. Они
были скрыты от глаз равнодушных к изысканной
128

еде и открывались лишь перед теми, кто отдавал
предпочтение гурманству, а думал не только о том,
как бы наполнить желудок. Кирилл привел Франю
в ресторанчик, такой крошечный, что, казалось, он
весь мог поместиться на ладони. Ресторанчик но­
сил старосветское название «У Шимачков». Кирилл
конфиденциально сообщил Фране, что здешний по­
вар сочетает в себе виртуозного исполнителя и ком­
позитора — он управляет отборным оркестром чело­
веческих вкусов, который под его руководством
исполняет целые симфонии.
У Франи, избалованного Маргариткой, был очень
тонкий вкус, или, если можно так выразиться, аб­
солютные вкусовые обоняние и слух. Он прекрасно
разбирался в самых сложных кулинарных произве­
дениях. В ресторанчике он заказал себе копченый
плавник морского черта, с удовольствием съел его
и несколько преждевременно сказал, что никогда до
сих пор не ел ничего подобного. Потом ему подали
«блюдо Ли Чу-сина», названное так по имени по­
вара-китайца. После ужина Ф раня заявил, что ни­
когда впредь не будет говорить ни о каком кушанье,
что оно самое лучшее.
Друзья пригласили к своему столу повара-вир­
туоза. Ф раня представлял себе его белым, обсы­
панным мукой, перекатывающимся шариком и был
несказанно удивлен, увидев перед собой китайцавеликана с узкими умными глазками необыкновен­
но голубого цвета. В петличке у него был такой же
ярко-голубой цветок. Повар стал рассказывать о
своих успехах, а потом пожаловался, что у него
много работы, да еще такой ответственной, что
иногда ему хочется все бросить и поехать собирать
ракушки на берегу моря. Слушая его, Франя только
улыбался. Так говорят все эти работоглотатели;
очевидно, это лишь пустое тщеславие.
Однако Кирилл ухватился за слова повара. Повидимому, он хотел блеснуть перед Франей, пока­
зать на деле, как надо агитировать «каждого чело­
века в отдельности». Он говорил о работе с таким
пренебрежением, что даже самому Фране стало
страшно. Говорил о проклятии рода человеческого
и для большей убедительности вытащил из бездны
129

забвения легенду о каком-то Адаме и его возлюб­
ленной, о том, как над ними, когда они убегали из
рая, раздался громовой голос грозного бога-рока:
«В поте лица ты будешь добывать хлеб свой!»
Слова эти казались несколько странными; они
могли, пожалуй, произвести впечатление на посвя­
щенных, но здесь, в ресторане, полном не выветрив­
шихся еще запахов первосортного ужина, они зву­
чали кощунственно и провокационно. Франя был
уверен, что повар, конечно, не согласится с такой
точкой зрения и просто посмеется над этими рос­
сказнями. Поэтому, чтобы поддержать Кирилла, оп
также подбросил полено-друтое в огонь поджига­
тельской речи Кирилла.
У Ли Чу-сина вдруг загорелись голубые глазки.
Он стукнул кулаком по столу.
— Так, значит, можно жпть и без работы! —
озорно закричал он.
— Нет ничего проще! — подтвердил Кирилл.
— А как это сделать?
— Бросить работу и уйти...
Ли Чу-син продолжительно свистнул, задорно
сбил с головы поварскую высокую митру. Но вдруг
он помрачнел и уже без прежней уверенности раз­
вязал белый халат, повернулся к двери и молча
вышел с упрямым видом, словно оскорбленный в
своем достоинстве...
«Вы не должны уходить, если вам не хочет­
ся!» — чуть было не крикнул ему вдогонку Франя.
Кирилл, конечно, прав, что открыл повару глаза.
И повар прав, что так сразу решил освободиться от
работы! И все же здесь что-то не в порядке. Ведь
этот повар нужен мне для того, чтобы я мог есть и
наслаждаться пищей! И Кириллу он нужен — раз­
ве он сам не понимает этого?
— Ты заметил, как весело он свистнул? Как
сбросил с головы свою поварскую корону?
Франя кивнул утвердительно головой, но в ду­
ше он протестовал. Кирилл не должен так переса­
ливать в своем усердии! Все имеет границы! Ведь
Ли Чу-син в конце концов почувствовал себя не­
счастным, когда все хорошенько обдумал...
— Потому что он привык стоять у плиты, — от­
130

ветил Кирилл, как бы читая Франины мысли. —
Ему вдруг стало жаль своих оков...
Больше они не возвращались к разговору о ки­
тайце. Но, когда на следующий день они пришли в
ресторан, им пришлось долго ждать ужина. Им
сказали, что повар ушел, а с ним и оформитель и
кельнеры. В меню по-прежнему красовались мор­
ской черт и «китайское блюдо» и другие деликате­
сы, как будто ничего не случилось. Франя облегчен­
но вздохнул. Однако из-за предательства кельнеров
пришлось заняться самообслуживанием. Франя взял
себе «китайское блюдо». Попробовав это кушанье,
он пришел в ужас, настолько оно было отвратитель­
но. Ему хотелось крикнуть, что это коварное напа­
дение на человеческий язык, но он промолчал. Он
видел, как Кирилл, наклонившись над тарелкой,
молча глотал кусок за куском, и решил отомстить
ему. С полным самоотречением он принялся за еду.
«Заварил кашу, теперь расхлебывай», — злорадст­
вовал Франя, исподтишка наблюдая за выражением
лица Кирилла. Еще никогда в жизни Франя не
ощущал такого острого, отвратительного вкуса во
рту. Однако он ел и страдал, сам удивляясь, что мо­
жет побороть в себе омерзение. Вот какое наказа­
ние он придумал для Кирилла за его необдуманный
поступок!
— Сегодня это блюдо приготовлено отлично,—
поддразнивал его Франя. Но Кирилл невозмутимо
продолжал есть, делая вид, что очень вкусно.
— Видишь, — сказал он удовлетворенно, покон­
чив с едой и вытирая губы салфеткой, — повар
ушел, и ты боялся, что варить будет некому, а ока­
залось все в порядке...
«Хитрец! — подумал про себя Франя. — Все в
порядке, а у самого, небось, горят все внутренно­
сти!..»
Вчера в это время перед Франей давно уже
стоял стакан холодного пльзеньского. А сегодня,
когда у него язык горел так, что хотелось плеваться
и звать на помощь, пиво, как нарочно, не приноси­
ли. В конце концов Фране самому пришлось идти
за ним. Но, как только он поставил полный стакан
на стол, принесли пиво и Кириллу. В довершение
131

всех бед пиво было теплое и с каким-то горькова­
тым привкусом. Фране казалось, что этого послед­
него удара он уже не перенесет. Он пришел в
ярость, и в то же время ему хотелось плакать, пла­
кать навзрыд и жаловаться на ужасную несправед­
ливость или же схватить стакан и швырнуть его
об пол.
Однако, почувствовав на своем плече друже­
скую руку, он моментально овладел собой.
— Спокойствие, только спокойствие, Франя, —
улыбался ему Кирилл, и его улыбка как бы говори­
ла теперь: «Я многое знаю и еще больше пони­
маю... »
Он начал мягко увещевать Франю:
— Ничего не поделаешь, дружище, приходится
приспосабливаться к обстоятельствам. Наши тре­
бования возросли, но мы должны предоставить всем
одинаковую свободу. Повар тоже имеет право жить,
как ему хочется, и беззаботно порхать себе, как ты
или я, как птица или бабочка. Мы не должны роп­
тать — ведь и так можно жить...
— Быть может, ты и прав, — уныло сказал Ф ра­
ня. — Мне нетрудно ограничить себя — обойдусь и
без китайских соусов.
— Быть может, как раз учится готовить новый
повар, кто его знает; когда-нибудь и он научится,
если, копечпо, захочет так долго оставаться у пли­
ты...
Франя готов был возмутиться, уж пусть Кирилл
лучше молчит, пусть прекратит это проклятое кар­
канье — виноват во всем, а еще подшучивает над
ним. Но волей-неволей ему пришлось согласиться
с Кириллом в том, что повар-китаец имел полное
право освободиться от работы. Франя, конечно, по­
старается скрыть свое личное разочарование, что­
бы не дать приятелю повод для насмешек — хорош,
дескать, апостол новой идеи!
Итак, Франя как будто успокоился, больше ни­
чего не говорил, но, уходя из ресторанчика «У Шимачков», поклялся, что ноги его здесь не будет, да­
же если бы он умирал с голоду...
У Франи было достаточно оснований возненави­
деть Кирилла, п все же он не мог расстаться с ним.
132

Он по-прежнему с нетерпением ждал его прихода,
по-прежнему доставляли ему удовольствие их сов­
местные прогулки, которые таили в себе множество
непредвиденных случайностей, удивительных встреч,
невероятных приключений.
Порой Франя бывал свидетелем, как принципи­
ально и непреклонно Кирилл проводил в жизнь свою
идею; он восхищался им и принимал решение так
же стойко переносить все лишения и ограничения и
страдать «за идею». Но все чаще в глубине его ду­
ши шевелилась затаенная мысль: когда же наконец
этот искуситель образумится? Когда ему надоест эта
напрасная, донкихотская борьба, в которой всякий
нанесенный ими удар рикошетом обрушивается им
же на голову?
Иногда происходили просто невероятные вещи.
Однажды в кафе «У небесного хамелеона» Фране
подали без сахара арабский кофе-мокко, который
оп гак любил пить с сахаром в виде розовой звез­
дочки; пришлось пить горький кофе. Франя покор­
но выслушал извинения управляющего кафе. Стар­
ший инженер сахарного завода «Сладкий гигант»
якобы освободился от работы и улетел в Гренландию
посмотреть, как там проводится обогревание почвы
с помощью атомного тепла. Вместе с ним покинул
завод и весь коллектив техников...
Франя только печально кивал головой, как буд­
то уже ничто не могло его удивить. Потом шепотом
спросил у Кирилла:
— Это не твоих ли рук дело?
— Вовсе нет! — последовал ответ. — Я объясняю
это тем, что энтузиасты, которых ты вдохновил в
клубе своей речью, уже начали действовать. Очевид­
но, они, как ты проповедовал, убеждают каждого че­
ловека в отдельности. Идея распространяется, дру­
жище, со скоростью цепной реакции. Твоя речь не
могла не вдохновить на дела...
Если бы Франя не знал так хорошо своего прия­
теля, он принял бы его слова за насмешку. Но в
таком случае Кирилл смеялся бы и над самим со­
бой. Он, несомненно, говорит от чистого сердца, но
что толку в этом — кофе остается горьким, и ника­
133

кие признания заслуг Франи не могут сделать его
сладким...
Однажды вечером они отправились в летний ки­
нотеатр «Я вижу звезды». Там шла интересная кар­
тина под названием
Как пан Захариаш Здихинец стал спутником
Звхмли.
В картине показывалась жизнь экипажа на ис­
кусственном небесном теле, являющемся пересадоч­
ной станцией, своего рода трамплином на границе
земной атмосферы для запуска космических ракет.
Пан Захариаш, заведующий телевизионным цен­
тром, влюбляется в Милу, девушку, которая работает
там младшим техником. Но Мила любит красноще­
кого Тоника, который заведует на этом воздушном
острове электростанцией. Возникает треугольник,
правда не супружеский, но извечный среди людей
треугольник, только вознесенный на триста кило­
метров над землей. Пан Захариаш, не встречая вза­
имности, решает покончить жизнь самоубийством
несколько необычным способом — он хочет выпрыг­
нуть из спутника. И именно в тот страшный момент,
когда несчастный влюбленный открывает люк в ка­
бине, собираясь броситься вниз головой в мировое
пространство, на экране погасло пластическое изо­
бражение и вопль несчастного самоубийцы оборвал­
ся на половине.
У зрителей вырвался вздох разочарования. В пуб­
лике послышались крики, смех, звяканье ложечек,
которыми начали стучать по вазочкам с мороженым.
Все думали, что повреждение будет скоро исправле­
но, но минуты ожидания тянулись одна за другой.
Некоторые из зрителей уже поднялись с плетеных
кресел и уходили, как ни странно, тихо, с безразлич­
ным видом, как будто на свете не существовало че­
ловеческого любопытства.
— Я сейчас! — сказал Кирилл, тоже вставая. —
Пойду спросить...
Вот и прекрасно! Ф раня решил пока выпить ста­
кан оранжада, но обслуживающий персонал куда-то
бесследно исчез. Зрители продолжали уходить. Франю поразило их космическое спокойствие. Ему даже
134

показалось, что он поймал на себе несколько любо­
пытных взглядов, брошенных исподтишка, но он тут
же отбросил это нелепое предположение, убедив­
шись, что в его одежде все в порядке.
Кирилл вернулся с плохими вестями. Киноопе­
ратор вчера оставил работу и тоже включился в ря­
ды свободных людей, окончательно сбросивших с
себя оковы труда. Помощник, который замещал его,
не знает, что делать с порвавшейся лентой. Другие
члены персонала тоже решили последовать примеру
кинооператора...
Франю мучила жажда, но еще больше его тер­
зало любопытство. Чего бы он только ни дал, чтобы
увидеть хотя бы на один момент, как отвергнутый
любовник пан Захариаш Здихинец отрывается от
спутника и сам становится спутником, вращающим­
ся вокруг земного шара. В подавленном настроении,
раздосадованный до глубины души, уходил Франя
из проклятого кинотеатра.
Но и в последующие дни всюду и везде, куда бы
они ни приходили, что бы они ни предпринимали, их
преследовала неудача. Два раза подряд, играя с
приятелем, Ф раня проиграл партию в шахматы. Но
в третий раз счастье наконец улыбнулось ему. Парт­
нер потерял коня и тщетно старался запутать иг­
ру — его ферзь находился под ударом. Франя про­
думывал решающий ход, чтобы поймать ферзя в ло­
вушку, но в этот момент погас свет. Наступила тьма,
абсолютная, варварская тьма. Она наступила так
внезапно и неожиданно, что Франя в ужасе подско­
чил на месте. В ту же минуту он почувствовал, что
шахматный столик наклоняется и фигуры падают
на пол.
Придя в себя от испуга, Франя услышал откудато из темноты успокаивающий голос Кирилла:
— Пустяки! Повреждение в электропроводке!
Монтер сейчас все исправит.
— Пустяки! Монтер! А кто расставит фигуры на
шахматной доске в таком же выигрышном положе­
нии, какое было в прерванной игре? Темнота дли­
лась уже пять-десять минут, монтер все не прихо­
дил. Выяснилось, что он тоже отказался работать,
как и следовало ожидать! Фране хотелось кричать,
135

топать ногами от злости, но он только больно при­
кусил губы. А из головы не выходили тревожные
слухи, сообщенные дотошным Кириллом, которым
даже верить не хотелось. Но, к сожалению, в их до­
стоверности Ф раня очень скоро убедился на соб­
ственном опыте.
На автоматической табачной фабрике, которая вы­
пускала сигареты «Венера», три диспетчера отказа­
лись продолжать работу. Они бросили все и улетели
в Альпы в туристический поход. На фабрике, по
словам Кирилла, царит такая же тишина, как и на
Луне...
Преследуемый недобрыми предчувствиями, Фра­
ня помчался к автомату; он бросил в отверстие же­
тон, нажал кнопку — и вместо пачки сигарет выпал
обратно жетон и листок с вежливым извинением.
В первый момент Франя воспринял это как провока­
цию. Еще никогда не случалось, чтобы автомат не
повиновался ему! Лишиться того, к чему он привык,
что являлось его естественной потребностью!
Кирилл, этот демон-искуситель, предложил ему
«Поэму». Ф раня никогда не отказывался от предло­
женной ему сигареты, но он горько оплакивал свои
бледно-голубые «Венеры». Он разыскивал их, про­
бовал получить в других автоматах, но все напрас­
но...
Франя стал вздыхать, порой глубоко задумы­
ваться. И раньше, когда они куда-нибудь отправля­
лись с Кириллом, ему в голову приходили странные,
еретические мысли. Сама по себе прекрасная идея
свободы сразу же извращается, как только ее начи­
нают проводить в жизнь. Высоко неся факел новой
идеи, Франя на каждом шагу спотыкался, и факел
всякий раз обжигал его. Кто-то все же должен ра­
ботать, раздумывал он, я же не дурак, не умали­
шенный и не злой дух, чтобы не признавать этой ис­
тины. Весь вопрос в том, кто должен, а кто не дол­
жен. Раньше, до знакомства с Кириллом, все было яс­
но как на ладони: я не должен! Кто-кто, но не я!
Однако теперь Франя потерял прежнюю уверен­
ность. Все получается совершенно иначе, оборачи­
вается против него. Фране казалось, что его остави­
ли в дураках...
136

Кто должен, а кто не должен? Да, именно в этом
вопросе вся загвоздка. Он был счастлив, пока не за­
думывался над ним...
Друзья продолжали встречаться, но Франя ста­
новился все менее и менее разговорчивым. Он уны­
ло и упорно молчал; порой устремлял на Кирилла
вопрошающий взгляд, словно ожидая чего-то. Он еще
и сам не знал чего, боялся этого, но оно росло в нем,
приобретало все более ясные очертания и наконец
вылилось в полне определенную мысль. Он отгонял
ее от себя, но она снова и снова возвращалась к не­
му, назойливо лезла в голову. И все же никогда он
не решился бы высказать ее вслух.
Однажды Кирилл предложил Фране пойти вместе
с ним на табачную фабрику, производящую сигаре­
ты «Юпитер», которая еще работала. Туда надо ид­
ти утром, чтобы застать инженера, с которым хочет
поговорить Кирилл.
— О чем ты будешь с ним говорить? — испугал­
ся Франя.
— Он мой старый знакомый. Мы давно уже не
виделись...
Ф раня не выдержал и решил высказать свои
мысли.
— Послушай, Кирилл, — произнес он глухо. —
Зачем мы будем обманывать себя — мы оба курим...
— А-а! — улыбнулся Кирилл. — Нет, ты не
беспокойся. Об этом я не скажу ни слова... Однако
я боюсь, что он сам...
— А если он сам, — продолжал Франя, запина­
ясь, — то тебе надо было бы... то нам надо было бы,
нам обоим...
— Ты хочешь сказать — уговорить его, убедить,
чтобы...
— ... чтобы... Я тоже так думаю. Потому что...
— ...потому что мы оба...
— Вот именно! — поддакнул Франя. — И сохра­
нить труд там, где он абсолютно необходим для бла­
га общества...
— ... и уговорить тех, кто хочет освободиться...
— ...и убедить их...
— В чем?
— Хотя бы в том, что труд—дело чести и славы,
137

что он украшает человека, — сказал Ф раня, и
эти слова жгли его язык, как молоко одуванчика.
Но Кирилл отрицательно замотал головой.
— Нет, Франя! Ты, конечно, говоришь не всерь­
ез. Ты и сам не хотел бы этого! Разве ты не пони­
маешь, что это было бы подло, что мы потеряли бы
уважение к самим себе. Кто-нибудь другой мог бы
его так уговаривать, но мы не имеем на это права.
Я буду молчать, обещаю тебе. Не буду ни удержи­
вать его, ни гнать, пусть инженер поступает, как
хочет!
После того как они расстались у входа в дом
«У двух ключей», Франю ожидал новый сюрприз.
Не работал лифт № 9, который должен был поднять
его на шестнадцатый этаж, где находилась его квар­
тира!
Это был совершенно невероятный случай. Франя
бросился к местному телефону. Но аппарат молчал,
и никак нельзя было оживить этот мертвый пред­
мет. Франя пришел в ужас при мысли, что и теле­
фон испорчен, что все силы ада сговорились против
него. После долгих ожиданий он наконец услышал
голос, который был ему нужен. Франя собирался
возмутиться, протестовать, требовать, чтобы лифт
был моментально исправлен, но голос управляющего
домом на другом конце телефона прозвучал сухо и
сурово:
— Девятый номер не действует. Механик ушел...
— То есть как ушел? Куда ушел?..
— Оставил работу. Сказал, что он достаточно по­
трудился!
— Ну а я как же? Как я попаду наверх?
— Пешком! Или прикажете отнести вас?
— Как пешком? — заорал Франя.
— По лестнице! Покойной ночи!
— Алло! Алло!
Но никто больше не отзывался. И Фране не оста­
валось ничего другого, как тащиться пешком, сту­
пенька за ступенькой, этаж за этажом. Пока он
доплелся до десятого этажа, он располагал достаточ­
ным временем, чтобы по очереди проклинать и раз­
давшийся в телефоне голос управляющего, и меха­
138

ника, который убежал с работы, чтобы лодырни­
чать, и всех остальных недобросовестных людей,
которые легкомысленно бросают работу. Проклинал
он и Кирилла, который, как Мефистофель, все время
что-то ему нашептывал; он, собственно, и заварил
всю эту кашу. А потом, когда Франя чуть ли не на
четвереньках лез на шестнадцатый этаж, он уже
плакал и проклинал только самого себя, свою судьбу
и тот день, когда он появился на свет. Чем так жить,
лучше уж умереть!
Утром лифт снова работал, и бесконечная лест­
ница казалась Фране дурным сном. Он смог вовре­
мя встретиться с приятелем. Кирилл привел Франю
в один из белых, уходящих в бесконечную даль па­
вильонов, вокруг которого расстилались зеленые газопы и пестрые ковры цветов, составляющие единый
архитектурный ансамбль.
Франя еще ни разу не был на фабрике. Он не пе­
реставал изумляться, когда они проходили по длин­
ному залу, покрытому узким ковром: посреди зала
во всю его длину стояла огромная машина, похожая
на фантастическую ящерицу, составленную из пра­
вильных геометрических фигур, соединенных между
собой и переходящих одна в другую. Механизм на­
ходился внутри, под ее тускло поблескивающей
стальной кожей. В зале была полная тишина. Фра­
ню охватило беспокойство, что и эта машина уже
не работает, и он со страхом спросил об этом девуш­
ку, которая их сопровождала. На ней был белый ха­
лат, от которого исходил легкий табачный запах, а
ее глаза, увеличенные сильными стеклами очков, по
цвету напоминали листья дорогого табака. Она от­
крыла контрольное окошечко, и в тот же момент
зал наполнился довольным ворчанием. Франя
вздохнул с облегчением. Через окошечки можно бы­
ло наблюдать, как накладываются один на другой
желтые листья одинаковой величины, как они от­
правляются под ножи, которые их режут на тонкие
золотистые нити. Из открытых окошечек струился
запах ароматических эссенций и эфирных масел.
139

А в каждом окошечке происходили удивительные
вещи. Вот табак обручается с бумагой и рождается
сигарета. А дальше видно, как стальные пальцы де­
лают из прозрачного эластичного материала коро­
бочки, другие их наполняют, заклеивают и кладут
в большие коробки; эти коробки складывают в еще
большие коробки, которые уезжают куда-то на кон­
вейере и наконец исчезают из виду.
— Это хвост нашего крокодила, — улыбнулась
девушка. — А если вы хотите увидеть его мозг, то
надо обойти всю эту махину...
Франя мог бы часами смотреть в открытые око­
шечки, но девушка без дальнейших слов перевела
посетителей по подвесному мостику на другую сто­
рону. И здесь паркет был покрыт кокосовой дорож­
кой. В простенках между большими окнами висели
в рамках картины на сюжеты о курении, под ними
стояли пальмы и легкие плетеные кресла. Все здесь
скорее напоминало выставку картин.
Наконец они дошли до кабинета директора. Здесь
помещался мозг фабрики в виде циферблатов с дро­
жащими стрелками, кнопок, рычажков и лампочек,
расположенных на белых досках; к ним сбегались
все нервы «крокодила». Инженер был высокий седой
человек с острой бородкой и с еще черными густыми
бровями, нависшими над насмешливыми глазами.
Он приветливо поздоровался с Кириллом, было за­
метно, что он рад встрече с ним. Взглянув на Фра­
ню, он лукаво улыбнулся. «Инженер Круберт», —
представился он. Гостей он усадил в кресла, а сам
сел так, чтобы видеть всю нервную систему «кро­
кодила», от зубов до кончика хвоста. Он первым за­
вел разговор о своей работе. Было видно, что инже­
нер любит поговорить о ней. Но на этот раз он гово­
рил как-то небрежно, словно ему были безразличны
собственные слова и то, как их воспринимает собе­
седник. Круберт признался, что жаловаться на свою
работу ему не приходится, но что он оставит ее без
сожаления и с легким чувством уйдет с фабрики,
как из кинотеатра после хорошей картины, которая
должна же когда-нибудь кончиться.
Франя удивлялся, слушая инженера, и не мог
попять, шутит ли он или говорит серьезно.
140

— Я не вполне понял, почему вы, собственно,
уходите? — спросил он.
— Все уходят, вы ведь знаете почему!
Инженер Круберт хитро подмигнул Фране, как
бы давая понять, что и он собирается принять учас­
тие в каком-то не совсем благовидном деле. Франя
был в замешательстве. Разве этот человек меня зна­
ет? Но откуда и с каких пор? Ему это было особен­
но неприятно после всех тех происшествий, которые
буквально выбивали у него почву из-под ног. А мо­
жет быть, Кирилл сболтнул лишнее? Франя поискал
его глазами, но Кирилл тем временем незаметно ото­
шел в сторону и оживленно беседовал с близорукой
ассистенткой. Ф раня был рад этому: значит, он мо­
жет спокойно расспросить инженера о том, о чем
в присутствии Кирилла он, пожалуй, не решился бы
говорить. Он вспомнил об окошечках, в которых
происходило чудо сотворения, и в нем пробудилось
чувство недовольства, даже протеста против этого
дурака, который так легкомысленно дал поймать
себя на удочку.
— Вы, наверное, привыкли к своей работе, — на­
чал Франя издалека. — Не будет ли вам скучно?
— О, конечно, сначала будет трудновато... Это
очень приятная работа — я перебираю клавиши, а
«крокодил» выбрасывает сигареты. Но все-таки это
работа, а с ней связаны обязанности, ответствен­
ность, ограничение личной свободы. К тому же у ме­
ня дома есть рояль. Я предпочитаю быть совершен­
но свободным, свободным, как птицы небесные. Ведь
даже воробей на крыше — и тот свободнее, чем чело­
век, впрочем, вам не нужно объяснять всего этого...
«Он или идиот, или издевается надо мной», —
печально подумал Франя.
— А потом, — продолжал Круберт, — я буду ис­
кать утешения и забвения в моих коллекциях. Я, на­
до вам сказать, страстный коллекционер всяких ан­
тикварных вещей. Нет ли у вас случайно дома
какой-нибудь старинной монеты, или браслета, или
серег, какие носили когда-то в ушах наши прабабуш­
ки? Или часов, хотя бы золотых. Чего только не ва­
ляется иногда дома в старом хламе, Я собираю
также скрипки, сигареты...
141

— Ничего такого у меня нет, — сказал Франя
сдавленным голосом. — Мне хотелось бы еще вер­
нуться к вопросу об абсолютной свободе. Сама эта
идея прекрасна, как утренняя звезда, но ее нельзя
распространять на все случаи. Вы не учли одного не­
большого обстоятельства: надо сохранить труд там,
где он абсолютно необходим для поддержания нор­
мального жизненного уровня. Что, например, вы
стали бы курить, если бы все табачные фабрики за­
крылись?
— Кстати сказать, я не курю, — улыбнулся Круберт. Но за этими словами слышались другие: здо­
рово я тебя поддел, паренек!
— Вы не курите, а сигареты собираете! — уди­
вился Франя.
— Если бы я курил, я давно бы выкурил всю
свою коллекцию, — вполне логично ответил Круберт
и начал рассказывать о редких экземплярах и уни­
кумах своей коллекции.
— Ну, вы не курите, — согласился Франя. — Но
что скажут на это курильщики?
— Они отучатся курить — вот и все! Если не
будет табака, не будет и курильщиков. Они исчез­
нут так же, как исчезли электрические лампочки.
Нет, серьезно, воздух станет чище! Будет легче ды­
шать, весь народ станет здоровее. От земного шара
столбом валит табачпый дым, — болтал Круберт и с
интересом следил, как посетитель закуривал одну
сигарету за другой.
«Эгоист, — решил Франя в конце концов. — На
такого и слов жалко». Но он прекрасно понимал, что
это не так, что просто он не может разобраться в
этом Круберте. Может быть, Круберт только притво­
ряется, мелет чепуху и что-то скрывает от него? Ли­
цо инженера нравилось Фране, но слова его ничего
не стоили. В них звучали насмешка и подстрекатель­
ство, в то время как весь вид инженера противоре­
чил его высказываниям. Фране стало казаться, что
эти браслеты, часы и все остальное, о чем нарассказывал Круберт, является второстепенным, несерьез­
ным, что, может быть, вообще не существует ника­
кой коллекции. Франя заключал это из того, как
внимательно наблюдал инженер за всем, не спуская
142

глаз с аппаратуры, как моментально вскакивал, ког­
да на доске начинали фосфоресцировать какие-то
таинственные сигналы.
Инженер Круберт страстно любит свою работу!
Он ни за что на свете не оставит ее! Все эти
пустые, несерьезные рассуждения — лишь маскиров­
ка; Ф раня готов дать руку на отсечение, что это
именно так. Но для чего? Для чего?
Если бы не эти разговоры, Ф раня сказал бы ин­
женеру, что никогда еще он не видел ничего более
прекрасного, чем то, что происходит под стальной
чешуей автоматического чудовища, чем эти необык­
новенные фантастические руки невиданной формы
с тысячами пальцев с косточками и суставами. Они
безошибочно, точно исполняют свою работу и затем
передают ее следующим пальцам. Фране хотелось
сказать Круберту, что он завидует ему, его волшеб­
ной кухне, заполненной циферблатами, звонками и
и белыми, зелеными и красными сигналами, при по­
мощи которых вещи отдают приказания человеку и
о чем-то его предупреждают.
Кирилл подошел к ним, когда они уже перестали
разговаривать. Он улыбнулся Фране своей что-то
обещающей и никогда ничего не исполняющей улыб­
кой. Франя был погружен в тяжелое раздумье и не
сказал больше ни слова. Потом он холодно распро­
щался с директором и друзья ушли.
Выйдя из здания, они попали на главную аллею,
обсаженную кипарисами, которая вела к двухэтаж­
ному говорливому фонтану, но Кирилл свернул на
боковую дорожку. Садовник в мексиканском сомбре­
ро срезал отцветшие розы и бросал их в корзину.
Другой садовник в отдалении поливал из шланга
газон, усеянный ромашками, гвоздиками и полевы­
ми колокольчиками. Они прошли мимо девушки, ко­
торая привязывала вьющиеся розы к дугообразным
подпоркам, так что получались цветочные арки из
букетов роз цвета семги. По клумбе цветущих вы­
соких Табаков ходил человек с каким-то аппаратом.
Франя наблюдал, с каким увлечением, с какой
страстью все эти люди отдавались своей работе,
с виду маловажной и незначительной. Садовники
выполняли ее с таким усердием, словно от нее зави­
143

село благополучие человека. И, если бы Франя ска­
зал этим людям, что труд означает рабство, что
он советует им освободиться от него, они, наверное,
набросились бы на Франю, как растревоженные
пчелы, или скорее всего сочли бы его за сумасшед­
шего...
Потом Ф раня с Кириллом прошли мимо челове­
ка, который выравпивал дорожку. С каким достоин­
ством он держал себя! А как работал граблями! Ка­
кое, должно быть, удовольствие разгребать белый пе­
сок на дорожке!..
Ф раня почувствовал непреодолимое желание
иметь какой-нибудь инструмент, все равно какой,
лишь бы держать его в руках! Ему показалось стран­
ным, что его руки до сих пор ничего не сделали. Он
посмотрел на них, подвигал пальцами, точно впер­
вые их увидел. И вдруг ему стало жалко своих рук,
жалко, что они двигаются бесцельно и напрасно, что
они прикасаются к предметам, уже кем-то сделан­
ным, готовым, лишь к милым и небольшим предме­
там, гладким, мягким и круглым, которые служат
только ему, его органам чувств, являются только
проводниками наслаждений...
Кирилл заметил, что Ф раня рассматривает свои
ладони, и произнес лишь одно слово:
— Руки!
Ничего больше. Но Кирилл сказал это так, слов­
но перехватил мысль Франи, словно угадал, в ка­
кой связи она пришла Фране в голову. Ф раня по­
смотрел на Кирилла и покраснел. И вдруг он разо­
злился на приятеля. Вот кто является виновником
всех бед! Это была его идея — агитировать каждого
человека в отдельности, «встряхнуть этих работоглотателей»! Но его злость быстро перешла в зло­
радство. Мы оба провалились с треском, дружище,
ты и я, оба мы сели в лужу, нечего нам упрекать
ДРУГ друга...
У Франи просто язык чесался так ему все и вы­
ложить! Но нет! Пусть сам начнет! Пусть, как подо­
бает мужчине, признает свою ошибку! Он сказал:
«Руки!» На что он намекал? Пусть договаривает до
конца! Хотел посмеяться над тем, что руки тех са­
довников напомнили мне о моих собственных руках?
144

Или вздумал опять искушать меня! Что это за че­
ловек!
Франя искоса смотрел на Кирилла и ждал. Ага,
теперь ты уже не улыбаешься своей вечно что-то
обещающей улыбкой. Обещал, обещал, пока не дообещался! Вот куда она завела его, эта проклятая
улыбка, а теперь погасла! И, если бы она снова за­
светилась, если бы засияла, как утренняя звезда,
звезда волхвов, Франю она больше не обманула бы!
Ну, чего он ждет? Пусть уж говорит! Пусть ска­
жет что-нибудь! Но, если он опять начнет щебетать
о вольных птицах, о свободе жаворонка, я махну ру­
кой: хватит! Довольно дурить голову и себе, и дру­
гим! Оставь меня! Я не хочу больше подчиняться
тебе!
Когда они дошли до перекрестка «У божьей ко­
ровки», Кирилл вдруг остановился.
— Франя, — сказал он и мягко взял его за руку.
— Ну что?
Кирилл посмотрел ему в глаза долгим, вопроша­
ющим взглядом.
— Ты ничего не хочешь мне сказать?
— Хочу! — рассердился Франя. — Но сначала
говори ты! Мне кажется, что и у тебя есть что ска­
зать мне!
— Расстанемся, Франя! — ответил на это Ки­
рилл.
— Что? — испугался Франя. — Ты хочешь уйти?
Теперь, когда... Это было бы нечестно!..
— Почему же? — не понял Кирилл.
— Потому что... потому что... мы оба завязли по
уши! Я не хочу во всем винить тебя одного, я так
же ошибался, как и ты! Но теперь было бы правиль­
нее вместе расхлебывать эту кашу!
— Я уже нашел выход, Франя! Ты ведь понима­
ешь, о чем я говорю. Если бы я стал тебе это сове­
товать, ты мог бы подумать, что я оказываю на тебя
давление...
— Но ведь и я об этом думаю! — воскликнул
Франя. — Я тоже найду себе что-нибудь! Будь уве­
рен!
И, когда он сказал это, ему показалось, словно с
его плеч свалилась какая-то тяжесть. Его охватила
6 Ян Вайсс

145

радость, но он сам не мог понять ее причины. Что-то
для него стало ясным. Он засмеялся. Его ответ по­
действовал и на Кирилла. Вокруг его губ снова за­
играла знакомая улыбка неисполнимых обещаний,
но Фране подумалось, что одно из них он как раз
исполнил, воскликнув: «Пойдем вместе, Франя!»
— Завтра же начну, — загорелся тот. — И не че­
тыре часа, а пять часов буду ежедневно вкалы­
вать. Нам придется нагонять, братец мой, как ты
думаешь?
— Искать работу легко, — произнес Кирилл. —
А вот найти ее — это будет труднее...
— О, об этом я не беспокоюсь. Но что выбрать?
Моим орудием производства было когда-то перо. А
мне хотелось бы чего-нибудь потяжелее, и не толь­
ко в одну руку, а в обе! Чувствовать давление, тя­
жесть, сопротивление! Руки мои так долго отдыхали
и теперь сами жаждут работы; это я почувствовал
тогда, в парке. Для начала хотя бы садовые ножни­
цы взять в руки. Мне хотелось бы обрезать отцвет­
шие розы, копаться в земле, рыть ямки для молодых
саженцев, присыпать их землей, даже просто вруч­
ную, — вот было бы здорово! Быть садовником — в
самом деле это неплохо. Завтра же поступлю на
работу...
Однако не так легко было стать садовником, в
этом Ф раня убедился па следующий же день. Дирек­
тора садов и парков вежливо извинялись, пожимали
плечами, увиливая от прямого ответа. Они перечис­
ляли, сколько людей должно работать на каждом
участке, чтобы никто, как это было предусмотрено
в плане, не мешал друг другу, чтобы все они труди­
лись с сознанием того, что их труд действительно
полезен и нужен для блага общества. Все они очень
стараются, каждый на своем месте; они восприняли
бы как несправедливость выражение недоверия к
ним и даже как оскорбление, если бы сократили их
обязанности. Они хотят работать полных четыре ча­
са и имеют на это право! Никто не решился бы та­
ким образом наказывать их за усердие! Пусть моло­
дые люди сами попробуют поговорить с каким-ни­
будь садовником из любой смены. Они убедятся, чго
все эти люди любят свое дело, что они счастливы
146

и гордятся тем, что являются творцами всеобщего
блага...
Примерно так же отвечали им на фабриках и в
мастерских, в которых человеческие руки нельзя
было заменить автоматами. То же самое повторялось
и в канцеляриях дворцов культуры и спорта, в тор­
говых и жилищных гигантах и гастрономах — еловом, везде, где на первый взгляд кишмя кишело об­
служивающим персоналом.
Всюду их встречали директора, подобные стогла­
вым драконам, стоявшим у ворот заколдованного
замка: вместо ста голов у них было сто отговорок, а
стерегли они работу счастливцев.
Ф раня понял наконец, что выбирать больше но
приходится. Пусть это будет что угодно, лишь бы но
стоять в стороне, только бы скорее включиться в об­
щую работу! Он устремлялся туда, где была хоть
малейшая надежда устроиться, но все напрасно!
— Вот еще где попробуем, — вспомнил Ки­
рилл. — Творческим работникам нужны чтецы, пе­
реписчики, помощники и посыльные. Оказаться хо­
тя бы в тени этих светил!
— Я согласен даже подметать им пороги! — вос­
кликнул Франя с новой надеждой.
Но, к сожалению, и эта надежда не оправдалась.
Знаменитые поэты, драматурги, ученые, художники,
композиторы, артисты и певцы давно уже были ок­
ружены целой плеядой боготворящих их и восхи­
щающихся ими поклонников. Потерпел неудачу
Франя и у поэта Гануша, произведениями которого
он когда-то очень увлекался. Гануш был известный
поэт, писавший стихи о величии человеческого тру­
да, который современное общество превратило в ра­
дость сердца, в творческий порыв ума, в наслажде­
ние для мускулов, в источник сладостной усталости.
Знаменитые композиторы сочиняли песни и гимны
на слова его стихов о труде — величайшем благо­
деянии для человечества.
Гануш когда-то приветствовал первые стихи
Франи, а потом прислал ему соболезнующее письмо,,
в котором старался отвратить Франю от безрадост­
ных блужданий среди изменчивых огоньков поэзии*
Лично с Франей он знаком не был и, как оказалось,6*

147

уже давно забыл о постигшей его неудаче. Однако
Кирилла Гануш знал откуда-то. Франя заметил, что
они, здороваясь за руку, хитро улыбнулись друг
другу. Но работы не было ни для Кирилла, ни для
Франи.
— Я бы с удовольствием, ведь это — честь для
нас обоих, но никак не могу. Клянусь небесными
карликами, мне больше не нужно помощников. Во­
круг меня столько молодых энтузиастов, они любят
меня и стремятся услужить мне. И я их люблю. Но
их слишком много! Я читаю им мои стихи, а они чи­
тают мне свои, потом мы откровенно обсуждаем их.
Кроме того, у меня большой дом, у меня есть садов­
ник, мажордом, заведующие картинной галереей и
обсерваторией, архивариус и библиотекарь, секре­
тарь и не знаю сколько чтецов, которые постоянно
меняются — все работающие у меня меняются, они
избаловывают меня; нет, не хочу! Не хочу! Не мо­
гу! В самом деле, мне очень жаль, но, поверьте, это
невозможно. Никак не могу, коллектив заполнен до
отказа!
— Я буду вам хоть ботинки чистить, — предла­
гал в отчаянии Франя.
Гануш указал ему на подставку с отверстием для
ноги.
— Даже если бы я этого не умел делать, я все
равно не позволил бы себя обслуживать! Гениальный
Толстой сам выносил ведро. — Вдруг он разразился
веселым смехом. — Не хватает еще, чтобы кто-ни­
будь пришел и предложил чистить мне по утрам
зубы...
После утомительных скитаний, полных тщетных
поисков и неудач, друзья сели вечером за обильный
и сытный ужин. На столе появились изысканные ку­
шанья и вина самых лучших марок. Обслуживаю­
щий персонал работал безукоризненно, тихо играла
музыка, являясь как бы звуковой декорацией к пье­
се на тему о полном утолении голода. Они и в са­
мом деле были голодны как волки. Франя начал по­
нимать, в чем заключается разница между гурман­
ством и пустым желудком...
Но чего-то не хватало! Желудок был полон, а в
сердце — пустота! Только теперь Фране стало ясно,
148

что есть еще что-то более ценное, чем самые изыс­
канные кушанья, самые приятные напитки и самая
упоительная музыка. Все это имеется в изобилии,
мир переполнен земными благами, но Франя жаждал
работы! Именно это и оставалось недосягаемой и
неисполнимой мечтой, самым желанным из всех со­
кровищ мира!
Сперва Франя наивно думал, что найдет работу
там, где ее оставили другие. Ему хотелось просколь­
знуть в те щели, которые образовались после их ухо­
да. Но щели не ждали, пока Франя заполнит их,
как не ждут круги на воде, когда в нее бросишь
камень...
— Я не понимаю! Не могу себе этого предста­
вить! — говорил Ф раня Кириллу, утолив голод и
ж ажду и закуривая. — Ведь освободилось столько
мест после того, как ушли эти несчастные, которых
мы сагитировали! Работа есть всюду, но только не
для нас, только не для тебя и не для меня!
— Есть лишь одна причина, почему мы не мо­
жем зацепиться, — ответил Кирилл. — У меня такое
недоброе предчувствие, Франя...
— О чем ты говоришь? — испугался тот.
— Мы наделали слишком много шуму со своей
пропагандой. Все знают о нас...
— Кто о нас знает? Назови...
— Человеческое общество. Мы провинились пе­
ред ним... и теперь оно наказывает нас...
— Как наказывает?
— Сурово и позорно. Тем, что не дает нам ра­
боты!
— Но ведь это к нам не относится! Это относит­
ся к тем, кто провинился в чем-нибудь другом, но
при этом не может жить без работы! Почему они
должны наказывать нас, если мы сами не хотели ра­
ботать?
— Очевидно, Франя, существует две категории
людей, которых исключили из общества. Одна кате­
гория — это люди, для которых работа — самое ценпое в жизни, и в наказание они были лишены ее! Но
может быть и обратный случай: я, ты и нам подоб­
ные глашатаи свободы — мы относимся ко второй
категории! Боюсь, что и нас постигла та же участь,
7 Яи Вайсс

149

что и нас исключили! Мы бегали среди людей, как
паршивые овцы, и сами не знали об этом...
— Но все-таки они нас не могут наказывать...
— Мне кажется, что нас уже наказали! Нас не
допускают к работе именно теперь, когда мы поня­
ли ее ценность!
— Может быть, ты и прав! А знаешь, что мне
пришло в голову, Кирилл? Что нас сначала заста­
вили голодать, а когда нам захотелось насытиться
работой, ее вдруг выхватили у нас из-под носа! Как
будто они нарочно довели нас до этого состояния,
чтобы иметь возможность наказать нас...
— Так оно и есть, Франя! Но это означает, что
общество о нас знает и не даст нам опуститься на
дно. Оно прощает даже тем, кто очень сильно перед
ним провинился, со временем возвращает им рабо­
ту, а вместе с ней и честь и человеческое достоинст­
во. Не сразу, конечно! Сначала работенка бывает пу­
стяковая, и все же это уже что-то, что можно назвать
работой, а потом постепенно... Ну, в общем все за­
висит от них и от нас, Франя, и мы дождемся, вот
увидишь...
А уже на следующий день — это было в первой
декаде июля — им представился подходящий случай.
В сущности, Франя сам его придумал, хотя и не без
помощи Кирилла. В парке они проходили мимо ог­
ромного золотого памятника, который потускнел от
времени. Это была, собственно, целая скульптурная
группа, сделанная по старинной картине. Она изо­
бражала Ленина на собрании, окруженного его со­
ратниками и врагами. Ленин стоит, чуть наклонив­
шись вперед, и говорит в адрес скептиков, маловеров
и нытиков три исторических слова:
«Есть такая партия!»
Памятник относился к эпохе, когда для отливки
статуй и производства плит, желобов и труб приме­
нялось золото. Можно было подумать, что так мсти­
ла та эпоха некогда проклятому металлу, к которо­
му присохли кровь и пот порабощенных человечес­
ких поколений. Но одновременно это было и его реа­
билитацией, доказательством того, что и этот металл
обладает замечательными свойствами, что и он
может быть полезен человечеству.
150

Кирилл остановился перед памятником и посмот­
рел на маленький вычищенный кусочек, который
сиял, как заря. Осененный внезапной мыслью, Ки­
рилл показал на памятник:
— Вот это была бы работа!
И Франя понял:
— Какая бы это была красота!
На следующий день, в тот час, когда сотни и сот­
ни тысяч человеческих рук пришли в движение, что­
бы копать, строгать, писать, рисовать, сверлить, ва­
рить, ковать, сажать, сеять и собирать урожай, на­
верху золотого памятника стоял Франя в рабочем
халате с жидкостью для чистки в одной руке и с
тряпкой в другой. Разве тряпка не может быть ору­
дием производства, если взять ее всеми пятью паль­
цами и с ее помощью вернуть вещи первоначальный,
незапятнанный вид? Разве рука не устанет при
этом, разве ты не чувствуешь радости от того, что
чего-то становится меньше, а чего-то больше, разве
тобой при этом не руководит стремление сделать все
как можно лучше и как можно красивее и дове­
сти работу до конца? Разве не появится потом
чувство гордости от успешного завершения своего
дела?
Франя с таким усердием чистил и наводил блеск,
что пот в три ручья лил с него. Он добывал золото
под палящим солнцем, которое жгло его с двух сто­
рон — солнце на небе и его отражение в золоте па­
мятника. Казалось, задание было невыполнимым, зо­
лото уже почти стало черным в изгибах лица, в уш­
ных раковинах, в завитках волос, во впадинах глаз,
которые вблизи совсем не походили на глаза челове­
ка. Работа подвигалась медленно, но Франя и не
спешил. Ему хотелось сделать памятник таким, ка­
ким он вышел из мастерской его творцов.
Когда время, отведенное для работы, истекало
до последней секунды, Франя возвращался домой,
утомленный и счастливый. Дорогой он долго еще
оглядывался, любуясь тем, как постепенно разры­
вается замшелое покрывало и местами уже сияет
чистое золото. Ф раня не мог дождаться следующего
Т

151

дня, чтобы к положенному часу быть на своем мес­
те, когда и весь город стартовал, отправляясь на
работу.
Многие из тех, кто ежедневно проходил мимо
памятника и уже перестал обращать на него вни­
мание, теперь останавливались и с удивлением на­
блюдали за усердным работником и за движениями
его рук, которые, казалось, излучали сияние. Одни,
торопясь, только махали ему в знак приветствия,
другие задерживались, следили за тем, как с каж ­
дым днем работа продвигается вперед, и восхищались
красотой памятника, будто видели его в первый раз.
— Это была удачная мысль! — закричал кто-то
Фране, а другой сказал:
— Этот человек, наверное, счастлив!
Однажды у памятника остановилась какая-то де­
вушка и, приложив руку ко рту, крикнула:
— Фрапя!
Он узнал Маргаритку.
— Послушай-ка, слезай вниз с этой колокольни,
я хочу тебе что-то сказать!
Франя спускался к ней вниз по лестнице, а она
поднималась к нему по ступенькам пьедестала. Он
вытер рукавом вспотевший лоб, размазав по лицу
грязь. На последней ступени, у подножия памятни­
ка, Маргаритка позволила себя обнять.
— Я сегодня свободна! — сказала она, едва
дыша в его крепких руках. — Бросай все и идем
скорее...
Он выпустил ее из объятий, посмотрел вверх и
отрицательно замотал головой.
— Только не сейчае! Ты видишь, я не могу. Я
тороплюсь, понимаешь?..
Франя выглядел несколько смущенным. Он слов­
но гордился и вместе с тем стеснялся своей гордости.
Теперь уже Маргаритка сама обняла его и поцелова­
ла на виду у всех в измазанную щеку. Они стояли
на самой верхней ступени памятника, и их было
видно со всех сторон.
— Ах ты мой мавр венецианский! Какой же ты
чумазый! Это я только пошутила — иди себе и
делай свое дело, а потом приезжай за мной на
машине»».
152

Франина работа приближалась к концу, медлен­
но, но неумолимо. Не оставалось уже почти ни одно­
го местечка, которого не коснулись бы его руки.
Сердце сжималось от беспокойства. Что же дальше?
Что я потом буду делать со своими руками?
Франя часто вспоминал Кирилла. Это он указал
ему на блестящий кусочек, который загорелся для
Франи, как заря нового дня. Тогда они оба одина­
ково обрадовались и расстались, с тем чтобы на сле­
дующий день встретиться у подножия памятника.
Ф раня думал, что они будут работать вдвоем. Од­
нако на следующий день Кирилл не пришел, и Фра­
ня понял — Кирилл проявил благородство. Он отка­
зался от своей доли в работе в пользу друга, пре­
доставив ему целиком это сокровище. Сердце у Франи
тосковало, а руки ликовали от радости, что им ни
с кем не надо делиться работой...
И вот наступил день, когда Франя все закончил.
Этот день должен был в конце концов прийти. Ф ра­
ня явился на место своей работы только для того,
чтобы с ней распрощаться. С гордостью смотрел он
на памятник, но вместе с тем ему было грустно —
он знал, что больше здесь нечего чистить и лучше
ничего не сделаешь. Толочься же на одном месте —
это не называется работать. И блеск золота имеет
свой предел, который нельзя перейти, как нельзя
шлифовать до бесконечности алмаз. Он будет толь­
ко уменьшаться в объеме, не становясь, однако, бо­
лее совершенным...
Фране было жаль оставлять свое рабочее место,
как каждому работнику тяжело расставаться с за­
конченной работой. В то же время он чувствовал,
что в нем самом произошла большая перемена. Те­
перь он уже не стоял отверженный на берегу огром­
ного потока человеческого труда, проносившегося
мимо него. Если он и не был творцом новых цен­
ностей, то по крайней мере был стражем и храните­
лем уже созданных. Если не ему принадлежала честь
сотворения этого замечательного монумента, то он
вырвал его своим трудом из зубастой пасти времени
и вернул ему молодость.
Оглядываясь назад, в прошлое, Франя вспоми­
нал, как оп старался облечь в философские лохмотья
153

свою лень и сибаритство, и вполне сознавал свою
вину. Теперь он понимал, что нашел в работе не
только прощение, но и новые силы и спасение. Про­
щаясь с памятником, к которому он больше никогда
не вернется, Франя в последний раз остановился на
площади и взглянул на скульптурную группу спе­
реди, чтобы лучше ее рассмотреть. На расстоянии
отдельные детали слились в живые лица и фигуры.
Вон там пылают вдохновением молодые лица боль­
шевиков, а вот поворачивается и уходит какой-то
бородач, возмущенный смелостью того, кто вдруг
встал и сказал. А надо всем сияет, как солнце, лицо
Ленина...
Вернувшись домой, Франя был несказанно удив­
лен. В его кабинете сидел отец! Он бросился обни­
мать сына, словно они не виделись много лет, слов­
но было забыто последнее, такое странное свидаппо
после его возвращения из Арктики.
Ф раня очень обрадовался. Он начал было расска­
зывать отцу о том, что с ним случилось после их
встречи, но сразу же заметил, что отец знает обо
всем...
— Я проходил несколько раз мимо памятника...
— Почему же ты меня не окликнул?
— Я с минуту смотрел на тебя...
— Ты бы позвал...
— Я звал, да ты не слышал. «Хорошо работаешь,
сынок, — говорил я тебе (но не очень громко), — я
приду к тебе, когда ты кончишь работу, и тогда
мы побеседуем...»
— Ты пришел как раз вовремя, папа! Я не знаю,
что мне делать дальше! Я начал с памятника. Ду­
мал перейти потом к следующим, но вот беда — все
памятники из золота уже чистят другие...
— На, прочти вот это!
Отец подал Фране номер иллюстрированного еже­
недельника «Вестник». На уже заранее открытой
странице Франя увидел цветную фотографию памят­
ника «Есть такая партия!». На золотом фоне этой
скульптуры виднелась Франина синяя спецовка. Во
всей фигуре и в движении рук чувствовалось, что
человек работает с увлечением. В помещенной ниже
статье говорилось о непредвиденных возможностях
154

применения человеческого труда и о человеке, ко­
торый открыл одну из этих возможностей и указал
ее другим.
На второй фотографии сверкала огромная ста­
туя Гения Вечного мира, возвышавшаяся на двор­
це. Похожий на башню дворец с бесчисленными ко­
лоннами и окнами служил как бы цоколем для зо­
лотой статуи. Но и здесь золото потеряло свой блеск
и потемнело от обжигающего и леденящего дыха­
ния времени. Пора омолодить и эту статую! Автор
статьи предлагает использовать Франин опыт. Да­
лее автор писал, что в эгой работе было бы целе­
сообразно применить специально сконструированные
для этого геликоптеры для чистильщиков и что та­
ким образом отпала бы необходимость воздвигать
леса, которые на длительное время обезобразили
бы статую Гения.
— Ну, что ты на это скажешь, сынок?
У Франи заблестели глаза.
— Папа!
— Постой, я еще не кончил! Я уезжаю в Арк­
тику. Не знаю, когда мы снова увидимся. Или, мо­
жет быть, ты хотел бы поехать со мной?
Франя вытаращил глаза. Он пытался что-то
сказать, но у него задрожал подбородок. Наконец
он промямлил:
— Я... я не знаю. Я еще не пришел в себя от
первого сообщения. Мне хотелось бы и то и дру­
гое — и вверх, и вдаль... В самом деле, я не знаю,
на что решиться. Может быть...
— Я не настаиваю. Но год на севере тебя, не­
сомненно, укрепил бы. Подумай об этом. У тебя
есть время. Я уезжаю послезавтра...
Франя находился в нерешительности. Он полю­
бил свою работу, овладел ею в совершенстве. Как
было бы замечательно вознести свои руки и орудия
своего труда на такую высоту! Весь город будет на
него смотреть. И что увидит? Маленьких мошек, ле­
тающих вокруг гигантского Гения с веткой мира в
протянутой руке. Общими, незаметными, муравьи­
ными усилиями Гений приобретет новое сияние и
еще ярче засверкает над стобашенной Прагой!
— Нет работы хорошей или плохой, тяжелой
155

или легкой, — говорил отец. — Всякий труд почетен
и делает честь человеку...
Однако большая часть общества занята творче­
ской работой. Это художники, ученые, изобретате­
ли, новаторы, астрономы, аэронавты, конструкторы
новых машин, исследователи, изыскатели, экспери­
ментаторы. Своей работой они не только создают
ценности и повышают благосостояние общества, но
и приближают будущее. К работникам творческого
труда принадлежат и изыскатели новых трудовых
возможностей, ибо изобретать можно как машины,
так и работу для них! Все эти люди работают для
будущего. Однако есть и другие, которые обеспечи­
вают победы работников творческого труда, под­
держивают уже достигнутый уровень и стараются
продлить существование мира. Они заботятся не
только о материальном благополучии человека, но
и о том, чтобы на земле, созданной для него, все
было хорошо, чтобы былая краса мира не померкла
и не потускнела от времени. Вот такие люди и воз­
вращают гениям блеск золота...
К первой категории людей относится и Франин
отец. Да и Франя сам, как поэт, по какому-то не­
постижимому капризу судьбы затрепыхался на
мгновение среди них. Падая с этой высоты, он, как
ему теперь казалось, ударился головой и сейчас
чувствовал себя, как после болезни, и ни о чем не
жалел...
А что представляет собой работа в Арктике? Он
знал о ней только по рассказам и письмам отца,
отдавал себе отчет, что она полна трудностей и
опасностей, что человеческая рука до сих пор не
подчинила себе полярные бури и морозы. Ведь его
мать, Герой севера, погибла там, заплатив жизнью
за зту попытку!
Но зато это творческая работа! Определять и
создавать Большую погоду на всем северном полу­
шарии! Не только предвидеть и предсказывать, ка­
кая погода будет завтра, но точно знать это на весь
год вперед!
— Вое-таки, папа, — с тобой...
Не могло быть никаких сомнений, что Франя
156

примет именно такое решение. Только было здесь
одно «но»...
— Я знаком с девушкой, — сказал Франя оза­
боченно. — Не стану скрывать от тебя, я люблю ее
больше всего на свете. Ее зовут Маргаритка.
— А она не поехала бы с нами? Спроси ее!
— С нами? — радостно воскликнул Франя. —
Конечно, поехала бы!..
Франя вызвал голос Маргаритки, она ответила
сразу же. А вскоре он увидел ее всю, как «на та­
релке», во весь рост.
Она только что вернулась с работы, выкупалась
и сейчас была в легком халатике. Волосы у пее еще
не успели высохнуть.
Прежде чем подойти к экрану и показаться ей,
Франя пригладил волосы перед зеркалом.
— Я как раз хотела тебя вызвать, — сказала
она ему. - - Ты опередил меня буквально на одну
секунду. Я по лицу уже вижу, что ты знаешь, что
ты уже прочел в «Вестнике». Я рада за тебя...
— А вторую фотографию, с потемневшим Ге­
нием, ты тоже видела?
— Да, да, видела и немного испугалась. Ну ни­
чего! Я же ззаю, тебя бесполезно отговаривать, по­
лезай туда, раз ты считаешь, что без этого жить не
можешь и что для смелых нет другой работы, тре­
бующей во сто раз больше смелости...
— Есть такая работа! — перебил ее Франя.
Слова сами, помимо его воли, сложились в эту
крылатую фразу, настолько глубоко она врезалась
в его память за время работы над скульптурой.
Франя стал с увлечением рассказывать Маргаритке
об этой другой возможности, о том, как он пред­
ставляет себе новую работу, и что от нее, от Мар­
гаритки, зависит, чтобы эта возможность стала дей­
ствительностью...
Когда он кончил, на несколько минут воца­
рилась тишина. Ф раня видел, что девушка слабо
улыбается.
— Как ловко ты поймал меня! Ах ты какой!
Что мне с тобой делать? Лети себе хоть на Млеч­
ный Путь, я заранее вижу, что тебя пе удержать
здесь. Но только один! Понимаешь? Я останусь
157

здесь со своими бутербродами и соусами! Ни за что
на свете я не откажусь от этой радости...
— Поедем! Поедем со мной, Маргаритка! —
упрашивал ее Франя. — Если ты меня действитель­
но любишь, ты должна ехать!
— Не проси напрасно! Я не поеду! Не потому,
что боюсь, ты не думай!
— Тогда и я не поеду! Так и знай!
— Ты, Франя, поедешь! Ты должен ехать! Я не
буду, не хочу и не могу тебя удерживать, потому
что я люблю тебя. Не знаю, поймешь ли ты меня!
С моей стороны это была бы трусость, помножен­
ная на эгоизм, если бы я ради себя старалась тебя
удержать. Обязательно поезжай! Мы будем пере­
писываться, разговаривать на расстоянии. Сколько
времени ты там пробудешь?
— Год!
— Ну, это можно выдержать! А, когда ты вер­
нешься, опаленный морозами и снежными бурями,
придешь ли ты ко мне согреться?
— О моя голубка! Моя заря жемчужная!..
Франя мог бы до бесконечности ласкать ее неж­
ными словами, но образ Маргаритки, постепенно
бледнея, начал исчезать, пока совсем не растаял в
ярком свете.
За день до отлета Франя прощался с Прагой.
Ему хотелось еще раз взглянуть на Старую Прагу,
свидетельницу стольких исторических событий. Ту­
да можно было легко попасть за пять минут по цен­
тральной линии подземной дороги.
В сопровождении отца он вышел из метро на
Вацлавском бульваре, доходившем теперь до Рыцар­
ской улицы. За ней начинался заповедник Старо­
го города. Они прошли по одному из посеревших,
таинственных проходов через дворы старинных до­
мов и вышли на Рыночную площадь.
Каждый камень здесь был освящен столетиями.
Тут проходила история чешского народа, и здесь
она останавливалась, словно это место ей особенно
полюбилось. Здесь оставляла она свои заметки и сле­
ды своих шагов. Все сохранилось таким, как было
158

прежде, или возвратилось к своему первоначально­
му виду. Рынок Старого города стал Пантеоном ре­
волюции. А построенное позднее монументальное
здание ратуши, прилепившееся к башне и портившее
ожерелье домов с фронтонами в стиле барокко, бы­
ло уже снесено, как ошибка X IX столетия. Оста­
лись только наиболее живописная часть площади,
прилегающая к Малому рынку, окруженная старин­
ными домами, которые некогда принадлежали чле­
нам городской думы, да Баш ня с курантами апосто­
лов. В течение многих лет и столетий апостолы
каждый час отправлялись в путь, неизменно вызы­
вая наивное удивление зрителей.
Толпы иностранцев ждали их появления — бе­
лые, турки и монголы, японцы и арабы, индийцы и
индонезийцы, абиссинцы и эскимосы. Прага очаро­
вывала всех, кто хоть раз побывал в пей. Вновь и
вновь она манила и привлекала к себе даже особен­
но избалованных членов «Братства путешествую­
щих», ходящих, ездящих и летающих по всему све­
ту, которые умели оценить все то прекрасное, что
сохранила Старая Европа из своих исторических со­
кровищ.
Прага — город поэтов и влюбленных, они съез­
жаются в нее со всех концов света. И, как бы ее
ни называли в истории, она соответствовала всем
этим названиям. Она была золотая и стобашенная,
королевская и венценосная, стольная, единственная
и желанная, благородная и трижды почитаемая, лю­
бимая и любимейшая — город, «само имя которого
ввучит как музыка»...
Франя с интересом осматривал все, как бы пе­
релистывая страницы истории. Готическое средне­
вековье с колючими башнями Тынского костела, ко­
торые непостижимым образом возвышаются над дву­
мя домами, одним побольше, а другим поменьше,—
так было издавна, так должно быть всегда. Памят­
ник Гусу в стиле «модерн» — это тоже история, сви­
детельство расцвета молодой буржуазии, борющей­
ся против национального угнетения. А дальше —
балкон дворца Кинских *...
* С балкона этого дворца была провозглашена незави­
симость Чехословакии в 1918 году.
159

Они бродили по заповеднику Малой страны • с
дворцами феодалов, поднялись по Нерудовой улице,
мимо дома «У двух солнц», вверх на Град — рези­
денцию чешских королей и президентов, наш второй
Пантеон, увенчанный костелом святого Вита, ко­
торый темнел здесь, как неповрежденный гигант­
ский кристалл, очищенный от наносов готических
веков...
Они вышли на небольшую площадь на Граде и
увидели город. У них даже дух захватило — такая
панорама открылась перед ними. Город дворцов,
башен и куполов в нежной дымке реки, похожий на
головокружительную мечту. Там, в бесконечной да­
ли, белеют, точно легкие облака, гигантские стол­
бы высотных зданий Новой Праги. А надо всем
этим царит Гений, возвышающийся на дворце Веч­
ного мира. Он сливается с перламутровой чашей
неба, его скорее угадываешь, чем видишь...
Утомленные долгими скитаниями, отец с сы­
ном вошли наконец в маленький ресторанчик, ко­
торый с незапамятных времен был известен под
названием «На Викарце», и попросили карточку
вин.
— Следуя обычаям той эпохи,— пошутил отец,—
мы выпьем сегодня шампанского из погребов трой­
ских виноградников...
Но Франя вдруг загрустил, и даже бокал шипу­
чего вина прямо со льда не смог рассеять его грусть.
Он вспомнил Кирилла. Напрасно он надеялся, что
пропавший друг все же отзовется, придет пови­
даться с ним. Кирилл не приходил...
— Со всеми я попрощался,—говорил Ф раня от­
цу.— Со всеми, кроме одного, с кем мне больше
всего хотелось проститься. Он был моим самым луч­
шим другом. То, что мы вместе с ним пережили,
папа, было таким невероятным, таким удивитель­
ным! Теперь мне кажется, что все это я переживал
в каком-то гипнотическом сне. Он так и не объяс­
нил мне многого. Но, сколько я ни искал его, все
напрасно — он как в воду канул...
* Малая
Праги.

страна

(сторона) — старинная
160

четверть

— Не Кирилл ли это? — как бы невзначай спро­
сил отец.
Ф раня даже рот раскрыл от удивления.
— А разве ты его знаешь, папа?
Отец многозначительно улыбнулся и мягко поло­
жил руку на руку сына, словно успокаивал его. «Все
в порядке»,— как бы говорила рука, и в ней чувст­
вовалась какая-то благодатная сила...
— Ты был болен, Франя, тяжело болен. Я при­
шел в ужас, увидев тебя, необходимо было что-то
предпринять. Ты помнишь, как я говорил, что тебе
следовало бы лечиться? Теперь, когда ты уже здо­
ров, ты можешь узнать обо всем, я не боюсь, что
возникнут какие-либо осложения. Разве только ты
будешь удивлен...
Франя опустил глаза и в смущении вытянул ру­
ку из-под руки отца.
— Кто же такой Кирилл?
— Доктор Кирилл — профессор санатория для
лечения характеров...
— Но я же не был ни в какой лечебнице,—
тихо возразил Франя.
— Конечно, не был. Я знал, что мне не удастся
тебя туда затащить, что ты еще больше будешь уп­
рямиться. Многие пациенты лечатся вне лечебницы,
они находятся под наблюдением психиатров...
— Так вот в чем дело! — воскликнул с горечью
Ф раня.— Не большая дружба, а большой подвох!
Друг оказался психиатром! Дружба — ха! Опека,
врачебное вмешательство, а не дружба — о, какой
же я был дурак!..
Калоус-старший озабоченно взглянул на сына.
Потом нерешительно сказал:
— Очевидно, я все же не должен был тебе это­
го говорить. Ты еще не подготовлен...
Франя испугался. Но тут же опомнился.
— Нет, нет! Скажи мне все! Я знаю, что так
должно было быть! Я уже совершенно здоров, но,
пойми, я же все-таки любил его...
Отец в знак согласия кивнул головой.
— Я понимаю. Он тоже тебя любил. И, кроме то­
го, он вылечил тебя!
— Да, да, я благодарен ему за это! Но еще
161

столько остается для меня неясного, как объяснить
все это...
Франя погрузился в воспоминания о минувших
днях. Совсем в другом свете предстали перед ним
все встречи и знакомства, все затруднения и неуда­
чи, неожиданности и случайности. Все они, значит,
были вызваны искусственно и преследовали един­
ственную цель — наставить на правильный путь
одного человека, члена общества! Каплю воды, ко­
торая вышла из повиновения! Одну клеточку орга­
низма, которая лишилась рассудка!
Чего только не предпринимал Кирилл, чтобы его
вылечить! Как мудро и обдуманно он действовал,
безошибочно приближаясь к намеченной цели! Фра­
ня рассказал отцу о заговоре в ресторанчике «У Шимачков». Значит, повар тоже был в сговоре с Кирил­
лом?
— Не могу тебе сказать, меня здесь не было,—
ответил отец.— Я знаю только, что лечебница рас­
полагает огромным аппаратом, что в ее распоряже­
нии находится добровольное общество содействия,
что у нее есть свои предприятия...
— Неужели это возможно? — изумился Ф раня.—
Сколько пришлось ему со мной повозиться!
— Не так уж много. Ты был не первым и не по­
следним из тех философов лени, которых лечит и
возвращает обществу Кирилл. Потом они наверсты­
вают то, что упустили, и становятся прекрасными
работниками!
— Так, значит, ужасный ресторанчик «У Шимачков», горький кофе, потухший свет во время иг­
ры в шахматы, автоматы без «Венер», фильм, пре­
рвавшийся на самом интересном месте, испорченный
лифт и карабканье по лестнице — все эго повто­
ряется, как на конвейере, изо дня в день, для всех
лентяев одинаково? — спросил Франя, уже смеясь.
— Я думаю, что Кирилл имеет в распоряжении
гораздо большие возможности, чем те, что он тебе
продемонстрировал. Далеко не все случаи одинако­
вы, наоборот, каждый в своем роде...
— А какой я был случай?
— Довольно упорный. И опасный! «Я переубе­
дил короля трутней»,— сказал мне Кирилл.
1С2

— А разве ты с ним разговаривал, папа?
— Я был у него в лечебнице...
— Расскажи, что он говорил тебе обо мне...
— Он говорил, что очень весело проводил с то­
бой время, что привязался к тебе и считает твое
излечение одним из самых больших своих успехов.
Извинялся, что не может прийти пожать тебе руку
на прощание, так как занят новым случаем, труд­
ным и очень сложным...
— И все же я люблю его! — воскликнул Франя.
— Да, чтобы не забыть: эта статья с фотогра­
фией в «Вестнике» написана им. А как он обрадо­
вался, когда я ему сообщил, что ты летишь со мной
в Арктику! Сказал, что непременно папишет тебе...
— Еще один вопрос не дает мне покоя,— вспо­
мнил Ф раня.— Мне хотелось бы знать: сейчас мно­
го работы или нет? Когда я ничего не хотел делать,
мне казалось, что вроде и никто не хочет. А когда я
стал искать работу, она вдруг исчезла!
— Думаю, что это относилось ко второй части
воспитательного плана Кирилла. Это он привел те­
бя к памятнику «Есть такая партия», это он вы­
чистил маленький кусочек, желая показать тебе, что
работать — значит чистить золото, возвращая ему
первоначальный блеск.
— Но ты так и не сказал мне, много сейчас ра­
боты или нет.
— На этот вопрос нетрудно ответить. Для тех,
кто хочет работать, работы выше головы. Ее стано­
вится все больше и больше, ее не убывает, а, наобо­
рот, все прибывает. Не хватает ни человеческих рук,
ни машин, ими сделанных. Одна работа порождает
ряд других, совершенствование мира никогда не бу­
дет доведено до конца...
— А может наступить такое время, когда в ра­
боте вообще не будет надобности? Когда человек
перестанет чувствовать необходимость и желание
трудиться?
— Такое время наступит только тогда, когда ис­
чезнет мир. А пока будет существовать человек, бу­
дет существовать и работа. Конечно, в других фор­
мах. Сейчас труд является делом чести, если это не
развлечение и не игра. Но неутолимая любознатель­
163

ность заставит человеческий разум подниматься все
выше и выше. Он будет изобретать все новые и но­
вые машины, будет открывать новые связи и зако­
номерности важных и второстепенных явлений, что­
бы однажды, когда приблизится конец нашей пла­
неты, человек был подготовлен к переселению на
другую планету...
— А в том санатории, папа, лечат только лен­
тяев?
— Ну что ты! Там излечивают гордость и занос­
чивость, эгоизм, чувство неполноценности и тру­
сость — да разве вспомнишь о всех дефектах чело­
веческого характера, которые время от времени про­
являются...
Через два дня после этого разговора Франя с от­
цом сели в экспресс на линии «Север—Юг». У них
была отдельная кабина, которая могла удовлетво­
рить самые высокие требования. Они летели на
остров Диксон, где находилось отделение Поляр­
ного института Большой погоды.
Когда самолет поднялся на положенную высоту,
он закружил над городом. Статуя Гения стала
быстро приближаться, и Фрапя увидел вблизи ог­
ромное лицо, казавшееся сердитым и насупившимся.
А когда они пролетали мимо, ему почудилось, буд­
то Гений замахивается веткой и хочет ударить
Франю за то, что Франя его покидает, подыскав
себе более интересную работу. Но вместе с тем
Франя был очень рад, что принял именно такое ре­
шение!
А потом, когда самолет стал удаляться, лицо
Гения прояснилось, стало более человечным и осве­
тилось улыбкой. И поднятая рука, державшая вет­
ку мира, уже не угрожала, а словно махала на про­
щание, напоминая о будущей встрече...

vw i
Я не стремлюсь написать научно-фантастический
роман, действие которого происходило бы в утробе
межпланетного воздушного корабля или на какойнибудь планете, дабы иметь возможность спустить
с цепи всех бесов своей фантазии. Против воздуш­
ного корабля я не возражаю. Почему бы и не быть
воздушному кораблю? Но только не в начале, а в
самом конце романа!
В центре внимания должен оставаться человек!
Люди, которые еще обеими ногами стоят на твер­
дой земле, но уже готовятся в путь. Покуда они
здесь со мной, на земле, я крепко держу их в руках.
Они не перестают быть отцами, братьями, мужья­
ми и возлюбленными, связанными с землей тысяча­
ми нитей человеческих отношений. Но, как только
они вступят на корабль, в тот же миг они становят­
ся членами экипажа. Они будут капитанами, радиолокационниками, техниками, физиками, математи­
ками, а не просто людьми! В рассказе ракета будет
уже подготовлена к запуску. Я доведу своих героев
до этого места, до подножия ракеты, а там — про­
щайте!
Самое важное, чтобы и в этом рассказе главным
героем осталось чудесное человеческое сердце, а
не чудесные машины!

Написать рассказ, за который я теперь принял­
ся, — рассказ о воздушном корабле, меня, собствен­
но, надоумил Карел Вейнар, с которым нас свела
счастливая звезда! Именно при знакомстве с этим
человеком, астрономом, работающим под куполом
Петржинской обсерватории *, у рефрактора, направ­
ленного на Луну, у меня и возникла эта мысль.
* Петржпн — возвышенная часть Праги, на наиболее
высоком месте которой разбит парк и находится обсерва­
тория.
165

Карел Вейнар —самый младший из сотрудников
народной обсерватории. Свою трудовую жизнь он
начал в качестве продавца в магазине «Источник» *,
но не выдержал на этой работе и года. Мечта раз­
глядывать звезды в телескоп привела его на Петржин. Сначала он работал там служителем, посыль­
ным; в течение многих лет ему разрешали только
стирать пыль с приборов и держать их в порядке,
пока наконец он не стал лаборантом и был допущен
к самостоятельной работе. Карел Вейнар был само­
учкой. Своей цели он мог бы, конечно, достигнуть
и более легким путем, если бы терпеливо проучился
в соответствующем учебном заведении. Но пана
Вейнара слишком сильно обуяло страстное желание
моментально, сию же минуту начать заниматься
звездами, и все остальное было отброшено в сторону.
— Во всяком случае, мое положение лаборанта
гораздо лучш е,— утешал себя Вейнар,— чем поло­
жение многих бедных ученых, живших при капи­
талистическом строе, которые должны были, помимо
науки, еще как-то зарабатывать себе на хлеб, чтобы
не умереть с голоду. Известно, например, что один
астроном начал свою карьеру калькулятором, другой
работал на пивоваренном заводе. Из исследовате­
лей, изучавших кометы, один был литографом, а
другой жестянщиком; кто-то из астрономов был су­
дебным писарем. Гершель вначале был музыкантом.
Астроном, открывший периодичность солнечных
пятен, был фельдшером, ученый, открывший спут­
ники Марса, был по профессии плотником...
Итак, Карел Вейнар — специалист-астроном, но,
несмотря на это, он сразу же понял, что мпе нужно,
как только я заговорил о Марсе! Он, как говорится,
знает назубок научные труды старого советского
астронома Г. А. Тихова, применившего для наблю­
дений и фотографирования природы на Марсе цвет­
ные фильтры. Тихов является, собственно, осново­
положником так называемой астроботаники, новой
отрасли науки, изучающей природу на других пла­
нетах.
* «Источник» — общее название бакалейных магазинов
в Чехии.

166

Теи не менее у Карела есть и свои собственные,
несколько фламарионовские предположения относи­
тельно природы на Марсе. От коллег он, очевидно,
скрызает их, но меня он посвятил в свою тайну —
откровенность за откровенность!

Я познакомился с ним поближе, несмотря на зна­
чительную разницу в возрасте. Будучи селенологом,
Карел занимался изучением поверхности Луны при
различном освещении. Как я уже говорил, он любят
и помечтать: представляет себе Л уну в роли пере­
садочной межпланетной станции с герметически за­
крывающимися гаражами для ракет, складом горю­
чего, электростанцией и гостиницей для звездопла­
вателей. Вполне возможно, что, мечтая вместе со
мной, Вейнар просто отдыхает. В другое время он,
как рыбка, носится в море своих астрономических
цифр и даже пути комет высчитывает с такой же
точностью, с какой раньше, стоя за прилавком, под­
считывал на листочках общую стоимость покупок,
сделанных хозяйками.
По вечерам мы бродим вместе с ним по петржинскому парку, а если небо безоблачно, заходим в об­
серваторию. Когда не бывает посетителей, Вейнар
усаживает меня у рефрактора и независимо от то­
го, в какой четверти находится Луна, направляет
объектив на ее застывший рябой лик. Он показывает
мне на Луне Альпы, Кавказ и Пиренеи, кратеры,
похожие на следы от оспы (их будто бы до тридца­
ти тысяч), и безводные «Море Ясности», «Море Изо­
билия» и «Море Кризисов», вся красота которых за­
ключается в их названии.
Когда я в первый раз поздним вечером прово­
жал Вейнара домой, я, сам не знаю почему, обра­
довался, увидев, что он живет в Новом поселке; о его
жителях я записал себе в дневник несколько мыслей.
Вот человек, который вполне заслуженно полу­
чил такую квартиру!
167

— Особенно 8имоя я чувствую,— сказал он
мне,— какое мне привалило счастье. Когда меня
кто-нибудь спрашивает, как у меня обстоит дело с
углем, мне бывает просто стыдно признаться, что
я к углю не имею никакого отношения, что зимой
тепло присуще моей квартире, как воздух, как
свет...
С каждым днем я узнаю его все больше и все
больше начинаю ценить его. Он любит здороваться с
людьми; с каким чувством произносит он «добрый
день» и «добрый вечер» — пе как обычную фразу, а
как сообщение о радостном факте, которым надо по­
делиться с остальными. То и дело он останавливает­
ся, встречая кого-нибудь, и расспрашивает:
— Ну, что дома? Все здоровы? Я очень рад...—
И он говорит это таким тоном, что ему верят. Ведь
он действительно рад, что его друзья и их домашние
здоровы!
Или же спросит:
— Ну а как Милочка и Верочка? Ты, конечно,
не нарадуешься на них, правда? Передавай большой
привет, очень большой привет — только не забудь!
Многие приглашают его в гости.
— Приду, обязательно приду! Я всегда так хо­
рошо себя чувствую у тебя...
Все знают, что он не придет, но что он обяза­
тельно пришел бы, если бы у него было время, и
прощают ему.
Сначала я думал, что это все его знакомые. Но
теперь я понял, что Карел здоровается и с почти не­
знакомыми людьми, с которыми он, может быть, ког­
да-то и где-то встречался. Он вежливо приподнима­
ет шляпу и улыбается им. И люди с удовольствием
встречаются с Карелом и любят пускаться с ним в
разговоры.
— Привет, пан Вейнар! Так сколько же звездо­
чек на небе? — спрашивает Вейнара женщина в
платке, дружески улыбаясь. Она несет в сетке
узенький и длинный батон хлеба, напоминающий
пойманного угря; не дожидаясь ответа, женщина
идет дальше со своей покупкой.
— Как дела, пан Вейнар? — окликает его
с другой стороны улицы невзрачный человечек
168

неопределенного возраста. — Когда мы полетим на
ракете на Луну?
— Когда мы столкнемся с кометой? Где кончает­
ся вселенная? — засыпают его шутливыми вопроса­
ми, на которые не нужно и отвечать. В этих вопро­
сах — улыбка и радость, что они его знают, что
встретили его, что у них есть о чем поговорить с
ним и что он «их», хотя он и астроном.
— Кто это? — спрашиваю я Вейнара о женщи­
не в платке.
— Право, не знаю. Я незнаком с ней. Может,
она ходила в магазин, где я стоял за прилавком...
Все его знают здесь, а он никого не знает. Но
это не мешает ему любить людей.
Однако такое его отношение к людям не рас­
пространяется на молодых девушек. Их Карел про­
сто игнорирует. Если мимо нас проходит хорошень­
кая девушка, он быстро опускает глаза или отвора­
чивается. Карел признался мне, что еще ни разу в
жизни ни за кем не ухаживал.
Не могу поверить, что при всей его работе у
него не нашлось бы нескольких минут для любви.
Он вычисляет логарифмы расстояний, выраженных в
световых годах, анализирует спектры звезд и читает
по ним их биографии, изучает русский и англий­
ский языки, чтобы иметь возможность черпать зна­
ния из сокровищницы мировой астрономии,—не при­
помнишь всего, чем только он ни занимается! Но
ведь ухаживать за девушкой — это не менее важно
для молодого человека!
Неужели нельзя найти минутки на интимный
шепот, на легкое прикосновение к волосам, на пожа­
тие девичьих рук при свете луны, которая в этот
момент не должна быть только мертвым небесным
телом, а, скажем, золотым дукатом на вечернем не­
бе, или лампионом, или апельсином?..
— Девушки подождут. Они не уйдут от меня.
Их я оставляю на конец,— приблизительно так рас­
суждал Карел.
Но если когда-нибудь он увлечется, то будет го­
реть, как сноп соломы. Вейнара нельзя назвать кра­
савцем, но счастлива будет та рыбачка, которая
однажды поймает его в свои сети...
169

l o - 0^

t

<ихЯ

Теперь я уже знаю, в чем тут дело. Просто юно­
ша ужасно робок. Как он покраснел, когда я знако­
мил его с Либой! Вчера вечером я привел ее в об­
серваторию. Она хотела посмотреть на фиолетовое
сияние Веги, о котором я ей рассказывал.
Карел был застенчив, точно девушка. Я заметил,
как глаза у Либы сверкнули лукавым огоньком, и
сразу же смекнул, что она хочет подшутить над К а­
релом. Ну нет, моя милая! Я беру Карела под свою
защиту, в случае если твои гляделки вскружат
ему голову!
Но он, наверное, не клюнет, душенька!
Было как раз полнолуние, неровная поверхность
луны казалась плоской, моря напоминали жирные
пятна в тарелке с супом. Карел путался, перечисляя
названия горных хребтов, и извинялся, как будто
он был виноват в том, что во время полнолу­
ния солнечные лучи падают на луну вертикально и
поэтому горы не отбрасывают теней. Но Либе все
это было совершенно безразлично, и, слушая объяс­
нения Карела, она больше смотрела на его лицо,
чем на Луну.
А когда настало время уходить, я предложил
Карелу проводить нас. Но у него вдруг оказалась
масса работы по подготовке к следующему дню.
Так мы с ним и распрощались, Либа — немного хо­
лодно, обидевшись, что ей не удалось привлечь его
внимания.
— Скажи, пожалуйста, дядя, где ты выискал
этот метеор? — спросила она меня с ироническим
удивлением, когда мы спускались вниз с последним
вагоном по подвесной дороге.
— Это же герой рождающегося рассказа о воз­
душном корабле! Он самый лучший из всех тех, ко­
го я нашел, без малейшего пятнышка. Милый, чи­
стый, скромный, робкий, простодушный и хороший
человек. A nim a Candida — светлая душа...
— Так, значит, тебе уже никого больше не нуж­
но? — ввернула Либушка немного угрожающе.
— Почему не нужно? Очень нужно! Я даже
170

требую! Хочу! Прошу! Мне помнится, Либушка—я
взял ее нежно за локоть,— ты о чем-то говорила
мне, когда я недавно встретил тебя у новостроек.
Что ты готовишь для меня героя, нового человека,
что только ради меня что-то предпринимаешь, кудато провожаешь его, не так ли? Все это меня тог­
да скорее обеспокоило, чем обрадовало, учти!
Либа умолкла, очевидно мучительно обдумывая,
что она мне должна сказать и может ли открыть п е­
редо мной свои карты. Мы уже приближались к ее
дому.
— Поделись со мной, Либа, выложи все начи­
стоту! Кто он такой?
— Это редактор «Нашей правды»,— сказала она
вдруг тихо.— Человек, который относится к буду­
щему, добрый и прекрасный душой и телом. Но он
слепой...
— То есть как слепой? Слепой редактор?
— Я не шучу. Он слепой на оба глаза...
Либа опять замолчала.
Я тоже молчал и ждал. Я был поражен и не на­
ходил слов. Мысленно просил прощения у нее. Как
это я сразу не догадался!
— Либушка,—начал я после долгого молчания,—
расскажи мне все! С самого начала, все по порядку!
— Что ты еще хочешь знать? — отрезала Либа,
переходя вдруг в наступление, словно собираясь со
мной спорить.— Я хожу читать ему вслух. Разве в
этом есть что-нибудь плохое? Но уже поздно, до
свидания!
На этом мы и расстались...

Первая часть рассказа уже написана. Лицо пани
Ксении, матери моего будущего героя, напоминает
лица трех женщин из нашего мира, сливающиеся
в моем воображении воедино. Во-первых, бесконеч­
но милое и улыбающееся лицо пани Вантоховой,
когда она торопливо идет с покупками по нашей
улочке, немного побледнев, с растрепавшимися
171

пепельными волосами, в серых брюках; проходя ми­
мо, она каждый раз хвалит что-нибудь в моем садике.
Во-вторых, отражающее материнскую гордость лицо
женщины в платке, которую я случайно видел в
троллейбусе, она усаживала на сиденье рядом с со­
бой всех своих пятерых одинаково одетых мальчи­
ков. Но пани Ксения будет похожа и на одну из мо­
их двоюродных сестер, ее трагически прекрасное
лицо всегда привлекало мое внимание, когда бы я
ни перелистывал наш семейный альбом. На фото­
графии в альбоме, сделанной в конце прошлого века,
у моей незнакомой кузины высокая прическа, кото­
рую завершает жуткая шляпа с широкими полями
и целым птичьим гнездом. Но даже безобразный го­
ловной убор не может изуродовать удивительно кра­
сивого лица, в выражении которого словно запечат­
лелся момент перехода от полной покорности к
протесту. Эти три различных образа возникают перед
моими глазами, когда я представляю себе лицо пани
Ксении, сын которой собирается лететь в космос...
А прототипом пани Елены, бабушки моего героя,
послужила шустрая старушка Кроупова с ее связан­
ными в небольшой узелок черными волосами, с мел­
кими, удивительно белыми зубами, которые, одна­
ко, составляли лишь часть ее туалета.
Только герой у меня не получается. Он сердит
меня и в жизни, и в рассказе. Мы не виделись с
Карелом с тех пор, как я был у него вместе с Либой.
Свинцовая завеса туч повисла между небом и зем­
лей. Пошли ливни, три купола обсерватории были
закрыты, только одно оконце светится в тумане
среди мокрых кустарников. А над головой пустота
и полная тьма, настолько беспросветная, что она
кажется вечной, будто никаких звезд не существует
и никогда и не было...

Я ошибся со своим астрономом. Его смущение в
присутствии нашей Либушки не было вызвано ро­
бостью перед девушками, а имело другие причины.
172

Карел влюбился. Это факт. По вечерам он гуляет
не со мной, а с девушкой или сидит с ней в об­
серватории. Он совершенно счастлив, а когда видит
меня, приходит в замешательство, как бы стесняясь
за свое счастье, как бы извиняясь и прося у меня
прощения. Ее зовут Аленка. Она немножко выше
его, с серыми глазами. На первый взгляд кажется,
что она выставляет напоказ свое милое личико —
любуйтесь, мол, мною,— но это только первое впе­
чатление, и то если она молчит. Стоит ей загово­
рить, становится ясно, что она и не подозревает о
своей гордости. Она сразу же покорила меня. По
профессии она химик.
В ней Карел нашел для себя звезду первой вели­
чины и красоты. Я в шутку сказал, что готов взять
шефство над их любовью. Аленка, смеясь, приняла
мое предложение. Мы тотчас же поняли друг дру­
га. А Карел надулся, очевидно ревнуя. Ну и дурак!

Только что от меня ушли мои племянники, Вла­
димир и Иван. Это младшие братья Либы. Ивану
семь лет, Владимир на три года старше. Если в при­
сутствии Либы я молодею, то в обществе этих маль­
чиков я словно возвращаюсь в мальчишеский воз­
раст: начинаю думать и говорить так же, как и они.
Мне не нужно притворяться. В мире столько ве­
щей и проблем, на которые взрослые уже не обра­
щают внимания, потому что давно преодолели их,
но которые открывают и решают мальчишки. Тай­
ны и проблемы, путешествия и секреты этих заго­
ворщиков, будущих техников, поэтов и мыслите­
лей,— все это и составляет юность мира.
Чудесные мальчики! Я в детстве не мог и меч­
тать о том, как теперь живут мальчишки! А как
они будут жить завтра, через сто тысяч завтра! Мне
кажется, что всех детей можно отнести к катего­
рии избранных, которые в любой момент могут
173

вступить в Страну «замечательных красот, которые
будут созданы»...
Это и есть те — непорочные...

После продолжительного перерыва я снова встре­
тился с моим приятелем Франтишеком. Он радост­
но бросился ко мне.
— Как хорошо, что я тебя вижу! Сколько раз я
вспоминал о тебе! Ты все еще пишешь тот фанта­
стический роман?
— А в чем дело? — спрашиваю я осторожно.
— Если не пишешь, то начни писать! Не подда­
вайся никаким уговорам!
— Но ты же сам...
— То было тогда. Времена меняются, а с ними
и наши взгляды! Послушай меня, не обращай ни на
что внимания и немедленно принимайся за дело!
Пиши научно-фантастический роман!
— Ты это серьезно говоришь?
— Нам нужны такие книги, в которых нашли бы
отражение и беспредельные возможности человече­
ской воли и разума, и воплощение мечты в дейст­
вительность, триумф максимальной смелости над
максимальными препятствиями! Книги о солнечном
коммунистическом будущем...
— Насколько я помню,-—проговорил я ,— про­
шлый раз ты советовал мне ничего не выдумывать
и держаться, так сказать, за юбку нашей современ­
ности.
— Конечно, конечно,— сказал Франтишек по­
учительно.— Это основа, это базис. Но я установил,
что социалистический реализм является садом, в ко­
тором можно выращивать и фантастические орхи­
деи. Приключенческая и фантастическая литерату­
ра — это определенный жанр! Ты понимаешь? На
фантастической основе могут возникнуть глубоко
реалистические произведения! Возьми хотя бы «Пу­
тешествия Гулливера в страну великанов и в стра­
ну лилипутов», или «Шагреневую кожу» Бальзака,
174

или «Воину с саламандрами» нашего Чапека, или
же «Баню» Маяковского! Разве кому-нибудь мешает
фосфоресцирующая женщина только потому, что
это противоречит законам природы? Разве из-за это­
го нужно отвергнуть это замечательное произведе­
ние?
Я полностью разделял мнение Франтишека. Он
выражал и мои чувства. И только одно мне не нра­
вилось: все это было уже раньше написано в «Ли­
тературной газете», теми же словами или еще луч­
ше, а Франтишек говорил об этом так, словно от­
крывал Америку... Он интересовался, что я сейчас
пишу и не могу ли я рассказать ему об этом.
— Почему бы не рассказать! Я взял на мушку
героя, который собирается подняться к звездам на
воздушном карабле с атомным двигателем...
— Вот как! — воскликнул Франтишек с издев­
кой в голосе.— А еще быстрее никак нельзя? Вы,
фантасты, просто обойтись не можете без атома!
Если скорость, то по меньшей мере скорость свето­
вого луча! Тебя уже не удовлетворяет самолет, ле­
тящий со скоростью звука? Ну ладно, выдумывай
что-нибудь и побыстрее звука, но только не пере­
ходи границы возможного! А эти атомные двигате­
ли и всякие подобные штучки, извини за откровен­
ность, приводят писателя к злоупотреблению наукой
и к нелепым выдумкам! По моему скромному разу­
мению, можно выдумывать и мечтать, но только в
пределах ближайшей пятилетки...
— Вот оно что! — улыбнулся я .— Спасибо за на­
ставление! Значит, вместо смелой мечты ты хочешь
предложить читателю изобретения, которые, можно
сказать, носятся в воздухе?
— Только так и не иначе,— с удовольствием под­
твердил Франтишек.— Наконец-то ты понял.
— Понял, но книгу издадут не сразу! Пока она
попадет в руки читателей, изобретение будет за­
копчено, а может быть, и успеет сгнить...
— Пока его начнут применять, пройдет некото­
рое время — это делается не так скоро...
— Скорее, чем издаются фантастические романы!
— Не будем спорить!
— Ты же читаешь Литературку! Вспомни, о чем
175

писала перед съездом в читательской анкете моло­
дежь! «Мы хотим хоть немножко пожить в буду­
щем, хоть одним глазком заглянуть в него, посмот­
реть, каким оно будет...»
— С тобой трудно говорить,— закончил Франти­
шек разговор в своей обычной манере.— А в общем
пиши, как тебе нравится!

Я был очень удивлен. Ко мне пришла с жалобой
Аленка Моутеликова. Она была возмущена поведе­
нием своего Карлоуша. Да и как не возмутиться! Он
не хочет лететь в составе научной экспедиции в
СССР на конференцию астрономов, которая состоит­
ся па следующей неделе в Ленинграде. Причина —
ревность. Карлоуга, оказывается, ужасно ревнует.
Просто невыносимо!
— Но ведь я его люблю! — Она взглянула на
меня своими большими серыми глазами и тут же
опустила их.— Если у него серьезные намерения, я
могу за него хоть сейчас выйти замуж! Но он ведет
себя, как маленький ребенок! Держится за мою
юбку, не разрешает ни постоять ни с кем, ни по­
смотреть, ни улыбнуться, ни слова сказать...
— Вы должны его понять, Аленка! — сказал я .—
Он еще ни разу ни за кем не ухаживал. Вы его пер­
вая любовь. Он по уши влюбился в вас.
— Я все это лучше вас знаю и стараюсь понять,
но дело не только в этом. Он ужасно отстал от жиз­
ни. Знает о каждом астероиде, о всем, что случается
в небе, что происходит в галактиках, а где находит­
ся парк имени Юлиуса Фучика, не знает! Он даже
не подозревал, что Манеж Пражского Града пре­
образован в картинную галерею, никогда не был на
Страгове* в Архиве памятников письменности, хотя
Архив находится всего лишь в нескольких шагах
от обсерватории! Я взяла его в собой в Реалисти­
ческий на «Мирандолину» Гольдони, и тут его охва­
* Страгоп — холм в Праге.
176

тила страсть к театру! Ему захотелось бывать в те­
атре каждый день! Теперь он наверстывает упущен­
ное, начинает открывать Прагу, когда ему нужно
ехать в Ленинград! Говорит, что без меня все ли­
шено для него всякого смысла. Вот он и стережет
меня, как Цербер...
— Карел должен ехать в Ленинград! — сказал я.
— Пожалуйста, уговорите его! Что бы за это
дали другие...
Аленка начала говорить о его карьере астронома,
которую он подвергает риску, высказала и много
других практических соображений. В каждом слове
чувствовалось, что и она думает о будущем, но
только о близком, маленьком — и все же по-жен­
ски дальновидно и по-матерински мудро,— о своем
собственном будущем!
На прощание она протянула мне руку и очароватолыто улыбнулась серыми глазами.
— Вы приняли шефство над нашей любовью. Ну
и действуйте! И еще одна просьба: Карлоуш не
должен знать, что я была у вас! А то он растерзает
меня. Это —наша общая тайна...— Она приложи­
ла пальчик к губам.— Ни гу-гу!

З В Е З Д А

И

Ж

Е

Н

Щ

И

Н

А

ани Ксения Бернардова
была
убита горем. Ее старший сын Петр
и восемь его товарищей собира­
лись взойти на реактивный воз­
душный корабль, готовый совершить далекое путе­
шествие в космос. Это была не первая атомная ра­
кета, которая снялась с якоря земного тяготения.
Но как раз на первой ракете, которая уже никогда
не вернется, был и Криштоф Бернард, руководитель
экспедиции, муж пани Ксении.
Прошло три года с тех пор, как он улетел на
Луну, но всякий раз, когда пани Ксения смотрит
вверх, на холодный свет Луны, ее глаза наполняют­
ся слезами. Там где-то покоится вместе со всем
экипажем и ее муж, там, на огромной высоте, на­
ходится кладбище героев. На площадях и в парках,
на берегах озер и морей, на вершинах гор им воз­
двигнуты памятники разной величины, изображаю­
щие героев в разных видах, но разве эти памятники,
этот металл и камень, разве они заменят его сердпе, его ласковую улыбку, его руки, которые гладили
178

ее с такой любовью? Даже праха их не осталось
на земле...
Едва Ксения перестала оплакивать своего Криштофа, как приходится прощаться с Петром, ее гор­
достью и надеждой, ее первенцем, на которого она
перенесла всю свою любовь и заботу.
Будто ему тесно здесь, будто ему не хватает
места на этой земле, будто она жжет его — мечта­
теля и чудака, охваченного страстным стремлением
принять участие в безумном приключении. О, пусть
бы он летел на край света, пусть хоть на Южный
полюс, только бы у него была земля под ногами,
надежная, твердая земля, которую чувствуют и ее
ноги. Но туда... Можно считать, что он уже погиб,
отошел в вечность...
«Путник» вылетает завтра в десять часов, а сей­
час пробило как раз десять. Еще один день и одна
ночь. Завтра в этот час весь мир, подняв голову,
будет смотреть вверх. Все газеты поместили фото­
графию астроботаника Петра Бернарда. И ее, Ксе­
нию, прославляют пером и кистью как жену одного
из первых путешественников в космос и мать их
продолжателя. Но — увы! — все это не радует ее...
Пани Ксения боялась потерять своего первенца
и любимца. В глубине души она не могла поверить
в полную безопасность полета и успешное заверше­
ние экспедиции. Она знает, что теперь экспедиции
возвращаются; некоторые экспедиции уже верну­
лись, а другие находятся на обратном пути. Но пер­
вая экспедиция никогда не вернется! А ведь тогда,
когда Криштоф садился в летающий гроб и когда он
в последний раз махпул ей на прощание, ее утеша­
ли точно так же.
И ко всему еще нужно делать вид героини! Пе­
ред знакомыми и незнакомыми, перед репортерами
и перед детьми и даже перед Петей! Улыбаться,
когда хочется плакать, ни одной слезинкой в глазу,
ни одним движением бровей не выдать своего горя,
принося новую жертву, теряя сыночка, которого она
любит больше самой себя! Выше голову и улыбай­
ся! Прояви материнскую гордость и мужество, как
подобает жене Криштофа Бернарда, героя космоса!
Такова теперь участь Ксении.
179

Матери покойного мужа, пожилой пани Елене,
было не легче! Она пыталась утешать, но сама, бед­
няжка, нуждалась в утешении! Ей давно уже пере­
валило за девяносто, для ее возраста у нее были
еще довольно густые волосы, собранные в небольшой
белый узел. Неотъемлемой частью ее лица являлись
и зубы, такие же неподдельные, как, допустим, нос!
— Как ты слала, душенька? — спросила она, ед­
ва переступив порог комнаты и вглядываясь в лицо
пани Ксении.— У тебя такой усталый вид...
— Вы ведь знаете отчего, мама...
Пани Елена подошла к невестке и погладила ее
по голове, как маленькую девочку.
— Не грусти, Ксеничка...
— Вы же видите, что я не плачу...
— Плачешь, плачешь в душе, а это еще хуже!
Ты не первая и не последняя мать, провожающая
сына!
Она положила ей руку на лоб, стараясь поднять
склоненную голову. Пани Ксения без сопротивле­
ния подчинилась этому нежному насилию. Но она
выглядела такой несчастной, что пани Елена не
мешала ей снова опустить голову...
— Вы же понимаете меня, мама, перед вами, на­
деюсь, я не должна радоваться тому, что теряю
сына...
— Не говори так! Не каркай! И не плачь, глав­
ное не плачь, а то и я заплачу...
Она быстро вытирала сухие глаза белым платоч­
ком.
— Ты знаешь, это и моя вина. Мой сын!.. Слиш­
ком часто в молодости я бродила при свете звезд,
слишком много смотрела на них — я любила вечер­
нюю звезду и Орион и передавала свои мечты по
Млечному Пути. Когда должен был появиться ре­
бенок—в то время начали уже делать опыты с атом­
ным двигателем,— я мечтала, чтобы у меня родился
сын. Я смотрела на звезды, и мне хотелось, чтобы
мой сын был отважным, чтобы у него было гордое
сердце, жаждущее взлететь из пыли этой земли бли­
же к солнцу! О горе, все исполнилось! Сын лежит
в кратере у «Моря Кризисов», я обнимаю пу­
стоту. Да, нелегко быть матерью героя! И все же
180

мы должны быть благодарны судьбе за то, что она
принесла нам такое счастье...
— Счастье...— с горечью в голосе сказала пани
Ксения.— Терять одного за другим тех, кого мы
любим больше всех на свете! Вскоре никого у меня
уже не останется — вот какое это счастье!..
— Довольно, довольно, девонька! — успокаивала
ее пани Елена.— Потерпи до завтра, а потом мы бу­
дем плакать вместе...
Но Ксения не могла терпеть. Долго сдерживае­
мая тревога и ужас последних дней прорвались на­
рушу.
— Но ведь это же массовое самоубийство,— за­
стонала она,— хотя и обставленное торжественно!
И весь мир будет ликовать, когда будут хоронить
этот атомный гроб!
— Что ты говоришь! — ужаснулась свекровь.—
Мне тоже страшно, я тоже боюсь за Петю, но зара­
нее так отчаиваться — нет, это не годится!
— Но ведь я...
Ксения, рыдая, бросилась ей на шею. Пани Еле­
на сразу же перестала сердиться и начала нежно
гладить Ксению по голове, по лицу.
— Ну хорошо, передо мной можно, излей свое
горе, облегчи свое сердце, нас никто не слышит.
Только смотри, перед детьми держи себя в руках...
— За детей не беспокойтесь, мама! Перед ними
я прекрасно играю свою роль. Но это ужасно — оба
младших сына уже теперь хотят быть астронавтами...
— А кто же сейчас не хочет быть астронав­
том! — молодо улыбнулась пани Елена. — Это —
желание всех мужчин, мечта детских душ и гор­
дость матерей...
— Но почему именно он? Мой сын? Почему из
миллионов мужчин именно Петя должен пожертво­
вать собой? Ведь я принесла уже одну жертву! Это
несправедливо!
— Ну, будет, будет, девонька! Чего бы только не
отдала другая мать, чтобы ее сын был среди звезд...
— У меня там муж! Разве им этого мало? —вос­
кликнула гневно Ксения.
Папи Елепа, теряя терпение, оттолкнула ее от
себя.
8 Ян Battre

181

— Я говорю тебе, Петя вернется! Мы все зна­
ем, что он вернется, и только ты одна сомнева­
ешься, ты, которая должна была бы больше всех
верить!
— Но это только перед вами, мама! — жалобно
воскликнула Ксения.— Надо же пожаловаться, от­
крыть свое сердце, сказать хоть одному человеку,
что во мне происходит, какая я на самом деле под
маской матери-героини. Только одна вы об этом
знаете! Дорогая мамочка, выслушайте меня, не могу
я больше, просто не могу уже...
И она вдруг горько зарыдала, как обиженный
ребенок, с которым поступили ужасно несправед­
ливо...
Пани Елена подошла к Ксении, взяла ее за про­
тянутые руки и подвела к дивану. Усадив Ксению,
она села рядом с ней.
— В самые трудные минуты,— заговорила она
успокаивающе,—я всегда спрашивала себя: что было
бы, если бы не было... Представь себе, девонька,
что было бы, если бы Петя вдруг решил не лететь?
Если бы его охватила жуть, обуял страх перед неиз­
вестным, ужас человека, который вдруг понял, что
он теряет твердую почву под ногами... Подожди, сиди
спокойно, доченька. Я знаю, что это — наговоры н
клевета, что Петя обиделся бы, если бы кто-нибудь
подозревал его в таких мыслях, но хоть на одно
мгновение допусти, что это возможно, что это факт!
Ты сейчас увидишь, куда я клоню. Так вот, Петя
испугался и в последнюю минуту отказался сесть
в воздушный корабль...
Пани Ксения слушала сначала немного удивлен­
но, а потом неожиданно вспылила:
— Этого никогда не случится!
— Я знаю, что не случится! Да ты и сама, как
видно, не хочешь, чтобы это случилось!
— Петя не трус, — тихо произнесла как бы про
себя пани Ксения.
— А что, если бы он остался на земле не из-за
страха, а по другой причине? Что, если бы он при­
шел к пану Покровскому и сказал ему: «Я не по­
лечу с вами, чтобы не огорчать маму. Она меня
не отговаривает, но все время плачет. Я решил,
182

из любви к ней я решил остаться». Была бы ты до­
вольна, Ксения?
— Какие жестокие вопросы вы мне задаете,
мама...
— Нет, ты ответь...
— Этого бы Петя никогда не сделал,— уверен­
но заявила Ксения.
— Вот это я и хотела от тебя услышать....
— Раз он решил лететь, ничто на свете не смо­
жет поколебать его в этом решении,— сказала пани
Ксения, как будто она отвечала не только за сына,
но и за себя
— В этот момент за дверью раздались детские
голоса, задвигалась ручка, но дверь никак не откры­
валась.
Пани Ксения поспешила на помощь. В комнату,
как ураган, ворвались два мальчугана.
— Мама, мама! — кричал семилетний толстень­
кий мальчик с выпуклым лобиком и ртом, как у де­
вочки.— Это правда, что па искусственном спутни­
ке день продолжается только пять минут и ночь то­
же пять минут? Владя сказал мне...
— Ну, значит, это правда, Иван,— кивнула го­
ловой мать.— Владя, наверное, об этом прочитал
в книге. Да, Владя?
Владя, длинноногий подросток, с темными,
опушенными длинными ресницами глазами, смот­
ревшими из-под черных, почти сросшихся бровей,
был на целую голову выше Ивана; он молча кив­
нул головой.
— Так оно и есть,— подтвердила пани Елена и
нежно улыбнулась мальчикам.— Спутник очень ма­
ленький, и поэтому он вращается вокруг своей оси
во много раз скорее...
— А Владя говорил, что Озеров разводит там в
одной комнате огурцы и что он держит там живых
пчел, чтобы они собирали для него мед...
— Что же тут невозможного? — с улыбкой спро­
сила пани Ксения и беспомощно посмотрела на Владю, надеясь, что он ей поможет. Но тот, как нароч­
но, молчал, и тогда опять выручила бабушка:
— У пана инженера Озерова там много цветов,
есть и пальмы, может быть, он и огурцы посадил.
8*

183

Пчел он разводит не для меда, а для опыления рас­
тений...
— А пан Дунинг держит на электростанции
спутника собаку...— снова начал Иван, наклонив
голову с выпуклым лобиком, готовый вот-вот бро­
ситься вперед, как маленький бычок.
— Этого уж я действительно не знаю,— улыбну­
лась пани Елена.
— А вот отгадай, бабушка: как зовут эту
собаку?
— Заранее сдаюсь...
— Нет, отгадай. Владя, ты не говори!
— Может, Циклон? Или Комета?
Наконец Владя соблаговолил принять участие в
разговоре.
— Глупости! — сказал он. — Иван просто бол­
тает...
— Ее зовут Стелла,— выдал свой секрет Иванек, ничуть не обижаясь на насмешливый тон стар­
шего брата.
— А вот чето даже ты не знаешь, Иван,— на­
чал поддразнивать его Владя,— что ест эта собака!
— А ты знаешь, Владя? — с серьезным видом
спросил Иван. Он всегда охотно подчинялся авто­
ритету брата.— Наверное, что-нибудь особенное?
— Мясо и кости, как и здесь на земле! — со сме­
хом ответил Владя.
— Ну что ж ,— спокойно сказал Иван, который
не умел сердиться на Владю.— А давай, Владя,
спросим у бабушки, знает она, из чего там у них
сделаны окна? Наверное, она не отгадает.
— Да это же знают даже маленькие дети,— сно­
ва поддел его Владя.
— Ну, ты не думай, что это так легко...
Пани Елена схватила Ивана и начала целовать
его в выпуклый лобик. Иван бешено сопротивлял­
ся этим проявлениям женской ласки и боролся, как
бычок, стараясь вырваться из объятий бабушки.
— Вот из чего,— сказала она, когда Иван вы­
свободился.— У них там двойные кварцевые стекла,
между которыми находится озон, поглощающий
ультрафиолетовые лучи...
— И еще фильтр, правда, Владя?
184

— Удивительно, чего только не знает наша ба­
буш ка,— с одобрением произнес Владя, бросив бы­
стрый, испытующий взгляд на маму. Пани Ксения
сидела в кресле у стола, как-то в стороне, и не при­
нимала участия в разговоре. Она не разбиралась в
этих вещах, как бабушка, и не любила о них ду­
мать. Перед ней лежал открытый журнал с фотогра­
фиями города, обнаруженного на дне Средиземного
моря. С каким-то грустным удивлением смотрела
она невидящими глазами на водолазов, которые как
будто собственными руками поднимали триумфаль­
ную арку, освобождая ее от вековых наносов. В пы­
лу «научного» спора мальчики забыли о маме, и она
теперь испугалась, поймав на себе пристальный
взгляд Влади. Ей казалось, что она виновата в сво­
ем упорном незнании и в отсутствии интереса ко
всему этому; во взгляде сына ей почудился немой
укор. Иван, который следил за каждым движением
Влади, тоже быстро повернулся к маме. Ему вдруг
стало жаль ее, что она сидит там и так грустно мол­
чит. Бедняжка!
— Я предлагаю, Владя, задать и маме один во­
прос. Что ты на эго скажешь?
— Подойди ко мне, Иван,— сказала мать рас­
троганно и раскрыла перед ним свои объятия.
— Подожди! Сначала ответь нам. Спрашивай ты,
Владя!
— Ну хорошо,— великодушно согласился Владя.
— Только что-нибудь полегче,— жалея мать, по­
просил Иван.
— Ну, например... Когда запустят ракету, про­
изойдет ужасный толчок — об этом я тебе, надеюсь,
не должен говорить. Она полетит со скоростью вось­
ми километров в секунду. Перенесет ли это человек,
находящийся в ракете, или разобьется?
— Конечно, перенесет,— испуганно сказала пани
Ксения, пытаясь улыбнуться.— Должен перенести.
— Но скажи как? Что сделает Петя? Что он
предпримет, чтобы не пострадать от удара?
— А ты, бабушка, знаешь? — спрашивал Иван.
И все его личико, так похожее на личико девочки,
светилось счастливой улыбкой человека, который
знает!
185

— Ну мама, подумай!
Какое испытание для ее сердца! Ох, эти мучите­
ли, эти маленькие инквизиторы! Где взять силы,
чтобы не закричать от ужаса перед страшным толч­
ком, который должен будет пережить Петя? Но на­
до сдержаться, не испортить игры, принять полу­
серьезный, полушутливый вид, чтобы мальчики не
заметили в ее глазах ни слез, ни страха.
— Я думаю,— вздохнула она,— что стены каби­
ны обиты толстыми ватными подушками, не так ли?
А то у Пети вскочила бы большущая шишка на го­
лове, раз толчок будет такой сильный.
Ивап весело рассмеялся, а Владя деловито ска­
зал:
— От него осталось бы тогда мокрое место...
— В таком случае я сдаюсь,— бледнея, произ­
несла пани Ксения.
— Каждый пассажир будет помещен в особую
коробку, которая должна быть сделана точно по его
росту,— поучал ее Владимир.
— Наверное, в такую коробку, как коробка для
принадлежностей фокусника, знаешь, которыми я
показываю фокусы,— добавил Иван.
— Ничего подобного! Совсем не такая! А как ко­
робка от флакона для духов или как футляр для
скрипки, чтобы они там не двигались, когда их
встряхнет. В этом футляре есть, разумеется, спе­
циальное углубление для головы....
— Но подушки должны быть наполнены воз­
духом!
— Не перебивай меня, до этого мы еще дойдем.
В футляре есть, кроме того, особые аппараты, чтобы
астронавт мог дышать, говорить и слышать...
— Ларингофон,— с важностью заметил Иван.
— Это — совсем другое! — безжалостно отрезал
Владимир.— Важно знать, как они выберутся из это­
го футляра... Замолчи наконец, Иван! Футляр сам
собой откроется в тот момент, когда ракета выйдет
из зоны земного тяготения. Пилот-робот автомати­
чески изменит направление полета из вертикально­
го на горизонтальное. Футляр распадется надвое
и превратится в удобное кресло. Но запомни, ма­
мочка, пассажир должен оставаться прикрепленным
186

ремнями, а не то оп взлетит под потолок, потому что
земное тяготение уже перестанет действовать...
— И ударится о потолок головой или ногами? —
перебил его Иван, следивший за каждым словом
брата.
— Этого нельзя
определить,— наставительно
сказал Владя.— Он будет похож па резиновую кук­
лу, которую надули водородом. Пожалуй, скорее
всего он будет кататься по потолку...
— Но ты не бойся, мамочка,— утешал пани Ксе­
нию Иван.— Петя будет крепко привязан к си­
денью.
— Ах ты, мое золотко! Пойди же ко мне нако­
нец...
Она протянула к нему руки, но Иванек отмах­
нулся — он стеснялся, когда с ним нежничали в
присутствии Влади.
— Сейчас я не могу. Не забудь, Владя, куда мы
хотели идти...
— Куда же? — спросила пани Ксения, опустив
руки.
— Мама, можно нам пойти поиграть в ангар?
Владя хочет запустить ракету...
— Ну идите! Но только осторожно! Бабушка
пойдет вместе с вами.
Когда дети с бабушкой ушли, пани Ксения бро­
силась на подушки. Теперь уже никто не смотрел
на нее, теперь она уже не должна была быть му­
жественной и могла спокойно выплакать все слезы,
которые целый день с таким напряжением сдержи­
вала...
Последние дни перед отлетом Петя находился в
приподнятом настроении. Он прощался с городом,
да не только с городом, но и со всем миром, со всей
планетой. Для двадцатилетнего юноши у него была
хорошо сложенная фигура, хотя с несколько рас­
слабленными мускулами от сидячего образа жизни.
О его лице трудно было сказать, красиво ли оно или
не очень красиво; оно принадлежало к числу тех
часто меняющих выражение лиц, которые интерес­
ны, пока они молоды. Иногда они бывают красивы­
ми, но порой могут показаться и безобразными.
187

Нередко все зависит от освещения, времени года
или дня, а больше всего от погоды в сердце — све­
тит ли там солнышко радости или же опускается
туман напрасных надежд и грусти...
Петя похорошел с той минуты, когда узнал, что
перед ним раскрываются ворота вселенной. До по­
следнего времени, увлеченный своими исследования­
ми, он уделял непростительно мало внимания свое­
му телу. С утра до вечера он просиживал в лабо­
ратории. Спина у него ссутулилась, плечи опусти­
лись, как листья у комнатного растения. Щ еки по­
бледнели, в глазах сквозила усталость. Иногда он
отправлялся в обсерваторию и часами не отрывал
взгляд от своей планеты, стараясь проникнуть в ее
тайну через красный, зеленый, синий и фиолето­
вый фильтры. Единственными экскурсиями, кото­
рые он совершал, были путешествия на север, в
тундру, но и там он только и делал, что целыми
днями рылся в снегу.
И вдруг произошло чудо. Ничем не примечатель­
ное, бледное лицо вдруг засияло; глаза загорелись
веселыми огоньками, подбородок приподнялся. Да­
же спина выпрямилась и шаг стал тверже.
Петя шел по бульвару Хорошее настроение, рас­
троганно смотрел на толкотню на улицах — как все
это смешно и грустно. Он испытывал бешеную ра­
дость и был не в состоянии заглушить ее. Ему хо­
телось остановиться посреди улицы, поднять руку,
задержать поток людей и машин и закричать во
весь голос:
«Стойте! Слушайте! Завтра! Завтра я лечу к
звездам!»
Прохожие оборачивались ему вслед. Он шел,
размахивая руками, и громко говорил сам с собой,
словно у него не все дома. У Ворот георгин он
вдруг остановился и посмотрел на небо. Потом пу­
стился бежать и снова остановился, глубоко задумав­
шись. Еще немного, и его поведение можно было бы
принять за непристойное поведение человека, кото­
рый где-то слишком сильно увлекся вином и утопил
в нем свое человеческое достоинство.
И все же каждому, кто видел его, сразу стано­
вилось ясно, что в данном случае охмелело не тело,
188

а душа. Что этот молодой человек в рамках прили­
чия необузданно счастлив и что он не может спра­
виться с радостью, охватившей его душу и тело.
На улице не было недостатка в улыбках, и даже
незнакомые люди часто улыбались друг другу. По­
этому у Пети вскоре создалось впечатление, что все
уже знают о его счастье.
Многие прохожие останавливались и заговарива­
ли с ним, чтобы узнать, чему он так радуется, слов­
но желая разделить с ним его радость. И он охот­
но открывал перед ними свое сердце, немного удив­
ленный, что они не знают еще, куда он собирается.
Его окружили старики и молодежь, мужчины и де­
вушки, и он пожимал им руки.
— Я прощаюсь с вами, жители земли! Всего хо­
рошего, граждане земного шара!
— Куда, куда? На Луну?
— Немного повыше!
— На Марс! На Марс!
— Это астронавт с «Путника»! — восклицали они
восторженно.
Люди собирались группами, но Петя не мог сто­
ять на одном месте. На ходу он отвечал на вопро­
сы, которыми засыпали его со всех сторон. Толпа
людей тянулась за ним, разбивалась на части и
снова росла, а когда Петя пустился бежать, все по­
бежали за ним.
— А разве на Марсе есть жизнь? — уловил он
на бегу замечание.
— Есть! — воскликнул П етя.— Клянусь созвез­
дием Геркулеса...
Какой-то брюнет с поразительно моложавым ли­
цом, который неустанно следовал за Петей, выра­
зил сомнение:
— Там в тысячу раз меньше кислорода, чем на
Земле! А жизнь невозможна без кислорода! Это —
мертвая звезда!
— А углекислый
газ? — лукаво улыбнулся
П етя.— Его там в два раза больше, чем здесь!
— Не хотел бы я им дышать...
— Но растения его не отвергают! — отпарировал
Петя и снова быстро зашагал вперед. Толпа двину­
лась за ним.
189

— А как с температурой? — снова раздался у
Петп над головой чей-то сомневающийся голос.—
Как быть с морозцами на экваторе? Сорок граду­
сов ниже нуля! А днем десять градусов тепла —
это порядочная разница, молодой человек...
О Марсе были осведомлены буквально все. К аж ­
дый интересовался экспедицией. Читали, слушали,
следили за бюллетенями о подготовке к отлету
«Путника» на «алую планету» и теперь спрашивали
только для вида, как бы экзаменуя Петю.
— Приходите ко мне в лабораторию, — пригла­
шал он, замедляя шаг.— Я покажу вам растения,
которые привез с Таймыра. Например, ягель. Когда
я замораживаю его при пятидесяти градусах моро­
за, он становится хрупким, как кружево из стек­
лянной пены! А весной он проснется от прикоснове­
ния волшебной палочки — солнечного луча...
— Мы все-таки ничего толком не знаем о морях
на Марсе,— многозначительно заметил пожилой
мужчина с рыжими усиками, который вел за руку
девочку с огненно-золотой косичкой. Девочка тяну­
ла его обратно и хныкала. Рыжеусому волей-нево­
лей пришлось удалиться; он долго еще оглядывался
на собравшихся.
— Там нет воды — это знают даже маленькие
дети,— сказал молодой верзила в спортивном костю­
ме, все время обгонявший Петю.
— Там пустыни, как на Л уне,— добавил брюнет
с моложавым лицом, который все еще следовал за
Петей. Может быть, это был какой-нибудь совсем
старый профессор, который на старости лет решит
омолодиться.— Там нет жизни, а есть только
смерть,— закончил он.
Петя остановился, окруженный толпой, и начал
говорить, как с кафедры:
— Ж изнь в той или иной форме существует по­
всюду — ее ни жара не сожжет, ни мороз не опа­
лит. Она только замирает и ждет, может быть, це­
лые столетия, пока не наступит ее время. В пропа­
стях на дне океанов обитают живые существа, спо­
ры бактерий достигают стратосферы. В кипящих
гейзерах Камчатки прекрасно растут водоросли, сва­
ренные споры некоторых растений оживают, попав
190

в землю. Каптеев извлек из вечной мерзлоты рачка
«хидоруса» и воскресил его. Рачок пролежал там
несколько тысячелетий! Я могу состряпать у себя
в лаборатории точь-в-точь такую же погоду, как на
Марсе, ту же температуру, такое же давление — уве­
ряю вас...
Он опустил руку в карман и из его глубины вы­
удил несколько зерен кукурузы.
— Видите? Вот эти земные зерна я собрал у себя
в лаборатории. Кто еще сомневается, что на Мар­
се нет жизни? Я покажу ему бактерии, выращен­
ные в атмосфере, лишенной кислорода! И в ядах,
и в нефти находятся такие маленькие шельмы...
Петя огляделся вокруг, улыбнулся с видом побе­
дителя и снова зашагал.
— Вы хотите сказать, что Марс населен только
одними бактериями? — усмехнулся омолодившийся
профессор.
— Да ну вас с таким населением, — надменно
заметила дамочка солидных пропорций с разлохма­
ченной прической; любопытство заставило ее под­
плыть к собравшимся.— Я не хотела бы очутиться
там даже после смерти...
— А я не задумываясь полетела бы туда! — со
вздохом произнесла девушка с античным узлом ру­
сых волос, державшая в руках нотную тетрадь. Она
свернула ее в трубочку и мечтательно смотрела че­
рез нее на Петю. Сопровождающий девушку строй­
ный кудрявый юноша с синими, словно стеклянны­
ми глазами уныло сказал:
— Эта звезда не для поэтов! Что бы я там делал
без рощ и лесов?
— А почему там не могут быть рощи и леса? —
возразил Петя, ускоряя ш аг.— Заросли можжевель­
ника, карликовые сосны, белые полярные пихты и
березы, доходящие человеку до плеча...
Высокий моряк рассмеялся:
— По крайней мере не заблудитесь, голова у вас
будет маячить над лесом...
— Мне не хотелось бы знать все заранее,— ска­
зал П етя.— Может быть, ближе к экватору растут
даже пальмы с огромными, как простыни, листьями
или кактусы чудовищных форм, сморщенные, жадно
191

улавливающие солнечный свет, с одной-единственной каплей воды, которую они берегут как самое
драгоценное в жизни сокровище. Но только цвет у
всей этой растительности не зеленый. Все живое
вокруг синее, фиолетовое, сиреневое, лиловое...
Девушка с античным узлом на голове с упреком
сказала поэту:
— Вот видишь...
— Я и дома могу смотреть через цветные стек­
лышки,— улыбнулся поэт.
К собравшимся присоединилась еще одна девуш­
ка, быстро шагавшая по тротуару в противополож­
ном направлении. По ее гордому лицу и нерешитель­
ной походке было видно, что ей не хочется идти с
толпой. Но все так неудержимо двигались вперед,
что она не устояла, и толпа увлекла ее за собой.
Девушка сразу же поняла, кто находится в сере­
дине, и смерила Петю пытливым взглядом серых
глаз.
— Дело не в звезде, а в отваге! — сказала она
неожиданно, присоединившись к толпе. Петя не об­
ратил на нее внимания. Он остановился и увидел,
что подбегают все новые и новые прохожие.
— Ну хватит! — воскликнул он.— Отпустите
меня, голубчики, голубушки! Я хочу побыть один.
Я прощаюсь с вами! До завтрашней встречи!
Он бросился бежать. Многие остановились в не­
решительности, но несколько «верных» побежали
за ним следом. Постепенно они отставали, омоло­
дившийся профессор тоже оказался далеко позади.
— Еще один вопрос, только один! — кричал мо­
ряк, первым догнав Петю.
Петя замедлил шаг. И снова вокруг него собра­
лась толпа людей, снова посыпались вопросы.
— А год — сколько он там продолжается?
— Примерно два наших года...
— Значит, если вы проведете на Марсе один
год, вы станете старше на один или на два года?
— Ну, ничего, — улыбнулся Петя. — На Земле
я этот год снова отсчитаю — ясно?
— А вы не боитесь, молодой человек, такого да­
лекого путешествия? — спросил его толстячок в
просвечивающемся теннисном костюме и с ракеткой
192

в руке. Он только что присоединился к собравшимся
и сразу понял, что здесь происходит.
— Боюсь? — удивился Петя, словно услышав
что-то неожиданное.— Об этом я совершенно забыл,
иногда память изменяет мне. Может, потому, что
нет времени и, верно, есть нечто более важное, чем
страх, а если нет ничего другого, то хотя бы любо­
пытство. Но я допускаю, что можно и бояться...
— Останьтесь здесь! — воскликнула вдруг де­
вушка с русыми волосами, собранными в узел, под­
бежав как раз в эту минуту к Пете.— На этой зем­
ле неплохо живется. Здесь еще столько работы!
— Обязательно летите! — убеждал моряк.— Тут
кто-нибудь вас заменит, а уж там заменить некем!
— Загляните и на другие звезды! Должна же
там быть жизнь! — добавил поэт, прибежавший сле­
дом за девушкой.— Неужели солнечные лучи там
светят впустую? Неужели мы сироты, покинутые
в небесной бездне? Где-нибудь у нас должны быть
браться и сестры! Поищите их!
— И привезите с собой какую-нибудь живую
душу, чтобы показать нам,— посмеивался моложа­
вый старичок, который тоже не мог расстаться с
Петей.
Казалось, начинается новая беседа, но Петя не
дал себя спровоцировать. Чтобы больше не отвечать
на вопросы, он стал снова пожимать и трясти всем
руки.
— Прощайте, друзья! Всего хорошего! До сви­
дания...
Они больше не задерживали Петю. Все растро­
ганно смотрели на него, некоторые дотрагивались
до его пиджака, другие гладили по рукаву, многие
уходили и снова возвращались:
— Ну, счастливого пути!
— И возвращайтесь живым и здоровым!
— И смотрите хорошенько!
— Мы придем еще попрощаться с вами у
старта...
Один за другим они уходили. Последней подошла
к Пете девушка с серыми глазами. Только теперь
он заметил ее. У нее были темнорусые, слегка рас­
трепавшиеся волосы, полукругом подстриженные
193

на шее. Совершенная красота ее нежного, топкого
лица была защищена броней гордости и поэтому ка­
залась недосягаемой. Но теперь лицо девушки и вся
ее фигура отражали покорную нерешительность.
Она огляделать по сторонам и вдруг выпалила од­
ним духом:
— Можете меня поцеловать, если хотите...
— Я?
Петя весь покраснел, даже уши у него запылали.
— Но почему? — спросил он, недоумевая.
— Потому что... звезды...— прошептала она, но
потом вызывающе добавила: — Все равно мы боль­
ше никогда не увидимся...
Вместо того чтобы броситься к ней и заключить
ее в свои объятия, Петя сделал нерешительный шаг
вперед и робко и неловко подставил губы. Но де­
вушка вдруг рассмеялась, повернулась на каблучке
и убежала.
Петя был снова один. Он старался как можно ско­
рее стряхнуть с себя впечатление от этой глупой
встречи, рассеять грусть, незаметно закравшуюся в
его сердце. Прочь все это, прочь все эфемерное, что
могло бы привязать его к Земле... Он снова влился
в бесформенный человеческий поток, который рань­
ше так трогал его. И зря! — решил он. Вот толпа, а
вглядись поближе! Она состоит из весьма конкрет­
ных индивидуумов, и у каждого из них свои запро­
сы, свои проблемы, свои убеждения, своя правда.
Не нужно и нельзя, чтобы прощание было грустным
и сентиментальным, потому что Земля — гордая,
крепкая планета, она остается здесь и будет и без
него продолжать жить, цвести и звучать, где бы он
ни находился...
Он сказал им, что полетит на другую планету,
и никто даже особенно не удивился этому. Жители
Земли уже перестают удивляться. Они только про­
щались с ним, как со своим сыном, эти незнакомые
люди. Можно было подумать, что сама Земля при­
шла попрощаться с ним.
И внезапно его охватило чувство гордости, что
и он сын этой матери, член многочисленной семьи
живых существ, называемых людьми! И зта пла­
нета, по имени Земля, посылает его на другую пла­
194

нету! Свою связь с Землей, свое происхождение,
свою родину, свое гражданство он гордо понесет
вверх, в бесконечную вселенную, как посланник
существ, которых породила его родная...
Почти в самую последнюю минуту, когда уже все
было готово к отлету «Путника», всех ошеломило
неожиданное известив, что старт откладывается на
неопределенное время. При последней проверке вы­
числений скорости академик Меркулов обнаружил
неточность, и все подсчеты и карты были возвраще­
ны в Академию астронавтики для дополнительной
проверки.
На какое время откладывается полет, никто не
знал. Существовали только догадки. На неделю, на
месяц, на год. Раздались голоса пессимистов и ны­
тиков: «Путник» якобы неправильно сконструиро­
ван, и его следует просто сдать в лом; нужно стро­
ить заново что-то другое. Многоэтажные гостиницы,
выстроенные вокруг гигантского амфитеатра, нача­
ли пустеть. Ученые, научные сотрудники и почет­
ные гости, съехавшиеся со всех континентов, чтобы
посмотреть на эпохальное зрелище, степенно и не
торопясь разъезжались по домам. Воздушное про­
странство над аэродромом наполнилось жужж ани­
ем частных самолетов, аэробусов и экспрессов, на
которых возвращались гости, приехавшие издалека,
даже из-за океанов. Живущие поближе использо­
вали вертолеты, а те, кто жил рядом,— крылья. По
магистралям, веерообразно разбегающимся во все
концы света, двинулись в обратный путь бесконеч­
ные машины.
Опустела предназначенная для «Путника» бе­
тонная дорожка, наклонно поднимающаяся вверх
на головокружительную высоту. Она выглядела сей­
час мрачно и трагически, как мост во вселенную,
обрушившийся у самой земли, как смелая мечта,
которую творец не решился додумать до конца. По­
ловина последнего пролета печально торчала в воз­
духе, похожая на сломанное крыло или отбитую
руку, слишком смело простершуюся к звездам.
Вокруг воцарилась тягостная тишина, зловеще
молчали и газеты — похоронное настроение овладе­
ло всей землей.
105

Петя сердился. Душой и телом он был подготов­
лен к назначенному сроку, каждым нервом ожидал
его и теперь беспомощно повис в воздухе, как тор­
чащий отрезок пролета моста. Он стоял на земле
лишь одной ногой, а в мыслях давно уже находился
за ее пределами. И вдруг это возвращение — еще до
того, как отправиться! Дома довольна будет, навер­
ное, только одна мама, предполагал он, и ему каза­
лось, что она радуется его несчастью.
Поэтому он ушел из дому и бродил по городу,
чтобы отвлечься и рассеяться. Углубившись в свои
исследования, он не замечал людей и созданных ими
вещей. Если что-нибудь все-таки привлекало его
внимание, он говорил себе: замечательно, но пока
мне не до этого. После, потом, в другое время. А это
означало для него: когда я вернусь...
Уже несколько лет Петя знал, что полетит. Его
обязательно пошлют в это путешествие не только
из-за всеобщего уважения к его отцу, но и благода­
ря признанию его собственных исследовательских
работ о предполагаемой флоре на Марсе. Но каким
все будет, когда он вернется, каким будет он сам,
какими глазами будет смотреть на мир — над этими
вопросами Петя не ломал себе головы. А пока, до
своего возвращения, он все отложил, от всего отка­
зался, ничего не разрешал себе. Если же случай
приводил его к картине художника или к скульпту­
ре, которые ему нравились, он ограждал себя от
осаждающих его лучей прекрасного и старался по­
нять и оценить произведение «по-новому», взглянуть
на него глазами человека, который «узрел»...
Больше всего волновала Петю музыка. У него
был хороший слух, и ему стоило большого труда
противостоять ее очарованию. Когда мать садилась
sa рояль — она любила старых классиков, начиная
с Бетховена и кончая Яначеком,— у Пети появля­
лись еретические мысли, что ничего нет во всем ми­
ре более прекрасного, что все уже достигнуто. Что
совершенно напрасно и бессмысленно спешить и по­
кидать эту Землю, которая предоставляет своим
обитателям минуты наивысшего блаженства...
Тогда Петя бежал из дому в свою лабораторию
или планетарий, запирал за собой дверь и с остер­
196

венением набрасывался на работу, глубоко убежден­
ный в том, что все это не уйдет от него, что всем
этим он сможет насладиться, когда, когда...
А теперь он напоминал виноградную лозу, вы­
рванную из земли вместе с корнями и снова брошен­
ную на землю. Уже некуда было тянуться, не в чему
спешно готовиться. У него вдруг оказалось столько
времепн, что он не знал, куда его девать. Раздо­
садованный, Петя слонялся по улицам, но это был
уже не триумфальный бег радости, когда он, по­
добно античному перипатетику, не останавлива­
ясь, кричал слушателям свое «я знаю», как бы по­
учая их...
Сначала Петя неуверенно озирался, словно чув­
ствуя свою вину в том, что все так позорно прова­
лилось, словно стесняясь за свое вчерашнее лико­
вание, после которого случилась такая неприятная
штука. Он пугался мысли, что к вечеру снова его
будут осаждать люди и иронически спрашивать, по­
чему эго он еще шатается по улице, когда уже дав­
но должен был находиться в мировом пространстве,
где-нибудь между Луной и Марсом. Или, может
быть, земное тяготение его... Нет, он только напрас­
но растравлял себя; все в порядке, никто не обра­
щает на него внимания, беззаботно идут прохожие,
знакомые и незнакомые, улыбаются друг другу, у
всех такой вид, точно они бог знает чему радуются.
Петя зашагал более твердо, поднял голову и н а ­
чал с любопытством рассматривать дома.
Раньше он ходил по улицам с опущенной вниз
или поднятой вверх головой. Он задумчиво смотрел
в зехмлю, а когда на небе начинали загораться звез­
ды, он не сводил с него глаз. И только вокруг себя
он ничего не видел.
С удивлением П етя обнаруживал, что, собствен­
но, почти не знает города,— он показался ему вдруг
таким чужим, как будто перенесенным из какого-то
его спа. Он рассматривал и изучал архитектуру
зданий, собранные в витринах сокровища, прислу­
шивался к зову огней и ароматов. Все кругом было
интересным и увлекательным, и, чем дальше он шзл,
тем больше делал открытий. Иногда Петя кое-что
узнавал и радовался, что уже когда-то видел это.
197

И он снова растроганно смотрел на людскую толкот­
ню, она казалась ему довольно смешной и бессмыс­
ленной по сравнению с той целью, которая стояла
перед ним.
Бульвар проходил через старый парк. Вдали, над
мощными кронами столетних платанов, поднима­
лись в высоту белые, светло-розовые и светло-голу­
бые высотные здания с бесконечным количествОхМ
балконов и окон. Они возвышались над желто-алооранжево-зеленым занавесом парка, как сказочные
башни; вершины деревьев едва доходили им «до ко­
лен». Видны были сильно изрезанные их фасады или
гладкие стены из стекла и керамики. До самых ба­
люстрад по колоннам взбирались вьющиеся расте­
ния, а с балконов тяжелой алой драпировкой ниспа­
дал дикий виноград.
В нескольких местах бульвар пересекала подвес­
ная магистраль, проходящая высоко над головами
пешеходов и над нижним потоком машин. Она была
такой же широкой, как и бульвар, по которому
Петя как раз шел, и держала па своих плечах дво
ленты разноцветных автомобилей. Они с невероят­
ной скоростью неслись навстречу друг другу, не на­
рушая, как ни странно, абсолютной тишины, — каза­
лось, все происходит под толстым стеклом. Воздуш­
ная линия высоко в небе, игра красок мчащихся на­
встречу друг другу машин и гробовое молчание стре­
мительно несущейся материи — все это скорее похо­
дило на гениальный вымысел, чем на действитель­
ность.
Внимание Пети привлек один из дворцов на про­
тивоположной стороне улицы, который словно вы­
плыл из глубины парка и дотронулся своим основа­
нием до края бульвара. Длинная лестница вела к от­
крытому, как бы приветствующему гостей порталу
через аллею статуй, изображавших девушек: каж ­
дая из них представляла собой какой-нибудь цве­
ток. По лестнице вверх и вниз, вниз и вверх шли
люди.
Петя тоже решил отправиться туда. Любозна­
тельность ученого, которая прежде не распростра­
нялась на земные вещи, постепенно превращалась в
самое обычное, обывательское любопытство.
198

Он подошел к мостику, по которому пешеходы
переходили через бульвар. Мостик был очень легкий
и на вид непрочный, его почти не было видно. Мож­
но было подумать, что люди, проходящие по нему,
двигаются по воздуху.
Перейдя на другой берег бульвара, Петя прочел
на фасаде дворца надпись, высеченную па розовом
камне:
дом ЦВЕТОВ
По лестнице поднимались молодые женщины и
девушки, пожилые женщины и мамаши с детьми.
А те, что спускались, держали в руках цветы. Одни
из них несли букеты и даже целые корзины цветов,
другие — лишь одну веточку пежпой мимозы. В пар­
ке уже вступила в свои права осень, а в доме, каза­
лось, была заперта весна с ландышами, гиацинтами
и гвоздиками. Несли женщины и веточки форзитии
или тамариска, некоторые прятали свои лица в бе­
лой сирени, а многие вдыхали аромат лишь малень­
кого букетика фиалок. И здесь желания и вкусы
были различны, определенное влияние оказывала
также мода, которая в этом году отдавала предпоч­
тение розовому жасмину. Его слабый аромат словно
стекал по лестнице.
Совершенно очарованный, Петя остановился на
той стороне лестницы, по которой женщины уже
спускались со своей ношей. Он даже сделал несколь­
ко шагов вверх, чтобы полюбоваться представшей
его взору картиной. Его приводили в восхищение
цветы, полевые и садовые, но еще больше удивляли
его прелестные лица женщин. Он не мог точно опре­
делить, исходит ли слабый сладкий аромат от цве­
тов, от волос женщин, или же от пестрых платков и
шалей, защищавших их от холода.
И вдруг Петя вздрогнул. Он увидел ту девушку
с серыми глазами, которая вчера предлагала поце­
ловать себя. Это она! Она заметила Петю на долю
секунды раньше и хотела проскользнуть мимо него,
но их глаза уже встретились.
Петя покраснел. В этот момент он предпочел бы
находиться на созвездии Малого Пса.
Скорее бежать! Но теперь это уже невозможно!
199

Первой пришла в себя от испуга девушка. Она сде­
лала вид, что ничего по случилось,— и, действитель­
но, ничего другого не оставалось делать.
— Астронавт! — воскликнула она весело.— Поче­
му это вы еще расхаживаете по здешней планете?
— Старт отложен,— пробормотал П етя,— на не­
определенное время.
Он робко смотрел на нее — она держала в руках
несколько белых астр на длинных стеблях. «Сейчас
она начнет смеяться падо мной,— подумал он.—
Звездоплаватель, а заглядывается не на звезды, а
на девушек!» Но она лишь сказала:
— Даже во сне я не предполагала, что еще ко­
гда-нибудь встречусь с вами. У вас такой жалкий
вид, будто вам пришлось пережить несчастье, а не
встретиться с девушкой. Но, уверяю вас, я здесь
ни при чем...
Петя не знал, что ответить ей на это. Он рас­
терянно огляделся по сторонам, словно искал гденибудь в другом месте точку опоры. Куда тверже
он чувствовал бы себя на «Путнике», чем на этом
граните! «Назад, назад», — говорил он себе, но в то
же время был рад, что может смотреть на девушку
на таком близком расстоянии. Красота восторжест­
вовала над его робостью. У нее были серые глаза,
такие вопрошающие и в то же время знающие все.
Казалось, это был даже не цвет ее глаз, а только ви­
димость цвета, словно в них были скрыты такие
глубины, которые лишь обманчиво представляются
нам серыми. И в этой глубине, думалось ему, могут
возникнуть для него всякие неожиданности — как
тогда поцелуй! Петя совсем растерялся и никак не
мог придумать, что сказать ей. Молчание продолжа­
лось бы очень долго, если бы девушка стала ждать,
пока он придумает что-нибудь.
— Мою тогдашнюю затею с поцелуем вычерк­
ните из памяти, как будто ее вообще не было,— ска­
зала она ему.— Вы лично не возбуждали во мне ни­
какого интереса. Я просто хотела, чтобы меня по­
целовал человек, который завтра будет находиться
среди звезд, все равно кто; по чистой случайности
вы тоже оказались астронавтом, вот и все...
Да, эта разумная девушка права, сказал Петя
200

самому себе, хотя она и ставит меня в неловкое по­
ложение. Теперь она может смотреть мне в глаза
с чистой совестью и имеет полное право на это.
Сначала он подумал, что было бы лучше, если бы
она совсем не говорила, а только молчала и он мог
бы спокойно любоваться ее лицом. Но потом ему
начал нравиться и ее голос, и ему захотелось, что­
бы она ни о чем его не спрашивала, а только гово­
рила и говорила, а он бы ее слушал. Но в это время
девушка спросила Петю о чем-то, а он молча и удив­
ленно продолжал смотреть на ее рот.
— Почему вы не отвечаете? — спросила она.
Петя быстро опомнился.
— Вчера я хвастался,— сказал он,— что в эту
минуту я буду уже где-нибудь между Марсом и его
спутником, а, как видите, я вместо этого торчу
здесь, как туманность в созвездии Единорога. Это
глупо, но я не виноват!
Она улыбнулась его сравнению.
— Знаю, что вы не виноваты. Зачем вы оправ­
дываетесь? Это ясно, как солнце, зачем же впуты­
вать сюда туманность? Неделя отсрочки, пусть даже
месяц — вам это не повредит. Там вы успеете на­
сладиться...
— Теперь я уже вообще не жалею об этом, я
почти рад,— выпалил Петя и запнулся. Ему вдруг
стало неловко за свои слова. И все-таки это была
правда! Это было действительно так — ему тут очень
хорошо, не надо никуда торопиться — звезды подо­
ждут, они ждали миллионы лет...
— Я никогда ничего не замечал вокруг себя,—
признался он.— Все время сидел, уткнувшись в кни­
ги,— я не скрываю! Смотрел только в глаза микро­
скопов и телескопоБ и разглядывал лишь очень ма­
ленькие или очень большие предметы. Мне были
знакомы только лишайники и мхи, я рылся в них,
как голодный северный олень, а вот эти цветы росли
не для меня...
— Вы знаете их? — она поднесла к его глазам
букет астр.
— Когда-то знал, в школе учил. Подождите...
Нет! Не припомню!
— Они называются, как звезды...
201

— Как какие звезды?
— Как все! Вы должны были бы знать это,
астронавт!
— Астры? — вздохнул Петя с облегчением. Он
обрадовался, что с ней можно так легко и просто
разговаривать. Когда она засунула ему в петличку
один цветок, он уже совсем смело сказал:
— Во всей вселенной, ни на какой другой пла­
нете я не нашел бы такого красивого растения!
— Вот видите! — ответила она весело.— Вы уле­
таете на Марс, а не знаете своей родной звезды!
Прежде всего вам следовало бы открыть Землю —
для самого себя. Однако сколько можно стоять на
одном месте? Куда вы, собственно, идете?
— Никуда!
— Тогда пойдемте со мной!
Он моментально согласился, даже не спросив де­
вушку, куда она его собирается вести...
Незаметно для самого себя Петя очутился в до­
ме культуры комбината «УГ-6». Он сидел в комнате
женщин-химиков, окруженный девушками и цвета­
ми. Он уже знал, что девушку, которая привела его
сюда, зовут Ольгой, и что она работает на этом ком­
бинате, производящем искусственные и пластиче­
ские материалы.
Ольга хотела «показать» Петю своим подругам и
сотрудницам, которые в свободное время собирались
в клубе, чтобы поиграть в разные игры и погово­
рить. Здесь устраивались и вечеринки с пением и
танцами. Она была уверена, что подруги будут рады
этой встрече. Они столько читали в последние не­
дели о «Путнике», столько говорили об этом заме­
чательном событии. Больше всего их, конечно, инте­
ресовали герои «Путника». Девушки уже давно бы­
ли знакомы с их именами, портретами и биография­
ми, получая сведения о них из всевозможных источ­
ников. Они бредили и восторгались их смелостью,
завидовали им, что они «узрят», и немного досадо­
вали, что экипаж «Путника» состоит только из муж­
чин, что среди них нет ни одной представительни­
цы их пола. Каждая из них готова была в любой
202

момент сесть в межпланетную ракету и лететь на лю­
бую звезду. Итак, для членов их кружка увидеть
в непосредственной близости одного из «Девяти»
явилось целым событием, а для всего клуба было
большой честью принимать человека, о котором го­
ворила вся земля!
Петя тоже хорошо чувствовал себя среди деву­
шек. Они усадили его на почетное место в необык­
новенно массивное и до неприличия удобное крес­
ло, обитое карминно-красной кожей. Примостившись
на его коленях, Петя испытывал странное чувство,
точно он вообще не прикасается к креслу. Он при­
двинул его поближе к столику — оно оказалось лег­
ким, как перышко! И от этого у Пети невольно
поднялось настроение.
Полный ожидания, он смотрел на девушек. Одна
была прелестнее другой, и, когда они говорили с
ним и спрашивали его, он не мог оторвать глаз от
их лиц, так что они должны были часто повторять
свои вопросы. Ему не совсем было понятно, как это
человек может сделаться предметом такого исклю­
чительного интереса, вознестись так высоко в этом
созвездии Дев только потому, что он астроботаник
и собирается лететь на Марс. Он перестал смущать­
ся, увидев, что является желанным собеседником и
что девушки стараются привлечь к себе его внимание.
Постепенно Петя входил в свою роль героя, на­
чал отвечать коротко, не вдаваясь ни в какие под­
робности. К своему удивлению, он почувствовал,
что воодушевление, которым он горел вчера среди
бегущей толпы, уже выветрилось. С какой страст­
ностью он вчера убеждал и опровергал, отпустив
тормоза своего нетерпеливого желания наконец взле­
теть, а сейчас он никак не может воспламениться.
Как будто путешествие было им уже совершено или
ему вообще не суждено было осуществиться...
Но, как выяспилось, именно эти его спокойные
и бесстрастные ответы нашли отклик в девичьих
сердцах. Девушки усмотрели в них трезвость уче­
ного и скромность человека, пренебрегающего ты­
сячами различных опасностей, подстерегающих его
в безднах космоса. Пете теперь было бы приятнее,
если бы он спрашивал, а ему отвечали.
203

— Больше я ничего не знаю, — закончил он
решительно. — Остальное я доскажу вам, когда
вернусь...
— А если вы не вернетесь? — зазвенел чей-то
озабоченный голос. Пете показалось, что это гово­
рит его мама. Но он ответил, не задумываясь:
— Тогда вам скажут об этом другие...
Ответ произвел хорошее впечатление. Он был
достоин героя, каким девушки представляли его
себе.
— Но такого я бы уже не наш ла,— произнесла
вдруг Ольга.
В словах зазвучала нотка дружеской иронии. Мо­
жет быть, она только хотела привлечь к себе Петино
внимание. С той минуты, как она привела его сюда,
Петя как будто потерял ее из виду. Он с востор­
гом смотрел то на одну, то на другую девушку, и
каждый раз ему больше всех нравилась та, которая
в данный момент говорила. Ольга умолкла среди
этого неудержимого потока вопросов к молодому
человеку, и Петя забыл о ней. И только теперь, когда
она снова заговорила, он словно вновь нашел ее и об­
радовался этому. Но только на мгновение. Он опять
потерял ее, когда она замолчала: спрашивали все
новые и новые девушки.
Посмотрев случайно в окно, Петя удивился:
— Не слишком ли я долго засиделся у вас? На
улице уже почти темно!
Он был прав. Первая тонкая вуаль сумерек уже
опускалась с потемневшего неба. Потускнели узоры
тканей, картины и гобелены на стенах. В полумра­
ке лица девушек как будто погрустнели.
Чья-то рука потянулась к стене, и в ту же мину­
ту потолок осветился, а стены стали прозрачными.
Потом в стене открылось окошечко, и на столе для
закусок появился поднос. В его стеклянной поверх­
ности отражался чайник и блюда с бутербродами.
Девушка в фартучке разливала чай в низенькие ча­
шечки, которые так ослепительно сияли, словно в
них был налит растворенный свет. Прозрачные ло­
жечки и ножики тоже были видны только благода­
ря своему сиянию.
Петя не был лакомкой, скорее наоборот. Часто
204

у него не хватало времени даже как следует поесть.
Увлеченный своими исследованиями, он не раз ел
в лаборатории — зубы пережевывали что-то, а гла­
за смотрели в микроскоп. Для него было важнее то,
что лежало на стеклышке, чем то, что находилось
на тарелке. Он ел как бы между прочим и часто за­
бывал, обедал ли он уже или не обедал. Но теперь
эти бутерброды ему вдруг очень понравились, он
даже начал выбирать наиболее аппетитные и сде­
лал «открытие», что у каждого бутерброда свой осо­
бый вкус, что существует бесконечное количество
удивительных вкусов, которые можно комбиниро­
вать еще и во рту. Не без удовольствия пил он и
чай, излучавший золотистое сияние в светящемся
стекле.
Когда Петя насытился и полакомился вдоволь,
снова посыпались вопросы. Выяснилось, что многие
девушки были осведомлены о достижениях в космо­
навтике лучше, чем он сам; он был лишь узким спе­
циалистом в области астроботаники и астробиоло­
гии. Правда, некоторые вопросы были по-дилетант­
ски наивными. Девушки хотели знать, что легче —
стартовать или приземляться, каким способом при­
землится «Путник» на искусственном спутнике,
одну девушку интересовало, какое белье и сколько
смен возьмут они с собой в дорогу, другую — не за­
вянут ли во время пути саженцы, выкопанные на
Марсе, и сохранят ли они на Земле свой цвет. Они
спорили между собой и призывали на помощь его
авторитет. Петя покачивался в кресле, улыбался
всем вокруг и говорил только в тех случаях, когда
к нему обращались с вопросами. Ему все время каза­
лось, что под ним пустота и что он сидит на воздухе.
— А можно ли и мне спросить вас кое о чем? —
воскликнул он, не выдержав.— Скажите, пожалуй­
ста, на чем это я сижу? Оно похоже на красное «ни­
что» из целого куска. Я сижу в нем, как в ванне с
теплой водой...
Девушки-химики рассмеялись над таким неверо­
ятным сравнением.
— Вы не знаете нашего пенолита? — удивилась
прекрасная, как Юнона, стройная брюнетка с пока­
тым лбом, из-под которого, словно из глубины смо205

грели ярко-синие глаза.— Вы действительно сиди­
те на воздухе,— улыбнулась она.— Его содержится
там девять десятых. Но мы производим на нашем
комбинате еще более качественные материалы, кото­
рые крепче стали, эластичнее мяча, тверже алмаза,
гибче волоса, тоньше паутины, легче облачка на
небе...
— Постойте! — перебил ее Петя, решив, что те­
перь он будет выступать в роли спрашивающего и
будет всему удивляться.— Вы сказали — легче об­
лачка. Значит, вы производите здесь материалы, ко­
торые легче воздуха?
— Мы же давно производим эролит,— восклик­
нула девушка с маленьким, но широким личиком, по­
хожая на фарфоровую куколку. У нее был нежно
вздернутый носик и ямочки на щеках. Даже на под­
бородке была ямочка.— Как же могло получиться,
что вы не знаете о нем? — Наверное, и на «Путни­
ке» некоторые предметы сделаны из эролита.
Получилось как-то неожиданно; с виду такая
безобидная куколка, а делает ему выговор!
— Ты ошибаешься, М арта,— спокойно и не спе­
ша произнесла бледная девушка с глазами газели.
Они имели такой же медный оттенок, как и ее во­
лосы, собранные в узел.— На «Путнике» ничего не
может быть из эролита! Тебе, как химику, это долж­
но быть известно...
Петя облегченно вздохнул. Он уже начал боять­
ся, что его авторитет погаснет, как метеор, на их
девичьем небе, но Марта его спасла.
— Признаться,— согласился он покорно,— я поч­
ти ничего не знаю о тех замечательных вещах, ко­
торыми изобилует эта единственная во всей вселен­
ной Земля, которую я покидаю. Я был слеп и глух,
я хромал на все органы чувств! Что я знаю? Ниче­
го, кроме нескольких видов северных мхов и карли­
ковых сосен и их спектральных аспектов. Я уже ска­
зал вам все, что знал, теперь очередь за вами! Я ж и­
ву на Земле как иностранец! Поучите меня!
Он переводил взгляд с одной девушки на другую.
Их лица были такие прекрасные и вместе с тем та­
кие разные, единственные в своем роде и неповто­
римые, просившие обратить на них внимание. Но
206

всем одинаково было как будто жаль Петю, что он
такой неосведомленный, такой беспомощный и что
он так искренне признается в этом. Они начали уте­
шать и успокаивать его. Да, конечно, говорили они,
на нашем комбинате мы производим более совершен­
ные волокна, более совершенные металлы, более со­
вершенную кожу, более совершенное дерево, более
совершенный камень, чем их в состоянии создать при­
рода. Мы создаем такой материал, какой нам нужен
в данную минуту, и можем вдохнуть в него любые
свойства. Но разве мы вправе быть на вас в пре­
тензии, что вы всего этого не знаете? Разве мы мо­
жем на вас за это сердиться? У вас другие глаза,
чем у нас! Вечерами мы смотрим на звезды и мечта­
ем, но разве наша мечта сравнится с вашей? Вы се­
годня здесь с нами по какой-то счастливой случай­
ности, только по вине — или скорее благодаря —
этой случайной отсрочке. Нас охватывает ужас при
мысли о том, где бы вы могли находиться в эти ми­
нуты. Вы завоевали себе право ходить но нашей зем­
ле, ни на что не обращая внимания! Мы прощаем
вам, что вы не видите близкие предметы, ведь у
вас глаза устремлены на звезды! Для чего вам наш
удивительный материал, более легкий, чем воздух?
Мы делаем из него крылья и планеры, на которых
парят любители летного спорта. Честь и слава на­
шим планеристам! Они взлетают даже на высоту
двадцати километров по искусственной вытяжной
трубе воздушной струи или садятся на плавающий в
воздухе остров и высаживаются только у порога
стратосферы. Но, скажите, разве эту высоту, эту
даль, эту отвагу можно сравнивать с вашей?..
Так они говорили с ним почти в один голос, но
Петя все никак не мог понять смысла их слов. Он
улавливал только звук, которому внимал всем своим
существом. Его удивляло, как мягко он звучит, как
он приятен для слуха, какая у него мелодия. Петя
связывал и сопоставлял голоса с лицами, и ему каза­
лось, что они похожи на музыкальные инструменты.
Он уже знал, что девушку с покатым лбом, го­
ворившую альтом, зовут Тамарой; имя строгой ку­
колки с ямочками на щеках и с голоском, мягким, как
шелковые нити,— Мартичка, а Анча — это девушка
207

с глазами газели и с волосами цвета меди, цвета
висящей низко над горизонтом луны во время осен­
него полнолуния. Он уже запомнил лицо Юлии с
полумесяцами граненых стеклышек на нежном но­
сике, мулатки Лори и похожее на распустившийся
розовый пион лицо Сони. А вот сейчас говорит Оль­
га, та девушка, что привела его сюда. Ее серые гла­
за потемнели, чистый лоб хмурится и снова прояс­
няется, она встряхивает круглой головкой, все лицо
ее находится в движении. Петю поразил ее облик, в
эту минуту он был уверен, что в мире нет ничего
более удивительного и прекрасного, чем девичья
красота во всех ее видах.
— А «Путник»! — воскликнула Ольга с жаром.—
Кто придумал его? Кто построил? Кто оборудовал?
Кто заставил вспыхнуть в нем искру движения? Мо­
жет быть, это воздушный корабль, прибывший к
нам из вселенной? Может быть, он создан в мастер­
ских Центавра? А может, это Сириус посылает к
нам своего вестника? Из каких он краев бесконеч­
ности, с какого созвездия, с какой галактики? Кто
отважился на такое безумие? Как выглядят эти су­
щества, создатели «Путника»? Так вот: это сделал
Человек Земли! Его мозг и руки сотворили это чудо!
Я хочу этим сказать: вся слава в мире пусть при­
надлежит звездоплавателям, но и мы, остающиеся
на земле, имеем право сесть за ваш стол славы. Вы
согласны со мной, Петя? Признаете ли вы, что и
нам должен достаться хоть ломтик заслуг?
— Не ломтик, а целый каравай!—закричал Петя
и захлопал в ладоши.
В эту минуту девушки бросились к Ольге и ста­
ли ее обнимать за то, что она так хорошо вырази­
ла мысли их всех. Но Ольга еще не кончила.
— Зачем же мы будем возвеличивать Петю за
счет принижения самих себя? Мы можем ему зави­
довать, бояться за него, но то, что он до сих пор не
изучил или, вернее, мало изучил свою родную зем­
лю,— это ничем нельзя оправдать, девочки. Этого
бы я ему никогда не простила...
«Смотри-ка,— подумал П етя,— какой она вдруг
обернулась, сероглазка!» Это уже совсем не та
Ольга, какой он себе ее представлял. Она напала
208

на него совершенно справедливо, и он полностью
соглашается с ней — ничто его не оправдывает. Все
остальные находят для него извинение, только она
одна ему не прощает. «Самая красивая в мире»,—
решил Петя окончательно. Первый раз в ясизни ему
захотелось иметь подругу...
Ольга обвинила его еще и в том, что он пред­
ставляет собой устрашающий пример закостенелого
академика, оторванного от жизни и загнивающего
в своем кабинете, назвала его астрономическим стра­
усом, прячущим голову не в земле, а в звездном
песке, чтобы не видеть, что происходит на Земле.
Дабы еще больше устыдить его, она устроила ему
экзамен. Спрашивала, что он знает об известных
операх, драмах и книгах, знаком ли он с имена­
ми поэтов, скульпторов, композиторов, летчиков,
прыгунов, пловцов,— он не знал ничего, абсолютно
ничего!..
Но чем больше она отчитывала Петю, тем больше
нравилась ему. Он смотрел на нее с восторгом. Если
бы ему пришлось выбирать среди миллиона деву­
шек всего земного шара, он, пе задумываясь, выб­
рал бы ее, только ее!
— Еще не поздно! — воскликнул Петя, протяги­
вая к ней руки.— У меня открылись глаза! В моем
распоряжении остается еще немного времени для
того, чтобы наверстать упущенное. «Путник» еще не
улетел и не так скоро улетит. Но мне нужна рука
помощи, которая вела бы меня, пока я сам не стану
на ноги. Ольга, вы вытащили на свет мою несчаст­
ную душу, закрытую стеклышком, как препарат в
лаборатории, и заморенную во мраке обсерваторий!
Ведите меня! И клянусь всеми плеядами, что я не
улечу до тех пор, пока не научусь ходить по своей
собственной земле!
В то время, когда он говорил, над ним начал мед­
ленно гаснуть потолок. А потом одна за другой по­
гасли и стены — значит, пора расходиться. Петя
стал прощаться с девушками-химиками, жал им ру­
ки, за что-то благодарил, и они благодарили его...
С Ольгой он нарочно прощался после всех. Он
хотел попросить у нее разрешения проводить ее до­
мой и был разочарован, когда она сказала ему, что
209

он уже это сделал. Все девушки, работающие на ком­
бинате, жили в этом гиганте.
Она взяла его под руку и сама проводила к вы­
ходу. Двери открывались перед ними и снова закры­
вались, пока Петя с Ольгой не очутились на лестни­
це. Она сказала ему:
— Днем я не могу, но вечером я с удовольст­
вием с вами встречусь. Повожу вас, покажу вам го­
род под ночным солнцем. Но я не хотела бы чувст­
вовать себя виноватой в том, что вы прозевали из-за
этого отлет «Путника»...
Он еще раз пожал ей руку, и дверь за Ольгой
захлопнулась...
Вместе с Ольгой Петя знакомился с ночным го­
родом. Ночью город был освещен, как днем. Искус­
ственные источники из светящихся материалов при­
давали ему волшебно-сказочный вид. Петя и Ольга
проходили или проезжали по широким магистралям
и излучающим свет мостам, повисшим над канала­
ми, освещенными сверху и снизу. Водные планеры,
казалось, только порхали по поверхности воды, вре­
мя от врвхмени бесшумно проплывал речной трам­
вай, сияя рядами освещенных окон. Цветные неоно­
вые картины и световые шары в кронах деревьев в
парках, необозримые просторы зеленых газонов,
проспект, заканчивающийся вдали сияющим купо­
лом, над головой звезды цветных лампочек на про­
пеллерах геликоптеров — все это было для Пети
полно неведомого очарования.
— Если бы я знала точно,— сказала Ольга,—
когда вы вылетите, мы могли бы составить план,
включить в него театры, галереи, концерты, спорт.
Вы не знаете хотя бы приблизительно, когда ваш
«Путник» снимется с якоря?
— Совершенно не знаю. Не имею понятия.
Петя не имел понятия об этом только потому,
что он ничего не спрашивал. Его это просто пере­
стало интересовать. Сердце у него замирало иногда
от жуткой мысли: а что, если уже завтра? Он мог
в один момент избавиться от этой зловещей неопре­
деленности. Стоило только поднять трубку и спро­
210

сить. Обратиться с коротким запросом в секретари­
ат центрального Астроклуба, к пану Бауману или
прямо к инженеру Покровскому, руководителю
экспедиции, который весьма покровительствовал
Пете. Но как раз этого Петя малодушно боялся. Он
предпочитал жить в неопределенности, с какой-то
отчаянной надеждой, что так будет продолжаться
еще долго-долго, что у него достаточно времени для
ознакомления с Землей, к которой он вдруг воспы­
лал поздней любовью...
Проходя через парк, они очутились перед зда­
нием исторического театра, построенного в стиле
эпохи Возрождения. Пете было совершенно безраз­
лично, пришли ли они к нему случайно или же его
шаги направила сюда Ольга. Но, когда поднялся за­
навес, Петя оказался самым благодарным зрителем
и слушателем.
Театр предназначался для почитателей давно
минувшей эпохи. В нем ставились только историче­
ские драмы. Занавес, зеркала, люстры, мозаика,
изображавшая революционные события, алый плюш
и парча — все это запечатлело в себе и прославляло
историю этой древней обители Фалии и служило
теперь пищей для Петиного взора...
Петя остро переживал все моменты старинной
повести о верной дружбе Маркса и Энгельса. Весь
уйдя в далекое прошлое, он ужасался и не понимал,
возмущался и страдал, задерживал дыхание и сжи­
мал кулаки и, сам того не замечая, жал Ольге
руку.
Когда занавес упал, у Пети было такое чувство,
словно он вернулся к действительности после дол­
гого сна. И, радуясь, как ребенок, он благодарил
судьбу за то, что человек уже довел до конца страш­
ную борьбу, и продолжал удивляться, что в период
сумерек человечества жили люди, которые несли в
своих сердцах зарю будущего. Но в то же время
Петя начал понимать, что театр — это его мечта,
к которой он в глубине души давно стремился. Ему
вдруг показалось, что именно сюда должен был ве­
сти его жизненный путь, что он сбился с дороги, не­
правильно выбрал профессию. Что он мог бы стать
хорошим артистом, драматургом и суфлером, что он
211

был бы счастлив даже в роли простого зрителя, что
театр — это самое прекрасное и удивительное из все­
го созданного человеком на Земле и что его мечты
о звездах были всего лишь ошибкой...
И тут он с горечью вспомнил, что скоро придет­
ся покинуть все то прекрасное, во что принарядил
человек свою красавицу Землю для танца вокруг
Солнца. И снова его обуял страх, что он пропустит
что-нибудь. Может быть, в другом месте как раз
в эту минуту ставится пьеса о новой жизни на Зем­
ле, и Петя испугался, что не увидит ее. Она даже
не должна идти на сцене, а может происходить на
открытом воздухе, или в домах, или на улице, во
время стройки новых городов, под землей, над обла­
ками или на дне морском. На всей нашей планете
идет какая-то удивительная пьеса, в которой и оп
принимает участие, являясь зрителем и артистом,
героем, статистом и соавтором!
Когда они вышли в фойе, чтобы подкрепиться,
Петя взял Ольгу за руку и потянул к выходу.
— Но ведь спектакль еще не кончился,— возра­
зила Ольга удивленно, однако все меньше и меньше
сопротивляясь ему.— Конечно,— сказала она по­
том,— я понимаю. Я знаю, что вам нужно. Это про­
шлое, а вы хотите проститься с Землей в ее совре­
менном виде. Все эти картины, люстры, обои, за­
навес — все это старина, эти предметы остались на
своих местах, а люди, которые их создали, давно
уже умерли. Пойдемте в Современную галерею.
Там представлен сегодняшний день. Экспонируются
картины Сибелиуса. Вы знаете его?
— Нет, не знаю.
— Его вдохновляет звездоплавание. Воздушные
корабли на его полотнах уже оторвались от земной
коры и несутся по магистралям вселенной. Наив­
ный, он хочет изобразить движение, хочет видеть
мировое пространство вашими глазами — то, что
дано только вам, звездоплавателям...
Но Петя отказался смотреть эти картины, и
Ольга больше не настаивала. Она решила, что юноша
просто очень скромен, может быть, он думает, что
среди портретов завоевателей космоса висит и его
портрет. Оп пренебрегает славой — да, именно
212

таким и представляет себе девушка настоящего ге­
роя. Однако у Пети была совершенно другая причи­
на, почему он теперь не хотел видеть воздушный
корабль — ни настоящий, ни нарисованный.
— Так куда же — на концерт?
Это предложение Петя принял моментально. Его
нестерпимо влекло к музыке, в которой он так дол­
го отказывал себе. Слышать ее в непосредственной
близости, увидеть музыкантов и их инструменты,
снова взглянуть на скрипку, на которой он в ше­
стилетием возрасте учился играть и которую с тех
пор не видел. Так же как он раньше бежал от му­
зыки куда-то в тундру на Таймыре, так теперь ему
хотелось погрузиться в ее сокровенные глубины,
вознестись до самых небес, которые сотворил на
этой земле человек для человека.
И снова Петя схватил Ольгу за руку, словно был
не в состоянии один нести это сладостное бремя,—ему
казалось, что он самый счастливый человек на све­
те. Как и тогда, во время спектакля, он пришел
в неописуемый восторг. Однако теперь он понял, что
именно музыка является самым драгоценным даром
среди всех духовных даров и наслаждений, угото­
ванных здесь, на Земле, для человека, кроме, конеч­
но, любви...
— О лы а,— проговорил он сокрушенно,— не оби­
жайтесь на меня, но мне нельзя было совершать с
вами это путешествие,..
— Что вы хотите сказать? — удивилась девушка.
— Мне надо было остаться в моем неведении —
тогда я ни о чем не жалел бы...
— Я стараюсь понять вас. Вы отказались от все­
го, чтобы «узреть». А теперь вам жалко того, что вы
покидаете. Вы, как маленький ребенок...
— Я знаю,— только и сказал он.
— Может быть, вы и правы,— продолжала она
задумчиво. — Раз уж вы почти сбросили земной
балласт, вы не должны были снова привязывать се­
бя к Земле. А знаете что? Не улетайте никуда! —
И она лукаво улыбнулась, пытаясь ввести его в со­
блазн.— Оставайтесь дома, в тепле—вместо вас най­
дутся другие дурачки, миллион дурачков, они пря­
мо сгорают от желания, поверьте мне....
9 Ян Вайсс

213

— Если бы у меня был хотя бы год для проща­
ния,— с тоской в голосе произнес Петя.
— Что же вам вдруг так страшно понравилось
здесь, внизу? Неужели тут все так грандиозно, что
вы могли бы ради этого принести в жертву свою
мечту?
Он виновато взглянул на нее, но тотчас же от­
вел глаза в сторону.
— Мне двадцать два года,— жалобно протянул
он,— а я еще ни разу в жизни не ухаживал за де­
вушкой — не смейтесь надо мной!
Она не смеялась, а лишь слегка улыбнулась.
— Я так и думала.
— А теперь, когда я нашел вас...
— Понимаю, понимаю, Петр, а теперь тише,—
зашептала она и крепко взяла его под руку.
— Почему я раньше не встретил вас,—сокрушал­
ся он.— Все было бы по-другому...
— Тпше! Тише!
Оркестр заиграл «Героическую симфонию», ко­
торую под конец потребовала публика. Это произве­
дение молодого композитора Бетевилли прославляло
героизм завоевателей-звездоплавателей и открывате­
лей новых миров, бросавшихся в космос, чтобы вы­
рвать у него последнюю тайну. Музыка отображала
изумительные зрелища, представшие перед ними, их
пренебрежение смертью, их безвозвратное исчезно­
вение в мировом пространстве, где-то на границе
других солнечных систем, их отвагу и обыкновен­
ные человеческие чувства, их томление и тоску по
родной планете, по матерям и возлюбленным, их
славное возвращение с тяжелым грузом добычи из
звездных недр...
Примерно такие образы проплывали перед мыс­
ленным взором Ольги, когда она старалась понять
музыку симфонии. Ее сердце переполнилось неж­
ностью к Пете и благодарностью за то, что она, имен­
но она, была избрана среди миллионов женщин, что­
бы стать возлюбленной одного из этих героев, и в то
же время оно замирало от страха за него. Она смо­
трела на Петю любящим взглядом, полным восхи­
щения; он был дорог ей, несмотря на все маленькие
недостатки, которые она находила в нем, которые
214

не понимала и все же оправдывала. Ведь он всего
лишь человек, простой смертный, но, если он там
останется, он соприкоснется с бессмертием! И ни­
чуть он не зазнается, даже наоборот. Он, как ре­
бенок. Ученый и ребенок! Очарованная музыкой и
юношей, которого эта музыка венчала лавровым
венком и который сидел рядом с ней, она вздохнула,
взяла его растроганно за руку и переплела пальцы
с его пальцами.
А между тем космическая симфония унесла Пе­
тины мысли в совершенно другую область. Пете
казалось, что она выражает только его сердечное
томление и любовь к дорогой ему девушке, его
счастье, что наконец он нашел подругу, и грусть,
что он сразу же теряет ее. Совсем близко от себя
он видел по-детски вздернутую верхнюю губку
Ольги и чувствовал непреодолимое желание при­
коснуться к этим губам, похожим на только что
распустившийся розовый бутон, хотя бы дотро­
нуться до них кончиком мизинца. Прижаться ли­
цом к ее щеке, погрузить пальцы в ее волосы,
провести рукой от затылка к темени по этой куд­
рявой заросли.
Петя непрерывно думал об этом, эта мысль не
оставляла его и на обратном пути, когда он прово­
жал Ольгу домой. Наконец он набрался смелости
и, покраснев до корней волос, проговорил:
— Когда мы еще не были знакомы, вы хотели,
то есть вы сказали мне, что я могу, если хочу... по­
тому что звезды... — И поспешно добавил: — Но те­
перь, когда мы уже знакомы, то...
— То? — Она громко засмеялась, и смех зазве­
нел в ее устах, как звон колокольчиков. Но в сле­
дующий момент лицо ее приняло серьезное выраже­
ние.
— Надеюсь, вы не собираетесь завтра улетать?
Я думала, что мы снова увидимся — завтра, после­
завтра... каждый день...
— Ничего лучшего я и желать не могу...
— Так зачем же прощаться? Когда наступит
последний день...
— Только ради этого я хотел бы, чтобы он
наступил уже сегодня...
9*

215

Но, едва произнеся это, Петя ужаснулся, пред­
ставив себе, что в таком случае он больше не уви­
дел бы ее — может быть, два, а может быть, и три
года или вообще никогда. Ольга, словно угадав его
мысли, сказала успокаивающе:
— Зачем вам торопиться? Если бы я вас сейчас
поцеловала, боюсь, как бы вы завтра не улетели.
Вы только потому и находитесь здесь, на Земле, что
тогда, при первой встрече, не произошла эта глу­
пость. Но, если вы унесете с собой туда мой пер­
вый поцелуй, что может быть сильнее для меня и
для вас?
Они уже стояли на лестнице дворца химии. Оль­
га нажала кнопку, и решетчатые створки двери рас­
пахнулись. Она подошла к Пете и, прикрыв глаза,
улыбнулась как-то слабо и беззащитно. Ее лицо са­
мо приблизилось к нему. И получилось так, что в
этот момент Пете не оставалось ничего другого, как
только прикоснуться губами к ее лицу. И все же он
пришел в восторг от собственной смелости, это было
так чудесно и невероятно — еще никогда в жизни
он не переживал ничего подобного! Но, едва он
попытался повторить свой поцелуй, Ольга вырва­
лась из его объятий. Он увидел только ее спину и
растрепанную головку с коротко подстриженными
волосами, по которым ему так и не удалось про­
вести рукой. Ольга взбежала по лестнице, и за ней
захлопнулась дверь...
В эту ночь Петя долго не мог заснуть. Он воро­
чался с боку на бок, перед его глазами снова и сно­
ва вставала Ольга. То ему казалось, что он прожил
самый счастливый день в своей жизни, и ему страст­
но хотелось, чтобы скорее наступило завтра, то он
пугался, начиная думать о том, как долго может
продолжаться его счастье. Напрасно он повторял
слова Ольги и искал в них ответа на терзавшие его
вопросы.
Она сказала: «Зачем вам торопиться?» — это,
несомненно, означает, что она была бы довольна,
если бы я еще долго оставался с ней на Земле. Она
даже не хотела, чтобы я ее поцеловал, — «я боюсь,
216

как бы вы завтра не улетели от меня», — и еще
что-то сказала, такое хорошее, только я никак не
могу вспомнить, что именно. Если я правильно
понял ее, она связывает этот поцелуй с моим
отлетом...
Но почему же тогда это все-таки произошло у
подъезда — хвала за это звездам на небе! Она са­
ма вдруг захотела. Ни с того ни с сего перестала
бояться, что завтра я смогу улететь, а может быть,
она хочет этого? Правильнее всего предположить,
что она сама почувствовала необоснованность своей
выдумки отказывать в одном поцелуе, будто он ре­
шает, когда я полечу. Очевидно, так оно и есть!
Она сама пожелала, не могла больше противиться
мне...
И Пете в самом деле не хотелось куда-нибудь
отправляться ни завтра, ни послезавтра. Ему ну­
жен был по меньшей мере год, чтобы все навер­
стать, чтобы познакомиться хотя бы с главными,
основными ценностями и сокровищами, которые
таит в себе город. Разумеется, только с Ольгой —
без нее все потеряло бы смысл, а вместе с ней и
рядом с ней эта земля становится волшебным раем,
полным изумительных неожиданностей.
Он знал об одной возможности, как заполучить
Ольгу и никогда больше не терять ее. Чтобы он не
должен был страшиться завтрашнего дня, чтобы
бесконечно милое ее лицо сияло для него во все дни
его жизни. Такая возможность была, но Петя даже
не осмеливался думать о ней. Однако, когда он за­
сыпал, все вдруг показалось таким легким, доста­
точно было произнести одно только слово — и раз­
решится самое главное. И во сне стоило ему только
протянуть руку, открыть волшебный ларчик...
И все его сокровенные желания исполнились...
Было уже позднее утро, а Петя, глубоко дыша,
еще спал, наверстывая проведенные без сна ночные
часы. Вдруг, как будто во сне, раздались удары в
дверь его спальни. Послышались детские голоса:
— Петя, открой!
— Открой скорей!
10 Ян Вайсс

217

— Эго страшно важно...
Прошло несколько мгновении, нрежде чем Петя
высвободился из паутины дремоты, но удары и го­
лоса раздавались все настойчивее.
— Скорее! Скорее!
— Пока не поздно!
Петя усмехнулся. Он узнал голоса своих брать­
ев, Влади и Ивана, которые были значительно
младше его. Теперь ему больше не удастся за­
снуть...
Он любил обоих маленьких, обожавших его ум­
ников. Ему было интересно узнать, что это за
«страшно важные» сообщения, хотя он и подозре­
вал, что это — всего лишь предлог, чтобы проник­
нуть в его спальню. Петя вдруг пожалел, что так
мало уделял братьям внимания. Часто он гнал их
от себя, убегал от них, вместо того чтобы позволить
себе удовольствие принять участие в их играх, за­
полненных всевозможными завоеваниями и приклю­
чениями, или в их увлекательных спорах — на­
питься живой воды из родника их детства...
Внезапно его охватило беспокойство. Мальчи­
кам было запрещено по утрам стучать к нему в
дверь и будить его. Ему пришло в голову, что они,
может быть, знают что-нибудь об отлете €Путни­
ка», что он проспал...
Петя быстро нажал рычажок, дверь распахну­
лась слишком широко. Мальчики, опиравшиеся на
створку двери, влетели в комнату. Владя повалил
Ивана. Иван ударился головой об пол; но он сразу
же вскочил как ни в чем не бывало. К счастью, на
голове у него был авиаторский шлем «для макси­
мальной скорости», предохранивший его от здоро­
венной шишки. Шлем слетел с головы, открыв
круглое личико с выпуклым лобиком и улыбаю­
щимся ртом, полным мелких зубов. Надо же было
улыбаться, чтобы доказать старшему брату, что ни­
чего не случилось...
У Влади были густые волосы, черные как смоль
вихры не желали подчиняться гребенке. В руке он
держал жестяную коробочку. Лицо его было очень
серьезно, и Иван, посмотрев на брата, тоже принял
серьезный вид.
218

— Петя! — начал Владя многозначительно. —
Ты, наверное, не знаешь того, что я тебе сейчас
скажу, потому что ты еще спал, когда об этом пере­
давали по радио...
— Ты очень обрадуешься, не говори ему об этом
сразу, Владя, пусть отгадает, — добавил Иван со
своей неисправимой страстью к отгадыванию.
— Никаких отгадываний! — авторитетно заявил
Владя.
— Все равно он не отгадал бы этого! — уступил
Иванек.
Петя заставил себя улыбнуться.
— А вот и отгадаю — «Путник» готов к отлету!
Это было самое ужасное, что могло случиться и
чего он меньше всего желал. Он с тревогой посмот­
рел на Владю. Может быть, он не отгадал, может
быть, это только страх говорит в нем? Могло слу­
читься столько других вещей, которым бы он дей­
ствительно обрадовался. Но увы! Оба мальчика од­
новременно кивнули головой!
— Когда? — спросил он с деланным равноду­
шием.
— Завтра, точно в десять-девятнадцать-пять.
Тебе нужно приготовиться и попрощаться. А сего­
дня ты должен слушать сообщения, которые будут
передаваться для вас...
— Но ты совсем не рад этому, Петя? — просто­
душно спросил Иван. — Если бы я был на твоем ме­
сте, я подпрыгнул бы до стратосферы...
— Хочешь, Петя, — деловито
сказал Влади­
мир, — мы с Иваном будем сегодня сидеть у прием­
ника? На случай, если они передадут для вас чтонибудь важное...
— Мы обещаем тебе, что не сдвинемся с места,
пусть хоть метеоры падают...
— Ладно, ребята! Надеюсь, что могу положить­
ся на вас!
— Петя! — произнес Владя неуверенным голо­
сом. — У меня к тебе просьба, совершенно особен­
ная...
— Насчет этой коробочки! — воскликнул Иван
и плутовато подмигнул Владе.
— Петя, когда ты будешь на Марсе, я попросил
10*

210

бы тебя закопать там эту коробочку. Так, чтобы ее
не было видно, понимаешь?
— Закопать
коробочку? — удивился
П етя.—
Куда?
— Ну, в глину, или в песок, или в снег, что
там будет. В общем — в землю. Но не очень глубо­
ко и не очень близко к поверхности. Так, чтобы это
выглядело, как будто она там уже давно...
— Но зачем? — не понимал Петя.
— Я тебе объясню, это Владя придумал такую
ш утку,— вмешался Иванек.— Если кто-нибудь слу­
чайно откопает эту коробочку, пусть думает, что
там живут таинственные обитатели...
Владя показал Пете жестяную коробочку, не
выпуская ее, однако, из рук.
— В ней такие странные вещи, которые могут
принадлежать только существам на другой плане­
те. На всем нашем земном шаре вдруг поднимется
переполох: на Марсе нашли следы...
Петя с удивлением посмотрел на Владю.
— Так вот что ты придумал!
— Но, представь себе, Петя, как бы мы смея­
лись потом...
— Мы летим вверх, чтобы узнать правду, не так
ли, Владимир? А ты хотел бы занести туда обман
и ложь?
Владя покраснел и опустил глаза.
— Это, конечно, глупо! — пробормотал он.—
Прости меня, Петя...
Иван сейчас же заступился за брата:
— Он не хотел сделать ничего плохого. Правда,
Владя? Но ты и меня прости, Петя. Я ему помогал...
Конечно, это только детская выдумка, невинная
шутка, размышлял Петя. И все же обнаружился
изъян в характере Влади. Может быть, это и его
вина — он так мало заботился о братьях. Сколько
раз они приглашали его поиграть с ними, были со­
гласны подчиняться его руководству. Стараясь соб­
лазнить его, мальчики предлагали ему самые высо­
кие чины: «Ты будешь капитаном! Ты будешь ру­
ководителем экспедиции! Ты спасешь нас! Ты пер­
вым приземлишься на звезде Альдебаран!» У него
не было времени, и он всегда говорил: «Потом,
220

как-нибудь в другой раз, а теперь уже поздно —
жребий брошен...
— И у меня тоже есть кое-что, что ты мог бы
взять с собой, Петя, — сказал Иван.
— Опять коробочка?
— Да. Но в ней что-то совсем другое; ты ни за
что не отгадаешь...
— Мне не хочется отгадывать. Говори, что?
— Фазаньи косточки для Стеллы. Знаешь, это
собачка, которую пан Дунинг взял с собой на спут­
ник.
— Ну, это совсем другое дело! Твою коробочку
я возьму с собой, Иван. Передам Стелле, что ты ей
кланяешься и посылаешь подарок, ладно? А теперь,
ребята, до свидания! У меня есть работа, я должен
побыть один...
Только когда мальчики ушли, Петя смог сосре­
доточиться и обдумать свое положение. Прежде все­
го надо проверить! Остается еще искорка надежды,
что, может быть, хоть этот ужасный срок, это зав­
тра не соответствует действительности. Но и эта
искорка мгновенно погасла, как только голос пана
Арунфана из астронавтской секции поздравил его с
завтрашним днем, а кто мог быть лучше осведом­
лен об этом, чем секретарь Арунфан?
«А как же Ольга?» — мелькнуло в голове у Пе­
ти. Ольга и весь мир, который она открыла перед
ним! Он просто не мог себе представить без нее ни
дня, ни завтра, ни будущего! Какое путешествие,
какие приключения, какие зрелища и открытия,
какие миры в бесконечном пространстве могут за­
менить ему Ольгу? Ни одна звезда не заменит ему
ее. Без нее все пути в любом направлении окажутся
всего лишь пустым блужданием. Без нее он погиб,
без нее незачем стремиться к чему-то, мечтать, по­
знавать, завоевывать. Только любовь к ней придает
всему этому смысл. И, если вдруг этот луч погаснет,
он погрузится в бездонную, безвоздушную тьму...
Пете хотелось бежать к ней, сказать, что он
без нее не может жить! Она все поймет, обо всем
догадается, если хоть капельку любит его. Если
и для нее важно, чтобы они продолжали встречать­
ся, если она хочет быть его проводником в мире,
221

в который он словно свалился со своей обсервато­
рии, она вынесет решение в его и в свою пользу,
разумно, как всегда. Она скажет одно лишь слово,
и все сразу же станет ясным и всем понятным.
Когда Ольга увидит, что дело принимает серьез­
ный оборот, она не отпустит его, будет за него бо­
роться, но только в том случае, если она любит,
если в ее сердце есгь хоть один атом любви. В его
душе до сих пор звучат ее мягкие, успокаивающие
слова: зачем вам торопиться? Свидание должно
было состояться только вечером, но разве Петя мог
ждать до того времени?..
Он решил сразу же отправиться в дом культуры
«УГ-6» комбината, в котором провел тот памятный
вечер в кругу девушек-химиков. Там он, без
сомнения, узнает, где найти Ольгу. Петя начал со­
бираться, но уйти ему не удалось. В комнате для
гостей его ожидал посетитель.
Когда Петя вошел в комнату, с кресла вскочил
высокий юноша крепкого сложения и представился:
— Доминик Эрбан.
Пышущее здоровьем лицо, но вид такой несчаст­
ный! Синие невыспавшиеся глаза говорят о бессон­
ных ночах, в первый момент это могло бы даже вы­
звать всякие подозрения, если бы глаза не глядели
с такой мольбой!
Он долго жал Пете руку, говорил торопливо и
заискивающе.
— Наконец я попал к вам! Вы моя последняя
надежда! От вас зависит вся моя жизнь...
— Я не понимаю. Вероятно, это ошибка. С кем
вы желали говорить?
— Да с вами же! — воскликнул юноша, назвав­
шийся
Домиником
Эрбаном. — С
астроботани­
ком Петром Бернардом, с одним из «Девяти» — это
ведь вы?
— Да, это я. Но почему от меня зависит вся
ваша жизнь? Садитесь.
— Я вам все объясню — вы все поймете...
И юноша с жаром стал рассказывать о своей
мечте попасть в числе «Девяти» на воздушный ко­
рабль, о том, чего он только ни предпринимал для
достижения этого. Но пока все безрезультатно...
222

И тут Петя вспомнил: он действительно слышал
о каком-то ненормальном, предпринимающем все
возможное и невозможное для того, чтобы проник­
нуть на «Путник». Говорили, что он разыскивает
членов экипажа и на их частных квартирах упраши­
вает их, сулит бог весть что и в отчаянии даже грозит
им застрелиться. Он был жупелом для знаменитых
«Девяти». Одни предполагали, что у него
мозги
не в порядке, другие, напротив, утверждали, что
это способный и отважный юноша, прекрасно зна­
ющий, чего он хочет. Им были понятны его настой­
чивое стремление и одержимость, они жалели, что
не могут помочь ему...
— Вы напрасно надрываетесь! — сказал ему Пе­
тя откровенно. — И вообще, как вы себе все это
представляете? Экипаж состоит из девяти чело­
век —не может быть ни на одного больше, ни на
одного меньше. Это нумерус клаузус...
— Еще бы мне не знать! Но инженер Покров­
ский обещал, твердо обещал мне, я не решился бы
ни на минуту выйти из дому, не рискнул бы по­
пасться на глаза любому из уважаемых «Девяти»,
если бы у меня не было этого торжественного обе­
щания...
— ...что кто-нибудь из нас уступит вам свое
место, так, что ли?
— Нет, не так! А что я обязательно пополню
число «Девяти», если кто-нибудь или что-нибудь...
— Поэтому вы и пришли ко мне...
— Поэтому...
— Но почему именно я? — спросил Петя не­
сколько раздраженно. — Почему не инженер Кирилофф, почему не Тимохин, почему не доктор Гуссощ
почему не инженер Фогл, почему не Винаржицкий,
почему не...
— У всех я уже был, — перебил его юноша,
прежде чем Петя вспомнил имя следующего. — Вы
девятый — после вас мне уже не к кому идти...
Петя был потрясен упорством этого маньяка, в
котором отчаяние сочеталось с дерзостью.
— И вы рискнули бы заменить, скажем, Тимохина у атомных двигателей?
— Я немножко разбираюсь в этих вещах. Я обо­
223

жаю моторчики всех видов, но больше всего те,
которые питаются кашкой, посыпанной сахарной
пудрой из урана. Но Тимохин даже говорить не
стал, и я отправился к Кирилоффу...
— Как! — ужаснулся Петя. — Неужели вы ре­
шились беспокоить академика Кирилоффа — это же
крупнейшая величина в научном мире, как вы мо­
жете разбираться в этих аппаратах, этих клетках
головного мозга воздушного корабля?..
— Их устройство подробно описано в бюллетене
ввездоплавателей, кроме того, я видел их своими
глазами в машинном отделении «Путника». Сам Кирилофф мне их показывал, они тем и гениальны,
что ими так легко управлять. Кирилофф понял ме­
ня, признал, что со мной поступили несправедливо,
утешал меня, обещал, что я полечу в следующий
раз, но я не могу больше ждать, понимаете? Тогда
меня послали к доктору Гуссону попытать счастья...
— Все солнца в туманности Конской Головы! —
выругался Петя. — Это же наш корабельный врач!
Если вы и разбираетесь немного в атомных двига­
телях, то тут придется иметь дело с моторчиками
нашего тела — сердцем, легкими, желудком; их при­
водит в движение не жидкий кислород или озон, не
какая-нибудь металлоутлеродная суспензия, а кровь,
всем жидкостям жидкость! И вы решились бы за­
менить нашего доктора, который, кроме всего про­
чего, является также знаменитым астрохимиком?
— Уверяю вас, — перебил его юноша. — Я про­
шел через все, чтобы попасть к вам; я занимался
два года у доктора Петерсена — сколько времени
уже прошло с тех пор, как он вернулся на Землю.
Я знаю все, что может произойти с человеческим
организмом при любой температуре, давлении и
излучении; я буду залечивать даже ваши шишки,
когда вы перестанете ощущать вес и будете летать
под потолок; я знаю ровно столько, сколько поло­
жено знать каждому специалисту по космомедицине
на высоте от трехсот километров и выше. Умею
пользоваться походной аптечкой на случай, если бы
там с вами приключилась какая-нибудь земная не­
приятность, начиная с шума в ушах и кончая
поносом...
224

— Хватит! — воскликнул Петя со злобным сме­
хом. — Ничего мне больше не рассказывайте! Я мо­
гу себе представить, как вы бежали от Гуссона к
Винаржицкому, потому что вы так же хорошо умее­
те стряпать, как и лечить, как измерять силу тяго­
тения, обращаться с моторами, передатчиком и ра­
диолокатором, — вы просто гений...
— Я действительно был и у Винаржицкого, но
только после того, как ничего не добился у пана
Шарлампье...
Петя снова засмеялся:
— Ах вот как! Я совершенно забыл — вы ведь
и кинооператор, и репортер, а, по всей вероятно­
сти, также биолог и ботаник, раз вы и обо мне
вспомнили и хотите заменить меня в этой области
науки...
— Я делал все, что было в человеческих си­
лах, — тяжело вздохнул юноша. — Старался познать
все, что может объять дух одного человека, стре­
мящегося вырваться из когтей этой Земли...
— Неужели она так вам опротивела? — спро­
сил Петя с неожиданным участием, на мгновение
вспомнив об Ольге.
— Этого я не могу сказать. Может быть, немно­
го надоела. Вечно одно и то же — весна, лето, осень,
зима. Я знаю ее уже как свои пять пальцев — но
это ничего! Я тем не менее люблю ее, как свою ба­
бушку. Но Марс, Венера, Меркурий — вот наши но­
вые привязанности. Куда бы я ни попал, я всюду
буду любить... Мы прилипли к нашей планете, как
к прянику! Будущий гражданин космоса будет чув­
ствовать себя как дома на любой планете, если он
найдет на ней условия для развития своих умствен­
ных способностей. Точно так же, как стало пережит­
ком стремление накапливать личное имущество, так
и любовь к одной планете станет ненужным бал­
ластом...
— Никогда! — страстно воскликнул Петя. Он
был до глубины души возмущен такими подрывны­
ми речами, воспринимая их как личное оскорбле­
ние. — Я буду ее любить, — сказал он, — даже если
бы нашел самую красивую звезду с самыми совер­
шенными существами во всей вселенной! — Ему
225

хотелось крикнуть: «Ну и проваливай на другую
планету, раз тебе не нравится наша!»
— А вам она дорога, — неумолимо продолжал
юноша. — Вы будете тосковать по ней, она будет
все время стоять у вас перед глазами, и всюду, где
бы вы ни находились, вы будете стараться уловить
ее всеми органами чувств; вы пропитаны и насыще­
ны ею, как невидимой пылью. Она забилась вам в
волосы и под ногти. Воспоминания будут преследо­
вать вас на каждом шагу. Вы еще не успели ото­
рваться, а уже думаете о возвращении и замираете
от ужаса, а что если...
— Что если?.. — закричал Петя возмущенно.
— Например, что если «Путник» не долетит...
Петя иронически усмехнулся. Юноша становился
не только назойливым, но и смешным и противным.
— Понимаю! — сказал Петя с презрением. —
Точно так же, очевидно, вы запугивали всех, кого
удостоили своим посещением. Но, как видно, без
толку.
— Никого я не запугиваю, — запротестовал
Доминик. — Вы благополучно долетите до места,
все будет идти как по маслу, ни один волос не упа­
дет у вас с головы, но трудно будет добираться об­
ратно... Не верите, смеетесь надо мной, а потом
вспомните меня, путнички, но будет уже поздно,
потому что вы застрянете там до конца своих дней...
— Вы думаете, — спросил Петя насмешливо, —
что «Путник» во время посадки расплющится о по­
верхность Марса, как бомба из сливочного мороже­
ного?
— Этого я не думаю. Я, так же как и вы, пре­
красно знаю, что на Марсе не может приземлиться
такой гигант, как воздушный корабль. Известно,
что «Путник» несет с собой «Золотую мушку», ко­
торая доставит вас на сушу. Но труднее будет по­
пасть обратно на авиаматку, которая будет тем
временем кружить вокруг Марса, как его третья
луна. Она будет дожидаться обратного старта «Зо­
лотой мушки», но, клянусь вам, она ее не дождется.
«Золотая мушка» взлетит, но никогда не долетит,
никогда не догонит «Путника», хотя бы потому,
что она не сможет тягаться с ним в скорости.
22в

«Путник» будет всякий раз удирать у нее из-пэд
носа, и «Золотая мушка» несолоно хлебавши будет
возвращаться на Землю, извините, на Марс! «Муш­
ка» должна была бы развивать большую скорость,
чем «Путник», вот как обстоит дело, и пан Кирилофф может хоть сто раз смеяться надо мной...
Юноша стал сыпать числами и формулами ско­
ростей, расстояний и силы, которые, правда, ниче­
го Пете не говорили, но должны были поколебать
его уверенность, вселить сомнения в его личной
безопасности.
— Пока «Путник» будет виден на горизонте, —
продолжал юноша, — вы не перестанете надеяться
и верить, будете переговариваться с ним, сообщать
ему о своих открытиях и, кроме того, передавать
страстные мольбы и проклятия, пока не поймете всю
тщетность ваших начинаний. Но в один прекрасный
день вы посмотрите на небо и ничего на нем не
увидите! «Путник» вернется обратно на Землю, и
последняя ваша надежда исчезнет, оборвется по­
следняя связь с родиной. Он принесет весть о ге­
роическом экипаже, о передовом отряде завоевате­
лей космоса, о новом маяке Земли в море бесконеч­
ности. Вас будут прославлять в стихах и в песнях,
будут отливать ваши фигуры из металла и высекагь
из мрамора. Да будет это утешением для вас!
Против своего желания Петя внимательно слу­
шал въедливый голос Доминика, и внезапно его ох­
ватил ужас при мысли о том, что он мог бы там
застрять — неважно, по какой причине. А если бы
он и выбрался оттуда благополучно, то сколько лет
пришлось бы провести там, жутких лет тревоги и
отчаяния в марсианских тундрах, в беспросветной
тишине, где не слышно будет ни птичьего щебета,
ни пчелиного жужжания, в то время как эта земля
изобилия будет и дальше звучать музыкой и пе­
нием, сиять огнями и всеми цветами радуги, опья­
нять ароматами и греметь ритмом скорости...
Совершенно невозможно, чтобы он взял и бро­
сил все это как раз в тот момент, когда он это толь­
ко что открыл. Едва он протянул руку, едва вдохнул
в себя аромат Земли, как уже должен быть изгнан
из земного рая — это было бы ужасно несправедли­
227

во, никто не может требовать от него такой жертвы!
Он представил себе Ольгу, ее серые глаза, прикос­
новение ее руки — нет, ничто никогда не разлучит
его с ней!..
Петя взглянул на Доминика Эрбана. И тот по­
нял, что для него наступил решающий момент. Он
молчал в напряженном ожидании, устремив взгляд
на Петю. В этом взгляде было и отчаяние, и слабая
искорка надежды. Рот приоткрылся, губы дрожали,
словно с них готов был сорваться крик радости или
стон отчаяния.
А между тем Пете казалось, что он принял ре­
шение остаться не сейчас, а гораздо раньше. Даже
если бы и не было этого назойливого кандидата
космонавтики с его мольбами, он остался бы, не
покинул бы эту Землю— так представлялось ему
сейчас!
Ему даже пришло в голову, хотя такая мысль
могла показаться совершенно нелепой, что этот чу­
дак своим запугиванием только мешает ему при­
нять окончательное решение. Он, казалось, сде­
лал все от него зависящее, чтобы вызвать у Пети
отвращение к этому решению и затруднить его
принятие, и теперь Петя должен все это преодолеть.
Да, он останется на Земле, говорил себе Петя, но
совсем не из-за этого вздора о «Золотой мушке»! Он
останется единственно потому, что ни за что на
свете не может покинуть Ольгу! Ольга — его звез­
да, утренняя и вечерняя, в ее лучах он узрел эту
благословенную Землю! И это — единственная при­
чина, первая и последняя, почему Петя решил
остаться!
— Я не разбираюсь в ваших подсчетах, — сказал
он Эрбану, — в них, наверное, меньше веса, чем в
одном атоме водорода! Конструкторы высчитали
скорость полета «Золотой мушки» с такой же точ­
ностью, как и скорость «Путника»! Вашему мнению
противостоит авторитет ученых, как свет солнца —
неясному мерцанию! Все восемь человек справед­
ливо посмеялись над вами. И я тоже, простите,
присоединяюсь к ним...
— Так, значит...— прохрипел Доминик Эрбан,
и в его глазах погасли искорки.
228

— Подождите, — продолжал Петя, — я еще не
сказал последнего слова. Я все же не буду девятым,
но вы должны понять, что у меня для этого совер­
шенно другая причина, чем ваши наивные, диле­
тантские и устрашающие расчеты.
— Что, что вы говорите? — закричал Эрбан и
подскочил в кресле, чуть не перевернув его. — Я не
расслышал, повторите, повторите...
— Повторяю, я не полечу на «Путнике»...
— Вы не полетите? Звезда моей матери, это
правда?
— Я решил не лететь еще до того, как вы ко
мне пришли, — сказал Петя, и в этот момент он
был твердо убежден, что так оно и есть. — Вы чуть
не испортили все вашими ужасами, которым вы и
сами-то не верите...
Юноша схватил Петю в объятия, приподнял его
и пустился танцевать с ним по комнате, потом
ухватился за ручку кресла и сделал на ней стойку.
Перевернувшись через голову, он спрыгнул на ко­
вер и начал без остановки кувыркаться по ковру
и по креслам, словно желая доказать, что, кроме
всего прочего, он владеет и этим искусством, на
случай если бы оно когда-нибудь понадобилось...
Радость Доминика была так безыскусственна, в
ней было столько детского, а пожалуй, и наивного
желания развеселить зрителя и таким образом от­
благодарить его, что Петя не выдержал и начал со­
чувственно следить за его акробатическими номе­
рами. А когда юноша выбился из сил и в изнемо­
жении опустился на кресло, Петя совершенно рас­
таял и разоткровенничался:
— То, что заставляет меня пока остаться здесь,
сильнее стремления ученого к познанию. Я тоже
мечтал подняться вверх, познать непознанное, как
и вы сейчас, я отдал этому всю свою молодость, а
теперь все померкло...
— Значит, здесь замешана девушка! — восклик­
нул юноша.
Этим восклицанием он, сам того не подозревая,
нежно тронул Петю за сердце. Лед был сломан,
сердце Пети захлестнула волна доверия. Он был го­
тов сию же минуту открыть юноше свою сладостную
229

тайну, поделиться с ним своими тревогами, расска­
зать о своих сомнениях.
Петя разговорился. И, как раньше он необосно­
ванно ожесточался, так теперь он вдруг обмяк. Он
рассказывал о том, как жил до сих пор, как все вре­
мя возился в лабораториях и как его мозг тоже
превратился в лабораторию, в которой не было ме­
ста ни для чего облагораживающего — ни для песен,
ни для ландышей, которые девушки приносят из
Дворца цветов. За холодным светом звезд в теле­
скопе он не видел рубиновых звезд на вершинах
домов-гигантов и гирлянд огней, окаймляющих
магистрали и набережные каналов. И только
ясное лицо Ольги, как солнышко, осветило ему
землю.
Юноша слушал, но его интерес не выходил за
пределы правил приличия. Когда Петя закончил, он
вежливо выждал несколько мгновений, а потом пря­
мо и без обипяков спросил, как Петя думает устро­
ить, чтобы он, Доминик Эрбан, занял его место на
воздушном корабле...
После этих слов Петя поднялся и, укоризненно
посмотрев на юношу, решительно подошел к аппа­
рату. Он вызвал инженера Покровского. Вскоре он
услышал его голос. А через несколько мгновений
принял его лицо и передал ему свое.
Инженер Евгений Покровский был старым дру­
гом и сотрудником знаменитого Криштофа Бернар­
да, а теперь — большим заступником и, если мож­
но так выразиться, защитником его сына. Петя в
основном благодаря ему был удостоен чести из тыся­
чи кандидатов быть принятым девятым в состав
экипажа. Инженер Покровский считал своим долгом
перед умершим другом сделать из Пети наследника
славы его отца и при этом охранять его, насколько
это вообще в человеческих силах.
— Евгений Павлович, здравствуйте! — начал
Петя, наведя на фокус его угловатое багровое лицо
с крепким внушительным носом. На одно мгнове­
ние на синих глазах сверкнули круглые стеклышки
без оправы и тут же снова слились с моложавым
лицом, так что казалось, будто Покровский вообще
не носил очков.
230

— Петя, сын мой! — послышался мелодичный
бархатный бас. Полные губы сложились в счастли­
вую улыбку. — Поздравляю тебя с великим завтра!
Сынок, наконец ты дождался — наступила твоя ми­
нута, попрощайся с миром...
— Евгений Павлович, — перебил его быстро Пе­
тя, — я хочу вам что-то сообщить, я передумал, я
не полечу завтра с вами...
— Что ты говоришь, Петя?
— Я не полечу! Останусь на земле!
По лицу Покровского пробежала тень, оно както сразу погасло. Но только на одно мгновение.
Тотчас же оно снова озарилось прежней улыбкой.
— Ты не полетишь с нами? В общем это хоро­
шо! Я понимаю тебя, мой мальчик! Понимаю, мама,
да? Ну, ничего...
Он продолжал говорить таким же мелодичным,
словно ласкающим басом, но все же с несколько
другим оттенком, как будто более глубоким...
— Евгений Павлович, не сердитесь на меня, но
я не могу иначе...
— Отчего же мне сердиться, дурачок? Я даже
рад, радуюсь вместе с твоей мамой, передай ей при­
вет от меня! Так, значит, ты не полетишь, — сказал
Покровский задумчиво, но тут же снова повесе­
лел: — А ты знаешь, что доставишь этим огромную
радость одному хорошему человеку?
— Знаю, Доминик Эрбан как раз находится у
меня...
— У тебя уже! Вот вездесущий! Покажи-ка мне
его!
— До свидания, Евгений Павлович! Только не
думайте, что... Я полечу следом за вами, когда не­
много осмотрюсь в этом мире, и тогда я скажу вам,
почему я не мог лететь с вами... Счастливого пути!
Петя отошел со света и дал знак Эрбану. И вдруг
ему стало немного стыдно. Он видел, с каким нетер­
пением юноша бросился к аппарату, — в эту мину­
ту он пожалел о чем-то. Ему не хотелось слышать
их разговора, он еще увидел, как лицо инженера
Покровского снова просияло, услышал сказанные
добродушным басом слова: «Приветствую вас, мо­
лодой человек» — и побежал к двери...
231

В коридоре он подумал о маме, должно быть, по­
тому, что ему напомнил о ней Покровский. Он за­
торопился в ее комнату. Как могло случиться, что
до сих пор он даже не вспомнил о ней?
Правда, у него было так мало времени! Лихо­
радочные дни сборов и приготовлений, потом разо­
чарование и отчаяние из-за отсрочки и, наконец,
неожиданная радость и надежда. Получилось так,
что Ольга вошла в его жизнь и заслонила собой об­
раз матери... Сердце Пети сжалось от раскаяния.
Он сию же минуту должен разыскать ее! Ей пер­
вой он сообщит об этом важном событии! Было
бессердечным с его стороны уделять ей так мало
времени, избегать ее до самой последней минуты.
Он с трудом переносил ее жалкие улыбки, за кото­
рыми скрывались, как он чувствовал, горе и отчая­
ние, не хотел слышать ободряющих слов, полных
притворного веселья и беззаботности, он бежал от
них, цепенел от ужаса, что она вот-вот бросится
перед ним на колени и будет умолять его пожалеть
ее, остаться с ней...
Бедняж ка мама, она всюду ходила за ним, слу­
шала за дверью его комнаты. Ему вспомнился один
случай. Она подошла к нему как бы случайно, под
предлогом, чтобы стряхнуть пылинку с его плеча, —
и вдруг, когда Петя был меньше всего подготовлен
к этому, силы оставили ее. Неудержимым потоком
хлынули слезы, она порывисто обняла его и зары­
дала, а он отворачивал голову, почувствовав на
своем лице влагу ее слез...
— Мужайся, мужайся, мама, — сказал он тогда
испуганно.
Как он мог, как он только мог быть с ней та­
ким жестоким и дать ей уйти, как бы пристыжен­
ной...
Он заметил изъян в характере у Влади, всего
лишь маленькое пятнышко, но, увы, проглядел свое
собственное мерзкое отношение к матери...
Он повеселел — как она обрадуется, как разве­
селится, дорогая, родная, как бросится в его объя­
тия, она больше не должна будет выступать в роли
мужественной вдовы и матери; слезы, которые
брызнут у нее из глаз, будут слезами счастья. И он
232

уже не отвернется от нее и, может быть, сам за­
плачет вместе с ней и будет просить у нее про­
щения...
Петя сбежал вниз по лестнице в вестибюль, в ко­
тором мама больше всего любила сидеть. Она часто
играла здесь на рояле или смотрела в окошечко те­
левизора на мир, что происходит в нем нового. Но
вестибюль был пуст. Не нашел он матери и в би­
блиотеке, в детской тоже никого не было. Владя с
Иваном бегали, наверное, где-нибудь в парке или
изобретали что-нибудь в своей мастерской. Он по­
шел посмотреть в квартиру бабушки, но и там ни­
кого не оказалось.
Петя снова взбежал на второй этаж, прошел че­
рез зимний сад, комнату для гостей и кабинет от­
ца, превращенный после его смерти в домашний
музей. Он думал, что обязательно найдет ее там,
среди реликвий, которые она украшала букетами
цветов...
Но и там ее не было. Оставалась еще одна на­
дежда, если мать вообще была дома. Петя вспом­
нил о мансарде. Когда он поднимался в домашнюю
обсерваторию, он всякий раз проходил мимо ее две­
ри, но в самой комнатке был, может быть, всего
раза два за всю свою жизнь.
Двери были полуоткрыты, он услышал разговор
и сразу же узнал голос бабушки.
— Это — хороший чемоданчик! Он такой же
величины, как и тот, но сколько в него вмещается!
Потому что у него эластичные стенки...
А мама отвечает ей:
— Говорю вам, ничего ему с собой не нужно!
Ведь у него там уж е есть свой багаж...
— Еще один свитер, под скафандр. Ночью на
Марсе ужасные морозы, ниже сорока градусов.
И напульсники, я сама вязала их, и еще один
шарф...
— Воздушный корабль становится все тяжелее,
я уже прихожу в ужас от этого...
— Глупенькая, на, попробуй, какой легкий че­
модан, как перышко...
— И перышко может оказаться решающим.
Ничто, помноженное на сто, уморило осла...
233

— Еще вот этот пакетик — изюм в шоколаде,
он его так любит. Вспомнит о бабушке, улыбнется,
голубчик. И вот эта пачка ваты — в уши, на случай
урагана, и все! Закрываю...
— Ах, мама, — послышалось
рыдание. Петя
представил себе мать в объятиях у бабушки. Он уже
хотел ворваться в комнату и разом положить всему
конец. Но вот снова говорит бабушка. Она утешала
маму, сама чуть не плача:
— Ну, поплачь, доченька, никто тебя не видит,
плачь, сколько хочешь, выплачь все слезы, завтра
чтобы перед всем миром ты выглядела — да что это
я говорю «выглядела», — чтобы ты действительно
была великой матерью, достойной такого сына...
— Нет, нет, этого я не смогу. Я уже заранее
знаю — я опозорю его, его и себя...
— Ну и что ж, даже если ты и заплачешь, у те­
бя есть на это право, доченька, — у кого больше,
чем у тебя? Знаешь что? Не пересиливай себя, когда
подступят слезы, плачь. Может быть, и Петя выро­
нит слезинку — кто знает?
— Ах, Петя, ему уж будет пе до меня, что вы!
Он меня обнимет, что бы ни говорили, но его глаза,
его мысли будут уже принадлежать не матери...
— Он еще вспомнит о маме, когда ему придется
туго. Знаешь что, девонька? Я положу ему туда еще
твою последнюю фотографию...
— Ничего больше не кладите, он станет еще
тяжелее...
— Твою карточку корабль выдержит...
Петя не мог больше сдерживать себя. Он взялся
за ручку и сильно нажал ее, чтобы женщины поду­
мали, что дверь была закрыта. Когда он появился
на пороге, мама тихо вскрикнула. Бабушка быстро
поднялась и приняла торжественный вид. Петя за­
смеялся и широко раскрыл объятия. Мать и бабуш­
ка как по команде бросились к нему. Он прижал их
обеих к груди.
— Слушайте же...
— Сыночек, ты сам пришел, — начала мать, гла­
дя его по рукаву.
— Я ищу тебя по всему свету, мама. Что вы тут,
234

собственно, делаете? И зачем этот чемодан? — ов
оттолкнул его носком ботинка...
— Там все, что тебе понадобится и что ты лю­
бишь. Даже изюм в шоколаде, — сказала бабушка.
— Ничего мне не понадобится! Я пришел сооб­
щить вам радостную весть...
— Радостную... — повторила за ним мать таким
безутешным тоном, словно для нее уже не сущест­
вовало на свете никакой радости.
Петя засмеялся и, вспомнив, как говорит Иван,
сказал, подражая голосу брата:
— А ну-ка, отгадай, мама...
Она ответила сдавленным голосом, словно толь­
ко что проглотив две слезинки:
— Все мы уже знаем эту радостную весть! Зав­
тра, завтра. Мы все рады этому — и бабушка, и я.
Ты был избран среди миллионов — мне есть кем
гордиться, милый...
Она боязливо подошла к нему и, как и тогда,
неожиданно бросилась ему на шею, когда он мень­
ше всего ожидал этого. И опять эти слезы!
Бабушка всплеснула руками и с деланной стро­
гостью начала отчитывать пани Ксению:
— Хороша мать звездоплавателя, где твоя гор­
дость, юдоль плача? Разве ты не видишь, как Петя
смеется над тобой?
А сама быстро отвернулась к окну, чтобы Петя
не заметил, что и она вот-вот заплачет.
— Ну, хватит! — воскликнул Петя, высвободив­
шись из объятий матери. — Так знайте, никуда я
не лечу...
Обе женщины оцепенели в испуге. Мать, как бы
не расслышав, шагнула к нему.
— Что ты сказал, Петя?
А пани Елена укоризненно покачала головой:
— С этим не шутят, мой мальчик. Завтра в десять-девятнадцать-пять взлетит «Путник», ты это
внаешь так же хорошо, как и я...
— Конечно, взлетит, но меня там не будет, —
вакричал Петя и рассмеялся. — Я останусь с вами
на Земле, мама!
— Постой, Петя, — сказала бабушка, приложив
ладонь к уху, — я плохо слышала...
235

— Разве вы не рады?
— Рада,— сказала мать тихо,— но скажи по­
чему?
— Потому что я до сих пор ходил по свету с
закрытыми глазами! Только теперь я вижу все во­
круг себя! Мне не хочется улетать от вас! Тут так
прекрасно!
— Это правда, — согласилась бабушка, строго
поджав губы, так что они почти совсем стали не
видны.— Но ты не будешь среди «Девяти». Они
улетят без тебя...
— Я все объясню вам, вы все поймете, мама и
ты, бабушка! Представьте себе, что я только что
вернулся с Марса живым и здоровым, получайте
меня!
Петя протянул руки, чтобы обнять маму. Но па­
ни Ксения на этот раз не бросилась к нему. Она
только смотрела на него, долго и удивленно.
— Что с вами такое? — воскликнул Петя, с бес­
покойством переводя взгляд с матери на бабушку. —
Я-то думал, что вы обрадуетесь... Бабушка, куда
же вы?
Ничего не ответив, пани Елена взяла с пола че­
модан и, сгорбившись, медленно и печально напра­
вилась к двери...
— Ну и хорошо, что она ушла, — сердито бросил
ей вдогонку Петя.
— Но ведь это же ужасно! — воскликнула вдруг
пани Ксения.
— Что ужасно? — спросил Петя, и у него вдруг
защемило сердце. — То, что я не лечу? Почему вы
меня вдруг выгоняете из дому? Я не понимаю! Про­
сто не могу понять! Столько было слез и причита­
ний, что я полечу, и вдруг ты выгоняешь меня из
дому! И куда? Ты знаешь, как вышло с отцом! По­
чему же ты, почему же ты — о звездные скопле­
ния — не радуешься, почему вдруг смотришь на
меня так, словно я сделал что-то дурное?
Он обиженно взглянул на мать, ожидая ответа.
Пани Ксения в изнеможении опустилась на старый
диван, стоявший у стены. У нее был удрученный
вид. Она не плакала, но лицо отражало тяжелое
горе.
236

— Как же ты этого не понимаешь, Петя? Люди
тебе доверяли— ты не должен был обманывать их!
Я имела право плакать, я же все-таки мать, но я
плакала потихоньку, чтобы меня никто не видел.
Только иногда не могла больше сдерживаться, в
страдании женщина всегда слабее мужчины. Я не
сумела быть достаточно гордой, хотя у меня были
все основания гордиться. Я не смогла сделать того,
что сделала бы всякая другая мать, я жаловалась
на свою судьбу, роптала, что это фантом, химера,
летающий гроб — так я кощунствовала. О, если бы
я знала, чем все это кончится...
— Так ты действительно не рада, мама?
Она отрицательно покачала головой:
— Ты неправильно ставишь вопрос, Петя. Ты
же не хотел оставаться там до смерти, все мы ве­
рили, что ты вернешься...
— Так ты не рада? — упрямо спрашивал Петя.
Пани Ксения поднялась и, выпрямившись, вста­
ла перед сыном.
— Петя, — сказала она, приняв внезапное ре­
шение, — попроси, чтобы тебя снова включили в
список! Сделай это ради меня! Может быть, это
была только шутка. Ж естокая шутка! Наказание за
то, что я все жаловалась и роптала. Я не буду
больше плакать, клянусь тебе! Может быть, ты еще
успеешь сказать им...
— Уже поздно...
— Поздно! — Пани Ксения пришла в ужас. —
Как же ты теперь будешь жить?
— А я только теперь и начну, вот увидишь!
Сперва открою матушку Землю и только после нее
придет черед дядюшки Марса!
— Тебе не надо было записываться в эту экспе­
дицию! — сказала лишь мать.
Петя пожал плечами и с обиженным видом вы­
шел из комнаты. Но за дверью он все же на мгно­
вение остановился, на что-то надеясь. Однако в
комнате стояла тишина, словно там никого не было.
Петя тряхнул головой и ушел.
— Никто не может меня ни к чему прину­
ждать, — сказал он себе. Но злость его постепенно
улеглась и остались только чувство нанесенной ему
237

обиды и недовольство самим собой. Лишь теперь он
задним числом вспомнил, что должен был сказать
маме и чего не сказал — то важное, что решило все
дело. Он должен был посвятить ее в свою тайну,
открыть перед ней сердце — девушка, мамуленька,
девушка во всем виновата! Я влюбился не на жизнь,
а на смерть, ты должна понять меня, ведь ты тоже
была молодой! И, может быть, я ее приведу к нам,
покажу тебе ее, мою звездочку, которую я открыл;
когда ты ее увидишь, ты обязательно поймешь...
Времени теперь хватит на все — и для того, чтобы
быстро забыть.
Почему, почему мама не обрадовалась тому, что
он остается? В чем тут дело? Сколько она раньше
плакала, боясь потерять его! На смену страху
должна была прийти бурная радость! Что случилось
с ней? Неужели она думает, что он струсил? Сколь­
ко раз он смеялся над ее опасениями, сколько раз
она имела возможность убедиться в его решимости
лететь во что бы то ни стало!
Наконец наступили сумерки. Над куполом Двор­
ца спорта еще догорал закат, а на небе уже несмело
мерцала вечерняя звезда. Появлялись все новые и
новые звездочки...
Вечерний полумрак неожиданно сменился рас­
светом. Засияли искусственные солнца, установлен­
ные на высоких маяках, возвышающихся над го­
родом. Свет отделился от теней. Все казалось более
ярким, чем днем, и в то же время каким-то нере­
альным и более привлекательным. Дома и люди по­
казали свое новое, удивительное лицо. Сумрак за­
держался лишь в парках, в нем было что-то торже­
ственное. Очевидно, потому, что глубоко в кронах
старых лип, дубов и каштанов были подвешены
лампионы. Они освещали таинственные сплетения
ветвей, создавая высоко над головами людей какойто сказочный мир, существующий независимо от
них и замкнутый в самом себе.
Воздух был еще влажный после искусственного
дождя, который только что прошел над городом.
Его распыленные капельки сияли алмазами на про239

брачных лимузинах и на мачтах, украшенных фла­
гами и корзинами цветов.
Петя глубоко вдыхал в себя сырой, слегка от­
дающий тлением запах осени. Дворец цветов был
уже близко — с каждым шагом Петя приближался
к нему, а времени у него было довольно!
Над головой у Пети сейчас проходила автомаги­
страль, пересекающая с востока на запад бульвар,
по которому он шел. Даже в эти вечерние часы па
ней царило оживление: бесшумно проплывали одна
ва другой машины, и — странно — все они двига­
лись в одном и том же направлении — на восток!
Да, на востоке, далеко за городом, над всеми
куполами и башнями возвышался на горизонте ярко
освещенный отрезок моста с усеченным концом —
последний пролет звездного виадука, огненная лет­
ная дорожка, по которой завтра девять человек... —
да, завтра их уже не будет на этой земле. Петя по­
спешно отвернулся, чтобы отогнать мысль...

На лестнице Дворца цветов Ольга бросилась к
нему в объятия.
— Милый, милый...
Петя крепко обнял ее. В этот момент он был
твердо убежден, что никто и никогда не разлучит
его с ней...
— Пойдем! — сказала она, взяв Петю за руку.
Она повела его куда-то в глубь парка по старой
аллее каштанов, освещенных электрическими ша­
рами. Аллея заканчивалась воротами, которые как
будто были сотканы из розовых кружев. Это были
резные ворота из вулканической породы — прочно­
го, но мягкого туфа.
— Мы входим в Сад первой любви, — сообщила
она ему с шутливой серьезностью, виновато улыб­
нувшись.
Безграничная радость наполнила Петино серд­
це. Он даже испугался такого счастья.
— Я здесь первый раз, — сказала Ольга просто,
глубоко и преданно посмотрев Пете в глаза.
— Я тоже!
239

— Еще ни разу я не проходила через эти воро­
та. И часто думала — с кем?..
Они прошли по золотому мостику, зазвеневшему
под их шагами, как множество колокольчиков.
Держась за руки, они гуляли по дорожкам пар­
ка, рассчитанным как раз для двух людей, любя­
щих друг друга, проходили и по другим мостикам,
переброшенным через ручейки и озерца. Казалось,
что эти мостики были сделаны из шелка, из инея, из
пара, осевшего на стекло.
— Говорят, что у каждого из них,— сказала
Ольга — есть свое название: Мост верности, Мост
воспоминаний, Мост помолвленных, Мост первого
поцелуя...
— Туда! Пойдем туда...
— Я не разбираюсь в этих мостах, — прошеп­
тала она, словно желая сказать: разве это так важ­
но? И выжидательно посмотрела на Петю. Петя,
как бы угадав ее тайную мысль, храбро заявил:
— А, собственно, для чего нам мост? Мы сами
будем мостом...
Однако Петя оказался смелым только на сло­
вах. После слов должно было моментально после­
довать действие, но Петя даже пальцем не шевель­
нул. «Сейчас или никогда»,— промелькнуло у него
в голове, но было уже поздно. Ольга сделала один
шажок, потом другой, немного опередив его. И всетаки он был уверен, что она ждала, пусть одну
только долю секунды! Петя был в отчаянии от своей
нерешительности, он подумал, что упустил момент,
который настанет только один раз в жизни и боль­
ше не вернется...
Он поспешил догнать ее, чтобы исправить свою
ошибку, если ее еще можно было исправить, но
Ольга тоже ускорила шаг. Почувствовав его при­
ближение, она побежала по лужайке и перепрыг­
нула через ручеек, за которым начинался китайский
парк. На высокой, сделанной из стали пагоде свети­
ло и грело атомное солнышко...
Когда Петя почти догнал ее, она начала кру­
жить между ручейками и киосками, вокруг фонарей
в сетках и пузатых страшилищ, охранявших вход в
маленькие храмы с улыбающимися буддами из
240

бронзы, эмали и фарфора. Она влетела в ворота и
очутилась на другом мосту, словно вырезанном из
одного куска слоновой кости. На нем выстроились
тысячи фигурок лошадок, маленьких драконов, мед­
вежат, рыбок, зайчиков, обезьянок, слонят, дружно
марширующих в одном направлении, чтобы позаба­
вить влюбленных. Мушка была такой же величины,
как слон, лягушка шагала рядом с аистом, собака—
рядом с кошкой, кошка — рядом с мышкой.
Здесь Ольга остановилась. То ли она задохну­
лась от быстрого бега, то ли не могла устоять перед
красотой и гармонией этого художественного произ­
ведения. И тут Петя догнал ее. Но, как только он
вплотную приблизился к ней с твердым намерением
действовать, смелость снова покинула его.
Но и Ольга тоже была виновата в этом! Она ни­
чуть не помогла ему, не пошла навстречу! И даже
наоборот, будто нарочно оттягивая решительный
момент, начала, как ребенок, восторгаться фигур­
ками.
— Это, наверное, мост Вечной любви,— сказал
Петя, схватив ее за руку. Ему захотелось, чтобы
она сама повернулась к нему и подставила свое ли­
цо с такой ж е слабой, беззащитной улыбкой, как
тогда у подъезда, когда она прощалась с ним.
В эту минуту они увидели влюбленную парочку,
всходившую на мост с другого конца. В нескольких
шагах от них влюбленные остановились. Юноша по­
дошел к девушке. Обнял ее за талию и за шею.
И поцеловал ее. И получилось это так просто, есте­
ственно и хорошо.— Вот как надо! — словно сказа­
ли их губы. А когда влюбленные заметили смущен­
ного и беспомощного Петю, они ободряюще улыбну­
лись ему и тихо, как будто на цепочках, перешли
через мост. Можно было подумать, что им была по­
нятна его робость и поэтому они уступали ему
место...
— Зайчик! — назвала его Ольга, подобрав для
него имя одного из марширующих зверьков, очень
похожего на Петю, и ласково улыбнулась ему изза длинных опущенных ресниц.
— Вот! — сказал Петя и, осторожно обняв ее за
шею, поцеловал в губы. В этот момент он почувст241

ювал такой прилив силы, отваги и радости, как еще
ни разу в жизни.
— Ты моя единственная любовь, навсегда, до
конца моих дней! — воскликнул он, прижимая
ее к себе. — Никогда больше я не расстанусь
с тобой...
— Я буду ждать, — зашептала Ольга, — буду
преданно ждать, годы меня не пугают. Гордосгь и
страх, страх и гордость будут чередоваться во мне,
как день и ночь...
— Да, ты еще не знаешь, Ольга! Ведь я никуда
не полечу! Я останусь с тобой!
Он думал, что теперь она сама бросится ему на
шею, но девушка оцепенела от изумления. Она от­
крыла рот, но долго не могла вымолвить ни слова.
Наконец с трудом произнесла:
— Это... это неправда! Ты шутишь! Ведь завтра
«Путник» улетает...
— Улетает, но меня в нем не будет! — засмеял­
ся Петя с видом заговорщика.
— Тебя в нем не будет? — сказала она медлен­
но и таким странным голосом, что у Пети мороз
пробежал по коже.
— Разве ты не рада? Разве ты не понимаешь?
Мы все время будем вместе, будем каждый день
встречаться...
Она на шаг отступила от него и строго спросила:
— Зачем ты это сделал?
— Ради тебя! Только из любви к тебе!..
— Так, значит, я в этом виновата! — пришла в
ужас Ольга.
— Я не могу тебя оставить! Я ни одной минуты
не выдержал бы без тебя!
— Но я хочу, чтобы ты летел! — сказала она су­
рово. — И давай уйдем с этого моста!
Петя с возмущением вспомнил о словах матери.
Можно было подумать, что они сговорились! Какая
жестокость скрывается за женскими слезами!..
— Так вот какова твоя любовь, — начал он по­
прекать ее. — Если бы ты хоть немножечко любила
меня...
— Я люблю тебя! — перебила его Ольга, и в ее
словах послышалось предостережение.
242

— ...то ты не гнала бы меня от себя куда-то в
безвоздушное пространство, откуда, может быть,
нет возврата...
— Есть возврат! — закричала она,— Ты это дол­
жен знать так же хорошо, как и я! Только трус со­
мневается...
— Я не трус, ты сама знаешь! Я не боюсь за
себя! Но три года тебя не видеть! Я умру там без
тебя...
— То, что ты говоришь, не любовь. Это только
короткая вспышка загоревшейся бумаги! Настоящая
любовь — это страшный огонь ожидания, в котором
сгорает все мелочное и лишнее. В ожидании выко­
вывается верность возлюбленных и жен! Сколько
есть таких, испытанных временем! Количество ме­
сяцев и лет не имеет значения! Чем дольше ожида­
ние, тем сильнее любовь...
— Если бы я не встретил тебя, — сетовал Пе­
тя, — мне нечего было бы жалеть. Но без тебя —
я не могу! Все это теряет смысл!
— Я обещала тебе и еще раз обещаю: я буду
ждать, всю свою жизнь буду ждать тебя! Буду
смотреть на звезды, уверенная, что ты там, когда
они загораются; я же знаю, какая среди миллионов
звезд твоя и моя. Каждый день я буду писать тебе
своим сердцем, счастливая и несчастная, гордая и
отчаявшаяся, и ждать, ждать, пока в один прекрас­
ный день...
— ...я вернусь или не вернусь...
Но Ольга не хотела слышать сомнения и на­
смешки в его словах. Она разгорячилась от волне­
ния.
— Но ты подумай о возвращении! Когда ты бу­
дешь возвращаться, ты ли это будешь?
— То есть... — попробовал возразить Петя. Но
Ольга не дала ему договорить.
— Петя! Ты заколебался! Я понимаю! По край­
ней мере я теперь вижу, как ты меня любишь. Но
существует еще более сильная любовь! Именем этой
более сильной любви я приказываю тебе: лети! Ты
полетишь завтра! Ты должен! Должен!..
Ее серьте глаза безжалостно сверлили его — они
были суровы и холодны, как застывшая сталь...
243

У Пети подкосились ноги.
— Поздно! — простонал он.— Уже решено. Мое
место занял другой.— И он поспешно начал рас­
сказывать ей об утреннем посещении Доминика Эр­
бана. Он выложил ей все, ничего не утаив. Голова
девушки опускалась все ниже и ниже. Ее гордая
мечта осыпалась, как слишком сильно распустив­
шаяся роза. Правда, то, что Петя сообщил ей, не­
много, только совсем немного оправдывало его по­
ступок, но не хватало главного! Если бы Петя отка­
зался участвовать в экспедиции ради того, чтобы
уступить свое место человеку, способному на такие
жертвы, человеку, одержимому страстным желанием
«узреть)),— в этом случае она, пожалуй, смирилась
бы перед необходимостью, смогла бы еще оправдать
поступок Пети, то, что он пожертвовал своей меч­
той...
Но Петя еще раз признался, что он только изза девушки хочет остаться на земле, и не имеет ни­
какого значения, что эта девушка она сама! Она
ищет оправдания для него и не находит, не может
примириться с его отступлением! Ей кажется, что
именно ради любви к ней он должен был проявить
стойкость! Она не знает того пылкого юношу, побе­
дившего Петю, но как она понимает его!..
— Вот это герой! Таким я представляю себе за­
воевателя новых планет! Таким я считала и тебя,
Петя...
— А я думал, что обрадую тебя,— протянул
Петя подавленно.
— Мне здесь не нравится,— сказала Ольга вме­
сто ответа,— у меня нет настроения смотреть на
эти игрушки и безделушки. Как это все смешно и
грустно — даже при свете ночного солнца! Пойдем
отсюда!
— А куда ты хотела бы пойти?
— Пойду домой. Я так устала...
Но Пете совсем не хотелось идти домой, он уго­
варивал Ольгу, упрекал, упрашивал, но все на­
прасно...
Когда они прощались на лестнице у подъезда ее
дома, Ольга протянула ему руку и сказала с тоской
в голосе:
244

— Прощай, астронавт печального образа! Еще
и крыльев не успел распустить, а уже очутился
внизу! — И быстро взбежала по лестнице к откры­
той двери.
— А как же завтра? — закричал он ей вслед.—
Где мы встретимся? Где ты будешь завтра?
Она все-таки оглянулась на последней ступень­
ке:
— Где я могу быть? Там, где будет весь мир...
Петя ложился спать с тяжелым чувством неопре­
деленности и смятения. В голове у него был полный
сумбур. Было о чем подумать! Непонятные и непри­
ятные мысли роем теснились в мозгу, и нужно было
перебрать их, обдумать и привести в определенный
порядок.
«И опять я не сказал ей главного»,— с грустью
подумал он. Она должна меня понять, все дело
только в том, как мне убедить ее! Конечно, науч­
ными соображениями, как ученый; жаль, что мне
это раньше не пришло в голову! Не театры, не кар­
тины, не музыка, а природа! Я должен был начать
с ней говорить о природе, о том, что мне близко и
понятно! В наших водах и в земле живут удиви­
тельные существа, которые вряд ли мог бы приду­
мать человеческий мозг. Зачем нам добиваться по­
знать фауну и флору других планет, раз мы еще в
достаточной мере не знаем фантастических обита­
телей дна океанов? И в капельке воды, и в пылин­
ке земли кишат удивительные живые существа. Мы
находимся только на начальном этапе наших экс­
курсий в микрокосм, на ядерные солнца и планеты
электронов, а что если и на них будет открыта
жизнь в той или иной форме? Зачем лететь на зве­
зды, если любой кусочек материи содержит в себе
целый мир солнечных систем? Не будет ли преда­
тельством по отношению к Земле покинуть ее имен­
но сейчас?..
Такой представлялась Пете его защитительная
речь, перед тем как он заснул. Петя обладал сча­
стливым свойством: он мог спать, когда ему хоте­
лось. Он умел заставить свое воображение рисовать
245

только приятные и милые ему картины. Проблемы
упрощались, решения были почти найдены. Все вол­
нения разом улеглись, и он, словно через замочную
скважину, проскользнул в неведомую страну грез,
над которой покачивалась не луна, а земной шар.
Благодатная страна, девственная почва для ботани­
ка. Каждый листик уже сам по себе является уди­
вительным художественным уникумом; можно по­
думать, что его вырезала из бумаги тонкая рука
гениального китайского мастера. И все было си­
ним, а потом вдруг фиолетовым, а дальше светлорозовым, таким, как если смотреть на долину через
цветные стеклышки.
Петя рвал в траве цветочки и приходил в вос­
торг — просто рай для ботаника! Все неизвестные,
невиданные растения — как он придумает столь­
ко названий? И вдруг он почувствовал, что кто-то
закрыл сзади ему ладонями лицо:
— А ну-ка, отгадай!
— Иван! — закричал Петя.
— Опять ошибка! — раздался
за его
спи­
ной звучный бас, в котором теперь слышалась
угроза.
За ним стоит человек в скафандре — через око­
шечко шлема Петя моментально узнает его: инже­
нер Покровский!
— Несчастный! — кричит Покровский. — Как вы
втерлись к нам?
— Где Ольга?
— Там, на Земле! — Покровский показывает на
небо, на котором сияет кровавый шар полной луны.
Петю окружают люди в скафандрах, они угро­
жающе наступают на него:
— Прочь отсюда! Прочь отсюда!
— Ты не наш!
— Ты наша ошибка!
Они бросаются на него, но Петя уже сидит в
«Золотой мушке» и догоняет «Путника». Вот он уже
приближается к нему, вот-вот коснется его, но
«Путник» всякий раз подпрыгивает и проносится
мимо Петиного носа. И снова Петя догоняет его.
Из иллюминатора «Путника» нагибается Ольга, там
же и мама, и бабушка...
21Q

Ольга смеется и восклицает: «Никогда!» А Владя
издевается: «А ну-ка, догони!» «Давай поспо­
рим!» — кричит Иванек.
Потом Петя под бурные овации сходит на землю,
его встречают с музыкой, осыпают цветами. Но не
могут снять у него с головы шлема, он чувствует,
как шлем сдавливает ему горло. Люди спешат на
выручку Пете, но напрасно — механизм испортился.
Приходят специалисты, мастера, пытаются снять
шар с помощью инструментов, но шар не двигается,
словно он прирос к Петиной голове. Публика удив­
ляется:
— Такого еще не бывало!
— Теперь он будет жить с шаром на голове.
Особый случай...
— Он умрет с голоду!
И Пете действительно захотелось есть! Ему по­
казывают вазу с фруктами. Петя берет яблоко, от­
крывает рот, но между яблоком и ртом — стекло
Шлем пробуют распилить, бьют по нему моло­
том — каждый удар отдается у Пети в голове, но
шлем держится крепко. А удары сыплются все на­
стойчивее, пока Петя не просыпается. Он открыл
глаза, однако ему кажется, что сон еще продол­
жается, он слышит гулкие удары, но ударяют уже
не в голову, а в дверь. Наконец он начинает вос­
принимать и звук голосов:
— Петя, открой!
— Мы должны поговорить с тобой!
— Пока не поздно!
Владимир и Иван! Петя улыбнулся их рвению,
но улыбка тут же исчезла с его лица. Он всшшлил
вчерашний день и с ужасом подумал о сегодняш­
нем, начинающемся этими ударами...
— Петя, Петя! — кричал Владя. — Говорят, что
ты не хочешь лететь на Марс!
— Правда, они выдумывают? Правда, ты поле­
тишь? — раздался умоляющий голосок Ивана.
— Впусти нас и скажи, что это не так! — тре­
бовал Владя. — Ты полетишь или не полетишь?
— Мама говорила, что ты останешься дома.
Петя, как ты можешь это терпеть?..
247

— Мы узнаем, что с тобой случилось, когда ты
нас впустишь. Если не впустишь, значит...
И снова стук. Раздался первый удар ногой в
дверь.
— Петя! Одевайся! А то ты опоздаешь! — попро­
бовал Владя подойти с другого конца.
— Скажи, что ты шутишь! Ты шутишь, Петя,
да? — со слезами в голосе произнес Иванек.
— Петя, серьезно! — снова начал Владя.— Если
ты не полетишь, я перестану с тобой разговари­
вать!
— И я тоже! — жалобно добавил И ван.— Еще
скажут, что ты боишься...
— Что ты трус! — поставил точку над «и»
Владя.
Петя не издал ни единого звука. Он только сжал
кулаки и весь съежился на постели, словно прячась
от ударов и голосов, сыпавшихся на его голову.
Не отозваться ли? Имеет ли он право протесто­
вать? Но что сказать им?
Снова стук.
— Петя, Петя, открой!
«Когда они наконец перестанут? Когда же они
уйдут? Но что потом? Он встанет с постели, а
дальше?..»
— Если ты не откроешь, я разобью дверь! —
Иванек снова начал бить в дверь ногами.
— Пойдем отсюда! — послышался голос Вла­
ди.— Он не стоит того!
Иванек жалобно заплакал...
Потом раздался другой голос. Это была бабушка.
— Чего вы там бунтуете, мятежники?
— Петя заперся! — жаловался Владя.— Мы хо­
тим, чтобы он сказал нам, полетит он на «Путнике»
или нет.
— Это его дело! — резко ответила бабушка.—
Не обращайте на него внимания и идите одеваться,
если вы хотите еще что-нибудь увидеть...
— Но раз Петя не полетит...
— Вместо него полетит другой,— безапелля­
ционно решила бабушка.— Уже девять часов, пора
идти, а то мы опоздаем.
248

Голоса за дверью умолкли, слышался шум
удаляющихся шагов, в коридоре наступила ти­
шина...
Только теперь Петя осознал весь ужас своего
поступка. Он зарылся головой в подушку и вцепил­
ся в нее зубами. Вдруг он понял и Ольгу, и маму,
и бабушку, и Владю, и Ивана: он взглянул на свой
поступок их глазами, воспринял его их сердцем.
Его исследования, его открытия, проложившие ему
путь к достижению заветной цели всего человече­
ства, его теории, которые он хотел проверить на
практике, непосредственно на месте, — все про­
пало...
На мгновение он снова воспрянул духом и вско­
чил с кровати. «Это невозможно, — промелькнула
мысль. — Может быть, еще удастся что-нибудь по­
править». Он быстро начал одеваться. Ему при­
шло в голову побежать к Покровскому, все откро­
венно рассказать ему, даже броситься перед ним на
колени, но тут же он отверг этот безумный план.
Доминик Эрбан прочно и вполне справедливо занял
место в числе «Девяти», и ничто его уже не вы­
рвет оттуда. Было бы смешно и нечестно требовать
снова для себя место, которое он сам уступил ему.
Петя потерял право на честное имя ученого, поте­
ряет и любовь, останется одно презрение. Даже
Владя и самый маленький братишка, Иванек, пре­
зирают его.
И снова появилась надежда: ведь у него посто­
янная связь с Покровским, он мог бы вызвать его,
напомнить о его дружбе, заклинать его памятью
своего отца, но Петя прекрасно понимает, что все
это невозможно. Он услышал бы — Петя заранее
это знает (если бы он вообще в эту минуту до­
звался Покровского) — слова отеческого утешения,
может, и удовлетворения и запоздалой радости
пожилого ученого, что он, Петя, все-таки опом­
нился, — нет, Петино сердце не перенесло бы
этого...
И все-таки он вызвал Покровского. Он хотел
услышать приговор прямо от него или из молчания
аппарата...
Как ни странно, багровое лицо Евгения Павло­
249

вича тотчас же появилось на экране. Стеклышки
на глазах холодно блеснули, отражая неизвестно
откуда падавший свет. Не спрашивая, зачем Петя
вызывает его, он сразу же заговорил своим звучным,
взволнованным басом:
— Ну наконец! Ах ты, озорник, чтоб тебя коме­
та причесала! Я знал, что ты заявишься! Момен­
тально приезжай!
— Еще есть место? — просиял Петя.
— У пана Винаржицкого из-за тебя аппендицит.
Только что мы отправили его в больницу. В наказа­
ние варить будешь ты. Но чтобы ты был здесь, пока
я не досчитаю до...
— Уже лечу!
Ольга ехала к астродуку по восточной магистра­
ли. Она везла с собой трех подруг-химиков, тоже
мечтавших увидеть собственными глазами прыжок
«Путника» в мировое пространство. У них были би­
леты в амфитеатр, но только на стоячие места, и
то они достали их еще год назад. Зато они воору­
жились хорошими биноклями — они смогут прибли­
зить себе «Путник» и все, что будет вокруг него
происходить...
Автоматически управляемый электроавтомобиль
ехал по двенадцатому кругу, включившись в беско­
нечную цепь машин. Был яркий солнечный день;
осеннее солнце пылало летним зноем, атомные солн­
ца тоже сияли над городом, и все огни были заж ж е­
ны в этот памятный день. Может, от этого и было
так тепло. Над городом работали распылители, и
воздух дрожал миллиардами капель моросящего
дождя. Возникали радуги, большие и малые, узкие
и широкие, куда ни посмотришь — всюду радуги.
Разноцветные автомобили бесшумно скользили но
асфальту, окропленные едва различимыми капель­
ками, сияющими, как алмазная пыль.
— Ну да, мы поцеловались,— поверяла Ольга
подругам свою тайну. — Поймите же, перед такой
разлукой без этого никак нельзя обойтись, ведь
милый уезжает на другую планету. Он так страстно
желал этого, и я тоже, чтобы он вспоминал обо мне,
250

раз туда не доходит почта. Я хотела изучать астро­
номию, чтобы каждый вечер смотреть в телескоп
на Марс, где он работает. О, тогда я еще не знала,
что он изменит мне!..
— Да ведь он тебе, собственно, не изменил...
— Как не изменил? Он изменил идее...
— Он виноват в том, что слишком любил
тебя!
— Как видно, плохо любил! Эгоистично!
— Но ты тоже виновата, Ольга!
— Я знаю. Я должна была заметить это раньше!
Но как я могла предполагать, что он в одно мгно­
вение обменяет свою мечту «узреть» на любовь?
Что это за любовь, которая не способна приносить
жертвы?
— Будь довольна, что он так близко от тебя! —
сказала ей Тамара своим альтом. — Когда он будет
среди звезд, — философствовала она, чтобы утешить
Ольгу, — он перестанет существовать на этой зем­
ле, то есть перестанет быть тем, кто он есть, не
будет Пети...
Девушки посмеялись над таким утешением. Мар­
та, строгая куколка с ямочками на щеках, заме­
тила критически:
— Эта истина, Тамара, давно перестала быть ис­
тиной. С тех пор как на землю вернулся с высот
первый человек! Надеюсь, ты допускаешь, что он
снова начал существовать здесь...
— Мы ведь тоже живем на планете! — восклик­
нула Анча, от удивления широко раскрыв свои
блестящие глаза газели. — Разве не достаточно
большое чудо, что мы живем на одной планете и
смотрим на другие?
Временами девушки умолкали, чтобы выслушать
сообщения о «Путнике», которые передавал везде­
сущий голос амплионов. И вдруг Ольга услышала
свое имя! Звуковые волны понесли его по обеим
половинам земного шара!
— Зову Ольгу! Зову Ольгу! Зову Ольгу! Прихо­
ди немедленно к старту! Я хочу попрощаться с
тобой! Петр Бернард.
Сначала Ольга подумала, что это слуховой об­
ман. Но все слышали то же самое.
251

— Это ты, Ольга!— воскликнула Марта, и румя­
нец на ее щеках побледнел...
— Летит! — закричала Ольга и вся расцвела от
радости.
Возле старта было отведено место для жен, де­
тей, отцов и матерей, для самых близких, которых
девять человек пожелали в последний раз обнять.
Среди них была и Петина мама с обоими мальчика­
ми, и бабушка Елена, была там и Ольга...
Пани Ксения и Ольга — мать и возлюбленная—
сразу же догадались и узнали друг друга. Каждая
из них приписывала другой вину и заслугу в Пети­
ном решении.
Они улыбнулись друг другу сквозь слезы, по­
жали руки и договорились, что с этой минуты будут
вместе смотреть на звезды...
Когда появился Петя, первой завладела им мать.
Она принялась обнимать его, обливая слезами.
— Сыночек! Мой мальчик! Видишь, я опять
плачу, прости, только что я хотела, чтобы ты уле­
тел, а теперь снова... снова... я сама себя не пони­
маю...
— А я очень хорошо тебя понимаю, мама! Ты
правильно поступила! Спасибо тебе...
— Нет, нет! Не говори так! Не мучай меня!
Забудь мои слова! Вместо того чтобы радоваться,
что ты остаешься со мной, я сама тебя выгнала,
как я могла, как я только могла...
Но тут бросилась к нему Ольга со своими объ­
ятиями, со своими слезами...
— Милый! Милый! Солнышко мое...
— Ну что? Теперь ты мной довольна?
— Не издевайся надо мной, Петя! Из любви ко
мнё ты хотел остаться...
— Тебе я тоже благодарен, Ольга...
— ...а я прогнала тебя от себя. Кричала, то­
пала ногами — лети! Сейчас же лети! Что я наде­
лала...
— Будет по-твоему! Твой милый будет среди
звезд...
— Не хочу! Не хочу! Это говорила во мне ос­
лепленная гордость...
252

«Женщин не поймешь!» — снова подумал Петя,
и все-таки он давно их понял. Это не вина их, а за­
слуга, что он находится сейчас здесь, на этом рейде,
перед отплытием в космос, и что он устоял перед
всеми искушениями и соблазнами Земли. И, если бы
он снова заколебался, они обе перестали бы плакать
и (он это точно знает), не слушая возражений, ука­
зали бы ему по направлению к звездам...
И вновь прежнее здоровое любопытство овладе­
ло всеми клетками его мозга, обострило его чув­
ства, наполнило сердце великим ожиданием. Он
опять почувствовал себя сильным и смелым, стре­
мящимся проникнуть в корень вещей. Его взгляд
опять оторвался от Земли, словно он был обращен
к иным краям, словно перед ним уже открылись
видения иного мира...
Не сопротивляясь, оп шел за Владей и Иваном,
тащившими его за руки. Они тянули его к лестни­
це, поднимавшейся к приоткрытому люку воздушно­
го корабля, требуя, чтобы Петя взял их с собой. За
ними прибежала бабушка, Петю ждут еще ее слезы
и объятия. Как бы издали доносятся к нему слова
Покровского, разносящиеся по всему миру:
— ...Земля наделила своих детей неутолимой
жаждой познания, наполнила их мозг неугасимым
стремлением взглянуть вблизи на чудесные звезд­
ные куранты, изучить их и сделать так, чтобы они
служили человеку! Велико наше желание познать
непознанное, но еще сильнее наша любовь к род­
ной земле! Наши головы горят любознательностью,
наши гордые сердца стремятся к звездам! Однако
не подлежит сомнению одно: мы будем любить на­
шу родную планету даже на самом краю вселенной.
И мы вернемся, мы, сыновья Земли, в ее нежные
объятия!
Когда он договорил, наступила минута молча­
ния. Напряжение росло, приближался момент за­
пуска. Последние объятия, последние
пожатия
рук — и один за другим члены экипажа исчезают
в металлическом чреве колосса.
Мгновение удивительной, потрясающей тишины,
а потом огненная стрела перескочила через край
астрадука и мгновенно исчезла в небесах. И тольИ Яв Вайес

253

ко потом загремело, застонало и содрогнулось все
до самых недр планеты...
Казалось, что Земля родила...

Теперь я могу облегченно вздохнуть, все уже
позади. Петя улетел, Ольга, пани Ксения и пани
Елена остались на Земле. Таково было бы содержа­
ние первой части, если бы я писал роман. Сборы
и подготовка воздушного реактивного корабля к
старту. Вторая часть содержала бы описапие жизни
экипажа во время полета до посадки. Третья
часть — приключения на новой планете и возвра­
щение.
Я все думаю о Пете, как бы он вел себя во вто­
рой части. Стараюсь представить его, одного из
Девяти, внутри самолета во время путешествия.
Нет, не могу себе его там представить! Мне кажет­
ся, что ему уже нечего сказать, что все, что в нем
было, он давно высказал. В шуме моторов я не
слышу биения его сердца, его мозг стал как бы
частью атомного мозга, который поведет самолет
во вселенную. А вот те, кто остался на Земле, —
его возлюбленная, мать и бабушка, да и оба маль­
чика, как ни странно, протестуют во мне и сопро­
тивляются своему концу. Они могли бы еще столь­
ко всего пересказать!..

Милый дядя!
Я встретила необыкновенного человека, настоящего
человека! «Первого среди людей будущего!» Как-то я
Тебе уже намекала о нем. Ты, наверное, знаешь, о ком
я говорю. Исполняю свое обещание. Я не смогла бы Тебе
все рассказать лично, поэтому пишу Тебе. Ты пользу­
ешься моим доверием...
Прими мою исповедь и цени это!
Уже давно я следила за ним издали. Он казался мне
чем-то недосягаемым. О том, чтобы познакомиться с ним
254

поближе, я могла лишь мечтать. Как все это произошло?
Однажды я пришла в редакцию с небольшой просьбой.
Меня принял высокий, стройный мужчина так радушно,
как будто мы были уже давно знакомы, как будто в эту
минуту он только и ждал того, что я приду, и заранее
радовался этому. Он оказался очень начитанным челове­
ком, но, несмотря на это, говорил обо всем так просто и
так охотно, как говорят между собой только старые
друзья после долгой разлуки. Это было вечером, в тихие
летние сумерки; от этого человека передавались мне вос­
хищение жизнью, какое-то смутное беспокойство, радость
и ожидание чего-то прекрасного, что готовят тебе следу­
ющие дни. Я вдруг словно окунулась в какую-то другую,
грядущую жизнь, когда в отношениях людей будут царить
только любовь и доверие. Мое волпение усиливалось еще
благодаря тому, что этот человек, который так сердечно
говорит со мпой, не видит меня, что он слепой...
По вечерам я ходила на улицу Моцарта, на которой
почти всегда к этому времепи гасли фонари, и, спрятав­
шись за выступ противоположного дома, ждала, когда он
выйдет из редакции. Тогда мне было вполне достаточно
того, что он живет на свете и что я могу хотя бы издали
видеть его. Подойти к нему я но могла: у меня от вол­
нения так стучало сердце, что я была бы не в состоянии
выговорить ни слова. В первые дни я даже не старалась
узнать что-либо о его жизни. Словно в те короткие мину­
ты, что я говорила с ним, я глубоко проникла в его «я»,
узнала самое сокровенное, а все остальное, что я могла
бы услышать о нем от чужих людей, только сбивало бы
меня с толку, вводило в заблуждение и мешало бы по­
нять правду.
Как-то раз я увидела на плакате его имя. Алеш Краль
читает лекцию на тему «Непреодолимая сила нового в
борьбе со старым». Мне тогда казалось, что он мог бы
просто стоять и ничего не говорить, что сила, которую
излучают его темно-синие, теплые, удивительно живые,
как будто зрячие глаза, эта огромная моральная сила
придавит к земле всех слабовольных и эгоистов, а в хо­
роших людей вселит уверенность в себе.
Я отправилась на его лекцию. В тот самый момент,
когда я вошла в коридор, погасло электричество. Подруга
вела меня за руку по темной лестнице старого дома. Во­
круг было темно и шумно, кто-то, вскрикнув, слетел с
255

лестницы, где-то поблизости в коридоре скулила собака.
Теперь я вспоминаю об этом, как о каком-то фантастиче­
ском сне. Пение тех, кто уж е занял свои места, пригла­
шало нас в большой зал, в котором я должна была уви­
деть Алеша. В темноте я сначала не узнала его среди
сидевших за председательским столом. В коридоре кто-то
настойчиво кричал: «Свет! Свет!» Мне даже стало неловко
эа то, что люди с раздражением требуют света в его при­
сутствии. Принесли керосиновую лампу и поставили на
стол.
Но и после этого я не узнала его. Он был совсем дру­
гим, чем тогда, когда я видела его вечером, в конце лета,
в тихой комнате, залитой лучами заходящего солнца.
В тот раз он показался мне таким простым, спокойным и
веселым, полным любви к людям и уверенным в силе
собственной убежденности, словно в его душе не остава­
лось места для подавленности и неуверенности. А теперь,
еще до того, как он заговорил, я заметила, что он сильно
волнуется. Лицо его выражало беспокойство, почти от­
чаяние, глаза нервно моргали, руки, державшие листки,
испещренные знаками для слепых, дрожали. Я поняла,
что чтение лекции сопряжено для него с тяжелой внут­
ренней борьбой и что успех ее будет зависеть от соотно­
шения сил старого и нового в нем самом — страха и вол­
нения, с одной стороны, и воли преодолеть этот страх и
победить, с другой стороны.
Зал замолк. Все существо Алеша, казалось, протесто­
вало против выступления. На лице было написано: сегод­
ня я не хочу выступать перед людьми. Я ничего не могу
им дать, напрасно я старался бы...
Но в следующий момент он виновато улыбнулся, слов­
но подумав, что весь зал услышал этот недобрый внут­
ренний голос, и стал говорить. Вначале он заикался, мне
даже жутко было, оговаривался, повторял одни и те же
слова, перепутал листки с заметками, по которым он
читал ощупью. Настала мучительная пауза. Но вот, слов­
но используя какой-то скрытый, последний запас сил, он
с ободряющей улыбкой «посмотрел» на нас. И постепенно
с каждым новым словом он становился спокойнее, заго­
ворил с воодушевлением, не прикасаясь больше к своим
заметкам. В вале зажглось электричество. Алеш был
очень бледен, но лицо его было совершенно спокойным,
ясным и простым. Как будто вообще и не было ни волне­
256

ния, ни заикающегося голоса, как будто и в его жи8ни все
было спокойно, ясно и просто.
И теперь пришла моя очередь — я страшно волнова­
лась, сердце готово было выскочить из груди оттого, что я
решила первой записаться в прения по докладу. Я встала,
и слова полились помимо моей воли.
— Поговорка «ставь себе цель по мере сил своих»
неверна, правильно другое: человек способен превзойти
самого себя...
Я говорила еще некоторое время на эту тему, это
было мое самое длинное в жизни выступление без подго­
товки и без каких-либо заметок, да еще перед таким боль­
шим собранием. Пока я говорила, Алеш стоял, опустив
голову, и сосредоточенно слушал меня.
— Ваши замечания вполне правильны, товарищ, —
сказал он тихо.
Не известно, узнал ли он мой голос; так я этого и не
узнала и никогда уже не узнаю. И сейчас еще я ясно
представляю себе, как он стоит на возвышении и говорит
ваключительное слово. А потом протягивает к нам руки,
словно желая обнять всех в зале; любовь к людям и сила
воли одержали в нем победу над страхом и подавлен­
ностью, и он воскликнул:
— Новое нужно искать, друзья, на нем нет визитной
карточки, и иногда его бывает трудно распознать!..
Этой лекцией завершаются дни первого и самого
сильного очарования этим удивительным человеком. После
лекции я стала относиться к нему более трезво. Теперь я
уже смотрела на него как на обыкновенного человека, а
раньше он представлялся мне лишь одним из людей бу­
дущего, таким, каким я придумала его для Тебя, дядя.
Мне казалось, что голос его доносился ко мне откуда-то
из далеких, грядущих веков. В те первые недели я даже
боялась узнать что-либо о его повседневной жизни, чтобы
ничто не оскверпило моего представления о нем, моего вос­
хищения им. А после лекции жгучее любопытство с каж­
дым днем все росло во мне. Женат ли он? Холост? Уха­
живает ли за кем-нибудь? Слепой ли он от рождения или
уже потом потерял зрение? И каким образом? Не мог бы
его вылечить Филатов?
Я стала ходить к нему в редакцию под разными бла­
говидными предлогами, которые с каждым разом стано­
вились все менее значительными. У меня было одно-един257

желание — стать одним из его чтецов. Он рабо­
тал заместителем главного редактора, в его обязанности
входило рецензирование с идеологической точки зрения
статей, которые ему читали вслух. Я была сама не своя:
мне ничего так не хотелось, как в точно установленные
часы приходить, садиться против него и читать. Но я зна­
ла, что чтецов у него хоть пруд пруди. Он сам их при­
глашал и отказывался от помощи своих коллег по редак­
ции. Но, чем меньше у меня было надежд, тем сильнее
становилось мое желание.
В редакции меня, должно быть, заметили. И вот од­
нажды мы с ним в первый раз остались одни в комнате.
Обыкновенно вместе со мной у него бывало несколько че­
ловек. Они приезжали к Алешу по всяким личным вопро­
сам, по которым он охотно давал им советы. В лучшем
случае в углу его комнаты за маленьким столиком сидел
долговязый мужчина с длинной шеей. Он никогда не при­
нимал участия в нашем разговоре. Как только я появля­
лась, он усердно начинал работать, однако у меня созда­
лось впечатление, что его усердие только напускное и
что в основном он сидит здесь для того, чтобы следить эа
Алешом и за тем, что происходит вокруг него! В течение це­
лого месяца я находилась в напряженном состоянии: не
было пи искры надежды, никакого продвижения вперед.
В то время я читала сборник рассказов Горького
«По Руси». В этом сборнике есть замечательный рассказ,
который называется «Страсти-мордасти». Когда я его про­
читала, меня словно кто за сердце схватил, я чуть не
вскрикнула от боли. Всю ночь я проплакала, перед гла­
вами стояли безносая паклюжнипа Маша, топчущаяся в
грязи, и ее маленький сынишка калека Ленька, играющий
с коробочками, в которые он прячет мух, тараканов и пауков.
Ведь и сам автор говорит об этом Леньке: «Хотелось
зареветь, закричать на весь город от невыносимой, жгу­
чей жалости к нему...».
Весь следующий день я ходила как пришибленная,
никак не могла прийти в себя, все у меня валилось из
рук. Часов в десять я поняла, что больше не в состоянии
работать. Я встала и отправилась прямо в редакцию, не
сказав никому в институте ни слова. По дороге меня вдруг
на мгновение охватил ужас: что будет, если я не застану
его в редакции, а что будет, если застану? Я вошла в его
кабинет как в бреду.
СТВ6НН06

258

Алеш был один. Я тихонько села, раскрыла книгу и
сразу же принялась читать, даже не взглянув на него...
Не знаю, что он подумал. Может быть, удивился.
А я все читала и читала, даже когда от слез буквы рас­
плывались как в тум-ане. Я дочитала до конца, и снова
слезы брызнули у меня из глаз, но уже не от сострада­
ния и жалости, а от облегчения, словно я переложила
свою тяжелую ношу на его мужские плечи. И только тогда
мне стало стыдно. Но он уже стоял возле меня, взял мои
руки в свои и пожал их.
— Спасибо тебе, товарищ...
— Я, я,— ваикалась я,— я не могла иначе...
— Ты хороший человек, ты мой друг. Я вполне пони­
маю, почему ты пришла. Мне еще никто не читал этого
рассказа. Не могу себе представить, как это я его до сих
пор не знал; жить и не знать его, у меня такое ощуще­
ние, словно какая-то пустота заполнилась в моей душе...
Я не могла произнести ни слова.
— А как тебя зовут?
— Либуше...
— Лпбушка, — мягко сказал он,—теперь только ты бу­
дешь читать мне Горького. Мне нравится твой голос...
А потом мы с ним договорились об определенном часе
для чтения, и в это время вошел тот, с длинной шеей, а
я ушла. Первый раз в моей жизни действительность пре­
взошла мечту, я была не в состоянии идти домой, есть и
вообще нормально что-нибудь делать...
Наконец настала суббота, когда я во второй половине
дня в первый раз пришла в редакцию в качестве чтицы.
Алеш уже ждал меня, выбритый и подстриженный. За­
слышав мои шаги, он пошел ко мне навстречу своей не­
уклюжей походкой. Я читала ему рассказ «Рождение че­
ловека». Ты, наверное, знаешь этот рассказ, дядя! Он
слушал, как ребенок, напряженно и не дыша. Порой у
него от умиления появлялись на глазах слезы, иногда он
просил повторить ту или иную фразу.
Услыхав, как у меня задрожал голос, он резко под­
нялся. Я тоже встала. Он подошел ко мне, взял меня за
локти и притянул к себе. Я прижалась головой к его
груди, а он гладил меня по волосам. Мне даже в голову
не пришло, что, пожалуй, для первого раза это слишком
много, у меня было такое ощущение, что иначе и быть
не может, и я должна была крепко держать себя в руках,
259

чтобы не разрыдаться. Я слышала биение его сердца, фла­
жок его партийного значка царапал мне лоб...
Потом мы снова уселись, и я продолжала читать рас­
сказ Горького, стол разделял нас, но мы держались за
руки.
Неожиданно в дверях появился долговязый редактор
с длинной шеей — ближайший друг Ллеша, его поверен­
ный, хранитель или ученик?
Он торопливо направился прямо в угол к своему сто­
лику. Алеш, очевидно, сразу же узнал его по шагам и не
обратил на него внимания. Я дочитала рассказ тем же
голосом, но уже не с тем выражением — очарование исчез­
ло, и у меня вдруг шевельнулась мысль, что я поступаю
нехорошо и что его друг прав, наблюдая за нами.
Когда я уходила, Алеш снова приветливо приглашал
меня приходить. Мы договорились в присутствии этого
редактора, когда я приду в следующий раз, и он все слы­
шал. И всегда, когда бы я ни приходила к Алешу, его
поверенный или уже сидел на своем месте, или очень
скоро приходил — и всякий раз вовремя.
Сейчас Алеш уехал к своим родителям куда-то на
Лабе •. Не знаю зачем. Меня это беспокоит. Я стараюсь
достать все изданные произведения Николая Островского.
Последние десять лет своей жизни он тоже был слепым.
В одной книге воспоминаний об Островском говорится о
его приятельнице, приводится отрывок из ее письма.
Она пишет, что все для нее потеряло значение, когда
она потеряла Колю. Она могла часами читать ему, слу­
шать и беседовать с ним о политике, искусстве, о книгах
и картинах. Мне хочется, чтобы Алеш своей моральной
силой и энергией походил на него и чтобы у меня было
такое же отношение к Алешу, как и у той женщины к
Коле.
Но зачем я Тебе говорю об этом? Я представляю Тебе
нового человека и зачем-то приплетаю к этому себя! Все
это происходит от чрезмерного старания ничего не про­
пускать, показать Тебе его таким, каким я его вижу. По­
рой мне кажется, дядя, что я наболтала Тебе много лиш­
него, а самое главное пропустила. У него столько других
прекрасных качеств, о которых я знаю со стороны и ко­
торые дают ему право считаться человеком будущего.
• Так по-чешски называется Эльба.

260

Я все Тебе расскажу, если Ты решишь сделать ёго героем
своего романа.
Ну и расписалась же я, даже маме я не рассказала
бы всего этого. Но Ты считай мое письмо материалом для
ознакомления с новым человеком.
Либа .

Либа свалилась со своим письмом как снег на
голову, нарушив мои планы. Слепой герой! Непло­
хо! Воздушный корабль с Петей и Домиником
Эрбаном вдруг как-то померк на моем горизонте.
Их вытесняет слепой человек. Начинаю записывать
отдельные мысли...
Но прежде всего мне необходимо поговорить с
Либой. Она пишет, что ее Алеш наделен и други­
ми замечательными качествами, которые посвя­
щают его в рыцари земля обетованпои...

Либа не появляется, словно ей стало стыдно за
свою исповедь. Вместо нее пришло письмо...
Милый дядя!
Слепого я вычеркиваю из своей жизни. Он меня
страшно разочаровал! Я оборвала все сразу, мне ничего
не жаль. Но Ты, дядя, не вычеркивай его! Он еще может
Тебе пригодиться! Я опишу опять все подробно и по по­
рядку, как это произошло.
В редакции я узнала, что он уж е вернулся. Я сразу
же позвонила ему, и он, обрадовавшись, пригласил меня
прийти в пять часов вечера. Войдя в его комнату, я с удо­
вольствием заметила, что стул в углу пуст. Алеш был мил
как никогда. Во время дороги поездом он. очевидно, про­
студился — немного охрип и покашливал. В трогательном
261

смятении он перескакивал в разговоре с одного на дру­
гое. То брал меня за руки, то подбегал к шкафу и снова
возвращался, то начинал рассказывать, какие у них в
Полабье замечательные летние ночи, когда в нескошонной траве шумит ветер, земля излучает тепло, а издали
доносится кваканье лягушек. Потом он попросил меня
прочесть письма его старых друзей, которые давным-давно
никто ему не перечитывал, и мы опять тихо сидели друг
против друга, держась за руки. Нам было, как и ирежде,
хорошо — слова были излишни для выяснения наших от­
ношений. Они только омрачили бы ту бурную радость,
которую я испытывала.
Вдруг Алеш встал, открыл шкаф, пошарил на полке
и положил на стол кусок сала, завернутый в бумагу. По­
том он вынул из кармана перочинный ножик и аккуратно
отрезал несколько тоненьких ломтиков, покрытых толстым
слоем красного перца. Он угощал меня, и ел сам, и снова
отрезал; я взяла один ломтик, потом еще один. Откуда-то
из кармана он извлек кусок хлеба и по-братски поделился
со мной. Затем он старательно завернул сало в бумагу,
положил в шкаф и вытер пальцы чистым носовым
платком.
Мы сидели совсем рядом, и в это время дверь откры­
лась и в комнату вошла незнакомая мпе девушка с
сумкой в руке. Она бросила быстрый взгляд на стол, на
котором остались следы нашего пиршества — обрывки крас­
ной промасленной бумаги, крошки хлеба.
Девушка направилась к шкафу, открыла его. Алеш по­
весил мое пальто на свой пыльник, девушка на секунду
задержалась перед ним. Потом, поднявшись на цыпочки
(она была небольшого роста), достала с верхней полки
завернутый в бумагу кусок сала и быстро сунула его в
сумку.
— К ужину согреть утку или будем есть яичницу с
салом? — спросила она грубоватым и решительным голо­
сом. Алеш на минуту задумался.
— Пожалуй, уточку! — сказал он с выражением ла­
комки, которое ясно говорило о том, что он тщательно
взвесил оба предложения, прежде чем выбрать «уточку».
Девушка делала вид, что не замечает меня. Она смахну­
ла сор с полки. Все ее движения были весьма энергичны,
несмотря на ее невысокий рост. Но, когда она уходила,
мне бросились в глаза ее впалые щеки и измученное
262

выражение лица. Ее хорошенькое личико вдруг подурнело,
но тем не менее оно тронуло меня чем-то по-настоящему
страдальческим, притаившимся в глазах, в уголках губ.
— Кто это? — спросила я приглушенным голосом. —
Кто-нибудь из ваших краев, с Полабья?
— Да нет, это Аничка из редакции! — небрежно
отмахнулся он, как от чего-то само собой разумеюще­
гося.
Я почувствовала себя приблизительно так же, как
если бы у меня на глазах Алеш свалился и умер, а может,
и еще хуже. Я ожидала, что он сам мне все объяснит, но
он и не собирался делать этого. Я же не могла выдавить
из себя ни одного вопроса. Не помню, как я дочитала
одно из последних писем его друзей, голос у меня стал
глухой и как будто чужой. А он держал себя так, словно
ничего не случилось. Когда я собралась уходить, он мило
удерживал меня, говорил, что не к чему торопиться,
но я уже совершенно иначе воспринимала все его
слова.
С невозмутимым видом ходил он по комнате, как
неуклюжий медведь, словно моя встреча с Аничкой его
не касалась, словно его слепота снимала с него всякую
вину.
Но какую, собственно, вину? Разве он виноват? Разве
он что-нибудь обещал мне? Потом, когда я медленно шла
по улице, я поняла, что сама поступила опромечтиво.
У меня было такое чувство, какое бывает после вскры­
тия раны, когда перестает действовать укол; тупое спо­
койствие исчезло, и мне стало совершенно ясно, что это
конец. Но поверить этому, смириться с этим было свыше
моих сил...
И все-таки это конец.
Вот как будто и все, дядя! Не знаю, почему я отно­
шусь к Тебе с таким доверием... Выбери из моего пись­
ма то, что Тебе нужно. Я не утверждаю, что нашла Але­
ша для Тебя, это была бы неправда. Но, несмотря на то,
что все так получилось, что все это причинило мне
столько волнения и горя, что он так огорчил меня, —
несмотря на все это, я но могу но верить, что, если бы
Алеш жил в будущей эпохе, он смог бы понять свой не­
достаток и избавиться от него. Впрочем, какое я имею
право осуждать его?..
Либа,
263

— Ну, рассказывай! — обратился я к Либе.—
Припомни все, что ты о нем знаешь! Мне хотелось
бы услышать не рассказ, а скорее перечисление гех
или иных его качеств. Само собой разумеется,
только тех, которые могут служить ему украше­
нием...
Либа задумалась.
— Подожди, у него столько положительных
черт характера, они, конечно, преобладают над от­
рицательными. Если тебе что-либо не будет подхо­
дить, ты скажи, я постараюсь припомнить еще и
другие...
— Вспоминай скорее!
— Как редактор, он бесконечно терпелив. Автор,
кто бы он ни был, может сразу же прочитать ему
свою статью. Знакомому Алеш скажет правду в
глаза. Начинающим посоветует, поддержит их! И у
слабых он старается найти искорку таланта и раз­
жечь ее!
— Ну, а еще что?
— Он противник пустых фраз, во время прений
умело нащупывает основное ядро спора, основную
мысль формулирует всегда ясно и понятно.
— Хорошо, может, еще что вспомнишь?
— Когда в его присутствии ругают товарища, он
защищает его, старается оправдать перед другими
его ошибки, а оставшись с ним с глазу на глаз,
указывает ему на них...
— Замечательно, продолжай! Как он ведет себя
за стенами редакции?
— Его совершенно не интересует, что о нем ду­
мают другие. Иногда он ведет себя, как ребенок.
Спокойно ходит по улице без провожатого, говорит,
что по давлению и вибрации воздуха узнает даже
расположение домов и предметов.
— Интересно, но мне это не нужно...
— Руководит
заводским
кружком
Значка
264

Фучика *. Знает наизусть почти все произведения и
читает рабочим целые отрывки из них. Не перено­
сит, когда люди удивляются его силе и мужеству.
Они напоминают ему этим, что он не такой, как они.
Очень любит тех, кто держит себя с ним так, как
если бы Алеш не был слепым. Очень любит танце­
вать. О своих успехах в плавании говорит только
вскользь. Зимой он собирался кататься на коньках.
— Кое-что для
будущего...
— Алеш часто
меняет своих чтецов, у негопо­
стоянно появляются новые. Он прекрасно разби­
рается в них, сразу же определяет, кто читает ему
из корыстных целей, желая использовать его зна­
комства, и кто делает это по доброте сердечной...
— Это все не то, чего мне хотелось бы...
— Однажды в
субботу, возвращаясь из редак­
ции домой, он застал в коридоре уборщиц и помог
им мыть лестницу. После этого случая он стал их
любимцем. Они незаметно для него напихали в его
карманы конфет...
— Либа, ты преувеличиваешь...
— Как-то во время отпуска он исчез. Знакомые
нашли его на Бероунке **, он работал там паром­
щиком. Так возникла легенда о «слепом паром­
щике»...
— Либушка, положа руку на сердце...
— Он очень хорошо играет на рояле, мог бы
стать виртуозом. Но не захотел, потому что тогда
у него была бы связь с людьми только на расстоя­
нии, а ему хотелось непосредственного контакта.
Кроме того, он терпеть не может аплодисментов —
они напоминают ему о человеческом высокомерии...
— Вот это мне нужно. Продолжай!
— Лучше всего он чувствует себя там, где слы­
шится смех. И поэтому старается умножать его.
Смеющимся дуракам он прощает их глупость, гор­
децам — их надменность. В смехе, по его мнению,
все равны, как и во время пения...
* В Чехословацкой Республике организованы читатель­
ские кружки, члены которых по прочтении установленных
произведений художественной литературы получают Зна­
чок Фучика.
** Бероунка — река в средней Чехии, приток Влтавы.

265

— Хорошо, Либа!
— Он импровизирует па рояле. Как-то раз он
сказал, что если бы он прозрел, то сочинил бы о
солнце такую симфонию, какой еще никто на свете
не слыхал.
— Это я запишу. Может быть, ты еще что-ни­
будь знаешь?
Либа помолчала. Искорки в глазах у нее по­
гасли...
— А разве тебе этого недостаточно? — Она сде­
лала вид, что еще много чего знает, но я понял,
что ей уже больше нечего сказать. И вдруг она вы­
палила:
— Я тебе, дядя, еще кое-что скажу!
— Говори...
— Ёза образумился! Он нашел себе постояяпую
работу!
Я подскочил от удивления, обрадованный этим
сообщением.
— Так, значит, у вас все опять наладилось?
Она наморщила носик.
— Но может каждую минуту расстроиться.
И она начала жаловаться на его золотое серд­
це, которым он готов поделиться с каждым встреч­
ным.
— Он знает, что я люблю цветы. Ну, пусть бы
принес мне небольшой букетик, а то тащит целые
корзины цветов или чуть ли не деревья в горшках.
— Видишь, какой я забывчивый! — хлопнул я
себя по лбу. — Я абсолютно забыл об этой прекрас­
ной черте его характера, когда рассказывал о моем
Фрапе! А ведь об этом можно было бы написать
целую повесть!
— О расточительности будущих людей? — уди­
вилась Либа.
— Об их щедрости. Расточительности не будет,
если все будут расточительными!
— Понимаю. Ты хочешь сказать, что тогда всего
будет вдоволь.
— Вот именно...
— Но тогда подарки потеряют свое значение.
Как может обрадовать меня подарок, если у мепя
будет все, что душе угодно?
266

— Еще больше, чем теперь.
— А я повторяю, что подарки потеряют свою
ценность.
— И даже в том случае, если человек подарит
человеку то, что ему дороже всего? Пусть это будет
пустяк, но он будет ценен заключенной в нем лю­
бовью и радостью от этой любви...
— Пожалуй, ты прав.
— Это будет эпоха подарков. Не будет ни одной
вещи, которую люди не могли бы подарить друг
другу.
— Но в конце концов и в наши дни...
— Всякий
подарок, хотя бы букетик полевых
цветов или букетик, сделанный из золота, будет, соб­
ственно, лишь воплощением улыбки, пожатия руки
или ласки.
— Ах, дядя, теперь я понимаю тебя! Садись и
пиши рассказ о щедрости или о подарках.
— А этот твой Алеш, он от рождения слепой?
— Нет, он потерял зрение в концентрационном
лагере. А почему ты спрашиваешь?
— Мне нужен слепой от рождения. Родился
слепой ребенок. Я хочу сделать кое-какие наброски.
— Ага, явилась муза. Ну, я пошла.
— Но ты ее сестра, Либушка!

Вчера после обеда Либа влетела ко мне с «за­
мечательной идеей».
— Дядя! Пиши! Коляски!
— Какие коляски? — изумляюсь я.
— Детские коляски, — и, задыхаясь, она начала
рассказывать о том, какими будут через сто лет
детские коляски. Я не мешал ей говорить и забав­
лялся чисто женским воображением моей племян­
ницы.
По ее словам, каждая коляска будет представ­
лять собой некий уникум, созданный общими уси­
лиями конструктора и художника. Ребеночку в ней
267

будет куда удобнее, чем на руках у матери. Коляс­
ки будут различной ширины и вместимости, ведь в
некоторых из них будет лежать двойня и даже
тройня. Требуемая температура, искусственный ве­
терок, маленькое солнышко, если большое спрячет­
ся за тучи, автоматический менятель пеленок —
все это должно якобы предотвращать плач и обес­
печивать глубокий сон ничего не подозревающим
наследникам славы и благоденствия грядущих эпох.
— Послушай, Либа, — сказал я и испытующе
посмотрел ей в глаза, — уж не собираешься ли ты
выходить замуж?..
Мне показалось, что она покраснела.
— Ну а если бы? — мотнула она головой.— Что
я несовершеннолетняя, что ли? И вообще как это
могло прийти тебе в голову?
Я засмеялся.
— Случайно, Либушка! Совершенно случайно
я подумал об этом!..
И вот теперь я переписываю все сызнова. Пишу
новое начало. Чтобы в нем прославлялась щедрость
людей будущего — и детские коляски. Но у меня
есть сомнения относительно этих экипажей. Сперва
мысль показалась мне слишком дикой, но все же я
решил попробовать. Не знаю только, справлюсь ли
я с ней, не была ли это лишь минутная слабость,
когда я поддался голосу Сирены!

ОТ

К О Я

Ы Б Е Л И

К

С И М Ф О Н И И

заренная летним солнцем, вдоль
озера вьется Аллея колясок. В раз­
весистые кроны лип вплетаются
цветные стекла и белый мрамор.
Это Аллея статуй и скульптурных групп, изобража­
ющих эпизоды из жизни ползунков. Здесь рассказы­
вается о первых нетвердых шагах, о протянутых к
маме ручках-подушечках, об обряде кормления, о
скривившихся ротиках, готовых вот-вот зареветь,
о сидении на круглом троне горшочка. Статуи окай­
млены кустами распустившихся георгин, названных
именами ребятишек, но для описания оттенков их
окраски не хватает слов и человеческой речи.
Это — аллея колясок и материнской гордости.
Здесь прогуливаются со своими младенцами мамаши,
совсем не похожие на матерей — такой у них све­
жий и юный вид, можно подумать, что это старшие
сестры малышей...
Одни из них идут весело, легкой походкой, так
и кажется, что они того и гляди начнут танцевать
или прыгать. Другие шествуют величаво, ибо нет
более торжественного обряда, чем везти коляску со
269

спящим человеческим детенышем, который вступает
в жизнь, подобную чуду.
— Я вас здесь еще не видела,— обращается ру­
соволосая мамаша с тройней в широкой коляске к
брюнетке с одним младенцем.— Я Гана.
— А я Ленка! — представляется брюнетка с алой
лентой в волосах.— Я здесь всего лишь третий раз,
но вашу коляску я уже знаю, как можно ее не
внать! Вчера я заглянула в нее, проходя мимо вас,
но ничего не увидела...
— Я сейчас вам представлю их!
Пани Гана наклонила коляску — задние колеса
приподнялись. Теперь дети лежали на дпе ее в на­
клонном положении.
— Вот это Гапичка. Ту в середине зовут Яна.
А вон та, третья, Аничка...
— Как вы узнаете их? — удивилась пани Лен­
ка.— Ведь их нельзя различить!
— А я и в темноте их различаю! Они совсем не
похожи друг на друга. Только глаза у всех одина­
ково голубые.
— Как и у вас...
— У нас вся семья голубоглазая,— смеется блон­
динка и закидывает свою соломенную шляпу с го­
лубой лентой за спину.— Мне хотелось бы какойнибудь другой цвет, по ничего не выходит...
— Ну, еще не поздно! — утешает ее Ленка. —
У вас может быть еще и черноглазка...
— Что поделаешь, я не могу налюбоваться на
вашего младенца!
— Я могу дать вам адрес доктора Вагнера, по­
звоните ему,— советует ей Л енка.— Он произво­
дит опыты с пигментацией. Те матери, которые об­
ращаются к нему за врачебной помощью, путем вза­
имного обмена приобретают для своих малюток же­
лаемый цвет глаз и волос...
— Да, я знаю его,— легкомысленно улыбается
Гана.— В прошлом году мы с мужем были в Евпа­
тории. Природа там делает чудеса. Наверное, поэто­
му и родились трое, — залилась она звонким смехом.
— А как ваша работа, хорошо идет? — спраши­
вает Ленка, потому что справиться о работе являет­
ся признаком хорошего тона.
270

— Я работаю на заводе «Г ал ата»— два часа
в день, больше у меня нет времени. Я помощник са­
довника в зимнем саду. На моем попечении пальмы
и цветы в вестибюлях — я расставляю вазы и гор­
шки с цветами везде, где только можно их поста­
вить. В шутку меня прозвали пани Вазочка, но я
не обижаюсь и сама смеюсь над этим.
— А ваш муж?
— О, он боксер! А как ваша работа?
— Спасибо, не могу пожаловаться, дел выше го­
ловы! Утром я работаю заведующей теннисными
кортами на Розовом лугу, а вечером посещаю био­
логический семинар. На два раза в неделю у меня
запланирована вот эта прогулка с моим маленьким...
Посмотрите-ка скорее!..
Издавая гармонические звуки клаксона, к ним
приближалась электрическая коляска. Ее белоснеж­
ные, без единого пятнышка покрышки сверкали уже
издали. Сзади удобно восседала мамаша в спортив­
ном шелковом костюме, похожем па костюм автогон­
щика. Да и элегантная, обтекаемая форма коляски
тоже напоминает об автомобильных гонках — это
было, пожалуй, несколько смелое сочетание детско­
го гнездышка, охраняемого от всяких невзгод, с
представлением о головокружительной скорости.
Еще один аккорд клаксона — и коляска остано­
вилась прямо перед новыми приятельницами. Обе
они с нескрываемым изумлением рассматривали ее.
— Какая замечательная коляска! — воскликнула
Ленка, стараясь скрыть за возгласами восхищения
свое неодобрение.
— Эго вы сами, милая, выдумали? — спрашивает
пани Гана, мысленно подыскивая оправдание для
такой экстравагантности.
— Оригинал Ривьера! — сказала гонщица, удив­
ленная тем, что они до сих пор не знают об этом.—
Мы с мужем каждую зиму живем на Ривьере, без
таких колясок там просто нельзя обойтись!
Обе приятельницы молча кивали головами. Вдруг
на одной стороне коляски вспыхнул красный ого­
нек — сигнал, что ребенок проснулся. В это же вре­
мя зазвенели колокольчики. Занавески раздвинулись
сами собой, и пани Гана заглянула внутрь коляски.
271

Там в полумраке из кружевных подушечек, точно
красная луна из-за облаков, выглянула круглая ро­
жица с носиком-пуговкой. Два сжатых кулачка по­
тянулись к сверкающей разноцветными блестками
погремушке.
Нажав кнопку, владелица автоколяски спустила
верх, выставляя напоказ свое сокровище. Наши при­
ятельницы воздали должное ее ребенку, ожидая,
что и опа в свою очередь обратит внимание на их
потомков. Но мать не видела дальше своей коляски.
— Я помню, — старалась она завязать раз­
говор, — в прошлом году осенью, когда мы приеха­
ли в Ниццу, там как раз проходил конкурс на са­
мую лучшую коляску. Пора было бы и у нас устро­
ить нечто подобное. «Самая красивая и самая удоб­
ная!» Соединить красоту с удобством для ребенка...
— Зачем же откладывать? — улыбнулась пани
Гана своей приятельнице Лепке. — Тут же на ме­
сте можно приступить к голосованию! Я предлагаю
первую премию присудить вот этому изобрете­
нию! — она показала на шикарную коляску.
— Я подаю голос за эту же коляску! Итак, пер­
вая премия присуждена! — воскликнула пани Лен­
ка, чтобы доставить удовольствие новой знакомой,
и в ее голосе не было ни тени насмешки.
Ребенок в автоколяске захныкал — не помогли
ни звоночки, ни блестящие погремушки, ни сухие
пеленки, он хотел совсехМ другого, что может уга­
дать только мать.
Волей-неволей мамаше пришлось слезть с ко­
ляски. В то время как она наклонялась к ребенку,
обе приятельницы поспешно отошли от нее и на­
правились к ротонде, которая сияла своим белым
куполом в конце аллеи.
— Человеческая глупость еще не вымерла! —
с сожалением сказала пани Гана, а пани Ленка до­
бавила:
— Существует санаторий для лечения характе­
ра — там излечиваются гордость и эгоизм, лживость
и леность, но глупость, как мне кажется, очень
трудно поддается излечению, хотя она и исчезает
постепенно...
Они свернули в сторону — навстречу им при­
272

ближалась всем известная коляска пятерни. Она
двигалась во всю ширь аллеи со спущенным перед­
ним стеклом серебряного верха. На дне ее лежало
пять спящих бутончиков — вперемежку голубых и
розовых. А за коляской с брильянтовым орденом
многодетности на груди выступает мать, готовая
вот-вот вознестись от гордости. Как алтарь на ко­
лесиках, везет она свою гигантскую коляску. Все
останавливаются, в знак приветствия в воздухе
реют платочки. Матери выражают ей свои симпа­
тии и восхищение.
Когда обе женщины подъезжали к воротам ро­
тонды, пани Гана вдруг остановилась и показала
приятельнице на открытое окно, в котором от дуно­
вения легкого ветерка развевались белые кисейные
занавески. Окно было полускрыто за галереей, уви­
той фиолетовыми кистями глициний. Но внимание
пани Ганы привлекло не окно и не глицинии, а мо­
лодая женщина в черном платье. Она стояла у окна
и каждый раз, когда ветерок откидывал длинный
край занавески, с жадностью заглядывала в комна­
ту. Когда же занавеска опускалась, женщина, слов­
но обессилев, падала на скамейку, стоящую в
галерее.
— Вот странно!— сказала пани Гана. — Я уже
несколько дней наблюдаю за ней. Она всегда делает
одно и то же — или заглядывает внутрь, или сидит
на скамейке. У нее такой трагический вид.
— Очевидно, с ней случилось какое-нибудь не­
счастье. Может быть, у нее умер ребенок.
— Ну что вы? Этого не бывает.
— Почему же, вполне возможно! Недавно по
радио передавали, что из семейного самолета выпал
ребенок. Мать, правда, выбросилась вслед за ним.
— Пойдемте к ней! — предложила пани Гана.—
Мне хотелось бы ее утешить, если это возможно.
Когда они приблизились к ней, ветер как раз
раздвинул занавеску, и незнакомка, поднявшись на
цыпочки, заглянула внутрь. Услышав за собой ш а­
ги, она пугливо оглянулась.
— Вы ждете кого-нибудь? — приветливо улыб­
нулась ей лани Гана. — Может, вам кого позвать?
Я как раз иду туда.
273

— Нет, спасибо, я никого не жду, — ответила
незнакомка. — Я просто так заглядываю.
На ее загорелом энергичном лице не заметно бы­
ло никаких следов горя. Возможно, оно скрывалось
в строгом взгляде ее глаз — они не ответили на
приветливую улыбку Ганы. Темные волосы прямы­
ми прядями спускались на плечи — это не шло жен­
щине и старило ее. Было видно, что она не обра­
щает внимания на свою внешность, и, пожалуй,
только это и указывало на какой-то душевный
кризис.
— Почему же вы не заходите внутрь? — спро­
сила Гана. — Пойдемте с нами.
— Я... не могу, — ответила незнакомка.
— Почему не можете? Все матери могут.
— Я не мать.
Пани Гана испугалась, что сказала такую глу­
пость и, возможно, оскорбила этим незнакомую
женщину.
— Я хотела сказать, все женщины могут входить
туда! Каждая женщина является матерью или бу­
дет ею.
— Кроме меня. Я не мать и не буду ею.
«Я говорю глупости», — подумала Гана, когда
прошло первое удивление. Она поняла, что своим
неуместным усердием сделала еще хуже. Ленка по­
смотрела на нее с укором. Только незнакомка оста­
валась спокойной.
— У меня нет детей и никогда не будет, — про­
должала она, как бы упиваясь своей горькой
участью.
— Но почему же? — наивно выспрашивала Гапа; ей никогда еще не приходилось встречаться с
женщиной, у которой, несмотря на ее желание, не
могло быть детей.
— Спросите камень, почему он не родит. А я то­
же как камень.
— Я дам вам совет, моя дорогая, — перебила ее
до сих пор молчавшая пани Ленка. Она страшно
любила давать советы и не преминула воспользо­
ваться случаем. — В Крконошах есть санаторий, —
сказала она, — в котором и камень родит! Это
274

лечебница доктора Кубата в Гаррахове. Аэротакси
доставит вас туда за полчаса.
— Спасибо за совет, но мне ничто не поможет.
Во время разговора незнакомка поминутно уст­
ремляла свой взгляд на Ганину широкую коляску.
Она то смотрела на нее, то отводила глаза в сто­
рону, как бы боясь чего-то. Пани Гана поняла, что
незнакомке хочется взглянуть на ее девочек. Она
подвезла коляску и показала ей своих малюток, не
обратив внимания на предостерегающий взгляд при­
ятельницы, говорящий, что этого делать не следо­
вало бы.
— Три! — воскликнула незнакомка.—Сразу три!
В ее голосе одновременно слышались восхищение
и зависть, изумление и негодование. Однако в ту
же минуту она подавила волнение и спокойно про­
изнесла, не сводя глаз с тройни:
— Какое счастье!..
Пани Гана вдруг ясно представила себе всю чу­
довищную несправедливость происходящего. Она
увидела свою полную счастья коляску и рядом с
ней женщину, у которой нет никого и никогда не
будет — ни сына, ни дочери. От жалости и состра­
дания у нее сжалось сердце. И вдруг ее осепила
мысль:
— Знаете что, милочка? Возьмите себе одну из
этого трилистника !
Женщина непонимающе уставилась на нее.
— Зачем вы так шутите?
— Но я ведь говорю серьезно.
— Вы могли бы...
— Берите! — настойчиво предлагала пани Га­
на. — Берите, пока я даю, или, может быть... — и
она нахмурилась, словно ее оскорбила разборчивость
незнакомки, — может быть, они для вас недоста­
точно хороши или вам не нравятся голубоглазые?
Теперь уже не оставалось сомнений. Женщина
поверила.
— Дайте мне одну, — просто сказала она, — я
буду ей матерью.
— Вот это Г аничка, Яничка и Аничка, — пока­
зывала по очереди Гана.
275

— Но все-таки, — снова усомнилась незнаком­
ка, — если...
— Выбирайте же! — почти резко сказала Га­
на. — Я не буду смотреть. Мне самой было бы труд­
но — все они одинаково мои!
Женщина бросилась к коляске, дрожащими ру­
ками жадно потянулась к лежащему с краю ребен­
ку. Но ее опять охватило сомнение.
— Я не смотрю! Скорее! — воскликнула со сле­
зами в голосе мать тройни.— Берите, скорее бери­
те, выбирайте — возьмите хоть всех!
В голосе Ганы вдруг прозвучали отчаяние и
ужас от того, что она наделала. Ленка поняла со­
стояние Ганы, подошла к ней и крепко обняла ее.
Незнакомка ничего не видела и не слышала. Она
схватила ребенка, который лежал ближе всего к
ней, подняла его, нежно поцеловала, так неслышно
и осторожно, как можно целовать только спящих
детей. Ее движения были уверенны и ловки, каза­
лось, что она делает это каждый день. Схватив свою
добычу, она пустилась бежать, словно испугавшись,
что мать, отдавшая ей свое дитя, в последнюю ми­
нуту раздумает. Но в несколько прыжков Гана до­
гнала ее, вырвала у нее из рук ребенка и крепко
прижала к себе.
Незнакомка побледнела, буззвучно опустила го­
лову, покоряясь своей участи. Пани Ленка, наблю­
давшая до сих пор с ласковой улыбкой обряд даро­
вания и принятия ребенка, с гневом отвернулась от
приятельницы. Она остро переживала разочарова­
ние этой чужой женщины; оскорбление, нанесенное
ей, жгло пани Ленку, словно оно было нанесено ей
самой. Чтобы успокоиться, она устремила взгляд
в приятный полумрак своей коляски, на дне кото­
рой лежало ее дитя. Но в этот момент пани Гана
протянула незнакомке девочку и передала ее ей
как святыню.
— Мы же должны были попрощаться — большая
Гана с маленькой Ганичкой. Ее зовут так же, как
и меня. Вы взяли Ганичку, зовите ее так, если, ко­
нечно, вам нравится это имя. А завтра в это же
время на этой же аллее мы с вами снова встретим­
ся, пани...
276

— Я обещаю вам — это так же верно, как и то,
что меня зовут Бедржишка!
Новая мама теперь уже уверенно уносила свое
сокровище домой. А пани Ленка, стоя у подножия
мраморной статуи Матери многодетности, крепко
обняла и расцеловала Гану.
— Милая! Хорошая! Добрая! Кто другой мог бы
так поступить! А я, глупая, чуть было...
В ротонде все уже знали о поступке Ганы. Щед­
рую мамашу окружили сестры, врачи и матери, они
обнимали ее и обеих ее малюток, которые остались
у нее в коляске.
В среду, в назначенный час, пани Гана в широ­
кой соломенной шляпе нетерпеливо поджидала ко­
ляску со своим ребенком. Впрочем, это был уже не
ее ребенок — у Ганички была новая мама. Нет, нет,
пани Гана не раскаивается в своем поступке, хотя
она и поняла вдруг, что из всего трилистника она
больше всех любила Ганичку. Как ни странно, но
только теперь она почувствовала, что именно Га­
ничку...
Все время она думает о ней, о своей крошке си­
неглазке, самой красивой из всех детей, сколько бы
их ни было под солнцем! А как, наверное, обрадо­
валась эта бездетная! В какой восторг она пришла
от такого подарка! Как она понеслась с ним домой!
Как все несправедливо устроено на свете в отноше­
нии детей! Представив себе терзающий сердце, си­
ротливый вид той несчастной, когда она склонилась
над ее коляской с тройней, Гана поняла, что посту­
пила правильно, что поступить иначе она не могла.
Это был самый большой ее подарок. Пани Гана
вообще очень любила делать подарки и чувствова­
ла себя счастливой, если ей удавалось кому-нибудь
что-нибудь подарить, хотя бы мелочь, пустяк, буке­
тик или вазочку, книжку стихов, которые ей осо­
бенно понравились, вышивку, сделанную ею самой.
Дарящие часто испытывают большую радость, чем
получающие подарки, и порой принимать подарки
бывает труднее, чем делать их. Стоило только в ее
доме что-нибудь похвалить, сказать, что эта вещь
Î77

мне нравится, взять что-нибудь в руки, даже про­
сто взглянуть на это — и Гана моментально отда­
вала эту вещь. Ее муж, боксер мушиного веса, ча­
сто приносил домой хрустальные кубки и другие
прелестные вещицы, сделанные из дорогих материа­
лов, — награды за победы в международных сорев­
нованиях. В своей щедрости пани Гана несколько
раз посягнула и на эти сокровища мужа и начала
раздаривать их. Прославленный борец вскоре сооб­
разил, куда исчезают его статуэтки и кубки. Он
знал о страсти своей супруги, но еще больше, чем
все эти драгоценные вещицы, он любил ее сердце,
сделанное из самого дорогого материала.
— Раздавай все, что есть вокруг тебя, над то­
бой и под тобой, все что угодно! — сказал он ей. —
У тебя столько прекрасных вещей! Дари ковры или
люстры, если они кому-нибудь понравятся, раз это
тебе доставляет удовольствие! Но призы оставь в
покое, очень прошу тебя, только я знаю им цену!
Так он сказал ей тогда. «Раздавай все что угод­
но». А теперь ее мучит совесть. Она подарила Ганичку. Что скажет на это Ольда, когда вернется из
Амстердама? Он невероятный добряк, и все же он,
наверное, не мог предположить, что она начнет
раздаривать и своих собственных детей, — нет,
больше она никогда не сделает этого! Она выпросит
у него прощение. Муж, конечно, поймет, что она
не могла не сжалиться над этой несчастной. А, мо­
жет быть (он такой забывчивый!), может быть, он
просто не заметит, не обратит внимания, когда
заглянет в кроватку, что там на одну девочку
меньше...
Пани Гане все больше и больше было жаль Ганичку. Она нетерпеливо смотрела по сторонам,
вглядывалась вдаль — все было напрасно. В страш­
ном беспокойстве она ходила взад и вперед со сво­
ей коляской. Ей хотелось плакать. Наконец она
стала на краю аллеи, чтобы лучше видеть все де­
филирующие мимо нее коляски и всех матерей.
Ведь она же обещала, что придет! Неужели она
боится за ребенка? Боится, что я возьму его обрат­
но? Но как она может бояться, если я ей подарила
его? Разве я хоть раз взяла назад подаренное? Где
278

теперь Ганичка? А что, если она плачет и никто не
слышит ее? Может быть, она голодна? Может, ей
холодно или, наоборот, жарко? Не раскрылась ли
она? Пани Гана с тоской посмотрела на свою ко­
ляску, в которой теперь столько, столько свободно­
го места. Аня и Яна лежали там, развалившись.
И вообще, кто эта женщина, которой я отдала са­
мое дорогое, что у меня есть на свете? Ведь я ее со­
вершенно не знаю! Что, если она не заслуживает
моего доверия? Что, если она злоупотребила им?..
Но в следующий момент пани Гане стало стыд­
но. Как я могу о ней думать что-нибудь дурное, раз
я ее не знаю? Имею ли я вообще право сомневать­
ся в человеке? Разве меня когда-нибудь и кто-ни­
будь подвел или обманул? Что-то не помню! Я ве­
рю в человека, верю, что он хороший, — человек
сияет человеку, как звезда, и, если меня хоть на
один миг охватило сомнение, значит, я сама плохая
и мне следует лечить мой подозрительный харак­
тер. И, как бы в подтверждение того, что человеку
можно верить, Гана увидела Бедржишку — она как
раз выезжала со своей коляской из открытых две­
рей ротонды.
Она это или не она? Гана не узнала бы ее, но
женщина сама бросилась к ней навстречу. Как ма­
ло она походила на вчерашнюю незнакомку! Вся ее
фигура выпрямилась и помолодела, лицо стало кра­
сивее, а прическа, платье — все на ней было новое
и свежее. Вчера прямые пряди волос покаянно опу­
скались на плечи, а сегодня ее круглая коротко
подстриженная головка ничем не отличалась от
остальных.
Сияющая и преисполненная счастьем, Бедржишка крепко обняла Гану и начала ее целовать то в
одну, то в другую щеку.
— Вы для меня... а что я вам... Я могу только
благодарить вас, еще и еще раз благодарить, благо­
дарить до самой смерти, всей жизни не хватит для
этого.
— Не нужно. Мне вполне хватит первой вашей
благодарности вчера! Обещайте мне, что это было
в последний раз. Но мне хочется посмотреть на
мою, то есть на вашу, маленькую...
279

Гана высвободилась из объятий Бедржишки и
заглянула в коляску. Да, она лежала там, ее голуб­
ка, ее розовый цветочек — листик, оторванный от
трилистника. Но — о ужас! — ребенок лежал на
твердом волосяном матрасике, под головой у него
была жесткая подушечка, такая упругая, что на
ней не образовывалось никакого углубления. Вме­
сто пухового одеяльца грубое одеяло из верблюжь­
ей шерсти. Это было не уютное, выстланное чем-то
бело-розовым гнездышко для человеческого детены­
ша, а скорее какое-то заячье логово.
Пани Гана едва не закричала от ужаса. Но ре­
бенок спал, невзирая ни на что, его глубокий, без­
мятежный сон, казалось, не могли нарушить ника­
кие житейские невзгоды. Вместо того чтобы пла­
кать, жаловаться и криком добиваться своих прав,
ребенок спокойно спал, как розовый бутон, бро­
шенный в канаву.
Заметив ужас на лице пани Ганы, Бедржишка
спокойно объяснила:
— Да, это жесткая коляска!
И в самом деле, Гана совсем забыла, что наряду
с мягкими колясками существуют и жесткие, что
имеется и другой лагерь матерей, которые не при­
знают изнеживания младенцев и отдают предпочте­
ние спартанскому воспитанию своих потомков. Пани
Гана всегда восставала против этих «жестоких»
матерей и не понимала, что и они могут гордо вы­
ступать за своими аскетическими колясками, ли­
шенными всякого очарования.
Если бы она только предполагала, где очутится
ее Ганичка, она ни за что не сделала бы такой по­
дарок. Ж есткая коляска означает и жесткие объ­
ятия матери и все остальное, что связано с этим
бесчеловечным способом воспитания.
— Доченька моя! — воскликнула она и уже
протянула руки. Только сон ребенка удержал ее и
не позволил схватить и прижать его к себе.
— Она привыкла лежать на пуховой подушечке.
Она же до крови натрет себе ушко! Сжальтесь над
ней! — стала она молить пани Бедржишку.
— Не сердитесь, пани Гана — сказала само­
уверенно и с чувством своей правоты
пани
280

Бедржишка. — Но я буду воспитывать ее по-своему.
Теперь это мой ребенок!
«Смотрите, как изменилась за ночь эта плакса! —
подумала пани Гана с горечью. — Как сразу стала
задаваться, получив то, что хотела...»
В это время в ее коляске внезатгно раздался
плач. Сначала запищала Яничка, а вслед за ней и
Аничка, словно заразившись от нее. Мать склони­
лась над ними, желая найти и устранить причину
их недовольства. Не известно почему, но она по­
чувствовала себя пристыженной тем, что две ее
девочки, окруженные такой заботливостью, именно
теперь, так некстати начали плакать. Пани Гана
предпочла бы, чтобы крик и жалобы неслись из же­
сткой коляски. Ей хотелось, чтобы Ганичка своим
плачем помогла ей протестовать против тех неспра­
ведливостей, которые ей готовит новая мать. Про­
тив жестких поверхностей и острых углов в жизни,
которые начинают ее давить уже теперь, в коляске.
Словно угадав, о чем думает Гана, пани Бедр­
жишка стала ей объяснять:
— Ганичка тоже плакала ночью, пока не при­
выкла. Все дело в привычке! Я не отвергаю вашу
систему, ведь сама я еще проверить не могла. Но я
слежу за тем, что пишут обе стороны. Те и другие
восхваляют свои результаты, а общий контроль
осуществляет Академия детского здоровья. Она ис­
следует результаты обеих систем воспитания по
душевным и физическим качествам поколений, вы­
ращенных в мягких или жестких колясках. Стати­
стические данные подсказали мне, что правильнее
склониться к мнению лагеря «спартанок»...
Оказалось, что обе девочки были мокрые. Пани
Гана переменила им пеленки, и они успокоились.
— Ганичка тоже бывала в это время мокрая, —
вздохнула Гана, жадно заглядывая в чужую ко­
ляску. — Я их кормила в одно и то же время.
Пани Бедржишка просунула руку под Ганичку
и сказала добродушным тоном, словно желая уте­
шить большую Гану:
— Под ней тоже лужица. Но она так крепко
спит. Если бы она не спала, я дала бы ее вам
подержать.
281

Пани Гане страстно захотелось этого, она просто
сгорала от желания прижать к себе и покрыть по­
целуями свою малюточку, которую она предала.
— Нет, нет! Хорошо, что она спит. Мне вполне
достаточно, что я вижу ее.
— Я понимаю вас, очень хорошо понимаю, —
сказала Бедржишка сочувственно и подала ей ру­
ку. — Вы будете видеть ее каждую среду и субботу.
Не бойтесь, вы не соскучитесь по ней...
— Мне некогда скучать, — мужественно отве­
тила Гана. — У меня дома еще два карапуза. И все
же я чуть не плачу — такая я уж неисправимая,
эгоистичная мама. Что б со мной ни делали, Ганичку я буду любить больше всех...
На прощание пани Бедржишка сказала Гане:
— Я воспитаю из нее прекрасного и гордого
человека — это я могу вам обещать...
С тех пор они встречались дважды в неделю на
Аллее колясок. Расположенное невдалеке отделение
Центрального института искусственной погоды
обеспечивало этот район погожими днями. Правда,
иногда институту не вполне удавалось выполнить
заказ, и люди посмеивались, что обещанный «лег­
кий ветерок» срывает у мужчин шляпы и подни­
мает юбки у женщин. Но все же не раз институту
удавалось отгонять суровые ветры, рассеивать ту­
ман и вырывать у осени еще несколько золотистых
дней. Да здравствует солнце! Выманить у него по­
следние лучи, необходимые для всех детенышей, в
каких бы колясках они ни лежали!
Пани Гана ревниво наблюдала за Ганичкой я
каждый раз старалась определить, идет ли ей на
пользу спартанское воспитание. Она уже не боялась
вынимать девочку из коляски и брать ее на руки,
но никогда не забывала внимательно осмотреть ее:
не отлежала ли она спинку и не натерла ли ушко.
Девочка одинаково приветливо улыбалась обеим
мамашам. Наверное, она будет хохотушкой. Но Ганичка ничем не отличалась от своих сестер — тщет­
но пани Гана с материнской придирчивостью искала
на ее личике какую-нибудь особую, отличительную
282

черту, старалась уловить, не меняется лв его вы­
ражение в новых домашних условиях, под иным
солнцем материнских забот, отражая сияние друго­
го лица. Но ничего такого пани Гана не могла най­
ти, и это ее успокаивало. И все же порой ее охва­
тывало желание взять ребенка к себе домой, хогя
бы только на один день. Ей страстно хотелось уло­
жить всех троих вместе в их широкую кроватку,
понежничать с Ганичкой, поласкать и приголубить
ее, дать ей то, что она, по мнению пани Ганы, мо­
жет получить только от настоящей матери.
Однажды Гана дала подержать Бедржишке свою
Аничку.
— Скажите, дорогая, заметили бы вы, если бы
вам подменили девочку?
— Действительно, — ответила, ничего не подо­
зревая, Бедржишка, — они так похожи, что их не­
возможно различить. Три одинаковые писанки. Но
одна из них моя!
— А что, если бы вы оставили у себя на один
день Аничку, — предложила ей Гана. — А я взяла
бы на ночь к себе Ганичку. Завтра мы опять их об­
меняли бы.
Но теперь уже пани Бедржишка поняла скры­
тые замыслы Ганы и быстро положила обратно в
коляску Аничку.
— Мне кажется, что это было бы нехорошо, —
сказала она. — Ганичка уже привыкла ко мне и к
своему режиму. Лучше оставить каждую в своей
коляске. Когда они подрастут и начнут ходить, я с
Ганичкой приду к вам в гости, а потом вы ко мне...
Осень постепенно угасала. Утро вставало в ту­
мане, который днем поднимался вверх и закрывал
солнце. Напрасны были усилия специалистов и со­
трудников института, тщетно они устанавливали
могучие прожекторы и полосовали ими затянутое
небо на много километров ввысь.
Над парком не прояснялось, ветрозащитители не
могли больше сопротивляться напорам вихрей, ко­
торые обходили их и нападали со всех сторон. Ветер
перемешивал опавшие листья лип, кленов и каш та­
283

нов и устилал аллеи разноцветным ковром. Ударил
первый морозец и опалил георгины. Только поздние
зимние розы упорствовали, но и в -их бутонах таи­
лось тоскливое предчувствие, что уже поздно, что
они уже не расцветут в этом году. Озеро у берегов
покрылось тонким ледком, и водяные птицы пере­
кочевали в глубь заповедника, на более теплые
озера.
И все же парк не совсем затих. Как только небо
немного прояснялось, появлялись тепло одетые ма­
маши с жесткими колясками. В знак приветствия
они обменивались улыбками, как бы поддерживая
Друг друга в своей стойкости. Но и они бежали с
колясками согреваться в ротонду, если начинал дуть
холодный резкий ветер.
Иногда выдавались ясные, прозрачные дни, увен­
чанные солнцем. Тогда выходили на прогулку и са­
мые заботливые и осторожные мамаши с самыми
тепльши колясками. Парк снова оживал, появля­
лись и совершенно новые младенцы в новых коля­
сках.
В один из таких искристо-ясных дней в аллее
снова встретились пани Гана и пани Бедржишка.
Достаточно было одного-единственного взгляда, бро­
шенного на коляску, чтобы пани Гана оцепенела от
ужаса. Ганичка была укрыта только тонким одеяль­
цем, и обе ее ручки, красные как раки, высовыва­
лись наружу.
— Она же простудится! — простонала перепу­
ганная Гана. — Я вам дам что-нибудь из своих
вещей.
И, действительно, у нее было что раздавать. Пу­
ховые одеяльца почти доверху наполняли ее коля­
ску, на дне которой едва виднелись две закутанные
головки.
— Не
простудится, — улыбнулась
Бедржиш­
ка. — Для этого я и закаляю ее. Как видите, она не
имеет ничего против.
«Ты заморозишь моего ребенка! У тебя вместо
сердца кусок льда! Верни мне ее, пока она еще не
замерзла!» — рвалось у Ганы из сердца, по она не
имела права произнести эти слова. Ребенок принад­
лежит этой мерзавке, она может с ним делать, что
284

хочет; хоть бы девочка заплакала — а она, как на­
рочно, не плачет.
— Идемте скорее греться! — закричала Гана.
Обе они направились к ротонде, где их ждали теп­
ло, музыка и закуска и где об их малютках поза­
ботятся сестры-врачи.
Но уже издали они заметили, что там творится
что-то необыкновенное. В круглом вестибюле суе­
тятся матери с детьми на руках, их глаза полны
ужаса. Одни устремляются по лестнице на верх­
нюю галерею ротонды, другие в смятении спуска­
ются вниз. А где же знакомые сестры и студентки,
кто возьмет наших малышей в свои бархатистые
руки? Куда девались врачи и фельдшерицы со сво­
ими улыбками и одобрительными словами? Малы­
ши, привыкшие к тому, что их ждало в эту пору и
на этом месте, начали плачем добиваться восстанов­
ления привычного порядка.
Гана и Бедржишка быстро поднялись на второй
этаж. Белая дверь кабинета директора распахнута
настежь. Там масса народу — им не пробраться...
Что такое происходит? Что случилось?
— Там лежит замерзший ребенок!
— Нет, он еще не умер!
— Еще, говорят, двигается!
— Но как он мог замерзнуть?
— Наверное, какая-нибудь спартанка...
— Закалила его до смерти!
Пани Гана бросила на Бедржишку уничтожаю­
щий взгляд. Но послышались новые голоса, доно­
сившиеся из глубины комнаты.
— Сестра Марта нашла ребенка на лестнице!
— Он пролежал там всю ночь!
— Он был как сосулька!
— Ребенок на лестнице! К акая же мать?..
— Эго была не мать...
Из кабинета неслись все новые вести:
— Это мальчик!
— Крепкий и здоровый мальчик!
— Вы говорите, крепкий и здоровый?
— Какой хорошенький!
— Как крепко спит...
12 Яя Вайсс

285

И вдруг раздался чей-то пронзительный крик,
который потряс всех матерей до глубины души.
— У него же нет глаз!
В то время как сестры занимались с малютками
и укладывали их в кроватки, матери собрались в
аудитории, чтобы выслушать сообщение старшего
врача. Только что закончился медицинский совет.
Публично было объявлено о найденном ребенке, и
теперь он, трагически величественный, лежал раз­
вернутый на белоснежной кроватке. Временами он
дрыгал ножками и размахивал ручками, довольно
агукал, но веки у него оставались закрытыми, слов­
но он слал.
Матери осмотрели его. Любопытство было удов­
летворено, теперь заговорило сердце. Скатилась не
одна слеза, не одна рука потянулась к нему, губы
задрожали от рыдания. Так это было ужасно, так
невероятно...
Матери уселись на скамьи, расположенные ам­
фитеатром в виде подковы. Внизу на возвышении
заняли места за столом члены коллегии. Председа­
тельствовала старший врач пани Ш ипурватти, индийка с черными, тронутыми сединой волосами и
жгучими круглыми глазами.
— Матери, — сказала она спокойным, но внуши­
тельным голосом, — здесь перед вами лежит ребе­
нок, у которого нет глаз!
Аудитория заволновалась, раздались возгласы:
— Возможно ли это!
— Почему ребенок родился без глаз?
— А что же мать?
— Успокойтесь, пожалуйста, — продолжала панп
Ш ипурватти.— Мы все испытываем одинаковое чув­
ство боли и стыда. Нам стыдно и грустно, что на
свете живет мать, которая снимает с себя заботу о
ребенке так же просто, как снимает перчатку. Р аз­
ве она не знала, что ребенок является не только
достоянием родителей, но принадлежит и всему об­
ществу? Разве она не знала, что мы можем ей
помочь? Своим поступком она сама вынесла себе
приговор. Найдется лп среди вас мать, которая мог­
ла бы защищать ее?
286

Слово взяла высокая женщина, худая и блед­
ная, с черными волосами, в которых резко выделя­
лась белая как снег прядь. Она сказала:
— Хотя она и проявила трусость своим поступ­
ком, но я беру на себя смелость защищать ее!
Представьте себе ее ужас и горе, когда она устано­
вила, что у ребенка нет глаз. Что делать? Нам те­
перь стыдно за нее, но и она переживала, кроме
других мучительных чувств, и чувство стыда — сты­
да перед обществом, которое спросит ее, почему у
ее ребенка нет глаз. Она боялась и собственного
ребенка, который однажды задаст ей тот же вопрос.
Несчастная хорошо завернула маленького, чтобы
защитить его от холода, и положила его на порог
нашего храма. Она знала, что мы подумаем о его
судьбе, возьмем его под свою охрану, что он будет
жить. Но, избавившись от ребенка, она тем самым
лишила себя права быть его матерью. Никто никог­
да не узнает о ней, как будто ее вообще не было.
У ребенка нет матери. Ребенку нужна новая мать.
Подбрасывая его, она, наверное, плакала. Вот все,
что я хотела сказать в защиту этой матери!
Женщина села. Лицо ее приняло спокойное и
выжидательное выражение. После нее снова загово­
рила старпшй врач, пани Ш ипурватти:
— Вернемся к ребенку. На нашем консилиуме
раздался голос за то, чтобы от нас исходило пред­
ложение о безболезненном усыплении ребенка. (По
аудитория, подобно электрической искре, пронес­
лось волнение.) Я сообщаю вам об этом только для
полноты отчета, так как данное предложение мо­
ментально было отклонено. Его автор говорил, что,
дескать, общество не может взять на себя ответст­
венность за воспитание человека, который один
среди всех будет несчастным...
Поднялась буря негодования:
— А кто же говорит, что он должен быть
несчастным?
— Мы дадим ему все блага мира!
— Он будет иметь все остальное, так что глаза
не понадобятся ему!
— Он так полно будет воспринимать жизнь дру­
гими органами чувств, что будет вполне счастлив!
12 *

287

— Он будет видеть посредством музыки, через
вкус и запах...
— И руками!
— Мы научим его работать — в этом вся муд­
рость и счастье жизни!
— А что, если скрыть от него, что он слепой? —
высказал кто-то несмело свою мысль, но никто не
поддержал ее, настолько она была нелепа, и голос
сразу же замолк. Старший врач пани Ш ипурватти
продолжала свою речь:
— Все дефекты зрения, как вам известно, мож­
но излечить. Мне кажется, в нашем обществе уже
не найдется человека, слепого на оба глаза. В преж­
нее время было так много незрячих, что для них
устраивались специальные приюты. На улице тако­
го человека сопровождала собака, его печальным
отличительным знаком была белая палка. Теперь не
существует приютов, в которых слепой мог бы жить
вместе с подобно ему обиженными судьбой. Итак,
что же делать с ребенком? Что предпринять немед­
ленно, прежде чем о пем будет вынесено оконча­
тельное решение? Вот он лежит здесь — вы все его
видели. Он здоров, просто поразительно — он еще
ни разу не заплакал; это тоже говорит о его хоро­
шем состоянии, если принять во внимание, как он
провел ночь. Но он будет плакать, он должеп пла­
кать — так уж изъясняются младенцы...
— К чему эти длинные разговоры, — раздался
голос матери с белой прядью волос в черных куд­
рях. — Я беру его к себе.
Но тут поднялись и другие матери. Аудитория
зашумела голосами:
— Дайте его мне! У меня только один...
— Нас восемь — ему будет весело...
— Я буду любить его, как своего собственного...
— Я дам ему все, даже собственные глаза...
— А я... — воскликнула еще одна, но не дого­
ворила и побежала к кроватке, видя, что и другие
матери устремились туда. Их было много, а ребе­
нок один; к нему тянулось столько рук, посягавших
на его безопасность! Пани Ш ипурватти преградила
матерям дорогу.
288

— Ребенку нужна мать, но только одна мать, —
сказала она. — Так кто же из вас?
— Я ! — закричала пани Гана, протолкавшись
вперед почти к самой кроватке. — Прошу вас, вы­
слушайте меня!
— Я знаю, что вы хотите сказать! — поддержала
ее пани Шипурватти. — Вы правы!
— Доктор Шипурватти, — возбужденно начала
пани Г а н а ,— вы ведь знаете моего ребенка, или,
правильнее, моего бывшего ребенка! Я отдала его
женщине, у которой не было детей! Вы хвалили
меня за этот подарок, но в моем сердце образовалась
пустота, трилистник разорван, ему не хватает од­
ного листочка! Я прошу, очень прошу вас, отдайте
мне этот бутончик, хотя бы только потому, что и
я умела отдать...
— Действительно, ни у кого нет на него такого
права, как у вас, — ни минуты не раздумывая, ла­
сково сказала старший врач. — Мы дадим его вам...
Женщины вполне согласились с этим решением.
Но вдруг вперед протолкалась пани Бедржишка и
бросилась прямо к кроватке. И, прежде чем кто-ли­
бо смог помешать ей, она схватила ребенка на руки.
— Он мой! — сказала она твердо. — С этим ус­
ловием я возвращаю Ганичку на ее место! — И она
высоко подняла барахтающегося младенца.
— Мальчонка улыбнулся! — воскликнула в вос­
хищении одна из матерей, а за ней стали восхи­
щаться и остальные.
— Он машет лапочками, смотрите!
— Смеется. Он смеется — и ручками, и нож­
ками!
— Ничего не видит, и все же ему весело!
— Ему нравится, когда его поднимают вверх —
ему это приятно...
— Дайте же мне его на минутку...
Ребенок переходил с рук на руки. Каждой мате­
ри хотелось хоть минутку подержать его, прила­
скать, назвать теми нежными и бессмысленными
именами, которыми матери любовно величают соб­
ственных малышей. Пани Бедржишка стояла с чуть
приподнятыми руками, напряженно наблюдая, как
ребенок то приближался, то удалялся на волнах
289

объятий. Неожиданно к ней бросилась Гана и за­
плакала от счастья. Она спрятала у нее на плече
лицо, чтобы никто не видел ее рыданий. Она чувст­
вовала, что, наверное, выглядит сейчас безобразной,
еще более безобразной, чем ее всхлипывающие ма­
лютки. С детства она ни разу не плакала и даже не
представляла, что и взрослые могут плакать, что
это приходит само собой, если в их жизнь врывает­
ся счастье, кажущееся непереносимым.
— Спасибо вам, — рыдала Гана. — Я принимаю
Ганичку обратно, но мне так стыдно! Так ужасно
брать назад подарок. Я эгоистка, а вы, вы такая
добрая...
Вскоре матери со своими колясками возвраща­
лись домой. В мягкой коляске пани Ганы снова ле­
жал трилистник голубоглазок — наконец они опять
были все вместе! Но Ганичка неистово визжала, и
ее никак не удавалось успокоить. Неблагодарная,
она оплакивала свое возвращение в мягкое гнез­
дышко, как будто с ней поступили бог весть как не­
справедливо! Поэтому пани Гана торопилась по­
скорее добраться с детьми домой...
Далеко позади Ганы во главе торжественного
шествия шла пани Бедржишка. Ее коляска была
украшена зелеными веточками и цветами из оран­
жереи ротонды. Пани Ш ипурватти надела ей на
шею венок, а другие матери увенчали ее голову ко­
роной из белых анемонов. Ее восхваляли, напут­
ствовали советами и пожеланиями. Столько было
всяких разговоров, но все единодушно признавали,
что справедливость восторжествовала.
Однако пани Бедржишка словно ничего не слы­
шала. Она шла твердым, почти строгим шагом, сжа­
тые губы задумчиво улыбались, а глаза заботливо
смотрели на дно коляски. Она шла, как полноправ­
ная, признанная мать после своей коронации. А цар­
ством ее было слепое дитя...
Солнце уже не грело. Его косых лучей едва хва­
тало для того, чтобы осветить это торжественное
шествие, заиграть в красочных одеждах матерей и
яркой расцветке колясок. Шествие медленно двига­
лось к выходу из парка, а потом широкой рекой
разлилось во всех направлениях...
290

Долго, очень долго они не встречались. Прошла
зима, в парке снова появилась со своей широкой
коляской пани Гана. Но напрасно она искала пани
Бедржишку. Ее не было видно в течение весеннего
сезона, в праздничные «дни бутонов». Не появля­
лась она и летом, во время традиционного карна­
вала колясок; ни осенью, в дни прогулок отцов,
когда только отцы возили коляски, в то время как
матери угощались в ротопде. О Бедржишке и о ее
слепом мальчике не было нп слуху, ни духу...
Пришла пора, когда девочки начали становить­
ся на ножки и им было уже тесно в коляске. А по­
том они стали ходить, и прогулкам в парке пришел
конец. Пани Гана постепенно стала забывать о
своем осеннем приключении — столько других забот
и радостей было у нее; жизнь проходила между но­
лями, детским садом, школой и заводом, и дни не­
слись, как водопад...
Только Ганичка порой напоминала ей об этом.
Временами матери казалось, что девочка чем-то от­
личается от своих сестер. Такая же и все-таки дру­
гая. Пани Гана не могла бы точно сказать, чем
именно. Все они должны быть разные, хотя они и
из одного гнезда. Но у Яны и Ани так много обще­
го, чего нет у Ганички, а у нее есть в свою очередь
то, чего нет у ее сестер. Она была чуточку выше и
крепче и, пожалуй, даже умнее. Возможно, так по­
лучилось потому, что она первая появилась на свет,
должна же была одна из них быть первой, даже
если это и была тройня...
И все-таки, все-таки иногда пани Гане казалось,
что девочка «отмечена» чужой матерью, чужой ко­
ляской, теми несколькими неведомыми ей неделями,
когда она по собственной вине потеряла девочку из
виду, когда ребенок стал подарком...
А через три года появился новый ребенок, а с
ним и новые прогулки и новые знакомства...
А через следующие три года...
Прошло семь лет, прежде чем матери снова
встретились. Встреча опять состоялась в Аллее ко­
лясок. В широких кронах старых лип трепетали
нежные, еще светлые листочки, такие трогательные
на сморщенных телах этих старух. С одной липы
291

на другую перелетали стаи воробьев, увлеченные
какой-то неистовой игрой в птичьи пятнашки.
И только аллея из белого мрамора и почти прозрач­
ного аэролита с нежностью и юмором рассказывала
о событиях в жизни малюток. Ребенок, купающийся
в ванночке, как будто растворяется в хрустальном
воздухе — внезапно совершенно исчезает, а потом
снова появляется, вынырнув из ничего, все это про­
исходит по капризу солнца и атмосферы и зависит
от места, с которого смотришь. И вдруг...
— Это вы!.. — в изумлении воскликнула пани
Гана, когда узнала жесткую и безжалостную ко­
ляску и только потом — пани Бедржишку. Ее лицо,
казалось, еще больше помолодело, но коляска —
коляска была старая, и если не та самая, то, во вся­
ком случае, очень похожая на нее.
Введенная в заблуждение этим сходством, Гана
заглянула в коляску — что делает слепой младенец.
В эту минуту она была почти уверена, что увидиг
его там, забыв совершенно, что прошло семь долгих
лет. На волосяной подстилке лежал совсем другой
ребенок. Он тихо и спокойно смотрел на мир свои­
ми огромными темными глазами, которые словно
говорили, что все обстоит благополучно и что ему
пока нечего к этому добавить.
Пани Бедржишка тоже откинула занавесочку и
заглянула в Ганину коляску. Там, в полумраке, об­
ложенная подушками, лежала розовенькая девочка
с темно-голубыми глазками.
— Это ваша?
— Это ваша?
Одновременно спросили они и одновременно кив­
нули головой. Обеим так хотелось поговорить, столь­
ко нужно было сказать друг другу...
— Опять девочка! — сказала скороговоркой Га­
на. — Но у нас за то время, что мы не виделись,
появился и мальчик. Саша с темными глазами —
вы не поверили бы. А это опять голубоглазка. Наш
папа любит голубой цвет. А вы... — вспомнила она
вдруг. — А где же тот мальчик?
— Я оставила его дома. Он уже большой и та­
кой умница, наш Ян, — улыбнулась Бедржишка в
сторону дома.
292

Гана еще раз заглянула в коляску, а потом во­
просительно посмотрела на Бедржишку.
— Вы тогда говорили... я только потому и по­
дарила вам Ганичку...
— Это было так благородно с вашей стороны...
— Да нет, я не о том. Я хочу сказать: это то­
же чей-то подарок?
— Это дар моей жизни, — прошептала панн
Бедржишка и покраснела, как девочка. — Наконец
это случилось, хотите верьте, хотите нет — скала да­
ла воду...
— Как только вы могли сомневаться тогда...
— Ян принес мне счастье, — доверительно про­
говорила Бедржишка, — о котором я и мечтать не
могла. Дни мои наполнены радостью, каждый день
приносит мне новую радость.
— И мне тоже. Вставая утром, я с улыбкой
ожидаю, что он даст мне хорошего, а когда ложусь
спать, прямо не знаю, кого мне благодарить за все.
— А как ваша Ганичка? Я часто вспоминаю о
ней. Наверное, она уже большая? Соберитесь какнибудь к нам в гости и возьмите ее с собой! Дети
поиграют вместе.
Пани Гана с удовольствием приняла приглаше­
ние. Ей очень хотелось посмотреть на Яна, но в глу­
бине души опа опасалась, как бы смышленая Га­
ничка не слишком забивала слепого мальчика. Она
такая любопытная и непосредственная, скажет чтонибудь и огорчит его...
— Ваш Ян ходит в школу? — спросила она.
— Не он ходит в школу, а школа ходит к не­
му! — ответила пани Бедржишка. — Я понимаю,
чего вы боитесь, но вы не бойтесь. Его все хотят
учить! Когда стало известно, что у меня слепой
мальчик, огбою не стало от учителей. Предлагали
свои услуги педагоги и доценты, мне приходилось
спасать Яна от их чрезмерного усердия. Мы могли
выбрать лучших преподавателей. Знаменитый Маркалоус учит его игре на рояле. А какой Ян сообра­
зительный! По дому он ходит так же уверенно, как
и я. Он знает, где что стоит или лежит, а случалось
даже, что он находил вещи, которые и я не могла
найти. Иногда мне кажется, что он просто притво­
293

ряется слепым. Но, как только он попадает на ули­
цу, он совершенно теряется...
Они договорились, что сначала пани Гапа на*
вестит пани Бедржишку.
И вот однажды пани Гана позвала Ганичку в
свою комнату и сказала ей:
— Сегодня, Ганичка, мы с тобой пойдем к одно­
му мальчику, который не видит.
— А чего он не видит? — спросила Ганичка.
— Ничего не видит. Совсем ничего!
— А он живой, мама?
— Такой же, как и ты. Ты будешь играть с ним,
но должна быть с ним ласковой!
— Я так рада, что ты мне его покажешь, мама...
— Радоваться нечему. Ганичка. Может быть,
этот мальчик грустит, ему скучно, и ты должна бу­
дешь его развеселить. Это — большое несчастье...
— Какое несчастье? — непонимающе спрашива­
ла Ганичка.
— Я же тебе говорю. Он ничего вокруг себя не
видит.
— Разве у него нет глаз? — удивилась девочка.
— Он не может их открыть.
Ганичка зажмурила глаза, сморщила носик и не­
уверенно замахала руками, но тут же открыла гла­
за и спросила:
— Так, мама?
— Да, так. И на всю жизнь. А ты и секунды не
можешь выдержать! Подойди ко мне и стой спо­
койно!
Пани Гана взяла большой белый платок и креп­
ко завязала дочурке глаза.
— Что ты теперь видишь?
— Ничего!
— Ну, иди! — и она осторожно подтолкнула де­
вочку вперед. — Иди, сколько сможешь...
Но Ганичка моментально сорвала с глаз платок.
— А теперь представь себе, что тот мальчик
всегда так ходит и его все время окружает полная
темнота.
— А когда с ним мама?
294

— Он может обнять ее, погладить, но он ее не
р.идят.
— А солнышко? А цветочки? А картинки?
Пани Гана отрицательно мотала головой:
— Ничего, ничего, ничего...
— И он не боится, мама?
— Кого же ему бояться? Его все любят, все по­
могают ему. Разве вот вещей он боится — как бы не
натолкнуться на них.
Ганичка бросилась к матери и обняла ее за шею.
— Мамочка, мамочка, мне хочется плакать —
все это так печально, что ты рассказываешь.
Пани Гана прижала к себе Ганичку и поцелова­
ла ее в мокрые от слез глазки.
— Мне его так жалко, так страшно жалко, это­
го мальчика...
— Когда ты будешь играть с ним, ты не долж­
на показывать свою жалость. Ему было бы очень
больно.
— Я не буду его жалеть.
— Ты должна с ним разговаривать так, как буд­
то ты не знаешь, что у него нет глаз.
— Я ему подарю все, что у меня есть...
— Боюсь, что подарки скорее огорчат, чем об­
радуют его. Для его мамы мы возьмем что-нибудь.
— Я отдала бы ему все на свете, если бы знала...
Пани Гана посадила девочку к себе на колени
и нежно поцеловала ее.
— Это ты получила от меня, доченька.
— Что я получила от тебя, мама?
— Удовольствие и радость оттого, что делаешь
подарки.
Она виновато посмотрела девочке в глаза: «Ведь
и тебя, голубка, я подарила. Если бы не этот маль­
чик, ты не была бы моей...»

Пани Бедржишка принимала гостей в детской.
Одна стена, обращенная на юг, была стеклянной и
выходила прямо в сад. Комната то заливалась све­
том, то погружалась в полумрак, когда молодое
весеннее солнце скрывали облака. Это была светлозеленая комната, застланная толстым
ковром
205

и обставленная практичной и удобной мебелью; там
стояли также кремовый рояль и большой глобус с
рельефным изображением материков, рек и высоких
горных хребтов.
Прежде всего приступили к развертыванию бес­
конечных подарков — цветов, книжек стихов, редких
фруктов, магнитофонных лент с камерной музыкой,
чудесных семян комнатных миндальпых и перси­
ковых деревьев, которые цветут до самой осени.
Потом пани Бедржишка пригласила гостей в столо­
вую, где был сервирован стол для небольшого уго­
щения. В столовой сидел на стуле мальчик.
— Вот наш Еник, — представила хозяйка го­
стям крепкого, здорового мальчика со спокойным
лицом и каштановыми волосами, причесанными
«ежиком». Волосы еще плохо лежали, видно было,
что он только недавно стал причесывать их так.
Время от времени он медленно проводил рукой по
волосам, и всякий раз при этом рука его на мгнове­
ние задерживалась на лбу.
Пани Гана была почему-то немного разочарова­
на. Она представляла себе, что увидит хрупкого
мальчика с бледным одухотворенным лицом со
страдальческим выражением, а вместо этого пред
ней предстал голенастый крепыш, пышущий здо­
ровьем. Однако в его лице чувствовались какая-то
настороженность и напряжение. Закрытые веки слег­
ка вздрагивали, казалось, они вот-вот откроются.
— Енда, — сказала ему мать. — Вот это Ганич­
ка. Поздоровайся с ней и скажи что-нибудь при­
ятное.
Мальчик протянул руку и ждал, когда Ганичка
возьмет ее. Пани Гана незаметно подтолкнула де­
вочку, давая понять ей, что нужно сделать.
— Здравствуй, Ганичка, — сказал Еник, почув­
ствовав в своей руке ее ручку. — А ты знаешь, что
я тебя не вижу?
— Неужели ты не мог придумать ничего луч­
шего, чтобы приветствовать ее? — упрекнула его
мать, обеспокоенная таким началом.
— А разве в этом есть что-нибудь дурное? —
спросил Ян и улыбнулся чему-то известному
ему одному. — Не бойся, тебе это не помешает. Вот
296

увидишь. Я иногда играю с детьми, они приходят ко
мне, чтобы я не был все время один.
— А во что вы играете? — прошептала Ганичка
и вопросительно посмотрела на мать.
— В загадки, вопросы и в другие игры. Мяч —
это не для меня. Я не люблю круглых вещей. Они
убегают из рук, и потом я не могу их найти.
Пани Бедржишка встала.
— Оставим их одних, — сказала она, и на гла­
за у нее навернулись слезы. — Пусть поговорят.
Без нас им будет лучше.
Пани Гана сразу же согласилась с этим и тоже
встала. Она понимала, что было бы неделикатно и
жестоко из простого любопытства слушать, как сле­
пой мальчик прокладывает себе дорогу к сердцу
Ганички. Они тихо и осторожно вышли из комнаты,
так что дети даже не заметили этого.
— Я уже хожу во второй класс, — начала Га­
ничка, когда мамы ушли.
— А я учусь дома, чтобы не ходить в школу, —
сказал Еник.
— Значит, пан учитель приходит к вам до­
мой? — выспрашивала его девочка.
— Если бы только один! А то их столько, и
каждый говорит свое! Они хотят научить меня
всему. Никому не пожелаю такого — мне повезло
еще, что у меня голова хорошая. Не знаю почему,
но их всех страшно интересует моя голова. Но это
не все. Пойдем в мою комнату, я покажу тебе свою
«школу».
Он подвел ее к шкафу, в котором лежали «гово­
рящие ленты».
— Вот это — арифметика, вот это — грамматика,
а здесь география, физика, музыка — все, что
хочешь.
— Я люблю музыку.
— Постой, у меня есть новая лепта. Мне вчера
принес ее пан профессор Кабелач, который препо­
дает мне историю. Я только не знаю, та ли это лен­
та. Ты слышала, что есть сады глубоко под землей
в огромных пещерах? Уголь из них вывезли, и они
остались пустыми. Потом там устроили сады.
Под потолком подвесили атомные солнца, удобрили
297

землю, и теперь зимой там цветут прекрасные, ду­
шистые цветы. А еще там растут кокосовые паль­
мы, в их кронах порхают колибри и попугаи, и
фонтаны там есть. В этих пещерах всегда тепло, и
даже зимой, когда у нас наверху трещат морозы,
внизу зреют апельсины и бапаны.
— Ну ладно, пускай ленту!
Ян вложил ленту в парлофон. Но они услышали
не о пальмовых садах в подземелье, а о ледяном
городе, который строится на радость туристам да­
леко за Полярным кругом, на Медвежьем острове.
К этому городу проложили прочную как сталь ле­
дяную дорогу. Завод, на котором обрабатываются
льдины для стройки, тоже сделан из льда. Из этого
ледяного материала строятся сказочные дворцы с
хрустальными колоннами и люстрами. Чтобы осве­
тить полярную ночь, там построили целую гидро­
электростанцию. Холодные лучи проникают через
прозрачные стены дворцов и статуй и, преломляясь,
играют всеми цветами радуги.
— Вот, значит, какое царство у царицы Зимы! —
сказала Ганичка рассудительно. — Когда я вырасту,
непременно поеду посмотреть.
Еник чему-то улыбнулся, а потом проговорил,
как бы посмеиваясь над самим собой:
— Если бы я туда и поехал, то все равно ничего
не увидел бы. Но, наверное, там очень красиво.
— Я тоже туда не поеду, зачем? — произнесла
Ганичка примирительно. — Еще ноги замерзнут.
— Мне ничуть не мешает, чго я не вижу,— ска­
зал Еник, как бы возражая на ее слова, в которых
ему послышалось сострадание. — Иногда, конечно,
страшно хочется знать, как выглядит все вокруг.
Но теперь мне уже все равно. Я рад, что люди ви­
дят. Если бы все были без глаз, зачем тогда нужен
был бы мир? Это была бы просто дыра, можешь
быть уверена! Но, когда не видит только одпн чело­
век, все остальные видят за него. Это не так страш­
но, когда привыкнешь. И лишь дураки говорят, что
темнота ужасна, ты не верь им. Я с ней играю
в прятки. Иду и иду, пока не дохожу до конца.
А на конце всего столько интересных и странных
вещей... Часто мне кажется, что я натолкнулся
298

на какой-то ребус. Но когда мама мне объяснит, что
это такое, ребуса как не бывало. Случается, однако,
что я спотыкаюсь о такой вот ребус и разбиваю
себе нос. Я написал об этом стихотворение...
Ганичка удивленно смотрела мальчику в лицо;
она не понимала и половины того, что он говорил,
и не знала, что ответить на его слова. В это время
Еник спросил ее:
— А когда ты на что-нибудь смотришь и ви­
дишь, что оно всегда одинаковое, ведь правда, тебе
это может надоесть?
— Ну, конечно! — поддакнула она, не раздумы­
вая.
— Вот видишь! — сказал он торжествующе и
провел рукой по волосам, — А мне никогда ничего
не надоедает! Я здоров, голова и руки у меня в по­
рядке, я буду работать, а это самое главное. Я буду
как машина. Она ведь тоже ничего не видит, а чего
только не делает! Ты, Ганичка, видишь, а я не ви­
жу, но зато я много знаю. Знать — это гораздо
больше, чем видеть.
Ганичке нравилось, как он горячился, хотя она
и не все понимала. Она не сводила с него глаз.
— Все кругом представляется мне таким пре­
красным, может быть, еще более прекрасным, чем
ты это видишь, и я бы, наверное, разозлился, если
бы вдруг открыл глаза и увидел, что все во много
раз хуже, чем я себе это представлял...
— А я, — сказала на это Ганичка, — если дол­
го смотрю в книжку, буквы начинают делать гим­
настику у меня перед глазами. Большое Н подни­
мает вверх обе ручки, это мне нравится, а большое
S так извивается, что противно смотреть.
Еник задумался, лицо его на мгновение омрачи­
лось. Потом он серьезно сказал:
— Большое Н тебе нравится, потому что тебя зо­
вут Ганичка *. В нашем языке на эту букву начи­
нается и слово «звезды». Мне очень хочется тебя
спросить о чем-то, Ганичка, впрочем, это не так
важно, — добавил он небрежно.
— О чем же?
* Ганичка — по-чешски пишется через Н.
299

— Правда ли, что на небе видны звезды?
Он внимательно ждал, что она ответит. Видно
было, что этому вопросу он придает большое зна­
чение, хотя и стесняется признаться в этом.
— Почему бы они не были видны? — удивилась
Ганичка. — И сколько их!
— А какие они?
— Такие малюсенькие точечки на небе. Их
столько, что никто не может сосчитать.
— А они сияют?
— Еще как!
— И все-таки мне как-то не верится...
— Спроси кого хочешь, каждый тебе скажет то
же самое...
— Ну а луна?
— Луна большая и пузатая, и такая смешная,
иногда она видна только наполовину, а иногда толь­
ко краешек...
— Я все это знаю, — перебил Еиик нетерпели­
во. — Луна увеличивается и убывает в зависимости
от положения солнца и земли. Мне хотелось бы
знать, какой она приблизительно величины, если па
нее смотреть. Как вон тог глобус? Или как рояль,
если бы он был круглый? Или еще больше?
— Нет! Гораздо больше! Даже сравнить нельзя.
Она... ну как ватрушка, а звезды — как изюминки.
— А человек? — озадачил Ян девочку неожи­
данным вопросом. — Мне хочется знать: он тоже
сияет, как и звезда?..
— Кто это тебе нарассказывал?..
— Никто, я сам так подумал.
Ганичка не знала, что ответить ему, и только
засмеялась. У нее недавно выпал передний зуб, и
язык постоянно попадал в эту дырку. Она стала
осматривать все кругом.
— У нас дома тоже есть рояль, но только он
черный.
Енда был поражен.
— А он виден, если он черный? — несмело спро­
сил он.
— Почему же не виден? — удивилась Ганичка
и стукнула себя пальчиком по лбу. Епик смутился
и больше уже не расспрашивал ее. Девочка вдруг
300

заметила китайскую вазу с цветами, стоявшую в
углу комнаты.
— Вон там пионы.
— Хочешь, я тебе дам?..
— Ну, дай один, если тебе не жалко...
Еник твердым шагом направился в угол комнаты
и уверенно остановился прямо перед вазой.
— Какой ты хочешь, красный или белый?
— Ну, хотя бы красный...
Он с минуту выбирал. Взял в руку белый цве­
ток, повертел его, словно определяя на вес, и по­
ставил обратно в вазу. Потом взял красный, поню­
хал и вернулся на то же самое место, откуда ушел.
— Ты видиш ь!— закричала Ганичка.
— Конечно, вижу! — улыбнулся Еник и протя­
нул ей цветок. Но девочка в этот момент потихонь­
ку проскользнула у него под рукой, и Ян протяги­
вал пион в пустоту.
— Возьми же! — сказал он, когда никто не брал
цветка. Но тут он почувствовал, что его сзади ктото толкнул, и услышал за спиной шаловливый го­
лосок:
— Iïy -ка, поймай меня!..
Ян быстро обернулся, удивленный внезапной
переменой места, откуда раздавался голос. Лицо его
вспыхнуло, как будто ему стало ужасно стыдно че­
го-то. Рука с пионом опустилась. Ганичка испуга­
лась. Что она натворила!
— Я думала, что ты видишь,— оправдывалась
сна.— Дай мне пион...
Но мальчик бросил цветок далеко от себя, кудато в темноту.
— Уходи! — сердито крикнул он.
Ганичка схватила его за руку, но он вырвался:
— Не хочу!
— Ну и не надо! Подумаешь! — упрямо тряхну­
ла она головой.
Яп залез в уголок за рояль. Там в утлу стояла
его «скамеечка вздохов». На ней он обычно выпла­
кивал свои мальчишеские горести, когда весь свет
ополчался против него. Раньше, когда он был сов­
сем маленьким, он прятался туда, думая, что его
никто не видит там.
301

Ганичка понимала, что поступила плохо. Ей хо­
телось помириться с мальчиком, но не будет же
она бегать за ним, не полезет к нему под рояль!
Так их и застали матери, когда пришли прове­
дать детей. Яна — в уголке «плача», за роялем.
Пани Бедржишка сразу поняла, в чем дело.
— Что ты делаешь за роялем, вылезай оттуда! —
приказала она.
— Это ты его обидела, Гана? — строго спросила
дочку пани Гана.
— Я ничего ему не сделала,— стала выгоражи­
вать себя Ганичка, готовая вот-вот заплакать.—
Я думала, что он видит...
Она начала защищаться, решив, что Ян будет
жаловаться на нее.
— Ну, иди скорее сюда и скажи, что случи­
лось,— уже ласково уговаривала Еника пани Бед­
ржишка.
Еник вылез из-под рояля, отряхнул пыль с колен
и проворчал:
— Да ничего особенного, так, пустяки.
У Ганички сердце заколотилось от радости, что
Еник не пожаловался. Она его ужасно полюбила за
это. Но тут пани Бедржишка заметила брошенный
у стены пион. Она взглянула на Ганичку, однако
ничего не сказала и только наклонилась и поцелова­
ла мальчика между глаз.
— Ах ты, мой разумник! — сказала она.— Ты не
упал?
Она проводила гостей в столовую, где их уже
ждали на столе кофе, сливки и булочки. Казалось,
все было в порядке. А, когда гости прощались, хо­
зяйка должна была пообещать, что обязательно на­
несет ответный визит и придет к ним вместе с Еником, чтобы повидать не только Ганичку, по и весь
трилистник.
Когда мать с дочерью ушли, пани Бедржишка об­
ратилась к Яну:
— Ну, что с тобой? Как все это было? Кто бро­
сил пион, говори!
И Ян стал с горечью рассказывать, как Ганич­
ка его обманула совершенно без всякой причины
в тот момент, когда он меньше всего ожидал этого,
302

и как это огорчило его. Поэтому она и не заслужила
пиона, и он предпочел забросить его.
— Ах ты, моя принцесса-недотрога! — обняла
его пани Бедржишка. — Для этого, что ли, я возила
тебя в жесткой коляске? Не только тело, но и серд­
це ты себе должен закалить. Впереди у тебя еще
столько испытаний. Столько ударов придется тебе
перенести, столько шишек ты еще набьешь себе, а
я ведь не вечно буду с тобой...
— Я не буду, я больше не буду, мамочка! Но
только пообещай мне, что мы не пойдем к ним.
В душе пани Бедржишка удивлялась чувстви­
тельности мальчика и со страхом подумала о его бу­
дущем. Необходимо, чтобы вокруг него почаще были
дети — как можно больше детей. Он слишком часто
задумывается и залезает в уголок, а этого она боль­
ше всего боялась. Ей не хотелось, чтобы из него в
конце концов вышел нелюдим, чудак и нытик. Пио­
неры, которые иногда приходили к нему, вели себя
даже чересчур примерно, они были с ним внима­
тельны и деликатны и просто баловали его. Енику не
повредит, если он получит от детей несколько си­
няков, если они будут играть с ним, как с равным.
На маленькую Гану Ян произвел неизгладимое
впечатление. Образ удивительного мальчика глубо­
ко врезался ей в память и с течением времени он
не только не бледнел, но, наоборот, вырисовывался
еще резче. Она часто рассказывала своим сестрен­
кам о мальчике, у которого нет глаз. В воспомина­
ниях о нем все было прекрасным, необыкновенным
и удивительным. Снова и снова она спрашивала
мать, когда же наконец придет к ним та пани с
мальчиком — она ведь обещала.
И всякий раз, когда обе матери встречались в
парке на Аллее колясок, пани Гана напоминала при­
ятельнице о ее обещании.
Но у пани Бедржишки теперь было очень мало
свободного времени. Она работала с воодушевлени­
ем, уходила с головой то в одну, то в другую рабо­
ту. Она была матерью слепого ребенка, и ее глаза
стали его глазами. С тех пор как она познала
303

радость быть матерью собственного ребенка, работы
у нее еще прибавилось. Бедржишка делала все с
еще большим подъемом, словно желая таким обра­
зом выразить благодарность за выпавшее на ее до­
лю счастье. Каждый час был у нее строго распреде­
лен, и время прогулок с коляской было запланиро­
вано как отдых, как накопление сил для дальней­
шей работы.
Наконец она решилась поговорить с Еником,
предполагая, что прошло уже достаточно много вре­
мени, для того чтобы он успел «зализать» свою ран­
ку. Ей хотелось, чтобы он немного «пообтерся».
С ним можно было говорить как с ребенком и как
со взрослым. Он моментально приспосабливался к
характеру вопроса и отвечал вполне разумно, вся­
кий раз когда матери это было нужно.
— Еник,— сказала она ему однажды, приблизи­
тельно через месяц после того не вполне удачного
посещения.— Ты помнишь еще Ганичку?
Мальчик внимательно «посмотрел» на мать, сра­
зу же поняв, что последует за этим вопросом.
— Она просила тебе передать,— продолжала
мать осторожно,— что ей очень хочется поиграть с
тобой и чтобы ты к ней поскорее пришел...
— Почему же она тогда сама не придет ко
мне? — спросил Еник.
— У нее две сестренки, и они тоже хотят позна­
комиться с тобой.
По лицу мальчика пробежала тень...
— Пойми меня,— заговорила озабоченно пани
Бедржишка, стараясь показать, что она делится с
ним, как со взрослым, своими заботами.— Мы долж­
ны нанести ответный визит, как этого требуют пра­
вила вежливости. Они были у нас, а теперь нам
надо пойти к ним. Если тебе у них не понравится,
мы больше туда не пойдем — прекратим это зна­
комство!
Ян на минуту задумался.
— Я понимаю тебя, мамочка,— сказал он.—
Но ты только представь себе, в каком невыгодном
положении я окажусь в чужом доме по сравнению
с этими девочками. Они не только все видят, но их
еще три, и они знают каждый уголок в своей
304

комнате. А у меня есть лишь одно преимущество по
сравнению с ними, когда я дома,— мне тут все из­
вестно. Там же я с места сдвинуться не смогу. Ты
ведь знаешь. Я буду там как потерянный, ты долж­
на признать это, мама.
Действительно, Ян был прав — пани Бедржишка
моментально признала это. Она даже почувствова­
ла себя пристыженной. Как она сама не сообразила
этого? Нельзя говорить об ответном визите, если
дело касается ее Янка! Пусть они приходят к ним,
это второе посещение будем считать ответным ви­
зитом, а что будет дальше — увидим!
Угощение кончилось. Девочки вели себя образ­
цово. Во время еды молчали и говорили только тог­
да, когда к ним обращались с вопросом. Они отлич­
но знали, почему все это делали,— им хотелось
снискать доверие мамаш, чтобы потом пойти с Еником в его владения и играть с ним там без надзора
взрослых.
Ян прислушивался к голосам девочек, когда они
отвечали, и старался связать голоса с именами. Га­
нин голос он узнал сразу, но с ним переплетались
два других голосочка, которых он еще не знал. Он
моментально научился отличать один от другого.
В его темном царстве их разделяла пропасть, хотя
они и доносились почти с одного и того же места
и даже как будто исходили из одного и того же
источника. Но один голос принадлежал Аничке, а
другой — Яничке. Он уже никогда не спутает их.
Наконец наступила минута, которую дети ждали
с таким нетерпением. Они могут идти! Пусть Ян
померится силами с ними,— думает пани Бедржиш­
ка.— Пусть подерутся немного! Пусть его разокдрутой хлопнут — три девочки на одного, но и раз­
берутся между собой пусть тоже сами! Быть с ними,
слушать их, охранять Еника — нет, это было бы
свыше ее сил! Это было бы только мукой для нее
и для него!..
— Почему ты не хотел прийти к нам? — спроси­
ла мальчика с упреком Гана, когда дети остались
одни.— Я уже была у тебя, теперь ты должен был
прийти к нам...
305

— Для меня это было бы трудно, пойми же на­
конец! Здесь я все знаю, понимаешь? Здесь я не за­
блужусь!
— У нас ты тоже не разбил бы себе нос,— нача­
ла Яничка, средняя из тройни. Все три девочки
были на одно лицо — Яничка отличалась от сестер
только тем, что ее любопытный носик был усыпан
мелкими веснушками и что она ужасно любила
смеяться. Ян установил еще за столом, что голосок
с этим оттенком называли Яничкой.
Яна рассмеялась, увидя апельсиновое деревце,
стоявшее в углу комнаты. Она не заметила круг­
лые, уже золотившиеся плоды, которыми опо было
увешано. Ее рассмешила трубочка с кремом, по
странному капризу случая оказавшаяся в цветоч­
ном горшке; она торчала там, как бы вырастая из
земли. Наверное, в этом был виноват Еник, его сле­
пота, а мама не может усмотреть за всем...
— Чему ты смеешься, Яничка? — спросил он.
— Там растет трубочка!— хохотала она. И вдруг
обернулась к нему:— А откуда ты знаешь, что я
Яничка? Я не Яничка! Я же Аня!
— Я узнаю тебя по голосу,— самодовольно
улыбнулся Яп. — И, даже если бы здесь щебетала
вся школа, я моментально узпал бы твой голос,
Яничка...
Яна кивнула Ане и начала быстро шептать ей
в сторонке:
— Стань на мое место! Изображай меня, а я
буду изображать тебя. Посмотрим, узнает ли он...
— Я не хочу,— запротестовала
Аня.— Иди
сама...
Аня немного побаивалась Яна. В каком-то ра­
достном изумлении она смотрела на все кругом ши­
роко раскрытыми глазами. Все в этом доме каза­
лось ей странным и необыкновенным. И удивленное
выражение ее прекрасных голубых глаз не было
только кажущимся. Аня и в самом деле постоянно
всему удивлялась. Вещп, с которыми она встреча­
лась первый раз в жизни, неизменно приводили ее
в неописуемый восторг; она очень любила пора­
жаться чем-нибудь и в восклицание «о-о-о-о-й!»
вкладывала всю гамму удивления, произнося его
306

нараспев. Отец однажды назвал ее «наше голубое
удивление», и с той поры очень многие ее так назы­
вали. Во всем остальном Аня походила на сестер, и,
если бы она когда-нибудь перестала «удивляться»,
ее нельзя было бы отличить от них.
— О чем там шепчутся Яна с Аней?! — спросил
вдруг Ян. Он назвал обеих девочек по именам, что­
бы доказать, что не путает их. Яну доставляло удо­
вольствие говорить о том, что он улавливал на слух;
создавалось впечатление, что он видит. Он всегда
радовался, когда другие не могли этого попять.
— Откуда ты знаешь, что мы с Аней шепчем­
ся? — спросила Яна.
— Я даже знаю, о чем вы шепчетесь!
— Ну, о чем?
— Тебе хотелось, чтобы я вас перепутал. Чтобы
я подумал, что Аня — это Япа. Да или нет?
Изумление Ани передалось и Яне. Только на
лице Ганички было как будто написано: теперь я
уже ничему не удивляюсь. И с гордым видом старой
знакомой, которая тут уже все знает, она стала
объяснять, как взрослая:
— Ты не поверила бы, Яна, но он даже разли­
чает цвета, клянусь в этом всеми знаками Зодиака.
(Это выражение она подхватила у отца.) Она хоте­
ла рассказать историю с белыми и красными пио­
нами, но, вспомнив о красном, ничего не сказала...
— Так давайте играть в краски,— предложила
Яна.
Еник, как ни странно, согласился.
— Вот что,— стал он выспрашивать девочек, де­
лая вид, что экзаменует их.— Кто из вас скажет
мне, как выглядит белый цвет?
Подумав немного, Гана ответила:
— Белый — как бумага. Белый — как снег...
Яна добавила:
— Белый — как молоко. Белый — как пена.
— А у меня белый фартучек, — воскликнула
Аня удивленно и начала тут же снимать его, как
будто хотела отдать свой фартучек Яну. Ян разве­
селился:
— Ну вот, теперь вы мне объяснили. Теперь вы
мне открыли глаза! Чего ни один учитель на свете
307

не мог сделать, чего не в состоянии была бы сде­
лать даже вся Академия... впрочем, ладно. Это я
только так...
Сестры не поняли ни одного словечка из того,
что он говорил.
— Ты тоже играешь на рояле? — спросила Га­
ничка и подошла к инструменту.
— Сыграй лучше ты что-нибудь! — попросил он.
— Ну, хорошо!
Она уселась за рояль и стала в терциях высту­
кивать известную детскую песенку. А Аня, заслы­
шав знакомую мелодию, вдруг запела голоском, то­
неньким и ровным, как ее косички:
Когда на небе погаснет луна
И взойдет утренняя заря,
Я спущусь с тобой в «Наутилусе»
На самое дно морское.
Я увижу подводные сады,
Где цветут чудесные живые цветы,
Рыбы плавают с фонариками на носу
И сами светят себе в глубину...

— У тебя хороший голос, — одобрительно заме­
тил Ян.
Обрадованная его похвалой, Аня запела «Колы­
бельную»:
Прежде чем ты закроешь, мой сынок,
Розовые лепестки своих век,
Взгляни последний разок
Из окошечка на луну!
Наш папа там ходит
По морям из песка и лавы,
В кратере Криштофа Бернарда
Для воздушного корабля ангар будет
строить.

— Ну, а дальше? — спросил Ян, когда Аня
умолкла.
— Дальше я пе знаю,— заявила певица.
— Тогда слушай! — сказал он.— Я спою конец.
Ян сел к роялю, положил руки на клавиатуру
и стал сам себе аккомпанировать. Его голос звучал,
308

совсем как у взрослого, словно он уже выходил из
детского возраста:
Серп луны, ты растешь потихоньку,
Все кругом так ясно и просто,
Ты увеличиваешься на небе,
А у нас растет любовь к папе.
И, прежде чем луна снова начнет убывать,
Прежде чем она совсем исчезнет,
Пусть наш папа с Луны поскорее
Живой и здоровый вернется к маме.

Три сестрицы в одинаковых фартучках сидели
на диване рядком и, затаив дыхание, с умилением
слушали.
— Ну что? — обратился к ним Ян, кончив играть
и петь.— Ведь так?
И, не дождавшись ответа, он снова повер­
нулся к роялю и заиграл легкий менуэт Моцарта.
Сестер удивляло, что, играя, он не смотрит ни вниз,
ни перед собой, а глядит вверх, на потолок. Словно
он играл кому-то, кто находился над ним, словно
слушатели парили над его головой. Лицо его выра­
жало при этом блаженство и какую-то отрешен­
ность. Только изредка, не прерывая игры, он обра­
щался к девочкам и говорил:
— Моцарт. Вы видите его? Как будто все осве­
щается вокруг. Я мог бы не есть и не спать. Види­
те, видите, как загораются огоньки...
Однако музыка без слов продолжалась слишком
долго. Яна уже не могла дольше усидеть на одном
месте. Она потихоньку слезла с дивана и сделала
несколько шажков в сторону. На полках, вделан­
ных в стены шкафов, стояло множество интересных
вещиц, которых Яна еще никогда в жизни не виде­
ла и не знала, для чего они служат. Ян продолжал
играть, а она тем временем незаметно, шаг за ша­
гом отходила все дальше от рояля и все ближе под­
биралась к этим вещичкам. Если Анины глаза всег­
да выражали удивление, то на носике Яны было
написано любопытство. Аня только с изумлением
глядела на мир и на самое себя, а Яна сгорала от
любопытства, чем заполнен этот мир; ей страшно
309

хотелось брать в свои руки частички этого мира
и расспрашивать, что это и для чего оно служит.
На стене довольно низко, но все же выше ее
роста висела гитара — вот провести бы по ее стру­
нам всеми пальцами! А что лежит в этих угловатых
коробках и пузатых футлярах, куклы там или
игрушки, а может быть, музыкальные инстру­
менты?
Чего только она не отдала бы за то, чтобы загля­
нуть в них! На одной из полок были расставлены
модели геометрических фигур — куба и шара, пира­
миды, конуса и других,— модели, сделанные из
блестящего материала и проволоки. Для чего они?
Что с ними делать? Как с ними играть?
Гана с беспокойством следила за любопытной
сестренкой и издали делала ей знаки руками, что­
бы она не совала всюду своего носа, а села и слуша­
ла музыку. Яна остановилась теперь перед глобу­
сом и не могла удержаться, чтобы не дотронуться
пальчиком до белого пика Гималаев, и в тот же мо­
мент глобус начал поворачиваться. Достаточно было
легкого прикосновения, и земной шар стал вра­
щаться, но в это время к Яне подскочила Гана,
схватила ее за руку и потащила обратно.
— Сейчас же иди и сядь на место! Еще разобь­
ешь что-нибудь!
— Садись сама! — огрызнулась Яна.
— Тише, тише...
Гана попыталась закрыть ей ладонью рот, но
Яна не давалась. Девочки пачали драться; Ян про­
должал играть, а Аня, изумленная, стояла за ним
у рояля. Ее, казалось, удивляла не столько музыка,
сколько клавиатура, пальцы Яна, выражение его
лица и все остальное, связанное с этим. Внезапно
Ян кончил играть. Обернувшись назад, он виновато
улыбнулся, как бы извиняясь, как бы говоря своей
улыбкой, что он играл не для того, чтобы похвас­
таться. А может быть, он почувствовал смущение,
что выдал себя, что дал им возможность так глубо­
ко заглянуть ему в душу? Аня за его спиной вздох­
нула.
— Это ты, Аничка? — Он узнал ее по вздоху.
— Как это было прекрасно!
310

— А где твои сестрицы?
— Здесь,— подбегая, ответила Ганичка.
Яничка в это время стояла на ступеньке в ка­
кой-то нише возле двери и смотрела через застек­
ленное окошечко в шкафчик, вделанный в стену.
В нем находилась аппаратура из блестящего белого
металла — рычаг и катушка. Из угла шкафчика
полукругом расходились лучи, все это немного на­
поминало солнечные часы.
— Для чего это? — спросила Яна, поднимаясь на
цыпочки.— Что с этим делают?
По звуку голоса Ян сразу определил, где нахо­
дится девочка. Он направился к нише и уверенным
шагом дошел до нее.
Открыв стеклянное окошечко, он сказал:
— Там находится солнечный регулятор. Мы все
время вращаемся вместе с солнцем. Оно светит в
нашу комнату с утра до вечера, пока не сядет. По­
смотри в окно!
Девочки повернулись к стеклянной стене. В нее
светило огромное солнце, его лучи рассыпались на
занавесках на миллионы жемчужин.
— Сколько таких домов «на курьих ножках»
уже построил мой папа! — похвастался Ян.
— А где же эти курьи ножки? — спросила Яна.
— Это только так говорится! Механизм нахо­
дится под нами. Туда можно пройти через вот эту
дверцу,— Яп показал на небольшую, едва заметную
дверь, окрашенную в тот же цвет, что и стена, и
поэтому совершенно сливающуюся с ней.
— Пойдем туда, посмотрим! — предложила Яна.
— Дверь зап ерта!— сказал Ян.— Я и сам ни­
когда там не был. Но главное — вот этот регулятор:
он приказывает, а механизм слушается...
— А что будет, если я надавлю вон ту кнопку?
— Тогда мы начнем крутиться! Получится кару­
сель!
— Не получится! Не получится! Ты просто так
говоришь,— поддразнивала его Яна.
— Не веришь? Ну так смотри!
Ян нажал кнопку и сказал:
— Сейчас придет мама.
Сначала ничего особенного не было. Все стояло
311

на своих местах, только золотое сияние занавесок
постепенно гасло, так как лучи становились все
более косыми. Потом все начало быстро меняться.
В комнате потемнело, снизу доносилось урчание.
Дом вращался все быстрее и быстрее. Ян раздвинул
занавески. Видно было, как деревья, кусты и клумбы
бегут назад. Солнце снова заглянуло в комнату, но
тут же уплыло, снова засияло и опять исчезло. Три
сестры прыгали от радости, но в это время послы­
шались торопливые шаги — дверь открылась.
— Мама! — закричал Ян и быстро остановил
карусель. В комнату вбежали обе матери.
— Что ты тут вытворяешь, Янко! Ты же зна­
ешь, что папа запретил это!
— А она, она не хотела мне верить...
Пани Бедржишка снова установила стеклянную
стену против солнца и опустила занавески.
— Ну, кажется, ничего не случилось,— прими­
рительно сказала пани Гана.— А как вы здесь иг­
раете?
Девочки, перебивая друг друга, радостно сооб­
щали, как им нравится у Япа.
— А ты, Еида, ты им сыграл что-нибудь?
— Сыграл...
Матери хотели остаться с детьми, привлечь их
внимание вопросами и незаметно включиться в их
общество. Но дети сейчас же заметили эту опас­
ность и, словно сговорившись, стали односложно
отвечать на вопросы и вообще дали попять, что не
желают принимать в игру взрослых.
— Ничего не поделаешь,— вздохнула с покор­
ной улыбкой пани Бедржиш ка,— мы им не нужны...
Как только мамаши ушли, дети снова оживи­
лись.
— Ж алко,— сказала А ня.— Мы могли бы еще
покататься...
— А что, если идет дождь? — пришло в голову
Гане.
— Давайте
еще
покружимся,— предложила
Яна.— Что же мы теперь будем делать? Надо было
мне все-таки взять с собой Аленку. Она бы пове­
селилась!
— Кто это Аленка? — спросил Ян,
312

— Это моя самая младшая кукла. Я тебе про­
чту про нее стихотворение, хочешь? Ты можешь мне
аккомпанировать...
Ян послушно сел к роялю и положил руки на
клавиши, а Яна принялась декламировать:
У меня новая кукла,
Она говорит, как человек,
Бегает за мною всюду,
Смеется и плачет...
Знаешь ли ты, Алечка,
Зачем у нее на животике ручка?
Когда я кручу эту ручку,
Кукла хочет есть,
Кричит, топает ногами —
Кушать, пить, спать!

— Почему же ты не играешь?
— Ничего пе выходит! — извинялся Я н.— Если
бы это была песенка... А бывают и в самом деле го­
ворящие куклы, Яничка?
— Не верь ей, Еничек! — сказала Гана и толк­
нула Яну в бок.— Кукла сама не говорит. Ей нуж­
но сначала пошептать, и только потом она повто­
ряет. Сама она ничего не может сказать.
— А моя Аленка говорит сама, к твоему сведе­
нию...
— Тогда бы в ее голове должен был быть
мозг! — заявил Ян.— А если она только повторяет,
значит, у нее внутри репродуктор. И все-таки мне
хотелось бы увидеть эту куклу.
— Я тебе все покажу, когда ты придешь к
нам! — хвасталась Яна.— Я покажу тебе и нашу
кухоньку! Вот ты удивишься!
Гана всячески давала понять Яне, чтобы она на­
конец замолчала, а Яна, делая вид, что ничего не
понимает, посмотрела на сестру своими невинными
глазами цвета незабудки и спросила:
— Чего ты все время толкаешься? Почему ты
не скажешь вслух? Что тут плохого, что у нас есть
кухонька? Мы сочинили про нее стихотворение, хо­
чешь, я его тебе прочту, Еник?
И, не дожидаясь ответа, начала:
313

В моей маленькой кухоньке
Я варю кашку Аленке.
Атомную плиточку
Подарила мне мамочка.
У меня еще есть маленькая
Сковородочка для гренок,
В кладовой много запасов,
Холодильник для мороженого...

Яна кончила и ждала, что скажет Ян, похвалит
ли он стихотворение. Но Ян молчал. Гане показа­
лось, что он вдруг загрустил. Ему, наверное, очень
обидно, что он никогда не увидит ни холодильника,
пи сковородки. Если бы Яна не говорила об этом,
он бы ни о чем не знал...
— Я прочту другое стихотворение! — быстро
сказала Гана, чтобы изменить направление его мыс­
лей. Вот послушай!
Она разгладила руками фартучек, поклонилась
и начала:
У меня есть прапрапрадедушка,
Прапрапрапрапрадед,
Он говорил, что переживет нас всех,
Что он силен, как медведь.
Однажды вечером он лег спать,
Говорил, что очень сонный.
Почему же он утром не проснулся,
Раз он так любит солнце?..
А когда я стану доктором,
Я подойду к этому научно,
Научусь будить ото сна
И прапрапрапрадедушек.

Казалось, у Яна пропала охота изображать из
себя очепь умного и поучать других. Он понуро
сидел на диване с каким-то отсутствующим выра­
жением на лице, как тело без души.
— А теперь я! — нетерпеливо воскликнула Яна,
как только Гана кончила, и сразу же быстро зата­
раторила:
Наш школьный самолет завтра улетает,
Карты мы берем с собой! Я буду спрашивать детей!
314

Под нами раскроется атлас мира:
Вон там несет свои воды широкий Дунай,
А дальше поднимаются острые гребни Доломитов.
Гнездо повисло над пропастью — парит какая-то
птица
Кто это? Это — горный орел! Он кормит птенцов!
А как называется эта большая луна внизу?
Адриатическое море! Оно бушует сейчас!
А там, на берегу моря, дымится вулкан!
Кто мне скажет, как он называется?
Это Везувий! Мы пролетаем над городом Неаполем...

Тут Яна остановилась — она забыла следующий
куплет. Однако опа не растерялась, пропустила не­
сколько строк и перескочила сразу на конец стихо­
творения:
Весь класс собрался в дорогу,
Но со мной приключилась беда!
Все полетят, только я останусь;
Я лежу больная, жалуюсь — кто виноват в этом?
Вся школа уже поднялась в небо,
Напрасно я плачу теперь, надо было думать
раньше.
Я из шоколада съела самолет,
И теперь у меня ужасно болит живот...

Яника схватилась за животик и начала изви­
ваться, показывая, как он у нее болит. Ей хотелось
рассмешить Еника. И вдруг она вспомнила — у него
ведь нет глаз! Но и без этого стихотворение очень
хорошее — она прочитала его с таким чувством!
— Тебе понравилось стихотворение, правда? —
добивалась она его похвалы.
— Откровенно говоря, я не знаю,— признался
мальчик.— Я не слушал.— Он никогда не лгал.
— Почему ты не слушал? — с упреком сказала
Яна и обиженно уселась в креслице, стоявшее в сто­
роне. Еник стал ощупью осматриваться и дотронул­
ся до лица Ганы.
— Это ты, Ганичка? А где Аня?..
Аня в это время сидела на другом конце дивана.
В немом изумлении она блуждала широко раскры­
тыми глазами по стенам и потолку.
315

— Я здесь! — испугапно откликнулась она, воз­
вращаясь из мира грез. Ян протянул по направле­
нию ее голоса руку.
— Спой еще что-нибудь, Аня!
— Ну что?
— Что хочешь! Сядь рядом со мной...
— Пусти меня!
Сестры поменялись- местами. Аня села рядом с
Еником, а Гана устроилась в уголке дивана. Еник
нащупал Анино лицо. Потом провел по нему всей
ладонью, как бы желая запечатлеть на ней его
черты.
«Вот было бы интересно,— подумала Яна, рев­
ниво следя за Яном,— если бы он подумал, что я
Аня, а Аня — это я! Я спела бы, совсем как Аня,
он ничего бы не заметил. А ну-ка, попробуй отга­
дать! Но с Аней не сговоришься, а с Ганей тем
более!»
— Ну, начинай! — попросил Ян Аню. Она не
заставила себя долго уговаривать, облизнула языч­
ком губы и затянула тоненьким голоском, в кото­
ром тоже слышалось удивление:
— Куда ты летишь, птичка-человек?
— Вверх, поднимусь над царством

пернатых
певцов.
— Подожди меня минутку на облачке!
— Я тороплюсь, навостри уши,
Раз ты не веришь мне, даю честное слово,
Я лечу с папой на Венеру...

— Это все,— сказала она,— больше нет ничего.
— Теперь пой ты, — обратилась Яничка к маль­
чику и легонько ткнула его пальцем в живот. —
Теперь твоя очередь!
Он не обратил никакого внимания на ее ша­
лость. На его подвижном лице появилось напряжен­
ное выражепие. С минуту он колебался.
— Вам, наверное, оно не понравится. Я сам со­
чинил это стихотворение, только для себя. Впрочем,
мне все равно! — вдруг решил он.—Я буду говорить
сидя, а то я путался бы, если бы стоял. Оно еще не
вполне готово, и я буду придумывать на ходу..
— Ну, начинай скорей!
316

Яне удалось незаметно оттеснить безучастную
Аню и самой сесть рядом с Яном. Мальчик начал
читать стихи:
Даже если человек не видит перед собой ни на шаг,
Он не заблудится в мире...
Повсюду есть люди — чего мне бояться?
Я не различаю цветов — это, конечно, плохо,
Но я знаю, как выглядят дерево, птица и рыба;
Кончики пальцев мне скажут правду,
Признают знакомый и красивый предмет,
Я сразу же узнаю, где у него лицо, а где изнанка,
Все без труда отгадаю.
Но иногда я не узнаю — бывает и так,
А потом мне самому становится смешно,
Просто забавно
Угадывать, что бы это могло быть,
Где у этой штучки голова, а где ноги, а где душа,
Иногда она повернется вверх ногами.
Но зато у меня хорошие уши и хороший нос!
Весь мир состоит из шумов и запахов,
У каждого предмета свой звук,
У каждого предмета свой запах —
Как чудесно пахнет гвоздика,
Только из-за одного этого запаха стоит жить,
Если не из-за чего другого, так хотя бы только из-за
него!
Запахи и музыка — вот мои звезды,
Мои путеводные огоньки во тьме,
Когда звучит музыка, я чувствую ее на своем лице,
Как будто я смотрю на сияющее солнце,
И песне и запахам я тоже говорю: ведите меня!

Наступила тишина — Ян кончил. Сестры не по­
няли, что он хотел сказать своими стихами, и дума­
ли, что он будет продолжать. Гана ловила каждое
слово, стараясь ничего не пропустить и во что бы то
ни стало все понять. В отдельности ей было все
понятно, но общий смысл ускользал от нее. Аня
упивалась голосом Яна и не сводила глаз с его
губ. Ей казалось, что еще никогда в жизни она не
слышала ничего более таинственного и чарующе
прекрасного и что мальчик вот-вот запоет. А, когда
13 Ян Вайсс

317

Яп замолчал и смущенно повернулся к своим слу­
шательницам, она была даже несколько огорчена,
что очарование так быстро рассеялось.
Яна совсем не слушала. Она придумывала, что
бы такое сделать, чтобы немножко подразнить
мальчика и отомстить ему за невнимание к ней.
А, кроме того, ей хотелось испытать его. Ведь Ян
так пе похож на других детей. И Яне обязательно
нужно знать, как он будет вести себя.
Она сидела рядом с мальчиком, опершись рукой
о спинку дивана. Когда Ян сказал «просто забав­
но», она пощекотала ему пальцем затылок. Ян мо­
ментально поднял руку и почесался. Яничка сидела
с невипным видом, и ни Гана, ни Аня ничего не за­
метили. И еще один раз ей удалась ее проделка.
В тот момент, когда Ян с чувством произносил «как
чудесно пахнет гвоздика», она снова пощекотала
его. Ян тотчас же с силой хлопнул себя ладонью по
затылку. Яна прикусила губки, чтобы не фыркнуть
от смеха, но больше уже не решалась продолжать
игру. Если бы у нее сейчас была горошина, поду­
мала она. Она бросила бы ее Яну за воротник. Вот
бы он крутился, как принцесса на горошине!
— Музыкой я еще лучше мог бы передать все
это,— говорил Еник.— Когда-нибудь рояль будет
рассказывать то, что я хочу, но не умею выразить.
Ну, например, как я, не видя, представляю себе эту
комнату и вон тот глобус, какого он может быть
цвета, если бы я его вдруг увидел, или как выгля­
дишь ты, Ганичка, и ты, Аня...
О Яничке он, очевидно, забыл, однако, повернулшись к ней, погладил ее руку, ту самую, которая
так подшутила над ним! Не зная, что девочки по­
менялись местами, Ян думал, что это рука Ани.
Если бы он мог предполагать!
— Стихи не очень хорошие,— сказал он.— Ме­
стами нет рифмы, иногда размер неправильный...
— Сыграй их на рояле,— попросила Гана.
Яна, видя, что мальчик поднимается с места и
сейчас ускользнет от нее, решила в последний раз
поддразнить его и снова пощекотать. Но, расшалив­
шись, она забыла об осторожности. Ян быстрым
движением поднес руку к затылку и поймал Янину
318

руку. Словно обжегшись, он тут же выпустил ее.
Яна отскочила в сторону, но было уже поздно. Она
побледнела от страха и отодвинулась от мальчика
на конец дивана, в ужасе ожидая, что теперь будет.
Ян тоже сел подальше и сурово нахмурился. Сестры
ничего не заметили — какое счастье для Яны!
— Ну, играй! Играй! — просили они. Но Ян за­
упрямился и больше не произнес ни слова. Они
еще некоторое время упрашивали его; Яна тоже
присоединилась к ним, чтобы отвести от себя подо­
зрение. Она вдруг испугалась. Ян продолжал упор­
но молчать до той минуты, пока все они. совершен­
но расстроенные, не отправились к своим матерям.
А, когда гости уходили, Ян отвернулся от дево­
чек и не пожелал пожать руку Аничке. Всем стало
ясно, что она чем-то обидела его. Настроение было
испорчено, начались догадки, расспросы и выясне­
ния. Мальчик, не сказав, что случилось, обиженно
исчез куда-то. Яна делала вид, что она не виновата,
Аня обливалась слезами. Напрасно пани Гана до­
прашивала своих дочерей — ей не удалось ничего
узнать. Только пани Бедржишка была совершенно
спокойна. Еще одна шишка — эка невидаль! Все
равно он ей в конце концов все расскажет! Ничего
не поделаешь, придется ему привыкать!
Прошло некоторое время, и Гана и Аня снова
вспомнили о Енике и начали приставать к матери,
чтобы она повела их к нему. Стоял ноябрь, нача­
лась слякоть, нечего было и думать о прогулках с
коляской. Пани Гана сперва постаралась встре­
титься с пани Бедржишкой на расстоянии. Но экран
молчал, никто не отзывался, было тихо и темно.
И вот однажды она взяла за руку Яну и отправи­
лась вместе с ней на разведку к пани Бедржишке в
домик «на курьих ножках». Она нарочно взяла с
собой именно Яничку. Пани Гане хотелось наконец
выяснить, что же произошло между детьми и поче­
му Ян обиделся. Главное подозрение падало на
Яну, потому что в тот несчастный момент именно
она сидела рядом с мальчиком. Уже не раз мать пыта­
лась склонить девочку к признанию. Однако Яничка,
13*

319

солгав в тот день, теперь уже боялась признать­
ся, зная, что лгать нехорошо. Ей и самой хотелось
покаяться, рассказать, что она натворила, она пони­
мала, что заслуживает наказания, но еще больше
ее страшило признаться во лжи.
Они подошли к вилле, окруженной большим
садом. Персиковые, миндальные и айвовые деревья
поднимали голые ветви к бесцветному небу; вода
в бассейне была спущена, дно его покрывали гни­
ющие листья, и на них лежал мертвый дрозд.
Пани Гана нажала кнопку у главного входа.
Дверь сама открылась. Они прошли по коридору
и очутились в вестибюле — во все комнаты были
открыты раздвижные двери; но всюду было безлюд­
но и пусто. Они вошли в комнату Еника. Глобус,
вложенная в парлофон лента, распахнутые дверцы
шкафов, гитара на стене — все осталось нетрону­
тым на своих местах, казалось, Ян вышел только
ненадолго и сейчас вернется. Но никто не возвра­
щался...
— Где же Еник, мама?
Пани Гана не знала, что ответить. Не было не
только Яна, но вообще никого. На полу лежало не­
запечатанное письмо, которое, очевидно, забыли
отправить. Пани Бедржишка писала своей сестре
Елене в Радотин:
Дорогая сестра!
Мы расстаемся с Тобой надолго, и кто знает, может
быть, и навсегда. Мы переезжаем в Одессу. Отчасти изва Вацлава и его проекта. Он собирается строить в Ялте
свои санатории «на курьих ножках». Но основная причи­
на отъезда — наш Ян. Слышала ли Ты о докторе Муркине Иване Павловиче, который вернул зрение человеку,
родившемуся с мертвыми глазами? Речь идет о гранича­
щей с чудом регенерации отмерших клеток зрительного
центра в мозгу. Я решила, не теряя ни минуты отпра­
виться с мальчиком к этой знаменитости. Представь себе,
дорогая, что еще есть надежда!
Мы все оставляем и летим! Если Тебя интересует
наша вилла, возьми ее себе! Может быть, Ты и отка­
жешься от такого подарка — я как бы слышу Твой голос,
что у Тебя и без нее довольно забот...
320

Но если Тебе не нужна вилла, то приди и выбери
себе хотя бы что-нибудь на память. Однако поторопись,
время не ждет, пожалей наши вещи! Особенно жалко
рояля, если он испортится. Это очень хороший инструмент.
Если он Тебе не нужен — у вас ведь есть своя «Лира» —
попроси кого-нибудь взять его. Не позабудь выбрать себе
что-либо из нашей фонотеки, в ней много замечательных
произведений
классической
и
современной
музыки.
А, впрочем, ленты не портятся, пусть себе отдыхают,
если они никому не понадобятся. Мы бросаем много хо­
роших и дорогих нашей памяти вещей, которые с тече­
нием времени будут приходить в ветхость,— мне жаль
их, но таков уж удел брошенных вещей...

Письмо было длинное, пани Гана не стала его
читать до конца. Она очень рассердилась на свою
приятельницу. С ее стороны было черной неблаго­
дарностью даже не прийти проститься!
— Мама, что написано в этом письме?
— Мать Еника пишет, что они уехали..
— И больше не вернутся?
— Ну и что же?
— Никогда?
— Кто знает? Мир так мал, а человек так
скор...
— И все здесь так и останется?
— Ну и пускай!
— Тогда я возьму себе что-нибудь на память,
мама...
— Попробуй только что-нибудь тронуть! Нас
никто не приглашал! — добавила она с горечью,
взяла Яну за руку и быстро вышла из дома. И ка­
залось, что озорной поступок и возникшее из-за
этого недоразумение между детьми навсегда оста­
нутся тайной.
Шли годы, три сестры-голубоглазки росли. К во­
семнадцати годам они закончили образование и
испытывали первые радости самостоятельной рабо­
ты. В них пробуждалось чувство гордости оттого,
что они нужны обществу, что они не лишние на
свете, что труд, который, собственно, должен был бы
321

приносить страдание, потому что только благодаря
труду человек получает право пользоваться всеми
земными благами, сам становится благом, самым
большим благом. Без работы человек перестал бы
быть человеком.
Гана стала инженером-геологом, специалистом
по подземной газификации угля и вышла замуж
тоже за работника геотехнической промышленно­
сти. Она чаще других сестер вслух вспоминала о
Яне. Когда они собирались у матери на вечерах
воспоминаний, Гана расспрашивала о нем, а иногда
приносила и новые вести. Вести бывали всегда
одни и те же: все по-старому Ян в Одессе, лежит
в глазной клинике, его лечат лучшие врачи, но
пока ничего не выходит...
Яна работала по распределению детского белья
и так и осталась легкомысленной хохотушкой. Не
было ничего легче, как рассмешить ее, и смех, по­
стоянно звучал в ней самой и вокруг нее. И толь­
ко на этих домашних «вечерах вздохов» она порой
приходила в уныние, и всякий раз, когда упомина­
ли имя Яна, ее охватывало беспокойство. Но она
прекрасно умела владеть собой и скрывать свою
тревогу. Она заключила дружбу с сотрудником со­
седнего автомобильного завода. Он работал масте­
ром на автоматической линии № 9, производящей
коленчатые валы, и нес ответственность за ее бес­
перебойный ход.
Аня стала камерной певицей. В ее больших го­
лубых глазах по-прежнему светилось удивление,
которое, появившись однажды еще в колыбели на
ее лице, казалось, так никогда и не погаснет.
У Ани всегда было много друзей, и, очевидно, как
раз поэтому она никак не могла выбрать себе среди
них ни одного настоящего.
Аня тоже с удовольствием посещала вечера вос­
поминаний, на которые раз в месяц приглашала па­
ни Гана всех своих детей, и они приходили, если
не были заняты. На каждом из таких вечеров их
всегда бывало не менее восьми — они сидели и
вспоминали свое детство. А если бы собрались все
двенадцать, то в большой детской не хватило бы
для них места на диване и в креслах. Из двена­
322

дцати детей было только три мальчика, остальные
все девочки. Голубоглазых было десять, и только
у одного мальчика и у одной девочки оказались
темные глаза. Настоящих блондинок было шесть,
среди них и наша тройня. У остальных волосы
были темнее, а последняя девочка и вовсе была
брюнетка.
Все дети были хорошего роста, не худые и не
толстые, никто из них никогда не хворал. Носовой
платок они носили в кармане скорее как память о
том времени, когда у людей от простуды текло из
носа. Все двенадцать были абсолютно здоровы,
впрочем, как и все остальные дети всех цветов
кожи и всех широт.
Таков был итог материнства пани Ганы.
По возрасту наша тройня занимала серединку
в этом детском коллективе и ввиду одновременного
появления на свет пользовалась особым вниманием
и расположением братьев и сестер.
В кругу своего многочисленного семейства, окру­
женная любовью и заботой детей, пани Гана вос­
станавливала силы. На пороге детской сыновья и
дочери оставляли свою взрослость и на этот вечер
снова становились детьми.
Открывались шкафы и ящики с игрушками, на­
ряжались куклы, вновь названные своими старыми
именами. В кукольных квартирах расставлялась
мебель, готовились кушанья для кукол, давались
представления в театре марионеток, читались дав­
но забытые стихи, вспоминались считалки, загады­
вались загадки.
В эти часы чудесного возвращения в царство
детства убеленная сединами пани Гана, сидя на
ковре, растроганно улыбалась тому, сколько у нее
детей и какие они все большие и замечательные,
один красивее другого, и потихоньку шептала их
имена.
Один из таких вечеров воспоминаний состоялся
у пани Ганы совершенно случайно. Однажды вече­
ром неожиданно прибежали к матери Гана и Аня,
а так как Яна жила пока еще дома, то произошла
встреча трех сестер, хотя заранее не было никакой
договоренности. Сразу же выяснилось, почему
323

вдруг возникла необходимость сейчас же собраться
им всем трем вместе. И мать поняла это.
Новое, самое последнее известие о Яне! Оно сва­
лилось совершенно неожиданно, как гром среди яс­
ного неба. В Прагу из Ленинграда приедет молодой
композитор Ян Брандейс, чтобы дирижировать
здесь оркестром, который будет исполнять его сим­
фонию «Я вижу!»
Это будет первая остановка в его турне по све­
ту. Портреты, опережая Яна, летели по проводам
и без проводов, его удивительная биография зани­
мала целые страницы в журналах и газетах. Сквозь
призму долгих лет сестры снова увидели светлозеленую волшебную комнату, которая поворачива­
лась вместе с солнцем, светло-кремовый блестящий
рояль с узкой клавиатурой для детской руки, вазу
с пионами, полочку с моделями кристаллов.
С неослабевающим вниманием сестры следили
за необыкновенной судьбой Яна. Отъезд в Одессу,
неожиданно вспыхнувшая надежда, а потом отча­
янная борьба за его глаза. Казалось, вся земля при­
нимала участие в этой борьбе за то, чтобы Ян ви­
дел. Можно было подумать, что у людей на свете
нет других забот, как только вернуть зрение одному
человеку.
После долгих лет попыток и неудач общими уси­
лиями избранного коллектива специалистов, при­
глашенных со всех концов света, все же удалось
вернуть ему зрение. Ян видел! И то, что он уви­
дел, он выразил в своей симфонии.
— На два миллиона человек — и только три
концерта! — возмущалась Гана.— Это же бесчело­
вечно! Это — вызов обществу! Это — оскорбление
для Праги!
Пани Гана старшая примирительно улыбнулась.
— Ну что ж, сядем к телевизору, как и осталь­
ные, кому не достанется билетов...
— Но я, я должна с ним поговорить! — восклик­
нула Гана.
— И я тоже! — добавила Аня так громко, что
пани Гана посмотрела на нее с удивлением.
— Тогда,— вспоминала о прошлом Ганичка,—
мы чем-то обидели его. Но кто из нас и чем? Это
324

известно только звездам! Тебе, Аня, он не захотел
подать руки, ты помнишь!
Глаза у Анички наполнились слезами, как буд­
то это случилось вчера, а не двенадцать лет назад.
— Зачем ты напоминаешь мне об этом?
— А почему ты сердишься? Разве ты сидела
тогда с ним рядом?
И они одновременно посмотрели на Яну, так
же, как и когда-то: Ганичка — испытующе, из-под
длинных ресниц, а Аня — недоуменно, широко от­
крыв глаза.
— Тебе нечего ему сказать, сестра? — спроси­
ла у Яны Гана, а в ее словах слышалось другое:
почему же ты молчишь? Почему наконец не про­
изнесешь облегчающее слово?
Яничка покраснела. Уже давно надо было сбро­
сить с себя это ненужное бремя, рассказать сест­
рам о своем прегрешении в детстве — они посмея­
лись бы над ним в три голоса; ведь чем дальше,
тем дороже и желаннее становились воспоминания
о Яне. Проходили годы — и Яне казалось, что ее
проступок бледнеет и что вообще уже не стоит го­
ворить о нем. Но, как ни странно, получилось со­
всем обратное! Она сказала неуверенно:
— О многом мне хотелось бы сказать ему,—
потом быстро добавила, как бы желая избежать не­
приятного вопроса:— А, впрочем, я думаю, что Ян
сам пригласит нас...
Аничка устремила на Яну полный зачарован­
ного удивления взгляд.
— Ты думаешь?
— Ну, конечно, — ответила она. — Ему будет
любопытно посмотреть, какими мы стали...
— Он уже давно забыл нас! — сказала Аня, рас­
тягивая слово «давно» прерывистым вздохом сожа­
ления.
— Не забыл! — уверенно проговорила Гана.
— Почему?
— Потому что мы тогда обидели его — такие
вещи не забываются! Он должен наконец сказать
нам, кто из нас это сделал и чем, собственно, мы
обидели его...
— Я его обидела! — вдруг закричала Яна и,
325

варившись в подушки, горько ваплакала. — Да! Да!
Это была я! — рыдала она.— Я обманывала, скры­
вала и теперь заслуживаю наказания! Пусть меня
отправят в лечебницу, только, пожалуйста, не му­
чайте меня больше!
Обе сестры разом бросились к ней и стали ее
утешать. Аня вытирала ей слезы платочком.
— Ну, наконец она выскочила — эта противная,
черная заноза, вонзившаяся в сердце...
— Ах ты, великая грешница! Как ты могла
молчать так долго!— целовала ее Ганичка.
— Я все время собиралась, всю жизнь собира­
лась сказать вам это, дорогие сестренки! Но у меня
не хватало смелости, я трусиха, боялась сказать,
что я лгунья. Двенадцать лет лгунья! Что теперь
будет со мной?
— Теперь готовься! В наказание тебе будут
рвать зубы! Двенадцать зубов, за каждый год по
зубу,— смеялась Гана.
— Ой, ой, ой! Я выхожу замуж, пожалейте
меня!..
Они стали шутить, стали смеяться — да, они
простили ей, все было забыто.
Яна не ошиблась — сестры получили приглаше­
ние на концерт. На билетах, в уголке каждого из
них, было карандашом написано: Гана, Яна, Аня.
На четвертом стояло: Для пани Ганы от Бедржишки.
Взмах дирижерской палочки: «Начинаем!» —
и ворота открылись. Один за другим пробуждаются
дремавшие инструменты. Все присутствующие на
концерте знают о судьбе Яна. С затаенным дыха­
нием они вслушиваются в задумчивое повествова­
ние альтов о первых шагах ребенка в мире, в ко­
тором погасли все огни и где не светит солнце.
Первая часть симфонии рассказывает о блужданиях
слепого мальчика в темноте, как в заколдованном
кругу. Но эта тьма добрая, ее не нужно бояться.
Всегда где-то поблизости в нужную минуту раз­
дается нежный голос, который зовется «мать». Этот
голос можно даже ощутить, он теплый и мягкий,
он может взять тебя на руки. Если ты его позо­
326

вешь, он моментально откуда-то отзывается. Если
ты идешь, он превращается в руку, которая ведет
тебя в темноте; в нее можно броситься — с тобой
ничего не случится, темнота расступится, темнота
не причинит зла...
Но уже в первой части проскальзывают нотки
странного, зловещего предчувствия. Т ревога все
возрастает по мере того, как мальчик растет.
И вдруг она прорывается в трагическое, потрясшее
все его существо сознание, что где-то есть солнце,
что мир полон света и красок, что темноты нет, что
темнота только в нем и вокруг него. А потом насту­
пает период мучительного умственного созревания,
возмущения и примирения и, наконец, страшное
умудрение ребенка.
В начале второй части раздается детский голо­
сок флейты — такой наивный и радостный, он дол­
го шаловливо порхает и спрашивает, а другой, не­
много задумчивый голос ему отвечает. Гана мечта­
тельно улыбается далекому прошлому. Первый го­
лосок — это, очевидно, ее голос. Ведь вся эта часть
называется «Три голоса», но с тем же успехом ее
можно было бы назвать «Три сестры». Кто мог
предполагать тогда, что они оставят в его жизни
такой глубокий след? С трепещущим сердцем вслу­
шивалась Гана в музыку давней встречи.
Вдруг она вспомнила, как тогда невольно оби­
дела его, как проскользнула у него под рукой, ког­
да он протягивал ей красный пион, как она крик­
нула ему: «Ну-ка, поймай меня!..»
Теперь она сгорала от стыда, кровь бросилась
ей в лицо. Да, он вправе обвинять и жаловаться,
вот сейчас, сейчас, наверное, прозвучит обида сле­
пого мальчика — все повернутся к ней в недоуме­
нии: что ты наделала, как ты могла!.. И Гана, по­
краснев до корней волос, сожмется и заплачет...
Но ничего похожего не прозвучало, оба голо­
са — его и ее — переплетаются в щебетании флейт,
дружно разговаривают, шаловливо поддразнивая
друг друга. Ганичка в душе ликовала: «Простил!
Простил!»
Затем к ее голосочку присоединились два дру­
гих. Сидя между Яной и Аней, Гана почувствовала,
327

как с двух сторон они пожимают ей руки. Она от­
ветила таким же пожатием — сестры поняли друг
друга...
Три ручейка, пробившись из одного источника,
радостно запели, перекликаясь, сливаясь воедино,
такие одинаковые и в то же время все разные. Три
голоса, три оттенка, три мотива: Ганин — серьез­
ный и рассудительный, Янин — шаловливый и, на­
конец, Анин — тонкий и нежный; в нем, как эхо,
прозвучала «Колыбельная», которую Аня тогда
пела ему во время их посещения — о звезды на
небе, как давно это было!
Потом этот же мотив переходит от флейт к роя­
лю. Правильно, вспомнила Аня. Ведь я тогда не
знала конца песни и за рояль сел Ян. А мелодия
переходила от инструмента к инструменту, и каж ­
дый раз ее исполнение чем-нибудь отличалось от
предыдущего, хотя это и была все та же «Колы­
бельная», но казалось, что ее уже поет другая мать,
из другой части света и другому ребенку.
Но вот в спокойную веселую мелодию флейт и
скрипок, кларнетов и альтов ворвался фальшивый
тон. «Начинается», — сказали друг другу сестры по­
жатием рук. Да, так оно и было тогда, когда Яна
своей шалостью первый раз задела мальчика, как
назойливая муха. Но скрипки и альты снова запе­
ли, и опять над головками детей воцарилось мирное
спокойствие.
Но — о ужас! — вот раздался зловещий, глухой
звук бас-клариета, в нем слышатся напряженность
и предостережение — сообщение о появлении врага,
чей-то голос словно предупреждает из темноты: бе­
регись! Это Яна повторила свою проделку — и
мальчик на этот раз насторожился.
Гана слушала теперь спокойно, ее злая шутка
с пионом была, как видно, прощена, раз Ян ни од­
ним звуком не вспомнил о ней. Но Гана ужасну­
лась, услышав «Когда это началось»; она поняла,
какое сильное впечатление произвело это на Яна
в детстве. Она никак не предполагала, что Янины
шуточки продолжаются и что они так глубоко
потрясут Яна.
328

Аня с упоением отдавалась во власть музыки,
ей казалось, что она переходит из объятий одного
инструмента в объятия другого. А когда раздался
первый звук «Колыбельной», она подумала, что это
случайно, но потом она ясно услышала мотив пе­
сенки «Куда ты летишь, птичка-человек?» Сомне­
ний не было. Это ее песенка, он вспомнил о ней,
захлебывалась она от счастья и благодарности. Но
раздавшаяся вслед за этим глухая, зловещая му­
зыка повергла ее в отчаяние: значит, Ян все еще
думает, что это она его обидела. Ей стало больно
до слез, хотелось крикнуть дирижеру: «Это была
не я!»
Как наказания, ждала Яна кульминационного
момента этой музыкальной картины. А когда про­
звучало обвинение против озорницы, Яна тихонько
заплакала. А когда Ян стал рассказывать, как он
схватил ее за руку, словно преступницу, когда в
звуках бас-кларнета он выразил все свое мучитель­
ное недоумение и отчаяние, что на свете есть такой
человек, который может издеваться над слепым,
Яна пришла в ужас от своего поступка. Она готова
была провалиться сквозь землю от стыда — в голо­
ве у нее блеснула мысль, что она совершила что-то
страшное, непоправимое, что теперь она больше не
имеет права на радость, что вся ее жизнь будет
заклеймена тем проступком: каждый день, каждый
шаг, каждый удар ее сердца. «Конец, конец все­
му,— рыдала она вместе со скрипками и виолонче­
лями, — навсегда закатилось для меня солнце
счастья». А обвинительная музыка все продолжа­
лась, и казалось, ей не будет конца: слышались
все более горькие жалобы, и все глубже растравля­
лись старые раны — нет, больше не хватает сил
перенести все это...
У Яны потемнело в глазах, зал покачнулся и
провалился во мрак.
Сестры моментально пришли ей на помощь —
достаточно было нескольких капель эфира на пла­
ток. Никто вокруг и не заметил ничего. А когда
Яна пришла в себя, оркестр играл уже совсем
другое.
329

— Третья часть! — ободряюще прошептала Га­
на, как бы желая сказать, что бояться уже нече­
го.— Ж изнь Яиа в Одессе.
Теперь музыка не причиняла Яне боли, хотя
автор и отразил в ней еще более мучительный пе­
риод своей жизни. В ней переплетались два основ­
ных мотива — отчаяния и надежды.
Вначале легкомысленная вера, что все пойдет
гладко, а потом недели, месяцы и годы тщетных
Попыток и мучительных операций, нескончаемый
ряд неудач, когда врачи лишь пожимали плечами,
и страшные, самые черные в его жизни дни, когда
пани Бедржишка старалась всячески подготовить
мальчика, уговаривала смириться со своей судь­
бой, оставить все надежды — и она сумела найти
такие слова!
«Не отступлюсь!)) — кричали трубы и кларнета-пистоны. «Солнце или смерть!» — объявляли охот­
ничьи роги и тромбоны. Без глаз нет жизни! —
И новые попытки, новые надежды — и вот на один
только миг в мозгу что-то произошло; мгновенная
вспышка — и снова мрак; часть темноты посветле­
ла, из черной превратилась в серую и желтоватую,
как лампочка под потолком в прачечной, когда из
котла валит пар. А потом снова все погасло и спус­
тилась тьма, еще более густая.
— Довольно! Довольно! — скулят фаготы. Надо
оставить мозг в покое, человек умрет или лишится
рассудка. — А кларнеты издеваются над тщет­
ностью человеческих усилий — конец всему, конец
всему...
Но его страстная мечта и стремление увидеть
свет преодолели все кризисы, все неудачи — им
нельзя было не внять. Вернуть Яну зрение стало
делом чести для всей планеты. Он был единствен­
ным незрячим человеком в мире, и весь мир заго­
релся честолюбивым желанием сделать невозмож­
ное — дать человеку новые глаза. Ян своим упорст­
вом добился цели. Третья часть заканчивается.
У Яна уже есть глаза, но они еще завязаны чер­
ной повязкой — это последняя полоска темноты пе­
ред его глазами.
Повязка падает.
330

Ян осматривается в полумраке и ничего не по­
нимает. Как в дымке, видит он лица врачей и сес­
тер — первое зрительное восприятие людей и пред­
метов...
Он замирает от изумления и немого восторга.
Но, как ни странно, звучат и тревожные нотки.
Возможно ли такое счастье? Не слишком ли его
много для одного человеческого сердца? Выдержит
ли оно, не разорвется ли от такого счастья? Не ис­
чезнет ли все опять, как фата-моргана?
Начинается четвертая, последняя часть симфо­
нии. Всю силу своей страсти Ян приберег для нее.
И теперь он дал ей свободу. Словно у него внезап­
но открылись глаза, но не в полумраке больничной
палаты со спущенными жалюзи, а в светлой ком­
нате с распахнутыми окнами, в которые льются яр­
кие лучи солнца. Вот он стоит на самом высоком
здании города и обозревает все кругом. Все его ор­
ганы чувств — слух и обоняние, вкус и осязание —
торжественно и церемонно передают скипетр Зре­
нию, царю всех органов чувств человека. Зрению,
перед которым предстало солнце...
Ян старался передать в музыке это первое изум­
ление, первый, самый острый, потрясающий момент,
когда темнота исчезла и уступила место свету.
Свету — антиподу тьмы.
Вот они — краски, тени, формы; вот как выгля­
дит человек среди светлого дня. Вот что значит
день и пространство!
Лицо человека! Это — самое поразительное из
всего. Вот каков он, создатель всего — своего оби­
талища, этого продуманного рая на земле, изобре­
тенного умом и построенного из камня, стали, стек­
ла и других материалов, которые скрыты в недрах
земли и в море.
Но как все это построено? Чем все это сделано?
Откуда появились эти предметы, более совершенные
и прекрасные, чем цветы в природе? Ян давно уже
знает, что все это — дело рук человеческих, но он
никогда их раньше не видел, он видит их впервые.
И Ян заставляет все инструменты своего оркестра
вместе с ним переживать восторг от первого созер­
цания их. Так вот они какие, эти руки человека!
331

Однако Ян передает в музыке не только свой
восторг от того, что он увидел человеческие руки.
В звуках он хочет выразить радость и счастье, кото­
рые доставляет ему тот простой факт, что вообще
у человека есть руки! И у меня, и у тебя, и у всех
нас, у каждого человека имеются такие же руки с
пятью пальцами, ни одним больше и ни одним мень­
ше. А каждый палец — это новые прекрасные тво­
рения, которые были или будут созданы, и, чем
больше рук, тем больше творений будет создано...
«Земля человека» — так назвал Ян последнюю
часть своей симфонии. В ней звучит не только эго­
истическая радость слепого, который внезапно про­
зрел и впервые посмотрел из окна, но и торжест­
венная песнь радости и благодарности «Крылатого»
человека, который парит над землей и поет. И все
же и в этом торжественном гимне слышится мотив
удивления, восхищения и юношеского упоения, в
нем еще чувствуется налет от первого, неискушен­
ного знакомства с миром, словно только сегодня
утром и именно в таком виде этот мир вышел из рук
преобразователей природы и творцов материальных
благ. В нем возникали видения зеленых городов с
театрами и стадионами, галереями и парками, с
белыми дворцами, в которых живут создатели элек­
тростанций и стихов, автоматических линий и сим­
фоний, реактивных воздушных кораблей, статуй и
картин...
Эта часть симфонии прославляла человека и его
творения. Человек постоянно преумножает и совер­
шенствует созданные им богатства, которые в свою
очередь способствуют росту человека. Но где взять
инструменты для оркестра, чтобы выразить это
чудо взаимного дополнения и постоянного перерас­
тания? Человек и то, что им создано, казалось бы,
уже достигли своего совершенства, можно подумать,
что это уже предел, который нельзя перейти, и тем
не менее они продолжают перегонять друг друга...
Ян ввел в оркестр голос человека, включив в
свою симфонию мужской и женский хоры. Таким
образом Ян нашел наконец возможность выразить
связь человека с его творением — гармонию и про­
тиворечие между ними. Голоса и инструменты то
332

звучали отдельно друг от друга, то сливались во­
едино, опережали друг друга, соревновались, гре­
мели, переливаясь, как морской прибой. В челове­
ческих голосах, казалось, слышались извечное бес­
покойство творцов, радость исканий и открытий,
врожденное стремление рук ощущать и преобразо­
вывать материю и творческое горение ума...
А игра инструментов вызывала представление
о том, что уже создано человеком. В ней слышались
звуки колоколов, свистков, сирен и других творений
его рук и ума. А в конце симфонии голоса хора и
звуки инструментов слились в одном величествен­
ном хорале, в котором звучали радость, восторг и
благодарность за то, что и он человек, что и у него
есть глаза, которыми он увидел солнце, и звезды,
и родную планету, и что эта планета и есть Земля
человека — обиталище всемогущих людей. Эти лю­
ди вырвали его из тьмы, дали ему глаза согласно
наивысшему закону человечества, который гласит,
что каждый человек имеет право на счастье...
Они стояли все три перед ним — Гана, Яна и
Аня. Они видели его двенадцать лет назад, а Ян
видел их сейчас впервые. Он переводил взгляд с
одной на другую, качал головой, стараясь решиться
на что-то. Сестры были удивлены не менее, чем он.
Ян совершенно изменился. Его глаза, темные и глу­
бокие, как-то по-особенному блестели; но этот блеск
не был отражением внешнего мира — он исходил
откуда-то изнутри и был похож скорее на сияние.
Сколько ему может быть лет? Нет и двадцати! Но,
несмотря на молодость, по выражению его лица
было видно, что он познал то, чего почти никто из
современных людей не знает,— боль.
— Так это вы — три сестры! — начал он, когда
они пришли к нему в номер.— Нет, не называйте
себя — я хочу сам! По голосу! Скажите каж дая три
слова!
— Я скажу вам больше,— мечтательно произ­
несла Гана.— Вы спросили меня в тот раз, видно
ли рояль, если он черный, и сияет ли человек так
же, как сияет звезда...
333

— Сияет, в самом деле, сияет! — воскликнул
Ян.— Вы не верите? Я вижу это сияние, у меня
еще сохранились такие детские глаза — я вижу и
то, что вы уже давно не воспринимаете...
Потом он встал, сделал несколько шагов к вазе,
стоявшей на столике для цветов. Среди других цве­
тов в пей были и красные пионы, как будто пред­
назначенные специально для того, чтобы он мог
дать Гане один из них.
— Вы помните?
— Как вы его тогда бросили в угол? Да разве
я могла бы забыть об этом! Там, в зале, я бледнела
от страха, что вы при всех надерете мне уши, а вы
мне простили,— сказала Гана, взяв пион. Чтобы
скрыть свое смущение, она показала на сестер.—
Гану вы узнали, остаются еще Аня и Яна...
Ян долго всматривался в лица Яны и Ани. Он
был, по-видимому, чем-то удивлен, чего-то не пони­
мал. Наконец он решился. Показав пальцем на сми­
ренное лицо Яны, он уверенно произнес:
— Аня!
Она покачала головой и виновато прошептала:
— Яна...
— Так значит, — в недоумении воскликнул
он, — значит, тогда это были вы?
— Да, я! — сокрушенно сказала она, и слезы
брызнули у нее из глаз.— Аня тогда сидела с краю...
— Зачем вы ее мучите? — заступилась за нее
Гана и обняла сестру.— Довольно она уже настра­
далась из-за этого! Она уже отбыла свое нака­
зание!
— Нет,— возразила Я на.— Наказание продол­
жается и будет продолжаться. Мой проступок будет
вспоминаться каждый раз, когда бы и где бы
ни исполняли вашу симфонию. Но так и должно
быть. Никогда не смоется обида, которую я нанесла
вам. Ваши гобои и охотничьи роги не простят
мне...
— Что вы, Яна! — перебил ее Ян с упреком в
голосе.— Ведь я прощаю вам, уже в конце третьей
части я все вам прощаю; весь финал третьей час­
ти — это одно всеобщее прощение. Разве вы не
слышали?
334

— Финал она
не слышала, — ответила за
нее Гана. — Мы тогда как раз приводили ее в чув­
ство...
— Ну, а вся последняя часть, четвертая,-—раз­
ве вы не радовались вместе со мной? Разве я давно
не простил бы вам, если бы вообще было что про­
щать? Только благодарить и благословлять весь мир
и вас, Яна, так как и вы относитесь к его красоте,
к моему счастью...
Он подошел к ней, взял за обе руки и крепко
прижал их к себе. Яна вдруг громко рассмеялась
сквозь слезы. Смех зазвучал так облегченно и без­
заботно, словно с нее свалилось тяжелое бремя и
она поднялась ввысь.
Только Аня молчала до сих пор. На ее лице за­
стыло печальное удивление. Как все это было две­
надцать лет назад? Она старалась изо всех сил
припомнить.
Виновата была сестра, а не я. А теперь слова
Яна как бы вознесли Яну, она чувствует себя поль­
щенной и вознагражденной за что-то и поэтому вы­
глядит такой счастливой.
А Гана, она тоже в чем-то провинилась перед
ним, но скрывала это, святоша! Никогда она нам
ничего не скажет — и еще получила за это от него
красный пион. Что означает для них этот цветок?
О чем Ян напомнил ей этим? В знак чего он пода­
рил его Гане?
Ане кажется, что только она одна осталась здесь
ни при чем. А если и не совсем так, то, во всяком
случае, она отошла на последний план. Он назвал
ее имя, сказал «Аня», но только потому, что вспом­
нил свою обиду; он не узнал ее по лицу, спутал с
Яной, и это больше всего огорчило ее.
Однако уже несколько минут Ян незаметно
наблюдал за ней. А потом прямо взглянул ей
в глаза:
— Аня, моя колыбельная! — улыбнулся он.—
Вас я оставил на конец!
Обе сестры обрадованно посмотрели на Аню. Они
понимали ее нетерпение. Ведь она одна ни в чем
не виновата перед ним!
335

— И все же вы не узнали меня! — упрекнула
его Аня.
— Не узнал,— согласился он.— Не сердитесь на
мои глаза. Они хоть и видят невидимое сияние, но
еще такие неразумные! Они смотрят на все с удив­
лением и на вас тоже, Аня! Но вы не волнуйтесь!
Только теперь я многое осмысливаю и увязываю —
ваш голос с вашим лицом. Пожалуй, таким именно
я и представлял себе его, почти таким! Поэтому я
ничего не понимал, терялся в догадках и жаловал­
ся на свою судьбу. Я был болезненно чувствитель­
ным, мнительным и обидчивым, говорят,
что
все слепые были такими! Ваш голос и эта невин­
ная выходка казались мне совершенно несовмести­
мыми. Загадка этого противоречия мучила меня и
разжигала мое любопытство до тех пор, пока я не
вывернулся из нее, как змея, сбрасывающая с себя
старую кожу. Вся третья часть симфонии — это моя
змеиная кожа. Но ваш голосок, Аничка, удивленно
поющий «Куда ты летишь, птичка-человек», одер­
жал во мне победу! А вся последняя часть, А ня,—
ведь это же не что иное, как вариации на тот же
мотив удивления миром. Вы удивляетесь ему от
самого своего рождения. И я тоже от своего рожде­
ния, потому что я вторично родился!
Аня слушала как зачарованная, и ее широко от­
крытые голубые глаза и в самом деле выражали
детское изумление.
— Да, да, вы правы! — растерянно говорила она,
скорее отвечая самой себе, чем ему.
— Вы еще поете? — неожиданно спросил он.
— Я певица!
— Оперная?
— О нет! Я пою только то, что мне хочется и
когда у меня есть настроение!
— А как вам понравился наш хор?
— Это должно быть прекрасно, — вздохнула
она,—петь вместе с вами «Песнь человека»!
— А вы не хотели бы ездить и петь?
— Этим я как раз и занимаюсь...
— Так поступайте к нам в женский хор!
— Но разве я могла бы? — прошептала Аня, и
глаза ее затуманились от слез радости.
336

— Мы летим самолетом на запад, в Милан,
Марсель, Барселону, Мадрид, Лиссабон. А потом
через эту лоханку с водой в Африку...
— И я, и я тоже...
— И вы полетите с нами, Аня! Мы будем вмес­
те удивляться и вместе любить...
— Д а,— медленно произнесла она. Ее глаза ши­
роко открылись. Казалось, никогда они не были та­
кими удивленными.

Я открываю неведомую страну, которую отделя­
ют от нас сотни и сотни лет. Но и столетия состоят
из секунд. Я хочу сказать этим, что и выдуманная
страна, как бы далеко она ни находилась от нас,
приближается к нам так же, как и мы приближа­
емся к ней, поднимаясь по лестнице времени...
Каким будет человек будущего? Как и в чем он
будет отличаться от современного человека? Где
искать образец? Разве взять мерилом времени исто­
рию? Проследить, насколько мы лучше наших пред­
ков? Как развивался характер человека, его мораль,
его обычаи? Каким жалким кажется нам пан Броучек * по сравнению с гуситскими воинами! Совер­
шенно очевидно, что в данном случае время не
имеет значения, столетия не оказали никакого влия­
ния. Капитал развратил человечество!
Это проклятие еще до сих пор довлеет над нами,
хотя гнездо его и продезинфицировано. Человек на­
ших дней представляется мне выздоравливающим
после тяжелой болезни. У него все еще есть склон­
ности и предрасположение к прежним порокам, но
он поправляется и с каждым годом будет становить­
ся все лучше и лучше.
И у героев моих рассказов есть еще свои мо­
ральные синяки и ссадины. Это — уже не лицеме­
рие и не подлость, не измена, и не корыстолюбие, и
не коварство; эти пороки, позорящие имя человека,
будут забыты навсегда, как будто их никогда и не
337

было. Но мой Ф раня ленив и свою леность пы­
тается выставить как добродетель. Мартина с кап­
лей яда в крови обуревает ревность, старая как мир.
А мой Петя — герой грядущих веков — колеблется
между чувствами долга и любви. Яна солгала, и
долгие годы эта заноза сидит под ногтем нарываю­
щего пальца. Люди и в будущем будут наивными
и сумасбродными, взбалмошными и трусливыми,
разборчивыми в еде, хвастливыми и болтливыми и
не знаю еще какими.
Многие скажут: «Этот рассказ лучше, а тот ху­
же». Иначе и быть не может. Все рассказы могут
быть хорошими или все — плохими, но один из них
обязательно будет самым хорошим, а другой — са­
мым плохим. Правы окажутся те, кто утверждал,
что все будет не так, а совсем иначе. Я и сам не
знаю этого... Может быть, я рискнул вступить на
неведомый материк несколько преждевременно.
О том, какими будут люди будущего, можно только
фантазировать. Но пришло ли уже время реально
представить себе их? В самом деле, гораздо легче
предсказать, каким будет звездное небо через тыся­
чу лет, чем сказать, каким будет человек завтра!
Поэтому я искал прототипы своих героев среди
наших современников, чтобы мои герои твердо
стояли на этой земле, земля будет все та же, таким
же будет и расположение звезд над головой, только
стрелка на часах вечности продвинется немного
вперед...

Несколько раз я брал разбег для романа, и
каждый раз у меня выходил рассказ. Но совесть у
меня чиста: я всегда вовремя останавливался.
Я мог бы сказать: герои выдохлись. Но зачем все
сваливать на героев?
* Пан Броучек — герой сатирической повести Сватоплука Чеха «Путешествие пана Броучка в пятнадцатое
столетие».
331

Еще несколько лет назад мне приснился сон о
воздушном корабле, как он плывет к Светлому Зав­
тра. Но сон — лишь хаос, хотя в нем и содержатся
творческие элементы. Он возникает, когда хозяина
нет дома... Но ему можно придать более совершен­
ную форму. Из хаоса создать нечто. Уже давно я
написал рассказ на основании того сна. Рассказ ле­
жит передо мной, и я не знаю: включать — не вклю­
чать его? В нем есть все недостатки первого опыта.
Можно было бы назвать его «Воздушный корабль
ангелов». Эго же первая ласточка! Включить!

СОН

О В О З Д У Ш Н О М

К О Р А Б Л Е

громный и серебристый, из мрака
выплыл воздушный корабль с
красной звездой па выпуклой гру­
ди. На бортах его яркими зелены­
ми буквами написапо: К а н и к у л ы . Целые стаи
спортсменов на крыльях и в небольших разноцвет­
ных самолетах сопровождают его, кружатся над
ним и под ним, напоминая маленьких рыбок, кото­
рые всегда следуют за большой рыбой. Летуны при­
ветствуют корабль и желают ему в пути «много
счастья и солнца!»
Под голубым небосводом продолговатый корабль
сливается с летним полднем, являясь как бы неотъ­
емлемой частью этого времени дня и года; он не
менее прекрасен, чем облака, образующиеся вокруг
него и затем превращающиеся в бело-голубое
ничто.
На этом небесном судне было три палубы, одна
над другой,— первая, вторая и третья. Одинаково
роскошные, они отличались между собой только
340

расположением да нумерацией. Удобство их заклю­
чалось в изящной простоте, а роскошь — в смелости
линий подвесных площадок, повисших в воздухе на
головокружительной высоте. Корабль походит на
плывущую наблюдательную башню с галереями в
три этажа; по ним можно идти в одном направле­
нии и прийти на то же самое место, затратив
столько же времени, сколько необходимо для того,
чтобы обойти беговую дорожку на самом большом
стадионе.
Мы летим на восток. Моторы тихо трещат, слов­
но цикады в жнивье. Крошечные самолеты и кры­
латые исчезают один за другим, и понемногу мы
теряем их из виду.
Вокруг бассейна в эту пору царит тишина. Ж ен­
щины в купальных халатах и часть мужчин, полу­
обнаженных, с расслабленными мускулами под за­
горелой кожей, дремлют в креслах, другие развле­
каются в залах для игр или на кортах, или же про­
гуливаются и беседуют; высота придает их речи
легкость и возвышенность.
Среди пассажиров находится воздушный ны­
ряльщик Вацлав, награжденный орденом Отваги; он
летает на своих крыльях лучше птицы; ему ничего
не стоит поймать па лету жемчужину, брошенную
с палубы. Здесь и мастер максимальных глубин
геолог Петр — ему сто двенадцать лет,— который
при геологической разведке под моравской про­
пастью пробурил самую глубокую скважину в нед­
ра земли. Здесь и Адам, один из первых, кто побы­
вал на Луне. Здесь и мастер высоких урожаев хлоп­
ка Антонин, который в этот момент как раз смотрит
через полевой бинокль на землю.
Как прекрасна земля, которую он видит! Золо­
тые квадраты и прямоугольники, обрамленные синезеленым бордюром лесов, извилины реки, напомина­
ющей заплетенную из серебряных волос косу, в ко­
торую воткнуты гребешки плотин. Капилляры
водных трасс и каналов, заросли хмеля на холмах,
сады, виноградники. Ослепительный блеск озера,
обузданного бесконечной плотиной, на берегу озе­
ра кажущийся безлюдным белый город, погружен­
ный в глубокое молчание.
341

— Вон, вон! — показывает Антонин.— Это наш
агрогород! А вон там на небе — ты видишь ту
огромную лейку? Она поливает хлопковые поля, а
потом мы будем собирать урожай...
— Ну, этот хлопок ты собирать уже не будешь,
разве что на расстоянии,— шутит диспетчер Ян.
Сидя в своей кабине и нажимая кнопки ( а их не
больше, чем пуговиц у него на рубаш ке), он управ­
ляет всей дневной добычей оловянного рудника.
— Там!
И стройная девушка в широкой соломенной
шляпе навела свой биноколь в ту сторону. Это
Аничка, воспитательница в детском саду; по сре­
дам она, кроме того, работает стюардессой на воз­
душном корабле, а также участвует в спектаклях
и танцует в судовом ансамбле на радость себе и
экипажу.
— Вон там! — показывает она пальцем вниз,
будто все, что она видит, происходит лишь в не­
скольких шагах от них.— Твой дождь, Тоник, льет­
ся на спортивную площадку в виде сплошных ра­
дужных струй. Посмотри на тех карапузиков, они,
точно жеребята, ловят капли раскрытыми роти­
ками...
Антонин быстро подходит к огромному биноклю,
установленному на штативе.
— Они машут нам рубашонками! — растроганно
говорит он и вдруг разражается бранью: — Черт
возьми! Двое там дерутся! Сейчас же прекратите,
ребята! — Антонин отталкивает бинокль, словно он
мешает ему, и сам улыбается обману зрения.
— Теперь на свете еще только, то есть уже
только, дети дерутся! — отмечает Аничка и издали
посылает им свою улыбку, всепонимающую улыб­
ку воспитательницы вот таких малышей...
Наступила ночь, мягкая и нежная, как бархат,
утканный золотыми звездами. Аничка не может ус­
нуть. Она выходит на палубу. На корме, в уголоч­
ке, она находит свободную кушетку. Две голубые
занавески по ее бокам слабо раздуваются от легкого
ветерка.
Аничка ложится. Она лежит, подняв подбородок
вверх, раскинув руки, похожая па большого ребенка.
342

Девушка вспоминает о своем любимом и о таких
же вот звездах, под которыми родилась их робкая
любовь, о его глазах, в глубине которых она с за­
таенным дыханием прочитала, что ее еще что-то
ожидает и что именно это будет самым важпым и
самым изумительным из всего того, что таит в себе
человеческое тело. Что чудеса совершаются не только
вокруг нас, но и в нас самих, и они-то и есть самые
прекрасные. Что единственное и настоящее счастье
в этом мире может дать человеку только человек.
Ее Павел — один из строителей обсерватории на
горе Братства, купол которой в ясную погоду ви­
ден даже в Градце *! Такой же робкий, как и она,
он все знает и все понимает, кроме женщин. Он
прошел вдоль и поперек все части света, и только
этой страны еще не знает. Это таинственный остров,
который лежит перед ним, и он боится открыть его.
Их руки сплетаются, их губы жаждут слиться в
поцелуе, но до сих пор они ни разу не поцелова­
лись — вот какая это любовь! Павел такой же не­
порочный, как и она. И, если он когда-нибудь сор­
вет этот цветок, то он и себя сорвет!
Ей вспомнился закат солнца, который она на­
блюдала, сидя рядом с любимым. Как это было изу­
мительно, каким мощным порывом были объяты
его тело и душа, какие струны зазвучали в нем,
куда он вознесся со своими планами; а потом он
улетел, и все закаты солнца поблекли и погасли...
Так грезила Аничка с закрытыми глазами.
И вдруг она вздрогнула от неожиданного толчка.
Что-то мягкое, шелковистое упало ей на глаза, чер­
ный мешок мрака навалился на грудь, и в этот мо­
мент она почувствовала на своих губах чье-то
горячее прикосновение. Она хотела кричать и не мог­
ла. Хотела кусаться, драться, выплюнуть эти дер­
зкие уста, но, прежде чем она опомнилась, все ис­
чезло. Но это была не галлюцинация, это был по­
целуй кого-то чужого, продолжавшийся одно лишь
мгновение. Аничка вспомнила Павла и с ужасом
поняла, что все кончено. Она чувствовала, что изо
рта у нее льется кровь...
* Градец — город в Чехии.
343

Девушка стала звать на помощь. Раздались тре­
вожные звуки сирены.
Проснулись спавшие пассажиры и выбежали из
своих кают. Они нашли ее потрясенной и подав­
ленной, лицо она закрыла всеми десятью пальцами,
из-под которых текли слезы. Антонин взял Аничку
за руку, стараясь заглянуть ей в лицо. Но она вы­
рвалась и, прежде чем он мог помешать ей, вскочи­
ла на перила и бросилась вниз.
— Ныряльщик! — закричало в одно и то же
время несколько голосов, но в этом крике о помощи
не было надобности. Стройный, худощавый юноша
уже застегивал свой комбинезон с крыльями. Задер­
жавшись на короткий миг на перилах, он вытянул
вперед руки и скользнул вниз головой в воздушное
пространство. Световая рука прожектора опусти­
лась глубоко в темноту и нащупала на дне светлую
точку. За ней следом и бросился стремглав ныряль­
щик Вацлав, как альбатрос за своей добычей...
Все пассажиры сошлись на том, что человеку,
совершившему такое преступление, нет места в их
обществе. Никто не требует его признания, никто
не интересуется его именем. Для всех было бы тя­
гостно и невыносимо смотреть ему в лицо. Как
только стемнеет, пусть он использует свой пара­
шют...
Так он и сделал: ночью он исчез тихо и неза­
метно, свидетелей его ухода не было, его имя не
было произнесено. На следующее утро, когда пас­
сажиры обменивались пожеланиями счастья и ра­
дости в новом дне, на одного человека стало мень­
ше — вот и все...
За развевающимися бледно-голубыми шелковы­
ми занавесками снова звучат музыка и пение, время
от времени слышатся удары гонга, пиршественные
залы заполняются народом. У всех пассажиров лег­
ко и весело на душе, их взаимоотношения испол­
нены неизъяснимой нежности, благодарности и
гордости. После того как с корабля был сброшен
живой балласт, их сердца, ликуя от радости, воз­
неслись еще выше. Они окружают Аничку внима­
344

нием и нежной заботой. А она утверждает, что дав­
но уже простила его. Своим уходом он искупил
вину. Все-таки он был человек!
Солнце спускается к западу и окунает легкие
облака в розовый сок. Плавно несется воздушный
корабль. Курс — на восток: через Москву в Пекин.
Небо отливает перламутром, глубины грустят в
предчувствии тьмы. Наступает вечер, сгущаются
сумерки, огненные глаза рефлекторов сверлят тем­
ноту. На корабле начинаются игры, пение и хоро­
воды, рассыпаются огни фейерверка, до ночи зву­
чат смех и веселье. И вдруг зазвонили колокола.
Ревут мегафоны:
— Смотрите на восток!
Все бросились на палубу. На востоке загорелось
сияние, как будто перед восходом полуночного сол­
нца. И внезапно перед изумленными взорами пас­
сажиров появляется в темноте огненный колосс,
чудесное небесное тело. Это Комета с красной звез­
дой на челе, ее массивный хвост сверкает, как
звездное небо.
Но вот пылающая оболочка меркнет, сияние ис­
чезает, видны лишь ряды освещенных окон, а над
ними огненная надпись «Пушкин». С пролетающего
корабля доносится музыка, словно он сам является
огромным музыкальным инструментом.
— Он бы нас заглотил целиком, даже после
ужина,— одобрительно сказал штурман, а поваре­
нок считает:
— Одна, две, три... восемь палуб!
Голоса, которые радионы передают с палубы на
палубу, скрещиваются:
— Здравствуйте, товарищи! Куда? Куда?.. —
приветствует по-русски голос нашего капитана Блажея, испытанного аэронавта, который с юных лет
живет в воздушных просторах.
— Да так! Немного погулять по свету,— из
вежливости по-чешски отвечает гулкий голос, слов­
но отлитый из меди.
— Много солнца и счастья! — передают с наше­
го корабля приветствие, принятое у всех аэронав­
тов. А советское судно отвечает:
— Привет
пятиконечной
звезде
Кремля —
345

пусть она вечно сияет — и всем, кто живет под ней,
всем близким и далеким...
«Пушкин» уже далеко, а в воздушных просто­
рах все еще звучит его голос, как последний удар
колокола. Оболочка на корабле снова загорается, и
долго еще виден вдали его золотой хвост, освеща­
ющий небо и землю. А потом корабль исчезает и
остается лишь неясное сияние, словно где-то в тем­
ноте светится большой город.
— Прекрасна жизнь человека,— блаженно взды­
хает диспетчер Я н.— Как хорошо жить на свете,
какое счастье, что мы родились в эту эпоху!
— А я ,— мечтательно произнес Антонин,— а я...
Он замолчал, но все поняли его. И Аничка, вос­
питательница в детском саду, стюардесса по средам
и танцовщица судового ансамбля, любящая до гро­
ба Павла, строителя обсерватории, досказала его
мысль:
— Тоник хотел сказать, что он отдал бы пред­
почтение Эпохе утренних зорь, что он завидует
героям, отдавшим свою жизнь за то, чтобы не бы­
ло больше войн, героям, пожертвовавшим собой,
чтобы мы были счастливы!
А ныряльщик Вацлав гордо улыбнулся Аничке,
вспомнив, как он выловил ее в глубине, словно
жемчужину. А Адам Бош, кавалер ордена Золотой
Луны, сказал:
— Наша эра великая! Перед нами открыты
пути более далекие, чем на Луну! Слава человека
коснулась вселенной! Но еще более великой и более
удивительной была Эпоха утренних зорь. Откуда
взялись те люди? Голова идет кругом, если пред­
ставить их себе,— просто не верится, что были та­
кие люди! Какое счастье, что мы — потомки таких
славных предков!

СОДЕРЖАНИЕ

Ян Вайсс и его книга «В стране наших
внуков»
....................................................

5

Дневник

9

Мастер

............................................................
долголетия

...................................*

33

Дневник
................................ * ......................
Капля яда
...........................................

45
58

Дневник

............................................................

90

Ваза с т р е щ и н о й ............................................

94

Дневник
Звезда и

............................................................
ж е н щ и н а ....................................

165
178

Дневник

............................................................

254

От колыбели к си м ф о н и и ............................

269

Дневник

............................................................

338

Сон о воздушном к о р а б л е ............................

340

Ян Вайсс
В С ТРА Н Е НАШ ИХ ВНУКОВ

Художник Б . А. Маркевич
Технический редактор М. А . Белёьа
Корректор Р . Г Панфилова
Подписано к печати 12/VI 1959 г.
Сдано в производство 27/VI 1959 г.
По оригиналу-макету
Бумага 8 4 х 1 0 8 1/за= 5,4 бум. л .
17,8 печ. л.
У ч.-изд. л. 17,4. И зд. № 12/4797
Цена 10 р. 20 к. Зак. 600
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Москва, Ново-Алексеевская. 52
Московская типография № 8
Управления полиграфической
промышленности Мосгорсоьнархоза
Москва, Ново-Алексеевская, 62

ж

Ш
Ш

И

*

Ü Û
|g g |

Ä

S

<гО к .

М Ш ( * В (ТРЖ

МШИХ ВНУКОь